Искажение

Глава 1 Начало

‎Мир Рины был окрашен в пятьдесят оттенков серого. Буквально. Телевизор, уставший от самой себя плазма-панель еще прошлого десятилетия, бубнил что-то о новых квотах на выброс углерода. За окном моросил дождь, размывая и без того блеклые краски панельных многоэтажек. Воздух в комнате был спертым и неподвижным, пахло пылью и вчерашней лапшой быстрого приготовления. Обычный вечер. Обычная скука. Прессующая, всепоглощающая, заставляющая считать узоры на потолочной плитке.

‎

‎Рина уже потянулась за пультом, чтобы заглушить телевизионную говорильню, как вдруг — вспышка.

‎

‎Не с экрана. Сбоку. Яркая, ослепительная, белая, как будто кто-то прямо в комнате сунул под лицо ей гигантскую сварочную лампу и щелкнул ею. Звука не было. Только свет, выжигающий сетчатку.

‎

А потом — тьма. Абсолютная, беспросветная, пугающая своей плотностью. И тишина, которая звенела в ушах громче любого грома.

‎

Она не чувствовала тела. Не чувствовала ни пола под ногами, ни рук, ни лица. Только всепоглощающий, животный ужас, сжимающий то, что раньше, видимо, было ее сердцем, ледяным комом. И — ЧЬЕ-ТО присутствие. Оно было везде и нигде, тяжелое, безразличное, наблюдающее. Не глазами. Не ушами. Оно просто ощущалось — древнее, холодное и абсолютно чуждое. Это было хуже самой тьмы.

‎

Движимая инстинктом, заложенным куда глубже разума, то, что было Риной, поползло. Не ногами, не руками — силой одной лишь воли. Куда? Неизвестно. Прочь. Просто прочь. И в этой кромешной черноте она увидела это — крошечный, тусклый, серый огонек. Как дыра в простыне, наброшенной на мир. Спасение. Выход. Она из последних сил потянулась к нему, мысленно, физически, всем своим существом…

‎

‎…и провалилась.

‎

Резкий, неприятный запах пыли, затхлости и чего-то кислого ворвался в ноздри. Где-то далеко зазвенело в ушах, а голова раскалывалась, будто по ней проехался асфальтовый каток. Рина судорожно рванула воздух в легкие и тут же закашлялась — воздух был густым и спертым.

Она лежала. Не в своей кровати с мягким ортопедическим матрасом, а на чем-то жестком и продавленном. Она медленно открыла глаза, и мир уплывал из-под нее.

Комната. Чужая, незнакомая, предательская. Обои с выцветшими розами пузырились и отслаивались по углам, обнажая грязно-серую штукатурку. На полу — груды какого-то тряпья, разбитая посуда, осколки стекла. Стол был опрокинут набок, один стул лежал с торчащими, как растопыренные пальцы, ножками, другой — висел на единственной оставшейся полке, грозя в любой момент рухнуть. Казалось, здесь пронесся ураган, плюнул на все это и ушел.

Рина попыталась подняться, и ее рука, упершись в матрас, отозвалась непривычной, грубоватой силой. Она замерла и медленно подняла ее перед лицом. Это была не ее рука. Ладонь шире, пальцы длиннее и более узловатые, с четко прорисованными сухожилиями и сбитыми костяшками. Кожа казалась грубее, а на предплечье красовался шрам — длинный, белый и старый, которого у нее никогда не было.

Она все еще была девушкой, это было очевидно по силуэту под грубым, поношенным платьем из простой ткани. Но это было тело не подростка, а скорее… молодой женщины, которая знала труд. Тело, привыкшее к работе, а не к лежанию перед телевизором. Тело совершенно незнакомое.

И оно сейчас тряслось от немого, всепоглощающего ужаса

Глава 2 Барьер

Тишина была первой, что оглушило ее по-настоящему. Не та благословенная тишина, что наступает глубокой ночью в городе, когда за окном лишь изредка прокатится машина. Нет. Это была абсолютная, гнетущая тишина, в которой не было ни гула холодильника, ни отдаленного грохота метро, ни даже жужжания мухи. Ничего. Лишь собственное предательски громкое дыхание и стук сердца в ушах.

Она поднялась с кровати, и старые половицы под ногами оглушительно заскрипели в звенящей тишине. Звук был таким резким и грубым, что она вздрогнула. Комната, в которой она оказалась, была не просто заброшенной; она выглядела так, будто здесь прошел ураган. Опрокинутый стол, разбросанная утварь, груды тряпья в углу. Пыль висела в воздухе густыми хлопьями, заставляя горло сжиматься.

Подойдя к единственному запыленному окну, она протерла стекло рукавом грубого платья — чужого платья на чужом теле. За окном открылся вид на улицу, словно сошедшую со страниц исторического романа. Булыжная мостовая, фахверковые дома с темными балками, выцветшие от времени вывески. И снова — ни души. Ни звука. Совершенно неправдоподобно.

«Ладно, — подумала она, цепляясь за знакомые клише. — Значит, так и быть, попаданка в средневековье. Главное — не сжечь меня на костре в первой же главе». Мысль была попыткой пошутить, но веселее не становилось.

Дверь дома скрипнула так, будто ее не открывали лет сто. Воздух снаружи был свежим, пах дымом и сладковатыми цветущими деревьями. Прямо перед домом тянулась аллея, усыпанная розовыми лепестками, очень похожими на вишневые. Красиво, даже слишком красиво.

