Искра. Том1: Пробуждение

Глава 1 Пельмени и бездна

Сигнализация орёт в шесть утра. Старая «Нокия» на тумбочке, которую я не менял уже года три, потому что она неубиваема и мне лень. Экран треснут в углу, но будильник работает как часы. Я шарю рукой, сшибаю пластилиновую фигурку — она падает на пол с мягким шлепком. Не разбилась, конечно, пластилин не бьётся. Но форму потеряла. Ладно, потом перелеплю.

За окном темно. Ноябрь в Краснодаре — это не зима, а затяжная осень. Серое небо, ветер, дождь через день. Сейчас хотя бы сухо. Я сажусь на кровати, смотрю на свои руки. Пальцы в пластилине — вчера заснул, не домыв. На одеяле следы синего и жёлтого, мама бы сказала: «Данил, ты как ребёнок, честное слово».

Мама. Она позвонит в семь, как всегда. Каждое утро и каждый вечер. Иногда это раздражает, но я привык. Когда живёшь один в съёмной однушке на окраине, такие звонки — якорь. Напоминание, что ты ещё не совсем оторвался от мира.

На кухне пахнет вчерашними пельменями. Я включаю чайник, смотрю в окно. Двор спит. Девятиэтажка напротив, ржавые качели, мусорные баки, где местные кошки устроили бойцовский клуб. Всё как обычно. Только свет в окне на третьем этаже горит — там живёт Игнатыч, старый дед-ополченец, который вечно сидит с биноклем и знает, кто когда пришёл. Сейчас он тоже не спит. Странно.

Чайник закипает. Я завариваю чай в любимой кружке с отбитой ручкой — «Лучшему сыну», подарок мамы. Сажусь за стол, где вчера разложил свой пластилин. Это моё хобби, моё убежище. Леплю фигуры: животных, людей, странных существ. Вчера начал лепить какую-то нелепую тварь с пятью лапами и клювом, сам не знаю, откуда она в голове взялась. Во сне, наверное, увидел.

Тварь не закончена. Я беру кусок синего пластилина, разминаю его в пальцах. Маслянистый, пахнет детством. В этом запахе — начальная школа, уроки труда, мамины руки. Она всегда говорила, что у меня талант, только я ленивый. «Ты бы мог художником стать, а работаешь на складе». Но на складе платят стабильно, а художником — как повезёт. Я выбрал стабильность, потому что лень — это тоже выбор.

Шесть тридцать. Я включаю телек на кухне — старенький «Самсунг» с помехами. Местный канал показывает утренние новости. Ведущая, молодая девушка с неестественно красными губами, читает текст:

«...в городе сохраняется спокойная обстановка. Напоминаем, что комендантский час не введён, все предприятия работают в штатном режиме. Слухи о перебоях со связью в южных районах не подтверждены».

Врут. Связь барахлила всю неделю. Вчера я не мог дозвониться до Санька — гудки шли, а трубку он не брал. Потом перезвонил, сказал, что телефон просто не показывал входящий. Но голос у него был странный, напряжённый.

Допиваю чай, мою кружку, иду в ванную. Зеркало показывает мне мою физиономию: тёмные волосы, которые уже месяц пора стричь, серые глаза, трёхдневная щетина. Двадцать пять лет, а выгляжу как студент после сессии. Я умываюсь холодной водой — горячую отключили ещё позавчера, в доме проблемы с трубой, управляющая компания разводит руками. Вода пахнет железом. Так пахнет всегда, когда что-то не так с трубами, но сейчас запах сильнее обычного.

В шесть пятьдесят пять звонит телефон. Мама.

— Данечка, ты уже встал? Поел?

— Встал, поел. Пельмени.

— Опять пельмени? Данил, это же химия сплошная, я тебе говорила...

— Мам, я знаю. Но готовить с утра мне лень.

Она вздыхает — этот вздох я слышал тысячи раз. В нём забота, тревога и немного раздражения на мой образ жизни.

— Приезжай в субботу, я пирог испеку. Яблочный, как ты любишь.

— Приеду. Если смену не поставят.

— Мне вчера сон плохой приснился, — говорит она тише. — Будто небо треснуло, и оттуда что-то чёрное течёт. И ты там, прямо под этой трещиной. Я кричу тебе, а ты не слышишь.

У меня холодок по спине. Мама редко рассказывает про сны, а если рассказывает — они обычно сбываются. Не мистика, просто интуиция у неё такая, станичная. Она выросла в станице под Краснодаром, знает приметы, травы, заговоры. Половина из этого — бабушкины сказки, но другая половина...

— Мам, всё нормально. Спи спокойно. Это просто сон.

— Ты осторожнее там. В городе неспокойно, я слышала. Люди пропадают.

— Новости сказали — слухи.

— Новости много чего говорят. — Она замолкает на секунду. — Ладно, беги на работу. Позвоню вечером.

— Пока, мам.

Кладу трубку. На душе муторно. Я смотрю на недолепленную тварь из пластилина, и она вдруг кажется мне знакомой. Будто я где-то её видел. Но где?

Работа. Склад «ТехноБазы» в промзоне, пятнадцать минут на автобусе. Смена с восьми до восьми, двенадцать часов, потом два выходных. Сегодня напарник — Колян, мужик лет сорока, добродушный, болтливый, с вечным запахом перегара и сигарет. Он уже там, курит на пандусе, когда я подхожу к воротам.

— Данилыч, здарова! Бледный ты какой-то. Не выспался?

— Нормально. Просто сон странный.

— Бывает. Я вчера вообще не спал — соседи бухали, пришлось полицию вызывать. Представляешь, приехали, а у них там полный притон. И главное, девка какая-то орёт, что у неё муж — оборотень...

Колян трещит без умолку, пока мы идём к зоне погрузки. Склад — огромный ангар, заставленный стеллажами с коробками. Здесь пахнет картоном, машинным маслом и пылью. Лампы дневного света гудят, некоторые моргают. Начальник, Викторыч, бывший военный, уже сидит в своей стеклянной будке. Он кивает мне хмуро, я киваю в ответ.

— Данил, сегодня пришла партия из Новороссийска. Сканеры барахлят, проверяй вручную.

— Хорошо.

Партия — это два десятка коробок, набитых электроникой. Я беру планшет со сканером, начинаю обходить стеллажи. Сканер пищит, считывает штрих-коды. Пищит и сбивается. Снова и снова. Я ругаюсь сквозь зубы — батарея заряжена, сигнал есть, но устройство будто сходит с ума. То не видит код, то выдаёт ошибку.

— Колян, у тебя сканер работает?

— Да вроде нормально.

Я меняю сканер. Та же история. Викторыч замечает, подходит:

— Опять глючит? Чёртова техника. Ладно, вручную проверяй.

И я сажусь с бумажной накладной, как в девяностые, и начинаю сверять номера вручную. Это нудно, но для меня это даже лучше — монотонная работа успокаивает. Мозг включается в фоновый режим, тело делает привычные движения. Рука тянется к коробке, глаза считывают номер, рука ставит галочку. Раз-два-три. Раз-два-три.

И тут что-то происходит.

Коробка на верхнем стеллаже качается. Я замечаю это краем глаза, но не придаю значения — сквозняк, бывает. Но потом она наклоняется сильнее. Я инстинктивно поднимаю руку, хотя нахожусь метрах в двух, и...

Коробка замирает. На секунду. А потом падает в другую сторону, туда, где никого нет.

Я застываю. Смотрю на свою руку. Пальцы покалывает, будто я схватился за оголённый провод. Но я ничего не делал. Просто поднял руку. Просто... захотел, чтобы коробка не упала на меня?

— Эй, Данилыч, ты чего застыл?

Голос Коляна вырывает меня из ступора. Я опускаю руку, трясу головой.

— Ничего. Показалось.

Колян недоверчиво смотрит на меня, потом на коробку на полу, потом снова на меня. Но ничего не говорит, только хмыкает и уходит в курилку.

Смена тянется долго. Я работаю на автомате, а мысли крутятся вокруг этого момента с коробкой. Мог ли я её удержать? Бред. Случайность. Сквозняк изменил направление, вот и всё. Но покалывание в пальцах не проходит. К вечеру к нему добавляется странное ощущение — будто я чувствую движение воздуха острее, чем обычно. Каждый сквозняк на складе, каждое дуновение из вентиляции ощущается кожей, как прикосновение.

Викторыч отпускает нас в восемь. Я выхожу на остановку, закуриваю. Небо над Краснодаром странное — с юга наползают облака, подсвеченные изнутри оранжевым. Будто там, за горизонтом, что-то горит. Но пожара в новостях не было.

В автобусе пусто — я еду один, если не считать старушку с сумкой в углу. Телефон снова глючит: экран мигает, связь пропадает. Я тыкаю в него, но ничего не меняется. Убираю в карман, смотрю в окно. Город живёт своей жизнью: светятся витрины, люди идут по улицам, машины стоят в пробках. Обычный вечер.

Но что-то изменилось. Я чувствую это кожей, затылком, покалыванием в пальцах. Что-то надвигается.

Дома я разогреваю остатки пельменей, сажусь за стол. Недолепленная тварь смотрит на меня пустыми глазницами — я не сделал ей глаза. Пять лап, клюв, гребень на спине. Откуда ты в моей голове?

Беру пластилин, начинаю лепить глаза. Два жёлтых шарика с чёрными точками зрачков. Прилепляю. Отхожу. Смотрю.

Тварь смотрит на меня в ответ.

И в этот момент я знаю, где видел её раньше. Во сне. В том самом сне, о котором говорила мама. Только во сне их были сотни, и все они бежали ко мне.

Телефон звонит. Мама. Вечерний звонок, по расписанию. Я беру трубку:

— Привет, мам.

— Данечка, ты дома? У тебя всё хорошо?

— Дома. Всё нормально. Пельмени доедаю.

Она молчит. Слышу её дыхание.

— Ты новости смотрел?

— Нет. А что?

— В Геленджике что-то случилось. Связь пропала. Говорят, там... не пойми что. Военные поехали.

— Может, просто авария?

— Может. — Она не верит сама себе. — Ты ложись спать пораньше, ладно? Выглядишь уставшим.

— Откуда ты знаешь, как я выгляжу?

— Я мать. Я всегда знаю.

Мы прощаемся, я кладу трубку. Смотрю на телевизор — он показывает помехи. Ни одного канала, только белый шум. Что-то с антенной? Или...

Я выключаю его, иду в ванную. Вода всё ещё пахнет железом, но теперь я замечаю другое: отражение в зеркале движется с задержкой. На долю секунды. Я поднимаю руку — отражение повторяет жест чуть позже. Опускаю — то же самое. Сердце начинает биться быстрее.

Ложусь в кровать, накрываюсь одеялом. Пластилиновая тварь осталась на столе, и перед тем как выключить свет, я вижу её силуэт — пять лап, клюв, жёлтые глаза. Она смотрит на меня, и её взгляд живой.

Сон приходит быстро. Слишком быстро — я даже не замечаю, как проваливаюсь.

И тут же оказываюсь в другом месте.

Это не моя спальня. Это даже не город. Это огромное, бесконечное пространство, затянутое серым туманом. Под ногами — что-то вроде каменных плит, но они висят в пустоте, не соединяясь друг с другом. Вокруг — тишина. Не обычная, а глубокая, как под водой. Ни ветра, ни шороха, ни звука моего дыхания.

Я делаю шаг. Плита под ногой качается, но держит. Я иду, сам не зная куда. Туман расступается, открывая новые плиты, новые провалы, и в этом лабиринте нет никакой логики. Это не место. Это... отсутствие места.

Впереди появляется фигура. Человеческая, но неправильная. Я останавливаюсь. Фигура приближается.

Это не человек. Существо передвигается на четырёх конечностях, но его тело будто вылеплено разными руками — одна лапа толще другой, шея вывернута под неестественным углом, голова смотрит на меня лицом, которое не лицо. Черты размыты, как на фотографии, смазанной при проявке. Глаза светятся — жёлтым, как у моей пластилиновой твари.

Искажённое.

Я не знаю этого слова сейчас. Я узнаю его позже, когда Наставник объяснит мне, что такое Излом. Но сейчас я просто понимаю: это неправильно. Это не должно существовать.

Существо делает прыжок.

Я реагирую раньше, чем думаю. Тело двигается само — уклоняюсь, кувыркаюсь в сторону, чувствую, как воздух свистит там, где только что была моя голова. Существо промахивается, врезается в каменный выступ, но тут же разворачивается. Его жёлтые глаза горят ярче, и я чувствую исходящую от него волну — тошнотворную, выворачивающую внутренности, будто сам воздух вокруг него испорчен.

Бежать. Нужно бежать.

Я бегу, перепрыгивая с плиты на плиту. Они качаются, некоторые уходят из-под ног, и я падаю, цепляюсь за край, подтягиваюсь на руках. Сзади слышится цокот — существо преследует меня, быстро, гораздо быстрее, чем я могу двигаться. Я слышу его дыхание, его запах — озон и тухлое мясо, смесь, от которой желудок подкатывает к горлу.

Впереди — тупик. Последняя плита, дальше пропасть, заполненная серым туманом. Я разворачиваюсь, встречая противника лицом к лицу.

Существо приближается медленно, будто наслаждаясь моментом. Теперь я вижу его лучше: тело покрыто чем-то вроде корки, потрескавшейся, сочащейся светом. Лапы заканчиваются не когтями, а костяными наростами. Пасть открывается, и оттуда вырывается звук — низкий, вибрирующий, отдающийся в костях.

Я выставляю вперёд руки. Не знаю зачем. Инстинкт.

Существо прыгает.

Время замедляется. Я вижу его траекторию, вижу каждый изгиб уродливого тела, вижу, как воздух вокруг него рябит, искажаясь. И я кричу — не от страха, а от напряжения, будто пытаюсь вытолкнуть из себя что-то, что сидит глубоко внутри и рвётся наружу.

Воздух перед моими ладонями сгущается. На долю секунды — в нём появляется рябь, как над горячим асфальтом. Существо врезается в эту невидимую стену, его тело выгибается под неестественным углом, и оно отлетает в сторону, в пропасть.

Я падаю на колени. В глазах темнеет. Руки дрожат, из носа течёт кровь, горячая и солёная. Я смотрю в пропасть, куда упало существо, но там только туман.

— Неплохо для первого раза.

