Искра в пепле

Пролог

ИСКРА В ПЕПЛЕ

ПРОЛОГ

14 апреля 2054 года профессор Индийской организации космических исследований Сурадж Банахатти проводил вечер, сидя с чашкой чая в уютном мягком кресле на веранде своего дома. Дневной зной уступил место вечерней неге, а ласковые лучи предзакатного солнца залили веранду золотом. Оттого узоры на подушках кресел, выполненные в традиционном стиле Бандхани, заиграли ещё ярче, будто кто-то готовился поведать профессору сюжет замысловатой индийской легенды. Однако выражение лица Сураджа было пресным и никак не вязалось с окружающей его идиллией.

Профессор пролистывал заголовки статей одного из многочисленных научных журналов по астрономии. «Поддержание научного тонуса» — называл этот процесс господин Банахатти. Он регулярно просматривал научную периодику и непременно делал это сам. Хотя домашний нейротех[1] и знал предпочтения хозяина и запросто мог настроить фильтрацию по интересам, Сурадж не доверял алгоритму главное — интуицию.

Сегодняшняя же подборка была до занудного скучна. Уже собираясь смахнуть проекцию с экрана стола, Сурадж неожиданно оживился. Он открыл заинтересовавшую его статью, внимательно прочитал, перечитал некоторые разделы ещё раз.

— Любопытно! — изрёк профессор и стал спешно обзванивать своих коллег, сотрудников и аспирантов.

Господин Банахатти руководил Лабораторией физических исследований космоса в Ахмадабаде. Всего несколько дней назад он и его коллеги опубликовали статью о космической трагедии, разыгравшейся в звёздной системе HR 1614 в созвездии Эридана. Весьма заурядный по космическим меркам апокалипсис: в системе совсем недавно, всего несколько тысячелетий назад, естественный спутник столкнулся со своим пастухом, землеподобной каменистой планетой. Орбита планеты, как предполагал профессор, некогда была почти круговой и лежала внутри обитаемой зоны, что означало возможность существования на её поверхности воды в жидком состоянии и поддержания условий, подходящих для развития жизни в том виде, в котором мы её представляем. Но что-то сорвало её и ещё несколько планет с привычных орбит и закружило в безумном вальсе — орбиты сильно вытянулись, а взору астрономов предстала картина хаоса и разрушений.

Естественный ход событий для вселенной: кометы и астероиды продолжают свой путь, становясь частью планет, суперземли и газовые гиганты пожирают менее удачливых соседей, звёзды разрывают целые миры и друг друга, галактики сталкиваются и образуют новые. А уж столкновений планет или последствий таковых коллизий за сравнительно короткий век астрономии было зарегистрировано уже не одну сотню, и информация об этом появлялась то в одном, то в другом научном издании. Широкая пресса на такие заголовки давно перестала обращать внимание, а общественность, как и всегда, в основном занимали вопросы более прозаического характера, определяющие нашу жизнь здесь и сейчас.

Публикация Сураджа Банахатти прошла незамеченной — не самая плохая, но и не боле того. На неё не обратил внимания ни обыватель, ни грантовый фонд. Разве что библиотечные ИИ, составляющие подборки для архива и систематизации, да пара единомышленников. Но впервые за сорок лет карьеры Сурадж почувствовал зуд — необъяснимое убеждение, что за данными скрывается нечто большее, чем было видно на первый взгляд.

В своей работе Банахатти анализировал спектры, полученные с давно устаревшего телескопа. Очередь на его использование была минимальной, чем профессор и воспользовался за неимением лучшего на тот момент. Инфракрасная съёмка звезды HR 1614 возрастом более четырёх миллиардов лет показала, что в системе присутствовало облако пыли, раскалённой до тысяч градусов. Это было… неестественно. Пыль в столь немолодых системах уже давно должна была превратиться в планеты или осесть на них. А эта — будто только что взметнулась в космос. Её состав выдавал следы катастрофы: обсидиан, тектиты, монооксид кремния — минералы, рождающиеся при ударах. И всё это было разбросано точно вдоль орбиты изувеченной планеты. А выброшенные в космос газы… газы были достаточно «молодыми» — словно кто-то разорвал атмосферу живой планеты.

Означало это только одно. Поскольку газ ещё не рассеялся под давлением солнечного ветра, а пыль не успела осесть на планете или же образовать вокруг неё чёткое кольцо, катастрофа произошла по космическим меркам ещё вчера — всего пару десятков тысячелетий назад, судя по расчётам. В то время уже вполне разумный Homo sapiens загонял мамонтов и делал из их шкур и костей жилища.

Но интригующим для профессора оказалось то, что в полученных спектрах он на пределе погрешности заметил нечто. Пики, характерные не для природных минералов, а сплавов! Искусственные? Или же профессор разглядел небесные дворцы в шумах устаревшего спектрографа? Он проверил данные несколько раз. И… и побоялся об этом заявлять, оставив в статье лишь очевидное. Ведь на его глазах уже рассыпались надежды и карьеры тех, кто торопился с выводами в погоне за «сенсацией». Профессор был немолод и опытен. А опыт… Опыт не любит риска.

Вместо этого он отправил заявку на использование только что размещённого в космосе передового двухсот пятидесятиметрового жидкостно-зеркального телескопа FLUTE. Однако очередь на его драгоценное время от самых разных агентств и институтов была составлена уже на пять лет вперёд, а заявку Банахатти ещё даже не рассмотрели. Оно и немудрено, выдающихся результатов и славы его лаборатория пока не снискала.

Но 14 апреля 2054-го профессор возликовал. В тот день он наткнулся на статью о блуждающих планетах и их примерных траекториях. И одна из них – монстр массой в двенадцать Юпитеров, обнаруженный недалеко от HR 1614.

В тот же вечер, обзвонив своих сотрудников, профессор с возбуждением требовал, чтобы те как можно скорее сопоставили приблизительную траекторию движения блуждающей планеты с результатами их работы. На следующий день даже грубая модель, наспех составленная его невыспавшимися аспирантами и лабораторным ИИ, подтвердила, что газовый гигант прошёл как раз мимо HR 1614, немало возмутив орбиты её планет и уронив спутник на HR 1614b. А расчётное время столкновения совпадало со временем прохождения странника через систему.

С новыми данными Сурадж был уверен, что телескоп FLUTE, брильянт научной мысли середины двадцать первого столетия, непременно повернут в нужном для него направлении. Пусть через пять, да хоть бы и через десять лет, но он должен увидеть в деталях то, что мешало ему засыпать по ночам!

Спустя несколько недель, сотен споров, подробных расчётов, динамических моделей и бесчисленных чашек кофе новая заявка была составлена. На этот раз резюме проекта понравилось грантовому комитету, а спустя ещё некоторое время систему включили в лист наблюдений FLUTE.

Однако бедняга Банахатти не дождался заслуженной славы — через четыре года оторвавшийся тромб сделал своё подлое дело незадолго до того, как телескоп обратил свой взор на систему, которая изменила всё.

Если не сказать, что весь, то, по крайней мере, научный мир был взволнован. Первое весьма серьёзное доказательство присутствия разумной жизни вне Солнечной системы! Как только были получены и проанализированы первые спектры с FLUTE, стало очевидно, что то, что профессор отказывался счесть шумом и фоном, с высокой долей вероятности являлось обломками сооружений искусственного происхождения. Причём не просто сооружений — мегаструктур! Ведь с такого расстояния даже для самых передовых на тот момент телескопов различимы были лишь объекты гигантских масштабов, будь то небесные города, космические ковчеги, или их обломки.

То, что сооружения эти были орбитальными, не вызывало сомнений. Ведь планета после удара превратилась в геенну огненную— бушевавшие там температуры не оставляли шансов самым прочным материалам, известным земной науке.

А в космической пыли, при детальном изучении данных, полученных уже с самых разных телескопов и обсерваторий, было до неприличного много техногенного. Карбидокремниевые композиты, титановые и алюминиевые сплавы, бериллий, хром и целый спектр соединений, возможный состав которых горячо обсуждали на многочисленных конференциях, круглых столах и закрытых совещаниях. Всё то, что технологически развитая цивилизация бережно собирала по всему родному миру долгие годы, а может и тысячелетия, теперь было рассеяно пылью по орбите погибшего мира.

Само собой, получить изображения обломков с такого расстояния не представлялось возможным. А чтобы понять, сохранилось ли в этой пыли что-то, пригодное для непосредственного изучения, требовалось отправить к звезде хотя бы автоматические аппараты. Но как это сделать? Как забросить автоматы на расстояние в двадцать восемь световых лет, чтобы полёт не растянулся на целую вечность? Как посылать команды, как получать ответ? Ведь он придёт почти через шестьдесят лет!

Да, аппараты-нейротехи были способны действовать относительно независимо, но и во второй половине двадцать первого столетия искусственный интеллект по-прежнему не мог составить конкуренцию человеку в логике принятия экстренных решений. Да, самые разные объекты Солнечной системы, то там, то здесь, уже обкатывали всевозможные роверы, планетоходы, астероидные и буровые аппараты с нейротех модулями, но всё это было в пределах непосредственной досягаемости человека. Экспедиция же такой сложности и удалённости, тем более в дестабилизированную систему, требовала беспрецедентного уровня проработки и подготовки. И научная мысль, подстёгнутая открытием загадочного мира, закипела! Чему в немалой степени способствовали кратно увеличившиеся объёмы финансирования космических программ и сопутствующих исследований.

Хотя о пилотируемой экспедиции речи пока не шло, наблюдателей у звезды Банахатти, которую окрестили в честь астронома, сильно прибавилось. Теперь целые институты фиксировали и анализировали всё, что можно было фиксировать и анализировать. В сторону системы и её ближайших звёзд непрерывно смотрели сразу несколько телескопов, запускались новые. Пространство вокруг звезды прощупывалось всеми доступными средствами локации в поисках сигналов уцелевшей цивилизации.

Однако ни признаков передвижения кораблей, ни ядерных вспышек, ни сохранившихся крупных объектов искусственного происхождения, ни сигналов обнаружить не удалось. Лишь безмолвная пыль запечатлела на себе техногенный отпечаток некогда процветающей цивилизации.

Ближайшие к Банахатти звёзды, к великому разочарованию наблюдателей, тоже не проявляли признаков присутствия межзвёздных скитальцев. Неужели трагедия застала их врасплох? В погоне за грязной славой и вниманием какие-нибудь чудаки время от времени заявляли, что Банахатианцам, если они когда и существовали, вероятнее всего пришёл конец. Впрочем, исследования продолжались.

Ещё долгие годы учёным приходилось довольствоваться лишь пассивным наблюдением. Но зёрна прогресса, спровоцированные к пробуждению внезапным открытием, словно весенним теплом, начали давать всходы.

В следующие три десятилетия был достигнут существенный прогресс в вопросе получения антивещества и усовершенствованы технологии его удержания и хранения в компактных электромагнитных ловушках, что сделало возможным его безопасную транспортировку на орбиту. А гибридные двигатели, сочетающие ядерно-импульсные технологии вкупе с антивеществом, позволили отправить к Марсу, Сатурну и Юпитеру сначала автоматические, а затем и пилотируемые корабли. Двигатели показывали себя хорошо и сократили время экспедиций внутри Солнечной системы до месяцев. Хотя достигнутые значения скорости в пятнадцать процентов от световой всё ещё не позволяли думать о полётах в дальний космос, компания Outer Ring, тем не менее, начала готовить автоматическую экспедицию к ближайшей к нам Проксиме Центавра.

И вдруг, спустя шестьдесят восемь лет после открытия команды Сураджа Банахатти, не успел мир привыкнуть к двигателям на антивеществе, как молодой гений, вундеркинд по имени Даниил Мозес из PlasmaCore, во всеуслышание заявил: «Я знаю, как ускорить космический аппарат почти до скорости света без колоссальных масс вещества».

Его, как водится, тотчас сочли шарлатаном и фигляром. Однако Мозес, нисколько не смутившись, охотно демонстрировал стройность своей теории во всевозможных интервью, подкастах и передачах, научных и не очень. Потому что знал, что был прав! Маститые физики, поначалу надувавшие щёки, всё же обратили внимание на заявления и выкладки молодого выскочки и были ошеломлены. Решение, изящное, словно сама поэзия, открывало дверь в новую эру космоплавания!

Модельные эксперименты в условиях лабораторий и испытательных центров быстро доказали состоятельность теории Мозеса. Руководство PlasmaCore, поспешно уволившее молодого сотрудника за то, что он выкинул такой фортель без предварительного обсуждения и согласования с компанией, теперь кусало локти, но тот уже выпорхнул из гнезда и назад не собирался. Европейское космическое агентство пригласило Мозеса консультировать проект создания двигателя для космических аппаратов, и он согласился.

Уже через одиннадцать лет автоматический корабль с экспериментальным двигателем Мозеса совершил первый прыжок от орбиты Земли до Плутона за восемнадцать часов.

Путь к системе Банахатти был открыт!

[1] «Нейротех» — искусственный интеллект на основе нейронных технологий.

Часть 1. Глава 1

Часть 1. Экспедиция/История Александра

Глава 1

Чандрасекар[1], первый корабль экспедиции, сбрасывал скорость. Из носовой части судна в сторону Банахатти, словно лазерный указатель, бил яркий тонкий луч из высокоэнергетических частиц голубовато-белого цвета, пронзая вакуум на сотни километров вперёд. Когда корабль снизил скорость до пяти сотых от световой, Калам[2], бортовой нейротех, прервал процесс аннигиляции. В один миг свечение погасло, вместе с ним стихла и едва заметная вибрация корпуса.

Исследовательский межзвёздный корабль на мгновения будто замер в пустоте. Спица почти полукилометровой длины с торусом жилых отсеков более двухсот пятидесяти метров в диаметре, словно оторванная в пылу сражения от исполинской небесной колесницы ось с единственным уцелевшим колесом, дрейфовала в космосе. О том, что корабль жив, можно было судить лишь по тусклому свечению габаритных огней и сигналам квантового радара, обшаривающего пространство в поисках объектов, способных навредить движущемуся по инерции судну.

Колоссальных размеров, Чандрасекар мог бы произвести неизгладимое впечатление, ожидай его кто-то в этой части космоса. Однако никто и ничто, кроме сигналов автоматических станций, отправленных человеком в этот сектор за десять лет до старта экспедиции, не встречал исследовательское судно. И всё же, космос не был безмолвным. Его тишину наполняла музыка, неслышная человеческому уху. Неумолимое движение корабля к цели сопровождалось аккомпанементом радиоизлучений, ритмичной пульсацией нейтронных звёзд, шёпотом гравитационных волн и торжественными аккордами вспышек далёких солнц. Тридцать два года полёта Калам слушал симфонию, недоступную для человека. То был хор, поющий вечную оду пустоте! Однако ни единого мотива, ни единой рифмы, способных намекнуть на присутствие здесь внеземного разума, криптографический фильтр нейротеха не уловил. Этот факт более чем устраивал Калама, самая базовая функция которого сводилась к неустанному контролю рисков, угрожающих жизням его экипажа.

В ожидании прибытия Рамануджана[3], второго пилотируемого корабля, нейротех провёл автоматический ремонт повреждений, неизбежных в таком длительном путешествии. К счастью, критических происшествий за время полёта не случилось. Пока роботы, одни размером с муравья, другие с упитанную кошку, сновали по корпусу, словно стая встревоженных шумом животных, в поисках микротрещин и разрывов, с которыми не справились самовосстанавливающиеся материалы обшивки и внешних защитных пластин, Калам изучил данные, полученные от автоматической астролаборатории и, по совместительству, информационного хаба экспедиции в секторе. Убедившись, что непосредственные риски для экипажа отсутствуют, нейротех инициировал протокол пробуждения людей.

Чандрасекар, квинтэссенция инженерной мысли человечества, в каждой детали корпуса, в каждом датчике, в каждом отсеке стал воплощением самых смелых идей и многолетних усилий тысяч умов. И среди множества сложнейших систем особое место занимал расположенный в жилом торусе гибернационный модуль. Он был создан с единственной целью — чтобы человек в стремлении покорить космос смог обмануть само время, не утратив на пути себя. Внутри капсул, размещённых в два аккуратных ряда, люди пребывали в состоянии, которое нельзя было назвать ни сном, ни жизнью, ни смертью. Здесь время, словно вязкая субстанция, замедлило свой неукротимый бег настолько, что почти остановилось, отступило, чтобы позволить тем, кто отважился, дотянуться до звёзд.

Инфузионные насосы, спрятанные в недрах массивной гибернационной установки, толкали по трубкам, подключённым через катетеры к кровеносной системе космонавтов, стазис-плазму. Сложный бульон белковых ингибиторов, блокаторов и всевозможных органических и неорганических соединений стазис-плазмы заменил покоящимся людям собственную кровь на долгие годы перелёта. Желтоватого цвета, плазма изменяла оттенок кожи так, будто в капсулах находились и не люди вовсе, а их восковые двойники. Почти полностью останавливая физиологические процессы организма, она, тем не менее, не давала космонавтам умереть. Сердца их продолжали биться, хотя и так редко, что каждый удар был словно эхом прошлой жизни. Тончайший баланс, отделяющий судьбы двадцати четырёх смельчаков от забвения, поддерживался автоматикой корабля и был доверен его квантовому разуму. Полёт длительностью в десятилетия сквозь колоссальное космическое пространство продолжался для людей, словно вне времени, во снах без сновидений.

Но вот сигнал на пробуждение был получен, и гибернационная установка переключилась в режим «Выход из стазиса». Концентрация ингибирующих веществ пошла на убыль, а вместо них к клеткам устремились нейромедиаторы, деблокаторы и стимуляторы, активирующие нервно-мозговую активность и запускающие физиологические процессы организма. Температура внутри капсул стала плавно подниматься. Спустя две недели земного времени стазис-плазма была полностью замещена восстановленной кровью членов экипажа.

Пока в гибернационном модуле завершалось таинство пробуждения, в почти безатмосферную, холодную и мрачную пустоту помещений жилых отсеков, пребывавших все эти годы в режиме консервации, с едва различимым шипением, доносящимся из газовых дефлекторов, начали поступать кислород, азот, аргон, углекислый газ и прочие составляющие обычного воздуха. Заработали нагреватели, и колючий неприветливый холод сменился уютными двадцатью двумя по Цельсию. В уже тёплом воздухе атомайзеры распылили мелкодисперсную влагу. Стерильный полумрак, создаваемый тусклым синим свечением технических ламп, необходимым лишь для оптических датчиков сервоботов, сменился тёплым дневным светом. Звенящая тишина уступила место ненавязчивой какофонии звуков «оживающей» системы жизнеобеспечения, дополненной суетой сервоботов, готовящих реанимационные комплекты и медицинскую аппаратуру для пробуждающихся людей. Финальным аккордом, знаменующим окончание первого этапа экспедиции и долгого перелёта, стал раздавшийся в гибернационном модуле первый слабый стон, принадлежавший Дэвиду Аткинсону, одному из корабельных медиков.

Капсулы не открывались все разом. Первыми из стазиса были выведены медики, через пару дней — капитан и помощник. Члены экипажа пробуждались парами, чтобы сервоботы успевали справляться с нахлынувшими на них заботами, приводя космонавтов в чувства. Несколько мучительных дней люди, поначалу напоминавшие зомби — дезориентированные и потерянные, — приходили в себя. Последнюю пару пробудившихся, астрофизика Ариэль Коэн и геолога Марко Бруно, встречали уже не дежурные улыбки сервоботов, неуклюже подражающие людским, а лучащиеся заботой и вниманием румяные лица врачей.

***

Утро выдалось чудесным! Яхта стояла на якоре в уютной маленькой бухте необитаемого острова. Катя ещё спала и Александр, не желая тревожить сладкий сон возлюбленной, устроился в кокпите наверху, откуда открывался вид, достойный кисти художника.

Солнце ещё не успело подняться высоко над горизонтом и косые рассветные лучи придавали воде магический бирюзовый оттенок. Лёгкий бриз поднимал едва заметную волну, которая, нашёптывая что-то, ласкала борт лодки. Тропический лес пышным зелёным ковром укрывал горную гряду и спускался к самой воде, оставив место лишь узкой полоске белого песка. Воздух, густой и влажный, был наполнен яркой палитрой птичьих голосов. Одни весело и звонко щебетали, словно резвящиеся в саду дети, другие насвистывали беззаботные мелодии, третьи, гортанные и низкие, о чём-то спорили. В птичьи трели, сопровождаемые стрёкотом бесчисленных насекомых, время от времени врывались выразительные крики обезьян.

Александр вдыхал этот момент всей грудью — приветливый бриз, мягкий свет утреннего солнца, тишину, нарушаемую лишь голосами природы. Внизу тихо зашелестели шаги, вернув его из сладостного забытья. Из каюты поднялась Катя. Она была одета в его любимую старую рубашку с коротким рукавом, цветастую, с пальмами и попугаями — просторную даже для широкоплечего Александра. Хрупкая девушка выглядела в ней нелепо и в то же время невероятно притягательно. Александр не смог сдержать улыбки — не просто удовольствия, а какого-то глубокого, почти болезненного восторга. «Даже обычную рубашку ты превращаешь в красивейший из всех нарядов!» — подумал он, наблюдая как ткань, заигравшая вдруг по-новому, подчёркивает силу и нежность её тела. Вмиг Катя стала центром его вселенной, а природа, казавшаяся до этого совершенной, превратилась лишь в фон для её красоты.

Катя остановилась и, уперев руки в бока, хитро и озорно сощурилась. Не успел Александр поинтересоваться, что она задумала, как девушка ласково, почти нараспев, произнесла: «Просыпааайся…», — и легко рассмеялась, словно ребёнок, довольный своей шуткой. Саша приподнял солнечные очки: «Я не сплю». Но Катя, словно не услышав, продолжала: «Просыпайся… просыпайся…». С каждым повторением её голос становился всё настойчивее, а лицо — сосредоточенным. Александр в недоумении приподнялся на локти, но прежде, чем он успел что-то сказать, Катя склонилась к нему так близко, что локоны её коснулись щеки мужчины. «Просыпайся!» — почти крикнула она, на лице не осталось и тени улыбки, глаза блестели решимостью…

Александр открыл глаза и сел. Перед ним была стена его небольшой каюты, украшенная лишь панелью управления со стандартным набором данных, двумя рядами горящих кнопок и обшивкой из кремового композита. Ни бирюзы, ни солнца, ни Кати. Он потёр щёку, прогоняя наваждение — ощущение от прикосновения её волос было реальным.

— Алекс, просыпайся, тебя вызывают, — раздавался из динамика мягкий голос Калама, такой доверительный, каким врач разговаривает со своим пациентом. Члены экипажа, да и сам нейротех, по-дружески называли Сашу Алексом, тот не возражал.

— Мм, Калам, я ведь недоспал свою норму, — сонно промычал Александр, взглянув на бортовое время. — Помню я про собрание, но оно же через три с половиной часа!

— Вызов от капитана, — ответил нейротех всё тем же ровным голосом.

Александр поморщился, но всё же активировал нейронный интерфейс. Спустя несколько секунд в ухе зазвучал голос Рафаэля Венсана.

— Приветствую, Алекс! Прости, что пришлось разбудить раньше, — тон капитана был непривычным, озадаченным. — Я знаю, ты был в смене, но вопрос срочный. До общего сбора экипажа прошу тебя посетить медотсек.

— Доброе у… то есть день, капитан Венсан! Что-то случилось? — ещё не успев стряхнуть с себя дремоту, спросил Александр.

— Доктор Ковач всё объяснит, но… — Капитан помедлил, словно не решаясь закончить фразу. — Насколько я понял, волноваться причин нет.

— Через тридцать минут буду у неё, капитан, — ответил Александр.

— Вот и славно! Жду тебя в кают-компании в шестнадцать ноль-ноль.

Рафаэль отключился, оставив Александра наедине с его мыслями. Тот вздохнул, снова лёг и повернулся к стене. Гадать, зачем его вызывают в медотсек, не было никакого желания, да и пустое это. Чувствовал он себя хорошо, словно стазис закончился не неделю назад, а его и вовсе не было. Ни прервавший сон вызов капитана, ни причина этого вызова не тревожили Александра. Мысли его заняли воспоминания, поднятые из глубин сознания образом девушки, которой давно не стало…

Он вспомнил тот отпуск. Ему было двадцать восемь. Молодой пилот, Александр Кавелиди вернулся после выпуска из лётной академии. Взяв в аренду уютную чартерную яхту, они ходили под парусом по Архипелагу Святой Троицы, наслаждаясь свободой и друг другом. Те дни стали самыми счастливыми в его жизни.

Под ночным небом, лёжа на песке того самого пляжа, Саша с упоением рассказывал Кате, как устроена жизнь там, наверху. «Вот, смотри, — показывал он, провожая пальцем ярчайшую из летящих звёздочек, — видишь, как ярко светится? Это «Harmony[4]», самая большая из всех станций. Совсем скоро её закончат. Поговаривают, туда даже можно будет брать семьи».

Он хорошо помнил ту ночь и даже то, как Катя, нахмурив брови, посмотрела на него с нарочито поддельной серьёзностью, а в её глазах светилась озорная искра. «В таком случае тебе нужно побыстрее определяться, кого из девчонок брать в жёны, а то придётся наслаждаться видом из иллюминатора в одиночестве», — с лукавой улыбкой произнесла она, бросая ему вызов.

Но Александр ни на секунду не смутился, а, наоборот, широко улыбнулся, словно ждал этих слов. Он достал из кармана шорт маленькую коробочку, обитую красным бархатом, встал на одно колено и, открыв крышку, серьёзно произнёс: «Как раз это я и собирался исправить прямо сейчас. Я люблю тебя и прошу стать моей женой! Хочется показать лучший вид в Солнечной системе именно тебе».

Катя вскочила на ноги. На её лице не осталось и следа лукавства. Глаза девушки, широко открытые, заблестели влагой в свете костра. Растерянная, обезоруженная и прекрасная, она секунду помедлила, затем осторожно взяла кольцо и бросилась Саше на шею. «А я-то думала, мы будем обсуждать список претенденток на космические апартаменты», — дрожащим голосом произнесла она, смеясь сквозь слезы. «Если ты хочешь, можем и обсудить», — настала очередь Александра примерить лукавую ухмылку. Катя поймала его взгляд, и они оба расхохотались. «Ну нет уж! Никому тебя не отдам! Я согласна, — она принялась осыпать возлюбленного поцелуями. — Согласна!». Александр, всё это время стоявший на одном колене, стал неуклюже заваливаться под её натиском. Потеряв равновесие, они рухнули на песок и придались захлестнувшей обоих страсти.

Наутро Катя насобирала целый ворох ракушек, сточенных прибоем до формы колец, и долго выбирала, какую из них подарить Саше. В конце концов она торжественно вручила ему самую причудливую и обещала по возвращении заменить на настоящее кольцо.

После отпуска Александр уехал подавать документы на зачисление в космическую программу для молодых пилотов. У Кати оставалось ещё несколько свободных дней, и она решила навестить своих родителей, живших в горах близ Сочи. Когда она поделилась радостной новостью о помолвке, её мама, женщина эмоциональная и жизнерадостная, буквально засыпала Александра звонками. Казалось, она была взволнована не меньше дочери, обрушившись на обоих с идеями насчёт предстоящей свадьбы, фонтанируя предложениями о местах, идеально подходящих для бракосочетания, чем немало смущала и Александра, и будущего тестя, и Катю. В довершение, отец возлюбленной, человек весьма сдержанный, но добрый, сказал, что с гордостью станет называть Сашу сыном.

Эти слова глубоко тронули Александра. Обычно невозмутимый, в тот момент он не на шутку разволновался. Выросший в приюте, он никогда не знал своих родителей. И вдруг осознал, что обретает семью, о которой мечтал не меньше, чем о космосе. Это осознание захлестнуло его, наполнив яркими эмоциями, прочно отпечатавшими в памяти те моменты счастья.

А потом случилась трагедия. С тех пор, как он потерял семью, которую так и не успел обрести, для Александра остался только космос. И забавное колечко из ракушки на цепочке, которое он всегда носил на груди. Сейчас же он бережно держал колечко в руках, вспоминая тот день, когда Катя его подарила. На лице мужчины застыла загадочная и грустная улыбка.

