Искушение Деваста

Фаза первая. Загадочное письмо

От Меня человек может скрыться в тайных местах, но не трудно мне увидеть его, поскольку Я всюду: на небе и на земле. Так сказал Господь.

Иеремия 23:24

1. Два ангельских крыла

Закрытый монастырь за северными границами прибрежного города Констанца многими столетиями скрывал от правящих господарей и слуг закона не только обездоленных бедняков, но и беглых преступников, государственных изменников, юродивых и воров, решивших встать на путь истинный. Мирная община, соблюдающая религиозные свычаи, обычаи, правила и обряды, вела свой быт в укромном месте неподалеку от озера Разельм[1] посреди леса и скал, редко привлекая к себе внимание путников.

Со всех сторон монастырь окружала высокая каменная стена. Единственный вход на святую землю запирался железными воротами с изображением двух архангелов, оберегающих священную обитель от распрей и противоречий внешнего мира.

Все у монахов имелось, и все у них шло хорошо. В спокойное время жили они немногочисленным братством, избегая контактов с городскими обывателями. Бывало, к воротам приходили скитальцы и просились в монастырь на услужение. Тогда игумен Мирча, в прошлом — княжий стольник, а ныне — настоятель монастыря, делал выбор: брать в послушники человека или нет. При себе он всегда оставлял тех, кто готов был трудиться и вел себя кротко и сдержанно. Иные взаперти, по его мнению, сошли бы с ума и, не дай Бог, закончили греховным самоубиением.

Труд да преклонение богу — не слишком уж весел быт монахов. Весна, полная забот о посевах и скоте, сменялась жарким летом, когда община с утра до ночи пропадала на выпасах и пасеках. Осенью собирали урожай и готовили сено, а зимой варили мыло, строгали посуду и делали свечи. В промежутках между работой молились. Молились много. Начинали с утрени, заканчивали на повечерие. Но случалось, что моления откладывали из-за неотложных дел. К таким делам, к примеру, относился приезд гонца из города: тучного косматого мужичка с полудохлой кобылкой, запряженной в телегу. Звали посыльного Большой Ион. Он привозил товары, письма, забирал излишки ручной работы за хорошую плату.

Монахи обожали Большого Иона. В день, когда он посещал обитель, вся община, скованная пристальным надзором игумена, вздыхала с облегчением. Мирча дозволял братьям оставить работу и звал в большой зал на собрание. Там он зачитывал новости внешнего мира, раздавал гостинцы. Потом дружным скопом монахи шли к воротам и разгружали привезенный Ионом скарб.

Именно с одного такого приезда и началась эта история.

Двадцать первого октября тысяча четыреста пятьдесят пятого года, когда на побережье Констанцы[2] обрушился ливень, а над лесом вокруг монастыря разыгрался нешуточный ветер, телега посыльного причалила к железным воротам. Несколько сильных ударов по металлическим стержням послужили для пострижеников сигналом, что сегодня не придется молиться допоздна.

Любопытные монахи выскочили во двор. Прикрываясь от дождя длинными рукавами и капюшонами, они кинулись под козырек внешней стены. Самый зрелый из них — мужчина лет сорока — провернул ключ в деревянной дверце рядом с воротами. Это был запасной вход, но им давно пользовались как основным.

— Скорее! — без приветствия крикнул монахам Ион, слезая с повозки. Вода струилась по его черной шляпе, ручьями стекала по дырявому плащу. Ливень успел настигнуть извозчика до того, как он покинул город. — Буря по пятам идет, казначей! Поспешим!

Монастырский служитель выбежал за дверь и глянул на дорогу — небо над ней совсем почернело. С юга приближалась армада туч. От страшного ветра кроны деревьев колыхались, как морские волны: то взметались вверх, то припадали к земле, прогибаясь до хруста.

Казначей мигом позабыл обо всем на свете и кинулся к телеге.

— Много с собой привез? — крикнул он, пытаясь перекричать шум леса.

Ион что-то ответил, но слова его улетели во мрак Преисподней. Недолго думая, казначей приказал ему заняться лошадью, а сам поднял тряпичный полог, лежащий поверх кузова, и подозвал к себе помощников. Они начали разгружать телегу.

— Несите внутрь! Скорее!

Как только с разгрузкой товара было покончено, казначей и сам спрятался под крышу. Большой Ион привязал лошадь к дереву рядом с воротами и поспешил за ним.

— Вот так дьявольская погода, черт бы ее побрал! — выругался он, успев зайти под полог до того, как дорогу окутала стена ливня.

— Не сквернословь тут, — отчеканил казначей, отправляя руку в кошель на боку. Он вытащил монеты и принялся их отсчитывать.

— Да-а-а… — извозчик равнодушно отмахнулся и сжал мокрый рукав плаща. С него потекло в три ручья. — Как тут не сквернословить? Тучи-то пришли из ниоткуда! Я три дня хорошей погоды выжидал! Утром проснулся — небо без единого облачка. Вот и поехал, а тут такое началось… Уж не иначе, что черти постарались.

Ион сплюнул на землю и поморщился. Потом, словно вспомнив о чем-то важном, проворно расстегнул плащ и вынул из нагрудного кармана смятые желтые листы.

— Письма для вашего брата.

Он протянул их казначею.

Служитель припрятал деньги и забрал почту. С интересом осмотрел каждый конверт, проверяя, не сильно ли расплылись чернила.

— Отчего в этот раз так много писем?

— Мирче со столицы пишут, — пояснил Ион. — Про набеги-то, небось. О южанах слыхал, а, отец Левий? О сыне княжеском?

— А кто ж о нем не слыхал, — пробормотал казначей, не подымая глаз.

— Смутные времена настают, — Ион покачал головой. — Молдавского князя-то убили, а сын Влада сбежал. Как считаешь, опять сюда придет за престол отца биться?

Левий, вдумчиво рассматривающий странное письмо из стопки, прослушал вопрос и невпопад спросил:

— А этот конверт кто тебе дал?

— А? С красной печатью который? Да черт его знает! Посыльный аббата, наверное.

— Не похоже, что посыльный аббата, — Левий повернул письмо печатью кверху. На красном сургуче красовались два ангельских крыла. — Не его знак. Адресант не подписался.

— Ну а получатель там указан?

Посыльному стало интересно, и он наклонился над письмом.

В небе белой линией вспыхнула молния, раздался оглушительный громовой удар, сначала глухой, а потом такой пронзительный, что зазвенело в ушах. Левий невольно перекрестился и осмотрел размытые черные буквы.

— Кажется, тут написано: «Деваст».

— Неужто нашему Егерю пишут?

Ион нервно хохотнул, озираясь по сторонам.

О чудаковатом юноше слышал каждый, кто хоть раз заглядывал в монастырь. Вечно мрачный, взъерошенный, с каким-то туманом в карих глазах — таковым был этот добровольный отшельник. Некоторые трепетали перед ним, считая безумцем, некоторые, наоборот, жалели, принимая за человека, повидавшего много горя.

Он пришел в монастырь, кажется, давным-давно. Пришел едва живой с саблей в руках, весь окровавленный, с ранами на лице и шее. Одет был в одни портки. Ни денег, ни грамоты с собой не имел. Откуда пришел — не помнил. Да и вообще мало что помнил. Монахи посчитали его сумасшедшим, потому как он разговаривал сам с собой. Игумен же принял его за контуженного дезертира, но прогонять не стал. Поговорив с убогим, разрешил присоединиться к братству. Так он здесь и остался. Начал молиться, класть поклоны, работать со всеми на равных.

Бесспорно, забылся бы его необычный приход, если бы не случилось несчастье: где-то пять лет назад на одного из послушников при выгуле скота напали волки. Тогда Деваст был послан рубить лес и чудом оказался неподалеку. Он прибежал на крик с топором. Стая бросилась на него. О том, чем закончилась та схватка, монахи догадались по разрубленным волчьим тушам, сложенным у амбара. Даже теперь, спустя столько времени, для многих оставалось загадкой, каким образом один человек сумел положить два десятка волков.

Но так или иначе, по монастырю и за его пределами поползли слухи о необычайной силе послушника, прозванного с той поры «Егерем».

— Кто ему писать-то может? — подивился извозчик, которому эта история была не в новинку. — Родственники? У него хоть кто-то есть?

Казначей хмуро качнул головой.

— Нет. Вроде, сирота.

В отличие от Мирчи, который с первых дней принял Егеря, как своего брата, Левий даже спустя много лет чудака недолюбливал. О прошлой жизни таинственного отшельника он ничего не знал, но это не мешало ему строить разнообразные теории, каждая из которых обличала в нем по меньшей мере человека недоброго, а по большей — совершенно ужасного.

И вот теперь письмо со странной печатью, адресованное Девасту, лежало у Левия на руках. Любопытство душило казначея, требовало открыть конверт и прочитать содержимое прямо сейчас. Он чувствовал, что написанное может изобличить отшельника. Однако в самый последний момент, когда пальцы уже царапали восковую печать, Левий поборол себя. Он сказал: «Не введи нас в искушение», — и вернул письмо в стопку.

Расплатившись с возничим, казначей пригласил его переждать бурю в храме, а сам спрятал письма за пазуху и побежал к игумену, чтобы обо всем доложить.

[1] Разе́лм — крупная группа озер на востоке Румынии.

[2] Констанца (также известный как Кустендье, Кюстендже или Томис) — важный портовый город в Румынии и один из ключевых торговых и культурных центров на черноморском побережье.

2. Божья воля

«Веришь ли ты в Бога?» — в который раз спросил себя Деваст. Казалось бы, какой простой вопрос для того, кто нашел приют в священных стенах, молился Христу и поклонялся иконам. Однако послушник боялся ответить на него уже много лет подряд. Ответить себе. Другим-то он всегда говорил смело: «Верю».

В бедной келье, залитой блеклым светом масляной лампадки, отшельник сидел перед открытой псалтырью. Одной рукой поддерживал голову, другой листал страницы книги. Текст в ней он знал наизусть. Каждый день повторяя священные писания, Деваст снова и снова возвращался к мучительной дилемме, от решения которой, как ему представлялось, зависела вся его жизнь.

Губы безмолвно шептали молитву, глаза бегали по строкам. Минутами, борясь с усталостью, он силился овладеть всеми скрытыми от него знаниями. Он пытался в последний раз и уже окончательно решить головоломку, которая довела его почти до полного изнеможения, но ничего не выходило. Вместо просветления Деваст упирался в пустоту. Бесчисленные доводы, возникающие в его мозгу, теряли форму и, колеблясь, рассеивались серым дымом. Увы! Даже сейчас, спустя многие годы, послушник был также далек от разгадки, как и в начале своего пути.

С чувством глубокого неудовлетворения он закрыл псалтырь и потер веки, невольно задавшись вопросом: «Зачем я истязаю себя? Может быть, и не существует никакой дилеммы. Я сам ее выдумал, чтобы скрасить беспросветную скуку».

За окнами застучал дождь. Холодный ветер подул через щели между камнями. Деваст встал с колен и подошел к небольшому окну. Из его комнаты на втором этаже можно было просмотреть весь внутренний двор монастыря: храм с колокольней, колодец, амбар, курятник да несколько загонов.

«Это ли моя тюрьма?» — спросил он себя, снова потер веки, но тюрьма продолжила быть тюрьмой.

Безразличие — качество души или ее совершенство, все эти годы облегчало ему существование в каменных стенах. При других обстоятельствах Деваст счел бы себя великим мучеником. В свои молодые годы он получал наслаждение от каждой утрени и вечерни, с благоговением просыпался к рассветным часам. Но потом повзрослел, и чувство радости улетучилось. Ничего от прежней любви не осталось. Она превратилась в ежедневную пытку — не более того.

Узник прикоснулся лбом к оконному уступу и полной грудью вдохнул влажный запах дождя. Через белую пелену воды разглядел на другой стороне двора черные силуэты. Прислужники крутились под козырьком храма. Один махал рукой, призывая второго бежать к кельям. В небе то и дело вспыхивали молнии. Страшно гремела округа. Молодые трудники вздрагивали и с опаской поднимали глаза. Потом тот из них, что оказался храбрее, вышел под дождь и побежал.

Через минуту он был здесь. Деваст услышал гулкие шаги на лестнице, и снова все стихло. А затем в дверь постучались. Дрожащий от холода голос по ту сторону спросил:

— Брат, ты здесь?

Деваст обернулся, но ничего не ответил. Молодой послушник отворил дверь, не дожидаясь его разрешения.

— Ух, — выдохнул он, застыв на пороге. — Господь изводит ветр из хранилищ своих. Уж не шлет ли он нам знамение?

Юноша отряхнул подрясник и посмотрел на Деваста таким странным взглядом, будто рассматривал невиданное доселе чудовище.

— Ты пришел поговорить о знамении, брат? — устало спросил отшельник.

— Нет. Отец Мирча в храм тебя зовет. Прямо сейчас. Говорит, важное дело.

— Настолько важное? — Деваст взглянул на реки воды за окном и устало помассировал переносицу. — Что же, есть ли выбор? Поплывем.

Вдвоем они покинули келью. Юноша сопроводил послушника до храма и, промочив последние нитки одежды, вернулся в монашеский дом. В священную обитель Деваст вошел один. Почистив обувь на пороге, он прошествовал до амвона, а дальше путь ему преградил казначей:

— Растрепанные волосы, зола на лице, неопрятная одежда, — перечислил он, стукнув послушника пастырским жезлом по плечам и животу. — Вот значит, как почитаешь ты нашего Вседержителя? Входишь в храм его как лжепророк, что вечно помазан грязью.

— Иисус тоже был одет в одежды измаранные, когда стоял пред оным Ангелом, — возразил Деваст. — А я к нашему Отцу иду.

— Отец Мирча в алтаре, — сообщил Левий, хмуря брови. — Звал он тебя — это слышал я, поэтому на сей раз прощу. Но в следующий за богохульство и грязь свою будешь наказан.

Он опустил жезл, пропуская Деваста за иконостас. Смущенный излишним вниманием к своей персоне, послушник растерянно ступил в алтарь и склонил голову:

— Отец, изволили звать меня?

Игумен, задумчивый и удрученный, стоял в облачении рядом с аналоем. Седые волосы его каскадами падали на согбенную спину. Лицо в отблесках свечей казалось восковым. Глубокие морщины на лбу и вокруг рта от трепета пламени походили на маленьких змей.

— Да, — ответил он, не отрывая глаз от раскрытого фолианта. — Погодь. Дай кое-что закончить.

Обмакнув перо в чернилах, Мирча сделал запись в метрической книге. Любопытство было грехом — Деваст это прекрасно знал, однако не смог удержать себя. Вопреки настояниям, подчиняясь чувству какого-то неодолимого, мучительного интереса, вгляделся в то, что игумен записал. А записал он сегодняшний год напротив имени неизвестного валахийского священника.

— Вопрос у меня к тебе есть, — заговорил Мирча, не дав Девасту ни секунды поразмыслить. — Помню, молвил ты, что нет у тебя никого: ни семьи, ни детей.

— Это так, — кивнул послушник. — Насколько позволяет мне вспомнить контузия, я потерял всех родных очень давно.

Мирча отложил перо и посмотрел Девасту прямо в глаза. Что-то осторожное мелькнуло в его взгляде.

— Что ж, тогда пришла пора тебе возрадоваться. Нашлись твои родные. Письмо от них пришло.

— Письмо? Вы шутите?

Деваст не принял эту новость всерьез. Однако Мирча не шутил. Он протянул руку к стопке бумаг рядом с аналоем и вытащил запечатанный пергамент. Деваст взял его и, вчитавшись в расплывшиеся каракули на обороте, потерял равновесие — не только духовное, но и физическое.

— Откуда?..

— Нет адресанта. Только печать.

Деваст ощупал красный сургуч пальцами, словно не веря, что он настоящий. Два крыла ангела — кажется, он уже видел этот символ раньше, но при каких обстоятельствах и где, вспомнить не мог.

— Можно?..

Он многозначительно посмотрел на игумена, прося открыть письмо.

— Твое ведь, — удивленно пробормотал Мирча. — Тебе и открывать.

Деваст разломал печать и развернул пергамент. Читал он быстро, а потому десять строчек, ждавших его внутри, осилил за полминуты. Закончив, постоял в оцепенении, а затем еще раз перечитал послание и задрожал всем телом.

— Ложь!.. Злая выдумка!

— Позволишь?

Мирча раскрыл ладонь, и Деваст отдал, но скорее бросил письмо ему, словно что-то порочное. Игумен пробежал глазами по строчкам.

— Вот как, — выдохнул он и задумчиво потер жидкую бородку. — Бывают в жизни совпадения…

— Совпадения? — Деваст сжал кулаки. — О чем вы, отец?

— Да так, пока ни о чем, — Мирча вернул письмо и выжидающе притих, но вскоре снова заговорил: — И что ты собираешься делать?

Деваст долго не отвечал, разглядывал пергамент, будто надеясь, что в один миг он исчезнет. Однако шли минуты, а письмо продолжало лежать в его руках.

— Ничего, — ответил он собравшись. — Мне незачем волноваться. Я не знаю, кто написал мне подобное, но знаю, что человек этот либо хотел испытать мою веру, либо преследовал злой умысел.

— Но ведь то, что написано здесь, может быть правдой?

Мирча не вопрошал. Он заключал. Деваст стыдливо опустил взгляд.

— Не спрашивайте меня о прошлом. Я ведь уже не тот человек, который семь лет назад перешагнул порог этого храма.

— Но ты все еще Деваст, — напомнил игумен. — Твое пострижение состоится через месяц и не раньше того. До этого мир вне монастырских стен — твой мир тоже. Еще есть время…

Отец Мирча не договорил, но послушник и так догадался, на что он намекает. Мудрый служитель монастыря видел своих людей насквозь, а потому наверняка знал о сомнениях, которые терзали Деваста последние годы. Однако раскаяться в них, тем самым признать себя слабым, послушник не мог.

— Нет, — он потряс головой и поднял упрямые глаза. — Я ушел от мира, чтобы спастись от его соблазнов, отец, и не стану к ним возвращаться. Я здесь, потому что хочу служить Богу, и я жажду отринуть мирское имя. Не переубеждайте меня.

Игумен положил ладонь на плечо послушника и совсем по-дружески сказал:

— Знаю, Деваст, и не сомневаюсь в твоей верности. Но подумай: не будешь ли ты после сожалеть об этом? Может, письмо правдиво, и твоей семье действительно нужна помощь? Готов ли ты носить под сердцем грех, ежели случится с ними беда?

Девасту нечего было сказать. Он отступил.

— Даже если написанное правда, что я смогу сделать? — С трудом дались ему слова. — Я не покину вашу обитель вплоть до пострига, а дальше уж — тем паче.

— А вот тут ты ошибаешься, — Мирча повернулся к фолианту и постучал по его толстой обложке. — У меня к тебе есть важное дело, и оно по воле божьей совпало с тем, что требует от тебя письмо.

— Какое дело?

Деваст взглянул на метрическую книгу.

— Две недели назад в Воронцах умер священник. Епархия приняла решение. Завтра наш иеромонах Иерий едет туда.

— В Воронцы? — протянул Деваст, словно пробуя на вкус название этого места. Оно определенно ему не нравилось. — Скажите уж, что это за деревня?

— Забытый торговый городок на севере страны.

— Почему туда должен ехать именно наш иеромонах? В Воронцах некому принять таинство?

— Ну-с, во-первых, отец Иерий сам вызвался, а во-вторых, в Воронцах действительно нет никого, кто бы смог взять на себя такую ответственность. — Мирча вздохнул с грустью. — С тех пор как караваны перешли на южные тракты, город начал погибать. Ныне там осталось около сотни жителей. Шестидесятилетний отец Стефан был их единственным священником.

— Обычно торговцы не избегают городов просто так, — нахмурился Деваст.

Мирча уклончиво отвел взгляд.

— Поговаривают, виноваты бандитские шайки. Примерно тридцать лет назад их развелось так много, что ехать через Воронцы стало делом убыточным.

— И после этих слов вы хотите выслать туда отца Иерия? — хмыкнул послушник. — Он, хоть и крепок, уже немолод. Ему шестьдесят пять. Как вы отпустите его одного?

Мирча многозначительно улыбнулся, и Деваст все понял.

— Хотите, чтобы я случайно оказался в одной повозке с ним?

— Не случайно, — спокойно ответил игумен. — Ты проводишь его. Отвезешь в город — там и проверишь, правдив ли твой вестник. Если опасения напрасны, то спокойно вернешься в монастырь, и мы примем тебя в монахи.

— А если опасения не напрасны?

— Тогда тебе решать, — Мирча снова положил руку Девасту на плечо. — При любом из исходов я обещаю, что сохраню содержание твоего письма в тайне, и ни одна душа в монастыре не узнает, для чего ты уехал в Воронцы на самом деле. Таковым будет мое последнее слово, и таковым окажется твое последнее дело в грешном мире перед принятием Бога.

Деваст задумчиво потрепал волосы на голове.

— Вы ведь выбрали меня не только из-за письма, — сказал он, понурив взгляд. — Почему именно я, отец? Почему бы не послать кого-то поспособнее?

— Исключено, — Мирча по-доброму усмехнулся. — Ты единственный в нашем монастыре, кто может защитить божьего слугу в трудной дороге не только словом, но и делом. А еще ты самый пытливый и сообразительный человек, которого я знаю. С тобой отец Иерий не пропадет — так сказал мне Бог и так я считаю.

Деваст отвернулся и до боли сжал одну руку другой. Какой бы высокой ни стояла за этим неожиданным приглашением цель, он не хотел следовать ей, и на то у него были собственные веские причины.

— Могу ли я отказаться? — в последний раз спросил послушник с робкой надеждой.

— Нет, — медовые глаза Мирчи хитро прищурились. — Это воля нашего отца Господа.

3. Эхо из прошлого

В этой жизни Деваста мало что могло удивить. С возрастом он стал одним из тех людей, которые даже в моментах явления истинного божественного чуда предпочитали взирать на него с большим скепсисом и недоверием. Но все же письмо, написанное неизвестным автором и запечатанное таинственными символами, не смогло оставить его равнодушным. Да что уж кривить совестью! Послушник был шокирован до глубины души.

После того, как Мирча рассказал все подробности готовящейся поездки, Деваст покинул алтарь со странным, доселе незнакомым ощущением в груди. Вернувшись в келью, он наглухо закрыл окно и двери. Под желтым светом лампады еще раз перечитал послание.

Теперь, когда внутри успокоилось, Деваст заметил, что письмо было написано приметно искаженным почерком, будто автор боялся, что буквы изменят тайне и выдадут его.

Вот, о чем дословно говорилось в тексте:

«Благочестивый брат мой Деваст!

Не в силах поверить, что мы, наконец, отыскали тебя! Семь зим поисков! Семь лет! Велика моя радость услышать о тебе вновь.

Как было уговорено, пишу в скором порядке о твоей жене и дочери. Подчиняясь твоей последней воле, сберег я их в Воронцах. Но, увы, в попытках отыскать тебя потерял бдительность. Месяц назад постигли меня скорбные вести о том, что наших ближайших соратников раскрыли, а стало быть, семья твоя в большой опасности. Молю, скорее езжай в Воронцы. Сам же планирую прибыть туда в десятых числах Ноября. Дай Бог, встретимся на старом месте.

Твой преданный друг и соратник»

Вместо подписи внизу были начерчены расплывшиеся кривые каракули. Деваст едва распознал в них букву «Г». Он понятия не имел, что это значит и кто этот загадочный осведомитель, назвавший себя другом. Кто-то из детства? Из бывших сослуживцев? Впрочем, эти вопросы казались ему куда менее значительнее тех, что напрямую затрагивали его: семья? Неужели у Деваста была семья?

В противоположность ранам телесным или, правильнее сказать, контузиям, бывают раны внутренние. Такой раной у послушника было его прошлое. Он не помнил ничего о «жене и дочери», но изредка вспоминал родной дом в Тырговиште[1]. Жил он вместе с отцом и старшей сестрой Астрид, без матери, поскольку, едва родившись, стал ее убийцей. Наверное, это и послужило причиной всех дальнейших бед.

Отец запил. Сестра брата возненавидела, и детство его прошло во страданиях. А когда мальчику исполнилось десять лет — эту цифру он запомнил так хорошо, что даже контузия не смогла выбить ее из памяти, — в семье случилось ужасное. Сейчас послушник не мог доподлинно сказать, что именно, но частые спутники его жизни — ночные кошмары — раз за разом возвращали его в родной дом, утопающий в крови. А следом за кровавыми реками всегда приходила тьма. Деваст только и слышал в ней голос, бесчувственный как сталь: «Теперь ты сирота, мальчик мой».

Кажется, потом его забрали в приют, откуда Деваст попал в военное братство. Обученный мастерству войны, он вступил в валашскую армию, однако в первом же бою получил ранение в голову и слег в лазарет. А что было потом — совсем уж не помнил. Наверное, на лагерь его напали южане и всех перебили. Деваст единственный остался жив, дополз через лес до монастыря, и тут уж его нашли и приютили.

Вот и вся история. Откуда в ней взяться семье и детям? В то время Девасту было двадцать пять лет. Не мог ведь он, стремившийся найти себя в военном искусстве, распыляться на бессмысленные любовные утехи!

С подобными рассуждениями к вечеру дождливого дня вопросов у послушника набралось много, а ответов — ни одного. Он бесконечно думал о письме, о человеке, написавшем его, о Воронцах и своих «соратниках». Не будь Деваст свято убежден в том, что в прошлом был солдатом, решил бы, что замешан в каком-то тайном заговоре против князя. А если так, то лучше вообще не покидать монастыря!

Не то чтобы послушник сильно боялся прошлого — скорее не хотел оказаться заложником у юношеской глупости и не желал закончить жизнь на плахе как многие другие государственные заговорщики. Кроме того, у него имелась еще одна веская причина держаться святых стен, но озвучить ее Деваст не хотел даже самому себе.

И вот, рассуждая так, он в лихорадочном волнении провел ночь. До восхода не сомкнул глаз, то собираясь бежать к игумену и молить не высылать его, то, наоборот, поддерживаемый апатией к собственной судьбе, мечтал поскорее дождаться первых лучей солнца и ехать, куда велят, а там уж будь что будет.

Когда на рассвете прозвучал колокол, созывающий служителей на первую трапезу, Деваст поднялся с кровати разбитый и совершенно невыспавшийся. В таком состоянии он уже не хотел ни о чем думать и ничего решать. Прямо сейчас предпочел плыть по течению и надеяться на лучшее. Раз такова воля Господа, так зачем ей перечить?

Спрятав загадочное письмо за пазуху, наспех собрав кое-какие вещи и больше не сомневаясь в собственном выборе, Деваст покинул опочивальню. За стенами кельи кроме пасмурного неба его ждал пресный завтрак, повозка, конь и старец Иерий — хоть и пожилой, но достаточно крепкий, поджарый мужчина, сохранивший удаль молодых лет.

Трудники высыпались во двор, чтобы проститься с покидающими обитель. На прощание Мирча обнял Деваста и, перекрестив, благословил его на легкий путь. Ближайший помощник игумена, отец Левий, доселе рыскающий по монастырю в поисках ключей от главных ворот, тоже подошел к послушнику и, прочитав ему наставления, хмуро добавил:

— Лучше бы я был на твоем месте, но монастырь без меня как без рук. Ладно уж. Езжай и будь осторожен. Говорят, северные тракты очень опасны.

— Неужели? — хмыкнул послушник и потер переносицу. — Бандитские шайки?

— Не только шайки, — казначей настороженно поглядел назад, где стоял Мирча, и, убедившись, что игумен не смотрит, продолжил: — Бандиты — они же несчастные люди. Свет божий им, как и нам, не чужд. Но есть те, кто ненавидит его и обитает во мраке, — Левий совсем понизил голос и прошептал Девасту на ухо: — стригои и демоны Преисподней.

Послушник не сдержал ироничной улыбки.

— Откуда им там взяться?

— Оттуда, — Левий указал пальцем под ноги. — Знаешь ведь, что сбегают они из Ада, бродят по миру и ищут заблудшие души. Не дай им поймать вас.

Казначей еще раз поглядел по сторонам и осторожно, стараясь привлекать к себе как можно меньше лишних глаз, вытащил что-то из складок длинных одежд. Деваст почувствовал, как холодный металл коснулся его ладони. Он опустил взгляд и увидел блестящую серебром кромку рукояти. Изгибающееся лунным месяцем лезвие и гарда, похожая на Полярную звезду — перед ним появилась сабля, обмотанная серыми тряпками. Его сабля. С этим оружием он пришел в монастырь семь лет назад и тогда отдал его Мирче, не желая больше когда-либо использовать. Он был уверен, что монахи переплавили его на иконы. Но вот сабля снова была здесь. Цела и невредима.

— Нет, не возьму! — Послушник резко отдернул руку, словно от огня. Он не боялся оружия, но приходил в ужас от того, что оно могло пробудить в нем. Солдата? Нет. Кого-то похуже. Того, кого Деваст знать больше не желал.

Левий страха послушника не принял. Он с неохотой сжал его руку и вернул ее на рукоять.

— Любой ценой сбереги отца Иерия, брат Деваст, — сказал твердо. — Не дай нечистым столкнуть вас с верного пути.

[1] Тырговиште — столица Влахо-Молдавского княжества в различные периоды, включая время правления князей из династии Дракулы.

P.S. Если тебе нравится книга, не забудь поставить лайк. Это жутко мотивирует автора!

Фаза вторая. Дорога в Воронцы

Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит; тогда говорит: возвращусь в дом мой, откуда я вышел. И, придя, находит его незанятым, выметенным и убранным; тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого. Так будет и с этим злым родом.

От Матфея 12:43-45

4. Запутанные тропы

Впервые со времен своего послушания Деваст выходил из монастыря через главные ворота. Скрипучие, древние, как сама валахийская земля, врата отворились перед ним, выпуская в старый жестокий мир. Послушник в последний раз оглянулся, мысленно прощаясь со своей безмятежной жизнью, а между тем в душе его зародилось тоскливое предчувствие неизвестного, но враждебного будущего.

Взяв на себя роль возничего, он помог отцу Иерию усесться под крытым кузовом, а сам занял козлы и хлестнул вожжами. Бурый конь, прозванный послушниками Лаврушкой, неохотно тронулся с места. Деваст нашел в себе силы, чтобы не оборачиваться и не смотреть на гурт провожающих. Вместо этого он направил суровый взгляд на размытую ливнем дорогу. Солнце давно взошло, и на горизонте в серых тучах пылало широкое оранжевое зарево, предвещавшее ветреную погоду.

— Значится, едешь помогать мне в Воронцах? — простодушно спросил отец Иерий.

— Да. Таково мое последнее дело в грешном мире.

Сказав это, Деваст мысленно обругал себя. Он презирал ложь, потому что она была от лукавого, но последние годы все чаще использовал ее для мирского блага. Вчера этим благом было самоуспокоение, сегодня — сохранение постыдной тайны.

— Х-м-м, а вы почему вызвались поехать, отец?

— Я лучше всех знаком с Воронцами, сын мой, — буркнул старик.

— Вы там родились?

— Нет, но там родился мой брат. Когда-то мы жили с ним вместе в доме нашей общей молодости.

Отец Иерий бросил быстрый взгляд на кипу вещей в кузове и больше ничего не сказал. Когда Деваст обернулся к нему, то понял, что отче впал в мрачную задумчивость, в которую лучше было не вмешиваться. Дальше поехали молча.

К десяти часам туман в низинах разрозненных холмов развеялся. Глазам путников предстал осенний пейзаж: пестрая грива желтеющего леса и утесов, нависающих над долиной подобно портикам храмов; зелень елей и пихт, покрытая блестящей росой. Отец Иерий настежь распахнул переднюю занавесь и, облокотившись на край сиденья возницы, начал изучать карту северных трактов, а Деваст, несмотря на бессонную ночь, вскоре ощутил небывалый подъем сил. Он перестал думать о тех, кто ждет его в Воронцах, и полностью отдался созерцанию живописных широт побережья.

Место, где стоял их монастырь, было изумительно дивное. Оно не ведало войн, не знало людских страданий. Тишина и покой наполняли его густо пахнущие чащи, окруженные теплом и блеском по-осеннему холодного солнца. Вдыхая с морозным воздухом песни синиц, Деваст ощущал блаженное умиротворение, усыпляющее стремление все понимать и объяснять.

Время от времени над деревьями взметался свистящий ветер и с пронзительным воем проносился над трактом. В небо поднимались целые тучи опавших листьев. Послушник непроизвольно ежился. Холод зимы, мало-помалу надвигающейся на земли Валахии с севера, всегда наводил на него тоску. Впрочем, эта тоска очень быстро превращалась в мучительную жажду к философским рассуждениям. Он бы заговорил с иеромонахом о Боге и, возможно, наконец, нашел бы ответ на извечный вопрос, однако строгость монашеской жизни научила его держать язык за зубами и лишний раз не делиться своими странными, местами неприличными для служителя церкви мыслями. К тому же отец Иерий был человеком закостенелых взглядов, человеком нерушимо верующим. Такой бы попросту не понял того, кто, готовясь дать обеты перед ликом Господа, мечется из стороны в сторону, как обезумевший волк. Поэтому Деваст велел себе молчать и не донимать священника.

Еще через час пустынная дорога разделилась на два ответвления. Один ее виток уводил во мрак густого подлеска куда-то в глухомань Восточного удела; второй вел к яркому солнцу и пологим лугам. Деваст остановил лошадь на перепутье и вопросительно обернулся к Иерию, взмолившись про себя, чтобы Господь смилостивился и отвел их от темноты. Однако священник, сверившись с картой, невозмутимо показал направо. На сердце у Деваста потяжелело. Он послушно свернул во мрак, одним глазом заметив, что сквозь частокол деревьев по левую сторону проступила голубая рябь озер. Вероятно, второй путь вел к городишку на море, откуда приезжал Большой Ион. Послушнику хотелось бы поехать туда, однако извилистая черная лента дороги, обросшая густым ольшаником, повела его в совершенно иные края.

Несколько раз колеса повозки попадали в овражины, несколько раз Девасту приходилось спускаться с нагретого места и выталкивать их из липкой грязи. Благо, за лета, проведенные в монастыре, силы в нем не убавилось. Как и в ранние годы, крепкие руки его могли запросто приподнять кузов над землей. Как и в былые времена, его необычайная могучесть поражала отца Иерия.

Так они и ехали, то останавливаясь и вытаскивая повозку, то возвращаясь и сворачивая из тупиковых веток. Чем гуще становился вокруг лес, тем больше он казался странникам необитаемым. Всего единожды Деваст видел здесь живых существ, что быстрыми тенями перебежали дорогу.

— Обманчивое затишье, — заговорил отец Иерий. — На самом деле тут полно волков.

Деваст кивнул. Скорее всего, так оно и было. Чем дальше повозка уходила от обжитых земель, тем больше опасных тварей рыскало во тьме, злых и коварных, не боящихся ни человека, ни его оружия. Гонимые холодом и голодом, они обязательно выйдут на свет — это лишь вопрос времени.

А между тем небо над головами странников медленно затухало. Кривые деревья плотнее обступали повозку, так и норовя ударить ее когтистыми ветками. Хоть едва-едва миновал полдень, Девасту приходилось ехать сквозь густые сумерки. Вскоре он даже зажег лампу, чтобы в потемках различать старую колею.

В какой-то момент задремавший от качки отец Иерий проснулся и, ужаснувшись от темноты, сказал:

— Ах, как быстро пролетело время! Вот и вечер настал. Не стоит ли нам остановиться и отдохнуть?

— Нет, — отсек Деваст, — останавливаться уж точно не стоит. До подлинного вечера времени еще полно. Может, успеем покинуть сие гиблое место.

— Гиблое, — тупо повторил Иерий и уставился перед собой.

Они двигались еще некоторое время, оберегаемые светом масляной лампы. Однако даже она не сумела долго бороться с темнотой. Где-то после пяти часов от полудня погода над лесом основательно испортилась: небо затянуло чернильными тучами, с моря хлынул туман, а вместе с ним пришла сырая изморозь. Ехать, не видя дальше лошадиных ушей, стало невозможно.

— Нужно остановиться, — снова заговорил Иерий. На сей раз в его голосе было не пожелание, а приказ.

— Пожалуй, — кивнул Деваст и, облизав, поднял указательный палец. — Дует с востока. Сойдем с этого холма, отец. Внизу наверняка найдется укрытое место.

Укрытое место действительно нашлось. Под холмом густые ели росли вплотную —под ними и решили разбить бивак. Деваст распряг Лаврушку и, оставив его пастись на поляне, спустился дальше по холму. Наломал лапника. Собрал хворост. Отыскав ручей в колючих кустах, запомнил его, чтоб потом вернуться, напоить коня и наполнить фляги.

Когда он принес хворост к повозке, отец Иерий уже разжег костер. Веселое пламя плясало под корнями, отбрасывая на туманные берега размытые тени.

— Уж не к добру это, — пробормотал старик, обращаясь то ли к Девасту, то ли к самому себе.

— Что «не к добру»? — уточнил послушник.

— Ветер усиливается. Он всегда приносит за собой непогоду.

— Думаете, опять будет ливень?

Деваст оглянулся на повозку. Дряхлая выцветшая занавесь сильной бури не выдержала бы, да и старый кузов, скрипевший и трещавший всю дорогу, доверия не вызывал. Если бы в монастыре нашлась вторая лошадь, они бы даже не взяли эту развалюху и поехали налегке. Тогда бы и чернолесье миновали быстрее.

— Думаю, ты был прав, что не остановился раньше, — сказал старик. — За нами следует ураган. Нужно спешить. Воронцы — городок неприветливый и угрюмый, но всяко лучше переждать бурю в нем, нежели в дороге.

Послушник понимающе кивнул.

— Тогда будем спешить.

Словно ощущая упавшее на его плечи бремя, он торопливо сложил хворост, взял лампу, пустое ведро и направился к ручью. Принес воды для котла, остатками напоил Лаврушку. Конь хоть выглядел как старая кляча, ел и пил с аппетитом молодого жеребца, а потому одного ведра ему не хватило. Легче было отвести его к источнику, однако Деваст не посмел. Случись непредвиденное, в потемках лошадь не поймать — вот что его остановило. Поэтому он снова пошел за водой.

И вот, в чем получилась странность третьего похода: в первый и второй раз послушник легко отыскал источник, однако сейчас то ли нечистые спутали ему тропы, то ли он сам задумался и пропустил нужный скос, но воды не нашел. Остановившись в кустах посреди зыбких кочек, стиснул зубы и огляделся по сторонам. В свете лампы деревья вокруг словно окаменели и стали похожи на чудовищ, изображениями которых пестрили монастырские книги. Обнаженные корни их, как гигантские хвосты, переплетались между собой; из больших пастей-выщерблин пахло сыростью и гнилью.

Деваст с трепетом в груди закрыл глаза и прислушался. Лес молчал. Ни шума воды, ни хруста веток в огне. Что за чертовщина!

Он принюхался. Кострищем даже и не пахло. Прочитав про себя молитву, Деваст с большим трудом унял суеверный страх и пошел вверх по ложбине. Сердце учащенно билось, но разум холодно твердил: «Всего сорок пять шагов. Ты же считал их и помнишь!».

Однако пошел сорок шестой шаг, а Деваст, как ни крутил головой, даже отблеска костра не видел. Не было ни поваленного дерева, о которое он едва не запнулся на пути к источнику, ни приметного колючего куста с острыми шипами. Страх холодным ядом растекался по жилам, но послушник запрещал себе паниковать. Его могла подвести память. Он мог ненароком свернуть чуть левее, пока обходил тот древесный завал. Но заблудиться сейчас, когда он уже дважды благополучно нашел путь к роднику и обратно? Вздор!

Деваст вытер холодный пот со лба, приняв его за изморозь. Впереди в туманной мгле прорисовался большой скошенный камень. Послушник подошел к нему и остановился в замешательстве. Он определенно здесь не проходил. Должно быть, сбился с пути и угодил в самую чащу. Что же теперь делать? Куда двигаться дальше?

Переведя дух, Деваст поднял лампу как можно выше. Место, куда он попал, было удивительно дикое. Из земли всюду торчали длинные валуны в виде неправильных столбиков, словно надгробные памятники на кладбище. В каком-то странном, упорядоченном круге росли изуродованные ели, облепленные лишайником. За изгородью подлеска выступали кривые стволы. Один из них, нависший над канавой, издали походил на сгорбившуюся женщину, прижимающую к груди ребенка.

В сердце послушника тоскливо защемило, и вязкая тишина показалась ему удушающей. Он снова проговорил молитву, но лучше не стало. Тогда, закинув пустое ведро на плечо, Деваст оставил камни и пошел наугад вверх по холму. И ничего. Ощущение было такое, что он бродит по кругу.

В конце концов, отчаяние накрыло его с головой. Деваст присел на упавшее дерево и вытер пот со лба рукавом. Заглянул в резервуар с маслом. Жидкость плескалась на палец выше донышка. Ее хватило бы от силы на час. Если он не выберется за это время, то придется бросить поиски и ночевать там, где удастся. Но это ладно, это меньшее из бед. Что будет со отцом Иерием? Он ведь один остался у бандитской дороги!

«Сбереги отца Иерия, брат», — так некстати вспомнились последние слова казначея.

Послушник выругался и шлепнул ладонью себя по спине. Какие-то насекомые, летящие на свет, принялись кусать его даже сквозь одежду. Послушник спугнул одного кровопийцу с ноги и, покуда наклонялся, совершенно случайно заметил рядом со стопой что-то небольшое, но сильно напоминающее куклу. Находка оказалась узловатым корешком человеческой формы — один в один детская игрушка.

Послушник повертел корень в руках, сам не понимая, почему эта безделица привлекла его глаз. Может, причина опять крылась в письме, что лежало за пазухой? В его внезапно появившейся дочери? Если она действительно не выдумка загадочного «Г», то сколько ей сейчас? Семь? Восемь? А вдруг все десять? В этом возрасте девочки еще играют в куклы-матери?

Деваст не знал ничего о воспитании детей и понятия не имел, что может предложить такой никудышный отец, как он, своей вновь обретенной дочери.

Вдруг где-то неподалеку от него прозвучал громкий и протяжный клекот. Послушник настороженно огляделся, и скорее почувствовал, чем увидел, как за старым дубом что-то шелохнулось. Бесформенная тень мелькнула во мраке и скрылась из виду. Засим последовало пыхтение и звонкое щелканье.

Несколько секунд понадобилось Девасту, чтобы отыскать глазами крупную ветку, которая в нужных руках вполне сошла бы за копье. Он поднял ее с земли и всмотрелся в чащу — никого. Волк или дикий кабан — кто бы там ни таился, притих. Выжидает, стало быть. Послушник медленно поднялся и пошел на встречу опасности.

Едва он добрался до дуба, как неясный клекот раздался над ухом, и вслед за сим воин получил неожиданный удар по виску. Большая птица — то ли филин, то ли сыч, — стукнула его крылом и улетела прочь. Деваст бросил ей вслед «копье».

— Ну хватит с меня этих игр! — крикнул он.

Подлая атака пробудила в нем злость и что-то еще. Сам за собой не замечая, Деваст присмотрелся к деревьям. Он не считал себя ученым человеком и уж точно никогда не подрабатывал подмастерьем у травника, но почему-то сейчас к нему явилась непоколебимая уверенность в том, что мох растет с тенистой стороны и что по замшелому стволу можно определить, где север. А еще ему показались знакомыми растения, которых доселе он не замечал: Androsace laevigata и Petasites. Проломник и чумной корень. Внутренний голос подсказал Девасту, что эти травы растут в самых влажных местах и, если следовать за ними, рано или поздно он сможет отыскать пруд или старое русло.

Любой человек позавидовал бы столь мудрым подсказкам интуиции, но Деваст отдал бы все, чтобы никогда их не получать.

— Нет! Заткнись! — внезапно крикнул он. — Я не просил твоей помощи! Убирайся!

Лесная глушь, удивившись, что к ней обратились таким грубым образом, обиженно смолкла. Выругавшись себе под нос, Деваст двинулся вдоль невысоких зарослей. Густые кроны сомкнулись над его головой, соорудив своеобразный туннель из сплетенных веток. Послушник ускорил шаг, ощутив нечто похожее на слежку. Ему показалось, что огромные глаза молча наблюдают за ним сверху; косматые невидимые чудовища только и ждут, когда он ошибется и падет к их ногам.

Как назло, в этот момент что-то противно захлюпало у Деваста под подошвой. Он опустил лампу и увидел следы воды. Почти незримые струйки, поблескивая от огня, выглянули из-под палой листвы. Источник!

Волнение и беспокойство стихли разом. Деваст побежал за звуком собственных шагов. Хоть у него и не было никакой уверенности, что эта влажная ветвь принадлежит ручью, из которого он брал воду, душа воспылала доброй надеждой. И Бог благословил его за нее.

Вскоре струйки сформировали бесшумный поток, и Деваст уткнулся в покатый скос. Оглядевшись, он узнал и выросшие впереди ели, и выдвинувшийся над родником холм.

— Отец Иерий? — тихо позвал священника.

Из тумана ответил насмешливым лошадиным фырканьем Лаврушка. Послушник выдохнул и нашел в себе силы, чтобы сохранить лицо и спокойным шагом выйти к привалу.

Судя по снятому с огня котлу и спящему под пологом кузова священнику, время было уже позднее. Неужели он блуждал по лесу несколько часов?

— Где ты пропадал? — подал сонный голос старик. — Пропустил вечерню и ужин!

— Простите, отец. Совершал омовение, — пробормотал послушник и упал на расстеленную у костра овчину, только потом осознав, что соврал, даже не задумавшись.

— Что ж, твой ужин давно остыл, — ворчливо бросил Иерий и перевернулся на другой бок. — В следующий раз пойдешь совершать иной обряд — прихвати карту.

5. Голодная стая

Настало мрачное сырое утро. Деваст, разбитый и измотанный двумя бессонными ночами, лишь чудом проснулся раньше священника. Потирая разболевшуюся шею и ноющие ноги, он поднялся с сухого ельника и, недовольно бурча, занялся огнем. Наломал валежник, почистил кострище от золы. Когда пламя зашипело и затрещало на влажных ветках, снова пошел за водой. На сей раз без ведра, но с котелком в руках.

Поседевшая от изморози трава приятно хрустела у него под ногами. Утренний лес встретил послушника радушнее, чем ночной. Хоть и в угрюмых серых тонах, он уже не казался Девасту таким диким и зловещим, каким был вчера. Все его чудовища забились в норы, деревья утратили облик горбатых великанов, и теперь походили на клинья, обвешанные рыбацкими сетями, на чьих замысловатых узлах сверкала парчой паутина.

Деваст нашел родник без каких-либо приключений, удивляясь, как вообще смог заблудиться между тремя соснами. Не спеша умылся, набрал воды и, вернувшись к стоянке, поставил вариться кашу. Отец Иерий протер глаза аккурат к трапезе. Путники позавтракали, упаковались и снялись с ранней песней воробьев.

Дорога повела их мимо крутого оврага и дальше на север вдоль лесных гигантов с прямыми, как копья, стволами, мимо чудных плетущихся растений, силуэтами похожими на людей. Деваст надеялся, что к обеду их телега покинет дикие чащобы и выедет на открытую местность. Однако вот уже и солнце высоко встало, а деревья все не кончались, и дорога, как и прежде, петляла: то вползала на холмы, то снова ныряла вниз. Ничего перемен не предвещало. После полудня у послушника начали слипаться глаза, и он то и дело проваливался в дрему.

А между тем погода опять изменилась. По небу полетели серые хлопья. Тяжелые испарения взмыли над землей, поглощая все звуки, и от этой противоестественной тишины на душе обоих странников стало неспокойно.

Подпрыгнув на кочке, Деваст проснулся и внимательно поглядел в непроницаемую глушь. Вроде бы ничего в лесу не поменялось, однако ощущение, что там кто-то есть и кто-то наблюдает за ними, снова наполнило его безотчетной тревогой. Возможно, это была игра воображения, но все же послушник не мог не обращать внимания на странные щелчки в подлеске, на вспышки желтых глаз в листве; на поведение птиц, которые редко, но показывались над кронами и, взмывая к небу, галдели и возмущались. Их кто-то пугал. Тревожил.

Деваст потянулся к левому боку в поисках ножен. Забытая привычка хвататься за рукоять клинка, когда нечто дурное грозится произойти, вернулась к нему через многие годы забвения. Сейчас, правда, сабля лежала закопанной в вещах где-то глубоко в повозке. Деваст вспомнил, что положил ее туда сразу же, как казначей спровадил его за ворота.

— Эй, сынок, ты чего? — обратился Иерий, заметивший как послушник ищет что-то у пояса.

— Все в порядке. Просто устал сидеть на месте, — ответил Деваст и даже не соврал. — Долго нам еще ехать, отец?

Иерий склонился над картой и провел пальцем по черной дуге дорог. Судя по блестящим напряженным глазам старика, по его дрожащим уголкам рта и печально опущенным векам, он тоже чувствовал нечто зловещее в этом застывшем воздухе и сумрачном лесе.