Голос раздаётся откуда-то сверху. Я задираю голову, но никого не вижу. Только туман и серое небо.

— Кто здесь?

— Узнаешь позже. А пока — просыпайся, засранец. Твоё время вышло.

И я просыпаюсь.

На полу. В своей спальне. Лицом в ковёр. В носу запеклась кровь, голова раскалывается, каждая мышца ноет, будто я пробежал марафон. Я с трудом переворачиваюсь на спину, смотрю в потолок. В окно светит луна — значит, ещё ночь.

Я жив.

Я пытаюсь вспомнить, что случилось. Сон. Это был просто сон.

Но когда я подношу руку к лицу, чтобы вытереть кровь, я вижу свои пальцы. Они светятся. Слабо, едва заметно, но светятся — голубоватым светом, пульсирующим в такт сердцу.

Свет гаснет через несколько секунд. Но я успеваю его увидеть. И понимаю: то, что случилось — не просто сон.

Я сажусь на кровати, дрожащими руками тянусь к телефону. Хочу позвонить маме, но останавливаю себя. Что я ей скажу? «Мам, мне приснился кошмар, и у меня светились руки»? Она решит, что я переработал.

Вместо этого я иду на кухню, включаю свет. На столе сидит моя пластилиновая тварь, и её жёлтые глаза смотрят на меня.

Точно такие же, как у того существа во сне.

Я беру её в руки, разглядываю. Пять лап. Клюв. Гребень на спине. Я вылепил её вчера, до того как всё это случилось. До того, как увидел свой первый сон.

Откуда я знал, как она выглядит?

За окном воет сигнализация. Где-то далеко, на грани слышимости. Собаки во дворе заходятся лаем, и в этом лае — не агрессия, а страх. Я подхожу к окну, выглядываю на улицу.

Над городом, далеко на юге, в небе висит что-то похожее на зарево. Оранжевое, пульсирующее, как открытая рана. Оно не похоже на пожар. Оно похоже на трещину.

Мамин сон. Трещина в небе, из которой течёт что-то чёрное.

Я стою у окна, сжимая в руке пластилиновую тварь, и чувствую, как в пальцах снова зарождается покалывание. Не слабое, как на складе, а сильное, требовательное, будто внутри меня что-то проснулось и просится наружу.

Что-то изменилось.

И я пока не знаю, смогу ли с этим справиться.

Но судя по тому, что творится за окном, выбора у меня не будет.

Глава 2 Складская магия

Утро наступает серым и липким, как засохший пластилин. Я сижу на кровати, тупо уставившись в стену, и пытаюсь собрать мысли в кучу. Голова гудит после ночных приключений, кровь из носа запеклась тёмной коркой, на подушке осталось бурое пятно. Я пытаюсь оттереть его мокрой тряпкой, но выходит плохо. Мама бы сказала: «Надо замочить в холодной воде, а потом солью потереть». Но мамы здесь нет, а пятно есть. Задвигаю подушку под одеяло — потом разберусь.

Телефон по-прежнему не ловит сеть. Вообще никак — даже экстренные вызовы не проходят. Я тыкаю в экран, перезагружаю, вытаскиваю сим-карту, вставляю обратно. Ноль. Ладно, допустим, вышки легли. Но почему так резко? Ещё вчера вечером одна палочка была, мама дозвонилась. А сегодня — тишина. Будто весь город накрыли колпаком.

Вода в кране пахнет ещё сильнее, чем вчера. Теперь к железу и озону прибавился какой-то сладковатый привкус, от которого во рту остаётся гадость. Я умываюсь одной рукой, стараясь не открывать рот, и смотрю в зеркало. Отражение моргает с той же задержкой, что и вчера. Это уже не просто «показалось». Это стабильный глюк реальности.

— Ну и ладно, — говорю я отражению. — Я тоже не в восторге.

На кухне пластилиновая тварь сидит на столе. Вчера я бросил её набок, а сегодня она стоит вертикально. Я точно помню: положил на бок, ушёл в спальню. Но сейчас она смотрит на меня жёлтыми глазами-бусинами в упор. Я беру её в руки, верчу — пластилин тёплый, будто кто-то держал в ладонях всю ночь. Кроме меня — некому. Я аккуратно сажаю тварь на край стола, мордой к окну, чтобы не сверлила взглядом, и включаю чайник.

Электричество есть — уже хорошо. Значит, не всё рухнуло.

Чай заваривается, но чайник кипятится дольше обычного — напряжение скачет, лампочка на кухне то тускнеет, то разгорается ярче. Я завариваю чай в любимой кружке с отбитой ручкой, сажусь за стол, пытаюсь продумать план на день. Сегодня смена, если Викторыч не закрыл склад нафиг. Но даже если закрыл — мне нужно туда, потому что других источников информации у меня нет. Телек не работает, интернета нет, радио — белый шум. Только живые люди.

Выхожу из дома в семь двадцать. Двор встречает тревожной тишиной. Обычно в это время уже гуляют собачники, гремят мусорными баками дворники, орут дети на остановке. Сейчас — никого. Только Игнатыч на своём третьем этаже курит в форточку и смотрит на меня. Я поднимаю руку — он медленно кивает, не улыбаясь.

— Здорово, Данилыч, — хрипит он. — Ты это... осторожнее там. Ночью опять кто-то выл. Не собаки — хуже. Я «Сайгу» зарядил.

— Думаешь, пригодится?

— Уверен. Ты в себе-то уверен?

Я не отвечаю. Иду к остановке, хотя знаю, что автобус, скорее всего, не придёт. Так и есть — расписание висит, а транспорта нет. На остановке топчутся трое: женщина с коляской, мужик в рабочей куртке и парень с рюкзаком. Все смотрят на дорогу с одинаковым выражением обречённого ожидания.

— Что, не идёт? — спрашиваю у мужика.

— Полчаса стою. Ни одного. Говорят, в депо всё встало — ни одна не завелась. Как отрезало.

— А такси?

— Не ловятся. Даже оператор не отвечает.

Я киваю и топаю пешком. До склада четыре километра — прогуляюсь, заодно посмотрю, что в городе творится.

Город выглядит странно. Не разрушенным — пока нет. Но каким-то притихшим, как перед грозой. Витрины магазинов горят, но внутри пусто. У продуктового очередь — человек двадцать, угрюмые, переговариваются вполголоса. Я прохожу мимо, заглядываю в окно — полки полупустые, хлеб разобрали, осталась только выпечка. Две кассирши мечутся между кассой и складом, но товара явно не хватает.

На перекрёстке у светофора валяется дохлая ворона. И не одна — дальше ещё две, лапами вверх, будто упали с неба разом. Я переступаю через них, чувствуя запах палёных перьев. Кто-то из прохожих крестится, кто-то достаёт телефон снять, но телефоны всё равно не работают.

У склада непривычно тихо. Обычно в это время уже гудит погрузчик, гремят ворота, орёт Викторыч на кого-нибудь из грузчиков. Сейчас — ни звука. Я захожу через проходную, где Михалыч сидит с газетой и фонариком.

— Электричества нет, — поясняет он, не дожидаясь вопроса. — С шести утра. Генератор не заводится. Викторыч всех отпустил, но я остался — кто-то должен склад сторожить.

— Я тоже останусь. Делать всё равно нечего.

— Ну-ну, гляди. Тут такое дело... — Михалыч понижает голос. — Коляна нашли.

— Что значит «нашли»?

— Мёртвого. Сегодня утром, у него во дворе. Соседи сказали — сердце, но я-то видел. У него глаза открыты и рот разорван, будто кричал. И на теле ожоги, как от кислоты. Непохоже на сердце.

Меня пробирает холод. Колян, который вчера травил байки про соседей, мёртв. Сгорел изнутри. Я вспоминаю рассказы Наставника про Перегоревших — тех, кто высасывает энергию из других. Но я же ещё не знаю про Перегоревших! Это знание пришло потом, во сне, а сейчас я просто чувствую, что смерть Коляна — не случайность.

— Где Викторыч?

— У себя, бумаги жжёт. Говорит — всё равно никому не нужны.

Я иду в кабинет Викторыча. Бывший военный сидит за столом, перед ним — кипа папок и металлическое ведро, в котором горят какие-то документы. Запах дыма смешивается с запахом озона, который теперь, кажется, преследует меня везде.

— Данил, — говорит он, не оборачиваясь, — ты вовремя. Помоги.

— Чем?

— Документы жги. Всё, что связано с поставками из Геленджика и Новороссийска. И логистику за последний месяц тоже. Я не знаю, что происходит, но если кто-то придёт проверять — нам эти бумажки будут как повестка в прокуратуру.

— Вы думаете, кто-то придёт?

— Уверен. Слишком много совпадений. Три фуры пропало, Колян мёртв, ещё двое не вышли на связь. И эта хрень с техникой. — Он кивает на свой смартфон, который лежит на столе с чёрным экраном. — Я двадцать лет в армии, нюх на неприятности имею. Если всё это — теракт, то нас будут проверять. Если что-то хуже — тем более.

Я сажусь рядом и начинаю подавать папки. Викторыч методично вырывает страницы и кидает в ведро. Огонь пожирает бумагу, превращая графики поставок и подписи в серый пепел. Мы работаем молча, и в этом молчании есть что-то успокаивающее. Простая физическая работа отвлекает от мыслей.

Когда последняя папка уходит в огонь, Викторыч говорит:

— Я уезжаю. У меня семья в Ростове, жена, дочь. Связи нет, так что поеду наугад. Если хочешь — со мной, в машине место есть.

Я качаю головой:

— У меня мама в станице. Сначала за ней.

— Тогда не тяни. Я не знаю, что будет завтра, но сегодня ещё можно проехать. Завтра — не уверен.

Мы жмём друг другу руки. Я выхожу из кабинета с тяжёлым чувством — будто прощаюсь навсегда.

В коридоре темно, лампы не горят. Я иду на ощупь, держась за стену, и вдруг чувствую то самое покалывание в пальцах. Сильное, требовательное — будто внутри что-то звенит. Я останавливаюсь, закрываю глаза и пытаюсь понять, что оно мне говорит. И понимаю: воздух в коридоре движется неправильно. От ворот тянет сквозняком, но где-то посередине поток перебивается — будто кто-то стоит в проходе.

Я открываю глаза. В проходе никого. Но ощущение наблюдения не проходит.

— Эй? — зову я. — Есть кто?

Тишина. А потом — шорох, едва слышный, где-то у дальнего стеллажа. Я иду на звук, чувствуя, как сердце ускоряется. Проходы между стеллажами тёмные, только аварийные лампы дают слабый красноватый свет. Сворачиваю за угол и вижу: на полу сидит собака. Обычная дворняга, рыжая с белым, каких много в округе. Но что-то с ней не так.

Я подхожу ближе и понимаю: лапы. Они слишком длинные, суставы вывернуты под неестественным углом, как у паука. И глаза — жёлтые, светящиеся, точно такие же, как у пластилиновой твари. Собака поворачивает голову, смотрит на меня, и от неё исходит волна тошноты — та самая, которую я чувствовал во сне от того существа.

Искажённая.

Я выставляю руку, даже не думая. Рефлекс — я помню тренировки с Наставником, хотя тренировок ещё не было, но тело уже знает, что делать. Воздух сгущается, собака упирается в невидимую стену, рычит. Рык низкий, горловой, как у медведя, а не у дворняги. Она пытается продавить преграду, ломая клыки, и я чувствую, как каждая попытка отдаётся болью в висках.

Не удержу.

Тогда я делаю то, чему ещё не учился, но что уже умею: толкаю воздух не стеной, а волной. Резкий выброс — и собаку сносит в стеллаж, она врезается в металлическую балку, визжит и затихает. Тело падает на пол неестественно изломанной кучей, и из него сочится тот самый свет, который я видел в Грёзах.

Я стою и смотрю на труп твари, пытаясь отдышаться. Руки трясутся, в глазах темнеет, но я жив. И тварь мертва. Это была моя вторая победа — но первая в реальном мире.

Сзади раздаются шаги. Я резко оборачиваюсь — Михалыч с ружьём наперевес.

— Данилыч! Ты чего? Я слышал визг. Это что? — он кивает на труп.

— Собака. Бешеная.

— Не похожа на бешеную. — Старик приседает, рассматривает тварь, но не трогает. — Глаза светятся... Видал я таких. Вчера ночью у баков такая же рылась. Я пальнул — она убежала. А эту ты чем?

— Я... — я не знаю, что сказать. — Под руку попала. Стеллажом придавило.

Михалыч смотрит на меня долгим взглядом, но не спорит. Только кивает и говорит:

— Ладно. Давай вытащим отсюда. И запрём ворота. Не нравится мне всё это.

Мы вытаскиваем труп собаки на задний двор, заваливаем картонными коробками — всё равно мусор. Я прощаюсь с Михалычем и иду домой. Вернее, пытаюсь идти — ноги ватные, перед глазами плывут круги. После применения способности всегда так, но сейчас хуже: будто я потратил не только силы, но и часть себя.

Дома падаю на кровать. Закрываю глаза. И проваливаюсь в Грёзы.

Глава 3 С-н сын с опытом

Проваливаюсь в Грёзы, даже не заметив перехода. Только что лежал на кровати, глядя в потолок, а теперь стою в каменном зале, и под ногами — холодные плиты с выбитыми символами. Символы незнакомые, но глаз за них цепляется — будто они что-то значат, только я забыл, что именно.

Зал огромный, свод теряется в темноте наверху. Где-то капает вода — мерный звук, от которого хочется в туалет. По стенам разбросаны светящиеся прожилки, как в пещерах с фосфоресцирующими грибами, только цвет не зелёный, а голубоватый, как у моих пальцев после первого сна. Посередине зала стоит фигура. Человеческая, но неправильная — сотканная из дрожащего света, как мираж над асфальтом в жаркий день. У фигуры нет лица, но есть голос, и этот голос я уже слышал.

— Ну здравствуй, засранец. Явился. Долго же ты собирался.

Я озираюсь. В прошлый раз здесь была тварь и пропасть, сейчас — только этот сияющий тип. И каменные плиты, уходящие в бесконечность. И ощущение, что мы не одни — где-то там, за границей света, что-то шевелится.

— Ты кто? — мой голос звучит глухо, будто через подушку.

— Наставник. Пока просто Наставник, без регалий и орденов. Потом, может, расскажу, кем был до того, как меня заперли в этой дыре. Но ты пока не дорос.