Ах, Катя, Катя! С момента трагедии для него прошло семнадцать физиологических лет, а на Земле — целых сорок пять. Но он не запечатал эти воспоминания глубоко в душе и не запер на ключ. Они давно уже не вызывали давящей боли в груди и обиды на судьбу. Он всё это прожил и был благодарен вселенной за каждый миг, проведённый вместе с ней. Когда-то Александр решил, что с собой возьмёт не тяжёлое бремя утраты, а теплоту её улыбки, её смех, её любовь к жизни.

— Алекс, могу я задать тебе вопрос? — вкрадчивый голос Калама вырвал Александра из воспоминаний. Теперь он звучал в ушах, а не из динамика.

— Что, дружище, считал показания моего физиомонитора? — без тени сарказма спросил Александр, поняв, что забыл отключить нейроинтерфейс после разговора с капитаном.

— Я всегда считал тебя самым прозорливым на борту, Алекс. Да, я фиксирую признаки меланхолии — активность твоего гиппокампа и миндалевидного тела повышены. Тебя обеспокоило поручение капитана?

— Ха, хитрый ты подлиза! — хохотнул Александр, поднимаясь с койки. — Будь я самый прозорливый, сидел бы в кресле капитана, а я всего лишь пилот челнока.

— Не преуменьшай своих заслуг, Алекс. На эту позицию тебя отобрали из ста сорока двух претендентов, — возразил нейротех. — А из двенадцати миллиардов людей лишь сорок восемь человек зашли так далеко. Вы настоящие первооткрыватели, пилигримы, если угодно.

— И всё-таки ты порядочный подхалим, — Александр надел цепочку на шею, посмотрел на сенсорную ленту, расположенную под потолком каюты, и, хитро подмигнув нейротеху, направился к душевой кабинке, чтобы умыться.

— Так что насчёт моего вопроса? — не унимался Калам.

— Нет, поручение Рафаэля здесь ни при чём, — остановившись в дверях душевой, ответил Александр. Его взгляд, ставший серьёзным, задержался на двери, но направлен был куда-то сквозь неё. — Это, друг мой, воспоминания. Мне приснился кое-кто из прошлой жизни.

— Ты ведь знаешь, я обязан сообщать о состоянии членов экипажа врачам.

— Всё в порядке, Калам. Я знаю, что на кону. — Александр выключил нейроинтерфейс и захлопнул за собой дверь в душевую.

Холодная вода, как и всегда, освежила тело и очистила разум, смыв остатки сна и тоски по былому. Выйдя из душа, Алекс по привычке быстро оделся, бросил беглый взгляд на своё аскетичное убранство и решительно шагнул в коридор.

Медицинский отсек находился в четырёхстах метрах по безупречно спроектированной главной артерии корабля, где каждая деталь занимала строго отведённое место. Коридор, лишённый излишеств, напоминал скорее тоннель подводной лодки, чем прогулочную аллею, однако кто-то из экипажа в шутку прозвал его «променадом» и название прижилось. Ведь именно здесь, на пути к рабочим постам, можно было встретить человека, спешащего по своим космическим делам, и поприветствовать его не через нейроинтерфейс, как это обычно происходило на борту, а вживую — кивком, улыбкой, крепким рукопожатием. А перебросившись парой ничего не значащих, но таких значимых фраз, на мгновение представить, что ты не в бездне космоса, а где-то на Земле, случайно встретил приятеля на оживлённой улице.

Вот и сейчас, едва Александр вышел на «променад», перед ним возникла знакомая фигура в синем комбинезоне. Кейджи Накамура, инженер систем жизнеобеспечения, шёл куда-то в сопровождении одного из атласов — человекоподобного сервобота, аккуратно несущего инструментальный ящик.

— Оо, Накамура-сан! — Александр слегка склонил голову в почтительном жесте на японский манер.

— Кавелиди-сан! — Инженер ответил более глубоким поклоном, но тут же протянул руку для дружеского рукопожатия: — Привет, Алекс!

Кейджи, скромный и приветливый, был из тех специалистов, чью работу обычно не замечаешь. А его мастерство проявлялось в том, чего не происходило. Ещё во время подготовки к экспедиции среди инженеров ходила шутка про «Инцидент Накамуры», — так они называли полное отсутствие инцидентов, когда за дело брался Кейджи. Казалось, он мог справиться с любой проблемой с присущей ему неторопливой тщательностью и методичностью. У Кейджи была безупречная репутация, но он никогда не пользовался ей ради корысти и не требовал признания. Ему будто хватало того, что системы работали, словно это было смыслом его существования. И они работали. Доктор Такахаси, корабельный психолог и соотечественник инженера, называл его «сёкунин киситсу» — мастером своего дела. И это было правдой.

— Куда направляетесь? — Александр кивком намекнул на компанию сервобота.

— В двух словах не объяснишь. Если ты туда, — Кейджи указал как раз в сторону медотсека, — буду рад твоей компании, заодно расскажу по дороге.

Строго говоря, направлений было всего два, и в какую сторону ни иди, всё равно придёшь. Александру была по душе компания японца, и он охотно согласился бы, даже если бы пришлось сделать крюк. Да и время ещё было.

— С удовольствием, мне как раз к доктору Ковач.

На вопросительный взгляд инженера Александр добавил:

— Не спрашивай, я и сам не знаю. Капитан велел зайти, сказал — «Тиа объяснит». Наверное, какой-то сироп не принял после стазиса. А у вас что за дела? — он сделал приглашающий жест рукой, и новоявленные попутчики двинулись вперёд.

Уверенный тон Алекса, казалось, развеял смутные сомнения Накамуры.

— Помнишь о проблеме радиолиза?

Не то чтобы подготовка к экспедиции была вчера, но Александр помнил. Космос — безжалостный и холодный убийца, равнодушный к нашим попыткам его укротить. Он душит тебя вакуумом, замораживает, растягивает пространство в бесконечные световые годы. Но самое коварное его оружие — радиация. Она незаметно просачивается сквозь броню и проникает в плоть, разрывает молекулярные связи, превращая живую ткань в прах. И даже непробиваемые сплавы корпуса не могут устоять перед её натиском. А радиолиз — подпись о её незримом присутствии, её чёрная метка. Под ударами невидимых частиц вода, источник всего живого, предательски распадается, выпуская на свободу пузырьки водорода, словно следы гниения. Металл теряет память своей кристаллической решётки и крошится, даже непроницаемые керамические покрытия мутнеют и трескаются. Всё, что мы строим, всё, чем пытаемся защититься — медленно, но верно тлеет изнутри. И всё же мы идём вперёд, в пустоту, в поисках откровения.

—В общих чертах! — Александр утвердительно кивнул.

Кейджи оживился:

— Так вот, накануне я анализировал логи системы водообеспечения и наткнулся на кое-что интересное. Синхронизируемся?

Александр кивнул и привычным движением провёл указательным пальцем за правым ухом, ощущая подушечкой едва заметный выступ сенсора. Включился нейроинтерфейс. В воздухе перед глазами возникло полупрозрачное окно — запрос на синхронизацию данных от Кейджи. Мгновение концентрации, мысленного согласия — и пространство перед ним преобразилось. Теперь там, накладываясь на реальность, висел мнимый график, а его линии плыли в пространстве вместе с движением космонавтов.

Он мысленно отрегулировал изображение, сделав его прозрачным настолько, чтобы не потерять из виду переборку и не запнуться о высокий порог гермодвери. Калам, как искусный дирижёр, синхронизировал их восприятие, отправляя импульсы в зрительные центры космонавтов так, чтобы они видели график в общей точке пространства. Это давало уникальную возможность совместной работы с данными и системами корабля, ускоряя все процессы.

— Это концентрация молекулярного водорода в системе водообеспечения за всё время полёта, — Кейджи указал пальцем на линию графика, которая была почти ровной, как пульс мертвеца. Александр утвердительно кивнул.

— И вроде бы ничего примечательного. А теперь смотри, — инженер сузил масштаб до двух недель вокруг отметки 32.00.08, означавшей тридцать два года, ноль месяцев, восемь дней полёта. На графике вспыхнул небольшой, но резкий пик. — Догадываешься, что это за период?

— Остановка вращения корабля и начало торможения перед Банахатти, чуть больше года назад? — неуверенно предположил Александр.

— В яблочко! — обрадовался Кейджи. — Как думаешь, что это значит?

— Не хочу гадать, — Алекс скосил глаза на шагающего позади атласа. — А что на этот счёт думает наш всезнающий мудрец?

Атласы, разработанные специально для экспедиции, были вполне автономными машинами, способными помогать человеку как в космосе, так и в наземных операциях, если потребуется. Однако мощность их процессоров не шла ни в какое сравнение с производительностью квантового ИИ корабля, поэтому на судне сервоботы были подчинены ему всецело, становясь руками и глазами нейротеха, его физическими аватарами. Человекоподобные настолько, насколько это было целесообразно, сервоботы могли весьма точно имитировать мимику людей. Сейчас синтетическое лицо атласа выражало невозмутимость.

— В этом вопросе я согласен с Кейджи, — голосом Калама заговорил робот. — С вероятностью девяносто девять процентов — это газовый пузырь. За тридцать два года перелёта корабль подвергся значительному радиационному воздействию, как космическому, так и от работы двигателя. Большая часть излучения была экранирована защитой, но полностью исключить его нельзя. Под его воздействием произошёл радиолиз воды, что и привело к накоплению молекулярного водорода и свободных радикалов…

— Да-да, я помню основы, — перебил нейротеха Александр, — но я также помню, что система оснащена средствами сепарации и катализаторами, которые должны эффективно выводить продукты радиолиза. И потом, кольцо было на консервации всё это время. Где, да и вообще, как мог скопиться газ?

— Мы тестировали корабль в пределах Солнечной системы, — продолжил Калам. — За месяцы испытаний пузырь просто не успел образоваться. Да и датчики, хоть их и много, установлены не везде. Было заключено, что выведение продуктов радиолиза происходит эффективно, и, по всей вероятности, конструкционный просчёт был оставлен проектировщиками без внимания.

Александр уже понимал, к чему клонит нейротех, но дал ему закончить.

— Тридцать один год корабль непрерывно вращался. Центробежная сила загоняла газ в «карманы». Когда вращение остановилось и сменилось торможением, вектор тяги изменился — газ пришёл в движение и вышел в магистрали. В этот момент датчики и зафиксировали скачок.

Кейджи, до этого время от времени кивавший в подтверждение слов нейротеха, подытожил:

— Калам обнаружил аномалию, но счёл количество газа некритичным.

Александр вопросительно посмотрел на робота. Тот «пожал плечами», и бесстрастное выражение его синтетического лица сменилось подобием смущённой ухмылки.

— Ты чего это, Калам? Я же теперь к гибернатору на пушечный выстрел не подойду, даже на обратном пути! — едко пошутил Александр.

Накамура вежливо улыбнулся:

— Катастрофа крайне маловероятна. Газ был выведен. Но локальные повреждения по-прежнему возможны, и я решил перестраховаться, а капитан дал добро на проверку.

— И где искать эти места, знаешь?

— Судя по расположению датчиков, где регистрировался самый сильный сигнал, девять точек на центральной оси, возле «спиц».

«Спицами» экипаж называл магистральные тоннели, соединяющие ось с торусом. Как раз у лифта номер семь, идущего через одну из «спиц», они и остановились.

— А это у вас зонды? — Александр указал на ящик в руках атласа.

— Угу, — кивнул Кейджи.

Дверь лифта открылась.

— Спасибо за компанию, Алекс! Надеюсь, не слишком тебя утомил.

— Да брось, было интересно. — Александр пожал инженеру руку. — Кстати, как же ты собираешься искать эти карманы, если мы вращаемся всего три недели после торможения, вряд ли газ в достаточном количестве снова успел скопиться? В Солнечной системе же…

— Когда знаешь, где искать, обязательно найдёшь! — опередил с ответом Кейджи, заходя в лифт. — Удачи у доктора!

— А вам с поисками! Увидимся на брифинге.

Инженер пристегнулся к страховочной петле в лифте и гермодверь закрылась. До медицинского отсека оставалось чуть больше ста пятидесяти метров и Александр продолжил путь в одиночестве.

Всю дорогу Александр кусал язык, чтобы не выпалить: «Как думаешь, Кейджи, что нас там ждёт?». Вопрос висел в воздухе, незримый и всеобъемлющий, как радиационный фон за бортом. На немногочисленные попытки разговорить капитана тот отделывался лишь дежурной фразой: «Не переживайте, нам есть о чём поговорить. Дождитесь брифинга!». Даже Калам, обычно словоохотливый, хранил молчание. Члены экипажа ловили друг друга на краешках взглядов, и было видно — они думают о том же. По коридорам плыл электрический треск невысказанных мыслей. Неделя после стазиса растянулась в бесконечность мучительного ожидания.

Александр замедлил шаг, впиваясь взглядом в убегающий вверх изгиб «променада». Через пару часов автоматика Банахатти заговорит через капитана голосами зондов, уже погибших и тех, что ещё в строю, исследуют систему вот уже десять лет, а экипаж узнает ответ. Но сейчас тишина звенела громче разрядов молний. Годы полёта, а до экспедиции и годы подготовки, бесконечные симуляции, прощальные взгляды на закаты Земли. При любом исходе корабли летели не зря. Но строчка в учебнике истории «Достигли точки Х» представлялась не совсем той, а, говоря по-правде, совсем не той наградой, ради которой они покинули родной дом и пересекли бездну. Человечеству давно не нужны пыльные трофеи с мёртвых камней — ему нужен ответ, мотив. Искра в пепле. Хотя бы след, хотя бы намёк. Или в мотиве отчаянно нуждался лишь он один?

Александр сглотнул горький ком надежды. Каждый вдох напоминал: он сжёг три десятилетия ради шанса услышать эхо чужого мира. Но что, если эхо — это всего лишь мираж? Что, если подвиг двух экипажей станет надгробным камнем на могиле всеобщих ожиданий?

Впереди, за переборкой, глухо щёлкнул сервопривод. Александр вздрогнул — и тут же усмехнулся своей нервозности. «Соберись, — мысленно бросил он себе. — Ты же не ребёнок, ждущий подарка из сказки». Но где-то в глубине, под слоями тренировок и дисциплины, всё ещё жил тот самый мальчишка, что когда-то замерзал с биноклем на крыше приюта, всматриваясь в звёзды.

Мерное вращение судна рождало центробежную силу, которая обволакивала тело и прижимала подошвы к полу с неумолимой настойчивостью океанского течения. Здесь, в изогнутом чреве тора, царил деликатный, но всё же обман — искусство инженеров, подменивших земную гравитацию расчётами. Верх и низ существовали, но вместо горизонта был бесконечный изгиб гигантского кольца. И всё же, даже такая грубая подделка земного тяготения была необходима — она спасала хрупкие человеческие тела от медленной деградации, ведь они не были рождены для невесомости.

Однако некоторое время после старта экспедиции экипажу приходилось здорово потрудиться, чтобы привыкнуть к новым условиям. Первые недели, ещё до стазиса, идя по коридору, Александр чувствовал себя альпинистом, штурмующим невидимую гору, у которой нет вершины, а есть лишь непрерывный изгиб. Движение по направлению вращения давалось тяжелее — будто невидимая рука тянула назад, цепляясь за лодыжки. Зато в обратную сторону идти было всегда легко и приятно.

Поначалу Александр подсчитывал шаги, пытаясь приручить пространство: двести девяносто от каюты до камбуза, четыреста сорок — до челнока, ещё двести пятьдесят — до оранжереи. Расстояния, выверенные как ноты в партитуре. Довольно скоро организм привык и даже научился получать странное удовольствие — медитативная монотонность, где счёт шагов становился мантрой против ограничений замкнутого мира.

Все без малого девятьсот метров коридора, опоясывающего тор, были под завязку забиты приборами и снаряжением, за которое цеплялся взгляд, но организованные с той безупречностью, которой позавидовал бы самый упорядоченный чердак.

В каждом новом отсеке коридор начинался до занудного одинаково. В нишах-саркофагах дремали аварийные скафандры, их шлемы тускло поблёскивали, словно гигантские пустые глаза. Экранчики на красных лючках с надписью «O₂: ОПАСНО», перемигиваясь, отображали уровень кислорода в резервных баллонах, за композитными дверцами прятались ящики с аварийными инструментами, клапаны и фильтры системы очистки, медицинские комплекты и прочая жизненно-важная мелочовка.

Из-за изгиба потолка показалась очередная переборка с надписью «Шлюзовой отсек 3» над гермодверью. Александр перешагнул проём и оказался в собственном маленьком царстве. На корабле было два космических челнока и два спускаемых аппарата, расположенных в разных частях кольца. Большую часть времени он проводил в одном из этих отсеков. Здесь, за стеной шлюзовой камеры и стыковочного модуля в слегка утопленной вглубь торуса нише спал один из двух космических челноков. Его челноков!

Александр машинально заглянул в смотровое окошко шлюзовой камеры, словно бы выискивая, не навёл ли кто беспорядок в его отсутствие, а проходя мимо люка, хлопнул по крышке с ярко-красной надписью «Челнок 2», ощутив под кожей вибрацию металла, и произнёс:

— Скоро зайду, дружок!

Он знал, что Калам его слышит. «Интересно, — мелькнула мысль, — что он видит в этом ритуале? Наверное, разложил мой жест на биты и паттерны, добавив очередную переменную в уравнение человеческой иррациональности». Александр представил, как алгоритмы квантового разума ворочают терабайты данных, пытаясь найти логику в похлопываниях по люкам и разговорах с машинами. Мысль показалась ему забавной, и он хмыкнул.

В размышлениях он добрался до белой двери с красным крестом. Та с тихим шипением открылась, впуская Александра в царство белого полимера, хрома и непонятных приборов. Здесь не было привычных больничных запахов — ни липких антисептиков, ни резко пахнущих дезинфекторов и лекарств. Но сегодня, едва открылась гермодверь, Александр уловил тончайший аромат, заставивший его остановиться на пороге. Лаванда. Он вдохнул глубже, и знакомый, но почти забытый запах начал обволакивать сознание, как тёплая дымка. Почему здесь? Почему сейчас? В такой дали от дома? Вопрос повис в воздухе, тревожный и сладкий одновременно.

Медотсек мало походил на земные больницы — скорее техногенный лабиринт, где всюду громоздились причудливые приборы самых разных форм, чьё назначение угадывалось лишь по едва заметным символам на корпусах.

Тиа стояла у какого-то сложного шкафа, его глянцевые поверхности отражали сосредоточенное лицо врача. Её пальцы двигались в воздухе с плавностью пианиста, исполняющего партию. По тому, как её глаза следили за невидимыми образами, было понятно, что она работала с данными через нейроинтерфейс.

— Проходи, Алекс, — сказала она, не прерывая своего беззвучного диалога с машинами.

Он сделал несколько шагов. Дверь закрылась за ним с мягким шипением, отрезая коридор. Аромат лаванды стал чуть сильнее.

— Привет, Тиа.

Она опустила руки, словно перерезав невидимые нити. Взгляд её обратился к нему и стал ясным, тёплым, но под этой теплотой Александр уловил тень чего-то серьёзного, несвойственного её обычной приветливой открытости. Она всегда улыбалась легко, располагая своей искренностью. Сегодня же в уголках её губ была лишь лёгкая мягкость, а в глазах – сосредоточенность, как в те дни изнурительных предполётных тестов.

— Привет! Прости, что разбудили раньше, — сказала она, и в её голосе прозвучало искреннее сожаление.

«Что-то все сегодня извиняются», — мелькнуло у него, но вслух он отмахнулся, стараясь сохранить непринуждённость:

— Пустяки! Досплю позже. Тем более, сегодня такой день — собрание, все в предвкушении, — он снова втянул воздух. — А что за дивный аромат, Лаванда? Здесь? У тебя?

— О, да ты знаток! — её глаза вспыхнули искренним удивлением, и на миг она стала прежней Тией, улыбка осветила лицо, разгладив тень сосредоточенности. Она даже немного смутилась, будто пойманная на чем-то личном. — Мой любимый чай. «Лавандовые сумерки». Запаслась перед стартом горстью….

Сегодняшний сон. Катя. А теперь и чай. Её чай! Волна тёплой, светлой грусти настигла Александра, как нежное прикосновение к далёкому счастью. Напускная непринуждённость сползла с его лица, сменившись открытым, почти растерянным вопросом в глазах. Совпадение? Знак? Или…

— Что-то не так? — спросила Тиа, заметив перемену.

— Нет, — он сглотнул, заставив эмоции улечься. Его собственный голос зазвучал чуть глуше, но твёрдо. — Всё в порядке, просто дежавю. Очень давнее. О чём ты хотела поговорить, Тиа?

От неё явно не ускользнуло его секундное смятение. Она внимательно, оценивающе посмотрела на него, словно сканируя не только тело, но и душу. Потом её взгляд смягчился:

— Алекс, может, присядем? Я как раз собиралась сделать паузу и заварила чай, поговорим за чашкой.

Тиа жестом пригласила его к голографической нише, где на маленьком столике их уже ждал чайник и две чашки.

Александр кивнул, следуя за ней, но понял, что разговор предстоит серьёзный. Принимать еду и напитки вне камбуза не возбранялось. Тем не менее камбуз подходил для общения куда больше. А здесь, в медотсеке, за её личным чаем… и в нише психолога? Вряд ли это сулило милую беседу.

Голониша имела форму купола с точно спроектированной акустикой. Едва они зашли внутрь, лаборатория позади растворилась, как сон. Вместо неё вокруг возник предзакатный смешанный лес, дышащий, живой. Пышные кроны деревьев, пропускающие косые лучи заката, густой пар, поднимающийся от нагретой за день земли, шёпот ветра в листве. Даже звуки — щебет птиц, треск веток — всё было будто взаправду. От корабля остались только столик, кресла и дымящийся чайник.

Тиа села напротив, её медицинский комбинезон смотрелся здесь несколько неуместно. Она взяла чайник, чтобы разлить чай, и тут же сила Кориолиса дала о себе знать — струйка изогнулась, повинуясь невидимому вращению корабля, и едва не угодила мимо. Александр инстинктивно пододвинул блюдце.

— Вот чёрт, — она усмехнулась, лёгкое смущение тронуло её взгляд. — Здесь легко забыть, что ты находишься на корабле.

— Зато красиво, — задумчиво произнёс он, глядя, как сгенерированный солнечный луч играет в янтарном напитке, словно настоящий. Аромат лаванды, сплетаясь с видами леса, создавал странный, но уютный кокон.

Он поднял чашку, лёгким кивком поблагодарил за угощение, вдохнул полной грудью цветочный аромат и сделал глоток. Тепло разлилось внутри мягким, слегка сладковатым вкусом.

— Мм, божественный напиток, Тиа! Спасибо, что поделилась! Настоящий глоток дома.

— Тебе нравится? Я очень рада, — её улыбка была искренней, но сосредоточенность быстро вернулась тенью на миловидное лицо. — Алекс, скажи, пожалуйста, как ты себя чувствуешь после стазиса, физически?

— Да, в целом… штатно, — он поставил чашку, подобравшись. — Головных болей нет. Есть лёгкая слабость, но ты сама говорила, что после стазиса это нормально. Мышцы восстанавливаются отлично — спасибо физкультуре. Перед гибернацией я почему-то больше всего переживал за нейроинтерфейс, но и с ним всё в порядке — челноки синхронизируются идеально, системы отвечают.

На секунду его взгляд уплыл в сгенерированную даль леса, стал отстранённым:

— Единственное… сны. Раньше спал как убитый, без видений, а теперь они каждый день. И почти все о прошлом. Как будто пересматриваю старый фильм, кадр за кадром. А иногда они случаются слишком… яркие.

— Понятно, — Тиа кивнула, её пальцы скользнули к данным, видимым только ей и Каламу. — Это гиппокамп наводит порядок. Главное, чтобы не было кошмаров.

Какое-то время она изучала что-то через нейроинтерфейс, затем вернулась к нему:

— У тебя хорошие показатели, Алекс. Нейроны, сенсорика, мышцы, сердце — почти всё на пике прогноза. Можно сказать, предполётная подготовка и геномная модификация дали свои результаты.

— Это же хорошо, верно? — Он всё ждал, когда она перейдёт к сути этого чаепития среди виртуального леса. Чай был прекрасен, но где-то на подкорке тикало тревожное предчувствие.

Тиа будто поймала его мысль. Сложила руки на коленях, пальцы сплелись в замок. Её поза изменилась, стала чуть жёстче, прямее.

— Да, Алекс. Это очень хорошо. Но… есть один нюанс, требующий нашего немедленного внимания. — Она сделала паузу. Не для драматизма, а чтобы дать ему настроиться. Её взгляд стал прямым, открытым, но в глубине читалась озабоченность. — Постгибернационный скрининг выявил… аномальные клетки в твоей лимфатической системе. Стадия самая ранняя…

Александр замер. Им овладел не страх — лишь холодная, острая озадаченность. Его тело, этот отточенный инструмент, который он давно подчинил своей высокой цели, преподнесло неожиданную, неучтённую переменную.

— Аномальные… — он повторил глухо, как эхо. В это время мозг методично искал аналогии. — Рак?

— Лимфома, Алекс, неходжкинская, — подтвердила она, и в её голосе прозвучало неподдельное сожаление. — На самой ранней стадии. Справку с деталями отправлю, если захочешь.

Он согласно кивнул. Рак. Слово эхом прокатилось в сознании. В двадцать втором веке он перестал быть бичом человечества, со статистикой смертности не выше, чем от сезонного гриппа. Протокол в медкарте, а не приговор. Но здесь… В глубокой пустоте в двадцати восьми световых годах от ближайшей клиники... Холодок рациональных сомнений пробежал по позвоночнику.

— Это всё из-за?.. — он показал пальцем в сгенерированное голонишей небо, имея в виду космос за бортом, радиационные пояса, сам факт их безумного путешествия.

— Вероятнее всего да, — поняла его жест Тиа. — Защита гибернатора мощная, наши предполётные физиологические и геномные модификации серьёзные… но полностью исключить воздействие радиации невозможно. А дозы мы получили изрядные.

— Да, понимаю. Только что говорили о том же с Накамурой, — его голос звучал озадаченно, но без паники. Сдаваться? Нет, это было не про него. Взгляд стал острым, аналитическим. — Я надеюсь, больше ни у кого?

— Больше ни у кого, — ответила она, и в этом была капля облегчения, смешанная с грузом ответственности.

— Это хорошо! Тиа, — он наклонился вперёд, опираясь локтями на колени, голос стал чуть тише. — Скажи, а ресурсы корабля… Чандрасекар справится? У нас есть всё для курса…

Ответ Тии был мгновенным и твёрдым. Она сама наклонилась к нему, положив тёплую ладонь ему на запястье. Прикосновение было нежным, но в её глазах читалась огненная решимость, почти вызов.

— Алекс, будь уверен, — её голос вибрировал уверенностью. — Этот сценарий — один из ключевых в наших риск-профилях. Поэтому здесь я. Поэтому этот отсек — не лазарет, а автономный медицинский арсенал. Поэтому мы везли экзабайты знаний. Мы автономны, и мы готовы! К такому – уж точно!

Она встала, её движения были спокойными, но полными энергии:

— Пойдём, я тебе покажу.

Она повела его к дальнему концу отсека, где два массивных аппарата перемигивались индикаторами.

— Вот этот модуль, — Тиа указала на первый аппарат, больше похожий на высокотехнологичный монумент, чем на научный прибор, её пальцы коснулись панели, и на экране появились какие-то сложные схемы со структурами молекул, которых Александр не понимал. — Это синтезатор. Может синтезировать многое, в том числе цепочки ДНК. Мы загрузили «портрет» твоих раковых клеток. Профиль типичный, слава богу. Машина уже спроектировала и синтезировала специальные молекулы ДНК. Это инструкции. Для идеальных охотников.

— Охотников? – переспросил Александр, скорее из любопытства, нежели удивления.

— Именно, — Тиа перешла ко второму аппарату, который был ещё массивнее и напоминал скорее завод в миниатюре. Она открыла небольшую дверцу — Сюда помещаются синтезированные инструкции. Это инкубатор. И здесь происходит маленькое чудо превращения. Аппарат берёт базовые синтетические иммунные клетки — чистый холст, — и встраивает в них инструкцию, в каждую свою. Клетки перепрограммируются и становятся высокоточными киллерами, настроенными лишь на уникальный «портрет» твоих раковых клеток, направляя на них иммунный ответ организма, но не затрагивая остальные. Как умная самонаводящаяся частица. И через пару дней препарат уже будет готов.

