Ишварит. Том 1. Отрицание

Пролог.

1901 год от начала Новой Эры.

Кабинет генерал-майора, город Сехмет, округ Дария, регион Ишвар, восточный военный округ, Аместрис.

— И как это понимать, генерал-майор Миллер? — спросил я, медленно, оставляя кровавые следы на дорогом ковре, приближаясь к бледному, пропахшему потом и страхом уроду, вжавшемуся в кресло и даже боящемуся мне в глаза посмотреть. Тяжелый дубовый стол, пара шкафов с папками и документами — всё простое и утилитарное, как и подобает хорошему, знающему свое дело военному, вот только реальность не соответствовала показываемой картинке.

Ибо прямо сейчас передо мной блеяла и потела настоящая мразь, как и все ему подобные.

— Мы уже всё тебе передали. Аместрис и лично фюрер не имеют никакого отношения к случившемуся. Это просто случайность, — говорил он, едва переходя на панический визг. Того же петуха он дал раза два. — Обещаю тебе, в ближайшее время проведут полное расследование, всех виновных найдут и накажут в соответствии с законом.

— Законом? Законом?! — резко воскликнул я, чувствуя, как руки с только что нанесенными на них татуировками начинают покалывать. — Чьим законом? Вашим законом? Законом тех, кто прямо посреди улицы стреляет в маленьких детей, а потом не может найти виновного в одной, ОДНОЙ мать твою, воинской части, сваливая всё на случайность? Ты хочешь, чтобы я в этот закон поверил?!!

В конце я уже не говорил. Я ревел, опираясь обеими руками на стол и глядя ему прямо в глаза. Глаза, где было всё: страх, животный ужас, гнев на меня и моих соплеменников, холодный расчет и даже призрачная надежда выбраться отсюда живым.

«Наивный».

Но там не было ни капли, вот ни капельки раскаяния за произошедшее. Ему было плевать, какое горе сейчас испытывал мой народ. Плевать на совершенное его солдатами злодеяние. Плевать даже на меня, столько для него сделавшего… Главное — сохранить свою шкуру, а потом с этими "дикими ишваритами" пусть разбирается армия и присланные вместо него вояка из Центрального Штаба.

«Мразь… Самая настоящая мразь…» — думал я, до скрипа сжимая кулаки. — «И я не лучше, раз хотел стать одним из них».

Ненадолго воцарилась тишина. Было лишь слышно, как за окнами зачитывают религиозные напевы мои товарищи, а немногочисленные взятые в плен аместрийцы осыпают их проклятиями, словно искренне считают, будто не заслуживают подобного отношения.

«Скоты… Какие же они всё-таки скоты», — тяжело выдохнул я, переведя взгляд с окна обратно на будущего трупа.

— Знаешь… — обратился я к нему без былой жгучей ненависти и гнева. Вся она ушла, превратившись в холодную, прожигающую до костей ярость. — Я ведь искренне уважал тебя. Думал, что вместе у нас получится достучаться до моего народа. Отринуть устаревшего и глупого Бога, сменив его на рациональность, науку и процветание. Сделать Ишвар жемчужиной Аместриса, откуда будут выходить лучшие медики, инженеры, воины и может, когда-нибудь, — настоящие алхимики. Может даже государственные. И что теперь? Стоило нам потребовать справедливого суда для одной мрази, как вы обо всём забыли. "Мы ничего не знаем". "Расследование проведет Центральный округ". "Вас это дело не касается". "Заткнись и слушай"…

От воспоминаний о том, что МНЕ сказали эти поганые чинуши, опять пробило на злость. Они же видели всё. Всё знали, но оказалось, что жизнь ишварита для них ничего не значит.

Даже если это ребенок.

Даже если это маленькая девочка.

Шмяк…

— Наш народ больше ста лет живет под крылом Аместриса, — продолжил я, лёгким движением руки выбив пистолет, который этот урод попытался достать. — Соблюдает ваши законы, участвует в ваших войнах, платит ваши налоги. Единственное, чего мы просили, — это равенства между нами и вами, а также уважения к нашей религии.

Перед глазами опять пронеслось оно.

Та отвратная улыбка.

Выстрел.

Бунт.

И животное и бессмысленное унижение старейшины Джавида, пытавшегося хоть как-то замирить конфликт.

— Всё это вы попрали. Отвергли, истоптав своими грязными сапогами, — сказал я, схватив генерала за голову и со всей силы сжав, не обращая внимания на его попытки вырваться. — Теперь Ишвар будет говорить на языке, который Аместрис понимает лучше всего. Языке силы.

Легкое усилие — и кровь этого урода пошла в обратном направлении, разрывая вены, артерии и внутренние органы.

— Я клянусь тебе, Герхард Миллер. Клянусь своим Богом — Ишвалой, к имени которого до этого никогда не прибегал: Аместрис ответит за свои преступления. С лихвой ответит, — сказал я, глядя прямо в черные от полопавшихся капилляров глаза, в которых еще теплилась жизнь. Пока.

Усилие воли — и его тело взорвалось, окрасив весь кабинет брызгами горячей, пархнущей железом красной крови, но я не обратил на это никакого внимания. Ведь это было только начало. Пройдет совсем немного времени, и вся эта проклятая страна за все ответит.

Клянусь тебе, Господи, она утонет в собственной крови.

Глава 1. Тот, кто презирает правила.

15 лет назад.

1885 год от начала Новой Эры.

Начальная школа-макдаб, город Сехмет, округ Дария, регион Ишвар, восточный военный округ, Аместрис.

Время тянулось незаметно. Словно караван верблюдов по ксеркской пустыне.

Полуденное солнце, горячее и раскаленное, неподвижно висело над головой, еще сильнее раскаляя красные пески Ишвара и делая жизнь за пределами любого укрытия практически невыносимой. Жара стояла такая, что сам воздух, казалось бы, плавился, и лишь чудом и стараниями поколений строителей внутри школы этого не ощущалось.

Даже наоборот — царившая здесь прохлада и тишина успокаивали, дарили покой и умиротворение, давая на мгновение забыть, что очередной день моей жизни стремился к завершению, а я всё еще был тут, бесцельно тратил собственную жизнь. Сидел на жестком пыльном ковре, скрестив под собой ноги и держа в руках короткий погрызенный карандаш, делая записи в небольшой тетрадке, хотя у большинства моих одноклассников не было даже этого.

— Дети мои, прошу вас, послушайте меня, — говорил сидящий перед нами мударрис Ибрах, смежив свои густые и откровенно смешные брови. — Посмотрите на свои ладони — они цвета этой земли, цвета скал и песков, что уходят за горизонт. Это не случайность. Наш Творец в Своей безграничной милости вплел нас в это место, как мастер-ремесленник вплетает золотую нить в свой лучший и самый дорогой ковер.

«Ага, как же», — мысленно фыркнул я, одновременно с этим продолжив записывать сказанное. Было легко, за что стоит сказать спасибо медленной и занудной речи нашего воспитателя.

— В Писании сказано: «Для прозрения и напоминания каждому рабу». Это значит, что каждый камешек, который вы поднимаете в пустыне, — это напоминание о том, как сильно Он нас любит, — продолжил говорить мударрис, осматривая нас внимательным, цепким взглядом. Пришлось брать себя в руки и строить самую серьезную и внимательную рожу, иначе можно было схлопотать не шуточное наказание. — Посмотрите, как мудро устроено всё вокруг: даже в самый знойный день бог наш, Ишвара, дает нам тень от скал, дабы укрыться, а под сухой землей скрывает живительную воду, дабы напиться. Как говорил великий имам Али: «Он соразмерил части Своих творений и наделил каждое из них тем, что ему необходимо».

«Вот только кто-то живет в местах, где солнце греет, а не печет, а вода есть везде и не нужно стирать руки в кровь, чтобы её найти», — подумал я, почувствовав, как дернулось веко. Бесит.

Тем временем мударрис продолжил:

— Вам может показаться, что мир огромен и грозен, но помните о малом. Посмотрите на муравья — как он ничтожен, но как точно и красиво устроено его тело! Разве это не знак того, что наш Бог заботится о каждом из нас так же, как Он заботится о великих горах? Западные алхимики, готовые на всё ради удовлетворения собственной жадности, постоянно говорят о "законе эквивалентного обмена", утверждая, словно нельзя получить что-то, не отдав взамен нечто равное. Но посмотрите на этот мир! Разве мы дали что-то равноценное за тепло весеннего солнца? Разве мы заплатили за сладость дождевой воды, что оживляет мертвую почву? Мир — это дар, нарушающий все законы эквивалентного обмена, ибо милость Творца безгранична и не требует от нас ничего, кроме признания Его величия.

В этот момент все парни и девчонки, сидевшие рядом со мной, привычно завздыхали в изумлении и закивали головами, будучи полностью согласными со словами наставника. Но не я, знавший, что такое настоящий мир за пределами этой всеми забытой пустыни.

И словно услышав мои мысли, старик Ибрах опять запел свою любимую песню о величии и важности ишварского народа:

— Нам выпала великая честь — жить на священной земле Ишвара, — говорил он, раскинув руки в стороны и стараясь, дабы его голос звучал возвышенно. Получалось так себе. — Это не просто песок и камни, как их называют эти безбожники-аместрийцы. Это земля, по которой тысячи лет шагали ваши деды и прадеды, своим трудом и решимостью сохраняя и преумножая богатства нашего края, не позволяя жадности или гордыне разрушить дарованную Ишвалой гармонию. В "Пути красноречия" — книге, написанной рукой самого имама Али, да осветит Бог его лик, — сказано о мире как о месте, где "разум замирает в изумлении". Так пусть же и ваш разум всегда замирает от благодарности, когда вы видите его чудеса. Например, знаменитые багровые закаты над крышами наших храмов.

«Да-да, только одними закатами любоваться и остается», — подумал я, отвернувшись и опершись щекой о ладонь. — «Ничего другого здесь все равно нет».

Мой одноклассник, сидевший рядом, было нахмурился, решив сделать мне замечание, но упершийся под нос кулак быстро охладил его пыл. Только очередной отповеди о важности послушания мне для полного счастья не хватало.

— Наш бог, Ишвара, был милостив к нам, подарив нам этот край. Мы — стражи этой красоты. Ваша задача, когда вы подрастете и станете взрослыми, — хранить эти земли так же бережно, как мать хранит свое дитя. Не стремитесь подчинить себе то, что создано Всевышним, но учитесь жить в мире с теми чудесами, которые он вам даровал, слышать их дыхание и видеть её святость в каждой капле воды, в каждом луче солнца. — Наконец закончил свою проповедь мударрис, сведя ладони вместе в молитвенном жесте. — Просто живите и храните их. Большего от вас не требуется. Во имя Ишвары.

— Во имя Ишвары, — хором повторили все присутствующие, а затем я вскочил, закинул вещи в наплечный мешок и молнией помчался наружу. Плевать на возгласы остальных детей, плевать на недовольное лицо учителя Ибраха — я хотел побыстрее сбежать отсюда, не желая даже на секунду задерживаться в этих стенах.

Мусалла — открытая площадь перед входом в мактаб — как всегда в такое время оказалась пуста.

Остальные дети еще только прощались с учителями или шли по коридорам, давая мне время немного постоять и подумать, приведя мысли в порядок.

Кто я такой, спросите вы?

Меня зовут Нархиз. Нархиз ибн Зубайр.

Ишварит и гражданин прекраснейшего государства Аместрис.

Мне шесть лет, и у меня есть мечта: продолжить семейное дело нашей семьи и стать врачом. Но не тем шарлатаном, которые бродят по домам моих соплеменников, прикладывая травы и шепча молитвы, а настоящим врачом, который использует реальную науку и достижения современной цивилизации, а не слово божье.

Как этот делал мой дед и… отец.

«Сегодня же совместный ужин...» — вспомнил я, до хруста сжимая кулаки. — «Ифрит… Опять ворчать будет… Наверняка к той старой карге опять заглядывал. Траур она держит. Как же... А полоскать мозги отцу ей это не мешает»

Додумать мне не дали, ведь на выходе из мактаба я заметил две фигуры, которые могли принадлежать только им. Моим единственным друзьям в этом убогом месте.

— Амина! Дастан! — крикнул я паре из брата и сестры, которые, подобно мне, не желали задерживаться в этой обители "мудрости и знаний" ни секундой дольше. — Идите сюда!

— Нархиз! — воскликнул парень, бывший моим ровесником, но учившийся в соседнем классе. — Уже сбежал, чертяка! Неужели тебя даже на обязательное осуждение не оставили?

— Не смогли, — довольно ухмыльнувшись, ответил я, гордо выпятив грудь. — Я вел себя идеально: записи сделаны, глаза — внимательные, рожа — кирпичом. Этот старый пердун, даже если бы захотел, не смог бы оставить меня там.

— И сколько раз ты это говорил? — спросила подошедшая Амина, уперев руки в бока.

— Раз двадцать? И каждый раз после этого оставался на дополнительные проповеди.

— Ну что сказать? — спросил я, пожав плечами. — Не всем так повезло, чтобы их с самого начала считают потерянным "нечестивцами" и не пристают с этой божественной ерундой.

— Эй, ты это поаккуратней, — заметил Дастан, кивнув на других детей, выходящих из мактаба. — Сам знаешь: услышат, побегут, нажалуются — и всё. Пока-пока, наш любимый Нархиз. Тебя опять на неделю запрут в дарсхане, а нам опять придется сидеть дома.

— Ни за что! — воинственно воскликнул я, махнув рукой. — Осталась всего неделя учебы! Я не собираюсь проводить её, зубря аяты!

— Словно тебя кто-то спрашивал, — фыркнула Амина и, подхватив меня под руку, потащила наружу, подальше от остальных парней и девчонок, провожающих нас непонимающими и опасливыми взглядами.

«Эх, бедняги с засранными головами», — подумал я, в очередной раз поблагодарив судьбу, что мне повезло родиться в нормальной семье… ну, почти. — Так, а чего это вы задержались? Обычно это вы меня ждете, а не я вас.

Полученный ответ всё расставил по своим местам.

— У нас был сарф, — скривившись, словно от зубной боли, ответил Дастан, наконец отпуская меня, как только мы выбрались на улицы города. День клонился к закату, поэтому повсюду было много народу, спешащего по своим делам и почти не обращая никакого внимания на трех ничем не выделяющихся детей.

— Сарф… — прошипел я, вспоминая свой самый нелюбимый урок в школе, на котором мы изучали слова, корни и прочую ерунду, помогающую лучше понимать язык. И я даже мог бы назвать его полезным, учитывая, что половину книг, которые мне интересны, у меня даже прочитать не получается. Вот только учили мы не аместрийский или наш родной ишваритский, а ифритово старое наречие, на котором были написаны только священная книга и ряд старых, почти стершихся сочинений древних имамов.

Бездарная трата времени — как это называл дедушка, и был полностью прав!

Так ведь и спрашивают за него так, словно это важнейшая наука, без которой мир перестанет существовать. А когда спрашиваешь, зачем это надо, то только осуждающе смотрят и наказывают, заставляя эти дурацкие сунны учить.

— Тяжело пришлось? — сочувственно спросил я, прекрасно понимая, через какой ад пришлось пройти моим друзьям.

— Мударрис Натик до последнего требовал идеального произношения двенадцатой сунны, — вместо своего брата ответила Амина, устало вздохнув.

— Это той, в которой за две строчки почти все звуки и харакаты используются? — на всякий случай уточнил я и, получив утвердительный кивок, лишь обреченно промычал. Ведь если их сегодня так мучили, то завтра и мне предстоит так отдуваться. — Вот зараза… Вот чего этот Натик так к нам пристал? Знает же, что нам это не понадобится.

— Вот поэтому и пристал, — ответил Дастан, хмыкнув. — По его словам, все нормальные дети после мактаба идут либо в медресе, либо в храм. Это мы одни такие, непутевые, отворачиваемся от бога и идем в аместрийскую школу, где закону Ишвалы посвящено всего пара часов в неделю.

— И слава Ему! — выпучив глаза, выкрикнул я, привлекая к нам пару невольных взглядов, но мне было плевать.

— ВСЕГО пара часов… Для меня уже это много. Лучше вместо зубрежки молитв и аятов я больше за механикой посижу или над анатомическим атласом.

— Да, да, наш ты маленький гений, — потрепав меня по макушке, сказала Амина, за что чуть не получила шутливый щелбан в лоб. — Один ты можешь читать те заумные книжки и что-то понимать. Я один раз попыталась и даже картинок понять не смогла.

— Там были картинки? — удивленно спросил Дастан.

— Не было, — ответил я, вспоминая, какими глазами они смотрели на принесенный мной справочник по основам создания автоброни. — Только схемы подключения нейродендритов к главному модулю. Честно говоря, я сам практически ничего не понял, но как только стащу у отца тот справочник по нервной системе, то точно смогу разобраться…

— Эй-эй… — воскликнул мой друг, замахав руками. — Давай только без этого.

— Во-во… — поддакнула ему Амина. — А то сейчас опять начнешь сыпать странными словами, а мы будем стоять и мычать, чувствуя себя дураками.

— Да? — с насквозь фальшивым удивлением спросил я и, скосив взгляд в сторону подруги, протянул:

— А я и не замечал…

— Да он издевается! — воскликнула она, встряхнув кулаками. — Брат, бей его!

— С превеликим удовольствием, сестра, — засучив рукава, сказал Дастан.

— … — Я не стал ничего говорить. Лишь оглянулся по сторонам, наметил путь побега и, ткнув пальцем им за спины, воскликнул:

— Смотрите, сам фюрер приехал!

— Где?! — одновременно воскликнули брат с сестрой, обернувшись. Но, обнаружив мой обман и развернувшись, они увидели лишь мою спину, стремительно бегущего по улице. — За ним!!!

Начались наши привычные догонялки. Я, пользуясь более лучшим знанием города, удирал от них, используя многочисленные закоулки, торговые лавки Большого базара, заброшенные дома и даже плоские крыши, на которых хозяйки развешивали белье. Скорость, сила, ум, красота — всё было на моей стороне, и играй мы один на один, я бы их сделал в 100 случаях из 100, но Дастан и Амина не собирались играть по правилам и на полную использовали своё главное преимущество.

Их было двое, а я — один.

— Попался, — предвкушающе прошептала Амина, когда на пару с братом зажала меня в уголу неподалеку от нашего жилого квартала. — Всё. Тебе некуда бежать, Нархиз. Признавай поражение, или хуже будет.

— Аместрийцы не сдаются! — воскликнул я, собираясь сражаться до последнего. — Вам не взять меня живым!

— Это мы ещё посмотрим, — хрустнув кулаками, ответил Дастан. — Сестра, я подержу его, а ты действуй.

