Искоренитель

I

Над смрадными болотами нависла мгла. Густые сумерки омрачали и без того хмурую да промозглую погоду, которая взялась преследовать меня ещё на выходе из приората в Верхоречьи. Отвратное зловоние трясины пробуждалось порывами северного ветра, несущего колкий снег и холодный дождь с промоченных до корешков недельными ливнями степей. Сквозняк сковывал дыхание и тщился пролезть в плотную ткань моего выходного одеяния, впопыхах накинутого на плечи под кожаную епанчу. Отороченный символикой ордена искоренителей капюшон насилу защищал голову от непогоды, едва позволяя следить за дорогой, кая плавно в путь непролазный переросла.

Конь квёло плёлся по избитой тропе, вымощенной тяжёлыми колёсами повозок – контрабандисты постарались, не иначе. Колосс тяжко перебирал копытами в маслянисто-зловонной почве, то и дело, наступая на хрустящие сушняком кости мелких животных или же убиенных топями птиц. Следом влачилась кляча офицера Ефимия, каковая башкой качала будто ишак, и испускала бледные клубы пара, тут же таящие с хлёсткой нагайкой ледяного вихря.

Круговерть свистела сквозь распростёршуюся окрест изгородь безобразных ветвистых изваяний, за которой на почтительном отдалении ярко пылало уютное огнище кочевников, что устроили вечернюю стоянку на пустыре меж непроходимых чарус. Ёжась, я лишь позавидовал тёплому очагу и понудил ко́моня скорее стёжкою следовать, пока ненастье ещё силу набирало.

Непогодица крепчала. Шелковистый нарост камышей, осоки, хвощей болотных пугливо прижимался к земле, с покорностью склоняясь пред грозной стихией уже мечущей свои ненавистные молнии в отроги горных вершин, затянутых крепом тугим пыли и тумана. Угольно-серые небеса истово игрались тушками птиц, не нашедших приюта, приземляя тех в малахитовый настил трясины. Далече раздавались завывания своры волков, крадущейся на жалобный плач болотницы, или то ветер играл со слухом, навивая мо́роки, но видать со страху лошадёнка Ефимия внезапно обогнала меня, и тот что-то буркнул себе под нос. Затем, так же нежданно остановившись и скинув капюшон, офицер принялся рассматривать отживший дорожный указатель, коим обрывалась нить дрянной тропинки:

– Эх, и дёрнул чёрт нас именно сегодня в путь пускаться! Упрочивается непогодь-то, и один бес знает, сколько ещё средь кочек этих поганых мыкаться! – суровый голос вояки поборол самою природу, делаясь лишь громче, в успехе перекрикивая рокот начавшегося ливня.

– Ефимий! Вы сами подмогой вызвались, вспомните? – недовольство подобное заставило меня диву даться. – Кажись, направо Залесье, оттуда ведь прошение пришло! – с прищуром рассматривая едва различимые закорюки на сгнившей доске, я крепко сжал уздцы, переводя коня в галоп.

Скользкая грязь точно непослушные дитятки от лесовика разлеталась во все стороны. Копыта жеребца увязали по самую пясть, вмиг взмокшая грива хлёсткой плетью секла руки даже сквозь кожу перчаток, словно гневные надзиратели пороли провинившихся каторжников. Полуторный меч влёк к земле и звонко попрыгивал в ножнах, походная сума оттягивала спину, а слетевший от ретивой прыти скакуна капюшон тотчас наполнился водой, обращаясь мягким камнем, беспокойно перекатывающимся по плечам.

Ефимий неустанно преследовал меня, гневно оголив клинок и срубая упругие ветви, от коих я без труда укрывался наручами. Поживший вояка бормотал где-то за спиной, что пропойца с медовухи, сетуя на службу, мою неукротимость, погоду – весь бренный мир, который ополчился против пары служивых, скрепя сердце, но всё же пуская их к Залесью.

Вросшая в землю харчевня взялась щуриться, когда до села оставалось ещё добрых три версты. Масляный фонарь над воротами неуверенно близился, и чудилось, будто бы дождь смолкал. Вскоре показался щербатый палисад, перекосившиеся врата, туго перетянутые подгнившим канатом, да хлипкая промокшая кибитка, в коей ютился сиротливый стражник, собравшийся было пригубить карманную баклагу.

Привратник сорвался с места, вскидывая секиру тупую по приближению меня и вооружённого Ефимия, истомлённого и озлобленного на все деревья Залесья.

Я Колосса осадил, подымая руку к разгузынившемуся небу:

– Пр-р-р! Эй, хандрыга, а ну ворота́ отворяй, по официальной надобности мы!

Молчание недолго длилось.

– Старостой не велено посторонних пускать. Мало нам бед было, пока путники разномастные в село не повадились! Кто таков будешь? – разглядывая гравировку на моих ножнах, с прищуром взирая за Ефимием, нечёсаный мужичок оскалился.

– Ты бы бандитов внутри села опасался, а не властям прекословил! Искоренитель я, из Верхоречья. На бляху посмотри, глуподырый! – я вытянул из-под одёжи подвеску и накинул капюшон, укрываясь от дождя.

– Вижу, что из высокородных вы, да токмо заверение мне иного рода требуется. Бумагу, какую, показать извольте, иначе – пускать не велено! – секира в руках привратника бросила отблеск излома яркой стрелы молнии, который сопровождался гудящим раскатом грома.

– Экий ты въедливый, как навоз из-под коня! Коль Креслав наказ дал, по-твоему пущай будет. Гляди, ежели читать умеешь! – разворачивая отсыревшую грамоту, я ткнул ею караульному псу прямо в нос.

Мужичонка дотошный опешил, для достоверности грязным пальцем елозя по сургучной печати: след от золотого перстня старшего искоренителя, оставленный на пергаменте снизу, подтверждал моё право прохода.

Сощурившись, мужик чуть не обронил секиру:

– Мстислав, значится? – он потёр мокрый щетинистый подбородок с сомнением. – Идите уж, раз такое дело.

II

Прошение от Креслава, старосты села Залесье.

Старшему Искоренителю Мстиславу лично.

Приветствую, мастерМстислав! Мыслю, у вас и без моих просьб дел тягостных предостаточно, но нужда, УВЫ, толкает искать самых могущественных союзников, таких как Вы, положим.

Языки злые поговаривают, что орден ваш у грани острой ходит, однако ж, не терпит время: прислушайтесь, Бога ради! Я не из тех, кто россказни пустобрёхов на веру принимает, вот только и вправду вестей свежих об искоренителях давно не слыхивал, отчего тревожно делается….

Затянулось приветствие, а нам бы к делу перейти.

У нас здесь, в Залесье, рахубники бесчинствовали: над бабами всех мастей насильничали, юнцов со стариками стращали и казнили опосля; грабежами занимались и мародёрством не брезговали, но изловили мы сквернодеев и справились с напастью. Теперь же, в селе чудище завелось!

Времена нынче беспокойные: селяне в смятении, мор по северу свирепствует, да и падёж скота невиданный, а тут ещё лихо объявляется и утробу свою ненасытную кормит! Прямо скажу, промысел его состоит в исчезновениях людей: больше дюжины селян изловил и не видел их более никто. Детвора, женщины, да даже мужики крепкие от лап бестии пострадали! Прошу вас, мастер Мстислав, немедленно отсрочьте заказы свои и приезжайте же в Залесье!

Послесловие: Дело крайней важности и отлагательств не сносит, засим – явитесь, расследуйте и выудите уже его, кто бы он там ни был!

Окромя вас, из старших остался лишь столичный искоренитель Военег да ваш не любимец Яромир, причём оба нрава весьма буйного, что нам отнюдь не на руку. Тут здравомыслящий взгляд надобен….

После послесловие: Извиняюсь, но достопочтенный мастер Яромир отошёл в мир иной, посему, отправлю послание лишь Военегу, однако всё же надеюсь искренне на Ваш скорый визит. И об оплате не извольте беспокоиться: золото чеканное, серебро – лучшими монетами отплачу, а медяков и предлагать не стану!

С глубочайшим уважением к Вам и Вашему ордену, М. Креслав, староста села Залесье.

Привратник с опаской отвлекался на нас и держал проклятущую секиру наизготовку, пока медленно отступал к воротам. Он глядел не доверительно, будто ожидая безрассудного нападения, пристально следя за укрытыми в ножнах клинками.

Засов скрипнул от неуверенных движений стражника, отпуская массивные ворота. Сырой палисад потянул за собой весь неуклюжий бастион, едва не нарушая хрупкое равновесие диковинной конструкции, пригибая вереницу стройных брёвен к стеблям травы омертвелой да кустарникам голым. Из-за скрючившихся воротин тут же вымахнул взъерошенный петух, улепётывая от преследующей его женщины, которая опешила, лишь завидев нас, упуская вольнолюбивую тварь.

Баба яростно притопнула:

– Ой! Вот же бестолковая тварь! Битый час силюсь нагнать, а он всё удирает! Нет бы, помог кто! – вытирая руки о край сырого багровеющего фартука, она плюнула себе под ноги.

– По слухам, село-то итак без харчей мается, а ты провиантом разбрасываться удумала? Эх, дурная бабища! – Ефимий окинул селянку презрительным взглядом.

– Много-то вы знаете! Чего в глуши нашей забыли?! И без вас тут вояки сыщутся! Шли бы отсель, да подальше куда! Мало бед было, пока….

– Путники в село не повадились! – подхватил паренёк, без толку укрывая повозку с уже вымокшим сеном.

– Оно и видно, птица – и та убегла! Небось, в корчме эти ваши «вояки» заседают? – офицер громко шмыгнул.

Женщина озлобилась. Она осыпала Ефимия и род его проклятиями до третьего колена и исчезла в тёмной расщелине ветхого курятника, бранным криком распугивая оставшуюся живность.

Кашляя, отворивший ворота мужик пробубнил:

– Мой вам совет: не задерживайтесь здесь – целее будете! – он произнёс это сипло, полушёпотом, словно остерегаясь, что его могут заслышать.

Я безразлично хлестнул поводьями. Скакун дерзко рванул в село, вызывая возмущение и тревогу у недовольных насельников, по-видимому, не привыкших к особам заезжим.

Зеваки испуганно косились, мелкая скотина бежала от коней, что от напасти, старцы персты для крещения готовили, будто в Залесье лихо страшное нагрянуло в облачении всадников апокалипсиса – голода и смерти, дабы ожидать своих жестоких компаньонов в харчевне, а после казнь селянам устроить.

Очам утомлённым виделось малоприятное зрелище, изображающее характерную картину крайних селений севера: вымощенные грязью и навозом улицы – нечета городским каменным тропинкам или коридорам приората; покосившиеся избёнки да землянки в сорняках утопшие, мазанки с крышами соломенными, кои сродни решету головы хозяев спасали даже от нынешнего моросящего дождя. Здесь не было милых глазу цветочных клумб, садов ухоженных, литых из бронзы статуй короля Будимира, столбов кованых со свечными фонарями – лишь факелы тряпичные всюду торчали, с которых масло сочилось. Ещё слякоть преобладала перемешанная копытами скотины, костры местами тлились и чаны на них кипели, вокруг каковых облачённые в лохмотья жители местные отирались, готовя похлёбку наскоро или похуже что: над огнём жарким белок опаливая, а быть может и иных грызунов, не менее мерзко в виде трапезы выглядевших.

В Залесье, верно, ход времени обмер, напоминая однотонный стук причудливых башенных часов на широкой площади Прескалья. Однако одна диковинка тут имелась: колокол церковный, исполняющий в этот неспокойный вечер набат продолжительный….

Холодные капли осеннего дождя стрекотали по кожаному капюшону епанчи старшего искоренителя Мстислава, скатываясь на породистый нос, промокая короткую агатовую бородку, обрамляющую острое худощавое лицо, щекоча после затянутые в кожу ладони. Сильные руки мастеровитого охотника умело держали поводья верного коня «Колосса», взращённого в приорате Верхоречья ещё задолго до раскола ордена на свободные от власти друг друга осколки.

За вороным дьяволом и изящным наездником след в след держался действующий офицер второго полка армии Его величества Будимира пятого, заседающего в троне морозного дворца, что располагался на снежных вершинах Северного королевства. Ефимий – вояка по навыкам, убеждениям и норову, внешне походил на крепкого крестьянина-пахаря, который без кобылы в день знойный мог целое поле землицы мокрой распахать. Широколицый, ростом в три аршина, бородатый в меру, он так же был ужасающ и таинственен за капюшоном, да только размерами своими крупными явно недобрые мысли в очевидцах побуждал….

Грозный вид людей в доспехах должно быть пуще прежнего расстроил падших духом насельников, ибо отцы с матерями пытались тут же детей от глаз наших сокрыть, будто неладное чуяли в каждом встреченном путнике.

Мы пошли медленнее.

Пожилая женщина, ощипывающая скудную тушку курицы, злобно фыркнула на занятую неподалёку рыжую девушку лет двадцати, которая в спехе собирала бельё с прясел:

– Накликала-таки беду, зараза! Говаривал народ, что ты с бесом спуталась, а я ж не поверила! – бросив едва только начатое тельце, с шипением кивая на нас, старуха взялась бранить прачку.

– И не совестно вам, тётя Наталья, напрасно гневаться на беззащитную женщину? Сплетни всё, а вы за чистые медяки принимаете! – парировала рыжеволосая.

– Ох и потаскуха же ты! Всех в бездну снесут по твоей вине!

Офицер поравнялся со мной и положил одну руку на ножны:

– Гляжу, странные тут вещи делаются: подозревают без повода, злобу на странников таят. Как думаете, демона Залесского происки? – громкий шёпот вселял тревогу.

– Иной в ней дьявол беснуется…. – с трудом сдерживая смех, я отвернулся.

– Шутить изволите? В таком разе осмелюсь напомнить, что вы на службе весьма условного ордена, а староста понадеялся на ваше влияние и помощь – Ефимий оскалился, в попытке улыбнуться.

– К вашему сведению, ни один из нас не разносил весть о падении во все уголки королевства, стало быть, никто и не осмелится имени моему перечить! К тому же, звание старшего искоренителя ко мне по праву перешло, ибо я за Ростиславом по рангу следовал.

– Ваша правда, мастер Мстислав, но если прознают…. – склоняясь ко мне, вояка покачал головой, забавно цокая, словно молоденькая кобылка по неокрепшему осеннему льду.

– Слушайте, пошутили и будет! Полагаю, моё ремесло здесь лишнее, а дело тут вот в чём: явился некий путник, поведал селянам историй жутких да из виду опосля пропал. Обстановку он разведал и в лесу с молодчиками своими затаился. Теперь же огурство чинят, людей устрашают.

– Как у Пограничья?

– Разве что старосту пока не тронули. Наверное…. – я растерянно пожал плечами.

За разговором коротким, склизкая кашица тропинок привела нас к бревенчатому дому, добротно выстроенному, аккуратному, словом – единственному достойному жилищу в Залесье. Резные наличники окольцовывали маленькие проёмы оконцев, массивная дверь надёжно хранила хозяйское добро, отчего войти без приглашения – не вышло бы. Подле обиталища богатого располагалось стойло с одной лишь гнедой кобылой да пустая овчарня. Перед скотным загоном огород небольшой был, усыпанный гигантскими тыквами и жухлыми подсолнухами, среди коих возвышались хлипкие опоры колодца. Рядом с ними старец стоял, как видно – конюх, и набирал воду журавлём, жуя дичку с одинокого колючего деревца и присвистывая церковному набату.

Как только хлюпанье копыт скакунов наших приблизилось, конюший оживился:

– Никак к старосте пожаловали, служивые? Так нет его! В Ручьи отбыл! – не дожидаясь вопроса, он уставился на нас.

– М-м-м? Быть того не может! Какое лихо его унесло? – я усмехнулся, теряясь в догадках.

– Искоренитель к нам из столицы явился, вот и сорвались они в путь немедля. Будто черти унесли! Тот брехал о следе каком-то, опасности, но…. То дела хозяйские!

– А ты имя то его слыхал, отец? – Ефимий недовольно буркнул.

– Ясное дело! Военегом кличут. Хозяин долго его в доме держал, вином опаивал, а тот засим по селу как конь ошарашенный носился да странности всяческие выспрашивал….

– И? Дальше, отец, не томи! – удерживая коня, я скинул капюшон.

– А что дальше? Прибёг этот Военег, значится, Попа нашего приволок и давай мечом тому грозить. Они в хату потом ушли – не слыхал их более. Недолго пропадали. Опосля Креслав то вышел да наказал коней седлать.

– Авось, нагоним? – тяжело вздохнув, Ефимий насупился. – Признаться, уж сон в глазах, а путь и неблизким оказаться может.

– Вы лучше тут заночуйте, оно вернее будет. К тому же, не стоит по лесам нашим ночью плутать, пускай даже искоренителю! – старец наполнил кадку водой и с охотой отхлебнул, сплёвывая горькие плоды дички.

– Так-то оно так. Места здесь глухие, да и кони повяли. Ну что, офицер, в харчевню? – силясь взбодрить вояку, я улыбнулся.

– Вот это дело! Продрог, что пёс! – глаза Ефимия преисполнились радостью. – Медовухи сейчас в самый раз отведать да певцов бродячих послушать! Ох и дивно тут гусли звучат: хорош бард, полагать надо, я аж отсель слышу!

Круто свернув, огибая огород и развалившиеся прясла, тыкву ненароком раздавив, конь понёс меня на звуки местного шинка, который уютным ночлегом манил и наверняка историей о лихе Залесском с охотой бы поделился.

III

На хандрящем небе лениво-помалу рассеивались тучи, и сквозь серую рвущуюся пелену начал-таки просачиваться свет полной луны.

Спокойный вечер запоздал.

Слякоть чвакающая, живописно мельтешила в белёсом свечении лунного блюда, которое осталось едва ли не единственным яством на небесном столе. Из редких печных труб, что высились лишь над ухоженными домишками, вспенивалась вата густого дыма; где-то на отдалённом чердаке ярились коты, неподалёку беспокойные птицы членили насест, одинокий пёс скулил в тесных сенях, наверное, иззябнув от успокоившегося насилу ненастья.

Накренившаяся харчевня показалась из-за высоких стогов запасённой к холодам соломы, являя убогие очертания сельской забегаловки: хлипкие привязи для коней пустовали, около корыта с мутной водой пропойца ослизлый ползал, ладонью набирая грязной жижи и поднося нектар этот к губам. У дверей грудились собаки, которые лакали помои из прогнившей кадки, рассерженная баба тянула хмельного гуляку в хату – корчма по сей час посетителей имела.

Ефимий, как только ощутил близость выпивки согревающей, развесёло погнал клячу свою к халупе, чуя дух длительных посиделок да аромат вин из погребка, в каком, к тому же, наверняка можно было сыскать и наливку с зельем пшеничным.

Озноб тряс конечности точно сквозняк на Ветреных вершинах, который в пору зимнюю перевалы заметал и льдом стягивал. Я едва не окоченел. Окромя того, день в пути дался тягостно, изводя коней и нагоняя изнеможение. Уже мыслился тёплый очаг, добродушный корчмарь, мясо знатное от кухаря рукастого и приятный собеседник, кой бы смог скрасить сей дивный вечер перед отходом ко сну.

Их клетей вынырнул юркий мальчонок и перехватил скакунов наших, а как сёдла опустели, настойчиво протянул десницу, сопя с улыбкой. Ефимий одарил его пригоршней медяков и строго настрого наказал привязать моего Колосса покрепче, будто тот дьявол какой. Скотина очутилась под крытым сараем, а я и вояка поспешили к горячей трапезе да выпивке пьянящей.

Дверь харчевни протяжно скрипнула, и мы ввалились внутрь. Гомон ничуть не стих, веселье по-прежнему ладилось: посетители, будто и не заметили новичков в своей разгульной компании, продолжая байки травить и горланить во весь голос, друг друга не слыша.

Однако визит недолго тайной оставался.

Ефимия тут же толкнул удаляющийся прочь пьяница, каковой побледнел лишь завидев массивные ножны вояки, из которых недобро высилась обёрнутая в кожу рукоять тяжёлого офицерского меча. Служивый оскалился, а запивохи уже и след простыл.

Шинок оказался захудалой кибиткой странствующего хохмача: запах гнилой соломы бил по ноздрям, под ногами мокрая трава скользила, сновали упитанные крысы, чей помёт прилипал к сапогам и разносился по всей светёлке. Но хозяйке не до метлы было, ибо вал молодчиков возлияния требовал, да от добавки явно не отказывался. Иные бабы наравне с мужьями посудины сушили, вот и не нашлось места лишней для всех уборке, а притом, капризная погода за дверью стояла, и трудиться понапрасну не велела.

Компаньон мой натоптал пуще всех, грязными сапожищами нерасторопно шествуя к свободному месту подле корчмарки.

Он беззаботно скинул суму, выуживая мошну из-под стального нагрудника:

– Извольте, Мстислав, я и ваш досуг оплачу тоже! – вояка не стребовал ответа. – Медовуху нам, хозяйка, да кружки чистые подай – оловянные, не видишь, служивый люд пожаловал! – его командный глас, охрипший слегка от ветра холодного, заглушил с десяток глоток питейщиков, заставляя обратить на себя внимание.

– И вы в эту же пропасть довлеть утробе явились? Знать, это вам староста эпистолу слал? – ставя на стол наполированную посуду, девушка взялась за поиск питья.

– Верно говоришь, вот только отчего-то нет его в селе. А ты не могла бы поведать о бедах ваших? – я грозно взглянул на засыпающего старца, что сидел около Ефимия и не позволял мне поскупиться воспитанием да прогнать его взашей.

Немощный насторожился и, торопливо окрестив стан, шаркая босыми ногами, поплёлся к выходу.

Хозяйка вынула из-под лавки округлую бутыль в плетёнке, откупорила пробку иссохшую, щедро наполнила посудины и поднесла, склонилась к нам:

– Пропадом люди затериваются. Вот был человек, а потом нет его! И не ведает никто, какое с ним несчастье приключилось! – громкий шёпот был слышен только мне и офицеру.

– Ежели гнева старосты страшишься, то напрасно. Ты, главное, языком попусту не болтай, по делу говори. Мы власть официальная, приказом короля нашего Будимира избранная. Стало быть, утаивать вести от нас – преступление! – залпом опорожняя лохань, Ефимий грянул окрепшим от выпивки басом.

– Не велите в цепи заковать! Нам слухи плодить – себе дороже. А вдруг всё сплетни? Мало ли, что народ лепечет! Как же это, я невинный люд на плаху отправлю? – девица перекрестилась.

– А не прознаем ничего, лихо дитяток забирать продолжит.

Девушка отшагнула.

Она безучастно стояла поодаль в тяжёлых раздумьях, сомкнув руки на груди, а потом, опомнившись, неловко обронила:

– Вы такие ужасы говорите….

Одолел страх корчмарку, но всё одно: сказывала она об услышанных байках нехотя, больше медяками с приходящих особ интересуясь.

Спорился вечер.

У печи, растягивая струны гуслей, сидел проезжий музыкант, сапогом притопывая красивой мелодии, которая сердце грела, проникновенно проливая нектар в уставшую от сражений с богомерзкими тварями душу. Горячо споря, придвинув пару столов, местные перекидывались в карты лубочные, глоток за глотком опустошая тёмные бутыли разлитого в сарае самогону – с дюжину бутылок вылакали. По ногам крысы ползали, жадно собирая объедки с полу, однако это не волновало никого. Прокравшийся в корчму пёс сопел под лавкой, душный воздух разил выпивкой и пропотевшими мужиками, смешиваясь с бессильным запахом ветки полыни, кая была к стене пригвождена.

Мой вызвавшийся самостоятельно спутник пропадал на некоторое время, а по возвращению комнату снял, причём хозяйка отчего-то любезно сдала ночлежку бесплатно. После, вояка вновь принялся за трапезу и медовуху.

Я беззаботно посиживал в гуще галдящей гурьбы да свежие сплетни слушал, ибо корчмарка слаба на речи оказалась. Наверное, без костей языки тут имелись в изобилии, и мне стоило лишь дождаться от них полезных вестей, так как завсегдатаев, держащих нос по ветру, хватало в каждом селении севера.

Часов не наблюдая, гуляние кульминации достигло. Офицер порядком подвыпил и, расквитываясь монетой серебряной с хозяйкой, справился о комнатах:

– Долг велит! Хозяюшка, изволь покои нам показать! – его шатало, что берёзку степную в ненастье лютое.

– Да вон же она, там кровати в пору вам придутся! – с опаской улыбаясь мне, дева простёрла ладонь за протопленную на славу печь.

Ефимий едва не облобызал дивный лик корчмарки, чьего имени я не расслышал.

Служивый заигрывал, шутил неосторожно, чем заставил раскраснеться девку, а затем, обратился ко мне:

– В опочивальню я. Прошение уж составил касательно Военега да Яромира, а поутру ответ прийти должен. Неспокойно на душе. Вдруг, кто-то с умыслом злым охоч до служителей бывших? – он прошептал на ухо, хмельным смрадом заволакивая нюх.

– Дивная мысль. И глядите мне, дабы с зарёй были как петух бодры, нам дел много надобно завершить завтра – я отпил последний глоток из единственной заказанной чарки.

– Будь по-вашему. Слово офицера даю!

Вояка захватил суму, поднял из-под ног меч, который скинул вместе с ножнами в пылу жаркого спора с попом, и откланялся.

С наступлением вечера глубокого народец постепенно стал по халупам разбредаться: кто под руку с товарищами, другие, бабами выпроваживались, а некоторые в одиночку удалялись, что-то неясное желая корчмарке при этом.

Как время за полночь перевалило, так люд совсем шинок оставил.

Хозяйка вином потчевала, телятиной горячей угощала и наседкой крутилась, будто оберегала. От заботы истовой меня порядком разморило, и нужда уже толкнула готовиться ко сну отходить, как девчушка вдруг поведать о делах Залесья решилась.

Её лицо приятное серьёзным стало, а голос витязем королевским окреп:

– Искоренитель-то со свитой своей явился, ну этот, Военег? Староста тогда в размышлениях по околице бродил да трапезничать просил всё время – волновался, ибо не ест он в таких количествах! Говорит: «Отправил весточку в столицу и приорат Верхоречья к искоренителям – пущай ищут разбойников». Но вот только когда прибыл Военег, Креслав бранил его за что-то. Я как раз курей щипать ходила, а они у прясел стоят да мечами размахивают! Думала, резня будет! С Военегом много мужиков было, с десяток, вот и опасалась я. Так нет. Молодчики эти в корчму зашли, а искоренитель к старосте домой отправился – дева говорила твёрдо и внятно, но почти шёпотом, опасаясь ушей соглядатаев.

– А засим что? – протерев глаза и сна боясь, я огляделся.

– Опосля ливень начался жуткий, и я бельё собирать отлучалась. Эти, которые с Военегом, уже коней седлали. Потом староста вместе с искоренителем верхом прискакал и все откланялись. При оружии они были. А Креслав даже латы нацепил!

– Может ещё что видела?

– Нет. Хотя…. – девушка прищурилась, глядя в потолок. – Соль эти бесстыдники умыкнули, цельный мешок! Слыхивала я, что у болот наших водыльник обитает, может туда направились? – тотчас охладев к разговору, собеседница окунулась в собственные мысли и принялась собирать посуду со столов, словно и не болтала со мной вовсе.

Я отёр грязь с сапог о солому, прожевал отвратное мясо, остывшее к тому же, запил пищу вскипевшим в деснице вином и медленно побрёл в горницу, желая скорее огреть бока на уютном ложе.

IV

Утро началось с ненастья. Вечерний ливень вернулся в коварном обличии и носу казать на улицу не давал.

Корчма пребывала в безмолвии, лишь мягкий шелест дождя да храп Ефимия перемешивались с писком и скрежетом мышей, которые шумели в соломе на крыше. Офицер беспросыпно спал, облокотившись о стол в окружении свечи и двух чашек, наверное, с местным самогоном. В грубом канделябре медленно таял огарок, заволакивая светлицу бледным флёром, кой маслом на сковороде растекался по стенам. Кровать товарища уже оказалась заправлена, мундир аккуратно покоился поверх простыней, хотя я мог поклясться, что минувшим вечером друг мой служивый почивал в постели. Но вояка в одном исподнем сопел на стуле, благоухая ароматом ромашкового чая.

Казалось, в сей час постоялый двор не имел народу, так как из-за двери доносились только шорох метлы да грохот деревянной посуды, которую хозяйка готовила к приходу незнамо каких гостей. В окно кричала неуёмная петух-птица, скотина в свинарнике забеспокоилась, однако мыши наконец-то утихли, видать, утопнув от проливного дождя.

Рассказ корчмарки надоумил вынуть все талисманы, что покоились в поклаже, и как невольник веригами звенеть ими по комнатушке, отчего Ефимий таки пробудился и тут же взялся трунить меня, с огорчением узрев сухое дно обеих посудин:

– Вы, никак, дух нечистый изгонять вознамерились? – его доселе столь редкий смех звучал особливо ново.

– Бережёного – амулет бережёт! – арсенал пополнился рунным камнем тонкой работы.

– Скорее уж клинок острый. Мстислав, припомните, сколько по миру диковинных тварей видывали? И много ли проку с безделушек этих, ежели всё равно рубить нечисть предстоит? Или то от девок местных? – ладонью хлеща себя по босой коленке, офицер не унимался.

– Ефимий, вы бы к старосте лучше наведались да с рвением эким расспросили его о подробностях сути содействия орденского! Или я напрасно вас с собою взял?

– Уж явно не мошну волочь и сказки на сон грядущий глаголать, а в делах помощь оказывать.

– Ваша правда, офицер – я натуго затянул кожаный ремень с пустыми ножнами.

– К тому же, вот, на заре с голубем пришло – собеседник взъерошил муравейник бумаг и протянул небольшой клок пергамента.

– И как вы только успели? – длань жадно выхватила послание. – И выпить за двоих, и с пользой время провести?

– С первыми петухами проснулся да нарочного ожидал.

Я письмо разглядывать принялся и глаза щурить в попытках буквы распознать. Тем временем в корчму незнакомцы пожаловали, да по звуку сапог – в доспехах и при оружии. Ефимий бесшумно проплыл к постели, довеском дюжим размахивая, а я меч отполированный за рукоятку сжал и начал гостей случайных слушать….

– Ну как, Дарья, знавать лазутчикам кров предоставила, а своякам и хмельного не предложишь? – говорил громкий мужицкий голос.

– Я ведь с радостью, что вы! Но не к добру постояльцев этих будить, уж больно долго в дороге были….

– Заступница? Мы знать не знаем, откуда сюда это племя сучье повадилось, а ты и рада вымескам всяким питьё да крышу давать?! Енда!

– Съедут! Клянусь, съедут! Негоже чужакам по хатам нашим мыкаться и о лихе выспрашивать, вот и впустила….

– Палицей бы темя тебе вправить, да уж больно рожей ты вышла. По чарке всем налей, самогону! И поросёночка нам изготовь, чтоб пожирнее….

Пока я толки выслушивал да наручи завязывал, Ефимий уж в мундир облачился, и щит декоративный со стены снял, к сражению довлея. Взгляд вояки ощетинился, очи кровью налились, на могучих руках вены проступили, а сам он сделался таким же недружелюбным, каким я видел его однажды на картине орденского главы: там построение войск изображено было, перед первыми сражениями у Кровавых рвов.

Ефимий на дверь кивнул, оголяя меч и сжимая покрепче:

– Знать нас лазутчиками окрестили, чего ж сидим, Мстислав?

– Судя по звукам, их там не меньше пяти. Выйдем – бойня будет! – я шептал вполголоса, всё же рассчитывая на мирный исход.

– Шкуры с них, псов пропитых, срежем! Это же бандиты, а стало быть – допросим с пристрастием!

– А после этого перед палачом головы положим? Остолбень, какой, деревенский гонца без ведома нашего отправит, да исполнитель королевский в Залесье явится…. Вы знайте, Ефимий, за вами официальная власть, а я лишь искоренитель старший из распавшегося ордена, с печатью недействительной!

– Что ж это делается? Мы здесь как мыши сидим, а лихоимцы дитя беззащитное притесняют?! – офицер возмутился не на шутку, бодро шагая к двери и обманывая мои надежды.

– Ох и запальчивы же вы! – перекрестившись, я отпер щеколду и поперёд выпорхнул в корчму.

Большой стол в центре у печи облюбовали мускулистые молодчики, клюя вчерашнюю курицу и смрадную выпивку из бадьи лакая. У первого лицо грязное было, будто только шахту и кайло оставил, другой со спутанной неопрятной бородой недовольством и ожесточением искрился, а лик третьего и вовсе глаз в какой-то стычке потерял. Остальные не виделись примечательными, разве что один: среди мужланов этих неотёсанных особенно крупный негодяй имелся, точно боров в приорате, наверное, харчующийся у фермеров Залесья.

Лишь нас завидев, бродяги озлобились явно, презрительно сплёвывая под ноги, да шутки грязные вполголоса отпуская, оглядываясь друг на друга.

Ефимий прильнул к корчмарке, выспрашивая что-то, а меж тем люд забеспокоился и вооружился, скамьи опрокидывая и в сторону сметая:

– А не нужны нам псы столичные! Кормить вас не обязывались, и помощь ваша пропадом пусть сгинет! – дюжий парень вынул из-под стола двуручный молот, с лёгкостью поднимая к потолку.

– В вас бес вселился?! Или брани не видывали никогда? – Ефимий вскинул щит, принимая боевую стойку. – Подобное отрепье в армию королевскую надо, и пущай вас недруги изничтожают! Только и есть смелости по деревням отсиживаться! Это ж надо, насильничать да детей пугать, а мы на границах кровь льём. Вы войну токмо в сплетнях и знаете!

– Побольше вашего знаем! А ну, парни, прогоним эту мерзость! – вожак вооружился клинком, с рёвом кидаясь в бой.

Прыткий сучёныш метнул в меня кинжалом, да только тот в кольчуге запутался. Воздух лезвие рассекло, причём так скоро, что мне привиделось, будто угольки посыпались….

Я отступил к дверям, запинаясь об лавку, и, видать, дремавшего кота потревожил, который с перепуга ринулся куда-то вглубь корчмы, ещё больше неразберихи сея. Двое разбойников следом бросились, а остальные принялись за Ефимия, каковой щитом укрылся и Дарью защищал.

Удар наточенного топора стремился аккурат в шею, парируемый клинком, начисто перерубающим хлипкое древко. Второй негодяй с мечом накинулся, однако фехтовать совсем уж не умел и лишь о блок споткнулся, яростно искры из стали высекая. Кто-то позади скамью поднял, да так по хребту сыграл, что я оружие своё выронил. Товарищ его успел им завладеть, а мне посчастливилось кузнечиком ускакать и перемахнуть через стол, опрокидывая лохани.

Сражение вскипело. Ефимий схлестнулся с самым крупным бандитом, который одним ударом расколол щит и чуть не свалил бывалого офицера с ног. Я видел, как затем воссияла кровь, и вспышки рубиновых брызг расстелились по соломе. От этого руки мои самолично вооружились хлебным ножом, и с новыми силами принялись за противостояние.

Я перевернул стол, юркнул из-под губительной атаки и вонзил тупой клинок в рёбра супротивника. Удар в сердце пришёлся и начисто дух вышиб из нападающего. Другой горе-воин на секунду опешил, корчмарку застращанную увидев, а я меч схватил да к Ефимию ближе поторопился, стараясь уговорить ворогов битву окончить:

– А ну наземь оружие, не то как собак изрежем! – дыхание сбивалось, оттого голос походил на испуганный выкрик безусого юнца.

– Да я скорей коня под хвост поцелую! – окровавленный бандит сжимал в грязных когтистых пальцах ржавый клеймор и держался оставшихся спутников.

– Чуть душу Богу не отдал! Ох и крепкие же, паскуды деревенские! – кивая на снесённую голову бугая, Ефимий сглотнул.

По корчме пронёсся вой дикого пса, и недобитое войско вновь кинулось в атаку. На меня вдруг кашель напал, кровью ведомый, отчего очередной выпад пропустил, который кистень неприятеля несла….

V

Студёный ветер приносил запах недалекой речонки – Тишинки, что в версте от приората текла да была любима окрестными рыбаками не меньше чем доярка-титёшница. В нарастающих ненавистью порывах трепетало выцветшее знамя, кое вонзил в шпиль над двором ученик Евпатий, притом, едва не сорвавшись. Изображение изливающейся светом длани то и дело ломалось неокрепшим льдом под перегруженным обозом странствующего торговца и простирало спасительную руку толпе тёмных фигур.

Из конюшен раздавалось ржание коней, брань конюха, недалече стучал кузнец, который ковал последний клинок, предназначающийся новому главе нашего приората – старшему искоренителю. Скромность сказать не позволяла, за кем утвердилось оное.

Солнце в тучах угрожающих скрывалось.

Я перелистывал дневник, дивясь подвигам и старым записям, оставленным ещё год тому назад. Во дворе упражнялась новая партия прозелитов, тщетно выколачивающая дух из деревянных кукол, кричал Радигост, ссаженной бражкой глоткой пугая новобранцев. За каменной стеной в уже отпертые врата двигалась отара овец, близ скота чертыхался пастух, лаяла безутешная псина – преисполненный тревогой вечер тлел в преддверии южных лесов.

Столь шаткий и неуверенный покой нарушил упревший нарочный, который запыхавшись, по-видимому, нёс воинскую грамоту, так как сие послание было обёрнуто пёстрой лентой и имело отличительные знаки королевской армии.

При виде меня юноша облегчённо выдохнул:

– Простите великодушно! Я могу вас называть Мстиславом, без прелюдий? – он спешно вытер руку о скабрезную рубашонку, но протянул всё такую же мокрую ладонь.

– Отчего бы и нет? Никак и меня на войну призывают? – отложив дневник, я поднялся с насиженного плетёного стула, приветствуя гонца.

– Полагаю, у оного письма иная значимость. Офицер Ефимий велел его лично вам в руки передать, и пригрозил голову снести, ежели заплутаю где!

– Вроде и имя знакомое…. И кто таков будет этот твой «офицер»?

– Не велено мне вопросы задавать. Вы гляньте, что там, мастер Мстислав, а я вертаться обязан и доложить о том, как скоро вы приедете! – парень выправился, показывая медную бляшку Северных отрядов Его величества Будимира.

– Давай уж, удалец. Посмотрю я….

Без предисловий обойдёмся.

Слыхал, вы искоренитель отменный, а нам в самую пору лучшего подавай!

Стоим мы штабом у Вересковки, что подле Отрогов, да беда неотступно преследует: половина войска чахнет, меча и еды удержать не может, а лекари лишь руками разводят. Повадилась хворь этакая за нами, и в каком селе или деревеньке не встанем – проказа тут же объявляется! Говорят, демон недуги насылает. И как прикажете напасть уличить?!

Поначалу на ворога пеняли.

Мы и допросы устраивали, и порку прилюдную, да только не возымело действия это: чудище продолжает войско морить! Однако ж сообразили, что искоренитель требуется, вы – собственной персоной.

Мстиславом величать?

Война чередом своим идёт, недруги в оборону перешли, а такими шажочками мы до поры зимней и Морозных перевалов не достигнем!

До третьего дня тут, в Вересковке будем кости греть и на чудо уповать, посему уж извольте явиться да помочь в войне за Север!

Офицер Ефимий, главнокомандующий вторым полком Северных отрядов.

Тяжело выдохнув, я сунул бумагу в карман, а сам молча направился в палаты приората.

Парнишка выжидающе хлопал веждами, однако не дерзнул вопрошать, оставаясь в предвкушающей моё возвращение стойке.

Я медленно поднялся на второй ярус, шаркая сапогами по истёртым деревянным ступеням. Величественные стены украшали грамоты служителей, портреты сгинувших искоренителей, награды учителей, коллекции оружия двух гранд-мастеров. Колонны тянули ко мне изысканную лепнину, бра удерживали в десницах свежие свечи, что беспощадно коптили потолок, под ногами снегом хрустел старый ковёр, который приволок кто-то из учеников.

Дверь личных покоев лениво уползла в сторону. Я вынул из-под кровати походную суму с заранее уготованными на случай заказа вещами. Тугие наручи защёлкнулись на запястьях, плетёная кольчуга сдавила грудь, ноги оказались в удобных разношенных сапогах. Затем взял епанчу и свернул плотный плащ, насилу втискивая поклажу в тесный увесистый баул.

Недоумевающий Чеслав – младший искоренитель, который занят был в соседней светёлке, поглядывал за сборами, перечитывая показания мнительной селянки, но стоило мне начать удаляться, как он вдруг заинтересовался уходом:

– Мастер Мстислав! Бабка Настасья-то, как же? Крадёт ведь тварь лесная кур у неё и гнева праведного не боится! – отложив перо с бумагой, парень вскочил.

– Не леший это. Лисы туда из лесу повадились – весь двор следами утоптан. Настасья на шум выбегает, вот и….

– Тени ведь распознала! Иль то мороки всё? – Чеслав ткнул пальцем в скопление аккуратных записей.

– Глазами Настасья слаба совсем. Ей с шагу два перста показываю, а она и их не зрит! Накажи Еремею ночку выждать, пущай отловит тварь – я улыбнулся.

– Эх, такое дело было! – расстроенно вздохнув, собеседник отмахнулся. – Перевилась-таки в наших краях нечисть благодаря вам да Ростиславу, землица пухом ему! Совсем заказы измельчали!

– Послушай, Чеслав, мой тебе совет: боя не жажди, но готов к нему будь!

Паренёк кивнул:

– Спасибо, мастер Мстислав. А вы никак по надобности отлучаетесь?

– На фронт призывают, и отказывать негоже. Ворочусь к пятому дню, а ты гляди мне, чтобы Еремея сию же минуту нашёл да мой наказ ему передал. Ad opus! – взвалив суму на плечо, я откланялся.

– Слушаюсь!

Коридорами приората мне довелось вертаться к посыльному, по пути известив Радигоста о нуждах королевской армии и забрав новый клинок у кузнеца.

Оседлав Колосса, бросая поклажу поверх седельных мешков, я поскакал вслед за мальчишкой, который устремился вперёд хлеще ветра степного.

Вокруг сверкала златом высокая пшеница, косари разбредались по полям, крестьяне грузили повозки давным-давно скошенной травой, дабы затем свезти запасы к высящейся на горизонте мельнице.

Гигантские перья ветряков тенями резали свет охладевшего заходящего солнца, изумрудная кромка леса влекла пленяющим безветрием и журчанием родника из укромной лощины. Всюду беспокоились птицы, где-то на окраинах кричала выпь – прохладный вечер подходил к концу, а путь предстоял отнюдь не близкий.

К закату мы добрались до тёмной лесистой местности, останавливаясь подле маленькой деревушки на ночлег. Гонец привязал коней и бросился рыскать в поисках сухих ветвей, пока я снимал шкуру с убиенного стрелой кролика и подготавливал похлёбку.

В сумерках воспылал яркий огонь костра.

Пламя освещало наскоро обустроенную стоянку, пару спящих скакунов и нехитрую утварь, наспех завлечённую в суму. Упоительный аромат съестного манил притулившуюся неподалёку чету волков да распугивал привязчивых насекомых, которые норовили свариться наравне с исхудалой дичью. На прояснившийся небосвод выкатилась луна, заливающая бледным светом небольшую поляну и маленький ручей, что шумел в десяти шагах от нас. Неведомая ночная птица билась в могучих кронах лесных исполинов, полевые мыши ползли на пламень, кузнечики кончили стрекотать – близилась непогодица.

Уже выпала роса, когда я облачился в епанчу и устроился ближе к кострищу, в который попутчик то и дело забрасывал отсыревшие коряги. Мы не обмолвились и словом с тех пор как покинули приорат: юноша всё молчал да поглядывал за мной, словно боясь досадить явно гложущими его вопросами.

Сон не шёл. Твёрдая что горный камень земля мешала мне удобно возлечь, да и зверьё рыскало где-то поблизости, ожидая верно, когда потухнет костёр, дабы начать желанное пиршество двумя уснувшими путниками.

От безделья я бродил по округе и собирал ветки, пока мой проводник сладко спал, без треволнений отойдя ко сну. Его будто не беспокоила жёсткая постель, писки воинственных грызунов, шорох птиц, надоедливые переборы ручья, которые животом некормленого ученика урчали во тьме.

В напрасных тревогах прошла вся ночь.

Рассвет вонзился в глаза неожиданно, точно выкрик Радигоста, обронившего чарку вина на вновь прибывшие заказы. Утренняя прохлада проникала под камзол, каковой вымок, когда я устроился на валежнике. Рядом поил коней да наполнял бурдюк до сих пор не представившийся провожатый, что-то напевая себе под нос. Повсеместно трепетали птицы, недалече шныряли деревенские молодчики, вылавливая кроликов на своих полях, лаяли псы, раздавался гвалт скотины, пастух гнал стадо на выкорм.

Мы наспех подкрепились и собрались в путь, торопко скрываясь за тернистыми ветвями столетних сосен, которые непроницаемой стеной растягивались впереди. Меж деревьев пролегала торговая дорога, временами сторожимая разбойниками. У её обочин виднелась притоптанная трава узеньких тропок – места засад, поломанные лохани, что бесспорно выпали из повозки ограбленного лихоимцами купца.

На удивление быстро удалось миновать бор, распаханные поля, три речушки, захудалую придорожную корчму и целых пять деревень, на улицах каковых не встретилось даже собаки.

Солнце вновь устало скатилось за пушистое кружево облаков над горизонтом, длинными тенями пронзая большак, по которому плелись наши утомлённые кони.

Запах вереска, кой я бы ни с чем не спутал, вознамерился преследовать, как только мы съехали с тракта и углубились за покосившиеся строения, ранее бывшие баррикадами при сражении. В грязи и рытвинах покоились останки непригодного оружия, разрубленные щиты, смятые шлемы да наплечники, слетевшие в ходе кипящей битвы. На расстоянии в полверсты струился одинокий источник смрадного дыма – тела убиенных беззвучно тлели в широкой канаве.

Я вытянул уставшую спину, в последний раз глянул на скрывающееся светило, а затем нагнал парнишку, впервые решив заговорить:

– К Вересковке таки пожаловали? – ослабив поводья, пуская коня в вольную.

– Именно, мастер Мстислав. Шатры воинские сразу за селом будут, а штаб вон, в церквушке организовали – словно ожидая, паренёк с готовностью ввязался в диалог.

– Скоро добрались…. Ты бы меня послушал, да покамест кашеваров приволок. Как, сумеешь? – я щадяще стукнул юношу в плечо.

– Мне доложить следует….

– В месте отхожем ложить будешь! С докладом обращаются, а ты мне несуразицу собираешь! Будь добр всех кухарок и поварят в церковь направить. Свободен! – вырываясь вперёд, Колосс понёс меня к церкви.

Вересковка нынче напоминала заброшенное селение, нещадно растоптанное тяжёлыми сапогами войны: несколько пустынных улиц населяли лишь голодные исхудавшие псы, плутающие подле опустошённых чанов во дворах. Повсюду торчали остовы поломанных прясел, плетень сияла рваными просветами, заготовленное сено давно сопрело. Побитые дождями и иссушенные солнцем подсолнухи медленно покачивались от сквозняка, который овивал холодным воздухом грядущего вечера. Машистые улицы были едва ли не превращены в большак, на коем оставались следы недавно прошедшей армии.

Одинокий шпиль церкви высился над этим безликим безобразием, шепча о наличии религии даже в таком оставленном краю. Ближе к обители располагалась пара палаток и стойло для коней, держащее на привязи с десяток щуплых животных, которые размахивали обтрёпанными хвостами и беспокойно ржали, видать, чуя приближение ненастья. Неподалёку виднелась наковальня да солдат при оружии, с трудом подковывающий лошадь.

Вежливо взмахнув рукой, я подскакал к служивому, отчего тот отвлёкся и, замечая заполненные мечом ножны, вооружился проржавленным копьём:

– Эй, а ну осади скотину свою! – мужик грозно выступил вперёд. – Кто такой будешь? Охотник, иль из местных кто? Дезертир? А может мародёрствовать пожаловал?! – от едва не кричащего гласа, подкованный на ша́ру конь дёрнулся.

– Пр-р-р! – Колосс податливо остановился. – Успокойся, солдат. Искоренитель я, из Верхоречья.

Рассмотрев нашивку на епанче и внимательно озирая моё недурственное снаряжение, военный вроде бы утих:

– Из тамошнего приората надо полагать? По какому делу?

– По личному. Мне Ефимия нужно, командира вашего.

– А, вероятно проказу вычленить? Да ведь только тут врачевателя толкового надобно, а не охотника на тварей всяких! Тьфу ты! – негодуя, мужик словно разочаровался в стратегии своего командования.

– Язык прикуси! – я озлобленно обнажил меч, готовясь в таран брать негодяя.

На шум перепалки из церквушки народ вывалил, клинками оголёнными размахивая. Во главе гурьбы стоял крепкий мужичина лет сорока в плаще пунцовом: высокий, с тёмной бородой, грубым овалом лика да шрамом свежим, заштопанным, по-видимому, наскоро, причём малоискусным лекарем.

Статный незнакомец приказал отряду оружие опустить, направляясь ко мне. По выправке, уверенному шагу, взгляду суровому, который отражал ответ на мой вопрос, стало ясно, что это и есть тот самый офицер.

Я спешился, хватая встревоженного Колосса за столь опостылевшие ему уздцы, и кивнул приближающемуся вояке, протягивая свободную руку:

– Вечер добрый! Ну и забрались же вы….

– Добрый. Не ожидал, что так скоро с вами свидимся – офицер пожал ладонь. – Стало быть, вы и есть Мстислав? Признаться, немногим иначе старшего искоренителя представлял!

– Дотошным старикашкой с походной тростью да в окулярах? – мне довелось съязвить.

Ефимий приподнял бровь:

– Хм, пожалуй.

– Говоря честно, я и сам вас только на картине то и видел!

– Давайте-ка лучше мы время делу уделим. Прошу! – служивый как будто улыбнулся и указал на церковь, попутно отдавая распоряжение, дабы коня моего пристроили с дороги.

До сего момента бывал я в Вересковке лишь раз, да и то в подпитии изрядном по делам скорее плотским, ежели долгу искоренителя: мы с тогдашним главой ордена – Ростиславом, о девках гулящих прознали, и вечерком решили нагрянуть к ним в объятия теплые, чтобы душу усладить.

В Сучьях мы, близ Вересковки после заказа выполненного передыхали.

Вылакали, значит, с пол бадьи наливки, отчего к плечу женскому и захотелось. Ростислав как раз о бабах вспомнил, что под Вересковкой, и кинулись мы в омут с головой.

Дни в ту пору жаркие стояли, и коней своих на пять вёрст гнать по пеклу нам конюх не посоветовал. С досады пару незнамо чьих скакунов заарканили, узду умыкнули да без сёдел к Вересковке. Пока по степи скакали, я себе гузно натёр и хребет, небось, искалечил, а командир медаль королевскую-наградную потерял и меч где-то в полях выронил.

Стояли мы во ржи, орудие искали, а я вдруг почуял, что даже сапоги не надел, и ползать давай – до луны брюхом землю тёр!

Кричал Ростислав:

– Не денется он никуда, а девки то молодчиков найти могут! Да и кто меч искоренителя не признает? Разве что растопча деревенский!

И взобрались мы на последнего оставшегося коня, да на звон колокольни ринулись.

Первая скотина удрала от нас, а вторая, видать, не кормлена была, или воды из лужи какой с загону хлебнула – почти сразу осела: ни туда, ни сюда, и дышит тяжко. Мы, понятное дело охладели к твари, да пешком поплелись. Трава колючая была, большак не видать, а в селе как назло ни единой лучины иль свечки в оконце.

Тут луна скрылась, тучи налетели, и пить захотелось аж страсть, но вот терпеть – мочи не было!

Огляделся я по сторонам: нет Ростислава.

В поиске его плутая ногу рассёк, но хоть меч сыскал.

На заре я прибыл-таки в Вересковку: грязный, что пёс бездомный, голодный, злой, в крови весь. Сорочку в бинты переиначил. Стоял около церкви, не трогал селян и воду из корыта конского хлебал, однако поп помешать посмел и проповедь давай зачитывать.

Люд собрался, кричал:

– Взашей гнать тартыгу!

Ясное дело, что озлобился я.

Разогнал всех, но вскоре патруль сельский подоспел да скрутили меня.

Разговоры мы говорили у старосты, обо мне подробности выясняли, как юнец прибёг и бляху мою притащил. Засим опять в беседах время проводили, правда, уже иного рода, и к нам ещё один паренёк явился да сказал, что в степях искоренителя убили….

Пока мы чинно рассиживались около нехитрых яств, Ефимий поведал о преследующих его воинство напастях, наряду с кими лесные разбойники да лиха у деревень, могли почудиться безобидной шуткой королевского шута.

Офицер показался мне славным человеком. Хоть иногда груб он был в выражениях и не тактичен, однако ярко и изощренно использовал крепкие высказывания. Кроме того, от вояк с его мастерством требовалось до земель наших ворогов не допускать, но он и словом мог войска вражеские разбить – как пить дать!

