Искушение и воздаяние

ПРОЛОГ

ТОМ I

"Отцы и дети"

***

Зима. Холодная, морозная вьюга, завывающий от неистового горя ветер. Они оба по чему-то скорбят, о чем-то плачутся, кричат то ли от страха, то ли от всесторонне давящего, разрывающего изнутри, одиночества. Сильные порывы в гневе бросаются рассыпчатыми белоснежными хлопьями, те же ударяются о голые, продрогшие до самой веточки, стволы елей и сосен, оседая на них и укрывая толстым теплым одеялом, о покосившиеся от старости полуразрушенные цервкушки и избы, изредка мелькающие сквозь непроглядную тьму и манящие тусклыми теплыми огоньками в окнах да дымом из труб, о спины и бока крепкой тройки вороных коней, что в такую непогоду тянули за собой царские сани в неизведанную даль. Кругом — мрак и будто бы бескрайняя, убивающая пустота, а сверху — все снег, снег, снег… Он шел без остановки, сокрушаясь на невинные земли, шел, наметая гигантские сугробы и заметая любые следы за несколько мгновений, так что ни одна душа не имела бы ни единого шанса на спасение, если бы пропала в такую метель. Протяни руку, и ничего дальше своих же пальцев не разглядишь. Бедные усталые лошади еле-еле передвигали ногами, с каждым шагом все глубже, практически по самые плюсны, проваливаясь в снежные барханы, озябший кучер уныло и неразборчиво — крик ветра заглушал его хриплый, грубый, но глубокий голос — тянул свою песнь о родном крае, о скучающей матушке и тоскующей возлюбленной. Тщетно он пытался развеять скуку: все одно, все бренно да бессмысленно, а впереди — безжизненная пустошь, протягивающаяся на сотни километров вперед.

Но на секунду все словно замирало, непогода стихала, утробные вопли ветра прекращались. Темно-синие, почти черные тяжелые тучи разбегались в стороны, и на небе зажигалась бледно-серая луна, озаряя своим холодным светом края облаков. Все вдруг заливалось таинственным блеском, только что выпавший снег точно бы загорался тысячами искр, хруст и треск его звонко разбивались о нависшую тишину. Одни вздыхают облегченно, другие — обреченно. Затишье перед бурей, как говорится. Но вот… Где-то вдалеке, за горизонтом ли, неразличимым во тьме, за еле виднеющимся поворотом что-то по-животному дико и неестественно, до самых мурашек по всему телу, взвизгивало, а после все опять повторялось: луна медленно пряталась за очередной хмурой тучей, свет ее растворялся в ночной тьме, вихрь заводил свою горькую песнь о старом, о наболевшем, а разгневанная буря вновь раскидывала крупные снежинки там и тут. Такая тоска, такая печаль… А впрочем, разве Это ли не знакомая картина для людей с севера?

Сколько они ехали? Неделю, две, месяц? Казалось, будто всем этим одинаковым опустелым полям, неровным рядам деревьев и ветхим амбарам просто не было конца. Сани неприятно тряхнуло: видимо, под полозья попалась ледяная глыба или камень какой-нибудь. Юноша невольно распахнул глаза (легкую дремоту как рукой сняло), отодвигая пальцами плотную ткань темной шторки, что прикрывала окошко: все те же виды, успевшие приесться и надоесть за столь длительное время путешествия. Аж глядеть тошно. Но что же это? Звук, прежде тихий и точно шероховатый, прервался и изменился. Он вслушался: сквозь рев ветра можно было уловить звонкое цоканье копыт. Так звучали металлические подковы, ударяющиеся о камень. Они вышли на мощеную дорогу, видно, до города оставалось совсем немного. Это предположение несказанно юношу обрадовало. Взгляд его темно-зеленых глаз устремился на сидящего напротив мужчину, чье лицо освещалось слабыми мерцающими огоньками каретных фонарей. Он, облаченный в теплый заячий тулуп, под которым красовался парадный мундир, задумчиво смотрел в окошко, потирая друг о друга замерзшие, хотя и в перчатках, ладони. Каждый размышлял о своем: мужчина о предстоящих делах, работе и новых заботах, а юноша мечтал поскорее оказаться в тепле, у камина, сытно отужинать, а после заснуть в удобной постели (спать сидя в небольших санях все же было не совсем удобно). «Куда мы так спешно едем? Зачем? И холодно все же», — ветер пробивался в кабинку даже через крохотные щёлки, неприятно покалывая в носу и пощипывая на зарумянившихся щеках, отдаленно напоминая тем самым родные морозы. Ах, родные морозы! Надеть шапку, валенки, шубу, убежать как можно дальше от дворца, к крестьянским детям, весь день провести с ними, валяясь в снегу и соревнуясь, кто лучше снежную бабу слепит, а после вернуться домой только под вечер и съесть две тарелки Марфиных блинов со сметанкою! И так хорошо на душе, так приятно и легко, никаких забот, и ничего от жизни больше не нужно. Юноша поднес окоченевшие пальцы к лицу, стараясь согреть их срывающимся с губ теплым дыханием. Безуспешно. Легкий дымок мгновенно развеивался и растворялся в морозном воздухе.