— Хорошо, — ответила эта демоница, и они на пару принялись за дело.

Уже вскоре над Сехметом послышались тяжелые удары и мои мученические возгласы.

— Раз.

— Ай.

— Два.

— Ай, больно!

— Три. Терпи, шахидом станешь.

— Еще чего! Этого только не хватало, — возмутился я, пытаясь всеми силами прикрыть красный лоб. — Ай…

Неудачно.

— Четыре.

— Уй, да хватит уже! — воскликнул я, барахтаясь в руках Дастана, не в силах больше этого выносить. — Признаю, проиграл! Может, хватит?

— Хорошо, — самодовольно вздернув нос, сказала девчонка, сложив руки на груди. — Брат мой, озвучь счет.

— Амина, Дастан — шестьдесят семь. Нархиз — ноль, — сказал этот самодовольный засранец, наконец отпустив меня. — Мы непобедимы.

— Это пока, — заметил я, с силой растирая будущую шишку. — Вот поступим в школу при посольстве, найду там себе верного друга или последователя — и, клянусь, мы вам покажем!

— Это мы еще посмотрим, — оскалившись, возразил Дастан, сложив руки на груди, а затем тот узкий переулок, в котором они меня зажали, потонул в громком дружеском смехе.

Так было с самого начала нашей дружбы: я их подкалываю, они за мной гоняются, дают пару щелбанов, а затем мы как ни в чем не бывало продолжаем гулять, словно недавней погони не было вовсе.

— Кстати, а что у вас было на уроке? — выйдя на одну из главных улиц города, спросила Амина, заведя руки за спину.

— Да так… Ерунда, — пренебрежительно махнув рукой, ответил я. — Мударрис Ибрах опять нес этот бред про святую землю, про красоту мира, про наших предков и как мы обязаны всё это защищать.

— А разве это не так? — приподняв бровь, заметил Дастан. — Это же наш дом. Наша родина.

— Не спорю, — пожав плечами, сказал я. — Вот только не нужно делать из неё рай на земле. Это чертова пустыня, где почти ничего не растет, а вода стоит дороже золота. В отличие от остального Аместриса, где дождь — это норма, а трава — обычный сорняк, а не недосягаемое сокровище.

«Всё как говорил дедушка», — подумал я, вспоминая чужие шершавые руки, переворачивающие страницы и показывающие всё новые и новые фотографии, чья красота превосходила весь Ишвар в разы.

— Да… Тут ты прав… — после недолгих раздумий согласилась со мной Амина. — Но честно говоря поверить в это сложно. Мы же никогда не выходили за пределы города.

— Ничего. Скоро побываем, — довольно хмыкнув, заметил я, закинув руки за голову. — Говорят, в Центральном регионе есть настоящие леса и озера, а города освещены сотнями ночных огней. Жду не дождусь, когда увижу это собственными глазами.

— Думаешь, это правда? — повернувшись, спросил Дастан, заслужив мой непонимающий взгляд. — Нет, ты не подумай… Я тебе верю. Просто… Это звучит так…

— Сказочно? — закончил я и, получив утвердительный кивок, ответил:

— Ничего удивительного, брат. Те, кто никогда не видел внешнего мира, не могут оценить его красоту. Вот и называют эту всеми забытую пустыню священной землей и гробят здесь свою жизнь, даже не пытаясь уехать.

После чего на меня уставились пять неодобрительных взрослых взглядов, вот только я давно научился не обращать на них внимания, ибо пока не дойдет до прямого оскорбления Ишвалы, они ничего не сделают — в отличие от моих друзей, сильно заволновавшихся.

— Нархиз, может, не нужно так открыто… У тебя могут быть неприятности, — попыталась "вразумить" меня Амина, вот только это было бесполезно.

— И что с того? — спросил я, повернувшись к ней боком. — И ты, и я, и Дастан собираемся поступить в школу, потом в академию, а затем вообще уехать отсюда в Аместрис. Какое нам дело до жителей этой дыры?

Вот тут я откровенно переборщил. За такое уже могли отволочь в храм и назначить полноценное наказание, однако мы в этот момент оказались одни, поэтому ничего не последовало.

— Везучий же ты гаденыш, Нархиз, — поняв это, заметил мой друг, похлопав меня по плечу.

— Не слишком, — заметил я, и мы продолжили путь домой, разделившись лишь минут через десять, прямо напротив моего дома. Ведь я жил в клинике, расположенной вплотную к аместрийскому кварталу, а Амина и Дастан — в самом квартале, будучи из семьи, служащей помощниками и переводчиками для нашего генерал-майора, управляющего всем Ишваром.

— До встречи! — крикнул я удаляющимся, отворяя входную дверь и заходя внутрь. Да, хотелось бы поболтать с друзьями подольше, однако у каждого из нас, кроме учебы, оставались свои обязанности по дому, которые нельзя было игнорировать. Особенно Амине — её мать хоть и переняла аместрийский образ жизни, но дома всё еще была сторонницей ишваритских традиций, по которым на девочек сваливалась большая часть домашних забот вроде стирки, готовки и прочего.

У меня тоже были свои обязанности, но сейчас они меня мало волновали.

Ведь сегодня должен был состояться семейный ужин, созванный отцом сразу после возвращения от той старой карги. И что-то мне подсказывало, что услышанное может мне сильно не понравиться.

Глава 2. Семейный ужин

Час спустя

1885 год от начала Новой Эры.

Дом Нархиза, окраина аместрийского квартала, город Сехмет, округ Дария, регион Ишвар, восточный военный округ, Аместрис.

Мой дом внешне не представлял из себя чего-то особенного. Такой же крупный прямоугольник, сложенный из красного кирпича и глины, местами смешанной с соломой. Но если приглядеться, то можно было заметить широкие стеклянные ставни против узких окошек остальных ишваритов, до сих пор перекрываемых желчными пузырями и деревянными ставнями, несколько зеленых пальм и кустарников, требующих на своё содержание немалое количество воды, и самое главное — отдельную насосную станцию и электрощитовую, подключенную к городской сети.

Заслуженная гордость и одно из величайших достижений моего дедушки, умудрившегося не только договориться с властями района, но и выбить нам скидку, дабы мы платили за всё как аместрийцы, а не ишвариты — втридорога и за каждый литр или ватт.

«Жаль, что некоторые так это не ценят», — подумал я, открывая дверь и заходя внутрь, чувствуя, как потоки холодного воздуха мягко обволакивают меня, остужая и давая вздохнуть полной грудью после раскаленной улицы. — «Особенно это… Ах, вентилятор… Как мы без тебя жили?»

— Я дома! — воскликнул я, скидывая обувь и направляясь в зал, откуда слышались тихие разговоры и радостный детский смех.

— Нархиз… — послышался мягкий, с нотками осуждения голос матери. — Я же просила тебя не кричать. А если бы младшие спали?

— Так я их слышал, — ответил я, заходя в комнату и бросая сумку в ближайший угол. — Зачем себя ограничивать?

— Тебе бы только поспорить, — фыркнула она, после чего вернулась к прежнему занятию. В последние месяцы она пыталась научиться ткать платки, ведь моя младшая сестра скоро подрастет и ей нужно будет чем-то прикрывать голову.

А ведь на подходе еще одна...

— Не спорю, но таков я, — сказал я, подойдя к столу, а затем выпрямив спину и два раза поклонившись, исполнив традиционный ритуал приветствия ребенка перед родителями. — Матушка, умми Фатима, я дома.

Первый поклон был адресован моей родной матери, а следующий — второй жене отца ( которую мы звали умми, что буквально означало мама), стоявшей рядом и дававшей советы касательно вышивки некоторых особо трудных узоров.

Вообще в культуре Ишвара не принято брать себе много жен, хоть это и разрешенно и что бы об этом ни думали аместрийцы. Даже наоборот — в тех немногих аятах, которые мне пришлось запомнить, бог прямо говорил: "Любите искренне, чисто, так, как хотели бы, чтобы любили вас". Наши трактовали это просто — если ты одному человеку всю свою заботу дать не способен, куда тебе вторая? Поэтому, несмотря на возможность, брак зачатую заключался всего один раз и длился до самой смерти. Исключения были, и умми Фатима как раз была одной из них.

Изначально она была женой моего дяди — Рахмана, старшего брата моего отца, который решил отказаться от семейного дела и поступил в армию, решив добиться высокого звания и когда-нибудь стать генерал-майором Ишвара, о чём часто всем говорил. Всё ради того, чтобы еще сильнее сплотить Ишвар и Аместрис, сделав так, чтобы наши народы стали единым целым, перестав искоса поглядывать друг на друга. По словам дедушки, у него даже были шансы — в тридцать три года он уже был полковником и скоро должен был получить звание бригадного генерала, вот только… Вмешалась ифритова Крета — наш западный сосед, развязавший новую войну. Дядя отправился на фронт и больше не вернулся.

Его гибель тяжело ударила по нашей семье. Дедушка был безутешен, оказавшись прикованным к постели, умми Фатима потеряла ребенка и чуть не наложила на себя руки, и даже отец заперся у себя в кабинете и несколько дней оттуда не выходил. Одна только старая карга продолжила ворчать, что зря он пошел на чужую войну и должен был остаться дома, служить истинному богу, а не этому безбожнику-фюреру.

«Аж сплюнуть захотелось», — подумал я, вспомнив эти старческие бредни.

По закону умми Фатима должна была вернуться домой, в отчий дом, однако возвращаться ей было некуда. Ведь происходила она из старой семьи контрабандистов, которые поколениями путешествовали на восток, в Великую пустыню, и там вели незаконную торговлю с Ксингом — огромной восточной империей, что жестко пресекалось военными.

Почему? не знаю. Не говорят.

Раз в пару лет одну из таких семей ловили, сажали в тюрьмы и полностью конфисковывали имущество, выгоняя за пределы племени. Да, община старалась им помочь, но всё равно этого было мало.

И как назло, ровно за год до смерти дяди, под удар попала семья умми.

Ей, вдове, к тому же больной (что-то связанное с плодом, чего я так и не понял), некуда было идти, поэтому отец, чтобы не бросать ее на произвол судьбы, решил взять её в жены, дабы защитить и дать кров над головой. Так из зауджат аль-Амм (ишв. старшей сестры брата) она стала моей умми. Той, кто наравне с матушкой присматривает за нами и остальным домом, часто помогая и давая советы.

— Иди уже, шалопай, — тепло улыбнувшись, сказала матушка, махнув ладошкой и вернувшись к вышивке. — Только постарайся в следующий раз не спорить со мной.

— Зря надеешься, Ая. Он же не может без этого, — заметила умми, подойдя ко мне и нежно потрепав по голове, на что я лишь фыркнул и даже не пытался вырваться. Знал ведь, что догонит, затискает, защекочет и еще раз затискает. — Весь в деда.

— Это похвала? — ухмыльнувшись, спросил с самым невинным видом я, заложив руки за спину.

— А ты как думаешь? — уперев руки в бока, вопросом на вопрос ответила умми.

— Конечно, — с готовностью произнес я, ведь дедушка для меня был идеалом. Талантливый врач и ученый, он писал заумные статьи и свободно общался на нескольких языках. К нему даже люди из самой Столицы приезжали пару лет назад. Жаль, что я почти этого не помню.

— Значит, это так. Так подтверди это делом, — подмигнув, сказала умми, а затем, развернув меня, подтолкнула в угол, туда, где всего пару секунд назад копошились мои младшенькие. Намек был понятен: развлеки их, пока я с твоей мамой заняты.

Я не сопротивлялся. Во-первых, очень уж любил своих маленьких братьев и сестру, а во-вторых — почему бы не выручить своих красивых маму и умми. Последнее, кстати, не мои слова. И дед, и покойный дядя Рахман, и даже отец всегда называли их первыми красавицами Ишвара, с чем я был полностью согласен.

Моя родная мама была похожа на солнышко. Яркие красные глаза, светлые и сухие волосы, напоминавшие побелевшую траву в пустыне, а когда она меня обнимала, от неё всегда пахло таким домашним уютом и тёплым хлебом. Умми была совсем другой. Несмотря на то что я не был её родным ребенком, она всегда была на моей стороне и защищала меня, когда учителя из мактаба приходили жаловаться. У неё даже волосы были редкого цвета — тёмные-тёмные, как самая густая тень, где все прячутся от жары. Со стороны это даже выглядело красиво: одна мама светлая, а другая тёмная, будто день и ночь стоят рядышком.

«Даже жаль, что мои волосы не могут быть как у неё», — подумал я, тихо приближаясь к трем сорванцам, которые замерли, делая вид, что спят. — «Вот хитрюги. Засаду на меня устроили. Но мы посмотрим, кто кого поймает».

— Братик!!! — воскликнули они, стоило мне подойти достаточно близко, и подобно кошкам прыгнули на меня, желая схватить и повалить на пол.

Неудачно.

Шаг назад, легкое движение руками — и два моих братика лежат на земле, потирая головы, а в руках у меня трепыхается белобрысое воинственное чудо, трясущее руками и пытающееся вырваться.

— Кто это у нас? — спросил я, глядя в такие же насыщенные красные глаза. — Мириам, неужели ты не спала?

— Бу… — фыркнула она, в очередной раз всплеснув руками. — Отпусти меня! В этот раз должно было получиться! Ты падешь передо мной!

— Может быть. Лет через сто, когда ты будешь маленькой сморщенной бабкой, а я буду лежать в гробу и не смогу пошевелиться, — ответил я, не сдержав ухмылку, и, освободив одну руку, ткнул пальцем в надутую щечку сестры.

Это стало ошибкой. Роковой.

Пока я умилялся обиженному виду Мириам, два други хбрата — Захар и Мансур — схватили меня за ноги и повалили, после чего эта троица наглая оказалась сверху, победно усевшись мне на грудь.

— Да! Я победила! Нархиз повержен! — воскликнула Мириам, вздернув вверх кулачок. — Теперь я здесь главная, и все будут слушаться меня!

— Эй! — возмутился сидевший рядом Захар. — Почему ты, а не я?! Я сильнее!

— А я старше, — ответила сестра, опять надувшись, только в этот раз от гордости. — Значит, я главная!

— Нет!

— Да!

— Нет!

— Да!

— Может, подеретесь уже? — спросил я, не видя развития спора. Они оба посмотрели на меня, а затем вцепились друг в друга, начав толкаться, кататься по комнате и дергать друг друга за щеки, со стороны напоминая двух щенков, сцепившихся за косточку. Будучи погодками, они были примерно равны по силам, из-за чего никак не могли победить друг друга. Значит, нужно было добавить третью сторону.

— А ты чего стоишь? — спросил я у второго брата. Мансур, будучи на два года младше Мириам и Захара, уже потерял большую часть своей младенческой припухлости, но всё еще оставался молчаливым, зажатым и немного… тугодумом, как и все малявки его возраста. Нужно было его немного подтолкнуть, дабы он слез с меня. — Не хочешь стать самым сильным?

— … — Тот ненадолго задумался, бросил взгляд на дерущихся брата и сестру, на меня, еще раз на них, а в последний раз на меня. — Не-а.

После чего удобно разлегся на моей груди, перестав обращать внимание на творившуюся рядом возню.

«Насчет тугодума я поспешил. Голова у него работает неплохо», — подумал я, с некоторым трудом скидывая с себя Мансура, а затем, дождавшись, когда драчуны немного устанут, разнял их, усадив по разные стороны "детского" угла.

— Всё. Я снова главный, — сказал я, уперев руки в боки. — По праву силы и старшенсва. Кто-то хочет поспорить?

Дураков не нашлось, ведь все помнили мой фирменный дастановский щелбан, после которого лоб красный, а слезы льют ручьем. Меня, конечно, после такого подвергли недельному хиджрану (ишв. игнорированию), но братья и Мириам это запомнили, прекратив любое непослушание. В определенных рамках…

— Итак, у нас время до вечера. Во что поиграем? — спросил я, сев на корточки и встретившись с младшими взглядом.

Их лица просияли, и на меня посыпался вал предложений:

— Давай в манкалу!

— Нет, лучше в кости!

— Хочу в хавази…

— Таб… Хочу в таб… — канючил Мансур, сжав ладошки в кулачки, на что я лишь искренне улыбнулся. Ведь я любил своих братьев и сестру.

Заводную и веселую Мириам, бывшую младше меня на два года.

Драчливого, но доброго Захара, родившегося в один год с сестрой и искренне не понимающего, почему он должен называть её старшей.

Тихого и ранимого Мансура, самого младшего в нашем семействе. Пока. Ведь прямо сейчас мама носила под сердцем еще одного ребенка, и через пару месяцев он тоже поймет, каково это — быть старшим.

«Такие разные, но так хорошо ладят», — подумал я, прежде чем внести своё предложение:

— Может быть, сыграем в хайю (ишв. прятки)?

— Хайя?

— Хайя! — Возражений не последовало. Уже через пару минут я искал Мириам в нашей кладовке, всеми силами делая вид, словно не заметил, как подрагивает один из горшков, бывших любимым местом для пряток у самого младшенького.

Я ведь старший и должен давать ему некоторые поблажки. Не так ли?

***

Сама игра длилась до позднего вечера. Мы облазили весь дом, собрали всю возможную пыль, заслужив хулу со стороны матушки, напугали бедную кошку, забравшуюся на крышу, и умаялись так, что ужина мои младшие ждали как дня Ишвалы.

— Гру-у-у… — вон как животы урчали.

— Ты молодец, Нархиз. Хорошо справился, — похвалила меня умми, привычно потрепав по голове.

— Спасибо, умми, — кивнул я, довольно улыбнувшись. Что? Любая похвала приятна, если она не сказана каким-нибудь старым мударрисом, который даже в коровьей лепешке видит благословение бога.

— Дети, садитесь за стол! Ваш отец скоро будет! — прозвучал с кухни голос матери, и всего через минуту все места за столом были заняты, осталось лишь место во главе для хозяина дома.

Запахи в столовой стояли невероятные.

В центре скатерти-суфры возвышалось главное сокровище — огромное блюдо, доверху наполненное горячим золотистым пловом. Пар, отчетливо видимый, поднимался от него прозрачными завитками, разнося запах томленой баранины, жареного лука и колких вкусных специй. Рис, длинный, рассыпчатый, привычно блестел в свете ламп, а Мансур и Мириам, наши главные сладкоежки, не могли оторвать взглядов от свежего изюма и поджаренного миндаля.

Рядом, в плетеной корзине, лежали горячие лепешки. Они еще дышали жаром печи, их бока были покрыты хрустящей коричневой корочкой и щедро посыпаны кунжутом. Захар хотел было урвать маленький кусочек, но внимательная умми быстро это заметила и отвесила предупреждающий шлепок.