Во время трапезы мой провожатый пожаловал да кухарок привёл.

Ефимий недоумённо разглядывал их, всем солдатам выйти приказал, а затем, на меня уставился и давай выспрашивать:

– Мастер Мстислав, и чем же эти несчастные помочь нам могут? Они с роду окромя кухонь не видывали ничего! – вояка усмехнулся.

– А вы покамест не спешите. Сейчас узнаете всё – шепча это, я прильнул к кашеварам, стремительно оголяя меч. – Вот что я скажу: кто виновника выдаст – в живых останется, а молчать вздумаете – всех изрублю! – сталь клинка девственного прорезала воздух, рассекая душную комнату предупредительной дугой.

Пожилая женщина навзничь упала, второй поварёнок и вовсе колени об пол разбил, а третий мужчина поднял взгляд к куполу, наверное, молитву читая.

Сию же секунду Ефимий смекнул игру мою, да тоже меч выхватил, грохоча сапогами к отчаявшейся кучке:

– Ну и пропадом пропадите! – он громко рявкнул и действительно вздумал орудием воспользоваться.

Однако действо эффекта не возымело, разве что повар молящийся крест достал из-за пазухи и по примеру ближнего своего пал ниц, во всеуслышание читая строки из библии.

Я огорчённо вздохнул, а потом лезвие не пригодившееся спрятал.

Вояка вывести перепуганных до белых седин наказал, затем на стул присел:

– Каюсь, поначалу хотел подобный трюк провернуть, но все мы с единой кухни питаемся, и без труда заключить можно: не их вина – подперев голову ладонью, Ефимий поник.

– Я наверняка повинных исключить должен. Что ж, осталось солдат ревизовать!

– И что вы предложите, Мстислав? Пугать вот так вот каждого? Тогда до судного дня трудиться будем, и то лишь половину проверим! Я порку устраивал, и….

– Скажите мне вот что, Ефимий, где гарнизон воду берёт и кто в ответе за неё? – меня осенило внезапной догадкой. – Как бы вы колодечника не прогневили….

– Состав офицерский окромя вина да медовухи не пьёт ничего. Хотя вот…. Святослав намедни от жажды издыхал и в село к колодцу носился, а опосля побледнел и занемог…. Уж не думаете ли вы….

– Ежели духа кто обидел, то я справлюсь с ним, но тут и предателя исключать не можно! За селом ведь ещё один колодец имеется, в версте от Вересковки…. – задумавшись, я споткнулся. – Вы сегодня во всеуслышание молвите, якобы посыльный дивной водицы откуда-то из-за села привёз, да накажите солдатам наутро там запасы пополнить. Так и вычислим неверного, если есть он!

– Ох и умны же вы, Мстислав! На колодец то мы и не думали! В сей же миг собрание объявлю, да велю меч наточить, чтобы голову с негодяя снять!

– Полно, радоваться то! Вот наденем на пик виновного, тогда и свечи! – я поднял кружку с водой и посмотрел на офицера.

– Сия живица со стока. Крыша прохудилась, а вода, что слёзы младенца. Она и чистая, вкусная – амброзия прям!

Как и обещал, вояка незамедлительно выступил перед войском, со злобой ожидая столь длительного построения, а я тем временем за Вересковку удрал да в кустах подле журавля затаился.

Опустилась ночь.

Прохлада за пятки кусала, комары кусачие налетели, живот на всю округу урчал храпом пьяницы в свинарнике залегшего. Одёжка в росе вымокла, зубы копытную дробь отстукивали, гузно затекло, кровь движений затребовала.

Около часа я там траву подминал, пока шорох не заслышал. Чудилось мне, что ползёт кто-то. В степи как назло волки развылись и к селу попасть желали, а я прислушиваться пытался, и шелохнуться не мог.

У колодца силуэт возник: лохмотья призрачные или доспех военный, ножны, наручи сверкающие иль знаки мира иного; да только в ночи хоть глаз выколи – едва то разглядеть можно было, лишь мороки диковинные и видения всякие мерещились.

Фигура трусливо озиралась у колодца, а я и ляпнул с перепугу:

– Кто тут лихо призывает?

Голос у меня из-за холода совсем охрип да кашель напал, отчего тот солдат портки и обмочил, оцепенев от ужаса. Замер незнакомец уличённый, а сам я из кустов вынырнул и под рёбра меч ему приставил.

Опосля мы к селу пошли.

Конвоируемый всё время оборачивался, будто оценивал:

– Пустил бы меня, мил человек? – его глаза умоляли сжалиться.

– Совсем не мил я тебе, собака! Это ж надо такие ужасы придумать! – озябнув и вымокнув, я был в гневе.

– Ежели я убил кого?

– Всё одно. Слаженные действия королевской армии оспаривал, преимущества врагам давал, наступление наше славное отсрочил. Север подвёл, наконец!

– Вы бы дознавались как подобает, а не с плеча рубили!

– Умертвил колодец? Было дело! Стало быть и армию королевскую обезоружил. Я ведь из-за тебя, дубины, к колодечнику готовился, сражения неравного ждал! – вспомнив бестиарии, мне стало не по себе.

– Да мира я Северу хотел, и всего тут! – мужичонок взмолился. – Тятька, братья оба, а потом и дед латы из-под лавки достал, и давай на войну проситься! Только бабка и сумела отговорить!

– Красивая сказка, палачу её поведаешь, а он, глядишь, сапоги с тебя снимать не станет – постыдиться за тебя, вымеска поганого! – я грубо толкнул пленника далее по тропинке.

За разговором вернулся я в компании малоприятной к Вересковке. Офицер меня уже с солдатами ожидал, перекрикиваясь.

Как только я заключённого из рук выпустил, то снёс ему череп лихой вояка, да так саданул, что кровью всю округу залил.

Казни будто и не заметил никто.

После, Ефимий проводил меня в штаб, а там обратился к присутствующим:

– Коровку доить велите – гость высокородный у нас! – офицер кивнул в задние врата церкви.

Солдаты с мест сорвались, и давай взад-вперёд носиться. Нам молоко принесли, кувшин целый, кролика тёплого, винца да хлеба ржаного, дабы животы набить и сидеть довольными – так вся ночь и прошла.

На следующее утро ненастье поднялось. Потолок вновь слезами младенца заплакал, сквозняк внутрь пробирался. С улицы несло костровой гарью, снегом, а иногда и траву почуять можно было – кто на что горазд, тот и ощущал самое странное, хотя, после вина эдакого и водыльники могли привидеться.

В разгар застолья очередного гонец явился, и письмо личное передал, ветром затем удаляясь.

Ефимий смотрел за мной внимательно, пока я послание читал, а затем выпалил:

– Знать, и тебе помощь теперь требуется?

– Не стоит, право слово. Мне одному сподручнее. Здесь заказ выполнен: debita animadversione puniendum!

– Уже заплатил, пёс паршивый! У нас каждый боец на счету, а тут такое! Благо, подкрепления на подходе, а после – к перевалам. За север! – Ефимий поднял чарку.

– За север! – брызги винных рубинов рассыпались на столе.

– Скверная погода! Была, не была – с вами отправлюсь, глядишь, там и рекрутов отобрать доведётся, прохарчимся в корчме да лихо случайное изгоним! – вояка ладонью ударил по столу, заставляя присутствующих вздрогнуть.

– Вам воевать положено, а мне лиха разыскивать да нечисть истреблять. Кроме того, кто войско поведёт? – молоком вино запивая, я приготовился отбыть.

– Мы тут подкреплений ждём. Командиров-то хватает, а вот войск – надобность кромешная! Не убудет. Да и потом, вам помощь моя кстати придётся. Попутно мы и воинские потребности удовлетворим – двух кроликов одной стрелой!

– Убедили, Ефимий. Учтите, однако, что заказ ныне серьёзный! – я широко улыбнулся. – Седлайте коней, сию же минуту в Залесье отбываем! Времени нет у нас! – я широко улыбнулся.

Офицер торопливо-сдержанно скрылся в отгороженной хлипкой ширмой комнатушке, гремя каким-то снаряжением, а я рыбку остывшую отведал да вновь винишко пригубил. Поварята взаправду отменными оказались, клянясь в честности и ставя своё ремесло столь высоко. Рыбёшка будто в речку в пузо провалилась, а вино нектаром Эдемским показалось, хоть и допить его возможности не представилось.

Ефимий собрался довольно быстро, затем распорядился о дисциплине сторожевому и вежливо показал мне на выход.

Солдаты суетились в центре залы, волоча тяжкие тюки с оружием. Двое молодчиков едва пёрли грубые скамьи, наверное, освобождая место под казармы, надоедливый пёс провожал нас злобным лаем, силясь трапезу свою никому не нужную сберечь.

На юге уже плясали стрелы молний, насквозь пронзая темнеющий горизонт. Ветер клонил щуплые деревца, патрульные шныряли в тенях, словно надеясь бандитов в опустошённой Вересковке сыскать.

Тот самый мужлан опешил при приближении Ефимия, сконфуженно глядя на офицера, потирая нос, вручив поводья с какой-то жалкой скотиной:

– Вот, вы велели…. – взгляд конюшего сжимался тем сильнее, чем пристальнее и пронзительнее его осматривал вояка.

– Я коня просил, а не эту троеножку бедную! Издохнет же в пути и детям твоим голодным в ночах видеться будет! – Ефимий опустил голову.

– Так ведь нечем потчевать животинку то, ваше превосходство! На этой мы хоть по воду ходили, вот и скормил досыта что нашёл!

– Косу бы тебе всучить да в поле кнутом выгнать, шалопут ты этакий!

– Подкована зато и сыта. Вам в самый раз сгодится. К закату, уж в Залесье будете!

– Ох, гляди мне, ежели не дотянет твоя кляча…. – перенимая тварь, офицер ловко вскочил в седло.

– Gratis…. – я печально улыбнулся и оседлал коня.

– Знаете, Мстислав: «В такие времена, и пёс на вес зерна»! – Ефимий усмехнулся в ответ, будто бы латынь зная.

Я в тряпицы свои укутался да епанчу натянул, резко сдавив стременами упитанное брюхо Колосса. Конь с готовностью сорвался в крепнущие непогодой сумерки, разбрызгивая в стороны едва образовавшуюся слякоть от внезапного ледяного дождя.

VI

Опрокинувшись мешком с сырою мукой, я ни рук не чуял, ни хребта своего. Налётчик обозлённый поспешил добить столь удобную мишень и над головою моей очередной свирепый взмах последовал, но Ефимий и тут в самую пору поспел, предав нечестивца страшному суду.

Поначалу я сумел только кровушку сглотнуть, а лишь затем поднялся на ноги, от ломоты едва ли обратно не завалившись в рдяное сено. Тем временем вояка с последним уцелевшим недругом схлестнулся. Его офицерское высокородие, видать, тоже ранили, ибо он изрядно прихрамывал и скалился голодным волком при этом, озлобленно пятясь к выходу и сжимая чужую булаву.

Я не без труда вцепился в обронённый кем-то тесак и вместе с товарищем бросился на врага.

Пока поганец деревенский секиру к крыше взваливал, кричал точно Манья, сталь промеж глаз его вонзилась, являя доселе невиданное мною убийство человека: кровь молоком парным хлынула, а череп что тыква раскололся.

Хоровод боевых выкриков и натужных вздохов, наконец, затихнул.

Офицер виновато опустился на колени, высматривая за перевёрнутыми столешницами доведённую до ужаса корчмарку, которая выронила заимствованное не ясно для чего орудие да ринулась к спасителю, то и дело причитая.

Девка была напугана и потеряна. Со стороны казалось, будто она всеми силами хотела оправдать негодяев, словно чуяла свою вину в случившемся:

– Как же вы так, милсдари? Изрубили всех! Яшка, он ведь сам не ведал что творил, а теперича его брат бесчинства те же самые продолжит! Всем не поздоровится! – плача, Дарья шарила кругом беспокойными глазами.

– Горько мне злобу такую от простого люда видеть! Раз засилье сделалось за беззаконием, то уж тут ничто поделать нельзя, кроме как противостоять оступившимся – я отбросил резак, ища потерянный в пылу сражения меч.

– Ох и любите вы острое словцо, Мстислав! – кашляя, жмурясь в смехе от боли, Ефимий тяжело дышал. – De-bi-ta a-ni-mad-versione puniendum! Как сейчас припомню! – последнее слово он произнёс зловеще, подобно колдуну на могильнике над чёрным гримуаром.

– Верно! А перед Творцом за это я отвечу как есть! – мой безумный хохот вторил офицеру.

Корчмарка с удивлением рассматривала нас, выпучив глаза точно мышь церковная кая без подати осталась. Её босые ноги утопали в крови, руки вином карминовым окрасились, но дева уже и вида не казала, что находится меж убиенных бандитов и парочки на миг помешавшихся ратников. Некоторые тела по сей миг извивались в конвульсиях и отплясывали танец убиенного, отчего места срезов да ран губительных затягивало алой вуалью.

Ущербу хозяйка понесла немало, однако хоть в живых осталась, чему наверняка радовалась несказанно.

За дверью раздался гвалт переполошённых куриц и злющий лай голодных псов, а опосля в корчму ввалился человек в просторном балахоне: путник, наверное. Высокий, с острым взглядом, возрастом, кажись, даже старше Ефимия, вооружённый мечом необычным, какие только за большую плату кузнецы куют. Мужчина этот выглядел уверенно, необычайно свежо и угрожающе, хотя и имел немалую проседь в густой бороде.

Внимательно окидывая взором мерзостное зрелище, незнакомец выглянул на улицу и тут же вновь развернулся к нам, хлопая дверью, накрепко задвигая засов и стягивая промокший до нитки капюшон:

– А вы, смотрю, попу нашему работы непочатый край оставить решили? – щурясь, разглядывая перекошенные смертью лица, он нахмурился, но это выдавало скорее серьёзность, нежели досаду.

Ефимий молча наблюдал за визитёром, со вскормленной яростью готовясь дать отпор в случае непредвиденном, а едва унявшаяся корчмарка мотала головой, всматриваясь то в меня, то в путника да офицера.

Девчушка жадно проглатывала слюну и не могла скрыть накатывающее волнение, но, в конце концов, решившись, обратилась к гостю:

– Креслав, дорогой вы наш, уж не судите строго искоренителей: защищались они. Яшка, паразит, сам беду накликал! – дева развела руками.

– Преступников да лихоимцев отпевать? Гляжу нравы у вас в селе «своеобразные»! – съёживаясь от боли, я вернул-таки свой меч.

Староста смолчал.

Вместо пустой болтовни и праздных обвинений он ловко перемахнул через тела и опрокинутую скамью, поднял её и присел за стол, размашистым жестом зовя присоединиться:

– По чарке всем нам Дарья, будь добра – его серьёзное лицо сверкнуло улыбкой.

– Конечно, Креслав, сию же минуту! – путаясь передником в свежих останках, корчмарка скрылась внутри погребка.

Мы с Ефимием переглянулись, единожды хмыкнув в созвучном дуэте, а затем к столу поспешили: офицер стойко, но устало, а я размеренно, саднящую грудь обхватив.

Кольчуга, по размеру подогнанная, смягчила лютый и вроде бы разительный удар, однако кости мои ноющие особых благодарностей не питали к ней. Каждое движение отдавалось теперь тяжестью той кистени, что едва рёбра не поломала и дух из меня не вышибла.

Смахнув со стола отрубленную кисть, насупившись, Ефимий уселся подле Креслава, а напротив я присел, меч в ножны погружая:

– Слушайте, а нельзя ли лекаря какого? Да и потом, есть он в Залесье то?

– Будет вам целитель, успокойтесь – гость перенял одну из посудин у подоспевшей Дарьи. – А ещё говаривали, будто бы Яромир не сдержан! Земля ему мягкой травушкой….

– Похвально, Креслав, что об искоренителях павших с теплом вспоминаете, но вы нас сюда пригласили уж явно не слёзы лить! – я положил обе ладони на столешницу, отчего грубые и морщинистые доски тут же побагровели, будто в них вены проступили.

Староста мигом опорожнил посудину до половины:

– Лично вас, и только! Не хотелось мне, чтобы с нечистью поганой несведущий люд разбирался. Но вам-то наверняка виднее кого в спутники принимать!

– И куда это Военег запропастился? – с трудом глотая ледяную медовуху, я глубоко вдохнул.

– В Клёновке ваш соратник остался. Мы уж по потёмкам давеча туда отправились, а опосля он вернуться наказал.

– Зачем ему вы понадобились?

– Хотел от напасти уберечь, полагаю. О Пограничье ведь и по сей день слухи тревожные ходят, вот и не хотел он мне судьбу тамошнего старосты подсовывать.

– То почти десять лет назад было…. А вернуться почто наказал, и это в одиночку то? После того как от беды огораживал?! – подозрительно косясь, Ефимий вскочил на ноги.

– Ни к чему гневаться, офицер. Меня Военег уверил, что нет более угрозы для села нашего, а потом намекнул, что с ним оставаться опаснее намного! – староста говорил спокойно, но настойчиво и громко. – Я ведь не один, а с молодцами своими вертался. Там, в Клёновке, проказа поселилась, оттого и решено было в Залесье схорониться – Креслав принялся собираться. – Я лекаря покамест приведу, а то помощи от вас в таком виде, что со свиньи шерсти!

Допив чарку, староста поспешно удалился.

Ефимий к двери прильнул и взглядом недоверчивым гостя проводил. После, выждав момента, он обратился к Дарье:

– Что крутишься всё, милейшая? Ты-ка лучше вот что, Дарья, мужиков позови да пусть снесут тела паршивцев этих к погосту. Не хватает тут волков ещё, или иных, каких, трупоедов, для меча искоренителя! – он указал на меня.

Девушка лишь отрывисто кивнула и, кончив причитать да старательно размахивать грязной тряпкой, балахон накинула и в дверях скрылась.

Мы долго ещё с офицером в безмолвии сидели, и остатки пищи доедали. Нутро неладное чуяло, подвох некий, а суровый взгляд вояки только укреплял догадки да тревогу усиливал.

С потолка, змеясь в огоньке свечи мерцающими бликами, ползла тоненькая, что волос младенца нить воды, перемешиваясь с покрывалом крови и отсыревшей соломы на полу, которая отдавала смертью.

В селе неспокойно было: к корчме то и дело подходили посетители, а затем, убедившись что за дверью кто-то есть, тут же разбегались. По грязи да рытвинам непролазным хлюпали конские копыта, нося всадников туда-сюда, звонарь набат отстукивал, издали доносился плач баб и разъярённые вопли мужиков; иногда корова где-то на околице мычала.

Спустя несколько чарок вместе с хозяйкой пара молодчиков-могильщиков явилась. Они безучастно к расправе над односельчанами отнеслись, и по короткой улыбке одного из них могло даже показаться, что такой исход налётчикам пророчили уже давно. Дарья старшому за пазуху бутыль всучила, а второму бугаю краюшку початую, отчего оба, будто не замечая пролитой крови, принялись сносить останки в подвезённую к заднему выходу повозку.

Из-за открытой двери влетал сквозняк, несущий аромат свежего ливня и скользкий запах крови. Хозяйка солому сгребала, а Ефимий с охотой помогал ей. Засим девчушка полную воды бадью притащила да взялась пол натоптанный мыть.

Я в покои вернулся.

За оконцем дождь не переставал, светлицу запах сожжённой свечи окутал, мыши доели крошки со стола и почти все бумаги расхитили, однако послание, кое компаньон мой с утра получил, не тронули….

Приветствую вас, офицер Ефимий! Знать ловкую птицу сыскали, ко́ли из Залесья столь быстро прибыла?

Как вы и запрашивали, справился я о Военеге да Яромире: первый жив, здравствует в Прескалье, а второй в земле лежит!

Кроме того, вы наказали странности всяческие докладывать….

Военега два раза умертвить пытались: то на базаре нож под рёбра вгонят, то на стрельбище стрелу прицельно в грудь пустят…. Однако покушавшихся не распознал никто и примет нет никаких.

А вот с Яромиром иной случай вышел: заказом направили его к Каменной значит, там, где шахты. Говорили, в штольнях Бука́рица укрылась, отчего у надзирателей едва ли не все каторжники пропали!

Яромир мужик то крепкий, но взял с собою в довесок двух искоренителей. Спустя неделю, служителей орденских у излучины местной речушки нашли. Лекарь сказал, что кинжалом заколоты, все трое.

Послесловие: Ефимий, кончайте по деревням отсиживаться. Мы уж к перевалам выступили, и как снега прекратят – в атаку двинемся! За север!

Внизу покоился аккуратный воинский символ: треугольный щит с двумя глубокими царапинами….

Настолько я чтением увлёкся, что Ефимия не заприметил, который вошёл в комнату и лекаря пригласил:

– Вот Мстислав, сейчас поправят кости вам! – офицер сжал ладонь в кулак, а затем оставил меня один на один с врачевателем.

Молчаливым целитель был, но на славу справился.

Всю ночь я после его науки нагишом ворочаться пытался: он грудь повязкой тугой сдавил, отчего выть хотелось. Подле, храпел офицерским носом бравый вояка, осушив со мною на пару почти три бутылки мерзкого и дешёвого вина.

Из оконца проливался молочный свет луны, что наполнилась светом на прояснившемся небе. Выпь голосила в топях, птицы не унимались за стеной, а к рассвету проклятый пёс в ближнем от корчмы дворе взялся зубоскалить, даже петухов первых опередив.

Наутро ломота в коленях приключилась, и ко всему травмы вчерашние вдвойне почувствовались.

Заведение, по-видимому, более не могло мёртвым грузом на плечах Дарьи находиться, так как когда я очнулся от внезапного сна, шинок пребывал в привычной для выпивох ауре увеселения.

Облачившись в походную рясу, оставив кольчугу, взяв для верности меч, вышел я к трапезе. Ефимий что-то записывал, уже сидя за столом вместе с Дарьей, пришельцы мирно осушали чарки да клевали какую попало пищу, животрепещуще обсуждая так мало интересующие меня дела.

Офицер даже не глянул в мою сторону, а только жестом велел присесть рядом, выспрашивая у корчмарки:

– С кем он тогда назад вертался? Ты же, кажись, об искоренителях говорила? А Креслав их отчего-то своими нарёк, будто личную гвардию! – он с негодованием обрушился на девушку.

– Нет, что вы! Быть того не может! У нас ведь, в Залесье, да и в округе где, сроду таких одежд причудливых не бывало. Говорю же – чужаки это были. Мешок с солью умыкнули и исчезли впотьмах вместе с Креславом да искоренителем вашим!

– Ефимий, не находите странным всё происходящее? – охая, я присоединился к беседе за столом.

– Вы о том, что староста темнит и о заказе не спешит поведать?

– Хм, пожалуй, это также настораживает…. – я задумчиво почесал подбородок. – Больно уж быстро Военег нагрянул, это из столицы то! Хотите – верьте, хотите – нет, но он едва ли бы из Прескалья смог решиться отъехать, да ещё в село какое-то!

– А так ли быстро, Мстислав? Сами посудите: гонец наверняка же вас сперва в приорате искал, а только потом к Вересковке выступил. Да и потом, мы тоже не сразу в путь пустились…. Леса, ненастье, через топи стёжка – много времени истратили! – заключая, Ефимий шмыгнул. – Мы ведь письма́ личного не видели. Вдруг Креслав горы самоцветов Военегу сулил, как знать?

– Поймите же, он по обыкновению артачится, лишь около города заказы исполняет и ненавидит сёла. А тут на тебе, явился!

– Полно догадок. Вы лучше весточку из Прескалья прочтите, мастер Мстислав. Заранее я чуял, что нам ответы понадобятся.

– Да прочёл я её, но вопросов отнюдь не поубавилось, а напротив!

Вояка погрустнел:

– Вот вам моё предположение: охоту на искоренителей открыли, и хотят, чтобы без вас зло по миру разрослось!

– Ох, если полезу в седло сегодня – верна ваша мысль будет. Вот что, Ефимий, посидим-ка мы тут ещё ночку, а завтра, ежели староста в молчанку играть не перехочет, в Клёновку двинемся.

Суровое лицо офицера исказилось улыбкой, отчего тот аж выглядеть добрее стал.

Я поднялся насилу, в уголок присел да сплетнями забылся ….

– В вычурных, из кожи одёжах, вымесок столичный. Вона, сидит, смотрит на нас! Иные сказывают, будто бы он ночью под епанчою по улицам бродит и жертв себе высматривает, а некоторые…. – расплывшееся лицо, бородой окаймлённое, кивнуло в мою сторону.

– Слыхал я, как лесничий наш брехал, словно ирод этот дитятко плачущее насмерть хлыстом залупил, будто тот поразмыслить ему мешал! Страшен, бес проклятый! Они Яшку да банду его вдвоём изрубили! – срываясь в шёпот, щурился грязный лик.

– Знавать правду висельник давеча сулил: грядёт конец времён, и демоны средь людей объявляются.

В злоязычия ввязался мужик с голым брюхом:

– Он лихоимец был и плут редкостный, да вор к тому же, оттого и повесили недоноска!

– Хотимира то? Дочь он купеческую обесчестил – на сносях баба, вот торгаш и буйствовал!

– Тише вы, остолопы, ей богу! Вот услышит нас искоренитель, и сами в петлях заболтаемся! – бородатый вновь покосился на меня. – Слышу я дух его нечистый, так и разит вином столичным да сталью не нашей. Попомни мои слова, Премысл: всех запытает, как гузном чую!

– Дарья-краса! По чарке нам всем, да гляди, краёв не замечай! – толстяк ударил по столу.

Цедя остатки лохани, над компанией поднялась фигура щуплого мужичонки:

– Славно выпили, мужики! В хату пойду, знай, жёнушка почивать изволит, у бочка её примощусь и сопеть до первых петухов буду.

– А я к Марьяне! Ох и тепла же девка! С нею ночь, что мёд хлебать! Приголубит да обласкает всячески, а ты ей всего-то засов изладь, топор заправь, или крышу в хате почини. Ладная девка, ох и ладная!

Пересудами да болтовнёй пустою остаток дня и скрасился.

На следующий день немощь отступила, а силы вернулись в первозданном виде; ушибы и те неудобств не доставляли, в отличие от духа хмельного, что в сон клонил подобно сказаниям Кота Баюна.

Старший искоренитель так и не объявился: ни гонцов не слал, ни почтой птичьей не пользовался, да и из ордена вестей касательно оного не приходило. Креслав же нас больше не навестил и от диалога любого отказывался, делами неотложными занимаясь.

Но Ефимий подкараулил-таки его у изгороди подле дома и расспросил как следует, на что староста историю внезапную поведал:

– Не случайно я вас в Залесье придержал. Военег сказал, мол, кто-то накликал тварей бесовских на село наше, и целью, вероятно, я был! Но позже прознали искоренители, что зло совсем иной мотив имеет. Посему меня назад отпустили и велели, чтобы я вас по следу направил, в Клёновку. А вы с раной такой куда? Вот и смолчал, передышку вам устроив!

Меж тем, у меня своё суждение сложилось, и план к одному сводился: отправиться в Клёновку да следы соратника поискать.

На том и порешили мы с Ефимием.

Погода с самого утра благоволила и предрекала славный денёк, но после побоища с деревенщинами нам совсем уж не хотелось задерживаться, поэтому без раздумий долгих в путь собрались.

Дождавшись, пока скотинку накормят-напоят досыта, мы с Дарьей распрощались, и вещички свои к конюшням снесли, желая незаметно из села улизнуть.

Когда с седельными сумками было покончено, а хозяйка корчмы расцелованной воякой осталась, к нам из неоткуда подбежал обеспокоенный конюший:

– Староста запретил коней трогать – мальчишка перепугано глянул на нас.

– А ты, щенок, слову офицерскому перечить взялся? Хоть и усы не проросли, а заберу в армию его Величества! Вот будет тебе наука! – рявкнув, Ефимий выдрал кожаные поводья вместе с пряслами.

Конюх лишь волнительно сглотнул и трясущимися ужасом руками взял лопату, озадаченно удаляясь сгружать свежий навоз в арбу.

Я влез на Колосса, и наш дуэт неспешно поплёлся к воротам.

Лёгкий ветерок раскачивал пожухлую осеннюю траву, шевелил кроны почти оголённых деревьев, на которых гнездились полчища угольных ворон, что заунывным криком разрывали округу. Крестьяне занимались привычными для себя хлопотами и уже не глядели на нас разинув ртов – опасались.

От тяжёлого топота копыт собаки и редкие куры бросались наутёк, смешиваясь с парой коз да одинокой коровой. На солнечных улицах сидели бабы с пялками и шкуры убогие в порядок силились привести, но скачущие и вопящие всюду ребятишки мешали им, отчего бранились женщины, походя на завсегдатаев из корчмы.

Минуя скучный и опостылевший глазам сельский пейзаж, мы добрались-таки до ворот, подле которых собрались ропщущие насельники, наверняка ожидающие кого-то.

Ефимий не удивился ничуть, а только стряхнул накидку, дабы сборище узрело пред собой офицера.

По приближению нас тревожная гурьба на миг замешкалась, рассматривая поклажу на конях и в ножнах клинки озирая. Я поначалу даже насторожился при виде вооружённой толпы, хотя и вида не подал, но напрасно то было, ибо селяне пуще меня устрашились.

Скользкий шелест копыт разносился с ветром меж встревоженных рядов, крики ворон нагнетали тоску и без сомнений беду кликали, правда, на сей раз, мы не собирались насмерть с мужичьём диким биться.

Офицер осадил клячу, обращаясь к затихшему вдруг люду:

– Утро вам доброе! По какому поводу заклич? Уж не мятежом ли тут пахнет? – он пальцами нагонял к себе воздух, вдыхая, будто затягиваясь пряным ароматом редкого вина.

– Пор-р-ртками мокр-р-ыми здесь смер-р-рдит! – из строя вышагнул высокий плечистый муж, взмахнув тупым и ржавым клинком. – Не обязаны мы больше искор-р-ренителей у себя под носом тер-р-петь, ибо никакого пр-року от вас!

– Верно! Исхарчились, и по коням! – подхватил кто-то из толпы.

– Драпайте, раз не в силах лихо это побороть!

– Да!

– Не нужны нахлебники на наши хребты, итак мужиков почти не осталось, а ещё спины в полях гнуть в угоду гостям из столицы!

– Откр-р-рывай, Митька, пущай откланяются! – серый балахон подал последний звук.

Ефимий мельком обернулся, словно спрашивая моего разрешения на проповедь, а затем прогарцевал ближе к народу.

Орава расступилась до отворяющихся врат, но офицер остановился посерёдке, спрыгивая с лошади:

– Шею бы тебе, смутьяну, свернуть! Гляди-ка, сколько зачинщиков окрест себя собрал! – вояка подпёр бока, с суровым и издевательским видом обращаясь к толпе.

– Кр-р-реслав то не чешется!

– Вы бы нам поведали, о чём знаете, глядишь, мы быстрее бы с бедой справились! – Ефимий глаза в глаза разговаривал с насельником за серым капюшоном.

Митька с трудом, но всё-таки ворота отпер, да рухнули они: отсырев, надо полагать.

По ватаге тут же пронёсся невнятный вихрь вопросов, отчего парочки принялись перешёптываться.

Долго ещё не было ни возражений, ни планов, или другого какого дела, пока таинственная фигура не стянула капюшон:

– Уходить вздумали, так убер-р-райтесь, нечего нар-р-род покоя лишать! Вона, пр-р-риезжали ваши искор-р-ренители – целая свита, но и те удр-р-рали! – лицо мужика оказалось изуродованным.

– Мы не бежать собрались, а лихо ваше разыскивать! Отыщем Военега и вернёмся в село! – я поравнялся с Ефимием, который накалялся что уголь в печи.

– А нам с того что? Искоренители показали себя, теперь за нами дело!

– Оружие сложите, глупендяи несчастные, причём не медля! Ежели с мечом увижу кого, то буду рассматривать это как добровольное прошение в славные ряды армии его величества короля Будимира! Ясно вам?!

Окончательно сникнув, сборище словно по приказу принялось расползаться по округе, а довольный своей властной речью офицер только пожал плечами да на кобылу вскочил.

Ничуть не промедлив, мы сорвались с места и растворились в бесконечном переплетении следов на сырой глади большака, оставив палисад так нелепо завалившийся, и село пропащее.

VII

Яркое солнце давно миновало зенит, прокатившись по дуге шелестящей тропою тяжёлых грозовых облаков. Вдалеке, под их пенящимися громадами вздымались затянутые туманом горные отроги и невысокие кряжи, утопающие в тенях, а чуть ближе вновь виделись пространные поля, мелкие кустарники и непроницаемые барьеры северных лесов, в которых иной раз даже проводники да лазутчики терялись.

Мы довольно скоро добрались до дорожной развилки, без раздумий сворачивая вглубь болот, где пролегала стёжка на Клёновку.

Прошедший дождь окончательно смыл каждый отпечаток недавних путников, отчего следы Военега розыску не поддавались. Лишь полная монет мошна, которую вмиг повеселевший офицер тут же упрятал под седло, говорила о проходящих когда-то скитальцах, но и та в грязь была втоптана ещё несколько дней тому назад.

За кустарной изгородью всё также тлел очаг кочевников, оставленный на волю судеб. Там же виднелись омуты непроходимой топи, и маячила пряжа одинокой тропки, сплетающая меж гибельных чарус узенькую колею вполне сносного пути.

Я рассматривал окрестности: свисающие над дорожкой коряги были обломлены, в широких тинистых ямищах замечались затонувшие хаты, иглы сгнивших прясел, глиняные остовы печей – старая деревня в трясине утопла. Однако следы недавней ночи напрочь отсутствовали, разве что рытвины трёх-четырёх коней да изгибы кривых колёс повозки проглядывались, по всей видимости, оставленные нынешним утром кочевыми торгашами.

Ефимий щурился по сторонам и разглядывал шныряющих тут и там белок, наверное, желая заарканить несколько на обед. Ему явно не пришёлся по вкусу местный смрад и мокрый колючий воздух, который будто и не замечал плотных одежд, но вояка терпеливо переносил тяготы, даже не заикаясь о привале.

Лучи небесной звезды становились всё холоднее, ломаясь в тучах, пение птиц постепенно смолкало, ветер исчез – близился ранний вечер.

Офицер прорвался разговором, когда руки его окончательно замёрзли на промозглом болотном воздухе:

– Слушайте, мастер Мстислав, а что если в ту ночь мы не бивак кочевников видели, а, скажем, Военега с искоренителями да Креславом? Вдруг там они лагерем стояли? – кивнув на густеющий костровой дым, он дышал в свои сжатые ладони, силясь отогреть пальцы.

– Бросьте, Ефимий – я сморщился. – Темно и ненастно было, а Военег на дух не переносит всяческих демонов. Да хотя бы водыльника этого! Не стал бы он тут околачиваться, зуб даю!

– Может напротив, оттого и не пошли далече, дабы лихо болотное не тревожить? Креслав жути нагнал, местные сказок наплели…. Они все тут твари этой опасаются, раз уж на то пошло! – Ефимий усмехнулся.

– И всё же нет. Из Залесья за пол дня добраться можно и топи насквозь преодолеть, пусть и непогода помешает!

– Проверим, а? Мастер Мстислав? – умоляющий взгляд офицера даже остановил Колосса.

– К костерку хотите?

– Кости уже не те! Да и убедиться нам не помешает….

Я торопливо согласился и согнал коня в мягкую грязь, направляясь чёткими отпечатками тяжёлой повозки. Над головой, шурша перьями, пролетела целая стая ворон, по обыкновению снующая в болотах; неподалёку о ствол дерева билась метла осоки, чвакала вода, подавала звуки лягушка – топи встречали гостей.

Когда мы приблизились к оставленной стоянке, Ефимий тут же спрыгнул на просушенный островок и вынул меч, с яростью рубя первое подвернувшееся дерево. Я привязал коня и оглянулся: безветренная тишина да никаких следов искоренителей, лишь разгорячённый крик шамана-цирюльника, отбривающего иссохшие ветви.

Посреди острова дымилась круглая ямка, в которой вот-вот должен был воспылать огонь. Рядом с очагом лежал небольшой камень, пара грязных тряпок, разбитый монокль, отнюдь не острый нож без рукояти да обугленная с краёв торговая ведомость на три ящика ткани и связку палашей.

Как мне и думалось, лагерь принадлежал торговцам.

Ефимий грел руки у разведённого наскоро костерка, воткнув меч в землю и с упоением глядя сквозь пламя:

– Они тоже в Клёновку путь держат, однако же, Залесье ближе гораздо! – он кивнул за спину и не стал оборачиваться.

– Ничего странного. Обыкновенная стоянка, как и сами купцы. Слушайте, Ефимий, я вас совсем не принуждаю за собой следовать. Отправляйтесь-ка вы лучше в Вересковку. Подкрепления в войско прибыли, и там ваша помощь куда более кстати будет – я освободил Колосса и влез в седло.

– А я доброволец ваш! Считайте, что тоже искоренитель, только с военным опытом. Мы и не такие задачки решали! – офицер вскочил, молниеносно заправляя клинок в ножны.

– Верю я. Но не лучше ль вам по своим обязанностям откланяться? Север ведь отстоять надобно, посему ваш опыт как нельзя кстати армии королевской придётся!

– Как и внутри королевства сгодится! Благо, что военную выучку и против бестий использовать можно. Я вашим надёжным союзником буду, смекаете? – глаз вояки дёрнулся, будто подмигивая.

– Так точно. И всё-таки! Я и сам вполне справлюсь: прибуду в Клёновку, оттуда прошение в приорат вышлю да соратников своих дожидаться буду.

– Полно, Мстислав. Вызвался я уже, а стало быть – помогу.

Так и не уступив, вояка настоял на своём.

Около двух длительных часов мы из топей проклятых выбирались. Скакунов удалось в целости сохранить и не гнать впустую, ибо на большак их берегли, и скакать скотинке предстояло до глубокого вечера, пока бы Клёновки не достигли.

Наконец, сумеречная пелена болот осталась за спиной вместе с сырым туманом и осязаемым хладом, а на границе с трясиной мы променяли ещё одну развилку и двинулись дальше.

Впереди оказались величественные луга и целые вереницы мельниц да маленьких ферм, в которых по-прежнему спорилась работа. Солнце всё ещё выглядывало малиновыми очами из скального оконца, в небе вновь появились птицы, далече завывали волки, на одном из полей лаяла неспокойная дворняга.

Вечер совсем промозглым стал, и я пустил Колосса в галоп, дабы окончательно не продрогнуть и скорее до харчевни добраться.

По правую руку, в нескольких верстах от нас, стелился сосновый бор, слева текла река, перед которой распростёрлось убранное поле с раскидистыми мельничными крыльями, мазанками, скотным двором и одиноким колодцем. Вперёд змеился тракт, изрядно истоптанный конями и колёсами тяжёлых торговых повозок, подле него покоились валуны, шелестели сучьями деревья с таинственными посланиями влюблённых.

Ефимий, в конце концов, вздохнул спокойно, когда мерзостный смрад трясины остался лишь лёгким напоминанием на одежде. Вояка радостно грянул ножнами и устремился по широкой дороге, завывая, будто весенний ветер в драпировках приората.

На большаке не попадалось ни единого путника, только старый фермер с двумя дочерями и возом муки, который плёлся в Клёновку. Офицер отвесил поклон девицам и ещё пуще погнал свою прокажённую клячу, хромающую да спотыкающуюся на каждом невзрачном камешке.

Лишь после заката мы въехали в деревню.

У самого входа в петлях болталась троица висельников, на одном из которых сидела ворона и жалобно кричала, тщетно силясь разбудить обладателя умерщвлённого тела. Над аркой распахнутых ворот висел истерзанный ветрами лоскуток тряпицы, щедро пропитанный алой краской. Около тюков сена в обнимку с опорожнённой бочкой сидел недвижимо человек, а рядышком, собаки обнюхивали оцепеневшую свиную тушу – деревня выглядела неживой.

Оконце единственного видимого в темноте дома нервно помаргивало и манило лучиной, но Ефимий пресёк мою попытку ускорить Колосса:

– Не торопитесь, мастер Мстислав! – могучей дланью упираясь мне в грудь, вояка щурился по сторонам. – Глядите-ка, не лгал нам староста, и вправду проказа тут у них.

Я скривился, почуяв внезапную вонь разложения:

– А смрад то какой! Будто мертвяк в лицо дышит!

– Может не стоит сюда коней заводить? Издохнут ещё!

Офицер осторожно спешился и привязал лошадь к пряслам, что высились подле огорода у ворот. Я последовал его примеру, а затем натянул ворот плаща на нос, дабы отвратительный дух аппетита вечернего не отбил да мороков в кошмарах не призвал.

Деревня казалась совсем безжизненной: окромя псов болезных и бездыханного тела не было никого. Впереди находилась пустая овчарня, чуть поодаль щерилась тьмой выемка собачьей конуры. Клетки для кроликов пустовали, насесты шелестели остывшим сеном, мыши стаями опустошали раскрытый настежь амбар.

Опасливо шагая рядом и выискивая что-то, Ефимий шёпотом меня окликнул:

– Мор Клёновку извёл, не иначе. Я в прошлом годе по зиме половину войска так растерял. Мы лагерем у Приграничья стояли, эпистолы дожидались от разведчиков. Ночью той в шатрах с провизией крысы объявились, а потом и в воинские кибитки поползли. Столько искусанных было! – вояка стряхнул озноб.

– А засим что? – звук моего голоса улетел в беззвучные дали вместе с лёгким дуновением ветра.

– А опосля померли все. Лекарь наш так и сказал: крысы заразу эту разносят! Ежели сейчас увидите где – давите грызуна! Они и сапог вам прокусят, и ещё чего! – замолчав, Ефимий прислушался.

Аккурат возле амбара стояли две завалившихся хибары. Рядом высился огромный стог сена, из-за которого доносился детский плач.

– Хм. Я, кажется, тоже слышу – приставив ладони к губам, я прокричал что было сил. – Эй, выходи скорее!

Всхлипывания смолкли.

Из травяного навала показалась взъерошенная голова, а затем мальчишка в изодранной сорочке, который тут же устремился ко мне:

– Господин! Там…там…тятька! Милости прошу, пожалуйста, в сенях он, там! Я засов отпереть не могу! – мальчуган ревностно потянул за собою к избе, босыми ногами не замечая осколков от бутылок из-под медовухи.

Мы стремглав подлетели к дверям, и Ефимий сапогом офицерским все доски высадил да в хату ввалился:

– Эй, есть тут кто живой?

Окутанная тьмой горенка волком обглодала звуки. Паренёк вырвался из моей руки и обеспокоенно вбежал в лачугу, отталкивая офицера.

Внутри уже смердело гнильцой, будто умрун халупу присвоил. В яслях покоился бездыханный младенец, на ложе неподалёку мужчина и девчушка мёртвым сном почивали. Стол накрыт был: на нём котелок с похлёбкой простаивал и наполненная мутной водой посудина. У лоханей пустых валялась краюшка хлеба, две ложки деревянных и россыпь каких-то иссохших трав.

Мальчуган к телам бросился, да утоп в мерзкой жиже, пуще прежнего слезами заливаясь да кидаясь затем к офицеру. Ефимий среагировал грубо, по-солдатски, и меч выхватил, начисто снося череп измазанного в останках ребёнка.

Товарищ мой и тени сожаления не проявил. Мало того, что дитя изничтожил, так ещё кровь о его же лоскутки и вытер.

Погружая сверкающее лезвие в ножны, вояка скривился:

– Ужасы какие делать приходится. Врачеватель строго-настрого наказывал не трогать прокажённых, не то сам опростоволосишься да перед костлявой в одном исподнем предстанешь! – перекрестившись три раза, он угрюмо вышагнул из хаты.

– Неужто, в самом деле так опасно? Зачем же тогда мы сунулись-то сюда?! Сами ведь от проказы сгинем! – сморщиваясь, стараясь отряхнуться, я вымахнул следом.

– Трогать никого не будем, и всего делов! Хотя, тут нам с трудом найти кого-нибудь удастся – Ефимий подпёр бока.

– Вот ведь собачий сын! Креслав то!

– Думаете, оттого он нам на Клёновку указал?

– Конечно! Он, наверное, и Военега сюда с той же целью сослал! – моему негодованию не было предела.

Немного погодя, вояка обронил:

– Идёмте, вон хата стоит, одна-одинёшенька оконцем светит, авось есть кто.

Мы спешно преодолели улицу, подходя в упор к сверкающему бликами окну. Я вынул меч, к двери прильнул, да прокричал в хибару:

– Хозяин, отворяй дверцу!

В халупе тотчас что-то загрохотало, и видать крынка вдребезги разбилась, а затем, спустя мгновение, сонный голос ответил:

– Кого там нелёгкая принесла?

– Старший искоренитель из Верхоречья. Открывайте!

– Опять? И вы за чудищами пришли? Сколько вас там, искоренителей то? Не сидится дома, вот и бродите как псы по округе! – хозяин не спешил.

– Язык свой змеиный придержи, и нам покажись, иначе с заразой вместе халупу твою спалим! – я яростно ударил сапогом в дверь, отчего та едва в петлях не оторвалась.

С противным скрежетом, словно в первый раз за целый век дверца отворилась. На пороге показался сгорбленный седовласый мужик, годами немногим младше Ефимия. Его драная одежда была нечиста и скверно пахла, ногти на клыки собачьи походили, а кожа так и лоснилась грязью, будто он маслами её натирал.

Владелец избёнки держал в руках огарок сальной свечи и не скрывал усталого, но заинтересованного взгляда:

– Вы это о чём? Какая-такая зараза? – прищурившись, незнакомец вновь обозрел нас с ног до головы, словно парочку деревенских глупендяев.

– Терпение наше не испытывай! Чума тут у вас!

– Да вы что, черти пьяные? По кабакам меньше шляться надо да грибы у Софьи не брать, тогда и мора мерещиться не будет!

Ефимий хотел было вновь оружие применить, да насилу сдержался, указывая на обнимающего бочку покойника:

– Вон, шары свои продери, наконец! И скотина вся в деревеньке издохла!

– Какая скотина? – не понимая, мужичок пожал плечами. – Сенька всегда там спит опосля медовухи, а кабанчик наш….

Офицер залился нездоровым хохотом, когда вроде бы покойная давеча свинья вдруг восстала из небытия и, буравя грязь мощным пятаком, поплелась к корытам. Вцепившись в меня, товарищ всё никак не мог унять свой бесцеремонный смех, пробуждающий всех стариков Клёновки, покуда внезапное озарение не настигло его: от недавнего поступка взгляд Ефимия задумчиво припал к земле, однако он тут же открестился, и постарался не придавать этому значения.

Я долго наблюдал за молчащим оборванцем, который чего-то ждал и не вертался в хату, пока сцена убиенной семьи вновь не встала перед глазами.

Мне а́жно дурно стало:

– Слушай, а там кто живёт? – я волнительно сглотнул, указывая на злополучный дом.

– Та уж живёт. Токмо по именам я их не знаю – ни к чему мне. Вроде баба с младенцем, да мужик ейный…. Хотя, помнится, и мальчуган там был, лет семи, но они намедни в лес его свели, посему, небось, издох уж с голоду, иль волки задрали – вынимая трубку, седовласый принялся продувать её.

– Покойники там, мил человек! Мертвы – все, как один. Женщина, мужчина, младенец и… ребёнок.

– Да как же это? – мужик закашлялся.

Отмахнувшись, я развёл руками:

– Это у вас спросить следует. Пока до трупов падкие твари не набежали, схороните мертвяков, а мы по иному делу! Скажи-ка, на днях здесь искоренитель был, верно?

– Всё так. Был. Его с собою староста Залесский приволок какую-то околесицу расследовать. Однако совсем скоро удалились!

– И что, небось, знаешь, куда они двинулись?

– В харчевне лучше спросите, они любопытные там все, прям как вы!

Голос подал Ефимий:

– Ночку, вижу, нет охоты ночевать? – на сей раз, он бодр был, и движения его живые даже меня энергией к походу обеспечивали.

– Не до отдыха нам. Раз Военег вихрем по сёлам несётся, значит, нашёл что-то, и помощь ему оказать надобно! – я сглотнул воздух.

– Пойду о следе справлюсь, а вы местных попробуйте добудиться да расспросить, вдруг знают чего? – оглянувшись на уползающего от бочки пьяницу, офицер вновь усмехнулся и ножны покрепче затянул да шинок искать шагом уверенным направился.

Тем временем опять задождило.

Я капюшон с досады натянул да под пустой навес для коней встал, издалека слыша звон молота тяжёлого и крепкие выражения мужиков, что в кузне горн разжигали. Ефимия дожидаться не стал, и поспешил к кузнице, которая пламенем ярким за хибарами показалась.

Кузнецов ни я не потревожил, не наряд мой людей по обыкновению страшащий, зато клинок их заинтересовал, отчего беседа, будто бы сама наладилась.

Крепыш волосатый с радостью об отряде Военега стал рассказывать:

– Верно вы говорите, целый отряд искоренителей был. Они побитые пришли, уставшие, в грязи как хряки, а смердело ото всех так, словно в болоте Купалу праздновали! – не отрываясь от наковальни, мужичина заготовку о бороду прижёг. – Мечи просили наскоро наточить, пару коней подковать….

– Ага! – вмешался второй работяга. – Одному застёжки на нагруднике поменяли и наручи наладили. Потом нас снаряжение в поход просили подобрать, да так скоро, как только можно. Ну, мы и справили наспех, ибо торопились дико, а потом c Богом в путь проводили!

Тут и Ефимий на громкую беседу вернулся, однако по лицу его видно было, что с вестями он безрадостными.

Офицер уже лошадку свою привёл, да в седло забрался:

– Никто тут и не знает, куда искоренители путь держали – печально опуская взгляд, он укрылся капюшоном.

– Совсем ничего не выведали?

– Выведал. Тут вёрсты через две погост деревенский есть, вот я и подумал, может оттуда нечисть рвалась и Военег в могильники направился?

Глядя на пламя в кузне, я погрузился в думы:

– А сёла какие, деревни есть поблизости?

– Нет. Там только Вересковка да Сучья, и то, поля крюком огибать надо.

– Может назад, в столицу Военег вертался? Хотя, вот люди добрые говорят….

– Торопились они, будто дьявол пятки жёг. Знать, бежали отчего, иль напротив – гнались за лихом. А что люди то добрые говорят? – Ефимий приветственно кивнул паре потеющих у горна мужиков.

– Снаряжение починили и удрали. Вот что: к погосту двинемся, а по пути следы поищем, пока непогодица не разыгралась! Где кладбище то?

– Чёрт его знает! На север корчмарь показал. Они в зюзю тут поголовно все, и….

– Да, служивые, так оно и есть. Вы, главное, севера держитесь, а как до развилки доберётесь – не сворачивайте никуда, тогда и не пропустите – вновь сжав кузнечный молот, мужик кивнул на северный выход из деревни.

– Благодарствуем!

Вертался я к Колоссу вместе с офицером, и понеслись мы во весь опор, ни холода вечернего, ни дождя и ветра порывистого не чуя.

Сразу за деревней степь туманная началась, и окромя дорожки не видать ничего было. Вдоль большака трава повядшая стояла, кустарники колючие, иногда прясла завалившиеся показывались да заброшенные хаты, в коих томительно призраки выли, но выйти не могли, по-видимому, ибо о заказах на них я не слышал никогда.

Немногим позже в круговерти лютой стал снег пролетать, воздух стынью наполнился, и дорога наша совсем непролазной сделалась. Ефимий тут же предложил на мельнице укрыться, что разрушенной громадой в пурге чернела, а я и согласился, ибо уже ног не ощущал и голову даже под епанчой кожаной вымочил.

Мы с тракта свернули, и постройки около мельницы обнаружили, которые, как оказалось, к лесу прилегали, коего совсем распознать в свистопляске этой не получилось. Коней я под навесом куцым привязал, а сам в лес попёрся, дровишек на костерок маленький собрать да зверушку какую притихшую с арбалета прикончить. Однако не вышло ничего: твари лесные явно сапожищ офицерских испугались, а ливень проклятый каждую веточку насквозь промочил, отчего пламя разжечь едва бы получилось.

К Ефимию я воротился как небо чёрный, зубами чокая и пузом урча, будто кочка на болоте.

Сарай почти сухим оставался – крыша ладно сделана была. Пока я солому в кучу сгребал и трутом подпаливал её, вояка на мельницу отлучился и корзин несколько с мебелью сломанной приволок.

Горячий костёр согревал уставшие кости и сушил всюду наваленную солому, которую подальше от огня убрали. Офицер достал вяленого мяса, и мы весело животы взялись набивать, водой с крыши запивая. За стенкой скотина траву жевала, снаружи дождь стучал, а где-то в полях леший бесновался, наверное, от ненастья сбежать не успев.

После кушаний нехитрых я тоже на мельницу сквозь силу сбегал да всю утварь в наше убежище снёс. Затем взобрался в кучу сухой соломы, меч вытащил и заправил его как следует, с офицером перешучиваясь.

В конце концов, усталость своё взяла. Уютно съёжившись в тёплом уголке, я скоро ко сну отошёл, непогодицу браня и ветра завывания отказываясь слушать.