— Еще день, по моим расчетам, — ответил он, морща нос. — Если будем двигаться в таком же темпе, как сейчас, то, надеюсь, опередим бурю. А ты чего, кстати, спрашиваешь? Неужто назад в монастырь хочешь?

— Нет, отец, я готов идти с вами до конца.

Деваст вспомнил о вчерашней ночи и поежился. Чего бы он точно не хотел, так это того, чтобы их «концом» оказалось чрево дремучей чащи, но подобные мысли следовало гнать от себя.

— А вы, часом, в молодости не картографом служили? — заговорил он на отстраненную тему, чтобы отвлечься. — Больно хорошо в картах разбираетесь.

— Охотником на ведьм я был, — пробормотал старик с какой-то невысказанной тоской. — Богоугодным делом занимался: вместе с кровным братом в священной инквизиции служил.

— Неужели? — Деваст был наслышан об инквизиторах, но ни разу в жизни их не встречал. — И вы любили свое дело?

— Конечно! Я обожал его.

— Почему тогда ушли в монастырь?

— Выслали меня.

До Деваста не сразу дошел смысл его слов, но когда он, наконец, понял, то озадачился. Отец Иерий отличался от прочих церковников чрезмерной строгостью к себе и другим. Ни одну литургию он не пропускал, даже при сильной болезни работал и требовал того же от послушников. Бывало, с Мирчей бранился, добиваясь от него внимания к делам Собрания, да и вообще нес на себе уж слишком большую ответственность за жизнь монастыря. Разве мог такой человек сделать что-то недостойное, чтобы быть изгнанным из святой инквизиции?

— Отчего вас выслали? — поинтересовался Деваст.

Вопрос был слишком личным. Отец Иерий неприятно поморщился, но ответил:

— Тяжелые были времена. Как сейчас помню, тысяча четыреста двадцать второй год. Будапешт[1] гнил в пороках. Его, отринувшего Христа, захватили дьявольские отродья. Каждое полнолуние они собирались на холме Геллерт, чтоб устраивать там пляски с бесами. Уродливые старухи-босорки на козлах. Они навлекали на людей болезни, кур воровали и резали во славу Сатане. Поскольку Йошка, правитель что Эсцерской архиепархии, своими силами никак не справлялся, призвал он нас на помощь. В те времена мы были лучшими ведьмовскими ловчими среди всех вассалов, а потому на зов откликнулись. По приезде в город сразу делом занялись и за пару месяцев всех босорок поймали. Под рождество последняя из них сгорела на костре. По крайней мере, я думал, что она последняя. Об этом епархии и доложил. Но ошибся. В ночь рождения Христова в Святой Стефанский собор явилась еще одна, самая страшная бестия! Желая отомстить за павших сестер, она подожгла лик Христа и уничтожила святые мощи. Потом сбежала куда-то на северо-восток и…

Иерий смолк, но лицо его, потерявшее обычную суровость, продолжило говорить про унижение, оскорбленное самолюбие и скрытую, еле сдерживаемую злобу. Деваст понял, что этот разговор лучше закончить, пока воспоминания совсем не разгневали отче.

— Шевелись, Лаврушка! — прикрикнул он на коня. Хлестнул вожжами. Лаврушка ускорился, и колеса повозки застучали в привычном темпе.

Больше бесед о прошлом путники не заводили. Отец Иерий скрылся под пологом, Деваст уставился в лес. Мертвая тишина снова ударила ему в уши, навевая мрачными мыслями. Послушник начал выглядывать меж деревьев преследователей, попутно размышляя о ведьмах.

Верил ли он в них? Верил ли в то, что на кострах площадей многочисленных городов сжигают слуг демонов, а не обычных женщин? Сложно было сказать наверняка. Поверить в существование ведьм значило бы для него признать Сатану и вместе с ним Господа. Однако, как уже упоминалось прежде, слепо принять обоих Деваст не мог, ибо тогда обрек бы себя на вечные муки. Незнание же, хоть и не сильно, но спасало его душу.

Дальнейшую часть пути Деваст проехал в состоянии бессонного напряжения, выжидая очередного появления врага и выискивая следы недоброжелателей. Но к счастью или несчастью, преследователи так и не вернулись.

Солнце прошло по небосклону большую часть пути и готовилось скрыться за кронами, когда повозка выехала на широкую поляну, покрытую валежником и изрезанную струями воды. Отец Иерий предложил заночевать здесь, и Деваст согласился. Он выполнил ставший привычным обряд: привязал лошадь, собрал дров, разгрузил повозку и поставил готовиться ужин. Остаток вечера прошел для странников без происшествий, и, помолившись перед сном, они легли спать: священник — в кузове, послушник — на куче сухих листьев.

Несмотря на жуткую усталость во всем теле, Деваст уснул не сразу. Он долго глядел на заболоченное небо, безуспешно пытаясь найти хоть одну звезду, а, закрывая глаза, наблюдал за черными коридорами Тырговиште. На свежем воздухе утраченное былое вспоминалось ему куда лучше, чем под каменным сводом монастыря. Он видел, как ребенком воровал овощи на рынке, как бегал по обшарпанным улицам и прятался в отцовском доме у реки. Старая приземистая лачуга напоминала ему трухлявый пень. Ударь со всей силы — развалится.

— Зато сразу видно: здесь живут небогатые, — поучительно говорил отец, — и поживиться у нас нечем!

И правда, поживиться у них было нечем. Деваст потому и воровал. За это сестрица часто его бранила. «Злая, мерзкая Аспид!» — называл он ее, когда попадался. Астрид же в ответ порола его лучше всякого палача. У Деваста и по сей день сохранились следы от ее хлыста на спине и ягодицах.

«Интересно, — подумал он сейчас, глядя в черное небо. — Смогу ли я вспомнить, почему и как мы с ней разлучились?»

На этой мысли он, кажется, заснул, но вскоре проснулся оттого, что услышал пронзительный женский крик, перемежающийся с мерным грохотом. В придачу к этому кто-то, вставший у него прямо над головой, мерзко захохотал. Испугавшись за отца Иерия, Деваст мигом открыл глаза, и, к своему ужасу, увидел вместо облачного неба и лесной поляны старую рыбацкую лачугу, утопающую в крови. Заляпанные бордовыми брызгами стены, стол, полный гнилых потрохов и мух; выбитые окна, перевернутая мебель, исчерченный красными ручьями пол и потолок, с которого, вдобавок, еще и накрапывал кровавый дождь — зрелище было до того ужасное, что к горлу мигом подкатила кислота. Деваст скрутился в рвотном позыве, и тут же чья-то крепкая рука легла ему на плечо. Гнусноватый голос человека, доселе хохотавшего, с ехидством поинтересовался:

— Нравится подсматривать, а?

От неожиданности послушник вскрикнул и подскочил. Но вовремя опомнился, разглядев над собой отца Иерия, чей светлый лик выделялся желтым пятном на фоне черного неба.

— Деваст, сын мой, все ли хорошо? — спросил он тревожно.

Деваст сглотнул слюну. Черт возьми, это был всего лишь кошмар! Неужели он кричал во сне и разбудил священника?

— Что?.. Я что-то говорил?

Иерий прищурил оба глаза и озадаченно покачал головой.

— Нет, там что-то бродит, — шепотом сказал он и ткнул пальцем послушнику за спину. — Слышишь?

Деваст резко обернулся. Из-за внезапного пробуждения он не сразу услышал жуткие звуки, вылетающие из леса. Теперь же они донеслись до него с полной ясностью: жалобные, обрывчатые, похожие на крик младенца.

Послушник немедля встал на ноги и пристально оглядел местность.

— Волки? — он повернулся к священнику, и тот неопределенно пожал плечами.

Деваст взял горящую ветвь из костра, подошел к повозке и опустил свободную руку в угол кузова. Под туеском с просом нащупал саблю и несколько минут простоял, сжав пальцы над рукояткой и не решаясь вытащить оружие на свет. В эти же минуты его слух, ставший чутким, и острое зрение уловили вдалеке стук лап и желтые огни множества глаз. Предположение оказалось верным. Вокруг лагеря кружила волчья стая. Большая и явно голодная, раз осмелилась так близко подойти к огню.

Деваст бегло насчитал двадцать пар глаз и почувствовал, с каким интересом они рассматривают его. Кажется, Лаврушка тоже ощутил это, и, прижав уши, начал тревожно ржать и перебирать копытами.

— Они же не нападут на нас, да? — дрожащим шепотом спросил Иерий.

Послушнику нечего было ответить, кроме как иронично заявить: «Я не Господь, отец, я не вижу будущего». Однако эту фразу он придержал до лучших времен.

Мгновением после Деваст заметил, как две пары желтых глаз скользнули за близстоящие деревья. Еще четыре обошли повозку сзади и спереди. Их окружали. Медленно, спокойно, уверенно. Вопреки расхожим слухам, волки были очень умными созданиями, и Деваст это знал. Знал так же хорошо, как хищники знали, что сейчас против них он один. Ни старик, ни дряхлая лошадь не смогут дать отпор. Несколько минут неравного боя, и начнется пир. Человечину и конину вынесут под кровавой подливкой.

Деваст выругался про себя. Он не хотел брать в руки оружие, не желал повторять собственную историю, но выбора ему не оставили. Медлить было нельзя.

Послушник вытащил саблю и обнажил клинок. Второй рукой он прицелился в ближайших волков. Отец Иерий только и успел удивленно охнуть, как Деваст швырнул в них горящую ветку. Черные тени молниеносно отпрыгнули от огня, но убежать без добычи не решились.

— А ну, прочь! — заорал Деваст, надеясь, что внезапность атаки спугнет незваных гостей, однако случилось иначе: его яростный крик лишь разозлил волков и послужил им сигналом для нападения.

Один из подступивших — здоровый матерый вожак — кинулся на стоящего неподалеку Лаврушку. Конь встал на дыбы и рванул к телеге. Веревка на его шее натянулась до предела. Еще пару секунд, и либо она лопнула бы, либо волк прыгнул бы коню на шею и загрыз его.

Предвидя дальнейшие события, Деваст бросился хищнику наперерез. Клинок со свистом рассек воздух и рубанул волка по макушке. Жалобный вой сменился злобным рыком. Второй волк из пары накинулся на послушника, защищая своего.

Отец Иерий в ужасе закричал. Деваст закричал тоже, но от боли. Кровожадная тварь вцепилась ему в левую ногу, зубами-бритвами прорезая одежду. Пока послушник отбивался, к огню подоспел остальной выводок. Восемнадцать черных волков. Огромных, в половину человеческого роста, с большими, как сливы, желтыми глазами. Против такой оравы ничего бы не спасло.

— Прячьтесь в повозке! — послушнику едва хватило дыхания, чтобы прокричать это священнику.

Он воткнул клинок во второго волка, и тотчас третий сменил павшего собрата. Острые зубы клацнули в одной ладони от лица Деваста. Послушник перехватил хищника за глотку и отбросил от себя. Но на этом ничего не закончилось. Волки оказались сродни мифической гидры: там, где отрубалась одна голова — вырастало две, а там, где две, — все четыре.

Перед Девастом встали еще пятеро волков. Стоило ему подумать, что хуже уже не будет, как события стали приобретать совсем скверный оборот.

Кровожадные твари окружили отца Иерия. Старик не укрылся в повозке. Вместо этого он побежал к огню, выхватил пылающую головню и ударом ноги разбросал угли во все стороны. Хищники взвыли, поджимая обожженные лапы. Хоть жар и пугал их, голод оказался сильнее. Они прошли через завесу огня и набросились на священника.

Время для Деваста словно бы замедлилось. Он, зажатый челюстями, во всех подробностях увидел каждую дальнейшую цепочку событий: громадные лапы бьют священника по груди, тот роняет головешку из рук и летит спиной на землю. Волки, широко раскрыв пасти, прыгают на него с жадным нетерпением. Еще одна секунда, и старик умирает. Послушнику явилась его смерть во всех красках пророческого будущего: вскрытая глотка, выпотрошенный живот, реки крови. Деваст ничем не может ему помочь. Когда труп святого отца разорвут на части, волки переключатся на Лаврушку. Послушник едва успеет взмахнуть саблей, а они уже вскроют лошади грудь.

Это был конец. Один в поле не воин. Деваст зажмурил глаза. Он знал, что ДОЛЖЕН был сделать для того, чтобы все выжили, но так не хотел этого! Однако на кону стояли невинные души...

— Будь по-твоему, сукин ты сын! — процедил Деваст через зубы. — Возвращайся! Я впускаю тебя!

«Ну наконец-то! — тут же загоготал в голове ненавистный Голос. — Ах, свобода! Как долго я ждал этого дня!»

Как Деваст и предвидел, тот, кого он боялся, тот, от кого прятался все эти годы, вернулся, стоило лишь пролить немного крови.

«Мне аннигилировать цели?» — спросил он, злой и голодный.

«Делай что хочешь, но спаси святого отца!» — ответил послушник, безвольно склоняясь перед другим собой.

И тотчас чужая разрушительная сила наполнила его разум. Чужая воля завладела его рукой. Ощущая себя ее послушной марионеткой, Деваст с хладнокровием убийцы высоко поднял саблю, ускоряя замедляющееся время. Секундой после он больше ничего не видел и не слышал, только какие-то отрывки событий мелькали перед его глазами: вот изгибающееся лезвие со скоростью света пролетает над волками, рассекая их плоть; вот сверхчеловеческая мощь разрывает жилы и прорубает кости. В разные стороны летят клочки шерсти и кровь. Падение. Удары тел о землю. Множественный стук, как от града, только то был град из отрезанных голов. Еще через несколько мгновений трупы целой стаи усеяли землю.

«А разговоров-то было! Ты раскис в своем затворничестве раз зовешь меня из-за такой ерунды!» — возмущенно заявил Голос и засмеялся.

Перед глазами Деваста все потемнело, и он снова почувствовал себя хозяином собственного тела. Обессилев от внезапно навалившейся усталости, упал на колени.

— Отец… Отец Иерий! — позвал слабым голосом.

— Я здесь! Живой...

Кашляя и задыхаясь от тяжести, старик сбросил с себя волчьи туши и поднялся на ноги. Что-то закричал, однако послушник не услышал. Ночь тяжело и сыро дышала ему в разгоряченное лицо. Струйки крови стекали по рукам. Не замечая их горячего, опаляющего прикосновения, Деваст глядел на кучу мертвых тел непонимающими глазами и думал: «Неужели столько волчьих голов отрублено моей рукой?»

Однако ответ даже для такого, как он, был очевиден: столь жестоким и хладнокровным убийцей мог быть лишь настоящий дьявол.

[1] Будапешт (до 1201 года известный как два отдельных города, Буда и Обуда, расположенные по разные стороны реки Дунай) — столица Королевства Венгрии.

6. Настоящий дьявол

Деваст познакомился с Дьяволом давным-давно, где-то в шесть лет, если не раньше. Однако открыто верховный демон заговорил с мальчиком лишь в ночь, когда в доме отца случилось несчастье. Избитый до полусмерти, измазанный кровью ребенок услышал нечеловеческий Голос у себя в голове, и Голос этот сказал: «Ты теперь сирота, мальчик мой, но не волнуйся. Мы не оставим тебя одного».

И Голос не соврал. С той ночи Деваст уже никогда не был один, поскольку владыка Преисподней разделил с ним тело и превратил их общую жизнь в кромешный Ад. Насколько Деваст мог вспомнить, не проходило ни дня, когда бы демон не призывал его творить зло и совершать убийства, да и просто шептал на ухо мерзости.

Долгое время считая, что Голос — всего лишь болезнь, умственное отклонение, Деваст искренне верил в свое исцеление. Но, как оказалось, единственным способом вылечиться было покинуть мир живых. И однажды, доведенный до отчаянья, Деваст совершил этот шаг.

Он никому не рассказывал, да и сам редко вспоминал, что в первом бою его ранили неслучайно. Деваст сам поддался врагу, а потом бесконечные часы находился в беспамятстве на грани жизни и смерти. Кажется, именно тогда, испугавшись гибели подчиненного тела, Дьявол покинул его, прихватив с собой часть воспоминаний. А затем Деваст попал в монастырь. Наставник Мирча и благотворное влияние церкви окончательно избавили его от симптомов губительной болезни, однако, как оказалось, полностью исцелить от нее не смогли. Кровожадное исчадие, поселившееся в его голове, никуда не делось. Оно только скрывалось в глубинах подсознания и ждало своего часа. И вот, дождалось.

— Теперь и я знаю, почему тебя называют Егерем, — пробормотал отец Иерий, сбросив последнюю обезглавленную тушу волка в костер. — Ты в порядке, сын мой?

Деваст ничего не ответил. Он швырнул саблю на землю, сел и схватился за голову. Поделиться своими чувствами с Иерием он не мог, да и вообще ни с кем о Дьяволе не разговаривал. Догадываясь, что услышит в ответ, Деваст не желал раньше времени терять призрачную надежду на спасение.

— Деваст? — громче повторил старик.

— Нога, — не соврал, но и не поведал всей скорбной правды послушник. Он поднял конец робы, обнажая уродливый, кровоточащий укус.

— О святая Богородица, — выдохнул Йерий. — Дает Бог нам испытания! Надо бы промыть рану и прижечь ее.

— Да, я все сделаю, — равнодушно ответил Деваст. — Ложитесь спать, отец, и ни о чем не тревожьтесь. Завтра тяжелый день. Мы и так потеряли половину ночи. Вам нужно выспаться.

— Верно, — старик грустно улыбнулся. — Завтра, наконец, мы будем в Воронцах, и этот кошмар закончится. Спасибо тебе. Спасибо. Ты спас мне жизнь, и я обязан тебе…

Он кивнул и направился к повозке. Деваст посидел еще некоторое время в молчании, затем кое-как промыл кровоточащую рану и вытер ее собственной одеждой. С неутешительными мыслями лег на прогретую землю. Он был уверен, что после всего случившегося не сможет уснуть, однако стоило прикрыть глаза — провалился в глубокий сон. Проснулся уже поздним утром. Не желая рассуждать о ночном нападении и Голосе, быстро собрался, поднял отца Иерия и, заняв привычное место на козлах, погнал Лаврушку вперед. Подальше от того места, где пролилась кровь, подальше от себя вчерашнего и демона.

7. Свирепая буря

Третий день пути ничем от первого не отличался. Все те же деревья окружали их, все те же лесные чащи. Только хмурые тучи росли и ползли по небосводу, меняя дымные абрисы. Временами на повозку налетал такой ветер, что Лаврушке приходилось останавливаться и склоняться мордой к земле, а Девасту — туго натягивать капюшон на голову. Холод пронизывал его до костей. Монашеская жизнь учила быть смиренным и терпеть любые лишения, однако как мог он мириться с тем, с чем не может ужиться тело?

Ну а к вечеру все стало еще хуже. К вечеру началась гроза. Ветер заклокотал в диком неистовстве. Полетели сучья, желтая листва. В высоченное дерево неподалеку от повозки ударила молния. Лес вспыхнул голубоватым пламенем, а пришедшая вслед за вспышкой тьма уничтожала всякие ориентиры. Казалось, что сила, за мгновение раздвинувшая горизонт, также быстро и сузила его, окутав все в непроницаемое Ничто.

— Не успеть до города! Надо найти укрытие! — крикнул Деваст, уводя телегу в подлесок.

— Нет! — рявкнул Иерий, перехватив его руку с вожжами. — Дорога у нас только одна! Вперед!

Белый огонь озарил небо, выделив каждое дерево и куст по отдельности. Послушник зажмурился, а когда снова открыл глаза, то увидел вдалеке угасающие силуэты домов.

— Воронцы! — хрипло добавил священник и закашлял. Буквально за минуту холодный бичующий ливень промочил его одежду насквозь. — До города не больше часа! Укроемся за воротами!

Деваст совсем не по-монашески выругался и погнал лошадь вперед. Одна радость у него осталась — конь грозы не пугался. Как упрямый мул, Лаврушка мчался к цели, и телега медленно, но приближалась к городу. Колеса страшно скрипели, оси и тяги подгибались, навес над кузовом так сильно трепало, что не оставалось сомнений — совсем скоро его сорвет.

Но до того как это взаправду случилось, произошло то, что Деваст совсем не ожидал: из темнолесья на дорогу выскочил человек. Он яростно махал руками и что-то неразборчиво кричал. Деваст различил только два слова: «Помогите» и «Скорее». Совершенно не доверяя незнакомцам, которые с подобными просьбами бросаются под копыта лошади, послушник остановил телегу.

— Что случилось? — подал хриплый голос Иерий. Все это время он сидел у края кузова, придерживая рвущийся на части навес.

— Пока не знаю, но вы не вылезайте наружу, — буркнул Деваст, вспомнив рассказы болтливого Иона о разбойниках с большой дороги. Притворяясь несчастными странниками, попавшими в беду, те заманивали торговцев в ловушку и обкрадывали их до нитки.

Не то чтобы у старого священника и сироты-послушника имелось что взять, но Деваст рисковать не хотел. Он вытащил саблю из кузова, только потом подумав: «А мое ли это было решение или Дьявола?», — однако продолжить данное рассуждение не успел. Незнакомец уже подбежал к повозке.

— Иоска! — окликнул мягкий женский голосок. — Как ты вовремя возвратился, Иоска!

Деваст обернулся и увидел девушку. Светловолосую, стройную, со встревоженным лицом, зелеными горящими глазами и тонко очерченными ярко-красными губами. Она застыла перед ним, как бронзовая статуя. Грудь ее высоко вздымалась. Потоки воды медленно стекали по длинным волосам и тонким плечикам.

— Кто вы? — выдохнула девушка, быстрым движением руки убрав волосы со лба. — Вы не Иоска!

Деваст не сразу понял, что вопрос адресован ему. На долгие секунды он потерял дар речи, но потом прикрикнул на себя в мыслях: «Ты что? Семь лет женщин не видел? Соберись!» — и ответил:

— Нет. Я из Констанцы…

Послушник не успел договорить, а лицо девушки озарилось улыбкой.

— Вы наш новый священник! — воскликнула она. — Пан Раду посылал за вами! Наконец-то приехали! Ох, нужно всех предупредить!

Незнакомка кинулась было обратно в город, но затем остановилась и нерешительно поглядела назад.

— Вот беда! Беда! — затараторила она. — Нам с батюшкой помощь нужна! Ехали с поля на ослике-то, грибы да травки собирали, а тут возьми и ливень пойди. Колесо в грязи застряло, вытащить не можем. Бросить тележку тоже нельзя! В ней вся наша поклажа!

Деваст разжал пальцы, все это время лежащие на рукояти сабли.

— Как звать тебя? — спросил он, перекрикивая удар грома.

Девушка одарила послушника странным оценивающим взглядом, словно он не имя у нее спросил, а семейную тайну выведывал.

— Лили, — наконец, гордо ответила она.

— Хорошо, Лили. — Деваст расслабился и, хромая, направился к ней. — Ты лучше отца Иерия от дождя укрой, он в повозке, а я твоему батюшке помогу. Лошадью править умеешь?

— А как же! — Девушка совсем по-детски вздернула нос.

— Тогда бери вожжи и гони за ворота. — Деваст суровым взором окинул горизонт. — Где, говоришь, твой отец?

Отец Лили, как и застрявшая в грязи телега с ослом, нашлись у кромки хвойного леса рядом с громадным столетним дубом, который, по словам девушки, заменял местным путеводный знак. Худощавый человек преклонных лет со всклокоченной бородой и усами, седыми редкими волосами и тонким шрамом на полщеки крепко пожал Девасту руку, не забыв при этом спросить:

— Ваше благородие, вы ли наш новый священник?

— Священник — отец Иерий. Он уехал с вашей дочерью, я же всего лишь послушник. Зовите меня Деваст.

— Послушник, значит-с… А я Петру Быстронь, городской знахарь. Отже, быть вам моим почтенным гостем!

Вдвоем мужчины вытащили колесо из западни, сели на козлы и поехали к городу. Когда телега миновала внешние ворота, дождь с ветром поутих, и Деваст, наконец, своими глазами увидел богатый торговый город. Впрочем, богатство и слава Воронцов, если и были когда-то, ныне едва-едва угадывались среди всеобщей разрухи и запустения. Насколько хватало обзора, одни серые полусгнившие фасады нависали над немощными грязными улицами. Из тумана дождя выплывали бараки, порядком разбитые амбары и постоялые дворы, чьи угрюмые проржавевшие вывески со стертыми словами, казалось, сообщали не «Добро пожаловать!», а «Беги!».

Ни одного уютного дома. Ни одного человека. Лишь зияющие оконные проемы заброшенных лачуг, похожих на пустые глазницы скелетов.

По мере того, как телега продвигалась вглубь города, Деваст с нарастающей отчетливостью ощущал вокруг себя поистине ужасающее опустошение. В облике вырастающих над ним зданий он находил признаки упадка: плотно закрытые ставни, заколоченные двери. Во многих крышах зияли провалы, а на некоторых постройках крыш и вовсе не было — рухнули целиком. Послушник не находил ни единого отблеска света, который бы выдал в этих развалинах обитателей. Все это бесспорно угнетало.

— Чего хмуритесь, голубчик? — вопрос знахаря застал его врасплох. — Чи не нравятся наши красоты?

По бесцветной интонации Петру сложно было понять, спрашивает ли он серьезно или иронизирует.

— Погода не нравится, — уклончиво ответил Деваст. — И ногу ломит.

— А что у вас с ногой? Волки покусали? — Петру хохотнул.

С безразличием на лице Деваст приподнял робу и показал забинтованную икру. Кровь проступила сквозь ткань. Видно, прижечь рану послушнику удалось плохо, потому она до сих пор кровоточила.

— Вот так дела, — развел руками знахарь. — Дома вас осмотрю. Богато на вас напало?

— Меньше, чем бы того хотел Нечестивый, — иронично ответил Деваст, вспомнив последние слова Дьявола. — Вас это не удивляет?

— А чего бы должно? — спросил знахарь и потянул на себя вожжи, поворачивая ослика к одному из перекошенных зданий, у которого стоял Лаврушка. — Волков у нас тут богато, а на тракте так вообще полным-полно. Чего не день, то когось рвут. То кур, то овечек утаскивают.

— А людей?

Послушник невольно поежился.

— Зазвичай людей не трогают, — задумчиво проговорил Петру. — Хотя… Недавно сын Иоска, пастушок Эрик, за дурою козою в лес побежал и пропал. Три дня его вже не видели. Иоска теперь целыми днями за воротами блукает. Я кажу ему, мол, задаром ты ищешь, пастушок або сам вернется, або уже, как молвит твоя женушка, к Хозяину Леса попал. А Иоска: «Нет, шо ты! Буду искать, покуда ноги не откажут!»

— Кто такой Хозяин Леса? — заинтересовался Деваст.

— А-а, — Петру махнул рукой. — Местная байка. Не забивайте голову, голубчик. Слава Богу, что вы живыми добрались, а остальное не так важно.

С этими словами знахарь спрыгнул на землю и указал пальцем на дом через дорогу — большой, двухэтажный и, на удивление, целый. Крыша у него не обвалилась, сырые доски не торчали. Даже ставни имелись.

«Живут хорошо», — подумал Деваст.

На чистом резном крыльце он увидел девушку. Прячась под узким козырьком, Лили, успевшая переодеться в сухое просторное платье с узором и кружевными рукавами, радостно махала им.

— Бегите, послушник, под крышу, — велел Петру. — Вас уж там ждут давно. А я наших бравых скакунов в хлев загоню и присоединюсь.

Деваст согласился и, оставив козлы, пошагал к дому. Лили встретила его веселым щебетом, рассказывая о том, как легко управилась с Лаврушкой. Она провела его в теплую прихожую, где тотчас всучила сухие вещи. Деваст продрог до костей, поэтому отказываться от одежды не стал.

— У нас домишко небольшой, — продолжила болтать девушка, уводя его в глубины темного коридора. — Вот здесь спальня батюшки, а вот тут — моя. В этой печке харчи готовим. Тута лестница на второй этаж. Там у нас две опочивальни. Раньше в них братья мои жили, но теперь комнаты свободны. В них вы и отдохнете.

Не умолкая ни на миг, Лили сопроводила его до спальни и встала в дверях. Деваст украдкой осмотрелся. Комната, предоставленная ему, была небольшой и скромно обставленной: кровать и стул — никакой другой мебели. Над побуревшими от сырости стенами висела паутина. Единственное окно оказалось заколоченным. Кромешную темноту с трудом разгонял желтый огонек свечи в деревянном подсвечнике.

— А отец Иерий?.. — Деваст вопросительно глянул на девушку.

— Он в соседней спальне, — Лили стукнула пальцами по карнизу. — Устал твой отец. Поди, трудная вышла дорога.

Она многозначительно посмотрела на Деваста, словно ожидая, что гость расскажет обо всем, что с ними приключилось в пути, однако он предпочел отмолчаться и лишь коротко кивнул. Девушка вздохнула и отвернулась.

— Тогда располагайся, а я ужин приготовлю. Как закончу, сразу вас приглашу.

— Спасибо, — бросил Деваст и, вспомнив о важном, добавил: — Нам бы еще примара найти, чтобы с домом определиться.

— Успеете с ним повидаться! — отмахнулась она. — На улице такой ливень, что до пана Раду пока дойдешь — до нитки вымокнешь. Переночуете здесь, а завтра разберемся. Всяко утро вечера мудренее.

В ожидании чего-то еще Лили несколько секунд простояла в дверном проеме. Чувствуя себя стесненным ее присутствием, Деваст дождался, когда она сдастся и уйдет, и только потом начал переодеваться. Не то чтобы он терпеть не мог чужого взгляда, скорее, не привык к женскому вниманию. Особенно к вниманию молодой красивой девушки. Ее близость порождала в нем греховные мысли, возбуждала. Соблазнительная улыбка на юном лице напоминала о далеком прошлом, в котором он часто позволял себе то, о чем сегодня и думать не смел.

Скинув робу, послушник вытащил из промокшего кармана письмо «Г» и положил его сушиться у изголовья кровати. Потом натянул просторные крестьянские штаны и взялся за рубаху. В этот же момент дверь приоткрылась, и Лили снова заглянула внутрь.

— Забыла спросить…

Она не договорила и уставилась на послушника с открытым ртом. Деваст растерянно замер. В ее широко раскрывшихся глазах он прочитал ужас, а вместе с тем… Господи, Боже! Это что, восторг? Но что ее могло восхитить в его изуродованном теле? Лишь шрамы, рубцы и отметины. Вместе с резко обозначенными мускулами вся эта безобразная живопись при неверном полусвете напоминала гремучего змея. Деваст был обвит им, как посох Асклепия.

Летели секунды, а Лили не отворачивалась. Вот же дьявол! Она смотрела на его обнаженный торс в каком-то оцепенении, с каким-то, Боже, прости, голодом, подобно дикой лисе, вцепившейся в фазана. Деваст обмер от стыда и вдруг услышал насмешливый, полный распутства голос у себя в голове: «Ты тоже заметил, как она нас рассматривает? Горячая девчонка. Очевидно, жаждет получить «духовного просвещения». Ну что же, я всегда готов научить ее чему-нибудь. Семь лет копил знания, а ты как? Не хочешь остаться с ней наедине и, скажем, почитать псалтирь?»

«Да как ты смеешь говорить о таком, сволочь?!» — взорвался Деваст, сводя скулы до хруста. Не сдерживая злости, он напряг мышцы на раненой ноге и тут же дрогнул от боли. Лили тоже вздрогнула и вышла из ступора.

— Какое у тебя странное пятно на груди, — пробормотала она, смутившись.

Деваст, пораженный словами Дьявола, не сразу понял, о чем она говорит.

— Что… Что ты сказала?..

— Родимое пятно.

Лили указала тоненьким пальчиком на левую ключицу послушника. Бесформенная родинка выступала там, как жирная клякса от чернил. При плохом свете ее можно было легко спутать со шрамом.

— Да, подарок отца, — буркнул Деваст и накинул рубашку. — У него эта отметина была на пол живота.

— Ого, значит, ты избранный? — хихикнула Лили и, поймав его непонимающий взгляд, добавила: — Говорят, так впечатывается поцелуй Бога.

«А еще говорят, что это метка Сатаны» — подумал Деваст, но вслух сказал:

— Ты чего-то хотела?

— Да, — девушка стыдливо опустила глаза. — Хотела спросить, что подать к ужину: водки или вина?

8. Мирная вечеря

Через час гости уселись за накрытым грубой скатертью столом, полным хлеба и угощений. Хозяин дома предложил духовникам почетные места около себя. Лили подала суп из рыбы. Сама же есть за одним столом с мужчинами не стала и, примостившись на полатях в углу кухни, принялась вязать.

— Ну с приездом, гости дорогие! — Петру встал с полной кружкой вина. — Добро пожаловать в Воронцы!

Они выпили за знакомство, и Деваст, голодный и уставший, накинулся на еду. На Лили он старался не смотреть, чтобы больше не давать Голосу повода сказать еще какой-нибудь непристойной дряни. Однако когда он все же срывался и поднимал глаза, то встречался с девушкой взглядами. Она украдкой наблюдала за ним, причем наблюдала не отрываясь, и это сводило его с ума. Ее пытливое озорное личико и чарующая улыбка будоражили его непресыщенное воображение, дразня истощенную чувственность и доводя до нервного раздражения. Вмешательство в личное пространство порождало влечение, сладострастие, которые послушник не испытывал очень давно.

Однако до того момента, когда ему стало мерещиться, что Лили не только посягает на его разум, но и на целомудрие, за столом начался разговор. Петру оказался человеком болтливым. Стоило им осушить вторую кружку, как речь его полилась словно из рога изобилия — только и успевай выхватывать смысл. Сначала он расспрашивал отца Иерия о жизни в монастыре, но, наткнувшись на стену нежелания делиться личным, поведал о себе:

— Родився в Воронцах, однако вырос и учился в столице. Сделали там из меня целителя, а после поставили, значится, батрачить в покойницкой. Уж не об этом я мечтал по молодости, но отказываться от посади не стал. А чего же нет? Место вроде как приличное. Работа непыльная: сиди и дивись за мертвецами, а от них хлопот меньше, чем от живых.

— Чего же тогда там не остались? — поинтересовался отец Иерий. — Мало денег платили?

— Ну-с як сказать,— Петру закрутил усы, — гроши были. На жизнь одному хватало, но затем я встретил свою жинку — Надью. Прелестная была дивчина! Ой, как вона мене охмурила! М-м-м, не описать. Когда одружились мы, деньги-то из дому и начали пропадать.

Он снова выпил и задумчиво поглядел на дочь.

— Довелось мне ночами подрабатывать, но и этого вскоре стало не хватать. У нас на подходе був первенец. Ему и лижачка нужна, и пеленки. Нищего детства сыну я не хотел и почав думать, как же выкрутиться. Уж ничего не скажу — повезло мне тогда. Пришел однажды знатный господар забирать тело родича. А мне в тот день делать нечего было, я это тело изучал, а пока изучал, вот что выяснил: родич-то умер не своей смертью! Отравили его. Так я господарю и сказал, а тот всполошился и давай мне гроши предлагать, чтобы я об этом умолчал. Ну а я что?

— Даров не принимай, ибо дары слепыми делают зрячих, — сказал Иерий устами Писания.

— Оце не поверите! Я про то тоже подумал! — воскликнул Петру. — А потому гроши взял, но с большой скорбью. Вечером грех отмолил, вы не подумайте…

Деваст, жующий пресную рыбу, не сдержался и хохотнул. Священник, наоборот, нахмурился.

— И так потихоньку подрабатывал, — продолжил знахарь, наливая себе еще. — Темными справами, конечно, больше не занимался, да и за убийц грех на себя не брал. А от як просили мене смерть человека приукрасить или, наоборот, сделать ее безобидной — так с этим я всегда помогал. Коли раны зашивал, коли кисти вправлял. Бывало, совсем по шматкам собирал человека. За десять лет я так добре приноровился, что кажда голова в городе обо мне прознала. Та слава мне шо? Посмертие от нее краще не станет. Духовных плодов с нее я не мав, зато семья моя жила в достатке. Надья народила мне еще двух детей: младшего сына Кристиана и Лили. Мы с ней прожили душа в душу пятнадцать лет, а потом она захворала и...

Петру недоговорил, но и так все было ясно. Втроем они подняли кружки, поминая усопшую.

— Как похоронил ее, так отправил детей сюда, — продолжил Петру после долгой паузы. — Тут моя сестра жила, сварлива стара дева. Вона за детьми присматривать взялась, а я продолжил в столице делать свою справу, але вскоре понял, что без детей все это не то. Переехал в Воронцы, дом сколотил, сынов на ноги поставил. Потом, когда сестра вже скончалась, стал городским знахарем. Так до сих пор и живу тут. Деток да старцев лечу. Оце, — он кивнул в сторону Лили, — дочке женихов подыскиваю.

— А что же ваши сыновья? — поинтересовался Деваст, не поднимая головы.

Петру неожиданно бросил на него недобрый взгляд.

— Уехали они, — ответил он нерасторопно. — Шо им в нашей деревне сидеть? Пока могут, нехай на свободе гомонять. Сам ведь знаешь, каково это — быть молодым.

Знахарь панибратски похлопал послушника по плечу и уткнулся в тарелку.

Некоторое время над столом висело молчание. Ощущая какое-то тяжелое давление недосказанности, Деваст нервно поднес ко рту кружку и поглядел на Лили. Она продолжала украдкой смотреть на него. Да нет же, Господи, она все еще пожирала его глазами! Что за коварная лиса! Что за проклятие!

Деваст выпил все.

Тарелки и кружки постепенно опустели. Отец Иерий, хоть уже порядком утомленный разговорами, начал расспрашивать Петру о прошлом священнике и о том, как жили люди при его служении. Болтливый знахарь и здесь за словом в карман не полез. Оказалось, отец Стефан был ему «братом не только по вере, но и по духу», а потому старый пройдоха о нем многое знал и с радостью поведал о всех его секретах.

Заскучавший за нудными разговорами о распорядке дня местной паствы, Деваст отвлекся на Лили. Хмель ударил ему в голову странным образом: вместо плотских желаний, он пробудил в нем тоскливые мысли о семье. В надежде разузнать о пропащих жене и дочери, Деваст поднялся из-за стола и подошел к девушке. Ему было непривычно и в крайней степени неуютно находиться рядом с ней. Еще бы! Сколько лет он не видел женщин, сколько лет не чувствовал их запаха и не слышал их чарующего щебета.

— Э-х-хм! Послушай, Лили, могу ли я обратиться к тебе за помощью?

— Конечно!

Глаза ее загорелись. Девчонка отложила пряжу и посмотрела на Деваста с жадным интересом.

— Ты спас нас с батюшкой. Я готова сделать все, что попросишь.

То ли ему показалось, то ли в словах девушки действительно крылась некая двусмысленность. Деваст нервно потер лоб и подумал: «Черт, как сложно мыслить о делах, когда перед тобой женщина! И еще это платье на ней...»

Платье так сильно стягивало и выпячивало Лили грудь, что Деваст мог поклясться: он несколько раз видел то, чего до свадьбы не должен был видеть ни один мужчина.

— Я хотел спросить.

— Спрашивай!

— Когда-то давно мои родственники из Констанцы уехали в Воронцы. Может быть, они до сих пор живут здесь. Я хотел бы повидать их.

— Ох, неужели? — на лице Лили отразилось удивление. — Я знаю всех жителей нашего городка. Ты скажи, кто тебе нужен, и я поведаю о них. Как твоих родичей зовут?

— Честно говоря, мне неизвестно, — Деваст смутился, — но это две женщины: одна совсем юная, вторая постарше. Они должны были приехать в ваши края примерно семь лет назад. Возможно, не одни, а в компании странников.

— Ах, «странников»! — девушка романтично вздохнула. — Их редко встретишь в этом городке. За последние годы вы и вовсе первые, кто к нам заглянул.

— То есть тебе неизвестно? — заключил послушник и от внезапного чувства, что за ним следят, обернулся к столу. Однако старики, захваченные новой темой для разговора, даже не смотрели в его сторону.

— Семь лет назад мне было десять лет, Деваст, — ответила Лили, с интересом наблюдая за послушником. — Я уже ничего не помню. Но я знаю ту, которая точно помнит. Ее зовут Бель, хотя городские называют ее Ворожеей. Она последняя из семьи Гофер, кои в далекие времена основали этот город. Мать и отец ее умерли, а перед смертью все богатства пропили. Дочери только и осталось, что корчма. Правда, на утешение ей будет сказано, лучшая корчма в городе. Если твои родичи и приезжали сюда, то наверняка останавливались у нее.

— Постой, — нахмурился послушник, едва успевая вылавливать смысл из безудержной болтовни. — Ты сказала «Ворожея»?

— Эх, глупость ляпнула! — Лили встала и хотела было сбежать, но Деваст перехватил ее за плечо.

— Я ни в чем тебя не обвиняю. Ты только ответь: она у вас что, ведьма?

— Типун тебе на язык! — гаркнула девушка. — Ее мать ворожбой занималась. Бель кличку от нее и получила, хотя сама — всего-то хорошая травница. Она помогает нашему городу много лет: вместе с батюшкой лечит больных, готовит лекарства, варит отличный самогон. А еще слабоумного сироту приютила и воспитала. Отец Стефан был от нее без ума, пока был жив, и называл ее… Как же там… Посланница божья, во как!

— Но при этом вы все называете ее Ворожеей? — Девасту никак не удавалась связать две несовместимые вещи: ворожбу и служение Господу.

— Да, — Лили наивно захлопала глазками. — А что такого? Ты вопросов мне с заковырками не задавай. Лучше завтра отправляйся к ней сам и спроси о тех, кого ищешь. Ее корчма стоит у реки на западной окраине города. Двухэтажный домишко один на большаке — мимо не пройдешь.

— Ладно, — Деваст понял, что слишком долго держит девушку за плечо, и отпустил ее. — И на том спасибо.

Он не успел ничего добавить, потому как знахарь неожиданно обратил на них свое внимание:

— Ах, голубки! — воскликнул он пьяно. — Чего же вы спрятались в тени и о чем воркуете?

— Ни о чем серьезном, батюшка, — отозвалась Лили и, бросив на Деваста многозначительный взгляд, вернулась к пряже.

Послушник не стал более мучить девушку вопросами и, хромая, направился к лестнице. Отец Иерий проводил его недовольным взглядом, а Петру, наоборот, улыбнулся и подмигнул.

— Боже правый! — внезапно воскликнул он. — Постойте, голубчик! Я ведь запамятовал про вашу ногу!

До того, как Деваст сообразил, о чем речь, знахарь вскочил.

— Лили, бросай свою шаль! — крикнул он воодушевленно. — Неси нам воду и самогон! Будем промывать.

— Сейчас, батюшка, — девушка послушно встала и вышла в прихожую.

— Может, не надо? — неуверенно потянул Деваст. У пьяного знахаря так сильно дрожали руки, что ни о какой точной медицине и речи быть не могло.

— Делай, что велено, — сердито буркнул отец Иерий.

— Голубчик, вы ведь не хотите остаться без ноги? — подначил Петру. — А коль нет, то располагайтесь на лавке и закатывайте штанину!

Девасту ничего не оставалось, как подчиниться. В это время Лили принесла тряпки и большой таз с водой. Как только все нужное оказалось подле лавки, знахарь принялся осматривать ногу.

— Плохи дела, — заворчал он, прощупав место укуса. — Чувствуете дергающуюся боль?

Деваст пожал плечами. После двух бокалов вина он уже мало что чувствовал. Петру понимающе кивнул.

— Сейчас все равно будет больно, — предупредил он и начал промывать рану.

Боль пришла к Девасту не сразу: сперва она медленно охватила каждый клочок голени и только усилившись там, поднялась и ударила в голову. Послушник сдавленно зарычал. Лили, стоящая за его спиной, горестно охнула, а отец Иерий сочувственно покачал головой. Один лишь Петру остался хладнокровен.

— Вот та-а-ак, — успокаивающе потянул он. — Потерпите еще чутка.

Несколько минут показались Девасту часами истязаний. Каждое прикосновение отдавалось в ноге уколами сотен игл. Вид темно-красных сгустков, стекающих в таз, и отслаивающиеся куски кожи еще больше усугубляли пытку. Деваст вспомнил всех святых, которых только знал. Вскоре он готов был молить их о пощаде.

Когда же боль достигла апогея, с промыванием, наконец, было покончено. Петру плотно забинтовал опухшую ногу.

— Ну вот и все. Завтра будет ясно, как поведет себя рана, — сказал он. — Если сама заживать начнет, значит, худшее позади.

— А если нет? — послушник с горечью вспомнил раненых солдат на передовой.

— А если нет, то тоже неплохо. Отрежем ногу, и сразу легче станет! — знахарь мрачно хохотнул и похлопал Деваста по спине. — Отправляйтесь в кровать, послушник. Доки не одужаете, вам нужно больше лежать и меньше напрягаться.

У Деваста не осталось сил, чтобы спорить. Он попрощался со священником, махнул Лили рукой и, хромая, поднялся в свою комнату. Спрятав письмо «Г» под кровать, упал на мягкое покрывало и сразу уснул.

Фаза третья. Хворь

И душа его приближается к могиле и жизнь его — к смерти. Если есть у него Ангел-наставник, один из тысячи, чтобы показать человеку прямой путь его, Бог умилосердится над ним и скажет: освободи его от могилы; Я нашел умилостивление.

Книга Иова 33:21-28

9. Владычица снов

Впервые со дня, когда служители покинули монастырь, Деваст спал на теплой мешковине, а не на сырой земле, в тишине и покое, а не под вой волков и внушающий страх хруст веток. Временами переворачиваясь с одного бока на другой, он просыпался от боли в колене и слышал, как мерно барабанит дождь по крыше.

Кажется, ливень и не думал заканчиваться. По улице свирепо гудел неистовый ветер. Над головой Деваста стучали листы кровельных загибов и с перерывами перекликались стонущие доски. Страшно было представить, какую ночь он провел бы на большой дороге, если Мирча выслал бы их в Воронцы на день позже.

Но все же ближе к рассвету Бог смилостивился, и затяжной дождь закончился. Над мрачными улицами Воронцов зависла тишина, и Деваст перестал поминутно открывать глаза. Из-за накопившейся усталости он проспал рассвет и молитву, опоздал бы даже на завтрак, если бы не Лили, пришедшая к нему в девятом часу утра.

— Эй, хворый солдатик! Вставать пора, — она тихо прильнула к его кровати. Поскольку он никак не отреагировал на слова, девушка наклонилась и коснулась его волос, потом ласково скользнула ладонью по небритым скулам.

Даже сквозь сон Деваст возмутился ее непристойному поведению.

— Что ты делаешь, Лили? — пробормотал он и, приподняв веки, тотчас смолк, ошеломленный тем, что увидел.

Над ним склонилась не Лили, а совершенно незнакомая девушка. Темная шатенка с синими глазами, статная, тонкая, как стрела, вся созданная из блеска и трепета.

— Лили? — подхватила она и засмеялась звонким смехом. — О ком ты, мой драгой?

Деваст так и замер. Взглядом непреднамеренно опустившись ниже, он увидел, что незнакомка была совсем нагая. Полупрозрачная шаль, прикрывающая ее тонкий стан, упругие перси и бедра, походила на облако пара.

— Кто ты? — спросил он почти шепотом и приподнялся на локти.

— Неужели не узнал? — девушка обиженно стрельнула глазами и прижалась к мужской груди. — Я так по тебе скучала, семьсот пятый! Где ты пропадал?

Изумленный Деваст не смог ничего ответить, а незнакомка, словно только этого и ожидая, сковала его лицо ладонями и пылко поцеловала. От ее нежных губ послушник потерял всякую волю.

— Обними меня, — велела она, и его руки немощно скользнули к ней на шею и далее — по мягким округлостям вниз. Девушка застонала и быстрым движением оседлала Деваста, породив внутри него томительно-страшное вожделение. Послушник не сдержал хриплого стона, а незнакомка удовлетворенно толкнула его в грудь, заставляя лечь и отдаться ее власти. Плавно скользя по дрожащему телу, она начала двигаться. Медленно, затем энергично, будто пытаясь сломать физические клетки, разжечь и расплавить их в жидкий металл. Потом закричала. Громко, отрывисто. Голова ее запрокинулась назад. Волосы разметались и закрыли лицо, не давая Девасту возможности рассмотреть ее.

— Ах, семьсот пятый! Будь со мной вечность!

Еще несколько мгновений блаженства, и мир вокруг потемнел. Деваст зажмурился, захлестнутый волной эйфории. Когда же он вновь открыл глаза, то обнаружил, что спальня пуста. Девушка-чаровница бесследно пропала.

— Боже... — жалостно прохрипел он. — Я согрешил...

Дурацкий это был морок! Лживый! Глупый! Ужасный! Недопустимый для тех, кто стремится в Царство Божие. Дело рук суккуба или нечистого, а, может быть, самого Сатаны.

— Это ты ее прислал, Дьявол?! — крикнул Деваст, не надеясь, что демон ответит. Однако он ответил:

«Не вини меня в своих мокрых снах. Это ведь не я весь ужин поедал дочку знахаря глазами».

— Я ничего такого не делал, сволочь!

«Конечно. А я не убивал две дюжины волков. Ничего не делая, мы оба хорошо провели время».