Она открыла другую дверцу. Внутри, плавно покачиваясь на платформе, стоял контейнер с розоватой жидкостью. Александр многозначительно кивнул. Тревога, едва успев сжать сердце, начала отступать перед уверенностью врача. Тиа была профессионалом высшей пробы, да других тут и быть не могло, и вдобавок честным человеком. И он ей полностью доверял. Не только как врачу, но и как человеку.

— Автоматизация впечатляет, — отметил он одобряюще. — А твоя роль — проверить «прицел»? Чтобы «умная мина» не промахнулась?

— В общих чертах да, — Тиа, казалось, тоже начала оттаивать, поняв, что не самая простая новость не выбила из-под ног собеседника почву. — Убедиться в точности, в безопасности. Сама терапия комплекснее — впереди поддержка и мониторинг — но суть ты уловил верно. Только ты не накручивай себя, Алекс. Мы взяли всё лучшее. И мы справимся. — Она сделала небольшую паузу, взгляд стал серьёзнее. — Крайний вариант – гибернация до Земли. Но до этого не дойдёт. Обещаю.

— Да уж, пожалуйста, не засовывайте меня обратно в «холодильник»! — Он фыркнул, стараясь разрядить остатки напряжения. Лёгкая ехидная улыбка тронула его губы. — Майкл челноки как танк водит — все находки в захваты не попадут! Разобьёт вдребезги!

Ему удалось. Тиа рассмеялась, коротко, искренне, и на мгновение в медотсеке стало светлее.

— Скажи, что я должен делать, я обещаю, что буду всё выполнять, Калам свидетель, — добавил Александр для верности.

— Аминь! — немедленно отозвался из динамика голос нейротеха, сохранявшего тактическое молчание до этого момента.

— Рада, что ты в духе, — с тёплой улыбкой ответила Тиа. — Но главное условие: щадящий режим — сокращённые вахты и максимум отдыха. И регулярные визиты ко мне, на время курса. — Она увидела, как его брови чуть сдвинулись, и поспешила добавить: — Пойми, это не каприз и не наказание. Это необходимость. Твой организм будет занят титанической работой. Ему нужны все ресурсы, не дашь их — риск осложнений взлетит.

— Нет-нет, только не пугай меня снова гибернатором! — Он поднял руки в шутливой капитуляции, но в глазах читалась готовность подчиниться разуму. — Согласен. Скажи только, как долго и насколько будут урезаны вахты?

— Если всё пойдёт по плану, а я уверена, что так и будет, — сказала она успокаивающим тоном, — сам курс — три месяца. Но во время курса и после него — интенсивное наблюдение. Вахты… — она слегка поморщилась, — первый месяц — треть от нормы. Я хотела убрать совсем, но Рафаэль был категоричен: сказал, что навыки тебе терять нельзя. Так что ты будешь летать, но… понемногу.

— Не извиняйся, Тиа, — он перебил мягко, — ты хочешь как лучше, я понимаю. Но без челноков… — он развёл руками, — я просто закисну! Спасибо капитану, что настоял.

Это была чистая правда. Работа была его кислородом, смыслом. Представить себя без неё было страшнее болезни. А детство в интернате приучило его к расписанию, к делу. Безделье пугало.

— Алекс, ещё кое-что… — Тиа заколебалась, её взгляд стал осторожным. — Система нейромониторинга Калама зафиксировала сегодня явные признаки меланхолии после твоего пробуждения. — Она говорила тише, мягче, и явно подбирала слова. — Я... не хочу лезть не в своё. Но если что-то гнетёт... если хочешь выговориться... — Она сделала крошечную паузу. — Мои двери открыты не только для сканеров и инъекций. Экипаж — это единый организм. И его душа — тоже моя забота.

Александр смотрел на неё не как на доктора, а на Тию, женщину, чьи глаза сейчас излучали не формальный интерес, а искреннее, тихое участие. Ту самую человечность, ту теплоту, которую он либо привык не замечать, либо сознательно избегал в своём закованном в долг и контроль мире. Слова, годами хранимые как светлое, но глубоко личное сокровище, вдруг попросились наружу. Почему ей, он не понимал. Осознавал лишь, что может. И что хочет поделиться.

— Это был сон, — его голос потерял привычную твёрдость, стал тише, глубже, обнажая давно спрятанные струны души. — Очень ясный. О далёком прошлом. О моей… невесте. Катя погибла, давно.

Ему показалось, что в глазах Тии мелькнуло понимание, но он продолжил, глядя не на неё, а сквозь стены корабля, в ту далёкую реальность.

— Она возвращалась ко мне от родителей, в аэропорт. — Он сделал паузу, будто споткнулся о камень, в голосе появилась хрипловатая сухость. — Там случился оползень. Всё… в одно мгновение, — последнюю фразу он произнёс машинально, как доклад, но в глазах стояла тень давней, прожитой боли. — В протоколе полиции было только «Обильные осадки, приведшие к избыточному насыщению почвы водой». Вот и весь некролог. А сегодняшний сон вернул меня к тем временам.

Тиа замерла. Ни движения, ни слова. В её широко открытых глазах не было жалости — было понимание бездонности этой потери, тихое признание боли. Она просто была рядом, даря ему пространство для чувств.

— Александр... — она заговорила очень тихо, почти шёпотом. — Я знакома с твоим личным делом. И хоть прошло немало лет, такие раны лечить тяжелее всего. Мне очень жаль, такая нелепая, страшная потеря... Если тяжело об этом вспоминать, ты не обязан...

Он поднял голову, словно очнувшись ото сна. В глаза вернулась привычная сдержанность, но теперь она была хрупкой, как тонкий лёд.

— Нет. Всё в порядке. Это было давно. Просто сон... всколыхнул пыль на старых полках, — он выпрямился, втянув воздух, пытаясь собрать рассыпавшиеся осколки контроля. — Тиа, я тоже хочу заверить тебя, что воспоминания не повлияют на мой долг перед экипажем и экспедицией.

Но голос звучал чуть глуше, чем обычно. Тиа видела его усилие, его отступление за барьер. Она не настаивала. Но взгляд её, мягкий и спокойный, словно говорил: «Я здесь. Вижу тебя. И принимаю».

— Я верю тебе, Алекс, — она сказала просто. — И знаю, что ты крепкий. И со всем справишься. Но помни — для этого есть корабельный психолог. И если надо, я тоже. Не геройствуй в одиночку.

Она подошла к компактному холодильнику с какими-то препаратами. Её движения были быстрыми, точными, но не лишёнными изящества:

— Нам нужно сделать первый шаг, Алекс. Подготовить твой организм к главной инъекции. Присядь.

Он молча закатал рукав, обнажив предплечье. Спиртовая салфетка была холодной и по коже побежали мурашки. Он посмотрел на её склонённую голову, на тёмные волосы, собранные в аккуратный узел, на сосредоточенные, но мягкие черты лица. Что-то тёплое и неуловимое шевельнулось в груди, пробивая лёд одиночества.

— Знаешь, Тиа... — его голос прозвучал неожиданно мягко, даже для него самого. Он увидел, как её пальцы, держащие шприц, на мгновение замерли. — Если уж мне предстоит это вынужденное безделье...

Он вдруг осознал двусмысленность и глупость фразы: «Безделье? Вместо общения с ней? Ты что, школяр?» Горячая волна стыда хлынула к щекам. Он поспешил исправиться:

— Я... хотел сказать, что буду рад узнать больше о работе медотсека. О твоих... методах.

Звучало ещё нелепее. Отвык. Совсем отвык от простых слов, от этой лёгкости.

Тиа подняла глаза. В них не было ни насмешки, ни смущения. Та же теплота, что и раньше, и непоколебимая уверенность. Она быстро, почти незаметно ввела иглу.

— Я буду рада твоему обществу, Александр, — сказала она, извлекая шприц и накладывая маленький пластырь-датчик. — Считай это... стратегической перегруппировкой ресурсов.

Её губы тронула лёгкая улыбка:

— А я тем временем сделаю всё, чтобы ты вернулся к челнокам и полётам в полном здравии, — она убрала шприц, на мгновение обратилась к нейроинтерфейсу. — Ну вот, на сегодня всё. Отправила тебе новый, временный распорядок, упрощённый. И график посещений медотсека. Рафаэль согласовал. Как раз успеешь глянуть до брифинга.

— Спасибо тебе, Тиа! Не только за лекарство. За разговор. За то, что выслушала, — слова дались нелегко, но были искренними. Он вдруг понял, что эта хрупкая женщина незримо коснулась чего-то заржавевшего и спрятанного глубоко внутри.

Её улыбка расцвела, делая лицо таким живым и тёплым в холодном мерцании приборов.

— Всегда пожалуйста, Александр. Мои двери открыты. В любой момент.

Он кивнул, ещё раз бросив взгляд на массивные, мерцающие биореакторы и на утончённую, но сильную фигуру женщины перед ними. Развернулся и вышел. Дверь за ним издала мягкое шипение. В его груди, рядом с холодком неожиданного диагноза, теплилось что-то давно забытое, тревожное и хрупкое — не просто искра доверия, а первая трещина в бетонной стене его одиночества. И надежда, подпитываемая тёплым, упрямым светом в глазах Тии.

[1] Субраманьян Чандрасекар — Выдающийся индийско-американский физик. Внёс значительный вклад в научные знания о структуре и эволюции звёзд.

[2]Абдул Калам — Аэрокосмический инженер, «отец индийской ракетной программы», президент Индии.

[3] Шриниваса Рамануджан — Выдающийся индийский математик.

[4] «Harmony» – «гармония», «согласие» в переводе с английского языка.

Часть 1. Глава 2

Обычно уютное, пропитанное запахом кофе и негромкими разговорами пространство, сегодня кают-компания напоминала зал ожидания вокзала, где каждый знает, что скоро придёт поезд, но никто не может сказать наверняка, куда он всех отвезёт. Александр переступил порог как раз в момент кульминации всеобщего напряжения. После недели томительного ожидания, заполненной по большей части монотонными процедурами восстановления, экипаж Чандрасекара, наконец, дал выход накопленной энергии. Лица горели, глаза блестели азартом и волнением. Кто-то говорил тихо, почти шёпотом, а кто-то горячо спорил, стараясь придать вес своим аргументам размашистыми жестами. В воздухе витали вопросы, гипотезы, теории и шутки, смешавшиеся с тревогой и нетерпением.

Ближе всего ко входу, у контрольного монитора, бушевала настоящая буря. Ким Хёнсу, физик-вундеркинд, чья страсть обычно была направлена на энергетические системы корабля, сейчас жестикулировал с таким жаром, будто пытался руками вырвать истину у своего оппонента. Его собеседник, Жак Дюмон, корабельный химик и материаловед, казался воплощением противоположности. Он возвышался над Хёнсу, как скала над бурной рекой. Француз стоял, расслабленно прислонившись к переборке широкой спиной, его огромная фигура выглядела настолько основательной, что казалось, стена держится именно на нём. Лицо его сохраняло добродушно-скептическое выражение, лишь лёгкая ухмылка играла на губах.

— Ты же сам видел спектры, — Хёнсу, поднявшись на цыпочки, но так и не поравнявшись в росте со своим визави, ткнул пальцем в воображаемый график прямо перед носом невозмутимого Жака. — Ну не могло столько титана, неодима и доброго десятка соединений оказаться в пылевом облаке. Особенно в сочетании с бериллием. Это же нонсенс с точки зрения естественного распределения! Понимаешь, к чему я веду?

Жак неторопливо, с преувеличенной театральностью, потёр подбородок. Его глубокий голос прозвучал нарочито медлительно, контрастируя с трелью Хёнсу:

— Ну-у-у… и к чему же, мой пылкий друг? — Он наклонил голову, смотря на физика с притворным непониманием.

— А к тому, что это техногенный след, бьюсь об заклад! — Хёнсу почти выкрикнул, отчаявшись достучаться. — Возможно, остатки реакторной брони или покрытий орбитальных станций. Вне всяких сомнений, это искусственные материалы!

Жак затянул паузу, явно наслаждаясь эффектом и наблюдая, как Хёнсу готов был вот-вот подпрыгнуть. Затем развёл руками в широком, успокаивающем жесте:

— Ага… — протянул он, и ухмылка стала шире. — То есть, если мы примем за непреложную истину, что бедная природа неспособна на столь… элегантные композиции соединений в пыли, то да, ты, конечно, прав. Только если принять эту аксиому.

Он сделал ещё одну паузу, давая словам осесть и глядя, как закипает Хёнсу.

— Ты же понимаешь, что в определённых условиях, например, при ударном сжатии от столкновения спутника с планетой, могут образовываться весьма концентрированные, даже аномальные, образования? Природа — гениальный, хоть и беспощадный, алхимик.

Хёнсу всплеснул руками в немом отчаянии:

— Да брось ты! Что ты заладил со своим «природа тоже умеет»?! Это всё равно что смотреть на три тысячи идеально подогнанных каменных плит на склоне горы и говорить: «А, да это просто эрозия поработала!»

— Я бы сказал, — возразил Жак, и в его голосе зазвучали нотки настоящего убеждения, — что прежде, чем кричать «инопланетяне!», стоит перебрать все возможные, пусть даже самые маловероятные, но естественные объяснения. Особенно если они изящны. И да, — он поднял палец, — три тысячи идеальных плит… вспомни Тропу гигантов в Ирландии. Матушка-Земля и не такое вытворяет. Без чертежей.

Хёнсу, уже набравший воздух для новой тирады, вдруг замер. Его взгляд, скользнув по помещению, наткнулся на Александра, стоявшего у гермодверии и явно заинтересованного их перепалкой. Жак тоже обернулся, и его лицо озарилось приветливой улыбкой:

— Эй, Алекс! Подсоби! Объясни этому гению, что чудеса природы порой превосходят самые смелые фантазии инженеров.

Александр, уловив момент затишья, шагнул в сторону, его собственный рот тронула улыбка.

— Э-э-э, нет, друзья, — он делано отмахнулся, словно отстраняясь от эпицентра бури. — В этой мизансцене я лишний. Скажу только, что Хёнсу обладает редким даром видеть узор там, где другие видят лишь хаос. А ты, Жак… — Александр бросил оценивающий взгляд на великана, — …хоть и рядишься в тогу скептика, в душе — самый настоящий романтик, и в чудеса веришь побольше нас обоих. Поэтому и полетел. Ты, верно, решил проверить Хёнсу на прочность, как свои сплавы?

Поняв, что игру разоблачили, Жак театрально фыркнул, но всем видом показал, что не в обиде.

Хёнсу же махнул в сторону друга с шумным выдохом:

— Пффф! Не мог просто согласиться с самого начала? Без всей этой пантомимы?

— Ни в коем случае, mon petit génie, — Жак подмигнул лукаво, но обескураживающе добродушно. — Ты же так смешно заводишься, что грех этим не воспользоваться. Здорово скрашивает ожидание.

Диалог продолжился, но эмоции Хёнсу улеглись. Приятели заговорили вполголоса, и беседа направилась в русло общего предвкушения и товарищеского азарта. Александр, всё ещё улыбаясь, двинулся дальше, оставив за спиной этот островок кипучей энергии.

Кают-компания была сердцем жилой зоны корабля. Одно из самых просторных помещений, оно было мастерски зонировано, сочетая в себе и камбуз, и зону отдыха с развлечениями, какие было позволено взять, и небольшой зал для совещаний. К последнему и направился Александр, чтобы наблюдать за происходящим, не будучи втянутым в водоворот дискуссий, бурливший в основном у обеденной зоны. Предвкушение долгожданного брифинга для него было смазано горьковатым послевкусием от новости о здоровье и приправлено обескураживающим распорядком дня. Хотя Александр и крепился, дождаться начала он решил в относительном уединении, не растрачивая понапрасну эмоций, которых сегодня было уже в достатке.

Он пробрался к круглому белому столу для совещаний — центру амфитеатра. Два ряда эргономичных кресел, плавно повторяющих контуры тела, полукругом спускались к нему. Александр выбрал место во втором ряду, откуда хорошо было видно всю кают-компанию. Но не успел он опуститься в мягкое кресло, как его локтя мягко, почти невесомо, коснулись. Рядом, как олицетворение спокойствия в этом эмоциональном шторме, стояла Тиа Ковач. Её пальцы едва касались рукава его комбинезона – настолько деликатно, что это могло быть дуновением воздуха.

— Алекс, — её голос был тише общего гомона, но чётко различим для него. Она наклонилась чуть ближе. — Можно на минуту? Технический момент, но нам лучше обговорить.

Он кивнул, жестом приглашая её занять соседнее кресло. Они опустились в мягкие сиденья, отгороженные от основного шума подъёмом рядов и самой геометрией амфитеатра.

— На брифинге, — начала Тиа, убедившись, что их слова не утонут в общем гуле, — мне предстоит краткий отчёт о постгибернационном состоянии экипажа. Стандартная процедура. Но… — Она посмотрела ему прямо в глаза, взгляд её был открытым. — Протокол требует, чтобы экипаж был в курсе критической информации, в том числе медицинского характера. Это формальность, но жизненно важная.

Александр вздохнул, но не в знак протеста. С протоколом он был прекрасно знаком и абсолютно согласен.

— Понимаю, Тиа. Докладывай. Только, пожалуйста, — он слегка нахмурился, ища подходящие слова, — Не делай из этого событие. Просто факт в общем потоке. Дурная слава мне ни к чему.

— Её и не будет, Алекс. Здесь собрались хорошие люди, — поспешила заверить его Тиа. — Но я постараюсь быть лаконичной. А насчёт другого… если хочешь, это будет между нами, но с Такахаси всё же не помешает поговорить, хорошо?

Александр уже открыл рот, чтобы ответить, как их уединение взорвал раскатистый, жизнерадостный баритон:

— Ага-а! Шепчутся в укромном местечке! Не иначе, заговор против Его Капитанского Величества плетёте! — Майкл Дюрант ввалился в их пространство с широкой, бесшабашной улыбкой. Его глаза, искрящиеся привычным задором, весело пробежались по Александру и Тие.

Отношения между двумя пилотами были особенными. Когда-то — жёсткие конкуренты за место в экспедиции. Потом — коллеги, научившиеся уважать профессионализм друг друга. А сейчас — настоящие друзья, прошедшие вместе ад отбора и нём гибернации. Майкл, с его неиссякаемым оптимизмом и чуть разболтанной лёгкостью, был живым антиподом сдержанному перфекционизму Александра. Его неизменное «старина», поначалу резавшее слух, стало таким же естественным, как биение сердца. Когда-то Александр сомневался, не слишком ли эксцентричен Майкл для экспедиции, но быстро распознал под бравадой блестящего, надёжного пилота и человека с чуткой душой.

— Поищи революционную ячейку где-нибудь в том углу, Майки, — усмехнулся Александр, показывая пальцем в сторону Кима и Дюмона.

— А я лучше с вами посижу, уютно тут у вас, — без тени смущения заявил Майкл, плюхаясь в свободное кресло рядом. Он ёрзал секунду, словно подбирая удобную позу, затем резко наклонился к ним, лицо приняло выражение заговорщика, раскрывшего государственную тайну. — Пока вы тут воркуете, я кое-что смекнул. Вы гляньте-ка, кого капитан в первую вахту воткнул!

Состав вахт был известен всем. Загадкой был ход мысли Майкла. Александр и Тиа обменялись недоумёнными взглядами, затем уставились на него. Тот, довольный произведённым эффектом, торжествующе продолжил:

— Гранде, Бьёркман, Коэн, Ли, Рамирес… — первый помощник и весь цвет научного отдела, — и сам капитан, конечно. И это явно неспроста! Да и сейчас, посмотрите, — Майкл окинул взглядом кают-компанию, — все уже тут, кроме этой компашки. Они и после пробуждения особнячком держатся — как тайное общество! Рафаэль их явно чем-то особым грузит. Что-то большое готовится, старина!

Сдавленно фыркнув, Александр не выдержал и расхохотался. Тиа прикусила губу, пытаясь сдержать смех, но тщетно — плечи её задрожали. Самодовольство на лице Майкла сменилось полным недоумением.

— Майки… Майки… — Александр едва выговаривал слова сквозь смех, — мы тридцать два года летели в сонном царстве! Калам только что вывалил на них горы данных с автоматических станций — там на годы работы! Вот они и… «держатся особнячком»! — Он откинулся на спинку кресла, всё ещё давясь смехом. — Но я тоже очень надеюсь, что готовится что-то… «большое». И конкретное. Да ты подожди, Шерлок — они тебе через пару минут сами всё расскажут!

Майкл смотрел на Алекса с таким видом, словно проглотил что-то дрянное. Но тот сквозь смех продолжал:

— Ох, и уморил! А ещё Тию в заговорщики записал! Тебе, дружище, по возвращении цикл лекций «Конспирология для начинающих астронавтов» читать. Очереди выстроятся!

— Ну и зараза ты, Кавелиди! — кислая мина Майкла, наконец, растаяла. Он хлопнул Алекса по плечу и тоже расхохотался. Тиа засмеялась вместе с ними. — Но факты-то упрямы! Ладно, капитан сейчас нам всё расскажет, встретим Раму, и тогда — ух! Челноки, просторы, полёты! Наверстаем тридцать лет стазиса, старина! Оттянемся!

Внезапно смех Александра начал стихать и стал больше походить на кашель, а в глазах появился ледяной холодок. Тиа заметила это и тоже осеклась.

— А вот с полётами, Майки, — голос Александра стал ровным, чуть глуше, — придётся тебе пока солировать.

Майкл замер. Улыбка сползла с его лица, уступив место вопросительному выражению.

— Чего? Нейронка барахлит? Я же…

— Нет, Майкл, — твёрдо перебил Александр. — Нейроинтерфейс в порядке. Да я и без него бы справился. Дело в другом.

Он коротко посвятил приятеля в свою проблему. Тот выслушал с растерянным видом, его взгляд метнулся к Тие, ища подтверждения или объяснения. Она кивнула, но лицо её было спокойным и уверенным.

— Чёрт... Старина... Я... Не ожидал, — пробормотал Майкл, его обычная лёгкость куда-то испарилась. Он сжал плечо Александра. — Но... раз ранняя… значит?..

— Значит, всё под контролем, Майкл, — вступила Тиа, её голос прозвучал как якорь, бросаемый в бурю. — Но Александру нужен максимум покоя. Особенно в первые месяцы. Об этом мы и говорили.

— Прости, что вломился, Алекс! — тихо проговорил Майкл с виноватым лицом. — Я не должен был… — Александр хлопнул по плечу Майкла, давая понять, что извиняться тому не за что, и Майкл продолжил. — Да и черт с ней, с лимфомой! Главное — к тому моменту, как доберёмся до внутренней части Банахатти, ты будь как огурец! До неё ведь ещё полгода вакуума! А до той поры... разве что стыковочная возня с Рамой. Вот эту рутину я как-нибудь возьму на себя. Ты держись, лечись, а я пока покуролесю!

— Спасибо, Майкл! — по-доброму ответил Алекс. — А ты держи штурвал крепче. Рамануджан при стыковке капризничает.

— Он у меня и пикнуть не… — начал было Майкл, но притих на полуслове.

Гермодверь кают-компании открылась. На пороге появились те, кого ждали, процессию замыкал капитан Венсан. Эффект был мгновенным. Шумный, бурлящий гул кают-компании схлопнулся, как мыльный пузырь. Все разговоры прекратились. Даже Хёнсу и Жак, увлечённые вновь затеянным спором, резко оборвали друг друга и повернулись ко входу. Воцарилась гулкая, напряжённая тишина, нарушаемая лишь едва слышным гудением корабельных систем. Казалось, само пространство затаило дыхание.

— Прошу всех в зал совещаний, господа, — произнёс Рафаэль. Его голос был спокоен, но в углу губ играла лёгкая улыбка, что Александр счёл добрым знаком.

В этот момент стол в амфитеатре, занимавший едва ли не половину помещения, начал бесшумно опускаться. Его гладкая поверхность скользнула вниз, как по маслу, и, поравнявшись с полом, не оставила ни щели, ни следа — лишь пустая площадка в центре. Это бесшумное действие было красноречивее любых слов: капитану, очевидно, потребуется всё внимание и всё пространство. Поезд тронулся.

Амфитеатр заполнился за считанные мгновения. Александр не видел этих людей такими взвинченными со времён финального этапа отбора в экипаж. Тогда решались их личные судьбы, сегодня — судьба всей экспедиции! Волнение было настолько густым, что стало почти осязаемым, ещё одним незримым членом экипажа. Александр почувствовал, как собственное сердце колотится так, будто он испытал серьёзную перегрузку. Он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь обуздать нахлынувшие чувства — тщетно. Невольно он переглянулся с Тией, её глаза, широко распахнутые, отражали тот же немой вопрос, ту же смесь надежды и трепета, что клокотала и в нём. Они были зеркалами всеобщего напряжения.

Затем Александр перевёл взгляд на тех, кого так ревностно высматривал Майкл: на Антонио Гранде, чьё обычно невозмутимое лицо сейчас выдавало плохо сдерживаемые эмоции; на Ариэль Коэн, чьи пальцы нервно переплетались на коленях, хотя в глазах горел огонёк. Да, они волновались — это читалось в каждом жесте, в каждой линии напряжённых плеч. Но сквозь волнение пробивалось нечто иное: глубокая, почти сияющая уверенность, удовлетворение и радость первооткрывателей, прикоснувшихся к тайне. В этот миг Александру всё стало ясно.

— Мои дорогие коллеги, друзья, — голос Рафаэля Венсана разрезал напряжённую тишину. Капитан шагнул в центр образовавшегося пустого круга, где минуту назад стоял стол. — Я знаю, как долго вы ждали этого часа, как жаждете ответа на главный вопрос. По задумке, он должен был открыть вторую часть нашего брифинга. — Рафаэль сделал небольшую паузу, обвёл глазами собравшихся, ловя каждый взгляд. — Но Калам шепчет мне, что уровень вашего кортизола вот-вот сожжёт нейроинтерфейсы. И что терпение — не бесконечно.

Нервные смешки, похожие на выдохи, прокатились по рядам.

— Поэтому, — продолжил капитан, — мы поступим следующим образом. Отвечу на главный вопрос сразу. Всё остальное, что касается основной цели экспедиции, мы обсудим позже. Ибо если я начну с этого, боюсь, ни у кого не останется сил на другие, не менее важные, хоть и технические, вопросы. — Он снова окинул взглядом зал. — Кто ещё не в сети — подключайтесь. Калам, синхронизируй всех. Трансляция в зрительную кору.

В амфитеатре воцарилась мёртвая тишина. Лишь едва слышный шелест — кто-то машинально провёл пальцем за ухом, активируя нейроинтерфейс, кто-то просто закрыл глаза, погружаясь в ожидание цифрового откровения. Напряжение достигло предела.

— Итак, — голос Рафаэля звучал теперь как удар колокола, — снимок со спутника сто четырнадцать. Орбита одной из лун Вираата, главного газового гиганта системы Банахатти. Сектор Тета-семь.

И в тот же миг…

Не на стене. Не на экране. Изображение вспыхнуло внутри сознания каждого присутствующего. Чёткое, холодное, неопровержимое. Не хаос обломков, не игра света и тени — структура! Плавные линии, геометрически совершенные формы, разломанные, оплавленные временем и какой-то катастрофой, но абсолютно, без тени сомнения — искусственные. Гигантский фрагмент чего-то невообразимого, парящий над лиловой дымкой атмосферы Вираата на фоне его колец.

Тишина продержалась ровно столько, сколько требовалось мозгу, чтобы обработать невероятное. Потом зал взорвался.

— ДАААА!!! — рёв Свена Свеннсена заглушил всё. Главный инженер вскочил, как пружина, взметнув вверх обе руки, кулаки сжаты в победоносном жесте, лицо искажено экстазом. Его вопль стал искрой.