— До чего не дорос?

— До правды. Ты пока даже собственной тени боишься. — Фигура делает шаг, и в ней проступают контуры: длинный плащ, высокий воротник, нечеловечески тонкие руки с длинными пальцами. Свет колышется, как пламя свечи на сквозняке. — Садись.

Рядом со мной появляется что-то вроде каменной лавки — просто плита на двух обломках колонн. Я сажусь, потому что ноги не держат после прошлой стычки. Тело помнит напряжение, хотя, по идее, это сон. Но в Грёзах всё иначе — боль настоящая, усталость настоящая, и смерть, если верить ощущениям, тоже будет настоящей.

Наставник останавливается напротив, свет от него идёт волнами, и в этом свете я чувствую то же покалывание, что в пальцах, но усиленное. Как будто его присутствие заставляет мою Искру вибрировать в ответ.

— Ты направляющий, парень. Слышал такое слово?

— Нет.

— Немудрено. Таких, как ты, единицы. Вернее, были единицы, пока эта дрянь не полезла из щелей. Теперь просыпаются. Твоя Искра пробудилась пару дней назад, когда Излом впервые коснулся твоего города. Почувствовал странности? Техника глючит, связь барахлит, запахи, сны?

Я молча киваю. Перечислять бессмысленно — он и так, кажется, всё знает.

— Это ткань реальности трещит по швам. Представь ткань. Обычную, как простыня. Если её натянуть слишком сильно, она истончается, а потом рвётся. Излом — это разрыв. Энергия хаоса сочится в ваш мир и переписывает всё, к чему прикасается. Животных, людей, пространство. Собаки становятся тварями с горящими глазами. Люди пропадают или превращаются в нечто худшее. А асфальт плавится сам по себе. Ты это уже видел.

— А направляющие? Откуда мы?

— Из той же ткани. Представь, что в простыне есть утолщения — узелки. Когда ткань рвётся, узелки остаются целыми. Твоя Искра — такой узелок. Она спит в большинстве людей, но Излом её будит. Ты теперь чувствуешь энергию, можешь её перенаправлять. Не создаёшь — забираешь из окружающего мира и направляешь куда нужно. Воздух. Тепло. Давление. Гравитация. Это твои инструменты. Пока ты освоил только воздух, и то коряво. Но прогресс есть.

Я вспоминаю собаку на складе. Воздушная волна — я сделал это, не думая. Как дышать.

— Тренировки во сне — они настоящие? — спрашиваю я.

— Более чем. Время здесь течёт иначе. Пока твоё тело дрыхнет в реальности, ты можешь провести в Грёзах часы, дни, недели. Навыки, полученные здесь, переносятся в реальный мир как рефлексы. Поэтому ты смог завалить ту псину — тело уже знало, что делать, хотя ты сам ещё не понимал. Но учти: смерть в Грёзах — не игрушка. Она болезненна, вызывает фантомные боли, мигрени, рвоту. Некоторые сходят с ума. Так что тренируйся, но не подыхай раньше времени. Ты мой билет отсюда.

— В смысле — билет?

— Позже. Сначала научись выживать. — Наставник взмахивает рукой, и перед нами возникает шар. Светящийся, размером с футбольный мяч, висящий в пустоте без опоры. — Сдвинь его.

Я поднимаю руку, пытаюсь повторить то, что делал на складе. Пальцы покалывает, но шар не двигается.

— Сосредоточься. Представь, что воздух — это продолжение твоей руки. Ты не толкаешь шар — ты толкаешь воздух вокруг него. Шар просто идёт за потоком.

Я пробую снова, стиснув зубы от напряжения. Ничего. Шар висит, как приклеенный.

— Слабак, — констатирует Наставник беззлобно. — Но не безнадёжный. Ладно, пять попыток. Не сдвинешь — тренируемся до посинения, и плевать, что у тебя там смена в шесть утра. Смена, кстати, уже не работает, если ты не заметил.

Я киваю. Склад закрыт, Викторыч уехал, Колян мёртв. Смены больше нет.

Первая попытка — шар даже не дрогнул. Я пытаюсь представить поток воздуха, но в голове каша, и ничего не выходит. Вторая — показалось, что качнулся. Или это просто свет моргнул? Третья — я вложил всю злость, всё раздражение на этот тупой шар, на этого язвительного типа в плаще, на весь этот бардак с реальностью. Шар дёрнулся, сдвинулся на пару сантиметров и замер. Я выдохнул, чувствуя, как по вискам катится пот.

— Уже лучше. Злость — хорошее топливо, но плохой руль. Добавь концентрации.

Четвёртая попытка — я закрыл глаза и представил воздух как воду. Потоки вокруг шара, обтекающие его, как река обтекает камень. Я мысленно изменил направление течения, и шар поплыл в сторону, медленно, как медуза. Открыл глаза — он действительно двигался.

— Неплохо! — в голосе Наставника появилось что-то похожее на интерес. — Последняя. Сделай рывок. Резкий, как удар. Не плавное течение, а волна.

Пятая попытка — я заорал и толкнул обеими руками, представляя не воду, а взрывную волну. Шар метнулся в стену, ударился о камень и разбился светящимися брызгами. Звук был как от разбитой лампочки — звонкий и какой-то необратимый.

— Придурок, — хмыкает Наставник, но в голосе нет осуждения. — Зачем ломать инвентарь? Но прогресс есть. Контроль хромает, зато сила уже приличная. Следующий раз работаем над точностью. А пока вали в реальность — у тебя там мать волнуется.

— Откуда ты знаешь про маму?

— Я много чего знаю. Я, знаешь ли, не просто так торчу в твоей голове. Искра связывает нас, и я вижу краем глаза то же, что и ты. Мама, пироги, пельмени, работа на складе, Санёк, Серёга, пластилиновая тварь на столе. Трогательная картина. Но ты учти: чем сильнее ты становишься, тем ближе я к свободе. И тем больше шансов, что ты выживешь. Так что не подведи.

Он тает в воздухе, и я просыпаюсь.

За окном серый рассвет. Голова раскалывается, но я помню каждое слово Наставника. Каждую деталь тренировки. И главное: теперь я знаю, что мои способности — не случайность и не проклятие. Это инструмент. Кривой, опасный, но инструмент. А ещё я знаю, что этот светящийся тип в плаще что-то недоговаривает. Он назвал меня билетом отсюда. Что это значит? И куда «отсюда»? Из Грёз? В реальный мир? И что он будет делать, когда выберется?

Я сажусь на кровати, тянусь к телефону — связи по-прежнему нет. Зато есть электричество, и это уже победа. Иду на кухню, включаю чайник. Пластилиновая тварь сидит на столе, смотрит жёлтыми глазами. Я беру её в руки — пластилин холодный, обычный. Никакого тепла, никакого свечения. Днём она просто фигурка.

Но я точно знаю, что ночью всё иначе.

Чайник закипает с опозданием — напряжение скачет, нагреватель работает с перебоями. Я завариваю чай, пью без сахара (сахар закончился, а в магазин я не попал). Думаю о том, что делать дальше. Наставник сказал: чем сильнее я становлюсь, тем ближе он к свободе. Значит, тренировки продолжатся. Он будет учить меня, хочет он того или нет — потому что ему это выгодно. Я для него — ключ. А он для меня — учитель. Взаимовыгодное сотрудничество, ничего личного.

Но что-то в его голосе, когда он говорил о свободе, заставило меня напрячься. Что, если он — не друг? Что, если он — заперт не просто так? Может, его заперли за дело? И когда он выберется...

Стоп. Сейчас не до этого. Сейчас надо думать о маме. Связи нет, что там в станице — неизвестно. Свет, сказала, моргает. Военные приезжали. Может, уже и связь пропала. Надо ехать.

Я собираю рюкзак: вещи, документы, фонарик, батарейки, нож, спички в непромокаемом пакете. Карабин, который обещал Серёга, ещё не получил — значит, пока без оружия. Но у меня есть другое оружие, которое не нужно заряжать. Правда, после каждой серьёзной атаки я вырубаюсь или истекаю кровью из носа. Тоже вариант, но плохой.

Достаю из шкафа старую тетрадь в клетку, ручку. Начинаю записывать всё, что знаю об Изломе, о направляющих, о своих способностях. Память — штука ненадёжная, особенно когда голова занята выживанием. Пусть будет конспект.

«1. Излом — разрыв реальности. Энергия хаоса сочится и переписывает всё. Техника глючит, связь пропадает, животные мутируют. 2. Искажённые — переписанные энергией. Агрессивны, неразумны. Жёлтые глаза, тошнотворная аура. 3. Направляющий — человек с пробуждённой Искрой. Перенаправляет энергию, не создаёт. Стихии: воздух, тепло, давление, гравитация. 4. Перегоревший — направляющий, потерявший контроль. Высасывает энергию из других. Опасен. 5. Наставник — заперт в Грёзах. Учит меня, чтобы освободиться. Циничный тип, но полезный. Не доверять полностью».

Перечитываю. Выглядит как бред сумасшедшего. Но я знаю, что это правда. Закрываю тетрадь, убираю в рюкзак.

В дверь стучат. Я вздрагиваю, подхожу, смотрю в глазок — Игнатыч. С карабином на плече и свёртком в руках.

— Открывай, Данилыч. Разговор есть.

Я открываю. Старик заходит, оглядывает квартиру, останавливается взглядом на пластилиновой твари.

— Хорошая зверюга. Страшная. — Он садится на табурет, карабин ставит между колен. — Я тут с соседями перетёр. Народ боится. Продуктов мало, связи нет, слухи ходят один страшнее другого. Говорят, в городе мёртвые зоны появились — заходишь, и всё, не выходишь. Я лично не видел, но баба Нюра с пятого этажа клялась, что её зять пропал. Пошёл за сигаретами и не вернулся.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что надо валить. У тебя мать в станице — я слышал, ты говорил. Езжай за ней и не возвращайся. В городе скоро жрать будет нечего, а потом и людей начнут резать за консервы. Я повидал всякое, поверь.

— А ты?

— А я останусь. Мне семьдесят, куда я поеду? Дом — моя крепость. У меня карабин, патроны, запас тушёнки на месяц. Отобьюсь, если что. А тебе жизнь строить, молодой ещё. — Он протягивает мне свёрток. — Вот, возьми. Патроны для карабина, у тебя ж такой? Серёга обещал привезти.

— Откуда ты знаешь про Серёгу?

— Данилыч, я в окно всё вижу. Ты с ним в баре сидел, он тебе ствол обещал. Правильно обещал. Я добавлю патронов — пригодятся.

Я беру свёрток. Тяжёлый. Внутри — две пачки по двадцать патронов, двенадцатый калибр.

— Спасибо, Игнатыч.

— Не благодари. Своих не бросаем. — Он встаёт, забрасывает карабин на плечо. — Бывай, Данилыч. Может, свидимся.

Он уходит, а я остаюсь в прихожей с патронами в руках и комом в горле. Старик прав. Надо ехать за мамой. Прямо сейчас, не дожидаясь завтра.

Но сначала — встреча с Серёгой. Он обещал карабин. И карабин мне нужен, потому что Искра Искрой, а когда силы кончатся, ствол — единственный аргумент.

Я одеваюсь теплее, беру рюкзак. Перед выходом смотрю на пластилиновую тварь. Она сидит на столе, как живая, и в её жёлтых глазах мне чудится что-то вроде вопроса.

— Я вернусь, — говорю я ей. — Не скучай.

И выхожу за дверь.

Улица встречает тишиной. Машин почти нет, прохожих — единицы, и те жмутся к стенам домов. Небо затянуто тучами, но тучи странные — с оранжевым отливом, будто где-то над ними всё ещё горит то самое зарево. Запах озона стал привычным, я почти не замечаю его. Почти.

До бара «Угол» я дохожу за двадцать минут. Бар работает — уже чудо. У входа тарахтит генератор, из трубы тянется дымок. Внутри полумрак и пара посетителей за дальним столиком. Бармен, хмурый мужик с синяком под глазом, протирает стаканы.

— Чего? — спрашивает он, не поднимая головы.

— Чай. И я жду людей.

— Чая нет. Вода только холодная. Электричество — сам видишь.

— Тогда воду.

Он наливает стакан воды из-под крана, пахнущей всё тем же железом. Я сажусь за столик у окна, смотрю на улицу. Через десять минут приходят Санёк и Серёга.

Санёк, как всегда, взлохмачен, в заляпанных очках, в растянутом свитере. Серёга — его противоположность: подтянутый, в камуфляжной куртке, с цепким взглядом. Они садятся, Санёк сразу начинает тараторить:

— Даня, что за хрень вообще? Я думал, война или теракт, но это что-то другое. У меня интернет лёг ещё вчера, спутниковая тарелка не ловит, радио — белый шум. Я пытался поймать сигнал через короткие волны — ноль. Как будто мы в колодце. А ты как? Ты какой-то бледный.

— Нормально. — Я отхлёбываю воду. — Серёга, ствол привёз?

— Привёз. — Он ставит на стол длинный чехол. Расстёгивает молнию — внутри карабин «Сайга», подержанный, но в хорошем состоянии. — Три магазина по десять патронов. Двенадцатый калибр. Отдача сильная, но ты справишься.

— Сколько?

— Десятка. По нынешним временам — даром.

Я достаю деньги. Все наличные, что были в заначке. Серёга пересчитывает, кивает, убирает в карман.

— Теперь слушай сюда, — говорит он тише. — Я вчера общался с бывшими сослуживцами. Они сейчас на блокпостах, к югу от города. Говорят, что-то серьёзное. Не бунт, не теракт. Хуже. Они видели тварей. Не собак — тварей, которые раньше были людьми. И видели свечение в небе, как трещина. Это не спроста. Если ты можешь что-то сделать — делай. Если нет — беги.

— Я могу. Немного. Учусь.

— Вот и учись быстрее. — Серёга встаёт. — Санёк, оставайся с ним. Ты в подвале завода будешь полезнее — связь, рация. А я поеду людей собирать. У меня есть на примете пара надёжных парней.

— Каких парней? — Санёк таращится. — Ты о чём?

— О выживании. Всё, Сань, без обид. Я тебя люблю, но сейчас не до соплей. — Он жмёт мне руку, кивает и уходит.

Мы остаёмся вдвоём. Санёк молчит, крутит в пальцах салфетку. Потом говорит:

— Дань, а ты правда веришь, что всё это... ну, мистика?