Она медленно пошла по аллее, и ее шаги отдавались гулким эхом в немом мире. Дома по обеим сторонам были как братья-близнецы того, из которого она вышла — такие же старые, чуть покосившиеся, но на удивление целые. Аллея вывела ее на широкую улицу.

И тут мир ожил.

На улице появились люди. Они выходили из домов, несли корзины, вели под уздцы лошадей, толкали груженые телеги. Движения их были плавными, почти танцевальными. Но по-прежнему не было слышно ни единого звука. Ни стука копыт, ни скрипа колес, ни гомона голосов. Это было похоже на немое кино в высшем качестве. Жутковато и сюрреалистично.

Она замерла, наблюдая за этой беззвучной суетой. Люди выглядели… слишком чистыми и аккуратными для средневековья, но в целом — обычными горожанами. Никто не обращал на нее внимания.

И тогда она увидела их. Двое женщин, стоявших у фонтана и о чем-то «беседовавших». Они улыбались, их губы двигались, головы склонялись в изящных жестах. Рина, поддавшись внезапному порыву, сделала шаг в их направление и неуверенно улыбнулась, пытаясь изобразить вежливое любопытство.

Одна из женщин повернула к ней голову. Ее лицо было миловидным, а улыбка — неизменной и неестественно широкой. Она что-то сказала, обращаясь прямо к Рине.

И вот тогда прорвалась плотина.

Звуки обрушились на Рину, она наконец начала слышать все будто только проснулась.

Она стояла и удивлённо смотрела на девушек, заметив что Рина замешкалась они переспросили свой вопрос. Язык. Это был поток плавных, певучих, абсолютно чуждых звукосочетаний. Ни одного знакомого слога, ни одной понятной интонации. Это текло, как вода, мелодично и бессмысленно. Красиво и совершенно непостижимо.

Неловкая улыбка застыла на лице Рины, а затем медленно сползла, уступая место полнейшей растерянности и нарастающему ужасу. Она не поняла ни слова. Она смотрела в блестящие, живые глаза незнакомки, которая что-то говорила ей с неизменной вежливой улыбкой, и чувствовала, как почва уходит из-под ног. Это был не иностранный язык. Это было нечто иное, чего не существовало в ее мире.

Женщина, не получив ответа, кивнула с той же безразличной вежливостью и повернулась к своей напарнице, продолжив беззвучную беседу.

Рина осталась стоять посреди ожившей, но безмолвной улицы. Гул в голове нарастал, заглушая все. Она была глуха и нема. Она не могла спросить, не могла понять. Даже вывески на лавках были покрыты закорючками, не похожими ни на одну известную ей письменность.

Она медленно, как во сне, отступила к стене ближайшего дома, чувствуя, как дрожь поднимается от коленей к подбородку. Все ее предположения, все книжные сценарии и чудеса рассыпались в прах. Это была не игра. Не виртуальная реальность и не книга. Это было нечто гораздо более огромное, непонятное и одинокое. И она застряла здесь, отрезанная от всего самой непреодолимой из преград — полной невозможностью понять.

Глава 3 Паника

Слова незнакомки повисли в воздухе красивыми, абсолютно чуждыми звуками и медленно растаяли, оставив после себя вакуум. Но внутри Рины всё сжималось, сжималось с такой силой, что перехватило дыхание. Она отшатнулась к стене холодного дома, чувствуя, как шершавый камень впивается в ладони. Отойдя от стены, звенящая тишина, прикрывавшая мир словно колпак, вдруг обрушилась внутрь нее самой, заполнив голову гулом нарастающей паники.

Сердце не билось — оно колотилось где-то в горле, бешено и беспорядочно, мешая дышать. Воздух стал густым, как сироп, он не наполнял легкие, а давил на них, вытесняя последние остатки кислорода. В висках стучало, зрачки расширились, пытаясь вобрать в себя слишком много ничего не значащих деталей.

«Я не могу понять. Я не могу понять. Я не могу понять».

Эта мысль зациклилась, наматываясь на сознание тугой, парализующей петлей. Ноги стали ватными, земля уплывала из-под ног. Она вот-вот рухнет на эту булыжную мостовую. Ее тошнило от ужаса и полнейшей, абсолютной потерянности. Это была не книга, не сон. Это было настоящее. И оно было разбито, неправильно, невыносимо.

Именно в этот момент мимо проехала повозка, запряженная крупной лошадью. Она двигалась громко и одновременно бесшумно, как и всё вокруг, но от ее колес по булыжникам побежала едва заметная вибрация. Этого было достаточно. Рина, обезумевшая от страха, инстинктивно сделала шаг назад, прямо на путь телеги.

Она не увидела резкое движение с другой стороны. Чья-то сильная рука вдруг вцепилась ей в предплечье — неожиданно, грубо, по-настоящему — и резко рванула ее на себя, к стене. Повозка бесшумно проплыла в сантиметре от ее платья. Запах лошадиной шкуры и пыли ударил в ноздри, такой живой и резкий, что на мгновение перебил удушье.