Рассвет солнцем жарким встретил.

В кибитке было душно и разило вином, будто поутру от забулдыги деревенского. Видать, офицер воду вместо выпивки в бурдюк закупорил, да из-за дежурства не стал вино на ночь хлестать, попросту под ноги вылив. Сам же вояка снаружи скакунов кормил и нагрудником гремел, словно подгоняя ремни ослабшие к бою.

Я вышел на воздух.

Всюду, насколько хватало глаз, были степи. Лишь местами темнели мелкие лески и хаты давно оставленные, что война опустошила. В траве резвились птицы, мыши полевые, а где-то далеко вроде бы пёс лаял, хотя селений поблизости не имелось совсем.

Ефимий меня радостно приветствовал, указывая на свежий костерок около мельницы:

– Утра доброго, Мстислав! Вон, зайчишку из штуковины вашей странной подстрелил. Сильна игрушка! – кивнув на миниатюрный арбалет, в колчане которого не хватало трёх болтов, вояка бритву достал да взялся приводить свою бороду в порядок.

Трапеза продлилась недолго.

Как только я закончил с едой и подготовил снаряжение, офицер уже на клячу взобрался, махнув на чёрное полчище ворон, что вилось над лесными гущами вдалеке:

– Вероятно, там и найдём мы погост этот – он нахмурился. – Уж и не знаю, как вам сказать, Мстислав, но с утра почудилось, будто оттуда звал меня кто….

– Уж не сладкий ли голос девичий? – вспоминая жалующихся на могильный холод покойниц, я поёжился.

– Видать, померещилось мне! – вояка пожал плечами и скотину пришпорил, срываясь в галоп.

Впервые за эти несколько дней мы скакали по благодатной и тёплой погоде. Окружение было унылым и однообразным, но в ласковых лучах солнца даже погибшая и высокая трава воспринималась радостно, не говоря уже о лесе, в котором мы совсем скоро оказались.

Вокруг голой сухой стеной стояли деревья. С их уродливых ветвей да когтистых коряг кричали вороны, а сквозь острые прорехи угрожающе посвистывал ветер. В грязи, под копытами скотины, проглядывалась багровая сукровица и следы недавней битвы. Далее, на стёжке валялась обглоданная лошадь, увидев какую, вояка уже явственно забеспокоился, перестав со мною переглядываться и немые вопросы задавать.

Он спрыгнул со своей кобылы, находки осмотрел и кровь пощупал:

– Именно сюда искоренители завернули. Знать, не сладко им пришлось! – отбрасывая перчатку со стальным клеймом ордена в сторону, Ефимий цокнул.

– Наверняка. След свежий – совсем недавно тут бились – я прищурился, глядя на вытоптанный сапогами пятак.

– День точно минул, раз уж зверьё на останках харчеваться успело!

– Боюсь, совсем то не зверьё…. Чуете? – я унюхал нечеловеческий смрад, и уже иллюзий об источнике не питал, так как наверняка знал кому принадлежит сей мерзкий дух.

– Нет…. – со старанием силясь вдохнуть запахи широкими ноздрями, вояка серьёзным стал. – Хотя, кажись, тоже чую. Гнильцой от топей тянет!

Где-то неподалёку раздался свистящий вопль во всю глотку, в грязи захлюпали босые ноги, и нам навстречу побежали бестии с кладбища, отчего я перекрестился, сжимая зубы:

– Ефимий! Меч готовьте!

– Что за зараза? – вояка клинок то выхватил, но выглядел при этом растерянно, чего ранее за ним не замечалось.

– Покойники это кричат, нас учуяли и в стаю сбиваются!

– На коней давайте, с носом их оставим!

– Да без толку от них драпать! Щит возьмите и когтей берегитесь, иначе занеможете!

– А вы как же? – Ефимий глянул на меня щадяще, но засим вспомнил кто перед ним.

Я меч вынул да в спешке эфес скрутил, который кузнец знатный для искоренителей специально выдумал. Из сумы достал рукоять подлиннее и до самой гарды её насадил, навершием вновь скрепляя и делая орудие для двух рук пригодным.

Офицер изумиться успел:

– От диво то!

– Тяжёл двуручник, вот и сладили мне меч по силам!

Вояка хотел сказать что-то ещё, но его чудища прервали.

На запах живого мяса из мёртвых кустов полезло зло кладбищенское: титьки по чёрным пузам били, животы разодраны были и червями кишели, которые наружу валились. Гнилые языки выпадали из разинутых пастей, что в крике неистовом крови просили да жертв свежих. Волосы жидкие от земли сырой слипались, кожа клочьями свисала, а ноги кривые как у живых тварей двигались, да прыткостью могли с заячьими лапами сравниться.

– То, что они в могилы спать вертаются – правда, а вот про охоту на кладбище родимом токмо – брешут всё! – мой голос не дрогнул.

Ефимий чудом успел щит с клячи трусливой сорвать, как та удрала в испуге, даже Колосса изумив. Вперёд меня мечом размахивая, офицер на нежить бросился, живо впадая в боевую ярость.

Я следом в толпу ворвался.

Полуторный меч со свистом впился в жертву, и от плеча до пуза свою первую тварь рассёк. Сапогом я следующего ворога в живот мягкий саданул, а опосля головёшку-то и срубил, с разворота дугой дальше чудищ полосуя.

Кровь чёрная во все стороны летела и с землёю проклятой смешивалась, напитывая почву страданиями. Когтистые твари силились меня и товарища изорвать, однако вояка вместе со мною в неистовство впал и рубил супротивников без жалости, оставляя за собой с десяток упокоенных трупов.

Мы бились отчаянно да карали сгоряча, очищая мир от лиха, пока все противники не кончились.

Сражение как будто затихло. Лишь позади лесной стены слышался тяжёлый топот, и казалось, точно бы великан к нам вышагивал.

Я насторожился, перевёл дух и прислушался: сырые ветви хрустели совсем уж близко, и вот-вот должна была показаться та тварь, что страх ещё до появления нагоняла.

И не зря.

Наружу выползло совсем уж диковинное существо: высоченное, худое, с крестом каменным в длинных ручищах, что был терновником обмотан. В волосах до пояса листья путались, глаза углями горели, лохмотья скудные стан сухой обтягивали, да лапти гигантские задом наперёд надеты были – бестия на лешего походила.

И боязно, и непонятно сделалось, ибо не видел я подобного зверя в бестиариях, и куда метить не знал.

Офицер же только и перекрестился, рот от изумления разинув. Он не испугался, но и готовым к бою не выглядел, зубы свои скаля и место для первого удара в туше недруга ища….

VIII

Тусклый свечной свет сползал с дорогого золочёного канделябра и разбредался по небольшой комнате. Дверь в затянутую полумраком горницу была заперта, а окна занавешены плотным драпом. По центру стоял широкий круглый стол, за коим, в окружении початых кушаний, восседали лучшие служители ордена искоренителей, собранные нашим главой – гранд-мастером Изяславом; притом, судя по эпистоле, для оглашения крайне важный вестей.

Пожилой мужчина с гладко выбритой головой и пышной бородкой вдруг восстал с места, являя широкоплечую спину и могучую стать: это был Изяслав. Он нарушил то хрупкое затишье, которое нависло несколько мгновений назад после его же крепкого словца, изобличающего шалопутное поведение соратников по ремеслу.

Владыка упёр гигантские кулаки в столешницу и продолжил свой повелительный монолог:

– Как и сказал, братья мои, я более не вправе занимать данный пост – он протяжно выдохнул, а затем щедро отпил из серебряного потира и нахмурился. – Я собрал вас здесь с тем, чтобы объявить о своём скором уходе на покой, а так же напомнить вам, что нашему ордену следует избрать нового главу, причём решение это должно быть обоюдным, дабы засим интриг не сеять!

– А то как же! – гневно ударив по столу, на ноги вскочил суровый и небритый северянин Яромир, чьё лицо было разодрано с одной стороны когтями игоши. – Знаю я твой план, Изяслав: место гранд-мастера хочешь родственничком своим занять?! Драгомир, сынишка твой – глава искоренителей?! Тьфу! Одурел ты совсем на старости лет, вот вздор подобный и несёшь! Обоюдно всё будет?! Мошну держите шире! – Яромир оскалился и, осматривая всех нас, едва ли не кричал. – Вы слышите меня? Неужели нам на посту юнец нужен, который и заказов то не видел?! Я от каждого из вас сию же минуту голоса требую!

– А ну замолчи, Яромир – промеж металлических потиров упала тяжёлая ладонь Ростислава, а спокойный, но властный голос заставил северянина осечься. – Орден не твои личные интересы преследует, а покой королевства стережет, и мир от зла очищает. Посему и лидер ему требуется твёрдый, пускай даже с офицерской службы армии его величества Будимира!

– Твёрдый. Именно. Смею так же напомнить, что порывы безумия подобного пресекать на корню обязуются ещё будучи прозелитом! – вертя в руках необычайно острый ножик для резки бумаг, я даже не взглянул на Яромира. – Но, как видно, ты этот урок по-прежнему усвоить не спешишь, однако до старшего искоренителя таки дослужился! – мой недобрый взор, наконец, обжёг взбесившегося оппонента.

– Мстислав! – вновь хлестнув могучей дланью по столу, Ростислав вскрикнул.

– А ты бы вообще язык свой дьявольский за зубами держал! Слышал я, как вы со своим приоратом Сухотравие спалили! Хороши искоренители! – северянин чуть не подавился слюной, которая от злобы в стороны летела.

Изяслав не выдержал перепалки:

– Ростислав! Яромир! Мстислав! А ну немедленно прекратить злословить!

– Да как же они кончат, владыка, когда все только что с охоты вертались? – скрестивший руки на груди Военег, который всё это время терпеливо молчал, окинул нас надменным взглядом. – Вы бы хоть кровь с сапожищ оттёрли, бестолочи!

– И ты не зубоскаль, Военег! – Изяслав помрачнел, и сурово зыкнул в сторону искоренителя.

Пожимая плечами и выпучивая глаза, Военег лишь развёл руками.

Как только пересуды стихли, гранд-мастер продолжил:

– Итак, братья, к концу сего года я намерен сложить полномочия и рекомендовать своего приемника, однако конечное решение мы примем путём общего голосования. Но до тех пор, я приказываю должным образом исполнять каждый заказ и не совершать более столь опрометчивых поступков! Мстислав? – он сострил брови, глянув на меня.

– Да, Изяслав, я вас слышу. Напоследок скажу лишь, что та выпивка действительно огненной была. Советую! – не сдержавшись, я засмеялся, вновь рискуя вызвать бранные изречения владыки.

Рядом, бия себя в лоб, закатился Ростислав, отчего даже сам лидер улыбнулся. Яромир же не разделил веселья и прошипел какую-то гадость под нос, а Военег только помотал головой и обречённо вздохнул, не желая ввязываться.

– Собрание закрытым объявляю! – кивнув, Изяслав поправил ножны и вышел прочь из комнаты, гремя стальными набойками на крепких сапогах.

Следом за владыкой вышагнул Военег, а затем и мы с Ростиславом да Яромиром, нарочно сталкиваясь в дверях. Северянин злобно фыркнул на меня и удалился к младшим искоренителям на улице, с которыми и приехал в Прескалье.

Снаружи пылало яркое весеннее солнце, прыгающее по рваным и лёгким облакам. Широкая городская площадь была заполонена людьми, которые собрались поглазеть на зрелищное представление с огнём. Всюду стояли пёстрые шатры странствующих купцов, торговые палатки рыбаков да охотников, и редкие обозы с оружием, коими совсем никто не интересовался.

Мы с Ростиславом отирались подле выхода из приората и наблюдали за Яромиром, пока наставник не ткнул меня локтем:

– И чего это ты постоянно мужлана этого из себя выводишь? Видишь ведь, что нелюдимый он, дикий, так зачем спящую собаку будить? – перекрикивая гвалт толпы, Ростислав глаз не спускал с собирающегося в путь соратника.

– Неприязнь у него ко мне, вот и не может норова сдержать – я ладонью указал на Яромира.

– И всё же, впредь воздержись от этого. Он, как-никак, старший искоренитель с не одной сотней заказов за спиной. Оттого и зол на мир, ибо добро встречает редко. Может статься, что вам вместе общий долг исполнять выпадет.

– Я понял вас, учитель.

Косящийся на нас Яромир всё же оседлал коня и, презрительно-демонстративно сплюнув, ускакал прочь, тая в клубах пыли вместе с двумя товарищами.

Я тем временем вспомнил о бумаге, что мне в приорате гонец вручил, который насилу к нашему отъезду по срочной работёнке поспел. Мы, понятное дело, не стали заказ рассматривать, ибо отохотиться спешили и в Прескалье попасть, но сейчас можно было одним глазком глянуть да к новому походу подготовиться.

– Вот это письмишко проклятущее – я вынул из кармана смятую бумажку, протягивая Ростиславу. – Всю дорогу о нём думал. Вдруг там тоже нечто неотложное?

Бегло прочитав послание, учитель потёр густую щетину:

– Эх, надо было по пути и туда заявиться, а то вместо харчевни городской теперича опять на деревенщин смотреть!

Село Степное. Старшему искоренителю Ростиславу.

Доброго вам здоровьишка, мастер Ростислав! Не гневайтесь, но пишу я от лица нашей скромной общины вновь по тому же самому поводу!

Как вы в прошлом годе Вытьянку с погоста прогнали, так в церквушке моей всё на лад пошло. Однако ж недавно, на кладбище сызнова нечисть какая-то завелась!

Намедни Любомила – знахарка местная, к мужу своему на могилку цветов пошла принесть, так её в клочья прямо у креста и растерзали! Мы грешным делом подумали – волки, да токмо лесничий наш опосля вместе с мужиками каждый кустик у могильника проверил, и поклялся, что не было там зверья!

А вчера вот опять-таки злыдня харчевалась: коровку медведем задрала и без следа исчезла!

Молю вас, мастер Ростислав, наведайтесь к нам ещё разок; никаких богатств не пощажу!

Настоятель Гостомысл.

– То вытьянки у них объявляются, то упыри из могил лезут…. – сминая послание, Ростислав выругался. – Хоронить не умеют, развисляи, вот нежить и беснуется!

Я вытянул спину, хрустя костями:

– Как не назовите поварят, а кашу эту нам расхлёбывать. Но, с упырями то мы быстро сладим: ежели сейчас выступим, то уже к вечеру в Верхоречье обернёмся.

– Признаться, от этого заказа я сбежал бы с радостью, да и от покойников тоже…. Надоели мертвяки! – отмахнувшись, учитель погрустнел.

– Видал я дневник главы нашего прошлого, Завида, так он однажды от тварей этих почитай десять вёрст верхом тикал, да только всё одно: настигли его бестии и биться пришлось! Вот он гузно то и пририсовал в бестиарии!

– Эх, иди уж, бестиарий. Поедем в Степное….

Я сходил на конюшню и забрал наших скакунов, которых как следует помыли да вычесали старательно. Конюх местный хапугой оказался, каких мало, и за службу этакую целых два серебряка попросил, хотя подобная работа и одного не стоила. Но Колосс как будто почуял подвох и навалил напоследок столько, что конюшему сталось в самый раз плату отработать.

Оседлав скотину, мы посетили харчевню и наскоро собрали съестного в дорогу, а затем мигом домчались до главных врат, где стража даже бумагу на отбытие искоренителей не стребовала.

Мы скакали аллюром сквозь душистые цветущие сады, которые были преисполнены яркими, но неуверенными весенними ароматами. По тропинкам бродили молоденькие прелестницы с эскортом слуг, крестьяне и довольные владельцы ферм, тянущие повозки со свежим мясом кроликов на притязательный суд зажиточного люда Прескалья.

Погоды стояли великолепные, и дивное настроение омрачал лишь заказ на мерзкую нежить, которой отчего-то совсем не лежалось в мягкой земле. Впрочем, в последнее время не только усопшие тревожили северное королевство: немногим ранее, перед самой поездкой в столицу, нам с учителем довелось похоронить очередную прислужницу зла, каковая путников и торговцев губила, шествующих через её заводь….

Бестия жалобным девичьим криком молила вынуть себя из глубоких вод, но как токмо дерзостные проходимцы достигали мелководья, бессердечная тварь тут же хватала их и утягивала на дно, где терзала тела и обгладывала кости.

Однако искоренители ей едва ли бы по вкусу пришлись.

Достигнув злосчастного затона, мы услышали тот самый умоляющий голосок, но вместо телячьей преданности призыву оголили клинки и ещё издали перепугали чертовку серебряными символами.

От наполированной гравировки на лезвиях нечисть едва духа не лишилась, ибо завидев нас, трусливо завернулась в гигантский травяной кокон. Да только я раньше её заприметил и, осторожно подкравшись к разоблачённому укрытию, с яростью порубил его крепкий панцирь.

Болотница со злобным шипением выпала из убежища: глаза её блистали, тело молодое прекраснее света звёзд показалось, густые волосы костром рыжим пылали, груди слаще дынь спелых переливались. Но вместо ног у твари злющей гусиные лапы были, видать, оттого она и спряталась – облика своего постыдилась.

Ростислав недолго бестию рассматривал. Ему хватило окровавленного рта да ногтей грязных, под которыми виднелись остатки человечьей плоти. Глянул учитель презрительно на убийцу люда неповинного, и взыграла в нём справедливость: одним сильным ударом башку снёс, отчего лик её женственный в крике ужаса застыл.

После, мы всё-таки не стали оставлять тело на поругание хищникам, и осколками от твёрдого точно камень кокона могилу вырыли да закопали покойницу, землю святой водою окропив и молитву прочитав, дабы уже наверняка злодейка кровожадная упокоилась….

О том и размышлял я, пока сады не закончились.

Сразу же за пышными и ароматными кустами брал начало машистый большак, который тёмной крысиной стаей уходил в бескрайние дали широких степей. С одной стороны простирался лес, мельницы и пара невзрачных деревенек, с другой, руины древних развалин и ещё несколько неразличимых построек, что чернели точками вдалеке.

К середине дня мы уже миновали вброд две реки и узенький ручеёк, подле коего простояли привалом некоторое время и тенью лощины освежили коней. Немногим позже, по пути через колючие кустарники, послышался звон колокольни и неугомонный крик гусей – близилось Степное.

Ростислав суровой бранью проклял те пышные кусты молодой крапивы, сквозь которые мы продирались к воротам, заканчивая, наконец, следовать короткими путями.

Село выглядело свежо и приятно: ладные избы высились вдоль улицы, ухоженный скот бродил по округе, сторожевые откормленные собаки пытались покусать коней – жители в Степном явно не бедствовали.

Я очутился тут впервые, однако просторный с виду шинок и гусли звонкие, как родные воспринимались, и после заказа так и требовали на кружечку пенного напитка задержаться. Ростислав же хмурым был, и казалось, что его совсем село не радует, хотя и в путь к нему он идти не противился.

Мы без остановки прошли одну-единственную улицу и приблизились к церкви, из которой тут же выбежал поп, наверняка соглядатаями предупреждённый:

– Ростислав? Вы ли это? – путаясь в свободной рясе, плешивый и разжиревший донельзя мужичок по-приятельски обнял учителя, который нехотя покинул седло.

– Здрав будь, Гостомысл – Ростислав аккуратно вырвался. – Смотрю, не внял ты совету то моему? – мотая головой, мой спутник набухал грозовой тучей.

Церковник взмолился:

– Да как вы только подумать такое могли, мастер Ростислав? Была мне наука, и я уроков на век вперёд из неё вывел!

– А село аж лоснится на солнцепёке! Не хуже Прескалья выглядит, ей Богу! Так я и поверил, что ты лишь в доброй молитве колени протирал!

Гостомысл покраснел созревшим помидором, а глазки его крысиные так и забегали друг за другом.

Я почти сразу смекнул, о чём Ростислав речь вёл, но поперёд него в дебри не стал лезть. Упоминал он как-то о заказе, в котором магия чёрная участвовала. По его заверению, со злыми и добрыми силами можно было сделки заключать, однако взамен они просили нечто несоизмеримое с желаниями, отчего засим обязательно жертвы появлялись. То и приключилось однажды. Учитель точного места не называл, но по всему получалось, что в Степном это стряслось.

Пока я заговорить решался, побагровевший толстяк меня опередил:

– Знаю, Ростислав, всё знаю, о чём ты сейчас сказать хочешь. Но я ведь не за себя любимого ратую, а за всё село! Как нам тут без голоду жить, когда даже рыбы в реке толком не водится? – пристыженный, он склонил голову.

– Стало быть, на тебе все грехи за покойников твоих. Каяться поздно уже, да и не судья я тебе, и не священник…. – оглянувшись и убедившись, что люд не заслышит нас, Ростислав ещё мрачнее сделался. – Умруна мы и на сей раз изведём, однако ж, впредь учти, что я долгом искоренителя поскуплюсь, ежели сызнова в Степное попросят. Так и знай.

– А как же люди неповинные? Вдруг по наши души похуже бестии явятся?! – Гостомысл испугался не на шутку.

– Тогда в Прескалье помощи ищи, и тамошний приорат в правоте своей убеждай и о трудностях им сказывай – я не стерпел и процедил сквозь зубы.

– Верно. Идём, Мстислав, отыщем тварь пробуждённую.

Мы так и оставили плавящегося со стыда церковника наедине с собой, а сами долг исполнять направились.

Не проскакали мы и версты, как на кладбищенской земле оказались.

Почва кругом была чёрная, что сажа печная, а в воздухе спёртом ядовитый запах смерти витал, словно души усопших хороводы окрест могил водили и упокоиться никак не могли. Под копытами коней земля хлюпала, хотя с виду она сухой казалась; птицы молчали, ветер деревья не тревожил – всё на кладбище омертвело.

Внезапно, под кольчугой у самого сердца жарко стало, и мой камень наречённый потяжелел, впиваясь цепочкой в шею.

Наряду с этим и Ростислав насторожился, руку на грудь свою кладя:

– Так и думал, что брешет Гостомысл. Собака! Видать, не раз он тут церемонии нечистые проводил!

– Магия. Нехорошая – ощущая нагревающуюся подвеску, я остановил Колосса.

– Чернокнижие, притом не только Будимиром запрещённое, но и церковью! – учитель так же осадил скакуна, а затем спешился, привязывая потёртые поводья за крепкий сук валежника – Боюсь, Гостомысл и сам не ведал, какие беды на Степное накликал….

– Чую я, что тут страхом насквозь всё пропитано, однако не похоже, что мертвякам того достаёт – спят пока! – я тоже оставил коня.

Ростислав вытянул свой камень наружу и осмотрел, тыкая потом пальцем в пылающий по центру символ:

– Гляди, не просто умруны тут обитают, здесь божок целый! – указав на зелёное свечение, учитель забеспокоился и осторожно вынул меч. – В остро оба уха держи.

Вокруг по-прежнему было тихо.

Старое кладбище окольцовывала низенькая каменная ограда и сухие колючие кусты, высотою в складного деревенщину. Ни одна ветка не набухала почками, в корягах не прыгали белки или птицы, да и дышалось среди гиблого погоста тяжко.

Мы подобно паре королевских стражников стояли недвижимо и прислушивались к каждому шороху, однако тревожное беззвучие не сдавалось, пока далеко позади не забеспокоились кони.

Я обернулся: в сгущающемся тягучем мороке восставала массивная фигура неведомой твари, что озлобленно щурила свои пылающие адскими искрами глаза. Великана опутывали длинные лианы и липкая паутина; из одёжи на нём лишь повязка набедренная болталась, а ноги вообще босыми были. Орудием смертельным исполину служил крест могильный, который всюду покрывала запёкшаяся кровь и вековая пыль, какая по обыкновению встречалась в старых рукописях приората.

Ростислав выкрикнул:

– Вот оно, колдовство проклятое! Спаси и сохрани! – ощерившись, он перекрестился. – Ох и взмокнем же мы, Мстислав, помяни моё слово! – резко вонзая меч в землю, учитель выхватил арбалет, выпуская снаряд в грозного монстра.

Гигант из-за размеров своих дюжих совсем неловко навстречу нам кинулся, потому и все болты принять успел. Первый выстрел наобум был и лишь плечо едва задел, зато следующий в щёку пришёлся, рвя челюсть клыкастую с одной стороны. Остальные два наконечника в механизме лишь для ядов применялись искоренителями и вряд ли бы урона нанесли, но Ростислав и ими воспользовался, отчего великан рычать начал и старцем глубоким закряхтел.

Я стоял на месте и рукоять меча оголённого обеими десницами сжимал, ожидая выпада врага. Тут огромный крест камнепадом горным и обрушился. Сил гигант не рассчитал и в щепки острые его о землю разнёс. В этот миг я за спину недругу метнулся и, что было мочи, под колено тому меч вогнал. Но застрял клинок, будто наточенный топор в сыром полене, а вот сухожилий не разрубил. Ростислав тоже в бой ближний бросился и руку бестии ссёк да мгновенно назад отступил, пока ворог на меня отвлекался.

Дьявольский рык прорвал округу, отчего даже колокол в селе затих.

За мечом своим побоялся тянуться, тем более конечность порубленная кровью скользкой била, посему я кинжал вынул и под пузо скотине дикой кинулся, на ходу избегая взмаха когтистой ручищи. Тем временем Ростислав со спины врага штурмовал, да так лезвием размахнулся, что гузно у исполина вместе с повязкой на землю плюхнулось.

Осерчала нечисть, и наугад пяткой учителя саданула, а я под шумок брюхо то ей и вспорол, надвое рассекая живот и меж ног вновь заходя в тыл.

С хлюпаньем мерзким потроха божка наружу полезли.

Лежащий в грязи Ростислав стиснул зубы, и меч свой мне швырнул, дабы завершить правосудие благородное.

Я снова под колено захлёбывающейся бестии клинок вонзил, а когда та к земле припала, со всего размаха в шею метил, и бил, пока башка ревущая с широких плеч великана не слетела.

Отдышавшись, насилу стерев с глаз и рта кровушку тёплую, я на учителя посмотрел и улыбнулся.

Он спину разминал да грудь тёр, но, как видно, остался цел и в порядке был:

– Сильна же, нечисть!

– Мёртвой она куда более жалостливо выглядит! – с трудом вытягивая из мёртвой плоти собственный меч, я обтёр его о сальную набедренную повязку, что была едва ли не пропитана кровью.

– Dictum – factum. Вот только плату эту грязную я не имею охоты брать. Гостомысл сам во зле повинен, и монеты его тем же путём получены, что и блага Степного! – наставник сплюнул, сапогом растерев землю.

– И то верно! – я сунул клинок в ножны. – Давайте-ка мы башку бестии церковнику доставим? Кто знает, вдруг в его сердце чернота не до конца выела? Пущай поразмыслит на досуге!

– Дивная мысль!

Ростислав привёл обеспокоенных коней и из седельной сумы вынул охотничий вертел, на который с удовольствием насадил огромную голову великана.

Пока мы неторопливо в село вертались, по кустам плешивым да в траве куцей молодчики местные шныряли, видать, об исходе бойни вынюхивая. Я слышал их неуклюжие потуги, да и Ростислав тоже, однако стращать деревенщин браню поучительной не стали, и молча до церквушки добрались.

Учитель спрыгнул с коня, взвалил на плечи наш щедрый трофей и с яростью швырнул его на выбеленные стопами ступени церкви.

Высыпавший на улицу люд пугливо крестился без остановки и опускал встревоженные взгляды, когда мы с Ростиславом безмолвно удалялись, гордо подняв головы.

У маленькой церквушки, в огромной луже чёрной крови, валялась отрубленная башка порождённого колдовством существа, а над ней, в окружении своих недоумевающих односельчан, молился и заливался горькими слезами Гостомысл, выслушивая оглушительные проклятия ещё недавно чествовавших его прихожан.

Мы обогнули злосчастные заросли крапивы, вздохнули полными грудями и поспешили в приорат Верхоречья, скрываясь на большаке в свете заходящего солнца под ласковые песни весенних птиц.

IX

По-видимому, сие создание худосочное так же злым божком являлось, как и прошлый сродный лешему монстр, ошибочно принятый мною и учителем за последний и единственный экземпляр.

Окромя стычки вживую и собственных беглых заметок об этом чудище мало сведений имелось: даже предыдущий гранд-мастер в Верхоречье, искушённый в скитаниях по всему свету, не описывал в бестиариях искоренителей его слабых мест. Однако после нашей встречи с подобным реликтом, Ростислав направил запрос в само Прескалье, откуда гонец лишь копию обрывка древнего дневника привёз, в коем мельком упоминалось о вреде покойницкой крови для божков всех видов, ибо они целиком полиморфными были и магией из мертвяков призывались.

В моём арбалете только яд аконита оставался, но он едва ли мог уязвить бестию, а чёрной крови покойника с заговором под рукой не оказалось, хотя трупов вокруг имелось в достатке.

Ефимий тремя перстами перекрестился, не то оборону готовя, не то в атаку собираясь, а я всё на крест каменный засматривался и думал, как бы от него в землю не угодить.

Офицер стоял недвижимо и ждал моих действий, но я в сомнениях трепыхался, и понятия не имел, как можно орудия угрожающего в руках зверя избежать. А ужас кладбищенский зенками нас прожигал и будто взглядом изжить пытался, однако страха ему так и не удалось навести, лишь мелкую неуверенную дрожь, которая беспутно бегала по коже.

Я сглотнул, осторожно прошептав Ефимию:

– Божок это. Мы однажды бились с таким, и без особого труда изрубили. Но этот…. Глядите, какой крест у него: мигом дух вышибет!

– И что делать прикажете? Колыбельную ему пропеть, или танец, какой, сплясать? – негодуя, вояка глаз не сводил с ворога.

– Кровь покойницкая нам нужна, она…. – не успел я договорить, как в глубинах некрополя ветвь проклятущая хрустнула, да так громко, что все кладбищенские вороны в воздух взмыли, чем рассердили неистовую тварь.

Стрелою егерской Ефимий в атаку устремился, избегая ударов монстра, словно испуганный фермерами кролик. Я же в суму за святой водой нырнул, надеясь, что та тоже на эту нечисть пагубно подействует.

Подбежав ближе к вертящемуся в суматохе божку, я склянку точнёхонько в череп его костлявый швырнул, да аккурат промеж глаз попал.

Пуще прежнего ворог обозлился.

Каменный крест взмыл выше деревьев и резвой гончей из безжизненных пустошей ада на землю обрушился. Меня поначалу в воздух подбросило, а опосля наземь повалило, отчего меч в сторону улетел, пропадая без следа.

Божок в беспорядке с криком закрутился, и крест свой тяжеленный бросил, изуродованными ладонями протирая глаза.

Водица освещённая и вправду подействовала, но времени обрадоваться тому не нашлось: Ефимий со спины под рёбра бестии клинок офицерский вогнал, и до того метко и глубоко, что остриё из груди её вылезло, пульсируя рубиновыми струйками проклятой крови.

Рычащим гулом завопила тварь, хватаясь за лезвие в попытках выдернуть, да только понапрасну все руки изрезала, то спереди берясь, то силясь сзади рукоять нащупать.

Я на ноги вскочил и орудие своё из грязи поднял, но бестия уже побег удумала и кустами поползла, скорёхонько скрываясь в терновнике.

Осклабившийся офицер дышал жаром в растерянности, и, без сомнений, намеревался в погоню броситься, но окромя щита не было у него оружия, отчего он злобно закричал:

– Вот ведь чудище богомерзкое! Утащило меч мой и не побрезговало! Давайте же, Мстислав, голову ему рубите, а я за вами буду!

И ринулись мы псами оголодавшими в проторенную зверем дыру, следуя по кровавой нити за упрятывающимся меж кустами подранком. Но тварь проворно сквозь заросли тикала, а потом и вовсе из виду скрылась, будто глумясь над нами.

Мы медленно крались через сети колючих терний и переломанных веток пока вновь не очутились на большой поляне. Впереди виднелся огромный склеп, покосившиеся надгробные камни на поросших колючей травой могилах, кованые кладбищенские ворота в сухих лианах и три обезображенных тела, которые валялись подле входа в отпертую изнутри усыпальницу.

Ефимий безотложно к покойникам бросился и обшарил их ножны.

Вооружившись первым попавшимся клинком, он осмотрелся и прислушался:

– Куда ж делось-то? Не могло же оно сквозь землю провалиться?! Видать, в склепе затаилось! – сплюнув, вояка оглядел мёртвые тела. – Скверно…. Случаем, не из ваших ли будут?

– Так и есть. Из свиты Военега они. Вон, смотрите, знак приората Прескалья – я обвёл глазами перекошенные лица, кивая на бляхи младших искоренителей. – Они наверное с того места удирали, где мы лошадёнку нашли…. Но Военега нет среди них.

– Может, жив он! Глядите-ка, у них светильники масла полны, да клинки у всех в ножнах, будто и не сражались совсем….

– И то верно. Кажись, из отряда ещё до боя улизнули, а в склепе схорониться хотели. Земля пухом.

С пристрастием обшаривая останки, офицер выудил пару целых жирников, из которых щедро изливался ароматный тук:

– Закончим дело. А, Мстислав? Спустимся да спалим эту нечисть, как деревенский самогон глотки! – усмехаясь, Ефимий разжёг оба светочи и протянул один мне.

– Опасаюсь я, что раз божок жив остался, то Военег вместе с остальными искоренителями концы отдал. Не ушёл бы он без головы этой бестии отсель! – я перенял светильник.

С замиранием сердца шагнули мы в широкий проход тёмного склепа, из недр которого доносился явственный и недобрый гул.

Щербатые ступени уходили глубоко под земную толщь, и с каждым шажком вглубь становилось всё холоднее. На покрытых тенётами стенах болтались кургузые обрывки паутины и ползали встревоженные пауки, пугливо избегая огня светильников и мокрых отпечатков крови, кими были испачканы треснувшие от времени камни. В широких прорехах меж булыжников свистел уличный сквозняк, с потолка свисали корни и неуверенно сыпалась земля, шурша осенним снегом по епанче.

Вскоре, мы спустились в самый низ, откуда брала начало длинная и узкая галерея с несколькими гробами в неглубоких кутках. У каждого алькова висели изящные, но съеденные годами держатели факелов, подле стояли урны в человеческий рост и маленькие гранитные плиты алтарей, на каковых находились тусклые потиры и огарки дорогих церковных свечей. Крышка одного из резных гробов была опрокинута, а рядом, путаясь в липкой паутине и сжимая пробитую грудь, хрипел божок, по-прежнему сверкая огненными глазищами.

Тварь не могла сопротивляться и попросту истекала кровью, однако Ефимий воспылал к ней яростью и не скрывал своей злобы.

Он вышагнул вперёд и поднял щетинистый подбородок, надменно пялясь на жертву:

– Из гроба вылезло, чудище мерзкое! Столько народу из-за тебя представилось! Эх! – замахиваясь, вояка яростно швырнул светильник в пятящуюся на стены нечисть, даже не желая вернуть своего меча.

Дьявольские языки голодного пламени со злобным шипением набросились на окровавленную плоть и принялись за желанную трапезу. Чёрный коптящий дым тут же заволок весь склеп, перемешиваясь с воплем бестии и пугливым эхом, которое вместе с нами поспешило убраться наружу.

Мы с офицером устремились вверх по скольким от крови ступеням, и уже через пару коротких мгновений оказались наверху, запечатывая за собой проклятую усыпальницу.

Из-за каменной двери рвались приглушённые крики поверженного божка и валил душащий дым с невыносимым смрадом, однако совсем скоро шум поутих, и нам почудилось, будто бы даже небо над кладбищем взялось светлеть.

Подул прохладный осенний ветер, который принёс изморось с колючим снегом. Спёртый и застоявшийся в коконе погоста воздух, наконец, рассеялся, и сквозь рваный барьер лысых кустов внутрь начал пробираться освежающий сквозняк, словно исцеляя объятую недугом землю.

Запыхавшийся вояка смятено озирался по сторонам, то и дело прислушиваясь, пока ему лишь известные догадки окончательно его не захватили.

Он вымолвил, перекашивая лицо:

– Слышите?

– Да. Спокойно стало. Тишина небывалая – в ушах звенело от душераздирающего вопля и скрежета когтей грязных бестий, вот я и не мог тонкостей всех расслышать, даже если и были они.

– Да нет же! Вот, сызнова! Будто окликает кто – офицер встревоженно прошептал и, стерев кровь с рукавиц покрепче меч стиснул.

С новым порывом ветра и снопом обжигающего снега в лицо со стороны погостов и вправду крик донёсся: человечий, поскольку совсем он на вопли вытьянки не походил. Может то искоренитель сбежавший надрывался, коему уцелеть посчастливилось, или призраки к отмщению взывали, но голос мне знакомым почудился, словно знал я его.

От запертого теперь склепа в глубины могильника тоненькая нахоженная тропка уходила, мимо десятков заброшенных могил и того пути в сухой изгороди, что за собой божок оставил. На дорожке этой по направлению к выходу за усыпальницей много следов имелось, и посему ясно было, что не все искоренители на кладбище остались.

Но призыв отчётливый говорил, точно бы был там кто-то.

Пустились мы узкою стёжкой сквозь поломанный бурьян и раскидистые ветви кустов. По чётким и глубоким отпечаткам следов было видно, что совсем недавно здесь проходил небольшой отряд. Но чем дальше мы продвигались, тем более крепло убеждение, что путники миновали тропу не спокойным размеренным шагом, а, скорее – бегом, так как почти все ветки безжизненно свисали к земле.

На сломах извивались клочки нитей походных плащей или иной верхней одежды, а кое-где валялись личные вещи, явно обронённые из сумы на бегу. Спустя ещё пару десятков шагов мы наткнулись на очередное тело младшего искоренителя, которое было обглодано до пояса и не поддавалось никакому опознанию.

Ефимий остановился и покачал головой:

– Бедняга. Молодой совсем…. – вздыхая на черепушку, офицер опечалился. – Понимаю теперь, отчего вы службу подобную избрали.

– Как и вы, Ефимий, я добра этому миру желаю, вот и взялся зло искоренять. Из самых моих лучших побуждений!

– Достойный ответ. Вы…. – вояку прервал очередной выкрик, который раздался совсем уж близко.

Мы выбежали из зарослей и вновь оказались на той дороге, которой из Клёновки пришли и где ранее оставили коней.

Колосс со скотинкой Ефимия ржали далеко впереди, а из-под чёрных кустов, что были по правую руку, доносился один и тот же вскрик, словно пьяный деревенщина затерялся в лесу во время похода по грибы.

Когда мы раздвинули шипастые крюки ветвей, я не поверил своим глазам: в небольшой рытвине, завалившись хворостом, сидел Военег, сжимая меч в кругу рассыпанной соли. Его длинные русые волосы были убраны в узел на затылке, редкие брови в серьёзном взгляде держались за переносицу, а чёрные намокшие борода и усы на овальном лице переливались каплями крови, как и оголённое лезвие клинка.

Искоренитель не бросился к нам на шеи с благодарностями, а только слегка улыбнулся, облегчённо выдыхая.

Я присел около Военега, рассматривая его умело перевязанные раны:

– Ты как, цел?

– Цел. Господь смиловался! А вот кобылку мою того – обглодали упыри проклятые! Только и успел под корягу занырнуть, вот и схоронился – с трудом поднимаясь на ноги, Военег вернул клинок в ножны и взялся озябшие ладони растирать.

Я поддержал товарища под плечо, помогая ему вылезти из сетей мёртвых зарослей:

– А свита твоя где? Говорили о десятке воинов! Уж ты-то должен был лучших учеников в поход взять – мы вышли наружу. – Как так вышло, что ты один в окружении покойников едва концы не отдал?!

– То не искоренители, а прозелиты вчерашние! – Военег чертыхнулся. – Думаешь, я спроста целый десяток молодчиков за собой поволок?

– Полагаю, была причина….

– Ясное дело! Как вурдалаки из могил полезли, щенки эти мечи побросали и давай матушек кликать да из портков выпрыгивать! Я может потому цел и остался, что с клинком в обнимку сюда уполз – боится нечисть серебра то! – потягиваясь и вздыхая, старший искоренитель уставился на офицера, который отчего-то помалкивал.

– А мастеровитых бойцов почему не взял? Никак, заказ важный исполняют?

Военег молча отошёл в сторону, не сводя глаз с Ефимия. Он будто бы опасался бравого вояки, каковой так и буравил нас суровым взглядом, не вмешиваясь в расспросы. Но сам офицер тоже не в своей тарелке был да нервно с ноги на ногу переминался: он явно поскорее отойти хотел, хотя и причины не озвучивал.

Видя неловкую ситуацию, мне только и оставалось подыграть компаньону:

– Вот, Ефимий, арбалет мой возьмите да дичь окрест могильников найти попробуйте, а я покамест костерок соберу да Военега пристрою, идёт? – протягивая компаньону механизм хитроумный и несколько болтов в кожаном чехле, я кивнул.

– Вот это – дело! – офицер обрадовался. – Вижу, что у вас беседа серьёзная назрела, пойду я.

Как только Ефимий из виду скрылся, что медведь бурьяном шумя, Военег тут же обратился ко мне:

– Ты камень свой наречённый когда последний раз в руках держал?

– Да вот же он, у груди всегда! Ежели что…. – я руку за пазуху сунул, но не обнаружил подвески, с ужасом блудя ладонью под одёжей.

Однако камешек мой поверх кольчуги болтался, на свет божий при сече с умрунами вырвавшись.

Облегчённо выдохнув, я потрогал камень:

– Тёплый. Наверное, не всю нежить мы с кладбища прогнали….

– То-то же. У Заречья он нагреваться принялся. Руна как огнь красна была, а сам камень через перчатку ладонь обжигал! – Военег вытянул руку, показывая подпалённую кожу рукавицы.

– Красна? Это, выходит, маг старания приложил?

– В корень зришь. Притом магия эта – кровавая!

– Не темни, всё мне выкладывай. И о бойцах своих и о….

– Нет у меня в приорате больше воинов – искоренитель виновато опустил взгляд. – То один на охоте сгинет, то другой в погоню за призраком пускается и пропадает затем без следа. Мой приорат почитай уже полгода заказов не исполнял. А тут ещё война началась, и нечисть полезла отовсюду, будто призвал её кто!

Я оглянулся вглубь могильников, вспоминая о склепе:

– Выходит, прав ты в суждениях. Мы с Ефимием божка тут обнаружили, а он явно не по своей воле из гробницы выполз! Еле одолели тварь!

– Тебе то офицер достался, а не…. – отмахнувшись, Военег прокашлялся. – Видал «бойцов» моих? Даром, что с мечами дело имели! Я уж про тех, кто в приорате остался, упоминать не хочу – от сиськи едва оторвались! Окромя бестиариев да тренировочных боёв о ремесле искоренителя и не знают!

– А с этими увальнями ты зачем по деревням носился? В бою натаскать хотел? – я не сдержал гнева и лишней для нас всех утайки сведений. – Что в королевстве стряслось, о чём нам в Верхоречье не донесли?! Не молчи, рассказывай же!

– Присядь, Мстислав, долгая беседа нам предстоит.

Поведал Военег о чёрном трактате – книге, из-за которой несколько веков назад и появился в северном королевстве орден искоренителей. Соратник мой считал, что накануне войны с нагорным народом некто провёл ритуал «пяти врат» на землях Будимира, отчего древнее зло, некогда умерщвлённое и изгнанное в иной мир, вновь вернулось в королевство. Так же товарищ заверил о закрытых у Залесья первых вратах, и о подозрительном бездействии остальных приоратов, которым были отправлены эпистолы с чёткими разъяснениями угрозы хаоса.

Я впервые слышал о подобном зле. Кроме того, в Верхоречье не приходило никаких бумаг, касающихся чёрных ритуалов и призыва тварей из потусторонних миров. Но, так или иначе, Военег правду говорил, ибо он всегда идеалам ордена предан был, и сомневаться в нём уж точно не приходилось, хотя и за мир королевства мы с ним ратовали на расстоянии.

После недолгого разговора мы решили повременить с отбытием, дабы силы восполнить и дальнейшие планы обсудить.

Нежить местами подрала Военега, но раны его совсем уж несерьёзными оказались и опасаться следовало только возможной хвори, которая нередко терзала искоренителей предпочитающих охоту на всяческих богу неугодных умрунов.

Проказа случалась иногда.

Ни святая вода, ни колдовские заговоры не действовали на эту напасть, лишь лекарские припарки из диковинных порошков со странными названиями полностью изводили недуг. Однако искоренителям они не по мошне были, в виду разгульного образа жизни после тяжких и кровавых заказов, поэтому с собой никто их прикупить не мог, и всякий на чудо уповал, что успеет к врачевателю наведаться. Прямо как мы сейчас.

Неподалёку в плотных дебрях кладбищенских зарослей лютовал вояка, по-видимому, не чуявший голоду, ибо столь шумные розыски дичи лишили нас трапезы заранее, хрустом коряг да корней заверяя послание вечерних Танталовых мук.

Я осторожно обошёл кладбище, сжимая наречённый камень, но так и не отыскал следов присутствия нежити, отчего спокойно принялся собирать дровишки для костра. Военег тем временем наново перевязал рану и вспоминал мертвяков недобрым словом, а Ефимий окончательно запропал где-то в степях, решив испытать арбалет в открытом поле на разжиревших к зиме зайцах.

Вновь начался дождь и подул холодный северный ветер, но на временном пристанище уже хрустел поленьями уютный костерок, скрывающийся за широкими каменными надгробиями. Немногим позже подоспел раздосадованный погодой офицер, который всё же принёс дичи, и наша компания забылась передышкой, отказываясь куда-либо идти.

Военег после трапезы в себя пришёл и уже готов был в путь выступать, однако погода окончательно испортилась, да и коней у нас имелась лишь пара. Мне же отнюдь не хотелось нагружать Колосса аж двумя старшими искоренителями во всеоружии и рвать его могучую спину попросту. К тому же, квёлая скотинка Ефимия всё более печально выглядела, и велик был шанс оказаться в степи широкой под ледяным ливнем да вовсе без скакуна, хоть до Клёновки и было рукой подать. Засим и порешили на ночь задержаться, а поутру отбыть да прошение к искоренителям отправить, дабы на помощь к нам охотников прислали.

Я всё думал, как нам удастся остальные врата отыскать, хотя тех вообще могло и не быть. Компаньоны мои рядом отирались и болтали о чём-то, но, даже не присматриваясь, было видно, что они совсем не нравятся друг другу. Офицер считал Военега высокомерным городским вымеском, из трусости пожертвовавшим прозелитами ради собственной шкуры, а искоренитель был уверен в том, что вояка с радостью принесёт и себя и его в жертву вместе с отрядом, даже когда можно будет поскупиться принципами и попросту удрать.

Хоть отчасти они оба правы были, я не спешил их успокаивать, а лишь оставил всё на волю случая, ибо дорога так или иначе длинная предстояла и сулилась сдружить нас; как всегда происходило в ордене между искоренителями из разных приоратов.

Укутавшись в плащ, я лёг поближе к огню и почти сразу уснул, слушая взаимные упрёки вояки и старшего искоренителя, которые, в конце концов, в чьей-то поклаже обнаружили настойку и перестали мне докучать, видать, найдя всё же общий язык.

Мне снился приорат в Верхоречье; молодой и бойкий Ростислав, получивший звание искоренителя и взявший на себя ответственность за новых прозелитов, среди коих был и я….

Взращённого деревенскими улицами беспризорника привёз в Верхоречье странствующий торговец: Осмомысл, что совершал длительный поход от самого южного моря до Прескалья. Того любознательного паренька, который самолично осваивал фехтование на могучих стеблях бурьяна за деревней, после визита в оную служивых из королевской армии, Осмомысл уговорил отправиться в настоящее приключение.

Купец несколько дней неотступно наблюдал за пропащим существованием непоседливого юнца, а затем предложил оставить сие проклятущее место и двинуться в орден прославленных героев, где бы юноша смог увидеть истинных мастеров меча и даже поупражняться в их ремесле.

Паренёк, чей отец был завсегдатаем в харчевне, а мать кукушкою, без особых раздумий в тот же миг влез в повозку торговца вместе со свитой. На протяжении всего пути он дивился тому, что была в свете столь вкусная еда, а рытьё в объедках не только считалось зазорным, но и порицалось кое-где в мире, отчего уж точно не стоило творить подобного в приорате, дабы не гневить будущего учителя.

Осмомысл был по-отечески добр к мальчишке, и позволил даже подержать в руках настоящий меч, отчего мальчонок ещё больше захотел в Верхоречье.

Желание вскоре сбылось.

Вместо розысков пропитания мальчишку теперь учили ловкости и грамоте, а вырезание целых околиц травы сменилось на утомительные тренировки с мечом и боевыми куклами.

Время текло холодным горным ручьём: на смену азбучным пергаментам пришли толстые и содержательные бестиарии, а вместо соломенных чучел ученики бились между собою за личный урок с мастером меча. Их учитель – Ростислав, не давал никому послаблений, и ко времени наречения камня и первому заказу каждый прозелит уже мог в одиночку прогнать полуднецу с крестьянского поля, или выстоять в схватке против целой дюжины умрунов….

X

Наступило очередное мрачное и пасмурное утро. С неба опять покрапывало, ветер об осени кричал, а без костра совсем уж холодно было, отчего даже трапезничать не хотелось и думалось лишь о тепле бабском и уюте домашнем.

Поначалу я помышлял в одиночку вернуться в Клёновку и коня Военегу раздобыть, однако ночью беда случилась: издохла жалкая кляча Ефимия. Она лежала на боку, страдальчески запрокинув голову, но никаких следов борьбы окрест не обнаружилось. Да и ночка тихой выдалась – разбрелись мертвяки, поэтому и нападать было некому.

Наш нынешний поход точно свежая пара не отличающихся друг от друга прозелитов напоминал заказы, которые мы с Ростиславом выполняли: зачистка погостов гиблых, земель опустошённых освещение, выуживание лиха в подозрительных деревеньках да нескончаемые скитания около омутов и топей непролазных. Правда во времена те битвами насыщенные меня и учителя преследовала благодатная и вдохновляющая погода, а не колючие мёрзлые слёзы раздетой донага природы, кая плаксиво зиму ожидала.

Я тосковал по тем дням, наставнику, нашим необычным приключениям, вылазкам опасным и весёлым беседам в харчевнях, куда мы заваливались опосля кровавого заказа и пугали завсегдатаев, кичась трофеями с бестий побеждённых. Прошений отовсюду тогда много было, и насельники ликующе когти диковинные и вырванные из нечисти зубы обменивали, то обереги мастеря, то с купцов состояние требуя. Да нам с Ростиславом и самим заработок подобный по нраву был, так как мошны золотом полнились, и на снаряжение всегда хватало, которым затем зло судили….

Ефимий отборной офицерской бранью обласкал того мужичка, что подсунул сию лошадёнку, а потом у туши присел, вынимая из придавленной клячей сумы точило:

– Знал ведь, что не вынесет пути скотина! Надо было у конников в отрядах лошадку стребовать! – вояка вновь выругался и оголил свой новый меч, взятый с покойника, сосредоточенно принимаясь заправлять его. – Вручайте меня, Мстислав. В Клёновку скачите и там о конях справьтесь, а мы покамест снаряжение припрячем да следом выйдем. Верно говорю, Военег?

– В самом-то деле, Мстислав. Колосса твоего и ветру не осилить, стало быть, скоро обернёшься – перебирая руками под толстым плащом, Военег нащупал тугой от монет кошель и швырнул его мне. – На вот, самых лучших скакунов отбери, дабы мы поспевали за тобой. Да за мошной поглядывай, иначе облапошат деревенщины! – он угрожающе сжал кулак.

– Мне однажды лешего перепить удалось, а уж с простофилями деревенскими и подавно справлюсь! – ныряя в стремена, я влез на Колосса и сорвался в путь.

До деревни мигом добрался.

Как выяснилось, помимо единственного хряка были в Клёновке и лошади, запертые в огромном крытом стойле. Но посиневший конюх едва на ногах от полного брюха медовухи держался, и мне кое-как разузнать удалось, что ни один конь не подкован.

Ясное дело, что полуживой мастер ничем сгодиться не мог, посему я его срочно спать отправил, а сам в ладных скакунах убедился и в харчевне о помощниках разузнать решил.

Шинок деревенский меня не лучше встретил: мужики запьяневшие в обнимку сидели и лбами бились да байки всевозможные травили и баб тешили, которых с полдесятка набралось. Иные гуляки уж под столами валялись, и проку совсем с них не было, разве что о пойле крепком видом своим заранее оповещали.

Я громко лязгнул заполненными острым клинком ножнами и вышел в середину душного от наплыва кутил заведения, перехватывая заинтересованные взгляды женщин развесёлых и пьяные физии мужичин:

– Утро доброе! Мне бы коня по-быстрому подковать надобно, а мастера не сыщу никак! Может из вас кто ремеслом сим владеет? – вопрос растаял в жарком воздухе.

Из-за серой засаленной печи выбрел шатающийся корчмарь, повязывая грязный дырявый передник на выпирающее пузо:

– Искорени-и-итель…. – в тоне поддавшего винишка хозяина не было вопроса, скорее, он утвердил увиденное. – А конюший наш, Пересвет, чем вашему высокородию не угодил? Опять, небось, монеты наперёд взял да за-а-аказа в срок не исполнил?