— Подожди немного, милый, — сказала она, ставя на стол тарелку с тем, что уже меня заставило громко сглатывать слюну. Это были чашки с теплым свежим хумусом, в центре которых стояли небольшие пиалы с душистым оливковым маслом. Самое то с хлебом, пастой и стоявшими рядом запеченными баклажанами, истекающими сладким томатным соком, или густым йогуртом, посыпанным сушеной мятой для прохлады.

Честно? Мы с братьями и сестрой лишь чудом умудрялись сидеть на попе ровно, сложив руки на коленях. Наши глаза были прикованы к этому пиршеству, но никто не смел даже коснуться края лепешки, ведь закон был суров — начинать и заканчивать трапезу должен был хозяин дома. Наш отец, который работал в соседней клинике и сильно запаздывал. Поэтому в тишине дома было слышно только, как позвякивают стаканчики для чая, в которых, наверняка, уже ждали своего часа липкие сахарные финики.

Глоть…

— Мам… — протянул голодный Нархиз, но сразу замолчал, когда замок в дверном проеме провернулся и из коридора послышались тяжелые шаги.

— Я дома, — произнес вышедший из коридора отец, повесив тяжелый врачебный халат на вешалку. По правилам делать так было нельзя, и еще дедушка постоянно ругался на эту его привычку, но клиника располагалась напротив и отец искренне считал, что от одного перехода через дорогу ничего не случится.

Касум ибн Окпер.

Высокий, сильный, одетый в традиционные ишварские одежды и тонкие очки, он остался единственным практикующим врачом в нашей клинике, куда обращались в основном жители аместрийского квартала и проезжие путешественники, предупрежденные обо всех прелестях нашей народной медицины.

— Рады видеть тебя, дорогой, — сказала мама, встав и кивнув головой.

— Рада тебя видеть, муж мой, — повторила за ней умми, а вслед за ней и мы хором, не вставая из-за стола:

— Привет, папа.

Это было форменным нарушением ишваритского адаба (правил приличия и уважения), за которое в простой семье уже последовало бы наказание, но под этой крышей царили более свободные аместрийские порядки, отходящие в сторону лишь при визите старой карги. Отец, конечно, поморщился, показывая своё недовольство, но Захар, Мансур и Мириам этого не заметили, а мне было без разницы.

Слишком сильно в моих глазах отец упал после того, как слег дедушка, став слишком часто прислушиваться к чужим "советам".

Сам ужин проходил спокойно. Мы сели, прочитали молитву-благодарность Ишвале и принялись медленно пережевывать пищу, даже в подобной мелочи выражая благодарность нашему богу. Раньше мне эта традиция казалась глупостью, но потом дедушка на живом примере показал мне, как происходит пищеварение у человека и насколько важно тщательное перетирание пищи. После этого я тоже стал есть медленно и обстоятельно, а также никогда не пропускать чистку зубов.

И это вовсе не потому, что я боялся зубной машинки как огня. Нет, ни капельки.

Я просто планирую жить долго и счастливо, став величайшим врачом не просто в Ишваре или Аместрисе, а во всем мире.

«И скоро я сделаю первый шаг на пути к этому», — подумал я, одним глотком допивая горячий чай и отложив в сторону обсосанную косточку от финика.

— Что ж, ужин закончен. Можно немного поговорить, — сказал отец, откладывая в сторону армуду с недопитым чаем и обращаясь к сидевшей по правую руку матери. — Дорогая, как прошел твой день? Надеюсь, с ребенком ничего страшного не случилось?

— Нет, дорогой. Всё хорошо, — ответила мама, положив ладони на округлившийся живот, почти незаметный под её одеяниями. — Малышка, конечно, пинается, но благодаря помощи Фатимы мне удается её успокоить.

— Малышка? — приподняв бровь, уточнил отец. — Ты так уверена, что это будет девочка?

— Да, так подсказывает мне моё сердце.

— Когда ты ходила с Нархизом, то говорила то же самое, — заметила умми, хмыкнув в кулачок. — И посмотри, кто получился.

— Сейчас я точно уверена, сестра, — покраснев щеками, ответила мама. — В этот раз будет девочка. Назовём её Самирой.

— Ты мать. Твое право, — сказал отец, откинувшись на спинку стула, а затем повернувшись к умми Фатиме. — Как у тебя идут дела, невестка? Надеюсь, Ая тебе не докучает?

— Нет, — покачав головой, ответила она. — Я счастлива, что осталась здесь. Если бы не ты, Касум, не знаю, как бы сложилась моя жизнь.

— Это был мой долг как сына и брата, — выставив вперед ладонь, ответил отец, нахмурившись. — Хватит меня благодарить. Вместо этого просто живи, как тебе хочется. Думаю, Рахман хотел того же…

— Как скажешь, муж мой, — кивнув, сказала умми, на лице которой расцвела едва заметная довольная улыбка.

— Мириам, Захар, как проходят ваши уроки в мактабе? Слышал, вы уже перешли к первым главам Книги? — переведя взгляд на брата и сестру, спросил папа, подавшись вперед и опершись локтями о стол.

— Хорошо! — ответила сестра, едва ли не подпрыгнув на стуле. — Мы уже выучили первую суру и даже можем её повторить.

— Да? — удивившись, спросил отец, приподняв брови. — Может, тогда прочитаете? В качестве завершения ужина?

На что младшенькие довольно кивнули и, набрав в грудь воздуха, нараспев затянули на древнем ишварском языке:

بِسْمِ اللَّهِ الرَّحْمَٰنِ الرَّحِيمِ الْحَمْدُ لِلَّهِ رَبِّ الْعَالَمِينَ الرَّحْمَٰنِ الرَّحِيمِ مَالِكِ يَوْمِ الدِّينِ إِيَّاكَ نَعْبُدُ وَإِيَّاكَ نَسْتَعِينُ اهْدِنَا الصِّرَاطَ الْمُسْتَقِيمَ صِرَاطَ الَّذِينَ أَنْعَمْتَ عَلَيْهِمْ غَيْرِ الْمَغْضُوبِ عَلَيْهِمْ وَلَا الضَّالِّين

Получалось у них так себе, ведь многие звуки они проглатывали и не выговаривали, но с каждым словом на лице отца всё сильнее расцветала улыбка, полностью показывающая, насколько он был доволен увиденным.

— Молодцы, дети, — сказал он, как только они закончили, даже несколько раз хлопнув в ладони. — Я доволен вами. Когда в следующий раз выйдем на базар, обязательно куплю вам вкусностей. И тебе тоже, Мансур.

— Ура! — радостно воскликнули братья с сестрой. Как главным сладкоежкам в нашей семье им реже всего доставался доступ к сладенькому, поэтому слова отца стали для них самой лучшей наградой.

Вот только потом его взгляд перешёл на меня, и царивший в доме уют сразу исчез, сменившись пробирающим холодом.

— Нархиз, — произнёс он моё имя без былой теплоты, что заметили все, даже маленький Мансур, начавший недоуменно вращать головой. — Через неделю ты выпускаешься из мактаба?

— Да, — кивнул я, выпрямившись и положив ладони на колени. — Все предметы я сдал, кроме сарфа. Он будет завтра, но я готов.

— Ты молодец, сынок, — сказала мама, подавшись вперед и посмотрев мне прямо в глаза. — Ты всё еще хочешь поступить в ту школу при посольстве?

— Да! — с готовностью кивнул я, чувствуя, как мои глаза натурально загорелись от переполнявшего их восторга. — Там не только обучают точным наукам, но и могут дать рекомендацию в академию. Поступив в неё, я не только смогу обучиться лекарскому делу, но и получить диплом, с помощью которого можно будет поступить в университет. Прямо как дядя Рафик и дедушк…

— Нет, — неожиданно сказал отец, прервав меня на полуслове.

— Отец? — недоуменно переспросил я, не понимая, что он имеет в виду.

— Ты не пойдёшь в школу при посольстве, — сказал он, сцепив руки в замок и посмотрев мне прямо в глаза.

— Но почему?! — воскликнул я, вскочив и на всю гостиную громыхнув столом. — Дедушка же договорился! Меня возьмут! Как и Амину, и Дастана…

— Нархиз, я сказал — нет. Ты не пойдешь в аместрийскую школу, — твердо, выговаривая каждое слово, произнес отец. — Я посовещался с матерью и старейшинами. Нами было принято решение, что твою энергию нужно направить в правильное русло.

В тот момент я почувствовал, как силы покидают меня. Руки опустились, а глаза наполнились ужасом.

«Нет… Не может же он…»

— Через неделю, как только выпустишься из мактаба, тебя переведут в центральный храм. Я решил — ты станешь одним из боевых монахов, хранителей Ишвара.

Глава 3. Трещина.

1885 год от начала Новой эры.

Мгновение спустя.

Трапезная, дом Нархиза, окраина аместрийского квартала, город Сехмет, округ Дария, регион Ишвар, восточный военный округ, Аместрис.

— Через неделю, как только выпустишься из мактаба, тебя переведут в центральный храм. Я решил. Ты станешь одним из боевых монахов, хранителей Ишвара, — закончил свою короткую отповедь отец, хлопнув ладонями по столу и продолжая смотреть мне прямо в глаза.

За столом воцарилась мертвая тишина.

Оте... глава дома сидел молча, видимо, дожидаясь моей реакции. Мама и умми замерли, боясь даже слово сказать, Мириам и Захар тоже, осознав, ЧТО сейчас сказал отец. Лишь один Мансур, еще слишком маленький, чтобы понять происходящее, недоуменно вертел головой, пытаясь понять происходящее.

Я же…

Я же был в шоке.

Чистом и незамутненном шоке.

Одной фразой. Одной ифритовой фразой отец перечеркнул все, о чем я мечтал и к чему готовился. Школа, академия, университет, своя практика, признание во всем Аместрисе, а затем и во всем мире… Новые горизонты... Новые открытия, о которых так мечатл дедушка... Все это пошло трещинами и рухнуло всего от четырех слов.

Ты будешь боевым монахом.

«Нет… — подумал я, чувствуя, как во мне натурально начинает закипать злость. — Он не просто растоптал мою мечту. Он над ней надругался!»

Ведь что такое Центральный храм Ишвалы? Это не только место, где заседает Совет Старейшин, собранных со всех общин и родов Ишвара, а также одна из главных святынь нашего народа, но и место, где обучаются мухарибы — воины-монахи, чей долг — хранить традиции и покой на этих землях.

Звучит красиво? Да хрен там плавал. Это только на словах все так прекрасно. В реальности это тупые, отбитые напрочь громилы, которые либо новые молитвы учат, либо старейшин охраняют, либо несогласным по башке дают, неся "мир и согласие". До сих пор помню, как кривилось лицо дедушки, когда он рассказывал о них.

По сути, отец вместо того, чтобы отдать меня в школу и позволить стать врачом, который будет спасать чужие жизни, наплевав на все мои усилия и старания собственного родителя, решил сделать из меня тупоголового дуболома, у которого в башке только аяты, послушание и "благо Ишвара".

«Это они... Это они это сделали, — подумал я, поднимая взгляд со скатерти и встретившись с отцом. — Эта старая карга, которая меня ненавидит, и ифритовы старейшины, которые сделают все ради своего „бога“».

— Почему я? — сквозь зубы спросил я, всеми силами стараясь проявить уважение и не перейти на крик. Хотя очень хотелось.

— Что? — переспросил отец, не сразу поняв, о чем я спрашивал.

— Почему я, а не Захар или Мансур? — спросил я, показав ладонью на замерших братьев. — Уверен, когда они закончат мактаб, то будут счастливы стать одними из мухарибов. Но почему я, отец? Я. Тот, кто меньше всего подходит для служения нашему богу.

— Именно поэтому, — скрестив руки на груди, ответил он, нахмурив брови. — В тебе слишком мало веры, Нархиз. Ты слишком пропитался культурой Аместриса, забыв, кто ты на само деле.

— Кто? — склонив голову набок, спросил я, издевательски разведя руками. — Ну же. Скажи мне, отец.

— Ты ишварит, а не аместриец, — повысив голос, сказал он, встав из-за стола. — Дитя бога Ишвалы, сын Касума ибн Окпера и Аи бинт Усман…

— А также внук Окпера ибн Али и Ясмин бинт Омар. Величайшего доктора нашего народа, который не погряз в этих религиозных бреднях и с самого начала хотел отдать меня в школу, и его жены, которая сделала все, чтобы этого не произошло! — нагло перебив его, воскликнул я, шокировав всю остальную семью. Даже самого отца, уже начавшего наливаться краской, дабы осадить меня, однако я не замолкал. — Скажи-ка мне, абу (ишв. более грубая вариация отца), а знает ли дедушка о происходящем? Или вы решили его не предупреждать о подобной "мелочи"? Просто добить новостью, что его старший внук, в котором он души не чаял, не просто не пойдет по его стопам, а станет тупоголовым монахом, ломающим другим кости!

— Нархиз! — выкрикнул отец, нависнув над столом. — Поосторожней со словами. Иначе…

— Что иначе? — вот только меня было уже не остановить. — Накажешь меня? Как те учителя в мактабе? Да… Они ведь только на это способны. Наказывать, вместо того чтобы подумать и нормально ответить на вопросы. Может, подашь им пример, отец? Скажи мне — тебя ведь, вроде, дедушка тоже спрашивал, хочешь ли ты пойти в школу или медресе? Так почему же ты выбрал первую? Неужели в тебе было достаточно "веры"?

Бабах…

— Тихо! — тут терпение его кончилось, и стол вздрогнул от мощного удара кулаком, а в меня вперились два красных злых глаза. — Ты как с отцом разговариваешь?

— Как с лгуном, — сказал я, вызвав шокированные восклицания со стороны мамы и умми. Раньше я никогда себе такого не позволял, но сегодня… прорвало. Накипело. — Тебе давали выбор. Так почему я его не имею? Почему ты решаешь мою судьбу вопреки мнению собственного отца? Почему слушаешь этих стариков-старейшин? Эту старую бабку? Ты знаешь — она меня ненавидит! Она сделает все, чтобы разрушить мою мечту!! А ты просто киваешь ей и даже слово сказать не можешь!!! Знаешь, правильно дядя Рахман называл тебя бесхребетной тря…

Хлобысь…

Заговорившись, я совсем не заметил, как отец в несколько шагов обогнул стол и со всего маха прописал мне пощечину, роняя на пол. Голова дернулась, лицо — загорелось, а все мысли словно перемешались. Из-за этого я не заметил, как меня рывком поставили на ноги и прописали еще один удар.

Хлесь…

По левой щеке. Теперь горело все лицо.

— Следи. За. Своим. Языком, — голос отца доносился словно сквозь вату, а его фигура плыла и размывалась. То ли от удара, то ли от слез, начавших заливать все мое лицо. — Я. Принял. Решение. Ты. Пойдешь. В. Храм. Это. Не. Обсуждается.

И, больше ничего не говоря, ушел, оставив меня одного.

Побитого. Преданного. С уничтоженной мечтой.

Клянусь — я держался. Старался не показывать слабости. Но стоило звуку его шагов затихнуть, как мое тело начало трясти, слезы потекли ручьем, а я впервые после похорон дяди Рахмана зарыдал в голос.

— У-а-а-а-а-а-а!!! М-а-м-о-ч-ка…

***

Четыре часа спустя.

Комната Нархиза.

Не знаю, сколько я тогда проревел. Час. Два. Может, три. Не помню. Все это время сидел, думал, размышлял, пытался понять — почему? Почему отец решил так поступить со мной?

С самого рождения я был особенным. Мало плакал, начал рано разговаривать, пытаться писать, подражая немногим видимым надписям, вызывая всеобщие взрывы смеха, всегда тянулся к взрослым, а не к ровесникам, считая их глупыми и недалекими.

«Оказалось зря. Взрослые тоже оказались такими же»

Мне было банально скучно, из-за чего я предпочитал почти весь день проводить во сне, а не в этом однообразном, душном мире, где ничего не происходит, что привело к определённым последствиям.

Мама, моя прекрасная и красивая мама, начала переживать, подумав, что я болен, и отвела меня в храм, на что местные "мудрецы" лишь покивали и сказали прочитать аят "Познание" в надежде, что Ишвара дарует мне освобождение от излишней лени.

Хорошая помощь, не правда ли?

Мама, будучи не настолько религиозной, тоже так посчитала, поэтому отвела меня к дедушке — главному врачу нашей семейной клиники и тому, кто одним из первых среди ученых признал новое направление в науке под названием "психология". Тот, лишь услышав о произошедшем, посмеялся и, к огромному удивлению отца и дяди Рахмана, предложил сводить меня в свой кабинет, куда никого ранее не пускал даже под предлогом уборки. Даже свою жену, мою бабушку.

Для меня, маленького двухлетнего мальчика, это стало самым лучшим моментом в жизни. Массивные тяжелые шкафы, полностью забитые книгами, свитками и тетрадями. Неизвестные устройства: вращающиеся, гудящие и блестящие. Десятки баночек и скляночек, в которых плескалось все — начиная от бесцветных жидкостей с нарисованным на этикетке черепом и заканчивая массивной трехлитровой банкой, в которой плавало настоящее человеческое сердце.

Но даже не это было венцом коллекции дедушки. Там, в самой глубине кабинета, лежала тяжелая, полностью сделанная из металла рука с торчащими повсюду проводами, пружинами и проволокой. Сначала я подумал, что это настоящая часть тела, которую дедушка отрубил у какого-нибудь железного человека, чье племя обитало где-нибудь в Великой пустыне, и теперь изучал, пытаясь понять, как это работает, но реальность превзошла любые мои ожидания.

Эта штука называлась автоброней и была изобретена мастерами Аместриса из города Рашвелли более пятидесяти лет назад. Как позже рассказал дедушка, из-за того, что наша страна часто вела завоевательные и оборонительные войны, среди военных всегда было очень много инвалидов и калек. Автоброня не только позволила им вернуться на фронт, сильно повысив их боевые возможности, но и дала шанс продолжить жить дальше, после выхода на пенсию.

Дедушка искренне восхищался этим удивительным изобретением, мечтая внедрить его повсеместно, вот только наш народ эту идею категорически отверг, считая, что, как и алхимия, автоброня нарушает естественный порядок вещей, пытаясь делать то, что под силу только богу — вернуть человеку его конечности. Еще тогда, в столь малом возрасте, такие слова казались мне полной глупостью, а сейчас — тем более.

Но вернемся ко мне и моим эмоциям, когда я в первый раз увидел кабинет дедушки.

Влюбился. Я влюбился в него.

С первого взгляда. С первого вздоха, в котором ощущался запах старой бумаги и реактивов. Полностью и бесповоротно.

Для меня он стал миром. Целым миром, в котором скрывались тысячи неизведанных тайн и идей, способных навсегда развеять мою скуку. Дать причину жить, а не постоянно спать.