Рина, все еще трясясь, уставилась на своего спасителя. Это был молодой парень в простой холщовой рубахе, с лицом погонщика скота. Он не смотрел на нее. Его взгляд был прикован к удаляющейся повозке, а на его лице застыло легкое, укоряющее недоумение, какое бывает у человека, видящего чужую оплошность. Он кивнул ей, уголки его губ на долю секунды дрогнули в подобии успокаивающей улыбки, и он отпустил ее руку. Его прикосновение было… обычным. Теплым. Но в его глазах не было ни капли настоящей тревоги.

Рина решила бежать, бежать по улице, не глядя по сторонам, чувствуя, как на нее смотрят стеклянные глаза. Единственным безопасным местом казался тот самый старый, разгромленный дом. Ее убежище. Ее клетка.

Сердце еще бешено колотилось, но разум, очищенный всплеском адреналина, начал работать с холодной, отчаянной ясностью. План. Нужен хоть какой-то план. Осмотреть дом? Найти… что? Оружие? Еду? Записи? Что-то, что объяснит этот безумный мир. Она уже почти подбежала к знакомому дому, уже готова была толкнуть скрипучую дверь, как вдруг замерла.

На пустынной улице, перед ее домом, стояла карета. Но это была не та грубая деревянная повозка, что она видела на площади. Эта была другой — вытянутая, с неестественно прямыми углами и глянцевито-черной поверхностью, больше похожей на отполированный камень или обсидиан, чем на дерево. Она выглядела чужеродным, современным объектом, случайно затесавшимся в историческую реконструкцию.

«Кто-то приехал, неужели я не одна в этом доме?» — сердце девушки затрепетало от безумной, мгновенной надежды.

Она рванулась вперед, но, подбежав ближе, увидела не спасителей. Возле кареты стояли двое мужчин. Их костюмы лишь издалека можно было принять за средневековые. При ближайшем рассмотрении ткань казалась странной — плотной, матовой, но с глубоким, скрытым переливом, что-то между бархатом и жидким дымом темно-коричневого, почти черного цвета. Их покрой был строгим и безупречным, без единой лишней складки. Золото — не желтое и аляповатое, а тусклое, матовое, тяжелое — украшало манжеты и ряд пуговиц, застегнутых наглухо. А на их плечах красовались погоны. Не пестрые ленты герольдов, а аккуратные, строгие нашивки темно-багрового цвета, без всяких привычных знаков отличия — ни полосок, ни звезд. Просто два кровавых пятна на темной ткани.

Один из мужчин, более накачанный, с твердым, неподвижным лицом и свежим, аккуратным шрамом через бровь, повернул голову в ее сторону. Его взгляд был не стеклянным и не пустым. Он был тяжелым, оценивающим, насквозь пронизывающим. Он видел ее. Видел именно ее, а не роль. Второй, чуть выше и стройнее, с абсолютно гладким, безэмоциональным лицом, изучал фасад дома, будто составляя его опись.

4 Глава В присутствии молчания

Тяжелый, безэмоциональный взгляд человека со шрамом пригвоздил Рину к месту. Это был не взгляд человека — в нем не было ни любопытства, ни злобы, ни даже простого узнавания. Это был взгляд...холодный, оценивающий, сканирующий каждую деталь. Внутри у Рины все сжалось в ледяной ком. Инстинкт кричал бежать, но ноги были ватными, парализованными этим пронизывающим молчаливым давлением.

‎

‎Второй смотритель, тот что повыше, не глядя на нее, сделал несколько шагов к дому и провел рукой в перчатке из той же странной ткани по косяку двери, словно проверяя пыль. Его движения были резкими, точными и до жути экономными. Ни одного лишнего жеста.

‎

‎Шрам медленно, не отрывая от нее глаз, поднес руку к своему уху и что-то произнес. Его голос прозвучал низко, отрывисто и так же чуждо, как речь женщины у фонтана, но в нем слышались иные интонации — команды, констатации. Он говорил не с ней. Он говорил о ней.

‎

‎И в его речи прозвучало слово, которое выделилось на общем фоне своим звучанием.

‎

‎Сердце Рины упало куда-то в пятки. Она не знала этого языка, но это слово, произнесенное с таким холодным презрением, не требовало перевода. Оно означало нечто чужеродное, неправильное, подлежащее устранению. И оно относилось к...ней?

‎

‎Шрам сделал шаг вперед. Рина инстинктивно отпрянула. Страх парализовал ее, но где-то глубоко внутри зашевелилась новая, отчаянная мысль. Они не бросаются на нее, не хватают. Они наблюдают. Изучают. Как будто у них есть протокол, который запрещает просто так устранять..ее.

‎

‎Поведение второго смотрителя это подтвердило. Он наконец оторвался от осмотра дома и, обернувшись, издал короткую, резкую фразу в адрес своего напарника. В его интонации сквозило не раздражение, а скорее... нетерпение.

‎

‎Шрам, не сводя с Рины глаз, кивнул. Затем он сделал несколько быстрых, четких жестов. Сначала указал на нее, потом на странную черную карету, а затем жест, означавший «иди сюда». Это не было предложением. Это был приказ.

‎

‎Рина замерла. Бежать? Но куда? Их двое, они явно сильнее и быстрее. Кричать? Но кто услышит? Ее взгляд метнулся по улице. Прохожие продолжали жить абсолютно игнорируя происходящее. Для них эти люди были не интересны. Как и она сама.