– И так сказать можно. Пьян он, как крестьянин в именины!

Обеими руками придерживаясь за хлипкий стол, корчмарь чуть под ноги мне не плюхнулся:

– Помогли-и-и бы мы, но нет иных мастеров у нас. Чем богаты, как говорится!

– А кузнецы как же? – я изумился. – Вчера их в кузне видел. Как мне их отыскать?

– Они с заказом своим ещё ночью ушли. Ежели обождёте, то завтра вертаться должны.

– Нет времени у меня! – я засобирался. – Может, сыщется пара коней добротных, подкованных, а?

– Тут мы вам точно не помощники. У нас всего-то три лошадки на деревне….

– Как три то, Судислав?! А Некраса, мясника дочка, как же? – захлёбываясь в хохоте, голос потерялся в гогочущей компании деревенских выпивох.

Больше не желая слушать деревенщин и откланиваясь, я вышел на улицу.

Воздух мозглый и моросящий дождь не смогли остудить закипающую гневом кровь, отчего мне вдруг жарко сделалось. Наречённый камень, точно листок последний на голом дереве задрожал, а цепочка к земле потянула, и рухнул я навзничь, то ли сном забываясь, то ли явью.

Привиделась мне выросшая из тверди земной арка, окрест которой клубились тени силуэтов злобных созданий, как знакомых, так и не встреченных ранее никогда. Внутри неё будто зеркало водное было, из какового наружу твари разномастные выходили и по округе разбредались, словно ими извне помыкал кто-то. Моховики низкорослые, миловидные болотницы с гусиными лапами, лешие в шкурах звериных, черношёрстные черти да упыри насквозь прогнившие на свет вылезали и в лесах скрывались, бесследно исчезая из виду.

С замиранием сердца и отвращением наблюдал я за бестиями богомерзкими, пока фантомы в реальности не растворились, а подвеска не перестала шею оттягивать.

Я отдышался, силясь прийти в себя: рассказ Завида, что он сказывал о висюльке личной в одном из дневников своих – подтвердился.

Доселе камень наречённый не проявлял столь поразительных свойств и мог лишь светиться от близящегося лиха или магии да шептать изредка. Но сейчас он точно бы пробудился ото сна и заряжался присутствием сил нечистых, и чем сильнее становилось зло, тем могущественнее и полезнее делался камешек. Само видение так же весьма необычно переживалось: в сердце закрадывалось ощущение, что все эти события реальными были и уже где-то произошли, требуя теперь вмешательства искоренителей.

Привстав из скользкой вонючей грязи, которая с навозом скотины переевшей была перемешана, я всё ещё не мог отделаться от чувства, что фантом недавний всего лишь предостерегающее наш орден волшебство, каковое помогало хранить королевство уже несколько веков.

Окосевшее и покачивающееся мужичьё, которое плелось в шинок за очередной порцией воды огненной, глядело на меня с ужасом, даже не рискуя ближе подойти да ладонь подать. Или нескончаемое свечение камня их пугало, или баек о пьяных искоренителях наслушались, но никто из пяти забулдыг так и не помог мне подняться, обходя стороною, будто пса чумного.

Я обозлённый вернулся к Колоссу и у конского корыта смыл с себя нечистоты мерзкие. Пока грязь смердящую оттирал, Военег с Ефимием нагрянули, которые не менее озадаченно выглядели, чем глупендяи эти деревенские.

Вояка подозрительно глянул на меня, затем осмотрел Военега искоса, а после, словно отмахнулся от рвущихся из груди вопросов и заговорил:

– Ну как, Мстислав, будут нам нынче скакуны? – изучая торчащие и фыркающие из загона подле головы, офицер изогнул могучую спину.

– Не ранее чем утром. Конюх, тартыга, лыка не вяжет: дрыхнуть я его отправил. Проспится он и подкуёт скотину. Путь то долгий предстоит, поэтому коней подготовить надо. Не то опять в пути передохнут или копыта сотрут! – я старательно вытер сапоги и швырнул тряпку в наполненную до краёв помоями бочку.

– Мысль то верная, но токмо времени у нас совсем мало остаётся – Военег нервно шмыгнул. – Тебе ведь тоже видение было? Да? Такие же самые ворота мы у Залесья запечатали. Страшусь я, что если вовремя мы все врата не запрём, в королевство похуже божков кладбищенских зло прорвётся….

– Да тише ты, околотень, деревенщин всех перепугаешь! – офицер шикнул на Военега, крепко прикладывая того по плечу.

Отмахиваясь, Военег кулаком пригрозил:

– А ты шикать не смей! Вот вылезет тварь бесовская наружу, и посмотрю я, как твоё войско в степи сгинет!

– Оба уймитесь, немедля! – я едва не вскрикнул в громком шёпоте, чем даже себя удивил. – Они тут может и пьяны до чёртиков, но головёшки на плечах имеют. Не хватало нам ещё, чтобы Будимиру о вратах дьявольских донесли. Он и орден наш разжалует, и служителей его по миру пустит, если не осудит за ненадобностью!

– Полно – офицер поднял ладонь. – Свары нам и вправду ни к чему. Надеюсь, выпивка тут ароматнее, нежели воздух этот. Коли до утра баклуши бить собираемся, то и обсудить нам будет что. Идёмте, золотом сегодня плачу! – поманив за собой, Ефимий вышагнул к харчевне.

Завалились мы честною компанией в шинок галдящий, однако на сей раз завсегдатаи все как один умолкли. Грохот деревянных лоханей прекратился, затихли споры жаркие и пересуды о короле – жители Клёновки устрашились нашего визита, хотя и вряд ли ответить бы смогли почему.

На широких столах стояло полно яств: картофель запечённый, жареная речная рыба, грибы солёные, хлеб свежевыпеченный, мясо разнообразное да сыр козий. Но гости, живота не щадя, больше на выпивку налегали и без особого разбора поедали то, что в пятерню сальную первым лезло.

Хлипкая скрипящая дверь закрылась с протяжным скрежетом, отчего на ближнем к выходу столе тут же оживились постояльцы, выпрямляя сухие загогулины спин и жадно сглатывая при виде нас.

Небритый худосочный мужичок первым поднялся с лавки и затянул прилипшее к спине брюхо тугим кушаком, мельком глянув на Военега и кивая приятелям:

– Довольно, братцы. Засиделись мы здесь, а дел ещё край непочатый!

– И не говори! – подхватил столь же жалкий субъект. – Тоже, пожалуй, пойду. Мне ведь нужно…. – он задумался, вороша копну нестриженых волос. – Косу мне свою заправить надобно! А то в сенокос затупилась совсем – непорядок!

– Да и мы откланиваемся. Плужок то под навес ты один волочь собрался? Дожди вон идут уже, пора прибрать! – в один голос заявили ещё несколько мужиков.

Я выругался про себя, в сотый раз невежество деревенщин увидев. Но как ватага пропитая удалилась, за нею и остальные посетители засобирались, и гневаться уже было почти не на кого.

С насиженного места у давно остывшей печи деловито поднялся крупный мужик, вытягивая рыжую бороду и глянув на одну из баб суровым взглядом:

– Расселась чего? Харчей собери, и в хату пойдём. Устал я – незнакомец даже не посмотрел на нас, с покачиванием вышагивая к выходу.

Бабёнка всё же спохватилась, с надеждой глядя мужу в след:

– Посижу я ещё, а? Вдруг путники интересного чего молвят?

– А ну в хату пошла, разтетёха! Живо! – рявкнул тот, притопнув.

Ослушавшаяся баба как ошпаренная передник сняла да разносолы в него наспех складывать принялась, под мышку суя бутылку початую.

Тут и последний люд встревожился, и совсем скоро едва ли не все они по делам внезапным разбрелись.

Ефимий презрительно осмотрел каждого удаляющегося гостя да взглядом недобрым проводил, а затем к первому опустевшему столу приблизился, где и крошек не осталось:

– Дурачьё деревенское – он тяжко вздохнул и покачал головой. – И что, частенько вы сталкиваетесь с подобным?

Я усмехнулся:

– Да почти в любой деревне! Поймите, Ефимий, нас больше боятся, нежели любят. Да вы и сами скоро привыкните!

– Вот тут я полностью соглашусь! – поддержал меня Военег. – Знаете, как говорят о братии нашей: «Один искоренитель – ухо в остро держи, а коли двое явятся – беды жди».

– Полагаю, корчмарь взглядов подобных не разделяет, и вес мошны куда более его тревожит, нежели грехи ордена вашего…. По крайней мере, на то надеюсь искренне – громко стуча по столешнице офицерской перчаткой, Ефимий снял ножны и бросил на лавку.

От резкого и громкого звука оставшиеся мужики пожитки в охапку сгребли да в скором темпе поспешили удалиться, после чего лишь две бабы-тетёшки в шинке остались, и пьяницы уснувшие, ких и конница бы не разбудила.

Пузатый и взмокший хозяин всё-таки выполз из-за занавески, сонными глазами встречая нас. Он вежливым был и даже вида не подал, что искоренителей недолюбливает, хотя, по обыкновению, корчмари щёки раздували и с трудом компанию нашу терпели, поскорее ожидая расплаты за трапезу.

Вояка слово офицерское сдержал и действительно стол на золотые монеты накрыл, о выпивке забористой не забывая. Нам и мяса свежего изготовили, и из урожая недавнего запасы принесли, но больше всего вина да водки ржаной было, каковые в самый раз подходили денёк в месте незнакомом скоротать.

В разгар застолья мы о гонце разузнали, и я пару строк в приорат черкнул, дабы с нами новостями последними да сплетнями поделились. Как только удрал посыльный, к нам пара баб местных подсела, отчего вояку уже не сдержать было, да и Военег осоловел, и мы до самой глубокой ночи брюху да душе довлели, а потом, видать, спать завалились.

На следующее утро я в поту проснулся, побеспокоенный стальным звоном. Вокруг были грязные от сажи стены тесной и жаркой комнатушки, где даже окошечка не виделось. Рядом, облачаясь в походное снаряжение и готовясь к дороге, суетился Военег, впопыхах ища свои портки. Лицо искоренителя выглядело встревоженным, что я даже спросонок заметил, но он по-прежнему оставался сдержанным, не смотря на стойкий запах громкого вечернего возлияния.

Завидев, что не сплю я, Военег драпировку с окна сдвинул и блёклый солнечный свет впустил, а затем послание мне протянул, с коего уже печать сорвана была:

– На вот, полюбуйся. Плохи дела наши, Мстислав, раз и до Верхоречья несчастья добрались….

– О чём это ты? – зевая и потягиваясь, я на краю кровати уселся, щурясь в эпистолу. – А Ефимий куда запропастился?

– Путь короткий у местных выпытывает – Военег натянул портки и закрепил ножны. – Кстати, мы с ним поутру кладбище посетили да снаряжение наше вернули, а заодно и коней проверили – сильны, черти!

– Куда мы путь то держим?! – я тоже взялся одеваться.

– Ты письмо то прочти. В Холодноводье, положим. По всем признакам именно там врата ближайшие…. Хватит языком болтать, собирайся, давай!

Мстислав! Славно, что вы весточку черкнули, но радоваться не спешите!

Уж и не знаю, как вам о беде нашей рассказать!

После того как вы приорат покинули, нам на очередного лешего заказ пришёл, мол, всех девок в Камышёвке попортил, горя родным их принёс и чего похуже: почитай все на сносях теперь!

Крепкие твари эти чудовища лесные, вот я и выслал пару искоренителей посноровистее, да наставника с ними.

Засим, через день ровно, о вытьянке прошение было, которая в Луговом стариков нескольких плачем своим на тот свет свела. Людей и туда отправить пришлось.

А потом совсем худо стало: о Стриге нам поведали, и это под зиму то! Ясное дело, что насторожился я, и самого прыткого нашего соратника отослал, дабы языки развязал деревенщинам и, в случае чего, проучил недотёп, если набрехали вдруг.

Напоследок из Широкостепья письмишко прибыло да колоски сухие – Симаргл на село прогневался. Урожай изнутри пеплом сочился, и едва ли не все посевы пропали. Ничего не оставалось, как бойцов наших на подмогу отрядить да на радостях за медовухой вечера коротать, ожидая вестей счастливых….

Видать, за всё на мне вина.

Верите, нет ли, но сегодня уже который день, а никто из искоренителей так и не вертался в Верхоречье! Тревогу бью, мастер Мстислав!

Я в Прескалье справился: Военег так же будто в воду канул, с дюжиной бойцов лучших!

Спозаранку мне подумалось: охоту на наш орден открыли. Но потом заметил, что послание тайное в эпистоле из Прескалья есть. Прямо как Завид в дневнике своём рассказывал!

Оказывается, перед тем как Военег запропал, он в приорат свой весточку отправил, якобы у Залесья следы ритуала «Пяти врат» обнаружились!

Понимаете теперь, куда воины наши пропали?

Коли так, то сообщить спешу, что окрест Холодноводья все заказы сгущаются, и раз в Клёновке вы, советую там Военега и поискать, ибо явно после Залесья далече двинулся через деревеньку эту.

Положа руку на сердце надеюсь, что застанет вас посыльный, а ежели отправитесь по следу куда, гонец из-под земли достанет: я его пентаграммами заклеймить обещался, если вдруг не отыщет!

Послесловие:

По приказу вашему оставшихся бойцов я накрепко в приорате запру да караул двойной теперь на стенах у нас понесут – не подкрадутся супостаты!

Осторожней будьте, мастер Мстислав. Лихо взбесилось, и в преисподнюю, видать, охотников собирает.

После послесловие: полагаю, вместе с офицером этим к королю вам явиться следует да о тяготах ордена поведать. Ежели извести нас взялись и даже ритуал провели, то чудовища вскоре и вправду над севером властвовать начнут и нагорному народу помощь неоценимую окажут, отчего падёт север!

А я покамест о наших ближайших деревушках прознаю, и следы обряда поищу.

Всего доброго, Мстислав! Осторожней будьте и за Верхоречье не волнуйтесь!

Свидимся вскоре!

Спустя перекус на руку скорую мы уже галопом скакали по большаку в упомянутое вторым наставником село. Ефимий проводника в соседней деревеньке отыскал, а тот о коротком пути через луга поведал, вот и нёсся отряд наш до развилки указанной, где круто свернуть в открытую степь следовало.

Утомительной и монотонной дорогой время к вечеру приблизилось.

Наречённые камни ещё задолго до Холодноводья греться стали, а символы опять светом изумрудным изливались: вновь где-то поблизости нас божок поджидал.

После высокой высохшей травы и небольшого пролеска снова брало начало широкое поле, где с холодным ветром разносился горький запах гари. Впереди виделся лес, который уходил в низину, из него стремительно убегал узкий ручей и изгибался в деревню, каковая под склоном на равнине возникала.

По-видимому, колдун тот таинственный, который ритуал провёл, совсем не пытался ворота эти проклятущие спрятать, ибо сквозь больные ветви маленьких деревцев, что склон заполоняли, ярким светом проступали магические руны на каменной арке портала, а над лесом дым клубился, словно в нём сама почва полыхала.

Издалека и лес невысоким казался, да и скат пологим выглядел, однако когда мы ближе подоспели, всё совсем иным стало: деревца хлипкие в королевскую статую высотой вымахали, ниточка ручейка рекой быстротечной сделалась, а откос и вовсе едва ли не в обрыв превратился, по размерам, видать, даже главную площадь Прескалья превосходя.

Военег первым коня остановил, когда до кустов да исполинов высоченных рукой подать оставалось.

Он бумагу достал, и причудливый рисунок перед собою вытянул:

– Вот, кажись, показывал вам вчера?

– А разве всё-то упомнишь? – вояка присмотрелся, а затем неопределённо плечами пожал. – Доярка пришла – помню. Как вина бочку мы из погреба вынимали – тоже. А вот писульку эту твою что-то с трудом распознать могу….

– И всё же, его нам уничтожить надобно. Сигил это. Я на всякий случай зарисовал, когда мы у Залесья с прозелитами…искоренителями врата запечатывали. Он поблизости от самих врат должен быть, выжжен на чём-то…. – тыкая пальцем в паутину рун и иероглифов, Военег указал на отдельный символ. – Вот, нужно углем окровавленным именно этот узор спалить, тогда весь сигил действовать перестанет и запрутся врата.

Ефимий вновь сощурился:

– Уж и спрашивать не хочется, откуда тебе о магии этой известно….

– У ордена нашего и не такие книги есть! – я достал из седельной сумки крюк охотничий да в землю вогнал, Колосса привязывая. – Мы ведь с нечистью потусторонней боремся, оттого и в заклятиях разбираемся.

– С Богом! – Военег тоже коня закрепил и меч вынул. – Вместе держаться будем: в прошлый раз целое войско портал стерегло – едва прорвались к сигилу!

Сверкая наточенной до блеска сталью оголённых клинков, мы дружно выступили в скворчащую злобным шипением и треском чащу, откуда смрад гари доносился, и крови запах опостылевший….

Небольшое обращение к читателям:

Приветствую, уважаемые читатели! Вам уже полюбилась моя история и её герои?

Если Вам нравится мой роман, и Вы ждёте новых глав, то, пожалуйста, оставляйте от себя небольшие комментарии, а так же подписывайтесь на мой профиль. Кроме того, хочу напомнить о группе Вконтакте, которая тоже нуждается в аудитории.

Мне крайне важно знать ваше мнение, так как именно от отзывов и живого отклика каждого из читателей зависит дальнейшая судьба данного проекта.

Благодарю за внимание!

XI

Сухотравие. Староста Чеслав. Искоренителям в Верхоречье.

День вам добрый, служители! Иль вечер уже? Так уж случилось, что помощь нам от ордена вашего требуется!

Я вкратце историю расскажу, а вы уж сами решайте, как тут быть.

Деревенька у нас небольшая – всего десяток хат. Но дружно живём и не бедно: куры почитай в каждом дворе, кабанчики есть, гуси, кролики, и даже коровок целое стадо имеется!

Теперь уж, вернее сказать, было так.

Не зря ведь в столичном народе молва ходит: «С жиру и черти бесятся». Вот и накликали мы, видать, беспечностью своей беду на Сухотравие….

Жил в бору нашем неподалёку лесовик: разговорчивый, спокойный, неприметный – добрый. То дитяток он заблудившихся из чащи приводил, то волков шугал у огородов, оттого и сдружился люд деревенский с ним.

Осмелел леший вскоре, и беспричинно стал по околицам бродить да на скотинку засматриваться. Правда он и лихоимцев пару раз прогонял, медведя извёл, что в ульи лез и пасеку разорял. А однажды даже волку, который к скотнику с голодухи полез, голыми руками пасть разорвал….

Усмехаясь, кладя развёрнутый пергамент на неприбранный стол, Ростислав громко прокашлялся:

– Погляди-ка, Мстислав, нам здесь цельную повесть расписали! И лесовик у них там, что людей не сторонится, и рай пасторальный!

Я поднял уставший взгляд от увесистого бестиария, наслюнявил палец и перевернул страницу.

В немалой комнатушке, всюду заваленной бумагами, горела пара свечей, прыгающий свет от которых проникал меж книжных рёбер нескольких массивных шкафов и устремлялся в открытое окно, за коим упоительно пел соловей. Богатая библиотека приората пребывала в спокойствии, и лишь мы с учителем дышали пылью да знанием сотен фолиантов, оставаясь на ночь разбирать недавние заказы.

Зевая и оборачиваясь к внезапно погасшему за оконцем небу, я потянулся:

– Стемнело уж…. – сонный голос пронёсся по звонкой тишине комнаты. – А лесовик этот их, небось, к воровству пристрастился? Право слово, не пустимся же мы этим заниматься? – закрывая толстую книгу, я недоумённо глянул на Ростислава.

– Да ты обожди пока. Может, стоящее дело то? – учитель вновь уткнулся в бумагу.

На шум этот, крик да рычания пастух наш выбежал – Молчан, а как чудо лесное перед собою узрел, то концы едва не отдал! Но лесовик успокоить его поспешил, заболтал, и Молчан отблагодарить его захотел.

Ну и позвал он товарища своего нового в хату, где до искр из очей оба окосели от самогону местного. К слову сказать, лишь у нас в Сухотравие такая выпивка забористая имеется, и нигде в королевстве не сыскать подобной: глотку, что углём печным выжигает, аж глаза засим светятся!

Принялся с тех пор леший на стаканчик вечерком к пастуху захаживать да лясы точить. Там и мужичьё наше беспутное присоседилось, и помладше да постарше кто. Ели-пили они как не в себя почитай почти каждый вечер, и до того сдружились, что лесовик стал поутру стадо вместо Молчана на выпас выводить!

Всё это в прошлом годе было, лишь только нынче беды начались: урожай травки для самогону нашего градом побило, а опосля солнцем всё до корешков высушило, и осталось Сухотравие без выпивки этой. Я-то грешным делом поразмыслил, что мужики подуются маленько да перестанут, а бабам и вовсе счастье будет: в ночи по деревне бегать не придётся и на хату мужей уволакивать. Но вот леший не на шутку осерчал, и давай с нас мзду за дела свои прошлые требовать!

Ясное дело миром недомолвки уладить хотели, однако иных мужиков до того сия неловкость обозлила, что, предостережения мои слушать не желая, наподдали они для храбрости и к знакомцу лесному в лачугу пошли да дотла её спалили, думая, якобы внутри леший. Но чудище как назло в это время по грибы чайные отлучалось, а как на дым вернулось и погром обнаружило – всем пятерым молодчикам шеи то и переломало.

Бабы тяжко беду эту приняли.

После напасти этой взялся лесовик по ночам в деревне пакостить: то гуся со двора утащит, то курочек к рукам приберёт, а однажды даже коровку увёл! Мужики наши оставшиеся после урока прошлого больше не осмелились на зверя идти, да и бабы не пускали их, однако теперь нет никакого спасу от твари богомерзкой!

Спасайте нас, милости просим, иначе разорит он деревню, и всех нас без крошки оставит! Пока есть харчи, мы вам с провизией повозку соберём – месяц целый всем приоратом пировать будете. Да ещё монет серебряных отсчитаем, благо, есть сбережения.

Надеюсь, удалось мне любопытство искоренительское подогреть? Коли так, скоро явитесь. В ином случае, опасаюсь, всю животинку на деревне бестия вытаскает, и перестанет тогда Сухотравие процветать! А засим, как воровать нечего станет, лесовик лапы свои загребущие и до людей тянуть начнёт!

Приезжайте!

Заранее вас благодарю!

Под массивным дубовым столом звонко откупорилась бутылка, после чего Ростислав придвинул к середине серебряные потиры и наполнил вином настоявшимся до краёв:

– Скверно в Сухотравие дела обстоят, Мстислав. Озлился на деревеньку дружок их лесной, и теперь всеми силами препятствия чинит – отпивая, учитель устроился поудобнее.

– Выходит, мы всё же берём заказ? – я взял второй кубок.

– Берём. Ежели не соврал Чеслав, то ясно всё: дань лесовик перестал от жителей получать, и вряд ли нам с ним сговориться удастся – кончать мерзавца придётся.

– Умертвил он кого?

– Есть за ним такой грешок: пятерым деревенщинам шеи переломал! – осушая посудину, Ростислав громко брякнул ею по столу. – Посидели и будет. Почивать пойду, а завтра на рассвете в Сухотравие. Тебя поутру у конюшен ждать буду, так что не засиживайся за бумагами!

– Доброй ночи! – допивая, я поднялся.

– Доброй! – старший искоренитель вышел из библиотеки и тут же скрылся в своих личных покоях, которые находились за тяжёлой дверью напротив.

Я не рискнул поскупиться сном перед заказом ответственным и оставаться корпеть над бестиариями да вносить в записи правки и пометки, а затушил свечи и так же отправился спать, слушая сладкое пение соловья.

Утро весьма скоро наступило.

Не успело над лесом взойти солнце, как пастух уже драл глотку где-то в приорате, выгоняя блеющую отару овец на выпас. Прозелиты дрыхли в общих комнатах, наставники гремели сапогами по коридорам, а учитель вместе с конюхом перешучивался о чём-то снаружи, кормя коней и готовя тех к дороге.

Собравшись наскоро, как и подобает искоренителю, я в кухню сбегал да молочком козьим со свежим хлебом перекусил, и остатки трапезы в суму упрятал, дабы в пути подкрепиться.

К полудню мы в Сухотравие были.

Деревенька мне с ходу не понравилась, хотя совсем маленькой была и даже привлекательной на вид. Смущала меня не уютная самобытность, а жители увиденные: пара крепких дровосеков топоры свои побросала и к нам ближе подтянулась, как будто поленницу завалившуюся переложить. Несколько ребятишек неподалёку через прясла скакали, но когда поблизости мы оказались, ребятня по хатам попряталась. Бабы, которые тряпки полоскали в кадках, вовсе опечалены были и внимания на нас вроде бы и не обращали, однако заметил я, что они скрывали слёзы горькие, поголовно в шалях чёрных кутаясь, явно переживая траур.

Нас ни Чеслав не встретил, ни посыльный его, отчего допытывать лишь лесорубов этих оставалось, ибо никого больше вмиг на улицах не стало.

Мы чинно прогарцевали к двум хмурым и настороженным мужикам, и Ростислав беседу начал:

– День вам добрый. Полагаю, признали нас? – учитель кивнул. – О беде вашей знаем, посему медлить не будем и горе сие обсуждать….

– Там он, в чаще этой проклятой – со злобой в голосе прохрипел первый мужичище, скидывая мокрую от пота распашонку.

– Благодарствуем. Избавим мы вас от напасти, слово даю – видя досаду на суровых мужских лицах, я захотел подальше убраться и раны свежие не бередить.

– Надеюсь на то. Нам теперь только у порога собственного дрова на зиму заготавливать приходится: жёны криком в лес не отпускают! – играя влажными гигантскими мышцами на могучем теле, дровосек широкой ладонью в деревню указал. – Детей полна хата, а я последний мужик у семейства своего. Ты погляди, искоренитель, сам бы я его одной рукою поломал!

– Тише ты, Светозар! Услышит Милодана моя и опять в избе меня запрёт – один поленья таскать будешь! – второй, не менее крепкий собеседник оглянулся. – Тропою в лес идите, там и на шалаш его набредёте. Не знаем мы, чем тварь эта днём промышляет, но одно наверняка ясно: к ночи готовится! Спаси и сохрани вас! – качая головой, мужик перекрестился и потянул грузного товарища обратно на вырубку, которая за первым же огородом была.

Коней мы у изгороди сломанной оставили; арбалеты зарядили, затянули ножны потуже, клинки проверили да сумы подле скинули, по паре кинжалов в сапоги суя.

Ростислав оглядел беспорядок и неухоженное подворье, около коего кони наши ржали:

– Прясла поломаны, посевы все вытоптаны…. Искал что-то? – наставник присел.

– Вон, кажись, корова тут шагала, да и лаптей следы. Кто, как не леший то её увёл? – я бросил взгляд на вездесущие оттиски громадных ног, что оставались меж разворошённых гряд.

– Он самый. Гляди, какие ножища. Неудивительно, что опасаются его мужики! – сапогом наступая внутрь отпечатка, Ростислав едва ли покрыл ступнёй его половину.

– Так же ясно, отчего девки молодые к лешим иногда хаживали!

– Точно сказано! Чего уж греха таить!

Мы громко рассмеялись.

Много лесовиков в королевстве северном водилось: одни добрыми были и прелестниц юных обожали не меньше чем солдатня из войска королевского, а другие напротив, даже на порог леса своего никого не пускали или тут же зверьё на путников зашедших натравливали, бессовестно дорогу путая да подменяя ориентиры. Но иной раз лешие и вовсе распоясаться могли, исподтишка таская скот деревенский и жителей между собою ссоря: они следы не взаправдашние оставляли, дабы люд друг с другом бранился и свары устраивал на потеху царствию лесному.

Шли мы по широкой нахоженной тропе, которая огибала огороды и прямиком уходила в глухой лес. Стоило нам травой зашуршать, как вся скотина деревенская, что по загонам глухим заперта была, забеспокоилась, паникуя, будто бы перед близящимся ненастьем.

Извилистая стёжка уводила далеко в бор, и до спалённой лачуги лесовика долго добираться пришлось. Вокруг ни животных хищных не было, ни птиц певчих, ни даже белок иль звуков каких – лес спящим казался, и лишь камешек мой в ладошке нагревался да на присутствие лиха указывал, которое близилось неминуемо. Ростислав так же весь путь десницу от груди не отрывал да вперёд вышагивал, пристально под ноги смотря и к воздуху неприятному принюхиваясь.

Запах отвратный креп, и вскоре смрад совсем уж нестерпимым стал, отчего учитель не смог смолчать:

– Чуешь? То ли гостей он незваных прогоняет, то ли от путников защищается? – кривясь, Ростислав старался не вдыхать глубоко.

– Дух и впрямь мерзкий. Может чудище трапезу готовит? – я сплюнул, силясь отрешиться от мыслей о скверном вареве.

– Это из живности то деревенской такую гадость изготовить?! Он что…. – начиная прерывисто вдыхать, спутник мой ещё сильнее сморщился, а затем воздух полной грудью втянул, тут же оседая на колени.

Я подхватить его бросился, однако дурман таинственный и меня околдовал, почву из-под ног точно карту колодную вынимая.

Долго ли в дрёме оставался, иль нет, но я таки проснулся от духоты нестерпимой и льющегося ручьями пота, который лицо щекотал да бороду. Руки за спиною в путах тугих были, ноги так же верёвка стягивала, а кругом полутьма обступала и стены бревенчатые. Из щелей мох торчал, окон не замечалось, а в соседней горенке голос знакомый раздавался, словно с учителем кто-то пропитым тягучим басом переговаривался.

В ножнах моих меча не осталось, да и кинжалы куда-то подевались, оттого я внимательнее осмотреться решил.

Из второй комнаты тусклый свет скудной свечки падал, который с трудом сквозь приоткрытую дверцу проникал, не давая как следует темницу временную изучить. Рядом ни стёклышка не сверкало, ни посуды какой или ножичка хлебного, и верёвки нечем было срезать. Лишь скамья сломанная да бочки прогнившие у стены стояли. К ним-то и пополз я, кряхтя, локтями перебирая и ногами затёкшими.

Ростислав всё яростнее спорил, явно силясь обозлить собеседника, но когда второй голос злобно рявкнул, а по полу лапоть притопнул, учитель замолчал. Однако спустя мгновение, издёвки вновь продолжились. Наставник нарочно злил несговорчивого хозяина: или время мне выигрывал, или опасности не чуял от похитителя нашего, но тон он не сбавлял, постепенно на брань и угрозы переходя.

Обруч металлический, что с досок сполз, только и сумел мне орудием послужить, без особого труда рвя путы и до крови калеча запястья.

Осторожно, не скрепя половицей, я приблизился к тоненькому волоску света – окошку, заглядывая за тугой креп окаменевшей от сажи драпировки.

Около избы костерок горел. На нём чан гигантский грелся, и понять несложно было – обед бестия готовить собиралась. У огня стоял широкий рубочный пень, а из него топор огромный торчал, локтей с пять.

Я волнительно сглотнул, оконце пощупал, но оно не поддавалось никак, сколько руками не давил. Тогда я на бочку ветхую влез и, не спеша, крышу разворошил, на удивление тихо справившись с хрустящей соломой.

Только меня одного и видели, когда сквозь прореху наружу пролезал да в кучу навоза спрыгивал.

На шум леший наружу не выскочил, а глупая скотина не испугалась ничуть, всё так же сено жуя и ушами дёргая.

Кое-как я секиру из пня вынул да на плечи взвалил, разворачиваясь к лубяной избёнке. Обветшалая халупа больше на временный шалаш походила и всюду была поросшая мхом, утопая в траве будто землянка. Рядышком располагался перекошенный навес для скотины и пустой загон, на пряслах коего сёдла прогнившие висели да негодная конская сбруя.

Собравшись с силами, я исступлённо бросился к жалкой лачуге на запертую дверь, которая, вместо того чтобы податливо открыться, проломилась посередине, как раз в том месте, куда сапогом метил. Но незамедлительно продолжил я напористую атаку пока ненавистная преграда не пала, хотя тварь, что хозяйничала тут, уже наверняка знала обо мне.

В душной хате, где было не продохнуть от пыли, стоял широкий стол из толстых ветвей. Всюду валялись пустые дырявые мешки из-под зерна да посуда поломанная. На больших плетёных стульях сидели Ростислав и лесовик, всё так же продолжая пререкаться друг с другом, чем смешили даже раздобревших мышей, которые попрятались после моего неожиданного визита.

Когда я порог переступил, леший только взгляд возмущённый на меня перевёл, но сражаться будто и не собирался, хотя искоренителей род его на дух не переносил и почти каждая встреча побоищем оканчивалась.

Я угрожающе топором взмахнуть попробовал, но чуть живота не надорвал, отчего лишь выкрикнул:

– А ну прочь отойди! И баловать не вздумай, иначе тут же голову сниму!

Могучее создание нахмурилось:

– В живых вы остались, потому что по-доброму я с вами сладить хочу! – его гремящий медлительный голос разносился с лесным эхом.

– Учителя освободи, а там, глядишь, с миром и разойдёмся! – видя все наши пожитки в углу, я приготовился броситься к ним да расправиться с существом.

– С миром разойтись…. Знаю я таких как вы, искоренитель – многих уже видел. Служители предков моих с земель этих изгнали! Хоть и давно это было, но свежа память! – отодвинувшись от стола, лесовик встал в полный рост.

Его голова лохматая едва потолка не касалась, до которого я и допрыгнуть бы не смог; спутанная борода до пупа свисала, руки были крепкими и мозолистыми – рабочими, хотя и дрожали изрядно. Лицо лесовика, скорее, лик мужика деревенского напоминало, чем существо некогда мифическое, однако в глазах всё тот же чуждый миру нашему огонь пламенел, отчего каждое око пылающей сферой казалось.

Тут и Ростислав вновь оживился да дёрнулся резко, силясь путы тугие сбросить:

– Не говори ты с ним, Мстислав. Одичал он в глуши своей и добрых помыслов в нём не осталось!

Чудище перевело взор на учителя:

– Вам ли болтать об этом, искоренитель? Не я с мечом во владения чужие пожаловал!

– Но смерть людская на тебе! – я притопнул. – Какого же рожна ты тогда деревенщин перебил, если добрый такой?! Чудище!

– Это я то чудище? Они в дом мой пришли, смерти моей хотели, хотя дурного я им ничего не сделал!

– Убил ты их, монстр! – рявкнул Ростислав.

В этот момент я в угол то и бросился, и меч свой подхватил. Тем временем наставник от верёвок освободился и на тикающем от опасности лешем повис. Но тварь, видать, действительно зла нам не хотела и вырвалась прочь, оставляя Ростислава с одной лишь повязкой набедренной в руках.

Выбежал лесовик в одном исподнем на улицу, да так меж сосёнок вчистил, что я и на Колоссе бы за ним не угнался. В сторону деревни он устремился. Или жителей вновь перепугать хотел, или добить оставшихся, но наш замысел прост был: настичь бестию и суду предать.

Пустились мы следом во весь опор, и совсем скоро в деревне оказались.

У прясел тех, подле которых кони наши простаивали, дровосек знакомый лежал и не шевелился уже, а рядом, обхватывая живот, товарищ его сидел и с потерянной улыбкой небо ясное разглядывал. По деревне крик бабий раздавался и плач детский, оттого и подумалось мне, что беглец в одной из хат схоронился.

Мы мигом покойника осмотрели, а затем к живому лесорубу поспешили.

Мужик он хоть и крепкий был, но, сколько не бахвалился прежде – схватки с чудищем не перенёс, отчего голос его теперь слабо слышался, так как говорил из последних сил:

– Искоренители…. Да…да…давайте…в хату ко мне. Т…там он…. – сводя зубы, крепыш подняться взялся, но тут же обмяк, крепко, будто клещами кузнечными за ворот меня сжимая и шепча на ухо. – Дитяток…. Ди…дитяток моих спаси, искоренитель, да жену м…мою….

Я лишь кивнул спозаранку и, дороги не распознавая, к указанной избе бросился.

Ростислав шустрее меня к дверям подбежал и ловко высадил их. Но едва зайдя внутрь, учитель опешил, внезапно умеряя ярость и опуская меч: в светёлке лесовик стоял и ручищами своими бабу за волосы длинные удерживал, словно не слыша слёзы её да крики молящие. Ни страха в нём не было, ни сострадания, ни доброты, а только гнев звериный, что из пасти оскаленной сочился.

Леший спину выправил и бабу слезливую ещё выше поднял, отчего та аж ногами задрыгала.

Монстр ощерился, пыша жаром из ноздрей:

– Сразу же вам велел, чтобы прочь уходили! Здесь я останусь, в лесу своём! А ежели и сейчас ослушаетесь, я бабу эту и чадо её на ваших глазах изведу!

Оглядываясь на меня, Ростислав волнительно сглотнул:

– Не можем же мы в живых его оставить, он ведь всех в деревне перебьёт! – прошипел он полушёпотом.

– Да вас я лучше перебью!

И отбросило чудище деву в сторону, а само на нас обрушилось.

Я первым затрещину получил: меня на кухонную полку отмело, где приправы ароматные были, бутыли неизвестные, глиняные тарелки да расписные лохани, что в осколки разлетелись.

Со лба кровь капала, меч отлетел куда-то, а рядом только стёкла бутылочные, выпивка расплёсканная да одна уцелевшая бутылка оставались. Травой пряной пахло и водкой разило, хотя жижа пролитая рубиновой была и совсем не походила на огненную воду.

Не успел я на ноги подняться, как Ростислав руку беснующемуся лешему отхватил, но добить чудище не получилось: бабища дурная, что подле на полу возлежала, бутылкой той зловещей в лесовика запустила, а затем и блюдце со свечою в него же швырнула, отчего пуще факела вспыхнуло чудовище.

Зелёным пламенем горницу объяло.

Я за детьми плачущими во вторую комнатушку бросился, а Ростислав бабу эту оголтелую за космы прочь потянул. Только и успели мы всей гурьбой вымахнуть, как огонь голодный из хаты аж небеса царапать стал.

Опосля стояли мы с Ростиславом на отшибе да за пустыми потугами деревенщин наблюдали. Вдалеке, пламя по крышам соломенным прыгало, прясла кусало, кусты брило и деревьями закусывало, гудя при этом, будто бы смеясь над безрассудной жёнушкой лесоруба, которая его клетки выпустила.

Учитель ладонями бока подпирал и, жуя соломинку, зрелищу дивился:

– Искоренители нас теперь на смех подымут! – махая ладонью на пылающую деревню, Ростислав цокнул и помотал головой.

– Посему мы баб в орден то и не берём: вон что творят! – я усмехнулся.

Вокруг гигантского кострища женщины всклокоченные да девчушки с вёдрами и кадками носились, выгоняя скотину из стойл. Но, не смотря на их старания, огнь без спроса по домишкам деревенским плясал и пир оканчивать не собирался, дымом густым округу затягивая.

Мы коней своих пришпорили и в путь отправились, силы восстановить да бестиарий в Верхоречье пополнить; собираясь историю поведать, о том, как чудище в Сухотравие отважилось условия ставить искоренителям, и что вышло из этого.

XII

В раскалённом воздухе кружились искры и чернёные обрывки нитей сгоревшей травы, которые будто бы первым осенним снегом посыпали выжженную землю. Жарко было, отчего кольчуга горячей становилась и всюду испарина проступала, а меч даже в перчатках скользил. Вдалеке недружелюбно хрустел огонь да твари незнакомые выли, однако вояку и Военега это не страшило ничуть, ибо они неотступно за мною следовали и надёжно спину прикрывали.

От заплетающейся в узел круговерти жары и пыли с трудом дышалось, на глаза из-за ядовитого дыма слёзы наворачивались, но мы видели впереди объятую пламенем арку и, словно волки неделю не евшие в зимнюю стужу, к жертве своей шли, слыша лишь пронзительный зов мук голода долга искоренительского.

Осмотрительно, стараясь не шуметь понапрасну, отряд наш продирался сквозь высокий сухостой и ветки злющие, которые арбалетными болтами бока кололи, пока вскоре не очутился аккурат подле гудящих напряжением ворот.

Из мерцающей и волнующейся глади изливалось малиновое свечение, падающее на осквернённую злом землю; деревья кругом опалены были и продолжали теплиться изнутри, почва походила на пепел, а валежник и вовсе углями сделался, видать, истлев от губительного жара рдяного полотнища. Но тварей злобных нигде так и не обнаружилось, точно затаились они, хотя рокот их неясный по-прежнему витал в воздухе.

Ефимий не поверил собственным глазам, когда увидел полыхающее зарево потусторонних дверей:

– Что за диво то такое? – прошептал он, раздвигая иглы кустов, сглатывая и оседая на корточки.

– Обиталище дьявольское – врата. Вот откуда сила нечистая на свет наш лезет! – укрывая за пазухой свой наречённый камень, Военег сощурился и клинок опустил.

– Они самые. Их-то сигил и держит здесь. Осталось только письмена эти проклятущие разыскать, да поживее, а не то заметят нас! – я высунул голову из укрытия.

Военег согласно кивнул и, прильнув к вояке, ладонь на плечо его положил:

– Только тихо, Ефимий, иначе сеча вместо охоты начаться может.

Бегло оглянувшись по сторонам и чая с ходу сигил найти, я лишь обманулся в надеждах, а Военег с офицером чуть поодаль разбрелись, прислушиваясь и так же наобум ища символ.

Ворота сочились звериной злобой и человеческой ненавистью, отчего казалось, будто шепчут они, чарующим голосом заманивая шагнуть внутрь.

Вокруг потемнело совсем. Злая сила так и изрыгалась скверной из-под каменной подковы врат. Деревья до кончиков ветвей померли, маленькие кустарники иссохли, всё зверьё погибло и трава сотлела, а земля, чудилось, изнутри тьму источала. Воздух кровью и смертью пах; словами лукавыми дрожал да разговор с нами вёл, на свою сторону склоняя речами нечестивыми.

Хоть соратники из вида и пропали, но я поклясться мог, что они тоже глас этот потусторонний слышали, прямо-таки взывающий к предательству.

С места сойти не получалось.

Чем дольше я находился рядом с порталом, тем тревожнее на душе становилось, а желание выйти из засады и прикоснуться к покачивающемуся флёру лишь крепло, настойчиво заглушая жалобный голосок здравого смысла. Пунцовое марево целые горы злата сулило, женщин распрекрасных на любой вкус, невообразимую никем силу божественную, вина райские обещало и лишённую всяческих треволнений да тягот мирских сладостную радость на уставшем от битв сердце, чему действительно было трудно противиться. Однако в то же время призыв злобу пробуждал, и мне сражений хотелось: ещё разок ощутить на коже кровь павших существ, упиваясь их предсмертным страхом, а затем, пожать плоды благодарности людской.

Перед глазами стали мелькать насыщенные видения, где даже запах чуялся да звуки слышались, отчего я окончательно осоловел….

Некто сидел на мягком уютном троне в окружении нескольких высокородных дам, которые веерами тёплый воздух от себя разгоняли да ореолом духов опутывали. Около престола стоял богато накрытый стол, ломящийся от закусок да вин креплёных. Посреди кушаний золотые канделябры светили, подносы серебряные мерцали и кубки каменьями украшенные переливались.

В большом зале окромя правителя и дев миловидных не было никого: лишь несколько кухарок да стража подле дверей, которые далеко впереди заперты оставались.

Вдруг, снаружи раздался грохот воинского снаряжения, а затем, двери распахнулись, и в чертоги вошёл серьёзного вида глава искоренителей, каковой уверенным шагом прильнул к властелину. Дамы за спиной владыки взялись перешёптываться, хваля внешний вид и выправку гостя, а после дружно замолчали, когда служитель оказался насупротив.

Это был Ростислав: живой, здоровый, сосредоточенный, но радостный, как в тот самый день, когда нас по девкам пуститься угораздило.

Он поклонился учтиво, и руку на эфес меча своего положил:

– Рад приветствовать вас, ваше величество!

Я наблюдал за всем этим действом со стороны и хотел сорваться с места, крепко обнять своего учителя, пригласить его за стол и яств отведать, однако надменный голос государя не позволил этого, и речи совсем другие вещал:

– Дня вам доброго, служитель. Полагаю, с благими вестями ко мне пожаловали?

– Истинно так – Ростислав достал свёрнутую бумагу и, не разворачивая её, продолжил. - Смею доложить, что орден мой справился-таки с напастью, и последние врата были запечатаны не далее чем сегодня.

Будимир ухмыльнулся при виде документа с массивной сургучной печатью:

– Славная новость! Кроме того, она прекрасно дополнит утреннее известие с северных границ! Офицер Ефимий и войско его оттеснили врага, и со дня на день он соглашения мирного с нагорным народом добьётся.

– Да, мой король. Народ только о том и судачит! Я идти могу?

– Хорошую ты службу сослужил, Ростислав. От имени королевства северного, и себя лично, я благодарность тебе объявляю – король звонко хлопнул в ладоши.

– Dictum – factum!

– Распоряжусь я, дабы тебе обещанную награду казначеи выплатили, а покамест, советую в корчму нашу заявиться, или честь выказать да со мною отобедать!

– Благодарю, ваше величество, но пора мне в путь. Долг искоренительский зовёт!

– Понимаю. Тогда в приорат поезжай да отдохни от сражений. А ученикам своим накажи, чтобы каждый на тебя ровнялся, тогда и за королевство моё я спокоен буду!

– Будет исполнено, мой повелитель!

И развернулся Ростислав, уходя в те же двери и скрываясь за ними.

Я всё взаправду чувствовал, и будто бы даже переживал увиденное, но повлиять ни на что не мог, хотя где-то глубоко в сердце и понимал, что всё это лишь видения – мои собственные грёзы о том идеальном мире, который навсегда из рук выскользнул.

Ощущения запахами в корчме деревенской перемешивались, и вроде бы даже ясную форму обретали, однако сон так же внезапно прекратился, как и начало положил….

Камень мой будто от раскатов весеннего грома дрожал и всеми цветами переливался, как радуга после прохладного дождя. Я рот открыл, и кусты прочь покинул, заворожённо близясь к взывающей пелене и утыкаясь в плотное зарево чужеродных врат, протягивая в пульсирующую кличем пучину обе руки. Но подвеска вмиг раскалилась, едва ли цепочку не плавя да в кольчуге прореху не делая.

Я испуганно вздрогнул.

Со спины компаньоны подоспели и, как оказалось, вытянули меня из мягких объятий такой близкой и недосягаемой двери, в которую я так безрассудно шагнул одной ногой, утратив всякую связь с происходящим.

Военег за шиворот меня схватил, тряся, и расширенными до черноты глазами глядя в лицо:

– В себя приди, Мстислав, заклинаю! – его звонкая пощёчина привела в чувство.

Рядом Ефимий скалился, и клинок наизготовку держал, тревожно заглядывая в беспокойное пятно портала:

– Знать, у нечисти иные планы. Гляди, Военег, как будто к нам близится что-то! – офицер отступил от источника, обоими руками стискивая меч. – Прозевали мы маскировку нашу!

Яркая малиновая вспышка вместе с адским жаром высвободилась из каменной арки врат, а затем, в снопе раскалённых искр, явились угрожающие очертания неведомого создания. Внешне оно на волка лесного походило: морда щетинистая вытянута была, клыкастая пасть слюной истекала, лапы когтистые точь-в-точь как у пса дикого выглядели, а всё тело шерсть густая покрывала. Не то это оборотень какой-то был, не то волк переросший да с человеком скрещенный, но ростом тварь даже Ефимия превосходила, хотя он на голову выше меня и Военега был.

Не успели мы диву даться, как сызнова ослепительный блик поляну осветил и наружу ещё несколько нежданных гостей высыпало. Из разорвавшейся занавески покойники полезли, невесты непорочные, что до свадьбы обмануты были и собственноручно утоплены с горя; жердяй чинно вышагнул – длинный и бесполезный демон, да божков малопримечательных пара, о коих я почти не знал ничего.

Мы поспешили отступить подальше от недоброго оскала ворот, однако плана под рукою не оказалось, отчего пришлось смириться с назревающим и необходимым боем.

Твари и мгновения выждать не дали, а в яростную атаку бросились, хотя и преимуществ явных пока не имели. Ефимий поперёд всех нас стоял, посему первым двух мертвецов навалившихся одним махом без голов оставил да сквозь недругов к волку поспешил, в то время как мы с Военегом остальных бестий на себя поманили.

Крепкие когти злобных созданий одежду рвали и о кольчугу ломались, а кости их хлипкие мечей не выдерживали и вместе с конечностями разлетались по округе, смешиваясь с чёрной кровью и пеплом. Возгласы, вопли, свист клинков – всё сливалось воедино в созвучном исполнении громоподобной песни бойни, которая с головою затягивала.

Не смотря на размеры и стать устрашающую, волк этот никудышным противником для бравого вояки оказался: офицер без прелюдий и трудностей лапы скотине воющей ссёк да сапогом обратно в ворота её пнул, однако те не приняли животное восвояси, и тварь мерзкая в пыль рассыпалась, искрами и всполохами растворяясь в горячем воздухе.

У меня времени не оставалось врага себе по силам выискивать, ибо сами небеса будто молниями взялись сыпать и из ворот нечисть без остановки выпускать: два верлиоки друг за другом выпрыгнули, толпа чертей грязных, бабайки, коими детей непослушных вечерами зимними пугали, стриги с лешими ползли и маленькое войско образовывали, отчего на миг даже подумалось прибегнуть к бесславной традиции головорезов да лихоимцев всяких: как есть всё оставить и удрать из учинённой заварушки.

Но я меч покрепче стиснул и бросился в гущу боя, то офицера от когтей да пастей спасая, то от Военега принимая помощь и вновь пособляя вояке.

Переливающиеся рубиновым светом острия мечей кружились в диком и необузданном танце с непревзойдённым мастерством искоренителей и неоспоримо-действенными приёмами королевского воина, который, в отличие от служителей, попросту пользовался грубой от природы силой, а не вытворял финты перед смертельными пируэтами с клинками.

Свистящий воздух рассекался багровыми лезвиями, преисполняясь тёмной кровью, каковая будто искры из судного огня летела и ярость распаляла, с криками перемешанную. Ворогам конца и края не было, а гудящие ворота словно не собирались сдерживать всё то зло, которое точно стремительный поток сквозь плотину рвалось наружу, всё же заставляя нас отступать и ещё пуще злиться.

Мне только руки твари изодрать смогли и кольчугу кое-где покоцать. Ефимия же, напротив, всего шрамами одарили, так как он весь в крови был, но при этом никаких признаков ранений не подавал, хотя и поглядывал я на него в пылу битвы лишь изредка. Рядом Военег надрывался и супостатов нескончаемых рубил, так же на нас с воякой оглядываясь и постепенно к лесу плешивому отходя.

От вала тел, крови прилипчивой, пота да воздуха жаркого у ворот совсем невыносимо сделалось, но сигил искать уже поздно было, и оставалось только вглубь леса уходить да отбиваться от преследователей.

Обессиленный брат по ордену за кушак офицера из вскипевшей бойни вытянул, а затем они оба чертей косматых с моих ног сняли, и мы все вместе в кусты подались, оставляя побоище позади.

Ноздри от гари жгло, тело всё усталостью и ранами незначительными выло, однако приходилось в спешке покидать ворота, отражая нападки идущих по пятам врагов.

Камень на шее то ярче огнём красным пылал, то угасал совсем, но когда мы в чащу углубились, руна малиновой стала и не меняла более своего цвета – сигил определённо недалеко был.

Отдыхиваясь, одной рукой упираясь в ствол сгоревшего дерева и глядя в сторону не поспевающего неприятеля, Ефимий нагрудник свой пошевелил, словно примеряясь к нему:

– Даже дикари нагорные нечета этим бестиям! – вояка сплюнул сквозь сжатые зубы. – Помню, с их шаманом схлестнулся, но и то – дитё он совсем, ежели с тварями ровнять!

– А ты как думал то? Небось, любого мальчишку деревенского приёмам да ремеслу искоренительскому обучают? Как бы ни так! – переводя дух, Военег держался за полусогнутые колени и посматривал на меня.

Я взглянул назад, и пока не было никого видно, обронил:

– Предупреждал же я, что опасность «большая» ждёт!

– А я не барышня знатная, дабы размеров опасаться! Дал слово, стало быть, и держать его обязуюсь!

Вокруг наступило внезапное затишье, как будто вовсе боя не было, и за нами следом гурьба тварей не гналась.

– Тс-с-с! – Военег поднял ладонь, щурясь в прорехи между деревьями. – Отступили они, кажись.

– Да и бес с ними! – выругался вояка.

– На руку нам сие событие: неподалёку сигил, по камню чую – сжимая в длани подвеску, искоренитель свёл брови. – Это хорошо, что в эту сторону драпать угораздило, иначе не сыскали бы!

– Сам ты «драпал»! – разгорячённый офицер возмутился. – Лично мы – позиции меняли!

– Сильна, чуйка-то! Видать, мы совсем близко подобрались! – я удостоверился в свечении камня.

