Исихаст

Часть 1

Исихаст

Часть 1

Глава 1. Событие

Со мной произошло событие, обозначить которое словами не представляется возможным. Пытался сравнить с восхождением на вершину, но это меня не устраивало, на горе в одиночестве взираешь вниз, пронизанный ледяным ветром, на исходе сил. Но меня окружали самые лучшие люди, познавшие сердцем высочайшие истины, перешедшие из бессмысленности земного бытия в безграничные просторы вечности, где привычные минуты, недели, годы растекаются в бесконечные океаны непрестанного света.

Пытался сравнить с приключением, но не было в том суеты обязательных тревог, смешанных со страхом тупика. Пробовал найти подобие в путешествии по величественному дворцу, по анфиладе комнат в просторную залу торжественных собраний…

Приходил на ум образ удара, подобный смертельному ранению, но и в этом случае предполагалось угасание к смерти, во мне же вскипали волны обновленной жизни.

Сидел в стенах, бродил туманами тропинок, летал во снах, падал с горы вниз, плыл над водой — всюду проживал победу красоты добра над уродством хаоса. Одно продолжало печалить — потеря времени, потраченного на ерунду, но и эта утрата, по здравом рассуждении, представлялась накоплением опыта, обязательного на первичных ступенях роста. Видимо, взобравшись по выщербленным веками ступеням, ободрав колени, покрывшись необходимым количеством шрамов, вышел к порталу входа, замер перед кованой медью тяжелой дверью, толкнул со скрипом — и вошел внутрь, на время ослепнув от перехода из сумерек в поток яркого света. Услышал приглашение войти и быть — ступил и стал. Такое вот приключилось путешествие, такое большое событие.

Однако, снаружи моей очень внутреннего мира что-то происходит. Выглянул, услышал, увидел, необходимо как-то отреагировать.

— Ну и долго ты будешь молчать, уставившись в одну точку? — нервничал начальник. — Результат когда ожидать?

— Через пятнадцать минут, — сказал я, взглянув на часы.

Он человек новый, не привык еще к моему стилю работы. Я на него не обижался. Однако, пора! На листе бумаги набросал пару строк и цепочку цифр, положил на край огромного начальственного стола и отправился на прогулку. У нас во дворе имелся крошечный весьма уютный скверик. Прихватив в буфете стаканчик кофе с пирожком, я занял свое место на солнечной стороне, отпил большой глоток крепкого кофе, вытянул ноги и закрыл глаза. Где-то в кустах попискивала птичка, из открытых окон стекали во двор запахи, разговоры, музыка из приемника. Мне всегда нравились эти полчаса отдыха, завершающих рабочий цикл. Интересные мысли приходят в голову, подстегнутые движениями души — создается питательная среда для созидания. Память впитывает необходимую информацию, мозг сортирует по полочкам архива, сознание выбирает оптимальные алгоритмы решения задач. Остается только позволить этому работать. В окно кабинета начальника выглянула Женя, произнесла укоризненно:

— Срочно зайди! Он тебя сейчас порвет…

— Какие-то вопросы? — интересуюсь у начальника. Он еще не привык, я на него не обижаюсь.

— Что ты здесь набуровил? Никак не пойму, — резко отозвался новичок, сотрясая листок с моими выкладками.

— Вот извольте видеть, — мягко пояснил я, — первая строчка — наши вложения в проект, вторая — расходы, третья — прибыль.

— Да кто мне такой кредит даст? Ну, ты и фантазёр!

— Наш банк, — отвечаю. — Я уже договорился. Под самый низкий процент. Там, на листочке я его вписал. Обычная практика. Успех гарантирован.

— Ну, если сорвется! Я тебе!..

— Запросите в плановом отделе цифры по моему отделу. Увидите, что девяноста процентов прибыли дают затеи моего офиса.

Развернулся и под молчание оппонента вышел. Начальник новичок, на него не обижаюсь. А у меня половина стаканчика кофе с пирожком не доедены. Наверняка остыли, придется теперь употребить холодными. И еще необходимо настроиться на Встречу – именно так, с большой буквы, потому что…

…На моем столе ожил телефон прямой связи с боссом. Телефон остался от прежних владельцев помещения, большой, тяжелый, выдерживает удар взрывной волны, с гербом на диске. Поднимаю увесистую трубку.

— Был в плановом отделе, позвонил в банк, обсудил со всеми твой вариант, — пробубнил начальник извиняющимся тоном. — Ну, ты и молодец! И главное молчал! Ты чего все время молчишь? — и через паузу: — Тоже мне… Исихаст!

— Не знаю, сообщили вам или нет, — проскрипел я в тяжелую трубку, — у меня свободный график. Сейчас по расписанию прогулка. До завтра!

Начальнику еще предстоит узнать, что вообще-то фирма, в которой он удостоился чести работать, принадлежит мне. Это подарок отца на день рождения. Он мне предоставил выбор в направлении бизнеса, выступил гарантом банковских кредитов, передал мне своих юристов, позаботился о профессиональной службе безопасности. Механизм налажен, работает бесперебойно, даже без моего непосредственного участия, в режиме удаленного доступа.

Вот и сейчас позвонил мой зам по кадрам и на всякий случай уточнил:

— Этот новенький, кажется, позволил себе лишнего, его как, уволить?

— Лучше отправьте на повышение в челябинский филиал. Такому энергичному парню работа в производственном цехе в качестве, скажем, мастера будет на пользу. Да, секретаршу пусть с собой прихватит. Месяца через три-четыре верните на прежнее место.

— А кем заполнить вакансию? Кого поставить на его место?

— Никого. Сам справлюсь. Спасибо за службу!

Итак, вернемся к размышлизмам в области очень внутреннего мира. Зачем всё это мне? Думается для того, чтобы сынок не превратился в унылого мажора, с типовым пакетом суицидальных наклонностей: ревущий спорткар, бодрящий кокс, блистательный клуб и… что там еще? В конце туннеля — закрытый дубовый ящик с растерзанными останками в роскошном крематории. Не скрою, отца люблю и уважаю, постараюсь не подвести, хоть если честно, могу прожить совершенно самостоятельно на скромную зарплату обычного служащего. Ну, не жадный я, не избалованный, не карьерист и… что там еще? Не из тех, кто шагает по костям конкурентов. Кто-то скажет, отморозок, кто-то назовет нигилистом, только мне кажется, я ни то ни другое, а на самом деле, кто?..

Да, исихаст! Опять исихаст…

Услышав это слово впервые, заглянул в словарь и нашел целых три значения: молчальник, безмолвник и пребывающий в покое. Понравилось последнее, его примерил, попробовал на вкус и решил присвоить, раз уж меня так окрестили. Впрочем, зацикливаться на персональной идентификации не стал, так, скользнул вниманием по словечку, да и пошел себе дальше. Забыл добавить в характеристику — я еще и фаталист… как мне кажется.

Глава 2. Встреча

Итак, Встреча! Да-да, с большой «В». Тут необходима предыстория.

Сегодня утром «чисто случайно» увидел Её, она — что характерно — меня. И что совсем нехарактерно — мы оба вышли из автомобилей и замерли в приветственном ступоре, в метре друг от друга, с улыбкой до ушей. Я не знал, что говорить, она — тоже. Наконец, как это всегда бывает у женщин, первой очнулась и сказала тем самым меццо-сопрано, которое сводило меня с ума еще в юности. …Она что-то сказала, мне пришлось внутренне повторить, чтобы понять смысл. А сказала она, оказывается, вот что:

— Здравствуй, дружок!

— Можно еще разок, и не так быстро? — попросил я.

— Еще? — Она округлила и без того огромные глаза и повторила: — Здравствуй, дружок!

— О-о-о, это божественно! — взвыл я, тоже округлив глаза, не столь большие как у нее. — Здравствуй, прекрасная! — Потом глянул на часы и деловито произнес: — Сейчас утренняя спешка, всё такое, а хотелось бы как-то плавно, с деталями, по-взрослому…

— Тогда вечером?

— О, да! — кивнул я пьяной головой. — В шесть сойдет?

— В восемнадцать тридцать, окэй?

— Не то что окэй, — тут целое оллрайт! Давай у памятника Пушкину. Именно там всегда мечтал встретиться. С тобой.

— Хорошо! — кивнула она и уже было шагнула в противоположную сторону, как услышала моё:

— Еще раз, пожалуйста!

— Да? Ладно, — покладисто согласилась она. — Хоро-о-ошо-о-о, — пропела она и, кокетливо улыбнувшись, ушла «летящей походкой».

В голове прозвучало голосом Юрия Антонова, из романтической влюбчивой юности, нечто щемящее:

Я вспоминаю, тебя вспоминаю,

Та радость шальная взошла как заря,

Летящей походкой ты вышла из мая

И скрылась из глаз в пелене… — где-то там…

— Но какая женщина! — сдавленно прошептал ей вслед, меня толкнули в спину, и я, очнувшись, тоже двинул в сторону неприлично огромного железобетонного козырька моей конторы.

Чему уподобил встречу с девушкой — пожалуй, столкновению «Титаника» с айсбергом. Пока что не пошел ко дну, но был готов и к такому исходу. Красивую женщину принято считать носителем несчастий. А уж то, что она была классической красавицей, сомнений не возникало ни у кого. Когда долгими одинокими вечерами думал о ней, в голове вспыхивал праздничный салют, причем я был не из тех, кто кричит «Ура! Ура!», а молча переживал ошеломление как от взрыва непреодолимой силы.

Вот и сейчас, поднимаясь по лестнице, наблюдал, как передо мной проносились знаки судьбы: ревущий огонь, пламя до небес, вспышки ослепительного света, оглушающий гром — и после — звенящая тишина, солнечная поляна с простенькими цветами, редкими деревцами, птицы высоко в небе. Тревога примешивалась к восторгу, волны света накрывали бездну тьмы, пульсирующее счастье пронзал фонтан боли — и над этой сумятицей — золотистое облако великой благодарности. Подсознательно понимал, сквозь это надо будет пройти, при этом никто лично меня не спрашивал, хочу ли я, или как часто бывало сбегу «в зону привычного комфорта». Только в пространстве от головы к сердцу билась мысль — надо, значит, надо…

Это случилось утром. А сейчас я спешил домой, в мою холостяцкую берлогу, пещеру отшельника, кабинет с библиотекой… Чтобы что? Принять душ, переодеться и… может, на всякий случай прибраться. Чтобы что? Да мало ли как сложится. Надо быть готовым принять гостью у себя дома.

Прошелся пылесосом по горизонтальным поверхностям, распахнул окна и двери, впустив свежий ветер, сменил постельное и нательное белье. Заглянул в холодильник — там лениво возлегал заказ, доставленный вчера вечером, включая салаты, отбивные, три вида колбасы, овощи, пиццу. В морозилке покрывалась инеем бутылка розового шампанского, в ящике секретера выстроились по ранжиру крепкие и не очень напитки. Ну если этот натюрморт не удовлетворит запросы моей «летящей» красавицы, то уж и не знаю… Выбрал в моби-приложении такси. Задумался, что лучше: бизнес Мерс Е-класса, тот же премиум рыдван S-класса или лучше ультра-класс Майбах? Сделал заказ среднего варианта на весь вечер, с акцентом на шофере постарше. Завершив приготовления, погрузился в кресло, улетев мыслями в прошлое.

Если честно, у меня всегда было много Свет — они все росли из одного корня, но отличались друг от друга весьма существенно, и это мне нравилось. В детском саду она была милой улыбчивой девчушкой, глазастенькой-губастенькой, в красивых импортных платьицах. Подростком, как все сражалась с прыщами, с мокрыми подмышками, сальными волосами, ходульной походкой — только ей это было все равно. Как-то на вечере танцев я спросил:

— Неужели ты сомневаешься в своей девичьей красоте.

— Да, сомневаюсь, ты видишь какие у меня прыщики на носу и на лбу — какая уж тут красота.

— Это пройдет, — успокаивал я девочку.

— Только это и утешает, хоть если поправде, мне без разницы, ты же вот танцуешь со мной, значит, тебе не противно.

А я вдыхал запах её пота и чего-то еще, совсем интимного, девичьего, и голова моя кружилась от близости ее очарования, от летящего танца, от нашей сумасшедшей, многообещающей юности, от того, что «всё впереди».

И вдруг однажды она вернулась из пионерского лагеря на море, где её «заперли на две смены, чтобы не мешала предкам шастать по парижам» — и тут я познакомился с третьим вариантом Светы. Загорелая до сияющей бронзы, порхающая на длинных стройных ногах, в белой мини-юбке и обтягивающей майке с Эйфелевой башней на уже довольно выпуклой груди, с контрастирующей с загаром белозубой улыбкой, блестящими глазами, подведенными тонкими черными стрелками по-взрослому. Обрадовался до щенячьего визга, бросился ей на лебединую шею — и был решительно остановлен волейбольным блоком жестких ладоней: «Мальчик, веди себя прилично!» и я вёл себя… Когда новым имиджем добилась заявочного эффекта, попутно обнаружив рядом стаю одноклассниц такого же почти взрослого очарования, Света подуспокоилась и вернула себе, пусть слегка снисходительное, но все же дружеское расположение к моей персоне, отстающей в развитии и даже в росте, но по-прежнему обжигающего деву влюбленными очами последнего романтика.

Потом на её беду, у Светы случился роман со старшеклассником, типичным самодовольным мажором, «девушником-истребителем», у которого имя даже было соответствующим — Роберт. Когда ей удалось «с кровью выдрать себя из лап приставучего нахала», она, потупив очи объявила, что «до дела у них не дошло, а то бы… ему не жить» — папа Светы, офицер кэйджиби, узнал о попытке надругаться над дочкой, вызвал парня к себе на ковер, подержал трое суток в камере внутренней тюрьмы, откуда тот вышел скромным, как пай-мальчик из пансиона. Я же пригласил даму в кафе «Молочное», напоил коктейлем, накормил мороженым и процитировал подруге Ахматову: «Какая безвкусица — к поповской фамилии прицепить опереточное имечко!» (у «девушника-многостаночника» фамилия была Покровский) — Света рассмеялась, благодарно погладила меня по щеке… и увлеклась поэзией.

Бывало, спрашиваешь её, подготовилась ли она к контрольной по алгебре, а в ответ:

— «Те, кому я отдаю так много, всего мне больше мук причиняют…» (Сапфо), — и глазами вверх, к мигающим люминесцентным лампам на потолке.

Ты ей, как себя чувствуешь, а она:

— «Мне нравится, что можно быть смешной — Распущенной — и не играть словами, И не краснеть удушливой волной, Слегка соприкоснувшись рукавами.» (Марина Цветаева), — и глазами внутрь, в центр грудной клетки.

Пройдет задумчиво три-четыре шага рядом и новая порция:

— «Один не разберет, чем пахнут розы… Другой из горьких трав добудет мед… Кому-то мелочь дашь, навек запомнит… Кому-то жизнь отдашь, а он и не поймет.» (Омар Хайям).

Как-то, чисто из мести, что ли, а может быть шутки ради пригласил ее на свидание, предполагая отказ, на что она выдала опять из анналов поэзии:

— «Какой же любви она ждет, какой? Ей хочется крикнуть: «Любви — звездопада! Красивой — красивой! Большой — большой! А если я в жизни не встречу такой, Тогда мне совсем никакой не надо!» (Эдуард Асадов)

— Так эт-сама, — шмыгнул я носом, — как говорят на Малой Арнаутской, ты хочешь любови, их есть у меня!

— Издеваешься! — проворчала она, заразно шмыгнув уже своим носиком, без прыщиков и предательского лоска.

— Не-а, пытаюсь вывести тебя из транса, — заботливо отвечал я.

— Что, заметно?

— Есть маленько.

— Тогда последнее, и я в завязке: «Подругам она улыбается весело. Подруги ответят и тут же обидятся… Красивая женщина — это профессия, А все остальное — сплошное любительство!» (Роберт Рождественский, стих «Красивая женщина - это профессия»).

На экскурсии в Третьяковку она меня не уставала удивлять. То замрет на полчаса у парочки летящих влюбленных на картине Шагала «Над городом», то ее не оторвешь от «Березовой рощи» Куинджи, а тут вдруг встанет у «Вечернего звона» Левитана, а то засмотрится на эмансипированную комсомолку за рулем на картине Пименова «Новая Москва». У «Всадницы» Брюллова простояла, шепча под нос восхищения, наверное, платьем и лошадкой, а перед обнаженными «Ди дона и Эней» Герена чуть не расплакалась: «Какие красивые!»

Расставшись с группой товарищей, зашли в кафе «Артистическое» на Толмачевском переулке. После живописных переживаний Света почувствовала приступ голода, а тут и я чисто случайно оказался под рукой. За столом, уплетая макарошки с морскими гадами под названием «Маччероне», Света разразилась основательной порцией восхищений. Когда она в который раз предалась описанию голых бесстыдников Герена, я вынужден был прервать ее словами:

— Подумаешь! Да ты гораздо красивее Дидоны!

— Это где же ты меня видел, в таком виде? — зашипела она, целясь в меня вилкой. —Подглядывал, что ли?

— Вот еще! На пляже в Серебряном бору, вестимо. Помнишь, учительница по литературе водила нас в дом к знаменитому писателю. Стояла жара, после экскурсии всем классом подались на пляж, что в ста метрах от дворца. Что интересно, у всех при себе оказались купальники. Мы с тобой там кувшинки вместе собирали. Забыла? А ты воды зеленой нахлебалась, и с тебя песок сыпался даже в троллейбусе. Ну а я, чисто по-мужски любовался тобой, и вот, что скажу: ты на порядок прекрасней той Дидонши, учитывая то, что ты живая и теплая, а она вся искусственная, размалеванная, холодная, да еще в мелких трещинах.

— Спасибо тебе, конечно, — улыбнулась она моей безыскусной лести. — Только она тоже ничо так… Это как же тебе удалось рассмотреть меня? Я же была в закрытом купальнике, да и девушек красивых там было много.

Если честно, наши взгляды не опускались ниже уровня глаз, как у опытных зеков, чтобы не проявить интерес к тому, что ниже, и не поплатиться. Но при этом, периферийным зрением мне удавалось рассмотреть подробности неминуемо взрослеющего тела подруги, во всяком случае, учащенное биение сердца выдавало тщательно скрываемые даже от себя самого сладкие надежды. А что касается «множества красивых девушек» — там вообще никого кроме Светы не было… как мне казалось.

— Влюбишься — узнаешь! — прошептал я, глядя ей в глаза. Света порозовела, но огромных серо-голубых зрительных органов не отвела.

— Ты это серьезно… — прошептала она, оглянувшись, чуть не опустив щеку в торт «Наполеон». Кажется, именно тогда и появилась у нее эта странная привычка.

— Гм-гм, — прекратил я опасную тему. — Ты мне лучше вот что скажи: по какому принципу ты отбирала для восторгов картины? Что-то никакой системы я не уловил.

— Да нет у меня никакой системы. Так, по наитию, что притягивает внимание, к тому и припадаю. Знаешь, в музыке есть такая штука — камертон называется. Выходит, у меня внутри что-то вроде камертона, я по нему сверяю степень притяжения к предмету искусства.

— А знаешь, Свет, я где-то читал, что по тому, чем интересуется человек, можно выстроить его психологический портрет.

— И что же тебе удалось узнать обо мне? …Чего я сама о себе не знаю.

— Пожалуйста! — Вспомнил сюжеты картин, у которых она замирала, и стал медленно перечислять: — Тебе хочется покоя, но не просто, а полного высоких дум. Тебя привлекает полёт, но не на самолете, а такой, полёт мечты. Тебе нравится контролировать ситуацию и быть во главе, но при подчинении высшему порядку. Ты умеешь ценить красоту, но земная тебе … тесновата, хочется чего-то более высокого, тонкого, нематериального. И наконец, подсознательно ты испытываешь плотские желания, направленные на создание семьи, рождение и воспитание детей. И не надо меня буровить своими глазищами — это всё нормально, в смысле подтверждает подозрения в том, что психика у тебя здоровая, душа живая, а тело — оно готово к реализации самых дерзких планов.

— Здо-о-орово, — удивленно протянула Света. — И где ты этого нахватался?

— Книжки читаю, хорошие фильмы смотрю, да и сам люблю размышлять.

— Говорят, ты еще в народ ходил, к нищим, художникам, в церковь.

— Ага, помнишь, у Горького «Мои университеты»? У меня свои были.

— Ты, дружок, меня сегодня удивил! Спасибо тебе, что позволил узнать обо мне и тебе всякое такое… оптимистичное. У меня опять на волне переживаний и открытий, аппетит разыгрался. У тебя деньги еще остались? Закажи мне блинчиков с шоколадом. Да, и чаю большую чашку. И сока яблочного. И мороженого крем-брюле.

— Может еще борща пожирнее со сметаной и пампушками? — уточнил я, изо всех сил пытаясь остаться серьезным.

— А что, здесь и первое подают? — Порылась она в меню, потом остановилась и криво усмехнулась: — Да ты опять издеваешься! Фулюхан!

Когда мы, закончив трапезу, вышли из кафе, она скрипучим голосом скомандовала:

— Тебе на метро, это туда! — Ткнула пальцем направо. — Ну, а мне в другую сторону. — Развернула указку налево. — Стало быть туда. Пока! — И «летящей походкой» упорхнула куда-то прочь.

Всю дорогу, качаясь на поручне вагона метро, пытался успокоиться. Ругал Светку дрянной самодовольной девчонкой, себя — размазней, Ромео недоделанным. Но внезапно холодный душ внутреннего голоса напомнил, что мы оба относимся к детям суровых начальников. У них на уровне подсознания, концентратом страха перед репрессиями, ссылкой в провинцию или посадкой во тюрьму-сыру — жизненным приоритетом всегда была работа на износ, «ну а девушки, а девушки потом». Видимо это передалось и нам, по наследству. Отсюда — душевная независимость, граничащая с черствостью и сокрытие личных пристрастий, загоняя ахи с охами в самую непроглядную тень души. Вот так — любоваться картинами с душевными сюжетами — это можно, шутить, издеваться — сколько угодно, а примеривать на себя — никак!

Однако, всё это было когда-то давно, а сейчас — именно сей час! — всё будет по-другому, и мы еще посмотрим, чей козырь старше.

Через полчаса машина такси везла меня на Тверскую. Передо мной бронзовым бюстом героя некогда культовой «девятки» неподвижно восседал седой мужчина с лицом Шона Коннери в роли агента с двумя нулями. Голоса его я так не услышал. Хорошо бы и мне так, подумал я, усмиряя частоту пульса и дыхания. Оставив такси на Страстном бульваре, прошелся пешочком до НашегоВсё. Часы на руке показывали 18-25, ровно через пять минут моего плеча, мягко коснулась женская рука. Обернулся, и снова мое лицо растянулось в улыбке младенца, получившего желанное эскимо.

Мы смотрели друга на друга и молчали. Вокруг нас бродили люди, шипели шинами автомобили, над головой навис потемневший Пушкин — но мы были одни. Как и утром, она первой пришла в себя и тихо прошептала:

— Не успела поесть. Сегодня.

— Тогда может, в «Пушкинъ», — предложил я, — коль уж пошла такая тема.

Я взмахнул рукой, черный автомобиль, бесшумно подкатил к нам, следом открылась дверца, и мы заняли пассажирские места. Через двадцать минут мы сидели в пустоватом зале, исполненном в стиле старинной библиотеки с фолиантами на стеллажах. Не заглядывая в меню, дама сделала заказ, а я не имея сил, оторваться от созерцания лица и рук сотрапезницы, нервно теребил салфетку и двигал туда-сюда мельхиоровые приборы. Дама положила теплую ладошку на мою костлявую десницу.

— Вот так и в школе, ты выглядывал из-за угла и сверлил меня горячим взором влюбленных очей.

— Тебя это раздражало?

— Наоборот, — отозвалась она, уплывая взором в былое. — Никто больше столь трепетно меня не разглядывал. Это очень приятно — было, есть и будет.

— А что же ты!.. — возмутился ненароком. — Что же ты, как сегодня утром, как с полчаса назад, не сделала первой шаг ко мне? Ты же видела, как я робею.

— Видела, — вздохнула он. — В том-то и дело. Только я тогда была самовлюбленной негодной девчонкой, а ты — первый романтик в моей жизни. И последний. — Она сменила регистр с обволакивающего полушепота на хрипловатый басок. — Это сейчас перед тобой тёртая на крупной тёрке циничная тётка.

— Ты это… — запнулся я возмущенно, отхлебнув приличную порцию коньяку, — слышь, «циничная тётка»! Не сметь мою первую самую прекрасную любовь так называть!

— А то что? — заинтригованно протянула она прежним меццо-сопрано. — Неужели руку поднимешь?

— И подниму и опущу! — рявкнул я. — Никому не позволю порочить и унижать мою нежную девочку. Даже её нынешнему аватару! Или клону!..

— Слушай, оказывается, это та-а-к приятно слышать, — пропела она. — Нет, все же ты был и остаешься уникальным парнем. Я тебя очень и очень люблю. Так и знай. Ну прости меня, пожалуйста. Поверь, я очень ценю и твою влюбленность, и верность и… твое смущение. Ты лучший.

Она сунула руку в сумочку, щелкнула какой-то кнопкой, пояснила:

— На всякий, включила глушитель. Радиус действия сто метров. Ты же сейчас начнешь допрос? Когда ты играешь в шпионов, у тебя на переносице морщинка появляется. Давай, жги!

— Послушай, прости, но я сейчас в замешательстве. — Потер я переносицу. — Как тебя зовут? Сейчас.

— Как обычно — Светка. — Затем, понизив голос: — Я же сейчас «на переменке», понимаешь? Как в школе после второго урока. Сейчас мне дадут немного отдохнуть — и снова в бой. Но уже под новым именем, с новой биографией, и с новым старым мужем. Почему-то мне чаще всего именно старички достаются.

— Так ты все-таки вляпалась в эти самые… в сети, откуда выход через трубу в крематории, что на Октябрьском поле.

— Ага, — кивнула она игриво. — Сведения о трубе на Октябрьском у Резуна почерпнул? Ну-ну! — Саркастически улыбнулась. — Что касается карьеры. Будто меня кто-то спрашивал. Твой папуля моего папулю вытащил из нищеты, вернул в строй, меня закадрил, а дальше: «Дан приказ ему на запад, мне в другую сторону» — где-то так… А знаешь, я оказалась очень даже ценным кадром. Могу супостатов оптом утилизировать, могу кого угодно соблазнить, могу выдуть литр вискаря и ни в одном глазу, да еще сходу выбью девяноста пять из ста, а могу такую романтику сыграть — закачаешься!

— Ты всерьез взялась меня расстраивать? — гнусаво протянул я на манер Дона Корлеоне. — Хорош! Опомнись, это же я, твой «дружок».

— Уже опомнилась. — Кивнула она, плеснув в рот двойную порцию джина. Для храбрости, что ли? — Но, знаешь, — она пригнулась к своей тарелке с креветками, — мне умные люди сказали, что теперь можно здесь, на большой земле, завести нормальную семью и даже от проверенного человека родить парочку пузанчиков розовощеких. — Надула щеки, проткнула пальцами, издав неприличный звук. — Так чота хочется, слюнявчиков щекастеньких!

— Таким феминистским образом, ты делаешь мне предложение? — изумился я, открыв рот.

— Ага!.. — Улыбнулась она, глядя в окно, предоставив моему восхищению свой идеальный профиль. — Ты же сам хотел. Чтобы я первой… Сдалась.

Внезапно встав, Светка бросила деньги на стол, взяла меня под локоть и потащила на выход.

— Взмахни рукой, чтобы твой лимузин подогнали.

Черный автомобиль послушно принял нас в объятия мягких сидений. Особо приятно было опустить затылок на стерильные чехлы упругих подголовников.

— Ну что, поели, теперь можно и на пляж. Позагораем, искупнёмся, обгорим до пузырей. Не, а чо нам мешает! У меня отпуск, ты вообще свободный как истинный поэт. Так что, шеф, в Домодедово эйрпорт, плиз. Он у тебя по-русски кумекает? — Шофер впервые подал признаки жизни, сурово кивнув седой головой. Я в роли заказчика, подтвердил согласие на авантюру, конспиративно вздохнув:

— Чего не сделаешь ради первой школьной любви.

— Эт точно! В нашем перво-школьном-любовном деле, шантаж — главный козырь. Я, например, в Сочи ни разу не была. Майами, Ницца, Кипр, Эйлат — это сколько угодно, а в Сочах – нет. Сейчас номер для молодоженов закажу. — Нырнув в телефон, она узнала в инете, какой там отель лучший и забронировала два номера-люкс. — Второй, на случай ссоры молодоженов, хи-хи. Та-а-ак, наш самолет взлетает через сорок минут. Шеф, поднажми! А впрочем, без нас все равно не улетит, не позволю. На всякий случай, заложников с угоном самолета заказала. А что такого, сейчас и такая услуга есть, квест называется. Шучу. Ладно, я всхрапну минут семь, а ты мух отгоняй. — И сходу захрапела как пьяный боцман. Вот и люби ее такую!..

Выйдя из такси, Света отошла и повисла на телефоне. Расплачиваясь, я протянул карточку водителю, и вдруг тот подал голос:

— Кстати, храпит она ненатурально, да и духами не пользуется. Дама не та, за кого себя выдает. Понимаю, вы влюблены, но на вашем месте был бы с ней осторожней. По всему видно, мы с ней из одной конторы.

— Благодарю, — холодно бросил я. — Счастливого пути.

— Что, служивый успел меня заложить? — осведомилась дама. — Быть стукачом всю жизнь — это у стариков норма. Ладно, полетели.

Глава 3. По течению

В салоне аэробуса, Света, извинившись, задремала, на этот раз без храпа. Мне же не спалось. В голове прозвучало: «опять плывешь по течению». Да плыву, мне так привычней. Практика показала, что это самый надежный способ выживания.

Дело в следующем. С детства был болезненным, переболел, кажется, всеми хворями, которые описаны медицинской энциклопедией, я узнавал. Но это ладно, я еще и умирал несколько раз. Первые два летальных случая погрузили меня во мрак и ужас, впрочем, длилось это состояние минут пять, так что испугаться по-настоящему не успел. Пока со стороны недоуменно рассматривал самого себя, бледного и бездыханного, как сверху спустился ко мне светлый ангел, подхватил подмышки и вытащил из тьмы на свет. Когда терминальная ситуация повторилась в третий раз, я даже не беспокоился, просчитал до сорока — и мой добрый ангел извлек меня из небытия на свет, бережно уложив на кровать.

Рассказал об этом маме — она только горько заплакала, рассказал отцу — он отнесся к моим словам на удивление спокойно, только попросил «больше так не делать», мол ему нужен наследник и друг, и лучше, если живой, иначе «для кого он живет и кому всё это оставит». Наверное, мне удалось проникнуться чувством ответственности и даже пообещать отцу выжить во что бы то ни стало, чтобы продолжить его дело и довести до победного конца. С тех пор так и живу с этим бременем ответственности, за что имею все, что мне нужно и даже чуть больше.

Никогда не нуждался в деньгах. Разумеется, кроме тех экспериментов, когда выходил из дома без копейки в кармане, бродил по городу, голодал, просил милостыню — и таки получал мелочь на обед в столовке. Мне подавали милостыню охотно, что расстраивало штатных нищих. Поэтому решил отдавать деньги им, чтобы невзначай не получить костылем по затылку. Заметив мой исключительно академический интерес к нищенству, штатные попрошайки, перестали на меня сердиться и даже из отданных им денег выделяли мне десятую часть на кофе с пирожком и проезд в метро. Я же в качестве благодарности бегал за портвейном и развлекал общество анекдотами. Когда объявил об удачном завершении эксперимента, мои штатные попрошайки, ставшие мне чуть не родными, даже огорчились, из-за чего пришлось им устроить прощальный ужин в подвале, куда из ресторана доставил целую коробку с едой, вином и пивом. Обещал навещать при случае.

Потом у меня появились друзья, общение с которыми мои родители, мягко выражаясь, не приветствовали. В наш дом их пускать строго не дозволялось. Поэтому встречался с ними на их территории: с истопником дядей Васей — в котельной, со сторожем магазина Жорой — в подсобке среди ящиков, с художником Нелидовым — в мастерской, с церковным сторожем Васькой Блаженным — в подклети храма. Наблюдая за работой этих почтенных господ, я и сам учился, приобретая полезные навыки, которые просто обязаны пригодиться в жизни.

Например, истопник учил меня научно-обоснованно забрасывать лопатой уголь в топку, рассказывая при этом, какие великие музыканты бывали у него в учениках.

Сторож универсама Жора, он же Юра, он же Георгий, учил меня Сократовскому отношению к чужой собственности. Каждый вечер смаковал слова афинского философа: «Как много в мире вещей, которые мне абсолютно не нужны!», завершая собственную теорию словами из Писания: «Богатство аще течет, не прилагайте сердца». Я любовался его аккуратно заштопанной спецовкой с чужого плеча, стоптанными кирзачами, с удовольствием хлебал картофельную похлебку на первое и гречневую кашу на второе, раздавая принесенную колбасу трем вечно голодным собачкам. Трапезу принято было «полировать» грузинским чаем второго сорта, подозрительно напоминавшим чифирь, в комплекте с окаменевшими баранками времен первого полета советского человека в космос.

Художник Нелидов, имени которого я так и не узнал, довольно быстро восстановил мои навыки владения кистью, полученные еще в детском саду и в школе. Он утверждал, что до революции художников академии не утомляли теорией, а отправляли в картинные галереи Европы «тупо механически» копировать великие полотна с тем, чтобы сквозь глаза и моторику пальцев учиться созиданию гениальной живописи. Он сажал меня за мольберт с грунтованным холстом, делился принесенными мной кистями из салона, тюбиками полузасохшей краски и велел по-быстрому, всего-то «за вечер скопировать вон ту картину Шишкина, все равно купят, куда они денутся». После завершения созидания седьмой копии, я понял, что приобрел еще одну профессию, овладев которой, «без горбушки хлеба с паюсной икрой не останусь».

Прогуливаясь вечером по сумрачным лабиринтам нашего района, рассмотрел как-то трепещущий свет, льющийся из подвала церкви. Зашел на огонек и, не будучи выставлен вон, но радушно принят, получил немалую пользу от общения со стихийным религиозным философом, смиренно именовавшимся Васькой Блаженным. Стены его кельи в подклети храма, от пола до потолка были заставлены стеллажами с книгами, погрузившими меня в таинственный мир божественных откровений. Размахивая кадыком на горле под седой бородой, богослов-самоучка часами рассказывал про чудеса, ошеломляющие открытия из невидимого мира, выхватывая с полок то одну книгу, то другую, горя очами и сотрясая хрипловатым баском бывшего пономаря задымленную атмосферу кельи. Более иных услаждали его душу толстенная закапанная воском Библия 19 века, книги Исаака Сирина, аввы Дорофея, Игнатия Брянчанинова, Серафима Саровского, тысячестраничные фолианты американцев Серафима Роуза и Евфимия Саморукова — все в потрепанных закладках, с подчеркиваниями карандашом и ногтем.

Стоило мне увлечься каким-нибудь святым автором, как обнаруживал внутри, где-то на полпути от ума к сердцу, вакуум, втягивавший в бездну непознанного мистику писания. Спустя три месяца ежедневных богословских упражнений в тонком сне узрел на глубине души своея огромный пласт познаний, посверкивающий россыпью бриллиантов высокой истины. Наблюдая за собой, как бы со стороны, приметил свежую особенность — мне нравилось сходить в подвал внутреннего мира, где существовал живой метафизический интерес к жизни вечной, осмысленной, светлой, тихо-радостной. Но, странное дело, стоило мне с умирающей мамой за ручку войти в церковные врата, пройти первые круги воцерковления — впитанные познания, выражаясь по-мирски, «активизировались», переформатируясь из сухой схоластики в живую, пульсирующую веру-надежду-любовь. То, что так легко отошло в туманные дали сонной маеты, внезапно ожило и засверкало наяву.

Для чего мне это было нужно? Во-первых, для изучения возможностей выживания в суровых условиях мегаполиса. Во-вторых, чтобы познать, есть ли во мне жадность, брезгливость, зависть — оказалось, что нет, и это обрадовало. В-третьих, я подсознательно на первых порах, а в последствии и сознательно, разрушал заложенные отцом стереотипы его жизненных принципов — это опять же, для устойчивости своего кредо.

Нет, я по-прежнему оставался «хороший мальчик» и держал данное отцу обещание, но с каждым экспериментом ослабевала моральная зависимость от отца, зато росло чувство свободы и отстраненности от материальных благ. Одно мешало — моя упертая трезвость и нежелание курить как обычный табак, так и необычный, то есть коноплю. И если рюмку хорошего вина в праздник я еще мог себе позволить, то дым оставался для меня противным довольно долго, лет до семнадцати.

Когда случился серьезный разговор с отцом, морально был к нему готов. Отец тогда, вдоволь насладившись властью и страстью прогибать под себя людей разного уровня, поселился в загородном доме, который называл по старинке дачей. Собрав малину к ужину, мы сбежали от дождя в дом. Пока свежая супруга отца Марина готовила любимое народом наслаждение «малина со сливками», отец пригласил меня в каминный зал, комнату метров тридцати с креслами и настоящим камином. Пока он разжигал огонь, я погрузился в омут кресла, раздумывая как бы покультурней отказаться от его предложений, суть которых знал наперед.

— Сынок, ты же в курсе, чего мне стоило построить мою подпольную империю?

— Ага.

— Мне известно о твоих так называемых экспериментах. Думаешь, бросить дело всей моей жизни?

— Ну почему сразу «бросить», могу взять на себя управление каким-то одним направлением. Примерно, как ты — есть директор, офис, а ты всё это направляешь и оберегаешь.

— Ладно, давай начнем с одного из направлений. Выбери себе, что по душе, и наберись опыта. А потом посмотрим. Ты ведь понимаешь, сын, не в деньгах дело. Слава Богу, я обеспечил нас с тобой на три поколения вперед. Только моя империя — это еще и люди, причем лучшие, надежные, знающие, верные! Мы с тобой не имеем право их бросить. Некоторых мне пришлось освободить из мест лишения свободы, кого-то вытащить из пучины отчаяния, кого-то даже защищать от наездов бандитов, а то и от смерти. Во главе предприятий поставлены сильные руководители, на них можно положиться в любом деле. Но, сын! Всем этим, как ты понимаешь, необходимо управлять и направлять! А кому это можно доверить? Я знаю только одного человека — это ты, сынок. Ты наследник империи.

— Вот ты, отец, говоришь, знаешь про мои эксперименты. Так разве не понял, для чего мне это? Время автократичного стиля управления уходит в прошлое. Сейчас я нащупываю, прости за неприличное выражение, «нью бизнес стайл» — и главное, как мне кажется, это сверхидея. Как в любом человеке есть тело, душа и дух — и дух превыше всего, так и в любом деле — духовная составляющая превыше всего. Это и есть высшая цель всей жизни.

— Я же не против, сынок! Ищи, пробуй, экспериментируй, только именно сейчас необходимо управлять живыми людьми, с номинальной начинкой — телом, душой, духом. Так что подключайся уже сейчас. Понимаешь, твой старик устал, здоровье слабеет, воля хиреет — вся надежда на тебя.

— Хорошо, отец, я тебя услышал, я тебя понял. Но главным направлением, как считал, так и буду считать своё экспериментальное, где во главе угла — дух, бессмертный и всесильный. И эту силу я буду обретать до конца жизни. Обещаю. — А мысленно добавил: — Мне еще и тебя со всеми бойцами предстоит из ада вытаскивать. Да и себя тоже…

Сквозь мерный шепот воспоминаний просочился шум двигателя. Кажется, все-таки задремал. Однако, милая стюардесса приятным голоском объявила посадку. Света мгновенно собралась, глянула в окно иллюминатора, прошептала: «Так значит, сегодня ни Майами, ни Канны, а все-таки Сочи. Ладно, вперед, навстречу судьбе!» У самого трапа стоял мужчина в темном костюме с табличкой «Paradise Resort» — нам сюда, в тот самый «Райский курорт». В отличие от предыдущего таксиста, этот оказался разговорчивым. Пока рулил белым Мерседесом все того же S-класса, он рассказал о погоде, ценах на персики, вино, предложил купить экскурсии, девочек-мальчиков, травку и порошок. Света зыркнула на болтуна так, что он сходу заглох и до самого отеля прилежно молчал.

Под саркастическим взором Светы, я выдернул из ее ручек второй ключ и закрылся в своем номере. Позвонил в сервис, заказал пляжный костюм и принадлежности. Принесли через пять минут. Принял бодрящий душ, облачился в строгие плавки, надел хлопковый костюм, мокасины, на голову — соломенную шляпу. В пляжную сумку сунул парочку пляжных циновок, бутылочку воды. Вышел из номера и столкнулся со Светой. У нее в руке был такой же пляжный баул, как у меня. На ней примерно такой же пляжный костюм, что и у меня. Не удивлюсь, если и плавки у нее будут в тон моим, истошно синие. Так и вышло.

Презрительно обошли стороной один бассейн, другой. Наконец добрались до берега моря. Пляж у отеля имелся собственный, с чистым белым песочком, с лежаками и шезлонгами. Но мы устроились поближе к воде на циновках. Окунулись, отряхнулись по-собачьи, презрев пресный душ, как были в морской целебной соли, возлегли на циновки. Обозрели окружающее береговое пространство. Вспомнился фильм «Девять дней одного года», сцена в ресторане «Метрополь»: «Смотри сюда, туда, смотри, смотри! Вон датчане, это наши, американцы! — Указывает на подошедшего официанта — Полюбуйся на этого австралопитека!» Мы осматривали окружающих — всё, как и всегда: нувориши, бандиты, иностранцы, местные авторитеты.

В обычной среде обитания этот контингент ведет себя нагло, нагоняя страх на окружающих. Здесь же, в пафосных пятизвездочных декорациях, они тише воды, особенно их дисциплинируют молчаливые секьюрити с оружием под черными пиджаками. Как-то пришлось пообщаться с хозяином отеля, он произвел впечатление человека, с которым лучше не ссориться. Мало того, что в совершенстве владеет семью языками, стреляет по-македонски от пояса в бегущего кабана, владеет приемами спецназа — это когда не бьют, а убивают одним касанием пальца — так еще при этом красив как Давид из Пушкинского музея и воспитан в седых стенах Оксфорда. Короче — супермен постсоветской антисоветской эпохи. Ну и богат, как Крез, разумеется.

Более всего меня привлекал загорелый мужчина в бороде. Он зорко наблюдал за женщиной с тремя детьми, весело плескавшимися в прибрежной теплой водичке. «Смотри, поп!» — прошелестела Света, прикрываясь полотенцем. Я одернул девушку, мол нехорошо попом называть, в этом слове звучит уничижительная пушкинская коннотация, вроде «поп – толоконный лоб». Мужчина взглянул на нас, улыбнулся:

— Вообще-то слово «поп» в переводе с греческого означает «отец», так что ничего уничижительного. Судя по бледности кожного покрова, вы тут недавно?

— Сегодня прилетели, — сказал я.

— А мы уж и накупались, и назагорались досыта, — пробурчал «поп». — А завтра отправляемся в горы. Что-то подсказывает, и вам это будет интересно.

— Что же там может быть интересного? — возмутилась Света.

— Для вас, может и ничего, — приложил подругу «поп», — а вашего спутника эта поездка точно заинтересует.

— С чего бы это! — вскочила Света. — Почему вы за него решаете?

— А я очень даже «за», — сам не зная почему, ответил я.

— Если решитесь, завтра в семь утра подходите к стоянке автомобилей. — Показал он рукой в сторону отеля. — У нас там серебристый немецкий минивэн припаркован, дар одного благотворителя. Меня зовут отец Феодор. Обращайтесь. — Встал, позвал семью и принялся собираться.

— Ты что, серьезно? — спросила Света, глядя на меня в упор.

— Когда услышал имя священника, — сказал я задумчиво, — решил да, точно!

— Объясниться не хочешь? — спросила девушка, вытирая вспотевший носик.

— Конечно, — кивнул я. — Только сначала должен кое-что рассказать. Это косвенно касается и тебя.

Глава 4. Накопители света

Детство наше пронизывал солнечный свет, струящийся с небесной синевы днем и ночью, зимой и летом. Быть может, нам это лишь казалось, ведь случались и сырая тоскливая осень, морозная зима с длинными ночами, только и поныне сияет из детства непрестанный добрый свет, и нет ему преград. Как сказал мне один друг, юноша умный и рассудительный, мы в детстве стали накопителями света, своеобразными аккумуляторами доброй энергии созидания, которую впоследствии всю взрослую жизнь будем расходовать по мере необходимости. А? каков друг!

Взять хотя бы школу. Это сейчас понимаешь, что наши учителя были самыми лучшими, как, впрочем, и здание с колоннами, с роскошным пришкольным садом, стеклянными теплицами, стадионом и суровой охраной с оружием в кобуре. Это сейчас там платный лицей с практически неограниченным финансированием, а в «школьные годы чудесные, с дружбою, с книгою, с песнею» — нам и дела не было до таких понятий, как престиж, номенклатура, зубрежка ради медали и протчая.

Мы входили под величественные своды школы с волнением, предчувствием чудес, ожиданием чего-то настолько волшебного, что просто обязано вскоре обогатить нас и, как говорили тогда педагоги, «сделать нас людьми». И они это делали. Тогда по радио часто звучала песенка:

В школьное окно смотрят облака,

Бесконечным кажется урок.

Слышно, как скрипит пёрышко слегка,

И ложатся строчки на листок

Разве не чудо, ежедневное, тихое, светлое. Обычные вещи — чернильница, авторучка, промокашка, тетрадки, доска, исписанная мелом, учительница с журналом в руках («А сейчас Сережа Степанов выйдет к доске и решит нам это уравнение») — и ты сам среди этого волшебства, тянущий руку («Вызовите меня, меня, я же выучил урок!»), и девочка в капроновых бантах в косичках, шепчущая тебе подсказку, и ее девичий запах, волнующий, заставляющий сердце биться часто-часто, и первое тепло с робкой зеленью берез, и поток солнца льющийся из огромного окна, зовущий наружу, в бурные потоки юности.

Конечно, отцы наши были товарищами, сильно занятыми важными государственными делами, да и видели мы их по большей части пару-тройку воскресных часов и в отпуске, но и тогда они для нас были почти недоступны. Нет мы на них не обижались, не требовали внимания — во-первых, бесполезно, а во-вторых и в-третьих, сами того не подозревая, пап-мамы воспитывали нас своим примером, своим отношением к работе, а этот педагогический прием во все времена считался наиболее эффективным. И вот результат — нам было элементарно стыдно плохо учиться, перечить «самым сильным» учителям города. А во дворе, а в кругу семьи или в гостях — стыдно было сознаться в том, что не прочел книги, которые читали, хвалили, цитировали твои друзья. Так же, обязательным считалось заниматься спортом, активно участвовать в общественной работе, в художественной самодеятельности, «прилично вести себя в обществе». И конечно, над нами, как праздничные знамёна, реяли уважение и авторитет наших отцов. Их вроде бы рядом не было — но они всегда были поблизости, над нами, впереди, во главе колонны.

Только в последние годы, когда мой отец сильно сдал и все чаще заговаривал об отставке, пенсии и желании «отдохнуть на лоне природы», походить босиком по траве, посидеть на берегу реки с удочкой — только сейчас отец приблизился к сыну и «стал натаскивать», как опытный кинолог служебную собаку.

Но увы, так получилось, что нам довелось взрослеть и перенимать опыт стариков в эпоху перемен. Конечно, мы догадывались, что это не какой-нибудь «буржуазный империализм с агрессивной военщиной», а наши отцы устроили очередную революцию, и весьма серьезно к ней подготовились. Не зря же в мутных топях застоя созревали революционные настроения, не зря же в самых высоких номенклатурных кругах обсуждались планы по реорганизации экономики, демократизации политики, не забывая под это дело воспитание нового прогрессивного человека, свободного в проявлении экспериментальной идеологии. Пока низы терпеливо восхваляли руководство, привычно трепеща перед силовыми ведомствами, наши отцы готовили перестройку с реорганизацией. А мы, их верные сыны, готовили себя к занятию мест банкиров, топ-менеджеров, морально готовились к тому, чтобы мягко и ненавязчиво стать миллионерами, со всеми их некогда ненавистными буржуазными привычками.

Разумеется, помнили мы и лозунг Ленина о том, что революция только тогда чего-то стоит, когда способна себя защитить. И наши отцы готовили силовиков к охране своих богатств, защите жизни, чести и достоинства свежих нуворишей. Но, во-первых, не все новые революционеры смогли вписаться в резкий поворот, во-вторых, почти не обратили внимания на возмужавшие силы сопротивления, которых представляли разные там антисоветчики, диссиденты, преступники, а то и просто предатели.

В этом болезненном месте новейшей истории и произошел раскол, между идеологией отцов и детей, заветом моего отца и моей личной совестью. В столь мощном потоке идей, в грохоте орудий, среди воплей ораторов и шорохе перераспределения финансовых потоков — моя тихая мама сыграла огромную роль, во всяком случае, для меня, но впоследствии и для окружения.

Моя скромная родительница, которую и разглядеть-то из-за широкой спины отца было затруднительно — да!— эта слабая болезненная женщина однажды предложила сходить с ней в церковь. И это посещение храма Божиего, в сущности, перевернуло всю мою жизнь, и поставило меня с головы на ноги. Мама созналась в том, что у нее обнаружили смертельную болезнь. Она смирилась с мыслью о кончине, но одно лишь не дает покоя — моё неверие. Я стал убеждать маму, что это не совсем так, вера у меня есть, — та самая детская чистая естественная вера в Бога, от крещения в младенчестве. А чтобы подтвердить свою добрую волю и успокоить мать, я сходил в храм, поддерживая слабеющую мою старушку — и как-то просто, естественно, гармонично почувствовал себя дома. Будто и не покидал родного очага, а лишь на время отпуска выехал на курорт подлечиться.

Об одном мама непрестанно упрашивала — не говорить об этом отцу. Он еще не готов. Чтобы повернуться к Богу лицом, папе необходимо пережить нечто вроде ее смертельной болезни или какой-то еще кризис. Я обещал посещать храм, участвовать в церковных таинствах и держать это от отца втайне.

В тягучие месяцы наступления маминой болезни, отец чаще проводил время с умирающей. Они запирались в комнате, листали пожелтевшие письма, которые летали между ними, разглядывали фотографии в альбомах. В печальные, полные надежд месяцы, отец проявлял несвойственные ему заботу и суровое ворчливое сочувствие к маме, а я бродил по дому, выбегал на улицу в магазин за продуктами и в аптеку за лекарствами — а во мне росла доселе не виданная любовь к моим старикам. С каждым днем, приближавшим кончину мамы, на душе становилось спокойней. Причина столь необъяснимого чувства открылась мне, когда я держал прозрачную невесомую материнскую руку, вглядывался в бледное лицо, наверное, чтобы запомнить, — и вдруг мама привстала, притянула мою голову к себе и прошептала на ухо:

— Сынок, сейчас случилось очень важное событие. Послушай, не смейся и не перебивай меня. Ко мне приходил дедушка. Он был священником. Сказал, что тебе предстоит большое дело — до конца жизни будешь вымаливать родичей и друзей. Твоя молитва, соединенная с соборной молитвой Церкви, будет поднимать из ада души многих людей. Так что, готовься, учись молиться и ни в коем случае не оставляй это дело. Да благословит тебя Господь!

Поцеловала меня в висок, упала на подушку и вернулась в своё обычное состояние последних дней, лишь телом оставаясь с нами, душой переходила в тихую светлую вечность. В кино приходилось видеть, как родственники умирающего заходятся горьким плачем — я же наблюдал в груди нарастающую радость, о которой позже прочту в покаянном псалме Давидовом: «Воздаждь ми радость спасения Твоего и духом владычним утверди мя». Вот эта таинственная «радость спасения» незримо переходила от мамы ко мне, «утверждая духом владычным», претворяя меня из теплохладного полуязычника в крепко верующего христианина.

Священник, по случаю носивший имя приходившего к умирающей покойного деда — отец Феодор — принимал у мамы исповедь, причащал ее, соборовал, а в последствии отпевал. На кладбище из серых кучевых облаков вышло солнце, птицы в густой хвое старинных елей устроили целый концерт, белочки прыгали с ветки на ветку, на душе вместо скорби наблюдалась тихая радость — тогда-то отец Феодор и произнес шепотом мне ухо: «Так что, принял Господь душу твоей мамы, не сомневайся». А я и не сомневался.

Завершив свою историю, глянул на Свету — поняла ли?

— Как прозвучало имя «отец Феодор» — сразу всё прояснилось, — прошептала Света, подавшись ко мне. — Считаешь, эта поездка была, как бы это сказать, — предрешена?

— Несомненно!

— Не подозревала в тебе дух авантюризма!

— Это воля Божия, — поправил я. — Указующий перст судьбы! Случилось именно то, что и должно случиться.

— Ты знаешь, а я тоже «за»! — Тряхнула она головой. — Люблю, знаешь ли, всё таинственное и роковое. Только давай исполним еще один дамский каприз — ночное купание.

Исполнили. В черной тьме, когда вокруг плещутся морские волны, а луна то появляется, то скрывается в облаках, мы плыли к горизонту. Когда светило скрылось очередной раз и надолго, пловчиха запаниковала, вцепилась в мое плечо и заверещала:

— Ой, как страшно, давай на берег!

— А где тот берег? Может, покажешь?

— Издеваешься?

— Не-а, воспитываю. А берег там, — ударил я вытянутой рукой, показывая направление. — Если боишься, держись за мое плечо, я тебя спасу.

На берег выползли усталыми, с легким трясением конечностей.

— Зато спать будем как дети, — успокоил я недавнюю утопленницу.

Утром вышли из номеров бодрыми, веселыми, полными самых высоких надежд. Сели в немецкий микроавтобус, познакомились с семейством. Как отец Феодор тронул автомобиль, дети прилипли к окнам, матушка Елена откинулась на спинку сидения, я поступил также. В отличие от спутницы, почти всю ночь стоял на молитве. Сейчас в автобусе, ощущая таинственные вибрации души, прикрыл глаза, не прекращая мысленную Иисусову молитву, погрузился в ожидание чего-то …неожиданного.

Глава 5. Пещеры

Из мрачного туннеля выступила мне навстречу фигура человека в черном подряснике. С полчаса мы простояли молча. Я погрузился в глубокие пласты памяти, он — терпеливо пережидая моё вхождение в новую для меня роль. Наконец, выдержав необходимую паузу, произнес:

— Как приедешь в обитель, спроси, где находится вход в подземные пещеры. После я тебя встречу, и мы поговорим. Вдвоём. Без женщин.

— А ее куда? — спросил я. — Невежливо как-то получается. Это Света меня сюда привезла.

— Господь привёл. И тебя и Светлану твою. Всё, жду в пещерах

— А я не заплутаю? Там же у вас, поди, километры туннелей.

— И направят и встретят. Не беспокойся.

Тонкий сон — кажется, это так называется — растаял. Я оглянулся. Слева зелеными волнами в синеватой дымке проплывали горы. Справа — сверкало море. Света, видимо, наверстывая упущенные годы общения с детьми, весело щебетала, показывая пальцем на прыгающую в воде стаю дельфинов. И кажется, им это доставляло удовольствие, и девушке и детям. Да и где ей было изучать приемы прикладной педагогики, наши родители ограничивались одним, максимум двумя детьми, да и двое-то были редкостью. Всё эта преступная занятость отцов, эти сверхважные государственные дела.

Честно сказать, мне эта Светкина слабость к детям нравилась. Не раз вспоминал её слова: «Мне умные люди сказали, что теперь можно здесь, на большой земле, завести нормальную семью и даже от проверенного человека родить парочку пузанчиков розовощеких. Так чота хочется, слюнявчиков щекастеньких!» В этих мечтах сквозило вековое стремление нормальной женщины завести семью, родить и воспитать деток. Даже примеривал на себя роль «проверенного человека с большой земли», только слабовато у меня это получалось — видимо, родительская привычка к приоритету важных государственных дел мешала отдаться созиданию семьи вот так, просто и естественно.