‎

‎И тогда она поняла. Ее единственный шанс — подчиниться. Сыграть роль запуганной, недоумевающей девушки, которая не понимает, что происходит, но слишком напугана, чтобы сопротивляться. Она медленно, показывая, что не представляет угрозы, кивнула.

‎

‎Ее повели к карете. Шрам шел сзади, его присутствие ощущалось спиной, как наведенное на цель дуло. Высокий открыл дверцу — не деревянную, а отполированную до зеркального блеска, тяжелую и бесшумную. Внутри было темно и пусто. Ни сидений, ни окон. Гладкие черные стены.

‎

‎Ее легонько подтолкнули внутрь. Дверь захлопнулась, и Рина оказалась в полной темноте и тишине. Не было ни толчков, ни звуков движения, ни ощущения ускорения. Только едва уловимая вибрация где-то под ногами и чувство, что пространство вокруг нее движется, куда-то переносит ее. Это было похоже на лифт. Или на катафалк.

‎

‎Она не знала, сколько времени прошло, когда дверь снова открылась. Ослепительный белый свет ударил по глазам. Ее вывели наружу, и она едва не ослепла.

‎

‎Она стояла перед огромным, подавляющим своим масштабом зданием из белейшего мрамора. Оно напоминало римский храм — массивные колонны, уходящие ввысь, высокий портик, широкие ступени. Безупречная, пугающая своей стерильной чистотой. Ни пылинки, ни трещинки. Ни души вокруг.

‎

‎Ее провели внутрь. Полы были из отполированного до зеркального блеска темного камня, в котором отражались ее испуганные глаза. Высокие потолки терялись в полумраке. Воздух был холодным и неподвижным, пахнущим озоном и камнем.

‎

‎Ее подвели к массивной двери из темного дерева. Шрам толкнул ее, и дверь бесшумно отъехала в сторону.

‎

‎Комната внутри была просторной и почти пустой. Посередине стоял длинный стол из того же темного, отполированного материала. За ним сидели трое.

‎

‎Их костюмы были еще сложнее и страннее, чем у ее конвоиров — больше нашивок того же багрового цвета, больше матового золота на манжетах и воротниках. И объединяло их одно: абсолютная, леденящая кровь отрешенность. Они не смотрели на нее с ненавистью или злобой. Они смотрели на проблему.

‎

‎Один из них, седовласый мужчина с лицом, изрезанным морщинами, но не эмоциями, что-то сказал. Его голос был тихим, ровным и не терпящим возражений. Он явно задавал вопрос.

‎

‎Рина, все еще дрожа, только покачала головой, пытаясь жестами показать, что не понимает.

‎

‎Человек напротив, помоложе, с холодными глазами цвета речного льда, неторопливо положил на стол перед собой странное устройство, похожее на плоский черный камень. Он провел по нему пальцем, и поверхность ожила, показав сложные схемы и столбцы непонятных символов. Он что-то пробормотал, и седовласый мужчина кивнул.

‎

‎Третий, сидевший во главе стола, до сих пор молчал. Он просто смотрел на Рину. Его взгляд был тяжелее всех остальных.

‎

‎Леденящая тишина повисла в комнате. Они ждали. Ждали, что она сделает. Скажет. Покажет хоть что-то, что можно будет внести в их отчеты, проанализировать и архивировать.

Глава 5 Наблюдатель

Молчание в стерильной комнате разрядилось одним-единственным жестом. Старший из троицы, с глазами цвета неба, едва заметно кивнул человеку со шрамом. Тот, не выражая никаких эмоций, взял Рину за локоть — его пальцы сомкнулись с безразличной, неумолимой точностью стального захвата — и повел к выходу.

Ее не повели в камеру. Не повезли в темницу. Ее просто вывели из белого здания и оставили на той самой булыжной мостовой, откуда ее забрали. Чёрная карета растворилась в воздухе, не оставив и следа.

Рина замерла, беспомощно озираясь. Её… вернули. Это было унизительнее и страшнее любого наказания.

И тут она увидела её.

Женщина стояла в нескольких шагах, прислонившись к фонарному столбу — точной, но бездействующей копии. На вид ей было лет сорок. Ее лицо с четкими, прямыми чертами и внимательными серыми глазами было спокойно. Темные волосы были убраны в тугой, идеально гладкий пучок. Она была одета не в пышное платье, а в практичный костюм из плотной ткани темного цвета, простого и функционального кроя. В ее позе читалась не привычная плавность, а собранная, энергоэффективная готовность.

Она смотрела прямо на Рину. И в ее взгляде не было стеклянной пустоты. В нем была нейтральная, бдительная концентрация и некая...усталость?

Женщина оттолкнулась от столба и сделала несколько тихих шагов вперед. Она остановилась на почтительной, но небольшой дистанции. Ее руки были спокойно опущены вдоль тела.

Она что-то сказала. Ее голос прозвучал ровно, без эмоциональных переливов. Звуки были все теми же, чуждыми и певучими, но произнесены они были с четкой, почти механической артикуляцией, слишком отточенной для обычной речи.

Рина не ответила. Она просто смотрела на эту женщину, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Это не было спасением.

Женщина, не дожидаясь ответа, мягко, но уверенно коснулась руки Рины выше локтя, чуть направляя ее. Ее прикосновение было нейтральным, без угрозы, но и без тепла. Просто «Движемся».