И вновь мы вышагнули по окрестностям шарить, осмотрительно за тылами приглядывая. Позади тихо было, а загонщики словно успокоились, наверное, оставив затею с пустым преследованием. Гул прекратился, задул ощутимый теперь ветер, и жар почти рассеялся, но где-то вдали по-прежнему что-то недоброе творилось, и изредка всё же доносилось рычание тварей.

Долго в однообразных зарослях огнём превращённых в чёрную паутину плутать пришлось, но сигил всё никак на глаза не показывался, хотя камень наречённый в обратном заверял. Вдалеке всё громче и громче чудища бушевали, отчего мы больше на них отвлекались, нежели сигил искали.

Время будто-то бы за вечерним ужином в приорате шло, когда на столе оказывалась бутылочка крепкой выпивки.

На маленькой проплешине меж деревьев, под дубом заваленным, мы таки обнаружили рукотворный круг, который был начертан кровью, но при этом даже почву собою прожёг. В кольце символы разнообразные плясали, а узор аккурат рисунок Военега повторял, каковой он спьяну нам показывал. Земля повсюду вытоптана была, рядом следы конских копыт имелись, и казалось, что создатель сигила нарочно сюда забрёл, будто заранее о месте этом зная и недоступным его мня.

Под зловещее затишье врат мы обступили испещрённую завитками да крючковатыми отрывками окружность, которая тлела подобно углям в камине. Я медлить не стал, и трут вынул, дабы целостность кольца магического нарушить, однако в этот момент по кустам топот частый послышался, словно стая секачей нам на встречу неслась.

Из-под низких ветвей черти полезли и давай на нас запрыгивать, когтистыми лапами разорвать пытаясь.

Наново сеча взбушевала.

Мне на миг почудилось, что вояка усмехнулся, прежде чем чертёнка мерзкого под гузно пнул. Далеко комок шерстяной с хрипом злым улетел, однако на смену ему ещё несколько дьяволят выскочило, прямо-таки нарочно на мечи натыкаясь. Пакостники мелкие царапались, когтями драли да сипели, головёшки свои безумные теряя, а мы неосознанно теснились назад от их неимоверного количества, и уже скоро совсем опять за спиною жар врат объявился.

Прежде недобитые да увечные твари снова в бой жаркий ввязались, а ворота неугомонные опять багроветь начали, и вот-вот наружу бы очередное зло полезло.

Военег силы растерял и уже лишь наотмашь ворогов бил, хрипя во весь голос:

– Не пересилим мы их! Сигил! Сигил надо изничтожить! – едва не упав от толчка навалившейся бестии, он кровь сплюнул и борьбу безумную продолжил.

Второй мой товарищ без пояснений суть понял и обратно к магическому знаку устремился, добрый десяток нечисти всякой с собою уволакивая.

Хоть и проглядывался уже стальной блеск в бритых висках офицера, но оставался вояка опасным и прытким, как атаман разбойничий, и ни ранения его не замедляли, ни стан медвежий, хотя поверить было трудно, что столь массивный человек способен зайцем степным меж ворогов кружить.

Я с силой чертей карал, от последнего уцелевшего верлиоки скрывался да покойников рубил, пока меч из рук не выскользнул.

Пятясь, запинаясь об останки и падая в кровавую мешанину конечностей и тел, я арбалет выхватил и прицельно промеж глаз мертвяку нападшему зарядил, крича Ефимию в след:

– Ефимий! Рушьте же сигил! Нет мочи их более сдерживать!

Вышло так, что круг совсем недалече обнаружился: сотня шагов нас от офицера отделяла. Или лес сам собою менялся, или лешие колдовали, да только теперь всё иначе выглядело, и печать дьявольская будто бы в другом месте была, но Ефимий и тут без труда её отыскал.

Вояка храбро натиск врагов сдерживал и без устали прорубался сквозь неприятелей, на брань и вопли неистовые не скупясь. Военега тоже к лесу оттянули, где он неравный бой с горем пополам выдерживал, а я один остался, с тремя болтами в орудии да мечом под ногами пропавшим.

Отползая, отсрочивая расправу, я ещё одного чёрта приструнил и наповал стрелою одолел, на колени соскакивая и драпая к старшему искоренителю.

Всё больше и больше тварей из ворот выходило, как мелких и назойливых, что в бестиариях дьявольской свитой прозвали, так и попросту взор отталкивающих, но бесполезных совсем. И чем более нечисти в мире нашем оказывалось, тем сильнее пространство вокруг раскалялось, отчего даже деревья гореть стали. Но, как ни странно, жар этот терпимым был, несмотря на разгорающееся кострище, посему вновь о фантомах подумалось.

Тут и вспомнились мне заметки из бестиария древнего….

Было в одном из старых трактатов беглое определение действу подобному: нечистое ристалище оно называлось.

Во времена образования ордена первый из старших искоренителей – Мечислав, охотой своей увлёкся и в дальний-дальний угол королевства северного забрёл, где, как он в бумагах поклялся, небеса огнём карминовым пылали, лес облик свой менял, а мир окружающий на пепелище походил, смертью смердя и плотью горелой. Несколько дней искоренитель по округе той плутал, силясь суть таинственной местности познать, однако кроме природы умерщвлённой да углей всюду не нашёл ничего. Но, когда в отчаянии глубоком служитель уйти собирался, из непроходимой чащи вдруг нечисть в невиданном доселе количестве полезла, отчего воину убегать пришлось.

Засим, вскоре после побега успешного, Мечислав всех своих товарищей из приората собрал, и они к рощице той двинулись, да только кроме пожарища потухшего там и не осталось ничего, будто бы кто-то уже прогнал нечисть.

Сказывал этот искоренитель так же и о видениях своих, в коих он свидетелем безучастным оставался. Было в изречениях и упоминание, что землю проклятую следовало бы попытаться ритуалом искоренительским исцелить, однако никто не пробовал этого, ибо более не встретилось дива подобного.

Так уж вышло, что Мечислав на болотах поганых пал, за русалкой охотясь, а исследования его лучший ученик продолжил, безуспешно изысканиями занимаясь на протяжении целых десяти лет. Нигде в королевстве ему не удалось пространство этакое встретить, и никто о небесах пламенем объятым не упоминал, разве что пьянчуги деревенские, которые засим языками за болтовню поплатились.

Остался тот рассказ искоренительский без удовлетворения, с одним вопросом: было ли это всё правдой, иль просто служитель до чёртиков напился со скуки да поляну спалил, впустую целый приорат на охоту ненужную вызвав и умы пылкие загадкой озадачив, которую так и не решил никто….

Увидев, наконец, что бой уже против нас оборачивается, да силы ворогов стократ превосходят, Ефимий тварей от себя растолкал да к пылающим головёшкам деревьев бросился, перчаткой офицерской уголь хватая. Вояка медведем взревел, когда кожа будто свеча плавиться начала, но не выронил огарок, а с силой к кругу прижал и целостность сигила пятном горящим таки нарушил, сжимая зубы и вновь возвращаясь к битве.

Я только и зрел, как булыжники рунами увитые словно от озноба затряслись, а пелена алая чернотой взялась затягиваться и с блеском зеркальным вдруг рваться начала, гудя ропотом подземным. Под ногами твердь земная затрепетала, и обступающие нас со всех сторон создания врассыпную бросились, с тревожным криком по кустам скрываясь.

Мгновение спустя на один-единственный миг тишина небывалая настала, точно бы в безветренной ночной зимней степи, а затем вспышка яркая содеялась и ворота поленом смоляным взорвались, на землю меня опрокидывая и в сон клонящий погружая….

XIII

Обозлённый жгучей болью Ефимий сидел на огромном трухлявом пне и стискивал зубы, покорно терпя грубые, но действенные руки Военега. Искоренитель старательно перевязывал офицеру рваные раны, то и дело отвлекаясь на похлёбку, которая бурлила в маленьком котелке на огнище.

Я очнулся, чуя приятный запах съестного.

Холодный ночной воздух капризной осени будто не жаловал костра, и, чтобы отогреться, мне пришлось сползти с лежбища да придвинуть пожитки ближе к огню, устраиваясь подле.

Ночь была тревожной: ближайшая деревенька – Холодноводье, погасила все лучины, в полях резвился беспутный ветер, сопели черти, выжидающие момента обчистить наши запасы, а на околице деревенской собаки надрывались в лае, словно верлиока чудом уцелевший маньей скитался по округе да хотел обворовать скотники.

Военег закончил с боевыми ранениями вояки, а затем поспешил к костерку, снимая наваристую снедь из свежей дичи:

– Хорош заяц – нагулял жира к зиме. Оттого только сочнее будет! – он обеднил суму на походную утварь и поровну разделил трапезу. – Ну как, Мстислав, цел ты? Не двоиться в глазёшках?

– Как будто в порядке всё – беря посудину с горячей едой, я пожал плечами. – Вот только об одном жалею: конца боя не застал. Досадно весьма. Зато справились мы!

– Обожди так скоро радоваться – Военег щедро зачерпнул похлёбку куском коры и посмотрел в беспокойную даль, смакуя столь удавшимся блюдом. – Камешек то после ворот отнюдь не успокоился. Больше скажу: едва ли не сразу возмущаться продолжил!

Я заикнулся, узрев подвеску:

– Видать, от нечисти спасшейся?!

– Ох, если бы….

Военег с искренней печалью в голосе рассказал о Холодноводье, куда он отлучался за помощью. В деревне болезнь страшная объявилась и все жители как один померли. Бродили они теперь нежитью по округе да путников случайных отлавливали и питались ими, мест родных не покидая. Весь скот костьми полёг, собаки взбесились, сено беспризорное ветрами раздуло, пара хат погорела от свечей опрокинутых. Но главной бедою не оголодавшие покойники или псы злобные были, а ещё одни ворота, которые, судя по свечению камешка нательного, где-то недалеко за деревней находились.

Завершив с историей, старший искоренитель расстроенно подкинул обугленных ветвей в огонь:

– Вот и получается, что нам теперь ни гонца в приорат не отправить, ни подмогу не позвать….

– Верхоречье больно уж далеко, а зло без присмотра никак оставить тут нельзя. Коли уж с прошлыми вратами справились, то и эти самолично запрём, однако на сей раз тише воды ниже травы будем! – я едва не подавился, за обе щеки уминая аппетитную похлёбку.

– Ты силы то прибереги! – встрепенувшийся вояка довольно ухмыльнулся. – Ночкой этой отдохнуть нужно как следует. Военег, вон, и зайчишку изловил, дабы мы к утру бодры были.

В полях снова раздалось злобное фырканье нескольких чертей, что неподалёку в траве прятались.

Оглянувшись, Военег нахмурился:

– Не отстанут никак…. – он покачал головой. – Вы уж передохните покамест, а я стражу понесу.

– Идёт! – не смотря на раны, офицер живо устроил себе лежбище подле огня. – За костерком посматривай. А как притомишься, меня буди – сменимся!

Покончив с волшебной трапезой, мы с воякой отошли ко сну, а старший искоренитель на посту остался, тени выслеживая да помалу клинок натачивая.

Только к раннему утру я сменил Ефимия, когда кругом уже роса пала.

Солнце холодное и ленивое в облаках тучных пряталось, а потом пропало вовсе, но погода оставалась по-осеннему терпимой, чудом избегая дождя. Ночные лаи собак стихли, однако ни птиц, ни зверья мелкого не появилось, лишь пара волков стороною прошла, да и та пугливой выглядела, словно отара овец перед хлёстким кнутом пастуха.

Товарищи мои проспали едва ли не до полудня, и почти сразу по пробуждению мы ринулись в путь, наспех закусив при этом сушёным мясом и водой затхлой.

Ефимий мрачным был и совсем не разговаривал даже когда после гиблого Холодноводья через Отрадное проезжали. Там ни одного мужика не встретилось, лишь бабы только, которые, рты жемчужные разинув, нас всех троих прямо-таки глазами поедали.

Военег в сторону отхаживал да о дороге и вещах необычных у барышень румяных справлялся. Но вместо скорого возвращения он предпочёл помочь девке воды натаскать и петуха отловить, которому головёшку мечом отсёк. Девица за это про все пути-дорожки из села искоренителю рассказала и в хату свою пригласила, откуда Военег тут же с краюшкой хлеба вышел и бутылём закупоренным, хотя ни мельницы рядом не было, ни харчевни какой.

После, далеко за селом у широкого ручья мы помогли офицеру повязки сменить и отведали стряпни сухой, бутылку на троих почав. Вояка повеселел, и даже улыбаться стал, отчего ещё несколько вёрст ветром пронеслись.

Камни отзывались тревожным свечением всю дорогу, лишь изредка теплея и чуя какую-то праздно шатающуюся неподалёку нечисть, но вечером, когда мы место под привал искать взялись, тепло от подвески перестало рассеиваться, а цепочка вновь терновником на шее завилась.

Похолодало уже, и сумерки сгустились, поэтому путь продолжать не с руки было.

Спрыгивая с коня у первого подвернувшегося дорожного указателя, Военег осмотрелся:

– Знать, близко мы.

– Наверняка. Чую, здесь даже воздух колдовством пахнет! – Ефимий выправил спину, указав в степь. – Вон, берёзка виднеется. Об заклад бьюсь, что с неё по потёмкам обиталище мерзкое знатно видно будет!

– Хороша мысль. Там и лесок, и кусты есть…. Будто нас ждут! В самый раз засаду устроить! – хлестнув поводьями, я вырвался вперёд.

Военег с конями остался, в укромном скопище кустов стоянку подготавливая, а мы с офицером чуть дальше отошли, обстановку окружающую разведать.

Я и кольчугу снял, и наручи отложил, чтобы на деревце залезть, однако всех тварей до самого лешего проклял, прежде чем к верхушке взобраться. То епанча за сучья цеплялась, то ветка случайная по бороде била, а у макушки и вовсе ножны в коряге застряли, отчего я едва камнем не свалился, заставив при этом Ефимия не одно крепкое словцо обронить.

В объятой саваном сумерек степи не было видно даже кустика уже через десяток шагов, да и ворот никаких, к сожалению глубокому, нигде вокруг не оказалось. Но камешек капризной молодой бабой жёгся и, не умолкая, напоминал о близких возмущениях магии, которая будто ветром рассеивалась от тайного источника.

В пылу моих безуспешных созерцаний ничем не примечательного поля, Ефимий не выдержал, видать, устав пялиться вверх:

– Ну, Мстислав, сыскал демонов? – его голос хрипел от промозглого вечернего хлада.

– Ничего нет. Даже лучин на фермах не видать! – прикрываясь ладонью, я прокричал вниз, вновь едва не сорвавшись.

– Полно…. – офицер отвлёкся. – Слезай давай, Военег нашёл что-то!

Скользя меж ветвей, силясь гузном вниз не полететь, я спустился.

Военег уже костёр запалил, а когда мы ближе подошли, он указал на смолянистый ствол молодой сосёнки:

– Глядите-ка, совсем рядом мы, не иначе – ткнув пальцем в почерневшую от копоти смолу, искоренитель принюхался.

– Сажа? – Ефимий сощурился. – А не от костерка ли твоего?

– Нет. Я как огонь зажёг, сразу приметил. Кроме того, чуете? Как будто гарью потягивает. Прячут эти ворота от нас, и запахи скрывают, дабы мы на след не вышли!

– А коли выйдем сейчас, биться мы под факелы будем? – возмутившись, офицер указал в окончательно потемневшую даль степей.

– Горячку пороть не стоит. С утра мы с Мстиславом всё для ритуала обличения подготовим, а там уж, как истина нам явится, при свете дня и порешаем! – Военег бросил свою суму в колючую жухлую траву и устроился рядом. – Только нам кровь понадобится, притом, не искоренителя….

– А чья же это, интересно знать?

Я скрестил руки на груди:

– Ваша, Ефимий.

– И как это понимать прикажете?! – на мгновение, вояка даже взялся за меч.

– Как ни печально признавать, но и нам придётся к кровавой магии прибегнуть – глядя на настороженного офицера, я улыбался. – Правда заклинание это от хозяина крови полного согласия требует и помыслов благих, поэтому колдуны им почти и не пользуются никогда.

– А отчего вы сами не можете кровь свою применить?!

– Искоренители во время ритуала наречения камня кровь используют, и для подобных заклятий она, увы, не годиться совсем, ибо камень тогда силу к розыску зла утратит.

– Хитро! – скинув с себя ножны и суму, Ефимий присел к тёплому костерку. – Стало быть, вы тоже магией кровавой владеете?

– Ещё чего! Нас её распознавать учат – Военег прокашлялся. – С помощью собственной крови искоренитель не может заклятия чёрные творить, а кровавая магия целиком на живице из жил зиждется. Однако ж есть и «иные» чары, но и те по пальцам одной покалеченной руки перечесть!

– Но ведь если ты сам ритуал проведёшь, то у Мстислава камень действующий останется, и вы сможете о магии ведать? – с недоверием сказал офицер.

– Не всё так просто, Ефимий! В подвеску наречённую часть души переходит, и ежели своей кровью для чёрной магии пожертвуем, то и сердце для зла откроем. Были братья в ордене, которые на сторону тёмную переметнулись, однако сердца их от этого в камень превратились, и то совсем не байки! Тяжек долг искоренителя, как и ответственность и служба ордену.

– А если этот камень, скажем, уничтожить?

Мы с Военегом переглянулись:

– Для чужой воли он неуязвим, а если сам захочешь орден оставить, то ритуал провести должно, только вот засим на светлой стороне лучше остаться, ибо….

– Сердце камнем сделается?

– Именно!

За приятной и обстоятельной беседой весь вечер минул и часть лёгкой трапезы, после которой мы о страже условились.

Навалившаяся гнётом ночь в дрожании от озноба прошла да с проклятьями яростными, что на внезапный снегопад направлены были. Всю округу толстым слоем белоснежного пуха припорошило, но непогода продолжала беситься, без остановки посыпая землю пушистыми хлопьями, и дали просторные от взора скрывая.

Поутру, с недовольством и недосыпом мы к ритуалу обличения прибегли, дабы хоть одним глазком глянуть, была ли рядом та самая опасность, о которой на протяжении ночи жаром бурчал камешек.

Военег ответственно к действу подошёл, и на десяток кругов вояке слова пересказал.

Однако когда офицер уже до скрипа в зубах каждую фразу выучил, искоренитель всё же решил в последний раз о таинстве поведать:

– Не будет лишним ещё разок закрепить…. Внимательно слушай: кровь с добром да явит правду. Флёр тьмы пусть с источника спадёт и истину покажет. Да будет так! – служитель твёрдо пожал Ефимию руку, вкладывая в неё короткий кинжал. – И смотри, это надлежит с добрыми намереньями сказать и разом, иначе ритуал совсем не подействует! Да и крови лишь капля понадобится. Не переусердствуй!

– Ах да, и ещё…. – я почесал затылок. – Нужда ныне нас на путь сей толкнула – Dira necessitas. Поэтому никогда более не произносите заклятье это, ибо скверно может дело окончиться!

Ефимий выправился:

– Слово даю. Приступим!

И произнёс нервный командир королевского войска речь необходимую, с точностью указания учителя своего повторив.

Как и предполагал Военег, истина действительно под покровом тайны скрыта была.

В версте от нашего временного лагеря после громкого командного гласа Ефимия пространство будто бы таять начало, обличая небольшой лес, руины сгоревшей фермы и старую водяную мельницу, колесо коей давно переклинило. Около ветхой заброшенной постройки ручеёк жалкий протекал да в степь поворачивал, где затем бесследно терялся в высокой траве.

Хмыкнув, пожав плечами и переглянувшись, мы выступили к сокрытому прежде месту.

Степь недружелюбно приняла нас метелью и приставучим снегом, который набивался под одежду и тут же таял, вымачивая всё до самых портков. Щипающийся ветер раскручивал злобную к путникам круговерть, но и ей не удалось сломить стремления искоренительского сердца, отчего природе оставалось только наблюдать, как мы вплотную приближаемся к нечистому обиталищу враждебных тварей.

Я зажал в ладони камень наречённый, когда над головой свесились первые ветви голых деревьев, а слева заскрипела распахнутыми дверьми мельница:

– Совсем тут иная магия…. Думаю, сейчас самое время следующий ритуал испытать.

– О котором Мечислав разорялся? – удивлённо проговорил Военег.

– Верно. Врата он хоть и не закроет, однако ж землю вокруг исцелит и существ потусторонних ослабит, ежели прав был Мечислав – я вынул из сумы маленький фиал со святою водой, по канонам освящённой у алтаря в приорате.

Офицер не доверительно хмурился, со странной ухмылкой косясь на склянку, но Военега, кажется, это ничуть не обеспокоило:

– Давай, Ефимий, подсоби нам. Ты хоть и не искоренитель, но сгодиться слово твоё!

– Славно. Поглядим теперь на вашу магию…. – вояка покачал головой.

Становясь в круг, мы скрестили правые ладони, а я в пальцах флакон стиснул и взялся заклятье произносить:

– От ордена искоренителей водою освещённой….

– Землю эту мы свету предаём и тьму из неё изгоняем…. – присоединился Военег.

Я прошептал Ефимию:

– И пусть покинет её нечисть проклятущая, место силам добра уступая!

– И пусть покинет её нечисть проклятущая, место силам добра уступая! – Ефимий произнёс заклинание с явной усмешкой.

Резко взмахнув мечом, я разбил фиал.

Вода утренней росою окропила заснеженную землю, и вместо плотной наледи вдруг принялись разрастаться широкие проплешины, словно святым огнём выжигая мёрзлую и бесплодную почву.

Далее, почуяв облегчение и несказанную радость, мы осторожно забурились в лес, вновь встретив служащий во зло портал, который беззвучно переливался около деревьев.

Окрест врат нависало хладное безмолвие и недвижимое зимнее спокойствие, даже не смотря на ненастье. Вместо каменной арки ввысь устремлялся прозрачный кристаллический остов из массивных глыб льда, между которыми подёргивалась искристая снежная дымка, плюющаяся ледяными брызгами.

Причудливая постройка походила на древний монумент крайнего севера: заброшенный монастырь в горах, где когда-то обитали послушники самого удалённого искоренительского приората. Здесь так же лежала стылая корка мерцающего снега, завивались шаловливые снежинки, и слышался треск деревьев, лопающихся от морозной стужи.

Но было тут и нечто странное.

Около портала, понуро опустив головы, слонялись молчаливые призраки, которые будто бы не замечали друг друга и безучастно смотрели в пустоту, спотыкаясь и путаясь в собственных ногах.

Воздух звенел тишиной, и каждый скрип или наше движение были с лёгкостью услышаны приведениями, однако они совсем не встревожились, словно вылакавший бадью самогона деревенский мужик.

Холодело, туман и беззвучная вьюга крепли, а мы неподалёку от врат стояли и о поиске сигила помышляли.

Ефимий задумчиво рассматривал бродящих без цели призраков, пока вдруг не заговорил полушёпотом:

– Я однажды видал духа, на кладбище, что в Прескалье. Слухи ходили, мол, дочь мельника прямо на одном из ветряков повесилась, когда свадьба её с избранником неверным не задалась….

– Мстительный дух – заключил Военег. – Самые опасные они из приведений, ибо месть вскармливают, и даже дотронуться могут да сердце испепелить.

– А так и было на том погосте. Паренёк до-о-олго за могильником наблюдал да смелости набирался перед возлюбленной своей извиниться. Но кто-то искоренителям о девке воскресшей шепнул, и пришлось бедолаге спонтанно с любимой встретиться…. – вынув небольшой медальон, офицер раскрыл его, и с тёплой улыбкой глянул внутрь. – Только вот она и слушать его не пожелала….

– Случаем, не в Холодных сопках то приключилось? – вспомнив отзвуки старого рассказа из уст Ростислава, я вздрогнул.

– Там. Искоренителям пришлось некрополь освещать и разом всех духов успокаивать….

– Пролитая на погосте кровь пробудила всех покойников…. – загадочно протянул Военег. – Странно, что в Прескалье заказ не пришёл.

Офицер насупился:

– И, тем не менее, так всё и было….

Нагнетённая неприступным для тревог спокойствием аура так и просила присесть насупротив прозрачного стёклышка двери потусторонней, и целиком раздумьям отдаться, помышляя о тяжком долге искоренителя, который не терпел длительного отдыха или отсрочки исполнения.

Подумать было о чём….

В чёрные безмолвные ночи по деревням далёким бродили злобные голодные твари, охочие до плоти человеческой и существования мирного. У глубоких рек неизменно сыскивались оскорблённые родом людским наяды, которые по вине какого-нибудь несчастного дуралея, что без причины кидал камни в чистейшую воду, могли невзлюбить всех отдыхающих в речной прохладе путников и карать тех за грехи чужие. Лешие не выносили духа человечьего в своих лесах, игоши глотки родне невинной в дождливый вечерок перегрызали и уползали безнаказанно во тьму. Черти по сусекам пакостили, русалки гостей презирали, духи в местах запустелых да развалинах всё никак с былым проститься не могли – зло терзало северное королевство, будто стая голодных псов курёнка, и по собственной воле покидать эти земли не думало.

Для того и был нужен род служителей, дабы нечисть мерзкую изничтожать и покой миру по мере сил нести, который от страха да лиха вездесущего перевёлся.

Хоть и не имелось у ордена нашего главы, что, окромя прочего, вопреки приказу короля Будимира было, но мы продолжали заказы исполнять и совсем за властью не гнались, даже в помыслах не пытаясь бесчестно узурпировать место полноправного лидера искоренителей.

От непорядка эдакого вся братия на острие меча балансировала, ибо Будимир так и не был извещён о кончине Изяслава – владыки ордена и своего младшего брата, отказавшегося от престола и решившего принять иную судьбу.

Напрасно….

Глубокие думы и утомительные раскопки в штольнях воспоминаний ярких осторожно прервал Военег, который вместе с офицером следил за призраками:

– В самом деле, Мстислав, ритуал наш как будто подействовал!

Я встрепенулся:

– Покамест ещё рано радоваться. У нас ни соли с собой, ни воды освещённой!

– Пару капель то сыщем, только вот как их всех разогнать? – Военег кивнул в сторону духов.

– Неужто у вас и заклятий никаких более нет? Быть того не может! – вмешался вояка.

– А не всякую напасть можно колдовством порешать! – я сжал подвеску. – Это хорошо ещё, что вам меч искоренительский достался. В случае чего, нам подсобите!

Военег внимательно изучил поляну впереди, а затем на нас посмотрел, брови сводя:

– Тоже верно. Я два десятка насчитал: без труда справимся. Но что если они и из ворот полезут?

– Ясное дело, что полезут! – Ефимий едва не вскрикнул. – Они же как пьянчуги в харчевню попрутся!

Так и мялись мы неподалёку от ворот будто троица истуканов, паром из ноздрей пыша да на сигил гневаясь, который опять невесть где пропадал.

Приведений и вправду всего два десятка насчитывалось, и мы бы каждого безо всякого труда одолели. Но тишина недобрая нюх искоренительский не могла облапошить, так и пища о неведомой пока опасности. Я уж и камешек повертел, и к тлению углей прислушаться пытался, да только сопение Военега услыхал и урчание брюха офицерского, каковому явно трапезы не достало.

После розысков безуспешных решили мы прилегающий лес прочесать, при этом беззвучными оставаясь, чтобы звук сигила в тишине подобной не проворонить. Ефимий вроде бы и понял серьёзность наказа моего, но до того тяжёл был, что если б птицы где на ветвях сидели, то попадали бы от сего шума медвежьего, сапожищами дюжими творимого. А Военег напротив, так тихо и скоро вдаль умыкнул, что я даже поспел за ним не сразу, хотя наукой перемещения скрытного уже третий десяток лет владел.

Сколько мы не рыскали вокруг портала да приведений безучастных, а так и не нашли колдовской символ, однако хоть в намерениях духов убедились, которые явно зла нам не желали. Мы лес обшарили, под всякую попавшуюся корягу заглянули, в оврагах проверили, но знаком нигде и не пахло вовсе, отчего подумалось, что снегом его занесло.

Внезапное дуновение ветра свежестью морозной пахнуло.

В один миг все призраки вдруг во вьюге образовавшейся растворились, и безмолвная поляна превратилась в средоточие спокойствия, ибо даже сквозняк не рискнул звуков издавать, хотя и пригибал щуплые деревца к самой земле.

Ясное дело, что любопытство верх взяло над благоразумием, и троица наша вскоре около врат оказалась, иероглифы и руны рассматривая на глыбах льда.

Там были писания на том же малораспространённом языке севера, что и в трактатах чёрных, и я, будучи старшим искоренителем, без труда мог перевести едва ли не все их, впрочем, как и Военег.

Стоило нам у булыжников собраться, как брат мой по ордену тут же коленями к земле припал и внимание своё на фразах иноязычных сосредоточил, шёпотом каждое слово проговаривая, и на нас с Ефимием оборачиваясь, словно о правильности вопрошая.

Военег оживился и увлёкся переводом не на шутку:

– Вот значит как…. – отряхиваясь, он привстал с холодной заснеженной земли. – Это подобие тех же врат, что мы с вами давеча закрыли. Правда на сей раз у них и тексты, и цель совсем иные!

– Девок они нам, что ли, призовут? Иль пирушку знатную закатят? – тон офицера казался отнюдь не шутливым.

– Нет. Это «Колыбель смерти». Отжившие своё отсель выходят.

– Видал я, что они давненько уже с костлявой встретились. Только понять никак не могу: к чему духов то призывать, ежели они и напасть то не сумеют?!

Опережая ответ Военега, я обречённо вздохнул:

– А тут и кроется бес. Призраки эти по обыкновению в образе самых близких людей к родственникам своим являются да покой их крадут, или попросту ужасом столуются, дабы силу обрести….

– Кажись, лиха всякого на века вперёд в мире нашем припасено. Но как же быть нам теперь? – разводя руками, Ефимий уставился на нас.

– Боюсь, на сигил обличение не подействовало, хотя камень говорит, что рядом он совсем и…. – Военег прервался, отвлекаясь на лёгкое потрескивание, которое взялось изливаться из врат.

В созвучном хоре стального лязга мы все вместе повытаскивали мечи и попятились назад, неотрывно следя за потревоженными воротами.

Колыхающаяся меж булыжников пелена вдруг обратилась в спокойную водную гладь, которую тут же стало стягивать льдом, а затем, превратившийся в неподвижную скульптуру образ взорвался тысячами крохотных осколков, в пыли коих явилась некая фигура.

Я остолбенел: глазам привиделся Ростислав.

Однако сейчас он не выглядел тем улыбчивым и добродушным учителем, а, скорее, походил на злобного и обиженного взыскателя податей, который не терпел отказа и мог к рукам прибрать даже последнюю коровку в большом семействе, без сожалений десяток ртов обрекая на мучительную голодную смерть.

Хоть внешне это и был Ростислав, коего Военег прекрасно знал, но сейчас старший искоренитель видел будто бы кого-то другого, ибо даже меч для удара приготовил, и чьё-то имя под нос себе взялся нашёптывать. Ефимий же обречённо на колени обрушился и клинок обронил, как помешанный креститься начиная и молитву бормоча.

Это определённо было одно и то же создание, но отчего-то каждый из нас видел его по-своему, возможно, как нам того хотелось.

Первым, оно со мной заговорило:

– Как долго я ждал этого мига, Мстислав – протягивая руки, морок хотел было дотронуться. – Ты спасти меня можешь! Нет у меня мочи больше меж мирами слоняться, я в приорат, к заказам и ученикам своим хочу! Пожалуйста, Мстислав, молю тебя: обменяй же скорее душу мою на одного из них! – призрак бросил резкий взор на товарищей моих. – Не медли, прошу тебя! Портал так и тянет обратно!

Ошалевшими взглядами мы переглянулись с Военегом да Ефимием, и в глазах каждого я увидел лишь одно: дикое желание наброситься друг на друга и неосознанно духа многоликого из ловушки высвободить, существо его на одну из душ наших меняя. И чем ближе я к шагу сему был, тем яростнее сопротивлялся мой наречённый камень, и тем более размытой становилась такая знакомая речь Ростислава, который, вопреки характеру своему, всё настойчивее крови требовал.

Наконец, Ефимий не выдержал томительного ожидания и с остервенением кинулся на Военега, тут же получая не менее свирепый отпор.

Товарищи мои волками сцепились и давай в фехтовании упражняться, едва ли головы друг другу не снося.

Я чувствовал жар камня, ощущал его раскалённые прикосновения под кольчугой, пока запах собственной кожи не почуял.

Взревев и по сторонам оглядываясь, я увидел, что у ворот вовсе нет никого, а соратники смертным боем бьются, прошение фантома удовлетворяя.

К Военегу я стремительно подбежал да оттянул его от бушующего вояки, наручом нос искоренителю в пылу стычки разбив и обезоружив от греха подальше, а Ефимию прямо эфесом по зубам садануть пришлось, да так это неловко в суматохе вышло, что вояка на спину повалился.

По выкрикам недовольным и несдержанной офицерской брани ясно стало, что оба приятеля моих в себя пришли, отчего и я выдохнул с облегчением. Тут и тишина прекратилась, и снег валить перестал, а прямо окрест ворот огромный круг сигила проступил, от коего пар сизый змеился.

Пока вокруг спокойно было, да из ворот не лез никто, я ветвь с сосёнки срубил и запалил её, к печати прикладывая.

Как только символ целостность утратил, булыжники таять прямо на глазах взялись, и спустя пару мгновений лишь лужа мутная на лужайке осталась да парочка воинов поколоченных, которые понапрасну едва друг друга не извели.

Я с улыбкой рухнул наземь и перевернулся на спину, глядя в серое небо и вновь слыша шутливые перепалки товарищей.

Мне теперь одного хотелось: мага этого проклятого из небытия вытащить и вместе с библиотекой его дьявольской спалить, навсегда выжигая чёрные знания о кровавой магии и врата уничтожая, которые не только зло порождали, но и мысли печальные, коим лишь в одиночестве предаваться следовало где-нибудь в тихом укромном местечке приората Верхоречья….

XIV

Далеко на севере, за ветреными горными перевалами, что высокой чертою изогнутых хребтов отделяли северное королевство от владений короля Рознега, располагалось нагорное государство, самостоятельно провозгласившее себя таковым после печального отделения от земель Будимира.

Вся территория подконтрольная Рознегу была покрыта снегами и мирилась с вечной мерзлотой, которая лишь изредка ослабляла железную хватку, парой летних месяцев прогревая бескрайние стылые просторы до лёгких прогалин. Суровый климат породил складный и толстокожий народ крайнего севера, каковой из-за своих однообразных мест обитания охотничьим ремеслом славился да умением приспосабливаться к обстановке недружелюбной, ибо для них не сыскалось в свете более требовательного учителя чем непостоянный лик погоды, заставляющий выживать и не сидеть сложа руки.

Так и жили закалённые метелями северяне в вечных холодах среди сугробов: охотой на животинку крупную промышляя, лесозаготовкой занимаясь и целые города отстраивая во славу короля своего, который в столице королевства нагорного заседал.

Огромный величественный город – Белоснежие, стоял высоко на холме, возвышаясь над необъятными лесами и деревнями крупными, раскидистыми далями степей, схваченными вековым льдом реками и вырубками вездесущими, где трудились разгорячённые ватаги крепких мужиков.

Белоснежие скрывалось за неприступной стеной и рвом глубоким, который был заполнен нескончаемыми городскими нечистотами, медленно утекающими куда-то на равнину. Вокруг города дымились башни дозорные, под стенами брали начало десятки скотных ферм и несколько лесопилок, около каковых толпились упитанные тяжеловозные кони с загруженными до отказа повозками – тяжкий труд не кончался ни на минуту.

Внутри же, в сердце своих обширных владений, в тёплом и со вкусом обставленном дворце скучал сам король Рознег, стоя напротив многочисленных полотен с живописью и попивая дорогое вино, бочонок с которым покоился под резным столом у трона.

Король кого-то ждал, то и дело оборачиваясь на запертые двери и отправляя слуг к дозорным башням, дабы те вести доносили о приближающихся путниках.

Но никаких новостей не было….

У одного из десятков великолепных красочных полотен стоял мужчина средних лет со скрещенными за спиною руками. Его тёмные волосы были зачёсаны назад, уши слегка оттопырены тяжёлой короной, и могло показаться, что выглядел он несколько неказисто, но осанку держал ровно, будто бы родившись у мягкой спинки королевского престола.

Это был Рознег.

Владыка северного народа рассматривал огромную картину, что была написана маслом: в кругу людей под чёрными балахонами происходил некий ритуал, в центре коего лежала стреноженная девушка и громко кричала, не в силах пробудить в своих молящихся злым силам истязателях сердечность.

Внезапно, королевскую обитель потревожил гость, вторгаясь внутрь без приглашения.

В освещённые сотнями свечей чертоги вошёл покрытый меховым капюшоном высокий и крупный человек, который остановился у дверей и неспешно отряхнулся. Он стянул епанчу из шерсти горного медведя, а затем бодро вышагнул к пропавшему в искусстве созерцателю, придерживая тяжеловесные ножны за вычурный эфес церемониального меча.

Позолоченный венец незнакомца топазами да изумрудами сверкал, борода чёрная сплетена аккуратно была, длинные волосы седин не имели, и густы оставались, будто камыш болотный, хотя господин этот пятый десяток лет разменял.

– Что за бесцеремонность?! – поглощённый чудесными образами Рознег яростно отвлёкся от картины, чернее крови покойника делаясь, но, увидев посетителя, тут же подобрел.

Такого долгожданного гостя, который без должного предупреждения вошёл внутрь, поспешил-таки представить подоспевший неоткуда перепуганный юноша в изысканном наряде, низко кланяясь при этом:

– С визитом к его величеству королю Рознегу чёрному господин Станимир пожаловал!

– Моё почтение, ваше величество! – широко улыбаясь, Станимир поклонился.

– Здравствуй, мой дорогой друг! – король искренне обрадовался, крепко обнимаясь с приятелем. – Как же долго я визита твоего ждал! Давай же, не томи, делись новостями со мной! Слуги! – окрикивая удирающего впопыхах юнца, Рознег сделал широкий жест рукой. – Стол нам готовьте!

По велению вся королевская прислуга бросилась прихоти монарха исполнять: девчушки прибежали да скатерти белые на стол положили, кубки золотые принесли и блюда серебряные с нарезками мясными, обещаясь вскоре и горячее подать.

Принял гость щедрое предложение и на массивный стул к столу присел, на короля глядя, который на престоле лениво развалился.

Станимир начал речь:

– Привёз я вестей, владыка, и много. Как и приказывали вы, всё об искоренителях выведал: Глава ордена их, Изяслав, в столице королевства северного заседает…. – вынимая бумагу, собеседник внимательно вычитывал собственные записи. – Один из приоратов на самой границе с югом стоит – в Верхоречье. Ростислав там искоренитель старший. В Прескалье, помимо главы, так же старшие есть – Военег и Яромир. Если первый опасности особой не представляет, то второй же, будто бес лютый и ни к кому веры не питает, лишь к амулетам да веригам рун своим.

– Ох, как славно то! – Рознег громко похлопал в ладоши. – А что по нашим военным планам сообщишь? Гонцы вестей утешительных не слали, неужели не удалась уловка?

– Войско короля Будимира весьма скоро спохватилось, и атаку они без труда отбили да в оборону ушли. Не вышло у воинов наших с одного захода брешь в защите королевства северного пробить – Станимир виновато склонил голову. – Однако не все это скверные новости, владыка. Будимир оскорбился деяниями нашими, и, видать, поход к перевалам готовить взялся, дабы народ тамошний потеснить. Мы нарочного из Прескалья перехватили, и в послании речь лишь о разведке шла, но, боюсь, соглашению мирному так или иначе конец настал, и войны уж не избежать….

– Ты ли сказал «видать»? – изумился король.

– Прошу прощения, ваше величество.

– Не простит Будимир подобной дерзости, признаю это. Северное королевство невероятно сильно. Мощь их заключается отнюдь не только в силе правителя, но и в любви народа к оному. Посему, задача представляется трудной, и даже неисполнимой. Однако и у непреступных стен всегда имеется слабое место…. – Рознег приподнял подбородок, рассеивая прежние иллюзии о какой-либо неказистости и являя чёткие очертания сильной личности аристократического рода.

В профиль его худощавое лицо становилось необычайно деловым и серьёзным, а надменный и острый взгляд под играющими бровями выдавали его королевское происхождение.

Молчание не затянулось надолго.

Станимир взялся за предположения:

– Неожиданность? Так ведь пытались уже….

– Нет же, друг мой. Хитрость! – насадив на вилку прозрачный ломоть мяса, властитель нагорного королевства принялся разъяснять мысли на пальцах. – Ты только представь, что северное королевство – это огромное спелое яблоко, которое наливается яркими и тёплыми лучами солнца в изысканном королевском саду! – король вновь обратился к одной из картин, где среди пышных зелёных яблонь прогуливалась юная парочка аристократов, обсуждающая мягкие летние погоды. – И для того, чтобы на сей плод не позарились и другие августейшие особы, нам следует вскормить хитрого и ловкого червя, каковой изнутри пожрёт столь притягательное яблочко, делая его сухим, безжизненным и малопригодным в пищу.

– Я не совсем понимаю ход подобных мыслей, ваше величество.

– Хорошо, мой дорогой друг, я с радостью расскажу тебе свой без стеснения сказать гениальный план. Прошу! – указав на стол, правитель кивнул стоящему подле слуге, дабы тот до краёв наполнил кубки. – Как было верно подмечено, у Будимира огромная и искусная армия, а его люди верны ему до последнего человека, оттого и речи идти не может о шпионах – раскусят их в миг!

– Вы хотите сказать, что нам следует каким-то образом изжить влияние Будимира?

– И снова нет! – Рознег хлопнул себя по коленке. – Как я уже упомянул ранее, люд предан Будимиру, посему совсем иной подход нужен. Нам необходимо расколоть его земли на маленькие беспомощные части, а опосля по осколку поглотить этот лакомый кусочек пирога!

– Я, кажется, понимать начинаю….

– Полно, друг мой. Позвал я тебя не этикету следовать, а дружбу нашу новыми испытаниями укрепить, да волю мою исполнить.

Кивнув, гость прокричал:

– Не пощажу жизни своей!

– Как ты знаешь, не все из моих родных следовали завету предков. Были среди нас жестокие и весьма кровавые правители…. – король сделался мрачнее снежной пурги, которая по-прежнему крепла снаружи и юрким сквознячком тревожила пламя сот свечей. – Полагаю я, что тебе не составит труда отыскать моего младшего брата?

Визави нахмурился и тяжело вздохнул, опустив голову:

– Раз уж беседа наша официальность утратила, то, думаю, вы на откровенность мою рассчитываете? – точно бы констатировав, он глянул исподлобья.

Ухмыльнувшись, король согласно кивнул в ответ несколько раз.

– Ваш прошлый приказ, касающийся Любомира, я в точности исполнил, и исчезновение его внезапное действительно как побег выглядело. Однако обязан признаться, что есть вещи, о коих мне следовало с самого начала поведать…. – в голосе рассказчика слышалась лёгкая неуверенность. – Не Любомир умертвил капитана стражи, а я, самолично клинку его горло предал.

– Я знаю, дорогой мой друг. Я всё знаю – король будто бы укрепился в своей вере.

– Кроме того, я должен сообщить, что Любомир всё-таки проник в вашу библиотеку, и абсолютно все фолианты чёрные к рукам прибрал.

– Признаться, об этом я так же осведомлён, и могу с уверенностью сказать, что не зол на тебя, а совсем даже напротив – улыбка вновь скользнула по лику Рознега. – Мы оба знаем, к чему могут привести игрища бездумные с чёрной магией, но, боюсь, сейчас нам просто необходимо ею воспользоваться. Правда на сей раз против нашего врага! – окольцованные перстнями пальцы сжались в кулаки.

– Я понял вас, ваше величество.

– Славно, мой дорогой друг. В таком разе, отыщите же брата моего и предложите ему использовать свои неоспоримые таланты во благо нагорного народа, во славу нашего королевства. И, быть может, если ему удастся исполнить мою волю, он сможет вернуться…домой. В любящую семью.

– Если это всё, ваше величество, то я вынужден немедленно собираться в путь!

– Ступай же, дорогой мой Станимир. Ступай с благословением короля и своего доброго друга!

– Я исполню вашу волю, во что бы то ни стало, повелитель….

Три долгих дня и бессонных ночи ждал беспокойный Рознег весточки от своего товарища. Король не мог ни есть, ни спать, всецело предаваясь мыслям о грядущей войне и младшем брате, которого он когда-то собственноручно изгнал из города.

Придворным было приказано не беспокоить задумчивого властелина. Даже кухарки, каковые отменно готовили жареного поросенка, так обожаемого Рознегом под прохладное винишко, слонялись во время этого утомительного и тревожного ожидания без дела.

По городу незамедлительно слушок пошёл, что занемог правитель, а его ближайший друг и соратник сорвался в путь как раз таки за лекарством от неведомой хвори. Сплетни множились, языки злые уже иной порядок в королевстве пророчили, но никто из окружения Рознега не решался нарушить приказа и вторгнуться в его покои.

Наконец, в ненастное утро четвёртого дня входные ворота Белоснежия встретили вымотанную пару путников, которые выглядели так, словно все эти дни пробирались сквозь снежную пургу горных перевалов и ветреных ущелий. Впереди, на шерстяном белом коне с длинной гривой, скакал Станимир – близкий товарищ Рознега, а следом, насупившись и вжавшись в тёплую меховую одёжу, держался сам Любомир – младший брат короля, старательно скрывающий лик от горожан.

Стража протрубила с самой высокой башни города, и в этот же миг дверь палат королевских широко распахнулась, а в пустующие чертоги выбежал владыка, выглядевший необычайно свежо для нескольких напряжённых ночей без сна. Он ожидал, вернее даже алкал убедиться, уверенно констатировать выполнение данного ранее приказа, ибо был искренне и безошибочно уверен в своём дорогом и преданном товарище.

Люд любопытный высыпал на улицы, зеваки нетерпеливые заполонили площади да балконы в непреодолимом желании увидеть короля в добром здравии.

Народ тепло и ликующе встретил Рознега и Любомира, с хвалебными речами следя за воссоединением королевской семьи. Галдящие толпы непрерывно в ладоши хлопали и радостно приветствовали потерянного сына Белоснежия, пока ритуал этот короткий не прекратился.

После скупых ужимок двух братьев, наедине с особами королевской крови было дозволено остаться лишь Станимиру, который с неподдельной гордостью наблюдал за содеянным.

Рознег устроил пышное пиршество в честь возвращения Любомира, дабы тот раздобрел и мог пойти на уступки, приняв то самое предложение, ради которого, собственно, и была проведена вся поисковая кампания.

Долго родственники друг на друга поглядывали. Вроде бы оба и вина испили достаточно, и обстановка к беседе обстоятельной располагала, но Любомир как будто не в своей тарелке был, точно бы из глухого леса вылез и цивилизованном обществе не знал ничего.

Мудрый и терпеливый король не стал давить на гостя, однако диалог всё же рискнул начать:

– Рад я, что ты вернулся к нам, брат мой. Вижу, походная жизнь шла лишь на пользу тебе. Ты ничуть не осунулся!

– Признаться, все эти годы я лишь только о том и помышлял, как бы отомстить тебе – начал с внезапных откровений Любомир, поднявшись с насиженного места. – Но мытарства, лишения, испытания, невзгоды и размышления к тому меня подтолкнули, что ты всецело прав был. Теперь я понимаю, ты всего-навсего по совести поступал, как должно, и исполнял священный долг нашего рода.

– Брат мой, мог ли я позволить тебе утонуть в том зле, которое ты собственноручно посеял вокруг себя? Был бы я тогда истинным королём своего народа?! – Рознег прильнул к стоящему у стола Любомиру в упор, осторожно кладя ладонь на его плечо.

– И я благодарен тебе за это – братья скрепили слова крепкими объятиями.

– Не спеши благодарностями сыпать…. – виновато опуская взгляд, Рознег печально улыбнулся.

– Знаю я, что для наших земель настали трудные времена и отыскал ты меня не просто так – улыбнулся в ответ Любомир. – В ином случае, я бы попросту не позволил себя найти, однако сейчас….

– Всё так, брат мой. Северное королевство имеет огромные плодородные земли, армию – оно процветает и здравствует. До поры, нам удавалось вести с ними честную торговлю, поставлять им лучшие товары из нагорных регионов. Но сейчас, даже столь условному и выгодному обеим сторонам миру конец пришёл: король Будимир отказался идти на уступки и оказывать дальнейшую помощь нашему народу. Он и рассматривать не стал предложение о передаче северных провинций в моё пользование, как то было сотни лет назад – глотнув вина, король присел на трон. – Регионы наших предков, дедов и отцов, братьев – наша по праву земля сейчас находится в загребущих лапах Будимира, и он ни в какую не желает отдать этот жалкий кусочек, который изменит жизнь нашего народа, и ничуть не ослабит северное королевство! – Рознег швырнул кубок вдаль чертогов, разнося металлический звон по каменным стенам. – Всё, что мы потребовали – это наше по праву наследие! Пара ферм и несколько полей для более комфортного существования в вечной мерзлоте. Будимир отказал нам, пообещав пойти войной, если мы вдруг попробуем вторгнуться в этот клочок его государства силой!

К разговору присоединился Станимир, закусывающий горячим мясом и сдержанно ожидающий момента:

– Войска наши в день минуют перевал и, в случае мирных переговоров, заберут во славу нагорного народа все провинции на границе с Вересковкой, а тогда можно будет и понадеяться, что Будимир не станет людом попросту рисковать. Однако если не сработает план наш, как с первой попыткой обернулось, то мы твоею бы помощью заручиться хотели, Любомир, и иным способом желаемого достигнуть.

– Именно! – воскликнул Рознег. – Мы не можем допустить длительного и кровопролитного противостояния, поэтому самое время заставить Будимира вспомнить и о своих корнях, вспомнить о мифах и легендах, о том зле, которое когда-то терзало их земли и так же не желало уступать!

– Боюсь, у вас едва ли получиться воспользоваться моей помощью в данном деле. Я уже давно не тот безрассудный юнец, что без оглядки черпает силы древней магии – она столь же могущественна, как и опасна. Да и потом, орден искоренителей призван разрешать подобные вопросы, отчего вся кампания остаётся под угрозой срыва ещё до её начала – заключил Любомир.

– Не стоит волноваться. Мы предвидели твои опасения и готовы меры принять по устранению этого пресловутого ордена – Станимир замолчал на некоторое время, отпивая вино. – Ежели ты положительное решение примешь, то нам останется только главу их с поста убрать, способного сплотить их воедино и дать организованный отпор врагу.

– А мне, верно, лишь согласиться остаётся?

– Я не смею требовать, брат мой, и не стану заставлять тебя принимать это решение силой….

Любомир принял столь необычное предложение, будто бы вовсе нисколько не терзаясь раздумьями, даже не смотря на явную необходимость воззвания к запретным знаниям. Возможно, причиной тому послужило желание оправдать надежды старшего брата и исполнить долг своего рода, должным образом служа народу, а может, в душе взыграли старые чувства, и он всё же почуял вину за прошлое и просто хотел искупить её.

После составления плана и длительной подготовки сорвался Любомир в путь далёкий через всю страну, сквозь метели холодные да снега колючие. По непокорливым горам, ущельям узким, перевалам заснеженным, непроходимым лесам и опасным топям нёсся он с одной единственной чёрной книгой под плащом, дабы к ужасам прошлого на вражьей земле воззвать и смуту неприятелю нести.

Но так же влёк потомок рода королевского и куда более тяжёлый груз, нежели фолиант с магией опасной: звонкие вериги вины, цепями сожалений бередящие душу….

Много лет назад, ещё будучи шальным юнцом, Любомир всерьёз увлекался волшебством нечистым. После коронации Рознега, которому обязанности не позволяли в полной мере присматривать за младшим братом, молодой принц обратился к запретной вере и стал проявлять живой интерес к оккультным наукам. Его страсть к познанию, необъяснимые способности и неисчерпаемая энергия вскоре открыли перед ним все мыслимые пределы и начисто разрушили каждый барьер здравого смысла, что стоял на пути неоднозначного просветления.

В ту пору Рознегу досталось полуживое королевство, которое уже довольно продолжительное время находилось в упадке стараниями заскорузлых и без преувеличения устаревших взглядов его покойного отца. Нагорные земли были отрезаны от внешнего мира и никаких связей с ближайшими соседями, что обитали немногим южнее, не поддерживали. Однако вскоре свежеиспечённый король решил исправить это и заключил выгодное торговое соглашение с северным королевством, отчего замёрзший и вымотанный народ получил-таки возможность лично вести дела с чужаками на юге.

Но нашлись и несогласные.

Западные провинции нагорного региона, напротив, потеряли всякий шанс торговать со своими же братьями, ибо теперь все основные припасы уходили на юг, прямиком в северное королевство. Охотничьи трофеи, металлы драгоценные и минералы, избыток мяса – всё отправлялось с караванами к новым приятелям Рознега, что мало-помалу разобщало целые кланы.