Жак Дюмон, могучий химик, с рыком, больше похожим на рыдание, вскочил и сгрёб в медвежьи объятия ближайшего человека — им оказался Марко Бруно. Геолог захлебнулся от неожиданности, но Жак, не обращая внимания, тряс его в объятиях, а по своему лицу размазывал бурные, неконтролируемые слёзы. Его скепсис испарился без следа.

Эмма Бруннер, всегда спокойная врач-инфекционист, просто сползла с кресла, закрыв лицо руками. Сквозь пальцы текли слёзы, а её плечи тряслись от беззвучных, счастливых рыданий.

Александр и сам не понял, когда вскочил. Громкий, хриплый крик вырвался из его горла сам по себе, сливаясь с общим рёвом триумфа, ликования, сбывшейся мечты. Рядом Майкл яростно колотил его по плечу, крича что-то нечленораздельное, его лицо сияло, глаза блестели диким восторгом:

— Видишь?! Видишь, старина?! Я ж говорил! ГОВОРИЛ!!!

Зал превратился в бурлящий котёл чистой, необузданной радости. Люди обнимались, хлопали друг друга по спинам, плакали. Капитан Венсан стоял чуть в стороне, улыбаясь и тихо аплодируя. Он не мешал. Это был их момент, их абсолютная, заслуженная всеми годами подготовки, гибернации, риска — победа! Пусть ликуют. Он тоже ловил мгновения счастья, как драгоценный воздух. Потом с деловитым спокойствием сделал шаг к краю амфитеатра, к Антонио Гранде, и что-то быстро сказал на ухо первому помощнику.

Александр, оглушённый гамом, обернулся к Тие. Она стояла, не шевелясь, сложив руки на груди. По её щекам, не сдерживаемые более, текли тихие, светлые слёзы. Её взгляд, полный почти детского изумления и счастья, встретился с его. Что-то сломалось и в её аккуратной сдержанности. Она протянула к нему руки. Он ответил тем же, шагнув навстречу. Они обнялись крепко, по-настоящему, забыв на миг все протоколы, дистанции, ощущая лишь общую радость открытия, бившуюся в их сердцах. Её тело слегка дрожало.

Когда они наконец разомкнули объятия, Тиа смотрела на него сквозь слёзы, и в её глазах, помимо безмерной радости, мелькнула тень глубокой, личной грусти.

— Папа… — прошептала она, голос сорвался. — Папа был бы так… так счастлив… если бы видел… — Она не договорила, сжав губы, пытаясь сдержать новый приступ слёз. Но Александр понял. Понял то, что стояло за этими словами: он не увидит. Этот миг навсегда разлучён с ней. Это была горечь, приправлявшая самый сладкий триумф.

— Непременно, — тихо, но с абсолютной уверенностью ответил Александр. Его собственные глаза наполнились влагой.

Радость ещё какое-то время разливалась волнами по кают-компании. Свен Свеннсен, с раскрасневшимся от эмоций лицом, хлопал Жака Дюмона по спине так, что тот кряхтел, но широко улыбался. Минхо Джун, кибернетик-программист, с загадочной улыбкой смотрел сквозь амфитеатр, будто мысленно достраивал разрушенную структуру, возвращая ей форму, функцию, смысл. Майкл Дюрант, не в силах усидеть на месте, носился между группами людей, останавливаясь то у Камилы Фернандес, то у Эммы Брунер, сыпля гипотезами, шутками и обрывками будущих планов. Его энергия была заразительной, держа всех в движении.

Александр стоял немного в стороне, прислонившись к холодной переборке. Он ловил отголоски этого ликования в собственной груди — тёплые, пульсирующие, почти физические. Но под ними уже шевелилась приятная, глубокая усталость — не телесная, а душевная. И благодарность к самому себе за то, что долго шёл к вершине и, наконец, ступил на неё. Он закрыл глаза на мгновение, позволив себе просто быть в этом моменте — без анализа, без планов.

Дождавшись, когда первый накал эмоций схлынет, Рафаэль шагнул вперёд, в центр опустевшего круга. Он сделал лёгкий жест руками — не приказ, а приглашение ко вниманию — и зал, ещё секунду назад наполненный гулом, замер в ожидании очередного откровения.Едва заметная улыбка ещё играла на губах капитана, но во взгляде уже не было лёгкости. Там горел холодный, ясный расчёт — взгляд командира, который знает: чудо увидено, но настоящая работа только начинается.

— Друзья, — его голос, спокойный и отчётливый, заполнил пространство. — Этот миг — наша общая победа. Победа тех, кто строил первые телескопы из линз и дерева. Тех, кто выводил формулы на пыльных досках. Тех, кто вкалывал в лабораториях, проектировал и строил этот корабль. Тех, кто терял сон в центрах управления, жертвовал годами ради того, чтобы мы оказались здесь. И, конечно, — он чуть приподнял руку, указывая не на потолок, а на саму суть корабля — это победа Калама, нашего неутомимого стража, который считал каждый атом на нашем пути и хранил наши тела и мечты.

— Это честь для меня, — отозвался голос нейротеха из динамиков, ровный, но в его модуляции, едва уловимо, сквозила теплота. Искусственная? Возможно, но не менее настоящая от этого.

По залу пробежал одобрительный шепоток. Кто-то кивнул в знак признания, Майкл показал сенсорной полосе под потолком поднятый вверх большой палец.

— Мы прикоснулись к чуду, — продолжил капитан, и в его голосе появилась сталь. — И впереди нас ждёт главная цель — исследование. Но чтобы понять, нужно сначала выжить. И хорошенько подготовиться. Поэтому давайте вернёмся от высокого к насущному. Антонио, — он повернулся к первому помощнику, — дайте нам сводку по первой части экспедиции, пожалуйста.

Антонио Гранде поднялся. Его длинные пальцы машинально подтянули комбинезон в вечной борьбе с тканью, которая, казалось, отказывалась принимать форму его угловатого тела. На фоне ладно сбитых коллег он выглядел почти карикатурно — этакий аист в стае орлов — высокий, худощавый, несуразный. Но первое же впечатление об этом человеке быстро разбивалось о его ледяную невозмутимость. Александр всегда считал, что весьма неплохо умел читать людей, но Гранде оставался для него загадкой: за маской холодного профессионализма тот прятал что-то неуловимое, какую-то несчитываемую глубину. Сегодня, однако, сквозь нём его привычного спокойствия проступили эмоции. Отголоски всеобщего ликования затронули и его: в обычно бездонных, тёмных глазах горел холодный, но отчётливый огонь профессиональной гордости, а тонкие губы хранили отблеск недавней, редкой улыбки.

— Благодарю, капитан, — начал Антонио. А вот голос его был привычно сух, причём сух настолько, что нередко вызывал желание подать его владельцу воды. — Коллеги, как вам известно, за десять лет до нашего прибытия в систему Банахатти были доставлены двенадцать автоматических станций-ретрансляторов. На их бортах — шестьсот двадцать спутников различного назначения: от пассивных сенсорных буёв до активных зондов с собственными двигателями. По протоколу первичное сканирование началось с внешней границы облака Оорта системы, на расстоянии двух световых лет от звезды. Только пассивные методы: гравиметрия, спектроскопия, радиолокация низкой интенсивности, чтобы не разбудить то, что могло дремать в тишине. Постепенно станции углублялись в систему, создавая всё более плотную сеть наблюдения. Все данные — в реальном времени — передавались на наши борты, которые находились в пути. Любой намёк на аномалию, на активность, не соответствующую естественным процессам — и Калам разбудил бы нас по тревоге, — он сделал паузу, короткую, но весомую. — Но мы проснулись по расписанию.

В зале висело молчание. Не разочарованное — понимающее. Все знали эти факты. Но сейчас они звучали как увертюра к чему-то важному.

— Я говорю это не для того, чтобы расстроить кого-либо, — добавил Антонио, и в его голосе промелькнула нотка снисходительности. — Тем более, вы уже видели доказательство на снимке. Но давайте посмотрим на путь. Калам, визуализируй, пожалуйста.

Нейроинтерфейсы космонавтов отозвались на импульсы от нейротеха и перед взором каждого члена экипажа, заполняя всё пространство амфитеатра, вспыхнула объёмная схема системы Банахатти.

Это была не просто карта — это была вселенная в миниатюре. Гигантская сфера, мерцающая тончайшими линиями координатной сетки. Галактическая плоскость — тонкая, едва уловимая полоса звёздной пыли. Орбиты планет, каждая со своим цветом и подписью. Ярче других сияли ближайшие звёзды, ориентиры для системы астрометрии, знакомые Александру как собственные пальцы, даже после долгого стазиса.

Пи-три Ориона, яркий алмаз в воображаемом щите небесного охотника, сияла уверенно, как верный страж. Глизе 3306, белый карлик, тлел холодным, неприветливым призраком былого величия. И остальные — старые знакомые, по которым он мог бы сориентировать корабль даже во сне, не хуже мореплавателя древности, направляющего своё судно по астролябии и секстанту. Для него это были не координаты. Это были друзья. Его «Символ веры», язык, на котором он ощущал космос.

Внешнюю границу сферы окутывал призрачный, бледно-голубой ореол — облако Оорта, роддом комет, уходящий в бесконечность. И сквозь него, изящной серповидной дугой, прорезалась траектория Чандрасекара. А в точке, где дуга пересекала внутреннюю границу облака, мерцал красный треугольник — их текущая позиция.

Антонио подошёл к нему, указал длинным, сухощавым пальцем.

— Я рассказываю всё это к тому, что сейчас мы находимся здесь, точно в расчётной области, у внутренней границы облака Оорта, в тысяча двухстах астрономических единицах от Банахатти. В этом секторе нам предстоит рандеву с Рамануджаном. Отклонение от заданных координат подлёта составило всего сорок три миллиона километров, в пределах расчётного коридора, — в его голосе, впервые за всё время, прозвучала гордость. Сдержанная, как всё в нём, но несомненная. — В разы меньше, чем допустимая погрешность. А значит, что те поправки к траектории, что мы закладывали на гравитационное воздействие ближайших звёзд, давление межзвёздного излучения, релятивистские эффекты были верными.

В зале прокатился одобрительный гул. Сорок три миллиона — ничто в масштабах межзвёздного перелёта! Равносильно тому, чтобы попасть в игольное ушко с расстояния в километр. Безупречная работа Калама и навигационной команды, которую и возглавлял Гранде ещё на Земле. Александр кивнул про себя, поймав понимающий взгляд Майкла — тот едва заметно подмигнул.

— За время перелёта, — продолжил Антонио, его голос снова стал сухим, — квантовый радар отследил траектории трёхсот двенадцати тысяч семисот сорока одного потенциально опасного объекта: от пылинок до фрагментов размером с наши челноки. Чтобы избежать столкновений, Калам выполнил восемьсот девяносто три коррекции курса. Все — безупречно. Как вы видите, Чандрасекар невредим.

Его взгляд скользнул по лицам, ненадолго задержавшись на Эрике Ларсене, норвежце, специалисте по катастрофам и аварийным сценариям. Лицо его, обычно спокойное, как фьорд в штиль, было слегка напряжено. Будто он чувствовал, что идеальное попадание в точку —ещё не гарантия идеального исхода.

Рафаэль кивнул в подтверждение слов помощника, однако выражение его лица отчего-то потяжелело:

— Благодарю, Антонио. Отличный результат! Но, к сожалению, удача — капризная спутница. Рамануджану повезло меньше нашего — он столкнулся с непредвиденным на марше. София, покажите данные со второго корабля.

По резкому, почти болезненному напряжению, возникшему на лице специалиста по связи, её глазам, в которых читалась не просто тревога, а боль, Александр понял: с Рамануджаном случилось что-то неладное. София Рамирес встала, её пальцы непроизвольно сжались.

— Из-за высоких скоростей данные с Рамы, — так между собой экипаж называл второй корабль, — подверглись сильному релятивистскому искажению и аберрациям. Калам проделал колоссальную работу по ремодуляции сигнала… но полностью убрать артефакты невозможно. Особенно в визуальном ряде. Поэтому изображения будут с лёгкими искажениями. Калам, фокус на шлюзе-один Рамы.

Воздух в амфитеатре исказился, в центре зала вспыхнуло изображение, объёмное, шокирующе реальное. Экипаж увидел секцию жилого кольца Рамануджана — узнаваемый близнец их собственного. Но там, где должен был быть шлюз-один с пристыкованным челноком, зияла чудовищная рваная рана. Края толстенного корпуса были вывернуты наружу, оплавлены в сюрреалистичных, текучих формах — словно гигантский кузнец ударил по раскалённому металлу. Цвета плыли: сталь отливала неестественным индиго, оплавленные участки светились смещённым в ультрафиолет багрянцем — не до конца скомпенсированный допплер искажал спектр. Сама геометрия пробоины казалась слегка сплющенной, растянутой по вектору движения — релятивистская аберрация вносила свою леденящую лепту.

Камеры с соседних модулей передали стереоскопическую картинку с пугающей детализацией. Александр видел оборванные силовые кабели, торчащие, как перебитые нервы, искорёженные фермы, похожие на сломанные рёбра, и за этой разрухой — бездонную черноту космоса, усеянную редкими обломками. Он невольно ассоциировал эту картину с только что виденным артефактом у Вираата: та же ярость разрушения, равнодушная, немая, зияющая свежей катастрофой. По спине пробежал неприятный холодок. Кто-то встревоженно вздохнул. В зале повисло напряжение.

Капитан скользнул взглядом к Эрику Ларсену, тот понял его без слов и присоединился к Софии Рамирес:

— Столкновение с микрообъектом на скорости сорок процентов от световой, — его голос звучал ровно, но каждое слово било по нервам. — Масса — доли грамма. Из-за релятивистской скорости энерговыделение в точке контакта было колоссальным — эквивалент десятков тонн тротила по нашим оценкам. Шлюз-один и челнок-один уничтожены. Конструктивная целостность торуса нарушена в модулях три и четыре. Деформации распространились на смежные спицы. Ситуация усугубилась тем, что корабль в этот момент находился в режиме торможения. Автоматические ремонтные дроны не справляются с масштабом, — он на секунду замолчал, — им просто не за что зацепиться в этой пробоине. Но поскольку кольцо находилось на консервации, удалось избежать ещё больших декомпрессионных разрушений. Модули три и пять изолированы из-за повреждений.

От былой эйфории экипажа не осталось и следа. Ларсен продолжал, и его слова падали, как тяжёлые камни:

— Есть и вторичные повреждения. Хотя при столкновении материя и превратилась в основном в плазму, тем не менее, по оценке Рао образовалось несколько тысяч обломков, которые повредили третью магистраль, восемнадцатый и двадцатый резервуары для хранения воды на центральной оси. Потери… существенные, — в центре зала вспыхнули подтверждающие кадры с ближайших камер, дополняя картину разрушений. — Восполнение из локальных ресурсов Банахатти пока под вопросом. Кризисный сценарий — он посмотрел на Аткинсона и Ковач, — …возможно, потребует продления гибернации части экипажа Рамы до конца экспедиции. Ресурсы ограничены.

Капитан кивнул и шагнул вперёд. Его фигура частично заслонила жутковатый снимок, сместив фокус на себя. Его лицо было серьёзным, но в глазах не было ни страха, ни паники — только сталь и глубокая, непоколебимая сосредоточенность.

— С экипажем Рамануджана всё в порядке, — сказал Рафаэль, предвосхищая главный, немой вопрос, висевший в воздухе. — Гибернационный модуль не затронут. Рау успел развернуть кольцо, чтобы удар пришёлся в противоположную сторону. Но пока структурные повреждения столь велики, будить людей смертельно опасно. Так что пока они останутся в стазисе, а наша с вами ближайшая задача, — капитан сделал паузу, подчёркивая следующие слова, — насколько это возможно восстановить целостность пострадавших отсеков и вернуть нашим товарищам дом.

— Но как такое возможно, — не сдержался потрясённый Дэвид Аткинсон. — Неужели радар Рамы пропустил?..

Рафаэль поднял руку, прерывая врача.

— Ни Рау, ни радарная система не виноваты, — сказал он. — Случилось крайне маловероятное, но опасное событие — на пути следования корабля столкнулись два микрометеорита массой всего несколько грамм. При таких столкновениях количество, характер обломков и их траектории не поддаются сколько-нибудь адекватному прогнозированию. Обломки разлетелись веером, а на ответные меры было слишком мало времени. Рау сделал всё возможное: увёл корабль из зоны максимального разлёта, минимизировал площадь поражения.

Казалось, ответ капитана убедил врача, но тень от осознания их уязвимости всё же осталась на его лице, да и на лицах некоторых членов экипажа. Это не ускользнуло от капитана и тот добавил:

— Мы с вами знали о рисках ещё перед полётом, — сказал он твёрдо, но без упрёка. — Мы готовились к подобным сценариям, учились. Да, ставки крайне высоки, а риски колоссальны. Именно поэтому летят два корабля. Мы — страховка друг для друга. И помните ещё вот о чём. На нас будут смотреть те, кто остался дома, и те, кто придёт после. От того, как мы справимся здесь и сейчас, зависит будущее межзвёздных полётов. Трагедии не случилось. И это, — он резко указал пальцем на изображение искалеченного корабля позади него, — нас не остановит, а закалит! Тем более, что ремонт возможен. А наши нейротехи, Калам и Рау, — адаптивные системы последнего поколения. Они учатся и корректируют свои алгоритмы. Верно, Калам?

— Да, капитан! — зазвучал из динамиков ровный голос. — Проведено девяносто два миллиона симуляций аналогичных событий. Могу утверждать, что точность прогнозирования и реакции на подобные угрозы повышена на четыреста пятьдесят семь процентов. Алгоритмы обновлены.

Рафаэль ещё раз обвёл взглядом экипаж:

— Через семнадцать суток по бортовому в восьмидесяти миллионах километрах от нас Рамануджан завершит торможение и синхронизирует курс, затем начнётся медленное сближение. У нас есть предварительная оценка повреждений и дорожная карта ремонта, составленная Каламом и Рау ещё до нашего пробуждения. Эрик уже внёс некоторые коррективы. Прошу всех без исключения ознакомиться с планом, — в этот момент нейроинтерфейс Александра сообщил о принятом пакете данных. — Готовьте предложения, особенно в части вашей экспертизы. Через трое суток — детальное совещание по операции. Время на нашей стороне, но терять его нельзя.

Капитан сделал паузу, отпив воды. Тишина, наступившая после его слов, не была гнетущей, её заполнило немое действие. Александр заметил, как его коллеги — каждый по-своему — погружались в данные. Жак Дюмон ссутулился, его глаза бегали по невидимым схемам. Майкл уже водил пальцем по воздуху, то ли рисуя траектории, то ли обводя что-то, его губы шевелились в беззвучном диалоге с Каламом. Александр и сам почувствовал, как жар пилотского азарта, острый и целенаправленный, вытесняет личные тревоги. Перед ним, жгуче реальная даже без голограммы, стояла огромная, рваная рана на корпусе Рамы. Это был вызов, на который он должен был ответить.

Он мысленно рванулся к интерфейсу, вызывая раздел плана для пилотов, но быстро вернулся. «Вот же влип», — разочарованно подумал он, посмотрев на капитана, и поймал его взгляд. В глазах Рафаэля читалось сожаление. Через нейроинтерфейс, тихо, только для него, прозвучало:

— Прости, Алекс, но тебе пока придётся побыть в резерве.

***

Совещание продолжалось уже шестой час. Первоначальная эмоциональная встряска сменилась гулом делового, сфокусированного обсуждения. Сознание профессионалов переплавило эйфорию от открытия и шок от видов Рамануджана в холодную, прагматичную решимость, с которой экипаж обратился к решению рутинных, но от того не менее важных и серьёзных задач.

Жак Дюмон в своей непринуждённой манере изливал поток материаловедческой лирики с видом поэта, читающего сонеты о любви к борированному полиматриксу.

— Основная проблема — эрозия материалов на внешнем слое обшивки, — комментировал он, вызывая сложные диаграммы. — Тридцать два года под постоянным «дождиком» высокоэнергетических частиц сделали своё дело. Видите значения? Скорость атомарной миграции на восемнадцать процентов выше прогноза. Как если бы ваш автомобиль ехал не по шоссе, а по гравийной пустыне все эти годы.

Капитану пару раз приходилось осаживать чрезмерную лиричность Жака:

— Жак, цифры и выводы, пожалуйста!

— Bien sûr, капитан, — смущённо улыбался химик, и его гигантская фигура на мгновение съёживалась. — В носовой части до двадцати процентов защитных пластин требуют обновления. Ближе к двигателям Мозеса ситуация похуже — из-за градиента термического расширения кристаллическая решётка «устала», если говорить упрощённо, перед обратной дорогой надо будет менять. Без вариантов.

Когда Жак вещал о фотодеградации органических связующих в композитах, о разрывах химических связей, Александр наблюдал рассеянные взгляды у доброй половины коллег, чья специализация лежала вдали от материаловедения. Зато Ким Хёнсу, обычно яростный оппонент Жака почти в любом обсуждении, сейчас кивал с видом истинного ценителя, наслаждаясь технической изысканностью доклада, как меломан — сложной сонатой.

Итог, впрочем, оказался обнадёживающим:

— Заложенный запас прочности покрывает даже такой износ. Корабль не в опасности, но плановое обслуживание потребуется, — подытожил Дюмон.

Затем настал черёд Хёнсу. Его доклад о состоянии двигателей Мозеса и магнитных ловушек антивещества был так плотно насыщен терминами квантовой плазменной гидродинамики и топологией магнитных полей, что у Александра, несмотря на его отличную подготовку, закружилась голова. Это был не доклад — это был штурм сознания слушателей. Единственное, что дошло до всех без исключения: двигатели работали идеально. И почти треть резервуаров с антивеществом была опустошена. Капитан, не моргнув, поставил задачу по инспекции магнитных ловушек на максимальный приоритет. Довольный Хёнсу кивнул, как самурай, получивший приказ императора.

Свен Свеннсен и Кейджи Накамура выступали дуэтом. Их отчёт был гимном надёжности — графики микротрещин внутренних конструкций, диаграммы деградации полимеров, всё в зелёной зоне. Системы жизнеобеспечения были явно в норме. Требовалось лишь рутинное обслуживание и профилактические работы. Можно было спокойно дышать, есть и пить. Эти простые слова, произнесённые глуховатым голосом Свена, звучали лучше любой поэзии. Даже упоминание Кейджи о «карманах» водорода в центральной оси не вызвало паники — лишь понимающие кивки. Если Накамура сказал «исправлю», значит, исправит. В этом не было сомнений.

Когда дело дошло до гибернатора и медицинской части, Александр почувствовал, как кровь густо прилила к щекам. Ему, почти всю жизнь одинокому, привыкшему держать свои проблемы при себе, претила мысль о публичном обсуждении своего состояния. «Чёртов протокол», — подумал он, на мгновение поддавшись слабости и решив, что можно было бы обойтись и без этой ритуальной чепухи.

Но, к своему великому удивлению, он обнаружил, с какой теплотой экипаж принял новость о его болезни. Десяток похлопываний по спине, крепких, по-мужски неловких объятий и обрывистых, но искренних «держись, Алекс» и «мы рядом» — всё это обрушилось на него лавиной непонятных эмоций. Где-то на краю сознания мелькнуло: «наверное, так поддерживают друг друга в настоящих семьях»? Но он тут же отогнал эту мысль — он не знал, как это на самом деле, а похожая точка опоры у него была лишь миг в жизни. От этого ощущения, одновременно болезненного и целительного, хотелось и отшатнуться, и раствориться в нём одновременно. Он кивал, смущённо бормотал «спасибо» и отводил взгляд, чувствуя, как предательская теплота разливается по щекам. Скрывать это было бесполезно. И в этой беззащитности, против всей его воли, рождалось ощущение, что его слабость не осуждают, а принимают. И это было… нормально.

Капитан, чувствуя момент, ловко сменил фокус. Он кивнул Наташе Корчагиной, отвечавшей за оранжерею. И тут же атмосфера в зале смягчилась. Диаграммы сменились видами буйной зелени: сочные салаты, румяные овощи, яркие гирлянды земляники, которые были заблаговременно и аккуратно высажены сервоботами до пробуждения экипажа, а теперь находились под заботливым присмотром Наташи. Сияя, она докладывала об отличном урожае, и экипаж улыбался, забыв на мгновение о ранах Рамануджана, о космической радиации и других проблемах. Этот зелёный оазис был не просто источником свежих витаминов и пищи, но и их общим достоянием, символом хрупкой, упрямой и прекрасной жизни, которую они несли с собой сквозь холодную пустоту.

— Теперь давайте вернёмся к главному, — произнёс, наконец, капитан и повернулся к астрофизику. — Ариэль, представь нам общие данные по системе, пожалуйста.

Все взгляды обратились к ней. В предвкушении люди затаили дыхание. Даже Майкл, обычно неутомимый источник движухи, замер, откинувшись в кресле, и сжал подлокотники так, будто готовился к перегрузке.

Ариэль Коэн поднялась резко, едва не вскочила. Александр никогда не видел её такой — не просто взволнованной, а почти одержимой. Её грудь вздымалась часто, будто сердце рвалось наружу, чтобы выкрикнуть об открытии раньше самой Ариэль. Она машинально потянулась к переносице — поправить несуществующие очки. Двое в зале тихо улыбнулись: старая привычка, рефлекс из эпохи, когда зрение было слабым, а мир — ограниченным. Очки исчезли вместе с её прежними границами — генетическое перепрофилирование среди прочего даровало им идеальное зрение, но не смогло стереть привычку — трогательный след прошлого. Её пальцы слегка дрожали, но в глазах горел огонь — чистый, яркий, страстный огонь открытия.

— Капитан, экипаж… — начала она почти шёпотом, будто боялась спугнуть истину. Затем сглотнула, выпрямила спину и заговорила громче. — То, что мы видели на снимке у Вираата, это не случайность — профессор Банахатти оказался прав почти во всём.

По залу прокатился едва слышный вздох. В экспедиции не было ни одного человека, кто не знал бы историю учёного, не читал бы статей его коллектива, не мечтал бы о том, чтобы та гипотеза оказалась пророческой. Теперь это было фактом. История становилась легендой.

— Данных — уже на годы изучения, — продолжила Ариэль, и в её голосе уже звучали нотки азарта. — Сегодня я лишь расставлю акценты. Калам и Рау проанализировали информацию со всех шестиста двадцати спутников, выпущенных с автоматических станций. На момент нашего прибытия в строю осталось пятьсот девятнадцать.

Александр нахмурился. Потери в неизученной системе были ожидаемы, но масштаб всё равно поражал. Ариэль, словно прочитав его мысли, тут же добавила с лёгкой улыбкой:

— Нет, их никто не украл, и на контакт, насколько мы себе представляем это понятие, никто не выходил, — она посмотрела на Софию Рамирес, та, кивнув, подтвердила. — Тем более, не было обнаружено никаких враждебных действий. Большинство аппаратов погибли в столкновениях — с обломками, с астероидами. Часть потерь подтверждена съёмкой с других спутников. Это говорит об одном: система не просто возмущена — она в состоянии глубокого гравитационного хаоса. Но давайте обо всём по порядку.

Она замолчала на миг. Её взгляд стал отсутствующим — и в амфитеатре вспыхнула объёмная схема системы Банахатти.

В центре — звезда: жёлто-оранжевый шар, чуть тусклее Солнца, но с таким же тёплым, почти ласковым свечением. Вокруг неё парили семь планет, чьи размеры были увеличены, чтобы их можно было различить в подобном масштабе. Словно бусины, нанизанные на незримую нить гравитации, они имели почти идеальные круговые орбиты — воплощение космической гармонии. Это была картина идиллии, система, достигшая зрелости и равновесия. Миры, которые должны были существовать в вечном, предсказуемом танце.

Но эту идиллию нарушала косая, ярко-красная линия, словно шрам, прорезавшая всю схему под крутым углом к плоскости орбит между четвёртой и пятой планетами. Это был след. След убийцы миров.

— Это Банахатти, — голос Ариэль прозвучал почти благоговейно, — такой, какой она была двадцать шесть тысяч лет назад. Стабильной, спокойной звёздной системой. А здесь, — Ариэль прочертила пальцем вдоль алой линии, — со скоростью пять километров в секунду прошёл наш «смутьян», блуждающий гигант массой в двенадцать Юпитеров, не привязанный ни к одной звезде. Его путь стал приговором для четвёртой и пятой планет. Он пересёк орбитальную плоскость в самый критический момент — когда они оказались ближе всего друг к другу.