— Я не верю. Я знаю. — Я беру карабин, вешаю на плечо. — Пойдём, Санёк. Нам пора.

— Куда?

— Готовиться к худшему.

Мы выходим из бара. Небо над городом темнеет, и в этой темноте есть что-то неестественное — как будто сама реальность готовится порваться.

Глава 4 Запах гари в реальности

Следующие три дня проходят как в дурном сне — в самом прямом смысле. Ночами я в Грёзах тренируюсь с Наставником до кровавых слёз, днём пытаюсь применить эти навыки в реальности, а между делом собираю информацию и готовлюсь к выходу. Получается через раз, но прогресс всё-таки есть. Медленный, болезненный, но есть.

После нашего разговора в баре Санёк поселился у меня. Его квартира в центре города опустела — соседи разъехались, электричество отключили, а вода из крана перестала течь даже холодная. У меня пока лучше: свет, вода (пусть и с мерзким привкусом), газ в плите. Мы договорились, что он поможет с эвакуацией, а пока ночует на диване в гостиной. Санёк — не боец, но у него золотые руки по части связи и техники. В новом мире это может пригодиться не меньше, чем карабин.

Первый день после встречи с Серёгой начинается с того, что я просыпаюсь в пять утра от дикой головной боли. Наставник в Грёзах гонял меня до полуночи по внутренним часам, а по реальным — прошло часа четыре. Снились каменные залы, бесконечные упражнения на удержание купола и его язвительные комментарии. Я помню каждое слово.

— Ты должен сделать купол рефлексом, а не мыслью. Когда на тебя прыгнет тварь, у тебя не будет времени рассуждать. Ты либо ставишь защиту мгновенно, либо становишься кормом.

Я пытался. Купол тишины — зона диаметром около трёх метров, куда не проникают ветер, пыль и, как выяснилось, мелкие камни. Наставник швырял в меня булыжниками — настоящими, тяжёлыми, от которых в реальном мире остались бы переломы. Я держал купол, стиснув зубы, чувствуя, как с каждым ударом из носа сочится кровь. На пятой минуте руки начали дрожать, на седьмой — перед глазами поплыли круги, на десятой — я упал на колени, и купол лопнул с тихим звоном.

— Терпимо. Для второго дня — вполне терпимо, — сказал он, не выражая ни одобрения, ни разочарования. — Теперь тепло. Тепловая линза — фокусировка рассеянного тепла в луч. Представь увеличительное стекло, которое собирает солнечные лучи и поджигает бумагу. Только стекло — твоя Искра, а лучи — тепло окружающей среды. В комнате всегда есть тепло: от стен, от воздуха, от твоего собственного тела. Собери его.

Между ладоней появилась светящаяся точка — крошечная, как искра. Я попытался её удержать, но она погасла почти сразу.

— Ещё. Сильнее. Не жалей себя. Здесь ты от перегрузки просто вырубишься. В реальности — умрёшь. Лучше страдать здесь.

Я попробовал снова. Искра разгорелась, вытянулась в нить, коснулась каменной стены — и оставила на ней чёрный след, как от лазерной указки. Голова закружилась, желудок подкатил к горлу, меня вырвало прямо на холодные плиты. Наставник ждал, пока я отдышусь.

— Хорошо. Сделай ещё раз.

— Ты садист.

— Я реалист. Перегоревший, с которым ты столкнёшься, не будет ждать, пока ты отдохнёшь. Он высосет из тебя всё, и ты умрёшь в корчах. Как твой напарник Колян.

Я стиснул зубы и сделал ещё. И ещё. И ещё. Пока сознание не померкло.

Просыпаюсь утром — подушка в крови, голова чугунная, но внутри — странное чувство. Не радость, не гордость, а что-то вроде уверенности. Я чувствую, что могу больше. Воздух вокруг меня стал послушнее. Тепло в пальцах собирается легче. Вчера я не мог разогреть воду в кружке, а сегодня, кажется, смогу. Это не цифры, не игровые уровни, не статы. Это внутреннее знание: первый порог взят, второй близко, третий — где-то на горизонте. Наставник называет это «лестницей Искры»: чем выше поднимаешься, тем разрушительнее способности, но тем сложнее их контролировать. Пятый порог — гравитация — пока за гранью понимания.

Санёк уже не спит. Сидит на кухне с кружкой чая и разбирает старый радиоприёмник, который нашёл в кладовке.

— Связи по-прежнему нет, — говорит он, не поднимая головы. — Но приёмник можно переделать на короткие волны. Если военные или спасатели работают — мы их услышим. Проблема в том, что здесь экранирование плохое. Надо выходить на крышу.

— Опасно. Искажённые.

— Знаю. Но я не предлагаю прямо сейчас. Просто имей в виду.

Санёк — не боец, но инженер от бога. В универе он собирал схемы, от которых профессора приходили в ужас. Сейчас его навыки могут спасти нам жизнь.

Днём я выхожу в город. Не просто прогуляться — мне нужно понять масштаб бедствия. И заодно потренироваться в полевых условиях.

Город меняется на глазах. Ещё позавчера светофоры работали, сегодня — нет. Перекрёстки превратились в хаос: брошенные машины, открытые двери, следы торможения. У магазина «Продукты» разбита витрина, внутри пусто — кто-то вынес всё, включая кассовый аппарат. Я захожу осторожно, держа карабин наготове. Запах гнили и кислого молока. На полу — разорванные упаковки, пустые банки, осколки стекла. В дальнем углу тело. Мужчина в куртке охранника, лицо закрыто. Я не подхожу — просто разворачиваюсь и выхожу. Мне нужно привыкнуть к такому. В новом мире это будет встречаться часто.

У аптеки очередь — человек десять, в основном женщины и старики. Аптекарь, пожилой мужчина в очках, торгует через приоткрытую дверь, принимая наличные и какие-то ценности. Лекарства отпускает поштучно. Я встаю в очередь, беру бинты, йод, обезболивающее, активированный уголь. Отдаю все оставшиеся наличные.

— Что с городом? — спрашиваю у аптекаря.

— А вы не знаете? — он поправляет очки. — Военные ушли вчера ночью. Сняли блокпосты и колонной на север. Сказали, что город «временно переводится на самоуправление». Это значит — бросили нас. Я слышал по рации, пока сигнал был. В Геленджике — вообще катастрофа, там, говорят, туман ядовитый. У нас пока тихо, но это ненадолго.

— Почему?

— Твари. Вы их видели? — он понижает голос. — Ко мне сегодня утром мужик приходил, весь трясётся. Говорит, на соседней улице псы бешеные, только это не псы. Глаза горят, лапы как паучьи. Он еле убежал. А ещё говорят, люди пропадают. Не уезжают — именно пропадают. Заходишь в подъезд — и всё.

Я вспоминаю Коляна. Его смерть. И собаку на складе.

— Вы бы уезжали, — советует аптекарь. — Пока дороги свободны.

— Сначала мать.

— Тогда не тяните. Завтра может быть поздно.

Возвращаюсь домой кружным путём, тренируясь по дороге. Нахожу безлюдный двор, ставлю на скамейку пустую пластиковую бутылку, отхожу на три метра. Концентрируюсь, представляю поток воздуха, толкаю. Бутылка падает. Хорошо. Ставлю снова, пробую сбить точнее. Получается. Чувствую, как пальцы покалывает, но уже не больно — скорее, приятно. Искра привыкает.

Пробую тепловую линзу. Вытягиваю руку, фокусируюсь на пятне солнечного света на асфальте (солнца нет, но рассеянного тепла достаточно). Между пальцами возникает слабое свечение, воздух чуть теплеет. Не поджигает, не обжигает — просто греет. Но прогресс есть.

Внезапно чувствую знакомое покалывание в затылке — воздух движется неправильно. Оборачиваюсь и вижу: у дальнего угла дома стоит тень. Не человек, но и не животное — что-то среднее. Тень шевелится, и от неё исходит та самая тошнотворная волна. Искажённое.

Я медленно снимаю карабин с плеча. Тень делает шаг вперёд, и теперь я вижу: это кошка. Обычная дворовая кошка, но увеличенная вдвое, с неестественно длинными лапами и светящимися жёлтыми глазами. Она смотрит на меня, припадая к земле, и я чувствую, как внутри всё сжимается.

Не стрелять — выстрел привлечёт других. Пробую воздушный толчок. Концентрируюсь, выбрасываю руку — и кошку сносит в стену, она врезается, визжит и падает. Но тут же встаёт, встряхивается и снова бросается ко мне. Быстро, очень быстро.

Тепловая линза. Я не готов, не тренировался в реальном бою. Но выбора нет. Вытягиваю руки, собираю тепло, чувствую, как между ладоней загорается точка. Она вытягивается в нить, касается кошки — и шерсть на боку твари вспыхивает. Кошка орёт истошным голосом, мечется, потом падает и затихает. От тела идёт дымок, пахнет палёным.

Меня шатает. В глазах темнеет, желудок подкатывает к горлу. Я упираюсь рукой в стену, пытаюсь отдышаться. Получилось. Но какой ценой? Чувствую, как из носа капает кровь. На этот раз сильнее обычного.

Вечером Санёк чинит рацию. Мы сидим на кухне при свете керосиновой лампы (электричество пока есть, но он экономит батареи для приёмника). Я рассказываю про кошку.

— Ты с ума сошёл? — он таращится. — Тепловым лучом? Это же не оружие, это...

— Это моё оружие. Другого нет. Карабин привлекает внимание.

— Ладно. Допустим. Но ты после каждой атаки вырубаешься. Если их будет две или три...

— Поэтому мне нужно больше тренировок. И поэтому мы идём за мамой завтра. Пока твари одиночные.

Санёк вздыхает, но не спорит. Он знает, что я упрямый.

Наставник в эту ночь устраивает мне экзамен. Я проваливаюсь в Грёзы, даже не заметив перехода, и оказываюсь не в каменном зале, а на открытой площадке, похожей на горное плато. Вокруг туман, ветер свистит в камнях. Наставник стоит посреди площадки, скрестив руки.

— Ты сегодня убил Искажённого тепловой линзой. Неплохо. Но ты чуть не вырубился. Это значит, что контроль у тебя дырявый. Будем чинить.

— Я думал, вы похвалите.

— Я не мамочка. Похвала расслабляет. — Он взмахивает рукой, и передо мной возникает три шара, светящихся слабым голубым светом. — Сбей все три. Не волной — точечным толчком. Каждый по отдельности.

Я выставляю руку. Толкаю первый — шар срывается, улетает в туман. Хорошо. Второй — чуть медленнее, но получается. Третий — застреваю, не могу зацепить.

— Сосредоточься. Ты управляешь не шаром, а воздухом вокруг него. Шар идёт за потоком, как щепка в ручье. Представь ручей.

Я закрываю глаза, представляю поток воздуха — узкий, направленный прямо в центр шара. Толкаю. Шар дёргается и исчезает.

— Терпимо. Теперь тепло. — Он создаёт три каменных столба, на вершине каждого — светящаяся метка. — Прожги метки. Не расплавь — прожги насквозь.

Я собираю тепло. На этот раз легче — ладони уже помнят ощущение. Точка разгорается, нить касается первой метки — она чернеет. Вторая — то же самое. Третья — я теряю концентрацию, луч слабеет, но всё равно доходит. Метка темнеет, но не насквозь.

— Приемлемо. Теперь давление. — Он создаёт передо мной невидимую стену. — Продави.

— Я ещё не учил давление.

— Вот и научишься. Давление — это сжатие воздуха. Ты не толкаешь предмет, ты сжимаешь среду, в которой он находится. Представь, что воздух — поршень. Ты давишь на поршень, и поршень давит на стену.

Я пытаюсь. Воздух передо мной уплотняется, но стена не двигается.

— Сильнее. Ты слишком нежный. Добавь злости.

Я вспоминаю кошку, которая могла меня убить. Перегоревшего, который убил Коляна. Маму, которая сидит в станице без связи. Добавляю злости — и стена трещит. Не ломается — даёт трещину.

— Неплохо для первого раза. Это четвёртый порог. Освоишь его — сможешь создавать ударную волну. Но пока рано. Тренируй первые три до автоматизма.

— А гравитация?

— Забудь. Это пятый порог. Если полезешь без подготовки — перегоришь. И тогда мне придётся искать нового направляющего. А ты мне почти нравишься. — Он хмыкает. — Не обольщайся.

На третий день я решаю, что тянуть больше нельзя. Город пустеет на глазах. Улицы завалены брошенными вещами, кое-где дымятся мусорные баки, подожжённые мародёрами. Военных нет. Полиции нет. Власть съёжилась до отдельных кварталов, где живут те, кто ещё надеется на помощь. Но помощь не придёт.

Я собираю рюкзак полностью: вещи, документы, еда (остатки круп, консервов, сухарей), вода во фляге, карабин, патроны (подарок Игнатыча), нож, спички в непромокаемом пакете, фонарик, батарейки, аптечка. Пластилиновую тварь засовываю в боковой карман. Она прошла со мной через всё, пусть будет талисманом.

Санёк собирается параллельно. Он берёт свой рюкзак с инструментами, радиодетали, ноутбук (безнадёжно севший, но вдруг), флягу и те немногие продукты, что остались. Мы выходим из квартиры в семь утра. На лестнице сталкиваюсь с соседкой с третьего этажа — она тащит чемодан и сумку с продуктами.

— Данил, вы куда? — спрашивает она с тревогой.

— За мамой. А вы?

— К сестре, в Ростов. Муж машину завёл, чудом. Говорят, на трассе ещё ездят. Но страшно. Вдруг эти твари...

— Держитесь у обочины и не останавливайтесь. Если увидите что-то странное — газуйте. И не выключайте двигатель.

Она благодарит и уходит. Мы с Саньком спускаемся во двор, где уже стоит Игнатыч с «Сайгой» наперевес. Рядом с ним ещё трое мужиков из нашего дома — ополченцы, которые решили держать оборону. У каждого оружие: у кого-то охотничье ружьё, у кого-то топор, у одного травмат. Выглядят они хмуро, но решительно.

— Данилыч, это наши. Будем двор оборонять, — говорит Игнатыч. — Подвал оборудовали, запасы стащили со всего дома. Кто не уехал — к нам. Ты это, мать вывози и возвращайся. Нам такие, как ты, нужны.

— Какие — такие?

