Искажение

Проснувшись во сне

Сегодня я, Карина Стахова, разрушила чужую жизнь. И собственную тоже. А ещё лишилась человека, которого любила. Но в случившемся есть светлая сторона — очень скоро всё закончится, и я больше не причиню никому вреда. Хотя верю ли я в это?

Я совершила слишком много ошибок. Которая из них худшая? Возможно каждая. Если не было бы первой, не было бы и последней… Жаль, что я сама не понимаю, где начало моих непростительных ошибок.

Я смотрю в покосившееся небо и всё ещё пытаюсь успокоиться. Хотя уже поздно. Давно поздно.

Ко мне панически подбегает незнакомая фигура и закрывает собой холодное серое небо. А я захлопываю глаза. Увидеть лицо этого человека для меня сейчас страшнее, чем принять неминуемый исход того, что я натворила.

«Простите» — это хочется сказать больше всего. И это то, что я должна суметь произнести. Как бы сильно ни дрожали губы и ни тяжелел язык.

***

Мы скоро встретимся вновь. Там, где будет абсолютная тьма...

***

Что полагается чувствовать, когда просыпаешься? Бодрость? Облегчение, что вернулся в мир наяву? Или разочарование, что твой сон оказался не им? Что-то другое?

Я не уверена, что почувствовала, когда открыла глаза и поняла, что ничего не узнаю вокруг.

Надо мной застыло мглистое море, пытающееся быть небом. Где-то с дальнего края к нему тянутся чёрные лохматые деревья, словно желающие вцепиться и запутать в своих искривлённых ветвях. Мой полусонный взгляд опускается ниже и находит зовущий подняться к этим древесным башням прекрасный холм, что поглотил все цвета зрелого лета. Он обещает за своими таинственными вершинами нечто незабываемое. То, что может оказаться чудесным или страшным. Но то, что неизбежно повлечёт к себе.

Нет. Что-то чётко подсказывало мне, что туда не стоит идти.

Я прикрыла глаза, желая в этот странный момент просто ничего не чувствовать, заснув всем существом. Точнее, наоборот… Очевидно, я всё ещё сплю, но тело и ум почему-то думают иначе. Нужно убедить их, что они неправы.

Сознание царапнуло что-то. Обрывок мысли, которая потеряла продолжение.

«Я должна»

Эта фраза не желала покидать меня и пыталась полностью вырвать из сонного состояния, а я вяло пробовала препятствовать этому.

Сейчас я снова «засну» и проснусь по-настоящему. Там, где будет тепло и уютно. Где я скроюсь от всего под слоем мягкого одеяла.

В поисках желаемого предмета я вслепую забродила руками вокруг себя. Меня обняла сырая трава.

Это неважно. Она ненастоящая. Всё это ненастоящее.

И я сейчас ненастоящая… Я даже не помню своего имени. Кажется, моя настоящая сущность потерялась где-то между сном и бодрствованием.

Рука без помощи зрения осторожно, как чужие, изучает формы моего тела. Женские. Худые. Слабые.

Раздосадованная собственными выводами, я вжалась в неприветливо холодную землю и заглушила все мысли.

Но в следующий момент мою тишину разорвал безумный крик. Он не был похож на животный. Он передавал неутолимую злобу и жажду чего-то неестественного и страшного, чем мог страдать только человек. Или некое его подобие…

Желудок словно рассекло ледяным лезвием изнутри, а в груди окаменело. Я сжалась в комок, всё меньше желая открывать глаза.

Здесь никого нет. Всё ненастоящее.

До меня донеслись обрывки яростного рёва, сложившиеся в цельное имя.

«Карина»

В разум вонзилось осознание, сотрясшее деланную безмятежность.

Это моё имя. Кто-то зовёт меня. И этот кто-то явно не желает мне добра.

Я должна спрятаться. Нужно куда-то убежать. Но для этого придётся открыть глаза…

Ни к чему. Я скоро усну (проснусь), и всё закончится.

Трава становится холоднее льда. Сейчас я чуть ли не присасываюсь к ней, будто надеюсь, что она раскроет объятья, пропустит к почве, и та укроет меня в своих тёплых недрах.

Голова внезапно дрожит от прикосновения холодной капли, прилетевшей с неба.

Если меня не проглотит земля, то скоро смоет дождь.

Через сознание прошёл посторонний леденящий голос:

«Да, засыпай. Скоро к тебе придут черви. Накорми их как следует».

Я инстинктивно вскочила, распахнув ничего не желающие видеть глаза, и затрясла головой, как обезумевшая.

Мне всё это мерещится, не иначе! Но если это продолжится и дальше, пока я буду пытаться уснуть, то…

Похоже, придётся вставать. Но что мне делать? Куда идти?

От неизбежного осознания того, что я очутилась в одиночестве, непонятно где, и осталась без каких-либо ориентиров, я начала захлёбываться в тревоге и суетливом беге мыслей.

«Перестань! Глупо так переживать, когда всё вокруг вот-вот исчезнет! Это всего лишь сон!» — это убеждение стало лучшим, что я смогла для себя сделать в этот момент.

Я поднимаюсь и узнаю, что на мне нет никакой обуви. Мои маленькие ноги обнажены и тонут в рыхлой, как старая умирающая плоть, земле. А надето на мне хлопковое бело-синее платье, похожее на сорочку.

Что-то заставляет меня обернуться. Величественно и пугающе возвышающийся лес захватывает весь горизонт. Он замер в безмолвии, как заснувшая до или после бури морская бездна. Темнота, наполнившая лес до самых краёв, оставляет слишком большой простор для фантазии.

Мне не стоит туда соваться. Даже если неуместное любопытство побуждает к тому. Я просто должна любыми средствами выбраться отсюда.

Все органы внутри словно сворачиваются в дрожащий узел, когда я вновь слышу яростный вопль, убивающий тишину. Он доносится из леса. До того робко заявлявший о себе дождь, тем временем, успевает набраться уверенности и разыграться в полную мощность, одарив меня целым душем.

— Она ищет тебя, — бесстрастный голос достигает ушей, заставляя меня от неожиданности и испуга подпрыгнуть.

Сзади стоит темноволосый мужчина. И разум, и чувства говорят, что он мне незнаком. Сложно определить его возраст. Одет он в болотного цвета одежду, напоминающую разновидность лесного камуфляжа. Ростом немногим выше среднего. Выражение лица непонятное. Кажется равнодушным. А глаза… не получается их разглядеть. Для этого мне следует подойти к мужчине значительно ближе. Однако я не хочу этого делать.

В основном его облик пока не выдаёт человека опасного. Скорее всего, он является лесником и случайно натолкнулся на меня. И всё равно не уходит чувство непреодолимого напряжения при взгляде на него.

Я пытаюсь заговорить и тут же ощущаю, как лишаются воли органы речи. Всё тело нагревается от волнения.

На меня продолжают обильно падать уже морозящие капли. Горящее тело не желает принимать ни одну из них.

Что со мной такое!? Почему я никак не могу связать слова? Почему мне как будто даже страшно… всего лишь говорить?

Мужчина по-прежнему не выражает никаких эмоций при взгляде на меня. Совершенно пустым голосом он продолжает:

— Она ищет тебя и не может найти. Поэтому так злится.

— О-о-о чём вы говорите? — кое-как с заиканием выдавливаю из себя слова.

— Она рыщет по лесу, чтобы поймать тебя… Тебе же виднее, что именно она хочет сделать с тобой.

Я стараюсь не поддаваться панике, которая в этот момент очень желает проснуться во мне. Вся эта ситуация сильнее и сильнее начинает походить на сумасшедший сон. Просто из ниоткуда появляется этот мужик и начинает нести какой-то бред.

— Я-я не понимаю… Ч-что в-вы имеете в виду? … Кто эта «она»?

Мужчина лениво вздохнул и ответил:

— Её зовут по-всякому. Кто-то Хозяйкой леса, другие — просто лесной ведьмой или белой дамой, ну а ты… единственная, кто может знать её настоящее имя.

Этот человек всё больше меня настораживает. Зачем он вообще сюда пришёл? Что ему нужно от меня?

— П-почему? Какое отношение она имеет ко мне?

— А ты не знаешь? Или … забыла? — с небрежным намёком на удивление спросил он.

— Я-я-я не уверена. Я только вспомнила собственное имя. И не понимаю, где я. Что это воо…бще за место? — потерянно протараторила я, чуть не дойдя до слёз.

— Лес Страха и Поляна Застоя.

— Г-где мы конкретно находимся? Эт-то в-вы привели меня сюда? Как-к, когда и зачем я здесь оказалась?! — уже почти крича, произнесла я. Но мужчина, стоящий передо мной, остаётся невозмутим. Дождь продолжает неустанно поливать это место со всеми видимыми и невидимыми обитателями, одежда моя давно промокла насквозь, превратилась из какого-то покрова в мокрый прилепившийся к коже груз. А вот мой новый знакомый вообще на ливень не реагирует, хотя одеяние его тоже не остаётся сухим.

Мне нужен хотя бы один чёткий ответ, который как-нибудь поможет прояснить мою озадачивающую ситуацию. Но этот непонятный псевдо-лесник похоже упрямо не желает говорить ничего подобного!

— Только ты знаешь это, — сказал он ничего не выражающим тоном.

— Но я н-ничего не знаю…— упавшим от безнадёжности голосом промолвила я. — Я-я…впервые в жизни вижу вас и всё это.

Мужчина лишь безразлично пожал плечами.

— Ну а мне-то тогда откуда знать?

Боги, ну должна же я хоть что-то узнать от этого типа!

— А кто-о вы такой? — задала я вопрос, сопротивляясь сильному давлению робости.

— Лесник. Присматриваю за этим лесом и тем, чтобы его обитатели не выходили за лесные пределы.

Ну хоть в чём-то я убедилась.

— И к-как давно вы этим занимаетесь? — понятия не имею, какой чёрт надоумил меня задать этот совсем не обязательный вопрос. Я с огромным трудом отдавала себе отчёт в том, что говорю. Процесс диалога стал безумно стрессовым для меня. И этот стресс как будто сжал в тиски мою осознанность, не давая ей нормально работать.

Неужели я настолько застенчивый человек?

— Кто знает. Довольно давно. — с вялым интересом сказал лесник.

— Э-этот лес… Кто именно в нём обитает? Помимо «Хозяйки».

— Много кто. Всех-то и не перечесть.

Размытость ответов лесника меня уже начинает порядком бесить!

В горле от напряжения вырос ком, когда я возвратилась к наиболее интересующему меня вопросу.

— А хозяйка леса…Она …не зверь?

— … Может и нет…

Я нервно вздрагиваю.

— Л-ладно. Лучше скажите пожалуйста, как мне выбраться отсюда? Где ближайшая дорога в город?

— Отсюда только одна дорога, — спокойно, как механический диктор, сказал лесник. — И найти её можно, если пройти через весь лес.

— В-вы серьёзно? — моё негодование в какой-то момент почти перепрыгнуло робость, и потому эта полусаркастическая фраза вылетела из меня непроизвольно. Через секунду я чуть не вспыхнула от мучительного стыда и кое-как продолжила. — Разве нет никакой другой дороги? А как же поляна?

— Она никуда не ведёт. В ней ты лишь бесконечно будешь блуждать, бродить по кругу, но так никуда и не придёшь.

— А может я всё-таки смогу найти дорогу через неё? — неуверенно ответила я.

Я понимала, что мои соображения звучали никак не более доверительно, чем те, что ронял этот странный мужчина, который словно не определился до конца со своей ролью. И даже при том все мои инстинкты страха и тревоги гнали меня куда угодно, но не в лес.

— Так что, спасибо, но я пойду через поляну. И попробую справиться сама. — последнее было совсем необязательно произносить, поскольку лесник, очевидно, вовсе и не собирался предлагать помощь и сопровождать меня.

Чувствуя нарастающий страх и неловкость, я пошла назад и шагнула в туманную пелену.

Стеклянный дом

Неужели отсюда правда нет другого выхода? А вдруг я сейчас заблужусь ещё сильнее?

Я оттолкнула обратно вглубь себя охватывающую грудь панику.

Нет, всё это вздор. А тот тип явно ненормальный. Не может быть, чтобы отсюда была одна единственная дорога. Тем более, если это действительно сон…

Я напрягаю зрение и осматриваюсь. Сгустившийся туман всецело завладел поляной и не желал рассеивать над ней свой купол. Не видно ни черта. Сколько я ни шагаю, никак не пойму, как далеко продвинулась и в каком именно иду направлении.

Лишь бесконечным потокам дождя туман позволяет прорезаться сквозь себя и окатывать меня, вступившую в его пределы, всё большей долей студёной воды.

Если это мой сон, то не могу ли я как-то повлиять на него?

Создать дорогу из тумана? Которая уведёт подальше от жуткого леса? Переместиться в более приятное место?

Или я настолько неуважаемый хозяин, что сон давно принял решение перестать слушаться меня?

Может нужно напрячь воображение и представить перед собой иную картину, более светлую и тёплую?

Уютное и близкое душе место…Мне самой интересно бы узнать, какого оно для меня. Возможно, это картина, схожая с моим домом. Местом бесценных семейных воспоминаний. Куда я всегда готова вернуться, не так ли?

С острой болью вдруг что-то отозвалось в сердце, словно пытаясь выразиться в немом крике.

Почему стало так безрадостно при одной мысли о доме? А может, у меня вовсе нет никакого дома? Я была бездомной или человеком, который жил без семьи?

Стоило дать своим размышлениям такой ход, как на сердце почти сразу стало легче. Это было довольно необычное облегчение, с привкусом горечи. Очевидно, мои чувства в отличие от разума ничего не забыли. Вот только они потеряли связь со мной и не могут рассказать всего.

Но мне всё ещё надо что-нибудь представить, чтобы хоть как-то попробовать выбраться отсюда! Был у меня дом или нет, но какой-то его образ я должна придумать.

Навороченная квартира на вершине небоскрёба в вечно шумном и переполненном движением центре города мне бы точно не пришлась по нраву. Мне больше по душе скромный одинокий домик за городом на просторной и свежей территории, близкой к природе. И я жила бы там совсем одна…Ну, разве что, питомцев было бы неплохо иметь — милую и дружелюбную собачку вроде чау-чау, которая бы охраняла меня, и пушистого кролика, которого бы я постоянно гладила и обнимала.

Дом хотелось бы прочный, из камня — такой, что его не сломает никакая гроза и не сожжёт никакой пожар. Комнаты бы в нём были просторные, но не слишком. Всего пять.

Гостиная, всегда готовая принять в свои удобные и мягкие диваны. Хоть и вряд ли кто-то когда-нибудь захочет прийти ко мне в гости…

Кухня, оснащённая интересным оборудованием для различных кулинарных фантазий. Но жаль, что я всегда буду готовить лишь для одной себя…

Спальня — место ночного покоя. И только моего…В ней нет ни одного тёмного цвета. Так же, как и белого. Я не знаю почему, но сей цвет вызывает смятение. Но уверена, без него мне не будут сниться кошмары.

Ванная. Я бы хотела, чтобы она состояла из тёплой плитки нежно-персикового цвета. Да, этот цвет самый расслабляющий.

И библиотека. Там я проведу множество интересных часов за всевозможными историями о мире людей и не только. Правда, немного грустно, что я никогда не смогу ни с кем поделиться впечатлениями, обсудив прочитанную историю….

Мои странные меланхоличные выводы почему-то формулируются сами собой. Не могу дать им полного объяснения, но чувствую, что они правдивы.

Плотно закрыв глаза, я стараюсь во всех подробностях нарисовать придуманный дом в уме.

Да, да, я почти вижу его перед собой. Открываю глаза. К своему небольшому удивлению, я действительно вижу тот дом. Но его образ мелькает в клубах тумана в очень расплывчатом виде.

Почему у меня не получилось полностью материализовать его? Или это всё, на что способно моё худое воображение?

Я протягиваю руку и слегка касаюсь зыбкого изображения дома. Он тут же обретает большую яркость и стойкость. Душа наполняется небольшим ощущением спокойствия и тепла. Я словно заворачиваюсь в невидимое одеяло. Промокшая одежда всё ещё неприятно холодит и липнет к телу, но сейчас я как будто совсем не замерзаю от этого.

Да. Пожалуй, именно здесь я смогу осуществить своё пробуждение. Мне нужно лишь немного. Осталось вновь закрыть глаза и…уйти.

Я почти сделала это. Но что-то нарушает мой покой. Что-то изнутри врезается в меня, причиняя большую душевную боль.

«Никогда» Я невольно повторяю откуда-то родившееся во мне слово. Туман вокруг чернеет. Сердце стучит медленнее. Я перестаю что-либо чувствовать, кроме кое-чего определённого.

Безысходности. Мрака. Отчаяния.

Что это должно значить?

И следующий внутренний удар приходится словно по самой сердцевине моего существа.

«Не смогу». Я повторяю слова, которые как колом что-то пробили во мне.

Я испытываю ужасное разочарование. Ненависть. Страх.

К глазам подступают тонны слёз. Усиливается непонятная, но дико острая ненависть. И тут я осознаю, к кому она направлена. Я ненавижу…саму себя.

Но это так глупо. Почему мне столь сильно хочется плакать? Неужели я не могу никак придержать это хотя бы до того, пока не узнаю чёткой причины всего?

Пришедшее третье чувство разрешает мой эмоциональный конфликт. Но делает это совсем не мирным образом.

«Ничего» — Я повторяю слово, словно шепчу страшное проклятие и опустошаю себя.

Эти слова…Я знаю их…Эти адские клейма, что стоят на мне…Это чувства, с которыми я покинула реальный мир. Они же и ждут моего возвращения.

И только вернув память, я вспомню всё о них.

…

Мои воспоминания… Насколько ценными бы те ни были, они слишком болезненные. Я совсем не уверена, что хочу их вернуть. Быть может, оно и к лучшему для меня, что я всё забыла?

Картинка дома мерцает. Я снова тянусь к ней, желая физически схватить. Но пальцы постоянно проходят сквозь неё. Я чувствую больший комфорт в теле, но он теперь не может проникнуть в душу. Как бы я ни заворачивалась в своё невидимое одеяло, оно не спасёт от боли.

Похоже, мне так и не удастся «заснуть». Однако я уже и сомневаюсь, стоит ли продолжать это делать.

Не хочу возвращаться, но и здесь теперь мне не слишком хорошо. Может, в другом месте боль отпустит меня? Нет, не в том жутком лесе, конечно, но где-нибудь между ним и этой чёртовой Поляной.

А здесь я больше ничего не найду.

Странный лесник

Я возвращаюсь на место своей развилки и принимаюсь бегать глазами вокруг, ища лесника. Но его нигде нет. Похоже, ушёл. Непонятно тогда, зачем он вообще приходил. Если делал что-то вроде осмотра территории, то для этого же вполне можно было избрать другое время, с более благополучной погодой.

Не решил же он всерьёз это сделать только ради того, чтобы что-то там мне сообщить?

Надо мной раздаётся оглушительный раскат грома, и я ошеломлённо замираю. Затем поднимаю глаза к небу. От увиденного у меня замирает дыхание.

Мгла наверху сгустилась, превратив небосклон в сплошную чернеющую пучину, желающую проглотить всё под собой. Мой взгляд стремительно побежал обратно к земле и не желал больше подниматься.

Я громко чихаю и понимаю, что уже давно страшно замерзла. Ноги прямо проваливаются в грязную леденящую, разбухшую, превратившуюся в какие-то зыбучие пески землю. Что ещё хуже, я вижу, как из неё теперь высовываются омерзительные, склизкие и безликие тела червей. Они заставляют меня пуститься в истеричные скачки по траве в случайном направлении. Мне нещадно царапает ноги, но это ничто по сравнению с дискомфортом, который причиняет дождь. Кажется, я вымокла не просто до нитки, а до самих костей. Такое чувство, что в самой моей крови течёт уже что-то ледяное и инородное.

Мне нужно срочно укрыться где-нибудь! Ох, если бы не ушёл этот чёртов лесник, я бы плюнула на дикую застенчивость и настойчиво попросила его впустить меня к нему в дом. Хоть он и не слишком мне нравится и, откровенно говоря, доверия никакого не вызывает, боюсь, выбора у меня особого нет. Совсем не похоже, что здесь поблизости живёт кто-то ещё. Разве что в самом лесу…

Внезапно мои поскоки по острой и окрасившейся кровью траве оканчиваются: я врезаюсь во что-то и чуть не падаю. Это не что-то, а кто-то. Некто оборачивается ко мне и окидывает безразличным взором. Я моментально узнаю эту раздражающую физиономию.

— Сегодня никто не приходил из леса, — говорит лесник. — Пока всё спокойно. — добавляет он и явно собирается уйти, но я тут же хватаю его за рукав и останавливаю. И хотя тон мой звучит совсем не так решительно, каким я планировала его сделать, я всё-таки не позволяю себе колебаться и молчать.

— Извините! М-мне очень х-х-холодно! — я и вправду сейчас заикаюсь куда больше от холода, чем от робости. — Мне нужно переждать где-то дождь. М-Можно мне сделать это у вас? П-Пожалуйста!

Лесник апатично смотрит на меня пару минут, затем отвечает:

— У меня мало места в избе.

— Э-это н-нестрашно! Я только прошу, пожалуйста, впустите меня! А поместиться могу где угодно, хоть на полу! — Я не выдерживаю и всё же краснею. От моей прежней рьяности и желания быть даже агрессивной едва ли что осталось. Ну вот. До чего дошло. Я навязываюсь к незнакомому человеку, как какая-то нищая и беспризорница напрашиваюсь к нему в дом…Он ведь и не должен мне ничего. С какой стати он обязан мне помогать? Я же вообще ему никто.

Лесник в этот момент отходит и направляется куда-то налево. Только я собиралась разочарованно вздохнуть, как вдруг он оглядывается и спрашивает:

— Так ты идёшь?

— А м-можно? — не веря услышанному, пробормотала я.

— Ну да.

Я одним рывком догоняю его и на выдохе говорю:

— Ооох, спасибо вам огромное!

Лесник лишь равнодушно двинулся дальше. В этот раз я точно последовала за ним.

***

Я не перестаю трястись от холода и сырости, даже когда захожу в избу моего необычного знакомого. Со входа сразу же идёт большая комната, которая является одновременно и прихожей, и гостиной, и кухней. Причём оборудована она, не сказать, что по-старинному: слева, напротив небольшого кухонного стола, я замечаю средних размеров телевизор, справа, рядом с морщинистым серо-коричневым диваном — магнитофон, а над дверью висят электронные часы. Я случайно это обнаруживаю, когда оборачиваюсь в поисках чего-нибудь для моих озябших до костей ног, и, само собой, взгляд мой блуждает до самого потолка. Я поначалу нервно вздрагиваю, увидев на циферблате отметку «00:00», но затем понимаю, что механизм сломан и навсегда завис на этом времени…

— И-извините, а сколько сейчас времени? — оборачиваясь, задаю я наводящий вопрос леснику.

Он смотрит на меня с пофигистическим лицом и так, словно я спросила что-то на редкость неуместное и абсурдное, настолько, что не видит никакого смысла реагировать на мой вопрос.

Я смущённо отвожу взгляд и уже собираюсь пренебречь собственными словами, как вдруг замечаю в мужчине готовность таки отозваться.

Зрачки его меркнут, и он крайне апатичным, навевающим серую тоску тоном отвечает:

— Час поздний…Но здесь это не важно.

— О чём вы говорите?

— Утро ли, ночь. День или вечер. Когда ты живёшь вне леса, это не имеет значения. Тут каждый день ничем не отличается от предыдущего. И лишь обитатели леса, вырвавшиеся из своего логова, нарушают привычное течение вещей.

— Почему? — говорю я, обнимая себя за плечи в бесплодной попытке согреться от расползшегося по всему телу сырого холода.

— Здесь царит относительное спокойствие. А оттуда, где появляются лесные существа, в особенности Хозяйка, оно уходит. Тебе это должно быть известно лучше, чем кому-либо другому.

В этот момент равнодушный взор лесника замирает на мне. И больше мужчина не шевелится. Он как автомат останавливает свою работу, ожидая от меня каких-то действий. Но я не знаю, что должна сделать.

А что надо говорить в такой ситуации? Что в первую очередь мне следует сказать? Чего ожидает от меня этот мир? Не разочаруется ли он чудовищно, если я ляпну какую-нибудь несусветную глупость? И что вообще расценивается здесь как нелепое, а что — как разумное? Имею ли я в принципе право быть тут и просить помощи?

Чёрт, как же холодно и мокро!

Я жмусь к стене, ища хоть какой-то способ согреться, а лесник продолжает буравить меня ничего не выражающими глазами. В конце концов я решаюсь нарушить эту неприятную тишину.

— Извините, не могли бы вы дать мне какой-нибудь тёплой одежды? Мне очень холодно…

— Здесь есть одежда только для меня.

— …

Разносится знакомый рёв неизвестного чудовища, который заставляет всё во мне замереть от ужаса. Хозяйка. Её вой идёт откуда-то издалека, но отчётливо слышен и здесь.

В следующую секунду рядом с дверью раздаётся рычание, разрывающее воздух своей свирепостью. Меня словно окачивает ледяной волной. В ужасе я отшатываюсь от стены и отбегаю к леснику.

Не меняясь в лице, он тянется рукой к боковому карману на штанах и мгновеньем позже выуживает оттуда длинный нож, предназначенный явно не для кухонных дел. Его лезвие, будто вырванное из пасти огромного хищника и после отшлифованное до блеска, так и напрашивалось быть орошенным кровью чей-нибудь распоротой глотки.

Как потерянный и отчаявшийся ребёнок я цепляюсь за руку мужчины и умоляюще смотрю ему в глаза. Мутные, как грязное болото, без всякого блеска и жизни.

— Что тебе нужно? — говорит он, и впервые я слышу ноты раздражения в его голосе.

— …

Но я не до конца осознаю, о чём хочу попросить.

Некое существо ломится в дверь, сотрясая её тяжёлыми когтистыми ударами.

Я хочу отбежать как можно дальше, закрыться где-нибудь. Но это не мой дом, и боюсь, что, оставшись одна в чужой комнате, умудрюсь попасть ещё в большую опасность.

Я снова позволяю себе взглянуть на лесника. Он уже не обращает на меня внимание, не сводя взгляд с двери.

— П-Прошу…! — бормочу я. — У вас е-есть запасное оружие?

— Нет, — без промедления, исчерпывающе и коротко отвечает мужчина.

— А-а з-защитить меня вы не …— задушив хоть какие-то проявления гордости, пытаюсь проговорить я.

Лесник лишь равнодушно отталкивает меня, давая без слов понять, что просьба, наверное, так же нелепа, как если бы я попросила у разрезанной на столе рыбы с золотистой чешуёй исполнить какое-то моё желание.

Агрессивным и диким напором когтей в двери проламывается огромная зубастая дыра. И когда я вижу ворвавшегося в дом монстра, на время забываю, как дышать.

Зверь похож на оживший труп огромного чёрно-серого пса или даже волка, с которого свисают клочки собственной кожи, оголяя мясо до костей. Но самое жуткое даже не это, а его огромные, слишком похожие на человеческие, вытаращенные и налитые бешенством глаза.

Лесник выставляет вперёд нож, не двигаясь с места, но зверь решительно бросается в мою сторону.

Я не успеваю и двинуться, как массивные хищные лапы валят меня на пол, сдавливают грудь, и передо мной разверзается сочащаяся слюной пропасть из клыков. Запах гнили, крови и леса.

Неужели так я и умру? Загрызанной до смерти в собственном сне? Как своеобразная анархия. Только вот «правитель» из меня вышел хуже некуда.

Может, сейчас всё наконец-то и закончится? Умру во сне и проснусь в реальной жизни…

Но почему же мне так страшно?

И я чувствую бесконечную безысходность?

Непроизвольно я пытаюсь закрыться руками, и мучительно вскрикиваю, когда чувствую, что левую что-то разрывает. Непереносимая боль пробуждает меня наконец-то к действию: свободная рука сжимается в кулаке и неистово врезается в глаза монстра. Он выпускает меня и воет, а я с сумасшедшей для себя скоростью откатываюсь в сторону и, поднимаясь, натыкаюсь на безучастную фигуру лесника.

— Оружие! — кричу.

Он ничего не отвечает, и я разъярённо хватаю всё ещё сжимаемый в его руке нож. Физиономия мужчины напрягается, и он пытается помешать мне осуществить желаемое.

Зверь, меж тем, вскакивает и готовится вновь напасть на меня. Дойдя до крайности, я решаю действовать предельно грубыми методами: ударяю коленом лесника в пах и вырываю оружие. Он почти беззвучно падает, больше как какой-то предмет, чем живой человек.

Зверь прыгает на меня и я, с трудом дыша, направляю нож в сторону его полуприкрытых от боли глаз. Мерзкий хлюпающий звук коснулся моих ушей, и я в последнюю секунду зажмурилась, боясь увидеть то месиво, которое создала. Пропитав меня и всю избу агоническим человечьим криком, монстр рухнул на моё тело и больше не шевелился.

Пару минут я бездвижно лежу. Туша монстра давит на меня всем весом, утяжеляя дыхание. Наконец, я нащупываю оружие и медленно вытаскиваю. Затем боязно выползаю из-под поверженного зверя и встаю.

Боже, я правда сделала это? Я смогла его одолеть?

Мне страшно разглядывать плод (точнее, труп) своей борьбы, и я осторожно пинаю мёртвого монстра, который, конечно, теперь откликается с живостью ковра из натурального меха.

Ого, я и вправду… победила.

Мне просто повезло. Не окажись рядом оружия этот звероподобный монстр сейчас бы лакомился моей плотью. Боги, надеюсь, моя пострадавшая рука ещё пригодна к использованию. Тяжело вздохнув, я разглядываю выстроившиеся дугой кровавые ямки. Болит дьявольски, словно по ней бензопила прошлась.

— Мелкая сука! — слышу я сердитый голос позади и чуть не подпрыгиваю от новой порции ужаса.

Похоже, я слишком расшатала нервы своего нового знакомого. От его былого пофигизма не осталось и бледного следа. Взгляд лесника сейчас просто режущий. Я забываю про боль в руке, и моё лицо, а за ним и всё остальное тело охватывает удушающий жар. Воздух словно пытается вытолкать меня из себя, возмущаясь, что я недостойна им дышать.

— П-простите, вот ваше оружие! — пристыженно сжимаясь, отвечаю и протягиваю мужчине нож.

Неправильное положение, Карина. Острие смотрит на твоего собеседника. Ох, как же неловко!

Но я не успеваю исправить ошибку: лесник вырывает нож, и острие тут же разворачивается ко мне.

Я панически отступаю, пачкая пол кровью, а мужчина неумолимо надвигается, и в глазах его горит даже большая кровожадность, чем у убитого монстра.

Мне стоило бы тут же броситься в дверную дыру, прорванную зверем, но…моё здравомыслие и какую-либо жалкую толику инстинкта самосохранения насилует адская стеснительность. Мне стыдно…пытаться спастись… делать это слишком открыто.

— П-пожалуста, простите! Я не хотела вас обидеть! — на нервном выдохе выговариваю я. — Я-Я сейчас уйду и никогда больше не потревожу вас! Т-только дайте мне это сделать, прошу!

— Это всё твоя вина! — прорычал он. — Из-за тебя она вернулась сюда! И не успокоится, пока не поймает тебя! Ведьма убьёт каждого, кто встанет на её пути! Однако, — лесник плотоядно усмехнулся, продолжив надвигаться ко мне, — всё закончится, если я отведу тебя к ней! Тогда она, может, уйдёт…

— Нет, нет, нет! Прошу, не делайте этого! Всё, что угодно, только не к ней…

— Что угодно? — лесник зловеще ухмыляется. — Это что именно?

Я касаюсь рукой разломанной двери и неожиданно натыкаюсь на острый выпирающий кусок, держащийся на соплях. Отчаянная мысль молниеносно прорезала свой путь у меня в голове.

— Ну так? — раздражённо продолжил мужчина. — Ты что-то готова предложить ради своего спасения?

— Я…я…— за моим вздохом по всему телу побежали мурашки, и я с трудом ответила. — Сделаю всё, что пожелаете…

— Абсолютно всё? — лесник опустил нож и заинтересованно заходил тем самым «раздевающим» взглядом по мне.

— Да… — сглотнув ответила я, тихонько вырывая правой рукой кусок из двери.

— Что ж, тогда, я могу пересмотреть своё решение, — между мной и мужчиной вмиг пропадает расстояние, и я уже чувствую обжигающее дыхание на шее. — Но всё будет зависеть от того, насколько хорошо ты будешь себя вести.

Нож вновь поднимается в руке лесника. Вскрикивая и прорываясь сквозь душащий меня стыд, я делаю истеричное движение вперёд и вонзаю деревянный обломок ему в шею. Тут же закрываю глаза, успев увидеть лишь вытекающую серую жидкость, похожую на ртуть.

Потому что чувствую…ненавистного взгляда или крика своего мучителя могу не выдержать.

Но никакие новорождённые звуки не достигают моих ушей.

Мёртвая тишина.

Сердце бьётся как в припадке бешенства, но я всё же медленно раскрываю глаза.

Передо мной никого нет.

Лишь небольшая серая лужа поблёскивает на полу, но через пару секунд полностью высыхает.

Начало поисков

Я продолжаю смотреть себе под ноги, ничего не понимая.

Что вообще это должно означать? Разве не полагается умершему человеку и любому другому живому существу оставлять труп после себя? Или всё это время я взаимодействовала не с человеком, а с некой серой субстанцией? Или то было специфичное вещество, вызывающее галлюцинации? Но каким образом, оно смогло носить с собой реальное оружие да ещё привести меня в свой дом…?

Или это был монстр, притворявшийся человеком? Пыжившийся изображать из себя эдакого лесника-пофигиста, но долго не сумевший держаться в этом амплуа? Это возможно и объясняло некоторую противоречивость его поведения…

В голову вдруг вгрызается то, что было сказано лесником перед нападением.

«Это всё твоя вина! Из-за тебя она пришла сюда!»

Душа опустошилась как сосуд, что потерял всю воду из-за одной трещины, и затем отяжелела, словно наполнилась свинцом.

Я скатываюсь на пол, царапая спину о раскромсанную дверь.

А если монстр здесь вовсе не лесник…?

Прижимаю облитые дождём и кровью колени к груди и невольно всхлипываю.

Что если я пришла в этот мир как большая скверна, которая может его разрушить? Имею ли я вообще право пытаться выжить?

Ведь кем бы ни был этот мужчина, я спаслась ценой его жизни.

И если буду продолжать защищаться, то возможно погублю кого-то ещё.

Нелегче ли мне позволить себе погибнуть, чем сеять смерть в этом мире?

Дикие полумёртвые животные ещё куда ни шли, но человекоподобные создания…какими бы страшными и жестокими они ни были, моя жизнь никак не ценней.

Даже если это моё королевство, где наступили смута и мор, я правитель, который должен быть казнён, чтобы оно продолжало жить или воскресло.

Я безнадёжно смеюсь, цепляясь руками за края своей ночнушки.

Почему этот проклятый сон никак не закончится? Где я на самом деле?

И как я вообще умудрилась попасть сюда? Это случилось из-за чьей-то самодурной забавы? Моей ужасной ошибки? Или дьявольской случайности?

Дующий через дверную дыру ветер покусывает мне спину и рану.

Я ложусь на пол, скрещивая руки на груди.

Зачем я должна была «просыпаться»?

Будь я кем-то другим…ощутимо лучше того, чем являюсь сейчас, то в борьбе за существование было бы куда больше смысла.

И я простила бы себе пагубность для этого мира…наверное.

Но я всё ещё я. Разбитая. Пустая. Никакая.

Ничего не помнящая о себе, кроме имени.

Но и с ним как будто безымянная…

В избу сильнее набегает стонущий ветер, взметая мои рыжеватые волосы. Они дёргано пляшут почти как витки пламени. А вокруг всё безмолвствует и не шевелится. Даже тонкие серые занавески ничуть не колышутся. Словно ничто в этом доме не желает пробуждаться от мёртвой спячки.

Интересно, а что изменилось бы, верни я все воспоминания?

Что если я взаправду была кем-то гораздо большим, чем сейчас?

Быть может, вместе с воспоминаниями я потеряла нечто очень важное?

Без чего лишилась стержня. И личность моя исказилась…

Возможно ли это? Или я просто ищу себе оправдание, чтобы не умирать?

Я приподнимаюсь и оборачиваюсь к прорванной двери. Сквозь огромную дыру замечаю вдали грозные тёмные стволы.

Лес виден и отсюда.

Или, правильней сказать, он видит меня даже здесь?

Там ходит некая остервенелая Хозяйка, которая по кошмарности своего воя могла бы состязаться с Банши.

И она ищет меня.

Не значит ли это, что я важна для неё?

Как это случилось? Оно не произошло же просто так?!

Мощное ненавистничество. Что-то значимое.

Я продолжаю смотреть на краешек леса. В глубине сознания замелькали оптимистичные гипотезы, и внутри что-то слабо зажглось.

Я должна вспомнить всё. Чтобы знать наверняка. Какими бы болезненными ни были воспоминания, если они вернут мне… веру в себя, то я обязана попробовать отыскать их.

Даже если…

Я нервно сглотнула.

…мне понадобиться заглянуть в этот лес.

***

После сотого, а то, наверное, и тысячного вздоха, я, наконец, нахожу силы встать. Островок пола, где я изливала своё горе, обзавелся целой ярко-красной лужицей, почти придавшей сходство с местом преступления. Будь лесник жив, наверняка, даже в своей пофигистичной фазе укорил бы меня за то, что я непоправимо запятнала избу. Слишком отчётливый след своего пребывания оставила девица…

Я по новой озираю деревянное окружение. Поможет ли этот дом мне вспомнить что-то?

Самым приятным, несомненно, был бы вариант вспомнить всё без малейшего погружения в Лес Страха. Но подобный лёгкий путь встречается только в наивных и глупых сказках. В которых не проливается и трети столько крови, сколько уже успела пролить я.

С раной, кстати, надо что-то сделать. Я пытаюсь пошевелить рукой, проверяя насколько всё плохо. Никаких предпосылок, что отломается. Работать ещё вроде способна. Рана сковала её, но не лишила воли окончательно.

Пока мне несказанно везёт. Пережила схватку с зомби-волком, непостоянным лесником, не стала калекой и обзавелась убежищем. Какое божество благодарить за это? А верующая ли я?

От нового вопля боли в левой руке я машинально чуть не сжимаю увечье, будто надеюсь его таким образом заткнуть. Обегаю всю комнату, орошая её кровью, но не нахожу ничего даже отдалённо напоминающее средства медицины. Придётся смотреть в дебрях чужого дома.

Рядом с холодильником стоит чёрная дверь, прочно отделяющая комнату от всего, что позади неё. Я делаю максимально тихий шаг и поворачиваю ручку. Незаперто.

Сердце тяжелеет от тревоги. Так, это же не лес. И не какая-то заброшенная страшная хижина, чтобы бояться её содержания. И не логово психа. Кхм…Ну, даже если это так, я этот титул у него, наверное, отобрала. По всем параметрам. Так что успокойся, Карина. За этой дверью тебя не будет никто поджидать …

Чёрт, может чем-нибудь вооружиться? Ни в коем случае не собираюсь больше никого резать, но хотя бы чувствовать буду себя не так беспомощно.

Я подхожу к кухонной тумбе и цепляюсь взглядом за держатель длинных ножей, чьи волнообразные кромки чем-то схожи с акульими оскалами. Пальцы какое-то время в нерешительности плавают в воздухе, пока робко не схватывают орудие средних размеров.

Но намного легче мне не становится, и я возвращаюсь к двери с подёргивающимся сердцем. Сжимаю ручку и стараюсь бесшумно толкнуть дверь.

Воображение, прекрати бесноваться!

Ничего сейчас не высунется оттуда…

Передо мной пока появился лишь небольшой серый, уходящий влево коридор. Дрожу и чувствую себя как случайный, совсем не грозный захватчик в диких землях. И ничего не вижу, кроме размазанной темноты. Моя незанятая левая рука примыкает к ближайшей шершавой стене, неуверенно ковыляя по ней.

Выключатель нащупан. И он весь в пыли. Это мерзковато. Лесник что, не любил освещать коридор?

Комнату наполняет тусклый свет и мне становится немножко спокойней.

С правой стороны идут три двери. Надеюсь, ни одна из них не поведёт меня в подвал или на чердак. Слишком много дурных ассоциаций с ними.

В самом конце коридора что-то стоит. Высокое и накрытое тёмным покрывалом. Как по наитию я крадусь к нему, что, однако, не мешает скрипу навязчиво сопровождать меня. Становится как будто холоднее, и в воздух примешивается какой-то инородный нехороший запах…

Чем бы ни был этот предмет, от него исходит зловещая аура. Но всё равно он мне почему-то интересен. Я касаюсь покрывала. И тут слышу что-то. Оно похоже на шипение и тихий въедливый смех. Со вскриком отдёргиваю руку и отступаю. К чёрту. Стоит довериться своему чутью и держаться подальше от непонятной штуки. Благо двери находятся от загадочного и пугающего объекта достаточно далеко.

Вытерев запыленную руку о мокрую сорочку, я приближаюсь к первой двери. Всё также, без особой смелости открываю её…

Здесь не пусто. Из темноты что-то выпирает. Блестящее. Я отшатываюсь, чуть не падая, но в следующую секунду самоиронично вздыхаю. Это всего лишь бутылка. Вижу перед собой ещё груду инструментов и какой-то рабочей одежды — попала, видно, в кладовую. Для медицинских целей ничего не замечаю. Но, кстати, сухая одёжка мне вполне бы пригодилась, а то моя кожа уже начала синеть от холода. Слишком хорошо вспомнив о последнем, о чём благополучно забыла после пережитого вихря страха, я сжалась и задрожала, наверное, каждым органом.

Может вообще лучше снять всё своё с себя? Я же тут всё равно одна…

А дальнейшее хождение в сырой одежде мне только навредит.

Но оголяться в незнакомом месте… стыдновато.

Нет. Нет. Нет. Это же идиотизм! Я должна быть благоразумной и не идти на поводу у необоснованного стыда!

Непонятно перед кем краснея, я неуклюже стягиваю ночнушку, а затем и нижнее бельё…

Буду чувствовать себя мародёркой, но стащить тамошние вещи необходимо.

Надевать лесниковые штаны или обувь не стоит и пытаться — в них утону. Меня заинтересовывает крупная серая куртка, и я тут же овладеваю ей. Сидит свободно, ощущается достаточно плотной и немного жестковатой, но после сырой одежды и то сладостно для тела.

Свои же вещи решила засунуть в новоприобретённые карманы. Они стали выглядеть до неприличия выпяченными, словно я где-то хорошенько поживилась. Но всё же это лучше, чем бросать где попало нижнее бельё, оскверняя честь дома или оставляя след для сексуальных маньяков.

Теперь вторая дверь.

Приближаюсь к ней с меньшим, но не до конца утихшим волнением. Поворот ручки и замедленное отдаление двери. Теребящий нервы протяжный скрип…

Небольшая сероватая комната. Односпальная металлическая кровать, напротив которой поместился облезлый нефтяного цвета шкаф.

Никого. Включив свет, я ступаю внутрь и внимательно осматриваюсь.

Пустовато. Даже тоскливо. Похоже лесник был закоренелым холостяком. А может и вовсе полной одиночкой.

Копаясь в чёрных полках, я размышляю, что бы прихватить для ног и чем можно прикрыть срамоту. Носки должны быть терпимы, а для щекотливых мест…наиболее удобно будут сидеть на мне разве что трусы…

Я стыдливо закрываю глаза руками, поражаясь нахальству собственных мыслей.

Господи, какая жесть…

Надевать чужие трусы…До чего я опустилась…За такое погибший лесник меня точно захочет попреследовать в виде призрака. Но ходить без трусов — не лучшая альтернатива. И склониться нельзя будет без чувства отвращения к самой себе. А если среди обитателей леса ещё будут люди…

Умоляю простить, господин лесник! Но иначе я не могу!

Выудив полосатые семейники, я стараюсь какое-то время просто не думать о том, что делаю.

По крайне мере, мне теперь тепло.

На верхней полке я вижу поблескивающую баночку. О, а вот и тутошняя аптечка! Смерть от заражения меня минует. Царапины на ногах тогда, тоже, думаю, не стоит оставлять без внимания.

Обработав раны и перетерпев раздирающую боль, я решаю, что хорошо бы под куртку поместить и рубашку, пускай самую лёгкую.

В итоге, из комнаты павшего недоманьяка я выхожу не только в трусах и бинтах, но и тёмно-зелёной рубахе, да коричневых носках — полностью одетая.

Но меня ждёт ещё третья и последняя дверь.

Глубокий вдох.

Только не подвал или чердак.

Только не подвал или чердак.

Только не подвал или чердак.

Выдох.

Сгусток темноты.

Вроде пока ничего не высовывается из него.

Ванная. Необитаема. Но ничего похожего на душ нет или туалет нет. Вижу лишь висящий с потолка рукомойник да деревянное ведро под ним. А в дальнем углу стоит большая бочка. Да уж, когда живёшь в дали от цивилизации и не к такой старине вернёшься… сохранив при этом телек. А туалет походу и вовсе на улице. У кого-то очень странные приоритеты.

Это только что мой желудок проурчал?

***

Содержимое холодильника меня несильно обнадёживает: масло, хлеб да жалкий огрызок копчёной колбасы. К последнему расхотелось притрагиваться, как только я его понюхала: слишком отчётливый запах тухлятины. Ещё есть погнутая бутылка с не слишком свежей водой. Выпью-ка её наперёд, пока она ещё пригодна к этому.

Как снег на голову свалилась эта проблема с питанием. А версия о том, что я всего лишь заснула всё больше теряет смысл.

Ох…Ладно, сначала решу вопрос с воспоминаниями. Желудок недолго, но может подождать. А моя дряблая самоценность нет.

Надо ещё раз пройтись по всем предметам в избе.

Итак, на первый взгляд ничто не вызывает во мне ощущений узнаваемости.

Но если присмотреться к отдельным вещам…

Интуитивно решаю первым делом возвратить взгляд к застывшим часам.

По спине тут же катятся мурашки.

«00:01»

Что это значит? Я думала, часы здесь сломаны или вроде того.

Или я ошиблась?

Я продолжаю наблюдать за часами. И, как мне кажется, довольно долго.

Но цифры не меняются.

Всё это так странно и непонятно…

Этот мир начинает сводить меня с ума.

По каким именно законам он работает? Может у него своя чокнутая система времени? И каждая «минута», к примеру, длится как час?

Или дело в другом? Лесник что-то говорил об этом…такое, что мне показалось очень чудным. Он, если я правильно помню, сказал, что уже позднее время, но это не имеет значения. И…

Что обитатели леса всё меняют?

Намёк ли это был на то, что часы тут тикают лишь тогда, когда сюда приходит кто-то из леса? Значит нападение того зверя пробудило время?

Но почему тогда, согласно этому циферблату, прошла только одна минута? Этот человекоподобный волк пробыл здесь явно больше минуты…

Поломаю голову над этим потом. А сейчас продолжу лучше поиски воспоминаний.

Телевизор. Никакого отклика внутри. Но то, что его вид не вызывает у меня удивления или трепета, говорит о том, что живу я, скорее всего, в современное, технически продвинутое время.

Всё ещё нахожу причудливым факт, что лесник сильнее озаботился установкой телевизора, чем нормального душа и туалета.

А может это непростой телевизор?

Я задумчиво притрагиваюсь к чёрному экрану, исследуя его на наличие кнопок. Вскоре нащупываю характерные выпуклости слева, разместившиеся вертикально. На каждой из них написано по одной букве.

В

Б

K

А

Х

T

Г

Б

В

Одна из них должна быть кнопкой включения. Настораживает та, что посередине: в отличие от остальных, красных, она белая. У меня дурное предчувствие насчёт неё. Логичней выбрать одну из «В», учитывая искомые функции.

Палец соприкасается с самой верхней кнопкой, и по моим ушам тут же бьёт громыхающий треск. Шум помех заливает всю избу. Изыди тишина…Но я ненавижу и повышенную громкость.

На экране внезапно появилось изображение.

Чёрно-красный женский силуэт.Некая особа приближается ко мне, что-то держа в руках. Я шагнула немного назад, опасаясь худшей картины.

Хотя по мере приближения сие существо всё меньше и меньше походило на опасного монстра или «лесную ведьму», смятение не спешило отпускать меня. Это высокая, эксцентричного вида белокожая женщина с вьющимися волосами малинового цвета. На голове её лежит венок из цветков лесной земляники. Одета она в чёрное платье с глубоким декольте и багряными цветочками. Только вот улыбка у неё слишком широкая…Навязчивая. Посмотрим на глаза. Взгляд может многое рассказать о личности.

Но как только лицо женщины стало видно крупным планом, меня покоробило: глаза у неё ярко-жёлтые, а вместо круглых зрачков вертикальные чёрточки, похожие на прорези.

А держала незнакомка, как оказалось, мёртвого кролика.

Неожиданно она замерла, и её кошачьи глаза сфокусировались прямо на мне.

Я не успела среагировать, как женщина всплеснула руками и вскричала:

— Здравствуй, золотце! Не думала, что мы увидим друг друга так скоро!

Мы не знакомы и десяти секунд, а она уже зовёт меня «золотцем»…

Эта женщина ненормальная. К чёртовой матери этот телевизор.

— Ой, ну куда ж ты, кисонька! — сразу же отреагировала она на моё отдаление от экрана. — Не надо так торопиться уходить! Я расскажу тебе кое-что интересное!

— К-кто вы? — враждебно промямлила я.

— Я не слышу тебя, душенька! Могу видеть, но не слышать! Но вот что скажу: со штучкой этой не заигрывайся! Хорошо, что ты соединилась со мной, а не попала на кого-нибудь страшного. Увидай тебя и твоё убежище сама Хозяйка, пришлось бы очень несладко.

У меня чуть сердце не остановилось при осознании всего ужаса ситуации. Я была адски близка к тому, чтобы раскрыть на весь экран лицо кошмарной женщины…

Наверное, я бы умерла от страха в первую же секунду.

— Я представляю, как тебе тяжко, бедняжечка! Но из этой бездны горя ещё можно выкарабкаться! И я готова протянуть руку помощи! — осклабившись, щебетала женщина с ярко выпяченным сердоболием. — Только в моей хижине ты сможешь прятаться хоть целую вечность, милое дитятко. В любом другом месте она рано или поздно найдёт тебя, хи-хи-хи. Ох, извини, кисонька, я вовсе не насмехаюсь над тобой! Просто плохая привычка. Поторопись ко мне! Она, возможно, уже совсем близко! Не успеешь обернуться, как тебя схватят её ледяные руки за шею!

Какого беса! Я не собираюсь бросаться за помощью к первому попавшемуся человеку…а то и неведомому существу. Если уж у меня есть выбор…

Прикрыв глаза, я категорично качаю головой.

— Ой, ой! Не советую делать такие опрометчивые выборы, малышка! Где ж тебе ещё искать помощи, как не у меня?! Я — единственный обитатель леса, кто не желает тебе зла! И будь честна с собой: разве у тебя, девочки с таким тщедушным телосложением, есть шанс выжить в лесу, полном кровожадных тварей? Ты, наверняка, не видела ещё и половины из них. Вечно голодные трупы волков — жалкая мелочь в сравнении с остальными!

От сказанного меня прошибает паника.

Она же шутит?!

— А как я догадалась, что ты могла видеть представителей волчьих? Потому что кроме Хозяйки обычно лишь они покидают территорию леса. Так что, подумай хорошенько, кисонька, прежде чем окончательно отклонить моё предложение. О, и не переживай об отсутствии у меня причины помогать! Она есть! Безвозмездно укрывать тебя не собираюсь. Есть кое-что безумно драгоценное, что ты можешь мне подарить в благодарность за спасение.

Что ж, это вызывает поменьше подозрений…

— Смотри, сейчас покажу!

Женщина кладёт на тумбу перед собой кроличью тушу и вытаскивает несколько больших стаканов. На каждый из них она помещает сито.

Что именно эта особа собирается делать?

Она поднимает кролика и, вцепившись в него руками, отрывает ему голову.

Разорванное тельце извергается кровью и органами. Сито схватывает всю мясистую мякоть, и стаканы щедро наполняются багровым соком кролика.

Незнакомка невозмутимо подносит полученный напиток ко рту.

Изумление, испуг и отвращение одновременно забарабанили во мне.

Горло стискивает позыв тошноты, и у меня едва получилось подавить его.

—…Но кровь скотины не так уж вкусна, — облизывая окровавленные губы и белоснежные клыки, говорит вампирша. — Человеческая и животная — это просто небо и земля. Понимаешь, каким деликатесом и нектаром одаришь меня, если придёшь? И не волнуйся: я ни за что не собираюсь иссушать тебя. Буду пить ровно столько, чтобы не навредить. Это почти как своеобразные регулярные процедуры, хи-хи.

По телевизору вновь пробежались помехи.

— Ох, видно, пора прекращать разговор. А общем, хорошенько подумай над моими словами! Мой дом в лесу, к северу от избы лесника: сначала наткнёшься на прогалину, ту, что со светящимися фиолетовыми ягодами, дальше полкилометра на северо-восток. Потом увидишь заброшенный дом — туда не вздумай и заглядывать, а то будет худо! Так вот, пройди несколько сотен метров на запад, и там, в зарослях папоротника, увидишь мою хижину! Будь осторожна по пути: берегись безголовых! Заметишь крикунью — убегай со всех ног! Не приближайся к воде, особенно к озёрам! И последнее… — помехи усилились в этот момент, прерывая тараторящую женщину. — Зеркала…!

Но спутанные спектральные волны сгущаются, и голос вампирши больше не выныривает из них.

Пару минут я, будто окаменев, не двигаюсь с места и растерянно смотрю в телевизор.

Это просто какой-то @%@+#$...

***

Голова кипит от множества вопросов. Я предпринимаю попытку последовательно разобраться во всём, но у меня не так много что получается.

Из всего услышанного и увиденного я смогла прийти лишь к следующим выводам:

1) Этот телек — совсем не телек, а своеобразное окно в лесные пределы.

2) Увиденная вампирша — одна из лесных обитателей, но отличается от остальных и живёт сокрыто от них (или пытается произвести такое впечатление).

3) Лес кишит монстрами, которые намного опаснее зомби-волков (эта часть сказанного слишком правдоподобна, чтобы быть ложью…).

4) Особую значимость в лесу имеют водные пространства и заброшенные дома (либо они, действительно, чрезвычайно опасны, либо могут привести меня к выходу отсюда).

Помимо выводов у меня имелись и неподтверждённые теории:

1) Все или почти все обитатели леса — страшные монстры, желающие мне смерти.

2) Но над всеми ними имеет власть Хозяйка. Или она терроризирует их.

3) Вампирша может что-то знать обо мне, чего не знаю или не помню я сама.

4) Буквы на кнопках телевизора — первые буквы названий монстров. И в таком случае…

В — Вампирша

Б — Безголовые(?)

K — Крикушка (или как там её назвали?)

А —? (Может ли упоминание про воду быть связано с этим монстром? ...)

Х — Хозяйка

T —?

Г —?

Б — Безголовые(?)

В — Волки

И к чему было сказано про зеркало?

Вопросов наплодилось куда больше, чем ответов.

И самое плохое — не могу полностью выйти из плена своих клокочущих чувств. Охота зарыться в какое-нибудь одеяло и выть от страха и безысходности, но в нынешней обстановке, когда я, тем более, уже изрядно наплакалась, это непозволительная роскошь…Я должна сделать серьёзный сдвиг вперед прежде, чем остановиться и основательно переварить своё горе.

Хотя я и чувствую абсолютную беспомощность...к этой вампирше всё же не пойду. Это наверняка ловушка, и она сделает со мной примерно то же, что и с бедным кроликом. Мне сполна хватило гостеприимства лесника — больше я ни к кому проситься на ночлег из местных не буду.

Нужно успокоиться. В конце концов та вампирша могла во многом наврать ряди того, чтобы заманить к себе. И всё не так уж плохо.

Да, не стоит преждевременно накручивать себя. Лучше продолжить осмотр избы. И выключить этот проклятый телевизор.

Не найдя других кнопок, кроме уже увиденных, я принялась нажимать на самую верхнюю. Несколько раз помехи принимала какой-то другой узор, пока наконец не заменились гладкой чернотой.

Отойдя на приличное расстояние от телевизора, я занялась изучением других вещей. Однако десятки последующих предметов мне ничего не напомнили.

Кажется, прошёл не один час моих беззастенчивых разглядываний. Я разворачиваюсь от грязно-белого холодильника и осознаю, что в комнате не осталось ни одной не осмотренной мной вещи.

По воспоминаниям практически напрасные поиски. Ну что ж, постараюсь мыслить оптимистично: отрицательный результат тоже результат.

И я должна искать дальше…

А значит…

Лес.

Ну, с другой стороны, мне же необязательно сразу бежать в самую его гущу? Вполне же можно начать исследование с опушки.

Но сначала надо окрепнуть. Найти еду, залечить раны…Пару дней мне точно понадобиться. Хах, оставаться в доме, где я совершила убийство, конечно, не очень радужная перспектива, но куда приятнее, чем ночевать в притоне монстров.

И у меня уже появилась идея, как смягчить атмосферу в избе. Дождусь только, когда кончится дождь.

Пустая могила и зеркальный визитёр

Лопата в моих руках совершает крайне неуклюжие движения. Еле-еле удаётся зачерпывать сколько-то приличные горсти земли и не растерять их при откидывании в сторону. Погребальная яма до сих пор столь жалких размеров, что в ней и младенца неприлично хоронить. А мои мышцы уже подрагивают. Не говоря о раненой руке, которая не забывает болезненно откликаться.

Я откладываю лопату и, переводя дух, смотрю на дожидающуюся своего ложа тушу волка-пса. Поначалу снизошедшая идея хоронить этого монстра показалась мне, конечно, абсурдной. Но немногим позже внутри меня одновременно заговорили объявившийся нежный любитель животных и воспоминание о глазах атакующего: он явно не был обычным чудищем, какая-то малая часть в нём была и человечьей.

Наверное, стоило начать с могилы лесника, с учётом того, что с отсутствием тела никакой ямы она не требовала. Но мне хотелось покончить с копанием в первую очередь, переходя от него к более одушевляющему этапу похорон, а не наоборот.

Ещё правильней, пожалуй, было бы, если бы я для начала как следует подкрепилась. А уже потом приступила бы к серьёзным похоронным делам. Но, увы, совесть не позволяет мне заниматься собой, пока я не позабочусь о своих «жертвах».

Так что, копать и копать…

Наступило ли утро к тому моменту, как я, боги наконец-то, закончила, или во дворе всё ещё стоял тот непонятный «поздний час», но внешность здешней природы совсем не изменилась. Как была, так и остаётся туманной и бледной… Лесник, видно, не врал, когда говорил, что тут каждый день ничем не отличается от предыдущего. А обитали леса у нас разрушители спокойствия и застоя.

Выползаю из ямы с грациозностью ожившего трупа.

Мышцы уже ревут от усталости, но я должна закончить работу. Самое сложное позади.

После того, как я почти полностью погрузилась в яму, пару раз сделала весьма неловкие движения лопатой и обсыпала саму себя землёй. Да уж, будь это прилюдные похороны, на них уже давно на смену слезам пришёл бы безудержный смех.

Могильщик, который закапывает сам себя — как вам такое?

Мягко спихиваю волка в яму. Он приземляется лапами кверху. К счастью, закапывание не вызывает и половины тех трудностей, что раскапывание.

Теперь надгробия. Вероисповедание умерших мне неизвестно, потому от крестов я решила отказаться.

***

На самодельных могилах возвышаются небольшие камни. На них сделаны надписи чёрным фломастером, что я нашла в одной из тумб:

«Волкочел. Покойся с миром. Будь на том свете сыт и безмятежен».

«Лесник. Спи крепко и спокойно. И пусть ничто никогда не нарушит твой сон».

Да уж, креативность при написании эпитафий у меня не проявилась, но зато всё искренне и по делу…

Что ж, теперь черёд прощальных речей. Пойду в хронологическом порядке причинения вреда.

Итак, «волкочел». Все немногочисленные отысканные цветы ушли на могилу лесника, потому сюда я поместила кое-что иное. Хранящийся в холодильнике неведомо сколько огрызок колбасы.

Класть на могилу еду — решение неординарное, но в случае с нашим умершим это не должно быть неуместно. Украсив таким образом захоронение, я тут же почувствовала покалывание во лбу.

— Наше знакомство было весьма кратковременным, — неуверенно начала я, стараясь игнорировать нарастающую головную боль. — Однако очень… эмоциональным. Возможно, вы просто сильно хотели есть — в таком случае, не могу винить за нападение. Мне жаль, что пришлось убить вас. Надеюсь, вы не будете держать на меня злобу и отправитесь поскорей в более приятное и сытное место.

Говорить «аминь» или нет?

— Ам…Прощайте!

О, боже…надо поскорей заканчивать. Моя голова словно трещит по швам.

На могилу лесника, чтобы хоть чем-то компенсировать её пустоту, я положила носки ушедшего, а также пару подсохших одуванчиков, найденных позади избы.

— Вы собирались навредить мне…и пускай я сама виновата…э-э-то совсем не оправдывает вас! Так и не поняла, кто вы конкретно такой, но явно не человек. И не животное. Может, что-то среднее. Самый мирный монстр? Монстр Поляны Застоя? Потому вы и были по большей части безучастны ко всему? Тем не менее, очень сожалею, что вторглась в вашу жизнь и настолько деформировала её, что вы сменили милость на гнев. Простите, что убила вас, но мне было безумно страшно и я не нашла другого выхода. Если бы вы знали, что такое дикий, неконтролируемый страх, быть может, поняли бы меня…И, кем бы ни была для вас Хозяйка, надеюсь, теперь вы навеки свободны от неё…и живёте в спокойствии…Прощайте! И давайте больше никогда не встретимся. Это для нашего обоюдного благополучия.

Новый взрыв боли в голове вырывает из меня вскрик. В уме воссоздаются какие-то образы, почти полностью погружая в себя сознание.

Зима. Закутанное в снег кладбище. Впереди милое, опрятное, усыпанное замёрзшими розами надгробие из белого гранита, с фотографии которого глядит пожилая женщина с нежной улыбкой. А рядом, обняв меня за плечи, стоит светловолосая кудрявая девочка с очень приятным лицом, излучающим мягкость и простодушие.

В снег могилы ныряет плитка шоколада.

Девочка, грустно улыбаясь, говорит:

— Она очень любила сладкое. Поэтому мы часто приносим его вместо цветов. Иногда только ей, а иногда оставляем и для других. Хочешь тоже кинуть шоколадку?

— Да…

Нечто в полёте шоколадной плитки очень умиротворяет.

Однако, когда я прихожу домой, это умиротворение сразу же покидает меня.

— Чем это вы занимались так долго? — раздражённо спрашивает рыжеволосая статная женщина, отрывая взгляд от книги. — Тебя не было больше двух часов, ты слишком позволила себе разгуляться!

— П-прости я…п-потеряла счёт времени … — отвечаю, совсем не чувствуя голоса и взглядом ища помощи у мужчины, что сел рядом с ней на диване. Но он уткнулся в газету, не желая даже мельком посмотреть в мою сторону.

— Я спросила, чем вы занимались! Я хочу знать, что тебя так развлекло, что ты забыла обо всех своих делах на сегодня. — зеленоватые глаза её спокойны и сосредоточены как у охотящейся кобры.

Я не хочу ничего рассказывать. Но меня всегда сурово учили говорить дома только правду. Потому не смею врать или что-то скрывать и отвечаю с болезненной правдивостью:

— Мы были на кладбище…

— На кладбище? Твоя подружка подговорила тебя к какой-то дряни вроде воровства цветов с могил?

— Нет, нет! Мы просто навещали Ксюшину бабушку…

— То есть ты несколько часов просто стояла и на чужую могилу любовалась? С пользой провела время, ничего не скажешь.

— М-мы ещё…

— Неважно, мне это неинтересно. Иди в свою комнату и делай, наконец, уроки. И впредь не разрешаю устраивать гуляния, пока не выполнишь всю домашнюю работу. Особенно такие длинные.

Образы прошлого ослабевают свой хват, возвращая моё сознание целиком в настоящее.

Внутри крутятся каруселью сумбурные чувства и мысли, но я сумела как-то утихомирить всё. Не ожидала, что воспоминания настигнут меня в такой момент.

Семья и подруга… По ощущениям почти как два разных мира. Холодный, чёрствый…ломающий. И обогревающий, уютный, воодушевляющий…

Хотя, может, не стоит торопиться делать выводы по одному отрывку воспоминаний. Ведь я не знаю всех как, почему и зачем… О своей же личности могу сказать… Видно, в основном я старалась быть покорным ребёнком…

Но дошло ли это до чрезмерности мне ещё предстоит выяснить.

И как я докатилась до жизни здесь.

Возможно, стоит завести записную книжку и фиксировать в ней всё. Раз самая неожиданная деталь может оказаться важной…

Ладно, пора вернуться в избу. И основательно озаботиться вопросом о пропитании…

***

Вернувшись, я ненароком кидаю взгляд на часы.

Всё внутри тут же застывает от очень нехорошего предчувствия.

«00:10»

Я так и не поняла принцип работы этого механизма, но нутром чую, эти изменения не к добру. И какого чёрта на замену нулю всегда выскакивает только единица? Весьма жуткое число…Как чьё-то высокое, безрукое тело…

Стоп, откуда такие пугающие и бредовые мысли? Эти часы просто сломаны и чокнуто ведут себя, не стоит обращать на них внимание.

Я крепко сжимаю лопату и, дрожа, пересекаю комнату. Подхожу к чёрной двери.

Я уже несколько раз всё проверила. Здесь никак не может кто-то затаиться… Перестань бояться всего, Карина…

Дверь с ехидным скрипом отворяется. Ещё до того, как я делаю шаг, чувствую, что-то не в порядке… Воздух словно стал тяжелее…И холоднее. Или это оттого, что я опять разволновалась?

Быстро включаю свет, но лучше мне почему-то не становится.

Что-то, действительно, не так.

Я медленно осматриваюсь и замечаю то, от чего у меня вся кровь леденеет.

Загадочный предмет больше не одет в свой плотный покров. Он угрожающе высится, явив себя миру в виде большого зеркала. Я что-то вижу в нём... Белый силуэт…

Белый.

Не успеваю шагнуть назад, как в избе гаснет свет. В моём рассудке и каких-то зачатках храбрости, наверное, происходит то же самое.

Оборонительно подняв лопату, я отступаю и слышу какой-то звук позади.

Отчётливый и стучащий, похож на сердцебиение.

Быстро оборачиваюсь и моментально нахожу его источник.

Циферблат с горящими кровавым светом отметками:

«1:00»

Я бросаюсь к выходу ещё до того, как слышу, что кто-то, рассекая воздух, бежит ко мне. Лопата с бряцаньем теряется где-то в процессе.

Чуть не врезаясь во входную дверь, я дёргаю ручку, но она и не думает двигаться, будто окаменев. Не думая ни секунды, я пролезаю в зубастую дыру. В последний момент что-то или кто-то зверски хватает меня за левую голень, сжимая её как испанский сапог.

Озлобленный вопль.

Она.

Я кричу от боли и страха, рвусь вперёд, изо всей мочи сопротивляясь утягивающей меня обратно хватке. Царапающая трава, рыхлая земля и даже омерзительные черви вытекают из рук в моих неистовых попытках за что-нибудь удержаться.

Сильнее, сильнее, сильнее!

Я отчаянно дергаю пленной ногой, почти готовая скормить её одичавшему дому, и она сталкивается с одним из дверных зубов. Что-то растекается по ней, и рука белого чудовища ослабевает хватку. Этого достаточно мне, чтобы наконец-то вырваться.

Руку, а теперь и ногу разрывает боль, но я всё равно резко поднимаюсь и мчусь вперёд.

Вперёд.

Вперёд…

На пару секунд я ошарашено останавливаюсь, видя, что примчалась к самому лесу, встав у огромных чёрных стволов, пронзающих небо.

Но мои последние сомнения растворяются, как только я слышу дикий вопль недалеко за спиной.

И так я врываюсь в Лес Страха, не готовая ни к чему, что может ожидать меня.

Потерянный застой

Я продолжаю бежать, превозмогая ревущую боль в ноге и руке, постоянно спотыкаясь, ловя смачные хлестки веток, чувствуя, как мечущееся сердце разрывает грудь, и не осмеливаясь ни на миг обернуться. Если бы могла мчаться, абсолютно ничего не видя вокруг, то была бы не против избрать и такой способ побега. Тогда бы, может, пропало или как-то ослабло порабощающее разум ощущение, что я спасаюсь от одного чудовища путём погружения в пасть другому.

Мохнатые чёрно-зелёные деревья всё плотнее обступают меня, закрывая своими гигантскими телами какой бы то ни было проход свету. Запахи древесины, влажной травы, земли и грибов почти удушающие.

Я не успеваю среагировать на толстый выпяченный корень под ногами и неуклюже лечу вперёд. К моей ещё большей удаче, снизу меня встречает овраг, в который я необратимо качусь, как колобок.

Как только достигаю зелёного дна, оно гостеприимно размякает, погружая меня по шею в мутную жижу: я угодила прямиком в болото. Все мои раны и многочисленные царапины неприязненно защипали.

Только грязных купаний не хватало! Надеюсь, этот мир для тотально счастливого момента не пошлёт мне ещё встречи с какой-нибудь болотной кикиморой. Ох, а вампирша же предупреждала о воде. Даже осматриваться боюсь. Пойду-ка я отсюда поскорей подобру-поздорову. То есть, поплыву.

Вымученно крутя ногами и руками, я приближаюсь к берегу. Карабкаюсь на него, вырывая комья земли. Сзади раздаётся громкий всплеск. Я истерично прыгаю наверх как рыба, очутившаяся на суше, и взбираюсь на последнем издыхании.

Не оборачивайся! Просто ползи дальше, Карина!

Громкий стук зубов. Нечто огромное, накрыв меня своей тенью и обдав целой горой брызг, пытается всползти по оврагу.

Что-то цепляется за край правого носка и срывает его, но в этот момент я доползаю до вершины оврага и тут же прячусь за ней.

Болотный монстр больше не заявляет о себе. А я ползком возвращаюсь к столкнувшему меня коварному дереву, стараясь не думать о новоявленном чудовище.

Теперь точно пора сменить траекторию побега.

Кое-как поднявшись, я облокачиваюсь о злосчастное дерево и бреду по тропинке направо от оврага. Правая стопа чувствует все хворостинки, с которыми встречается, и оставляет на себе их следы.

Повсюду мне слышится лишний шелест и хруст веток, на что я не перестаю нервно озираться (насколько позволяют привыкшие к темноте глаза) и ускорять свой шаг. После минут десяти таких хождений я снова оборачиваюсь.

И никого не вижу.

Изнеможённо опускаюсь на очередные торчащие из земли корни.

Мне нужно как-нибудь успокоиться и прийти в себя. Нельзя продолжать идти в таком состоянии.

Отряхнувшись от тины и тем самым «озеленив» все корни, я с горьким вздохом снимаю безнадёжно запачканные мутной водой бинты, стягиваю до пояса насквозь промокшую куртку и пытаюсь разглядеть в темноте свои новообразовавшиеся увечья. Огромный синяк на левой ноге мог бы быть виден, наверное, и в самой кромешной темени. Царапины от дверных обломков остались не слишком внушительные. Видно, большая рана досталась ей.

Чёрт и опять я промокла до самых трусов!

Скептично гляжу на уцелевший носок. Ладно уж оставлю его. Левой ноге и так особенно досталось, пусть какая-то ей будет отрада. Хоть и мокрая.

Голодный желудок жалобно напомнил о своём существовании. Вслед за ним подал голос отяжелевший мочевой пузырь.

Даже не представляю, как добывать еду.

Поохотиться на какую-нибудь живность? Да я скорее захочу свернуть шею или разбить голову самой себе, чем какой-нибудь беспомощной зверушке. А на более крупных животных охота мне будет не по зубам. Если из таковых здесь обитают только подобные волкочелу, то сомневаюсь, что их не вредно есть. Попробовать тогда пойти по экзотическим стопам и отведать насекомых? В Камбодже, например, жарят и с удовольствием едят пауков — можно сказать, сочетают п-п-риятное с полезным: обогащают ассортимент еды и избавляют природу от слишком большого числа омерзительных членистоногих. А откуда я это знаю? Случайное знание, всплывшее из прошлого?

Ладно, что я знаю наверняка, это то, что я и мизерного кусочка насекомых не хочу пробовать. Особенно пауков. Тем более, здешние насекомые могут оказаться сплошь ядовитыми.

Ох, верно! Есть ещё ягоды и грибы. Но надо пробовать их ОЧЕНЬ осторожно. Нехватка света усложняет мой путь во многих отношениях.

Тихо пробравшись к первому попавшему кусту, я осторожно, едва не касаясь длинных шипов, раздвигаю его переплетённые ветви. Не верю своим глазам, увидев, что уже под ними притаились яркие алые плоды.

На ощупь ягоды необыкновенно гладкие, словно твёрдая глазурь.

Я уже почти пускаю слюнки от соблазнительного вида, но про осторожность всё же не забываю.

Медленно облизываю ягоду прежде, чем откусить. Какая сладкая!

Однако ситуация резко меняется, стоит мне сделать надкус.

Густой сок разлился у меня во рту. Секундой позже я энергично принялась всё выплёвывать и отшвырнула гадкую ягоду: изнутри она была чрезмерно похожа по вкусу на кровь. Или даже на окровавленный орган.

От этих мыслей моему желудку становится особенно тяжко.

Но от рвотного припадка меня отвлекает выползший из кустов жёлтый огонёк. Буквально выползший, потому что я вскоре понимаю, что это светящаяся золотистая змея. Довольно стройная, чуть толще моих пальцев на руке (а они, к слову, миниатюрные) и длиной не больше 80 сантиметров.

Это существо выглядело бы почти мило для меня, вот только, увы, я побаиваюсь рептилий. Найдя позади корни, я возвращаюсь к ним.

Змей поспешно подползает к отброшенной мной ягоде и опоясывает её.

Затем широко раскрывает рот, открывая вид на свои острые, как иглы, клыки, и впивается в неё. Плод доставил такое удовольствие, что тело рептилии пару секунд радостно подёргивалось.

Она явно хочет добавки и движется к кусту. Но он слишком высокий для неё, и змейка никак не может дотянуться даже до нижней ветки. А взобраться по ней не получиться из-за шипов. Мне становится жалко животное, но подойти я побаиваюсь. Светящаяся рептилия ещё минут десять пробует достичь желаемого, то вытягиваясь почти во всю длину, то совершая некое подобие прыжков, но в итоге у неё так ничего и не выходит. Прям по человечьи опустив головку, она разворачивается и ползёт обратно, и, кажется, даже немного тускнеет от удручения.

Сердце сжимается и я, подскакивая, бегу к кусту. Срываю три ягоды, чтобы змейке не было мало, и аккуратно кидаю в её сторону.

Она удивлённо оборачивается, услышав хлюпающий звук рядом с собой. Голубые, круглые, как бусины, глаза аж сладострастно загораются при виде щедрой манны. Животное озирается по сторонам, пока не находит меня. Смотрит внимательным, умным взглядом.

— Всё хорошо, — напряжённо улыбаясь, произношу я. — Я ухожу.

Змейка с интересом глядит на меня ещё пару минут и приступает к кушанью.

Гурманный восторг её усилился после обильной добавки: съев всё, она снова подёргивается в экстазе, на сей раз эти движения напоминают даже торжественный танец.

Должна признать, это всё-таки по-своему прелестно. Но стоило мне поддаться умилению, как змея внезапно развернулась и решительно поползла ко мне.

Я вскакиваю на корни, но рептилия очень быстро достигает меня, и всползает по ним.

Я до боли вжимаюсь в жёсткую кору.

Не делай добра, не получишь зла.

Ловко преодолев изогнутые корни, хищное животное замерло у моих ног.

Всё смотрит и смотрит на меня голубыми бусинами, словно пытается понять, что я за зверь такой.

Вроде не выглядит кровожадно.

Нелепая идея вдруг пришла мне в голову: а почему бы не попробовать погладить эту рептилию? А если у нас завяжется тёплое знакомство?

Я опускаю правую руку, очень медленно приближая её к змейке. Она настороженно отдёргивает голову. Я смущённо изображаю в воздухе поглаживание.

— Просто хочу тебя погладить, — зачем-то бормочу, хотя при этом понимаю, что вряд ли смысл моих слов дойдёт до непрошенного знакомого.

Рептилия рассеянно осматривает меня и неожиданно подползает к правой ноге, окольцевав её.

Душа уходит в пятки, мне хочется истерично дернуть ногой, но я заставляю себя оценить ситуацию, прежде чем что-либо делать. Резкие движение в таких случаях бывают опасны.

Змея не выражает никаких плотоядных намерений: она все лишь ползёт вверх по мне и изучающе трётся о кожу и одежду. Будто предпочла свой собственный, весьма оригинальный способ знакомства.

Я боязно зажмуриваюсь, когда золотистая голова замирает напротив лица. Чувствую затем, как что-то касается макушки, пока часть змеиного тельца размещается вокруг моей шеи, как приятное кожаное ожерелье. Рептилия немного повозилась на голове, как бы устраиваясь на новом месте, и разлеглась на ней.

Это немного нагло, но мило.

Подношу руку к животному. Рептилька безмолвно выражает согласие.

Глажу. Чешуйка у неё такая гладенькая и нежная, почти как лепестки цветов. Губы мои задевает улыбка.

Вот уж не думала, что когда-нибудь буду умиляться змеёй.

Славно, что порой и опасные животные не чужды простой ласки.

Так мы и стоим какое-то время, наслаждаясь нашим тактильным общением и воцарившимся благодаря ему душевным комфортом.

Но эти блаженные минуты не могут продолжаться. Лес Страха не дремлет. Где-то за деревьями или кустарниками затаилось одно из его исчадий.

Я слышу завывания. Очень странные, нечто среднее между воем волка и утробным ауканьем. Будто кто-то с безумным старанием горланит на весь лес букву о. Вампирша назвала какого-то монстра крикушкой или крикуньей…Очевидно, речь шла о существе, которое любит поорать. Возможно, даже побольше Хозяйки.

Звук завываний приближается. Змейка испуганно сползает с меня и торопиться к кровавоплодным кустам. Лишь на секунду она обернулась и ласково высунула язычок, словно послала мне по-своему воздушный поцелуй. Я не успела и прощально улыбнуться в ответ, как она юркнула в кусты. Ох, надеюсь я ещё встречусь с этим золотистым чудом.

Но наводняющий душу страх не даёт предаться грусти.

Откуда раздаётся это вытьё? Спереди? Слева? Справа? Или…

Сзади слышится шорох, сопровождаемый низким подвыванием. Я шокировано немею.

Что-то приближается ко мне. Крикунья…Как она выглядит?

Может она не так страшна и опасна?

Стоит ли мне обернуться? Я не должна сбегать от монстров, рано или поздно мне придётся встретиться лицом к лицу с каждым из них.

И чем скорее я решусь на это, тем лучше.

Я резко и очень натужно оборачиваюсь. И моментально жалею о содеянном. В нескольких метрах от меня парит высокая фигура в лохмотьях, которые закрывают всё тело кроме лица. Вытянутое, истлевшее, похожее больше на старый песок, чем лицо, с овальными дырами вместо глаз и рта…

Крик замирает у меня на языке, я отшатываюсь, не чувствую никакой почвы под собой.

Рот крикуньи растягивается в ещё больший чёрный овал, словно она хочет что-то проглотить, и я почти на всех четырёх отпрыгиваю и бросаюсь прочь. В следующую же секунду меня по затылку ударяет громогласным визгом.

Боги, да от такого оглохнуть немудрено! Останься я подле неё это бы и случилось.

Из последних сил я несусь вперёд по колючей земле. Мир вокруг тяжелеет, вдыхаемый воздух царапает лёгкие, а встречающиеся хвойные ароматы хлещут по лицу. Деревья запутывают в своих ветвях всё видимое и стегают меня, как розги, а корни так и продолжают врезаться в ноги.

Когда подходит мой предел я беспокойно прекращаю бег, чуть не приземляясь в прелую листву.

Мне срочно нужно передохнуть, иначе я развалюсь на части.

Вспоминаю про до сих пор не облегчённый мочевой пузырь, который уже побаливает от нагрузки.

Мне нужно где-нибудь спрятаться. Но где? Здесь сплошная «военная зона», куда не ступлю, везде поджидает враг, чтобы напасть.

От отчаянья мне хочется снова разрыдаться.

Зачем я вообще сунулась к леснику!? Осталась бы в Поляне застоя, там меня вряд ли кто нашёл. Пускай я вечно бы терзалась из-за своих одиноких грёз и выстрелов самобичевания из прошлого, но не тонула бы в пучине нескончаемого ужаса.

Не могу так больше…

Я лишь хочу уйти из этого ада!

Я надрывно вздыхаю, пытаясь остановить истерику.

Должен быть выход. Должен…

Вампирша! Нет, к ней я не пойду, но воспользуюсь её указаниями.

Она говорила не приближаться к заброшенному дому, что встретиться на пути. Да, там должен быть выход! Что она сказала о его расположении? Север?! Я сажусь на корни, перебирая замаячившие в голове знания об ориентирование в лесу без компаса.

Солнце не заглядывает сюда ни одним глазком, так что разглядывание ягод и коры мне не поможет. Что-то вспоминается про смолу у хвойных деревьев. Кажется, она выделяется со стороны юга?

Готовая в любой момент отдёрнуть дрожащую руку, я ощупываю гордых и насмешливых в своём молчании свидетелей моих метаний. Чувствую себя почти жалким слугой, который с трепетом что-то тайно выискивает в одежде господ. На каждом стволе мне чудится, как что-то мелкое ползёт по руке, но вглядываясь в свою белоснежную кожу, ничего не замечаю.

И вот пальцы встречаются с чем-то мягким и густым как мёд. Синеватый флёр темноты не закрывает полностью найденного вещества, похожее на расплавленный янтарь. И вязкая сторона дерева смотрит прямо на меня.

Неспешным, но не слишком заторможенным шагом я двигаюсь вперёд, стараясь не производить лишнего шума. Блеснувший пурпурный свет поначалу пугает. А потом меня осеняет: вампирша же упоминала про прогалину с фиолетовыми ягодами! Неужели я вышла на неё?

Поднажав, я с надеждой пускаюсь навстречу свету. На пути встала плотная кустарная стена, но я, обмотавшись курткой, смело вхожу в неё. Ведь крайне маловероятно, что в освещённом уголке могут пребывать монстры.

Пройдя через живую, обсыпавшую меня ветками и листьями изгородь, выныриваю в пурпурное сияние. То светящиеся, как гирлянды, ягоды на изумрудно-зелёных кустовых пьедесталах. Выглядит до одурманивания чудесно. Я словно отыскала крохотный осколок сказки в царстве кошмара.

Боги, я так устала…Здесь я бы с радостью сделала привал. На побег или большой уход тоже должны же быть силы, а я сейчас с ног валюсь.

А если кто-то из монстров зайдёт сюда я точно это услышу с такими густыми кустами.

Ох, я бы даже поспала. Всё, вывод окончательный: это не сон.

Быстро сделав свои дела за пределами прогалины, я рискнула и попробовала ягоды.

На вкус они оказались специфичны, кисло-сладкие, но вполне съедобные и такие сочные, что вместе с голодом утоляли одновременно и жажду.

Наевшись почти досыта, я повесила на кусты сыроватую куртку, родное нижнее бельё и озадачена посмотрела на остальную одежду. Она довольно влажная, и я могу простудиться, если и дальше продолжу носить её. Но примерно то же самое меня ждёт, если буду спать голышом, ибо тут совсем не жарко.

Ладно, буду довольствоваться тем, что есть.

Поначалу, дискомфорт и всевозможные переживания, доходящие до неуместного философствования, ожидаемо мешают спать, но потом усталость одолевает меня, и я проваливаюсь в тяжёлый сон.

Дом свободы. Часть 1 Преддверие

Я вижу кровь. Она так ярко и цепко закрасила руки, словно они были созданы для неё. Словно она стала их новым слоем кожи.

Это свершилось. Я прорвала тупик и воссоздала дорогу.

Меня сотрясает смех, полный одновременно дикого триумфа и безысходности.

Только прошу. Не оставляй меня. Ведь у меня больше никого нет кроме тебя.

И если хотя бы ты будешь на моей стороне, то…мне не страшно. Наверное, я смогу и полюбить тебя…Только не уходи. Или я очень-очень разозлюсь. И тебе лучше не знать, чего ещё я могу натворить в апофеоз ярости.

***

От странного сна, в котором я видела то ли себя, то ли кого-то совершенно чужого, меня пробудили шуршащие кусты. Через них явно пробирались. Но тело и ум ещё слишком сильно сжимала дрёма, чтобы у меня получилось что-то быстро предпринять. Потому, когда кто-то раздвинул плотно одетые ветки, в затуманенное сознание не пришло ничего лучше, чем идея просто закрыть глаза и сделать вид, что я сплю.

Тихие, похрустывающие шаги по листьям и траве. Останавливаются рядом со мной. Затруднённое, похрипывающее дыхание. Что-то касается волос, будто хочет схватить их. Но вдруг останавливается и…только проводит по ним. Запах крови. Затем прикосновение чего-то мягкого к щеке, сползающего до шеи...Меня целуют? …что именно со мной хотят сделать?

И вдруг я слышу злое рычание. Некто сжимает мою шею ледяными руками, и тут же в неё вгрызается…превращая её за несколько секунд в разодранное мясо.

Из меня вырывается приглушённый вскрик, и я, разрывая оковы сна, открываю глаза. Никого. Притрагиваюсь к шее. Цела и невредима, не считая пары царапин, подаренных хлёсткими ветками.

Чёртовы кошмары. Я чуть Богу душу не отдала, верю я в него или нет.

По телу пробегает озноб, и я несколько раз чихаю. Что ж, это было неизбежно. Главное, чтобы не дошло до крайне высокой температуры. А то «слягу» насовсем. Мышцы в руках, ногах и груди безумно ломит, и я поднимаюсь, сморщившись от боли. Лучше в ближайшее время избегать физических подвигов, подобных вчерашним.

Ладно, скоро, надеюсь, я вернусь домой и всё благополучно разрешится. Что бы ни было у меня дома, и какие бы деспотичные и эгоцентричные родители там не ожидали, то будет куда лучше, чем оставаться здесь...Это же наверняка?

И когда я возвращусь, позабочусь о себе как следует…Попробую.

Избавившись от семейников, я вернула на тело родненькие трусы с бюстгальтером и закуталась в подсохшую куртку, а ещё влажную ночнушку сложила в её карман. Теперь мне хотя бы немного поуютней. Сочувственно погладила правую трагично лишившуюся носка ногу, которой предстоял особенно трудный путь.

Есть совсем не было желания, сонливая и встревоженная душа почти сжималась от отвращения при мыслях о еде, несмотря на шипящий желудок, но я заставила себя проглотить несколько ягод.

Хотя уютная прогалина после моего кошмара больше не ощущалась столь же безопасным местом, мне не хотелось спешить покинуть её. Среди всех пугающих и угнетающих своей враждебностью и чужеродностью мест этого мира, она была едва не как спасительный островок с маятником, каким-то чудом угнездившимся посреди недолговременно застывшего чёрного океана.

И трава после слишком рано оборванного сна теперь воспринималась гораздо нежнее и теплее…

Потому, прежде чем уйти я занялась ребячеством — добрых полчаса покупалась в изумрудной зелени, подставляя лицо волшебному убаюкивающему свету.

***

Казалось, с каждым пройденным метром, лес пропускал меня вперёд с всё большей неохотой, чаще и обильнее выставляя ветви. А также впиваясь их обломками и ледяной влагой в мою обездолено раздетую правую ногу. Левую же эта чаша пока минует за счёт облепившего её толстого носка. Я без того продвигалась дьявольски мелкими шагами, будто не шла, а еле-еле барахталась в огромной хвойной каше. Время от времени мне приходилось сильно сдерживаться, чтобы не сорваться и не побежать во весь дух. Но я должна экономить силы, не пытая мышцы лишний раз, и не шумя.

Особенно тяжело не уподобляться паникующему травоядному, когда откуда-то раздаются шорохи, в которых я отнюдь не всегда узнаю собственное хождение по костям леса. На затылке ощущается чья-то тень, а до ушей дотрагивается неразборчивый шёпот, от которого мороз не только захватнически идёт по коже, но и по фибрам души.

Я быстро разворачиваюсь, нисколько не невнушительно выставляя вперёд незамысловатое оружие — палку с ягодным фонарём на конце. Напряжённо выдыхаю. Опять померещилось? Уж не из-за усиливающегося ли жара это происходит? Тогда я должна передвигать ногами быстрее, пока возможно…пока ещё способна двигаться в правильном направлении.

Заметив внезапно выглянувший багровый цвет (узнаю его даже в намешавшей в себя разные окрасы темноте), я цепенею и прекращаю ход. Никакого преждевременного страха, Карина! Учись обуздывать свои беснующиеся эмоции! Чем сильнее ты поддаёшься смятению, тем хуже соображаешь.

Но как же заставить страх молчать, когда он господствует в твоём внутреннем мире?

Прижимая импровизированный фонарь-оружие к груди как самое тощее и неубедительное подобие щита, я поворачиваю голову в выделившуюся сторону. Среди стволов высовывается неуместный кипарис, на бледном стволе которого что-то написано. Кровью, что в потоке тёмно-зелёного и синеватого похожа на бездонные черноватые прорези.

Volens — nolens

Волей — неволей…

Пока в обомлевшую меня постепенно проникает вероятный смысл этого таинственно-зловещего послания, позади шуршат ветки и разносится злобное шипение. Возможно, это будет очередной ошибкой…

Но тут меня резко развернули чужие руки. В какую-то миллисекунду, может, часть меня испытала или откусила кусочек такого чувства как облегчение при виде вроде как человеческой фигуры перед собой и вполне нормального цвета. Но в следующую же миллисекунду насторожилась, поняв, что тело перед ним предстало абсолютно голым. Настороженность эта усилилась, когда стало понятно, что сия фигура имеет одновременно женские и мужские причиндалы. Но самое большое потрясение ждало меня, когда я дерзнула поднять голову и увидела, что у пришедшего ко мне существа нет своей. Лишь ободранный кусок шеи, сочащийся остервенелым шипением.

Зажимая левой рукой рот, я отскакиваю и принимаюсь размахивать палкой, будто хочу искромсать весь воздух. Но её отбрасывает от кинувшегося на меня монстра как жалкий прутик. Безголовый, сипя что-то на своём собственном чудовищном языке, запускает в меня кулаком. Я едва успеваю уклониться, чтобы спасти лицо, но вместо него нехилый удар получает левое плечо. Даже с несколькими толстыми слоями ткани ощущение такое, будто в меня таран врезался. Я всхлипываю от боли и валюсь на землю. Но монстр и не думает дать мне передышки, и ко мне уже несётся другой кулак, направляясь в живот.

Нет! Нет! Нет! Я истерично отползаю, и безголовый пробивает (судя по взметнувшимся кускам почвы) землю рядом со мной. Я пробую пинаться изо всех сил, но монстра это сбивает лишь на кратчайшие секунды. Швыряюсь землёй, уповая хоть на какую-то болезненную реакцию, но он издаёт лишь желчные булькающие звуки. По пути к моему бесталанному телу безголовый рьяно мутузит всё подряд, будь то земля, камни, кусты или корни деревьев.

Я мучительно продолжаю ползковый побег, пытаясь игнорировать в кровь уже разодранные ладони.

Ну же, Карина! У него же есть определённое слабое место! Целься в него!

С подожженной испугом решимостью я останавливаюсь и выстреливаю своей вытянутой ногой. Попадаю в цель, наконец-то нанеся монстру ущерб. Он сгибается в три погибели, схватившись за промежность, а я вскакиваю и мчусь со всех ног, обгоняя, наверное, всё на свете, включая собственный дух.

Я словно прорываю пространство и выпадаю в другую реальность, когда деревья расступаются. И оказываюсь в пределах поляны, заволоченную серебристым туманом. Плыву в него, едва чувствуя поедаемое слабостью тело.

Оторвалась ли я от монстра? Никаких признаков, что он продолжает преследовать меня. Все звуки пропали. Кажется, это место полностью заглушило все голоса данного мира. И я просто иду, движимая каким-то чутьём, что не стоит сворачивать с выбранного пути.

В любом случае, в таком тумане меня вряд ли сможет кто-то найти.

Оно и к лучшему, ведь…у меня почти совсем не осталось сил на какие-либо потуги на самозащиту…Холодно…Тяжелее думать…Чёрт, зря я набаловалась лежанием на той траве…Нужно было отправляться дальше, как можно скорее…Будь это фильм ужасов, наверное, многие зрители уже давно метали бы в меня оскорбления и безнадёжно вздыхали бы от моей глупости…

Лишь бы хватило сил добраться…

Еле-еле передвигаясь, я в какой-то момент натыкаюсь на что-то ногой.

Но то оказывается просто-напросто камнем, размером с мой кулачок. Возьму его лучше с собой: будет хоть чем-то защититься, если опять кто нападёт.

Слышу чей-то шёпот…Или мне мерещится? Со мной и вокруг меня стало происходить что-то особенно странное, после того жуткого и непонятного сна. Не могу перестать чувствовать чьё-то маниакальное присутствие…

Нога врезается во что-то большое, твёрдое и скрипящее.

Я удивлённо поднимаю голову и обнаруживаю, что туман стал рассеиваться.

Наполовину обрушенная лестница. После проступают серые контуры чего-то деревянного и старого.

Трепетно выдохнув, я отступаю, когда передо мной предстаёт огромный заброшенный дом с занавешенными мраком окнами. Они как пустые, но почему-то создающие ощущения бдения глазницы. А сам дом напоминает старый, но не до конца истлевший скелет, что-то таящий под покровом разложившейся одежды и рёбер.

Вдруг, как не слишком приметная, но важная деталь, подобно знаку на ожерелье, украшающим и обозначающим чужую грудь, в глаза попадаются слова, написанные, нет, нацарапанные над дверью.

Дом свободы

Звучит многообещающе. Однако облик дома, по правде сказать, не внушает никакой надежды на спасение. Скорее наоборот. Но внешность бывает обманчива, не так ли?

Левая одетая стопа робко поднимается на ступени, и они тут же гневно стонут. Чем дольше взор блуждает по лицу серого дома, тем сильнее нарастают нехорошие предчувствия.

…туда не вздумай и заглядывать, а то будет худо!

А вдруг вампирша говорила правду? И я сейчас сама себя веду к страшной беде? Той, которая куда страшнее всего того, что мне удалось пережить до сего момента…

А что может быть хуже? …Разве что, если, открыв дверь, столкнусь лицом к лицу с ней…

Но что ещё мне остаётся?

Продолжать носиться по лесу я больше не в состоянии, к вампирше идти — слишком сомнительная затея. Этот дом — моя последняя надежда на выход отсюда.

Взгляд упирается в непрочную серую преграду. И вот, казалось бы, решение принято, но почему я совсем не чувствую его веса и опоры? И что за сомнения ещё сосут как пиявки душу?

Я так и не узнала толком о сущности этого места…И зачем и как я оказалась здесь…Неотвеченные вопросы проникли в самое нутро и начали терзать не слабее всепоглощающего страха. И какие бы внутренние усилия я ни делала, как бы не забила непонятные отголоски внутри, не топтала бы не перевариваемые в данный момент чувства, не могу прогнать стойкое ощущение неправильности своего скоропостижного побега.

Уходить, не узнав сути всего…Этой огромной страшной тайны. Моей тайны.

Смогу ли я действительно жить спокойно с этим?

Не счастливо…Нет, не обязательно так. А хотя бы спокойно?

Просыпаться и чувствовать себя в безопасности? И никто не будет истязать меня, не заставит провалиться в душевную яму, где я смогу только бездыханно валяться, не понимая почему и что делать?

И, главное, буду ли сильной? Достаточно сильной, чтобы делать какие-то движения дальше по жизни? И распутывать себя…все те многочисленные узлы, что завязались внутри?

А что если, остаться здесь и пойти до самого конца, каким бы он ни был — это мой суровый долг?

Может я была избрана кем-то свыше для спасения или уничтожения этого бренного мира монстров? Тем, кто знает, какую из меня возможно выдавить великую пользу? И я должна подчиниться этому, как беспомощная и несамостоятельная масса народа должна подчиниться воле мудрого верховного правителя? Ведь если ты не способен стать хозяином своей судьбы, то не лучше ли поручить её кому-нибудь другому? Тому, кто знает, как правильно…?

Жизнь моя должна иметь хоть какую-то ценность …И этим путём я смогу её достичь.

Каждая жизнь бесценна…Как бы не так. Такая безвольная как моя подобна беспокойному, изолированному морю, в котором нет никаких обитателей.

Вдалеке раздаётся вопль, исполосовывая мои тяжкие думы.

Чёрт возьми, за что ты так ненавидишь меня?

От такой злобы, кажется, не спасёт и смерть…

Но почему именно я обязана столкнуться с тобой?

И что я должна делать? Убить тебя? Это вообще возможно?

А что тогда? Стоит вступить в диалог и попытаться склонить тебя к миру?

Я уже убедилась в том, насколько я дипломат. Не смогла уговорить отпустить меня и существо, более всего напоминающее человека...

А может…моя миссия в том, чтобы просто скормить себя тебе?

Боги…

Разве я это заслужила?

И какая будет польза от лишней кормёжки чудовища? Не усилит ли это его террор над миром?

И что мне тогда следует делать?

…

Ты можешь так простоять здесь до бесконечности, анализируя вероятную правильность или неправильность своего решения, Карина. И в итоге не прийти ни к какому выводу. Скажи, разве не разумней тогда идти в наиболее ясном направлении: куда ты сама себя зовёшь? И, быть может, в том не будет твоей вины, если вдруг ты ошибёшься? Ты же почти не знаешь ничего: ни об этом мире, ни о самой себе. И вполне нормально, что выбираешь то, в чём более всего уверена: тебе хочется сбежать, и ты сбегаешь.

Когда нет убежища извне, остаётся искать его внутри. Только оттуда ты можешь вычерпать хоть сколько-то сил в своём одиночестве.

Я гляжу на дом, как, наверное, пессимистичный сирота мог бы посмотреть на впервые встреченного приёмного родителя. Оборачиваюсь в туман и, вздохнув, наконец принимаю окончательное решение.

Я боязно перешагиваю через провалы в лестнице, приближаясь всё ближе и ближе к серой двери. Врата в неизвестность. Чёрную неизвестность, в глуби которой мне предстоит отыскать либо луч света, либо безвыходный кошмар.

Рука притрагивается к колючей облезающей двери, к той части, где когда-то была ручка, и, немея, толкает её, разевая чёрную утробу.

***

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Я иду тебя искать.

***

Как и положено в страшных местах, дверь за мной спешит сама собой закрыться. Поначалу я будто ничего не чувствую. Никаких характерных приветствующих запахов, ни холода, ни тяжести, ни лёгкости в воздухе, ни жара, ни собственного тела, ни сознания, ни души… Но один крошечный шаг, и дом внезапно накрывает меня сухим, пыльным с примесью гнили дыханием. И в нём есть что-то мертвенное. Тут власть захватывает необузданное и нещадное воображение. Что угодно может здесь скрываться под пластом темноты. И кто угодно. Если кто-то нападёт на меня, я буду абсолютно беспомощна, не зная ни в какую сторону бить, ни в какую бежать…

Мне слышится какой-то шорох, но я в том не уверена, и мысли мои тотчас замолкают. В таком месте порой кажется, что и слова, сказанные про себя, могут произвести лишний звук.

Я пробираюсь сквозь непроглядный мрак по осторожной ощупи ног и рук.

Был это выступ? Нет, видно просто воздух рядом отяжелел от напряжения. Не стал ли вдруг уровень пола выше? Или это у меня голова начинает кружится от переизбытка страха и слабости?

Только что кто-то коснулся моей шеи? Нет, нет…Это должно быть просто эхо слишком ярких впечатлений от рассказа вампирши и того сна с ледяными руками…

Надо продолжать идти. Тихо-тихо. Не пробуждая сей дом от гробового сна.

Я пытливо всматриваюсь в черноту, выискивая хоть какое-то зернышко света. Или что-то необычное. Что оказалось б, например, частью портала в другой мир. Обычный. Стабильный. Хоть и понятия не имею, что такое «стабильность» для меня.

И вот, я наконец что-то замечаю. Не полноценный свет или его кусочек, а скорее намёк на то. Сердце уже радостно запрыгало в груди и я, стараясь не поддаваться его спешке, приближаюсь к таинственному полусветочу.

С хрупкой надеждой протянутая рука встречается с чем-то кожаным и шероховатым. В следующий миг я чуть не вскрикиваю от резко расцветшего во мраке жёлтого сияния.

Предмет, с которым соприкоснулись мои руки, объявился в виде испускающей свет книги.

Боги! Какая красота! На минуту я забыла обо всём от оросившего меня чистого восторга и вдохновения.

Во мне вспыхивает сонм разноцветных воспоминаний. Они не имеют чёткого вида. Но оттого они не вызывают во мне менее светлые чувства.

Многочисленные разнообразные сцены, темы, события, персонажи, идеи и посылы, сюжеты и целые уникальные миры…От всего этого океана впечатлений я готова ликующе взорваться как фейерверк.

Пускай, это была не моя жизнь, а чужая...я была счастлива прожить её столько раз! Там была свобода…некое её подобие.

Я смотрю на горящие как фонари страницы, и к своему удивлению и, наверное, не совсем уместной радости, обнаруживаю на них аккуратный и причудливый по цвету текст: чёрный с золотистой обводкой.

Судя по всему, это какая-то история. Посмотрим, укажет ли она мне на дорогу отсюда.

Я впиваюсь глазами в текст и жадно глотаю развернувшийся сюжет, уносясь в созданные с ним образы.

Сказка о рыцаре-язычнике

Жил на свете один потерянный рыцарь. Звали его Тристан. Но нет, это вовсе не тот Тристан, у которого была Изольда. И Тристаном, как и рыцарем он стал не сразу, а после того как был потерян. Изначально его звали Серлас. И был он просто воином.

Это случилось давным-давно, в один из не столь многих для его маленького и неизвестного королевства военных походов. Тогда в религиозной бойне Серлас убил юного христианина. Воина одолела столь большая печаль, что он остановился в тяжких думах и сильно отстал от своего войска. Так Серлас заблудился в чужих малообитаемых землях.

С тех пор он странствовал, ища дорогу домой или хотя бы новую присягу. Но нигде не были рады язычнику. Его прогоняли яростными криками и взмахами оружий. Таким образом, блуждал бесконечно Серлас, питая свой одинокий дух найденными отрывками хроник, мифами да брошенными священными предметами, к каждому из которых он придумывал историю.

Однажды встретился Серласу бард, исполняющий такую странную, развязную, однако и прекрасную музыку. Не будь он уже воином, был бы счастлив, наверное, стать бродячим музыкантом. Но Серлас должен был вернуться к своему королю. Ведь какой толк выйдет от его жизни, если он будет жить только для самого себя?...

Бард не выразил никакой враждебности к Серласу и, более того, узнал его герб с синей пантерой. То королевство Селенвуд — на востоке по направлению Серебряной реки. Сердце воина заполнила радость, но какая-то рассеянная. Он уже так привык к своему одиночному скитанию, что в глубине души верил и смирился с тем, что до самой смерти проведёт дни в поисках. Но вот они завершились, и пора было возвращаться на прежнее место и начинать сначала.

***

Прибыв в Селенвуд, Серлас не узнал свой дом. Казалось бы, всё здесь было как прежде: кругом цвели деревья и плескались в тех же местах холодные фонтаны, прочно стояли деревянные дома и замки из тёмных камней, но всё же…что-то жестоко переменилось. И что именно, Серлас понял, когда, увидев на его шее талисман, несколько горожан ненавистно бросили: «Язычник!». Воин ошарашено поскакал ко двору короля, надеясь, что там встретит своих давних товарищей и всё прояснится.

Однако, когда его пропустили, признав в нём потерянного бойца, Серлас с огромным прискорбием выяснил, что почти все они давно были убиты в непрекращающейся войне за религию. Утешила Серласа лишь весть, что сам

король до сих пор жив, здравствует и готов принять своего воителя обратно.

Несчастья не кончились печальными вестями о павших соратниках: облик правителя претерпел не менее неприятные изменения, чем само королевство: некогда оживлённый, полный честолюбия и добродушия мужчина предстал нынче горделивым, мрачным и сухим с висящим как цепь чёрным крестом на шее.

— Я и не думал, что ты когда-нибудь вернёшься к нам, Серлас, — с призраком улыбки на лице промолвил он. — Я хорошо помню тебя, ты был одним из самых многообещающих воинов. Как ты уже, наверняка, успел заметить, в нашем королевстве наступили новые времена. Мы стали христианами. Это обязан сделать и ты, если хочешь вернуться мне в служение.

— Но мой король…Моя вера слишком дорога мне, чтобы я мог просто взять и сменить её как какие-то доспехи.

— Ты грубо выражаешься, Серлас: доспехи должны быть для тебя куда важнее. А твоя вера уже давно утратила силу. Правота всегда признаётся за могущественнейшим, коем сейчас стало христианство. Религия — как оружие: её необходимо затачивать, а в нужный момент, может, и поменять.

— Ужели никак иначе мне не вернуться на службу к вам?

— Нет, Серлас. Язычникам здесь больше не место. А воинам, не слушающихся короля — тем более.

— Раз иначе дом мне не вернуть… — с утекающими душевными силами Серлас опустился на колени. — Я подчиняюсь вашей воле, мой король.

Вместе с вероисповеданием воителю сменили звание на рыцаря, а также решили дать имя Тристан, ибо первое уже казалось слишком языческим.

Как выяснилось, королевство не просто поменяло веру, а стало гораздо чаще воевать. И все последующие с возвращения дни Тристан проводил за бесконечными тренировками и сражениями. Чтение различных старинных текстов и поиски брошенных украшений пришлось оставить после особенно насмешливого укора со стороны соратников: негоже рыцарю тратить часы среди пылящихся страниц и блестящих побрякушек как женщине.

Настал однажды предельно кровавый бой. С растущей тяжестью на душе, Тристан разил одного человека за другим, стараясь делать это так быстро, как было возможно. Вдруг навстречу ему понёсся молодой мавр с отчаянной яростью в глазах. Рыцарь всмотрелся в это лицо и поражённо замер. Нападающий был крайне похож на юного христианина, которого Тристан убил в той давней битве, перед тем как потерялся.

Неужели ему как-то удалось выжить? Или Тристан пространствовал так долго, что этот боец, умерев христианином, успел переродиться в мавра?

Какую же он источал уверенность…Этот юноша сменил веру, но в отличие от Тристана похоже искренне любил новую.

Как же он прекрасен и свободен в своей жестокой страсти, хоть и…

Сердце рыцаря лихорадочно забилось в груди и он, безнадёжно улыбаясь, опустил меч. Недолго колеблясь, мавр сделал выпад и пронзил Тристана насквозь (защищена железными доспехами нынче была лишь его голова).

…премного страшен.

***

История жадно впитывалась в моё сердце, и последние строчки оставили на нём поцелуй меланхолии. Есть в этой истории нечто такое, отчего она глубоко и безвылазно проникла в меня.

И без характерного слова, ко мне пришло уверенное ощущение, что это был конец. Но всё же я перевернула страницу. Я вспомнила, что почему-то всегда так делала с каждой печатной и электронной книгой, даже если они мне чёрному по белому намекали, что пора их закрыть. Словно всегда искала что-то. За пределами всех пределов.

Следующие страницы оказались пустыми. Нет. Почти таковыми. Кровавая надпись зловеще преобразила некогда девственно-чистые листы.

И спрятан он в холодном мраке

Найди его и забери что сохранилось

В душе что-то пошатнулось, словно дала трещину какая-то важная защитная корка, и в кровь влили больше литра ледяной воды.

На-найти…Какого чёрта…ведь даже если Серлас существовал в реальности, он давно мёртв. А значит, искать я должна….

Господи.

Мой книжный фонарь вдруг стал светить менее ярко. Я испуганно оглядела его, погладила по разным местам, пытаясь задобрить, мало ли вдруг у этого волшебного предмета есть своё сознание, попробовала и встряхнуть, но ничего не помогло. Похоже сей светоч не собирался церемониться со мной. Либо шевели поскорей ногами, либо готовься снова погрузиться в беспросветную темноту. И крайне неопределённа вероятность того, что ты вновь сумеешь найти луч света…

Я сжимаю камень в кармане. Нет времени на то, чтобы стоять, пытаясь как-то подбодрить себя. Этот мир не будет деликатно ждать, когда придёшь в более крепкое состояние духа, Карина. Так что иди. Нужно найти выход, какая бы страшная тропа к нему не вела.

На одном «должна» я толкаю себя вперёд. Глаза носятся из стороны в сторону и ничего не видят. И вовсе не из-за густого сумрака. Для меня нет более ослепляющей и душащей тьмы, чем страх и смятение. Это как пытаться продираться сквозь груды камней, засыпавших всё пространство.

Ну же! Сосредоточься! Ты же можешь хоть что-то сделать…попытаться…

Доски…да, доски…подо мной…серый…ненавижу его в интерьере.

Комната не очень-то большая…Почти тесная. Тут есть что-нибудь?

Что со стенами? Они…тоже серые. И каменные. С обвисшими и такими старыми обоями, что невозможно различить их цвет.

Я чуть не подпрыгиваю до потолка, высветив тускнеющей книгой-фонариком здоровую чернеющую фигуру. Но это оказывается всего лишь книжным шкафом.

Я приближаюсь к нему с большими, но боязливыми надеждами, и едва успеваю задушить свой вскрик, увидев на его верхней полке кости человеческих рук. Выглядят они слишком схожи с настоящими истлевшими останками. Попробуем обратить внимание на что-то менее пугающее. Здесь много книг разных размеров. Ни вижу не одного названия на корешках. Зажав фонарик подмышкой, я очень осторожно вытаскиваю из стиснутого строя ту книжку, что покоится напротив меня. Обложка также безымянна. Может, это какое-то очень старое и малоизвестное издание?

Раскрываю книгу и с озадаченной тревогой смотрю на открывшееся моим глазам. Ничего. Пролистываю страницы — та же картина. Ни строчки. Ни буквы. Ни единого знака или чёрточки.

Холодок бежит по коже, и я кладу книгу на место. Нутро подсказывает, что шкаф этот мне никак не поможет.