— Заткнись! Заткнись! — послушник вскочил и ударил себя по лицу. Ему захотелось оторвать собственную черепушку. — Я расскажу о тебе священнику, и он изгонит тебя из моего тела, слышишь?!

На сей раз Дьявол промолчал. Деваст сдавленно выругался и, опустившись на колени у потухшей свечи, сжал руками цепочку с крестом. Начал молиться:

— Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum. Adveniat regnum tuum. Fiat voluntas tua, sicut in caelo, et in terra. Panem nostrum cotidianum da nobis hodie…

Несколько долгих неутешительных минут пролетело в чтении молитвы. Деваст и не заметил, как под конец дверь за ним открылась и в комнату заглянула Лили. Настоящая Лили.

— Ох, прости, — выдохнула она, когда он обернулся. — Я услышала крики.

Отвлеченный от исповеди Деваст ответил ей враждебным, неприязненным взглядом. В глубине души он-то понимал, что Лили не виновата в его грехе, но удержать гнев не мог.

— Что тебе надо?!

— Я подумала помощь нужна, — пробормотала она. — Ты в порядке? Выглядишь потрепанным. Как твоя нога?

— Держится, — Деваст сжал скулы, унимая внутреннюю дрожь. — Видишь же, что не отвалилась!

Лили побледнела и попятилась. Послушник увидел в ее глазах обиду и страх. Он молча обругал себя за это и, до боли сжав переносицу, едва слышно сказал:

— Прости. Дурной сон приснился.

Он бы понял, если бы она не простила, если бы хлопнула дверью и убежала прочь. Однако девушка оказалась милосердной.

— Ничего страшного, прощаю. Мне ведь тоже, бывает, снятся дурные сны.

— И как ты справляешься с ними? — спросил он. Не то чтобы ему был интересен ответ, скорее, хотелось загладить свою вину.

— Я говорю себе, что это все понарошку.

Лили медленно переступила порог. Деваст почувствовал какой-то странный, едва уловимый аромат прелых трав, вошедший в комнату вместе с ней. Когда она оказалась так близко, что запах заполонил все вокруг, он вдруг осознал, что заперт один на один с девушкой, и эта девушка, в отличие от ночной нимфы, вполне реальна.

— Хочешь, я помогу тебе забыть ночной кошмар? — спросила она робко и протянула руку.

— Забыть? Как?

— Утолю твой голод...

Послушник в страхе отступил и уперся ногами в кровать. Сердце больно заколотилось в его груди.

— О чем ты?

Большие глаза Лили озорно блеснули. Она толкнула Деваста в бок и захохотала:

— О завтраке, конечно! Ну ты даешь, послушник!

— Т-т-очно, завтрак, — пробормотал Деваст. От стыда у него загорелись уши.

Не переставая смеяться, девушка вернулась к двери.

— Мне принести каши сюда? — спросила она.

Деваст нервно пригладил волосы.

— Нет, я спущусь с тобой.

Когда они вышли в коридор, девчонка заговорила о потопе у речки, о сильном ветре в ночи, что оборвал на окраинах крыши. Деваста мало интересовали местные новости, да к тому же у него совершенно испортилось настроение. Слушая Лили одним ухом, он направился к комнате священника. Рука его нерешительно замерла над дверной ручкой.

«Дьявол не остановится на одном грехе похоти, — сказал себе послушник. — Чем дальше ты тянешь с ним, тем будет хуже. Поэтому хватит бояться этого разговора! Поведай Иерию, что происходит с тобой, и, может быть, будешь спасен!»

— Он ушел, — неожиданно бросила Лили, лишив его выбора.

— Куда? — Деваст опустил руку и, обернувшись к ней, удивленно вскинул брови.

— В церковь. На рассвете сюда явился примар Раду и увел его с моим батюшкой. Сказал: по серьезному делу.

— Почему не подняли меня?!

— Тебя велено было не будить. Батюшка хотел, чтобы ты сил набрался, чтоб рану свою залечить, и святой отец с этим согласился.

Деваст мысленно выругался.

— Тогда я присоединюсь к ним прямо сейчас, — буркнул он и, хромая, направился на первый этаж. — Скажи, куда мне идти?

— Вверх по улице и направо, потом два раза налево. Увидишь реку, значит, погост где-то рядом. Церковь за ним... А как же завтрак?

— Я не голоден.

— Давай хоть я провожу тебя?

— Нет, — рыкнул Деваст и только потом подумал, что столь резкий ответ мог снова ее обидеть. — Прости, Лили. Ничего не нужно. У меня болит нога, и я хочу побыть один.

— Ладно, — девушка смиренно опустила голову. — Тогда хотя бы возьми посох батюшки. Он ему без надобности, а тебе будет впору.

На этот раз Деваст не смог придумать отговорку и беспомощно кивнул. Лили грустно улыбнулась, обогнала его и вытащила из комода на пороге крючкообразную палку.

— Но ты ведь еще вернешься? — спросила жалобно.

Деваст ответил что-то неразборчивое и, забрав трость, вышел за дверь.

10. Дрянной колодец

Погода на улице стояла чудесная: ни ветра, ни дождя. Огонь солнца окрашивал в золото кучевые облака. С тенистых ложбин поднималась сырость, напитанная запахом прелых трав. Птицы пели. Не хватало лишь привычного городского шума.

Но увы, даже ясный день не сумел наделить покинутый город голосами и жизнью. Послушник сильно разочаровался, увидев Воронцы такими же, какими они предстали перед ним вчера: угнетенными, разгромленными, несущими удивительно сходный отпечаток старости, разрушения и запущенности.

А, казалось бы, отчего так? Из-за простых разбойников? Уж верилось с трудом. Будь причиной краха южане или чума, Деваст не задавал бы вопросов. Город вымер. Точка. Но что произошло здесь? Где все местные? Где паства?

Пару раз на глаза ему попадались фигуры людей в темных одеяниях, но при виде него они быстро скрывались, не показывая лиц. Иные не убегали, но подобных послушник сам обходил стороной. Они выглядели так дико и смотрели так неприязненно, что, думалось, достаточно зазеваться, чтобы обнаружить в груди острый топор.

Вскоре от незримого давления серых улиц, отчаянного собачьего лая и рези в ноге послушнику стало дурно, и он свернул с главной дороги к колодцу. Остановившись возле него, поискал, чем набрать воду, однако ни на полусгнившей веревке под воротом, ни на земле ведра не нашел.

«А вода у них хотя бы есть?» — засомневался Деваст и не удивился бы, обнаружив в черном желобе сухие камни. Весь город напоминал ему пустыню, о которой он когда-то читал, пустыню огромную, но печальную, населенную ордами кочующих племен и, без сомнения, обезвоженную даже на редких оазисах.

Готовясь к худшему, Деваст столкнул с каменного ограждения несколько мелких галек, и те со свистом умчались в темноту колодца. А через несколько секунд их свист превратился в гулкое эхо потревоженной водной глади и вместе с тем во что-то совершенно немыслимое: в скрипучий бесцветный голос.

— Знаете, не стоит тревожить колодцы попусту. Кому ведомо, что скрывается в них, кроме водицы?

Деваст резко выпрямился и обернулся. Позади него, как из ниоткуда, возник невысокий мужчина с морщинистым лицом, впалыми щеками и желтыми, как солома, волосами, плавно переходящими в бороду. Одет он был богаче, чем те из местных, которых послушник встретил раньше. Бродяга щеголял в большой шерстяной шляпе, суконном кафтане, обшитом мехом, и в приталенных кожаных штанах, украшенных вышивкой.

— Вы что-то уронили туда? — спросил он все той же бесцветной интонацией.

Деваст растерянно отпрянул от колодца.

— Нет… нет… Простите, я хотел воды попить.

Он и сам не понял, за что извинился. То ли слишком перепугался, то ли повлияло нищее детство: при виде почтенных господ ему всегда становилось не по себе. Просыпалось унизительное раболепие, с таким усердием прививаемое семьей и воинским прошлым.

Незнакомец добродушно улыбнулся, отчего все его лицо ушло в бороду и стало похоже на свернувшегося клубком ежа. Глаза оценивающе прищурились. Они и без того у него были узкие, а теперь вовсе превратились в две горизонтальные прорези, наполненные медовым сиропом.

— Ведра не ищите, его тут нет давно, — сказал он снисходительно. — Но Лука вас напоит.

Мужчина сделал шаг влево, и только сейчас Деваст увидел кудрявого белокурого мальчика, стоящего у незнакомца за спиной. Ему было около десяти, однако уже в этом возрасте он спокойно держал здоровенную бадью одной рукой.

Мальчишка посмотрел на Деваста хмурым взглядом, затем подошел к колодцу и занялся воротом.

— Раду Кипер, — представился его сопроводитель и подал руку, — Лука — мой сын.

— Вы ведь примар?

Послушник вскинул брови и озадаченно поглядел по сторонам. Его удивило, что человек такой высокой должности разгуливает по городу без оружия и охраны. Да еще и с ребенком. Господь помилуй, что с этим городом не так?

Он обменялся рукопожатием.

— Меня зовут Деваст.

— Вы помощник отца Иерия, да? Петру сказал мне, что при встрече спутал вас с нашим лесорубом, и вот теперь я вижу почему. Вы действительно на Иоску похожи.

— Я еще не встречался с ним, — смутился Деваст.

— Конечно, ему сейчас не до встреч.

— Пропал сын?

— Да, — Раду мимолетно взглянул на своего ребенка. — Несчастный отец. Знаете, мы всем городом ему соболезнуем и надеемся, что юный Эминеску заплутал и не более того. Со дня на день вернется.

Деваст в задумчивости опустил глаза. То, что совершалось в семье лесоруба, казалось, совершалось в каком-то другом, недоступном и безразличном для него мире, однако не обращать внимания на него он не мог. Особенно после того, когда сам заплутал в чаще.

— А часто у вас?..

— Нет, что вы! — Раду побагровел. — На моей памяти еще ни разу никто...

— Я слышал, что на местных трактах орудуют бандитские шайки.

Примар с какой-то болью оглядел Деваста, словно бы тот обидными словами прищемил его старую мозоль. Понизив голос, он заговорил печально, но сурово:

— Знаете, хоть про наши Воронцы и ходят дурные слухи, здесь за последние двадцать лет стало намного безопаснее, чем в Констанце, Тырговиште и где-либо еще. Да, жизнь у нас теперь тяжелая, свободных денег не найдешь, да и городок уж не такой богатый, как раньше, но зато мы в нем как одна большая семья живем: каждый друг друга знает, каждый друг другу помогает, а если случается с кем беда, то все вместе ее переживаем. Так что тревожиться вам не о чем. Нет тут никаких разбойников, тюрьмы давно пусты. Выбросьте из головы напрасные страхи.

Раду примирительно улыбнулся и, подойдя к сыну, помог ему с тяжелой бадьей. Потом пригласил Деваста отпить.

— Вы в церковь шли? — спросил, пока послушник черпал ладонями воду.

— Да, а вы?

Деваст глотнул и поморщился. Вода в Воронцах была странная на вкус: солоноватая и с металлическим привкусом. Он заметил это еще вчера, когда ел уху в доме Петру, но решил, что Лили плохо готовит. Теперь же понял, что девушка тут ни при чем.

— Мы только оттуда идем, — ответил Раду и потрепал сына за волосы. — Я показал отцу Иерию его новые владения, а теперь спешу по делам. Заботы города, сами понимаете!

Он хохотнул. Деваст натянуто улыбнулся, поддерживая его позитивный настрой.

— Но раз уж вы идете в церковь, так давайте Лука сопроводит вас, — предложил городничий. — Ему все равно воду туда нести.

— Разве у церкви нет собственного колодца?

— Почему же? Есть. Правда, забился стоками, но, уверяю вас, его скоро почистят.

Раду шаркнул ногой и надел на лицо маску строгой решительности.

— Не нужно меня сопровождать, — спохватился Деваст. — Я сам дойду…

— Сами вы заплутать можете, — перебил примар. — Здесь дорога, знаете, такая: где разветвляется, где сходится. Лучше без проводника первое время не бродить.

Деваст пожал плечами. Он не хотел спорить с городничим.

— Ну и договорились, — удовлетворенно кивнул Раду. — А теперь простите меня за бестактность, но я должен спешить. Увидимся на субботней!

Он всучил ведро сыну и направился куда-то в южную часть города. Деваст следил за его сгорбленным силуэтом до тех пор, пока он не пропал за домами; следил и невольно задумывался о том, что этот утомленный жизнью человек, несмотря на видимую твердость духа, скрывает внутри глубокую озабоченность тяжелым бременем. Она отпечаталась во всем: в походке, горбатой спине и морщинах. Даже сейчас тревожила и заставляла бежать от правдивых ответов.

Деваст не сомневался в том, что Раду был не совсем искренен с ним, говоря о безопасности Воронцов, но, пожалуй, от городничего кристальной честности и не требовалось.

— Я готов идти, — заявил Лука, отвлекая послушника от смутных мыслей.

— Может, тебе помочь? — предложил Деваст, видя, как мальчик тужится под большим весом.

— Не надо, я сам!

Лука взвалил на себя бадью и пошагал к главной дороге упрямо и сердито.

«Телом дитя, а духом уже мужчина», — подумал Деваст и двинулся следом за ним.

11. Древний погост

Дорога повела их на восток. Покосившиеся деревянные дома стояли здесь плотной чередой, окаймляя тракт с обеих сторон. Деваст не переставал смотреть на них с легким отвращением. Большинство зданий выглядели для него совершенно необитаемыми, а в ряде мест и вовсе казались покинутыми впопыхах. Но хуже всего было то, что над этими жалкими свидетельствами опустения завис всепроникающий удушающий запах, тошнотворнее и противнее которого послушнику еще не приходилось встречать. Он не мог понять, что это так сильно смердит: то ли протухшая рыба, то ли навоз. Весь воздух словно бы пропитался миазмами.

— Зачем вы приехали сюда? — неожиданно спросил Лука, переведя внимание Деваста на себя.

Мальчик шел впереди широкими твердыми шагами. Взгляд его был мрачным.

— Прошлый священник Воронцов умер, — ответил послушник заинтригованно. — Кто-то должен был заменить его...

— Я знаю, но я не понимаю, зачем именно ВЫ приехали. Сколько вам лет?

— Тридцать два, — растерянно ответил Деваст.

— Ого! — мальчишка оглянулся с большим недоверием на лице. — Я думал, вы лет на пять старше меня. Совсем не выглядите как старик.

— Эм... спасибо. Почему ты спросил о возрасте?

— Думал, вы молоды, а молодые в Воронцы не приезжают. Обычно они, наоборот, бегут отсюда и никогда не возвращаются.

Деваст опешил от неожиданного признания. Он бы решил, что негодник злобно шутит, чтобы напугать чужака и побыстрее избавиться от его компании, однако вспомнил разговор с Петру за вчерашним ужином. Сыновья знахаря тоже покинули родной дом.

Тут же послушник вспомнил еще кое-что: за все время, пока они шли по центру города, ему ни разу не встречались молодые пары. Жителями Воронцов были либо старики, либо мужчины и женщины на меже преклонных лет. Ни детей, ни подростков. Деваст даже не слышал плача младенца ни в одном из домов.

— У тебя хоть друзья здесь есть? — спросил он.

Лука, совсем запыхавшись, остановился и поставил бадью на землю. В серьезном взгляде его зеленых глаз Деваст прочитал недоверие.

— Эрик Эминеску был, пока не пропал, — неохотно признался он и шмыгнул носом. — А еще Идрис, сын кузнеца, но он не в себе последние дни. Все время несет какую-то чушь о том, что за ним следят и что к нему приходят странные люди в капюшонах. Совсем спятил, в общем. Не хочу дружить с юродивым.

Его слова сквозили горечью и обидой. Казалось, мальчик дошел до такой степени одиночества, что готов был открыться первому встречному.

— Как ты думаешь, почему многие уезжают отсюда? — спросил послушник.

— Точно сказать не могу, — пробормотал Лука, — но однажды слышал, как папенька говорил, что в Воронцах совсем не осталось работы. Людям негде зарабатывать на жизнь.

— В таком большом городе и негде работать? — усомнился Деваст.

— Вот и я думаю, что это звучит абсурдно. Мне больше кажется, что люди убегают отсюда не из-за этого, а из-за страха.

— Чего боятся? — Деваст почувствовал себя так, как если бы разгадка тайны опустения Воронцов была птицей, и он поймал эту птицу за хвост.

Мальчик ответил не сразу. Он с минуты колебался и нервно теребил края поношенного кафтана, но, в конце концов, заговорил:

— Я как-то слышал о демоне.

— О демоне? — скептично переспросил Деваст.

— Тот, что из леса, — уточнил Лука невозмутимо, словно бы речь зашла не об адском исчадии, а о соседской собаке. — Говорят, он насылает на людей болезни, путает тропы охотникам, проклинает чужаков, да и вообще ненавидит все, что нарушает его покой.

Девасту снова вспомнился вчерашний разговор со знахарем. Он упоминал некоего Хозяина Леса. Неужто это и был демон?

— Кто-нибудь видел его?

— Нет, — мальчик с неохотой поднял бадью и пошел дальше. — Я точно никого не видел, хоть и часто прохожу рядом с чащею. Думаю, этот демон не больше, чем страшная сказка, которую выдумали бабки, чтобы пугать детей. Чтобы они в лес не ходили, понимаете?

— А ты, значит, в страшные сказки не веришь? — Деваст невесело усмехнулся.

Лука вздернул нос.

— Я уже вырос из того возраста, когда должен бояться всякой ереси, — обиженно заявил он. — Вам бы тоже не стоило. Вы, кажется, не такой глупый, как те остальные, что сбежали из города.

В речах ребенка, развитого не по летам, Деваста поразило совершенно особенное отношение к взрослым. Он будто бы считал себя равным им. Серьезный, трудолюбивый, умный и честный, этот малыш, выросши, мог бы стать хорошим градоначальником.

— Знаете, — заговорил он, словно прочитав мысли Деваста, — когда мой папенька состарится и уйдет на покой, я стану новым примаром и запрещу всем бояться. Я сделаю так, чтобы люди не убегали из Воронцов.

— Грандиозный план, — кивнул Деваст. — И как же ты собираешься его осуществить?

Лука снова остановился.

— Для начала велю построить вокруг кладбища высокий забор и засажу его плющом, — твердо сказал он и указал вперед.

Деваст проследил за тем, куда направился его палец, и застыл в страшном изумлении. Впереди, за стенами домов, пролегал огромный погост. Сотни могил усеивали его в хаотичном порядке: крест вырастал на кресте, а надгробия наслаивались друг на друга, подобно импровизированным баррикадам. Такое и в кошмарном сне не увидеть, и в бреду не представить. Встреть Деваст подобное наслоение могил в чистом поле, решил бы, что наткнулся на захоронение целой армии.

— Если бы кресты были семенами, здесь бы вырос целый лес, — только и смог выдавить из себя он.

— Так и есть, — грустно согласился мальчик. — Отец Стефан хоронил тут всех: местных, пришлых, воров, торговцев, южан. Тех, кого убивали на тракте, тоже свозили на святую землю.

— Да неужели? — Деваст приблизился к невысокой ограде, отделяющий город живых от прибежища мертвых. — Где святой отец находил стольких мертвецов?

— Не знаю, — Лука смущенно помялся на месте. — Я никогда не спрашивал его.

Деваст сжал руками косой частокол. Пустой город и огромное кладбище — не ищи он логических доводов, решил бы, что всех жителей Воронцов попросту закопали.

Могилы в ближайшем к нему ряду оказались относительно свежими: судя по выбитой дате на камне, их вырыли четыре года назад. Чуть дальше располагались захоронения постарше, но тоже не перевалившие за декаду лет.

— Эти люди... — Деваст присмотрелся к именам, которые ничего для него не значили. — Тебе неизвестно, отчего они умерли?

— Вы о чете Петши? — Лука подтащил бадью. — Да ничего особенного. Господин Петру рассказывал, что их выкосила страшная болезнь. Из-за нее они стали похожи на перезревшие дождевики. Все распухли и...

— …взорвались? — предположил Деваст.

В эту же секунду до него донесся громкий стук заступа. С подступившим к горлу страхом, послушник повернул голову, но никого вблизи не увидел.

— Это, наверное, Немо́й где-то могилу копает, — прокомментировал Лука и шепотом добавил: — Под капюшоном он такой урод!

— Немой? — переспросил Деваст. — Это ваш могильщик?

— Ну да. У него ведь язык отрезан.

— Что с ним случилось?

— Говорят, в детстве упал в кипяток.

— И этим отрезал себе язык?

Лука хохотнул.

— Что вы! Это случилось позже. Однажды его укусила ядовитая пчела, из-за чего язык опух так, что вывалился наружу. Как у собаки, представляете? Немой начал задыхаться, и знахарю пришлось использовать нож.

— Боже…

— Обычные будни Воронцов, — Лука пожал плечами. — Ну пойдемте дальше — покажу церковь. Видите, вон там, в центре погоста жуткое здание? Так вот это она.

Вблизи «жуткое здание» с колокольней и папертью, как и все здесь, оказалось в плачевном состоянии. Некогда на стенах имелась белая штукатурка, но сейчас она обрела землисто-серый цвет и порядком облупилась. Узкие окна просели и изогнулись в раме. Крыша перекосилась. Общий вид церкви показался послушнику даже более гнетущим, чем самые унылые городские постройки.

— Ну все, — Лука неожиданно остановился, не доходя до паперти. — Я свое дело сделал. Теперь мне пора домой. Дальше вы сами справитесь?

Деваст растерянно кивнул. Мальчик передал ему бадью и ткнул пальцем в заслоненное деревьями русло, которое до этого послушник не замечал.

— Отсюда недалеко до Столетки. Если вдруг потеряетесь на обратном пути, идите к реке. Она выведет вас к большому дубу у главных ворот. Удачи!

Он махнул рукой и во всю прыть помчался обратно. Неуютно поежившись, Деваст прижал к себе бадью и огляделся. Возле церкви было пустынно. Темные окна в трещинах, как два паука, тускло смотрели на него. На передней стене лежала его собственная длинная тень. Какая-то уродливая. Пугающая. Отталкивающая.

— …нет, нет! Почему вы не сказали мне раньше?! — из приоткрытых дверей донесся слабый голос.

Деваст скинул паническое оцепенение. Он напомнил себе, зачем явился сюда в первую очередь: сознаться отцу Иерию о греховном сне и о своей болезни.

— Давай, — тихо процедил он. — Начнешь говорить, а дальше будет легче.

Собравшись с духом, послушник подошел к двери. Из паперти на него подуло кислым запахом, но вовсе не ладана с миррой, воска и древесной утвари, а сыростью и чем-то маслянистым.

Внутри церкви кто-то горячо спорил — Деваст услышал, как гулкое эхо разносит сердитые голоса. Один голос принадлежал отцу Иерию, второй было не разобрать.

— Я знаю, кто он такой! — кричал священник. — Не пытайтесь меня переубедить! Мне хорошо известны его повадки! Этот недоумок дозволил дьявольским силам овладеть им! Он всегда был таким: слабым и глупым. Появись я здесь раньше, не допустил бы этого! При малейшем подозрении его причастности к темным силам, и уж тем более — к Дьяволу, я бы вздернул его на виселице не задумываясь!..

— Холера...

Деваст зажмурился и, дрожа всем телом, прижался к стене. Сердце его лихорадочно застучало. Свободная рука сама по себе поднялась к горлу. Он ощупал шею со страхом, будто ожидая найти на ней веревку. В голову закрались предательские сомнения: нужно ли исповедаться прямо сейчас? Не будет ли это стоить ему жизни? А если будет? А если случится так, что отец Иерий, возненавидев его, отправит на виселицу, то кто найдет жену с дочкой и позаботится о них?

Деваст прикусил язык и качнул головой. Нет, сегодня ему нельзя было умирать. Слишком много вопросов тревожило его. Слишком много загадок он не успел раскрыть. К тому же «Г» обещал прибыть в Воронцы в десятых числах ноября, а значит, времени для исповеди у Деваста было полно: целых две недели! Может, сегодня он уже все узнает о своей семье и будет свободен? Уедет подальше от этого странного места, вернется в монастырь и там навсегда прогонит из себя Дьявола? Не станет никаких снов, никаких убийств...

«Лучше отправляйся к Ворожее сам и спроси о тех, кого ищешь. Ее корчма стоит у реки на западной окраине города. Двухэтажный домишко один на большаке — мимо не пройдешь».

Вспомнив слова Лили, Деваст поставил бадью, отошел от паперти и через вереницу могил зашагал к реке.

12. Голос из леса

Чего было не отнять у Воронцов, так это удивительного единения с природой: стоило Девасту сойти с привычного маршрута и повернуть не в ту сторону, как он оказался в заболоченном месте, окаймленном зарослями вереска и стеной леса. Кладбище сменили скудные осенние пастбища. Вместо надгробий над землей возвысились вздутые продолговатые холмы, напоминая своими очертаниями головы великанов.

Разветвленная тропинка повела через болотину и бурелом. Вскоре Деваст вышел по ней к Столетке и направился вдоль неглубокого русла. Опасливо ступая по торфяным кочкам, он глядел, как по небу летят обрывки туч, а по толстым стволам деревьев ползут густые тени.

Замечая одинокие рыбацкие домишки по левую сторону, послушник думал о том, как же хорошо быть вдали от смерти. Впрочем, расслабляться было еще рано. Когда Деваст проходил мимо очередного разветвления тропы, его кольнуло неприятное ощущение слежки. С каждой минутой это чувство нарастало и, в конце концов, взяло над ним верх. Послушник остановился и беспокойно огляделся. Никого и ничего. Что за чертовщина?

Он подождал некоторое время, однако преследователь, если и существовал, свое присутствие не выдал. И вместе с тем тревога в груди послушника никуда не делась. Она усилилась, когда он опустил глаза и случайно заметил на сырой земле цепочку разнообразных следов, заполненных кровью. Три или четыре человека проходили здесь часами ранее вместе с овцой, причем овцу, судя по тому, как животное подволакивало ноги, тащили насильно.

Вся эта странная и, очевидно, истекающая кровью компания, пересекла луг и перебралась через Столетку вброд. Следы продолжались на другом берегу и пропадали за деревьями. Причем человеческий отпечаток вел сразу в двух направлениях, как будто люди, пройдя в одну сторону, позднее тем же путем возвратились обратно.

«Ну и куда вы дели овцу, загадочные пастушки?» — поинтересовался Голос.

Деваст мигом выпрямился.

— А тебе-то какое дело? — огрызнулся он.

«Да так, скажем, научный интерес. Оккультизм изучаю!»

— Тогда ты явно не по адресу. В этих следах нет ничего необычного. Ну пошел кто-то в лес со скотиной, и что с того? Вдруг скотина эта была больна, и хозяева хотели облегчить ее участь?

«И поэтому устроили в лесу пикник?» — Дьявол иронично хмыкнул.

Деваст махнул на невидимого собеседника рукой. Он понятия не имел, что это за «оккультизм» такой, но собственное объяснение казалось ему самым логичным. В остальном же он себя попросту накрутил. Россказни о демоне, огромное кладбище и свежие могилы, а еще раненая нога, не перестающая ныть, — все это наложилось на него и породило нелепое волнение.

Рассуждая так, послушник немного успокоился. Однако не успел он пройти дальше трех шагов от кровавой дорожки, как пронзительный сухой хруст веток заставил его снова замереть. Все-таки за ним кто-то следил.

Деваст порывисто обернулся на звук. Его зоркий глаз уловил нечто темное по ту сторону берега. Оно мелькнуло меж деревьев и затаилось.

— Эй! Тут кто-нибудь есть? — крикнул послушник и прищурился. Столь тонкой и шустрой показалась ему ускользнувшая фигура, что он подумал: это сын Раду.

— Лука? Это ты?

В ответ прозвучал шелест сухой листвы. Деваст подошел к воде и вгляделся в чащу.

— Ну, выходи! Я слышу тебя!

Он сделал еще шаг вперед и не заметил, как наступил в воду. Шумный плеск отвлек его, и в это же мгновение откуда-то из мрака донесся жуткий, истошный вопль. Это был гортанный крик, состоящий из целого букета глухих и отрывистых звуков. Душераздирающий вой умирающего животного и чавкающий рык голодного хищника.

Казалось, кричал не человек. Кричало невиданное чудовище. Деваст содрогнулся от мысли, что оно находится совсем рядом. В страхе он резко отступил, споткнулся о камень и упал, больно стукнувшись копчиком. И словно услышав его падение, тварь смолкла. Наступила зловещая, напряженная тишина, плавно заполнившаяся журчанием воды, а затем существо, птица или монстр — кто бы это ни был — пошел по листве еще глубже в лес, наполняя воздух неестественным шорохом.

Деваст едва нашел в себе силы, чтобы отползти от берега и подняться на ноги. С леденящим душу ужасом он попытался разглядеть удаляющуюся фигуру, и, конечно, никого не увидел. Но, Боже мой, что это было? Кто это был?! Деваст еще никогда подобного не слышал, но и желанием узнать, кто способен издавать такие звуки, не горел. Все, чего хотел в эту секунду, — это убраться подальше отсюда, и чем быстрее, тем лучше.

13. Ворожея

Под защитой городских стен на душе его стало спокойнее. Мало-помалу утихло волнение, разгоряченное воображение остыло, и послушник, сначала бегущий, перешел на быструю ходьбу, а затем и вовсе взял медленный темп, дабы не вредить больной ноге.

Солнце поднялось высоко, когда он, миновав запустелые хлева, достиг западной окраины. Движение здесь, как и везде, оживленностью не отличалось. Большая дорога, по которой когда-то разъезжали купеческие повозки и караваны, успела зарасти травой. Из всего множества заброшенных зданий только одна хижина продолжала чернить небо дымом. На косом дереве подле нее покачивалась скромная вывеска «Еда и питье».

«Наверное, это и есть корчма Бель», — предположил Деваст.

Смотреть на хижину вблизи оказалось чертовски больно. Может быть, когда-то она и была лучшей корчмой города, но ныне вся разваливалась и ясно давала понять, что никакой сверхъестественной силой ее владелица не обладает. Черные стены клонились к земле, клочья зеленого мха облепляли прогнившую крышу. Несколько косых окон безнадежно глядели на дорогу маленькими больными глазами. Кусочки мутных стекол в них, отливая опалом, напоминали бельма, а отслаивающиеся рамы — морщинистые старческие веки, застывшие в предвкушении вечного сна.

Амбар, стоящий неподалеку, выглядел еще хуже, чем корчма, но заострять внимание на нем Деваст не стал. Он взошел на порог и, боясь, что от удара по двери здесь что-нибудь отвалится, тихо постучал. Через некоторое время по ту сторону раздались шаркающие шаги. Девасту подумалось, что ему откроет старая беззубая карга, доживающая последние годы в компании одиночества и слабоумия. Однако он немало удивился, когда дверь с хрустом отворилась, и на порог вышел здоровый тучный мужчина ростом выше послушника на три головы. За несколько мгновений он занял собой весь дверной проем так, что не пролетела бы ни одна муха и не проскочила бы ни одна мышь.

Рядом с таким великаном Деваст впервые почувствовал себя недомерком. А ведь в монастыре на него многие смотрели снизу вверх! Теперь же ему самому пришлось задирать голову.

На вид незнакомцу было, пожалуй, лет двадцать. Или тридцать? А может, все сорок? Уж точно определить возраст было невозможно — мешало туповатое выражение на его лице. У здоровяка были выпучены глаза, толстый сплющенный нос как-то по-собачьи сморщился, а скошенный лоб покрылся дорожками вен. Три подбородка и верхняя губа, равно как сероватые щеки, не имели никакой растительности, а потому делали его похожим на переросшего младенца. Крупные руки с выпирающими сухожилиями отливали неестественным серовато-голубоватым оттенком. На широкой, необъятной груди нелепо держался узкий передник. Кроме него на здоровяке были желтоватые брюки, как у мальчишки-рыбака, и просторная рубаха с закатанными рукавами.

Деваст понял, что уже минуту стоит и молча рассматривает его, словно какую-то уродливую гаргулью.

— Гм… — он откашлялся и прочистил горло. — Доброго дня! Я ищу Ворожею.

Великан издал недовольное мычание.

— Бель, — уточнил послушник, решив, что причина в этом. — Мне сказали, что я могу увидеться с ней.

И снова в ответ непонятный набор звуков. Деваст озадаченно потер переносицу. Урод то ли издевался, то ли специально не хотел отвечать на вопрос. Вместо этого он, грозно сведя брови, вытянул огромную медвежью руку, словно бы намереваясь прихлопнуть ей гостя, как надоедливую муху. Послушник, инстинктивно увернувшись, прижался к опорной балке.

— Господин, — нервно протянул он. — Я помощник отца Иерия! Я прибыл сюда, чтобы послужить Богу и людям, а потому не желаю вам зла! Мне всего-то и нужно увидеться с хозяйкой корчмы!

На великана эти слова никак не подействовали. Он будто и не понял их, а потому нерасторопно, лениво, как сонная кобра, схватил Деваста за ворот и резким движением придвинул его лицо к своему лицу. Впился ледяными глазами в самую душу.

Лихорадочно соображая, Деваст крепче сжал трость. Боже, как будто она могла чем-то помочь в случае, если придется отбиваться!

— Послушайте! Я пришел издалека и не собираюсь тратить время на...

— Он не разговаривает с незнакомцами, — перебил звонкий голос откуда-то со стороны амбара.

Деваст с изумлением повернул голову. Теперь-то он услышал шелест просторной одежды и скрежет металла. Кто-то работал на заднем дворе.

— Отпусти его, Гард! — велел тот же голос. — Он не причинит нам вреда.

Великан, названный Гардом, зарычал собакой и разжал пальцы. Деваст опрокинулся назад, больно ударившись раненой ногой о балюстраду. Сказать, что жуткая корчма и ее странные хозяева озадачили его — значило ничего не сказать.

Отряхнув одежду, послушник медленно скользнул вдоль ограждения к ступеням и поспешно спустился. Великан не шелохнулся. Однако стоило Девасту отвести от него взгляд, как тот последовал за ним неуклюжей, покачивающейся походкой. Только послушник заметил это и обернулся — здоровяк снова перестал двигаться.

— Это что, какая-то игра?

Конечно же, Гард ответил мычанием. Деваст в сердцах выругался и пошагал к амбару. Вспотевшей спиной ощущая, что сумасшедший движется за ним, он готов был поклясться: его заманивают в ловушку.

Однако до того как его посетили мысли о позорном побеге, на горизонте появилась фигура в мешковатой одежде и капюшоне. Несмотря на крепкое, мужское телосложение, послушник угадал в ней женщину — уж больно тонка была подпоясанная кушаком талия и широки бедра.

— Ворожея?

— Допустим, — холодно отозвалась она и отвернулась. Нагнувшись над привязанной к кольям овцой, с невероятным проворством начала ее стричь.

Ножницы, которыми женщина орудовала, заворожили Деваста. Глянув на них один раз, он что-то почувствовал: то ли боль, то ли страх. Какое-то неприятное, болезненное воспоминание пробудилось в его мозгу, а в груди нечто екнуло и упало.

— Не поздно ли для стрижки овец? — спросил он, пытаясь отвлечь себя от неприятных мыслей.

— Этой овце давно пора на покой, — хмыкнула женщина.

Она скинула с головы капюшон. Деваст все еще ждал увидеть безобразную грымзу, под стать кличке, которую местные ей дали, однако перед ним оказалась вполне миловидная барышня с продолговатым лицом, голубыми глазами, острым носом и округлым подбородком с ямочкой. Слегка надменное выражение правильного, как бы выточенного профиля, придавали ей схожесть с государями, которых чеканили на монетах. Темные короткие волосы, собранные в пучок, делали ее похожей на строгую монахиню.

Ворожея была не столь молода, как Лили, но язык не поворачивался назвать ее старой девой. Для женщины лет тридцати она прекрасно сохранилась, и лишь несколько крупных морщин вокруг глаз и рта выдавали ее зрелый возраст.

— Аннабель Гофер к вашим услугам, — Ворожея выпрямилась, сунула ножницы в набедренный мешок и, подойдя к Девасту, протянула руку. — Для друзей просто Бель.

Ее жест и слова удивили послушника, потому что он никогда не сталкивался с женщиной, которая бы так дерзко и открыто преподносила себя равным мужчине. Он растерянно протянул свою ладонь.

— Деваст.

— А, тот самый послушник! Из монастыря под Констанцией, верно?

— Верно, — Деваст подивился, как быстро по мертвому городу разносились слухи.

— Так чем я заслужила визит будущего диакона в мою обитель?

Послушник хотел было ответить, но снова почувствовал за собой небрежные движения. Тупоголовый жирдяй! Он встал за ним, скрестив руки, как тюремный наблюдатель.

— Для начала могу ли я просить, чтобы ваш телохранитель перестал дышать мне в затылок?

— Гард не мой телохранитель, — Ворожея с неохотой дала знак великану и тот, тяжело пыхтя, развернулся и пошел к корчме. — Он мой сын.

— Неужели? — Деваст недоверчиво покосился на ее стройный живот.

— Не родной, конечно, — хихикнула женщина. — Я взяла на воспитание сиротку почивших Петши.

— Ах, вот оно как, — пробормотал Деваст. Он-то представлял “сироток” немного иначе. — Мальчик, чьи родители погибли от неизлечимой болезни?

Бель тяжело вздохнула, подтверждая его слова.

— Не прошло и дня, как вы здесь, а уже все обо всех знаете, — холодно бросила она. — Вот что значит быть человеком на службе у Бога.

— В первую очередь мы служим людям, — поправил Деваст, — а Бог присмотрит за всеми нами.

Ворожея невесело хмыкнула, услышав это, развернулась к полуоткрытым воротам амбара и зашагала к ним.

— Итак, послушник, ты здесь, чтобы снять комнату? — спросила она, неожиданно перейдя на неофициальный тон.

— Нет, я по другому вопросу, — Деваст последовал за ней. — Лили сказала, ты можешь помочь мне с одним делом…

— Ах, Лили! — женщина закатила глаза кверху и злобно выплюнула: — Наверняка наплела обо мне всяких небылиц! «Добрая, непогрешимая Ворожея, спасающая каждое живое существо»! Тьфу! Сколько мне еще говорить ей: я не посол божьей воли и не заведую лазаретом для душевнобольных. Я не умею исцелять, не могу возвращать из мертвых, не помогаю нищим, и вообще у меня здесь не богадельня! — она многозначительно посмотрела на забинтованную ногу послушника и добавила: — Хочешь исцеления — иди к знахарю, а не ко мне.

Только теперь Деваст заметил, что у Бель специфический акцент: то ли шотландский, то ли английский. К несчастью, послушник не разбирался в этом и не мог сказать наверняка.

— Я только от него и прибыл, — кинул он с горькой улыбкой. — Однако я здесь не за тем, чтобы просить лекарства.

— А зачем тогда? — растерялась Бель. Она остановилась у входа в амбар и, положив ножницы в ящик у двери, поглядела на Деваста с интересом. — Хочешь купить самогонки?

— Нет. Я ищу кое-кого.

— Все мы здесь что-то ищем, — женщина с недовольным видом обошла его и направилась в корчму. — Я вот, к примеру, ищу покоя. Тебе известно, что такое покой, Деваст?

До того, как послушник успел ответить, Бель поднялась по ступеням крыльца и порывистым движением распахнула дверь. Она скрылась в доме, и Девасту ничего не оставалось, как последовать за ней.

Корчма внутри оказалась куда приятней, чем снаружи. Все в ней было скромно и опрятно: чистый пол, стены, столы, заставленные деревянной посудой; белые салфетки на подоконниках и шкафы, полные разной выпивки. В печи потрескивали дрова. В воздухе пахло сосной и пихтой. Никаких намеков на чернокнижие или магию Деваст не обнаружил, как и ни одного постояльца или выпивохи у барной стойки. Зато он заметил несколько наглухо закрытых дверей, ведущих в соседние комнаты. Наверное, это были те самые горницы, которые Бель сдавала путникам, но в которых, судя по замкам на проушинах, сейчас никто не проживал.

— Каждый день одно и то же, — раздраженно заявила хозяйка. Подойдя к полке с кувшинами, она взяла стеклянную бутыль и откупорила ее. По тошнотворному запаху спирта, быстро разлетевшемуся по комнате, Деваст догадался, что это и есть расхваленный местными самогон.

— Они приходят и приходят, — запричитала Ворожея, сделав глоток. — У кого-то распух живот, у кого-то лишай в заднице выскочил. Порча, говорит! Найди мне того, кто меня проклял! Тьфу! Теперь вот этот святоша пришел с похожей просьбой. Я им всем что, какая-то ищейка? Скажи, Гард?!

Гард, сидевший за кухонным столом и перекидывавший из руки в руку диковинный жестяной кувшин странной формы, вперил на Деваста пристальный взгляд.

— Я всего лишь поговорить пришел, — буркнул послушник.

— Рада за тебя, — ответила Бель и махнула рукой. — Раз пришел говорить, так говори. Не теряй мое время.

Деваст сглотнул. Ему было трудно начать разговор. Если бы он только знал о тех, кого ищет, побольше! Если бы не боялся открыться перед чужими людьми…

— Я лишился семьи. Жены и ребенка. Они уехали, и я не знаю куда. Однако у меня есть веское предположение, что искать их нужно в Воронцах. Семь лет назад они проезжали мимо этого городка и наверняка останавливались у тебя. Может быть, ты что-то о них вспомнишь?

— Вот оно как, — Бель понимающе кивнула и выпила еще. — А как зовут твою жену?

Деваст склонил голову. Он страшился этого вопроса.

— Имени, увы, я не знаю.

— Значит, восемь лет назад ты обрюхатил девку и бросил, даже не соизволив узнать её имени, а теперь пришёл искать её у меня? — в глазах Ворожеи заблестели насмешливые огоньки. — С чего это вдруг, послушник? Совесть заела?

— Все совсем не так, — нахмурился Деваст и помассировал переносицу. — Я память потерял. На войне с южанами. До того, как попасть в монастырь, я был солдатом.

— Ну конечно, — хмыкнула Бель. — А я до того, как стричь овец на краю земли, была графиней Валахии.

— Думай что хочешь, но я не вру тебе.

— Тогда как же ты, беспамятный, понял, что нужно искать «любимую» именно здесь?

На этот раз Деваст замялся с ответом. Он не знал, стоило ли доверять Ворожее, но особого выбора не было.

— Мне пришло послание. От друзей.

— Монахов из соседней кельи? — уточнила Бель.

— Это не имеет отношения к вопросу, с которым я к тебе явился, — сухо сказал послушник. — Просто ответь: сможешь ли ты помочь?

— О чем ты меня просишь? — женщина со стуком поставила бутыль на стол. — Как можно отыскать людей, ничего не зная о них? За один год в моей корчме останавливаются десятки постояльцев, и я точно не стала бы запоминать каждого! А чего уж говорить о тех, кто ночевал у меня семь лет назад!

Деваст ничего не ответил, но не удержался от многозначительного взгляда на замки гостевых комнат. Бель этот взгляд заметила и пренебрежительно махнула рукой.

— У каждого бывают тяжелые времена, — с горечью бросила она и снова потянулась к выпивке.

— Что ж, — вздохнул послушник, наблюдая за тем, как она пьет большими глотками. — Тогда прости за беспокойство. Я все понял. Пойду. Хорошего дня и побольше постояльцев!

Он направился в сторону выхода, испытывая неприятное чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, мучимый жаждой, добравшийся до источника и обнаруживший в нем издохшую свинью. Ворожея оказалась совершенно не той женщиной, которую он себе представлял. Да, не беззубая старуха, но и не святая дева, какой ее описывала Лили. Злобная, грубая, деревенская пьянчуга — теперь в голове у Деваста ее образ сформировался полностью, и у этого образа было больше общего с дикарями, что выставляются на ярмарочных балаганах, нежели с посланницей Божьей. Что только отец Стефан в ней нашел?

— А знаешь… — неожиданно оборвал мысли слабый голос. — Я, кажется, кое-что вспомнила.

Послушник повернул голову. Бель присела у стола и задумчиво поглядела перед собой.

— Да… Женщина и ребенок… — пробормотала она с какой-то грустью. — Такие были. У меня ведь одно мужичье деревенское ночует: чьи-то мужья, чьи-то пьянчуги-отцы. Бывает, проходимцы с большой дороги заглядывают или стада вшивых небритых вояк. Но примерно шесть лет назад — может, больше, точно не скажу, — сюда приходили старик и баба с чумазой девкой на руках.

Сердце Деваста учащенно забилось. Он вернулся к Бель и, не обращая внимания на Гарда, набычившегося и обозлившегося, сел возле нее.

— Продолжай, — попросил он, когда она устало посмотрела на него.

Ворожея хмыкнула.

— Вижу, я твоя единственная зацепка, да? — буркнула она и повертела в руках пустую бутыль. — Что ж, явились эти трое ко мне поздно ночью. Явились в одних обносках. Я и запомнила их приход лишь потому, что на улице был декабрь, а на них — ни шубы, ни тулупа. Даже сапог нормальных не было. Синие, как покойники, переступили через мой порог. Мать, вся дрожа, попросила убежища. Сказала, что будет исправно платить, если я дам ей комнату и сохраню их пребывание здесь втайне.

— А ты что?

— А что я? Деньги она мне дала, а большего я и не спрашивала.

— То есть ты даже имен не узнавала?

— На кой? Свечку за них, что ли, ставить?

Бель щелкнула пальцами, бросив многозначительный взгляд на Гарда. Тот неохотно встал и, сняв с полки поднос с сухарями, поставил их перед женщиной. Деваст смотрел на все это с молчаливой задумчивостью.

— Ладно, — в конце концов, выдохнул он. — Как они выглядели? Описать сможешь?

— Старик — кривой, сморщенный, как сморчок, мать — невысокая шатенка, ничем особенным не выделяющаяся. Плохой с нее был собутыльник. — Ворожея брезгливо сморщила нос. — Ах да! Ее огромные глаза! Она будто сверлила ими дыры в стенах. Думаю, сумасшедшая была. Дочь такая же.

Деваст раздосадовано поджал губы. Он понадеялся, что, может быть, услышав описание, вспомнит свою семью, но ничего. В голове осталось пусто.

— Они сняли у тебя комнату, и что дальше?

— Около года жили здесь, потом ни с того ни с сего собрали вещи и уехали.

Тонкая нить, за которую Деваст всеми силами цеплялся, натянулась и лопнула.

— Куда? — выдавил он. — Расскажи мне обо всем подробнее!

Ворожея скептически приподняла бровь, встала и, болтая кружкой, отошла к окну.

— Ты хочешь узнать слишком много, Деваст, но скажи, в чем моя выгода рассказывать тебе обо всем?

— Выгода? — тупо переспросил послушник.

— Понимаешь, я ведь не святой дух, хоть многие из местных и хотят в это верить. Мне нужно есть, одеваться, мне нужно кормить Гарда. Мужа у меня, как видишь, нет, а со сдачей комнат в этом году совсем плохо. Я едва держусь на плаву. Но так удачно сложилось, что только я обладаю ценными для тебя сведениями.

— Понятно, — вздохнул Деваст. — Я могу заплатить.

Он опустил руку в пустой карман, где давно не лежало ничего тяжелее шерстяных катушек.

— Откуда у обычного послушника деньги? — хмыкнула Бель, раскусив его блеф.

— Я могу отдать тебе саблю, — послушник вспомнил об оружии, оставленном в кузове повозки. — Она дорогая: рукоять из серебра, клинок из закаленной стали.

— С сабли каши не сваришь, — Бель повернулась лицом к Девасту и облокотилась на подоконник. — Да и к тому же, зачем мне она? Ни я, ни Гард не умеем пользоваться оружием, а перепродать… Местные купят ее за гроши.

— Тогда чего ты хочешь? — Деваст уже не мог терпеть. — Назови свою цену!

Бель хитро улыбнулась.

— Мне тут птички напели, что на тракте ты зарезал две дюжины волков.

Послушник нахмурился. Кто мог сказать ей об этом? Неужели отец Иерий проболтался Петру, а тот доложил Ворожее?

— Ты хочешь, чтобы я поохотился за ингредиентами для твоих зелий? — задумчиво проговорил он. — Кровь? Хвосты? Волчьи уши? Что тебе нужно?

— Я, по-твоему, кто, ведьма, послушник? — женщина обиженно сложила руки на груди. — Мне нужны травки для лекарств. Всего-то. Осень — пора хвори, а ты ведь знаешь: на целебные корешки большой спрос.

— Мне нарвать травы? — хмыкнул послушник.

— Ты начинаешь напрягать меня, Деваст. Я сама с этим справлюсь, но мне нужен защитник. Редкие травы растут в глубине леса, а там полно хищников. Волки, медведи. Зазеваешься — откусят голову.

Деваста бросило в дрожь. Он еще слишком ясно помнил жуткий, заутробный вой незримого чудища. Никакие богатства на свете не заставили бы его пойти туда, где это существо обитало.

— Хочешь, чтобы я тебя охранял? — он неуверенно глянул на Гарда. — Почему не возьмешь его?