Рина, все еще парализованная непониманием, на автомате сделала шаг. Потом другой. Они шли по мостовой к тому самому старому дому. Дверь была закрыта. Спутница провела рукой возле замка — раздался тихий щелчок, и дверь отъехала. Внутри царил все тот же хаос.

Женщина жестом пригласила Рину войти первой. Ее взгляд скользнул по помещению, задержавшись на опрокинутом стуле, на груде тряпья. Он был быстрым, аналитическим. Взглядом инвентаризатора, а не гостя.

Войдя внутрь, она закрыла дверь и повернулась к Рине. Она не улыбалась, не хмурилась. Ее лицо было чистым листом.

Она подняла руку и медленно, очень четко указала на себя. — Э-лис, — произнесла она, дробя слово на слоги.

Потом так же медленно и четко она указала на Рину, вопросительно подняв бровь. Хоть в ее глазах и не было любопытства.

Рина поняла. Ее имя. Ее спрашивают имя. — Ри-на, — выдавила она, ее собственный голос прозвучал хрипо и чуждо.

Элис кивнула. Затем она указала на ближайший предмет — пыльный деревянный стол. — Стол, — произнесла она на своем языке, ее голос был ровным, как дикторский.

Потом указала на стул. — Стул.

Рина смотрела, не двигаясь. Урок. Ей назначили надзирателя и учителя в одном лице. Элис повторяла слова с терпеливой, безразличной настойчивостью автомата. Она не ждала быстрого результата.

Позже, когда первые сумерки начали окрашивать пыльное окно в синеву, Элис указала на груду тряпья в углу, затем сложила ладони и приложила их к щеке, изображая сон. Потом показала на дверь и жестко покачала головой. Правило: здесь спать. Не выходить.

Она не была грубой. Она была… абсолютно... холодной и непроницаемой, как гладь черной кареты. Ее присутствие не казалось угрозой.

Когда Элис наконец вышла, зафиксировав за собой дверь, Рина осталась одна в сгущающихся сумерках. Но одиночество ее теперь было другого свойства. Оно было укомплектованным. Официальным. И от этого — еще более невыносимым

Глава 6 Тишина между строк

Утро пришло так же тихо, как и все последние дни.

Ни птиц, ни шагов за окном, только редкий треск в старых стенах, будто сам дом напоминал о своём существовании. Рина уже научилась не ждать здесь обычных звуков. Каждый лишний шорох казался событием.

Дверь открылась почти бесшумно. Элис вошла так, словно скользнула внутрь вместе с воздухом. Её шаги не нарушали покоя, не оставляли даже эха. Она сразу направилась к столу, провела ладонью по пыльной поверхности и произнесла:

— Стол.

Голос был ровный, без колебаний, но всё же — это был голос. Рина вздрогнула: после долгой ночной тишины даже одно слово звучало как спасательный круг. Она не ответила сразу, только кивнула. Потом, собирая храбрость, тихо повторила:

— Стол.

Элис не улыбнулась, не одобрила. Просто кивнула и перешла к следующему предмету.

— Стул.

Рина посмотрела на старый шаткий стул у стены и послушно повторила. Её голос дрогнул, но это всё равно было слово.

Так проходили их дни. Уроки. Повторения. Прогулки.

Элис не объясняла, зачем это нужно. Она просто показывала на предметы, произносила слова, словно впечатывала их в воздух, и ждала ответа. Иногда повторяла трижды или четырежды, пока Рина не добивалась более чистого звука.

И всё же в этой сухой механике было нечто утешительное. Рина начинала запоминать. «Стол». «Стул». «Окно». Казалось, она снова стала ребёнком, который учится говорить заново.

В редкие минуты у неё появлялась надежда: может быть, когда-нибудь она заговорит так же, как все вокруг, и перестанет быть чужой. Может быть, Элис и правда хочет ей помочь.

Прогулки стали отдельным испытанием.

Элис всегда выходила первой, едва заметным движением приглашая Рину следовать за ней. Их шаги эхом разносились по булыжной мостовой. Мир вокруг жил своим беззвучным спектаклем: люди двигались, торговцы протягивали руки, дети бегали.

Рина чувствовала себя странно. Иногда ей хотелось рассмеяться, иногда заплакать. Она ловила себя на том, что специально вслушивается в тишину, надеясь уловить хоть что-то: звон колокольчика, крик птицы, кашель прохожего. Но в ответ было только молчание.

И всё же рядом с Элис ей было чуть спокойнее. Её присутствие походило на якорь. Холодный, тяжёлый, но всё же удерживающий её от полного отчаяния.

Сегодня Элис остановилась у стены одного из домов. Рина заметила два фонаря, висящих рядом. Они были абсолютно одинаковые — до мельчайшей трещинки на стекле. Она моргнула, и один исчез. Остался только один, как будто второго никогда и не было.

Сердце Рины сжалось, но она промолчала. Элис даже не взглянула на фонари. Она показала на мостовую и сказала:

— Дорога.

Рина глубоко вдохнула и послушно повторила:

— До…рога.

Слово получилось неровным, но Элис кивнула.

Время здесь текло иначе. Иногда день казался вечностью, иногда растворялся за миг. Солнце вставало и садилось без оттенков — сразу ярко, потом сразу темно. Закаты были будто нарисованными: ровная картинка, сменяющая другую.