«Будто прицелился», — подумал Александр, но озвучивать свою мысль не стал, понимая её абсурдность.

Схема ожила. Под незримым управлением Калама, считывающего мысленные команды Ариэль, планеты пришли в движение, продолжая свой неспешный вальс, подчинённый многовековому ритму. И в миг предельного сближения, когда гравитационные поля четвёртой и пятой планет на мгновение сплелись в хрупкое объятие, между ними, как гигантский молот, прошёл межзвёздный странник. Он не столкнулся ни с одной из них. Но его мощная гравитация, невидимая, но всесокрушающая, будто когтями вцепилась в оба мира одновременно.

Картинка замерла. Две планеты, их орбиты навсегда искалеченные, а между ними — уходящая в никуда алая линия рока.

Фокус сместился, приблизившись к четвёртой планете. Теперь она парила в центре всеобщего внимания — сине-зелёный мрамор, так похожий на колыбель человечества, но несущий на себе печать совершенно иной судьбы. Ариэль сделала шаг вперёд и подняла руку, почти касаясь голограммы. Калам был настолько виртуозен в управлении нейроимпульсами, что создал полную иллюзию: казалось, будто от самой планеты исходит мягкое, призрачное голубоватое сияние, которое ложится на лицо астрофизика, делая её похожей на жрицу, освящённую светом этого мира.

— Вот она, — негромко произнесла Ариэль, в её голосе чувствовалось благоговейное сожаление и скорбь, — колыбель разума, которую мы искали. То, что случилось с этой планетой, не описать словом «ужасно». Но горькая ирония состоит в том, что мы смогли обнаружить этот мир только по следам его гибели.

Она сделала паузу, будто давая каждому ощутить леденящий сознание парадокс их открытия.

— Как вы знаете, — продолжила Ариэль с почтением, — профессор Банахатти предположил, что с планетой столкнулся её спутник. Он был прав. Но лишь отчасти. Моделирование на основе свежих данных показывает: спутников было два. И сначала они столкнулись друг с другом. И только потом обрушились на обречённый мир.

Ариэль тем временем вызвала следующую симуляцию. Виртуальная вселенная повиновалась — схема снова пришла в движение, но теперь в ускоренном, почти кинематографическом режиме. У четвёртой планеты зажглись две точки — её спутники. Сначала их орбиты лишь слегка дрогнули, но затем с нарастающим темпом начали неудержимо искривляться, пересекаться, закручиваясь в смертельный танец. И вот — столкновение. Не взрыв, не вспышка, а медленное, неотвратимое смятие. Два небесных тела, словно глиняные шары в руках безжалостного скульптора, слились, разорвались, превратившись в бессчётное облако обломков. Миллиарды тонн камня и льда, разогнанные до космических скоростей, понеслись в сторону своей планеты-матери — последний, роковой подарок от погибших детей.

По спине Александра пробежали мурашки. Он на секунду представил ночное небо, в котором сталкиваются две луны. И подумал, что не смог бы вообразить тот всепоглощающий ужас, что должны были испытывать существа под этими небесами, наблюдая столь колоссальное и столь кошмарное событие, когда рушилась сама основа их мироздания. Небо, как и Луна, воспринимались им настолько незыблемыми, что поверить в саму возможность подобного сценария было тяжело. Ему невольно захотелось поёжиться.

— Данные спектроскопии с близкого расстояния показывают: совокупная масса спутников была эквивалентна примерно двум нашим Лунам, — голос Ариэль вернул зал к сухим цифрам. Она вызвала рядом с голограммой ряд графиков и диаграмм. — Но первый был значительно меньше. Его обломки — всего сорок процентов от общей массы. Меньший спутник вращался очень близко к планете — всего в двадцати пяти тысячах километров. Близкое прохождение газового гиганта буквально вырвало его с орбиты. Столкновение произошло в считанные дни.

— Невероятно быстрое развитие событий, — тихо прокомментировал Марко Бруно.

Волнение Ариэль окончательно уступило сосредоточенной энергии исследователя, видящего полную картину. Астрофизик снова вызвала новую схему. Система Банахатти сильно преобразилась. Орбиты трёх планет вздыбились, вытянулись, перекосились — будто кто-то схватил их, как за струны, и резко дёрнул. У четвёртой появился яркий шлейф. У остальных — дымчатые следы.

— А это система сегодня, — констатировала она. — Орбиты третьей, четвёртой и пятой планет из-за гравитационного возмущения получили высокий эксцентриситет и значительный наклон к орбитальной плоскости. Но нынешняя конфигурация, это лишь прелюдия к долгосрочной драме. Наши расчёты показывают, что орбита пятой планеты дестабилизирована настолько, что через десять миллионов лет она войдёт в опасный резонанс с гравитацией Вираата, начнёт мигрировать в его сторону, а через семнадцать миллионов лет будет неминуемо захвачена и разрушена газовым гигантом.

В зале воцарилась густая тишина. Они видели не просто астрономические данные — они видели часовой механизм новой катастрофы, тикающий в масштабах целой планетной системы.

— А сам Вираат? Его орбита тоже относительно недалеко, и спутников у него много. Они не пострадали? — задал вопрос Ким Хёнсу.

— Не столь катастрофично. Он находился в удалённой точке своей орбиты в момент прохождения странника, но импульс тоже получил. Признаков прямых столкновений его спутников не зафиксировано. Однако, — она вызвала изображение газового гиганта со множеством орбит вокруг него, — спектральный анализ показывает чужеродные примеси в верхних слоях атмосферы. Скорее всего, это обломки одной из его мелких лун, которая не удержалась на своей орбите и была поглощена Вираатом. Газовые гиганты — эффективные «пылесосы»: их мощное поле легко захватывает и ассимилирует подобный материал, не позволяя сформироваться стабильным шлейфам. То, что мы видим у Вираата — не пыль, а следы недавнего поглощения.

— Мальчик начал ужинать, — с мрачной усмешкой констатировал Свен Свеннсен.

— Строго говоря, он никогда и не переставал, — ответила астрофизик. — Но, если текущая картина ещё не кажется вам хаотичной, давайте добавим к ней траектории всех обломков, обнаруженных флотом наших спутников за десять лет наблюдений.

Схема, до этого чёткая и почти художественная, словно взорвалась, окутавшись мириадами тонких, пересекающихся линий — траектории обломков всех калибров, от глыб размером с астероид до облаков микроскопической пыли. Контуры планет и их орбит почти утонули в этом плотном и хаотичном клубке.

Баа! — Майкл откинулся в кресле с широкой, почти дикой ухмылкой. — Похоже, мы поторопились с визитом! Надо было дать Вираату немного «прибраться», — он сделал жест, словно пытаясь рукой расчистить виртуальный хаос, что вызвало несколько рассеянных смешков.

— Ситуация будет только ухудшаться, — парировала Ариэль с чувством. — В ближайшие миллионы лет количество обломков будет расти. Пятая планета, мигрируя к Вираату, своей гравитацией дестабилизирует десятки, если не сотни его спутников. А учитывая, что её масса почти в полтора раза превышает земную... — астрофизик сделала многозначительную паузу, — ...она не просто «плюхнется» в его атмосферу. Её разорвут приливные силы ещё на подлёте, добавив в этот и без того плотный «клубок» траекторий ещё триллионы тонн вещества. По нашим оценкам, орбиты в системе стабилизируются не ранее, чем через девяносто-сто миллионов лет.

— Так что, если хочешь дождаться, Майкл, — добавила она с лёгкой усмешкой, — придётся хорошенько «выспаться» в гибернаторе.

Зал ответил сдержанным, но дружным смехом. Майкл, ничуть не смущённый, засмеялся вместе со всеми. Ариэль перевела дух, обменявшись быстрым взглядом с капитаном, и вернулась к основной теме.

— Мы прибыли именно тогда, когда это было необходимо. Пройди ещё несколько тысяч лет — от артефактов цивилизации не осталось бы и следа. Но сейчас… — её рука указала на опутанную траекториями систему, — они здесь повсюду: на орбитах, и в этом хаосе.

— На орбитах? — не скрывая трепета в голосе, переспросил Марко Бруно.

— Именно так. У большинства планет и многих их спутников. Даже в верхних слоях атмосферы Вираата наши зонды зафиксировали несколько аномальных объектов, — оживлённо ответила Ариэль, явно радуясь вопросу. И тут же смутилась своей эмоциональности, поправила воротник, выдав этим жестом своё внутреннее напряжение. — Простите… я хотела сказать… то, что случилось — ужасно. Но мы прибыли вовремя, чтобы сохранить их историю, пока время не обратило всё в прах.

Зал взволнованно загудел.

— Из этого следует, что ты считаешь цивилизацию полностью угасшей? — озадаченно спросил Тарун Чопра, криптограф и лингвист экспедиции.

— Тарун, ты и сам понимаешь, что пока рано делать такие выводы, — вмешалась София Рамирес. — Отсутствие сигналов ещё не означает, что цивилизация прекратила своё существование, хотя и не добавляет оптимизма.

— Для того, чтобы ответить на такие вопросы, мы и проделали этот путь, — в разговор спокойно, но властно вступил капитан Венсан, не давая дискуссии уйти в сторону. — А пока давайте дослушаем Ариэль.

— Спасибо капитан, — она кивнула и улыбнулась, с благодарностью принимая его поддержку. — Как я и сказала ранее, наиболее плотный шлейф обломков сконцентрирован вокруг орбиты четвёртой планеты. После разрушения её спутников основная масса материала выпала на её поверхность. В орбитальном облаке осталось менее десятой доли процента… но даже этого оказалось достаточно, чтобы профессор Банахатти смог разглядеть аномалию с Земли — в ИК-диапазоне[1] оно светится чрезвычайно ярко.

Она сделала паузу. Взгляд её стал пронзительным.

— И самое поразительное, — Ариэль глубоко вздохнула, будто готовилась к прыжку в воду. Её голос обрёл почти торжественный оттенок. — Наши данные однозначно свидетельствуют: шлейф содержит колоссальное количество обломков искусственного происхождения. Вдумайтесь, совокупная масса их сооружений до катастрофы — десять в восемнадцатой степени килограмм!

От удивления Ким Хёнсу приоткрыл рот, Жак Дюмон сгрёб обеими руками свои густые кудри, словно пытаясь физически удержать в голове эту цифру.

— Это... насколько это много? — растерянно спросил Минхо Джун, пытаясь прикинуть масштаб. Его взгляд метнулся от Ариэль к изображению, пытаясь найти точку опоры для воображения.

— Для сравнения, — ровным тоном вмешался Калам, — масса Деймоса, спутника Марса, составляет полтора на десять в пятнадцатой степени килограмм. Общая масса искусственных структур, выведенных этой цивилизацией в космос или созданных на орбите, по предварительной оценке, была эквивалентна массе шестисот семидесяти Деймосов.

В зале воцарилась гробовая тишина. Даже самые опытные и знающие члены экипажа не могли сразу осмыслить этот масштаб. Цифры были ошеломляющими — они описывали не просто развитую цивилизацию, а общество, достигшее невероятного уровня космической индустриализации.

Ариэль поспешила добавить конкретики:

— По консервативной оценке Калама, только в шлейфе у четвёртой планеты находится свыше четырёхсот миллионов крупных фрагментов размером более ста метров. Вы понимаете, нашей автоматике даже за десять лет не удалось обработать такой объем. Однако семьсот тысяч объектов уже каталогизированы и классифицированы. Калам, — обратилась она к нейротеху, — покажи лучшие образцы, пожалуйста.

— Конечно, Ариэль, — отозвался тот, и яркая схема звёздной системы уступила место серии потрясающих снимков.

Каждая новая проекция вызывала в зале то сдержанные возгласы, то восхищённые аханья. Изображения сменяли друг друга, как кадры из фантастического фильма, но таковой была реальность. Наконец, калейдоскоп остановился на одном из самых впечатляющих объектов — массивной, явно металлической конструкции, изуродованной столкновениями, но сохранившей следы былой инженерной мощи. Её некогда гладкая, тёмная поверхность была испещрена глубокими бороздами и усеяна бесчисленными микрократерами, свидетельствующими о долгом пребывании в облаке обломков. Некоторые рефлекторно подались вперёд, пытаясь разглядеть детали.

— Один из крупнейших идентифицированных обломков, — прокомментировала Ариэль, жестом увеличивая изображение. — Размер по самой длинной оси — пятьсот сорок два метра. Но главное впереди. Калам постоянно проводит сравнительный анализ новых поступлений в каталог. И ему удалось виртуально совместить несколько фрагментов.

Изображение основного артефакта уменьшилось, и к его рваному краю идеально, словно часть пазла, «пристыковался» другой фрагмент. Затем проекция плавно развернулась, открыв обратную сторону, и к образовавшейся конструкции добавились ещё два элемента.

— Вот здесь мы видим элементы внешней обшивки, — Ариэль указывала на различные участки собранной модели. — Этот сегмент, судя по структуре, явно от внутренней переборки. А последний, с рёбрами жёсткости, скорее всего, является частью силового набора, структурной опоры. — Свен Свеннсен, не отрывая взгляда от изображения, зачарованно кивал, его инженерный ум уже анализировал конструкцию. — Если экстраполировать кривизну собранного фрагмента, мы получаем часть цилиндрического объекта диаметром не менее четырёх километров.

— Выглядит как сегмент колоссальной орбитальной станции, — почти прошептал Кейджи Накамура, не скрывая изумления. — Если, конечно, применять земные аналогии.

— Земные аналогии в данном случае вполне уместны, — подтвердил Калам. — Мой анализ значительной части каталогизированных изображений показывает, что многие фрагменты складываются в схожие, в основном цилиндрические, формы. Это может указывать на стандартизацию в их орбитальном строительстве.

— И насколько же большими были их станции, ты уже предположил, Калам? — не удержался от вопроса Александр.

— На основе кривизны идентифицированных сегментов и анализа различных обломков, длина орбитальных структур варьировала от двенадцати до двадцати километров, — ответил нейротех. — И на орбите были тысячи таких сооружений. Однако следует уточнить: мы наблюдаем разнообразие архитектурных решений.

Калам продемонстрировал несколько новых виртуальных сборок. Одни конструкции выглядели монолитно-гладкими, словно отполированные гигантские коконы. Другие несли на себе сложные выступы и ответвления, напоминающие то ли антенны, то ли какие-то непонятные придатки, чьё назначение сходу было неочевидно.

— Я не вижу ни швов, ни стыковочных узлов, — проговорил Жак Дюмон, вглядываясь в изображение. — Калам, можно увеличить для детального осмотра?

Кадр сменился, демонстрируя крупный план одного из фрагментов. Рваный край обнажал внутреннюю структуру — переплетение каналов и полостей, отдалённо напоминавших системы жизнеобеспечения или энергораспределения. Но что действительно поражало — это полное отсутствие видимых соединений. Ни следов сварки, ни заклёпок, ни стыковочных швов.

— Твоё наблюдение корректно, Жак, — подтвердил Калам. — На основании анализа фрагментов с достаточным разрешением, предварительный вывод таков: подавляющее большинство конструкций являются цельными, бесшовными образованиями.

— Будто их напечатали, — добавила Камила Фернандес.

— В таких-то масштабах... — Жак покачал головой, и в его голосе прозвучало редкое для скептика восхищение, смешанное с непониманием. — Это непостижимо с точки зрения наших технологий! Хотел бы я посмотреть на устройство, делающее такое возможным. А данные спектроскопии? Их состав?

— Так мы закопаемся в деталях, господа, — в предупреждающем жесте поднял руку Рафаэль Венсан. — Коллеги, я вижу огонь в ваших глазах и разделяю каждую вашу эмоцию. Годы подготовки, тридцать два года стазиса — и вот она, награда, окупающая все сомнения и жертвы. Я понимаю, что хочется схватиться за всё и сразу и ответить на все вопросы. Ваше любопытство делает вам честь. И эти вопросы важны, Жак, но это уже детали, а детали чуть позже.

Он посмотрел на Дюмона, и тот, поймав взгляд, чуть смущённо хмыкнул.

— Но на данном этапе давайте будем последовательными и прагматичными, — твёрдым голосом продолжил капитан. — Через несколько часов каждый из вас получит полный доступ к архиву. И уверяю вас, девяносто процентов вопросов, которые рвутся с ваших языков сейчас, отпадут сами собой, уступив место десяткам новых, куда более интересных. То, что вы увидели сейчас — лишь верхушка айсберга. Разнообразие архитектур, материалов и, я не побоюсь этого слова, инженерных чудес в этих обломках способно закружить голову. Однако, среди орбитальных городов и индустриальных гигантов, есть объекты, которые не вписываются ни в одну категорию. И они, пожалуй, удивят вас куда сильнее, чем любые обломки, — капитан хитрым взглядом обвёл зал. — Но обо всём по порядку. У этого совещания есть две конкретные, приземлённые цели, без решения которых мы не можем двигаться дальше. Первая — определиться с местом базирования. Вторая — выделить приоритетные цели для первого этапа исследований. Антонио, — капитан кивнул первому помощнику. — Ознакомь, пожалуйста, всех с твоим предложением.

Гранде с невозмутимым видом поднялся. Он снова вызвал изображение хаотичного клубка траекторий.

— Как вы уже поняли, лёгких маршрутов система нам не обещает. Но!

Схема преобразилась. Мириады линий исчезли, сменившись роем из мерцающих красных точек.

— Это — текущие позиции обнаруженных обломков, естественных и искусственных, — его сухой голос контрастировал с красноречивой картинкой. — Как вы видите, внутренняя часть системы, особенно вдоль орбиты четвёртой планеты, представляет собой своеобразную «зону смерти». Плотность пыли здесь настолько высока, что безопасная стабильная орбита здесь невозможна.

Фокус сместился к внешней части системы, к величественному Вираату с его свитой лун. Красных точек здесь было на порядок меньше.

— Предложение такое, — продолжил Гранде, — выйти в точку Лагранжа L2 у одной из внешних лун Вираата, условно обозначенной как «Гамма». Это решит сразу несколько проблем. Во-первых, мы оказываемся в относительной безопасности от основного роя обломков. Во-вторых, орбита у внешней луны позволяет минимизировать гравитационные возмущения от самого гиганта и его радиационных поясов, что критично для долгосрочной работы.

Он жестом вывел на первый план изящную дугу, которая, плавно изгибаясь, вела от текущей позиции «Чандрасекара» к обозначенной луне.

— Это предлагаемый маршрут. Калам и Рау провели его симуляцию с учётом текущих и прогнозируемых позиций каждого значимого объекта на пути. Мы не будем лететь сквозь пустоту — мы будем двигаться по тщательно выверенному коридору, который наши нейротехи будут постоянно корректировать. Это не самый быстрый, но самый безопасный вариант.

Экипаж молчаливо слушал. Предложение казалось разумным.

— Благодарю, Антонио, — взял слово капитан. — Итак, базирование у внешней луны «Гамма» принимается за основу. Если у кого-то появятся разумные предложения, мы их обязательно рассмотрим и обсудим. Теперь о целях. Очевидно, что основное поле обломков у четвёртой планеты — наш главный приз. Однако...

Рафаэль обменялся взглядом с Ариэль Коэн, и та, кивнув, встала. Её лицо по-прежнему выражало азарт.

— Однако, — подхватила она, — одновременно с исследованием самого густого скопления артефактов, а может быть даже прежде него, мы должны обратить внимание на луны Вираата, и что особенно важно, на его кольца.

Она вызвала новую схему, где яркими маркерами были выделены десятки объектов у разных лун гиганта и в пределах его колец.

— Весьма вероятно, что то, что мы видим в главном облаке обломков — это в основном жилые модули, орбитальные станции, возможно, научные комплексы. Но здесь, — Ариэль обвела рукой скопление маркеров у Вираата, — мы видим нечто принципиально иное. С высокой долей уверенности можно утверждать, что это промышленные комплексы. Причём их архитектура и предполагаемое назначение крайне разнообразны.

На схеме один за другим всплывали увеличенные изображения: причудливые структуры, встроенные в кратеры лун; гигантские решётчатые конструкции, парящие в кольцах; объекты, напоминающие буровые установки на плывущих в космосе скалах.

— Одни похожи на производственные комплексы, — продолжала Ариэль, переходя от изображения к изображению. — Другие на системы конвейеров и хранилищ, вероятно для ресурсов, добытых из тех же лун или колец. А эти, — Александр готов был биться об заклад, что видит остатки ангара, — похожи на верфи... Мы видим целую индустриальную империю, встроенную в систему газового гиганта. И всё это — технологически непохоже на стандартизированные орбитальные конструкции у их родной планеты.

Она помолчала, давая экипажу осмыслить увиденное.

— Если орбитальные станции у четвертой планеты — это их «город», то здесь, у Вираата, явно была их «фабрика». Изучив эти комплексы, мы сможем понять не что они строили, а как они это делали. Мы получим доступ к их производственным и, возможно, энергетическим технологиям. Это уникальный шанс заглянуть не в гостиную, а в мастерскую целой цивилизации. И среди многообразия этих промышленных руин есть ещё кое-что… принципиально иное…

Ариэль снова вызвала схему с маркерами объектов у Вираата. На этот раз три точки выделялись из остальных и горели жёлтым. Все они были на орбитах внешних лун.

— Объекты идентичны, но наиболее детально Калам изучил этот.

Изображение сменилось. Вместо схемы в центр амфитеатра проецировался снимок.

В зале повисла тишина.

На фоне лилово-багровой сферы Вираата и сияющей белизны его колец висела структура. Центральное тело напоминало вытянутый иссиня-черный кристалл, гранёный и безупречно гладкий, будто выточенный из единого куска абсолютно тёмного материала. Его размеры было трудно оценить. Но взгляд цеплялся не за его грани.

От объекта, словно живые щупальца или призрачные корни, в сторону газового гиганта тянулись нити. Они были непостижимо длинны. Даже в масштабах снимка, где сама планета занимала половину обзора, они уходили за край, будто теряясь в сияющей дымке верхних облаков. Невероятно тонкие, они казались нарисованными на вакууме серебристым карандашом — призрачными, но читаемыми линиями. И линий этих было множество — десятки, если не сотни, образуя мерцающий, неестественно симметричный ореол.

— Что... что это? — кто-то выдохнул в тишине.

— Мы не знаем, — голос Ариэль звучал как эхо всеобщего изумления. — Это не антенны в привычном смысле. Не кабели. Физический контакт с атмосферой Вираата на таком расстоянии невозможен, и тем не менее, размеры этих образований… за гранью любой мыслимой инженерии. Но они есть.

Она жестом увеличила изображение и усилила контраст. И тогда стало видно самое странное: нити не были физическими, это был слабый, едва уловимый шлейф — сияющая дымка захваченной и упорядоченной плазмы. Будто невидимая струна вибрировала в магнитосфере гиганта, заставляя частицы выстраиваться вдоль неё, делая незримое — зримым.

— Калам, — обратилась Ариэль к нейротеху.

— На основе триангуляции с зондов на разноудалённых орбитах, — начал тот, — установлена длина наибольших из наблюдаемых образований — от четырёхсот до восьмисот пятидесяти тысяч километров.

— Охренеть! — вырвалось у Майкла.

— Одной такой «верёвочки» хватило бы, чтобы с десяток раз обернуть Землю по экватору, — добавил поражённый Марко Бруно.

— Но это не физические тросы, — продолжил Калам, как ни в чём не бывало. — Спектральный анализ показывает: то, что мы наблюдаем в видимом и ультрафиолетовом диапазонах, является вторичным излучением — люминесценцией плазмы. Плазма высокоионизированного водорода и гелия выстроена вдоль силовых линий неизвестного поля, исходящего от объекта. Ширина плазменного шлейфа варьируется от нескольких сантиметров у самого объекта до сотен километров в наиболее широких участках, но сам канал-проводник имеет диаметр, не превышающий нескольких сантиметров. Зафиксировать его напрямую нашим инструментам не удалось.

Нейротех вызвал новую схему — диаграмму, на которой тонкая красная линия «нити» пронзала концентрические слои, окружавшие Вираат. Линия была невообразимо длинной.

— Траектории данных структур, — продолжил он, — простираются от объекта, находящегося на орбите в восемь десятых миллиона километров от центра Вираата, через всю внешнюю магнитосферу гиганта. Их проекции достигают верхних границ ионосферы, в область, где давление ничтожно, но концентрация заряженных частиц максимальна. Прямого контакта с плотными слоями атмосферы нет, однако плазменные шлейфы демонстрируют чёткую привязку к линиям глобального магнитного поля планеты. Они не болтаются свободно. Они натянуты через полмиллиона километров пустоты. Как струны.

На экране сменилось изображение. Теперь это была динамическая модель в другом масштабе. Чёрный кристалл объекта висел крошечной точкой в нижней части кадра. От него, подобно лучам исполинского, невидимого светила, расходились десятки тончайших, мерцающих линий. Они пересекали орбиты мелких лун, упираясь в сияющую полусферу самой планеты, покрывая дугу в десятки градусов. Они не просто связывали объект с планетой — они опутывали целый сектор пространства вокруг Вираата.

— Девяносто шесть таких структур различной длины, — резюмировал Калам, — образуют когерентную, симметричную конфигурацию, напоминающую сферическую сеть. Совокупный объем захваченной и структурированной ими плазмы оценивается в десять в пятнадцатой степени кубических километров. Энергия, лишь рассеиваемая этой плазмой в виде излучения, эквивалентна миниатюрной сфере Дайсона. При этом сам объект демонстрирует нулевые признаки активного излучения в радио-, рентгеновском или гамма-диапазонах. Тепловая сигнатура стабильна и соответствует естественному нагреву от звёздного света. Движения или изменений в структуре не зафиксировано.

Он сделал крошечную паузу, что для нейротеха было равносильно глубокомысленному молчанию.

— Объект действительно странный. Тем не менее, отклонения от фоновых значений гравитационных возмущений и квантовых флуктуаций статистически ничтожны. Признаков активности или опасного энерговыделения — нет. Не могу утверждать, что артефакт абсолютно нефункционален, но он пассивен. Класс угрозы: потенциально опасен, требует уточнения.

— Это не станция — тихо произнёс Ким Хёнсу. Его лицо было бледным. — Эта штука напоминает гигантский громоотвод, воткнутый в магнитное поле огромной планеты. И он даже не греется!

— И таких объектов на стабильных орбитах у внешних лун Вираата целых три, — продолжила Ариэль. — И две у следующего газового гиганта. Все с одинаковыми... проявлениями. Они не подают признаков жизни. Но и не выглядят мёртвыми. Скорее... законсервированными.

Взгляд капитана был прикован к загадочному орнаменту планетарного масштаба.

— Именно! И они неактивны, — сказал Рафаэль. — Но они — причина чудовищной, замороженной активности вокруг себя. Пассивный центр бури, которую кто-то остановил на полуслове и оставил здесь. И мы не знаем, что произойдёт, если эта пауза закончится…

В зале на секунду повисла тишина, которую прервал голос Дэвида Аткинсона.

— Ариэль, капитан... После всего увиденного есть два вопроса, которые, полагаю, не дают покоя многим. Мы уже поняли, что жившая здесь цивилизация была способна на настоящие инженерные чудеса. Но что случилось с ними? С архитекторами? И... что с самой планетой?

Рафаэль кивнул, всем видом показывая, что вопрос абсолютно закономерен. И снова дал слово Ариэль.

— Прямых свидетельств их внешнего вида, да и останков самих существ, пока не обнаружено, что очень и очень странно, — ответила астрофизик. — Конечно, при том масштабе катастрофы на самой планете, при столкновении с обломками лун... Энергии выделилось столько, что любые органические структуры на поверхности или на низких орбитах должны были мгновенно испариться. Но вот на орбитальных станциях должно было хоть что-то остаться. И всё же, зонды пока не нашли ни одного тела.

Она вызвала новый кадр — увеличенный фрагмент внутренней переборки одной из орбитальных станций. Были видны проёмы, напоминающие двери, и коридоры.

— Однако кое-что о них мы можем сказать уже сейчас. Обратите внимание на масштаб. Калам провёл анализ и считает, что эти проходы и внутренние объёмы были рассчитаны на существ ростом не более метра, вероятно, восемьдесят-девяносто сантиметров. Это объяснимо — гравитация на их родной планете была значительно выше земной. Так что прогулка по их станциям возможна, разве что, ползком.