Обернувшись, я заметила кровавые подтёки перед собой. Но присмотревшись, поняла, что это уцелевшие куски обоев. Иссохшие и багряные, очерчивающие кромешный проход, спускающийся куда-то. Сглотнув, я передвинула взгляд чуть правее и нашла второй: лестницей поднимающийся наверх. Картина кажется понятной: первый ведёт в подвал, а второй — на следующий этаж или чердак. Если следовать более положительной символике, то следовало бы, наверное, подняться по лестнице. Но…как там говорилось в загадке? Я заглянула в книгу, перечитав жуткую задачу.

И спрятан он в холодном мраке

Найди его и забери что сохранилось

Холодный мрак. Трактовка может быть широкой. Но в отношении дома, скорее всего имеется в виду такое его место, которое более всего походит на могилу. И мне тут первым на ум приходит подвал. Ближе к аду. Тем более, в Средневековье, во время которого, по всей вероятности, жил Серлас, вроде были и версии ада как ледяного царства вечных мук.

Скорее всего, именно подвал приведёт меня куда надо.

…

Я застываю напротив прямоугольного провала в темноту. Там я могу встретить свой конец. Но для меня больше нет и начала, в которое я могу вернуться. А только бездонная яма, образовавшаяся между тем и тем.

Ноги слабо передвинулись вперёд, с трудом удерживая тело с отяжелевшей от ужаса душой.

Иди же, иди!

Первая ступенька отзывается весёлым скрипом, от которого у меня чуть всего органы, окаменев, не свалились в пятки. Боги, только умоляю, не разбуди спящее здесь чудище…

Силясь выжать из себя лёгкость балерины, я замедленно соприкасаюсь со ступенями как можно более малой частью ног, пристально следя за их движениями, подобно солдату, пробирающемуся через сплошь засеянное минами поле.

Лестница кончилась, и я поднимаю дрожащую голову. Это…тупик?

Передо мной встала каменная стена. Нет, не просто стена, а то, что ощущается именно как каменное окончание спуска. Надеюсь, мне не придётся играть в домашнего шахтёра. И что это выпирает из стены?

Перемещаю всё гаснущую книгу поближе к предмету, и глазам высвечивается чёрный рычаг. Машинально правая рука тянется к нему, чтобы дёрнуть, но управляемая большей осознанностью левая вскоре перехватывает её.

Сначала я осмотрю всё, а потому буду что-то делать. И не факт, что эта штука только освободит замурованный в стене труп.

Вожу глазами по смежным стенам, но там ничего. Опускаюсь взглядом на пол и лёгкие схватывает испуг. Квадратная крышка люка, на которой кто-то написал. Кровью.

Любимое число того, кто всегда с тобой

Спокойно. Это…какая-то загадка. На всякий случай я не без тревог запускаю руки в прорези люка и пробую поднять крышку. Никак не поддаётся. Напрашивается вывод — открыть я его должна с помощью некого механизма. И что будет под этим люком мне уже слишком боязно предполагать.

Правая рука возвращается к рычагу и на сей раз, ничем не останавливаемая, опускает его. Раздаётся столь атмосферный, что почти музыкальный механический скрежет. Но люк не двигается с места.

Я вновь смотрю на запись. Речь о каком-то числе. Может ли то быть подсказкой? К тому сколько раз необходимо опустить рычаг?

Итак…

Любимое число того, кто всегда с тобой

Всегда с тобой…Друг? Возлюбленный? — Хах, это всяко не обо мне.

Тень? Ой, нет, здесь же об одушевлённой сущности говорится. И кто-то один. Семья будет точно не в счёт тогда.

Но если предположить, что намёк о верном друге или любимом, то какое будет число? Два? Не слишком ли просто? Попробую-ка всё-таки дёрнуть.

Я опускаю рычаг и вовремя себя останавливаю, чтобы не сделать это повторно: первый раз уже был, наверняка, засчитан моей недавней попыткой.

И ничего не происходит.

Возможно, что верна догадка, но не решение? Я не разбираюсь в заковыристой числовой символике. Или какой-нибудь сраной нумерологии или астрологии.

Ладно, подумаем о другой разгадке. Тот, кто всегда с тобой…Предположим, с каждым из нас при каких бы то ни было обстоятельствах.

…Если только какое-то особое существо…И могущественное…

Бог?

Тогда число должно быть понятным.

Рычаг опускается, как мне кажется, сложнее, чем раньше. Характерный скрежет. И он звучит дольше. И страннее. И жёстче. В нем нет прежней железной мелодичности. Он напоминает…надрывный смех.

Нет, я уже правда начинаю сходить с ума. Нужно поскорей разобраться с этой чёртовой загадкой. Ох…

Пугающее осознание правильного ответа вдруг вспыхивает в моём уме.

Ну точно…Это же идеальная разгадка для такого извращённого мира.

Дьявол.

Немеющая рука опускает рычаг ещё три раза.

Почему ничего не произошло? Я уверена, что угадала…Нет более подходящего ответа, особенно если за авторством этой чёртовой загадки стоит сама Хозяйка.

Но что-то не так…Или…

Стоп. А с чего я вообще решила, что число должно быть одной шестёркой?

Ведь на самом деле любимая цифра дьявола — это…

666

Безумие какое-то. Я не могу стоять здесь и дёргать за рычаг столько раз. Он, наверняка, и отвалится после трёхсотой попытки. Вместе с моей рукой.

Но какой тогда другой ответ? Мне больше совсем ничего не приходит в голову! Нет, нет, нет…Всё должно быть проще, разве нет? А я опять всё усложняю для себя? Вечно тону в надуманных сложностях, когда всё должно быть проще…

Так, если правильное решение никак не приходит, остаётся только...просто опускать рычаг, пока правильный вариант случайно не выпадет или механизм не сдастся.

Ещё раз!

Ничего. Даже скрежет прекратился. Это же какой-то знак?

Второй!

Презрительная тишина.

Третий!

Тихо. Есть ли аналог фразы «хоть глаз выколи» для ушей?

Четвёртый!

А где-то оно тоже считается числом дьявола…

Пятый!

Десятый!

Двадцатый!

Тридцатый, твою мать!

Хочется взреветь от негодования! Почему это хрень не работает!

Ладно, вдох выдох, подумаем ещё раз о числе 666…Есть ли здесь двойное дно? А вдруг достаточно исполнить первые две цифры?

Я таки решаюсь и продолжаю неистово опускать нагло торчащую из стены рукоятку. С приближением к концу рука принялась поднывать от усталости, и проклятый шестьдесят шестой раз я дёрнула так сильно, что пластина, на которой держался рычаг пошатнулась.

И больше ничего не случилось.

«Сволочь!» — непонятно кого назвала я вполовину про себя, вполовину вслух и вцепилась в рычаг обеими руками.

В какой-то момент бурления отчаянья и гнева, которые смешали внутри меня всё в массу сжигающего исступления, я достала найденный ранее камень и стала колошматить им рычаг. Я была безутешно зла равно как на себя за отсутствие какой-либо путеводной проницательности, так и на мерзкий орган этого проклятого дома, заточившего меня в тупиковую головоломку.

Пластина отходит, сдвигается ниже, и вот сокрушённо падает с рычагом на пол, издав скорбный и визгливый звон. Он несколько охлаждает мою горящую горечь. А дальше в этом ему помогает обнаруженная дыра.

Я не тороплюсь совать в неё руку, а подношу книгу-фонарик, чтобы она хоть немного осветила эту стенную пещеру. И заглядываю в неё, совершенно не готовая к тому кошмарному зрелищу, которое встречает меня через мельчайшие доли секунд.

Не успевает мой взгляд окунуться внутрь, как наталкивается на чей-то вытаращенный мутно-оранжевый глаз в чёрной оболочке.

Зажимаю рот обеими руками, чтобы не завопить на весь дом, и отпадаю назад. Задница ударяется о нижние ступени, а мозг панически пытается осознать, что конкретно я только что увидела.

Это ведь не могла быть….

О, боги или дьяволы, спасите мою душу…

Я замираю в пространстве, оглушённая ужасом, и будто стараюсь растворить своё сознание, забыть, что я мыслю и существую, чтобы дом сделал то же самое.

И мне это почти удаётся, я даже начинаю с деланным состоянием забытья засыпать в стоячей темноте. Но тут что-то рвёт меня в сердце, и постепенно отряхиваюсь от своего сонного паралича.

Пока я медленно осматривалась и несмело признавалась, что дом не проявляет признаков пробуждения, в голове замаячила спасительная мысль.

Может мне просто всё показалось?

Дрожащий светоч вновь приблизился к отверстию, я, чувствую лишь одну руку, которая словно стремится стать независимым государством в моей телесной системе, заглядываю в дыру…

Чтобы вновь ошпариться душой о тот же ужасный вид!

Я прижимаюсь к левой стенке, желая в данную секунд больше всего на свете стать с ней одним целым.

Но полуподвал безмолвствует. Отверстие тоже…

После десятой, а может и сотой попытки, когда мне хватило духу задержаться больше, чем на секунду, я смогла понять, что глаз был абсолютно недвижим. А затем мне открылись следующие истины: око ненастоящее, и под ним намалёваны цифры с издевательским смайликом.

666

☺

Значит, мне с самого начала полагалась разломать рычаг и вскрыть стену?! В этом же нет никакой логики! По крайней мере, я сдвинулась с мёртвой точки.

И последнюю истину я нашла интуитивно: этот глаз, скорее всего, не что иное, как кнопка.

Правая рука полезла в дыру и как застрявший в тоннеле мясистый поезд проталкивалась вперёд. И стоило похолодевшим пальцам задеть шершавый конец отверстия, как раздался поющий металлический скрежет, к которому присоединился в этот раз и каменный.

Люк невидимыми мне физическими или какими-то другими силами отодвигается в сторону, обнажая не слишком глубокую нишу.

В которой лежит кто-то явно не живой.

Дом свободы. Часть 2 В объятьях смерти

Под пылью, остатками сгнившей одежды и почерневшим головным доспехом лежит груда костей.

В воздух проникает песчаный и тяжёлый запах, от которого боязливо сужаются лёгкие.

Я ставлю неподалёку умирающий фонарь-книгу и склоняюсь над раскрывшимся углублением. Откуда такая печаль, что почти заволокла безграничный страх? И почему гляжу я на мёртвые останки этого бедного воина как на труп чего-то родного и любимого?

Серлас…Почему ты здесь? Это явно не твоя усыпальница. В такой тесной и жёсткой могиле не уснёшь самым глубоким в жизни сном и не отправишься на вечный покой. Темница для трупа? Это она принесла тебя сюда и заперла?

Что-то рычит на дне моего существа. Отчасти инородное, чему я не могу до конца дать определение.

Прости, Серлас, надеюсь, тебя не оскорбит то, что я сейчас сделаю.

Гробовую тишину полуподвала разрезает шорох. Звук потревоженных костей. Сухих и ломких как старые ветви погибшего дерева. Я изо всех сил стараюсь не думать о том, что этот прах со своим запахом, суше любой пустыни, может прилепиться к коже навсегда…Запечатлев на мне дыхание смерти.

Но вдруг вспышкой мелькнула мысль, что, может, это не так уж и плохо. Если и вправду мои спонтанные и диковатые действия смогут помочь духу этого несчастного воителя, то не важно какой след тлена останется на мне. То будет несмываемым напоминанием о нашем неосязаемом эфемерном знакомстве с Серласом. Пускай я мало знаю о нём, и мы никогда не встретимся, но сейчас в моей одинокой беде, этот персонаж как единственный и далёкий друг, мысли о котором укрепляют душу.

Рука потерянно бродит между провалами развалившихся рёбер.

Что-то уцелевшее…

Пальцы встречаются с твёрдым и гладким предметом. Там, где предположительно когда-то была полная внутренних сил грудь. Или наоборот опустошённая? Ведь Серлас погиб…

Я не успеваю докончить мысль, прежде чем достать скрытое в груди.

В увядающем свете заблестел прекрасный серебряный кружок. Я пару раз проморгалась, полминуты всматривалась и после окончательно поняла, что открылось моим глазам: прекрасное серебряное ожерелье в форме полной луны из кварца, ограждённой звёздами из красных камней, похожих на яшму.

Удивительно, оно сохранилась просто в идеальном состоянии. Как такое возможно? Либо сию вещь совсем недавно положили сюда, либо, если верить всем причудам этого места, она должна быть чем-то особенным. Возможно, волшебным…

На обратной стороне ожерелья начертана надпись:

Vive ut vivas

Живи, чтобы жить

На крепкую цепочку упала капля. Я не сразу поняла, что это моя слеза.

Почему…? Почему мне так хочется разрыдаться?

Боги, я — неисправимая плакса.

Смахивая рукавом жёсткой куртки непрошенные слёзы, я вновь гляжу на ожерелье. Вдруг в уме брезжит догадка: а что если это священная подвеска? Эквивалент крестику? От ожерелья действительно исходит некий особый сильный дух…

Серлас…

Хотя он отказался от исконной веры, в души он до последнего издыхания оставался язычником.

Я надеюсь, что несмотря на то, насколько мрачный и неподходящий приют обрело тело, душа твоя там, где она счастлива.

Куда же мне теперь деть ожерелье?

Решение приходит инстинктивно: слушая странные позывы своих рук и души, я наклоняю голову и надеваю ожерелье на себя.

И тут же мой разум взрывается воспоминаниями.

***

Я потерянно смотрю на пустой лист. В сердце под руку гуляют уныние, боль и раздражение. Ненавижу подобные вопросы. Потому что ты всегда должен на них отвечать. Даже если у тебя нет никакого ответа.

— Ох, блин. Ты тоже пока не знаешь о чём писать? — беззаботно спросила Ксюша и заглянула на мою сторону, накручивая на ручку свои кудряшки, светящиеся золотом в лучах закатного солнца.

Я безнадёжно помотала головой и посмотрела на листок подруги: выглядел он всё же менее удручающе с ласково выведенным заголовком: «Кем я хочу стать, когда вырасту?»

У меня было чёткое представление, что обязательная цель моего сочинения — так или иначе угодить двум величественным авторитетам, направляющим мою жизнь — маме и учителю. А вот как это сделать, я не имела ни малейшего понятия. Казалось, все дороги к моей жизненно необходимой цели были затеряны или разрушены.

— Это сложно, — задумчиво крутит головой Ксюша. — В мире так много всего.

— Да, и это пугает…Не знаешь с чего начать. За что можно ухватиться…

— Ну, может начинать с того, что нравится?

— Или того немногого, что получается…

— Эй, но у тебя ведь получается многое! — ободряюще улыбнулась девушка. — Ты же такая умная.

— Нет, не так уж сильно.

— Почему? Ты так здорово решаешь сложные задания и очень …как это говорится? О, глубокомысленная!

— Но учителя нечасто меня хвалят…Ты же видела, как я отвечаю во время урока и у доски. Если бы я была правда способной, могла бы хорошо отвечать и там.

«Говори громче, ты пищишь тише мыши!

Бу-бу-бу! Ты сама-то себя слышишь?

Прекрати мямлить! Что за ущербная дикция!

Отвечай с выражением! Ты рассказываешь стихи бездушней, чем робот!»

Что молчим?! Я задала вопрос! В голове хоть что-то есть?»

— Ты просто застенчива. Это бывает у многих. Уверена, со временем у тебя всё будет получатся лучше.

— А если нет? Что если, ничего не исправится?

— Да не может такого быть! Не будь пессимисткой! Ты безумно талантлива, и у тебя точно всё сложится замечательно!

— …

Эх, Ксюша. Как бы ни грела душу твоя неиссякаемая поддержка, в то же время мне было и больно от того, что ты так переоцениваешь меня. Но любить кого-то гораздо тяжелее, когда тебе видно всё дурное, что у него изнутри. Поэтому мне так тяжело полюбить себя.

***

Её зелёные глаза, окаймлённые тёмно-рыжим пламенем волос, нависают надо мной и следят за процессом писания. Даже сидя спиной к маме, я отчётливо вижу её лицо.

— Да, уже пора задуматься об этом, — многозначительно говорит она, рассматривая заголовок и главный вопрос сочинения. — У тебя есть идеи на этот счёт?

— П-Примерно…

— Перед тобой раскрыты все дороги. Возможности бесчисленны, и это прекрасно. Ты должна ценить это, ведь подобное не каждому было дано.

— Я правда могу стать кем захочу? — утыкая взгляд во всё ещё пустоватые поля тетради, спрашиваю я.

— Да, только не бросайся по первой прихоти на глупую и бесполезную работу.

— Разве не каждая работа по-своему приносит пользу? — робко возражаю я.

— Нет! И ты это знаешь! — презрительно отчеканила мама.

—…

— Если затрудняешься с выбором, то всегда можешь пойти по моим стопам. Это очень достойный путь.

В роли учителя я никак не могла себя представить. Я и себя не могла хорошенько выучить, что говорить о других. Тем более, вряд ли смогу вызывать тёплые чувства у учеников.

— А тебе нравится твоя работа?

— Любить её сложно. Это крайне неблагодарный труд. Но благородный. Нет работы более полезной, чем просвещать людей. И от неё сама будешь становится умнее и твёрже характером.

— Да, это замечательно…

***

Тихий чёрный мир, в который я возвращаюсь разрывается от адского крика.

Книга прощально гаснет, оставляя меня на растерзание теперь обитаемой темноте. Прежде, чем мой светоч умирает, я успеваю лишь немного приподнять взгляд. И он сталкивается с кошмарным силуэтом на вершине лестницы. Я бы тоже пронзительно закричала, если бы всё тело не онемело от невыносимого страха. Путь к отступлению закрыт. Мне не убежать от неё.

Я хватаюсь руками за опрокинутый рычаг и пытаюсь что-то с ним сделать, одновременно про себя молясь на бешеной скорости всем Богам реального и вымышленных миров, чтобы это хоть как-нибудь помогло. Но бесполезно и поздно: чужое тело врезается в меня, оплетя ледяными руками. А рычаг звонко бьётся о левую стенку. Я могу лишь беспомощно зажмуриться, спасая хотя бы глаза от чего-то похуже всех придуманных людьми кошмаров вместе взятых. Не знай я ничего ни о месте, ни о нападающем, ни о себе (хотя не уверена, можно ли до такой степени потерять память, что забыть про личностный спектр эмоций) подумала бы, что кто-то заключил меня в крепкие до удушения объятия. Неразличимый шёпот. Но я бы предпочла не знать, что говорит чудовище, чтобы не лишаться последних крупиц рассудка. Неоднозначная молчаливая хватка длится недолго. Что-то пронзает мне шею, но ревущая боль вслед за тем не идёт. Лишь какой-то её проблеск и…ускользание всех чувств…Даже душевных… Не понимаю, что происходит…Может она накладывает на меня заклятие? Ведь лесник назвал её ведьмой…Не могу не пошевелиться…Ни придумать, что сделать…Я словно теряю связь с самой собой…

Внезапно ледяную тишину нарушает шорох из-под ног. Это отчего-то приводит меня в большую шустрость. Камень! Чёрт возьми, я совсем забыла про камень!

Рука в один миг неистово ныряет в карман и бьёт зажатым в кулаке камнем по выпуклой черноте впереди …Глаза мои при этом всё ещё закрыты, но я уверена, что удар попал в цель. Чудовище похоже пришло в замешательство от неожиданной атаки и отшагнуло на лестницу, болезненно разомкнув руки. Но тут меня схватили иные за правую голень. Сухие и костлявые.

Вместо испуганного вопля я издаю лишь вздох, и меньше чем через секунду буквально проваливаюсь сквозь пол. Чернота сменяется в оттенках, формах. Я будто наполовину прохожу сквозь стены и фундамент: и не позволяя им задерживать себя, и при этом ощущая некоторую их твёрдость, которая оставляет на память о себе полоски синяков. Запах переходит от затхлого штукатуристого к плотному, влажному, почвенному.

Куда меня тащат? Под дом? Под землю, чтобы погрести заживо? А может…всё-таки назад домой? В нормальный мир? Если такой существует…

Меня вытаскивают из непроглядного мрака, подставив синеватому сумраку леса, который сейчас воспринимается почти как свет.

Позади доносится рёв, и костлявая рука, сжав мою ногу сильнее, молниеносно потянула меня прочь от дома.

Мир вокруг превратился в размытую пелену, подёргиваясь лишь резкими волнами от душераздирающих воплей, мчащихся вдогонку.

У меня не осталось никаких сил и воли, чтобы оказывать сопротивления, да и я не могу как следует поразмыслить, нужно ли мне это делать.

Глаза улавливают над собой чёрную паутину ветвей, так и продолжающих закрывать небо, прежде чем сознание падает в темноту.

***

Новое пробуждение даётся мне не так-то просто. Не только из-за дьявольской усталости, но и потому что тело вспомнило о всех своих увечьях в придачу с порабощающей его простудой, ослабленно обмякло, и воздух стал для него куда более холодным.

Жар дошёл и до моей головы, смазав все мысли в мутный беспорядочный поток.

Кое-как встав, я повисла над травой, бессильно наблюдая за пьяно шатающимся лесным миром. Вокруг меня разбросаны кости.

Да, и я знаю, кому они принадлежат. Рот сам собой растягивается в слабой и беззаботной улыбке, когда я замечаю полуразвалившийся череп, и нежно беру его в ладони.

Я была как никогда прежде близка к смерти. Но он спас меня. Призрак печального благородного воина пришёл мне на помощь.

— Мой рыцарь в сияющих доспехах и на бел…ых костях… — бормочу я благодарность и, следуя первым же импульсам, целую многовековой разламывающийся лоб… Возможно, я бы позволила себе и более фамильярный жест благодарности, не будь череп лишь наполовину уцелевшим.

Теперь бежать дальше. Я должна жить. Я не могу умереть после такого невероятного загробного спасения…

Спасибо, Серлас.

Но надо найти укрытие… Мне не справиться одной. Нужна помощь…Я должна хвататься за любую возможность спастись.

И остался только один путь. Идти к вампирше. Ладно, даже если она будет поедать меня, то никак не сможет сделать это сразу, разорвав на части…Во мне слишком много крови… всё ещё, ахахах…И если эта дамочка выплеснет за раз всю мою жидкость, то не сможет насладиться большей её частью в свежем виде … она же не выпьет сразу всего человека? А если вампирша ещё и гурманка, смакующая медленно…Ей, в любом случае, придётся позаботиться о своей еде. Ведь больная еда не так вкусна.

Нужно лишь найти её дом…Папоротник…За ним…

Но близко ли он?

Не различая дороги и своих шагов, я плетусь вперёд и застреваю поочерёдно в каждом пучке травы и кучке листьев, не говоря уже о более серьёзных приставучих препятствиях вроде разъезжающихся под ногами жёстких корней.

Постоянно меняю направление в ту сторону, где замечаю более острые листья в кустах.

В какой-то момент я обращаю внимание, что мой необычный подаренный (будем считать, что так) Серласом талисман качнулся в сторону одного дерева. Осина. О, она должна быть хорошим деревом, не так ли?... Или не совсем…? Смотря во что веришь…Но деревцо выглядит дружелюбным…

Какой-то поэт вроде даже молился ему? Значит не так-то всё должно быть плохо.

Я пошла вдоль дерева, и сама не заметила, как прошла сквозь особенно многолистовые изумрудные кусты.

Какой красивый домик…Прям как из сказки...

Ноги незаметно проплывают расстояние до походящий почти на пряничную двери, и руки сердечно стучат в неё. Воцарившаяся на пороге малиновласая красавица-кровососка встречает меня глубоко поражённым взглядом, словно видит перед собой призрака. Её блестящие, но потемневшие, как йод, глаза, вбирающие в себя некую новую эмоцию — последнее, что я вижу перед тем, как валюсь на порог, и тону в ласковой темноте.

Ох, надеюсь, я не обязана была спросить разрешения войти как в тех поверьях про вампиров? Ой, я что-то напутала…?

Сомнительное гостеприимство

Не чувствую тела. Вернее, чувствую, но оно как будто чужое. Холодное и дрожащее. Не могу никак прийти в сознание. Оно постоянно ускользает от меня, как случайные вспышки света в тёмной комнате. Той, где лежу я. Но мне, кажется, не страшно. Меня накрыло вялым покоем. Грудь что-то постоянно греет как нежный горчичник, и к моей кровати часто приходят.

Бархатный шёпот, шёлковая ладонь касается щеки, щекочущее ощущение в левой руке, будто её игриво покусывают.

«Умница», — различаю я в пелене озноба и полусонности. Представляю улыбку за этим голосом. Довольною и…коварную. Ничьим улыбкам нельзя верить, я это знаю. А беспочвенным похвалам, тем более.

В следующий раз, когда удаётся ухватиться за явь, я соприкасаюсь с плотным полотном воды. Что за омовение? Как я попала в церковь?

И тут меня ударяет паника.

Нет, нет, нет! Я же нечисть, надо мной нельзя проводить святое омовение!

Бросаюсь в случайную сторону, понятия не имея, есть ли передо мной какой-то проход или всего лишь кусок не до конца распахнутого мира бодрствования. Но кто-то ловит меня и крепко, очень собственнически обхватывает руками.

«Не бойся, лапа! Я не сделаю тебе больно», — говорит неизвестная.

Уверена, за всю жизнь многие пытались меня в том убедить. И делали прямо противоположное. А может и не пытались. Все были со мной честны, просто я вовремя не понимала их намёков. Чужая душа как пасть — одна единственная ошибка, даже самая маленькая, и тебе что-нибудь откусят. А виновата буду я. За то, что не сделала всё как надо. За то, что позволила себе ошибиться.

— Потерпи немного, душенька! Мне лишь нужно увидеть все твои свежие и сочные ранки.

Сознание вновь куда-то убегает как безумная звезда, что самоубийственно мчится к земле, подальше от родного мира, и воздух перестаёт меня держать.

Только это милое тепло, льющее из груди, остаётся со мной.

Меня похищает странный сон. В нём я вижу…вроде себя. Но иную. Полную сил и смелости. Или мне так чудится? Я смотрю вдаль, на горизонты поля, усеянного маками. Но не красными, а голубыми, как чистое безмятежное небо. Я ненавижу этот цвет.

Стоило мне об этом подумать всё голубое было изгнано. И на смену ему пришёл багрово-красный, утопивший в себе небо и расцветший, как раскрывшиеся раны, на поле в новых маках.

Да, это красивый цвет. В нём есть душа, не холодная и тёмная, мощь и что-то просветляющее. И красный напоминает мне о нём. О его глазах. Немного пугающих, но не злых. Всевидящих, стойких, бесстрашных и добрых.

Он сказал, что любит красный цвет. Ведь это цвет страсти и огня. Огонь — очень опасная, но и прекрасная стихия.

Я мечтала быть такой же, как он.

Но…о ком я? Я знаю, что он мой друг. Или был им когда-то…

Я должна пойти и узнать. И не только о нём.

Может, я ещё смогу стать сильнее. Может, ещё смогу всё изменить.

Но я уже пролила кровь, и это никак не исправить.

***

Некое подобие света просачивается в комнату, добавляя к её тёмно-розовому полумраку синеватый отлив.

Чужая кровать. Но мягкая. Где это я? Давно ли у меня появилась крыша над головой? И та, что якобы хочет гостеприимно оберегать, а не с грохочущим злорадством обвалиться?

На шее задёргалось что-то прохладное. Кварцевое ожерелье. Сонливость тут же сдалась под напором отрезвляющего пробуждения.

Какого чёрта оно всё ещё на мне?

Моментально вспоминаю последние злоключения, завершившиеся тем, что я в полном изнеможении таки прибыла к вампирше. Но теперь я знаю, что по поводу заброшенных домов она не врала…

Душу парализуют ужасающие воспоминания, но внезапные движения ожерелья возвращают меня к настоящему.

Как это понимать? Дух Серласа решил сопровождать меня? Он не зол, что я взяла ожерелье? Не верится, что Серлас может быть злым призраком, но после того, как я влезла в его останки и забрала последнюю ценность… Хоть мне это было нужно, чтобы вернуть воспоминания, всё равно вышел паршивый поступок. И ещё я сделала что-то бесстыжее, когда поблагодарила Серласа в лесу. Но не могу вспомнить, что именно. Возможно, оно и к лучшему.

Я с трепетом глажу причудливый талисман и ладонями обнимаю его. Их тут же заполняет нежное тепло. Вроде знаки мне подают дружелюбные.

Правда, вероятная необходимость поддерживать какое-либо словесное общение с Серласом меня не слишком радует. Смогу ли я слышать его голос? Или как-то видеть лицо?

Но если Серлас вновь возникнет передо мной в трупном виде, будет, наверное, страшновато. Не лучше ли бы ему было уйти туда, куда и полагается селиться духах после смерти? Или…он теперь заточён в ожерелье? А вдруг это из-за меня? Что, если я должна была оставить ожерелье вмести со останками Серласа? Ох!

Талисман заволновался в моих ладонях. Раскрыв их, я обеспокоенно посмотрела на него.

— С-Серлас, ты слышишь меня? — вымолвила шёпотом, приблизив чистый кварц к лицу. Надеюсь, мой голос не звучит также глупо, как я его слышу. А вдруг сейчас не подходящее время для общения, и Серлас «отдыхает»?

Ожерелье утвердительно подпрыгнуло, едва не соприкоснувшись с моими губами.

— Ты сейчас внутри оберега?

Талисман тут же повторил предыдущее движение. Фух, ладно, вроде это не так сложно. И с Серласом мне всё же поспокойней, чем с другими…людьми или им подобными.

— Ты…Мы…Я в безопасности?

Серлас внезапно оцепенел. Через грудь прошёл отяжеляющий холод.

— Э-Это значит нет?

Ожерелье не шевельнулось. Спокойно. Возможно всё не так плохо.

Придётся прибегнуть к…маленькой хитрости, чтобы избавиться от лишней двоякости в ответах Серласа.

Я немного разъединила кисти и на манер миниатюрного мостика положила ожерелье на провал между ними.

— Серлас, если з-захочешь ответить на вопрос «нет», то прыгни, пожалуйста, на левую ладонь. Если «да», то на правую... Всё понятно?

Серлас поспешил ответить скачком на правую ладонь.

— Хорошо…Как думаешь, здесь безопасно?

Ожерелье так и не двигается. Думаю, вывод следующий: Серлас просто не знает ответа на этот вопрос. Это, в любом случае, в моих обязанностях осознать, куда я на сей раз попала.

— С-Серлас, извини, ты ведь не возражаешь, что я сейчас ношу это ожерелье?

Прыжок был совершён налево.

— П-Понятно, ты очень добр, спасибо! Но я должна ещё кое в чём убедиться. Ты внутри по своей воле?

Ожерелье замерло в некоем недосягаемом мне чувстве. Его недвижность вряд ли длилась долго. И всё же моё вечно беспокойное сердце начало усиленно биться о стены своего дома.

Талисман уверенно подскочил в воздух, и плотно, словно хотел оставить отчётливый след приземления, сомкнулся с ладонью.

Правой.

Я радостно выдохнула и погладила одушевлённый оберег.

— Это замечательно…. Мне безумно приятно, что ты теперь со мной. И ещё раз спасибо, что вытащил из заброшенного дома!

Красные камешки-звёзды вокруг кварца зажглись подобно гирляндным огням, вызвав у меня мечтательную улыбку.

Жаль, что Серлас не может говорить. Возможно, я бы смогла многое узнать от него. Но при нынешнем положении вещей смогу этого добиться, только если буду задавать вопросы, на которые он ответит либо утвердительно, либо отрицательно. Вряд ли есть другие варианты.

Увидев своё кварцевое отражение, я вдруг поняла одну страшную вещь, которую почти упустила из вида. Тело заполнилось жаром и стыдливой дрожью.

Серлас теперь меня и видит…

Руки тут же кинулись закрывать грудь, но напрасно: она, к счастью, была одета. Так...но я же смогу просто снять Серласа, чтобы не носить его абсолютно везде?

Я наклонила голову, чтобы перекинуть через неё ожерелье. Но стоило мне это сделать, как талисман отчаянно задёргался. Чёрт. Такой жест был бы понятен и слепому.

— Серлас, в чём дело? — опешила я, вновь отворяя ладони для него. — Ты не хочешь, чтобы я тебя снимала?

Мгновенно ожерелье вскочило на правую ладонь.

— Ни при каких условиях?

Серлас и не сходил с правой кисти.

— На то есть очень веская причина? — тяжело и смущённо вздохнув, спросила я.

В третий раз ожерелье прижалось к одному и тому же месту.

—…Ладно. Раз ты считаешь это нужным, то пусть так и будет. Я верю тебе.

И… в любом случае, счастлива твоему присутствию, — выпалила я, хоть и не уверена, были ли все мои чувства согласны с последней фразой. Ожерелье «молча» прижалось к груди, продолжая ласково согревать её. С таким милым оберегом ко мне точно придёт больше сил. А насчёт щекотливых ситуаций должно найтись какое-нибудь решение…Надеюсь.

Я свесила ноги с хлопковой кровати, из которой совсем не хотелось высовываться, и задумчиво посмотрела в сторону окна.

Итак, заброшенные дома — не выход отсюда. Ну я хотя бы лично убедилась в этом. Что, наверное… похвально в определённой степени. Правда кажется, что-то во мне там умерло от ужаса. И всё никак не вернётся к жизни.

Но там же я нашла новые воспоминания. Было это случайностью или нет? Ощущалось всё так, словно они были заточены в ожерелье Серласа. Как и почему он оказался в том доме, а точнее в этом мире? По схожим ли причинам попал сюда в заложники? Нет, Серлас же умер, значит оказался здесь после смерти в отличие от меня… Или он изначально был частью этого мира? Нет, оно маловероятно: жизнь Серласа явно проходила в человеческой истории, в средневековье, расцвет религиозных войн, следовательно, это вовсе не родной его край. И мои воспоминания…

Их намеренно «спрятали» близ Серласа? Или мне стоит искать смысл всего этого поглубже? Например, в некоей связи между мной и Серласом, чем и объясняется моё почти инстинктивное доверие к нему? Или, если предположить, что в этом мире всё подчинено определённой воле, то может ли то быть знак? Или даже урок?

Я вспомнила про надпись на обереге, и тут же перевернула его.

Живи, чтобы жить

Это не послание? Если инициатор этой затеи осведомлён о моих нынешних обстоятельствах в подробностях, то у него либо очень глумливое чувство юмора, либо слишком завышенные ожидания. Последнее, видно, можно сказать о всех моих потерянных близких.

Контакт с последними воспоминаниями, даже о лучшей подруге, вышел необнадёживающим. Я даже не хочу думать об этом вопреки своей нелатентной любви к размышлениям. Кардинальные выводы ещё, в любом случае, делать рано. Возможно, потом будут и более…нежные воспоминания о матери. И более оптимистичные с лучшей подругой, ахах.

Очень озадачивает и этот странный сон, про какого-то друга с красными глазами. Удивительно и то, что у меня есть ещё кто-то из друзей…

Ох, да уж, нам с Серласом ещё много о чём будет поговорить. Ладно, разберёмся для начала с самым ясным — новым убежищем. Нужно сориентироваться, найти вампиршу и расспросить её. Или подождать, пока она сама не придёт ко мне.

Кстати, чувствую себя неплохо для человека, который успел набрать себе кучу увечий. Только левое плечо ещё не слишком радостно реагирует на свои движения.

Вставая, я замечаю под собой пушистые кудрявые тапочки, похожие на кусочки облаков, и неохотно надеваю их. Ноги меня держат не слишком уверенно. Да собственно всё тело ещё неуверенно функционирует. Направляюсь к окну с занавесками кактусового цвета. Конечно, раздвинув их, я столкнулась не со слепящими лучами света, а с лазурной темнотой. Если бы совсем не знала, что творится под её покровом, была бы зачарована.

Во дворе почти ничего не видно, лишь несколько невысоких пышных деревьев и слабые очертания чего-то похожего на сад.

Комната же выглядит… мило. Немного слишком по-девичьи с этими розоватыми, как я понимаю, обоями с сердечками, серебристым деревянным полом, шоколадным туалетным столиком (однако без зеркала) и беззастенчиво распахнутым гардеробом, на вешалках которого красуются платья и юбки разных цветов. В каждой одежде мне почему-то видится отблеск той неприятной навязчивой улыбки вампирши, и в уме начинает бродить её елейный голосок.

Только к этому моменту я замечаю, что на мне чужая, но комфортная одежда: белая сорочка с красными розами по краям — да уж, я, наверное, похожу на какую-нибудь одомашненную «нимфу».

Своей же (отчасти) одежды нигде не вижу. Тут что-то меня побудило заглянуть под сорочку, и я с ужасом обнаружила, что мои бюстгальтер и трусы тоже пропали. Не в том смысле, что я голая под ночнушкой, а в том, что и там на мне чужое бельё. Полагаю, впадать в краску уже поздновато.

***

Хотя я пыталась идти максимально бесшумно, потревоженные ступеньки томно подвизгивали, напрочь сгубив мою скрытность. Коридор, приближающийся ко мне, был полностью одет в темноту, за исключением левой его стороны, в коей прорезался прямоугольник света. Коридорный пол был достаточно мягким и пах почему-то чистой травой. Как только я приблизилась к светящемуся проёму, была объята неким пряным ароматом и весёлым пением.

Вампирша стояла спиной ко мне, в бежевом платье в горошек, и, пританцовывая, что-то ворожила над плитой. В общем-то кухня выглядела лишь отчасти по-современному, а в основном в каком-то готически-деревенском стиле: красные деревянные стены, тёмно-коричневая мебель с причудливой резьбой, изображавшей разнообразные, зачастую мифического вида цветы, и винного окраса пол с изображением чёрной яблони. А люстра на потолке очень по форме напоминала страдающего дистрофией гигантского паука, с каждой лапы которого свисала горящей жемчужиной лампочка.

Вампирша продолжала, приплясывая и напевая, готовить. Её волосы, завязанные в хвостик жёлтой лентой, почти аппетитно переливались в лучах люстры как расплавленное ягодное желе.

Я замялась на границе темноты и света, выбирая про себя наиболее подходящие варианты приветствия и начала расспросов. Наверное, я должна не выглядеть слишком податливой и хоть сколько-то напуганной, но и впечатление дерзкой засранки вряд ли смогу произвести без истерик чудаковатой совести. От одной туманной вероятности выглядеть глупо и неправильно подобрать даже одно слово внутри живота происходит тошнотворный водоворот. Как бы я ни старалась себя убедить, настроить на большую самозащиту и проявление собственного достоинства, чувство обязанности перед вампиршей продолжает рвать меня изнутри. И, кажется, даже отдача всей моей крови не изменила бы его.

Я уже отправляла в полёт некое подобие слов, но вдруг была прервана.

— Не робей, лапик! Проходи! — звонко проворковала она и, развернувшись, припорхнула прямо ко мне, чуть не столкнув свой нос с моим.

— Д-да… — отворачивая взгляд от её пристальных, ядовито-жёлтых глаз, ответила я.

— Присаживайся! У меня как раз почти готов молочный супчик с клубникой!

— С клубникой?

— Да, детка! Я очень люблю экспериментировать с едой! У тебя же нет никаких разногласий с клубникой, молочком и вермишелькой?

— В-вроде нет…

— Отлично, тогда садись! Давай-давай, тебе нужно подкрепиться!

Хоть мой желудок ещё не до конца проснулся и не слишком-то просил еды, я покорно села за толстый деревянный стол. Из ножек торчали фигуры фей, захвативших кисть винограда. Увлекшись, разглядыванием этой резьбы, я почти забылась, пока вампирша вновь не подошла, звонко опустив передо мной тарелку с молочным супом, в котором плавали островки клубники и мяты. Про последнее меня, видно, забыли предупредить, но пустяки. Затем она поместила чуть меньшую порцию рядом и протянула мне деревянную ложку.

— Приятного аппетита, золотце!

— Т-Так вы тоже будете это есть? — не веря своим глазам, спросила я.

— Конечно! А то тебе, наверняка, будет грустно кушать в одиночестве, кисонька!

На самом деле, я куда больше была бы рада поесть без всякой компании. Тем более, вампирской.

— …Разве для вас такое съедобно? — с подозрением осматривая свою и её миску, проговорила я.

— Уж точно не вредно! С этого я, конечно, не смогу наесться, но словить дольку удовольствия вполне!

Ещё пару минут я с опаской помешивала содержимое трапезы, а потом, не выдержав, безустанного и настырного взгляда со стороны вампирши, рискнула и отправила в себя первую ложку…

И осталась жива, хах. Также ни в кого не превратилась.

И сам суп оказался, на удивление, вкусные и освежающий. Хоть и сомневаюсь, что какой-нибудь человек в реальном мире додумался бы мешать вермишель с клубникой и мятой…Или я очень недооцениваю человеческую фантазию.

Вскоре содержимое наших тарелок благополучно исчезло, и мы какое-то время сидели в тишине. Вампирша расслабленно любовалась мной, пока я время от времени поднимала на неё боязливые взгляды.

Наконец, прочистив горло и стараясь не звучать виновато, я заговорила:

— Можно п-подробнее узнать, кто вы?

— Ты уже знаешь, что я за существо, кисонька! — беззаботно улыбаясь во всю ширь, сказала она. — Что ещё тебя интересует?

— …У вас есть имя?

— Ох, верно! Мы же так и не представились друг другу, лапушка! Впрочем, не то, чтобы это обязательно. Хи-хи! Меня зовут Феврония.

Интересно…Надеюсь труп Петра неподалёку не лежит. Или он тоже обратился в вампира?

— В-Вы случайно не…замужем?

— Замужем? — искренне изумлённая моим вопросом переспросила она. — О, нет, нет, нет! Я живу сама по себе. Так давно здесь, что совершенно не помню, с чего всё начиналась и как я прижилась. Однако мне хорошо. А с тобой мои дни станут ещё более очаровательными, кисуня!

— Да… Хорошо…А меня зовут Карина.

— Чудно. Хочешь добавки, душенька?

— Нет, спасибо… Е-если позволите, я бы хотела ещё кое-что спросить.

— Ну, спрашивай. Может я и смогу на что-нибудь интересно ответить, хи-хи.

Я слабо вздохнула и постаралась привести в порядок мысли. Страх хлестал в груди, отдаваясь покалыванием во всех конечностях. Лишь бы случайно не разозлить её.

— Итак…Э-это место…Что оно?

— Ммм? Разве ты ещё не знаешь, что попала в Лес страха, цветочек?

— Знаю, я не о том! — сказала я громче, чем хотела бы. — А про весь этот мир? Что он в вообще такое?

— Ох, ох! Это слишком сложный вопрос, деточка, чтобы так сразу ответить на него! — зрачки Февронии стали тоньше иголок, маниакально и любопытно сфокусировавшись на мне. Голос её зазвучал медленнее и задумчивее. — Наш мир… я до сих пор иногда задаюсь вопросом, что же он такое. Желает ли он мне добра или гораздо больше хочет уничтожить?

— Но вам же…что-то точно известно о нём?

— Только то, что он гораздо больше и сложнее, чем кажется, хи-хи!

Похоже она не слишком серьёзно воспринимает мои вопросы. Смотрит как на ребёнка, который в своей крайней наивности и любознательности спрашивает нечто нелепое.

— Но отсюда же есть выход?

— Охох, детка! Что значит «выход»? Этот вопрос звучит чрезмерно странно! Разве ты этого не понимаешь?

Тело тут же накалилось, и моё лицо вспыхнуло всеми оттенками стыда.

Проклятье, мне нужно было лучше выбирать слова! Этикет и разумность фраз никто не отменял даже в безумном мире!

— Я…я…я… эм…то есть… — задыхалась я в собственном невнятном бормотании.

Сердце заметалось в нервном припадке, и вместе с ним вдруг задёргалось и кварцевое ожерелье. Я крепко обхватила его правой рукой, боясь, что оно при таких трясках сорвётся с шеи. Как только это сделала, ладонь защекотала ласковая прохлада. В груди стало немного легче. Сделав пару вдохов, смогла прийти в себя.

Я заметила, что Феврония пару секунд с опаской смотрела на ожерелье, но затем, отведя от него взгляд, как ни в чём не бывало продолжила:

— Ну, ну! Не переживай так! Сама посуди, лапушка: как бы среагировала, задай тебе кто-нибудь подобный вопрос о месте, где живёшь?

Ахах, да это и в правду звучало бы очень странно. И даже тревожно…

— Но ведь это…довольно необычное место, — продолжила я. — То есть, у него свои законы… не как в мире людей…

— Не знаю, не знаю, — беззаботно и рассеянно помотала малиновыми кудрями Феврония. — Я никогда не была в твоём «мире людей». Не имею ни малейшего понятия, что он из себя представляет.

— Так здесь нет ничего вроде порталов? Проходов между мирами? Портключей на худой конец?

— Нет, ничего похожего, душенька! А почему ты так уверена, что отсюда есть выход? — простодушно спросила Феврония, хорошо скрывая насмешку, которая, наверняка где-то притаилась за её блестящими клыками.

— Я…Когда говорила с лесником, он сказал, что за лесом есть дорога…Разве она не должна увести меня отсюда? Вы что-то знаете об этом?

— Дорога после леса? — поглаживая подбородок, проговорила Ферония. — Я что-то слышала об этом. Но никто не знает, куда она ведёт. Вряд ли в конкретное место. И уж точно не за пределы нашего мира. Потому лучше не ходить к ней, лапик, и оставить её в покое.

— Но…я же как-то попала сюда…Раз есть вход — должен быть и выход…

Ко взгляду Февронии вдруг добавилось странное сочетание жалости и игривости.

— А ты точно знаешь, что «попала» сюда, крошечка?

— … О чём вы?

— А если ты всё-таки принадлежишь к этому миру?

— Нет, нет, нет! — это были первые слова, которые я сказала без всякой робости. — Невозможно! Если бы этот мир приходился мне родным, я бы...была лучше с ним знакома, адаптирована в нём…и чувствовала бы какую-то близость.

— А с «твоим» миром было именно так?

Я сокрушённо замолкла, осознав, что не могу ответить на этот вопрос.

Мой мир…Возможно, я утратила всякое понимание его, ещё до того, как потеряла память. Стала слишком слабой…Совершенно непригодной для него. Недостойной и его мизинца, где бы и как тот ни располагался…

— Ты ведь почти ничего не помнишь, не так ли, детка? Но не исключена вероятность, что тебе приходится «знакомится» с этим миром из-за этого.

— …Воспоминания, что мне удалось вернуть, были явно не об этом месте.

— А может это были воспоминания вовсе не о жизни? Может ты просто вспоминаешь череду страшных и печальных снов? От которых пытаешь пробудиться, но пока это так и не получается?

—П-Послушайте, — едва вновь не теряя дыхание, произношу я.

Мне в моём состоянии лучше пока не баловаться такими теориями.

— П-Прошу вас, не надо мне говорить подобного…если это не является абсолютной правдой. И…Откуда вы знаете, что я потеряла память? Я-Я ведь не говорила об этом…И…ещё когда мы увидели друг друга впервые, вы вели себя так, будто понимали всё о моём положении…и что я с этим миром совсем не знакома…— тихо-тихо сделав глубинный вдох, да так, что у меня закружилась голова, я попробовала изобразить смелость. — Значит, вероятней всего, вы прекрасно знаете, что я нездешняя! В-Вы с-смеётесь надо мной?!

— О! Ну, ну. Милая вовсе нет! Я бы ни за что не стала так жестоко шутить над тобой! Ты просто всё неправильно поняла, и, возможно, в том моя вина: мне стоило пояснить это сразу…Видишь ли…Мне рассказал о тебе лесник, когда мы…увиделись неделю назад. Сказал, что встретил рыжеволосую девушку, которая утверждает, что она из иных краёв и ничегошеньки не помнит о себе. И когда мы с тобой пересеклись через окно наблюдения, и я увидела тебя, такую напуганную и потерянную, очутившуюся ещё у не слишком вменяемого мужчины, у меня сжалось сердце! Мне очень жаль, если я так растревожила тебя своими предположениями, куколка, но я желаю тебе только добра!

Мне понадобилось перевести дух, чтобы разобрать новую груду полученной информации. Самое первое, за что зацепился мозг — прошла, чёрт возьми, уже целая неделя со дня моего попаданчества. Как долго, получается, я валялась без задних ног в кровати у Февронии?

— Ах…понятно…П-Простите, если прозвучала озлобленно, я не имела в виду ничего такого…И…если вы всё же знаете что-то наверняка об этом месте… или обо мне, то, пожалуйста, скажите.

— Увы, кисонька, — положив голову на сложенные руки, изрекла она. — Я лишь знаю, что ничего толком не знаю.

Философ х**в.

Ладно, попробуем поговорить о чём-то другом.

— А что насчёт… самого леса?

— Что именно тебя интересует, лапулечка?

Всё. Чем больше я узнаю, тем лучше.

— Здесь… живёт кто-нибудь из людей?

— Конечно, ягодка! Теперь тут живёшь ты!

— … Я имела в виду других, — некое подобие улыбки попытались выдавить мои губы, несмотря на крайне неудачную шутку.

— Я так не думаю. Когда-то давно здесь жили целые племена. И вампиров, и людей. Но не сейчас. Во всяком случае, точно не в…желаемом виде, — промолвила она, мрачно усмехнувшись. На мой вопросительный взгляд Феврония продолжила: — Уже никто из них не может считаться человеком.

— Вы говорите о…призраках?

— Не только, крошечка...

Я подумала о леснике, и душу потрогали самые неприятные моменты произошедшего между мной и ним. Он был слишком похож на человека…И в то же время в нём было какое-то бездушие.

— Давно вы знаете лесника?

— О, да, — тёмные брови Февронии вдруг искривились, и алые губы надулись. Впервые я видела, как на её чистом, источающем сплошное дружелюбие и улыбчивость лице выступили раздражение и неприязнь. — Хоть он — обитатель Поляны застоя, мы иногда пробовали общаться. Через чёрное окно в том числе, — она указала головой на висевший над тумбами телевизор. — И продлилось то недолго: я была куда больше заинтересована в нашем общении, чем это… бревно! Премного сочувствую, что ты тоже имела несчастье с ним познакомиться, цветочек.

Значит, мои теории по поводу телека были верны. На вопрос, можно ли им пользоваться у неё, Феврония уточнила, что включается прибор только в избе лесника. Причём лишь там он работает полноценно: и слышно, и видно собеседника. Что, наверное, не удивительно, поскольку «сухарь» создавал это устройство в первую очередь для себя и по плану как камеру наблюдения, а не альтернативу телефону. Также Феврония отметила, что лесник специально придал своему изобретению у себя и у неё дома вид телевизора, чтобы никто иной не догадался о его истинном предназначении. О том, какой образ прибор принял в других местах, вампирша не знала.

— Кстати, лапонька, а как ты оказалась в избе у этого недомужчины?

—…Я…просилась к нему на ночлег, — следующие слова выливались из меня почти своевольно. — Поначалу он был настроен…нейтрально, но потом произошла стычка с волком…Я отобрала у него оружие, чтобы защититься, и он после этого…п-просто озверел…

— Ох уж эти высокомерные мужчины! Порой с пеной у рта пытаются убедить, что оружию не место в руках женщины! — я не сразу поняла, что Феврония снова пошутила. — Что-то серьёзное случилось потом, не так ли? Я надеюсь, это недоразумение не навредило тебе?

В сознание ворвался образ искрящих ненавистью глаз и острие холодного лезвия. В сердце болезненно защипало, душа налилась холодной тяжестью и глаза потяжелели, но я знала, что совсем не хочу освобождать свои слёзы прямо здесь и сейчас.

И, тем более, рассказывать всю правду.

— …Нет, всё в порядке…Я…смогла себя защитить.

— Вот и славно. Теперь ты будешь в безопасности. Здесь никто тебя не обидит.

— По поводу этого…Как долго мне позволено оставаться?

— В каком смысле «как долго»? Ты можешь гостить у меня сколько захочешь, котёночек! А лучше, оставайся насовсем! Я буду только счастлива!

— Но…но…но…это же неправильно! Я не хочу быть… вечным нахлебником.

— О чём ты говоришь, ягодка! Ведь ты же в благодарность кормишь и поешь меня своей драгоценной кровушкой!

Я уж и почти забыла об этом.

— Вы … уже попробовали её?

— Да, лапонька! На тебе было столько вкусных ранок! Это лучшее, что случалось в моей жизни! Прости, что начала пить без предупреждения, но не могла удержаться! И, честное слова, я пила по чуть-чуть!

— Всё хорошо…Я не возражаю. Это наименьшее, чем я могу отплатить за приют и спасение.

— Не наименьшее, а наибольшее, цветочек. Хи-хи. Больше мне ничего не надо. Так что, не переживай ни о чём. Но если захочешь ещё что-то сделать для меня, то прежде мы должны это обсудить.

— Хорошо. Эм…монстры сюда никогда не заглядывают?

— Нет, абсолютно никогда. Видишь ли, мой дом пропитан, своего рода, защитной энергией, которая не пропускает сюда никого со злыми намерениями.

— Даже… — дальнейшие мои слова вдруг порывисто умертвила ладонь. Красивое лицо Февронии на секунду исказилось от испуга, но затем его закрыла широкая улыбка. Однако прежней оживлённости в голосе вампирши уже не было.

— Нет, не произноси её имя. Это опасно. Лесник говорил, что если произнести имя белой дамы, волей-неволей позовёшь её туда, где находишься.

— Так у неё есть имя?! А я не знала об этом. Думала просто зовут Хозяйкой или ведьмой…

— Нет, имя есть, нектарик. И лучше тебе, наверное, узнать его, чтобы по незнанию не произнести.

Феврония убежала в другую комнату, и через минуту вернулась с ручкой (выглядящей, кстати, нестаромодно) и обрывком бумаги.

Имя, что она написала, не было длинным. Однако, казалось, каждая буква давалась вампирше с большим трудом, будто писала она не чернилами, а собственной выдавливаемой из пальцев кровью.

Лета

Где-то в затерянном мире

Странное имя отпечаталось в уме столь зловещим следом, что по позвоночнику бегала дрожь, стоило о нём едва-едва подумать. А мысль эта всплывала с дикой назойливостью, после того, как моя новая знакомая, явно в суеверном припадке, порвала записку и поспешила выбросить обрывки.

Пугающим стало и воцарившееся на какое-то время молчание Февронии, совсем не идущее ей, вместе с замершим опустошённым взглядом. Пальцы мои робко дотронусь до руки женщины. Зрачки её вдруг расширились. Разум не успел впитать происходящее, когда она, резко потянув меня за руку, алчно присосалась губами к заживающей ране от волчьего укуса. Кожу больновато кольнуло зубами, но я была так ошарашена, что не сразу почувствовала это.

Случайно встретившись со мной глазами, Феврония отпрянула. Выглядела она смущённой как ребёнок, слишком рано обнаруживший сладкие подарки и начавший поедать их.

— Ох…прости меня, ягодка…я забылась, — сказала вампирша, пригладив свои слегка взлохматившиеся волосы.

— В-всё хорошо?

— Да, золотце в полном! — на лице Февронии воскресла прежняя улыбка, и мне от того даже стало немного радостней. — Но я позволила себе лишнего! Извини, не знаю, из-за чего вдруг напала такая нужда! Должно быть из-за стресса! Но не переживай! Выпила я всё равно немного, и завтра вычту эту часть из своего приёма! — Да, конечно…Т-то есть ничего страшного!

Хоть Феврония натурально меня испугала своей внезапной жаждой, намного сильнее я сочувствовала ей и даже была даже отчасти довольна, что смогла успокоить. Я сейчас, в любом случае, обязана этой женщине жизнью, и…не должна показать себя неблагодарной. И если уж вдруг Феврония захочет небольшой добавки, жестоко будет отказывать ей в такой мелочи…

Наша беседа, однако, продолжалась ещё по меньшей мере несколько часов. Феврония оказалась очень ненасытной на разговоры и могла говорить похоже бесконечно, даже если её реплики не имели никакого сколько-то важного содержания. От всего этого потока адресованных мне слов мысли совершенно потеряли курс. И не скоро я поняла, что ещё множество весомых вопросов едва не предались забвению. Прежде всего тот, что касался сущности других монстров (про Хозяйку я решила больше не упоминать, чтобы лишний раз не теребить нервы Февронии). Однако и тут вампирша была не слишком охотна на ответы.

— Ягодка моя, зачем тебе это знать?

— П-Предупреждён — вооружён?

— Они никогда сюда не попадут! Так что лишними мыслями о них только прибавишь себе тревог!

— Но мне…безумно любопытно.

— И это любопытство сильнее страха?

— Возможно…

Феврония мрачно вздохнула. Во взгляде её, ходячим по мне, читалось непонимание и сомнения.

— Ладно, что ты так жаждешь узнать?

— Сколько всего монстров…И ч-что они из себя представляют. Я уже встретила нескольких из них, но х-хочу знать подробности…какие можете сказать.

— Я запомнила названия лишь нескольких из них, птичка. Что ж, слушай. Я расскажу, что знаю. И то большинство из того я почерпнула из слов лесника.

Как и у меня, первое знакомство Февронии с лесными монстрами началось с трупоподобных волков. Их возможно встретить в любой части леса, а порой и за его пределами, куда они забегали часто спонтанно. Лесник поведал о разных леденящих кровь историях происхождения мохнатых монстров: наиболее вероятная предполагала, что это были и не совсем волки, а ожившие внутри них останки людей, которых когда-то целиком проглотили по яростному голоду. Каким-то бесовским образом останки эти обрели нечто вроде своей воли и как бы «лезли наружу», будто рвались освободиться из поглотившей их туши. Так в каждом волке выпячено проявлялся съеденный человеческий орган или часть тела (даже если те попали в желудок не полностью). И, судя по виду того волка, что напал на меня, в плену его тела оказались чьи-то глаза…

Примечательным был и такой момент: если находили друг друга волки, сожравшие одного и того же человека, то они непременно объединялись в стаю.

Волки, по оценке Февронии, представляли из себя наименее опасных членов лесного общества по той причине, что были…убиваемы. Над всеми остальными тотальная расправа была либо физически, либо в принципе неосуществима. Я спросила не потому ли это, что они представляют из себя подобие бессмертных духов?

— Возможно. Но ещё по той причине, что некоторые из них исполинских размеров.

Какая-то часть моего мозга будто впала в кому.

— И-и-и-и…под некоторыми вы имеете в виду…? — вряд ли я сознательно хотела задавать этот вопрос, скорее слова вырвались из меня своевольно.

— Наземный гигант и подводное чудовище.

Мне вполне хватило и названий, чтобы почувствовать, как меня заключил в объятья ужас.

Чтобы хоть как-то сбавить его, я решила переключится немного на другую тему и попросила вампиршу рассказать об орущем монстре.

Крикунья. Согласно одной легенде то были когда-то заживо погребённые девушки, до самой истинной смерти вопящие о помощи, но так никем и не услышанные. В итоге неуспокоенные и потерянные их души забрали предсмертные вопли с собой, как единственное средство выражения своей бесконечной агонии. Столь неистовый выплеск губил их души окончательно, иссушая и порывая даже поверхностную связь с живой средой, что как бы окончательно отталкивала их за слишком негативное извержение. Но то для них было лучше, чем блуждать в безмолвии и не быть никем услышанными.

Вторая версия говорила о том, что кричащие чудища при жизни были вовсе не обязательно девушками. До монструозного состояния их довели особенно алчные и жестокие вампиры, не просто обескровившие своих жертв, но зашедшие далеко за пределы злого удовольствия и «глотнувшие» сока их душ. Несчастные умирали после такого в ужасных муках. Безумные вопли здесь также стали отчаянными криками о помощи, на которые намеренно или ненамеренно никто не откликнулся. Обескровленные жертвы так, при столкновении с каждым «полнокровным» и вампироподобным существом оглушают его адским воплем. В этом проявляется их та или иная месть. Истязателем, безучастным и счастливо миновавшим подобную участь.

Вот оно как…Злость страдающей души порой наиболее страшная…

Вторую легенду Феврония рассказывала почему-то с повышенной эмоциональностью, и время от времени в её голосе даже мелькала нервозность. Наверное, ей не слишком приятен этот вариант истории.

Как сказал лесник, вполне было вероятно и то, что обе эти легенды правдивы, и различные крикуньи внешне и по проявлению оказались схожи.

Если я пыталась изобразить какую-то невозмутимость в ответ на страшные истории, мне это явно не удалось. Феврония не могла не заметить моей сгустившейся бледности и всплеснула руками: — Ну вот! Я же говорила, что не стоит спрашивать об этом! Посмотри в каком ты состоянии, едва дышишь! Хватит, кровинушка! Больше я не скажу ни слова о монстрах! Будем говорить на более спокойные темы!

Мысленно вздохнув, я решила сойтись с Февронией во мнении.

В любом случае, я уже что-то смогла узнать… Правда и эти краюхи знаний больше наполнили меня страхом, чем хоть какой-то уверенностью или силой. Но прежде, чем двигаться дальше и основательно думать над дальнейшими планами, нужно успокоиться и как следует восстановиться.

Поглаживая ожерелье, я старалась настроиться оптимистично.

***

Основную часть времени Феврония отдавала домохозяйству, потому вопрос о том, как мне стоило ещё реализовать благодарность малиновласой вампирше, довольно скоро был решён. Поначалу она пробовала возражать, и на это я чистосердечно ответила, что не могу с удовольствием проводить дни в безделье. Феврония умилённо погладила меня по волосам и больше не отговаривала. Я была не слишком ловким помощником и по неклюжести могла иногда разбить тарелку, пролить суп, напоить цветок или посев в саду слишком обильно, не откинув вовремя носик лейки, поцарапать тумбу ножом или сама порезаться им (правда, последним случаям она, наверное, была подспудно рада, поскольку тут же бралась «обрабатывать» ранки собственными губами). Но, несмотря на всё, Феврония всегда хвалила меня и никогда не ругала… Хоть я и прекрасно понимала, что причиной её повышенной доброты было лишь вожделение к моей кровушке, всё же невольно начала привязываться. И даже быстро привыкать к довольно фамильярным причудам. С ярким представителем которых мне кстати довелось познакомиться уже на первую ночь после пробуждения в гостях (или утро? Чёрте знает, часов дома нигде не было, а лес всегда тёмен).

— А м-мы что, будем спать в одной кровати? — ужас и смущение охватили всё тело, когда Феврония сонно свернулась калачиком на моём ложе. А до этого ещё вызвала у меня недоумение, когда с серьёзным лицом разбежалась и прыгнула на кровать.

— Так же теплее, золотце!

— Мне совсем не холодно по ночам.

— Ну конечно тебе не было холодно, лапуля! Ведь я всё это время спала с тобой! — …

Я попыталась несмотря на стыдливое ошеломление деликатно донести до Февронии, что такая забота — чересчур, но долго спорить мне не хватило смелости и ощущения каких-либо прочных прав в этом милом домике.

Хвала небесам, храп у вампирши отсутствовал также, как и понимание такого явления как личное пространство. Хоть я и старалась сохранять какую-никакую дистанцию на нашей общей постели, часто просыпалась обхваченной её руками и ногами.

А дом у Февронии, кстати, оказался примерно средних размеров и довольно уютным, наполовину в «девичьих», розовых тонах, наполовину в нежно-кровавых и деревянных. Как снаружи, так и внутри он был засеян различными растениями. Среди них я даже однажды наткнулась на венерину мухоловку, которая смачно вцепилась в мой палец.

И как минимум лёгкими современными атрибутами не была обделена ни одна комната. У Февронии имелось даже то, что отсутствовало у лесника, например, приличный туалет. По части гигиены дело обстояло посложнее, ибо вместо ванной или душевой у Февронии была целая баня. И, как выяснилось, для меня это было далеко не подарком.

В этой адски жаркой и удушающей…комнате я могла словить что угодно, но не удовольствие. Почему многие так любят её? Мне никогда не понять человечество…

С баней произошло и второе проявление Феврониного амикошонства (из недр памяти вдруг всплыл этот красивый синоним фамильярности и безумно мне понравился). Вампирша бросила, что хочет попариться со мной, и прежде, чем я успела нервно замотать головой, затащила меня в раздевалку. Дальнейшие мои возражения она либо приняла за излишние проявления скромности, либо решительно настроилась не слушать. В следующую же минуту её руки лишили меня всякой одежды и затянули словно в действующее жерло вулкана. Когда дверь позади властно захлопнулась, в мой разгорячённый и смущённый разум постучались всякие представления о дальнейшем развитии ситуации. И, по правде сказать, не все из них были пристойными… Благо, Феврония этих опасений не оправдала и самое вольное, что ещё себе позволила, это душевно отхлестать меня банным веником.

Хорошо ещё, что чистка зубов у неё осуществлялась вне бани.

Также, к огромному своему удовольствию, я вскоре обнаружила, что дом вампирши пригрел и немаленькую библиотеку. После первого же знакомства с ней я набрала большую стопку книг, которые, надеялась, не только подарят мне множество часов незабываемых путешествий да свободного общения с интересными персонажами, но и что-то расскажут о взявшем меня в плен мире. Хотя бы намёками.

Однако каждая книга, которую я открывала, изображала мир, ничем не похожий на живущий на страницах иной. Да, проще говоря, они все были художественными и фэнтезийными и явно написаны разными авторами, каждый из которых хорошо постарался, создавая совершенно уникальную и чужеродную другим вселенную. Правда, ни один из них почему-то никак не обозначился на обложке своего произведения, из-за чего выглядели они все как-то осиротело. Единственное, что было общего между книжками — везде в той или иной вариации присутствовали вампиры. Потом я узнала, что некоторые сюжеты, завязанные на любовной линии, были объединены довольно грубым, а порой и жутковатым поведением ухажёров…

Однажды характерная сцена даже умудрилась поглумиться надо мной.

«Только с губ захотело сорваться подобие протеста, как он, пригвоздив меня к стене и задрав юбку, впился в них своими, почти перекрывая путь дыханию. В какой-то момент он отстранился, пожирая моё тело высокомерным взглядом, и произнес:

— Даже не вздумай опять прятаться, тупица. Теперь ты моя…»

Я отбросила книгу, пытаясь поскорее убежать от слишком поглотившей меня картины, которую воображение не скупилось нарисовать во всех подробностях. Но сознание уже принялись душить бесстыжие кошмарные мысли. Порой, чем сильнее гонишь определённые образы из головы, тем навязчивей они заявляют о своих намерениях там остаться. И так во мне снова ожило недавнее прошлое. То столкновение, что я изо всех сил стараюсь забыть.

Мужчину, направляющего нож на меня…

И глаза... кипящие злобой…

То, что лесник мог сделать со мной…

Разгул садисткой фантазии я уже ничем не могу остановить.

Она идёт всё дальше и дальше, совершенно ненасытная в своих предположениях.

Боги, почему у меня никогда не получается просто ни о чём, чёрт возьми, не думать?!

Ещё несколько минут, уронив голову на грудь, я пыталась бороться сама с собой. Затем, нацелилась поискать Февронию, чтобы хоть как-то отвлечься, но как только подошла к выходу из комнаты, она сама нашла меня.

— О, вот ты где, ягодка! — звонко проворковала вампирша. — Молочный супчик с лисичками уже готов! Пообедаешь сейчас со мной?

— Эм, нет спасибо, я пока не голодна. Но я бы посидела с вами, если не возражаете.

— Конечно нет, нектарик! — ответив это, она обвела меня заинтересованным взглядом. — А чем ты здесь сейчас занималась? Читала?

Я кивнула. Феврония заметила валяющуюся на полу в растрёпанном виде книгу.

— Похоже не с большим удовольствием, — слегка засмеялась она.

Я пристыженно опустила взгляд и поспешила поднять книгу, подвергшуюся жестокому обращению.

— И-извините.

— Ничего страшного, цветочек! Не переживай!

Раздумья мои пошли в сторону вопроса о книжном вкусе Февронии, взгревая любопытство. Губы дрожали, слова застревали внутри, силясь прорваться сквозь изрешечивающую их робость и неуверенность. Но как-то, утеряв связь с мигом, когда я решилась это сделать, рот мой родил таки фразу.

— Здесь много л-любовных романов…

— Да, обожаю их!

— А п-почему…? М-можно узнать почему? — спросила я, передавая треклятое произведение вампирше.

— Ты об этой книжке? Она похоже тебя чем-то задела, дорогуша! Что так возмутило?

— П-просто…это же лю-любовная история, а то, как тут мужчины показывают здесь л-любовь…Мне бы не понравилось, если бы… со мной вели себя так же в реальности… это же…

— Мерзко, не так ли? — огорошила меня Феврония именно тем определением, которое рвалось с моего языка.

— Да…

— Душенька, но ведь если нравятся что-то воображении, совсем не значит, что это должно быть желаемо и в жизни!

— Но…разве смысл любовных романов не в том, чтобы…удовлетворять…разные мечтания?

— Или просто шаловливые фантазии! Понимаешь, детка, это примерно, как желать ненавистному существу жестокой смерти или себе диковатых приключений: даже если ты с огромным удовольствием представляешь такое в уме, это не говорит о том, что ты жаждешь того же в реальности! В этих беззастенчивых историях происходит множество безумных и странных вещей, и всё это очень забавно и любопытно испытывать… Но чисто мысленно!

Раздумывая после над словами Февронии, я поняла, что мне был чужд такой подход. Я не просто читала книги, развлекая воображение, а во многих отношениях питалась ими, пытаясь вычерпать всё жизнеутверждающее и развивающее, что только было возможно. За всю мою читательскую жизнь мне похоже попадались очень разнообразные книги и, конечно, не все из них были хороши. Но даже из самых незамысловатых и откровенно плохоньких удавалось выловить что-то, что подарило бы хотя бы толику положительных эмоций или какого-то урока. Мне нужно было чувствовать, что… никакая книга не оказалась бесполезной. Потому для меня являлось всегда важным, чтобы завладевшие моим временем истории имели хоть какой-то добрый или мудрый посыл. Даже если такой подход уже давно стал тривиальным…

Наверное, это был первый раз, когда книга вызвала у меня столь сильное отвращение.

К счастью, библиотека Февронии не оказалась сплошь набита псевдолюбовными романами, и я даже сумела отыскать на его задворках по-настоящему философские произведения. Увидев меня с одной из этих книг, вампирша так вытаращила глаза, словно не понимала, каким образом эти творения вообще очутились у неё.

Но какое бы огромное удовольствие они мне ни принесли, каждый раз, встречаясь с красивым финалом, я всё сильнее запутывалась в отношениях с нынешней реальностью. Столь странной и потерянной, что о ней умалчивали или ничего не знали даже «источники знаний»…

Зато Февронию похоже не особо волновало, что она мало знала о месте, где живёт, будучи, возможно, и его долгожителем. Её неистощимой беззаботности я даже завидовала.

Куда сильнее Феврония была озабочена моей неохотой свободно пользоваться её одеждой. Вскоре и тут заиграло вампиршино амикошонство, когда она принялась каждый день подбирать наряд и самолично надевать на меня. На такое даже гипертрофированная застенчивость позволила мне выразить лёгкое возмущение: почему со мной Феврония ведёт себя как служанка или как с маленьким ребёнком!? Но вампирша лишь обсыпала меня извинениями и хихикала, говоря, что я слишком милая, и ей безумно нравится меня наряжать. В конце концов, не желая обижать Февронию и начиная невольно наслаждаться её дружелюбными улыбками, которыми она одаривала меня нередко, я решила смириться с этим. Хоть и подобранные ею одёжки не всегда были мне по душе. Зеркал в доме, кстати, нигде не было, так что хорошенько рассмотреть свой вид я не могла, потому полагалась на восторженные комментарии Февронии.

После её причуд стыдливые опасения и случавшиеся конфузные эпизоды с Серласом переносились гораздо легче. Благо, мне удавалось закрывать ему рукой вид на себя при мытье, переодеваниях или походах в туалет, хоть это и создавало небольшие неудобства, из-за которых я однажды умудрилась шлёпнуться и хорошенько удариться головой о дверь гардероба. Больше всего я тогда испугалась, что могла разбить ожерелье, но, слава богам, оно было цело и невредимо.

Феврония недоумевала и качала головой, приговаривая, что это неполезно, когда я каждый раз отказывалась снимать ожерелье в бане. Несколько раз она, конечно, пробовала это сделать сама, но как только притрагивалась к оберегу, обжигалась о него. Причём я совсем не чувствовала, чтобы оно нагревалось в те моменты…

Дальше дни пошли нерасторопным шагом, не прерываясь сильными всплесками тревожности и постепенно погружая мою потрёпанную душу в сладкую полудрёму. Даже факт того, что Феврония чуть-чуть меня кушала вскоре перестал как-либо напрягать. Случившееся тогда на кухне больше не повторялось, и выпивала кровь вампирша всегда аккуратно и бережно. Даже когда открытых ранок не осталось и приходилось надкусывать меня, я почти не чувствовала её клычков.

Я задавалась вопросом, заслуженным ли было это подобие покоя. Не обязана ли я, несмотря ни на что, продолжать поиски себя и правды, какой бы жестокой она не была? Не являлось непростительным малодушием моя задержка в убежище Февронии? Но с другой стороны, я ведь понятия не имела, куда в дальнейшем держать направление, когда развенчался придуманный мной самой миф, что заброшенные дома — верный выход отсюда. А наобум метаться по Лесу Страха, дабы хоть что-то найти — идея не слишком благоразумная. Такими выводами я старалась примириться со своим бездействием, одновременно проверяя состояние ожерелья. Я начала делать это очень часто, боясь упустить хоть малейший намёк на неодобрение от Серласа. Что воспоминания мои таились в ожерелье дух воителя подтвердил. А вот на вопрос намеренно ли их кто-то там спрятал почему-то не ответил. Хоть у меня не всегда получалось узнать что-то новое, я всё равно старалась общаться с ним каждый день.

Вопросы находись всегда.

«Серлас, с тобой всё хорошо?»

Ответ положительный.

«Что-нибудь сделать для тебя?»

Нет. Похоже Серласу пока ничего не нужно.

«Как думаешь, Февронии можно доверять?»

Серлас замирает и остаётся в таком положении. Я поглаживаю ожерелье, на всякий случай давая понять, что ни в коем случае не обижена его «молчанием».

«Серлас, а ты можешь читать мои мысли?»

...Фух, слава богу! А то было бы крайне неловко. Мысли мои иногда слишком блудные.

Не оставляла я попытки мягкого выпытывания ответов и от Февронии. О монстрах и, тем более, Хозяйке была тема безоговорочно закрыта, но по поводу всего остального мне иногда удавалось немного разговорить вампиршу. Конечно, интерес я проявляла и к ней, к тому, насколько её образ соответствовал или отличался от традиционных представлениях о вампирах. Отношения с солнцем у Февронии были очень неопределённые: сама вампирша сомневалась, опасно ли оно для неё, поскольку в Лес Страха его лучи практически не проникали, и в Поляне Застоя едва ли можно было дневное светило почувствовать. На вопросы о чесноке она и вовсе удивлённо округлила глаза, недоумевая, как и почему он должен вредить, будучи полезным и ароматным ингредиентом для многих блюд. Осина же для неё было любимым деревцом, ибо обладало положительной и мощной энергией…

Когда я спросила, какие Феврония могла назвать свои отличительные черты и способности, вампирша простодушно ответила, что является отличной домохозяйкой, садоводом, большой модницей и гурманом, особенно любит заниматься собиранием разных трав и экспериментированием с ними в качестве приправ и снадобий. Последнее я успела не раз понаблюдать. Руки Февронии были заметно умелыми в готовке, а когда дело доходило до трав они, казалось, просто виртуозно танцевали. Это придавало образу вампирши ауру хитрой колдуньи из красочных сказок.

Про прошлое Февронии я пробовала разузнавать особенно часто, подходя с разных сторон, но каждый раз она повторяла, что ничего не помнила, но не испытывала с этим проблем и легко адаптировалась, если вдруг в её памяти рассеивалось что-то основополагающее.

Как мне ни нравилось установившееся спокойное течение дней, я старалась не слишком погружаться в него, хотя бы понемножку уделяя время выискиванию свежей информации о себе и мире. И, конечно, всячески избегала намеренного или ненамеренного разрушения нашей с Февронией странной идиллии. Что могло случиться, если бы я, например, нарушила что-то из немногочисленных запретов малиновласой вампирши.

Первый и самый важный запрет — никогда, ни при каких условиях не произносить имя Хозяйки.

Второй — никогда не покидать дом без Февронии.

Третье — не спускаться в подвал…

Вампирша объяснила третий запрет тем, что комната была очень старой, неубранной и заваленной кучами вещей, о которых можно было запросто споткнуться. Не то, что бы я и рвалась в такое место…

Прошли недели(вроде). Все мои раны и царапины, не считая проторённых проходов для клычков Февронии, зажили. Даже огромный, изначально черноватый синяк на левой ноге значительно посветлел. Полегче стало и пострадавшему от безголового левому плечу, на котором монстр также нарисовал тёмный синяк.

Но одной прекрасной ночью спокойствию пришёл крах. Возможно, мне стоило проигнорировать внезапно разбудившего меня Серласа и разразившуюся жажду. Тогда, быть может, не случилось бы того, что случилось…

Не желая будить Февронию, я тихо вышла из постели и направилась вниз. Поначалу, взглянув на уходящую вниз лестницу, чей конец исчезал в темноте, я подумала было послать свою вылазку к чёрту и вернуться спать. Но затем в голове вспыхнул самоупрёк: каким образом я собираюсь и дальше искать правду и продолжать путь, если не в состоянии побороть даже страх темноты во вполне безопасном месте? А ну соберись, тряпка! Ты должна же как-то вырабатывать стойкость. Как ты собираешься это сделать, если продолжаешь убегать от своих глупых фобий?

Тяжело вздохнув и в очередной раз идя против себя, я пошла вниз. Я старалась гнать непрошенные мысли из головы, повторяя невслух, что нахожусь в безопасности. Но от этого почему-то становилось только страшнее.

И эти долбанные скрипучие ступени!

В конце концов, я решила попробовать думать о чём-то максимально весёлом и отвлечённом. И не цепляться взглядом за каждые очертания непонятных предметов. Глаза вскоре привыкли к темени, и, дойдя до кухни, я быстро нашла кувшин с водой и утолила жажду.

Тихим бегом я собралась вернуться наверх. Но тут меня остановило внезапное движение вокруг шеи. Ожерелье начало взбудоражено дёргаться в определённую сторону, будто его кто-то тянул невидимой рукой.

Я повернула голову, и мои конечности тут же похолодели. Ожерелье указывало на дверь в подвал. И то, что оно так неистово двигалось могло означать только одно.

Серлас хотел, нет, требовал, чтобы я сейчас же пошла туда.

Старые раны

— С-Серлас, какого чёрта… — прошептала я, прерывая ночную тишь.

Цепочка, на которой висело ожерелье, всё так же дёргалась к подвальной двери. Охваты её становились удушающими.

— Серлас, нет! — я пыталась удержать мечущееся, как бешеная змея, ожерелье и панически выдыхала первые пришедшие на ум защитные слова. — Мне нельзя в подвал! Феврония же запретила! Зачем ты тянешь меня туда?!

Ожерелье вырвалось из моих рук и с такой силой сделало следующий рывок, что сдвинуло меня на полметра.

Душа ушла в пятки, и я с мольбой и непониманием воззрилась на Серласа.

Что вообще происходит? Почему он вдруг начал вести себя так…свирепо?

Это совсем на него не похоже…Серлас…мне казалась, что он общался до этого со мной предельно мягко. Или…я всё неправильно поняла? И Серлас всё же посылал мне иные сигналы? ...

Это не к добру. Я должна попытаться обсудить происходящее с ним, прежде, чем невольно соглашусь на нечто экстремальное для себя.

— Серлас, пожалуйста! Прошу, остановись на минутку! Нам надо поговорить! Ответь хотя бы на один мой вопрос! — надломлено воскликнула я, и тут же стыдливо заслонила руками рот. Не хватало ещё разбудить Февронию и подать ей хороший повод для первой взбучки!

Талисман на какое-то время замер в воздухе и вновь лег мне на грудь. По ней прошло нежное тепло. Так-то лучше. Я вытянула вперёд ладони, соединив их ожерельем.

— Серлас, ты правда хочешь, чтобы я спустилась в подвал?

Оберегу понадобилось меньше секунды, чтобы прыгнуть на правую руку.

В желудке и лёгких потяжелело, словно туда набросали камней.

— Это очень важно?

Новый хлопок по правой руке.

— Мне нужно…там что-то найти?

Несомненное да.

— Это будет опасно? — думаю, Серлас без дополнительных намёков понял, о какой именно опасности я говорила. В конце концов у меня сразу вызвал подозрение категорический запрет Февронии на вход в подвал, ведь она разрешила свободно заходить в любую другую комнату и пользоваться чем угодно. Определённо, вампирша что-то скрывала от меня. Или пыталась от чего-то обезопасить…

И Серлас сейчас утверждал, что я должна была пойти туда.

И то, что он никак не ответил на последний вопрос, меня очень насторожило. Молчание в данной ситуации — скорее знак зловещего согласия.

— А это срочно? Не лучше ли спуститься в подвал в другой день?

Серлас поспешил ответить. И приземлился он с жёсткой уверенностью.

На левую руку.

Горло сдавила паника. Голова пошла кругом, отчего чернота, давящая на меня со всех сторон, приобрела какие-то дополнительные, болезненные оттенки.

— Серлас, нет…пожалуйста… — пыталась я что-то пробормотать, еле удерживая лавину слёз. Но вместо ответа ожерелье взмыло в воздух и поволокло меня к проклятой двери.

— Нет, прекрати! Пожалуйста, перестань! — тихо вскрикивала я, стараясь не созвать большого шума.

Но Серлас продолжал тянуть меня вперёд, реагируя на просьбы только подрагиванием цепочки. От входа в подвал меня отделяло уже меньше двух метров.

— Нет, я не хочу этого! — вымолвила я и схватилась за цепочку, порывисто перекинув её через голову.

Ожерелье ошеломлённо повисло на моих руках, будто лишилось главной опоры.

— Я! Не! Пойду! Туда! — со всхлипом выдавила я.

Оберег обмяк, и выглядело его движение столь удручённо, что у меня невольно потяжелело на сердце.

Серлас, нет…Я не хотела его расстроить. Я неумышленно сделала что-то жестокое? Почему я вообще позволяю себе такое поведение…Я обязана всем Серласу, и сейчас, когда он не требует от меня чего-то…запредельного, трушу сильнее последнего труса.

Но…подвал… Спускаться туда после всего случившегося в заброшенном доме ощущается хуже, чем лесть в бушующее пламя. Воспалённая мнительность уверена, только я поставлю ноги на первую ступеньку, как меня утянет вниз чья-то когтистая рука, словно вырывающаяся из самой преисподней. Белая. Как посмертная пустота.

Талисман приходит в колебание, и когда я обеспокоенно возвращаю его на шею, передо мной что-то вырастает в темноте. Высокий и крепкий силуэт.

Сознание на секунду немеет. Затем собирается разразиться исступлённым ужасом, но прежде чем это происходит я внезапно слышу мягкий голос.

— Карина.

Я всё равно вздрагиваю, но вслед за этим приходит какое-никакое облегчение: кто бы ни нарисовался передо мной, он вроде пришёл не в злом расположении духа. Такой чудный голос вызывает скорее приливы спокойствия, чем страха, но мне стоит быть настороже.

— К-Кто ты? — спрашиваю я, не двигаясь с места.

Я различаю в темноте контуры протянутой ко мне руки. Инстинктивно протягиваю свою в ответ, но она проходит сквозь кисть немногословного собеседника. Однако там был не могильный холод, а тепло.

— Серлас, — наконец раздаётся тихий ответ в ночи.

От изумления у меня подкосились ноги, и я едва не столкнулась с комодом.

Спокойно! Серлас желает тебе добра, помни это, Карина!

Фигура чуть приблизилась ко мне. Напряжённо, но делаю шаг вперёд, чувствуя почти мистическую тягу к собеседнику. Силуэт его почти неразличим, лишь по отдельным контурам немного видится принадлежность к мужчине не слишком высокого роста, но крепкого сложения.

Лицо Серласа полностью скрыто маской темноты, и всё же, как только я приближаюсь, он спешит отвернуть его. Будто боится, что я вдруг слишком подробно разгляжу.

Да, если Серлас явился ко мне в мёртвом облике, то, полагаю, он сейчас выглядит…довольно своеобразно для живого человека. Наверное, он просто не хочет пугать меня. Даже в своём крайне нестабильном состоянии он пытается заботиться обо мне.

А я вела себя только что как трусливая дрянь…

Следующее его слово болезненным звоном отдаётся по всему моему телу.

— Прости.

Нет. О чём ты, Серлас?! Я — никак не та, кто стоит того, чтобы просить у него прощения.

— Нет, Серлас, это ты прости, что…! — принялась изливаться я, но была прервана.

— Воспоминания, — указав на вход в подвал, сказал он с надрывом, будто пропускал каждый свой звук наружу с непомерным трудом. К течению острой вины прилилась оторопь.

— Серлас…ты хочешь сказать, что мои воспоминания спрятаны в этом подвале?

Он склонил голову в суетливом кивке.

Значит, я не смогу избавиться от факта обязанности спуститься вниз…

— И…мы правда не можем избрать для п-похода туда более спокойное время суток? — я успеваю возненавидеть себя за этот вопрос ещё до того, как произношу его до конца.

— Она…бдит, — промолвил Серлас, и правая рука его с поднятым указательным пальцем вертикально вытянулась.

***

Последним жестом Серласа для меня всё решилось. Я не имею права отказываться. Я не имею права на выбор. Я просто должна делать, что меня просят. Те, кому обязана.

Другая возможность может не появиться. И не уверена, насколько опасно быть пойманной Февронией. Надеюсь, не открою нечто похлеще тайны Синей бороды.

Я молча кивнула Серласу, а он потянулся ко мне и, показалось, хотел сказать что-то ещё. Но в итоге мой призрачный спутник лишь тихо вздохнул и рассеялся в темноте. Кварцевое полнолуние зажглось жемчужным светом, немного разорвав темноту.

— Спасибо, — слабо произношу, касаясь онемевшими пальцами оберега.

Может, поменяемся местами, Серлас? Я бы с радостью стала твоим бездвижным светочем.

Чёрт нет. Выкинуть отвратительные инфантильные мысли из головы! Я должна сделать это не только для себя, а также для Серласа. Правда, без понятия, чем ему помогут мои воспоминания, но это имеет большой смысл, раз он об этом так просит.

Я двинулась по указанному пути, коченея от готовящегося бесноваться ужаса. Пока извне ещё продолжает царствовать зловещее безмолвие, в груди у меня ревёт целый оркестр.

Толстая дверь непоколебимо ждёт моего приближения.

Вот она уже на расстоянии вытянутой руки…

Я уже сделала невыносимое для себя, когда зашла в тот заброшенный дом.

Тогда должно получится ещё раз?

Раз, два, три…! Ныряем!

***

В это раз я решила спускаться как можно быстрее, стараясь держать стопы подальше от лестничных проёмов. Однако на последних ступенях равновесие не выдержало этих размашистых плясок, и приветствовали подвальный пол первыми мои руки. Серлас обеспокоенно задёргался, сразу поняв, что его непутёвая подопечная упала. Я поспешила успокоить его, сказав, что в порядке.

Подняв голову, я обнаружила себя окружённой различными крупными и закрытыми покрывалами вещами. Тут же испытала некоторую толику облегчения: заполненную комнату не так страшно исследовать, как просторную. Никто не захочет нападать в таком сжатом пространстве…разве нет?

Я брожу около предметов, среди которых угадываются мебель и ящики, к некоторым робко притрагиваюсь, но пока не решаюсь сорвать с чего-либо покров. Особенно с самого высокого и прямоугольного по форме…

Внезапно в моё суженое сумраком поле зрения врывается по эксгибиционистки раскрытый во всех смыслах секретер. Я была так огорошена, что врезалась спиной в выступ здорового ящика.

Но боль не смогла удерживать меня больше секунды. Любознательное возбуждение было так сильно, что я и забыла задуматься, какого чёрта секретер оказался в таком оголённом виде. Я ринулась к распахнутому нутру стола и принялась пожирать его глазами. Руки схватили чёрную шкатулку с красными узорами ещё до того, как разум осознал, что за предмет передо мной.

Всем своим видом эта вещичка намекает, что она — маленький сундучок с сокровищами. Но крышка его не приподнялась под моим нажимом. Под ней тут же объявили о себе кодовый замок и выгравированная надпись.

«Когда безопасно»

Новая загадка. Надо поискать подсказки в ближайших местах.

Рытьё в бумагах секретера никаких результатов мне не дало: многие попавшиеся бумажки были либо пустыми, либо содержали какие-то странные рецепты, советы по домохозяйству и чудные поверья.

Однако, одно из них зацепилось за меня. И ещё очень долго не будет отпускать…

«Белый — цвет безумия и забвения.

Белая смерть — самая страшная, ибо то смерть духа, а не тела.

Страшнее всех прочих на свете существо, в чьём разуме абсолютная белизна.

И Дьявол содрогнётся при виде его лица».

Серлас вдруг задёргался, метясь куда-то выше моей головы. Взгляд последовал за ним и пришёл к какому-то небольшому накрытому предмету, что разместился на верхушке секретера.

Я стянула маленькое покрытие. Глазам высветились красные цифры.

00:01

Часы. И опять эта чёртова единица. Минутку, в доме лесника она часто меняла положение. И перед тем, как в избу ворвалось белое чудовище, она вроде переместилась в левую сторону, и циферблат начал странно себя вести. Будто забил тревогу. Это явно неспроста.

И, быть может, я ищу самые бестолковые совпадения, но код для шкатулки четырёхзначный. Более того, изначальные значения здесь не четыре ноля, а четыре семёрки. И это наибольшее число.

Я ввела то, что показывали февронины часы: три ноля и единицу. Шкатулка не отвечает. Чую, что нахожусь на верном пути, и разгадка где-то совсем близко.

Подумай, Карина. Ключевую роль играет единица на циферблате. Что если, её перемещение — знак о приближении опасности? Тогда какой самый безопасный показатель? Точно не когда единица слева или на краю правой стороны. Надо хорошенько подумать, прежде чем ещё раз вводить неверное число.

До того, как у лесника поехала крыша…Его часы показывали четыре ноля, не так ли? И тогда была самая спокойная атмосфера в избе. Без этой мерзкой единицы число выглядит куда приятней, хоть и фактически оно пустое.

Да, это и должен быть ответ!

Я ввожу четыре нуля, и шкатулка спешит ответить мне гостеприимным щелчком.

В воздух всплыл лёгкий цветочный запах. На дне шкатулки покоились сухой лизиантус и комок бумаги. Я хотела первым делом осмотреть второе, но Серлас плавно указал мне на цветок. Едва я до него дотронулась, как сознание ослепили фрагменты прошлого.

***

Вокруг меня шумит учебный процесс, и я чувствую себя всецело его пленником. Глаза мои почти безотрывно и умоляюще смотрят на часы над доской. Время движется адски медленно. А я не знаю, сколько ещё смогу протерпеть…

Под животом меня мучает ни с чем не путаемая тяжесть. Но я обязана её выдержать! Иначе…! Иначе…! Я просто не знаю, что будет!

Лучше умру, чем так опозорюсь!

— Стахова, тебе не терпится уйти с урока? — ехидно замечает учительница мой прилипший к часам взгляд. — Можешь уходить прямо сейчас, тебя никто здесь не держит.

Одна из самых издевательских фраз, которыми бросаются учителя. Как будто я настолько независима в своей школьной жизни!

— И-извините, я… — теряюсь в словах. Знаю, что нужно попроситься наружу, но безумно стыжусь. Они все тут же начнут таращиться, насмехаться и смачно представлять, чем именно я буду заниматься. Одного едкого внимания достаточно, пробы ощутить, как оскверняют меня.

Ненавижу…ненавижу… Почему я не могу нормально на всё реагировать как обычные люди?

— Мо-можно выйти? — ощущение, будто эти слова пришлось вырывать из себя клещами.

— Зачем? На то, чтобы сходить в туалет была перемена.

Я покрываюсь яркой краснотой и осмеливаюсь на ложь.

— М-мне нехорошо…

— Потерпи до перемены, осталось недолго, — равнодушно чеканит учительница, оставляя меня в чувстве полного бессилия.

Слово учителя — закон.

И я не имею права ему противиться.

Я просто должна дотерпеть…

Делаю попытки сосредоточиться на уроке. Но страх расслабить лишнюю мышцу, что, как одна вылетевшая часть плотины, приведёт к потопу, и неусыпные мысли о кошмарном развитии событий, не дают мне это осуществить. Ответы на вопросы учительницы выходят такими несуразными, что вызывают у неё язвительные смешки.

Ещё восемнадцать минут.

Пятнадцать.

Десять!

Ощущение, будто весь мир давит мне на злополучное место под животом.

Вот-вот порвётся та невидимая нить, удерживающая мочевой мешок.

В сознание вливается спасительный гул звонка. Но в следующую секунду последнюю мою надежду грубо убивают.

— Звонок для учителя, — иссушающий голос пресекает подскочивших детей, среди которых оказываюсь и я. — Допишем последнее действие задачи.

В этот момент что-то безнадёжно падает внутри меня, и проблемный орган яростно провозгласил себя суверенным.

Следующее, что осознаю — я мчусь по школьным коридорам, пытаясь убежать от всего: от гогочущих злорадных лиц, их взглядов, мерзкие следы которых никогда не смоются с меня, от собственного отвратительного тела и целых луж слёз, что я заперла в глазах.

И от самого близкого человека. Я уже знала, как мама отреагирует и что скажет.

«Ты сама виновата! Нельзя же быть такой безропотной!»

***

В голову сыпется множество других воспоминаний. Не все из них такие же мучительные, на каждое дробит что-то внутри на кучу болезненных кусков. Умышленные или неумышленные унижения, насмешки, спровоцированные мной конфузы и казусы. И окончательно выбивающая почву из-под ног чёрствость матери.

«А головой умеешь думать, прежде чем что-то отвечать?»

«Живее! Пока ты собираешься с мыслями, можно успеть на другой континент улететь!

«Стахова, у тебя юбка задралась! Поправь, пока вся школа не ослепла!»

«Да б№%! Не хочу с этой Стаховой сидеть! Она такая тормознутая!

«Вот дура! Кто так прыгает через козла!»

«Что, у тебя проблемы с общением?! Тогда иди и общайся со всеми, нечего уклоняться от этого!

«Не думаешь, что это очень глупо переживать из-за таких ситуаций? Что бы подумала твоя подруга, узнай, что-ты каждый раз паникуешь из-за ерунды вроде оплаты товаров на кассе, встречи курьера и попытки махнуть водителю автобуса?

«Ещё думаешь, что у тебя какие-то расстройства?! Ерунда! Это всё твои выдумки! А если что-то и есть, то ты сама в этом виновата! Запустила себя чёрт знает до чего!

Я падаю на колени, не выдерживая эмоциональный груз, что весь обрушился на меня как цунами на хлипкую постройку.

Я больна? Да, похоже на то. И главный человек в моей жизни был убеждён, что в этом только моя вина…Моя…Моя…

Моя…

А могу ли я позволить себе мысль, что это неправда? Какой вообще толк в каких-то выводах, когда никто кроме меня не сможет их поддержать?

Да и чего стоит поддержка самой себя…Какую ценность я имею, когда никто вокруг меня не одобряет…

А тот, кто одобряет…

«Ты безумно талантлива, и у тебя точно всё сложится замечательно!»

Просто не знает моего истинного лица.

Хах, Серлас, нет не пытайся греть меня сейчас. Не трать зря тепло.

Пустыми глазами гляжу на смятый листок, ещё покорно лежащий в шкатулке.

Сама не знаю зачем, я разворачиваю его.

Талисман беспокойно вертится, и я уже по привычке обхватываю его ладонью и прижимаю к сердцу.

— Извини, что заставляю переживать. Мне просто нужно время, чтобы…переварить всё это. Уверена, мне скоро полегчает. Так или иначе…

Серлас вроде немного успокоился после моих слов.

Боже, как я хочу спать…

Ощущение, будто из меня половину крови выкачали.

Мне нужно вернуться в кровать. Надеюсь, получится уснуть.

Может, лучше взять с собой вторую находку и отложить на завтра её чтение?

А вдруг Феврония проверит шкатулку и обнаружит пропажу листка?

Надо тогда хотя бы пробежаться глазами…

Уставшее сознание делает всё настолько сонно, что даже после водворения бумажки на место и моего разворота к выходу из подвала, не сразу собирает воедино увиденные слова и передаваемый ими смысл.

Записки лесника

Есть легенда о последнем вампире, что живёт на особом, сокрытом и защищённом папоротником и осиной участке леса.

Рассорившись когда-то со своими сородичами, он, точнее она, поселилась в дали от них и решила собственными силами добывать себе пропитание.

Любого человеческого путника, что как-либо встречался ей, она под видом гостеприимной хозяйки приглашала к себе в хижину и там одаривала всем, чем могла. Вампирша не скупалась ни на какие средства, чтобы сблизиться с жертвами и довести их до счастливого состояния. Чтобы затем неожиданно полностью иссушить. Ибо кровь счастливого человека, по её мнению, особенно вкусная.

Все иссохшие трупы вампирша по сей день сбрасывает в тоннель под домом.

Где-то наверху скрипнула ступенька. Тут же меня как ворвавшимся морозом через распахнутую дверь окатило ужасное осознание того, что я прочла.

Ноги остановились у лестницы. Затем сверху раздался знакомый елейный голосок, прогрызший тишину подвала.

— Кровинушка моя, я же предупреждала, что сюда нельзя спускаться!

Ложный облик

Кухня, погружённая в кровавый цвет. Стол, плотоядно прижимающийся ко мне. Венчающая комнату дистрофичная люстра-паук, только одна лампочка которой пытается бороться с багряной темнотой. Малиновласая кровососка расположилась близ меня, поместив голову на соединённые кисти. Полумрак комнаты придаёт её фигуре зловещую изящность и прожигающим его жёлтым глазам истинно хищнический облик.

Моё тело вроде бы свободно, но его связывает сильнее любых верёвок непреодолимая слабость. Проклятье, отчего меня так внезапно сморило? Я посмотрела в глаза Февронии, стараясь не отводить взгляда и выжать из него весь, какой возможно, гнев.

— Дитятко моё! Зачем же надо было спускаться в подвал? — обнажая клыки в жизнерадостном оскале, проворковала она. — Думаешь, я просто так прятала в нём твои ужасные воспоминания? Память — главный источник страданий. Чем меньше бы ты помнила, тем было бы лучше. Посмотри хотя бы на меня, хи-хи! Я рассталась со своим прошлым без всяких сожалений! И ты должна была сделать тоже самое, но теперь… —она притягивает к себе мою правую руку и привычным мягким жестом присасывается к ней. Но по подступающему головокружению становится очевидно, что пьёт она теперь отнюдь не прежними щадящими порциями.

— Как жаль, придётся испить тебя в нынешнем виде. А ведь только начало получатся выводить из постоянного беспокойства и подавленности! И почему ты такая сложная, зайчик! Все мои прежние гости гораздо легче поддавались безмятежности! Но ничего, сахарочек! Больше не о чем беспокоиться! Я успокою тебя навсегда. Разве не этого ты хотела?

Я пытаюсь выдернуть руку, но самое большее, что получилось, это заставить Февронию один раз удивлённо отпрянуть и расплескать по столу вырвавшуюся фонтанчиком кровь. Эта выходка её явно разозлила, и она, видно, очень захотела порычать в своей чисто чудовищной манере, но почему-то сдержалась.

— Прекрати сопротивляться! Едва ли ты на самом деле жаждешь спастись. Всё, что тебя ждёт за этими стенами— лишь бесконечно продолжающийся кошмар. Ведь отсюда нет выхода, и я уже пыталась об этом сказать. Кроме…самого естественного выхода, хи-хи!

Нет…Она просто чокнутая манипуляторша. Я не должна слушать её. Или сойду с ума и сдамся окончательно. Мне бы не помешала помощь. Где Серлас…?

Но у груди рука внезапно ничего не нашла.

— Где мой талисман? — вымолвила я, с трудом придав себе громкости.

— Хи-хи, извини, нектарик, но твой неприветливый хранитель мне поднадоел. Он прожёг несколько тканей, но в конце концов, я смогла его снять и…унести подальше от нас.

Чёрт возьми, что же делать?! Надо что-нибудь придумать…А пока постараюсь замедлить её пиршество.

— З-Зачем? — как единственной пулей, что осталась у загнанного в угол стрелка, я выстреливаю первой вспомнившейся странностью в обстоятельствах. — Зачем вы оставили… секретер распахнутым, если не хотели, чтобы…я всё узнала?

Боги, надеюсь, ответ окажется не тривиально глупым.

— О, и в правду зачем? — задумчиво отстранилась от моей плоти вампирша, будто ей задали философский вопрос. — …Наверное, уже самой хотелось, чтобы ты открыла правду обо мне и положила конец этим невыносимым ожиданиям! Твоя кровь вкуснейшая из всех, что мне доводилось пробовать в последнее время! Впрочем, меньшего я не ожидала, когда впервые увидела тебя! И знала, что должна попробовать твою кровь, как можно скорее. Но пить её такими мелкими глотками…Ах! Это как вам, людям, пить вкуснейшее вино и останавливаться на половине бокала! Но не подумай, что мне совсем не нравилась и сама ты, душенька! Я правда обожаю тебя и мне почти жаль, что ты тоже будешь иссушена, однако… — Феврония возобновила жадные выхлебывания крови из моей руки и после особенно мощного глотка, что уподобил мою руку мясной тряпке и вызвал головокружение как на безудержной карусели, она продолжила. — Считай это, своего рода, избавлением. Мой домик станет твоим последним убежищем, после чего ты отправишься…куда-нибудь в лучшее место. А может, останешься тут навсегда. Так ли это плохо? Главное, что тебя не найдёт… сама знаешь кто.

Я должна что-нибудь сделать. Неужели нет никакого выхода?! Я не могу позволить так просто сожрать себя! И остаться никем, даже не сумевшим собрать всего себя и исполнить требования друга-спасителя.

— Ох, бедная птичка моя, — томно вздохнула Феврония и вдруг приблизилась к моему лицу. Я попробовала отвернуть взгляд и всё остальное, что можно было отвернуть, но последующее действие вампирши накрыло шокирующей волной всё тело. Феврония прилепила свои губы к моим, и измученное сознание испуганно дёрнулось, не зная, как это толковать.

Но каков был характер этого поцелуя, стало понятно уже в следующую секунду, когда губы пронзила острая боль.

— Деточка, — ласково проговорила она, принимаясь потихоньку опустошать и мою левую руку. — Перед тем, как ты покинешь меня, я должна кое-что сказать. Что, полагаю, чуточку осчастливит тебя. Никто ещё не соглашался поить меня кровью с первого же дня! Ты сказочно щедра и благодарна, потому от чистого сердца, как последний твой опекун говорю, что я…горжусь тобой, цветочек! Ты пролила столько крови для меня, доставила и ещё доставишь море неземного удовольствия! Твоя жертва не будет напрасной!

Изнутри полоснуло обжигающей яростью, столь сильной, что я сжала зубы, будто боясь хоть немного выпустить её. Феврония, считает меня настолько жалкой и никчёмной, что я должна быть счастлива, став для кого-то вкуснейшей жратвой!?

И в этот момент ко мне пришло осознание единственного оставшегося пути к спасению. И самого отчаянного.

—… Я позову её, — процедила я, пугаясь жёсткости собственного голоса.

Феврония остановила питьё и посмотрела на меня так, будто я рассказала крайне грубую и несмешную шутку. Улыбка её ещё прочно держалась, но отдавала напряжённостью.

— Что это ещё за глупость! Котёночек, ты же прекрасно понимаешь, чем подобное будет чревато. Это очень опасная шалость!

— Ле…! — Феврония стремительно захлопнула мне рот обеими ладонями и впервые злобно посмотрела на меня.

— Не смей этого делать, дрянь! Ты же убьёшь нас обеих! И даже если она придёт сюда, то не поднимется из подвала! Дом же под защитой, забыла?

Укушенные ладони Февронии болезненно отскочили, и я прохрипела страшные четыре буквы. Затем раздался безумный вопль, но не поняла кому он принадлежал. В край напуганной Февронии или же призванному чудовищу?

Ткань пространства была разорвана, и меня высосала из него тихая темнота.

***

Самозащитно размахивая руками, я вскакиваю. Это кровать. Уже давно знакомая. Розовые в сердечках обои и распахнутый гардероб. Только нет рядом Февронии, сжимающей меня в объятиях.

Феврония…

Я ходила в подвал, не так ли? И она меня поймала на горячем?

Я бросаюсь осматривать руки: выглядят нетронутыми. Губы тоже.

И, что более важно, Серлас на месте. Приветственно глажу его и обнимаю, на что он, как и всегда, отзывается теплом.

Неужели мне всё приснилось? С какого именно момента? Может, я и вовсе не спускалась в подвал? Но нет, эти воспоминания… Они всё ещё со мной и отчётливо ощущаются каждой клеткой тела. Значит, этот момент был правдив. А с Февронией же… Что с той запиской?

Я решила поговорить с Серласом. Он подтвердил эпизод с подвалом и развеял сомнения о существовании увиденной мной страшилки о Февронии.

Видно, после волнительной ночной вылазки я так валилась с ног, что и не заметила, как вернулась в постель.

На вопрос о том, осталась ли записка в подвале, он почему-то начал просто подпрыгивать. А, понятно, я похоже взяла её с собой и спрятала в бюстгальтере… Чёрт, вероятно вампирша обнаружила или скоро обнаружит пропажу. Похоже жуткий разговор ещё предстоит с Февронией. Но что я проснулась не на её кухонном столе, уже хорошо.

Развернув листок, я увидела ту же легенду, о которой прочитала. Мурашки не перестают рассыпаться по коже. Правда ли Феврония именно такой и является? И совсем скоро оживёт приснившийся кошмар?

Но я вскоре обнаружила, что текст записки не кончался на увиденной страшилке.Торопясь вчера вернуться ко сну, я не просмотрела всё внимательно и упустила ещё значимый кусок информации.

Однако, есть вероятность и несколько иной легенды. Давным-давно, когда в здешних краях жили целые деревни людей и соседствующих с ними вампиров, бытовали определённые обычаи. Сильнейшие бессмертные избирали себе время от времени невест среди людей, предлагая им также обратиться в могущественных вампиров, что почиталось за огромную честь. Но однажды одна из девушек, которую положивший на неё глаз вампир преждевременно и насильно превратил в себе подобного, ответила грубым отказом на предложение о супружестве. Вся семья, а за ними и деревня были предельно возмущены, сочтя подобный поступок как неслыханную дерзость, и изгнали провинившуюся из их общества. Не желая больше жить ни подле людей, ни подле вампиров, девушка ушла жить в лес. Долгое время она питалась кровью животных, никогда не нападая на людей, потом пробовала приглашать к себе путников, прося в качестве оплаты гостеприимства немного крови. Но многие отказывались, не веря, что в подобном предложении не было подвоха. Кто знает, может они и были правы.

Чёртов лесник. На кой хрен ты пишешь и распространяешь всякие пугающие истории о жителях, когда сам не уверен в их правдивости?

Лучше, чем ничего? Бездушным монстрам, возможно, и всё равно, что о них пишут. А вот Февронии, мало чем отличающейся от человека, вряд ли было такое приятно читать про себя.

Что ж, это, конечно, тоже информация, но своим длинным носом я могла сильно расстроить Февронию. Я должна поговорить с ней.

Всунув ноги в овечьи тапочки, я помчалась к лестнице и, преодолев её, ринулась на кухню, из которой пахло блинами, жаренным лимоном и чем-то ещё, что я пока не могла распознать.

Увидев её малиновые кудри, я всё же радостно заулыбалась. Она ворожила над плитой, но в этот раз казалась не столь весёлой как обычно.

— Д-Доброе утро, — сказала я. Правда, не уверена, было ли утро.

Феврония, вздрогнув, обернулась и робко улыбнулась мне.

— Здравствуй, золотце. Хорошо ли спалось?

Надеюсь, в этом вопросе нет скрытой угрозы.

— Н-не очень, я…никак не могла перестать думать кое о чём…

— О чём, котёнок? — насторожившись, произнесла она.

— Вы ведь знаете, что… я была сегодня ночью в подвале?

Феврония лишь грустно вздохнула.

— Мы можем сейчас поговорить об этом?

— Да, конечно.

Отключив плиту, она пригласила меня сесть за стол и присела рядом.

— Ты ведь видела…эту ужасную историю? — безнадёжно спросила Феврония.

Я с сожалением кивнула.

— … Должно быть, тебе больше не хочется здесь оставаться.

Так, надо очень осторожно подбирать слова.

— Я бы не хотела просто уходить, не разобравшись во всём. Феврония, мне нужно знать…эти легенды… Которая из них правдива?

Какое-то время она бегала глазами вокруг меня, накручивая кудрявую прядь на палец, потом виновато покусывала губу.

— Я не знаю, — горько улыбаясь, ответила она. — Как я не пытаюсь, у меня не получается ничего вспомнить! Я определённо чувствую что-то при чтении этих историй, кровинушка, и чувства эти не из приятных! Но воспоминания потонули во мне настолько глубоко, что их уже не достать. Пускай я и вампир, но память моя осталась слишком человеческой. И за бесконечное число лет растеряла всё настолько, что, возможно, однажды, проснувшись, я напрочь забыла, кем на самом деле являюсь. Я… — Феврония опустила голову, плечи её задрожали. — Не хочу верить, что это правда! Что я могла кого-то так жестоко убивать! Я бы ни за что…! Но это говорю я сейчас, а может ещё меньше века назад всё было иначе…

— Феврония, но…

— Знаешь, на самом деле, многие здесь теряли память. Не одни тысячелетние вампиры. И это всегда имело под собой основу. Воспоминая — порой хуже любого проклятия. И ничего другого ты не хочешь забыть сильнее, чем саму себя… Мне не стоило пытаться искать своё прошлое …Я словно вскрыла старые раны, истинные причины которых так и останутся мне неизвестны. Подумай, разве не прекрасно однажды проснуться, ничего не помня, и начать жить заново? Стать другой?

— У меня бы… не получилось. Сохранилось бы слишком много чувств. Скорее, без нужной ясности они бы начали сильнее буянить.

— Но твои воспоминания такие печальные!

— Вы знаете, о чём они?

— Нет, но этот лизиантус… От него исходила такая боль!

— Воспоминания в него поместили вы?

— Нет, вернее, не помню, может и я, но без понятия как это сделала. Я лишь понимала, что в нём таится часть тебя. Но та, которая заставит страдать. Тебе правда были необходимы эти страдания?