— Потому что корчму тоже должен кто-то охранять, — женщина ткнула в окно. — Ты, наверное, еще не знаешь, но здесь много убогих: погорельцы, разорившиеся купцы, просто нищие. Каждый день они крутятся на моем пороге, молят вылечить их детей от вшей, спасти их коз от диареи и прочее, прочее... Когда я помогаю им, они зовут меня мессией. Но я ведь знаю, что у них на уме на самом деле. Они думают, что я богатею на их горе, и под половицей у меня скрыты целые мешки с золотом.

— Ты слишком плохого мнения о людях, — хмыкнул Деваст, догадавшись, на что она намекает.

— А ты слишком хорошего, — огрызнулась Бель.

Послушник пожал плечами и вопросительно уставился на нее:

— То есть мешков с золотом у тебя нет?

Женщина состроила такое кислое лицо, что Деваст невольно улыбнулся.

— Если я пойду с тобой за травами, — выдохнул он, — ты мне все расскажешь?

— Вернешь меня обратно целой и невредимой — конечно.

— И никакого подвоха?

— Если только сам не попросишь. — Она выпила и отвернулась. — Я даю тебе неделю, чтобы обдумать мое предложение, и в первый ноябрьский понедельник с рассвета буду ждать тебя у большого дуба рядом с городскими воротами. К этому времени твоя нога заживет, и ты сможешь принять здравое решение. Если решением будет “да”, то в назначенный день приходи.

14. Первые ласточки

Покидая дом Ворожеи, Деваст не знал, радоваться ли ему или печалиться. С одной стороны, у него наконец-то появилась зацепка, а значит, и смысл продолжать поиски дочери и жены, но с другой, он не мог не думать о том, какую цену придется заплатить за это. Идти с чудаковатой женщиной в лес, в тот самый лес, где обитает ужас во плоти; ставить на кон собственную жизнь ради призрачной надежды, что Бель поведает тайну утерянной семьи, — разве это не безумие? Разве это не хуже, чем носить демона в голове? Уж слишком велик был риск попасть в лапы чудовища и умереть; риск оказаться обманутым и в первую же неделю в новом городке снискать дурную славу того, кто якшается с ведьмой.

Деваст боялся последнего больше всего на свете. Что скажет отец Иерий, если прознает о его сговоре с Бель? Он точно не будет разбираться, почему женщину называют так, как называют, и поступит согласно уставу строгого надзирателя и инквизитора. Не дай Бог, напишет игумену Мирче, и тот навсегда отлучит Деваста от монастыря. Проклятый будет отвергнут не только миром, но и Богом.

«Б-р-р, ужасный конец», — поежился послушник.

Однако отчаиваться Деваст не стал. Дорога к кладбищу занимала полчаса. У него освободилась уйма времени, чтобы все здраво обдумать и сделать выводы.

Первое, к чему он пришел, так это к тому, что не стоит зацикливаться на одной Бель. Если она вспомнила женщину с ребенком, то, возможно, вспомнят и другие. Нужно расспросить горожан, но сделать это следует аккуратно, чтобы никто ни о чем не заподозрил. Желательно ограничиться кругом лиц, которым бы Деваст мог доверять.

Второе, о чем он подумал, так это о лесном чудовище. Было бы неплохо узнать о нем побольше. В случае если первоначальный план провалится, и никто в Воронцах не вспомнит мать и дочь, Деваст будет вынужден согласиться на предложение Бель. К тому моменту он должен быть готов ко всему, что ждет его в лесу.

Третий вариант, в котором он отказывается от любых поисков и возвращается под крыло монастыря, послушник даже не рассматривал. Загадочное письмо «Г», демон и совершенно не одного воспоминания о тех днях, когда он нашел любовь, женился и заделал ребенка, — Деваст был уверен, что найдет объяснения всему этому здесь, в Воронцах. Вернуться в монастырь, ничего не отыскав, значило бы бросить не только семью, но и себя самого; наплевать на прошлое и тем самым уничтожить будущее.

Перспектива остаться больным и до конца жизни носить в себе Дьявола была для Деваста хуже, чем смерть в пасти неведомой твари. «Уж лучше рискнуть всем, — думал он, —нежели дать этому проклятому исчадию хоть еще одну дополнительную возможность явиться в мир живых».

Закончив рассуждения на этом, послушник отринул переживания и удивленно огляделся вокруг. Он сам не заметил, как миновал весь путь от корчмы до дома Петру, а затем прошел маршрутом Луки и оказался у невысокого забора кладбища. Солнце на небе заметно склонилось к западу — темнело в Воронцах еще быстрее, чем в Констанце. Над пиками надгробий зависла серая туча. Старая разваливающаяся крыша церкви зловеще выглядывала из-под нее, напоминая голову крылатого змея.

«Опять проходить здесь», — вздохнул Деваст.

Он только и успел отворить калитку, как услышал вдалеке знакомый голос:

— Зачем вы поднялись, голубчик?! Я ведь велел вам не напрягать больную ногу!

Это был знахарь Петру. Он мчался к выходу с погоста. Лицо его полыхало алыми красками, губы сжались в одну прямую, неумолимо-строгую черту.

— Я иду к отцу Иерию, — растерянно ответил Деваст, умолчав, что идет не впервые, а снова. — Должен помочь с… э-э-э...

— Нет, нет, нет! — Петру чуть ли не бегом подобрался к послушнику и схватил его за плечо. — Допомоги не треба! У священника полно помощников. Пан Раду отправил к нему своих лучших людей!

Присмотревшись к знахарю, Деваст заметил, что выглядит он неважно: глаза сухо блестят, морщины болезненно сжались, лицо как будто стало меньше и темней. Видимо, разговор с отцом Иерием закончился для него не лучшим образом.

— Но как же…

— Отец Иерий в надежных руках, поверьте мне, — перебил Петру. — Вам же будет краще, якщо сегодня и завтра полежите в кровати.

— Но где же мне…

— У меня, голубчик, — похлопал себя по груди Петру. — Все у меня. Я настоял на том, чтобы вы залишились в моем доме до тех пор, покуда не видужаете. Так будет правильнее.

Деваст вспомнил небольшую комнатку на втором этаже и неприятно поморщился. Он невзлюбил ее, и причина была не в самом месте, а в том, кто еще жил рядом с ним. Лили. Теперь, когда волнение от утреннего кошмара улеглось, послушник трезво осознавал, что она единственная первопричина его невольного согрешения.

— Нет, что вы, — начал упираться он, пытаясь освободиться от крепкой руки. — Я не могу принять вашего предложения.

— И слухать ничего не хочу! — знахарь развернул Деваста одним движением и повел обратно в город. — Отныне я ваш лечащий врач, и мне решать, что краще, а что нет.

Он громогласно перечислил доводы остаться под опекой бывалого врачевателя. Деваст предпринял еще несколько попыток избежать греховных испытаний злосчастной судьбы, но все оказалось тщетно. Петру упрямо стоял на своем, и, в конце концов, послушник сдался.

Они миновали несколько переулков до того, как он, утомленный бессмысленным спором, попросил остановки. Найдя укромный уголок между домами, прислонился к пустой коновязи и волей-неволей устремил настороженный взгляд к реке.

— Что вы там увидели, голубчик? — поинтересовался Петру, вытаскивая из кармана смятый сверток с каким-то списком и старый проржавевший монокль.

— Я сегодня проходил у Столетки, — признался Деваст, — и кое-что услышал.

— Что же? — Петру прищурил глаз, приблизив к нему линзу. Головы он не поднял и на собеседника не глянул, обратив все внимание на записи.

— Ужасный вопль, — неохотно ответил послушник, — не похожий ни на вой животного, ни на крик человека.

От пугающих воспоминаний у Деваста по спине пробежали мурашки. Петру недоверчиво изогнул бровь и продолжил изучать свой список.

— Можливо, вы повстречали местную пташку. Я слыхал, некоторые из них могут пародировать звуки и голоса.

— Нет, — резко отрезал Деваст. — Это была не птица. Я точно знаю.

Знахарь вернул сверток и монокль в карман и заинтересованно глянул на собеседника. Несколько долгих секунд он смотрел Девасту прямо в глаза, а затем дотронулся тыльной стороной ладони его лба.

— Ба! — неожиданно воскликнул он. — Конечно, вы чуете вопли! У вас жар, голубчик! Вам бы самому впору кричать!

Он засуетился, заходил из стороны в сторону, причитая и ругаясь. Деваст молчал и продолжал смотреть на темный берег, думая, что увиденное им сегодня было далеко от лихорадочного бреда. Что бы там ни пряталось на границах Столетки, оно взаправду следило за ним и терпеливо поджидало своего часа.

15. Дьявольский лекарь

Вечером того же дня самочувствие Деваста ухудшилось. Знахарь как раз закончил осматривать его рану и отослал Лили за новыми бинтами, когда на послушника обрушилась лавина страшного бессилия, будто бы кто-то свыше иссушил все его телесные соки. Едва переступая ногами, он добрался до кровати и упал лицом в подушку. Щеки у него пылали, в теле чувствовался то жар, то озноб. Несколько часов он сотрясался крупной дрожью и громко стучал челюстями, и, наконец, провалился в блаженное забытье.

Ночью вместо сладострастных, но греховных видений к Девасту снова явились кошмары. В полумраке комнаты ему казалось, что он очень долго плывет куда-то, загребая мутную воду руками, и не видит ни края, ни берега. Потом, доведя мышцы до изнеможения, тонет и внезапно оказывается в старом отцовском доме, где смотрит на себя маленького, забившегося под кровать. Он слышит, как снаружи, за кроватью, чьи-то сапоги, чавкая водой, ходят туда-сюда. Раздаются удары и крики. Кто-то падает и визжит от боли, и сразу за этим чья-то огромная рука опускается под покрывала и хватает мальчика за волосы. Она вытаскивает Деваста на свет, и он с ужасом осознает, что вся комната вокруг затоплена не водой, а кровью. В этот же миг чужие пальцы мертвенной хваткой сжимают его глотку. Душат, и он, умирая, летит в пустоту. Последнее, что видят его глаза перед загробной вечностью, — это большие ржавые ножницы. Ножницы для стрижки овец, торчащие из озера крови подобно воткнутому в мертвое тело мечу.

Видения на этом заканчивались, однако Деваст не просыпался. Он продолжал стонать от боли и чувствовать холодные пальцы на своей шее. К полуночи (по крайней мере, послушнику казалось, что в тот час наступила полночь) у него начало ломить суставы. Пульсирующая, ноющая боль в ноге распространилась на все члены. Он ощутил себя так, как будто воспылал изнутри. Хотел было позвать на помощь, но не смог. Язык во рту приклеился к небу, сделался сух и неподвижен, как кусок дерева. Уши словно наполнило горячим воском — Деваст перестал слышать окружающий мир. Лишь единожды сквозь мрак страданий до него донеслись далекие вкрадчивые голоса:

— Батюшка, что же нам делать? Он весь горит! Бредит!

— Нужно пустить нечистую кровь.

Вскоре Деваст почувствовал свирепую, колющую, добела раскаленную боль в левом плече и ниже по правой руке. Что-то вонзилось в него, подковырнуло кожу. Кровь частыми ударами заколотила в темя. Изнуренный болезнью послушник даже сопротивляться был не в силах. Его резали — он принимал урон.

Такое состояние продолжалось около четверти часа. Потом все прекратилось, и он даже уснул. Проспал мертвым сном, кажется, до самого рассвета. Очнулся неохотно и как-то лениво. Отголоски ночных кошмаров медленно сошли на нет. Вместо них Деваст почувствовал в себе то неприятное состояние, которое овладевает человеком после угара: голова нещадно болела, тело казалось грузным и неподъемным, как если бы его оторвали от шеи, а затем наспех пришили тонкими нитками.

Деваст с тяжелым вздохом повернул голову на левый бок, желая избавиться от этого ощущения, и обнаружил напротив кровати светловолосую девушку. Лили, с пряжей и мотками, сидела у заколоченного окна. Проникающие внутрь редкие лучи солнца струились над ней отвесными зримыми потоками.

— Что ты здесь делаешь? — хрипло спросил Деваст, чувствуя, какие ватные и непослушные у него язык и тело.

Девушка дрогнула и подняла глаза.

— Ах, ты, наконец, проснулся! — воскликнула она и, вскочив, подбежала к нему. — Я уж боялась… Боялась…

— Что? — Деваст с тупым и вялым недоумением потер глаза. Правая рука у него жутко болела. Раненую ногу жгло.

— Ты два дня проспал, — пролепетала девушка и коснулась пальцами его лба. — Два дня у тебя не спадает жар!

— Что за бред? Как мог я столько спать? — изумился послушник и хотел было приподняться, но оказался бессилен.

— Не вставай, — залепетала Лили. — Больше я тебе не позволю нарушать батюшкины правила! Отныне никаких прогулок по городу, пока не залечится рана! Ты будешь лежать столько, сколько потребуется, и ни на минуту меньше!

Спорить с ней у Деваста не было сил.

— Что со мной происходит? — тяжело сглотнул он.

Лили поспешно отвела глаза, скрывая что-то.

— Давай я тебе чай принесу, — предложила она и быстро вышла за дверь.

Воспользовавшись тем, что остался один, Деваст заглянул под одеяла и осмотрел раненую ногу. Она была забинтована и пахла какими-то пряными травами, однако даже сквозь их насыщенный аромат он почувствовал смрад кислого гниения.

— Дьявол, — выругался послушник.

Он вспомнил, как с проломленной головой лежал в лазарете; вспомнил солдат, что умирали рядом с ним. И этот запах смерти он тоже вспомнил. Ничто от него не спасало. Умирающим от черного яда следовало побыстрее подумать об исповеди и причастии.

«Вижу, ты в неподдельном отчаянии, друг мой, раз снова обратился ко мне».

Деваст слабо сжал кулаки. Он и сам не понял, как нечаянным словом позвал Дьявола.

— Пошел вон, — процедил он. — Мне ничего от такого, как ты, не надо.

«Разве? — хмыкнул демон. — А, по-моему, только я и могу помочь тебе. Ты, мерзавец, осквернил мое тело!»

— Твое тело?! — возмутился послушник.

«Наше, — снисходительно процедил Дьявол. — И так получилось, что мы в одной лодке. Придется решать эту проблему вместе, да побыстрей».

— Твоя помощь мне не нужна, — огрызнулся Деваст. — Петру поможет. Не ты.

«Этот дилетант? — Дьявол хохотнул. — Вряд ли. Его познания медицины ограничены архаической эпохой. Его методы деструктивны, а практический опыт основан на некропсии и эксгумации. Нам это не подходит».

— Мы что, на заседании бояр? Я ни слова не понял. Что ты имеешь ввиду?

«Я имею ввиду, у тебя сепсис, друг мой. Staphylococcus epidermidis — слыхал о такой пташке? Из-за нее твоя кровь горит изнутри. Если не ввести дозу антибиотиков, то в скором времени ты откинешь копыта!»

— Ну и отлично. Может, тогда наконец-то избавлюсь от тебя.

«Ха-ха, шутить вздумал? Не смешно!»

— А я, по-твоему, смеюсь? — Деваст скривился от боли и, услышав стук каблуков в коридоре, добавил едва слышно: — Лили возвращается, поэтому убирайся.

«Ладно! Так уж и быть, я уйду и сам со всем разберусь. Как обычно, впрочем. А ты хотя бы сделай так, чтобы к моменту, когда я вернусь, тебе не ампутировали ногу!»

Проклятущий Голос стих, и в эту же секунду дверь в спальню открылась. Лили вошла внутрь, внося поднос с чаем.

— С кем ты разговаривал? — поинтересовалась она, присматривая себе место на кровати.

— Ни с кем, — соврал Деваст. — Я молился.

— Снова? Ты так много знаешь молитв! А я вот только одну знаю.

Опустив поднос на стул, девушка помогла Девасту подняться на подушку и выпить чая, а затем начала декламировать какие-то стихи, отдаленно похожие на слова литургии. Заслушавшись ее мелодичного голоса, послушник расслабился и не заметил, как снова уснул. А очнулся только через некоторое время и лишь потому, что его разбудили возмущенные голоса:

— Нельзя больше ждать! — кричал первый голос. — Зажглись огни святого Антония. Отравленную плоть треба срезать!

— Обкромсать ногу?! — возмущался второй голос. — Как же так?! Он на всю жизнь останется калекой!

Не сдержав жалобного стона, Деваст приподнял голову. Должно быть, он опять проспал много часов, потому сейчас в комнате царила темнота, а из узких прорезей окна не выглядывало солнце. Неприятная лунная мокрота сеялась в воздухе и проходила сквозь щели стен.

Лили рядом больше не сидела, но вместо нее в углу крутились две фигуры. Одна держала глиняный подсвечник, а вторая тревожно покачивалась из стороны в сторону.

— Отец… — тихо окликнул Деваст. — Отец Иерий, это вы?

Высокая фигура встрепенулась и быстрым шагом подошла к кровати. Желтый огонь осветил ее снизу вверх, сделав резкие черты лица каким-то зловещими.

— Сын мой! Как ты? — старик опустил руку послушнику на лоб. — Ах, ты все еще горишь, несчастный ты мой! Какое горе! Сначала церковь, теперь ты… Если бы я только знал, что наша поездка этим обернется…

— Церковь? — перебил Деваст и сглотнул. — А что с церковью?

— Пока это неважно, — отец Иерий присел на край кровати. — Лучше скажи, что мне сделать? Как облегчить твои муки?

Деваст закрыл глаза. Наверное, сейчас было самое подходящее время, когда ему следовало сознаться в грехах и попросить прощения у Господа. И он вроде подготовил правильную речь, но не смог ее озвучить. Трус был трусом даже на смертном одре.

— Отец, молю вас, не дайте ему…

— Что? Что, сын мой?!

— Резать меня не дайте.

Деваст прикусил язык. Странное чувство наполнило его сердце: смесь досады и унижения и какой-то бессильной злости.

— Я не хочу, чтобы ты стал увеченным, — горько выговорил старик, — но и не хочу, чтоб умер!

— Прошу вас! — Деваст бессильно упал на подушку. Отравленное сознание его было неясно и смутно. В каком-то лихорадочном припадке он воскликнул: — Дайте мне шанс выкарабкаться самому!

Его голос застыл в комнате звенящим эхом. Отец Иерий помолчал, а затем обернулся к темной фигуре:

— Сколько у него есть времени? — спросил тихо.

— Мало, — с тревогой ответил знахарь. — Зараженная рана швидко убивает тело. Дай боже, продержится до завтрашнего вечера.

— Что ж, полдня мы подождем, — отец Иерий сжал ладони в молящей позе. — Помолимся. Да услышит Господь и смилостивится над сыном своим…

На этом моменте Деваст снова закрыл глаза и растворился в черноте комнаты. Им овладели тошнота и апатия. Под тяжелыми веками запрыгали багряные круги. Все покраснело, потом стало темнеть и проваливаться в глубокую угольную пропасть, и, наконец, исчезло. Улетучились мысли, пропала боль.

Неизвестно, сколько он так лежал, не видя и не испытывая ничего, как вдруг в голове его пронеслось нелепое, фантастическое предположение, что, может быть, время в Воронцах совсем остановилось. Он умер, и теперь для него целые века будет длиться кромешная ночь.

«Но это неправда, семьсот пятый, — неожиданно возразил ему женский голос. — Ты не умер. Открой глаза и убедись в этом сам».

Деваст был настолько ослаблен, что едва ли мог двигать глазными яблоками, но все же, собрав оставшуюся волю в кулак, выполнил просьбу незнакомки. Высокая и прекрасная, как ангел, она встретила его на другой стороне, облаченная в белоснежные одежды. Ее темные волосы рассыпались по бархатистым плечам водопадами, огромные глаза ослепляли волшебным блеском. То ли демон, то ли божество — девственное и грешное начала объединились в ее облике.

— Опять ты, — прохрипел Деваст. — Снова пришла искушать меня?

— Нет. Я пришла спасти тебя. Встань, Деваст.

Послушник был поражен ее мягким и одновременно громовым голосом. Сам того не замечая, он приподнялся на кровати и спросил:

— Кто ты? Что ты хочешь от меня?

— Ты знаешь, кто я, — резко ответила она. — И знаешь, что я уже единожды спасала тебя.

В голове у Деваста что-то щелкнуло. Адская боль, похлеще той, какую рождал гнойник в ноге, прошлась волной от костей черепа до кончиков волос. Она снова обрушила на него мучительные воспоминания о том дне, когда он лежал с проломленной головой в лазарете; дала ощутить, как горячая кровь стекает по лицу, и как чьи-то нежные руки прикладывают к его лбу холодные тряпки.

— Ты будешь жить, слышишь меня, Деваст? — услышал он зов, пробившийся сквозь тяжелый пласт беспамятства.

Деваст снова взглянул на незнакомку и вдруг увидел, как через ее кристально чистый облик проступают иные, искаженные черты: морщины, синяки и царапины. Красивые локоны укоротились до коротких, неровно обкромсанных пучков, а на белоснежной коже проявились черные разводы.

Она больше не носила бархатное платье. Темный халат лекаря покрывал ее тонкое тело, а голову окутывал чепец, на котором мелкими, едва различимыми нитями было вышито слово. Деваст прищурился и прочитал его вслух: «Эмилиэн». И тут же он вспомнил.

— Я знаю тебя! Эмилиэн! Ты лечила меня в лазарете…

Она улыбнулась несчастно и прижалась к его груди.

— И да, и нет, — расслышал он. — Я нечто большее, драгой.

— Что же?!

— Прости… У нас не осталось времени на ответы. Ты должен проснуться сейчас, иначе застрянешь здесь навечно!

Эмилиэн резко отстранилась и, сдернув с Деваста одеяло, впилась ногтями в его ногу. Он содрогнулся от боли и закричал, а она еще глубже проникла в его плоть, сжала ее и потянула на себя, снимая бинты и верхний покров кожи, оголяя голень до кости.

Испытывая не меньше, чем агонию, Деваст попытался вырваться из ее рук, но в бессилии пал и, распятый болью, потерял сознание. Ее слова помчались следом за ним во тьму, отражаясь от незримых стен и окон:

— Когда проснешься, вспомни! Проснись и вспомни меня!..

И в эту же секунду Деваст по-настоящему открыл глаза. Он снова лежал в своей каморке, худо освещенной сальным огарком в глиняном подсвечнике. Пот лил с него градом, но боли, что прежде разрывала на части, уже не было.

Стараясь утишить душевное волненье и расколыхавшуюся кровь, бьющуюся напряженным пульсом по вискам, он сжал ладонями одеяло и простонал:

— Что ты сделала?! Что…

— Деваст! — тотчас раздался сдавленный голос над головой. — Ты пришел в себя? Слава Господу! Всю ночь я молился не зря! Посмотрите, Петру, он очнулся!

— И правда, — согласился знахарь. Он подошел к кровати и, сняв мокрую тряпку с головы Деваста, потрогал его лоб. — Это невероятно! Жар спадает. Как вы себя чувствуете, голубчик?

— Хорошо, — буркнул Деваст. Его больше не морозило, не колотило судорогой, кожа была холодна, как сталь.

— Я осмотрю вашу рану, — озадаченно пробормотал Петру и взялся разворачивать бинты.

Несколько минут пролетели для всех в томительном ожидании. Наконец, лекарь снял последний слой ткани и ошарашенно вскрикнул. Посмотрел сначала на Деваста, потом на священника с таким видом, будто бы перед ним предстали два нечестивых колдуна.

— Совершенно ничего не понимаю, — заворчал он. — Еще вчера рана была воспалена и сочилась гноем, а сегодня… затягивается!

— Бог помог нам спасти его, вот видите! — воскликнул Иерий и, поднявшись, заявил с упреком: — А вы хотели отрезать моему помощнику ногу!

— Упреждающие меры всегда надобно рассматривать, — нервно хохотнул знахарь. — Но я бы на вашем месте не спешил полагать, что теперь все пойдет на лад. Бывали случаи, когда больные одужували за несколько часов до своей смерти.

— Умеете вы поддержать человека, пан Быстронь, — неприязненно фыркнул отец Иерий. — Что бы вы ни говорили, я верю, что мой помощник пошел на выздоровление. Его в наших краях и зовут Егерем, потому что он силен, и ни одной пакостной заразе его дух не сломить!

Услышав свое второе имя, Деваст неприятно поморщился. Мысли его плавно упорядочились. Вернулись воспоминания о последних днях в лихорадке и неприятный разговор с Дьяволом.

«Неужели все это его рук дела?» — подумал он и спросил у обоих стариков:

— Где Эмилиэн?

— О ком вы? — удивился Петру и встревоженно переглянулся со священником. — Я никого не знаю с таким именем, а вы, отец?

— Кажется, послушник не до конца пришел в себя, — нахмурился Иерий. — Дадим ему время. Главное, что Бог смилостивился и отвел от него горячку.

— Да, да, — пробормотал знахарь, отступая от кровати. — Отдыхайте, Деваст. Через полчаса будет готов сниданок, и Лили принесет его сюда. К вечеру я вас снова огляжу, и уж точно определю, куда повернула зараза.

Продолжая разговаривать, но уже друг с другом, старики покинули комнату. Хлопнула дверь. Послушник впился глазами в пустой потолок. Он и не знал, что ему теперь думать. Почему отступила горячка? Почему нога перестала болеть? Что сделал Дьявол, и вообще принимал ли он участие во всем этом? Или причина внезапного выздоровления — призрак Эмилиэн? А, может быть, отец Иерий прав, и послушник справился сам, а остальное было лишь его сном, лихорадочным бредом?

Столько вопросов родилось в голове, и все остались без ответа. Впрочем, кое-что Деваст все же понял: женщина, которая «спасла» его этой ночью и которая три дня назад так бессовестно украла его монашескую непорочность, была не просто санитаркой из лазарета. Кажется, когда-то она была его женой.

Фаза четвертая. Церковный вор

Можно ли человеку обкрадывать Бога? А вы обкрадываете Меня. Скажете: «Чем обкрадываем мы Тебя?» Десятиною и приношениями. Проклятием вы прокляты, потому что вы — весь народ — обкрадываете Меня.

Книга пророка Малахии 3:8-10

16. Чудесное исцеление

За свою долгую жизнь Деваст успел познать много наук: письменность, математику, логику и военное искусство. В монастыре его научили читать и писать, познакомили с древними трактатами о божьем праве и творении мира. Однако ни религия, ни наука так и не объясняли, отчего некоторые смертельные раны могут заживать с небывалой скоростью.

Уже к вечеру первого числа ноября, аккурат спустя пятеро суток после укуса, от уродливых волчьих клыков на ноге Деваста остались лишь темные рубцы, а от боли и перенесенных страданий — одни воспоминания.

— Вот так диво! — восхищался Петру, осматривая послушника с таким жгучим интересом, будто надеясь отыскать у того за пазухой Святой Грааль. — На вас все заживает, как на собаке. Признайтесь, вы в сговоре с Дьяволом?

Он хохотал, а Деваст мрачнел и опускал глаза. Как бы ему хотелось, чтобы дурацкая шутка знахаря была просто шуткой.

Вставать с кровати ему еще не разрешали, однако он уже мог самостоятельно есть и справлять нужду без чьей-либо помощи. Даже в монастыре, где сутки были похожи одни на другие, и где единственным развлечением души являлось чтение божественных книг, он не ощущал столь необузданного, страстного желания вырваться из плена. Его угнетала невозможность пропустить мимо себя эти часы уныния. Все кругом стало тягостно и мерзко: Лили с ее бесконечными обедами, завтраками и ужинами, соляная вода, вызывающая отвращение от одного только запаха, постоянные перевязывания и невозможность выйти на свежий воздух. Безделье усугубляло это ощущение. Деваст не знал, куда себя деть. Хорошо хоть демон в голове перестал его тревожить: затих с последнего разговора и больше не появлялся. Хоть в этом послушник был ему благодарен.

В свободные часы, то есть почти всегда, он размышлял о семье. Ночная нимфа, ангел во плоти с младенцем на руках — Деваст представлял Эмилиэн с дочерью именно так. Теперь, когда он вспомнил облик жены, думать о ней стало в радость. Одно лишь омрачало думы — письмо загадочного «Г»:

«Семья твоя в большой опасности, — раз за разом перечитывал размытые строки Деваст. — Молю, скорее езжай в Воронцы».

Наслушавшись сплетен Лили о стариках и их заботах, послушник не мог поверить, что в этом тихом городке его жене и дочери может угрожать опасность. Худшим событием, произошедшим в Воронцах за минувшую неделю, была пропажа Эрика, но по убеждениям всех, с кем Лили общалась, это случилось сугубо по вине паренька. Он пошел в лес за сбежавшей овцой, да еще и во время тумана, сбился с тропы и потерялся. До сих пор о нем никто ничего не слыхал.

Что же касалось жуткого вопля из леса, которому Деваст оказался нечаянным свидетелем, то сейчас он уже и сам думал, что ему все привиделось. Заражение крови вызвало воспаление мозга и тем поспособствовало появлению галлюцинаций — все просто и легко.

Однако чего Деваст не мог объяснить логически, так это за чьи грехи его жену, такую прелестную и чистую сердцем, отправили в Воронцы? Виноват ли он сам в ее заточении здесь, и мог ли Дьявол стать причиной, почему ей угрожала опасность?

Так уж выходило, что книга с вопросами, оставшимися без ответа, толстела на глазах.

— Слушай, Лили, мне нужна твоя помощь, — обратился Деваст к дочери знахаря, когда она в очередной раз пришла в его спальню, чтобы смазать раны. — Я бы хотел спросить тебя кое о чем.

Лили улыбнулась.

— Спрашивай! Ты же знаешь, я всегда помогу тебе. Кстати, скажи, как тебе мой наряд?

Она легким движением руки убрала волосы за спину. Деваст только сейчас заметил, что на ней надето пышное белое платье с вырезом на шнуровке и так сильно стягивающей грудь, что та казалась в два, а то и в три раза больше привычного размера.

— Выглядишь неплохо, — растерянно ответил послушник, не зная, что еще сказать. За последние дни девушка стала для него не больше, чем хорошей сиделкой. Он более не испытывал к ней ни влечения, ни какого угодно мужского желания.

— Батюшка заказал у заморской портнихи, — гордо сообщила Лили. — Я надену его на рождественские гуляния.

— Славно, — буркнул Деваст, натянуто улыбаясь. — Теперь моя очередь задавать вопросы. Ты знаешь кого-нибудь по имени Эмилиэн?

— Эмилиэн, — задумчиво повторила девушка, теребя пальцами шнуровку платья. — Нет. У нашего соседа, который уехал лет десять назад, был дед по имени Эмилиот. Больше никого с похожим именем в Воронцах не осталось.

— Жаль, — выдохнул послушник. — Может, тогда ты знаешь кого-нибудь из местных, кто бы посещал харчевню Ворожеи шесть лет назад?

— Какие странные у тебя вопросы, — насупилась девушка. — Ты в порядке? Жара нет?

Она потянулась к его лбу, но Деваст перехватил ее руку.

— Я в полном порядке, — отрезал он. — Я просто хочу узнать, может, кто-то из деревни видел моих знакомых.

— Ах, ты про тех самых родственников! — Лили улыбнулась и зардела, бросив быстрый взгляд на его пальцы, обхватившие ее запястье. — Ты их еще не нашел?

— Не успел, — пробормотал послушник и отпустил девушку. — Но теперь мне известно, что они жили у Ворожеи целый год, а потом куда-то уехали. Мне бы хотелось знать куда.

— Думаю, ты можешь спросить у нашего плотника Больдо об этом. Он тот еще… забулдыга. Как жена умерла, так ни одной вечери не пропускал без бутылки. Только у Ворожеи самогон и берет. Он точно про всех гостей ее корчмы знает. Как напьется там, так к бедным людям пристает. Ты, когда выздоровеешь, найди его и обо всем спроси. Но, пожалуйста, сделай это утром, пока он не успел нажраться.

— Утром, — задумчиво повторил Деваст и вдруг вспомнил о приглашении Бель. — Завтра у нас какой день? Воскресенье?

— Да.

— Дрянь, — буркнул послушник. — Остался один день…

— Ты о чем? — Лили нахмурилась и надула ярко накрашенные губы.

— Да так, считаю часы до конца недели, — пробормотал он и немедля сменил тему. — Значит, завтра отец Иерий будет собирать горожан на воскресную службу?

— Что верно, то верно, — она закончила с мазью и встала. — Ты хочешь пойти?

— Конечно.

Говоря откровенно, Девастом двигали совершенно эгоистичные мотивы. Он подумал, что на ранней литургии соберутся все местные жители, а значит, получится выцепить Больдо, не затрачивая сил и времени на то, чтобы отыскать его в городе.

— Мне кажется, тебе еще нельзя так далеко ходить, — насупилась девушка, однако тотчас заулыбалась, — но я спрошу у батюшки. Если он даст свое согласие, то пойдем на службу вместе. Я провожу тебя туда и обратно и прослежу за тем, чтобы ты, не дай Бог, где не упал.

— Спасибо, Лили, — кивнул Деваст. — Тогда будем ждать решения твоего отца.

Они еще немного поговорили о всяком, а затем Лили ушла и до вечера ни от нее, ни от Петру не было вестей. Деваст уж было подумал, что о его существовании попросту забыли, когда знахарь заглянул к нему с уставшим задумчивым видом и, сев на край кровати, принялся осматривать ногу.

— Тяжелый день? — поинтересовался послушник.

— Еще какой, — мрачно ответил Петру. — Несчастная Илеана Эминеску, дружина Иоски, с каждым днем все больше и больше теряет разум! Сердце ее зовсим ослабло, а дух лишился жажды к жизни. Мнится мне, ей не побачити весны. Последняя надежда, что хлопчик найдется до того, как она… Ну, вы понимаете.

Деваст хотел сказать, что по осени шансы спастись ребенку, заплутавшему в густой чаще, очень малы, но в последний момент решил промолчать. И без того вид у Петру был удрученный.

— Мне тут Лили вухи прожужжала, что вы хотите пойти с ней в церковь на утреню, — сказал он, складывая грязные бинты на пол.

— Да, — послушник нахмурил брови. Из уст любящего отца это предложение прозвучало совсем не так, как он бы хотел его услышать.

— Шо же, як лекарь я дозволяю вам покинуть нашу скромную лекарню. — Петру похлопал Деваста по ноге. — Подивитесь, а рана-то затянулась! Лечить тут больше нечего. Теперь справа за малым: дождаться, коли вырастут шрамы. Что до завтра, то я буду только счастлив, если такой сильный телом и духом человек сопроводит мою Лили к пресвятому алтарю.

Деваст нервно закашлял. Ему показалось, или Петру действительно намекал, что был бы не против сосватать ему свою дочь?

— Отличная новость, — промямлил Деваст и отвел взгляд, — а вы как? С нами не пойдете?

— На жаль, на жаль, — развел руками Петру. — Богато дел! Я навещу отца Иерия после, под час полуденной мессы. Може, встречу вас на обратном пути.

Закончив на этом, знахарь поднялся и, взяв грязные бинты, вышел за дверь. Деваст тяжело вздохнул и прижался затылком к спинке кровати. Он подумал о богослужении и людях, что соберутся на него. Быть может, среди них найдется Эмилиэн?

17. Воскресная служба

Увы, следующим утром надежды его не оправдались. Когда Деваст в сопровождении Лили взошел на церковную паперть, его окружили одни старики и старухи, отталкивающие своей полудикой, грубоватой натурой и жутким немигающим взглядом рыбьих глаз. Почти у каждого кожа отдавала синевой, а на лицах были какие-то телесные уродства: то бородавки, то крупные язвы, то необъяснимые наросты на висках. Чудилось, эти люди настолько глубоко проросли мозгом в упадок и разруху собственного города, что и сами стали их частью.

— Так и будем стоять на пороге, или внутрь зайдем? — подала голос Лили.

Деваст глянул на нее, бледную, трясущуюся от холода. Утро выдалось удивительно морозным.

— Пойдем.

Он пригласил девушку войти первой.

Внутри церковь оказалась такой же убитой, как и снаружи. Вдоль ветхих стен тускло горели лампадки и свечи. Лавки, жертвенники, шкафы, аналои и тумбы — любая мебель выглядела так, словно бы ее собирали по худшим забегаловкам южного побережья. Фрески обветшали, подсвечники заросли нагаром, а большое распятие, нависающее над солеей, держалось на таких ржавых цепях, что, казалось, только тронь — сорвется и упадет прямо на голову.

Все это скудное убранство не то чтобы удивляло своим убогим видом — скорее, заставляло людей смиренно принять неизбежность смерти.

Хоть народу на службу собралось куда меньше, чем послушник ожидал увидеть, в зале оказалось очень тесно и шумно. Им с Лили пришлось проталкиваться к лавкам, чтобы занять свободные места. Когда они, наконец, уселись, Деваст поискал среди паствы знакомые лица. Ни Бель, ни ее телохранителя, ни, разумеется, Эмилиэн он не нашел, зато подметил странную закономерность: чем хуже был человек, чем больше на его теле росло болячек и чем уродливее выглядело лицо, тем ближе он садился к лику распятого Господа, словно надеясь укрыться под сенью его страданий.

— Вон, смотри, — Лили указала на мужчину с соседней лавки.

Деваст подозрительно оглядел незнакомца. Ему было лет сорок. С седыми всклокоченными волосами, с разбегающимися по рту, как у старой лошади, зубами и серой болезненной кожей лица он производил впечатление человека больного и несчастного.

— Это Больдо, — прошептала девушка. — Тот, кто тебе нужен.

— Думаешь, он может знать о событиях шестилетней давности? — усомнился послушник. — Дай Бог, этот отекший пьяница помнит хоть что-то, кроме числа выпитых бутылок.

— Ну кто его знает? — Лили пожала плечами. — Попытаться стоит. Пока ничего не началось, подойди к нему и обо всем спроси. Я постерегу место.

Она, словно бы бессознательно подражая отцу, похлопала Деваста по плечу. Послушник неуверенно встал и направился к пьянице. Не то чтобы он волновался по поводу предстоящего разговора, — скорее, чувствовал себя идиотом, решившим доверить важную тайну самому ненадежному человеку в мире.

— Доброе утро, господин!

Горемычный плотник посмотрел на него пустым, невидящим взглядом исподлобья. Открыв рот, ничего не ответил, будто в процессе раздумья потерял все слова. Мясистая нижняя губа его бессильно задрожала, а багряные, точно вывороченные веки сузились, выражая простодушное недоумение.

— У вас здесь свободно? — Деваст кивнул на край лавки.

— Угу, — буркнул пропойца.

Послушник сел и поморщился. Вдыхаемый им запах сырости мгновенно наполнился парами утреннего перегара.

— Не видел… Ик! Не видел вас раньше. Вы-то этот, что ль? — Больдо кивнул в сторону солеи. Деваст предположил, что под словом «этот» плотник имел в виду кого-то из служителей церкви.

— Да. Я из Констанцы, из монастыря, — протянул руку послушник. — Брат Деваст.

— А-а-а, — пьянчуга с какой-то скрытой неприязнью посмотрел на раскрытую ладонь. — Понятно. А я вот из лесопильни. Брат щепок и чурок.

Он хохотнул и залился гнилым чахоточным кашлем. Деваст мало что смыслил в медицине, но уж точно мог предсказать, что такой кашель сведет человека в могилу самое большее через пару-тройку месяцев.

— Вы часто посещаете церковь? — спросил он, решив начать издалека.

— Достаточно, — мужчина харкнул и, видимо, по привычке, хотел выплюнуть содержимое своей глотки на пол, но сдержался. — Каждый, эдак, третий день прихожу.

«Ну да, как же», — подумал Деваст.

— Вижу, вы благочестивый мирянин.

— Ч-ч-чего? — потянул Больдо с тупым недоумением и с такой интонацией, как будто его оскорбили.

— Говорю, вы верный слуга божий.

— А-а, это, — плотник резким движением поправил на себе тулуп. — Это да.

— А что насчет остальных, не знаете? — Деваст мимолетно глянул на людей вокруг. — К прискорбию своему, я не вижу здесь тех, кто нуждается в проповеди больше всего.

— Это вы о ком? — произнес Больдо тревожно. — О южанах? Не-не, у нас таких нет. Все крещеные. Как вы там сказали… чистые миряне? Все чистые миряне! Грязных нема. Ни одного.

Деваст с трудом удержался от того, чтобы не начать массировать переносицу. Он всегда так делал, когда слышал либо откровенную глупость, либо то, чего слышать не хотел.

— Я не о южанах говорю, а о тех, кто не хочет или не может ходить в церковь. Например, госпожа Гофер. Не знаете, почему сегодня ее нет?

— Это кто? — спросил Больдо с недоумением. — А, Ворожея что ль? Так она по рукам и ногам связанная. Глупая баба! Взяла себе на воспитание сына Петши — он-то на голову дурной! — пьяница постучал по виску. — Одного его не оставить, сюда не притащить. Такую-то тушу! Я в свой век на горбу много что перетаскал. Ведаю, о чем говорю.

— И что же, она совсем в церковь не ходит? — удивился Деваст.

— Ну как, — Больдо почесал затылок, — ходит, наверное…Ик! Пока отец Стефан живой был, точно ходила, а сейчас… Знаете, господин пан брат Деваст, я ведь тут не ночую. Почем мне знать, кто теперь сюда приходит, а кто нет?

Послушник раздраженно потер руки. Он больше не мог терпеть тошнотворный запах спирта и дремучее невежество, льющееся из каждого слова плотника. Нужно было скорее заканчивать этот разговор.

— А вам не знакома женщина по имени Эмилиэн? Я слышал, она с ребенком когда-то жила в трактире госпожи… у Ворожеи.

Больдо посмотрел на Деваста как на чокнутого.

— Женщина по имени Эмилиэн? — повторил он и залился смехом. — Это что, какая-то шутка?

— Нет, — растерянно ответил Деваст, и плотник засмеялся пуще прежнего. — Что здесь смешного?

Он готов был схватить Больдо за ворот и заставить дать ответ, но в эту же секунду старый сгорбленный диакон с кадилом и отец Иерий, во всем облачении и животворящим крестом в руках, появились на солее, лишив послушника всякой возможности продолжить диалог.

Толпа, гудящая подобно бурному потоку, затихла. Смеющийся Больдо тоже смолк.

— Во дает! — закряхтел он. — Женщина Эмилиэн! Баба! Вот так умора! Я ведь с утра ни чашки не пил…

— Прошу простить меня, — не в силах больше терпеть пьянчугу, Деваст проглотил злость, встал и направился к Лили. Он так ничего и не узнал, однако желанием продолжать разговор больше не горел.

— Ну что? — шепотом спросила девушка, когда он сел возле нее.

— Ничего, — буркнул послушник. — Он не знает.

Лили сочувственно вздохнула. Ее маленькая рука легонько коснулась его колена.

— Жаль… Но ты не отчаивайся. Я уверена, что в деревне наверняка есть еще кому помочь тебе с поисками родичей.

«Это ты верно говоришь, — мысленно согласился послушник и глянул на распятого Христа. — Но для того, чтобы они поведали все об Эмилиэн, мне придется изрядно пострадать».

Он тоскливо подумал о госпоже Гофер и сделке с ней. Поход в лес в обмен на ценные сведения о жене — казалось бы, какой пустяк! Однако, как бы просто не звучали условия договора, Деваст чувствовал в них какой-то подвох. К несчастью, времени выбирать у него совсем не осталось.

Началась и закончилась воскресная служба. Клирик отпел молитву, прихожане помолились за благо города и очень быстро разошлись.

— Мы тоже домой? — спросила Лили, как если бы они с Девастом были почтенными супругами и вот уже многие годы жили под одной крышей.

— Я… Эм-м-м, — начал было послушник, но тут Иерий его перебил:

— Деваст, сын мой! — окликнул он, спускаясь с солеи. — Я так рад тебя видеть!

Он подошел к послушнику и приобнял его.

— Скажи, как твоя нога?

— Хорошо, отец, — Деваст с уважением склонил голову.

— Славно! И очень чудно, что ты здесь. Я как раз хотел с тобой поговорить. Лили, могу ли я просить тебя найти и позвать сюда отца?

— Прямо сейчас? — удивилась она.

— Да. Скажи ему, что священник просит его принести строительный инструмент. Пора преобразить эту церковь!

Иерий воодушевленно окинул залу руками. Лили с недоумением глянула на послушника, словно ища от него поддержки, однако он ничего не сказал. Тогда она уязвленно вздернула подбородок.

— Что ж, если вы просите, святой отец.

Девушка резко отвернулась и зашагала к выходу. Деваст в глубине души был рад отделаться от нее и ничего с этим поделать не мог.

— Пойдем, сын мой, — кинул старик, поворачивая к солее. — Нам нужно серьезно поговорить.

В его словах крылось нечто большее, чем беспокойство о судьбе осыпающихся фресок. Девасту стало не по себе.

— О зодчих? — безнадежно спросил он.

— Не совсем о них, — ответил старик и скрылся за южными воротами.

Сердце Деваста тревожно екнуло. «Неужели священник заподозрил что-то неладное в моем чудесном исцелении, — подумал он. — Неужели разглядел в союзнике облик демона?»

18. Пропавший святой

Церковный алтарь гнил изнутри. Красочные узоры на потолке испещряли пятна сырости, трещины и копоть. Скудный свет лампады и нескольких кривых тонких свеч золотил изъеденные точильщиками опорные столбы. Суровые лики икон взирали с высоких стен на центральный монолитный камень. От ничего не выражающего взгляда их мертвенных глаз Деваст ощутил себя дурно. Будто услышал в голове осуждающие голоса: «Проклятый, скверный, богохульный! Что ты здесь забыл, Сатана?»

Деваст и сам не ведал. Стараясь делать вид, что все в порядке, он крестно поклонился и взглянул на священника, ожидая его, несомненно, обвинительной речи. Отец Иерий же заговорил не сразу. Он выждал, когда за иконостасом станет тихо и народ разойдется по своим делам, и только потом повернулся к послушнику.

— Ну как тебе воронцовская обитель? — спросил, начав издалека.

— По-божески скромна и терпима, — сухо произнес Деваст.

— Скромна и терпима, — без интонаций повторил священник. Лицо его исказила болезненная и вместе с тем насмешливая гримаса. — Это ты называешь так?

Он коснулся подвесной пелены справа от себя. С нее посыпались гнилые волокна.

— Она истлевает на глазах! Она испорчена и осквернена, — заявил старик и возмущенно спустил трухлявую ткань вниз, обнажая старую икону. На ней была изображена Дева Мария с младенцем на руках. Лицо ее покрывали многочисленные трещины, а на краях виднелись зеленые плесневые наросты.

Деваст перекрестился и вопросительно уставился на взметнувшуюся дрожащую руку старика. Еще минуту назад считавший, что идет на собственные похороны, он немало удивился, когда отец Иерий воскликнул:

— Посмотри на этот плат, сын мой! Посмотри на Пресвятую Деву! Что с ней сделали?! Почему ее так запятнали?! Боже, дай нам сил сохранить твои драгоценные реликвии!..

Он драматично возложил пелену перед свечами. Деваст молча побранил себя за то, что вместо душевного сопереживания старику и иконе испытал чувство великого облегчения. Отец Иерий явно не собирался разговаривать с ним о демоне.

— Конечно, я ждал какого-то прегрешения от отца Стефана, — продолжал он, — но не такого. При нем ведь не только икона погибла! Почто он церковь довел до срамоты?! Негодник! Кто эти люди, кто после подобного называет его святым?

— О мертвых либо хорошо, либо никак, — растерянно отозвался послушник.

— Нет! — нервно затряс головой отец. Его руки сплелись на груди подобно змеям. — На тот свет ему от кары не сбежать! Я это так не оставлю! Как высохнет дорога, сразу пошлю гонца в Костанцию. Пускай отца Стефана посмертно лишают сана, а сюда высылают имущественную комиссию!

Он продолжил громогласно возмущаться, а Деваст задумался. Чем больше старик говорил, тем меньше он понимал, зачем его сюда пригласили. Неужели Иерий хотел перемыть с ним косточки усопшему священнику? Поругать его за халатность и слабину? Но ведь в отличие от старого праведника, молодой послушник не мог винить Стефана в том, в каком виде церковь перешла ему. К тому же он не обладал ни высокими привилегиями, ни какой-либо степенью духовного сана, чтобы осуждать местного проповедника.

— Позвольте сказать, отец, — наконец, заговорил послушник, приблизившись к старику. — До своей болезни я успел изучить город и потому с уверенностью заявляю, что церковь — не самое худшее его место. Выйдите во двор и поглядите на центральную улицу: большинство домов на ней разрушены и опустошены. Я боюсь упоминать, что творится на окраинах. Там лежат руины. Поэтому, несмотря на все названые вами прегрешения, я бы больше благодарил отца Стефана за то, что он сумел сохранить церкви, — Деваст запнулся, подбирая нужное слово, — пригожий вид; не покинул ее и не уничтожил. А что же касается икон и зданий… Даже святое имеет свойство дряхлеть. Так что вы зря волнуетесь, отец. Если тут ничего не пропало, значит, все можно восстановить. Я, разумеется, помогу вам с этим. Мы вернем храму его величественный вид и…

— Нет, — резко перебил отец Иерий.

Деваст заметил, как плечи его поникли, а глаза наполнились неестественным блеском.