Дедушка заметил это сразу. Как мои глаза загорелись, как ноги задрыгались, а руки потянулись в сторону десятков плотно исписанных томов, чьего содержимого я не знал, но очень хотел это исправить. До сих пор помню, как он усмехнулся, потрепал меня по коротким волосам, а затем сказал стоявшим за его спиной родителям, что проблема решилась. Просто я — не совсем обычный ребенок, которому больше нужны знания, а не детские игры.

Может, отец и мама и не были рады подобной новости, но, увидев мои загоревшиеся глаза, лишь улыбнулись и дали свое согласие. В отличие от нее… Этой старой карги, которая уже тогда была недовольна происходящим, считая, что нужно было исполнять настояния старейшин, а не портить душу маленького ребенка знаниями безбожников.

Дедушка тогда не обратил на это внимания, пропустив мимо ушей. Как оказалось — зря.

Конечно, я не мог сразу приступить к изучению всех тех сокровищ, скрытых в его

кабинете. Для начала нужно было выучить аместрийский, на котором была написана большая часть трудов, затем выучить основы математики, физики, биологии и химии — четырех столбов, на которых стояла вся современная наука.

Изначально дедушка рассчитывал, что одно изучение языка вместе с письменностью займет у меня пару лет, а счет и основы мировых законов я освою в лучшем случае к поступлению в посольскую школу, где мной займутся уже нормальные учителя, а не "старый человек, половину жизни проведший в чужих кишках", как он любил говорить про себя.

Вот только я не просто так называл себя сообразительным.

Всего полгода мне понадобилось, чтобы бегло заговорить на аместрийском, за что следует сказать спасибо Амине и Дастану, с которыми я уже тогда подружился и которые были не против поговорить на своем втором родном языке.

Через год я уже свободно читал и писал на нем, почти не запинаясь и не делая ошибок.

Через два — самостоятельно выучил цифры, освоил счет, умножение, деление, прочитал все учебники за первые три класса школы и даже начал читать медицинские справочники, знатно удивив дедушку. Да, обложившись словарями и постоянно перечитывая один и тот же абзац, но, по его словам, это было невероятно. Ведь я не просто разглядывал картинки или глупо пялился на буковки, а понимал написанное, задавая здравые и полезные вопросы, ставившие в ступор даже отца и дядю Рахмана. Образованных и умных людей, на секундочку.

А уж когда я самостоятельно освоил и выучил ксерксий — древний язык, на котором стояла вся аместрийская наука и труды всех западных алхимиков, то он вообще танцевал от счастья, называя меня даром небес, будущим светилом мировой науки и тем, кто в будущем превзойдет его и как ученый, и как доктор.

Ведь я проглатывал все: медицинские справочники, анатомические атласы, сочинения великих физиков и механиков прошлого, труды по небесной механике и химии и даже старые философские трактаты, сильно расширившие мой словарный запас.

Если честно, мне слова дедушки очень сильно льстили, поэтому я лишь кивал и продолжал ненасытно проглатывать книги, полностью игнорируя многие моменты, на которые уже тогда стоило обратить внимание.

Первым было недовольство отца. Да, он никогда мне ничего не говорил и не пытался меня остановить, но, по словам Мириам, каждый раз, когда я убегал в дом к дедушке, расположенный напротив, его лицо так скукоживалось, словно он съел самый горький и недозрелый лимон.

Вторыми были старейшины. Им не нравилось, что остальные дети в мактабе, куда меня все же заставили ходить, больше прислушивались ко мне и моим рассказам о чудесах мира и науки, чем к их скучным притчам об Ишвале и его величии. Из-за этого они даже приходили к нам домой, пытаясь провести "разъяснительную" беседу, но им не повезло — в тот момент у нас гостил дедушка. Тот, услышав причину их прихода, не только их высмеял, разнеся их позицию всего парой слов, а затем прогнав взашей, но и раструбил об этом по всему Сехмету, выставив мударрисов такими дураками, что пришлось вмешаться даже Совету старейшин.

Третьей, кому сильно не нравились мои успехи, была бабушка — Ясмин бинт Омар. Происходя из старой и уважаемой семьи, будучи потомком самого Абубакра — первого праведного имама и одного из самых уважаемых вождей ишварского народа, она была уверена: все знания, приносимые из Аместриса, — зло, которое следует уничтожить.

Как она тогда умудрялась уживаться с дедушкой? Понятия не имею. Может, считала, что как жена не имеет права вмешиваться в работу мужа, даже если он занимается откровенной ересью, но вот мешать "совращать" внука ей это не мешало.

Закрытые двери, отказы впускать в дом, уговоры, подкуп выпечкой и сладостями, даже попытка опоить испортившимся айраном… Всех ее попыток не допустить меня в святая святых было просто немерено.

Дошло до того, что она просто перекрыла мне путь, заявив, что дитяти не следует изучать эту ифритову науку. Я же, естественно, не послушался и, проскользнув мимо, рассказал об этом дедушке, вызвав настоящий скандал.

Он не кричал, нет.

И не поднимал руку.

Он использовал самое страшное наказание, которое прописано в священной книге, — Аль-Иляа, или полное игнорирование. Четыре месяца он не касался ее, не разговаривал, обходил стороной, не принимал приготовленную еду и даже не спал с ней в одной комнате. Не знаю как у аместрийцев, но для нашего народа, где все друг друга знают и такие вещи отчетливо видны, это была одна из самых жестоких кар.

Ведь бабушку осудил не только дед, но и все остальные, быстро узнав о совершенном проступке.

После этого она перестала мешать мне напрямую, вот только ее неприязнь превратилась в лютую ненависть, а мой отец стал слишком часто у нее задерживаться, с каждым разом возвращаясь все смурнее и смурнее. Она и с дядей Рахманом попыталась что-то такое провернуть, но получила настолько жесткий отказ, что это чуть не переросло во вторую Аль-Иляу.

Я же продолжал жить, ни о чем не заботясь и радуясь каждому прожитому дню. Ведь у меня было все, что нужно для счастья: милые младшенькие, любимые мама и папа и невероятный дедушка, способный открыть передо мной любые двери.

Я был счастлив. Просто счастлив.

Но затем началась война с Кретой. Гибель дяди Рахмана. Болезнь дедушки. Решение о моей отправке в храм вопреки всем планам и обещаниям.

И теперь я сижу здесь, в своей комнате, в темноте, с разбитым лицом и пытаюсь хоть как-то остановить слезы, которые и не думали заканчиваться.

Мне было больно. Очень больно. Хотелось кричать. Хотелось умереть. Хотелось вновь оказаться в теплых руках дедушки. Да, морщинистых и сухих, пропахших спиртом и кровью, но только в них я чувствовал себя по-настоящему защищенным.

Будь моя воля, я бы сорвался к нему. Просто так. Даже понимая, что поговорить с ним не удастся. Просто взять за руку. Просто помолчать. Облегчить душу.

Но не выйдет. На выходе меня остановит отец, которого за дверью всеми силами пытается переубедить мать, а в самом доме меня будет ждать старая карга. Которая меня не то что на порог не пустит — она начнет откровенно насмехаться, говоря, что я заслужил подобное. Что моя участь — "хранить народ Ишвара, а не делать мир лучше с помощью знаний ифритовых безбожников".

— Ненавижу… — прошипел я сквозь зубы, чувствуя на языке привкус крошащихся зубов.

И, словно услышав мои слова, дверь в комнату открылась, заставив меня сжаться в комок. Не хотелось получить еще один удар.

— Нархиз, как ты? — но вместо жесткого и грубого отца я услышал мягкий голос умми, осторожно ступившей внутрь. — Ты в порядке? Ничего не болит?

На что я просто поднял взгляд, показав распухшее, горящее огнем лицо.

— О Ишвара… — воскликнула умми, шокировано раскрыв рот и начав осторожно меня осматривать. — Касум перешел черту. Нельзя так бить ребенка… Так, не двигайся, сиди на месте. Умми о тебе позаботится.

Я даже не успел ничего сказать. Уже через минуту я сидел в ее комнате, на ее кровати, в ее объятиях, а в мою кожу втирались пахучие холодящие мази, которые она доставала из небольшой железной баночки.

— Мазь для кожи. Подарок Рахмана, — пояснила она, заметив мой вопросительный взгляд. — Говорят, даже в столице ее с трудом достанешь.

Тут я дернулся, вырвавшись из ее пальцев.

— Не надо! — чуть громче, чем нужно, сказал я и, увидев сбитую с толку умми, произнес: — Не надо тратить ее на меня. Она же редкая! И к тому же это подарок дяди… Ты наверняка его ценишь…

На что умми Фатима недолго молчала, а затем зашлась в ярком, громком смехе, не сводя с меня взгляда своих теплых красных глаз.

— Ути, мой маленький герой, — сказала она, схватив и крепко прижав к груди, незаметно нанеся еще один мазок мази. — Не волнуйся ты так. Это же мой подарок. Значит, я имею полное право им распорядиться.

— Но… — попытался было возразить я, как мне в нос ткнулся ее пальчик, вынудив замолчать, по-глупому скосив глаза.

— К тому же не думаю, что Рахман был бы против, если бы его подарок смог помочь его любимому племяннику.

Что я мог сказать? Лишь вздохнуть, расслабиться и полностью отдаться нежным объятиям, почувствовав, как в уголках глаз опять собираются слезы.

«Значит, еще не все выплакал», — подумал я, чувствуя, как по лицу скользят мелкие соленые капли.

— За что, умми? — спросил я, шмыгнув носом. — Скажи, за что он так со мной?

— У Касума есть свои причины, Нархиз, — ответила она, опершись подбородком о мою макушку. — Поверь, он не желает тебе зла.

— Не желает? — отчетливо дернувшись, переспросил я, почувствовав, как с новой силой загорелось лицо. — Я заметил…

— … — Тут умми было нечего сказать. Да, в Ишваре были телесные наказания, но ребенка можно было максимум палкой по ладони ударить, но никак не ладонью по лицу. — Поверь мне, тебе нужно лишь немного подрасти. Тогда ты все поймешь.

— Вот только я уже буду мухарибом, а не врачом. Они лишают меня будущего, — заметил я, чувствуя, как меня начинает натурально трясти. — Умми, я не хочу никого бить. Не хочу постоянно зубрить молитвы. Я хочу лечить людей… Приносить им пользу…

— Сильно-сильно? — с прежней нежностью, но с появившейся в ней ноткой серьезности спросила меня вторая мама, еще крепче прижав к себе.

— Да, — ответил я, опять шмыгая носом. — Очень сильно.

— Значит, мы что-то придумаем, — ответила она, с легкостью меня подняв и положив на подушку, заглянув прямо в глаза. — Не волнуйся. Твои мамы что-нибудь придумают, а теперь спи.

Мягкий поцелуй в лоб я даже не заметил, слишком обрадованный ее словами. Ведь это значило, что я был не один и еще ничего не потеряно.

— Утро вечера мудренее, милый.

И, словно только и дожидаясь этих слов, мое тело вспомнило, что сейчас поздняя ночь и пора спать. Веки медленно опустились и слиплись, отправив меня в такую приятную темноту.

Так и закончился один из самых неприятных дней в моей жизни, которая сделала первый, но далеко не последний поворот.

(п.а волосы другого цвета, но слишком хорошо получилось)

Глава 4. Два мира.

1885 год от начала Новой эры.

Три недели спустя.

Великий храм Ишвалы, окраина города Сехмет, округ Дария, регион Ишвар, восточный военный округ, Аместрис.

Следующие две недели слились для меня в сплошной калейдоскоп, где мелькали лица, дворы, улицы и книги, не успевая толком отложиться в памяти.

Амина и Дастан были в шоке. Для них, единственных ишваритов, поступающих в посольскую школу, где все остальные были чистокровными аместрийцами, новость о моем "переходе" в храм была не менее болезненной, чем для меня самого. Девушка плакала, искренне горюя о моем уходе, а вот ее брат громко, никого не стесняясь, ругался, бранился и спрашивал, можно ли как-то изменить решение, сделав так, чтобы мой выбор имел хоть какое-то значение. На что мне оставалось лишь вздохнуть и показать ему две книги.

Первую — священную, в которой черным по желтому были описаны признаки совершеннолетия, а вторую — тонкую брошюрку с законодательством Аместриса, где дети становились взрослыми только по достижении тринадцати лет. Это значило, что до этого времени власть семьи и отца надо мной абсолютна, и как бы я ни старался, но сбежать из храма и поступить в школу для меня было невозможно.

Но, как и говорила умми, я был умным мальчиком, поэтому, пораскинув мозгами, смог кое-что придумать.

Во-первых, посидев и прикинув сроки, я понял одну важную вещь. Да, в школу при посольстве мне путь заказан, ведь без согласия родителей меня туда ни за что не возьмут, но вот академия… Поступление в нее происходит по достижении четырнадцати лет, а значит, если я хорошенько подготовлюсь и сдам все необходимые экзамены, то смогу поступить в нее. Даже вопреки мнению отца и остальной семьи.

«Конечно, придется постараться, но результат того стоит», — думал я ночами, сидя на кровати и наблюдая за бесконечными звездами. Звездами, которые светили не только над этой богом забытой пустыней, но и над остальным Аместрисом, куда я так стремился попасть. — «Ну ничего… Я прорвусь и точно стану врачом. Назло всем. Отцу, старейшинам и этой старой карге».

Во-вторых, нужно было добиться того, чтобы меня исключили из Храма и отправили на обучение в медресе, к остальным ребятам. Да, там тоже большая часть времени посвящена изучению закона божьего, но там хотя бы есть математика, небесная механика, аместрийский и еще пара важных предметов, ценность которых признает даже мой народ.

Но не это было главным. В отличие от Храма, расположенного в нескольких милях от города, где обучение шло постоянно, практически без права выйти наружу, медресе отнимало только первую половину дня, оставляя достаточно времени для моих собственных изысканий.

Вопрос — что нужно сделать, дабы учителя и настоятели полностью разочаровались в тебе и выгнали взашей из храма? Гонять балду, ничего не делать, срывать уроки и постоянно затевать драки?

Нет. Я уже пробовал. На третьем году обучения в мактабе.

Результат был полностью противоположным.

Чего нельзя отнять у наших учителей, так это энтузиазма и стремления вбить "истину" в головы своих подопечных. На каждую мою выходку они отвечали сообразно: ленился — оставляли до заката, заставляя учить древние тексты; дрался — читали проповеди о недопустимости насилия к своим соплеменникам и запирали в зале для медитаций; срывал уроки — выделяли личного наставника, внимательно следившего за тем, чтобы каждое его слово было усвоено, а не пропущено мимо ушей.

Значит, нужно было действовать по-другому. Не лениться, показывая собственное пренебрежение, а быть лучше их. Лучше этих дуболомов-монахов. Знать все правила и устои, все священные тексты, к которым они апеллируют, все их слабые места и уязвимости. Стать не очередным бунтовщиком, которого можно и нужно прилюдно наказать, а настоящей занозой в причинном месте, тронуть которую — себе дороже. Чтобы у них был только один выход — вышвырнуть меня из Храма, переведя в медресе.

"С глаз долой, из сердца вон" — как сказал один пациент-драхмиец, проезжавший через наши земли.

Звучало моя затея легко, но на практике — другое дело. Ведь мне предстояло бороться с "мудрецами" нашего народа, которые не первое десятилетие "гадят другим на мозги", как любил говорить о них дедушка.

Пришлось напрягать мозги и с новой силой взяться за учебу. Только не за мою любимую науку, а за тафсир, акиду, фикх, ахляк, сиру и прочие предметы, связанные с нашей религией.

Зачем? Чтобы быть с этими стариками на равных. Бить, когда они допустят ошибку, или в нужный момент хвастаться собственными знаниями.

Отец и учителя были рады, считая, что я наконец взялся за ум, а друзья сначала смотрели на меня как на сумасшедшего, думая, что от горя бедный Нархиз сошел с ума, ударившись в веру, но, услышав мой план, искренне восхитились и принялись помогать в тех предметах, где были сильны.

Результат налицо.

Сейчас, спустя три недели после того злополучного разговора, из которых одна потребовалась для сдачи последних экзаменов, а оставшиеся две — на "отдых", я ступал сюда. Под сень Главного храма бога Ишвалы, полностью уверенный: здесь нет ни одного шестилетки умнее меня, а также в том, что я бездарно потратил двадцать дней собственной жизни.

«Лучше бы ту автоброню поизучал, а не эту словесную дребедень», — думал я, рефлекторно протирая глаза, перед которыми до сих пор проносились бесконечные строки древней вязи, переполненной мыслями древних философов и пророков.

Сам Главный храм был впечатляющим. Вот честно, без сарказма.

Если верить моим учителям, посвятившим целый урок этому месту, его строили слишком долго, чтобы оно получилось корявым или уродливым. Стоило нам с отцом оказаться в центре зала, как сразу стало видно, что его возводили еще деды тех, кто сейчас протирал здесь полы. Все благодаря камням: огромные, потемневшие и немного неровные, они составляли основание храма, но чем выше к куполу, тем тоньше становилась резьба и аккуратнее — стыки. Словно люди учились строить прямо во время работы, передавая навыки от отца к сыну вместо того, чтобы создать нормальную архитектурную школу, а уже затем приступать к подобному строительству.

В самом храме не было ничего лишнего, никакой суеты. Свет спокойно, не преломляясь, проходил через узкие окна и изящную резьбу, вырубленные высоко наверху, и падал на пол тонкими ровными полосами, почти не грея и не слепя глаза. Вкупе с толстыми массивными стенами, из-за которых жар ишварской пустыни застревал где-то посередине, так и не добираясь до людей внутри, это делало храм весьма приятным местом… если бы не куча пустого пространства под потолком, потраченного впустую.

Да, я понимаю, зачем это делалось. Создать хорошее впечатление, показать любовь и уважение перед богом, но, ифрит вас возьми… Вы же сами в своих священных книгах пишете: Ишвара всемогущ и всеведущ. Это в прямом смысле существо, превосходящее людей в сотни, если не тысячи раз, и вы хотите впечатлить его монументальностью построенного в его честь храма?

Серьезно? У вас половина Сехмета, столичного города Ишвара, где живут самые состоятельные рода, живет в обветшалых глиняных халупах без канализации и электричества.

«Лучше бы потратили силы на постройку нормальных домов, а не на бессмысленное позерство», — подумал я, потянув отца за собой и не собираясь любоваться местными красотами дольше положенного. Этот поступок сразу привлек внимание остальных воспитанников и монахов, бросающих на меня недовольные взгляды, но мне было плевать.

В книгах не было прописано стоять и восхищаться древними камнями, а значит, терять здесь время я не собирался.