Вассалы не вытерпели подобного оскорбления со стороны своего молодого монарха, и вместо переговоров они решили пойти войною против Рознега, бессовестно атакуя Белоснежие. Вспыхнувшее пожаром в засуху противостояние продлилось недолго: столицу осадили в несколько дней, и Рознег был вынужден скрыться в замке вместе с братом, недобитыми остатками собственной армии и малочисленным гарнизоном.

В ходе военной кампании Рознег даже пообещал исправить ситуацию и пересмотреть договорённости, однако время было безвозвратно упущено, и разорённые теперь противники хотели лишь смерти недостойного правителя.

Тогда-то в дело и ввязался юный Любомир, тайком от брата решивший прибегнуть к неприкосновенной силе предков – фолианту сущего.

Запретная книга гласила, что при должном почтении мёртвые обязывались сослужить живым хорошую службу и оберегать тех в случае непредвиденной опасности, а затем, после исполнения клятвы, покойникам вновь предстояло вернуться на покой, дабы навеки пожинать плоды заслуженного отдыха.

Без малейшего страха, в одиночку принц удрал из замка под покровом снежной бури и добрался до кладбища героев, где были захоронены великие воины всех минувших за последние несколько веков битв. Любомир прилежно исполнил необходимый ритуал и вернул к жизни каждого павшего витязя, что когда-то проливал свою кровь на земле нагорного королевства.

Как и желал колдун, войско мертвецов без устали и сожаления покарало всякого, кто осмелился встать против королевской власти. Однако в ходе обряда выяснилось, что посмертно усопшим не выказывали должного уважения и почёта, отчего после кровопролитной бойни покойники с той же яростью и ненавистью, присущей прошлому ворогу, набросились на Белоснежие. Но, сотнями лет лежащие в могилах бойцы, оказались куда более лёгкой, предсказуемой и хрупкой мишенью, ежели закалённые холодами да бурями охотники, ремесленники, кузнецы и воины западных провинций. Хоть мертвяки и вторглись внутрь города и перебили большую часть солдат и простолюдинов, с ними удалось-таки покончить, изводя под корень всё их несметное полчище.

Король лично принимал участие в обороне своего пристанища и едва не погиб при этом, получив тяжелейшее ранение. Тогда, находясь на грани смерти, он догадался о причастности своего брата, но так и не решился предать того справедливому суду, оставляя приговор на лучшее время.

Любомира заковали в кандалы, упрятав в самую дальнюю темницу Белоснежия.

Когда же минуло несколько месяцев заключения, отпущенные Любомиру, Рознег принял-таки единственно верное в данном случае решение: изгнать принца из нагорного королевства навсегда. Но, капитан стражи был так же обо всём осведомлён, и потребовал от короля более честного и сурового суда над принцем, в случае отказа грозя поведать всему народу горькую правду. Однако Рознег и тогда не посмел отнять жизнь у собственного брата даже посредством чужих рук, и приказал своему доброму другу устроить для Любомира побег.

Верный и преданный королю Станимир исполнил столь непривычный приказ, и о Любомире с тех пор более никто и не слышал, словно не было его никогда.

До сего момента.

Сейчас принц и близко не походил на того дерзкого и безрассудного юнца, который мог не взирая на последствия прибегнуть к запретным и пагубным чарам. Уроки прошлого, как видно, воспитали в нём должную осторожность, и теперь он знал наверняка, что не обе чаши вселенских весов принадлежат ему, а такая призрачная и вроде бы далёкая расплата всегда настигает должника, не признавая укромных уголков даже в самых отдалённых и недосягаемых землях….

Любомир без долгих остановок и привалов преодолел едва ли не половину страны, пока коня не загнал, падая с того во время трудной переправы через заснеженный перевал. По близости не было ни единого селения, да и мошна звенела лишь несколькими монетами, отчего принцу пришлось проститься со скакуном и продолжить путь налегке, кутаясь в меховую кирасу и плотный походный плащ.

Дорога была непригодной для пешего хода, ибо снег валил стеною каменной и метель кружила. Дабы навечно не сгинуть в ледяном плену, Любомир укрылся в куцей природной пещере, что располагалась меж раскидистых ветвей сосен. Наломав дров, наскоро обустроив едва ли не сквозной альков, принц развёл большой горячий костёр, и собрался было подкрепиться на скорую руку, однако сума его прохудилась в дороге и почти все припасы оказались где-то позади, под крепнущей толщей снега вечно-ледяной страны.

Но Любомир и в этом разе не опустил озябшие руки, а попросту вернулся к уже оледеневшей туше коня и мечом коротким срезал щедрый кусок едва ли не парного мяса.

До самой ночи он в снегах бескрайних плутал да лагерь к ночлегу подготавливал, пока силы не покинули. В округе ни волков не было, ни бизонов с тиграми снежными, посему без опасений завалился скиталец уставший в ельник, живот до отказа прожаренным куском конины набив.

С новым днём Любомир таки минул злосчастный горный перевал и оказался на рубеже с северным королевством, откуда, договорившись со встреченной свитой странствующих торговцев, он направился в центр земель Будимира.

Принц плащ свой продал, травы алхимические и бестиарий с фауной нагорных земель, но взамен сведений полезных получил и об искоренителях всяческих историй познавательных разузнал. Ему отчаянно требовались чёткие подтверждения о местонахождении каждого приората, ибо воплощение плана королевского могло оказаться невозможным в случае неправильного места применения чёрной магии.

Очагом и центром зачатка замысла Любомир избрал непроходимые топи около села Залесье.

Пока купцы мимо сёл и деревень стёжками да большаками следовали, принц в каждой из них сведения о болотах собирал: одни говорили, что нет никакой возможности там без проводника пройти, а другие же напротив, бахвалились да порывались сквозь топи Залеские хоть целое войско провести, главное, чтобы монеток щедро в мошну отсыпали.

Так и прошёл весь путь до самого Залесья: то байки и сплетни из пьяных уст пропойцев, то небылицы и сказки от стариков, которые до седин в деревнях околачивались и лишь язык свой длинный отрастили, видать, у бардов мастерство красноречия разучив….

XV

От липких брызг крови искоренителя старшего да пота собственного в снегу грязном умывшись, через левое плечо поплевав, мы прямиком в приорат поскакали, ни коней не щадя, ни себя, отказываясь безропотно непогодице подчиняться.

Камни наречённые опосля запертых врат совсем потухли, и даже нечисть блудящую нигде не чуяли, посему углубляться дальше на север смысла то и не было, ибо и столица уже находилась неподалёку и хребты горные, около которых лишь несколько деревень жалких прозябали и попасть туда едва ли возможным представлялось.

В Прескалье, по клятвенному заверению Военега, не оставалось бойцов помочь нам способных, зато в Верхоречье, как я полагал, наверняка могла сыскаться парочка одарённых учеников, которые очень бы кстати в поиске и закрытии врат пригодились. Кроме того, мой приказ через эпистолу давнишнюю не велел никому приората покидать, отчего искоренители, каковые всё-таки могли вернуться с тех злополучных заказов, уже без сомнений ждали свежих распоряжений.

Путь наш нелёгкий лежал через покрытые первым снегом равнины и раздетые лютыми сквозняками леса, продуваемые теперь всеми ветрами. В каждой встреченной деревне нам задерживаться ненадолго приходилось ради коней, дабы скакуны силы пополняли и не передохли в дороге, как то случилось с первой клячей Ефимия, не всуе упомянутой.

Пока скотина уморённая на конюшнях харчевалась, мы величину мошны офицера проверяли да выпивку разнообразную в корчмах пробовали, надеясь случайно новости о ходе войны узнать и по слухам о делах искоренительских в Прескалье пронюхать. Но деревенщины скупы были на молву, и даже оплаченный бурдюк не сулил ожидаемых вестей; лишь сомнительными байками нас потчевали, стараясь попусту языки не распускать.

Наверняка выяснить немногое удалось: большие скопления разномастных тварей стали околачиваться даже близ большаков, оттого путешествия превратились в опасную и безрассудную игру, из коей не всегда удавалось выйти с головёшкой на плечах – так говаривал люд. Богатейшие купцы со свитами из лучших воинов и те на гузне ровно сидели да чаёк из собственных запасов попивали, послушно ожидая смены столь тревожной для торговли обстановки.

Так же один малоприятный старик поведал о нечистых на руку искоренителях, которые якобы объявились где-то далеко у южных границ. По словам старичины, служители эти убытков больше чем лешие да верлиоки нанесли, скотники на благо ордена своего не хуже чудовищ беспардонных опустошая. Военег на обвинения подобные грудь колесом выгнул и едва язык рассказчику пожилому не обкорнал, однако старец всей семьёй своей поклялся, что правдой было каждое слово. Хоть из семейства и осталась у деда болтливого жена одна, каковая в той же корчме сидела и похуже русалки или кикиморы шипела на всех, но поверили мы ему, вместе с бестией сварливой поскорее прочь спроваживая.

В другом селе, прямо на конюшне с мужиками бражку знатную потягивая, мы о странной прогалине услыхали, дескать, землемер меж сёлами местечко под мельницу искал да на полянку проклятую наткнулся. Она аккурат форму круга имела, а всё пространство её было огнём выжжено и телами тварей ужасных завалено, коим числа не нашлось. Поддав хорошенько, мы, ясное дело, поведали добрым конюхам о том, что диво это наших рук дело, а честь искоренительская велела в тайне сие держать, дабы новой беды на головы их плешивые не накликать.

Знакомцы наши новые суеверными малыми оказались, и под страхом лиха пообещали секрет этот схоронить, как и попойку нынешнюю, ибо всё могло самой страшной бедою для них закончиться: гневом бабьим, от которого, признаться, даже у меня в суме оберега не нашлось бы.

Так и двигалось трио наше на юг, то обрывки скверных вестей собирая, то весёлых, а иной раз и россказни пустые, не годящиеся даже за кружечкой в шинке мерзком для обсуждения.

Не день и не два мы полями бескрайними, деревеньками мирными да сёлами всяческими любовались, однако, в конце концов, всё-таки достигли рубежей моих родных краёв, где в скитаниях праздных и шалостях мелких всё отрочество минуло.

Ближе к южным лесам до сей поры снег не выпал, а ветер и вовсе тёплым чудился после ледяного сквозняка серединных территорий и северных провинций.

Спутники мои, казалось, повеселели, когда угрюмая и колючая погода, подобная щетине кабаньей, где-то далеко за спиной осталась и угнаться за нами не могла. Пока. В полях вновь стали встречаться весело щебечущие птицы, зайцы жирные да косули, а при переходе ручейка у Косых ветров, даже медведь попался тикающий от егеря, который зачем то изловить его хотел.

Когда мы уже недалече от приората были, офицер солнцу скромному удивился, и его, видать, на беседу потянуло:

– Кажись, прибыли почти. Мне вот интересно теперь: план то наш, каков будет? Искоренителей этих новоявленных отловить, иль ворота искать продолжить? – вдыхая прохладный воздух, Ефимий щурился от солнечных лучей, которые будто бы намеренно лишь в него целили.

– А ты полагаешь, они доброе имя ордена нашего ещё пуще опорочат? – опередил меня Военег, усмехнувшись.

– Я думаю, что пустомелей, как и болтунов, перевоспитывать следует: вышел здоровьем да сложением – в войско королевское, не вышел – в орден ваш, и тренировать его, пока ремесло искоренительское вдоль и поперёк не освоит! Тогда и болтать попусту перестанут да слухи выдумывать!

Я широко улыбнулся:

– Или бунт против короны поднимут.

И рассмеялись мы втроём подобно мужичью деревенскому, каковое баб голых в купальне увидало.

Тем временем стёжка пьяная из лесу выбегала да с пригорка вниз катилась, где в лёгкой дымке таял оплот каменный – искоренительский приорат при Верхоречье.

Высокая длинная стена тянулась вдоль волнующейся ряби стремительной реки – Тишинки, которая не ближе чем в версте от бастиона была. В прозрачной водной глади проносились разноцветные листья и осколки утреннего льда, что где-то выше по течению от камышей откололся. Около берегов утки домашние плавали, а за ними пёс сторожевой бдел, каковой в траве неподалёку вертелся.

Дорожка обрывалась у узкого мостка десятилетия назад через речушку перекинутого. Около переправы указатель из груды камней торчал, на нём висел масляный светильник, который пастух по возвращению с отарой поджигал, чтобы мимо приората путники да торговцы не проходили.

Над маленьким замком кое-где трубы дымились, ибо прозелиты к вечернему холодку печи натапливали да покои прогревали, дабы пальцы не морозить при дотошном изучении бестиариев. За стенами кузница мечами звенела, блеяние овец раздавалось, которых, видать, стригли, да знакомые до боли выкрики Радигоста, уроками доходчивыми учеников гоняющие.

Мы спешно переправились через мост и к крепи поскакали, но приближение наше караульные заприметили.

Со стен приората нас встретил оглушающий гул военного горна, дающий сигнал остановиться, а затем в колпак металлический стражник прокричал:

– А ну на месте стоять! Кто такие? Куда путь держите?

Не смотря на расстояние не близкое, речь его отчётливо слышалась.

– Отставить! – офицер вытянулся в седле и прокричал в ответ.

– Не слышит он нас, Ефимий – я глянул на Военега. – Военег?

Одновременно мы достали наречённые камни и вытянули перед собой.

Вояка на это лишь издевательски усмехнулся:

– Карман шире держите! Как будто орёл он, и увидит камешки ваши!

Не успел Ефимий живот надорвать от шутки не смешной, как ворота вдалеке распахнулись.

Наконец-то оставив позади столь утомительные скитания, мы въехали в родные мне и такие надёжные стены приората, каждый закуток коего я наизусть знал.

Во дворе, всё так же мучая тренировочных кукол и сердце наставника Радигоста, упражнялись молодые прозелиты, яростно, но не точно, избивая бездушные чучела. В просторном загоне рыли грязь упитанные боровы, покрытые густой шерстью, а рядом, за крепкими пряслами, ржали могучие и откормленные кони, порода которых была выведена специально для искоренителей. Вычёсывая пышные гривы скакунов, конюх неизменно ворчал, по обыкновению испачкав свои сапоги в навозе и кляня за это весь мир.

Мне вдруг стало так спокойно и уютно, что я совсем позабыл обо всё ещё раскрытых вратах, угрожающих миру опустошением и расколом; кровожадных бестиях злобных, удалённых деревеньках, где жителям и надеяться было не на кого, да и о маге проклятом, что устроил переполох в северном королевстве.

Сейчас, оказавшись за крепкими стенами, мне попросту захотелось повесить свой меч на крюк и отойти от дел искоренителя, переписывая в бестиарии полезные сведения о прошлых заслугах. Запах Тишинки прямо-таки взывал к этому; аромат свежеиспечённого хлеба из деревни так и молил задержаться хоть на денёк, дабы холодным вечером собраться у камина в кругу учеников и поведать им о мире, о тех невообразимых опасностях, которые тем ещё только предстояло познать.

За спиной сурово громыхнули дубовые ворота, и исполнительные стражники без промедления разошлись по постам, приветствуя меня короткими кивками.

Оставив скакунов на конюшне, пожитки по сумам седельным растолкав и жаркие объятия Радигоста стерпев, мы направились в приорат.

Ефимий совсем ничему не удивился, держа руку на эфесе и вышагивая за мною следом, а вот Военег явно обескуражен был, словно чаял увидеть угрожающий размерами оплот искоренительской братии, наводящий ужас лишь одним своим видом. Однако старший искоренитель сдержался и не стал ёрничать да восхвалять гигантский замок служителей в Прескалье, а просто неоднозначно усмехнулся и проследовал дальше.

Мы вошли в широкий безлюдный зал, где стоял лишь длинный стол и несколько скамей. В помещении разносилось эхо пламени факелов и протяжные постукивания сапогов, шоркающих по каменному полу.

Пока я воспоминаниям предавался, а вояка с Военегом шептались о чём то, Радигост на кухню отлучился да приказал наскоро кушаний изготовить, дабы нас с дороги накормить.

Сам он присесть предложил, у лавки стоя, и первым разговор начал:

– Рад я, Мстислав, что цел ты остался! По королевству каких только слухов не ходит, и все скверные! – он ударил по столу.

Я улыбнулся:

– А уж я-то до чего рад!

– Это хорошо, что ты по заказам отлучаться не велел, однако ж и без того многие искоренители с жизнями простились…. – усаживаясь таки на лавку, наставник руку под стол запустил и большую бутылку вынул. – Помянем братьев. Богдан!

На призыв прибежал поварёнок, коего я не видел прежде, будто бы заранее знавший о просьбе. Он кубки оловянные приволок да блюдо с закусками, которое явно крепкую выпивку предрекало. Ефимий тут же довольнёхонько ладони потёр и, расплываясь в широкой добродушной улыбке, так же к столу присел, огибая разлямзей застывшего Военега. Искоренитель старший то ли без плана в бой в этот же момент ринуться хотел, то ли пить так и не привык, но хлопнувшая пробка ничуть его не раззадорила, а лишь вновь изумиться заставила.

Офицер боевой лохани по столу раздвинул и одну в руки взял, дождавшись пока я усядусь:

– Давай и ты, Военег, к столу присаживайся. Нет в ногах правды!

Военег губы поджал и вздохнул печально:

– Что-то я подмоги должной здесь не наблюдаю. Никак опять с прозелитами на зверя идти придётся? Обижаться не могите, Радигост, но нам действительно помощь требуется.

– Ты пыл то поумерь, Военег. Для начала вам отдохнуть надобно да о злоключениях всех мне рассказать, а я с вами покамест вестями поделюсь. Ну как, идёт? – Радигост приподнял наполненную до краёв лохань.

С горем пополам согласившись, Военег насилу с нами присел и, беря посудину, со всеми вместе к наливке забористой приложился.

Выпивка славная была. На голодный желудок мы с трудом половину бутылки выкушали, однако как только трапезу горячую поднесли, вторую почали, берясь планы грядущие обсуждать.

Так и вечернюю зорьку пересидели.

Наставник красноречиво поведал нам о том, что в моё отсутствие приключилось. О деревнях далёких, где искоренители из приората моего пропали, о тварях редких да вратах предпоследних, которые, судя по рассказам ярким, наблюдениям люда простого и заметкам егерей деревенских, где-то за Верхоречьем находились.

Спьяну, ясное дело, мы готовы были хоть голыми руками всех тварей изорвать, а Ефимий даже зубами грозился в плоть существ недобрых вгрызться, но Радигост кое-как спать нас уговорил пойти, обещая с первыми петухами разбудить да содействие всяческое в войне с бестиями мерзкими оказать.

Так и случилось поутру.

С наливки креплёной да самогону голова тяжёлой была, как молот двуручный, запах навязчивый и голод звериный преследовали, хотя вечерком мы весь стол подмяли, и закусок никаких не оставив.

После перекуса скорого, Радигост нас всех во дворе собрал, пятерых парней с собою приведя.

На улице снег валил, сумеречно было, и ученики предложенные аж листочками осиновыми дрожали от холода, зубами чакая да ладони потирая. Хоть я приказа и не отдавал с нами идти, но никто из них не изъявил желания в тёплые покои вернуться, отчего наставника явно гордость за подопечных взяла.

Ефимий особо церемониться не стал и по-офицерски каждого прозелита проверил: он грубо по плечам воинов молодых прикладывал, а как те выправлялись, сразу же ладонью в живот метил, и руки наскоро прощупывал. Ничего вояка опосля не сказал, а лишь кивнул, словно пару добрых коней выискал и вполне удовлетворён ими был.

Но Военег недовольно вздохнул, взглядом окидывая наших возможных спутников:

– Ну, достаточно они каши ели, чтобы демонов осилить? – усмешки не скрывая, он руки на груди скрестил.

– В форме то они хорошей, а вот про навыки их нечего сказать не могу. Не будем же мы тут ристалище устраивать?! Полагаю, то лучшие из лучших, раз уж привели нам их – вопросительно поглядывая на наставника, Ефимий накинул капюшон да в плащ укутался.

– Не переживайте понапрасну, Ефимий. У них у каждого по десятку заказов за спиной. В этих орлятах я как в себе уверен! – горделиво подняв подбородок, заявил Радигост. – Кроме того, и я с вами в путь….

– Нет! – я резко прервал собеседника. – Мне куда спокойнее будет, ежели вы здесь останетесь.

– Я, пожалуй, тоже с этим соглашусь – подхватил Военег. – На сей раз нам надёжный тыл понадобится, коли вдруг трудности возникнут. А если и будут нас орды нечисти встречать, то ввосьмером вполне справимся!

– Ладно, кончайте попусту горланить – Ефимий вывел под уздцы своего скакуна. – По коням, не то околеем здесь! Ух и мерзкая же погодка!

Ученики подобно курам заметались, к которым лисица пробралась. Они в покои сбегали, снаряжение своё принесли да наскоро в седельных сумах всё разместили, в самый раз за нами поспевая.

Наставник отказом не расстроился ничуть и добрым словом нас в путь проводил, Ефимию, как мне показалось, какую-то бутылочку подсовывая.

Отряд наш, помощь получив и запасы съестные, покинул приорат в самый разгар снежной пурги, отнюдь тому не радуясь.

Верхоречье совсем близко было, но из-за лютующего снегопада, клубов пара беспроглядных, что кони натружено испускали, даже дым печных труб едва вдали замечался, отчего скакали мы ориентируясь лишь по не заметённым пока очертаниям большака, которые вот-вот и тоже пропали бы окончательно из вида, как и крепь позади.

Ветер ледяной поднялся, свистя в задубевших складках плаща и сотах кольчуги. Впереди, в деревне, собаки тревожно поскуливали, да скотина беспокоилась, словно врата злосчастные действительно где-то на околице были и уже деревеньку тварями наводняли.

До Верхоречья мы весьма скоро доскакали, под действием бодрости утренней и желанием дело начатое завершить.

Я видел всё ту же мирную деревушку, в которой ещё юнцом слонялся да в харчевне от заезжих воинов истории слушал. Всюду были хаты добротные мужиками мастеровитыми выстроенные, ухоженные огороды, большие загоны для скотины да сеновалы от сена ломящиеся, трудом нечеловеческим к зиме готовые. Под снегопадом жители туда-сюда бегали: мужики с носами красными дрова в избу волокли, а бабы, морозом обагрённые, воду таскали, коромыслами размахивая. Лишь ребятня снегу радовалась да беззаботно в сугробы наметённые скакала, тятек своих занятых заставляя бранью кричать.

Остановившись посреди широкой улицы, я к отряду обратился:

– Радигост говорил, что нам тут всякий помочь рад будет – я кивнул на крепкого мужика, что навоз из стойла выгребал да плевался при этом. – Небось, знают они чего?

– Айда выясним! – оживившийся Ефимий вырвался вперёд, настойчиво расспрашивая занятого важным делом мужичину.

Тот нас совсем холодно встретил:

– Опять искоренители? Да сколько можно то?! – собеседник раскинул руки в стороны, выронив свою лопату.

– Ты рычать то на нас обожди. Что значит «опять»? – офицер слез с коня.

– Был тут искоренитель до вас. Ходил всё, скотинку в загонах высматривал, дворы все обрыскал, а потом с ним солдаты явились и под военные нужды двух коров дойных увели! – вновь сплёвывая, мужик поднял заступ.

Я ухмыльнулся:

– И вы из-за пары коров жалких на весь орден злобу затаить решили?

– Жалких? Ни разу солдафоны тут сапожищами своими грязными не следили! Пущай так и продолжалось бы. Нам война здесь не к месту совсем! Мирно живём, не трогаем никого, а Будимир потом войска насылает, и годы жизни нашей берёт? Сами мы деревню обустроили: мельницы сладили, поля посеяли и церквушку строить готовимся. Мы, а не Будимир!

– О чём это ты лопочешь, любезный? – Ефимий изумился. – Война токмо на северных рубежах идёт, так кому тут твоя скотина несчастная сдалась?!

– А вот и сдалась! Искоренитель этот с эскортом пришёл. Человек двадцать их было, и все в одеждах воинских. Говорит: «Мне бойцов своих кормить надобно, и животинку твою я приказом короля Будимира изымаю. А ежели противиться будешь, то прямо у хаты на деревце вздёрнем тебя за отказ короне службу сослужить».

Ефимий недоумённо усмехнулся и упёр обе руки в бока.

Недолго он думы думал, найдя, наконец, объяснение:

– Коли они на службе короля нашего, у них бляхи должны были быть. Может, вспомнишь, такие символы видал у них? – вояка стиснул отличительный знак второго полка его величества в пальцах и показал мужику.

– Да уж видал, ясное дело! Токмо у тех меч и труба воинская на подвеске была, как сейчас помню!

– Ефимий, а я ведь знаю, кому принадлежит он. Встречал уже…. – я вышагнул вперёд.

– Так и я тоже – Драгомиру, сынишке искоренителя покойного. Изяславом его звали, кажись? Только вот зачем ему скот понадобился? Он ведь южные границы стережёт, а там нынче нет опасности никакой! – вояка почесал бороду. – А людей он на службу призывал?

– Нет. Сказал, в изобилии бойцов, а кормить их нечем! Ещё сказал, что живность наша беду от Верхоречья изгнать поможет, мол, в Берёзовке, что в десяти вёрстах отсель, нечисть какая-то завелась. Две коровки да козу увёл. Потом бойцы его курей всех собрали и кроликов тоже. А опосля из корчмы всё вино да сыр утащили!

Ефимий вдруг обозлился и, поблагодарив работягу, утянул нас с Военегом подальше.

Деревенщины озябшие молча проходили мимо нас и оглядывались подозрительно, пытаясь разговоры подслушать, а дети, как ни в чём не бывало, продолжали снегопаду дивиться и даже не смотрели в нашу сторону, словно привыкли видеть в этих краях искоренителей или чужаков.

Не успел офицер сказать ничего, как сзади к нам старец какой-то подковылял, явно к беседе довлеющий:

– Экий конь у вас интересный. Вижу, выправка имеется! Ох и красив же он! – обеими руками обняв клюку, старик вытянул шею. – Сами то, не с этих мест будете? Гляжу, одёжа у вас диковинная – не наша прям, чёрная вся! Вы, часом, не военный?

– Утро доброе, отец! – я кивнул приветственно. – Нет, иную службу несём.

– Да и говор не наш…. Вы ищите кого?

Военег тоже к разговору внимание своё привлёк:

– Как знать? А ты, поди, видал кого интересного?

– Как знать? Может и видал! – старец ехидно улыбнулся.

– Нам расскажи, будь добр!

– Солдатня и вправду шуму тут навела, не брешет он – указывая на удаляющегося из скотника мужика, старик щурился. – У предводителя ихнего капюшон я необычный видал, точь-в-точь как у вас! Слыхал ещё, как он им скомандовал к Берёзовке идти, а ещё….

– Тятька! – из-за прясел около мазанки, где мы стояли, выбежала девушка, под руку хватая старца. – Вы всё путников расспросами мучите? Довольно. Идите в хату пожалуйста, я вам похлёбки изготовила – стынет трапеза!

– Обожди, девица…. – начал было офицер.

– Слеп он почти и приставуч, что лист банный к гузну!

– Так и что с того? Правду он говорит, иль брешет всё?

– Не знаю я! Вам всё одно на юг надо. Там и в Берёзовку попадёте, а ежели далее двинетесь, то у самого моря лагерь этот их военный и найдёте!

– Благодарствуем, красавица!

После расспросов мы вновь штурмом на снежную пургу обрушились, ни друг друга не слыша, ни дороги не разбирая.

В ледяном сквозняке слышались измученные завывания призраков, обречённых вечно скитаться по нескончаемым стёжкам да пугать утомлённых дальней дорогой путников. Это были печальные голоса тех людей, которые когда-то сгинули в метелях жестоких, так и не попав в своё село или деревню. Теперь же, из-за кончины ужасной, их истерзанные вечным поиском души безвременно тщились в доме родном оказаться, но никто дороги не помнил, оттого и кричали они на позабытом давно наречии, желая путь выведать да к ужину остывшему поспеть.

Вокруг вроде бы и лес сосновый был, и непроницаемые с виду ледяными искрами еловые лапы, на коих снег налип, однако ветер и сюда пробирался, всякую возможность стоянки отрицая.

Кроме вояки бравого, насквозь мы все промёрзли, хотя всего-навсего несколько вёрст минули. Ефимий же под плащом своим то и дело флягу офицерскую опрокидывал да за воротник закладывал, вот и не зяб посему, но и добрее от этого не становился, а всё кулаки сжимал и сплёвывал презрительно, бубня под нос себе нечто невразумительное.

Я во главе колонны шёл и назад почти не оглядывался, лишь время от времени спутников пересчитывая. Однако когда непогода совсем уж окрепла, мне вертеться пришлось туда-сюда, ибо ученики недовольно посапывать стали, Военега принимаясь расспросами мучать.

Но, видать, не следовало с бурей играться да роль проводника недооценивать.

Шагая вертлявой и маловыразительной стёжкою, отвлекаясь на нетерпеливых искоренителей, я таки безнадёжно сбился с пути, неизвестно где заприметив сию трагическую случайность. Всюду лес непроходимый обступал, кочки сугробов высились да овраги заметённые, но никаких дорожных ориентиров не замечалось, словно мы в глушь угодили. Следы конские так же ветром суровым без остатка сгладило, хотя вроде бы и прошло всего ничего.

Вскоре и Военег неладное заприметил, меня нагнав да крикнув сквозь беснующуюся метель:

– Заплутали мы, кажись! А, Мстислав? – он с трудом удерживал капюшон, который норовил сорвать ветер.

Позади, весь улепленный пуховой шалью снега, Ефимий рассмеялся, в очередной раз голову запрокинув, однако остальные спутники наши ничего смешного в том не обнаружили, по-видимому, на месте духов-скитальцев себя увидев. Я и сам искренне диву дался, так как никогда прежде во вьюге дороги не терял, да только теперь шкуры спасать от холода лютого требовалось, а не в причитаниях копаться и виноватых искать.

Военег чуть быстрее коня понудил и в пурге скрылся, а мы ладони ко лбам приставили и давай по сторонам укрытие выискивать. Но кругом ни пещер, ни полян укромных не было, лишь лес дремучий, недобро покачивающий ветвями седыми.

Верный воспитанник приората Прескалья совсем скоро вертался, с улыбкой до ушей в твердь стены снегопада указывая:

– Кончайте глупостями заниматься! Нашёл я убежище! Хата егерская там, в ней ненастье и пересидим!

И пришпорили мы скотину, за старшим искоренителем следуя.

Маленький и низкий шалаш стоял между исполинскими стволами нескольких сосен, покрытый густыми еловыми ветвями и парой шкур. Рядом была привязь для коня, пустая собачья конура и растяжка меховщика, подле которой валялась лавка перевёрнутая.

Мы, не сговариваясь, коней на отдых поставили да разделились организованно: кто по дрова пошёл, кто коней травою стылой прямо из-под снега кормить, а кто наудачу дичь отыскать – все вмиг делом занялись.

Земля от морозца промёрзнуть толком не успела, вот Ефимий и подрыл её как следует, дабы огонь ветром порывистым не затушило, и уже вскоре у лачуги убогой спасительный костёр пылал. Военег вновь из виду исчез, где-то в ельнике густом с арбалетом затерявшись, а ученики, чьих имён я так и не удосужился узнать, кибитку егерскую вверх дном перевернули, ничего съестного так и не найдя.

Я все пригодные в пищу запасы достал, и котелок походный над огнём подвесил, бульон подготавливая из небольшого куска мяса, что Радигост подсунул. Пока я над обедом колдовал, Военег вертался и окорок олений приволок, который мы тут же освежевали да в варево забросили.

Похлёбка долго на огнище томилась, ароматом пьянящим голод пробуждая. Я и специй туда добавил, и винишка из приората пару капелек накапал, отчего трапезе этакой и королевские кашевары бы позавидовали. Тем временем Ефимий внутри шалаша очаг небольшой сложил да ещё один костерок зажёг, чтобы мы во время обеда пальцы не застудили.

В хатке егеря и нам всем место нашлось, и пожиткам нашим, и даже размашистым жестам офицера, который от выпивки своей громким сделался, но хоть историями нас веселил, на весь лес сквозь пургу звуча.

Мы мыслями делились да непогоду костерили, коротая времечко в доброй компании….

– Слушай, Мстислав, я вот всё спросить у тебя хотел…. – задумчиво начинал разговор Ефимий. – Это ж как так вышло, что о гибели главы искоренителей не узнал никто? Он ведь в столице концы отдал? Под носом у Будимира!

– Зря ты это, Ефимий, не самое лучше время раны бередить – Военег косился и хмурился.

Я неохотно отвечал, спотыкаясь на каждом слове как та жалкая кляча, что у Вересковки офицеру досталась:

– Верно всё, в Прескалье дело было. Только вот лучше Военега расспрашивайте, он ведь в тот момент неподалёку от Изяслава крутился….

И взялся Военег откровениями сыпать:

– Боялись мы, что Будимир указом своим Драгомира на пост главы назначит, ибо Изяслав с королём дружбу водил, и исход такой вполне вероятным казался. А Драгомир молод и горяч, да и только месть за отца у него на уме была – не хотели мы голосовать за него, отчего на время скрыть всё решили, пока он убийцу батюшки своего разыскивал.

– А как это тогда король о гибели друга своего не узнал?! – изумлялся Ефимий.

На вопрос подобный Военег с гордостью в голосе отвечал:

– Письма Будимиру от лица Изяслава я по сей день пишу. Мол, отбыл служитель далеко на юг и земли те от неуловимого лиха избавляет, которое целые деревни выкашивает.

– Редко у искоренителей глава сменяется, ибо собранием избранный, по обыкновению, до старости на посту заседает – я разводил руками. – В нашем приорате за всю историю ордена обитало лишь два гранд мастера.

– А последний глава, Изяслав, у нас жил, в Прескалье – Военег отвлекался от глубоких размышлений и двигался к огню, лениво поёживаясь. – Однако, полагаю, что умертвили его как раз из-за того, что он собирался отойти от дел, и на место своё то ли Драгомира прочил, то ли Ростислава….

– Ростислава же год тому назад убили буквально у меня под носом…. – с печалью в огонь глядя, я угли перемешивал.

– Убийцу нашли? – хрипел Ефимий.

– Как же…. – кручина навалившаяся чуть ли не слёзы лить заставляла о недавнем прошлом. – В конечном счете, вот как всё вышло: искоренителей наших нескольких едва ли не в одно время со свету сжили, а затем война началась. Но и тем всё не кончилось. Нечисть проклятущая будто только этого и ждала, ибо с пришествием нагорного народа на нас заказы как тумаки на воришку посыпались!

Так и минул часок-другой, чего за беседой и незаметно вовсе было.

К вечеру, когда смеркаться стало, вьюга улеглась совсем, и на улице тишина гробовая нависла, в которой лишь снег беззвучно кружился да откуда-то издали лай собачий долетал.

Я из шалаша тёплого вышел и вокруг огляделся: природа в шубы белые облачилась и насупилась. На сосновых ветвях покачивались тяжёлые снеговые шапки, от тропы наугад в буране проторенной и следа не осталось, кроме того узкого пространства меж деревьев, в которое нам каким-то чудом угодить удалось. Кони спали уже, но вышедший следом вояка всех их разбудил осторожно, дабы от перепуга они лягаться не стали да без учеников нас не оставили.

Остатки похлёбки подмяв да на скакунов бодрых опосля взбираясь мы к тому самому месту вернулись, где заблудились давеча. Но и сейчас большака не разобрать было – никто по нему до вечера не проходил, и гладь его белёсая, с полями бескрайними сливающаяся, выглядела нетронутой.

Камни теплиться стали далеко за границами Верхоречья, когда мы уже к Берёзовке подходили. Видимо Драгомир мужику тому не соврал ничуть, и где-то рядом действительно лихо скрывалось, хотя подвеска едва грелась, что о совсем уж скудном количестве бестий говорило. В деревне было пусто: все в хатах протопленных сидели да чаёк из самоваров попивали, даже на злобный собачий лай не решаясь выглядывать из окон.

Мы без промедления Берёзовку миновали да в лесу оказались, который на юг тянулся чуть ли не до самого моря. Покрова снежного уже не было почти, да и мороз лютый прохладой неприятной сменился, дуновениями своими о южном климате напоминая.

На дороге, слегка присыпанной пушистым снегом, свежие следы нескольких коней и телеги тяжёлой были, словно тройка совсем недавно здесь прошла. Вьюга не мела больше, а снег едва землю окутывал и изредка с небес серых вместе с моросящим дождём опускался, но тропа нынешняя всё равно с трудом угадывалась, оттого только и оставалось кривыми линиями отпечатков колёс повозки следовать, дабы вновь в трёх соснах не заплутать да вояку не смешить попусту.

О местонахождении гигантского военного лагеря стало ясно задолго до приближения к нему: далеко за пышными макушками елей и сосен клубился плотный дым десятков костров, которые невесть зачем были разведены так глубоко на южных территориях. Хоть и действительно прохладно было, однако переменчивый морской ветер то тепло приносил, то вновь сквозняк промозглый, вот, видать, солдаты и околели с непривычки, едва ли не весь бивак костерками усеяв.

Воздух дождём и свежестью морской пах, в нём крики чаек слышались, а по правую руку, в сквозных прорехах между ветвей, ветер доносился и даже шелест волн угадывался, что о берег каменный где-то за лесом бились. Группа прозелитов-искоренителей между собою переговаривалась, а Военег с Ефимием будто и не хотели общения с нашими соратниками новыми, которые из-за крови молодой да горячей шибко уж рьяно к сражениям довлели, и подвиги свои прошлые во всю глотку обсуждали.

Одну версту мы разменяли, другую, третью, но цель по-прежнему далека была, словно и не приближалась совсем.

Утомившись дорогой долгой и вопросами пареньков приставучих, Ефимий вновь разговор начать решил, дабы внимание от себя оторвать:

– И чего это Драгомиру в головушку взбрело искоренителем представляться, если деревенщины итак по приказу короля обязаны войску королевскому помогать?

– Так ведь он сын Изяслава, и сам до службы офицерской обучение в приорате нашем проходил – Военег прильнул ближе к вояке.

– Стало быть, в полной мере ремеслом владеет?

– Верно. Это он уже после кончины батюшки своего на службу воинскую подался, дабы убийц найти. Но дело это до того запутанным оказалось, что сдался Драгомир и на юг переехал, переправы морские стеречь да от толков подальше быть.

– И, видать, грабежами заниматься да….

Вояку прервал один из пареньков:

– Пр-р-р! Глядите, там скрывается кто-то!

– Нежить! – отозвался второй искоренитель.

Мы остановились.

– Прав он – Ефимий сосредоточенно принюхался. – Мертвечиной пахнет!

– Да немного их там – камень молчит почти! – вытягивая подвеску, Военег провёл ей перед всеми. – Опять покойника какого-то наспех земле предали, вот и взбесился он!

– А я бы на тебя поглядел после похорон невесть где! Ты бы тоже наверняка….

– Тс-с-с! – я прислушался, распознавая вялые кряхтения и шипение озлобленное. – Зуб даю, что битва там была и изранены они!

Офицер спрыгнул с коня, клинок из ножен вынимая:

– Проверить надобно. За мной!

И бросились мы всей шайкой за воякой на звуки нежити недобитой, оставив одного лишь ученика у коней.

Ефимий чащу непролазную мечом расчищал, напролом следуя, и уже через полсотни шагов в деревьях просвет показался – поляна объявилась.

Мох и валежник на ней вытоптаны были да кровью залиты, а трава примятая так и рассказывала о бойне, завершённой триумфаторами неизвестными без потерь. Всюду тела подгнившие валялись, отсечённые конечности и останки недоеденные, до которых животные дикие не добрались. В воздухе витал невыносимый смрад гнили, от коего учеников скривило, и побледнели они, явно не имея привычки к подобным запахам. Однако сколько лица они не косили, страха в них не было совсем, лишь отвращение, каковое даже Военег к нечисти питал, в каждом бою в одной ладони держа свой заряженный какой-то там колдуньей из Прескалья оберег.

Только когда группа по округе разбрелась, дошло до меня, что кроме трупного зловония и знакомый запашок имеется: гарью несло, как у первых врат.

– Покамест я подобного не видал! – проговорил один из младших искоренителей, подкравшийся сзади вместе с Военегом.

– Очень уж на предмет поисков наших походит. А то опасная магия – кровавая! – ответил Военег. – Я и выдержку из фолианта того могу наизусть повторить: «ладонь всю поперёк пальцев изрезать надобно и кровью своею землю пропитать, чертя символы необходимые да заклятье призыва вслух произнося. Ежели достаточно помыслы твои грязны, то земля знаками огненными воспылает, твердь разверзнется, и врата потусторонние на свет прорастут».

Я сглотнул:

– Видал я эти книги. В нашем приорате целых три хранилось….

– И в потайной библиотеке нашего приората пять экземпляров пылилось. А ещё по миру сколько их? Все эти трактаты уничтожить надлежит, ибо не должно столь страшное и разрушительное знание в дурные руки попасть! – перекрестившись, Военег покачал головой.

– Неужели и кровь тут нужна особенная? – прозелит с презрением оглядел ползающих всюду тварей.

– Тут любая сгодится, ибо с кровавой магией и деревенщина справится!

– Радует только, что книг у них подобных нет, да и грамоте мало кто обучен! – подхватил я.

– А врата те самые, тут?

– Не похоже. Тихо здесь, будто и нет опасности….

– Как не назови это колдовство грязное, но явно дело скверно обернулось! – к разговору вертался Ефимий, который отлучался незаметно для нас. – Рытвина там, недалече, будто булыжник с небес рухнул, и запах….

– Кладбищенский, гарью отдающий? – Военег стал угрожающе серьёзным.

– Да…. Но символ разрушен уже, и заперты врата. Опередили нас!

Оставшуюся нежить мы без сожалений мечами закололи да для веры ритуал очищения провели, дабы земля исцелилась от нечисти и новое зло к себе не притягивала. Затем и пепельные останки ворот осмотрели, где след сигила разорванного нашли и капюшон искоренительский, когтями подранный.

Мне на миг подумалось, что Радигост мог ошибаться касательно пропавших искоренителей, которые по всему государству заказы исполнять кинулись. Они могли попросту новыми задачами по отлову тварей увлечься, всё так же осуществляя долг, забыв наставника оповестить.

Ведь как всё было?

Малые приораты незаметно для люда существовали, хоть и корили нечисть в невероятных количествах, зато крупные, вроде замка в Прескалье, где и учеников и искоренителей в разы больше было, на себе все тяготы сносили, как нелюбовь людскую, так и гнев аристократии.

Большую плату служители требовали за избавление от бед, но всегда дело до конца доводили, и заказ в сроки исполняли. Люд же обыкновенный иного хотел: чтобы искоренители по доброте душевной шкурами рисковали и головы свои подставляли под бестий; чтобы кузнецы за рукопожатие снаряжение нам диковинное изготавливали, а изобретатели благодарностью сыты были, ночи у чертежей немыслимых проводя и сжигая сотни свечей, которые, по представлениям глупендяев сельских, так же где-то задарма раздавали.

Но главной причиной ненависти к ордену права искоренительские были, каковые за нами король Будимир закрепил: любого достойного насельника иль аристократа орден мог на службу призвать и настоящего героя из свежего прозелита сделать, который бы семье своей бедной мошну набивать помогал, или славу о фамилии известной разносил, пускай и в опасности великой….

Вывернув из-за сырого леса, мы наконец-то оказались напротив военного лагеря, который по-прежнему коптил серое дождливое небо десятками костров.

Издали, стоянка королевской армии походила на небольшой город: нагромождения смотровых вышек чернели в туманной долине, широкие крылья знамён развивались на ветру. Взведённые орудия боевые, шатры – всё было окружено неглубоким рвом, вырытым вручную, и частоколом, который окольцовывал этот огромный пятак посреди покрытой мглой степи.

В дозоре на каждой башне стояло по паре человек, и как только мы показались на дороге, с одной из вышек в оглушительном гуле раздался горн, отчего суетливые тени рассредоточились по боевым позициям, направив в нашу сторону огромную баллисту с пропитанным маслом копьём.

Ефимий тут же вперёд подался, плащ скидывая и доспехи являя, отчего пронзающий слух звук горна затих, а нас не перебили на подходе, будто шайку бродящих по округе разбойников. Одни из ворот расползлись в сторону, и наружу солдаты высыпали, к суетливым очертаниям которых мы и поспешили.

XVI

Из-под массивной арки, где скалились отпертые врата, вышел небольшой отряд вооружённых ратников. Во главе стоял крепкий, но немолодой мужичина, окидывающий нас оценочным взглядом, словно выбирая кусок свежего мяса на базаре. Узкое лицо предводителя было покрыто неглубокими морщинами, над сплющенным носом срастались пышные седые брови, не обделённые небывалой густотой, впрочем, как и длинные серебристые волосы, перетянутые грубой нитью на затылке.

Командир деловито вышагнул вперёд и будто бы узнал Ефимия, протягивая тому большую руку:

– Здравия желаю! Что-то не припомню я приказа о столь высоких гостях с северных границ! – пожав вояке ладонь, он даже без стеснения приобнял офицера.

– Приветствую тебя, Самовлад! – Ефимий с улыбкой похлопал знакомца своего по спине. – Только вот совсем не гостить мы пожаловали – вдруг отвлёкшись на нас, вояка хмыкнул. – Хотя, от чарки щедрой с дороги не откажемся! Верно, братцы? – обернувшись, Ефимий вновь улыбнулся.

Самовлад согласно кивнул:

– Распоряжусь немедля стол накрыть. Нечасто к нам сам командир второго полка армии его величества в компании искоренителей захаживает, посему и отпраздновать сие событие грехом не будет!

– Верно подмечено!

Осторожно проводя коней по скользкому бревенчатому мосту через большой и глубокий ров, мы очутились в лагере.

Вокруг стояли длинные тканевые шатры и небольшие юрты с яркими вышивками скрещенного меча и горна золочёного. На кострах всюду грелись чугунные казаны, в которых закипала малоаппетитная солдатская каша, смердящая гарью и свиным жиром, отчего брюхо само сжималось в страхе отведать подобную мерзость. У точильных кругов надрывались кузнецы, перебирая сотни непригодных для сражения мечей; на стрельбище упражнялись лучники и несколько бойцов с арбалетами, которые и ума приложить не могли, как пользоваться столь сложным механизмом. Рядом колотили чучел совсем зелёные пока юнцы, а неподалёку от них, сгрудившись окрест маленького ристалища, полсотни здоровенных мужиков горланящих наблюдали за кипящим кулачным боем, в коем, без сомнений, складно сложенная солдатня ставила на кон своё жалование, рискуя остаться на вечер холодный без крепкой выпивки. Ефимий с пренебрежением глянул на надрывающуюся криком толпу, но ничего не вымолвил, даже грубого и острого замечания, а лишь сплюнул под ноги, явно осуждая подобный досуг.

Здесь не было звонкоголосых бардов, растягивающих песню веселую и струны гуслей, корчмарей добродушных, стаканчик-другой запросто наливающих, и не единой бабы, отчего аж тоска за горло брала, нагоняя мысли о какой-нибудь удалённой деревушке. Там уже чаялась тёплая компания, в которой можно было вечер скоротать, а поутру из бадьи с холодной водой облиться да затем молочка парного испить, глядя на пышную грудь миловидной доярки, что полотенцем расписным утереться бы предложила.

Но, как видно, не менее знатный и насыщенный вечерок да стол нас и тут ожидали. Однако офицер наш, привычно поперёд всех чарку к бутылке подносящий, отчего-то не спешил в омут отдыха с головою прыгать.

Ефимий настойчиво приятеля своего окликнул:

– Слушай, Самовлад, нам бы с командиром твоим с глазу на глаз побеседовать хорошенько надобно. Где бы найти его?

Самовлад побледнел:

– Боюсь, Ефимий, сейчас это никак не можно. Они с отрядом во время разведки в заварушку какую-то угодили, там и подрали его. Лекарь строго-настрого Драгомира беспокоить не велел, посему, извини уж, но не могу к нему проводить.

– А что приключилось-то с ним? – выкрикнул вдруг Военег.

– Стычка у него случилась. Не то с псами дикими, не то волки напали – не докладывал мне Драгомир, да и языком трепать по сему происшествию не велел!

– Видать, искоренительские корни свои вспомнил? – не сдержался я.

– Нам о том не велено говорить – приказ!

Так и не допытавшись ответа, вошли мы в просторный шатёр, где уже стол накрывали и к гостям готовились. Ефимий товарища своего тут же в сторонку увёл и убеждал его в чём-то, а мы лавки расставили да к столу присели, на поварят снующих глядя и запахи прекрасные вдыхая, которые и рядом с кашей уличной не стояли. Нам и вина крепкого принесли, предусмотрительно в прохладный уголок два бочонка ставя, и хлеба свежего, что утром изготовлен был, сыр тот самый из Верхоречья да похлёбки из баранины, парящей конями в зиму.

Пока кашевары с посудой бегали, за стол и офицер уселся, перчатки снимая и ручищи свои на столешницу кладя:

– Бес бы их всех побрал! Даром, что Драгомир обучение это ваше искоренительское прошёл! Самовлад сказал, что какой-то древний дневник он использовал, и оттуда заклятья зачитывал!

Не успели мы яств без конца приносимых отведать, как Самовлад вернулся, ладонью к себе подзывая.

Ефимий шмыгнул:

– Мстислав, Военег, пойдёмте-ка лично с командиром побеседуем.

В сопровождении Самовлада и ещё пары крепких бойцов мы с Ефимием и Военегом неохотно покинули шатёр, куда-то следуя за провожатыми.

Многочисленные рекруты на службе его величества Будимира с испуганными улыбками кивали нам, приветствуя, трусливо разбегаясь в стороны и уступая дорогу. Всюду металась встревоженная солдатня, мальчуганы-оруженосцы-подмастерья, за пару медяков рвущие спины и таскающие связки оружия туда-сюда, дабы заработать на кусок хлеба к вечеру.

Вскоре нас привели к высокому шатру, подле коего стояли кадки с помоями, окрашенными в алый цвет. Около наполненных склизкой жижей ёмкостей валялись окровавленные тряпки, бутылки пустые из-под микстур да одежда грязная, явно срезанная с раненных пациентов. Из самой же палатки доносились трагические вздохи и ахи, вперемешку со спокойной речью целителя, однако заходить туда всё равно ничуть не хотелось.

Самовлад протянул руку к тугой и загрубевшей от частых прикосновений занавеске, а затем полностью исчез в её неласковых объятиях, через несколько мгновений поманив присоединиться, словно разведав обстановку. Ефимий лишь усмехнулся и без промедления шагнул в шатёр, отчего нам не оставалось ничего другого, кроме как пойти следом.

В просторном и вроде бы чистом с виду лазарете смердело мокрой собакой, как на военной псарне, хотя кроме мужиков немытых, что по нарам покоились, тут почти не было никого. Всюду стояли хлипкие тканевые ширмы разделяющие помещение на фрагменты, лежаки твёрдые, столы с одной лишь ножкой, где приборы хирургические лежали, и меленькие бочонки, из которых доносился резкий запах каких-то реагентов, видать, необходимых для операций.

Так же, впервые за всё время пребывания в лагере мы увидели женщин: пару приятных и в меру красивых барышень, каковые исполняли ответственные роли помощниц при единственном врачевателе, корпящем над израненными бедолагами. Но, к нашему великому сожалению сосредоточенные девушки не замечали ничего кроме уверенных и мастеровитых десниц доктора, которые штопали живую плоть, будто драную распашонку.

Как только мы ввалились лазарет, лекарь тут же глаза выпучил, отрываясь от работы и упирая окровавленные руки в бока:

– Самовлад! Я же не велел здесь консилиум собирать, в самом-то деле! – вытерев ладони о пропитанный кровью передник, он окуляры поправил, и тыльной стороной по-прежнему грязной ладони нос почесал. – Прочь отсель! Не видите, что операция идёт?! – кивнув на бледного взмокшего паренька, который в челюстях сжимал грубый солдатский кушак, доктор прошипел на нас.

Спеша успокоить эскулапа, Самовлад прикрыл нас собой:

– Да ты не отвлекайся, Янислав, работай. По делу они пожаловали. Не беспокойся, мешать не станут и отбудут скоро.

– Идите тогда, да поскорее!

Шатёр и дольше был поделён на небольшие комнатушки сальными от свечей драпировками, отчего даже сейчас, под самую зиму, всюду жужжали мухи и где-то под столиком стрекотал кузнец. Обширный госпиталь удивлял своими размерами: по правую руку оставались комнатки с идущими на поправку бойцами, которые в кости играли и тайком выпивку потягивали, а слева, тяжело дыша и изнемогая от жары, возлежали осмотренные и перевязанные Яниславом солдаты, занимая абсолютно все свободные нары.

Мы бесшумно и скоро проследовали в дальние помещения лазарета, где около очередной занавески проводник остановил нас:

– Пришли, тут он – засунув голову за креп, Самовлад говорил полушёпотом. – Явились, ваше превосходительство. Можно к вам?

– Давай-давай, всех их приглашай, готов я! – донёсся в ответ чёткий решительный голос.