— Способные. Я же вижу, ты не простой парень. У тебя глаза изменились. — Он затягивается. — Не знаю, что в тебе проснулось, но это тебя спасёт. Бывай.

Мы жмём друг другу руки. Я обещаю вернуться. Санёк молча кивает ополченцам, и мы выходим со двора на пустую улицу.

До станицы тридцать километров. Раньше это был час на автобусе. Теперь — неизвестно сколько. Мы идём пешком по обочине трассы, мимо брошенных машин и остановок. Небо над нами серое, но на юге всё ещё висит оранжевое зарево — постоянное, как шрам. Запах гари и озона стал привычным, как воздух.

На выезде из города останавливаемся. У блокпоста пусто: бетонные заграждения, брошенный грузовик, ящики из-под патронов. Военные ушли, оставив всё это. Я нахожу в кузове грузовика ящик с сухпайками — нетронутый. Беру себе и Саньку. Мелочь, а приятно.

— Даня, смотри, — Санёк показывает на юг.

Я оборачиваюсь. Над горизонтом, там, где должно быть море, поднимается тёмная стена. Не тучи — что-то другое. Она переливается, как масляная плёнка на воде, и от неё тянет холодом.

— Это Излом, — говорю я. — Он растёт.

— И что делать?

— Идти вперёд. Другого пути нет.

Мы идём по трассе, оставляя за спиной город, который уже никогда не будет прежним.

Глава 5 Лужа

Дорога до станицы занимает весь день. Тридцать километров, которые раньше пролетали за час на автобусе, теперь превратились в изматывающий марш-бросок по местности, где каждый поворот может скрывать опасность. Мы с Саньком идём по обочине трассы, мимо брошенных машин, опрокинутых ларьков и пустых автобусных остановок. На одной из них висит расписание, приклеенное скотчем, — бумага уже пожелтела, хотя прошло всего несколько дней с момента, когда мир был нормальным.

Трасса выглядит как съёмочная площадка фильма-катастрофы. Машины брошены в два ряда, некоторые с открытыми дверями, некоторые с ключами в замке зажигания. Люди уходили в спешке, бросая вещи. Я заглядываю в одну из легковушек — на заднем сиденье детское кресло и плюшевый мишка. Санёк отводит глаза, и мы идём дальше.

— Как думаешь, сколько ещё таких, как мы? — спрашивает он, поправляя лямку рюкзака.

— Каких — таких?

— Ну, которые не сидят в подвале, а идут за своими. Которые ещё не сдались.

— Не знаю. Но надеюсь, что много. Иначе — зачем всё это?

Санёк замолкает. Он вообще стал молчаливее за последние дни. Раньше трещал без умолку про свои схемы, про спутники, про то, как собрать антенну из консервной банки. Теперь — только смотрит по сторонам и нервно крутит головой. Я его понимаю. Когда мир рушится, болтовня теряет смысл.

К полудню мы проходим примерно половину пути. У развилки, где старая заправка с облупившейся вывеской «Лукойл», решаем сделать привал. Заправка пуста, стекло разбито, внутри — перевёрнутые стеллажи с чипсами и шоколадками. Кто-то уже побывал здесь до нас, но кое-что осталось. Я нахожу бутылку воды под прилавком и две упаковки крекеров. Санёк проверяет срок годности — нормально.

— Вода пахнет странно, — говорит он, отхлёбывая.

— Это сейчас вся вода странно пахнет. Железом и озоном. Привыкай.

— Это как-то связано с твоей Искрой? Или с Изломом?

— С Изломом. Наставник сказал, что энергия хаоса просачивается в реальность и меняет всё. Воду, воздух, землю. Пока только запах, но дальше будет хуже. В эпицентре, говорят, даже пространство искажается.

Санёк молча допивает воду и убирает бутылку в рюкзак. Он не задаёт лишних вопросов про Наставника и Грёзы. Один раз я попробовал объяснить — он выслушал, кивнул и сказал: «Я не понимаю, но я тебе верю». С тех пор мы не возвращались к этой теме. Дружба — это когда не нужно объяснять.

После привала я решаю провести короткую тренировку. Времени мало, но каждая минута на счету. Отхожу от заправки на открытое место, где раньше была парковка для фур. Асфальт потрескавшийся, с проплешинами сорняков. В центре площадки — большая лужа, оставшаяся после недавнего дождя. Вода мутная, с радужной плёнкой бензина на поверхности.

— Я попробую кое-что. Не мешай.

Санёк садится на бордюр, достаёт крекер и наблюдает. Я вытягиваю руку над лужей, концентрируюсь. За эти дни я уже понял: вода и воздух связаны. Если умеешь управлять воздухом, можешь влиять и на воду — она просто плотнее, инертнее. Представляю поток воздуха, который давит на поверхность лужи. Пальцы покалывает — уже привычное ощущение, почти приятное. Поверхность воды идёт рябью, но не более того.

— Давай, — шепчу я себе. — Сильнее.

Я вспоминаю уроки Наставника. Он говорил: «Ты не толкаешь предмет, ты толкаешь среду, в которой он находится. Воздух — твоя кисть, вода — твоя краска. Рисуй».

Поток усиливается. Рябь превращается в маленькие волны, волны расходятся кругами, и на мгновение центр лужи обнажается — я вижу мокрый асфальт под водой. Но удержать давление не могу — волны схлопываются, вода возвращается на место. Из носа капает кровь, но на этот раз не сильно — организм привыкает.

— Впечатляет, — говорит Санёк. — Но не очень практично. Лужу разогнал, а что толку?

— Толк в том, что я тренирую контроль. Лужу разогнал сегодня — завтра смогу сбить Искажённого точным ударом, а не волной, которая вырубает меня на полчаса.

— Логично. Тренируйся.

Я пробую ещё три раза. На четвёртый получается удержать воду разведённой почти на минуту. Лужа расступается, как море перед Моисеем, — коридор шириной в ладонь и длиной в метр. Потом силы кончаются, я сажусь на корточки и дышу, как после стометровки.

Санёк протягивает мне крекер:

— Поешь. И нос вытри, ты весь в крови.

Я вытираю нос рукавом, жую крекер. Вкус солёный, но приятный — после тренировки любая еда кажется деликатесом. Мы сидим на бордюре молча, глядя на пустую трассу и серое небо. В какой-то момент Санёк говорит:

— Знаешь, о чём я жалею? Что не научился стрелять. Серёга звал на стрельбище, а я всё отмазывался — то работа, то устал, то ещё что. А теперь...

— Научишься. У нас будет время.

— Если выживем.

— Выживем. Я тебя научу, Серёга поможет. Он вообще хочет тренировать ополчение.

Санёк кивает, но в глазах у него сомнение. Он не боец, он инженер. Его поле битвы — схемы и радиоволны. Но в новом мире каждому придётся держать оружие.

Мы продолжаем путь. Дорога уходит в поля — слева и справа простираются заросшие бурьяном участки, кое-где видны остовы теплиц. Старые колхозные угодья, брошенные ещё до Излома. Сейчас они выглядят особенно тоскливо. Ветер колышет сухую траву, и в этом шелесте мне чудится шёпот.

За полчаса до станицы мы встречаем первого живого человека на трассе. Старик на велосипеде, с двустволкой за спиной и мешком картошки на багажнике. Он останавливается, увидев нас, снимает ружьё, но не стреляет — ждёт.

— Кто такие? — голос хриплый, настороженный.

— Из города идём. В станицу, к матери. Я Данил, это Санёк.

— Данил? Елены сын?

— Да. Вы её знаете?

— Знаю. Хорошая женщина. Пироги печёт. — Старик опускает ствол. — В станице неспокойно. Света нет третий день, связь пропала. А сегодня ночью собаки выли, да не просто выли — как сирены. У меня пёс во дворе цепь порвал и убежал. Никогда такого не было.

— А люди?

— Люди запираются. Но есть те, кто ушёл. Кто к родственникам, кто в город. Только в городе, говорят, ещё хуже. — Он смотрит на мой карабин. — Ты это, осторожнее. Если твари — стреляй сразу. Не жди.

— Знаю. Спасибо.

Старик садится на велосипед и уезжает в сторону трассы. Мы идём дальше. Его слова про собак не выходят у меня из головы. Собаки воют — значит, чуют Излом. Животные вообще чувствуют катастрофы раньше людей.

К вечеру мы входим в станицу. Она встречает тишиной — неестественной, давящей. Ни лая собак, ни криков петухов, ни шума машин. Только ветер скрипит ставнями да где-то вдалеке стучит калитка. Дома целы, но выглядят заброшенными. На некоторых окнах — кресты из скотча, на дверях — замки. Люди либо уехали, либо затаились.

Мамин дом на краю станицы, у старого яблоневого сада. Я вижу его издалека — белый забор, красная крыша, труба без дыма. Сердце сжимается. Вдруг её нет? Вдруг она уехала? Или хуже...

Я ускоряю шаг, почти бегу. Калитка открыта, во дворе — разбросанные вещи: ведро, тапки, какая-то тряпка. Следы поспешного сбора?

— Мам! — кричу я, вбегая на крыльцо.

Дверь открывается раньше, чем я успеваю дёрнуть ручку. Мама стоит на пороге — в фартуке, с кухонным полотенцем в руках. Волосы чуть растрёпаны, глаза красные — то ли от недосыпа, то ли от слёз. Но она жива.

— Данечка...

Она обнимает меня так, что рёбра трещат. Я чувствую запах её духов — ландыш, — и он перебивает даже озон. Я стою, обнимая её, и впервые за много дней чувствую, что всё правильно. Что я на своём месте.

— Ты доехал. Ты живой. — Она отстраняется, разглядывает моё лицо, трёт мою щёку ладонью. — Бледный, худой. Опять пельмени ел?

— Мам, я...

— Ладно, потом. Заходите оба. Санёк, и ты заходи. У меня пирог есть, правда, холодный уже — духовка не работает.

Мы заходим в дом. Внутри всё как всегда: чистота, уют, вышитые салфетки на подлокотниках, фотографии в рамках на стене. Но свет не горит, а на столе стоят свечи — мама жгла их вечерами. Пахнет воском и яблоками. Я сажусь на табурет, снимаю рюкзак, и напряжение последних дней понемногу отпускает.

Мама накрывает на стол: пирог, холодный чай, солёные огурцы из банки, хлеб. Мы едим молча. Санёк нахваливает пирог — мама расцветает, начинает рассказывать про сорт яблок, про то, что мука заканчивается, но она успела взять у соседей в долг. Я слушаю, жую, смотрю на неё и понимаю: я должен вытащить её отсюда. Любой ценой.

После ужина я рассказываю маме всё. Не частями, не намёками — всё как есть. Про Излом, про направляющих, про Наставника в Грёзах, про свои способности. Она слушает, не перебивая, только руки на коленях сжимает всё сильнее. Когда я заканчиваю, она долго молчит.

— Ты не думай, что я сумасшедший, — добавляю я. — Я знаю, как это звучит.

— Я не думаю, — тихо говорит она. — Я мать. Я знаю, когда мой сын врёт, а когда говорит правду. Ты говоришь правду.

Она встаёт, подходит к окну, смотрит на темнеющее небо.

— Тот сон... про трещину в небе. Он был предупреждением. Мне всегда снились такие сны, ещё от бабушки. Она говорила — это дар. А я думала — проклятие. Видеть то, что случится, но не знать, как предотвратить.

— Теперь мы знаем. И мы можем что-то сделать.

— Мы уедем? — она оборачивается. — В горы, как ты сказал?

— Да. Там схрон, там Серёга, там люди. Мы построим лагерь.

— А дом? А сад?

— Дом можно отстроить. Сад можно посадить. Жизнь важнее.

Мама кивает. Она сильная, моя мама. Я всегда это знал, но сейчас вижу особенно ясно.

Ночью я выхожу во двор проверить периметр. Санёк спит в гостевой, мама — у себя. Я стою на крыльце, смотрю на звёзды. Их видно лучше, чем в городе, — световое загрязнение исчезло. Млечный Путь переливается, как серебряная река. И на этом фоне отчётливо видна трещина — оранжевая, пульсирующая, рассекающая небо с юга на северо-восток.

Излом растёт.

Я сжимаю пальцы, чувствуя знакомое покалывание. Искра отзывается, готовая к бою. Я ещё не знаю, что ждёт нас завтра, но я знаю, что мы встретим это вместе.

Утро начинается с крика. Я просыпаюсь мгновенно — крик женский, истошный, где-то на соседней улице. Хватаю карабин, выбегаю во двор. Мама уже на крыльце, в ночной рубашке, с кухонным ножом в руке.

— Сиди дома! — командую я. — Запри дверь.

— Данил...

— Запри!

Я перепрыгиваю через забор, бегу на звук. У соседского дома, где жила тётя Надя с маленьким сыном, вижу картину, от которой внутри всё переворачивается. Дверь сорвана с петель, на траве — кровь, а посреди двора стоит тварь.

Это собака. Вернее, то, что когда-то было собакой — дворовым псом Джеком, которого я помню щенком. Теперь он размером с телёнка, с неестественно вывернутыми лапами, с горбом на спине, покрытым костяными наростами. Глаза горят жёлтым. Пасть разорвана в оскале, из неё капает слюна, шипящая при падении на траву.

Тётя Надя лежит у крыльца, прижимая к себе сына. Мальчишка плачет, она кричит, пытаясь отползти. Тварь делает шаг — медленный, как бы смакуя момент.

Я вскидываю карабин. Стреляю.

Грохот разрывает тишину. Картечь уходит в бок твари, но та лишь вздрагивает и поворачивает голову ко мне. Жёлтые глаза фокусируются, и я чувствую волну тошноты — сильнее, чем от кошки в городе, сильнее, чем от того существа в Грёзах. Это Искажённое крупнее и опаснее.

— Уходите! — кричу я соседке. — В дом, быстро!

Она подхватывает сына и ползёт к разбитой двери. Тварь делает движение в её сторону, но я стреляю снова — теперь в голову. Картечь выбивает искры из костяного нароста, тварь рычит и бросается на меня.

Воздушная волна. Я выбрасываю руку, концентрируюсь — и поток воздуха сбивает тварь с траектории. Она врезается в забор, ломая штакетник. Но тут же встаёт, встряхивается и снова нападает.

Быстро. Слишком быстро.

Я создаю купол тишины — воздух вокруг меня застывает, становится плотным, как стекло. Тварь врезается в невидимую стену, отскакивает, снова атакует. Я чувствую, как с каждым ударом из носа начинает капать кровь. Долго не удержу.