Сама сдача меня на попечение монахам прошла спокойно. Отец завел меня в комнату, где уже были порядка двадцати моих ровесников и еще столько же прибыли позже, поздоровался с одним из следивших за происходящим старших воспитанников, оставил отпечаток крови на папирусе и ушел, даже не попрощавшись.

В тот момент на меня в очередной раз напала печаль.

Вспоминая, как плакала мама и младшие, с какой неохотой они меня провожали, становилось больно. Даже старшая и спокойная умми пролила несколько слез, а мой отец просто бросил меня здесь, даже слова не сказав, хотя год назад с радостью носил меня на руках и искренне радовался моим успехам.

«Насколько же глубоко эта ведьма смогла залезть тебе в голову, отец?», — подумал я, едва сдерживаясь от того, чтобы рвануть вслед за ним. Глаза слезились, губы подрагивали, а мне хотелось схватить его и спросить: правда ли он оставляет меня здесь, в этом аду?

Услышать его заветное "нет", обрадоваться и отправиться в школу, к моим друзьям — Дастану и Амине…

Но нет… Подобных чудес, к сожалению, не бывает. Это я усвоил еще тогда, в момент, когда дедушка слег, а главенство над родом взяла бабушка.

«Ничего страшного. Нужно подождать всего пару лет», — подумал я, крепко сжав кулаки и шмыгнув носом, чувствуя, как тот невольно намок. — «Прорвусь».

Зря я про последнее подумал…

Стоило последнему из родителей покинуть нас, как один из молчаливых послушников несколько раз хлопнул в ладоши и повел нас наружу, на большой пустырь, расположенный за храмом, прямо под палящее полуденное солнце.

«Что-то мне это не нравится», — подумал я, посмотрев на единственного монаха, присутствовавшего в этом месте. Высокий, мускулистый, широкий и, самое главное, — страшный. От того, какими глазами он смотрел на меня и остальных ребят, аж волосы встали дыбом.

— Слушать всем! — рявкнул он, как только мы все зашли на площадку. — Построиться в линию! Живо!

Никто спорить не стал. Подобное происходило и в мактабах, особенно когда большая часть класса в чем-то провинилась, но там обычно использовали слова, а не ревели как полоумные верблюды.

— Так значит, вы наше новое пополнение… — сказал старый мухариб, начав медленно ходить перед нами, окидывая нас хмурым, недовольным взглядом. Ростом он был почти два метра, поэтому получалось внушительно. — Будущие монахи, которые будут всем сердцем служить нашему богу Ишвале и охранять мир и покой на этих землях. Благородная и возвышенная цель.

Половина ребят после таких слов приосанилась, а другая как-то странно отвела взгляд, заставив меня ощутимо напрячься. К чему это?

— Знаете… — тем временем продолжил мужик, блики от лысины которого слепили не хуже солнца. — Смотрю я на вас и понимаю, что разочарован.

— Э? — с недоумением воскликнули несколько парней, чьи глаза стали размером с блюдце.

— Разочарован, — повторил он, остановившись и сложив руки на могучей груди. — Раньше большая часть пришедших были умными, сильными и смелыми детьми, чья вера сильна, а дух крепок, но теперь почти половина — мелкие хулиганы, не просто не уважающие бога нашего, Ишвалу, а плюющие на его законы, не проявляя достойного рвения!

Тут та самая половина, которая выпятила грудь на словах о "благородстве", начала быстро осматриваться по сторонам, желая увидеть этих самых "хулиганов", пока остальные всеми силами делали вид, что ни при чем.

Неудачно. Их сразу находили и одаривали такими взглядами, что даже мне становилось жутко.

— Вы сюда попали не просто так, а на исправление, — сказал монах, почему-то остановившись напротив меня и окинув ну очень недружелюбным взглядом.

— Вы, те, кому не хватает веры и усидчивости, с сегодняшнего дня будете учиться. Учиться труду, терпению и пониманию, дабы познать величие Ишвалы, и ваши товарищи вам в этом помогут.

Хлоп…

Тут его руки сошлись в мощном хлопке, и я чуть не отпрыгнул, когда звук больно ударил по ушам.

— Начнем мы с проверки тела и воли, — сказал он, еще раз пробежав по нам глазами. — Узнаем, есть ли в вас дух воина и готовы ли вы первыми нанести удар.

Другими словами, в первый же день между нами были устроены спарринги, где ничего не понимавшие шестилетки лупили друг друга кулаками, пока монах, представившийся как настоятель Рафит, не скажет "хватит".

Первая же драка прошла односторонне: один из парней, поставленных друг против друга, так отлупил второго, что лишь команда остановиться прекратила это форменное избиение.

«За что он его так?» — подумал я, искренне жалея, что у меня с собой нет перекиси и бинтов для обработки ран, а также тяжелой длинной палки, которой можно было кое-кого огреть.

Вот только потом ситуация повторилась. Опять прозвучали два имени, опять вышли два парня, и один из них жёстко побил другого. Да, не так односторонне, тоже получив пару раз по физиономии, но результат был налицо.

А затем это произошло в третий раз, в четвертый, в пятый, пока до меня наконец не дошло — все это была паршивая постановка. Мухариб называл имена не просто так, а специально делал так, дабы против "ненадежных" выходили злые и готовые бить "верующие", будучи очень недовольными услышанным ранее.

Разница между ними была очевидна: ребята, похожие на меня, были простыми мальчишками, не желавшими идти сюда, а эти личинки монахов приходили заранее тренированными и подготовленными, ибо знали, куда идут.

Да, были исключения, когда "ненадежные" умудрялись победить благодаря удаче или опыту уличных драк, но их было мало, и каждый раз "верующие»" начинали злиться еще сильнее, а значит, их удары становились мощнее и быстрее.

«Вот тебе и Главный храм, светоч нашей веры...», — думал я, наблюдая, как очередной бедняга получает кулаком в глаз. Он был последним из нашей толпы "ненадежных", а значит, следующим наверняка выйду я. — «Стравливают нас как животных и заставляют драться. Последователи „всемилостивого“ и „всепрощающего“ бога, зараза…»

— Закончили, — сказал настоятель Рафит, когда один из парней оказался на земле, а второй уже заносил ногу для удара по почкам, но сразу остановился. Того подзатыльника, прописанного одному гаду, продолжавшему бить даже после команды и заставившему того поцеловать землю, хватило всем. — Следующие. Мансур ибн Закир и Нархиз ибн Касум. Ваша очередь.

— Фух… — выдохнул я, шагнув вперед и окинув взглядом моего предполагаемого противника. Высокий, рослый, полностью лысый и с горящими красными глазами. Один в один копия нашего наставника, просто меньше в пару раз. — За что мне все это…

«Он меня точно просто так не отпустит», — подумал я, как и он, выставив перед собой руки. Не то чтобы я собирался драться.

Нет.

Я считал это глупостью, ниже собственного достоинства. Ну вот зачем мне, разумному человеку, махать кулаками, получать раны, терпеть боль, когда еще в Ксерксе изобрели порох, а современная наука превратила его в самое совершеннейшее оружие? Какой смысл учиться махать кулаками, если тебя сможет убить любой дурак с пистолетом?

Поэтому я не собирался участвовать в творящемся цирке, уже сейчас показав, что со мной шутки плохи.

— Приготовились… — начал было монах, но тут я прервал его на полуслове.

— Настоятель Рафит, а можно вопрос? — прозвучал вопрос, сопровождавшийся предельно наивными и глупыми глазами. Два года в мактабе этот взгляд тренировал.

— Да, — с отчетливо слышимым недовольством ответил тот.

— Могу я сдаться, если пойму, что не смогу победить? — склонив голову набок, спросил я, вызвав кучу перешептываний за спиной. С одной стороны слышались лишь насмешки и обвинения в трусости, а с другой — фразы наподобие "А что, так можно было?".

— Хорошо, — кивнул монах после недолгих размышлений.

— Благодарю, — поклонившись, ответил я, выходя вперед и заложив руки за спину.

— Приготовились… Начали! — отдал команду настоятель, и в мое лицо понесся кулак, однако я лишь сделал один шаг назад и, подняв руки, произнес:

— Сдаюсь.

И сделал еще несколько шагов назад, вклинившись в толпу.

— Что? — воскликнул мой противник, точно не ожидая такого исхода. — Это нечестно! Возвращайся и дерись, трус!

— Зачем? — спросил я, с улыбкой глядя ему прямо в глаза. Мне несложно, а из себя выводит сильно, если верить словам дедушки. — Я сдался. Ты победил. Радуйся.

— В тебе что, нет ни капли чести? — разозлившись, воскликнул тезка моего младшего брата. — Это хизйан (ишв. одна из форм семейного бесчестья)! Ты позоришь себя и свою семью!

— Ты поосторожней со словами, — нахмурившись, заметил я. Да, мне было плевать на мнение других ишваритов, ведь я обоснованно считал их теми еще замшелыми дураками, но оскорблять мою семью: мою мать, умми, младшеньких и дедушку… Я никому не позволю. — Одно дело я, будущий лекарь, считающий, что калечить других глупо. Другое — мой род. Скажешь еще одно слово, и всю жизнь будешь есть через трубочку.

— Ты! — воскликнул парень, до хруста сжав кулаки и решив совершить величайшую ошибку в своей жизни. — Мерзкий аха…

— Тихо! — рявкнул настоятель Рафит, мгновенно появившись между нами. — Нархиз проиграл. Все по правилам. Тебе следует следить за своим языком, Мансур.

— Да, наставник, — сдувшись, ответил он, поклонившись и сделав несколько шагов назад.

— Что касается тебя… — обернувшись ко мне, произнес монах. — Вижу, бой не доставил тебе особых проблем, а у нас как раз остался еще один человек, не участвовавший в спаррингах.

— Может, тогда возьмете Мансура? — склонив голову, спросил я, даже не думая прятать собственную улыбку. — Он, как и я, почти не пострадал, да и сил у него побольше…

— Нет. В последнем спарринге будешь участвовать ты, — сказал он, опасно нависнув надо мной, а затем добавив: — В этот раз без права на сдачу.

За спиной послышались недовольные шепотки, а я еле сдержал довольную улыбку, пытавшуюся вылезти на лицо. Ведь своего я добился — вызвал ропот среди всех своих одноклассников, ибо нет ничего хуже человека, забирающего назад свое собственное слово.

Да, от одного раза ничего не произойдет, но если такое будет твориться постоянно…

«Поверьте, я вам это устрою», — про себя ухмыльнулся я, вслух же произнеся:

— Как скажете, настоятель.

На что он лишь фыркнул и, отойдя на свое место, сказал:

— Последний бой на сегодня. Нархиз ибн Касум против Мухтабара ибн Аффана.

После чего ряды "верующих" расступились, и на площадку вышел низкий по сравнению со мной, крепко сбитый парень с короткими пепельными волосами и по-взрослому серьезными красными глазами.

«Серьезный противник», — сразу понял я, насторожившись. Да, мой опыт драк был не таким большим, поскольку я предпочитал больше убегать, чем махать кулаками, но по одной стойке, положению ног и сбитым до мозолей костяшкам становилось ясно: в нашем классе именно он был самым опасным противником. — «Придется схитрить».

— Приготовились… Начали! — крикнул настоятель, и я уже приготовился к атаке, но в отличие от моего прошлого противника, этот даже не сдвинулся с места. Он лишь стоял, слегка покачивал кулаками и внимательно следил за любым моим движением.

«А кто сказал, что будет легко?» — думал я, показательно расслабляясь и провоцируя его. Как показала следующая секунда — весьма удачно.

Он сорвался с места внезапно, без лишнего замаха. Первая атака была проверкой — быстрый выпад в корпус, жесткий и прямолинейный. Я едва успел отпрыгнуть, на собственных ребрах почувствовав силу его кулака.

— Ух… — выдохнул я, про себя ругнувшись. — «Зараза».

Однако мой противник не собирался останавливаться: не теряя скорости, он тут же развернулся и использовал собственный рывок для бокового удара ногой. Пришлось вновь отпрыгивать, частично подставив под удар правое плечо.

Было больно…

Всю следующую минуту я просто защищался, принимая удары на руки и постоянно прыгая как пустынный суслик. Сил это требовало порядочно, а дыхание сбилось еще на пятом прыжке, но это позволяло мне оставаться целым и смотреть.

За его движениями. За его дыханием. За направлением взгляда. За его привычками.

Стоило признать — даже такой невежда в драках понимал: Мухтабар действовал правильно, не давая мне бегать, постоянно тесня и стараясь загнать в угол, дабы прописать кулаком по челюсти. Его дыхание оставалось ровным, а взгляд — сосредоточенным. Он был слишком хорош для своих лет, но именно это делало его предсказуемым. Он слишком сильно верил в свою технику и в то, что я полный профан, не способный ничего ему сделать.

Ошибка.

Дождавшись очередного мощного выпада — прямого удара правой, — я не стал уклоняться или рвать дистанцию. Вместо этого я шагнул навстречу, прямо к нему вплотную. Он не ожидал подобного, замешкавшись, замедлившись и дав мне провернуть задуманное.

Шаг вперед, разворот, перехват его руки у запястья и небольшой присед, дабы облегчить бросок. Дальше было дело техники — мое плечо плотно вошло под его подмышку, я резко выпрямился и провернул корпус, скручивая траекторию движения. Все как учил дядя Рахман после того, как я во время очередной драки не смог убежать и вернулся домой с двумя крупными фингалами. Он взлетел вверх, на секунду завис в воздухе, смешно перебирая ногами, и с глухим стуком приземлился на лопатки по ту сторону моей спины.

Пыль поднялась столбом, забиваясь в нос и рот. Я выпрямился, медленно отряхнул ладони от песка и обернулся. Мой противник продолжал лежать на земле, жадно хватая ртом воздух — бросок выбил из него дух, пока остальные парни не могли поверить в увиденное. Для них случившееся было настоящей магией, мгновенно вознесшей мой авторитет на недосягаемую высоту.

Лишь один человек, находившийся на площадке, понял, что произошло. Мастер Рафит, конечно, слышал о технике самообороны Аместриса, но вряд ли уделял этому особое внимание. Ведь техники наших монахов, как ни грустно было это признавать, были гораздо лучше, чем у аместрийцев, что не раз и не два отмечал мой покойный дядя.

Поэтому настоятель не стал проявлять недовольство и спокойно объявил:

— Победитель — Нархиз ибн Касум. Поздравляю.

На что я лишь хмыкнул, не обратив особого внимания. Зря. Как оказалось позже, парень, которого я победил в тот день, не только считался гением своего поколения, но и должен был сыграть немалую роль в моей судьбе.

Как и я в его.

Глава 5. Вера и...

1886 год от начала Новой эры.

Три месяца спустя

Великий храм Ишвалы, окраина города Сехмет, округ Дария, регион Ишвар, восточный военный округ, Аместрис.

Три месяца…

Три долгих, насыщенных учебой месяца…

Три этих чертовых месяца я жил, чувствуя, как мои мозги понемногу превращаются в кашу.

Эх, бедные мои младшенькие… Они ведь искренне считали, что мне повезло. Что Главный храм Ишвалы — это настоящий дом нашего бога, где их научат драться, быть настоящими героями и защищать слабых. Хрен там плавал, как любил поговаривать мой дядя Рахман, пока умми его не услышала и не отвела за угол. Я не знаю, что там произошло, но дядя после этого перестал так выражаться и какое-то время ходил странной, шатающейся походкой.

Но неважно… Так вот, Захар, Мансур, у меня для вас очень плохие новости. Это место — настоящий филиал ада на земле. Максимально занудный, душный и пропахший старыми коврами настолько, что меня уже начинает тошнить.

Да, я понимал, что мой план по превращению в неприкосновенную занозу в седалище местных старейшин требует жертв, но не таких же! Ведь первым, что подверглось атаке, стал мой собственный мозг, который круглосуточно насиловали тонкостями ишварского богословия. Древние талмуды, суры, аяты… Все это было настолько скучно и бесполезно, что мне хотелось выть, отчего вторым на очереди стало мое терпение, едва выдержавшее это испытание.

Слава бо… тьфу, блин, лучше уж науке, я понимал: открытый бунт — это удел дураков, которых в нашем классе оказалось немало. Они кричали, ярились, не хотели учиться, но монахи где словами, где уговорами, где угрозами, а где и кулаками наставляли их на "путь истинный". Поэтому нужно было действовать тоньше. Делать всё показательно идеально, но с настолько неприкрытым, хамским пофигизмом, чтобы у местных мухарибов зубы сводило от бессильной ярости.

Этим я и занимался последние три месяца, привыкая к местным порядкам и медленно свыкаясь с жизнью в храме.

Занятия начинались рано утром, почти сразу после восхода солнца, когда в огромном Центральном зале перед старым мударрисом Абдулом усаживали три десятка шестилеток со скрещенными ногами на жестких циновках. Сам старик был похож на большую сушеную урючину, с такими же голосом и характером, отчего, когда он медленно, скрежеща зубами на трудных звуках харакатов, начинал зачитывать молитвы, очень хотелось повеситься. Или побиться головой о землю.

— Бисмиллахир-Рахманир-Рахим, — привычно затянул мударрис, мерно покачиваясь взад-вперед, напоминая старый, потрескавшийся маятник. — Начнем маджлис. Нархиз! Поведай нам суру Аль-Бакара. Аят двести пятьдесят шесть.

Я лишь пожал плечами и поднялся. Медленно, вяло, словно делая одолжение этому миру своим драгоценным присутствием. Лицо — спокойное, глаза — уставшие, без огонька.

— "Нет принуждения в религии. Прямой путь уже отличился от заблуждения...", — затянул я на безупречном древнем наречии, даже не пытаясь придать ему какой-либо мелодичности. Ровно, монотонно, без единой живой интонации, будто читал колонку прошлогодней газеты.

— Хорошо… — наставник Абдул нахмурился, играя желваками. Естественно, ему подобное не нравилось, вот только я все сделал правильно. Как всегда. — А толкование? Какова суть, отрок?

— Суть в том, что вера должна быть добровольной, без указа сверху, — ответил я, показательно скрыв зевок, дабы старик это точно заметил. — Что добрые дела, даже сделанные без веры, уже начало пути к Богу. Мне продолжить?

— Читай дальше, — сурово приказал он.

— "Ишвала — Покровитель тех, которые уверовали. Он выводит их из мрака к свету"... — выдал я следующий аят с интонацией подыхающей от скуки мухи.

— В твоем голосе нет трепета перед Богом, Нархиз! — не выдержал сидевший на соседней циновке Мансур, преданно заглядывая в глаза учителю. — Наставник, да он же читает как пономарь на базаре!

Я повернулся к нему со своей самой милой и невинной улыбкой, только глаза остались такими же — усталыми и презрительными.