—…Но они всё-таки мои. И я не должна отказываться от них. Как бы мне не было больно…

— Прости, что скрыла это от тебя, дитя моё! И эти истории! Но, но…я так не хотела, чтобы ты уходила! Клянусь, дело не в твоей вкусной крови, не в одной ей! Мне просто… — Феврония подняла заслезившиеся глаза и мягко положила ладони мне на щёки. — Нравишься сама ты, Карина. Правда-правда, ты очаровательна! И мне очень радостно жить с тобой!

Она впервые назвала меня по имени.

И я поверила, что эта женщина — жестокое чудовище?

А вдруг Феврония специально разыгрывает передо мной это представление, чтобы вновь заручиться доверием? Нет, о чём я только позволяю себе думать! Вся эта доброта, все эти слова. Это никак не может быть ложным. Так ведь? К чёрту этого лесника с его помешанными теориями! Я хочу верить Февронии! Однако…

— Вы тоже мне нравитесь, Феврония, — тихо сказала я, обвивая её стройную, но мягкую фигуру. От волос её шёл лёгкий аромат земляники и ромашки. — И, даже если раньше вы совершали что-то страшное, сейчас я всё равно вижу в вас доброго и дружелюбного человека…то есть, я хотела сказать вампира, ахах!

— Спасибо, нектарик, — сквозь слёзы произнесла она и сжала меня в объятиях.

Эхех, да уж дружба у нас вышла не совсем здоровая, ну ладно. Возможно Феврония всегда была и будет весьма необычным вампиром или то являлось простым следствием того, что она регулярно взаимодействовала с плитой, но тело её совсем не ощущалось холодным.

Да, наверное, Феврония — самый тёплый вампир на свете.

Однако я не могу вечно укрываться в этом тепле. Рано или поздно мне придётся покинуть его.

— Феврония… я не могу бросить начатое. Мои воспоминания всё равно…бесценны, и я должна их вернуть. Нахождение некоторых в заброшенном доме, наверняка, не было случайностью. И пора пойти искать другой.

— Боже, птичка! Неужели никак не обойдёшься без того?

— Нет.

— Ох, ох! … Что ж, тогда искать долго не придётся, — сильнее прижав меня к себе, произнесла Феврония. — Другой заброшенный дом находится в конце тоннеля под моим подвалом.

Дом спасения. Часть 1 Преддверие

То, что внезапно сподвигло меня идти дальше на поиски своей истории, вряд ли можно назвать пробудившейся смелостью. Скорее мной двигала отчаянность: я должна была во что бы то ни стало воскресить другие события моей жизни, те, которые, возможно, заткнут предыдущие, затмят их или…подведут к более обнадёживающему финалу… Я боялась. Что воспоминание, превратившееся в паноптикум унижения и презрения к себе, станет последним… Вырастая из эпизода в детстве, он, как и книжные воспоминания, протянулся гораздо дальше, но до какого конкретно периода, я не смогла отследить. Удивительно и жутко, но похоже и при своеобразной реставрации памяти некоторые события далёкого детства я помню гораздо отчётливей, чем самые поздние.

Хоть выбор о дальнейшем опасном похождении был твёрдо сделан, я не рвалась сию же секунду собираться в путь. И Феврония, конечно же, не горела желанием возвращать меня на смертоносную волю как можно скорее. Повисшая между нами ласковая, но печальная атмосфера расставания подействовала на неё так, что она почти перестала пить мою кровь. Я предлагала, но Феврония упрямо отказывалась.

— Я бы не хотела, чтобы вы голодали, — хмурясь, говорила я.

— Не беспокойся, душечка, я правда не хочу есть. А если вдруг сильно захочу, то попрошу тебя, честное слово! Или могу пойти половить кроликов в саду. Но, главное — тебе сейчас надо набираться сил перед…испытанием. Об остальном не волнуйся, прошу тебя!

На том и порешили.

Воспалилась идея возобновить расспросы насчёт монстров, но я посчитала, что лучше будет пока ограничиться добыванием информации только насчёт дома в конце тоннеля. Однако Феврония мало что сказала дополнительно: о конкретной сущности этого места, помимо его очевидной связи с Хозяйкой, ей было неизвестно. Видела она его всего раз, причём случайно, и сразу же, поняв на что набрела, помчалась прочь. Единственное, что она узнала, — имя проклятого места.

Дом спасения.

Очередное оптимистичное название, которое на самом деле либо является приманкой, либо подразумевает что-то другое. Я вспомнила о названии дома, где был заперт Серлас. Пробовала его спросить, знает ли он что-нибудь об этом. Ожерелье не шевельнулось.

Прошло три дня с момента оглашения моего выбора. Больше затягивать было нельзя, и я сообщила Февронии, что на следующий день отправлюсь в заброшенный дом. Весь вечер она грустно вздыхала и до позднего часу повторяла, чтобы при малейших сомнениях насчёт своей затеи я не стеснялась бежать обратно к ней. К её стискивающим почти до удушения объятиям прибавились и громкие (но чисто дружеские) чмокания, которыми в ту ночь был полностью захвачен мой лоб.

Утром на кухне меня встретил новый необычный и приятный запах: Феврония приготовила сырники с тыквой, а также малиновый чай с молоком и персиком. Последнее вышло довольно нежным и успокаивающе-бодрящим.

Феврония присела рядышком со мной и приобняла за плечи.

— Как тебе завтрак, солнышко? — помаленьку попивая из своей кружки, спросила она.

— Всё чудесно, спасибо, — хрупко улыбаясь, ответила я.

— Ты… всё-таки хочешь пойти?

— Мне это нужно.

Феврония удручённо и одиноко погрузила взгляд в своё колеблющееся в кружке отражение. Да, как уже мной давно выяснилось, стереотип об отсутствии того мою очаровательную любительницу крови тоже не касался.

— Но, Феврония, я …же не уйду навсегда. После того, как обыщу тот дом, обязательно вернусь к вам!

— Но потом снова уйдёшь. На поиски других воспоминаний… — тихо ответила она.

— Да, но… как только их все верну…обещаю, что при возможности ещё навещу вас!

— Правда? — приободрилась Феврония, поднимая взгляд с чая.

— Да, да!

— Спасибо, лапушка! — проворковала она и, отложив кружку, прильнула полностью ко мне. — Знаешь, лучик, я благодарна не только за твою безмерную доброту! Всё это время, что мы были вместе…Я действительно почувствовала что-то новое и невероятное…Общение с тобой и забота о тебе…Я словно стала больше, чем вампиром. Вернулось ощущение сохранившейся во мне человечности, которою я порой отчаянно пыталась отыскать ранее. Теперь точно знаю, что никогда не стану такой, как другие обитатели леса.

— Вы бы и не стали, — робко сказала я, боясь одним неосторожным словом, предлогом, буквой или даже звуком загасить этот трогательный светоч откровения.

— Спасибо, милая! И помни, какие бы ужасные тайны тебе ещё ни открылись о себе, я тоже верю и всегда буду верить, что ты — прекрасное создание!

Я широко улыбнулась, стараясь выразить в своей улыбке всю горячую благодарность и её многочисленные оттенки к Февронии.

Чёрт, как мне быть, если придётся навсегда покинуть этот мир?

Как я смогу оставить Февронию там, где, возможно, только она имеет живое человеческое лицо? Или может я найду кого-то ещё из добрых существ? Как теперь искать выход отсюда? И, смогу ли я, найдя его, попрощаться с Февронией?

…Лучше решать проблемы по мере их поступления, чтобы не надумать себе лишних обязанностей.

А сейчас…мне предстоит спуститься под землю.

И пойти на новую встречу с кошмаром.

***

Подвал встретил нас угрожающей тишиной, что напитывалась чем-то зловещим с каждой пройденной ступенькой. На сей раз нас вёл в основном фонарик Февронии, хоть и Серлас вновь галантно предложил свой кварцевый свет. Я мягко отказалась и посоветовала призрачному воину пока отдыхать.

Весь путь Феврония не выпускала моей руки. Взгляд её беспрерывно метался по комнате. В какой-то момент он натолкнулся на раскрытые часы, что показывали то же «время», в котором я их оставила.

0:01

В груди забила тревога. Я вдруг поняла, что совершенно забыла про этот показатель опасности, согласно чему обстановка сейчас была не самой спокойной.

Поймав мой испуганный и вопросительный взгляд, Феврония напряжённо, но тепло улыбнулась:

— Не переживай, птенчик! — шёпотом промолвила она, погладив меня по голове. — Всё хорошо, пока единица не движется дальше налево.

— А что значит нынешнее число? — ещё тише спросила я, но Феврония, к счастью, услышала.

— Значит она ходит где-то неподалёку. Но… — моя малиновласая опекунья осторожно посмотрела на накрытый прямоугольный предмет, возвышающийся над всеми остальными. — …к нашим вратам пока не подошла.

— П-почему зеркала? — только и сумела выдавить я, задав не слишком конкретный вопрос.

— Первопричина вряд кому-то известна. Даже наш специалист по лесу многое знал лишь приблизительно... Но утверждал, что зеркала — это двери, которые она всегда может открыть.

— От них нельзя избавиться?

— Нет. Зеркала не просто помещены в каждом доме и удобном для неё месте…Они вбиты в ткань нашего мира, и если кто-нибудь нанёс бы даже малюсенькую трещину одному из них, то жестоко бы поплатился за это. Тем или иным образом…

— А покрывала?

— Конечно это ничтожная защита. Но они хоть как-то могут замедлить её приход.

Феврония подвела меня к проёму между двумя огромными ящиками и быстро протиснулась через него, утягивая за собой. За ними, посреди округлого свободного пространства стоял ещё один. Я всё поняла и до того, как малиновласая подруга, тихо вздохнув, указала на него и первой принялась сдвигать. Квадратный люк, суровая замочная скважина. Феврония покопалась в своих карманах, явно желая в этот момент, чтобы ключ внезапно потерялся, и в конце концов с радостью рыбака, выудившим труп, достала его.

Увидев, что необязательно совершать травмоопасные для меня прыжки, ибо в люк была встроена лестница, я с лёгким облегчением вздохнула.

— Обещаю, я вернусь как можно скорее, — крепко обняв Февронию, произнесла я. Вдруг почувствовала, что объятий почему-то стало маловато в этой ситуации. Хорошо, что Феврония была не намного выше меня. Опережая невыносимое смущение, я потянулась к уже почти родному лицу и быстро, едва ощутимо поцеловала в щёку. Фонарь слегка дрогнул в её руке, затем Феврония тихо засмеялась и в ответ сердечно чмокнула меня в обе щёки.

— Хорошо, лапик!

Она хотела отдать мне фонарик, но я отказалась, сославшись на помощь Серласа.

Когда я уже спускалась, Феврония сказала напоследок.

— Будь осторожна! Недалеко от входа есть яма и довольно глубокая!

— Х-хорошо.

— Я оставлю дверцу открытой, но в случае…худшего…увидишь её вновь захлопнутой. Это вряд ли произойдёт, но если будет…! То лучше пережди!

— … Ладно.

— Удачи!

— Спасибо.

И я начала потихоньку опускаться, стараясь не оступиться и до последнего момента не терять луч фонарика из виду.

***

Рядом со входом или, точнее, выходом в тоннель действительно раскинулась немалая яма, чёрная и сочащаяся холодом, словно раскрывшийся вход в подземную бездну. Голова пошла кругом при одном взгляде на неё. Феврония избегала направлять свет фонаря в эту сторону, и я, решив не искушать затаившееся ещё многое неведомое, поспешила отдалиться от дыры.

Серлас не заставил меня и секунды ждать кварцевого маяка, когда я вышла из-под покровительства феврониного фонаря. Сияние талисмана немного смягчило краски стен, затонувших в темноте, возвращая им более доброжелательный вид. Насколько, конечно, он возможен для заброшенного тоннеля.

Что ж…пора идти. Смело в новый путь, Карина. Как говорится, фортуна любит смелых. И если она примет мои похождения за проявления смелости, то, может, вознаградит. И я найду то, что сделает меня сильнее.

В конце концов, не могу же я состоять из одних слабостей?

Я должна быть больше этого…

Шаг один. Шаг второй. Однажды они перестанут быть тяжёлыми.

Тоннель пока просторный, но из его стенок местами выпячиваются довольно острые камни, похожие на гигантские человеческие зубы. Лучше держаться от них подальше.

Дорога однозначно прорывается вперёд, однако я не перестаю время от времени переспрашивать Серласа, в правильном ли мы идём направлении, на что он, как одухотворённый указатель, вытягивается вперёд.

Надеюсь, ему уже не приелись мои бесконечные расспросы и благодарности.

Становится холоднее…Или мне то кажется? Серлас чувствует, что я начинаю дрожать, и тут же одаривает теплом. Улыбаюсь и глажу его, благодарная в этот момент ни за что другое так сильно, как за то, что добрый призрак воителя со мной и делает окружающий мрак, засыпанный запахами сухой земли и старых камней, менее страшным и холодным.

Долго ли, коротко ли, я дошла до места, где тоннель без особого стремления к изящности решил сузиться и предложить мне наклониться.

Уменьшившийся проход был преодолён без проблем, но в следующую секунду глазам открылось нечто чудовищное. Рой гигантских и адски острых зубов. Я издала испуганный писк и собралась кинуться назад, но меня привели в чувства лёгкие шлепки Серласа по груди. Я присмотрелась и едва не рассмеялась от собственного заблуждения.

Никакого Левиафана передо мной не обнаружилось, лишь содружество огромных кремовых сталактитов. Тоннель привёл меня в пещеру, сплошь обросшую естественными каменистыми украшениями, что вылеплены в различные заострённые и рваные формы. Некоторые минеральные выросты походили на причудливые башни, многоярусные торты или лес обломанных свечей различной длины. Меня так заворожило это странное, но по-своему прекрасное произведение пещерного искусства, что я на какое-то время и позабыла, зачем изначально пришла сюда. Мне безумно захотелось прикоснуться хотя бы к одному из этих чудес природы.

Интересно, а каковы они на вкус? Может, прямо как затвердевшие взбитые сливки? Так, это уже чересчур, поумерь-ка свой пыл, Карина!

К счастью, Серлас вроде отнёсся к нашей остановке и моему впадению в мечтательное настроение с пониманием и не торопил.

С восторгом и возбуждением я приблизилась к одному сталагмиту с округлой фигуркой и положила на него обе ладони. Ледяной и шершавый. Как приятно нащупывать все его изгибы и неожиданные узоры!

Я могла бы, наверное, долгими часами любоваться и с трепетом трогать пещерные богатства, но разум строго напомнил, что надо вернуться к делу. Я обратила взгляд к столпившимся лжеклыкам, что первыми встретили меня. Вскоре поняла, что они прочно перегородили путь к чему-то. Я взглянула на Серласа, и он без промедлений указал вперёд.

Либо Феврония забыла о факте этого препятствия, либо оно образовалось здесь после её визита. Думаю, нет смысла возвращаться и пробовать отыскать подходящие инструменты при моей сноровке в подобных делах.

Так что, действуем предельно грубо, неосторожно, с сожалением, но быстро.

Радуясь, что на мне были надеты предельно крепкие ботинки, я напрягла ноги и принялась выбивать хемогенные сосульки.

***

С каждым сталактитовым обломком, усиливались опасения, что вот-вот всё вокруг громогласно зарычит, как пробудившийся монстр, которому бесцеремонно выбивали зубы. Но окаменевшие длинные капли в поражении падали, не производя за этим никаких откликов матери-пещеры. Та из них, которую я сбивала с наибольшим трудом, выглядела самой острой…и красивой. Я не дала ей упасть, в последнюю секунду поймав. Обласкав её пальцами, поместила в подмышку. Пусть останется со мной как «трофей». К тому же, в крайнем случае она может послужить и как оружие.

Наконец, клыкастая минеральная стена была разломана, и я раскрыла её секрет. Небольшая деревянная дверь. А над ней намазана чем-то коричневым надпись.

Дом спасения

Привычно набрав в грудь дополнительного воздуха, я переместила сталактит в правую руку, крепко зажав его в ней, и шагнула вперёд. Дверь здесь также открывается вовнутрь. Толкнув её, я без лишних прелюдий пошла в глубь темноты. Заброшенного, но отнюдь не пустого дома.

***

Обезглавленное тело ещё дёргается… Как символично.

***

Что нынешний дом значительно отличается от предыдущего мне стало понятно, не только по первым выхваченным сиянием кварца предметам убранства, но и по неожиданно почти приятному запаху, глубоко проникшему в ноздри.

Что-то похожее на сушёную ромашку и пепел. Насколько я вижу, стены состоят из какого-то светлого дерева или камня. По ним, от самой двери, охватывая всю комнату, прорезаются непрерывные и извилистые линии, что сходятся в большой рисунок безлистого дерева. Там, где кончаются корни, взгляд падает в некий каменный альков.

Да это же камин!

Однако он во всех смыслах пуст. Вокруг него развешано много трав, но стоит мне подойти и притронуться к ним, как они рассыпаются скопищем мёртвых кусочков. Вздор мой бродит по комнате и находит тумбы, увенчанные многочисленными книгами, пустыми колбами, ступами, флаконами и ошмётками воска. Убрав грозно выпирающий сталактит в подмышку, я взяла одну из книг и осторожно открыла.

Страницы не были девственно чистыми, как в доме у Серласа, а напротив, все исписаны. Однако было в них то, что заставило сердце напряжённо поджаться. Абсолютно всё написанное было перечёркнуто, так яростно, что невозможно было разобрать ни единого слова, а то и буквы.

Закрыв книгу, я поспешила положить её на место.

Ладно, мне нужно искать предмет, выделяющийся среди прочих. И, вероятней всего, это книга.

Я принялась вглядываться в каждую вещь, ища в ней хоть малейший признак «непохожести». На круглом столе, ближе к центру комнаты, меня притянуло к себе слабое красноватое свечение, еле-еле выбивающееся из-под стопки книг. Выуженная массивная книга была покрыта выпуклым орнаментом в форме цветущих лиан, окруживших закованный в звезду круглый рубин.

Гримуар — такое слово первым приходит на ум при взгляде на сие книжное творение. Пожалуй, оно и было самым верным обозначением. Я раскрыла книгу, и сию же секунду она зафонтанировала ласковым красным сиянием, залив им всю комнату. А затем и моё сознание с душой. Ко мне пришла страсть и лёгкий задор. Всё внутри вспыхнуло множеством воспоминаний.

Как и те, что были подарены золотой книгой, они не слишком чёткие, но оттого не менее яркие и воодушевляющие.

Я помню…что когда-то любила учиться. Не только в школе, но и в общем. Мне так нравилось узнавать всё новое, даже очень необычное, что я могла увлечься самыми разнообразными вещами — литература, история, языки, шахматы, математика, танцы, рисование, пение, вышивание, динозавры, оккультизм, гадание, суеверия…

Да, меня интересовало всё, что так или иначе могло расширить границы моего мира …

Я обожала проводить чудные «эксперименты» и всячески пытаться разгадать всевозможные головоломки.

Какие тайны хранит эта страница истории? Надёжен ли рассказчик в этом учебнике?

Какая символика лежит в основе этого цвета у нас? А у других народов?

Удивительно! То, что символизирует в одном месте жизнь, в другом может означать смерть…

Интересно, а почему тираннозавр рекс назван королём ящеров, раз на самом деле он не был самым крупным и сильным?

А получится ли у меня какое-нибудь волшебное зелье, если смешать все загадочные флаконы, ютящиеся в ванной? Эликсир молодости, чтобы вечно оставаться в «лучшем возрасте»? А, может, лучше какое-нибудь зелье взросления, чтобы поскорее стать зрелой и независимой?

Или то, что дарует мне бесконечные силы во всём? ... Избавит от страданий?

Как будет по-английски «я люблю тебя»? А по-французски? А по-немецки?

По-моему, это самая важная фраза. Даже важнее, чем слово «привет» и универсальное «о'кей».

Через какое время машины встретятся? Разве в таком случае, не будет столкновения? Это страшновато…

Как выразить эмоции в рисунке? Избавиться от кривых линий?

Вышел ли мой танец изящным, как я и хотела?

Да, я рвалась постичь многие сферы жизни. И была рада показывать своё рвение в учёбе.

Но потом…

«Фу, ну и бесящая же ботанша эта Стахова! Она вообще хоть когда-нибудь из учебников вылезает?

Хватит тратить время на всякую дрянь! Изучай полезные вещи!

Что ты вечно задаёшь тупые вопросы!

Ха-ха, серьёзно, тебе интересна эта хрень?!

Твоего мнения здесь никто не спрашивал, сопля ещё зелёная!

Ты такая маленькая, а уже страдаешь?

Ерунда! Что она может в этом понимать! Строит из себя не пойми кого!

На кой чёрт ты что-то учишь, если не собираешься в этом реализовываться?!

Почему ты выступаешь так бездушно?! Ты должна вкладывать эмоции в свой танец, чтобы по-настоящему зацепить зрителей!

Для чего ты здесь?! Это что, просто какой-то кружок для тебя!?

В тебе должна быть соревновательная злость, если хочешь побеждать!»

Почему...почему я всегда так нуждалась в одобрении других? И зачем я везде должна быть вовлечена в грёбанные состязания!

От разрывающих пополам печали и горечи я столь сильно сжимаю книгу в руках, что в какой-то момент слышу её хруст. Это немного приводит в себя. Повздыхав и подержав для утешения тёплого Серласа, я в конце концов устремляю глаза на покрытые алыми буквами страницы.

Притча о последней ведьме. Часть 1

Decorde exeunt cogitations males

Из сердца исходят дурные помыслы

(Евангелие от Матфея, глава 15)

На заре шестнадцатого века, когда во многих образованных и сильнейших кругах Европы ещё горела вера в грядущее время, в одной оторванной деревне разразилась эпидемия чумы. Среди населения не нашлось толковых лекарей, а случайно прознавшие о печальных вестях города не торопились оказывать помощь. Лишь явившиеся однажды в самый неудачливый из них яростный ропот, приподнятые вилы да болезненные стоны побудили местную церковь принять скорейшие меры. Посылать чумных докторов в богом забытую глушь они ни за что не собирались, ибо те могли внезапно понадобиться куда более ценным местам. Церковь объявила бунтовщикам, что эпидемия пробуждена ничем и никем иным, как обратившимися к дьяволу ведьмами, которые прокляли деревню. Потому, первым делом, необходимо было призвать членов Святой инквизиции…

***

Небо сковали чернеющие тучи. В толпе худощавых зрителей пошли вопросительные переговоры, дополненные весёлыми смешками и испуганными возгласами.

Приговорённая подняла замученные глаза, и в них заколыхалась слабая надежда. Слуги церкви озадаченно замерли у обнесённого соломой и хворостом столба.

Рассекающая горизонт багровая фигура инквизитора оставалась невозмутимой. Однако, если бы кто-то отважился рассмотреть его, то возможно бы заметил, что мужчина с трудом прогонял просящуюся на лицо хмурость.

Какого чёрта, нежели астролог одурачил его?!? Сегодняшний день должен был стать идеальным для казни! Её откладывание из-за какого-то каприза природы могло посеять лишние толки у без того излишне суеверной деревенщины.

Инквизитор уже готов был мысленно молится кому угодно, лишь бы изгнать подлость неба, но тут раздался неистовый громовой раскат. Тучи выстрелили гигантской молнией, которая смертоносной трещиной упала прямиком на голову девушки, привязанной к столбу. Агонический вопль разрывал воздух недолго. Последовал дождь, словно в насмешке поя сгоревшее без огня тело.

Инквизитор, пряча победную усмешку, торжественно развёл руки, обращаясь к толпе:

— Мы стали свидетелями подлинного божественного знака! Даже больше! Верховного суда, низвергшего слугу Сатаны в ад! Мы на верном пути! Рассадник ведьм почти иcкоренён. Осталась каз…найти последнюю ведьму, и деревня освободится от ига чумы!

Толпа ответила радостным рокотом.

Что ж, дела покуда складывались как нельзя лучше. Если и Дьявол, и Бог существовали, то, вероятно, оба находились на стороне церкви.

Поиски последней ведьмы не должны составить большого труда. Однако не стоит торопиться, её поимка должно гармонично сойтись с ослаблением чумы. А то один чёрт знает, что бестолковая чернь себе надумает.

Ещё одна «иная» женщина и всё будет кончено. Тем или другим образом.

Ястребиный взгляд инквизитора случайно скользнул за гущу толпы. И неожиданно нашёл нечто такое, что захватило внимание.

Среди одичалых и бездумных лиц вспыхнуло совершенно инородное во многих отношениях. Преисполненное странных чувств, чего-то пытливого, трепетного и того, что у поэтов, наверное, носило бы название «чистота» и «мечтательность».

Некая девушка, довольно красивая. Хрупких форм, с пышной гривой рыжих волос. Поймав взор инквизитора на себе, неизвестная вздрогнула и поспешила слиться с толпой.

***

Корделия облегчённо вздохнула, когда поняла, что ей удалось спрятаться от пугающего, но оттого не менее прекрасного священного лика. Хотя она точно знала, что последние слова инквизитора были не о ней, никак не могла унять испуг, охвативший сердце. Возможно, и в том тоже проявлялось его величие, что он способен был заставить абсолютно каждого усомниться в своей безвинности.

Впрочем, так ли Корделия была безвинна?

Подувший злобно ветер внезапно вырвал её из толпы и задрал рукава платья.

Корделия, ужаснувшись, поспешила поправить их. Никто не должен был видеть её ужасных рук, окрашенных в синяки, на которые были так похожи тучи над головой. Но синяки девушки порой оказывались и темнее их.

Спеша домой, Корделия была вынуждена выбрать короткую тропу, которая проходила рядом с деревенским кладбищем. Девушка старалась отворачивать непослушные глаза, но невольно замечала многочисленные трупы облепляющие стены последнего земного пристанища. Воздух душил смрад смерти. И казалось, его никак не могли заслонить и огромные столпы дыма, которые всё чаще изрыгало кладбище — то было сжигание тел, проклятых страшной болезнью.

Корделия прижала наполненный травами платок ко рту и схватилась крепче за висевшую на шее шишку кедра, что когда-то дала мама… Хотя многие неблагосклонно относились к беглой чудачке, всё же высказанную задолго до чумы идею обегаться от чудовищной вони при помощи ароматных растений признали разумной и нынче следовали примеру её дочери.

Люди встревоженно спешили по домам, некоторых грозно окликали церковные стражники, приказывая прекратить «гулянья».

Последний месяц без того изолированным от всего мира жителям деревни стали редко позволяли покидать и дома.День казни ведьм был одним из немногих таких дней милости и временной свободы. Ибо в это время слабели путы дьявольских миазмов, ведь нанесён был решительный удар коварным служителям Сатаны.

Священные борцы с нечистью говорили поначалу, что карантин продлиться не более сорока дней. Но вскоре сообщили, что сия битва оказалась гораздо тяжелее, чем предполагалось, потому потребует больше времени.

Не все семьи сумели вовремя закупиться и запастись едой на долгий срок, потому иногда тайно пробирались на негласно действующий рынок.

***

Как бы Корделия не торопилась, она не смогла вернуться вовремя. В то хрупкое и неопределённое «вовремя», которого она редко могла достичь, даже когда никуда не сходила с должного маршрута. В первые же мгновения переступания через порог её ужасная оплошность становилась яснее обжигаемого дневным солнцем луга.

— Корделия! Где тебя чёрт носил!? — в стену, слева от девушки, на бешеной скорости прилетела тарелка и, не выдержав столкновения, распалась на мириад частей.

Всё хорошо, раз отец не целился прямо в неё, значит был не так уж и зол.

— Прости, папенька! Я…замешкалась при выборе яблок…и…

— И? Где ты ещё была, дрянная девка! Каким блудом занималась?!

— Клянусь, папенька, ничего подобного не делала! Я лишь…на казнь посмотрела.

— Нечего тебе там делать, глупая девчонка! Не женское это дело казни посещать. Во были же времена, когда запрещали вам, женщинам, это делать… А сейчас что! Слишком многое стали позволять! И ты совсем отбилась от рук! Удумала пойти по стопам своей пропащей матери?!

— Нет, этого никогда не произойдёт! Обещаю!

Затем последовали заверения и клятвы Корделии в вечном послушании и почтении отца. Это происходило в последнее время едва не каждый день и давно превратилось в нечто сродни строгому семейному ритуалу. Чаще всего он способствовал смягчению отца. Тяжёлой смене его горделивого гнева на снисходительную милость. Но порой даже он был бессилен пробудить мягкость в его ожесточившейся привязанности к дочери.

— Нет, я не верю тебе! Обнадёживаешь меня лживыми обещаниями, а в сердце жаждешь бросить, как и твоя мать!

С этими словами в этот момент всё было потеряно. «Небольшая» злоба стала огромной, как разросшийся гной на неочищенной ране. И никакие дальнейшие слова не останавливали кулаки и пинки. Всё, что могла и должна была сделать Корделия — перенести это.

***

Удивительная история несчастной любви, а точнее нелюбви отца и матери девушки, наверное, была известна не только всем в деревне, но и за её пределами. Однако эта история начиналась задолго до встречи, положившей начало разрушительному союзу.

Однажды, в некой деревне, жена сапожника родила девочку. Дело случилось вечером, когда кое-как вынесшая очередной день торговли, женщина возвращалась домой. И вот будущая дочка принялась подавать ярые намёки, что вот-вот появится в горьком мире божьем. Не успев добежать до повитухи, женщина решила подарить жизнь дитю прямо у стены дома. Новорожденная упала в траву, покрытую лишь вечерними кристаллами росы. Тем самым, как ни странно, родилась куда в более здоровых условиях, нежели её старшие сестры и родители. Так она и получила своё необычное, похожее на короткое заклинание имя, которое мать когда-то случайно прочитала в книге, оставленной полуобразованным, ныне почившим родственником. Авиталь. Сапожник и его жена не помнили, что именно значило имя, лишь то, что оно как-то было связано с росой. Но родственник страстно упрашивал при появлении ещё одной девочки дать ей это имя.

Хотя девочка вскоре по всем правилам прошла через пренеприятную ей процедуру крещения, то не уберегло её полностью от нападения нечисти, произошедшее спустя три месяца.

Ночью, во время полнолуния, что в каждых тогдашних поверьях было окрашено безусловными злыми свойствами, в дом к сапожнику прокралась старая косматая ведьма. Родители проснулись, услышав хриплые бормотания, и тут же увидели склонившуюся над люлькой косматую фигуру. Муж и жена раскричались, бросая в сторону нечисти одно проклятие за другим. Старуха же зашлась надменным, печальным смехом и внезапно исчезла.

***

Куда подевалась ведьма и с какими дьявольскими умыслами хотела похитить Авиталь, так и осталось неизвестно. Однако родители были убеждены, что на дочку наслали порчу, и едва утром солнце коснулось остроконечной крыши их дома, понеслись в церковь. Злые силы похоже взревели в Авиталь, уже когда её родители взошли на паперть, ибо малютка с того самого момента начала дрыгаться и кричать. Ничто, даже почти успешные попытки девочки опрокинуть ритуальную чашу, в которую её торжественно окунал священник, не способно были заставить родителей усомниться в поторопленном обряде очищения. Авиталь однако не прекращала плакать и, мужчина, сжалившись, прервал обряд, прижал её к своей белой мантии и, поглаживая, попытался успокоить. Вспомнил он вдруг про маленький пучок сушеной лаванды, которую однажды случайно купил у странной женщины на базаре, и с тех пор носил с собой, наслаждаясь успокаивающим ароматом.

Священник протянул сухие цветы в крошечные ладошки, и Авиталь, огорошено воззрившись на него, крепко схватилась за подарок. Родители подумали, то — часть ритуала, и отнимать у девочки незнакомую траву не стали.

Увы, не существовало обряда, разгоняющего кривотолки, как крещение и лишние молитвы над младенцем разгоняли суеверные родительские тревоги. Скоро по всей округе разнеслись слухи, что в семье сапожника растёт помеченное ведьмой дитя, одна встреча с которым могла принести несчастье. Не прошло и трёх дней с «очищения» Авиталь, как в доме сапожника кто-то пробил окно камнем с кровавой надписью «сгинь», затем вывалил во дворе несколько бочек с рыбьими потрохами и повесил на забор труп кошки. Не зная, кто точно был виноват в сеянии слухов, сапожник поколотил на всякий случай всех дочерей за болтливость и принял решение переехать. Кое-как собрав достаточно денег для приобретения нового дома, семья купила небольшой участок на окраине города, достаточно далеко от бывших соседей, и зажила по-новому и счастливому. Вернее, последнее родителям только казалось, ведь злая молва стала далеко не единственно сложностью, связанной с Авиталь…

***

Девочка росла нелюдимой, ещё с раннего детства в ней наблюдали чудачества, приводившие ровесников в недоумение или смущение. Так однажды, вместо того, чтобы продолжать предаваться вполне естественной беготне среди других детей на полянке, Авиталь вдруг остановилась и начала внимательно осматривать незнакомый лист, попавшийся ей по ноги. Девочке вздумалось не просто подобрать его, но обойти каждого знакомого и выведать хоть что-нибудь о причудливой находке. Хватало и других странностей в её поведении, выражавшихся в собирательстве всякой травы, веток и цветистых камней — всё из того размещалось на её спальном месте и подвергалось тщательному осмотру. Старшая сестра однажды отколошматила девочку за чрезмерное засорение спального мешка, но Авиталь и не думала убирать ничего из своего скопища. Это ещё не говоря о том, она постоянно носила на шее шнурок с пучком сухой лаванды, даже когда спала.

Родители вскоре после очищения Авиталь узнали, что чудной подарок священника был совсем не обязательным элементом обряда, и хотели выбросить его. Но девочка безутешно завопила, стоило им отнять сушёной букетик, потому они вернули его обратно. Дни, месяцы и годы шли друг за другом, а Авиталь всё не желала расставаться с маленьким подарком, требуя его присутствия всюду, даже во время купания, и в конце концов, видно, породнилась с ним. Сапожник и его жена готовы были мириться с этой неприятной мелочью, пока дочь послушно носила крест поверху.

Авиталь выудила из многих неохотных ответов родителей, что благоухающий подарок был дарован одним добродушным священником из деревни. После девочка принялась настойчиво упрашивать отвести её к нему, чтобы она могла хотя бы спустя много лет поблагодарить его. Просьба была столько же нелепа, сколь и опасна, потому родители не сочли нужным даже давать ответ на неё. Авиталь была недовольна, но со вздохом приняла их однозначное молчание.

Но одним осенним днём девочка осмелилась попросить у родителей немыслимое.

— Я очень хочу учиться. Почему вы не можете отправить меня в школу?

Сапожник тогда впервые сам решил побить младшую дочь, поучив её уму разуму.

— Глупая девчонка! — взревел он. — Думаешь женщину, да ещё и простую деревенскую девку пустят на тамошний порог?!Да и родись ты мальчишкой, немногое бы изменилось: от школы толк лишь для знатных кругов и богачей! Или для жаждущих идти по духовным стопам!

— То есть в церковь? Я совсем не против…

— Удумала в монастырь уйти, ещё чего! Твой верный удел — стать примерной женой и матерью, а не над книгами корпеть!

Авиталь то и дело повторяла своё желание, указывая на книги, пылящиеся в их шкафу, загадочные тексты которых девочке так и не удалось расшифровать. В конце концов, родители были вынуждены пригрозить сжечь её бумажки, коли она не угомонится. Такой воспитательный выпад девочка восприняла крайне близко к сердцу и со слезами на глазах помчалась во двор. Родители кинулись следом, но, когда оказались снаружи, их дочери уже след простыл.

Авиталь больше месяца искали во всех закоулках города, но так и не нашли. Жена сапожника сокрушалась, на кой бог даровал ей такое несносное дитя, не способное внять ни слову родительских наставлений и обрести нужную послушность.

Однако по прошествии третьего месяца блудная дочь возвратилась и даже с повинною. Родители согласились принять её обратно, посадив строптивую девчонку на неделю на хлеб и воду.

А приключение Авиталь выдалось совсем не простым. Заранее предвидя трудности, девочка сорвала первые попавшиеся растения и долго втирала их в лицо, пока оно не приобрело цвет, спугивающий любого бандита и насильника. Когда через пару дней нежданный обильный ливень смыл её спасительный окрас, Авиталь пришлось чаще тайком взбираться во всевозможные повозки. Ни разу не были верны предположения отца и матери, что дочь бесцельно бродила по различным подворотням. На самом деле девочка отправилась и прибыла в определённое место. Скромную деревенскую церквушку, где утешал, молился и проповедовал самый милосердный священник Авиталь сразу почувствовала, что нашла именно того человека, который подарил ей сухой лавандовый букетик во время «очищения», узнала его всем существом. Он, разумеется, не узнал её, но этого и не нужно было для его радушного приветствия, коим мужчина равноценно одаривал каждого, сколь бы разительны не были различия между прихожанами.

Авиталь скрыла правду о своём появлении, но весьма прямодушно перешла к просьбе обучить её грамоте. Не могла она жить, не постигнув в своей жизни тайну хотя бы одной книги! Простодушный священник был тронут пылом девочки и согласился не только тайно исполнить её желание, но и дать приют.

Прилежная Авиталь схватывала на лету и уже меньше, чем через три месяца освоила азы чтения и писания на родном языке и попутно начала осваивать латынь. Священник тем временем привязался к необычной и любознательной девочке и порой любил побаловать её не только внеурочным вниманием, но и сладостями да экзотичными фруктами.

Авиталь, терзаемая сомнениями и смутным чувством вины, всё-таки призналась, что сбежала из дома. Вопреки её опасениям, мужчина не разгневался, а выглядел скорее опечаленно.

— Тебе стоит возвратиться к родичам, дитя моё, — сказал он.

— Но святой отец, я не хочу к ним. Мне там совсем не рады. Они не хотят, чтобы я стала мудрой, как мечтаю.

— …Порой наибольшая мудрость заключается в том, чтобы не сражаться с обстоятельствами, а приспособиться к ним.

— Почему все ругают меня просто за то, что я пытаюсь делать то, что мне нравится?

— …Жизнь полна жестоких запретов, которые прочно укоренились среди нас. Ты мыслишь очень смело и свободно, но, боюсь, люди не поймут и не примут этого. — мужчина нежно взял её за руки и с доброй назидательностью произнёс. — Страсть в душе твоей прекрасна, береги её и будь осторожна с тем, кому её являешь. И помни, что всегда, когда бремя жизни будет казаться тебе невыносимо тяжёлым, ты можешь прийти ко мне. Я никогда не буду осуждать тебя, даже если то сделают все остальные. Но пока ты должна попробовать прижиться в этом мире, дитя моё.

Авиталь, еле сдерживая слёзы, крепко обняла мужчину на прощанье и прошептала.

— Хорошо, я сделаю, как вы советуете, святой отец. И спасибо вам…

***

Неприличная тяга Авиталь к книгам переросла в одержимость, после чего родители смекнули, что дочь где-то выучилась читать да писать.

Чудо божье иль проделки лукавого? Для женщины подобный дар был сомнителен, потому растревоженные сапожник с женой принялись чаще водить непутёвое дитя в церковь.

Некоторые из своих непонятных книг Авиталь добывала уж слишком неопределёнными путями, отчего родители предпочитали пустить их на растопку печи. Набрасываясь на тексты, как голодная кошка на свежую рыбу, девочка могла забыться за ними целыми часами, бросив домашние дела, за что не раз получала хорошую порку от матери.

Неприятности на этом не кончились, и Авиталь, взрослея, всё с большей неохотой отрывалась от своих неведомых книжных и прочих занятий на насущные домашние дела. К ещё большему огорчению родителей, потом она и вовсе стала в открытую предпочитать затхлое общество книг живому человеческому.

При всём том Авиталь в расцвете молодости превратилась в красивую чарующую девушку, и претенденты на её руку не заставили себя ждать.

Но насколько быстро они собрались у крыльца сапожника, настолько же быстро разбежались, стоило каждому из них немного пообщаться со слишком мудрой красавицей. Авиталь будто нарочно использовала первую возможность, чтобы пощеголять своей зачитанностью и сумасбродным взглядом на мир. А когда и нашёлся юноша, готовый стерпеть её постоянные заумствования, девушка опустилась до откровенных насмешек, назвав ухажёра круглым невеждой.

Последняя выходка довела отца до запредельной ярости, и он, решив проучить дочь особо суровым образом, сбросил её в колодец. Хоть и сильно причитала на это мать, считая наказание слишком жестоким, но долго противиться воле мужа не стала.

К счастью, колодец был не слишком глубоким. Девушка ничего не сломала себе при падении, хоть синяков и ссадин получила предостаточно. Сапожник намеревался продержать дочь там, пока та слёзно не начнёт просить прощения. Но прошёл день, два, три, а из колодца не доносилось не писка.

Ещё пуще осерчал сапожник, подумав, что малолетняя гордячка вздумала насмехаться своим безмолвием над родителем. Однако прошло ещё пару дней, а голоса оборзевшей девки так и не было слышно. Испугался уже было мужчина и поторопился заглянуть в колодец. Но какого же было его изумление, когда он обнаружил, что сырая темница пуста. Ни Авиталь, ни каких-либо её следов. Сапожник врывался к всем соседям, убеждённый, что кто-то из них помог мерзавке сбежать, но никто ничего не знал об исчезновении дочери, и выпроваживали разбуянившегося мужчину едва ли не драками. Оставалось лишь одно и самое плачевное объяснение случившемуся: Авиталь утащила какая-то нечисть, со скверным характером девки это, наверняка, и не представляло для них труда. Хотели горюющие родители испросить помощи священника, но в тот день поутру раздалось громкое ржание у ворот. И что же там было! Вернулась несносная девчонка! Да ещё не одна, а вместе с каким-то пастухом!

Невозмутимо Авиталь спрыгнула с чужого коня и сказала, что смогла выбраться из отцовской западни собственными силами. А юношу, что привёз её, встретила она случайно, после вызволения себя.

Отец в тот миг взглянул на неё с самой большой злобой из той, коей щедро одаривал всю жизнь.

— Выходит, не силы бесовские тебя утащили, а ты сама в бесовщину обратилась! Мало того, что высвободилась нечестным способом, так ещё и блудом занималась столько дней с первым встречным! Срам лютый, да и только! Столько сил мы с твоей матерью затратили, чтобы избавить тебя от ведьмовского наговора и всё насмарку!

На надуманные обвинения Авиталь не захотела давать подробные объяснения и лишь гордо сказала:

— Что же, хочешь назвать меня ведьмой, отец? Может я и ведьма. Но лишь потому, что сама это выбрала.

Первым ответом стал врезавшийся в лицо девушки кулак. Он сшиб её с ног, но лицо Авиталь не высказало ни печали, ни страха.

— Раз так, то не дочь ты мне больше! — ненавистно проскрипел сапожник. — Убирайся прочь с глаз моих, бесовка! А ты, — бросил он в сторону растерянного юноши. — Теперь она твоя ноша, забирай себе и делай с ней что хочешь!

***

Юноша тот и был будущим отцом Корделии. Это был одинокий и угрюмый хлебопашец по имени Астор, находившийся не в ладах со многими соседями. Но неожиданно и волшебно очутившуюся в его доме красавицу Авиталь он встретил с несвойственной для себя гостеприимностью. И понял, что его сразила та самая вещь, называемая «любовью». Потому грубым словам сапожника он был более чем рад и не преминул предложить девушке руку и сердце.

Повадки и неоднозначная история Авиталь почти сразу стали в деревне предметом свежих пересудов. Несмотря на повсеместно окружавшее её и хлебопашца злословие и враждебность, супружество протекало мирно и даже, казалось, счастливо. Первое время камни летели в их окна, но далеко не миролюбивый и быстрый Астор сразу же бежал искать подлецов. Многих, даже тех, которые оказывались детьми, он не скупался проучивать тумаками. После многочисленных таких драк пыл обвинителей значительно умерился. Вопреки всеобщим предубеждениям Авиталь показала себя благоразумной и способной хозяйкой, женой, а впоследствии и матерью. Под её руководством малышка Корделия росла умной, прилежной и послушной дочерью. А дом сохранял должный уют, и муж был всецело доволен обеспеченной заботой.

Но над семейной идиллией однажды сгустились страшные тучи, а то и навис дамоклов меч. До Астора дошли слухи, что несколько соседей видели его жену, откуда-то возвращавшуюся ночью. Собственная мнительность и вспыхнувшие подозрения замучили его, и он решил проверить истинность мерзкого слуха. Той роковой ночью хлебопашец притворился заснувшим перед Авиталь. На деле он вслушивался в каждое малейшее движение на её половине кровати. И вот, ближе к полуночи жена тихо поднялась и направилась к выходу. В скрипе двери, прорезающим ночную тишь, Астор услышал хриплый сатанинский смех. Он подскочил и бросился за женой, изнемогая от безумной ревности и отчаяния.

Она была схвачена у ограды. Не дожидаясь объяснений, Астор повалил Авиталь на землю и принялся избивать. Он продолжал это делать, пока тело жены не потемнело во всех местах, почти уподобившись распростёртой под ней чёрной земле. Спящую в скупом лунном сиянии траву сотряс кровавый дождь. Впервые за их некогда счастливую супружескую жизнь Астор бил жену, что по словам некоторых соседей было серьёзной ошибкой, ибо порядочному мужу стоило бы почаще поколачивать жену для научения кротости.

Авиталь молчала, отзываясь на всё происходящее лишь неровными вздохами, что не слишком порадовало мужа. Ястребиный взгляд вдруг натолкнулся на пучок лаванды на потемневшей шее, и, повинуясь ещё горящим разрушительным инстинктам, Астор сорвал его. Авиталь, словно воскрешенная дьявольскими силами, резко поднялась и вцепилась хлебопашцу в лицо обеими руками.

На истошные крики отца примчалась перепуганная Корделия, и Авиталь, уловив момент, когда муж отвлёкся от неё, вернула лавандовую подвеску и бросилась к хлевам. Вскоре Корделия услышала раскат конного ржания. Затем её глазам открылось ужасающее зрелище. Закрашенная гигантскими синяками мать, восседая на гнедом жеребце, помчала его вперёд, напролом отцу. К её явному удовольствию, конь сшиб Астора, переломав ему рёбра и едва не убив. Авиталь даже не взглянула лишний раз на дочь и унеслась по направлению к лесу.

С тех пор, её образ окутали страшные легенды. Многие жители деревни пугали своих детей рыжеволосой ведьмой-людоедкой из леса, построившей свой дом из человеческих костей и умеющей наводить порчи да проклятия.

Притча о последней ведьме. Часть 2

Корделия лежала, припав к шкафу, на который швырнул её отец, и пыталась оправиться от боли. Она молилась, чтобы ничего не было у неё сломано. Чтобы несмотря на уже год звенящий хруст в ногах, похожий на звук, что издавала ломающаяся кукла соседской девочки, Корделия могла встать. И снова быть дочерью, достойной хотя бы того, чтобы дышать с отцом одним воздухом.

В последнее время он чаще был в дурном расположении духа. Всё реже в глазах его появлялись жалость и отголоски раскаяния после того, как бешеные кулаки, насытившись телом Корделии, остывали. Отец мог и сказать порой утешительное слово, подобие извинения, горько и благосклонно пошутить, но нынче…

Пара сухих, рычащих вздохов и распластанное тело Корделии — такими стали завершения их последних ссор.

«Не горюй да не серчай на отца», — сказали соседские девушки, увидев её однажды плачущую у забора. — «Когда бьёт, поминай слова его, а не удары. Когда кричит, слушай голос, а не ругательства. Это всё его же любовь к тебе. А могло ведь и её не быть».

Но и при попытках следовать этим советам, не становилось менее больно. Ни душе, ни телу. А терпеть Корделия всегда была обязана, иначе…

Ей даже страшно было представить, что вдруг случится, если однажды у неё не будет сил встать. В деревне лекаря не было, и, поговаривали, что он вряд ли появится в ближайшее время.

Ничто не виделось девушке страшнее и постыднее, чем оказаться перед родителем в безнадёжно-немощном и неизлечимом состоянии.

Нет, отец не простил бы, если бы Корделия посмела не выдержать его любовных побоев.

Опираясь о накренившуюся полку, девушка поднялась и заковыляла во двор, к колодцу. У окон стоял отец, запрокинув за плечо косу. Он уже не раз ругался и даже дрался со стражниками, пытавшимися вразумить хлебопашца не работать часами на поле во время эпидемии.

— Это происходит не впервой, Корделия, — мрачнее священника, читающего похоронную молитву, промолвил он. Девушка остановилась неподалёку, осторожно смахивая кровь с лица и рыжих волос.

— В последнее время ты слишком зачастила посещать казни да прочие церковные мероприятия. Не припомню, чтобы раньше ты так рвалась туда. Что на тебя нашло, Корде?

— Папа, честное слово, у меня нет никаких дурных затей. Я просто обеспокоена последними событиями, наказами церкви и судьбой нашей деревни. И то, что совершает инквизитор…видится мне страшным и благородным.

— Мозгов в тебе не больше, чем в полоумной курице! Называть всё это шутовство и притворство благородным значит оскорблять саму себя!

— Нет папенька, — почувствовав особую боль на сердце попыталась возразить Корделия.

— Куда больше желают они изжить нас с этого света, превратив деревню в кладбище! И если продолжишь своевольно шляться по улицам да церквям, то скоро и твой труп будет лежать в общей куче! Занялась бы поиском жениха, а не всякой ерундой! Стыдно и смешно сказать: девятнадцать лет тебе, а всё ещё в девках!

Корделия тяжело вздохнула. Она не смела сказать и слова упрёка. Не смела даже намекнуть, что веди отец себя подоброжелательней при визитах гостей, менее придирчиво и озлобленно по отношению к сватающимся, будто не дочь пытался пристроить, а собственные земли от посягательств защитить, замужество её давно бы осуществилось.

Астор бешено разругался, и Корделия испугалась, что последует продолжение кулачной бури. Однако он лишь затолкал её в дом и запер, надавив на дверь чем-то снаружи.

— Хоть годы будешь под замком сидеть, дрянь, если это тебя образумит! — прорычал отец за дверью, и потом девушка услышала только удаляющееся поскрипывание его сапог.

Корделия опечаленно побрела к сломанному шкафу.

Что же такое творилось с ним!? Неужели всему виной была эта проклятая чума, и отец просто-напросто стал дьявольски беспокоиться о благополучии дочери и гораздо чаще гневаться? А может… он догадывался о том самом? Душу его грызли сильнейшие подозрения насчёт секретов сердца дочери? И оттого на его собственном набухла страшная обида и ревность? Да, она слышала, что отцы порой могли таким образом проявлять странную привязанность к дочерям, но никак не могла понять всю суть этих чувств. Это пугало…

Может, папа боялся остаться один? Или не хотел, чтобы дочь была ведома чувствами и переняла что-то от ненавистного ему…ах!

Заветный облик мелькнул в уме девушки, но душой завладело смущение, и Корделия побоялась отчётливо произнести мысль про себя. Казалась, даже она каким-то образом станет ужасно громкой, и её услышит если не весь мир, то Господь точно.

Или он правда всегда абсолютно всё видел? Даже то, что Корделия не хотела видеть в себе сама? Сколько материальных вещей девушка бы не надела, как бы не заперла свои мысли, постоянно будет перед ним нагой, беспомощной и открытой, как сундук, с которого сорвали все покровы и замки? Всевидящим, всепроникающим захватчиком он будет вечно владеть её душой, которая никогда не принадлежала по праву Корделии?

От этих дум сделалось ещё страшнее, и девушка, неуклюже передвинув ноги, вдруг потеряла под ними опору и свалилась на шкаф.

Накренившаяся полка проломилась пополам.

Корделия в исступлении попыталась соединить две половины, но вдруг заметила кое-что странное. Некое углубление в стене шкафа. Присмотревшись, девушка поняла, что оно к тому же имеет весьма своеобразную форму, напоминающую пятиконечную звезду…или клён. Инстинктивно она пощупала ожерелье на груди. Отец всегда называл это нелепым и безобразным украшением, но Корделии был чем-то мил этот медный клён, подаренный однажды мамой в день рождения.

Казалось, выемка в шкафу была выполнена точно для него. Может для того, чтобы тоже ему тоже однажды удалось спрятаться от гнева отца?

Повинуясь странному чутью, девушка сняла ожерелье и прислонила его к отверстию. Корделия вскрикнула от неожиданности, когда шкаф, словно ожив, затрясся и заскрипел. И до того скрипы его были похожи на утробные стоны, что девушка уже было подумала, что выпускала на свободу неведомое чудовище, запертое до того за сокрытой дверью. Деревянная стенка нижних полок отъехала в сторону, обнажив проход куда-то. Никто не торопился выходить или грозно заявлять о своём присутствии. Корделия изумлённо опустилась, поравнявшись с раскрывшейся дверцей.

Неужели она обнаружила тайный ход? Всегда ли он здесь был? Отец никогда не рассказывал ни о чём подобном. Может, не хотел рассказывать? Или сам не знал? Что же здесь могло хранится?

Проход был весьма небольшим, совсем не по размеру папе и любому другому взрослому мужчине. Однако Корделия вполне могла пролезть в него.

Девушка ещё не осознала, зачем стоило это делать, однако тело в согласии с возбуждённой душой не стало дожидаться ответа нерешительного ума и ринулось вперёд. Руки и ноги почти скакали по каменистому дну прохода, не замечая острых бугров.

Но вот жавшиеся к девушке стены и потолок разошлись куда-то. Корделия, всматриваясь в темноту и осторожно касаясь её содержимого, блуждала по неизвестной комнате. Вдруг она обнаружила нечто, напоминающее желоб, что непрерывно протянулся почти по всем стенам. Петляя среди загадочных округлых предметов, заигрывающих со взором своим тёмным серебристым блеском, Корделия внезапно нашарило то, что, несомненно было огнивом.

Но где же свечи или факелы? Смутная догадка зажглась в уме девушки, и она вновь подошла к ранее найденному желобу.

Едва крупицы искр подлетели к нему, как по всему помещению толстым, ослепляюще-ярким ручьём разлился огонь.

Корделия так и замерла в ошеломлении, когда пришедший свет открыл ей тайну комнаты. Она напоминала кухню, но довольно странную, завешанную многочисленными травами, засеянную склянками, чудными, покрытыми украшениями книгами да бутылками. Здесь было даже крохотное подобие печи.

Примерно так Корделия могла бы представить себе мастерскую какого-то волшебника из сказки или… ведьмы.

Сколько лет…почти два десятилетия Корделия жила здесь, и даже в самом причудливом сне ей не могло присниться, что где-то настолько рядом, буквально за стеной и под родным полом притаилось и жило столь удивительное место, как отдельный маленький мир, что наполнен чудесами, скрытыми от взора обыденности и повседневности.

Девушка взялась за книги и обнаружила записи на латыни. Однако матушка как раз успела ещё в детстве научить Корделию этому старинному и пугающему языку. Отец ворчал, что они попросту теряли время, ибо отповедь священников и само Святое писание никак не стоили того, чтобы учить то, что давно изжило себя среди простого люда. Мама спокойно возражала, что бывает полезно знавать то, что не знают многие другие.

Корделия пылко раскрыла ближайшую книгу, пожирая глазами слово за словом.

Записи порой появлялись немного разрозненные, мешавшие в себе и какие-то рецепты и мысли.

«Эликсир сна, сморит и самого беспокойного…

Как бы ни хотелось мне меньше затрачивать бесценное время на сон, он нужен мне.

Лаванда — поистине волшебная вещь…

Бальзам молодости, пока лишь для кожи,

Но я буду двигаться дальше.

Пойду не только по стезе травничества, но и алхимии, и, возможно, в смешении этих наук я обрету истинное, сокрытое могущество…

Если бы нашла я способ сохранить навечно свежесть ума. Бессмысленно бессмертие, когда не сохраняешь в нём свой разум. Душа да тело без него, как жалкая марионетка без кукловода, как безвольная масса без правителя».

Кошачья мята — также прекрасный ингредиент для создания ловца снов, отгоняет кошмары.

Сколько глупых суеверий и как мало стараний проникнуть в суть всего!

Путём праздных слухов все могут узнать о любопытных свойствах дуба, но совершенно ничего не знать о пользе эвкалипта, растущего в тех же местах!

Смешно и стыдно, что и то меньшинство простых людей, считающих себя грамотными, могут до сих пор считать, что Земля является плоской, либо стоит на каких-то морских животных, либо вращает вокруг себя солнце.

Сердечный напиток — укрепит любое сердце, с добавлением майорана…

Боже, неужели все эти рецепты работали взаправду? Кто их написал?

Корделия раскрыла следующую книгу.

«Дитя моё, если читаешь эти строки, значит я по каким-либо причинам больше не здесь, и тебе хватило смекалки открыть мой секрет. Надеюсь то будет следствием не иного, как твоего отдаления от жалкого и ограниченного существа, которого ты называешь отцом. Предвижу всё, что к этому моменту ты будешь премного сомневаться, присутствовала ли во мне материнская любовь. И хотя я вряд ли смогу в том заверить, с чистым сердцем признаюсь в одном: зла я тебе никогда не желала, Корде. Ты всегда была и останешься прелестным, послушным дитём, но любовью всей жизни для меня будут только «сомнительные» науки, исследования и всякий другой путь истинной мудрости. Ничто не в силах этого изменить.

Ты можешь отречься от меня и, подобно дедушке, назвать ведьмой. А можешь попробовать унаследовать мои знания и, возможно, открыть то, что однажды спасёт тебя.

Помни, Корде, никогда нельзя доверять современности. Ведь ни один век и эпоха не обходились и не будут обходиться без адских заблуждений и чудовищной лжи.

Да пребудет с тобой разум»

***

Открытие того дня стало во многом судьбоносным для Корделии. Внутри девушки забилось множество мыслей.

Неужто вся молва оказалась правдой, и матушка была настоящей ведьмой? Она поклонялась Сатане и насылала порчи? А может и вовсе была повинна во возникновении чумы? Что же двигало её душой во всех этих тайных деяниях? Неужто всегда тянуло матушку к тёмному началу, и лишь злом хотела она насытиться? Но нет же, разве это место имело хоть где-то мазок дьявола? Может, дела матушки были способом протеста, мести, возвышения над сущим? Над всем, что было рядом и ненавистно?

Или…причина лишь в той любви, что она обозначила? Любви к… исканию диковинных знаний?

Сердце и ум Корделии захватили найденные рукописи, и девушка горячо вознамерилась изучить их, чтобы раскрыть все тайны матушки и спрятанного места.

Когда она опомнилась, спешно поторопилась вернуться в дом. Там поняла, что суетливый и вспыльчивый день уже сменил тоскливый и тревожный вечер. Отец вот-вот должен был вернуться с пашни...

***

В тот вечер Корделия сделала непростительное. Впервые в жизни она солгала отцу. К счастью, до конца дня он пребывал в достаточно мирном настроении. О ранее случившемся не упоминал, лишь один раз спросил дочь, в порядке ли её ноги, на что она ответила привычным подтверждением. На самом деле ноги её, сплошь испачканные синяками, ужасно болели, и когда девушка передвигалась, ощущения были такие, словно на них рвали кожу.

Да, отец определённо ничего не знал о подземной мастерской. Иначе не бросил бы все оставленные матушкой записи и точно захотел бы от них избавиться. И это было единственным, чего Корделия не могла ему позволить в тот момент. Она могла позволять ему ломать её собственные вещи, даже самые дорогие сердцу, говорить какие-угодно ужасные слова и бить так, как, наверное, он не ударил бы и заклятого врага. Но последние следы матери, её научное и душевное завещание, она должна была и хотела защитить.

…

Прошли недели и месяцы. Желая, как можно меньше подавать отцу повод для гневного беспокойства, Корделия реже покидала дом, иногда прося добрых соседей сходить за неё на рынок или почти полностью отдавая свои долю еды отцу. К счастью, земля не пребывала в таком же гибельном состоянии, что и люди деревни, и не отказывалась плодоносить. Так что Корделия, заточённая в бесконечных домашних делах, нечасто валилась с ног от голода и нехватки сил.

Ночь стала наиболее желанным временем для девушки. В самый тёмный и тихий час, когда храп отца становился единственным звучанием в доме, она пробиралась к заветным рукописям, травам и флаконам. Впоследствии в потайной комнате обнаружились и другие удивительные вещи. Небольшая округлая ниша и висевший над ней бронзовый рычаг в виде беззубого льва оказались частями фонтана, который удалось вернуть к жизни после того, как царь зверей вновь обрёл свои челюсти. А нашла их Корделия почти случайно в тайнике, разместившимся в толстой деревянной корке одной из книг. Затем девушка открыла ещё один потайной ход, прямо в волшебном логове. Однако при первом взгляде на него, её охватили дурные предчувствия. Возможно, причиной тому был слабо различимый, но пугающий запах, доносящийся оттуда. Или ледяной холод, пронзающий всё тело. Или, может, Корделии просто было страшно посреди ночи идти в самую глубь тёмного подземного помещения. Так или иначе, девушка решила отложить исследование нового прохода до неопределённых времён.

Зато оживший фонтан был весьма кстати: исследования матери сильнейшим образом заинтересовали её, и однажды Корделия, решила испробовать некоторые из рецептов, для которых требовалась вода.

Благовоние с мятой помогло ей взбодриться, слегка успокоил лавандовый напиток, а масляный сок с майораном убрал тяжесть с сердца, возникшей после многих бессонных ночей за последний месяц.

Записи матушки вызывали у девушки зачастую противоречивые чувства: они могли содержать и вдохновляющую философию, и небывалую мудрость, и поразительную озлобленность. Особенно тяжело для Корделии стало знакомство с неоднократными излияниями презрения в сторону отца. На своих сухих страницах матушка постоянно нарекала его скудоумным, себялюбивым, живущим низменными инстинктами и грубыми чувствами существом.

«Тем лучше для меня, что он в силу своего тупоумия, самодовольства и невнимательности, никогда не подозревал, что в его доме хранится тайна дороже любых сокровищ, способная и спасти жизнь…»

Часто матушка и жаловалась на повсеместное невежество, носившее порой и добровольный характер, а также отсутствие достойных собеседников.

«Всё-таки невежество, тем более, добровольное — самый омерзительный из всех пороков. Ничто другое не делает человека настолько беспомощным и убогим, не порождает ошибок, ведущих к трагедиям и катастрофам».

Смешно и горько, нынешнее время кем-то считается эпохой процветания, великого развития…но туда, где живу я, они никогда не придут.

Похоже, матушка ставила ум в один ряд с добродетелью, и Корделия не была уверена, правильно ли это. Разве доброта не была в конечном счёте превыше всего, в том числе больших познаний? Или матушка считала, что глупцы неспособны творить настоящее добро?

Отец всегда называл её глупой… Выходит вся та порядочность, которой она пыталась следовать, была бессмысленна? И стоило сначала поумнеть прежде чем воображать себя хорошей девушкой?

Ах, а ведь матушка думала о своей дочери иначе, не так ли?

Не меньше будоражили ум Корделии и странные изучения родительницы, от которых веяло вроде и не чем-то зловещим, но явно не христианским.

Целые летописи веществ, смесей, цветов, трав, камней и деревьев разнеслись перед ней во всех подробностях. Та опасная и заветная грань, отделяющая Корделию от запретного и важного, притянула к себе, разорвав все нравственные путы. Девушка не могла бороться с любознательной жаждой и семейными узами, которые увлекли бы её и в самое страшное место преисподней.

Она непременно возжелала прочитать все страницы, попробовать каждый из представленных рецептов. И разве могло обернуться плохим то, что могло помочь вылечить и успокоить?

Пришлось подождать, чтобы первые успехи озарили кропотливые попытки.

Разноцветные жидкости наполнили флаконы, и яркие их отблески ложились на стены, образуя едва не подобия витражей или мозаик.

Интерес Корделии продолжать возгорать, и в конце концов ей захотелось перейти от создания снадобий по готовым формулам до собственных экспериментов.

Напиток до предела усиливающий бодрость и ясность ума, сгоняющий любую сонливость даже после того, как всю ночь глаз не смыкал. Корделия сделала его исключительно для себя, ибо похожий рецепт от матери помогал ей лишь на некоторое время.

Бальзам, снимающий головную боль, даже самую сильную. Предварительно опробовав на себе, Корделия предложила его и отцу. Результаты были чудодейственны. Уже меньше, чем через час Астор выглядел куда румянее и жизнерадостнее. Он даже благодарно улыбнулся дочери, чего не делал уже слишком давно.

Мазь, убыстряющая лечение синяков и ушибов… Крем, изгоняющий боль в мышцах…Настойка из маклюры, укрепляющая печень и почки.

Отец становился здоровее день ото дня, и сама девушка не могла нарадоваться, обнаруживая больше сил и ловкости в себе по утрам.

На вопросы, откуда взялись столь чудотворные средства, Корделия всегда отвечала, что приобрела их на рынке у народных лекарей. В действительности же девушка покупала различные, зачастую экзотичные травы да фрукты.

Корделия уверилась в сердце, что делает отнюдь не дурное дело.

Быть может, эти знания, что она жадно и сладострастно продолжала вкушать и не были самыми правильными. Но плохо ли было использовать их для благих дел? Запретные знания запретны лишь для дерзких и зловредных умов.

И разве в полной порочности учения возможно быть уверенным, не изучив его как следует?

И вот настал день, когда Корделия обнаружила главнейшую запись. Верховный завет всей мастерской. Подлинный рецепт жизни.

— Панацея, — произнесла девушка, едва не лишившись чувств от переполнявших её трепета и восторга.

Корделия ещё раз вчиталась в живительное послание.

«То — один из самых сложных рецептов, которые мне приходилось делать.

Но если работа моя сложится наилучшим образом, я сотворю величайшее лекарство. Выпивший это человек, никогда не будет знать болезней, да и просто вдохнувший аромат излечится от любого недуга, даже в его поздней стадии.

Быть может и станет мудрее тот, кто избежал смерти, хотя и чувствовал её прикосновение? Воскреснет ли ум, который встряхнул плод истинного познания?»

Итак, для начала потребуются следующие компоненты:

Крапивный сок

Масло шалфея

Корень женьшеня — важнейший ингредиент!

…»

Корделия какое-то время глядела и перечитывала страницу, жестоко оборванную ещё до середины. Нельзя было отрицать очевидного: страшно потрясающий рецепт был незакончен.

И лишь Корделия могла восстановить его.

Боги, ведь если она сумеет... изготовить не только настойку для одного человека, любимого отца, а целый котёл…

Целебный аромат омоет всю деревню. И спасёт от эпидемии.

Отец перестанет иметь ярый повод запирать дочь дома.

Мир вокруг снова задышит полной грудью вместе с Корделией.

Она должна попытаться это сделать, ради отца, ради деревни, ради всех.

Даже ради… него.

И немножко ради самой себя.

***

Вырвавшись из объятий ужасающего сна, инквизитор ещё какое-то время чувствовал на теле эхо инфернального пламени, его удушающих поцелуев, уничтожающих последние проблески воли и разумности.

Ночь была тиха и неприветлива, но в этот момент она казалась мужчине блаженной, укутанной в шершавую тьму идиллией.

Тихо выйдя в коридор и обозначив своё присутствие лишь мрачным светом фонаря, ползучей тенью да жёсткими шагами, инквизитор проскользнул в сад.

Здешняя церковь едва ли могла похвастаться роскошью и не располагала никакими впечатляющими орнаментами, однако сад её был достаточно приятен. Если и было сотворено это жалкое место силами некоего вдохновение, то, вероятно, оно всё ушло на красочный и вечно цветущий двор, в котором не только сохранялась трогательная опрятность, но и разношёрстность растений, некоторые из коих, по слухам, были даже привезены из дальних восточных краёв. Более того, сад не дышал на каждого вошедшего в него хаосом запахов, а, напротив, источал удивительную гармонию умеренно-сладких ароматов. Словно он и был истинным сердцем священного места, а церковь являлась лишь его убогим притвором, а то и декорацией.

Пройдя ближе к забору, инквизитор вдруг услышал шорох.

Неужто животное какое забралось?

За деревом мелькнуло мохнатое рыжее пламя. На мгновение инквизитор опешил, приняв увиденное за выдумки полусонного ума, которого ещё преследовали отголоски кошмара. Однако таинственное пламя всё не желало уходить, и мужчина решил проверить истинность собственного обмана.

Бесшумно приблизившись к дереву, он услышал женский вскрик. Столкновение взглядами. Инквизитор недоумённо замер.

То, что вначале привиделось ему огнём, почти ярче того, что полыхал в его фонаре, преобразовалось в худую бледнолицую и рыжеволосую девушку, одетую в какое-то тёмное дряблое платье. В глазах цвета молодой травки застыл глубинный страх.

Что за странности? Уж не видит ли инквизитор сейчас всего лишь продолжение сна, перешедшего в более мирное состояние?

Они, не двигаясь, взирали друг на друга в полнейшей растерянности, словно два актёра, напрочь забывшие свой текст.

Что же здесь делала это девушка?

Осматривая её красивую фигуру, так и не смевшую шевелиться, будто стала она жертвой Медузы Горгоны, инквизитор вдруг увидел, что розоватые руки девушки что-то сжимали. Белые, путанные как космы блудной бродяжки, корни цветка, вместо лепестков у которого на стебли налепились красные ягоды.

Казалось, его лицо само по себе надело выражение беспощадной гневности. Девушка уронила корни и распласталась перед мужчиной в поклонной позе.

— Господин инквизитор! Умоляю, позвольте мне объясниться!

Притча о последней ведьме. Часть 3

Многочисленные извинения и беспорядочные пересказы последних событий посыпались из уст то бледнеющей, то краснеющей Корделии. Она не смела поднимать глаз, прекращать свою речь, даже лишний раз вздохнуть и вскоре почувствовала головокружение. Но тут инквизитор схватил её за руку и резким движением поднял. Девушка, едва удерживаясь на ногах, которые в этот момент казались чужими, подумала было, что этим жестом для неё всё завершится, и моментально попадёт она в гущу темницы.

— Этот разговор не для посторонних ушей, — взыскательно изрёк инквизитор и указал головой ко входу в церковь. — Пойдём в мою келью. Там вразумительно изъяснишься.

Так и не расцепляя их рук, инквизитор быстро повёл молчавшую и онемевшую всем телом девушку. Когда они добрались до комнаты, он запер дверь и одним взглядом повелел Корделии возобновить свою исповедь.

Обиталище мужчины в последнюю очередь походило на то, что было принято называть «кельей». В покоях инквизитора ни один их уголок, кусочек пола стены или мебели не были оставлены без хотя бы лёгкого одеяния роскоши или яркости. Однако Корделия была в слишком большом смятении, чтобы предастся тщательному изучению обстановки.

Девушка постаралась собраться с мыслями и заново начала рассказ. Поведала она и о гнетущей тревоге, повисшей у неё дома в последнее время, выразившейся через участившиеся побои отца, о внезапно обнаруженной необыкновенной мастерской, зародившихся изучениях да экспериментах, вдохнувших в жизнь Корделии новую надежду и силы, и о последнем рецепте, ставшем сосредоточием всего этого. Но корень женьшеня, центральный ингредиент, достать было невероятно трудно: куда бы не просила Корделия заглянуть подруг-соседок, везде разводили руками.

Отчаявшаяся девушка умоляла поспрашивать, не видал ли кто-то где-нибудь сие восточное диво, после чего ей передали слухи о том, что в церковном саду как раз водился экзотичный цветок…

Силясь отыскать другие пути для решения проблемы, Корделия взялась наконец-то исследовать страшащий её тайный ход в мастерской. И привёл он девушку в два места: заброшенный колодец, принадлежащий деду, отрекшегося от семейной ветви, от которой росла Корделия, и старый, полуразвалившийся фонтан во дворе церкви.

— Значит опустилась ты до кражи, — промолвил инквизитор.

…Но Корделия не собиралась брать много и делала она то во имя великого добра, которым однажды станет её лекарство.

Корделия принялась всеми способами разъяснять важность своего исследования, повторяя, что изготавливаемый эликсир, вероятней всего, спасёт многих.

— Цель не оправдывает средства, — сурово говорил инквизитор. — Ты дважды совершила грех: не только помыслила украсть, да ещё горделиво возомнила себя избавителем от бед, ниспосланных Господом.

Корделия вновь опустилась на колени и, с трудом сдерживая рыдания, начала заверять, что не думала ни о чём дурном. Ей вовсе не нужно было никакое признание и возвеличивание. Всё, чего она желала, это помочь отцу и всем окружающим.

— Твоя бездумность — тебе не оправдание, дитя. Ты будешь непременно наказана за свои проступки. Однако…Наказание возможно смягчить. Занятия твои, несомненно, представляют из себя нечто любопытное, и неразумно было бы не познать их плоды. Но прежде я должен убедиться, что рассказанная тобой история не является гнусной ложью. Потому вот тебе мой наказ: приходи завтра в сад тем же путём, что ты пробралась в него, в то же время и в то же место, где я нашёл тебя. Принеси мне эликсир сна и настойку, снимающую головную боль. Ежели средства эти окажутся действенны, будешь ты прощена и не предадут тебя официальному суду. Иначе пеняй на себя. Как твоё имя, дитя?

— К-Корделия.

— А кто отец твой?

— Хлебопашец, зовут его Астор.

— Понятно. Ступай сейчас же домой. И не вздумай рассказывать ни единой душе, о том, что сегодня случилось.

***

Корделия не спала всю ночь, отчаянно боясь не успеть приготовить всё порученное её земным судьёй. Рассвет обжёг землю, когда девушка ещё не покинула своей волшебной мастерской.Неумолимые лучи легли на её руки, и Корделия вдруг в ужасе осознала, что забыла сделать для себя настойку бодрости…

Боже, что если веки сомкнуться хоть на секунду? Или руки не удержат чего-нибудь? Или ноги подкосятся под тяжестью всего дня, настолько, что даже маленькие колосья пшеницы, лучи и воздух, облепляющие девушку, покажутся им невыносимо тяжелыми? Или голова…не услышит слов, обращённых к ней?

Спокойствие только начало приходить в их дом, Корделия не могла допустить, чтобы оно вновь было разрушено.

Не тогда, когда она почувствовала, что наконец-то взяла судьбу в свои руки.

Корделия просила бога дать ей сил достойно встретить грядущий день. Так движимая наивной верой и иступлённой любовью к близким, девушка принялась за будние обязанности с напускной резвостью. Но минул полдень, и запасы бодрости у Корделии заметно исчерпались.

Когда девушка несла вёдра, наполненные водой, что вероломно стремилась выплеснуться при малейшем неровном движении, голова внезапно закружилась, и мир потерял прочность. Целые волны ледяной воды выплеснулись на Корделию, и она едва не упала прямиком на колья забора, но дело обошлось лишь длинной царапиной на руке.

С безнадёжным вздохом Корделия оглядела результаты своей секундной слабости и, подняв глаза, перестала дышать от страха. Над ней возвышалась фигура отца. Пару бесконечно долгих мгновений он взирал на неё в немой свирепости.

— Ах ты, криворукая паскуда…!

Его нога уже была занесена над дочерью, но неожиданно Астора окатило непонятно откуда взявшейся холодной водой, извергшейся явно не из вёдер его дочери.

Корделия не успела понять случившееся, как её полностью загородила плотная соседка.

— Чтобы так обращаться со своим дитём…! — яростно заговорила она. — нелюдь ты! В благонравных семьях нынче постыдно на женщину руку поднимать, а ты на единственную дочь…! Стыд и срам!

Астор разъярился пуще прежнего, грязно разругался в сторону женщины и набросился на неё с кулаками. Однако крупная соседка была далеко не из робкого десятка и отпор дала знатный. Перепуганная Корделия вжималась в забор, пока во дворе не поднялся такой гвалт от драки, что сбежались все соседи в сопровождении с церковной стражей. Некоторые из них присоединились к драке, из-за чего всё кончилось тем, что вдоволь избитым оказался и Астор, и дерзкая соседка.

Один раз кто-то случайно ударил и Корделию по носу, из-за чего из него полилась кровь.

День кончился наихудшим образом, каким только можно было вообразить в самом мнительном уме.

Пускай Корделия избежала лишних побоев, благодаря чему сохранила больше сил для встречи с инквизитором, но не сложилось бы всё куда легче, пострадай она одна?

— Зря терпишь своего отца, Корде, — говорила ей на прощание соседка, звуча так невозмутимо, словно и не было её тело в тот момент всё в крови и следах от тумаков. — Он дурно обращается с тобой.

— Я не терплю его, а люблю. И он меня тоже... Просто по-своему.

— Помяни мои слова, девочка: он тебя своей любовью раньше времени в гроб загонит. Уходи от него подобру-поздорову!

— Мне некуда идти…

— Я... — соседка почему-то замялась. — Я бы не прогнала тебя, попросись ты под мой кров, Корде.

— …Спасибо. Вы очень добры, но мой дом здесь.

***

Инквизитор встретил её суровым и презрительным молчанием.

Корделия стыдливо понурила голову, задаваясь в уме вопросом, так ли пренеприятно она выглядела после дневной неурядицы. Нос ещё ощущался безумно распухшим и виделся темнее сгнившего овоща. Было также боязно, что кровь, ещё недавно нескончаемыми потоками струившаяся из Корделии, вот-вот польётся вновь. Не дай боже, она запачкает что-то…или кого-то!

Не успела девушка вымолвить приветствие в сгущающейся темноте, как инквизитор железной хваткой вцепился ей в руку и молча поволок к келье.

Там, как и в прошлый раз, заперев за собой дверь, он спросил, принесла ли Корделия то, что он велел. Девушка кивнула и протянула ему флаконы, сиявшие яркими звёздами в тёмной комнате.

— Отлично. Сегодня же я проверю их действие, — с сухой радостью промолвил инквизитор и небрежно добавил. — Теперь ступай прочь. Завтра возвратись сюда в то же время, и я вынесу приговор. Посмеешь не явиться, поплатишься втрое сильней за содеянное.

И Корделия тут же скрылась из виду, боясь лишний раз посмотреть на мужчину.

***

В ту ночь Корделия вновь не могла уснуть. Когда бы ни звучал голос инквизитора, он всегда внушал чувство бесконечной неуверенности, заставляя сомневаться абсолютно во всём, даже том, что должно было давно стать непреложной истиной, смыслом в её жизни…

Словно она была маленькой и тихой рекой, которая дрожала при малейшем его прикосновении.

Корделия ужасалась и восхищалась им, проклиная свою неизлечимую слабость и ощущая повсеместное могущество инквизитора. Корделия остерегалась и жаждала его, как грозное божество, любое, даже косвенное одобрение которого блаженно сотрясало всю душу, наполняя её чувством неоспоримой значимости.

Похоже, что она…ах, нет! Это страшно было произносить даже в мыслях!

Но невозможно было убежать от осаждающих весь разум страстных грёз…

Господи, прости за это!

…

Корделия знала, что плоды её трудов всяко должны были подействовать. Ведь проверяла же она их не только на себе, но и на папе. Да и мама точно приложила все усилия, чтобы убедиться в благонадёжности каждого своего творенья.

И всё же, если бы инквизитор безоговорочно назвал девушку лгуньей и все учения матери подлинной ересью, она вряд ли сумела бы ему возразить.

Правда, какой бы она ни была, горькой ли, сладкой, доброй или злой, принадлежала никак не Корделии.

***

Отец весь следующий день не вставал с кровати, оправляясь от побоев, и в отместку швырял в дочь попавшиеся под руку предметы, среди которых чуть не оказался и ночной горшок.

Кроме того, он потребовал, чтобы Корделия выполнила жатву вместо него.

Девушке пришлось всеми силами справляться с порученным делом как можно быстрее, дабы не столкнуться с гневом стражей инквизиции, которым она не имела права давать ответ тем же образом, каким это делал отец.

Ночь неумолимо приближалась, и вот вновь настал тот зловещий безмолвный час, когда Корделия должна была направиться к инквизитору.

Перемена в его голосе поразила её: мужчина почти радостно и даже взволнованно встретил девушку и, взяв за руку, повёл в знакомую комнату.

— Спешу доложить, что твои снадобья оправдали все ожидания, дитя, — энергично заговорил он. — Результаты их были воистину…волшебны. Всё это прекрасно, однако ещё один вопрос остался между нами нерешённым. Благое занятие послужило тебе хорошим оправданием, однако не сняло всей вины. Я возьмусь сам наказать тебя за кражу во сохранение нашей тайны. Прими наказание со всей нужной стойкостью.

— Как скажете, святой отец, — склонив голову, произнесла бледнеющая Корделия, уже невольно принявшись строить бесчисленные догадки о том, какое постигнет её наказание.

— Хорошо, а теперь…, — он протянул ей длинный кусок чёрной ткани. — Оголи спину и завяжи себе глаза.

Руки Корделии уже метнулись развязывать шнуры позади платья, как вдруг испуганно замерли. Смущение захвалило всё тело, окрашивая его в взволнованный красный. Боже, изгони грешные мысли её! Как не постыдно помышлять ей о подобном в данный момент?!

Кое-как справившись с собой, девушка таки опустила платье до пояса и, повернулась к стене. Завязав глаза, как и было велено, она закрыла жалкие остатки одежды на груди руками.

— Сколько лет тебе? — невозмутимо спросил инквизитор.

— Двадцатый год…

— Для женщины это уже порядочный срок на земле. Ты вовсе не дитя.

— …Да, господин.

— Наказание твоё будет болезненно, но выйдешь из него ты очищенной духом. Будет то девятнадцать ударов плетью.

Душа девушки не успела затрястись в паническом осознании, как спину прожгла острая боль, несущаяся во все концы тела. Следующий удар не был легче, третий последовал слишком быстро, и тело отчаянно не желало мириться с раздирающими поцелуями плети. Корделия с трудом заглушила собственный мучительный возглас, вжимаясь в каменную стену. Ей казалось, она уже привыкла к боли, источником которой давно стал гнев отца, но его кулаки, ноги, даже палки и подобия дубин, к которым он прибегал для поучения дочери, сейчас вспоминались почти как мягкие поглаживания в сравнении с внедряющейся в плоть плетью.

После десятого удара весь мир ощущался вонзёнными в неё лезвиями. Корделия пыталась изо всей мочи не подавать признаков слабости, но тело накалялось, утробный крик рвался из самой бездны духа. Возможно и стань она внезапно немой, вся кожа её, обретя собственный чужеродный голос, заревела бы адским воплем.

Грянул девятнадцатый и сильнейший удар. Со спины будто содрали кожу и теперь она страдала от прикосновения самого воздуха.

— Что, тебе невыносимо больно? — снисходительно произнёс инквизитор, осматривая её подкосившуюся фигуру. — А сын Божий перед распятием помнишь ли, сколько ударов пережил? Почти вдвое больше. — дрожь пронеслась по всему существу, стоило холодной ладони лечь на пылающую от боли спину. — И ему… было безумно…больно.

Он стоял над девушкой какое-то время, не убирая руки, что не с непонятной целью ещё бродила по изодранной коже. Корделия захлёбывалась в своих муках, когда к ним примешались стыд и потерянность, вызванные необъяснимым поведением инквизитора. Но девушка покорно молчала, боясь лишним вопросом, словом, звуком оскорбить его.

Наконец, он отдалился.

Корделия с непрекращающейся дрожью сняла повязку, превозмогая боль, завязала платье и обернулась к мужчине. Тёмные глаза смотрели на неё с интересом.

— Хорошо, ты справилась с наказанием и теперь свободна от вины. Пока что.

— Благодарю, святой отец.

— Тем не менее, наше соглашение должно остаться в тайне. Многие могут неверно расценить суть твоих занятий. Отныне будем встречаться раз в неделю, по субботам, в то же время. Будешь докладывать мне о результатах своих исследований, а также… приноси мне различные свои полезные снадобья, я хочу испробовать каждое из них.

Корделия молча кивнула. На этом они расстались.

Где-то на полпути девушку одолела боль с усталостью, и она упала в обморок. Пролежав несколько часов под землёй, Корделия очнулась в ужасе и ознобе. К счастью, небеса решили смиловаться над нею: рассвет ещё не пришёл.

***

Простуда не сморила Корделию, но сделала несколько слабей и неуклюжей, что не укрылось от озлобленных глаз отца, пробывшего в постели ещё несколько дней. Девушка поначалу испугалась, не заразился ли он чумой в пылу драки, но выяснилось, что он лишь подхватил простуду.

Исследования Корделия продолжила с утроенным усердием, принявшись не только выращивать под домом стойкие растения, но и искать всё необычное, что заносило на их двор. Каждый лист и трава, даже давным-давно знакомые подвергались тщательному новому изучению. Кто бы мог подумать, что сосновые шишки могут быть съедобны? И что из желудей выходит хорошая приправа? Что масло из ели немыслимо полезно? Природа сама по себе — кладезь неисчерпаемого волшебства, о чём многие даже не догадываются…

Но может ли быть что-нибудь из того подходящим ингредиентом для панацеи?

Так один за другим неусыпно понеслись дни, не оставляя ни минуты для промедления или сомнений. Покой Корделии и не снился. На одно верное решение всегда приходились две или три ошибки. Затем их стало множество. Страшно было представить сколько всего испорченных смесей заглотил львиный фонтан. Однажды девушка проснулась от ужасного кошмара: ей снилось, что все неудачные эксперименты возвратились к ней и затопили всю мастерскую от пола до потолка грязно-синими стоками.

Каждый верный шаг приносил непомерное воодушевление, с которым Корделии казалось, что она хотя бы временно возвышается над целым океаном неудач.

Главным было, не прийти к нему с пустыми словами. Инквизитор всегда ждал её в церковном саду и не забывал спрашивать ни о чём, касающегося дела. Порой его поведение странным образом менялось. Время от времени устрашающая суровость покидала его облик, и он становился мягче. Но потом вновь гневался, часто за слишком вольный ход мыслей девушки. Порой мужчина вёл себя довольно загадочно и даже странно, будто уединялся в собственном мире, в котором для Корделии никак не было место.

Однажды результаты, точнее весьма небольшое её продвижение в поисках великого лекарства вызвало у инквизитора лютое негодование. Впервые она увидела его настолько разгневанным. Он принялся ругать Корделию на чём свет стоит, назвав её и праздной бестолочью и невесть что возомнившей о себе девкой, бездумным дитём, заигравшимся в целителя. Закончил он извержение злости фразой, что женщине потому никогда стать достойным учёным умом, что нет в ней должной пытливости при поиске сокрытых истин.

Корделия не сразу осознала, что унеслась во двор. Там она выпустила душащие её слёзы.

От кого угодно она готова была принять оскорбления да бесконечные обвинения, но не от человека, первому даровавшему ей вместе с наставлениями веру в себя, право на выбор. Неужели всё оказалось напрасно? Корделия не оправдала его надежд, и больше ей не было дозволено продолжать поиски лекарства?

Девушка и не заметила, как вернулась домой. Что же теперь? Она не получила точного ответа от инквизитора, как действовать дальше…Мучимая неиссякаемыми переживаниями, Корделия хотела было вернуться в церковь, но было поздно: наступал рассвет.

Немногим позже отец обнаружил её обессиленно лежавшую на кровати и, недолго думая, принёс ведро ледяной воды, которым не преминул привести дочь в более бодрое расположение. Весь день предметы падали из рук Корделии, пару раз на ровном месте упала и сама она, а от очередного крепкого удара отца чуть даже не рухнула в колодец.

Новоявленные вопросы всё вспыхивали в голове, а ответы на них так и не рождались ни потугами ума, ни неожиданными весточками.

День сменил краски на более тёмные да спокойные, и Корделия неосознанно отправилась в мастерскую. Осознала она, что делает, когда уже ползла по узкому проходу. Глаза девушки застелили слёзы. Она больше не могла представить себе жизни без всех тех знаний и травяных опытов, над которыми трудилась столь много дней.

Внезапная и простая мысль осветила ум путеводным лучом. А вдруг инквизитор вовсе не хотел приказывать ей ничего прекращать, а просто погорячился? Возможно дело всего-то было в его плохом настроении в тот вечер…

Так или иначе, нельзя было делать выводов без подтверждений инквизитора, что Корделия обязательно испросит в грядущую субботу.

Так, приободрившись, девушка готовилась к новой встрече, для которой решила сделать ароматный напиток радости и резвости. Он, конечно, не помог бы при сильной печали, но хотя бы немного скрасил её.

До самой ночи суббота словно в ледяных когтях сжимала сердце Корделии.

Когда инквизитор плавно вышел из-за дерева, девушка вновь почувствовала, что дышит полной грудью и ощущает мир.

— Господин…! — выкрикнула девушка, но мужчина одним движением руки осёк её и позвал за собой.

Когда они прибыли в комнату, инквизитор всё ещё был крайне молчалив. Для Корделии то был знак, что разговор должна вести она. Девушка поспешила не только доложить о последних успехах, и протянуть пузырёк с приготовленным напитком. Она только пояснила, что к чему, как инквизитор, резко запрокинув голову, осушил его. Девушка пару секунд ошеломлённо смотрела на мужчину.

— Господин, …у вас всё хорошо?

— Увы, дитя моё, — удручённо произнёс он. — Всё скверно: я должен в ближайшее время найти последнюю ведьму, но… это никак не выполнимо, когда чума разрастается, а единственно возможное лекарство создаётся в руках неопытной деревенской девчонки, продвигающейся безнадёжно медленно!!! ААХ!

Корделия отпрянула, из-за испуга не поняв и половины сказанного. Было словно что-то непристойное в том, чтобы видеть инквизитора в таком слабом и болезненно-откровенном состоянии.

— Нет, не уходи! — вдруг выкрикнул он и, ухватив Корделию за запястье, притянул обратно. — Я должен кое-что сказать тебе, дитя…

Девушка обратила внимание на нечто блестящее под кроватью мужчины: под ней валялась опустошённая бутылка и серебряный бокал.

— Господин, думаю, мне лучше уйти, — опечалено произнесла она.

— Нет, нет! Ты никуда не уйдёшь, пока я не объяснюсь!

— Сейчас вы можете наговорить совсем не того, чего хотите…

— In vino veritas, дитя моё. С вином я всегда правдив, так что прошу останься.

— Как скажете…

Инквизитор крепко сжал руку Корделии и вдруг странно посмотрел на неё. Это был очень незнакомый, внимательный и немного пугающий взгляд.

— Извини, я был слишком жесток к тебе, — неожиданно изрёк он столь нежным голосом, что у девушки затрепетала грудь. — Я не должен был говорить того, что сказал. Всё это несправедливо. Ведь ты была так мила и полезна…Твои средства воистину чудодейственны и, уверен, такова будет и твоя панацея. Не прекращай трудов из-за моей минутной злобы, дитя!

— Хорошо, спасибо, господин, — сквозь слёзы улыбнулась Корделия.

— Силестин. Когда мы наедине, можешь звать меня так… Корди.

Поразившись его словам, девушка сделала то, чего сама от себя никак не ожидала. Будто внезапная сердечность инквизитора свела её с ума, вызвав неуместный припадок ласки. Корделия порывисто обхватила мужчину руками. В следующую секунду она оказалась прижата к кровати. На лицо, руки и грудь посыпались бесчисленные поцелуи. Её губы отзывались на каждый из них.

— Ты пьянишь меня, — прошептал он прежде, чем их разгорячённые тела переплелись друг с другом.

Корделия погрузилась в омут страсти и наслаждения.

***

Их встречи не происходили чаще, однако стали… эмоциональней. Иногда инквизитор был столь сдержан и даже враждебен, что девушке казалось у неё внутри всё разорвётся от безрадостного томления. В иные дни от него исходила такая необузданная страсть, что он напрочь забывал о спасительных исследованиях, живя в те ночи только Корделией.

Трудоёмкие и часто бессонные дни оживились любовным ароматом надежды и сладкими грёзами предвкушения. Чёрная полоса минула в экспериментах, и дело понеслось со всей уверенностью. Священное мгновение разгадки последней тайны приближалось.

Той роковой ночью, однако свершилось открытие не только великого лекарства. Внезапно проснулся от глубокого сна Астор. Не желая подниматься, он несколько минут кричал дочери принести кувшин с водой, но так и не дождавшись ответа пришёл в лютое возмущение. Не обнаружив Корделию в своей комнате, он, заподозрил её в самых возмутительных проступках и принялся громить всё вокруг.

В этот момент девушка не могла его не услышать и шокировано заторопилась вернуться из своей тайной мастерской. Вся мебель в её комнате была безнадёжно разломана, но отец выглядел так, будто готов был ещё долго использовать кулаки.

Корделия опустилась на колени и на одном дыхании поведала отцу то, что скрывала последние месяцы, умолчав лишь о близости с инквизитором. Ибо была она убеждена, что подобного в их печальном мире не способен простить даже самый любящий отец. Астор стоял, не веря своим ушам, как убеждённый еретик вдруг прозревший, что иные религиозные течения могут никак не менее достоверны, чем его.

И вовсе не то больнее всего ударило Астора, что дочь его занималась чем-то тёмным, вероятно, и ведьмовским, а что посмела она утаивать свои занятия от него. Кем возомнила себя это неблагодарная мерзавка! Кто позволял ей самой решать, как поступить с обнаруженным! Кто разрешил использовать полученные знания! Кто дал право помыслить, что последнее слово стоит не за отцом!

Захлёбываясь в собственной ярости, Астор не разобрал почти собственных слов, кроме самого громкого «Убирайся!». Пока дочь потерянно и неверяще пятилась к двери, руки его откуда-то раздобыли топор. Дверь успела захлопнуться перед тем, как он вонзился в то место, где ещё меньше секунды назад стояла Корделия.

— Папа, почему…— раздался плачь за дверью.

— Убирайся отсюда! — зарычал он, выдёргивая топор.

— Я думала, так будет лучше… за что ты так… жесток со мной?!

— Ты должна была просто слушаться меня, а не думать, глупая женщина! Разве ты не понимаешь, что делают с такими же квазиучёными! …Ты слишком похожа на неё… Куда тебя занесло, Корди! Ты пошла по её стопам и даже не понимаешь, в чём провинилась!

— Но я делала всё это, потому что хотела спасти тебя.

— Нет, нет…Ты хотела спасти лишь себя, в своём извращённом смысле! ...Да, возможно, в конце концов этот старый дурак был прав. Твоя мамаша была подлинной ведьмой. И ты тоже ей стала. Уходи. Я не хочу сейчас тебя видеть.

На самом деле, хлебопашец вовсе не желал прогонять свою дочь. Во всяком случае, насовсем. В сердце он верил, что его жестокий поступок станет последним и наиболее действенным наказанием для блудной дочери, которая возвратиться к нему раскаявшейся и лишённой дрянного своеволия. Мужчине было невдомёк, что Корделия восприняла его слова слишком серьёзно. И, тем более, что больше живой он её не увидит.

***

— Почему ты здесь? Мы должны встретиться только через три дня. — бесстрастно говорил инквизитор.

— Отец…о узнал обо всём и выгнал меня из дома. — в сумятице чувств бормотала девушка, не ощущая ничего извне. — И я не успела взять с собой панацею.

— О, ужели ты завершила её? — в глазах инквизитора засветилось ликование.

— Да, но не знаю, смогу ли забрать её… Подпустит ли меня отец теперь к дому? Он знать меня не хочет и считает ведьмой.

Инквизитор умолк на пару минут, отвернув взгляд, в котором отражалась хмурая задумчивость. Когда он заговорил, Корделия почувствовала, что последние остатки сил покидают ей.

— Так может он и прав.

— Что!?

— Ведьма определяется не только конкретными занятиями, дитя моё, но и образом жизни, а иногда и самим обликом. Женщина, бросающаяся в пучину чувств и изучения каких-либо наук — явление столь противоестественное, что имеет инфернальный отголосок. В конце концов, кто ведьма, как не та, что узнала недозволенное, дала волю чувствам и попробовала нечто запретное? … Ты, понимаешь, что я говорю о нас с тобой, Корди? Я был соблазнён тобой.

— Но…но…я думала, запреты, нарушенные во имя любви, простительны… — заикаясь бормотала запутавшаяся Корделия.

— Увы, не совсем.

—… Что же делать?

— Выход есть всегда, дитя моё. И в данном случае не всё потеряно для тебя…для нас тобой. На земле нашему полноценному союзу никогда не бывать, но на небесах это возможно. Тебе нужно свершить последний акт покаяния, что очистит твой дух перед смертью и избавит от ада.

— Что я должна сделать?

— Признайся официально, что ты и есть последняя ведьма да понеси стойко заслуженное наказание.

Корделия содрогнулась и упала на пол.

— Боже, я должна умереть!

— Смерть плоти есть ничто иное, как избавление и освобождение души из темницы.

— А как же панацея…? Я должна поначалу выплеснуть её на всю деревню…

— Нет, с лекарством я разберусь потом. Спешка ни к чему.

— Но дорога каждая минута!

— Успокойся дитя, тех, кому суждено вылечиться и выжить, убережёт господь до нужного часа. Ты же позаботься о своей судьбе. Ради нас обоих.

Корделия какое-то время безмолвно стояла, закрыв глаза, из-под которых высвобождались тёплые слёзы, спешащие разбиться о пол.

— Хорошо, я сделаю всё, как ты скажешь, Силестин, — она ласково взяла его за руку и прощально поцеловала. — Надеюсь, что мы не потеряем друг друга после смерти…

***

Темноволосая растрёпанная ведьма целеустремлённо колдовала над котлом, в котором кипела жидкость кровавого цвета. То была крупная соседка Корделии, некогда заступившаяся за неё перед деспотичным отцом.

Ещё пару завершающих действий и сработает проклятие: всю ненавистную деревню, абсолютно каждого человечишку, пребывающего на ней сейчас, охватит чума и убьёт в ближайший час. Все скончаются в ужаснейших муках. Не меньших чем те, которым подверглась её ни в чём не повинная дочь, объявленная ведьмой. Особенно не могла простить женщина того, с каким весельем все наблюдали за процессом её казни и восклицали, когда молния сделала работу за церковных палачей. И никто (кроме, конечно, бедняжки Корделии) не пытался сочувствовать. Ни ей, ни дочке, когда чёртова инквизиция ворвалась к ним и взялась за чёрное дело безо всяких объяснений.

Интересно, будут ли им предсмертные муки всё ещё казаться весёлым зрелищем после того, как они настигнут каждого из них?

Забавно, ещё год назад женщине бы и в самом бредовом сне не привиделось, что она обратиться в настоящую ведьму. Но интриганка-судьба решила распорядиться так, что в руки женщины чередой зловещих случайностей попали чьи-то ведьмовские дневники, которые многие недалёкие обладатели принимали за чьи-то неудачные попытки войти в литературное поприще. После смерти дочери ей нечего было терять, и она подумала, почему бы не попробовать подыграть сказке инквизиции.

Злорадные игры вскоре перешли в гораздо большее, и однажды женщина серьёзно вознамерилась стереть проклятую деревню с лица земли. Последнее, что останавливало её — глупышка Корде, к которой женщина питала искреннюю долю привязанности.

Но теперь, когда инквизиция наложила руки и на этот лучик света, женщину уже ничто не останавливало. И пускай после смерти её будет ждать адский котёл. Все лучше, чем прощать непростительное, вдыхать зловония смерти, навечно поселившиеся в этом месте и её душе, слушать эхо нескончаемой трагедии, и продолжать жить дальше. Как будто ничего не было.

Пусть идёт к Дьяволу вся деревенщина и Святая инквизиция в первую очередь!

…

На следующий день в деревне не осталось ни одного живого человека.

Дом спасения. Часть 2 Пепел прошлого

С окончанием истории Корделии из груди вышел неровный вздох. Мне вдруг во всех невыносимых подробностях начали представляться последние минуты жизни девушки. Безостановочно обдирающие кожу и кости, вонзающиеся в них приливы пламени…Замершая в своих бесконечных мгновениях агония, рвущаяся после поедания тела пометить всю душу.

Никогда прежде бренная плоть так обречённо не осмыслялась ею, как адская темница, из которой не сбежишь, не отдавшись крушению.

Увлёкшееся воображение довело меня до головокружения и тошноты. Опершись на ближайшую стену и осторожно вдыхая смешанные здешние запахи, я постепенно пришла в себя.

Что со мной происходит? Почему во мне всё так среагировало? Я настолько прониклась историей, что тело и ум своевольно отозвались на неё? Отчего же это? Подобного не было с историей Серласа… Может, дело просто в том, что эта «притча» была значительно богаче на подробности? И в какой-то момент я и сама не заметила, как меня втянуло в адскую повседневность, описанную на горящих алым светом страницах?

Так или иначе, нужно заставить эти размышления подождать. Мне никак нельзя здесь задерживаться.

Я резко встряхиваю потяжелевшей головой. Итак, давно пора взглянуть на послесловие.

И сокрыта она в потухшей сердцевине

Найди её и забери, что уцелело

Книжный светоч дрогнул в моих руках.

Главная страшная тайна и этого заброшенного дома — спрятанный в его глубинах давнейший труп, останки от него… В голове зашелестело ещё множество мыслей, но боюсь позволить себе задержку даже ради одной из них. Я должна решить загадки этого дома, а затем рефлексировать над результатами своих новых неуклюжих приключений.

Рука беспокойно трогает кварцевое ожерелье. Из него всё также льётся нежное молочное сияние, нисколько не бледнея.

Думаю, сейчас лучше не занимать Серласа лишними вопросами. Я чую всей душой, что где бы не таилась оставшаяся часть Корделии, её нужно найти и освободить из этого жуткого места. Даже если в итоге придётся прилепить к себе ещё одного призрачного спутника.

Перейдём к загадке. Я пытаюсь сосредоточиться на последних строках в алой книге.

И сокрыта она в потухшей сердцевине

Найди её и забери, что уцелело

Сердцевина… Даже если говорить о доме, ассоциации возникают разные. То, без чего личное убежище перестаёт таковым быть? Мне при мысли об укромных четырёх уголках, первыми приходят на ум книжный шкаф, родная кровать или кресло в изолированной комнате. Но загадка скорее всего намекает на что-то более…универсальное. И то, что обычно горит уютным пламенем. Кухня, печь…? О, точно! Семейный очаг! Символом которого может предстать…камин.

Я пускаюсь рысью к пустующей каменной выемке, обрамлённой нарисованными ветвящимися корнями. Не слишком ли лёгкой оказалась данная головоломка? Или меня ещё ждёт жестокий подвох?

Кстати, уже настораживает, что у камина нет никакой оградительной решётки.

Руки нырнули в серые груды раскрошенных углей. Каждый раз они взбудоражено вздрагивали, когда сталкивались с чем-то твёрдым, но то оказывалось лишь крепкими угольными обломками. Я отложила каждый из них в сторону и вдруг обнаружила, что пепельные кучи принялись куда-то утекать. Дно камина уходило куда дальше, чем казалось на первый взгляд. Путь преграждала чёрная решётка, прутья которой почти прижимались друг к другу и в чём-то походя на выстроившиеся ровные чёрные зубы. Некий отчаянный блеск замаячил под ними. Я опустила румяный гримуар рядом с решёткой, и сама наклонилась, положив на неё грудь со светящимся ожерельем.

Да, там определённо что-то лежит. Некая бардовая драгоценность, увитая свежими на вид цветами и травами.

Ладонь никак не просунуть, сталактит, тем более слишком толст…

Я попробовала голыми пальцам ухватиться за старые шурупы, надеясь на их шаткость, даже поковыряла их твёрдыми угольками, но ничего не помогло.

Поблизости я вряд ли смогу найти подходящие инструменты, учитывая наполнение дома, а значит остаётся последнее. Найти что-то максимально тонкое и крючковатое, чем я буду выуживать запрятанную драгоценность.

Обойдя по несколько раз помещение, я смогла найти необходимую вещь: тощую кочергу, совершенно неприметно висевшую сбоку камина. А затем началось то, что стало не менее сложным испытанием для моего терпения, чем возня с треклятом рычагом в предыдущем заброшенном доме. В какой-то момент я бы, наверное, снова не выдержала и начала извергаться в безумном гневе, схватившись за ненавистную решётку и стремясь во что бы то ни стало разломать её, пускай ценой тому даже стали расцарапанные в кровь руки и сломанные кости пальцев. Но присутствие безмолвного свидетеля в лице Серласа на сей раз подавило рвущиеся наружи злобу и отчаяние, а я продолжила изображать перед ним терпеливую ловлю.

То и дело я оглядывалась после каждой неудачи, ожидая, что моей смехотворной заминкой вот-вот воспользуются, но позади всё же не вырастала кошмарная фигура. Она всегда вопила перед тем, как нападала. Но является ли могильная тишина залогом её отсутствия? Такая же она, как монстры? Или гораздо более разумное существо?

Боже, только бы не сойти здесь с ума…окончательно…

Страшно подумать, сколько прошло чёртового времени, когда блестящая находка принялась подниматься следом за крючком. Пальцы лихорадочно вытянули предмет из-под чёрных режущих решёток.

На ладони разместился чудаковатый, но по-своему чарующий браслет: во всём своём чувствительном блеске с его центра на меня смотрел насыщенный гранатовый камень, следом за ним шествовали по очереди яркая земляника, зелёная шишка, розмарин, шалфей, сиреневый лепесток (лаванды?) и множество других растений, не все из которых я узнаю. Хорошая сохранность этого сокровища выглядит поистине мистической.

Браслет словно сам ползёт к запястью, желая самого очевидного единения со мной. Осторожно я продеваю его через правую ладонь.

Сознание возгорается новыми неотступными воспоминаниями.

***

— Что это за дрянь, — брезгливо говорит мама, комкая мой рисунок.

Я знала, что её внезапная прихоть посмотреть мой блокнот с очень сокровенным творчеством ничем хорошим не обернётся. Я часто рисовала случайные образы, приносимые мрачным вдохновением, иногда фрагменты природы или что-то абстрактное и символичное.

И сегодня мои художества неминуемо попали под взор матери. Ей не понравился уже первый рисунок: одиноко и испуганно выглядящая девушка в длинном мохнатом одеянии прижимается к стене сюрреалистического дома, у которого вместо окон огромные глаза, будто выискивающие её. Двери нигде нет, однако рядом с девушкой висит загадочный ключ…

А следующее же творение моей руки маму почему-то даже взбесило.

Огромный, как овальная пасть, проём, перед которым лежит живой чудовищный клубок, сплав зародышей разных животных, в том числе человеческий.

— Это по-твоему искусство? — не дожидаясь моих оправданий изрыгает возмущение мама.

— Я…я…просто хотела передать свои… чувства.

— Искусство должно выражать идеи, а не больные чувства! Такая поделка создаст лишь деструктивные посылы! Ты этого хочешь? Чтобы люди сходили с ума от твоих каракуль?!

Грудь сдавило от беспощадных обвинений, и ей стало боязно вдыхать воздух как раньше. Дух поработила смесь вины, ужаса и стыда, которые раздавили вспыхнувшую после них ярость. Я ослабленно закачалась, как вдруг мне в лицо прилетел скомканный рисунок. Затем второй и третий…

Я хотела отобрать блокнот, но всю волю парализовал невыносимый страх, стоило моими робким глазам столкнуться с грозными мамиными.

А вдруг всё станет ещё хуже? Не лучше ли перетерпеть и не провоцировать её лишний раз? Я что-то лепетала, пытаясь обелить себя, но мама не хотела слушать. Затем обвинения понеслись в сторону моих читательских предпочтений.

— Ты читаешь слишком много глупых книг, засоряя свой мозг! Зачем тебе эта дурь! Не в состоянии читать подолгу умных книг?

— Мне п-просто интересно. Ведь это… другой взгляд на жизнь. — пробормотала я, совершив попытку самозащиты и сопротивления.

— Это совершенно бессмысленный взгляд на вещи! И тебе должно быть стыдно тратить время на подобное!

— Но я…

— А ну не смей перечить мне! Я права, и ты это знаешь!

—…

— Признай это. Рисование — не твоё. Ты не способна этим как следует заниматься, а значит должна найти другую стезю для саморазвития.

— Пожалуйста, не надо… — мой голос звучал умоляюще.

Мама озлобленно скрестила руки.

— Я ведь правда люблю это… — вымолвила моя сжатая в безжалостные тиски душа.

— Я не верю тебе. Серьёзные начинания проявляют себя сразу. А у тебя сплошное баловство.

— Мама, прошу, д-давай не будем ссориться из-за этого! Прости, если чем-то оскорбила твои чувства, я честно не хотела! Но я не хочу отказываться от рисования, оно очень важно для меня!

— Думаешь, ты для него хоть сколько-то важна? Твои картинки будут только место занимать, на котором вместо них могли бы висеть истинные шедевры.

— Не говори так…Мне больно от твоих слов.

Руку обожгло внезапным ударом. Я почти не среагировала на него, гораздо сильнее поражённая жестокими словами, которыми меня застреливали, не оставляя ни малейшего шанса на спасения.

— Думаешь, мне не больно от осознания, что я воспитала зазнавшуюся и ленивую бестолочь!!!

Я не могла оставить это неразрешённым, повисшей в воздухе медленной и разъедающей отравой, неутолённой проблемой, делающей каждый шаг болезненным, словно пол оброс лезвиями, которые постоянно вонзались в ноги, как те же, что в своё время мучили безмолвную русалочку.

Поэтому я и выбрала единственный сохранившийся путь к миру. Я предала себя.

— Хорошо, я признаю… Рисование — это не для меня…

Был ли у меня другой выбор? Да, я знаю поговорку волевых оптимистов: «выбор есть всегда». Но я не в состоянии его выдержать, даровав самой себе право на него, на свободу, что якобы привела бы меня к истинному счастью.

***

Настоящее сотряс бешеный вопль. Сталактитовый меч подскочил в руках, едва не отлетев к случайной точке пространства. Алая книга испуганно потухла, даже Серлас вдруг перестал источать своё сияние, словно в ожерелье произошла некая «поломка».

Нет, нет, нет! Прошу, только не сейчас!

Я закружилась в нервозном танце, раз за разом протыкая вновь сгустившуюся темноту перед собой.

Где…где она?! Я не успела разглядеть, с какой стороны ко мне приближаются!

Ничего не слышу… ! Ко мне…уже подошли?!

Дикая паника разъедает во мне любые попытки логически поразмыслить над ситуацией. Моё незамысловатое оружие так и не нашло никого, но спокойней от этого совсем не становится, и я продолжаю пытать воздух, надеясь и боясь, что из чёрных покровов вот-вот вывалится порождение истинного кошмара.

Мир разразился злым рычанием. Без того не слишком прочная земля под ногами накренилась, превратившись в сплошную горку. Выронив каменную сосульку, я полетела куда-то вглубь, где на меня обрушилась целая армия случайных предметов. В плечи и спину врезались бесчисленные углы книг, ложек, пестиков да ступ, на лицо и волосы нахлынули целые реки трав. Рядом начали взрываться мириадами осколков колбы, не выдержавшие столкновения с полом. Правую щеку царапнуло, и я поняла, что несколько кусков стекла долетели до меня.

Происходило очевидное землетрясение, но я не смела делать резких спасительных движений в его пучине, гораздо сильнее боясь выдать себя белому чудовищу.