Тепловая линза. Собираю рассеянное тепло, фокусирую в луч. Между ладоней возникает светящаяся точка, вытягивается в нить, касается бока твари. Шерсть вспыхивает, тварь орёт — низким, горловым воем, от которого дрожат стёкла в окнах. Но не падает. Идёт на меня, охваченная пламенем, как живой факел.

Давление. Я ещё не освоил этот порог, но выбора нет. Представляю воздух как поршень, сжимаю его до предела, а потом резко разжимаю. Ударная волна отшвыривает тварь в дальний конец двора. Она врезается в сарай, проламывает стену и затихает.

Я падаю на колени. В глазах темнеет, из носа хлещет кровь, в ушах звенит. Руки дрожат так, что я не могу удержать карабин. Но тварь мертва. Я слышу, как затихает её дыхание, как затухает пламя.

Мама выбегает из дома с аптечкой. Она что-то говорит, но я не слышу — звон заглушает всё. Потом она прижимает к моему лицу мокрое полотенце, и звон понемногу стихает.

— Живой... — шепчет она. — Живой...

Тётя Надя выходит из разбитого дома с сыном на руках. Она бледная, в крови (не своей — Джека), но целая. Подходит, что-то говорит — кажется, благодарит. Я киваю, не в силах ответить.

Через час я уже могу стоять. Голова гудит, но тело слушается. Мы с Саньком заколачиваем дыру в сарае, мама перевязывает соседку (та поранилась осколками), мальчишка спит у нас в гостевой — вымотался от пережитого.

Вечером я сижу на крыльце и смотрю на закат. Небо над станицей окрашено в багровые тона, и оранжевая трещина на юге кажется частью этого заката. Подходит мама, садится рядом.

— Мы уедем завтра? — спрашивает она.

— Да. С утра. Соберём самое нужное и уйдём. Тётя Надя с сыном — с нами.

— А соседка, у которой муж в городе?

— Она не поедет. Я предлагал. Она ждёт мужа.

Мама вздыхает. Она понимает, что ждать бесполезно. Но каждый выбирает сам.

Я смотрю на свои руки. Они всё ещё дрожат, но это приятная дрожь — как после хорошей тренировки. Я чувствую, что стал сильнее. Сегодняшний бой показал: я могу использовать давление. Пусть нестабильно, пусть с последствиями — но могу. Третий порог взят. До четвёртого — давление — осталось чуть-чуть. До пятого — гравитации — ещё далеко, но я уже вижу этот путь.

Ночью в Грёзах Наставник встречает меня с усмешкой.

— Ну что, герой, навоевался? Давление применил — молодец. Правда, чуть не сдох. Но молодец.

— Ты мог бы похвалить.

— Мог бы. Но не буду. Похвала расслабляет, а тебе ещё Архитектора валить.

— Какого Архитектора?

— Узнаешь. Когда дорастёшь. А пока — тренируемся. У тебя прогресс, но контроль хромает. Будем чинить.

И я тренируюсь. До утра, до изнеможения, до кровавых слёз. Потому что знаю: завтра будет новый бой. И я должен быть готов

Глава 6 Железный разговор

Утро начинается с дыма. Не того дыма, что от костра или печной трубы, — этот дым чёрный, маслянистый, и тянет он со стороны трассы, по которой мы вчера пришли. Я выхожу на крыльцо, ещё не до конца проснувшись, и вижу столб дыма, поднимающийся к серому небу. Где-то там, километрах в трёх, что-то горит. Машина? Дом? Не знаю.

Мама уже на кухне, собирает вещи. Она уложила два узла: одежда, документы, лекарства, семейные фотографии в жестяной коробке из-под печенья. Отдельно — узелок с едой: остатки пирога, хлеб, сало, банка солёных огурцов. Я смотрю на всё это и понимаю: мы уезжаем. Прямо сейчас. Навсегда.

— Данечка, я собрала самое нужное. Если что забыла — скажи.

— Ты молодец, мам. Всё правильно.

Она кивает, но в глазах — тревога. Она прожила в этом доме двадцать лет. Здесь выросли яблони, которые она сажала вместе с отцом. Здесь каждый угол помнит её молодость. Оставить всё это — почти то же самое, что отрезать часть себя. Но она сильная. Она справляется.

Санёк выходит из гостевой, протирая очки. Вид у него помятый, но решительный.

— Я тут подумал, — говорит он, натягивая свитер. — Если мы идём в горы, нам нужна связь. У Серёги есть рация, но она коротковолновая, на пару километров. Я хочу собрать приёмник помощнее, чтобы ловить сигналы из других городов. Может, где-то ещё держатся.

— Что для этого нужно?

— Старый телевизор, желательно ламповый. Моток медной проволоки. Паяльник. У меня всё есть в рюкзаке, кроме телевизора. Может, у соседей найдётся?

Я иду к соседскому дому, где вчера был бой. Тётя Надя с сыном уже собрались — сидят на узлах, ждут нас. Мальчишка, лет семи, прижимает к себе плюшевого зайца и испуганно смотрит по сторонам. Тётя Надя, бледная, с перевязанной рукой, встаёт при моём появлении.

— Мы готовы. Спасибо вам, Данил. Если бы не вы...

— Не благодарите. У вас нет старого телевизора? Лампового.

— Есть. В сарае, муж хранил. Он не работает.

— Дайте, пожалуйста. Нам для дела нужно.

Мы заходим в сарай. Там, среди садового инвентаря и пустых банок, стоит старый «Рекорд» — телевизор с выпуклым экраном и ламповой начинкой. Санёк, увидев его, чуть не плачет от счастья.

— Это же золото! Тут лампы советские, они мощнее современных. Я соберу приёмник, который пробьёт помехи.

— Помехи от Излома?

— Да. Энергия хаоса фонит в широком спектре. Но если сделать узконаправленную антенну и правильный фильтр, можно пробиться. Дай мне пару дней в схроне — я налажу связь.

Мы вытаскиваем телевизор, грузим в старую «Ниву», которую оставил сосед-ополченец. Машина заводится с третьего раза — бензин ещё есть, аккумулятор живой. Это чудо, но я уже привык, что в новом мире чудеса случаются так же часто, как и кошмары.

Выезжаем в девять утра. В машине тесно: мама с узлами на заднем сиденье, тётя Надя с мальчиком, Санёк с телевизором в обнимку. Я за рулём. Дорога обратно в город кажется длиннее, хотя мы едем быстрее. Может, потому что теперь я вижу то, чего не замечал вчера. Следы когтей на асфальте. Разорванные мешки с песком на брошенном блокпосту. Обугленные остовы машин, которых вчера не было. Мир меняется быстрее, чем мы успеваем привыкнуть.

У въезда в город нас останавливают. Не военные — гражданские. Двое мужиков с охотничьими ружьями, в камуфляжных куртках, стоят посреди дороги. За их спинами — бетонные блоки, мешки с песком, пулемётная точка (пулемёта, правда, нет — только муляж из трубы). Ополченцы.

— Стоять. Кто такие? — тот, что повыше, подходит к машине, заглядывает в салон.

— Свои. Из станицы, мать везу. В схрон, к Серёге.

— К Серёге? — мужик переглядывается с напарником. — Ты, что ли, Данил?

— Да.

— Ага, он про тебя говорил. Сказал — племянник с сюрпризом. Что за сюрприз?

— Я направляющий.

Мужик присвистывает. Второй, что пониже, с интересом смотрит на меня, потом на мои руки.

— Это правда? Можешь энергией управлять?

— Воздухом, теплом, давлением. Гравитацию пока не освоил.

— Докажи.

Я выхожу из машины. Ополченцы напрягаются, но стволы не поднимают. Я нахожу глазами пустую пластиковую бутылку у обочины, вытягиваю руку, концентрируюсь. Поток воздуха сбивает бутылку, она катится по асфальту. Просто, но эффектно.

— Ну ни хрена себе, — выдыхает высокий. — Ладно, проезжайте. Серёга на заводе, в подвале. Только осторожнее — в городе твари. Днём прячутся, но на шум выходят.

— Какие твари?

— Разные. Псы в основном. Но вчера видели что-то покрупнее, в районе депо. Туда лучше не соваться.

Я киваю, сажусь в машину. Мы въезжаем в город.

Краснодар изменился до неузнаваемости. Улицы, ещё недавно полные людей, теперь пусты. Витрины разбиты, двери сорваны, кое-где валяются перевёрнутые прилавки. На тротуарах — брошенные чемоданы, сумки, даже детская коляска. Ветер гонит по асфальту обрывки бумаг и пластиковые пакеты. Запах гари и озона стал гуще — почти невыносимый. Мама зажимает нос платком, мальчишка на заднем сиденье хнычет.

Завод железобетонных изделий находится в промзоне, на окраине. Мы подъезжаем к воротам — они заперты, но из будки охраны выходит Серёга собственной персоной. Он в камуфляже, с автоматом Калашникова на плече, и выглядит так, будто всю жизнь командовал блокпостом.

— Добрались, — говорит он вместо приветствия. — Я уж думал, не доедете. Загоняйте машину во двор, тут место есть.

Мы заезжаем. Внутренний двор завода превращён в укреплённый лагерь: мешки с песком, заграждения из бетонных плит, костровище под навесом. Людей человек двадцать — мужчины, женщины, несколько детей. Все при деле: кто-то таскает воду, кто-то чинит генератор, кто-то чистит оружие. Увидев нас, они на секунду отвлекаются, но тут же возвращаются к работе. Видно, что Серёга навёл здесь порядок.

— Расселяйтесь в подвале, — командует он. — Там сухо, лампы керосиновые, спальники есть. Женщин и детей — в дальний отсек, там безопаснее. Данил, Санёк — за мной.

Мы спускаемся в подвал. Это не просто подвал — это бывшее бомбоубежище завода, рассчитанное на сотню человек. Бетонные стены, толстые двери, система вентиляции (неработающая, но Санёк уже прикидывает, как её запустить). В главном зале стоят столы, на них — карты, рации, оружие. Серёга разложил всё по-военному.

— Докладываю обстановку, — говорит он, показывая на карту города. — Мы здесь, на севере промзоны. Город южнее — там уже небезопасно. Разведка вчера ходила к центру — видели Искажённых стаями по три-пять особей. Псы, кошки, что-то похожее на крыс размером с собаку. Плюс одиночные особи покрупнее — те, что раньше были людьми. Перегоревшие.

— Перегоревшие в городе? — переспрашиваю я.

— Да. Один точно есть — в районе вокзала. Разведка видела издалека. Он стоял посреди площади и будто ждал кого-то. Аура вокруг него такая, что за сто метров тошнит. Мы не подходили.

— Это плохо. Перегоревшие опаснее Искажённых. Они разумны. Ну, почти.

— Знаю. Поэтому и держим оборону. У меня пятнадцать бойцов с оружием, ещё пятеро — резерв. Патронов пока хватает, но надолго не растянем. Если полезут всерьёз — придётся отходить в горы.

— А что в горах?

— Разведка нашла пещеру в трёх километрах к югу. Сухая, просторная, с источником воды. Можно оборудовать лагерь. Но сначала надо зачистить окрестности.

Я смотрю на карту. Город, станица, горы. Позиция у нас хорошая, но уязвимая — с юга напирает Излом, с востока — открытая местность, с запада — трасса, по которой могут прийти как беженцы, так и мародёры. Нам нужен план.

— Я могу помочь с зачисткой, — говорю я. — Мои способности растут. Вчера я завалил Искажённого пса размером с телёнка.

— Слышал уже. Ополченцы на въезде доложили. — Серёга усмехается. — Ты, главное, не переоценивай себя. Одно дело — пёс, другое — Перегоревший. Или, не дай бог, Архитектор.

— Ты знаешь про Архитектора?

— Максим рассказал. Он у нас теперь главный по науке. — Серёга кивает в угол, где сидит человек в заляпанном машинным маслом комбинезоне и что-то чертит на листе бумаги. — Инженер из Геленджика, работал на частную контору. Говорит, они пробурили скважину и выпустили что-то наружу. Теперь это «что-то» растёт и строит себе тела. Архитекторы — самые крупные из них. Твари размером с дом, с гравитационным ударом. Твой Наставник про них говорил?

— Говорил. Но я думал, это легенда.

— Не легенда. Максим видел одного своими глазами. Потому он и сбежал из Геленджика. Говорит, их контора пыталась закрыть прорыв — не вышло. Архитектор разнёс буровую за пару минут.

Я подхожу к Максиму. Он поднимает голову — лицо усталое, с тёмными кругами под глазами, но взгляд цепкий, аналитический.

— Данил, да? Серёга про вас рассказывал. Вы направляющий?

— Да. Расскажите про Архитектора.

Максим откладывает карандаш, протирает глаза.

— Это не просто тварь. Это энергетическая структура, обросшая плотью. Представьте себе вихрь, который наматывает на себя всё, что вокруг: камни, металл, землю. В центре груди — ядро, источник энергии. Оно пульсирует, как сердце. Архитектор может менять гравитацию вокруг себя — прижимать к земле или, наоборот, подбрасывать в воздух. Плюс он излучает ту же тошнотворную ауру, что и все Искажённые, но в десять раз сильнее. Рядом с ним находиться почти невозможно.

— Как его убить?

— Гравитационный удар. Только он может пробить ядро. Обычное оружие бесполезно — Архитектор регенерирует быстрее, чем вы успеваете перезарядиться. Нужно ударить так, чтобы разорвать гравитационные связи в ядре. Тогда оно схлопнется, и тварь рассыплется.

— Гравитационный удар — это пятый порог. Я ещё не освоил.

— Значит, осваивайте. Потому что, судя по тому, что я видел, этот Архитектор — не последний. Прорыв в Геленджике был только началом. Если Излом продолжит расширяться, появятся новые.

Я замолкаю. Пятый порог. Гравитация. Наставник сказал — рано. Но если Архитектор уже здесь, значит, времени нет.

Вечером мы устраиваем совет. В подвале собираются все старшие: Серёга (оборона), Максим (наука), Санёк (связь), мама (медицина и кухня — она уже договорилась с женщинами о дежурствах), тётя Надя (помощь по лагерю) и я. Сидим за столом с керосиновой лампой, перед нами карта города с пометками.