— Мое произношение харакатов ошибочно, Мансур? — громко, чтобы все слышали, спросил я.

— Нет, но…

— Ошибки в порядке слов были? — задал я еще один вопрос, приподняв бровь.

— Не было, но ты…

— Тогда не мешай маджлису, — отрезал я и, переведя скучающий взгляд на учителя, спросил:

— Мне продолжать, мударрис?

Старик Абдул долго молчал, яростно перебирая деревянные четки-мисбаха. Являясь старым монахом, обучившим десятки поколений, он явно встречал все виды смутьянов, кроме таких, как я. Поэтому он и не знал, что делать, ведь докопаться ему было решительно не к чему. Текст выдан идеально. Правила соблюдены. А то, что у чтеца вид такой, будто его тошнит от происходящего, — так за выражение лица в Писании наказаний не предусмотрено.

— Садись, Нархиз, — наконец выдохнул старик, устало массируя виски. — Ишвала видит, что в твоем сердце, даже если твой язык безупречен.

Я сел обратно на солому, мысленно довольно потирая руки. Знали бы они, сколько удовольствия мне приносит подобное "идеальное исполнение с посылом пойти к черту", как его назвал один из моих "пропащих" одноклассников. Ведь на бумаге я — лучший ученик, цитирующий фикх и тафсир без единой запинки, но в реальности меня терпеть не могли все учителя, которых я доводил до белого каления своим отношением.

Да, вначале пытались меня наказать, но стоило позвать старших монахов и рассказать все о происходящем, как все менялось. Ведь храм не мог наказывать без прямого нарушения устава. Это было бы харамом — прямым нарушением воли Господа, на что служители не могли пойти ни при каких обстоятельствах.

Но был в происходящем и один огромный минус. За демонстрируемые успехи мои соученики начали за глаза называть меня "гением", благоговейно перешептываясь, заставляя меня каждый раз мысленно пробивать себе лицо ладонью. Ведь в их понимании "талант" — это какая-то волшебная искра, которую Ишвала засунул в мою черепушку при рождении.

Какая же чушь. С точки зрения нормальной науки любой талант — это просто "совокупность особенностей архитектуры мозга, скорости передачи нервных импульсов и правильных природных данных, умноженная на эффективные алгоритмы мышления". Ну, по крайней мере, так говорил дедушка, объясняя мне разницу между нормальными людьми и идиотами, к коим он причислял семьдесят процентов населения Ишвара.

«Поверь мне, Нархиз, если у тебя серое вещество работает быстрее, чем у соседа, то очень скоро ты в его глазах превратишься в гения, которого можно либо заставить за себя работать, раз уж он такой умный, либо прибить, чтобы своим разумением он не смущал остальных», — говорил дедушка, когда мы обсуждали тех мударрисов, которые пришли из мактаба по мою голову.

И я был с ним полностью согласен. Если у тебя есть мозги и немного понимания того, что делаешь, то ты можешь хоть автоброню проектировать, хоть древние свитки зубрить. Обычная биология и никакого мошенничества.

Но, как оказалось, в этой безупречной формуле было одно неприятное исключение, и звали его Мухтабар ибн Аффан. Тот самый бритый паренек, с которым мы впервые столкнулись на спаррингах и, на мою голову, продолжали сталкиваться потом.

Занятия тахтибом, или боевыми искусствами на аместрийский манер, у нас вел все тот же настоятель Рафит, и проходили они на раскаленном пустыре за храмом. Делалось это специально, дабы жар солнца нагревал песок, отчего тот забивался в поры и обжигал ступни, из-за чего спарринги было невозможно затянуть даже при всем желании.

Я это прекрасно понимал, поэтому либо сдавался, если мне не запрещали обратного, либо лениво уклонялся, ловил момент и, используя инерцию противника, ронял его на землю, применяя как приемы дяди Рахмана, так и то, чему нас научили. Однако с этим бритым подобный фокус не проходил.

— Нархиз! Мухтабар! На середину! — гаркнул наставник Рафит, хлопнув в ладоши. Он уже давно понял, что мы вдвоем превосходим остальных практически на голову, из-за чего мне постоянно приходилось драться с этим маленьким монстром.

«За что мне все это...» — устало подумал я, нехотя поднимаясь со своего места и привычно выставляя перед всеми, насколько мне по барабану происходящее. Напротив же меня встал Мухтабар. Короткие пепельные волосы, серьезные красные глаза и абсолютно пугающая, фанатичная сосредоточенность.

— Начали! — скомандовал настоятель.

Я замер, быстро просчитывая дистанцию. Разум работал на пределе, анализируя всё увиденное: угол наклона его корпуса, распределение веса на стопы, траекторию возможного замаха. Я "видел" его будущий удар еще до того, как он его наносил. Благодаря этому мне в прошлый раз удалось схитрить и перебросить его через бедро, наградив хорошим ударом локтя в солнечное сплетение. Вот только этот дуболом, в отличие от остальных, слишком много тренировался, постоянно обновляя набор приемов, отчего каждый раз его скорость становилась для меня сюрпризом, а действия — всё разнообразней и непредсказуемей.

Вот он рванул вперед. Без крика, без лишних движений. Ложный выпад влево, короткий шаг — и вместо прямого удара, который я ожидал, он резко сократил дистанцию и пошел на захват.

«Зараза, опять выучил что-то новое», — промелькнуло в голове. Я попытался уйти в сторону, подсечь его опорную ногу, но этот засранец просто проигнорировал финт. Он пер как танк, готовый принять любую боль, лишь бы добраться до меня. Жесткий захват за изару, резкий рывок на себя — и земля с размаху впечаталась в мою спину. Воздух с сипением вылетел из легких, а в нос забилась едкая пыль пустыря.

— Победитель — Мухтабар, — сухо объявил Рафит.

Пепельноволосый молча отошел назад, даже не улыбнувшись. Этот чертов гений упорного труда умудрялся стабильно, в двух из трех спаррингов, валять меня по земле. Мои природные способности просто пасовали перед его инстинктами бойца, натренированностью и, главное, упорством. Ведь всё свое свободное время он посвящал тренировкам, постоянно учась у старших монахов или отрабатывая удары на чучелах.

Если честно, меня это бесило. Нет, не оттого, что кто-то лучше меня. Таких людей в мире много. Первый из них — мой дедушка. Нет, мне было больно смотреть: такое упорство, такое стремление тратится на что? На зубрежку старых, никому не нужных текстов и сбивание кулаков об обмотанную веревкой деревяшку.

«Лучше бы вместо этого пошел в медики. Или инженеры. Или агрономы. Куда угодно, где твой труд будет делать хоть что-то», — подумал я и, когда занятие закончилось, бережно потирая отбитый Мухтабаром бок, поплелся к бочке с водой. Хотелось смыть с лица песок и пыль, коя в огромном количестве клубилась над пустырем и неприятно оседала на коже и одежде.

Вот только насладиться прохладной водичкой мне не дали. Мою тощую шестилетнюю тень пересекла другая — повыше, пошире и источающая столько праведного гнева, что у меня даже волосы дыбом встали.

«Только не он...» — мысленно простонал я, поднимая глаза. Передо мной стоял он. Бахир, один из младших надзирателей храма, сдавший экзамен на сан пару лет назад и теперь ходивший повсюду с таким видом, будто ему лично Ишвала во сне явился.

— Нархиз ибн Касум, — процедил Бахир, скрестив руки на груди. — Задержись. У меня есть к тебе разговор.

Мысленно простонав, я вынужден был нехотя опустить глиняный ковш обратно в бочку и повернуться к нему, нацепив на лицо свою привычную уставше-пофигистичную физиономию.

— Да, брат Бахир? Что вы хотели от этого послушника?

— Я давно это заметил и внимательно следил за тобой. Слушай мой вердикт: твое поведение — это настоящий позор для храма, — величественно (по его мнению) возвестил этот монах, сделав шаг вперед, наверняка пытаясь подавить меня ростом. Удачи. После дяди Рахмана мне ничего не страшно. — На уроках мударриса Абдула ты читаешь Книгу как аместрийскую газету. На занятиях тахтибом — либо сдаешься, либо дерешься без ярости в сердце. В тебе нет трепета. Нет страсти перед нашим богом. Храм — это не место для твоих барских капризов. Если не исправишь свой адаб, я лично позабочусь о том, чтобы твои ночи проходили в зале для медитаций на коленях.

Я посмотрел на него. Медленно, снизу вверх. Поправил съехавшую изару.

«Ифрит меня дери, как же скучно», — подумал я, еле подавив рвущийся наружу зевок. — «Серьезно? Исправь свой адаб? Он что, за наставниками подсматривал? Говорит как они. Один в один».

— Брат Бахир, — тихо, почти сочувственно начал я. — Скажи, а в каком именно свитке фикха прописана необходимость "страсти" при чтении той же суры Аль-Бакара?

Монах на секунду замер, не ожидая такой наглости.

— Что? — воскликнул он, пока его брови ползли вверх. — Речь идет о благочестии, щегол!

— Я спрашиваю конкретно, — сказал я так, дабы мой голос звучал максимально монотонно, как ветер в Великой пустыне. — Книга третья, трактат имама Али о правилах маджлиса. Глава о чтении Писания. Там сказано: "Обязанностью отрока является точное изложение букв и соблюдение харакатов". Мое изложение было точным?

— Было, но…

— Отлично, — сразу перебил я его, даже не обратив внимания на собственную грубость. — Теперь касаемо спаррингов. Книга пятая, основы мухарибата. Изречение старейшины Омара: "Воин, признавший слабость свою перед лицом превосходящего брата, уберегает общину от напрасного пролития крови". Я признал превосходство Мансура и остальных? Признал. Спас его и себя от пустых травм? Безусловно. В чем нарушение правил?

Бахир тем временем начал стремительно наливаться багровым цветом, точь-в-точь как запеченный баклажан по рецепту матушки. С орешками, солью, жареным мяском… кхм, не о том думаю…

— Ты… ты извращаешь суть Писания ради собственного удовлетворения! Ты неверующий! Кяфир! — выплюнул он, сорвавшись на шипение и вцепившись пальцами в ткань собственного одеяния.

— А вот это уже серьезно, — произнес я, разочарованно покачав головой и глядя на него как доктор на безнадежного больного. Так дедушка иногда делал, желая заткнуть особо говорливого или глупого пациента. — Вы хоть слышали, что вы сделали, брат Бахир? Обвинение в куфре без решения совета старейшин. Сура Аль-Худжурат, аят одиннадцать: "О те, которые уверовали! Пусть одни люди не насмехаются над другими и не порочат друг друга". Брат Бахир, если я передам эти слова мударрису Натику, что младший монах бросается такими словами в святых стенах храма… Как думаешь, чьи ночи пройдут в зале для медитаций?

— А… А… А-а… — мой ответ так его шокировал, что ему оставалось только стоять и хватать ртом воздух, словно выброшенная на сухой песок рыба, пока неподалеку раздавались многочисленные смешки от моих одноклассников. Весь его авторитет, нарабатываемый годами зубрежки, учебы, молитв и службы за пределами храма, только что был разрушен шестилетним пацаном, которому тот помешал окатить голову холодной водой.

И самое забавное, что ничего сделать-то он не может. Сказать ему было абсолютно нечего. Священную книгу и ее дополнения я знаю не хуже, а если он попытается перейти к рукоприкладству при стольких свидетелях… я был бы ему даже благодарен. Ведь благодаря этому я мог бы уйти из храма и поступить в академию, как хотел изначально.

Но стоит отдать ему должное: держать себя в руках он умел.

— Иди… с миром, Нархиз, — процедил он сквозь зубы, до хруста вцепившись в полы своего одеяния.

— И тебе благословения Ишвалы, брат Бахир, — вежливо поклонился я и, развернувшись, пошел прочь, напевая незамысловатый мотивчик, который случайно услышал от Дастана.

Повторюсь — душить этих замшелых монахов их же правилами оказалось чистым и незамутненным удовольствием. Хоть один плюс от пребывания в этом месте.

Как обычно, приближающийся вечер принес в храм долгожданную прохладу, но не избавил его от удушающей рутины. Перед ужином нас всех гнали к специальным каменным чашам во внутреннем дворе для совершения ритуального омовения, совершаемого пять раз в день.

Во время него нужно было тщательно, убрав любые намеки на песок или пыль, омыть руки, лицо и стопы. И если мои одноклассники делали это из веры, считая, что таким образом смывают с себя грехи, то я не обманывался. Это была обычная гигиена, которую наши более-менее умные предки ввели, дабы заставить ленивое и глупое большинство хоть как-то следить за собой.

Дальше был ужин, проходивший в крупной трапезной, по размерам почти не уступавшей главному залу и молельной. Сама еда была простой, незамысловатой, но с густым, тяжелым ароматом специй, росших в нашей пустыне.

«Перегибают», — каждый раз думал я, глядя на подаваемые пресные ячменные лепешки, чашки с пряной похлебкой из красной чечевицы и тарелки с разваренными бобами, щедро залитыми густым маслом и посыпанными кумином. Под конец трапезы полагалось два сморщенных, приторно-сладких финика и глоток разбавленного прохладного йогурта с сушеной мятой.

Одним словом — та еще гадость, особенно если сравнивать с едой мамы и умми.

— Слава Ему… — вяло прошептал Мансур (который тезка брата), сидевший рядом и принявшийся макать лепешку в бобовую жижу.

Я же ел молча, никого не благодаря, тщательно пережевывая каждый кусок. Тридцать три движения челюстью на одну порцию — как учил дедушка для правильного переваривания. Мои ровесники же поглощали еду как не в себя, практически не пережевывая, отчего по ночам часто страдали запорами и повышенным газовыделением, вот только плохо от этого было только мне.

«Засранцы», — мысленно ругнулся я, краем глаза заметив, как Бахир, сидевший чуть поодаль, сверлил меня злым, тяжелым взглядом. Вот только мне было плевать — не он первый, не он последний.

После трапезы наступило время вечерней молитвы. Храм погрузился в полумрак, освещаемый лишь редкими масляными лампами. Сотни мужчин и юношей выстроились ровными рядами на коврах, пока гулкий, раскатистый голос старшего монаха заполнял пространство под высоким куполом, призывая восславить Творца.

— Во имя Ишвалы, — через двадцать минут разнеслись под сводами его слова, и сотни голосов эхом повторили их.

Я же послушно опускался на колени, совершал поклоны, утыкаясь лицом в жесткий, пахнущий овечьей шерстью ковер, а мои губы беззвучно и идеально воспроизводили текст священных аятов, но разум был далеко. В тот момент я мысленно собирал и разбирал шарнир локтевого сустава автоброни, вспоминая схемы из дедушкиного справочника. Нерв — сюда. Масло — сюда. Поклон. Здесь закрутить несколько винтов. Уткнуться лбом в ковер.

И так каждую молитву. Пять раз в день. Клянусь, когда стану богатым врачом, выкуплю этот ковер и сожгу его дотла.

Когда нас наконец отпустили, я не стал тратить время и сразу пошел в общую спальню вместо того, чтобы остаться на проповедь главного монаха, рухнув на свой тощий тюфяк. Тело ныло после спарринга с Мухтабаром, голова плавилась от зубрежки, но стоило мне закрыть глаза, как душные стены храма растворились.

Мне приснился дедушка Окпер. Он сидел в своем кабинете, окутанный сизым дымом и знакомым запахом реактивов, ласково улыбался и перелистывал массивные медицинские тома. Страницы книг в моем сне шуршали, взлетали вверх и превращались в птиц. А затем картинка сменилась. Я увидел бесконечные, сочные зеленые равнины Аместриса. Там не было обжигающего песка, не было криков мухарибов и этих старых книг. Там пахло дождем, травой и свежим ветром, а посреди этой зелени высились огромные, сияющие металлом заводы Централа. Я бежал туда, мчался, сбивал ноги, чувствуя: вот он. Мой настоящий дом. Там, где правят люди науки, а не кучка старых пердунов.

Однако каждый раз, стоило мне ступить на широкие улицы столицы, их перекрывала дымка, и я просыпался под ним. Под грубым каменным потолком храма.

«Ненавижу утро», — подумал я, вставая и отпихивая в сторону чужую ногу. Пахло в общей спальне просто фантастически, еще сильнее закапывая могилу моего хорошего настроения, однако в один момент все резко поменялось. — «Я вспомнил! Сегодня же тот день!»

После чего я побежал умываться, завтракать, исполнять утреннюю молитву, а затем — прямиком к настоятелю Рафиту, в тот момент проверявшему деревянные тренировочные шесты на заднем дворе, где мощная двухметровая фигура с хорошо узнаваемой лысиной была заметна с первого взгляда.

— Настоятель Рафит, — сказал я, подойдя и вежливо поклонившись. — Позвольте обратиться.

Монах медленно повернул ко мне свою вечно суровую и недовольную физиономию.

— Нархиз, — отозвался он привычным глухим рокочущим басом. — Опять пришел просить освобождения от спаррингов под предлогом заботы о братьях?

— Никак нет, — ответил я, сохраняя абсолютно серьезный вид, без былого намека на лень или пренебрежение. — Я пришел заявить о своем праве на еженедельное кратковременное покидание обители. Согласно своду правил Главного храма, трем лучшим ученикам набора после трех месяцев обучения дозволяется каждую седмицу проводить дневные часы за пределами стен для "размышлений в уединении". Моя акида — лучшая в классе. По тахтибу я занимаю второе место. Все требования соблюдены, поэтому я хочу покинуть храм ради размышлений.

Судя по круглым глазам наставника, он ожидал чего угодно, но только не такого. Да, лучшие ученики каждого набора могли покинуть храм, но делали они это очень редко, ведь зачастую являлись теми еще фанатиками. Однако я — совсем другое дело.

«Ну давай, чего ты ждешь?» — думал я, едва ли не подпрыгивая от нетерпения, пока в голове наставника наверняка взвешивались все за и против. С одной стороны, я бесил весь преподавательский состав, а с другой — я выдавал такие результаты, что прикопаться было невозможно. Отказать мне было нарушением правил храма, а значит — намеренным харамом.

— Хитрый ты малый, Нархиз, — наконец выдохнул настоятель, воткнув шест в песок. — Правила ты знаешь крепко. Слишком крепко для своего возраста. Хорошо, я даю тебе разрешение до заката. Бумагу с отметкой на этот и последующие разы получишь у послушника на воротах.

— Благодарю, настоятель, — ответил я, уважительно склонив голову. Ему приятно, а мне несложно.

— Погоди, — произнес наставник, прищурив свои красные глаза. — Когда за тобой придет Касум? Твой отец должен был обновить папирус с отпечатком крови на следующую седмицу.

Я на секунду замер. Перед глазами невольно пронеслось воспоминание о тяжелой отцовской пощечине, а также его слова, сказанные потом.