Дёргающийся мрак прожёг кварцевый свет. Ожерелье подаёт мне какие-то сигналы, но всё, на что хватает моих моральных сил — это исступлённо обхватить его ладонями. И тут на правом запястье загорается светоч, ранее неведомый глазам. Гранатовый.

Ко мне подлетает ворох пепла, что постепенно формируется в женскую фигуру. При виде этого я, захваченная всеми неразумными инстинктами, поначалу поползла назад. Но вскоре почувствовала и разглядела, что в нынешнем госте нет ни оттенка той страшно знакомой злобы.

Дом не прекращает грохотать и яростно дрожать, швыряя собственные предметы, грозящие погрести меня под собой.

Ко мне тянутся пепельные руки. Я протягиваю свои и хочу ухватиться за предложенные, но мне это не удаётся.

— Карина, — раздался добрый женский голос в вечной ночи. — Её…сейчас…здесь нет...беги!

Часть меня наконец-то опомнилась и принялась потихоньку урезонивать другие.

— Но я слышала вопль…

— Рядом…опасность …беги! — с хрипотой выдавливал из себя призрак.

— Это ты, Корделия? — осторожно спросила я.

— Да…спасайся!

Новой волной обрушившихся предметов да их обломков меня вытолкнуло вперёд, и я с тяжёлым дыханием поднялась. Корделия, оказавшаяся рядом со мной чуть ли ни нос к носу, вдруг протянула руки к моим плечам и растворилась.

Нужно выбираться отсюда.

Засеявший комнату хаос лишил меня возможности вспомнить в какой стороне находится дверь. Увеличившиеся кучи обломков облепляли ноги, стремились выше, делая тягостным каждый шаг.

Возможно, я бы так и осталась на их растерзание, не подуй внезапно справа на меня лёгкий ветерок. Ощутимое явление прояснилось в уме сразу, я ринулась в сторону сквозняка, напролом деревянной преграде. Руки и ноги заработали синхронно, не боясь в те секунды ни заноз, ни увечий. Вскоре дверь издала предсмертный визг, и повалилась под моими ударами.

Дом с сопутствующим ему землетрясением выплюнул меня, как бутылка пробку. Я понеслась вверх по кальцитовой пещере, затем по тоннелю, расширяющемуся как карстовая воронка… Только ведёт она меня не к поверхности.

Землетрясение расползлось по всему тоннелю, позади меня падали в дисгармоничной симфонии глыбы, вокруг скакали камни, мечущиеся в лицо. Заветная дверца в подвал в конце концов предстала передо мной.

Я перевела быстро дух, уже поднялась на первые ступени и тут осознала весь ужас открывшегося положения.

Дверь в подвал была закрыта.

Ледяной пот заскользил по шее и рукам. Дыхание стало болезненным. По лодыжке ударил какой-то булыжник, но я почти не почувствовала его, будучи не в силах отвести взгляд от зловещего знака.

Я оставлю дверцу открытой, но в случае…худшего…увидишь её вновь захлопнутой.

…Господи.

Что мне делать? Тоннель вот-вот обрушится от природной стихии…

Но подниматься никак нельзя. А то…

Резким движением дверца была вновь поднята. Квадратное отверстие пока не раскрывало ничего, кроме кромешной темноты.

Одна ступенька…вторая…третья…шестая …

Я распахиваю зажмуренные глаза. Тишину насилует безумный крик. Мой собственный. Чья-то голова и вытаращенные прямо на меня глаза — посмотрев в них я срываюсь и лечу вниз, на самое дно бездны. Косматый силуэт в дёргающемся квадратном проёме, нечеловеческий смех и взметнувшиеся от моего падения кости. Я растворяюсь во мраке, теряя последнюю связь с мимолётной ужасной реальностью.

***

Чуть позже в подвал, в котором на время воцарилась гробовая тишина, кто-то ворвался. Создание, покрытое чёрными цветами, почти сразу услышало шорох у раздетого зеркала. Окровавленные белые руки высунулись из него и пытались протащить к себе большой мешок. Некто в чёрном метнулся к нему и поспешил ухватить. Белые руки, куда более белые, чем даже те, что принадлежали незваному гостю, неистово потянули мешок к себе, но незнакомец ни за что не собирался его отпускать. Из-за шеи мужчины к центру схватки неожиданно сполз золотой змей. Отчаянным движением он вонзил клыки в зеркального монстра. Раздался яростный вопль. Белое чудище исчезло, выпустив мешок. Мужчина собственными когтями развязал его.

Внутри лежал труп девушки. Она выглядела смутно знакомой. Мужчина задумчиво склонился над мёртвой. С его плеча, пригорюнившись, свесился золотой змей.

Внезапно перед ними на пару секунд раскрылись испуганные зелёные глаза.

Ну и ну, так девушка жива!

Голову мужчины сдавили более чёткие образы воспоминаний.

Да, он точно знает её. Знал, по крайней мере.

Что здесь, чёрт возьми, происходит? С какой целью он был призван сюда?

Или…чтобы он смог найти ответ на Великую тайну?

Красноглазый друг

Настолько отвратительного пробуждения у меня ещё не было. Болит абсолютно всё, начиная с головы, которая будто потяжелела раза в три, шеи, спины до рук и ног. Кроме того, чувствую безумную режущую боль в душе словно… словно…

Что-то ужасное случилось. И, возможно, по моей вине.

Разум ещё не полностью пробудился, и я позволяю себе насладиться этим временным забытьём.

Пытаюсь привстать, но всё тело сжимает нещадная боль, и я валюсь обратно, в ту же позу, в которой открыла глаза. Взгляд прилепляется к потолку цвета сгущёнки, по которому рассыпались молочные звёздочки.

Как давно я уже не видела настоящего звёздного неба? Смогу ли ещё когда-нибудь? Или для меня небом теперь навечно стали кроны зловещих деревьев и пелена тьмы?

Нет, сколько бы ещё кошмаров тут ни таилось, в какую бы ещё чертовщину мне ни пришлось попасть, рано или поздно над этим проклятым лесом должно вновь засиять солнце и раскрыться светлый небосвод …

На которое я, может, посмотрю вместе с Февронией.

Феврония…

Воспоминания о последних событиях и находках тут же понеслись в меня одно за другим. Я ещё ничего не осознала, но лицо уже захватили слёзы, и наружу начали рваться всхлипы.

Все увиденные чудовищные образы сливаются в одну неясную картину, подсказывающую мне крайне вероятный жестокий ответ.

Но я не отважусь придать своим мыслям чёткую форму.

Я вскакиваю с кровати, тело тут же оказывает яростное сопротивления, отзываясь глумливой болью во всех углах и изгибах. Но я всё равно ковыляю к двери. Каждым предмет становится непреднамеренным препятствием.

Еле-еле разделавшись с неподатливой дверной ручкой, я выскочила из комнаты, и губы сами собой принялись звать малиновласую подругу.

Лестница заскрипела, возвещая о чьём-то передвижении по ней. Меня насторожило, что оно было молчаливым. Я подняла глаза и увидела то, отчего мне захотелось закричать: ко мне приближалась высокая чёрная фигура. Более того, её обладатель, кем бы он ни являлся, был дьявольски бледен.

Я ни душевно, ни физически никак не была готова к новым приступам страха, и ослабленно припала к стене. Всё видимое превратилось в рябь.

— Тебе не стоит спешить вставать с кровати, — послышался надо мной спокойный мужской голос. Ты вся изранена и очень слаба.

— Вы… вы… — что-то хотела промямлить я, но неконтролируемые чувства мощной волной сокрушили сознание. Последнее, что я почувствовала перед тем, как в очередной раз резко оборвалась связь с миром, это обхватившие меня сильные руки, что не дали упасть.

***

Глаза с большой неохотой разлепляются, отворяя всему моему существу дверь в грызущую тело реальность. Однако не тороплюсь изгонять размытость её цветовой палитры. В комнате пока царит полумрак. Я чувствую чьё-то присутствие совсем рядом задолго до того, как различаю шёпот. Мужской. Хоть я ещё не позволяю себе слышимо проявлять признаки пробуждения, некоторое подобие облегчения испытываю, как бы то ни было парадоксально. А потом я слышу шёпот другого мужчины, и моментально воздух становиться давящим.

Одного человека, пускай и мужского пола, я ещё кое-как способна перенести, но двоих… Тут уже не совладать ни физическими, ни душевными силами.

Ситуация явно не кончиться чем-то хорошим для меня. Но неумело притворяясь спящей, я тем только буду отсрочивать неизбежное. Раз уж попала в ловушку, сон или всякая его бледная копия никак не помогут мне спастись. И в каком бы жалком состоянии я сейчас ни прибывала, лучше воспользоваться единственным, пускай и не всегда эффективным оружием, оставшимся при мне — бодрствующем сознанием.

Или не совсем единственным? ... Рука вползла на грудь прежде, чем в голове оформилась конкретная мысль. Нежный и тёплый камень прижался к ладони, и я с печальной улыбкой вспомнила, что уже не была одинока в злоключениях.

В тот же момент что-то качнулось на правом запястье и плотно прижалось к нему, словно желая обхватить в объятии.… В груди зажурчала тяжеловатая смесь чувств. Часть меня вымученно ликует, получив самое явное подтверждение тому, что моё последнее смертельно опасное похождение было вознаграждено…вернее, дало свои плоды. Только теперь, окончив вылазку, я могу в полной мере осознать это.

Но…

Получается, нас теперь трое?

А что же будет дальше…?

И я ещё не знаю, как пойдёт контакт с Корделией.

Потерянно и с надеждой я посмотрела на травяной браслет, с сердцевины которого меня простодушно приветствовал лёгким свечением гранат.

Сколько же всего случилось… Никак не соберу мысли воедино. Нужно разобраться во всём.

Ладно, начнём с незнакомцев.

Я во всю ширь распахиваю глаза и приподнимаюсь, перекрывая последний путь себе к дезертирству в сон.

Перед кроватью сидит мужчина, вся фигура которого утопает в чёрном цвете. Я тут же узнаю страшный образ, возникший надо мной при предыдущем мимолётном пробуждении. Спокойно. Нельзя вновь попадать в плен к чувствам, надо хотя бы рассмотреть его внимательней.

Может пока это предельно поверхностные впечатления, но от него веет трауром, меланхолией и сдержанностью.

Он разворачивается, и мне открывается болезненно-бледный лик, с которого смотрят сплошь чёрные глаза с кроваво-красными зрачками. Эти глаза похожи на омуты, на поверхности коих плавают инфернальные огни.

Сердце нервозно ускоряет темп, словно стремится убежать куда-то в свои собственные дали, плечи с дрожью поднимаются, руки наполовину сжавшись в кулаки прикрывают мои живые драгоценности: правая — талисман, левая — браслет.

С каким же…существом я на сей раз встретилась?

— Здравствуй, — на удивление мирным голосом произнёс он. — Я должно быть сильно испугал тебя. Извини за это. Однако спешу заверить, что хочу ничего иного, как помочь. Надеюсь, ты не против этого?

Его голос прошёлся по душе мрачной и красивой мелодией, которая оттеснила чрезмерную настороженность и вернула большую уверенность во всём. Черты мужчины заиграли иными красками, я увидела в них гораздо большую человечность.

— Нет…совсем не против (и с какой стати должна была бы?) …Я-я…вы…К-как вас зовут? — выдавила я, не зная, как целесообразно начать разговор. В горле всё-таки потяжелело, ладонь потихоньку потела, а лицо нагревалось, хотя сердце уже верило, что нынешний собеседник не желает причинить мне вреда.

— Да… — почему-то немного растерянно произнёс он. — Можешь звать меня Эйденом.

— О-очень приятно, — на автомате выпалила я и, замедлившись, добавила. — Я Карина. — Ч-что случилось?

— Кто-то зверски напал на тебя и пытался похитить, протащив в зеркало. Какое-то существо, я не увидел его целиком. Но похоже оно белое. Хорошо, что я успел прийти на помощь…

По всем внутренностям прошёлся могильный холод. Размазанный в уме финал последнего похождения начал приобретать необратимую чёткость, как проявляющаяся фотография кошмарнейшего преступления.

Ужас укусил меня в самое нутро. Какое-то время я молчала, пытаясь благополучно переварить этого монстра, называющегося «мои чувства». Мужчина, благо, не торопил меня продолжить разговор и ничем не выражал нетерпение.

В разум врезался однозначный вывод.

—… К-к-кто вы? Вы в-ведь не отсюда, так? — сказал мой рот будто сам по себе.

Мужчина нисколько не смутился и неколеблющимся тоном изрёк:

— Да, ты права, я нездешний. Я…прибыл из другого мира. Вероятно, меня осознанно или неосознанно кто-то призвал сюда. Не исключено, что и для помощи.

— Ваш мир…случайно не человеческий? — с глупой и неловкой улыбкой спросила я, хотя уже в душе знала ответ на этот вопрос. Весь облик Эйдена и даже что-то в самой манере общения кричали о том, что он не человек.

— Нет, — мне показалось он не слишком желал изъясняться. — Но, знай, что к людям мы не имеем никакой враждебности. — Ты ведь, полагаю, человек?

Я молча кивнула, и вдруг почувствовала, что не каждая часть моего существа была уверена в этом.

— В-в любом случае, в-вы не обязаны п-подобно рассказывать к-к-то вы, если не с-считаете нужным. И спас-сибо огромное, что спасли меня!

— Пожалуйста, — Эйден с галантностью слегка наклонил голову. — Благодарю за доверие.

— Вы не возражаете, если я ещё п-п-поспрашиваю вас кое о чём?

— Нет.

— К-как именно вас призвали сюда? Вы знаете, как о-отсюда выбраться? — ответ на второй вопрос меня, определённо, будоражил гораздо сильнее первого, но я пыталась сохранять хоть какую-то последовательность в разговоре.

— Порой жители нашего мира могут неожиданно попадать в другие миры. Это пока малоизучено и по сей день базируется на различных, не всеми подтверждённых теориях. Наиболее популярная из них гласит, что когда-то между нами и людьми была прочная связь, остатки которой сохранились до сегодняшнего дня. Она даёт о себе знать, когда какой-то человек оказывается в отчаянной ситуации и готов искать самые неординарные пути её решения. В такие моменты он так или иначе призывает к себе создание из нашего мира, которое при желании может помочь несчастному.

Мне бы помощь сейчас точно не помешала. Хотя бы чисто физическая.

— … из чего следует, что причиной моего появления здесь может быть вполне то положение, в которое ты попала. Что касается выхода отсюда, то в этом плане дело обстоит куда сложнее. Во-первых, должен предупредить, что я могу вернуться к себе обратно в самый неожиданный момент, ибо я попал сюда через …определённый транс. А во-вторых, как тебе выбраться отсюда мне пока неизвестно.

Что ж, я в любом случае уже никак не надеялась, что просто смогу свалить отсюда всего лишь путём удачной встречи и спасения.

— А к-как вы нашли меня?

— Я очутился недалеко от этого дома. Слышал крик и вопли, но не был уверен, куда идти. Найти тебя мне помог…

— Я, милая дарительница! — раздался внезапно резвый голос, и я озадаченно посмотрела по сторонам, сначала никого не увидев. Но вскоре почувствовала движение поверх одеяла, скрывавшего мои ноги. Я повернулась, и глаза слегла обожгло золотым свечением. Нечто продолговатое растянулось передо мной.

Ко мне ползёт змея!

Минутку. Да это же…!

— С пробуждением, — медовым голоском произнесла знакомая змейка, то бишь змей, которому я чёрте уже знает сколько дней назад достала жуткие ягоды, вызвавшие у меня лютое отвращение. — Помнишь меня? Благодаря тебе я имел блаженную трапезу, — сказав это, он вплотную подполз ко мне с очевидным желанием взобраться, как путешественник по вожделенной горе.

— Д-да, я помню… Правда и п-понятия не имела, что т.. вы умеете говорить.

— Я и сам это совсем недавно вспомнил, вот же дела! — он склонил головку и с игривой полуулыбкой произнёс. — Кстати, ни к чему обращаться ко мне на «вы», мы же с-с-с-с тобой уже вполне близко знакомы.

Не дожидаясь ответа, змей пополз к моей шее, нисколько не стесняясь держать путь через мою полуобнажённую грудь. Прежде чем я в смущении успеваю что-то пробормотать, Эйден, нахмурившись, подошёл и снял с меня распоясавшееся существо.

— Тебе явно не хватает манер, рептилия!

— Манеры? Что это? Каковы они на вкус-с-с?

— Это то, что убавляет у окружающих желание отшвырнуть тебя.

Змей озадаченно посмотрел на Эйдена, и вдруг игриво обвился вокруг его руки.

Мужчина поначалу никак на это не среагировал, но потом жёлтая рептилия принялась подниматься к его голове.

— Нет, даже не думай о том, чтобы ещё раз забраться мне на голову.

— Эх, ну что за чёрствость! — удручённо воскликнул змей, остановившись. — Не позволили мне ни понежиться на вашем гнезде на голове, ни соединиться с милой подругой!

Не знала, что мы с ним уже успели стать закадычными друзьями…

— Перестань без спроса всползать на чужие тела.

— Так ли важно это делать? С близкими это так естес-с-ственно… как обнять или поцеловать.

Ох…это так мило звучит. Не знала, что змеи могут быть такими любвеобильными.

Впрочем, это приятель явно не обычный представитель своего вида.

— Эм…извините, — обратилась я к змею. — А как вас…то есть тебя зовут?

— Элфио, но можешь звать меня и как-нибудь по-другому, если захочешь!

Крайне необычное имя. В честь чего его дали?

— Р-рада познакомиться, а …

— Да, Карина, я уже слышал, можешь не представляться лишний раз, — весело произнёс змей.

— Т-ты т-тоже обитатель леса?

—…Сложно сказать. Дело в том, что я многое позабыл и похоже ещё мало что о себе помню. Ещё вчера я был уверен, что являюсь самым обычным безмолвным чешуйчатым животным. И вдруг понял, что могу говорить на одном языке с вами, ходячими двуногими существами. Моя жизнь резко перевернулась. И я даже начал спрашивать себя: раз я больше не простое пресмыкающееся, единственная цель которого — это выживать в данных условиях, то в чём же тогда состоит моё предназначение?— Элфио качающимся движением попросил Эйдена вернуть его на кровать ко мне, и мужчина с настороженностью, но исполнил просьбу. — И тут я вспомнил о тебе! Первое за неясно сколь долгое время живое и трогательное общение! Разумное и доброе создание, к которому невозможно не проникнуться любовью! О, милая подруга, позволь же прижаться к тебе и вновь разместиться на этом чудесном рыжем гнезде, что лежит на твоей голове!

Это он про мои волосы сказал?

Умилённая, почти начавшая смущённо смеяться от патетичных излияний Элфио, я приглашающе протянула к нему руки, и он сразу взялся ползать на и вокруг них. Затем он пополз дальше.

— …Я непомерно счастлив, что ты выжила! — змей продолжал рассыпаться в ласковых словах, что начинало походить на попытки максимально задобрить меня и обзавестись правом своевольничать на моём теле. — …Поначалу чуть было не подумал, что она обезглавила и искромсала тебя, как ту кровососку.

Из груди вырвался глухой вскрик. Все мои органы шокировано окаменели. Я на какое-то время словно перестала быть кем-то мыслящим, чувствующем и дышащим, а стала лишь онемевшей пустой оболочкой.

— Чёрт возьми, рептилия! — ругнулся Эйден, подхватывая моё скатывающее с кровати тело.

Феврония…господи. Что я …!

Что я сделала с тобой!

Перестань! Нельзя! Мне стыдно рыдать перед другими!

Неважно, что меня ждёт: сочувствие, осуждение, унизительная жалость или отчуждение!

Я не хочу ничего из этого!

Я не хочу, чтобы кто-либо видел меня такой!

— Ф-Феврония… она…мертва? — еле вымолвила я.

Эйден, будто услышав мой внутренний взрыв отторжения, отстранился и тихо промолвил:

— Да. Мы нашли её уже мёртвой. Мне очень жаль.

Её вытаращенные в бескрайнем ужасе и боли глаза, пронзающие темноту…Словно они познали всё, что должно было остаться неведомым, сокрытым её порой милосердной вуалью.

Эти глаза я увидела перед тем, как упасть в яму.

И в тот момент они уже не были живыми…

Бремя вины

Я долго простояла перед кроватью, не осмеливаясь ни протянуть руку к одеялу, ни шагнуть обратно. Мне страшно было узнавать в малейших очертаниях, просачивающихся сквозь плотный слой ткани, части её тела. То, что в своей целостности когда-то было Февронией. С её бодрым зазывающим голосом. Ловкими белоснежными руками, способными творить кулинарные чудеса. С жёлтыми хитрыми глазами, часто искрящимися весёлостью. С необычными яркими волосами, напоминающими кучерявое море, впитавшее в себя багряный закат. С редко покидающей губы добродушной и легкомысленной улыбкой, которой она всегда пыталась встретить меня по утрам. Или заглушить мои бесконечные тревоги. Или просто показать, что нынешний день, где бы мне не пришлось его проживать по превратностям судьбы, может стать тёплым да лучезарным и без солнца.

Наконец, рука проплыла вперёд по тяжёлому воздуху. Слегка приподнятое одеяло обнажило изувеченный клочок какой-то руки. По саднящему едва не в каждом участке телу пошли судороги, его подкосило, и я опустилась на колени.

Эйден и Элфио попробовали отговорить меня подниматься сюда, но даже через свою всепоглощающую робость и слабость я твёрдо выразила это желание. Я чувствовала от Серласа и даже от браслета, начавшего беспокойно покачиваться, какие-то позывы. Но вскоре они затихли, не успела я и подумать, как должна была среагировать.

Резким неосознанным движением я сорвала с кровати одеяло, скинув его на пол.

Лёгкие наполнило леденящим холодом, а в животе словно закипела лава и помчалась на бешеной скорости вверх.

Я распознала лишь её голову с по-прежнему раскрытыми, но пустыми глазами, что сейчас походили на иссохшиеся желтки. Всё остальное было месивом из раздробленных конечностей.

Я упала на бок, извергаясь с моим блюющим телом раздирающей горечью, страхом, отвращением и отчаянием. Полные самоистязающего удовольствия исторжения желудка вскоре прекратились.

Почему это случилось с Февронией? Разве не должны вампиры быть бессмертными? Или…или никто не может здесь быть бессмертным перед ней?

Затем меня принялась душить вина. На лицо полились бесчисленные слёзы.

Нет, я винила себя вовсе не за то, что в принципе появилась в жизни Февронии и изначально обрекла её на более опасное существование. Не за то, что нарушила однажды её запрет и спустилась в проклятый подвал. И даже не за то, что вздумала сунуться в заброшенный дом в подземелье, чем снова вызвала гнев белого чудовища.

Я винила себя за то, что было после. За то, что в сильнейшей озабоченности собой, своими страхами, забыла обеспокоиться безопасностью Февронии: не наказала ей покинуть подвал как можно скорее и больше не спускаться туда…

Я должна была найти в себе больше смелости и заставить её не рисковать лишний раз собой ради меня! А потом убедить Февронию и саму себя, что смогу вернуться самостоятельно…

Феврония осталась в подвале ждать меня…

Сохраняла ли она бдительность? Или совсем забыла о том?

Была ещё жива, когда я впала в оцепенение перед захлопнутой дверцей подвала…?

Чёрт, я должна была открыть её и зайти раньше! Я могла спасти её, если бы была сильнее…Если бы…!

Если бы…!

«Вы могли её спасти!», — разразился чужой обвинительный голос в голове.

Я отпрянула в угол и с отторжением замотала головой, пытаясь изгнать вторгнувшегося в меня призрака прошлого. Но вскоре поняла, что это бесполезно, и упала в воспоминания, что он наслал.

***

Суетящиеся голуби алчно выхватывают у земли все до последней крошки общипанного мной хлеба. Эти птицы всегда казались мне забавными и по-своему милыми. Хотя мама отзывалась о них с отвращением.

И вдруг я вижу среди голубиной толпы болезненную подёргивающуюся фигурку.

Пока я лишь озадаченно осматривала явно раненого голубя, не зная следует ли что-нибудь сделать, проявить участие к его судьбе или же не вмешиваться, к нему подошёл крупный и здоровый пернатый. Его мелкие, но и, наверное, невыносимо острые в эту секунду лапки взобрались на больного товарища. На какое-то время я в трепете замерла, не понимая, какое ужасное и естественное действо происходит. Однако не смела его прерывать.

Движения напавшего голубя местами напоминали топчущий массаж. Ещё больше поражало спокойствие и пассивность умирающего, словно он ловил и некое удовольствие. Возможно то, которое за секунды до смерти овладевает некоторыми людьми, которые подверглись зверским избиениям. Ибо они знают, что ещё чуть-чуть, и вся боль навеки прекратится, а беспокойная душа заснёт беспробудным сном.

В конце концов до меня доходит, что происходящее не слишком нормально и я растерянно замахиваюсь ногой в сторону агрессора. Но попытка вышла слишком вялой.

Затем я слышу грозные оклик. Чёрная ряса, позолоченный крест, блеснувший в тени. И осуждающий голос.

— Что происходит с птичкой, почему её топчут?!

— Я н-не знаю. Я т-только подошла, — выдавливаю я первую пришедшую на ум ложь. Однако она не защитила меня.

— Эх, вы! Птичка-то погибла! Вы могли её спасти! — с презрительным вздохом проговорил он.

Душа немеет от медленно охватывающих её пут стыда, страха и беспомощности.

Часть меня словно навсегда прирастает к месту невольного преступления.

Я… я теперь убийца?

Нет! Я не хочу! Я не хочу испытывать вину! Я же не…ви…но..

Виновата!

Смирись. Ты сделала новую ошибку. Ужасную и глупую ошибку. Она никогда не изгладится из твоей души.

Всё могло быть иначе, но…признай, ты же никогда не была и не будешь «бунтующим». Тебе никогда не выйти из-под власти чужих слов.

***

— Ты в порядке? — доносится снизу удивлённый голосок.

Страшно даже представить, насколько жалко я сейчас выгляжу, вся сморщившаяся и согнувшаяся в три погибели под грузом эмоций.

Вести откровения сейчас ещё более тяжко, чем притворяться весёлой и… «здоровой». Однако боюсь, что собственная резкость, открытая отчуждённость или очевидная ложь может обидеть ужасно дружелюбного собеседника. Поэтому я заставляю какие-то шестерни, отвечающие за речь, крутиться и еле слышно исторгаю ответ.

— Нет.

Я почувствовала на коленях мягкие движения.

— Тебе… очень нехорошо? — задумчиво спросил Элфио.

— … Да, — аккуратно изрекла я.

— Прости, я … не знал, что вы были настолько близки… Думал-то, что она удерживает тебя силой. Что она — одна из монстров, что обитают здесь, только гораздо умнее и больше похожа на…ну, таких, как ты. Я был так уверен в этом! Но, наверное, ошибся. Мне тоже ещё многое предстоит вспомнить…

— О-на в-вовсе не была монстром…Я знаю и верю в это…Феврония дала мне приют и о-оказывала з-заботу. О-она всегда была о-очень добра, п-простила даже нарушенные запреты и…Хотя я долго о-опасалась её, но, кажется в и-итоге при-привязалась…Даже когда мне было больно от воспоминаний…

Нет! Зачем я всё это говорю тому, с кем едва знакома! Какого чёрта позволяет себе мой язык под гнётом разговора!

Ох, даже не знаю за что сейчас чувствую к себе большее отвращение: за безумную откровенность или за то, что мне совсем не лучше при ситуации, которая обычно помогает нормальным людям.

Я должна остановить это словесное кровотечение.

— Почему… ты так напряжена? — вдруг поражённо спрашивает Элфио.

— Что?! — я не была готова, что моё притворство быстро раскроется.

— Ты вся дрожишь и нагрелась, будто в кипятке искупалась…

Я заставила себя замереть, а потом сделать несколько глубоких до головокружения вдохов и выдохов.

— Всё хорошо, мне просто… всё ещё не по себе от случившегося, — я чуть не прикусила язык до крови, пытаясь удержать себя добавить что-либо ещё.

— Да, понимаю. У меня самого кровь всё ещё стынет при взгляде на неё. Какая ужасная смерть! Сам не понимаю, как у меня хватило смелости укусить её за руку…

— Ох, вы с Эйденом даже в-вступили с ней в схватку?

— Да, в каком-то смысле. Иначе она бы утащила тебя!

— А тебе не удалось …увидеть её лицо?

— Нет. И, думаю, это к счастью. Чую, случись подобное, так просто я бы это не пережил.

— Спасибо, Элфио, — с неуклюжей улыбкой произнесла я и легонько коснулась головы змея. Элфио радостно отозвался всем телом на поглаживания.

— Послушай, — более робко почему-то заговорил он. — Я не слишком хорош в утешениях, и… мне сложно представить, насколько тебе сейчас плохо, но…всё будет хорошо! И помни, что ты больше…, то есть всё ещё не одна!

Я благодарно улыбнулась Элфио и вдруг вспомнила о Серласе… и Корделии. Со скрытым вздохом коснулась их.

Не совсем понимаю истоки нашего взаимного влечения друг к другу, но чувствую, что эти духи, поселившиеся близ меня, мне теперь безумно дороги.

И я хочу им помочь, какого бы рода помощь им не требовалась и чего бы это не стоило.

И Элфио… Он правда нравится мне. Пускай я пока не готова ещё по-настоящему открыть ему душу, но… возможно, если у нас получится сблизиться более естественным образом, то однажды смогу это сделать.

Я взяла Элфио на руки, переместила на плечи и осторожно встала. Порывистым движением одёрнула одеяло на кровати, вновь скрыв под ним останки Февронии.

Я…должна буду вновь озаботиться вопросом о погребении?

Не знаю…Наверное. Чёрт.

Эйден, вероятней всего, предложит помощь в этом деле, но…

Не могу позволить себя принять её.

Я должна полностью нести ответственность за последствия своих действий.

— Лучше спуститься обратно, — растерянно промолвила я.

— Согласен.

***

Едва мои ноги вновь соприкоснулись с шоколадным ковриком близ нежной кровати, как я осознала, что разместилась в комнате Февронии… Точнее, той, что была как бы наиболее интимной для неё. Она никогда не запрещала заходить сюда и осматриваться, но я старалась этого не делать, заботясь о сохранности её личного пространства, о наличии которого она, возможна, и сама не знала. Такой уж была Феврония — вся нараспашку, что порой казалось даже маниакальным. Да, поэтому, наверное, она и не смогла долго утаивать свои тайны и отвратительный эпизод из моего прошлого. Поэтому оставила тот секретер открытым.

Ящички туалетного беззеркального столика ванильного цвета приоткрыты, словно пытаются меня зазвать погрузиться в них.

Могу ли я позволить себе это? Была бы Феврония всё ещё не против этого?

— О чём думаешь? — спрашивает Элфио, наблюдая за моим смотрящими в никуда глазами. Змей ползёт на правое плечо и дружелюбно трётся о щеку. — Не хочешь здесь как следует всё обыскать? Вампирша, наверняка, могла ещё что-то…оставить для тебя! Никакое новое знание не бывает лишним!

Весьма идеалистичный взгляд на положение вещей.

— Ох, не знаю…Может стоит пока немного… — я осеклась, почувствовав и увидев нетерпеливые подпрыгивания браслета.

Корделия…Она хочет поговорить со мной?

Вслед за браслетом пробудилось ожерелье, начав вытягиваться в сторону туалетного столика.

Я беспокойно перевожу взгляд на Элфио. Он выглядит предельно озадаченным.

— Твои… украшения... Они… живые?

Думаю, нет смысла отрицать очевидное. Тем более, чувствую, что надо приступить к выстраиванию по-настоящему доверительных отношений с Элфио.

— Да в каком-то смысле. Видишь ли, — я замялась, поразмыслив о том, как соблюсти баланс в своих ответах и не наворотить чересчур откровенных или отчуждённых монологов. — Это духи людей из прошлых веков. Они помогают мне восстановить утерянные воспоминания. Я отыскала их в заброшенных домах, и теперь они сопровождают меня...

Элфио на секунду ошарашено замер, а потом задёргался на моём плече.

Я испугалась, что невольно вызвала некую нестабильную реакцию, но тут змей пришёл в себя и тихо изрёк:

— Я странно себя чувствую… Мне врывается что-то в голову, но никак не может туда войти. Поползаю-ка пока во дворе и ос-с-свежу мысли. Ты не обидишься, что я оставлю тебя пока одну?

— Нет, нет! Ч-что ты! И не надо с-спрашивать о-о таком! — уход Элфио на самом деле сейчас был очень даже кстати для меня, ибо знаю, что обратное очень бы утяжелило атмосферу разговора с Серласом и Корделией. Делать какого-то свидетелем моих нелепых потуг на общение ощущается почти также, как если бы я танцевала голой на публике. Хотя мы с Серласом вроде хорошо наладили наш своеобразный контакт, я стыжусь, а порой и ужасаюсь тому, как неизящно, грубо и абсурдно формирую местами диалог с ним. И гнёт этих чувств усилится чёрте знает во сколько раз, если я позволю кому-то ещё услышать или увидеть эти моменты.

И мне хочется сохранить хоть какой-то жалкий огрызок веры, что это краснеющее, дрожащее, криво улыбающееся и немыслимо слабое существо — не настоящая я!

Что просто страх исказил мой облик, забрал всё лучшее…

И я ещё могу вернуть его…

Верну… мне нужно только…

Вспомнить.

Другая я существует.

Я найду её.

И снова стану сильной.

***

Итак, я подошла к туалетному столику. Беспокойно поглядываю то на себя, то на него и тут замечаю ручку да раскрытый сиреневый блокнот в верхнем ящике. Я тянусь к увиденным предметам до того, как браслет указывает на них.

На первом листке явно что-то было написано, довольно жёстким почерком, словно выцарапано. Если присмотреться можно различить некоторые буквы…Озеро? Остров? А…К…? Владычество?

Браслет задрыгался с необыкновенной энергичностью. Я озадаченно взяла ручку. А затем произошло то, отчего мне парализовало мысли на какое-то время.

Моя рука, точнее правая кисть принялась двигаться сама по себе!

Возможно, имей мои конечности хоть какое-то подобие собственной души или разума, они, разочарованные в своём «руководстве», уже давно захотели бы потребовать автономию. Однако, какие бы необычайные явления и безумные даже для магического и анархического царства законы не открывались мне в этом мире, до сего момента моё тело и разные его части оставались моими.

Течение тревог, приобретающих экзистенциальный окрас, прервал «заговоривший» со мной Серлас. Лёгким покачиванием и толикой нежного тепла он призвал меня успокоиться и довериться происходящему.

Правая рука сжимала ручку и я, нерешительно улыбаясь, кивнула ей.

Ручка понеслась к блокноту и вскоре произвела на свет слово.

Здравствуй

— Здравствуй, — почти машинально отозвалась я на написанное. Но тут засомневалась, не уместней ли было бы поддержать жизнь нового диалога письменно. Однако я не могла остановить себя на середине действия и продолжила своё высказывание, которое уже само рвалось на волю. — Это ты, Корделия?

Ручка поспешила настрочить новую надпись под приветствием.

Да, это я. Словами не передать, как рада тебя слышать! И просто быть рядом!

Напряжение слегка спало. На лице даже непроизвольно возникла улыбка при перечитывании этих искрящихся дружелюбием и сердечностью строчек. В голове явственно предстал образ милой рыжеволосой, нежно улыбающейся девушки. Вместе с этим фантазия принесла уютный аромат, в котором улавливалось что-то напоминающее ваниль и лесные ягоды.

Да, это была Корделия. Та чистая и безумно заботливая девушка, пожертвовавшая всем ради тех, кого любила, и сохранившая безмерную доброту духа даже после жестокой смерти.

Я мягко дотронулась до браслета. Пытаясь унять сковавшее меня во всех уголках тела и души напряжение, я выпустила из себя как можно больше добродушия.

— Я т-тоже рада, что ты со мной, К-Корделия.

Я говорила это искренне. Хотя рассудок уже шептал, что наш своеобразный союз может принести гораздо больше печали, чем радости.

Спасибо. Нам всем предстоит ещё многое вспомнить и пройти. Но пока мы вместе, я верю, сможем со всем справиться. И уже сейчас, даже не зная всех причин оного, я чувствую особую прочность нашего союза.

— Т-ты говоришь, что мы все как-то с-связаны?

Да, поэтому мы должны завершить этот путь вместе.

Со временем вернёмся к более традиционному способу общения, а пока будем пользоваться тем, что имеется.

Кстати, то, что Корделия может меня слышать, наверное, облегчает ситуацию. Ведь почерк у меня, судя по последним здешним образцам, которые я наблюдала, пока вела читательский дневник и разные бытовые записи, довольно корявый. И в такой…волнительной ситуации он вряд ли стал бы опрятней. Тем более, если бы выяснилось, что правая рука полностью занята Корделией и писать бы мне пришлось левой.

По полям бумаги вновь понеслись новые фразы. Пальцы беспокойно подпрыгивали, выводя их.

Извини, что пришлось завладеть твоей десницей! Но так я смогу избежать в своих сообщениях двусмысленности.

— В-всё хорошо, я понимаю! — с немного гротескной интонацией вымолвила я, силясь выжать из себя невозмутимо-весёлый тон. — П-правда, мы с Серласом м-могли общаться одними знаками…

Да, я чувствовала поначалу большую ограниченность в движениях…Но потом, когда ты вспомнила нечто наверху, преисполнилась большей силы. Вскоре я уразумела, что могу частично слияться с тобой!

— Это ч-чудесно, — самым неубедительным образом промямлила я и, смутившись собственной разговорной неловкости, случайно укусила губу до крови.

Прости, я должно быть испугала тебя внезапным вхождением! Обещаю, что больше не буду этого делать без предупреждения!

— Да-а, спасибо, Корделия. Н-не переживай, я в порядке. С-скорее удивилась, чем испугалась…

Думаю, никакой испуг не грянет во мне яростней, чем тот, который призывает начало и процесс новой беседы.

Почти никакой…

Ручка вдруг приподнялась и задумчиво замерла над бумагой. Затем аккуратно написала следующее послание.

…Карина, как ты себя чувствуешь? Я знаю, что случилось…Это было ужасно. Как хорошо, что пришла помощь! Тебе нужно как следует отдохнуть и залечить раны, прежде чем... продолжать путь.

Мне физически больно сейчас даже упоминать Февронию…

— Да, я пока н-неважно себя чувствую. Но… всё не так плохо, я жива, и за это стоит быть благодарной. Спасибо з-за заботу, Корделия!

Девушка что-то начала судорожно писать и внезапно порывисто зачеркнула это.

Тебе сейчас приходится нелегко. Я постараюсь помочь, чем смогу. Теперь, когда я могу более отчётливо передавать свои мысли, возможно поспособствую возвращению твоему здоровью.

Хотя в словах Корделии уже засветился вполне ясный намёк о добровольном пребывании в браслете, я не смогла удержаться, чтобы лишний раз не подтвердить это.

Однако ответ, что она дала на несмышлёный вопрос разрушил оптимистические перспективы нашего знакомства.

Да, я с тобой, потому что желаю сопровождать тебя! Это последний мой долг перед тем, как я отправлюсь искать Силестина в раю!

Моё дряблое тяжёлое тело бессильно повисло над столом.

Корделия, нет, она же может говорить всё это всерьёз… Разве ей не открылась агоническая правда перед или после смерти? Она не могла быть настолько слепа…

— Корделия, т-т-ты уверена, что-о он ждёт тебя… там? — с тяжким трудом, но я дала себе право это сказать.

Конечно! Мы поклялись в этом друг другу! — я слышала за этими словами безнадёжно счастливый голос.

Я знала, что какой бы бессвязный и неделикатный сгусток речи не вышел бы из меня, возненавижу себя гораздо сильнее за умалчивание, чем за него.

— К-Корделия, я-я-я должна сказать, что…! — с надрывом выпаливала я. — С-Силестин он…возможно, не т-такой, каким ты его видишь! Он п-поступал ж-жестоко!

Острие ручки мгновенно вонзилось в бумагу.

Мне ведомо, каким он может казаться тебе. Да, иногда Силестин был очень… суров. Он не идеален, как и мой отец. Но кто я такая, чтобы судить его?

Он любит меня и выказывал любовь, как мог. Это всё, что важно.

Я прикоснулась к браслету. Взгляд с бесконечной озадаченностью упал к роковым словам. Сердце сжалось в немом болезненном крике, а разум зашатался в жажде найти ответ.

Способна ли я донести до неё правду? Стоит ли мне это пробовать? Что если, я со своей постыдной неумелостью нормально разговаривать сделаю хуже и преподнесу всё максимально неправильным образом?

По бумаге взволнованно поплыли новые фразы, прерывая мои потуги прийти к какому-либо согласию внутри себя по ворвавшейся туда дилемме.

Спасибо за заботу, Карина. Но нам стоит поговорить о более насущных проблемах. Я ещё не сказала самого важного…

Пожалуй, сегодня произошло слишком многое для меня. Новые увечья были почти что ерундовой проблемой в сравнении со всеми эмоциональными потрясениями.

Следующее место…

— Нет! — невольно вскрикнула я, и Корделия сразу же прекратила писать. — П-Прости, я…мне тяжело п-продолжать сейчас разговор. Нужно…обдумать многое.

Ох, да я чересчур затолковалась…Прости, я была слишком напориста.

Прошу, отдыхай сейчас. Мы поговорим тогда, когда ты будешь готова.

И не спеши, мы подождём столько, сколько тебе необходимо.

— С-спасибо, — измученно проворковала я и почувствовала лёгкое головокружение.

Я побрела к кровати и со свинцовой тяжестью в сердце и лёгких рухнула на неё.

В животе бурлит неукротимая тревога. Я должна её переварить.

Нервный вдох и резкий выдох.

Всё будет хорошо, я справлюсь… Должна. Я уже слишком далеко зашла, чтобы отступать.

Я итак смогла пережить гораздо больше, чем рассчитывала…

***

Думаю, это не иначе, как дьявольское везение, что я всё ещё жива.

Такое чувство, что этот мир всё настойчивей пытается надеть на меня роль, которая мне не по зубам.

Дома…Проклятые дома, которые я обязана посетить, ещё не кончились!

Одному чёрту известно, сколько их ещё будет. И неужели каждый будет отдавать мне призрачного спутника? …Моя тщедушная душа замученно трясётся уже с двумя.

И всех придётся впустить в свои личные границы…

Каким бы неблагодарным сволочизмом это ни было с моей стороны, никак не могу сбежать от мысли, что одной мне было бы легче.

Пускай страшнее, опасней и печальней, но…

Не было бы этого непосильного груза внутри!

Феврония…Я не смогла защитить её. Каким образом я тогда сумею уберечь Серласа и Корделию?! И даже, если я как-то преуспею в этом, непонятно что будет дальше с последней. Возможно, Корделия отправиться туда, где её никогда не ждали и…потеряется навсегда…Или вообще будет бесконечно блуждать в поисках места, которого не существует…

Я не могу позволить, чтобы это случилось с ней!

Сейчас мне, наверное, как никогда раньше нельзя быть слабой.

Но как мне помочь другим, когда я не всегда могу помочь самой себе?

Хах, интересно говорила бы Феврония всё ещё обо мне, как о прекрасном создании, если бы знала, чем для неё всё обернётся?

Она казалась… такой счастливой, когда мы сблизились. Порой счастье может лишить всякого благоразумия.

Не сожалела горько ли она в последние секунды о том, что решилась ждать меня в подвале до последнего?

А вдруг нет…?

Ох, уже голова начинает болеть от бесконечных вопросов. И некоторые, возможно, так и останутся неразрешимыми.

Может мне тоже не помешало бы немного прогуляться в саду?

***

За все дни, прожитые с Февронией, я не так уж часто выходила во двор для личного удовольствия. Видно, моя пугливая натура больше склоняется к домоседству. Хотя и не мешало бы осмотреть каждый уголок этого сада.

Он средних размеров, и добрую его половину занимают округлые грядки, по краям которых расставлены раскрашенные камни, в основном с изображением сердечек, солнца или цветочков. Реже на этой незатейливой ограде встречались добрые пожелания в адрес растущих овощей.

Забор почти незаметен и в тёмно-зелёной раскраске сливается с большинством ягодных кустов. Верхушки некоторых приобрели форму кроликов.

В меланхоличном променаде я огибаю дом и набредаю на небольшого, но прочного вида сарай. Сюда я ещё не заглядывала. Надеюсь, в нём нет погребов…

Тяну дверь на себя, и она отлетает вбок с визгливым скрипом, похожим на непрекращающиеся возмущения капризной старушки.

Тело в страхе подкосилось, и из меня уже готовился выпрыгнуть крик, стоило глазам только заметить нечто, похожее на шевелящуюся белую фигуру.

Но в следующий же момент эмоции поняли свои поспешную реакцию, и я озадаченно замерла с полураскрытым ртом, что не успел принять вид, соответствующий новым чувствам.

В сарае сидело животное. Коза. Белее едва выпавшего снега и пушистая почти как овечка. Глаза цвета чистого серебра. Её стройную шейку обрамляет ожерелье из ягод и цветов.

Копытное сонно поднялось, встряхнувшись, и посмотрела на меня. Слишком разумным взглядом. В котором читалось недовольство. Коза фыркнула и вдруг заговорила высоким, почти девичьим голосом.

— Ну и зачем ты разбудила меня? Я так сладко спала! А дойка должна была проходить раньше!

— И-и-извините, я п-понятия не имела, что здесь кто-то спит, — растерявшись протараторила я.

Во дела. Впрочем, после говорящего змея мне не стоит сильно удивляться. Тем более, я рано или поздно должна была задаться резонным вопросом, откуда Феврония добывала свежее молоко. Очевидно, что не наколдовывала его.

Коза раздражённо тряхнула белой головкой.

— Ладно уж, что сделано, то сделано. Кто ты вообще такая? Твоё лицо вроде бы знакомо…или я ошибаюсь?

— Я-я Карина. Вряд ли мы з-знакомы. Я… была гостьей Февронии. О-она приютила меня, когда я…сбилась с п-пути.

Коза задумчиво вскинула голову.

— О, ещё одно заблудшее дитя?

— Е-ещё одно?

—… Неважно! В голове полная неразбериха! Я сама ещё не до конца всё понимаю! Да и говорить-то я, по правде сказать, начала недавно. Вместе с тем накатила куча воспоминаний… Ладно, всё это надо обсудить с Февронией. Странно, что она сегодня забыла подоить меня днём. Где она? Ч-что ты на меня так смотришь?

Я приглушила очередной вопль ужаснувшейся души. Перестань, Карина. Очевидно, что не тебе здесь приходится хуже всего.

— Я…я…мне безумно жаль, но Ф-Феврония…погибла.

Глаза моей собеседницы на какое-то время потеряли всякое выражение. Затем в них отразилось полное непонимание, словно она услышала иностранную речь, в которой не знала ни слова.

— То есть как…это? — её слова разбивались друг о друга. Еле-еле ей удалось вытащить из себя цельный вопрос. — Ч-что случилось?

— О-она была убита. Х-хозяйкой.

— Хозяйкой?

— …белой дамой, — почему-то именно такое дополнительное определение первым пришло мне на ум.

Глаза травоядной зажглись страхом. В её горле застрял вскрик. Коза встала на дыбы и попятилась назад.

— Но как?! Это невозможно! — шокировано вскричала копытное. — Она не должна была попасть сюда!

— П-подвал…Она напала на Февронию там.

Прерываемая собственными заиканиями, нервной дрожью и вскриками козы, я коротко рассказала о роковых событиях под домом и попыталась успокоить её, заверяя, что чудовище ушло, во всяком случае пока.

Сердце сжалось едва не до размера горошины в болезненном ожидании обвинения. Серебряные глаза козы потемнели, как готовящиеся бушевать воды бездонного источника, но устремились они не на меня, а куда-то в сторону.

— Ох, Феврония! До чего же беспечно с твоей стороны! — гневно запричитала она.

Коза умолкла и опустила взгляд к копытам. Больно даже представить, насколько нещадную тряску претерпел её некогда уютный маленький мирок.

Я до тошноты боялась совершить ошибку. Но жажда сделать хоть что-то ободряющее на сей раз кое-как преодолела страх — я осторожно протянула руку к козе и замерла, дожидаясь реакции. Сначала она покосилась на мою ладонь с недоверием, но потом, настороженно обнюхав её, всё же прислонила к ней свою мягкую голову.

— Ах, Феврония! — завыла она. — Я ведь всего лишь коза! Я даже не знаю, могу ли плакать!

Жалость совсем помутила мне рассудок, и я поспешила обняла копытное. Однако на продолжение тактильного контакта она оказалась не так радушно настроена: коза раздражённо упёрлась головой мне в живот и сделала «бодающее» движение.

На лице выросла неловкая улыбка.

— Хватит уже, — проговорило копытное, отходя от меня. — Довольно жалости! Коли ты тут, то просто подои меня. Это будет наилучшее утешение.

Я покорно кивнула и кинулась в сторону в поисках ведра или чего-либо подобного.

Коза порастягивала ножки, прежде чем встать в манерно-выжидающую позу.

Быстро найденный по невероятной удаче вместо фонарика выключатель не слишком облегчил работу. Затруднениям поспособствовали общее ослабленное состояние и постоянно ноющие раны. Меня окружало густое скопище, хоть и аккуратно расставленных, но всё ещё озадачивающих своим числом и расположением хозяйственных предметов.

Как бы отчаянно я ни желала проделать поиски предельно бесшумно, каждое неуклюжее движении давало о себе знать звенящим столкновением сарайной утвари, что вскоре превратилось в бряцающий оркестр.

Я принялась то и дело извиняться за шум и устроенный мной беспорядок, но коза отстранённо молчала. В конце концов ведро было найдено, но оказалось столь грязным, что оскорбило бы и копытное, дарственно извергающее самое невкусное молоко.

С козьего позволения я помчалась на кухню и повозилась ещё там какое-то время, прежде чем сочла одну из кастрюль достаточно крупной, чтобы в неё смогли вместиться результаты весьма обильной дойки.

Усевшись прямо на засыпанный травой пол, я осторожно подтолкнула кастрюлю под козу и нерешительно замерла.

А знаю ли я вообще, как нужно доить коз?

Я начала переживать, что в столь деликатном деле могу как минимум сделать больно копытному. Но отступать было поздно, я должна была хотя бы попытаться сделать то, о чём меня попросили.

Руки принялись что-то делать.

Что-то изнутри на пару мгновений унесло меня неведомо куда.

Я увидела образ крепких, морщинистых и бережных рук, отдающих жаром.

Они доили мирно стоящую корову карамельного цвета.

Крупинки воспоминаний не преминули исчезнуть, оставив туманный идиллический отпечаток в душе.

— Посильнее, — вяло отозвалась коза. — Ты слишком мягко тянешь, так из меня выйдут жалкие капли.

— Д-да, извините…

— Кстати, ни к чему ко мне на «вы» обращаться. Я же всего лишь коза. Да и ты так заставляешь меня чувствовать себя старой.

— Д-да, хорошо, — очевидный, но едва напрочь не забытый вопрос вдруг осенил меня. — А у-у…тебя есть имя?

— О, да…Феврония звала меня Белоснежкой.

Я непроизвольно улыбнулась. И в этом имени я услышала забавное и милое простодушие Февронии.

Руки заработали уверенней. Кастрюля радостно зазвенела от молочного ливня внутри себя. Белоснежка потерянно крутила головой, словно одним взглядом пыталась вычертить что-то на земле.

Застывшее безмолвие становилось тягостным, и я решилась попробовать что-то сказать.

— Я т-так сочувствую!

Белоснежка приподняла голову.

— Спасибо…Вы были близки с ней?

— Да… стали. М-можно сказать, она — мой первый… живой друг… здесь.

— Хм… что-то подобное я уже слышала, — печально и задумчиво промолвила Белоснежка.

— Правда?

— Я вспоминаю…да…девочка… — Белоснежка тряхнула головой, похожей в этот момент на взлохмаченное облачко, и в её глазах заискрились некие сложные чувства. — Когда-то давно я встретила её, потерявшуюся и что-то ищущую. Она сказала тогда: «Милая козочка, ты — мой первый друг в этом мире!». Что за славное было дитя! Как жаль, что я так мало о ней помню… Даже имя никак не могу вспомнить.

— А о-она была человеком?

— Да, несомненно, — Белоснежка вдруг развернула голову в мою сторону и посмотрела на лицо внимательным взглядом. — Знаешь, а ты… чем-то похожа на неё… Так же много грусти и страха в глазах.

— Э-эта девочка… она случайно не искала тоже те…заброшенные дома?

— О, нет! Вряд ли… Кстати, могу ли я узнать зачем тебе понадобилось соваться туда?

Я позволила себе паузу, необходимую для более-менее внятной формулировки ответа. Не пестрящего жуткими откровениями.

— Е-если вкратце, то…думаю, эти дома не только помогут мне вернуть воспоминания, но и…прольют свет на тайну того, что произошло и п-происходит…

— Многое ли ты забыла?

— Похоже, что да…. Многое уже вспомнила, но чувствую, что это далеко не всё.

— Понятно…Знаешь, я похоже тоже многое позабыла, — Белоснежка старалась звучать невозмутимо, но я ощущала дрожь и холод в её теле. — Едва ли воспоминания стоят того, чтобы их возвращать… Лучше не ходи больше в эти дома. Это слишком опасно. То, что ты до сих пор жива после двух дерзких вылазок, можно считать чудом. Но вечно оно продолжаться не будет.

— Я знаю, но… мне нельзя останавливаться на достигнутом.

— Почему же? — слегка возмущённо вздёрнула ушки Белоснежка.

— От этого зависит не только моя… судьба, — тихо произнесла я, коснувшись поочерёдно ожерелья и браслета. — Кое-кто надеется на меня. И они…слишком дороги мне, чтобы я не исполнила их завета.

Возможно мне показалось, но браслет и талисман робко качнулись в ответ на мои слова.

Белоснежка заинтригованно посмотрела на украшения, но ничего спрашивать не стала насчёт них и вскоре отвернулась.

И тут вспыхнул вопрос.

— А сама ли ты хочешь того, что они требуют от тебя?

—…Да, — ответила некая моя часть, не знаю, лучшая или худшая.

— Что ж, дело твоё, — фыркнула Белоснежка.

— В-вы что-нибудь знаете об этих домах? Мне бы могла помочь любая новая информация.

— Нет, в этом я тебе не помощник. Я лишь знаю, что там безумно опасно. Ну и что домов то ли шесть, то ли семь всего.

По спине пробежалась жирная капля пота. Семь… Я и половины не прошла.

Я опомнилась, когда Белоснежка нетерпеливо тряхнула ножкой, прося меня не прерывать дойку.

— Я-я не знала про число, спасибо!

Однако от дойки меня вновь оторвал взволнованный голосок, ворвавшийся в сарай.

— Карина, Карина! Ты должна это увидеть!

Это был Элфио. Он на всей своей скорости полз ко мне, зажав в клычках какой-то листок бумаги. Белоснежка опасливо дернулась, заметив его, но быстро успокоилась, поняв, что змей мало ею заинтересован.

Всё ещё сидя на полу, я нагнулась и осторожно вытащила из Элфио проткнутый сверху листок.

Уже с первого слова написанный текст поглотил моё внимание, всю меня.

Записки лесника

Она здесь. Она повсюду. Негласно властвует над всем. Её появление противоестественно, она — насильник этого мира, который отвергает её всём своим существом, но никак не может до конца этого сделать. И пока истинный хозяин или хозяйка по каким-либо причинам остаются бессильны и неспособны одолеть её, она продолжает порабощать всё и искажать на свой манер. Скоро её будут звать Хозяйкой.

Лес заполонили монстры, многих из которых невозможно убить. Есть лишь один способ избавиться от них и вернуть всех убитых ими и белой дамой — уничтожить её…

Записка резко оборвалась, разорванная снизу. И вряд ли это сделал Элфио.

Я сжала бумагу в руках. Тихо вдохнула. Попыталась выпить одновременно ядовитую, парализующую и живительную силу прочитанных слов.

Элфио беспокойно завертелся на моих коленях. Белоснежку пытало любопытство, и она, не выдержав, положила голову мне на плечо. Я не знала точно, какие чувства или их гремучая смесь пронзили её в этот момент, но на всякий случай ободряюще улыбнулась.

Теперь я точно знала, что не позволю себе остановиться.

Дисгармония

Казалось, я шла на поправку целую вечность. Конечно же, по закону подлости именно тогда, когда мне понадобилось вылечить все новые раны и переломы как можно скорее, процесс этот шёл как можно медленней. Однако теперь рядом были Серлас, Корделия, всегда словоохотливый и игривый Элфио да бодрая, откровенная Белоснежка. Без них плотность напряжения в доме и пожирающие мысли, что надо мной всё ещё лежит мёртвая Феврония, были бы невыносимы.

Ни Корделия, ни Серлас пока никак не пробовали возобновлять тему о заброшенным домах. Девушка лишь пару раз, предварительно испросив разрешения намёками через качания браслета, завладела моей рукой, чтобы написать пару названий и указаний. Там были лечебные травы, которые она увидела в саду Февронии. Некоторыми из них, точнее их соком, она посоветовала смазать раны и ушибы, а из других — заварить чай и попить для общего укрепления организма.

Благодаря тому слабость из тела вместе с мелкими повреждениями ушла достаточно быстро. Но, как выяснилось, я не только разукрасила всю себя ссадинами, а также нехило растянула ногу и левое плечо…

Должно быть при падении… Я ведь падала где-то, да? И приземлялась на что-то необычное? Ладно, не думаю, что это важно. В подвал больше не стоит спускаться без критичной надобности.

К счастью, моё недомогание сильно не препятствовало в уборке по дому и готовке. Во всяком случае, пока я не рвалась в труднодоступные и не пробовала готовить трудоёмкие блюда, требующие долгого и дотошного надзора. К тому же, плита оказалась электрической, что уменьшало для меня вероятность новых повреждений по неуклюжести. Я не стала серьёзно разбираться с вопросом об источнике электричества в доме, ибо сейчас надо мной нависло слишком много других. Вероятно, у моей кроволюбительницы просто где-то стоял генератор или … здешние приборы живут не за счёт электричества, а некой другой силы. Как бы там ни было, никаких перебоев не случалось, значит надобности что-то лишний раз проверять не было.

Эйден исчез ещё до моего знакомства с Белоснежкой. Я, к собственному удивлению, поняла, что… тоскую по нему, несмотря на то, что мы едва знакомы. Загадочный мужчина всё-таки спас меня, дав стойкое ощущение надёжности и защиты. Он смог прогнать её и в общем несмотря на чересчур бледный облик казался довольно сильным.

Будь у меня здесь постоянно такой спутник, я бы точно значительно меньше переживала за свою безопасность…

Так я размышляла. Но потом вспомнила одну примечательную деталь. Красные глаза, чёрт возьми! В уме тут же зажглись образы воспоминаний, что мелькали в одном из снов. Далёкий красноглазый друг, который похоже мне был когда-то дорог. Настолько, что я даже хотела стать такой, как он…

Могли ли мы с Эйденом и вправду когда-то уже знать друг друга?

Но почему тогда его облик вживую не навеял мне никаких воспоминаний? Да и сам Эйден не подавал никаких признаков того, что мы знакомы и что он как-то узнаёт меня… Или он специально скрыл это? Зачем? А может просто этот извращённый мир работает таким образом, что все в нём теряют ключевые компоненты памяти?

Проклятье… Тайны всё продолжают множиться. А окончательных ответов ни на что нет. Что ж, я ещё далеко не всё изучила, что могла.

Элфио при разговорах на подобные темы излучал в основном оптимизм, утверждая, что нет загадки, на которую не нашёлся хотя бы один ответ.

Внезапное осознание факта, что Белоснежка и Элфио умеют читать, меня не слишком огорошило. Я поначалу решила, что это также связывалось с магическим феноменом их умения говорить со мной на одном языке. В конце концов и то, что мы с Серласом и Корделией тоже могли понимать друг друга, явно не принадлежа к одной нации, тоже было весьма необычно и даже волшебно.

Но в какой-то момент я задумалась о том, откуда змею известны значения некоторых далёких от существа как он понятий. Ведь Элфио порой разговаривал со мной, вдумчиво используя и слова по типу «судьба» и «рок». Он хоть и умел с пониманием читать, однако по понятным причинам не имел возможности свободно пользоваться книгами и прочими содержателями информации. Ещё более странно, что при всём его насыщенном для змеи словарном запасе, он не понимал значения слова «манеры» … Лишь озадаченно приподнимал тельце на мои расспросы, также не помня, кто явился для него учителем в подобном деле.

Я предположила, что сверхординарные языковые познания пришли к Элфио от людей, которые здесь когда-то обитали (если верить теориям лесника). Змей либо много всего слышал от окружавших его двуногих, либо был обучен кем-то из них. Это предположение показалось нам обоим интересным. Он надолго задумался и потом сказал, что возможно что-то подобное было с ним.

Белоснежка вскоре уведомила, что в мои обязанности теперь будет входить и её ежедневная дойка. Делать это приходилось по три раза в день, и Элфио часто с любопытством наблюдал за мной в этом деле.

Поначалу Белоснежка была этим недовольна и прогоняла его. Но потом всё чаще разговаривала с рептилией, пока не дошло до того, что ни одна дойка не проходила без их оживлённых бесед. И не имеющих особого смысла споров о том, кто больше счастлив, травоядное или плотоядное.

— Всем известно, что то существование наиболее счастливое, в котором тебе не приходится убивать ни одного живого создания для собственного выживания! — трезвонил голос Белоснежки.

— Но, будучи плотоядным, ты будешь ощущать ос-с-собую неразрывную связь с другими существами, важность жизни и равноценность всех существ! Жизнь за жизнь! Ты убиваешь не ради жестокости, а потому что это нужно!

— Гораздо приятней жить, когда твоя совесть ничем не запятнана! Я бы не смогла спокойно спать, зная, что мой завтрак, обед и ужин обошлись ценной в чью-то жизнь!

Богатому лексикону Белоснежки, может, поспособствовала Феврония?

— Кстати, Карина, — вдруг обратилась ко мне козочка. — Ты же всеядное существо, не так ли? Вот скажи, если бы перед тобой был выбор, стать либо травоядным, либо хищником, то кем бы ты решила стать?

—… К-как бы мне ни хотелось не есть животных, я бы выбрала второй вариант, — неуверенно усмехнувшись, ответила я.

— Почему же это?

— … Каждый день…мне нужно как можно больше энергии. И-и боюсь без мяса я…стала бы совсем хлипкой.

Хотя может среди людей есть весьма сильные и энергичные вегетарианцы, сомневаюсь, что они, как и я, каждый чёртов день необратимо тонут в водовороте стресса и страха.

Белоснежка стала задумчиво водить блестящим серебром взглядом по моей фигуре. Мне это доставило дискомфорт, и она, то ли заметив его, то ли потеряв интерес к своему неозвученному вопросу, повернулась к Элфио.

— Наверное, быть всеядным всё-таки лучше всего! — защебетал он, смотря на меня. — Подумай только, сколько еды становится тебе доступно для удовольствия!

— Да… ты прав, — рассеянно ответила я, падающая в ловушку новой головной встряски.

Что-то пробормотав в оправдание, я выбежала из сарая.

Едва сделала это, как свалилась у ежевичного куста, порабощённая воспоминаниями.

***

Бабушкины угощения расположились передо мной всеми цветами радуги, образуя целую пиршественную гору. Мои детсковатые ручки с трепетом удерживают состряпанный с любовью пирожок, пока я не решаю отправить его внутрь себя.

Я слишком давно не виделась с бабулей… Но благо в эти моменты чувствовала, что соприкасаюсь с какой-то её частичкой. Тело и душа предаются самозабвенному упоению. Как же прекрасно чувствовать вкус пищи!

Рядом с кухонной дверью злобно скрипнула половица. Это зашла мама. Она презрительно окинула взглядом сначала бабушкину еду, а потом меня, наслаждающуюся ею.

— Ты бы посмотрела на себя сейчас со стороны, — процедила она. — уплетаешь, как свинья, отдающаяся низменным удовольствиям. Хоть картину карикатурную пиши!

Я отложила угощения и опустила голову, будучи не в силах сопротивляться прорывающемуся в меня чувству стыда.

— Это всё, от чего ты способна получать удовольствие в жизни?! — разразилась она в тихом, но оттого не менее разъедающем гневе. — Тебе почти тринадцать, а у тебя до сих нет никаких серьёзных интересов, кроме твоих развлекательных глупостей! Всё, что ты научилась в свои года хорошо делать — это есть, спать да ходить в туалет!

— П-пожалуйста, не…надо, — промямлила я. Изо всех сил старалась не заплакать, так как понимала, что, если покажу сейчас слёзы, это усугубит ситуацию. Горькие чувства бурной волной хлыстали меня изнутри, пока не пришло головокружение. Я тут же ухватилась за край стола и, к счастью, удержалась.

Мама к тому времени уже давно вышла из кухни. Вряд ли она прислушивалась к моим жалким потугам постоять за себя.

***

— Серьёзно?! — в голосе Ксюши звенело неистовое возмущение. Ложка с кусочком жадно уплетаемого пирожного остановилась в сантиметре от её розовых губ, на которых блестели остатки детского блеска. — Она считает, что плохо любить вкусную еду?!

— Наверное думает, что… это никак не достойно обожания. Слишком… простые и приземлённые вещи.

— Это попросту жестоко, — обиженно проговорила Ксюша. — Если она помешана только на всяких… как их там, интеллектуальных штучках и презирает всё остальное, не значит, что и ты должна быть такой же!

— Не знаю…

— Послушай, — подруга подвинула блюдце с пирожным ближе ко мне. — На случай, если она будет опять сходить с ума, ты всегда можешь поесть вкусностей у меня. Не стесняйся делать этого!

— Хорошо, спасибо, — немного ободрившись, ответила я с улыбкой и взялась за предложенную сладость. Мама не разрешала мне каждый день проводить свободное время с Ксюшей. Но пока я не получала плохих оценок и замечаний от учителей, она позволяла мне это делать хотя бы два раза в неделю.

— Особенно, если это будет еда от бабушки, — тихо добавила Ксюша. — Мало того, что она не разрешает вам видеться, так ещё…! Кстати, она ведь ничего в итоге не сделала с твоими гостинцами?

— Она потом собрала их все и вынесла на улицу… Сказала, что лучше отдаст их бездомным и дворовым животным, чем позволит мне обжираться и засорять желудок. Но…вероятней всего, она всё просто выбросила.

Ксюша что-то гневно буркнула себе под нос и, виновато взглянув на меня, прикусила губу.

***

Я поняла, что ещё когда предавалась необычным и вкусным трапезам с Февронией, что-то качалось на задворках моей памяти, но никак не могло обрести чёткий голос. Что ж, если я сумею вернуться домой, то мама вряд ли обнимет меня, расцелует и позовёт за стол, чтобы вновь после душераздирающей разлуки накормить своей стряпнёй, созданной от всего сердца. Скорее, тут же заставит сесть за учёбу (если я ещё где-нибудь учусь) или тоскливое произведение из программной классики и навёрстывать упущенное.

Будут ли у меня счастливые воспоминания с матерью?

Я приподняла голову, ища опору для подъёма, и увидела высокую чёрную фигуру, задумчиво склонившуюся надо мной. Эйден на секунду прикрыл пронзающие, как яростные огни маяка в тёмном море, красные глаза. А когда вновь открыл, из них исчезло вопрошающее выражение. Он безмолвно протянул руку. Твёрдую, холодную, но надёжную. Благодарно улыбаясь, я встала и вдруг, за что-то зацепившись, опрокинула себя прямиком на мужчину. Однако он тут же среагировал и успел прихватить меня за плечи, прежде чем моя туша врезалась бы в его грудь и оказалась объята чёрным плащом. Отменная реакция, стоит сказать.

— Осторожней, — тихо произнёс он без намёка на упрёк и мягко отдалился.

— Спасибо, — хотя меня охватило уже привычное при общении с кем-либо почти удушливое напряжение, я с искренним дружелюбием ещё раз улыбнулась Эйдену. — Приятно в-вас снова видеть.

— Благодарю. Как ты себя чувствуешь? .... Я имею в виду физически.

От облегчения и даже радости, что Эйден весьма тактично не стал спрашивать по поводу странного и двусмысленного положения, в котором меня обнаружил, я почти готова была броситься на него с объятиями.

— О… д-довольно неплохо. Скоро должна-а поправиться.

— Отрадно. Белое существо больше не появлялось?

— Нет, к огромному с-счастью… — проглатывая тонны окаменевших слов, я выразила первое озарившееся во мне желание. — С-скажите, вы не п-против, если мы подроб-бно поговорим кое о чём? В-вы так быстро исчезли, а у меня осталось ещё немало в-вопросов.

— Да, конечно, — спокойно ответил Эйден. — Думаю, у нас обоих ещё много есть, что спросить друг у друга.

Я пригласила мужчину на кухню и предложила вместе попить чай с мятой и лимоном. Осторожно расположившись рядом с Эйденом, сама не знаю зачем, но мельком заглянула в его кружку — отражение присутствовало.

— Ты похоже хорошо управляешься, несмотря на всю тягость ситуации, — произнёс мой гость, сделав пару бесшумных глотков. — Молодец.

— Спасиб-бо, вы очень добры. Но это и заслуга моих друзей, к-которые меня постоянно подбадривали. Элфио, Белоснежки, козы Февронии…— пальцы потянулись к талисману, и я чуть было уже не произнесла имя Серласа, но вовремя зацепилась за поспешный ход своих слов. Я вроде чувствую, что Эйдену можно доверять, но не стоит забывать о всегда уместной бдительности. Тем более нет необходимости сразу выдавать всё.

— Это хорошо, что вы настолько поладили. В таком мрачном и опасном месте, полагаю, тяжело выживать в одиночку и любая доброжелательная компания может быть жизненно важной.

— Да… Я не знаю, как-к благодарить вас и свою удачу за то, что вы успели спасти меня от… белой дамы.

— Не нужно беспокоиться об этом, я спас тебя … по своему желанию. Встреча с человеком — явление для нас столь редкое и потрясающее, что, наверное, многие бы захотели проявить себя при том в наилучшем свете. Ты ничего мне не должна. Однако… буду благодарен, если расскажешь всё, что знаешь об этом месте.

—… Х-хорошо, — вздохнув, я постаралась быстро отфильтровать мысли.

Я попробовала максимально коротко и ясно рассказать Эйдену основные сведения о Лесе страха, о, конечно, «Хозяйке» и некоторых других его обитателях, известных мне по личному столкновению. Также о здешней системе защиты, не распространяющейся на подвал. О причине и первостепенной цели моего блуждания, о моих похождениях в заброшенные дома без фрагментов единения с Серласом и Корделией. Кошмарный эпизод с лесником я изрядно «подцензурила». Но, судя по промелькнувшей в кровавых глазах Эйдена печали, он догадывался, что я неловко пыталась опустить. О подробностях воспоминаний, естественно, тоже не стала распространяться, впрочем, Эйден совсем того и не требовал.

Закончив рассказ, я перевела дух и робко взглянула на нового друга. Достаточно ли связновсё изложила? А вдруг я сама не заметила, как сказанула местами несусветную чушь?

— Удивительно, — вполголоса произнёс он. И мне показалось, я услышала в его голосе не только сочувствие, но и восторг. — Это мир, словно огромная головоломка и полоса препятствий, созданных индивидуально под тебя.

— В-вы уверены, что именно под меня?

— Не сомневаюсь. Если судить по тому, что ты рассказала, этот мир очень оживлённо реагирует на тебя и прячет в своих недрах ключи к твоей прошлой жизни. Хотя сейчас, когда он отравлен узурпацией белой дамы, его жажда принять тебя смешивается с агрессией и желанием убить.

Словно раздвоение личности, хотя… я вполне могу представить два противоречивых стремления, существующих в пределах одной личности, одного мира.

— А что думаете насчёт… историй, что я нашла в тех домах? Они же явно были не обо мне.

— Да, но они привели к твоим воспоминаниям. И скажи, в них были аспекты, что сильно тебя тронули, вызвали некоторую солидарность в чувствах?

—…Да.

— Тогда эти истории должны указать тебе путь к чему-то ещё. Не исключено, что они…

—…н-необходимы для некоего урока?

— Да. Понимаешь конечную мысль, к которой я веду?

— Вы считаете возможным, что я являюсь истинной Х-хозяйкой этого мира?

— Да, ведь это как ничто другое объяснило бы желание белой дамы убить тебя или, так или иначе, устранить. Она способна причинить этому миру глобальный ущерб, но полноценным его властителем всё же не может стать, пока ты здесь и представляешь для неё потенциальную угрозу.

Если она действительно хочет меня всего лишь убить...

В горле что-то потяжелело и царапнуло меня, отчего я закашлялась. Когда меня отпустило, я смущённо встряхнулась и выпрямилась.

Если белая дама и при нынешней своей позиции способна много всего натворить, то что будет, если она станет полноправным правителем? Это место может превратиться в такую чудовищную вакханалию, что затмит собой любой образ ада, созданный самыми креативными и набожными умами.

— З-звучит очень логично, но никак не укладывается в голове! — выдавила я. — К-как у меня получилось создать целый мир? Я же д-далеко не волшебник…или демиург какой-то.

— Мир мог быть создан тобой непроизвольно и подпитан душевными составляющими. Пока это всё, что я могу сказать. В любом случае, мы не сможем получить чёткую картину, когда этот мир пребывает в фактически искажённом состоянии.

— Понятно. Но это уже немаловажные и интересные д-доводы. С-скажите, а вы с-случайно не узнали об этом месте что-то ещё помимо того, что я рассказала?

Эйден приподнял свою кружку над столом для нового глотка, и я увидела, что тонкие белые пальцы его продолжали длинные чёрные когти. Хм, кто там по стереотипам человеческой мифологии обладал длинными когтями?

— Пока практически ничего, — ответил мужчина. — Не до конца понятны и причины моего своевременного прибытия сюда. Но в общем могу сказать, есть вероятность, что был призван сюда кем-то также извне. Либо из моего, либо из твоего изначального мира.

Если некто призвал Эйдена, чтобы он оберегал меня, то, вероятней всего, этот неизвестный является моим негласным союзником. Или же сам попал в беду. Белоснежка упоминала о какой-то девочке… может ли она быть со всем этим связана? Но едва ли беззащитный ребёнок способен выжить в таком месте.

— М-можете вкратце рассказать о мире, из которого прибыли? — попросила я Эйдена, и тут же робко добавила, даже покраснев, — … и что-нибудь о себе, если это возможно.

Мужчина кивнул и принялся рассказывать. Его мир никак не пересекался с человеческим, во многом состоял из магии, что уж никак не могло меня удивить. Его разумные обитатели, созданные частично по подобию людей, имели обобщённое представление о человеческой культуре и её совместном наследии из бесконечных конфликтов, войн и нравственного упадка. Они мечтали сотворить иную историю, не запятнанную чудовищными кровопролитиями во имя торжества чьей-либо славы, богатства или религии. Однако, мир Эйдена делился на два народа, каждый из которых имел отличные представления о том, как прийти к благоденствию. Первый народ, стремился к нему через веру и жил преимущественно во имя лучшей загробной жизни, отринув многие жизненные удовольствия как грешные. Второй же искал счастья больше в жизни земной, превосходил по амбициям и особенно тяготел к глубинному познанию наук, искусств и, конечно, магии. К этому народу и принадлежал Эйден.

Как известно, ни одна реальная история о попытках создать утопию не оканчивалась ничем хорошим. Это произошло и с миром Эйдена. Противоречащие друг другу народы не смогли существовать вместе. Точнее первый народ, наполнившийся высокомерием в идеи, что он чище и благоразумней. Он совершил мерзкое предательство, погубившее множество противоположных созданий, включая детей, и захватил самые плодородные и благоприятные земли. Народ Эйдена не мог простить всего совершённого и отдать то, что по праву когда-то принадлежало всем, а не самопровозглашённым лучшим. Тогда и разожглась огромная и жестокая война, конец которой не наступил и спустя тысячу лет.

— Но скоро это закончится, я знаю и чувствую это, — грозно проговорил Эйден, смотря куда-то вдаль. — И я буду среди тех, кто приложит руку к победе.

— О, т-так вы воин?

— Да, — после некоторой паузы ответил он. — Причём, один из ведущих.

Чёрт, похоже у моего нового друга своих забот выше крыши, а я ещё ввязываю его в свои.

И не знаю, больше радует меня или пугает тот факт, что он профессиональный боец. Серлас хоть тоже воин, но в нынешней своей форме никак не сможет обратить огромное физическое превосходство против меня.

— Эм, п-простите, что вам проходится отвлекаться от своих, более насущных проблем ради моих!

— Не нужно извиняться. Как я уже сказал, я помогаю тебе по личной инициативе, так что не обременяй себя чувством вины. Тем более, я не нахожусь с тобой настолько много времени, чтобы об этом стоило беспокоиться… Кстати, прежде чем я снова попаду домой, нам необходимо решить пару вопросов, — сделав последний глоток чая, Эйден встал и указал на окно. — Пойдём во двор.

Не уточняя, зачем именно понадобилось выйти наружу, я встала и пошла за ним.

***

Он остановился примерно в центре двора подобно стойкой чёрной колонне и оценивающе принялся осматривать владения Февронии.

— Ты… ещё не хоронила её? — мягко спросил он.

Я смущённо опешила, не ожидая, что Эйден, даже при всей его любезности, поинтересуется этой моей деликатной проблемой.

— О, нет, я… Дело в том, что…, — с растущей тяжестью в теле я вздохнула и постаралась придать голосу уверенности.

Я же знаю, что делаю, не так ли? Или, во всяком случае, на что иду.

— Февронию не стоит хоронить-ть. Есть большой шанс, что е-её можно вернуть к жизни.

— И что для этого нужно? — возможно у Эйдена и разыгрался целый концерт скепсиса внутри, но не в лице, ни в голосе он не переменился. Его способность держать эмоции хотя бы внешне под непробиваемым контролем прямо вызывает у меня восхищение… Может это участие в войне неизбежно так «закаляет» характер?

— Убить б-белую даму.

— … Ты планируешь сама это осуществить?

— Да. Это… должна сделать я. Тем более, если подтвердиться, что я — истинная Х-хозяйка.

— Как ты собираешься это сделать?

— Не знаю… Но, возможно, я ещё вспомню что-нибудь полезное.

Лицо Эйдена было нечитаемо. Взгляд его скользнул по внезапно качнувшемуся на моей груди талисману, и мужчина почему-то посмотрел в небо.

— Здесь не светит солнце?

— Не з-знаю, я … ни разу не видела его. Целыми сутками вокруг темнота или б-бледное подобие света.

Эйден с еле уловимой печалью ещё пару секунд держал взгляд на беспросветном небе и, расправив немного съёжившийся плащ, как ворон сложенные крылья, вновь посмотрел на меня.

— Что ж, раз ты решила отправляться куда-то в каком-то смысле и с военными целями, то, полагаю, могу дать тебе несколько советов.

— Да, это мне точно не помешает, — обрадовалась я предложению.

— Перво-наперво, не забудь, что тебе необходимо оружие. Свой кинжал, извини, но я не отдам, а ничего другого у меня с собой нет. Так что тебе придётся пока подыскать что-нибудь самостоятельно. Тщательно обдумай свой выбор и не хватай первое попавшееся, что покажется наиболее внушительным и смертоносным. Лучше взять что-то небольшое, но знакомое и удобное.

— Что по-вашему мне могло бы подойти?

— Самый простой и очевидный вариант — это кухонный нож, но при схватке с длинномордыми волками с большими лапами он может быть коротковат. Лучше взять что-то вроде шампуров или серпа. Остальной хозяйственный инвентарь либо слишком тяжёлый, либо маленький. Но помни, в любом столкновении с монстром важно сделать первый шаг обдуманно. И если ты не уверена, что сможешь защитить себя, то стоит при возможности бежать. Причём, внимательно выбирай направление и траекторию своего побега. Если в спешке побежишь по слишком ровной дороге или через непроходимые заросли, где сразу же застрянешь, тебя поймают в считанные секунды.

— Х-хладнокровие и способность думать мне зачастую изменяют в такие секунды, — с шатающейся улыбкой сказала я.

— Несмотря на всё, ты смогла выжить. Это твоя победа, какой бы ценой она ни досталась, — ободряюще промолвил Эйден. — Что бы ни случилось, не забывай трезво мыслить. Со временем это будет даваться легче в тяжёлые моменты…

— Х-хорошо, спасибо.

— Основа выживания в диких местах это, естественно, и поддержание хорошей физической формы…

— Ох, да… С этим у меня я-явные проблемы.

Эйден, слегка нахмурившись, сложил руки на груди.

— Тогда настоятельно рекомендую в первую очередь заняться физической тренировкой. Начни с чего-нибудь полегче. И не забывай, что всё должно предваряться разминкой. Не прыгай выше головы, особенно сейчас. Этим ты ещё больше навредишь себе.

— Ладно…Э-э, могу попробовать заняться спортом сейчас. Итак…

Эйден, совершенно не растерявшись, сказал мне пробежаться вокруг дома до предела своих возможностей. Мысленно я чертыхнулась и мучительно вздохнула, желая такой разминки меньше всего. Но другу ответила одной прилежной улыбкой и сорвавшись с места побежала.

Клянусь, злосчастный дом Февронии ещё никогда не представал передо мной таким огромным! Лёгкие почувствовали себя выжатыми, как лимон, уже после первого круга. Но мне было стыдно завершать всё столь позорным результатом, и я поплелась, изображая бег, дальше. На полпути почувствовала головокружение и, возможно, бы рухнула, если бы подбежавший Эйден резко не схватил меня за руку.

— Хватит, ты уже явно выдохлась!

— Боже…

— Я же говорил не переусердствовать! — голос Эйдена всё ещё звучал относительно спокойно, хоть и громче, чем обычно. — Если продолжишь в том же духе, завтра от боли в мышцах даже встать с кровати не сможешь.

— П-простите, — промямлила я, пугаясь, вероятности того, что мужчина сильно рассердится на моё неблагоразумие. Однако Эйден всего лишь спокойно потребовал, чтобы я пару минут отдыхала и восстанавливала дыхание.

Этот мужчина настолько уравновешенно и тактично общается, что меня это даже немного пугает.

Что-то замерцало в чертогах памяти, но я уловила лишь отголоски злых криков.

«Безмозглая дрянь! ... Только посмей ещё раз вытворить подобное и заставить меня так переживать…!»

Наверное, воспоминание давнее. И хотя всплывает оно в густом тумане моего запутавшегося сознания, всё же причиняет хлёсткую боль. Эй, может у меня были счастливые воспоминания, но печальные настолько затмили их по интенсивности, что те канули в лету?

С окончание весьма щедрой передышки, Эйден достал небольшую и крепкую палку и сбросил плащ у грядок.

— При внезапной схватке часто решающим моментом становится скорость реакции. Если сумеешь застать врасплох противника, то будь он даже втрое сильнее тебя, будешь иметь высокие шансы выйти из битвы победителем.

Ключевое слово — «если».

— Как ты понимаешь, самые опасные нападающие — те, что наделены разумом и вооружены. И прежде всего нужно уметь защищаться от них.

— Д-да…

Эйден зажал в правой руке палку и воинственно выставил её по направлению ко мне.

— Сейчас представь, что я нападающий, а палка — это оружие. Твоя задача в том, чтобы любыми способами выбить его и завладеть им. Поскольку сейчас ты ещё в весьма ослабленном состоянии, то я постараюсь, чтобы сложность самозащиты была для тебя относительно умеренной. Ты готова?

— Минутку, — я неуверенно сжала кулачки и попробовала принять более прочную позу. — Д-давайте.

— Если захочешь прекратить тренировку или я случайно сделаю больно, то скажи об этом.

— Л-ладно.

Эйден предупреждающе взмахнул палкой, и я попробовала уклониться назад. Но сделала это с грациозностью пьяницы, возомнившей себя балериной, и тут же повалилась на землю. Эйдену не понадобилось и секунды, чтобы оказаться подле меня. Коснувшись палкой моего живота, он безэмоционально изрёк:

— Убита.

С глупой самоироничной улыбкой я ухватилась за протянутую руку и встала.

Вторая и третья попытка выполнить поставленную задачу закончились почти также быстро, как и первая, и вновь по неуклюжести. Я падала на ровном месте, спотыкалась чуть ли не о собственные ноги, шла на Эйдена косым тараном и даже не всегда осознанно хваталась за треклятую палку — всё одинаково завершалось моим смехотворным поражением. Будь на месте мужчины кто-угодно другой, уже после первого представления вряд ли смог бы сдержать насмешки.

В какой-то момент я, задавленная чувством стыда, не смогла даже заставить себя вновь подняться и так и осталась лежать лицом к земле.

— И-извините, кажется мне не помешал бы к-краткий перерыв, — заглушая жалкие всхлипы, пробормотала я.

— Да, хорошо. Ты не поранилась?

— Н-нет…

— Не будь слишком строга к себе, — сказал он, осторожно погладив меня по плечу. — Первые тренировки у многих не приносят удовлетворительных результатов. Но уже на них можно выявить свои основные слабости.

— С-спасибо, — тихо ответила я и поднялась.

— Кстати о слабостях. Из того, что я увидел, у меня сложилось впечатление, что ты… не слишком ладишь с собственным телом.

— Что? — изумлённо переспросила я.

— Ты часто выбираешь явно неподходящий для себя темп движения и даже дышишь несбалансированно. Ты заставляешь тело действовать слишком быстро и из-за этого вскоре устаёшь или теряешь равновесие. Таким образом, обеспечиваешь свою максимальную уязвимость.

— Р-разве я не должна в любом случае стремиться превзойти с-себя?

— Прежде чем «превзойти себя», нужно понять свои пределы. А у тебя с этим проблемы. Ты …словно постоянно пытаешься подстроиться под некие стандарты, которые сама до конца не понимаешь.

— Я-я не знаю, просто мне бы… безумно хотелось уметь большее.

— Например?

—… Хотя бы прочно стоять на ногах… чтобы не чувствовать постоянный стыд.

— Безусловно, стоит над многим работать, но ни за что из того, что ты сейчас показала, мне не хотелось тебя попрекать. Я вижу, что ты стараешься. Однако тебе предстоит научиться понимать себя…своё тело.

— Д-да, спасибо.

Мы продолжили тренироваться на новый манер. Я пробовала держать равновесие в разных позах, синхронно двигаться с Эйденом, нападать и не лишиться оружия, плавно выполнять развороты и наклоны, предупреждать попытки сбить меня с ног — всё было направлено на то, чтобы мне найти «свой темп». Наверное, прошёл едва ни весь день, я вспомнила, что хочу есть и пить, но тренировка смогла сильно меня увлечь. Эйден намеренно двинулся на меня медленно, чтобы дать мне и моему телу время на реакцию. Я неспешно прогнулась и нырнула в проём между его ног. Он схватил меня за пояс и оттащил обратно, повалив спиной на траву. Я вскочила с отработанной за долгие часы скоростью и схватила брошенную справа палку. Эйден рывком вырвал её, воспользовавшись тем, что держалась в моей руке она ещё некрепко. Я вытянула ногу и со всего размаху ударила ей по отобранному «оружию», чем…сломала его.

Из моего серьёзно сжатого рта вырвался смешок. Это один из весьма немногих моих относительных успехов за эту тренировку. Эйден выглядит довольным.

— Молодец. Думаю, на сегодня хватит.

— В-вы были правы. Кажется, я действительно стала понимать свои возможности чуть лучше.

— Это во многом благодаря твоему усердию.

— И спасибо вам за терпимость ко мне.

— Это обязанность любого учителя, — с улыбкой где-то в глазах ответил Эйден.

Многие бы с этим не согласились.

Воодушевлённая добротой и вежливостью мужчины, я вдруг захотела поддаться вперёд и как-то физически поконтактировать с ним. Возможно и получить что-то вроде обнимашек, но, замявшись, осталась на месте.

Задумавшись, я наклонила голову, посмотрев в землю.

Какая же удача, что Эйден встретился мне. Как бы только мне потом, не пришлось расплачиваться за неё… По крайней мере, благодаря моему новому другу, я чувствую себя менее беспомощной.

К слову о беспомощности.

— Эйден, скажите, а вы случайно не видели где-то в этих местах девочку?

Я подняла голову, и тут поняла, что Эйден бесследно исчез. Похоже, его время уже истекло. Как жаль, что я даже не успела попрощаться с ним.

Надеюсь. Это была не последняя наша встреча.

***

Прошло ещё несколько дней, насколько я могла судить лишь по числу того, сколько раз отправлялась спать. Никаких часов или их бледное подобия так и не было мной найдено, потому я могла опираться только на это.

Как бы то ни было, стало очевидно, что моё главное оправдание перед собой и миром не покидать владений Февронии, ранения и ушибы, потеряло силу. Никто не торопил меня в путь. Ни Элфио, сочащийся любопытством узнать больше о себе и окружающем его пространстве. Ни Эйден, так и не появившейся со дня нашей замысловатой тренировки. Ни даже Белоснежка, пострадавшая в этой ситуации, пожалуй, больше всех. Изувеченная совесть принялась яростней терзать меня по ночам, насылая кошмары или вовсе не позволяя уснуть.

Одной ночью я даже разбудила Элфио из-за того, что кричала во сне.

Я всеми силами пыталась стереть тот кошмар из памяти, но его детали вновь и вновь вспыхивали в голове.

***

…Я лежу в кровати и внезапно чувствую, присутствие чего-то чужеродного, лохматого и мокрого со мной под одеялом. Отбрасываю его и замираю, парализованная ужасом и пронзённая горящим взглядом жёлтых кошачьих глаз. Которые смотрят на меня с оторванной головы. С малиновых волос тянутся вниз по лицу чёрно-красные полосы.

— Кровинушка, — восклицает она, но без прежней растянутой улыбки. — Я разлагаюсь. Может ещё немножко твоей

крови приостановит это?

***

Элфио ласково трётся о мою голову, пытаясь успокоить меня, кричащую от кошмара. Я столь отчаянно вырываюсь из него, что чуть не падаю с кровати.

— Эй, эй, всё хорошо! Ты в безопасности, Ка! — радостно заверяет он, когда я гляжу на него.

— Ох, Элфио, — разбито бормочу я и прислоняю его к себе. — Я должна скоро снова отправиться на поиски. Нового дома, понимаешь?

— Да, понимаю, понимаю. Но знаешь, ты можешь задержаться тут ещё на недельку, а лучше две.

— Н-нет! Нет! Я остаюсь здесь не больше, чем на два дня.

— Но зачем? — с искренней озадаченность спросил он, взбираясь на мои изрядно взлохмаченные волосы. — Разве спешка чем-то поможет?

— Не знаю. Н-но будет лучше, если это всё поскорее закончится.

— Ты могла бы дождаться Эйдена, чтобы вы ещё потренировались и подготовились как следует к твоему следующему походу.

— Он-н неизвестно, когда появится. Это может случится через месяц.

— Или уже завтра! — Я не м-могу слишком полагаться на удачу. Она это не оценит…

Элфио в замешательстве изогнулся на моей голове, приняв форму вопросительного знака. Я больше ничего не говорила и, тихо вздохнув, погладила его.

Утром, как только проснулась, решительно направилась к туалетному столику. Взгляд прицепился к раскрытому блокноту.

— Корделия, — мягко позвала я, дотронувшись до браслета. Он тут же закачался.

Ручка вошла в ладонь и сразу же опустилась к бумаге.

— Корделия, я готова. Пожалуйста, расскажи, что знаешь, о следующем заброшенном доме. К-кстати, их всего семь или шесть?

Рука без промедлений принялась писать.

Домов должно быть всего шесть. И следующий очень большой. Путь к нему предстоит крайне опасный. Гораздо опасней, чем к предшествовавшим домам. Я очень волнуюсь! Пожалуйста, если сможешь, дождись Эйдена и попроси его сопроводить тебя. Хотя бы до моста. А дальше…даже он, возможно, не отважится идти.

Ни при каких условиях не задерживайся на мосту!

«Дом владычества» — такое название носит следующее место. Сердце его — королева.

Её зовут Сильвия. Я должна предупредить, что она… не ждёт твоего прихода, как мы с Серласом. Вероятно, встретит тебя враждебно. Прошу, будь очень осторожна! И помни, что Сильвия, несмотря на всё, тоже жаждет и любит тебя…

Элфио подскажет путь к Дому владычества. Скажи ему про мост и замок, в котором томится отравленная королева.

Отголоски чужого прошлого

Пока я переваривала полученные сведения и мысли о том, как собираюсь всё то передать Элфио, рука поспешно строчила следующее сообщение. Вернув себе ощущение реальности, я взглянула на новое послание и дёргано вдохнула.

Серлас также очень желает поговорить с тобой. Коснись десницей талисмана, чтобы соединить её с ним.

Почувствовав освобождение правой ладони, я последовала указаниям, не давая времени моим тревогам устроить ещё одно нашествие.

Кисть заполнилась характерным теплом, даже вроде слегка засветилась и остановилась, как в замершем полёте над бумагой.

Наконец, опустившись, она твёрдо вывела:

Здравствуй, Карина.

— Здравствуй, Серлас, — ответила я, стараясь игнорировать кипящую кровь в теле и непроизвольную дрожь. Иногда у меня складывается впечатление, что моё тело всегда прекрасно знает, когда мне нужно испытывать страх. Хотя эмоции ещё полностью не нашли меня, попавшую в новый адский стресс. Может ли это также быть следствием моего разлада с телом, о котором говорил Эйден?

Ручка какое-то время не двигалась, пронзая бумагу в одной точке.

— Т-ты что-то хотел сказать мне, Серлас? — нерешительно попробовала я проявить инициативу.

Карина…Мужайся! Мне не ведомо до конца, сколь тяжело тебе в данный час. Но верю, что и в самые страшные мгновения отваги и сил может найтись в тебе больше, чем ты думаешь. Тебе предстоит ещё долгий путь, но возможно, уже совсем скоро я и Корделия сможем предстать перед тобой в полной форме.

— П-правда? — я не знала радоваться, пугаться или смущаться подобным новостям. — В-вы будете прямо…физически со мной?

Я надеюсь на это. Дорога становится всё опасней, и мне невыносимо продолжать лишь наблюдать и быть неспособным помочь тебе.

— Т-ты уже помогаешь мне, Серлас! Ты освещал дорогу в темноте, указывал направление…

От резкого движения ручки я, оторопев, оборвала речь.

Этого ничтожно мало! Я должен защищать тебя… Мне страшно представить, чем бы всё обернулась, если бы она тогда успела протащить тебя через зеркало...

— Н-но в итоге же всё обошлось, — с напускной смелостью в голосе проговорила я. — И в-в любом случае нет смысла бороться против твёрдо установленного порядка вещей. Да и б-будь ты рядом, вряд ли смог уберегать меня абсолютно от всего. Я-я всегда должна уметь при необходимости защитить себя сама. Д-думаю Эйден согласился бы со мной.

Да, я хотел сказать тебе кое-что об этом странном мужчине. Точнее предупредить. Будь осторожней с ним и не слишком доверяй.

— А м-мне Эйден показался славным парнем, — промямлила я, и тут же поняла, что высказалась слишком по-современному. — Я-я хотела сказать, куртуазным мужчиной.

Ох, и опять весьма неудачный выбор слов.

Я бы хотел, чтобы ты держалась от него подальше. Но понимаю, что при нынешних обстоятельствах нельзя пренебрегать любой помощью, когда на кону твоя жизнь и душевное благополучие.

Тем не менее, как бы я не желал верить чутью Корделии, её история доказала, что она плохо различает души с дурными и добрыми намерениями. Потому прошу будь с этим мужчиной настороже. Я… не чувствую в нём простого воина, подобного мне. А кого-то гораздо опасней и …порочней. Он ведь явно не человек. Но при этом не назвал свою сущность.

— Д-да, ты прав. Это довольно подозрительно. Н-но Эйден спас мне жизнь, и…наименьшее, чем я могу ему отплатить — благосклонностью и доверием.

Хорошо, поступай, как знаешь.

— Спасибо, Серлас, — тихо произнесла я, надеясь, что к последним словам моего призрачного друга не примешалась доля горечи.

***

Корделия и Серлас предоставили мне прекрасный повод отложить похождения на неопределённый срок. Однако я не могла позволить себе злоупотреблять им. Два дня. Не больше. Такое максимальное время ожидания я сама для себя назначила. Мне было больно при мысли, что я заставлю Корделию вдоволь распереживаться за меня, не послушав её совета, а то и просьбы. Но гораздо сильнее был страх, что я излишне смягчусь к себе от чрезмерной доброты друзей и потеряю должную решимость возобновить смертоносные поиски. Кто знает сколько мне на самом деле дозволено ждать прежде, чем потерять последний шанс вернуть Февронию…

Потому ещё задолго до истечения этих повисших двух дней, когда течение времени ощущалось ещё более неопределённым для меня, не позволявшей себе ни успокоиться, ни бояться, я стала готовиться к новому ужасному отплытию. Почему-то именно такое определение всё чаще просилось в голову с того момента, как я пробовала размышлять о грядущих опасностях. И понимала, что Эйден, при всей его силе и отваге, не мог стать оружием ото всех осязаемых бед. И всё же даже небольшая надежда на его своевременное возвращение удерживала меня от падения в пучины страха.

Первым делом я подготовила одежду. Не столько с расчётом на враждебную погоду, сколько на её защитный слой. Следующим пунктом была еда и вода. Благодаря весьма загадочному наличию водопровода и электрической плиты у Февронии мне не пришлось озадачивать себя поиском подобия колодца в обширном и цветистом дворе. С едой также не возникло проблем, ибо у моей любительницы крови помимо до отвала набитого холодильника, имелась от души снабжённая всеми видами маринованных и солёных овощей да грибов кладовая. Я переложила некоторые из них в маленькие стеклянные банки и подготовила их для путешествия. С предметами первой помощи дела обстояли сложнее: бинты и аналоги перекиси водорода я смогла отыскать в небольшом количестве. Однако и тому стоило порадоваться.

Что касается оружия, то я решила взять с собой несколько его видов. Длинные наточенные лично мной серпы по плану должны быть у меня постоянно в руках. Кухонный, пилообразный нож, гораздо длинней многих ему подобных перекочевал в рюкзак, но со слегка высунутой ручкой.

Элфио я сказала переданные Корделией слова почти сразу по окончании разговора с Серласом. Он тут же отправился в уединение, разбираться с разбуженными фрагментами воспоминаниями. Вернулся змей с удовлетворённой улыбкой на мордочке.

— Ка, я вспомнил! То есть… по большей части! Нужно идти на восток от дома Февронии, пока не дойдём до дерева с большим дуплом, затем на север — тамошняя тропа приведёт нас к озеру и… — Элфио вдруг дёрнулся и болезненно сглотнул. — …да, за ним будет дом.

— С тобой всё х-хорошо? — беспокойно спросила я.

— Д-да! Просто при одной мысли о воде меня охватил такой ужас! Сам не знаю почему… Или не помню?

Ну конечно. Вода.

— Но м-мы же в л-любом с-случае будем переправляться не по ней, а через мост! Т-так что, думаю, не стоит сильно беспокоиться.

— Ты права! — радостно закрутился Элфио. — Лучше будем мыслить оптимистично. — Уверен, у нас всё получится! И не только этот гиблый мост перейти!

— П-постой! Та ты… хочешь отправиться со мной?

— Конечно! А ты что намеревалась оставить меня?!

— О-оставить в безопасности.

— Я же как-то обитал в этом лесу до того, как начал всё вспоминать! Так что опасность для меня едва ли нова. И к тому же… — Элфио подполз ко мне вплотную и обвился вокруг ног. — …знаешь, теперь, когда я вновь познал, что такое живое общение, больше не хочется возвращаться к одинокой животной жизни.

— Но с т-тобой же останется Белоснежка… и Эйден может ещё появиться.

— Да, с нашей козой интересно, но если выбирать между вами двумя, то я бы предпочёл быть с тобой. При всей симпатии к травоядной, но она бывает немного вредной. А этот мужчина в чёрных покровах… кажется, он меня не очень любит. Не позволяет от души поползать по его телу, поваляться в гнезде на голове и ни разу не предложил пообниматься! Так что, я без всяких сожалений отправляюсь с тобой!

— Т-ты уверен?

— Да!

— Я не знаю, с-смогу ли о тебе позаботиться должным образом. И защитить, когда понадобит-тся.

— Эй, не переживай об этом, Ка! Я хоть и небольшой, но всё ж змея с клыками, а не какой-нибудь хрупкий мышонок! Сам о себе позабочусь. И если уж не сумею, то пусть это останется только на моей совести и ответственности. А ты просто будь рядом…Ну и согревай меня, если будет холодно. И ещё не запрещай пожалуйста продолжать пользоваться чудесным рыжим гнездом на твоей голове!

— Х-хорошо, — ласково промямлила я, приподняв Элфио и прижав его в умилении к груди.

***

Два дня минули молниеносно, хоть и осталось цепкое ощущение томительности ожидания их конца. Я встала при первом пробуждении, принявшись собирать вещи и одеваться. Надела хлопковую рубашку, тёплые, но не колючие носки, средней плотности, не сковывающий движения чёрный комбинезон и прочные ботинки. Затем повесила на спину относительно небольшой рюкзак. Вскоре приполз Элфио и забрался мне на плечи поверх его лямок.

Неуверенный вздох, и я выхожу во двор. Внезапно передо мной проносится нечто лохматое и белое. Я, инстинктивно отшатнувшись, чуть не вжалась в прикрытую дверь в дом.

Однако уже секунду спустя, поняла, кто передо мной и неровно улыбнулась.

Белоснежка упёрлась в меня недовольным, поблёскивающим серебром взглядом.

— Ну и куда это ты намылилась!

— О, Б-Белоснежка! Я-я как раз шла к тебе, чтобы п-попрощаться и подоить перед дорогой. Я… иду в следующий дом.

— Что?! Ты про ещё один дом, заброшенного и смертоносного толка?

— Д-да, только через них мне откроется вся правда о себе. И, может, даже больше…

Элфио обвился вокруг моей шеи. Я почувствовала напряжение в его игривом витке.

— Ах, и неужто ты совсем не имеешь возражений, жёлтая рептилия!? — покосилась козочка в сторону моего чешуйчатого друга.

— Эй, Ка имеет право распоряжаться своей жизнью, как она хочет! К тому, не только она ищет воспоминания и ответы на свои вопросы. Не представляю, как можно жить с оборванной памятью, когда есть вероятность, что ты мог забыть нечто очень важное. То, что было определяющим в твоей жизни.

— Настоящее здесь, в сытости, спокойствии и безопасности! А не где-то там, где вас ждёт лишь верная гибель.

— А здесь нас не ждёт ничего…

— Если есть ш-шанс вернуть Февронию, то я должна им воспользоваться! — проговорила я.

Белоснежка протяжно и горько фыркнула, затем тряхнула головой и передними ножками.

— Ох, признаться, мне ещё очень долго хочется высказываться, что я думаю о всей этой затее. И о том, насколько безрассудны вы оба. Но похоже это уже бесполезно. Это то же, что пытаться заставить волка не выть на луну. Однако вы в любом случае никуда без меня не двинетесь.

Элфио изумлённо приподнялся, а я растерянно расширилась в глазах.

— Т-ты хочешь пойти с нами?

— Конечно, в конце концов кто-то всё ещё должен меня доить, если вы не забыли.

Чёрт, я совсем не подумала об этом!

— Ох, п-прости. Н-но ты не должна идти с нами из-за одного этого. М-мы постараемся вернуться, как можно скорее… И в крайнем случае, ты можешь попробовать попросить Эйдена…

— Не в обиду тебе или твоему красноокому приятелю, но что-то он не производит на меня впечатление того, кто разбирается в подобных делах.

— Я-я тоже не сказать, что большой умелец. У-уверена, у него получится.

— Нет уж, дело слишком деликатное, чтобы я доверяла его всем подряд! Да и как-то он меня пугает. Ты видела его лицо?

О, нет. Надеюсь, я не услышу сейчас однобоких выводов об Эйдене из-за его … специфичной внешности.

— Он же мрачнее тучи! Умеет ли вообще улыбаться? Откуда только прибыло это странное существо?

— Да, кстати, я тоже обратил на это внимание! — вдруг заговорил Элфио. — Ка выглядит весьма подавленной большую часть времени, но Эйден… кажется совсем безрадостным.

— Д-должно быть он живёт в очень печальном мире, и у него т-тяжёлая жизнь. Тем более, не д-думаю, что постоянные участники войны часто бывают жизнерадостными.

Белоснежка и Элфио какое-то время смотрели сквозь меня озадаченными взглядами. Затем коза продолжила свою мысль.

— В любом случае, я иду с вами. Иначе моим соскам грозит жуткое воспаление.

— Б-Белоснежка, только я… вряд ли буду для тебя хорошей хозяйкой и защитницей в лесу.

— Не о чем переживать, Карина! Я уже поняла, что ты хочешь мне сказать: в постоянной защите я не нуждаюсь. Ведь копыта-то мне не для красоты нужны.

— А е-если ты п-погибнешь?

Козочка приблизилась и ласково «боднула» меня в живот, заставив невольно засмеяться от грубоватой щекотки.

— Что ж, это вправду жутко, но… ничего ведь не поделаешь. И я тоже не могу больше оставаться тут в одиночестве, так что… В случае худшего, позаботьтесь хотя бы о том, чтобы не потерять последние порции молочка, что получите от меня.

Я робкими, поглаживающими движениями полохматила шёрстку козочки, прежде чем с потускневшими глазами посмотреть в сторону, где приблизительно оканчивался дворик Февронии и мелькали листья папоротника.

Дойка прошла в гробовом молчании. Я не слишком хотела чего-либо пить, но желая тем самым как-то подбодрить Беслоснежку, зачерпнула ладонями её молоко и одним тяжёлым глотком осушила. После чего убрала ведро в холодильник.

Вернувшись, я встала в центре двора и вновь кинула взгляд на его примерную границу с лесом.

В безмолвном согласии Элфио и Белоснежка повернулись в том же направлении. Мы синхронно двинулись туда. С губ слетел еле ощутимый вздох, когда мы покинули сокровенную территорию, ставшей, наверное, почти родной для всех нас к этому моменту. Я часто украдкой бросала взгляды назад. Даже, когда кусты кустарника и памятное осиное дерево остались далеко позади.

Феврония, милая, прошу, где бы ты не была сейчас, только…

Дождись меня.

***

Возможно глаза, давно привыкшие к неиссякаемой темноте вне дома, меня обманывали, но, казалось, кругом стало несколько светлее. И это дало о себе знать до того, как загорелся светящийся ярче любых светлячков Элфио, который стал похож на тонкую полоску золотого ручья. И Серлас, чей кварцевый луч вновь уподобился маленькому маяку. И Корделия, добавившая свой маленький гранатовый. Какое бы светило сейчас не нависало над всем этим страшным миром, оно возможно снисходительно решило даровать ему чуть больше своего серебристого света.

Листва на деревьях приобрела более нежный чёрно-сине-зелёного оттенок. А скопище травы и веток, липнущих к ногам, перестало походить на разросшееся лохматое болото.

Элфио нерасторопно полз впереди, немного вдали от нас. Мы, не убыстряясь и не замедляясь, без лишних вопросов следовали за ним и, время от времени, по очереди оглядывались. Также следили за тем, чтобы по минимуму мять траву, наступать на ветки и не задевать кустов.

Хотя я предвидела, что Серлас, Корделия и Элфио добродушно предоставят своё сияние, всё же положила в рюкзак небольшой фонарь. Как бы рада я ни была принимать помощь друзей, нельзя исключать вероятности, что они могут в любой момент устать светить. Да и кто будет утверждать, что мы сможем всё время оставаться вместе? ...

На приличном расстоянии от дома Февронии я ударила себя по лбу, вспомнив, что совершенно не подумала взять какую-нибудь емкость для молока Белоснежки. А если всё его вылью на землю, то это не оценят ни коза, ни растения!

Беспокойно подумав на ходу о сложившейся проблеме, я решила, что ничего не остаётся, как при ближайшем приёме пищи опустошить хотя бы одну банку, и её же задействовать при дойке. Это, конечно, спасёт далеко не всё молоко, но лучше, чем ничего.

Белоснежка, заметив мой озабоченный вид, приподняла головку и вдруг спросила:

— Как себя чувствуешь?

— Н-нормально.

— Правда?

— Да…

— Мы бродим по кошмарнейшему месту, где в любой момент можем потеряться или быть съедены. А раз уж собираемся переправляться ещё и через воду… то крайне мала вероятность, что после этого все будем живы. Это, не говоря о том, что за нами по пятам следует белое чудовище, разорвавшее в клочья бедную Февронию, а наш главный загадочный и красноокий защитник куда-то запропастился в самый нужный момент. И в довершении всего, мы потеряли большинство воспоминаний и даже не знаем, есть ли смысл во всех наших мытарствах. Но не подумай, что я жалуюсь или хочу тебя отругать. Я всё это говорю к тому, что ни к чему привирать. Сладкая ложь здесь совсем неуместна.

Могу ли я действительно позволить себе хоть немного выплеснуть тот поток ужаса, что бурлит внутри меня? Поведать об адской неуверенности в каждом своём движении, слове, взгляде и даже вздохе? О мучительном страхе, мешающимся с удушающим стыдом, когда я пытаюсь подать голос и проявить инициативу в неудержимом течении общения и взаимодействия со всеми разумными живыми? И о нарастающем смятении перед знакомыми и неизвестными подстерегающими монстрами? О тревогах перед ещё не пронзёнными нашими светочами глубина леса? И перед тем, что я могу не выдержать всего этого…

Рассказывать это кажется куда большим безумием, чем абсурдно врать и притворяться, что всё в порядке.

Я потерянно молчала, и тут Белоснежка спросила:

— Думаешь о подводном гиганте?

— Да-а, в том числе.

— Наверное, это одна из самых страшных тварей, что здесь обитает…

— Ч-что ты знаешь о нём?

— Немногое, но и того хватает… Феврония рассказывала, что вроде как основное место его обитания, это озеро вокруг острова, куда мы сейчас направляемся. Однако чудовище может свободно перемещаться и в другое место леса, если там есть хотя бы лужица. Любое водное пространство, в которое монстр попадает, начинает расти в ширине и глубине, пока полностью его не вмещает. Иногда монстр может сам временно уменьшится, чтобы поместиться в водоём не по размерам.

— А к-как он выглядит?

— Не знаю точно. Вроде у него огромные, пустые чёрные глаза, серый или белый окрас. Феврония называла его как-то на «а»…

— А-аллигатор?

— Н-нет, название покороче.

Господи, только бы это было не тем, о чём я думаю.

— Знаешь, я хотела ещё кое-что узнать, — с сомнением сказала Белоснежка. — Позволишь ли задать…эм, как это называется…о, личный вопрос?