Однажды вечером Рина решилась:

— Ты… слышишь меня?

Её голос звучал тихо и неуверенно. Элис повернула голову. В её взгляде не было злобы или тепла. Только ясность и внимание. Она произнесла одно короткое слово на своём языке и снова указала на кровать:

— Кровать.

Рина выдохнула. Вопрос остался без ответа. Но почему-то ей всё равно хотелось верить, что Элис её поняла.

Ночью одиночество становилось особенно тяжёлым. Элис каждый раз показывала на тряпьё в углу, складывала ладони у щеки и жестом показывала «спать». Потом уходила, и дверь закрывалась за ней с тихим щелчком.

Рина ложилась на жёсткий матрас и долго не могла уснуть. Смотрела в потолок, слушала собственное дыхание и думала.

О той вспышке.

Белый свет, который вырвал её из прежней жизни. Слишком резкий, слишком внезапный. И ни капли боли. Разве смерть бывает такой?

Во всех историях, что она когда-то читала или смотрела, герои всегда знали, что умирают. У них был момент осознания, трагический финал. А у неё — ничего. Просто обрыв и тьма.

И ещё язык. Почему она его не знает? В книгах герои всегда получали чудесный дар понимать чужую речь. А она оказалась в мире, где даже простое слово «стул» становится испытанием.

Она закрыла глаза и прижала руки к груди. «Почему я? Кто я теперь? Человек?» В груди холодком отозвалось: никто не даст ей ответа.

И всё же где-то глубоко внутри теплилась надежда. Элис хотя бы смотрела на неё. Не как на пустоту, не как на стеклянную куклу. Пусть в её взгляде не было тепла, но казалось он был настоящим, живым.

Может быть, именно это и спасало.

Когда сон всё же приходил, он был тяжёлым и неровным. И иногда Рине казалось: в темноте кто-то стоит рядом. Тихая тень. Холодный взгляд, от которого не скрыться. И в то же время — странное чувство, будто она не одна.

Она боялась этой мысли. Но ещё больше боялась признаться себе, что ждёт ее.

Глава 7 Сторона

Ну вот, так и прошли три месяца.

Они тянулись один за другим, тихо, одинаково, будто капли дождя по стеклу. Каждое утро Рина ждала появления Элис. Та приходила в одно и то же время, произносила знакомое «идём» и вела её на прогулку по мостовой. Днём они повторяли слова, вечером возвращались домой.

За это время Рина уже могла уловить смысл простых фраз. Она училась медленно, с ошибками, но всё же могла объясниться. Иногда даже ловила отдельные разговоры прохожих, выстраивая их в простые истории. Это придавало сил.

Рутина перестала быть пугающей. Она стала привычной. Даже немного успокаивающей. В повторах появилось чувство безопасности: если каждый день одинаковый, значит, ничего страшного не случится.

Но в тот день всё было иначе.

Дверь скрипнула слишком рано. Рина удивлённо обернулась — и увидела Элис.

Она вошла быстро, её шаги были чуть торопливее, чем обычно. Не дожидаясь, не объясняя, сразу подошла к двери и произнесла:

— Идём.

Слово прозвучало чуть резче, чем всегда. Рина почувствовала, как сердце невольно ускорило ритм.

Они вышли на улицу. Воздух был прохладным, влажным, пахло камнем и дымом от печей. Элис шагала быстрым, уверенным шагом, не оборачиваясь. Рина поспешила за ней, с трудом подстраиваясь под ритм.

И тогда, бросив взгляд назад, она увидела.

К широкой улице как раз подъезжала чёрная повозка. Та самая, которую она помнила слишком хорошо — гладкая, тёмная, словно выточенная из камня. Колёса катились бесшумно, тени лошадей ложились на мостовую вытянутыми линиями.

У дверцы стояли двое мужчин. Один — со шрамом на брови, другой — высокий, с идеально ровным лицом. Их появление отозвалось в Рине ледяным воспоминанием. Это были они.

Она остановилась на полшага, дыхание сбилось.

«Они снова за мной».

И тут же другая мысль: «А разве Элис не с ними?»

Ведь в тот раз они приставили ее ко мне? Может быть, сейчас она снова ведёт её туда, только другой дорогой?

Но нет. Элис даже не посмотрела в сторону повозки. Она лишь крепче сжала руку Рины и повела её в сторону узкой улочки. Не колеблясь. Не замедляясь.

Шаг за шагом.

Мужчины у повозки оглядывались по сторонам, будто кого-то искали. Их взгляды скользнули по дому, по улице. Но не на них. Рина чувствовала, как холодный пот стекает по спине.

И только когда они свернули за угол, в узкий проход между домами, где пахло сыростью и тьмой, её дыхание чуть выровнялось.

Она смотрела на спину Элис и впервые за долгое время ощутила не только тревогу, но и странное облегчение.

«Она не с ними…» — мелькнула мысль.

И это осознание было тёплым, почти спасительным.

Рина всё ещё ничего не понимала. Она не знала, куда они идут и зачем. Но впервые ей показалось: Элис ведёт её не к опасности, а от неё.

И потому она просто шла за ней.

Не задавая вопросов, не сопротивляясь. Только следуя за женщиной, которая никогда не объясняла слов, но сейчас казалась единственным надёжным ориентиром.

…Рина шагала за Элис всё дальше, пока улица не скрыла от них дом.