— Что не так? — спросил послушник встревожившись.

Старик подошел к южным воротам и выглянул в храм. Убедившись, что там никого нет, он захлопнул дверцу на щеколду и, обернувшись, заговорил низким голосом:

— Послушай меня, в том-то и дело, что в церкви не все на месте. Кое-что пропало. Я долго думал, поведать тебе об этом или нет, и вот решил, что надо. Здесь, в Воронцах, ты мой единственный соратник. Лишь тебе я и могу полностью довериться.

На секунду Деваст потерял дар речи не только от того, с каким несвойственным суровому старику расположением Иерий сказал все это, но и от того, что именно он сказал.

— Что пропало, отец?

Иерий сделал шаг к престолу. Это был широкий монолитный камень, покрытый парчовой тканью, на котором хранились напрестольный крест, Евангелие и дарохранительница. Старик аккуратно отодвинул все это и приподнял парчу. Деваст невольно отвел взгляд. Стоять рядом с престолом, касаться его и уж тем более участвовать в обнажении у обыкновенного послушника не было никакого права. Странно, что отец Иерий умолчал об этом. Очевидно, дело с пропажей некой церковной реликвии оказалось настолько серьезным, что правилами богослужения иеромонах решил пренебречь.

— Здесь покоились мощи первого священника Воронцов, чудотворца мученика Юстиниана, — сказал он и кивнул на небольшой срез под боковой рамой, — отец Юстиниан умер сорок лет назад, и на его костях была построена эта церковь. Священники, дававшие клятву служению городу, обязаны были беречь его останки, ведь в них хранилась великая благодать.

С этими словами старик взялся за крышку престола и, с трудом приподняв ее, отодвинул в сторону, обнажив хранилище для мощей. Только вот хранилище это было пустым. Послушник даже наклонился вперед, чтобы убедиться в этом. Из черного углубления жертвенного камня на него насмешливо поглядели несколько крупных выбоин и скол.

— Где… Только не говорите, что ковчежец пропал! Не понимаю. Кому придет в голову…

— Тише! Говори тише! — цыкнул священник и вернул крышку престола на место. — О том, что я показал тебе, никто не должен знать.

— Да, отец, простите, — выдохнул Деваст и понизил голос. — Я не понимаю, зачем кому-то брать ларец. Для чего?

— Видать, богохульник решил осквернить нашу церковь, — отец Иерий задернул престол катасаркой. — Узнав о пропаже, я тотчас расспросил клириков о том, кто из них прикасался к святым мощам. Все, как один, заявили, что никто, кроме отца Стефана, не имел на это права.

— И поэтому вы думаете, что это он забрал их? — Деваст робко глянул на священника и прочитал на его лице страх и ярость.

— Я не знаю, что мне думать, — вздохнул Иерий и отрицательно качнул головой. Его губы сжались в тонкую линию. — У меня нет ни одного иного подозреваемого, и в то же время я не хотел бы считать, что брат мой по вере замешан в этом. Но, простит меня Бог, иного выбора нет.

Иерий медленно повернулся к изувеченной иконе и перекрестился. Девасту искренне стало жаль несчастного старика, оказавшегося заложником непростых обстоятельств.

— Давайте не будем забывать, что между смертью отца Стефана и нашим приездом прошло много дней, — сказал он, сам не зная отчего пытаясь защитить усопшего священника. — Без присмотра духовенства кто угодно мог проникнуть сюда и выкрасть мощи. Даже человек со стороны.

— Это верно, — согласился старик. — Но пока нам ничего об этом неизвестно, я предпочту искать воров из того списка людей, которые находились к Юстиниану ближе всего. А еще я не хочу допускать, чтобы кража сошла преступнику с рук, и чтобы прихожане узнали о нашей трагедии. Пока что о случившемся известно нескольким людям: тебе, примару и пану Быстронь...

— Как в этом списке оказался знахарь? — насупился Деваст.

— Не забывай: он близкий друг отца Стефана, — Иерий обернулся и вопросительно посмотрел послушнику в глаза. — Сын мой, ты ведь понимаешь, что, покуда о случившемся не узнали остальные, нам необходимо вернуть мощи и наказать тех, кто замешан в их пропаже?

— Конечно. Чем я могу помочь вам в этом, отец? Может, надо осмотреть дом, где отец Стефан жил? Давайте я займусь этим.

Иерий принял твердый и даже немного угрожающий вид.

— Нет надобности, — сказал он сурово. — Я уже осмотрел его вместе с примаром и его людьми. Ничего мы там не нашли. Никаких зацепок.

— Что же тогда делать?

— Поищем свидетелей. Я проведу таинство исповеди с клириками, а ты с господином Быстронь расспросите местных о знакомых отца Стефана.

— Так вот зачем вы позвали его, — догадался послушник. — Насколько вы доверяете ему?

— Не больше, чем остальным.

— Почему же тогда хотите, чтобы он тоже участвовал в поисках?

— Потому что он местный, Деваст! Так уж сложилось у нашего народа, что своим он доверяет больше, нежели приезжим, пускай и слугам Господа.

Старик подошел к Девасту и положил руку на его плечо.

— Надеюсь, работая вместе, вы быстро найдете вора. А я вам чем смогу подсоблю. У меня есть кое-кто на примете, с кого лучше начать поиски. Это женщина — держательница постоялого двора в западной части города. Зовут ее Бель Гофер.

— Гофер? — на лице Деваста дрогнула улыбка. — Какая знакомая фамилия…

— Ее прадеды основали этот город. Господин Быстронь говорил, что Стефан считал ее чуть ли не родной дочерью. Начните расследование с нее. Если хоть что-то станет известно, немедленно сообщите мне.

Секунду Деваст молчал, теребя края своих одежд, а потом согласно кивнул:

— Добро, отец. Я сделаю все, что просите.

— Вот и отлично! — Иерий всплеснул руками. — Тогда ступай во двор и подожди знахаря там.

Деваст медленно повернулся и направился к выходу.

— И сын мой! — окликнул Иерий, когда послушник уже открывал дверцу. — Пока мы не починим церковь и не вернем мощи, я прошу тебя — будь осторожным. Не ищи неприятности и не делай больше того, чего от тебя требуется.

Деваст подумал о волках, об ужасном голосе из леса, о тупоголовом охраннике Бель, и страшном смехе, которым заливался пьянчуга Больдо.

— Конечно, я буду осторожен, — сказал он, умолчав, что в большинстве случаев неприятности сами находят его.

19. Призрак кладбища

Какая удача! Сам Бог направил его к Ворожее. Теперь можно было не волноваться по поводу слухов и злых речей. Благословение отца Иерия развязывало послушнику руки. Однако даже с этим он все еще боялся встретиться с хозяйкой корчмы. Что-то тревожило его: то ли интуиция, то ли наведенные лихорадкой воспоминания о жутких криках внушали страх перед лесом. Как будто чье-то незримое присутствие не давало сделать правильный выбор.

«Если это ты настраиваешь меня против поисков семьи, то прекращай, — ступая между могил, Деваст молча обратился к своему злобному двойнику. — Слышишь меня, Дьявол?»

Дьявол не отозвался. Впору было обрадоваться, однако Деваст тревожно потер виски. Он не слышал демона вот уже сколько? Шестеро суток? Не считая его обета молчания в монастыре, это был рекордный срок.

Оглядевшись вокруг и убедившись, что на кладбище пусто, Деваст спросил Дьявола вслух:

— Зачем ты прячешься? Я ведь знаю, ты слышишь меня! Вылезай и говори!.. Нет? Почему? Боишься святой земли, или есть иная причина?

В ответ снова ни единого звука. Деваст озадаченно постоял на тропинке и даже сделал несколько шагов вглубь кладбища, решив, что исчадие безмолвствует, потому что боится церкви. Однако это не помогло.

— Ладно. Черт с тобой! Если хочешь молчать — молчи, но не пытайся идти против моего выбора!

Он со злостью пнул лежащий неподалеку булыжник, и тот пролетел над ложбинкой между крестов и приземлился в свежевырытую могилу. Тотчас нечто темное и скрюченное, какой-то ворох лохмотьев выглянул оттуда. Следом за лохмотьями появилась человеческая рука с узловатыми пальцами и нестрижеными ногтями, потом — длиннющая кривая нога, обтянутая серой холщовой тканью и из-за того похожая на гниющий тростник. Затем существо, прятавшееся в яме, встало полностью, и Деваст потерял дар речи. Перед ним вырос высокий, как фонарный столб, человек; человек настолько худой и долговязый, что просторная одежда, обшитая шкурами, свисала с него, как с пугала. Непропорциональные телу руки доходили до колен, а голова под бесформенным капюшоном казалась черепом скелета.

Послушник мог поклясться, что перед ним восстала сама Смерть во плоти. Сердце его провалилось в пятки. Смерть же, словно уловив его страх, довольно хмыкнула и неожиданно подалась в бега.

Стук кривых, перекошенных ног и тяжелое, свистящее от астмы дыхание вывели послушника из оцепенения. Он вспомнил, что о чем говорил вслух, вспомнил об уродливой внешности местных жителей. Да боже мой! Никакая то была не Смерть! Это был обычный человек, которого он напугал своим монологом и камнем!

— Постойте! Я не специально!

Человек словам не внимал. Прыткий и шустрый, подобно ночной птице, он пролетел вдоль неухоженных могильных ограждений, свернул за надгробиями и исчез из виду.

Деваст припал грудью к каменному кресту, схватив себя за голову. Черт возьми, как он мог так оплошать? Теперь по городу пойдут слухи, что помощник отца Иерия безумен…

Безнадежно вздохнув, Деваст обернулся к церкви, и в эту же секунду сердце его чуть не остановилось второй раз. У него за спиной стоял господин Быстронь. Деваст мог поклясться, что не слышал его шагов. Знахарь попросту вырос из-под земли, как гриб.

Один его глаз поблескивал в круге заржавевшего монокля, второй смотрел прямо на Деваста с диким интересом. В руках дрожала сумка.

— Кого это вы кликаете, голубчик? — поинтересовался он.

Деваст едва разжал челюсти, чтобы заговорить:

— Я… Я встретил человека. Такого высокого и в черном одеянии…

— Кто-то из паствы? — предположил Петру.

— Наверное. Только вел он себя очень чудно и…

Деваст запнулся. Уж ему-то последнему следовало упоминать о чужих странностях.

— Вел себя очень чудно, — повторил знахарь и хохотнул. — Что ж, положим. И где ваш человечек сейчас?

— Побежал по своим делам, — бросил послушник и, покуда весь этот разговор не превратился в одну сплошную нелепицу, сменил тему. — А вы к отцу Иерию или уже от него идете?

— Я пришел за вами, послушник, — знахарь отвел настороженный взгляд от кладбища и улыбнулся привычной снисходительной улыбкой. — Нам надо делом заняться.

— Начнем искать свидетелей?

— Да, — Петру снял монокль и положил его в карман. — Но спочатку заглянем к Эминеску. Я обещал Иоске принести его несчастной дружине лекарство. Покуда буду осматривать ее, вы якраз познакомитесь с нашим дровосеком и зададите ему вопросы насчет… Ну, вы сами знаете, насчет чего.

Лекарь отвернулся и направился к калитке быстрым шагом.

— Отец Иерий велел мне расспросить госпожу Гофер в первую очередь, — вспомнил Деваст, нагоняя его. — Что мне даст разговор с Эминеску?

— Ну, по-перше, он живет недалеко от церкви, у реки через два дома отсюда. А по-друге, супружеская чета Эминеску очень верующая. До пропажи сына они посещали церковь чаще, ниж хто-небудь иной в нашем скромном городке. Впрочем, довольно вопросов, голубчик. Сами все побачите и узнаете, а пока просто идите за мной.

Они быстро миновали поля с захоронениями и вышли в город. Не отставая ни на шаг, Деваст позволил себе лишь на секунду обернуться. Он снова глянул туда, где скрылась темная фигура в капюшоне.

«И все же, кто это был? — подумал он. — И почему так стремительно убегал? И что он делал в вырытой могиле?»

20. Мать

К дому Эминеску послушник и знахарь подоспели к середине дня. К этому времени погода над Воронцами окончательно испортилась. И без того серое небо стало еще темнее.

— Ох, послушник! — воскликнул Петру, когда они подступили к порогу покосившегося ветхого дома. — Якщо так пойдет и дальше, придется нам отложить визит до пани Гофер до кращих часов!

— Боитесь намочить ботинки, господин Быстронь? — поерничал Деваст.

— Боюсь, по такой грязи мы далеко не дойдем, — ответил знахарь и, повернув к мшистому бугорку у дома, занялся чисткой подошвы. — Вам бы тоже позаботиться о своей обуви, голубчик. Илеана не терпит бардак.

Деваст посмотрел на свои сапоги, успевшие обрасти внушительным слоем грязи и не стал спорить. Он нашел еще один зеленый бугор и, нарвав мха, почистил обувь так же, как Петру. Потом они вместе взошли на порог и постучали в дверь. Через некоторое время им открыла маленькая некрасивая женщина в серой накидке. На вид ей было около пятидесяти лет. Худая, сморщенная, как переспевшая слива, с тонкими, как две нити, бровями, заостренным носом и нездоровым блеском в опухших глазах. Она бросила на гостей неприязненный взгляд и уперлась руками в дверной косяк.

— Пане Эминеску! — приветственно возгласил Петру в свойственной ему напыщенной манере. — Рад видеть вас на ногах! Як ваше сердце?

— Добрый день, господин Быстронь, — тихо и безжизненно ответила женщина. — Мое сердце давно не поливали слезами, и оно высохло, как черствый сухарь на солнце.

— О-о, как ужасно! Но вот увидите, мне удастся повернути його до житья моими травками.

— Никакие «травки» тут уже не помогут, лекарь. Довольно вам! — бросила она резко, словно ножом полоснула. Ее длинный нос дернулся вверх. Девасту он тотчас напомнил клюв столетнего ворона. — Вы пришли ко мне или к мужу?

— И так и эдак, — Петру кивнул в сторону заднего двора. — Но я почему-то не слышу топора Иоски. Разве он еще не вернулся из…

— Нет. Мой муж не выходил из чащи с тех пор, как вы попрощались с ним.

— Вот как, — задумчиво проговорил Петру и переглянулся с Девастом. — Что ж, добре. Может быть, он скоро вернется? Разрешите подождать его в хатке? Я как раз вас огляну.

— А этот юноша, — женщина пронзила послушника острым взглядом, — он с вами?

Петру похлопал Деваста по плечу.

— Да! Знакомьтесь, Илеана. Деваст из Констанцы. Он приехал с отцом Иерием дабы помочь нашему городку.

— Помочь с чем? — хмыкнула она.

Деваст хотел ответить сам, но знахарь его опередил:

— Ну, вы знаете, Илеана, со всякими божьими справами. Та не волнуйтесь! Сегодня мой друг не на службе, тому не будет читать нам проповеди.

Петру хохотнул от собственной шутки и решительно направился в дом. Илеана отошла от двери, пропуская его. На Деваста она снова посмотрела с неприязнью, но заграждать дорогу не стала. Дождавшись, когда послушник зайдет, захлопнула дверь и повела обоих гостей из сеней в единственную комнату, что здесь имелась — низенькую кухоньку с кроватью.

— Садитесь, — она указала на лавку у стола.

Деваст поспешил взять себе место поближе к окну. Не прошло и минуты, как ему стало не хватать свежего воздуха. Дом Эминеску насквозь пропитался запахом угара.

— А я пока постою, — заявил Петру и, подойдя к женщине, взял ее за руку и начал прощупывать пульс. — Ох, дурны справы, Илеана! Мне придется выписать вам новый порошочек!

— Выписывайте что хотите, знахарь, — отмахнулась она, присаживаясь напротив Деваста. — Хоть мой муж и сказал вам, что меня нужно лечить и никаких денег ему на это не жалко, я вот что скажу: ни единой вшивой монетки я вам больше не дам! Никаких лекарств мы у вас не купим.

— Это несерьезно, госпожа, — Петру нахмурил брови и отрицательно качнул головой. — Як вы сбережете здоровье для сына, якщо не собираетесь лечиться?

— О, мое здоровье сыну уже ни к чему, — мрачно ответила женщина и опустила глаза. — Умру я сегодня или завтра — он все равно этого не увидит.

Деваст озадаченно переглянулся со знахарем. Вот, значит, что он имел в виду, говоря, что Илеана потеряла волю к жизни.

— Тьфу! Немедленно сплюньте! — прикрикнул Петру и три раза ударил по столу. — С чего вдруг вам умирать? Раз вы вже не хотите принимать новые порошочки, так давайте хоть разберемся со старыми. Шо у вас от них осталось?

— Посмотрите там, на полке, — женщина отрешенно кивнула на шкаф у кровати.

Петру отпустил руку больной и отошел к полкам. Начал перебирать какие-то узелки и склянки. В то же время Деваст, оставшийся с Илеаной наедине, не придумал ничего лучше, чем блуждать растерянным взглядом по комнате. Неожиданно его глаза остановились на небольшом деревянном ящике у печи. В ящике лежали струганные кони и засаленные человечки с саблями. Все это явно принадлежало маленькому мальчику. Неужели Илеана решила в скором времени сжечь игрушки сына?

— Вы не верите, что Эрик вернется? — тихо спросил он.

Илеана ничего не ответила, но ее лицо вытянулось и окаменело.

— Бывали случаи, когда люди так же пропадали в чаще, а потом возвращались, — добавил Деваст, чтоб приободрить ее. — Через год, через два...

— Нет, — сурово перебила она. — Может быть, у вас в Констанце так и случалось, но не здесь. Здесь дети, заблудившиеся в лесу, никогда не возвращаются.

Послушник озабоченно нахмурил брови. Слова Илеаны полностью противоречили тому, что сообщил ему Раду о безопасности местной округи.

— Вы так уверенно об этом заявляете, словно бы у вас в Воронцах каждый год в лесу пропадает по ребенку, — пробормотал он.

— Необязательно по ребенку, — хмыкнула женщина, — но по человеку — всегда. Они уходят по дьявольским тропам, а потом не могут найти дорогу обратно. Хозяин Леса забирает их. Несчастные души становятся его вечными рабами!

Последние слова она произнесла громче и надрывнее, а затем обмякла, как тряпичная кукла. Голова ее упала на грудь, а руки схватились за крестик.

— О боже мой, Илеана! — воскликнул Петру, подслушивающий их беседу. — Почем вы так молвите? Не надо пугать гостя дурными россказнями!

— А вам не надо влезать в чужой разговор, господин Быстронь, — огрызнулась женщина. — Занимайтесь-ка своими травами. У вас это получается лучше всего. А я займусь тем, что лучшего всего получается у меня: правдой.

Хозяйка дома положила руки на стол, сжав пальцы в кулак, и взглянула на Деваста виновато.

— Я, господин, — начала объясняться она, — чтоб вы не считали меня пустословной, в молодости работала служанкой при дворе Киперов, а потому не думайте, что я тут, как выражается наш многоуважаемый лекарь, «попусту языком треплю». О кровавых тайнах нашего города я все знаю.

Петру запыхтел и заворчал что-то себе под нос. Не обращая внимания на недовольный ропот со стороны шкафа, Илеана внимательно посмотрела Девасту в глаза. Каким-то неведомым образом, не говоря ни слова, она вынудила послушника задать вопрос, который уже давно витал в его голове:

— Вы упомянули Хозяин Леса. Кто он?

— Владыка всех демонов! — воскликнула она, как будто только этого вопроса и ждала. Пошумев посудой под столом, женщина вытащила кружку, плеснула в нее что-то из бутылки. Деваст узнал запах пойла. Это был пресловутый самогон Бель. Кажется, его пил каждый в этой забытой богом деревне.

— Будете? — предложила хозяйка. Трепещущий отблеск огня в печи осветил ее безжизненное лицо, резкими линиями отделив профиль от почти темной стены.

Послушник отрицательно качнул головой.

— Ну как знаете, — Илеана отхлебнула выпивки. — Тогда просто слушайте. Воронцы — очень старый город. Его история уходит корнями в глубокую древность и напрямую связывается с Хозяином Леса и другими демонами.

— Другими демонами? — Деваст нервно сглотнул.

— Да, — кивнула Илеана. Ее взгляд стал размытым. Глаза, хоть и продолжали буравить послушника, уже не видели его, а как будто глядели сквозь. — В давний век, когда первые поселенцы Воронцов — нищие, голодные, обездоленные люди, бежавшие от войны на север, — явились на эту заболоченную, но плодородную землю и начали возделывать ее, они впервые повстречали здесь созданий Пекла. Эти адские твари жили в воронцовской пустоши со времен сотворения мира и воздвигли здесь свой Содом. Покидать рукотворный Ад на Земле они не собирались. Потому как бедные люди тоже не могли бросить Воронцы — к тому времени большинство из них уже вложило много труда в поселение, — они попросили у демонов милосердия. И нечистые откликнулись на их зов. Они позволили поселенцам жить на этих землях, но в обмен за свое великодушие потребовали человеческие души: под одной за каждый год спокойной жизни. И был заключен мир. Он продержался целых сто шестьдесят лет.

Илеана сделала несколько крупных глотков из кружки. Ее хрустальные глаза уставились в потолок.

— И что случилось потом? — нетерпеливо спросил Деваст.

— А потом явилась инквизиция и выбила из мозгов дурачья всю эту ересь, — раздраженно ответил Петру вместо рассказчицы.

Илеана резко повернула голову.

— Что вы сказали? — прошипела она.

— То и сказал: чушь собачья все это! — упрямо заявил Петру, выглянув из-за дверцы шкафа с высушенной веткой бузины в руках. — Демоны, Ад, богопротивный договор — чего только наши деды не придумывали, чтобы отлынивать от работы в лесу!

— А вы, как всегда, предпочитаете закрывать на правду глаза, господин Быстронь, — неприязненно хмыкнула женщина. — Не верите в демонов, так ведь?

— В этом вопросе я предпочитаю оперировать… Как там молвят в столице? Науковими фактами! А они, як разумеете, говорят об обратном.

— Неужели? Тогда какими «науковими фактами» вы сможете покрыть факт исторический? Вспомните сотню людей, которых сорок лет назад инквизиция повесила на главной площади, объявив об их связи с демонами! Нам с вами тогда было по десять лет. Не знаю, как вы, но лично я до сих пор по ночам вижу кошмары, в которых ряды висельников качаются передо мной подобно рваному тряпью.

Илеана с жалобным стоном схватилась за сердце. Деваста поразили ее слова. Инквизиция? Сотни повешенных? Господи, что происходило в Воронцах последнюю половину века? И что происходит сейчас?..

— Ну… Э-м, — знахарь неуклюже переступил с ноги на ногу. — В першу чергу хочу сказать, что повешены були бандиты, госпожа Эминеску. Их казнили не потому, что они якшались с демонами. Их повесили за кражи и убийства! И с той поры, як вы сами осмелились заметить, минуло сорок лет. Тепереча в нашей мирной общине никаких демонов нет.

— Ха! Если было бы действительно так! — Илеана со злостью всплеснула руками. — Вы так старательно отнекиваетесь от истины, что забываете о несчастных путниках, которых дюжинами приносят из леса с разорванными глотками! Демоны убивают их за наши грехи! Вспомните, как три года назад пропал Вэли из дома Влайку. Вспомните, куда делся кожевник Лучиан прошлой зимой. Хотя бы своих сыновей вспомните! Где они сейчас?

Деваст удивленно повернул голову и уставился на Петру. При первой встрече знахарь говорил, что его сыновья уехали из города, но никак не пропали без вести в страшном лесу.

— Ах, дорогая! — Петру громко захохотал. — Вы побольше слухайте гнусных сплетен! Мои сыны не канули в утробе Дьявола. Вони уехали у велико мисто. Пекарь Вэли тоже никуда не делся. Он покинул Воронцы разом с семьей и отправился на юг в пошуках лучшей жизни. Лучиан же… Лучиан помер в чаще, это правда, но он был пожилой и немощный. В таком веку лазать по лесным оврагам, что играть со смертью в поддавки. То, что он споткнулся, упал и сломал себе шею, було вполне закономерным исходом.

Словно бы демонстрируя бесславную кончину старого кожевника, Петру сломал ветку в руках. Илеана недовольно запыхтела.

— Можете думать, что хотите, — фыркнула она. — Оправдывайте исчезновения людей их мнимым бегством из Воронцов, но знайте: во что бы вы не верили, Хозяин Леса продолжит забирать души. Когда придет время вашим внукам платить жатву, вы вспомните мои слова.

Петру хотел что-то ответить — судя по лицу, что-то едкое и пакостное, — но в последний момент передумал и снова закопался в шкафу.

— Ныне мой Эрик среди тех, кто своей жизнью оплатил долг Воронцов, — захныкала Илеана. — Мое единственное дитя…

Ее голос дрогнул, а глаза наполнились слезами. Она достала из кармана жилетки платок и спрятала в нем лицо.

— У нас ведь с Иоска детей долго не было, — надломившимся голосом продолжила, вытирая слезы. — Сколько ни пытались по молодости, Бог ребеночком не одарил. Я уж думала все, не будет у нас деток, а тут возьми под старость лет и… В общем, ждала я своего сына. Очень ждала. Думала, наш род продолжит. Не оборвется веточка-то! А она возьми и…

Неожиданно черты лица Илеаны исказились. Она втянула воздух губами и стукнула по столу ладонью:

— Дурак! Сотню раз я говорила Иоске, чтоб он бросил в лес ходить, чтоб дурной пример Эрику не подавал и другое дело себе нашел, лесоруб чертов! Я ведь предупреждала его: Хозяин Леса недоволен тем, что ты рубишь ЕГО деревья! Подумай о сыне! Займись чем-то другим. Но он ведь упертый, сволочь эдакая. Из-за него душа нашего Эрика пополнила дьявольский тайник. Душа моего сына!

Она беззвучно и горько зарыдала, сотрясаясь всем телом.

Деваст, смущенный и раздосадованный женскими слезами, неуютно поерзал на лавке. Слава богу, в этот момент Петру подошел ко столу с пучком сушеных трав и спас его от противоречивых чувств. Он бросил на послушника недовольный взгляд, будто говорящий: «Ну и зачем ты это сделал?». Сел напротив госпожи Эминеску, накрыл ее ладонь своей и задушевным тоном сказал:

— Ну хватит вам ховати ще живых, Илеана! Напрасно лише думками о чертях свое бедное сердце терзаете. Прекращайте! Сейчас я заварю настой ромашки. Выпьете его и успокоитесь. Де у вас тут чайник?

Он отобрал у женщины кружку с самогоном и направился к печи. Илеана ничего не ответила, но, кажется, Петру ответа и не ждал. Совершенно не заботясь о гостевых приличиях, он нашел на полке чайник, залил в него запасенную колодезную воду из ведра и поставил кипятиться.

Через четверть часа настой ромашки был готов, и знахарь напоил им несчастную женщину. Илеана перестала рыдать, однако связь с внешним миром не вернула. Отреченно, тоскливо глядящая перед собой, она превратилась в слепую старуху.

Некоторое время трое просидели в молчании. Петру тревожно наблюдал за безутешной матерью, Деваст, опустив глаза, думал о своем. Проклятый вой из леса снова посетил его мысли, и вместе с ним — страх. Страх перед Хозяином Леса. Разум предостерегал его доверять суеверным предрассудкам убитой горем женщины, но врожденная предрасположенность к вере во все потустороннее была сильнее и подкреплялась осознанием реальности демона в собственной голове.

«Стригои и демоны Преисподней, — снова заговорил с Девастом казначей Левий из монастыря. Воспоминания бережно хранили и его слова, и тон голоса. — Знаешь ведь, что сбегают они из Ада, бродят по миру и ищут заблудшие души. Не дай им поймать вас».

— Возможно, Иоска сегодня не вернется.

Деваст вздрогнул. Холодные, безжизненные слова Илеаны, сопровождаемые тихим шелестом ветра с улицы, вырвали его из задумчивости. Он поднял глаза и с удивлением обнаружил, что пока витал в своих мыслях, в комнате заметно потемнело, а по крыше застучали капли дождя.

— Вам незачем ждать, пока гроза разыграется, — устало сказала женщина. — Последние дни мой муж не ночует со мной.

— Мне очень жаль, — выдохнул Петру. — Мы хотели задать ему пару вопросов.

— Может быть, я смогу помочь? Только не спрашивайте меня об Эрике. Я больше не выдержу…

— Нет, Илеана. Конечно нет. Нас интересует отец Стефан.

— А что с ним?

Петру многозначительно переглянулся с Девастом, намекая, что ему первому следует задать вопрос.

— Скажите, — заговорил послушник, — когда вы в последний раз видели его, вел ли он себя как-нибудь странно?

Женщина уставилась на мужчин так, будто бы они неожиданно заговорили с ней на незнакомом языке.

— Когда я последний раз видела отца Стефана, — холодно ответила она, — он лежал в гробу. Если для вас это достаточно странно…

Деваст почесал переносицу.

— Я имею в виду, когда он был жив.

Илеана с минуту помолчала.

— Я видела его за три дня до смерти, — задумчиво произнесла она. — Да, конечно. В день проповеди. До сих пор помню, какой он на ней был. Вы ведь тоже там были, пан Быстронь. Вы сами все видели.

— Что я повинен був видеть? — удивленно спросил Петру. — Лично для меня в ту субботнюю отец Стефан был таким же, как и всегда. Он провел свою заурядную службу, а затем пошел домой.

— Вы вообще слушали, что он говорил? Смотрели куда-то, кроме как на свои рецепты? — возмутилась женщина. — Все было совсем не так! Он был встревожен и озабочен чем-то, а когда начал читать Библию, то замолчал на полуслове и сказал: «Нужно признать, нечистые силы захватили нашу церковь. Корни их зла проросли прямо под ней! Вскоре они прорвутся наружу, и тогда явится Антихрист! Он заново отворит Врата в Ад!»

— Заново? — переспросил послушник. — Что это значит?

Женщина только открыла рот, чтобы ответить, как Петру в очередной раз ее перебил:

— Ну сколько можно, Илеана! Знову вы о своих демонах? Я же сказав: ничего особенного Стефан у той день не делал! А что касается этих слов про Антихриста, то из года в год каждая его проповедь заканчивалась ими! Священник вечно твердив, що наш город проклятый, що мы все в нем грешники, и если не будемо молиться, то вскоре попадем в Ад.

— Нет! — Илеана повысила голос. — В этот раз все было не так! Он сказал, что самолично видел Врата и человека, что откроет их!

— О, помилуйте, госпожа, — знахарь закатил глаза кверху. Быстрым движением руки он вытащил из кармана желтый сверток.

— Это еще что? — спросила Илеана возмущенно.

— Ваш рецепт, — буркнул он, наклонившись и положив бумагу на стол. — Разве вы не чуете себя, пане? Вы же помешались на нечестивых! За весь час, что мы с вами сидим, вы ни одного слова без думки о демонах не сказали! Это уже ни в яки ворота. Это серьезная хвороба!

— О, не надо этого, Петру, — грозно блеснула глазами Илеана. — Не выставляй меня сумасшедшей перед гостем! Я знаю, о чем говорю!

— Что ж, — знахарь поправил на себе кафтан и отряхнулся от невидимой пыли, — в таком случае я тоже знаю, о чем молвлю! Вам треба лечиться, Илеана, а не искать Хозяина Леса в каждом чужом слове! Надеюсь, вы образумитесь и купите лекарства, иначе мне доведеться викликати сюда священника! А пока — хорошего вам дня!

Он с наспех собрал свои вещи и стремительно направился к выходу. Деваст так и остался сидеть за столом с открытым ртом. Он толком не понял, что произошло, а Петру уже настежь распахнул двери.

— Вы идете, послушник? — спросил он, морщась от рванувших под козырек крыши капель.

Деваст поднялся и растерянно поглядел на госпожу Эминеску. Она стояла с сердитым озабоченным видом, выражая то ли гнев, то ли разочарование. Ее возбужденные глаза метались. Рот кривился, обнажая зубы. На секунду Девасту и вовсе показалось, что она не отвечает за свое тело, что в нее вселился демон.

— Простите, — только и бросил послушник и поспешил за лекарем.

Он нагнал его уже во дворе. Петру раздраженно шагал по лужам и разбрызгивал во все стороны грязь. Мелкий дождь заставлял его хмурить лоб и прикрывать голову руками.

— Что случилось? — спросил Деваст, накидывая капюшон. — Почему вы так поспешно ушли? Мы ведь только начали расспрашивать об отце Стефане!

— Не о чем тут расспрашивать, — отрезал Петру. — Вы все бачили сами! Илеана с ума сошла от горя! Зря я вас к ней привел. Вожал, бедолажная придет в себя, оклемается и поможе нам, но, кажется, болезнь ее слишком глубоко проросла в мозг.

Знахарь свернул налево и пошел вдоль реки. Не имея возможности идти рядом с ним из-за узкой тропы, Деваст вынужден был держаться за его спиной.

— Расскажите мне вашу версию! Кто такой Хозяин Леса на самом деле и почему многие в городе его боятся, если он не воплощение Дьявола?

— Я ведь уже говорил вам, — обернулся Петру, злобно блестя глазами. — Это старая байка. Лет сорок назад хтось пустил чутки о том, что демоны поселились в нашем лесу. Так совпало, що в цей же час столичные оголосили охоту на разбойничьи засады, которыми были напичканы тракты вокруг Воронцов. Головорезов и воров вешали. Трупы везли сюды. Народ связал одно с другим и получил это — Хозяина Леса.

— А что же вся эта история о других демонах и союзный пакт?

— Выдумка, — презрительно бросил Петру.

Выражение его лица и интонация Девасту не понравились, но он не успел понять причину. Знахарь отвернулся и пошел дальше.

— И все-таки я не понимаю, — сказал послушник, устремляясь следом. — Почему Илеана так боится? Если это байка, причем сорокалетней давности, то какой смысл ей бояться?

— Госпожа Эминеску с самого детства была пугливой. Я добре ее знаю. Мы выросли вместе. Ее батьки оказались сред тех, кого повесили за кражи, а родня, чтоб не пугать дитя, скормила страшилку, будто их загрыз Хозяин Леса. Я думал, что, повзрослев, она все поймет, но, кажется, некоторые люди никогда не взрослеют.

Знахарь досадливо выругался и поднял голову вверх. В этот момент в небе вспыхнула молния, прозвучал такой громкий и раскатистый грохот, что Деваст боязливо склонился к земле.

— Ох, к пане Гофер мы сегодня не успеем, — пробормотал Петру. — Давайте переждем бурю дома.

Деваст обернулся к кладбищу и церкви.

— Я уже выздоровел, господин, — громко сказал он, перебивая шум дождя. — Мне незачем тревожить вас больше.

— Да бросьте, голубчик! — Петру остановился и по-дружески похлопал Деваста по плечу. — Ничего и слыхать не хочу. Идемте!

21. Предостережение

Через полчаса ливень в Воронцах разыгрался не на шутку. Его унылый рев, смешиваясь с отдаленным гулом волнующейся реки, не заглушаемый теперь раскатами грома и шумом дождя, наполнил окрестность. Послушник и знахарь, промокнув до нитки, едва успели добежать до крыльца, когда к творящейся погодной вакханалии добавился еще и сильный ветер. Он помчался по старым крышам, стуча перекладинами и срывая кровлю. Потревоженный им, вдали уныло зазвонил церковный колокол.

Деваст не удержался и непристойно выругался. В минуту, когда запела церковь, холодные потоки ветра покрыли его с ног до головы дорожной грязью.

— Бог ты мой! Бог ты мой! — запричитал Петру, поднимаясь по ступеням. — Какую же гадость сюда примело! Давайте быстрее под крышу, чего вы там застряли, послушник?

Деваст отряхнулся от грязи, но за знахарем не поспешил. Настроение у него и без того нерадостное теперь совсем испортилось. Бесконечные разговоры о Хозяине Леса, необъяснимый страх, возникающий при мысли о лесе, многочисленные домыслы о творящемся в Воронцах его попросту доконали. Он устал полагаться на изменчивые обстоятельства и решил сам во всем разобраться.

Наполнившись решимостью, послушник заставил себя принять окончательный вердикт насчет понедельника здесь и сейчас. И вердикт его был таков: завтра, несмотря на предостережения отца Иерия и усердные старания госпожи Эминеску напугать его, он отправится с Ворожеей в лес. Завтра он докажет самому себе, что Хозяина Леса не существует, и узнает, где его жена и дочь. Если повезет, еще и найдет того, кто украл святые мощи из церкви.

Таков был план. Только для его исполнения не хватало одной детали.

— Ступайте в дом! Я хочу проведать Лаврушку! — крикнул Деваст, сворачивая к узкому карнизу. — Проверю, в порядке ли он, и вернусь!

Не дожидаясь, когда Петру начнет спорить, послушник перебежал дорогу и исчез за завесой дождя. В сумраке бури он почти на ощупь отыскал бревенчатый хлев, даже во время грозы источающий запах навоза, и, войдя в него, закрыл за собой дверь на подпорку. Отдышался и огляделся.

Места в хлеву оказалось немного: справа стояли телеги, слева — лошадь и ослик. Увидев Деваста, Лаврушка радостно заржал и застучал копытами.

Послушник подошел к жеребцу и погладил его по морде.

— Ну как ты?

Разумеется, он ворвался в хлев не только для того, чтобы повидать старого друга. Его личные вещи лежали здесь с тех пор, как служители церкви приехали в Воронцы. Деваст пришел за ними.

Заглянув в кузов телеги, он вытащил теплую одежду, повесил ее на гвоздь, торчащий из опорного столба по правую руку. Несколько узелков с давно протухшей едой положил на пол и, растолкав остальные мешки, наконец-то вытащил то, что было главной целью его поисков: изогнутый клинок со звездообразной гардой.

— Ну, здравствуй, — тихо поздоровался послушник. — Я и не рассчитывал, что ты мне снова понадобишься. К несчастью, завтра без тебя никак.

Он перебросил саблю в левую руку и подтянул из кузова портупею и ножны. Подняв низ монашеской робы, надел ременную перевязь. Затянул ее и улыбнулся. Вспомнил, как давным-давно в таком же грязном помещении примерял свое первое военное снаряжение.

Да, несмотря на все старания Дьявола, послушник не лишился уважения к ратной службе, и иногда воскрешал в памяти свои юные армейские годы. Те дни, когда он с упоением, а не со страхом носил боевой клинок.

Его первым оружием был совсем тупой ржавый меч с треснувшим острием и большими сколами. Деваст называл его нежно Гребешок, хотя другие вояки предпочитали слово менее ласковое: Жирдяй. Дурная кличка появилась из-за того, что Деваст обильно смазывал лезвие салом и в тренировочном бою метил противников жирными кляксами.

«Эх, веселое было время», — подумал он сейчас.

В былые годы для послушника лязг сабель и летящие от ударов искры были музыкой и наивной детской игрой. Кто знает, если бы не демон, может быть, он и остался солдатом и продолжил служить на благо страны и ее людей. Но увы. Все вышло так, как вышло.

Деваст вздохнул, выбросил из головы думы о несбыточном и вложил свой сегодняшний клинок в ножны. Хоть убей, но он не помнил, когда и при каких обстоятельствах получил саблю и давал ли новому оружию имя. Однако даже без этих воспоминаний, касаясь пальцами посеребренной рукояти и чувствуя каждый искусно выведенный завиток гравировки, он догадывался, что за такой красивой саблей стоит целая история.

«И надеюсь, эта история никак не связана с Дьяволом», — добавил послушник про себя.

Еще неделю назад демон внутри как-то прокомментировал бы подобные слова, но сегодня промолчал. Деваст потер виски. Он до сих пор не мог поверить, что существо в его мозгу перестало откликаться на свое имя.

Спрятав под робой ножны, послушник затолкал все вещи обратно в кузов и как ни в чем не бывало зашагал к воротам. Остановившись подле них, обернулся и пригрозил Лаврушке пальцем:

— Никому ни слова, понял?

Нечто громко стукнуло по обратной стороне ворот. Деваст подскочил на месте. Он едва удержался, чтобы не закричать: «Кто там?», — но вовремя образумился. В такую погоду никого на улице быть не могло.

— Наверное, ветер сорвал гонт с крыши, и он, падая, ударил по воротам. А ты как думаешь? — послушник тревожно переглянулся с Лаврушкой. — Что говоришь? Тоже ветер? Ну, так давай откроем, проверим.

Готовясь увидеть на входе кусок гнилой дранки, Деваст снял подпорку и легонько толкнул створку. Однако каково же было его удивление, когда дверца широко распахнулась, и за ней появилась дрожащая от холода девушка с масляным фонарем в руках. Из-за темноты и слепящего ветра Деваст не сразу понял кто это. Должно быть, Лили?

— Скорее, Деваст! Дай спрятаться! — крикнула она, отталкивая послушника с дороги и забегая внутрь.

Оказавшись под крышей, девушка тотчас прижалась к стене спиной. Деваст потрясенно замер. Пойманный на месте преступления, он совершенно не хотел, чтобы Лили узнала о сабле. С участием женщины завтра с рассвета вся округа будет говорить о том, что помощник отца Иерия носит с собой оружие.

— Ух! Едва дошла! Думала, снесет меня куда-нибудь в лес! — Лили быстро отряхнула платье и с вызовом глянула на Деваста. — Чего ты тут застрял? Я... Мы тебя что, вечность должны ждать?!

— Я Лаврушку… кормил, — оторопело пробормотал Деваст. — А ты зачем спустилась?

Лили захлопала ресницами и закрутила косу мокрых волос.

— Да вот, звать тебя, — буркнула она. — Ужин давно готов. Стынет. А тебя все нет. Батюшка сказал, ты пошел коня смотреть. Я подумала, может, случилось что, и пришла.

— Неужели я настолько задержался? — удивился Деваст. По его подсчетам, они с Петру попрощались минут пять назад.

— Не то чтобы, — промямлила Лили и робко шагнула вперед, — но я все равно волновалась. Ты ведь только встал с кровати, а уже один где-то бродишь! Как ты себя чувствуешь? Как твоя нога?

— Хорошо, — соврал Деваст. На самом деле икра у него побаливала. — Все у меня хорошо.

— Славно. А как идет ремонт церкви?

— Пока не закончили. Почему ты спрашиваешь?

— Да так. Интересно.

Она подступила еще ближе. Ощущая себя преступником, которого следователь загоняет в угол, Деваст начал пятиться. Как назло от неровного шага клинок под его рясой лязгнул.

— Что это там у тебя под… под юбкой клацает? — Лили мигом опустила глаза.

— Ничего.

Деваст инстинктивно обхватил ножны рукой и тем себя выдал.

— Ничего или все? — хихикнула девушка. Она сделала еще один шаг по направлению к Девасту, вынуждая его снова отступить. — Я слышала, что некоторые монахи носят на себе пояс верности…

— Что? — Деваст не сразу понял, о чем она говорит. — Это ложь!

— Ах, точно, — глаза Лили сверкнули озорным блеском, — ты ведь пока не монах. Всего-то послушник. Послушники не дают клятвы безбрачия.

Деваст не нашелся что ответить.

— Ты зря бежала сюда в бурю, — пробормотал он, решив сменить тему разговора, когда появилась такая возможность. — Я уже закончил с Лаврушкой и собирался идти к вам.

— Ничего страшного. Пойдем обратно вместе, — улыбнулась Лили и, воровато оглянувшись, добавила: — Но сначала я бы хотела тебя спросить кое о чем. Еще утром хотела, но не успела из-за того, что священник тебя у меня украл. А сейчас, как мне кажется, самое время.

— Так, может, спросишь дома за ужином?

— Нет. Это особенный вопрос, и он не для чужих ушей.

Она подошла еще ближе, и послушник понял, что отступать ему больше некуда. Позади был забор и стог с сеном. Деваст прижался к нему и нервно сглотнул. Ему совершенно не нравилось, к чему все шло.

— Да? — хриплым голосом протянул он.

Лили поставила фонарь на пол.

— Мой батюшка сказал, что к полуночи дождь прекратится и утром будет хорошая погода. А еще он сказал, что, возможно, завтра будет последний солнечный день в ноябре. Так вот, мой вопрос: какие у тебя планы на завтра?

«Я иду на встречу с Хозяином Леса», — ответил Деваст в голове, но вслух сказал:

— Я буду занят. Церковные дела.

— Жаль, — девушка разочарованно вздохнула. — А я хотела пригласить тебя к реке, чтобы показать самое живописное место в нашей округе.

Ее руки опустились на округлую грудь и как бы случайно стряхнули с нее несколько капель воды. Деваст, совершенно не смыслящий в женских намеках, в этот раз превзошел самого себя. Он понял, что Лили намекает ему на свидание.

— Почему бы тебе не пригласить кого-то из города?

— Кого? — Лили закатила глаза к потолку. — Ты ведь знаешь, там одни дряхлые старцы! Они не поймут того, что я хочу показать им.

Какая-то тонкая, едва уловимая нотка страсти промелькнула в ее нежном голоске. По спине Деваста побежали мурашки, но он тотчас взял себя в руки.

— Прости, Лили. Я уже сказал: у меня дела. Утром я иду к знакомой отца Иерия, а потом отправлюсь в лес за… за дровами.

— Что ж, если ты уже решил, — голос девушки ожесточился. Она встала за фонарем, и по ее лицу поползли страшные тени. — Тогда не буду напирать. Сходим в следующий раз, ладно? А ты завтра будь осторожен. Особенно в лесу. Лучше не уходи за дровами глубоко в чащу, если не хочешь, чтобы вторая нога пострадала.

Не знай Деваст, какая Лили наивная и прямодушная девушка, решил бы, что она ему угрожает.

— О чем ты? — уточнил он.

Лили скользнула вправо, огибая послушника вальяжно и степенно, как лебедь, плывущий по воде.

— Когда я была маленькой, тетка часто рассказывала мне о том, что в лесу обитает чудовище.

Деваст проследил за ней напряженным взглядом.

— Я не боюсь детских сказок и не верю в чудовищ.

— А должен, — девушка улыбнулась хищной улыбкой. — Существо, обитающее в нашем лесу, намного ужаснее, чем ты можешь представить. Оно в два раза сильнее и проворнее любого человека. Даже такого, как ты.

— О ком ты говоришь? О Хозяине Леса? — не удержался послушник и иронично хмыкнул, позабавившись попыткой Лили напугать его. — Отец рассказал тебе о нашем разговоре с госпожой Эминеску, не так ли?

— Да, — кивнула девушка, — но это тут не причем. Я знаю, что ты, как мой батюшка, сильный и бесстрашный. И поэтому я лишь прошу тебя быть настороже. Не делай глупостей. Как говорила наша тетка, рассказывая о лесе: «Если увидишь незнакомые следы — не иди за ними; если услышишь нечто странное — беги, не оборачивайся назад и помни: геройство людям Воронцов не к лицу, потому что здесь выживают не храбрые, а те, кто смирил свое любопытство и гордость, и те, кто помнил, что где-то их очень любят и ждут».

Неожиданно Лили шагнула вперед и обняла Деваста. Поднялась на носочки и коснулась губами его щеки. Жаркий поцелуй опалил послушнику кожу. Не предвидевший ничего подобного, он застыл с открытым ртом. Лили же, совершив свое вероломное нападение, тотчас отстранилась.

— Надеюсь, ты понял меня, — сказала она, краснея, потом быстро подняла масляную лампу и выбежала вон.

Дверь громко хлопнула. Лаврушка и конь знахаря зафыркали. Деваст растерянно постоял несколько секунд, смотря перед собой и не понимая, что произошло.

Она его поцеловала? Да, девчонка Петру его поцеловала! Боже мой! Он ведь послушник, почти монах! У него есть семья из прошлой жизни, ребенок. А она что? Целомудренная девственница под воспитанием вдовца. Зачем она это сделала? Что она хотела этим показать?

«Нет, ничего особенного не произошло! — сказал Деваст в голове, убеждая себя не паниковать. — Она всего лишь выразила свою заботу. Да, нелепо и простодушно, но это же Лили! От нее не следует ждать чего-то более адекватного».

Однако, как бы убедительно ни звучали подобные мысли, на сердце у Деваста стало тяжело. По-хорошему ему бы следовало немедля выразить свое негодование Петру, чтоб тот научил свою девчонку приличиям, но как это сделать — послушник не имел ни малейшего представления. К тому же ему совершенно не хотелось втягивать себя в чужие семейные дела перед важным днем.

«Может быть, она еще образумится, — подумал он. — Если я не буду обращать на нее внимания, она все поймет и оставит меня в покое?»

Поразмыслив над этим, Деваст решил завтра же съехать от Петру. Хоть он и был безмерно благодарен знахарю за то, что тот вытащил его с того света, никакими уговорами его больше не заставили ужинать и ночевать там, где на его целомудрие покушаются девственницы. Поэтому, покинув хлев и вернувшись в дом, послушник провел оставшийся вечер в заточении ото всех, притворяясь человеком, искренне помышляющим исключительно о своей священной миссии, а наутро собрал вещи и тихо ушел, никого не разбудив.

Фаза пятая. Хозяин Леса

Многие скажут Мне в тот день: Господи! Господи! не от Твоего ли имени мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса творили? И тогда объявлю им: Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие.