— Л-ладно.

— В воспоминаниях, которые тебе удалось восстановить, ты видела кого-то, кого хотела бы вернуть? Или даже защитить?

— Да, п-полагаю.

— Что ж, всегда здорово, когда ты настолько дорожишь кем-то! — с нарочитым воодушевлением проговорила коза.

— Нет, это не всегда хорошо, — непослушно вырвались наружу слова, прежде чем я это осознала.

Белоснежка вопросительно остановилась, и я машинально тоже. Элфио тут же услышал, что наши шаги прекратились, и со спокойным ожиданием обернулся.

— Почему? — с округлёнными глазами произнесла копытное.

Чёрт, мне обязательно было именно сейчас сорваться на откровенность? Или может я действительно этого хочу? И возможно я даже не пожалею об этом? Всё это несколько импульсивно, но… чувствую, что стоит попробовать сейчас по новой открыться друзьям. Как я смогла раньше открыться Февронии и даже не пожалеть об этом.

Это всё ещё болезненно, даже когда не имеет явных негативных результатов. Но, кажется, мне это нужно. Едва ли не больше, чем восстановить по кусочкам расколотую память.

— С-случается, что мы любим кого-то совсем не так, как они любят нас, — начала я. — Мы — безусловно, а нас — с большими требованиями и надеждами. И рано или поздно эти неравнозначные о-отношения превращаются в сущий ад. Мы идём против себя, пытаясь оправдать ожидания любимых. А они раз за разом отвергают нас. Иногда намеренно делают больно за разочарования, что мы им принесли. Л-любовь — это бремя. Жажда преодолеть неотвратимое непонимание и разобщённость. А не счастье.

— Похоже, я ошиблась, — глубокомысленно изрекла Белоснежка. — ты выглядишь всё же несчастней нашего красноокого товарища. Но знаешь, возможно по итогу эта самая безусловная любовь, о которой ты говоришь, не так уж и хороша. Да и почему плохо иметь причину, чтобы любить кого-то? Подумай, сейчас, предположим, ты любишь меня, Элфио и своего мрачного защитника из другого мира. Меня — за приветливость и за то, что я даю тебе вкусное молочко и понемножку присматриваю за вами всеми. Змей же... — коза тихо фыркнула, глянув в сторону рептильки, но закончила начатую хвалу. — дружелюбный, ласковый, благодарный, красиво светится. За это вполне можно полюбить его. А красноглазый дружок….

— С-сильный, смелый, спокойный, терпимый, рассудительный и …надёжный, — улыбнувшись, вставила я и немного покраснела. — Да, у него множество хороших качеств.

— И Феврония… долго заботилась обо мне… просто лелеяла. Как не любить её за это? — слегка всхлипнув, добавила Белоснежка.

— Да, я-я понимаю, к чему ты ведёшь. Но иногда мы в-вроде как обязаны любить, несмотря ни на что. Например, если это семья. Т-т-вой родитель. Или ребёнок.

Хотя многие из людей, наверняка, сказали бы, что в первую очередь ребёнок должен любить родителя, а не наоборот. Это он обязан стать кем-то определённым, а не мама или папа…

— Хм, с семьёй, конечно, дело посложней. Однако и здесь каждый может хотеть хорошего родителя или милое чадо. И если не получает его, то почему же обязан непременно любить? Если мы будем любить всех без причины, то так перестанем ценить всё хорошее, что делают для нас. Ведь это становится не таким уж важным, если мы любим безусловно, не так ли? А те, кто специально причиняет кому-то боль и наслаждается этим, считаю, вообще не заслуживают любви! Феврония со мной никогда не поступала и не поступила бы подобным образом. Даже когда я сильно проказничала. Поэтому я знаю, что она искренне любила меня.

— Всё бывает не так о-однозначно. Люди часто ранят друг друга и порой поступают подло, даже когда л-любят. Приходится прощать и учиться терпению.

— Или может просто некоторые люди не знают, что такое любовь на самом деле? Или не способы её испытывать?

«Это звучит жестоко», — подумала я, но не осмелилась произнести мысли вслух.

— В любом случае, — встряхнув головой, продолжила Белоснежка. — пойми, что одна ненависть, даже к родной кровинке, не делает тебя бессердечной эгоисткой. По мне такое название скорее для тех, кто заставляет тебя… заслужить их любовь.

Потом мы вновь шли почти в полной тишине, отяжелённой всеобщими размышлениями. В какой-то момент я мельком взглянула на браслет и талисман. Не может быть, чтобы Корделия и Серлас не слышали наш разговор. Интересно, как они восприняли заявления Белоснежки? Особенно меня беспокоила Корделия. Но она оставалась бездвижна.

По ощущениям, шли мы по меньшей мере несколько часов. Ещё издалека мне стало заметно средних размеров дупло, разинутое к нам. Белоснежка подскочила и, подбежав к нему, положила копыта на ствол. Элфио приподнялся и восторженно завертелся.

— О, да! О, да! Мы прибыли к ключевому месту! — заговорил он. — С-с-скоро дойдём до моста!

— И чему это ты так радуешься, дурень! — поджала губы Белоснежка, уставившись в дупло, до которого она никак не могла дотянутся. — Напомню-ка тебе, что мы приближаемся к логову монстра. И даже не одного…

— Эй, не будь брюзгой! Мы пока все живы. И чем больше Ка вспоминает, тем с-с-сильнее она становится!

Ох, хотелось бы мне самой в это верить.

— Хорошо, хорошо, но давайте сделаем небольшую остановку! Я чувствую, что нам надо повнимательней осмотреть это деревце. Карина, можешь помочь?

— К-конечно, — ответила я и настороженно подошла к дубу. Дупло помещалось на уровне моей груди. Могильный холод, идущий из него, совсем не обрадовал. А также то, что у дорожек света от Серласа и Корделии не получалось развеять его кромешный мрак.

— Ну и ну, какая непроницаемая темнота, — промолвил Элфио, добравшись до отверстия. — Эй! Там кто-нибудь есть?

Элфио хотел было заползти внутрь, но левой рукой я остановила его, перекинув слишком любопытного змея на плечо.

— Не надо! Д-давай л-лучше я попробую нащупать что-нибудь.

— Хорошо, как с-с-скажешь.

Я всмотрелась внутрь, пытаясь разглядеть хотя какой-то ориентир для готовящейся нырнуть в беспросветную дыру руки. Единственное, что мне удалось увидеть, — еле живые отблески какого-то предмета. К нему и потянулась правая рука. Но в последних миллиметрах от чёрного нутра я резко отвела её, и повела вперёд левую. Её кожу мгновенно облепило ледяное дыхание дупла. Но я не позволяла ей останавливать движение.

Пальцы внезапно упёрлись в жёсткую и гладкую поверхность, которая никак не могла быть естественной частью дерева. Озадаченная я опустила руку, ища границы загадочного предмета. И тут рука столкнулась с чем-то совершенно иным. Тем, что хрустнуло. Ветки? Или чьё-то гнездо? Нет…слишком своеобразная форма для того.

Ладонь ухватилась за новую находку и порывисто выудила её.

Элфио изумлённо качнулся на левом плече. Белоснежка отскочила от дуба и заверещала:

— Господи! Господи! Это же труп!!!

Не имей я уже опыта физического контакта с тем, что оставалось от Серласа и Корделии, возможно, испугалась бы тоже, хоть и держала всего лишь голые кости мелкого животного.

Зверёк, истлевающие останки которого свисали с моих пальцев, был похож на крошечного динозавра с крючковатыми лапками, изогнутым туловищем и длинным хвостом. Ещё у него овальная форма черепа и огромные зубы, которыми, наверняка, он мог разгрызать твёрдые предметы.

— Белка, — изрёк Элфио, подтвердив мои смутные догадки.

— Твоя работа, рептилия?! — гневно посмотрела на него Белоснежка.

— Не могу отрицать, что никогда не грезил о беличьем мясце. Однако не припомню, чтобы мне пока удавалось изловить хоть одного из этих гиперактивных грызунов.

— Кто мог сделать подобное с ней?

— Вероятно, какой-нибудь хищник.

Я мягко положила скелетик на землю. Элфио попросил спустить его и, оказавшись вновь на земле, опоясал кости, заинтригованно вглядываясь в них.

— Нет, нет, нет! — Белоснежка всё продолжала испуганно трястись. — С ней случилось что-то чудовищное! Я знаю, что она не была просто съедена, а жестоко убита!! Ах!

— Б-Белоснежка, что тебя так п-пугает? — я обеспокоенно подошла к козе и утешительно приобняла её.

— Как странно… — заговорил Элфио. — Чем дольше я гляжу на этот скелет, тем почему-то грустнее мне становится.

— Я ошиблась, мы не должны были заглядывать в это чёртово дупло! — через вскрики выпалила Белоснежка. — Что-то не в порядке с этим деревом. Нужно поскорее убираться отсюда!

— Ну уж нет! — запротестовал Элфио, отползая от белки. — Мы должны узнать, не лежит ли в этом дупле что-нибудь ещё! В конце концов, мы что-то почувствовали, увидев, этот скелет. Это хороший знак.

— Нет! Это может быть ловушка! Я никак не могу отойти от страха… Как это может быть хорошим знаком?!

— Очевидно же, что не все наши воспоминания будут приятными, травоядное.

— Я н-наткнулась там на что-то ещё. Постараюсь быстро и осторожно проверить это, — поспешно встряла я, пытаясь предотвратить конфликт.

Белоснежка неодобрительно вздохнула и вместе с Элфио двинулась за мной.

Сердце пронзило смятение. Зря я проигнорировала это чувство. Я это поняла сразу же, как только вновь соприкоснулась пальцами левой руки с холодным плоским предметом и с ужасом осознала, что было передо мной.

Рука помчалась прочь из дупла, быстрее яростно выпущенной пули. Но была схвачена за самый край. Окровавленными белыми пальцами. На землю полилась кровь, выпущенная из моей кисти безумно острыми когтями.

На секунду я впала в полное оцепенение, не веря в происходящее. А когда пришла в себя, обнаружила что дупло алчно заглотило мою руку уже по локоть.

Ожерелье припадочно запрыгало, потянувшись к точке столкновения, но никак не доставало до неё.

Белоснежка в истерике заблеяла и принялась метаться вокруг дерева, не зная, что делать. Элфио пытался как можно скорее добраться до дупла по стволу.

Что было сил я тащила свою руку обратно, но чем больше пыталась, тем больше сомневалась, что верну её в целостности.

Мыслительный процесс с неимоверными сложностями, но начал пробиваться сквозь стены отупляющей паники, и я вспомнила, что вообще-то взяла с собой оружие. Острие серпа было наугад всажено в верхнюю часть беспросветной ниши дерева.

И ничего не произошло…

Я замотала вооружённой рукой в разных направлениях, но ответом был лишь тихий глумливый смех. Чтобы достать её, я должна направить серп глубже в дупло. Но тогда моя правая рука тоже окажется проглочена его темнотой.

Чёрт! Если бы я не отключилась от происходящего в начале атаки, мне бы хотя бы была видна её рука, схватившая меня.

Белоснежка возвратилась ко мне, сжимая в зубах длинную палку. Подобно копью, она двинула её к дубу и неуклюже принялась тыкать в его отверстие.

В этот момент поднялся и Элфио. Он нерешительно вытянулся перед дубовой пастью и, прогнувшись, приготовился залезть внутрь.

— Нет! Не делай этого! — закричала я и, уронив бесполезный серп, правой рукой схватила безрассудного змея.

Она втащила меня внутрь уже по плечо. Я отползла к правому краю дупла и вжала в острую кору всё остальное, ещё не порабощённое тело кроме правой руки, в которой извивался Элфио. Лицо уже нещадно царапает. Скоро по нему тоже потечёт кровь. Но это последний мой оплот. Если уж мне не избежать оторванной левой руки, то хотя бы я не позволю сделать того же с моей головой.

Рюкзак вжимается в спину, становясь с каждой секундой всё тяжелее.

Элфио дёргается в правой кисти и что-то выкрикивает, но я не слышу его. Мир приглушается.

Нет. Только не сейчас. Нельзя терять сознание.

Но вдруг я слышу полурадостный вопль Белоснежки.

— Боже, наконец-то! Быстрее, помогите!

В размывающееся поле зрения вошёл знакомый чёрный силуэт.

Без всякой заминки он обнажил внушительный кинжал и запустил его глубоко в дуб, не боясь за правую руку. Его выпад резкий и уверенный. Я слабо улыбнулась ещё прежде чем раздался исполненный злобы и боли рёв белого чудовища.

Я почувствовала, что левая рука вновь принадлежит мне и только затем позволила себе лишиться сознания.

Через тернии к аду

Очнулась я, похоже, довольно скоро. Эйден в тот момент ещё придерживал одной рукой меня, безвольно повисшую над землёй с болтающимся рюкзаком, а Элфио наматывал круги вокруг моего правого предплечья. Белоснежка стояла чуть поодаль, беспокойно вглядываясь в дупло.

Но оно сейчас безмолвно.

Эйден осторожно снял с меня рюкзак и помог сесть в удобную позу. Для обмякшей спины дерево не ощущается тем же жёстким и зубастым. Мир вокруг ещё подрагивал, и я пока плохо ощущала собственные конечности. Проверила состояние талисмана с браслетом и почувствовала чуть меньший груз тревоги, когда увидела, что они оба были целы. Серлас не подавал никаких признаков жизни, а Корделия еле заметно поблескивала.

Мрачный друг многозначительным взглядом посмотрел на мою левую руку. Я поначалу не узнала её. Кожа почти сплошь до плеча окрасилась в тёмно-фиолетовый. Я попробовала пошевелить рукой и тут же сжалась от растёкшейся по ней резкой боли.

— Х-хотя бы она осталась при мне, — слабо усмехнулась я.

На лице Эйдена появился проблеск улыбки.

— У тебя есть что-то холодное с собой?

— Не знаю… Банки?

— Сойдёт поначалу. Тебе стоит воздержаться от активного использования руки в ближайшие несколько дней. И больше не совать её в сомнительные места.

— Д-да, это была не очень хорошая затея.

— Прости меня, Ка! — простонал у меня на коленях Элфио и приник к животу. — Моя идея оказалась действительно дурной.

— Да уж! Хорошо хотя бы ты это признаёшь, рептилия! — прошипела подошедшая Белоснежка. Её серебряные глазки стали влажными, и она нежно «пободала» меня по правому плечу.

— Всё в поряд-дке, не вини себя. Я сама решила повторно изучить эт-то дупло. Так что ответственность вся на мне.

— Ох, ты слишком добра, Ка. На свою беду. — вздохнула Белоснежка.

— Как бы то ни было, полагаю это послужит вам всем хорошим уроком, — назидательно изрёк Эйден, распахнув мой рюкзак. — Кстати, могу я узнать, куда вы держите путь?

Элфио и Белоснежка молчали и словно даже не желали смотреть в сторону мужчины.

— П-пока все подробности неизвестны, но мы т-точно идём к воде. Через которую в-возможно придём к… — я замялась. Внутри начали бороться две жажды: доверия и скрытности.

Чёрт возьми, Эйден спас меня уже дважды, разве это не было веским поводом для доверительных отношений!?

Но как же предупреждение Серласа? Что если я упускаю нечто критически важное и поддаюсь порыву обладать сильным и надёжным другом? Обстоятельства его появления здесь вызывают слишком много вопросов.

В итоге из меня изливаются слова:

—… к к-королеве. Или даже её неупокоенному духу. П-пока мне мало известно.

Эйден на секунду замер. Я заметила, как левая рука его сильно сжала банку, так что когти поцарапали её стеклянную поверхность.

В груди уже начало колыхаться беспокойство, что я непонятно как пробудила должную неприязнь в красноглазом друге.

— Неужели? Так тебе предстоит встреча с персоной, что когда-то властвовала над кем-то?

Элфио принялся внимательно наблюдать за мужчиной, словно заинтригованный и сбитый с толку одновременно. Белоснежка растерянно мотала головой, переводила взгляд с меня на Эйдена, приоткрывала рот, будто хотела что-то сказать.

— В-видимо, п-понимаете, — я схватилась за талисман и приподняла его. Внезапно кварц Серласа загорелся. Но не прежним чистым белым сиянием. А предупредительным и грозным. Красным.

Я заглотила своё намерение открыться и, незаметно вздохнув, сказала:

— Как бы ни была с этим связана к-королева, с ней я должна найти другие свои воспоминания.

— Что ж, — Эйден вернулся ко мне, прислонив к левой руке полдюжины маленьких банок. — Если тебе предстоит иметь дело с тем, кто обладал когда-то большой властью, то желаю удачи. С подобными особами зачастую сложно иметь дело.

Я заглянула в глаза другу и мне показалось, что в его кровавых зрачках на мгновение полыхнула ярость.

В голове трезвонил вопрос, но мне не хватило смелости его произнести.

Может взаправду помимо человеческого есть и множество других миров, но вряд ли хоть один из них обошёлся без существования кровавого деспота.

И возможно, именно с такой личностью мне вскоре и предстоит установить контакт. Мне, которой при жизни не всегда это удавалось и с обычными людьми.

Хотя, окажись я действительно, истинной хозяйкой этого мира, то мы, получается, в каком-то смысле и ровня с королевой. Кошмар…

Я болезненно сжала кулаки, и тут левый что-то оцарапало изнутри. Я изумлённо распахнула ладонь.

И как я умудрилась до сего момента не почувствовать, что сжимаю листок бумаги? Минутку, а откуда он вообще взялся? Я …достала его из дупла? Но в какой момент?

— Что-то нашла, Ка? — спросил Элфио, увидев, как я разворачиваю бумажку.

— Да, похоже на то…

Передо мной раскрылся красочный рисунок. В центре его изображалась рыжеволосая и худая девочка. В её хрупкой улыбке чувствуется бесконечная печаль. А в глазах помимо неё плещется нечто сложное и невыразимое. Задумавшись над этой загадкой, я перевела взгляд на другие части рисунка.

На правом плече девочки с довольством сидела небольшая белка, чей ярко-оранжевый окрас сочетался с мягким серым. Левую руку маленькой особы обвивал знакомый золотой змей, а к её правому боку прислонилась белая козочка.

В груди запрыгало радостное волнение.

— Элфио, Белоснежка, посмотрите на это! — вскрикнула я. Однако змей уже рассматривал таинственный рисунок, пребывая в полном оцепенении. Крошечные тёмные зрачки его сузились до едва распознаваемых полосок.

— Элфио, всё хорошо? — нежно дотронувшись до его головы, спросила я.

Змей ничего не ответил и физически никак не среагировал на моё касание.

— Что там у вас? — откликнулось копытное, потянувшись к рисунку.

— Похоже на памятное изображение, — сказала я и развернула находку.

И тут же вздрогнула, узнав в открывшемся цвете засохшую кровь.

ПОКА СМЕРТЬ НЕ РАЗЛУЧИТ НАС

— Чёрт! — вдруг завопил змей. В следующую секунду приличный кусок рисунка оказался в его зубах. А в моих руках остались лишь жалкие, ничего не сообщающие обрывки.

— Э-Элфио, ты что…!

— Совсем обнаглел, плотоядное! — вскрикнула Белоснежка, не успевшая толком ни рассмотреть изображения, ни прочитать страшной надписи. — Вообще-то в возвращении воспоминаний нуждаемся мы все!

Элфио стремительно пополз прочь, прямо по моим ногам. Эйден, отложив банки, успел перехватить его недалеко от моих стоп. Он вырвал рисунок, однако змей тут же вцепился в него и раскромсал до неузнаваемости.

— Элфио… — ошарашенная и возмущённая я сначала не могла и выпустить голос в полную силу. — З-зачем…!?

— П-Простите! Сам не знаю, почему я это сделал… Но меня вдруг обуяла такая паника!

— Там же были вы с Бело…

Меня заглушило истошное рычание небывалой громкости.

Руки с плотно сжатыми серпами приподнялись ещё до того, как я вскочила и развернулась. Дыхание на какое-то время оборвалось. В копошащихся грязно-серых буграх я быстро распознала рой оживших волчьих мертвецов. Их было около двадцати. Из каждого выпячивала и даже шевелилась некогда человеческая часть тела. Нас разделяло меньше десяти метров.

Эйден моментально скинул плащ, сделал шаг вперёд и приподнял правую руку, вооружённую кинжалом.

Волки, оскаливаясь, подбирались к нам.

— Уже поздно бежать, приготовьтесь, — скомандовал Эйден, вставая спереди.

Элфио заполз чуть выше моего правого ботинка, Белоснежка встала слева.

Словно некая последняя невидимая нить, удерживающая монстров от стремительного нападения, была порвана, и они остервенело помчались на нас, царапая, сбивая и топча друг друга.

Одновременно двое из них прыгнули на Эйдена. Один сделал это ловко, выпятив белёсую человечью шею и брызжа окровавленной слюной. Второй более косо, что неудивительно, ведь вместо передних лап у него были тощие облезлые руки, которые он свирепо направил к горлу моего друга. Эйден полоснул кинжалом. Его грациозное движение оказалось настолько мощным, что он прорезал первому нападавшему морду, а второму отсёк несколько передних пальцев. В воздух взметнулись кровавые струи, примешивая к лесным ароматам навязчивый запах железа. Оба волка оглушительно взвизгнули и отскочили назад. Меж тем, Эйден сделал ногой удар под дых третьему волку, который пробовал подобраться к нему сбоку.

Мужчина время от времени приходил нам на подмогу, отбивая особо подлые волчьи атаки, на которые мы не успевали среагировать. Но порой в пылу сражения он ненадолго отделялся от нас, и мы пробовали обороняться самостоятельно.

— Получи, дохлое отродье! — хорошенько огрев копытом по носу подскочившего волчьего мертвеца, выкрикнула Белоснежка. Нюхательный орган людской формы испустил из себя кровавые брызги, и его обладатель откинулся на земле.

Элфио с протяжным шипением вонзился в глаз наметившемуся на мои ноги волку, после чего я всадила в его голову серп. Совсем не волчья лысина испустила целую лужу чёрно-красной жидкости.

В эту секунду в прыжке прилетел другой волк и навалился на меня, припечатав к стволу. Я услышала снизу писк змея: похоже монстр наступил на него лапами и обездвижил. В ярости и страхе за друга я взмахнула обоими серпами, превозмогая адскую боль в левой конечности, и погрузила их в шею волка с разных сторон. Вместе со мной выпад сделал Серлас, обжигающе прислонившись к его голой человеческой груди, подобно раскалённому куску металла.

Вопль монстра чуть не взорвал мои уши, казалось, сотрясая всё сущее. Я оттолкнула волка, и он, корчась, рухнул на землю.

— Элфио! — обеспокоенно вскричала я, посмотрев на золотистого змея. К счастью, он был в порядке. Перетряхнувшись, Элфио ободрительно помахал мне кончиком хвоста.

И тут, к нашему обоюдному изумлению, волк, от шеи которого я почти ничего не оставила, поднялся и вновь приготовился нападать. Из-под висящей на соплях головы вываливаются огромные кровавые сгустки.

— Грудь! — крикнул Эйден откуда-то неподалёку. — Бей по человечьим частям, только так убьёшь их! Я поняла свою ошибку и направила серпы в другом направлении. Первый удар нанесла Белоснежка, хорошенько оглушив монстра. Пары секунд, в течении которых он пытался прийти в себя, мне хватило, чтобы нанести решающую рану.

С агоническим, схожим с человеческим, криком из волка выплеснулся густой поток крови, дотянувшийся до моей шеи и лица. Неизбежные метки жестокой схватки.

Я отпрянула от уже полноценного недоволчьего трупа, и следующий монстр, что бросился на меня, был убит уже Эйденом.

Мы присмотрелись и поняли, что совместными усилиями устранили уже многих нападавших. Хоть большинство из них были повержены именно Эйденом.

Оставшаяся небольшая группка волков приближалась к нам уже не так рьяно.

Однако уверенность в однозначной победе поколебал звук шуршащих кустов где-то недалеко от серых монстров.

Чёрт, неужели сюда прибыли ещё волки?

— Вам стоит бежать сейчас, — изрёк Эйден, тоном, который выражал отклонение любых возражений, — Они сейчас растеряны и замедлились. Это шанс для вас.

— А к-как же вы? — спросила во мне, пожалуй, больше вымученная вежливость, чем дружеская преданность.

— Я без проблем разберусь с ними, — с искреннем спокойствием ответил Эйден. — Не упускайте возможность убежать.

Я быстро кивнула и, приобняв добравшегося до моего левого плеча Элфио, метнулась за дуб. Белоснежка безмолвно побежала следом.

***

Элфио пару раз указал мне направление, но по большей части к мосту нужно было двигаться прямо, до чего я инстинктивно догадалась сама.

И вот мы прибыли. Меня обуял ужас уже при одном виде деревянного сооружения: висячая на верёвках конструкция, да ещё и подгнившего вида, совсем не внушала доверия.

Белоснежка издала нервозный смешок.

— Только не говорите мне, что это единственный способ перебраться через озеро! — Боюсь, что оно так… — тихо промолвил Элфио.

— Ох, ох. Только будьте все осторожны.

Вроде здесь не больше тридцати метров. Это не должно занять много времени.

Я поспешно убрала серпы в рюкзак. Почему-то по зову некого предчувствия спрятала их поглубже.

Элфио крепко обвился вокруг шеи.

— Я-я пойду первой! — выпалила я и шагнула, обхватив невнушительные канаты обеими руками.

Мост устрашающе качнулся подо мной. Под проёмами досок простиралась тёмная, как штормовое небо, водная гладь. Мне показалось, что на секунду у самой поверхности промелькнуло что-то. Большое и заострённое. Нет. Лучше не думать об этом. Я подняла взгляд и постаралась зафиксировать его на острове, к которому мы шли. Пока я не вижу ничего, кроме скопления древесных гигантов и смутных очертаний чего-то ещё. Вряд ли я смогу сейчас разглядеть большее. Видимость в плохоосвещённом лесу пока ещё оставляет желать лучшего.

Я сделала ещё шаг, пытаясь удерживать мост от качаний. Главное, выбрать золотую середину между слишком быстрым передвижением и слишком медленным.

Копыта Белоснежки робко коснулись хрустящих досок.

— Хорошо, теперь старайтесь двигаться как можно тише и незаметнее, — напряжённо проговорил Элфио.

— Там что-то плеснуло внизу! — заикающимся голосом сказала Белоснежка.

— Думаю, лучше нам вниз просто не смо… — Элфио не смог договорить, ибо в этот момент произошло то, чего никто из нас не ожидал.

Нечто гигантское, подобно бешенному пушечному ядру, вырвалось из непроглядных водных пучин, вызвав целый ливень из брызг. Огромное чудовище задело мост, отчего он, скрутившись, перевернулся. Мир впал в истерическую тряску.

И руками, и ногами, я кое-как успела ухватиться за верёвки моста, повиснув, будто неуклюжая обезьяна. Из приоткрытого рюкзака начали выпадать банки. Элфио, как сумасшедший, скрутился на шее и почти душил меня. Вдруг змей в отчаянных попытках удержаться погрузил в меня клыки. Впрочем, я была настолько охвачена страхом, что почти не ощущала боли. Даже в распухшей левой руке, которая была натянута, как тетива.

Рядом панически блеяла Белоснежка: она падала! Задерживало падение лишь то, что козочка немного запуталась в верёвках моста.

— Держись! — сдавленно крикнула я.

Нас с Белоснежкой отделяло несколько метров. Я высвободила одну ногу, сделав некую попытку передвинуться, и мост тут же зашатался.

Подводный гигант вновь выпрыгнул из логова. Не знаю, зачем, но я посмотрела вниз, прямо в его сторону. И там я столкнулась с чёрными, как провалы в неизвестную глубь, глазами. Они смотрели на меня с протяжённого пространства серой плоти. Я не сразу услышала свой истошный вопль. Я поняла, насколько жалкими и ничтожными противниками являлись мёртвые волки, безголовые и даже крикунья в сравнении с монстром, представшим передо мной сейчас. Левиафаном этого мира.

Это была огромная акула. Размером она могла потягаться, если не превзойти самого крупного кита, известному человеческим глазами.

Левая рука безнадёжно протянулась к полетевшей вниз Белоснежке.

Уже через миг её нежная фигура с душераздирающим криком растаяла во тьме необъятного зубастого омута.

Хлипкая деревянная конструкция с оглушительным треском проломилось под исполинскими зубами. Остатки моста, за которые я держалась, понеслись вперёд.

Ноги лишились поддержки, руки еще держались.

Я врезалась спиной в скалу, и, если бы её не закрывал рюкзак, ушибами бы точно не отделалась.

По телу Элфио прошлась болезненная судорога: он всё ещё держался на мне за счёт зубов и ощутил каждую вибрацию в моём теле при встрече с каменистой стеной берега.

Я развернулась и что было сил начала подниматься по еле-еле держащимся шершавым узлам.

Снизу раздалось клацанье зубов и громогласный шорох волн. Акула вновь собиралась выпрыгнуть. Мне оставалось преодолеть не больше метра. Но и при том я никоим образом не могла успеть взобраться на берег раньше, чем чудовище бы достигло меня и проглотило со всеми потрохами, пожитками и уцелевшим другом. Потому я совершила полное безрассудство: меньше чем за секунду поставила ноги на скалистую поверхность и резко подалась вперёд, изображая из себя сухопутного дельфина.

Я почувствовала, что подводного монстра отделяли от моей спины жалкие сантиметры. Возможно, они бы и не спасли меня. Или мой неловкий прыжок стал бы последним. Но в этот момент из рюкзака вылетели несколько банок, что звонко ударились о морду акулы. Чудовище дёрнулось всем гигантским телом и попало по мне. Следующее, что я поняла — это то, что лечу в пределы острова.

В локти и колени воткнулись камни не слишком гладкой формы. Тяжело дыша, я сбросила облегчившийся рюкзак, кое-как села и мягко сняла с шеи дрожащего Элфио. Светился он довольно слабо.

— Ооо, Элфио! — надрывно выдохнула я, прижав его к сердцу. — Ты не поранился?

— Совсем нет, Ка! И всё благодаря тебе… Боже, прости! Я не хотел кусать тебя, но так боялся, что не смогу удержаться!

— В-всё в порядке! Я рада, что смогла спасти т-тебя! — душа свои всхлипы, бормотала я.

— Это серое чудовище! В жизни не встречал почти ничего ужаснее! И как оно только не сокрушило все ближайшие берега до сих пор…

— У меня с-самой чуть сердце не остановилось. У-уму непостижимо! Гигантская акула! В лесном озере!

И оно может перемещаться в любое водное пространство в лесу. Почему здесь до сих пор не настал конец света?

— Хорошо хотя бы, что ему неподвластна земля. Нам ещё повезло, что погибли не все мы.

— Б-Белоснежка… всё произошло слишком внезапно!

— Прошу, только не вини себя, Ка. Ты ничего не могла сделать. А если бы оказалась ближе, могла погибнуть вместе с ней.

— Да, я понимаю…Но, господи, они так кричала! Она надеялась, что я успею помочь…

Предсмертный крик бедной Белоснежки и акулья пасть никак не выходили из моей головы, не позволяя полноценно вернуться в настоящее.

— Уверен, она не стала бы злиться, что у тебя это не получилось… если бы могла это высказать.

Я лежала на траве в тяжёлом беспамятстве. Затем перевернулась и беззвучно плакала, прижав лицо к шершавым камням. Я хотела бы уединиться, но оставлять едва уцелевшего друга одного никак не могла себе позволить даже в таком ранимом состоянии. Элфио бесшумно заполз мне на спину и устроился на ней, отдаваясь скорби в собственном эмоциональном ритуале.

— М-мы вернём её, — преодолев наконец волны слёз, проговорила я, сняв его и приблизив к лицу. — …Как и Февронию.

— Да, давай не будем прекращать верить в нашу цель и двигаться к ней, — тепло прошептал змей, лизнув меня в щёку.

Я медленно поднялась, посадив Элфио на плечи. Он продолжал освещать понемногу окружение.

Глаза принялись за попытку сосредоточиться и отыскать тропу вперёд. Коснувшись края берега, взгляд тут же отскочил, и я развернулась в противоположную сторону. В этот момент Серлас с Корделией засияли ярче. Благодарно улыбнувшись им, я направилась вперёд. Через пару метров мне уже отрылись очертания нависающего над островом монументального здания. Я остановилась и раскрыла рот в немом ошеломлении. Почувствовала, что Элфио изумлённо вытянулся на правом плече.

Не веря глазам, я сделала ещё пару шагов. Но поразительное видение никуда не делось.

В бок едва не врезалась деревянная вывеска. На которой, как зловещее приглашение, была нацарапана надпись.

Дом владычества

Сомнений быть больше не могло. На нас с Элфио смотрел настоящий замок. Тёмный и заброшенный.

И здесь мне предстояло отыскать нового призрачного спутника и кусочки пазла потерянной прошлой жизни.

Дом владычества. Часть 1 Блуждание в потёмках

Подъём ко входу оказался не столь трудоёмким, какой следует ожидать, когда дело касается подобных сооружений. Правда, моим лёгким и ногам пришлось поднапрячься, чтобы осилить его. Тем не менее, расположить замок на холме, а не титанической скале было довольно щадящим решением для его избранных посетителей.

Вскоре мы миновали разрушенную каменную ограду, ступени, поросшие мхом и какими-то сомнительными тощими грибами. Чёрные стены с пустыми неровными окнами приблизились к нам почти вплотную. Образ замкам, по тем различимым чертам, что я могла судить, был не совсем средневековым. Скорее смешанного типа: внушительно прочные каменные выступы да грозные шпили соединялись с изящными колоннами и причудливыми замысловатыми орнаментами, большую часть которых невозможно было разобрать в нынешней темноте. Из того, что кое-как уловили глаза, можно было смутно узнать разве что библейские образы.

Основной вход находился за огромной деревянной дверью с металлическим кольцом. На нём восседал человеческий череп с малахитами в провалах глазниц. Машинально я уже было взялась за кольцо и тут же, усмехнувшись, опустила его.

Элфио прилип к шеи. Серлас и Корделия едва ощутимо качнулись. Пытались ли они тем самым мне напомнить, что нельзя останавливаться и стоит поторопиться? Или просто хотели выразить каплю поддержки?

Я по очереди ласково коснулась каждого из спутников, с милым змеем проделав этом немножко подольше.

Затем достала серпы, толкнула ногой дверь и…

Соединилась с глубинной темнотой.

***

При столь значительной просторности поиски обещали превратиться в большую проблему. Перспектива нерадушного приёма, разумеется, пугала, но его ещё предстояло отыскать.

Элфио, Серлас и Корделия самоотверженно продолжали освещать путь, но в замке у них это получалось с большим трудом, чем снаружи. Видимость была не больше метра. Удавалось разглядеть лишь укутанные в пыль края некогда изящной мебели, навороченных канделябров, замысловатых ниш, ажура и прочей атрибутики роскоши.

— Эм, вы случайно не знаете, куда мне идти? — обратилась я одновременно ко всем трём спутникам.

— Извини, Ка, — изрёк Элфио вслед за молчанием воителя и юной ведуньи. — Но пока никаких идей. А Ко не давала никаких подсказок?

Корделия сказала об этом месте как о… «замке, где заточена отравленная королева»? Может ли это указывать на место её посмертного пребывания? Столовая? Или темница? Пыточная? Ох, нет! Когда это было, чтобы пыткам подвергались самолично монархи, а не их многострадальные подданные?! Если им и суждено было унизительно умереть, то они вроде отправлялись на казнь без лишних прелюдий.

А вот со мной всё будет очень неопределённо, если я так и продолжу топтаться на одном месте.

***

По ощущениям прошло не меньше часа моих блужданий из одной комнаты в другую. Я избегала тщательного осмотра предметов, боясь, что создам слишком слышимый шорох или что-то уроню, потому ограничивалась беглым их прощупыванием.

Каждая новая комната утопала в неисчерпаемой темноте, что делала всё вокруг безликим и безумно схожим. Я достала отдельный фонарь, убрав пока мешающие серпы обратно. Но окружившая нас тьма невозмутимо поглощала и его лучи.

В моей груди нарастала тяжесть. Конечности, пронизанные тягучим напряжением, крайне похолодели.

А вдруг я брожу кругами? И здесь ещё так холодно. Как будто холоднее, чем снаружи.

— Ненавижу замки, — почему-то вырвалось из меня.

— Да, понимаю, Ка, — ободрительно ответил Элфио. — Наверное, я тоже буду в скором времени их ненавидеть.

— Кажется, я ненавидела их всегда, — прошипела я чужим голосом. — … почти. Эти массивные холодные постройки таят в своих стенах куда больше ужасов, чем красоты…! Да и жить здесь невозможно. В этих ч-чёртовых леденящих комнатах можно теряться без конца!

— Ка, ты в порядке? В смысле, у тебя нет какой-то фобии замков?

Чувствую себя такой беспомощной. И это так злит. Так разъедает меня.

— И-извини, Элфио, я должно быть просто перенервничала… С-сколько мы тут уже ходим?

— Точнее, с-с-сколько ходишь ты? Не з-з-знаю, но полагаю, что долго.

— Не было пока ощущения, что кто-то… идёт к нам?

— С-с-сложно сказать.

Глухая тишина нервирует. И, видимо, мы заблудились. Где бы мы сейчас ни были, лучше не задерживаться нигде, пока не…

Мои мысли оборвало слабое зеленоватое свечение из-под какого-то объёмного предмета.

Я бросилась вперёд, забыв об осторожности и моментально стукнулась лбом обо что-то совсем не дружелюбных форм. Бедного Элфио, всё сидевшего у меня на плече, тоже малость тряхнуло. Длинным жёлтым шнурком змей повис напротив моей левой лопатки, ухватившись зубами за лямку комбинезона. Я нагнулась, чтобы помочь ему вернуться в прежнее положение. Затем, отойдя от боли, из-за которой у меня чуть было не закружилась голова, я приподняла глаза. Сосредоточившись, они смогли распознать очертания резьбы на дереве, изображавшей некий цветок. И змея, обвившегося вокруг его стебля. Ладонь изучающе погуляла по загадочной мебели, вершины которой были значительно мягче. Оказалось, что мы врезались в огромную кровать. Я запустила под неё правую руку и схватив первый попавшийся предмет, поспешила вернуть её в поле зрения.

Я чуть не подпрыгнула от радости, увидев, что это была старая толстая книга с жёстким переплётом. Кроме слабой зелёной подсветки снаружи её ничего не украшало, корка приближалась к чёрному цвету, отчего вид был мрачноватый.

Но, когда я распахнула её, меня ждало крайне разочаровывающее открытие.

— П-половина страниц вырвана. И книга не светится изнутри… — прокомментировала я, прежде чем Элфио устремил ошарашенный взгляд на находку.

***

Я села на кровать и предприняла попытки отыскать подсказку на сухих страницах. Однако они категорически не желали показывать ни строчки. Хотя поспособствовать тому пытался весь мой световой квартет из Элфио, Серласа, Корделии и обычного бездушного фонаря.

С досадой вздохнув, я убрала книгу в подмышку, зажала металлический фонарь в правой руке и воззвала к своим умственным способностям. Да, я по-прежнему отчаянно надеялась, что они ещё проявят себя…

Может ли трудность поиска объясняться как раз таки неприветливым настроем нынешнего «владельца» дома?

И почему именно под кроватью? Что под ней обычно прячут?

Уж точно не что-то предназначенное для широкого круга читателей. Если припомнить, истории Серласа и Корделии носили определённые названия. Сказка? Притча? Может быть здесь я буду иметь дело с…

Личным дневником?

Но и личный дневник можно в принципе спрятать где угодно в зависимости от изощрённости ума обладателя. Полагаю, тогда кровать остаётся моей единственной зацепкой. Нужно искать другие спальни.

***

Других опочивален рядом, увы, не оказалось. Зато я нашла новую лестницу, петляющую ввысь и украшенную громоздкими мраморными статуями. У них были выпуклые женские фигуры, одна из них держала кинжал, другая — бокал. Когда я увидела их длинные белые пальцы, переходящие в когти, и растрёпанную форму волос, мне стало не по себе, и ноги поспешно понесли меня наверх.

Я зашла в новый огромный коридор, холодная изысканность которого просачивалась и через мрак. Одна моя ступня уже вошла за порог первой встретившейся комнаты, когда я заметила отчётливый блеск далеко впереди.

— Там что-то есть, — тихо проговорила я. Элфио заинтересованно приподнялся на плече.— Стоит проверить?

— Давай, — немного неуверенно ответил змей. — Но будь осторожна. Возможно, это зеркало.

Я кивнула и на цыпочках двинулась в сторону намеченной цели.

Тут зашевелились браслет с талисманом, производя движения, схожие с мотанием головой.

Ох, вероятно они мне намекают, что лучше оставить нынешнюю затею. Я повернула назад, уверенная, что меня и опасный предмет разделяют по меньшей мере метров пять. И если кто-то с его стороны решит погнаться за мной я успею это услышать.

Я почувствовала ледяное прикосновение чужих пальцев к затылку. Дряхлые камни перестали хрустеть под моими застывшими ногами.

Рюкзак внезапно свалился с плеч.

Бежать, я должна бежать.

Меня стиснули в объятьях прежде, чем я попробовала осуществить эту мысль. Да, это определённо было некое подобие объятий. После которых, наверняка, останутся синяки.

— Ка… — рассеянно промолвил Элфио, будто обращался не ко мне. Он всё ещё сидел на моём плече.

— Нет… почему… — сломленным голосом пробормотал он.

Стало темнее. Элфио больше не светился. Он увидел её лицо.

Я хотела позвать его, но мне тут же закрыли рот две белые ладони. Я почувствовала, как входят в шею зубы, подобно рою беспощадных гвоздей.

Элфио, со мной ли ты ещё?

Я делаю неловкие движения ногами в попытке вырваться. Машу звенящим фонариком, но его жертвой становится лишь моя голова да виски.

К шее словно прижимают раскалённое железо, и я понимаю, что от меня оторвали знатный кусок. Воротник рубашки мгновенно стал сырым…

— Нет, нет, нет! Прекрати! — завопил Элфио.

В эту секунду я была счастлива, услышав, что он был ещё в этом мире. Полноценно, то есть. И по-прежнему на моём плече.

Змей прошипел и сделал порывистое движение. Раздался жидкий звук.

Я оказалась вновь свободна. Весь замок сотрясает неистовый рёв, от которого мои уши готовы оторваться, подобно умирающим листьям от деревьев.

Белое существо стоит недалеко от меня, скорчившись и прижав ладонь к лицу, с которого ручьём течёт кровь.

Я сжимаю в руке фонарик и мчусь к зеркалу.

Да, это было кардинально неправильное направление. Я понеслась за дьявольским импульсом, ни оставив ни секунды для трезвых сомнений.

Приблизившаяся серебряная плоскость отразила моё размытый образ. Худощавое тело, белёсая кожа, растрепавшиеся тёмно-рыжие волосы, скрученные в лохматый пучок, и болотного оттенка глаза. В которых, хочется верить, мигает что-то и помимо мечты спрятаться от страха.

Правая рука размахнулась и швырнула фонарь вперёд.

Идеальное попадание. Коридор окатило безумным лязгом и дребезжанием. Словно её проклятые врата, надрывая все силы, пытались удержать себя от неминуемого разлома. Не выплёвывать себя в этот мир по кускам, как по тысяче мертворождённых смертоносных детей. Чьи тела всё ещё плотоядно ищут живое место, в котором можно угнездиться.

Она желчно и горько смеётся.

Я убегаю обратно от взмывших в воздух осколков, держа Элфио перед собой.

Один из них прорывает на мне плотную ткань и въедается в левую голень.

Я падаю на бок, сжавшись в болевом спазме.

Лишь когда исчезают её белые ноги передо мной, я отдаюсь бесконечной слабости и разрываю связь с сознанием.

***

Я вновь прихожу в себя. И почти ничего не чувствую в теле.

Что более чем странно, учитывая насколько жуткими ощущались новые повреждения. Я хотела бегло осмотреть их, как тут увидела обеспокоенного Элфио на коленях.

— Рад видеть, что ты в порядке, Ка, — дрожащим голоском прошептал он.

Нежно выкрикнув его имя, я подхватила любимца на руки и крепко прижала к груди.

— Ох, Элфио! Я уже боялась, что не увижу тебя живым! А ты в… как ты себя чувствуешь?

Я не могла не заметить, что любимый змей по-прежнему не светился. И кое-что изменилось в его общем облике. Несколько белых полос появилось на его золотистом тельце. Мне было страшно задавать вопрос о том самом.

— Со мной всё нормально, можешь не переживать, — резко ответил Элфио и скрутился. — Ну или не совсем нормально… просто я сам не до конца понимаю. Я словно упал с обрыва, почувствовал всю боль от падения, но почему-то остался жив и ничего не сломал. Боль как будто ушла, но остался продолжительный ужас, который сопровождал меня до приземления. Падение хоть и закончилось, но как если бы внутри меня продолжает длиться…. Мне очень страшно, Ка. И я чувствую, как что-то безвозвратно потерял.

— О, это ужасно, мне безумно жаль, — тихо проговорила я, сильнее обнимая его. — Ты ведь...?

— Да, я видел её. Лицо. Гос-споди, это лицо! Теперь оно… выжжено у меня в памяти. Как бы я ни хотел, я не с-сумею его забыть. И оно меня не забудет…

Элфио вытянулся с нервозной пристальностью посмотрел мне в глаза. Зрачки его снова сузились до размера мелких иголок, подобно ровным порезам на прекрасных голубых бусинах.

— Ка, ни за что никогда не вз-здумай смотреть на её лицо! Если это случится, ты навсегда утратишь храбрость, что живёт в тебе!

— У меня её не н-настолько много, чтобы этого можно было лишиться, — боязливо усмехаясь, ответила я.

— Нет, ты всё ещё можешь потерять её. Пускай и крупицы, но эта потеря не пройдёт бесследно.

—Х-хорошо, обещаю, что всеми способами буду избегать смотреть ей в лицо…

Он не просил меня обещать, но похоже был доволен, что я сделала это.

— И Элфио… — взволнованно вздохнув, я приподняла любимца и звучно поцеловала его голову. — О-обещаю, я приложу все свои силы, чтобы рано или поздно тот ужасный образ, что ты увидел, о-оставил тебя в покое. Мы с тобой будем ещё долго и мучительно бояться. Но м-мы должны не терять умения и улыбаться, смеяться, р-радоваться друг другу.

— Спасибо, Ка…

И на его прелестной мордашке вновь засиял какой-то отголосок весёлости и оптимизма. Хоть буквально сиять он теперь не мог...

***

Немного успокоившись, мы ещё раз обсудили произошедшее. Это нападение с её стороны было предельно странным. Настолько внезапным ему ещё быть не приходилось. И таким… спокойным. Во все предыдущие наши столкновения её атаки вроде сопровождались либо неистовым воем, либо крайней резкостью движений.

Ты уверена в этом?

И это ещё не учитывая того, что со мной пытались сделать…

Я потянула руку к шеи и с изумлением обнаружила, что она абсолютно невредима.

И разве не пострадала вновь какая-то моя нога?

— Э-элфио, ты не знаешь, куда делись мои раны на шее?

— К-какие ещё раны, Ка? О чём ты?

— О-она ведь… откусила часть моей шеи…

— Б-боже, нет! — змей на секунду поражённо прикрыл глаза, затем продолжил. — Ка, этого не было. С-судя по всему, она хотела навредить тебе, заставив поверить, будто нанесла страшные раны. Видно, такое иногда работает... К счастью, ты цела.

Но я же чувствовала такую реальную боль. Впрочем, и во снах я испытываю иногда физическую боль. Возможно, с разными рода иллюзиями это тоже работает.

Какие ещё чокнутые проделки она собирается устроить надо мной?

— Понятно, — потерянно вздохнув, сказала я. — Боги, я ведь р-разбила зеркало… Что т-теперь случится?

— Должны точно произойти две плохие вещи. Первое — скоро появитс-ся новое зеркало, и это может с-случитс-ся абсолютно где угодно.

— Даже на защитной т-территории Февронии?

— Увы, но да. Разбитое зеркало — рана сейчас не только для белой дамы, но и всего лес-са… Если ранен лес-с, то ранены все его части и ос-слаблены их магические свойства.

— Чёрт, что я наделала…

— Ка, я понимаю, что ты не хотела плохого. Не кори себя. В любом с-случае, мы не собираемся возвращаться к Февронии, пока не… разберёмся со вс-сем.

— С-спасибо за добрые слова… Но т-ты не договорил, что ещё плохое случится из-за разбитого зеркала?

— Я не могу пока это вс-спомнить. Возможно, это не так плохо, как звучит. Так или иначе, с-спешу тебя и обрадовать! Я вроде вижу сейчас зелёный свет за зеркалом.

Забыв о всех ранах, как физических, так и душевных, я шустрым ползком очутилась за проклятым предметом. Перед глазами расцвело зелёное свечение! То были вырванные старые страницы. Подняв их, я встала, отошла от зеркала и зашла в как можно более дальнюю от него комнату.

Это была вновь спальня. Поместив на огромную запылённую кровать книгу, я раскрыла её и аккуратно вложила найденные страницы. Комнату озарило светом, словно исходящим от самых прекрасных и ярких драгоценных камней зелёной породы.

В голове зажигаются искорки далёких воспоминаний. Тех особо давних времён, когда я хоть насколько-то была храбра, уверена в себе, решительна и … вольнодумна?

Мне нравилось изучать себя, во многих смыслах. Размышлять о том, что мне нравится. Что получается. Что пугает. Что вызывает отвращение. С кем хочу быть. И кем хочу стать. И порой даже о том, какие роли мне интересно примерять на себя.

Мама говорила, что где-то в её роду были потомственные дворяне и интеллигенты. Я не уверена, что чувствовать на этот счёт. Она говорила, что этим нужно гордиться. От высших классов на протяжении всей истории шло слишком много горделивой жестокости. Хотя мы все когда-то были просты и примитивны. И лишь потом придумали, что должны внушительней обозначать наши различия. Так что проблема, безусловно, во всех.

Потому я бы предпочла не принадлежать к какому-то конкретному роду. А также, мировоззрению и религии. Не лучше ли от всех брать понемногу лучшего, что в них есть?

Но далеко не все могли одобрить подобный подход.

Я слишком хорошо это вспомнила, почувствовав, как меня вновь наводнили обрывки чужих слов.

«Значит ты просто не доросла, чтобы понять всю ценность этого!»

«Для тебя нет никаких авторитетов!»

«Ты позоришь свой род!»

«Ты мыслишь неверно, Карина...»

«Ты не можешь знать, что на самом деле правильно для тебя!»

«Тебе не о чем больше думать?!»

Я заглушила всхлип, наполненный на сей раз равной долей печали и гнева.

— Как ты? — потёрся о мою щеку Элфио.

— Я в норме, — натужно улыбаясь, произнесла я, заталкивая все беснующиеся чувства обратно. — Ты что-то вспомнил?

— Возможно, но не уверен.

— Если в-вдруг захочешь уединиться, то я не п-против. Только п-пожалуйста не отползай далеко.

— Да, конечно, — с теплотой изрёк он и посмотрел на горящие зелёные буквы.

Вздохнув, я устремила взгляд туда же и погрузилась в чтение.

Исповедь жестокой королевы

Никто не ждал этого. В том числе и я.

Но судьба повелела мне стать первой правительницей в истории нашей страны. Порой в годы самоуверенной юности я баловала себя тайными грёзами о том, каков мог бы стать этот мир исключительно под моим началом. И даже подглядывала за обучением своих братьев, которое велось совсем иначе, чем у меня, но… Всерьёз я никогда о не помышляла о власти.

Однако я обязана была оправдать наилучшие ожидания народа. Люди хотели видеть на троне грозного и сильного монарха. Поэтому первое, что мне необходимо было сделать — это отсечь все свои слабости, забыть всё, в чём меня пытались убедить первые восемнадцать лет жизни: в моей второстепенности, нежности и немощности. Особенно мне нужно было забыть тот лишённый всякой надежды взгляд отца, с которым он прощался со мной на смертном одре. Тогда я и поклялась во что бы то ни стало доказать, что старый болван ошибался. И что я была достойна власти куда больше его сыновей.

Их скоропостижная кончина казалась даже несколько нелепой. Первый после пира разбился насмерть, сорвавшись с балкона. А второй во время военной тренировки крайне неуклюже свалился с лошади и попал под её копыта. Толки ходили долгие и многочисленные, в том числе о моей возможной причастности к смерти наследников. Но правда до тривиальности проста: моих братьев погубила их собственная беспечность.

Я соблюла все формальности по случаю «траура» и незамедлительно принялась подбирать себе достойного супруга. Просить моей руки прибыли многие принцы из соседних и далёких стран. Среди них были и прекрасные, и безобразные, как ликом, так и душой. Встречались даже те, кто был искренне… очарован мной. Подобных, определённо, следовало опасаться.

Среди юных, пышущих дерзостью и наивностью принцев несколько выделялся один, кто был постарше и имел более степенный вид. Рассказывали, что он обладал большим влиянием в военных кругах, состоял в весьма тесной дружбе с прославленными главнокомандующими, полководцами, генералами, а также дипломатами и шпионами. Но более всего возбудили мой интерес сведения о его достаточно прочных отношениях с церковными авторитетами, представлявшими из себя наиболее внушительных его покровителей.

Выбор был сделан без всяких сомнений. Пускай, в этот момент многие из подданных обречённо вздохнули. Ибо согласилась я взять в мужья того, кто славился как своим множащимся могуществом, так и беспощадностью. И всё же я знала, сие решение было верным.

Через отца, его назидательные беседы со всеми нами и показательными действиями я давно усвоила урок: правителю нельзя быть добрым к своему народу, особенно к низшим его слоям. Мягкость и частые дозволения развратят их, внушат неповиновение и неуважение к властителям, лишат свято необходимого чувства долга перед государством и ответственности за его процветание.

Возможно на то яростно возразила бы порода, так называемых, «гуманистов». Они утверждали бы, что благородному владыке должно выражать любовь и благодарность людям за всё, что они отдают ему, за всю кровь, что они проливают во имя его, за все страдания, что они терпят во благо него и хвалы, что продолжают, невзирая на всё, воздавать….

Всем этим рукам, что кормят меня…

Эта любовь не имела права на жизнь. Потому я должна была забыть о ней. Ради моих же людей.

Пусть остаются и ужесточаются наказания за любые провинности, даже малейшие.

Не уменьшатся налоги, что они платят нам, и пусть возрастут они у высших сословий.

Пусть увеличится срок военной службы у всех для усиленного воспитания патриотического духа.

Пусть усложнится система чинов, дабы продвижение по её лестнице амбициозным лицам было тяжелее, но тем значимее.

Образование и долее будет доступно лишь выходцам из благородных семей.

И пусть увеличится плата за всякую его форму, чтобы тем выше ценили его не столь многочисленные обладатели. Да пусть взыскательней будут их наставники и готовы будут использовать любые средства поддержания усердия и дисциплины.

Пусть будем мы воинственны, не упуская не единой возможности отвоевать себе лишний плодородный кусок земли или многофункциональный участок воды.

Пусть славят нашу культуру порабощённые чужеземцы, переиначивая свои края по её образу и подобию.

И пусть разовьются множество других орудий войны, пыток и казни.

Пусть это сеет смерть кругом, но мы боремся… за жизнь.

За наше будущее.

Таков был мой восход.

Сильвия Первая, Великая и Кровавая.

Прекрасная и страшная королева в тёмных одеяниях. Та, что властвовала в эпоху, когда Европу порабощала натужная цветистая изысканность.

***

Кто-то мог осуждать меня, утверждая, что я чрезмерно сурова и деспотична к своим людям. И возможно я действительно была зачастую жестока к ним. Однако этим путём народ мой учился быть сильным.

Мы процветали и экономически, и духовно. Ведь чем иным может быть процветание, как не плодотворным напряжением всех сил во благо своей страны?

Всех, кто подавал хоть какие-то намёки на недовольство, я тотчас заставляла так или иначе замолчать. Порой и быстрее, чем усердный крестьянин косил первые столпы пшеницы. Остальные же, трепеща, продолжали отдавать мне дань преклонения.

К двадцати одному году я сумела добиться неоспоримого статуса могущественной повелительницы. А также подарить стране двух прекрасных наследников.

У старшего сына были те же глаза, что у меня, напоминающие малахиты. Только они всегда казались более чувственными. Всем остальным, от стройной атлетической фигуры до густых каштановых волос, он походил на отца.

Младший вышел более деликатным по сложению, с бледным маловыразительным лицом, лазурными глазами и моими чёрными волосами.

Муж захотел наречь их именами, неминуемо связанными с христианской культурой. Младшего он назвал Аврелием, а старшего — Авелем… Не самое благополучное имя для человека его положения, но я решила уступить мужу в его странных прихотях.

Наблюдая за тем, как они приживались в этом мире и постепенно показывали независимость от ласковой кормилицы, я долго пыталась отыскать внутри себя что-то. То, что привело бы к чему-то сродни святому озарению, якобы охватывающему многих матерей, когда они прикасаются к сотворённым ими кусочкам новой жизни.

Но это нечто заветное так и не было мной найдено. Я чувствовала к детям не больше, чем чувствовала бы к любой отдельной своей конечности: инструменту, несомненно, нужному, но абсолютно мне равнодушному.

Их первые взгляды на меня, впервые протянутые руки, первые слова, первый зов… Влюблённая в них кормилица, сообщала эти мелкие новости с чистым восторгом. Даже бледный отголосок оного моё лицо и душа не способны были отразить. Но тем, я полагала, будет лучше: в конце концов раз уж я скупа на нежность ко всем подданным, то справедливым будет такое же отношение и к детям. Хоть им в отличие от первых посчастливится не познать всю тяжесть своих ошибок и проступков.

Я не давала им надежду на мое постоянное расположение. Как и на освобождение от обязательств наших уз. Несмотря на это, мальчики иногда были навязчивы в своих знаках внимания. Особенно этим грешил Авель, пытаясь вымогать у меня большую ласку. Когда он начинал сильно докучать, я спешила отправить его к няне. Ей никогда не надоедало угождать его детским нуждам.

То, что из них вышло к расцвету юности было, разумеется, заслугой и мужа. Но своей особой выдержке, хладнокровию и изящной величавости они обязаны именно мне.

Всё и в дальнейшем могло бы складываться благополучно. Если бы однажды у меня не появилась слабость. Которая стала началом разрушения.

Этой бездонной слабостью стал Август.

***

Это был непогожий день. Он достиг своей середины, когда моя карета мчалась через оживлённую мостовую. Тогда я и увидела его. Вернее, он увидел меня. Растрёпанный, грязный, дрожащий от сырого холода и боли в голых ногах мальчик, не более пяти лет. Его диковатый, переполненный страданиями, наивный и вожделеющий взгляд… Он вонзился в меня. И против воли заставил посмотреть на его обладателя. Задержаться на нем. И не спешить с отвращением отвернуться.

Но что меня так поразило?

Я знала, что множество детей в моей стране волею различных превратностей лишались заботы родителей. Или вовсе какого-либо крова. Но такова была жизнь. Они должны были научиться любыми средствами выживать. Либо освободить место для более сильных её представителей. Жестоко и несправедливо, однако…

— Матушка, постой! — его вопящие слова рассекли все мои мысли. — Прошу, не бросай меня снова!

Я безмолвно подала знак гвардейцам остановить лошадей. И, как в припадке, выскочила из кареты. В один миг это неистово рыдающее, чумазое дитя оказалось у меня на руках. Оно оплело маленькие огрубелые руки вокруг моей шеи, нещадно пачкая пышный воротник. Теперь дождь бесцеремонно обливал нас обоих, заставляя причёску терять форму, а хрупкую одежду тяжелеть и сжиматься. Как мать среди птиц накрывает любимых птенцов нежным крылом, так я накрыла мальчишку своим чёрным плащом, стойкому к погодному ненастью.

— Всё хорошо, сын мой, — садясь с ним в карету и продолжая его ласкать, шептала я. Мой любящий голос звучал безумно чужим.

Убаюканный любвеобильными обещаниями, мальчик прикрыл глаза. Я видела в них желание поскорее забыть прошедшую жизнь, как страшный сон. А ещё я успела рассмотреть их цвет, напоминающий свежее сено. Он навеял воспоминания давней юности: когда братьям пришла на ум авантюра с переодеванием в крестьян. К чему они уговорили присоединиться и меня. Тогда я и узнала, что простой люд на самом деле думал о своём короле… А также об их изрядной грубости, любви к пересудам, рукоприкладству, попойкам и прочему разврату.

— Спи спокойно, — тихо проговорила я, поглаживая его по голове. По копне волос, словно отражающих пучок земли. — Я позабочусь о тебе всем сердцем, мой милый Август.

***

Нет, я никогда не встречала его прежде. И после вовсе не обнаружилось, что он является моим внебрачным сыном, которого тщетно пытались спрятать. Вероятно, полоумные слова мальчика были обращены вовсе не ко мне. И несмотря на то, они прочно вгрызлись в моё сердце.

Я полюбила Августа, как родного. Заставила всех забыть о его сомнительном происхождении. Окружила моего малыша нежной заботой. Порой я даже игнорировала приличия, позволяя себе показывать привязанность к нему и на глазах придворных кругов. Вскоре среди них Августа нарекли моим «питомцем». Не похоже, что он был против.

Иногда хватало одного вида моего спящего со счастливой улыбкой мальчика, чтобы забыть на время о всех бедах и почувствовать бескрайнее удовлетворение.

— Мама, — порой спрашивал Август перед сном, обнимая меня. — Где ты была раньше?

— Я всегда была здесь, просто… не знала, где был ты…

— Там, где я раньше жил, тебя называли злой. Почему?

— Каждый ребёнок хотя бы раз в жизни говорит так о своей матери, как и подданный о королеве, — многозначительно ответила я. — Но потом чаще всего сожалеет о сказанном.

— Я так никогда не буду говорить, — с жаром отвечал Август. — Я же знаю, что ты на самом деле добрая.

Почему-то мне захотелось вздохнуть.

***

Август получал образование практически наравне с принцами. И моя безусловная доброта продолжала сопровождать его по жизни. С ним я вычерпывала из себя всю любовь, которая ещё жила во мне.

Я не стала ничуть мягче к остальному своему народу, всё так же устрашая и закаляя людей. Сквозь стоны, сквозь рыдания, кровь и пот, жажду и отчаяние они продолжали почитать и восхвалять меня. Или же убеждали себя делать это.

Авель и Аврелий должны были продолжать эту традицию и не сметь сомневаться в ней. Так принцы росли, и им не пришлось долго ждать первых успехов в светских, военных и политических кругах. Муж никогда не уставал хвастаться их новыми достижениями, будь то хорошее число срубленных голов на поле брани, рост симпатий среди военачальников, прекрасное исполнение танцев на балу или просто блестящее использование этикета среди гостей. Супруг разгорячённо рассказывал о том, даже когда с губ моих срывался неприкрытый зевок. Особенно он гордился способностям Авеля, который проявлял наибольший пыл ещё в годы учения. Случалось, что муж даже упрашивал меня посетить один из уроков сыновей, чтобы самой лицезреть всю красоту их таланта. Но я согласилась лишь однажды и то оттого, что сами наследники присоединились к отцу, прося меня о визите.

Пару довольных кивков стали единственным знаком моего одобрения.

Тем временем необратимо взрослел и мой Август. А вопросы его становились сложнее.

— Мама, почему среди нас одни обязаны безоговорочно подчиняться другим? Почему всем людям нельзя быть свободными?

— Чтобы в мире сохранялся порядок, в нём должна быть власть одних людей над другими.

— Почему? Разве люди не могли бы просто договориться не причинять друг другу вреда и всегда помогать?

— О, Август, ты так наивен! Некоторые… большинство людей корыстны и жестоки. Они всегда хотят отнять что-то у других или навредить им. Потому если бы мы все находились в равных условиях, то давно истребили бы друг друга.

— А если бы все заранее знали, что это приведёт к лучшей жизни?

— Дитя моё, как и в случае нашей веры, мало убедить всех грешников в том, что после праведной жизни их ждёт рай, чтобы они придерживались её. Лишь страх, страх божьего гнева, адских мук способен заставить их поверить и подчиняться законам церкви. Так же и с земными законами, и в общем добродетельностью людей. Они должны бояться, чтобы прекратить бесчинства и слушаться кого-то. А с равными себе они считаться не будут.

— А если бы всех просто одинаково наказывали за плохие поступки? Не лучше ли людям бояться только наказания, а не друг друга?

— Одинакового рода наказание справедливо только для похожих людей, мой милый Август. Даже тяжелейшие из преступлений не могут уровнять человека из высшего и низшего класса.

— Но это же… несправедливо.

— Нет, именно это и есть справедливость, — с раздражением ответила я. — даже если не всем она понятна.

….

— Мама, почему простой народ живёт гораздо хуже, чем высокородный? Ведь работают они гораздо больше. И часто до изнурения…

— Это их долг.

— Долг?!

— Ручной труд — их удел, наш же — умственный, более благородный.

— Но ведь то, что они делают… важно для всех, разве нет? Почему их работа хуже?

— Бог рассудил лучшим из нас брать на себя труд, что красит нас, не портит нашего облика. А худшим — делать важную, но грязную работу, которая до безобразия марает лица, руки, ноги, иссушает кожу, пропитывает её зловонием да ломает кости.

— И они не могут быть достойно вознаграждены за это?

— Благоденствие не может принадлежать каждому. Только избранные должны иметь его. А принадлежало бы оно каждому… то было бы слабое и убогое государство.

— Оно никак не могло быть могучим?

— Нет, это утопия.

— Утопия?

— Глупая сказка, и ничего более.

…

— Мама, а Бог правда есть?

— Да, в той или иной форме.

— И что бы ни случилось, всё то по его воле и к лучшему?

— Разумеется. И помни, дитя моё, власть монарху достаётся от Бога. Сомневаться в нём и противоборствовать ему — тяжкий грех. А значит, и с правителем также. Никогда не сомневайся… в моей любви к тебе, Август.

— …

…

— Матушка, зачем нашей стране смертные казни? Среди людей жило бы больше надежды, если бы они знали, что имеют шанс на искупление.

— Ты недооцениваешь порочность человеческой натуры, Август. Если люди будут носить в своих ущербных умах убеждённость, что любое их злодеяние может быть искуплено, это только подтолкнёт их к совершению преступлений. Ведь они будут чувствовать безнаказанность и вседозволенность. Более того, большинство нарушивших закон единожды, при первой возможности повторяют свои мерзкие проступки.

— Однако не все из них…

— Остальным с того не лучше!

***

Взрослея, мы всегда что-то необратимо теряем. Невинность. Веру. Бесстрашие. Любовь. А порой, увы, люди теряют с возрастом самое дорогое — ум. Иногда я спрашивала себя, не случилось ли последнее с моим мальчиком. Ибо некоторые поступки заставили меня усомниться в его благоразумии.

Августу минуло восемнадцать лет. К тому времени я одарила его не только своей любовью, но и титулом графа совместно с дворцом и обширными землями. Ходили слухи, что столь милостивого и щедрого господина те земли отродясь не знали и процветали в подлинной идиллии. Август всевозможным образом помогал людям и других мест, построив несколько лечебниц, школ и приютов на средства, вырученные с продажи дорогих подарков. Среди них иногда были и мои. Август несколько раз испрашивал, не против ли я того. И хотя он всегда получал мои снисходительные разрешения, душой я нередко желала отказать ему. Жаль, что мой мальчик не мог читать меня лучше.

Наши отношения омрачились, хоть и то было видно только для нас двоих. И причиной этому была не одна его юношеская тяга к независимости. Август никогда не устраивал яростных ссор, но я чувствовала, как накипают внутри него разногласия со мной, как слабеет день ото дня его вера в меня, как в королеву… и в мать.

— … Мама, должна ли ты быть такой жестокой к своим людям?

— Дитя моё, ничто не совершается мной без необходимости.

— Я не могу всего понять в тебе. И не смогу пообещать, что приму все твои наставления.

— На то твоя воля, Август.

— Ты будешь всё ещё любить меня, невзирая на наши противоречия? И если наши пути сильно разойдутся?

— Я всегда буду любить тебя, что бы ни случилось, — чувственно ответила я. — Как и положено любящей матери.

Август ничего не ответил и лишь печально улыбнулся.

***

Одолевали ли меня когда-нибудь сожаления по поводу чего-либо из содеянного? Возможно оно бы однажды случилось, будь моя решимость в следовании строго намеченного пути не столь большой.

Была ли я счастлива имеющимся положением дел? В определённые моменты — да. Была ли несчастна в другие? Меня не заботил этот вопрос. Пока жизнь шла своим чередом, а люди продолжали работать и двигать её вперёд, всё было в порядке.

Когда я приближалась к своему сорокалетию, красота моя начала блекнуть, а дух невольно терял прежние силы. Несмотря на это я могла бы, конечно, продолжать править ещё много лет.

Если бы однажды кое-кто не возжелал, чтобы день грядущий для меня не наступил.

Об этом я узнала через записку, найденную под дверью.

«Сегодня дражайшее лицо преподнесёт Вам отравленное вино. У стен есть уши, а иногда и глаза, потому я вынужден передать своё послание предельно скрыто и анонимно. Прошу, моя королева, разоблачите злодея и не дайте ему погубить Вас! Как бы горько это ни было признать, но все эти годы Вы пригревали беса в ангельском обличье, и наконец я имею возможность доказать то. Предвижу, что моё предупреждение может посеять в Вас недоверие. Потому дополню его советом проверить запах вина: от него будет исходить тонкий травяной аромат, который Вам хорошо знаком».

***

Этим же вечером Август изъявил желание поговорить со мной наедине. И конечно же он взял с собой бутылку вина. Приняв бокал из его рук, я осторожно понюхала напиток. Да, этот запах не с чем нельзя было перепутать. Ведь я сама множество раз использовала сей искусный яд, чтобы устранить потенциально опасных недругов. И известно о том было лишь самым ближним ко мне людям…

Август явно не торопился отпивать из своего бокала и пристально следил за мной. Я решила потомить его ожидание, удерживая преподнесённую отраву у губ, но так и не делая первый глоток.

— О чём ты желал вести беседу, Август? — невозмутимо спросила я.

Мой мальчик бесшумно вздохнул и придвинулся ближе, убрав бокал на ближайший стол. Кушетка, на которой мы сидели, никогда доселе не ощущалась такой тесной...

— Матушка, я прошу лишь об одном сейчас: выслушать меня. Чтобы я ни сказал, ни в коем случае не имею целью как-либо оскорбить тебя. Сказанный слова будут лишь тем, что наболело на моём сердце.

— Так что же это?

— Ты всегда говорила, что наша страна процветает изо дня в день. Что ты гордишься ею и ради неё живёшь. Возможно, то же самое могут повторить многие придворные. Но скажут ли это от чистого сердца многие крестьяне и простые рабочие? Те, которых ты, а следом и ближайшие к тебе привилегированные лица, лишили прав на здоровую и счастливую жизнь.

— Не им судить о величии нашей страны. Необразованная чернь неспособна оценить истинное положение дел.

— Не ты ли сама лишила их возможности обучаться в школах?

— Как и все короли до меня. Я уже говорила тебе, Август, и не раз: невозможно каждого человека обеспечить той комфортной жизнью, что он желает. Потому благоденствие достаётся элитному меньшинству.

— Но это же несправедливо! Среди простого люда встречаются те, которые будут благородней знатных особ!

— Если и вправду встречаются столь выдающиеся представители низшего класса, то в их же силах доказать своё достоинство и вознестись до высшего света. Наша история знала несколько таких примеров. Но их было крайне мало. И всё оттого, что большинство крестьян и рабочих — люди безвольные и ограниченные, не способные к какому-либо развитию без должного руководства.

— И все те немногие случаи — примеры великолепной удачи и умения привлечь на свою сторону надёжных патронов. Матушка, ужели в тебе нет ни капли сочувствия к своим простым несчастным поданным? Не все ли мы когда-то были одинаковыми и «низшими»?

— То давно минувшее время, дитя моё. Человеку свойственно постоянно меняться. Никто не может быть абсолютно тем же, кем был изначально. Что же до сочувствия… ангел мой, если бы я сочувствовала каждому в королевстве, это разрушило бы его.

— Почему? Не входит ли в обязанности монарха заботиться о всех своих людях?

— У нас тобой, похоже, разные представления об заботе, — промолвила я и посмотрела на своё искажённое багряное отражение в бокале.

— Да, то верно, — с плохо скрываемой злобой ответил Август. Отвернувшись он потянулся к своему оставленному на столе бокалу. Но, конечно, не стал пить из него, а только покрутил в руках.

— Пойми, я вовсе не стремлюсь замучить свой народ. Я избрала истинный путь к могуществу. И люди могут не признаться в этом, но более всего хотели мужественного и грозного правителя. А никак не сердобольную королеву, показывающую характерные качества женской души.

— А может они в тайне надеялись как раз на это? Ведь столько веков наш народ находился под гнётом безжалостных королей, отцов, которые общались с ним жестоко. И всё это время, может, люди мечтали о королеве, нежной, щедрой и милосердной матери, которая наконец подарит им любовь?

— Женщины всегда были желанны. Но уважение доставалось мужчинам. Сильнейшие, лучшие сего мира потому должны быть мужественны, а не женственны.

— Возможно однажды настанет то время, когда поистине мудрые люди назовут женщину лучшим существом среди людей. Те её свойства, над которыми жестокие глупцы всегда смеялись...

— С трудом это представляю.

— … Правильно ли я понял, что мне бесполезно пытаться переубедить тебя? И ты не станешь добрее к людям?

И тут я сделала резкий глоток, осушив весь бокал. Голову слегка вскружило, и Август ровно на секунду расплылся передо мной как рябящее отражение в мутной воде. Сладко-горькая жидкость приятно пощекотала горло, прежде чем неминуемо уйти вглубь меня. Мир сжался до размеров моей комнаты, и через несколько часов ему предстояло распасться на куски. Я ждала, что Август что-нибудь первым скажет. Возможно, в конце концов признается в своём злодеянии. Или…

— Ты ненавидишь меня, сын мой? — задумчиво прикрыв глаза, спросила я.

Август побледнел и чуть не выронил бокал.

— Ч-что? О чём ты, матушка?

— Ты ненавидишь меня за жестокость?

— Я не хочу осуждать тебя…

— Но осуждал же.

— Я верю, что у всего, что ты делаешь, есть веские причины, мама, — с горестной улыбкой произнёс Август, взяв меня за руку. — И что в тебе живёт доброта. Какую бы боль мне порой не причиняли твои действия.

— Я причинила тебе большую боль, дитя моё?

— Нет… Мне больно оттого, что она досталась всем другим. И только я стал особенным. Любимым среди всех людей. Единственным, достойным твоей милости. Почему?

— Это… неважно.

— Правда?

— Да! А ты и народ твой просто должны быть благодарны той руке, что кормит их.

Я не могла не услышать вырвавшийся из груди Август тихий вздох, полный разочарования. Бокал выпал из его руки и вдребезги разбился, разорвав гробовую тишину в комнате.

— Извини.

— Пустяки, мой мальчик.

Август поднял взгляд и пару минут не сводил с меня глаз. Тогда они выглядели странно. Огонь, отражающийся в них словно сообщал не только ярость, но и нечто другое, не менее мучительное. Август вдруг поцеловал мою руку и кротко произнёс:

— Матушка, знай, что бы ни случилось, я люблю тебя. И всегда буду любить.

Лжец. Почему хотя бы сейчас ты не можешь быть искренним?

— И я тебя, милый, — бесстрастно ответила я.

Август склонил голову и удалился. Я закрыла дверь на замок и подошла к прикроватному комоду. В одном из его секретных отсеков лежала та проклятая книга. Я долго пыталась убрать её подальше и больше никогда не открывать. Даже однажды чуть не бросила в камин. Но с каждым разом что-то вновь и вновь возвращало меня к ней. Заставляло снова открывать и читать эти насмешливые слова.

«Утопия» Томаса Мора. Красивая сказка о счастливом государстве, где царит мир, равенство и порядок. Где все занимаются ручным трудом. И имеют множество досужих часов. Наивный миф, который преподносится как серьёзный дискурс.

Я легла на кровать и раскрыла книгу, чтобы теперь точно прочесть её в последний раз.

Правда ли автор верил в то, что написал?

***

— Как всё прошло? Ты поговорил с матушкой? — тихо спросил Авель у Августа, когда тот покинул её покои.

— Да, но мне не удалось склонить её к согласию, — со стыдливым вздохом ответил юноша. — Прости, Авель. Мне стоило быть напористей, но я не могу долго идти против неё в чём-либо. Я слишком люблю её…

— Всё в порядке, брат мой, — дружелюбно улыбаясь, сказал старший принц, — Уверен ты сделал всё, что было в твоих силах. Значит не суждено нам переубедить нашу гордую матушку. Но, скажи, испили ли вы её любимого вина перед столь серьёзной беседой? Разве не помогло оно на время смягчить её нрав?

— Мне было неловко понуждать её пить его, потому она сделала это позже. Я же так и не смог даже начать пить вино из-за волнения и неприязни к странному запаху, что исходил от него. Что это за сорт?

— Особого рода… для редких ценителей. Полагаю, ты к ним просто не принадлежишь.

— Извини, это несколько грубо с моей стороны: использовать твой подарок матушке и даже не пытаться оценить его должным образом.

— Ничего, главное, что матушка его так или иначе оценила…

— Я надеюсь, что оно так. И при самых худых обстоятельствах её радость и счастье останутся для нас наибольшим утешением. Лишь бы то чаще озаряло её лицо, ибо и в свои тридцать девять, уверен, она…

— … не менее прекрасна, чем в первый день, когда я встретил её в этом несчастном мире, — Авель загадочно рассмеялся, договорив эти слова одновременно с любимцем королевы, который, казалось, ничуть не удивился такому поразительному совпадению мыслей. После чего старший наследник добавил:

— Что ж, позволь обнять тебя на конец сегодняшнего дня!

Август не успел ничего ответить, как почувствовал себя обхваченным сильными руками Авеля. Любимец королевы уже протянул руку, чтобы добродушно похлопать принца по плечу, как вдруг его тело выгнулось под воздействием яростной боли, ворвавшейся в живот. С потухшим взглядом Авель вытащил из него окровавленный кинжал.

— Б-брат, — ничего не понимая, пролепетал Август. — Почему? За что?

— Никакой я тебе не брат, грязное плебейское отродье! — прорычал Авель и всадил оружие в сердце юноше. Хотя слова его вышли острее и сокрушительнее, второй удар кинжалом был после них необязателен.

Авель с отвращением оттолкнул от себя труп Августа и поспешил в свои покои. Возможно, кто-то из слуг уже заметил его или почуял неладное, потому у него оставались считанные минуты на довершение всего.

И раз всё вышло наихудшим образом, то придётся идти болезненным путём.

Авель приподнял кинжал к лицу и на какое-то время задержался на своём отражении. Глазах. Хотя матушкины всегда были холодны и равнодушны, когда бы он ни пробовал робко смотреть в них. Лишь когда они смотрели на это ничтожное исчадие улиц, то безусловно преображались. Становились очами любящей женщины, похожими на звёзды…

И эти руки, что обнимали, и эта грудь, к которой она прижимала, и эти губы, что целовали… становились нежнейшими и теплейшими.

Но это никогда не принадлежало тому, кому по праву должно было принадлежать.

Возможно, в одном отец был точно прав: сердце женщины ветрено и непостижимо. И Авелю давным-давно стоило перестать пытаться понять мать и не стремиться завоевать её любовь. Но её отчуждение с каждым днём становилось всё более невыносимым.

Расположение отца и его бесконечные похвалы давно перестали тешить самолюбие старшего наследника престола и вдохновлять на дальнейшие свершения. Боже, зачем ему всё это, когда матушка навсегда отвернулась от него? Отец ему был почвой под ногами, а мама — солнцем. Слишком далеко оно светило, его живительные лучи не достигали Авеля. Как чувствовать ему твёрдость земли под собой, когда в ней нет тепла? Как смотреть вперёд, когда нет света? Как наслаждаться, вдыхать этот мир, когда в нём нет любви? Её любви. Самой истинной, что есть в этой бренной жизни.

Авелю никогда не узнать, за что матушка лишила его этого. И почему возлюбила далеко не ближнего. А тем паче, доводами какой части себя решилась выпить отравленный напиток.

Раз Авель так не сумел её вернуть, то оставалось лишь отомстить. И вовсе не смерть чёртова питомца ознаменует его месть.

Лучший наследник престола с безумным триумфом улыбнулся отражению. И решительно пронзил кинжалом собственное сердце.

Дом владычества. Часть 2 Разобщение

Я задумчиво вздохнула, насытившись новой историей.

Мне казалось, главным героям исповедей полагается хотя бы попробовать изобразить раскаяние. Но эта концовка… есть в ней нечто болезненно удовлетворительное для меня.

Элфио дернулся на плече, словно у него физически произошло столкновение с безрадостным финалом.

— Это конец? — тихо спросил он.

— Да, — ответила я, с опаской переворачивая страницу.

— Ну и ну. А у Серласа и Ко… также было?

— В каком с-смысле?

— Как закончились их ис-стории?

— С-Серлас погиб во время сражения. Его ранили мечом. П-правда, он сам п-подставил грудь под него. А Корделия сгорела…

— Она с-сама подожгла с-себя?

— Н-нет, что ты! Её приговорили к-к сожжению по о-обвинению в колдовстве. П-понимаешь, в её время это считали сатанинским занятием, и им могли назвать слишком многие дела…Алхимия, знахарство, г-гадание, использование рун, астрология и многое другое… Но в-ведьмой или слугой дьявола могли наречь и простую женщину, которая вела слишком вольный по общественным меркам образ жизни или отличалась сверхординарными познаниями. К-конечно, это иногда могла быть и титулованная особа, но значительно реже. И, как правило, по более веским поводам. Как например, частые слухи об убийстве девушек и использование их крови для омоложения…

— Я не вс-сё понял, что ты с-сказала, но ос-сновную мысль уловил. Скажи, а каким образом Ко застали за её небогоугодными делами?

— Её секрет первым раскрыл инквизитор, однако не отдал под суд. Корделия добровольно выдала себя по его требованию. Она… любила его, а он сказал, что это необходимо для спасения её души, и чтобы они не разлучались после смерти. Но…, — я не могла продолжить. Особенно после того, как почувствовала, что область вокруг правого запястья потеплела.

— …Он солгал, не так ли? — невозмутимо договорил за меня Элфио. — На самом деле его нисколько не заботила её судьба, тем более продолжение их союза. Глупышка Ко думала, что её любовь взаимна, но это было не так. Возможно, никогда не…

— Элфио, п-пожалуйста, д-давай лучше прекратим этот разговор! — в смятении я перебила его, но сделала это слишком поздно. Запястье обожгло. Ожерелье тревожно закачалось. Я схватилась за браслет, пытаясь остановить его безумную качку.

— К-Корделия! — виновато вскрикнула я. — П-прости…! П-прошу н-не принимай это близко к сердцу.

— Разве это плохо, что я с-с-стараюсь быть чес-с-стным? — раздражённо прошипел Элфио и плотно обвился вокруг моей шеи. — Тебе бы с-с-стоило говорить также, Ка! Поверь, это бы сильно помогло нам понять друг друга! Знала бы ты как меня порой злит твоя зажатость!

—Я-я- п-просто не…! — теперь я уже принялась бормотать некие подобия извинений Элфио. Но, ощутив вскипевшее волнение во всём теле и отяжеляющее напряжение в голове, приняла тот факт, что не смогу в этот момент выдавить из себя что-либо внятное. Ноги подкосились и я, упав на колени и уронив книгу, начала судорожно делать вдох и выдох. Ну же, Карина. Спокойствие где-то рядом. Нужно лишь пытаться найти его…

— К-Ка! Ты в порядке? — затрезвонил через какое-то время голос очнувшегося от обиды Элфио. Браслет больше не жёг и не шевелился. Я боялась сейчас и взглянуть на него.

— Я-я в норме, — кое-как произнесли губы.

— Прости, я зашёл слишком далеко? Я очень задел тебя? — грустно проговорил змей, касаясь головой моей щеки.

— Всё в порядке… Нам нужно сосредоточиться на поисках Сильвии. Давай вернёмся к этому.

— Хорошо, — отстранённо сказал Элфио и отвернул взгляд.

Невольно вырвавшийся из меня вздох принёс холод в грудь. Комната наполнилась тоскливым вязким безмолвием.

Перевернувшаяся книга нерадиво источала зеленоватый свет. Я аккуратно подняла её и вновь вгляделась в последнюю страницу. Затем перевернула.

Сей гордый дух не желает раскрывать места, где спрятаны его останки.

Позови его и попробуй испросить разрешения найти их.

***

Просто позвать. Как же легко для того, кто умеет пользоваться своим голосом и словами.

Но стоит посмотреть на ситуацию с положительной стороны: раз я уже могу разговаривать с духами до контакта с ключевыми для них предметами, то наша общая связь, действительно, растёт. Это к лучшему. Если эта книга правда указывает, на что я уже должна быть способна... И если всё хорошее от нашего взаимодействия с Серласом, Корделией и другими призраками превысит все негативные моменты... Впрочем, имею ли я права жаловаться? Может я как "правитель" должна быть сильной и всячески пытать помочь этому миру, следуя его указаниям? Какими бы странными они ни были. "Отсечь свои слабости" как это сделала когда-то Сильвия.

И как только у некоторых это получается? Возможно, есть люди, которые по настоящему рождаются избранными. И остальные. Или же... среди нас на самом деле никто не особенный? И у некоторых просто лучше получается изображать их?

Даже если Сильвия в душе не считала себя избранной, она страстно хотела, чтобы все вокруг в это верили.

Стоит мне тогда попробовать обратиться к ней, как к таковой? Или быть до бесчеловечности честной, сразу намекнуть, что смерть лишила её всех прижизненных привилегий и званий? Уравняла с любым другим рождающимся и умирающим существом?

Нет, я точно не осмелюсь на последнее. Однако заготовить идеальную приветственную речь тоже вряд ли сумею. Ладно, как говорится, попытка ­­­— не пытка... Во всяком случае, не смертельная.

— С-Сильвия, Великая и Кровавая к-королева, прошу откликнитесь на мой зов! Не гневайтесь, что нарушаем мы ваш покой, ибо не делали бы мы того, когда бы ни была в том жиз... смертельная необходимость. — не дыша, выпалила я.

По-моему концовка вышла немного нелепой. Не знаю точно, что дёрнуло меня поменять её в последний момент. Наверное, какая-то моя часть посчитала, что лишний раз употреблять любое производное от «жизнь» не слишком прилично при нынешних условиях.

Элфио вдруг потёрся о мою щёку и ласково прошептал:

— Думаю, вышло хорошо, Ка. Я бы точно захотел ответить на такой призыв.

— С-спасибо, — я выдавила смущённую улыбку и погладила змея по голове.

Я не сразу поняла, что изменилось. Но как только ощутила резкий прилив холода рядом, навострила внимание. В нескольких шагах от меня темнота стала ещё гуще. Мои оставшиеся живые светила словно стали слабее при столкновении с ней. Фонарик замерцал с нервирующим треском. Я убрала его, высвобождая больше места для книги. Всё равно толку от него пока было немного.

Раздался глухой недобрый звук, где-то между шипением и вздохом.

— З-здравствуйте, Сильвия. Это в-вы? — выдавила я, не зная, что ещё можно было сказать.

Большой сгусток тьмы приблизился и навис надо мной. Элфио сжался и заполз за воротник моей рубашки.

Надо мной появилась тонкая чёрная рука. Затем зажглись опаляющим, почти разъедающим светом малахитовые глаза. Я не была уверена, что готова смотреть в них, потому опустила взгляд.

— Уходи, — спокойно и грозно проговорил женский голос. — Ты здесь нежеланный гость.

— Р-разве я не должна вас освободить? В-вы же в заточении этого места.

— И многое ли изменит успех твоей затеи?

— Вы же м-можете… отправиться в дальнейший путь?

— Глупое дитя, ты правда веришь, что мы можем отправиться в лучшее место? И что ты это сможешь сделать? Твои воспоминания ничего тебе не вернут. Уходи отсюда и прими, пока не поздно, забвение, что было тебе даровано. А если продолжишь свой безумный путь, то потеряешь всё. То немногое, что у тебя ещё осталось.

Рука королевы взметнулась и глаза её погасли. Она поднялась и растворилась, оставляя после себя лишь едкий холод. Книга, прижатая к моей груди, тут же лишила нас снисходительного сияния. Я положила её на пол.

Наверх, Сильвия отправилась куда-то наверх. Возможно, она специально оставила мне эту подсказку.

Так говорила часть меня, пока другая невольно предалась рассеянным размышлениях о сказанном.

— Нужно подниматься, — проговорила я , когда Элфио наконец выполз из-за воротника, а талисман с браслетом вновь засияли с прежней яркостью. — В какой бы комнате ни находилась Сильвия, я думаю, она на самом верхнем этаже.

***

Я продолжила бродить по кромешному замку с рассеянным устремлением наверх. Золотые лестницы бесконечно петляли ввысь. От них голова готова была пойти кругом. На некоторых перилах я видела маленькие статуи ангелов. Весьма иронично.

По ощущениям я преодолела не менее ста ступеней на горе своим замученным ногам. Возможно, в своё время изысканность интерьера могла как-то отвлечь не пресыщенные глаза от утомительности здешних перемещений. Но сейчас она в лучшем случае способна лишь вызвать недоумение у моего запутавшегося ума. Этот помпезный искусственный рай словно иногда создаётся, чтобы его обладатели чувствовали в нем изолированность, одиночество и пустоту во всём цвету.

Надеюсь, что я действительно смогла приблизиться к Сильвии. Хотя и боюсь этого. С каждым новым шагом мои пальцы во всех местах всё сильнее немеют. Кто знает, как она дальше проявит себя. Люди порой ужасно непредсказуемы в своих реакциях. Особенно женщины. Особенно власть имущие женщины.

С другой стороны, если помыслить прагматически, выход из себя может спровоцировать Сильвию выдать мне новую информацию. А я нутром чую, что она у бывшей королевы есть. Правда, если до того дойдёт, я скорее смогу лишь попробовать спастись бегством, а не пытаться хладнокровно воспринять услышанное…

Эх, был бы здесь Эйден… спокойный и твёрдый, как несокрушимая скала, друг… человекоподобный и в полном физическом присутствии мне бы точно не помешал. Буду молиться, чтобы мы встретились ещё хотя бы раз.

Очередная ступенька кончилась тупиком. Я удивлённо ощупала стену, затем постучала по ней и, на найдя ни намёка на полые места, кивнула Элфио:

— Наверное, мы наконец поднялись на самый верх.

— Что теперь?

— Будем осматривать каждую комнату на последнем этаже. Нам нужна та, где есть кушетка.

— Кушетка?

— Ну да. Разновидность дивана.

— Дивана?

— Он как большое, просторное кресло.

— А что такое кресло?

— Э-Элфио.. ты же всё это видел в доме у Февронии…

— Там было очень много всего.

— Ладно. Кресло — это... как толстый и мягкий стул. В отличие от второго на нём некоторые даже могут спать.

— Так спать же можно практически на чём угодно, Ка!

— …. Тебе, наверное, да. Но у людей, к сожалению, тело недостаточно эластичное и непривередливое для такого.

— Жалость-то какая. Сколько удовольствий от вас сразу закрылось. Ка, если однажды тебе предоставится возможность превратиться в змееподобное, не отказывайся от неё!

— Эээ, ладно, если только это не навсегда.

— И к тому же, — Элфио сделал какое-то непонятное движение вокруг моей шеи. — Мне жутко интрес-с-сно, как ты будешь выглядеть в образе з-з-змейки.

— Х-хорошо, возможно, ты это однажды узнаешь, — не знаю, о чём я думала, когда говорила эти странные слова.

***

Первые двери оказались неожиданно закрытыми. Прежде чем я задалась вопросом, какого рода намёк это мог быть от мира, кое-что привлекло моё внимание.

— Элфио, ты тоже видишь зеленоватый свет в конце коридора?

— Да, что-то подобное…

Позади раздался странный глухой звук. Сразу же ноги почувствовали то, что здесь было совсем неуместно. Жидкость. Далеко не тёплую. Мгновенно я оказалась в её плену почти по колено. С замешательством я обернулась и увидела выскакивающие со стороны лестницы потоки воды.

— Ка, я вс-с-с-помнил… — промямлил Элфио.

— В-вспомнил что?

— Какая вторая беда приходит с разбитым зеркалом.

— И какая?

— Из-за этого рвётся ткань пространства и… образуется невидимая дыра. К нам сейчас буквально вытекает другая часть леса и… ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ВОДА!!!

И тут я вспомнила, что была гораздо более существенная причина для паники, чем угроза потопа. Я на всех порах рванула вперёд, разбрызгивая чёрную воду, что дотягивалась уже до пояса. Затем прорубать телом путь через неё стало тяжело, и путь продолжился вплавь. Промокшая одежда лишилась всего прежнего удобства и присасывалась ко мне, как стая пиявок. А сыреющий рюкзак будто тяжелел на целые килограммы. Чёрт, надеюсь, мне потом не придётся выкинуть половину его содержимого!

С вымученным триумфом я ухватилась за утонувшую ручку последней двери в коридоре. За ней ещё виднелся блеклый зелёный свет.

Дверь оказалась закрыта.

— СИЛЬВИЯ! — заорала я, как, наверное, никогда прежде в своей жизни. — УМОЛЯЮ, ОТКРОЙТЕ ДВЕРЬ!

Где-то позади уже слышен грохот разрушаемых преград. Лучше не оборачиваться.

— СИЛЬВИЯ, П-ПРОШУ! Я...я … не хочу умирать!

За дверью разразился надменный и презрительный смех.

— Если бы то являлось правдой, тебя бы здесь не было. Ты сама навлекла на себя всё это.

— П-пускай так, но… я имею права вернуть то, что принадлежит мне. Я-я не позволю так просто убить себя!!!

— Посмотрим, как ты это осуществишь.

Вода уже доползла мне до груди.

— Не смей! Ты обязана помочь ей! — вспыхнул где-то мужской голос.

— Серлас?! — опешила я, поняв, что сказанное вылетело из талисмана.

— Карина, поднеси меня к двери. Раз она не желает помогать, мы пробьёмся к ней силой.

Я сделала, как он сказал, и Серлас подскочил к деревянной поверхности. В том месте, где он соприкоснулся с ней, она вспыхнула небольшим пламенем. Вода без промедления избавилась от него, однако дверь всё равно заметно пострадала и мне удалось проломить в её ране брешь.

— Я пролезу в неё! — сразу отозвался Элфио, уже заметно нервничавший, ибо вода дошла до моих плеч, а следовательно и до него.

Не тратя время на раздумья, я прислонилась к двери и дала любимцу пролезть через неё.

— Ключ торчит прямо в замке, Ка! Попробуй дотянутся до него!

Я слышу знакомое клацанье зубов неподалёку. Рука зверски рвётся сквозь брешь, получая огромные кровоточащие царапины. Кажется, в ней даже что-то хрустит, когда я, потянув её изо всех сил, охватываю ключ и поворачиваю его.

Дверь отворяется мощным водяным толчком. Я едва не захлёбываюсь в сбившем меня с ног толстом потоке.

— Элфио! Элфио, ты в порядке? — кричу я, как мне удаётся вернуть стоячее положение.

— Да, я здесь, — змей вынырнул рядом с дверью и поплыл ко мне.

— Проклятые идиоты, — раздражилась откуда-то Сильвия. — Только посмотрите, что вы натворили!

Даже в своём заброшенном виде комната, наверное, вполне смотрелась бы, как изящная и мрачная женская спальня. Однако ворвавшийся сюда водный хаос разрушил последние отголоски былого очарования.

Хотя бы уровень воды временно снизился для меня. Мглистая жидкость теперь доставала мне до пупка.

За дверью мелькнули два огромных чёрных глаза, и я вскрикнула. Раскрытая гигантская акулья пасть словно собиралась разорвать весь дверной проём.

Фигура Сильвии, покрытая тьмой и зелёным мерцанием, встала передо мной и мановением руки словно приказала двери захлопнуться. Но это явно спасёт нас ненадолго.

— Пожалуйста, помогите нам! — снова взмолилась я к высокомерной королеве. — И я сделаю всё, что бы помочь вам! В чём угодно!

— Ты не сможешь ничем помочь.

— Д-дайте мне шанс! Вы… ведь тоже забыли что-то?

— Я помню достаточно, чтобы знать исход твоего глупого предприятия.

— Я делаю это не только для себя. Я хочу помочь друзьям. Тем, кто стал мне дорог на этом пути. Из-за б-белой дамы я уже потеряла некоторых из них. Но если её гибель вернёт их, то я готова на всё ради этого. В-вы же можете меня понять. У вас т-тоже был кое-кто очень близкий вам.

— Единственный дорогой мне человек предал меня, — гневливо выговорила Сильвия. — Впрочем того и следовало ожидать. Я шла к собственной гибели с того самого мига, когда позволила себе испытать сострадание к жалкому мальчонке, брошенному на улице. Он должен был умереть там. А я нарушила естественный ход вещей. — она прервала свою речь, издав сокрушённый вздох.

— Нет! — выкрикнула я. Наверное не столько Сильвии, сколько чудовищной картине, заполонившей меня изнутри.

Беспомощный, тощий ребёнок, отчаянно ждущий хоть жалкий грош человечности от живых существ вокруг. Но он всего лишь один из тысяч, миллионов, скормленных улице, которые так ничего и не дождутся.

Буквально скормленных.

Была ли в истории такая эпоха, в которой доля благополучия, развития, красоты и яркости могла перевесить океан ошибок, потерь, страданий, жестокости людей друг к другу?

— Не Август виноват в вашей смерти, — с подавляемой злостью вымолвила я.

Гигантские зубы уже разорвали в клочья дверь. Акула толкалась вперёд, разрушая стены, облепляющие проём.

— О чём ты говоришь, дитя? — спросила Сильвия, совершенно не обращая внимания на близящуюся катастрофу.

— У-у нас нет времени на разъяснения! Я всё расскажу вам потом, клянусь! Но для начала п-помогите!

Сильвия после короткой паузы невозмутимо спросила:

— И как же именно ты желаешь, чтобы я тебе помогла? Если ты не заметила, мои способности весьма ограничены ныне.

Так, попытка успокоиться. Думай, Карина, думай.

— Нам нужно убраться отсюда. К-когда я была в доме у Серласа, он, кажется, помог мне пройти через стены и перелететь в другое место… Вы можете также?

— Возможно. Особенно если ты захватишь мою корону. Однако, с твоей рептилией могут возникнуть проблемы.

— П-почему...? — вымолвила я, почувствовав, будто опустилось сердце от напряжения.

— Он же не… связан с нами в отличие от тебя. Ты можешь отчасти соединяться с другими духами, он же нет. Может и получилось бы ему перелететь куда-то с тобой, но пройти через стену точно не получится.

— Ч-что же тогда делать?

— Оставить его, разве не очевидно? Иначе вы оба будете съедены или утонете.

Элфио подозрительно молчал. Движений от него я тоже никаких не чувствовала.

В меня полетели щепки прогрызанной двери, а следом каменные куски стен.

Ещё немного и бешеная акула проглотит нас со всей разрушающейся комнатой.

— Э-элфио, я ни за что не собираюсь тебя бросать! — на выдохе произнесла я. — И у меня вроде появилась идея.

— Какая, Ка?

— А-акула сейчас медленно, но верно кромсает всё здание. Возможно, именно она и станет нашим решением проблемы со стенами… А потом мы все полетим.

— Если только акула не доберётся до вас первой, — сухо прокомментировала Сильвия. — Или вы если не будете до того погребены под грудой камней или толщей воды.

— М-можно ли как-то обезопасить нас от этого?

— Вряд ли…

— Нет, Карина! Мы попробуем! — донёсся до ушей красивый девичий голос.

— Корделия, это ты?

— Да! У нас остаётся мало времени! Обстоятельства сложные, но если я, Серлас и Сильвия объединим силы, у нас должно получиться помочь вам. Дождёмся, когда монстр разрушит стену, затем попробуем проскочить через него!

— В-вы правда сможете это сделать? — трясущимся голосом сказала я.

— Мы постараемся изо всех сил! Но нам нужна корона: она сделает нас сильнее! Быстрее возьми её, но лучше пока не надевай!

Я кивнула и обратила просящий взгляд на силуэт Сильвии. Зажглись её обжигающие своей яркостью зелёные глаза. Королева заметно вздохнула и протянула чёрную руку в сторону разбухающей на воде кровати.

— Она под подушкой.

На кровати я очутилась почти прыжком. В центре её покоились аккуратно сложенные гордые кости, немного отделённые от черепа. Я нащупала твёрдый царапающийся предмет под указанным местом и даже порезала им подушку указательного пальца в спешке.

Затем, не рассматривая, я до боли сжала главный королевский убор в правой ладони. А левой рукой ухватила свисающий с шеи хвостик Элфио.

Сильвия неспешно приблизилась к нам. Сопровождаемая грохотом разрушения, она растворилась, и нас с Элфио обволокло зелёное облако. Затем алое и жёлтое.

Монстр пролез в деформированный проём. Его зубы крошили каждый попавшийся предмет, даже тот, что мог казаться когда-то совсем не хрупким.

Я вспоминаю, как в однажды в детстве случайно посмотрела фильм, в котором большая смертоносная акула прогрызла металлическую решётку. Сейчас, конечно, понимаю, что эта сцена была как минимум абсурдной, но тогда маленькой приняла её на веру. И стала безумно бояться акул после этого фильма. Наверное, со стороны это доходило до смешного и нелепого: мне было не только страшно купаться в каких-либо водоёмах, бассейнах, но порой даже ванну у себя в доме принимать. Как будто морской хищник был способен каким-то образом оттуда вылезти… У мамы тогда появился лишний повод называть меня дурой.

Я прикрыла глаза, силясь прогнать её жестокий голос из головы, и сильнее прижала Элфио к себе.

Теперь грань между логичным и бессмысленным, возможным и невозможным стёрта.

Кровать начало утягивать прямиком в живую мясорубку.

Мы взмыли вверх и куда-то понеслись. Только после этого я вновь открыла глаза. Мы в сияющем цветном облаке парили над покосившемся замком, истекающим водой. На этом острове среди растёкшейся черноты он обозначился большей насыщенностью и изощрённостью форм. Он почти походил на исполинский навороченный фонтан, надрывающийся от громадности собственного тела и захлёбывающийся в родной стихии.

Озера больше не было. Теперь остров окружал глубокий зловещий ров.

Одно из окон под нами выплюнуло целый град осколков с акульим хвостом.

Мы стремительно полетели дальше.

Корона сползла до моего предплечья, но я вернула её обратно. Потом Элфио несколько раз соскальзывал, но мои цепкие пальцы не давали ему упасть.

***

Мы приземлились на небольшой поляне, покрытой робким синеватым свечением. Оно исходило от сонно покачивающихся колосьев. Серлас и Корделия, похоже, устали и светить прекратили.

Я снимаю безнадёжно мокрый рюкзак, разваливаюсь спиной на земле и понимаю, что в ближайшие часы могу не суметь найти силы даже на то, чтобы полностью подняться.

— Элфио, ты не против, если мы сделаем здесь привал и поспим? — разбитым голосом спросила я.

— Отнюдь нет, — ответил змей, сползая с моей груди на землю. — Сказать по правде, я уже почти выдохся и хочу спать. Попробую только поохотиться перед сном.

Что ж, а мне необходимо ещё сделать как минимум одно дело. Точнее два.

Об этом я подумала ещё до того, как вновь увидела возникающий силуэт Сильвии перед собой. Я посмотрела на корону: сначала мельком, чтобы убедиться, что её перелёт также прошёл благополучно. А потом она на какое-то время приковала моё внимание.

Да, это была подлинная корона. Хоть и не золотая, а из серебра. Она совсем не похожа на те пластиковые головные украшения, которые носят маленькие девочки, изображая принцесс в той или иной ипостаси.

Зубцы её острые, длинные и слегка наклонённые, подобно изящно наточенным когтям крупного и древнего хищника. Весьма интересны и узоры: извилистые и многослойные, среди которых местами угадывались формы мрачных крыльев.

Самым прекрасным в короне был большой изумруд в форме звезды спереди. Ой, или это хризолит?

Чем-то я почувствовала сгустившуюся тень передо мной и тяжёлый взгляд. Тело тому сопротивлялось, но я всё же заставила его подняться. Взгляд пристыженно двинулся к Сильвии. И я тут же опустила его, увидев, что контуры её тела стали более чёткими. На месте левой щеки у неё сползла кожа и слегка обнажилась кость.

Лучше постараться не смотреть туда. И не сталкиваться с её глазами, которые сейчас выглядели кислотно-зелёными.

— Итак, — взыскательно начала она. — Ты утверждаешь, что тебе известно о моей судьбе даже больше, чем мне самой.

— О в-вашей смерти…

— Договаривай.

— Я-я знаю правду.

— Весьма самонадеянное заявление.

— Август не желал в-вашей смерти. Он понятия не имел, что то вино, которое вам подали, было отравлено.

— И от кого же по-твоему было то вино?

— От… — я на секунду таки взглянула в не выдающие не единой эмоции глаза Сильвии и выпустила из себя ответ.

— От Авеля.

— Авеля… — повторила проклятое имя Сильвия с внезапно потухшими глазами.

Они вновь стали на мёртвом лике лишь двумя чёрными провалами куда-то. В её голосе был слышен гнев и недоумение.

— Почему? — этот вопрос она задала нарочито бесстрастно. Её зелёные маяки на лице вновь горели, но смотрели в сторону. — Ему так не терпелось поскорей занять моё место? Или он был столь яростно не согласен с моей политикой?

— Н-нет, дело в другом...

Как объяснить всё коротко и ясно?

— Ему было безумно больно из-за… вашего разобщения.

— Разобщения?! О чём ты говоришь?! Мы жили в одном месте и общались каждый день!

— Я о д-другом… Авель хотел, нет, ж-жаждал вашей любви. Может оно так не выглядело, но он о-очень страдал без неё. И в-возненавидел Августа за о-обладание ею. Поэтому… устроил всё это с вином. Более всего е-ему хотелось, чтобы в-вы поверили, будто Август собирался в-вас вероломно отравить, и навсегда… разошлись с ним.

— Что за ребячество! Неужели взрослый принц не находил покоя из-за подобных глупостей…

— Э-это не было глупостями!

Лицо опалило стыдом и горло сжало от страха, стоило мельком заметить сердитый взор Сильвии. Теряя дыхание, я продолжила:

— П-простите пожалуйста за непочтительный тон, н-но я не смогла сдержать чувств. Я н-ни за что не оправдываю злодеяние А-Авеля, но поймите… в-вы для него были самым важным человеком в жизни! И в-вовсе не из-за трона!

Вероятно, Аврелий тоже был несчастлив из-за эмоционального отчуждения матери, но сумел гораздо лучше совладать со своими чувствами, чем старший брат. Странно, к последнему я словно вместе с некоторым отвращением испытываю и бесконечное сочувствие. Высокомерие всегда омерзительно, чем бы оно ни было обосновано. Но я как будто... могу и...

Понять его. Так ведь?

Острая боль вломилась в мою голову, и я будто оказалась где-то ещё.

***

Медленно. Медленно, медленно и мучительно вы отпустите меня. Теперь я много смеюсь. Какой же странный и незнакомый звук.

Когда-то вы опустошали и наполняли меня по зову прихоти. Но теперь я полна сама по себе. А точнее, переполнена, ахах! Настал мой черёд до основания опустошать вас. Впрочем, не думаю, что я многое у вас отберу…

***

Когда я пришла в себя, Сильвия уже стояла поодаль и даже не смотрела на меня. Я думала, она глубоко погрузилась в мысли, но её неожиданный презрительный выкрик заставил вздрогнуть.

— Глупое, наивное дитя! Ты читала эти безыскусные рассказы о нас, приняла их за чистую монету и решила, что всё знаешь. А ведомо ли тебе, что написала их сама белая дама в качестве грубой насмешки над нами? Подумай же ещё раз, насколько можно доверять сим написанным словам.

Когда нам плохо спится

Я вспоминаю, что мама всегда была скупа на похвалу или одобрение. Про ласку не стоит и говорить. Напротив, я слишком часто видела, как она морщилась или насмехалась надо мной и моими действиями. А мои самостоятельные выборы она, казалось, высмеивала постоянно. И большие, и маленькие.

Мои первые лично выбранные игрушки — мама без обиняков называла их уродливыми, предпочтения в одежде — безвкусными и вульгарными, заинтересовавшие мультфильмы — глупыми и вредными (что бы это ни значило для неё), понравившиеся книги — бессмысленными и пошлыми…

Всё заходило и дальше этого.

Мои друзья. Да, с трудом верится, но когда-то у меня их было больше.

Но ни один из них не пришёлся ей по душе. И мама никогда не скрывала этого ни передо мной, ни перед ними. Кто-то по её мнению был глупым, другой грубым, кто-то просто дурным и так далее… Её неприязнь была заметна и в школе, когда она якобы случайно сталкивалась с моими друзьями. Страшно представить, что бы произошло, будь она учителем по литературе и русскому языку и у моего класса.

Доходило дело и до стычек с родителями друзей, к которым обиженные дети иногда приходили в слезах. Но в таких делах мама, как человек, гордо носящий звание страшнейшего учителя в школе, давно собаку съела.

Уцелел лишь наш с Ксюшой союз. Но мама до конца продолжала атаковать и его. В конце концов удалось договориться на компромисс: проводить время с подругой после уроков я могла не чаще двух раз в неделю и не дольше трёх часов за раз.

Но одним из самых болезненных стал её запрет на общение с бабушкой.

Я долго пыталась понять, можно ли было предотвратить это. И что помешало тому более всего.

Не я ли сама?

***

Я помню её объятия. Ласковые и дрожащие. Из которых она долго не хотела меня выпускать. Словно желала спрятать в них и защитить от всего. И зримого, и не зримого. И очевидного, и неочевидного.

— Как же ты выросла, Каринушка! Какой красавицей растёшь!

— Спасибо, бабуль, — на лице моём впервые за последние дни возникла чистосердечная улыбка. — Как твои дела?

— Тяжело, но терпимо, — добродушно вздохнув, ответила она и поместила руку себе на спину. — Хотелось бы навещать тебя почаще, золотце…

Мы много говорили. И обо всё, и ни о чём. Она внимательно слушала каждое моё слово, даже если говорила я о сущей детской ерунде. Я не осознавала, насколько мне не хватало всего этого за время нашей бесконечной разлуки. Насколько меня мучила жажда по её радостному голосу и любящим светло-зелёным глазам. И насколько мне хотелось, чтобы он всегда звучал, а они всегда были открыты.