А тем временем повозка остановилась у порога. Двое мужчин сошли на мостовую. Шрам первым распахнул дверь и вошёл внутрь. В доме было пусто — тихо, как всегда. Только пыльный стол, стул у стены и остывший очаг.

Он медленно обвёл взглядом комнату, задержавшись на мелочах: отпечатке ноги на пыльном полу, чуть сдвинутой занавеске, следах дыхания на стекле.

— Здесь были, нет, только что ушли. — Голос его был твёрдым.

Высокий вошёл следом, осмотрел всё так же придирчиво. Его лицо оставалось безупречно спокойным, но глаза сузились.

— Она вывела её. Ха-ха

Молчание повисло тяжёлое.

Шрам провёл ладонью по столу, словно проверяя невидимую черту. Потом бросил короткий взгляд на напарника.

— На чьей же она стороне?

Высокий не ответил сразу. Только сделал пометку в своём блокноте и тихо произнёс:

— Узнаем. Всё равно узнаем. Вопрос лишь во времени.

Они вышли обратно на улицу. Возница натянул поводья, и повозка медленно тронулась дальше, растворяясь в утреннем тумане.

Глава 8 Храм без богов

Они шли долго.

Сначала улицы были узкие и влажные, потом вымощенные камнем дороги сменились утоптанной землёй. Город остался позади, растворился в сером тумане. Воздух стал тише, прохладнее, будто и сам не решался нарушить покой этих мест.

Рина не спрашивала, куда они идут. После всего, что случилось, казалось правильным просто молчать и идти за Элис.

Солнце уже клонилось к закату, когда среди холмов показалось здание.

Оно стояло одиноко, полуразрушенное, словно забытое всеми. Каменные стены поросли мхом, крыша обвалилась местами, а окна зияли пустыми проёмами. И всё же в этом месте было что-то странно живое — будто время обходило его стороной.

Элис остановилась у входа.

Ни слова не сказав, она толкнула тяжёлую дверь. Петли застонали, и в нос ударил запах пыли и сырости.

Внутри было светло. Сквозь прорехи в потолке пробивались лучи вечернего солнца, подсвечивая танцующие в воздухе частицы пыли.

Рина шагнула следом и сразу почувствовала лёгкий холод, будто само пространство здесь было пропитано ожиданием.

В центре зала стояла полуразрушенная статуя. От фигуры почти ничего не осталось — лишь очертания человеческой формы, обломанные руки и след от венца на голове. У подножия, на потрескавшемся основании, были выбиты слова.

Рина присела, прищурилась, провела пальцами по выцветшим линиям.

"Если ты читаешь это не в первый раз – вспомни. Если в первый – запомни."

— И что это должно значить? — подумала девушка.

...

— Элис? — тихо позвала она.

Женщина обернулась, глянула спокойно.

Рина задала несколько вопросов но ответ получила лишь на один. — Зачем мы здесь? — Рина старалась говорить чётко, чтобы хоть немного походить на местных.

Элис задержала взгляд на статуе, потом ответила коротко, почти шёпотом:

— Ждём.

И снова тишина.

Элис села у стены, скрестив ноги, и закрыла глаза. Рина немного постояла, потом присела рядом. Воздух был холодным, но не враждебным. Здесь всё будто дышало медленно — стены, камни, сама тишина.

Она рассматривала храм. На стенах виднелись следы старых фресок, но цвета давно стерлись. Лишь очертания — лица, фигуры, тени. Всё здесь говорило о чём-то большом, утраченном, но ни одно слово не доходило до конца.

Время тянулось, как вязкая нить.

Когда солнце скрылось, и первые лучи луны скользнули по треснувшему полу, Рина почувствовала усталость. Глаза тяжело закрывались, дыхание стало ровнее. Элис сидела неподвижно, уткнув взгляд в пустоту перед собой.

Тишина в храме была не просто отсутствием звуков — она казалась плотной, почти живой.

В этой тишине Рина задремала.

...Она не знала, сколько прошло времени.

Может, минута. Может, час.

Сквозь полусон она увидела — неясную фигуру в дверном проёме. Лунный свет очертил плечи, очертания плаща. Элис стояла напротив, говорила с ним — тихо, размеренно, так, как говорила всегда.

Рина не могла различить слов, но ощущала: разговор — важный. Слишком спокойный для тайны, слишком ровный для случайной встречи.

Фигура чуть повернулась. И в тот миг лунный луч скользнул по лицу.

— Неприметно — скользнула в полусонье мысль.

Рина моргнула и тьма снова сомкнулась.

Когда она открыла глаза, лунный свет всё так же падал сквозь дыры в крыше. Элис сидела у стены, неподвижная, с закрытыми глазами. Никакой фигуры у входа не было.

Она не помнила, когда успела уснуть окончательно.

Только то, что проснувшись позже, всё ещё ощущала странный холод — словно кто-то всё ещё стоял рядом и наблюдал.

Глава 9 Общая участь

Когда сознание вернулось к Рине, лунный свет в расщелинах крыши уже поблёк, уступая место холодной, беззвучной заре. Она увидела, что Элис уже стоит и смотрит на неё тем же непроницаемым взглядом.

— Ты готова? — спросила Элис без предисловий. Её голос был ровным. — Нам нужно идти.