Заметив свободное место штурмана, справа от водителя, прополз по качающемуся проходу между рядами кресел, спросил разрешение и расположился в полужестком кресле.

— А я думаю, с кем поговорить, — оживился отец Федор. — Боюсь задремать за рулем.

— Именно с этой целью сюда и пришел. Подумал, может пришло время песни петь и анекдоты рассказывать.

— Прежде чем начнешь меня развлекать, хочу поделиться наблюдением. Ты не замечал, как с виду вроде бы простыми событиями Господь выстраивает сложнейшие цепочки взаимоотношений. С какой целью? Правильно, чтобы творить Свою Божью волю и нас при этом направлять по правильному пути. При этом, заметь, не нарушая свободы воли — а это величайший дар нам, убогим. Правда, и ответственность наша здесь велика.

— Значит, и вы, батюшка, считаете, что все мы сейчас участвуем в таком, вроде обыкновенном чуде?

— Вы-то да, точно! А мне позвонили из монастыря, попросили исповедать монахов. Духовник у них приболел, в больнице на операции лежит. А я там у них подвизался в самом начале, всех знаю, и прежних, и новых. Мы с матушкой сюда каждый год заезжаем, когда отпуск выдается. Там есть колокольня, если забраться наверх рано утром, можно побывать на небесах.

— Это как, простите?

— С верхотуры открывается чудесный вид. Представь себе, облака находятся ниже тебя. И так хочется, пройтись по этой белой пелене!.. Мысленно, конечно. Потом туман поднимается ввысь, растворяется в небе — и чудо проходит. Вы обязательно взойдите утречком на колокольню — обещаю, получите незабываемые впечатления.

— А что там за пещеры подземные? Это не опасно? Под землей, все-таки.

— Если со сталкером, то есть проводником, то нормально. Готовься, брат, к метафизическим событиям. Там такие дела! Такие!.. На всю жизнь запомнишь.

Он подумал, подумал, пошевелил в молитве губами, прошептал под нос «да понял я, понял», затем сунул два пальца в карман, достал визитную карточку, протянул мне:

— Скорей всего, не дадут нам с тобой поговорить, там сейчас захватит праздничная суета. Так возьми на всякий случай карточку. Позвонишь, договоримся о встрече. Да и вообще, как соскучишься, наведывайся. Мы с тобой теперь повязаны, брат, — а это надолго и накрепко. Потом сам поймешь.

— А со Светой к вам в гости можно? — спросил я, глядя, как моя дама увлеченно тренируется на поповичах.

— Конечно, — кивнул он, — кажется дети ее приняли. Только, насколько я понял, она здесь ненадолго? Прости, но она насквозь заграничная, у Светы даже акцент английский проявляется.

— Тем более, — пожал я плечами, — ей беседы с вами будут вдвойне полезны. Она только в начале пути. Духовном.

У ворот монастыря нас встретил, будто поджидал, бородач в черной рясе.

— Дамочку я чуть позже устрою в гостиницу, — сказал он. — А тебя, брат, сразу отведу в пещеры.

— Вы что, со всеми так: девочки направо, мальчики налево, — пошутил я.

— Нет, только с вами.

— За что же такая честь?

— Ваш водитель заранее позвонил, предупредил, что везет проверенных людей.

Я взглянул на Свету. Думал, возмутится, но дева в платочке и длинной юбке скромно стояла, не поднимая глаз.

— Вы, дамочка, не волнуйтесь, — утешил вратарник. — Это ненадолго, три-четыре часа и он вас нагонит.

— Да не волнуюсь я, — произнесла Света несвойственно кротким голосом. — Мы ведь в правильном месте.

— Это точно, — согласился бородач. — Пока вот здесь присядьте, — указал он на скамейку, — я через десять минут вернусь.

Монах вовсе не походил на сложившийся в сознании образ представителя равноангельского чина — улыбчивый, размашистый, с аккуратно постриженной бородкой.

— А я и не монах, — объяснил он свой статус. — Белый священник. Пришел в обитель по благословению родительницы. Как похоронил маму, собрался и давай обители разные-всякие обходить. Отовсюду гнали — слаб здоровьем, возрастом не вышел, староват, у нас мол из молодых и крепких целая очередь. Пришел сюда, а здесь тогда три монаха всего-то было. Пожил на испытательном сроке полтора года, настоятель сказал, не монах я вовсе, давай, мол, женись. Да еще сам на невесту указал. Так что вроде при монастыре, но не монах. А тебя в подземелье веду — так это у меня послушание такое.

— Вроде Сталкера Тарковского, — блеснул я познаниями.

— Вроде, — подтвердил он, улыбнувшись. — Так я тебя только до первого обвала доведу, а дальше, прости, сам, своими ногами.

— Звучит зловеще, — прошипел я. — Обвал какой-то!..

— Да ты, брат, не волнуйся, — улыбнулся сталкер, как-то грустно. — Тут все просто: или дойдешь сам, или вернешься ни с чем.

— Живой хоть? — потребовал я уточнения.

— А то как же! Конечно живой… — Прозвучало это не совсем уверенно.

Завернули за угол крепостной стены, прошли через густой перелесок и остановились перед черным зевом пещеры. Немонах достал фонарик, дважды тряхнул, загорелся неверный свет. Взял меня за руку, потянул за собой. Из-за его спины я почти ничего не видел. Наконец, перед плакатом с надписью: «Осторожно! Обвал!» он остановился, посветил фонариком в глубь тесного туннеля и сказал:

— Всё, брат, дальше самостоятельно. Там тебя встретят. — Сказал как-то подозрительно облегченно, будто стряхнув прах с ладоней. И ушел.

Оставшись в полной темноте, касаясь каменных стен обеими руками, шаг за шагом, тронулся в путь. Мерещились неясные звуки там, впереди. Казалось, вот сейчас раздастся треск, и меня завалит каменная масса. Но нет, ничего такого не происходило. Вспомнил о молитве, произнес первые слова, потом еще — и дело пошло на лад. Извлек крест из-под рубашки, перекрестил пространство на четыре стороны. Наконец, успокоился, устрашающие звуки стихли, и только шепот молитвы вел меня вперед, как давеча немонах за руку вслед за собой. Прошел мимо еще одного плаката «Осторожно! Обвал!», метров через сто обошел стороной другой, на развилке уверенно свернул направо и, наконец, рассмотрел выступившего из тьмы человека в черном до пола подряснике.

— Дошел? — удивился неизвестный. — Хороший знак. Следуй за мной.

Как ни странно, то ли привык к темноте, то ли от нового сталкера исходил свет, но я уверенно следовал за черным силуэтом. Мы свернули еще дважды — и оказались у ровной вертикальной стены, расчерченной правильными квадратами. Здесь пещера была попросторней, на подсвечниках, укрепленных в стене, горели три свечи.

— Тут погребены убиенные монахи монастыря, — пояснил он, указав на стену. — Это они тебя позвали в гости.

— Почему? — спросил я, кажется догадываясь.

— Один из них твой предок по материнской линии.

— А вы, простите?..

— Я один из них, — как ни в чем не бывало пояснил сталкер. — Сегодня мой черед званных встречать. Зовут меня…

— Феодор?

— Да, Божий дар, ежели в переводе.

— И что теперь? — спросил я недоуменно.

— Сначала помолимся, как положено, а там сам увидишь.

Он встал на колени, я пристроился рядом, чуть сзади справа. Монах произнес: «Молитвами святых отцов и братьев, здесь и всюду возлежащих, Господи, благослови!»

За несколько секунд передо мной пронеслись события прежних лет. Из сумрака памяти выступали один за другим монахи, миряне, солдаты в шинелях с винтовками в руках, всадники с мечами и копьями. Отовсюду раздавались шепот, крики, вопли, выстрелы, лошадиное ржание, детский плач, грохот взрывов — и над всем, монотонная молитва моего монаха и собственное неумелое подпевание.

После грозных событий, огнем и мечом пронесшихся над благословенной обителью, наступали времена мирные. По мере углубления во тьму веков я оказывался то среди деревянных городских зданий, то в сибирской землянке, то в пещере пустынника, которому прислуживали драконы, львы и леопарды. Люди мне что-то сообщали, объясняли, о чем-то просили, только я не в силах был понять их. В минуты абсолютной усталости, монах рядом со мной протягивал руку, касался моего лба, тем самым умиряя бунтующие страсти. Наконец в пещере установилась тишина, да такая, что я слышал свое дыхание и треск свечей.

— Зде лежащие монаси познали тебя, — произнес отец Феодор, — испытали самую малость и вот, что порешили. — Он выдержал паузу, глядя на меня в упор, и медленно отчеканил: — Надлежит тебе, сынок, до конца дней молиться за свой род, за Русь Святую, за наемных работников.

— Как молиться в миру? Там же суета, соблазны, дела!..

— Вот почему отцы и братия передают от сердца к сердцу великий дар. Незаслуженный! Потому и дар! — Монах осенил меня крестным знамением, возложил руку на мой взмокший от волнения лоб и торжественно и тихо произнес: — Отныне молитва из ума сойдет в сердце и будет непрестанной. — Монах поднял на меня глаза, блеснувшие в сумерках огнями, строго произнес: — Крест не снимай никогда — святыня сия чудотворна и охранительна.

— Конечно! Благодарю, отец Феодор! — пробубнил я ошеломленный. — А можно задать вопрос?

— Только один, — кивнул он медленно. — Моё время кончается.

— Мне теперь надо выглядеть как вы? Может, поселиться в монастыре? Раздать имения, пойти странником по Руси?

— Ты и сам всё знаешь, — укорил он меня. — Читал же у Святых отцов про подвижников последних времён: внешне ничем от иных не отличаться, никаких чудес, громогласных проповедей на площадях, хождения по водам, перелетов на камне. Внешне ты такой как все. А внутри сердца разгорится такой огонь — аж до Небес! Он-то за тебя всё и сделает как нужно. Всё, ступай. Благословит тебя Господь.

Глава 6. Активация дара

Выходил из туннеля без эксцессов, уверенно ступая, как по освещенному проспекту. А сам прислушивался к внутренним ощущениям — не пульсирует ли в сердце молитва, не случилось ли обещанное чудо…

Недалеко от входа в пещеру, нашел гуляющую по лесу Свету. Увидев меня, она не бросилась навстречу. Была спокойна, как белый слон.

— Как думаешь, сколько времени тебя не было? — только и спросила она.

— По ощущениям, по плотности полученных сведений — годы и годы, — признался я. — Теперь всё это придется вспоминать и расшифровывать.

— Знаешь, — сказал она, взяв меня под руку, — у нас на спецкурсах была такая тема… Короче, загружали нас огромным объемом информации, потом давали время опомниться, забыть. А через месяц заставляли все до последней буквы и цифры вспомнить. Я думала, с ума сойду — нет, ничего, выжила, как видишь.

— А вас там случайно не подключали к компьютеру, как Джонни Мнемоника? Не пичкали наркотиками? Не подвергали гипнозу?

— Нет, ничего подобного! — Качнула она головой в платочке. — Только чувство долга, патриотизм и острое желание не подвести наставника. То есть, вполне естественные стимулы.

— А как тебе здесь? Нравится? Как устроилась?

— Нормально устроилась, — неспеша шагая по тропинке, прошептала Света. — Слушай, мне здесь так нравится! За какие-то три-четыре часа я так отдохнула, как за месяц в элитном санатории. — Остановилась, развернулась ко мне лицом. — Я даже успела искупаться в святом источнике! Исповедалась, впервые в жизни. Так легко на душе! Как в детском саду на даче. Помнишь, мы ездили на Волгу? Загорали, купались, ходили в поход, ели черешню, клубнику, хлюпали вкуснющим щавелевым супом, спали без задних ног… Ой! А что это я про себя, да про себя, ты-то как?

— Не поверишь, — улыбнулся я, — как в детском саду на даче. Только еще лучше.

— Ты вышел из подземелья такой бледный! Тебя, наверное, не покормили?

— «От волненья, от осознанья, так сказать, и просветленья», — процитировал я Высоцкого. — А накормили меня, кажется, на сто лет вперед. Досыти! Как говорила одна старушка.

— Тогда может пойдем на трапезу? Если, конечно, там что-то осталось…

— Не поверишь, есть совсем не хочется. Давай лучше на всенощную — в монастыре это нечто особенное! Ты слышала, как самозабвенно вопят монахи на клиросах, слева и справа, сверху и снизу — отовсюду. Для них это самое большое удовольствие. И нас подхватят, как на крыльях.

Если нам повезло, так уж по-настоящему. Буквально втянуло наши тела, несущие наши души, в портал храма. Праздничная всенощная только разгоралась. Мы обошли святые мощи, приложились к Распятию, встали среди набухающей толпы возбужденных людей. И тут началось! Всё как я и обещал — вопли молодых звонких монахов, басовитый рокот священства, совместное пение прихожан, среди которых большинство приезжих. Жара с духотой мигом растворилась с обходом по кругу радостного диакона, размахивающего кадилом — лимонно-сладкий дымок наполнил пространство храма. Стало необычайно уютно. Радость буквально захлестнула всех и вся! Отец Феодор, что нас привез, взял меня под локоть, подвел к аналою. Следом за моей спиной выстроилась очередь исповедников. На удивление четко и без запинок перечислил свои грехи. Батюшка похвалил за искренность и отпустил грехи, и отпустил меня, занявшись следующим очередником.

Я разыскал Свету, встал рядом. На меня, казалось, школьная любовь и внимания не обратила. Только, не повернув головы в платочке, прошептала: «Это какое-то чудо чудесное! Так здорово!» Тетечка, стоявшая слева от Светы, протянула ей молитвослов, открытый на очередной молитве. Как только началось пение «Воскресение Христово видевше…» Света, оценив скромную своевременную помощь, подхватила всеобщую молитву, сначала робко, потом всё сильней и громче, подключилась к хору прихожан, сияя глазами.

Прозвучали слова «Всегда благословяще Господа, поем Воскресение Его…» — в тот же миг и произошло то, чего я ожидал с таким волнением — Иисусова молитва стекла подобно капле расплавленного воска из головы в сердце и стала пульсировать так же естественно и непрестанно, как моя собственная кровь. Завершающие слова «распятие бо претерпев, смертию смерть разруши!» — стали подведением итога. Именно этим придется отныне заниматься — разрушать смерть ближних, извлекая их из ада, по повелению и с помощью претерпевшего смерть моего Господа Иисуса. Именно моего!..

Совершенно незаметно пролетела ночь. По ощущениям, будто прошли минут двадцать, а на самом деле, часа три, четыре — не важно. Трое священников вынесли чаши со Святыми дарами, всё на том же душевном подъеме, мы со Светой причастились и счастливые, после благодарственной молитвы, вышли наружу. Ноги сами понесли нас к колокольне. Вместе с нами поднимались матушка Елена и трое детей, непривычно тихих и торжественных. Маленькие христиане первыми поздравили нас с Причастием. Светка было ринулась обнимать-целовать детей, но я успел одернуть ее, шепнув на ухо:

— Прошу сохранять тихое мирное благочестие.

Это остановило душевный порыв, она лишь прошептала:

— Какие славные детки у священников!

— Одно слово — поповичи, — подытожил я.

И вот мы стоим на смотровой площадке. Под нами в тающем сумраке восхода белеет всё ярче с каждой минутой пелена облаков, подсвеченная снизу косыми лучами солнца. Всё случилось, как и обещал отец Феодор — мы стоим «на небе» и нам очень и очень хочется сделать шаг-другой и пройтись по белой пелене. Облака медленно воспаряют ввысь, нас окутывает прозрачный туман. Белый туман поднимается еще выше — на уровень глаз, еще выше — и наконец, растворяется в небесной синеве.

— Да мы побывали на небе! — зачарованно прошептала Света и задумчиво добавила: — В прямом и в переносном смысле. Просто нет слов!

— Почему нет, — напомнил я. — Есть, да какие: слава Богу! Слава Богу за всё!

— Слава Богу, — повторила Света, с видимым удовольствием. — Спускаться на землю не хочется. Здесь, на небе, так славно!

В тот миг я, кажется, начал понимать, почему молчание — золото, почему молчание — основа исихазма. В молчании уст душа моя вопила на всю вселенную. Иисусова молитва по-прежнему пульсировала в сердце, независимо от моих внешних слов и действий, но тот образ, который открылся во мне, распускаясь подобно цветку, многое открывал мне, многое пророчил. Из глубины сердца фонтанировал источник света, растекаясь по всей поверхности земли, под землю и вверх, до самых небес.

Но и это не всё! Таинственный свет пронизывал настоящее, углубляясь в прошлое, и одновременно уносясь в бесконечное будущее. Люди рядом что-то говорили, что-то делали, а я замер, как ягуар перед прыжком, боясь пошевелиться, чтобы не отогнать прекрасный образ — чего? — да, молитвы, моей и не моей молитвы. Не моей, потому что помнил слова подземного монаха про дар, который потому и дар, что незаслуженный. Мне тогда по неопытности казалось, что внешние раздражители способны разрушать молитву и ее бесценные дары. Но я ошибался — что от Бога, то крепче стали, нежнее воды, постоянно, как солнце, сеющее лучи на всех, добрых и злых, малых и великих. Свершилось… кажется на самом деле свершилось…

Часть 2

Часть 2

Глава 1. Ножи в спине

Отец, мой мудрый наставник и первый добрый советчик, однажды посоветовал, не приближать к себе друзей, но и не удалять.

— Взгляни на эту картину, — махнул он рукой на одну из стен кабинета.

Картина изображала обнаженного по пояс мужчину, отвернувшегося от зрителя. У него из спины торчали семь ножей, вонзенных в тело по самую рукоятку. Ниже — подпись: «А у тебя сколько было друзей?»

— Конечно, мы обязаны помогать друзьям, — продолжил он. — Но не забывай, какой период истории пришлось переживать нашим людям в настоящее время. Сейчас происходит крушение прежних устоев. На смену застойному социализму, пришла пора капитализма, в самой дикой форме первичного накопления капитала. Народ сходит с ума! В воздухе носятся вихри идей, планов, мечтаний — и все про деньги, про миллионы.

— Но ведь ты со своими друзьями, как раз из «раньшего времени», как говаривал мсье Паниковский. И вам удалось создать своё дело с нуля и выстоять.

— Мы к этому периоду истории долго готовились. Мы создали систему безопасности, систему жизнеобеспечения, как на подводной лодке. Когда социализм пошел в разнос, у нас был свой ударный отряд боевиков, с помощью которых мы у беспомощных мечтателей отнимали падающие банки, бесхозные торговые площади и производственные мощности. Переманивали лучших работников, платили им приличные деньги. Пришлось вытаскивать кое-кого из тюрьмы, отбивать у бандитов, а кого-то в прямом смысли вытаскивать из петли. Да, удалось создать и выстоять! Но большинство людей по-прежнему живут мечтами о миллионах и готовы вонзить нож в спину старому другу. — Снова жест в сторону картины со спиной, утыканной ножами.

— Ты сейчас каких моих друзей подозреваешь?

— Если честно, всех, — отвел он взгляд. — Но, повторяю, помогай им. Это наша обязанность. Только вот что — не бери их под свое крыло. Друзья будут пользоваться твоим покровительством, и ты не сможешь спросить с них строго, по справедливости. У меня есть проверенные в боях люди. Пусть они руководят, а ты встречайся, выпивай с друзьями, советуй им что-то полезное. Но! Спрашивать с них будут другие. И наказывать, если нужно. И увольнять, если проворуются…

— Ты же знаешь моих друзей, они люди творческие…

— Знаю, причем знаю даже то, что они и сами о себе не знают, потому и завел этот разговор. Ты через моих людей направляй их аккуратно, а уж мои экономисты с плановиками все подсчитают и помогут найти лучшее им применение.

И ведь прав был мой старик! И возразить ему было нечем.

Глава 2. Ностальгия

Зашел ко мне один из «проверенных боевых друзей отца» по имени Василий Иванович, как Чапаев, и спросил:

— Что ты знаешь о психиатрических завихрениях своего тёплого приятеля Сергея?

— Только то, что он с детства бредил психологией и даже учился в мединституте, пока не понял, что там его ничему хорошему не научат.

— Понятно, — начал мягко стелить Иваныч. — А как лично ты видишь направление его бизнеса? В чем его суть?

— Давай, Василий Иваныч, я с ним сам поговорю и попытаюсь узнать. А потом тебе расскажу.

— Только Сергею о нашем разговоре ни слова. Вообще-то он парень толковый, и работает неплохо, только замучил идеями. У него их вагон и маленькая тележка. Узнаешь?

— Согласен, дипломат ты наш!

Вечером сидели мы с другом в кафе, ужинали и несколько употребляли, так для успешного допроса с моей стороны и раскрытия планов — с его.

— Зачали мы новую тему, — ёрзая от возбуждения, начал Сергей. — Ностальгическую. Тут всё работает на тему — кафе, столовая, ресторан, производство одежды и мебели, туристические поездки, книги и фильмы, и даже компьютерные игры. Представляешь, какой размах! Интерес у самой широкой аудитории — от семнадцати до семидесяти.

— Здорово! — кивнул я. — А как же твой психологический практикум? Неужто забросил?

— Ты что! — округлил он блестящие глаза, — наоборот! Помнишь мои изыскания насчет эмпатии?

— Как не помнить, ты этой мурой все уши мне прожужжал!

— Муро-о-ой, — скривился он. — Да этот приём мне и помогает лучше всего. Сам подумай, представляешь себя шестидесятилетним товарищем, одеваешься как он, вспоминаешь о молодости, танцах-песнях, играх в домино и в карты в дурачка, ешь то, что они в годы молодости. Читаешь книги его поколения, смотришь фильмы… и так далее. Иными словами, погружаешься в тему с головой. Вот это и есть эмпатия! Если, конечно, упрощенно. А вообще-то в этом деле немало чисто психологических приемов — и представь себе, я их на практике применяю! Это вам не мертвая наука ни о чем, это сама жизнь!

— Скажи, а эта ваша «Ностальгия» — только для погружений в середину двадцатого века?

— В том-то и дело, что с таким инструментарием можно путешествовать и в прошлые века и даже в будущее. Мы же в самом начале!

— Интересно. Что говорят по этому поводу наши экономисты? Ты их сумел убедить?

— Не то слово! — продолжал он ерзать. — Мы просчитали первые шаги, и уже там нашли немалые прибыли. Только мне это неинтересно! Да, прибыли есть и будут только расти. Но с научной точки зрения — это же прорыв! По этой теме не одну диссертацию защитить можно. Понимаешь — сочетание науки с прибыльным бизнесом, разумного с душевным.

— Скажи, Сергей, а если, к примеру, я захочу съездить в Париж семидесятых годов — это возможно?

— Нет проблем! Путешествия в Болгарию, Венгрию, Париж, Лондон, Нью-Йорк — только приветствуются! Как же без них погрузиться в атмосферу тех лет нашему контингенту. Мы предложим нашим старичкам и прочей ностальгирующей молодежи — всё, что пожелают. К тому же, не забывай, именно у этого поколения трудящихся сейчас водятся немалые деньги, с которыми расстаться они желают со всем их ностальгическим удовольствием. Так что, куда ни глянь — всюду прибыль.

— Хотелось бы попробовать то, что уже есть в натуре. Ну хотя бы что-то, для начала.

— Что же тебе предложить, если для начала? — почесал он раннюю лысину. — Видишь ли, у нас на сегодняшний день разработано восхождение по четырем ступеням — по деньгам, от двухсот рублей до двух миллионов. Во-первых, кафе-ресторан с биточками и супом-харчо под музыку Поля Мориа, Анны Герман и Челентано. На более высоком уровне — шлем виртуальной реальности с программой погружения в любую среду и в любое время. Помнишь мы читали рассказ 1970-го года «Онирофильм» Лино Альдани! Как мечтали о том времени, когда эта фантастика станет реальностью! И это не всё! В перспективе — построение целого города с изменяющимися декорациями, на любой вкус.

— Не плохо, не плохо, — прогудел я задумчиво. — Не сомневаюсь в успехе твоего дела. И все-таки, чтобы мне попробовать из того, что уже готово?

— Начни с кафе, потом протестируй виртуальную ностальжи, а через пару месяцев я тебе устрою путешествие в город детства с полетом на Конкорде в столь желанный для тебя Париж шестидесятых. Как?

— Не скрою, Сережа, удивил! Правда, здорово! Дай неделю, я тебе еще идею подкину. Например, вот что — это так сказать на ходу, мелом на манжете. Помнишь, мы с тобой пытались проанализировать культовые сериалы «Ганнибал» и «Декстер», (где-то рядом наши «Сталкер», «Зеркало, «Солярис» Тарковского), — чем они так привлекательны? Ведь кровища, расчлененка, ад земной — казалось бы, фу, какая мерзость. Но каков рейтинг!

— Да мы с тобой, помнится, сошлись на том, что там просто завораживающий ритм. Неспешный, мягкий, без рывков и прочих истерик. Разве не так?

— Так. Конечно так, — согласился я. — Понимаешь, к чему я?

— Ты предлагаешь положить в основу наших сюжетов — задумчивый, элегичный ритм?

— Именно, — кивнул я. — Да и старичкам нашим это понравится.

— Почему только «старичкам», — возразил Сергей, — у этих культовых сериалов высокий рейтинг во всех слоях населения.

— А кто у тебя работает в сценарной группе? Они потянут?

— Не сомневайся! — заверил меня Сергей. — Мы по совету старших товарищей нашли самых талантливых писателей, которые покрыты молчанием. Да у них полны столы невостребованных сценариев. Эти гении пера аж рвутся в бой, так им надоела нынешняя серая гнилая рутина. Смотреть же по телеку нечего! Одна пустота. Так что будь здоров! Мы и платим им неплохо…

— Ладно, Сергей, давай пока тормознем, — сказал я, вставая. — А ты жди от меня еще кое-чего, из свежего набора идей. Ты напомни, если в суете позабуду.

Глава 3. Рождение палача

Ну, во-первых, как и обещал, позвонил нашему «Чапаю» и успокоил:

— Поговорил с Сергеем.

— Ох, спасибо тебе! А то я в этих ваших компах ни бум-бум.

— У тебя, Василий Иванович, для этого есть я. Короче, всё у него хорошо, идеи отличные, экономически обоснованные. Уверен, он со своей командой еще и тебя удивит!

— Как от сердца отлегло, — выдохнул старик.

— А у меня к тебе вопрос по твоей теме, — продолжил я. — У вас работает мой друг по имени Юра. Как он себя чувствует? Сам понимаешь, я не могу его напрямую допрашивать. А ты мне скажешь правду, как учили.

— И скажу! — начал энергично Иваныч. — Уж больно резвый он у тебя!

— В каком смысле?

— Агрессивный он парень. Такой по костям пройдет и не оглянется.

— А чем он у вас занимается?

— Да в охране периметра работает, — вздохнул старик. — Но я бы ему ничего серьезного не доверил. Прости, конечно, но Юра злой какой-то. Безбашенный. Вот так.

— В чем это проявляется?

— В чем, говоришь? — запнулся он, вспоминая. — Ну вот недавно мальчишке одному, хулигану мелкому, руку чуть не сломал. Парнишка пытался через наш забор перелезть, Юрка его скрутил, да так, что пришлось скорую вызывать. Собачка приблудная заскочила на территорию, так он ее поймал и чуть не задушил. Еле вырвали из его рук загребущих, псину бедную. Из полиции дважды звонили, просили забрать — драку устроил, понимаешь, в пивной. Хорошо, мы дружим с полицией, а то бы… И самое неприятное — всюду он прав, всё у него по справедливости — на него нападали, а он защищался. Мы его спрашиваем, отчего же только на тебя нападают, а на нас ни разу. А он — потому что вы трусы и слабаки.

— Так может его уволить?

— Давно собираемся, — снова вздохнул Иваныч. — Только знаешь, ведь и месяца не пройдет, как за решеткой окажется. С его-то дурным характером. У нас все-таки он на виду, под присмотром, а как пригляд закончится, так и всё, в тюрьму загремит. Раз он твой друг, поговорил бы с ним, а то жалко пацана, сгорит ведь.

— Спасибо, Василий Иванович, — произнес я печально. — За правду спасибо и за терпение.

В следующий вечер после работы встретил своего друга Юру на проходной.

— Давай поужинаем, — предложил я. — Только не в пивной, а в приличном ресторане.

— Если денег не жалко, то давай, — криво усмехнулся он.

— Да вроде бы мы с тобой жадными никогда не были.

— Это ты у нас не был, — прошипел он. — А я всегда каждую копейку считал.

— С чего бы это? — удивился я. — Насколько я помню, у нас примерно одни доходы всегда были. Наши родители из одного поколения вышли, всегда по двести рублей получали, плюс-минус червонец, так сказать. И сегодняшние заработки у нас с тобой примерно одинаковые. Так в чем проблема?

— Да ты посмотри, на чем нормальные люди ездят! — воскликнул он, показывая на автомобильное стадо, проплывающее мимо нас в этот час-пик.

— Может быть, и ты бы на таких ездил, — проворчал я, — если бы не тратил столько денег на казино, пиво, проституток и штрафы полиции.

— А тебе откуда знать, сколько я трачу?

— У меня знакомые в полиции работают. У них на тебя дело заведено вот-такой толщины. — Показал я руками. — Так что, дорогой школьный друг, на волоске висишь, а волосок этот в руках моего старинного друга Василия Ивановича. Это он тебя жалеет и не дает делу ход.

— Что-то я не пойму, вы что меня с Чапаем лечить вздумали? Да знаешь, где я вас видел!

— Знаю, откуда будешь видеть в скором времени, если не опомнишься — из-за решетки.

— Стой! — резко окликнул он меня, когда я, задумавшись, на два шага опередил его.

Остановился и повернулся к нему фасадом. Юра дернулся и послал кулак в мою физиономию. Чисто автоматически уклонился вправо, по давнишней привычке воткнув левый кулак в солнечное сплетение друга… или уже врага?.. Он согнулся пополам, другому бы добавил ногой снизу в лицо, также по привычке. Но это же друг, хоть и бывший — его ногами добивать не стал. Подождал, пока он разогнется. Сам внимательно наблюдал за его правой рукой. И дождался — с разгиба Юра замахнулся, излишне уведя локоть в сторону, я шагнул вправо, что позволило ему шмякнуться на асфальт всем корпусом, плашмя. Он с удивлением взглянул на меня снизу. Я заботливо поинтересовался, не ушибся ли он.

Вместо вежливого ответа на поставленный вопрос, Юра вскочил как ужаленный и со всех ног бросился от меня наутёк. Через две с половиной секунды раздался скрип тормозов, мягкий удар тела о капот — и вот мой соперник лежит в луже под колесами старенького автомобиля, а я поднимаю его грязную физиономию, чтобы он не захлебнулся черной водой в масляных разводах. Водитель вызвал скорую, но пока машина с мигалкой и сиреной пробивалась сквозь плотное стадо автомобилей, Юра успел очнуться и снова побежал наутек, да так быстро, что догнать его не представлялось ни возможным, ни желательным. Водитель, видимо, посчитав инцидент исчерпанным, не испытывая ни малейшего желания быть обвиненным в наезде на мирного пешехода, бросил мне: «Надеюсь, без претензий?» — и, не дожидаясь ответа, рванул с места, скрывшись в потоке автомобилей. Не стал дожидаться скорой и я.

Зашагал в ресторан один, уж больно кушать хотелось.

В кармане звякнул телефон. Со вздохом достал дребезжащий гаджет, на экране высветилась улыбающаяся физиономия Светы. Это когда же она успела залить свой портрет на мой экран! Да нет, я не против — портрет удачный, лицо красивое, разве излишне нахальное.

— Сколько можно тебя ожидать? — запричитала трубка. — Я уже половину заказа слопала! Давай, пошевеливайся!

— Можно вопрос? Где ты меня ожидаешь?

— Как где? В твоем ресторане!

— У меня есть свой ресторан? — удивился я. — Мы разве договаривались?..

— Некогда мне договариваться, — прошипела она, перейдя на «защищенный режим». — Меня отзывают на работу. Срочно…

Последнее слово едва расслышал, войдя в заведение, садясь рядом с дамой. Как я и думал, она говорила, чуть не лежа лицом в блюде с пастой.

— Это всё твоё, — бросила она, указав ножом на тарелки с едой, выстроенные перед моим лицом. — Поклюй маленько, и давай пошуршим. Партнер, есть тема!

— Не хватало и мне приготовиться к вылету черед трубу на Октябрьском поле, — проворчал я, уплетая салат Цезарь с острым соусом.

— И как только меня угораздило полюбить эдакого зануду, — проворчала она, вылизывая блюдо кусочком хлеба, принимаясь за шоколадный торт. — Да я бы тебя не загружала, но мой папуля с твоим пошушукались и вот резюме: на твоей фирмушечке разрабатывается одно перспективное направление — процессоры отечественного производства по уникальной технологии. Дело в следующем, один такой экземпляр уже произведен в единственном числе. Вывезен заграницу и готовится к продаже супостатам. У меня задание простое как репа — или вернуть процессор домой, то есть на вашу фирму, или продавца уничтожить, как крысу.

— Кто продавец? — спросил, чувствуя, как в спину вонзается второй за день нож.

— Один из старичков, которого наши папули выдернули из грязи. И вот она — благодарность.

У меня отлегло от сердца — не из моей команды… Малодушие, конечно, но все-равно легче.

— А какова моя задача? — спросил я, не понимая.

— Чапай сказал, что ты сегодня воспитывал одного юношу, — прошептала она, чуть не касаясь щекой основательного куска торта. — Решили твоего неисправимого хулигана Юрку подключить к делу.

— Бесполезно, — отрезал я. — Воспитание не удалось. Мы подрались, и он сбежал.

— Вот и ладно, — пропела она, перейдя на контральто. — Значит, придется юноше искупать вину… судьбой. Ты не понял? Парнишка назначен палачом. Так что он — бух!, его — бух!, — и все шито-крыто.

— А если удастся вернуть… изделие?

— Шансов почти нет, — шепнула она. — Во-первых, ваши умельцы сумели защитить свое изобретение, они вмонтировали в защитный кожух крошечное устройство уничтожения. Стоит нам приблизиться ближе, чем на километр, как мы кнопку жим-жим, его — бабах! А во-вторых, старый недоумок не сумел завладеть бумагами по технологии, верней украл, но не те. Поэтому, у тебя на фирме в настоящее время выращивают еще несколько кристаллов новейшего материала. И уж эти малышики будут так защищать, так секретить, что никто в мире ничего не сможет узнать.

— Для этого построили лабораторию на глубине тридцати метров? Меня туда не допускают.

— А оно тебе это надо? — сузила она глаза. — Придет время, допустят, расскажут, да еще может какую-нибудь нобелевку вручат… может даже, если повезет, посмертно, — шмыгнула она точеным носиком

— Ну и юморок! Выпороть бы тебя за такие шутки, да некогда. Когда, говоришь, у вас с Юркой-хулиганом самолет?

— Через полтора часа, — сказал она, глянув на часы. — А Юру большие серьезные дяди словили, уже обрабатывают, где-то рядом с аэропортом. У них не забалуешь!..

— Послушай, Света, — сказал я проникновенно. — Пообещай, после этой операции, завязать и устроиться…

— …Уборщицей?

— Ты и на этой должности умудришься убирать не мусор, а людей. Так что нет. Наш с тобой школьный друг Серега такой проект затеял — это будет похлеще, чем серия «Этногенез». Вот туда мы тебя и определим. Я устрою.

— Ладно, мечтатель, — протянула она, ехидно улыбаясь. — Вернусь, обсудим. — Как всегда, бросила наличные на стол и быстрым шагом удалилась, не попрощавшись.

Ну вот как такую любить!..

В конце девятнадцатого века Дмитрий Менделеев предсказал открытие элемента, который был назван германием. Изучив тему микропроцессоров, отец узнал, что будущее ни за силикатами, там графетами какими-то, а за германием. Узнал также и об отставании нашей страны в производстве микрочипов. Призвал наших непризнанных гениев и велел за приличную зарплату разработать и произвести наши собственные чипы на основе германия и его производных. Наилучшим изотопом для чипов после тысяч экспериментов был признан германан. Именно этот полуметалл позволял держать толщину кристалла всего в микрон, что делало его самым производительным. В таком перспективном деле, рассчитанном на десятилетия, отцу нужен был продолжатель, то есть наследник. Таким образом, Менделеев с моим отцом дождались-таки реализации мечты — один получил недостающий элемент таблицы, другой — искомый изотоп и наследника, то есть, меня.

Под непрестанным давлением мамы, так не похожим на нее, родители принесли меня в церковь для крещения. Священник спросил, какое имя выбрали младенцу. Отец произнес имя Германан — и тут раздался истошный вопль — это я возмущался столь неприличному именованию. Батюшка, привыкший за много лет к именам вроде, Электрификация, Вилен, Нейтрон, Дейтерий, молча кивнул, взял в руки календарь и сказал, что в сей день крещения младенца прославляется благоверный великий князь Александр Невский. Этим святым именем и предложил назвать дитя, добавив, что святых по имени Германан на Небесах нет, а там — он показал пальцем на пол — сколько угодно. Младенец, то есть я, приветствовал такое решение вопроса счастливым смехом, беззубой улыбкой и дрыганием конечностей.

Отец какое-то время пытался называть меня Германаном, но я презрительным молчанием покрывал эти языческие попытки, а откликался лишь на имя Александр. Чуть позже выяснилось, что окружающие представители прогрессивной общественности называют меня прозвищами типа Сашка, Шурик, Санька, а я вынужден откликаться, так как длинное полное имя Александр народу непривычно. Как-то явилась к нам в гости одна весьма представительная дама из министерства по имени Ваше сиятельство — так обращались к ней со всем уважением. Услышала она, как меня называют усеченными кличками вроде Саня или Шурик, а я отзываюсь — подозвала к себе и громко, так чтобы все слышали, сказала: «Никогда не позволяй называть себя, прости Господи, Саней. Не позволяй оскорблять своего небесного заступника! Ты носишь царское имя Александр, уважай его и требуй, чтобы именно так тебя все называли!»

Закончилась именная баталия тем, что по имени меня перестали называть вообще. Разве только в официальной обстановке, да и то в комплекте с отчеством, которое тоже не из простых — Константинович. Чаще слышал обращение типа Старик, Чувак, Дражайший, Уважаемый, или на работе — Босс, Шеф, Старшой, а то и вообще никак. Но с германием в качестве кристаллов для микросхем приходилось работать, хоть разбираться в технических терминах не очень-то и стремился. Все казалось, что эта вычурная словесная эквилибристика придумана исключительно, чтобы запутать или потщеславиться. Конечно, помогал в меру своих сил, но прежде всего с помощью внутренней молитвы, наружу никак не исходящей.

Медленно и смачно поедая трюфельный торт («ничем от иных не отличаться!»), вернулся внутрь и обнаружил негасимый огонь самодействующей молитвы. Я всё приму, смиренно и спокойно, только не дай нам убивать людей. Пусть меня растерзают дикие звери, пусть меня распнут вниз головой как Петра, только не дай, Господи, Светлане, мне и кому-то еще из моих людей убивать. В наступившей мягкой тишине прозвучали двенадцать ударов сердца, двенадцать Иисусовых молитв, и я добавил: впрочем, да будет Твоя воля, Господи, а не моя. Кто я такой, чтобы решать кому жить, а кому не очень. Вот именно, произнес я или кто-то другой.

Глава 4. Сим победиши!

Слова таинственного монаха, сказанные в подземелье, трижды прозвучали во мне в течение всех этих передряг: «Крест не снимай никогда — святыня сия чудотворна и охранительна». В это время также трижды нательный крест напоминал о себе, обжигая на подобие раскаленного до красна металла. Мысленно произносил молитву «Да воскреснет Бог…» и продолжал воевать — именно таким образом представлялись самому себе мои действия.

Сейчас выдалась минута покоя, и на меня хлынули воспоминания о событиях внешне ничем особенно не поразивших, но на самом деле круто повернувших жизнь. Я тогда «заболел» Афоном, не нашим Новым черноморским, а старым, греческим, что на полуострове Эгейского моря. Помнится, читал книги про Афон, снилась мне по ночам Святая гора. Поэтому и нашел в Москве Афонское подворье Пантелеймонова монастыря. Как вошел в церковный двор, так сразу погрузился в греческий изыск — цветы, беседка, вход в храм — всё напоминало тропики Средиземноморья. В храме пахло сладким дымком афонского ладана. Диковато озираясь, робко прошел в правый придел, по привычке занял очередь к седому старцу, принимавшему исповедь. Слева от меня находилась икона великомученика Пантелеимона, справа, как потом выяснилось — образ преподобного Силуана.

Увидев меня, старец подозвал огромного монаха, велел увести себя в алтарь. У аналоя встал и продолжил исповедь иеромонах помоложе. Устал старичок, подумал я, совсем немощный. Из алтаря вышел давешний громила в стихаре, почему-то подумал, что он телохранитель старца, может ему приходится носить его на руках. Подошел он ко мне, склонился к моему уху и шепотом произнес: «Старец благословил проводить вас к нему в алтарь» — подхватил меня под локоть, под удивленные взгляды очередников провел сквозь узкую дверь внутрь. В таком мистическом месте, где чудеса ежедневная норма, я даже не удивился, как телок на привязи поплелся вслед гиганту в сумрак тесного алтаря, где в высоком кресле, наподобие вольтеровского, сидел сухонький старичок.

— Ты на исповедь пришел? Сделай три поклона престолу и приступай к исповеди.

Я трижды поклонился, достал из кармана свернутый вчетверо листок с перечнем моих преступлений, полушепотом зачитал. Старец одобрительно кивнул, подозвал к себе, накрыл лентой епитрахили пустую до гулкости мою голову, отпустил грехи и сказал:

— Твой родитель способствовал моему освобождению из лагеря. Спаси его, Господи. Знаю, что он так в церковь на покаяние и не пришел. Придется тебе его отмаливать. А чтобы помочь в этом великом деле, вот тебе, чадо, от меня дар.

Он подозвал «телохранителя», взял их его рук крестик на черном шнурке и протянул мне.

— Это не просто нательный крестик, а мощевик. Внутри впаяны в воск частицы мощей афонских святых и твоего родственника, священномученика Феодора. Готовил крест твоему родителю, да вот ты вместо него пришел. Так что носи, молись о спасении души отца своего и других близких, которых Господь тебе благословит.

Так я стал обладателем нательного креста с мощевиком, который часто напоминает о себе тем, что обжигает, колется, а иногда и светится в темноте. С тех пор, как вручил мне его старец, ни разу не снимал и относился к святыне с «велиим благоговением».

Как упомянул в разговоре со Светой, увлекся как-то чтением книг литературной серии «Этногенез». Не скрою, захватили меня книжечки в плен и удерживали внимание довольно продолжительное время. И только ознакомившись с основными книгами серии, пришла усталость, а с ней — отрезвление. Конечно, теория этногенеза, разработанная Львом Гумилевым — сыном Анны Ахматовой и Николая Гумилева — в серии присутствует больше номинально, как нечто мемориальное, призрачное. Зато магическую составляющую теории авторы развили до абсурда. Подумать только, какие-то смешные висюльки-свистульки из серебристого металла якобы влияют на ход истории, сообщая пассионариям супер-способности и магическую власть над целыми народами.

Подумать только — не Господь Бог в синергии с человеком, а магические артефакты творят историю человечества. Вот уж услужили ребята врагу человеческому, вот уж задурили головы любителям ментальной диванной суперсилы! …вроде меня…

Во время чтения «этногенезических» книг мой нательный крест с мощевиком и обжигал, и кололся, предупреждая об опасности, но я был настолько увлечен, что воспринимал знаки как нечто досадное, нервирующее, отвлекающее от захватывающего чтива…

…Пока в Праздник Крестовоздвижения не услышал в храме во время проповеди грозные слова, прогремевшие императору Константину с небес: «Сим победиши!» — и знамение Креста на небесах. С тех пор, Константин Великий побеждал всегда и везде, стоило появиться пред очи супостатов знамёнам с вышитыми крестами.

Какие там артефакты! Какие, прости, Господи, магические висюльки! Грош цена им в базарный день. Крест н громом с небес — «Сим победиши!» — вот где сила несокрушимая, мощь державная! Сим и побеждаем, если, конечно, верим.

Оглянулся, обнаружив себя дома перед иконами. Имена Светы и Юры вплетались в Иисусову молитву, долетая до Небес огненными стрелами, прямиком из центра сердца. Зачем ты молишься о них, прозудело цитатой из Отечника святителя Игнатия, они ведь о Господе и не вспомнили ни разу. Потому и молюсь, что не вспомнили, а я на что, — просочился мой ответ невидимому совопроснику из числа мелких искусителей. Стоял на коленях, преодолевая боль в суставах, и, умоляюще глядя в глаза Иисуса, тупо, упрямо, настойчиво повторял имена друзей, с которыми оказался в одной упряжке.

И тут как сказке — долго ли коротко ли — ожил телефон, я облегченно встал с ноющих болью колен, взял со стола дребезжащую коробочку и упал в кресло.

— Уж не знаю, что ты там намолил, только все получилось по-твоему.

Девичий голос в басовитом трескучем регистре, казалось, преодолевал ураганы, песчаные бури и соло бас-гитары, долетал до моего уха. Наверное, включила защищенный режим с помехами.

— Обошлось без жертв, зато везем домой микросхему в комплекте с пакетом документации. Так что недооценили вы Юрочку-хулигана. Представляешь, на подсознании, верхним нюхом, учуял старичка, сидящего с газетой в аэропорту. У них там встреча намечалась с передачей товара и оплатой. Юрка, недолго думая, стащил его портфель, заменив на такую же копию, заранее заготовленную, в туалете проверил содержимое — всё на месте. Так что мы вернулись в наш самолетик и уже летим домой. Как говорится, не успели даже испугаться, хи-хи. Эй, ты меня слышишь? А впрочем, ты же у нас исихаст, да и куда тебе деться с подводной лодки строго режима, обратно хи-хи, — веселилась вовсю девушка, празднуя победу.

— Слышу, — ответил я, вращая в диполе «голова-сердце» благодарственную молитву.

— Тогда может вернемся в твой ресторан? Кушать хочется, как из пушки. Будем с Юркой через час.

Удивительно, что делает простенькая, но упорная молитва, если, конечно, с верой — за столом передо мной сидели практически родные люди, смущенно улыбаясь, снова и снова благодарили меня, сами не зная за что. Как и предписано генеральной инструкцией, я молчал, впрочем, только внешне, внутренне голосил самодействующей молитвой, удивляясь тому, что слышат вопль только двое: мой Иисус — и немой я.

Света непрерывно говорила, пытаясь унять смущение со страхом, Юра поглядывал исподлобья, изумленно качая головой. Оба при этом не забывали «кушать как из пушки», сметая со стола блюда, одно за другим, запивая шампанским. Интересно, неужели Света так и не проговорилась? Не может быть… И вот и доказательство:

— Я тоже туда хочу! — выпалил Юра, сверля меня умоляющим взглядом.

— Куда, Юра? — просил я, с укором посмотрев на Свету, которая по привычке чуть не легла щекой на рисовый пудинг с клюквенным сиропом.

— Не виноватая я, — пропела она, — он сам ко мне пристал.

— Под землю хочу! — вернул Юра тему разговора в нужное ему русло.

— Поезжай, кто же против, — сказал я. — Света объяснит, как добраться и к кому обратиться. Да, Света?

— А я ничего не знаю, меня туда не взяли, — снова перешла подруга на басовитые нотки.

— Почему не взяли? — допытывался Юра.

— Потому что баба! — с обидой пояснила она.

— Да еще болтливая, — добавил я.

— Так мне туда можно? — Решил добить тему Юра.

— Нет, — сказал я.

Юра со скрежетом, чуть не уронив стул, поднялся. Угрожающе навис надо мной.

— Ну, вы еще подеритесь! — воскликнула Света, усаживая Юру на место.

— Кстати, удар справа у тебя, как у пьяного сельского тракториста, — заметил я. — Тебе бы потренироваться у наших спецов.

— Больно надо, — проворчал остывший противник.

— Вот поэтому и нельзя тебе «под землю», разве только совсем вглубь. Зело горяч, ибо, — замысловато пояснил я.

Глава 5. Харизма для дела

Отпустив Юру словами «о свидании поговорим позже», Света оглушила себя третьим фужером шампанского, осияла мерцающими в сумраке очами и мягко, очень мягко прошептала:

— Я так понимаю, отныне тебе любое дело по плечу?

— Ну, я бы так уж прямо не стал бы… — пробубнил я.

— Ладно, скромник, как говорила одна одесская тетечка, слушай за мою беду. — На этот раз пришла очередь припасть девичьей щеке к пустой тарелке для хлеба. Что, право, за привычка! — Впрочем, тебе известно это состояние дитяти, когда папа приводит в дом молодую женщину, объявив оную следующей по счету женой.

— Известно, — кивнул я. — И тебе это известно, доложили.

— Да я вроде как не против, папулю своего люблю и желаю ему счастья полные штаны, но!.. — Она подняла палец. Я залюбовался этим органом, ввиду длины, оптимального маникюра и серебряного колечка от прабабушки. Чтобы развернуть мое внимание от пальца к своей беде, она взмахнула рукой и двумя пальцами указала на свои глаза, сюда, мол, смотри.

— Но соседствовать с мачехой на одной кухне нет сил, — предложил я свою версию. — Так? — Света кивнула. — Из чего следует, что требуется моя помощь в обеспечении тебя жильем. Так?

— Не представляешь, как приятно иметь дело с таким умным парнем как ты.

— Представляю, — охладил разгоряченную восторгами подругу. — Ты за рулем? Тогда поехали. — Мы встали и вышли в свет, солнечный, яркий. Сели в скромный Ровер, с форсированным двигателем сумасшедшей мощности, я зажмурился, положившись на покров от ангела хранителя. Через десять секунд, убедившись в непрерывности умной молитвы, приоткрыл один глаз, глянув на стрелку спидометра, замершую на ста пятидесяти и, закрыв глаз, произнес:

— Давай на полуостров.

— Да уж знаю, куда ты сбагриваешь бездомных теток.

Наконец, бешеная гонка с пьяной дамой за рулем превратилась в мягкое покачивание по травяным холмам деревни. Мы въехали под шлагбаум, остановились на уютной площади. Навстречу вышла странноватая дама в длинном платье в соломенной шляпке, набросилась на Свету с обнимашками. Принялась показывать веером достопримечательности:

— Монжуик, Рамбла, Грасия, Реваль, Эщампле!

— Откуда столько экзотики? — удивилась Света.

— Эта наша Марина, — кивнул я в сторону дамы, которая пустилась впляс. — Еще в пионерском детстве съездила по обмену в Барселону, да так и «заболела» Каталонией. А имя себе взяла в честь главного персонажа романа Сафона Руиса. Она тебе еще сто раз об этом расскажет.

В это время солнце закрыли серые дождевые облака, задул холодный ветер. Что-то включилось, со всех сторон загорелись невидимые светильники, пахнул теплый ветерок с ароматом тропических растений.

— И этот летний полдень среди пальм на морской набережной у них тут всегда, — шепнул я Свете на ушко. — Ну, почти… Марина с таким же свихнувшимся по Барселоне другом устроили. О стоимости «проекта» с Мариной ни слова! Ну нравится им это! Что поделаешь…

— И как ты к этой экзотике относишься? — Толкнула меня в бок Света.

— Сейчас кое-что объясню. — Повернулся к Марине, сказал: — Пока мы знакомимся с местным шармом, распорядись подготовить новосёлу свободный коттедж на женской части.

— У вас тут, как у Стены плача, женская и мужская половины?

— Да, — подтвердил я. —Тут всё так устроено, чтобы нашим людям ничего не мешало в реализации творческих идей. Видишь ли, главная идея Полуострова — творчество. Когда официальные союзы писателей, художников, композиторов, технарей стали разваливаться, мы решили создать свои неформальные. Тогда еще появились большие деньги и возможность по дешевке скупать недвижимость. Чем играть на бирже и в казино, мы вложили шальные деньги в то, что всегда будет в цене, то есть в землю и дома. Так и появился этот Полуостров.

— Мне здесь нравится все больше, — призналась Света. — И все-таки есть какая-то изюминка! Почти неуловимая, но вполне ощутимая. Не объяснишь? В чем тайна?

— Помнишь, ходили в школе на пьесу Арбузова «Опасные игры»? Там еще песенка звучала, вот эта:

Я мало ел и много думал.

Ты много ел и мало думал.

А в результате — как же так? —

ты — умница, а я — дурак!

— Да-да, чумная пьеса была! — согласилась девушка. — Мы потом еще долго ее обсуждали. А о чем ты думал? Когда мало ел?

— О любви, — выдохнул я.

— Ну да, о чем еще мог думать старшеклассник, да еще влюбленный, в такую...

— Дело в том, что моя любовь была безответна. Поэтому пошел в мыслях дальше и нащупал нечто фантастическое! Любовь вообще, любовь как средство выживания. Мне тогда довелось прочитать «Александрийский квартет» Лоренса Даррелла. Несколько раз прочел, но тайна книги не давалась. Пока в кафе на Арбате ко мне не подошел старик один. Сказал, что наблюдал, как я разыскивал на развалах книги Даррелла, ну и подсел за мой стол. Он-то и подтолкнул меня к главной идее. Знаешь, что сказал?

— Не томи, колись!

— Напомнил об одной особенности «Квартета» — там вполне себе мирно соседствуют, дружат и помогают друг другу совершенно разные люди. Мусульмане и копты, католики и иудеи, каббалисты и шпионы — все вместе. И еще — богатые и нищие, знаменитые и бесславные, злые и добрые — все хором. Кажется, должны бы, по идее, передушить друг друга, а нет — мирно живут и помогают друг другу выживать.

— Отсюда твоя терпимость?

— Не только. Тогда мысль только развивалась. Потом среди знакомых отца разыскал очень интересного старичка — критика. Раньше-то мне эта братия представлялась в качестве клопов, паразитирующих на здоровом теле творческого человека. Помнишь у Высоцкого:

Погодите — сам налью, — Знаю, знаю — вкусная!.. Нате, пейте кровь мою, Кровососы гнусные!!

— Фу, гадость! — передернуло подругу.

— Примерно так и я раньше думал. А старичок тот показал мне совсем другой подход к теме. Предложил почитать его книжку, а там одни эссе, статьи с разбором полетов — и все такие интересные, с юмором! Самое главное — добрые! Раскрыл он мне тайну свою — разыскивать у автора самое лучшее, истинное, светлое — и на этом основании выстраивать отношение к нему.

— Ну знаешь ли, для этого как минимум святым нужно быть! Мы-то не такие.

— Не скрою, мало что мне удалось на этом пути. Можно сказать почти ничего, но стремление есть, имеется опыт мудрости наших стариков. Да и не выжили бы они, если бы только осуждали и били. Кстати, тот критик был диссидентом, печатался в «тамиздате», а от тюрьмы уберегло его генетическое дворянское православие и то, что он взял невидную фамилию монашествующего родича, по молитвам которого он избежал опалы. Так он сам объяснил свой феномен.

— Так значит, советуешь почитать «Александрийский квартет» Даррелла?

— Да, вечером, — сказал я. — А утром, вместо зарядки, чтобы проснуться и резво взяться за дело — это, пожалуйста «Блокаду» Бенедиктова из серии «Этногенез» и еще весьма задорную книжицу Андрея Но — «Субъект». Кстати, в инете есть аудио-версии книг. Их можно слушать в дороге — это так бодрит! Представляю, садишься в свой лимузин, включаешь аудиокнигу — и всё, ты взлетаешь от земли прямиком в небо.