— У нас три проблемы, — говорит Серёга, постукивая пальцем по столу. — Первая: твари. Их становится больше с каждым днём, и они наглеют. Вчера Искажённый пёс подошёл к воротам — пришлось стрелять. Вторая: ресурсы. Воды пока хватает, но еды — на неделю, не больше. Нужно организовать вылазки за продуктами. Третья: люди. К нам идут беженцы, это хорошо, но их надо кормить и защищать.

— Добавь четвёртую, — говорю я. — Перегоревший в районе вокзала. Пока он там, мы не можем ходить в центр города. А в центре — склады, аптеки, оружие.

— И что ты предлагаешь?

— Убрать его.

Серёга хмурится, но не спорит. Он знает, что Перегоревшего не завалить из карабина. Тут нужен направляющий.

— Я пойду не один, — продолжаю я. — Мне нужна группа прикрытия. Три-четыре человека с оружием, которые отвлекут его внимание. Я нанесу основной удар.

— Каким образом?

— Тепловая линза и давление. Воздушная волна его только разозлит. Нужно прожечь грудь — там, где у него остатки Искры. Перегоревшие сохраняют способности, но их Искра нестабильна. Если ударить точно в энергетический центр, она схлопнется.

— Откуда ты знаешь?

— Наставник рассказал. — Я не добавляю, что Наставник рассказал это только сегодня ночью, в Грёзах, когда я в очередной раз тренировался до кровавого пота. «Перегоревший — это сломанная Искра, — сказал он. — Она работает на полную мощность, но без контроля. Если ударить в точку концентрации, она лопнет, как перегретый котёл. Но будь осторожен: взрыв может задеть тебя».

План принимают. Серёга выделяет троих бойцов: себя, бывшего десантника Сашу (крепкий мужик с пулемётом ПК) и молодого ополченца Диму (охотничье ружьё, отличный стрелок). Выходим завтра на рассвете.

Ночью я не сплю. Сижу на ящике с боеприпасами, смотрю на пластилиновую тварь, которую достал из рюкзака. Она всё та же: пять лап, клюв, гребень, жёлтые глаза. Но теперь я знаю, откуда она взялась. Не из сна. Из Излома. Она — образ того, что ждёт нас впереди. Я вылепил её, сам того не понимая, когда Искра только просыпалась. Теперь она — моё напоминание.

Подходит Алиса. Я не заметил, как она вошла. Девушка, которую мы нашли без сознания у разбитой колонны, всё ещё бледная, но уже ходит. Рыжие волосы заплетены в косу, в глазах — решимость.

— Не спится? — спрашивает она, садясь рядом.

— Не спится. Завтра иду на Перегоревшего.

— Я слышала. Серёга сказал.

— Ты как? Восстановилась?

— Почти. — Она поднимает руку, и между её пальцев пробегает слабая голубая искра. — Я тоже чувствую Искру. Слабее, чем у тебя, но она есть. Наверное, Излом разбудил.

— Хочешь научиться?

— Да. Если выживем.

— Выживем. — Я убираю пластилиновую тварь в карман. — Завтра я вернусь, и начнём тренировки. А пока — отдыхай.

Она кивает и уходит. Я смотрю ей вслед и чувствую странное тепло. Не то чтобы любовная линия — для любовной линии сейчас не время. Но что-то похожее на надежду. Что даже в этом кошмаре можно найти людей, которым не плевать.

Утро встречает нас туманом. Густым, желтоватым, пахнущим серой. Он наползает с юга, затягивая улицы и скрывая ориентиры. Видимость — метров пять, не больше. С одной стороны, это хорошо: туман скроет наше передвижение. С другой — плохо: Искажённые тоже умеют прятаться в тумане.

Мы выходим затемно. Серёга впереди с автоматом, Саша с пулемётом прикрывает фланг, Дима замыкает. Я иду в центре, без карабина — руки должны быть свободны. Моё оружие — Искра, и она сейчас гудит в груди, предчувствуя бой.

До вокзала два километра по пустым улицам. Мы двигаемся перебежками, прижимаясь к стенам домов. Один раз видим тень в переулке — собака? нет, что-то крупнее — но она исчезает, не нападая. Наверное, чует мою ауру. Наставник говорил, что направляющие пахнут для Искажённых по-особому — как смесь угрозы и лакомства. Мелкие твари предпочитают не связываться.

У вокзала туман расступается. Мы видим площадь, залитую слабым оранжевым светом — это свечение идёт от фигуры в центре. Перегоревший.

Он когда-то был человеком. Теперь это высохшая, обтянутая кожей фигура с неестественно длинными руками и ногами. Одежда истлела, остались только лохмотья. Глаза горят жёлтым — ярче, чем у любой твари, которую я видел раньше. Вокруг него воздух плавится, искажается, как над костром. Аура тошноты доходит даже до нас, хотя мы метрах в ста.

— Твою мать... — шепчет Серёга.

— Работаем по плану, — говорю я. — Вы отвлекаете, я наношу удар. И держитесь подальше от него — он высасывает энергию при контакте.

Бойцы рассредотачиваются. Серёга короткими перебежками уходит вправо, Саша — влево, Дима занимает позицию за перевёрнутым киоском. Я иду прямо, навстречу твари.

Перегоревший замечает меня. Его голова поворачивается — медленно, как у ящерицы. Жёлтые глаза фокусируются, и я чувствую волну холода. Он пытается тянуть из меня энергию. Но я готов — ставлю купол тишины, отсекающий внешние потоки. Воздух вокруг меня застывает, становится плотным, как стекло. Тварь тянется, но не может пробить защиту.

Серёга открывает огонь. Очередь из автомата разрывает тишину, пули входят в тело Перегоревшего, вырывая клочья плоти. Но тот даже не оборачивается — раны затягиваются на глазах, зарастая светящейся тканью. Саша добавляет из пулемёта — без толку. Дима стреляет из ружья — картечь отскакивает от твари, как от стальной плиты.

Моя очередь.

Я концентрирую тепло. Больше, чем когда-либо. Чувствую, как энергия стягивается к ладоням, как между ними разгорается светящаяся точка. Она растёт, вытягивается в нить, становится ослепительно яркой. Тепловая линза на пределе — такой я ещё не делал. Из носа капает кровь, перед глазами плывут круги, но я держу.

Перегоревший делает шаг. Ещё один. Он идёт на меня, вытягивая руки, и я вижу в его груди пульсирующее пятно — то самое энергетическое ядро. Цель.

Я выпускаю луч.

Светящаяся нить касается груди твари, и мир взрывается. Перегоревший орёт — низким, вибрирующим голосом, от которого трескаются стёкла в окнах вокзала. Его тело начинает светиться изнутри, как перегретая лампа. Я добавляю давление — создаю ударную волну, которая бьёт точно в ядро.

Тварь взрывается.

Меня отшвыривает назад, и я падаю на асфальт, чувствуя, как что-то хрустит в боку. В ушах звенит, перед глазами — белая пелена. Но я жив. И тварь мертва — я вижу, как рассеивается облако светящейся пыли, оставшейся от неё.

Серёга подбегает, поднимает меня, что-то кричит. Я не слышу — звон заглушает всё. Но по его лицу вижу: получилось.

Бой окончен.

В схрон меня ведут под руки. Голова кружится, из носа хлещет кровь, но я иду. Сам. Потому что знаю: сегодня мы сделали важный шаг. Перегоревший уничтожен. Город стал чуть безопаснее. И я стал сильнее — четвёртый порог почти взят. Ещё немного — и я смогу управлять давлением стабильно. А потом — гравитация.

Ночью в Грёзах Наставник не тренирует меня. Он просто стоит напротив, скрестив руки, и долго молчит. Потом говорит:

— Ты сегодня чуть не сдох.

— Но не сдох же.

— Не сдох. И даже перешагнул четвёртый порог. Давление теперь твоё. Но пятый — не смей трогать, пока я не скажу.

— Архитектор...

— Знаю про Архитектора. Максим рассказал. Будем готовиться. Но не лезь раньше времени. Сначала доведи до автоматизма то, что есть.

— Договорились.

Он кивает и исчезает. А я просыпаюсь с чувством, что мы прошли точку невозврата. Теперь только вперёд

Глава 7 Тишина вокруг

Возвращаемся в схрон, когда солнце уже перевалило за полдень. Серёга с Сашей тащат меня под руки, хотя я отбрыкиваюсь — могу идти сам. Могу, но голова кружится, перед глазами плывут тёмные пятна, а нос до сих пор кровоточит, сколько ни зажимаю. Дима, молодой ополченец, идёт позади с перекошенным лицом — его всё ещё потряхивает от увиденного. Первый бой с Перегоревшим — это не прогулка.

Ворота завода открываются, и нас встречают. Мама выбегает первой, за ней Алиса, Санёк и ещё несколько человек из лагеря. Увидев меня в крови, мама бледнеет и хватается за сердце.

— Данечка! Живой?

— Живой, мам. Всё нормально. Это не моя кровь.

Вру, конечно. Кровь моя — из носа, из рассечённой брови (когда взрывной волной швырнуло, я приложился о камень), и вообще состояние такое, будто по мне проехал грузовик. Но живой. И это главное.

Меня усаживают на ящик в подвале, мама промывает раны, заклеивает бровь пластырем, вставляет в нос ватные тампоны. Я сижу как истукан, пока она суетится вокруг, и вдруг ловлю себя на мысли, что последний раз меня так лечили в детстве, когда я с велосипеда упал. Тогда тоже мама причитала, а я терпел.

— Держи, — Серёга протягивает кружку с чем-то тёплым. — Чай, почти. Травяной.

Делаю глоток. Горячо, горьковато, но согревает.

— Ну что, Данилыч, — говорит он, присаживаясь рядом, — одного завалили. Но это только начало. Ты как, в строю?

— В строю. Через пару часов буду в норме.

— Не через пару часов, — вмешивается мама строго. — Тебе отлежаться надо. У тебя вся подушка в крови была после тех твоих «тренировок», а теперь ещё и бой. Я тебе не разрешаю сегодня никакой активности.

— Мам...

— Я сказала!

Серёга усмехается, но спорить с мамой не рискует. Он и сам понимает, что отдых нужен. Я допиваю чай, съедаю половину банки тушёнки (принесла Алиса), и меня клонит в сон. Ложусь на спальник прямо здесь же, в углу подвала, и отключаюсь за секунду.

Просыпаюсь от тишины. Не от звука — от его отсутствия. В подвале всегда что-то гудит: генератор, голоса людей, шаги, скрип дверей. Сейчас — ничего. Я открываю глаза и вижу над собой каменный свод. Не подвал завода — каменный зал Грёз.

— Ну здравствуй, смертник, — голос Наставника звучит откуда-то справа.

Я поворачиваю голову. Он стоит у стены, скрестив руки, и свет от его фигуры колышется ровно, без обычных нервных всполохов. Значит, настроение у него спокойное. Или он просто устал. Может ли Наставник уставать? Раньше я об этом не задумывался.

— Я не устаю, — говорит он, будто читая мои мысли. — Я заперт здесь, а не в вашем мире. Энергии во мне достаточно. А вот ты — да, ты вымотан. И тем не менее явился.

— Я не специально. Само вышло.

— Знаю. Искра втянула тебя, потому что тело в отключке, а сознание не может просто так отдыхать. Ты теперь направляющий, парень. Твоё подсознание всегда будет стремиться сюда, пока ты жив. Привыкай.

Я сажусь на каменную лавку. Голова уже не болит, нос не заложен — во сне я всегда чувствую себя лучше, чем в реальности. Но тело помнит бой. Помнит напряжение, когда я держал купол и линзу одновременно. Помнит, как рвануло, когда Перегоревший схлопнулся.

— Ты сегодня сделал важную вещь, — продолжает Наставник, прохаживаясь передо мной. — Убрал Перегоревшего. Это не просто победа в бою. Это сигнал остальным. Искажённые чуют гибель сильного собрата и на время затихают. У вас будет передышка. День, может, два.

— А потом?

— А потом Излом снова надавит, и появятся новые твари. Возможно, другой Перегоревший. Возможно, что-то похуже. Ты не расслабляйся. Передышка — время для тренировок. Ты перешагнул четвёртый порог — давление. Теперь ты можешь сжимать воздух в ударную волну. Не так коряво, как в бою, а стабильно. Будем оттачивать.

— А купол? Я почти не держал его сегодня.

— Купол ты держал нормально. Ты держал его под аурой Перегоревшего, а это втрое сложнее, чем просто каменюки отбивать. Я бы на твоём месте собой гордился.

Я моргаю. Это первый случай, когда Наставник говорит что-то похожее на похвалу.

— Ты сам сказал, что похвала расслабляет.

— Сказал. И сейчас скажу то же самое. Но иногда, — он останавливается, смотрит на меня светящимся провалом лица, — иногда полезно знать, что ты не полный бездарь. Ладно, закончили с сантиментами. Встал. Работаем.

И мы работаем. До самого пробуждения.

На следующее утро я просыпаюсь бодрее, чем ожидал. Нос не кровит, голова ясная, тело слушается. Мама, увидев меня, качает головой:

— Ты как огурчик. Я думала, будешь лежать пластом.

— Молодой организм, мам. Восстанавливается.

На самом деле молодой организм тут ни при чём. Искра перестраивает тело, ускоряет регенерацию, адаптирует нервную систему к нагрузкам. Наставник объяснил это на первой же тренировке: «Ты теперь не просто человек, ты — проводник энергии. Энергия лечит, если правильно её направить». Направлять внутрь себя я пока не умею — это, по его словам, отдельный навык. Но ускоренное восстановление идёт само, бонусом.

После завтрака (гречневая каша с тушёнкой — мама уже колдует у костровой ямы) я иду к Саньку. Он сидит в углу подвала, обложившись деталями от телевизора, который мы привезли из станицы, и что-то паяет. Рядом стоит приёмник — уже собранный, но ещё не подключённый.

— Как успехи?

— Почти готово. — Санёк отрывается от паяльника, протирает очки. — Ламповый усилитель работает. Фильтр тоже. Осталось антенну настроить. Сегодня к вечеру попробую поймать сигнал.

— Думаешь, кто-то выходит в эфир?

— Обязательно. Военные, МЧС, радиолюбители — кто-то да работает. Даже если всё рухнуло, люди пытаются связываться. Это инстинкт. Я попробую пробиться на коротких волнах.

— А передача? Сможем отвечать?