— Куда? — выдохнула Рина, с трудом поднимаясь с холодного каменного пола. Её тело ныло, а в голове пульсировало смутное воспоминание о минувшей ночи.

Ответом было молчание. Элис уже повернулась к выходу.

Они шли. Сначала по каменистой тропе, потом через поле, где высохшая трава шуршала, как пергамент. Час. Может, больше. Тишина давила на уши, превращаясь в навязчивый звон. Усталость, тупая и всепоглощающая, сковала ноги Рины тяжелее цепей.

Она остановилась.

— Куда мы идём? — голос её сорвался, звучал грубо и чуждо на этом безветренном просторе. — Почему ты молчишь?

Элис продолжила идти, будто не расслышала. Её спина, прямая и неумолимая, удалялась.

Больше не было сил. Рина опустилась на сухую землю и задрала голову к небу — безоблачному, идеально синему, как на дешёвой открытке. Она просто легла, ощущая, как холодная почва просачивается сквозь грубую ткань платья.

Шаги впереди смолкли. Через мгновение в поле зрения возникли практичные ботинки Элис.

Рина не стала поднимать голову.

Последовала пауза, такая долгая, что казалось, время в этом месте окончательно застыло.

— Я тоже устала, — наконец произнесла Элис. Её голос потерял привычную ровность. В нём появилась трещинка, едва уловимая хрипотца утомления. — Но Коррективы не отступят. Они будут искать, пока не найдут. Возможно, я поступаю эгоистично… но другого выбора у меня нет. Встань. Мы почти пришли. — Ошеломлённая этим сломом в привычном безразличном поведении Элис, Рина молча поднялась и пошла за ней.

Особняк возник перед ними внезапно, будто вырастал из самой гущи древнего, неподвижного леса. Не строение — призрак строения. Деревянные стены, съеденные временем и лишайником, сливались с тенями, остекленевшие окна отражали только лесную чащу. Казалось, он не стоял здесь, а проваливался сквозь века, застряв в этом месте навсегда.

Элис, не колеблясь, подошла к покосившейся, почти сросшейся с косяком двери. Уперлась плечом. Дерево заскрипело, издав звук, неестественно громкий в всеобщей тишине, и подавилось внутрь.

За ней зиял узкий, тёмный коридор, пахнущий сыростью и тлением. В конце его виднелась ещё одна дверь — крепкая, дубовая, явно чужеродная в этом ветхом месте.

Рина потянулась к ручке, но Элис резко отстранила её руку. Сама подняла кулак и нанесла три чётких, отмеренных удара: два быстрых, один с паузой. Последовал сухой щелчок сложного механизма.

Дверь отворилась беззвучно, и их ослепило.

Контраст был ошеломляющим, почти насильственным. Снаружи — гниль и полумрак. Внутри — поток холодного, искусственного света, льющийся с высокого потолка. Воздух был стерильным, пахнущим озоном и сладковатой, чужой парфюмерией.

Их ноги ступили не на гнилые доски, а на идеально отполированный чёрный камень. Зал был огромен. Высоченные колонны упирались в своды, стены покрывали гобелены со сценами, лишёнными смысла для Рины, — какие-то геометрические фигуры, застывшие в вечном танце. В центре, на низкой платформе, стоял массивный стол из тёмного, отливающего металлом дерева. Он был больше, монументальнее того, что она видела у тех кого тут видимо назвали “Коррективами”.

Элис, не выпуская её руки, повела её через зал. Её шаги теперь отдавались чёткими эхом по каменному полу.

За столом их уже ждали.

Шесть фигур.

Прямо напротив, во главе, сидел мужчина. Средних лет, с гладко зачесанными тёмными волосами. И глазами. Алыми. Не красными от крови или болезни, а яркими, светящимися изнутри, как два куска тлеющего угля. Он был одет в строгий костюм глубокого серого цвета, безупречного кроя. На лацкане — небольшая брошь: абстрактный символ, отдалённо напоминающий сломанную шестерёнку или стилизованную корону.

Справа от него — две женщины. Одна, с острым, хищным лицом и собранными в тугой узел пепельными волосами, проводила по Рине оценивающим, почти презрительным взглядом. Вторая, более мягких черт, с рассеянным видом что-то тихо говорила Красноглазому, её пальцы перебирали край скатерти.

Слева — трое мужчин. Двое, крепко сбитые, в простой, рабочей одежде, перешёптывались между собой, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Третий, в когда-то дорогом, но теперь потрёпанном камзоле, с нездоровой бледностью лица, сидел неподвижно, уставившись в пустоту перед собой.

...

Глухой стук захлопнувшейся двери хлестнул по ушам, как пощёчина, — и наваждение схлынуло. Рина моргнула, прогоняя пелену, и мир вокруг съёжился до своих настоящих размеров.

Никакого сияющего зала не было. Ни колонн, ни гобеленов, ни людей в безупречных костюмах с алыми глазами. Был только старый, прогнивший особняк, который давно следовало сжечь, а не называть домом. Плесень на стенах, сквозняк из щелей, запах сырости и тления.

А за столом, вместо величественного Совета, сидели просто люди. Усталые, потрёпанные, неприметные. Те, на кого она на улице даже не взглянула бы.

Реальность. Никаких декораций. Только она, горстка чужих людей и тяжелое осознание того, что ей не суждено попасть в мечтаемую реальность.