— Мне безразлично, когда он придет, настоятель, — сказал я холодным, лишенным любого намека на эмоции голосом. — Я не желаю его видеть. Ни сегодня, ни в будущем.

Было видно — монах от таких слов слегка опешил, но ничего не сказал. Да, в Ишваре почитание родителей — долг, однако служители храма не имели права напрямую вмешиваться в дела семьи. Вот и ему пришлось промолчать и проводить меня тяжелым, давящим взглядом.

Только мне было плевать. Уже через двадцать минут я сжимал в руке заветный пергамент с печатью, а тяжелые деревянные ворота с неохотным скрипом распахнулись передо мной. Обжигающий ветер утренней пустыни тут же ударил в лицо, бросая в глаза мелкую пыль, но я не обратил на это внимания.

В тот момент мне было хорошо-о-о… Пока, храм! Пока, занудные монахи! Пока, уже въевшиеся в кожу запахи… Встречай меня, аместрийский квартал, со своей прохладой, моими друзьями и прекрасной открытой библиотекой, куда и лежал мой путь.

«Жизнь может быть прекрасна», — подумал я, прежде чем сорваться на бег. — «Особенно когда ты сам себе хозяин».

Глава 6. … наука

1886 год от начала Новой эры.

Через полчаса.

Аместрийский район, город Сехмет, округ Дария, регион Ишвар, восточный военный округ, Аместрис.

Храм остался за спиной, догмы — под замок,

Нархиз в библиотеку мчится со всех ног!

Вместо нудных гимнов — формул стройный ряд,

Книжной пыли и науке он безумно рад! — напевал я задорный куплетик, придуманный на ходу, пока ноги шаг за шагом несли меня вперед. Туда, где раскаленная пыль ишварской дороги один момент та сменилась им. Настоящим, твердым, ровным асфальтом, проложенным только в одном месте Сехмета. Тем самым аместрийским кварталом, где я мечтал оказаться последние четыре месяца, если учитывать тот кошмар, что начался после окончания учебы в макдабе.

«Как же хорошо», — думал я, вдохнув полной грудью, стоило пересечь невидимую границу, отделяющую два таких похожих и вместе с этим разных мира. Один из которых состоял из глиняных домов, кое-как укрепленных кирпичами и соломой, а другой — из строгих белоснежных зданий с большими оконными рамами, ровными заборчиками и даже зелеными газонами, привезенными откуда-то с запада, может даже из самого Централа.

Одно то, что я просто шел по чистой улице и каждый мой шаг отзывался приятным, четким стуком подошвы об идеально ровную дорогу, доставляло мне ничем не сравнимое удовольствие. Мелочь, а приятно, как любил говорить дядя Рахман, пусть земля ему будет пухом.

И так было везде. Например, провода. Настоящие, ифрит их задери, медные электрические провода, змеящиеся между деревянными столбами и уходящие прямиком к распределительным щиткам, благодаря чему плафоны на фасадах зданий по ночам светились ярким, стабильным светом, давая спокойно гулять прохладными вечерами, не боясь каких-нибудь хулиганов и грабителей. В отличие от редких ламп, которые вешали в остальном городе, сжигая вонючий верблюжий жир. Или керосин, если у главы общины голова будет в правильную сторону работать.

«Вот настоящее достижение человечества, а не ваше постоянное нытье о богоизбранном народе», — подумал я, ощущая удовлетворение от одного взгляда на эти достижения современной науки.

Самое удивительное — все это было общедоступно. Так, когда я проходил мимо витрин магазинов, то видел там не пыльные мешки с кумином и фасолью, а настоящие механические настенные часы, хорошие стальные инструменты, печатные машинки и самое главное — ровные ряды книг, среди которых было даже несколько томов по высшей механике, где подробно описывалась работа большинства механизмов и изобретений современности.

«Вроде бы я читал, что Крета имеет несколько колоний на каком-то далеком континенте и там днем с огнем такие книги не сыщешь», — подумал я, вспоминая газетную статью, недавно прочитанную в храме. Там их использовали в качестве растопки для печей, а я иногда почитывал газеты, дабы хоть как-то расслабить голову. — «Их Сенат это делает специально, дабы не давать им развиваться, а наши лидеры, даже имея доступ к подобным знаниям, лишь плюются и называют подобное ересью».

И на этом отличия двух миров не заканчивались.

«Ум-м-м… какой запах…» — подумал я, проходя мимо местной кофейни, откуда пахло не ненавистным мне кофе, который я терпеть не мог из-за его горечи, а тонким ароматом легкого чая и свежей сладковатой выпечки.

Гр-р-р-р-р…

Даже мой живот, которому я часом ранее скормил порцию хорошего плотного завтрака, протестующе заревел, напугав проходивших неподалеку людей.

«Зараза, как стыдно», — подумал я, сразу покраснев и побежав дальше, не желая, чтобы на меня накричали или, чего хуже, пожалели, угостив хлебом. Я Нархиз ибн Касум, а не какой-то попрошайка!

Бежать пришлось немного — до соседней улицы, где многочисленные кафешки и магазинчики сменились представительствами многочисленных контор, ведущими дела в наших землях. Меж ними постоянно ходили люди в строгих деловых костюмах или белокожие дамы в легких платьях с зонтиками от солнца, обсуждая между собой контракты, поставки специй или, в редких случаях, какой-то новый аксессуар или украшение. Невероятное различие с моими мамой и умми, вынужденными целый день сидеть дома и вышивать…

«А ведь они очень умные», — горько подумал я, свесив нос. — «По крайней мере, умнее отца. Они тоже могли стать хорошими медсестрами. Или инженерами, если бы изучали точные науки. Или…»

— Эй, малыш, аккуратнее! — оборвав меня на полумысли, весело крикнул усатый почтальон в синей форменной фуражке, проезжая мимо на новеньком, поблескивающем спицами велосипеде.

Я рефлекторно отступил к обочине, завороженно глядя на эту невероятную штуку, бывшую мечтой, наверное, половины ишварских детей. И то по той лишь причине, что другая половина о ней просто не знала.

«Легко хаять все новое, пока ты сам не испытаешь все его прелести на себе», — подумал я, продолжая прогулку и ловя буквально кайф от каждой мелочи. От ровных побеленных бордюров, от шума работающего где-то на заднем дворе парового генератора, от открытых водосточных желобов, ведущих в канализацию, которой в остальном Сехмете не было даже в помине.

Ведь со стороны большинству монахов, мударрисов, имамов и простых ишваритов подобная "роскошь" казалась излишеством, расхолаживающим и отучающим простого человека работать руками. Однако я, слыша подобное, хотел повертеть пальцем у виска. Вы серьезно? Расхолаживает, отучает работать руками? А что, человек обязан с рождения батрачить с утра до ночи, надрывая спину, страдая от болезней и недостатка времени, из-за которого даже на семью сил не остается? На кой ифрит тогда вообще нужна эта жизнь?

«Однако когда они слышат подобные размышления, то сразу начинают кудахтать: «Ты еще слишком маленький, ты ничего не понимаешь, изучи богословие — поймешь». Тьфу!» — тут я не сдержался и сплюнул под осуждающим взглядом одной дамы, перед которой сразу пришлось извиниться. — «В том же Писании черным по белому написано: "О те, которые уверовали! Не запрещайте блага, которые Ишвала сделал дозволенными для вас, и не преступайте границы дозволенного". Жаль, что наши прекрасные ученые считают «недозволенным» всё, что заходит дальше палки-копалки».

Из-за этого понять, почему Аместрис кажется мне ожившей сказкой, не нужно быть семи пядей во лбу. Достаточно просто разуть глаза. Наша пустыня веками топталась на месте, живя по законам, написанным еще во времена Ксеркса, в то время как эта удивительная страна росла, развивалась и впитывала в себя самые лучшие умы континента. Развитие науки, инженерии, медицины, полная меритократия, где каждый, если у него есть способности, может занять заслуженное место.

Да, блин, даже среди генералов армии — вторых людей в стране — за последние сто лет отметились несколько ишваритов, хотя наши с огромным нежеланием идут на военную службу.

«Хм… Если вдуматься, то история Аместриса — это ярчайшее доказательство торжества разума и науки», — подумал я, закинув руки за голову и продолжив свои размышления, держа путь в сторону административной улицы, где и была расположена библиотека.

Всего триста лет назад это было крошечное, слабое государство, затерянное среди огромных просторов и по сути представлявшее собой одну столицу — Централ. Обычная страна-полис, кои постоянно появлялись и исчезали в тот период истории.

Но затем произошло настоящее чудо имени первого фюрера — Рекса Валианта. Этот человек, став главнокомандующим в юные годы, смог не только реформировать армию, превратив ее в мощный, дисциплинированный кулак, сумевший сначала отразить вероломное нападение другого города-государства — Ривьеры, но и создать серьезную научную школу, ставшую основой нынешнего могущества Аместриса.

— Покупайте новые выпуски! — звонко прокричал пробегающий мимо парень-газетчик, размахивая пачкой листов. — Вести из столицы! Открытие новой выставки достижений механики!

Я проводил его одновременно восхищенным и завистливым взглядом. Развитие Аместриса напоминало мне движение поезда, пышущего паром и дымом. Да, с первого взгляда он может быть громким и пугающим, однако то, с какой скоростью он мчит вперед по рельсам прогресса, это с легкостью окупает.

Ведь туда, куда приходит его культура, сразу начинаются изменения. Строятся железные дороги и заводы, связывая всю страну в единую сеть и давая хиреющим городам сделать новый вздох. Возводятся новые, современные школы, попасть в которые — мечта любого ребенка, родители которого не слабохарактерные мямли (мама, прости, это не про тебя). Открываются типографии, печатающие тысячи умных книг, а люди получают доступ к чистой воде, электричеству и медицине.

Может, взрослые в храме и любят ворчать про то, что Аместрис — это жесткое военное государство, где постоянно идет война, но я помнил рассказы дяди Рахмана, не раз бывавшего на фронте. Более миролюбивого и спокойного народа, чем аместрийцы, еще нужно поискать. Это наши соседи в лице Креты и Аэруго постоянно к нам лезут, желая забрать построенные чужими руками дороги и промышленность.

Да, услышь меня кто-то другой, особенно из храма, он бы только посмеялся над моей наивностью и сказал, что войны всегда начинаются с обеих сторон. И зачастую их начинают те, кто больше всего с них выиграл. То есть Аместрис, за всю свою трехсотлетнюю историю не проигравший ни одной войны.

«Не считая неудачного вторжения в Драхму тридцать лет назад», — припомнил я один из самых тяжелых провалов в истории страны, когда в горах от холода, голода и сотен мелких засад погибло больше пятидесяти тысяч военных, и нынешним фюрером было решено возвести Бригс — огромную и мощную крепость, перекрывающую единственный проход, ведущий сквозь одноименные горы.

Но вернемся к отношениям моей малой и большой родины. В храме монахи всегда так смешно ворчат на аместрийцев, будто они все поголовно ифриты в человеческом обличии. Но они ведь смотрят только на то, что те не верят в Ишвалу, и всё — для них они сразу "плохие". Они же по сути просто закрывают глаза на очевидные вещи! Если подумать, то Аместрис —самое великодушное государство на планете. Ну какая ещё сильная страна разрешила бы крупному региону целых сто лет жить так, как он сам захочет?

Напомню: у Ишвара была, есть и будет огромная автономия по сравнению с другими регионами страны, и дали нам ее, по сути, просто так — на условиях мирного вхождения в состав государства. Что являлось милостью, ведь как сейчас, так и сто лет назад наша бедная пустыня ничего не могла противопоставить современному оружию и технике аместрийцев. Про их мифических военных алхимиков я вообще молчу.

Тогда был заключен так называемый Дарийский договор, по условиям которого мы, ишвариты, продолжали жить по своим собственным законам, могли свободно исповедовать свою религию и, самое главное, имели право вето на любое вмешательство в наши дела.

«Уверен, увидь что-то подобное миссионер из Креты или конкистадор из Аэруго, они либо приняли бы это за шутку, либо назвали аместрийцев сумасшедшими, не знающими, как себя нужно вести с этими "красноглазыми макаками", — подумал я, припомнив, как однажды выразился какой-то торговец из-за границы, за что был нещадно бит и вышвырнут с рынка. — «А Аместрис не только подписал этот договор, но и продолжает ему следовать уже больше сотни лет, ни разу не попытавшись изменить условия сделки».

Это заслуживало уважения. Искреннего уважения, ибо кому, как не мне, знать, насколько мелочными и глупыми бывают люди, не способные сдержать собственного слова.

В тот момент я как раз шел мимо мэрии — красивого здания с государственным флагом, зеленым полотнищем с изображением легендарного дракона, — и невольно улыбался. Аместрийцы никогда ни на кого не нападали первыми. Они просто хотели жить в мире, развивая науку и делая жизнь простых людей лучше. Чтобы во всех домах горел свет, поезда ходили вовремя, а такие, как я, могли спокойно учиться и становиться теми, кем захотим, а не тупоголовыми громилами, только и знающими, как Святое Писание цитировать. (п.а. небольшое напоминание - ГГ, не смотря на выдающийся интеллект, еще маленький и склонен к идеализации)

«Ну вот, опять настроение ни к черту», — подумал я, чувствуя, как внутри просыпается раздражение… и мгновенно улетучивается, стоило мне увидеть её. Дверь в мою святая святых… — «Тьфу, блин, уже начал, как эти монахи, выражаться».

Городская библиотека встретила меня привычной, такой приятной прохладой и тем самым запахом, который для меня не сравнится ни с какими благовониями. Это был аромат свежей типографской краски, бумажного клея и легкого налета древесной пыли.

Вдох…

— Ах… — счастливо выдохнул я, растянув улыбку на все лицо. Книги. Так могли пахнуть только книги. Из нормальной бумаги и чернил, а не из старого потрескавшегося пергамента, краска на котором уже частично высохла либо смазалась.

Буду честен: после душного храма с его вечным амбре из старой шерсти, пыльных ковров и сотен потных мужиков этот воздух показался мне настоящей манной небесной.

«Скоро станет еще лучше», — подумал я, уверенным шагом подходя к полукруглой стойке, и вытащил из кармана свой собственный, аккуратно заполненный читательский билет. Сколько сил и времени мне потребовалось, дабы сначала пронести его в храм, а затем надежно спрятать, чтобы вездесущие послушники и младшие монахи его не нашли.

— Здравствуй, Нархиз, — тихо сказала пожилая библиотекарша в строгом платье со стоячим воротничком и круглых очках на цепочке, тепло мне улыбнувшись. Именно она два года назад по просьбе дедушки выдала мне читательский билет, а потом собственными руками оттаскивала от полок, когда я слишком долго засиживался за книгами. — Давно тебя не было видно.

— Здравствуйте, госпожа Мейер, — вежливо ответил я, почтительно и, самое главное, искренне склонив голову. Ведь эта женщина была этого достойна. — Были некоторые трудности дома, из-за которых я не смогу приходить сюда так же часто, как раньше.

— Надеюсь, ничего страшного? — спросила она, блеснув стеклами очков. — Тебя же никто не обижает? Если что, я могу помочь — у меня есть несколько знакомств в кабинете нашего генерал-майора. Думаю, он может помочь.

— Нет, ничего серьезного. Я сам со всем справлюсь, — сказал я, мягко улыбнувшись и не желая более беспокоить эту прекрасную даму. Да и сомневаюсь, что её помощь поможет. Вряд ли ради одного меня целый генерал-майор будет портить отношения с храмом. — Я рад сюда вернуться. Можно мне, как обычно, пройти к медицинскому сектору?

— Конечно, малыш. Твой любимый третий стол слева свободен. Проходи, — ответила она, привычно потрепав меня по голове. Было приятно.

После этого я забрал свой билет и направился вглубь массивных стеллажей, высившихся до самого потолка. Библиотека аместрийского квартала была для меня идеальным убежищем по двум причинам. Во-первых, только здесь я мог хоть немного отвлечься от этой занудной теологии и окунуться в мир настоящей науки. Во-вторых, сюда никогда в жизни не заглянула бы моя родня.

Нет, раньше отец часто заходил сюда, интересуясь новинками в каталоге, но после болезни дедушки он всё чаще проводил время в мечети или в разговорах со старой каргой, чем в повышении собственных знаний. Почему сюда не заглянет старая карга, надеюсь, объяснять не стоит. Если она и заявится, то только с бочкой бензина и факелом, дабы сжечь это "проклятое" место к ифриту. Кошелка трухлявая.

Нет, конечно, это не значит, что я не хотел видеться со всей своей семьей. По умми Фатиме, маме и моим мелким братьям с сестрой я уже успел изрядно соскучиться. Однако эта встреча бы точно обернулась скандалом, ведь отец точно не отпустит своих жен одних, а мои младшие еще недостаточно умны, дабы понимать, о чем стоит говорить, а о чем нет.

«Нет уж», — подумал я, махнув перед собой рукой. — «Хватит с меня семейных драм».

Как раз в тот момент я подошел к шкафам с надписью "Общая биология" и "Медицина" и набрал целую стопку тяжелых массивных томов, устроившись за длинным полированным столом.

«Наконец-то», — думал я, едва ли не пища от радости, пока мои пальцы с наслаждением открывали первый справочник по проводным системам человеческого тела. Разум, три месяца не читавший ничего сложнее газетной статьи, буквально набросился на содержание книги, как изголодавшийся хищник на беззащитную дичь. Я читал, читал, перелистывал и продолжал читать, внимательно изучая материал, рассматривая графики и сверяясь с лежавшим неподалеку справочником, одновременно с этим получая чистое, ничем не сравнимое удовольствие. Здесь, наедине с настоящей наукой, я наконец-то чувствовал себя живым и свободным.

Я был настолько поглощен изучением сложнейшей схемы плечевого сплетения в анатомическом атласе, что полностью перестал замечать происходящее вокруг. Мое сознание лихорадочно переводило сложные ксерксские слова, чертило новые эскизы на взятой неподалеку бумаге и делало мелкие заметки, если мне попадались непонятные термины, коих, к сожалению, было много.

Да, можно было смело заявить, что по сравнению с большинством детей я — настоящий гений, мыслящий на уровне не самого глупого взрослого. Однако некоторые вещи простым талантом не закрыть. Нужно сначала провести многие часы над книгами, изучая теорию, а затем подтвердить это на практике для закрепления материала. По крайней мере, так всегда делал дедушка, собравший у себя в кабинете настоящую лабораторию.

«Как бы хотелось в нее попасть», — подумал я, перелистывая страницу и впиваясь в график, на котором пояснялась корреляция между уровнем кератина и крепостью костей.