От Матфея 7:22-23

22. Разбойничья стежка

Новый день встретил Деваста серым небом. Ветряная буря отошла на юг, но, вопреки предсказанию Петру, яркое солнце не поднялось на востоке. Его рассветному сиянию едва удалось просочиться сквозь клочья одноцветной дымки, покрывшей все от севера до юга и превратившей Воронцы в неприступное убежище туч.

Кругом, даже со стороны фермерских амбаров, где обычно не умолкал лай собак, воцарилось невозмутимое безмолвие. Ни один опавший лист на земле не колыхался, и только изредка в небе шелестели крылья птиц, да на деревьях от липкой сырости потрескивали ветки.

Любой человек узрел бы во всем этом дурной знак, но Деваст предпочел не доверять знамениям. Добравшись до изволока, он с беспокойством глянул на большой дуб. С такой погодой послушник бы понял, если бы Ворожея не пришла, однако, вопреки опасениям, она ждала в назначенном месте. Деваст также заметил, что лицо ее с последней их встречи стало обрюзглым: щеки оплыли, под глазами набрякли мешки, отчего взгляд женщины стал казаться злым и мутным.

— Доброе утро! — поздоровался он, махнув рукой.

— Рада, что явился, — кинула она вместо приветствия. — А я уж не рассчитывала, что придешь. Думала, испугаешься.

— Людям свойственно ошибаться, — подтрунил послушник.

Он подошел ближе, и волна едкого амбре ударила в ноздри. Отвратительный запах эфира и крепкого спирта заставил зажмуриться.

— Ты пьешь с самого утра?

— О, только не надо нравоучений, послушник! — женщина деловито вытащила флягу из сумы и повертела ее в руках. — Немного алкоголя для бодрости никому не помешает.

Деваста не стал спорить и обошелся короткой фразой: «Как знаешь». Опершись на посох Петру, который взял с собой для уверенности, он посмотрел на лес.

— Плотная пелена. Не глупо ли сейчас идти туда? Мы можем заплутать в тумане.

— Бояться нечего, — хмыкнула женщина. — Туман развеется, стоит лишь дождаться путеводного огня.

Ничего больше не говоря и не объясняя, она решительно направилась к деревьям, между которыми узкой полосой вырисовывалась протоптанная тропинка.

— Постой! — Деваст с тревогой положил руку на пояс с ножнами. Ему вспомнились вчерашние разговоры. — Мне нужно знать о чем-то, чего стоит опасаться в лесу? Кроме хищников, разумеется?

Женщина не ответила. Она дерзко, с пренебрежением ухмыльнулась и нарочито медленно скрылась из виду. Послушнику ничего не оставалось, как с надеждой на лучшее последовать за ней.

Он шагнул к извилистой тропе и в последний раз глянул на границы туманной чащи. Под ее пологом светлые краски рассвета мгновенно гасли. Куда бы ни опускался взгляд — всюду стелилась густая пелена. Какой же безрассудной глупостью было идти туда! Но Деваст знал, что отступать ему некуда. Ради жены и дочери, да и что уж юлить — ради самого себя он должен был сделать это.

Воодушевившись собственными мыслями, послушник вошел в лес. С мерным шелестом веток голые кроны сомкнулись над его головой. Трава под ногами поникла, и жизнь по ту сторону деревьев словно бы замерла. Задыхаясь от непривычной тяжести воздуха, Деваст поймал глазами темную фигуру женщины впереди и, понадеявшись на ее знания местных троп, двинулся вниз по узкой ложбине.

— Ты часто бываешь здесь? — спросил он, наблюдая за тем, как грациозно она маневрирует между рыхлыми склонами.

— Каждый день, — ответила Ворожея, не поворачивая головы. — Охочусь, добываю корневища, рублю дрова, собираю хворост. Можно сказать, я тут живу.

— Брешешь, — недоверчиво скосил брови Деваст. Доселе он не встречал никого из женщин, кто отваживался бы ходить в одиночку не то чтоб на охоту, но хотя бы за дровами.

— К чему мне лгать? — хмыкнула Бель. — Я ведь уже говорила тебе: у меня нет мужа. Никто в городе мне не помогает. Вот и приходится все делать самой.

— Однако же почему ты не посылаешь сюда Гарда? — полюбопытствовал Деваст. — Ведь так было бы правильнее.

— Гарда? — Бель недоуменно оглянулась. — Он всего лишь мальчик!

— Мальчик, которому сорок лет, — поправил Деваст.

— Ему пятнадцать, — в голосе Бель явственно прозвучали нотки осуждения. Она тяжело вздохнула. — Но даже если бы ему было сорок, я все равно не пустила бы его сюда. Не заметил ты разве? Он неизлечимо болен. Наследственная зараза напрочь выела ему мозг. Из-за нее сиротка ничего не может запомнить: ни своего имени, ни города, ни родных. Что уж тут говорить: даже обычные слова надолго не задерживаются в его голове.

— Звучит так, как будто он вообще ни на что не способен, — хмуро прокомментировал Деваст.

На секунду лицо Бель сделалось как у рассвирепевшей волчицы — вот-вот и накинется на того, кто обидел ее дитя. Однако затем яростный гнев сменился беспомощным принятием.

— Ты прав, — кивнула она. — Безнадежен он. Поэтому я всегда оставляю его дома. С такой памятью, как у него, в лесу и в городе делать нечего. А так… Хотя бы корчму охраняет.

Она с расстроенным видом достала флягу и сделала пару глотков.

— Зачем же ты забрала его? — спросил Деваст тихо, не видя никакого резона одинокой женщине тащить на своем горбу калеку. — Семья Петши была близка тебе?

— Нет, — холодно отозвалась Ворожея. — Я их не знала. Знала только, что мальчик у них есть, и когда на похоронах увидела его, сразу поняла, что возьму себе.

— Но почему? — продолжил допытываться послушник.

Ворожея закрыла флягу и ответила после долгого раздумья:

— Потому что могла. Потому что не хотела, чтобы существо, несправедливо наказанное за ошибки природы, умерло без шанса на спасение.

Было что-то великодушное и благородное в ее словах. Деваста они задели за живое. При первой встрече он счел Бель эгоистичной, помешанной на деньгах, но теперь она предстала перед ним в ином свете.

«Возможно, в ее жизни случалось много горя, — подумал он, — отчего она закрылась под колючей кожурой черствости и бессердечия, но при этом глубоко в сердце не утратила милосердия».

Заинтригованный загадочной женской натурой, послушник некоторое время шел молча. А между тем лес вокруг становился плотнее. Хороводы елей, сосны и ольхи, отражаясь в сонной воде осенних топей, создали причудливое ощущение бесконечности пространства, в которое заводила тропа. Туман под кронами густел. В высокой синеве тянулись его причудливые рыхлые клочья, с каждой минутой все сильнее сокращая лесные своды сажень за саженью.

Вскоре послушник задумался, что еще одна лига по склону вниз в эту непроглядную чахлую пустошь, и он перестанет различать собственную тень. И как тогда не потерять дороги?

С собой у Деваста не было ни свечки, ни фонаря. В начале пути он понадеялся на Бель и на то, что она готова ко всем лесным испытаниям. Однако теперь ему казалось, что это не так. Ворожея шла впереди с безмятежным выражением на лице, будто ее ничуть не заботила окружающая темнота, и оттого Девасту становилось в разы беспокойнее. В вопросах безопасности он не привык полагаться на женщин, и, если уж говорить совсем откровенно, никогда не считал их достаточно разумными для того, чтобы вести за собой людей.

— Я понял, что ты знаешь этот лес, как свои пять пальцев, — осторожно начал он, — но я его не знаю. Скажи, куда ты нас ведешь?

Бель недовольно покашляла.

— Понятия не имею. Куда-то вглубь чащи. На самом деле, я просто увожу тебя подальше от города, чтобы в случае чего местные не услышали твоих душераздирающих криков.

— Что? — Деваст опешил и застыл.

Глянув на него, Бель залилась таким звонким хохотом, что даже опрокинулась назад.

— Шучу я, послушник! Шучу! К озеру Вековница мы идем. В него Столетка впадает. Ах, видел бы ты свою рожу!

Она захохотала пуще прежнего. Деваст пристыженно опустил голову и отвернулся. В этот момент ему на глаза попалась узкая полоса света. Он удивленно поднял взгляд выше, к ее началу, и увидел на макушке деревьев медленно вспыхивающие солнечные лучи.

— А вот и путеводный огонь, — Бель перестала смеяться, тоже заметив их. Ее лицо сделалось серьезным. — Солнце разогнало тучи, а значит, часа три у нас есть. Дойдем до Вековницы без хлопот, а дальше уж будем решать: пойти ли выше по ручьям или повернуть назад.

Она уверенно кивнула в сторону склона и прибавила шаг.

Туман начал рассеиваться. Через несколько минут Деваст увидел перед собой заросшие травой лошадиные колеи.

— Эта тропа, по которой мы идем, раньше называлась «Разбойничьей стежкой», — пояснила Бель. — Лет тридцать назад ворье с большого тракта постоянно шлялось здесь, стаскивая награбленное в свои лагеря. Чтоб не потеряться, они оставляли знаки на деревьях.

Она показала вверх. Проследив за ее пальцем, Деваст увидел на гнилой сосне толстую веревку.

— Ты уже ходила по этим меткам?

— Так далеко до сего дня не доводилось. Я, по-твоему, кто, сумасшедшая, чтобы в одиночку лезть в самую чащу?

— Кто знает, — задумчиво покачал головой Деваст. — А как же тогда раньше ты собирала целебные травы?

— Обычно я находила их у берега Столетки, — женщина вздохнула, — однако в этом году что-то с водой в ней стряслось. Гнилой она стала. Не растет вдоль нее ничего из того, что раньше росло. Вот и приходится выкручиваться.

Деваст понимающе кивнул.

— Значит, мы оба идем к лесному озеру впервые. Оба без компаса, факела и карты…

— О, ну хватит тебе причитать, послушник! Не будь такой нюней. Все с нами будет в порядке!

Она остановилась и вытащила из сумы флягу, чтобы сделать глоток. Послушник глубоко вздохнул, пытаясь успокоить себя, однако вместо долгожданного расслабления почувствовал внезапную вонь. Словно бы их разговор об испорченной воде принес с собой ее сточное зловоние.

— Чувствуешь?

— Что? — Бель непонимающе огляделась.

— Запах. Что-то гниет.

— Весь лес гниет! Здесь каждому кусту по три сотни лет.

— Нет, — отсек Деваст и неуютно поежился, всем телом ощутив, как высокие стены деревьев сомкнулись над его головой. — Больше похоже, что разлагается плоть.

На этих словах он вздрогнул и стремительно обернулся. Что-то хрустнуло у него за спиной — громко и звонко, словно треснувшее поваленное бревно, на которое наступила лапа медведя.

— Что? — подала настороженный голос Бель.

Деваст цыкнул на нее, веля молчать, и опустил руку на навершие сабли. Однако лес, очевидно желая выставить его дураком, тут же стих. Бель недовольно скрестила руки.

— Ты какой-то нервный, послушник! Еще и килич с собой взял. Просто ужас!

— Я готовлюсь отражать удар в любую секунду, — досадливо буркнул Деваст. — Разве не за этим ты позвала меня? Чтобы защищать тебя от хищников?

— Но пока хищников нет, — беззаботно пожала плечами Бель и пошла вперед, как ни в чем не бывало. — Кроме того, мы еще слишком близко к городу. Волчьи стаи не осмеливаются лезть сюда днем. Только в голодные годы они, бывает, заглядывают, но этот был не такой.

— Я слышал, что местные остерегаются леса не только из-за хищников, — пробормотал он. — Говорят, тут обитают демоны. Их не боишься?

— Местных?

— Демонов.

— Ха! Почему я должна бояться того, чего не существует?

— Значит, ты не веришь в них?

— Я верю только в то, что видела своими глазами: в медведей, лис и волков. Демонов я не видела ни разу.

— Держу пари, Бога ты здесь тоже не видела...

— Нет, но я вижу его прямо сейчас! — широко раскрыв глаза, Белль ткнула куда-то дрожащим пальцем. — Та… Там!

Деваст резко повернул голову в указанную сторону, но не увидел ничего. Бель снова захохотала.

— Боже мой, послушник, ты такой смешной!

— Ты шутишь над моей верой? — возмутился он.

— Вера тут не причем. Я шучу над тобой. Какой же ты в прошлом солдат, если сейчас — запуганный мальчик?

Она кольнула его взглядом и ускорила шаг. Деваст раздосадовано сплюнул под ноги, но продолжать разговор не стал. Он снова отвлекся на запах. С легким дуновением ветра из глубин леса еще сильнее потянуло душной гнилью болот, ядовитыми испарениями и трупами, скрытыми мраком.

Деваст перекрестился. Ни глупые подначки Бель, ни ее скверный характер не могли избавить его от мысли, что хоть до сей поры он не увидел источников зловония, скоро бы это исправилось. И это его пугало.

23. Гнездо

Еще минут сорок они углублялись в чащу. Лес вокруг путников густел, небо хмурилось. Тучи то и дело закрывали солнце, погружая лес в сумерки. В этой бесконечной борьбе света и тьмы, Деваст уже не мог точно сказать, откуда они с Бель пришли и где примерно находятся Воронцы. Все ориентиры потерялись. Оставляемые ими следы на земле исчезали, стоило чуть-чуть отойти. Гробовая тишина угнетала, но хуже нее были редкие, едва уловимые лесные шорохи: то хруст ветки, то шелест сухой травы.

Все это заставило послушника задуматься о божьей каре. И вместе с тем он вспомнил о пропавших мощах и понял, что сейчас самый удачный момент, чтобы расспросить Бель о них. Но следовало начать свой допрос издалека и подойти к нему постепенно, чтобы женщина ничего не заподозрила и, в случае причастности к пропаже, не стала раньше времени препираться.

— Пожалуй, ты права, — заговорил он. — Демонов здесь нет. Они лишь городская байка. Но знаешь, что меня продолжает тревожить, кроме них?

Бель нехотя обернулась.

— Не то чтобы мне было интересно, но валяй. Рассказывай.

— Твоя кличка. Почему в городе тебя кличут Ворожеей?

Бель глянула на Деваста исподлобья.

— Разве это не очевидно? В глазах городских я одинокая старая дева, живущая на отшибе, изо дня в день пропадающая в лесу. Будь ты местным, как бы еще называл меня?

— Не знаю, — растерялся послушник. — Вековуха?

— Ну, спасибо!

Деваст опустил голову и виновато улыбнулся.

— Я думал, истинная причина, почему они называют тебя так, другая. Лили сказала мне, что твоя мать занималась ворожбой, и поэтому тебя…

— Моя мать ни-ког-да не за-ни-ма-лась ворожбой, — сердито отчеканила Бель и ткнула пальцем ему в плечо. — Злые люди ее оклеветали, потому что она была умнее их! И она была гордой женщиной, а не мужской подстилкой! Хоть за ней и ухлестывало полгорода, за шесть лет брака она ни разу не изменила отцу. И такой верной и прекрасной она осталась до конца.

— До конца? Что с ней случилось?

— Ее убили, — на этих словах Бель поспешно отвернулась и хлестнула Деваста хвостом волос.

— Прости, — извинился он. — Я не хотел тебя обидеть.

— Ничего. Воронцовские жители испокон веков мололи языками, не утруждая себя поисками истины. В этом ты от них ничем не отличаешься. Обычный человек, который где-то что-то услышал и доверчиво повторил.

— Может и так, но я до сих пор не понимаю. Если в городе все считали твою мать ведьмой, а тебя до сих пор кличут Ворожеей, то почему отец Стефан, покуда был жив, не…

— Не прогнал меня из селения или не повесил?

— Я хотел спросить, почему он относился к этому спокойно, — пробормотал Деваст.

Бель промолчала и долго никак не комментировала его слова. Они успели свернуть несколько раз по тропе мимо крупных оврагов, когда она произнесла:

— Думаю, потому что он не был местным.

— Это как?

— Служишь церкви и не знаешь? — Бель невесело хохотнула. — Значит, не всеведущие у нас божьи послы, а? Отец Стефан приехал в Воронцы около сорока лет назад, аккурат к тому моменту, когда здесь построили церковь. Священного сана он не имел, но зато хороших друзей в столице у него водилось в избытке. Они-то и поспособствовали его возвышению.

— Нет. Этого я не знал, — честно признался Деваст. — Но все равно подобное никак не объясняет вашей с ним связи!

— Какой еще связи? — Бель недовольно сморщила нос.

— Я слышал, что ты была близка к нему. Говорили, что священник называл Ворожею родной дочерью.

— Снова чей-то пьяный бред. Ни я, ни он никогда не считали друг друга даже близкими друзьями… Но, с другой стороны, он был единственным в городе, кто никогда не сравнивал меня с моей умершей матерью.

С грустным видом Бель перебралась на крупный островок посреди зарослей ольхи и присела, чтобы вырвать из земли какой-то чахлый сорняк.

— Да, хороший был священник, — тихо произнесла она, не глядя на Деваста. — Правда, жутко одинокий и несчастный. Наверное, я была единственная, кто видела в нем эту сокрытую семью печатями правду. Все остальные думали, что он просто хмурый старик. На этой почве мы с ним действительно хорошо ладили. А еще я помогала ему с церковными припасами, готовила ладан и мирру, а он за это не давал меня обижать. Не то что я когда-то просила его об этом. Скорее, он заботился о нас с Гардом по своему желанию, и за это я его уважала.

— Ты видела отца Стефана перед его смертью? Как он умер? — спросил послушник, отвернув взгляд к соснам, которые своими растопыренными ветвями напоминали привидения в саванах.

— Зачем ты спрашиваешь?

— Просто интересно.

— О, значит, ты любитель послушать о чужих смертях? — женщина злобно хохотнула. — Да, я видела отца Стефана за несколько дней до его кончины. Вроде, это было в субботу после служения. Он пришел к нам в гости. Жаловался на сердце. Хотел, чтобы я помогла ему с посланием.

— Каким посланием?

— В Епархию, конечно же, — Бель поднялась с вырванным сорняком в руках. — Думаю, он уже тогда знал, что скоро умрет, а потому искал себе замену. Под его диктовку я написала письмо и выслала его в столицу в тот же день.

Деваст задумчиво потрепал свои волосы. Ему показалось странным, что окруженный дьяконами священник писал письмо в Епархию рукой обычной крестьянки.

— А потом что?

— А потом он ушел, и вскоре мы узнали, что его нашли мертвым. Говорят, лежал возле церкви весь такой безмятежный, невозмутимый и глядел в небо. Знахарь осмотрел его и заявил, что ушел старик без мучений. Сердце его остановилось. Наверное, это была лучшая смерть для святого отца.

Послушник бессознательно обратил взор туда, где, как предполагал, стояла церковь.

— В день, когда вы встречались последний раз, Стефан ничего не передавал тебе на хранение? — поинтересовался он как бы между прочим.

— Что, например?

— Ну, не знаю… Какие-нибудь иконы или… мощи?

— Глупость говоришь. С чего вдруг священнику мне что-то церковное отдавать?

— Может, он так сильно любил тебя?

— Любил, — подхватила Бель с ироничной интонацией. — Если бы любил, свой дом мне бы оставил. Или хотя бы деньги. Пару золотых. А так — даже в завещании меня не упомянул. Каков щедрый парень, а?

— Да уж, — неохотно согласился Деваст. Его расследование зашло в тупик.

В тоже время Бель с озабоченным видом покрутила в пальцах сорную траву и измерила ею какое-то расстояние.

— Уже близко. Озеро совсем рядом, — с этими словами она нырнула под колючую изгородь боярышника, увлекая Деваста за собой.

Через несколько минут они вышли на пойменный луг, двумя лесистыми мысами выступавший в тихую речную гавань. Деваст восхищенно замер. Никогда прежде ему не приходилось видеть столь огромный источник пресных вод, со всех сторон окруженный плотными зарослями.

Это было озеро. Глубокое, как омут, и черное, как отвесный провал. Прозрачная вода, оцепленная топкими берегами, почти незримо колебалась, и тени высоких деревьев плыли по ней, подобно миражам.

— Ну вот, пришли, — заявила Бель. — Кажется, волков не видно, а?

— Вроде бы, — подтвердил Деваст, рассеянно озираясь.

Он прислонил свой посох к дереву и сам оперся на ствол. Легкое дуновение холодного воздуха подняло его волосы.

— Кажется, ветер изменился, — подметила Бель. — С часу на час начнется гроза.

— И что ты предлагаешь?

— Наверное, придется возвратиться. Чувствуешь ты себя как? — она многозначительно посмотрела на его ногу. — Помню, у тебя была большая рана. От долгой ходьбы не болит?

— Ни капельки, — пробурчал Деваст.

На самом деле, нога у него и впрямь побаливала. Последние полчаса мышцы икры непроизвольно сокращались, доводя стопу до судороги. Это жутко донимало, однако донимало не так сильно, как омерзительное зловоние.

Еще тогда, на перепутье, Деваст заметил, что смрад стал в разы сильнее. Теперь же, когда ветер изменился, вонь и вовсе достигла своего апогея. Послушник не знал, с чем ее сравнить. Единожды ему пришлось вычищать выгребную яму в монастыре. Вот тогда запах по силе был примерно схожий.

— Гнилая плоть — ты до сих пор ее не чувствуешь? — не выдержал и спросил он.

Бель вопросительно приподняла бровь. Как только ей удавалось сохранять лицо и не морщиться от жуткого смрада?

— Лучше отдохни, — велела она, бесспорно решив, что послушник ищет повод, как бы откосить от работы. — Я соберу траву и вернусь обратно. А ты пока посиди, полюбуйся водою.

Она достала флягу, выпила и пошла куда-то вдоль берега. Девасту ничего не оставалось, как присесть на выпростанные корни. Очередной порыв ветра ударил ему в лицо. Отвратительный запах разложения проник в ноздри и, пройдя вдоль горла, обволок язык. Послушник закашлял.

— Холера, — он нервно огляделся вокруг, сглатывая рвотные позывы. — Что за мерзость здесь сдохла? И почему она так сильно гниет в такую студеную погоду?

Теперь он был уверен, что источник зловония находился где-то рядом. Возможно, за тем кривым деревом на соседнем берегу или в тех фиолетовых верхушках колючего репейника. А может быть…

Деваст пригляделся повнимательнее. Да, ему не показалось. В той стороне, куда направилась Бель, за раскидистыми ветвями деревьев вырисовывалась полуразрушенная крыша старой землянки. Наверное, когда-то в ней ночевали охотники, а, может быть, даже бандиты.

Деваст тревожно опустил глаза, разыскивая Бель, однако ее нигде не оказалось. А ведь еще секунду назад она шла вдоль берега, напевая что-то под нос!

Предчувствуя неладное, послушник поднялся на ноги и схватился за ножны. И сразу за этим произошло несколько вещей: во-первых, светлый лес утонул в огромной черной тени. Тучи в очередной раз закрыли солнце, и кругом сделалось так темно, что едва ли можно было разглядеть горизонт. А, во-вторых, где-то рядом с землянкой раздался пронзительный, полный ужаса визг. Кричала Бель.

Сердце Деваста провалилось в пятки. Обнажив саблю, он кинулся на крик. Следуя по свежим следам, пробежал вдоль болотистого ельника и нырнул в узкий проход между сопками. До лачуги ему оставалось сделать всего несколько шагов, когда дикий вопль оборвался.

«Убили!» — обреченно подумал Деваст.

Он прорвался сквозь занавесь шиповника и, к своему счастью, увидел Бель живой. Бледная, дрожащая и согнувшаяся в три погибели, как от раны в животе, она стояла по колено в грязи. Деваст, припадая на больную ногу, подбежал к ней и, тяжело дыша, зыркнул влево-вправо в поисках врагов.

— Что?! Где?!

Никаких головорезов и волков рядом не было. На всякий случай послушник пнул покореженную дверь и заглянул в старую лачугу, но и там, кроме пауков, не оказалось ни одной души. И тут ему пришло в голову, что, возможно, опасности и вовсе не существовало. Бель снова шутила! Хотела узнать, как быстро он прибежит к ней на помощь. Вот же бесчувственная стерва!

Однако до того как Деваст успел возмутиться вслух, Ворожею вырвало. Содержимое ее желудка полилось наружу красными сгустками. Тело забилось крупной дрожью, а ноги подвернулись в коленях. Она упала в траву и сгорбилась в позе молящегося.

Послушник невольно отвернулся. Ему даже не пришло в голову помочь выпивохе из-за противоречивого ощущения, что его в который раз разыграли.

— Что случилось? — кинул он, заведомо зная ответ. — Почему ты кричала?

Бель едва сумела справиться с рвотными позывами и дрожащей рукой указала куда-то за землянку.

— Та-а-а-м!

Послушник не обернулся, но до хруста сжал челюсти. Мерзавка продолжала играть с ним. Неужели она думала, что он поведется на ее глупые шутки в третий раз?

— Ты для этого позвала меня с собой? — процедил он. — Чтобы издеваться? Я кто для тебя, шут гороховый?!

— Нет, — простонала Бель, подняв дикие, испуганные глаза. — Посмотри назад, идиота кусок! Там Эрик!

Деваст крепко сжал рукоять сабли и неохотно заглянул за старую лачугу. И тут же земля ушла у него из-под ног.

Он увидел гнездо. Нет. Гнездовье! Это была огромная выемка в земле, обложенная ветками и шерстью, в центре которой лежало маленькое тело. Когда-то оно было ребенком, мальчиком лет восьми. Теперь же иссохший, изуродованный глубокими ранами труп. На обезображенном лице с выступившими из орбит глазами, открытым ртом и выбитыми передними зубами засохла кровь. Оголенные плечи, подобно гнилым, обтянутым сморщенной кожей жердям, выступали над утонувшей в ветоши грудью.

Не успев опомниться от кошмарного зрелища, Деваст вздрогнул, когда Бель, бесшумным духом подплыв со спины, больно сжала ему запястье.

— Этот… этот малыш, — прошептала она, сгибаясь от судорог. — Что… что с ним случилось?! Неужели его... его…

— Сожрали, — договорил Деваст, перекрестившись.

У трупа под тулупом не было ни живота, ни внутренностей. Идеально ровная дыра зияла на месте вспоротого желудка.

24. Пропавший ребенок

Случайная встреча со смертью всегда сковывает человека бездействием. Несколько бесконечно долгих минут шокированные Бель и Деваст неподвижно стояли над телом. Женщина прерывисто всхлипывала и судорожно глотала воздух. Послушник, стараясь не выдавать своего ужаса, пытался понять, что теперь ему делать.

А между тем вокруг них сгущался мрак. Чернильные тучи наползали друг на друга, вихрились, уничтожая последние лучи света. В таинственном предгрозовом сумраке лес ожил. Отблески небесного огня иссиня-бледными пятнами отразились на его корявых стволах и изогнутых сучьях. Сквозь голые кроны начал накрапывать дождь.

Деваст, застывший в лихорадочных раздумьях, не сдвинулся с места ни тогда, когда две капли воды приземлились на его лицо, ни даже когда небо прямо над головой расчертило полосами ветвистых молний. Единственное, что вывело его из оцепенения, — истеричный плачь Бель. Велев ей успокоиться и не паниковать, он набрался смелости и, подойдя к убитому мальчику, присел рядом с ним.

При скудном дневном свете Эрик походил на фарфоровую куклу. Раны на его неподвижном лице змеились подобно сколам, кожа была окаменевшей и блестящей от чего-то скользкого и мокрого. Расклеванные губы, впалые щеки и обглоданные насекомыми веки, грязно-красная сукровица в ноздрях и глазах, как, впрочем, и запах свидетельствовали о том, что он лежал здесь давно.

«Они уходят по дьявольским тропам, — волей-неволей послушник вспомнил слова Илеаны, — а потом не могут найти дорогу обратно. Хозяин Леса забирает их».

Бель за спиной снова скрючилась в рвотных позывах. Понимая, что здесь и сейчас он уже ничем ребенку не поможет, а только изведет несчастную женщину, Деваст встал и, сняв с себя плащ, накрыл мертвое тело. Потом крепко сжал кулаки и вернулся к Ворожее.

— Боже мой, — тихо и жалобно запричитала она, выплевывая остатки вонючего пойла. — Думаешь, на него напали волки?

— Волки не умеют вить гнезда.

Деваст поморщился от собственных слов. Не будь он человеком религиозным и не знай всех тех историй о демонах, которые блуждали по городу, немедля бы побежал за сыскным следователем, дознавателем, за, черт возьми, кем угодно из городской охраны. Однако сейчас, опираясь на все доступные знания, предпочел бы воззвать к помощи инквизитора.

Чувствуя, как Ворожею изводит дрожь, он прижал ее к себе.

— Мы не можем оставить мальчика здесь, — сказала она едва слышно. — Чета Эминеску ищет своего сына. Мы должны вернуть его домой.

— Как ты себе это представляешь? У нас нет ни носилок, ни гроба. Надо звать людей на помощь.

— Людей, — пренебрежительно фыркнула она. — Гляди на небо! С такой погодой они прибудут сюда в лучшем случае к завтрашнему утру. Ты хочешь оставить труп в лесу на целую ночь? А если то, что убило его, вернется? Что, если оно захочет доесть свой «обед»?!

Деваст промолчал. Он и сам прекрасно понимал, что бросать Эрика — не самая лучшая идея.

— Я возьму ребенка и понесу на руках, — предложил он.

Бель подняла на него удивленные глаза:

— А ты готов пойти на это?

Он глубоко вздохнул и вернулся к накрытому телу. Высоко задрав воротник рубахи, тем самым немного оградив себя от запаха, переступил через стенки гнезда и взял труп на руки.

— Идем, — сказал холодно, и они пошли.

Медленно, очень медленно, как ему показалось, Бель возвратила их на Разбойничью стежку. Здесь, под пологом ветвей, дождь ослабел, однако несмотря на это, одежда у послушника быстро намокла. Тонкими струйками вода потекла по шее и спине. Волосы превратились в мокрую паклю. Деваст то и дело останавливался и вытирал лицо рукавом.

И ладно бы дождь с трупной вонью оказались единственными его врагами, но ведь был еще и ветер. Он продолжал дуть резкими порывами, то усиливаясь, то ослабевая. Старые ветки деревьев жалобно стонали от натуги, будто плакальщицы на похоронах. Деваст шел вдоль них как гробоносец. Без плаща он быстро озяб. От холода у него начало сводить мышцы. Движимый каким-то бессознательным чувством, послушник все сильнее прижимал к себе мертвое дитя, то ли надеясь защитить его от ветра, то ли пытаясь согреться.

Кровь громче молний стучала в его ушах. Ноги, словно чужие, то спотыкались о валежину или камень, то проваливались в решетины корней. Послушник молился, чтобы не упасть. И одновременно с тем он много думал. Думал не оттого, что был таким беспокойным умом человеком, а оттого, что пытался занять свой мозг хоть чем-то, чтобы тот не отвлекался на рвотные позывы.

«Убийца, кто бы он ни был, — рассуждал Деваст, — избил и вспорол мальчика, вскрыл аккуратно по контуру ребер, вытащил внутренности и больше ничего не тронул. Ни ног, ни рук не поломал и следов орудия умерщвления не оставил, словно совершал не греховное убиение, а что-то в ребенке искал. Не представляю, зачем зверю совершать такое».

Постепенно он притерпелся к запаху мертвечины и переключился вниманием на тропу. Иногда ему казалось, что он узнает то или иное ее место; казалось, что за перелеском наконец-то появится одинокий дуб и городские ворота. Однако каждый раз ошибался. Издали знакомое деревцо или овражина вблизи становились совершенно незнакомыми, а там, где он видел протоптанную дорогу, опять начиналось болото.

Хуже того, послушник в какой-то момент понял, что уже минут десять не видел ни единого опознавательного знака на дереве. Может быть, зрение его подводило, и он попросту не был способен разглядеть зарубки среди черных, как смоль, веток, а может быть, причина крылась в другом. В том, что Бель, указывающая путь, потеряла дорогу.

Встревоженный этой мыслью Деваст хотел было окликнуть Ворожею, однако до того, как он заговорил, его внимание отвлекло нечто еще более страшное, чем беспокойство о тропе. За деревьями что-то изливало зеленоватое сияние, не похожее ни на свет молний, ни на огоньки блуждающих светлячков, ни на факелы городских улиц. Какое-то светящееся бесформенное облако с переливчатой сердцевиной. И в этом сиянии мелькнула безликая фигура. Она появилась настолько неожиданно, что послушник ошеломленно замер и, приглядевшись, не поверил своим глазам. Да будет Господь ему свидетель, в неясных очертаниях он рассмотрел высоченный, одетый в лохмотья скелет с настолько длинными руками и ногами, что те скорее походили на щупальца.

А потом существо пропало. Свет погас. Еще несколько секунд Деваст стоял, задрав голову и тупо уставившись на то место, где все произошло. Наконец, донесшийся со стороны тропы оглушительный треск заставил его обернуться. Оказалось, что Бель разорвала себе подол о торчащий из земли корень.

— Что за чертовщина? — тихо выругался послушник.

Ворожея не без труда отвоевала кусок нижней юбки у дерева и обернулась. Судя по спокойному тону и взгляду, она ничего пугающего или хотя бы странного не видела.

— Ты что-то сказал?

— Я видел кого-то, — не стал утаивать Деваст и кивком указал направление.

Бель внимательно осмотрела деревья, а затем ее взгляд из напряженного сделался расслабленным и немного жалостливым.

— Ничего нет. Может, тебе снова показалось? За нами по пятам следует гроза и молнии…

— Это была не молния! — перебил Деваст. Его начало злить, что Ворожея, как и лекарь Петру, не воспринимает его слова всерьез. — Здесь что-то или кто-то был, а потом этот кто-то залез по веткам на дерево и скрылся!

— А кто именно это был, ты описать не можешь? — спросила Бель со странной полуиронической интонацией.

Деваст разжал челюсти, чтобы во всех красках поведать об увиденном, но, к своему превеликому удивлению, не сумел подобрать ни одного подходящего слова. Какое-то облако с переливчатым ядром, на фоне которого передвигалась темная фигура, — единственный и лучший вариант, который он придумал, прозвучал в голове до того неубедительно, что послушник уже и сам в нем разуверился.

— Деваст, — с какой-то несвойственной ей нежностью потянула Бель, не дождавшись от него ответа, — ты теряешь наше время. Да, я понимаю, как тебе тяжело. Запах мертвой плоти дурманит разум. Надышавшись им, человек может начать видеть то, чего не существует. Но давай постараемся справиться с этим и вернуться в город до заката. Ты со мной или нет?

— С тобой, — безнадежно вздохнул послушник.

Он не мог доказать женщине правдивость того, что видел, и не мог объяснить ей, почему это важно. Но, с другой стороны, был ли во всем этом смысл?

— Давай просто… Вперед.

Слишком подавленный, чтобы продолжать обмениваться замечаниями, Деваст указал Бель на то, что более или менее походило на тропу, и сам поспешил в этом же направлении.

Вскоре они вышли на глубинные топи. Оглядевшись вокруг, послушник не узнал ни заросли колючих шиповников с одной стороны, ни зловонную трясину с другой. Но хуже всего было то, что бесследно пропала колея. А ведь этого не могло случиться, верно следуй они указаниям.

— Что-то не так, — опережая возмущение послушника, заговорила Ворожея и резко остановилась. — Я не помню этого поваленного дерева.

Заглянув ей за плечо, Деваст увидел пологую лужайку и старый прогнивший ствол с острыми, как шипы, ветками. Ствол был до того огромный, что не то чтобы перелезть через него, но даже обойти заняло бы несколько минут.

— Я тоже такого не помню. Хочешь сказать, мы сбились с пути?

Послушник злобно зыркнул на Бель. Она растерянно покрутила головой.

— Нет, не могли. Мы не отходили от указателей. Может… Может…

— Может что? — процедил Деваст нетерпеливо.

— Может, ветер выкорчевал его, — неуверенно выговорила Бель и, сама осознав, что сказала полную чушь, прикрыла глаза рукой. — Слушай, я уверена, что вела нас правильно.

— О, в таком случае у меня не осталось сомнений! — воскликнул Деваст, уже не сдерживая раздражения. — Мы потерялись! Я ведь так и знал, что это произойдет. Какой черт дернул меня довериться женщине?!

— Не надо меня делать крайней! — Бель беспомощно облокотилась на ствол. — Я вела нас, строго следуя за знаками. Мы не могли уйти от них далеко. Возможно, где-то повернули не туда, но вряд ли отошли от нужного маршрута так сильно, чтобы не найти обратной дороги.

— Проклятие, Бель! О какой обратной дороге ты говоришь?! Мы вообще не знаем, где находимся! Куда нам теперь идти? Назад к озеру? А сможешь ли ты найти его без знаков и без света?

Ворожея никак не отреагировала на его яростный вопль. Дрожащей рукой она потянулась за флягой и, открыв ее, жадно прильнула к горлышку, однако, не сделав и глотка, с мрачным видом положила сосуд на землю.

— Что сделано, то сделано, — услышал послушник ее тихий голос. — Если ты закончил паниковать, тогда давай поищем что-нибудь, что поможет нам выбраться.

— Сначала ты из ничего делаешь проблему, а потом с невинным видом предлагаешь ее решать?!

— Ну, хватит! — резко отрезала Бель. — Я позвала тебя с собой, чтобы ты меня охранял, а не читал морали. Поэтому заткнись и делай, что велят, иначе не видать тебе своей жены и дочери как своих ушей. Ясно?

— Ну да, конечно, — плюнул Деваст и за неимением иного выбора глянул туда, откуда они пришли. На секунду ему показалось, что на кривой сосне в десяти саженях отсюда что-то есть, но из-за проклятых молний и бесшумно прыгающих туда-сюда бликов невозможно было сказать, что именно. Может быть, искомые разбойничьи знаки, а может быть, обычное воронье гнездо.

Послушник поежился. Теперь любые мысли о птичьих гнездах вызывали трепет в его душе.

— Пойду поищу указатели, а ты проследи за мальчиком. Надеюсь, хоть с этим ты справишься, — съязвил он.

Женщина безразлично кивнула. Опустив мертвое тело на мшистые камни, Деваст полной грудью вдохнул посвежевший воздух и направился к намеченной точке. Его трясло от злости на Бель и непонимания, куда двигаться дальше.

«Дура! — ругался он про себя. — У нее было одно дело. Всего лишь одно дело: следить за тропой! Но она с ним не справилась! Как можно быть такой…»

Внезапно до его слуха донесся едва различимый в реве ветра шорох: кто-то задел ветки шиповника на соседнем пригорке, а затем юркнул за стену жухлой листвы. Деваст мгновенно позабыл о том, о чем рассуждал, и застыл на месте. Поскольку далее никакого звука не последовало, он решил, что напуганный им мелкий зверек шмыгнул в укрытие и затаился.

— Лучше бы ты, как и я, сидел в норе и никуда не вылезал, — пробурчал послушник.

Он сделал шаг и снова застыл, теперь уже ясно услышав, как кто-то тяжело, оскальзываясь на влажной листве, двинулся одновременно с ним. Будь послушник внутри пещеры, решил бы, что слышит эхо собственных шагов, однако здесь, посреди леса, все это походило на наваждение.

Уже ни капли не доверяя своим ушам, Деваст пошел, ускорившись, и тотчас некто ускорился вместе с ним. Шаг в шаг. Левая нога следом за правой. Однако все же что-то разительно отличалось в этом усердном подражательстве. Наступив в воду, Деваст не услышал, как его преследователь сделал то же самое. Он продолжил ступать по земле.

«Я тут не один».

Послушник в тревоге прижался спиной к ближайшему дереву и осмотрелся. Из-за страшной какофонии звуков невозможно было сказать, откуда именно за ним следили, а на глаза полагаться не стоило — слишком уж было темно .

На всякий случай Деваст оглянулся на упавший ствол, чтобы удостовериться, что это не Ворожея крадется за ним. Увы, ее миниатюрная фигурка стояла там, где он ее оставил. Значит, это точно был кто-то другой.

Поборов желание вернуться и, забрав тело мальчика, бежать куда угодно, лишь бы подальше от неизвестности, послушник вытащил саблю и медленно повернул туда, откуда впервые услышал шорох. Он направился за пригорок, как ему казалось, навстречу своему преследователю, и последний не стал отступать. Его встречные шаги прозвучали четче.

— Здесь кто-нибудь есть?

Хриплый крик Деваста растворился в темноте. Ветер ударил послушника по лицу резким порывом. Он закашлял, снова почувствовав вонь гнилой плоти, и тут же его парализовало неожиданное открытие: витающий в воздухе трупный запах принадлежал не Эрику. На сей раз ветер дул с обратной стороны от тела!

В этот же момент шаги чужака замерли. Легкий зеленоватый ореол света осветил края деревьев и кустов.

— Покажись, — процедил Деваст через зубы, понимая, что если его догадка верна, он вскорости пожалеет, что зовет врага явить себя.

На требование выйти из мрака незнакомец не отозвался, однако послушник услышал нечто другое:

— Эй, Деваст, посмотри! — где-то далеко за пригорком окликнула Бель. Ее голос прозвучал так тихо и так приглушенно, будто бы их разделяли сотни лиг. — Я вижу огни города. Мы недалеко от Воронцов!

А в следующий миг, словно отвечая ей, прямо в лицо послушника тысячью церковных колоколов ударил душераздирающий заутробный вопль, пронзительный и разъяренный, исходивший из самых глубин человеческого естества.

Деваст узнал его, конечно, узнал, но до того, как он в страхе попятился назад, мощнейшая вспышка молнии озарила лес, и перед послушником выплыл уродливый, богопротивный силуэт исчадия самых потаенных глубин ада. Гигантское воплощение гниения, дряхлости и распада высотой в три рослых человека с горящими туманом глазами вышло из древесной тени.

25. Столкновение с бездной

Это был ужас во плоти. Омерзительная тварь, окруженная блеклым сиянием аморфной слизи. Первые несколько секунд разум Деваста отказывался осознавать ее формы даже приблизительно — настолько сильно его ослепил страх, насколько нереалистичной казалась действительность. Вероятно, в какой-то момент у него даже вырвался крик — послушник больше не мог себя сдерживать. Смутно ощущая запах смерти и почти не чувствуя свирепые порывы ветра на своем лице, он, как обернувшийся соляным столбом, застыл, глядя на призрак Преисподней.

Бог знает, было ли это существо не от мира сего и являлось ли посланником Ада, но выглядело оно так, будто повидало Вселенную до момента ее зарождения. Длинная, покрытая жирными складками шея, на которой держалась несоизмеримо маленькая и вытянутая, как у змеи, голова, была обтянута ороговевшей кожей. Из висков торчали шипы, на концах беспалых щупальцеобразных рук виднелись когти. Широкая пасть походила на крутящуюся воронку, напичканную тонкими продолговатыми шипами. Этих шипов, а точнее игл, выступало из черной бездны зева так много, что казалось, будто бы вся его бездонная глотка изнутри обтянута ежовой шкурой.

Возможно, если бы Деваст зажмурился, поверить в чудовище оказалось бы легче. Но, увы, глаза, высохшие и словно остекленевшие, отказывались его слушаться. Тело не подчинялось. В какой-то момент Деваст подумал, что теряет сознание, однако мысль о том, что в случае его позорного обморока не один, а два демона победят — тот, что стоял перед ним, и тот, что прятался в мозговых извилинах самого Деваста, — вернула его обратно.

В тоже время свет молнии затух. Облик Сатаны потерялся в зеленоватом тумане. Но даже сквозь него Деваст продолжал видеть тварь. Он прекрасно различал долговязый силуэт и горящие глаза. Бликуя в призрачном свете эфирной субстанции, они явно стали больше и… прожорливее. А затем до послушника донеслись какие-то срыгивающие звуки. Он не сумел разобрать в этой мешанине хрипов ни одного разумного слова, но зато ясно понял, что чудовище медленно надвигается на него. Не всем телом, но только его частью: змеиной головой.

Сабля в руке у Деваста дрогнула. Сколько бы храбрый воин внутри него ни сопротивлялся, трусость взяла вверх над отчаянным желанием встать перед монстром с высоко поднятой головой. Ноги подкосились. Слава Богу, послушник не упал, а совершил неуклюжее па назад.

Отпрыску Сатаны это явно не понравилось. Без каких-либо предупреждающих сигналов он дернулся вперед. Прямо на глазах Деваста шея его удлинилась втрое, жирные складки ороговевшей кожи разгладились, позволяя гортани расшириться в длину и в ширину.

Это было сродни внезапному и вероломному нападению кобры. Видит Бог, Деваст не ожидал такого. Наугад, почти не целясь, он махнул саблей, однако, в самый последний момент поняв свою ошибку, обхватил лезвие плашмя второй рукой. Заслоняясь клинком, как щитом, отступил еще на шаг, а в следующую секунду почувствовал, что должен отразить атаку с напором девятого вала.

Блеснули искры. Сотня иглообразных зубов твари вцепилась в металл, царапая его подобно проволочной щетке. Уродливая голова, нависнув над лезвием, зашипела и плюнула смрадной слизью. Под ее натиском Деваст проскользил подошвами сапог до корневищ ближайшего дерева. Уперевшись пяткой в ствол, он вложил все силы в то, чтобы удержать дьявольский напор.

Безрезультатно вгрызаясь в металл, тварь не сдавалась. По-видимому, ей не хватало ума, чтобы, оторвавшись от сабли, нанести еще один удар и сбить Деваста с ног. Вместо этого она продолжала давить его огромным весом, истекая то ли слизью, то ли уже слюной. Ее змеиные челюсти почти целиком поглотили клинок и теперь надвигались прямо на голову послушника. Не в силах отвернуться, Деваст во всех подробностях рассмотрел покрытую иглами пасть и горящую в кислотном пламени глотку. Еще мгновение, и она бы его достала.

Металл на сабле начал прогибаться. Мышцы на руках вспыхнули от напряжения. В позвоночнике между лопатками что-то больно хрустнуло, и Деваст, преданный собственным телом, понял, что его жизнь по-настоящему висит на волоске. Уже не веря в свою победу… Да какая там победа! Уже не веря, что выберется из леса единым куском, а не отдельными обглоданными частями, он зарычал как затравленный зверь.

В этот же момент длинные щупальца — руки твари, — тайно подобравшись к послушнику со стороны, коснулись его живота. Острые когти на них приподнялись, обнажив два черных отверстия, из которых выплеснуло струи крошечных, но невероятно проворных жгутов. Заскользив по тонкой рубахе, они облепили Деваста. Один залез под воротник и, как ядовитый плющ, вонзил в кожу свои корни. Тотчас красная полоса проступила на холстине. Тварь начала пить кровь!

От приступа сильнейшей боли Деваст зашипел сквозь зубы. Теперь-то он понял, что случилось с Эриком: его обескровили, высушили, как мумию, а затем сожрали все то, что осталось внутри. Послушник умрет такой же смертью.

— Нет! Отпусти! Сдохни!

В отчаянии Деваст надавил на клинок, но побороть тварь оказалось невозможно. Еще один жгут вонзился послушнику в туловище. На сей раз боль от укола была не острая: то ли тварь решила пощадить его, то ли впрыснула под кожу нечто такое, что притупило чувства. Секундой позже Деваст понял, что верно второе. Он начать терять власть над своим телом, и положение его все больше и больше походило на положение человека, стоящего на краю бездны.

«Дьявол! — воззвал он. Это был жест безысходности. Беззвучный зов к своему проклятому сожителю. — Мы умираем, черт тебя подери! Нас сжирает твой кровный брат — ты не видишь? Твое тело пожирают! Если тебе оно важно, то сделай хоть что-нибудь!»

Вопреки всему, что было между ним и Дьяволом, сейчас Деваст надеялся, что тот услышит его, что он придет и спасет послушника, как раньше уже делал. Ведь для чего-то он был ему нужен! Для чего-то Дьявол оберегал его, и явно не для того, чтобы скормить в лесу омерзительной твари.

Однако… Опять это треклятое «однако»!

Дьявол не откликнулся. Ничего не изменилось.

— Хочешь моей крови? — сквозь зубы процедил послушник, ощущая на своем лице и руках зловонные потоки слизи. — Так получи!

И он перестал сопротивляться и отпустил клинок.

26. Цена побега

Они полетели вниз: Деваст под тяжестью вражеского тела и сатанинское отродье, неожиданно лишенное точки опоры. В последний момент перед столкновением с землей послушник сжал руками саблю, но на сей раз повернув ее поперек пасти твари. План его был до нелепости глуп и прост, и скорее всего закончился бы смертью, но другого у него попросту не было.

От удара о землю из него выбило дух. Длинная морда твари колючей челюстью повалилась на него, грозя превратить лицо в решето. Он дернул голову влево. Повезло. Ушел бы вправо — стукнулся о камень.

Ударившись мордой о землю, тварь словно бы обмякла. Деваст почувствовал, как нечто теплое потекло по его левой руке. Кровь. Под весом чудовища клинок сабли распорол его ладонь до кости. Но порезанная рука — ничто, в отличие от той раны, которую получила дьявольская тварь. Клинок лежал у нее поперек глотки, когда все произошло. От удара он вошел глубже. Прорезал мышцы и кость и, кажется, застрял где-то на уровне глазниц. Вонючая черная жижа потекла у твари из глаз и разорванной пасти.