— А оттуда — бряк, об землю! — смешно пошутила Света. — Что же, из русской классики в твоей литературной харизме нет ничего? — с издевкой спросила она.

— Ну, ладно, «подруга дней моих суровых», — прошипел я таинственно. — Тогда вот тебе книга, которая легко перечеркнет все остальные, которые ты читала! «Зеленые берега» Геннадия Алексеева. Вот тебе в качестве аперитива… Только сначала, о чем книга — представь, любовь советского поэта, проживающего в Питере образца 1983 года — к знаменитой певице из 1908 года.

— Да как же это? — удивилась оппонентка. — Или они… как их там — попаданцы?

— Когда писались «Зеленые берега», таких неприличных слов еще и в помине не было. А как тебе такой диалог: «А ты, милый, атеист? — спросила Ксюша просто, спускаясь со мною с паперти. — Получается, что так, — ответил я. — И тебе не страшно умереть? — Страшно, радость моя. Всем страшно умирать и даже думать о смерти. — Но тем, кто без Бога, вдвойне страшно! Жаль мне тебя, милый. — Я смолчал.» Видишь ли, Света, как в классических романах о любви, там вся интрига закручена на предчувствии смерти.

— Ну, заинтриговал мой советчик! — заёрзала она. — И, знаешь, спасибо тебе!

— Только помни наш секрет — брать от книг самое лучшее, остальное — мимо.

Глава 6. Вода что превыше небес

Подошла Марина, предложила ознакомиться с новым жильем. Света вскочила, сбегала в коттедж, вернулась и бросила мне: «Всё идеально!» Села рядом, полюбовалась сверкающей под солнцем водой. Робко коснулась моего плеча и мягко прошуршала:

— Ты вернулся из подземных пещер какой-то другой. Может хотя бы намекнешь, что там произошло? Тезисно, так сказать. А?

— Посмотри на это, — показал я рукой на сияние воды. — Выше и еще выше!

— Как это? — напряглась моя Света.

— Не думай, сейчас разум только мешает. Вспомни слова из 148-го псалма Давида: «Хвалите Его, небеса небес и вода, яже превыше небес. Да восхвалят имя Господне; яко Той рече, и быша; Той повеле, и создашася.» Ну, не способен разум человеческий, привыкший к стереотипам, заложенным с детства, представить мегатонны воды, расположенные над небесами. А ведь именно оттуда низверглась вода, устроившая на земле всемирный потоп: «в сей день разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились; и лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей» (Быт.7:11).

— Ты это наизусть выучил? Откуда познания?

— Не учил совсем, — развел я руками. — А познания у нас у всех оттуда, «с небес, что превыше небес». И не надо насиловать разум — дай ему замолчать. Пусть душа заговорит, в части бессмертного духа.

Наступила великая тишина. Может быть, только вокруг нас со Светой, но «повеле, и создашася». Объективно, субъективно — неважно. И в той тишине прозвучали слова.

Звуки выткались из света, что плывет над водой. Вода проистекает с небес, омывая наши сердца. Из самого центра сердца, куда не входит ничего тёмного, где всегда существует «Свет от Света» — оттуда приходит к нам, сокрушая преграды суетного ума, Истина с большой буквы. Наступает миг абсолютного счастья — ты становишься частью великого океана любви, в котором грехи всего человечества растворяются без остатка. Но это счастье дается нам по вере. Отдаться ему всем существом не может помешать ни приземленный разум, ни мрачная магия врага человеческого — вера наша предрассудки сметает прочь. И когда наступает миг счастья, миг воссоединения с океаном Света — всё остальное прекращает иметь цену, силу, вес. А есть только Свет, и ты вошел в него и сам растворяешься в сияющем потоке — и ничего более не нужно, ты счастлив и это навечно.

Я уже не понимал, кто произносит слова — моя гортань или девушка, что сидит замерев рядом. Слова звучали как песня из далекого прошлого, как мамина колыбельная перед светлым младенческим сном, как ангельское пение.

За спиной раздалось вежливое покашливание. Я оглянулся, там стояли несколько человек из клана неформальных творческих союзов. Мой взгляд вернулся обратно, в полет над водой, в торжество тишины над ненужными звуками суеты. Но — увы — полет завершился жестким приземлением, но и за это почувствовал благодарность, за те секунды касания вечности. За терпение Светы, тех людей, что прозрачными силуэтами стояли за нами, над нами. Нам было хорошо вместе, право же — очень и очень приятно, когда вместе.

Марина увела Светлану устраиваться на ночлег. Надо мной навис незнакомец, представился сценаристом проекта «Ностальгия».

— Сергей велел обратиться к вам, — произнес он негромко, вполне соответственно настроению момента. — У вас есть какие-то замечания?

— Мне еще не удалось ознакомиться с текстами, — извинился я. — Только одно пожелание. Память о прошлом стремится стереть темные, злобные страницы, а светлое, радостное подчеркнуть, сделать максимально рельефным. Пусть наша ностальгия будет приятной.

— Понял, сделаем, — кивнул сценарист, исчезая.

Вакантное место на берегу залива рядом со мной заняла Маша.

— Я соскучилась, — призналась девушка. — Давно тебя не было видно в наших краях.

— Дела, — сухо бросил я. В который раз поймав себя на сохранении дистанции с милой девушкой.

— Ты и здесь не оставляешь нас, — прогудела баском вернувшаяся из сумрака Света.

— Не смущай Машу, — попросил я. — Она в отличие от некоторых с первого класса верна мне, нашей чистой детской дружбе.

— Что же, теперь придется с ней каждый день встречаться? — проворчала Света.

— Не хочешь, вычеркиваем, — пошутил я, процитировав расхожий анекдот нашей молодости.

— Давай не будем мешать мужчинам. Пойдем, Света, я тебя проведу по самым красивым уголкам Полуострова. — Маша взяла подругу за руку и повела по набережной.

Рядом присел Дима. От него пахнуло свежевыпитым спиртным.

— Да к тебе тут целая очередь из страждущих трудящих, — скрипучим голосом произнес друг. — Теперь-то могу общнуться?

— Скорей да, чем нет, — сказал я, предчувствуя неладное. — Этим томным вечером ты не производишь впечатление «страждущего».

— Да, выпил чуток! — Тряхнул головой Дима. — Но я к тебе не с предложением продолжить. Есть у меня двое товарищей для этих целей. Хочу со старым другом по душам поговорить.

— Послушай, Дим, нельзя же ссору с девчонкой выставлять трагедией вселенского масштаба.

— То была не ссора, а полный разрыв, а девчонка была невестой, — напомнил он. — Но дело не только в предательстве женщины, я обнаружил в душе черную бездну. И, кажется, я туда падаю. Без остановки. Я уж пытался работой себя загрузить по макушку. По утрам бегать принялся, как киношный герой-любовник. Выпивать стал почти каждый вечер, чтобы заснуть… Что делать, чувак?

— Ты же читал слова Спасителя о людях последних времен. Сам же мне цитировал. Как говорил один старый мудрый товарищ, могу одним успокоить — дальше будет только хуже.

— Ну, спасибо! Вот уж утешил, так утешил!

— Да я и не собирался… Помнишь, как мы наблюдали спасение утопающего? Первое, что делал спасатель, подплывая к жертве самомнения, — врезал пощечину. Чтобы остановить панику и не утонуть вместе. Только после отрезвляющего удара брал на буксир и тащил к берегу.

— Ты собираешься меня побить? — просипел друг, отодвигаясь на полкорпуса.

— Ну вот еще! Не волнуйся, скоро и без меня будет, кому бить, стрелять, взрывать. Напоминаю, разворачивается мировая война. Пока только разгораются местные конфликты, но в планах супостатов объединить их и разжечь мировой пожар, уничтожив половину, а лучше две трети человечества. Смотри сам — нам скучно, мы унылые и трусливые, ссора с глупенькой блудливой девочкой представляется нам трагедией; мы поголовно болеем хроническими болезнями! И вот приходит в наш дом война. Все эти мелочи жизни побоку. Болезни с эпидемиями отступают, парней призывного возраста у девчонок отнимают, их самих — санитарками в госпиталь или на фронт, полки магазинов пустеют, народ обезжиривается, приступает к вынужденному аскетизму. Главный лозунг — все для победы! Патриоты приходят на смену либералам и прочим извращенцам, которые мечутся, сбегают из страны, очищая атмосферу. И самое главное — народ наполняет храмы, учится молиться, кается, причащается — сплачивается духовно. Слышал поди пословицу: в окопах атеистов нет. Они первыми погибают, а верующих Бог оберегает для победы над всемирным злом. Что в итоге? Правильно — на карте мира остаются лишь две жизнеспособные империи — Святая Русь и апокалиптический Вавилон, «идеже и Господь наш распят». У нас — Царь, у них антихрист. Кстати, российская военная промышленность вовсю готовится к мировой войне, наша фирма — тоже, в части новейших технологий. И наша с тобой задача — активное участие в разработке, военном производстве и охране супертехнологии от супостатов.

— Самое интересное, — признался Дима, — слышал это много раз. Но!.. — поднял он перст указующий. — Сказанное в нужное время, под горячее настроение — это сильно! Сразу в душе просветлело. Спасибо, дружище!

— Обращайся, всегда помогу.

Часть 3

Часть 3

Глава 1. Скучаю по тебе

Подобно Диме, я позволил работе пленить себя. Вникал то в одну тему, то в другую, не понимая чего ради, ведь без меня всюду успешно обходились. Неужели и меня охватила эта неисцелимая страсть? В голове звучали слова из Кочетковской Баллады:

— Но если мне укрыться нечем От жалости неисцелимой, Но если мне укрыться нечем От холода и темноты?

И обнадеживающий ответ:

— За расставаньем будет встреча…

Будет, обязательно будет встреча, только какая и с кем? Нет, образ многолетней школьной влюбленности не пылал огнем как та струя света, исходящая из сердца, разливаясь по моей вселенной, уплывая вверх, в небесные бесконечные просторы. Разве может сравниться с таинственной пульсацией самодействующей молитвы что-либо земное. Влюбленность к девушке и любовь Божественная — несравнимы. Как бы ни было это печально, как ни может крошечная влюбленность сравниться с чем-то вечным, бесконечным и всеохватным, — бесконечность всегда поглотит конечное, даже то, что когда-то казалось огромной болью…

Впрочем, сходство с душевным состоянием Димы выразилось в моем случае в бессоннице. Спать, в обычном смысле слова, я перестал. Сознание уплывало из бодрости в прозрачные волны бессознательного. Сны тоже случались, но стали осязательными и полными тайн, а может и пророчеств. По привычке с детства, продолжал плыть по течению, позволяя нести меня от истока к устью, мимо зеленых берегов, под синим небом — и был спокоен до бесчувствия. Иногда перед рассветом мне приходилось собирать себя, распыленного на атомы по бескрайним ментальным просторам, в нечто цельное, и было всё это непонятно и вместе с тем нормально. Спроси меня, что со мной происходит, даже и объяснить не смогу, да и не хочу. Вот разве у Анны Андреевны подсмотрел:

Он награжден каким-то вечным детством,

Той щедростью и зоркостью светил,

И вся земля была его наследством,

А он ее со всеми разделил.

Ох, не я один такой!.. «Нас было много на челне» — этим и успокоился.

Наконец, пресытившись рабочей суетой, устав до искомого изнеможения, ощутил себя среди ночи в полной темноте, в ожидании света. Молитва по-прежнему пульсировала внутри, но струящегося света не было, что озадачило.

В обычном покое тишины произошло движение, ощутимое как предчувствие, как вздох перед звучанием слова.

— Только не пугайся, это я, твоя мама, — пахнуло в темноте порывом светлого ветерка.

— Ты пришла взять меня к себе? — спросил я, готовый ко всему.

— Нет, что ты, сынок, тебе еще жить и жить, — пахнуло на меня ароматным дыханием.

— Я могу тебя увидеть, мама?

— Если ты готов, то да.

Рядом со мной появилась склоненная к моему детскому изголовью мама, как давно в младенчестве, когда она приходила в мою спальню пожелать спокойной ночи. На щеке затеплилось нежное касание материнского поцелуя. Мои глаза оставались закрытыми, но я видел маму в светлом свободном одеянии. Протянул руку, чтобы коснуться ее щеки, она мягко перехватила запястье, прижав на миг к улыбающимся губам.

— Я скучаю по тебе, — признался я.

— Знаю, сынок, только прошу не печалиться обо мне. Там, где я сейчас, так хорошо, что и слов нет, чтобы описать красоту.

— В этом я не сомневался. А скучаю по материнской любви, обычной доброй земной любви. Этого не хватает. Холодно мне на земле…

— Понимаю, но ты ведь у меня взрослый сын. Ты знаешь, как необходимо терпеть и надеяться.

— Терпеть и надеяться, — повторил я с необычайным удовольствием. — Как красиво!

— Да, красиво и спасительно.

Произошло движение светлого ветерка. Мама присела на стул у моего изголовья, провела теплыми пальцами по лбу.

— Сынок, у меня к тебе просьба.

— Всё что угодно!

— Надо встретиться с моим дедушкой, отцом Феодором.

— Мне для этого нужно вернуться в пещеры монастыря?

— Нет, он сам тебя навестит. У него сейчас имеется такая возможность. Я прошу внимательно выслушать его и сделать, что он скажет.

— Ты пришла ко мне предупредить о встрече?

— Верно. И еще навестить, и еще успокоить насчет меня, и еще укрепить в терпении и надежде.

— Терпении и надежде, — повторил я, снова ощутив необычайное удовольствие от, казалось бы, простых слов.

— Мне пора, сынок, — мягко произнесла мама, коснувшись пальцами моей щеки, по которой, оказывается скатывалась на подушку слеза. — Не печалься, радуйся, верь, и всё будет хорошо, так как надо.

Растаял свет в ночи, за окном над черной кромкой деревьев зажглась малиновая лента восхода. Сначала робко, потом смелей запела птица, к ее сольной партии подключился птичий хор — и вот уже прохладный утренний туман вибрирует от восторженного крещендо. Наступил новый день, благословенный, полный надежд и радости.

Выскочил из коттеджа наружу. По берегу залива бежали Света с Машей — они были красивы, свежи и улыбались друг другу вполне по-дружески. Отступив от лидеров забега на «дистанцию одного линейного» летели как на крыльях еще двое, трое бегунов с замыкающим Димой, старательно преодолевающим последствия гиподинамии. Из динамика на бетонном столбе рванулась по-деловому бодрая песня:

Рассчитайся по порядку,

Снова солнцу, снова солнцу улыбнись.

Рассчитайся по порядку,

На зарядку, на зарядку становись.

Пристроился последним номером и я, но, пробежав метров двести, задохнулся и с разбегу с брызгами и воплем бросился в воду. Меня обожгла холодная вода, чтобы согреться, прибавил амплитуду размаха, прибавил скорости, выскочил на берег и, не обращая внимания на издевательские крики за спиной, запрыгал на месте, скандируя стих Бродского:

Есть мистика. Есть вера. Есть Господь. Есть разница меж них. И есть единство. Одним вредит, других спасает плоть. Неверье — слепота, а чаще — свинство. Бог смотрит вниз. А люди смотрят вверх. Однако интерес у всех различен. Бог органичен. Да. А человек? А человек, должно быть, ограничен.

Уже возвращаясь домой, вспомнил слова Бродского, столь возмутившие «прогрессивную богемную общественность»:

«Когда я там вставал с рассветом и рано утром, часов в шесть, шел за нарядом в правление, то понимал, что в этот же самый час по всей, что называется, великой земле русской происходит то же самое: народ идет на работу. И я по праву ощущал свою принадлежность к этому народу.»

Подмигнул его обновленному простым трудом образу. А за «Величие замысла», Иосиф Александрович, наше особое пролетарское гран-мерси! Это сильно! Это стильно!

Не вытираясь, хлопнулся на колени перед иконами, исполнив сорок размашистых поклонов. Слава Богу за всё! Хорошо! Так как надо!

Глава 2. Феодор Первый

Всегда удивлялся, откуда и когда моя ограниченная память сумела втянуть в себя такое непомерное количество великих святоотеческих слов и невеликих светских стихов, цитат, «афонаризмов». Вот и сейчас из мутных глубин вторичной памяти вспыхнула и принялась сверлить мозг строфа из Рождественского:

Ожидаю ночи, как расстрела. Я приговорен. Глаза пусты. Надеваю тихо и смиренно душную повязку темноты.

Подсознательно ожидал обещанного посещения, будучи уверенным, что время для этого таинственного происшествия будет связано с глубокой ночью. Но случилось всё неожиданно, как тот затяжной взрыв, что оглушил меня, потряс вырванные из мрака стены подземной галереи. Впереди и сзади подземного храма произошел обвал окаменевшего песчаника, закупорив меня в подземной камере смертника. На миг охватило ледяное отчаяние, но внезапно услышал мужские голоса, потом ослепил огонь спички, зажегший толстую архиерейскую свечу в потеках, уютно устроившуюся в каменной нише. Проморгался, покрутил головой, увидев наконец живых людей. Один в монашеском подряснике и бороде, как я понял отец Феодор, двое неизвестных — бритых, в одежде в стиле милитари, с поправкой на ретро-нотки в виде галифе, гимнастерки, хромовых сапог.

Почувствовав себя наблюдателем бессловесным, молча во все глаза смотрел, пытаясь запомнить все до мельчайших подробностей. Мои сокамерники поняли, что сильный взрыв обвалив стены туннеля, запер нас в небольшом помещении с ограниченным запасом воздуха.

— Ну что, братья возлюбленные, — бодро произнес монах. — Жить нам осталось минут десять. Предлагаю подготовиться к переходу в вечность.

— Какой я тебе брат, поп сумасшедший! — воскликнул тот, кто выглядел постарше. Другой, что моложе, сидел неподвижно в темном углу пещеры, зыркая недобро горящими по-кошачьи зелеными глазами.

— Слушай, брат, как тебя зовут?

— Петька…

— Послушай, пожалуйста, Петр, — произнес отец Феодор мягко. — Там, куда мы скоро отойдем, совсем не так, как тебе представляется.

— Ничего там нет! Тьма и разложение — всё!

— Представляю, какой сюрприз ожидает тебя, когда душенька покинет тело! Всё, что ты отрицал всю жизнь, предстанет тебе во всей страшной реальности — сверху судейский Престол Господа Иисуса, слева будет подпрыгивать черный страшный нечистый дух со списком твоих грехов длинной с километр, а справа будет плакать ангел Божий со списком твоих благих дел, числом трех-четырех.

— Откуда ты знаешь, поп! — зарыдал несчастный.

— Оттуда, куда много лет обращаю молитвы о таких, как ты. Да и был я там.

— Как это — был? Ты что умирал?

— Каждый день, когда каялся в грехах своих. Бог детям Своим умеет показывать наш посмертный суд. Да и то, что якобы «никто оттуда не возвращался» — вранье. Тысячи людей умирали, ходили по аду и раю, а потом возвращались оттуда и рассказывали. Христиане всю сознательную жизнь готовятся к этому самому страшному экзамену — суду Божиему. У нас остались считанные минуты, пока есть чем дышать. Предлагаю вам исповедать грехи. Сам Бог дал мне, священнику, право прощать и отпускать грехи. Давай, Петя, кайся!

На протяжении проповеди я наблюдал, как Петр из растерянного озлобленного человека превращался в испуганного мальчишку, который готов вцепиться в протянутую руку помощи, потому что больше некуда деваться, не на что надеяться.

— Убивал? — приступил к допросу отец Феодор. — Блудил? Воровал? Стариков и детей обижал?

— Нет, да, нет, да, — понуро отвечал Петр. Потом вдруг его прорвало, он зарыдал и стал признаваться в других грехах.

— Молодец, Петр, очень хорошо, — ободрял отчаянного священник. А тот вытирал рукавом слезы и понемногу разгибался, светлея лицом.

Молодой парень в углу так и сидел молча, с издевкой наблюдая за покаянием соседа. Он даже саркастически хмыкал, прожигал злыми глазками священника с Петром. Трижды он вперял ненавидящий взгляд в меня, хоть и был уверен в своей невидимости. Но этот злой человек меня видел.

Наконец, свеча последний раз вспыхнула на прощанье и наступила тьма. Я слышал тяжелое дыхание мучеников, потом хрип, потом звук падения одного тела, другого — и настала тишина. Ни меня, ни молодого злобного человека трагический исход не затронул. Что же я молчу, когда вопить нужно — и взмолился: «Господи милостивый, прими с миром дух новопреставленного иеромонаха Феодора и новопреставленного Петра!» Чем я увидел — чувственными очами или духовными — не знаю, только, взявшись за руки, по лучу света стали подниматься они вверх, к отверзшимся небесам. Слава Богу!

Кажется зажегся свет, весело заиграли электрические лампочки под сводами подземного храма. Мы стояли рядом, оглядываясь, готовые обняться — молодой отец Феодор и я прежний. На этот раз галерея выглядела совсем не так, как минуту — или сто лет — тому назад: арочные своды оштукатурены, покрашены в белый цвет, под нами матово поблескивали мраморные плиты, по стенам развешаны иконы, перед каждой — большой напольный подсвечник с горящими свечами.

— Ну вот теперь и поговорить можно, — сказал отец Феодор. — Я тебя не очень испугал нашим путешествием во времени?

— Вроде не очень, — спокойно ответил я. — Только!.. С Петром всё понятно — здорово вы его призвали к покаянию! Убедительно. А что за мутный дядька там еще был?

— По поводу этого «мутного» я к тебе и пришел. Давай присядем, и всё объясню. — Мы расположились на невесть откуда взявшихся стульях. — Понимаешь, этой истории много лет. Этот — не совсем человек. Таких называют по-разному: черный человек, темный двойник, преследователь, воплощенный в теле нечистый и так далее. Суть ты понял?

— Конечно, — кивнул я. — Читал о таких субъектах. А что, разве обязательно, чтобы такой был у христианина?

— До поры до времени он может себя не проявлять. Но стоит христианину выйти на какой-то серьезный уровень — как он тут как тут, «чего изволите». Ну ты-то Александр, положим, по молитвам пещерных монахов одарен самодействующим даром. Ты-то как раз защищен что тебе крепостной стеной. А вот родитель твой, да и те люди, которых дал тебе Господь в качестве подзащитных, — они как голые дети в пургу. По краю ходят.

— Ну с этим все понятно, — произнес я задумчиво. — Меня и мама предупреждала. А что еще? И при чем тут черный человек?

— Да вот при чем, — вздохнул он, погружаясь в молитву. Очнулся и продолжил: — Тебе родитель говорил поди, что во время крушения Союза он самых лучших специалистов вывел из-под удара и вернул в дело.

— Да, говорил, только в общих чертах. Отец пока не очень мне доверяет.

— Это пока! Но батюшка твой, дай ему Бог здравия, стареет, а передать дело всей жизни больше некому. А дело-то имеет огромное оборонное значение. Конечно, с твоим образованием, с твоим опытом — в два счета завалишь! Прости… Поэтому здесь твой дар и пригодится. Ну и мы с братцами-монасями в стороне не останемся. Так что, ничтоже сумняшеся, подключайся и начинай работать. Я понимаю, «генералы готовятся к прошлой войне», новая война будет на новейших технологиях, пробить броню чиновничьей тупости — это работа не на день-два, но как говорится «терпенье и труд все перетрут». А начни, сынок, с чистки своих рядов. Конечно, этот процесс очищения будет происходить по всей стране, сверху до низу. Но тебе предстоит удалить ту грязь, которую успел нагадить черный человек в коллективе твоего отца. Понимаешь, этот парень не так прост, как хотелось. У него за плечами столетия опыта. Он может оставаться в тени, вынуждая вредить других людей, на вид вполне благопристойных.

— А мне как его победить? — уныло спросил я.

— Самому никак! А с Божьей помощью, да с нашими молитвами — еще как! — Он улыбнулся ободряюще. — И еще, подсказка тебе от меня. У тебя работает мой потомок, я его, родимого, в трех поколениях воспитывал для особо важных дел. Так вот он тебе будет надежным помощником. Как понимаешь, такие мужи не лезут на трибуны, они сокрыты под покровом нищеты и скромности. Впрочем, ты его узнаешь сердцем. Надеюсь, имя его отгадаешь?

— Федор?

— Да! Ну всё, Александр, Бог тебе в помощь. И на прощанье — ничего не бойся, будь спокоен, держись Креста и веры — и что?..

— «Сим победиши»!

— Верно.

Глава 3. Чутьё от схимницы

Значит, найти черного человека, говоришь! Сам не знаешь как, говоришь… Ладно, пойдем логическим путем или, по-святоотечески — путем рассудительности, не зря же она почитается за высшую благодетель. Итак, что мы имеем? В сей миг сызнову прогудел басом Пастернак:

Имелась ночь. Имелось губ Дрожание. На веках висли Брильянты, хмурясь. Дождь в мозгу Шумел, не отдаваясь мыслью.

Надо будет узнать, эти залёты в голову извне только у меня или есть еще жертвы. А пока буду считать предстартовым искушением. В внезапно вспомнил, где видел это «губ дрожанье» — у отца родного перед расставанием. Поехал к нему. Марина встретила меня вежливой улыбкой, провела к отцу. Он в последнее время все больше заседает в каминном зале. Вот и на этот раз полулежит в кресле, глядя на всполохи пламени на поленьях.

— Как помру, не вздумайте меня в крематории сжигать, — проворчал мой старик. — В землю! Только в землю! Я, кстати, купил землю на Востряковском. Проследи, сынок, а то знаешь, мозги у всех будут в растопырку!..

— Не волнуйся, пап, я прослежу, — шепнул ему на ухо, приобняв за исхудавшие плечи. — Прости, но я к тебе по делу.

— …И на Маринку не косись аки инквизитор! Она мне не жена, а помощница, понял! Это мама твоя Марину воспитала и сюда приготовила. — Он круто развернулся, скривился, схватившись за сердце. — И чтобы тебя совсем с ней примирить, вот тебе «самая крутая инфа» — она приводила священника. Он меня исповедал и причастил. Вот так!

— Да я Марине за это памятник из бронзы отолью! Ничего себе, удивили — и ты и она. Но это очень хорошая новость. Знаешь, мама просила с тобой на религиозные темы не говорить.

— И правильно просила! — Взмахнул он кулаком. — А то я бы вас обоих вот этим… приложил. Но, вишь ли, как обернулось! И я, и все мои друзья-товарищи, поняли наконец, что нас обманули! Понимаешь, в душу нам плюнули, эти, прости, Господи, постовые Октября! Ну хорошо, сумели предвидеть и вовремя создали собственную систему защиты. А то бы и мы по миру пошли… А так хоть чем-то стране помогаем, в меру сил.

— Я к тебе, собственно, по этому поводу, — сказал я, встал и зашагал по залу. — Мама как раз всё так устроила, чтобы предупредить через своего деда нас с тобой. Если коротко, у нас работает предатель! И мне необходимо его выявить.

— Бесполезно! — Махнул он рукой. — В настоящее время нам известно, кто предает, кому и за сколько. Они у нас на контроле. За каждым организована круглосуточная слежка и прослушка.

— Однако же попытку продажи микрочипа вам не удалось пресечь.

— Как не удалось! Мне доложили, что наш работник перехватил инициативу и вернул чип в лабораторию. Кстати, твоя Света этим занималась.

— Да и мне удалось поучаствовать. Только я не про этот единичный случай. Это система, понимаешь, и ее надо разрушить.

— Видишь ли, сынок, — устало произнес отец, растирая грудь у сердца. — Эта система, как ты говоришь, — лишь часть общей системы предательства. Когда всё на продажу, когда не совесть, а доллар — всему голова, тут уж ничего не поделаешь. Еще раз говорю — нас всех обманули! И до сих пор обманывают! Осталось лишь, самим уберечься и как-то дожить до лучших времен. А что, у тебя есть какие-то мысли на этот счет?

— Есть, отец! Во-первых, твою деятельность по защите государственной тайны необходимо продолжить и усилить. А во-вторых, позволь мне с духовной точки зрения кое-что сделать.

— Ну как можно помешать такому важному делу. Бери людей, сколько нужно, подключай технические возможности — и вперед! Только, насколько возможно, держи меня в курсе. Я тебе в этом деле первый помощник.

Обняв отца, попрощался и вышел наружу. Марина подняла на меня чуть испуганный взгляд — она по-прежнему меня сторонилась. Чтобы успокоить отцовскую помощницу, подошел, взглянул ей в лицо и произнес предельно мягко и как мог искренно:

— Марина, большое тебе спасибо за отца! Ты просто молодец!

— Не за что, — произнесла она растерянно, потупив глаза. — Я думала, опять на меня косо будете смотреть. Будто я…

— Нет-нет, папа все объяснил и про ваши отношения, и про маму, так что всё нормально. Еще раз тебе большое спасибо!

Так, следующим на очереди Федя. Это имя в последнее меня преследует меня как добрый ангел. Священномученик сказал: «Сердцем его узнаешь». Только нет времени носиться с сердцем, примериваясь к личному составу. Решил навестить Чапая, кажется, у нас с ним наметились доверительные отношения.

Василий Иванович сидел в кабинете, взявшись за голову.

— О чем переживаешь, служивый? — сказал я, пожимая мозолистую руку.

— Да вот, рапорт пишу по поводу нашего происшествия, — кивнул он на кипу смятой бумаги. — Не могу взять в толк, каким образом изложить так, чтобы культурно.

— Не нужен рапорт! Я только что от отца. Он обо всем знает. — Чапай облегченно выдохнул, сбросив смятую бумагу в корзину. — А с этого дня мы с тобой приступаем к новой фазе операции под условным названием: «Постовой».

— Та-а-ак, что от меня требуется? — сказал он решительно, закатав рукава белой рубашки.

— Для начала, приготовь перечень сотрудников с именем Федор.

Он активизировал компьютер, открыл папку «Отдел кадров» и в поисковой строке набрал имя Федор. Я-то думал, будет не менее сотни имен, а получил лишь три. Не очень-то популярное имечко, оно и хорошо. Двое оказались старше пятидесяти, а вот третий — мой ровесник. С него и начну. Поблагодарил Чапая, заверил в продолжении сотрудничества и вышел в коридор, в поиске комнаты вахтеров. Пока шагал по коридору, подумал, что именно там и должен трудиться человек, имеющий возможность наблюдать за сотрудниками. По случаю, вахтер сидел у мониторов один.

— Ты Федор? — спросил я.

— Да, Александр Константинович, меня зовут Федор Иванович.

— Слушай, в последнее время в моей жизни появилось много людей с твоим именем. Чтобы как-то тебя выделить, давай назовем тебя по отчеству — Иваныч.

— Я не против. А вас как называть?

— Как все — или никак, или полным именем, или гражданин начальник. И давай на «ты».

Улыбнулся. Пока с ним знакомился, он умудрялся не отрываться от четырех мониторов, бросая в мою сторону секундные взоры. Серьезный парень! Прислушался к сердцу, как велел отец Феодор, услышал оттуда нечто вроде одобрения, крестик качнулся, мягко кольнув кожу. Будем считать, идентификация состоялась.

— А где остальные? — Показал я на пустующие два стула.

— У одного теща из деревни приехала, другой поехал ее на машине встречать. Сам понимаешь, это святое.

— Уволю, — пошутил я.

— Ну что ты, Александр, — он бросил на меня мимолетный взгляд. — Ребята знают, когда я на месте, у нас тут мышь не проскочит, муха не пролетит.

— Ладно, сдашь смену, заходи ко мне. Разговор есть.

У себя на столе обнаружил папки с дисками — на титуле фломастером надпись «Ностальгия». Полистал, посмотрел ролики — всё еще очень сыро, но основное направление выбрано верно и негатива, столь распространенного сейчас, почти не нашел. Пока знакомился с синопсисом, вспомнил, что хотел предложить Сергею. Записал в планинге слово «итог» и отвлёкся — ко мне зашел Федор.

— Что так быстро? Тебе же еще полтора часа в мониторы пялиться.

— А ребята тещу встретили, довезли, накормили и спать уложили. Вернулись в работу. Так что можем говорить.

— Хорошо, Иваныч, — начал я размышления вслух. — Мне твой предок сумел «дозвониться». Он предупредил меня о необходимости усиления охраны гостайны…

— Отец Феодор успел меня предупредить, — спокойно произнес он, как о чем-то рядовом, а ведь мистическое общение с «тем светом» — чудо. — И велел тебе помогать.

— Это безусловно упрощает мою задачу, — улыбнулся я. — Так что давай сходу: у тебя есть идеи?

— Есть, — кивнул Федор, доставая из кармана книгу. Открыл на закладке и смущенно произнес: — Прочти сам, а то у меня того… слезы начнутся. Не могу просто так читать.

Повернул к себе обложку: «монах Меркурий. В горах Кавказа (Записки современного пустынника)». Когда я читал эту книгу, автор назван не был, он только предполагался в предисловии. Открыл на закладке, прочел:

«Монахини задавали ей вопрос за вопросом. Спрашивали, почему она так легко одета и где ее теплая одежда? Пустынница ответила, что оставила все в Сухуми, на квартире хозяйки, к которой имелось у нее рекомендательное письмо. Но потом, в силу обстоятельств, так и не смогла забрать и принести в пустынь.

— А как же ты обошлась без теплой одежды зимой?

— В дровянике той кельи, где я живу, остался большой запас сухих дров. Я топила печь и никуда не выходила из кельи. Вот так и перезимовала…

— А что же ты ела?

— Когда пошла к вам сюда, взяла с собой семь килограммов нечищеного ячменя, который купила в городском ларьке коопторга. Этим ячменем и питалась. Поджарю его на печке, разотру ладонями, отставшую от зерен мякину сдуну, а зерна съем.

— Лицо у тебя не истощенное, — заметила одна из присутствующих, — только очень бледное.

— Это оттого, что оно опухло. — Отшельница надавила пальцем на щеку, образовалась глубокая ямочка и долго не выравнивалась. Сестры, увидев это, исполнились глубокого сострадания и невольно замолчали.

После минутной паузы брат решил задать молодой монахине несколько вопросов. Направление беседы изменилось. В руках у гостьи не было четок, и он спросил ее об этом. Она ответила, что в четках не нуждается.

— А как же ты, матушка, без четок исполняешь свое молитвенное правило?

— Я руководствуюсь требованием: «непрестанно молитесь».

— И тебе это удается? — с нескрываемым удивлением спросил инок. Помолчав, гостья ответила:

— Удается, с помощью Божией.

После этого откровенного ответа его охватило желание осведомиться о степени ее иноческого преуспеяния.

— А ночью, во время сна, чувствуешь ли бодрствование своего сердца?

— Да, чувствую.

— А сколько ты спишь?

— Не больше трех часов.

— И в течение этого времени ощущаешь сокровенное действие сердечной молитвы?

— Да я вроде бы и сплю, а вроде бы и не сплю, только все время слышу в себе, что молитва не прекращается.

— А вот теперь, во время нашего разговора, слышишь ли ее в себе?

— Да, да, слышу, — сказала подвижница, а потом с некоторым недоумением добавила: — Ну, как у вас, так и у меня. Я ведь догадываюсь, что вы задаете мне эти вопросы, исходя из собственного опыта…

Он ничего не ответил ей на это замечание. Нечего было и сказать из-за своего духовного убожества.

Брата весьма удивило еще одно важное обстоятельство: когда монахиня зашла в келью, он не заметил у нее ни малейших признаков озноба. Однако беседа продолжалась:

— Чувствуешь ли ты теплоту в сердце?

— Да, есть.

— Хотелось бы еще знать, матушка, прорываются ли в твое сознание хульные помыслы?

— Каким-то неизъяснимым внутренним чутьем я осознаю их приближение, когда они останавливаются как бы над моим ухом. Но мерзкого сквернословия не слышу, только ощущаю их присутствие. Через некоторое время они отходят. Я их не только не принимаю, но даже не слышу.»

У меня самого, признаться, глаза наполнились влагой. Эта схимница — какой-то ангел во плоти. И говорит о своем подвиге так просто, будто о чем-то обыденном. Еще раз пробежал глазами последний абзац — и тут до меня дошло! Вот, что касается нас обоих: «внутренним чутьем я осознаю их приближение, когда они останавливаются как бы над моим ухом». Прочел вслух, поднял глаза на Федора.

— Ты предлагаешь, «внутренним чутьем» вести расследование?

— Именно! Заметил нечто общее у нас троих — у схимницы, у тебя, и у меня — имеется дар самодействующей молитвы. Это же подобно камертону в музыке, или эталону в системе мер и весов! Или если хочешь, внутренний детектор лжи.

— Только одно «но» — у той девочки дар выстраданный, а у нас?

— И у схимницы, и у нас — дар! Ведь ее вера — тоже дар Божий. А мы получили дар от священномученика Феодора и от мучеников, убитых в пещерах монастыря. Мы как бы стоим на плечах святых и смотрим на наше время с высоты их подвига. А сами-то мы, конечно, как там написано «духовное убожество».

— Ну что же, давай начнем, — предложил я. — У тебя, может, и наработки уже есть?

— Есть. — Федор достал из кармана флешку, вставил ее в гнездо моего компа. — Это выборка из записей последнего месяца.

— Да тут у тебя сотни людей, как же определить кто есть кто? Это же толпа!

— Предлагаю попробовать такой вариант, — сказал Федя. — У Сергея имеется целое исследование насчет практического применения эмпатии. Мы с тобой определяем образ предателя, на чем его подловили, чем купили, запугали. Опускаем этот порочный образ в Иисусову молитву, будто в реку и начнем ловлю. Где-то так…

— Хорошо, — кивнул я, — давай ты у себя, я у себя, потом объединим усилия, вроде молитвы по сговору и поглядим, что получится на выходе. Всё, Иваныч, давай! Благодарю за службу!

Глава 4. Вектор духовности

Настроившись на одну волну с Иванычем, я осознал, что у него наметился простой — понял по отсутствию «производственного шума» в голове партнера. Впрочем, в моей голове также зияла пустота. И если бы не спасительная молитвенная пульсация в сердце, настроение у меня совсем бы опустилось ниже ватерлинии. Тупо смотрел на дверь и ждал.

Свершилось — ко мне заглянул Дима. В районе правого полушария сверкнула мысль, которая как известно бессмертна… Та-а-а-ак.

— Дим, как говорят нынешние воротилы ментала, — улыбнулся, на всякий случай, — есть тема.

— Поясни, — с готовностью произнес наш классный гений.

— Вот, глянь на этот хаос, — протянул я флешку. — Уверен, кроме броуновского движения человеческих частиц, ты обнаружишь систему. Что мне нужно? — Покрутил пальцем у виска. — Требуется вычислить, к кому эти люди обращались реже всего.

— Не путаешь? Реже, не чаще? — удивился Дима.

— Нет, не путаю. Работаем!

Получив задание, он выскочил из комнаты, хлопнув дверью.

В наступившей тишине прозвучало слово «Исход». Набросал на листе бумаги три строчки, которые вместили суть жизни человека. К Сергею решил сходить сам. Его команда заседала в огромной студии. Здесь было всё, что нужно и не очень в работе: столы, чертежные доски, мольберты, компьютеры, реквизит, камеры, костюмы и еще много чего, не вполне понятного в практическом смысле. Стоило мне войти, головы присутствующих повернулись в мою сторону. А вот это не обязательно.

— Работаем, господа! На нас с Сергеем внимания не обращайте.

Протянул свой листок генератору творческих идей. Он пробежал глазами по строчкам, вздохнул и тихо произнес:

— Я так понимаю, это предполагаемый финал нашего шоу? Мы же вот этим, — он потряс листочком, — половину зрителей доведем до инфаркта, а половина, не досмотрев до середины, сбежит. Кстати, вместе со своими деньгами. Спонсоры наши сбегут, — пояснил он, как ребенку.

— Значит, твоей задачей будет такой вариант, чтобы не сбежал никто. Наоборот — пришли свежие, да еще с собой толпы трудящих привели. С тугими кошельками в протянутых трудовых руках.

— Так для этих целей, босс, нужен гений! — воскликнул Сергей, взлохматив шевелюру.

— Потому и пришел сюда, а не на Мосфильм, — успокоил его, легонько хлопнув по плечу.

— Вы нас, по-моему, переоцениваете, — рассеянно произнес он. Глаза его забегали, в голове началась схватка идей.

Не удержавшись на своих местах, к нам подоспели четверо таких же взлохмаченных парней и одна девушка, с классическим каре на аккуратной головке. Они, расталкивая друг друга, потянулись к моей бумажке. Раздались долгожданные восклицания:

— Ты что, Серый, да мы тут такого наворотим, — размечтался вслух шустрый паренек. — Кинг с Хичкоком и Спилбергом в сторонке будут нервно курить в нашей курилке.

— Да это же классика триллера, только наоборот! — воскликнул тот самый сценарист, что подходил ко мне на берегу залива. — Это надо брать!

— Придется просить дополнительное финансирование, — вздохнул мужчина в очках.

— Да брось ты, налей кофейку покрепче, я вам на своем компе такой драйв через два-три дня выдам — закачаетесь! Хочешь, в двухмерном, хочешь в трехмерном варианте! — размахивал руками самый юный парнишка, который откликался на «ник» Яхакер.

— Правда-правда, коллеги, тут есть, где развернуться, — прошелестела дева в каре.

— От меня еще одна подсказка, — вставил я не без труда словечко. — В халливудах своих зрителей всё больше в ад отправляют. Видимо, это им привычней. Помните, классическое прощание, вроде «встретимся в аду, там будет весело!» Ага, так весело, как барану на вертеле! Мы же должны, слегка пройтись по аду — это у вас получится легко! — а основной упор сделать на красотах рая. — Достал из кармана пиджака диск, протянул Сергею. — Вот вам, как говорится чисто случайно «рояль в кустах». Здесь записаны свидетельства восьмерых счастливчиков, которые путешествовали по аду и раю. И, заметьте, они вернулись в свое обычное состояние и подробно всё описали. И еще прошу отметить — их «показания» во многом совпадают. Остается этот материал подать так, как вы умеете — сочно, стереоскопично, объемно и под хорошее музыкальное оформление.

Народ потер ладошки, возбудился в должной мере, зашушукал, толкая друг друга в бок. Сергей взмахнул рукой — за работу! — и турбо-творцы рассредоточились по столам. Работа закипела. Какие люди, Паша, начальник отдела кадров вытер слезу, сплошное золото высшей пробы! Кстати, Сергей, это еще не все мои идеи, так что не расслабляйся, — подумал, а может и вслух сказал я, или кто-то изнутри.

Следующей пациенткой оказалась Света. Она сидела в моем блиндаже — отставить! — кабинете, пролистывая книги у себя на коленях. Она какая-то вся заграничная, сказал отец Феодор. Да нет, отче, вся с ног до головы наша, местная. Вон как сидит, скромно поджав под себя ноги, а не нога-на-ногу, и юбочку длинную выбрала, и поглядывает на меня, вошедшего, кроткой овечкой. Что-то видимо, нашу девушку-красавицу зацепило в книгах, значит живая она и душой и духом, чувствами и разумом. Как сказал в «Большой перемене» 1973-го невесте Крамаров: «Первым у нас будет мальчик!» Так, о чем она там?

— И как ты отличаешь книги вредные от полезных? Я пробовала применить метод оптимизации твоего Критика, и знаешь, мало в чем преуспела.

— Если совсем четко, то вот тебе выдержка из жития священномученика Киприана, который, между прочим, напрямую общался с князем тьмы. — Я открыл закладку и прочел вслух:

«…Сам князь тьмы продемонстрировал огромное количество нечисти, предоставив великому колдуну свое войско ему в услужение. Власть и сила волхвования вскружила Киприану голову. Ему казалось, что он сможет все на этой грешной земле. Но Господь посрамил его при встрече с хрупкой девушкой Иустиной, над которой никакая власть тьмы, никакие чары не имели силы. Потеряв терпение, он призвал самого князя тьмы, и тот оказался бессилен.

– Почему? Почему ты не можешь ничего сделать с ней?

– Она произносит имя Распятого.

– И что? Одно только имя – и ты бессилен?! И все твое войско?!

– Да, – признался князь, имевший, казалось бы, власть над всем человечеством».

Девушка тихо молилась, предав себя Всевышнему, шепча кротко молитву Господу. «Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную». А посрамленный Киприан сжег все свои оккультные книги и бежал в монастырь.»

— Это что, Имя Иисуса Христа вот так радикально действует на силы зла? — округлила глаза Света.

— Именно так, радикально! — кивнул я. — Отсюда вывод: если даже очень хороший человек… или в очень интересной умной талантливой книге, фильме, сериале — нет призывания Имени Спасителя, будь осторожна, как минимум, а лучше выставь молитвенный щит между собой и субъектом.

— Кстати, «Субъект» Андрея Но — очень талантливая и сильная вещь! — постучала она по книгам на коленях. Подняла вытаращенные глаза и прошептала: — Что, и она!? Тоже оттуда? — ткнула пальцем в пол.

— Безусловно! Разве не заметила Лекторшу, которая издевалась над верующей девушкой? Автор, как у них водится, вполне сочувствовал старой ведьме, а не юной христианке. Но книга на самом деле талантлива, что только усугубляет вину автора. И такого добра сейчас — навалом!

— Что же читать? — потерянно спросила девушка.

— Евангелие, Апостол, Ветхий завет, жития святых — каждый день. Молитвослов — по нему молиться, тоже каждый день. Тогда, укрепившись духовно, сможешь читать и смотреть светскую таланливую муть почти безопасно.

— Все-таки почти?..

— Не забывай про исповедь, — напомнил я. — Как бы мы не соблюдали чистоту тела, нам необходимо периодически мыться водой с мылом. Так и исповедь — не зря ее называют «баней пакибытия», то есть средством очищения души для вечности. Как почувствуешь уколы совести, как ощутишь грязь в душе — беги в храм, исповедуйся — выйдешь оттуда чистенькой аки младенец. Кстати, часто вспоминаю тебя маленькой девочкой, я в тебя влюбился еще в детском саду, ты была таким ангелочком глазастеньким! Так что вот тебе главная цель — вернуться в прежнее ангельское состояние. У тебя всё есть для этого.

— Скажи, какие мы счастливые, что в Церковь пришли… приползли! — вспыхнула она очами.

— Кстати, Светлана, — сказал я серьезно, — имей в виду, у тебя сейчас самое счастливое время — неофитство. Это года три, четыре от начала воцерковления. Используй его как можно эффективней — и чудеса посыплются на тебя, как из рога изобилия. Вот увидишь.

— Ты сегодня ел что-нибудь?

— Не помню.

— Нельзя так! — возмутилась заботливая девушка. — Испортишь желудок, мне потом всю жизнь с тобой на диете сидеть. Вставай, пойдем в твой ресторан. У меня, кстати, еще вопрос к тебе имеется, очень личный.

На улице светило солнышко. Как всегда в таких случаях, мы оглянулись на задраенные окна нашей конторы, глубоко вдохнули запах листвы, цветов на клумбе и мысленно укорили себя за отрыв от природы в сторону мало-экологичной цивилизации. Впрочем, если честно, на улице, где по дорогам плыли стада автомобилей, воздух был тоже далеко не лесной.

— Кстати, вспомнил тех чудесных старичков, с которыми общался на книжных развалах. Они сплошь старожилы, им лет по восемьдесят и поболе, и всю жизнь проводят в центре города, а дач не имеют, ввиду классической нищеты. И вот, что подумал: интенсивная умственная деятельность при полной безалаберности в питании — залог долголетия.

— Да и наши с тобой отцы — еще те живчики! На ладан дышат, а все молодых жен меняют как перчатки.

Чтобы перебраться на другую сторону улицы, мы спустились в подземный переход. Несколько человек полукругом обступили белокурую девочку, играющую на гитаре. Я прислушался к словам, узнал довольно известную песню Саймона и Гарфункеля «Звуки тишины». Помнится, пытался перевести слова, но вконец запутался и решил просто погрузиться в плавное течение потока света, получив кроме удовольствия немало ассоциаций. Вот когда пожалел, что в свое время забросил юношеское увлечение поэзией. Интересно, подумал я, слушая девочку, как сейчас прозвучат таинственные слова, учитывая, что источник юношеского стихотворного вдохновения в настоящее время стоит рядом, толкая локтем в бок. Света между тем шепотом переводила слова с английского на человеческий:

…видение в моей голове …остается звуками тишины.

Во сне я гулял один, по узким улицам, при свете уличного фонаря …мои глаза освещены вспышкой света, ночь раскололась, и свет коснулся звуков тишины.

При свете я увидел тысячи людей. Они говорили без слов, Они слышали без слуха, Они сочиняли песни, которые никто не услышит, И никто не мог помешать тишине.

Люди поклонялись

выдуманным неоновым богам,

как вдруг вспыхнули слова пророков

на стенах метро и в домах

и шепотом прозвучали в тишине.

Понятно, авторы по традиции напустили тумана, но хотя бы светлого, да и пророков, кажется, читали. В это время я смотрел на белокурую девочку лет двенадцати, на тонкие пальцы, перебирающие гитарные струны, слушал тихий мелодичный голосок, пытаясь вспомнить юношеские впечатления от песни. Как и раньше, звуки слов погружали в приятную волну света, которая вливалась в поток таинственной сияющей из сердца простенькой, но такой сильной Иисусовой молитвы.

— Это похоже на то, что ты получил в подземелье? — спросила Света на ухо.

— Весьма отдаленно, — нехотя ответил я. — Но да, сходство есть, примерно, как у ручейка с океаном.

— Ну это поняа-а-а-атно, — пропела она своим чарующим сопрано и потащила меня на выход из перехода. Даме очень хотелось есть. — А девочка чудесная! Такая вся нездешняя, такая инопланетянка…

— Этточно, учитывая, что чехол для гитары у ее ног закрыт, значит деньги не собирает. Кстати, гитара фирмы Мартин в ручках девочки стоит около полмиллиона баксов.

— Да и свитерок со штанишками на блондиночке из последней коллекции Брунелло Чочинелли. Тоже, знаешь ли, не с Черкизона.

— Значит, твой вариант, разве только с поправкой на вектор духовности.

Ответом был тычок острым локотком в бок. Что за дурная привычка…

В ресторане, который Света упорно называла моим, не успели устроиться на мягких сиденьях, перед нами сразу выстроилась кулинарная композиция из комплексных блюд. С хрустом смели зеленый салат, вычерпали томатный суп и откинулись на спинку стульев. Света привычно сунула руку в сумочку, включила глушитель и только после этого приступила к беседе.

— Так вот, Александр Константинович!..

— …Долго упражнялась?

— Да нет, всего-то лет десять. — Она снова вздернула свой удивительный палец, привлекая мое внимание. — Мой вопрос: вы там в конторе взялись шпионов ловить — и это понятно, — неясно только, почему твой Чапай приказал с моим отцом держать ухо востро и ничего такого ему не сообщать. Вы там часом не свихнулись на почве подозрительности?

— Недавно мы с моим отцом как раз говорили на эту тему. У него на стене висит картина с мужчиной, у которого семь ножей торчат из спины. Папа указал на этот шедевр и велел никому не доверять.

— Но ведь наши отцы всю жизнь вместе, они же знают друг друга как облупленных.

— Главным аргументом отец выставил то, что сейчас любого можно купить за доллары. Знаешь, как говорят супостаты: если нельзя купить за большие деньги, то всегда можно купить за очень большие деньги. Это такое всеобщее помешательство. Так что прав Чапай! Будь осторожна.

— Как-то печально всё это, не находишь? — угрюмо проворчала она.

— Напомню тебе из Апостола: «Знай же, что в последние дни наступят времена тяжкие. Ибо люди будут самолюбивы, сребролюбивы, горды, надменны, злоречивы, родителям непокорны, неблагодарны, нечестивы, недружелюбны, непримирительны, клеветники, невоздержны, жестоки, не любящие добра, предатели, наглы, напыщенны, более сластолюбивы, нежели боголюбивы, имеющие вид благочестия, силы же его отрекшиеся. Таковых удаляйся. (2Тим.3)» — На этот раз пришла моя очередь поднять перст. — Так что, как видишь, всё научно обоснованно и даже логично. А что касается печали и радости — как сказал один друг на похоронах девяностолетней бабушки — это всё лирика.

— Тогда вопрос под десерт, — сказала Света, отрезая кусочек орехового рулета. — Не могу не признаться, мне очень понравились твои книги. «Александрийский квартет», «Блокада», «Субъект» — вот эти. А уж про «Зеленые берега» Геннадия Алексеева — просто молчу — один восторг! Скажи честно, ты предложил их прочесть в качестве теста на эмоциональную зрелость? …Или где?

— Скорей для практической пользы. Ты еще не забыла о нашем проекте «Ностальгия»? Так вот я хочу, чтобы ты привнесла в проект ту мощную харизму, что понравилась в тех книгах. …Только, учитывая…

— …Измененный вектор духовности. Да? Слушай, это здорово! А как мне подключиться к проекту? Там, наверняка, такие гении фурычат…

— Да уж, ребятки не из простых, — согласился я. — Но только не надо преувеличивать уровень их таланта. Эти ребята даже менее просвещены и воцерковлены, чем ты. Зато у неофитов — сила молитвы как у преподобных. За твоими плечами такая сила! — И после паузы: — Набросай текст, основанный на своих воспоминаниях, на нашей новейшей истории. Нашпигуй туда харизмы с менталом, как ты умеешь. Покажешь мне, я одобрю — и к Сергею, к его сценаристам. Удиви гениев!

Глава 5. По вдохновению

Интересными, порой простыми путями, мы приходим к главным идеям, направляющим нашу судьбу на прямой путь истины. Скажет ли кто-то умную красивую мысль, посоветует прочесть книгу или посмотреть фильм — и вот в нашем сознании выстраивается идея, а цепочка событий — выстилает дорогу к свету.

Приходит ко мне Света и с порога заявляет:

— Какая же я была тупая курица, что не слушала тебя раньше! Ты в моей непутевой судьбинушке сделал то, что Александр Македонский для своей цивилизации, что наши цари с тем же именем — для России.

— Что тебя так взволновало? — спрашиваю, наблюдая эмоциональный всплеск подруги.

— Помнишь из Высоцкого?

Если, путь прорубая отцовским мечом,

Ты соленые слезы на ус намотал,

Если в жарком бою испытал, что почем, —

Значит, нужные книги ты в детстве читал!

— Как такое забудешь, конечно помню.

— Так вот присоветовал ты мне книжки почитать, да свозил куда надо, да пару-тройку слов сказал в нужное время и в нужном месте — и я другая! Понимаешь?

— Больше догадываюсь…

— Ну правда еще посадил писать текст для «Ностальгии» — тут как раз и выстроилось в елочку. Мысль, понимаешь! Пришла… Да не одна, а как потекла целая река, думала, утону. Вот уж не подозревала, что в таком ограниченном объеме, — она обхватила голову ладонями, — может вместиться такое «планов громадье». Не помнишь, откуда это?

— Из Маяковского, — напомнил я. — Поэма «Хорошо!», в школе проходили. Не отвлекайся ты, прямо заинтересовала. Какая идея? О чем?

— Да вот же — самое главное, самое интересное в нашей жизни происходит под воздействием вдохновения! А вдохновение — это же от Духа Святого! Верно?

— Верно, — подтвердил я. — А что тебя так возбудило? Ты аж горишь вся, как свеча…

— Так это и возбудило — вдохновение! Как бы тебе культурно объяснить… Как оно меня накрыло — вдохновение — мне жить стало интересно! Здорово, понимаешь, вкусно, вникаешь? Жизнь наполнилась смыслом! Такого раньше не было, а тут… Видишь ли, меня больше всего угнетала неуверенность в своей правоте. Сидишь, бывало, в растрепанных чувствах, в голове — хаос, в душе — слякоть. А теперь, благодаря тебе, жизнь, как говорится, приобретает очертания.

— И всё-таки, Света, что тебя так взбаламутило? Ты сама не своя — глаза горят, руки дрожат, на лбу пот выступил.