В какой-то момент я посмотрела в бабушкины глаза и не увидела прежнего выражения. Минуту или больше глядела в них и не находила ничего кроме своего ускользающего тусклого отражения. Они словно перестали принадлежать живому существу и превратились в пустые стеклянные шарики.

— Бабуль, тебе нехорошо? — обеспокоенно спросила я, осторожно дотронувшись до её мягкой морщинистой щеки. Когда-то более наивная я в порывах нежности проявляла такие жесты и с мамой, но она всегда брезгливо отталкивала мою руку.

— Всё в порядке, дорогая, — улыбнулась бабушка, погладив протянутую ладонь. — Просто задумалась… Кстати, ты молодчина, что стараешься хорошо учиться в школе.

— Правда, у меня не всегда получается…

— Ничего страшного. Главное, твое желание узнавать новое и учиться. Это всегда на вес золота, не забывай об этом…

Она заставила меня улыбнуться. И почти поверить в услышанное.

Что я могу быть и вправду ценной.

Но перед нами появилась ядовитая усмешка. И последовали слова, протаранившие нашу хрупкую крошечную идиллию.

—Хватит расхваливать её. ‪Если бы она ещё заслужила хоть половину твоих похвал.

Я правда надеялась, что она наконец проявит терпение и не будет вмешиваться? Позволит нам надолго остаться наедине и наслаждаться любовью друг к другу?

Что она просто…

исчезнет хотя бы на время из моей жизни?!

Бабушка пыталась меня защитить. Конечно же, она, милая, пыталась.

— Надя, перестань! Разве можно так говорить о своей дочери!

— Я говорю только правду. Если бы она прикладывала хотя бы половину всех усилий к своему развитию, то имела бы сейчас гораздо большие успехи в школе.

— Ты обращаешься с ней попросту жестоко! Ты должна любить… или хотя бы уважать своего ребёнка за то, какой он есть.

— Уважение нужно заслужить. Карина обязана это понять, как можно скорее. Это и есть нормальное воспитание.

— Нормальное?! П-постоянно мешать мою внучку с грязью — это нормально? — чуть не всхлипывая, начала повышать голос бабушка. — Заставлять её чувствовать себя н-никчёмной и ненужной — это нормально? Знаешь что, Надя, я слишком долго сдерживалась и пыталась проявлять к тебе терпение. Но пора признать… давно пора признать, что моя дочь выросла абсолютно неисправимой, злой и высокомерной стервой! — бабушка выкрикнула эти слова с особой силой и вдруг всердцах ударила кулаком по зеркалу, рядом с которым стояла.

— Это я-то злая и высокомерная?!! — внезапно разразилась гневом мама, почти не обратив внимания на расползшуюся по зеркалу трещину. На лице её пылал вид оскорблённой праведности. — И это говоришь мне ты, которая издевалась и смеялась надо мной! Т-ты …. отнимала и выбрасывала мои иконы! Оскорбляла святых, писателей и музыкантов, которых я любила!

— Да, я была неправа. — сердито вздохнув, отозвалась бабушка. — Тогда я не была готова принять твою непохожесть на меня. Это правда было несправедливо. Я обходилась дурно с тобой. Я просила и до сих пор прошу прощения.

— Мне не нужны твои сомнительные попытки извиниться, — процедила мама.

Бабушка снова вздохнула. От этого вздоха будто потяжелело не только в её груди, но и в воздухе между нами тремя. Все морщины разом отразились на приятном мягком бабушкином лице.

— Да-да, тебе нужно только, чтобы я сама ударилась во всю твою дурь. Тогда, кажись, ты бы меня простила.

Рядом что-то с визгливым звоном разбилось. Я не поняла, произошло это случайно, или мама намеренно швырнула что-то в пол. Однако на фоне её ора, прогремевшего в следующую секунду на всю квартиру, сей звук вспоминается едва не ласковым.

— ПОШЛА ВОН ИЗ МОЕГО ДОМА!!!

***

Занимаясь насквозь промокшей одеждой, в полезности которая сейчас уподобилась грязному половому тряпью, я вспомнила про все свои новые повреждения. Взявшись осматривать их, я с изумлением обнаружила, что огромный зеркальный осколок, протаранивший мою левую ногу, действительно отсутствует. Более того, сама нога цела и невредима.

Неужели мне действительно померещились все те жуткие ранения в последнем столкновении с ней?

Однако глубокие царапины на правой руке, оставшиеся от разломанной двери, были на месте. Забавно, похоже, я забыла о них даже при том, что они вовсе не прекращали болеть… Я отжала промокшие бинты и, пропитав их перекисью, забинтовала руку. Я задействовала весь их небольшой запас, что был.

— Ка, с тобой всё хорошо? П-почему ты сняла с себя всё?

Я действительно немного разделась, оставив на себе лишь длинную рубашку да мокрое нижнее бельё. Мне очень хотелось переодеться в дополнительную одежду, которую я додумалась взять с собой, но и она промокла до основания. Продолжать расхаживать в мокрых шмотках мне не слишком нравилось, потому я решила снять большую их часть с себя. Затем все искупавшиеся и подлежащие восстановлению вещи я развесила на окружающих поляну кустах.

Ещё я распустила относительно спасшиеся от недавнего потопа волосы, ища дополнительное тепло и в них.

Развести костёр мне тоже не светило из-за промокших и разбухших спичек...

Но под «сняла с себя всё» опешивший Элфио подразумевал то, что я перестала носить талисман с браслетом. А также то, что отложила злополучную корону подальше, даже не пытаясь убрать её в рюкзак, как проделала с Корделией и Серласом. Они никак не выразили возражение на мои действия. Почувствовав неминуемый прилив вины, я хотела было второпях извиниться перед ними.

Но что я могла сказать, не провоцируя продолжение разговора?

И так, чтобы не задеть лишний раз ничьих чувств?

Теперь это невозможно, когда я позволила нашему доверию обзавестись первой большой трещиной. И допустить мысли, грозящиеся поставить ещё по меньшей мере одну.

Нет, лучше мне как следует подумать об этом завтра на свежую голову.

Я думала с помощью воспоминаний отвлечься на что-то другое или как-то прояснить нынешнее затруднение. Хоть мне это не удалось, хорошо, что я вспомнила больше о дорогом человеке из прошлой жизни...

— Да, всё в порядке, я… Сильвия кое-что сообщила. — таки начала я запоздало отвечать на вопрос Элфио. — Я пока перевариваю это. И процесс идёт так сложно, что я совсем не хочу это обсуждать. Мне лучше побыть одной.

— Ох, мне… надо уползти? — Элфио опустил головку.

Ох, ну как можно прогонять этого милого змеёныша?

— Н-нет, ты можешь остаться со мной. Я хотела немного побыть врознь именно со всеми остальными.

Элфио радостно вытянулся и поспешил сократить расстояние между нами. Я взяла его на руки и прижала к сердцу. Любимца даже не слишком смущало моё сырое состояние. Я гладила его и даже осторожно поцеловала в макушку, выплачивая любовную компенсацию за ту кратковременную грусть, что заставила испытать.

— Элфио, я не хочу с тобой расставаться, — полусонно прошептала я, устраиваясь в объятиях с ним поудобнее на рыхлой земле. Она была не слишком тёплой, но в целом ощущалась мягкой.

В любом случае, я была так всесторонне измотана, что, кажется, готова была с комфортом устроиться для отдыха и нагишом на остроконечной скале.

Покрытая синяками левая рука, конечно, напомнила о себе, когда была вжата в почву. Но к счастью, боль в ней была терпимой и спать пока не мешала. А мягкое синеватое свечение колосьев совсем не беспокоило глаза, напротив, убаюкивало ещё сильнее.

— Да, я тоже… — задумчиво ответил Элфио и отвернулся.

Улыбнувшись, я закрыла глаза и приняла спящую позу.

Боже, как же я наивно обманулась, веря, что вот-вот царство морфея заберёт меня к себе…

***

Без Серласа и Корделии стало холоднее. И влажная одежда на мне никак не желала поскорее высохнуть. Я крепче прижимала Элфио к себе, но его тельце ощущалось в целом прохладным и мало согревало.

Любимец постоянно ворочался и пару раз даже вскрикивал во сне, просыпался с сильной дрожью, потом тёрся о моё лицо и со вздохом вновь засыпал. Я же почти всё время лежала с закрытыми глазами, в какие-то моменты мне почти удавалось провалиться в сон. Но голову внезапно начала беспощадно осаждать вереница беспорядочных мыслей.

Я думала о Серласе, вспоминала его заботу и знаки внимания, отчаянное желание защищать меня. Его историю о преданности о вере, которые он пытался хранить, но пришёл к том, что перестал понимать, кому и чему они должны быть посвящены. Чужому богу? Принявшему порабощение королю? Вечно орудующему мечу? Или прекрасному противнику, от меча которого ты с радостью и честью умрёшь?

А если ничему из этого, то путь то будет безумно одинок.

И эгоистичен?

Этого боялся Серлас, не так ли?

Или на самом деле я правда ничего не знаю о нём? И уж точно не способна постичь, что движет им в стремлении помочь мне пройти Лес страха до конца?

Я много думала и о Корделии, беспокоясь об ужасной её связи с инквизитором, что не была до конца разорвана. О наивности и слепой вере девушки, что привели её к гибели. И после смерти продолжают уводить всё дальше и дальше от рая. О её идеалистичной жажде спасти всех, и любимых, и чужих, деливших одно бедствие.

Знает ли она, чем всё в итоге обернулось?

А знаю ли это я?

Почему-то Корделия решилась помочь мне в первую очередь, а не себе. Отложить свой главный загробный путь ради меня. Чем я так важна для неё?

Чем я так важна для них обоих?

Да, я помогаю им вернуть некое подобие сил и воспоминания. Но должны ли они сопровождать меня до конца? Должны ли вообще сопровождать? И почему именно меня?

Больше сложилось впечатление, что они действовали по загадочному личному желанию, подобно Эйдену.

Так ли уж глубока некая наша связь, чтобы оправдать эту причину?

Я согласна им доверять, несмотря ни на что. Мне даже не нужно заставлять себя делать это.

Но стоит ли им также довериться мне?

Имею ли я хоть какое-то право направлять их путь?

Допустим, мне удастся вернуть им всё забытое: но что если это сделает их несчастными? Лишит последней надежды?

Ведь порой… память это взаправду главный источник страданий.

Возможно, Сильвия права. Я в принципе совершаю огромную глупость, прорываясь через этот чёртов лес. Но самое плохое то, что вовлекаю в это других, уже… близких мне людей. Я ещё смогу пережить свои новые неудачи и потери, но только если из-за меня они не достанутся также Серласу с Корделией.

Потому что, чёрт возьми, они точно заслужили хоть какой-то покой и счастье после смерти. И я не прощу себе, если отниму это у них… Даже если…

Они сами не понимают, каким должен быть их рай.

Хватит. Я просто должна по-нормальному поговорить с ними. Насколько получится «по-нормальному». Спрошу, чего конкретно они хотят и чего ожидают. А также о проклятых светящихся рукописях.

Но для начала надо попросить прощения за свой необоснованный всплеск отчуждения. И сделать это лучше прямо сейчас.

Подумав об этом, я наконец смирилась с моей рефлексивной бессонницей и осторожно приподнялась. Устало хлопая глазами и мягко придерживая спящего Элфио левой рукой, я приподнялась и потянулась к рюкзаку.

Однако кто-то уже стоял над ним. Чёрная фигура, которую совсем не касались свечения синих колосьев.

Внутри скользнула мысль, что это мог быть Эйден. Но улыбка не успела сформироваться на лице. Я разглядела, что фигура была невысокой и горбатой. Я вскочила и выхватила длинный нож из рюкзака прежде, чем ко мне приблизилась истлевающая морщинистая рука.

— Кто тут плохо спит? — проскрипел посторонний старушечий голос.

Разбуженный Элфио испуганно дёрнулся. Распахнув глаза и увидев нечто, вставшее перед нами, он мгновенно заполз за мой воротник.

— К-Ка, что проис-сходит?! Кто это?

— Б-без п-понятия!

А незваное существо меж тем пропело:

— Дурная девчонка не спит, значит отправится со мной.

В левое запястье впились сухие пальцы. Я вновь вспомнила, в насколько плачевном состоянии была моя почерневшая от синяков левая рука. Потому что боль в ней заревела, как в первые моменты своего рождения.

Правая рука мчится на подмогу и, взмахнув пилообразным ножом, погружает его в чужую плоть. И пилит. Исступлённо пилит, пытаясь оторвать её от меня. Потусторонняя плоть брызгает на меня чёрной кровью. Таинственное чудовище не издаёт ни звука. Дряхлая серая кисть её отделяется от остального тела, но всё также продолжает сковывать и тянуть меня вперёд.

Тише, нельзя кричать!

— Я заберу тебя, — протяжно, с шипением говорило существо, потянув ко мне вторую руку и обрубок первой, истекающей толстой кровавой струёй.

— Нет, — промямлила я, пытаясь смахнуть ожившую отрубленную кисть. Но она никак не желала отцепляться, более того начала тянуть меня к своей родне, с которой я её жестоко разлучила. В растущей панике я схватилась за рюкзак, сама не зная, что именно хочу достать оттуда. Распахиваю его пошире, но тут же меня хватают за волосы и опрокидывают на землю.

Меня как парализовало. Сопротивляться отчего-то стало гораздо страшнее.

Голова себя чувствовала так, будто с неё за раз хотели полностью содрать всю кожу. А она тому отчаянно противилась, как земля, не желающая отдавать инородному телу выросшие на ней посевы. Да и обрубленная кисть монстра продолжала рвать мою левую руку в свою сторону.

Элфио понял, что кем бы ни был наш незваный ночной гость, бороться с ним привычными способами бесполезно: я почувствовала суетливое скольжение его тельца по спине. Пока меня, шокированную и будто прилипшую к земле, куда-то зверски тащили за волосы, он выполз из штанины и ринулся к рюкзаку.

Собирался он там спрятаться или искать средства спасения, я понятия не имела, но ни за то, ни другое не собиралась его осуждать.

— Дрянная девчонка со мною пойдёт, — кряхтя, напевало существо, таща меня, как безвольный труп. — И больше она домой не придёт.

Почему это произошло? Как я это допустила? И что… что мне делать?

И имею ли я право сейчас звать кого-нибудь на помощь?

— Ка, Ка! — закричал позади приближающийся голос Элфио. — Они спят! Разбуди их!

Он вложил что-то в мою ладонь, и я инстинктивно сжала это. Почувствовав гладкость драгоценных камней, я стыдливо вздохнула. Я одновременно и желала сейчас более всего услышать их, и боялась этого.

— К-Корделия, Серлас… пожалуйста помогите, если можете, — прижав их обоих к губам, я таки заставила себя сказать это. Чуть громче шёпота. И почему-то они услышали. Именно меня, а не перепуганного Элфио, бросающего туманные угрозы странного монстра или в конце концов звуков нападения.

В воздух взметнусь жемчужный луч кварца и алый от граната. Они высветили лицо ночного визитёра, на мгновение сморщившегося. Серое, безжизненное, покрытое сплошь морщинами, как глубокими порезами с заострённым клювообразным носом. Над ним на меня с неестественной пристальностью взирали чёрные дырки из пустоватых глазных белков.

Больше я была не в состоянии сдерживать крик.

— Живой свет, — процедило чудовище, приблизив своё лицо к моему. На меня выплеснулось трупное дыхание. Затем посыпался песок с некоего подобия волос, свисающих с головы чёрными обрывками. — Но всё равно вы не прогоните меня.

Гниющая рука выбила у меня талисман с браслетом.

Я хотела взметнуть руки за ними или хотя бы отпихнуть монстра от себя, но никак не могла вывести тело и разум из странного окаменения.

— Карина! — обеспокоенно прокричал знакомый мужской голос,

Меня окутало жёлтой и красной дымкой. Дряхлый монстр болезненно дёрнулся, как если бы его обожгло, выпустил мои волосы и замученную левую руку.

А меня Серлас и Корделия смогли унести немного подальше от него.

И я словно очнулась от тяжёлого оглушающего удара. Подобрала себя и наконец оторвалась от земли.

Отрезанная кисть вернулась к чудовищу, и оно вытянуло вперёд обе руки, вновь нацелившись на меня.

Землистая кожа слишком отчётливо просвечивала очертания выпуклых костей. Казалось, вот-вот они прорвутся наружу.

— Я пришла к тебе и теперь не уйду, пока не заберу, — раскачивая головой, говорило существо.

— К-кто… кто или что ты? Чего тебе нужно от меня? — перепугано огрызнулась я.

Оно маниакально раскрыла зубы, похожие на неровные ряды кольев, торчащих в разные стороны. Оскал этот выглядел грубым разрезом на лице. Многие клыки, врезающиеся друг в друга, были чем-то запачканы.

— Я — кошмар ночей бессонных. Погибель несносных детей, нарушающих гармонию тьмы. Я пришла за тобой, ибо нашла тебя неспящей в час запретный для того.

Эта пафосная угроза что-то смутно мне напоминает.

— К-как зовут тебя? — враждебно произнесла я.

— Те дети, к которым я когда-то приходила, которых забирала, чьими последними криками и вздохами наслаждалась… они звали меня бабайкой.

Серьёзно?! Ко мне заявился кошмар моего детства?! Мир, я уже старовата для таких приколов! Вроде как…

— Ч-что за бред! Я же давно не ребёнок. И я не …. верю в тебя. — со странной интонацией договорила я, как неуверенный атеист у которого помешанный набожный праведник пытался отыскать раскаяние непонятно в чём.

Существо озлобленно дёрнулось и сжалось, будто я нанесла ему какое-то личное оскорбление. Одним неистовым прыжком оно вновь повалило меня на землю и захватило руками шею, сжав её как в тисках.

— Дрянь остроязыкая! Кого ты пытаешься обмануть? Меня бы здесь не было, коли слова твои правдой были бы.

Вот оно. Возможно сейчас меня должны спасти не кулаки, оружие или быстрота реакции. А мои слова.

Но возможно ли твёрдо убедить себя в чём-то? Превратить обман в правду?

— Я не верю в тебя, — решительно прохрипела я, глядя в режущие глаза чудовища. Пальцы вцепились в его руки, но их костлявая хватка была неуязвимой.

— Вздор, вздор, вздор! — яростно заревела бабайка, бесплотно пытаясь скрыть боль, что нанесли ей мои слова. — И раз ты не желаешь тихо и мирно уйти со мной, то я убью тебя прямо здесь.

— Я. НЕ. ВЕРЮ. В. ТЕБЯ. — выдохнула я из себя сквозь хруст в шее, давящую боль, будто пыталась в том месте удержать огромный камень.

Бабайка отступила. Схватилась за голову и принялась безумно раскачиваться. Фигура её плавилась. Разваливалась на куски. Но она ещё была жива.

— Поганая девчонка! Ты поплатишься за это! Она накажет тебя за крамольные слова как ни за что другое!

Я поднялась и, не колеблясь, взяла протянутый мне посторонней рукой выпавший нож. Она источала дружелюбное жёлтое свечение.

— В сердце, — сказал тёплый мужской голос. Вопреки моей характерной медлительности понимание пришло ко мне мгновенно. Я сделала резкий выпад вперёд и вонзила нож чудовищу чуть левее центра груди.

Оно хотело завопить, это было ясно по его спазматически выгнувшемуся телу, скривившемуся лицу и распахнутому рту. Но в итоге просто замерло. Затем сделало нечто совершенно неожиданное: в той же почти театральной агонической позе она сменила облик и стала похожа на… обычную старуху.

Всё ещё мерзкую и страшную, однако более живую. На сколько живым может выглядеть человек, находящийся у смертного одра.

И я узнала эту старуху. Узнала эту болезненную жалобную улыбку. В которой было обвинение. Она рассыпалась серыми парящими крупинками пепла.

А меня обожгло изнутри воскресшее прошлое.

Не та бабушка

Папа сказал, что отвезёт меня к бабушке. Это случилось однажды по моему возвращению из детского сада. Жаль, я не поняла его сразу. Он вёз меня не к знакомой, обожаемой бабушке Тае. Которую я всегда любила больше всех, хотя долго не признавалась себе в том. И всё никак не могла постичь, чем именно она заслужила столько ненависти от мамы.

Но нет, папа отвёз меня к его матери. Тогда я ещё её не знала. И лучше бы не знала никогда.

Папа с дежурной фразой «будь умницей» безучастно закрыл дверь. Я потерянно прошла по чужому длинному коридору. Косматое, седое, трясущееся существо, что встретило меня на его конце, вызвало поначалу лишь недоумение.

— А где моя бабушка? — растерянно промямлила я.

— Глупенькая, я и есть твоя бабушка, — ответила она с неровной улыбкой, которая казалась неуместной на её бледном уставшем лице. Особенно с этими беспокойными воспалёнными глазами и грязными зубами.

— Нет, ты не моя бабушка, — нервно помотала я головой и отшагнула. — Моя бабушка не такая, как ты. Она… чистая, невысокая… у неё причёсанные русые волосы. И глаза у неё зелёные, как травка. А у тебя они голубые, как небо зимой. И голос у неё добрее.

— Ты говоришь про бабушку Таю, — уже с открытым недовольством ответила пожилая женщина. — А я другая твоя бабушка. Баба Рая.

Она приблизилась ко мне и протянула руки для объятий. От неё повеяло смрадом. Столь сильным, что я почувствовала тошноту. Но последней каплей для меня стал вид её огромных истерзанных ногтей, из под которых выглядывали кровавые пятна.

Я вскрикнула и попятилась.

— Нет, ты не моя бабушка! — испуганно выпалила я. — Где баба Тая? Я хочу к ней!

Что-то изменилось в её лице после этих слов. Глаза помутнели, и она резво двинулась ко мне.

Больше женщина не пыталась выражать гостеприимства и благосклонности.

— Так-то ты приветствуешь свою родню! — прорычала она. — Негодная девка! Уж я-то думала, такая мать, как твоя, научит уму-разуму! Но видно это придётся сделать мне!

Я не успела и поражённо ахнуть, как мой лоб столкнулся с жёстким липким полом. А волосы словно все разом зацепились за что-то и попали в плен к незнакомому предмету. Который помимо прочего тянул их к себе.

Папина мать протащила меня за волосы через всю квартиру, пока мы не оказались в какой-то маленькой затхлой комнате без окон. Я кричала, плакала, лягалась и непонятно зачем хватала руками воздух. В конце концов поняла, что всё бесполезно и перестала даже плакать.

Она озлобленно тараторила что-то про воспитание, долг, любовь и благодарность. А я с моими волосами да головой лишь мечтала о том, чтобы нас поскорей перестали мучить. И чтобы вернулась моя настоящая бабушка.

К сожалению, мне было невдомёк, что это всё и было моим настоящим. Извращённым и глумливым. И оно не собиралось отказываться от своих прав на меня. Всеми силами оно собиралось препятствовать моему возвращению в тёплую и мягкую сказку с любимой бабушкой.

Когда старуха отпустила меня, я от неожиданности ударилась лицом о пол.

— Поднимайся, сволочь малолетняя, — голос её стал значительно тише, но продолжал искриться презрением. — И вставай на колени, проси прощения.

Я не двинулась.

Вставать на колени — ещё чего.

Эта самозванка уже совсем не старалась быть похожей на кого-то из моей родни.

«Я уж точно не буду вставать перед ней на колени, как какой-то раб перед господином!» — дерзко думала я.

Сколько же наивной гордости тогда было во мне. Которую ещё не успели изуверски убить.

Старуха хлопнула меня по голове, требуя поживей исполнить приказ.

Но я всё также молчала, упираясь лбом в облезлый шершавый пол.

На меня полился новый поток ругани. Она пригрозила, что выпорет меня, если я продолжу в том же духе.

Но стандартная порка ремнём едва ли пугала меня больше чем возможность повторения предыдущей пытки. Я по-партизански усмехнулась.

О, Боги, если бы только я сразу поняла, чем она собиралась меня пороть…

Почуяла неладное я, лишь когда услышала скрежет чего-то рядом, недружелюбно взаимодействующего с полом.

Тревожно приподняв голову, я не увидела ничего похожего на ремень. Вместо него с рук моей самопровозглашённой бабушки свисал металлический шланг.

Я закричала и поползла в сторону. Увидев перед собой старую прогнувшуюся кровать, взяла курс под неё. В последний момент, когда я готова была погрузить голову и всё остальное тело под неуклюжую мясистую мебель, меня оттащили назад за волосы.

Сразу за этим мне нанесли первый удар, не снимая одежды. Холодящий металлический хобот грузно и с тихим звоном шлёпнулся на мои ягодицы. И вызвал одно глухое отторжение. Словно из моего тела попробовали сделать мясной колокол, а из лютого шланга его язычок. Но итогом тому стала лишь мучительная несовместимость основной составляющей с инородным придатком.

Несколько последующих ударов кололи ноги, как резкие удары током.

От боли я в какой-то момент дёрнулась так сильно, что отбила орудие пыток. И возникшей заминкой на сей раз воспользовалась вовсю: ринулась под кровать и прижалась к самой стене, у которой она стояла. В меня полетела всевозможная ругань, куда более страшная, чем в прошлый раз. И в добавок к тому, окончательно спятившая карга принялась издавать дикие рычащие звуки и пинать стенки кровати в надежде выгнать меня из-под неё.

В такой бешеной осаде я и пробыла до прихода родителей. Они были сильно удивлены, когда при заходе в квартиру их встретили звуки и картина военного столкновения в домашних условиях.

***

Тогда у мамы появилось выражение лица, которого я раньше никогда не видела. И, возможно, после тоже.

Нет, не нежное. И не исполненное жалости. И едва ли в нём можно было прочитать что-то вроде вины.

Оно было отрешённое и тревожное. А ведь мама всегда выглядела такой… не то что бы спокойной, но… уверенной. В себе, в том, что окружало её. И даже в завтрашнем дне.

Совсем не как я.

И тогда что-то ненадолго поколебало её привычный образ.

— Ну откуда мне было знать!? — уставшим голосом говорил папа.

— Нужно как минимум быть в курсе того, что твоя мать окончательно спятила, — скрестив руки на груди, отвечала мама. Её янтарные волосы казались тогда сильно потускневшими. А зелёные глаза в сочетании со светло-коричневой тушью и тенями почему-то навеяли ассоциации с венериной мухоловкой. — Особенно, если везёшь к ней свою единственную дочь. Учитывая её строптивый характер, Карина ещё легко отделалась.

— Мать мне ничего не говорила. Да и сложно всё было в этом плане. Она-то и обычную больницу лет двадцать не посещала, если не больше. Упёрлась, что никакие врачи ей не нужны и что толку от них мало. Слушать меня не желала.

— Гордиться тут точно нечем. И раз твоя мать отказывается лечиться добровольно, то сделает это принудительно.

— Может оно ни к чему… Всё же обошлось…

— В этот раз может и да, по большей части. Но даже не думай вновь пустить всё на самотёк!

Перестав подслушивать, я тихо отдалилась от двери на кухню и вернулась в свою комнату.

Когда я легла на кровать, то старалась думать о приятном, чтобы поскорее заснуть. А не о пухнущих синяках и недавно переставших кровоточить ранах на жопе. И не о едва не выдернутых волосах да бешеном оре, что всё ещё звучал в ушах.

Как прогнать его из себя?

Я представила маму рядом. Попробовала примерить на ней заботливую бабушкину улыбку. И почувствовать, как её холодные руки мягко поглаживают меня по голове. По волосам, что от её касаний перестают боязливо сжиматься и тускнеть. Словно вновь оживают и передают воодушевление всему моему телу и душе.

Я очень явственно смогла ощутить прикосновение к волосам. И помимо того неожиданный поцелуй в затылок. Я вопросительно обернулась, но мамы так и не увидела рядом. Лишь погрузившееся в темноту высокое овальное зеркало, стоявшее напротив кровати. И свой чёрный взлохмаченный силуэт в нём.

Покой нам и не снится

Вернувшись в настоящее, я сразу же принялась искать заветный талисман с браслетом. Они повели меня к себе тонкой дорожкой из золотого и бардового света.

Мои милые, прекрасные, любимые духи. Как я посмела отвергнуть их защиту, тепло и любовь! Их доверие и силу, которую они пытаются делить со мной. Всем сердцем веря, что мне есть, что делить с ними.

Отложив оружие, я поднесла священные украшения к трепещущей груди и крепко прижала к ней. Потом поцеловала их драгоценные камни и возвратила на законные места. Браслет и оберег радостно заколыхались.

Я оторвала от них взгляд и увидела горящие фигуры Серласа и Корделии прямо перед собой. Дыхание перехватило.

Их тела в целом ещё были расплывчаты, словно были вырваны из неудачных старых фотографий, но уже можно было разглядеть их лица. С тяжёлым смущением, но я решилась сделать это.

Юный и нежный лик Корделии выглядывал из-за извивающихся волос, ярких и насыщенных, как восходящее солнце. И сочащиеся сердечностью мягкие мятного цвета глаза ласкали своим взглядом.

Обрамлённое длинными тёмными волосами лицо Серласа выглядело значительно старше, более печальным и отстранённым, но излучающим благодушие. Его блестящие оливковые глаза были наполнены серьёзностью и мягким беспокойством.

Я робко протянула к ним руки. Любимые духи не оттолкнули их, а бережно обхватили своими: Серлас — правую, а Корделия — левую. Я успела ощутить их форму и тепло, но вскоре они начали ускользать.

Ноги убрали последнее расстояние между нами, и я с растроганной улыбкой попыталась прижаться к загробным друзьям в эфемерных объятиях.

— П-Простите, — проговорила я. — Это была… внезапная глупая слабость. Я на самом деле не хотела этого. Больше ни за что не буду отделяться от вас.

— Всё в порядке, Карина, не переживай о случившемся, — ободряюще улыбнулась Корделия. — По правде говоря, слова Сильвии и в нас посеяли немало смятения. Так что мы поняли, почему тебе захотелось побыть врознь с нами.

— Однако возможно, что Сильвия просто совершила злую выходку, чтобы досадить всем нам. Она всё ещё недовольна, что мы вошли в замок и забрали её оттуда. — вздохнув, сказал Серлас. — В любом случае, лучше обсудить это завтра. Мы все сейчас слишком измотаны, а день без того был тяжёлым.

— Д-да, не могу не согласиться.

Тут я вспомнила об Элфио с уколом вины и встревоженно огляделась. Друга не было видно, и я принялась звать его. Любимец откликнулся на мой зов, выглянув из рюкзака.

Бедняжка, должно быть, он очень испугался. После столкновения с белой дамой буквально лицом к лицу он стал заметно пугливее.

Я осторожно вытащила его и принялась успокаивать, ласково покачивая на руках и легонько целуя. Забравшись на голову и погрузившись в мои растрёпанные волосы, змей приободрился.

— Спасибо, Ка. Как хорошо, что ты со мной да ещё с таким чудесным гнездом. Один бы я точно не смог уснуть при нынешних обстоятельствах.

— Всегда р-рада помочь. Доброй ночи.

— Доброй ночи. Надеюсь, хоть кто-нибудь из нас сегодня увидит сладкие сны.

***

Я проснулась от очень неприятных уколов в боку. Рядом со мной каким-то злым чудом оказалась корона Сильвии. А я хорошо помнила, что отбросила её от себя куда дальше. Похоже нашему высокомерному духу всё же пришлось не по душе столь открытое проявление неприязни. Я сонно вздохнула и подняла корону. Элфио спал, обмотавшись вокруг моей головы, так что я старалась не менять позу. Серлас и Корделия теперь согревали нас не хуже мягкого костра, поэтому о холоде больше не приходилось беспокоиться. Даже одежда на мне теперь вновь была сухой.

Я снова взялась рассматривать корону, потом представляла в ней Сильвию, как королевский убор дополнял её грозную красоту.

Способна ли правда громкая вымученная любовь к владыке перекрыть голоса страданиям?

Различные мысли, гремучая смесь жалости и ненависти заструились во мне.

Сильвия, чёрт возьми...

Неужели она правда чисто из злобы сказала те слова?

Мне вспомнилось её желание остаться в заброшенном замке.

Боги, насколько же нужно быть несчастной, чтобы после смерти не искать лучшего места, а добровольно оставаться в таком страшном? Какую хранить враждебность к самой себе?

Мысли перешли к самой короне, и я с ироничной усмешкой вспомнила, где ей должно найтись место…. в случае успеха при дальнейшем общении с Сильвией. Не верится, что она спокойно может позволить носить её прямо на моей простолюдинской голове. Да и как представлю это… Я же буду выглядеть просто нелепо! Однако не стоит забегать вперёд…

***

Вновь уснуть у меня не получилось, поэтому я осторожно отодвинула корону и просто стала дожидаться пробуждения любимой рептилии. Он пошевелился в волосах, после чего сполз к шее. По ней пробежалось щекочущее ощущение — похоже Элфио попробовал по своему поцеловать меня…

— Доброе утро, — с рассеянной улыбкой сказала ему я, когда он переместился на землю.

— Возможно сейчас далеко не утро, Ка, — почти весело сказал он. — Но в любом случае, с началом нового дня нас . Пусть он пройдёт не так с-с-страшно и изнурительно, как предыдущий.

— К-как ты себя чувствуешь?

— Хорошо… Правда, Ка. Мы вместе и оба ещё живы. К тому же Серлас и Ко теперь могут с нами говорить. О большем я и не могу сейчас просить.

— И всё же, если тебе вдруг что-то сильно п-понадобится, что ты не сможешь достать себе сам, т-то скажи мне и я постараюсь в том помочь.

— Спасибо… А как твоё самочувствие?

— В норме, — произнесла я, погладив левую руку с болезненной улыбкой. — Руке м-моей, конечно, нехило досталось, но ж-жить будет.

— С-славно. Но не забывай предупреждение Эйдена: никаких больших нагрузок на руку.

— С-само собой, — со слишком отчётливой запинкой ответила я.

— А теперь обязательно поешь чего-нибудь. А то вчера ты так ничего и не ела после нашего долгого путешес-с-твия.

Стоило Элфио это сказать, как желудок согласно заурчал. Смущённо засмеявшись, я встала и склонилась над рюкзаком. Элфио пополз добывать себе завтрак.

Тут я вспомнила, что всё ещё была без штанов, и поторопилась исправить это, надев наименее влажные. На ходу я причесала рукой и схватила в хвост волосы. А потом вернулась к рюкзаку.

К счастью, после первого столкновения с акулой, банок пропало не так много, и небольшие запасы еды и воды ещё оставались. Благо закупорила я их на отлично, и почти ничего от потопа в замке не пострадало. Внезапно я осознала, что ещё хочу и пить и осушила почти полбутылки воды. Потом я достала банку маринованных грибов и куриную ножку.

— К стати, Элфио, — обратилась я к нему, когда он вернулся с обглоданной лягушкой в зубах. — У тебя случайно не было новых озарений? П-по воспоминаниям-м я имею в виду.

— Ну… — змей выпустил лягушачий труп на землю и задумчиво окольцевал его. — Вроде появилось несколько образов, но пока всё мало понятно.

— Не поделишься и-ими?

Элфио развернулся ко мне и будто забыл про еду. Было во взгляде его прекрасных глазок что-то оценивающее.

— Кажется, я когда-то уже принадлежал кому-то.

— В-в смысле?

— В дружеском понимании. Мы ведь с тобой привязались друг к другу. И у меня, видно, когда-то был и другой человек, с которым я имел столь тесную связь.

— То есть как питомец?

— Нет, не просто питомец! — с лёгким недовольством сказал Элфио, повысив голос. — А как близкий друг. Мы же друзья, Ка?

— К-конечно. Но для меня с-странно называть это «принадлежностью». Ну, если тебе так хочется… — я сконфуженно вцепилась в куриную ножку.

Элфио возбуждённо, почти как кот, выгнулся и тоже вернулся к трапезе.

Проглотив пару лакомых зелёных кусочков, он продолжил разговор.

— В общем, я мало что помню. Лишь то, что это была девушка или девочка. А ещё то, что она то ли хотела пойти куда-то, то ли добыть что-то. И я отчаянно пытался отговорить её делать это… Потому что знал, что случится что-то плохое…

Я вспомнила загадочный рисунок, найденный в дупле. Тот, что Элфио, как одержимый, порвал. Меня осенило.

— Э-Элфио! — я выкрикнула это прямо с набитым ртом. Но тут же пристыженно замолкла и поспешила дожевать еду прежде чем продолжить. — Та девушка ведь была рыжеволосой?

— О, верно…Прямо, как ты, Ка.

— Д-да, только это точно была не я. А то я так или иначе узнала бы тебя.

— Ладно. Но как ты догадалась?

— Вспомни тот рисунок…. Из дупла. Не на нём ли была твоя подруга?

— Возможно, — замявшись, ответил змей. — Но она же была там нарисованной. Так что не могу сказать определённо. И я, по правде говоря не очень хорошо успел его рассмотреть….

— Потому что сам же п-порвал его… Т-ты можешь сейчас объяснить свою реакцию?

Намеренно ли Элфио избегает смотреть мне в глаза?

Любимец скрутился спиралью на земле и принялся уплетать остатки лягушки. Я дождалась, когда он закончит это делать, и таки услышала ответ.

— Честно говоря, Ка, я первым увидел на том рисунке вовсе не девушку. Не её, а ту чёртову белку. И при одном взгляде на неё мне стало не по себе. Поэтому, наверное, я и порвал рисунок.

Я почувствовала, что Элфио больше не желает говорить на эту тему и молча вернулась к еде.

***

Услышав мелодичный голос Корделии позади, я обернулась, и улыбка сама собой пришла ко мне. Хоть не без доли взволнованности. Девушка спросила, не взяла ли я с собой лука и соли, на что я ответила отрицательно. Первое хоть и полезно, но моей симпатией совсем не располагает из-за вони, которую неизбежно подарит рту. А ещё из-за вероятности неловкого момента после внезапно заслезившихся глаз… Что до соли, её я не взяла чисто из практических соображений. Для меня она точно не входит в число самых необходимых вещей, которые берёшь с собой на случай чп.

— А п-почему ты спрашиваешь? — спросила я у Корделии.

На слегка затуманенном, источающим алый свет лице девушки я разглядела заботливую улыбку.

— Я думала о том, что бы могло помочь твоим синякам…

— Ох, с-спасибо. Но это может подождать. В-в первую очередь нам стоит обсудить самые важные вопросы.

— Не будь так черства к себе, твоя... сохранность как раз важнее всего, —ответила Корделия и удручённо отвернулась.

— Я п-правда очень признательна тебе за беспокойство. Но мне было бы лучше поговорить сейчас… не об этом.

Корделия кивнула и вновь развернула лицо ко мне. Вскоре рядом с ней появился Серлас в сопровождении золотисто-белого шлейфа сияния.

— Итак, — с напускной уверенностью начала я. — Сначала пожалуйста у-утоните: ваши истории п-правда написала она?

— Никто из нас не может знать наверняка. — ответил Серлас. — Но это кажется маловероятным, ведь написанные слова источали… свет наших душ. Ты же помнишь это?

— Да, конечно. Тогда… как и кем они были написаны?

— Вряд ли кем-то конкретным. Скорее всего, они вышли из наших душ, и их материализовали светлые силы этого мира, как ключи к освобождению из заброшенных домов. Так что слова Сильвии больше похоже на домыслы или намеренную ложь, что она изрыгнула в припадке озлобленности. Или она попросту не желает признавать правду, — Серлас сердито вздохнул.

В этот раз весьма интересно и тревожно звучал его вздох, отдавая приглушённым стонущим гулом.

Так может звучать вздох у всех душ, задержавшихся где-то не там?

— Понятно… тогда, — разум силился сцепить убегающие мысли воедино. — Правильны ли мои наблюдения: я добываю ключевые для вас предметы, возвращаю свои воспоминания, и вы оттого становитесь более осязаемыми и сильными?

— Да, или если сами что-то вспоминаем, — размеренно произнёс Серлас.

— И м-многое ли вы ещё не помните?

— Основные события нашей жизни мы помним. Однако некоторые детали видим очень неясно. А, как говорится, дьявол в них. Поэтому лучше восстановить нашу память до конца, чтобы убедиться, что мы… никак не сможем навредить себе или другим.

— А вы у-уверены, что именно я помогу вам в этом? — вздохнув, спросила я.— В-возможно, вы смогли бы сделать всё самостоятельно. И вам ни к чему сопровождать меня в таком страшном месте. В-вы и так очевидно попали сюда не по доброй воле. В-вы не должны отсрочивать свой п-покой ради меня.

Серлас замолчал и удивлённо посмотрел на меня. Вместе с тем из глаз его сочилась… грусть?… Восхищение? Или осуждение?

— Так всё это время ты переживала лишь за нас…

— С-само собой.

— И ты готова продолжать верить нам, несмотря ни на что?

— Да! Но я н-не могу подвергать вас опасности, когда м-могут быть для вас другие пути вернуть воспоминания.

— Ох, Карина! — изумлённо вмешалась Корделия. — Но ведь дело вовсе не только в наших воспоминаниях! Мы всем сердцем хотим помочь тебе. Вместе у нас гораздо больше шансов одолеть белую дама.

— Я-я понимаю, но… Это же мои проблемы, а не ваши. И вы вовсе не мои должники и-из-за того, что я смогла освободить ваши души из тех домов. Тем более, если и был какой долг, он давно выплачен: каждый из вас же спас меня из западни ещё т-тогда, при первой встрече.

— Нет, это не так! — выкрикнули одновременно Серлас и Корделия. На какую именно мою фразу они это сделали, предстояло ещё поразмыслить.

— Карина, — с меланхоличным вздохом обратился ко мне воитель. — Теперь, когда мы больше вспомнили и можем... полноценно разговаривать, нужно кое-что прояснить. Мы оказались здесь, в этой особенно мрачной земле, потому что… хотели здесь быть.

— Ч-что?!

Я поражённо уставилась на призрачных друзей, словно где-то в их лицах, то темнеющих, то высвечивающихся глазах пыталась отыскать простое объяснение такому странному ответу.

Мне бы больше поверилось в чьё-то желание отправиться в обычный ад, чем сюда. Даже если когда-то это место было гораздо спокойней и приятней.

— Н-но почему, Серлас? — я полностью выразила своё непонимание.

— Потому что тогда этот мир, действительно, подчинялся тебе. И мы хотели встретиться с тобой…

А я так надеялась, что они опровергнут смелую теорию Эйдена...

— В-встретиться? — с туманом в голове пробормотала я. — Но для чего?

Я чем-то расстроила Серласа? Такое чувство, будто от моего ответа он стал печальнее… Но ведь это самый логичный вопрос. Что во мне могло быть такого особенного, что моей «аудиенции» жаждали шесть личностей из разных веков больше, чем скорейшей отправки в рай?

— Мы не можем пока сказать точно, — безрадостно улыбнувшись, сказала Корделия. — Думаю, это выяснится, когда мы воссоединимся со всеми остальными духами.

— Да… их ведь осталось трое, не считая Сильвии?

— Именно так. Но то, что мы все изначально желали здесь быть с тобой, — это безусловная правда.

— Правда в-все? Даже С-Сильвия?

Серлас задумчиво опустил взгляд и сказал:

— Вероятно, она хотела более всего не встречи с тобой, а… найти укрытие здесь. От чего бы она ни пряталась.

Неужели Сильвия пыталась убедить себя, что нашла его в том ужасном замке?

— Но потом сюда вторглась белая дама, — мрачно продолжил Серлас. —

И мы все оказались в ловушке, заточённые каждый в отдельном доме. Что ещё хуже, она осквернила наши могилы и как-то перенесла останки сюда. Полагаю, в этом замешаны зеркала, по которым она перемещается. Возможно, ей удалось стать настолько сильной, что у неё получилось полностью прорваться в наш мир сквозь время и пространство.

— Какой ужас, — не дыша, произнесла я вполголоса.

А могла ли она при таком раскладе навредить далеко не только нам? Или её злые интересы по какой-то причине ограничиваются только нами… семерыми?

Я не осмелилась выпустить эти вопросы наружу.

— Да, поэтому нельзя её недооценивать. Если это чудовище и возможно уничтожить, то точно не в одиночку.

— А то, что я в-возвращаю воспоминания и освобождаю вас, не о-ослабляет её? — робко спросила я.

— Не думаю, — помотав головой, ответил Серлас. — В лучшем случае, это может вызывать у неё только временное замешательство или панику. Да, она определённо пыталась выжать из нас энергию, но вовсе не в одном этом её сила. И даже не в порабощении этого мира. Что-то питает её… в ней самой. Но мы пока мало об этом знаем, чтобы делать какие-то выводы. Главное сейчас для нас — это не отступать от намеченного пути. Пока мы верим в него и друг в друга, сможем преодолеть любые препятствия.

— Да… спасибо, Серлас. Я тоже так считаю.

Он отстранённо улыбнулся мне и продолжил:

— Истина и конец нашего пути всё ближе. Наверное, не успеем и оглянуться, как всё завершим и… отправимся туда, где наши души и должны быть.

— Г-где должны быть? — озадаченно спросила я.

— Естественно, Карина, — на лице Корделии нарисовалась рассеянная улыбка. — Я отыщу Силестина.—заметив беспокойный и хмурый взгляд воина на себе, к которому прибавился похожий мой, она словно по наитию добавила. —Если понадобится, мы… проясним недомолвки между нами и помиримся. В лучшем случае я смогу свидеться и с папенькой. Ты же… воссоединишься со своей матушкой и отцом.

Внутри поднялась волна чего-то тяжёлого и обжигающего. Ну да, это ведь самая закономерная развязка для меня. Эдакое возвращение блудной дочери.

Которое, может, и ждут по-своему. Которое, может, и нужно мне…

И то, что, наверное, должно случиться.

— А Серлас… — Корделия вопрошающе посмотрела на воина.

— Моя последняя дорога будет лежать к месту подле высшего владыки. Кем бы он ни был для меня… — тут Серлас с пронизывающим взглядом развернулся ко мне. — Да, у нас всех сохранились узы, которые не разрубит даже смерть. И их не отринуть, они будут звать к себе, пока мы не будем рядом. Это и есть вечность для каждого из нас. Напомни об этом Сильвии, Карина. Быть может, это образумит её. Заставит сменить гнев на милость и перестать чинить нам препоны. Ведь следующий заброшенный дом нам не найти без её помощи.

***

Отягощённая разнородными мыслями, я стояла и смотрела на сжатую в руках корону. Где-то между сложных узоров мелькало моё искривлённое отражение грязно-рыжего и мутно-молочного цвета.

Я уже пробовала несколько раз звать нерадушную королеву. Ответом мне были лишь невозмутимая тишина, полусонные порывы ветра да обжигающий холод серебра в королевском уборе.

Оставалось одно. Тот жест, который она никак не сможет проигнорировать.

Боязливо поджав губы, я опустила взгляд и медленно поместила корону себе на голову.

Как же приятно играться с этой ролью в фантазиях…

И как неописуемо страшно исполнять её в реальности.

Передо мной поднялся ярко-зелёный дым, быстро преобразовавшись в статную фигуру.

— А в тебе больше наглости, чем мне казалось,— с ледяной надменной улыбкой приветствовала меня Сильвия.

— Н-нам нужно поговорить… — попыталась твёрдо сказать я.

— Не «нам», а тебе. И кстати, я слышала ваш разговор. Так что можешь не утруждаться пересказывать его. А я уже сказала, всё, что хотела. И больше, мне нечего добавлять.

— В-вы… солгали! — совсем невнушительно попыталась перейти я в нападение. — З-зачем вы хотели настроить нас против друг друга?

— И в чём же по-твоему я солгала, глупое дитя? — с драматичным усталым вздохом сказала она. Звуки её мёртвой груди напомнили чем-то пение горбатого кита, которое для меня всегда было неимоверно жутким. — Я лишь сказала то, что должно быть наиболее разумным. Кто как не белая дама, мог написать наши истории? Каким бы причудливым ни был этот мир, даже для него весьма странно уметь выуживать из наших хаотичных душ связный рассказ. И более того, будь то правдой, тогда моя так называемая «исповедь» должна была сосредоточиться строго на мне, моей жизни, моих убеждениях и моей кончине. И ни на ком, ни на чём другом. Понимаешь о чём я говорю?

Я задумчиво приподняла взгляд. Верно, ведь история Сильвии в конце внезапно сменила ракурс повествования. Словно в несчастном финале королева перестала быть главной героиней собственной «исповеди» и эту роль захватил Авель. Но раз Сильвия не знала о кознях сына, то этот рассказ никак не мог вылиться из её души. Во всяком случае, не весь…

Кстати, ведь конец истории Корделии тоже был несколько оторван от основного содержания «притчи». И тоже вызывает вопросы, если девушка не знает о скоропостижной кончине всей её деревни…

— Д-да, но… — нервно дыша, отвечала я. — Эти тексты же излучали ваш свет.

— Она украла наши воспоминания, считай что забрала личность, заточила души в гниющих зданиях и поглотила значимую часть посмертных сил, — прекрасные и грозные очи Сильвии зажглись слепящими ядовито-зелёными фонарями. — Ты правда думаешь, что у неё не получилось бы проделать трюк с нашим сиянием?

— И-и всё же это пока лишь гипотеза, а не факт. Даже е-если не все компоненты этих рассказов достоверны, они всё ещё вызывают пробуждение в-вашей памяти и с-сил. Так что нам не-нельзя останавливаться на достигнутом!

— Что ж, дерзайте, — с едкой усмешкой промолвила Сильвия. — Но я уже дала ответ. И указывать вам направление к следующему дому я тоже не собираюсь. Навлекать на себя бешенство белой дамы решите вы, а расплачиваться за то будут абсолютно все. И тебе уже должно быть об этом хорошо известно, — последние слова королева произнесла с особым ударением.

Я болезненно вздрогнула, как от удара под дых. Меня унесло одновременно к огромной пасти, в которую проваливалась пушистая Белоснежна, и к оторванной голове Февронии, встретившей меня на полу подвала.

— Я-я верю, что есть шанс вернуть всех погибших, — с жаром вымолвила я. — И навсегда остановить её... Можно бесконечно боятся и ничего не предпринимать, но я должна прекратить это. Я должна... стать смелой. Даже если вы считаете это немыслимой глупостью.

Из Сильвии вышел горький смешок.

— Тогда она погубит и всех остальных твоих любимых. А потом, может, из любезности покончит и с тобой.

Я прикрыла глаза и беззвучно вздохнула. Истерзанный разум находился в осаде колючей тревожности, но я должна была продолжать сопротивляться ей. Или хоть как-то договориться о временном перемирии.

Ладно, наверное для начала надо позволить себе продолжительную паузу.

Как я могу попробовать убедить Сильвию?

Не лучшая часть меня подсказала, что тут наиболее действенными были бы угрозы или давление на слабые места.

«Что, если я зашвырну вашу корону куда подальше? Возможно поближе к зеркалам или воде?»

«Неужели вы совсем не были рады вероятности, что любимый сын мог оказаться совершенно неповинен в вашей смерти? Зачем вы рушите собственную надежду, если против неё нет неоспоримых доказательств?»

Но все это едва ли мои совесть и рот позволили бы мне произнести.

— С-Серлас сказал, что в-вы искали убежище здесь. До того как всё исказилось.

Наполовину потухшее лицо Сильвии заинтересованно приподнялось.

— Допустим. И с что с того?

— Чего именно вы желали? Е-сли говорить об этом в общих чертах?

— Я желала... — Сильвия меланхолично посмотрела куда-то наверх и продолжила. — Тихого и уединённого уголка. Небольшой особняк с библиотекой, винным погребом и просторным садом, где бы я коротала свои загробные дни.

— Т-такое место было здесь?

— Может и нет, но ты могла создать его. Всё-таки ты была хозяйкой этого места.

— Е-сли представить, что это всё е-ещё осуществимо, вы бы хотели того?

—… Разумеется.

— И-итак, как вам тогда т-такое предложение: я возвращаю свою законную власть над этими землями, в-вы мне в том помогаете, и я дарую в-вам тот рай, о котором вы мечтали. И-и обеспечу всё так, чтобы никто не смог войти к вам без разрешения.

— Какая самонадеянность. По-твоему захваченный трон так просто вернуть?

— Не думаю, что он и был у меня здесь, — с глупой неуверенной улыбкой попыталась я отшутиться.

— Ты прекрасно поняла, что я имела в виду.

— Да… Но, ведь я уже п-преуспела.

— Тебе удалось распотрошить целых три дома. Это действительно впечатляет. Но это могло быть простым везением.

— Н-нет, это точно больше, чем везение. Это… — следующие слова я говорила на вдохе, стараясь вложить в него веру. — … моя решимость. И я б-буду п-подерживать её до конца. И-иной путь — не выход. П-представьте, что я всё-таки оставляю вас з-здесь. Что в-вы будете делать? Вы и в-ваша корона больше ничем не скрыты. Б-будете ждать, когда вас кто-нибудь найдёт и вернёт к ней, куда более жестоко настроенной к вам, чем изначально?

— Что ж, тогда возможно, я позволю взять меня с собой…

— А вы… сможете заставить меня сделать это? — с робким вызовом произнесла я.

И тут на меня полился смех Сильвии. Сухой и ироничный. В нём, однако, была своя прелесть.

— Вы только посмотрите, наш хилый зайчик вспомнил, что у него есть зубы, — в прожигающих меня малахитовых очах Сильвии я увидела любопытство и уважение. — Хорошо, я признаю разумность твоих аргументов. И, так и быть, я согласна сопровождать вас.

Возможно, стоило пускать выражение победного восторга на лицо более сдержанно, но мне это не удалось. Впервые в моей улыбке, адресованную лично Сильвии, высветилась искренняя симпатия.

— Э-это чудесно, с-спасибо!

— Не спеши ликовать, дитя, — невозмутимо ответила Сильвия. — Я помогу, но при двух условиях.

— Л-ладно. Каких? — ничуть не удивившись, спросила я. Хотя уже догадывалась, о чём попросит королева.

— Во-первых, по окончании нашего путешествия, ты даруешь мне то, о чём я изначально мечтала. И в наилучшем виде. Я про красивый одинокий особняк с садом. Возможно, с несколькими слугами. А во-вторых, — Сильвия сделала недолгую напряжённую паузу. — Даже не вздумай, вновь пытаться заговорить о членах моей семьи и о том, как… я закончила жизнь. Это касается вас всех троих. Или четверых, если тебе на то угодно. Если Серлас и Корделия хотят превратить свою жизнь и смерть в бессмысленную сказку про «узы», это не значит, что я должна следовать тому же пути.

— В-вы уверены по поводу второго условия? Я не всё в-вам рассказала…

— Мне с избытком хватило и услышанного. И потом, я всё ещё считаю и буду считать, что эта информация, полная чушь. В этом тебе меня не переубедить. Потому мои требования окончательные.

— Х-хорошо. Если это то, чего вы хотите, то да будет так.

— Вот и славно. Пока всё, в ближайшие часы, я не желаю больше ни с кем говорить.

Вопреки последним словам, мне показалось, Сильвия что-то ещё сильно желала мне сказать. Её глаза угрюмо пронзали меня, рот приоткрывался и слабо приподнималась правая руку. Но в конце концов, королева безмолвно растворилась, оставив меня на съедение сомнениям и домыслам.

***

На неопределённое, но оттого не менее томительное время наша синеватая поляна погрузилась в двоякую тишину. Элфио с непонятной целью ползал неподалёку, совершая весьма странные, почти замысловатые движения. Будто выполнял какой-то свой рефлексивный ритуал. Серлас, Корделия и в этот раз даже Сильвия чувствовались рядом не только долей тепла, что каждый из них мне даровал через украшения, но и лёгкими раскачиваниями . Корону Сильвии я, однако, сняла, ибо всё ещё глупо чувствовала себя в ней, и поместила рядом, поверх подсыхающей одежды.

Я примостилась у наиболее ярких колосьев и попробовала поначалу полюбоваться их видом. Но после всех недавних потрясений, особенно вторжения бабайки, делать это было с каждой секундой всё тяжелее. Глаза настороженно дёргались, ни что во мне больше не верило, что красивые растения способны сыграть роль хоть какого-то ограждения. В итоге я достала из рюкзака серпы, сжала их в руках и с чуть большим спокойствием вернулась на то же место. Тут стало понятно, что во мне пробудился порыв что-нибудь порисовать, возможно сопроводить это записями из последних наблюдений… Я пожалела, что не взяла с собой никакого блокнота и письменных средств. Хотя и будь иначе, маловероятно, что их бы сильно не потрепало моё нежданное купание в замке.

Я опустила серпы и принялась царапать ими землю. Сначала бесцельно. Но совсем скоро узоры начали превращаться во что-то осмысленное. Я преобразовала их в рисунок могучего ветвистого дерева. Потом нарисовала рядом с ним фигуру змеи и невысокой растрёпанной девушки… На самом деле, в данный момент волосы у меня вновь были туго заплетены, но почему-то мне захотелось изобразить себя именно в таком, немного небрежном виде.

Рядом со мной и Элфио я попробовала передать образы парящих Серласа, с крепкой фигурой и оружием, и Корделии, с красивым, но хрупким телосложением и вьющимися волосами. Они закрывали нас с любимцем по обе стороны. Я подумала о Сильвии и начала царапать её силуэт гораздо выше, ближе к верхушке дерева.

Посидев за этим делом примерно ещё полчаса, я привела ход мыслей в относительно спокойное состояние и вспомнила об отложенном разговоре с Корделией. Я поспешила позвать её прежде, чем что-либо во мне начало возражать против этой идеи.

Я знала, что это необходимо было осуществить. Ведь подтверждение худших догадок приведёт и к положительным результатам: у Корделии появится лишний веский повод заподозрить возлюбленного инквизитора в недобросовестности.

Меня объяло тёплым алым туманом.

— Снова здравствуй, — ласково произнесла девушка. — Ты что-то хотела спросить?

— Да… С-скажи мне, пожалуйста одну вещь. Т-тебе известно, что произошло после т-воей смерти? То, что я прочитала в книге?

— О, конечно… Я смогла мельком заглянуть в эту книгу, когда ты была в… Доме спасения.

— И-и что ты знаешь?

— К огромному несчастью, ни мне, ни Силестину не удалось никого спасти. Во всё вмешались злые силы и уничтожили каждого, кто находился в деревне. Я… лишь надеюсь, что никто не мучился долго, — голос Корделии дрожал и нежно-зелёные глаза, окутанные красной дымкой, мерцали, как поломанные лампы. Она почему-то старалась говорить хладнокровно, хоть и её тяжёлые чувства лились наружу. — В-в любом случае, мы оба сделали всё, что могли. Видно, Богу по какой-то причине не было угодно, чтобы все выжили, раз он это допустил.

— А т-ты точно знаешь, что С-Силестин использовал твою панацею?

— А как же иначе? — с наивным удивлением ответила Корделия.

Да, ведь в конце алой книги не упоминалось, успел ли инквизитор сдержать данное юной ведунье обещание. Хоть и вполне очевидно, что он вовсе не торопился его исполнять, пускай и сумел заверить Корделию в обратном. Чёрт, зря я надеялась, что отсутствие этих маловажных сведений поможет посеять зерно благих сомнений в ней…

— Всё в порядке, Карина? — мой опечаленный вид не мог укрыться от Корделии.

— Да, относительно. Просто слишком много всего на уме… П-послушай, а как так вышло, что С-Сильвии было неизвестно о событиях, последовавших за её смертью? Ведь о том было сказано и в е-её книге.

— Должно быть, Сильвия прошлась по ней очень бегло и не… заострила внимания на окончании… Ох, ты ведь так и не позаботилась основательно о своих синяках и ранах? Позволишь мне помочь с этим сейчас?

Я хотела уныло согласиться, но все слова окаменели на языке, как только я увидела возгорающееся изумрудное сияние рядом с Корделией.

— Итак, — без всякой охоты заговорила Сильвия, напряжённо прожигая взглядом пространство позади меня. — Я готова сообщить необходимые указания. После этого настоятельно рекомендую поскорее убраться отсюда. Сюда кое-кто скоро придёт.

Превратности новых встреч

Я бросилась собирать вещи ещё до того, как Сильвия продолжила.

— На твоём месте я бы слушала внимательно и ни на что не отвлекалась, — степенно произнесла она. — Ибо повторять я не буду.

С беспокойным вздохом и виноватой усмешкой я обернулась к ней и изобразила полную сосредоточенность.

Королева предельно сжато и сухо изрекла сообщение.

Наш путь будет лежать примерно к северо-западу отсюда, главными ориентирами станут кусты водяники, потом дорожка из белых дриад. И с моими неординарными познания в самых неожиданных областях пришлось уточнить по поводу вида некоторых растений.

Итак, все они должны будут привести нас к хижине. В ней мы отыщем дух девушки, которая при жизни была гадалкой. Именно такое определение после мрачной паузы сорвалось с уст Сильвии. И произнесено оно было с подчёркнутым презрением.

— В-вам что-нибудь ещё известно? — поспешно спросила я, вспоминая, что Корделия знала заранее о том, что Сильвия встретит меня без лишних любезностей. — Она… будет рада мне?

— Более чем рада, — с недоброй улыбкой ответила королева. — Но, похоже, помогать тебе она откажется.

—П-почему? — мне не понравилась излишняя двусмысленность в словах Сильвии.

— Тебе и полагается разузнать это должным образом. Мир пока сообщает мне о ней лишь часть размытой информации. Это как получать повреждённое послание от непутёвого гонца — тебе приходится постараться, чтобы собрать хотя бы малую его долю воедино. Всё остальное может так и остаться загадкой...

—П-понятно... Спасибо, Сильвия.

— А теперь поторопись, — взыскательно и встревоженно произнесла королева. — Оно приближается. И скоро ты это почувствуешь.

— Т-так кто же это «оно»? — возвращаясь к возбуждённому собиранию вещей, спросила я.

— Мне неизвестно, как зовётся это существо. Но тягаться с ним силами ты точно не сможешь, так что спасайся, унося ноги.

— Ясно, ммм, — я уже закидывала последние вещи в рюкзак, как глаза замерли на тех, что покоились под короной Сильвии. Я перевела вопросительно-нерешительный взгляд на королеву.

— Положи её в сумку, там она будет в большей безопасности, чем на твоём постоянно копошащемся теле, — небрежно сказала она.

— Как скажете… И ещё, С-Сильвия…!

— Что? Ещё появились вопросы? — нетерпеливо произнесла она, явно недовольная, что наш диалог затягивался.

— Н-нет, я... — я вздохнула, пытаясь набраться сил перед продолжением речи. — Е-если вдруг в-вам что-нибудь понадобится, пускай совсем мелкое… пожалуйста, не молчите об этом. В-Возможно, я смогу в-вам это обеспечить.

Сильвия удивлённо и насмешливо вскинула брови. Ей, определённо, хотелось сказать что-то язвительное. Но в конце концов, она лишь раздражённо сжала губы и тихо изрекла:

— Это трогательно, что ты пытаешься быть заботливой при всех обстоятельствах. Но оставь это. Я не собираюсь становиться твоим другом.

С этими словами она превратилась в зелёное облако и молниеносно растаяла в воздухе.

— И в-всё же имейте это в виду, — робко добавила я и аккуратно поместила корону в рюкзак, а сверху накрыла её почти высохшими вещами. Вскинув рюкзак на плечи, я принялась звать Элфио. К счастью, любимец откликнулся на зов с прилежностью самой милой и преданной собаки.

Поначалу он среагировал на планы о передвижении очень вяло и, видно, хотел возразить. Но как только услышал о надвигающейся угрозе, умолк и суетливо пополз от моих ног к голове.

Когда его тоненькое тельце проползло по моей груди, я заметила на нём несколько белых пятен… Раньше их там не было.

—Э-Элфио, ты хорошо себя чувствуешь?

— Нет, не очень… Меня с-словно что-то холодное обгладывает изнутри. Ка, нам правда необходимо отправляться в с-с-следующий дом так скоро?

— М-мы просто должны поскорее переместиться в другое место. И в общем нигде подолгу не оставаться в идеале. Необязательно рваться в дом прямо сегодня.

— Ну ладно…

Как только мы вышли за пределы поляны, мягкое голубоватое свечение довольно быстро сменилось давящей темнотой. В руках я решила оставить один серп для самообороны, поскольку двумя всё-таки орудовала недостаточно ловко. Сильвия довольно любезно указала нам начальное направление тонкой струёй светящегося зелёного дыма. В связи с этим я решила не маячить фонариком и тихо попросила Серласа и Корделию поберечь свои силы и пока не светить мне.

Я шла, стараясь не сбавлять скорости шага, и постоянно поглядывала на побледневшего любимца.

— Я… могу что-нибудь сделать для тебя?

Элфио залез за воротник и томно обвился вокруг голой шеи. Его простодушное своеволие и умиляет, и напрягает одновременно. Возможно, я позволяю ему слишком многое и стоило бы осекать змея, как это делал Эйден. Не хватало ещё того, чтобы он в какой-то момент ненароком прополз по моей голой груди или ещё где дальше…

— То, что ты рядом, лучшая помощь, Ка. Давай просто попробуем поговорить о чём-то… светлом. Например о… дружбе. Скажи, Ка, у тебя были друзья до… всего этого? Ты что-то помнишь об этом?

— Д-да, у меня была подруга. — тихо вздохнула я. — Возможно единственная. Она была очень общительным, р-радостным и непосредственным человеком… Наверное, очень непохожей на меня, но это мне так нравилось.

— А что з-з-значит «непосредственный»?

— Это как бы тот, кто… следует своим инстинктам, когда говорит и что-то делает. В хорошем смысле. А не застревает во всяких раздумьях...

— А разве плохо следовать инстинктам, Ка? Что тут может быть нехорошего?

— …Иногда они могут слишком идти в разлад с нашими душевными потребностями, которые всегда гораздо сложнее и требуют… деликатности.

— Ну ладно, — озадаченно прозвучал Элфио, несколько раз покрутившись вокруг моей шеи, и продолжил. — А ты помнишь, как познакомилась со своей замечательной подругой?

— Нет. И, вероятно, виной тут даже не потеря п-памяти. Должно быть, мы знали друг друга с очень давних времён…

— Но ты же не можешь не помнить совсем ничего! — ошеломлённо выпалил Элфио. — Не это ли одно из самых важных событий в твоей жизни, Ка?

— Д-да, но… п-понимаешь, бывает, что с некоторыми близкими общение становится настолько естественным, что… кажется, будто вы были знакомы всю жизнь…

— Но ведь это невозможно… У всего есть своё необходимое начало…

— Д-да, но н-наверное, это не так важно, как то, что мы уже имеем… как то, что уже сложилось.

— Даже не з-знаю… Может, ты и права. А почему ты говоришь о своей дорогой подруге в прошлом времени?

— Т-так я же понятия не имею, где она сейчас и всё ли с ней хорошо. И уж, тем более, в прежнем ли состоянии наши отношения…

На сердце внезапно защемило. Ксюша… в последние дни столько всего навалилось на меня, что я почти совсем не вспоминала о ней. А ведь болезненная тоска по давней лучшей подруге набухла уже давно, просто скрывалась где-то в закоулках души.

—Уверен, в этом у вас всё с ней хорошо. Если ваша дружба правда была настолько крепкой, то не может быть иначе, чтобы она не ждала с огромным нетерпением твоего возвращения, — радостно договорив эти слова, Элфио вдруг затих. Я почувствовала неуверенное скольжение его кожи над лёгкими.

Мне слишком хорошо были понятны причины его молчания.

— Спасибо, но… лучше не питать себя ложными надеждами. Я не могу быть ни в чём уверена до конца, пока не вспомню всё и… не проанализирую как следует. А пока… я точно знаю, что мои нынешние друзья — это ты, Серлас и Корделия. — грустно вздохнув, я добавила. — А также Феврония и Белоснежка, как бы далеко они от нас пока ни находились... И Эйден, хоть он чёрт знает откуда и непонятно кто. Впрочем, со многими из нас ситуация отчасти похожая.

— Конечно… И спасибо, что считаешь меня другом, Ка. Но скажи, будь у тебя сейчас шанс воссоединиться с твоей давней подругой, ты бы ухватилась за него?

— Не знаю, — честно ответила я первое, что всплыло во мне на поверхность.— Я хочу е-её снова увидеть, но… что если о-она не хочет больше видеть меня?

— А если бы то была твоя последняя возможность увидеть подругу? Пускай и не при лучших ваших отношениях… Всё равно к последней встрече невозможно идеально подготовиться.

— Э-это было бы слишком сложное решение… — язык и разум дрожали, запрещая мне быть слишком откровенной, но яростная сила под ними подталкивала к этому. — Я не уверена, Элфио. П-прости, если этот ответ разочарует тебя. Пожалуй, единственное, на что я решилась бы при подобных обстоятельствах — это на то, чтобы в последний раз увидеть подругу. Увидеть, но не заговорить с ней. П-порой ничто так не портит момент, как неправильно подобранные слова...

Голова Элфио вдруг появилась прямо перед лицом. Его бездонные голубые глазки-бусинки пристально всматривались в меня.

— … и так непохожа… — пробормотал любимец.

— Ч-что ты сказал, Элфио?

— …Эм, я хотел сказать, что твой ответ весьма любопытен, Ка, — запинаясь ответил он и заполз обратно под облюбованный воротник. — Но, скорее всего, я бы поступил по-другому.

***

Следующие полчаса дорога была подозрительно спокойной. Однако я всё равно продолжала настороженно оглядываться, взмахивая серпом, а Элфио так и не желал вылезать из-под слоя хлопковой одежды. Я чувствовала его учащающуюся дрожь и ободряюще поглаживала любимца через ткань, чтобы хоть как-то успокоить.

Каким же бодрым и смелым он был в начале нашего совместного путешествия… И как болезненно боязлив сейчас. Страшно представить, что было бы, окажись моё лицо вплотную к еёдиким глазам. В которых горит преисподняя. Или зияет бездонная тьма.

Где-то вдали послышался неистовый грохот. Ноги сами собой застыли, как вкопанные. И через секунду понесли меня по намеченному пути гораздо быстрее. Каждая часть тела осознала, что услышанное знаком было недобрым.

Земля подо мной становилась твёрже, и хруст, производимый на ней моими ногами звучал жёстче и холоднее.

Ноздри потеребил кисловатый запах и заставил посмотреть вниз внимательней. Ноги неуклюже вторглись в кусты нарядной водяники, облепившей весь ближайший пучок земли передо мной. С аккуратных и милых листьев, похожих на смягчённые елочные веточки, на меня смотрели выпуклые и блестящие, как жемчуг, чёрные ягоды.

Самое время было взбодриться. Но тут уши резанул протяжный голодный рёв. Элфио вскрикнул, и моей шее в следующую секунду стало больно. Я хотела что-то сказать, чтобы прервать агрессивные рефлексы любимца. Но язык окаменел на полуслове, когда я почувствовала, что земля подо мной словно вибрирует. В этот же момент в моё лицо впечатался прилетевший из неоткуда грязный лист бумаги. Даже если я того не хотела, он своим бесцеремонным вторжением заставил меня прочитать написанное на нём. Сердце и разум съёжились, не желая верить написанному. Я метнулась к первому попавшемуся дереву, поняв что должна сейчас же хоть как-то затаиться.

Тело неуклюже врезалась в прочную чёрную фигуру. В машинальном испуге я хотела было отскочить. Но меня придержала за запястье сильная бледная рука. Её неагрессивная хватка притушила мою панику до того, как я услышала приглушённый знакомый голос.

— Это я, Эйден. Не шевелись, похоже, сейчас сюда придёт некто гигантских размеров. И вряд ли в дружелюбном настрое.

— Д-да, хорошо, — шёпотом ответила я и вжалась в широкое дерево, плечом к плечу к другу траурного вида. — Я-я рада вас видеть, кстати говоря…

— Взаимно, но лучше сосредоточимся сейчас на нашем надвигающемся враге и воздержимся от разговоров. — мрачно сказал мужчина и прицелился взглядом в сторону от нас. Он всё продолжал слегка удерживать меня за запястье левой рукой и какие-то мои инстинкты просили сохранять это сцепление.

Сильвия перестала светить, и это, безусловно, было к лучшему.

Я проверила Элфио неровным касанием воротника: любимец был на месте, но никак не среагировал. Он всё держался клыками за шею, заставляя её неметь вокруг точки никак не отстраняющейся боли.

Земля враждебно дрогнула под нами. Всевозможные листья, острые обломки веток и мелкие камни на мгновение научились летать и превратились в почти красивый хаос в воздухе. Затем ещё раз и ещё раз, будто чёрная почва не могла остановить нервозное биение очнувшегося необъятного органа внутри себя.

Воздух сотрясло громогласное рычание и треск обрушившихся деревьев. Ещё мгновение и, землю перед нами продавили продолговатые трёхпалые когтистые лапы. Элфио тихо застонал где-то под одеждой. Эйден бесшумно вытащил поблескивающий во мраке меч и замер в боевой готовности. Я задержала дыхание, боясь, и любого намёка на звук от себя. А ум невольно начал воспроизводить прочитанные ранее строки.

Записки лесника

С её приходом в лесу объявились твари самых немыслимых видов. Те, которые ни в каком из существующих разумных миров не должны существовать. Те, которые были призваны лишь с целью уничтожать всё вокруг себя. А точнее пожирать. Эту гигантскую смертоносную ящерицу зовут тираннозавр. Он постоянно рыщет в северных окрестностях леса с чувством вечного голода… С саднящей бездной желудка, которую невозможно насытить. Говорят, что внутри этого когтистого и зубастого чудовища бьются в неестественном сплаве неупокоенные души множества отъявленных преступников. Вернее, их «королей», самых гнусных и жестоких, мечущихся в своей хаотичной порочной жажде.

Поэтому этот монстр порой в самые неожиданные моменты способен проявлять несвойственную для зверя его породы внимательность и ум. Что хуже, плоть его тверда почти как камень и способна выдержать почти любое покушение на себя. Хоть она и не уберегает монстра от боли. Напротив, словно увеличивает её, подобно прочной раскалённой клетке…

Потому в рёве его всегда звучит яростное отчаяние.

Я старалась восстановить тихое ровное дыхание, а в идеале и мышление. Но это было сродни попыткам охладить простым дутьём обжигающий предмет.

Пресловутый плотоядный динозавр внезапно опустил голову прямо напротив нас, растормошив ближайшие ветви с листьями. С безумной сосредоточенностью хищный жёлтый глаз прорезал пространство перед собой. И необратимо нашёл нас. В ту же секунду, когда это произошло, Эйден, напрягшись, сделал резкий скачок вперёд. И меч его, словно то было самой естественной целью, по самую рукоять погрузился в лапу тираннозавру, пригвоздив её к земле.

Воздух прожёг сокрушительный вопль, от которого заложило уши. Землисто-зелёная кожа мгновенно оделась в густую бардовую жидкость.

Эйден ослабил хватку вокруг моего запястья и рывком подал мне знак, что надо бежать со всех ног. Я рванулась за ним. Мимо промелькнули кусты водяники, но я воспротивилась порыву обернуться к ним.

Я понятия не имела, нацелился ли Эйден на определённое, проверенное направление или же выбрал случайное. И, тем не менее, уверенно продолжала мчаться за ним.

Эйден вскоре заметил, что я значительно отставала от него и ухватил меня за руку.

Грудь начала наполняться свинцовой тяжестью, как вдруг мрачный друг остановился. Я проследовала за его настороженным взглядом и всё моё существо ошеломлённо застыло. Недалеко от нас вырос заострённой сероватой формой большой каменный дом, почти задушенный налепившимся плющом. И даже больше, чем дом: усадьба, увитая косыми трупами деревьев да объедками тёмных кустов.

— Это не тот дом… — тихо прозвенел над ухом строгий голос Сильвии. — Но и он зовёт нас. Что ж, придётся нарушить запланированный порядок. Не мешкайте и бегите сейчас же туда. Ибо то, что сея крыша и стены оказались перед вами в столь нужный момент вовсе не случайность. Дом оказал вам огромную любезность, но в любой момент может передумать.

Я не стала тратить время на расспросы Сильвии и кивнула Эйдену на его немой вопрос. Наши ноги понеслись прямиком к стенам.

На обломках того, что когда-то было оградой из светлого камня я увидела намазанные слова.

«Дом созидания»

Протрубил душераздирающий рёв тираннозавра, что решил возобновить охоту. От резкого ускорения я чуть было не споткнулась, благо, Эйден всё ещё держал меня за руку. Мы принялись искать дверь под запутанным зелёным покровом. Недолго думая, мы решили не церемонится с растительной преградой и просто разрубать оружием вставшие на пути листья.

Разорвав очередной лиственный занавес, мой серп оголил некий строгий каменный узор. Это была высокая, стойкая и в меру вычурная дверь, явно не собиравшаяся пропускать никого постороннего. Но, захочет она того или нет, ей придётся открыться.

Одновременно с Эйденом мы налегли на дверь, проталкивая её внутрь. Сопротивления мы не встретили. Перед нами приглашающе разверзся прямоугольный проход, за которым всё было поглощено тьмой.

Заметив мои колебания, Эйден ободряюще потянул меня за руку и мы вместе перешагнули порог, отдаваясь нутру дома. Дверь за нами грациозно затворилась.

— Элфио, в-выгляни, пожалуйста, на минутку, — шёпотом позвала я любимца.

Шея моя всё ещё отдавала отголосками боли от укуса, так что я и не сразу поняла, что змеёныш уже успел отцепиться от неё.

— Г-где мы? О-оно ушло? — трясясь, спросил любимец, не желая таки выползать из-за воротника.

— Мы в доме… правда, не в т-том, в который направлялись. Эйден всё ещё с нами, так что… п-пока мы в безопасности, — с многочисленными запинками проговорила я и крепче сжала руку друга. Ладонь его была довольно холодной, но ощущалась крепкой и надёжной.

— Х-хорошо, я полагаю, — промямлил Элфио и слегка высунул головку. Я мягко накрыла её ладонью. К счастью, любимец всё ещё воодушевлённо отзывался на ласку.

Талисман с браслетом качнулись на мне, готовясь вновь стать для меня светилами.

— Здесь довольно… специфичный интерьер, — вдруг сказал Эйден ещё до того, как я смогла что-либо увидеть.

— Да, п-представляю. В других домах тоже было всё неординарно… П-постойте! Т-так вы что, можете видеть в темноте?

— Немного. Давние предки моего народа могли идеально ориентироваться без света. К сожалению, с веками мы утратили эту способность. И здесь темнота настолько кромешная, что я могу видеть лишь некоторые детали. Но и того хватает, чтобы понять странность данной обстановки.

Эйден слегка поморщился от вспыхнувшего сияния Серласа, которое на сей раз было желтоватым. Корделия светить не стала. Видно, пока берегла силы.

Я всмотрелась в немного вышедшее из темноты окружение и поняла, что имел в виду друг по поводу него.

Дом созидания. Часть 1 Разрисованные стены

Первым, что бросилось в глаза, стали образы пышных цветов, размазанных по стенам и полу. Это могло бы походить на тривиальный и унылый цветочный дизайн. Если бы в него во всех местах не вмешивались всевозможные жуткие и тревожные элементы: тёмно-красные пятна, навевающие слишком однозначную ассоциацию, трещины, черепа, паутины, кости, черви, чёрные змеи и где-то даже крысы, прогрызающие стебель.

Да, это весьма причудливый выбор внутреннего облика для своего дома. Который плохо сочетался с основным убранством, что было довольно мирным, хоть и напыщенным: изысканная светлая мебель с декором в стиле ампир.

— В-вы не знаете, кому принадлежит этот дом? — тихо спросила я, обращаясь к своим призрачным друзьям.

— Пока нам это точно неизвестно, — сухо прошептал голос Сильвии надо мной. — Но, что-то подсказывает мне, что личность то была… проблемной, — в её звучании я услышала усмешку.

— Художник, желающий казаться безумным, — вдруг произнёс Эйден.

— Ч-что вы сказали? — переспросила я.

— Вероятно, то, что мы видим, намекает, что последний владелец этого дома был художником… или кем-то близким к этой стезе. Подобный ход мыслей наталкивает тебя на что-то?

— Ну… я сразу в-вспоминаю, что когда-то мечтала стать художником. И-или не когда-то, а всегда, и… — я приблизилась к одной из нарисованных роз. Той, которую маниакально огибала ядовитая змея. — мои рисунки тоже з-зачастую выходили довольно мрачными.

— Правда? — с интересом спросил Эйден. — Что же ты рисовала?

Я прикрыла глаза и попробовала погрузиться в туманные образы прошлого. Это было почти как искать затерянную книгу на затемнённых полках. Или пытаться разглядеть тонкие карандашные наброски под густым слоем чёрной краски…

— Похоже, разнообразные образы из своих к-кошмаров… Например, гигантские глаза, глядящие по ту сторону окна. Приоткрытая дверь, за которой кто-то стоит. Чёрный провал в сером полу. Или дыра в стене. Красные пятна на снегу. Толща воды, под которой затаился кто-то огромный. Костлявые руки, высовывающиеся из-под кровати. Или тощие деревья с острыми, жутко извивающимися ветвями…

— Многое из того здесь вновь встретилось тебе?

— Да… Этот мир в-выбирает самые глубокие подходы, чтобы помучить меня.

В воздухе неожиданно разлился посторонний звук. Высокий, печальный и хрустальный, как мелодичный плач маленькой невидимой феи.

Музыкальная шкатулка.

Я интуитивно пошла на её звучание, потянув Эйдена за руку.

Он настороженно озирался по сторонам, касаясь когтистыми пальцами левой руки рукоятей оружия, что висело у него сбоку.

По мере приближения загадочная и немного жуткая песня музыкальной шкатулки завораживала и тревожила меня всё сильней. Наконец, слух привёл нас к небольшому золотисто-белому комоду, красующемуся среди прочей мебели с не меньшей вычурностью.

Я тяжело выдохнула, увидев задрапированную овальную фигуру на нём, слишком походившую на проклятый стеклянный предмет древних суеверий.

Перед ним вращалось что-то чёрное и лохматое. Присмотревшись, я разглядела балерину в чрезмерно пышной балетной пачке, которая по цвету почти идеально сливалась с темнотой.

Это и была музыкальная шкатулка.

Чёрная балерина медленно, изящно и бездушно крутилась со слегка вскинутыми руками, словно навечно застыла перед театральным прыжком. Сама шкатулка, на которой утончённая танцовщица стояла, как одновременно и венец, и странный хрупкий страж, была серовато-округлой. Она напоминала обломок маленького каменного островка.

Я приблизилась. Балерина неожиданно остановилась, повернувшись ко мне лицом, словно распознала моё присутствие.

Я осторожно потянула к ней руку. Балерина отскочила назад вместе с крышкой шкатулки. Но в внутри ничего не было. Так мне показалось поначалу. Но вглядевшись, я поняла, что на гладком дне что-то нацарапано.

Буквы медленно складывались в единый смысл.

Художник, скончавшись, оставил портрет,

Всем душам заблудшим он шлёт свой привет.

Плечи слегка подёргались от прошедшей по спине дрожи. Что ж, стихотворение хоть и страшноватое, но, очевидно, даёт мне подсказку. Книга здешнего духа тоже не собирается так просто попадать мне в руки.

— Н-нам нужно найти портрет, — коротко подытожила я. — Правда, без понятия чей. — Но с ним должна найтись история владельца данного дома.

— Возможно, это должен быть портрет самого художника, — ответил Эйден.— Либо кого-то очень значимого для него. В таком случае картина либо должна изображать особые атрибуты профессии, либо предстать в неординарном стиле, либо… иметь подчёркнуто романтизированные образы.

— Д-да, это довольно проницательный ход мысли, спасибо… Итак...

Я осмотрелась по сторонам, пробуя отыскать какие-нибудь новые ориентиры. Взгляд сначала нацелился на потолок. Он встретился там с громоздкой и навороченной хрустальной люстрой, в которой конкурировали друг с другом различные фигуры астральной и цветочной темы. Глаза, смущённые и утомлённые сим видом, вскоре сместились к противоположной точке просторной комнаты…

По тёмному мраморному полу расстилался золотистый вьющийся узор. Однако в шаге от нас его перебил рваный кровавый, идущий вперёд, как рассыпанные и расплющенные ягоды.

Встретившись поднятыми взглядами, мы с Эйденом безмолвно пришли к единогласному решению последовать за тревожными отметинами. Друг пошёл передо мной, я же старалась удерживать поступь ровно и быстро, чтобы не расцеплять наших рук и не тормозить общее движение.

К счастью для моих мелких неуклюжих ног, мы вскоре остановились.

— Кажется, здесь след обрывается, — сказал Эйден.

Я выглянула из-за его плеча. Перед нами была на удивление простая светлая деревянная дверь. Открылась она словно с охотой.

Выступившая из темноты более чем скромная обстановка чуть было не сбила нас с толку. Почти ничего исключительно декоративных функций, лишь светло-коричневый шероховатый пол и точно такие же по цвету стены, а также оккупировавшие их местами стая цветных пятен… В центре комнаты стоял белоснежный стул с чёрной обивкой, а позади него неприметный мольберт, с холстом, который почему-то был поставлен задом-наперёд. Рядом лежали задрапированные картины.

Недоверчиво вглядываясь в отвернувшееся от нас творение, мы подошли к холсту.

Он был холодный, как могильная плита.

Я развернула его, и из меня вылетел изумлённый возглас.

Открывшийся образ я узнала сразу, хотя уже давно не видела его в чёткости. Я словно оказалась перед своевольным зеркалом, что не боялось отобразить лицо во всех подробностях. Хоть это зеркало и было несколько льстивым. Портрет изображал меня в печальной и бледной красе со взглядом, полным испуга и какого-то сопротивления.

С левого плеча моего изображения свисала запачканная кровью чужая ладонь. Белая и с хищными когтями. Она хотела то ли просто зверски схватить, то ли заставить обернуться к своему обладателю.

Я судорожно вздохнула и, обернувшись, увидела остановившуюся на полпути к моему плечу руку Эйдена.

Не знаю, что нашло на меня, но я робко развела руки в стороны в жесте просьбы объятий.

— П-позволите…?

— Да, конечно, — с промелькнувшей сочувствующей улыбкой ответил Эйден. Я облегчённо шагнула к нему, и он осторожно приобнял меня.

Из-за одежды выполз слегка удивлённый Элфио.

— Оо, да, вот так-то и вправду лучше, — промурлыкал он, поняв, что происходит. — А-то то мне уже казалось, что господин само хладнокровие не способен ни на какое проявление сентиментальности и нежности.

— Лучше помалкивай, рептилия, — ответил Эйден, бросив на Элфио колючий взгляд. Затем, мягко вздохнув, мужчина вновь обратился ко мне:

— Мне правда жаль, что тебе приходится оставаться здесь. С каждой нашей встречей моё желание забрать тебя отсюда в безопасное и спокойное место становится всё сильней. Если бы я знал, как это сделать...

Элфио в этот момент крепко обхватил мою шею. Он тоже хотел по-своему обнять меня?

— Н-ничего, я правда благодарна и за наши встречи. В-вы спасли мне жизнь! Причём уже не раз… Даже если мне суждено у-умереть здесь, вы смогли продлить дни моего выживания.

— Нет. Ты проделала слишком большой путь. Нельзя сдаваться, так и не достигнув его конца. Ты сможешь выжить. Верь и борись за это.

— Л-ладно, — вздохнув ответила я. — Я так хочу быть с-сильной. Может я, наконец, почувствую это, если пройду лес до конца. Если рано или поздно о-одолею её.

Выйдя из объятий рослого друга я вновь обернулась к портрету.

— Коснись его, — прошептал голос Серласа рядом. В его словах чувствовалось много предостережений. Желтоватый луч Серласа превратился в багряное кольцо, которое легло прямо на мой портрет в области сердца. Рука потянулась к намеченной точке. Пальцы едва задели затвердевшую краску на поверхности холста, как на нас, прежде всего, на меня вылилось пурпурное сияние. На длинные и сладкие мгновения оно преобразило комнату, прогнав давящие потёмки. Глаза мои почти жадно поглощали этот эксцентричный, утончённый, дерзкий и выразительный свет.

Он проник вглубь меня, высветив новые потерянные уголки моей души и разума.

И я вспомнила… как творила. Мои первые и последние рисунки.

Написанные кровью.

Когда-то в давнейшие времена раннего детства во мне ещё горела и позволяла заявлять о себе необузданность.

Однажды я не слишком удачно скатилась с железной горки и расцарапала себе в кровь коленки. Но не плакала. Хоть и было больновато. Я заворожённо смотрела на яркий цвет, что сочился из меня. А затем окунула в него пальцы правой руки и принялась рисовать ими на левом запястье. То ли месяц, то ли солнце. Но внезапно мои престранные дела заметила мама, до того отвлекшаяся на строгий разговор с кем-то.

Лицо её сморщилось от брезгливости, когда она поспешно преодолела дистанцию между нами и увидела, что конкретно я делаю.

— Карина, боже, что ты натворила! — рванув меня за руку, она заставила моё неуклюжее маленькое тельце подняться и принялась всячески отчитывать.

Не сразу поняв смысл всех её наваленных на меня друг за другом слов, я повиновалась первым импульсам и попробовала продолжить хаотичный рисунок на запястье. Так я получила от матери первую в жизни пощёчину.

Она не принесла мне большего понимания происходящего, но заставила боятся своих дальнейших случайных действий.

С этого рисунка всё и началось. Моя мечта, которую душа ещё в неосознанном возрасте пыталась слепить. Моё вдохновение, с которым ко мне долгое время прибывал поток небывалых сил.

Моё познание всех окружающих форм и сущностей через столь несовершенное видение. Что пыталось хрупкими мазками перенести себя на различные листы.

Моя любовь… к разным вещам, простым и сложным, тёплым и холодным, живым и мёртвым...

И наше разрушение. Того едва уловимого и хрупкого, что было между мной и матерью, какое бы имя ему на самом деле ни было.

Но я продолжала рисовать. Почти всё подряд. Всё, что тревожило и восхищало. То, что желало быть высказанным. Даже если могло казаться безобразным.

Я не могла заставить это навсегда замолчать. Убить в себе эту жажду было бы для меня хуже смерти.

И я рисовала, даже тогда, когда мне запретили всякое творчество.

Даже вопреки страху перед гневом и ещё большим презрением матери…

Поглощая нахлынувшие на меня воспоминания, я размеренно вздыхаю. На сей раз это действие не отдаёт тяжестью где-то глубоко в груди.

Я осторожно коснулась прохладной ладони Эйдена, потом позволила себе немного подержаться за неё, и внутри стало ещё немного полегче.

Зрение вновь обрело чёткость, и я устремила взгляд вперёд.

Жуткая картина со мной внезапно изменилась. Она стала смазанной и пошла рябью, как хрупкое изображение, случайно пойманное сгустком воды.

И в мгновение ока перед нами родилась новая картина. Значительная часть присутствующего на ней была поглощена солнечным светом и его бликами. Нарисованными, но смотрящимися, как подлинные. Где-то из-за них выглядывало несколько фигур. Три маленьких, детских, почти младенческих, и одна взрослая, женская. Ах, да, я не сразу увидела и пятую, стоящую в отдалении и почти превратившуюся в тёмный мужской силуэт.

Кажется, действие на картине происходит в каком-то пышном саду. Все фигуры, даже детские, одеты довольно ярко и элегантно. Маленькие шейки плотно обвязаны белоснежными воротничками. Почти каждый облик светится подчёркнутой опрятностью. И лишь один, принадлежащий третьему и самому миниатюрному ребёнку на картине, отмечен необузданным узором пурпурных пятен. Они выплеснулись из ягод, сдавленных в алчных и непослушных пальчиках. С гордой улыбкой мальчик использовал их сок как краску, которой попытался что-то нарисовать на своей руке и лице. Женщина, стоящая над ним, словно готовилась негодующе всплеснуть руками.

Снизу золотистыми буквами по картине растеклась надпись.

Фрагменты из «Золотого века».

Я потерянно улыбнулась. Да. Как же часто, взрослея, многие начинают идеализировать период своего детства. Считать его счастливейшим. Желать всей душой вернуться в него. И жалеть, что тогда мы не понимали, как счастливы...

Но не там ли чаще всего находятся истоки наших ран? И разве возможно полноценное счастье без понимания того?

Эйден молча всматривался в картину. Похоже, он глубоко погрузился в собственные думы.

Серлас вновь навёл красный круг на картину: на сей раз на свободолюбивого мальчугана. Не мешкая, я потянула к нему пальцы. Его улыбка стала шире?

Картина смазалась, превратившись в хаос беспорядочных мазков. Но затем преобразовалась в другое видение.

В центре картины появилась стена, увитая золотым ажуром и некими помпезными цветочными узорами. Близ неё стоял довольно привлекательный сероглазый юноша с волнистыми медовыми волосами, примерно старшего подросткового возраста. На лице его сияла отчаянная усмешка. Взмывшая к стене его права рука сжимала кисть, которую тщательно подготовили к творческому делу. С неё капало густо-алое красящее средство. Источником коего стало порезанное и всё ещё активно кровоточащее левое запястье юноши.

Над его спиной навис чёрный мужской силуэт, в чьей каменной степенной позе ощущалось лютое презрение. Над плечами юноши взметнулось нечто похожее на хлыст. Молодой художник словно бы и не обращал внимание на приблизившуюся к нему угрозу. Но нервозный блеск в его глазах обнажал плохо запрятанные чувства страха и боли от неких внутренних разладов.

Снизу серебристым буквами было прописано:

Я революция.

Кровавое кольцо Серласа легло на изображённую кисть. «Краска» на ней побледнела? Картина словно расплавилась. А затем сформировалась в новую.

В середине её стояла большая роскошная кушетка вялого лилового цвета. На ней одиноко с растерянной улыбкой сидел молодой мужчина. Я сразу узнала в нём повзрослевшего юношу и младенца с предыдущих картин. В руках мужчины была неуверенно сжата сухая кисть. Слева от него на блестящем гранитном полу валялся, как обескровленная дохлая змея, осиротевший хлыст. Всё окружение позади широкой кушетки утопало в меланхоличных почти скорбных потёмках. В доме всё выглядело довольно пустынно…

На картине значилась бронзовая надпись:

Победа без триумфа

Красное кольцо Серласа скользнуло к хлысту. Он шевельнулся, прямо как змея! После того картина расплылась, готовясь создать перед нами новое изображение.

После, предыдущего, затемнённого, оно ударило по глазам.

Причиной тому были ядовито-пёстрые образы цветов в основании картины. В позе художника, чья кисть выплёвывала их на холст, читалось уныние и раздражение. Просторная рабочая комната песочных оттенков была погружена в тусклый свет. Вокруг запачканного красками художника было расставлено множество задрапированных предметов. Присмотревшись внимательней, я поняла, что это картины. Причём отнюдь не такого же приторно-радужного толка. Приоткрывшийся уголок одной из них показывал некую чёрную форму. А из-под другой выглядывало что-то похожее на длинные белые пальцы в тёмно-красных отметинах...

Взгляд поспешил убежать от данной точки на полотне. Я вновь перевела его на художника. Неужели этот тот же человек, что был на предыдущих картинах? Он выглядит таким… истомлённым и поникшим…

Что с ним стало?

Взгляд побродил по картине в поисках деталей, которые бы дали ответы на вопрос. Но нашёл лишь серую, как седина надпись.

Зрелость

Горящее красное кольцо Серласа в этот раз легло на одну из запрятанных картин. Ту самую, от края которой я пыталась увести глаза. Изображение растворилась, но на сей раз не полностью. Выделенный красным фрагмент так и смотрел на меня с центра холста.

Потом вокруг него нарисовались новые образы.

Сначала знакомый несчастный художник, накрытый большой косматой и заострённой тенью, настигшей его откуда-то позади. Он стоял перед картиной пышного, но блеклого в своих мягких тонах букета. В руках он сжимал кинжал, лезвие которого с ощутимым нажимом всадил в собственное творение. С протараненного места стекала багряная дорожка, её капли стремились к полу. Сложно было определить, состояла она из густой краски или… крови.

Из кармана художника выглядывало нечто, поблескивающее в тусклом свете комнаты и готовящееся упасть. При внимательном рассмотрении я признала в этом таинственном предмете изящный флакон с бесцветной жидкостью.

Я перевела взгляд на нарисованного мужчину, пытаясь, как можно больше ухватить из края его лица, что был запечатлён на картине.

Из того, что удаётся рассмотреть, я вроде вижу… отчаянность и злость. И бесконечную, всепоглощающую усталость и боль. Сердце сочувственно сжалось и, моя рука непроизвольно потянулась к образу мужчины.

Что-то, определённо, произошло из-за этого. Кончики пальцев покрылись багровым веществом, не успев и соприкоснуться с картиной. На меня выдохнул странных непонятный запах от которого стало почти дурно. Я словно забыла, как мыслить и растерянно уставилась вперёд. К счастью странная туманность вскоре развеялась в голове. И в этот же момент кое-что произошло с картиной. Она зашевелилась. Пространство внутри неё всколыхнулось, уронив несколько предметов, среди которых были и скрытые картины. Рухнул на пол и художник, свернувшись на нём в сломанной позе.

Всё исказилось в толстых трещинах, покрывших комнату подобно гигантской чёрной паутине. На них внезапно возникали и росли в своём количестве, казалось, не слишком уместные предметы: лавровые и терновые венки, колонны, статуи ангелов, допотопного вида оружие и доспехи… Словно картина выворачивала наизнанку причудливое закулисье, выпячивая целый космос случайных декораций и атрибутов.

Задравшаяся драпировка обнажила на спрятанной картине форму длинных, напрягшихся в порывистом движении белых рук… Они вылезали из чёрной рваной дыры, расположившейся на монотонном сером фоне. Мне хотелось отшагнуть, но внезапное беспокойство за художника заставило меня остаться на месте. Фигура его на картине так и не шевельнулась после падения.

Снизу от него проступила еле заметная тёмная надпись:

Призрак жизни

Серлас навёл красное кольцо на мёртвого художника, и я без колебаний потянула руку к нему.

Всё исчезло.

На смену этой картине не пришла новая.

Холст какое-то время оставался серовато-пустым. Затем словно решил заговорить со мной и выдавил из себя новые, написанные чёрным слова.

Прах его отыщи,

На сей холст нанеси,

И своей добавь краски к нему,

Из которой родится новая картина.

Дом созидания. Часть 2 Последний натюрморт

В беспробудной озадаченности я прочла текст ещё несколько раз, пытаясь понять, всё ли вижу правильно. Но так ничего нового и не увидев, я попробовала подумать над ним, отвернувшись.

Прах его отыщи,

На сей холст нанеси,

И своей добавь краски к нему,

Из которой родится новая картина.

— Не пытайся ухватить весь смысл сразу, — где-то рядом прозвучал степенный женский голос. — Начинай с минимального. То есть с первых строк.

Совет дельный. Но даже с ним мой разум чувствует себя в тупике.

Где именно я должна искать прах художника?

— Если верить увиденному, — вдруг заговорил Эйден. — последняя картина обозначила место в этом доме, где погиб художник. Ты помнишь подробности?

Я напрягла память, и попыталась воссоздать в уме что-то кроме навязчиво цепляющейся за него картины белых рук. Отчаявшийся, истомлённый, но всё ещё красивый художник. Плотоядный кинжал. Подозрительная склянка с неизвестной жидкостью. Невзрачный букетный натюрморт…. Точно!

— Нам нужно найти картину с букетом! — громким шёпотом произнесла я. — Я помню, там были… маргаритки, лилии и хризантемы.

— Не припомнишь детали интерьера?

— Кажется, это было здесь, в мастерской.

Наши взгляды, в том числе и принадлежащий Элфио, метнулись к стенам. Серлас и Корделия засветились сильнее, явно напрягая силы. С лёгким удивлением я обнаружила присоединения к ним и зеленоватого свечения.

И очень постаралась сдержать улыбку.

Стены в мастерской оказались не просто сплошь голыми, но и с осыпавшейся штукатуркой. Указатели к праху художника искать точно следовало не на них.

— Стоит попробовать найти саму картину, — спокойно прокомментировал наши затруднения Эйден. — Думаю, именно она является в наших поисках ключевым звеном, а не место смерти.

С оправданной настороженностью мы с Эйденом подступили к задрапированным творениям. Все три моих живых «талисмана» нацелили цветные лучи на край серого покрова. Эйден тихо стянул его и отбросил в сторону. В поле зрения ворвался целый каскад затемнённых образов, и мне пришлось приложить усилия, чтобы сосредоточиться на каждом из них по отдельности.

Труп тощего и высокого дерева колючих форм. На верхней его ветви раскачивается одинокая петля… Раскачивается? Мне же это показалось?

Глаза. Размытые, бледные. Но тем не менее понятно, что они видят всё перед собой. Они заполонили все стены, как отвратительное слипшееся полчище тараканов.

Мой взгляд случайно нашёл название картины.

«От них нет спасения».

На следующей картине я вижу множество очень разнообразного вида ключей, вцепившихся друг в друга, как в беспорядочном сплаве.

Взгляд отскакивает в сторону и врезается в образ толстого мясистого клубка. Живого. Состоящего из множества человеческих и животных конечностей…

Мои глаза с облегчением находят в следующие секунды тривиальный букетный натюрморт. В центре его зияет знакомый чёрный разрез.

Я схватываю находку, словно боюсь, что она в любой момент может каким-то образом убежать от меня, и озадаченно осматриваю.

Картина подписана, как «Натюрморт». Однако, стоило мне коснуться её, как перед стандартным названием возникло ещё одно слово. Кровавое.

Последний

Что-то в этом заставляет меня горестно вздохнуть.

— Я скоро освобожу тебя, обещаю, — шепчу я в темноту, хоть и понимаю, что желаемый адресат вероятней всего не услышит меня.

Если Эйден и распознал мои странные слова, то, видно, как-то понял, что я обращаюсь не к нему.

Я взялась осматривать найденную картину и обнаружила, что подрамник сзади был скрыт дополнительным слоем холста. Более того, внутри картины что-то шуршало.

Только не говорите мне, что…

Я достала из рюкзака серп и погрузила его в разрыв картины, сделав его значительно больше. Затем медленно просунула руку в изнанку холста.

Да, там всё было засыпано. Я вытащила руку и без сомнений узнала цвет праха.

Что ж, в посмертном глумлении над душами уней точно нет равных.

Я вновь посмотрела на холст, подвергавшийся метаморфозам, и попыталась сформировать чёткую мысль о своём следующем действии. У меня она не вышла. Тем не менее, я разрешила себе действовать, отдавшись во власть интуиции и загадочным порывам.

Я просунула руку обратно в отверстие картины, позволив ладони и пальцам полностью искупаться в прахе, пока он не прилепился к коже плотным слоем.

Вытащив руку, я вернулась к ключевому холсту, который пока оставался пустым.

Ладонь почти страстно, как в спонтанном поцелуе, вжалась в шероховатую кремовую поверхность. После того, она сделала круговое движение. Рисунок вышел похожим на многоногое одичавшее солнце.

А теперь, я должна… «добавить своей краски»?

Первое, что приходит на ум при такой фразе…

Я посмотрела на свою слегка подрагивающую кисть. Лезвие серпа неуверенно приблизилось к ней. Припомнив всё, во что оно погружалось в последнее время, я услышала в себе робкий шёпот брезгливости. Однако я оказывалась и в более антисанитарных условиях здесь, разве нет? Или лучше перестраховаться?

Я задумчиво посмотрела на Эйдена, и тут моё внимание привлекли его когти. По тому, что я могла различить, они казались довольно опрятными.

—М-можно озвучить странную просьбу?

— Ладно…

— В-вы не могли бы поцарапать меня когтями? Так, чтобы кровь сильно пошла?

—Надеюсь, это необходимо для решения загадки?

— Да, конечно, — неловко ответила я и протянула левую ладонь.

Эйден быстро взглянул на неё и сделал резкое движение рукой. Я издала тихий болезненный вскрик и увидела отчётливые красные полосы на коже.

—С-спасибо.

Я поторопила раненую ладонь к холсту, пока кровь не начала убегать вниз. Поместила её прямо в центр пепельного солнца, и принялась закрашивать его в грязно-алый.

Рисунок нагревался, словно постепенно оживал. Когда он стал обжигающе горячим, я отстранила руку. И поступила правильно, ибо вскоре нарисованное место зажглось сильным разъедающим всё близ него пламенем.

Насквозь выжженное е образовало аккуратное округлое отверстие. В нём сверкало что-то небольшое и пурпурное. Я потянула к ожидающему меня предмету обе руки и нежно вытащила тёмный перстень с большим выпуклым аметистом. Предмет засветился, создавая у меня на руках очаровательный пурпурный фонарь, и потянулся к безымянному пальцу левой руки. Я выполнила немую просьбу и почувствовала прилив тепла ко всей левой половине тела.

Меня окатило новым воспоминанием.

***

Я долгое время не решалась добровольно открыть кому-либо свои творения. Особенно после того, как мама приказала мне прекратить какие-либо художества, которые словно способны были и воздух испортить вокруг.

Лишь Ксюша стала ещё одним и последним хранителем моей тёмной творческой тайны. Которую я прятала под кроватью — прямо как что-то постыдное...

Я отчётливо вспомнила выражение лица подруги, когда она впервые увидела сокровенные плоды моих душевных излияний. Тяжесть и дрожь в собственных конечностях и удушающий жар, идущий из самого нутра.

Мне было страшно. Хотя я доверялась второму самому близкому человеку, который у меня был...

В её глазах поочерёдно вспыхивали удивление, тревога и непонимание.

Она растерянно улыбнулась, хотя было очевидно, что увиденное ей не слишком пришлось по душе.

Первая моя картина, которой суждено было раскрыться Ксюшиным глазам, представляла из себя не слишком радужное зрелище.

Посреди пустынной поляны, которую покидали последние лучи закатного солнца, торчал затемнённый деревянный дом с заострённой крышей. Не слишком внушительные серые стены из дерева таили по ту сторону нечто зловещее. Это чувство усиливали и прямоугольные окна, за которыми был виден лишь кромешный мрак. Исключением являлось самое верхнее, круглое окно, выходившее из чердака. В нём с трудом, но можно было различить бледный силуэт.

Эту странную и жуткую картину я писала как-то посреди ночи, внезапно проснувшись от размытого, но очень пронзительного кошмара. Почти в лихорадочном бреду, словно одержимая, я до самого утра рисовала, пытаясь выпустить из себя охватившую разум идею.

— Ого, — многозначительно промямлила Ксюша, не желая надолго задерживать взгляд на картине. — Не думала, что ты рисуешь… именно такое. Выглядит страшновато. Т-то есть я о содержании конечно, сама картина нарисована по-моему очень талантливо... Покажешь другие?

Однако к плохо скрываемому огорчению подруги другие мои творения оказались не намного радостней, если не ещё мрачней.

Взгляд Ксюши убегал от одной пугающей загадки на картинах к другой, пока вопросительно не вернулся ко мне.

— З-здесь так много страшных вещей… Почему ты рисуешь именно их?

— Это то, что я часто вижу во снах… Или что пытаюсь передать символически.

— А тебе никогда не хотелось нарисовать что-то более… светлое?

— Не знаю… Иногда я пыталась изобразить что-то более спокойное, но… всё выходило как-то неправильно. Когда я рисовала что-то тревожное и страшное, что волновало и меня саму, я чувствовала… удовлетворение, освобождение, некое разрешение, что распутывало или хотя бы ослабляло один из многочисленных узлов внутри меня. А когда я рисовала что-то характерно приятное, то не чувствовала этого…

— Но п-почему? Я правда не совсем понимаю. Если бы меня преследовали такие видения, то… — Ксюша боязливо вновь бросила взгляд на одну из картин, но тут же закрыла его. — Больше всего мне бы захотелось поскорей забыть их.

— Нет, я не хочу забывать их, даже если они порой и сильно пугают. Мне кажется, все они пытаются сказать что-то… От них исходят силы. Мне не всегда понятен их характер, но благодаря им я чувствую себя живой. Они — то, что по-своему может утешить меня, несмотря ни на что…

Ксюша неоднозначно вздохнула и мягко взяла меня за руку. Она словно испугалась, что мы внезапно потеряем друг в этот момент в моей тесной, сумрачной и душноватой комнате, прячущейся от шумного и суетливого внешнего мира.

***

Я вернулась в настоящее, почувствовав как Эйден аккуратно тронул меня за плечо и Элфио нетерпеливо ёрзал вокруг шеи.

Я попыталась сконцентрироваться и вновь посмотрела вперёд.

Из разорванного огнём холста внезапно выпорхнула фиолетовая блестящая дымка. Она поначалу покружилась вокруг меня в странном дразнящем танце, местами я даже почувствовала игривые толчки. На какое-то время она приблизилась и к недоверчиво хмурившемуся Эйдену, но к нему почему-то той же разнузданности не проявила. Элфио же заполз на верхушку моей головы, никак не желая соприкасаться с неопознанным летающим объектом. Затем дымка замерла и принялась преображаться в утончённою мужскую фигуру, немногим выше моей.

Когда передо мной раскрылись обворожительные и алчные сероватые глаза, я инстинктивно захотела отвести свои, но всё же заставила себя не делать этого. Всё во мне должно выражать приветливость, ведь я ещё не знала, насколько обидчивым окажется новый дух.

— Я готов уверовать во всех богов! Наконец-то, хоть какой-то намёк на свободу, — хлёстким голосом пропел дух. — А-то я уж было отчаялся, что насмешница-судьба решила навеки связать меня узами с этим проклятым домом даже после смерти.

Художник восторженно усмехнулся, и не слишком-то скромным взглядом принялся осматривать меня. Заметив, однако, моё сильное смущение и напряжение, он перестал это делать, сосредоточившись лишь на моём лице.

— Мне стоит благодарить тебя, робкая спасительница, — театрально поклонившись, сказал дух. — Ты нашла весьма интересное и творческое решение загадки, что предстала перед тобой. И та связь, что ты создала между нами своей кровью, уверен, не пропадёт втуне.

— Д-да, — стараясь спокойно улыбаться, ответила я. — Я только рада помочь и поскорей вызволить в-вас из этого ужасного места. К-кстати, можете звать меня Кариной.

— Позволь же и мне представится, меня зовут… если вкратце, то Освальд Александрович Балакирев.

—О-Освальд…

— Звучит весьма эксцентрично в сочетании с обычным русским отчеством и фамилией, не так ли? — в его голосе послышались сардонические нотки. — Но таковы уж были мои родители, никогда не упускали возможности в чём-то выделиться в своей жеманно-аристократической манере.

— В-вам бы хотелось, чтобы я звала вас по-другому?

— Нет, можешь звать меня так, — задумчиво прислонив ладонь к щеке, ответил дух. — И, умоляю, никакой излишней вежливости! Обращайся ко мне на «ты».

— Л-ладно. О-Освальд, т-ты желаешь продолжать путь вместе со мной… и другими духами и… — я обернулась к задумчиво скрестившему руки на груди Эйдену, который пока не желал присоединяться к неординарному диалогу, — иными живыми созданиями.