Раздался страшный рев. Проклятое создание отцепилось от Деваста и схватило щупальцами саблю. Послушник не стал сражаться за нее и отпустил рукоять. Тотчас раненый нелюдь поднялся на щупальца. Его голова, посаженная на длинную шею, беспорядочно замоталась из стороны в сторону, подобно навершию кистеня. Тонкое лезвие так идеально вошло в прорезь игольчатой пасти и так прочно засело тупой стороной между шипами, что вынуть его было практически невозможно. Во все стороны полетела черная кровь.

Не желая присоединятся к этому безумному танцу агонии, Деваст отполз назад. Воспользовавшись тем, что тварь не смотрит на него, он разорвал свою рубаху и посмотрел на раненый живот. Спасаясь от клинка, адское отродье так резко дернулось всем телом, что оборвало себе жгуты. Два ряда тонких нитей остались висеть на послушнике, и, кажется, продолжали выкачивать из него кровь.

С отвращением Деваст вырвал из себя уродливых пиявок. Брошенные на землю, они завертелись, как разрубленные заступом черви.

В это же время тварь, обезумев от боли, ударилась о дерево и, бессильно царапнув ствол когтями, обмякла и распласталась на земле. Зеленое свечение вокруг нее угасло. Деваст не знал, сдох ли сатанинский отпрыск, но и проверять его пульс не полез.

Прижимая к себе левую руку, он тихо поднялся. Его пошатывало, спину и живот ломило от боли. Из порезанной ладони хлестала кровь. Однако послушник воспринимал все это отрешенно, будто смотрел со стороны. Единственное, что вызывало в нем какой-то отклик, это мысль, что смерть его миновала.

— Что ты такое? — спросил он, неприязненно глянув на сочащуюся черной жижей тушу мертвой твари. Спросил и сам усмехнулся нелепости своего вопроса. Кто на него ответит? И что важнее — он ведь в глубине души и сам знал ответ.

Перед ним лежал Хозяин Леса. Не байка и не вымысел. Настоящий владыка этих земель.

«Боже мой! — Деваст перекрестился и подумал о том, что убитый демон мог быть не единственным, кто следил за их с Бель передвижениями. — Нужно убираться отсюда!»

Ватными пальцами послушник оторвал рукав рубахи и обмотал им ладонь. Даже не подумав забрать саблю, он побежал через мшистый холм, на ходу заметив, что буря, прогнавшая их с Бель с озера, поутихла. Ветер больше не трепал ему волосы, ливень превратился в какую-то мутную морось. На небе все еще мелькали одинокие молнии и где-то, должно быть, шел сильный дождь, однако здесь, на лесной отмели, стало тихо. Слишком тихо.

Деваст преодолел затемненный участок тропы и вышел к упавшему дереву. Пастушок Эрик, накрытый черным плащом, все так же лежал на камнях. Бель нигде не было. Деваст остановился и огляделся.

— Госпожа Гофер! — тихо позвал он, словно боясь разбудить чудовище, уснувшее в объятиях смерти. — Нам нужно уходить! Немедленно!

Ворожея не ответила. Он позвал еще раз, но результат вышел тот же. Деваст горестно сжал виски. Он понятия не имел, куда женщина могла уйти. Но главное, зачем? Она ведь обещала следить за ребенком! А если… Господи, что если ее забрали демоны?

От этих мыслей, мороз подирал по коже. У Деваста задрожали поджилки, колени подогнулись, и он со стоном упал перед мертвым телом. Пережитое навалилось на него свинцовым грузом. Осознание собственного бессилия придавило к земле. Но предаваться отчаянию ему не дали.

На болотной воде блеснули аморфные огни. Деваст обернулся и увидел, как за проклятым холмом вспыхивает зеленый свет; дрожащие тени рождаются и плывут по чахлой листве — тени длинных извивающихся щупалец.

— Проклятье, сукин сын до сих пор жив! Эрик, малыш, нам нужно...

— Дьявол бы тебя подрал, Деваст! — перебил его разъяренный голос.

В любой другой момент послушник бы даже обрадовался ему. Он инстинктивно схватил рукой скользкий камень и, подняв голову, увидел в саженях десяти от себя маленькую фигурку Бель. Она вылезла из густых кущей.

— Куда ты запропастился?! Разве ты не слышал? Я звала тебя!

Вся мокрая, грязная и злая она направилась к послушнику быстрыми шагами. Он поднялся, дрожа, и приложил палец к губам, моля ее замолчать и не привлекать к себе того, кто вернулся из мертвых. Однако вместо того, чтобы замолчать и прислушаться, Бель возмутилась еще больше:

— Что ты меня затыкаешь? Отвечай, где шлялся! Тебя не было полчаса! Думал бросить меня в лесу, ирод?

Что-то внутри у Деваста сжалось и с треском обрушилось. Это была его надежда на благополучный исход. Он понял, что женщина не видит зеленых всполохов во мраке. Она не догадывается о том, что за холмом прячется демон.

— Дура! — крикнул он в отчаянии. — Беги сюда! Быстрее!

Бель осталась глуха к его предостережению.

— А что случилось-то? — поинтересовалась она, нахмурив брови. — В чем твоя одежда? Где ты порезал руку? Ответить мне можешь или опять по-пустому панику разводить начнешь?

Деваст готов был сокрушенно схватиться за голову, однако с этим опоздал. Эфемерный огонь ярче прежнего зажегся позади Ворожеи, окружив ее и деревья блеклым контурным светом. На сей раз женщина увидела его.

— Что это? — она удивленно замерла, уставившись на свою тень на земле.

И в этот же момент раздался крик — сначала тихий и жалобный, а затем переросший в неистовый вой обезумевшего зверя. На вершине холма появилось огромное окровавленное щупальце, испускающее бурные потоки зловещего свечения. Потом, загребая землю, выползло второе, а с ним и длинное бесформенное тело.

Деваст сглотнул холодный ужас, перекрывший ему дыхание. Демон полностью вскарабкался на возвышенность и в предвкушении ужина широко разинул пасть. Серебряная сабля все еще торчала из его глотки, однако теперь не поперек, а как бы вдоль нее, наподобие рыболовного крючка.

Затрещали ветки деревьев. По крайней мере, сначала Девасту показалось, что это были они, но очень быстро он понял, что это хруст костей. Туловище твари выпрямилось, ребра раскрылись, как крышка ларца, а из обнажившейся груди показались новые щупальца.

— Бель…Беги! — почти беззвучно крикнул послушник.

Женщина не послушалась. Она смотрела перед собой и не двигалась, загипнотизированная огромной тенью исчадия. Деваст понял, что ей уже не сбежать. Теперь она, как и прежде он, — главная цель Хозяина Леса. Но в отличие от него в тот роковой миг, сейчас глупышка Бель была не одна.

— Все еще хочешь жрать, сволочь? — обратился послушник к демону и крепко сжал камень в руках. — Тогда давай по порядку. Я твое первое блюдо, забыл? Продолжи с меня!

27. Жертвенная трапеза

Хозяин Леса вскинул голову и ощерился. Кажется, он не собирался идти на поводу у своей закуски, и тогда Деваст швырнул в него камень. Расстояние между ними было существенное, но каким-то непостижимым образом послушник сумел попасть твари прямо в пасть. Демон скорчился и завопил. Обозленный пуще прежнего, он с ужасающей быстротой оттолкнулся от земли и прыгнул. Почти мгновенно преодолев расстояние в шесть саженей, приземлился рядом с Девастом.

Послушник облегченно выдохнул. Исчадие отвлеклось на него. Бель, хоть и на время, но удалось спасти. Однако что делать дальше?

Деваст здраво оценивал свои шансы. Он кинулся за ближайшее дерево в тот миг, когда тварь выстрелила в воздух целым ворохом щупалец. Холодные скользкие конечности просвистели в одной ладони от головы послушника.

— Это было близко, — пробормотал Деваст, прижавшись к стволу. В сердце у него заклокотала буря. — Я не знаю, что делать. Дьявол, если ты слышишь меня, то знай: сейчас самое время тебе, чтобы вер…

Отрывистые слова поглотил оглушительный треск. Демон ударил по стволу дерева, за которым Деваст укрылся, и разрезал кору. Полетела гнилая труха. Послушник припал к земле и оглянулся. Хозяин Леса стоял совсем рядом с ним. Вместо того, чтобы колотить по дубу, он мог бы попросту схватить послушника, но отчего-то не сделал этого. Деваст пригляделся к твари и понял почему: демон ослеп. Кровь заполнила ему оба глаза. Черные прорези зрачков едва могли двигаться в этих густых, словно бы покрывшихся сажей светящихся фонарях.

— А ну-ка, бей сюда, урод! — крикнул Деваст, проверяя свою теорию, и тотчас кувыркнулся назад и укрылся за еще одним деревом.

Тварь ударила по тому месту, где он секундой прежде находился. Послушник оказался прав.

«Ну что ж, это меняет дело», — подумал он и, затаившись, дождался, когда Хозяин повернет слепые глаза в другую сторону. Затем, стараясь поменьше шуметь, нащупал на земле облезлую ветку, поднял ее и швырнул подальше от себя.

Упав в болотную жижу, ветка наделала много шороху. Тварь не сразу, но на него клюнула. Она отступила от послушника и, размахивая щупальцами, бросилась на звук. Деваст же поднялся и посмотрел на госпожу Гофер. Он понимал, что долго отвлекать Хозяина Леса таким образом не получится. Рано или поздно тварь поймет, что ее водят за нос, и тогда уже никому не выжить.

— Бель, ты слышишь меня? — тихо обратился Деваст.

Может быть, это было глупо, но он поверил, что сможет увести исчадие достаточно далеко отсюда, тем самым выиграв для Ворожеи время.

Бель перевела на Деваста испуганные глаза и, кажется, кивнула.

— Ты должна бежать, — прошептал он. — Когда я закричу, ты побежишь, поняла меня?

Она отрицательно качнула головой, но сказала «да». Деваст, удовлетворенный ответом, отвернулся и, тяжело выдохнув, вышел из своего укрытия. С протяжным криком рванул к виднеющемуся из зарослей можжевельника сосновому бурелому, завлекая демона за собой:

— Эй, ты, урод! Сюда!

Его план сработал безупречно. Обернувшись, демон разразился булькающей трелью и последовал за послушником, напрочь позабыв о том, что еще одна человеческая душа осталась у него за спиной.

— Ну же! Утоли свой голод!

Перебравшись за поваленное дерево, Деваст выдернул из земли бревно. Он хотел отвлечь им чудовище, но успел только выставить перед собой. Бревно превратилась в щепки от одного удара щупальцами. Раскрытая воронка пасти устремилась к Девасту с неимоверной скоростью. Послушник ухитрился уклониться от нее и прыгнуть под древесный завал. Шипастая морда пролетела над ним и врезалась в соседнее дерево. Несколько передних рядов иглообразных клыков застряли в коре. Тварь потеряла время на то, чтобы вытащить их. Столь драгоценное Девасту время.

Он успел отыскать узкое пространство в нагромождении поваленного леса и вскарабкался через него. Оказавшись на вершине завала, мимолетно глянул вдоль горизонта и увидел огни старого города. Бель не обманула его. Воронцы действительно были рядом. Отсюда виднелись их черные крыши и плавные петли дорог.

«Может быть, минут двадцать бегом. Есть шанс, что мы оба успеем укрыться в церкви!» — с надеждой подумал Деваст и в этот же миг упал, сбитый с ног ударом щупалец. Ладони, инстинктивно выставленные вперед, а потому принявшие урон от падения на себя, вспыхнули адской болью. Деваст вскрикнул, прижав к груди обнажившуюся рану на руке, а в следующую секунду обнаружил, что больше не лежит, а плавно съезжает по бурелому. Щупальца демона оплели его ноги до колен и потащили обратно к земле.

— Отпусти! Сволочь!

Деваст потянулся к какой-то хвойной ветке в попытке схватить ее и удержаться на месте. Однако исчадие предвидело подобные действия и, крепко сжав трепыхающиеся ноги послушника, резко вздернуло его вверх. Деваста незамедлительно оторвало от твердой поверхности, перевернуло в воздухе и подвесило вниз головой.

Хоть ситуация выходила безнадежной, послушник не оставил попыток вырваться. Он отыскал глазами еще одну ветку, зацепился за нее здоровой рукой, но не удержался. Влажная от крови ладонь соскользнула, а предпринять еще что-либо он не успел. Хозяин Леса вонзил в его тело отростки. Они вгрызлись в брюшную полость со всех сторон одновременно. Волна боли, едва зародившись, схлынула под действием лошадиной дозы обезболивающего яда.

У Деваста онемели ноги и туловище. Руки, обхваченные еще двумя щупальцами, обессилили чуть погодя. В конце концов, в подчинении только и осталась, что голова, и ею Деваст понял, что проиграл. Гигантская пасть чудища раскрылась перед ним во всю ширь и ряды острых зубов нацелились раздавить его.

Это был конец.

«Ты доволен? — мысленно спросил он своего молчаливого демона. — Нас сейчас сожрут! Но знаешь, что единственное меня радует в этой ситуации? Сегодня мы с тобой погибнем вместе. Отправлюсь в Ад я, и ты вместе со мной».

На этом послушник закончил свою предсмертную проповедь и зажмурил глаза. Однако смерть его не пришла. Уставши ждать, Деваст посмотрел на Хозяина Леса одним глазом, и вдруг понял, что тот более не пытается сожрать его. Вместо этого чудище, захлопнув пасть, смотрит на свою жертву как-то жалобно, и зеленые линии светящейся жидкости стекают с его огромных кровавых глаз, подобно слезам.

— Ну что ты тянешь, — прохрипел Деваст. — Убей меня, своего брата! Я хочу, чтобы демон во мне умер! Сделай это!

Хозяин Леса оскалился. Послушник подставил шею, стремясь поскорее покончить со своими мучениями и отправиться на тот свет. Однако вместо того, чтобы впиться в сонную артерию, проклятый нелюдь разжал щупальца и с какой-то бессильной яростью отшвырнул послушника прочь, как будто он стал противен ему, как будто плоть его испортилась и зачерствела.

Деваст пролетел несколько саженей над землей, врезался в ствол дерева и упал на землю. Хоть онемевшее тело его не почувствовало удар, в глазах угрожающе потемнело. Послушник насилу приподнял голову и едва сумел уловить размытый силуэт чудовища. Хозяин Леса отвернулся от него и куда-то пошел.

— Нет… Бель…

Деваст подумал, что демон услышал женщину. Все оказалось напрасно. План не сработал. Своими попытками отвлечь Хозяина послушник сделал только хуже! Теперь он не мог встать, не мог никак помешать исчадию сделать то, что оно собиралось сделать.

— Только посмей тронуть ее, ублюдок! — закричал послушник слабым голосом.

Боль медленным потоком потекла по его венам в руки и ноги. Онемение начало спадать. Деваст сумел перевернуться на живот и предпринять слабую попытку встать. Но не преуспел — слишком уж был слаб. Тогда он пополз за дьявольской тенью, загребая грязь локтями.

— Стой! Ты не посмеешь убить ее! Стой, дрянь!

Безразличный к словам послушника Хозяин Леса все быстрее и быстрее отдалялся от него. Однако, вопреки опасениям, он не последовал за Бель, а вместо этого подошел к телу Эрика.

— Что ты хочешь с ним сделать?!

Деваст замер в недоумении, а Хозяин Леса сдернул с тела черный саван, схватил ребенка длинными отростками, поднял над землей и, окутав его голову колючей пастью, с хрустом перегрыз шею.

Послушник в ужасе зажмурил глаза. С поразительной ясностью услышав, как тварь принялась жевать череп, он закрыл уши руками, чтобы оградиться и от этого. Все вокруг него окутал чернильный мрак, непроницаемый, как мрак самой темной ночи. Сколько по времени он властвовал над ним — сказать было трудно, но в конце концов вернув себе зрение и слух, Деваст уже не услышал хруста костей и не увидел Хозяина Леса. Лишь обезглавленное тело мальчика безмолвно лежало на поляне. Над ним качались голые ветви и где-то высоко в небе медленно поднимался неровный диск месяца. Гроза уходила на восток.

С большим трудом Деваст сумел подняться. Шатаясь, как пьяный, он подошел к месту сатанинского глумления и застыл, глядя на изуродованный труп. Перед ним лежал уже не мальчик, а гнилая плоть. Ничего от Эрика не осталось. Едва ли теперь в нем можно было узнать ребенка.

— За что? — тихо спросил Деваст.

Он совершенно ничего не понимал. Все, что произошло с ним за этот час, за этот бесконечный день, потеряло всякий смысл. Послушнику показалось, что он сходит с ума. Хуже всего было то, что он осознавал свое сумасшествие.

Внезапно до слуха его долетел шум чьих-то шагов.

«Хозяин Леса возвращается за мной», — безразлично подумал он.

Послушник не дрогнул, когда мокрая рука легла ему на плечо. С равнодушием принимая неизбежность, он обернулся и не увидел перед собой демона. Неясно, было ли это следствием многочисленных травм, или он действительно сошел с ума и теперь вынужден был терпеть все это, но в сию секунду послушник увидел напротив себя — себя самого.

— Боже правый! — воскликнула копия, встряхивая Деваста за плечи. — Парень! Что случилось у тебя?..

Послушник не смог ответить. Он камнем рухнул наземь, лишившись чувств.

Фаза шестая. Правда и кривда

Блаженны те, которые соблюдают заповеди Его, чтобы иметь им право на древо жизни и войти в город воротами. А вне – псы и чародеи, и любодеи, и убийцы, и идолослужители, и всякий любящий и делающий неправду

Откр. 22:14-15

28. Во власти моря

Море. Синее безмятежное море. В новой жизни не обремененный воспоминаниями прошлого Деваст никогда не бывал там, где оно бурлило и плескалось, но знал, что некоторые из послушников его монастыря перед тем, как послужить Богу благочестивыми деяниями, плавали на борту кораблей под валахийскими флагами. Состарившись и позабыв о вольностях мирского, они все же с любовью и тоской рассказывали о судьбах моряков. Возможно, благодаря этим монологам, внезапно всплывшим в памяти, Деваст и увидел сон, который после всего случившегося точно увидеть не должен был.

Он плыл по лазурным волнам. Летний жар плавил над ним небо. Соленая вода теплой отмели ласкала спину и шею. Невооруженным глазом Деваст видел каменный берег, окруженный косыми выступами скал. Уставший от долгого плавания он из последних сил греб к суше, хоть и догадывался, что в любую секунду может остановиться и, выпрямившись, выйти из воды на ногах.

Тут было очень мелко. Откуда-то он это знал.

— Давай, драгой! Ты сможешь! — окликнул женский голос с берега, то ли иронизируя, то ли подбадривая.

Приглядевшись, послушник увидел под тенью выступающих к воде деревьев обнаженную женщину. Это была Эмилиэн. Прекрасная, как всегда. Она лежала на смятой простыне, положив одну ногу на другую и приподнявшись на локтях. Груди ее, как два спелых плода, сияли каплями воды под пробивающимися сквозь листву лучами солнца.

Деваст, уставши сражаться с волнами, потянулся ногами к земле. Воды, как он и предполагал, оказалось под ним немного — едва ли она достала до пупка. Послушник спокойно вышел на сушу, не замечая, что раздет догола, что ничего не прикрывает его срам, кроме, может быть, тени.

— Ты купаться будешь? — спросил он, кивая в сторону моря.

— Чуть погодя, — ответила Эмилиэн, совершенно не стыдясь ни его голого, ни себя. — Я думаю над именем.

— До сих пор? — удивился он.

— Но мы ведь с тобой так и не решили.

Женщина опустила ноги, и послушник увидел ее округлый живот, еще совсем маленький, но уже бесспорно свидетельствующий о беременности.

— Даниель, Михаил, Константин, — начал перечислять Деваст, подойдя и усаживаясь рядом с ней. — Пеша…

— Это мужские имена, — перебила Эмилиэн. — А что, если будет девочка?

— Типун тебе на язык.

— Но если будет?

— Тогда я назову ее Трейдат, надену ей сапоги на ноги и отправлю воевать.

— Я серьезно, Деваст! — девушка хохотнула и хлопнула послушника по плечу.

Деваст лукаво улыбнулся.

— Ладно. Как насчет… Далилы?

— Женщины, предавшей Самсона? Ну ты и злодей! — она накинулась на него с кулаками.

Некоторое время двое барахтались на простыне, игриво толкаясь и покусывая друг друга. Потом Эмилиэн, наконец, успокоилась и, обхватив ладонями заросшее щетиной лицо Деваста, прошептала:

— Если будет девочка, я назову ее Мария.

— Оригинально, — иронично согласился Деваст. — Как твою матушку?

— Нет, как мать нашего Христа, — фыркнула девушка.

Она жадно поцеловала послушника в губы, потом вскочила на ноги. Собрав волосы в пучок, отвернулась и заявила, что теперь со спокойной душой идет купаться.

Деваст впервые увидел ее сзади и не удивился, что Эмилиэн оказалась безупречна со спины так же, как и спереди. Ее фигура повторяла формы скульптуры греческой богини. Белоснежная, чистая кожа блистала. Только одно уродовало ее: чуть ниже поясницы, прямо по центру между округлых бедер, выступала большая родинка. По крайней мере, вначале Деваст принял черную кляксу за таковую, но, приглядевшись, понял, что это татуировка в форме причудливого спрута. Морской гад держал пастью конец позвоночника, а его длинные щупальца бесстыдно уходили куда-то вглубь между ягодицами и там же терялись.

— Что это? — удивился послушник.

— А? — Эмилиэн непонимающе обернулась и, проследив за его взглядом, хихикнула. — Ну что ты как в первый раз увидел! Это кракен.

— Какой еще, к черту, кракен? — выругался Деваст и, нахмурившись, привстал. — Зачем ты себе его нарисовала?

— Думаешь, я сама с кисточкой сидела и себе на заднице малевала? Не пори чушь, Деваст. Это моя печать.

— Печать? — Деваст озадачился еще больше. Сердце в груди его тревожно сжалось. — Кто тебе ее поставил, да еще и в таком месте?

— Ты знаешь кто, — холодно ответила девушка. Лицо ее неожиданно ожесточилось.

— Нет, не знаю. Ты можешь мне рассказать?

Эмилиэн, кажется, не услышала его просьбы и, отвернувшись, побежала к воде.

— Стой! — закричал послушник. Он вскочил на ноги и кинулся за ней. — Откуда у тебя эта татуировка, скажи мне!

Однако девушка, ничего не отвечая, прыгнула в пенные волны и исчезла из виду.

Жаждая узнать ответ, Деваст помчался следом. Он окунулся в воду с головой и вынырнул, но никого рядом не обнаружил. Каким-то невообразимым образом Эмилиэн оказалась на пять саженей дальше него.

— Ну, постой же! — закричал он. — Ответь мне!

Эмилиэн не услышала его. Она поплыла в открытое море. Девасту ничего не оставалось, как кинуться за ней. Но очень быстро он понял, что, сколько бы ни греб, оставался на месте, а она все быстрее и быстрее от него отдалялась.

— Какого черта?! Эми!

Деваст не сбавил темпа, надеясь преодолеть незримый барьер и нагнать ее. Без толку. Уже решив, что подождет девушку на берегу, послушник обернулся и тотчас получил неожиданный удар в лицо. Большая волна, взявшаяся из ниоткуда, да еще и нахлынувшая на него с берега, накрыла послушника с головой. Деваст наелся тины и напился соленой горечи, вынырнул и закашлял. В эту же секунду вторая волна ударила его, теперь уже со спины. Деваст опять ушел под воду. В мутном потоке хаотичных течений он потерял всякие ориентиры. Осознание, что берег совсем рядом, а значит, здесь должно быть мелко, потянуло его ноги вниз. Он понадеялся, что сможет оттолкнуться от гальки на дне и быстро вынырнуть наружу.

Однако, к его ужасу, внизу ничего не оказалось. Деваст глянул под ноги и увидел синюю бездну. Тогда он посмотрел наверх и — о кошмар! — не обнаружил солнечных лучей и неба. Со всех сторон его обступила непроглядная толща воды.

«Нужно плыть! — в панике подумал он. — Что бы ни случилось! Наверх!»

Едва ли теперь было понятно, где верх, а где низ.

Деваст поплыл, как ему казалось, наверх. После очередного рывка он уперся ладонями во что-то твердое, ощупал преграду и опознал металлический щит. Ах, нет! Он ошибся. Это была огромная стальная крышка. Деваст нашарил ее край и опустил руку вниз. Крышка прикручивалось к холодной стене. Послушник подплыл ближе, чтобы рассмотреть ее, но ничего не нашел, хоть и продолжал чувствовать заслон уже обеими руками.

Воздух в груди кончался. Деваст в отчаянии прикоснулся к невидимой перегородке лбом, и тут до него дошло. Стекло! Стекло преграждало ему путь. Причем какое-то необычное. Никогда в жизни послушник не видел такого гладкого и прозрачного материала, как этот. Он ударил по нему кулаком. Стекло не дрогнуло. Тогда Деваст поплыл вдоль и скоро понял, что сделал круг и вернулся в начальную точку. Каким-то невообразимым образом море запечатали в бутылку! Сверху выхода не было. Оставалось последнее — попробовать найти спасение внизу.

Деваст оттолкнулся от крышки ногами и ушел в глубь моря. Однако не прошло и секунды, как он ударился носом об еще одну преграду — у бутылки оказалось твердо-металлическое дно. Сломать его было невозможно, а значит, и выхода не было. Деваст перевернулся головой вверх и снова ударил по стеклу. На сей раз его кулаку удалось вывести преграду из статичного положения. По незримой поверхности пошли едва заметные импульсы. Тогда послушник приготовился нанести еще один, и наверняка последний удар — на другие воздуха в его легких попросту не хватило бы, — и вдруг услышал, как что-то щелкнуло. Морская вода по ту сторону стекла, до этого момента загрязненная пузырьками газов, разом очистилась. Вместо синей толщи моря Деваст разглядел перед собой огромный черный зал. Это было до того странное и до того сюрреалистичное помещение, что он даже не смог понять, как оно устроено. На потолке располагались каналы и трубы, по которым двигалась светящаяся густая субстанция; пол устилали металлические решетки, везде стояла странная гладкая мебель, а у стен… Господи, что это находилось у стен?

Деваст не смог подобрать нужного слова, чтобы объяснить то, что он увидел. В общем и целом, это был ряд каких-то мерных цилиндров с зеленоватой жидкостью внутри. И, кажется, в этой жидкости кто-то плавал. Деваст мог поклясться, что в темных очертаниях различил скрюченные силуэты обнаженных людей.

В ужасе он отпрянул и тут же уперся носом в еще одну стену. Всего лишь взглянув за нее на секунду — ему этого хватило, — послушник увидел столб зеленоватой воды. Цилиндр стоял совсем рядом с бутылкой, в которой он находился. За стеклом что-то плавало. Что-то овальное и…

Воздух в груди Деваста кончился. В висках запульсировала кровь. Он начал задыхаться, открыл рот и, не в силах терпеть удушье, глотнул воды. Солоноватая жидкость с привкусом металла наполнила его глотку и острым ножом резанула по легким.

Деваста потащило в утопленнический мрак. Последнее, что он увидел перед тем, как утонуть, было головой Эрика Эминеску. Она плавала там, по соседству. Широко раскрытые глаза смотрели на него со злорадством.

29. Двуличие

Первые проблески света оказались началом его возвращения в реальный мир. Задыхаясь, Деваст сел и схватился за горло. Понемногу сознание его прояснилось, и он понял, что больше не тонет, а сидит на краю кровати в незнакомой полутемной комнате. Рядом стоит небольшой чайный столик, на котором одиноко потрескивает свеча. Из окна напротив мигает блеклый свет пасмурного неба.

В полном замешательстве Деваст ощупал себя. Одет он был в белую рубашку с чужого плеча и драные крестьянские штаны. Одну ладонь стягивали бинты. На голове тоже сидела повязка. Какая-то добрая душа не пожалела холстину: наложила на рану множество слоев. Но все это было не так важно, как то, что Деваст оказался полностью сухой, а значит, ни в какой бутылке не плавал.

Все еще не веря этому факту, он широко открыл рот и высунул язык. Кончиком пальца прошелся по нему и потом глянул на то, что собрал. Вопреки ожиданию, водорослей или каких-либо следов утопления на пальце не обнаружилось. Вместо этого Деваст увидел кровь. Всего-то кровь. Очевидно, сражаясь с кошмарным бредом, он настолько сильно сжимал челюсти, что в один момент прокусил себе язык.

— Теперь я совсем ничего не понимаю, — прошептал Деваст и, скрючившись подобно человеку при болях в животе, попытался успокоиться.

Миновало еще немного времени, прежде чем он окончательно пришел в себя и смог провести четкую грань между сном и явью. Однако подобное осознание ни капельки не успокоило его, а скорее, наоборот, сильнее взбудоражило.

«Значит, я выбрался из цилиндра, — заключил Деваст и тотчас зарядил самому себе пощечину. — Господи, нет! Забудь о кошмаре! Ты выбрался из леса! Договор с Бель Гофер, поход за травами, помнишь? В чаще, у старой заброшенной сторожке мы нашли труп. Мы забрали его, и вскоре за нами пришло чудовище. Хозяин Леса. Он пытался сожрать нас, а потом… Господи, что за бред произошел потом?»

Последние минуты неравной битвы вспоминались с трудом. Деваст приподнял рубашку, чтобы осмотреть нанесенные ему щупальцами раны, однако никаких следов не нашел. Вероятно, иглы, которыми Хозяин Леса пил кровь, были настолько малы, что разглядеть следы от них невооруженным взглядом было невозможно. От множественных укусов осталось только огромная синяя гематома.

Деваст выругался. Он совершенно не понимал, по каким законам и по какой логике действовал демон. У него ведь имелись все шансы сожрать его! У него также было неоспоримое преимущество против безоружной Бель Гофер. Однако, имея все для того, чтобы уничтожить мерзких людишек, Хозяин Леса не сделал ничего. Вместо убийства и пожирания свежей плоти он предпочел напасть на высохший труп. Труп, который слепец не должен был найти!

«И зачем он обезглавил его?» — Деваст зажмурился и, как назло, вспомнил голову, плавающую в зеленой жидкости.

Реальность выходила противоречивей безумного кошмара. Кроме того, к ней примешивалось явление двойника, о котором послушник забыл, но теперь, вспомнив, уже склонялся к тому, что окончательно поехал головой. Ведь не бывает так, что в мире существуют два одинаковых человека! Да если и предположить, что бывает, то каким непостижимым чудом они могут встретиться на заброшенной тропе где-то в дремучей чаще?

— Я брежу наяву, — обреченно выдохнул Деваст и только сейчас подумал о том, где находится. Чья эта спальня? Не двойника ли? Не он ли принес послушника сюда?

Деваст тревожно поглядел вокруг. Небольшая комната с трещинами в стенах выглядела отталкивающе уродливой. Кроме столика и кровати в ней не было другой мебели, но зато с лихвой хватало какого-то засаленного барахла: тряпок, сломанных ручек от топоров и черных от сажи кольев. В углах, как старое тряпье, болтались клочья паутины, а на ближайшей к послушнику стене висело что-то овальное, накрытое холщовой скатертью. Наверное, икона.

«Мужицкая затхлая берлога», — подумал послушник и, отыскав глазами дверь, решительно встал. Пожалуй, решительности в нем оказалось чересчур много. Голова закружилась, и Девасту пришлось сделать несколько быстрых шагов и прислониться к стене, чтобы не упасть.

Давая себе время на отдых, он глянул в окно. Грязное, замызганное жиром и сажей стекло, да еще настолько мутное, что едва ли можно было разглядеть сквозь него хоть что-то, показало Девасту черные пятна домов. Однако увидеть их оказалось куда приятнее, чем лес или зал с гигантскими бутылками, в которых плавали люди.

В Воронцах день был в самом разгаре.

«Сколько же я проспал?» — с тревогой подумал Деваст.

С приездом в проклятый город у него появилась дурная привычка влипать в неприятности, а потом лежать сутками в кровати. Благо сейчас послушник чувствовал себя намного лучше, чем тогда, когда Петру хотел ампутировать ему ногу.

Постепенно головокружение сошло на нет, и Деваст шагнул к двери. За его спиной что-то мягко зашуршало. Обернувшись, он увидел, как холщовая скатерть соскользнула с овальной рамы. Когда она полностью опала, Деваст понял, что пряталась за ней не икона, а небольшое круглое зеркало. Выглядело оно так же убого, как и все в этой затхлой комнате, однако, зная, сколько нынче стоят зеркала, послушник иначе взглянул на него. Неизвестно от кого и когда он слышал, что за одно подобное зеркало мастера могли запросить столько золота, сколько хватило бы всем жителям Воронцов, чтобы отстроить город заново.

— Да ты богатый человек, мой двойник, — удивленно произнес Деваст.

Взглянув на мужчину в отражении, послушник поразился еще больше, когда до его больной головы дошло, что смотрит он на себя. Сначала изумление очень быстро переросло в страх, а затем — в ужас. Девасту захотелось крикнуть: «Это не я! Зачем ты издеваешься надо мной?!».

Однако возмутиться, в сущности, было не перед кем, кроме как перед самим собой. В зеркале стоял не морщинистый солдат со шрамами, косматыми волосами и носом с уродливой горбинкой; не старый монах, облысевший и исхудавший на скудном пропитании монастыря, а какой-то мальчишка, совсем еще юнец. Не зная, сколько лет на самом деле он прожил, Деваст бы дал юнцу в худшем случае девятнадцать лет.

Темные волосы из-под повязки шелковистыми волнами спадали на плечи. Большие черные глаза и веки без единой морщины смотрели на Деваста с вызовом. Этому зазнавшемуся сопляку явно не доводилось знать рабского труда и тяжелой работы. Он никогда не работал на поле и, судя по белоснежной коже, не сгорал на солнце дочерна.

— Кто ты? — дрожащим голосом спросил послушник.

Нет, молокосос со смазливыми лицом не мог быть им, ведь истина, которую Деваст помнил и знал, была совершенно иной. В бедности он страдал, он с малых лет бился за еду и кров. Ему вышибали зубы. Он сам царапал себе щеки и лоб. А потом была военная служба и много крови. Его резали, уродовали. Били обухом меча и топора. Холод и ветер должны были осушить его кожу, покрыть ее морщинами и бородавками. Но сейчас ничего из этого не было. Послушник не понимал: как может человек, подобный ему и переживший столько всего плохого, выглядеть, как избалованный сынок господаря?

С каким-то озлоблением на самого себя Деваст поднял забинтованную руку и прикоснулся к щеке. Юноша сделал тоже самое. Деваст ущипнул себя за кожу, нахмурил брови и оттянул нижнее веко, обнажая глазницу. Человек в отражении повторил каждое его действие.

— Нет, ты не настоящий, — прошептал Деваст и потянулся к другому веку.

Юноша скорчил недовольную гримасу и закатил глаза. На какую-то секунду белки его глаз обнажились, и настоящий Деваст увидел, как нечто крошечное и черное мелькнуло под самым низом его глазного яблока. Он мог поклясться, что это были римские цифры. Кажется, “DCCV”. Однако разглядеть подробнее послушник не успел. За дверьми его комнаты раздался грохот, как будто кто-то забарабанил по стене кулаком, потом сверху над ним — то ли на крыше, то ли на чердаке прозвучали торопливые шаги и женский недовольный возглас: “Кто там?”.

От всего этого веки у Деваста дрогнули и цифры на склере пропали. Несмотря на продолжающийся шум, послушник попытался вернуть их, чтобы получше рассмотреть, но уже ничего не вышло. Тогда Деваст сморщил нос и отступил от зеркала. Наверное, показалось, решил он. Наверное, он хорошо приложился головой, раз ему мерещатся цифры на белках глаз.

Деваст наклонился, подобрал скатерть и от греха подальше накрыл ей зеркало. Пообещав себе разобраться с этим позже, зашагал навстречу стуку и крикам.

30. Вор чужих обличий

За дверью опочивальни его уже ждали. В просторном зале со шкафами с выпивкой, деревянной мебелью и резной посудой на полках его встретил здоровенный тучный мужчина. Он сидел на табуретке у стены и начищал жестяной кувшин белой тряпкой, но, заметив послушника, тотчас вскочил.

— Ма-мы! Мы! — подняв тяжелую руку вверх, замычал и начал тыкать в гостя пухлыми пальцами.

Деваст растерялся, но всего лишь на мгновение. Скорее от неожиданности, нежели от травмы головы, он не сразу понял, что перед ним слабоумный сторож Бель — Гард.

«Значит, я в корчме. Спал в одной из гостевых комнат», — понял Деваст и неуютно потоптался на месте, не осмелившись подойти к великану. Первый опыт общения с Гардом был у него сугубо отрицательный. Повторять его не хотелось, но, кажется, только одному из них.

— Мы-ы-ы! — настойчивее промычал здоровяк и сделал шаг к Девасту.

Не зная, чего ожидать от слабоумного, послушник прижался к стене. Благо от общения с великаном его спас очередной удар по входной двери и раздраженное восклицание сверху: «Ну иду я! Иду! Сядь, Гард! Я сама открою!».

Гард, как послушный пес, вернулся на табуретку и продолжил начищать кувшин. Выдохнув, Деваст глянул наверх. В первое свое посещение корчмы он не заметил лестницы, ведущей на чердак — теперь же она появилась перед ним, как по волшебству.

Тихо постукивая каблуками, Бель в темной одежде и грязном переднике пошла вниз по скрипучим ступеням.

— Ты, наконец, очнулся, — кинула она, заметив послушника. — Чай на столе. Еда там же. Можешь начинать завтракать.

Деваст недоуменно поглядел на накрытый стол. На нем стояли три тарелки с пшеничной кашей и кружки с чем-то горячим, похожим на чай, но источающим аромат еловой смолы.

— Бель, — потянул Деваст растерянно. — Ты в порядке?

Она и бровью не повела.

— В полном. Даже поспать успела, хоть после ночной беготни это было сложно сделать.

— «Ночной беготни»? — тупо повторил послушник. Что-что, но битву с демоническим исчадием сложно было описать подобным образом.

— Да, такая суматоха, — выдохнула женщина с интонацией, с какой рыночные торговки обсуждают будничные дела. — Кажется, я да…

В дверь снова постучали, оборвав Ворожею на полуслове. Она нахмурилась и сняла с себя передник. Деваст успел заметить на нем следы крови и почувствовал, как к глотке его подступила желчь. Возможно, на одежде женщины была старая кровь какой-нибудь разделанной курицы, но он подумал о своих ранах и о том, что Хозяин Леса мог порезать женщину ночью, и теперь она из гордости об этом умалчивала.

— Ответь прямо, — потребовал он. — Демон тебя ранил?

Бель закатила глаза. Она спустилась с лестницы и, кинув передник на стул, прошла мимо послушника с высоко поднятой головой.

— Давай не сейчас. Видишь же, кто-то ломится. Лучше пойди поешь, а то остынет все к чертовой матери. Второй раз подогревать ради тебя не буду. Эй, вы там, за дверью! Еще раз ударите — руки поотрываю! Сказала же, что иду!

Гость снаружи ее услышал и затих. Ворожея занялась задвижкой. Деваст несколько секунд наблюдал за ней, как за диковинным пришельцем, почти не моргая и не закрывая широко разинутого рта. После пережитого он ждал услышать от Бель что-угодно, но точно не скупого приглашения к завтраку. Например: «Слава богу, ты проснулся, Деваст! Как ты сбежал из лап Хозяина Леса, Деваст? Спасибо, что спас меня, Деваст!». Однако, судя по всему, у женщины было совершенно иное отношение к случившемуся.

— Какого лешего здесь происходит? — процедил послушник. Может, он чего-то не знал? Может, в Воронцах встретить демона — что наткнуться в подворотне на голодную шавку? Каждый день такое случается. Уже никого этим не удивить.

Продолжая ворчать себе под нос и проклинать безумный город, Деваст подошел к лавке у стола и скорее упал на нее, нежели опустился. То ли из-за происходящего с ним сюра, то ли из-за общего недомогания у него снова закружилась голова. Захотелось откинуться спиной к стене, но подошедший к столу Гард не дал сделать этого. Хмуря брови, великан сел за стол напротив послушника, поставил между ними кувшин и, подтянув одну из трех деревянных тарелок, принялся есть из нее руками. Под его грозным взглядом Деваст только и смог, что вооружиться ложкой. Даже зная печальную историю слабоумного юноши, он ни на одну секунду не чувствовал себя в безопасности рядом с ним.

В это же время Бель, справившись с задвижкой, открыла входную дверь.

— Госпожа Гофер!

Голос с хрипотцой показался Девасту знакомым.

— А, вы снова здесь! — воскликнула женщина без особой радости. — Разве вы не пошли к святому отцу?

— Я только от него. Пришел, щоб поглядать на пана из Констанции.

— Тогда проходите. Он уже очнулся.

Бель отошла от двери, пропуская гостя внутрь. Одетый в рваную шапку, темный шерстяной плащ да просторные шаровары неизвестный мужчина вошел в корчму. Вместе с ним проникли запахи дождя и овечьего навоза.

— Познакомься, послушник, это господин Эминеску — наш лесоруб и отец Эрика, — представила женщина.

Деваст не без удивления кивнул. Он узнал незнакомца до того, как Бель назвала его имя, потому что уже встречал его, причем встречал совсем недавно. Этот голос и это угрюмое лицо, недоверчивый взгляд и неуверенные движения — все столь привычные для воронцовского жителя черты напомнили ему о двойнике из леса. Хотя теперь, рассмотрев его при свете дня, Деваст понял, что преувеличил их сходство. Худощавый жилистый мужчина с сильными руками и широченным торсом, несомненно, имел с ним много общего: такие же глаза, такой же нос и впадины под скулами, такие же волнистые черные волосы, только забранные в хвост. Единственным, что существенно отличало их, был возраст: Иоска выглядел намного старше — лет на сорок. Впрочем, ныне сказать точно не представлялось возможным. Может, ему и было столько же, сколько послушнику, просто тяжелая жизнь состарила его раньше.

«Он вор обличий», — с немым укором подумал Деваст. Холодный озноб прошелся по его спине, когда он представил, как Иоска крадет из зеркал чужие отражения, заменяя их лживыми.

— Панэ из Констанции! — приветственно проблеял лжеликий гость и снял с головы шапку.

Возбужденный собственными рассуждениями, Деваст с грозным видом встал из-за стола.

— Вы тот, кто нашел меня на тропе прошлой ночью, не так ли? — спросил он вместо приветствия. Его голос дрогнул. — Что вы сделали со мной?

Иоска напрягся, выпучил глаза и вопросительно переглянулся с Ворожеей.

— Должно быть, наш «герой» сильно ушибся головой, — женщина нервно хохотнула. — Приди уж в себя, Деваст! Ты разве не помнишь, как господин Эминеску спас тебя от неминуемой смерти?

Подобное Деваст не припоминал.

— Что... — забормотал он. — От кого? От демона?

Бель снова хохотнула и, облокотившись на шкаф у двери, скрестила руки на груди.

— Демон то, демон это… Тьфу! Мракобесие! Что ты заладил?! Бормочешь, как поехавшая Иле.. Гм-м. Впрочем, ладно. Иоска нашел тебя, когда ты истекал кровью. Если бы не он, ты бы так и лежал на камнях с пробитой черепушкой.

Деваст поморщился. Слова Ворожеи ни капли не разъяснили ему ситуацию, а скорее запутали ее еще сильнее. Он не помнил, чтобы в момент появления Иоски лежал на камнях. Да и к тому же если у него действительно была пробита голова, то почему сейчас он вообще способен стоять?

— Как… как вы нашли нас? — спросил он, решив начать с самого простого вопроса.

— Совсем случайно, — ответил гость и расслабился. По крайней мере, плечи его опустились, а в глаза вернулась усталость. — Лес рубаю я, бачите, но вы-то сами знаете. Ви ж у моей женки у гостях были, так?

Вместо кивка Деваст что-то промычал. Он подумал, что если бы тогда, в доме госпожи Эминеску, прислушался к ее словам, ничего из произошедшего с ним и Бель не случилось бы.

— Ну, от я так, думав себе що надо по делянкам походить, — продолжил Иоска, нахмурив брови. — Задержался до поздного часу и словно в будущее зрел, що так сделать надо. Чую: какись крики. Шукают допомогу.

— Это я звала, — добавила Бель, поймав непонимающий взгляд послушника. — Убегая от клыкастых тварей, в болота угодила и…

— От «клыкастых тварей»? — переспросил Деваст озадаченно. Он бы ни за что на свете не назвал громадное существо с щупальцами и воронкой вместо рта подобными словами. — За тобой гнались?

— Ага, — беззаботно кивнула женщина. — Самих тварей я вообще-то не видела — там было темно. Видела только глаза. Огромные, голодные, светящиеся. От них и бежала, не разбирая дороги. Потом угодила в трясину.

— Ну, так оно и було, — Иоска мотнул головой, подтверждая, — оттуда вас и тягал.

Послушник нервно почесал переносицу.

— И что дальше?

— Я рассказала Иоске, что с нами приключилась, и помчалась звать народ, а он пошел отбивать тебя и Эрика.

Деваст поглядел на лесоруба сначала как на самоотверженного героя, потом как на безумца.

— Пошли с голыми руками? — уточнил он.

— Обижаете! С топором!

— О да. Смертельное оружие. И как же вы разделались с Хозяином Леса?

— Хозяином Леса? — Иоска растерянно переглянулся с Бель. — Ну-у-у, когда я шов за вами, никакого Хозяина Леса не бачил. До речи, вовков тоже ниде не бачив. Мабуть, испугалися.

Деваст сжал челюсти до хруста. «Какие еще, к черту, волки?!» — подумал он с гневом. Прикрыв глаза, продолжил натирать переносицу с такой силой, будто собирался проделать в ней дыру. Вся эта история, а точнее то, с каким безразличным видом ее преподносили Бель и Иоска, возмущала его и одновременно вводила в полное замешательство. Неужели среди всех присутствующих он был единственным, кто здраво воспринимал весь ужас встречи с Сатаной?

— Як знашов вас, панэ, вы откинулись, — продолжил свой странный, фальшиво звучащий рассказ Иоска. — Намагався вас разбудить — да в порожне! Тому решив почекать людей. Разом с носильщиками принес вас сюды и вернулся за… за тем, що осталось от моего сынишки.

Лесоруб замолчал. В неожиданно возникшей тишине Деваст ощутил горечь утраты. Думая о Хозяине Леса, он ведь совсем забыл, кем Иоска приходился убитому мальчику. Ему тут же стало противно от самого себя.

— Простите меня, — тихо извинился послушник. — Я допрашиваю вас. Вместо сочувствия выражаю недоверие. Наверное, Бель права. Я еще не пришел в себя. Извините, что доставил и доставляю вам столько…

— Вам не треба извинятися! — перебил Иоска. — Ви ж не винны в тому, що сталося. Нихто не винен.

Деваст тяжело вздохнул и подошел к гостю с протянутой рукой. Только вблизи он заметил, что Иоска зажимает в подмышке какой-то увесистый шерстяной сверток. Что было внутри него и было ли вообще — с первого взгляда послушник не определил, но и рассматривать предмет дальше не стал, чтоб не казаться еще большим чудаком, каким его могли посчитать.

— Ваш сын, — проговорил он, обменявшись с лесорубом рукопожатием. — Где он сейчас?

Лицо мужчины исказила гримаса не то ужаса, не то мучительной боли.

— С ним теперь все хорошо, Деваст, — ответила Бель, заметив, что несчастный отец не в силах вымолвить ни слова. — Если так можно сказать об умершем, конечно же. Его забрали. Он дома. Мать готовит его к похоронам.

С последними словами женщины лесоруб поднял красные глаза. Девасту не нужно было лезть ему в душу, чтобы понять: Иоска безумно любил свое чадо.

— Я зараз спиду до нього, — тихо сказал он, — але перед тем хочу висловыти свое пасибо.

— За что? — удивился Деваст.

— Вы знашли и унесли из логова тело… — Иоска запнулся. — Тело моего сына. Як бы не вы, я б николы не отыскав его, и ВОНЫ б съели его, и ничего бысь от Эрика не знашлось. Але завдяки вам мы с дружиной смогем похоронить его в гробу, як людину…

Деваст пристыженно отвел взгляд. Сам бы он не назвал свои действия достойными благодарности, ведь по сути никого не спас, и если бы не бесконечное множество необъяснимых странностей, сейчас бы лежал в гробу вместе с Эриком.

— Це вамо, — неожиданно Иоска протянул Девасту сверток.

— Что это?

— Новенький плащ у замен булого. Вы ведь отдали свой моему сыну.

Послушник дрогнул от волны холода, пронесшейся от его затылка до кончиков пальцев.

— Не нужно, — отказался он. — Клянусь вам, я не сделал ничего такого, чтобы…

— Берите! — неожиданно громко рявкнул лесоруб. — У наших мистах грешно отказываться от даров, панэ!

Деваст растерянно принял подарок и развернул его. Новый плащ оказался точь-в-точь таким же, какой был на Иоске. Кажется, даже размеры совпадали.