— Пустое! — отмахнулась она. — Просто, книги твои, слова твои — они подарили надежду. И еще вот что — идею, за которую и умереть не страшно. И настроение хорошее. Короче, спасибо тебе. Пойду я, наверное. Да? — Девушка взглянула на меня в надежде, что я остановлю.

— Да погоди ты! — Одернул ее, она села. — Я так ничего и не понял. Как в том анекдоте: а вот это и есть диалектика.

— Что тут понимать — хорошо мне и всё тут. Можно сказать, счастлива. — Ну разве еще это — я люблю тебя и до смерти буду служить тебе и защищать. В твоих книгах это красной строкой проходит.

— Дашь почитать, что написала?

Она протянула распечатку на двух листах и… сбежала. Детский сад, проворчал я и принялся читать. Честно сказать, так увлекся, что перечитал дважды, трижды… Да, Света, это сильно! Немедленно отдать сценаристам. Мне показалось, от обычных листов формата А4 исходит свет. Она смогла! Светке удалось поймать искру, зажечь пламя и расписать его огненными строчками по бумаге. Удивительно, мне и самому захотелось пожить в том мире, который создала ее память, фантазия и мечты. Да моя девушка-красавица талантлива, а еще она добрая, светлая, любящая девочка-девушка-женщина в одном лице. И вселенная её мне нравится, и пожить там хочется, вместе с ней, конечно. Чтобы «по горячим следам», так сказать, выразить своё «ах!», набрал номер ее телефона. Ответом мне была серия ноющих гудков. Ладно, скромница, успеется, пусть «ахи» будут чуть позже. …Раз уж нам жить долго и счастливо. В нашем прекрасном мире. Так что, Светик, «первым у нас будет мальчик!»

Раз пошла такая стремнина, значит, случится еще нечто! И оно случилось. Позвонила Марина, кротко попросила приехать к отцу на дачу. Поехал весь предчувствии чего-то грандиозного…

Отец меня информировал, он меня предупреждал — и в этих словах я впоследствии обнаружил столько отцовской любви, о наличии которой даже не подозревал. В его любви переплелись как ленты бича патриотизм, благодарность маме, поддержка сына и вера в Бога — когда всё это вместе, в одном кулаке — это превращается в могучую силу, приносящую победу на всех флангах нашей жизни.

Отец заметно слабел, все чаще требовал отдыха, накапливая сил, но некая сакральная сила направляла его мысль, волю, и — да! — любовь.

То, что он рассказал, выпадало из контекста обычной логики.

— Знаешь, сынок, а ведь мы должны быть благодарными нашему военно-политическому руководству за его непопулярную реформу. Именно тогда, в нулевые, была разрушена армия устаревшего типа и на ее руинах восстановлена новая, соответствующая подготовке к современной войне, где новейшие технологии обеспечили нам рывок, позволивший опередить запад на много лет. По сути, мы этой реформе обязаны тем, что до сих пор живы сами и жива наша страна.

Пока все кому ни лень вопили о крушении армии, мы по чертежам семидесятых годов, можно сказать на коленке, в гаражах и сараях — под покровом строжайшей секретности — разрабатывали новейшие системы, которыми сейчас гордимся и сдерживаем лютую ненависть запада, желающего лишь одного — нашего физического уничтожения. Помнишь, заявление Тетчер, что в России надо оставить 15 миллионов человек для обслуживания сырьевого комплекса, а остальных под нож. Чубайс тогда аж икнул — может 150 миллионов? Может старушка того, оговорилась. Нет, пятнадцать! — был ответ «железной старушки».

Мы сумели восстановить научные центры, лаборатории, испытательные стенды и полигоны, но самое главное — веру в необходимость и возможность нашей победы.

Сейчас я имею право сказать — нас вёл к победе Дух! Да, Святой Дух! Именно на вдохновении, энтузиазме, на харизме и на адреналине — мы поднялись из хаоса и создали целый комплекс новейшего научного оборонного типа. Гиперзвуковые ракеты, наземные и летающие роботы, лучшее в мире стрелковое оружие, средства защиты и связи — это всё делали и мы, в нашей с тобой фирме.

Смотри дальше! Придя к вере в Бога, я понял, Кто направлял нашу мысль, наши усилия в единственно верном направлении. Только Господь Бог способен из хаоса создать силу защиты страны, которая для Бога не просто территория с населением, а пространство Святой Руси, последнего оплота сил света. А наше дело — всеми силами помогать Ему в этом противостоянии для спасения душ миллионов людей. Помнишь из Апостола, как Павел называл своих последователей-христиан — святыми. Конечно, не фактически, а потенциально, но святыми стать обязаны. Если не по делам и мыслям, то по вере. Отсюда, проистекает следующая логическая мысль — кто должен и будет управлять Святой Русью? Конечно, Божий помазанник — Царь. Как мне сообщили верные люди, Государь грядущий уже здесь, среди нас. Он видит и слышит всё, что у нас происходит. Молитвой, тем самым святым вдохновением от Духа, собирает он свою команду, и мне, сын, весьма приятно осознавать, что и мы с тобой живем и служим в этом сообществе самых честных, самых светлых, самых лучших людей России.

Ну и напоследок, сынок, не забывай о том, что мы обязаны охранять и беречь те завоевания, которые достались нам тяжелым трудом, напряжением сил и веры, и в этом деле — да поможет нам Бог!

Выходил от отца, полон мыслей, не чувствуя ног под собой. Марина остановила, протянув запечатанный конверт. Как всегда, потупив очи, произнесла:

— Ваш батюшка велел передать. Прошу вас, отнеситесь к этому серьезно.

На конверте рукой отца написано: «Сыну моему Александру. Вскрыть в 12-00 шестого сентября текущего года». На рабочем столе среди вороха бумаг разыскал настольный календарь, открыл на странице с датой «06 сентября», сунул туда конверт.

Глава 6. Серьезный человек

Отец настоятельно просил, даже требовал, чтобы я встретился с одним весьма серьезным человеком. Кинул СМС-ку с номером телефона, и я даже запланировал встречу на «как-нибудь на днях». Но вот наступил момент, когда я пресытился специальными терминами моих сценаристов, всеми этими «фэйд ап», «инт.», «экст.», «вайд шот», «пойнт оф вью» — они словно специально заваливали меня спец-информацией, я даже кое-что успевал записывать, но в конце концов устал и попросту сбежал. Очнулся на Лубянке с листочком в руке, вспомнил просьбу отца насчет «серьезного человека», вспомнил также, что самые серьезные люди работают здесь, ну и позвонил.

Трубку подняли сразу, приятный баритон, не спросив кто и кому звонит, ответил тоном человека, привыкшего отдавать команды:

— Александр Константинович, вынужден просить вас перенести нашу встречу на более позднее время. Мне нужно с полчаса, может чуть больше, чтобы закрыть дела. Погуляйте немного, я вас сам разыщу.

— Хорошо, понял, простите, — отчеканил я, приняв условия игры, и прервал вызов.

Огляделся, взгляд упал на вывеску «Библио Глобус», решил зайти. Из-за стойки, пыльных стеллажей и полусонной атмосферы выпорхнула милая девушка в роговых очках.

— Чем могу вам помочь? — пропела она дивным грудным контральто.

— Мне приходится работать со сценаристами, — задумчиво сказал я, вспоминая свою проблему, изгнавшую меня из конторы. — Нельзя ли подобрать литературу по написанию сценариев?

— Конечно, пройдемте вот сюда, — показала она ручкой на прилавок, заваленный книгами. — Тут вы найдете всё, что вас интересует. Спасибо! — И побежала к двери встречать следующего покупателя.

На прилавке разыскал сборники сценариев, классических и культовых. Прежде чем сунуть книжку подмышку, листал, удивляясь тому, как легко писатели киношедевров обходятся без тех замысловатых терминов, которыми меня настырно заваливали наши гении. Ну, думаю, я вам покажу, как издеваться над начальством! Набрал стопку бумажной продукции, прибавил стопку дисков с фильмами, разумеется, культовыми, другими не интересуемся. Подошел к кассе.

Другая девушка, но тоже в роговых очках, с жалостью посмотрела на пачку книг в руках и предложила фирменный пакет с эмблемой магазина. Разложив книги с дисками в пластмассовых недрах пакета, она скривила мордашку, мол, не пойдет. Отвернулась, пошуровала за спиной в свалке упаковок, выбрала сумку через плечо, спросив моего мнения задумчивым «м-м-м-м?» Я кивнул «угу!», она переложила багаж в сумку, приняла оплату, изобразив на прелестном личике фирменную улыбку в стиле «Я же вам говорила!» Мне оставалось только узнать, почему у них такие тяжелые роговые очки, а не легкие, с минимальным весом оправы. Она сказала, что сейчас это такой модный бренд, и они вовсе даже не тяжелые. Даже сняла очки с переносицы и помахала перед моим лицом — видите, какие легкие и при том солидные. Я поблагодарил девушку-кассира, потом еще ту, которая встречала гостей, и вышел на площадь.

По Большой Лубянке прогулялся в сторону бульваров. Хотел было спуститься в бар, выпить кофе. Там в полнейшей пустоте и сумраке присел к стойке, в ожидании бармена. Сзади ко мне подошел энергичный господин в черном костюме. В голове мелькнуло, тоже, наверное, очень серьезный человек из той же конторы. Господин резко приказал очистить табурет. Я окинул взглядом пустую стойку бара, пустой зал за спиной, хмыкнул, но слез со стула. И кошелек убрать, приказал серьезный человек. Сумку со стойла тоже пришлось убрать. В ту же секунду за стойкой появилась девушка в переднике и обратилась ко мне: вам кофе? Господин рявкнул, мне виски с пепси и быстро! В правой руке я почувствовал весьма опасный зуд, как перед нокаутирующим ударом. Чтобы не устроить потасовки, вышел из бара на улицу.

Большая Лубянка в это время наполнилась потоком машин. Мне пару раз пришлось уворачиваться от грязных бамперов, вплотную прижимавших меня к пыльным стенам домов. Упорно продвигался вперед. Отметил про себя, как меня тянет зайти в Сретенский монастырь, но почувствовав приступ голода, свернул на Сретенский бульвар. Помнится, здесь на углу была пиццерия. Там еще подавали необычную закрытую пиццу. Мы с сотрапезником смеялись, вспомнив юмореску Игоря Маменко «Пицца — это пирожок, только развернутый». Дело в том, что здесь подавали пиццу свернутую, наподобие пирожка.

Странно, заведение общепита сохранилось, хоть и в более пафосном виде, наверное, и цены тут не для простых людей. Но все-таки, голод загнал меня в пиццерию — уж больно приятно, по-домашнему здесь пахло. Сел за стол, взял меню и обнаружил ту самую закрытую пиццу, которая называлась, оказывается, «кальцоне», почти как нижнее мужское белье. Они не перестают смешить народ. Но голод не тетка, заказал кальцону и набросился на огромный чебурек с грибами и томатом, терзая вилкой и ножом, по-пролетарски безжалостно, обжигаясь, брызгая красным соусом. Ну вот, поели, теперь можно и поспать — зачеркнуть! — идти в монастырь.

Во Владимирском храме подошел к фотокопии Плащаницы, привезенной из Нью-Йорка. Отец Настоятель рассказывал, как видел множество трех-шестерок, на уличной рекламе, на бортах такси. Спросил, зачем вам это? — В бизнесе помогает, отвечали ему. А когда привез в Москву, начались другие искушения. Скрежетом из недр хаоса пронеслись в голове визгливые споры о подлинности сего образа.

На плащанице имеются следы крови, которые оставили многочисленные раны на теле, – следы кровоподтеков на голове от шипов тернового венца, следы от гвоздей в запястьях и в ступнях ног, следы от ударов бичей на груди, спине и ногах, большое кровавое пятно от раны в левом боку. Образ на ткани возник тогда, когда тело лежало в погребальной пещере на одной половине плащаницы, а другая половина, обернутая через голову, покрывала Его сверху.

Помнится, какой горячей жалостью к спорящим неверам наполнялось сердце, полное любви к моему Иисусу — моему! Это свидетельство тех мучений, которые перенес Сын Божий, искупивший подлые грехи всего человечества. Сердце вопило в Небеса: «Прости нас, Господи! В тех Твоих мучениях есть и толика боли от моих преступлений. Прости, помилуй, спаси иже веси судьбами!»

Приобрел пучок свечей, обошел подсвечники перед иконами. С каждым возжжением боль унималась, а из глубин души поднималась торжественная тихая радость.

Наконец, замер перед иконой «Снятие пятой печати», что находится в левой части иконостаса древнего Владимирского собора. Икона уникальна, на ней изображены события, о которых повествуется в книге Откровения Иоанна Богослова, также известной как Апокалипсис, – единственной пророческой книги Нового Завета. Апокалипсис содержит изображение будущей судьбы Церкви Христовой и всего мира, здесь упоминается о таинственной книге с семью печатями, которые поочередно снимает Агнец, то есть Иисус Христос. Во время снятия пятой печати происходит молитва святых мучеников у Престола Божия об ускорении кончины мира и наступлении Страшного суда. «И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие» (Откр. 6: 9)

Удивительно то, что этот в высшей степени таинственный образ появился тут задолго до канонизации Царя-мученика Николая Александровича, как залог прославления Царя с его святым семейством.

— Мне тоже нравится стоять у этой иконы, — прозвучал баритон, знакомый по телефонному разговору, состоявшемуся час назад. — Ведь это явное чудо, связанное с Царем. И святым, и грядущим, — добавил он.

— Как вы меня нашли, генерал? — спросил я ошарашенно.

— Царь тебя призвал. И тебя, отца твоего, и меня. Где же нам еще собраться вместе!

— Что дальше? — спросил я. — Как к вам обращаться?

— Как раньше — генерал. А вообще-то Иван Федорович. Фамилия Кузнецов. Но, как сам понимаешь, всё это может поменяться.

— Как мне с вами сотрудничать? Мне пока неясно.

— Александр Константинович, — прозвучал спокойный баритон, — давайте, съездим в одно место, где мы будем встречаться. Там никто не помешает.

Вышли мы из храма, поклонились Кресту, у которого были расстреляны монахи. Вышли на Лубянку. Прямо на тротуаре стояла «волга». Прохожие обходили машину с ворчанием, чуть не задевая бампер, вдоль заляпанной грязью стены. Из машины вышел тот самый «серьезный человек», который нахамил мне в баре, где хотел выпить кофе. Увидев меня, он отвернулся, согнулся, как бы предчувствуя нагоняй. Всё это не утаилось от генерала в штатском.

— Зачем заехал на тротуар? — резко спросил он. — По своей привычке успел нахамить моему другу?

— Да я не знал… — сдулся «серьезный человек».

— Ты уволен! — отрезал генерал. — Если покажешься на глаза мне или моему другу, последнее, что услышишь: «Огонь на поражение!»

— А кто вас возить будет? — спросил хам, на всякий случай.

— Я и сам умею баранку крутить. Всё, убирайся!

Пока давешний хам трусил в сторону площади, наверное, чтобы уволиться, генерал сел за руль и пояснил:

— Мой штатный шофер попал со мной в заварушку. Он ранен. Закрыл меня телом. Пока сам поезжу за рулем. Кстати, раз ты включаешься в дело, вполне возможны и у тебя… эксцессы. На войне как на войне!

— А что, без эксцессов никак нельзя?

— Кто знает, — похлопал он задумчиво рукой по рулю. — Может для тебя выйдет исключение. Когда вошел в собор, знаешь, что увидел?

— Что?

— Знак, наверное, — медленно произнес он. — В храме по центру стоит опорный столб. На него с двух сторон льется из окон свет. Он как бы сам столб света. Как увидел тебя, стоящего у иконы, свет от столба отразился на тебя. Тут и родился во мне образ твоей молитвы — от сердца вверх в небеса и вниз — в ад — струится свет. Ну-ка признавайся, непрестанная молитва в сердце есть?

— Да вы и сами все поняли. Это был дар от монахов Михайловского монастыря. Велено отмаливать тех людей, которых Господь сподобит.

— И сколько их у тебя?

— Триста. Пока что.

— Так что, может быть, Господь именно тебя и убережет от «эксцессов». Хоть я бы особенно не надеялся. Читал, поди, у святых отцов, о нападениях во время молитвы. Так что лучше быть готовым ко всему.

Мы заехали в обычный двор. Вышли из машины, в подъезде сели в какой-то необычный лифт, защищенный кодовым замком, и спустились на третий этаж вниз. То есть, дом, как и подземные чертоги были все же необычными. От лифта уходил вглубь коридор. По мере нашего передвижения, над головой вспыхивали лампы. Прямо как на подводной лодке. Вошли в кабинет, опять же, закрытый кодовым замком. Внутри ничего лишнего — столы с компьютерами, шкаф для одежды, дверь в туалет и, наверное, в баню. В углу большой сейф. Хозяин кабинета открыл дверь сейфа — ну точно — арсенал. Достал пистолет с необычным пластмассовым корпусом, две обоймы, кобуру, лицензию на мое имя — протянул мне.

— Пусть это будет у тебя. Будешь брать с собой на дело.

— Да мне не нужен, — сказал я, беря в руки оружие. — Это скорей всего помешает молитве.

— Не помешает. Бери. Это приказ. Кстати, у твоего отца было звание полковник, тебе мы его и оставим. Передадим по наследству, как ордена от павшего отца сыну. Будешь полковник в штатском. А теперь первостепенные задачи. Твой отец просил помочь в чистке рядов от предателей. Вот список неблагонадежных. — Он протянул флешку. — Далее. Мы создали хитрую фирму-прокладку, которая будет выполнять функции посредника между государством и частным бизнесом. Как устроено у вас с отцом, руководитель будет твоим подчиненным, разумеется под моим контролем. В настоящее время самое горячее направление — сверхзвук. Именно вокруг него столько шпионов разных стран. Ты наверняка слышал о научно-испытательном центре глубокого заложения, что у вас в подвале. Там почти ничего нет. Основное производство в одном поселке в сибирской глуши. Допуск туда имеют два человека. Кто — не скажу. А вот в городском научном подвале тебе придется бывать и заниматься прикрытием. Это два. Третье, что интересно лично мне — твой проект «Ностальгия». Ты, наверное, сам еще в полной мере не осознал, какая это нужная, познавательная и… прибыльная тема. Ну и напоследок, Александр! — Генерал встал, прошелся по диагонали комнаты. — Мы с тобой служим лицу такой силы, такого благородства, что одно воспоминание о нем ставит меня по стойке смирно. Этот человек вскоре перевернет весь мир. Ему служить великая честь. Только не спрашивай, кто он и где — не скажу под пытками. Если Господь монашеским даром молитвы наградил тебя, не забывай молиться о нем в первую очередь и каждый день.

Часть 4

Часть 4

Глава 1. Перед битвой

В то утро я решил пройтись пешком. Вокруг одинокого путника стояла необычная тишина. Самодействующая молитва строчила на непостижимой глубине сердца, примиряя мою еще сонную низость с высотой голубого неба. Словно ангел освобождал пространство передо мной, чтобы никто не побеспокоил, ничто не ворвалось в тишину громкими неприятными звуками. Мысли мои в то утро были под стать окружающему пространству — прозрачными, солнечными, спокойными.

Отец мой был титаном, я по сравнению с ним мелкота. На мою хлипкую шею он повесил тяжелый жернов, который при других обстоятельствах попросту раздавил бы, но вот я иду по земле, живой и здоровый, направляюсь на службу, чтобы разгребать завалы серьезных дел. И нет страха ответственности, нет в душе обычного хаоса обычного современного человека — наоборот, спокойствие от прохождения правильного пути по направлению к свету, вечному, негасимому, живому.

На столе меня ожидал открытый на дате 06 сентября рабочий календарь, а там — послание отца. Вскрыл, из конверта выпала на стол черная флешка. Вставил в компьютер, на мониторе появились часы, как только настало время «ч» — 12-00 06.09 — открылось письмо.

«Сын мой, Александр, завещание с финансами и прочей недвижимостью передаст тебе наш нотариус. Впрочем, зная тебя, уверен, финансовая часть тебя мало заинтересует, учитывая, что почти все деньги я вложил в наш бизнес. Слава Богу, ты воспитал себя скромным, несклонным к капризам и жадности человеком.

Более всего занимает меня сейчас устойчивость нашей «империи». Люди, силовики, потребность страны в наших разработках и конечно вложенные деньги — куда же без них — гарантия нашей устойчивости. Все, о чем я говорил с тобой в последнее время, остается в силе.

А сейчас о бренном. Я перехожу в мир иной. Меня почти не интересует утилизация тела — лишь бы в землю и под крестом. Душа моя грешная — вот моя боль. Спасибо маме, Марине и тебе — вы подготовили меня, как могли, к переходу в вечность. Только нет мне покоя — слишком много делал и говорил не так, не по-Божиему.

Поэтому я принял решение — уйти из мира без пошлых похорон под аплодисменты, бальзамирования и макияжа. Просто выставь моё фото в черной рамке и объяви о последней воле — никаких похорон, поминок и прочей муры. Я умер! Куда я уйду умирать и где это случится — никто не узнает, даже ты, сынок. Помните меня живым. Всё, прощай и прости. Отец.»

В дверь кабинета постучали, открыл, чуть не столкнулся нос к носу с Чапаем. Оказывается, отец и ему написал письмо с последней волей. В руках он держал большой портрет отца в черной раме и букет красных гвоздик — так у них принято с незапамятных времен. Старый друг отца не стал выражать соболезнование, рыдать у меня на груди — он грустно улыбнулся, покачал головой и сказал:

— О таком уходе можно только мечтать. Молодец Костя, просто молодец! Уважаю.

Мы спустились в вестибюль, поставили портрет на специальную «похоронную» тумбочку, положили цветы и постояли с полчаса. Народ проходил мимо, оглядывался, подходили к портрету, кто-то всхлипывал, кто-то ехидно улыбался, несли цветы, купленные за воротами у подсуетившихся торговцев. Слава Богу, никто не выражал соболезнования, обходили меня по дуге. Чапай отходил в сторонку с особо впечатлительными товарищами, шептал заветные слова «такова воля ушедшего» — и через полчаса всё успокоилось. Дела, господа-товарищи! Много работы!

Позвонил генерал, проворчал соболезнования, сказал вкрадчиво:

— Теперь стоит ожидать активизации наших возлюбленных супостатов. Ты изучил мои файлы?

— И ваши, и наши, и аналитические расчеты — всё изучил. Выявил троих. Это номера восемь, два и сорок. Планирую с ними переговорить аккуратно.

Положив трубку, прислушался к тому камертону, что получил в дар от пещерных монахов. О, нет, сей искуснейший инструмент не подведет, направит по единственно правильному пути. В небесной тональности молитвенной вибрации прозвучало «отец Феодор» — да я же почти забыл про обещанную встречу. Мелькнула мысль: именно сейчас напутственное слово священника прозвучит особенно сильно.

Сначала отец Феодор поговорил с молодежью из проекта «Ностальгия». Он полистал сборник проповедей, нашел нужный отрывок и прочел:

— "Наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесной" (Еф.6,12)

Уже в самом начале бытия мира, когда древний искуситель нашел вход в сердца наших прародителей, и произошло грехопадение, Господь сказал соблазнителю: «вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту» (Быт.3:15). Это самое раннее обетование о Спасителе исследователи называют Первоевангелием.

С того времени не прекращается борьба. Диавол и все демоны никакой духовной силой не обладают. Их мнимая сила проявляется только тогда, когда мы бессильны, когда придаем им значимость. Поэтому св. апостол Павел призывает «стать против козней диавольских» (Еф.6:11). Главный способ врагов нашего спасения – в мыслях боримого представлять истинным то, что является ложью, предлагать под видом добра то, что оказывается худым, внушать обманчивые надежды, побуждать делать то, что превосходит наши силы в одних случаях и расслаблять нашу волю неуверенностью в себе - в других.

«Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи» (Ин.8:44). Именно против хитростей демонов, их козней советует святой Павел нам как воинам Христовым стоять бодро: «станьте, препоясав чресла ваши истиною и облекшись в броню праведности, и обув ноги в готовность благовествовать мир; а паче всего возьмите щит веры, которым возможете угасить все раскаленные стрелы лукавого; и шлем спасения возьмите, и меч духовный, который есть Слово Божие. Всякою молитвою и прошением молитесь во всякое время духом, и старайтесь о сем самом со всяким постоянством и молением о всех святых» (Еф.6:14-18).

Помолчав с минуту, наверное, чтобы слова протекли в самые глубокие слои разума, отец Феодор, продолжил:

— Если вы думаете, мои юные братья, что вам удастся забыть эти слова, — даже не надейтесь. В эти минуты ваша душа, алчущая истины, как засыхающий цветок впитал воду из святого источника Божественной истины — и стал понемногу воскресать, тянуться к свету вечности. — Оглядев собрание, убедившись в том, что его слушают все, вытянув шеи, он продолжил: — Не скрою, ваша идея с проектом «Ностальгия» мне понравилась. Я вижу в ней огромную перспективу. Наше общество сейчас находится на перепутье, в той самой борьбе, сил света и тьмы, о которой сейчас мы говорили. В этой отправной точке ваш проект может сыграть важную роль. Благословит Господь ваш труд. Я же, со своей стороны, готов помогать вам словом, делом и молитвой. Приходите в мой храм, зовите к себе, советуйтесь, получайте духовных наставников в помощь — я в вашем распоряжении. И прошу не забывать, друзья мои, чтобы враг не разрушил ваш труд, вам просто необходима духовная защита сил света — покров Божий. Тогда враг будет разбит, пленен и обессилен, а мы все вместе победим.

Следующую группу товарищей, с которой встретился отец Феодор, составили руководители подразделений и совет директоров. С ними разговор был коротким, максимально деловым. Священник благословил наш труд во имя укрепления обороноспособности страны, предложил обращаться к нему в храм для всеобщего воцерковления и каждый день начинать с молитвы. Напоследок произнес самые краткие и сильные молитвы, в качестве образца. Он не обращал внимания на упреки и насмешки, гнул свою линию, внимательно рассматривая лица и жесты слушателей. Когда собрание было распущено, присутствующие, толкая друг друга в спины, в мгновение ока освободили помещение, отец Феодор приблизился ко мне и сказал:

— Эти трое, что сидели в центре, и есть твои враги.

— Да мы уже и сами их вычислили. Целую программу слежки разработали, генерала подключили. Номера им присвоили: 8, 2, 40. Вы правы — это и есть наши враги.

— Скажи, Александр, твой отец не говорил с тобой о доверии к сотрудникам и сохранении гостайны?

— Говорил, конечно, например то, что доверять целиком и полностью нельзя никому. И не потому, что друзей нет совсем, а потому, что всё наше общество поражено проказой сребролюбия и гордости.

— Именно поэтому, мой друг, и необходим покров Божий. Ты не представляешь, от скольких бед и преступлений оберегает нас Господь! Чуть отойди от Его всемогущества и всеведения в сторону — а враг тут как тут: чего изволите, любую пакость за ваши деньги.

Священник широким крестным знамением меня благословил, и тихо произнес:

— Ты же помнишь того черного человека, которого тебе священномученик показал? Не удивляйся, он ко мне тоже проходил, благословил помогать. Ты конечно проверишь опытно сам, но вот тебе мое предположение: восьмой и есть тот самый черный, но подобраться к нему можно только через ликвидацию помощников — второго и сорокового. Не удивлюсь, если номера черный сам придумал и вам сообщил, чисто ради циничной шутки… и наглости.

— Это что-то из раздела нумерологии?

— Вроде того, — кивнул священник. — Но еще подсказка: на сороковой день посмертный суд, то есть конец земного пути, второй — просто потому, что не первый, а на подхвате; ну а восемь — число, символизирующее полноту, в данном случае — власти, лжи, вероломства и безнаказанности. И еще, Александр, есть у тебя парнишка бедовый, ты должен его знать. Ему суждено стать палачом. И вряд ли кто-то сможет ему помешать. Он как хирург в конце цепочки: предупреждение — терапия — операция по отсечению.

Я крепко задумался над его словами, встал как пень. Отец Феодор еще раз кивнул и уже на ходу произнес:

— Знаешь, Александр, все это время я буквально на физическом уровне ощущал, как мощно звучит у тебя внутри твой молитвенный камертон. Ты вроде все больше молчал, но так и сиял изнутри!

Глава 2. Первым Второй пошел!

Отец мой занимал высокие должности, связи его пронизывали все структуры власти, но противный вирус чиновничьей вальяжности обошел его стороной. Но вот в мой кабинет входит пузом вперед, подбородком вверх человек, олицетворяющий прямую противоположность отцу — его заместитель, близкий друг и партнер по бизнесу Иван Семенович, он же отец моей Светы. А еще сей вальяжный господин — один из трех подозреваемых в хищениях и продаже государственных секретов врагу. Иван Семенович ведет себя со мной как мудрый руководитель с зеленым юнцом. Он величественно занял кресло, огляделся, брезгливо поморщился и, наконец, разглядев меня за столом напротив, снисходительно кивнул. Меня же так и подмывало сообщить ему, что у него имеются все шансы выйти отсюда в наручниках, чтобы завершить последнее путешествие в сибирской тюрьме для особо опасных преступников, приготовленной для него и таких же как он службой генерала Кузнецова. А что, уран копать кому-то нужно.

— Извини, Сашок, я не стану тебя поздравлять с восхождением на престол, освобожденный Костей. Тут в сценарии следует твоя реплика: «Ну, почему! Это же такая честь!»

— Моя реплика будет такой: «Еще раз назовете меня Сашком, и я попрошу вас отсюда вон!»

— Понимаю, понимаю, — проворчал вальяжный господин, будто услышал не угрозу, а мяуканье котенка. — Только на вашем месте, Александр, я бы поинтересовался, почему восхождение на престол для вас явится падением в долговую яму. Вы не поняли? Вы, нищий как церковная крыса! Мы с вашим отцом вместе занимались выводом денежных средств за рубеж на секретные оффшорные счета. Все деньги, оставшиеся в России, вложены в бизнес, за исключением сущих копеек на смену белья и пару-тройку обедов в столовке. — Предатель язвительно улыбнулся и прогундосил: — Но я, малоуважаемый Сашок, могу помочь тебе заработать приличные деньги прямо сейчас. Тебе, Сашок, нужно лишь открыть сейф в кабинете твоего отца и получить за это, скажем, сто миллионов условных единиц. Думаю, тебе этих денег хватит до конца жизни.

— Как я и обещал, попрошу вас выйти вон, — отрезал я. Позвонил по селектору Чапаю, бросил в микрофон: — Василий Иванович, уведите товарища в чулан до приезда людей генерала. Прихватите наручники, пожалуйста.

Пока онемевшего господина выводили из кабинета дюжие охранники, мне пришлось ответить на звонок.

— Александр Константинович, — пробасил генерал, — ваш разговор со Вторым записан. Мои люди на подъезде, они заберут Иудушку для основательного допроса. Как я и обещал, деньги с оффшорных счетов в течение суток мы переведем на ваши личные счета в российских банках. Учитывая, что оффшорный банк на Каймановых островах открыт нами и для наших операций. Самое неприятное лично для вас, Александр, как я понимаю, будет общение с вашей невестой Светланой. Но и здесь предлагаю свою помощь. Позвольте мне лично побеседовать с ней.

— Да, конечно, — согласился я. — Хоть, если честно, и наш Василий Иванович, да и я сам — мы подготовили Светлану, да и не такая уж она наивная девочка. Сколько операций на её счету!.. По вашему ведомству.

— И все-таки, с вашего позволения, я по-отечески побеседую со Светой. Заодно обрадую девушку наличием у нее немалых денежных средств. Надо и ее понять, Света никогда не знала недостатка в деньгах, да и зарплата за секретные операции с премиями и процентами набежала немалая. Мы ведь ее активы вывели из отцовского кошелька, он, подлец, даже собственную дочь пытался ограбить, чтобы передать деньги молодой жене. — Потом устало произнес: —Видишь, сынок, какие нравы достались нам с тобой. В наследство от лютых безбожников. Но с Божией помощью, мы победим! Нам просто нельзя иначе. Ведь мы служим такому великому делу!

— Благодарю вас, Иван Федорович, за верные слова. Иной раз одно-два слова, сказанные вовремя, поворачивают самую страшную ситуацию от падения к взлету.

— Понимаю, — прогудел генерал. — На тебя свалилась такая обуза! Тебе бы оглядеться не спеша, вжиться в ситуацию, но — увы — нет времени, враг окружает снаружи, подкупает, развращает изнутри. Да и верных людей с каждым годом все меньше. Старики уходят, кто-то спивается, самые лояльные бегут заграницу. Одна надежда — на поколение прошедших сквозь огонь войны, которая уже сейчас начинается и разрастается. Это будет новая генерация. Впрочем, пока что это всё в перспективе. А жить и служить надо сейчас. Вот поэтому я тебе лично помогаю. Ты можешь рассчитывать на всех моих гвардейцев. Но более всего — на ту силу, которую в твоем сердце зажгли пещерные монахи. — Помолчав немного, вздохнул и произнес как бы через силу: — Кстати, напомню тебе, дорогой Александр Константинович, сегодняшний Второй — только начало. За его сутулой спиной стоит мразь такой злой силы, только держись. Давай договоримся, мои специалисты сшили тебе три костюма с вшитым кевларом, ты с сегодняшнего дня будешь надевать их, не снимая. И напоминаю о ношении оружия и рации круглые сутки. Будь на связи. У тебя постоянно служат мои люди. Они охраняют тебя и ограждают гостайну. Но все эти методы защиты должны работать в комплексе. Мы должны быть готовы к любому повороту событий. На войне как на войне.

С каким же удовольствием я отодвинул военные дела и занялся мирным проектом «Ностальгия»! Со Светой разминулся минут на десять — она уехала на Лубянку. Сергей похвастал успехами в части, названной «Итог». Как я и предполагал, творческий коллектив загорелся идеей путешествия по тому свету. Подстегивало их соперничество с «королями ужасов» — Кингом, Спилбергом и кем-то там еще. А помогали им мои записи свидетельств, побывавших Там. Это и понятно, свидетельства очевидцев это вам не бредни обкуренных голливудских сценаристов.

Кстати, меня самого эти спокойные рассказы обычных людей, умерших и воскресших, нимало стимулировали в свое время. Да и мои личные воспоминания о детских и юношеских летальных исходах с последующей реанимацией — вполне соответствовали сообщениям очевидцев, я даже узнавал те места, которые посещал, например, живой переливающийся светом и звуками воздух, трава, поднимающаяся после того, как убираешь ногу, мирные животные и звери, непрестанно поющие птицы, деревья в цветах, зеленых и зрелых плодах — одновременно, невероятная глубина обзора, бесконечно прозрачного пространства, и люди — светлые, добрые, всё понимающие, всё знающие и… любящие друг друга, меня, пришельца, ангелов и Того, кто восседает на Престоле, ослепительно сверкающем под сенью Креста. Я наговорил всё это на диктофон, ребята меня еще благодарили, а Сергей признался: это безусловно будет посильней эмпатии. Потом добавил: но мои методы мы не станем отвергать, пусть всё работает на главную идею.

И тут в огромное пространство студии непривычно тихо вошла Света — и все разом замолчали. Она словно заполнила собой, семейной трагедией бурлящее море творчества. Новости об арестах руководящего состава быстро разлетаются по всем углам конторы.

— Не поняла! — воскликнула она, оглядываясь на коллег. — Что за кислые мины, что за ступор? Работаем, господа-товарищи-братва!

Народ обрадовался «указанию свыше», облегченно улыбнулся и разошелся по рабочим местам, как всегда возбужденно размахивая руками.

Света подхватила меня под локоток и умоляюще произнесла:

— Ой, что-то кушать хочется, отведи меня в свой ресторан, а? Накорми сиротку…

— Еще раз назовешь ту столовку «моим рестораном», я куплю его и вручу тебе на день рождения.

— Да я уже и не против, — прошептала она, глядя на меня снизу вверх. — А фирменным блюдом у нас будет «Тупая курица, маринованная джином по-Мароккански».

— Никогда не понимал твоей симпатии к джину. Тем более, в курице — это нечто мало изящное.

— Кстати таким образом приготовленную курицу называют еще «пьяным цыплёнком».

— Тем более! — Глянул под локоть, где пряталась голодная подруга и мягко спросил: — Ну, ты как? Тебя успокоили, обнадежили?

— Самое паршивое в этой истории то, что папуля хотел все мои денюжки отдать какой-то молодой швабре! Заработанные подневольным непосильным смертельно опасным трудом! Спасибо твоему генералу, вовремя пресёк гнусную аферу. А то бы голодная, нищая, противная сирота без роду и племени — кому такая нужна?

— Мне! — рявкнул я на всю улицу. На нас оглянулись прохожие.

— Что чес-пречесно? — Вынырнула она из-под локтя, выпрямилась и зашагала рядом, почти как настоящая дама света.

— Да что ж, я тебе миску супа не нолил, бы? Зря, что ли, столько лет за тобой волочился!

— Ох не зря! Теперь кажется ты первый у финишной черты. «Ваня, я ваша навеки!»

— Кстати, насчет, первый или какой там еще — ты видела, за нами постоянно увивается Юрка-хулиган? Только что мелькнул на той стороне улицы и за машину спрятался.

— Кстати, да! Я его на Лубянке видела. Он там с охраной конторы инструктаж проходил.

— Может, наконец научится бить правой.

— Да, вроде, не только бить там учат, а и стрелять из чего ни попадя. — Мы дошли до «столовки», поэтому услышал: — Ладно, хватит в шпионов играть, давай сядем за наш любимый стол и приступим к любимому занятию.

Ну, ладно, если дама не растеряла такой здоровый аппетит, будем надеяться, она еще и не такие стрессы выдержит. Судя по всему, у нас впереди еще столько всего — только держись!

Глава 3. Мы их недооценили

Так говорили они. Правда после того, как всё случилось.

— Ну, сам подумай, — повинно качая головой, хрипло произнес генерал. — Скромный член Закупочной комиссии, на него и внимания никто не обращал. Приезжает на метро со школьным портфельчиком в руке, с министерским допуском заходит в отделы снабжения, службу безопасности, логистики, подписывает бумаги и возвращается в министерство. Там докладывает кому положено, оттуда никаких претензий — всё тихо и спокойно, начальство знает, что мы работаем в штатном режиме. — Генерал вздохнул, помолчал, продолжил:

— Да и в тот день, как мы его назвали Нулевой, вошел к Восьмому, чтобы пригласить на обед, в столовую. Но прежде, Нулевой говаривал фразу: «Сейчас я не готов, не заработал на тарелку супа. Зашел, чтобы договориться на перспективу». Такой вот ответственный аккуратный человек. — Не удержался и рыкнул: «Сволочь!». Встал и заговорил уже по-другому, жестко:

— Никто не предполагал, что в обычную рабочую череду, вмешается Юра. Ему-то и удалось привнести в систему фактор внезапности, включить механизм хаоса. А этот «народный мститель» подслушал наши переговоры, выследил занумерованных врагов, обвинил нас в трусости — и решился по-своему с ними разобраться. Ваш Чапай, мой инструктор, да и ты сам — все предупреждали о его неадекватности, жалели парня. Только он никого не пожалел. Вернее, ему не позволили. — Генерал сел на стул при кровати, положил руку на мою, забинтованную, вздохнул. Видимо, решился сказать нечто неприятное.

— Ни Нулевой, ни тем более Юра, да и вообще никто из вашего концерна, кроме тебя, Александр, не знал о том, что основное производство с научными мощностями находится не в центре, а в далеком сибирском городке, на строго засекреченном полигоне.

— То есть наш концерн выполнял функцию прикрытия? — Вскочил я на кровати.

— Увы, да!.. — Генерал одной рукой уложил меня на подушку.

— Значит, все жертвы напрасны? Они сыграли роль — и на кладбище, — возмущался я.

— Ну не напрасны — это точно, — бесстрастно рассуждал генерал. — Наше дело продолжается, оно недоступно предателям, оно не на продажу, а для обеспечения обороноспособности страны. — Он положил руку на мой кулак. — А если ты успокоишься и трезво рассудишь, то поймешь — всё, что произошло, имело глубокий метафизический смысл. И даже хаотичные поступки Юры, Нулевого и его людей — на самом деле логичны. В этом деле, как и в любом, имеющем стратегический уровень, каждый участник получает то, что заслужил.

— Даже Маша?! — Опять я вскочил.

— Этой влюбленной девочке вообще можно только позавидовать. Погибнуть, защищая возлюбленного — да она святая! О Марии будут писать стихи, снимут фильм, может быть, даже канонизируют в лике мучеников. Вот ты сейчас прыгаешь, как подросток на танцах, а она смотрит на тебя с Небес и жалеет — не себя — тебя! Вспомни, с каким восторгом принимают новосёлов пирующие мученики на Третьем небе Царствия Небесного. Вспомни и то, что мучеников принято причислять к лику святых не на заседаниях комиссии по канонизации, а по мартирологу, то есть по списку убиенных христиан. Убежден, она войдет в царский мартиролог, да мы с тобой ее туда сами впишем.

— И что же, в том списке и Юра окажется? — спросил я, чуть успокоившись.

— Это вряд ли, — отрицательно кивнул седой головой генерал. — Юра подчинился не смиренному стремлению защитить по любви ближнего, а самочинию — злой, разрушительной силе, по внушению нечистого духа. — Он встал, превратившись в гиганта, в такой крошечной палате. — На сегодня с тебя впечатлений достаточно. Успокойся, помолись, как ты умеешь, и всё встанет на свои места. Выздоравливай.

Как мне представляется, всё произошло примерно так. Юра, полный решимости доказать всем, что он «не тварь дрожащая, а право имеет», что все вокруг трусы, а он самый крутой — с этим сумбуром в голове приступил к решительным действиям. Оставшись на ночь дежурным по группе курсантов, пробрался в камеру внутренней тюрьмы, застрелил Второго, то есть отца Светы. Каким образом ему удалось превратиться в невидимку, как обойти контуры безопасности — та еще загадка!

Следующей целью по списку значился Сороковой, экономист, занимавшийся сокрытием доходов преступной группировки. С ним расправился тихо, как только тот вошел утром в кабинет и развалился в кресле с чашкой кофе в руке.

Воспользовавшись утренней суетой, Юра поднялся на этаж, где заседало руководство, секретаря на месте не оказалось — она занималась подачей завтрака. В кабинете заместителя генерального директора, под шифром Восьмой, Юра обнаружил нелепого лысого дядечку, на которого не обратил внимания, наш герой выхватил из наплечной кобуры пистолет, решил покуражиться перед «самым главным врагом», для чего включил камеру телефона… Но вдруг рядом с оторопевшим Восьмым ожил лысый дядька, достал что-то небольшое черное — выстрелил дважды — в голову и в сердце Юры. Потом коротко скомандовал: «Жми на красную кнопку!», Восьмой ударил по копке селектора, на первом этаже раздался взрыв, а эти двое, прихватили портфели и беспрепятственно вышли наружу. Диверсия была запланирована и подготовлена на крайний случай, если не удастся завладеть секретными образцами и документацией. Только Юра встрял со своей затеей и вынудил Восьмого и Нулевого приступить к «Плану Б» — то есть к ликвидации штаба Концерна со всеми разработками, как им представлялось.

В то роковое утро я направился в павильон выставки наших достижений. Мы приготовили серию секретных разработок на предмет отчета трем силовым министерствам. Мне нужно было проверить готовность выставки к приему высоких гостей. За мной следом вошла Света, как всегда, потрясая листами бумаги с очередной серией идей. Я не заметил, как в дверях павильона застыла Маша. Ей также вдруг срочно понадобился я, но наличие Светы за моей спиной девушку остановило. В тот момент и раздался взрыв! Ударила волна горячего воздуха, вспышка света, на меня упало что-то тяжелое — то было тело Светы — оно-то и смягчило удар. Всё! Провал, беспамятство…

Не знаю сколько времени пришлось плавать в теплых водах небытия, мне показалось сто лет. Как в случае подземных приключений, впоследствии то одно, то другое воспоминание озаряло мой разум. И я бы, наверное, сильно испугался, погрузился в бездну отчаяния — если бы не Иисусова молитва, не оставлявшая меня ни на миг. Эта непрестанная пульсация света внутри утешала и оживляла.

Первым ко мне прорвался наш классный гений Дима — он-то и достал меня со дна, встряхнул и заставил вернуться на землю, в больничную палату, на кровать в проводах, трубочках и невидимой медсестрой за ширмой. Школьный друг, изрядно постаревший, трясущими руками протянул мне листок бумаги, скрепленный с конвертом, потребовал:

— Читай!

— Боюсь, у меня не получится, — чужим голосом простонал я. — Почти ничего не вижу. Прочти ты. А что это, от кого?

— От Маши! У тебя на столе нашел, в планинге на странице с датой аварии.

— Какой аварии? Я ничего не помню…

— Тогда слушай! — Дима надел очки, принялся читать: «Александр, прости меня за это письмо. Скорей всего, оно опоздает. Но я хотя бы попрошу у тебя прощения. Дело в том, что вот уже третью ночь мне видится сон, как меня что-то черное давит, ангелы подхватывают меня под руки и поднимают наверх, в Небеса. Я спрашиваю у прекрасных небесных вестников: «А что будет с ним, с моим Александром?» Они несут меня все выше и выше, а один говорит: «Не твой он! У него своя нареченная супруга Светлана. Не беспокойся, с Александром всё будет хорошо, именно так, по Божиему промыслу. Посмотри вниз!» Я глянула туда, откуда они меня подняли, а там — мое растерзанное тело. Подумала, вот бы мой Александр не увидел меня такой уродиной! «А он и не увидит, сам сейчас без сознания, в машине скорой помощи!» Тогда спрашиваю: «А куда вы меня несете? На страшный суд?» Они отвечают: «Суд над тобой уже свершился. Ты, Мария, предсмертным мучением искупила свои грехи, а теперь мы поднимаем тебя на Третье Небо, где почивают святые мученики. Радуйся!» Ты не думай, я не жалуюсь тебе и не призываю тебя скорбеть обо мне. Мне сейчас так хорошо, что и слов не подобрать. Здесь так красиво! А у тебя, мой дорогой Александр, всё будет хорошо. Ты выздоровеешь, вы со Светой создадите дружную семью, она будет хорошей женой и мамой ваших деток. А я с Небес буду видеть вас и радоваться вашему счастью. Прости меня, за то, что надоедала тебе, приставала, требовала взаимности. За эти слезы прости — весь листок закапала. Но это потому, что пока жива, а как умру, так и скорби конец! Еще раз прости, — твоя нетвоя Маша.»

Рука с тетрадным листочком легла на колени. Диму сотрясали рыдания. Он смотрел злыми глазами и, казалось, готов наброситься на меня с кулаками.

— Так значит, Маша попала в эпицентр взрыва и погибла из-за меня, — прошептал я хрипло.

— Помнишь, я обещал тебя пришибить, если с ней что-нибудь случиться?

— Начинай! Что же ты? вот я лежу перед тобой, искалеченный, я даже ответить не могу.

— Если бы не ты. Маша была бы жива! — вскричал Дима. Из-за ширмы выглянула заспанная медсестра, вывела друга из палаты.

Меня унесло в прошлое. Выглядело оно без боли и страха. Отсюда, с больничной кровати всё представлялось таким, как надо.

Маша на самом деле всегда была только другом, верным, добрым другом. Любую другую девочку такой статус, скорей всего, унижал бы, но не ее. В качестве благодарности за верность мне иногда с Машей приходилось встречаться. Для меня это было как выплачивать оброк, она же расцветала, светилась от счастья, не представляя, как мне трудно, ведь я считал себя подлецом. На школьных вечерах я заставлял ее танцевать с другими мальчиками, право же хорошими и воспитанными ребятами, она же и во время танца умудрялась смотреть на меня из-за плеча партнера сияющими глазами. И если на вечерах появлялась красавица Света — что было не так уж часто — моё внимание целиком переключалось на нее и только на нее, а Маша сникала, увядала, тем самым доставляя мне немало неприятных минут. Ну как мне сказать Маше, что она мне неинтересна, что она по сравнению со Светой — лишь бледная тень. Чувствовал необходимость такого решительного разрыва, но малодушно отодвигал удар по сердцу хорошей доброй девушки на потом.

А тут еще одна девочка из нашей школы, не выдержав муки неразделенной любви, надела самое красивое платье, выпила фужер шампанского для храбрости, набрала целую ванну теплой воды, погрузилась в нее, да и вскрыла себе вены. Потом вся школа обсуждала этот трагический поступок, смакуя подробности. Девочка, оказывается, так точно рассчитала время самоубийства, чтобы остаться живой до прихода мамы из детсада с младшей сестренкой, чтобы мать успела вызвать скорую и вернуть к жизни. Тут выяснились такие подробности, как направление разреза — оказывается, нужно было резать не поперек артерий, а вдоль, да и платье было выбрано с таким расчетом, чтобы вызвать у возлюбленного максимальное сочувствие, а не отвращение. Гудела вся школа, кроме Маши — она бросала в мою сторону пронзительные взоры, предупреждающие и о возможности подобного исхода, в случае чего. Конечно, со временем, острота переживаний первой любви пошла на убыль, оставив в душе неприятную привычку снисхождения с моей стороны и скучноватую потребность в общении со мной, со стороны Маши. Уверен, появление на сцене яркой красавицы Светы, на фоне повышения моего социального статуса, успокоят Машу надолго, примирив с положением вечного друга, без перспектив на что-то большее.

И еще, Дима был влюблен в Машу, а она не проявляла к нему внимания. Выпивший Дима всегда угрожал мне, например, говорил такое:

— Если с Машей что-нибудь случится, я тебе не прощу!

— А вот это зря! Ты не читал сегодняшнее Евангелие дня? Там вот что: «Если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших» (Мф. 6:15)

— Не читал. И да — не прощу!

— Ладно… Да и что с ней может произойти? Маша — девушка аккуратная, послушная, такие живут до ста лет в окружении детей, внуков, правнуков. Так что у тебя куча времени доказать свою верность и любовь.

— Оно, может, так и было, если бы на твоем месте был не ты, а я.

— Послушай, Дима, Маша мне друг. Очень верный и добрый, но только друг. Она единственный человек, который способен часами выслушивать мои философизмы, с которым могу посоветоваться насчет женщин. Как ни странно, она при этом не проявляет ревности, держится нейтрально, отстраненно даже. Поэтому ей верю.

— Да Машка втюрилась в тебя, как драная кошка! Какая там подруга — она глаз с тебя не сводит, а других не видит. Меня тоже…

— Тебе так только кажется, Дим. Она девушка воспитанная и ко всем одноклассникам относится одинаково уважительно. Она никогда не откажет в помощи нуждающемуся. А тебя девушка попросту боится.

— Меня? Боится?

— Да, друг, именно! Ты парень сильный, упрямый, непредсказуемый. Она просто не знает, чего от тебя ожидать. Девушкам нравится в парнях стабильная надежность. А от тебя исходит скрытая тревога! Ты из тех, кто постоянно ищет приключений, кто с детства считается вундеркиндом. Ты не замечал, к тебе даже учителя по физике и математике на «вы» обращаются. На олимпиадах первый, да у тебя впереди такая карьера — только держись!

— А разве это плохо?

— Для кого-то хорошо, только не для неё. Понимаешь, у нее отец начальник. Он привык командовать, ломать людей об коленку. Ему это доставляет удовольствие. Он классический деспот, и на дочку свою давит, она всю жизнь под его каменной десницей. Дома ходит по струнке, в школе тоже. Это у тебя старики ученые, ездят на работу трамваем и даже в дороге читать успевают. Они тебе доверяют, поэтому ты в семье свободен, как птица в небе. Знаешь, ты оставайся таким и дальше, только загони свою харизму вглубь, а снаружи стань эдаким увальнем — увидишь, к тебе сразу потянутся люди, полноводной рекой. И Маша перестанет бояться.

— Все-равно, я тебя когда-нибудь вызову на дуэль и пристрелю. Просто чтобы не маячил рядом с Машкой.

— Как угодно…

Прошлое уплыло вдаль, а на его месте появилось странное существо в белой пижаме в бледный цветочек, с забинтованными руками и лицом. Света!

— Приветик, дружок! — пропела она неувядаемым грудным контральто. — Ага! И тебе тоже досталось! Мы квиты!

— Что с твоим лицом? — спросил я, указывая пальцем перевязанной руки.

— А, ерунда! — махнул она рукой, присаживаясь на край моей кровати. — Там, под бинтами фарш, свиной…

— А чем же я теперь стану любоваться? — спросил я уныло. — Прости за мое тупое занудство.

— Прощаю! Чем, говоришь, любоваться, говоришь? — Улыбалась она одними глазами. Остальное скрывали бинты. — Куплю тебе репродукции картин, перед которыми стояла в Третьяковке. Помнишь? Любуйся на здоровье! Зато сейчас мы с тобой хоть в чем-то сравнялись — оба уроды в бинтах.

— Ничего-ничего! — выпалил я. — Приду в себя, засуну тебя в мешок из-под сахара, чтобы народ не пугать — и потащу в Михайлов монастырь. Окуну в святой источник, вылечу… Ох, как ты мне тогда нравилась, в платочке, длинной юбке, с приспущенными очами! Не Светка-хулиганка, а прям благочестивая дева!

Света прилегла ко мне на грудь, погладила забинтованную руку, прошептала:

— А хочешь, я всегда так одеваться буду?

— Ну ты не перегибай! — прошептал и я, поглаживая голову девушки в бинтах. — Помнишь, слова старцев о подвижниках последних времен: «Ничем не отличаться от иных прочих»? Да и ресторан обещал тебе купить. Сделаем там всё в стиле ретро, чтобы ностальгия и все такое прочее. Будем там ужинать по праздникам. А дети родятся, с собой брать будем. Сделаем для них специальный загончик с игрушками. Видел такие в других кафешках.

— А ты меня не бросишь? — прошелестела она оттуда, с пламенной груди моей. — Что, если так и останусь уродиной с обожженной мордой… лица?

— Может и брошу, — проскрипел я забинтованной голове. — Если будешь вести себя неприлично.

Она забинтованным кулачком ударила меня по груди, выскочила из палаты, а гул еще долго и протяжно отзывался под белым потолком. Из-за ширмы выглянула сестра, качнула головой, улыбнулась и скрылась в своем наблюдательном бункере.

Глава 4. Четвертый сон

Как утверждает психиатрия, мы за ночь видим в среднем четыре сна. Проверим.

В первом явился мне священномученик Феодор, чтобы меня успокоить. Что он сказал? То, что я и так знал, просто подтвердил: всё у меня будет хорошо. У Светы тоже. На вопрос зачем мне это? Напомнил детские болезни с погружением в глубины Того света. Понимаешь, сынок, болезнь смиряет, а это дает возможность выйти за рамки обыденной суеты и хотя бы узнать о том, что есть и другой мир, невидимый, полный чудес. На прощанье спросил: а тот приходил? Ну, тот, кого ты видел сидящим в тени, когда был у меня в гостях? Нет? Еще появится. Наверное, раскалывает очередной пасьянс, где ты будешь, скажем, червонным королем. Ушел.

Не успел поразмыслить над его словами, как передо мной вспорхнула Света, по-прежнему красивая, без следов повреждений. Видишь, я уже снова красавица, а ты все еще… не очень. Но ты не волнуйся, мы и тебя вылечим. Не пойду же я под венец с таким… прости, уродом. Ха-ха-ха! Выскочила.

Номером третьим появился Дима с пистолетом в руке. Я обещал тебя застрелить, если с Машей что-то случится? Получай! Выпустил в меня три пули. Они отскочили от меня, что его опечалило. Он вздохнул, произнес что-то вроде, видимо, ты и на самом деле невиновен. Ладно, прости! Ушел.

И тут пришел черед «четвертого сна Веры Павловны» — отставить! — моего личного. …Только вот сна ли? Что-то всё происходящее выглядело более, чем реально.