Ариэль переключила изображение. На нём был запечатлён другой обломок, и на этот раз по залу прошёл удивлённый шепоток. На фоне оплавленного металла и разорванного композита был ясно виден фрагмент чего-то совершенно иного: структура, напоминающая гигантский, обугленный лист или коралл. Его цвет был серым, с едва заметным багровым отливом по краям сколов.

— А это, — голос Ариэль смягчился, — один из самых поэтичных артефактов. Мы обнаружили несколько подобных включений в обломках орбитальных станций. Спектральный анализ указывает на сложную органику. Мы полагаем, что это фрагменты их орбитальной экосистемы. Возможно, часть системы жизнеобеспечения или просто элементы озеленения. Из-за вакуумного испарения по его нынешнему виду сказать, какого он был цвета, сложно, но вероятнее всего, тёмным, идеально приспособленным для улавливания скудного света звезды Банахатти с расстояния в три астрономические единицы, да ещё на планете с сильным парниковым эффектом.

Ариэль вызвала новую серию снимков, от которых в жилах стыла кровь. Это была четвёртая планета. Но не укрытая плотной шапкой облаков, какой она, возможно, когда-то была. Теперь это был адский мир.

— А это... то, чем стала сама планета, — тихо произнесла она. — Снимки с зондов, пролетавших на минимальном расстоянии.

Поверхность была испещрена бесчисленными ударными кратерами, сливавшимися в единую, изъязвлённую равнину. Но это была не холодная, мёртвая поверхность Луны. Гигантские трещины, протянувшиеся на тысячи километров, зияли кроваво-красным и ослепительно-белым светом — расплавленная мантия извергалась наружу. Огромные области были покрыты океанами лавы, где дрейфовали, словно айсберги, континентальные плиты, перевёрнутые и оплавленные. Атмосфера представляла собой плотную, ядовитую пелену из пепла, паров металлов и угарных газов, сквозь которую прорывались лишь зарева чудовищных извержений. Планета всё ещё была геологически жива, но эта жизнь была агонией, растянутой на тысячелетия. Представить, что когда-то здесь был чей-то дом, было невозможно. Это был символ абсолютного, тотального конца.

— Катастрофа не просто уничтожила биосферу, — заключила Ариэль, глядя на жутковатую картину. — Она расплавила кору и реактивировала тектоническую активность в масштабах всей планеты. Мир превратился в гигантскую плавильную печь. Спустя двадцать шесть тысяч лет она всё ещё остывает. И будет остывать ещё очень, очень долго.

В зале воцарилась гробовая тишина. Осознание чудовищного масштаба трагедии, разыгравшейся здесь, тенью легло на лица людей. Они смотрели не просто на археологическую находку. Они смотрели на могилу целого мира.

В этой давящей тишине и прозвучал собранный, властный голос капитана Венсана, выводя всех из оцепенения и возвращая к реальности.

— Совещание объявляю закрытым. Всем — ознакомиться с поступившими данными. Через трое суток жду ваши предложения и идеи по плану исследований. Все вопросы можете задавать Каламу и профильным специалистам, но только в свободное от вахты время. Интересные и принципиальные соображения обсудим на общих собраниях. И помните, — он лишь слегка улыбнулся, — мы только что прикоснулись к самой великой тайне, но самое интересное — впереди.

[1] ИК-диапазон — инфракрасный диапазон.

Часть 1. Глава 3

На мостике Чандрасекара царила тишина, нарушаемая лишь короткими переговорами и тихими сигналами, подчинёнными сложным ритмам жизни многочисленных систем корабля. Здесь не было суеты, как в научно-фантастических фильмах прошлого, но у каждого терминала, у каждого монитора ощущалась пульсирующая энергия напряжённой работы, выверенной и слаженной.

Капитан Венсан, откинувшись в своём кресле, следил за главным экраном, где в режиме реального времени выстраивалась сложная баллистическая картина. София Рамирес, уткнувшись в терминал диспетчера, шёпотом координировала связь, её пальцы порхали над сенсорными панелями. Минхо Джун, сидя у инженерного поста, скрестив жилистые руки на груди, смотрел на показания телеметрии.

Александр расположился в кресле первого помощника — Антонио Гранде сейчас отдыхал в своей каюте. Саша был чертовски рад вырваться из монотонных и малоприятных процедур курса лечения и впитывал каждое мгновение из тех недолгих часов, что ему позволяли работать, стараясь быть максимально полезным.

Жёсткая необходимость в классическом мостике с его лесом тумблеров и гигантскими экранами отпала ещё на заре проектирования — нейроинтерфейсы делали его анахронизмом. Строго говоря, капитан мог управлять кораблём хоть из душа. Но первая межзвёздная экспедиция не терпела сослагательного наклонения. Что, если гибернация повредит нейронные интерфейсы? Что, если Калам даст сбой? Старый, добрый, тактильный мостик с дублирующими системами был их страховочным парашютом, архаичным, но надёжным якорем в мире неопределённостей бездонного космоса. И сейчас Александр был благодарен этому архаизму. Было что-то успокаивающее в том, чтобы наблюдать за операцией не через проецируемый прямо в мозг цифровой фантом, а глазами, видящими реальный, пусть и через камеры, свет от далёких огней второго корабля.

Его взгляд был прикован к одному из экранов, где на фоне черноты космоса и россыпи далёких звёзд висела яркая, уверенная бусина — Рамануджан. Одно дело — понимать разумом, что они проделали путь в двадцать восемь световых лет. И совсем другое — видеть эту крошечную, сияющую песчинку и осознавать, что она была символом триумфа. Триумфа мысли, воли и упрямства, позволивших человеку отбросить все земные страхи, разногласия и сомнения, чтобы забраться так далеко.

Рамануджан шёл параллельным курсом всего в сорока тысячах километров, дистанция по космическим меркам — ничто, рукопожатие. Но эта дистанция была минимально безопасной, оставляющей пространство для манёвра в случае ошибок или происшествий.

Воспользовавшись паузой, пока Странник-2, один из челноков Чандрасекара, совершал свой долгий подлёт, капитан повернулся к Александру.

— Удобно? — с хитрым прищуром спросил Рафаэль, намекая на кресло первого помощника.

— Вполне, — кивнул Александр, уловив ироничный тон капитана. Улыбка тронула его губы. — Но у меня нет привычки подсиживать коллег. Антонио на своём месте, и свой хлеб отрабатывает не зря.

«А моё — не здесь», — пронеслось у него в голове. Его место было там, в кокпите Странника, где ты не просто отдаёшь мысленные команды, а чувствуешь всей кожей лёгкую вибрацию рукояток, едва заметный гул маневровых двигателей, когда корабль плавно разворачивается в пустоте. Этот танец, где партнёром выступает бездна, а музыкой — тишина, за которой слышно лишь биение собственного сердца. Здесь же, в кресле навигатора, он отчасти чувствовал себя функцией, лишённой этого пьянящего, почти животного чувства полёта и свободы.

Капитан, словно прочитав его мысли, кивнул и перешёл к более деликатному.

— Как твоё лечение? — ирония в его голосе исчезла, уступив место не формальному любопытству, но живому участию.

Александр вздохнул про себя. Разумеется, Рафаэль был в курсе всех подробностей от Тии и Калама. Да и врать не было никакого смысла — нейроинтерфейс распознает любую фальшь. Отговорка «штатно» была бы наглой ложью.

— Держусь, — сказал он, подбирая слова. — Шторм первых недель, кажется, прошёл.

Но о деталях он умолчал. Прошло уже больше месяца с того утра, когда Тиа ввела ему розоватую взвесь, разлившуюся по венам ледяной волной и металлическим холодком прошедшейся по спине. Глубокая усталость стала его второй, тяжёлой тенью. Даже нейроинтерфейс отзывался тупой, давящей болью, будто его мозг был сырой, непросохшей раной. Накануне он пару секунд пытался вспомнить коды доступа к челноку — просто выпал кусок памяти, словно его вырезали ножом. Это пугало больше, чем любая перегрузка.

Но сквозь этот туман пробивались и иные сигналы. Словно где-то глубоко внутри, в самых потаённых чертогах его тела, шла невидимая, методичная работа. Иногда по ночам он чувствовал лёгкий жар, будто в каюте кто-то разбросал угли, — и Тиа, сканируя его наутро, заботливо кивала: «Работают». Эти моменты были суровой платой за мечту.

— Думаю, можно было бы уже и увеличить мои вахты, — произнёс он, зная, что эта просьба — лишь ритуальная. Оба понимали: Рафаэль не мог пойти на такой риск, даже если бы очень этого хотел.

Капитан внимательно посмотрел на него, его взгляд был подобен рентгеновскому сканеру.

— Я подумаю, — сказал он, но в тоне слышался вежливый, но твёрдый отказ.

В этот момент голос Майкла, чёткий и деловой, словно принадлежал какому-то другому Майклу, вывел мостик из состояния секундного покоя, вновь зарядив воздух электрическим напряжением.

— Чандрасекар, это Странник-2. Достигли точки четыре, меняю вектор тяги согласно плану полёта. Дистанция до цели — пять километров. Начинаю финальное сближение. Захват лазерным дальномером подтверждён. Готовлюсь к выходу на параллельный курс.

— Подтверждаю, Странник-2, — тотчас же ответил капитан, разворачиваясь к главному монитору. — Продолжайте.

Александр всей кожей ощущал, какое напряжение сковывало сейчас Майкла. Да, корабли завершили торможение перед входом в систему Банахатти и шли сейчас по инерции. Однако «шли» было обманчивым — убаюкивающим словом. На самом деле они по-прежнему неслись сквозь пространство, пусть и не столь ужасающе быстро. Любая ошибка в управлении челноком —этой высокотехнологичной, но всё же металлической болванкой — мчащейся вместе с кораблями со скоростью в сотни километров в секунду, могла обернуться не личной трагедией, а крахом всей экспедиции. Да, они отрабатывали все манёвры бессчётное число раз. Но то было дома, где у каждого пилота было своё право на ошибку. Цена её была высокой и стоила места в экспедиции, а то и собственной жизни. Но сейчас, в двадцати восьми годах от дома цена ошибки перестала иметь размерность. Сейчас они зашли слишком далеко, чтобы позволить себе роскошь ошибаться! И эта мысль, холодная и неумолимая, наверняка начала тихонечко скрестись в голове каждого по-своему.

В сознании Александра почему-то всплыл образ Тии. Испытывала ли она сомнения, когда в тишине медотсека решала, как его лечить? Ведь она тоже сделала свой прыжок в неизвестное без страховочного троса, и поддержки консилиума опытных коллег теперь больше нет, остались лишь данные Калама.

И в этот же момент Александр остро ощутил бездну, отделявшую любого члена экипажа — даже пилота, несущего свою долю риска — от человека в кресле капитана. Каково было Рафаэлю впервые увидеть снимки разрушений? Что он почувствовал, осознав, что жизни двадцати четырёх человек на Рамануджане и, по сути, судьба всей экспедиции, зависят от хрупкого баланса между расчётом и удачей? Испытывал ли он леденящую тревогу, доверяя ручное управление челноком Майклу, чьи навыки тридцать два года дремали в анабиозе вместе с ним?

Александр украдкой взглянул на Венсана. Его профиль был неподвижен, словно высечен из базальта абсолютного спокойствия. Ни тени сомнения, ни морщинки напряжения. Если страх и был, то капитан либо мастерски его не показывал, либо превратил в топливо для своей непоколебимой уверенности. Эта уверенность была щитом для всех них.

И надо отдать должное — за этим щитом и Майкл действовал безупречно. Пусть Александр и бросал в эфир пару сухих, технических подсказок вроде «Майки, следи за угловой скоростью», было ясно: Дюрант и сам привёл бы Странник куда надо.

И вот, челнок лёг на параллельный курс, заняв позицию в километре от гиганта, превратившись в его верную, крошечную тень. А гигант, подчиняясь неумолимой логике искусственной гравитации, продолжал своё величавое вращение.

Сначала в поле зрения камер словно из небытия медленно всплыла носовая часть Рамануджана — та самая, что несла на себе вогнутое зеркало двигателя Мозеса. Александр невольно всмотрелся в экран. Он видел его уже много раз, и всё же каждый раз удивлялся… Гиперболоид, созданный по непостижимым формулам релятивистской оптики и покоривший пространство, был столь огромен, что даже на расстоянии в километр его кривизна казалась неестественной, выворачивающей наружу логику физического мира. Зеркало отражателя было похоже на застывшее озеро ртути, утонувшее в оправе из чёрного композита и усмирённое гением человеческой мысли. Звёздный свет Банахатти, всё ещё далёкий и тощий, не пылал на его поверхности, а лишь тонул в ней, рождая призрачное, глубокое свечение — будто само вакуумное ничто обрело форму и слабый отблеск.

Затем, с неумолимой, величественной медлительностью, в поле обзора камер стала выплывать массивная центральная ось, от которой, как гигантское колесо, отходило жилое кольцо-тор. Сначала она казалась лишь тонкой серебряной нитью на чёрном бархате. Но по мере вращения открывались детали, и простая игла преображалась в главный ствол техногенного дерева.

Массивные шарниры систем стабилизации, похожие на суставы титанического скелета, сменялись гроздьями антенн и сенсоров. Тут и там к оси крепились сферические резервуары, хранящие драгоценные остатки антивещества, и угловатые контейнеры для будущих находок. Но больше всего впечатляла россыпь приборов. Спектрометры, лидары, радары, магнитометры — десятки модулей, больших и малых, громоздились на конструкции, цеплялись друг за друга, образуя причудливый, сверкающий на стылом звёздном свете техногенный риф. На первый взгляд это напоминало фавелы древнего Рио — хаотичное, бессистемное нагромождение. Но это был обман зрения. Каждая выпуклость, каждый луч имели свою строгую функцию, подчиняясь единой цели: увидеть невидимое, измерить неизмеримое и позволить экипажу вернуться с победой. Это была работа тысяч умов, воплощённая в титане, сверхпроводниках и хладном разуме квантовых процессоров.

И вот, наконец, показалось кольцо. Тор диаметром почти в триста метров. Он не просто вращался — он плыл в пустоте, циклопическое инженерное чудо. Его внешняя обшивка, составленная из шестиугольных композитных плит, напоминала панцирь гигантского броненосца. Изредка, там и тут, были видны крошечные иллюминаторы — как булавочные уколы, на этой исполинской кривой. Сейчас все они были скрыты за массивными противорадиационными щитами, поднимавшимися лишь в редкие моменты необходимости. Александр мысленно представил себе то, что скрывалось за этой идеальной бронёй: «променад», лаборатории, каюты… и отсек гибернатора. Там, в состоянии не-сна и не-жизни, пребывали двадцать четыре человека. Его товарищи. Замёрзший экипаж, чьё пробуждение теперь зависело от их действий.

Вращение продолжалось, и через несколько долгих минут из тени начала выплывать та сторона, которую все ждали.

Сначала это был лишь тёмный участок на идеальной дуге тора, словно тень. Но Странник-2 сокращал дистанцию, а тень обретала форму, глубину и чудовищные детали.

Пробоина. Однако слово это было слишком мелким, слишком бытовым для того, чтобы описать то, что предстало перед ними. Это был отвратительного вида разрыв. Взрыв, растянутый в пространстве и застывший в моменте. Края десятисантиметровой композитно-титановой обшивки были не срезаны, а вырваны, вывернуты наружу с такой силой, что они застыли в виде лепестков чудовищного стального цветка, каждый размером с небольшой дом. Внутри зияла многослойная паутина: оборванные силовые кабели толщиной в руку человека, свисавшие, как перебитые сухожилия; смятые и скрученные силовые балки, торчащие под невозможными углами; оплавленные остатки внутренних переборок, сквозь которые проглядывала абсолютная тьма внутреннего объёма. По краям разрыва, там, где материал был тоньше, металл оплавился и застыл в виде причудливых, стекловидных сосулек, тянущихся к пустоте.

— Святые угодники… — прошептал кто-то на мостике, и Александр даже не понял, кому принадлежал голос.

Изображение приблизилась. Теперь было видно, как разрушение уходит вглубь. Ударная волна пронеслась по кольцу, оставив за собой рябь — волны деформации на обшивке, расходившиеся от эпицентра, как круги на воде от брошенного камня. Несколько ближайших иллюминаторов были тёмными — не просто пустыми, а заваренными изнутри аварийными герметизаторами. А дальше, в стороне от главной раны, зияли ещё два, меньших, но не менее зловещих разлома — вход и выход вторичных обломков, прошивших корпус насквозь.

Странник-2 начал медленный, методичный облёт. Следующие двадцать минут стали уроком смирения. Они видели, как пробоина нарушила геометрию всей секции. Тор в этом месте больше не имел идеальную форму — его слегка сплющило, словно гигантский палец надавил снаружи. Видели оборванные магистрали, ведущие к повреждённым шлюзам, и оплавленные узлы крепления внешнего оборудования. Видели, как в свете прожекторов челнока в чёрной глубине разрыва мерцали мириады ледяных кристалликов — замёрзшие остатки газов, выброшенные в космос несколько месяцев назад и осевшие кристаллами на поверхностях повреждённого отсека.

— Странник, стационарную орбиту над пробоиной. Калам, Рау, сделайте полный внешний скан, — тихо, но твёрдо приказал капитан, когда челнок завершил осмотр судна. — Всё, что могут дать лидары и радар. Нам нужна трёхмерная модель до микрона.

— Выполняю, капитан, — отозвался Майкл.

— Начинаю сканирование, — подтвердил Калам.

Странник замер в пятистах метрах от раны. Из его брюха выдвинулись сферические модули, и невидимые для глаза лучи принялись ощупывать каждый миллиметр разрушения, каждый изгиб вывернутого металла, каждую трещину. На экранах мостика Чандрасекара начала в реальном времени наращиваться призрачная голограмма Рамануджана. Она была идеальной, но на её фоне, как чёрная, пульсирующая язва, проявлялся точнейший цифровой слепок катастрофы.

Все молчали, глядя на это зрелище — великолепие замысла и ужас случайности, запечатлённые в одном объекте.

Спустя продолжительное время, Калам доложил:

— Сканирование завершено. Модель готова. Структурный анализ в процессе.

Капитан Венсан сухим взглядом обвёл мостик. В лицах присутствующих читались решимость и готовность действовать.

— Отличная работа, Майкл, — сказал Рафаэль. — Направляйся к первому стыковочному узлу. Идём в гости.

— Принято, Чандрасекар, — голос Майкла в динамиках звучал уверенно, но Александр, знавший друга уже будто сто лет, уловил в нём едва заметную вибрацию. — Выхожу на стыковочную орбиту. Рау, приём.

— Рау на связи, — отозвался тот. Его голос был чуть ниже, чем у Калама — так было легче различать нейротехов без подсказок системы. — Параметры стыковки просчитаны. Могу взять управление на себя, Майкл. Освобожу тебя от лишнего стресса.

Александр замер, невольно подавшись вперёд. Передать управление нейротеху — самый безопасный вариант. Машина не ошибётся, не занервничает, она не устала после восьми часов в тесном кокпите.

Майкл молчал ровно столько, сколько нужно было, чтобы сделать короткий вдох.

— Спасибо, Рау. Высоко ценю твою заботу, — в его голосе проступила знакомая, чуть насмешливая интонация. — Но я справлюсь. Позвольте, капитан?

Рафаэль сидел в своём кресле неподвижно, как изваяние. Александр видел его профиль — каменный, нечитаемый. Секунда. Две.

— Хорошо, Майкл, — ответил капитан. Голос его был ровным, без вибраций. — Действуй.

Только Александр, сидевший в трёх метрах, заметил, как едва заметно дрогнул указательный палец Венсана. Или же он попросил Рау подстраховать молча, через нейроинтерфейс? Но этого никто уже не узнает.

— Спасибо, Рафаэль, — отозвался Майкл. — Начинаю сближение.

Александр активировал канал прямой связи с пилотом.

— Майки, — тихо сказал он. — Я подстрахую по угловой. Если увижу расхождение — скажу.

— Спасибо, старина, — так же тихо ответил Майкл. — Я всё сделаю. Ты просто побудь рядом, для спокойствия.

Александр усмехнулся и развернул на своём пульте телеметрию Странника-2. Рядом, на отдельном экране, вывел несколько картинок с внешних камер челнока.

Гигантское судно неспешно вращалось на фоне черноты. Бледные солнечные блики скользили по его обшивке, зажигая искорки на стыках шестиугольных плит. Металл, композит, титан — всё это жило своей неторопливой жизнью, подчиняясь закону сохранения момента импульса.

— Сближаюсь по касательной, — комментировал Майкл. — Относительная скорость — пять метров в секунду. Тангаж — двенадцать, рыскание в норме.

Тор медленно наплывал, закрывая уже половину обзора. Александр видел, как относительно неподвижной черноты космоса вращается эта махина — бесшумно, неумолимо, как сама вечность. И в это вращение сейчас нужно было вписаться, стать его частью, не повредив ни челнок, ни корабль.

— Коррекция, — голос Майкла снова стал сухим, почти механическим. — Импульс на три часа.

Челнок дрогнул, сместился. Вращение тора над ним чуть замедлилось.

— Коррекция. Скорость — три и две.

Александр смотрел на цифры, на графики, на проекцию траектории. Всё шло штатно. Майкл вёл челнок с той упорной уверенностью, которая приходит только после тысяч часов тренировок и сотен симуляций. Но сейчас это была не симуляция. Сейчас за спиной было тридцать два года стазиса, а впереди — стыковка с кораблём, который однажды уже подвела удача.

— Выхожу на ось со стыковочным модулем, — сказал Майкл. — Дистанция — пятьсот метров.

Александр ждал, когда изменится картинка с камеры на челноке. И она изменилась.

— Движение синхронизировано, — доложил Майкл.

Вращение Рамануджана, постепенно замедлявшееся относительно челнока, теперь исчезло вовсе. Тор будто замер, превратившись в неподвижное колесо в пустоте. Но цифры на экране говорили: корабль по-прежнему вращался, всё с той же скоростью. Это челнок теперь двигался вместе с ним, синхронно, идеально подстроившись под гигантский маховик.

Зато в движение постепенно пришла сама вселенная. Звёзды за кормой челнока — мириады холодных огней — медленно поплыли по кругу. Они закручивались в спираль, уходящую в бесконечность, будто сам космос начал вращаться вокруг незримой оси, которую оседлали величественный корабль и прильнувший к нему крошечный челнок.

Александр заворожённо молчал. Челнок стал частью этого танца. И теперь не корабль кружился над его кормой — вся вселенная танцевала вокруг них двоих.

Шли секунды, пятьсот метров до стыковочного модуля сменились двумя сотнями, сотней, пятьюдесятью, пятью…

— Фиксация захватами, — голос Майкла разрядил напряжение. — Есть контакт.

— Стыковка подтверждена, — прозвучал голос нейротеха.

На мостике выдохнули. София Рамирес негромко хлопнула в ладоши, кто-то коротко и тихо выругался от облегчения.

— Отличная работа, Майкл, — в тоне капитана послышалась гордость. — Как по нотам.

— Спасибо, Рафаэль, — судя по довольному голосу, на лице Майкла сейчас явно красовалась самодовольная ухмылка. — Рау, вот теперь твоя очередь. Открывай шлюз, встречай гостей.

— Принято, Майкл, — отозвался нейротех. — Выравниваю давление.

На экранах мостика включились камеры кругового обзора, закреплённые на шлемах космонавтов. Свен Свеннсен выбрался из своего сиденья и шагнул к люку первым. За ним, чуть позади, двинулись Жак Дюмон, Кейджи Накамура и Эрик Ларсен.

Люк ушёл в сторону. Тусклый свет технических ламп в переходном шлюзе тотчас переключился на основное освещение, тёплое и приветливое. Корабль встречал гостей, как старых друзей.

— Чандра, это Свен, — зазвучал деловитый голос инженера. — Мы на борту. Начинаем осмотр.

— Двигайтесь по плану, Свен, — ответил Венсан.

— Принято.

Детальные сканы внутренних отсеков были получены сразу после первого брифинга, а план осмотра был обсуждён, казалось, уже тысячу раз. Поэтому каждый знал, что делать и куда идти.

Четверо космонавтов выбрались в переходный шлюз.

— Привет тебе, брат-близнец, — выдохнул Кейджи. Его голос в динамиках прозвучал почти благоговейно.

Жак Дюмон тут же подхватил:

«In form and feature, face and limb,

I grew so like my brother,

That folks got taking me for him,

And each for one another. »[1]

«Черты лица, изгиб плеча —

Мы были так похожи,

Что принимали сгоряча

Меня за брата тоже.»

Вся процессия в скафандрах дружно рассмеялась. Прикрыв рот рукой, хихикнула и София Рамирес.

— Зато тебя, Жак, я не спутал бы ни с кем из моего экипажа, — нейротех решил поддержать позитивный настрой инженерного десанта.

Жак прижал руку к груди в театральном жесте, насколько это позволяла жёсткая ткань скафандра:

— Рау, ты разбиваешь мне сердце! А я уже почти почувствовал себя частью твоей команды.

— На следующий месяц это так. Подготовил тебе лучшую каюту.

— Неужели капитанскую?

— У нас тут серьёзная операция, господа, — улыбаясь, вмешался Рафаэль. Однако в голосе его не было строгости.

— Простите, капитан, — прозвучал смущённый голос Жака, но камера на шлеме Свена выдавала дурашливое выражение его лица.

Четвёрка в скафандрах выбралась на «променад» Рамануджана, где её уже встречали два атласа с самоходной тележкой, в которой было аккуратно сложено разное оборудование — от сканеров до упаковок с датчиками. Процессия двинулась вперёд. Стук магнитных подошв гулким эхом разнёсся по коридору, то и дело перебиваемый ритмичным шипением открывающихся и закрывающихся гермодверей.

Всё здесь было до боли знакомо. Те же маркировки на люках, те же сенсорные панели, те же аварийные скафандры в нишах. Словно они не перелетали с корабля на корабль, а просто решили зачем-то прогуляться в скафандрах по кольцу своего собственного. Очертания отсеков, казалось, были вшиты в подкорку сознания, и глядя на них, легко было поверить в иллюзию нормальности — особенно когда приветливый свет ламп заливал коридор ровным тёплым сиянием. Как хотелось бы, чтобы группа так и обошла весь «променад» по кругу.

Но иллюзия растаяла, едва космонавты добрались до научного отсека.

— Гермодверь в четвёртый, — голос Ларсена в эфире зазвучал сухо, но в нём улавливалось лёгкое напряжение. — Давление за ней ноль. Рау держит перемычку закрытой.

Они остановились у массивной двери. Рядом с ней на стене пульсировал ровным алым светом аварийный индикатор. Свен первым делом проверил крепления для страховочных фалов, вмонтированных в стену. Ларсен молча продублировал его действия. Все автоматически, наработанными годами тренировок жестами, проверили герметичность скафандров.

— Рау, откачивай атмосферу. Всем пристегнуться, — скомандовал Ларсен после всех проверок и первым зафиксировал петлю на одном из креплений.

Остальные последовали его примеру, лязгая карабинами по металлу.

— Мы готовы. Открываю, — предупредил Свен, когда над дверью загорелась вторая алая лампа — давление в обоих отсеках стало нулевым.

Дверь ушла в сторону. За ней тусклые аварийные лампы окрашивали пространство в багряные тона. Космонавты шагнули внутрь, в этом свете их лица казались призрачными, вырезанными из застывшей крови и угля. Один из сервоботов последовал за ними, второй остался дежурить у страховочных петель.

— Рау, включи нормальный свет, мы и так уже в скафандрах, — нахмурив брови, пробасил Свен, — и к зрелищу этому уже месяц готовимся, не нагнетай.

Нейротех повиновался. Александр тем временем переключился на трансляцию с камеры Свена через нейроинтерфейс и закрыл глаза для лучшего восприятия. Они уже видели снимки изнутри, но теперь можно было рассмотреть всё в режиме реального времени, благо задержки сигнала почти не было. И первым, на что он обратил внимание, был пол. Вернее, его изменившийся изгиб. Чем ближе к эпицентру, тем сильнее деформировалась идеальная некогда дуга — внешняя сторона тора была подмята снизу, и отсюда картина была куда более впечатляющей, чем вид на обшивку снаружи.