Внутри палаты скромной не отличающейся ничем от остальных, нас встретил Драгомир, сын Изяслава, голый торс которого был тщательно перемотан тугой повязкой. С покрасневшего лица мужчины обильно стекал пот, а сам он сдержанно трясся от озноба, щурясь в нашу сторону и поджимая губы.

Не успели мы и полслова молвить, как сзади подбежал всё тот же врачеватель, обеспокоенно расталкивая нас:

– Кого беса вы по лазарету шныряете? И без вас тут грязи хватает! – он схватил тряпицу и приложил ко лбу пациента. – А ну прочь, Драгомиру отдых нужен!

– Да тихо ты, Янислав, не то пузо криком надорвёшь. Приму я гостей дорогих – кряхтя, с сомкнутыми зубами кое-как садясь на лежаке, Драгомир кивнул на выход. – Все вы, наедине нас с Ефимием и искоренителями оставьте. Побеседовать нам надобно!

– Слушаюсь! – отозвался Самовлад.

– И глядите мне, чтобы никто даже в пол уха подслушивать нас не пытался, иначе отправлю всех вас рвы вокруг лагеря прямо мечами ширить. Исполнять! – прохрипев наказ, Драгомир отмахнулся.

Ненужные для всех свидетели безропотно покинули шатёр; даже возмущённый Янислав перечить не стал и наружу вышел, следя за остальными.

Ефимий деловито прокашлялся, задёргивая плотную занавеску от взора беспомощных бедолаг да солдат в бреду, которые и звуки то с трудом различали.

Затем, подойдя к нарам, офицер пробасил:

– Здрав будь, Драгомир! – он протянул руку. – Это ж сколько мы не виделись?

– Второй, иль третий год…. – перенимая жест приветствия, собеседник задумался. – Во всяком случае, вы сюда не любезностями обмениваться явились!

– Да уж верно подмечено! – Военег усмехнулся.

– Боюсь, вы и сами не подозреваете, с каким злом на сей раз вам дело иметь придётся!

– А ты не томи. Рассказывай! – заявил я.

И взялся красноречивый донельзя сын Изяслава покойного похлеще барда за медовухой россказни изрекать, да так иной раз о подвигах своих загибал, что даже в словах путался, отчего под конец истории уже совсем непонятно было, то ли приукрасил он, то ли бредил от жара, в одну кучу все заслуги собирая. И анчутку лидер лагеря приплёл, и игошу, которого изгонять прямо в грозовую ночь пришлось, и чертей мохнатых с нежитью не забыл, что в количестве несметном из врат лезли, обнаруженных нами давеча. Так же Драгомир не стал об опасениях умалчивать касательно врат, и всё как на духу выложил, чем всех нас обеспокоил.

После длинного и содержательного рассказа я немедленно за расспросы взялся:

– Славную ты работу проделал, и за то мы благодарим тебя. Но мне одно пока не ясно: откуда сведения у тебя, что ещё одни врата именно в Пустополье?!

– А вот откуда! – Драгомир протянул мне потрёпанный обрывок бумаги.

Я внимательно осмотрел несколько точек и закорючек, что имели невнятную форму, а затем плечами пожал, хмыкая над неоднозначными очертаниями фигур:

– Ну, созвездие червя это. Да только не звездочёт я, чтобы в небесных картах разбираться!

– Точки…. – прошептал стоящий подле Военег и сощурился. – На точки глянь!

– Именно! – цокнул Драгомир. – Я ведь как странность сию заприметил, с ходу у Залесья справился, где первая точка. Потом вдруг из Холодноводья слух пришёл: тютя в тютю всё совпало. Посему получается, что у Пустополья ворота остались, у Холодноводья и….

– Нет – резко отрезал Военег. – Заперли мы их все. Выходит, теперь рукой подать до последнего портала….

Молчаливо хмурящийся доселе Ефимий брови сдвинул, на Драгомира косясь, а потом будто бы выдавил из себя:

– Коли так, то завтра туда отправимся да покончим с напастью, а пока…. – он вежливо указал нам на выход. – Вы идите, а у нас тут разговор незаконченный есть!

Мы с Военегом даже спорить не стали и животами пустыми урчать, а назад на званый ужин поспешили.

Соратники наши к этому времени не по одному бокалу вина приняли, отчего уже расслабленные были и с охотой на диалог шли. Впрочем, и нас долго уговаривать не пришлось, и спустя чарку-другую каждый из нас в добром расположении духа находился, хищными взглядами в сторону лазарета посматривая, дабы тамошних девушек хоть глазком узреть. Вскоре и Ефимий вертался, с голодухи брюхо своё вином прогревая, а там и еду принесли, восхитительными ароматами пуская аппетит звериный в вольную.

В самый разгар застолья я ученикам о вратах поведал и о каждой мелочи ритуала закрытия оповестил, на память их молодую надеясь и выучку искоренительскую, которые позволили бы им даже во хмелю ко мне прислушаться. Они, конечно же, все вести услышанные на ус юношеский наматывать силились, и, нашему примеру следуя, щедрыми глотками винишка закреплять, дабы с утра помнить обо всём. Но судя по тому, что развезло всех словно большак по весне, затея хрупким речным льдом провалилась, так и не увенчавшись успехом.

Никто за временем и не подумал следить, хотя вечер глубокий мы точно пересидели, ибо в лагере в какой-то момент отбой протрубили. К полуночи мы успокоились, когда раздетый до пояса Ефимий последний раз бочонок с вином перевернул да все остатки по чаркам разлил. Учеников задолго до этого печального мгновения в ночлежку временную унесли, а мы, с командиром второго полка армии его величества да искоренителем старшим всё продолжали бокалы опустошать и на весь стан горланить, ни солдатам спать не давая, ни скотине скаковой, которая без умолку ржала где-то около шатра.

За нехитрым времяпровождением и ночка пожаловала, грядущими делами на ложе кладя.

До того мы славно посидели, что поутру один из учеников даже с лежака подняться не смог, чем едва честь искоренительскую не опорочил. Благо, что на возраст юный, усталость и нервы неокрепшие всё свалить удалось, и косых взглядов со стороны военного люда избежать.

Так и пришлось нам соратника своего в лагере Драгомира оставить, а самим скорее в путь пуститься, скудным пайком перед дорогой насытившись.

Погода у морских границ северного королевства скверной была: хлёсткий от лютого сквозняка дождь до нитки всю одёжу промочил, тучи над нами дымом чёрным сгущались, а ветер порывистый так разыгрался, что чайки голодные на месте летели, не в силах дуновения его властные преодолеть. Само же море по-прежнему вдалеке оставалось, вёрстах в пяти, однако чудилось, будто бы волны о камни где-то совсем близко разбиваются, и сигнал маячный прямо под ноги светит, путь в сумерках непогодных освещая.

Долго ли, коротко, но добрались мы до Пустополья вместе с дождём и первыми хлопьями снега, которые, к нашему сожалению, не смогли удержать почерневшие от напряжения тучи. Ко всему прочему и псы одичавшие на подходе облаяли, однако даже тогда высокие ворота, подле коих куковали мы, не открылись и никто посмотреть на гостей не вышел.

За вздымающимся крепью палисадом полыхал костёр, брань мужиков недовольных слышалась да причитания бабьи, неизменно о тяжестях женской доли глаголющие. Оттуда же шум скотины слышался, ругань, а иногда и звук подзатыльников, словно ребятню непослушную хлестали.

Ефимий всех собак прочь прогнал, а я с Колосса слез и к воротам запертым поспешил, в щедрых собачьих проделках обувь начищенную пачкая.

На настойчивый стук мне не ответил никто, хотя сквозь щели, в которые бы и разтетёха вперёд гузном пролезла, видно было, что у костерка под навесом мужичьё греется да какое-то варево готовит, бражку распивая.

Обозлившись, я сапогом грязным на штурм бастиона пошёл:

– А ну живо отпирайте, выпивохи, пока терпение я не утратил!

Изнутри донеслось:

– Грозный какой. Чего им только нужно то? – прозвучал осторожный голос.

– Пёс их знает. Небось, опять торговцы эти…или из лагеря военного кто….

– Отопрём, а? Не уйдут ведь они подобру-поздорову, и отдохнуть нам не дадут!

– Да сиди уж, умник! Мало ли, кто там бродит?

После того как разговоры затихли, я вновь в щёлку посмотрел: у пляшущего бардом костра сидели пятеро мужиков и байки свои глупые травили, словно и не замечая нашего важного визита. В селе кое-где в хатах лучины светили, у мазанки старик глубокий пшено курам подкидывал и безучастно на птиц суетящихся пялился – побоку всем потуги незнакомцев приходились, ибо заслышав натиск настойчивый, жители пугливо охладели к гостям.

Я собрался было ещё разок вежливость проявить да достучаться до деревенщин, но тут вояка вмешался, яростнее котелка на огне вскипев:

– А ну отворяй, пёс плешивый! Я души из вас, негодяев, вытрясу, ежели терпение моё испытывать вздумаете! – надрывистый крик офицера и мёртвого бы пробудил, не говоря уже об объятом ужасом благоразумии шайки пьяных гуляк, решившихся вдруг в молчанку поиграть.

Как только Ефимий кричать кончил, с ворот засов бревенчатый убрали и открылись они, село небогатое являя.

На колючих остатках поломанных прясел крынки глиняные висели, рядом портки дырявые под дождём мокли да бельё невзрачное, какового и бродяги чуждались. Ни скотины не было видно в селе, ни сена к зиме запасённого, зато церковь ладная над хибарами скудными высилась, словно каждый медяк из дырявой мошны насельника на неё пошёл. Окромя того дождь усиливающийся лишь подчеркивал мрачную безнадёжность Пустополья, ибо тут же бабы кругом забегали да бранью мужьям своим взялись о прорехах в крышах ветхих напоминать, на что только сквернословие и слышали в ответ.

Шинка мы нигде не обнаружили, зато колодец с чистой водицей нашли, однако и он дурного настроения не извёл, так как дождём я пресытился, и на воду даже смотреть не хотелось. Посему только и оставалось нам отклик в церкви искать, поскольку люд верующий наверняка о чудищах в округе ведал, а коли нет, то по клочку бумаги бы сориентировались, каким бы он странным ни был.

По роду службы своей я на дух не переносил церковников и всяческих священнослужителей, ибо они одни из первых наш орден в сговоре с Сатаной обвиняли и прихожан своих на тот же лад настраивали, беспричинно совсем.

Свежа память о том случае неприятном была….

В Узкоречье, селе небольшом, что на востоке северного королевства находилось, пара искоренителей однажды на ночлег остановилась да раны боевые подлатать задержалась после стычки с маньей. А ночкой той как назло у крестьянки одной дочка пропала, из запертой хаты без следа исчезнув. Люд местный, конечно же, братьев наших на помощь призвал, и щедро отплатить за труды обещался, отчего служители незамедлительно за дело взялись.

Они и халупу крестьянскую вверх дном перевернули, и подклет весь обшарили; в сенях мышей из пожитков скудных розысками настойчивыми прогнали да каждое оконце на предмет лаза прощупали, но так и не нашли пропажу.

После поисков безуспешных баба отчаявшаяся с горя к настоятелю в церковь побежала, и за бороду длинную его к дому своему притянула, умоляя молитвой помочь и дитя бедное отыскать. Священник насупился, напыжился, лицо серьёзное сделал, будто с духами общался, и чудом сим рукотворным якобы истину узрел, дескать, тени чёрные в ночи явились и для дел своих грязных дитятко уволокли. Пальцем пухлым нечестивец этот на искоренителей указал, и пришлось им спешно удаляться из села, вилы да факелы за спиною отнюдь не мифические оставляя.

Затем, когда пару дней прошло, уже по всему королевству слух бродил, что орден искоренительский детей для ритуалов чёрных крадёт, силы тёмные на землю призывает, а потом ещё и плату берёт за лживые подвиги свои.

Изяславу то совсем не понравилось, и он незамедлительно совет созвал, пока на служителей охота не началась.

В течение ещё нескольких дней каждый искоренитель в своём родном приорате был, а глава к королю прошение официальное отправил, дабы владыка как можно скорее в случае сим пренеприятном разобрался. Сам же Изяслав лично в Узкоречье отбыл да священника того самого отыскал.

Жестокой кара за лжесвидетельство была: прямо на глазах насельников Изяслав язык болтуну вырезал да собакам на корм отдал, без единого косого взгляда в свою сторону опосля село покинув. Тем временем король указ подготовил и обелил орден перед народом, словом весомым истинного виновника обличая.

Хоть и минуло много дней с момента пропажи чада, но искоренители всё же вернулись в Узкоречье и продолжили долг свой исполнять. Так, наутро седьмого дня девчушку братья наши отыскали: в лесу, в шалаше у лешего она обитала, после того как заблудилась ненароком. Лесовик тот только руками помахал да удрал от греха подальше, даже не пытаясь противиться вторжению в лес свой. Он и говорить то с трудом мог, вот, видать, и не сунулся к местным, решив собственными силами ребёнка от голодной смерти спасать.

Оказалось, что мамушка эта бестолковая хату вовсе на ночь не заперла да дитяток посчитала не верно, когда те в потёмках на лавках почивали. А девчушке не спалось, вот и пошла она ночью по двору шататься и сон нагуливать. Там невзначай лешего с шарёшками горящими увидала да в лес дремучий с перепуга устремилась, теряясь вскоре. Однако свезло ей, и лесовик этот, что харчеваться скотинкой пришёл, с теплотой ребёнка принял и отогрел старательно, кормя и ухаживая цельных семь дней.

Вот и вышло, что чудище добрее человека оказалось, хотя и рясы не носило да в церковь на службу не хаживало, клянясь людям помощь посильную оказывать….

Стоило нам в село углубиться, как все кто находился на улице от дождичка неприятного да снега крепнущего попрятаться решили; даже старик на кур своих плюнул и едва початую трубку затушил, с ворчанием и проклятиями в хате запираясь. На сырой серой улице остался лишь мягкий шелест дождя и плач ребячий, который за крепкой мужской руганью последовал. Военег отношение подобное с лёгкостью от насельников принял, а ученики совсем никаких эмоций не проявили, сдержанно посматривая на Ефимия, который всё так же гневно и остро чрезмерную трусость деревенщин переносил.

За все дни наших с ним путешествий офицер ни капли не привык к пустой глупости сельского люда, каковой только и жил сплетнями да байками что чернь и бездельники на язык острые выдумывали. Вояке никак не давался урок холодного искоренительского терпения, держащего норов закипающий в ежовых рукавицах. Даже прозелиты вчерашние помалкивали и кровь свою бойкую контролировать пытались, хотя и стоило иной раз порку показательную деревенщинам устроить.

Тщась угомонить взбешённого офицера, Военег рукой в сторону церкви махнул:

– Ну, полно злиться то по пустякам! Ни к чему нам на этих простофиль время своё попусту тратить. Вон, лучше у служителей спросим да дальше поедем!

– Где же вы только терпение берёте, чтобы дурачьё это сносить?! – Ефимий раскинул руки в стороны, озирая пустые улицы. – Вы же всех чудищ без разбора под корень изничтожаете только ради того, чтобы чадо неблагодарных псов этих спокойно спало! И стоит ли живот не щадить, коли нам помощи от них нет никакой?! – громкая речь без сомнений была слышна в каждой халупе, однако наружу так никто и не вышел.

Плюнув, вояка спешился и коня за упряжь взял:

– Ну и пропадом здесь пропадите, глупендяи несчастные!

После очередного выкрика, мы все слезли со скакунов и медленно двинулись к церкви, мимо огородов запустелых да мелькающих в оконцах теней, которые из-за занавесок скабрезных нас взглядами облегчёнными вдаль провожали.

Все халупы вокруг как на подбор жалкими и хлипкими были, словно не единожды к ним крепкая рука мужицкая не прикасалась: то наличники прямо под окошками валялись, то труба печная к земле клонилась донельзя, то балки прогнившие крышу не держали, и внутрь она провалилась, даже птицам гнездиться не позволяя. Плетень окрест хат и та вся от собак пострадала, а за неё, вроде как, и браться никто не собирался, словно лежбища псовые повсюду хозяев не тревожили, не говоря уже о лае ночном или грызне за помои.

Ефимий будто нарочно первым к церквушке подоспел и бесцеремонно принялся внутрь ломиться, по-видимому, всё ещё в скверном настроении пребывая:

– А ну просыпайтесь там, богоугодники! Дело у нас срочное к вам!

От настойчивых громких ударов и голоса командного даже позади кое-кто из изб на шум поглазеть вышел, однако в церкви тишина была, и никто не решался гостей встретить, хоть и теплились свечки за витражами цветными.

Только после отборной брани офицерской и нешуточных угроз церковь спалить из-за двери дубовой наружу поп перепуганный высунулся, бледными ручонками крест огромный у груди сжимая:

– Спаси и сохрани нас! Неужто можно всуе такое изрекать? И как не совестно то вам?! – в его жидкой бороде просматривались хлебные крошки, десницы так и лоснились от жира.

– А тебе сразу выйти следовало! – притопнув, Ефимий заглянул внутрь. – Пузо, значит, набиваем да вино вместо воды хлещем?

Раздражённо выйдя из помещения, священник запер за собою дверь:

– Позвольте! Обедня у нас, а вы церемонию священную нарушаете. Молю вас, Господа не гневите, и отвечайте, чего угодно?

– Да уж явно не молитву или благословение получить! – усмехнулся Военег. – Ты бы нам о тяготах люда простого поведал: знаешь чего? Может, где в округе беда, какая, приключилась, иль мороков кто видел?

– Нет тут никаких бед окромя вас – священник перекрестился. – Народ пугаете ходите, спать люду не даёте, трудиться не позволяете!

– Значит, отказываешься короне помогать? – не стерпел Ефимий, оскаливаясь и взглядом священнослужителя к стене пригвождая.

– Упаси Господь! Просто-напросто поведать мне вам нечего – не силён я в сплетнях да слухах. Вы лучше-ка дальше в село поезжайте, там всяких страстей и наслушаетесь вдоволь! – пугливо оглядев нас последний раз, поп намертво в церкви заперся, а затем и свечи потушил, словно службу продолжать передумал.

Воспользовавшись советом дельным, мы далее в Пустополье проследовали, которое на поверку куда крупнее было, чем то издали казалось: кривые вереницы домиков напряжённо к вершине холма ползли, а затем так же тяжко вниз скатывались, разливаясь безликим нагромождением скверных жилищ. Коровники, ямы выгребные, крытые сараи с прогнившей соломой – всё давным-давно обветшало, ожидая вмешательства заботливых хозяйских рук.

Редкий, но необычайно дикий люд шарахался от нас точно бы от прокажённых, дети чумазые на эфесы мечей заглядывались, а бабы как на холсты во дворце королевском глазели, словно никогда тут проезжих не бывало.

За сгоревшей конюшней, около которой пепелище от избы оставалось и кучки золы вместо стогов сена, находилась небольшая каменная постройка с железными дверями – здание стражи. Но ни бойцов в нём не было, ни капитана их, хотя следы грязные на ступеньках говорили, что совсем недавно кто-то прочь отсель ушёл. Далее, после крутого поворота направо нам ещё одни ворота встретились, а подле них и корчма, видать, та самая, куда весь люд служивый из сторожки запропастился.

Ефимий скривился, раздражённо мотая головой:

– Идёмте, сейчас обо всём прознаем – понуждая свою внезапно оголодавшую скотину оторваться от сочной россыпи изумрудных нитей под ногами, вояка привязал коня у прясел.

Мы вошли в пропитанную свечным дымом и запахом наливки корчму, но внутри никого не оказалось. Пара лавок пустовала, у печи пёс безразличный ко всему спал, а на одном из столов наручи стальные лежали да клинок тупой, ржой покрытый и временем выщербленный. За столом этим лаз пропастью зиял, из которого смешки доносились и шутки грубые, каковые только спьяну в здравом уме в головушку лезли.

– Хозяин! Эй, корчмарь? – Ефимий приложил тяжёлые офицерские перчатки ко рту и прокричал в отпертый погреб.

Вскоре, наружу вылез щурящийся плешивый мужичок:

– Чего кричите, болваны? Глотки у вас, небось, огнём горят? – завидев толпу искоренителей, офицера боевого и моё облачение, он тут же затрясся и побелел что покойница незамужняя. – Простите, Бога ради! Не признал с потёмок-то! Казнить не прикажите!

– Не за твоею шкурой мы, болезный. Нам помощь твоя надобна – по раскалённому лицу вояки было видно, что слова эти за живое его задели.

– Конечно. Конечно! Я с радостью искоренителям-то помогу! Знать, вы бестию, какую, в краях наших выслеживаете?

– Слухи до нас дошли, что в Пустополье где-то лихо безобразничает, вот и пришли мы – соврав неприкрыто, я уселся на лавку.

Тут и выложил корчмарь всё как на духу, во время рассказа приятеля-стражника из погребка для подтверждения слов своих кликнувши.

Поведали они, что рыбаки местные убытки небывалые терпели, когда от моря опосля промысла возвращались. У маленького порта за селом, по словам дружков нетрезвых, какое-то зло объявилось, хотя его никто не встречал ни разу. Рассказ к тому сводился, что удильщики якобы на шёпот жаловались, запах странный и звуки пугающие, от которых им удирать в спешке приходилось, а заодно и товаров на целую кучу монеток чеканных бросать.

С недоверием мы к пьяной парочке друзей-товарищей отнеслись, потому и спешить с отбытием не стали, лишь после нескольких чарок в путь пускаясь.

И отнюдь не напрасно.

Пока лясы точили, стёжка за селом совсем непогодице сдалась: рытвины от громоздких рыбачьих повозок теперь до краёв были водою мутной заполнены, и кони наши в слякоть эту склизкую точно бы ложка за обедом в кашу проваливались, отчего дорога сделалась невыносимой. Ещё и насмешки дождя крепли с каждой минутой, а вскоре снег взялся дерзить, будто нарочно угождая капризному ненастью.

Справа, за стеною леса, ничуть не удавалось разглядеть побережье, хотя море уже ближе чем в версте от нас находилось. У деревьев всюду стояли шалаши, около коих были сети растянуты; навесы, до отказа бочками наполненные, и десятки перевёрнутых лодок, заранее приготовленных к плаванию. По другую сторону степь бескрайняя раскидывалась, с оврагами мелкими да болотами обманчивыми, которые только с виду маленькими казались, а на деле там целые угодья русалочьи были, где бестии эти бессовестные охотой промышляли и явно искоренителей в гостях видеть не хотели.

Вскоре дорожка указателем на две тёмные ленты членилась: одна круто влево сворачивала и в дождливых степях терялась, а другая постепенно гнулась вправо, где в чёрной расщелине леса утопала.

Стоило мне недружелюбную арку загребущих ветвей увидать, как я сразу за камешек схватился, и тут же руку обжёг – магия чёрная рядом была.

Как и верещал во всю глотку корчмарь хмельной, место неспокойное аккурат за портом зиждилось: в бору на высоком холме, который резко в злобную пучину морскую срывался. Там и скалы отвесные были, и густые сосны, каковые окружали мерзкое обиталище сил злых. Но как ни старалась нечисть затаиться, мы о ней заранее узнали, ибо камни искоренительские клеймом скотным раскалились и не давали мимо пройти.

Военег дневник свой достал, который доселе не показывал никому, а затем наскоро страницы перелистал и что-то вычитал внимательно, из-под капюшона вдаль глядя:

– Тут, видать, наши дорожки и разойтись могут!

– Тебя ветром продуло, Военег?! – внезапно подскочив к искоренителю, Ефимий лоб его потрогал. – Ты, никак, бредишь?

– Не о том я – Военег отмахнулся. – Далее, лишь в один конец дорога будет, посему предлагаю прозелитов распустить сейчас же!

Я вопросительно брови поднял:

– С какой такой стати?!

– И то верно, с какой? – изрёк кто-то из молодых парней. – Мы, как и вы, клятву давали, потому и долг вместе исполнять будем!

– Ежели бы нам искать что-то пришлось, то согласился бы я, а так – нечего вам попусту головы складывать! – не сдавался Военег. – Да и потом, даже в самом скверном случае мы уж как-нибудь да справимся!

– В таком разе ты помнить должен, что на случай поисков внезапных нам пятеро искоренителей понадобятся: «Двое с краю препоны бесовские отгоняют, двое других по обе руки магические возмущения гасят и превозмогают, а посередине служитель путь указывает, зову камня следуя»! – качая головой, я с тоской оглядел учеников.

– Помню. Но риск велик, что нет оттуда пути обратного….

Один из искоренителей вдруг побледнел:

– Простите, Мстислав, но…. Мамка у меня только за счёт службы моей в деревеньке-то и живёт, не могу я без следа исчезнуть – сгинет она….

– А у меня в семье десять ртов кормить надо, посему так же смилостивиться вас прошу и не приказывать за вами идти – подхватил второй паренёк.

Я и ответить ничего не успел, как офицер уже спровадил прозелитов обратно в Пустополье, виновато плечами пожимая и отнюдь не жаждая обсуждать свой поступок, словно решено то было заранее.

Так и поплелись мы к изрыгающему зло лесу в нашей скромной компании – вояки отрешённого, Военега, который никак уход помощников не обозначил, да пары учеников настороженных, явно удерживающих в себе трусливую просьбу поход в один конец завершить.

Постепенно приближаясь к очагу зла, до краёв наполненному ненавистью, я заметил как переменяется снег и дождь: капли холодные превращались в затхлую безвкусную воду, а ледяные кристаллы делались похожей на рассыпающуюся в ветре пыль, едва ли не превращённую во прах.

Вокруг не было не единой бестии, да и тишина подозрительная всюду неспроста нависала, и сколько мы камни прикосновениями страждущими не мучали, ни о каких тварях и речи не шло – лишь тёмные возмущения врат в подвеске бились.

Лес чернее ночи безлунной казался, ветер речи безумные шептал и ужасом силился окутать, который, признаться, на искоренителей не действовал совсем.

Впереди камень раскалённый стоял, в нём то же зеркало было, что и в ранее видимых мною воротах, а вокруг арки колдовской ямища гигантская образовалась, словно портал с небес рухнул и поляну эту создал. Сам же булыжник злобой звенел, говорил что-то, однако на сей раз я холоден к его мольбам оставался, и наверняка о цели своей знал, что, несомненно, в разрушительные планы волшебника злобного не входило.

Подойдя к гудящему полотну ворот, я серьёзно сдвинул брови:

– Выходит, и вправду в один конец дорога? – сглатывая, я вдруг ощутил невыносимый груз ответственности и скорби, который гнётом давил на плечи.

– В один – Военег насупился. – Именно поэтому оно зовётся «Дурное зеркало». С помощью двери этой богомерзкой лишь покинуть тот мир можно, в котором сейчас находишься, однако обратно вертаться уже не выйдет – прахом рассыплешься.

– Полно, братцы. Кому-то из нас всё одно придётся в дверцу эту мерзкую войти! – вырывая из ножен меч да испуганную пару прозелитов расталкивая, Ефимий перекрестился. – Всю жизнь свою я окромя сражений и не ведал ничего, знать потому всё, что именно к этому меня судьбинушка и готовила!

– Не стоит спешить, обдумать надобно всё…. – заикнулся Военег.

– А я и обдумал! Вот, Аннушке моей передайте, да скажите ей, что хоть и дурёха она, но люблю я её, всем сердцем своим люблю! – сорвав с себя цепочку с увесистым кулоном, офицер бросил её на землю и, не дав ничего возразить, смело шагнул в зеркальную гладь портала, с гудящим шипением растворяясь внутри без следа.

У меня рот от удивления раскрылся, слёзы на глаза навернулись, и дыхание перехватило, отчего я, не раздумывая, бросился было следом за добрым товарищем, но крепкая затрещина Военега и разящая подножка остановили-таки рьяные потуги самопожертвования.

Искоренитель навалился всем весом, будто цепями хваткой своею удерживая:

– Тише ты, Мстислав, успокойся! – он сам лепетал дрожащим голосом. – Говорю же, нет выхода оттуда: «Шагом входишь, веком сгинешь».

Я резко дёрнулся, стараясь отдышаться:

– Но он ведь…. Ему помощь надобна! Не справится он там!

– Сделал Ефимий выбор свой. Теперь нам лишь дождаться остаётся и на результат поглядеть, а коли не выйдет у него….

– Знаю…. – я зажмурился. – Вот что, Военег, ты не серчай и прости меня, но я обязан Ефимию подсобить! – со всего маха саданув Военегу коленом под брюхо, я на ноги вскочил и оголил клинок. – Стерегите их, пока не справимся мы, а ежели мерзость, какая, наружу полезет – рубите без устали!

– Мстислав, ты….

Я только и слышал, как прозелиты что-то верещали да Военег протяжно вскрикивал, не в силах более меня сдержать….

Тугая завеса разорвалась пополам, а затем, под сапогами почудилась всё та же родная ногам земля, однако теперь кровью от неё смердело невыносимо, отчего даже пыль была цвета алого, в которой я не задохнулся едва.

Впереди, в нескольких шагах от меня, Ефимий на коленях стоял, лбом упираясь в ладони, каковые крепко сжимали рукоять вонзённого в багровую почву меча.

– Негоже так поступать! – я довольно улыбнулся, хотя и не видел того офицер.

Оборачиваясь, Ефимий вид сделал, будто бы не удивился совсем:

– Мстислав, как же я тебя видеть то рад – устало поднимаясь и выдёргивая лезвие из больной землицы, вояка крепко приобнял меня одной рукой, но и то у меня от охватов подобных рёбра захрустели. – Коли так всё вышло, идём же, отыщем этого негодяя, что ворота отпер, и башку с его плеч снимем, а Военег, глядишь, там и порадуется за нас, когда в приорате за победу чарку подымет. За север!

– За север!

Глубоко вдохнув, мы шагнули по единственной тропе, выходящей из высохшего терновника и шумящей сквозняком, который по-прежнему с холодом приносил зловещий шёпот незнакомого голоса….

XVII

Далеко к востоку от Прескалья, теряясь среди пышных смешанных лесов, что королевство с севера от зимы лютой оберегали, находилась небольшая и вроде бы мирная деревушка – Близкогорье, жители которой только фермерством и промышляли. Денно и нощно они в полях своих, спин не разгибая, земли плодородные возделывали, тучную скотину пасли, стойбища чистили да коров надаивали, сами от пуза питаясь и столицу запасами обеспечивая, на щедрые барыши королевского града в радости живя.

Была среди деревенщин безродных фамилия одна древняя, нынешний глава которой когда-то военному ремеслу жизнь посвящал, а баба его рядышком в кухне полевой прислуживала, от мужа ни на шаг не отходя. Так как время войн кровопролитных минуло давно, чета осела в Близкогорье под крылом у короля, на скромное солдатское жалование хату и подворье начальное себе справив.

Родился у семьи этой сын – крепыш настоящий, каковой едва ли не со стальную голову молота двуручного весил. На удивление родителей любящих, рос малыш быстрее сорняков опосля дождя проливного, и до того он складным был, что к десяти годам уже плуг с отцом наравне таскал да не хуже тятьки волков от отары дубиной выпроваживал, без страха на зверьё кидаясь.

Мальчишку бойкого Ефимием нарекли, в честь деда его, дослужившегося аж до личной стражи короля, куда попасть могли лишь лучшие бойцы государства северного.

Ефимий за работой тяжкой рассказы о боевом прошлом отца и подвигах деда впитывал, отчего вскоре однообразный крестьянский труд на воинский мундир сменить возжелал, с благословением батюшки своего и слезами матери на службу в войско королевское таки поступая.

Время стремительно шло. Совсем вырос Ефимий, медведем горным окреп, и нравом своим пробивным чин командирский выудил, менее чем к тридцати годам становясь офицером второго полка армии его величества.

Новоиспечённый офицер службу исполнительно нёс, жизни люда простого от нападок врагов редких спасал, войска неприятельские крушил и северное королевство грудью широкой сберегал. Но сердце его вновь взялась тоска терзать, перемен скорых требуя.

Судьба и на сей раз навстречу ему пошла.

Случилось так, что однажды на побывке, в садах Прескалья винишко под деревцами глуша, Ефимий деву прекрасную встретил – Анну, дочь торговца знатного. Девушка красива была словно распускающиеся по весне деревья, щедро покрытые ароматными гроздьями нежных лепестков. Взгляд её глубже моря южного казался, а голос душу трепетать заставлял, отчего без памяти офицер влюбился и взялся даму сердца покорять всячески, внимания её добиваясь точно бы воздуха глотков.

Успехом попытки Ефимия увенчались.

Поженились молодые, на широкую руку в столице имение отстроили и стали жить счастливо, мирным небом наслаждаясь, да неугасимым теплом друг друга. Но время безмятежное до тех пор улыбалось, пока слухи о войне в дверцу усадьбы сапогом ломиться не взялись, тревогу и хаос сея.

Тут вояка и сменил тепло очага уютного на резкий жар походного костра, а ласки женщины любимой на стремления военные, которые должны были неприятелей в страхе да подальше от границ королевства держать. Однако сердце его не потому тосковало: по вине норова бабского, расстались они с женой в гневе страшном, где Ефимий вынужденно всю мощь брани офицерской показал.

Долго они с Анной не виделись. Год ли, два? Но вояка неизменно весточку жене отправлял о том, что жив он и в добром здравии находится, а она в свою очередь броши в ответ отсылала, напоминая, что всё ещё ждёт возлюбленного своего и сердце его хранит верно.

Именно такой была жизнь офицера второго полка армии его величества. По крайней мере, в откровении его внезапном всё подобным образом представлялось….

Битый час мы с Ефимием сквозь бурьян треклятый пробивались, который стеной непроходимой путь закрывал, и мне почудилось даже, что сталь о его побеги грубые будто о кости нечисти тупится, звеня подобно колоколу церковному над деревней.

Как только сети неразрывные таки пали под напором клинков, недалеко позади вдруг треск сокрушительный раздался, а из смолистой тягучей занавески портала Военег выпал, ничком валясь на липкую, но в то же время пыльную землю.

Мы удивлённо переглянулись.

Старший искоренитель раздражённо откашлялся, песок кровавый сплюнул и поднялся на ноги:

– Что же вы, соратники, за меня решили всё? – оголяя меч, он устало улыбнулся. – Как и ты, Мстислав, я – служитель ордена, и долг мой так же велит всех наших ворогов карать! Нерушима клятва эта!

Ефимий тяжело вздохнул и будто бы опечалился:

– Похвально это всё, но…. Честно признаться, от тебя я совсем иной службы ждал – взгляд его расстроенный упал на серебряную подвеску, которую сжимал в руке Военег. – А теперь кто Анне то моей весточку отправит да доложит о том, где сгинул я?

– Обожди. Сам ей обо всё доложишь. Я тут вот что подумал: раз маги всякие в ворота эти проникали, то они, наверняка, и назад путь ведали? Иначе кто же тогда книги все эти писал и каждый ритуал по косточкам раскладывал? М-м-м?! – выпучив глаза, Военег вручил кулон вояке и затих.

– Вот и я неладное заподозрил, когда с кондачка следом сиганул…. – вздыхая, я обречённо развёл руками.

– То-то же. Полагать надо, что в трактатах своих колдуны неспроста с точностью обо всех ритуалах распинались – была обратно дорога. Иначе как ещё подобное количество книг объяснить? – Военег вздыбил брови. – Видать где-то и для последователей они испытания в томах припрятали, намеренно часть таинства укрывая, не то каждый юнец бы с магией этой играл и от мира нашего уже не осталось бы ничего!

– Значит сперва мы мага этого расспросам предадим, а лишь опосля с него голову срежем? – проводя пальцем по горлу, вояка захрипел.

– А тут и гадать не надо! – вскрикнул Военег. – Коли врата лишь в один конец служат, то….

Я радостно улыбнулся:

– То просто-напросто следует здесь ещё одни открыть и обратно вертаться!

– Истину говоришь, Мстислав!

Военег ликующе похлопал меня по плечу, а вояка будто бы не понял ничего, лишь сконфуженно лыбясь и вроде бы разделяя наш восторг.

Вновь приготовив мечи, раздвинув злобную клыкастую пасть терновника, мы всё же двинулись на розыски того мага, который без спроса Будимира ворота открыл на его земле и уходить с миром явно не собирался.

На горизонте нигде ни башни каменной не привиделось, как то в детских книжках сказочных бывало, ни хижины в лесу – лишь непроходимые дебри уродливых чёрных деревьев осаждали, каковые зловеще скрипели ветвями, словно перешёптываясь между собой и сообщая хозяину о гостях незваных.

Я только спустя добрую сотню шагов заметил, что мир этот совсем цвета лишён: небо было низким и серым, как и земля под ногами, и казалось, будто оно с могучих плеч Атланта всё ниже сползает, желая раздавить. Блёклое солнце точно бы в тучах таилось, но полотно блёклое по-прежнему оставалось безоблачным, тусклым и мутным, и лишь несколько отрывистых перьев скользили мимо угасающего светила, гонимых прохладным, но отнюдь не освежающим ветром.

Немногим позже, из унылого, протяжённого и однообразного леса мы вышли в открытую степь, где до самого горизонта высилась сухая трава по колено, и не было даже единого кусточка, не говоря уже о фермах или каком-либо зверье. Лёгкий сквозняк, воздух разогретый, щурящееся из-за тяжёлых ползущих над самой землёй прозрачных туч солнце – всё казалось чем-то новым и не опробованным, хотя почти и не отличалось от привычных материй, разве что обволакивало куда более полно, будто бы пропитывая восприятие насквозь. Мне даже почудилось, будто бы я пьянел с каждым вдохом, но чем дольше мы находились в этом странном месте, тем более чувствовалось сопротивление наречённого камня, который держал меня в узде и не давал новому миру одурманить разум.

Лишь по прошествии некоторого времени я начал осознавать, что у одного из моих спутников не было абсолютно никакой защиты, и он оставался самой уязвимой мишенью, рискуя оставить наш отряд без помощи, тем самым ставя под удар всё королевство.

Это понимал и Военег.

Он, как и я, глаз не сводил с вояки и пристально следил за каждым его шагом, однако Ефимий будто бы и не поддавался магическому воздействию иного пространства, беспристрастно разглядывая голые степи да небо пустое.

Так и шли мы: невесть куда ища кого-то, надеясь на догадки свои ответы утвердительные получить, а заодно и мир от зла спасти, попутно грудь храня для орденов будущих и славы гремящей.

Поначалу, безрассудно прыгая в пучину неизвестности вслед за Ефимием, я представлял себе стройные ряды несокрушимого легиона нечисти, под чутким руководством колдуна, лик которого оставался бы за чёрным капюшоном. Затем, спина к спине, мы с офицером должны были пробиваться к зловещему повелителю, в неравной схватке круша прислужников зла и одерживая великую победу во славу ордена и короля нашего Будимира. Но на деле нам и мыши полевой не попалось, иль чертёнка жалкого, отчего я едва ли не расстроился и даже поник слегка, чуя подступающие объятия неизгладимой скуки.

Долго мы бесцельно плутали по бескрайнему морю колючей жухлой травы, пока Военег, наконец, не нарушил морящую слух тишину, с которой отчего-то совсем не справлялся ветер, всё так же оставаясь совершенно неосязаемым и беззвучным.

Искоренитель обречённо потеребил свою подвеску:

– Видал, что тут делается? А, Мстислав? Камни наши совсем здесь бесполезны, даже цвет не меняют! – в отчаянии махнув ладонью, Военег спрятал ненужную подвеску под одежду.

– И чудищ никаких не видать, хотя у прошлых врат валом пёрли и продохнуть не давали! – выкрикнул Ефимий. – И как прикажете чародея этого разыскивать, ежели даже амулеты ваши бессильны? Выходит, наугад бить будем?

– А может, его здесь и вовсе нет? – я с ужасом поделился случайным домыслом и чуть было язык не проглотил. – Он ведь давно мог для себя новую дверцу открыть, и поминай его теперь, как звали!

Бранясь проклятиями, сапогом пиная кочки травяные, Военег сокрушённо буркнул:

– Ох, коли бы нам только книги эти читать дозволяли, то не увязли бы мы в болоте этаком, да и уж, верно, известно бы было, где негодяя искать!

Скоропостижно наступило вязкое и беспокойное затишье, напоенное неприятной аурой, которая змеями юркими спину щекотала. Нам и без того не ясно было куда путь держать, а гнетущая неизвестность только усиливала тревогу, отчего нервы гусельными струнами натягивались и вот-вот рваться собирались.

Ефимий вдруг бойко к искоренителю приблизился, с недоверием косясь на него:

– А ну-ка дай мне на камешек свой поглядеть, вдруг я увижу чего! – он вытянул ладонь, будто бы ожидая подати.

– Да если бы каждый солдафон в лапы свои загребущие мог камень этот брать да силу его использовать, то именовали бы его тогда «наречённым»? – скалясь в ответ вурдалаком, Военег обозлился не на шутку.

– Мне, офицеру боевому прекословить вздумал, вымесок столичный?! Да я тебя сейчас в капусту порублю, поганец ты неверный! – вслед за речью, в воздухе послышался стальной звон клинка.

– Да что за черти в вас вселились?! Полно лаяться! Неужто и без этого мало крови пролито? – мне жарко стало, на лбу пот проступил, и я вдруг почуял, как кровь злобою закипает, хотя и не было причин тому.

– Нет…. Нет! – Военег от греха подальше спрятал оголённое лезвие назад в ножны и за голову взялся. – Магия всё…. Тут земля гневом грязным напоена! Поторапливаться нам надобно!

Насилу с припадком сдюжив, мы дальше поплелись.

Вдалеке позади, чернея теперь небольшой мутной возвышенностью, оставался лес, который мы покинули, должно быть, ещё в полдень, однако солнце по-прежнему было в зените и, казалось, совсем с места не сдвинулось. Белые мазки облаков в тех же местах оставались, что и раньше, словно художник скучающий намеренно их на бесцветное полотно уместил, дабы всё живое здесь навсегда от скверного настроения сгинуло. Кроме того сумерек ждать бесполезно было, и очередное восхождение на верхушку дерева не спасло бы нас, зато мне хоть гузно и совесть сохранить удалось да по корягам всяким попусту не лазать, сквернословя при этом всуе.

Я всеми силами вспоминал те немногие выдержки из древних трактатов, где говорилось о ритуалах запрещённых, кими без спроса хранителя зачитывался по ночам в тайной библиотеке приората. Но ни в одном отрывке не описывалось и приблизительных реалий данного мира, не говоря уже об укромном логове самого зодчего, который алтарём да кровью собственной жизнь врат поддерживал.

В какой-то момент из степей тропинка худенькая выползла и прямо под ногами у нас разлеглась, неуверенно и робко стремясь к вершине проступившего на горизонте холма, в который постепенно перерастали бескрайние с виду поля.

Мы остановились меж скоплением маленьких, местами пожелтевших елей, что едва до пояса дотягивались, и Военег вдруг оживился.

Служитель скинул суму, переворошил пожитки свои и карту наружу вынул:

– Знакомо мне место это. Как будто видел уже! – пальцем водя по развёрнутой бумаге, он что-то бормотал себе под нос и заинтересованно оглядывался.

– Вот те на! Ты всерьёз это? – Ефимий хмыкнул и скривился, кивая куда-то вдаль. – Да я сотни мест таких припомнить могу, каковые и куда более сильно знакомы! Да хоть бы у того же самого Прескалья степи, где мы с мужиками мельницу двумя годами ранее отстроили! Точь-в-точь оно!

Военег удивлённо усмехнулся, развернув карту лицом к офицеру:

– Так это они и есть! Мы вот на холм сейчас взойдём и северные отроги увидим. А там…. – протягивая руку вправо, Военег заулыбался. – Река будет. У Прескалья мы, вернее, в том месте, где сейчас оно!

– Да быть того не может! – я и сам засомневался, от поглощающих размышлений кое-как открестившись.

– Ещё как может! Сюда гляди – сходится всё!

– Обожди-ка. Ты сказать хочешь, что мы то самое Прескалье увидим? Наше, родное? – Ефимий недобро покосился на Военега. – И не пили ведь совсем….

– Да, верно говоришь. Я полагаю, что в далёком прошлом мы, и орден наш наверняка уже существует и в полных правах своих находится, а коли так, то и о маге разузнаем и….

– И расспросами нас замучают, мол, кто мы да откуда! – я чертыхнулся. – И что отвечать будем? Из Верхоречья оба? И оба искоренители старшие? Курам на смех! Пари держу, что это всё проделки мага, и он нарочно глумится над нами!

– Без искоренителей из Прескалья мы до кончины самой тут плутать будем, а чародея не отыщем!

– Вот ты в таком разе и будешь пустобрёхом выступать да байки выдумывать, когда об Верхоречье спрашивать начнут!

Ефимий молчком глядел на нас как глупая особа знатная, у которой нищий милостыню просил, а Военег, казалось, с трудом посыл мой осознавал, хотя и задумался о чём-то.

В конце концов, он карту спрятал, и руки в бока упёр:

– А у тебя другой замысел имеется? Нам и минуты медлить нельзя, не то соберётся войско чёрное и наружу полезет, если только уже не запоздали мы!

Я ничего отвечать не стал, молча устремляясь вдаль по единственному возможному пути.

Медленно, едва перебирая ногами, мы взошли на покрытый густым травяным ковром холм, откуда взгляду открывалась всё та же необъятная степь и высокие горные отроги, перед которыми во всей красе стояло Прескалье, залитое светом полуденного солнца. Подле города не было столь ярких славных садов, что пышно цвели по весне, тех многочисленных ферм и просторных пастбищ, где по обыкновению паслись ухоженные крупные коровы, взращённые в монашеском ордене высоко в горах.

Нерушимые стены столицы ещё находились в мучительном процессе возведения с восточной стороны, ибо там покамест не высились те цепляющие облака смотровые шпили, на одном из которых я однажды предавался лобзаниям с тетёшкой-девицей. Так же, справа бились над титанической работой каменщики и выкладывали незаконченную амбразуру, меж коей ещё только предстояло мелькать теням недовольных стражников, что и в дождь и в зной обязаны были нести нелёгкую службу. Но в остальном Прескалье оставалось прежним: грандиозный бастион, вытесанный из гигантских белых булыжников, реющие на свежем сквозняке знамёна, дым с высоченных башен, и необъятная центральная цитадель, в черепичном треугольнике которой торчал королевский стяг, развивающийся над городом.

Мы будто юнцы около женской бани сгрудились на холме и рассматривали прекрасные и величественные очертания столицы, боясь произнести даже слово, дабы не отпугнуть видимое очами зрелище. Здесь не просматривался большак, не раскидывались сети изгибистых тропинок от десятков ферм; не клонились к земле дорожные указатели, позволяющие путникам не заплутать среди многочисленных селений северного королевства – пейзаж казался пустым, но, тем не менее, для нас он выглядел начатым холстом художника, так как мы уже ведали результат законченного произведения искусства.

Я отчётливо представлял себе, как на девственном полотне природы проступают пышные зелёные деревья, берёт начало вытоптанный вьючной скотиной тракт и прорастают золотой рожью поля, с которых в полуденный зной разбредаются утомлённый работой крестьяне. На дороге вдруг путник с тяжёлым обозом объявлялся, за ним увязывался шелудивый пёс, и оба к Прескалью двигались, приветствуя при этом смеющуюся ватагу уработавшихся мужиков с аккуратного и ухоженного поля.

Но то лишь видения привычной картины были.

На деле же все земли необычайно увядшими и до безобразия бесхозными казались, будто кляча почтовая, которую гонец юный туда-сюда без отдыха гонял. Пара ферм окрест города чахла, одно-единственное возделанное поле кое-как колосилось, и несколько повозок недалеко в степи около остова деревянного толпились, видать, собираясь мельницу отстраивать.

Кончив таки странностям дивиться, мы к городу выдвинулись, подозрительно по сторонам озираясь, да друг за другом следя.

У распахнутых ворот нас целая орава стражи встретила, но когда они офицера увидали и одежды наши, то никто из них даже не попробовал визиту воспрепятствовать или какие-либо бумаги справить, словно за свояков приняли.

Этот новый-старый мир точно так же как и наш собственный существовал: крестьяне за скотиной редкой ухаживали и посевы свои стерегли, торгаши с базара богатого пытались товар особам благородным втридорога продать, а нищие неизменно милостыню выпрашивали, дабы вечером с пьянчугами в кабаке всё до последнего медяка прокутить. Мне чудилось, что Прескалье совсем не изменилось со временем, ибо тот же сложный механизм своеобразного быта вращался и здесь, как шестерни в башенных часах, которые уже в сотый раз отстукивали полдень.

В самом величественном и большом приорате северного королевства нас весьма радушно встретили, даже не расспрашивая особо откуда прибыли мы и с чего вдруг в отряде нашем боевой офицер присутствует. Нас накормили плотно, справились о здравии добром, и о заказах разузнать не постеснялись, признав полноправных братьев по ордену. А мы в свою очередь обо всех делах приората сведений получили, хоть те и не оказались хоть сколько-то полезными, отчего тревога только усиливалась.

Следом за разговорами мы коней в путь дальний выпросили, запасы съестные пополнили и оружие у кузнеца заправили, хотя по сей момент и понятия не имели, в какую именно сторону путь держать.

Когда мы уже покидать приорат собрались, из конюшен на свежей скотине выскакивая, навстречу нам искоренитель попался – Мечислав, что когда-то давно ту самую поляну разыскал. Он мокрым как после дождя проливного был, одёжа следы сажи имела и опалилась с краёв, глаза дикие ни друга, ни врага не различали, а говор служителя этого настолько дико и резко звучал, что, казалось, он только что с гор северных спустился, где лишь за лисами и охотился всю жизнь.

Мечислав выкрикнул:

– Беда у нас, братцы! – соскакивая с полумёртвой лошади, он ладони ко рту приставил. – Все, кто свободен, а ну, в дорогу живо собирайтесь, помощь мне ваша требуется!

– Чего ж ты разоряешься то так? – выбежал на крики наставник. – Выкладывай давай, что стряслось?

– Нет времени разговоры разговаривать! Место я демоническое нашёл – ад в королевстве открылся! Там огонь до небес стоит, а жар такой, что нагрудник плавится! – продолжал во весь голос Мечислав, куда-то в западную сторону указывая. – В Застепье, в пяти днях отсель напасть объявилась!

Наставник только руки на груди скрестил да брови сдвинул, головой покачав:

– Ты, никак, выпил, друг мой?

– Да я капли в рот не брал, Богом клянусь! Взгляните! – Мечислав протянул собеседнику клочок бумаги, где имелись знакомые нам символы.

Видать, оттого и посеялось беспокойство в приорате.

Заметались, гончими охотничьими забегали и жадны стали искоренители до дива необычного, что ранее в королевстве северном не видывал никто. С десяток молодчиков всяких коней своих к дороге подготовили и уже в путь пускаться собирались, спешно в покои за снаряжением походным удаляясь, но Ефимий с Военегом все удила со скотины сорвали, и сёдла клинками отрезали, отчего с носом служители остались, без шанса единого поперёд нас на полянке той оказаться. А мы, удирая будто мужик из храма бабского опосля добровольного похищения отнюдь уж не бесценной добродетели на запад ринулись, прохожих городских точно бы курей распугивая.

До того скоро отряд наш скакал, что вскоре мы даже с пути сбились.

Дорожка проклятущая почти не хожена была и указателей никаких не имела, а Ефимий, который всю дорогу бахвалился, что якобы путь знает как жёнушку любимую, в дебри какие-то нас завёл, где только кукушку и слыхать было.

Но не обрывалась стёжка, а неуверенно дальше следовала, однако мы вовремя места глухие заприметили и решили покамест не нестись вдаль сломя головы, хотя время и не собиралось в поддавки с нами играть.

Офицер осадил лошадёнку, разглядывая лес бытом сельским нетронутый и по сторонам озираясь:

– Чёрт её разберёт, тропинку эту! Одна к перевалам вести должна – совсем в иную сторону, а другая в Застепье, куда и надо нам! Но вот незадача: развилка то одна на другую походит, и, как видно, не туда мы повернули!

– Эх, знал бы, что проводник из тебя никудышный, ни в жизнь бы картой не побрезговал! – вскрикивая, Военег успокаивал напуганную от громкой перепалки лошадь. – Разиня! В трёх соснах по вине твоей заблудились! И чего ты теперь делать прикажешь? На перепутье вертаться?!

– Карту гляди свою, бестолочь!

– Поздно уже!

– А ну, оба утихомирьтесь! – влез я с назревающим давно крепким словцом. – Причитаниями да бранью дело уж точно не поправить. Давай Военег, не мешкай, доставай карты живее!

Без какой-либо охоты спрыгнул старший искоренитель со скакуна и, скрепя сердце, к бумагам обратился, пальцем в линиях копошась и головой кивая, прищуриваясь к размытым местами очертаниям.

В тишине беззвучной глуши окрест нас даже ветер звуков не издавал, хотя макушки деревьев то и дело раскачивались под его прикосновениями. Откуда-то издали запах родника доносился да смолы древесной, которая от солнца на расцарапанных медведями стволах бурлила. Но самих животных мы лишь изредка встречали: заяц около очередного выхода в степи попался, и лисица плешивая, что вокруг временной стоянки трусливо вертелась.

Долго Военег с пометками сверялся, пока, наконец, ответ не выискал:

– Кажись, верно идём….