— Пока нет. Для передачи нужен более мощный генератор. Но хотя бы узнаем, что творится за пределами города.

Я хлопаю его по плечу и оставляю работать. У каждого здесь своя роль. Санёк — связь, Серёга — оборона, мама — кухня и медицина, Максим — наука и техника. Я — ударная сила. И тренировки — моя главная задача на сегодня.

После полудня выхожу за ворота. Мне нужно открытое место, чтобы не задеть никого случайно. Заводской двор окружён бетонными плитами — неплохой полигон. Серёга выделяет мне наблюдателя — Диму, того самого молодого ополченца, который был с нами на вокзале. Он сидит на мешках с песком, держит ружьё и наблюдает за периметром. Моя задача — тренироваться, его задача — подать сигнал, если из города полезут твари.

Начинаю с купола тишины. Это второй порог, базовый защитный навык. Я уже умею держать его несколько минут, но сейчас хочу добиться главного — научиться ставить купол мгновенно, без подготовки. В бою с Перегоревшим я потратил на это пару секунд. Пара секунд под аурой тошноты — это вечность.

Концентрируюсь. Представляю воздух как плотную сферу вокруг себя. Обычно я начинаю с потоков — раскручиваю их, как ручеёк, а потом уплотняю. Теперь пробую иначе: резкий импульс, как вдох. Раз! — и воздух застывает. Не получается. Раз! — снова. На пятый раз сфера возникает, но тут же лопается.

— Не части, — слышу я голос в голове. Наставник не спит, даже когда я не в Грёзах. Наша связь крепнет. — Ты не мышцу напрягаешь, а энергию направляешь. Энергия течёт, как вода. Резко перекрывать поток — значит создавать гидроудар. Представь, что закрываешь кран плавно, но быстро.

Закрываю глаза. Плавно, но быстро. Поток. Перекрытие. Сфера. Воздух вокруг меня схлопывается в плотную плёнку — я чувствую её кожей. Открываю глаза: лёгкая рябь в воздухе, как над асфальтом. Купол стоит.

— Держи, — говорю Диме. — Бросай в меня чем-нибудь.

— Прям чем-нибудь?

— Камнем. Не бойся.

Дима подбирает обломок кирпича, кидает. Камень ударяется о невидимую стену в метре от меня и отскакивает. Я чувствую толчок — слабый, как шепоток. Купол выдерживает.

— Ещё. Сильнее.

Он кидает ещё два камня. Оба отскакивают. На третьем купол начинает звенеть — я чувствую, как энергия утекает. Держу. На четвёртом сфера лопается, и камень пролетает мимо, едва не задев плечо.

— Хватит, — говорю я. — Хорошо.

Прогресс. Теперь нужно довести до автоматизма, чтобы купол ставился сам, без раздумий.

Следующее упражнение — давление. Четвёртый порог. Я ещё не освоил его толком, но после боя с Перегоревшим чувствую, что могу больше. Давление — это сжатие воздуха в ударную волну. Представляю невидимый поршень, который давит на среду. Выбираю мишень — ржавую бочку у стены, метрах в пяти.

Вытягиваю руку. Концентрируюсь. Воздух уплотняется, сжимается в комок, и я резко разжимаю его. Ударная волна бьёт в бочку — та подпрыгивает, гремит, но стоит на месте.

— Слабо. Ещё.

Второй раз — бочка качается. Третий — бочка переворачивается. На четвёртый я выкладываюсь так, что из носа начинает капать кровь, и ударная волна сминает металл — бочка превращается в лепёшку и откатывается к стене. Дима присвистывает:

— Данилыч, это ж как из пушки.

— Почти, — отзываюсь я, утирая нос. — Но не повторяй пока. Это четвёртый порог. Выматывает.

После давления — тепловая линза. Третий порог, более освоенный, но тоже требующий шлифовки. Я поджигаю несколько деревянных обрезков, расставленных на разном расстоянии. Получается. На последнем, самом дальнем — метров семь, — луч слабеет и только обугливает доску. Но и это прогресс.

К вечеру я выжат как лимон. Но внутри — удовлетворение. Пороги ощущаются не как цифры, а как внутренние рубежи. Вот я перешагнул первый — воздушный толчок. Второй — купол. Третий — линза. Четвёртый — давление. До пятого — гравитации — ещё далеко, но путь виден.

Вечером за ужином Серёга объявляет:

— Разведка вернулась. В городе тихо. Твари попрятались. Думаю, у нас есть пара дней на подготовку. Завтра начнём эвакуацию в горы.

— Почему в горы? — спрашивает кто-то из новых беженцев. — Здесь крепкие стены, защита.

— Здесь — город, — отвечает Серёга. — Город — ловушка. Твари лезут из подвалов, из коллекторов, из тумана. В горах мы сможем контролировать периметр. К тому же там пещера с источником воды. Максим уже готовит проект укреплений.

— А как же люди, которые ещё остались в городе? — спрашивает женщина с ребёнком.

— Будем вывозить. Но сначала — база. Без базы мы не сможем никого защищать. Завтра утром — общий сбор. Объясню план.

Народ расходится, обсуждая новости. Я остаюсь у костра, смотрю в огонь. Горы. Пещера. Лагерь. Всё это звучит как начало новой жизни. Жизни, в которой нет места пельменям и сменам на складе, но есть место чему-то большему.

— О чём думаешь? — Алиса садится рядом, набрасывает на плечи плед. Вечера холодные, ноябрь всё-таки.

— О том, что я никогда не был в горах. Дальше станицы не ездил.

— Я была. Я геолог. Для меня горы — это работа. Там хорошо. Тихо. Ветрено, правда.

— Привыкнем.

Мы молчим. Потом Алиса говорит:

— Ты обещал научить меня. Искра. Я чувствую её, но ничего не умею.

— Помню. Завтра и начнём. У нас будет время до эвакуации.

— А сегодня?

— Сегодня я выжат. Прости.

Она кивает, не обижаясь. Я смотрю на её рыжие волосы, подсвеченные пламенем костра, и думаю, что в нормальной жизни мог бы за ней ухаживать. Водить в кино, дарить цветы, говорить комплименты. Но нормальной жизни больше нет. Есть только лагерь, твари и бесконечные тренировки. Может, это и к лучшему — без романтики проще сосредоточиться.

Хотя, глядя на неё, я уже не уверен.

Ночью в Грёзах Наставник устраивает мне «экзамен». Мы стоим на каменном плато, окружённом туманом. Он создаёт три мишени — светящиеся столбы, разбросанные на разном расстоянии. Задача: сбить их одну за другой, используя разные техники. Первый — воздушным толчком. Второй — тепловой линзой. Третий — ударной волной.

— Это симуляция боя, — говорит он. — Ты не будешь знать заранее, какая цель какого типа потребует. В реальном бою ты не выбираешь — ты реагируешь. Давай.

Я выставляю руку. Первый столб — ближний. Воздушный толчок — он рассыпается искрами. Хорошо. Второй — дальний, для линзы. Концентрирую тепло, луч уходит в цель, прожигает насквозь. Третий — средний, самый прочный. Давление. Ударная волна сминает его, но я чувствую, как силы утекают. Перед глазами темнеет, но я держусь.

— Неплохо. Контроль стал лучше. Но ты всё ещё тратишь слишком много энергии на давление. Представь, что сжимаешь не воздух, а пружину. Чем сильнее сожмёшь, тем мощнее отдача. Но если пережать — пружина лопнет в руках. Ищи баланс.

— Я ищу. Просто не всегда получается.

— Получится. А теперь сюрприз. — Он взмахивает рукой, и из тумана появляется ещё одна фигура. Человеческая. С жёлтыми глазами. — Ещё один Перегоревший. Симуляция. Убей.

Тварь бросается на меня. Я ставлю купол — она отскакивает. Тепловая линза — уходит в сторону. Ударная волна — попадает, но не убивает. Я снова и снова атакую, пока силы не заканчиваются. Падаю на колени.

— Почему не вышло?

— Потому что ты действовал по очереди. В бою с Перегоревшим нельзя давать ему передышку. Комбинируй. Купол — для защиты, линза — для атаки, давление — для добивания. Одновременно.

— Это невозможно. Я не могу держать купол и бить линзой одновременно. Это разные техники.

— Можешь. Ты не мышцы напрягаешь, а энергию направляешь. Энергия может течь несколькими потоками. Просто ты ещё не умеешь. Учись.

И я учусь. До утра, до кровавого тумана в глазах.

Утро третьего дня после боя начинается с новостей. Санёк поймал сигнал.

Я спускаюсь в подвал и вижу его сияющую физиономию. Он сидит перед своим ламповым приёмником, в наушниках, и что-то быстро записывает в блокнот. Увидев меня, он срывает наушники и кричит:

— Даня! Я поймал! Слышишь? Я поймал!

— Что поймал? — я подхожу ближе, присаживаюсь.

— Радиостанция «Юг». Она работает! Вещает! Они в Краснодаре, в районе телецентра. Там группа военных и гражданских, человек тридцать. У них генератор, запас еды, оружие. Они просят откликнуться всех выживших.

— Военные? Я думал, они ушли.

— Часть ушла. Эти остались. Говорят, у них приказ: держать телецентр, пока есть возможность. И ещё... — Санёк замолкает.

— Что?

— Они сказали, что к городу движется что-то большое. С юга. Судя по описанию... это Архитектор.

Внутри всё холодеет. Архитектор. Та самая тварь, о которой говорил Максим. Огромное существо, способное расширять Излом. Энергетический центр в груди. Гравитационный удар. И оно идёт сюда.

— Когда?

— Не сказали. Но судя по помехам, оно уже близко. Может, день, может, два.

Я смотрю на Санька, на его блокнот, на приёмник с горящей лампочкой. Эвакуация в горы теперь не просто план — это вопрос жизни и смерти. Если Архитектор входит в город, здесь не удержится никто.

— Серёгу сюда. Срочно.

Через пять минут Серёга уже в подвале. Ещё через пять — Максим. Я пересказываю новости. Максим мрачнеет.

— Я видел одного такого. Если он идёт сюда — нужно уходить немедленно. Горы его задержат, но не остановят. Архитектор чувствует энергию Излома и тянется к ней. Если у нас в лагере есть направляющие — он будет искать нас.

— То есть мы для него как маяк? — уточняет Серёга.

— Да. Искра — это сгусток энергии. Архитектор питается энергией. Чем сильнее направляющий, тем ярче маяк.

Все смотрят на меня. Я молчу. Да, я теперь маяк. И Алиса, чья Искра только просыпается, — тоже. Мы оба — цель.

— Значит, план такой, — Серёга раскладывает карту. — Завтра утром начинаем эвакуацию. Уходим в горы, в пещеру. Там уже есть запас воды, еды, оружия. Разведка знает дорогу. Грузим самое необходимое, людей — в первую очередь. Данил, ты с Алисой идёте в арьергарде. Если Архитектор появится до того, как мы уйдём...

— Я его задержу, — говорю я. — Гравитационный удар. Я ещё не освоил пятый порог, но...

— Но выбора нет, — заканчивает за меня Максим. — Пятый порог — это гравитация. Если ты сможешь ударить в ядро Архитектора, он схлопнется. Я расскажу тебе, куда бить. У меня были записи с буровой.

Совещание заканчивается. Все расходятся готовиться. А я остаюсь в подвале, смотрю на пластилиновую тварь в моём кармане и думаю о том, что время тренировок закончилось. Завтра — настоящий бой.

Ночью Наставник впервые не устраивает мне экзамен. Он просто стоит напротив, и свет от него колышется тревожно.

— Ты слышал, — говорит он.

— Да. Архитектор.

— Я знал, что это случится. Но не думал, что так скоро. Ты ещё не готов к пятому порогу.

— А что делать? Ждать, пока он придёт и раздавит нас?

— Не ждать. Готовиться. Я покажу тебе основу гравитационного удара. Но предупреждаю: если попробуешь в реальности без полного освоения — можешь перегореть. Это риск.

— Я согласен.

— Тогда слушай. Гравитация — это не воздух и не тепло. Это фундаментальная сила. Ты не толкаешь предметы — ты меняешь саму ткань пространства вокруг них. Представь, что реальность — это натянутая простыня. Предметы — это шары, которые лежат на ней и продавливают её. Гравитационный удар — это когда ты дёргаешь простыню так, что шар подпрыгивает. Или падает. Или разрывается на части, если дёрнуть достаточно сильно.

— Как этому научиться?

— Сначала — почувствовать гравитацию. Не просто как вес собственного тела, а как нить, связывающую всё вокруг. Попробуй. Закрой глаза. Представь, что ты не стоишь на камне, а висишь в пустоте. Камень под ногами — это не опора, это просто другой предмет. Ты и камень связаны невидимой нитью. Найди её.

Я закрываю глаза. Пытаюсь представить. Нити нет. Только темнота.

— Ищи. Это не даётся сразу.

Я ищу. Час, два, три — время здесь течёт иначе. Постепенно в темноте проступает что-то: тончайшая паутина, опутывающая всё вокруг. Нити тянутся от меня к камням, от камней к сводам, от сводов — в бесконечность. Гравитация. Она всегда была здесь, просто я её не замечал.

— Хорошо. Теперь потяни за нить. Не рви — просто натяни.

Я тяну. Камень под ногой вздрагивает. Меня самого качает — я теряю равновесие и падаю на колени. В глазах темнеет, из носа капает кровь.

— На сегодня хватит, — говорит Наставник. — Ты почувствовал основу. Развивай. Когда сможешь натянуть нить так, чтобы камень подпрыгнул, — пятый порог будет взят. А пока — тренируйся.

Я просыпаюсь в подвале. За окном — рассвет. День эвакуации. И день, когда я либо стану сильнее, либо умру.

Сборы заканчиваются к полудню. Мы грузим самое необходимое: еду, воду, оружие, патроны, медикаменты. Санёк тащит свой приёмник, Максим — ящик с инструментами и схемами. Мама — неизменный узелок с пирогами, которые испекла ночью на костре. Женщины с детьми идут в середине колонны, мужчины с оружием — по краям. Серёга командует.

Я иду последним. Вглядываюсь в город, который покидаем. Где-то там, на юге, уже собирается туман. И в этом тумане, возможно, движется Архитектор.

Мы уходим в горы. Тишина вокруг стоит такая, что слышно собственное дыхание. Город молчит. Даже ветер стих. Будто сам мир затаился перед бурей.