«Теперь уж точно мой двойник», — подумал послушник.

Покуда он примерял новую одежду, Бель воспользовалась возникшей тишиной:

— Вы сумели договориться со священником насчет похорон? — поинтересовалась она. — Он будет отпевать ребенка?

— Так, тата проведе прощанья, — угрюмо ответил Иоска. — Похованне буде завтра на церковному дворе.

— А как же ваша жена? Она придет? Я слышала, в последнее время она избегает церкви.

Иоска поморщился, словно бы ему наступили на больную мозоль.

— В сей раз она приде, — сухо ответил он.

— Болезнь ей не помешает? — не унималась хозяйка корчмы.

Деваст едва удержался от того, чтобы не толкнуть Бель в плечо. Уж больно неуместны были ее вопросы к человеку, который потерял сына.

— Я важаю, ей пойде на пользу свежий воздух, — раздраженно пробормотал лесоруб и, немного помолчав, добавил: — А, кроме того, вскоре ей все одно доведеться выйти за порожек.

— О-о, — удивленно протянула Бель. — Почему? Вы уезжаете?

— Угу. Давно думал. Ще до того, як зник сын. Хотив забрать семью на юг, щоб там, у моря, пиднять Илеану на ноги. Но вот все не решався. То за себя боявся, то за Эрика. А якщо у меня не вдалось бы начать в Констанце новую жизнь? Вдруг Эрику не спонравилось бы? Но теперя… Теперя нам обом уже все равно.

Иоска вперил глаза в пол и до того сильно сжал руками шапку, что на его бледных руках выступили костяшки. Деваст подумал, что этому человеку не просто далось решение бросить Воронцы.

— И когда вы уезжаете? — спросил он.

— Чороз сорок один день, — пробормотал отец. — Продамо с женою всю худобу, а на вырученные гроши купим возу и коня и уедем отсюда. Я решив, что так буде лучше для меня и… для нее.

— Что ж, если вы действительно считаете, что так будет лучше, — подхватила Бель с какой-то веселой интонацией, совершенно не подходящей к траурному настроению разговора, — не забудьте прийти ко мне с предложением о покупке. Я буду не прочь приобрести пару овец на зиму. Моя Лози со дня на день откинет копыта. Я бы не хотела провести остаток года на сырой воде.

От подобных слов хозяйки корчмы Девасту стало не по себе. И дело было не только в том, что молоко, как он успел заметить, Бель никогда не пила, предпочитая ей крепкий алкоголь. Главная причина крылась в ее просьбе. Как можно с таким цинизмом и безразличием говорить о торговле с тем, кто потерял ребенка?

— Хорошо, загляну, — пробормотал лесоруб. — Но пока мне пора отклонитесь.

Он отвернулся к двери и, уже открывая ее, добавил:

— И да, добрячего здоровия вам, панэ Деваст. В сей раз вас хорошенько потрепали, но слухав я, що вовчи укусы вас заживлять, як на собаки...

— Волчьи укусы, — задумчиво пробормотал послушник. Он не сразу переварил эти два слова, но когда смысл их дошел до его мозга, тело как будто пронзила смертоносная стрела. — Вы и прежде говорили о волках. Неужели вы думаете, что на нас напали волки?

— Ну не радужные пони ведь, Деваст, — фыркнула Бель.

Послушник перевел на нее непонимающий взгляд.

— Но как же… демон?

— Да-а-а, хорошенько же ты головой приложился, — добавила Бель, избегая его глаз. — Вспоминай: на обратном пути из леса мы напоролись на волчью стаю. На шестерых волков!

Деваст настолько опешил от услышанного, что потерял дар речи. Словно ища поддержки, он посмотрел на Иоска, но тот лишь болезненно улыбнулся.

— Вам пощастило, що попалась невелика стая, — сказал он. — Знаю я, яки они бувают у нашем лесу: огромны, по двадцать, по тридцать волков у каждой! Вот, хто воистину демоны! Передайте Господу подяку, панэ, что вон уберег вас от встречи с подобной оравой.

Послушник не вымолвил ни слова. Его глаза перестали моргать, а лицо начало заливаться краской. Гневные жилки запульсировали на висках.

— Гм, ну ладно, — прокашляла Бель, заметив все это, и перевела на Иоску многозначительный взгляд. — Вы ведь спешили, господин Эминеску?

— Да, — протянул гость. — Не хворать вам, панэ, и до побачення…

Он попятился и вышел из корчмы.

Дверь захлопнулась с грохотом, подобным удару молнии. Бель дрожащими руками взялась за задвижку, а Деваст крепко сжал кулаки.

— Зачем ты соврала ему? — тихо спросил он, обращая на женщину уже не возмущенный, а скорее яростный взгляд.

Лгунья ответила молчанием и вместо каких-либо объяснений потянулась к шкафу за бутылкой.

31. Ведьмовское ремесло

Человеческая ложь носит разные обличия. Иногда она одевается в рясу невинной монашки и ходит по городам, выпрашивая милостыню, а иногда обращается в страшного голодного зверя, чей непомерный аппетит с каждой новой порцией обмана растет и в конечном итоге пожирает не только все живое вокруг, но и самого зверя.

Ложь лицемерная, ложь утешительная, злобная и спасительная, циничная и настолько фальшивая, что поверить в нее казалось чем-то немыслимым до тех пор, покуда все в нее не погружались — ложь была целым океаном людских пороков и надежд. Для Деваста долгое время она являлась основой существования. Он скрывал под ее ширмой свое то ли безумие, то ли откровение, страшась признаться окружающим людям и самому себе, что одержим демоном. Многие годы он был образцовым лжецом в пристанище праведников, однако никогда прежде ему не приходилось оказаться среди таких же, как он.

— Ты можешь объяснить мне зачем? — выкрикнул послушник дрожащим от возмущения голосом, продолжая следить немигающими глазами за Бель Гофер.

Хозяйка корчмы, спрятавшись за бутылками, вот уже две минуты молчала. Она не смотрела на Деваста и предпочитала не слышать его, словно бы живой человек в один миг превратился для нее в ничто.

Гробовое молчание женщины в купе с мерзким чавканьем Гарда довело послушника до белого каления. В обычной жизни, в которой он не сражался с монстрами из Преисподней, не видел мучительные кошмары о том, как тонет в закупоренной колбе и не таскал мертвые детские тела, Деваст никогда не злился и даже в худшие времена предпочитал взирать на все плохое с мрачным скептицизмом. Однако сегодня его эмоциональный целибат был нарушен, а плотина скупого безразличия дала брешь.

Все больше и больше ощущая себя участником какого-то тупого представления, в котором он выступал главным шутом, послушник закипал от гнева. Его уже трясло. Трясло от осознания, что великая опасность, нависшая не только над ним, но и над всеми Воронцами, из-за непростительной лжи Бель Гофер превратилась в стаю голодных волков; из-за того, что смерть Эрика оказалась напрасной, и все, даже его родной отец, теперь считают, будто мальчик погиб по вине диких зверей, а не из-за чертового демона с чертовыми щупальцами, отрывающими головы и высасывающими кровь.

Деваст не видел ни единого оправдания ее поступку. Однако его мысли на этот счет неожиданно прервали. Виновница всех событий нарушила молчание:

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. Ты еще не пришел в себя, Деваст. Я уже говорила тебе. Лучше пойди полежи.

Она вытащила закрытый бутыль с мутной жидкостью и, обернувшись, выдернула из него пробку. Послушник не шелохнулся, ни когда она бросила ее на пол, ни когда поднесла горлышко к губам. Однако стоило ей наклонить сосуд, чтобы жидкость потекла ко рту, как рука Деваста молниеносным движением перехватила ее руку. Несколько капель мерзкой жидкости пролилось на пол.

— Какого…

— Не строй из себя дуру! — процедил Деваст, взглянув на женщину исподлобья. Где-то за спиной его зарычал Гард. — И не пытайся играть со мной.

Бель вздернула подбородок.

— Какого дьявола ты творишь? — закончила она свою прерванную речь. Ее голос прозвучал спокойно. На лице не появилось ни одной эмоции.

— Ты все прекрасно понимаешь! — взвыл послушник. — Ты сказала Иоске, что его сына убили волки, и что на нас напала стая, хотя прекрасно знаешь, что это не так!

— Не так? — холодно уточнила Ворожея. — А как тогда, Деваст?

Чувствуя, что над ним насмехаются, послушник разгорячился еще больше.

— Чертов демон напал на нас — вот как! — закричал он, сильнее сжимая женщине запястье. — Существо высотой в двухэтажный дом! Ты сама видела его!

Глаза Бель вспыхнули в ответном гневе.

— Я не знаю, что я видела, ясно? — прошипела она. — Там было темно! К тому же эти твари… двигались быстро!

— Ни черта подобного! С тобой Хозяин Леса был крайне медлителен! И уж тем более не заметить его было невозможно: он горел, как сотня факелов и заслонял собой горизонт!

— Какой, к дьяволу, горизонт? Какая сотня факелов?! Ну, хватит! Я не собираюсь слушать эти бредни. Отпусти меня, безумец!

Она попыталась вырваться, и тогда Деваст вонзил в ее руку ногти. Бель охнула и застонала.

— Ладно, хорошо, — сдалась она, кусая губы от боли. — На нас напал Хозяин Леса. Пускай будет по-твоему. Доволен?

— Нет, — рыкнул он. — Я хочу знать, зачем ты соврала!

В этот миг за спиной у послушника заскрипела лавка. Гард с угрожающим рыком поднялся и направился в его сторону.

— Затем, — процедила Бель, выворачиваясь из хватки, как змея, — чтобы ты, неблагодарный ублюдок, сказал мне спасибо за свое спасение!

Выскользнув, она дернулась назад. В попытке поймать ее, Деваст сделал выпад и махнул рукой, но лишь задел бутыль с самогоном. Он вылетел из пальцев Бель и упал на пол. Разбился вдребезги. Стеклянное крошево с брызгами разлетелось прямо у Деваста под ногами. Он успел отпрыгнуть, чтоб не запачкать ноги, однако, на его несчастье, это было последнее, что он успел сделать.

В следующую секунду толстые влажные пальцы сомкнулись у него на шее. Они толкнули его вниз, и когда Деваст, потеряв равновесие, упал, скрутили с ужасающей быстротой, до хруста заломав кисти и чуть ли не вывернув предплечья. Тяжелые руки с нечеловеческой силой сжали его, как капкан, перевернули лицом вверх и заставили смотреть перед собой.

В размытой дымке боли Деваст увидел жирную харю Гарда. Он не успел ни дернуться, ни шевельнуть ногой, а великан уже душил его, вдавливая кадык и выламывая позвоночник. Силища пятнадцатилетнего мальчика показалась послушнику сопоставимой с мощью Хозяина. При других обстоятельствах и не в таком униженном положении он бы подумал, что отцом сироты был проклятый демон.

— От… пусти!

Деваст схватился обеими руками за душащие его пальцы и попробовал оттянуть их. Однако в этот раз длинные ногти ему никак не помогли, не получилось и уцепиться хоть за что-то, чтобы отвоевать глоток воздуха. Гард чуть ли не до локтей был покрыт жиром и бесформенными кусочками каши. Вся эта мерзость делала его неуязвимым.

Обжигая уши послушника горячим дыханием, великан сильнее сжал ему шею. За неимением другого выбора, Деваст наугад дотянулся до его глаз. Гард задрал подбородок уворачиваясь, однако его неповоротливая туша, короткие предплечья и повисшие мертвым грузом подбородки едва ли позволили ему защитить глаза от пальцев. Деваст, задыхаясь, надавил так сильно, как только мог. От боли Гард зарычал, а его пальцы ослабили хватку.

В этот же момент в пределах зрения послушника появилась темная фигура Бель.

— Вели…. ему… отпустить, — захрипел он. — Иначе… вырву!

В ответ женщина не сказала ни слова. Встав над борющимися, она лениво потерла запястье.

— Я клянусь!.. — повторил послушник.

Она выглядела абсолютно безразличной к их безжалостной драке. В ее синих глазах переливался туман, и вместе с тем поблескивало что-то настолько близкое и знакомое Девасту, что он на мгновение забыл о своем бедственном положении.

Это был демонический огонь! Зеленые вспышки света, похожие на те, которые преследовали Деваста в лесу до появления демона. Воспоминания о них навели его на еще одну ужасную и одновременно с тем поразительно правдоподобную догадку: Бель не хочет и не собирается спасать его. Неужели она так страстно желает ему смерти, что готова пожертвовать зрением своего телохранителя?

И тут в мозгу у Деваста что-то щелкнуло. Он вспомнил их разговор по дороге к озеру:

«Скажи, куда ты нас ведешь?»

«Понятия не имею. Куда-то вглубь чащи. На самом деле, я просто увожу тебя подальше от города, чтобы в случае чего местные не услышали твоих душераздирающих криков».

А что, если тогда она тогда не шутила? Что, если Ворожея целенаправленно вела его на корм Хозяину Леса? Такое объяснение звучало намного правдоподобнее, чем жалкая попытка оправдать поход в лес поисками эфемерной травы.

Деваст зажмурился. Теперь для него все встало на свои места. Бель служила Хозяину Леса! Какой же он был дурак, что не понял этого сразу! Ведь только одно ее одинокое блуждание по болотам все объясняло. А, кроме того, был еще целый ворох неоспоримых доказательств ее ворожбы: увлечение травами, странная, нечеловеческая любовь к уродам, бесстрашие перед сверхъестественными силами, ненависть к людям и почитание ведьмы-матери, но что самое главное — пренебрежение к Богу. Даже половины из этих фактов было достаточно, чтобы обличить колдунью.

«А я свидетель существования ее покровителя, а значит, я — угроза, — понял Деваст и с яростью взглянул на Ворожею. — Ты не отпустишь меня живым, так?»

Он вдавил большие пальцы глубже в глазницы Гарда. Великан вскинулся от боли, и Деваст, уже ничего не боясь, прохрипел:

— Ты такая же, как твоя мать… Ведьма! Но что бы… ты не делала… ни тебе… ни твоему ручному псу не сокрушить святой церкви!

Бель поменялась в лице. Ее безразличие сменилось безудержным гневом. Деваст понял, что последние его слова были лишними, и теперь они наверняка станут тем, что запишут на его надгробии. Но в следующую секунду все пошло не так, как он рассчитывал.

— Отпусти его, Гард, — велела Бель потухшим голосом.

Капкан на шее Деваста мигом разжался. Гард вскочил, вереща и закрывая лицо ладонями, а послушник опустил руки и судорожно закашлял. Ему понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя от удушья и оторвать голову от пола. Он ожидал увидеть Бель, занесшую клинок, пожелавшую расправиться с обидчиком самолично. Но опять не угадал. Женщина лишь молча отошла к окну.

— Ты служишь ему? — засопел Деваст, поднимаясь на ноги. — Ответь мне!

Бель повернула голову в пол-оборота. Ее трепещущие ресницы скрыли ее демонические глаза.

— Я не буду отвечать на твои вопросы. Убирайся. Я не хочу больше видеть тебя в своей корчме.

— Ты… — угрожающим тоном начал Деваст, но женщина его тотчас перебила:

— Я сказала УХОДИ! ПРОЧЬ!

Деваст бросил быстрый взгляд на злобно рычащего Гарда, и понял, что не стоит испытывать судьбу. Он отряхнулся и поспешил покинуть корчму.

32. Охотник на демонов

Рожденное в мире невежества и теней фатальное зло, пришедшее в Воронцы из глубин темнолесья, возвестило собой грядущий Апокалипсис. Может быть, не для всех, но для Деваста точно. Он мчался по разбитым дорогам и неухоженным улицам навстречу слабому свету. После всего, что случилось с ним за последние пару дней, его сознание, разделенное надвое стремлением к вере и бегством от нее, наконец, перестало колебаться из крайности в крайность и выбрало единственно верное решение. С ним у послушника осталась только одна дорога, и дорога эта вела в святую церковь. Когда он только приехал в Воронцы, ее гнилые черные стены показались ему источником распада, но теперь лишь в них одних послушник видел спасение.

«Разве хотел я, — думал он, пересекая церковное кладбище, — отправляясь за своей семьей в эту забытую богом деревню, встретить демона наяву, а вместе с ним его послушную слугу? Разве этого просил я у Бога, когда молился ему?! Я просил избавить меня от проклятия!»

Неожиданно левая нога у Деваста подвернулась, причем на ровном месте, и он чуть было не распластался на земле. Непривычная неловкость напомнила ему о Дьяволе. Он ведь не отозвался на зов о помощи, не явился на крики предсмертных мук. Неужели нечистый, наконец, ушел?

В любой другой момент и при других обстоятельствах подобная новость безумно обрадовала бы Деваста. Но сейчас, когда он целиком принял тот факт, что Голос не был игрой воображения и все сверхъестественное реально, освобождение от дьявольских пут ударило по нему сильнее, чем когда-либо. Он в полной мере осознал, что был одержим, и одержимость эта зародилась в нем еще с малолетства. Что-то случилось тогда, в ночь, которая до сих пор снилась ему в кошмарах. Если бы только он мог вспомнить, что именно…

«Но впрочем, это может подождать, — подумал Деваст. — Есть заботы насущнее: Хозяин Леса и ведьма, угрожающие всему городу!»

Едва послушник ступил на порог церковного зала, как на него обрушились оглушительные звуки. Зодчие стучали молотками, загоняя в деревянные балки клинья и гвозди, тесали бревна. Несколько церковных служителей освобождали от цепей огромное, в сажень длиной, распятие. Послушника заворожило и озадачило то, как они делали это: вместо того, чтобы воспользоваться спускным рычагом, мужчины пытались разобрать ржавые шарниры на части.

— Возьми-ка правее, — командовал Иерий. — Да, да. Вот так будет правильно. Брат Мико, будь добр, придержи крест снизу. И только посмей повредить нашего Иисуса Христа!

Он рассеяно обернулся и заметил Деваста.

— Сын мой! — священник приветственно развел руками. — Где ты пропадал? Я ждал увидеть тебя раньше.

Деваст открыл было рот, чтобы поведать о своих скитаниях, но Иерий взмахом его остановил. Бросив на людей вокруг подозрительный взгляд, старик несколько раз хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание.

— Давайте устроим передышку. Полчаса!

Работники, все как один, побросали инструменты и поспешили на выход. Даже старики на стремянках, и те не отстали. Подперев распятие толстой балкой, они спустились с высоты и умчались на улицу. Деваст посмотрел на оставленную ими конструкцию с большим недоверием.

— Почему бы не снять распятие через механизм? — спросил он, не сдержав любопытства, и указал на старый барабан у стены.

— Он не работает, — сухо отозвался Иерий. — Мы пробовали, но рукоять заржавела. Ее не сдвинуть и пятерым.

— Я могу попробовать, — предложил Деваст, ногтями вцепившись зудящий затылок.

— Не говори глупостей, — отмахнулся старик. — Не будешь же ты, раненый, заниматься железками!

Он подошел к послушнику и обхватил его за плечи.

— Я рад тебя видеть живым! Как ты? Мне сказали, на тебя снова напали волки…

— Если бы волки, — задумчиво проговорил Деваст. — Я узнал ужасное, отец. Нам нужно многое обсудить.

— Для этого я и прогнал их, — Иерий кивнул и пригласил Деваста занять место на лавке у стола, на котором стояли кружки и кувшин с водой. — Ну, рассказывай. Ты нашел вора?

— Не совсем его, — пробормотал послушник, продолжая чесаться. — Однако я узнал, кто за кражей может стоять.

— Тогда не томи! Рассказывай. Начни с самого начала. И сними ты уже эту повязку, а то гляди, дырку себе протрешь!

Деваст кивнул и принялся разматывать бинты. Лишь на секунду в глубине его души встрепенулась совесть и неуверенно спросила: «А что, если он поступит неправильно, обвинив Бель Гофер во всех смертных грехах?»

Однако его сомнения быстро развеялись, когда он распустил последний узел и стащил с головы холстину. Ощупав больное место, Деваст презрительно хмыкнул. Как он и думал, никакой раны на затылке не было. Только запекшаяся кровь сцепила несколько прядей волос в одну. Бель врала и насчет его травмы.

«Какая же отчаянная глупость», — подумал послушник.

Он отринул сомнения и пересказал отцу Иерию все как на духу: и о предостережении госпожи Эминеску и страхах Лили, и про то, как они с Бель ходили по лесу; и о гнезде, Эрике и Хозяине Леса. Он не утаил ничего, кроме, быть может, истинной причины, из-за которой он согласился на сделку с хозяйкой корчмы. И о случайном поцелуе Лили в хлеву тоже предпочел не говорить.

— Бель соврала господину Эминеску, как и всем вам, о настоящем убийце мальчика, а затем пыталась убедить в своем вранье и меня. Я не поддался, и поэтому она натравила на меня безумного Гарда. Чудо, что я ушел от него живым и добрался сюда, — закончил он свой рассказ, нервно сжимая пальцы.

— Значит, вон оно как было, — проговорил отец Иерий мрачно. — Пожалуй, мне стоит попросить у тебя прощения, сын мой.

— За что? — удивился Деваст. После длинного монолога горло у него пересохло, и он потянулся за кружкой с водой.

— Посылая тебя к госпоже Гофер, — ответил старик, — я уже знал, кто она и кто были ее родители. Один — негодяй и выпивоха, обворовавший путников на большой дороге, а вторая — ведьма, практиковавшая черную магию и казненная во времена Великой Чистки. Ужасная семейка. Я должен был догадаться, что дочь их уйдет недалеко.

— Так вы мне верите, отец? — с надеждой спросил Деваст. — Насчет Хозяина Леса и…

— Конечно верю, — сочувственно кивнул Иерий. — Ты ведь не первый, кто рассказывает мне о нем.

— А были другие?

— Разумеется!

— Кто? Госпожа Эминеску к вам приходила?

— Нет, не она. Другие свидетели, что умерли давным-давно.

У Деваста мурашки поползли по коже. Он налил себе воды и, поднеся кружку к губам, так и не осмелился сделать глоток.

— О ком вы, отец? — спросил он. — Неужели вы были здесь, когда в Воронцы приезжала инквизиция?

Священник, покачиваясь, встал.

— Я не просто был здесь во времена инквизиции, сын мой, — сказал он тихо. — Я и был инквизицией. Ты ведь не думал, что отец Левий выбрал бывшего охотника за нечистью и послал его сюда просто так?

Говоря откровенно, до сего момента Деваст так и думал. И настоятель монастыря, и сам отец Иерий убедили его в том, что нет никакой тайны в поездке бывшего инквизитора в Воронцы. Старик был избран, потому что когда-то жил здесь — вот и все объяснение, которое ему дали. Но теперь вскрылись иные обстоятельства, и они удивили Деваста до глубины души.

— Значит, вы с самого начала знали, что здесь обитают демоны? — прохрипел он. — Знали и ничего мне не сказали?

Отец Иерий тяжело вздохнул.

— Это еще одна вещь, за которую я бы хотел попросить у тебя прощения, — виновато сказал он, с опаской поглядел на закрытую дверь, потом в окно и, наконец, обратно на послушника. — В молодости я и мой брат были призваны сюда аккурат для борьбы с нечистыми. Это была настоящая бойня, но надо ж какая нелепость: в местных летописях нашу кровопролитную войну обозвали борьбой с Бесовским Колодцем!

— С Бесовском Колодцем? — повторил Деваст, впервые слыша подобное смехотворное название. — Что еще за дыра?

Теперь пришла пора Иерию нервно сжимать пальцы. С трудом подбирая слова, он начал свой длинный рассказ о событиях в Воронцах сорокалетней давности. Деваст не сразу воспринял его речь всерьез, но когда увидел, как затряслись руки, и дико забегали глаза у старика, объятого воспоминаниями, то и сам проникся ужасом этой истории.

Вот, что священник ему поведал:

Давным-давно, когда Воронцы полнились жизнью...

33. Дело о Бесовском Колодце

Давным-давно, когда Воронцы полнились жизнью, а городские улицы наполнял веселый гомон детей, и по дорогам разъезжали караваны, на месте, где сейчас стояла церковь, и раскинулось кладбище, не было ничего, кроме зеленой пустоши и старого колодца. Это был необычного вида шестигранный колодец, обложенный каменной кладкой и не используемый людьми с той поры, какой достаточно, чтобы сочинить о нем предания и легенды. Запечатанный и огороженный колючей изгородью, он порождал дурные слухи и являлся для местных жителей источником не столько воды, сколько вдохновения на разного рода сочинительства и небылицы.

Пустая делянка вокруг него, впрочем, как и вся территория будущего кладбища, в прошлый век принадлежала роду основателей города Гофер. Однако в середине восьмидесятых годов, как утверждалось в церковных документах, никудышная семейка проиграла землю в карты купцам династии Кипер, и колодец вместе с пустошью перешел в их право владения. Дядя примара Раду, священник-чудотворец Юстиниан Кипер, в то время заведовавший маленькой часовней в центре города, без особых на то оснований начал заботиться о безопасности колодца так, как будто в нем крылась великая благодать. Через своего брата и по совместительству нового городничего он добился того, чтобы ни одна душа не подходила к колодцу и уж тем более не пыталась открыть его. А если какой наглец и осмеливался сделать это, так получал пятнадцать ударов плетью и следующие шесть недель проводил в темнице. В заточении.

Подобное трепетное отношение к заброшенному источнику, конечно, не осталось не замеченным. По городу поползли слухи о том, что в колодце прячут несметные богатства. Когда прихожане спрашивали Юстиниана, почему он, будучи священником, скрывает их от паствы, тот отвечал, что золота никакого нет; в колодце томится великое Зло, и он защищает от него город, не давая тьме прорваться.

Мало кто верил ему, конечно же, и оттого со временем положение Юстиниана ухудшилось. Люди обозлились на священника. На его колодец, прозванный Бесовским, начали совершать набеги. Бандитские шайки назвали своим «благородным» долгом опустошение тайника. Однако никому вплоть до начала следующего века не удавалось найти в источнике хоть что-нибудь ценное.

Но в тысяча четыреста пятнадцатом году многое изменилась. Это был засушливый год. Столетка обмельчала, вода ушла из подземных источников. Многие колодцы опустели, что и послужило причиной всех дальнейших бед.

Некий Блуддо, главарь разбойничьих банд, сбежав из заточения после неудавшейся попытки обокрасть колодец, заявил, что видел на дне огромные склады золота. Вскоре ему удалось собрать под своим началом пятьдесят человек, и эти люди выступили против отца Юстиниан. Ночью со второго на третье июня разгневанная толпа пришла к дому священника и потребовала золото, которое, дескать, он украл у народа. Когда священник ответил негодяям отказом, они напали на него, избили до полусмерти, а после подожгли часовню и удалились к пустоши, где занялись разграблением.

Мало кто из ворончан видел, как они вскрыли колодец и проникли внутрь, как по очереди спустились во мрачный проход. Что негодяи встретили там, в колодезной тьме, навсегда осталось загадкой. Даже сейчас, имея в памяти подробные свидетельства очевидцев, отец Иерий не мог дать Девасту четкий ответ. Он знал одно: ближе к рассвету, когда пожар в центре города удалось потушить, и люди начали расходиться по домам, жители обнаружили у колодца мертвецов. Не увешанных золотыми украшениями и не покрытых драгоценными шелками, а растерзанных когтями, поседевших от страха стариков, лежащих вокруг черного желоба и формирующих телами шестиконечную звезду. Сатанинскую пентаграмму.

При виде нее народ сразу вспомнил слова Юстиниана о великом Зле. Лишь кровавая расправа открыла людям глаза. В ужасе они заговорили о том, что в Бесовском колодце томились чудовища, и эти чудовища, благодаря стараниям Блуддо, вырвались на свободу и убили всех причастных к своему освобождению. Ах, если бы это были только глупые догадки!..

С восходом солнца среди растерзанных нашли выжившего. Какая злая ирония, что им оказался сам главарь бандитов! Он настолько обезумел после пережитого, что едва ли мог связно говорить. В невнятном бормотании собравшиеся вокруг него разобрали всего несколько слов, но даже их хватило, чтобы в душе у каждого зародился ужас:

— Бегите!.. Бегите!.. — бубнил он. — Бельфегор, Асмодей, Лилит… Идут!

Это были имена трех высших демонов. Уж если не всех, но Асмодея, чье имя часто фигурировало в проповедях Юстиниана, горожане узнали.

Паника со скоростью вспышки обуяла город. Люди бросились искать спасения в часовне, однако после событий прошлой ночи она сгорела до основания. Священник тоже ничем не мог им помочь. Раненный преступниками, Юстиниан пребывал в лихорадке и медленно умирал. Он был слишком стар, чтобы справиться с побоями.

В тоже время примар города, Кипер-старший, прекрасно осознавая, к чему может привести весть о демонах, предпринял неубедительные попытки замять это дело. Он велел спрятать безумного Блуддо от любопытных глаз, открывшийся колодец завалить, а тела преступников похоронить где-нибудь рядом с ним, не внося проклятых в город.

Диаконы, отважившиеся ступить на пустошь после произошедшего, закидали источник камнями и занялись похоронами. Они подготовили братские могилы прямо здесь, на пустыре. На закате дня положили трупы в землю, но попрощаться с ними, как и отпеть, не успели. Что-то или кто-то из обрушенного колодца прервало их печальные песнопения. Что-то или кто-то вырвалось из каменного завала наружу.

В эту ночь произошло еще одно загадочное нападение. После него дюжина диаконов бесследно пропала, а вместе с ними пропали и последние служители церкви. Отец Юстиниан почил к утру, чем навел горожан на мысль о том, что теперь каждый из них безоружен перед Преисподней, а значит, может оказаться следующей целью Сатаны.

Подобно штормовым волнам, улицы Воронцов захлестнули беспорядки. Обычные люди, страшащиеся гнева демонов, бежали из города, не оглядываясь. Торговцы, возничие, все, кто имел при себе лошадь и мог беспрепятственно покинуть Воронцы, сделали это без колебаний. Преступники же и прочие низшие слои, почувствовав на своей стороне дьявольские силы, вышли из тени и принялись обворовывать лавки и дома.

Не имея другого выбора, Кипер-старший выслал письмо епископу, требуя помощи и поддержки у столицы. Через две недели сюда прибыл отряд инквизиции со столичным войском, однако было уже поздно. Безумие и хаос поработили Воронцы.

Чтобы вернуть порядок городу, инквизиция объявила Великую Чистку. В попытках найти виновных в убийствах и беспорядках, они вызывали и допрашивали всех оставшихся горожан. Грабителей, воров и разбойников ловили и убивали прямо на улицах. Обвиненных в связи с демонами женщин и мужчин вешали и сжигали на площадях.

Одновременно с тем они пытались разгадать тайну Бесовского колодца. Единственный свидетель, побывавший в нем, Блуддо, на смертном одре поклялся инквизиторам, что видел на дне врата в подземный мир. Не ведая, что творит, но подчиняясь чужой демонической воле, он открыл их и выпустил на свет трех демонов.

Вскоре после этого признания Блуддо казнили. С его смертью, то есть со смертью последнего человека, замешанного в беспорядках, инквизиция сравняла колодец с землей. Ею же было решено построить на проклятом месте церковь.

— Так оно все и завершилось, — подытожил отец Иерий, уставши опускаясь на солею. — Колодец засыпали, церковь построили, народу сказали, что никаких Адских Врат и уж тем более демонов никогда не было, а смерть полусотни негодяев на пустоши случилась по причине того, что они не поделили добычу.

Послушник неодобрительно покачал головой. В который раз он убеждался в том, что слова толпы нисколько не отражают истинных душ человека.

— А что ж с Юстинианом?

— Его, как ты понимаешь, народ посмертно помиловал. Чудотворец, погибший в муках во имя веры, пожертвовавший жизнью ради сохранения мира, он обрел славу не только среди воронцовских жителей, но и среди многих священников. В сложившихся обстоятельствах Епархия не имела другого выбора, кроме как причислить его к лику святых и даровать ему право вечной защиты воронцовской веры. Его нетленное тело было заложено в основу новой церкви, а после стало мощами для поклонения. Сорок лет его хранили здесь, как реликвию, покуда не случилось это, — Иерий многозначительно кивнул себе за спину, а затем покосился на распятие, словно страшась божьего гнева.

«Все это слишком запутанно, — подумал Деваст, также подняв глаза на Христа. — Если при жизни Юстиниан и был важен для демонов, потому как держал запертыми Врата, то почему он стал нужен им сейчас, после стольких лет?»

Послушник собрался с мыслями, чтобы заговорить об этом, но в самый последний момент произнес совершенно не то, что хотел:

— Я не понимаю одного, отец: как ваша история вяжется с той, какую мне поведала госпожа Эминеску? Она сообщила о Хозяине Леса и договоре, заключенном между демонами и людьми много веков назад. Этот виток событий не клеится с вашим.

— Почему же не клеится? — нахмурился Иерий. — Как по мне, это суть одного целого. Давным-давно переселенцы с юга обнаружили на воронцовской земле демонов и вход в адские земли. Они прогнали первых и…

— Заключили с ними сделку, — поправил Деваст. — Госпожа Эминеску так сказала.

Священник снисходительно улыбнулся.

— Ты не должен воспринимать деревенские легенды буквально, сын мой. Пакт — всего лишь метафора. Я не стремлюсь утверждать, что мое видение прошлого единственно верное, но мне кажется наиболее логичным и вероятным исход, в котором люди изгоняют демонов в Ад, а не отправляют их жить по соседству в глухую чащу.

Деваст пожал плечами и на секунду представил себе картину, на которой несколько крошечных человечков протягивают исполинам-демонам перо и свиток бумаги, обсуждая с ними договор и его детали. Выглядело это действительно нелепо.

— Пожалуй, вы правы…

— Конечно! — воскликнул Иерий. — Вот что, я думаю, было на самом деле: поселенцы изгнали демонов в Ад, а над вратами, ведущими туда, возвели колодец и затопили его водой, чтобы ни одна душа больше никогда не отворила проход в земли Сатаны. Однако спустя…

— Спустя сотню лет случилась засуха, и разбойник Блуддо отпер Врата и выпустил заточенных демонов в город, — закончил Деваст вместо священника. Теперь и для него подобная теория казалась правдивее той, которую предложила госпожа Эминеску. — Я понял, отец. Вы можете не продолжать.

Он нервно постучал пальцами по столу, не замечая, как от его ударов на пол сыплются белые хлопья пыли, и отвернулся к окну. Расфокусированным взглядом посмотрев сквозь стены и предметы, Деваст подумал о надгробных плитах и множественных крестах, усыпающих поле у церкви.

— Значит, все это огромное кладбище, все эти мертвые люди вокруг — из-за Великой Чистки?

— В основном, да, — прошамкал старик.

Неприятное чувство сжало послушнику грудь. Он прекрасно понимал, что бедняки, грабители и душегубы, схваченные инквизицией и преданные суду, не были святыми мучениками, и что для каждого из них нашлась бы статья в законе, за которую их можно было бы казнить. Однако нечто внутри него, какая-то крошечная частичка прокаженной души восставала против этого. Она взывала к скорби и горечи за души усопших мерзавцев и убийц.

— И вы, как инквизитор, участвовали в этом? — поинтересовался Деваст. Он до сих пор не мог представить отца Иерия заносящим над головой нечестивцев факел.

— Напрямую — нет, — ответил священник, немного помолчав. — Мы с братом приехали сюда намного позже, как раз к окончанию постройки церкви. Нам было велено нести дозор в Воронцах, и в случае, если врата как-то проявят себя, или трое демонов Блуддо объявятся, немедленно сообщить об этом Епархии.

— Почему же вы с братом покинули свой пост?

— Лично я… Я был вынужден уехать… Однако мой брат служил на благо Воронцов до самого конца. Он на то и стал священником, чтобы держаться поближе к источнику опасности.

— Ваш брат тоже был священником Воронцов? До Стефана? — удивился Деваст, а затем резко повернул голову и уставился на Иерия с нескрываемым возмущением. — Только не говорите мне, что отец Стефан и был вашим братом!

Иерий ничего не сказал, но послушник и без того прочитал все на его лице.

— О боже, — потянул он. — Вы приехали сюда на похороны единокровного родственника! Неужели вы не могли сообщить мне об этом раньше?!

— Я считал и до сих пор считаю это не важным, — пробубнил старик.

— Нет, это важно! Вы обвиняли в пропаже мощей собственного брата! Я хочу знать почему!

Отец Иерий, похрустывая коленями, встал и подошел к большому распятию. Его ладони, словно живущие собственной жизнью, потянулись к ногам Христа и стряхнули с них паутину.

— Ты не понимаешь, Деваст. Я не испытывал к нему неприязни, просто… Просто знаю, какой он был человек до того, как получил сан священника. Циничный, безжалостный, стремящийся к власти. Он всегда хотел казаться лучше, чем был. Ради свершения великой цели шел по головам и не оборачивался, чтобы считать жертвы. Кроме того, он был скрытен, и никто не знал, что у него на уме. Такие люди очень опасны. Еще опаснее они, когда на их стороне Бог.

Деваст бессильно развел руками.

— Если он действительно был таким паршивым человеком, то почему вы уехали из Воронцов, оставив город на него?

— Я бы ни за что не уехал, если бы не старое дело о старухе-босорке. Помнишь, я тебе уже рассказывал о нем?

— Вы о ведьме из Будапешта? — Деваст нахмурился. — Которая сожгла лик Христа?

— Да, именно она, — с прискорбием кивнул старик. — Как раз когда мы обосновались в этом городе, я услышал вести о ней, и о том, что она объявилась где-то неподалеку с Воронцами и осквернила там еще одну церковь. Эта богохульница была моим давним врагом, моим единственным незавершенным делом. Я не мог позволить ей снова уйти. Не мог допустить того, чтобы она продолжила творить зло на земле. Я попросил у брата три дня. Всего лишь три дня на то, чтобы поймать ее. Потом бы я вернулся к нему и продолжил нести дозор. Стефан ответил мне согласием. Он пообещал в одиночку присмотреть за Воронцами и пожелал мне хорошего пути. Не заподозрив никакого подвоха, я взял лошадь, оружие и ускакал по ведьмовским следам. Увы, я не поймал беглянку и не предал ее суду. С пустыми руками вернулся в Воронцы, надеясь хотя бы услужить Богу, защищая город. Однако в этот же день я получил приказ об отлучении.

— Вас изгнали из рядов инквизиции? — растерянно вопросил послушник. — Но почему?

— Стефан доложил на меня в столицу, — скорбно ответил Иерий. — Там решили, что я уклоняюсь от своих обязанностей, что я, покинув Воронцы, не оправдал доверия церкви...

Печальные воспоминания навалились на святого отца таким тяжелым грузом, что он согнулся, будто немощный старик, пряча глаза. Плечи его опустились, а голова поникла.

— Это ужасно, — прокомментировал Деваст. Он почувствовал себя тем, кому доверили чужую тайну. Тайну, которой он совершенно не заслуживал. — Мне очень жаль.

— Мы с братом знатно повздорили в тот день, — продолжил священник, не обращая внимания на слова послушника. — Видит Бог, на секунду во мне проснулась жажда греха. Я хотел убить его за то, что он совершил со мной. Хотел переступить божий закон! Но сдержался. Ушел. А после, эдак через две недели, узнал, что Стефана возвысили. Неясно за какие заслуги дали ему сан священника. Меня же с позором изгнали в Констанцию, откуда я и попал в монастырь.

Деваст неуютно переступил с ноги на ногу. На месте Иерия он бы не смог все это рассказать и, наверное, никогда бы не простил брата.

— И с тех пор вы не виделись с ним? — спросил он.

— Нет. Я не общался и не писал Стефану, хоть и смирился со своей судьбой. Хоть и…

Иерий не договорил. Он прикрыл лицо руками, словно стирая слезы, и Деваст опустил глаза, чтобы не быть тем, кто в час печали становится свидетелем превращения сильного мужчины в слабого. Он смущенно начал водить пальцами по пыльным краям стола. Однако голос, раздавшийся через несколько секунд, и та интонация, которой тот произнес слова, заставили послушника снова посмотреть перед собой:

— Так прошло больше тридцати лет, — продолжил Иерий, вернув себе вид твердого и решительного человека. — И вот, четыре месяца назад я получил от него первое и единственное письмо. В нем Стефан писал, что раскаялся в своем поступке, что хочет мира между нами. Он также сознался, что сделал большую глупость и теперь сожалеет об этом. Некий ужасный грех вот уже многие годы пожирает его изнутри. Он просил у меня прощения и совета. Он спрашивал, стоит ли ему избавиться от греха, но тем самым восстать против могущественных сил, или же оставить все как есть.

— И вы ответили ему? — Деваст недоверчиво сощурил глаза.

— Да, — как-то тяжело признался Иерий. — Пересилив себя, я написал брату: нет ничего ужаснее греха. Тебя прощаю я, тем самым отпускаю свой грех, а ты же отпусти свой.

Деваст перестал водить пальцами по столу. В его изнывающем от бесконечной умственной работы мозгу со скрипом ржавого механизма сложился некий паззл.

— А вскоре после этого вы получили известие о его смерти, так?

Отец Иерий подтвердил его догадку.

— Значит, Стефан уже тогда знал, что Хозяин Ле… Тьфу! Один из трех колодезных демонов объявился в Воронцах! — воскликнул Деваст.

Ему вспомнились слова Илеаны относительно последней проповеди старика:

«Он был встревожен и озабочен чем-то, — говорила она, — а когда начал читать Библию, то замолчал на полуслове и сказал: "Нужно признать, нечистые силы захватили нашу церковь. Корни их зла проросли прямо под ней! Вскоре они прорвутся наружу, и тогда явится Антихрист! Он заново отворит Врата в Ад!"»

Послушник поморщился. Только Антихриста им еще не хватало!

— Думаете, отец Стефан сделал что-то и за это поплатился? — предположил он, на время откладывая мысли о нечестивом мессии.

— Я не знаю, — пробормотал Иерий, — но, кажется мне, вот как все было: желая большей власти над Воронцами, мой брат заключил сделку с темными силами. Благодаря этой сделке он получил сан священника, однако спустя некоторое время был вынужден заплатить за свое возвышение мощами Святого Юстиниана. Именно он забрал их вместе с ларцом и передал приспешникам демонов, возможно, даже самой Бель Гофер, а та отнесла останки нечестивым. Когда же мой бестолковый братец опомнился и осознал, что натворил, было уже поздно идти на попятную.

Священник замолчал, и наступила тягостная тишина. Деваст вздрогнул, услышав в ней приглушенный крик воронов, кружащих где-то над колокольней.

— Все это действительно звучит правдоподобно, — согласился он и наконец-то решился спросить: — Однако скажите мне, зачем демону могли понадобиться святые мощи?

— Я ведь уже…

— Нет! Осквернение тут не причем, отец! Я видел демона собственными глазами. У него нет разума, нет воли. Им движет одна жажда крови. Так скажите же, зачем подобной твари нужны кости?

Иерий покачался на месте, обдумывая его слова, а после мрачно изрек:

— Затем же, зачем он забрал голову несчастного Эрика Эминеску. Ты ведь понимаешь, что мальчика будут хоронить в закрытом гробу?

Деваст угрюмо кивнул и бессильно опустился на лавку.

— Значит, вы тоже не знаете… Мы стоим над пропастью, отец. С одной стороны этой пропасти — демон, чьих злобных намерений мы не понимаем. С другой стороны — смерть. Что нам делать? У нас на руках убитый, обезглавленный ребенок!

— Ну…— потянул Иерий и, подойдя к Девасту, присел рядом с ним. — Для начала я велю Петру арестовать Бель Гофер и пошлю письмо в столицу. Призову сюда судью над ведьмовскими делами и попрошу поддержки у инквизиции.

— Инквизиция будет здесь в лучшем случае через две недели, — буркнул послушник. — Кто знает, что за это время сделает мерзопакостная тварь? Готовы ли мы идти на риск и ждать?

— У нас нет другого выбора, — выдохнул священник. — Мы не сможем побороть демона в одиночку и не сможем его изгнать, не зная его точного имени.

Деваст сжал кулаки. Мысль о том, что сучий ублюдок еще целых две недели будет расхаживать по лесу безнаказанным, была нестерпима для него.

— Что ж, из Ада сбежали трое, так? — процедил он сквозь зубы. — Асмодей, Лилит и Бельфегор — не так уж велик выбор имен!

— Нет, Деваст, даже не предлагай, — отсек старик, поняв, на что послушник намекает. — Я не стану рисковать людьми и не буду устраивать охоту в надежде на то, что, встретив демона лицом к лицу и прочтя строки молитвы, угадаю его имя.

— Тогда, — Деваст сглотнул. — Мы узнаем имя от Бель Гофер!

— Думаешь, ведьма так просто тебе расскажет? — Иерий невесело хохотнул. — Поверь, сын мой, это пропащее дело. Я бывал на тридцати трех ведьмовских допросах. Ни разу ни на одном из них падшие женщины не сознавались, кому они служат и чье имя благоговейно шепчут перед сном. Чтобы выбить от них хоть какое-то признание, нужно время и… всякие приспособления…

— Ну, так и что?! — возмутился послушник. Он не совсем понимал, о каких «приспособлениях» идет речь, однако это ничуть не мешало ему требовать от старика немедленных действий.

Иерий снова тяжело вздохнул.

— Прости, Деваст. Я не смогу этого сделать. Во-первых, я теперь священник, а не инквизитор, а во-вторых, мы не можем выносить собственные решения по поводу того, что делать с ведьмой, без указаний государственного судьи.

— Да, я прекрасно понимаю это, но…

Деваст не договорил, не сумев открыто заявить старику о том, что ужасно обеспокоен будущим, в котором демон беспрепятственно бродит по округе. Вместо этого он склонил голову набок, обдумывая каждое слово, и вдруг подскочил, озаренный неожиданной мыслью.

— Но что, если мы попробуем обыграть Бель в ее же лживой игре?! — воскликнул он. Глаза его заблестели азартным блеском.

— Что ты имеешь в виду? — встревоженно спросил отец Иерий.

Деваст ухмыльнулся, заложил руки за спину и зашагал по залу.

— Бель Гофер не знает, что вы знаете. Больше того, она понятия не имеет о вашей с отцом Стефаном связи и о том, что вы были здесь тридцать лет назад. Прибавьте к этому ее веру в собственную победу. Ей удалось убедить людей, что никакого демона не было, а я спятил. В таком положении раскрыть ее будет легче всего!

— Я до сих пор не понимаю, — раздраженно проговорил священник.

Деваст остановился и уставился на него с таким видом, как будто был всезнающим учителем.

— Вы ничего не скажете господину Раду насчет ведьмы, — приказным тоном заявил он, сам удивляясь своей неизвестно откуда возникшей самоуверенности. — Вы и я сделаем вид, будто ничего не произошло. Пускай Бель поверит в то, что ее сущность не раскрыта, а о демоне, истинном убийце Эрика, никто не знает. Пускай расслабится и тогда… И тогда мы выведем ее на чистую воду! Загоним в угол и заставим назвать имя хозяина не силой, но обманом!

Деваст чуть ли не улыбался, говоря все это. Однако отец Иерий не разделял его радости.

— Мне совершенно не нравится этот план, — сказал он, поморщившись. — Ты предлагаешь оставить ведьму на свободе? Пойти против завета божьего? Лгать? Нет, Деваст, ни за что!

— Но отец! — воскликнул послушник. — Я уверен, что это сработает! Я знаю слабые стороны ведьмы! Мы можем надавить на них и…

— Нет и еще раз нет, — категорично отрезал священник. — Даже не пытайся заставить меня участвовать в этом!

Деваст беспомощно опустил руки. Возможность все изменить выскользнула у него из-под пальцев, как шелковая ткань. Очередная попытка предотвратить возможное несчастье обернулась провалом. Неужели это все, на что он был способен? На проигрыш? Ну уж нет! Хватит с него поражений!

— В отличие от вас я не давал клятвы, — неожиданно для себя произнес он. — Я всего лишь послушник, отец. Мои руки развязаны. Так не связывайте их раньше времени! Вложите в них оружие! Дайте мне, бывшему солдату, последний раз в жизни повоевать во имя правосудия!

Священник долго и пристально смотрел на Деваста. В один момент послушнику даже показалось, что в его черных зрачках заиграло пламя. Пламя, которое он уже видел однажды, в день, когда Иерий рассказывал о своей молодости.

— Это бестолковая затея, — в конце концов, заявил он, — да еще и смертельно опасная. Ты ведь и сам наверняка знаешь, что ведьмы хитры и коварны. Они могут завладеть разумом мужчины и поработить его. Они могут заставить человека делать то, что тот бы сам никогда не сделал…

Продолжая тихо бормотать об этом, Иерий встал и зашагал к солее. Деваст растерянно смотрел ему в спину и ничего не мог больше сказать. На сегодня он исчерпал весь запас смелости и красноречия.

В это же время с паперти послышались голоса. Рабочие возвращались в церковь после отдыха. Не способный продолжать спор в заведомо проигрышном положении, Деваст сделал шаг по направлению к выходу и вдруг услышал приглушенный голос:

— Три дня, — сказал священник, открывая дверь к Алтарю. — Я даю тебе ровно три дня. Потом ты знаешь, что будет.

Продолжение здесь: https://author.today/reader/326072/2978439