— Замерзъ? Я говорилъ тебѣ брать варежки. Разумѣется, зачѣмъ слушать отца? — мужчина перевел на юношу взгляд своих уставших серо-зеленых глаз. В них не было ни злобы, ни раздражения, ни горести, только теплота, волнение и забота. Так зачастую смотрит любящая мать на сорванца-ребенка, нечаянно разбившего свои коленки и извалявшегося в грязи. — Надѣнь и руки въ карманы сунь, — он снял со своих крупных жилистых ладоней белоснежные с золотыми пуговками лайковые перчатки, протягивая их сыну. Молодой человек подобных подачек со стороны не признавал, дескать: «Что я, неженка что ли? Холода не потерплю?» — однако, перечить не стал: грубо это да неуважительно. Взор его устремился на тыльную, расшитую золотистыми нитями, сторону ткани, пока пальцы осторожно исследовали впотьмах замысловатый узор. И ведь какой-нибудь придворный портной так постарался, вложил душу в орнамент, в крепкий шов и мягкую пушистую внутреннюю поверхность. Видимо, не зря старался… Тепло быстро охватило холодные покрасневшие ладони, так что где-то в кончиках мизинцев неприятно задребезжало. Он спешно (исходя из собственных соображений, а не по указке отца) опустил руки в карманы пальто. Так лучше. Намного лучше. — Ничего, скоро пріѣдемъ, а тамъ предъ огнемъ посидишь да чаю попьешь, погрѣешься.

И вновь тишина. Все чаще за окошком проносились каменные дома, старые, скрипучие, растрескавшиеся деревянные вывески и изящно расписанные инеем пыльные витрины, все чаще попадались зажженные фонари, нетронутые морозным дыханием ветра, в которых трепетал слабый желтоватый огонек. Все сложнее и сложнее было метели пробираться сквозь улочки и перекрестки; она где-то заблудилась, заплутала и вовсе исчезла. Едва успел стихнуть вой ветра, как кучер взбодрился, отряхнул припыленную снегом шапку, выпрямил ссутуленные плечи и, причмокивая, подтянул коней за поводья, так что те, взмахнув своими темными гривами, широко распахнули глаза-бусинки, гордо вздернули головы и ускорили шаг под бодрую песнь о тяготах любовной жизни (любой извозчик прежде всего искусный поэт и исполнитель). Вместе с лошадьми оживился и город: вот в окне на третьем этаже дома тень задернула шторки, появившийся рядом силуэт прильнул к ней, сливаясь в одно большое темное пятно, после чего свет и вовсе погас, вот квартальный надзиратель вместе с поручиком разгоняли с улиц заплутавшую в сумерках пьянь и подливали масла в потухающие фонари. Шайка бездомных псов внимательно проследила за санями, а один лохматый смельчак с комьями снега на пузе и смотавшейся шерстью на лапах и хвосте бросился вдогонку, заливаясь громким лаем и все безуспешно пытаясь схватить зубами сильные и быстрые копыта. Кажется, эта затея быстро ему наскучила: с гордостью приняв свое поражение, он вернулся назад, скрываясь за углом очередного кабака. Вот из экипажа вышел прилично одетый мужчина, поправляя свой высокий цилиндр, элегантно и учтиво подавая руку даме и как можно скорее провожая ее до парадной, чтобы она не успела простыть на ветру (все эти нежности и вся эта напускная слащавость казались юноше бесполезной тратой времени, романтика не стоила ни секунды его внимания). А это, кажется, место, откуда они уехали — великолепный салон, где прямо сейчас проходили торжественные приемы, где в страстных танцах кружились пары и где задорно пела скрипка в дуэте с оперной дивой. Мужчина с большим интересом разглядывал сменяющиеся в окошке картины и пассажи, и легкая улыбка тронула уголки его губ: все же, все это так сильно напоминало родной дом.

Однако, снова что-то переменилось в атмосфере празднества и разгула, исчезли люди с мостовых, пропали кареты, зато звонко залились священные колокола, грозно и величаво вознеслись над бездонной, гудящей со всех сторон, темной пропастью восемь укутанных в снежные мантии мраморных ангелов — хранителей императорской семьи, власти монарха, благополучия и процветания страны. Сурово их бездвижные, но кажущиеся совершенно живыми, глаза наблюдали за проезжающей по мосту тройкой, застывшие каменные руки то ли воздавались к небесам, то ли умоляюще подзывали странников к себе, то ли указывали им путь туда, вперед, где скрипели позолоченные прутья, скрученные в невероятные узоры и шпили. И вот, наконец, лошади, миновав покровительственных херувимов и перейдя на медленный аллюр, пересекли чудные и витиеватые арочные своды с изображенными на них затейливыми сюжетами, продвигаясь все глубже во двор, где посреди кругом высаженных благородных каштанов, опустивших свои грузные ветви под гнетом снега, рисовалась фигура высокого широкоплечего мужчины, хмуро и таинственно осматривающего свои владения, пока на его чуть вытянутой руке позировал не менее пугающий и леденящий душу остервенелый орел, расправивший свои тяжелые бронзовые крылья, но вот-вот готовый взмыть под самые небеса.

— Ну-съ, Царь-батюшка, пріѣхали. Берлинскій дворецъ, — пробасил кучер, спрыгивая с козел, когда сани полностью остановились прямо напротив длинных ступеней и гигантских колонн, позади которых, сливаясь с самим горизонтом, шумел бескрайний лес.

Взвывал ветер. Кричала вьюга. Зи̋̌͊͡ма.