– Больше визгу было! – отмахнулся Ефимий у далее устремился.

Так и гнали мы лошадей целых два дня, то на ночлег дневной где-то в перелесках останавливаясь и ветви безжизненные на костёр пуская, то в лесах непроходимых прямо в листве ко сну отходя, до небес огнище для торопливого приготовления трапезы разжигая.

Погода однообразная поначалу будто бы баловала нас да вместе с полуденным солнцем не менялась совсем. Однако спустя день, иль два, она сторицей проказить решилась: вместо светила ослепительного луна на небо выкатилась, а прежняя милость тепла сносного гневом обернулась, и настиг отряд наш тот же самый ледяной дождь со снегом, который, казалось, тоже следом в ворота прошмыгнул, но с тем только, дабы обозлить нас.

Затем, третьим вечером, прихваченная в приорате пища закончилась, в отличие от выпивки, каковую Ефимий каким-то неведомым образом у наставника раздобыл и до сих пор отчего-то радостно не дербалызнул. Тогда то мы и ощутили тяжкий труд охотников местных, ибо всякая дичь врассыпную задолго до обнаружения своего разбегалась, словно нарочно моря нас голодом. Отнюдь зверьё местное гостеприимством не славилось, но с горем пополам нам таки удавалось белок или кроликов отлавливать, мясо которых, признаться, за все дни скитаний после моего отбытия из Верхоречья осточертело порядком, как и винишко крепкое, кое прежде я лишь над бестиариями хлебал.

На четвёртый день густой и непролазный лес внезапно сменился большой вырубкой, а вслед за тем далеко впереди показались очертания прясел и халуп невысоких – мы к деревеньке приближались.

Застепье хуже грязных сапог бродяги выглядело: лачуги местные на заброшенные охотничьи шалаши походили, на мазанках вместо крыш прогнившее заснеженное сено лежало, а вокруг деревни даже покосившегося частокола не было, хотя брёвна отёсанные грудами всюду покоились, подле столов плотницких. На входе сторожка находилась, увешанная цепями клетка псовая, но нигде ни стражника не виделось, ни собаки его, зато щит внутри аккуратно возлежал, словно недавно по нужде служивый отлучился.

Как только мы в деревне оказались, из-за единственного дома бревенчатого пара солдат выскочила, за эфесы мечей держась и уверенно направляясь к нам. Но как бы деловито не вышагивали они, лицами серьёзными пытаясь страх внушить, а всё одно мимо прошли, даже не обернувшись в след.

Два десятка халуп жалких в кривую улицу сбивались, вдоль которой столбы с фонарями масляными стояли; однако в склянках совсем пусто было, чему, впрочем, я не удивился нисколько. Ни жителей в слякотной снежной грязи нигде не сновало, ни скотины какой – Застепье абсолютно брошенным выглядело, как Вересковка после начала войны.

От разрухи и запустения решили мы в тот же миг подальше убраться, ибо собеседников не предвиделось, да и на шрамы битвы вдоволь насмотрелись. Тем более и камешки наши дремать перестали, под одеждой искрясь, посему, ртов не разевая, скакунов мы пришпорили и меж жилищами галопом прочь поскакали, ведомые внятным зовом искоренительских подвесок.

Однако где-то посреди улицы нас голос окрикнул:

– Поздно вы пожаловали, служители!

Мы мигом остановились.

У одной из ветхих хибар сидел скрюченный поседевший мужичок, укутанный в тёплые зимние одежды. В ручонках прозрачных он трость сжимал да беспрестанно от снега валящего зажмуривался и щурился на нас, покашливая и улыбаясь дружелюбно.

Чуть замешкавшись, я таки приблизился к нему и сползающий капюшон епанчи своей с глаз убрал:

– Здоровьишка доброго! Как понимать тебя, отец?

– Как хочешь понимай, служитель – дедок бодро на ноги вскочил, лица наши с интересом разглядывая. – Товарищ ваш под страхом смерти не велел больше на погосты носу казать, сказал, искоренители сами порядок там наведут и всех покойников изгонят. Но не тут-то было – припозднились вы!

– А что приключилось то? – влез в разговор Военег.

– Беда, полагать надо. Упрямые мужики у нас: они ни Мечислава этого не послушали, ни меня, и сами пустились с нежитью биться, мол, то вернее будет! – махнул на покачивающийся вдалеке лес старик.

– А в хате то ты кого неволишь? – косясь на подпёртую дрыном дверь халупы, Ефимий насупился, тая в густом пару собственного дыхания.

– Особо ретивые молодцы там сидят. Хотели они всей шайкой своей на кладбище улизнуть, вот и держу взаперти! Жалко их, дуралеев этаких!

– Ну дела!

Собеседник поживший на трость опёрся, обращаясь ко мне:

– Вы ведь учёный муж, стало быть, поведайте им об опасностях, будьте добры. А то сроду никто из них не знавал ничего подобного! О чудищах им хоть расскажите, лесах тёмных, как там бестии всяческие скрываются да каторжники беглые и дезертиры из армии королевской. Как рвут несчастных этих по ночам твари мерзкие и костров никаких при этом не боятся! – стуча в запертую дверь клюкой, старец в крик нравоучительный перешёл.

– Недосуг мне болтовнёй вас тешить! – я сплюнул. – Говори живо, как пройти к погостам этим!

Раздосадовано цокая и головой качая, старичина вперёд по улице указал:

– Эх, вот незадача то. Что ж поделаешь…. Туда вам. За избой последней направо сворачивайте да леса опосля придерживайтесь. Вёрст пять идти придётся, не меньше!

– Благодарствую! – я весело хлестнул поводьями. – Коли обернёмся мы, я обязательно беседу с подопечными твоими проведу, а покамест – извиняй!

Оставив старца один на один с запертыми молодчиками, мы к могильникам деревенским устремились.

Но стоило нам достигнуть последней лачуги на деревне, как в нос мерзкий запах помоев да мертвечины ударил, отчего Ефимий даже прокашлялся и, вновь тормозя наш поход, скотину осадил да нос ладонью зажал:

– Гадость какая!

Я с коня неохотно спрыгнул, в оконца чёрные наспех заглянул и в двери постучал, однако не вышел наружу никто. Хата вроде бы пустовала, но двери изнутри засовом держались, и попасть туда лишь штурмом оставалось, хотя нужды в том и не было никакой.

Сзади вдруг парнишка в рубашонке скабрезной подбежал, опасливо глядя на нас:

– Милсдарь! А чего это вы удумали? Проказа в хате ихней, не к добру туда входить! – он на несколько шагов назад отошёл. – Намедни лекарь наш излечить семейство это бахвалился, да видать сам заразу принял. Вона, на другой окраине халупа его. Люд говаривает, будто воет целитель почище пса чумного! – паренёк указал в обратную сторону, откуда мы пришли недавно.

Упирая руки в бока, я вздохнул тяжко:

– Что за напасть то с вашей деревней? На погосте нежить беснуется, а в хатах покойники догнивают…. Небось, и к врачевателю этому ходили?!

– Сударь, ну а как не ходить? У нас ведунья да лекарь этот – невелик выбор то! Как хворь какая приключится, так и бегаем за снадобьями. А тут вона что: скот последний гибнуть стал, дети от молока изнемогать, а по ночам и вовсе нежить по улицам бродит да стонами своими народ стращает!

– А за порядком кто следит? Где капитан стражи вашей? – поинтересовался Ефимий.

– Так дома он у себя, это….

– Некогда нам по деревне носиться да разыскивать его! – обрывая паренька, офицер кулаки сжал. – Вот что: передай ему, чтобы распорядился стражу у хаты целителя да ведуньи выставить, и патрули усилить. Не хватало еще, чтобы померли вы тут все!

Мальчишка нос утёр:

– А кто меня слушать то станет? Капитан даже на порог хаты своей не пустит да взашей прогонит!

– Я документ тебе вручу, там печать офицерская будет, а по ней уж признают меня. Ты, главное, не мешкай и к капитану беги – вояка умоляюще глянул на Военега. – Ну-с, писчик наш любезный, будь добр бумагой поделиться! Ну же, поторопись!

– А-а-а….

Пока знакомец наш новый рот разинувши стоял, Ефимий что-то на бумаге выцарапал да окунутой в чернила бляхой печать поставил, силясь стряхнуть снег с расплывающегося послания:

– Вот эпистола тебе. Гляди мне, не потеряй! А мы как вертаемся сюда, то со всеми бедами вашими и покончим!

Так же внезапно паренёк удрал, как и явился перед нами, а мы на хвори деревенские плюнули, беды их крестьянские, и скорее к воротам поспешили, пока искоренители из Прескалья по пятам не увязались.

За Застепьем никакой тропинки и в помине не имелось, лишь бурьян поломанный всюду высился, видать, теми самыми героями деревенскими, что поперёд нас на кладбище пошли.

Нам лошадей оставить пришлось и пешком по дебрям следовать, клинки о траву попусту тупя. Прошлые путники весьма скверно старание проявили, отчего вместо стёжки проторенной вдаль уходила уродливая извилистая колея, словно деревенщины без оружия на нежить отправились, да к тому же пьяны были до чёртиков.

Справа шумели заснеженные макушки раздетых деревьев, которые терзал ледяной осенний ветер, а по левую сторону болезненный лесок из трав выпрыгивал, неуверенно напор сквозняков сдерживая. Вьюга тем и пользовалась, клыки в деревьях оставляя да беззубой пастью нас за бока щипать принимаясь, завывая и горном гудя при этом.

Погост действительно вёрстах так в пяти оказался, запахом гари и искрами в воздухе проявляясь. По-видимому, он не первый десяток лет заброшен был, ибо к нему никакой дорожки не вело, хотя в снегу её всё одно не получилось бы узреть. Проржавленные прутья ворот давно-давно из петель выпали и на земле возлежали, обтянутые седой паутиной высохших лиан. Такие же сети и на заборе кованом висели, который снег мокрый, будто мукой облепил. За кустами и деревьями склепы проглядывались, кресты перекошенные и свечение странное, каковое словно бы с небес лунных падало.

Полной грудью вдохнув, епанчу поправив и рукоять клинка вытерев, я смело за ограду шагнул, оказываясь в смердящем смертью царствии холодного ужаса, что мир окружающий уже до неузнаваемости изменил….

XVIII

Наречённые камешки до треска прогрелись, стоило нам рубеж ограждения ветхого преодолеть.

Некрополь набухающим гневной магией холмом из земли проклятой высился, запахом смерти разя и пугая потусторонними криками грешников. Пепельные хлопья раскалённого снега обжигали кожу, тяжёлый пропитанный злобным ядом воздух едва позволял дышать, отчего приходилось его сквозь сжатые зубы втягивать, чуя скользкую сажу на высохшем языке. Со всех сторон обступали ветви острые, которые свои алчущие когти к нам протягивали, теплясь при этом слепящим тьмой пламенем, съедающим одежду подобно упырям треклятым, кои прямо-таки обожали путников на погостах обгладывать. А в небе, над этой разверзнувшейся пучиной хаоса, пламенела ярчайшая чёрная луна, изливающая ослепительный багряный свет, каковой саднящими ранами пронизывал землю.

Далеко впереди, на усыпанной таинственными тенями да надгробиями возвышенности из гигантской груды человеческих черепов, возвышался рукотворный жертвенник, куда так и стремилась вся тёмная энергия, не попавшая в пленительное внимание наших камней. К взгорью тянулась широкая натоптанная тропа, которая была вымощена белоснежными костьми и мёртвой плотью, догнивающей от несносного жара.

Подойдя ближе, мы увидели, что на вершине в окружении сотен неразличимых фигур стоял он – чёрный повелитель тревоги, принц кровавого безумия, лишивший северное королевство такого хрупкого покоя. Подле мерзкого властелина ужаса взрывался кровяными искрами и истошными криками тот самый проклятый алтарь, вероятно служащий адскими гуслями для своего хозяина, в совершенстве исполняющего губящую души балладу.

Во мне не было никакого страха, тревоги или ярости, а лишь непреодолимое желание обезглавить нечестивца да принести его головёшку королю Будимиру в качестве трофея. Судя по решительным взглядам моих взмокших от жарыни боевых товарищей они алкали того же, будто бы и не замечая многочисленного скопления неких богомерзких тварей между нами и целью нашей, что со стороны весьма похвально выглядело. Тем не менее, в глубине души каждый из нас понимал, что даже добраться до злодея может быть невыполнимой задачей, ибо сотни и сотни его рычащих под пеленою загадки слуг отгораживали своего господина непроницаемой стеной ненависти, пробиться сквозь которую получилось бы лишь слаженными усилиями королевской армии.

Ефимий усмехнулся издевательски, а затем деловито обратился к походной суме и вынул оттуда початый бурдюк, щедро и бесцеремонно заглатывая его содержимое. По сжатым зубам и тряске сдержанной было видно – выпивка крепкая.

Перекрестившись и зажав нос, вояка громко прохрипел:

– Ох и хороша же настойка!

– Чем ты только думаешь?! – выпалил Военег, с недоумением косясь на офицера. – Нашёл время глаза заливать!

– Для храбрости, положим! Не желаете ли и вы по пару капель принять? – протягивая нам баклагу, Ефимий улыбнулся.

– Ещё чего!

Скопище чёрных теней по-прежнему оставалось на стороже, и от финальной сечи, коей самое место в хрониках северного королевства было, нас отделял лишь лёгкий жест руки покрытого капюшоном человека.

Но он отчего-то медлил, словно упиваясь нектаром собственной победы, ошибочно отпразднованной задолго до её не явления.

Незнакомец с пристрастием рассматривал нас, оценивал, мучил ожиданием и оттягивал развязку этой нелепой сценки, где, собственно, исход казался очевидным... для недотёп несведущих, к коим и относился данный неприятный субъект.

Мне в какой-то миг почудилось, что прежде я уже видел взор этого чаровника, щурящийся под накинутой на голову одёжей и блистающий полымем ненависти. Он был одновременно знакомым и неизвестным, будто когда-то давно мы пересекались с ним, хоть и не помнил я этого.

Вообще, за время службы искоренительской, едва ли не во всех уголках королевства побывать приходилось да в событиях всяческих участие принять: утонувшего в колодце бедолагу, который опосля смерти нежитью стал, однажды изжить довелось; затем я приведение где-то в усадьбе огромной изгонял, чертей вороватых на фермах выслеживал, в темницах королевского дворца нечисть разыскивал – всюду я руку к избавлению от бед прикладывал, отчего и повстречал множество людей всяких, пока труд сей тяжкий чем-то вроде игры на дудке сердцем воспринимался.

Но только не сейчас.

В самый напряжённый момент измышлений моих незнакомец таинственный балахон свой скинул, надменно подбородок вздёргивая и глядя на нас всех свысока.

Вопреки смелым предположениям я не узнал его физии, ибо не сталкивался с нею никогда, чего явно было не сказать об Ефимии, который тотчас что-то прошипел, скрипя зубами. То ли лично вояка знал цель нашу, то ли лицезрел его на портретах каких, но, тем не менее, ведал офицер о маге.

Ефимий к нам повернулся, меча не опуская:

– Вот уж до чего мерзкая личина! Глядите-ка, Любомир это, персоной собственной!

– Брат Рознега? – удивился Военег, присматриваясь к новоявленному лику.

Я пуще старшего искоренителя озадачился:

– Постойте-ка…. О чём это вы? Рознега? Короля нагорного народа?!

– Его самого!

– Да быть того не может! – Военег очам своим не поверил и отмахнулся. – Он куда старше выглядеть должен, ведь…. – тут служитель осёкся и замолчал, с потерянной улыбкой переводя взгляд на неясное войско упырей колдовских и о силе некромантии мерзкой вспоминая.

Так и стояли мы под горою и глазами пьедестал изводили, пока речью гремящей воздух не наполнился:

– Славно, конечно, что вот так мирно мы знакомимся! – небрежно обронил вдруг Любомир.

– Да только мы не знакомиться с тобою пришли, собака, а шкуру плешивую с тебя спустить! – Ефимий сделал ещё несколько мелких глотков и вышвырнул бурдюк, смахнув пряные капли с бороды.

– Расстраиваете вы меня…. И, всё же, понимаю я негодование ваше, хотя и разделить его не смею….

– А нам того и не надо! – злобно выкрикнул Военег. – Столько служителей по всему королевству напрасно пало, и ради чего всё? Чтобы Рознег самолюбие своё болезненное потешил?!

Любомир гаркнул:

– А вот брата моего не стоит винить во всём, служитель! Неспроста он к шагу сему прибег!

Теряя последние остатки самообладания, Ефимий желания не сдержал в диспутах поучаствовать:

– Я лично свидетелем его вероломства гнусного при Прескалье был! Он войну развязал и на земли наши покусился! Но вам, паразитам, и того мало оказалось!

– Вижу, не предвидится у нас более беседы мирной…. – Любомир тяжело вздохнул, оглядывая затянутые крепом тьмы ряды смердящей нежити. – Этого всего избежать можно было, коли б Будимир алчность свою умерил и хоть сколько-то бы добросердечность проявил. Однако рассудительности в короле вашем нет совсем, оттого и народ его страдать теперь обречён!

После слов этих громких молчание нависло.

Кругом огненные сферы на осколки искр бились, дымные змеи ползали, и мотыльки пепла кружили, делая воздух ещё более горьким и отвратительным.

Вечно тянуться это не могло, ибо я гнетущей ауры бездействия не вынес и прокричал:

– Раз уж Будимир на благоразумие не способен, то хоть ты его выкажи: верни приспешников своих мерзких обратно в землю да с миром ступай….

– Да что ты несёшь то такое? А, Мстислав?! – злобным громким шёпотом процедил Ефимий. – Его, выродка проклятого, восвояси без боя отпустить?!

– Правы вы, положим, и щелчком пальцев своих я действительно могу всё посеянное мною зло безвозвратно уничтожить. Но, признаться откровенно, мой народ куда более беспокоит меня, нежели какие бы то ни было беды люда вашего…. – с печалью заключил принц.

– Вот и сделай это. Прекрати бесчинства! Сейчас же! А мы, во что бы то ни стало, к королю Будимиру на поклон явимся и решим все разногласия возникшие, народ неповинный в интриги эти не вплетая! – не сдавался я.

Любомир лишь отрицательно покачал головой.

С движением этим со свиты незримых защитников будто бы пелена туманная спала, каковая иной раз на рассвете в полях встречалась. Как стало ясно теперь, разномастной ватага была, но оттого лишь нарастали опасения: там и свежим покойникам – молодчикам из Застепья место нашлось, и подгнившим ратоборцам, одежда чья ядом трупным пропиталась и от раздутых тел по швам изорвалась; и совсем древним мертвецам, от которых только кости и остались.

Ежели скелетов скрипучих я не опасался нисколько, ибо прежде бился с ними десятки раз, даже капли пота не проронив, то вот бугаев в комплектах тяжёлых доспехов страшился не на шутку, так как явно это были какие-то древние, мастеровитые, давно позабытые герои, некромантией ото сна безвременного пробуждённые и злые посему вдвойне.

Легион отвратительной нежити никакому подсчёту не поддавался, и я едва ли не по сотне противников на каждого из нас прикинул, чему не порадовался ничуть. Хоть мы и были готовы в любой миг в бой броситься, но всё же не отказывались речи колдуна послушать, дабы хоть как-то время потянуть. Однако стократ превосходящие силы супротивника и того сделать не давали, взгляд маня да сердце трепетать заставляя.

Любомир вновь бросил на нас прищуренный надменный взгляд:

– Коли уж по совести сознаться, то я и вас бы без боя обратно в королевство северное отпустил. Но, думать надо, все мы знаем прекрасно, что никто из вас никогда долгом своим не поскупится, даже пущай и жизнь его на кону будет – монолог утвердительно звучал, и ответа никакого не требовал.

Разговор наш неласковый окончательно в тупик зашел, и принц тут же поспешил своё скверное настроение показать: он к алтарю костяному припал да обе руки на него возложил, отчего на мёртвой плоти вроде бы безжизненного нагромождения вены пульсирующие проступи, а войско неживое вмиг ненавистью распалилось, будто приказ подобным образом от колдуна получив.

Мы тотчас на расстоянии друг от друга рассредоточились и оборону удобную заняли, сползающий по спине холод чуя, и кое-как приготовившись легион нежити крушить: Военег зубы скалил да шею свою с хрустом разминал, а Ефимий насмешливо головой крутил и бесстрашно ногою притопывал, словно желая полностью раствориться в предстоящем побоище.

Так и случилось.

Огромная толпа покойников долго ждать себя не заставила, и из покорно окружающих хозяина зверушек, они вдруг превратились в свирепых хищников, которых годы напролёт не кормил никто и вдруг с цепи отпустить сподобился, давая страждущим душам насладиться столь желанной охотой.

И вновь вскипело в северном королевстве очередное сражение – кровавое, громкое и славное, где искоренители старшие да вояка бравый жизнями своими без остатка жертвовали, спасая ничего не подозревающий люд, который презрительно к служителям относился и тому же детей своих невежественных учил.

Тягучая чёрная кровь рекою стремительной лилась да землю неживую страхом и смертью пропитывала, сея раскалённые гроздья гнева, каковые тут же злобой бестий прорастали. Мертвецы неповоротливые челюстями отгнившими кусать воинов доблестных тщились, но кости старые им даже шею повернуть не давали, отчего мечи острейшие головы безо всякого труда ссекали.

С костей плоть заплесневелая слоилась, одежду сквозняком срывало, волосы редкие вместе с кожей сползали, но усопшие ни усталости, ни боли не чуяли, безбоязненно в бой врываясь и теряя последнюю крупицу жалкой жизни своей, то ничтожное существование в виде безвольной марионетки, используемой могучим чернокнижником ради пресловутой власти восседающих на троне правителей.

Сам же Любомир словно воск свечной у жертвенника плавился и воедино с костьми да плотью сплетался, будто бы разом каждым покойником по отдельности бытуя. Во всяком злобном стоне и рычании мерзком шёпот его слышался, который от боя отвлекал не меньше истинных лиц тех мертвяков, каковые кидались на нас без остановки.

Тут-то нечто странное и приключилось.

В одном из мертвяков я Ростислава признал, хотя и не могло его здесь встретиться. Конечно, бывало уже прежде подобное у ворот, но меч из рук всё равно от неожиданности выскользнул, а взгляд обманутый с учителя всё не сходил никак. В шаге от того я был, чтобы набросились на меня мертвецы стаей своей голодной да на куски разорвали и кровь точно вино бы выпили, однако иль Военег по плечу пригрел, или Ефимий что-то выкрикнул, отчего с мыслями я вмиг собрался, твёрдо решив больше ни за что на иллюзии не клевать.

Я волчком по всей прогалине вертелся и хотел во что бы то ни стало поскорее на холм взобраться да Любомира обезглавить. Но нежить, горным снегопадом теснящая нас, и шагу на костяной остров сделать не давала, посему злился я и момент подходящий выбрать не мог.

Военег с Ефимием сообща друг друга прикрывали и за мною послеживали, в то время как мне приходилось разом за ними приглядывать да о принце не забывать, который у алтаря корпел. В какой-то момент я даже удивился сноровке товарищей своих: на них по-прежнему ни царапины не было, так как оба слаженно отступали от когтистых лап покойников и десницы им срубали, под шумок головы дурные снося.

Сотня мертвяков землю устелила. Затем другая. Третья. Тогда-то силы телесные и стали покидать трио наше, включая неугомонного вояку, который за раз троих ворогов мог не жизни лишить.

Разобщили нас смердящие трупы, и незаметно мы поодиночке в окружении оказались: я только и видел, как ураганом навалилась на Военега стая мёртвая, да так стремительно терзать его начала, что ни Ефимий, ни ноги мои уставшие не успели эти пару шагов преодолеть и на помощь прийти.

Остановилось для меня время в тот миг.

Я клинок свой выронил, на колени опустился и ребёнком заплакал, видя как бездыханное тело старшего искоренителя на землю безвольно валится, а убийцы его уже на второго моего товарища запрыгнуть торопятся.

Меч мой в зазубринах весь, крови, копоти да подтёках боли вроде бы прямо предо мной валялся, однако в трясущихся и утопающих в грязи десницах совсем сил никаких не оставалось, чтобы поднять его, хотя и враг был почти побеждён. К тому же мощные и цепкие лапы порубленного напополам мертвяка назад от Ефимия меня оттягивали, а я всё к оружию ползти норовил, тщетно в сукровице смрадной поскальзывался и лицом вновь утыкался в слякотную мешанину, размозжённый череп преследователя приставучего ногой пиная.

Ни встать, ни упасть я уже не мог, а лишь только в жиже зловонной безуспешно барахтался, сквозь кожу сапог когти холодные чуя. Мгновение спустя по телу острая боль пробежала, начало берущая в ногах: покойник кусок мяса вместе с обувью выдрал, шипя окровавленной пастью и загрызть меня стремясь. Только и успел я наручом прикрыться, о который супротивник клыки пообломал. Но пыл его не умерился, а скорее напротив, и звериными рывками он над лицом моим навис, обливая тёплой кровью. Я душил негодяя, шею его хлипкую сломал, да всё без пользы оказалось, и он отказывался умирать уже в сотый раз.

Военег всё так же с мёртвым взглядом в горе останков лежал. Грудь его, фехтованием натренированная, не вздымалась от дыхания – уснул старший искоренитель мёртвым сном, оставляя приорат свой без благородного и умелого воина, который храбро хранил северное королевство на протяжении многих лет преданной службы.

Но Ефимий то по-прежнему в помощи моей неотложной нуждался, и промедление смерти подобно было.

Я ползком бежал к взревевшему медведем офицеру, ноги своей растерзанной не чуя и наотмашь разя всякую попавшуюся неживую падаль подобранным-таки в спешке мечом.

Вояку с десяток тварей осадили, и я отчётливо видел, как из его могучего тела жилы тянут, пастями слюнявыми в плоть живую вгрызаясь. Но он в своей каменной длани всё ещё меч сжимал да нечисть резал, которая, руки-ноги теряя, продолжала свирепое нападение.

Подоспев к Ефимию, я взялся покойников направо-налево рубить, силясь вояку от нападения спасти. Сам он весь в крови был, без пальцев на руке левой, а на правую кисть была подвеска намотана, из которой портрет жены его выглядывал.

Долго ли побоище длилось, коротко, однако всех врагов мы сталью приласкали.

Челюстью дрожа, уже внимания не обращая на ползающих всюду мертвяков и оседая к земле, Ефимий медальон мне протянул, прямо в глаза глядя:

– Аннушке моей передай, ей…. – обмякнув, замолчал навеки бравый вояка.

С меня кровь лилась, слёзы, и уже не силы руки да ноги волочили, а нечто другое совсем – месть, свирепая жажда расплаты за моих добрых товарищей.

Как оказалось, к сему моменту мы почти всех тварей перебили: лишь несколько десятков супостатов ещё в строю держались, и по-прежнему сожрать меня хотели.

Неведомо какими молитвами, а может и вовсе с помощью Божьей я на холм по костям и плоти ползти начал, видя лишь повисшего на жертвеннике Любомира, который, скрипя зубами, кричал совсем уж несусветную чушь, видать, очередное спасительное заклинание зачитывая. Тщетно.

Подобрался я к волшебнику проклятому, да так ему под гузно сапогом саданул, что распростёрся ирод этот на костях твердых, будто на нарах в казарме воинской, кряхтя и оглядываясь по сторонам потерянным взглядом.

В неуверенной тишине шуршащего пламенем погоста вдруг прозвучало:

– Нет…нет…нет…. Не-е-ет! – очнулся от забытья Любомир. – Нет нужды кончать со мною, искоренитель! Выслушайте!

Сглотнув кровь и слюну, я процедил сквозь зубы:

– Долг мой велит всё зло искоренять, где бы оно ни было….

– Постойте же, не нужно выводов скорых! – собеседник попятился от меня. – С младенчества приучали нас, что добро верх над злом одерживает. Но так ли это на самом деле, искоренитель? – упав на спину, Любомир не прекращал отступать. – Задайте себе же вопрос: что есть зло для меня, и что есть зло для вас? Полагаю, к разным ответам мы придём!

– Для меня очевиден ответ…. – я пальцы на рукояти стиснул. – Правое дело всегда рука об руку с добром идёт, и никакому злу ни в коем количестве его не осилить….

– Смерть вы правым делом называете? Или, быть может, ошибаюсь я…. – принц будто бы намекал на что-то. – Кроме того, а разве орден ваш не только лишь убийствами занимается?!

Я гневом распалился:

– Убийствами?! Да разве можно жизнь нечисти всякой к жизни человеческой приравнивать?! Мы зло искореняем!

– И помимо монстров в мире зла достаточно, а иной раз и куда ужаснее оно. Вы же видели, на что способны люди, ежели препятствий им не чинить? Войско королевское вспомните…. Даже там человек объявился, который люд морил да готовил пришествие врага на землю вашу!

– В его ли гибели ты меня винишь?! Я то, что должно сделал!

По самодовольному лицу принца скользнула зловещая улыбка:

– И, тем не менее, повинны вы в смерти. Выходит, вы ничем не лучше меня, искоренитель….

– Довольно…. A potentia ad actum….

– Постой! Остановись же! – взмолился вдруг Любомир.

На миг лишь замедлившись, я хотел, скорее, не умоляющие речи злодея выслушать, а момент столь стремительного и сладкого отмщения растянуть.

Принц спиной к алтарю припал:

– Послушай же меня! Готов я предложение твоё принять! Кроме того, я обоих друзей твоих к жизни верну, и врата эти закрою, а после восвояси вернусь, и больше никто обо мне не услышит никогда!

Я оглянулся назад, видя безжизненные тела Военега да Ефимия, которые недвижимо в грудах местами ещё копошащихся трупов лежали:

– Башку кобыле в гузно засунь – так бы Ефимий сейчас сказал, прежде чем голову тебе ссечь, пёс нагорный! – презрительно сжав зубы, я меч покрепче стиснул да лезвие его ко лбу приблизил. – Моя рука – это его десница, а сила в ней – воля Военега….

И бросился я в атаку да без сожалений и раздумий покарал недруга. Мой напоенный гневом клинок, освещённый светом справедливости, рассёк воздух и срубил голову с заклятого врага, заслужившего столь незавидной и абсолютно бесславной расправы над собой. Но ни небеса не разверзлись очистительным дождём, ни нечисть не исчезла в никуда – оставшееся в живых зло продолжило своё разрозненное наступление.

Из-под обагрённых складок чёрного балахона выпал странный фолиант, на который стекала тёплая кровь его прежнего хозяина. На краях книги имелась металлическая оковка из неизвестных мне символов, переплёт кожаный весь в узорах был, но, даже камнем тяжеловесным рухнув на землю, свободные вроде бы страницы не распахнулись, отчего я изумился неподдельно.

Тем временем на холм порубленная и изуродованная нежить сползалась, со всех сторон меня щемя и окружая. Однако я наверняка знал, как рушить всевозможные алтари, идолы и тотемы, ибо для создания оных по обыкновению использовались так или иначе заряженные жизненной силой колдуна предметы: кости, перья, или кровь человеческая. Дело за малым было.

Как ни странно это казалось, но физическое разрушение жертвенника – вроде бы самый верный и древний способ, которым ещё века тому назад пользовались первые искоренители, отнюдь не изводил трудностей под корень, поскольку злая сила, заключённая в магической сути алтаря, никуда не испарялась, продолжая своё мерзкое существование в выбранном чародеем предмете.

Но об этом лишь многие годы спустя искоренители прознали.

Единственный способ колдовство прежнее уничтожить, до боли простым был: алтарь следовало кровью окропить да очистительную молитву искоренительскую зачитать, скверну навек изничтожая.

Без дум особых и выражений высокопарных я руку свою лезвием рассёк и к костяному жертвеннику приложил, зачитывая вслух немудрёные строки из догматов, тут же чуя обжигающее огнём прикосновение, которое весь мир вокруг без следа растворило….

Вместо эпилога

– Мстислав? Просыпайся давай, дело у нас есть. Кажись, подвернулось-таки кое-что! – настойчиво теребя меня за отлёжанное плечо, проговорил Ростислав.

– Не рано ли к труду то приступать? – я покосился на залитые сумерками окна.

– В самый раз. Рассвет ведь уже! – для веры учитель выглянул за дверь, где печь натапливалась и метла шуршала. – Нашёл я заказ: как оказалось, давно в глуши этой по наши души охочие объявились, да только вот смелости они всё никак набраться не могли да гонца в приорат отправить….

– Небось, опять призраков из усадьбы фамильной изгонять придётся да родственничков чьих-то спасать?

– Тьфу ты! Сплюнь через плечо левое! Нет же! На сей раз дело действительно стоящее и искоренителя достойное. К слову сказать, сегодня-то ты со мной и поедешь, хватит тебе уже чертей на мельницах отлавливать да с игошами разбираться! – весело молвил Ростислав.

Я потянулся, с готовностью ныряя в кольчугу и затягивая тяжёлые ножны:

– Неужели на поляницу охотиться пойдём? Иль лешие в округе бедокурят? Впрочем, не удивлюсь я этому!

– Одевайся давай, охотник! – отмахнувшись, Ростислав в корчму вышел, у хозяйки немногословной кашу изготовить выпрашивая.

В окне рассвет чуть занялся: даже петухи ещё не пропели. По огромным листьям подсолнухов капли мягкого дождя шелестели, с крыши в угол вода лилась, а на улице туманно и сыро было, отчего выходить туда совсем уж не хотелось. Однако после каши в меру питательной да молочка парного сил бы и на переход северных горных перевалов хватило, но путь наш, по-видимому, куда ближе лежал.

По окончанию трапезы безвкусной я прямо у стола на лавке развалился, а Ростислав, толстым ломтем хлеба остатки пищи с тарелки собирая, о заказе мне рассказывать начал:

– Говорят, тут недалече вещи странные творятся: у бабы одной давеча мужика волки в лесу задрали, когда тот на охоте был. Схватку то он пережил, а вот спустя пару дней от ран занемог да помер. Тело его, ясное дело, схоронили, и вроде бы по всем канонам земле предали, но намедни покойника этого около хаты бабы евойной видели – живого!

– То есть как это «живого»? Воскрес он, стало быть?! – поднимаясь, я усмехнулся.

Ростислав залпом пол крынки молока отпил, щетину вытирая:

– Я поначалу так же подумал. Однако деревенщины судачат, что ночью токмо около двора вдовьего шныряет «покойник» этот.

– Выходит, летавец в деревне завёлся? – прозвучал мой голос на всю корчму, отчего даже хозяйка брови свои густые сдвинула да перекрестилась.

– Не пугайся, хозяюшка, уже к вечеру мы его изгоним! – поспешил успокоить встревоженную бабёнку Ростислав, грозя мне при этом пальцем. – Не кричи ты как на базаре в Прескалье, ей Богу то!

Учитель наскоро мне всю историю пересказал и ушёл корчмарку утихомиривать, а я наедине с мыслями, кашей слипшейся да отпитой наполовину крынкой молока остался.

По заверению Ростислава выходило, что на сей раз в беде не магия чернокнижная замешана была – всего-навсего летавец вдову бедную беспокоил, хотя та отнюдь не против ласок его была, ибо на порог без боязни пускала и итога для себя печального не ведала, дурёха.

К слову сказать, нечасто в краях наших беспокойных летавцы объявлялись, а уж если и осмеливались с бедою смертельной возникать, то навек пропадали стараниями искоренителей при Верхоречье. Однако не всегда служители вести о лихе сим получить успевали, или нарочно люд молчал: который десяток лет невдомёк деревенщинам было, что орден наш изводил зло, а не сеял его, как о том всякие простофили любили говаривать за кружечкой выпивки пенной в кругу друзей-товарищей.

С искрами пыли астральной летавцы на землю попадали, желания вдов иль вдовцов на звезду падающую исполняя охотно. Они плоть и кровь имели, обладали разумом, да и все повадки человека умершего повторяли, дабы в доверие к его взывающим родственникам проникнуть. Одним алчущим страсти недоставало, другие лишь объятий родных хотели, а иные вовсе по любви своей потерянной слёзы лили и, ничего не подозревая, радушно на порог летавцев приглашали, так как те в точности возлюбленных покойных повторить могли.

Но лишь по ночам сила эта злая проделки свои чинила, под ярким светом звёзд, и мало-помалу жизнь из жертв высасывала, пока досуха их не выпивала. У юношей складных да девиц красных опосля свиданий этаких седина в волосах проявлялась, зубы как у старцев глубоких выпадали, а кожа на сапоги изношенные начинала походить, отчего с горя и умирали они даже в младом возрасте, к тем же самым тёмным силам примыкая.

Так и на сей раз должно было случиться, если бы не скорое вмешательство наше.

Двумя днями ранее мы с Ростиславом в деревеньку эту – Влажные межи, в поиске заказов искоренительских прибыли, но случайно угодили на широкое празднование свадьбы местной, отчего отказаться не вежливо и невозможно было. К тому же молодые хлебосольно нас встретили, за стол богатый учтиво пригласили, накормили-напоили досыта, а опосля гуляний долгих да весёлых ещё и на ночлег любезно пристроили. Чета эта с хозяйкой корчмы о чём-то условилась, на что корчмарка аж по доброте душевной приютить ненадолго нас согласилась.

Лишь на следующий день, после похмелья лютого, учитель взялся всем подряд докучать и работу по силам нам выискивать, настойчиво об успехах мне не сообщая ничего, видать, сглазить боясь.

До сегодняшнего утра.

В семи-восьми верстах от Влажных межей, в Мокролистье, вдовушка несчастная проживала, к которой летавец по ночам являлся, да за соития страстные, ласки горячие и внимание своё силы жизненные из бедняжки черпал, суть свою чёрную и ненасытную вскармливая.

Разумеется, что нам не по нраву безобразие подобное пришлось, оттого-то я не раздумывая учителя согласием в помощи и поддержал. Полагать надо, не напрасно.

После долгого разговора с корчмаркой Ростислав вертался, наскоро из комнаты пожитки свои прихватив:

– Всё, Мстислав, по коням. Пора нам!

За еду не лучшую медяками скрепя сердце расквитавшись, суму забрав и букетик сухой на память из комнатушки прихватив, я к учителю на конюшнях присоединился, откуда мы в путь и сорвались.

Скакали мы тропами сколькими и изгибистыми продолжительно весьма. Дождь холодный то усиливался, с ветром играть начиная, то утихал совсем, лесную свежесть из боров сырых принося. Мимо дороги фермы скудные попадались, остановленные отчего-то мельницы, свежесобранные общины староверов в виде нескольких шалашей и парочки кривых заготовок под избы, да леса зелёные, которые листвой шелестели неспокойно.

Не один десяток пейзажей скучных и дождливых разменяв, прибыли мы таки в Мокролистье, лишь на подъезде от капюшонов опостылевших избавляясь и радуясь ветерку тёплому.

Опосля дождя проливного на поля мужичьё высыпало, в лес охотник довольный подался, насилу псов двух сдерживая, а в самой деревне бабы за хозяйство взялись, бельё развешивая и с пряжей около халуп заседая.

Ростислав к мужикам поспешил, видать, расспросами их души крестьянские мучать, а я далее поплёлся, вместе с Колоссом рассматривая уютные улочки Мокролистья.

От хат стройных и резьбой деревянной украшенных ажно глаз радовался. Всюду наличники побеленные сверкали, заборы узорчатые, дворы убранные и поленницы аккуратные – ухоженной и приятной деревенька была, хоть и находилась в глуши далёкой.

Пока я, разинув рот, по сторонам глазел, учитель с вестями пожаловал:

– Тут она, девчушка наша. И, слава Богу, жива вроде пока и целёхонька! – он перекрестился тремя перстами, обращая взгляд к небу. – Нам хату с крольчатниками искать надобно – её подворье.

– А что о ней самой то местные говорят? Может, набрехали нам в Мокрых межах, и зря мы прибыли? – я спешился неторопливо и коня к столбу с фонарём масляным привязал.

– Тихая, говорят, семейка была, до беды этой…. Болтают, якобы сейчас дева совсем из дома не выходит, а лишь в оконце всё глядит, будто ждёт кого…. – махнув в сторону полей, Ростислав оглянулся, пожимая плечами. – Мужики вон теперь даже медовуху пить бояться после визитов этих ночных, мол, черти мерещится стали!

– Жаль девку. Как это она только к лиху подобному в сети угодила?

– Бес её знает! Разве их, баб этих, разберёшь? С утра они браниться могут, а вечером спать не дают да ласкаются как кошки по весне! – учитель сплюнул. – Кстати, Томилой её звать. Двадцать лет всего от роду.

И направились мы с Ростиславом по дворам завидным бродяжничать, за каждую плетень и заборчик заглядывая, да хищно на скотинку улыбаясь.

Почти в любом дворнике тут коровка иль поросёнок встречались, а иной раз и коней несколько штук в стойле могло копытом бить – весьма не бедно здесь люди жили. Повсеместно гуси гоготали, куры безумные из-под ног взлететь пытались да псы злобно отовсюду лаяли. Но мы, как ни в чём не бывало, попросту службу свою несли, собственно, как и гнёт недоверчивых взглядов жителей местных, которые в оба глаза за нами присматривали.

Тем не менее, весьма скоро терем вдовий обнаружился.

Я к крыльцу высокому приблизился, в дверку осторожно постучал и на пару шагов отошёл, по привычке руку на эфес кладя.

Тут из жилища хозяйка выглянула: истощённая до ужаса, подобно покойнице бледная, поседевшая едва ли не полностью и как похмелье в пустом зимнем поле поутру страшная.

Видя зрелище столь нелицеприятное, Ростислав сглотнул сконфуженно, зубы сжатые невольно оголив:

– Здравствуй, хозяюшка. На пару слов тебя можно позвать?

Старушка глаза выпучила, вышагнув наружу:

– Искоренители? День вам добрый. Неужели я помочь чем-то могу? – голос её, однако, необычайно молодо и заливисто звучал.

– А где бы нам тут Томилу отыскать? – обронил я, прищуриваясь.

– Так я и есть она! – слегка усмехнулась собеседница.

– Неужели….

Внезапно Ростислав меч наполированный достал, да так резко это сделал, что девица-бабушка без последних прядей русых осталась и все волосы её серебром вмиг окрасились.

С тряской во всём болезненном теле она на себя в отражение глянула, будто до этого не видела его никогда:

– Спаси и сохрани! Что же за напасть-то это?!

– Гость это твой ночной козни строит! – холодно проговорил учитель. – Знаем мы обо всём! И коли противиться не будешь, поможем тебе!

– Уберите! Не нужно! – отметая в сторону меч, Томила попятилась и в ладони сморщенные заплакала.

– Обожди слезами то заливаться! Можно духа этого проклятого извести да облик прежний тебе вернуть, однако нам вещь мужа твоего покойного требуется и дозволение твоё!

– Да как же это?! Радимир это мой был, не иначе! Он, и только он в гости ко мне приходит! – не унималась вдовушка.

– Не муж это твой. Полагать надо свиделись они на том свете с летавцем, вот он и выудил всё о тебе, чтобы со свету сжить!

– Он это был, он!

– Сказано же тебе, что не он! – учитель даже притопнул, вскрикивая.

Я немедленно успокоить его поспешил и вперёд вышагнул:

– Есть обряд один: в полночь на могилу мужа колечко обручальное положи да землю кладбищенскую слезами искренними полей, тогда и явится к тебе ненаглядный твой.

Всхлипывая, Томила вроде бы прислушалась:

– С-с-слово мне даёте?

– Клянусь честью искоренительской!

С трудом великим девица уговорам нашим поддалась. До того ей мерзко и страшно стало, что до самого вечера мы самовар в хате грели да чаем хозяйку отпаивали, дабы не плакала она попусту, на всю деревню волчонком завывая.

Из вещей мужниных у вдовы только кафтан его заношенный остался, что рассмешило нас ещё до начала ритуала. Также мы лука свежего выпросили, щепок окрест печки насобирали да к приготовлениям остальным приступили.

Вышли мы на двор тихонько, рукав с одёжки скабрезной срезали и давай его прямо в кадке подгнившей сжигать, горстку золы выжидая. Тут жители вокруг забегали, суета в деревне началась, а мы, у огня насупившись, воду освещали, лук давили, с золой всё смешивали да смазку смрадную для мечей готовили, дабы летавца мерзкого порубить и вдовушку от смерти мучительной спасти.

С плотными густыми сумерками прокрались мы в соседний дворик и скрылись там за невысокой поленницей и пряслами, обиталище Томилы почище казны королевской сторожа.

Звёзды в небе зажглись, на луну собаки залаяли, но к полуночи совсем деревенька затихла.

Сидели терпеливо в засаде мы, как вдруг нас будто ветром окатило, и в тот же миг на груди жар почуялся – камень на нечисть покусился. Явилось чудище: по пустой и тёмной улице медленно плыла обвитая искрящимися змеями белёсая тень, еле слышно мыча и вздыхая.

Впервые я летавца так близко видел, и тут бы у любого закалённого боями воина поджилки от зрелища подобного задрожали, но не у меня, ибо готов я к бестиям всех мастей был, да к тому же Ростислав со мною рядом оказался – не страшили нас твари потусторонние.

Прокралось привидение к терему вдовьему и вдруг человеком обернулось: крепким и плечистым мужиком деревенским, с волосами нечёсаными да ручищами грязными. Затем, без церемоний существо сладкоголосое Томилу позвало и в жилище как к себе домой вторглось.

Мы следом за бестией пробрались и аккуратно по ступеням к входу поднялись, силясь не шуметь и преимущество себе выгадать.

Жаль, что безуспешно старались.

То ли совсем дурой скудоумной девка эта бестолковая была, то ли привычка старая в ней взыграла, но прямо перед нашими носами любопытными оказалась запертая на крепкий засов дверь, которую только таран бы и смог вынести.

Ясное дело, что бесшумно не получилось в хату проникнуть, зато хоть летавец брань искоренительскую послушал напоследок и теперь наверняка знал чего ждать от нас. Я плечо себе покалечил пока дверь вышибить пытался, а Ростислав, должно быть, глотку ссадил, бранью вдовушку-бестолочь окрикивая.

Когда мы таки внутрь ворвались, летавец уже свою прежнюю форму принял: яркая невесомая тень парила над полом дощатым, безликой пустотой глядя на нас. Рядом же, в россыпи трав ароматных, что ранее на стене висели, Томила неподвижно лежала, будучи ни живой, ни мёртвой.

С тварью необыкновенной и редкой не стали мы лясы точить, а без лишних разговоров в бой ввязались, смоченными в мерзкой зловонной жиже клинками превращая её в кучку безвредной пыли на полу.

Криками своими да воплями грозными мы половину деревни перебудили, отчего к хате девчушки бедной народу вооружённого как на бои кулачные набежало.

Из Мокролистья мы без особой радости удалялись: вдова двух кроликов против воли нашей нам всучила и пообещала всем о столь неоценимой помощи со стороны ордена искоренительского рассказать. Но другое нас терзало: покойников в последний путь иной раз дурачьё всякое без церемоний земле предавать торопилось, оттого и появлялись вурдалаки кровожадные, нежить отвратная да летавцы злобные, которые опосля людей досуха выпивали да на новых жертв клыки свои натачивали….

На этом кончились видения жизни прошлой.

Очнулся я в холодном подтаявшем снегу, видя посеревшее небо северного королевства и беспорядочный танец снежинок ледяных, что лицо спешили облепить. Рядом, в пропитанном кровью некогда белоснежном покрывале покоились товарищи мои: Ефимий с Военегом, пустыми глазами смотря в бесконечные дали мрачных и скучающих по ним небес. Офицер подвеску серебряную с портретом Анны в руке стискивал, а искоренитель старший амулет привычный держал, который отчего-то не уберёг его от ужасной и жестокой смерти.

Вокруг необычайно тихо было. Море неподалёку абсолютно беззвучным оставалось, а пространство всё, взгляду подвластное, в саване снежном утопало, дыша спокойствием и безмятежностью. Кони наши гривами трясли да траву из-под снега щипали, к оглушающей тиши прислушиваясь и хозяев ища, которые бездыханно рядышком возлежали, не в силах более на ноги крепкие подняться.

Я скрепя сердце пожитки Ефимия рассмотрел и флягу с остатками выпивки крепчайшей оттуда вынул, а затем то же самое с вещами Военега проделал да тряпки кое-какие нашёл, которыми туго ногу перевязал после того как промыл её настойкой знатной, отнюдь не зря воякой на случай важный припасённой.

После врачевания самостоятельного я вновь на колени перед товарищами покойными рухнул и взялся молитву зачитывать, дабы души их на тёмную сторону не попали, какими-нибудь летавцами случайно становясь, а тела на воскрешение в виде мертвяков безумных не обреклись.

Во время ритуала на меня вновь мысли навалились….

Холодными зимними вечерами я сидел у разожжённого камина и неспешно перелистывал толстые книги, в которых бережно хранились знания каждого поколения искоренителей. Под рукою на столе бутылка ароматного вина стояла, что до половины было налито в металлический кубок. За окошком валил снег, кони ржали, и конюх наш бранился без конца, набрасывая сена с горкой скотине беспокойной.

Стены комнатушки были увешаны портретами искоренителей старших и героев славных, что в какой-то момент переломный ход истории изменили: Изяслав по ступеням приората Прескалья вышагивал, с другого полотна Ростислав щурился да улыбался, на следующей картине Военег с серьёзным взглядом меч точил, а между ними всеми я стоял и руку Ефимию пожимал, который на груди орден королевский имел за славную службу.

После ворот запертых Военег в приорате Прескалья долг исполнять остался, да и Ефимий туда же к жёнушке своей воротился и больше ни за что не хотел мирный быт и идиллию семейную на походную жизнь разменивать.

Орден наш с королём таки поделился вестями дурными, хоть тот и принял их с яростью. Но вскоре, однако, и глава новый избран был, который пожелал в родном приорате службу продолжать и оттуда всеми делами искоренительскими руководить, Верхоречьем любуясь и запахом Тишинки вдоволь услаждаясь.

Но не суждено было сбыться этому будущему, и даже колдунья деревенская теперь не в силах была исправить это недоразумение досадное….

Хромая, с трудом ноги непослушные перебирая, по заснеженной земле меч щербатый волоча и держа связку из трёх коней за поводья, я шёл куда-то на запад, дыша запахом моря и свежим ароматом дождя со снегом.

С одного из сёдел, бережно перекинутый через спину скакуна и накрытый плотным багровым плащом свисал погибший в неравной схватке с мерзкими бестиями офицер второго полка армии его величества, ставший для меня добрым другом. Вторая скотина осторожно везла покойного старшего искоренителя Военега, который жизнь свою за меня и Ефимия героически отдал, наверняка ни капли о том не задумываясь.

Сейчас, после стольких лет знакомства с Военегом, я, наконец, сумел распознать истинный облик той частицы скромности в нём, которую он так тщательно от людей прятал и всеми силами берёг её – то подлинная смелость была. Не готовность без страха принять бой или твёрдо противостоять натиску врага, а осознанная и взвешенная уверенность в полезности собственной жертвы, в конечном итоге несущей триумф дружественной стороне. Военег, должно быть, ничуть не мялся, прежде чем оттянул нежить на себя; он будто заранее знал о провале противника и о том необходимом толчке ворога с обрыва в поражение, толчке, коим и должна была и послужила его смерть.

Но даже с этими мыслями мне не становилось легче: я по-прежнему хотел вернуть друзей, переписать хроники и попробовать договориться с судьбой, дабы она вышила на своём ярком полотне для Ефимия и Военега другой исход. Однако фатум оставался непреклонным, твёрдо настаивая на исключительности своего решения, которое мириадами событийных нитей сплетало картину настоящего.

Из седельной сумы, блестя мокрым чёрным кожаным переплетом, торчал окровавленный угол губительного трактата с запрещённой магией, который в обход наречённого камня шептал мне об иной развязке, каковая могла быть менее губительной для сердца, нежели очередная потеря товарищей. Злосчастная книга так и подмывала отвернуть покалеченный добродетелями лик от светила долга искоренительского и обратить взор на тёмную сторону, заключив выгодную сделку с дьявольскими силами. Мне всего-то стоило прочесть заклинание и обменять одну душу на другую, обрекая жертву на вечные муки служения в пылающем царстве Ада.

Но мог ли я, воспитанник искоренительского приората поскупиться своим священным долгом ради избавления себя лишь от сожалений, и нарушить скреплённое клятвой обещание служить светлой стороне? Приняли бы те, кого я дерзнул назвать товарищами такую страшную правду, и имел ли я право решать за них и без них столь тяжкую задачу? Достоин ли я был принимать подобные решения, и кем бы в случае ответа утвердительного стал я после этого?

И кто я сейчас?!

Я – старший искоренитель приората при Верхоречье. Долг мой священный нечисть проклятую изгонять и покой люда хранить, жизнь его оберегая. Верой и правдой я служить обязан, и даже под страхом смерти долг сомнению не предавать. А коли явятся где твари богомерзкие, я на помощь прийти обязуюсь и всех бестий мерзких покараю….

Дорогие читатели! Надеюсь, Вам понравилась моя книга, и каждый нашёл в ней что-то интересное для себя.

Не забывайте поддерживать меня!

Спасибо за прочтение!