— Разумеется. В конце концов, будет слишком… неинтересно сразу же разлучаться с тобой и отправляться по своим загробным делам. — со странной радостью, граничащей с иронией, говорил Освальд. — Тем более, с продырявленной памятью. Раз уж этот … любопытный больной мир поглотил нас, не стоит упускать возможности изучить его получше. Ты не согласна со мной?

Где-то в области затылка я услышала раздражённый вздох. Похоже, он принадлежал Сильвии. Судя по всему, наш новый спутник ей уже не нравился.

— Д-да, я согласна… отчасти. Итак, О-Освальд, м-можешь коротко сказать, что ты помнишь, а что нет?

— Всё, что показало вам полотно. Во всяком случае, в общих чертах. Тебя интересует что-то конкретное?

— Т-ты родом из Росси… Российской империи, так?

—Да, хотя родители могли иногда при особом настроении, рассказывать, что прибыли из самого Парижа, всё то было не более, чем самохвальные выдумки.

— В-вы правда были благородного происхождения? Ой, п-прости, не хотела прозвучать грубо!

— Всё в порядке, меня не обижает этот вопрос. И ответ на него — да, мой род действительно принадлежал к аристократическому. Хоть был и далеко не таким древним, каким родители пытались его сделать в глазах общества. — закатывая глаза и сжимая зубы, говорил Освальд.

Я вспомнила различные, связанные с его родителями тревожные образы, что показывало полотно, и сердце сочувственно сжалось.

— Т-твои родители… они… вы всегда плохо л-ладили друг с другом?

— Насколько я помню. Матушка часто жаловалась, что ещё с пеленок я проявлял «чрезмерно капризный и попросту невыносимый нрав», — последнюю фразу Освальд произнёс в манерно эмоциональной, явно передразнивающей интонации.

С лица моего соскользнула непроизвольная усмешка.

— И когда я заявил им о своём желании стать художником, всё сделалось ещё хуже...

— М-мне очень жаль, что так было. У меня тоже часто были к-конфликты с матерью. В том ч-числе по поводу любимых занятий… — я вдруг осознала, что легко разоткровенничалась, что было довольно странно для меня. Я попробовала перевести разговор на другую тему. — Можешь рассказать, что в итоге случилось с т-твоими родителями?

Освальд напряжённо вытянулся, и на лице его отразилось мрачное подобие улыбки.

— Коротко говоря, скончались к закату моей юности. Причём, каждый своим путём. Матушка, будучи всю жизнь слабой и болезненной женщиной, так и не сумела выжить в схватке с туберкулёзом. Иной расклад, наверное, был бы и невозможен. Даже если бы она больше тратила деньги на лечение, а не на свои чёртовы украшательства. А отец... — Освальд вдруг вздохнул. Звук вышел шелестящим, почти ласковым, как умеренное движение волн. — … однажды совершил фатальную глупость на охоте. Он с небольшой группой слуг и друзей забрёл далеко в чащу и наткнулся там на медведицу с детёнышем. Бахвалясь перед всеми, он заявил, что с лёгкостью пристрелит обоих животных и слишком близко подошёл к ним. Однако пристрелил насмерть только медвежонка. Прежде, чем отец успел сделать тоже самое с его матерью, она набросилась на него и … разорвала в клочья. Чёртов болван испустил дух ещё до того, как его донесли до дома.

— Ох, я оч-чень сочувствую, что т-тебе пришлось это пережить, — в волнении выпалила я первое, что пришло в голову и тут же в ужасе осознала не самый удачный выбор своих слов.

— Не стоит, — скрестив руки на груди, спокойно ответил Освальд. — Их кончина принесла мне больше… облегчения, чем скорби. Хоть и заставила изрядно повозиться с проблемами, что они наворотили с ростовщиками.

— В-все владения в итоге достались тебе по наследству? А ч-что случилось с твоими…?

— Ты про старшего брата и сестру? Ничего особенного с ними не случилось. Ещё в детстве они были отправлены к родственникам во избежание моего дурного влияния. Так что мы не общались большую часть жизни. Сестра моя, как порядочная девушка своего сословия, благополучно вышла замуж и «ни в чём не нуждалась», а брат… вроде сбежал на юг с какой-то крестьянкой. С тех пор даже одно упоминание его в кругу семьи было под запретом. Так я сделался полноправным хозяином нашей усадьбы и всех её проблем. Однако… Предвкушая, что наконец-то смогу обрести свободу и объявить миру о себе, как о художнике, я был счастлив какое-то время. — Освальд переместил затуманенный взгляд куда-то вниз. — Оглядываясь назад, мне хочется лишь горько смеяться над своей наивностью…. А ведь я стал «успешным».

Не зная, что лучше всего ответить после этих исполненных горечью слов, я вдруг произнесла то, что особенно желала сказать.

— Ч-что… ты хотел рисовать более всего?

— Почти всё, что приходило ко мне во снах. И места, в которые меня уносило…Они зачастую были пугающими, даже более того. И что хуже… — из Освальда вылетел нервный вздох, который разнёсся по комнате звуком лопнувшей на гитаре струны. — Они оказались реальнее, чем я изначально думал… Порой я даже застревал в этих кошмарах… Тебе это знакомо?

Что-то неотчётливое в омуте моей памяти среагировало на услышанное.

— Вполне в-возможно, — промямлила я.

Освальд продолжил:

— Но при том в этих ненормальных снах было и нечто... возвышенное. Словно в каждом из них скрывалась некая важная тайна, которую я должен был разгадать. — Освальд с сердитым дребезжащим звуком вздохнул, и его призрачная пурпурная фигура болезненно замерцала. — Однако, увы, сие абстрактные образы, тем паче мрачного характера, не слишком пользуются спросом. Большинство людей хотя видеть перед собой мягкие красоты природы, либо преображённые портреты, либо тошнотворно идиллические натюрморты. Цветы, цветы, цветы! Эти чёртовы цветы!!! — с негодующим рычанием Освальд схватился за голову и зарыл её в руки. Внезапно вся комната мятежно задрожала.

Силуэт Освальда пугающе потемнел. Боясь, что художник исчезнет, я протянула к нему дрожащую правую руку и попыталась найти ею его.

Я ощутила мимолётное тёплое прикосновение к краешкам пальцев.

— От меня хотели видеть лишь цветы, будь они прокляты! Неужели художник не имеет права рисовать ничего окроме смазливых образов!

— М-мне безумно жаль, что тебе пришлось делать… в-всё это.

— О, перестань, — с самоироничной улыбкой ответил Освальд. — Ты говоришь так, словно я не чёртовы картины рисовал, а проституцией занимался… Хотя ощущения порой были и почти такие. Но, так или иначе, у меня был выбор. Стать «благородным» бедным художником или «бесчестным» богатым… Истые творцы отвергли меня после того решения, что я принял.

— Я-я…. может и не являюсь настоящим художником, но… з-знай, что я бы не отвернулась от т-тебя… и не перестала бы считать за творческого деятеля.

Освальд приободрёно поднял на меня взгляд.

— Нет. Это ведь не так. Я о том, что ты ненастоящий художник, — с улыбкой он покачал головой. — Разве тобой не было тайно создано множество небольших творений?

— О-откуда, ты это знаешь?

— Когда мы соприкоснулись… часть твои воспоминаний рассказала об этом.

— Т-там есть то, о чём я могу не знать? — постаралась я вести себе «разумно», сопротивляясь подступающей неловкости.

— Нет, думаю, это лишь фрагменты того, что ты смогла оживить в своей памяти.

Над ушами пронёсся мягкий голос Серласа:

— Да, Карина, мы тоже видели различные обрывки твоих воспоминаний. Однако они не сразу были прояснены для нас, потому до сего момента мы не обсуждали их.

Остаётся надеяться, что к моим дорогим призрачным спутникам перейдут наименее постыдные эпизоды моей жизни.

Я вспомнила про кошмарный конфуз на уроке математики в детстве, и всё внутри меня содрогнулось.

— Л-ладно. Эм… Освальд, т-ты позволишь мне также задать

тебе один вопрос, который может быть болезненным?

— О, о чём же? — с беспечной усмешкой ответил художник.

— Т-твоя смерть… выглядела немного неопределённо. Как именно ты погиб?

Усмешка тут же слетела с лица Освальда. Его пурпурное сияние впитало в себя мрак.

— Разве холст не выписал это перед тобой? … — я вздрогнула, увидев, что глаза художника пропали, а остались передо мной пустые глазницы.

— П-прости, если т-ты не хочешь об этом говорить, то не нужно!

— Здесь почти не о чем рассказывать, — глаза Освальда, благо, вернулись, но выражали смятение. — Я… пытался поймать вдохновение, но случайно принял слишком много морфия… И перед смертью меня настигла сущая фантасмагория.

Губы мои не посмели озвучить напрашивающийся вопрос, и я в почтительном сочувствии промолчала.

— Право, это не так уж и важно, — продолжил Освальд, пытаясь восстановить на своём мерцающем лице прежнюю беспечность. — У нас есть куда более насущные вопросы, требующие решения. Например, о том, как поскорее убраться из этого проклятого дома.

Пронаблюдав за моим помрачневшим взглядом, побежавшим по сторонам, Освальд издал горький смешок.

— Белая дама — не единственная беда, которая может заявиться сюда. Дело и… в самом доме.

— Что это значит? — разрезал вопросительную тишину суровый голос Эйдена.

Словно что-то случилось со зданием от его вопроса, оно разразилось нервным грохотом. Все окружающие предметы пришли в движение и покатились к нам. Освальд взмыл к потолку, Элфио вновь залез под одежду, а Эйден притянул меня к себе, помогая избегать все нападающие в своём неуклюжем падении стулья, полки и картины. Некоторые объекты он отбивал рукой.

— Ох, нет, он опять за своё! — в безутешном негодовании вскричал Освальд. — Простите, я забыл предупредить, что этот дом как бы… с капризом. И прямо сейчас ему приспичило перенести нас в случайное место в лесу.

Осмысливая слова Освальда, я вдруг услышала протяжный гул и треск готовящегося обрушиться здания. Словно кто-то гигантский сейчас забрался на крышу и пытался её проломить.

— И, похоже, это место оказалось рядом с одним из наших врагов,— увядшим голосом констатировал художник.

Дверь, ведущая вниз

На нас посыпался песок с кусками потолка.

Эйден в первую очередь бросил взгляд на дверь, а я… на картины, брошенные в этом проклятом доме на произвол судьбы.

— О-Освальд, твои картины! — выкрикнула я художнику со сбивающимся дыханием. — М-может я могла бы… ? Мне бы стоило…?

— Нет, оставь их… — бесцветным голосом ответил Освальд. — Попытка вытащить даже одну из них сейчас доставит слишком много хлопот… Вам нужно самим спасаться!

Подавив в себе горький вздох, я кивнула новому призрачному другу.

Мы с Эйденом хотели ринуться к двери. Но тут испускающий пурпурный свет Освальд перегородил нам путь.

— Постойте на минутку! Если вы намереваетесь воспользоваться обычной дверью, чтобы сбежать отсюда, то настоятельно рекомендую вам этого не делать!!! Видите ли, у главного вдоха в данный момент расположился этот гигантский ящер… как там его… динозавр! А чёрный же ход нынче… не в очень пригодном состоянии.

— Есть ли ещё способы выбраться отсюда? — спросил Эйден, потянув руку в сторону одного из своих многочисленных оружий.

— В каждом подобном доме главный альтернативный вход и выход — это зеркала, — с тревогой сказал Освальд.

Из меня непроизвольно вырвался глухой вскрик. Он ведь это не всерьёз?!

— Зеркала?! — недоверчиво проговорил Эйден. — Разве не из них появляется белое чудовище?

— Именно так! И шансы натолкнуться в стеклянных вратах на Белую даму даже больше, чем здесь! Да, абсолютно согласен с мыслями, что написаны на лице у вас обоих — это смертоубийственно. Однако, спешу вас и обрадовать, и огорчить одновременно. В мо… в этом доме нет ни одного зеркала.

— Правда? — изумлённо отозвалась я . — Мне-то к-казалось о-они должны быть в каждом… заброшенном… — последнее слово вдруг показалось мне немыслимо неприличным. —… т-то есть в каждом подобном доме.

— Да, — кивнул Освальд. — При обычном порядке вещей. Но из-за непростого нрава этого домишки, ни одно из всаженных сюда зеркал не смогло уцелеть. В конце концов въедаться в различные места они могут, но спокойно после этого перемещаться в другие — нет.

Ох, и злилась же белая дама из-за этой оказии… Однако она нашла другой способ приходить сюда. И, похоже, он и станет нашим единственным выходом отсюда.

— П-постой! — вдруг вскрикнула я к своему собственному удивлению. — В прошлый раз другие души смогли помочь нам с Элфио вылететь из здания, когда рухнули стены и крыша. Может попробовать и сейчас также?

— Правда, а сейчас они готовы помочь в этом деле? — с сомнением спросил художник.

Я с надеждой перевела взгляд на браслет и талисман. Но ответом мне было напряжённое молчание. Внутри похолодело от нехорошего предчувствия.

Я услышала приглушённый едкий голос Сильвии рядом.

— Вынуждена разочаровать, но последний перелёт отнял у нас всех много сил. Более того, твоя призрачная ведьма и рыцарь также растратили силы на продолжительные задушевные беседы с тобой и между собой. Не слишком благоразумно с их стороны. — я с трудом сдержала злое фырканье на сухой смешок Сильвии, венчающий последнюю фразу.

— Прости, Карина, — раздался близ груди жалобный голос Корделии, услышав который, мне больше всего захотелось утешительно обнять девушку. — Мне так хотелось побольше поговорить с тобой и Серласом, я совсем не думала о последствиях!

— Это в первую очередь моя вина, — где-то над головой послышался опечаленный голос воина. — Я слишком беспечно отнёсся к нашему новому приливу сил и уговорил Корделию вовсю воспользоваться им. Я должен был поступить предусмотрительнее.

— Нет, не говори т-так, Серлас! И ты, п-пожалуйста, не сокрушайся, Корделия! — ответила я эмоциональней, чем рассчитывала. — Я была б-безумно рада, что смогла дольше вас слышать, отчётливей видеть и п-почувствовать большую близость! И если вам это доставило такое же большое удовольствие, то я… с-счастлива! — хотя последнее слово казалось более чем неуместным для всех нас, что-то во мне почувствовало, что оно было наиболее правильным.

Зловещий грохот, охвативший здание, усилился. Я с ужасом посмотрела на покрывающийся трещинами потолок, но всё же заставила себя с бравадой улыбнуться призрачным друзьям.

— Так что, ни о чём не переживайте! — помчавшись вместе с Эйденом к выходу из комнаты, выпалила я. — В этот раз я обязательно найду другой путь к спасению, обещаю!

Я услышала утробный вздох Серласа, полный неуверенности. Но в итоге он лишь тихо произнёс:

— Хорошо. И спасибо тебе, Карина.

Я почувствовала тепло и едва ощутимые касания, словно кто-то попытался обхватить меня в очень слабых, ускользающих объятиях. Причём не один.

— И всё-таки, прийти и к тебе и остаться рядом было одним из самых правильных моих решений, — с мечтательной тоской промолвила Корделия.

— Хорошо, заканчивайте уже ваш обмен приторными фразами да лаской, и позвольте нашей так называемой спасительнице вернуться к актуальным проблемам, — терпко произнесла Сильвия. — А то ваши излияния друг другу в любви станут последним, что она услышит.

Я распахнула дверь и вынырнула обратно в коридор. Или чем бы ни была эта просторная комната. Состояние её уже однако было плачевным, словно через неё пронеслась шайка бандитов, крушащих всё на своём пути.

Я окликнула злорадно ухмыляющегося Освальда, рассматривающего окружающий погром.

— Освальд, куда нам в итоге идти?

— Ах, да… — растерянно произнёс он, словно вовсе не был в эпицентре атаки бешеного динозавра и рушащегося дома. — В ванную. Надо повернуть левее и идти прямо, до самого конца стены.

— В в-ванную? — удивлённо переспросила я.

— Вы всё поймёте, когда окажетесь там… Скорее! — с этими словами силуэт Освальда растаял, став полупрозрачным облаком, и повёл нас в указанную комнату.

Потолок позади нас уже начал рушиться, и где-то со стороны него раздался парализующий душу голодный рёв.

Дверь в ванную предстала перед нами в столь разломанном состоянии, что почти являлась голым проёмом в глубину темноты. Эйден прошёл вперёд, осторожно придерживая меня за руку. Во мраке молочно-серого оттенка, я выловила очертания круглой мраморной ванны, украшенной драгоценными камнями и искусственными морскими ракушками (а может не не искусственными).

Изысканный резервуар был до краёв полон мглистой воды. Я озадаченно приблизилась к нему.

— Постой, — прошептал Эйден, и я инстинктивно остановила свою руку, потянувшуюся к водной глади. — Что-то здесь не так. Лучше пока…

Прежде чем друг успел договорить своё предупреждение, замершую воду внезапно разорвала стройная чёрная фигура, взметнувшая ко мне. Это была точно неона.Лик заявившегося к нам существа закрывал занавес змеящихся чёрно-зелёных волос. Сине-белая кожа поднимающихся рук отчётливо контрастировала с чернильной темнотой.

Мокрые ледяные пальцы сковали моё горло и с немыслимыми силами рванули в сторону воды. Бедный Элфио, которого чужие руки, вжали в мою шею и чуть не расплющили, смог лишь издать задушенный писк.

Перепугавшись куда больше за него, чем за себя, я взмахнула кулаками и приготовилась атаковать сырое чудовище. Однако Эйден сделал это гораздо быстрее меня. Стремительным ударом когтями он поразил водное нечто прямо по лицу, заставив монстра моментально отпрянуть. Несколько порезанных прядей грациозно упали с головы чудовища. Раскрылся вид на его снежного цвета, будто совершенно бескровное, лицо и поглощающие взглядом всё перед собой глаза. Влажные и сплошь чёрные, как два смоляных шара. И лишённые каких-либо чувств, кроме диковатой сосредоточенности. Эти глаза словно готовы были утопить нас всех в себе.

Потрясённая и зачарованная ими, я попыталась отдалиться от ванны, как тут существо схватило меня за оба запястья и вновь потянуло к себе.

— Нечиста, нечиста, нечиста… — вдруг затараторило оно, как бездумный верующий, читающий заученную молитву. Голос был женский. Тихий.

Эйден снова нанёс удар, на сей раз оставив глубокие красные полосы на лице у незнакомки. Она медленно, не выпуская моих рук, повернула голову в его сторону, как бы с неким удивлением.

— Нечист, совершенно не чист, абсолютно порочен, — тихо произнесла она, всмотревшись в него. Слова эти явно не понравились Эйдену. Он стремительно достал кинжал и вновь нацелился на жуткую водную стражницу. Мгновенно перестав держать меня за одно из запястий, она остановила новый несущийся к ней удар Эйдена. Её синеватая рука сковала его запястье, как и моё. Кинжал повис в кулаке мужчины и не дотягивался до кожи атакующей. Эйден попробовал вырваться со мной, и она потянулась в нашу сторону, продолжая удерживать хватку. Раздался плеск, и мне на лицо прилетело множество капель. Из воды выглянул рыбий хвост и последовал за атакующей.

— Р-русалка, т-ты русалка? — непонятно зачем вдруг обратилась я к ней.

Существо повернулось ко мне и впилась в лицо сосредоточенным и безэмоциональным взглядом. Вдруг всё её тело болезненно перекосило, словно русалке был нанесён невидимый удар в самую суть.

Исступлённо она рванула нас обоих вперёд и чуть не опрокинула в воду.

— Русалкой была в землях иных. Там, где меня так часто называли. — затараторила она. — Нечистых топить, а чистых благословлять обязалась. Теперь же здесь мой водоём, и в нём я еюзаперта здесь навечно.

Русалка с яростью и скорбью прорычала, словно произнесённые слова что-то вспороли в её нутре.

Она вновь потащила нас к воде. Эйден попробовал отбиться от неё свободной рукой, но русалка лишь изгибалась и покачивалась от его ударов, не разжимая наших запястий. Безжизненное лицо её уже было всё исполосано его когтями. В конце концов, выполз наружу и трясущийся от ужаса Элфио и попробовал укусить нападающую. Он глубоко вонзил клыки в её тонкую белую руку, схватившую меня. И так повис на ней, не встретив никакой должной реакции…

Внезапная вспышка пурпурного света привела нас всех в замешательство. Признаться, я уже почти было забыла про присутствие Освальда. Русалка сморщилась от яркости свечения и ослабила хваты на нас. Мы тут же воспользовались этим и вырвали руки. После этого я сорвала с русалки Элфио, у которого в зубах остались куски её мяса, и посадила его обратно на шею. Взглянув вновь на изувеченную нами водную стражницу, которая продолжала резвые движения, несмотря на то, что уже вся была в крови, я вдруг почувствовала себя странно. Меня наполнила не слишком объяснимая жалось и чувство неправильности происходящего. Но почему? Мы же просто защищаемся от очередного монстра, разве нет?

Однако, странно. На всех прочих монстров всё внутри меня реагировало с куда большим отторжением. Кажется, я в своей прошлой жизни к образам русалок относилась с симпатией. Всё-таки моей любимой сказкой в детстве была трагичная «Русалочка» Андерсена.

Мы с Эйденом отскочили от ванны, а русалка, злобно шипя и прожигая нас чёрным взглядом, погрузилась обратно в воду.

— П-постой, — вдруг выкрикнул мой голос напавшей, хоть я и не успела полностью осознать, что делаю. — Т-ты ведь не её порождение, так?! Т-ты не соглашалась подчиняться ей д-добровольно…

Русалка с отсутствующим выражением лица приподнялась из воды, устремляя взгляд на меня. В её тяжёлом и ошеломлённом молчании читалось очень многое.

Лёгкие словно наполнило льдом. От моих неловко выстраивающихся слов сейчас могло что-то решиться, я чувствовала это.

— В-Возможно, мы могли бы помочь т-тебе! С-спасти отнеё!

— Спасти… — что-то дрогнуло в её чёрных глазах. — Это то, чего ты желаешь? Но ты же боишься…

Меж тем, пока русалка была изрядно отвлечена нашим странным разговором, Эйден подкрался к ванной и занёс над головой морской девы кинжал. Беглым испуганным взглядом и нервным движением головы да груди я попросила его не спешить с этим. Эйден мрачно вздохнул, выражая своим хмурым взглядом слишком много вопросов. Но мою негласную просьбу всё же исполнил.

— Я-я не знаю точно, кто ты, — вновь обратилась я к русалке. — Кто все вы, подчиняющиесяей. Вы — мои враги. Но я вижу, что т-тебе больно в чём-то. В-возможно в том пути, что ты вольно или невольно выбрала… Я не уверена, что поступаю сейчас правильно. Но если у м-меня есть шанс, прекратить твои страдания, прояснить твою душу мирным способом, то я х-хотела бы им воспользоваться. Всё-таки я…

Где-то позади нас прогремел грохот обрушившейся крыши.

— Я-я — истинная хозяйка этого мира! — отчаянно выпалила я, так что, русалка отпрянула, будто её ударило невидимой волной.

— Истинная… истинная…! — русалка вдруг задрожала, проговаривая эти слова. Затем она вновь приподнялась над водой и вцепилась в меня взглядом. В котором что-то зажглось. Неистовое и почти нежное.

— Подойди же ко мне и прислони свои длани к моему лику, коли оно так, — жаждущим голосом потребовала русалка.

Я боязливо обернулась и, увидев летящий в сторону ванной комнаты комод, подбежала к водяной стражнице.

Она взволнованно приблизилась ко мне и вдруг обхватила за шею. Резко среагировавший Эйден, уже приготовился было вновь напасть на русалку. Но тут понял её нынешние намерения. Холодные пальцы водной стражницы теперь изучали мою шею… почти ласкали. Теряя естественный ритм дыхания, я приподняла ладони, откинув мокрые волосы с лица морской девы, и прикоснулась к её лицу. Безумно холодному, такому, от которого хотелось отпрянуть. Кончики пальцев начали быстро коченеть. Вздохнув, я склонилась ближе к русалке и погрузила свой взор в её бездонные чёрные глаза.

Они задрожали и начали менять цвет. За еле уловимые мгновения они стали похожи на два тёмно-зелёных кружочка топи. Я неожиданно поняла, что глаза русалки приобрели невероятное сходство с моими.

Озадаченная и смущённая, я слегка отдалилась от морской девы, и увидела, что на её лице появилось некое подобие румянца. Оно теперь смотрелось, как живое. И было красивым. Даже с глубокими царапинами, оставленными Эйденом.

Рёв динозавра раздался совсем рядом. Обернувшись, я в ужасе увидела его гигантскую морду, пытавшуюся пробить себе путь в узком дверном проёме. Эйден встал передо мной, направив острие длинного кинжала в сторону плотоядного ящера.

— Быстрее, нам нужно покинуть это место, — удивительно смягчившимся голосом произнесла русалка, протянув мне руку.

— Т-так ты больше не желаешь нашей смерти? — с подозрением спросила я.

— Я вспомнила свою истинную сущность, благодаря тебе, моя истинная создательница. Теперь мой долг служить лишь тебе.

— П-постой, что? — изумилась я, как будто ещё можно было чему-то удивляться в этой чокнутой ситуации и в этом мире вообще.

— Боюсь, прямо сейчас у нас нет времени на объяснения. Нам нужно сейчас же выбираться отсюда. Эта мраморная ёмкость ведёт под воду. Так мы сможем спастись. Ты же доверишься мне, создательница?

Ни в чём не уверенная, я кинула взгляд на проём. Рвущиеся из него когтистые лапы тираннозавра рвали воздух. Я услышала лязг, и в глаза бросился блестящий меч, всё ещё торчащий из нижней лапы динозавра и грызущий её.

— К-как именно ты хочешь помочь?

— Я ни за что не подведу тебя, создательница! Я проведу тебя и твоего маленького друга по подводному пути.

— Р-разве это не опасно? Т-ты в курсе, что в любом водном пространстве может появится гигантская а-акула? Из огня да в полымя!

— Я сделаю всё возможное, чтобы уберечь вас от любой опасности, — склонив голову, как в служебном кивке, ответила русалка.

— Похоже, у нас нет другого выхода, Ка, — подал голос Элфио. — Придётся снова искупаться. Д-думаю у меня получится задержать дыхание. Но ненадолго…

— Я сделаю это быстро, не волнуйтесь, — промолвила русалка.

— Л-ладно. И у меня получится задержать дыхание, но… — я замялась, посмотрев на друга из другого мира. — А к-как же Эйден?! У тебя не получится провести и его?

— Он — иноземец и никак не связан с тобой, — покачала головой русалка. — Врата и воды встретят его с большим сопротивлением и не позволят нам проплыть быстро.

Я почти яростно выдохнула. «Никак не связан». Здесь я бы поспорила. С ним я куда большую сейчас ощущаю связь, чем с этой непостоянной водной девой.

Элфио начал взволнованно дёргаться вокруг шеи, ожидая моего скорейшего решения.

— Нет! — порывисто выкрикнула я, развернувшись к Эйдену, которого словно совсем не заботила возникшая проблема. Он видел лишь ту, что ломилась через дверной проём. — М-мы же не можем так просто взять и бросить это здесь на съедение этому чудищу! Друзья так не поступают!

— Нет, Карина, это ни к чему! — вдруг заговорил Эйден и осторожно коснулся моей руки, даже не оборачиваясь. — Спасайтесь скорее! Я скоро, кажется, вернусь в свой мир. Так или иначе, справлюсь здесь сам. Тем более, что мне хорошо бы вернуть свой меч.

— Н-но…!

Что-то во мне вопреки здравому смыслу продолжало сомневаться, что это была хоть сколько-то оправдывающая себя идея вновь бежать от монстров этого мира без своего мрачного друга.

Поняв, что я всё ещё не двинулась с места, Эйден недовольно развернулся и толкнул меня к ванной. Русалка, как безмолвно сговорившись с ним, заключила меня в стискивающие объятия. Обширные синяки на левой руке вспомнили о своей боли. Однако было нечто столь трогательное и обворожительное в диковатых объятиях русалки, что мне вдруг совершенно расхотелось сопротивляться им. Напротив, захотелось прижать к себе крепче это странное водное создание. Которое сейчас стремилось к удовлетворению самой естественной и милой потребности живого существа — в ласке…

Какой-то осколок воспоминания кольнул меня внутри.

«Отстань. У меня нет настроения обнимать тебя».

Я неприязненно вздохнула, вспомнив эти жестоко обыденные слова. Сгоняя их, я мягко приобняла русалку в ответ, слыша в каждом её новом вдохе рождение более чистого и тёплого создания.

Стена рухнула перед тираннозавром, и он, изрыгая дикий рёв, смог полностью пролезть в развороченную ванную. Казалось, всё вокруг вот-вот начнёт трещать по швам от неистового движения гигантского тела ящера, сжатого в абсурдной для него тесноте.

— Ка, задерживай дыхание! — вскричал Элфио, обмотавшись вокруг моей шеи.

Едва любимец успел выкрикнуть эту команду, а я — последовать ей, как русалка молниеносно утянула нас под воду.

Холод воды вонзился в каждый участок кожи, и вся одежда с рюкзаком вновь обрела инородную тяжесть, став для меня путами. Однако русалка не выпускала меня из крепких оберегающих объятий и стремительно неслась куда-то наверх, сквозь давящую толщу воды.

Где-то позади всего смятения во мне заискрилось некоторое любопытство, и я попробовала ухватить зрением что-то из окружающего нас пространства.

В пузыристой тёмно-синей пелене порой мелькали кудрявые силуэты водорослей и крошечных рыбьих фигур.

Когда мы были уже совсем близко к поверхности, я почти поверила, что никаких новых проблем не появится.

Однако под нами проплыла гигантская тень.

Я забыла про необходимость не дышать, и в меня ворвался панический вдох.

Нос и горло выпили неимоверный объём горькой воды, от которых мне сдавило дыхательные пути. Я неистово загребла руками наверх. Мгновение, и русалка выпрыгнула со мной из воды, знаменуя освобождение от её стихии.

Я почти почувствовала себя резвым дельфином, прежде чем удариться о водную гладь. При первой возможности я ухватилась всеми конечностями за край берега и выпрыгнула на него. Элфио соскочил с шеи и упал рядом. Я поспешно глянула на него, чтобы убедиться, что любимец в порядке. Затем перевела взгляд на мечтательно улыбающуюся мне русалку, облокотившуюся о край берега. Она и не подозревала, о выглянувшем из воды остроконечном плавнике прямо позади неё.

Прежде чем я успела завопить, руки мои что было силы схватили русалку за локти, и рванули вперёд. Видно, из-за перевозбуждения мне прибавилось сил, и я смогла вытащить морскую деву на сушу.

Сразу же за этим нас накрыло волной, и мы заскользили обратно. Но тут вновь пришла помощь, откуда она меньше всего ожидалась. Моё скольжение остановил пурпурный барьер, упираясь ногами мне в ноги. Мои же разбросанные руки в свою очередь поймали съехавших Элфио и русалку.

Обрушившаяся на нас волна ушла. Я поползла вперёд, подальше от гигантского хищника, стараясь всё так же удерживать Элфио и русалку.

Непроизвольно обернувшись, я увидела, как акула разинула пасть и принялась крошить зубами, похожими на маленькие скалы, берег.

Я закинула Элфио себе за воротник мокрой рубашки и вскочила.

Русалка продолжала с отстранённой озадаченностью валяться на земле и смотреть лишь в мою сторону. Возможно, резкий переход на сушу сильно её дизориентировал. Да и общем она казалась весьма беспомощной в том, чтобы попробовать что-то предпринять. Не долго думая, я наклонилась и попробовала подхватить морскую деву на руки. Мышцы все разом напряглись, а левая рука тихо заныла, но в целом ноша была мне по силам. Пока что…

Прямо с русалкой на руках, сплошь мокрая и в этот раз даже обвитая водорослями, я погнала вперёд.

Где-то недалеко от затылка клацнули акульи зубы. В сущих миллиметрах от моих ног крошилась земля, пропуская воду вместе с совершенно неуместным здесь чудовищем.

Я бежала как можно быстрее, ощущая, как абсолютно каждый на мне предмет тянул вниз, к зубастой бездне, пахнущей разлагающимся океаном.

Потерянное дитя

Очень скоро я выдохлась и свалилась на землю. Русалка откатилась в сторону и тут словно наконец-то очнулась от чего-то. Глубоко вздохнув и выпрямив свой красивый голубо-зелёный хвост, яркий, как павлиний, она обратилась ко мне:

— Создательница, прости за моё крайне несвоевременное замешательство. И спасибо тебе от всего моего ожившего сердца за спасение. Ты не только вернула мне давно утерянное, но и даровала то, с чем я смогу сделать ранее невиданное для себя. Твои волшебные могущественные длани, создательница, наполнили меня силами. Которые увеличатся, если позволишь прикоснуться к ним вновь.

Кивком давая согласие, я приблизила ладони к лицу русалки, с которого всё так же сочилась вода и свисали водоросли. Морская дева чувственно приникла к моим рукам, нисколько не скрывая своего наслаждения от касания. Тело моё подогрелось от неизбежного смущения. Элфио удивлённо выглянул из-за плеча, не до конца понимая, что происходит.

Внезапно русалка поднялась с земли, и я поняла, что на смену вычурному хвосту ей пришли обычные человеческие бледные ноги. Она стояла передо мной обнажённой . Неким подобием одежды ей служили лишь водоросли, едва прикрывающие самые интересные части…

— Я чувствую приближение ещё некоторых монстров к нам, создательница, — вновь заговорила русалка. — Я должна попробовать отвести их от тебя. Но для того нам придётся разделиться.

— Я н-надеюсь, под «отвести» ты не имеешь в виду отдать себя в жертву?

— О, нет, не беспокойся, великодушная моя создательница, — ровным и мелодичным голосом отозвалась русалка, откинув брызгающиеся волосы за плечи. — Теперь, когда ты вдохнула в меня силы, ни у кого из них убить меня точно не получится. Я же попробую перехитрить монстров, направив по ложному пути.

— П-постой! П-прежде, чем мы разлучимся, ты не могла бы объяснить мне кое-что? У меня о-очень много вопросов…

— Конечно, создательница. Но нам нельзя оставаться здесь надолго, потому прошу, задавай вопросы быстро.

— С-колько мы можем позволить себе быть здесь?

— Не больше двадцати минут… А лучше пятнадцати.

— Х-хорошо… И-итак, во-первых, у тебя есть имя? Как мне вообще следует к тебе обращаться?

— Тебе не за чем переживать об этом, моя добрая создательница, — мне показалось её тёмно-зелёные глаза слегка расширились от моего вопроса. — У меня не было и нет имени. Ты всегда звала меня просто «русалкой». Потому я привыкла к этому обращению. Но она перестала использовать и его, даже когда производила некое подобие человеческой речи.

— Ох, л-ладно, но… всё же оставлять тебя без полноценного имени как-то неправильно. Е-если я предложу тебе какое-нибудь имя или прозвище, ты не откажешься от него?

— Конечно нет, создательница! Ты можешь звать меня, как захочешь!

— Тогда как насчёт…, — я на пару секунд задумалась и вымолвила первое пришедшее мне на ум имя. — Марина? Это имя связано с морем.

— О, я бы очень хотела однажды оказаться в море! — с возбуждением ответила русалка. — Но пока мне дано видеть и ощущать его лишь в моих снах… — на пару мгновений она прикрыла глаза. — Да, спасибо создательница. Мне очень нравится это имя. Я чувствую в нём... надежду.

— В-вот и славно. А т-теперь, Марина, объясни, пожалуйста, подробней почему я твоя «создательница»? Т-ты же не имеешь в виду, что я буквально создала тебя?

— Но так оно и есть, создательница, — прислонив руки к груди, задушевно ответила русалка. — Когда-то давно, одним порывом чистой мысли и мечты ты создала меня и нарекла русалкой. Но отчего-то мы разлучились и надолго потеряли друг друга. Я оказалась в зловонном угнетающем месте. В глубокой, вязкой, беспросветной луже, где я с каждым часом становилась единым целом с её грязью... То место, где она появилась и росла, было до основания пропитано духом ожесточения, корысти и обречённости. Он отравил мою сущность, сделав её злой и коварной. Я превратилась в тёмную силу, что наказывала грешных людей, посмевших прикоснуться к ней. Меж тем, невинным людям я обещала исполнения любых заветных желаний. Однако очень многие глупцы, так и не поняли, что среди них таковых не бывает и пришли ко мне… Так они и встретили свою скоропостижную гибель.

Но однажды ко мне пришла она…. — Марина вдруг схватилась за виски и затрясла головой. — Я не могу вспомнить нашу встречу в чётком виде. Всё раскалывается в памяти, когда я дохожу до этого момента. — она подняла на меня взгляд, полный запутанных чувств. — Однако, очевидно, она что-то сотворила со мной. Взрастила во мне монструозность и сделала своим бесчувственным стражем. Но ты вернула меня к моей истинной сути. Твоё касание развеяло в душе тьму, созданной потерей тебя и приумноженной ею.

— П-постой, — я глубоко вздохнула, пытаясь тщательно осмыслить всё сказанное. — Т-так ты говоришь, что мне удалось создать тебя одной силой мыслей?

— … Мыслей, желания и прикосновения, — звонко проговорила русалка.

Я непроизвольно опустила взгляд к своим рукам. Оказывается, они, это тело, эта голова с её бесконечно мечущимися мыслями умели по-настоящему творить. Что-то сложное и прекрасное.

Как бы меня не пытались некоторые в прошлом убедить совершенно в обратном.

— Я сотворила тебя, когда была полновластной хозяйкой этого мира? — спросила я, стараясь поддерживать у мыслей спокойный ровный ход.

— Полагаю, что так.

— А о-остальные… существа этого леса могут оказаться такими же моими «порождениями». То есть теми, кто п-потерял себя и меня, но могут вернуться к своей истинной ипостаси.

Русалка грустно нахмурилась и качнула головой:

— Я не уверена, создательница. Большинство этих монстров создала она, однако… облик, что они приняли явно не случаен. Она знает о тебе гораздо больше, чем ты думаешь. Она мучает тебя, испытывает всеми возможными способами и хочет заставить что-то понять через них всех….

Ежели вдруг кто-то из монстров вызовет в тебе что-то помимо ужаса, с жаждой и теплом среагирует на твой голос и, тем более, прикосновения, значит, перед тобой окажется твоё потерянное дитя.

Но, помни, создательница, не всякое дитя желает вернуться к своему родителю. Некоторые из них могли отвергнуть тебя по доброй воле. Потому, прошу, не иди на неоправданный риск.

Марина вдруг схватила меня за руку и встревоженно оглянулась.

— Тебе нужно бежать сейчас же, создательница! Позже будет гораздо тяжелей укрыться от них.

— Н-но куда мне бежать? — выпали из меня слова, в то время, как я уже начала присматриваться к направлению, которое казалось наименее жутким.

— Лишь к следующему заброшенному дому, иного пути нет. Дух художника укажет тебе обходной путь, который поможет миновать гигантского ящера…

Ах, да…. — русалка вдруг приставила ладони к моей одежде, и секундой позже я почувствовала блаженную сухость.

— Надеюсь, это поможет хоть немного облегчить твоё непростое путешествие, — мягко улыбнувшись, сказала Марина.

— Ох, ещё как п-поможет! — воскликнула я и осторожно приобняла русалку, стараясь вновь не намочить сильно одежду. — С-спасибо большое, Марина!

— Я всегда рада помочь тебе, создательница, — немного стушевавшись, ответила она и быстро отстранилась. — Теперь, прошу, поторопись!

Я мягким, поглаживающим движением прикоснулась к перстню на левой руке.

— Освальд, т-ты ведь сможешь указать мне другой путь к следующему дому?— я постаралась задать вопрос спокойно.

Услышав печальный вздох, я уж было приготовилась к отрицательному ответу.

— Дом Прорицания… да, я знаю примерно дорогу туда, — безрадостно пробормотал Освальд. — Ты готова вновь довериться мне?

— К-конечно! Но… О-Освальд, с тобой всё хорошо? Я же н-ничем не обидела тебя?

— Не говори ерунды! — вдруг вспылил он, чем напугал меня. Лицо наполнилось удушающим жаром. — Это я… !

— Ради всего святого! — вдруг окатил нас раздражением голос Сильвии. — Кончайте уже разглагольствовать! Вам ясным языком сказали поторапливаться! Потом будете устраивать свои задушевные беседы!

— Д-да, вы правы, — неловко ответила я. — Освальд, д-давай, веди меня!

Из перстня вылился пурпурный луч, тянущийся вперёд. Кивнув Марине на прощание и получив в ответ безумно воодушевляющую улыбку, я побежала за ним.

— Наш путь будет лежать к небольшой скале. Дом прорицания неподалёку от неё. — негромко произнёс Освальд.

То, что не сказано

Я неслась за фиолетовым лучом, почти не разбирая дороги, игнорируя втыкавшиеся в меня палки и колючки. Я чувствовала, будто пыталась не убежать, а угнаться за чем-то. Тем, что ранее казалось недостижимым, а нынче дразняще мелькало передо мной. То, что я собиралась схватить, невзирая на всю безмерную усталость.

— Карина, постой! — вдруг раздался взволнованный голос Освальда. — Необязательно настолько спешить. Тебе нужно до следующего дома добраться в целости.

«Моя создательница» — чем больше я повторяла и осмысляла эти простые и необычайно нежные слова Марины, тем больше была уверена, что готова попробовать устроить себе следующие злоключения. Более того, я готова была и осмелиться открыться новой интересной душе. А также принять то, что она хотела довериться мне. Оберегать меня и позволить оберегать себя…

Я выжила уже множество раз, когда могла запросто умереть. Я смогла породниться с кем-то и создать друзей, когда имела немало шансов завести новых недругов.

Во мне загорелся пьянящий задор, от которого тело и разум словно освободили меня от своего бремени и воспарили.

— Да, прости, я несколько увлеклась... нашим побегом от монстров, — бодро проговорила я. — Кстати, а ты чувствуешь их? Т-то есть их приближение?

— Да, отчасти… — рассеянно ответил Освальд. — И, предвосхищая твой следующий вопрос, отвечу на него: нет, мы ещё не оторвались от них достаточно далеко, чтобы расслабляться. — сказав это, художник раздражённо добавил. — И всё же мчатся сломя голову тоже нет нужды…

— Ох, л-ладно, извини, — ответила я, с глубокой досадой почувствовав возвращение прежней неуверенности в себе и в окружающем мире. Всё во мне отрезвело, напомнило, что я вовсе не была сильной, какой на пару минут себя возомнила.

— Скажи, а когда мы… нам можно б-будет остановиться для привала?

— Ещё нескоро, лучше ближе к скале.

— Много ли до неё идти?

— Около десяти вёрст…

— Ох, это будет длинный и нелёгкий путь, н-но, думаю, я справлюсь. С в-вами всеми уж точно. Спасибо, Освальд.

Долго не слыша ничего в ответ, я поначалу было испугалась, но тут раздалось мрачное бормотание.

— Тебе не за что пока меня благодарить…

— Н-ну что ты! Е-ещё как есть за что! И… О-Освальд, ты п-правда не обижен на меня? Извини, если это прозвучит бестактно, но ты в-выглядишь н-немного грустным с того момента, как мы сошли на берег…

— Нет, я обижен лишь на себя, — с тягучей горечью проговорил художник. — Но нам правда лучше потолковать об этом позже.

—Х-хорошо, как скажешь.

Признаться, от недоговорённости, висевшей между нами, в груди разлилось чувство неудовлетворённости и напряжения. Но мне нужно было набраться терпения. В конце концов, нельзя из человека принудительно вытягивать ответы. Даже если тебя снедает тревога за него. Даже если это должно пойти ему на пользу. Мне это более чем хорошо известно…

***

Собравшись с духом, я продолжила путь, следуя указаниям Освальда.

Очень скоро ноги начали ныть от усталости. Тело моё уже явно было на пределе своих сил и не понимало, почему оно обязано было ещё как-то функционировать. Пришлось время от времени делать остановки на пару минут и садиться на землю. Спутники мои тревожно молчали. Я пробовала по очереди обращаться к каждому из них, уточняя, всё ли у них в порядке, на что получала краткий и исчерпывающий утвердительный ответ. Тот, что шёл из уст Сильвии звучал, конечно, едко, но я была довольна, что она удостоила меня и тем.

Обычно разговорчивый Элфио и вовсе, как выяснилось, беспокойно задремал у меня под воротником. Мне очень хотелось разбудить его. Услышать его неунывающий голос, который взбодрил бы даже мои несчастные ноги, которым каждое новое движение приносило боль.

Я бесшумно вздохнула и заставила себя шевелиться дальше. Весь прежний запал истощился. Подавленное состояние Освальда продолжало меня беспокоить.

Возможно, он всё-таки сильно расстроился из-за того, что нам пришлось бросить все его творения в ненавистном ему месте. То, что картины перенеслись вслед за духом Освальда, безусловно, говорит о его глубокой связи с ними. Сокровенные материальные вещи, без которых он, возможно, так и не найдёт покоя…

Как и ты, Карина. Где теперь ценные для тебя вещи?

Незваная, будто абсолютно чужая мысль взорвалась во мне, убив последние остатки сил. Ноги подкосились, и тело полетело в землю. Но в последних сантиментах от почвы что-то удержало его. Пурпурный щит.

— Проклятье! — выкрик Освальда прогремел со странной интонацией. — Ты ведь совсем вымотана… Я-я должен попробовать помочь тебе!

Я слезла с парящего щита, и Освальд возник передо мной мерцающим силуэтом.

— Н-нет, О-Освальд, ты ничего не должен! — ошарашено выдавила я из себя, всё ещё оглушённая от непонятно чего, произошедшего ранее в моей голове. — Я-я в порядке! Я… сейчас в-встану и пойду.

— Нет, ты вся измучена! И мне невыносимо смотреть, как ты заставляешь себя идти в изнеможении. Я должен…! — Освальд негодующе вздохнул. Из его груди вырвалась мелодия плачущей арфы. Затем он несколько спокойнее продолжил. — Я хочу попытаться помочь…

— Т-ты уже помог, Освальд! И на б-большее у тебя нет сил.

— Но что-то же должно помочь увеличить их... — Освальд схватился за лоб. Беспокоясь за художника, я нерешительно приблизилась к нему. И тут он вновь взглянул на меня. Глаза его просияли.

— У меня появилась идея! Что ещё поможет мне влить в себя больше сил, как не проявление моей ипостаси! Мне нужно рисовать!

Внезапно воодушевление Освальда очень обнадёжило.

Я осторожно улыбнулась и вспомнила про свои недавние художества.

— Р-рисовать? Где именно? И чем именно? Т-тебе хотелось бы…?

— Где угодно и чем угодно, Карина! — возбуждённо перебил меня художник. — Разве у тебя не случались за время путешествия по лесу творческие порывы?

— В-вроде того, но… — я протянула Освальду серп. — Подойдёт ли такое?

Художник принял из моих рук импровизированный инструмент для рисования.

—Признаться, когда я подумал о том, на чём мне хотелось бы порисовать, то первое, что пришло в голову, было не тем, для чего подошла бы такая «кисть»… — во вспыхнувшей на миг улыбке Освальда промелькнуло озорство. Взгляд его резко отпрыгнул от меня и переместился к земле. — В-впрочем это не так уж важно. Пожалуй, не стоит об этом говорить сейчас. Эмм, сделаем остановку ещё минут на пять…

Внимательней осмотрев серп, Освальд скептично вздохнул, произвёл звуки расстроенных струн и погрузил лезвие в землю. Я немного отошла в сторону, не желая мешать, но всё же подглядывала за процессом. Мне довольно быстро удалось угадать первые рисунки. Отпечаток крупной мужской ноги, сначала голой, потом в ботинках. Затем над ними Освальд прорисовал крупную пятерню. Он нахмурился, оценив то, что процарапал, и начал пририсовывать рядом миниатюрный след женских ножек и кистей рук.

Освальд с некоторым задором обернулся ко мне. Его пурпурный свет приобрёл необыкновенно насыщенные тона. Он приглашающе улыбнулся мне, и я неуверенно подошла ближе.

Освальд принялся выцарапывать на почве тонкий изгиб шеи, мягкую форму головы и длинные, слегка вьющиеся пряди… Вообще-то мои волосы сейчас были скованы в растрепавшемся пучке, но Освальд решил мысленно дать им волю.

При всём несовершенстве материалов, играющих роль «холста» и «кисти», мой земляной портрет выходил красивым… Определённо, Освальд преображал местами мой облик, но смотреть на него было очень приятно.

Перейдя к нанесению контуров рук, художник почти сражу же прорисовал и некий предмет в них. Остроконечное лезвие серпа. Когда вся моя хрупкая фигура отобразилась на почве, я поняла, что вид у неё был слегка воинственный. Неподалёку Освальд потом нарисовал зловещий силуэт. Против которого и должно быть направлено оружие в моих руках.

Освальд на этом закончил необычную картину и прошёлся по ней шутливо-оценивающим взглядом.

— В-вышло чудесно, спасибо, — сказала я, не понимая, откуда вдруг взялось охватившее моё лицо и голос смущение. Не то, что я чувствовала часто в разговорах с кем-либо, а более пронзительное...

— Благодарю за добрые слова, — довольно улыбнувшись, отозвался Освальд. Любуясь его искренней и живой улыбкой, я почувствовала прилив тепла в груди. — Эм, как т-ты себя теперь чувствуешь? К тебе пришло б-больше сил?

— О, конечно. Думаю, я готов даже летать. В буквально смысле…

— М-Марина сказала, что п-почувствовала себя сильнее и когда я д-

дотронулась до неё… Тебе это может тоже помо-ч-чь?

У Освальда поначалу удивлённо расширились глаза. Но после они приобрели совсем иное выражение. Возбуждённое и какое-то надеющееся.

— О, мне это точно не помешает!

Я шагнула ещё ближе. И тут же в стыдливом испуге приподняла ладони: пространства между нами осталось чрезмерно мало. Я своей грудью почти врезалась в некое подобие торса друга. Желая избежать ещё большей невыносимой двусмысленности в своих движениях, я отвернулась, вздохнула и просто сделала первое, к чему звали разные чувства и инстинкты — обняла Освальда. Ощущение его изящного и тёплого тела то ускользало, то вновь возвращалось. Но потустороннее нежное дыхание, проплывающее над моей головой, не пропадало.

Не знаю, сколько мы так простояли. Беспокоясь, что наши странные объятия затянулись до неприличия, я отстранилась первой.

— Т-так лучше? — поспешила я устранить принимающее интимную тональность молчание между нами. — К т-тебе пришло больше сил?

— О, да… Я, определённо, что-то чувствую, — рассеянно ответил Освальд. — Почти как заново родился… Итак, ты готова к перелёту?

Я быстро удостоверилась у полусонного Элфио, не против ли он снова полетать. Получив положительный ответ, я кивнула Освальду.

Он тут же растаял, превратившись в ярко-лиловое облако и подплыл ко мне вплотную. В следующую секунду я почувствовала, что изнемогшие ноги оторвались от издевательски твёрдой земли. Волосы всколыхнулись, пощекотав шею. Я посмотрела наверх и увидела, что лечу навстречу чёрным древесным кронам.

Найдёт ли меня над ними наконец-то свет?

Некоторые листья и иголки, соприкасаясь со мной, остались в волосах. Я почувствовала дуновение холодноговетра и увидела, что мы вознеслись над лесом, прижимаясь к беспросветно пасмурному небу. Которое всё также застилала нескончаемая, сгущающаяся в своей устрашающей черноте туча.

Казалось, в любой момент она готовилась выстрелить разрушительной молнией, что начнёт основательно рвать этот многострадальный мир.

Я покрепче обхватила Элфио вокруг шеи и опустила взгляд вниз. Я постаралась расслабить тело, уже явно жаждущее полного покоя.

Мохнатые верхушки угрюмо сплочённых деревьев слегка качнулись, когда мы пролетали рядом.

Интересно, а прямо здесь способна ли она нас достать?

***

Когда случилось воссоединение моего тела с на удивление смягчившейся землёй, я готова была умереть от усталости. Однако первым делом от всей души поблагодарила Освальда.

Не раздеваясь и даже не снимая рюкзака, я свалилась животом на зелёный ковёр земли и следующие слова, говорила уже, засыпая.

— О-Освальд, мы сейчас у скалы?

— Нет, не совсем. Но теперь достаточно далеко находимся от монстров, чтобы немного успокоиться, — с некоторым сомнением произнёс Освальд.

— О-отлично, тогда я пока отдохну. А потом мы ещё п-поговорим.

— Да, конечно… — Освальд вдруг вновь подлетел ко мне вплотную. Его пурпурная размытая форма накрыла мои безвольно валяющиеся в траве руки.— Послушай, я должен извиниться перед тобой.

— О ч-чём ты? Тебе не за что извиняться, Освальд, — еле разбирая свои слова, пробормотала я. — Я должна только благодарить тебя.

— Если бы оно так было, но… то, что случилось в том проклятом доме… Я так увлёкся созерцанием его разрушения, что совсем забыл предупредить тебя о русалке.

— О, т-тебе не нужно об этом переживать. Всё ведь обошлось. Марина оказалась н-нашим другом. Я рада, что… смогла вернуть ей настоящую себя. — зевнув, я слабым голосом добавила. — Надеюсь, я и себе смогу в этом помочь…

— Да, конечно… но…! Тебе не стоит так просто спускать мне это с рук, это было неправильно! Ты могла… серьёзно пострадать из-за моей оплошности.

Где-то над нами я различила едкий женский смешок. Пытаясь игнорировать его, я приподняла руки и хотела ответить Освальду, но внезапно потеряла все слова, что готовилась произнести.

— И что хуже… — удручённо продолжил художник. — Когда она напала на вас, я должен был сразу броситься на помощь! Но я впал в какое-то оцепенение… Я вдруг засомневался, что сумею помочь. А ведь из нас четверых только я имел силы это сделать!

— Ох, О-Освальд, — я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно мягче. — П-прошу тебя, ни в чём себя не обвиняй. Что бы со мной ни случилось, от-тветственность за мою сохранность лежит на мне самой. Т-то, что вы способны сейчас так часто меня спасать я уже считаю за чудо...

— Мне бы не хотелось, чтобы ты брала на себя слишком многое, — после тяжёлой паузы ответил Освальд. — Посмотри на себя. Ты же не в силах сама о себе позаботиться...

—Чт-то?! — слова выскочили из меня, прежде чем я осознала опалившую меня во всех уголках души горечь. Она так неистово просилась наружу. Не будь перед ней непробиваемой решётки из робости, я бы ни за что не смогла её удержать. И сделала бы что-то… непостижимое. То, что я сказала, было лишь мягким отголоском этой горечи.

—З-знаешь что, О-Освальд! Да будет тебе известно, я начинала этот путь совсем одна! И тогда пережила столкновение с несколькими монстрами! Т-так что эт-то ты не бери слишком многое на себя! О-Особенно, когда едва меня знаешь! Я вовсе не такая немощная, какой кажусь! Я способна иногда защищать себя и заботиться о себе без посторонней помощи!

Освальд ошарашенно отпрянул, и его пурпурный свет больше не был со мной.

Я на секунду осмелилась поднять взгляд к его глазам и увидела в них что-то отчаянное, почти жалобное. Испугавшись всего увиденного, я зарыла голову в руки и обрубила путь к продолжению разговора:

— И-извини, я очень устала и хочу спать... Давай поговорим завтра.

Сказав это, я закрыла глаза, вымученно погасив весь мир перед собой, и приняла манерно спящую позу. Я даже как следует не проверила состояние Элфио, лишь коснулась его и убедилась, что он всё ещё крепко держался вокруг шеи. Вероятно, он уже вполне искренне спал.

Однако мой сон ещё не спешил приходить, ибо в этот момент во мне разверзлось воспоминание.

***

Моя жизнь была полна людей, которые слишком многого от меня хотели и требовали….

Ты совсем не стараешься!

Ты должна хорошо учиться!

Ты должна постоянно развиваться!

Ты должна быть умной!

Ты должна быть сильной!

Я должна быть правильной!

Но иногда я встречала людей, которые относились ко мне несколько по-иному. Более снисходительно. Потому что я была по умолчанию для них хрупким и немощным существом, не способным самостоятельно о себе позаботиться. И защитить себя. И суметь при должном усердии и выдержке всё или почти всё.

Я вспоминаю, что моё знакомство с дальними родственниками было не слишком радостным. Для всех них я была лишь милой маленькой девочкой. Которую не нужно было воспринимать серьёзно. В том числе её странные интересы.

Сила? Зачем тебе это? Ты же девочка, это совсем не женственно! И ты всё равно не сможешь этим по-настоящему обладать! Природой не дано.

Я не могу вспомнить, кто именно из них это говорил. Может, это был и не один человек. Но я никогда не забуду, как меня разозлили эти слова.

Как я была полна отчаянной решимости доказать их лживость.

Я ещё была наивна и невинна… Тогда я могла позволить себе оспорить чьё-то мнение, не боясь получить в ответ извержение яда и ненависти.

По лицу матери я видела, что она была не слишком довольна тем, что я посмела дерзко высказать несогласие с родственниками. Но внезапно она не стала пресекать мои слова и осталась в стороне.

Затем кто-то из взрослых мужчин в шутку предложил мне посостязаться с ним в армрестлинге, раз я была так уверена в своих силах. Очевидно, он просто шутил. Только вот я восприняла всё слишком серьёзно и приняла вызов.

Меня ждало мгновенное сокрушительное поражение. Не желая мириться стем, что произошло, я пробовала снова и снова вырвать победу. Но моё хрупкое сопротивление не способно было и на секунду задержать руку противника. После примерно десятого поражения меня оглушил хор хохота.

Я вспыхнула, кажется, не только в лице, но и во всём теле. Глаза начало щипать от подступающих слёз гнева, стыда и унижения. Меня разрывало адское желание убежать и спрятаться где-нибудь в самом тёмном уголке своей комнаты и заткнуть уши. И несмотря на это я вновь подняла руку для ещё одной бесплодной попытки сразиться с врагом. Но ответом был лишь новый взрыв хохота.

После этого что-то во мне окончательно сломалось, и ноги словно сами собой понесли меня прочь от всех этих гогочущих лиц. Я полноценно позволила себе расплакаться, лишь когда зарылась в одиночную темноту в своей комнате.

Это событие сделало со мной что-то по-настоящему странное. Я словно одновременно и пыталась убежать от него, и по-своему понять его.

Некоторые говорят, что поражения могут нас чему-то научить. Что с ними мы становимся мудрее. Однако поражение, что я потерпела в тот день, сделало со мной прямо противоположное.

Я разучилась понимать себя и свои реальные возможности. Прежде всего физические. И, совсем того не осознавая, постоянно пыталась доказать себе, всему миру что могу что-то большее. Несмотря на то, что я «всего лишь девочка».

Я совершала резкие и несбалансированные движения на физкультуре, когда носила что-то тяжёлое и где-то падала, отказывалась от помощи со стороны «сильного пола», пробовала даже одно время повторять странные трюки на силу и ловкость, что выделывали мальчишки на переменах.

Однако результатом того стала лишь сверхъестественная неуклюжесть да глубокая ненависть к себе и своим дохлым способностям. А также к тем, кто лишний раз словом или делом заставлял меня чувствовать себя слабым и беспомощным существом.

Каким я всегда и являлась…

Момент слабости

Воспоминание наконец отпустило меня, и я почувствовала себя измождённой. Я хотела поскорей нырнуть в объятия сна, но у меня никак не получалось это сделать. Я ворочалась, как червь, которого разрубили пополам. Червь, обе части которого продолжали двигаться сами по себе и искать друг друга.

Мне хотелось рыдать, иссушить всю себя через слёзы. Но я гордо и испуганно глотала их.

Освальд… Боже, зачем я это сказала! Как я теперь посмотрю ему в глаза после случившегося!

Я совершила непозволительное по отношению к человеку, который доверился мне, открылся и спас жизнь. Совсем не удивлюсь, если он теперь не захочет продолжать со мной путь. Возможно, он уже собирается уходить. Или уже ушёл… Возможно…

Беспокойное течение мыслей неожиданно оборвал манерно холодный голос, прозвучавший надо мной.

— Не помешаю ли в твоей бессонной возне?

Я сразу узнала Сильвию и бесшумно вздохнула. Похоже, притворятся спящей уже было бессмысленно. Я приподнялась, придерживая висевшего вокруг шеи спящего Элфио, и распахнула глаза: королева возникла в своём полноценном облике, окружённом зелёным туманом. Лицо её выглядело сейчас живым, хоть и было достаточно бледным. Больше никаких выглядывающих из-за разорванной кожи костей. Длинные чёрные волосы текли по плечам почти до пояса, а глаза сейчас напоминали маленькие лампы, испускающие изумрудный свет. Сильвия казалась очень утончённой и прочной одновременно, словно вся её фигура была сделана из мрамора.

Она действительно очень красива...

— В-Вам что-то нужно? — спросила я, пытаясь скрыть усталость и печаль.

Сильвия ненадолго отвернулась, изящно отбросив волосы назад. Затем вновь посмотрела на меня и тихо ответила:

— Нет, ничего важного. Однако у меня есть небольшое желание кое-что сказать. Если ты готова как следует меня выслушать. И должны образом оценить то, что я уделяю тебе время и даю совет.

— Д-да, конечно, — слабо произнесла я, хотя слова Сильвии и зажгли во мне интерес. — Я рада, что в-вы хотите поговорить со мной! К-какой бы ни была тема…

Королева, как готовящаяся к охоте сова, вдруг принялась пристально вглядываться в меня. Словно пыталась понять, где стоит искать подвох в моих словах.

— Признаться, ты меня удивила сегодня, — наконец степенно вымолвила она. — Причём, дважды. И не могу сказать, что удивление это было однозначно неприятным.

Я недоумевающе приподняла голову. Сильвия услышала мой немой вопрос.

— Я говорю о том, что ты сделала сегодня в доме Освальда, — невозмутимо сказала Сильвия. — Вернее, хотела сделать. Признаться, не ожидала, что ты с такой горячностью пожелаешь спасти его картины. Даже не знаю, стоило ли мне повздыхать от такой безнадёжно глупой затеи или… восхититься твоей отважной безрассудностью.

К лицу подкрался румянец. Я мысленно воспроизвела случившееся в Доме созидания и осознала, что со стороны мои действия взаправду могли выглядеть как минимум глупо. Но я была уверена в сказанном!

Возможно я смогу заставить Сильвию понять это?

— Творец всегда имеет о-особую связь со своими произведениями, — безрадостно произнесла я. — Безвозвратно потерять их почти так же больно, к-как лишиться детей! А для к-кого-то и точно также же!

— Глупое дитя, он потерял свои подлинные творения, ещё когда расстался с жизнью! Что толку было бы ему носить их призраки с собой здесь, когда эти картины создавались для мира живых и разумных? Или, наоборот, живых и безумных…

И потом, даже и будь в этом какой-то прок, почему тебя это так заботит? Ведь не твоей кистью созданы эти картины.

— Н-Но я знаю, что может испытывать Освальд, потеряв их! Я не хотела, чтобы ему пришлось через это проходить!

— Нелепо, — горько вздохнув, ответила Сильвия. — Освальд... мы потеряли всё, что у нас было. И бездну этой потери никак не восполнить крупицей подобия возвращённых нам дорогих вещей.

— М-может в-вы и правы, — с сожалением проговорила я, уперев взгляд в напитанную тьмой землю. — Но это могло быть для него хоть каким-то утешением.

Сильвия задумчиво помотала головой, прикрыв глаза. Но когда вновь открыла их, они горели выражением чего-то нового.

— Всё это весьма прискорбно, однако то, что ты сделала потом поразило меня сильнее. — королева слегка усмехнулась, и было в её усмешке что-то добродушное. — Твоя ссора с художником...Никак не ожидала, что в тебе вскипит гордость. Наш хилый зайчик всё-таки может кусаться, когда захочет.

— Я-я знаю, мне не стоило этого делать, — болезненно вздохнув, произнесла я.

— Но я не ругаю тебя, — промолвила Сильвия, и в её взгляде блеснула жестокость. — Ты в кои-то веки, сказала то, что действительно думаешь. Едва ли это может пойти тебе во вред.

Последние фразы королевы ужалили меня в грудь. Сглотнув ком напряжения, я промямлила следующее:

— Я-я обидела Освальда… а это то, чего мне хотелось меньше всего.

— А чего ты тогда хотела?

— Не знаю… наверное, просто показать, что я з-зла на его слова. Как жаль, что это нельзя сделать, не причинив боли.

Сильвия недовольно нахмурила брови.

— Странное же ты создание… Но послушай, — она вдруг зазвучала назидательно. — тебе не стоит стыдиться своей гордости. Не стоит стыдиться своего гнева. И даже лютой злобы. Что по-твоему делает тебя человеком?

— Не… не они. А совесть. И стыд.

— Может, ты и права. Но гордость — это то, что делает тебя личностью.

Личностью, значит… Но неужели проявление своей «личности» никак не может обойтись без конфликтов?

— В-всё равно я считаю, что должна извиниться перед Освальдом. Он не заслужил такого обращения.

Сильвия устало вздохнула, словно была учителем, который безуспешно пытался научить бестолкового ребёнка решать простейшую задачу.

— Поступай, как знаешь. Но в любом случае рекомендую отыскать в себе смелость как следует объяснить Освальду, что именно тебя ранило. Если не хочешь, чтобы он повторял того. Мужчины зачастую бывают очень несообразительными по тому, что нас, женщин, обижает.

Я задумчиво опустила голову, а когда вновь подняла её, Сильвии уже не было передо мной.

Однако мир вокруг не погрузился в темноту: меня окутывало мягкое разноцветное сияние. Присмотревшись, я поняла, что вокруг меня вырос защитный купол. Из жёлтого, красного и… пурпурного щита.

Я улыбнулась, обрадовавшись, что нашла подтверждение тому, что Освальд пока решил остаться со мной, несмотря на нашу ссору.

Внутри меня тут же прозвучало обещание завтра при первой возможности попросить у него прощения и преподнести какой-нибудь подарок для примирения.

С этими мыслями я смогла наконец-то погрузиться в сон и отдохнуть.

***

Меня окутали багряные сумерки. Я чувствовала ласкающее тепло в этом странном пространстве, создающем одновременно и ощущение тесноты, и простора. Ко мне бесшумно приблизилась затемнённая красивая женская фигура, и мне захотелось протянуть ей руку ещё до того, как я смогла разлить черты лица.

Малиновые кудри Февронии блестели, как рассветное зарево, а пленительная улыбка отдавала унынием. Она позволила мне приблизиться к ней и обнять, прижавшись к сердцу. Потом обняла в ответ, мягка обхватывая плечи. Я пыталась спрятать свои глаза, наполняющиеся влагой.

— Кровинушка моя! — тихо защебетала она. — Ты забыла про меня?

— Нет, как я м-могу забыть про тебя!

— Но у тебя, похоже, появилось много новых друзей… и хлопот с ними. Я тебе уже совсем не нужна.

—Неправда! Ты нужна! Всегда будешь нужна… Я…!Я обязательно верну тебя!

— А если вдруг передумаешь? — спросила она и крепче сжала меня.

— Ни з-за что.

— Карина, неужели ты хочешь спасти всех, кого можно?

— Не знаю… Наверное. Но тебя я точно спасу! Я о-очень... скучаю по тебе, — договорив, я подавила всхлип.

— Я тоже скучаю по тебе, — шёпотом произнесла она и вдруг, слегка отстранившись, поцеловала в лоб. — И я хочу вернуться, даже если вскоре ты больше не будешь рада моему возвращению, — пальцы её левой руки мягко накрыли мои губы, предугадав их намерение. — И прежде чем ты возразишь, позволь ещё кое-что сказать. Ты можешь попытаться спасти кого угодно. Однако спасение некоторых будет стоить очень дорого.

Настанет момент, когда тебе придётся самой назначить всему цену и решать, чего и сколько должно стоить будущее. И на случай, если мы больше не увидимся ни в какой форме, знай, я верю, ты сможешь отыскать своё.

Ты больше чем тот ад, который в себе носишь и находишь в других.

Чувствуя, что Феврония вот-вот исчезнет, я захотела удержать её, но

сжала лишь пустоту. В этой красивой тёмной комнате я осталась наедине со своими убегающими мыслями.

Феврония, я не знаю, как впустить в себя твою любовь и уверенность.

Как искать потерянное в бесконечных потёмках.

Но, похоже, поиски и борьба — это главное, то у меня есть.

***

Я проснулась, как только почувствовала отсутствие Элфио. Ещё совсем недавно я бы ни за что не подумала, что чьё-то постоянное присутствие вокруг шеи может стать настолько привычным.

Как только я встала, светящиеся защитные барьеры вокруг меня погасли — милые духи, увидев, что я теперь бодрствую, отправились на заслуженный отдых.

Я оказалась предоставлена самой себе в том числе в плане освещения и вытащила из многострадального рюкзака фонарик.

Ища любимца, я заодно осмотрела наше временное пристанище. Мы расположились у подножия холма на обросшем мхом месте. Поэтому здесь было так мягко. Я с напряжением взглянула наверх, пытаясь отыскать, куда тянулся холм, но зрению моему это не удавалось. Вероятно, где-то там, на его вершине, и находится та скала… Интересно, где же тогда стоит дом так называемой гадалки?

Я постаралась отбросить мысли о дальнейшем пути и тут заметила ползущего ко мне Элфио. В зубах он держал мышь. Мы сердечно поздоровались друг с другом. Убедившись, что у любимца всё в данный момент было в относительном порядке и спал он хорошо, я отошла к рюкзаку, чтобы заняться своим пропитанием. Элфио же отполз в сторону и жадно принялся за трапезу.

В поисках вариантов для своего завтрака, я вдруг почувствовала, что зубы мои нуждаются в срочной гигиене. Что было неудивительно, поскольку я не чистила их уже несколько дней.

Я совсем не подумала об этом моменте, когда собирала вещи в путь. Можно было попробовать, конечно, просто прополоскать рот водой, однако это сильно бы не помогло. К тому же, воду мне нужно было экономить, ведь её осталось совсем немного.

Мне вспомнилось, что в числе продуктов, которые я взяла с собой, был лимон. Лимонный сок мог помочь! Конечно, образцовой чистоты он моим зубам не обеспечит, но хоть как-то поможет. Тухлое дыхание уберёт так точно.

Выдавив себе в рот побольше лимонного сока, я несколько минут полоскала им зубы и горло. Довольная хоть каким-то исправлением ситуации, я немного помыла лицо и руки малой долей из оставшейся воды. И только потом вернулась к выбору завтрака. После вчерашних похождений и забегов, я была голодна, как волк, и чувствовала, что готова съесть весь сохранившийся запас еды и выпить несколько бутылок. Однако стоило поэкономить, поэтому я ограничилась банкой с сочным цыплёнком и яблоком. Силы мои после того окончательно восстановились. Я достала серп и подошла к ближайшему дереву, осмысливая идею, что пыталась всплыть во мне на поверхность.

Я осмотрела левую ладонь и давно затянувшиеся царапины на них, оставленные Эйденом. Мне повезло, что они так быстро перестали меня беспокоить. Похоже, мой мрачный друг очень постарался сделать их неглубокими, но хорошо кровоточащими.

Я срезала часть коры на дереве напротив себя, образовав относительно ровную поверхность. На которой можно было оставить послание. Дерево мне, конечно, за это спасибо не скажет, но и сильно пострадать от этого вроде не должно.

Я вновь посмотрела на свои рубцы и со следующим вдохом проглотила свою полудиковатую идею. Затем принялась расковыривать только заживающую рану. Кровавый ручеёк хлынул из неё в щедром объёме, и я поспешила воспользоваться им. Он превратился в краску для моего деревянного холста. Рядом с полученным рисунком я процарапала особенную надпись.

Спирта для обработки моего маленького самоповреждения больше не было. Единственным вариантом для меня осталось побрызгать на неё оставшимися каплями воды и приложить к кровоточащей ладони влажную вату, что я и сделала.

— Ка, у тебя всё хорошо? — приполз ко мне в какой-то момент полакомившийся Элфио. При виде моей окровавленной руки, о которой я второпях и неуклюже пыталась позаботиться, любимец напряжённо замер.

— В-всё в порядке, я п-просто… занималась творчеством! — взволнованно пробормотала я. — В процессе потребовались небольшие жертвы.

—Творчес-ство? Это как-то с-с-связано с Ос-с-вальдом? И тем, что вы вчера из-за чего-то поругались?

Ох, я правда надеялась, что любимец не услышит нас?

— Д-да, но ты не переживай! Я повела себя не слишком красиво с ним, и м-мой маленький подарок, надеюсь, придаст мне большей уверенности, когда я-я буду извиняться.

Я ожидала, что Элфио проявит свойственную ему пытливость и продолжит многое спрашивать о моих престранных делах и отношениях с духами. Но неожиданно он устало качнул головой и лишь тихо ответил.

— Хорошо, как с-с-кажешь, Ка.

— Э-Элфио ты сам как себя чувствуешь? Вчера ты выглядел очень… измотанным.

— Всё отлично, Ка, просто… наши последние приключения выдались очень бурными и происходили слишком быстро. Прежде, чем мы отправимся к новой опасности, хотелось бы передохнуть подольше.

Я сочувствующе вздохнула, поняв, что последние два похождения вымотали и меня. Я сама не против устроить продолжительный привал. И в процессе завалиться спать без задних ног часов на двенадцать как минимум. Однако неизвестно, насколько нам позволят это враги. И лично меня ещё ждал долгий и подробный разговор с Освальдом об очень многом.

— Да, я понимаю… Прости, что нам пришлось за столь короткое время кидаться из одного места в другое. Надеюсь, в этот раз у нас п-получится перевести дух подольше. А-а если нет… ну н-нам осталось же всего два Дома покорить.

— А что будет пос-с-с-ле, Ка? Ты знаешь об этом?

— Я-я думаю, что п-после того текущая ситуация так или иначе прояснится для меня. И в-возможно, мы почувствуем себя сильнее! К-кстати, Элфио, ты сам не вспоминал ничего нового в последнее время?

— Нет, пока что ничего ос-с-собенного. Только размытые образы.

Возможно, любимец вспомнил что-то, но увиденное настолько его испугало, что он пока не хочет об этом рассказывать.

— Ка, лучше с-скажи мне вот что, — Элфио опоясал мои ноги. Я подумала, что он захотел, как обычно, всползти по ним. Но змей так и остался на месте, смотря на меня снизу вверх. — Когда ты вспомнишь обо всём и… разберёшься с белой дамой, что ты будешь делать?

— Т-Ты же знаешь, первым делом я собираюсь вернуть к жизни Феронию и Белоснежку…

— Да, а что будет потом? Ты… покинешь всех нас, Ка?

Я изумлённо открыла глаза, теряясь в сотнях слов, что хотели вылететь из меня.

— Да, я слышал, о чём вы вчера говорили с Серласом и Ко, — Элфио опечалено опустил головку, и у меня защемило сердце. — Ты действительно собираешься вернуться домой?

—Э-Элфио! П-Прости меня! Я бы очень хотела остаться… с тобой, со всеми вами. Но не знаю, смогу ли.

Элфио прополз вокруг моих ног в непонятном жесте.

— Да, я понимаю, Ка. Из-звини, мне не стоило задавать этот вопрос. Ведь ответ на него и так очевиден. Само самой ты не можешь навсегда остаться здесь с нами в этом страшном месте… У всех у нас есть дом, который мы не выбирали. И в который нам так или иначе придётся однажды вернуться. Я… не хочу винить тебя в том, что ты решила уйти. Не хочу вынуждать тебя поступать иначе.

Я чувствовала жажду ответить кое-что. А именно то, что ещё ничего не решила. Но почему-то не смогла это сказать.

Дом… это слово стало слишком многозначным и неопределённым для меня. Но какая-та его ипостась, наверное, ещё ждёт меня за пределами этого мира

— Э-Элфио я… что бы ни случилось, я очень постараюсь, не уходить не попрощавшись. В том числе с тобой. — с этими словами я взяла любимца на руки и, подняв, поцеловала в макушку. Поцелуй вышел едва ощутимым. Однако Элфио содрогнулся от него, словно от электрического разряда.

— Д-да, спасибо, Ка. Я… очень ценю твою заботу.

Элфио, однако, всё ещё выглядел удручённым.

Желая взбодрить его, а заодно и как-нибудь интересно скоротать время до «пробуждения» Освальда, Серласа и Корделии, я предложила любимцу поиграть во что-нибудь.

Примирение

Сначала мы играли в прятки. Поскольку мы договорились ограничить игровую территорию радиусом в пять метров, Элфио имел больше возможностей где-нибудь притаиться. Потому «водой» стала я. Несколько раз любимец прятался на ветках нижних деревьев откуда выпрашивал его снять. К счастью, они располагались достаточно низко, чтобы даже для меня это было посильной задачей без необходимости взбираться наверх. Одна мысль о лазанье по деревьям наводила ужас. Мои далёкие обезьяньи предки были бы этим возмущены, но я ни за что не собиралась даже пробовать подобный вид природного спорта. Я порой с трудом стою на родной-то земле. Если начну ещё метиться куда-то ввысь, то преждевременный летальный исход мне гарантирован.

Я смогла достать Элфио без новых сюрпризов от моей неуклюжести. Перед тем, как осуществить задуманное, я как кстати вспомнила наставления Эйдена и постаралась сделать всё вдумчиво и нерасторопно. Левая рука и нога упёрлись в ствол для опоры, а правая рука спокойно вытянулась и достала любимца. Слаженная командная работа моих конечностей. Несколько необычные и приятные ощущения.

Затем Элфио осуществил весьма оригинальную затею — спрятался в рюкзаке. Искала я его не меньше получаса. И обнаружила, поняв, что рюкзак лежит не в том положении, в каком я его оставляла. В четвёртый же раз Элфио попробовал замаскироваться среди ярких желтоватых грибов. Они определённо не являлись лисичками, потому я быстро отринула мысль о том, чтобы их продегустировать.

После нашей игры любимец заметно воспрянул духом и предложил следующую игру.

— Ка! Когда-то я с-с-слышал, что вы, люди, любите играть в одну немного опасную, но очень интересную игру. В ней игроки должны выбрать один вариант из двух: скажут ли они правду о себе или сделают ли что-то, о чём их попросят.

— П-похоже на «Правду или действие». О-н-на вроде не опасна, если играть в неё в надёжной компании. Обычно в эту игру играют большими группами. Н-но мы можем вполне сделать это и вдвоём.

— Чудно, Ка! Тогда давай начнём с меня, если ты не против.

— Я вовсе не против, — сказала я, испытав облегчение. К подобного рода рискованной игре мне, определённо, надо было хоть немного подготовиться. — Итак, Элфио, выбирай: правда или действие.

— Действие! Давай, Ка, придумай, что-нибудь забавное!

— Ну ладно… эмм… Элфио, помнишь, когда я при первой встрече помогла тебе добыть те кровавые ягоды, ты очень славно пританцовывал при их поедании? Можешь повторить эти движения?

— Вот так? — спросил любимец и забавно задёргался, как взволнованная пружина. От умиления мне даже захотелось его немного потискать. Вот уж не думала, что некоторые змеи могут быть так очаровательны.

— Это было очень легко, Ка, — с лёгким неудовлетворением ответил любимец, закончив танец. — В следующий раз придумай что-нибудь поинтерес-с-сней. А теперь твой черёд.

— Хорошо… Я выбираю… п-правду!

— Ладно, с-с-скажи, Ка… бывало ли в прошлой жизни ты кого-то хотела заставить страдать?

— О-о чём это ты Элфио? — вдруг с подскочившей нервозностью спросила я.— Я наоборот всегда старалась избежать этого во что бы то ни стало. Страданий других людей из-за меня я имею в виду...

В голове внезапно вспыхнула колкая боль. Я зажмурилась, и в этот момент какая-то лихорадочная мысль пронеслась во мне.

Думаешь, у тебя это получилось?

— Так твой ответ «нет»? — пытливо всматриваясь в меня, спросил Элфио.

— К-Конечно. Скорее всего я причиняла боль р-разным людям в течении жизни. Но делала это н-ненамеренно!

— Близ-зким ты тоже причиняла боль, Ка? — с особым нажимом спросил любимец.

— Вероятно...

— Хорошо. Считай, что удовлетворила моё любопытство. Теперь мой ход. Я снова выбираю действие.

— С-сейчас я что-нибудь придумаю… Итак…

Я подумала о том, что бы очень хотела заставить любимца сделать, но что мне до сей поры не позволяла скромность. Коварно улыбнувшись, я посмотрела на рукав свой тёмной рубашки и аккуратно оторвала небольшую полосу ткани.

Змей смотрел на мои действия с некоторой опаской.

— Элфио, твоя задача в том, чтобы разрешить мне кое-что проделать сейчас над тобой, — с шаловливым задором произнесла я. После того я обвязала оторванную ткань вокруг головки Элфио в форме маленького бантика. Получилось чертовски прелестно!

Я умилённо захихикала, а Элфио протестующе замотал головой.

— Ай, Ка, что это такое?! Мне не нравится! Сними это с меня!

— Но ты такой милашка в этом! — запрыгав от восторга, проворковала я.

— Ка, это слишком странно! Убери пожалуйста!

Любовь и какой-то садизм взыграли во мне одновременно: мне не хотелось исполнять просьбу друга. Но тут я услышала в себе голос разума: нехорошо было так потешаться над любимцем. Он не игрушка, которую можно тискать и одевать как моей извращённой душонке угодно.

Сделав над собой усилие, я освободила Элфио от чёрного бантика. Он облегчённо встряхнулся после этого. А потом я засыпала его мягкими извиняющими поцелуями. На том мы окончательно помирились.

— Итак, продолжаем играть? — спросила я.

— Конечно. Твой выбор?

—…С-снова правда.

— Ну хорошо… Ка, часто ли тебе приходилось врать в жизни?

— Не з-знаю. Возможно? Но, наверняка, я это делала и неосознанно.

— Как и причиняла боль другим? — на лице Элфио мелькнуло странное недовольство.

— Д-да, наверное.

— Но я одно не пойму. Раз-з ты иногда не понимала, что врала, то может ли это вообще являться ложью?

— Думаю, да. Часто я не успевала полностью о-обдумать свой ответ. Слишком торопилась отвечать с-собеседникам. Опасалась, что им не понравится долго ждать ответа от меня.

Кроме того, я… я…

Часто обманывала сама себя.

Я стряхнула резанувшую меня мысль, и вместо неё ответила:

—… я могла путаться в собственных чувствах.

—Понятно, — неожиданно сухо проговорил Элфио. — Снова мой ход. Действие.

— Ты не и-изменяешь себе, — попыталась пошутить я. — Даже не знаю, что ещё попросить тебя с-сделать. Моё воо-ображение совсем истощилось…

— Ну, тогда попробуй приказать мне сделать первое, что придёт тебе в голову.

— Р-раз ты так просишь, то… укуси меня.

— Ч-что?

— Т-ты ведь сказал озвучить первое, что пришло мне в голову. Вот оно.

—С-с-странные у тебя первые мысли, Ка.

— Они зачастую такие.

— Так игра может вправду стать опасной, Ка. Не хочется тебя кусать. Ты без того вс-ся в синяках и с-с-садинах.

— М-можешь попробовать укусить меня легонько. Не думаю что это мне сильно навредит.

— Ладно… Я попробую.

Элфио заполз мне под левую штанину. Вскоре в области лодыжки я почувствовала слегка колющий щипок. Любимец выполз с довольным видом, словно ему удалось проделать невероятно тонкую работу. Похоже, в процессе выполнения своего действия он загорелся каким-то азартом.

— Вот и всё. Ну как, было больно?

— Нисколько. Т-ты молодец, умеешь орудовать своими зубами по-всякому. Д-даже я бы так не смогла, хотя мои зубы почти совсем не острые…

— Но у меня они и меньше, Ка… Не забывай про свой ход!

— Ах да… Правда! Я снова выбираю её.

— Сейчас я заставлю тебя пожалеть об этом, — очевидно Элфио сказал это, играючи, но выражение его мордочки было слишком серьёзным. — Ка, как думаешь, ты кого-нибудь убивала... в прошлой жизни?

До абсурдности неуместный и жуткий вопрос Элфио прогремел, как уроненная металлическая посуда в безмолвной комнате.

Я застыла. А потом мои губы сформировали полуулыбку.

— Э-Элфио, это шутка? Р-разумеется, я никогда никого не….!

Но договорить мне не дала адская боль, внезапно извергнувшаяся во всём пространстве головы. Наружу вырвался мой короткий сдавленный крик.

Проглоченная рассеянным образом воспоминания я что-то увидела.

Что-то очень тревожное.

Я пытаюсь посмотреть вперёд и выдавить из себя какую-ту мысль.

Ту, которая станет хотя бы слабейшим светочем в хаосе противоречивых чувств.

Я не хотела этого.

Я просто хотела, чтобы всё закончилось.

Почему всё не может остановиться хоть ненадолго?!

Почему продолжает идти вперёд?

— Ка, с тобой всё хорошо? Ты что-то вспомнила? — с любопытством спросил любимец.

Я болезненно и изумлённо вытаращила глаза на него.

Элфио испуганно дёрнулся, словно увидел готовящееся напасть на него животное.

Я изо всех сил тряхнула головой и попыталась успокоиться. Нужно было изгнать эти расплывчатые безумные образы, охватившие меня. Это больше похоже на дьявольское наваждение, а не контакт с прошлым.

— Н-ет, всё в-в порядке! П-просто твой вопрос несколько шокировал меня, Элфио… Неужели я по-твоему п-похожа на того, кто мог кого-то убить?

— Смотря с-с-с какими целями, Ка. И знаешь…

Но Элфио прервал встревоженный мужской голос, раздавшийся надо мной.

— Что здесь происходит? Карина, с тобой всё в порядке? Я слышал твой крик...

Это был Серлас, окутавший меня своим жёлтым сиянием. Растроганная его беспокойством я повернулась к нему и поспешила ответить:

— В-всё хорошо, прости, что разбудила. Я п-просто… перевозбудилась, играя с Элфио.

— Ты выглядишь напуганной…

— Я т-так выгляжу, наверное, большую часть времени, — самоиронично усмехнулась я. — Не стоит из-за этого переживать.

— Во что же вы играли? — нахмурившись, спросил Серлас.

— В кое-что о-очень занимательное, — ответил за меня любимец, озорно блеснув глазками. — Тебе и остальным духам тоже стоит как-нибудь сыграть в это с Ка, если хотите узнать друг друга с неожиданных сторон.

—Пожалуй, воздержусь от этого на ближайшее время, — неодобрительно произнёс Серлас и перестал смотреть на Элфио, всецело обратив взгляд лишь на меня. — Тебе следует побольше отдохнуть. Нам нужно будет скоро вновь выдвигаться в путь.

— Я к-как раз и отдыхала сейчас вроде как, — с неловкой улыбкой сказала я.

—Хорошо… Но, возможно, теперь стоит сделать это в тишине и покое.

— Да, наверное… Серлас, т-ты ведь не сочтёшь неблагоразумным, если мы с Освальдом перед дорогой поговорим кое о чём? И, вероятно, разговор будет долгим. Н-но очень нужным!

— Да, конечно, ещё один разговор с Освальдом необходим. Полагаю, он тоже скоро должен пробудиться. К слову о нём…

— Д-да? Т-ты хочешь спросить о чём-то? — робко проговорила я, догадываясь, о чём сейчас скажет Серлас.

— Я слышал, что вы повздорили. Но не совсем понял причину ссоры… А мне бы хотелось знать, что именно так расстроило тебя. Ты можешь это объяснить?

Я взглянула в сторону Элфио, однако любимец уже отполз, либо не заинтересованный в продолжении нашего с Серласом разговора, либо не желающий ему мешать.

— Т-тебе показалось глупым то, что ты услышал? — сконфуженно спросила я. — Нет, я не выношу суждений о том, чего не понимаю…

— Я б-безмерно благодарна тебе за это! Причину моего г-гнева будет не так просто объяснить, но я попытаюсь… — вздохнув, я сделала паузу, попыталась успокоиться и сосредоточиться. — Я знаю, Освальд вовсе не хотел меня обидеть. Но те слова, что о-он сказал… заставили меня почувствовать себя жалкой и беспомощной. Мне невыносима мысль о том, что я в чём-либо не могу позаботиться о себе сама. Что я не могу защитить себя. Что я не способна быть сильной. У меня нет преувеличенного мнения о себя. Я знаю, что я существо совсем не волевое, но… Слышать это от других особенно тошно!

— Но разве ты обязана быть сильной? — задумчиво ответил Селас. — Порядочные мужи всегда должны защищать женщин. А женщинам не полагается стыдиться того...

— Я знаю. Я всё это слышала множество раз… Ну, первое так точно. Н-но, С-Серлас… хрупкость, чувствительность, «женственность» — это не всегда то, за что нас любят, а тем более у-уважают. Это словно считают и правильным и каким-то аморальным одновременно, тем, чего стоит стыдиться, и что естественно.

Хотя я говорила о неприятии мужчин, в голове моей наиболее чётко в этот момент почему-то рисовался женский образ. Может осуждал он меня в чём-то конкретном, другом, но как будто и во всём, что было в мире плохого…

Я не плакала. Однако голос мой постоянно срывался, отчего каждое слово звучало, как рыдание.

Серлас долго молчал. Потом приблизился ко мне, накрыв тёплым жёлтым сиянием и протянул руку, будто хотел дотянуться до меня и… вероятно, ободрить как-то.

Но рука его внезапно сошла с намеченного пути и он, замявшись, отвернулся.

— Кажется, я теперь понимаю больше… Послушай, я не могу говорить за всех мужчин, однако … не считаю, что ты заслуживаешь презрения или какого-либо пренебрежения, потому что ты женщина… потому что мы с тобой разные, и ты вынуждена просить помощи чаще, чем я. Ведь это не оттого, что твоя жизнь легче или менее благородна. А оттого, что она, наоборот, сложнее.

— С-сложнее? Серлас, ты правда так думаешь? До всего этого я вела обыденную мирную жизнь. А ты постоянно воевал, рисковал жизнью и пытался защитить свои земли… Очевидно, что вовсе не моя жизнь была сложнее. Едва ли она идёт хоть в какое-то сравнение с твоей.

— Думаю, ты тоже вела свою войну. Но в отличие меня не была обучена сражаться и не имела оружия. Поэтому, я считаю, что тебе было тяжелее, чем мне.

— Н-не знаю, … сравнивать наши испытания и лишения, наверное, неправильно.

— Возможно. В каждом из нас есть своя сила и слабость. Я скажу это не как воин, но как носитель своей веры: слабость — это то, из чего может родиться сила. Твой путь к ней может быть более тернист, но оттого он не менее ценен.

Я хочу сказать… слабость это и то, что может делать тебя тобой.

—С-спасибо, Серлас. Хах, надо же ты говоришь почти, как современный психолог.

— Как кто?

— Это… особого рода «лекарь» в мире, откуда я родом. Его цель — лечить души. От здорового духа может прийти здоровое тело...

— У нас порой шаманы занимались чем-то подобным. До того, как пришла эпоха христианства...

—Серлас, ты ведь х-хотел вернуть всё, как было раньше?

— Да. Но если бы и мог, разве был бы в этом какой-то толк? Время постоянно меняется. И удел каждого живого, и сильного, и слабого, меняться вместе с ним.

—Наверное, — вздохнув, ответила я. — Но при этом мы должны оставаться верными себе. Ты так не считаешь?

— Я всегда стремился хранить верность принципам, которым служил.

— Я о д-другом… С-Серлас ты не д-должен...

Но важные слова, которые уже готовы были неуклюже выпорхнуть из меня внезапно были прерваны возбуждённым возгласом Элфио. Любимец поспешить сообщить мне о том, что Освальд проснулся.

— Ты ведь очень хотела поскорей поговорить с ним, не так ли, Ка? — решительно протараторил он.

— Да, я рада, что могу теперь с ним поговорить, но… — я почувствовала почти острую неудовлетворённость от того, что моё внимание слишком резко отвели от друга-воителя. — Я не договорила с Серласом...

— Ничего, всё основной важности мы уже обсудили. Теперь тебе нужно поговорить с Освальдом.

— Х-хорошо. Но если что, я готова буду снова поговорить. О чём угодно, Серлас!

— Спасибо…

Жёлтое сияние быстро растворилось, постепенно уступив место расцветающему пурпурному.

Глубоко вздохнув, я постаралась собрать воедино слова, которые в первую очередь должна была сказать Освальду.

— П-прости меня пожалуйста, я была неправа! Я п-просто вспылила! Я не хотела тебя обидеть.

Я опустила голову, стыдясь посмотреть Освальду в лицо. Но тут увидела под пурпурной дымкой приглашающе протянутые ко мне полупрозрачные кисти рук. Изящные и гибкие на вид.

— Эм, Карина, всё в порядке, я вовсе не в обиде! Не сокрушайся так.

— я приподняла взгляд, и он натолкнулся на серые, как родники, проникновенные глаза Освальда. На губах его подёргивалась улыбка. — Я… не то, чтобы намеревался вас подслушивать, но так уж вышло, что услышал

твой разговор с Серласом. И я сожалею… мне очень жаль, что я столь сильно ранил твои чувства и прошу простить меня! Я совсем не подумал о том, как жестоко прозвучали мои слова… А ведь в моё время считалось, что любых женщин должно располагать к нам, когда мы называем их прекрасными и хрупкими созданиями… Это было ужасно недальновидно с моей стороны!

— Я в-всё же чувствую себя виноватой! Я не должна была так бурно реагировать. Мне стоило сдержаться.

— Может, нам обоим стоило. Но послушай, искренность всё же порой сближает лучше вежливости и терпения. Теперь, полагаю, мы… лучше понимаем друг друга.

— Д-да, спасибо, Освальд. И всё же п-позволь мне сделать кое-какой жест примирения. Т-творческий. Следуй за мной.

С этими словами я повела Освальда к дереву, ставшего жертвой моих художеств. Мне показалось, его прекрасные серые глаза засветились сильнее, когда он увидел бардовое солнце, нарисованное уже запёкшейся кровью. А рядом была сердечно процарапана надпись:

Amicitia est sol vitae.

Дружба — это свет жизни.

— Это… — Освальд с оттенком смущения на лице развернулся обратно ко мне. —… весьма оригинальный способ попросить прощения. И мне он, определённо, по нраву! Спасибо, Карина.

— Я очень р-рада, что тебе понравилось!

— Однако эта краска… Откуда ты её взяла? Неужели… — Освальд встревоженно взглянул на мои руки, и хотя я тут же попыталась спрятать свежий рубец, заметил его. Улыбка погасла на его лице.

— Это пустяк, п-правда! — поспешила сказать я, чтобы успокоить друга. — П-просто царапина, она мне никак не повредит! И потом… искусство требует жертв. Ты же можешь это понять!

— Ладно, как скажешь… — поджав губы, ответил Освальд. — Но пожалуйста в следующий раз лучше не иди на подобные меры просто ради того, чтобы извиниться перед кем-то.

— Х-хорошо, хорошо… Ты не против, если мы ещё к-кое что обсудим?

То, что хочется забыть

Перейдя к более спокойному и оптимистичному настрою, мы с Освальдом вновь заговорили о продолжении пути. К сожалению, как бы того нам всем ни хотелось, ещё одну ночь отдыха на одном месте мы не могли себе позволить, что было понятно и без лишних разъяснений.

Несмотря на попутные треволнения, я чувствовала себя в целом отдохнувшей после устроенного привала и игр с Элфио, так что готова была двигаться дальше. Освальд поддержал эту идею, хоть и без энтузиазма. Его очевидное беспокойство обо мне было приятно. Но в то же время вызывало напряжение.

— О-Освальд, скажи… как ты изначально оказался в этом мире? Ты тоже прибыл сюда, потому что хотел того?

— Да, насколько мне помнится.

— Почему?

— Я не помню… Возможно, я попросту потерялся в своей загробной жизни, не зная дороги ни к аду, ни к раю. Потому направился в первое замеченное место. Оно казалось мне привлекательным поначалу.

— Но К-Корделия говорила, что вы все по каким-то причинам желали встречи именно со мной… Поэтому пришли сюда. Это относится не ко всем вам?

— О, да, может она и права, — почему-то с неловкой запинкой ответил Освальд. — Похоже, это как раз то звено в моей памяти, в котором пока зияет дыра. И кто знает, всё ли нам получится восстановить. Есть вероятность, что некоторые воспоминания так и не вернутся к нам.

— Д-да, я согласна с тобой. Но может оно и не к худшему. У всех нас есть то, что безумно хочется забыть.

— Не поспоришь.

— О-Освальд, ты не помнишь, как… попал в ловушку к белой даме?

— Очень смутно. Вроде меня поймал невесть как очутившийся здесь мой дом. А потом онапозаботилась о том, чтобы я не смог оттуда выбраться, залезла ко мне в голову и устроила там хаос… Куда больший, чем привычный.

— Мне о-очень жаль, что тебе пришлось испытать подобное!

— Главное, что я это пережил. И теперь я здесь. С тобой. — Освальд озарил во многих смыслах меня и место вокруг прекрасной добродушной улыбкой. Сердце во мне волнительно застучало.

Боги, кажется, в прошлой жизни я нечасто получала знаки симпатии от противоположного пола.

— О-отлично. Я рада, что т-тебе с-сейчас хорошо. Правда… — я сделала быстрый вздох и продолжила. — Т-тебе больше ничего не известно ни о ней, ни об этом мире?

— Лишь всё то, что ты уже знаешь от Серласа, Корделии и Сильвии. Разве что… вряд ли это можно назвать весомыми сведениями, но я чувствую что-то. В белой даме что-то меняется с каждым твоим возвращённым воспоминанием. Я слышу отголоски этого. Какие-то порывы раздробленного сознания…

— Понятно, — на самом деле мне мало что было понятно, но я не могла обойтись без этого слова для связи между нашими репликами. — Надеюсь, это значит, что наши маленькие победы в заброшенных домах так или иначе ослабляют её.

— Да, будем надеяться на лучшее.

— Кстати, Освальд, твой дом… как так вышло, что он обладает таким н-непростым темпераментом?

— Знаешь, это очень интересная история. Но она не короткая. Однако, я постараюсь рассказать её, как можно короче.

***

С расцветом юности Освальда его конфликты с родителями, а точнее со всем семейством обострились. Они происходили не только на почве «неподобающего» для человека его статуса поведения, выразившегося в пренебрежении многими правилами этикета. В первую очередь возмущение родителей, конечно, было связано с избранной Освальдом творческой деятельностью, которой он вопреки всем запретам и препятствиям продолжал учиться и заниматься. Отец грозил лишить его наследства и отречь от семьи, как сделал со старшим сыном. Мать же в основном причитала и умоляла образумиться. В какой-то момент она начала уверять, что дом их не простой, а обладает характером, который перенимает от своего хозяина. И если он перейдёт во владение мужчине строптивого образа жизни, добром это не кончится. Дом тогда тоже начнёт проявлять непослушание и бесчинствовать, и одному богу известно, как именно решит это сделать.

Освальд, разумеется, тогда отнесся к её словам предельно насмешливо, посчитав, что его мать просто-напросто совсем изживает из ума. К бесконечным выговорам отца он тоже относился с открытым пренебрежением… однако глава семейства начал менять методы наказания, постепенно переходя к лишению еды, домашнему заключению и побоям.

Хотя я уже прекрасно догадывалась о последнем, всё же не смогла сдержать болезненного вздоха. Заметив приглушённую грусть в глазах Освальда, я попробовала утешительно обхватить его руку своей. В ладонь вжалось тепло и едва ощутимая мягкость кожи.

В конце концов во избежание судьбы калеки, Освальд был вынужден хотя бы изобразить подчинение воле отца. Более того, угроза лишения наследства постепенно заиграла новыми красками и стала ещё одним весомым аргументом для временной кротости.

Роковой и триумфальный день наконец настал. Глава семейства скоропостижно скончался на охоте, тем самым знаменуя обретение Освальдом своих прав на свободную жизнь.

Когда слуги доставили в усадьбу тело его отца, они передали и последние слова почившего хозяина: всё, что он ни делал, он делал из любви к сыну. Освальду хотелось лишь ядовито расхохотаться на подобное послание. Но вместо того он с напускной скорбью склонил голову.

Тем временем, прогрессировавшая болезнь вместе с потрясениями от случившегося окончательно подкосили здоровье матери. Вскоре после похорон она слегла и через пару месяцев испустила дух. Как бы то цинично не прозвучало, для Освальда всё сложилось как нельзя лучше. Но прежде, чем он успел в должной мере распробовать новое благополучное для него положение вещей, к нему постучалась беда. На сей раз настоящая.

Однажды Освальд заснул, после чего проснулся… в чужом времени, чужом теле и даже совершенно чужом социальном статусе. Он превратился в пленённого раба где-то в недрах древней Греции. Его захватчиком, поработителем и новым угнетателем оказался некий царь, немыслимо похожий на отца Освальда. Его вдруг пронзила шокирующая мысль: что если вся жизнь его до сего момента была странным болезненным сном? И он никогда на самом деле не был и не будет полновластным хозяином своей жизни?

Друг не стал описывать все многочисленные унижения и издевательства, которым он подвергся под игом нового господина. Каждый из многочисленных ударов розгами, которым его награждали за малейшую оплошность, увечил его гордость куда больше, чем тело. Но и при всё том, ради себя, ради её спасения Освальд продолжал высказывать волевую дерзость и отказ опускаться на колени перед тираном. Затем друг сказал, что в какой-то момент бренное тело его не выдержало причинённого вреда и отпустило душу Освальда. Счастливый от того, что обрёл пускай и таким страшным путём неотъемлемую свободу, он воспарил в небеса. Но внезапно всё утонуло в беспроглядной тьме.

Через секунду Освальд очнулся в знакомой до боли комнате сумрачной усадьбы. Подобный поворот дел казался просто немыслимым! Освальд слишком явственно прожил невыносимо тягостную жизнь раба, которая длилась вечно и мимолётно одновременно… Неужели она была сном? Или всё-таки его жизнь в роли аристократа в роскошном, холодном и всеми покинутом доме? В котором даже оставшиеся немногочисленные слуги и друзья словно растворились тенях. И Освальд вновь вернулся в этот тоскливый сон? Двоякость ситуации грозилась свести с ума. Но в конце концов Освальд смог убедить себя в том, что произошедшее с ним было всё-таки сном, хоть и тревожно реалистичным. Более того, слуги подтвердили, что не видели своего молодого хозяина ровно столько времени, сколько длится обычная ночь. К странным расспросам Освальда они нисколько не выразили удивления, считая его законченным чудаком ещё, похоже, с поры его детства.

Казалось, после того всё должно было успокоиться. Освальд вернулся в привычную колею своих рутинных будней в качестве пользующегося спросом художника и нерадивого хозяина угодий.

Но прошло пару дней, и Освальд, отправившись спать, вновь оказался в чужом месте. Это точно не было похоже на привычный сон: друг осознавал каждый свой шаг и мысль в нём. И тем не менее иного объяснения случившегося не было. Ибо на сей раз Освальд оказался в теле худощавого монаха, заточённого в холодной сырой темнице где-то в подземелье. Вскоре выяснилось, что оказался он там по милости своих собратьев, которые во главе с настоятелем монастыря таким образом наказывали его за какую-то провинность. Миска с мутной водой, ночной горшок, свеча и потрёпанная библия — вот и вся роскошь, что приносили Освальду время от времени. Нестерпимый голод вскоре обглодал всё тело, на каждом участке были видны контуры костей. Собственная немытая плоть начала вонять чудовищно и стала противна Освальду. Столь сильно, что в нём даже нагорало желание разорвать её вместе колющей во всех местах и душащей кожу власяницей, которой его сковали, как буйного душевнобольного ремнями.

Нынешнее заточение оказалось несоизмеримо тяжелей для Освальда, чем предыдущее. Пускай в прошлый раз он был закован в кандалы и всячески унижен, как свободная личность, его могли морить голодом и избивать до беспамятства, однако не доходили до того, чтобы лишить права смывать с себя грязь и видеть свет.

Но в какой-то момент, днём или ночью, к Освальду неожиданно спустился его главный мучитель, настоятель монастыря. И именно тогда, когда его пленник находился на грани умопомешательства.

Этот человек, если так можно было назвать того, кто считал справедливым подвергнуть собрата столь жестокому заточению, оказался до тошноты похож на отца Освальда.

Посмотрев на своего узника сверху вниз, он разразился обвинительными восклицаниями о вероотступничестве, святотатстве, профанации и чём-то подобном. Он требовал покаяния и смирения перед святым долгом. Всё это звучало более чем абстрактно и лишённым всякого смысла для Освальда. И тем не менее, друг был готов рьяно согласиться с любой нравоучительной ересью, лишь бы ему вновь позволили видеть свет и мыть себя.

Потому он немедля принялся заверять мучителя, что готов пойти на всё, чтобы искупить то, в чём его обвиняют. Однако, вместо того, чтобы проявить снисходительность, настоятель обвинил Освальда в неискренности. После того, он ни слушал ни одного обращённого к нему и пронизанного отчаянной мольбой слова и повернулся к своему пленнику спиной. Лишь напоследок настоятель украдкой бросил в его сторону высокомерно-злорадный взгляд, после чего мгновенно исчез из поля зрения.

Сколько ещё Освальда решили продержать в подземелье, одному чёрту было известно. Сбежать другу никак не представлялось возможным — железные решётки, несмотря на свой допотопный вид, держались прочно и не сдвинулись ни на дюйм после многочасовых попыток сломать их или хотя бы изогнуть. Немногочисленные дыры в стенах и полу вели лишь к крысам и отвратительным насекомым — голод довёл Освальда до того, что эти мерзкие твари стали видеться ему, как возможный, хоть и ужасно сомнительный источник питания… Отказаться от их употребления его заставила лишь мысль о том, что смерть от голода и обезвоживания, вероятно, останется последним его путём к спасению. Окончательное решение о том пришло к другу вместе с непоколебимой убеждённостью, что от настоятеля и его подчинённых прощения ждать бессмысленно. Либо так, либо они намерены заставить своего пленника выкупить искусственную свободу тем, что станет хуже смерти.

Итак, когда подручные настоятеля явились в следующий раз с очередной грязноватой порцией воды, Освальд дерзко проигнорировал её. Жажда очень скоро сдавила ему горло, но друг даже не смотрел в сторону мерзкой миски. К сожалению, он слишком поздно понял ошибку своей гордости.

Обнаружив при следующем посещении, что принесённое осталось нетронутым, мучители попробовали силой заставить узника пить воду. Истощённому Освальду никак не представлялось возможным напрямую сопротивляться им, потому он попробовал сделать вид, что покорился их воле и выпил воду. Он думал обмануть их в следующий раз и незаметно слить всё, что принесут ему для питья. Однако монахи тщательно проследили за тем, чтобы Освальд выпил всё до последней капли, и всем своим видом показывали, что в любой момент готовы вновь применить силу при необходимости. Друг был вынужден пойти на крайние меры. Он послушно выпивал при поработителях воду, но как только они уходили из подземелья использовал всевозможные средства, чтобы вызвать у себя рвоту и избавить тело от проклятого питья.

В конце концов Освальд добился своего, организм его стремительно приходил к обезвоживанию. В какой-то момент вместе с хриплым смешком несчастный художник испустил последний вздох…

— Извини, — увидев моё побледневшее лицо и еле удерживающие слёзы глаза, Освальд откашлялся. Он словно на секунду возвращался в момент свой гибели и забыл, что является бесплотным духом, которому больше не нужно есть, пить и дышать. Фигура его часто мерцала во время рассказа, и начала казаться особенно хрупкой и эфемерной. — Я слишком увлёкся подробностями своих злоключений… В общем, я смог вернуться домой, и выглядело то, как обычное пробуждение от кошмара. И также выяснилось, что прошла всего лишь одна ночь. Я всё же пытался убедить себя, что просто-напросто застрял в невыносимо долгом страшном сне. Но это вновь случилось. На следующую ночь я попал в новый ад, который не решусь описывать даже кратко. Он был даже хуже, чем предыдущий. Не думал, что подобное возможно. После него я чувствовал себя мёртвым и душевно, и физически.

В общем, я больше не мог отрицать, что происходит какая-то чертовщина. Тогда внезапно и вспомнил предупреждения матери о доме. Согласно её словам, дом из-за моего «несерьёзного» образа жизни, как хозяина усадьбы, решил тоже проявить «своевольность», но на свой лад. Проблема была определённо в доме. Потому первое решение, что пришло мне в голову, это попробовать покинуть стены проклятого жилища. Итак я сбежал в самый дальний и убогий трактир города, боясь мест даже отдалённо напоминающих мой дом в своих щепотках роскоши. Первые несколько ночей произошли без происшествий, не считая регулярных волнений от сомнительной публики заведения. А затем со мной случился курьёз: меня стали узнавать разные лица, с которыми я сталкивался. Каждый популярный мастер своего дела имеет очевидное несчастье: с большой вероятностью он будет очень узнаваем в разных частях общества. Я-то считал, что попал туда, где благополучно сольюсь с тенью, но подобная удача не удостоила меня собой.

Итак, меня обнаружили мои незваные поклонники, и, что хуже, начали слишком сильно любопытствовать, какими судьбами меня занесло в эту богом забытую дыру да ещё с таким страдальческим видом. В своих неуклюжих попытках отшучиваться я был сражён чувствами более сильными, чем страх — стыд и уязвлённая гордость. Они и потребовали от меня во что бы то ни стало вернуться в свои законные владения и не позволять никому стать свидетелем моих несчастий.

Но что в таком случае мне оставалось делать? Посвятить всего себя исключительно «хозяйским» делам, бросив все остальные? Я был готов и на это, даже если это означало поступиться всеми принципами, за которые я боролся большую часть жизни. И, наверное, терять мне было почти нечего. Творчество не принесло мне свободы, а лишь привело к тупику. Я стал очередным популярным художником: восхваляемым, но с лёгкостью заменимым. То, что я делал, то, о чём мечтал, стало по большому счёту бессмысленно.

В тот день я помчался в сад и повернувшись лицом к переду дома, как сумасшедший прокричал, что с творческой деятельностью покончено и отныне я становлюсь «порядочным» наследником. Слуги, что стали свидетелями этой сцены, наверняка, решили, что я спятил окончательно. Однако я был уверен, что предпринимаю верные шаги для своего спасения. И даже как будто услышал некий отклик от дома...

Первую неделю после того ночи вновь стали спокойными, никуда не унося меня кроме как в обычное царство Морфея. Но потом моя надежда на последующую мирную жизнь во сне была разбита.