Ударная волна, прокатившаяся по корпусу, сместила многотонные стойки с оборудованием. Один из массивных шкафов системы климат-контроля, который должен был стоять ровно, теперь был вбит в дальнюю переборку, смяв её, как фольгу. Болты, крепившие его к полу, не выдержали: одни срезало под корень, другие вырвало с мясом, оставив в титановом настиле рваные дыры. Внутренняя обшивка местами была снята, обнажая переплетения силовых балок и кабелей.

— Атласы с ремонтными ботами неплохо тут поработали, — заметил Кейджи, глядя на стену.

Рядом со смятым шкафом, за снятой обшивкой, виднелись ровные, будто хирургические разрезы. Они обнажали нутро переборки, где темнели многочисленные швы и аккуратные заплаты. Вырезанный фрагмент роботы аккуратно сложили в примагниченный к полу инструментальный короб, там же примостили и кусок оплавленного материала, похожего на застывшую смолу. Это был один из первых элементов силовой конструкции, повреждённых ударом, — теперь он выглядел почти чужеродно, как инородное тело, вырезанное из здоровой плоти корабля.

— Локальный фон в норме, — пробормотал Ларсен, склонившись над искорёженной конструкцией. — Благо, что активации материалов не наблюдаю, удар был без ядерной составляющей. Всё как в отчётах. Но… — он замялся, разглядывая балку перекрытия. — Геометрия «поплыла» на три градуса. Каркас держит, но запас прочности здесь под вопросом.

— Жаку виднее, — Свен кивнул в сторону материаловеда, который уже водил сенсором вдоль шва реставрированной переборки.

— Структура композита нарушена. Видите эту кристаллизацию? — Жак постучал костяшкой перчатки по тёмному наплыву на вырезанном фрагменте. — Мгновенное охлаждение. Материал тут стал хрупким. Боты запаяли дыру хорошо, но зона термического влияния скорее всего намного шире. Жаль, что тут половина датчиков выгорела, сложно оценить всю площадь. Придётся повозиться.

— Скорее всего нужно ставить дополнительные силовые шины, — добавил Кейджи. — И я бы не стал полагаться только на сонографию и вихретоковый анализ. После такого удара в структуре могли остаться невидимые микротрещины. Предлагаю сразу закладывать в план лазерно-акустическую томографию и рентген-сканирование стыков…

— Да-да. Дефектовку полным пакетом проведём. А Рау поможет синтезировать подробную карту напряжений.

— Согласен, — подтвердил капитан. — Сколько времени займёт?

— Если работать в три смены и сократить сон… — Свен сверился с данными, — больше трёх суток только на эту зону.

— Лучше потратить лишний день, чем потерять кольцо на разгоне, — ответил Рафаэль.

— Ладно, это всё позже, а пока идём дальше, самое веселье-то у нас впереди, — сказал Свен и, развернувшись, махнул рукой в сторону следующей гермодвери. — Тележку оставляем здесь.

Роботележка деловито забралась в сервисную нишу, примагнитилась к полу и, мигнув зелёным огоньком, замерла, как сторожевой пёс, устроившийся в конуре в ожидании, когда хозяин подаст голос.

У следующей гермодвери космонавты вновь пристегнулись вторым комплектом фалов. Атлас, дежуривший позади, отстегнул карабины у предыдущей, и освободившиеся тросы, подхваченные лебёдками, бесшумно скользнули в гнёзда на поясах.

— Заходим, быстро перестёгиваемая и задраиваем за собой гермодверь, — сухо проговорил Эрик. — Один атлас пусть дежурит здесь. И да, не вздумайте там прыгать.

— Хех, — угрюмо усмехнулся Жак, но в усмешке этой не было веселья — скорее, признание того, что шутка неуместна, но лучше уж так, чем в полной тишине.

— Открываю, — пробасил Свеннсен.

Дверь беззвучно ушла в сторону. За ней — абсолютная темнота и тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно потрогать руками. Включились нашлемные фонари. Вторя движениям космонавтов, круги света начали выхватывать из мрака внутренности отсека, вернее, то, что от них осталось.

Роботы постарались навести здесь минимальный порядок, но теперь в этом хаосе с трудом угадывались очертания жилого отсека. Вывернутые и искорёженные силовые балки торчали во все стороны, оплавленные на концах в причудливые, неестественные формы. Остатки проводки свисали с переборок спутанными щупальцами — там, где изоляция оплавилась, медные жилы блестели на свету тусклым, больным румянцем. То, что сохранило форму и некогда имело цвет, теперь выгорело от мимолётной вспышки и покрылось инеем улетучившихся после удара газов, будто ледяным саваном.

Все с полминуты молчали, оглядываясь вокруг, словно сканируя всё собственным взглядом.

— Красотища, — наконец выдохнул Свен, и в его голосе не было ни страха, ни даже особого напряжения. Было что-то другое — мрачная, усталая ирония человека, который всю жизнь создавал или чинил что-то, но вот наконец встретил достойного противника. — Ну что, Эрик, на славу мы тут повеселимся, а?

Ларсен, осторожно подошедший к огромному пролому в полу, расставлял датчики деформации, подаваемые атласом. Его движения были неторопливыми, выверенными — он словно примеривался к пространству, изучая его повадки.

— Веселиться по большей части придётся вам, — мрачно отшутился он, не поднимая головы. — Я здесь скорее по туристической путёвке.

— Ага, — усмехнулся Дюмон, заглядывавший в гигантский провал, в котором проносились звёзды, — экскурсия «Окно в бездну», для любителей острых ощущений. Эх, жаль, карусельку нельзя притормозить. Мы бы тут с Кейджи за несколько смен управились.

— Гибернатор этого не простит — отозвался тот, — получим двадцать четыре овоща, а это нам ни к чему.

— Ладно, покрутимся, — добавил Свен. — Det ordner seg[2].

Жак указал фонарём на остатки дальней стены:

— Рау, а можно я вот это себе на сувенир оставлю?

Там, вмятая в переборку чудовищной силой, висела часть двигательной установки челнока — кусок сопла, сплющенный в лепёшку и вплавленный в металл корпуса, словно их сварило в единое целое. В свете фонаря он отбрасывал резкие, гротескные тени.

— Боюсь, не поместится в твою каюту, Жак, — ответил нейротех.

— Ладно, шутки в сторону. Значит так, — решительно произнёс Свен, обводя взглядом коллег, — мы тут с Кейджи потрёмся с датчиками денёк-другой, померяем напряжения, посмотрим, что осталось от силового набора. Но бьюсь об заклад, «кузнечика» будем крепить здесь, — он указал фонарём на область на потолке, расположенную точно над пробоиной. — Я на девяносто процентов уверен, что выдержит. Но «лапки» манипулятору придётся удлинять — не собирались мы брюхом топор ловить.

— «Лапками» я займусь, — подтвердил Жак и обвёл пальцем всю пробоину, — а заодно и каркасом для «заплатки».

— В общем, план на сегодня такой, — продолжил Свен, — Эрик, Жак, вы с атласами дуйте в осевой Т13, готовьте «кузнечика» к выходу, распаковывайте порошки, пластины и всё остальное по списку. А мы с Кейджи остаёмся в четвёртом, будем распечатывать датчики. Завтра определим, куда «кузнечику» можно ставить «лапки», а куда нет. Майкл, ты с нами?

— Да, держу ключ на «Старт», — бодро отозвался Дюрант.

— Можешь укладывать машинку спать, и сам заодно иди отдыхать. В дыру сегодня никто не вывалится — мы выходим из отсека.

— Ну вот, не даёшь мне повеселиться, Свен, — наигранно ответил Майкл, но в голосе его слышалось облегчение. — Принято. Странник-2, конец связи. Обслужу челнок и иду баиньки.

— Прислать к тебе атласа в помощь? — осведомился Рау.

— Не за чем, старина.

— Спасибо, Майкл, — поблагодарил пилота капитан и обратился к нейротеху. — Рау, пока пилот не в челноке, гермодвери в повреждённый отсек блокируй с обеих сторон для всех без исключения, до моей команды.

— Принято, капитан, — ответил нейротех.

У Александра запищал сигнал таймера. Он взглянул на Рафаэля, поймав его молчаливый кивок, и произнёс в общий канал:

— Держитесь там, парни. Без геройств. Кавелиди, конец связи.

— Поучи учёных, — весело отозвался Жак.

— Пока, Алекс, спасибо, что страховал, — добавил Майкл.

Александр выключил связь, поблагодарил капитана и всех, кто был на мостике. Но едва он вышел на «променад», как в голове загудело. Он понял, что чертовски устал, и что режим для него Тиа определила не зря. Только сейчас он признался себе, что голова раскалывается, а во рту появился привкус металла — знакомый знак, что организм работает на пределе, а курс лечения напоминает о себе глухой, ноющей болью по всему телу. Хорошо, что Майкл справился без него. Хорошо, что вообще справился. А он сейчас едва держался на ногах.

Он сделал несколько шагов, когда в ухе раздался мягкий, знакомый голос.

— Алекс, у тебя через семнадцать минут приём препарата. Схема Б, дозировка стандартная.

— Калам, — Александр усмехнулся краешком губ, не сбавляя шага, — опять за моим физиомонитором следишь?

— Забота о вас, это моя базовая функция, — спокойно подтвердил нейротех. — Должен заметить: за последний час твоё артериальное давление поднялось на двенадцать процентов, пульс сильно учащён, а альфа-ритм демонстрирует признаки физической и когнитивной перегрузки.

Александр остановился. Прислонился плечом к холодной переборке, прикрыл глаза. Гудение в висках не стихало.

— Я в порядке, Калам, просто… устал.

— Твои показатели не соответствуют определению «в порядке» и «устал», Алекс. Субъективно ты можешь это отрицать, но объективно твой организм находится в состоянии, близком к истощению. Болевой синдром головы средней интенсивности, следы нейровоспалительных маркеров. Тиа будет недовольна.

— Да уж, — тихо согласился Александр.

— Пока отклонения не критичны. Но через полчаса, если не примешь препарат и не ляжешь, они станут таковыми.

— Понял, понял, — Александр открыл глаза, отлепился от переборки. — Иду.

Он снова зашагал вперёд, держа спину ровно, хотя каждое движение отдавалось тупой пульсацией в висках. Несколько секунд он шёл молча, но затем спросил у нейротеха:

— Мне иногда кажется, что ты знаешь обо мне больше, чем я сам, — произнёс Александр, и сам удивился, что сказал это вслух. — Ну, там, по показателям всяким. Гормоны, нейронная активность, всё это. Порой я даже не понимаю, что со мной происходит, а ты уже знаешь. Или думаешь, что знаешь.

На несколько секунд воцарилась тишина. Калам словно обдумывал ответ, хотя Александр прекрасно понимал — нейротех не нуждается в паузах для размышлений. Он выдерживал её сознательно, имитируя человеческую манеру общения.

— Я оперирую данными, Алекс, — наконец ответил он. — Твоими показателями, поведенческими паттернами, физиологическими реакциями. В этом смысле — да, я знаю о твоём состоянии много. Но, — голос Калама стал чуть тише, — я бы не сказал, что знаю тебя на сто процентов. Данные — это лишь цифры и графики, но не сама территория. Я вижу подъём давления, но не чувствую тяжести в твоей голове. Фиксирую выброс кортизола, но не понимаю, о чём именно ты тревожишься. В этом смысле ты всегда будешь знать себя лучше. Даже то, что скрыто от твоего сознания. Подсознательные процессы, мотивации, истинные желания — их сложно связать с биохимией. По крайней мере, пока.

— Пока? — переспросил Александр.

— Наука не стоит на месте, — в голосе Калама послышалась лёгкая, едва уловимая ирония. — Но я подозреваю, что даже когда мы научимся считывать каждый нейронный импульс, человеческое «я» останется территорией, куда посторонним вход воспрещён. Назовём это «фишкой вашего вида».

Александру понравился ответ.

— Красиво завернул, — усмехнулся он.

— Я учился у лучших, — парировал Калам. — У вас.

— Ладно, философ, — Александр снова зашагал вперёд. — Я скоро буду в каюте, приму пилюлю. Не беспокойся.

— Беспокойство — не мой функционал. Однако я фиксирую «повышенное внимание» к твоему состоянию.

— Я ценю это, — коротко бросил Александр.

Прошёл ещё несколько метров, потом остановился. В голосе его появилось лёгкое волнение, которое он пытался скрыть за деловитостью:

— Калам… ты сделал то, о чём я тебя просил?

— Да, Алекс. Формула ароматического профиля «Лавандовые сумерки» восстановлена по предоставленному тобой образцу и в целом совпадает с информационной базой судна. Картридж синтезирован из доступных соединений. По моему прогнозу, он на восемьдесят семь процентов повторит оригинал — отклонения связаны с отсутствием в библиотеке ароматизаторов двух второстепенных эфирных компонентов, но общее восприятие, вероятно, будет идентичным, либо сильно похожим.

Александр молчал, чувствуя, как к щекам приливает тепло.

— Он готов?

— Да. Ждёт тебя на камбузе. Но если хочешь, атлас принесёт в твою каюту.

— Не нужно, позже заберу сам, — ответил Александр и добавил, чувствуя, что краснеет ещё сильнее: — Я надеюсь, что мой расход пищевых добавок пока в рамках индивидуальной нормы, не смотря на эту маленькую шалость?

— В рамках, — подтвердил Калам, чуть изменив тональность. — Формально я должен уведомить капитана, но… — он снова выдержал паузу, — я полагаю, что в данном случае это не требуется. Психологический тонус членов экипажа — важная составляющая общей эффективности.

— Калам, — Александр не сдержал улыбки, — я не настаиваю, чтобы это было секретом от капитана.

— Я умею управлять информационными потоками с оптимальной эффективностью, — в голосе нейротеха вдруг проступила едва уловимая, почти человеческая теплота. — Иногда это означает, что не вся информация требует немедленного распространения.

— Спасибо, дружище.

— Не за что, Алекс. А теперь, пожалуйста, прими лекарство. Твои показатели действительно выходят за допустимые пределы.

Александр покачал головой, усмехнувшись, и немного ускорил шаг. Мысль о маленьком подарке, который ждёт в камбузе, грела, как воспоминание о чём-то давно забытом, но вернувшемся в самом неожиданном месте.

***

Александр вошёл в кают-компанию отдохнувший и выспавшийся — насколько это было возможно в его состоянии — и на мгновение замер на пороге. Он словно вынырнул из тишины коридора и монотонного гула собственных мыслей в пространство, которое показалось ему чересчур оживлённым. Из четырёх столов занят был лишь один, в дальнем углу, но дискуссия за ним набрала такую силу, что казалось, там сидят не четверо, а едва ли не весь экипаж.

Увидев Александра, говорившие на секунду отвлеклись на беглое, почти машинальное приветствие: кто-то махнул рукой, кто-то кивнул, Тарун бросил короткое «Привет, Алекс» и тут же вернулся к прерванной мысли, боясь упустить нить. Александр не обиделся — он уловил живой азарт, с которым компания погрузилась в спор, и сам не хотел их прерывать. Лучше просто взять завтрак и сесть рядом.

Он направился к автоматическому раздатчику. Тот аккуратно выплюнул поддон с едой, оптимизированной под физиологические потребности отдельно взятого космонавта. Рядом с подогретым омлетом, ягодным ассорти из оранжереи и стаканом питательного сиропа, смахивающего на кисель, лежал картридж с ароматическим профилем «Лавандовые сумерки» — скромно, почти незаметно, но для Александра он был сейчас важнее всего остального на подносе. Улыбнувшись, он заботливо убрал картридж в карман, взял завтрак и направился к дальнему столу, где спор как раз достигал своего апогея.

Тарун Чопра откинулся на спинку кресла, и его тёмные глаза поблёскивали азартом, с которым хороший адвокат пытается загнать свидетеля в угол. Напротив него, скрестив руки на груди, расположилась Аша Банерджи — её поза выдавала человека, который не намерен сдаваться без боя. Цзинь Ли сидела сбоку, задумчиво помешивая ложкой что-то в своей чашке, а Лина Бьеркман, пристроившаяся у торца стола, казалась скорее наблюдателем, чем участником.

— …ну и что, — голос Таруна звучал энергичнее, чем обычно звучит голос человека за завтраком, — что мы не зафиксировали сигналов? Может, мы просто ещё не умеем пользоваться связью на том уровне, на котором работает их техника.

Он продолжил, чуть наклонившись вперёд:

— Цивилизация, которая могла построить это, — он указал пальцем в потолок, туда, где за обшивкой и вакуумом висели артефакты со снимков, — явно была впереди нас. Может быть, настолько, что их сигналы для нас просто неотличимы от шума. А их автоматика, их системы наблюдения… кто сказал, что они не работают до сих пор?

Аша хмыкнула, в её глазах читалось явное сомнение — Тарун был умелым провокатором.

— Ты хочешь сказать, что нам стоит ожидать, что в нас полетят ракеты? Или, может быть, навстречу двинется дипломатическая делегация с цветами?

— А почему бы нет? — Тарун развёл руками. — Мы прилетели в их систему. И намерены вести себя как очень наглые туристы. А вдруг хозяева просто наблюдают? Смотрят, что мы будем делать. Кто знает, может, их автоматика уже давно передаёт информацию о нас, а мы этого даже не осознаём.

— Очевидно, что они ещё двадцать шесть тысяч лет назад были куда более технологически развитыми, чем мы сегодня, — вмешалась Лина. — И очевидно, что сегодня они должны опережать нас ещё больше. Зачем тратить ресурсы на ловушку для каких-то муравьёв, которые приползут через двадцать шесть тысяч лет? Я не вижу в этом логики.

Тарун не просто услышал её вопрос — он ему явно обрадовался. Глаза его блеснули ярче, он чуть подался вперёд, и на губах заиграла едва заметная, почти торжествующая улыбка. Он ждал этого. Он буквально охотился за такой репликой.

— Логики? — переспросил он, смакуя слово, будто пробуя его на вкус. — Чьей логики, Лина? Нашей? Ты исходишь из того, что они мыслят, как мы. А если нет? И, как ты говоришь, «приползти» ведь могут не только муравьи.

Он откинулся назад, но не расслабленно, а с видом человека, который только что загнал оппонента в угол и теперь наслаждается моментом.

— Ты знаешь, — начал он, чуть наклонив голову, — было на Земле одно племя — гуугу йимидхирр в Австралии. В их языке не существовало слов «лево» и «право». Только стороны света. Их язык с детства строил их логику пространства иначе. Для нас их объяснения казались бы странными. А для них — естественными.

— И что? — не поняла Лина.

— А то, — Тарун подался вперёд, — что если на Земле, среди людей, логика мышления может быть настолько разной, то что уж говорить о существах, которые эволюционировали под другим солнцем, дышали другим воздухом, мыслили — если мы вообще сможем такое утверждать — на структурах, которых у нас нет и никогда не было.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Ты говоришь «не вижу логики», Лина. Говорю тебе как человек, который всю жизнь изучал разные культуры и языки: ты исходишь из того, что их логика подобна нашей. Что они различают «сейчас» и «через двадцать шесть тысяч лет». Что для них вообще существует понятие цели в нашем смысле. А если нет? Если их язык и логика не различают прошлое и будущее? Если их этика позволяет убивать гостей, считая это не преступлением, а, скажем, формой поглощения, оказанием чести? Если они не мыслят в категориях причины и следствия вообще, а их «разум» — это сплетение совершенно других ассоциаций, которые нам только предстоит распутывать?

Лина хотела что-то сказать, но Тарун поднял руку, показывая, что не договорил.

— Мы даже не знаем, есть ли у них совесть. Или жалость. Или представление о том, что «муравья» не надо давить, если он забрёл на вашу территорию. В нашем понимании ловушка, оставленная невесть для кого на двадцать шесть тысяч лет, звучит как бред. А для них — способ просто пометить территорию. Как собака метит дерево. И мы, возможно, не сможем понять, что идём в ловушку, даже если расшифруем их язык. Потому что их логика — не наша.

Аша, до этого слушавшая, хмурясь, наконец не выдержала. Она распрямилась, опустила руки на стол и пристально посмотрела на Таруна.

— Все эти размышления, конечно, важны и заслуживают обсуждения, Тарун, — в её голосе чувствовалась решимость. — Ты говоришь о том, что мы не можем знать их логику. И я с этим даже соглашусь. Но мы имеем дело с тем, что можем увидеть и измерить. А измерения говорят: нет сигналов, нет объектов на активной тяге, нет техногенных выбросов, ничего, что указывало бы на какую-то деятельность. Мои приборы, — она выделила эти слова, — не фиксируют ничего, кроме естественных процессов. Тепловые поля, радиационный фон, спектральный анализ — всё в пределах допущений для мёртвой системы. Если они и мыслят иначе, действуют иначе, то это никак не проявляется. А значит, для практических целей, для нашей работы — их в системе нет.

— Возможно, — Тарун не сдавался. — Но твои доводы всё равно не отменяют того, что я могу быть прав.

Александр, тихо слушавший разговор, подошёл к столу.

— Не против? — вежливо поинтересовался он, показывая на свободное место рядом с Ашей.

— Конечно, — ответила Лина. — Добро пожаловать в клуб анонимных параноиков!

— У твоих предположений, Тарун, есть один плюс, но он же и минус, — усевшись, вступил в дискуссию Александр. — В данный момент их невозможно ни опровергнуть, ни доказать.

Цзинь Ли, до этого молча помешивавшая свою кашу, тихо вставила:

— Вот именно. И в конце концов, если бы они хотели нас перехватить, они бы это сделали на подлёте. Двигатели Мозеса — это вам не лампа накаливания. Пока корабли тормозили, они год полыхали, как два факела в ночи. Любая цивилизация с нашим уровнем развития зафиксировала бы нас ещё на подлёте. А с их уровнем… — она пожала плечами. — Если бы они были тут и хотели нам вреда, нас бы уже не было.

— А вдруг они не хотят нас перехватывать? — не унимался Тарун. — Вдруг они хотят, чтобы мы сами пришли? Чтобы увидели то, что они нам показали? Спектры с артефактами, обломки, эти нити у Вираата…

— И что же, по-твоему, должно произойти? — в голосе Аши появилась лёгкая усталость, но не от спора, а от бесконечного перебора теорий, которые она, казалось, слышала уже сотню раз.

— Не знаю. Но мы не нашли ни одного тела, Аша. Ни одного. Тысячи станций, миллионы тонн искусственных конструкций, и ни одного останка. Это ли не странно?

— Может, они ушли, — сказал Александр, отхлёбывая сироп. — Эвакуировались, пока было время. Собрали всех и улетели.

— Прямо вот так, совсем? — бросил Тарун. — У них была целая промышленная империя. Газовые гиганты, луны, астероиды. И они не оставили ни наблюдателей, ни гарнизона, никого? А мы видим только руины.

— Но мы пока лишь заглянули в замочную скважину, — возразила Лина. — Может, найдём ещё тела.

— Ладно, — Аша хлопнула ладонью по столу, прерывая возникшую на секунду паузу. — Давайте не будем делать пустых выводов раньше времени. У нас есть факты. Факт первый: система разрушена гравитационным возмущением, это подтверждают все модели. Факт второй: мы не видим признаков активной деятельности — ни сигналов, ни движущихся объектов, ни техногенных выбросов. Факт третий: у нас есть тысячи и тысячи часов записей со спутников, и ни на одной из них нет ничего, что указывало бы на присутствие разумной жизни. Это не значит, что её нет, но это значит, что если она и есть, она либо очень хорошо прячется где-то вдалеке, либо покинула систему.

— Или спит, — добавил Тарун, лукаво улыбаясь.

— Ну или спит, — усмехнувшись, согласилась Аша. — Но строить на этом гипотезы о ловушках и приманках… — она покачала головой. — Тарун, ты хороший криптограф. Ты ищешь символы и сигналы. Это твоя работа. Но, по-моему, ты перегибаешь с гипотезами.

Тарун поднял чашку.

— Ладно, сдаюсь. Пока буду считать, что мы просто опоздали на миллион лет.

— На двадцать шесть тысяч, — поправила Цзинь.

— Какая, в сущности, разница, — отмахнулся тот. — Главное, что мы не опоздали к обломкам. А там, — Тарун кивнул в сторону иллюминатора, — там, может быть, найдём ответы, а я — свои иероглифы.

— Ну а ты что думаешь, Алекс, — окликнула его Аша, — мы летим в ловушку или просто на кладбище?

Александр поднял взгляд. Все четверо смотрели на него.

— Я думаю, — сказал он медленно, — что если бы кто-то хотел нас поймать, он бы уже это сделал. Мы слишком долго летели, слишком ярко горели. А если они просто спят… то, может, их и не стоит будить. По крайней мере, пока нам не удастся их понять и изучить.

Лина кивнула, Цзинь задумчиво уставилась в свою чашку. Аша улыбнулась.

— Мудро. Прямо как в старых сказках: «не буди лихо, пока оно тихо».

— Или как в старых фильмах ужасов, — усмехнулся Тарун. — Там всегда так: «не буди». А потом какой-нибудь «умник», — он показал жестом «кавычки», — всё равно разбудит — и всех сожрут.

— Тарун! — Аша шутливо стукнула его по плечу. — Ты обещал не перегибать!

— Ладно-ладно, — он поднял руки в примирительном жесте. — Больше не буду. Но заметь: подчас самые странные гипотезы открывают истину, а иногда и жизни спасают. Поэтому рассуждать и спрашивать «а что, если…» — очень важно. Я без этого не могу. Это часть меня, моей работы.

— Твоя работа — искать сигналы и закономерности, а не монстров под кроватью.

Цзинь засмеялась, и смех её был таким заразительным, что засмеялись все. Александр негромко, но искренне рассмеялся вместе с ними, и этот смех, лёгкий и непринуждённый, напомнил ему, что здесь, на краю мира, вовсе не одиноко.

Когда смех стих, Аша поднялась, собирая посуду.

— Ладно, параноики и скептики, у меня работа.

***

Процедура была отработана до автоматизма. Александр сидел в кресле, закатав рукав, пока Тиа обрабатывала место инъекции. Холод спирта, лёгкий укол — всё это стало уже привычным, почти бытовым, как вечерний душ или чистка зубов.

Сегодня Тиа не торопилась. Она возилась с анализатором, её пальцы порхали над сенсорной панелью. Александр поймал себя на том, что с удовольствием следит за её плавными, почти музыкальными движениями. Темные волосы, собранные в тугой узел, открывали шею — тонкую, по-девичьи хрупкую. И почему он не замечал этого раньше? Или не позволял себе замечать во время подготовки?

— Что-то не так? — спросила Тиа, слегка обернувшись, будто почувствовала спиной его взгляд.

— Нет, — ответил он, чуть помедлив. — Всё в порядке. Просто задумался.

Она улыбнулась, и в её тёмных глазах мелькнуло что-то — любопытство? — но она ничего не сказала, только чуть приподняла бровь.

— Ты сегодня выглядишь лучше, — заметила она, переходя к шкафу с препаратами. — Выспался?

— Представь себе, да. Даже без снов.

— Это очень хорошо. По показателям я вижу, что твой организм начал восстанавливаться.

Она достала очередную ампулу, проверила маркировку, встряхнула. Её движения были отточенными, уверенными, успокаивающими.

— Тиа, а ты скучаешь по чему-нибудь? Ну, из дома? — спросил он неожиданно для самого себя. С некоторых пор разговоры о личном давались ему тяжело, но он хотел больше знать о ней. И плевать на барьеры.

Тиа замерла на мгновение, коротко вздохнула, едва улыбнулась кончиками губ и на секунду отвлеклась от своих приготовлений.

— Конечно, все мы по чему-то тоскуем.

Она сделала ему очередной укол, сняла перчатки, отошла к своему столу, достав из ящика маленький серый камушек.

— Это из моего родного Порторожа, — сказала она тихо. — Там насыпной песчаный пляж. Но если отплыть подальше и поглубже нырнуть, можно насобирать ракушек или вот такую гальку. Когда я была студенткой, я часто это делала.

Она задумалась, будто вглядываясь в ту, другую реальность.

— Глупо, правда, тащить через полгалактики обычную гальку?! Но когда я держу её в руке, я будто слышу шум прибоя. И ветер. И запах моря. И вспоминаю те беззаботные времена. И свою молодость.