Вошел Нулевой спокойно, глянул на медсестру, ни слова не говоря. Она кокетливо поправила одежду, прическу, кивнула и направилась к двери. Не буду вам мешать, произнесла она, нехотя покидая палату. Человек в сером костюме встал надо мной, задумчиво покачался с каблука на носок. Произнес четко с расстановкой:

— Нет, это не сон. Всё происходит на самом деле, как принято говорить, в реале.

Я никак не мог вспомнить, как его зовут. Надо же как-то к нему обращаться.

— Называй меня Иван Иваныч, — ответил он на незаданный вслух вопрос.

— Иванов? — съязвил я.

— Если хочешь, — согласно кивнул Нулевой. — Кстати, эта кличка «Нулевой», на мой вкус ко мне не подходит. Что такое, право слово, нуль — ничего, пустота… Мне больше подошло бы нечто вроде Первый, или Самый Первый. Ну ладно, не суть… Отчего же молчишь? Неужели не о чем спросить?

— Жду, Иван Иваныч, когда назовете цифру.

— Какую? А! сумму подкупа, так сказать. Или взятки? Или, как у вас принято, отката? — Он миролюбиво улыбнулся. — Так это, какую поднимете, такую сами и назначьте. Мне без разницы.

— Ваш предшественник называл что-то вроде ста миллионов. Вы разве не поднимете ставку!

— Так ведь ему, так называемому Второму, нужны были документы из сейфа твоего отца. Для продажи на запад.

— Разве вам они не нужны?

— Нет. Всё, что мне нужно, у меня и так есть, забесплатно, так сказать. Эти ваши секретные материалы, чертежи, схемы, гостайны, уровни допуска — такая никчемная скука! То, что мои люди устроили у вас в концерне — этот шумный ба-бах — я могу сделать со всей вашей страной. Мне только кнопку слегка придавить — и нет вас.

— Что же мешает?

— Что, говоришь, — он слегка задумался. — Превратить в нуль такую красивую страну, с таким прекрасным талантливым народом — увольте. Хоть вы и назвали меня Нулевым, но это не по мне.

— Поиграть захотелось? Помучить, поиздеваться всласть?

— Это ближе к сути, но не факт. Все-таки, в отличие от никудышних помощников, у меня имеются кое-какие эстетические предпочтения. А мучения — это некрасиво. Кровь, гной, синяки, ожоги, отрезанные головы, руки-ноги — фу, какая гадость. Не комильфо сие!

В голове прозвучало: он лжец и отец лжи, как такому вруну верить! По мягкому произнесению «г», по легкому оканью признал в суфлере священномученика Феодора, что меня успокоило. Мелькнула мысль, как же он читает мои мысли? Ведь это возможно только Господу Богу, а не этому… нечистому. Ответ пришел сам собой — у тебя на лице всё написано, так что сделай «покерное лицо» и вместо внутренних рассуждений обрати внимание на усиление молитвы. Она разве не сама собой действует? Конечно сама, но в минуты смятения необходимо усилить концентрацию, помочь ей с помощью свободной воли, синергии. Спасибо, отче.

— Так чего же от меня вам нужно? — спросил я, надев на лицо каменную маску, на глаза — холодный прищур.

— Да ты и сам всё понимаешь, только признаться не хочешь. Мы с твоим отцом совершали перестройку, чтобы влиться в семью цивилизованных народов. Деньги приличные зарабатывали, чтобы нас приняли в клуб миллионеров, и мы там имели бы свое решающее слово. Не забывай, когда к мировому господству придет царь обетованный, первое что сделает, прекратит все войны на земле. Представляешь, наконец наступит мир во всем мире! Не об этом ли мечтали все люди! Разве не приятно осознавать, что и мы с твоим отцом, и ты сам — сделали всё возможное для этой великой цели!

(Внутренний суфлер, в котором узнал священномученика Феодора напомнил мне то, что так хотелось забыть. Помнится, еще в подземном храме сторож-богослов много чего давал читать на эту тему. Так не хотелось возвращаться к этой мрачной теме, но реальная жизнь привносит свои коррективы. Итак, что там?

Свт. Кирилл Иерусалимский: «Будет антихрист сперва как человек ученый и умный, покажет он скромность, целомудрие и человеколюбие, потом … как человек хульный и беззаконный».

Американский автор монументального труда «Два пути» иеромонах Евфимий (Саморуков): «Антихрист будет гениальный политик, ибо ему тайно будет служить вся его «опора» – все демоны и весь аппарат невидимого сверхгосударства, которое апостол Павел назвал «тайна беззакония». «И эта «опора» антихриста развяжет третью мировую войну и будет держать ход ее под своим контролем. И затем она же даст честь антихристу остановить войну, и он восстановит мир.»

Ибо когда будут говорить: «Мир и безопасность», тогда внезапно постигнет всех пагуба, подобно мука родами постигнет имеющую во чреве, и не избегнут. (Ап.Павел 1Фес.5:3)

Так вот почему этот темный человек про мир во всем мире наплёл!

Да уж, лжет нечистый, конечно. Но как красиво заливает, подлец! Сейчас будет обоснование всеобщего разоружения и необходимости роспуска военно-промышленного комплекса. Ну, давай, ври дальше!)

Незваный гость распрямился, поддал пафосу погуще и пошел как по писаному:

— Ради великой цели мира во всем мире, откажись от управления концерном, займись творчеством. Денег на благое дело дадим тебе, сколько хочешь. Вылечим тебя со Светой в три дня. У меня есть такой целитель — рукой коснется, травку свою приложит, пошепчет — и всё, здоровы абсолютно, и жить будете полтораста лет, полными сил и оптимизма.

— Иван Иваныч, а вы, простите, предложение свое всему начальству концерна сделали, или только мне, убогому?

— Конечно, тебе только! Остальные тебе подчиняются.

Ну да, конечно, как говорится, убери пастыря и рассеются овцы. Это даже логично. Только что же ты именно меня так боишься? Видимо, по выражению лица, по прищуру глаз, он вычислил суть моего вопроса, поэтому перестал вилять и сказал прямо:

— Ну ладно, скажу напрямую. Тебе ведь монах Феодор показал меня там, в пещере. Я тогда устроил обвал, только не подумал, что он и после той трагедии станет мешать мне. Да и при передаче тебе твоего монашеского дара я тоже присутствовал. Я, конечно, не мог видеть наяву, что там у тебя внутри произошло. Но мне довелось как-то присутствовать при взрыве ядерного заряда большой мощности. Я хоть при этом и остался невредим, но тряхнуло меня не по-детски. Так вот твой так называемый монашеский дар оказывает на меня такое же действие. Поэтому прошу по-человечески — прекрати или хотя бы ослабь его хотя бы на время, а то нам так и не удастся договорится. Прекрати! — взвизгнул он и отошел на три шага от меня вглубь палаты.

У меня же внутри так весело разгорелась молитва, что испытания ядерных взрывов, показанных по телевизору, в данный момент представлялись чем-то несущественным. Да, именование священного Имени обрело такую невиданную мощь, что казалось я стою в эпицентре ядерной реакции, и мне от этой бури огня только весело и удивительно спокойно. Вот когда понимаешь, почему «Бог есть огнь поядающий», а наша вера святыми отцами называется огненной!

— Да я тебя уничтожу! — заорал псевдо-ИванИваныч.

— Это вряд ли, — констатировал я. — Беги, дядя, пока совсем не сгорел, я сейчас только разминаться начал.

Мутный субъект с визгом исчез, на свое место вернулась медсестричка. Я же купался в теплых волнах благодарственной молитвы, по-прежнему не понимая, сон то был или явь — только и то, и то — было прекрасно.

Глава 5. Высокие гости

А утром меня навестил генерал. В элегантном костюме. Я-то думал от какого-нибудь Бриони, или на худой конец от Армани — он увидел мой оценивающий взгляд и бросил:

— Наше ателье, так что считай «от Палыча» — очень рекомендую. Как восстанешь, дам адресок, телефон и — гм — пароль. У меня к тебе две новости. Первая — по-моему хорошая… Хоть зависит от того, как ты сам к ней отнесешься.

— Если вы сообщаете это с таким оптимизмом, наверное, хорошо отнесусь, — промямлил я, еще не вполне проснувшись после ночных похождений.

— На самом верху после моего доклада приняли решение передать все готовые военные разработки оборонному ведомству. У меня, знаешь ли, не так много таких парней, как ты, а обеспечить стопроцентную безопасность моя служба не в силах. Так что продолжай работу с незавершенными разработками, плоди идеи, но самое главное, на мой взгляд твой проект «Ностальгия» — это опыт, история, правда и… всё самое лучшее в нашем прошлом и настоящем.

— У меня тут Иван Иваныч побывал! — Решил рассказать о ночном посещении.

— Не поверишь — у меня тоже, — горько усмехнулся генерал. — И тоже прошлой ночью. Самое противное, напялил на свою нечистую образину твой светлый облик.

— Это как? — оторопел я.

— Тебе же рассказывал монах Феодор, что он может принимать любой вид. Только я знал, что ты в больнице, поэтому принял его, выслушал и дал команду Юре на уничтожение.

— Юре? Он что, жив?

— Жив, конечно, — усмехнулся собеседник. — Не только эти… нечистые способны творить чудеса, но и мы, убогие, в смысле люди Божии. Да не удивляйся ты, мы же знали, на что Юру твоего подписывали. Всё у нас было на жестком контроле — кого нужно, устранил, под выстрелы кого не нужно, грудь подставил. Разумеется, в бронежилете новейшего образца. Так что жив наш Юра, представлен к награде. — Он встал, размял ноги и продолжил: — Я не договорил. Тот самый Иван Иваныч, как мы и предполагали, ушел, а Сорокового догнал и Юра убрал. Ну а ночью псевдо-Иван забрел ко мне, Юра пальнул в него, он упал. Отвезли тело в морг, а там он как водится, ожил и удрал.

— Так что же он теперь сможет выполнить свое обещание насчет нас со Светой? В смысле, прикончить нас?

— Нет, — отрезал генерал. — Этому не бывать. По совету подземного монаха, я заказал молебны — ему, его братии, в наших монастырях — так что, наш псевдо-Иван теперь отбыл к своему куратору. Как думаешь, куда? Правильно — за океан. Да не просто отбыл — удрал, только пятки сверкали. Но ему и там не будет покоя, уж мы со священномучеником Феодором об этом позаботились! У них ведь как — не выполнил задание темного князя — возвращайся в ад. Думаешь, почему они во время отчитки так верещат и умоляют не отправлять в преисподнюю. Так что, как говорится, спи спокойно, дорогой товарищ, и свою боевую подругу успокой.

Посетитель оглянулся на медсестру, подозвал и вручил пакет.

— Это лечебный бульон из деревенской курицы. Знаешь, чем курочка деревенская отличается от бройлера?

— Цветом? Одна синяя, другая розовая.

— У настоящей, выращенной на естественных кормах, вскормленной с любовью, жирок нежно-желтоватый, мясцо розовое, косточки прочные. Ну и бульон с такой красавицы, сам понимаешь, лечебный. Выздоравливай, дорогой! У нас много дел впереди.

— И как только вы, Иван Федорович, все успеваете! Я так понимаю, ночью вам спать не пришлось?

— Так это я с помощью нашего святого Феодора успел. Он же мне помогал. Да и бодрость на текущий день тоже мне благословил. Как это называется — вышеестественное состояние. Так ведь? — Он снова встал, сделал шаг в сторону двери, остановился и выпалил:

— Кстати, я сегодня не один. Там, за дверью твой хороший знакомый. Ты его знаешь, это Игорь Крюков.

— Автор книги о пространстве белых риз? Знаю, конечно, читал. Мы ведь через два рукопожатия все знакомы. Послушайте, генерал, а правда, он Самого Грядущего видел?

— Ты про это сам с ним поговори. Только, с глазу на глаз. — Обернулся на девушку с пакетом в руках. — Медсестра, на выход! Разогрейте бульон и накормите болящего. — Хлопнул в ладоши. — Сударь, ваш выход! — Вышел сам и впустил мужчину.

— Меня этот ваш генерал всегда удивлял. Герой! Ну, здравствуй, Александр!

Я протер глаза влажной салфеткой и рассмотрел пришельца повнимательней. Да я его помнил. Мы с ним встречались на конференции, вместе окашивали кольцевую, а после ужинали в ресторане, как принято. Правда, помню его другим. К такому образу обритого налысо бородатого мужика еще надо привыкнуть.

— Здравствуй, Игорь! — Мы пожали руки. — Слушай, пока нет медсестры, скажи, ты реально Грядущего видел?

— Видел, — смущенно признался он. — Только кто это, узнал, спустя несколько дней. Хозяин того дома, в котором мы встретились, велел про это молчать. Сам понимаешь, конспирация, батенька! Представляешь, сколько может стоить информация о его местонахождении! И в деньгах, и в последствиях для страны.

— Это да-а-а, — прогудел я. — Скажи только самое главное: какое впечатление?

— Представь себе, обычного мужчину — это внешне! — а внутри он как бы из звенящей стали. Сила воли, харизма, духовная мощь — и абсолютное спокойствие мужественного мудрого человека. Как тебе такое впечатление?

— Впечатляюще!

— Я его видел всего-то с минуту, а потом он несколько раз в тонком сне являлся и как будто подзаряжал внутренней энергией. Мне приходил на ум такой образ: вот он, вроде бы человек вполне обычной внешности, а внутри заряд такой невиданной силы, он словно в перекрестии самых светлых мечтаний, самых крепких надежд всего сообщества Божиих людей. …И живущих на земле, и отошедших в вечность. Представляешь, какой груз ответственности на человеке! За такого великана и умереть не жалко.

— У меня у самого от твоих слов сил прибавилось.

— Эй-эй, ты, брат, того — «ослабь волны благодати своея». Мне ведь генерал намекнул, какой дар ты получил от монахов подземной обители. Это же подобно ядерному реактору, так что, давай поосторожней. Соблюдай технику безопасности.

— Как видишь, я нынче «уранен в брани», — вздохнул я. — Так что, как ты выразился, реактор мой сейчас в режиме холодного резерва. Видимо, перегрелся…

— Но это тоже надо, — улыбнулся Игорь. — Для смирения, для отдыха и самоанализа. Кстати, Александр, я ведь чего напросился к тебе в гости? Услышал о вашем проекте «Ностальгия», хочу поучаствовать. Если честно, пришлось связи подключить. У генерала служит мой друг Петр, он и свел меня с начальником. Так твой Иван Федорович меня, как говорится, по всем базам проверил. Даже мои книги по диагонали прочел. Знаешь, что такое издательская читка? Когда за несколько минут пролистывают три книги, при этом не упуская главную мысль. Это чтобы среди вороха графомании не упустить ту рукопись, которая при издании даст миллионную прибыль. Так вот, после такой тотальной проверки, после личного собеседования, меня к тебе и допустили. Цени! Видимо, у генерала на твой счет самые дерзкие планы.

— Ну ты, тоже того, не преувеличивай. Видишь, какой я, весь в бинтах, обожженный, больной. А уж моя Света — она же девушка-красавица — тоже в ожогах, бедная.

— Это мы поправим! Я и сам попал под взрыв террориста. Три года ходил с ожогами, урод-уродом, всё со своим черным человеком полемизировал.

— Нет у меня трех лет, — проворчал я.

— И не надо! — Игорь хлопнул себя по коленям. — Эх, если бы я знал про Дивеево! От меня до поры это чудесное место было сокрыто. Представляешь, там миллионы тяжко болящих исцелились — от рака, туберкулеза, тяжелых наркотиков, полного расслабления. Сам преподобный Серафим своего служку Мотовилова с одра поднял. Его привезли на носилках, он же овощем был. Только спросил святой, веришь ли, что Господь по молитве убогого Серафима тебя исцелит? — Верую! — Встал с носилок и запрыгал от радости. Ты-то вон какой живчик — и ходишь, и улыбаешься, и гостей высоких принимаешь. В твоем случае, выздоровление скорей пойдет.

Он пошевелил губами в молитве, достал из сумки холщовый мешочек, бутылку с прозрачной жидкостью, протянул мне.

— Это для начала. Землица с Канавки Пресвятой Богородицы. Вода из Казанского святого источника. Смешай со святой водой, намажь полученным «брением» место ожога, помолись — и жди исцеления с надеждой. Здесь и тебе и твоей красавице хватит.

— Благодарю, очень приятно. Ты этот рецепт медсестре объясни, мне самому это будет затруднительно. А в Дивеево ты с нами поедешь? Знаешь, много народу там бывает, да не все исцеляются.

— Конечно, съезжу! Сопровожу, сдам пароли, явки, адреса — всё как положено. Заодно расскажешь свою историю жизни, я в книге использую.

— Нечего пока рассказывать, — промолвил я.

— Это не тебе и не мне решать. Меня благословил мой старец, так что всё будет как надо. Главное — для пользы нашим православным человекам. Думаешь, зря на тебя покушение было, чуть не убили… Значит, рассердил ты своего черного человека, а он за просто так не мстит, только за добрые дела.

Вошла медсестра, поставила на тумбочку парящую тарелку с бульоном, строго предупредила:

— Осторожно, только с огня.

— Пока остывает, — сказал Игорь, — давай, сестричка, покажу тебе, как лечить ожоги святой землицей со святой водой. Подай мне ту стеклянную миску и ложку. — Высыпал мелкий песок в миску, добавил воды, размешал. Медсестра сняла бинты. Под ними обнаружилась бугристая кожа в лунных кратерах.

— Ничего, ничего, — успокаивал всех Игорь. — Пара-тройка процедур, и от ожогов и следа не останется. — Зачерпнул рукой песчаную пасту, наложил слой и сразу обвязал свежими бинтами. — Ну вот, с этим больным закончили. А Светлане ты, сестричка, сама сумеешь перевязку сделать?

— Конечно, — кинула девушка. — Дело не сложное. Только у меня вопрос: меня за такое самоуправство не уволят? У нас процедуры врач назначает.

— Не волнуйся, девонька, — уверенно сказал Игорь. — Генерал уже провел разъяснительную беседу с врачом. А за исцеление этих больных тебе, милая, еще и премию дадут и в звании повысят. — Он повернулся ко мне. — Я сейчас пойду уже, а ты, Александр, не забывай молиться Пресвятой Богородице и преподобному Серафиму. Я тоже подключусь. А завтра заскочу, вместе сделаем перевязку. На вот тебе книжку про Дивеево, иконы. Всё!

Перед сном зашла Света, из-под бинтов свежей перевязки проступала оранжевая краска земли.

— Что? И правда, пройдут ожоги?

— Еще как! — воскликнул я. — Только ты тоже помолись об исцелении. На вот тебе текст молитвы.

А ночью, чудесной светлой ночью, мы со Светланой, одетой «как мне нравится», в длинную юбку, светлую блузку с длинными рукавами, головка в белом платочке — ходили по Канавке Пресвятой Богородицы с четками в руке и отчитывали полтораста молитв «Богородице, Дево, радуйся…» Боковым зрением замечали деревья, дорожку из плиток под ногами, металлическую ограду, густой травяной газон по откосам Канавки, двухэтажные дома, молчаливых монахинь, веселых детей, сосредоточенных взрослых, бредущих рядом, синее небо над головой — словом всё до мельчайших деталей, увиденные позже наяву.

Утром зашел Игорь, решительно стащил с моего лица и рук рыжие бинты, омыл кожу святой водой и спокойно так произнес:

— Я же говорил. Ночью ходили по Канавке? Так вот результат. — Он показал пальцем на новую гладкую кожу на месте прежних ожогов.

Зашла Света. Уже без бинтов. Она сияла.

— Видите, у меня тоже все ожоги прошли! Спасибо тебе, Игорь! — Потом мне: — А ты чего молчишь?

— Это я-то молчу? — прошептал я, только что закончив вопить к Небесам.

— А ну да, ты же у нас исихаст… — Сорвалась с места, закружилась, обнимая по очереди Игоря, онемевшую медсестру, меня. — Чудо какое! Это же чудо!

— И в самом деле, красавица! — констатировал Игорь. — А теперь собирайтесь в Дивеево — благодарить будем за чудесное исцеление.

— Не забудь длинную юбку и платок, красавица, — дополнил я.

— … Как ты любишь! — заключила Света.

Глава 6. Поток сознания под стук колес

— Игорь, ты опять? — проворчала Аня, жена Игоря. — С тех пор, как ты зашел в вагон, ты будто улетел… куда-то очень далеко.

— Не обращай внимания, — прошептал Игорь, присаживаясь к окну, глядя сквозь стекло в ночь.

— Так может нам со Светой перейти с соседнее купе? У нас ведь два куплены.

— Как хочешь…

Света во второй раз на моей памяти превратившись в смиренную деву с приспущенными очами, в длинной юбке, пока без платочка на голове — кивнула, подхватила сумку со своими вещами и вслед за Аней вышла из «мужского» купе. Мне всё это положительно нравилось — и преображение Светы, и удаление возмущенной Ани, «улетевший» Игорь и повисшая в купе тишина с мягким убаюкивающим перестуком колес. Не отсутствие раздражающих звуков, а тишина покоя, когда смятение отъезда в душе замещает мирный свет. Игорь по-прежнему смотрел в окно и, наверное, молился — это я понял по ответному отзыву моего внутреннего камертона, по тому, как свободно и радостно отозвалась непрестанная сердечная молитва на немые вопли соседа к Небесам.

— Не знаю, слышал ли ты, преподобный Серафим предупреждал, чтобы ко мне в Дивеево дойти, нужно не одну пару лаптей истоптать. Иными словами, пройти через искушения, творимые врагом человеческим, не желающим отпускать паломников в святое место к великому святому. Знает, подлый, какую пользу получает в таком чудном месте человек, да не один, а миллионы людей. — Повернулся ко мне, глянул в глаза, произнес с расстановкой: — Поэтому, брат, никакого расслабления, полное сосредоточение. Как сам понимаешь, исключительно для защиты от искушений нас всех, включая тех, кто в соседнем купе и в этом поезде.

— Понимаю, — откликнулся его брат. — Чай будем заказывать?

— Можно.

Заглянула девушка в форме, молча поставила стаканы с чаем, рядом пристроила пачки с печеньями и бесшумно удалилась.

— Чувствуешь, здесь даже проводники не такие как везде. — Игорь кивнул на закрывшуюся дверь, распечатывая печенье, размешивая сахар в стакане. — Как сказал бы премудрый медведь из одноименного блокбастера: «это ж-ж-ж не спроста!»

— Позвольте, учитель, реплику? — заталкивая смех внутрь, произнес я как можно мягче.

— Валяй, ученик, — подхватил он шутку.

— Из области заметок на полях. — Прокашлялся и запел «песню акына»: — В нашей жизни, полной метафизических свершений, переход от низменного земного — к высокому небесному происходит столь естественно, что порой диву даёшься. Стоит остаться на минуту одному, как с тебя слетает вся налипшая шелуха суеты, ты углубляешься в молитву, диктуемую ангелом, именно такую как надо, проходит малое количество времени — этих тикающих секунд-минут-часов — и вот ты уже другой. Это как выйти из парилки, почувствовать легкость и чистоту в теле, радость в душе, медленно с шумом вдохнуть полной грудью, выдохнуть резко, почувствовав легкое головокружение — и сказать что-нибудь вроде: «хорошо-то как!» И ты уже другой, и пространство окрест иное, а люди — если они еще не успели сбежать — поголовно улыбаются, тянутся к тебе, чтобы обнять, похлопать по плечу, мол, все хорошо, «не надо печалиться, вся жизнь впереди, надейся и жди» — а ты любуешься ими и мысленно соглашаешься.

Я запнулся, перевел дыхание и продолжил:

— А оттуда — из набегающих навстречу далей, уже реет зовущий свет, поначалу вроде робко, но с каждой секундой, с каждым мигом полета, взмахом крыльев за спиной — свет становится ярче, притягательней. Смотришь как отражение самого тебя из зеркала, как бы со стороны на себя обновленного и понимаешь, что ты уже не тот, что минуту тому назад, земнородный, а другой, небесный — и по стремлению ввысь, и по происхождению души от Бога Живаго, и по непрестанному восхождению туда, где наш Дом, где всё — совершенство, любовь, свет, истина. Левой частью головы понимаешь, что ты этого конечно же недостоин, правая же часть разума подсказывает — а ты верь, ибо сказал Судия и Спаситель: по вере вашей будет вам. Как сказал блаженный Силуан, люди боятся предстать со своими грехами пред всевидящие очи Бога, но как увидят Его любящий взор, услышат «прощаются все твои грехи!», поймут в тот миг, как неправильно мы думали о Нем, как преступно мало любили Его… И только одно будет на устах прощенных спасенных людей: «Какой у нас Бог! Как Он прекрасен!» Вот когда ты понимаешь таинственные слова «все грехи человечества — это лишь песчинка в океане Божией любви» — и заплачешь от счастья, и то будут последние слезы, потому что впереди — только радость, только свет и столько океанской Божией любви.

Я смахнул со лба выступившую росу, видимо после горячего крепкого чая, усмехнулся:

— Эк меня понесло!.. — взглянул с улыбкой на Игоря. — Успел? Успел записать?

— А как же! — Он повертел передо мной цифровым диктофоном. — Ни одного вдохновенного слова врагу! Всё в актив, всё на пользу людям.

— О чем сейчас пишешь? — спросил я, промочив горло чаем.

— Да вот, хотел с тобой обсудить кое-что.

— Давай, «нам только давай, если конечно, красивая женщина», как говаривал Жванецкий. А с другой стороны, разве могут женщины быть некрасивыми? …Если они любимы. Но это так, заметки на манжетах. Мелом. Так что будем обсуждать?

— Теперь твоя очередь слушать. Готов?

— Всегда готов! — вскинул я руку по-пионерски.

— Должен сознаться в одной слабости, — сказал Игорь, опустив глаза. — Не люблю историю. Совершенно согласен с фразой, кажется, Гегеля: история учит тому, что она ничему не учит. Но я не об этом. То есть уроки истории чаще всего не столько полезны, сколько наоборот.

— Да, мне один военный человек говорил: генералы всегда готовятся к прошлой войне. Мол, это становится тормозом прогресса в военном деле. Он утверждал, что будущая война будет войной новейших разработок, вроде роботов, лазеров, гиперзвука.

— Вот-вот. И это один из печальных выводов из моего отношения к истории. Но давай, пойдем от частного к общему. Я сейчас скажу то, за что меня господа-товарищи язычники могут и к стенке поставить. Миллионные жертвы Отечественной мировой — следствие отступления от веры в Бога. Для неверов — это ужас, а для верующих — миллионы спасенных душ, проявление милости Божией к отступникам. Не всем дано прозревать посмертное существование, а ведь там скорбные в земной жизни пируют с мучениками на третьем небе, а когда с земли поступает новая партия спасенных в мучениях — вспыхивает волна радости, и нет разницы между пришедшими «в одиннадцатый час» и теми, кто пирует две тысячи лет.

— Поясни убогому, — прогудел я, — почему ты завел этот разговор? Не совет же тебе нужен, что-то другое.

— Ладно, — сказал он, протягивая мне диктофон, — теперь твоя очередь записывать «поток сознания». Помолясь, начнем.

— Начнем с вводных данных, чтобы всё как у взрослых. Про лапоточки, истоптанные в количестве от двух пар, я уже докладывал выше. Дальше.

«Преподобной Елене, было в юности видение огромного огненного дракона. И она, призвав на помочь Пречистую Деву, дала обет безбрачия. Саровский Старец благословил ее обручиться с Женихом Небесным. Для этой свадьбы приготовила Елена черненькую одежду. Именно о таких сказано: "Отыми от Ангела крылья, будет дева; дай деве крылья, будет Ангел"».

«В возрасте 22-х лет Николай Мотовилов был исцелён батюшкой Серафимом от тяжкой ревматической болезни с расслаблением всего тела и отнятием ног, длившейся три года.» Николай служил Преподобному и за верность получил вот это:

«Батюшка Отец Серафим отвечал:

— Я, ваше Боголюбие, подробно рассказал вам, как люди бывают в Духе Божием… Что же вам, батюшка, надобно?

— Надобно, — сказал я, — чтобы я понял это хорошенько!..

Тогда отец Серафим взял меня весьма крепко за плечи и сказал мне:

— Мы оба теперь, батюшка, в Духе Божием с тобою!.. Что же ты не смотришь на меня?

Я отвечал:

— Не могу, батюшка, смотреть, потому что из глаз ваших молнии сыплются. Лицо ваше сделалось светлее солнца, и у меня глаза ломит от боли!..

Отец Серафим сказал:

— Не устрашайтесь, ваше Боголюбие! И вы теперь сами так же светлы стали, как я. Вы сами теперь в полноте Духа Божиего, иначе вам нельзя было бы и меня таким видеть. — И приклонив ко мне свою голову, он тихонько на ухо сказал мне:

— Благодарите же Господа Бога за неизреченную к вам милость Его. Вы видели, что я только в сердце моем мысленно Господу Богу и внутри себя сказал: Господи! Удостой его и телесными глазами видеть то сошествие Духа Твоего. И вот, батюшка, Господь и исполнил мгновенно смиренную просьбу убогого Серафима… Как же не благодарить Его за этот неизреченный дар нам обоим! Смотрите просто и не убойтесь — Господь с нами!

Я взглянул после этих слов в лицо его, и напал на меня еще больший благоговейный ужас. Представьте себе, в середине солнца, в самой блистательной яркости его полуденных лучей, лицо человека, с вами разговаривающего. Вы видите движение уст его, меняющееся выражение его глаз, слышите его голос, чувствуете, что кто-то вас держит за плечи, но не только рук этих не видите, не видите ни самих себя, ни фигуры его, а только один свет ослепительный, простирающийся далеко, на несколько сажен кругом, и озаряющий ярким блеском своим и снежную пелену, покрывающую поляну, и снежную крупу, осыпающую сверху и меня, и великого старца…»

За это благо Николай понес, как водится, многие скорби.

«Ничто не могло сравниться с теми внутренними испытаниями, которые выпали на долю Мотовилова. Та внутренняя боль души, те внутренние страдания, промыслительно попущенные ему Всемогущим Господом, не могли по своей тяжести сравниться не с одним лютым телесным недугом. И понять то, что пережил в свое время этот доблестный воин Христов, может лишь тот человек, который сам на себе испытал всю злобу такого демонского искушения, подобно библейскому Иову Многострадальному. Старец Серафим возлюбил Мотовилова отеческой любовью, помогая ему переносить все скорби, искушения, болезни, людскую клевету и оскорбления.»

А теперь лирическое отступление.

Юрий Воробьевский как-то сказал, что в святых местах перегородка между мирами видимым и невидимым становится прозрачной. Борис Пастернак в поэме «Волны» выразил это таким образом:

Перегородок тонкоребрость Пройду насквозь, пройду, как свет. Пройду, как образ входит в образ И как предмет сечет предмет.

Сию «тонкоребрость», прозрачность, мы будем наблюдать непрестанно. Но!.. В мире невидимом действуют не только светлые и радостные силы, не только ангельская помощь, но и силы злые, мрачные. Поэтому Апостол Петр сказал: «Трезвитеся, бодрствуйте, зане супостат ваш диавол, яко лев рыкая, ходит, иский кого поглотити (1Петр 5:8).

Генерал, тебе известный, — человек в высшей степени благородный, но и ему я вынужден был противоречить. Он-то сказал, что ваш ИванИваныч за срыв порученной операции будет наказан и отправлен в ад. Этому есть объяснение из моего опыта. Как-то в Шугарове я был свидетелем изгнання нечистого из девушки. Тамошний отец Пантелеимон для сотни свидетелей устроил «интервью». Изгоняет батюшка лукашку, а тот вопит изо рта несчастной: «Я не сам в нее вошел, не насильно. Наташка сама меня призвала!» — «Выходи вон!» — «Поп проклятый, я же не виноват! Не отправляй меня в ад. Там черный князь меня сильно бить будет. Пожалей!» — «Выходи! Отправляйся в преисподнюю!» Девушку сотрясло, по телу судорога прокатилась. В храме запахло серой. Подскочили веселые мальчишки-алтарники, окропили девушку и храм святой водой. Наконец, она успокоилась, села, стала оглядываться. Батюшка сказал: «Сейчас она всё забудет, будто это было не с ней. Посадите ее на скамейку, пусть досидит до окончания службы».

Но у меня есть опыт и противоречащий — мой черный человек в образе лже-предтечи преследовал меня и после усекновения его башки. Да, не сам, а через других людей путем вселения в них, как в случае с той Наташей — но натерпелся и я, и мои близкие, по самые ноздри. И еще, в дополнение темы, вспомни слова недавно прославленного в лике святых Паисия Афонского: сейчас ад опустел, все нечистые из преисподней вырвались наружу и на земле, среди людей творят зло. Так что, молитву не оставляем ни на миг. Готовимся к любым приключениям. Ничему не удивляемся.

…И тут началось! Как говорится, «предчувствия его не обманули».

В наше купе ввалились Аня с моей ненаглядной. Аня еле держалась на ногах, бормоча нечто невразумительное, Света, которая «после литра выпитого джина выбивает девяноста пять из ста» держалась прямо, как телеграфный столб, поддерживая собутыльницу. Игорь бережно усадил обеих на свое сиденье. Открыл бутылку с газированной минералкой, долил пару капель из крошечной бутылочки со святой водой, разлил по стаканам, протянул каждой, соблюдая условленное молчание.

Потом вагон дернуло, Игоря повалило на дам, меня прижало к перегородке. Раздались крики внутри вагона и аварийные звуки снаружи. Понятно, кто-то сорвал стоп-кран, или машинист поезда предпринял аварийное торможение. У меня зазвонил телефон.

— Простите за беспокойство, — прозвучал в трубке вежливый баритон. — Это Михалыч, водитель товарища генерала, мне приказано сопровождать вас на машине. Тепловоз вашего поезда сбил семейство оленей, это надолго, сами знаете, как сейчас за природу радеют, поболе, чем за людей. Так что прошу выйти из вагона и пересесть в мою машину.

Мы с Игорем подхватили дам, нераспакованные вещи и сквозь толпу возмущенных полуголых пассажиров, высыпавших в проход, выдвинулись наружу. Игорь с Аней через плечо исполнял роль ледокола, расталкивая зазевавшихся, мы со Светой скромно следовали в фарватере. Михалыч встретил нас у выхода из вагона, оттеснив худенькую проводницу, подхватил Аню, пару сумок и безмолвно понес всё это в автомобиль. «Я никогда не волнуюсь, я же профессионал» — вспомнилась фраза киллера в исполнении Арнольда Вослоу из фильма «Трудная мишень». «Волга» с форсированным двигателем по травке выехала на параллельную дорогу, набрала скорость и под храп малотрезвых дам, при полном мужском молчании, тронулась в наш очень жизненный путь.

Недолго пришлось наслаждаться приятной дорогой. На обгоне циклопического лесовоза, у нашего лимузина оторвалось переднее колесо и улетело во тьму. Согласно «закону прозрачности перегородки», подкрепленному «теорией неслучайности случайного», за нами следовал минивэн с пугающе тонированными стеклами. Остановленный решительной рукой офицера спецназа, у которого подмышкой угрожающе качнулся «стечкин» в черной кобуре, водитель автобуса покорно раскрыл двери, приняв на борт нашу четверку. Во время операции по нашей доставке с попутными пересадками, соблюдалось таинственное молчание, только Игорь мимоходом поинтересовался: «Матафончик не выключал?» — «Как можно-с!» В нашем деле, не только слова, но каждый звук на вес золота, или платины. Удовлетворенно кивнув, корневой затих, погрузив сообщество в дивную тишину. Даже дамы дремали на удивление тихо, даже двигатель работал не громче наручных командирских часов. Исиха-а-азм, блаженный, мирный, пульсирующий внутренней непрестанной молитвой.

Остановились на площади перед автостанцией поселка Дивеево. Дверь автобуса бесшумно отъехала — перед нами из сумрака выросла плечистая фигура Михалыча. За его спиной миролюбиво урчала форсированным двигателем «Волга», что вовсе не удивило. Михалыч всё делал быстро и качественно, в том числе смену колеса с последующим обгоном. За спиной спецназовца кроме лимузина, была замечена парочка притихших улыбающихся юношей — Федора Третьего Иваныча, и Сергея, руководителя проекта «Ностальгия».

Дамы с багажом были отправлены в гостиницу, мы же вчетвером решили исполнить давнишнюю мечту — пройтись по Канавке Пресвятой Богородицы, с четками и полутораста молитвами Богородичной Песни. Молча.

Часть 5

Часть 5

Глава 1. Дивеево от слова «диво»

Это было как во сне — в прямом и переносном смысле. То, что я видел ночью, когда ходил по Канавке Пресвятой Богородицы — монахини, дети, плитки под ногами, травяные откосы, моё бормотание молитвы, птичий гомон в кроне деревьев, даже запахи травы и цветов — все это окружило меня и стало реальным. В конце Канавки обнаружил песочницу. Там среди паломников, набирающих земельку в пакеты, увидел Свету с Аней. Света, видимо почувствовав на себе мой взгляд, оглянулась, встала и бросилась ко мне.

— Ты прости меня… нас за поведение в поезде, — прошептала она, тронув меня за локоть. — Какое-то безумие случилось!

— Не волнуйся, это из области предсказанных искушений. Помнишь, про «лапоточки», которые нужно истоптать, прежде чем сюда приехать? Враг человеческий противится всему хорошему, святому, а это значит, что с нами случится что-то очень хорошее. Надо только немного постараться, помолиться как можем, и ничему не удивляться — мы в гостях у великого святого, он теперь нас поведет правильной дорогой.

— А я землицы святой набрала, — протянула она пакет с песком. — А еще в часовне сухариков прихватила. Будем хрустеть вечерами и вспоминать…

— Ты, Света, вот что: сходите с Аней по Канавке, прочитайте полтораста молитв «Богородице, Дево, радуйся…». — Я протянул свои афонские четки. Она достала из кармана свои такие же, купленные в лавке. — А мы с Игорем пока займем очередь к мощам Преподобного Серафима. — Показал рукой на очередь, а вы подходите к нам.

С дорожки по гребню Канавки, вымощенной плиткой, сошел Игорь. Он с видимым удовольствием тихонько напевал Богородичную молитву, подставив лицо солнцу. Подошел ко мне, последний раз пропел: «…яко Спаса родила еси душ наших. Аминь», хлопнул меня по плечу.

— Только ради этого прохода по Канавке стоило сюда приехать. Теперь мы с тобой до конца дней будем под защитой Пресвятой Богородицы и Её верного друга Серафима. — Он показал рукой на толпу паломников за оградой монастыря. — Видишь, сколько народу съехалось! Давай, займем очередь к мощам и заодно приготовимся к общению со Святым.

— Я уже отправил дам на Канавку, они позже присоединятся к нам.

— Правильно сделал. А теперь послушай очень важную информацию. Слова преподобного Серафима: «Умру, в могиле буду лежать, но вы приходите ко мне на могилку, здесь, как живому, расскажите мне все, что ваше сердце хочет сказать, и я, как живой, и из могилки услышу вас», – говорил Старец друзьям перед смертью. Так что, приготовь вопросы и жди ответов — они обязательно придут. Может не сразу, но придут.

— Да у меня, собственно, только один вопрос: правильно ли я живу?

— Ты это, не спеши, подумай еще, загляни в сердечную глубину, а потом вопросы сами оттуда всплывут.

— Ладно, спасибо за совет.

Мы подошли к окончанию очереди и заявили о себе, предупредив, что к нам чуть позже примкнут еще дамы. Откуда ни возьмись, к нам подошли Федор Иванович с Сергеем, потащили нас за руку вперед. Народ возмутился и чуть не набросился на нас с кулаками. Игорь вежливо извинился, вернул нас в конец очереди и, опустив очи долу, углубился «в сердечную глубину». Также поступили и мы втроем.

Как сказывают в сказках, «долго ли, коротко ли» — не поймешь, через какой период времени, — нас пятерых с подошедшими дамами, мимо стен Троицкого собора, вверх по лестнице, вдоль ограды внутри храма — вознесло к раке с мощами Преподобного. Здесь даже воздух был не таким как снаружи, а плотным и насыщенным. Ну конечно, дыхание сотен паломников, наполненное молитвой, голубоватый дымок ладана, аромат медовых свечей, взоры святых с икон, тихие слова монахинь у раки — всё это настраивало на живую беседу со Святым Серафимом. Сначала Игорь, за ним все остальные, сделали земной поклон, трижды приложились к мощам — в ноги, скрещенные руки и лоб. Вышли из загородки и столпились у подсвечника, под напором толпы зажгли свечи и стали обходить вещи Серафима: кованый крест, боты, посох, мотыгу, иконы, иконы…

Мы с Игорем зашли за угол колонны, встали перед большим образом батюшки Серафима. Здесь было просторно и сравнительно тихо, прижизненное изображение Старца было таким домашним, уютным. Я всмотрелся в лик Старца, мне показалось — да нет, на самом деле — он мне улыбнулся. С этого и начался наш разговор со Святым.

— Затолкали тебя, Александрушка, — прозвучал глуховатый голос в голове, (в груди, от иконы или мощей?). — Не обижайся на них, не только у тебя есть вопросы к убогому Серафиму. Вон их сколько ко мне приезжает, и у каждого своя беда, своя боль. А ты выйди наружу, присядь на скамейку, там никто нам не помешает.

— Благословите, Батюшка Серафим, — спохватился, устыдившись собственной невежливости, сделал поясной поклон, вышел наружу и сел на чудесным образом освободившуюся скамью.

— Я-то думал, что у меня только один вопрос — правильно ли я живу? — а тут вдруг столько всего узнать нужно.

— Самое главное, — последовал ответ, — если ты с Богом, если стремишься к смирению, то идешь по правильному пути. Вижу в твоем сердечке самодействующая молитва действует. Это монашеский дар не только ведет тебя по жизни, не только охраняет «от стрел лукавого», но и сообщает тебе большую ответственность. Тебя благословили молиться за тех людей, которых тебе дал Господь. Которых избрал ко спасению души. Не думай о себе, что твои молитвы за людей — это малость ничтожная. Не так! Умножь веру свою, и сам увидишь, как люди, томящиеся в аду, один за другим будут ангелами подниматься из огня в небеса. Это великая радость, и она с тобой всегда.

— Как это, умножить веру?

— Вера наша, что костер — не ленись подкладывать дровишек, огонь и разгорится. Для этого всё у тебя имеется — пост, молитва, причастие Святых Христовых тайн, святая вода, освященный елей, купание в святых источниках — вон сколько всего! — Батюшка Серафим вздохнул. — Ты только не пугайся, ваше боголюбие, когда придут болезни, немощь, рассеянность — куда же без них! — терпи и не забывай благодарить Бога за всё.

— Простите, отче, — промямлил я, — если не спрошу об этом, не прощу себе…

— Ты про Светлану? Если любишь, если она тебя любит, венчайся и живи до ста лет. Иногда она ершится, и тебе это не нравится. Но ты знай, что она смущением своим охраняет свою чистоту. Вот и сейчас стоит твоя Света у моего образа и молится о том, чтоб ты её не бросил. Она до сих пор переживает, что пошалила в поезде. Так ты успокой девочку.

— Да я уже объяснил ей про «лапоточки», про искушения и прочее. Но, хорошо, еще раз поговорю с ней. А теперь вопрос о работе…

— Насчет работы всё просто. У тебя есть генерал, который взял на себя основную ответственность за военные дела. Твой родитель заложил хорошую основу, и тебе остается только подчиняться. Так называемый проект «Ностальгия» — хорошее дело. У тебя есть Игорь и Сергей с Федором — они правильные ребята, и верным путем идут. Ну и как всегда и во всем — твоя молитва поможет тебе и всем твоим людям. Бог тебе в помощь.

Глава 2. Обитель Иоанна Богослова

Во время разговора со Старцем Серафимом ко мне на скамейку подсел Дима. Когда чудеса сыплются чудопадом, удивления тают в потоке небесного света. Вот и Старец указал на соседа по скамье и велел выслушать.

— Прости, я не мог скрывать это в таком святом месте, — произнес он через силу. — Хочу покаяться перед тобой.

— Но я не священник, Дима!

— Батюшке я уже исповедался в этом. Теперь вот тебе должен…

— Слушай, слушай, твое боголюбие, — расслышал голос Серафима, — пусть отрок облегчит душу.

— Ладно, отрок, давай, гаси! — кивнул я согласно.

— Завидую тебе, Александр! — выпалил Дима. — Верней, завидовал до исповеди. Сам посуди: парень ты малоумный, необразованный, вялый какой-то…

— Прости, ты это про меня? – удивился я таким характеристикам, от «покаявшегося батюшке».

— Прости, да. Верней так думал раньше. — Он почесал затылок. — Если честно, то и сейчас так думаю.

— Терпи, твоё боголюбие, так надо, — предупредил Старец Серафим мой выплеск агрессии.

— Ну понятно, родился ты «с серебряной ложкой во рту», папа твой расстелил под ноги красную дорожку. Ты никогда ни в чем не нуждался. Короче — баловень судьбы. Разве не так?

— Да ты говори, Дим, говори, — кивнул я снова, хоть желание треснуть не покидало сжатый кулак, но я терпел.

— Как я докладывал выше, — криво усмехнулся Дима, — так я думал раньше. Одного хотел — доказать тебе и всем нашим, что «не тварь дрожащая, но право имею». …Ну, что типа и я тоже способен создать нечто великое

— Доказал? — резко спросил я, повернувшись к Диме.

— Сейчас узнаем, — проскрипел Дима, протянув кипу мятых листов, покрытых неровными строчками, накарябанными мягким карандашом от «Сакко и Ванцетти». — Читай!

— Что застыл? Читай! — скомандовал голос Серафима. — Я тоже ознакомлюсь.

Развернул на коленке мятые листы, разгладил рукой и погрузился в чтение.

+ + +

Авель, испытывая боль в ногах, резь в глазах, дочитывал акафист Иоанну Богослову. Такие искушения у него в последнее время случались всё чаще. Старею, мелькнуло в голове. Видать к преставлению пора готовиться. Скорей бы уж… Весьма жажду увидеть «наперстнича Христа и Богослова».

За сгорбленной спиной инока открылась дверь, впустив морозный туман, из прозрачной пелены восстал мальчик в рубашке и безмолвно прислонился к центральной колонне. Авель неотрывно глядел на образ Иоанна. В такие минуты ничто не могло оторвать его от созерцания, заслуженного болезненным стоянием. Монах чувствовал себя осиянным велиим светом невечерним, исходящим от возлюбленного лика.

В голове прозвучали слова из святых отцов: «Апостол Иоанн Богослов дивным образом преставлен и живет доселе на земле и на небесах». Уж сейчас престарелый инок ни минуты не сомневался в том, что Иоанн живой, в том, что он и на небесах и здесь, на земле. Может даже прямо тут. Опять же Господь лично засвидетельствовал Петру: «если Я хочу, чтобы он пребыл, пока приду, что тебе [до того]? ты иди за Мною» (Ин.21:22). Много споров и разнотолков вызвали сии глаголы в обители. Только Авель положил себе не участвовать в толковище, он настойчиво повторял слово апостола Павла: «пророчество же не для неверующих, а для верующих» (1Кор 14:22). А он, Авель, верил — Богу, апостолу Павлу, Иоанну Богослову, наконец своему сердцу.

Авель отнес акафистник в алтарь, трижды поклонился Престолу, вышел через северные ворота и увидел молчаливого юношу в легкой рубашке — это в трескучий декабрьский мороз!

— Благослови, отче, — прошептал юноша, сложив ладони крестообразно.

— Бог благословит, — ответил Авель. — Ты пошто ко мне, с делом или так, заночевать негде?

— Здесь я дома, — ответил мальчик. — Ты у меня гостях. Некогда нам с тобой почивать. Враг у ворот, лютый и безжалостный.

— Да кто таков-то, как имя твоё святое?

— Иоанн, — ответил мальчик и поднял на Авеля глаза. Пронзительно синие очи, прожигающие до самого сердца.

Авеля на миг охватил страх — и от этого недетского взора, и от слов о лютом враге, что у ворот.

— Та-а-ак, — произнес инок, — что будем делать?

— Послушай, — по-прежнему тихо сказал мальчик Ваня. Но так значительно, что престарелого инока поставил по стойке «смирно», как расшалившегося мальчишку-алтарника.

— Хан Батый, — бесстрастно продолжил Иоанн, — пожег Рязань, много народу православного поубивал. Не жалеет поганый хан ни стариков, ни жен, ни детей. Завтра к полудню прибудет к этой святой обители.

— Так нужно народ поднимать, в набат ударить! — воскликнул Авель.

— Поздно. Только одно у нас остается — молитва.

— Да что мы с тобой можем сделать — старик и мальчишка!

— Если больше некому, мы вдвоем с тобой встанем на защиту обители.

— Да кто ты таков! — вскричал Авель.

— Иоанн, я же сказал тебе. — Синий взгляд юноши как фонарем осветил икону Иоанна Богослова.

— А это не ты ли сам? — ошарашенно вопросил Авель. — То-то я гляжу и не пойму, где тебя видел. Как это — ты на иконе и тут в храме?

— Ты же только что вспоминал слова святых отцов про того, кто на небесах и на земле.

— Опять не пойму! А не ты ли тот сирота, который написал в пятом веке сей чудный образ? Опять же Хан Батый нападал на нашу обитель семьсот лет назад. И что — опять? Или мы что, в те времена перенеслись?

— Отче, не пытайся понять того, что превыше понимания человеческого. Врагов у Руси Святой во все времена было премного. Одолеем хана поганого сейчас, тогда и до Второго пришествия Господня наша обитель выстоит.

Стар и млад опустились на колени. Отрок звонким голосом запел длинную молитву на арамейском языке, но старец вдруг осознал, что понимает каждое слово — то были блаженные псалмы Давидовы, вперемежку со славословием. Усталое тело Авеля от первых же слов наполнилось силой и бесчувствием к боли в коленах. Иногда отрок Иоанн замолкал на время, переводя дух, тогда старец подхватывал молитву, и она поднимала его ввысь как на крыльях.

Оттуда, из чистого поднебесья увидел он как Хан Батый выстраивает в линию сотни тысяч воинов на низкорослых кривоногих лошадках, а сам молнией проносится перед строем. Краем раскосого ока замечал Хан выходящих из строгой линии морды коней, буквально на половину ноздри — тогда, не снижая скорости, взмахивал ятаганом, срезая нос всадника, чтобы не портил строя и мчался дальше, вспарывая густой морозный воздух звенящим криком «Ий-я-ху-у-у!». Верно, такие лютые воины за собой ничего не оставят, кроме кровавой полосы на белом снегу, припорошенной пудрой из раскрошенных костей человеческих. Старец представил себе это зрелище и добавил жару молитве.

Они и не заметили, как пролетела ночь. Лишь по нарастающему рокоту от ударов тысяч копыт по земле, по сотрясению пола под ногами — поняли они: пора выходить наружу, чтобы или победить или предать душу Господу. Отрок Иоанн поднял над головой икону Иоанна Богослова и вынес образ из храма, старец следовал за ним, на полшага отставая от юноши.

Хан Батый в золоченых одеждах вразвалку сидел на своем огромном коне, видимо ожидая послов с откупной данью. За его спиной до самого горизонта простирались стройные ряды конников. Но, что это!.. Из ворот обители выступили навстречу не сотни бородатых монахов, а всего-то тощий старик да мальчишка с портретом на руках. За спиной Хана Батыя раздался смех и улюлюканье их тысяч глоток.

Батый, покоритель вселенной, перед которым падали ниц миллионы людишек с князьями во главе — вдруг взмахнул рукой. В просторной долине, над которой возвышался храм с ненавистным Крестом, встала трескучая тишина. Даже возбужденные кони перестали всхрапывать и переступать копытами по звонкому насту. То, что увидел перед собой великий полководец, не знающий ни страха, ни пощады повергло его в шок — над белокурой головой мальчишки реял уже не портрет какого-то бородатого монаха, а сам монах ростом с великана из сказки, которую рассказывала в детстве Батыю бабка. Великан в развевающихся ярко-белых одеждах, весь в ореоле золотых лучей стоял перед низкорослым человечком на обычной лошадке, замершем от страха, не смея поднять глаз на ослепительно сияющего Воина Христова.

Тишину, повисшую над обширной долиной, взорвал рокочущий возглас:

— Не смей прикасаться к моим монахам и к святой обители! Я испепелю тебя с твоей поганой ордой! Поставь на мой святой образ свою охранную печать и немедленно убирайся отсюда, пока жив.

Хан Батый спрыгнул с коня, послушно подошел на негнущихся ногах к сияющему образу, снял с шеи золотую басму на серебряной цепи, поставил печать на икону и повесил золотой ярлык на верхний срез иконной доски. Поклонился образу до земли и вернулся к оторопевшему коню.

На этот раз любимая команда Хана Батыя «Ий-я-хуу» прозвучала едва ли не шепотом, но дисциплинированное воинство немедленно пришло в движение и мигом скрылось за горизонтом.

— А теперь, — сказал Иоанн, — как водится, вернемся в храм и возблагодарим Господа за наше чудесное избавление!

+ + +

— Ну как? — смущенно спросил Дима. — Стоило оно того, чтобы съездить в Пощупово и написать рассказ?

— Конечно стоило, — услышал я голос Серафима Саровского.

И с наслаждением повторил слова святого:

— Ох, как стоило, Дима! Разыщи Сергея и передай ему, пусть вставит в сценарий в виде отдельной серии. Это будет бомба!

— Спасибо, Александр, — все также смущенно произнес Дима, пряча глаза, что на него было вовсе не похоже.

— Только, у меня один вопрос, можно? — спросил я. Получив согласный кивок большой головы, задумчиво произнес: — Признавайся, не с тобой ли это приключилось? Не ты ли был тем отроком-иконописцем, живым Иоанном в образе отрока?

— Думаешь, зря написал вот это: «не пытайся понять того, что превыше понимания человеческого»? — Прочеркнул пальцем по листу с рассказом Дима. — Мы с тобой как-то уже преткнулись на словах из Евангелия: «Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит» (Ин. 3:8). Может не стоит возвращаться к тайне, не нашего ума дело.

— А если по-нашему, по-простому, — настаивал я. — Как это было? У тебя.

— А если Дух не захочет и уйдет? — улыбнулся Дима.

— Уйдет, значит уйдет. Тогда и мы останемся ни с чем. Только я сейчас думал о том, что ты скажешь Сергею. Как объяснишь метафизические тонкости своего творчества. Это же не просто так — почесал репу, сел и написал? Тут, как ни крути, сведений на докторскую диссертацию. Как мне кажется… Давай, брат, колись!

— Ладно, попробую объяснить, как это случилось со мной. — Вздохнул Дима. — Поехал в Рязань навестить бабушку. Уж больно душевная старушка она у меня, к тому же молитвенница отменная.

— Вот-вот, — поерзал я, чувствуя начало «клёва».

— Билеты купил в купе, других не было, был я усталым и голодным. Как прилег на полку, так и провалился в сон. Только в тот раз спал я как-то необычно, то есть вроде спал, а вроде и бодрствовал.

— Это кажется называется тонким сном, — подсказал я.

— Осознавал, что еду в поезде, даже видел то, что пролетало за окном. Усталость и голод прошли, наступила какая-то невероятная легкость, прозрачность сознания. Я видел современную Россию, при чем будто сверху и очень подробно. Видел вас с Игорем и Сергеем, генерала, наш концерн и то, как ты отдаешь его в подчинение его превосходительству. Ну это как бы понятно, навеяло окружающей суетой. А параллельно с прочим, стал наблюдать те события, которые описал в рассказе. И тут не спрашивай меня, откуда сие. Пришло само собой.

— Словно все видел в кино?