Я снова попал в новую кошмарную действительность. На сей раз в совершенно неведомую мне эпоху. Которая возвеличивала и уничтожала себя с помощью неведомого оружия, способного стирать с лица земли целые города…

Наблюдая за ужасающими последствиями разрушений, я вдруг был пронзён страшным осознанием. Все эти образы, те, что проносились перед моими глазами, и в том числе те, погружали меня в себя в предыдущих кошмарах — когда-то они уже приходили ко мне в загадочных тревожных снах. В менее насыщенном и подробном виде, однако они также пытались задержать меня в своем призрачном мире. Более того, я когда-то лелеял их как художник и желал воплотить на полотне. Они виделись очень сложными и незавершёнными, когда я пробовал нарисовать их впервые. Потому я вынашивал их в себе очень долго.

Все эти картины, отчаянно желавшие родиться, так и не были созданы…

Будоражащий всю душу и ум замысел постепенно улетучился, когда я начал всё больше превращать своё искусство в ремесло и подстраиваться под моду.

На сей раз новый ад обошёлся со мной более щадящим образом: мне быстро разорвало на куски неизвестное чудовищное оружие.

И как ты думаешь я поступил, после того, как мне открылась горькая правда о мучившем меня мире снов? Услышав ответ, ты вероятно будешь разочарована во мне, если это ещё не случилось с тобой ранее. Я знаю, что поступил неправильно, но пойми, я был… безумно зол и подавлен на собственные творения, на жизнь воображения, которым когда-то так гордился. Я никогда не думал, что всё самое дорогое моей душе так жестоко пойдёт против меня, своего хозяина.

Так, в исступлённом припадке гнева, я отыскал наброски и незавершённые картины, которые ожили в моих снах. И сжёг их. Это стало последней моей роковой ошибкой. А затем... затем…

Освальд схватился за голову, слово почувствовал острую боль в ней. Не зная, что ещё сделать, я осторожно протянула правую руку и коснулась ею фигуры друга. После этого он кажется пришёл в себя и растерянно посмотрел на меня.

— Я снова не могу точно вспомнить, что произошло дальше, — с мечущимся взглядом проговорил он. — Полагаю, я встретил её. В следующем кошмаре. И вскоре после этого умер.

«Ты умер из-за неё?» — чуть не сорвалось с моих губ. Но я сразу вспомнила, как Освальд среагировал ранее на мои попытки обсудить причину его смерти. Вновь поднимать эту тему было бы неправильно. В конце концов, для любого не... завершившего свой последний путь духа она так или иначе болезненная.

— О-Освальд я в-во-первых хочу сказать, что... вовсе не разочарована в тебе! Тут не в чем разочаровываться. Ты не сделал ничего плохого… И в л-любом случае, не мне судить тебя.

— Не тебе…? — голос Освальда почему-то прозвучал жёстче, а взгляд заострился, из-за чего меня обхватило напряжение. — Тогда кому же?

— Я не знаю… Наверное, никому… Только самому тебе. Я лишь хочу… чтобы ты нашёл своё место для вечного покоя. Как Серлас, Корделия и даже Сильвия.

— Ты же поможешь мне… нам в этом?

— Д-да, я сделаю всё, что будет в моих силах.

— Спасибо, — в улыбке Освальда засветилась надежда. Я постаралась ответить ему тем же. — Знаешь, несмотря на всё, я рад что мы встретились. Хотелось бы только, чтобы всё происходило при менее тяжёлых обстоятельствах. С другой стороны, если я ещё когда-нибудь смогу взять в руки кисть и водить ею по холсту, то фрагменты сего мира точно найдут там место. А значит станут для меня своего рода вдохновением.

— Д-да уж, для меня тоже…

— Что ж, сейчас…. — Освальд переместился мне за спину и накрыл её пурпурной тенью, подобно оберегающему тело плащу. Я не стала спрашивать о его необычном месте для расположения вне кольца и негласно согласилась с ним.— Думаю, пора продолжать путь. Я бы был рад продолжить говорить с тобой, но больше нам нельзя задерживаться здесь.

— Хорошо. Я только соберу по-быстрому вещи.

— Нам немного осталось пройти. Скоро мы должны увидеть скалу. А потом… когда мы будем спускаться с холма, будь осторожна. Спуск там крутой.

Где-то под плотью и кровью

Освальд правильно сделал, что предупредил меня о сложностях предстоящего спуска. Все мои конечности начали трястись, уже когда почувствовали свою большую удалённость от земли. Один косой шаг мог закончиться для меня плачевно. Потому я продвигалась не спеша, держась за шершавые стволы и торчащие на пути кусты. Где-то рядом с вершиной холма я увидела каменную форму, напоминающую совиный коготь, острие которого указывало куда-то вниз. Это и была та самая скала.

При попытке уйти от неё вперёд, неровный, выпуклый землисто-зелёный холм стремительно оборвался передо мной, приглашая в место непонятной глубины. Я остановилась. Держаться больше было не за что, деревья и кусты не собирались следовать за мной и встречать меня снизу. В эту секунду я не придумала ничего лучше, как попробовать спуститься усевшись и медленно скатываясь вниз, как по горке.

Поняв до чего нелепо я могла выглядеть со стороны, я сконфуженно пробормотала:

— Извините, надеюсь, никто не против этого?

Вокруг шеи раздалось мягкое шуршание, и я почувствовала слегка приподнятую головку Элфио:

— Лично я не возражаю, — ответил любимец. — Всё хорошо, пока мы не летим прямиком вниз.

Единодушное молчание всех остальных говорило о том, что они также не имеют возражений. Я продолжила спуск, раскрашивая свои штаны и ладони, на которые опиралась, во все цвета грязной травянистой земли. Внезапно всё подо мной накренилось, и я начала скатываться вниз гораздо быстрее. Руки не успели ухватиться за что-либо прежде чем шаловливый изгиб холма покатил меня вниз, заставив на пару решающих секунд полностью потерять контроль над движением своего тела и бряцающего рюкзака, рискующего сорваться с плеч. В конце концов спутанное и извалявшееся в грязи тело моё в обнимку с ним вмазалось в мягкое дно оврага. Я убедилась, что не сделала себе новых повреждений и осторожно поднялась, вернув рюкзак на плечи. Вокруг меня встали рыхлые и неровные глиняные стены. Почувствовав шевеление кольца, браслета и талисмана на себе, я во избежания хора беспокойных вопросов поспешила проговорить вслух, что со мной всё хорошо. Я тут же проверила Элфио, и он заспанным голосом ответил, что ничего с ним не случилось.

Я посмотрела вперёд: тропа в овраге вела направо. Несколько раз мигнувший пурпурный луч Освальда более чем ясно намекнул мне, что данное направление было правильным. За первым поворотом следовал следующий, вводя меня в извилистую траекторию. С напряжением вслушиваясь в шуршащий звук песка под собственными ногами, я вдруг вспомнила про своё оружие и захотела вооружиться. Я выудила первое, что попалось мне под руку в глубине рюкзака, и тем оказался нож-пила. Обхватив его правой рукой, как верующий распятие, я продолжила движение. Казалось, стены оврага постепенно сужались вокруг меня, заставляя сомневаться, что среди них что-либо найдётся кроме корней.

И вот тропа закончилась. Я ошеломлённо посмотрела перед собой, но видела лишь одно.

Тупик. Бескрайний слой бурой крошащейся земли, чей запах мокрого песка и разложения навязчиво лез в ноздри. На нём повисли какие-то толстые лианы.

— Эм, О-Освальд, я свернула куда-то не туда? — мой вопрос был более чем глупым, поскольку в овраге дорога шла без разветвлений. Однако я не знала, что ещё могла спросить.

— Нет, мы шли правильно... — растерянно ответил он.

— Позвольте вмешаться, господа, — раздался над нами насмешливый голос Сильвии. — Спешу вас успокоить: вы пришли в нужное место. Просто вы оба кое-что упустили из виду. То, перед чем Карина сейчас стоит — это лестница… Какое-то её подобие.

— Что? — всё ещё непонимающе я уставилась на тупик перед собой. Руки, отделяясь от моей нерешительности, потянулись у нему и ощупали загадочную лиану. Их инстинктивная догадка оказалась верной. Скрюченные стебли растений передо мной оказались разновидностью лестницы.

Но разве она способна хоть что-то удержать?

Я взглянула наверх: подъём был высотой не меньше десяти метров. Если вдруг лиана оборвётся хотя бы на полпути, будет худо.

— Т-тогда, получается, что дом где-то наверху? — заговорила я. — Может к нему есть другой путь?

— Думаешь, твой новой дружок захотел бы повести тебя таким путём, если бы бы имелся альтернативный? — с лёгким раздражением произнесла Сильвия. — Иного пути попросту нет. Вход в дом гадалки находится у края оврага.

—П-понятно, ладно. Я постараюсь подняться…

— Это не обязательно, Карина, — вмешался Освальд. — Я могу попробовать поднять тебя... если хочешь.

— Спасибо, но не надо. Тебе нужно беречь силы. Будем их использовать только при крайней необходимости.

— Тогда… если вдруг ты будешь падать, я тебя поймаю!

— Спасибо…

— Мы, разумеется, все это сделаем, если оно случится, — сказал Серлас.

— Да, да, так что ни о чём не переживай, — вторила ему Корделия.

— Ну, если уж то сильно понадобится, то я, так и быть, протяну руку помощи, — нарочито недовольно произнесла Сильвия.

— Спасибо большое вам всем, — тихо вздохнула я с долей облегчения. — Буду надеяться на лучшее.

Едва почувствовав вес моих слабых ног, лиана зашаталась. Я во всех подробностях вспомнила о случившемся на висящем мосту, и живот скрутило. Однако в этот раз всё должно быть иначе.

Каждый шаг был раскачивающимся и отяжеляющим, однако лиана продолжала удерживать меня и не издавала ни намёка на звук треска или рвущихся стеблей. Ко мне уже было пришла вера, что всё пройдёт благополучно. Но тут я увидела сползшего и беспокойно заструившегося вверх по лиане Элфио. Он остановился, когда оказался у меня над головой и посмотрел вниз, сверкая очаровательными глазами-бусинками.

— Ка, кажется я заметил что-то необычное внизу!

— Т-ты же не хочешь, чтобы мы спустились и посмотрели, что это?

— Нет! Я наоборот хочу предложить ускорить подъём!

— П-почему?

— Что бы это ни было оно увеличивается, Ка! И мне это очень не нравится!

— Да, происходит что-то действительно странное, — послышался настороженный голос Серласа из талисмана. — Я чувствую странное приближение откуда-то снизу.

Я знаю, что мне не стоило этого делать, но я наклонила голову к пройденному пути и всмотрелась вниз. Поначалу я ничего не увидела. Потом поняла, что колеблющаяся серая куча на земле была лужей. Из которой на меня смотрела чёрная сфера гигантского глаза. Серая плоть, окружающая её, стремительно росла в объёмах, принося с собой больше тёмной воды. Вскоре я поняла, что через землю к нам прорывалась акулья морда. Руки и ноги с отчаянием ухватились за лианы и попробовали перенести меня наверх быстрее. Загоревшиеся вокруг меня полотна золотого, багряного и пурпурного света возвестили о беспокойном желании помочь мне, и вскоре я действительно начала перемещаться наверх стремительней.

Вершина была на расстоянии полуметра от верхушки моей головы, когда я услышала громогласный плеск внизу. В панике обогнавший нас всех Элфио в этот момент уже поглядывал на меня с края вершины.

Левая рука рванулась в его направлении, и тут меня пронзила разрывающая боль со стороны ног. Элфио заверещал и скрылся в траве, а моя повисшая в воздухе рука дёрнулась в болезненных конвульсиях. Перстень соскочил с неё и полетел наверх.

Я услышала хор криков призрачных друзей. Но рот мой не успел ничего ответить, поскольку в эту же секунду окружающий мир был разорван проглотившей меня смрадной тьмой. Во все конечности вонзилась безумная боль, словно в тело внезапно одновременно попало более сотни копий. И каждое из них желало прорвать вставшую у него на пути плоть насквозь.

Мои пальцы, руки, ноги, туловище, грудь, шея и даже лицо окончательно переставали быть моими, быть конечностями, быть даже некими подобиями сломанных инструментов. Они превращались в перемолотые куски мяса.

Меня жевали. Тщательно. Смакуя все выходящие соки и выпирающие хрустящие обломки костей. И вот я вся превратилась в кровавый фарш, неспособный ни на что кроме как на томительное ожидание того, что его проглотят и переварят.

Я стала участником естественного природного цикла.

Но одно остаётся неясным.

Почему…

Почему…

Почему во мне всё ещё горит сознание?

Разве что-то ещё осталось от меня? Что-то, что жило само со себе где-то под плотью и кровью?

Мимо груды моего мяса пролетел растерзанный рюкзак. Тёмное дно подо мной накренилось и понесло меня куда-то вниз. Где-то в куче моего месива мигали талисман с браслетом, сбитые с толком всем что происходило и его безумной скоростью. Я могла лишь видеть и чувствовать их рядом. Они перемешались с ошмётками моей плоти, и вместе мы хаотично летели вниз, пока не врезались во что-то. То, что совсем не было похоже на стенки акульего желудка. Перед нами выросли две нечеловечески белые руки, сразу же окрасившиеся в цвет моей крови. Они собрали все мои куски и понесли за собой в зазеркалье.

Вот ты и попалась.

***

Мир утонул в бездонной темноте и безмолвии. Всё, что было в нём, это чужие руки, всё больше кромсавшие мою потерянную плоть. Здесь было холодно, как в заброшенном склепе.

Мясо, что было когда-то мной, поместили во что-то стоячее и прямоугольное.

Первое моё предположение о том было не слишком жизнеутверждающим. Однако я коснулась каких-то тряпок и вскоре поняла, что скорее всего оказалась в шкафу.

Меня начали собирать воедино. Наверняка, с не менее безумным пылом, чем у Виктора Франкенштейна, который из различных конечностей мертвецов собирал своё порождение. Которому уготовано было стать монстром.

И вот я снова почувствовала свои ноги, руки, живот, грудь, плечи, голову и прочие конечности. Глаза мои встали на прежнее место, и я закрыла их, прежде чем они успели что-либо увидеть.

Их коснулись ледяные пальцы. Сначала надавили, а потом попробовали раскрыть. Я изо всех сих сжала веки, а мне всё пытались их разжать и яростно царапали ногтями области вокруг них.

В голове прогремел посторонний хрипловатый голос.

Посмотри. Посмотри. Посмотри.

Боль продолжала осаждать веки. В какой-то момент я почувствовала разрывающие движения и поняла, что их пытаются оторвать. Руки вслепую поспешили на помощь. Наткнувшись на что-то зубастое и оттолкнув то, они вжали в себя лицо.

Меня обдало рычанием. Секундой позже шею прорвала немыслимая боль. Она вышла, а потом вошла в меня снова, затем ещё раз и ещё раз, с каждым разом углубляя своё вторжение. Я хотела вопить во всю силу, как израненное, отправленное на убой животное, но из горла моего выходили лишь хрипящие и булькающие звуки.

Я почувствовала острые зубы в своей шее, вонзившиеся в неё, как ряд убийственных кольев. Меня кромсали всеми возможными способами.

Тут я вновь услышала рычание. На сей раз оно звучала по-иному, в нем слышалась уже не дикая ярость, а что-то сродни отчаянию.

Меня оттолкнули к стенке шкафа, и дерево отозвалось с присущим ему грохотом.

Я всё ещё жива. Но непонятно, почему и как.

Её голос гремит в моей голове.

Где же спряталась твоя душонка?

Несколько вырванных из меня комков мяса были с силой вжаты в ноздри.

Обоняние поработил всепроникающий запах железа и разложения. Некое подобие ног, что у меня ещё оставалось, обмякло, и я заскользила вниз. Однако мне не позволили упасть стальные обхваты чужих рук. В которых не чувствовалось ничего человеческого, лишь дикая неутолимая жажда жестокости и собственничества.

Внезапно постучавшееся в разум воспоминание стало единственной оставшейся для меня возможностью сбежать.

Я не сопротивлялась ему, хотя и сразу поняла, что оно будет далеко не счастливым.

Распад

Удивительно порой то, как люди, которые принимали наименьшее участие в твоей жизни, могут оказать на неё значительное воздействие.

Это случилось, когда я однажды возвращалась домой из школы. Как и всегда я нервничала, потому что не знала в каком настроении встретит меня мать. От него могло зависеть слишком много... «мелочей». «Мелочей», которые были для меня слишком важны. В тот день я особенно переживала, уходя из школы, поскольку получила тройку за контрольную по биологии. В лучшем случае мать просто должна была назвать меня безответственной идиоткой и сказать, что нужно усердней учиться. А в худшем… вариантов наказания было великое множество. Хотя ни один из них не подразумевал физической расправы, устрашали они меня невыносимо. Домашний арест, запрет на общение с Ксюшей, лишение еды, простое, но такое агрессивное игнорирование…их было слишком много.

Но у самого дома меня ждала неожиданная картина: рядом с подъездом разорванным кругом столпилось множество людей, эмоционально выкрикивающих что-то. Некоторые из них растерянно пытались кого-то позвать, другие — кому-то позвонить. Кто-то плакал и отворачивался от увиденного. Я знала некоторых из них. Они были нашими соседями по дому, которых я часто встречала, но о которых практически ничего не знала или не помнила. Даже их имени. Хотя при пересечении с ними я всегда надевала вымученно-вежливую улыбку и неуверенно выкрикивала приветствия.

Удивлённая и взбудораженная, я приблизилась к собравшимся и не заметила, как из центра толпы ко мне вышла мама. Она схватила меня за руку и твёрдо произнесла:

— Иди домой. Тебе не нужно это видеть.

Глаза мои, однако, успели выловить что-то сквозь ограду чужих ног и спин.

Растекающуюся по асфальту лужу крови и клочок тёмного месива, из которого она вытекала…

Душа и глаза задрожали от странного запретного удовольствия вместе с некоторым шоком. Постепенно до меня доходило, что закрытая от меня кровоточащая куча была мёртвым человеком.

— Ты что не слышишь? Я сказала иди домой. — ожесточившимся тоном сказала мать.

Кажется, тогда я была особенно зла и разочарована на очередной её приказ и запрет. И словно, как никогда раньше, была готова ослушаться.

Но я не сделала этого. Не знаю почему.

Я покорно кивнула и без лишних слов направилась ко входу.

В квартире меня встретила гробовая тишина. Отец работал сторожем с графиком сутки через трое, и в тот день у него точно не было смены.

Очень часто я находила его бесконечно уставшим и с отсутствующим видом. Словно этот человек в любое время и в любом месте, когда пытался изображать бодрствование, на самом деле жаждал одного и того же: заснуть и не присутствовать в том месте, в котором он был.

Тогда я не обнаружила его в квартире ни спящим, ни разбуженным.

Я почти сразу начала смутно догадываться о случившемся.

Приход матери и её первые слова, брошенные с порога, окончательно развеяли туман вокруг моих догадок.

— Твой отец сегодня по глупейшей неосторожности упал с балкона и разбился насмерть.

И всё же врезавшаяся в меня новость на секунду заставила потерять дыхание.

Я опустила голову и что-то попыталась сказать:

— Как жаль…

Я не знала, что должна была чувствовать. Мы прожили с отцом бок о бок четырнадцать лет. Всю жизнь он был рядом со мной, но всегда воспринимался таким далёким. Таким посторонним. Более посторонним, чем гардеробщица в школе.

Мать покачала головой. Её лицо было абсолютно сухим. В глазах не проглядывалось ни намёка на горе.

— Нет, не стоит. Он всегда слишком небрежно относился к своей жизни. Похоже, он пришёл к тому, к чему и должен был прийти. Бог судья моему непутёвому мужу.

И тогда я почему-то подумала, что для матери отец тоже был чужим человеком. Которого она зачем-то пыталась вплести в свою жизнь. С которым какой-то злою судьбою ей уготовано было сойтись в браке.

Она прошествовала в зал, где села на диван и уставилась куда-то в угол комнаты. Я машинально последовала за ней и, стоя, наблюдала за её замершим телом и пустующим взглядом.

— Как… как вы познакомились с ним? — спросила я, искренне заинтересованная в причудливых обстоятельствах сближения столь несовместимых людей.

Мать поначалу промолчала и какое-то время просто изучала меня поблекшими глазами, словно пыталась понять скрытый мотив моего вопроса. Но потом она устало вздохнула и почти мечтательно прикрыла глаза, погружаясь в прошлое.

— Мы были одноклассниками, — нерасторопно заговорила она. — Кажется, он довольно долгое время был влюблён в меня, но никак не мог решиться сделать первый шаг. Да что там, он порой и не мог даже пикнуть мне какое-то приветствие, когда мы встречались в коридорах. Твой отец всегда был дико застенчив. Над ним, естественно, многие посмеивались из-за этого.

Однажды он, набравшись смелости, таки подошёл ко мне после уроков и попросил разрешить ему проводить меня до дома и понести мой портфель. Выглядел он весьма неуверенно и, откровенно, жалко. Но я зачем-то согласилась. А потом и в следующий раз. Так мы и стали чаще общаться, пока он потихоньку решался и на другие вещи со мной…

Смешно. Из всех претендентов на своё сердце я выбрала не просто не лучшего, а, наверное, самого никчёмного.

Все вокруг говорили, что мы не пара, что он меня попросту не достоин.

Думаю, они были правы. Я и тогда осознавала это. И всё же не пресекла его неумелые ухаживания. И не отказалась выйти за него замуж. Этот мужчина и стал твоим отцом.

Я чуть не усмехнулась с её последней фразы. Когда-то очень давно у меня был период сомнений в том, являются ли мои родители кровными мне. Но это уже давно осталось позади. Да и если бы внезапно выяснилось, что не они моя настоящая родня, это мало бы что изменило…

Кто я такая, чтобы сметь отправляться на поиски кого-то из моей якобы родни, надеяться на воссоединение, любовь и принятие? Невозможно...

— Но он же б-был счастлив, когда вы стали парой? — спросила я, пробуя представить себе во всех красках молодого и жизнерадостного папу.

— Да… Это хорошо на него повлияло. Он старался вырасти во многих отношениях. Заслужить меня. Но так было только поначалу.

— П-Почему? Ч-что случилось потом?

— Ничего. Ничего, оправдывающего его дальнейшие действия. Твой отец просто перестал стараться. Во всём. Началось всё с более халатного отношению к учёбе в университете и домашним обязанностям. А кончилось тем, что он окончательно запустил себя: ушёл из вуза, начал выпивать и перестал посещать каких-либо врачей. Попросту говоря, принялся заниматься саморазрушением. И винил во всём меня. Говорил, что я ужасно чёрствая женщина, от которой он не получает ни капли тепла и ласки. Что всё, что я делаю, это бесконечно упрекаю его и пытаюсь переделать. Я действительно часто его критиковала, но как он не мог понимать, что тем самым я поощряла его развитие? Частая похвала может вызвать самодовольство. А для таких, как твой отец, это вредно.

— З-значит, с тех пор папа и был несчастлив? — промямлила я, усиленно пытаясь понять, чего до меня хотели донести этой историей. Вроде смысл лежал где-то на поверхности, но всё-таки ускользал от меня. Мать пыталась научить меня всему, сделать лучше, как и отца когда-то? Значило ли это по итогу, что она давно во мне разочаровалась или наоборот, несмотря на всё, продолжала видеть некий потенциал?

В четырнадцать лет я была не слишком хороша в распознавании намёков, которыми мама со мной нередко общалась. Впрочем, и в дальнейшие годы у меня с этим было плохо, что не способствовало улучшению наших отношений.

— Несчастлив?! — мать презрительно вскрикнула, выплюнув на меня это слово. — Всё самое необходимое, что нужно человеку для счастья, у твоего отца было. Но он не ценил это. Всю жизнь он прожил невеждой, и им же умер.

Я испугалась не давшего мне что-либо ответить звонка в дверь.

— Наверное, это тело принесли, — бесстрастно произнесла мать. — Сходи открой дверь. Хотя… нет, лучше я это сделаю. А пока сиди здесь и не высовывайся.

Не знаю почему, но в этот момент я посмотрела в сторону балкона. Дверь в него была всё ещё открыта. Из-за раскрытого проёма я могла разглядеть грязные серые тапки, осиротело валявшиеся у перил.

Внезапная мысль стукнулась о стенки сознания. Она почему-то сказала, что нехорошо вот так оставлять эти тапки на балконе, брошенные, навсегда разделённые со своим домом и хозяином. Их нужно было вернуть… хотя бы внутрь квартиры.

Я встала и сделала шаг по направлению к своей странной цели. Но следующему не дал совершиться злой крик матери.

— Куда намылилась! Я же сказала, сидеть и никуда не перемещаться! Вот и сиди!

Я вернулась на прежнее место. Новые ранее не слышимые интонации в голосе матери оглушили какое-то подобие воли, что хотела вырваться из меня. Тело, разум и душу опутал новый слой разъедающего страха.

Она и раньше кричала на меня. Порой более яростно, с большей ненавистью или досадой. Иногда её крик сопровождался подзатыльниками или шлепками по различнейшим частям тела.

Это слишком давно стало обыденностью. Возможно, ещё с моих младенческих лет. И хуже всего было то, что я никак не могла научиться спокойно воспринимать это. Словно неудовольствие, осуждение, гнев и нелюбовь матери постоянно эволюционировали, находя всё новые способы вгонять в ужас и причинять боль.

Так же случилось и в день смерти отца. Мать словно осталась прежней, холодной и несокрушимой, как высокая башня, и в то же время что-то в ней поменялось. Это нечто новое непонятно что хотело от меня.

Было ясно лишь одно: жалеть оно меня ни за что не собиралось.

***

В тот день её чудесное появление стало неожиданным. Войдя в мою квартиру, Ксюша как-то развеяла царивший вокруг мрак и холод, как в мавзолее.

Мама должна была вернуться с работы вечером. И всё же мне было страшно, что она по каким-то дьявольским стечения обстоятельств ворвётся в дом раньше. В таком случае ни мне, ни Ксюше было несдобровать.

И всё же я не могла не открыть дверь своей лучшей и единственной на тот момент подруге.

Несколько минут мы стояли, крепко обнявшись посреди прихожей.

Потом прошли в зал и разместились на диване.

— Спасибо, что пришла, — сказала я, с надеждой улыбнувшись.

— Спасибо, что впустила меня! Как ты?

— Всё хорошо, — ответила я, машинально улыбаясь. Я всегда так отвечала подруге на простой и сложный одновременно вопрос. Даже когда было более чем очевидно, как далеко это от правды. Этим ответом я всегда говорила о том, чего желала, а не о том, что имела.

— Правда? Тебе не нужно притворяться, что всё нормально, — беспокойно вздохнув, сказала Ксюша. — Я ведь вижу, что происходит… Ты давно выходила на улицу просто, чтобы прогуляться или сходить куда-нибудь чисто по желанию? Твоя мать отпускает тебя хоть куда-нибудь кроме, как в универ?

— В магазины за важными покупками…

— Ты что серьёзно?!

— Я знаю, что со стороны это может выглядеть очень… странно.

— Ты ведь хотела сказать другое слово? — раздражённо нахмурилась Ксюша.

— Она п-просто переживает за меня. И хочет, как лучше.

— «Как лучше»? Для кого? Она вообще когда-нибудь спрашивала тебя, чего хочешь ты? Хотя бы по поводу чёртова университета? Я не помню, чтобы ты когда-нибудь говорила, что хочешь стать учителем. Неужели ты всерьёз планируешь работать в школе?! Мне наоборот всегда казалось, что никакая другая профессия не вызывает у тебя отторжение сильнее.

— Я так и не смогла определиться, чего точно хочу, — потерянно вздохнув, пробормотала я. — Поэтому и поступила туда, куда предложила мама.

— Предложила? Или всё-таки заставила?

— Я-я же была не против…

— Ох, ну ладно… Но, Ка, — отражающие меня глаза Ксюши сочились грустью и разочарованием. — Ты же говорила, что очень хочешь стать художником. Рисование — по-прежнему твоя большая страсть, только слепой этого не увидит. Почему ты не думаешь работать в будущем тем, кем хочешь?

— Я очень бы этого хотела. Но мне недостаёт таланта для того, чтобы стать успешной в творческом поприще.

— Ты себя недооцениваешь! Я помню твои картины, и они явно не были… тем, что смог бы нарисовать кто угодно! И потом, не ты ли сама как-то говорила, что талант — это не то, с чем рождаются, а то, что в себе развивают долгой и усердной работой? Ты бы как раз и поступила куда-нибудь, чтобы и дальше совершенствоваться в рисовании…

— Всё не так просто, как оно звучит, — вымолвила я, подавляя в себя желчь, которая так и хотела выплеснуться в ответ на слишком похвальные слова подруги. — Если бы каждому, желавшему стать художником, позволяли бы это, то… — мысль внезапно упёрлась в тупик.

—… то, например, Гитлер стал бы всего лишь художником! — с ироничной усмешкой воскликнула Ксюша.

— Да, да, но всё же… мама тут, наверное, права: не всем стоит за это браться, даже если им того очень хочется.

— Никто не в праве запрещать тебе делать то, что ты любишь! Ты не можешь всю жизнь поступать так, как велит мать, Ка! — подруга положила руки мне на плечи. Я хотела отвернуть взгляд, но прочитала безмолвное требование не делать этого. И подчинилась. Хотя безумно боялась, что настойчивый взгляд голубых глаз Ксюши проникнет слишком глубоко. И тогда…

— Послушай, — продолжила она. — Однажды тебе придётся признать кое-что. А именно то, что вы с матерью смотрите слишком по-разному на некоторые вещи. А, значит, она может быть в чём-то или в очень многом неправа, когда судит о тебе.

— Я з-знаю. Я давно это поняла.

— Если так, то ты не должна позволять ей и дальше управлять твоей жизнью. Всё это начало заходить слишком далеко… Она запрещает тебе с кем-либо видеться в свободное время, запирает тебя дома и почти никуда не выпускает. Чёрт возьми, она даже с родной бабушкой тебе уже много лет не позволяет встречаться! Она же тебя просто в заложниках держит!

— О-она моя мать, она не желает мне зла…

— О, верно, родители ведь не могут держать тебя в заточении, они лишь предъявляют свои кровные права на тебя, как на личную собственность, — вздохнув, процедила Ксюша.

— В-всё не так. Уверена, она хочет, чтобы я была независимой… Но я, пока не оправдываю её ожиданий… Поэтому она опасается пускать меня в «свободный полёт».

— И как же долго продлится это «пока»? Нам с тобой уже двадцать. Многие съезжают от родителей после восемнадцати, а то и раньше. Чем дольше оттягиваешь необходимое, тем тяжелее это потом сделать. И тем сильнее родители будут цепляться за тебя.

— Я п-постараюсь, чтобы это не затянулось…

Ксюша явно не хотела говорить ничего обидного в ответ на мои слова. Но, к сожалению, её взгляд всё за неё сказал. Я видела в нём немало гнева. И страшно было думать, что этот гнев относился не только к моей матери и созданной ею ситуации.

— Послушай, Ка, выход есть и прямо сейчас. Я присмотрела одну симпатичную съёмную квартиру по доступной цене. Мы могли бы попробовать переехать туда вместе. Если объединим мою зарплату, твою стипендию и пенсию по потере кормильца, то вполне себе сможем жить. А потом… когда тебе перестанут платить пенсию, ты уже успеешь закончить университет и найти себе работу. В общем, там видно будет. А на ближайшие два года нам не о чем будет беспокоиться.

— Но... мама... она не позволит мне…

— Что?! — Ксюша внезапно повысила голос. — Опять ты за своё! Тебе так необходимо во всём разрешение матери?!

От неожиданности и испуга я отстранилась от подруги и отпрянула к противоположной стороне дивана.

— Так что, правда в этом проблема?! — не унималось её негодование.

Нет, дело было не только в этом. На самом деле, я ухватилась за первый самый очевидный аргумент против свободолюбивого плана подруги. Мои опасения были гораздо глубже. Хотя бы малейшая вероятность того, что всё пойдёт не по плану, и нас в ближайшее же время судьба бросит в пучину неизвестности, заставляла меня сомневаться в том, что задуманное предприятие было хорошей затеей. Кроме того, при всём том, как я любила свою драгоценную подругу и желала видеться с ней как можно чаще, я не знала, как пойдёт наша жизнь под одной крышей. Последние годы мы общались с Ксюшой урывками. Но что если это и было тем, что удерживало наш союз от краха? Что если в совместной жизни я перестану нравится Ксюше, как друг, как личность, как вообще какое-либо живое существо? И постепенно наше некогда взаимное притяжение исчезнет.

Однако, уже в тот самый момент, мне предстояло узнать, многое ли ещё между нами оставалось.

— Нет, но… — я не так часто осмеливалась быть полностью искренней, даже с самыми дорогими людьми, но в тот момент попробовала это вновь. При всём предчувствии, что горько пожалею об этом. — Я не знаю, как мне отстаивать своё перед ней, как сопротивляться её воле. Мне страшно… Меня словно всю парализует каждый раз, когда я пытаюсь хотя бы одно лишнее слово сказать ей в ответ. Но, допустим, я как-то сумею это сделать… что если, мы… я не справлюсь с тем, что будет потом?

«Что если мама всегда была права, и я просто безвольное и ни на что не способное ничтожество?» — вспыхнула мысль во мне.

— Страшно? Боги, Ка… — Ксюша вздохнула и в досадливом непонимании уткнула лицо в ладони. — А кому было легко при вступлении во взрослую жизнь?! Кому ни разу не было страшно при столкновении с проблемами?! С суровыми родителями? С нежеланием отпускать нас в свободное плавание?! Если ты этого ещё не поняла, то жизнь по умолчанию — это страшная штука. Но, как говорится, волка бояться — в лес не ходить. Мы все должны это как-то преодолевать! Просто должны! Как иначе?

Гнев, всхлип и вздох — такая противоречивая смесь мчалась наружу из меня, но я не пропустила её.

Что я хотела сказать? Что я должна была сказать? А что мне не следовало говорить? Ни на один из этих вопросов я не знала ответа.

Я лишь знала то, что примерно чувствовала: тревогу, горечь, боль, разочарование и неуверенность.

Ксюша, наверное, была права. Хотя бы отчасти. Это то, что чаще всего и ожидаешь услышать, когда осмеливаешься поведать кому-то о своих проблемах.

Я просто должна как-то всё это преодолеть.

Должна.

Но...

Я правда надеялась, что Ксюша скажет что-то другое? Что, если я раскрою ей некоторые потаённые уголки души, то увижу, что она всё равно останется той же доброй, нежной и чуткой подругой, которую я знаю? И всё так же не будет похожа на других. Маму, учителей, большинство окружающих и даже отца, каждый из которых ответил бы примерно то же самое?

Я правда надеялась, что однажды хоть кто-нибудь сможет понять меня?

Ты правда так долго была наивной?

Да, была.

Никто никогда не поймёт тебя. Никто никогда не примет тебя.

Даже единственная и лучшая подруга на самом деле считает, что ты слабовольное существо. Так бы считала даже твоя бабушка, если бы узнала всё.

У Ксюши была своя правда.

Но в мире с такой правдой не было место таким, как я.

— Тогда вся эта жизнь просто не для меня.

— Что?! Т-ты о чём? — Ксюша выглядела искренне ошарашенной, как будто совсем не ожидала этого, наиболее ожидаемого по сути своей ответа от меня.

— Плохи мои дела, раз я не справляюсь в этой жизни с тем, с чем обязана справляться. Похоже, я попросту не достойна жизни, — я опустила голову и докончила весьма зловещим тоном. — И вероятно этот мир будет рад вскоре от меня избавиться.

— Ка, что ты говоришь такое! Я н-не это имела в виду! Я хочу сказать, что… ты, каждый из нас должен находить в себе больше сил и смелости. И-и они точно есть в нас!

— А если во мне их просто нет? И никогда не будет?

— Т-такого не может быть! В каждом из нас это есть же!

— Мы все слишком разные… Давай, пожалуйста, закончим этот разговор.

Ксюша выглядела предельно недовольной таким обрывом нашей беседы. И не пыталась того скрыть. Однако наступление прекратила.

— Как хочешь. И всё же обдумай всерьёз моё предложение. Вряд ли кто-то ещё тебе предложит подобное.

— Да, я это прекрасно знаю! — с неожиданной для самой себя резкостью проговорила я.

Взгляд девушки, которую я ещё пятью минутами ранее считала подругой, самым дорогим человеком, что остался у меня, потемнел, стал колючим и чужим.

Вот так несколько моих неправильных реплик разрушили всё то немногое, что у меня оставалось.

Последний светоч надежды и тепла.

Последний источник капли веры в себя.

Последние крохи любви.

И последний шанс на настоящее будущее.

Ведь уже через два года всему суждено было закончиться.

Скоро ты всё вспомнишь.

***

Я просила её. Я умоляла её. Иногда я осмеливалась кричать в ответ. Или даже перечить. Но вскоре жалела об этом. Просила прощения. Унижалась. И снова умоляла.

Мало кто был способен так жестоко поступать со мной. Говорить столь ужасные слова.

Но сколько бы раз я ни просила её перестать это делать, она никогда не переставала.

Власть над другим человеком неизбежно развращает людей.

Поэтому, возможно, многим так сложно быть хорошими родителями. Самоотверженными, терпимыми и прощающими.

Или дело в другом? Взрослым настолько невыносима детская безудержность, в основе которой простая и дикая жажда жизни?

Но, скажи, мама, я правда заслужила всё то, что ты сделала и не сделала?

***

Я вернулась туда, где меня вновь раздирали на куски. Было ли то гораздо хуже прошлого, из которого я вернулась, не знаю. Ад для меня был слишком разнообразен. Но самый худший тот, что я ношу в себе. Подобно монструозному порождению Виктора Франкенштейна, я всегда была и буду отвергнута всеми, кому бы ни обнажила свой «истинный» облик.

Как и того монстра по неволе, меня в первую очередь с отвращением отверг собственный родитель. Мало что разрушает веру в себя и свою жизнь настолько же сильно, как это.

«Ты по-прежнему хочешь вспомнить всё?» — раздаётся её голос во мне. — «Дальше воспоминания будут гораздо хуже. Ответь мне, ты правда хочешь этого?».

— Я… Да, хочу, — промямлили мои губы, оторванные ото рта.

Она старчески, с желчью засмеялась и швырнула мой орган куда-то на пол.

Следом одним резким и почти страстным движением она вытащила из меня обломок языка, а другой, оставшийся внутри меня кусок, извергся кровью. Захлёбываясь в ней, я надрывисто распахнула пошире развороченную дыру рта, надеясь, что этот кровавый поток устремится наружу.

Руки с хрустом были оторваны от моего тела и брошены в разные стороны. Где-то теперь каждая из рук валялась, не понимая, что ей делать, как неполноценная и беспомощная половина крепкого и длительного любовного союза, который внезапно распался.

Секундой позже подобное случилось и с моими ногами.

Затем мне протаранили грудь, разорвав лёгкие и раздробив рёбра, чтобы вырвать из меня трепещущее и окровавленное сердце.

Боль, во всех смыслах разрывавшая меня, давно вышла за пределы чего-то мыслимого. Потому мне казалось, что я вся онемела и перестала чувствовать что-либо. Физически так точно.

Сердце было сброшено куда-то под скрипящие половицы.

Ещё одно прорубание, и голова отцепилась от моего упавшего мешком туловища. И, похоже, именно в ней и осталась какая-то часть меня, пытающаяся отслеживать, что происходит.

Меня и в то же время не меня поместили куда-то наверх, на тесные полки.

Дверь шкафа затворилась.

«Попробуй придумать, как собрать себя заново».

Где-то неподалёку последовательно раздались звуки ударов предметов разной формы и тяжести о пол.

Я слышу её едкий смех.

За ним следует резвый удар по стенкам шкафа. Потом ещё один и деревянную дверцу, прикрывающие мои жалкие остатки от туловища и головы пронзает острие светящегося лезвия. С которого капает кровь.

Она снова смеётся.

«Ты забыл, что не слишком хорош в нападениях, рыцарь».

Дверь распахнулась, и где-то рядом я уловила жёлтую и алые струи света, изгоняющие тьму.

Послышался крик Корделии, исполненный боли и ужаса. Она могла кричать оттого, что увидела либо её лицо, либо то, что со мной стало.

Мне так хотелось подойти к ней, обнять и успокоить, заверить, что всё будет хорошо…

Но я была разорвана на куски и больше ничего не могла обещать моей прекрасной призрачной подруге.

По комнате прокатился звон, и я перестала чувствовать её присутствие.

Серлас и Корделия безнадежно парили над моим туловищем, явно не понимая, что им делать дальше.

И я не могла ничего им сказать.

Ведь мои инструменты говорения тоже теперь были непонятно где.

Дом Грядущего. Часть 1 Туманное будущее

Поначалу Освальд так и валялся у края холма, будучи не в силах как-либо пошевелиться и вернуть волю над своим мерцающим сознанием.

Всё случившееся бешеной кровавой пляской вновь и вновь проносилось перед глазами художника. Грань между настоящим моментом и тем, что произошло минутами ранее, быстрыми и невыносимо длительными, стёрлась.

В чувства его смогли привести лишь какие-то трепыхания поблизости.

— Ос-с-свальд! Ты здесь? Ты с-с-слышишь меня? — вопрошал змей, тыкаясь мордой в перстень.

— Слышу… — отсутствующим голосом ответил художник. — Что случилось? — вопрос ощущался одновременно сложным и совершенно бессмысленным.

— Кажетс-ся, Карину... проглотили! Акула проломила ваш щит!

— Да, это вправду случилось... У нас ведь не было шансов остановить это гигантское и мощное чудовище? Чёрт возьми, эта тварь вынырнула прямо из-под земли… — Освальд содрогнулся, а вместе с ним и перстень, внутри которого он находился. — Этот мир не перестаёт удивлять.

— Пугать, а не удивлять! В любом с-с-случае, мы должны что-нибудь придумать!

— Да, в этом ты прав, — сказал Освальд, и его пурпурная форма вышла наружу. — Мы должны вернуть её любой ценой.

Взгляд художника устремился вперёд. Недалеко от края оврага стояла крошечная покосившаяся хижина, вся крыша и стены которой увязли в зелёном мхе и где-то даже оплодотворились грибами. При жизни Освальду никогда не приходилось видеть столь небольших, скромных и хрупких строений. Во всяком случае, наяву точно. В сравнении с размерами усадьбы, в которой жил Освальд, это место больше походило на маленькую комнату, а не целое сооружение.

Для людей, живущих в изобилии и никогда ни в чём не нуждающихся, сложно было бы вообразить добровольное продолжительное и обитание одного человеческого существа в такой постройке. Когда как в действительности в подобных карликовых лачугах могла кучковаться целая семья бедных людей.

Жизнь воистину всегда была, есть и будет несправедлива. А некоторые люди так и не осознают, какой кошмар пройдёт мимо них или какая благодать им никогда не достанется.

Змей с озадаченным видом приподнял головой перстень. Освальд попробовал переместиться вперёд, не забираясь в него обратно. Чем больше воспоминаний он и Карина возвращали себе, тем легче ему становилось взаимодействовать с материальными предметами этого мира.

Нынешняя форма художника не была полностью призрачной, иногда она словно приобретала некую свою плоть. Но этой плоти ещё требовалось раз в пять больше усилий, чем обычной живой, чтобы на что-то физически повлиять.

Змею очевидно становилось тяжело продолжать удерживать на маленькой голове металлический перстень, и Освальд попробовал подцепить его. Вышло то далеко не с первой попытки, но проклятую вещь удалось повесить на пальцы.

Вздохнув со звуком тяжёлого металлического звона, пурпурный дух побрёл вперёд.

Когда Освальд на черепашьей скорости таки сумел приблизиться к покосившейся деревянной двери, еле державшейся на месте, змеиный спутник обернулся к нему и вновь заговорил.

— Этот дух… он действительно поможет нам? Помнится, С-Сильвия говорила всякое странное о нём… Это было до того, как мы пришли в твой дом.

— Правда? — мрачно произнёс Освальд. — О чём же именно она говорила?

— Кажется, она назвала его, точнее её, предсказательницей. И сказала, что-то вроде того, что та будет рада повидаться, но присоединяться к нашим поискам не захочет.

— О, ну это же… совершенно неважно! Мало ли чего могла наговорить эта смутная женщина! Не стоит слишком серьёзно воспринимать всё, что слетает с её губ! Кроме того, она попросту могла неправильно понять то, что поступало ей от этого духа. Не Сильвии считать себя знатоком человеческих душ!

— Ну хорошо… Как скажешь, — с деланным согласием ответил змей. — Но есть ли у нас какой-нибудь план на случай, если сей дух окажется несговорчивым?

— Беда с Кариной касается нас всех, — со смятением на лице проговорил Освальд. — Эта так называемая провидица должна это понимать. Хоть какую-то помощь она должна нам оказать.

Змей что-то попробовал возразить, но Освальд, игнорируя продолжение разговора, изо всех сил попытался толкнуть дверь. Поначалу хлипкая преграда лишь насмешливо скрипнула, почти не двинувшись с места. Но четвёртая попытка всё-таки смогла откинуть её назад.

Так им открылся вход в ещё одну нишу этого тёмного ада. Освальд медленно перелетел порог, качнув свисающие лианы.

Стоило художнику немного осмотреться, как он заметил что-то у задней стены. Мутный свет, пришедший из-за вершин холма, охватил белую

лохматую фигуру.

Она не двигалась. Но её голова явно была направлена в сторону двери, прямо на Освальда. Художник замер, шокированный столь скорым столкновением. Ледяной ужас парализовал всё его существо.

Увидев, на что именно смотрел его спутник, змей остановился прямо на пороге.

Раздался странный растянутый звук, похожий на мычащее пение.

Если бы в каждом окружающем предмете текла кровь, то она везде похолодела бы от подобного.

Художник вдруг подумал, что это отдалённо напоминало колыбельную.

Но ту, что пели ребёнку, который с большой вероятностью должен был скоро умереть…

До них донеслись вырванные из тьмы слова.

«Спи, моя Светлана,

Спи, как я спала...»

Освальд нервно и приглушённо вздохнул, и его звук вышел чуть громче писка мыши, которую решили раздавить ботинком.

Нельзя продолжать так стоять! Он должен хоть что-нибудь сделать!

Прикрывая глаза, чтобы спасти себя от вида, который могло не выдержать его мёртвое, но по-прежнему чувствительное сердце, Освальд напряг все силы и выпустил из себя яростную пурпурную стрелу света.

Пение сменилось озлобленным шипением.

— Г-где она?! Н-не смей что-либо с ней делать! За всё, что ты натворила тебе воздастся сполна! — испуганным криком вышли из него слова.

Чудовище затряслось в хаотичном вое.

«Ты скоро найдёшь её»

— Оставь её в покое! Оставь нас всех в покое!

Новый выплеск у белой дамы чего-то, пытавшегося походить на хохот, сотряс всю хижину. Лианы, распластавшиеся по всем поверхностям вокруг неё, взволнованно подскочили и ещё сильнее спутались между собой.

Освальд увидел приблизившиеся к нему изувеченные до крови белоснежные ступни. Они остановились на расстоянии вытянутой руки от того сгустка, что мог быть его ногами. Изуродованные до нечеловеческого облика ступни могли бы принадлежать рабу, которого постоянно истязали ударами бича. Весьма иронично, что здесь и сейчас они были частью того, кто считал себя хозяином этого места.

— Чего ты хочешь?! — со злостью и дрожью в голосе проговорил Освальд. В данный момент ему безумно хотелось подержаться за какой-то бездушный физический предмет, попробовать слиться с ним, закрыться им от всего.

Что-то ухватилось за Освальда изнутри, так, что он почувствовал резкую боль и тошноту. Белое чудовище погрузило в него одну из своих когтистых кистей и с извращённым любопытством рылось в его эфемерном теле.

Освальд словно стал живым (или относительно таковым) образцом, онемевшие органы которого бесцеремонно препарировали для каких-то извращённых экспериментов.

— Прекрати! Перестань мучить его! — закричал тонкий голосок змея.

Освальд почти невидящим взглядом коснулся тельца очаровательной рептилии, и увидел, что питомец Карины вцепился зубами в ногу белого чудовища.

Она замерла, то ли от боли, то ли от удивления. Освальд пришёл в чувства, и к нему вернулись какие-то силы для борьбы. Он вырвался из оков её ледяных, способных только на разрушение рук.

В душе его клокотали ярость, ужас и отчаянный порыв к действиям.

Освальд приподнял глаза и резким убийственным движением сдавил шею белой ведьмы. Все чувства, которые ещё оставались с ним, вся воля, которая понемногу иссыхала из парящего облака его призрачного тела, направились в конечности рук, даря им ощущение плоти.

Чудовище прогнулось назад, издав хриплые стоны. Когти её неистово налетели на Освальда, намереваясь разорвать всё, что встретят. Лучшим щитом для художника осталась его мимолётная решительность. Он сомкнул руки плотнее вокруг её шеи и двинулся всем существом направо, заставляя захваченную часть тела последовать за ним.

Порыв Освальда произвёл громкий хруст. Белая, словно лишённая всей крови шея перекосилась, и так и осталась в том положении.

Чудовище повисло перед ним в неестественном положении.

Это конец?

Перстень вдруг заскользил на пальцах и чуть не скатился вниз.

В ответ на его мысли, как удар отбойного молотка прогремел чужой голос.

Глупец

Руки белой дамы ухватились за её шею и несколькими неуклюжими и нервозными движениями вернули в прежнее состояние.

Затем белое тело спокойно отступило куда-то, укутавшись в непоколебимую темноту дома.

Осмелившись последовать взглядом в её направлении, Освальд смог разобрать лишь то, что белёсая косматая фигура утонула где-то в стене. Та сторона источала блеклый серебристый блеск, и Освальд понял, что там стояло опутанное лианами напольное зеркало. Будь он столь же смелым и уверенным, каким пытался казаться большую часть жизни, то немедля бросился бы за мерзкой ведьмой. Возможно, сумел бы догнать её и…

осознать в полной мере бессмысленность свой затеи.

Хотелось Освальду того или нет, но помощь придётся просить.

— Ос-с-свальд, ты там в порядке?

— В полном. Живее всех живых.

— Это было вес-сьма убедительно, — не без доли насмешливости проговорил змей.

— Боги, иди ты к чёрту, рептилия, — добродушно усмехнувшись, произнёс Освальд. — Спасибо, конечно, за беспокойство, но давай не будем тратить время на обмен остротами... и чем-либо ещё. Лучше займёмся делом.

Взгляд художника бросился осматривать всё, что было вокруг них. Все внутренности хижины рассекали чёрные трещины, которые словно продолжали зловещий и спутанный узор лиан. Но потом Освальд с удивлением понял, что ошибся и смотрел на самом деле на какие-то искривлённые начертания рун и стрел.

Это как-то намекало на характер нынешнего «владельца», «сердца» и «жертвы» этого дома? Перед Освальдом скоро появится несостоявшаяся язычница и чудотворница? Если оно так, то этой личности будет о чём потолковать с Серласом и Корделией.

Освальд интуитивно последовал за знаками, похожими на стрелы. Местами они образовывали совершенно бессмысленную траекторию, натыкаясь друг на друга. Но в конце-концов довели художника до какого-то безликого обросшего мхом предмета. Сорвав с него зелёные путы, Освальд раскрыл странный деревянный постамент. Среди его резьбы можно было разглядеть отдельные слова, но большинство из них из-за трещин, грязи и разбухания древесины невозможно было прочитать.

В одной из глубоких трещин тлело голубоватое свечение.

Недоверчиво сощурясь, Освальд протянул к нему руку. Пальцы не смогли пролезть в трещину, потому её пришлось расковыривать. То, что лежало в её пределах оказалось более мягким и хрупким на ощупь, чем художник ожидал.

Его глазам предстали обрывки не рукописей или иллюстраций, а лепестков роз, испускающих голубоватый свет.

Что с ними можно было сделать? На этих останках цветов невозможно было что-либо написать или нарисовать. Да что там, на них и пару кривых линий вряд ли бы получилось начертить.

Хоть что-то возможно было с ними сделать?

Разве что…

С пустующими мыслями Освальд поднёс лепестки к носу и попробовал вдохнуть запах. Способности к обонянию нынче у него также были нестабильны, а вера в свои когда-то знакомые инстинкты и спонтанные догадки слабела с каждым часом. И тем не менее одно было ясно наверняка: ключ к секретам этого мира мог скрываться в самых странных порывах, которые лишь нужно было себе позволить.

И на сей раз Освальд почувствовал запах того, с чем соприкоснулся.

Это был не запах растения. Через ноздри в самое нутро художника вошёл запах печали, одиночества, страха, разочарования и потерь. И мечты, неосуществимой, но оттого не менее желанной и прекрасной.

Запах был горек и приятен по-своему.

Освальд вдохнул его ещё раз и что-то пробудилось в нём. То, что хотело о себе поведать, но могло это сделать только глазами и устами художника.

И он медленно принялся рассказывать о том, пытаясь понять чужую правду, развернувшуюся внутри него.

Легенда о лживой пророчице. Часть 1

Многие люди боятся перемен. Но бывает и наоборот. Порой мы можем глубоко бояться навсегда остаться в том, что имеем. Внезапно умереть среди всего этого, так и не познав ничего иного...

Такой была твоя мать, жившая в основном в бедности да нелюбви. И всегда жаждавшая большего.

Чтобы узнать эту историю, мне придётся вернуться немного назад от моего столетия.

Итак, вот она, твоя мать, несчастная дочь чёрствых, тяжёлых на руку фабричных рабочих, сестра жестокосердных грубых мальчишек. Вся эта семья смиренно и озлобленно чахла в грязном городе.

Так и не дождавшись любви от родных, твоя мать однажды сбежала с сыном фермера с которым надеялась обрести своё счастья где-то за пределами каменных городских стен.

Но возлюбленный и скороспелый супруг оказался ревнив и холоден в установившемся союзе, кроме того суров и привередлив в быту. Жизнь с ним совсем скоро перестала быть любовью и счастьем, превратившись в новую полосу вымученного семейного существования.

Но, как говорили классики, человек способен привыкнуть ко всему. Более того, найти в привычке замену счастью.

Так и твоя мать постепенно начала находить довольство в том образе жизни, что вела.

До той поры, пока её мужа внезапно не призвали на военную службу. Случившееся было типичнейшей из недолгих, предельно бессмысленных и наиболее часто случавшихся в твоей стране военных столкновений. Которому в лучшем случае собирались удостоить одну строчку упоминания в учебниках по истории.

Кто бы мог подумать, что именно это событие стало судьбоносным в твоей ещё не начавшейся жизни.

Жизнь без супруга стала спокойней для твоей матери, и всё же она искренне и горько тосковала по нему, как верная до самозабвения жена.

И совсем скоро ей открылось, что перед самым уходом твоего отца она забеременела.

Поначалу мать была счастлива от того. Роды даже прошли менее болезненно, чем предыдущие, и она встречала твоё появление на свет со всей радостью и любовью.

Когда мать в искрящемся восторге показывала тебя, как своё подлинное чудо и сокровище, соседям, кто-то из них пошутил.

«А ведь ребёнок совсем не похож на отца».

Не поняв поначалу сих скабрезных слов, женщина растерянно улыбнулась.

«Дочери и не полагается быть похожей на отца»,— покачав головой, ответила она.

Но когда мать осознала сказанное, сердце её тотчас захватило смятение.

Непохожа. Да, ты была совсем не похожа на отца. Мягкие светлые локоны, серьёзные и беспокойные серые глаза передались тебе от бабушки, которую супруг никогда не видел. И самым плохим было то, что он не успел застать момент твоего появления в утробе.

Малейшая возможность того, что отец мог не поверить в твоё родство с ним, повергла мать в ужас.

Как и всякая слишком простая женщина, упрямо ищущая толк своей жизни в том, чтобы любить и быть любимой, она боялась полного отвержения и презрения мужа. Любовь её к супругу давно уступила место страху, трепету и вынужденному уважению, из которых, однако, сплелась неразрывная привязанность и безмерная забота. Чувства эти ежедневно и ежечасно высасывали из неё душевные силы и убивали, подобно медленному яду, но в то же время были нерушимы в своей силе. Настолько, что возможно смогли бы одолеть и настоящую, чистую в своём проявлении любовь...

Я давно считаю, что человеческая природа всегда стремилась к тому или иному разрушению, видя в том своё развитие и благополучие. И иногда это разрушение она направляла на саму себя, когда не находила доступных целей извне.

Но, право, кто я такой, чтобы судить тебя или твою мать?

Итак, она была в полнейшем отчаянии, не зная, что делать. Пострадать от ревности мужа могла не только она, но и ты. Что-либо собственноручно сделать с тобой мать не смела. В конце концов она любила тебя. Хоть скоро и заволокло ту любовь туманами тревог за отношения с мужем.

По-моему если что и можно сказать о настоящей любви, так это то, что она точно не лишит тебя права на жизнь и сопутствующие ей страдания.

Но оставлять тебя в доме означало положиться на слишком непостоянную удачу и собственную уверенность в своей чистоте и правоте перед мужем. И последним твоя мать никак не могла похвастаться, ибо муж в приступах особого гнева или недовольства мог заставить её чувствовать себя виноватой абсолютно во всём.

Так в объедающих её тревогах и полной потерянности, женщина прожила несколько месяцев. Однако незадолго до возвращения мужа произошло одно нашумевшее событие. В ваше глухое селение прибыла труппа бродячих артистов. Среди коих, между прочим, была и гадалка. Они моментально привлекли к себе внимание местных жителей, и твоя мать, желая отвлечься от всё не отступающих переживаний, забрела к тамошней предсказательнице.

Это была средних лет женщина цыганской внешности. Чёрные мутные глаза её всегда смотрели на собеседников настороженно и испытующе, смуглая кожа под разными покровами тени и света могла приобретать самые неожиданные оттенки, а бесконечно извивающиеся волосы словно были сотканы из всей темноты, напитывающей таинственную комнату.

Гадалка долго всматривалась в пришедшую, затем взяла её за руку и, прикрыв глаза, сказала:

«Грядёт разрыв в твоей семье».

Слишком точно ударившее в душу предсказание, заставило твою мать разрыдаться. Гадалке удалось изобразить какое-то участие, и бедная женщина с болезненными всхлипами поведала этой незнакомке о грызущей её проблеме.

И тогда предсказательница ответила с неожиданным предложением.

«Может тогда отдашь мне своё дитя?»

Ошеломлённая мать подняла своё заплаканное лицо к гадалке и спросила, верно ли она всё услышала.

Незнакомка снисходительно усмехнулась и уверенно ответила:

«Не лучшее ли это решение в столь горестных обстоятельствах?»

Затем она принялась убедительно расписывать, почему тебе будет лучше житься именно с ней.

Жизнь бродячих артистов — настоящая сказка в сравнению с жизнью крестьянских горемык! Это постоянные путешествия, знакомства с новыми местами и людьми. В мире полным полном разных чудес, сотворённых как природой, так и людьми. Чем ещё может быть счастье, как не шансом увидеть многое из того?

Бродячий артист свободен и во многих других смыслах — жизнь вне течения постоянного общества означало отсутствие необходимости подчиняться каким-то его требованиям и законам... То есть, гадалка хотела сказать, что, когда ты вырастешь, тебе не придётся повторять путь кровной матери. Не придётся выходить замуж за мужчину, в котором грубость и зверство будут идти в сочетании с какими-то подобиями проявлений нежности и заботы. Не придётся рожать детей, многие из которых, наверняка, помрут, позволив матери пережить их, а выжившие до гробовой доски будут источниками всех диких тревог и кручины. Ты сама будешь решать, с кем свяжешь свою жизнь, если захочешь того. Любовь и близость будут не бременем, а истинным удовольствием, как свободно льющаяся и переполненная весельем музыка. Ну и самое главное, ты никогда не будешь знать голода и в общем какой-либо большой нужды — всё-таки талантливые и опытные артисты, какими и являлись незваные гости поселения, не имели проблем с заработком.

Всё больше вслушиваясь в весьма разумные доводы гадалки, твоя мать начала верить, что её предложение было идеальным выходом. Предсказательница уже с первых минут произвела на неё впечатление мудрого, чуткого и надёжного человека, который мог стать последним шансом на спасение для тебя. Человека, которому твоя мать была готова всецело довериться. Чудовищная наивность. Но право, какой иной у неё был выбор? Разумней, возможно, было бы обратиться за помощью к соседям, с некоторыми из которых она водила дружбу. Они бы, безусловно, постарались вступиться за твою мать в случае недоверия мужа, убеждая его в невиновности супруги.

Но что такое для законченного ревнивца и сто голосов защиты, когда есть хотя бы один очерняющий? Твоя мать это слишком хорошо понимала, поэтому и не было в ней надежды на то, что помощь от друзей окажется действенной.

— Но, ежели и соглашусь я отдать тебе свою девочку, как я потом объясню то мужу? — потупив озадаченный взгляд, промолвила она. — Как объясню всем соседям, не вызвав у них лютого осуждения? Люди увидят что угодно в моих действиях, но не то, что я в них на самом деле вложу.

Гадалка задумалась на какое-то время, ни проронив ни слова. Мать твоя покладисто дожидалась её ответа.

Наконец чужестранка с многозначительной лукавостью улыбнулась и промолвила:

— Есть у меня верный способ не дать грубой и тупой людской молве пойти против тебя. И заставить их увидеть в твоём разделении с дочерью не иначе, как высшую волю. Но ты должна будешь полностью положиться на меня и сделать всё так, как я скажу. Готова ли ты пойти на это?

— Да, если это действительно спасёт меня и мою дочку, — безнадёжно кинув, ответила твоя мать.

Гадалка велела на следующий день явиться ей вместе с ребёнком к представлению, которое будет проводиться ровно в полдень.

Представление то планировалось совершенно удивительное для простого люда. Для опытных артистов это было не более чем продуманным трюком, но для всех почти зрителей готовилось стать настоящим волшебством.

Перед несколькими повозками был воздвигнут причудливый тёмный постамент. Прямо на него была помещена изобилующая соломой потрёпанная корзина, которая пыталась играть роль некоего подобия люльки.

Вместе с иллюзионистом готовящееся зрелище возглавила предсказательница.

Обведя снисходительным и проницательным взглядом зрителей, она быстро нашла в первых рядах твою мать. Та прижимала к груди закутанный в ткани дрыгающийся комочек, которым была ты.

Всё шло по плану и гадалка довольно улыбнулась.

Внезапно позади неё, из шатра вынырнула ещё одна фигура. Каждый с изумлением узнал в появившемся местного пастыря. Который надел слишком благосклонную для такого мероприятия улыбку.

Он подошёл к предсказательнице и, взяв её за руку, торжественно воскликнул:

— Я и Бог свидетели! Эта грешная женщина, эта язычница была удостоена великой чести услышать волю Божью! В потёмках неверного пути сей заблудшей душе явился свет истины!

— Да, слышала глас Всевышнего, — громогласно возвестила гадалка зрителям, торжественно раскинув руки. — Он молвил, что должна передать я ему дитя, рождённое в этом поселении! Чистейшего агнца, плод самого чистого и добропорядочного союза! — как в религиозном трансе, предсказательница прикрыла глаза, сделала некие замысловатые движения и произвела загадочные мычаще-певучие звуки, от которых некоторых пронзила дрожь. Затем она приподняла правую руку и направила её будто бы в неведомом для себя направлении. Разумеется, длань оказалась прямо напротив тебя.

— Она, — с твёрдой решительностью изрекла гадалка. — Это дитя зовёт к себе Всевышний, его желает забрать. Нужно поместить этого младенца в колыбель, — с этими словами она указала на подготовленную корзину.

Со спрятанным вздохом твоя мать вышла из толпы.

— Раз на то воля Божья, то я возвращу дитя, которое он мне подарил… — утекающим куда-то вглубь неё голосом, молвила она и смотрела на тебя в последний раз. Глаза её дрожали, но мать боялась позволить им выпускать из себя чувства. Этой женщине теперь почему-то казалось, что искренним чувствам отныне нельзя покидать пределы её бренного тела-темницы.

Отогнав от себя последние путы сомнений, она дошла до корзины и осторожно поместила тебя в неё. Хрупкие руки твои, умевшие тогда лишь слабо хватать и держать, попробовали потянуться к матери, когда она отдалилась. Но ухватили лишь пустой, веющий ароматом сена воздух. Который через сущие мгновения наполнился дымом и посторонними дурманящими запахами. Возможно, именно они успокоили тебя и внушили ощущение, что ты будешь передана в бережные руки.

Некоторые из толпы воскликнули, заверяя друг друга, что услышали чей-то потусторонний голос. Дым вскоре рассеялся, явив множеству недальнозорких глаз пустую корзину.

— Свершилась воля Божья, — убедительно констатировал пастырь разгорячённым умам. — Дитя вернулась на свою духовную родину.

Зрители изумлённо и восхищённо переговаривались. Кто-то взялся молиться, кто-то последовал за картинно ретирующимся служителем церкви. Маленькая горсть людей осталась у места представления и продолжала бесцельно глазеть то на корзину, то на гадалку.

Твоя мать отдалилась от всех в тень и, опустив голову, усиленно старалась сдержать слёзы.

Предсказательница в последний раз поймав её взгляд, уверенно улыбнулась и скрылась среди шатров.

На следующий день вся труппа покинула селение, оставив после себя странное, но обворожительное послевкусие в воздухе и умах.

Ещё через пару дней вернулся твой отец, с потерянной ногой, но в добродушном расположении. Вести о рождении и чудесной судьбе его нового ребёнка, дошли до него ещё до приезда. Чувства они поначалу вызывали у него смешанные. Но когда мужчина услышал, что нынче созданная им семья считается среди местных святой, очень воодушевился.

Так что супругу его ждало довольно тёплое воссоединение.

С тех пор твой отец даже стал лучше относиться к жене, реже бранить и бить.

Кажется, у них всё наладилось.

Однако, эта история не о том.

Она о бесконечном страхе. Страхе будущего. О застывшем и одновременно ускользающем настоящем.

И о подлом обмане. О многих случаях того.

Такова история Лианы, дочери гадалки Надьи.

***

Многие, зная всю историю, наверняка бы подумали, что гадалка хитрым образом провела несчастную женщину. И задумала на самом деле использовать обретённое дитя для каких-то своих жестоких целей. Однако Надья взаправду решила сердечно позаботиться о малышке.

Она давно желала иметь ребёнка, только вот, к несчастью, почти весь род мужской на дух не переносила, делая исключение лишь для членов своей труппы. С ними она уже давно породнилась, найдя среди этих чудаковатых, но искренних и добрейших людей самый тёплый приют после побега из табора много лет назад.

Дар предвидения, которым Надья пыталась себя представить, был не в полной мере вымыслом. Некоторые мимолётные образы грядущего действительно ей открывались. Всё остальное же она всяческие пыталась домыслить, зачастую удачно.

Когда Надья соприкоснулась с твоей матерью, то сразу же узнала кое-что и о тебе. Почувствовала, как что-то роднило вас, гораздо глубже чем кровь. В тебе зарождалась сила прорицания, более мощная, чем у неё. Хоть Надья никогда не была набожной, но всё то восприняла, как знак свыше. К ней пришло спонтанное осознание и решение, что именно ты должна была стать её дочерью. Потому она любыми средствами собиралась заполучить тебя. Так что, твоя мать в каком-то смысле поступила благоразумно, что согласилась на безумное предложение этой предсказательницы.

Кто-то может посчитал бы то удивительным, но Надья в общем хорошо о тебе заботилась. Гадалка, а лучше будем её теперь называть твоей матерью, была в меру ласковой и строгой, стараясь передать тебе гордый и независимый характер, при том без склонности к праздности и сумасбродству. Кочующая, полная постоянных изменений и движений жизнь в некотором смысле тоже пошла тебе на пользу, развив разносторонность интересов, общую любознательность и зрелость не по годам. Но была в этой прекрасной для истого романтика жизни одна горестная для тебя сторона: в вашей труппе кроме тебя больше не было детей. И в те часы, когда Надья покидала тебя, чтобы заниматься своим ремеслом, ты погружалась в томительное одиночество. В попытках развлечь саму себя, подглядеть за остальными или познакомиться с кем-то из непонятных, отстранённых зрителей или визитёров, жизнь протекала бесцветно.

В то же время ваша публика, за которой ты всегда имела возможность наблюдать, пожалуй, преждевременно явила тебе не самые приглядные стороны человечества во время веселья. Эти простые, измученные жизнью мужчины и женщины жаждали в редкие свободные минуты самого примитивного развлечения. Между делом они порой изрядно любили поругаться, поспорить, порой подраться — в общем, яро пошуметь. Иногда кто-то из мужчин даже бросал скабрезные слова в сторону исполнительниц, чего ты поначалу не понимала. Однако Надья в таких случаях с презрительными взглядами в их сторону прикрывала твои невинные уши или вовсе уводила в шатер.

Всё это заставило тебя впервые задуматься о том, что рядом с другими людьми не стоит расслабляться.

Годы шли, и встал вопрос о том, кем ты будешь на сцене среди своей большой дружной семьи.

Когда в тебе не обнаружилось большой тяги к пению, танцам, шутовству, актёрству и игре на музыкальных инструментах, Надья основательно взялась за твоё обучение древнему мастерству предсказательного исполнения. Это шло у тебя с большим успехом. До той поры пока дар твой не начал расти, заструившись с неведомой силой.

Это произошло накануне дня твоего семилетия, перед очередным праздников в честь кого-то из местных святых в маленьком городке.

Женщина, который ты пыталась гадать не без помощи мудрейшей матери, при всей суеверности воспринимала тебя больше с умилением, чем с должной вдумчивостью.

Однако то, что ты ей в итоге сказала, заставило эту фермершу усомниться в твоей прелестности.

— Скоро младший сын ваш отправится на тот свет, свалившись в колодец… — невинно пролепетала ты, не до конца понимая, насколько страшными были эти слова. Ты не увидела будущее этой страдалицы в подробностях, поэтому, пожалуй, оставалась такой невозмутимой.

Ошеломлённая женщина схватилась за сердце, разорвав контакт с твоими руками.

— Пресвятые угодники, что это ты говоришь такое, деточка! Это очень злая шутка и совершенно не смешная!

— Но я серьёзно…

— Очевидно, тебе не знакома истинная суть серьёзности! Прекрати эти игры и скажи мне моё настоящее предсказание!

Готовая не на шутку разозлиться женщина припугнула тебя и заставила в неуверенности замяться. Спасла ситуацию вмешавшаяся Надья.

— Постойте, не серчайте, — сказала она, поддерживая спокойный и рассудительный тон. — Моя дочь не обманывает вас, она бы не стала с таким шутить. Лиана, похоже, просто неверно истолковала то, что увидела, позвольте мне получше разглядеть картину вашего будущего.

Надья мягким толчком попросила тебя уступить ей место, и сцепила свои руки с руками фермерши.

— Да, я вижу, что ближайшее будущее готовит вам неожиданные превратности, — заговорила твоя мать, изображая взволнованность. Женщина поначалу вся напряглась и насупилась, но затем Надья продолжила:

— Однако, они вовсе не кончаться несчастьем. Вашего сына ждут серьёзные испытания на силу духа и тела, но выйдет он из них, как заново рождённый, то есть лучшим человеком. Подобное предвидение можно перепутать с предсказанием о смерти, если толковать его буквально. Но дело в том, что сын ваш «умрёт» в отношении своих старых взглядов и привычек. В общем, ваш мальчик попросту изменится изнутри.

Женщина задумчиво замолчала. Потом удовлетворённо кивнула и произнесла:

— Да, измениться ему, определённо, не помешает. Ему уже пора повзрослеть, меньше витать в облаках и задуматься о женитьбе.

С этими словами фермерша достала несколько монет и положила их в руку гадалке. Надья доброжелательно улыбнулась ей и тепло попрощалась.

Когда женщина покинула шатёр, мать с неожиданно суровым лицом обернулась к тебе и сказала:

— Лиана, нам нужно с тобой серьёзно поговорить.

Тебе сразу стало понятно, что разговор предстоял невесёлый. Потому, когда Надья предложила провести его сидя, ты опустилась на стул перед ней с поникшим видом.

— Ну, ни к чему переживать, цветочек, — немного мрачно улыбнулась она и погладила тебя по голове. — Возможно, то, что я скажу, сможет тебя и порадовать… Итак, твои способности, очевидно, начинают развиваться. Предчувствую, что вскоре они превзойдут мои.

— Правда, мама? — искренне удивилась ты. — Но сегодня я ведь ошиблась в предсказании.

— О, нет, дорогая, твоё страшное предсказание было полностью верным, — спокойно заявила мать, словно сообщала обычные вести по погоде. — Мне пришлось соврать этой женщине, чтобы не навлечь на нас беду. Дело в том, моя дорогая Лиана, что очень многие люди не умеют принимать «плохие» предсказания. Спасибо за них они не скажут и даже могут обвинить провидца, когда они свершатся. Они будут убеждать себя и людей вокруг, что он на них накликал беду, проклял или ещё что-нибудь. Ибо когда свершается что-то ужасное, над чем они не властны и что ломает их дух, им нужно найти виновника. Такова человеческая природа. Особенно мужская, не ведающая, что истинная сила порой находится в смирении…

В общем, та фермерша не смогла бы оценить нашу честность. Как и многие ей подобные.

С большим трудом пытаясь понять всё сказанное, ты какое-то время сидела в молчании. Затем поняла один простой итог всего услышанного, и хрупкое сердце твоё охватила грусть. — Получается, сын этой женщины погибнет?

— Да, это неизбежно, — ровно произнесла Надья.

— Если бы его мама поверила, что я говорю правду, может она могла бы предотвратить эту беду? И тогда она была бы нам благодарна.

— Возможно, однако…, — гадалка вздохнула, и тебе послышались в том оттенки какой-то брезгливости. — Уход от одной беды приведёт к другой. Ты могла бы спасти того невезучего юношу, но тогда судьба обязательно распорядилась бы так, чтобы вместо него погиб кто-то другой. И хорошо если бы этим кто-то стал его ближайший родственник. Но это мог быть абсолютно любой человек. В том числе тот, чья смерть принесла бы гораздо больше проблем, чем смерть какого-то фермерского мальчишки. Что я хочу донести то тебя, Лиана, так это то, что в злоключения других иногда не стоит вмешиваться. Если хочешь , можешь предупреждать людей о неприятностях, что могут с ними случиться. Однако, когда дело будет касаться гибели кого-то или большой опасности, то воздержись от участия. Иначе это может вернуться к тебе.

— Я не понимаю… — грустно промямлила ты. — почему судьба не

разрешает спасать людей от всех несчастий?

— Не уверена, что ты сразу это поймешь, — мрачно ответила Надья. — Некоторые события, например, смерть кого-то обладают слишком большой силой, чтобы их можно было без проблем переиначить… Представь себе, например, стадо кроликов, которых преследует голодный волк. Судьба делает неожиданный ход, и волк в процессе погони случайно попадает в капкан, оставленный человеком. Для зайцев это чудо, и они все спасаются. А волк, спустя бессчётное количество мучительных попыток выбраться из капкана, погибает. Это, безусловно, большая трагедия для его звериной семьи.

Жизнь, однако, продолжает идти своим чередом. Самка со своими детёнышами приспосабливается к выживанию без супруга, более того, становится сильнее и самостоятельнее. Дети следом за ней. А теперь представь, что бы случилось из-за постороннего вмешательства в плетения судьбы? Волк бы выжил, но вместо него погибла бы самка. Казалось, это весьма незначительное изменение обстоятельств. Волчица ведь смогла выжить без своего волка.

Но это не значит, что он также сможет продолжать жить без неё. А если как-то и сможет, то того же нельзя сказать про детёнышей, которым нужно именно материнское тело и забота для выживания. Таким образом, волк окажется спасён. Но ценой за это будет не одна равноценная жизнь.

А теперь представь, что каким-то образом спаслись абсолютно все. И волки, и зайцы. Это будет значить, что хищники останутся без еды, что приведёт их к голоду. Им нечем будет кормить ни себя, ни детёнышей. А значит, погибнут все… Понимаешь, Лиана? В этой ситуации невозможно, чтобы спаслись все. Кто-то скажет, что мир людей сейчас сильно отличается от мира животных. Правы они или нет, одно остаётся бесспорным: даже мир людей нуждается в том, чтобы кто-то из обитателей порой уходил из него. Еды, воды, денег, места и времени не может всегда хватать на каждого из нас.

Потому, чтобы жизнь продолжалась, кто-то должен время от времени умирать. Это своего рода жертвоприношение. Только не какому-то жестокому и равнодушному к людям божеству, а самой жизни и всем людям. И плохим, и хорошим, и кому-то ещё.

— Не понимаю... почему всегда должен кто-то умирать? — всё сильнее запутываясь в доводах матери, промолвила ты. — Разве все не были бы счастливы, если бы спокойно жили и имели всё, что им нужно? Если на кого-то не хватает еды или воды, то почему нельзя просто добыть больше? Если на кого-то не хватает домов, то почему бы не построить новые?

— О, детка, — добродушно рассмеялась Надья над твоими словами. — Увы, всё не может быть так просто. — Невозможно, чтобы всегда на всех всего хватало. В этом всём есть свой естественный цикл… Ты поймёшь, когда станешь старше, а пока занимайся развитием своего дара. И запомни мои предостережения.

До сего момента ты была исключительно в дружеских отношениях со своим даром. Ведь он проявлял себя безобидными мимолётными всполохами, когда ты случайно или намеренно касалась чьи-либо рук. Кроме того полностью безмолвствовал о твоём будущем, что было несомненно к лучшему.

Однако с того дня дар стал чем-то более грозным и тревожным.

Ты очень надеялась, что жизнь больше не будет сводить тебя с желающими заглянуть в будущее, коим вскоре суждено умереть. Или что таковых будет очень немного.

Но у жизни бывает очень извращённое чувство юмора.

Легенда о лживой пророчице. Часть 2

Ты любила мать, мало придавая значения факту, что вы не были связаны кровью. И ты долгое время внимала увещеваниям Надьи с покорностью самого преданного верующего перед божеством.

Но однажды, когда на совести твоей стало уже больше пяти людей, обречённых на смерть, ты позволила сердцу усомниться, что мать была во всём права. Люди уже в детстве иногда пугали тебя, особенно мужчины, но обманывать их всех и безоговорочно бросать в смертельной беде показалось тебе жестоким. Да, именно такое определение тогда возникло в твоих детских обрывочных мыслях.

Правда ли избежание одной беды может привести к ещё большей? А вдруг жертвы благодаря твоему предупреждению смогут переменить обстоятельства к лучшему для всех?

Итак, вопреки указу матери в тебе зрело намерение ослушаться её и самой всё проверить при следующем предвестии смерти.

Новый посетитель вашего загадочного гадательного шатра не заставил себя долго ждать. Публика у вас была сама разнообразная по сословиям, образу жизни и роду деятельности. Тогда к вам пришла импозантная молодая женщина, явно принадлежащая к «высшим кругам».

Ты заметила проскользнувшее на её лице удивление и пренебрежение при взгляде на тебя. Ты сразу почувствовала себя неуютно, будто была безмолвно обвинена в какой-то провинности, о которой сама ещё не знала. Тогда в твою голову ещё не приходила мысль, что кто-то может к тебе плохо относится не только из-за социального статуса, но также из-за малого возраста.

Когда эта особа взяла тебя за руки, по лицу её пробежалась волна отвращения, словно она касалась чего-то грязного. Хотя, стоит отметить, руки твои были предельно чистыми.

Изящные, пестрящие дорогими кольцами, кисти дамы были холодными, как у мертвеца. Тебе инстинктивно захотелось отпрянуть, но ты сдержалась и сохранила ваше сцепление.

Образы будущего понеслись в голову на бешеной скорости.

Ты увидела много деталей безрадостной и полной вымученных ритуалов супружеской жизни богатых. Немного заглянула даже в те места, где не следовало быть детским глазам...

Однако ты не увидела невыносимой серости в представшей перед глазами картине. Всё то возбуждало в тебе любопытство и какое-то волнение.

Эти люди, этот их роскошный, но ограниченный тоскливый мир виделись тихой домашней идиллией

Только почему-то в этом милом маленьком мирке совсем не было детей. Может поэтому женщина была так мрачна в нём?

Ох, какая милая наивность!

Ты уже было подумала, что в будущем вашей посетительницы и её ближних не предвидится ничего страшного.

И тут в взор врезалась иная картина.

Прежде чем ты разглядела все подробности, тебя начал душить запах железа. Топор в руках женщины грубо и уверенно разил что-то

на кровати.

«Странное место для рубки мяса» — подумала ты, и взгляд твой потянулся дальше. Всё, что тебе открывалось, это продолжение мясницкой работы.

Итак, женщина аккуратно сложила нарубленную гору мяса на поднос и понесла куда-то во двор. Как оказалось, к собакам. Питомцы встретили её вилянием хвостов и возбуждёнными прыжками, из-за которых зазвенели натянутые цепи. На поданное лакомство они жадно набросились всей сворой. Что-то во всём этом ощущалось тебе дико неправильным, но ты никак не могла понять что.

Возможно, мясо было испорченным и здоровье собак подвергалось большому риску?

Ты присмотрелась к мясной горе. С неё скатился белый маленький шар…

Ты снова приблизила взор, и тебе открылась тайна этого предмета. Это был чужой глаз, выражение которого замерло в невыразимом чувстве. Ты узнала, кому он принадлежал.

Правда явилась тебе слишком внезапно и слишком жестоко.

Видение сотряс твой заглушённый крик.

Перед тобой вновь вживую возникла богатая гостья, с удивлением и подозрением смотрящая на тебя. Ей показалось странным, что ты без всякого предупреждения отпрянула от её рук. И, кроме того, спрятала взгляд где-то внизу.

— Что такое? Вы что-то увидели? — с нетерпением потребовала она ответы.

Ты не знала, что делать. Ужас, что накрыл тебя, был так велик, что ты совершенно не понимала, как его выражать и как даже осмыслить… Это невозможное чувство готово было проглотить тебя со всеми потрохами.

Надья почувствовала неладное и подошла к вам.

Она не дала женщине сказать что-то ещё в более раздражённом тоне:

—Не волнуйтесь, моя дочь увидела очень многое из вашего будущего, ей просто нужно немного времени, чтобы собраться с мыслями. Тебе помочь, Лиана?

Ты всё ещё не могла вымолвить ни слова. Каким образом тебе вообще можно было описать увиденное?

— Смерть…! — пролепетала ты и тяжело выдохнула, будто собственное слово поразило тебя, как лезвие клинка. — Ваш муж… вы…!

— Что? Что ты хочешь сказать, дитя? — с холодным недоумением воззрилась на тебя женщина.

Глаза Надьи широко распахнулись. Все чувства помогли ей догадаться, что случилось.

— Моей дочери трудно рассказать обо всём, что она увидела, — вмешалась она. — Поэтому я поясню кое-что. Она хочет сказать, что скоро наступит «смерть» старым привычкам вашего мужа, и в его жизни всё резко переменится… благодаря вам. Право, кто ещё может наиболее благотворно повлиять на мужчину, как не его жена?… Однако, Лиана, скажи, увидела ли ты что-то до того события?

— Да… — слабо ответила ты, немного отдалившись от чудовищного эпизода, и робко принялась пересказывать случившееся до него. Ты даже забыла опустить некоторые щекотливые подробности, чем привела женщину в изумление и некоторое смущение. Тем не менее, она осталась в целом довольна.

Бросая короткое прощание твоей матери, она протянула ей бархатный мешочек, из которого раздавались глухие звоны.

Как только женщина ушла, Надья не стала, как обычно, считать получку, а положила её в карман и вернулась к тебе.

Почувствовав тепло материнских рук вокруг плеч, ты расплакалась.

— Моя бедная девочка, — с сочувствующим вздохом произнесла Надья. — Я знаю, ты увидела что-то ужасное. К несчастью, будущее нередко бывает таковым. Как жаль, что тебе пришлось узреть это так рано!

— Та женщина… она, — бормотала ты, захлёбываясь в слезах. — Она хочет у-убить мужа!

— Да, дорогая, я так и поняла. Ты разговаривала с будущей убийцей. А, может, уже и не будущей… Такие дела особенно опасны, поэтому нельзя в них вмешиваться.

— Н-но как же её муж! Мы должны предупредить его!

— Не стоит. Во-первых, он нам попросту не поверит. Кто мы для него? Всего лишь две незнакомые безродные женщины. А во-вторых, что бы ни побудило его жену на её отчаянный поступок, то, наверняка, будет веской причиной. Женщины никогда без неё не идут на преступления. А если мы ей помешаем, эта бедняга затаит обиду на нас и… мало ли что ещё натворит. Так что наше бездействие будет к лучшему.

Ты хотела на что-то возразить, но не утихомирившийся страх лишил тебя воли.

— Лиана, я заметила, что ты… чуть не сказала лишнего той женщине. Прошу, старайся впредь быть осторожней, — чуть более строго промолвила Надья, но продолжала обнимать тебя.

Урок был более чем хорошо усвоен.

***

Любой дар — это бремя. И не каждому дано его выдержать...

Надье в каком-то смысле повезло, что она имела лишь маленький светоч предсказательной силы. Тебе же достался неуправляемый поток.

Лишь чудом ты иногда не сходила с ума от всего, что являлось тебе.

Не только смерть, ближайшая и далёкая, но и многие другие превратности жизни стали представать перед тобой во всей полноте, изумляя, пугая и лишая душевных сил.

Надья, видя твои страдания, старалась утешить тебя, но от предсказательной деятельности отрекаться не разрешала.

«Это твоя главная сила, девочка моя, она даёт тебе власть над другими. Это твой ключ к выживанию и свободе. От такого нельзя отказываться. Однажды ты сможешь приручить свой дар и не позволять ему вредить тебе».

Ты и сама хотела бы в это верить. Но с каждым новым днём это давалось всё труднее.

Единственный путь к выходу из того, что ты не выбирала, любящая мать тебе отрезала.

По мере взросления ты отчаянно пыталась взять дар под контроль, заставить его быть менее прямолинейным и прибегала к всевозможным средствам, тайком от матери даже к тем, что могли сильно навредить твоему здоровью. Но чужая и бескрайняя стихия внутри лишь смеялась над всеми попытками. С большим успехом ты могла бы попробовать укротить стадо диких животных.

Но кое-что радовало тебя во всём этом: Надье и многим другим твоим некровным родственникам жизнь в дальнейшем не сулила ничего ужасного.

А ещё ты не могла видеть собственного будущего.

Удивительно, как часто к вам влекло отчаянно мечтательных и верящих во всякую чушь людей, которые должны были столкнуться с явлением смерти в ближайшее время.

Кого-то медленно поглощала болезнь, разрывая органы изнутри и заставляя кашлять кровью. Один бедолага надеялся, что каким-то чудесным образом излечится от болезни и не оставит свою любимую одну на этой бренной земле. Ибо поклялись они друг другу никогда не разлучаться и умереть в один день… Ты не опровергла его глупую надежду.

Кто-то беспокоился за своего родителя и самое большее, о чём смел мечтать — о его благополучном будущем. То была одна хрупкая девушка, бесприданница, живущая в бедности вместе с матерью после того, как они сбежали от тирана-отца. Ты не стала разрушать наивную веру этой несчастной в лучшее будущее. Уже меньше чем через год матери этой девушки суждено было умереть от казни за кражу еды, а девушке после того предначертано искать средства для выживания в работе на панели.

Она отблагодарила тебя необычным образом: подарив лично приготовленный пасхальный кулич. Надья при виде него поморщилась и отказалась есть, а ты в полной мере смогла насладиться его вкусом.

Многие приходили к тебе и с довольно тривиальными целями: попросить погадать о любви. Даже такие случаи порой принимали крайне мрачный оборот. Например, одна безответно влюблённая девица очень хотела услышать, что ей однажды ответят взаимностью. Совсем скоро она должна была узнать, что возлюбленный на самом деле предпочитает её сестру, и умереть от горя. Точнее броситься в местный пруд и стать хорошим кормом для местных рыб.

И её ты так прекрасно и жестоко обманула.

Ты тяжело переживала продолжающийся обман лишь первые пару лет. Иногда ваши посетители и почившие приходили к тебе во снах. Они скапливались вокруг тебя, и каждый что-то кричал, из-за чего образовывался такой гул, что ты толком ничего не могла разобрать. Но годы шли, ты смирялась и хорошо находила себе новые оправдания. А затем… лгать слепо верящим чужим людям, зарабатывать на этом, стало легко и естественно, как дышать воздухом.

Уверен, всё было бы иначе, если бы ты отважилась полноценно принять последствия своих слов.

Надья, безусловно, была права: это могло стать слишком большим риском для тебя, даже опасностью.

Но может ли хоть одна счастливая жизнь обойтись без всего этого?

К слову о счастье, Надья очень старалась внушить тебе свой идеал благополучной жизни. А заключался он у неё, как несложно догадаться, в свободе, покое и самообеспеченности.

К горькому разочарованию Надьи, твои мечты о будущем оказались слишком… романтичными, патриархальными и семейными. Мы жаждала любви с прекрасным и сильным мужчиной, которой стал бы тебе надёжной опорой и твоим окрылением. Ты мечтала подарить ему всю себя, создать с ним семью и увеличить так своё счастье и любовь к миру.

Надья пыталась объяснить, что ты представляла себе всё в розовом свете и что на самом деле ни одна разумная женщина не может быть счастлива, если посвящает себя пожизненному служению мужу и детям.

Что ж, права она была или нет, полагаю, не мне судить… Однако, ты очевидно была с ней несогласна, хоть и пыталась то скрыть.

Когда тебе минуло семнадцать, от Надьи не смогло укрыться, что в тебе пробудилась какая-то обострённая нужда, вызвавшая тоску.

Она также заметила, как радостней и взволнованней ты становилась при взгляде на красивых юношей. Сомнений у Надьи вскоре не осталось в своих выводах: в тебе возникла безумная потребность в, извини за прямоту, близости с мужчиной.

Тем временем, один из ваших певцов, между прочим уже давно не мальчишка, но в тот момент ещё далёкий от старого возраста, положил на тебя глаз. Он уже пробовал добиться от Надьи разрешения поухаживать за тобой, и она была непреклонна в отказе. Но так было до возникшей в твоей душе и теле потребности.

И вот получив наконец неохотное позволение, увлечённый мужчина поспешил перейти к активному наступлению.

Ты поначалу была ошеломлена и смущена столь алчным вниманием от того, кто тебе почти в отцы годился да и ощущался всё жизнь подобием родственника. Однако крепость твоего целомудрия не была неприступной, а певец тот был мастером дел любовных, потому скоро ты ответила ему взаимностью. Тебя, безусловно, привлекло и то, что будущее его оказалось особенно безмятежным. А мирная и безболезненная смерть собиралась прийти за твоим ухажёром ещё очень нескоро.

В общем, сердце твоё покорилось певцу, и ты позволила ему забрать самое желанное.

Увы, сразу после того открылось, что твой первый возлюбленный был мужчиной ветреным. Он потерял к тебе интерес, как только овладел твоей душой и телом, как только ты перестала быть для него очаровательной невинной и загадочной малышкой Лианой.

Ты, конечно, предвидела, что этим всё может кончиться. Но очень надеялась на иной исход. На тот, который не заставил бы тебя сомневаться, сделала ли ты всё, что должна была, как любящая женщина и стоила ли твоя любовь чего-то. Тот, с которым ты продолжила бы верить, что всегда возможно в этой чертовой жизни любить и быть любимой.

Право, зачем ты на что-то надеялась, когда прекрасно видела картину будущего? Неужели пламенные речи недолговечного возлюбленного затуманили тебе разум и развили тягу к самообману? Или дело было в другом?

Ты горевала долго и скрыто по утерянному. Зла на любимого не держала за его любовную инвалидность, но очень досадовала, что он всё меньше и меньше проявлял желание просто видеть тебя.

Надья считала, что всё то должно послужит тебе хорошим жизненным уроком. И что отныне ты больше проникнешься её представлениями об идеальной жизни.

Но, похоже, оно так и не случилось.

Ведь через восемь лет тебя ждала новая и гораздо большая трагедия сердца.

Она стала для тебя роковой.

Легенда о лживой пророчице. Часть 3

Бывает, в жизни происходят встречи, которые заставляют думать, что всё прошедшее имело смысл лишь в том, чтобы подготовить тебя к ним. Именно такая мысль сверкнула в тебе, когда ты встретилась с Давидом.

— Доброго вам дня, красавица, — с широкой улыбкой приветствовал тебя молодой мужчина, заходя в шатер почти с видом хозяина. — Чем вы занимаетесь в столь странном месте?

На вид он был немногим помладше тебя, но обладал внушительным ростом и крепкими руками, заявляющими о недюжинной силе. Той, что способна была сломать очень многое. Кожа его имела смуглый оттенок, как и у большинства людей, живущих в этих тёплых краях. Тебе часто доводилось слышать, что представители южных народов обладают огненным темпераментом...

Ты услышала в голосе молодого мужчины ноты притворства. С робкой внимательностью рассмотрев его лицо, окружённое длинными прядями каштановых волос, ты увидела затаившуюся в уголках губ и тёмных глаз насмешку. Кем бы ни был этот мужчина, он не относился к тебе так благожелательно, как пытался изобразить.

— Добрый день, господин, — сдержанно ответила ты. — Я здесь занимаюсь тем, что приоткрываю завесу таинственного грядущего для всех желающих заглянуть в него. Хотите, чтобы я предсказала ваше будущее?

— О, да, полагаю, что хочу… — с растерянностью ответил он, видно, удивившись несколько холодному приёму. Но тут же лицо его приняло прежнее выражение и натянуло на себя улыбку. — Что же вы видите в моём будущем?

— Пока ничего, — бесстрастно ответила ты. — Вам нужно взять меня за руки, чтобы я что-нибудь увидела.

— О, хорошо, — сказал он и резво схватил тебя за запястья. Охваты у него были тяжёлые, как у цепей.

— Нет, господин, не так, — проговорила ты, подавляя раздражение. — Вы должны положить свои ладони на мои, чтобы наши линии жизни соприкасались.

В этот раз твой визитёр не нашёл простора для дурачеств и сделал всё, как полагается.

Мысленно сделав глубокий вздох и подготовившись к чему угодно, ты погрузилась в неистовые потоки чужого будущего. Поначалу в нём шла обыденная и почти идиллическая семейная сельская жизнь, в которой каждый трудился, не покладая рук и почти не находил время для праздности.

Но скоро увиденное исчезло, сменившись тьмой.

Первым, что открылось тебе в ней, стали звуки. Неистовый лязг тысячи шпаг. Затем тебя опутали запахи железа, пороха и грязи. Дальше ты увидела и глазами: бесчисленное число мужчин, столкнувшихся друг с другом, словно потерянные среди созданного ими же хаоса. Многие из них, возможно, верили в то, за что боролись, верили, что их борьба не была бессмысленна.

Рассмотрев всё внимательней, ты смогла лучше разобраться в происходящем: жители страны, в которой вы сделали остановку, сражались с очевидными чужеземцами, чья кожа была значительно белее.

И вот ты увидела среди беспорядочной толпы знакомое лицо. Красивого юношу, похожего на твоего гостя. Но внутри которого горела другая жизнь.

Случайно или не совсем ты соприкоснулась с ней, и она вдохнула в тебя часть себя. Прекрасную, дерзкую и хрупкую мечту, радость существования и жажду вечности, в которой нет забвения и одиночества. В которой всегда была любовь.

Что-то сбило юношу с ног, и вражеская нога воспользовалась этим, ударив его по голове. Первый удар оглушил мальчика. Второй заставил забывать про возможность встать. А третий расколол череп и порвал плоть. Из несчастной головы вытекло всё её материальное и личностное содержимое.

Это был младший брат твоего нового знакомого. Этого мальчишку ждала неизбежная смерть в самом начале его военного поприща. Смерть, которой были и будут тысячи и миллионы подобных, покуда процветает, насыщается и сам себя разрушает род человеческий.

Где-то в пропасти твоей души, которая пустела день ото дня в своей изолированности от чего-то пагубного, но бесценного, шевельнулась жалость к несчастному юнцу. За столько лет лжи и бегства от людской злобы ты почти забыла об этом чувстве. Но тут же его полностью заглушили крики тревоги: нужно было поскорей придумать убедительную и изворотливую ложь.

Едва ты подумала об этом, как произошло что-то невиданное с обширной картиной будущего. Она принялась мерцать и меняться в деталях. Юноша исчез с полотна грядущего и на его месте возник знакомый старший брат. На него напали несколько врагов одновременно и рассекли его плохо защищённую шею. Эти удары быстро заставили бренное тело расстаться с неусыпной душой. Опустевший человеческий сосуд рухнул на землю.

Ты смотрела со всей внимательностью и пыталась понять, что всё то значило. Никогда прежде будущее, представавшее перед тобой, не имело несколько обликов.

Ты была в полном замешательстве, однако непременно собиралась разобраться во всём.

Отдалив руки от гостя, ты принялась осторожно пересказывать ему увиденное до ключевого события, не упуская ни малейших подробностей. Услышанное так поразило его, что он побледнел и на какое-то время лишился дара речи.

— Затем я увидела поле брани, — продолжила ты, нисколько не смущаемая молчанием мужчины. — На нём появлялись вы и ваш брат… но словно на смену друг другу… кто-то из вас собирается участвовать в нынешней войне?

— Вы… боги, вы совершенно правы! — вдруг возбуждённо заговорил мужчина. — Получается, вы самая настоящая предсказательница! А ведь я поначалу совсем не поверил в то и даже думал смеяться над вами…

— Многие из пришедших сомневались во мне до того, как узрели мой дар, — невозмутимо ответила ты. — Однако в чём была изначальная цель вашего визита? Вы же пришлю сюда не из одного любопытства?

— Нет, не потому, — взгляд мужчины стал необычайно серьёзным и даже встревоженным. — Меня попросил прийти к вам мой брат… Он очень желал узнать, сумеет ли стяжать себе славу, как доблестный воин, ежели отправиться на войну… Понимаете, наш отец считает, что хотя один из нас должен заняться тем, что под стать настоящему мужчине и пойти сражаться. Брат ещё так юн и наивен… — мужчина беспокойно вздохнул. — Он верит, что судьба зовёт именно его на эту кровавую бойню.

Я думал отговорить его и отправиться туда самому. Но он боится упустить того, что поможет ему «войти в историю». Он хотел получить какой-то знак свыше, что бы это ни значило для него. Поэтому и уговорил меня обратиться за советом к гадалке… то есть к вам.

— Почему же ваш брат не пришёл ко мне сам? — раздался твой отчуждённый голос.

— Он собирался это сделать. Но весьма опрометчиво поделился своими планами со всеми ближними. Отец чуть не разъярился и пригрозил, что посадит его под замок за столь нелепые затеи. Признаться, я был согласен в его решении до недавнего времени. Я не ожидал ничего получить от вас, а пришёл лишь, чтобы убедиться в вашей лживости и уговорить брата принять разумное решение. Однако теперь я уже сам не уверен, что должен делать.

Руки мужчины вновь потянулись к твоим. Ты хотела их спрятать, но он успел осуществить своё намерение прежде того и схватил тебя за запястья.

Ты не пыталась вырваться, но смотреть в глаза этому, внезапно обретшему веру в тебя мужчине стало страшно, потому отвернулась.

— Прошу вас, если видите, что будет дальше, скажите об этом! — громко проговорил он, до боли сжимая твои захваченные конечности. Сила чувств, исходящая от мужчины, остервенело била по тебе и почти заставляла трястись. Злоба и обида людей уже давно пугали тебя, это превратило периоды спокойствия и бессобытийности в подобие счастья.

Но в тот момент ты испугалась чего-то иного, того, что необязательно сулило причинить тебе вред.

— Умоляю, скажите, будет ли он жить! Если ему суждено там погибнуть, я должен об этом знать! Я не могу позволить ему умереть так рано…

Окованная смятением ты сделала выбор. Тобой вновь была произнесена ложь.

— Спасибо! Спасибо вам от всего сердца! — задушевно прокричал мужчина, и пожал обе твои маленькие руки. — Благодаря вам теперь я знаю, как поступить правильно! И брат мой будет спасён.

— Удачи вам, господин, — тихо произнесла ты, взяв от гостя скромное подношение в виде нескольких монет.

— Вы можете звать меня по имени, — с улыбкой ответил он. — Хотя мы, вероятней всего, с вами больше не увидимся, мне всё же хочется, чтобы вы знали наши имена. Меня зовут Алонсо, а моего младшего брата — Давид. А как вас зовут?

— Лиана, — не без напряжения проговорила ты.

— Мне было приятно с вами познакомится, госпожа Лиана. Да благословит вас Бог, каким бы он ни был в ваших глазах!

— Спасибо вам. И прощайте, господин Алонсо. — сказала ты и опустила голову.

Он поклонился и покинул шатёр.

Совсем скоро Алонсо было суждено неминуемо погибнуть на войне. Ты не сказала ему об этом. Впрочем его это не так сильно волновало. Думаю, и в последние секунды жизни, поняв всю правду, он не был зол на тебя.

Однако того же нельзя было сказать про Давида, спасшегося благодаря твоему обману.

***

Ты узнала об этом наивном юнце слишком многое, когда погрузилась в его возможное грядущее. Даже то, что было неизвестно Алонсо. Давид жаждал не славы. Он мечтал с её помощью завоевать сердце одной прекрасной односельчанки, в которую давно был влюблён. И никак не мог смириться с тем, что любовь его невзаимна. Давид не собирался принимать поражение и покорно отдаваться на волю судьбе. Этот болван твёрдо верил, что может сам сотворить свою судьбу. Что счастье возможно для каждого.

Кроме того, ты увидела поразительную жажду жизни в чистой, полной вдохновения душе. Где ещё не было следов и ран от страшных знаний, потерь и разочарований.

Ты вспомнила, каким когда-то видела мир, будучи ребёнком, которого собственная необычность не заставила преждевременно повзрослеть.

Ты тоже тогда могла воображать себя всемогущей, удачливой и храброй.

Ты не понимала своего счастья, когда была маленькой, но сумела на миг обрести то минувшее и утерянное взрослой. Давид, сам того не ведая, подарил тебе это ускользающее блаженство.

Но порой очень горько даётся осознание того, что в твоей жизни на самом деле нет и не будет того, что долгое время было её оплотом.

Поэтому далеко не каждый готов простить разрушение надежд и невинности.

А именно это ты и сделала с Давидом, как он посчитал. Сначала посмела передать правду о том, что фортуна его вовсе не любит, каким бы смелым он ни казался. А потом лишила самого дорогого человека из семьи. Горе и чувство вины юного Давида было таким глубоким, что заставило забыть все прежние мечты, потерять веру в людей и самого себя.

А затем его опустевшую душу прожгла адская ненависть.

Он не собирался оставлять тебя безнаказанной.

Ты знала о том: тебе впервые открылись ужасающие образы твоего будущего, когда Алонсо протягивал монеты. Ты почувствовала отчаяние и злобу, что однажды будут искать тебя. И неизбежно найдут, сколько бы ты ни пыталась себя обманывать и сбежать от увиденного. Твой призрачный след обретёт видимость в глазах Давида яснее собственного и направит по верному пути.

Одно оставалось не до конца ясным: как именно и где наступит твоя гибель.

Итак, тебе предстояло полноценно, на собственной плоти и прячущейся под ней душе постичь лютую злобу человека. Того, кого ты престранным образом полюбила. И продолжало это чувство в тебе жить, даже когда овладел тобой страх, превзошедший весь прежний в твоей жизни. Все настигшие тебя чужие кошмары породили целую пучину тревоги внутри. А грядущее возмездие от Давида призвало туда шторм, среди которого слабым светочем маяка горела твоя любовь.

Ты не верила в возможность спасения, но не смогла тихо дожидаться развязки, потому обратилась за помощью к матери. Безмерный стыд и вина накатили на тебя, когда ты призналась во всём, что сделала. Ты ожидала, что на сей раз мать не будет сдерживаться и разъярится, возможно, даже проучит за возмутительное ослушание.

Но послушав твой рассказ, Надья замолчала и замерла, словно окаменев. Она словно разом состарилась лет на десять.

Как преступница, ты опустила голову, готовясь к извержению ярости. Потому когда Надья заговорила спокойным голосом, ты вздрогнула от неожиданности:

— Дочь моя, я надеюсь, что произошедшее послужит тебе очень хорошим уроком, почему стоило слушаться моих заветов. То, что ты мне поведала, весьма скверно. Меня расстроил твой неблагоразумный поступок. Возможно, тебя следовало бы наказать за содеянное, но ты уже сама себя наказала опасностью и смятением. К счастью, дело поправимое. Нашей труппе не впервой сталкиваться с кровожадными преследователями: в прошлом бывало, что кто-то считал себя жертвой нашего «шарлатанства». Но некоторые из наших артистов, между прочим, когда-то служили в армии среди разведчиков, так что им не составило большого труда заранее обнаружить преследователей и напасть на них в неожиданный момент.

— Ох, постой, матушка, я не хочу так поступать с Давидом! — вскричала ты, ведомая чувствами.

— О чём ты, дитя моё, — недовольно покачала головой Надья. — Этот сумасшедший мальчишка должен исчезнуть с лица земли. Пока он жив, не видать тебе спокойной жизни.

— Я знаю, но… — ты растерянно бегала взглядом из стороны в сторону, пытаясь выразить что-то. — думаю, это должна сделать я.

Ты уже сама не понимала, какое именно намерение выразила. И кого хотела спасти. Сердце твоё кричало, что Давид не должен умирать, но разум отказывался обрекать себя на произвол его бездонной ненависти.

— Ты?! — Надья от удивления и какого-то иного тяжёлого чувства даже подалась назад. — Что именно ты хочешь сделать, Лиана? Я надеюсь, ты не воображаешь, что сможешь решить дело миром. С обиженными мужчинами это совершенно не возможно.

— Нет, нет, я о другом, — беспокойно затараторила ты. — Прошу, когда вы обнаружите, где он скрывается, не трогайте его, а скажите мне. Я отправлюсь к нему под покровом ночи и... положу всему конец.

— Ты… правда готова это сделать, дитя моё? — мрачно воззрилась она тебя.

— Это я виновата в случившимся, — ты лишь пару секунд смогла выдерживать взгляд матери. — Значит я должна это закончить. Так будет правильней.

— Ты точно в этом уверена? — мягко лёгшие на плечи ладони матери чуть не повалили тебя на землю. Ты вдруг почувствовала себя как никогда раньше слабой и беспомощной, неспособной уберечь ни душу, ни плоть свою. Это давно стало лучшим и худшим твоим оправданием. Иногда ты жалела, иногда ненавидела себя за это.

Возлюбленный Давид собственным осуждением и ненавистью преумножил те, что ты испытывала к себе. Потому слабость стала чем-то непозволительным, смертным грехом, делающим тебя худшим человеком на свете. Существом, что дезертировало из самой жизни и её битвы. И реабилитироваться возможно было лишь путём возвращения на эту битву. Даже если тебя ждала на ней верная смерть.

— Да, мама, — еле живым голосом дала ты ответ, прежде чем разум твой утонул в смутных думах, объятых сожалениями.

— Хорошо, милая, — безрадостно кивнув, дала Надья тебе своё согласие. — Это смелый и волевой поступок. Однако ты должна мне кое-что обещать. В решающий момент если вдруг поймёшь, что не можешь совершить задуманное, то призови нас. В ту ночь я и кто-нибудь ещё из наших проводим тебя до места назначения и будем неподалёку на всякий случай.

Каким-то словом или жестом ты постаралась выразить убедительное согласие.

***

Решающая ночь настала. Давид устроил одиночный привал у леса, не столь далеко от которого остановилась и ваша труппа.

«Как был наивным самонадеянным глупцом, так и умрёт им» — подумала тогда Надья и мысль эту повторяла многократно, как молитву, когда провожала тебя.

Ты смотрела вперёд и никак не могла унять дрожь в руках. И вот в твой беспросветный горизонт вошёл столб пламени, которым пытался согреться Давид той ночью.

Ты остановилась и попросила своих спутников не идти с тобой дальше.

Надья полминуты подержала тебя за руку и, поспешно поцеловав в лоб, позволила продолжить путь самостоятельно.

В душе твоей набухал всё больший страх, каждый шаг становился тяжелей предыдущего и всё же ты как-то сумела подобраться к своей жертве совершенно бесшумно, не поколебав её сна.

Разрозненные мысли в голове становились острыми, как осколки. Достав вручённый матерью кинжал, ты занесла его над Давидом и замерла. Невольно лицо его приковало твоё внимание. Возлюбленный был погружён в тревожный сон, на лице его застыло напряжение и боль. Он был прекрасен, хоть и не прежним собой, это было лицо того, на ком жизнь оставила первые следы потерь, того, кто внезапно распрощался с многообещающей юностью и приблизился к старости.

Где-то минуту ты пребывала в мечте о том, как стёрла бы печали с этого яростного, но всё же такого нежного и хрупкого лица, вдохнула бы в него новую жизнь и выражала бы любовь сколько угодно.

Вернувшись в реальность, ты горько усмехнулась и подумала о том, что если в мире и есть какие-то боги, видящие всех нас, как на ладони, то все бы они посмеялись над твоими мечтами.

Кинжал начал выскальзывать из твоих рук. Ты поняла, что была не в силах сделать задуманное матерью. Но и добровольно предать Давида смерти казалось немыслимым.

Успев вновь ухватить кинжал прежде , чем он упал на землю, ты уронила на него слезу и развернула острие в другую сторону.

В этот момент ты осознала, что кое-что благостное всё-таки могла ещё сделать для Давида.

— Прости меня! — громко заговорила ты, смотря на любимого. — Я знаю чего ты более всего сейчас желаешь, но ты не станешь жестоким убийцей из-за меня!

Давид был разбужен твоими громкими речами. Успел ли он их осмыслить неясно, но как только его взгляд лёг на тебя и выразил интуитивное узнавание, ты всадила кинжал себе в живот. Тело приветствовала неистовая боль, и от неё ты готова была разорваться на части. Но дело было не окончено. Ты повторила несколько раз самоубийственное действие, переходя вверх по туловищу. Опомнившийся от шока Давид бросился к тебе, но ты в тот момент уже лишалась последних сил и падала.

Руки любимого сомкнулись вокруг твоей шеи, а уста произносили что-то на языке ненависти и разочарования.

Но вдруг, когда весь мир собирался вот-вот потухнуть для тебя, хваты Давида ослабли, а на похолодевшее лицо твоё упали горячие капли.

Ты услышала, как он через тихие всхлипы называет имя брата.

Рука твоя хотела потянуться к Давиду, но едва успела коснуться его.

С разбитой улыбкой и небольшим облегчение ты умерла, напоив собой холодную и принимающую всех землю.