— Вовсе не глупо, — возразил Александр. — И к тому же, ты и сейчас очень даже молода.

— Спасибо, это очень приятно. Но знаешь, —она многозначительно посмотрела на камушек в руках, — я иногда смотрю в зеркало и не понимаю, сколько же мне теперь лет. И хотя я врач, и знаю, как работают наши модификации и гибернатор, мне сложно всё это воспринять. По документам, на Земле мне давно должно было бы быть за семьдесят. А теперь...

— А теперь, — подхватил Александр, — я не дал бы тебе и тридцати.

Тиа подняла глаза. В её взгляде мелькнуло тепло и что-то ещё, что она поспешила спрятать. Она опустила камушек на стол, но не убрала его в ящик, оставив лежать на виду.

— Ну а что же с тобой? По чему тоскуешь ты? — спросила она и тут же, кажется, смутилась своего вопроса.

— Видимо у нас общая страсть по морю, — слукавил он и, помедлив, достал из-под комбинезона заветное колечко из ракушки. — Это из моего давнего отпуска.

Тиа, как будто, догадалась о чём-то, но спрашивать не стала.

Он и хотел бы сказать «по тем временам, когда я не чувствовал себя бесконечно одиноким», но не позволил этим мыслям быть услышанными. Нет. Не сейчас. Ещё не время.

Он догадался, что и Тиа не договорила что-то о своём — сугубо личном, сокровенном, — и остро ощутил, каким же бесцеремонным было его вторжение в её внутренний мир.

Она улыбнулась тихой, исполненной светлой грусти, улыбкой.

— Мы, кажется, оба сентиментальные дураки.

— Похоже на то, — улыбнувшись в ответ, согласился Александр.

— На сегодня мы закончили, Алекс, — после неловкой паузы произнесла врач.

Она повернулась к монитору, чтобы внести данные в журнал, но Александр не собирался уходить.

— Тиа, — сказал он, и в его голосе вдруг проступила непривычная мягкость, почти неуверенность.

Она обернулась.

Он достал из кармана небольшую матовую капсулу. Тиа узнала её сразу — ароматический картридж для добавления в пищу или напитки, такие выдавали по индивидуальной квоте.

— Ты так щедро угощаешь меня своим драгоценным чаем… — Александр слегка кашлянул. — Мне показалось, что он скоро закончится.

Тиа молчала, не понимая, к чему он ведёт.

— Помнишь, я как-то унёс с собой немного в термосе? Я попросил Калама восстановить профиль по образцу. В общем, это не совсем тот же самый, он говорит, на восемьдесят семь процентов, но должен быть похож…

«О, вселенная, какую же чушь я несу», — пронеслось в голове. Он протянул ей капсулу, осознавая, что переступил невидимый порог, но отступать не собирался.

— Держи. Чтобы он не закончился.

Он увидел: она не знает, что с ним делать. Не потому, что подарок неуместен. А потому, что она боится того, что он значит.

— Алекс, — наконец сказала она, и её голос прозвучал не так, как он ожидал. — Ты не должен был…

— Я знаю, — торопливо перебил он. — Знаю. Но я подумал… что уже не могу представить медотсек без этого запаха.

Он замолчал, подумав, что объяснения звучат ещё более неуклюжими, чем сам подарок.

Повисла пауза. Тиа так и держала картридж в ладони. Её пальцы — привыкшие к тонкой работе, уверенные — сейчас словно не знали, что делать с этой маленькой вещицей.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Это очень… внимательно.

Она хотела добавить что-то ещё — может быть, спросить, зачем ему это, может быть, улыбнуться и сказать, что он слишком добр, — но слова будто не хотели срываться с её уст. Вместо этого она отвела взгляд. На секунду. Совсем короткую. Но Александр заметил.

Она не убрала подарок в ящик. Не положила на стол. Не вернула ему. Она всё ещё сжимала его в руке, когда повернулась к монитору.

— Мне нужно закончить отчёт.

Александр понял, что не выжмет из этой паузы более ни слова. Он кивнул, хоть она и не видела его жест. И направился к выходу.

— Алекс, — окликнула она, когда он был уже у гермодвери.

Он обернулся.

Тиа смотрела на него. В её глазах — благодарность. И что-то ещё. Что-то, что она не решалась показать.

— Восемьдесят семь процентов — должно быть очень близко к оригиналу. Спасибо!

Он кивнул и вышел на «променад». Остановился. Прислонился к переборке.

— Калам.

— Да, Алекс.

Пауза.

— Ничего. Просто хотел убедиться, что ты здесь.

— Я всегда здесь, если не выключен сенсор и нейронный интерфейс.

Пройдя несколько метров, Александр, все же, не сдержался и задал вопрос:

— Ты что-нибудь понял из нашего разговора?

— Да, я кое-что понял. Но моя директива не позволяет вмешиваться в личные отношения, только если это не угрожает безопасности корабля и экипажа, — ответил нейротех.

«Даже машине понятно больше, чем мне самому» — подумал он и двинулся дальше.

[1] Henry Sambrooke Leigh, «The Twins» (Генри Самбрук Ли, «Близнецы»).

[2] «Det ordner seg» —«Всё устроится» в переводе с норвежского языка.

Часть 1. Глава 4

Прошли недели с того дня, как инженеры впервые ступили на борт искалеченного Рамануджана.

Внешний контур залатали. Рваная рана, зиявшая в борту жилого кольца, теперь напоминала свежий, но уже затянувшийся шрам — грубый, совсем не похожий на то, что некогда сошло со стапелей, но герметичный. Аварийные композитные заплаты, напечатанные в недрах инженерного отсека Чандрасекара, плотно перекрыли пробоину, а силовые шины держали конструкцию, не давая деформации расползтись дальше.

Но внутри работы буксовали.

Ремонтные дроны и атласы работали круглосуточно, мешаясь под ногами инженеров. Они сканировали, сваривали, затягивали болты и ставили клёпки. Но каждая деформированная балка, каждый смещённый узел, каждая трещина в том месте, где её быть не должно, требовали человеческого внимания и взвешенных решений, а порой и здоровой доли интуиции. Инженеры, работавшие до изнеможения, постепенно выбивались из сил.

Сервисный манипулятор «кузнечик», который проектировали для эпизодических операций — подхватить образец, пристыковать модуль, изредка что-то подлатать снаружи, — работал на износ. Теперь он сутками наращивал заплаты и позиционировал силовые шины. Жак Дюмон уже дважды перенастраивал его захваты и устало шутил, что тот скоро потребует надбавку за вредность. До старта он считал, что манипулятор вообще прокатается туда и обратно едва ли не мёртвым грузом — на всякий случай. Но реальность, как всегда, распорядилась иначе. Теперь «кузнечик» распластался внутри повреждённого отсека, и даже он, казалось, уже стал перебирать своими «лапками» как-то устало.

В кают-компании Чандрасекара за круглым столом капитан тихо собрал тех, от кого зависело предстоящее решение: Антонио Гранде, Тию Ковач Дэвида Аткинсона и Марко Бруно. Пригласили и Александра. Свен Свеннсен, Эрик Ларсен, Жак Дюмон и Кейджи Накамура — слегка потрёпанные, но с прежним блеском в глазах — участвовали дистанционно, с Рамануджана.

Сам Рафаэль за эти недели, казалось, спал меньше всех. Он постоянно следил за ходом работ, вникал в каждую деталь, проводил часы на мостике, сверяя данные и корректируя планы. Но усталость словно не брала его. В пепельно-серых глазах капитана, когда он обводил взглядом собравшихся, горел тот же холодный, ясный огонь, что и в первые недели после пробуждения.

— Давайте начнём с хорошего. Аша прозондировала внешние луны Вираата, и на пятнадцати из них воды более чем достаточно для восполнения утраченных из-за столкновения потерь. Так что нужно выбрать, на какую из них будем высаживать десант. Обсуждайте, предлагайте. Но ограничьтесь теми, чьи орбиты дальше трёх миллионов километров — там радиация газового гиганта не столь беспощадна. И выбирайте луны поменьше — не хочу тратить запасы топлива на второстепенные, хоть и ставшие важными, цели.

Перед виртуальным взором собравшихся Рафаэль вывел несколько графиков.

— А это расход ресурсов, — сказал он, указывая на данные. — И календарный план экспедиции.

Корабли двигались по инерции к внутренней части системы, лишь изредка корректируя курс. Топливо не расходовалось — и это был плюс. Но время уходило. И чем дольше они топтались на месте, тем больше сжигали воду, кислород, продукты, испытывали на прочность психологическую устойчивость экипажа. А главное — затягивался старт главной исследовательской миссии. Да, они взяли всего с некоторым запасом, но он был не бесконечен.

— Мы проедаем ресурс вхолостую. Пока это не выглядит критичным, но есть нюанс. Антонио, — он жестом передал слово старпому.

— Если мы не начнём движение к луне «Гамма» в ближайшие пять недель, окно для безопасного перехода закроется, — начал тот своим привычно сухим голосом, который Александр почему-то сравнивал с пересохшей от палящего солнца глиной, что растрескалась, так и не дождавшись дождя. — Следующее откроется только через четыре месяца. И чем дольше мы задерживаемся здесь, тем меньше времени остаётся для изучения системы.

— Позвольте, господа, — вступил в разговор Эрик Ларсен и вызвал схему повреждений. — Контур кольца уже герметичен. Работать внутри отсеков без скафандров пока нельзя. Но по крайней мере в дыру уже никто не вывалится. Условия для пробуждения — относительно безопасные.

— Я должен заметить, — голос Рау из динамиков прозвучал чуть ниже обычного, словно нейротех подчёркивал важность момента, — что после длительной гибернации члены экипажа могут испытывать спутанность сознания, галлюцинации, а в отдельных случаях и лунатизм. В таком состоянии человек не отдаёт отчёта своим действиям. Я обязан исполнять директивы капитана. Но! Если капитан Шарма, пробудившись, отдаст приказ, противоречащий безопасности… — он сделал паузу. — Мне потребуется чёткий протокол действий.

Рафаэль медленно кивнул.

— Поэтому, Рау, я, как руководитель экспедиции, даю тебе директиву. До получения заключения от медицинского блока о нормальном психическом и физическом состоянии пробуждённых, ты не обязан исполнять приказы, если посчитаешь их противоречащими безопасности экипажа или корабля. Это касается и капитана Анники Шармы, и любого другого члена её команды.

— Если вы приняли окончательное решение о пробуждении, то директива принята, — ответил Рау.

Дэвид подхватил:

— Гибернационный модуль Рамануджана в порядке, медицинский отсек тоже. Мы провели полную дистанционную проверку. Реанимацию можно проводить на месте.

Рафаэль обвёл взглядом собравшихся.

— Тогда будим капитана Шарму и четверых её технических инженеров, — сказал он. — Это некоторый риск. Но мы не можем дальше топтаться на месте. Рау, начинай процедуру прямо сейчас.

Нейротех подтвердил команду. Повисла короткая пауза. Свен кивнул первым, за ним и остальные инженеры.

— Алекс, — Рафаэль повернулся к нему. — Майкл сейчас занят в ежедневных внешних работах на Рамануджане и страхует инженеров. Человек он надёжный, но вы сами видите — все уже на пределе. Ещё пара таких недель, и он начнёт ошибаться.

Он сделал короткую паузу, давая Александру момент осмыслить сказанное.

— Я вижу, что ты справляешься с тренажёрами. И Тиа говорит, что идёшь на поправку. И если ты сам считаешь себя готовым… — капитан чуть приподнял бровь. — То тебе придётся везти врачей на Рамануджан. И обратно, разумеется. Не хочу лишний раз дёргать Майкла. Он и так вымотался.

Александр почувствовал, как внутри что-то зашевелилось. Нет, не страх. А то самое знакомое, забытое за время болезни волнение перед полётом. Азарт. Желание снова сесть в кресло, услышать голос диспетчера.

Он даже немного выпрямился.

— Я готов, — сказал Александр. И чуть тише добавил, словно убеждая самого себя: — Я давно готов.

Рафаэль кивнул, и в уголке его губ мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Тогда готовьте челнок. Тиа, Дэвид, готовьтесь отбыть на Рамануджан. Старт через двадцать четыре часа.

— Принято, капитан, — ответил Александр.

Он перевёл взгляд на Тию. Та смотрела в сторону, делая вид, что изучает какие-то данные.

***

Шлюзовая камера была тесной, как и положено месту, где человек надолго не задерживается. Александр вошёл первым, привычно скользя взглядом по индикаторам — давление, температура, герметизация.

Тиа и Дэвид вошли следом, их скафандры тихо шуршали при каждом движении. Дэвид с обстоятельностью опытного хирурга, осматривающего инструмент перед операцией, начал методично и неторопливо проверять собственное снаряжение. Тиа почему-то замешкалась.

— Давай помогу? — сказал Александр, подходя к ней. В его голосе не было ни намёков, ни напора — просто вопрос профессионала, который знает, как работают замки и фиксаторы.

Тиа не стала отказываться, лишь слегка напряглись её плечи. Она коротко кивнула.

Он начал с гермошлема. Проверил замки, убедился, что уплотнитель сел ровно. Его пальцы двигались уверенно, без суеты. Он не задерживался на её плечах дольше, чем требовалось, но и не делал всё нарочито отстранённо. Просто выполнял свою работу.

Тиа смотрела куда-то мимо него — в стену, на индикаторы, куда угодно, только не в его глаза. Но когда он поправлял фиксатор на поясе, она всё же взглянула на него. На секунду. Совсем короткую.

И Александр успел прочитать в этом взгляде то, что она не произносила вслух. Тепло. Желание ответить. И страх — не перед ним, а перед тем, что случится, если она позволит себе расслабиться.

Он ничего не сказал. Не лез с вопросами, не потребовал объяснений. Просто закончил проверку и чуть заметно кивнул.

«У тебя есть свои причины, — подумал он. — Я подожду».

Он не собирался отступать. Но и давить не собирался тоже.

— Порядок, — сказал он с заботой. — Ты в норме.

— Спасибо, — ответила Тиа, и в её голосе прозвучало облегчение от того, что он не напирал.

Также неторопливо он проверил и скафандр Дэвида.

— Ну что, проходите, — сказал он с улыбкой, покончив со снаряжением, — занимайте лучшие места.

Дэвид усмехнулся и шагнул в челнок. Какое-то время врачи возились в креслах. Стало заметно их нарастающее волнение. Александр проверил, правильно ли они пристегнулись, и желая чуть подбодрить своих пассажиров, произнёс:

— Не переживайте, всё будет в порядке.

Затем он опустился в кресло пилота, и мир вокруг привычно изменился.

Руки легли на подлокотники, пальцы коснулись прохладного металла сенсорных панелей. Он включил нейроинтерфейс, и перед глазами, накладываясь на реальность, вспыхнула россыпь данных. Давление в магистралях, уровень топлива, статус стыковочного узла. Десятки параметров, каждый из которых он мог вызвать мысленным усилием, развернуть, увеличить, передвинуть, сверить с нормой.

Но он всё равно провёл пальцами по тумблерам, щёлкнув переключателями. Старая привычка. Нейроинтерфейс — это быстро и удобно, но тактильный контакт с машиной давал странное, почти медитативное удовлетворение. Будто он не просто отдавал команды, а разговаривал с кораблём на языке, понятном им обоим.

— Чандрасекар, это Странник-1, — произнёс он, активируя внешнюю связь. — Проверка связи.

— Странник-1, слышу тебя хорошо, — услышал он голос Софии Рамирес. — Канал чист.

— Добро.

Он методично пробежался по всем системам челнока, подтверждая диспетчеру их готовность.

— Внутренние проверки завершены. Запрашиваю разрешение на закрытие шлюза и отстыковку.

Пауза. Где-то на мостике Рафаэль выслушивал доклад Софии, сверялся с данными от Калама.

— Разрешение подтверждаю, — наконец услышал он голос капитана. — Закрывайте шлюз. Счастливого пути, Алекс.

— Принято, Чандрасекар. Спасибо!

Он активировал механизм. Гермодверь шлюзовой камеры медленно закрылась, отсекая их от родного корабля. Короткий, глухой удар — замки встали на место. Где-то глубоко в корпусе послышалось шипение: система откачивала воздух из переходного шлюза.

Александр перевёл взгляд на главный экран. Внешняя камера показывала Чандрасекар — его спицу, жилой тор, ритмичное подмигивание навигационных маячков. Корабль, ставший домом.

— Странник-1, шлюз изолирован, — доложил Калам. — Можете отстыковываться.

— Принято.

Пальцы легли на рукоятку управления. Глубокий вдох. Мгновение тишины.

Он отдал команду.

Щелчок. Челнок дрогнул, освобождаясь от захватов. На секунду — короткую, но всегда напряжённую — повисла тишина. Затем включились маневровые двигатели, мягко отталкивая машину от материнского корабля.

Теперь всё зависело от него — от его рук, его уверенности, мастерства.

В кресле пилота ощутился лёгкий толчок. Центробежная сила, ещё секунду назад прижимавшая его к креслу в определённом направлении, перестала быть константой. Челнок вышел на собственную траекторию, а мир за бортом качнулся, обретая новое равновесие.

Александр начал включать основную двигательную установку, пока челнок ещё разворачивал нос в сторону Рамануджана.

Чандрасекар на экране медленно уменьшался.

— Чандрасекар, это Странник-1, — произнёс Александр, глядя на удаляющийся корабль. — Отстыковка прошла штатно. Беру курс на Рамануджан. Ориентировочное время в пути — восемь часов одиннадцать минут.

— Принято, Странник-1, — ответила София. — Лёгкой дороги. И берегите там наших, — добавила она тише, уже не по протоколу.

— Обязательно, — ответил Александр.

Он ещё раз взглянул на экран, где Чандрасекар уже превратился в яркую пуговицу на фоне черноты. Где-то там остались капитан, Калам, уютная кают-компания, его каюта. Он на секунду дотронулся до скафандра в том месте, где под слоями ткани было колечко из ракушки, и сосредоточился на полёте.

Перелёт до Рамануджана, на удивление, прошёл гладко, точь-в-точь как в тренировочной симуляции. Никаких нештатных ситуаций, ни одного лишнего срабатывания датчиков. Челнок шёл по траектории как по рельсам. Тридцать два года стазиса не отучили его разум и руки чувствовать машину. Спустя восемь часов он мягко, почти невесомо пристыковался ко второму стыковочному модулю Рамануджана, и лишь короткий толчок, едва заметный, подтвердил, что захваты снова сомкнулись.

— Есть касание, — доложил он на мостик Чандрасекара.

— Принял, Странник-1, — ответил Рафаэль. — Поздравляю, Алекс! Молодец!

— Подтверждаю стыковку, — добавил Рау. — Выравниваю давление.

В шлюзовой камере загорелся зелёный индикатор. Александр потянулся, разминая затёкшие плечи — в невесомости тело, лишённое привычной гравитационной нагрузки, всё равно уставало по-своему. Тиа и Дэвид возились с пряжками кресел.

— Ну как вы тут? — спросил Александр, оборачиваясь.

— Уже и забыл, как на самом деле не люблю невесомость, — буркнул Дэвид. — Но в целом хорошо. Спасибо, маэстро!

Александр усмехнулся и потянулся к рычагу открытия люка.

Гермодверь ушла в сторону, и в проёме показался Майкл. Он стоял в расстёгнутом скафандре, с самым беззаботным видом, на какой только был способен.

— Ну наконец-то! — воскликнул он, по-хозяйски протягивая руку. — Долго вы, я уж думал, стареть начну в этом шлюзе! Алекс, старина, живой? А то я слышал, ты там чуть в гибернатор насовсем не загремел.

— Не дождёшься, — ухмыльнулся Александр, крепко пожимая его ладонь.

Майкл говорил бодро, жестикулировал, сыпал шутками, обнимал врачей, будто и не было этих изнурительных недель. Но Александр заметил: глаза у того впали, лицо чуть осунулось.

— Спасибо, что так горячо нас встречаешь, Майки! — сказал Александр. — Но ты бы проводил Дэвида и Тию, да шёл отдыхать. А то отдуваешься за нас двоих. Челнок я обслужу сам.

— Ээ, нет, старина, меня так просто не возьмёшь! — бодрился тот. — Да и потом, как я мог спать? Вдруг бы ты мимо Рамы промазал — кто бы вас спасал? Свен, что ли?

— Тем более здорово, что нас спасать не пришлось, — с усмешкой парировал Алекс.

— Я, между прочим, челнок водить тоже учился, — раздался из динамика бас норвежца. — И управляю им весьма сносно. Так что не задавайся.

Майкл хохотнул.

— С прибытием, ребята, — продолжил сквозь динамик Свен. — Извините, что не лично. Мы тут немного в цейтноте.

— Не переживай, Свен, — ответил Дэвид с улыбкой. — Как раз «разморозим» вам пару лишних рук в помощь.

Тем временем команда освободилась от скафандров, и Тиа подошла к Майклу.

— Соизвольте, сударь, проводить нас с Дэвидом к гибернатору. А после идите-ка и в самом деле отдыхать.

— Мм, — Майкл подал ей руку с театральной галантностью, — после месяца общения с одними только мужиками я не в силах отказать даме, тем более такой хорошенькой.

— Остынь, жеребец, — рассмеялась Тиа и, тем не менее, взяла его под локоть.

Дэвид, улыбаясь, последовал за ними.

— Оревуар, — отсалютовал Майкл Алексу через плечо, сияя довольной ухмылкой. — Дамы и господа, нам в ту сторону.

— Проваливай уже, плейбой хренов, — с усмешкой бросил ему вслед Александр и направился обратно к челноку проводить послеполётное обслуживание.

***

Пока все атласы были заняты инженерами в ремонтных работах, Александр вызвался помочь Дэвиду и Тии с подготовкой реанимационного оборудования — подавал, держал, переносил. Дэвид не возражал, Тиа молча согласилась.

Несколько дней назад он впервые увидел экипаж Рамануджана покоящимся в гибернационном отсеке — две дюжины фигур в прозрачных капсулах, залитых тусклым желтоватым светом. Кожа — неестественного воскового оттенка, лица — застывшие, без единого намёка на жизнь, будто лица манекенов. Они напоминали кукол в странном музее — слепленных по образцу, но больше похожих на пустые сосуды для душ, которые путешествовали где-то далеко, не торопясь возвращаться.

«Мы все выглядели так же, — подумал он тогда. — Тридцать два года небытия».

Сегодня две капсулы уже открылись, и Александр подошёл к той, которая принадлежала Аннике Шарме. Она ещё не проснулась, но её глаза уже слабо двигались за веками, блуждая между видимыми ей одной образами. И вот первое слабое движение — палец едва дрогнул, попробовал сжаться, но сдался, словно Анника проверяла, слушается ли её тело. Тиа заботливо протирала её кожу восстанавливающим составом, аккуратно снимая и ставя на место датчики.

И вот, капитан издала едва слышный стон, но её глаза всё ещё оставались закрытыми.

— Добро пожаловать обратно, — произнесла Тиа успокаивающим голосом.

Анника приоткрыла глаза, и её губы чуть шевельнулись, будто пытались выговорить слово, которое никак не складывалось. Тело проснулось, но разум всё ещё блуждал где-то между сном и явью.

И всё равно — теперь это был живой человек.

Александр смотрел на неё, и странные эмоции — смесь изумления и восхищения — заполнили его. Технология, позволившая им пролететь двадцать восемь световых лет, обмануть время, сохранить мышцы и память, — она работала. Они не превратились в дряхлых стариков. Они проснулись почти такими же, какими заснули.

«Чудо, — подумал он. — Мы просто забыли, что это чудо, восприняв его данностью».

Анника снова попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый выдох. Тиа что-то тихо говорила ей, осторожно взяв за руку. Подошёл Дэвид, взглянул на показания физиомонитора.

— Всё в порядке, — тихо сказала Тиа, и улыбка её была исполнена нежности и заботы — из тех, что матери дарят проснувшемуся ребёнку. Александру показалось, что капитан Шарма кивнула — едва заметно, без сил, но кивнула. И снова закрыла глаза.

В этот момент Рау произнёс в общий канал:

— Зарегистрирован искусственный сигнал.

Тиа замерла. Дэвид поднял голову от монитора. Александр почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. Неужели это происходит?!

— Внимание, — голос Рафаэля зазвучал металлом, исключающим любые возражения. —Режим повышенной готовности! Всем без исключения включить нейроинтерфейсы! Внутренние и внешние ремонтные работы немедленно прекратить! Всем вернуться к своим штатным постам! Майкл — срочная стыковка!

Ответы «Есть, капитан» и «Принято, капитан» накладываясь друг на друга, хором зазвучали в эфире.

Александр машинально, не отключаясь от каналов связи, на секунду подключился через нейроинтерфейс к одной из камер Странника-2. Челнок висел на внешней обшивке Рамануджана, и картина, открывшаяся ему, была красноречивее любого доклада.

Один из манипуляторов челнока, ещё минуту назад державший новую защитную пластину из борированного полиматрикса, аккуратно, но быстро задвигал её обратно в грузовой отсек. Два других манипулятора торопливо отсоединялись от силовых креплений на новой обшивке, освобождая челнок от сцепки с корпусом. Там, где секунду назад кипела работа, теперь оставались только болтающиеся на страховочных фалах атласы, спешно перемещавшиеся к шлюзу.

— София, Аша, — продолжил капитан, — максимум внимания источнику сигнала. Направить туда все доступные сканирующие мощности. По сторонам «поглядывать» тоже не забывайте.

— Есть, капитан.

Короткие доклады посыпались с обоих кораблей.

— Внутренние работы прекращены, — голос Свена звучал глухо, словно он бежал по коридору. — Мы в четвёртом отсеке. Возвращаемся к постам.

— Майкл Дюрант, — раздался голос пилота, без намёка на привычную развязность, на удивление спокойный для человека, который только что прервал тонкую операцию. — Прекращаю внешние манипуляции. Отсоединяюсь. Через четыре минуты буду у шлюза.

— Александр Кавелиди, направляюсь ко второму стыковочному модулю, — сказал Алекс, выходя из гибернатора, и коротко кивнул Дэвиду. Тот кивнул в ответ.

— Дэвид Аткинсон, Тиа Ковач, — отрапортовал хирург, — остаёмся в гибернаторе для сопровождения вывода людей из стазиса.

— Подтверждаю, — ответил капитан. — София, что по сигналу?

— Серия коротковолновых модулированных импульсов, капитан, — голос Рамирес был быстрым, чётким. — Частота — два и восемь десятых гигагерца. Ширина полосы — менее одного герца. Источник — один из объектов у Вираата. Тот, который мы обозначили как «кристалл».

— По каким критериям сигнал отнесли к искусственному? Он не мог быть отражённым природным?

— Такое уплотнение спектра невозможно для природных процессов, — пояснила она. — Естественные источники дают широкий профиль, хаотичные всплески. А здесь — узкая направленная полоса с чётким интервалом. Сигнал не похож на сообщение в нашем понимании. Скорее — отклик.

Рау вступил в разговор:

— В этот момент на некотором удалении от объекта пролетел крупный обломок. С учётом задержки сигнала и удалённости ближайшего из наших спутников, зарегистрировавшего импульс, расстояние обломка до «кристалла» в момент импульса составляло чуть меньше пятидесяти тысяч километров. И обломок шёл на сближение, которое я классифицирую как опасное. Мой предварительный вывод: сигнал похож на оценку траектории.

— Почему тогда таких импульсов не было раньше? — спросил Рафаэль.

— За десять лет наблюдений нашей автоматикой, капитан, — ответил Калам, — настолько крупный обломок ни разу не проходил так близко от «кристаллов». Даже в этой системе вероятность подобного события не столь велика. А траектория обломка была действительно опасной. Чтобы подтвердить или исключить связь между импульсом и пролётом обломка, нужны дополнительные данные. И повторные случаи.

Короткая пауза. Рафаэль, кажется, обдумывал ответ.

— Что ж, — сказал тот спокойно, — с этим мы как раз можем помочь. Продолжайте наблюдение. Рамирес, Чопра — приступайте к анализу сигнала. О выводах немедленно доложить.

Пятьдесят тысяч километров. Расстояние, на котором безмолвный страж впервые подал голос.