— Вроде. Только в кино ты сидишь в кресле и наблюдаешь со стороны. А я в одной рубашке прошел по монастырскому двору, чувствуя мороз только кожей, внутрь холод не заходил. Потом своими глазами увидел Авеля, которого раньше не знал, кто он и откуда. Оказалось, был наместник с таким именем. Да и про монастырь все узнал только от бабушки, она рассказала. А когда я сам стал рассказывать, как все было, она удивилась — откуда взял такие подробности. Короче, прожил я ту ночь с монахом и отроком Иоанном, молился — как сквозь огонь проходил. Кстати, молился, как в рассказе, на арамейском, которого не знаю. Спроси сейчас — ни слова не вспомню. Потом вышел к Хану Батыю с иконой. Увидел его испуг и шок. Хана будто парализовало. Оглянулся — а за моей спиной стоит огромный великан весь в молниях и ярком свете. Присмотрелся — узнал Иоанна Богослова. Причем ни иконы той чудотворной, ни живого Иоанна, ни отрока-иконописца я до этого не видел — само пришло. Как тут не вспомнить о Духе, который действует в нас, христианах, независимо от желаний и ситуации. Так что, Александр, рассказал, как сумел, боле меня не терзай.

— Слушал тебя, Дима, а у самого идея родилась, — сказал я, хлопнув себя ладонями по коленям. — Возьми еще бумаги и всё, что мне рассказал, допиши в свой сценарий. Понимаешь, это приземлит твой мистический проект на нашу грешную землю и станет более живым. Если меня заинтересовало, то и других заденет за живое.

— Я тут подумал: бедный Сергей с его группой киношников! Как он эту метафизику снимать будет!

— Об этом не беспокойся. Дух, как тебе, так и ему поможет реализовать наш сумасшедший проект.

Я весь еще был с Димой в обители Иоанна, пылая огнем благодарственной молитвы…

…Как увидел нечто совершенно реальное: по ступеням Троицкого собора спустилась Светлана. Вся в лучах света, сияющая улыбкой и белой блузкой, она бросилась ко мне навстречу и за полметра до меня замерла, смущенная внезапным порывом. По просьбе батюшки Серафима, вспомнив про защиту чистоты, я притянул девушку к себе, и мы обнялись, как положено, скромно и благочестиво.

— Светлана, ты такая красивая в этой длинной юбке и платочке. Так чота мне нравишься…

— Ты только не бросай меня, ладно? — горячо выдохнула девушка на ухо.

— И не надейся, не брошу. Никогда.

Ну и разумеется, от смущения, в качестве защиты своей чистоты, а может от преизбытка радости, двинула меня в бок железным кулачком. И снова услышал в голове (в груди, в сердце, с небес?) Серафимовское «терпи, твоё боголюбие!»

Глава 3. Ошибка резидента

Он ожидал меня у могилы Мотовилова под березой с застрявшим сломанным зубом экскаватора, с иконками Императора Николая Александровича и Преподобного Серафима. Все еще пребывающий под впечатлением огненного касания к раке с мощами Марфы, я словно плыл над асфальтом, щедро залитым ярким солнцем, поэтому слова незнакомца сбросили меня на землю и были неприятны. Особенно ворчливые интонации глухого надтреснутого голоса.

— В этом самом месте моего деда призвал на службу сам Государь Николай Александрович. — Он поднял на меня подслеповатые глаза в дымчатых очках с диоптриями. — В 1903 году, сами понимаете. — Снял очки, с прищуром глянул мне в лицо. — Не верите?

— Верю, — ответил я, окончательно опустившийся с небес на землю. — Почему с этим ко мне?

— Вот это и хочу выяснить, — проворчал он, вернув очки на нос. — Сэндер — это моё имя. Почти как ваше.

— Кажется, сэндер (по-английски thunder) — это гром? А моё имя в переводе с греческого означает «защитник». В чем же сходство?

— В созвучии, — предположил он. — Хотя, тут есть о чем подумать. Кто знает, может быть защищать людей без грома не получится? У вас-то, гром был?

Я вспомнил удар взрывной волны во время диверсии в подвале Концерна и молча кивнул.

— А моё рождение на свет белый сопровождалось грозой. Наверное, в честь того события меня так и назвали. По паспорту я все-таки Александр. Выходит, Сэндер как бы второе имя, или прозвище… Иоанна Богослова Господь тоже называл Сыном Грома.

— И все-таки, почему обратились ко мне? В этом святом месте принято молиться и молчать.

— Вот поэтому, — сказал он. — Ты и молишься, и молчишь. Как это у вас называется — исихаст?

— Называется именно так, но откуда вы узнали? Это что, так заметно?

— Скорей почувствовал вот этим. — Он коснулся рукой груди, где предполагалось наличие сердца. — Меня владыка Антоний Сурожский учил исихазму, только никудышним учеником я оказался. Но, нечто подобное у других «слышу». Вот видел тебя и сразу понял — наш парень. Только я не об этом. Нужно поговорить. Есть время?

— Как учат опытные паломники, что-либо загадывать в святом месте бесполезно. Поэтому, начинайте, потом увидим.

— Как я сказал выше, — начал он, неспеша. — В этом месте Государь призвал моего деда служить у него в личной охране. Дед Иван, не мешкая согласился и уехал в Питер вместе с государевым семейством. С дедом всё ясно, так ведь! А вот папенька мой так невзлюбил советскую власть, что стал ярым врагом, как он говорил, «взбесившейся черни» — поэтому эмигрировал на запад — сначала в Турцию, потом в Париж, а уж там его заарканили спецслужбы ЦРУ с Ми-6 и… всё. Стал мой папенька профессиональным предателем Родины. Нашли ему теплое местечко на радиостанции Би-Би-Си — голос у него был красивый и читал он грамотно на трех языках. Потом его ваши парни из кэйджиби ликвидировали. Уж больно ядовито он высмеивал Советы, за что и поплатился. Маменька была у меня красавицей, вышла замуж за англичанина. А я… что я?.. Жил при них. Покойный отец при жизни брал иногда меня на радиостанцию, где и познакомился с владыкой Антонием. Ты знал, что в течение многих лет его проповеди были в десятке самых популярных передач Би-Би-Си?

— Скажу больше, я и сам под вой заглушки часто слушал проповеди владыки на моем ВЭФ-101. Очень проникновенно он говорил. До сих пор помню дружелюбные интонации его голоса.

— Вот-вот, — закивал он седой головой. — Владыка меня учил исихазму. Потом велел съездить в США к Иоанну Шанхайскому и Серафиму Роузу. Они как бы взяли надо мной шефство. Уверен, что именно по молитвам владыки и американских святых, меня так и не удалось затащить в разведку, а то бы… Нет, не пошел бы к ним, пришлось бы или бежать или пулю в лоб пустить. Уж лучше так, чем стать предателем. Представляешь, Александр, я для всевидящего ока Большого брата стал невидимым! А потом, я много лет еще выдирал из души ненависть ко всему русскому, которую на генетическом уровне передал мне отец. И вот я здесь, в России, в славном Дивееве! Купил квартиру в Москве, снимаю домик в Дивееве, и стал жить по-русски. Только никак своим не стану — меня не воспринимают как своего, сторонятся, будто я прокаженный. Как думаешь, это происки нынешнего кагэбэ, или что-то другое? Вот ты, Александр, верующий во Христа, исихаст, паломник — ты меня не боишься?

— Нет, конечно, — признался я. — Да и наш исихазм в тебе есть — это несомненно. Молитва Иисусова в сердце действует?

— Да! Правда, не всегда, а только когда волнуюсь или чего-то боюсь. Или…

— …Когда вспоминаешь благословение духовных наставников? А они тебе говорили: как вспомнишь, так и начинай призывать Иисуса?

— Именно так и говорили. То есть, никакого принуждения — только свободное волеизъявление.

— А что касается твоей чужеродности, — произнес я задумчиво. — Тут вижу два фактора. Первое — твой английский акцент. Наши не очень-то жалуют англосаксов, вечных врагов России. Второе — отчуждение современных людей. Это наша всеобщая беда. Ну, и это! — Я указал на его стильный плащ, ботинки и шляпу в руке.

— Да что же мне теперь, мой рэйн-коут сменить на телогрейку! — возмутился он. — А шляпу — на ушанку?

— Как вариант, — улыбнулся я. — Ну это так, не главное. — Я показал рукой на выходящих из храма друзей. — Кстати, среди этих уважаемых господ есть моя невеста Светлана. Она может быть полезна для тебя, в смысле инфильтрации в толщу народа. Она тоже на чужбине живала, даже акцент до сих пор прослушивается.

— А это удобно? — робко спросил Александр-Сэндер. — Все-таки невеста. А если уведу?

— Вряд ли! Мы с ней с детства любим друг друга.

Подошла Света. Аня осталась у ворот, ожидая Игоря.

— Света, познакомься с моим тезкой. Он утверждает, что уведет тебя.

— И когда начнете? А то меня уже несколько лет не уводили. Даже интересно стало.

— Светлана, я пошутил, — смутился громовержец. — Для меня узы брака священны.

— Вы из Британии? — спросила Света, протянув руку для пожатия.

— Видишь! — потупился Сэндер, обращаясь ко мне. — Враз рассекретили! А ты говоришь…

— Да не волнуйтесь вы так, — усмехнулась невеста. — Будем вдвоем теперь подозрительными субъектами. Мне тоже достается от аборигенов. А вы здесь с какой целью?

— Как и вы, паломничаю. Мои духовные наставники благословили на поездку в Дивеево. Они только мечтать об этом могли.

— У нас пополнение! — хором воскликнули Игорь с Аней. — И сдается мне, из Британии туманной? — добавила Аня.

— Ну вот, что это? — снова возмутился Сэндер. — Не успел и двух слов сказать, как меня вычислили!

— Одеваетесь по привычке в московском «Бритиш руме»? — спросила Аня. Распахнула полы мужниного пальто. — Видите, на нашем Игорьке твидовый пиджак, оттуда же.

— Так что, телогрейка с ушанкой будет в самый раз, — напомнил иностранцу недавний разговор. — Ну вот, смутили доброго русского человека! — добавил я, глядя на измученное лицо Сэндера. — Прости, тезка, это у нас такая привычка — подкалывать слегка. — Повернулся к друзьям и громко сказал: — Кстати, наш британский гость приехал сюда в место, где в 1903-м году Государь лично призвал на службу его деда. Вот здесь это и случилось.

— Да, я, простите, убежденный монархист! Это у меня от деда Ивана.

— Мы тоже, — успокоил его Игорь. — Кстати, вечером здесь намечается сходка монархистов. — И повернувшись ко мне: — И один наш хороший знакомый тоже сюда приехал поприсутствовать.

Тихим светлым вечером мы подтягивались к гостинице, где имелся большой зал для собраний. В числе собравшихся были знаменитый режиссер, пара актеров, юрист, главные редактора православных изданий, ну и наш генерал с Михалычем. Мы примостились на последних рядах. Заметили трех операторов, с профессиональными видеокамерами. В президиуме заняли места самые именитые гости. Генерал, как я и думал, занял место в последнем ряду и одет был в потертые джинсы с ковбойкой и кожаную куртку — то есть, неприметно.

После двухчасовых довольно скучных дебатов вышли из душного зала и погрузились в «волгу» Михалыча. Ждали реакцию генерала. Минут через десять дождались:

— Увы, в президиуме не было ни одного монархиста. Слышали, какую идею они проталкивали? Собрать собор и выбрать царя тайным голосованием — это же мечта либералов и политического жулья. Видели актеров с режиссером? Они уже не раз примеривали на себя царский парадный китель, пока только в кино, но это похоже на репетицию. Да запретит им Господь! Удивительно! И это происходит в дивном Дивееве. Где преподобный Серафим, которому Пресвятая Богородица открыла все события, которые произойдут в России до Второго пришествия. Как бы этим клоунам не хотелось, но грядущий царь придет самым чудесным образом, на него укажет сам воскресший Серафим. Ну конечно, разве они согласятся с чудесными явлениями! Разве вспомнят о том, что грядущий царь всех супостатов или выгонит из страны, или, если на ком преступления, отловит и… как там в пророчестве: «ссылка в Сибирь будет для них самым мягким наказанием». Кстати, Михалыч, ты заснял этот цирк? Да? Молодец! Теперь наш черный список пополнится еще десятком имен. А уж мы позаботимся, чтобы отследить их действия и перемещения. От нас ни один враг монархии не скроется. — Он обернулся на задний ряд, рассмотрел Сэндера, подмигнул ему и сказал: — Так что не зря ты, Александр Громовержец, сюда приехал! Мы еще с тобой вместе царю послужим! А вы, Игорь с Александром, помогите ему ассимилироваться. Он свой, я его сердцем чувствую.

— Благодарю, ваше превосходительство! — воскликнул русский британец, сидя по стойке смирно. — Я очень ценю ваше доверие!

— Вот и чудненько, — кивнул генерал, улыбнувшись. — Ладно, господа братья, мы с Михалычем домой, а вы останьтесь и как следует помолитесь Пресвятой Богородице и преподобному Серафиму. Нам сейчас, ох, как нужна их помощь!

Игорь вернулся к нашим барышням, мы же с тезкой вышли на берег реки, устроились недалеко от мальчишек, весело дергающих рыбешек из воды.

— Благодарю за этот вечер, — начал беседу Александр. — Как ты правильно понял, мне нужно еще с тобой поговорить. Тебе наверняка не известно, что такое тоска по Родине. Это боль, которая терзает всю жизнь. Многие спиваются, кто-то умирает молодым от сердечной тоски, а бывают и те, кого она доводит и до самоубийства. Мой отец «держался», как он говорил, благодаря ненависти к коммунистам, но и он признавался мне, особенно когда выпивал, что ему снятся родные поля, леса, реки, дома… Перед смертью, которую ожидал, как освобождения, он вручил мне письмо к женщине. Представляешь, с юности до последнего вздоха он встречался с ней во сне, разговаривал, плакал. У него было немало женщин — все красавицы — а свою Таню он так и любил всю жизнь. Молча. Тайно. Только мне открылся, чувствуя неминуемую кончину.

— Нашел Татьяну? — спросил я.

— Представляешь — да! — Заёрзал он, вцепившись пальцами в траву. — Это было одно из чудес, которые со мной здесь случились. Она выходила замуж, хоронила мужей, переезжала из города в город, но в конце-концов вернулась в дом, где прошло ее детство. Накопила денег и выкупила квартиру на Полянке. Там я ее и встретил. Отец вручил мне фотопортрет, где она молода и красива. Так вот Татьяна по-прежнему такая же! Объяснила это тем, что дома и стены помогают. Она читала письмо отца и тихонько плакала. Жалела его, себя, сказала, что отец тоже все эти годы жил у нее в сердце. Долго всматривалась в моё лицо, пытаясь найти знакомые черты. Прощаясь, просила заглядывать на чай и «не забывать старуху». А когда зашел к ней в гости, открыла ее дочь Маша. Сказала, что мать умерла, но с улыбкой на лице. Так что, просила помолиться о упокоении, но не переживать за нее, мол, такую кончину она бы сама себе пожелала — с письмом любимого, прижатым к сердцу. Потом она позвала меня в храм, там на Полянке есть старинный храм, в котором цари молились, венчались — мы там с Машей подали записки о упокоении новопреставленной Татьяны. Сами помолились, как сумели. Когда вышли из храма, оба поняли, что расставаться нет ни желания, ни сил. Так пришла ко мне, старому больному человеку поздняя любовь. Маша просила дать ей время, чтобы опомниться, привести сердце в норму, да и траур по маме нужно соблюсти. И вот я здесь. Тоже себя «в норму привожу», испытываю чувства. Ведь не молоды уже, а в сердце такая сладкая боль, что боюсь не выдержит.

— Ну, Александр, это дело поправимое, — обнадежил его, показав рукой на луковку часовни на Святым источником преподобной Александры. — Сейчас окунемся в святую воду, выйдешь оттуда как новенький царский империал. Поднимайся, пойдем.

— А не холодно? — струсил было начинающий паломник. — Хуже не будет?

— Сам все увидишь, сам на себе испытаешь, что такое животворная благодать. — Я помог подняться «старому больному человеку», и мы пошли по направлению к кресту. — Кстати, рассказывают здешние подвижники, в этом святом источнике отец Владимир сотни наркоманов от героиновой зависимости излечил — такая вот сила там плещется!

В часовне Сэндер так горячо молился, с такой любовью прикладывался к иконам, что даже меня удивил. Видимо человеку очень нужно было успокоить больное сердце, укрепиться, исцелиться, ведь впереди у него было так много потерянного счастья. Простого человеческого счастья с любимой женщиной. Если в святую воду окунались робко, с традиционными мурашками по коже, то выходили из воды, одевались и выскакивали из купальни — полными сил, радостными, звонкими, молодыми…

— Что же я так боялся святых источников! — вздыхал тезка. — Это какая сила, какая мощь в этой с виду обычной прозрачной водичке! Да я теперь все двадцать дивеевских источников обойду!

— «Не отрекаются, любя, ведь жизнь кончается не завтра», — напел я расхожую песенку. — Как у вас говорят: стэп-бай-стэп.

— Теперь уже не у нас, — напомнил бывший резидент. Он широким жестом охватил руками пространство. — Это всё отныне моё! — И добавил шепотом: — Надеюсь и Машеньки тоже.

— А ты позвони ей, позови сюда. Уверен, Маше всё это великолепие тоже понравится. Да и молиться в святой месте весьма благодатно. За упокой, тем более. А то ведь, знаешь про синдром приморского жителя — это когда кажется, что море никуда не денется, еще успею накупаться. А потом оглядываешься на прожитую у моря жизнь в суете, а ты так и прожил у моря и ни разу не искупался. То же и с многими православными — живут в своем городе, селе, а в дивное Дивеево так и не соберутся. Так что, зови свою Машу, а преподобный Серафим и Пресвятая Богородица вам помогут. Помнишь слова Старца: «Счастлив всяк, кто у убогого Серафима в Дивееве пробудет сутки, от утра и до утра, ибо Матерь Божия, Царица Небесная, каждые сутки посещает Дивеево!»

— Знаешь, дорогой брат, — сказал сияющий Громовержец, — в таком святом месте, да с таким провожатым, мне всё нипочём! Помнишь, каким я к тебе подошел? А теперь глянь на меня — молод, полон сил и надежд!

Глава 4. Нежданная милостыня

Здесь, на святой Дивеевской земле, на самом деле чудеса и ощущение праздника были нормой. Стояли на литургии в толпе приезжих, нас толкали плечи и локти, а настроение установилось таким, будто парил над землей в набегающих струях райских ароматов. Погружались в небесные воды святых источников, преображаясь снаружи и внутри. Снова и снова записывал всплывающие из памяти имена в записки на сорокоуст, годовое поминовение, Неусыпаемую псалтирь. Со всех сторон земли и из подземелья тянулись ко мне умоляющие взоры: меня! меня не забудь!

Мог часами стоять у святых мощей Старца Серафима, преподобных Марфы, Елены, Александры, проживая молитвы вместе со святыми и монахинями. Иногда оглядывался, все казалось, что моя внутренняя молитва, резонируя с воздыханиями святых, рвалась наружу в виде тысячеголосого вопля.

Весьма приятно было ощущать дружеское плечо Игоря, тихими советами направляющего нас. И молчаливую поддержку Светланы и Анны, где можно сопровождающих мужчин. Мы почти забыли о сне и еде, кое-как на ходу поедая кашу в монастырской трапезной под открытым небом, блуждая ночами по святым тропинкам, помнившим стопочки Пресвятой Богородицы.

Снова и снова проходил с четками по Богородичной Канавке, в высшей точке наблюдая как по горизонту в черных тучах сверкают молнии, поднимал глаза вверх — взлетая в пронзительную синеву небес. И этот свет, от земли до неба, переливчатый, радостный, теплый — понесу из дивного Дивеева по дальним далям.

И да — всю дорогу домой наше паломническое сообщество сопровождали ураганные потоки небесной воды, покрывающие колеса поезда и автомобиля до половины — это воспринимал как великое вселенское очищение, особенно в минуты выблеска многоцветной радуги, тут и там пронзающей набегающее пространство.

И все-таки праздник завершился, пришлось вернуться с небес на землю — и тут меня ожидали проблемы, вопросы, требования. Не успел разобраться с самым насущным, как в дверном портале кабинета вырос главный Ностальгирующий субъект концерна. Его раздирали восторженные импульсы, хотелось бы творческие…

Но это было про другое. Сергей предупредил появление гостя следующей беседой.

— Как тебе известно, наш проект Ностальгия разрастается. Мы с финансовым отделом прикинули, получается так, что денег нам не хватит даже на первую стадию.

— Но ведь генерал отбирает большую часть работы и отдает под юрисдикцию и финансирование оборонщиков. У нас высвобождаются серьезные средства.

— Да, только вот финансисты сказали, что это надолго. Ты же знаешь, как у них там все затягивается. Чиновники не торопятся, чуть что, требуют мзду. Твои собственные вложения тоже тают, и как бы тебе не остаться в нищете.

— Есть идеи? — спросил я.

— Есть спонсор! Он сам вышел на нас. Кажется, ему известны все наши планы, идеи и трудности. Подготовился он к встрече серьезно. Ну как, звать джигита? Он за дверью, кофе пьет.

Обратившись к сердечной глубине, усмотрел там полную тишину, что убедило принять гостя и выслушать его предложение. Монашеский дар действовал ритмично, что сообщало уверенность в правильном исходе. Вошел тот самый хозяин Сочинского отеля, где мы со Светой отдыхали, с которым встречался раньше. Да, то был Руслан, богатый, красивый, европейски образованный супермен. Двигался он бесшумно, плавно, подобно хищной кошке породы ягуар. Крепко пожал мою руку, присел на указанное кресло.

— Чем могу быть полезен? — спросил я

— Скорей, это я должен быть вам полезным, — произнес он медленно. — Именно так — должен.

— Не помню, чтобы у нас когда-нибудь были совместные проекты.

— Верно, Александр, не было. Но только пока. Надеюсь, вы с должным вниманием отнесетесь к моему предложению. — Он вперил взгляд прямиком в мой лоб, тем самым указывая на серьезность намерений. — Мне известно о вашем финансовом положении. Понравилась ваша идея с проектом Ностальгия. С уважением отношусь к вашему духовному наставнику, к отцу Феодору, гостившим у меня, и к вашей крепкой вере. Учитывая всё вышесказанное, предлагаю принять от меня безвозвратный кредит, милостыню, по-вашему.

— Простите, Руслан, никак не пойму, в чем ваша выгода? Насколько мне известно, предприниматель вашего склада ни одной копейки просто так не даст. Мы оба знаем пословицу от поэта Вергилия: «Бойся данайцев дары приносящих».

— Давайте оставим Вергилия путешествовать с Данте по аду, — улыбнулся он сквозь черные усы, — а мы займемся общим делом. Так вот, главное в вашем проекте, что больше всего привлекло внимание, — монархия! Мужчины моего рода много веков служили Русскому царю. Когда я нашим старцам рассказывал о вашей цели, они говорили: «Скорей бы!» и еще: «Ты помоги им, чем можешь!», «Благодаря Русскому Царю мы поднялись!» И вот я здесь. Насколько мне удалось понять, идея монархии красной нитью прошивает проект Ностальгия. Ведь вы начинаете свой рассказ из глубин истории, касаетесь революции семнадцатого, потом идет лучшее из советского периода, объясняете народу цели врагов по развалу Советского Союза и наконец подводите зрителя к необходимости восстановления царского трона. Так ведь?

— Так, дорогой Руслан. Только вопрос: откуда такие сведения?

— Хэй, уважаемый Александр, если бы я не знал, что делается в стране и в мире, я бы не сохранил свои ярды. У меня как у ЦРУ, масонов-фасонов — всюду свои верные люди, они и докладывают.

— Понятно. Всё так, только вы упустили основной акцент, — меня этому научили мудрые люди: правда, ничего кроме правды, но не всю правду, а только хорошее. Во-первых, чтобы не оскорбить национальное достоинство зрителей, во-вторых, веру, в-третьих, народ устал от ненависти, лжи, унижений. Поэтому оставляем в теме только светлое и доброе, а негатив — куда же без него — тезисно, пунктиром, многозначительным намёком.

— Абсолютно согласен!

— Ну и духовная составляющая — куда же без неё! — это тема завершения человеческой жизни: ад или рай. В этой заключительной главе — никаких фантазий, домыслов — только свидетельства тех, кто заглянул за границу смерти. Здесь-то и понадобятся большие усилия, осторожность и — да! — громадные средства.

— Понимаю! Макеты, декорации, программно-компьютерная имитация, эффекты, звук — это дорого. Но оно того стоит! Если хотя бы десятая часть зрителей, участников проекта поверит, изменит свою жизнь — это уже будет грандиозный успех! Вы молодцы! Всё, я в деле.

Гость задумался, видимо, сомневаясь, открыть все карты или что-то оставить на потом. Решительно кивнул и необычно громко сказал:

— Знаете, Александр, что в последнее время угнетает? В среде наших оппонентов, да и в нашей медиа-тусовке — появилась эпидемия тупости. И эта тенденция только нарастает.

— А вы не усматриваете в этом метафизический смысл? Как говорится, чем глупее враг, тем сильнее мы. Господь нам показывает, что мы на правильной стороне истории, а супостаты обречены.

— Одно напрягает — они же по безрассудству могут и красную кнопку нажать. И тогда, всё, чем занимаемся, ради чего живем — сгорит в огне.

— А это уже полностью в руках Божиих. Если бы не так, у нас были сотни случаев сгореть в пожаре ядерной войны. Согласны?

— Вы еще и еще раз меня убедили в своей правоте! Поэтому, — он поднял палец, убеждая в важности слов, — не волнуйтесь, не стану лезть в творческий процесс, диктовать что-то своё — только финансовая помощь. Ну, может, еще транспорт, декорации, отдых на моих курортах, самолет, вертолет… вылеты на съемки в любую точку земного шара. И еще, моя личная просьба — готовые сценарии. Сами понимаете, вы меня втянули в процесс, я в игре, мне страшно интересно. Может, моя помощь с технической точки зрения будет полезна. И никакой правки с моей стороны — я полностью доверяю вашей творческой группе. Ну всё, дорогой Александр, весьма доволен нашей встречей. Первый транш отправлю прямо сегодня.

— Благодарю!

Мы пожали руки. Вслед за Русланом вошел Сергей. Он всё слышал, лишь кивнул и показал большой палец — всё норм! Не успел выпроводить Сергея, позвонил генерал:

— Не сомневайся, Руслан у нас под контролем. Чуть что не так — мы его поправим. Так что работай спокойно. — Раздался хлопок ладонями. — Ты понимаешь, Александр Константинович, монархическая идея — как он сказал? — перешивает красной нитью наших вчерашних врагов — в наших единомышленников! И это лишь начало! Ты чувствуешь, как преподобный Серафим со святым Царем Николаем нам содействуют? Молчишь, исихаст…

— Да так воплю в Небеса, что кажется оглохну. Молитвенно.

— Понимаю. Не буду мешать. Работаем!

Глава 5. Режиссер

Голос его узнал не сразу.

— Кто это? — спросил раздраженно, разгребая бумаги на столе.

— Прости, Алекс, я немного простыл, отчего и голос того… Сергей! Это Сергей.

— Ясно, — отчеканил я. — Так что у тебя?

— Ну, это… короче… Есть один человек. Можешь с ним переговорить?

— Он тебе нужен? Тогда давай.

В дверь кабинета резко постучали. Не дожидаясь разрешения, вошел растрепанный человек невнятного возраста. Я молча наблюдал за ним. Незнакомец развалился в гостевом кресле, налил воды из графина, жадно выпил.

— Режиссер, от латинского «рэйго» — управлять, командовать, — начало он хрипло. —Никому не доверяю, всюду лезу со своим сугубым мнением. Я диктатор! — воскликнул он с вызовом.

— Здесь диктатор один. И это не ты. Так что прошу на выход.

— Да что ты о себе возомнил, пацан!

— Выбирай: или я тебя сам выпроваживаю, но больно, или профессиональный вышибала, но без переломанных ребер и хромоты.

— Хорошо, я уйду. Но вы об этом пожалеете. — Вышел, хлопнув дверью.

Спустя два дня он пришел снова. На этот раз культурно сел на «стул для допросов».

— Сергей попросил прийти еще раз, — пояснил он, опустив глаза. — Вторая попытка, так сказать.

— Это вряд ли, Сергей в своем проекте настоящий диктатор, он второго не потерпит.

— Вы правы, не просил, а приказал. Можно начать? — Я кивнул. — Итак, я режиссер. А еще сценарист, художник, композитор. Сергей хочет, чтобы я снял серию о своей работе, в моем стиле. Как понимаете, эта серия может выпасть из общего контекста.

— По-моему, наш проект настолько ёмкий, что вряд ли вам удастся нас шокировать новизной. — Выдержав паузу, продолжил: — В чем же ваша изюминка?

— Если позволите, объясню. — Видимо по привычке выпрямил ноги, заложил руки за голову, приступил к рассказу. — Нет, я ни диссидент, ни домашний гений — скорей иноходец. Такое обо мне сложилось мнение в узких кругах широкой мировой общественности. Началось у меня всё это со школы. Мы с Сергеем участвовали в сценических постановках на разные темы, которые объединяла одна идея — никакой скуки, номенклатурой серости, но живой интерес! Публика от начала до конца должна быть в напряжении, сопереживать, эмоционально соучаствовать наше действие, как говорится — наш движ. После школы Сергей ушел в свободный полет, а я продолжил движ, и продолжал, пока водились деньги. Потом годы нищеты, голода, написание сценариев, много сценариев… А потом зашел старый друг, позвал в криминал, обещал много денег. Я отказался. Пришел ко мне бандит постарше, бросил на стол, заваленный рукописями, пачку долларов и вежливо так сказал: «Сейчас много фильмов про бандитов, и все они дебильные, сделай такой фильм, чтобы красивый, психологичный, интересный — ну, как ты умеешь. Плачу миллион тебе, плюс расходы. Действуй!» И я сделал это! Снял хорошее кино с хорошим концом, со всеми необходимыми атрибутами: философия, разговоры, погони, стрельба, бегство — и ни одного дебила, ни с той, ни с другой стороны. То есть, там действовали нормальные люди, попавшие в водоворот событий, в которых все оказались жертвами. …А потом и друга, и того криминального авторитета, как водится, убили. На оставшиеся деньги снял еще два фильма, но их «положили на полку» — слишком честными показались. А я по-другому не умею… И вот я здесь.

— Хорошо, попробуй. — Задумчиво помолчав, спросил: — А зачем я нужен вам с Сергеем?

— Ну, как, — Почесал он высокий лоб с обширными залысинами, — разве вас не пугает голая правда в изложении материала?

— Нет, — развел я руками. — Вот, например, вы мне не нравитесь, вы отвратительны — и это правда. Но моя правда о вас не мешает ради общего дела выслушать и дать шанс. Ладно, давайте поступим так: напишите синопсис, я гляну, одобрю, выделим средства, вы снимите минут сорок самого вкусного, из того, что пылилось на столе — и в путь!

Через неделю я читал синопсис, еще через месяц просмотрел отснятый материал. Велел оставить запись для повторного просмотра и трижды с превеликим удовольствием смотрел этот шедевр «пост-пост-супер-реализма».

Бухгалтер открыл сейф и молча сел за стол. Я расстегнул молнию на сумке, переложил половину пачек из стального шкафа в сумку, две пачки рассовал по карманам. Пересчитал для верности, написал расписку, поставил подпись и в сопровождении дюжего охранника покинул офис. Оглянулся на окно за спиной, разглядел хозяина, махнувшего вялой рукой на прощание, подошел к остановке автобуса и присел на жесткое сиденье под козырьком.

Всё, я целиком погрузился в тему. Растаяли декорации реальности. Заполнившее меня сияющее пространство, выплеснулось наружу, растеклось по земле, поднялось до небес, наполнилось людьми. Они смотрели на меня, ожидая лишь одного — правды, сладкой – горькой, белой – черной — не важно, только обязательно правды. Вы ее получите, сказал я, положив руку на сердце.

Ленин в свое время написал статью «Три источника и три составных части марксизма». Видимо, название крепко въелось в память, потому что у меня у самого появилась идея, состоящая из трех направлений.

Первое — газету «Правда» считал самой лживой. Решил внутри себя создать нечто в образе скалы, о которую разбиваются волны вранья – свою правду.

Второе — Соломон Давидович просил у Бога мудрости — и таки получил ее. К нему со всех краев тянулись люди, чтобы тот рассудил, кто прав, кто виноват. Думаю, эта рассудительность доставляла ему немалое удовольствие.

Третье — в Евангелии нашел место, когда Иисуса Христа в городе детства схватили за проповеди истины и добра, повели на гору, чтобы оттуда сбросить в пропасть. Но Господь, сделавшись невидимым, прошел сквозь толпу убийц, оставшись невредимым. Это после того случая появилась фраза: «Нет пророка в своем отечестве». К тому же Господь обещал, что мы, его дети во Христе, будем творить дела, такие же как Он, и даже больше.

Таким образом у меня родилась суперидея — говорить правду и оставаться притом живым-здоровым. Принялся горячо просить, молил моего Господа дать мне такую возможность. Видимо, мои мольбы оказались по-настоящему упорными, поэтому, используя на практике евангельский принцип «просите и обрящете», просил и обрел.

Конечно, такого рода стремление было дерзким и даже экстремальным. Куда же обратиться с этим, как ни к моему другу, решающему экстремальные задачи.

Несколько слов о нем. Когда-то Михаил служил летчиком-испытателем и довольно преуспел, но вскоре ему надоели истребители, потому что с ними было неинтересно — они тупо исполняли команды, а Михаила интересовали нестандартные, нетиповые — механизмы, люди, ситуации. В это время открылся для доступа монастырь Оптина Пустынь. Как-то Мишу именно туда, именно в такое время чудом занесло. Просто утром после бессонной ночи в гостях оказался на окраине Москвы, вошел в Икарус, занял пустое место, съел бутерброд соседа по автобусу, запил чаем из его же термоса и прикорнул на плече тихого старичка. Спустя четыре часа дороги проснулся на стоянке автобусов у монастыря, вышел, опираясь на стариковское плечо, огляделся и только тогда до него дошло:

— Да это же знаменитая Оптина! — воскликнул Миша. — Хорошо же это я прокатился! И позавтракал, и выспался, да еще и в святое место приехал.

— Да, молодой человек, — подтвердил старичок, — по всему видно, Оптинские старцы вас сюда позвали. Пойдемте, устроимся на ночлег, и я вас проведу к святому источнику.

Они с группой паломников оставили вещи в скиту, заняли спальные места на двухэтажных нарах, добрались до купальни на святом источнике, окунулись как положено с воплями страха и восторга — оделись и побрели по лесу в скит. На Михаила первое в жизни погружение в святой источник произвело поистине феерическое впечатление. Среди реликтовых сосен высотой до неба он встал, раскинул руки и закричал во всю мощь молодых здоровых легких:

— Здесь хочу жить! Это всё моё!

— А я приехал сюда умирать, — тихо добавил добрый старик.

Желание обоих паломников исполнилось. Михаил принял постриг, потом его рукоположили в иеромонахи, а старика именно он отпевал, когда тот с улыбкой на лице преставился и упокоился среди монахов древней обители. Так наш Михаил и стал иеромонахом, хоть братия, узнав о его летном прошлом, в шутку называли его Аэромонахом.

Вот к нему я и обратился с просьбой благословить говорить правду и только правду, при этом оставаться в живых хотя бы несколько месяцев. Вот что значит монашеское благословение! Однажды в душе ощутил невероятную храбрость — что также соответствовало словам Спасителя: «Дерзай, вера твоя спасла тебя!»

И я дерзнул!

В те времена тотального криминала, когда воровали и врали абсолютно все, мне приходилось вращаться в самых разных слоях общества: от депутатов и министров — до карманных воришек и бандитских шестерок, от иностранцев и аристократов — до наркоманов и пьяных дегенератов. И что характерно, всем говорил правду, прямо в лицо.

Интересна были реакция. У кого-то челюсть падала на пупок, кто-то немел и сбегал в туман, бросались на меня с кулаками, стреляли в упор и промахивались, а двое целились мне в сердце, а попали себе в грудь. Видимо слава обо мне, как о неуязвимом правдолюбце разлетелась по градам и весям — меня стали бояться. В какое-то время показалось, что я остался один на белом свете. Загрустил.

Когда я уже оказался на грани отчаяния, в моей жизни появился великий человек, обозначим его — Депутат. Привел меня к нему его помощник, тривиальный бандит в классе авторитет районного масштаба. Во время разговора он сидел напротив, наблюдая за моими руками.

— Не скрою, вы меня заинтересовали, — произнес Депутат задумчиво, разглядывая меня.

В кабинете стало жарко, то ли от напряжения, то ли от нахождения в замкнутом пространстве трех тел, двое из которых весили от ста кило и выше. Депутат расстегнул ворот рубашки, на мощной шее сверкнула россыпью двухкаратных бриллиантов толстая цепь из платины. Рядом с депутатским значком это соседство выглядело неприлично. Я об этом сказал вслух. Охранник напрягся, сунул руку под пиджак, расстегнув наплечную кобуру. Депутат вяло махнул рукой: расслабься, всё нормально. Улыбнулся гостеприимно, приказал по селектору доставить Мартель. Девушка лет пятнадцати внесла поднос с темно-золотистой емкостью, лайм, виноград и сыр в ассортименте.

— Простите, маэстро, мой провинциальный вкус, этот напиток мне понравился еще лет тридцать тому. Не могу отказать себе слегка поностальгировать с бокалом в руке.

— Что вы, не стесняйтесь, — улыбнулся я. — И всё-таки, что вам от меня нужно?

— Вы разве торопитесь? — спросил он. — Кажется, на сегодня, как и на месяцы вперед у вас никаких планов нет.

— Перед тем, как выйти из дома и сесть в ваш лимузинчик, — сказал я, унимая голодное урчание в животе, — я сварил супец. Хотелось бы тупо похлебать щец. Так что, прошу ближе к делу.

— Так я о деле и хотел поговорить. Только прежде хочется узнать, чего вы хотите?

— Я? — переспросил, бросив в рот кусок маасдама с виноградиной. Поднял глаза к потолку, пошевелил губами и выпалил: — Пятьдесят миллионов условных — двести штук наличными, остальные чеком. Сами понимаете, возвращать деньги даже не подумаю — они у вас все ворованные. А я их потрачу на пользу народу.

— Вы уверенны, что народу они нужны? — с ироничной улыбкой спросил он.

— Конечно! — кивнул я уверенно. — Вы же не считаете своих волкодавов народом? — Кивнул я на свирепого охранника. — А у вас в кои веки появится возможность сделать хоть одно доброе дело.

Помощник вскочил, скрипя зубами, выражая намерение разорвать меня на мелкие части. Снова получил начальственную отмашку, сел на стул.

— Ладно, как говорится, ударим по рукам, — расплылся в улыбке Депутат, делая вид, что эта игра его забавляет. Позвонил по селектору, приказал принести указанные деньги. Помощнику сказал: — Да не переживай ты так, маэстро сейчас побежит снимать кино, а мы его продадим и вернем свои кровные. — Он глянул на меня. — Так ведь?

— Это не вам решать, — сказал я, принимая сумку с деньгами. — Ладно, пока! Щей хочу. — Вышел из душного помещения на улицу, присел на скамейку остановки автобуса.

Тот самый помощник не отвязался от меня до самого дома. Вошел следом за мной в подъезд и проследил, в какую квартиру войду. На следующий день по телевизору сообщили, что Депутата сняли с должности, отдали под суд. А еще через три дня он вместе с помощником попал в ДТП с летальным исходом. Видимо, хотел меня обмануть…

А кино я все-таки снял, благо в средствах себя не ограничивал. Вышел фильм только заграницей, а у нас «попал на полку». Но с появлением интернета, он стал доступен и для нашего зрителя, только наши чиновники сделали все возможное, чтобы покрыть сей шедевр гробовым молчанием. Какова причина? Да всё та же — правда глаза режет.

Глава 6. Предсказания. Мечты сбываются

Снова и снова приходили на ум слова преподобного Серафима Саровского, сказанные мне сидящему на скамье у Троицкого собора Дивеева: «Если любишь, если она тебя любит, венчайся и живи до ста лет. Иногда она ершится, и тебе это не нравится. Но ты знай, что она смущением своим охраняет свою чистоту». Иногда ловил на себе долгий задумчивый взгляд Светы, как бы вопрошающий, когда же ты решишься? Опускал глаза и малодушно откладывал революционный шаг на потом.

С крупным «траншем» Руслана дел на меня навалилось — куча мала! Постоянно решал сотни задач, отдавал тысячи поручений, приходилось самому вникать в суть некоторых очень важных вопросов. С другой стороны, на память приходили и такие слова Старца Серафима: «Ты только не пугайся, ваше боголюбие, когда придут болезни, немощь, рассеянность — куда же без них! — терпи и не забывай благодарить Бога за всё».

И совсем рядом с этой парой предупреждений звучали слова Игоря из его собственного опыта: «…мой черный человек в образе лже-предтечи преследовал меня и после усекновения его башки. Да, не сам, а через других людей путем вселения в них, — но натерпелся и я, и мои близкие, по самые ноздри. И еще, в дополнение темы, вспомни слова недавно прославленного в лике святых Паисия Афонского: сейчас ад опустел, все нечистые из преисподней вырвались наружу и на земле, среди людей творят зло. Так что, молитву не оставляем ни на миг. Готовимся к любым приключениям. Ничему не удивляемся».

Все эти глаголы, то по одиночке, то в комплексе — стимулировали меня к самым важным действиям. Я молился и молчал, ожидая какой-нибудь сильной подсказки. …И она случилась!

Приехал к нам, в наш караван-сарай, в наш растревоженный муравейник — да, сам генерал. Походил по коридорам, заглянул в кабинеты, в студии, залы. Его не узнавали, мало кто знал его превосходительство в лицо, потому толкали, покрикивали, мол не крутись под ногами, а он с улыбкой поглядывал, послушивал — пока наконец на наткнулся на меня, сидящего в кресле режиссера в огромном павильоне. Не пытаясь привлечь внимание к своей особе, придвинул ко мне стул, присел, покрутил головой, громко кашлянул. Он и рта не открыл, а мне уже привиделась ближайшая перспектива: дорогая к морю со Светой за рулем, купание в теплой соленой водичке, поедание персиков, винограда, шашлик-машлик под красное домашнее вино…

— Ты правильно понял цель моего визита, — красивым баритоном проговорил он заготовленную фразу. — Я все еще отвечаю за твое здоровье! — Он поднял палец к потолку, намекая на то, перед кем отвечает. — Поэтому с завтрашнего дня с невестой собираешь вещички и… как там в песне: «Я еду к морю, еду, я еду к ласковой волне, меня счастливей нету, трам-пам-пам-пам…»

— А как же это?.. — указал я на суетящихся творцов.

— Ребятки пусть резвятся дальше, без тебя. А нашему Александру Константиновичу, — хлопнул меня по колену жесткой ладонью, — пора отдохнуть, а заодно утвердить свой статус серьезного семейного мужчины. — Генерал улыбнулся и напомнил: — И напоминаю то, о чем ты наверняка поспешил забыть — стране нужны воины из числа «золотого генетического фонда».

— Тоже мне, нашли «генетическое золото»!.. — Провел пальцами по венам на левой руке. Почему-то именно там видел свою генетику.

— Кончай ворчать, — мягко сказал самый большой начальник. — Изволь выполнять приказ!

— Слушаюсь и повинуюсь, — прогудел я, шутливо склонив главу, рискуя получить подзатыльник.

…И вот мы едем. И что характерно, именно на юг. Светка сияла, как начищенный латунный тазик для малинового варенья, я же продолжал ворчать, исключительно для того, чтобы подчеркнуть важность момента. Где-то за нами плетутся на минивэне Игорь с Аней — эти не спешат, сразу после кольцевой настроились на отпуск, отстали метров на двести, укрывшись за отчаянно пыхтящими грузовиками. Игорь грозился засадить меня за редактуру сценария «Ностальгии», прихватив кипу исписанной, исчерканной бумаги. Я решил упираться до последнего. Все-таки редакторская работа — тоже работа, а у нас отдых. Да еще с мощным довеском в виде «пополнения золотого генетического фонда» свежим воинским контингентом, или наоборот, ну как-то так.

— Должна тебе признаться, Александр Константинович, — сказала Света уже не в первый раз, — мне с тобой всегда на удивление спокойно.

— Спокойно, как с дремлющим старичком, — пытался я уточнить, — или как с профессиональным танцором танго, который не уронит тебя вытворяя опасное па с поворотом на жестком паркетном полу? Знаешь, когда партнер бросает даму через колено, под треск позвоночника и швов дорогущего платья.

— Шутишь? — упрекает она меня. — А я серьезно. Когда ты рядом, такое спокойствие, такая уверенность находит, как у бабушки на коленях.

— За сравнение с бабушкой, — проворчал я, — наше особое мерси!

— Ну ты меня понял, да? — тихо произнесла она, закрывшись от меня ширмой смущения.

Я кивнул, оценивая слова подруги, размышляя об истоках того самого спокойствия, которое наблюдаю с некоторых пор и у себя. Но тут внезапно появилась мысль, которую стал озвучивать.

— Помнишь, я тебе рассказывал о своих приключениях на пути познания реальной жизни? — Поднял глаза на Свету, она вежливо кивнула. — Там, в «моих университетах» был такой странный мужчина — художник Нелидов. Он меня для чего-то учил живописи.

— Как думаешь, для чего? — Света нырнула в закрома памяти, пытаясь найти хоть какие-то результаты моего художественного образования. — Это же столько усилий, сотни часов сидений в неудобной позе, краска впивается в кожу пальцев, глаза щиплет от скипидара и некачественных красителей — это все имеет смысл, когда на выходе что-то есть.

— Никогда об этом не думал, — признался я. — Хотя… Когда-нибудь обязательно выстрелит. Ладно, не суть. Не перебивай. Забрел недавно к нему. Он по-прежнему пишет. У него есть и заказы, и предложения участия в вернисажах. Деньги какие-то стал зарабатывать. Но! Свою суперидею так и не оставил — всю творческую жизнь пишет женские портреты. Как объяснил мне сто лет назад — ищет идеальный образ Женщины своей мечты. У него в мастерской есть антресоли, как бы второй этаж. Там он складывает женские портреты. Их там десятки, если не сотни.

— И что, так и не нашел идеал?

— Не-а. Да у него и не было такой цели. Зря, что ли он любил повторять цитату из фильма Куросавы «Семь самураев»: «У самурая нет цели, есть только путь» — это из книги «Хагакурэ» — кодекса японских любителей харакири. Но в той фразе есть и окончание, которое мало кто любит озвучивать: «…а путь самурая — это смерть».

— Та-а-ак, — протянула Света, ерзая на сиденье, — чую, сейчас будет что-то про даму с косой.

— Так вот, зашел я к нему недавно, — продолжил я свой неспешный рассказ, — и Нелидова не узнал. Постарел, конечно, картин прибавилось, краски дорогие использует, но это не главное. Под потолком мастерской появился портрет его жены, старше его самого лет на десять. Это она нищему голодному художнику устроила в свое время мастерскую со всеми причиндалами. Ушла от богатого сановитого мужа и стала Нелидову и женой, и музой, и спонсором. …Но моделью быть не пожелала, все каких-то профессионалок ему приглашала. И вдруг, что я вижу под потолком мастерской? Правильно — портрет его изрядно постаревшей жены, на котором он тщательно выписал каждую морщинку, каждый седой волосок, складки обвисшей кожи на шее и локтях, пятна старческие пигментные, глаза помутневшие. Представляешь, Нелидов именно в той дряхлой старухе нашел идеал! Увидев тот шедевр, я не удержался, обнял его и поздравил с лучшей творческой находкой всей жизни! Ты гений! — воскликнул я. — И еще: спасибо тебе за тот поток сознания, который излился в мое сердце — это дорогого стоит.

— С тех пор ты смотрел на меня и представлял, какой старушкой стану? А ты при этом будешь оставаться молодым и красивым, с шлейфом красоток за прямой спиной. Ведь мы с тобой одногодки, а мужчина в сорок пять еще орел, а женщина — старуха…

— Не скрою, и такие мысли иной раз залетали в мою чумную тыковку, — сознался я, за что получил привычный тычок локотком в бок. — Но случались и другие, более свежие и оптимистичные.

— Ну-ка озвучь, это интересно, — уже веселей пропела Света дивным сопрано, вовсе отвернувшись от набегающих пейзажей за лобовым стеклом.

— Гм-гм, — покашлял я, — ты бы за дорогой следила!

— Не трусь, партнер! — воскликнула шофёрка, не отрывая от меня испытующего взгляда. — Профи за рулем!

— А ты сама не догадываешься? — сказал я, неустанно тыча пальцем в центр лобового стекла. — Учитывая наш совместный опыт по реабилитации после диверсии.

— Думаешь, то чудесное исцеление может повториться? — Подалась он всем телом ко мне. — Или даже продлиться?

…Как я и предполагал, нам навстречу, пересекая разделительную полосу, выскочила смешная японка по имени Тойота Супра, истошно красный и очень спортивный автомобильчик. Света пыталась вывернуть руль, но красная машинка неслась навстречу смерти столь стремительно, что от лобового удара нас отбросило вправо. Кувыркались мы в полете долго, но весело, с воплями восторга и гомерического смеха. Как приземлились в густой кустарник кверху колесами и куда подевалась японка — так и не узнал, вследствие обморока с попаданием в параллельную вселенную.

Там, за невидимой стеной, отсекающей грубую реальность от желанных миражей, с пулеметной частотой происходила смена красивейших кадров в комплекте с шикарными декорациями. Так, увидел я наши растерзанные тела, которые могучий светлый ангел словно гениальный хирург сшивал золотой нитью, напевая что-то пронзительно знакомое.

Из красного спорткара Тойота Супра вышел элегантный господин в черном костюме. Автомобиль растворился в мираже. Несмотря на смену имиджа, я узнал его — то был всё тот же сидящий в подземелье, устроивший обвал; террорист ИванИваныч — и наконец нынешний исполнитель аварии нашего автомобиля. Он попытался торжествовать, поиграв в Мефистофеля, даже набрал воздуха и произнес первые раскатистые «ха-ха-ха!» — но в тот миг ангел с золотой нитью в игле оторвался от операции, выпростал из ножен сверкающий меч, взмахнул им — и третий вариант черного человека унесло порывом ураганного ветра прочь: отстань, не до тебя.

В следующем кадре мы ползали на четвереньках, пытаясь встать на мягкие непослушные ноги, только снова и снова падали с плачем, уподобляясь малым детям. Мы поднимали глаза вверх, пытаясь разглядеть спускающихся оттуда ангелов, занимающихся доставкой покойников на небеса. Потом, научившись наконец ходить вертикально, взялись за руки, и направились вслед ангелу на гору, откуда сиял золотом огромный Крест, венчавший купол белоснежного храма, в котором должны обвенчаться и мы. С тех пор, как мы встали на ноги и отправились в путь, наши руки сплелись в неразрывный замок, да так и не опускались, держа нас крепче кандалов, но таких теплых, нежных, желанных.

Наконец, рядом с нами на том пути появились дети — мальчик с девочкой, и еще один мальчик, в голове тогда прозвенели слова, которые дважды звучали во мне: я же говорил — первым у нас будет мальчик. Тем же коллективом трудящих взобрались мы на высокую гору, с которой спустились в долину, залитую солнечным светом, — там рядом с нашими детьми появились детки поменьше — внуки, стало быть. Я принялся оглядываться, крутил головой, все чего-то искал. Ангел предупредил вопрос, сказав с неповторимой отеческой любовью: не ищи, здесь нет кладбища, отсюда все поднимаются прямиком на небеса. Это как? Там узнаешь! На том и завершился пророческий калейдоскоп, а мы вернулись на пыльную землю в густой кустарник, который так удачно смягчил удар нашего автомобиля о суровую реальность.

Света ползала на четвереньках, просила прощение, порываясь оттащить меня подальше от перевернутой машины, повторяя со слезами, что она сейчас взорвется. Я ее успокаивал, объясняя:

— Это не голливудский боевик, здесь автомобили смирно лежат вверх колесами, ожидая эвакуацию. А вон, кстати, и аварийная машина, группа спасателей. А кто там на дороге стоит и командует? Правильно, Игорь с Аней у своего минивэна, они нас и подвезут.

— Куда? — выдохнула невеста, размазывая слезы по прекрасному чумазому лицу.

— Ты что, не поняла — в храм на венчание.

— Ура-а-а, — прошептала Света, оглянулась на меня и на всякий случай уточнила: — Ты серьезно?

— А то!.. — Кивнул я головой, в которой сверкнул салют из тысячи орудий.

Игорь с Аней, увидев нас, скатились вниз, помогли нам взобраться на дорогу. По пути к минивэну Игорь только и спросил:

— Чернявый недочеловек всё покоя не дает?

— Ага, — кивнул я тяжелой головой. — Но как говорил один одесский персонаж: не дождётся! И вот что, друг, давай-ка сразу в ЗАГС и в храм венчаться. Надо успеть.

Глава 7. Море, море, мир бездонный

Как утверждают опытные девушки, это было как во сне, в чудесном светлом сне. Во всяком случае, мы с невестой вели себя как сомнамбулы. Говорили встать, мы стояли, говорили расписаться в книге записи актов — мы ставили подписи, обменивались какими-то кольцами, потом в храме стояли в столбе солнечного света с венцами на головах… Потом вышли из церкви — и упали в заботливо подставленные руки свидетелей — всё, дело сделано, нас под плеск морской волны унесли в коттедж для молодоженов, уложили спать и оставили одних.

Мы самым позорным образом продрыхли трое суток, лишь по утрам выходили в туалет, плескались под душем и попадали за свадебный стол, чтобы поклевать салата, запить глотком шампанского — и обратно в кровать, в объятья обрывного сна, невинного как в детстве. Одно утешало: «я сплю, а сердце моё бдит». А еще за эти часы мне удалось прожить целую жизнь, хоть если честно на память не надеялся, думал, всё что нужно в свое время всплывёт и озарит…

На четвертый день медового месяца Игорь нас решительно разбудил и повел на прогулку по берегу моря.

— Помниться, ты обещал показать то знаковое место, где у тебя произошла встреча с Самим, — с трудом ворочая языком, пробубнил я.

— А вот, как раз тут это и произошло, — показал он на веранду старенького дома. — Здесь как в музее, все оставлено как было.

Мы со Светой присели на стулья, Игорь налил нам по стакану черного ежевичного вина и отошел в сторону: «не буду мешать». Хлебнули вина, Света устроила голову на моем плече, попытавшись продолжить перманентный сон. Но не тут-то было!

Я вздрогнул, Света подпрыгнула, мы перенеслись в то же пространство, в котором побывали в минуты аварии. Здесь, на вершине высокой горы сначала увидел отца — он сидел, не шелохнувшись, перебирая четки.

— Так ты не умер? — спросил я.

— Решил отложить на время, — не открывая рта, произнес отец. — В этом месте вообще не умирают, здесь живут вечно и переходят от земли в Небеса, как вы там у себя, из комнаты в комнату.

— А хорошо у тебя, — сказал я, разглядывая синие дали в облаках, залитые солнцем.

— Благодарю тебя, сын, за твои молитвы, за твои труды. А теперь поднимись по этой лестнице, — показал он рукой с четками, — там тебя ждет встреча с очень серьезными людьми.

Я встал и зашагал по лестнице в небо. По пути меня встретил отец Феодор Первый, он молча благословил и махнул рукой: тебе еще выше. На следующем пролете лестницы меня встретил Макаров. Лично его не встречал, но сейчас узнал, будто мы прожили вместе не один год. Он крепко пожал мне руку и направил еще выше. На террасе увидел древнего старца из числа кавказских отшельников, он тоже благословил и велел подняться еще выше.

И опять произошло чудо узнавания человека, о котором только слышал, только мечтать мог — да, на той высоте стоял с виду обычный человек… Только от него исходило сияние такой силы, что если бы меня не подготовили добрые люди, я бы, наверное, умер… от счастья, ослеп бы от света, хоть сияние чувственными очами я не видел — то было сияние святости. Наверное, он сконцентрировал в себе миллионы молитв миллионов людей, самые крепкие надежды, самые чистые слезы.

Мы стояли напротив друг друга, глаза в глаза, сердце в сердце и… молчали. То было не молчание без слов, а высшая форма исихазма — между нами носились молитвы благодарности, потоки огненной любви, то был полет мысли такой мощности, что, если бы между нами встал обычный человек, пусть даже и враг или сам черный князь из бездны — сгорел бы в один миг. Только ради этого мгновения стоило прожить всю долгую человеческую жизнь, полную невзгод, мучений и боли. Но в сердце появилась мысль, которая кристаллизовалась в слова: отсюда, с вершины этой горы, всё только начинается — это шаг в небесную вечность.

Дальше — вспышка яркого света, и возвращение на землю, на ту самую веранду, откуда стартовал то ли минуту, то ли триста лет назад. Я открыл глаза, передо мной белело испуганное лицо Светы, за ее спиной маячил Игорь, тревожно глядевший на меня. Скорей всего, он лучше всех понимал, где и с кем я встречался, но я был еще слаб, чтобы прожить такие сильные чувства.

— Я подумала, ты умер, — прошептала жена.

— Ты видел его? — мягко спросил Игорь.

— Да, — промолвил я, кажется, не открывая рта, как те люди на горе. Затем улыбнулся и воскликнул: — Светка, нет никакой смерти, слышишь! Есть только жизнь, счастливая, прекрасная и… весьма продолжительная. — Я вгляделся в лицо молодой любимой женщины. Спросил:

— А ты что видела, пока в кустах подбирала вставную челюсть после аварии? — Получил тычок локтем в бок. — …И того, сейчас, пока я по твоей версии «умирал»? — На этот раз обошлось без ударов по ребрам. — Неужели ничего? Совсем-совсем ничего?

— Не скажу, — Надула она губки, как в детском саду, когда ей не досталась шоколадная конфета с ёлки, а я пожалел девочку и протянул свою. Приняла вид суперагента и вынужденно призналась: — Видела кое-что. Но пока ничего не толком не поняла.

Подошла Аня, робко оглядела торжественное собрание, вздохнула, выдохнула:

— Так может все-таки вернемся за свадебный стол? А то всё ни как у людей.

По пути домой у нас со Светой состоялась беседа:

— Ты тоже считаешь нас того, малость ку-ку? — спросил у новобрачной.

— А вот и нет! — улыбнулась она. — Я тут посчитала по-своему, по-бабьи — и вот что вышло: у нас с тобой будет все, как ты хотел. Как мы хотели. Именно в эту ночь у нас с тобой сто процентов шансов начать новую жизнь.

— Ты насчет мальчика? — спросил я.

— Ага! Так что готовься, не всё же мне в девках куковать. Да и мечтам твоим пора бы сбыться.

Дальше всё пошло, как мы любим, — то есть самым чудесным образом. Там было и подвенечное белое платье, и настоящие золотые кольца, и вопли «горько!» — и много-много обычной, но такой сладкой, любви! Господи, как я любил Свету! Мою Светку, мою новенькую, как золотой империал жену!

Однажды утром я проснулся, протянул руку жене и крайне вежливо сказал:

— Здравствуй, товарищ супруга!

— Приветствую уважаемого мужа! — в тон мне произнесла Света, пожав теплой ладошкой мою пролетарскую десницу.

— Пора нам с тобой, дорогая, совершить свадебное путешествие. Слышала звуки за окном? Это «ж-ж-ж» неспроста!

Выйдя на веранду, обнаружили наш автомобильчик, тот самый «скромный Ровер, с форсированным двигателем сумасшедшей мощности» — его отремонтировали, подкрасили и вернули хозяевам. Выпили кофе, откушали невесть кем приготовленные оладьи со сметаной и собрались в путь-дорожку. Не преминули обкатать Ровер по горным дорогам, по горячим асфальтам южных дорог.

Новобрачная словно только что проснулась, взбодрилась и, вцепившись в рулевое колесо, уверенно взнуздала нашего железного коня. Страх уже не впечатывал меня в спинку сиденья, как прежде, я превратился в любознательного путешественника, зная наперед, что все это так или иначе будет использовано в моих будущих нетленках. Наш добрый конь мчал нас вперед, по горным тропинкам, то спускаясь в темную расщелину, то поднимая к озаренной светом вершине перевала. Из-под колес прыскали юркие тени неопознанных животных, по стеклам и бортам хлестали колючие ветви южного кустарника. Над нами, сменяя декорации, парили орлы, носились стрижи, важно перелетали с ветки на ветку сойки с дятлами, над ухом стрекотали цикады, зудели шмели. Мы замирали на вершине горы, выходили из кондиционированной прохлады салона во влажный жар, любовались сверкающим морем, вздымающимся ввысь синим небом, всем существом впитывали теплые ароматы можжевельника, горькой полыни — и смеялись как дети, пьяные от счастья и воли.

Вечером, оставив новобрачную у костра на берегу сонного моря, объевшись печеным в углях пеленгасом, встал и под хруст гальки побрел на веранду нашего бунгало. Вот она — кипа исчерканной, исписанной бумаги — звала меня, просилась в руки, как обиженное забытое взрослыми дитя. Взял красный карандаш, принялся читать труд моих творцов.

Увлекся, схватил пачку чистой бумаги, писал своё, пережитое, пропущенное через собственное сердце, сквозь счастье и боль, сомнения и мучительные мысли. Как-то очень плавно, выходил из кризисных состояний — через молитвенные озарения — к победе света над тьмой, радовался и горевал, вновь и вновь, на ином уровне сознания проживал мой путь, вплетенный нитью во всеобщую ткань огромной дороги в Небеса. Там предчувствовал встречу с любимыми, с бывшими врагами, спасавшими нас от теплохладности, ощущая как обида переплавляется в осознание необходимости лечения горьким, но полезным лекарством. Совершенно естественно приходило осознание верности главного выбора всей жизни. А мой — и наш — путь представлялся сияющим мостом от земли в Небеса, по нему шагаем — качаясь, падая, поднимаясь, но все-таки движемся — вперед и вверх.

Над мной зажегся свет, кто-то проходил мимо на цыпочках, на фиолетовом небе зажглись яркие звезды, скрипели сверчки, шуршало пенистой волной море — а я писал и писал, черкал и подчеркивал, ставил редакторские значки… И только под утро, продрог от свежего бриза с моря, поднялся со стула на негнущиеся ноги, крадучись прополз в спальню и, завернувшись в одеяло, прижался к теплой женской спине.

Утром сквозь зыбкую дрёму расслышал как по веранде топали, скрипя досками настила, чьи-то нетерпеливые ноги. Встал, обернулся в одеяло, вышел наружу. Ну, конечно, то был Игорь, только не в обычном спокойно-рассудительном состоянии, а возбужденный.

— Ну, то, что было на листочках, я читал раньше, — шептал он громко, потрясая кипой бумаги с моего стола. — Меня интересовало то, что ты нарисовал красным карандашом.

— И ты ради этого не дал мне поспать хотя бы пару часов? — просипел я с трудом.

— Так я видел, как ты писал тут всю ночь! — продолжил он сотрясение воздухов. — Думаешь, не знаю, что выходит из-под пера в таком состоянии!

— Думаю, подозреваешь, — отозвался я, отпивая остывший кофе из своей чашки. — Ну и что?

— А вот что! — произнес Игорь, сверля меня горящими очами. — Кончай сачковать! Кончай заниматься ерундой! — Показал он на дверь нашей спальни. — Начинай творить нетленки, хочешь книги, хочешь сценарий сериала в сериале! — Его шипение набирало громкость. — А хочешь, прямо сейчас садись за стол и напиши, как старик Хэм свой рассказ «Старик и море», за которую он получил нобелевеку. У тебя получится!

Дверь спальни приоткрылась, из темного проема появилась Света в подвенечном платье. Наверное, ничего другого под рукой не оказалось. Игорь запнулся, сел в изнеможении. Встала дивная тишина, в которую вплетались шорохи морской пены и робкий свист далекой птицы. Мы с Игорем приготовились к самому страшному наказанию, как нашкодившие мальчишки. Я робко поднял глаза на новобрачную, навел резкость — Света улыбалась нежно, так по-матерински, я даже слегка позавидовал нашему будущему сыночку: какая классная мамочка ему достанется…

— Прости, друг, — произнес я сквозь улыбку. — Но у нас тут остались кое-какие дела. Из области развития золотого генетического фонда, как сказал наш генерал. — Хлопнул Игоря по плечу. — Не волнуйся, всё еще будет!

Схватил Светку за теплую ладошку, и мы скрылись за дверью супружеской спальни. Игорь с ворчанием «влюбленный шалопай» проскрипел по деревянному настилу веранды и удалился в сторону моря. Оттуда еще долго доносились звуки песни:

Море, море, мир бездонный, Пенный шелест волн прибрежных, Над тобой встают, как зори, Над тобой встают, как зори, Нашей юности надежды.

…Только мы их уже не слышали. У нас звучала своя песня — песня вечной любви.

Глава 6

Часть 6

Глава 1. Очищение

Как вышел на работу, ко мне приехал сам Генерал, поздравить, вручить подарок. Он выглядел усталым, больным. Но разговор у нас получился ободряющим.

— Нашим врагам, как водится, помогает и направляет организованная сила зла. — Приступил он к метафизике нашего бытия. — Там и вольные каменщики, и члены мирового правительства, и адепты псевдоцерквей — Ватикан, сатанисты, раскольники, оккультисты и прочие мутные личности. Вместе они представляют силу, с которой приходится считаться. В нашей стране существует контрсила — в первую очередь Церковь, верные Христу мужи и жены непорочны, патриотические силы, православное воинство, ну и конечно православное крыло силовиков. В своей деятельности силы света нашей страны постоянно совершенствуются и приобретают боевой опыт.

Сам Господь указывает нам путь к победе и воинов света, наших побратимов. Разумеется, есть у нас благословение священства, и самое главное — соборная наша молитва, которая огненной стеной стоит от земли до небес, защищая нас, укрепляя, придающая силы и уверенности в победе.

Наши люди — они повсюду, растут численно, опытно, укрепляются верой. Есть, конечно, такая «группа товарищей» и у нас в Концерне. Вот примеры того, как они появляются.

Начнем с самого близкого тебе человека — Светланы. С ней была проведена целая многоходовка. Первое — твой отец привлек папу Светланы, Ивана Семеновича к работе в Концерне. Второе — Светлана находилась под духовным контролем, который соблюдал ее чистоту — ведь ей доверялись такие тайны, которые могла понять и сохранить только чистая душа. Также она прошла спецкурсы, там стала истинной патриоткой, помогала в заграничных операциях профессиональным нелегалам, «старичкам» как она их называла. Ты, наверное, удивился тому, как Света на твоих глазах гармонично воцерковилась — это итог сложения вышеназванных факторов.

К твоему отцу Константину была прикреплена Марина — верующий, опытный специалист по специальным операциям. Ты, наверное, заметил, как твой отец испытывал метания, недоверчивость, усталость, уныние — Марина мягко, по-женски, успокаивала и в конце концов привела его к покаянию, чем, по сути, спасла его душу. Они и сейчас рядом и скорей всего уйдут из жизни вместе, в чистоте и верности, как брат и сестра.

Кроме тебя в Концерне работают Феодор Иванович-Третий, Сергей, Дмитрий, Юрий — они в стадии интенсивного обучения, но уже делают успехи и являются нашим «золотым фондом».

А вот тебе несколько примеров их успешной деятельности.

Со времен войны в нашу военную науку были внедрены офицеры СС из так называемого тайного ордена Аненербе. Дело в том, что документы этой организации были в работе только у нас и в США. Этим объясняются прорывные успехи в таких видах военной промышленности, как ракетостроение, ядерные технологии, лазеры, гиперзвуковые истребители, космические и прочие новейшие технологии. Одно очень большое «Но!» — американцы планировали использование этой адской силы для самых мерзких целей мирового господства, а мы, с Божией помощью, — на сдерживание агрессии и сохранение мира. А теперь посмотри на результат — наши военные опередили американских и в течение многих десятилетий сохраняли мир и благополучие страны. Как говорят наши святые отцы: если с нами Бог, то кто против нас!

Так вот, все попытки агентов Аненербе пометить наши разработки своими магическими знаками, тем самым фактически уничтожив их потенциал — закончились провалом. Кого-то из тайных врагов приходится нейтрализовать физически, агрессию других блокирует наша молитва и благословение духовных воинов, батюшек наших. Как это происходит на уровне нашего Концерна, ты сам наблюдал и участвовал — все буднично и спокойно и почти бескровно. Марина, говоришь? А ты можешь себе представить, какие жертвы случились бы, если бы не наша активная деятельность! Миллионы, сотни миллионов убитых и раненных, военных и мирных.

А вот еще кое-что, касаемо тебя и Светы — наши люди предотвратили двенадцать покушений на ваши молодые и перспективные жизни. — Он полистал папку с «моим делом». — Этот снайпер снят с крыши соседнего здания нашим Юрой. Эти двое закладывали взрывчатку в Ровер Светланы, в котором вы собирались вместе ехать. Они уже в тюрьме. Официант твоего любимого ресторана взят с поличным, при попытке отравить вас обоих какой-то химической дрянью. Скорей всего парня использовали втемную, пришлось вычислить зачинщиков и на всякий случай сменить весь персонал. Как это работает? Прослушка вовремя доложила, и наши ребята сумели предотвратить диверсии. Я обязал их молчать, чтобы вас не пугать. А теперь самое главное и приятное — мы с нашими духовными офицерами предприняли ряд мер, где можно заказали длительные поминовения — и вот результат: священномученик Феодор-Первый сообщил, что мы все отныне под таким несокрушимым покровом — броня! Огненная стена от земли до небес! Кстати, вы со Светой, и ваши друзья, вместе с вами посетившие Дивеево, — нам всем очень в том помогли. Видишь, как это работает!

…Правда, тебе, Александр, как руководителю и духовному распорядителю нашего общего дела, придется немного и пострадать. Прости, но это необходимо. Нет, Света, как мать будет под защитой, дети — тоже. А тебе, еще раз прости за эту новость, придется взять крест и понести за всех за нас. Да ты ведь и предупрежден и готов, не так ли.

А чтобы ты не заскучал, вот тебе благословение от священства и мой приказ, моя просьба. Я читал твою рукопись, которую писал в медовый месяц. Одно скажу — Господь водил твоей рукой, это несомненно! Из чего следует, что писать про наших современных христиан, о нашем общем деле обороны страны — это твоё!

Как ты понимаешь, третья мировая начала разгораться. Пока что, в основном, боевые действия происходят в умах и душах людей. Конечно, со временем, разгорится война по всей земле. И здесь творческая деятельность твоя и твоих коллег – сыграет немалую роль!

Вспомни, насколько были востребованы фильмы, снятые во время войны! А какие чудесные фильмы: «Два бойца», «Александр Невский», «Небесный тихоход» — эти военные, а вот и про мирную жизнь: «Свадьба», «Сердца четырех», «В шесть часов вечера после войны», «Маскарад». Да и комедии — они поднимали дух народа во время войны, настроение, напоминали о том, что война кончится и продолжится жизнь, обновленная, чудесная, радостная.

Понимаешь! Прошу отнестись к этому виду деятельности, как к виду боевых действий. И вот что — жду новых текстов, новых фильмов, сериалов — твоих текстов и твоих фильмов.

Проводив гостя за дверь кабинета, услышал его приказ: «К Александру никого не впускать!» Сразу почувствовал творческий зуд, такое внутреннее горение, которое взялся сходу реализовывать в тексты, написанные частью вручную, частично — на ноутбуке.

Очищение огнем и водой, поддержка невечерним светом и тихой радостью — прошли не зря, и не только для нас, но и для всего народа. Оглядываясь назад, понимаю, что совсем недавно мы были вялыми, теплохладными, боязливыми — но вот разгорелись грозные события, и мы сплотились в монолитную глыбу, которую не поколебать, не раскачать. Уж сколько недоумений пришлось выслушать и прочесть насчет того, когда же ударим по завравшемуся подлому врагу своим гиперзвуковым кулаком.

Генерал успокаивал слишком горячие головы: наши возможности пока не готовы к войне на истощение, надо бы подкопить сил. А то отовсюду несется Лермонтовское из «Бородино»:

Мы долго молча отступали,

Досадно было, боя ждали,

Ворчали старики:

"Что ж мы? на зимние квартиры?

Не смеют, что ли, командиры

Чужие изорвать мундиры

О русские штыки?"

или вот это: «Наш президент — ставленник военно-промышленного комплекса. Это что же, производить самое современное оружие можно, а применять нельзя?», а в ответ откуда-то сверху звучало слово Отто фон Бисмарка: «Русские долго запрягают, зато быстро ездят», и президентское: «Мы всерьез-то еще ничего не начинали!».

Зато сейчас потихоньку кристаллизуется промысел Божий относительно нашей Богом хранимой Отчизны: кроме оружия нам необходимо очищение страны от предателей, уверенность в нашей победе, в нашей правоте — а эта тонкая материя сплетается из веры-надежды-любви. Конечно, вроде бы можно понять тех, кто неплохо пожил в начале двадцать первого века, с открытыми границами, тугими кошельками, почти неограниченными возможностями — только нельзя забывать о тех, кто и в прошлом, и в нынешнем веке натурально бедствовали, спивались в отчаянии, умирали молодыми. Как говорят и пишут социологи с политиками, у нас наблюдается колоссальное имущественное расслоение народа: кому щи пустоваты, а кому жемчуг мелковат. Но вот начались серьезные боевые действия, и кто идет за Родину умирать? Да уж точно не те, кто ее называет «рашка» и сбегает за бугор, а те самые простые люди, которые от государства и хозяев жизни имели крохи с барского стола, но при этом не растеряли ни веры, ни любви к Родине, ни готовности к самопожертвованию.

Так что очищение народного сознания от лживых миражей, так называемой демократии — необходимость, сколь высокая, столь и мучительная. Но нужная.

Работал в охотку, писал с чувством незатухающего творческого голода, не обращая внимания на звонки и посторонние звуки снаружи. Как сказал генерал, Господь водил моей рукой, а это особая ответственность и особая радость.

А когда рухнул в кресло и проспал половину ночи, проснулся, прошел несколько шагов — и упал на ковер, не чувствуя ни ног, ни рук. Свершилось! Наказание настигло меня!

Как напророчил Серафим Саровский во время разговора на скамейке в Дивеево, как предупреждал Генерал: «придется немного пострадать» — вот и пришло время нести крест болезни, немощи, не уставая при этом благодарить.

Спустя с полчаса очнулся, сначала в автомобиле скорой помощи, а чуть позже — в неврологическом отделении больницы, где прозвучал диагноз: «ишемический инсульт». Ну что же, пусть будет так. Раз надо.

Оказавшись в палате реанимации, мои вены пронзили иголки, на стойках подвесили пластиковые мешки с лекарством, приходили врачи, заскакивали медсестрички, выспрашивали, анализировали, измеряли. На третий день больничного заточения стали прорываться близкие: Генерал, Света, Сергей, Игорь — сдвинув простыню, им я открывал половину лица, правую половину тела, те самые части, которые не пострадали от «удара», как в прошлом называли инсульт, те самые «запчасти», которые не повело вкривь, не исказило немотой. Не посетители мои, а я сам, прихваченный ударом по мозгу, успокаивал и кривовато улыбался.

Чуть больше, чем обычно, уплывал в пелену недобытия, «я полуплакал, полуспал». В том неявном потоке мыслей плавал, кружился, источая из себя наружу мысли, из-под полы в тумбочке у кровати в спрятанном принесенным ноутбуке одной рукой писал заметки для памяти, для фиксации.

Со временем, додумался до одной занятной идеи — самое главное, наиболее интересное в моей жизни происходит не снаружи, а внутри меня самого. В уме или в душе — пока неясно, но внутри точно. В конце концов, разговоры, книги, фильмы, события — это лишь топливо, поступающее в мой внутренний реактор. А на выходе, после сгорания и переплавки — мои мысли, мои идеи, как говорят старшие товарищи — «рефлексии». Впрочем, почему только мои? Я же существую среди людей. Тысячи, сотни тысяч их проходит сквозь мой разум, мою память, мои чувства, мою боль. Таким образом, мою личность можно считать производной всех действий социума, равнодействующей сил, векторной суммой, выражаясь языком механики. Итак, что-то и некто, подсказывает мне принцип творчества: сойди в вглубь сердца, сотвори там встречу и одержи победу.

И еще, нащупал одну мысль, и принялся ее думать, как учил философствующий питон из мультфильма «38 попугаев» нас, юных зрителей того киношедевра. А мысль явилась из таинственного облака, в котором выкристаллизовалась и явила себя в виде идеи. Ну, моя собственная судьбинушка никак не может синтезировать в себе соборный путь моего народа — мелковата будет, да и специфична до неприличия. Отсюда истекла потребность поближе познакомиться с наиболее расхожими характерами людей, как близких, так и дальних, и даже прошлых и будущих. И вот невидимое перо набрасывает на небесных скрижалях план моего эпоса — да, не меньше! Поначалу-то, как водится, напал страх, навалилось бремя ответственности, но стоило вознестись духом в Божественные чертоги — помолиться, если по-простому — и вот понеслась идея за идеей. В который раз поблагодарил моего Господа за то, что Он не оставил меня в состоянии сырой хаотичной суеты, а укрепил «на камени веры» и подал команду взять оружие и вступить в бой.

Глава 2. Скольжение и полёт

Это как глиссировать по гладкой поверхности воды, взлетая над водой как птица. Или воспарять в небо тихим облаком и ниспадать долгожданным дождем. Воистину, нет предела мысли, направляемой Божественным вдохновением! Ты пронзаешь прошлое и устремляешься в будущее. Углубляешься в подземные адовы чертоги — и взлетаешь в стратосферные высоты космоса. Смеешься с детьми, веселишься с молодыми, и плачешь со стариками — и всюду ты свой, в нужном месте, в нужное время. Отдаешься на волю Провидения, смиряешься под Божественную десницу — и по привилегии сына всемогущего Отца, управляешь пространством, ведешь людей по пустыне к мечте обетованной, презирая суетливое гаденькое болотце души, поднимаешься мыслью в царственные высоты разума. Ты мелкий бессильный человечишко — и одновременно сотворец великого Творца. Когда люди пытались унижать Спасителя, Он им напоминал из их же закона: «Аз рех: бози есте, и сынове Вышняго вси», что же вы «яко человецы умираете, и яко един от князей падаете», мол, не для того вы избраны.

И тогда случались дни, когда меня уносило от пыльной земли в чистые небесные высоты. Там, в разреженной атмосфере тихой прохлады, подобно Илие Пророку, после ураганов, землетрясений, грома и молний наступала дивная тишина, то самое веяние тихого ветра — «глас хлада тонка», в котором явился пророку Бог. И в этом состоянии души не было у меня врагов, таяли обиды, гнев и ярость — но только любовь, очищенная огнем искреннего покаяния, любовь ко всем без исключения людям. О, это было прекрасно! Ради таких минут, увы, недолгих, как счастье, как чистота, я предавался молитве за людей.

Вот они, один за другим, появляются передо мной в том состоянии, которое осталось в памяти, но всегда добрыми и светлыми — такими, как видит их Бог любви и милосердия. В моей ничтожной по силе, но такой упрямой и ежедневной, находил я веяние тихого ветра любви. Умолял простить проступки, вольные и невольные, которые таяли в океане любви Божией к нам, детям Своим. Этот признался в том, что не верит в чудеса, и я молил простить его за неверие, жалея за то, что он так себя обделяет. Ведь чудеса в Божием мире — это норма, это суть нашей жизни. Вспоминались слова монаха о том, что на самом деле Лев Толстой не писал собственного Евангелия, он взял канонический образец и вычеркнул оттуда все чудеса исцеления, воскрешения, изгнания нечистых духов из одержимых, хождение по водам укрощения бури и кормление тысяч пятью хлебами. Монах искренне сочувствовал несчастному Льву, так самонадеянно обворовавшего самого себя и своих почитателей. Да как можно жить без чудес, насколько такая жизнь становится серой и беспросветной, как у животных или нечистых духов, которые уже никогда не покаются и не соединятся с Богом.

Жалость, к людям, самих себя изуродовавшим, себя вдавившим лицом в холодную грязь — эта горячая жалость омывала их слезой, очищала невидимым огнем, поднимала их в моей душе на высоту, показывая те сокровища, которых они сами себя лишили. После такой мольбы очищения, среди тех трехсот человек, которых дал мне Господь молиться о них, уже не оставалось ни одного врага, ни обидчика, ни вора, ни лжеца — но все добрые, светлые друзья, близкие, с кем я жил бок о бок и учился любить и делать добрые дела.

Как-то раз, «в день какой неведомо, ни в каком году» довелось мне идти по улицам города, на первый взгляд обычного, даже красивого, зеленого, уютного… Только что-то в том городе было не так. И тут до меня дошло — нет детей! Ни одного! А вдруг они пропали не только на этой улице, этого прекрасного города, а всюду, на всей земле? Может случилась эпидемия, может детей забрали какие-нибудь инопланетяне, а может они обиделись на взрослых и все до одного сбежали в волшебную Страну детства, куда нет дороги грубым, злым, бессердечным людям.

Напал страх, он вытеснил из души всё хорошее, доброе, светлое — да и зачем всё это, если некому радоваться, если нет маленьких веселых созданий, которые не растеряли способность смеяться, прыгать, скакать на одной ножке, кружиться — просто потому, что на душе праздник.

Нет и нет, не хочу жить в мире, где нет детей! — завопил я во весь голос …И внезапно очнулся. Морок растаял, улетел прочь, там и тут появились дети — и в душе засиял свет.

Они шли вприпрыжку, держась за руки мам и пап, облизывали мороженое, смеялись, указывая пальчиками на воздушные шарики, взлетевшие в синее небо, на плечах большого сильного папы обнимали большую голову, напевая песенку: «Мы едем, едем, едем, В далекие края, Хорошие соседи, Счастливые друзья…», с разбегу прыгали в лужи, брызжа во все стороны мутной водой, под вопли горластой тётки: «фулюханьё!».

А вон девочки, сложив портфели на скамейке, прыгают на одной ножке по квадратам «классиков», расчерченных мелом на асфальте, а мальчишки из цветочной засады, из-за кустов сирени, затаив дыхание, любуются их виртуозными движениями, не подозревая, сколько бессонных ночей им еще придется пережить в мечтах о дружбе с этими восхитительными созданиями, так не похожими на них. А мамы из открытого окна, а бабушки с балкона уже зовут детей домой, руки мыть и садиться за стол с парящим огненно-красным борщом в тарелках с белым шлепком сметаны, и чтобы обязательно с хлебом, с хлебом!.. А потом, конечно, за уроки — выводить в тетрадках по чистописанию «мама мыла раму», наклонные и прямые палочки, или учить назубок таблицу умножения, или учить стишок: «У лукоморья дуб зелёный, Златая цепь на дубе том; И днём и ночью кот учёный Всё ходит по цепи кругом».

В школе будущим воинам придется еще раз убедиться, какая таинственная сила живет в этих существах, с их косичками, бантами, в аккуратно выглаженной форме, в тонких пальчиках, выводящих округлые буквы и цифры в чистеньких тетрадках. А как красиво они декламируют стихи, делают шпагат на физкультуре, мостик, крутят колесо, храбро бегают по длинному скользкому брусу «бревна» — оторваться от этого зрелища нет сил, а тренер свистит над ухом, командуя старт забега на стометровку или подтягивание на перекладине — вот где позору не оберешься, если хилый и безвольный, а так хочется выглядеть прилично в глазах девочек.

По субботам мы обычно ходили в кино на детские сеансы за десять копеек. С пятницы мечтали о тех фильмах, которые хотелось бы посмотреть. В приоритете у нас были военные цветные комедии. Неплохо заходили фантастика, зарубежные фильмы о простых людях — эти рассказывали нам о том, что по сравнению с другими живем мы правильно и движемся вперед и вверх, откуда светит великая не ясная пока, но прекрасная мечта-идея.

Боже, сколько же времени прожил я на этой прекрасной, больной, искалеченной земле, упорно исцеляющей раны человеческого безумия! Сколько людей прошли сквозь мою не вполне праведную судьбинушку, оставляя в сердце — кто благоуханные следы, а кто и рубцы незаживающие — но обязательно появлялись они не просто так, а согласно какому-то метафизическому промыслу, непременно научая любви, терпению, смирению. Я ведь помню безногих инвалидов Отечественной войны, руины разбомбленных домов, заросшие травой траншеи с ДОТами, слёзы вдов на День победы, и их кроткие тихие «садитесь за стол, я вас похлебкой с пирожками угощу» — и ту похлебку, разваренную до гущи картошку с янтарными островками пахучего подсолнечного масла, и те пирожки с зеленым луком, мягкие, воздушные, и опущенные глаза, извиняющиеся за бедность. Как же уютно было в гостях тех вдовушек, как спокойно и приятно на душе. Как жили тихо, так и уходили, оставляя после себя невосполнимую пустоту. Их дети, приезжавшие «проводить стариков в последний путь» мечтали о богатстве и комфорте, о коврах и автомобилях.

Зато были внуки и правнуки — им не было дела до тряпок и железок, пока были детьми, пока не разучились радоваться и смеяться разным мелочам. Вот бы и мне научиться не растерять этой великой детской радости!..

Что за перенасыщенный раствор идей, лозунгов, торжественных обещаний, замыслов достался нашему детству? Тот самый раствор, в котором выращивают кристаллы, доставая из химического бульона, чтобы проверить артефакт на отсутствие темных вкраплений, прозрачность. От нас требовалось соответствовать некоему идеалу крепости и чистоты, и мы старались, стремились, карабкались в гору, взлетали ввысь.

С хорошо узнаваемой хрипотцой внезапно из глубин памяти прозвучали слова песни Высоцкого «Я не люблю»:

Я не люблю фатального исхода, От жизни никогда не устаю.

Я не люблю любое время года, Когда веселых песен не пою.

Я не люблю, когда наполовину, Или когда прервали разговор. Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор.

Я не люблю уверенности сытой, Уж лучше пусть откажут тормоза. Досадно мне, что слово «честь» забыто И что в чести наветы за глаза.

Когда я вижу сломанные крылья, Нет жалости во мне, и неспроста: Я не люблю насилья и бессилья, Вот только жаль распятого Христа.

Не отсюда ли, не из этих ли скрежещущих рифм кристаллизовались наши собственные мысли, ведущие нас к преодолению, в первую очередь наших страхов и заблуждений. Конечно, то были ступени, лишь ступени, по которым необходимо подняться выше, еще выше. И мы упорно поднимались.

Что было в детстве, кроме простоты и наивности? Конечно же, соревнования на износ, игра в войну в руинах по краю над черной пропастью провала, марш-броски до тошноты и рези в горле, драки за честь и справедливость до первой крови, переломы рук и ног, проломы черепа, шишки и ссадины, гипс, кровь, гной, зеленка, синяки — и всегда именно так, до боли во всем теле, до отчаянной головокружительной храбрости без мыслей о последствиях, о почти неотвратимом наказании — до победы. До ослепительного света с небес в глаза, в лицо, оттуда транзитом в сердце, и наконец в зовущее желанное будущее.

Так закалялась сталь, так закалялись мы.

Оттуда, из нашего сумасшедшего детства, исходила наша суровая мужская дружба, наша нежная верная любовь.

Как говорил один «знакомый друг» из криминальной среды: «Итак, что у нас в сухом остатке!» — далее обычно следовали слова, много слов, не имеющие отношения к нашим делам. Но фраза осталась, в отличие от него самого, поглощенного мрачным бандитским омутом. Итак, в остатке: мое тело, наполовину поврежденное ударом, больничная пустая палата, ноутбук горячий от напряженной работы, бессонные ночи, но самое главное — безграничный творческий поток сознания.

Однажды ночью на моем внутреннем экране пролетел фильм «Между» с Вэлом Килмером, играющим писателя, потерявшего вдохновение, ищущего сию тонкую субстанцию на дне стакана с виски. Фильмец так себе, но есть там несколько секунд диалога писателя с призраком Эдгара По, которые почему-то крепко засели в памяти:

— Чем могу помочь? — спрашивает По, сидящий напротив, за длинным столом в мрачном заброшенном доме в полной темноте.

— У меня нет концовки, — сознается писатель, наливая себе напиток цвета артериальной крови. При этом По, то исчезает во тьме, то проявляется вновь в виде светящейся голограммы.

— Знаете, что Диккенс вёл со мной переписку касательно техники, — подавшись вперед, сообщает Эдгар По. — Написание концовки — в первую очередь, чтобы двигаться в начало.

Сравнив ночной интерьер фильма с моим, больничным, проникшись мистическим нуаром сцены и свежестью идеи, у меня возникла мысль: а почему бы и нет. Подбежал к двери, приоткрыл. Коридор оказался пустым и сонным. Это хорошо, значит никто не помешает.

И я засел за компьютер, прошептал предначинательное, да и стал писать первое, что пришло в голову. И было то, конечно же, из конца, моей и нашей жизни. Чтобы оттуда, из предполагаемого будущего «двигаться в начало», как советовал Эдгару По великий Диккенс.

Пролетела ночь, по ощущениям за какие-нибудь двадцать минут. За окном светало, за дверью послышались первые звуки — а тут и я завершил свою «конечную» историю, закрыл ноутбук и провалился в обрывной сон.

Утром заглянула ко мне Света, вся такая неприлично свежая и благоуханная. Я признался в том, что ночью написал про концовку нашей жизни. Она затребовала «скинуть ей на мыло». Я сделал это и, еще не проводив подругу жизни домой, впал в состояние нервического ожидания реакции. Ни в тот день, ни в ту ночь, возмущения с побоями не дождался. Послал Генералу, он отзвонил спустя минут десять. Его заинтересовало лишь начало, где нас, холопов, забыли в суете… «Не дождешься!» — рявкнул он в трубку. Потом, правда, подумал и произнес задумчиво: «Но ведь ты не обидишься, верно?» — «Конечно!» — рявкнул на этот раз уже я и, сославшись на процедуры, отключился. Спокойствие, только спокойствие, как любят повторять Светка с тов. Карлссоном.

Глава 3. Мне сверху видно всё. Или конец начала

Действующие лица:

Он — суровый ответственный мужчина, не лишенный, однако сочувствия и трепета.

Она — женщина неопределенного возраста, в высшей степени красивая душой и телом.

Мысль эта обжигала, она возникала на ровном месте и уходила, оставляя во рту вкус палёной шерсти. Мы ждали и упрямо молились, «приближая как могли» день восшествия на престол Божиего Помазанника. Надеялись на справедливое воздаяние за терпение издевательств, ограбление, соблазнение, ложь. Только нет у него времени и сил на нас, верных холопов — воюет, побеждает, наказывает предателей, строит последнюю великую империю. А мы, прикрываем тылы, нож в спину не вонзим, скорей свою подставим, заслоняя Первого.

Мысль эта обжигала абсолютной предсказуемостью. Сколько раз слышали в храме, читали сами, пытаясь стереть из памяти, забыть, отложить в самый дальний угол души слова апостола Павла:

«Те, которых весь мир не был достоин, скитались по пустыням и горам, по пещерам и ущельям земли. И все сии, свидетельствованные в вере, не получили обещанного, потому что Бог предусмотрел о нас нечто лучшее, дабы они не без нас достигли совершенства.» (Евр.11:38-40)

Однажды, больной, усталый, приехал Он к старцу, пребывавшему тогда еще в силе. Глянет на человека, вошедшего в калитку церковной ограды, — и вот уж душа незнакомца вся как на ладони, со всеми грехами, страстями, подлостью. На первой исповеди Он спросил о том, что более всего давило: «Когда же это закончится, сколько мне терпеть бесконечные предательства и боль во всем теле? Сколько осталось жить?» Печально улыбнувшись, старец сказал: «Наберись терпения. Жить тебе до девяноста восьми. Ты нужен Господу!» Положил большую теплую руку на Его буйную головушку, пошептал в седую браду что-то — и сняло с души чугунную тяготу. И стал Он снова молодым и здоровым, и продолжалось это целых три месяца. А потом всё вернулось.

Как же смогу прожить долгие годы, когда иной раз кажется, что остались считанные минуты до конца? Оказывается смог, и вовсе не так, как предполагал, а «вышеестественно», как водится у верных.

В тот трагический день Он вернулся из командировки в горячую точку, где происходили испытания нашей разработки, не отнятой у нас оборонщиками. Сообщил Ей о прилете из военного аэродрома в одной жаркой стране, откуда взлетал самолет домой. Она решила по этому поводу устроить праздничный обед. Отовариваться отправилась на Рыбный базар. Там выбрала парочку лобстеров, овощей для салата, экзотических фруктов — об этом весело Ему сообщила. Она ходила на седьмом месяце, при этом вела активный образ жизни, не ограничивая себя в движении и семейных хлопотах. Вот и тогда Она загорелась приготовить вкуснятину у Него на глазах, чтобы который раз продемонстрировать, какую чудесную жену удалось Ему отхватить.

За неделю до этого на меловых брегах Туманного Альбиона разгорелся очередной шпионский скандал, основанный на информации предателя. И все бы ничего, мало ли шпионов рыщет по миру, а предатели их продают за очень большие деньги — если бы не диверсия на ихнем вражеском стратегическом объекте и профиль Его ненаглядной, фигурировавший в деле, среди прочих. Она, пока без живота, весело гуляла по Европе, выполняя последнюю задачу по связи центра с нашими нелегалами. Кого нужно связала, посетила заодно показы мод, королевскую тусовку, да и вернулась домой.

Смутные подозрения закрадывались в Его душеньку по поводу столь давних козней врага человеческого. Не мог же Он подумать, что черный гений семьи оставил их в покое. Ну Он-то был защищен как никто, а вот Она с дитем и нянечкой в связке были той самой тонкой веревочкой, которая как известно рвется, когда не ожидаешь.

Ему бы сложить два и два, учитывая опыт предыдущих наездов, Ему бы озаботиться безопасностью семьи, но тут случилась командировка, которую отложить было невозможно. Что делать, положился на промысел Божий, как говорится, Ему приказали, и Он смирился. В конце концов, чему быть, того не миновать.

И вот стоит Он в культовом для семьи месте встречи у памятника Пушкину, загорелый и бодрый, в ожидании ненаглядной. Очень хочется есть. Перед мысленным взором шипят на сковороде морские раки с лапоть, режется салат из помидоров, сладкого перца и зелени, благоухают в хрустальной вазе лимоны с бананами и виноградом — шустрая беременная жена властвует над столом, игнорируя Его голодное нытье с урчанием в пустом желудке. Повторяет излюбленную фразу: «Хороший обед надо выстрадать!»

И вдруг рядом — протяжный гром! Из подземного перехода валит черный дым, выбегают люди в крови и копоти на лицах. Его сердце замирает на миг, выстреливая пулеметную очередь сгустков страха и боли. Устремляется в переход, Его не впускают бегущие люди, непреклонные стражи порядка. Его хватают за плечи сильные руки. Оборачивается — помощник Генерала. Отводит взгляд, понуро кивает: «Нет больше нашей красавицы. Крепись!» В ту же минуту из обожженного зева подземного перехода выносят носилки, укрытые черным пластмассовым мешком, и Он понимает — это Она. Верней, то, что осталось от Его веселой красавицы… Заботливый страж вкалывает Ему в плечо какую-то дрянь, Он деревенеет, тело подхватывают сильные руки, погружают в автомобиль — всё, провал во тьму.

Пришел в себя в больнице. Перед Ним проходит череда скорбящих. Ему соболезнуют. Вкалывают успокоительное. Самодействующая молитва мерно щелкает секундной стрелкой часов. Сознание, то погружается в ночь, то восходит огромным солнечным кровавым диском, на фоне которого — нет, нет — да мелькнёт издевательский взор черного гения тьмы, которого отгоняет огненным мечом ангел. Появляется Она, вся прозрачная, в белом платье, мигает синим глазом, успокаивает, тает, исчезает. Что ж, война продолжается, и Они просто обязаны в ней одержать победу, чего бы Им это не стоило.

Завершив активную фазу пути, остановился Он в ожидании дальнейших указаний свыше, как в Нем изменилось естество, а также направление мысли, исчезли желания, планы, самые потайные стремления. По сути, стал Он другим человеком. По-прежнему носил свое штатное тело, только ушла из него болезнь, исчезла привычная боль, остановились процессы старения. По-прежнему события вихрились и множились, работа, подобно реке в устье, разливалась на множество рукавов и притоков — только стал спокойным до бесчувствия. Только хоронить близких стал чуть не каждый день.

Зато и ад — «где твое жало!» — выпускал из смрадных объятий всё больше близких. Это всегда происходило как праздничный салют — красиво и торжественно. Правда, почти никто не мог разделить с Ним нечаянную радость спасения, потому что совершалось в таинственной глубине души, в тишине и покое. Просто светоносные ангелы спускались в огненное чрево преисподней, бережно подхватывали подмышки измученного человека и поднимали вверх, откуда светил, как тысяча солнц, Огнь Поядающий. Из чисто гуманных соображений, рёв бушующего черного пламени, душераздирающие вопли черных существ — нечистых духов и отчаянных грешников — скрывались от Него, заменяя страх и ужас тихой светлой радостью спасения. Вспоминались слова священномученика Феодора о том, какая ответственность, но и какая радость, ожидает Его во время упорной ежедневной молитвы за «трехсот Его человек».

Такими вот мыслями поддерживал Он себя, утешал, уговаривал, пока кладбищенский сторож вёл Его под локоток по центральной аллее среди тысяч ухоженных мест упокоения. Подвел Его старый философ к кресту с Ее фотографией, посадил на теплую скамью, да и отошел, мурлыча под нос рефрен от Иова: «Бог дал, Бог взял, да будет благословенно Имя Господне». Из-за дубового резного креста выглядывала Она, как всегда иронично улыбаясь.

— Не стыдись, поплачь, если хочешь, — пропела Она замечательным оперным голосом в Его душе.

За какие-то минуты перед Ним пронеслась семейная жизнь. Его преследования юной неприступной красавицы, подглядывания из-за угла, из кустов, с верхотуры крыши и дерева. Его шепот восхищения — и Её насмешки. Надоедливые тычки железным локтем в бок и касания щекой еды во время таинственных допросов. Ночное купание в черной морской воде при полном отсутствии луны, и Ее паника с цеплянием Его плеча. Обнимания чужих детей и острое желание своих. Их смущенные объяснения в любви, и сразу ироничное заземление пафоса.

Ее необычная кротость в монастыре, длинная юбка с платочком и опущенные очи. И восторженная первая молитва в храме обители, и стояние на облаках ранним утром на колокольне. Их экстренное венчание в полуобморочном состоянии после аварии, и наивная неумелая нежность брачных ночей. Прощальное девчоночье «Ай, мама!» и сразу «Спокойствие, только спокойствие, дело-то житейское! Продолжим!»

Ее удивительно спокойная беременность, хождение с животом как по облакам. И необычайная значительность в обновленном Её женственном облике. Изнесение конверта с малышом из роддома и Его знакомство с дивной красоты ангельским личиком сына. Первое кормление при Нем младенца, скромное прикрытие простынкой обнаженной груди, полной молока.

И самое главное — Их сокровенная любовь, таимая внутри, во избежание ядовитых завистливых насмешек и своеобычных пошлых намеков.

С раннего детства до последних лет Они купались в любви Божией, изливающейся на Них с Небес, отражающейся в сердцах, ведущей Их по жизни — куда? — да в Небеса, откуда протягивали к Ним руки те, кто поселился там раньше, во свете совершенной красоты, в безбрежном океане Божественной Любви. Куда тянутся и Они…

Она вышла из-за креста и встала за цветочным холмиком, Он стоял напротив. Их руки тянулись друг к другу, Она улыбалась, Он же не успевал промокать водичку, струящуюся по щекам, капающую на грудь.

— Что же ты развел сырость? — прозвучало знакомое контральто. — Не стыдно?

— Да не нуди ты! Отстань, дай порадоваться по-нашему, по-пролетарски. Это что, я еще и выть умею.

— Не надо, остынь. Ты видишь, я в полном порядке.

— Какая же ты все-таки вредная девчонка! Не могла, что ли, меня дождаться? Помнишь, как мечтали, уплыть на облаке вместе, взявшись за руки.

— Размечтался! Я-то свои дела земные завершила, а вот тебе, дружок, еще пахать и пахать. Так что, кончай носопыркой хлюпать, поднимайся и чеши по делам. — И тихонько пропела: — «Мне сверху видно всё, ты так и знай!»

— …Ай-ай.

— Ладно, пока! А то вон наш постсоветский Харон уже топает.

Светлый образ Её растаял. За спиной послышалось вежливое покашливание кладбищенского философа.

— Простите, нам пора закрываться. Вы один остались. — Он робко коснулся Его плеча. — Пойдемте, потихоньку.

— А как же традиционное купание губ в грязном стакане с дешевым красным вином? — спросил я.

— Это можно, — кивнул старик. — Только в сторожке, пожалуйста. Я там и столик накрыл. А стаканы у меня всегда чистые. И вино приличное. Благотворитель один поделился. Так что… — И пошли, не спеша, без суеты и болтовни. В столь метафизическом месте, где «перегородка между миром видимым и невидимым так прозрачна».

PS Пришла SMS: «Готов?», Он ответил: «Как пионер!»

— Надеялся, что забуду? — приступила Она в задиристой манере, потом осеклась. — Сам понимаешь, такие пророчества вряд ли оставят читателя в покое, особенно, если написано про тебя.

— Пока ты меня мариновала, — произнес Он, волнуясь, — подумал, может, имена изменить? Как думаешь?

— Это уже неважно, — задумчиво продолжила Она. — Как говорится, что написано топором… или как там… Короче, ты гений! Жууууть! Я проплакала весь день и всю ночь. Слушай, муж, а давай, как там у тебя, возьмемся за руки и того — вместе! А?

— Ты же сама понимаешь, — вздохнул Он глубоко и долго, — это не нам с тобой решать. Такие вопросы в ведении Промысла.

— Это да… — прошептала Она. — И все-таки, как я там без тебя… буду? Я же к тебе привыкла, типо. Да и ты, как без меня?

== Не забывай, мы к тому времени так изменимся, что сами себя не узнаем. Это же конец, а не начало. А что будет перед этим, я и сам не знаю. Пока что.

— Ладно, дорогой, ты не переживай. Ты пиши, как Бог на душу положит, а я уж сама под тебя подстроюсь. А вообще, знаешь, огромное тебе спасибо! Пока не знаю за что, но чувствую благодарность. Сейчас положу трубку и стану думать, за что. Ну ты даёшь!.. — И отключилась.

Как сказал один комедийный персонаж, когда его подруга втайне скинула, наконец, тесные театральные туфли и заплакала от радости: «Эмма! За эти слёзы я люблю тебя еще больше!»

Глава 4. Как я провел жизнь

Как я провел жизнь

Выпускное сочинение

на соискание степени ЧелоВек

(с большой буквы «В»)

Триединство

С тех пор, как роковые события Олимпиады-80 соединили нас в Триаду, мы по традиции встречались, и только так ощущали себя людьми в полном смысле слова. Оглядываясь на прожитые годы, прихожу к выводу — а пожили мы все-таки неплохо. Судьба вовсе не оберегала нас от трагических событий, что закаляло характер солдат, подобно стали, подвергая испытаниям огнем и водой — огнем благодати и святой водой.

Во время наших встреч мы по традиции рассматривали фотографии, где были вместе, «обща», так сказать. Каждый раз, на протяжении лет и десятилетий, отмечали рост благородства наших лиц, подтверждая теорию любимого святого Силуана Афонского о воздействии качества образа жизни на характер внешности. Вот, извольте видеть — в юности лопоухие, губастые разгильдяи медленно и верно, год от года, преображаются в суровых мужчин с пронзительным взором ясных глаз. Словно, проходя сквозь огонь испытаний, с лиц осыпалась окалина низменных страстей, очищая образ человека Божиего, поднимая на более высокий уровень.

Со временем, нам удалось заметить, насколько эффективно поездки на море поднимают настроение, возбуждая череду свежих идей, требующих фиксации на бумаге, холсте, фото- и магнитофонной пленке для последующего неспешного анализа. Вот, образчик такого рода записи:

Иван стоял у обреза моря, выпростав руки. Слова звучали как гимн.

— Перед этой великой красотой нельзя лгать, нельзя говорить о пошлом потребительстве! В конце концов, нужно вспомнить, что мы люди, а не скоты бессловесные. Как эта собачка, бегущая по берегу в поисках еды. Сейчас пёсик поест и завалится греться под солнцем. И наступит полное собачье счастье.

Николай добавил:

— Помните, из фильма «Мертвый сезон»: «Ведь от чего люди страдают больше всего? От сравнения. Кто-то живет лучше, кто-то талантливее, кто-то богаче, кто-то могущественнее. А человек, прошедший психо-химическую обработку будет радоваться непрерывно. Радоваться, что ему тепло. Что помидор красный. Что солнце светит. Что ровно в 2 часа, что бы не случилось, он получит свой питательный бобовый суп. А ночью — женщину. При условии, если он будет прилежно трудиться. Ну, разве это не милосердно?»

— Не это ли мечта рабовладельцев! — воскликнул Дима. — В планах нынешних элит массовое производство таких вот скотов в облике человека. А мы обязаны сказать царству энтропии, управляемому хаосу — «нет». Чем? Своим разумом, в первую очередь, судьбой.

Иван сказал чуть тише:

— Если разобраться, коммунизм — тоже про еду, комфорт и развлечение — тот же управляемый хаос для животных людей. Та же обработка массового сознания, только не психотропным газом, а идеологией. Ну, и как всё, что не служит вечности, — обречено.

Иван снова поднял уровень пафоса:

— А теперь посмотрите на эти величественные стихии — небо, море, земля, солнце — для кого Бог создал? Неужто для животных? Ведь их судьба — послужить человеку и бесследно раствориться в земле. Они же — на время оживленная земля. Вся эта великая красота создана для человека! С его вечной душой! Чтобы стремился от земного хаоса — в мир совершенной Божественной красоты.

— Но как это воплотить в жизнь? — робко вопросил Николай.

— Нужно создать свою автономную независимую систему бизнеса, — предложил Иван. — Разумной организацией труда мы станем сокращать часы работы для высвобождения времени для свободного творчества, для самореализации.

— Есть еще один способ увеличения времени на творчество — это уменьшение собственных потребностей, — дополнил Николай.

— И это — в наш актив! Почему нет? — Высказал Дима. — Вопрос только в том, чем займемся в свободное время?

— Ну, с этим-то, слава Богу, у нас проблем нет, — сказал Иван, — живопись, поэзия, проза, познание истины, общение с мудрыми людьми — и всё это с молитвой. …Чему еще нужно будет научиться.

— Ну и как говорили отцы, наши цели ясны, задачи определены, за работу, товарищи! — воскликнул Дима, поднимаясь с подстилки.

— Отобедаем, чем шашлычная накормит! — предложил Николай.

— И это тоже нужно, товарищи… — Как бы извиняясь, сказал Иван. — А потом — окунемся в стихию южной ночи. …Со звездами, шорохом морской волны, сверчками… И поэзией. И живописью. И прозой.

Конечно, такого рода выступления с пафосом, в высоком стиле, обычно происходили на море, куда друзья старались приезжать каждый год. В основном, в первые часы после выгрузки на горячую от солнца платформу железнодорожной станции, забросив вещички в частную гостинцу, — и бегом к морю, к необъятным стихиям.

Самое ценное, что они вынесли из детства, пожалуй, была верность мечте. Много раз они возвращались к этой живой теме, во время застолья, на пляже, во время работы. Варианты множились, голова кружилась от обилия идей, разгорались споры и гасли, они кружились вокруг чего-то главного, но потом откладывали борьбу мнений до лучших времен. Оставалась идея мечты, высокая, светлая, недостижимая — она-то и вела их по жизни, не позволяя опуститься до мещанских низин, стимулируя стремление к идеальной красоте.

Вот почему в разговорах всплывала тема совместной фирмы, которая не только приносила прибыль, реализацию творческих амбиций, но и высвобождала время на личную жизнь. И они такую фирму создали.

После развала государственных предприятий, оказались бесхозными складские помещения, механизмы и рабочие. Они «скинулись» с прежних заработков и за бесценок приобрели материальную базу. Пригласили рабочих, итээровцев, начавших было спиваться. Брали кредиты, вовремя их возвращали, платили налоги и взятки. То Иван со своей начальственной колокольни, то кто-то из друзей, предлагали объекты. Ну а безопасность обеспечивали и выезжали на разборки с бандитами, давние знакомцы по Олимпиаде — офицер Госбезопасности в отставке и ныне действующий полковник милиции.

Три друга, бизнес и подруга

Иван с Николаем сидели в заведении, которое никак не соответствовало привычному образу досуга — здесь всё гремело, сверкало, дымило; народ пил и закусывал нечто экзотическое, а потому дорогое, не по их карманам. Что сюда занесло друзей, спрашивается. Это и для них пока было тайной, которую они надеялись со временем разгадать. Друзья успели проиграть по две сотни долларов, теперь вот прилипли к стойке бара, расставаясь с остатками карманных денег.

— Послушай, Николай, мне нужно с тобой серьезно поговорить, — сказал Иван, дождавшись минутной музыкальной паузы.

— Ты мне в третий раз говоришь эти слова, но дальше угроз не продвинулся, — шепнул Коля. Последние слова заглушил грохот басов. Он развел руками, одной указал на дверь в казино, откуда выходил, подпрыгивая от возбуждения, третий член спаянного коллектива старых друзей — Дима. Перекрывая рев мощных динамиков, он сдвинул головы двоих товарищей и рявкнул в уши:

— Везло как утопленнику! Тысяча долларов есть!

— Соблазнитель ты наш, — хором произнесли двое.

Дима рассовал по карманам друзей по две сотни, проигранных ими. Подозвал жестом бармена в истошно белом смокинге, выпростав три пальца. Тот виртуозно плеснул из пузатой емкости в бокалы марки «краб» самого дорого в этих краях напитка, пустил по стойке блюдце с лаймом и орешками, остановив закуску, видимо волевым усилием, непосредственно по центру триады, под носом Ивана.

Соблазнителем, к тому же штатным, Диму прозвали за его тяготение к азартным играм. Он сам объяснял столь порочное увлечение тем, что игроманией страдал Федор Михалыч, посему, Дима, будучи писателем, надеялся на привлечение удачи в творчестве. Иван из любви к неугомонному другу выдвигал два своих аргумента: во-первых, Достоевский часто проигрывал, а во-вторых, сумма цифр в рулетке составляет в сумме три шестерки, что никак не может в виду инфернальности сообщать вдохновение христианам. На что Дима, не сдирая с физиономии саркастической улыбки, каждый раз размахивал веером долларов, напоминая о трех своих книгах, написанных на одном дыхании за месяц, изданных на те же выигранные доллары у книгопечатника, имевшего слабость к зеленым бумажкам с портретами президентов. В довесок, он запускал в Ивана цитату из Евангелия: Христос говорит: «Приобретайте себе друзей богатством неправедным» (Лк. 16, 9), и ехидно вопрошал: «А ты у нас что, Самому Христу не веришь?» Ну, что тут скажешь! Не пускаться же с Димой в богословский спор, не зря же тот выбирал такую ситуацию, в которой не то, что серьезный спор, а просто диалог невозможен.

Здесь, пожалуй, будет уместным изложить краткую выписку из секретного досье на наших друзей. Как водится, происхождение их было из рабочих и служащих. Родители если не члены партии, то ярые сторонники. Сами они — комсомольцы, что не мешало им сомневаться в будущем коммунизма, увлекаться рок-музыкой, носить джинсы и почитывать книги, не рекомендуемые к широкому прочтению.

Иван родился на брегах Днепра, откуда еще в 1970-м году его семью эвакуировало руководство Центра, в виду опасности дальнейшего там местонахождения. В последствии пришлось им поколесить по российским градам и весям, пока он не успокоился в столице.

В те незапамятные времена вся страна готовилась к Олимпиаде. На строительство спортивных объектов со всех краёв направлялись тысячи специалистов разнообразных профессий: строители, архитекторы, художники, механизаторы, офицеры КГБ и МВД. Там, на одном из объектов под названием «Международный олимпийский лагерь», и появились трое наших друзей. В 1979-м году выпускников ВУЗов направляли на строительство Олимпиады-80. По той же причине, на олимпийских объектах появились и Коля из Воронежа с Димой из Пензы. Там же на строительстве Олимпиады, они и подружились. В общежитии, куда их поселили на время командировки, двери комнат не закрывались — шумные люди переходили из одного помещения в другое, знакомились, выпивали-закусывали, обсуждали работу, планы на будущее, политическую ситуацию.

Олимпиада втянула в свои бурные недра море людей. В том «вавилонском столпотворении» замешивался новый человек, устремленный в счастливое будущее. Там не имело значения откуда ты и чему учился, а только — что умеешь и сколько в тебе энергии созидания. Приходили на ум слова из «Александрийского квартета» Лоренса Даррелла: «Александрия — это гигантский винный пресс человеческой плоти; те, кто прошел через него, — больные люди, одиночки, пророки, я говорю об искалеченных здесь душах, мужских и женских». То была наша «Александрия», наш «Вавилон», наша столица мира, того самого, который «О, спорт, ты — мир». События тех ядерных лет навсегда отпечатались в жизни всех и каждого, в судьбе страны. …То был последний всплеск всесоюзного оптимизма перед развалом великой державы.

Уже тогда закрадывалась мысль о назревающем разрушении колосса. Весьма показательным историческим моментом стало «великое стояние у американской стены». Американской потому, что выложена была из американского кирпича, непривычно правильной формы, сочного терракотового цвета. Великое, потому что перед ней стояли члены ЦК партии, строительное руководство и звено каменщиков. Стена ограждала циклопических размеров ресторан для тысяч спортсменов со всего света. Кладку производили зимой с использованием незамерзающих добавок в раствор. И вот с первым теплом на эталонной кирпичной стене стали появляться белые солевые разводы. Чем их только не выводили — мыли шампунем, керосином, закрашивали масляной краской — «незамерзайка» упрямо выступала, издеваясь над высоким начальством с их идеями по ликвидации политически безграмотного, провокационного инцидента.

И вот в который раз стоят руководители партии и правительства перед стеной, испещренной белыми разводами по идеальному кирпичу. Кричать на местное руководство сил и толку нет, в гнетущей тишине из-за спины самого большого начальника выступает старичок в мятенькой чистенькой рабочей спецовке со звездой Героя Соцтруда и орденом Ленина на впалой груди — и говорит: «Товарищи, так это же патина! За изделия, покрытые патиной, платят бешеные деньги! Пусть так и останется. У нас беда с рук долой, а нам потомки еще спасибо скажут!» Видимо, у больших руководителей дома имелись древние изделия из бронзы в благородной патине, и они знали им цену, к тому же другие идеи иссякли, поэтому решили прислушаться к мнению трудового народа, махнули рукой и пошли обедать в спецбуфет для высшего руководства.

Это я устроил образцово-показательное выступление ветерана, предварительно подготовив старика с помощью водки и заучивания слова «патина». Видимо, моё репетиторство не прошло незамеченным для всевидящего ока специальной организации. Отправив поднадзорного начальника лакомиться икрой с коньяком, человек в сером костюме с офицерской выправкой подошел ко мне, положил тяжелую руку на плечо и мягко приказал явиться «куда надо» в строго определенное время. Явился. После трехчасового допроса с задумчивым листанием папки с моим личным делом, товарищ Степанов довел до моего сведения, что «принято решение предоставить мне возможность послужить стране на более высоком уровне, скажем, начальника отдела Комитета» — и хлопнул крепкой ладонью по зеленому сукну стола. Так я, отработав законные три года, был вызван «куда надо» и «вошел в должность».

Ох, если бы знало высокое начальство, что о них думает тот самый «трудовой народ», обсуждавший пьяным вечером итог «великого стояния», — революционные лозунги анархистов и троцкистов показались бы им колыбельной. Тогда-то в недрах нашего последнего олимпийского вавилона и стали вызревать идеи, которые впоследствии оформились в слова: «Перемен, требуют наши сердца!»

А потом наша дружественная Триада вернулась на обычные рабочие места, где царствовали пьянство, воровство, всесоюзный бардак, грязь по колено и матерные вопли гегемонов. Тогда-то и решили мы дистанцироваться от хаоса и создать свою фирму, которая бы выдержала любые социальные шторма.

Правда после завершения трехлетней ссылки по распределению, их пути разошлись. Тому способствовала программа обучения, включавшая обязательное посещение будущими технарями занятий в Университете культуры и на кафедре архитектуры.

Дима на лекциях по журналистике приобрел необходимый минимум теории, зато в практической деятельности, на ниве написания статей, очерков и репортажей, он преуспел немало. Именно там, в редакции газеты он получил бесценный писательский опыт, который и определил его дальнейшую судьбу.

Николай преуспел в живописи и графике. Его переманивали на архитектурный факультет, но ему один мудрый старый товарищ сказал: «Любой строитель может успешно работать архитектором, но архитектор строителем — нет, элементарно знаний не хватит».

В настоящее время триада работала в строительстве, только все по-разному: Иван стал номенклатурным начальником с кабинетом, секретарем, телефоном и автомобилем; Коля подался в частную архитектурную фирму, а Диму пригласили на завод, где он занимался всем понемногу — евроремонтом, издавал газету, был штатным художником и внештатным кооператором. Их по-прежнему объединяла совместная работа на малых объектах, именуемая в народе халтурой. Так, они успели отремонтировать с десяток кровель, построить немало дач, пристроек, веранд, бань. Расписывали стены монументальной живописью в ресторанах, детских садах и домах отдыха. Словом, брались за всё, что приносило заработок — это во времена, когда рушились государственные предприятия, разорялись мощные заводы — а народ лишался работы, насиженных мест, впадал в депрессию и гремел касками на митингах. Вот когда они возблагодарили судьбу за полученную профессию, которая не позволит им сидеть без дела и денег. У них был секрет — чтобы выполнение профессиональных обязанностей не препятствовало дружественным сборам на объектах малого бизнеса, они делились с начальством канонической десятиной от полученного гонорара.

Но это всё было не главным. Во время совместной работы, «за столом за полной чашей» и на отдыхе они штурмовали вопросы интеллектуально-духовного направления. То один мыслитель, то другой, а то все втроем — приходили на духовные ристалища с идеями, книгами, фолиантами, ворохом цитат — и всё это «планов громадье» бурлило, наслаивалось, соперничало в умах вовсе не святой троицы.

Все эти сакральные процессы происходили в наших душах, наших сердцах плавно. Однако, стартовым выстрелом к началу забега на длинную дистанцию послужила смерть наших друзей. Их называли нашим отражением — тоже трое, знакомы с олимпиады, всегда вместе. Одно различие — нас охраняли офицеры милиции и спецслужб, а эти подались под криминальную крышу, что их и погубило. Одним солнечным весенним днем к ним в офис ворвались боевики конкурирующей группировки, методично и безжалостно положили всех до одного, спокойно вышли погрузились в две «бэхи», да и уехали восвояси. Похороны павшим антигероям устроили пышные, среди скорбящих ходили слухи, что устроены и проплачены они были руководством тех же стрелков, что их и угробили. Дима толкнул меня в бок и прошептал: «Видишь того длинного в кожаном плаще? Он у них бригадир, скорей всего он же их всех и замочил». «Длинный» преспокойно сидел за поминальным столом, не снимая плаща, под которым угадывался автомат Калашникова, и с аппетитом уплетал бифштекс с кровью. Как положено, тринадцать закрытых гробов внесли в церковь и пропели «со святыми упокой». Мы стояли в храме и впервые искренно молились — кто как умел.

Самое интересное, в церкви на нас снизошел дивный покой. У меня даже мелькнула мысль — если уж конец, то такой, с пулей в сердце и под молитву. Старенький священник после отпевания пригласил заходить, исповедоваться и причащаться. Совсем тихо добавив: «Каждому из вас есть, в чем каяться». …И мы стали заходить. И снова в храме получали желанный покой душам нашим и чувство, что вот именно сейчас мы всё делаем правильно.

Ну а потом, по мере вхождения в ковчег спасения, мы ощутили тот самый голод, о котором афонский старец сказал: «Удивительно — душа наша голодает и насыщается, стоя или сидя молимся и одновременно взлетаем в небеса». Так мы, как раньше в школе и в институте, погрузились в изучение богословских книг, только не было столь мучительного предчувствия, будто сдадим экзамен, забудем и никогда нам эти знания не пригодятся — наоборот, каждое слово святых отцов погружалось в самую горячую глубину сердца и оставалось там навечно.

В тот знаковый вечер, покинув злачное заведение, они «чисто случайно» оказались в гостях у Олега Олеговича. Просто жилье сего мудрого достойного мужа оказалось на генеральной траектории движения триады. Еще одно удобство заключалось в близости круглосуточного магазина в соседнем подъезде и в непрестанно распахнутых дверях гостеприимного дома. Старик после расставания с супругой и детьми радовался «заплутавшим странникам» и мог из-за хронической бессонницы общаться с ними сутки напролет. Да и заночевать у него можно было на случай увлеченности беседой, а уж интерес у гостей Вещий Олег умел возбудить такой, что оторваться от его «размышлизмов» было трудновато.

Иван надеялся именно у Олега развить свою свежую идею, которой заболел недавно и все только «угрожал» поговорить на сей счет с Николаем.

Как всегда, старик засадил гостей за стол и обязал отведать супа — сегодня гороховый на бульоне из парных говяжьих ребрышек, который он обычно варил не менее четырех часов. Заставлять попробовать стариковский суп не составляло труда — как только он разогревал кулинарный шедевр и поднимал крышку, чтобы зачерпнуть половником и разлить по тарелкам — как в ноздри едоков мягко влетал аромат такой головокружительный, такой духмяный, что отказаться от такого супа ни у кого не хватало сил. Наконец, ритуал соблюден, ложки облизаны, тарелки вымыты, комплименты высказаны — можно и приступить к главному, к «суръёзу». На этот раз зачинщиком беседы выступил Иван.

— Как известно, любовь к женщине способна как созидать, так и разрушать. Вот нас втроем угораздило полюбить одну весьма привлекательную особу по имени Марина. Мы из-за нее уже и дрались, и вызывали друг друга на дуэль, каждый по очереди пытался взять эту крепость на абордаж — всё напрасно. Самое печальное то, что она одинока, рядом с ней никто никогда не видел мужчины. Мы уж думали, может девушку привлекает модная сегодня страсть к однополым партнерам — опять мимо. Еще одна беда — девушка так воспитана, что не способна отказать соискателю руки и сердца, то есть сказать прямо и решительно «нет». Вот мы по очереди и бьемся как мухи о бронированное стекло, а Марина каждый раз молча уходит, оставляя нас ни с чем.

— Позвольте поинтересоваться, — сказал Олег Олегович, — кто у Марины родители?

— Нормальные люди, — сказали все трое хором. Иван, как более осведомленный добавил: — Мать гуляет налево, она светская дама из богемы. Часто выезжает то в Париж, то в Милан, на показы моды. Отец помешан на науке, он в семье как будто и не живет. Сестра старшая вышла замуж и выехала за границу. Она красавица, как и Марина, только без этих… завихрений, короче, нормальная девка с типовыми запросами.

— Поня-а-а-атно, — протянул Олег Олегович. — Получается, что Марина пошла вразрез своей семье. Видимо, насмотрелась на жизнь окружающих, да и решила для себя пойти другим путем. А вот каким? Это и нужно понять.

— Я ведь почему собственно начал этот разговор, — вставил свое слово Иван. — У меня есть один знакомый, который наладил челночные поездки в Оптину Пустынь. Очень ему там нравится. Так вот этот человек и сказал, что трижды видел Марину в Оптине.

— Может не в Оптиной Пустыне, все-таки это мужской монастырь, а в Шамордино, туда женщин принимают. Да вот вам и ответ! Ваша Марина собирается уйти в монастырь и стать невестой Христовой.

— Вот ненормальная! — возмутился Дима.

— Как думаете, Олег Олегович, а отговорить ее можно? — робко спросил Коля.

— Если она в самом деле такая девушка, как вы ее описали, то вряд ли, — печально улыбнулся старик. — Марина всё для себя уже решила, дело только в благословении. Как получит, так и улетит голубка в небеса. А вы ей не мешайте, наоборот, помогите как-нибудь по-дружески.

— Да чем тут можно помочь! — воскликнул Коля. — Если такая решит, то уж всё.

— Чем, говоришь, — задумался старик. — Пожалуй, просьбой помолиться о вас. Мол, одобряем и все такое, а ты, дева, как станешь монахиней, так и нас не забудь. Знаете, какая сила монашеской молитвы! Как уйдет в монастырь, как начнет молиться, так и узнаете сами. Сразу ваши жизни изменит.

Перенесение

Наконец, рано или поздно, фирма была построена, стала работать, приносить прибыль — и появилось время и желание вернуться к привычным поездкам на море.

Там-то и состоялся разговор друзей «о высоком» — ну а где еще!

— Наверняка и у вас, друзья мои, возникала мысль о Перенесении чуда встречи с морем в нашу обычную жизнь там, на северах, — приступил Иван к изложению идеи. — На море мы находимся в приподнятом состоянии реализации чуда, которого порой так не хватает в обыденности. Давайте попробуем Перенесение в чудо сделать нормой. Сейчас я в состоянии вдохновения, поэтому и решился на разговор об этой насущной идее. Попрошу вас меня поправлять, направлять и дополнять.

Поехали! Начнем с начала, то есть с поездки на море. Мы садимся в поезд, едем, пересекая климатические границы, осенью — границы времени года: из зимы, через осень — в лето. В поезде мы готовим себя к явлению чуда. Обнаруживаем в себе стремление, желание чуда — и вот, выходим из поезда на залитую солнечным жаром платформу, смотрим на сверкающее море, наблюдаем единение трех великих стихий — небо, море, земля. …Думаю, это единение можно назвать взаимодействием, ведь они вместе отрывают наше сознание от асфальта и поднимают в синие высоты. При этом наше сердце, приготовленное дорогой к встрече с чудом, переходит на иной, более высокий уровень. Пульс, давление, высота мыслей, внимание — всё меняется, приносит мистическую радость.

Что испытывает душа человека при этом? Правильно — благодарность малого сына к великому Отцу. За то, что Он позвал нас к Себе, разделить с ним радость бытия! Нам всем известна книга «Откровенные рассказы странника» — кажется, ее только неграмотный не читал — там главной идеей книги сияет животворная сила Иисусовой молитвы. А как живо и мощно эта короткая молитва движется сама собой в нашем сердце здесь, когда мы вместо вечернего детектива садимся спиной к теплому каменной стене набережной и, созерцая золото заката, в наступившей тишине, благодарим Бога за великолепные минуты единения с великой красотой.

— В таком случае, — ожил Николай, — напрашиваются два способа перенесения — переезд на море и… построение похожего пейзажа у нас, на северах.

— По-моему, это слишком накладно и неэффективно, — возразил Дима.

— В сей роковой миг, — сказал Иван, — у меня родилась следующая идея: не место или наши тела нужно перемещать — а то самое чудо единения сердца с Великой Красотой, то есть, с Богом. Именно в этом мне открылась истинная идея Перенесения. Отсюда, от теплого сверкающего под солнцем моря, мы в своих сердцах увозим домой чудо — и там, на суровых хладных северах активируем внутри себя этот дар и преобразуем нашу суетный образ жизни на высокий вдохновенный уровень!

— Здорово! — выдохнул Николай.

— Только сдается мне, — усомнился Дима, — это будет на так просто, как ты рассказал.

— Конечно, этому придется учиться, — согласился Иван. — Но оно того стоит! И слава Богу за то, что именно здесь, в созерцании триединства великих стихий, возникла эта прекрасная идея.

— И все-таки, господа-товарищи-братва, — проглатывая улыбку, сказал Николай. — Предлагаю усилить телесной подпоркой душевную составляющую. К примеру, я могу написать здесь, на море, пейзажи и привезти на севера. Раздам каждому, будете смотреть и мысленно переселяться к морю.

— Можно еще дома установить большие аквариумы, наполнить морской водой, запустить туда рыбок, посадить водоросли, раскидать донные камни — всё из настоящего моря. Если сделать аквариум побольше, — добавил Дима, — можно и рыбалку устроить. Если еще больше — то и подводную охоту с ружьем в гидрокостюмах.

— И все-таки, — остановил полет фантазии Иван, — физические приготовления могут затмить усилия духовные. В конце концов, всё получится, если будет благословение — и провалится, если мы пойдем за пустой мечтой, за самоволием. Наше Перенесение — это лишь приём усиления молитвы, укрепления веры. А по вере — будет всё! Абсолютно всё! — Оглядев понурых друзей, улыбнулся и добавил: — Но картины и аквариумы пусть все же будут!

Несколько слов о любви

После ухода Марины в монастырь, у Триады появилась проблема. Прекрасная девушка своим примером показала нам, что есть любовь истинная и «так называемая любовь», когда «давай сделаем это по-быстрому». Во времена нашей влюбленности в Марину эти два понятия разделялись, как земные полюса. Нет, мы вовсе не были аскетами, никогда не упускали случая «сделать это по-быстрому». Были у нас такие компании, такие вольные сообщества, откуда всегда можно было уйти «не одному», что считалось незазорным, а «необходимым для здоровья». Но никогда в таких ситуациях Марина не участвовала, а была как бы над этим. Да что там — девушка была идеалом чистоты, она установила высочайшую планку человеческого общения. Каждый из нас по-своему тянулся к ней, но она так и осталась для нас идеалом.

А что теперь? Мы-то надеялись на то, что она выберет одного из нас и «составит ему партию». Да, мы соперничали друг с другом, показывая себя перед девушкой с лучшей стороны. Да, ревновали… А теперь-то что? Наш ангел во плоти вырвался из нашего круга, воспарил, улетел в пределы недосягаемые, оставив нас с пустотой в том месте души, где она жила и властвовала.

То, что с нами произошло в последствии, мы на симпозиуме Триады в баре казино определили как «великой падение». Мы, что называется «сорвались в штопор», пили-гуляли, играли-проигрывали и, конечно же, предались безудержному непотребству с доступными дамами полусвета.

Первым остановился Николай. Этому поспособствовала одна чудесная модель, с которой у него сложились вполне деловые отношения. Мы с Димой встречались с моделью в его мастерской и, если честно, ничего особенно чудесного, кроме телесного буйства, там не увидели. А Коля рассмотрел и сошелся с дамой в интерполовом поединке не на шутку. Теперь она не только позировала нашему художнику, но и бегала за вином, жарила картошку и варила борщ. Вполне логичным завершением поединка стал брак, который соединил молодых семейными узами. Получив обручальное кольцо на пухлый пальчик, прописку и отдельную комнату в квартире-мастерской, доставшейся Николаю от почившей мамы, новобрачная перестала позировать, готовить, убирать квартиру. Потолкавшись в светском обществе, нашла себе миллионера из богемной среды, да и уехала Испанию. Но у нашего художественного гения осталась профессия, мастерская, ее величество живопись и наша дружба — и это его удержало на краю отчаяния. Освобождение от неверной жены воспламенило в нем мощный позыв к творчеству, чем он и занимался круглые сутки без сна и отдыха. Разумеется, у него появились новые модели, из которых он выбрал лучшую, предложив «попробовать жить вместе», но без официоза и взаимных претензий.

Нам с Димой семейное несчастье друга стало примером того, как «не надо делать». Следующей жертвой дамского очарования стал Дмитрий. Под томную песню «Ах, какая женщина, мне б такую» в ресторане «Уголок» он влюбился в дочку генерала. Мы с Николаем одобрили претендентку — она напоминала Марину юной свежестью, кротостью, несомненным стремлением угодить мужчине, чтобы вырваться из казарменной дисциплины в семье. К тому же, генерал обещал квартирку с дачкой, машину и содействие карьере жениха. Только вот незадача — выполнить обещания, кроме скромной квартиры на окраине, генерал не успел. Наступила реформа армии, и генерала отправили в отставку. Дима полюбил тестя, пребывавшего в удрученном состоянии, они вместе заливали горькой язвы души, а дочка жалела их обоих и заодно себя. Однажды генерал в отставке, оставшись без надзора, разыскал заначку в виде двух бутылок водки, выпил их в одиночестве, да и скончался.

Пока генерал был жив, он познакомил зятя с двумя шустрыми подчиненными. То ли в отместку за отставку, то ли так было задумано, Дима с господами офицерами взялись распродавать имущество военной базы. Крышевали это прибыльное мероприятие не какие-то пошлые бандиты, а отставные военные при автоматах и даже в бронетранспортере. Попробуй таких отчаянных парней остановить…

Николай, что называется, «попал в струю» — он вовсю разрабатывал золотую жилу под названием «Perestroika & Glasnost». С помощью связей в министерстве культуры доставал разрешения на легальный вывоз «перестроечных» шедевров, которые заграницей распродавались как горячие пирожки, особенно неплохо шли на продажу обнаженные дамы циклопических габаритов почему-то именно в бане и пейзажи с березками и церквами.

Так что Коля с Димой были «пристроены», оставалось пристроить и себя, любимого. Пока Николай с Димой решали свои семейные дела, я остался в нашей фирме почти один, не считая студентов, которых мы с заместителем нанимали в случае аврала.

Да еще случился финансовый кризис с разорением 80% предприятий, привязались бандиты с налоговой инспекцией. Трижды наши военные ветераны отбивали наезды вымогателей, но потом «устали», пригласили меня домой и, сидя в семейных трусах за столом, заставленным батареей бутылок, сказали, что бороться с системой невозможно, запросились в отпуск и вежливо выпроводили меня вон. Мне пришлось на время закрыть фирму и предаться любимому в 90-е годы занятию для бизнесменов — удариться в бега.

По совету Иосифа Бродского: «Когда так много позади Всего, в особенности — горя, Поддержки чьей-нибудь не жди, Сядь в поезд, высадись у моря» — подался на море и я. Как всегда, соцветие трех великий стихий примирило мятущуюся душу. Как всегда, купался, загорал, бегал по утрам по обрезу волн, а в храме стоял в молитве, ну такой горячей, что остерегался кого-нибудь обжечь. Таких как я, беглецов из числа бизнесменов, там было немало. На диком пляже у нас организовался что-то вроде клуба неудачников. Двое из нас даже сколотили бизнес на скорую руку. Мы скинулись «по сотке», скупали в Абхазии мандарины, хурму, инжир и под криминальной крышей возили на север. Конечно, нам самим оставалось от прибыли в лучшем случае третья часть, но и это позволило пережить кризисные времена, да еще и завязать связи на будущее. Там, на пляже, каждый деловой человек открывал свои активы, связи и потайные планы. Лично я нашел с десяток объектов для строительства и даже заключил договора намерения, нашел практически нетронутые источники материалов, пустующие склады хранения и нераспроданные военные базы. Так что вернулся я с внепланового отпуска с неплохими заделами и проверенными в боях за выживание связями.

Но, если честно, самое главное, что случилось там, на море, это укрепление веры. Этому великому делу способствовали беседы с живым святым — старцем Сергием и мои уединения в тихие дикие места побережья, где не оставалось ничего, как молиться — там не мешали ни люди, ни шум, ни заботы о пропитании. В своих путешествиях по берегу моря, я забредал в поселки, за сущие копейки закупал сыр, виноград, персики, хлеб, молоко — и с этим провиантом удалялся на «дикий брег». Иногда позволял себе апостольское занятие — ловил рыбу, непуганую, расплодившуюся в безлюдии, запекал ставридку с пиленгасом в фольге на углях из плавника и, глядя не сверкающее море, поедал с удовольствием.

Но главное — молитва. Вот уж не думал, что мой побег, мое нежданное одиночество, соделает такую пользу. У меня с собой был молитвослов, но иногда молитва сама рождалась в душе и потоком славословия изливалась наружу, взлетая в Небеса. Старец Сергий вооружил меня книгами из своей библиотеки, и я ненасытно вчитывался в огненные строки святых отцов. Впоследствии каждое слово в нужный момент будет всплывать из глубин памяти, помогая принять нужное решение. На прощанье старец взял меня за плечи, всмотрелся в глаза и благословил вернуться домой. За эту минуту прощания ему удалось сообщить мне столько всего, что потом долго еще буду вспоминать и «расшифровывать» в обыденной жизни.

Когда в купе моего поезда вошла тихая девушка, скромно потупив глазки, тихо поздоровалась и села, натянув юбку ниже колен — я сразу понял «от кого это было». Мой незабвенный отец Сергий будто присутствовал здесь же и благословлял нас. Словом, вернулся домой с моей тихой светлой Аней, так промыслительно похожей на Марину.

Лекарство от страха

Сдав утренние нормы гэтэо — километровая пробежка по берегу моря с купанием в прохладной морской воде — мы прогуливались по набережной. У рекламного стенда остановились, зацепившись глазом за красные буквы «Восставший из ада». Нас приглашали в кино.

— Как вы думаете, когда это началось? С каких пор нас принялись стращать?

— Ну, это не вчера и не позавчера. Вспомните французский «Фантомас» — эту зеленую образину во весь экран и очереди в три ряда вокруг кинотеатра. Испуганного любимца женщин Ален Делона в фильме «Двое в городе», которому на гильотине отрезают голову.

— А наш «Комитет 19-ти», где советские люди наблюдают обезглавливание негра и футбол с окровавленной головой. Чуть позже появились «Голод» с Девидом Боуи, где он сжигает в домашнем крематории юную скрипачку, а потом проходит мимо целого кладбища таких же девушек в гробах. Там еще была ужасная «Пила», «Пятница 13-е», «Кошмар на улице Вязов», «Молчание ягнят»...

— И все же «Пираты 20-го века» первыми заставили меня пустить по спине волну дрожи. Мы тогда привыкли, что наше государство всегда защитит, что это у них, на презренном западе, есть пираты, они захватывают суда, насилуют и расстреливают пассажиров. И вдруг нам показали, что всемирное зло может коснуться любого из нас, честных трудящихся, и при этом безнаказанно.

— Но ведь сейчас мы стали другими. Вышли из зоны беспощадного зла и вошли под покров Божий. Разве нам не показывал Господь, что мы у Него под защитой?

— Так-то оно так, только и с православными порой случаются беды и напасти.

— А знаете, друзья, я еще там, в церкви, где мы отпевали наших троих друзей, подумал, что если вот так, с пулей в сердце и в лоне Церкви — то и для меня это было бы неплохо. Особенно сейчас, когда мы прошли через очистительный огонь исповеди-причастия — для меня, как для апостола Павла смерть была бы предпочтительней жизни на земле… Разве только для вас и ради вас живу, а так — встреча с Христом Спасителем это же какое счастье!

— А кто это? Кто знает?

— Кажется, мой школьный товарищ Женька, — сказал я. — Эк его разнесло!

— Тогда мы, Вань, пожалуй, пойдем. У вас свои разговоры, школьные.

Заметив на моем запястье водонепроницаемые часы, Женя повернул к себе циферблат и только после этого поднял на меня глаза. С минуту рассматривал, хлопнул по плечу и сел на освободившееся пластмассовое кресло.

— Иван, а можно и мне с тобой позавтракать? Закажи пиццу и пива.

У нашего стола крутилась собачка. То ли хозяин забыл, то ли сама сбежала, только голодная собачка выпрашивала еду, виляя хвостом. Я протянул ей кусочек пирожка, она мигом проглотила. Официант принес пиццу с пивом. Женя отломил кусок пиццы и свистом подозвал собачку, но та внезапно ощерилась и зарычала, прижимаясь к моей ноге. Женя выругался и, вытаращив карие глаза, спросил:

— Чего это псина меня боится, а к тебе жмётся?

— Животные чувствуют запах страха, — пояснил я, вздыхая, — вот и реагируют таким образом. Так кто тебя напугал, Женя?

— Что, так заметно?

— Увы, не только на глаз, но и на запах.

Школьный товарищ набросился на еду. Пока он ел, я рассматривал окружающих курортников. Почти все выглядели одинаково — футболки, брючки, шорты, но вот рядом с нами появился субъект, явно не нашей породы: солдатские берцы, черные брюки, кожаная безразмерная куртка, толстая золотая цепь на груди, стрижка «под ноль» — и пронзительный взгляд из-под бровей.

— Не тот ли господин тебя напугал? — спросил я, указав подбородком на бандита.

— Он меня и здесь достал! — прошипел Женя. — Можешь меня прикрыть? Кажется, пора бежать.

— Погоди. Смотри, что сейчас будет, — сказал я, кивнув «на поле боя».

Бандит в черном сел за стол и что-то рявкнул другому, такому же тревожному товарищу, помоложе. Не успел молодой шагнуть в нашу сторону, как от соседнего стола отделился крепыш в свободной белой рубашке навыпуск, встал на пути агрессора, шепнул что-то ему на ухо — тот мгновенно скрылся. Не зря полковник остался, чутье его не подвело. Следующим актом трагедии стала нейтрализация Жениного преследователя. Служивый подсел к нему за стол, придвинулся вплотную и, запустив руку под рубашку, прижал к жирному боку бандита какой-то жесткий предмет и тихо, но сурово, скомандовал: «На выход! И без разговоров. Это наша земля!» В сопровождении полковника гастролёр уныло поплелся в сторону отделения милиции. Проходя мимо, бандит обдал нас ну такой отвратительной вонью, по сравнению с которой запах страха моего школьного товарища казался утренним бризом.

— Как понимаешь, твой преследователь боялся даже больше тебя самого. Как думаешь, почему? — спросил я.

— Потому что у тебя такая крутая охрана? — предположил он.

— Потому что он на метафизическом уровне почувствовал угрозу посильней моего охранника. Помнишь, ледовое побоище, в котором Александр Невский одержал победу? Помнишь, как наш историк Пал Петрович завершил тот рассказ?

— Не-а. я в это время, наверное, на Иринку во все глаза глядел. Она сейчас в Голливуде, официанток и проституток играет.

— Напоминаю. Когда князь объезжал озеро после битвы, он увидел сотни убитых псов-рыцарей. А ведь он туда никого из своих воинов не посылал. Кто их положил? Правильно, Жень, — ангелы Божии. Видел икону Ангела? В одной руке у него крест, в другой — меч. Вот им-то Ангел и разит наших врагов. Так что, если не хочешь и дальше бегать от должников, как заяц от волка, встань под защиту Божию и живи себе спокойно.

— И как это сделать?

— Ты ведь крещеный?

— А то не видел у меня на груди крестик! Мы же купались с тобой вместе. А бабушки наши строго следили, чтобы мы крестик не снимали. — Женя расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, показал мне простенький алюминиевый крестик, наверное, тот же, детский.

— Тогда всё упрощается. Вставай, пойдем в церковь, здесь рядом. Исповедуй свои грехи, ничего не тая, и начинай новую жизнь.

— А как же мои кредиторы? Думаешь, они меня отпустят?

— Скорей всего, ты из памяти их сотрешься, будто тебя там и не было. Ну а для стопроцентной гарантии, приезжай ко мне, найдем тебе работу и жилье. Ты ведь кажется неженат? — спросил я, указав на руку без обручального кольца.

— Был… Только она от меня сбежала. Ну, как только трудности начались. А знаешь, к кому? Криминальному авторитету, который сюда тех двух бандитов пригнал.

— Так ты, Женя, оказывается в криминальной группировке работал?

— Ну да, а где еще? У нас больше негде. Или ты с ними — или на кладбище.

— Тогда тем более, делать там тебе нечего. Перебирайся ко мне. Ты со своим опытом работы в группе риска, да еще и после воцерковления — находка для такой малой фирмы с большими амбициями, как наша.

— У меня последний вопрос — на тебе крови нет?

— В том и дело, что от такого вида «деятельности» я отказался. Поэтому меня подставили, на счетчик поставили — остальное сам понимаешь… Ты бы видел нашего пахана! У него взгляд как у крокодила, одним взглядом в гроб загонит. От него адом смердит! Сколько жертв на нем и сколько на его шестерках — страшно сказать. По уши в крови. И сейчас там все такие. И меня, видишь ли, хотели кровью крестить, чтобы от них никуда не делся, чтобы повязать на всю оставшуюся.

— Видишь, как правы были наши бабушки! Наши с тобой нательные кресты вывели нас из-под смертельной опасности. Меня в семидесятых, тебя сейчас. Так что держись креста, Евгений, и он тебя еще не раз спасет. А сейчас вставай и — в церковь.

— Да я уж обеими руками только за! Жить-то хочется…

Молодой священник, иеромонах Алексий, отнесся к исповеди моего школьного товарища с академическим старанием. Часа полтора держал повинную голову под епитрахилью, шепотом объясняя суть грехов. Вышел из храма Евгений, как мы писали в школьных сочинениях — «усталым, но довольным». Я ринулся его поздравлять с первой исповедью.

— Ну и как теперь? — спросил, улыбаясь, Женя. — Запах страха прошел?

— Только аромат лимонного ладана!

— Может и собачка меня теперь бояться не станет? Пойдем, проверим, заодно поедим.

Не доев мороженого, Евгений запросился срочно приступить к работе. Я позвонил в офис, предупредил о появлении нового работника. Дал команду обеспечить жильем. Он остановил первую же машину такси, порывисто сел, гаркнул шоферу «в аэропорт!» — да и отбыл домой, в новый дом, в новую жизнь. Рано утром позвонил секретарь из офиса.

— Слушай, что за стахановца ты нам подогнал! Не дал мне кофе выпить, потребовал загрузить его работой по самое нехочу. Как думаешь, Иван, можно ему доверить сделку с военными по оцинковке для гаражей?

— Конечно, — прохрипел я спросонья. — Этому теперь можно все что угодно доверить. Он горы свернёт! Соскучился мужик по работе.

Положив трубку, вспомнил, с каким трудом Жене дались последние сто метров до ворот храма. Я его понимал. Ох, как понимал!..

Сам стоял перед церковным порталом много лет, много раз, в жару и под дождем. Стоял, обуреваемый тысячей мыслей, черных и мрачных, светлых и обнадеживающих — и не решался войти. Мне, воспитанному родителями-коммунистами, старухами на скамейках во дворе, пацанами и девочками в школе и дворце пионеров, купальщиками на пляже, книгами про пионеров и — увы — давно почившей бабушкой — такому вот мне, очень не просто было сломать внутреннее сопротивление и войти под священные своды храма. Кто знает, может быть, если бы не смерть наших друзей из «зеркальной триады» если бы не первая сознательная молитва об их упокоении — так бы и стоял до сих пор, почесывая репу в сомнении, стоял бы на паперти среди нищих и хромых, являя собой идола, который в последствии появлялся на картинах Николая, видимо, в память обо мне, о всех нас, детей строителей коммунизма, так и не достроенного отцами.

Оно конечно, как говаривал мой старинный друг, пугает людей не «всё хорошее против всего плохого», а зло, всепроникающее, вездесущее, устрашающее — и чаще всего невидимое, но так мрачно ощутимое. Ведь даже дети малые знают, что кроме ангелов Божиих имеются еще и падшие ангелы. Знают они о страшной разрушительной силе, которой эти черные существа обладают. Откуда? Да хотя бы из истории, полной войн, голода, эпидемий. Ведь даже сильным мира сего не удается обуздать эту мрачную силу, а уж что говорить о нас, детях большевиков с тоннами мусора в головах.

Не каждый смог доползти до чтения из преподобного Серафима Саровского: «Пылкий Мотовилов так вдохновился повестью старца, что от души воскликнул:

— Батюшка, как бы я хотел побороться с бесами! — Батюшка Серафим испуганно перебил его:

— Что вы, что вы, ваше Боголюбие! Вы не знаете, что вы говорите. Знали бы вы, что малейший из них своим когтем может перевернуть всю землю, так не вызвались бы на борьбу с ними.

— А разве, батюшка, у бесов есть когти?

— Эх, ваше Боголюбие, ваше Боголюбие, и чему только вас в университете учат! Не знаете, что у бесов когтей нет?! Изображают их с копытами, рогами, хвостами потому, что для человеческого воображения невозможно гнуснее этого вида и придумать.

Одна Божественная благодать Всесвятого Духа, туне даруемая нам, православным христианам за божественные заслуги Богочеловека Господа нашего Иисуса Христа, одна она делает ничтожными все козни и злоухищрения вражьи... Жутко стало тогда Мотовилову».

Даже другу и сподвижнику великого святого стало страшно! Отсюда и нерешительность перед входом в храм, отсюда метафизический страх и малодушное «приду в храм, но только не сейчас, а как-нибудь потом».

Позже, по мере восхождения по «Лествице» в Небеса, по мере накопления собственного духовного опыта, к нам придут спокойное принятие мысли о том, что никуда нам не деться от мести врага человеческого за отрыв от него в сторону Света. Это персонифицированное зло, этот мрачный гений обязательно начнет пакостить и делать своё черное дело. И хорошо, если при земной жизни, а то ведь гораздо хуже тем, кто уверен в том, что он добрый и честный, потому обязательно попадет в рай, а ему после смерти тот самый, падший дух за левым плечом, выкатит хартию грехов того добряка длиной с километр числом под миллион, а справа ангел Божий будет тихо плакать, держа в руках хартию добрых дел числом менее десяти. И всё — время покаяния прошло, там, на посмертном суде, выносится приговор, черное существо хватает несчастного и уволакивает в бездну, где «тьма кромешная, огонь неугасимый, плач и скрежет зубовный». И как сказал Лермонтов над гробом коллеги по цеху: «К чему теперь рыданья, Пустых похвал ненужный хор И жалкий лепет оправданья? Судьбы свершился приговор!» Занавес, гости расходятся, кто на поминки, кто домой с пивом к телевизору. Чтобы побыстрей забыть про смерть, учитывая тот факт, что рано или поздно придет эта нежеланная дама с косой и к тебе лично.

А зря! Ведь именно мысли о смерти поднимают нас на более высокий уровень, от животных — в человеки, где веки — это вечность. И эта вечность может наступить внезапно, неожиданно — кто знает, может именно сейчас кто-то не дочитает эти слова до конца, а уж предстанет на суд Божий, не готовый, как говорили старики, не подкованный. Чтобы потом звонили нам родственники и умоляли о молитве «за упокой», или о записках в церковь, потому что замучили верующих ближних явлениями несчастных в огне, в червях размером с питона, да еще с летающими черными ящерами, тычущими в них пиками и ржущих: «В рай захотели? Вот вам «рай» для таких уродов!»

Примерно такие мысли вращались в наших головах, когда стояли мы в церкви у деревянных ящиков с телами наших расстрелянных друзей. Как тяжелые жернова, медленно с натугой и скрипом, крутились мысли о смерти, выжигая из души многие вещи, которые делали нашу жизнь такой приятной:

— гремящая рок-музыка, танцы до седьмого пота, блатные песни под гитару у костра, шашлык с вином по средам и пятницам, пьяный телесный пароксизм с девчонками, лихие бесстрашные призывы нечистой силы словами на букву «ч» или «д», презрительные насмешки над тёмными постящимися молящими бабками и теми друзьями, кто успел войти в церковный ковчег. По мере чтения жития святых понимали мы еще кое-что: сколько миллионов душ загубили сатанисты-коммунисты, как по-звериному мучали, пытали кротких беззлобных христиан — за что? За веру в Бога, которую сами растоптали в себе и в сердцах миллионов честных людей. И это «Распни, распни Его!», что орали безумные людишки в Претории Иерусалима, да еще с довеском «Кровь Его на нас и на наших детях!», отправляя стрелу проклятия в будущее — до сих пор звучит по всей земле, включая, увы, и нашу Богом хранимую страну, Святую Русь.

Нас будут затаскивать в рамки теорий по вопросу заработка денег, раздувания славы — короче в политику. Нас будут пугать и нагонять страх (особенно любят они мистический, неподконтрольный даже сильным мира сего).

Да что там! У них — оппонентов — немало возможностей (кроме одной – спасение души) А что у нас? У детей Божиих? Только одно – вера в Бога. Доверие Богу, каждому слову Его. Абсолютная уверенность в Его всемогуществе. И в том, что Он каждого из детей Божиих защитит. А если нет – значит это для нас неполезно.

А как вам этот принцип апостола «Если со мною Бог, то кто против меня?»

Нам повезло — мы созидатели, если хочешь — демиурги. Без нас никуда. И не зря нас соединила и сдружила олимпиада-80 — последний великий проект страны перед развалом.

Эти слова, скороговоркой, пулеметной очередью выпущенной из горячих недр души в сердце моего школьного товарища, разогнали его сомнения, навеянные тем самым противником спасения, их черных лап которого ускользала еще одна потенциальная жертва.

Евгений сделал последний волевой рывок — и вошел в храм. Вошел! Сам.

Беспокойная молодость

Пережив «святые 90-е годы» живыми, вступили мы в полосу более-менее спокойных времен свежего века. Фирма вернула себе прежние прибыли, недвижимость и оборотные средства. Интерполовая жизнь друзей также наладилась…

Но пришла беда, откуда не ждали — потеряли форму, отрастили животы, обленились в молитве и стояниях в храме, охладели, опустились, расслабились. Нет, иногда, встречаясь всё реже и реже, пытались «взбутетениться», разъяриться, стимулировать самих себя, но всё это было как-то неубедительно. Расплющив носы о стекло огромного аквариума с морской водой и живностью, перебирая морские фотографии, захлебываясь слезами вперемежку с вином, дергали гитарные струны и ревели, подражая Высоцкому:

«Жил я славно в первой трети Двадцать лет на белом свете — по учению, Жил безбедно и при деле, Плыл, куда глаза глядели, — по течению.»

…Поэтому когда закончились славные безбедные годы, когда вернулись трудности, мы не удивились, а даже с тревогой в душе воспрянули и осторожно обрадовались. По-новому засияла Битловская «Естудэй»:

Yesterday

Я вчера

All my troubles seemed so far away,

Огорчений и тревог не знал,

Now it looks as though they're here to stay.

Вдруг все беды сразу повстречал.

Oh, I believe in yesterday.

Вот бы вчерашний день настал.

Начались наши «troubles», пожалуй, с Димы. Генеральскую дочку перестали удовлетворять заработки мужа, её потянуло в Парижи-Миланы-Лондона. Дмитрия школьный друг, «откинувшийся» из мест заключения, пригласил в фирму подельников. Они скупали бросовые земли за кольцевой, строили коттеджные поселки и распродавали по цене, в 10-15 раз превышающую вложения. Дима наш, как сказал Николай «забурел». Купил себе коттедж о семи комнат с бассейном, лимузин Мерс-600, обвесил жену и себя золотом, запустил модницу в европейские бутики. Его-то самого «братва» ни на шаг от себя не отпускала, заставляла работать по системе «7/24». Так что, когда супруга приехала домой с ворохом шмоток, там жили другие люди, а тело супруга ожидало в морге, где мы с Николаем отмаливали, отпевали, оплакивали покойного друга, сбитого насмерть сумасшедшим стритрейсером, гнавшим свой болид на скорости более 300 км/час. Вдова, фыркнув на всё это печальное торжество, бросилась на шею телохранителя из отцовских офицеров в отставке и отбыла с ним по его местожительству.

У Коли дела тоже пошли не очень ладно — «перестроечные» картины покупать перестали, мастерская разорилась, заказы стали редкостью, да и платили ему сущие гроши. Попробовал он поработать в нашей фирме, но во время его отлучки, технология ушла вперед, техника обновилась, рабочие стали требовательными, капризными, командировки на юг ему не нравились, он боялся потерять свою клиентуру. От переживаний и сопутствующего пития «хлебного вина с селедочкой» у Николая случился инсульт — половина тела потеряла подвижность. Оставшаяся верной гениальному метру постаревшая модель от нечего делать сидела у поверженного тела и только, по словам Николая, наводила на больного тоску. От моих посещений Николая капризно отказался, я ведь приходил к нему без спиртного, запрещенного врачом, но с диетическими продуктами. От исповеди, причастия и соборования его тошнило, при упоминании о таинствах он нервничал, от поездки в Дивеево на святые источники — то же… В общем затух наш друг, зачах, да и помер. На поминках модель объявила о тайном браке с покойным, потрясая свидетельством о заключении брака, о завещании с передачей ей владения квартиры-мастерской со складом картин. Но мне всё это было уже не интересно.

Моя Аня тоже загрустила. Оказывается, в школе с ней случилась первая любовь, она забеременела в шестнадцать лет, под давлением мамы сделала аборт — и теперь не могла иметь детей. Я обещал не оставить её, вылечить церковными средствами… Но с момента признания в нашем доме повисла тишина. Аня смотрела на меня как побитая собачонка. Я обнимал ее, утешал как мог, но моя тихая скромная подруга таяла, часто плакала и, наконец, в один печальный день я вошел в опустевший дом с пустыми шкафами, вешалками, с запиской на столе: «Прости». Спасали меня только упрямая молитва о упокоении друзей, о здравии пока еще живых близких — и работа, работа по системе «7/24».

Правда, от поездок на море отказаться не мог — ведь там служил сын того самого старца Сергия — иеромонах Алексий, который после окончания духовной академии заступил на место славного духоносного отца. Мы с ним продолжили затеянные отцом ежедневные беседы. А однажды в купе моего поезда вошла тихая скромная молодая женщина по имени Аня, сходу ринулась на колени и, обливаясь слезами вперемежку со смехом, объявила о своем возвращении и желании жить со мной и «делать всё, как я скажу». Аня сказала, что мы с ней вымолили ребеночка, ей об этом сказал старец-отшельник из Михайловского монастыря, который видел в тонком сне нас обоих с малыми детками на руках. И стало нас опять двое, потом трое, потом четверо… Как говорится, жизнь обрела очертания.

Мы будем счастливы теперь и навсегда.

Смотрел фильм, в котором прямо на сцене умирает танцор балета. Ради чего? Прыжков и полёта над сценой? Видели ноги танцоров? Это одна сплошная рана, шрамы, уродство, мозоли, а порой и кровь — ради чего? На потеху публике, собственному тщеславию, а в конце, как стихнут аплодисменты, — обрушение в ад… Допрыгался… Занавес. Мутило от фильма, от оскорбительных насмешек главного героя над дочкой и остальными окружающими — признак убийственного тщеславия, гордыни сатанинской.

И вдруг в конце, во время течения титров — мягко, задумчиво потекла песня. Только она меня примирила с трагическим бессмысленным фильмом. В титрах разыскал название — «Романс» группы Сплин. Скачал песню, погасив телевизор, прослушал, потом еще и еще. Выключил свет, зажег свечу, включил песню — но так и не понял, чем же она меня так зацепила. Особенно вот это — «темно в конце строки», и если бы не завершающие «будем счастливы» — не знаю, ох, не знаю…

И лампа не горит, И врут календари, И если ты давно хотела что-то мне сказать, То говори.

Любой обманчив звук, Страшнее тишина, Когда в самый разгар веселья падает из рук, Бокал вина.

И черный кабинет, И ждет в стволе патрон, Так тихо, что я слышу, как идет на глубине Вагон метро.

На площади полки, Темно в конце строки, И в телефонной трубке эти много лет спустя Одни гудки.

И где-то хлопнет дверь, И дрогнут провода Привет! Мы будем счастливы теперь И навсегда. Привет! Мы будем счастливы теперь И навсегда.

Меня будто подхватил поток тёплой воды и уносил вниз по течению к морю, вверх по восходящим струям в небо, еще выше… Оттуда — то ли снизу от моря, то ли сверху с небес — блеснул прозрачным золотом проникающий луч света. Луч разрастался, улетал вдаль, пронзая огромную крепость, прожигая до черных дымящихся руин, взлетал выше — а там огромное поле, залитое солнцем, убранное цветами, засаженное деревьями цветущих садов, девственных лесов, окружающих дворцы, замки и храмы, деревянные избы и стеклянные небоскребы; поле окаймлено реками, вливающими прозрачные воды в безбрежное сверкающее море — и среди того великолепия множество людей — веселых и печальных, юных и старых, здоровых и больных, светлоликих и темнокожих.

— Что это? — спросил невидимого собеседника, сопровождающего меня.

— Жизнь наша, история, будущее, итог, — последовал ответ, как показалось из глубины моего сердца, из лабиринта мозга.

Услышав таинственные слова, получил нечто вроде ключа, способного открыть любую дверь пространства, строения, книги — всего, что там было.

Что за крепость? Огромная, сверкающая изнутри вспышками выстрелов, лазерами прожекторов, салютом, взрывом. Внутри миллионы людей, наверное, среди них и я, и мои друзья, и мои покойники, вечно живые и навечно погибшие.

Мы на параде, взявшись за руки с транспарантами, мы на собраниях и митингах.

Прыгаем на танцах, вздрагиваем на концертах рок-музыки, обнимаем девочек на скамейках аллеи парка летней ночью.

Стоим в очередях за едой и вином, купаемся в море и в бассейне, грызем жесткий шашлык, едим мамин салат оливье и хрустим тортом наполеон.

Вертим головами на экскурсиях по Парижу и Сочи, печём картошку в остывающих углях костра, ловим карасей, стреляем рыбу и глухарей.

Расстреливаем мишени и врагов, сбиваем истребители, сжигаем танки, суём червонцы залетевшей подруге на убийство ребенка, разбиваем кулаком лицо в кровь другу, заискиваем перед всемогущим подонком-начальником.

Воруем у соседей яблоки, выносим с завода продукцию, а со склада мешки с цементом, выгораживаем себя на допросе, кивая на соседа по камере.

Выпрыгиваем из окна двадцатого этажа на вынесенный соседом диван, затягиваем петлю на шее в надежде нежданного вмешательства, калечимся в аварии.

Зачитываемся хорошими и ужасными книгами, смотрим триллеры и мелодрамы, трясущимися руками заливаем кислое пиво в горящую глотку, пишем стихи и доклады.

Плачем над гробом друга, смеемся на свадьбе врага, рассматриваем личико сына, вынесенного в конверте из роддома, входим под покров храма, вопим «Христос воскресе!», — и засыпаем в стогу сена и в кровати, дергая ногами.

Но эта великая крепость ветшает, падает, разрушается, а на ее месте рождается в муках новое сооружение. Что уцелело, переносим в новостройку, учимся жить по-новому. Мечтаем, выдумываем, лепим новых идолов, узнаем об их лживой сущности, разбиваем вдрызг.

Возвращаемся к старым ценностям, оцениваем на основании опыта бед и приобретений, вторгаемся в область, где чудо есть норма, выслушиваем упреки, уворачиваемся от плевков и ударов бича — и, обдирая руки и плечи, покрываясь шрамами, седея и теряя друзей, прорываемся к свету Истины.

Сейчас кажется, что это случилось давным-давно, но вспоминается так кристально, будто я прямо сейчас сижу за тем столом, похлебывая культовый суп Олега Олеговича. В тот вечер мы втроем с друзьями были необычно печальны и сосредоточенны. Вещий Олег, напротив, блаженно улыбался, повторяя безумно, в растяжку, напевно, каких прекрасных друзей Бог послал ему, в качестве утешения одинокой старости — и вроде припева шептал под нос: «как же я вас люблю». Вдруг Дима, облизав ложку, промокнув губы салфеткой, сказал, потупив очи:

— Вань, сейчас серьезно. Ладно? В случае чего, ты должен продолжить книгу. У меня все не было времени заняться ею серьезно. Сам понимаешь — бизнес, жена, короче, суета-сует, а тут нужно полное сосредоточение на главном. Я тебе передам свои записи, блокноты, диски — как говорится, пусть будет.

— Вот уж одарил меня Господь такими чудесными друзьями, — рефреном вторил Олег Олегович. — Как же я вас люблю…

— Прости, Ванюш, — сказал Николай, — у меня тоже к тебе будет просьба. Я тоже ко-что писал в нашу книгу, да еще нарисовал целый альбом иллюстраций — туда же. Так и от меня прими, на всякий случай. Пусть будут.

— Как я вас люблю, — шмыгал носом старик, убирая со стола.

— Ну, ладно, хорошо, — проворчал я, кивая тяжелой головой. — Приносите, пусть будет. Уж не знаю, понадобится ли, не знаю, что смогу сделать, но ладно.

— Какие хорошие друзья у меня в гостях, — бубнил старик, вытирая тряпкой клеенку. — Как же я вас люблю…

Так уж получилось, что остался в живых из Триады лишь я один. Как ни откладывал работу над «нашей книгой», как малодушно ни заваливал себя работой и семейными делами, а картонная коробка с бумагами от покойных друзей каждый день попадалась на глаза — и словно звала к себе тихими словами: «пусть будет».

Наконец, случился тот знаковый день с прозрачной ночью, когда жена с детьми уехала навестить маму. На меня снизошли мистические ощущения. При этом я не спал, не впал в ступор, а чувствовал бодрость в теле, душе, уме — и понял, что пришло время!

Прежде чем запустить руки в коробку с рукописями, альбомами, дисками, встал на предначинательную молитву, как учил отец Сергий — и перво-наперво пытался разобраться с главной идеей книги. Ностальгия? Учебник выживания? Летопись временных лет? Новейшая история нашего поколения? — Да всё сразу! Тот золотой луч, прожигающий огнем колосса на бетонных ногах, превращая нежить в пепел, освобождая при том всё живое, светлое, доброе — к Истине — вот символ стремления ввысь и роста нежного колоса в нечто огромное и несокрушимое.

И не надо отворачиваться от событий, по которым прошли мы как по ступеням — раз Всемогущий и Всеведающий благословил нас пройти сквозь огонь искушений и познания, значит это необходимо, значит это в конце концов — спасительно. Ведь именно ради этой головокружительной творческой энергии воли Господь ограничил Свое всемогущество на размер нашей человеческой свободы.

Я вернулся внутрь той символической крепости. Снова и снова проживал вместе со всеми события нашей обыкновенной чудесной жизни. Поднимались в черные бездны мертвого космоса — и опускались на зеленую траву земли, мы низвергались в мрачную пучину преисподней — и взлетали в блаженные небесные высоты, где всё — совершенная красота и безбрежная любовь.

Сам не замечая каким образом и с какого момента начиная, писал карандашом по бумаге и строчил по клавишам ноутбука. Не наблюдая часов, не отвлекаясь на еду и отдых — ваял книгу судеб моих друзей, моего народа, меня самого.

Очнулся, растянувшимся на ковре, от бормотания надо мной Ани и старшего сына Егора — они читали вслух, передавая листы друг другу, сбиваясь, не разбирая некоторых слов, не обращая внимания на жалобное ворчание дочки Леночки и какого-то животного, кажется кота. Они так увлеклись, что не заметили, как я подхватил на руки малышку с котом и на цыпочках вышел на кухню. Мы успели разогреть обед, с невероятным аппетитом поесть, погулять во дворе, покачаться на качелях, покружиться на каруселях, съесть мороженое, купить торт к чаю и вернуться домой.

Аня с Егором с негодованием глянули на нас, махнули руками — не мешайте! — мы с дочкой (и с котом) закрыли за собой дверь и вернулись в недра квартиры, развалились на диване, включили музыкальный центр, немного потанцевали, потом посмотрели фильм про балет. Дочка на протяжение всего фильма сравнивала нас с ней с танцором-отцом и его дочкой, а когда полилась завершающая песня, обняла меня за шею, повторяя вслед за солистом Сплина: «Привет! Мы будем счастливы теперь и навсегда» — и это был тот самый совершенно непедагогический случай, когда я был совершенно с ней согласен. Мы были счастливы.