Если подумать, то для шестилетнего ребенка я, должно быть, выглядел дико: крошечный мальчик в свободной ишварской рубахе, насупившись, водит маленьким пальцем по медицинским чертежам, предназначенным для практикующих хирургов, и что-то бормочет себе под нос. Та еще картина, особенно для взрослого человека, но мне было плевать. Наука не знала возраста, ибо гений будет гением и в юном возрасте, а дурак останется дураком и в старости.

«Он просто станет старым дураком», — весело хмыкнул я, одновременно с этим задавшись вопросом о том, как можно продублировать нервные окончания с помощью медных кабелей в автоброне, как вдруг тишину за моим плечом нарушил мягкий вежливый голос с легкой хрипотцой.

— Прошу прощения, молодой человек, — негромко произнес незнакомец на безупречном аместрийском. — Я не помешаю? Мне крайне неудобно вас отвлекать, но этот том клинической хирургии профессора Хоффмана… Скажите, вы планируете изучать его до самого закрытия или я мог бы одолжить его у вас на полчаса?

Честно? Я только чудом не взвизгнул и не свалился со своего стула, резко обернувшись назад. Там оказался какой-то незнакомый мне мужчина в белой рубашке и идеально вычищенных брюках с подтяжками. У него были мягкие черты лица, короткие русые волосы и взгляд уставшего, но очень доброго человека, который может быть только у двух видов людей: врачей и учителей.

— Ой, — я рефлекторно прикрыл книгу ладонью, на секунду растерявшись оттого, что меня застукали не в самом лучшем виде. — Извините, пожалуйста. Нет, я уже прочитал нужную главу. Вы можете забрать её прямо сейчас, я не хочу занимать редкую литературу.

На что мужчина мягко улыбнулся, глядя на меня с неподдельным, искренним изумлением. Он перевел взгляд с моего лица на раскрытый атлас, затем снова на меня.

— Удивительно, — тихо пробормотал он, слегка склонив голову набок. — Ты ведь из ишваритов, верно? И ты действительно… понимаешь, что здесь написано? В твоем возрасте дети обычно учат таблицу умножения, а не топографическую анатомию периферической нервной системы.

— Меня зовут Нархиз, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально ровно и по-взрослому. Получалось так себе. — И да, я всё прекрасно понимаю. Биология и механика гораздо логичнее, чем… многие другие вещи в этом мире. Например, эта книга. Заметки Хоффмана гениальны, особенно его выводы о регенерации мышечных волокон после глубоких некрозов.

Тут незнакомец удивленно моргнул, а затем его лицо расплылось в широкой, восхищенной улыбке. Он аккуратно присел на соседний стул, явно позабыв, что пришел сюда просто за книгой.

— Хм, не думал, что встречу здесь коллегу по будущему ремеслу, — сказал он, а затем, протянув руку для рукопожатия, представился:

— Что ж, очень приятно, Нархиз. Мое имя — Тим Марко. Я врач и военный алхимик.

Глава 7. Доктор Марко

Всем привет. Вот и новая глава. Надеюсь вам понравится. И да небольшая просьба - поставьте лайк и напишите теплый комментарий. Вам не сложно, а алгоритмам сайта приятно.

1886 год от начала Новой эры.

Спустя полчаса.

Городская библиотека, Аместрийский район, город Сехмет, округ Дария, регион Ишвар, восточный военный округ, Аместрис.

«Какое странное чувство», — думал я, сидя за библиотечным столом и нервно сцепив ладони в замок. Доктор Марко сидел прямо напротив, подперев подбородок рукой, и смотрел на меня… странно. Словно я был игрушкой, о которой все говорят, что её не существует, а затем ты видишь её собственными глазами. — «Не самое лучшее сравнение, но в голову ничего больше не приходит».

На его лице читалась целая гамма эмоций: от рабочего интереса, какой я часто видел на лице дедушки, когда тот работал с пациентами, непонятного опасения, с которым дядя Рахман заходил к себе домой после возвращения из Централа, до детского искреннего восторга, напоминающего моих младших братьев. Наверняка со стороны это выглядело достаточно странно, но, слава случаю, сегодня библиотека была пуста, а мне было по барабану на мнение большинства людей.

— Значит, регенерация по Хоффману? — спросил мужчина, продолжая мягко улыбаться и постукивая тонкими пальцами по кожаному переплету книги, которую мы успели хорошенько обсудить. — И какие именно аспекты его теории кажутся тебе наиболее… применимыми на практике, Нархиз? Только честно.

— Его подход к сшиванию нервных окончаний при сквозных ранениях, — ответил я, ненадолго задумавшись и слегка нахмурившись. — Доктор предлагает использовать перекрестный шов для минимизации рубцовой ткани. Это позволит быстрее восстанавливаться и не терять силы в поврежденных мышцах.

— Но?.. — спросил он, заметив мое легкое недовольство и вопросительно приподняв бровь.

— Но мне кажется, что эта идея несовершенна, — ответил я, резко выдохнув и посмотрев ему прямо в глаза. — Она не учитывает остаточное натяжение мышц при последующей нагрузке. Если пациент начнет двигать конечностью раньше времени, соединительная ткань просто лопнет, и придется лечиться заново.

На что доктор Марко лишь довольно улыбнулся, не скрыв собственного удивления. Хотя что в этом такого? Подобные мысли должны были прийти в голову любому, кто понимает, как работают мышечные и нервные волокна.

— А ты проницателен, — протянул он, и в его голосе прорезалась… Без понятия, что там прорезалось. Моего опыта общения с людьми еще не хватало, дабы раскладывать по полочкам чужие эмоции, однако даже так было понятно, что в нём была приятная теплота. — Именно из-за этой проблемы практика Хоффмана часто критикуется, особенно военными хирургами, чьи пациенты зачастую бывают… достаточно буйными. И какое же решение видишь ты, юный коллега?

— Строгая фиксация с помощью гипса под углом в тридцать градусов в первые четырнадцать дней, — ответил я и пальцем нарисовал на полированном столе воображаемый сустав. — Это даст коже и мышцам срастись, а если обеспечить постоянное промывание слабым солевым раствором для предотвращения нагноения, то срок можно будет сократить до одной декады. Мой дедушка всегда говорил, что чистая рана затягивается гораздо быстрее.

«Это же логично», — подумал я, недоумевая от глупости подобного вопроса. — «Промыл, зашил, еще раз промыл, а затем зафиксировал. Четыре главных правила любой хирургии».

Тем временем Марко неожиданно замер, а затем подался вперед, начав внимательно всматриваться в моё лицо. Словно искал одно ему ведомое сходство и, судя по недовольно скривившимся губам, не находил.

— Твой дедушка, должно быть, выдающийся человек, — тихо произнес врач, качая головой. — Мало кто в Сехмете занимается классической хирургией. Скажи, Нархиз, а как зовут твоего дедушку? Мне действительно интересно, у какого мастера родился такой невероятный вундеркинд.

На что я, естественно, смутился, ведь такую похвалу раньше слышал только от мамы, умми и друзей, но затем быстро взял себя в руки.

— Его зовут Окпер ибн Рахман, — ответил я ровным голосом, не собираясь ничего скрывать, поскольку имя деда знал практически весь город.

Услышав это доктор Марко буквально замер, посмотрев на меня круглыми глазами, а рука, державшая раскрытый том Хоффмана, заметно дрогнула. Он несколько секунд молча переваривал услышанное, словно пазл в его голове наконец-то сложился воедино.

— Окпер? Окпер ибн Рахман? — резко выдохнул Тим, а его голос сорвался на благоговейный шепот. — Невероятно. Так ты внук самого "Пустынного целителя"? Теперь мне абсолютно понятна твоя гениальность! В медицинских кругах Централа его имя до сих пор произносят с огромным уважением. Его труд по полевой хирургии и лечению тяжелых инфекций в условиях пустыни — это же настоящий шедевр. До сих пор помню, как в университете мы буквально зазубривали его монографии перед экзаменами. Это человек поразительного, великого ума. Говорят, останься он в столице и продолжи свою работу, то мог бы стать генералом медицинской службы.

Марко взволнованно подался вперед, заглядывая мне в глаза.

— Скажи, Нархиз, как он поживает? Я слышал, он вернулся в Сехмет десять лет назад и открыл свою практику, в одиночку продолжив исследования. Как его здоровье? Мне бы очень хотелось нанести ему визит вежливости и лично выразить свое почтение.

Я замер, чувствуя, как к горлу подступает тяжелый горький комок. Взгляд дернулся, глаза защипало, но я смог сдержаться и спокойно ответил:

— К сожалению, нанести визит не получится, доктор Марко.

— Почему? — спросил он, всплеснув руками, видимо, не заметив моего состояния. — Неужели он так занят? Или не хочет никого видеть? Нет, я не напрашиваюсь, просто хотел пожать ему руку. Моя собственная диссертация о свертываемости крови частично опиралась на его работы…

— Нет, — перебив его, резко сказал я, до хруста сжав кулаки. — Все равно не получится.

Брови Марко взлетели, а в глазах сверкнула тревога. Он начал понимать.

— Всё очень плохо, доктор, — продолжил я, опустив взгляд и чувствуя, как в уголках глаз собираются слезы. — Дедушка тяжело болен. Осложнения после инфаркта миокарда. Он почти не встает с постели, все время спит и угасает прямо на глазах. И традиционная, и аместрийская медицина тут бессильны.

После моих слов лицо Марко сразу помрачнело. Будто из него разом выкачали весь недавний азарт, оставив лишь глубокую искреннюю печаль.

— Какая трагедия… Мне искренне жаль, малыш, — тихо произнес он, как и я, опустив взгляд на полированный стол. — Столь великий ум… Это огромная потеря для всей нашей науки. А как же его старший сын? Полковник Рахман? Я слышал, он служил в столичных округах и всегда поддерживал отца. Он ведь должен быть сейчас в Сехмете, рядом с ним?

Я судорожно сглотнул, чувствуя, как в очередной раз всё внутри сжимается. Сдерживать слезы стало невозможно.

— Дядя Рахман погиб, — прошептал я, чувствуя, как мой голос прозвучал глухо и бесцветно. — Год назад. Нам прислали только казенную похоронку из штаба. Именно это разбило дедушке сердце. После этого он и начал угасать.

Бабах...

Тут об стол что-то громко треснуло, вынудив меня быстро поднять голову.

«Что за?..» — мысленно воскликнул я, не узнав доктора Марко. Его глаза покраснели, на лбу выступил пот, а лицо сделалось мертвенно-бледным. Он смотрел на меня так, словно услышал невозможное. Словно только что я произнес самую несусветную глупость или злую шутку.

— Рахман… погиб? — переспросил он, сжав кулаки. Его голос дрожал от шока. — Нет. Нет, этого просто не может быть! Ты что-то путаешь, малыш! Какая похоронка?! Полковник Рахман ибн Окпер не мог погибнуть! Он… он железный! Я просто не верю в это. Нархиз, послушай меня, я ведь близко знал твоего дядю. Мы служили с ним вместе там, на Восточном фронте… Это какая-то ошибка!

Доктор судорожно сорвал очки, его пальцы заметно дрожали, а в глазах было столько горя и неверия, что я с легкостью мог поверить: он действительно был знаком с дядей Рахманом. Ведь по чужим людям так не горюют. Только по близким друзьям и родственникам.

«По себе знаю», — подумал я, вспоминая собственное состояние, когда полтора года назад стоял над пустой могилой и слышал надрывный рев моей любимой умми.

— Значит, вы были знакомы? — спросил я после небольшой паузы, когда руки доктора перестали так сильно дрожать.

Тот сначала никак не отреагировал на мои слова, но затем в его взгляде появилась осознанность. Руки потянулись к карману, достав пачку самокруток…

— Кхм-кхм… — покашлял я, постучав пальцем по столу и напомнив, где мы сейчас находимся.

На что тот лишь согласно хмыкнул и, убрав табак подальше, наконец начал говорить:

— Да, мы служили в одном лагере во время последнего военного конфликта с Кретой. В разных подразделениях, но часто виделись на офицерских планерках. Именно тогда он и спас мне жизнь.

Тут уже я не смог сдержать собственного удивления и, практически перевалившись через стол, потребовал:

— Расскажите.

А что? Кому не захочется узнать о подвигах своего любимого дяди, который старался разделять дом и службу и никаких интересных историй с фронта не приносил.

— Это было три года назад, на Восточном фронте, — ухмыльнувшись, начал рассказ доктор, одним движением усадив меня обратно. — Наш палаточный лагерь развернули в одном из отдаленных районов, считая, что враг не сможет подкатить артиллерию так близко. Они смогли. Ночью начался внезапный обстрел, чуть не закончившийся обрушением всего фронта.

Тут он глубоко вздохнул, а по всему его телу прошла дрожь.

— Это был сущий ад, Нархиз, — говорил он, опустив взгляд и облокотив голову на руки, сцепленные в замок. — Снаряды ложились один за другим, земля взлетала к небесам, палатки вспыхивали как бумажные. Вокруг царила паника, раненые кричали, а мы, государственные алхимики, прикомандированные к передовым частям, пытались хоть как-то удержать оборону.

Тим сглотнул и поднял на меня глаза. В них даже мне был виден тот ужас, который он пережил, оказавшись под бомбежкой.

— Тогда я еще не защитил свой диплом доктора, поэтому моей задачей было не лечение больных, а быстрое восстановление разрушенных фортификаций, — тихо продолжил доктор, начав отбивать какой-то нервный ритм ногой. — Нужно было прямо под огнем преобразовывать песок в камень, возводить земляные валы и баррикады, создавать окопы, чтобы спасти отступающую пехоту. Но один из снарядов прилетел прямо в мой блиндаж. Взрывной волной меня швырнуло на землю и придавило тяжелой горящей балкой. Нога была сломана, одежда тлела, а вокруг свистели осколки. Я лежал в пыли, задыхался от дыма и думал, что это конец. "Вот ты и отбегался, Тим. Даже с девушкой по Централу погулять не успел".

Тут он хмыкнул, немного разрядив атмосферу.

— Честно, Нархиз? Я уже мысленно попрощался с жизнью, ведь сил не было, а одежда с кругами преобразования оказалась порвана. И тут сквозь это пламя и копоть появился он. Быстрый, сильный силуэт с белыми глазами и горящими красными волосами. Твой дядя.

При очередном упоминании дяди внутри опять что-то дрогнуло, но я заставил себя сидеть смирно.

— Рахман тогда командовал батальоном прикрытия, — продолжил Марко, осторожно коснувшись плеча, на котором под тканью рубашки угадывался немалых размеров ожог. — Он не должен был лезть в полыхающие окопы. Его задачей было поддерживать фронт, но он наплевал на инструкции, приказав помогать солдатам выжившим. Да и сам он не собирался отсиживаться в стороне.

Тут доктор судорожно вздохнул, а на его лице появилась тонкая, едва заметная улыбка.

— До сих пор помню, как этот безумец ворвался в горящие развалины блиндажа, в одиночку поднял ту проклятую балку, которая весила добрый центнер, швырнул её в сторону и, взвалив меня, взрослого мужчину, себе на загривок, вырвался наружу.

Картина была настолько яркой и так сильно вписывалась в характер дяди, что я словно увидел это наяву. Как на нем горела форма, по лицу текла кровь из рассеченного лба, а дыхание сбилось из-за дыма, но он все равно пер вперед, как настоящий танк.

«Настоящий дядя Рахман», — подумал я, ощутив прилив гордости за то, что именно этот великан подбрасывал меня в небо и с легкостью ловил, постоянно спрашивая: "Кто лучший дядя на свете?", на что я, естественно, отвечал, что он.

— Он вытащил меня из тех развалин, Нархиз. Спас мне жизнь, рискуя собственной, — после небольшой паузы продолжил доктор Марко, уже более-менее пришедший в себя и сумевший взять под контроль эмоции. — А потом, пока я валялся в тыловом лазарете, каждую седмицу присылал мне сушеные финики и крепкий чай, шутя, что государственные алхимики слишком мало зарабатывают и им нужно лучше питаться.

«Как это на него похоже», — подумал я, согласно кивнув.

— Он был невероятным человеком. Храбрым, честным и абсолютно преданным своему делу. И услышать сейчас, что его больше нет… Это чудовищно несправедливо, — под конец сказал доктор, резко выдохнув и откинувшись на спинку стула, словно из него разом выпустили весь воздух.

Я же, посмотрев на поникшего доктора, подумал и решил, что наш разговор не должен закончиться на подобной ноте. Эй! Мне завтра опять кучу аятов и хадисов учить. Нельзя, чтобы мой единственный выходной закончился печалью по погибшему родственнику.

— Погодите, доктор, — спросил я после небольшой паузы. — Вы же являетесь боевым алхимиком. Но разве алхимики — это не просто ученые, стоящие на службе государства? Что вы вообще забыли на фронте?

Мой вопрос явно заставил доктора отвлечься от тяжелых воспоминаний. Вон как глаза расширились, а на лице отразилось… непонимание? Это с чего вдруг?

— Нархиз, ты что… не знаешь, кто такие государственные алхимики? — мягко переспросил Тим, подавшись вперед. — Разве твой дедушка, наверняка обладавший хорошей домашней библиотекой, не рассказывал тебе об этом искусстве?

— Практически ничего, — честно признался я, вернув лицу свою привычную кирпичную мину, отработанную на наставниках в Храме. — Пока он был в порядке, все наши силы уходили на биологию, немножко на астрономию и базовую механику. Я, конечно, хотел большего, но дедушка Окпер всегда говорил, что знания нужно подливать понемногу, иначе неокрепший разум просто не сможет их полностью впитать.

Тут я не сдержался и показал немного своего внутреннего недовольства.

— Я знаю, что в его сейфовом шкафу хранятся несколько десятков свитков времен Ксеркса и алхимических трактатов, но меня к ним не подпускали, — сказал я, скрестив руки на груди. — Всё, что мне известно об алхимиках, — что они якобы умеют силой мысли менять форму вещей, однако я не сильно верю в эти сказки. Это антинаучно. Поэтому я всегда считал государственных алхимиков простыми учеными, которые могут прямо на фронте спроектировать крепость и её возвести.

Я ожидал чего угодно: подтверждения, опровержения, может, каких-нибудь поправок, однако доктор Марко лишь тихо рассмеялся — искренне, тепло, словно только что услышал хорошую шутку.

— Твой дедушка и вправду очень мудрый человек, Нархиз, — доктор заговорщицки подался вперед, положив руки на стол. — Но сам ты в своих суждениях немного ошибаешься. Алхимия и вправду не имеет никакого отношения к "магии", но и просто наукой ее назвать нельзя. Это способность понимать структуру материи, расщеплять её на составляющие элементы и собирать заново, но уже в совершенно новой, нужной нам форме.

Сказав это, мужчина вытащил из нагрудного кармана кителя обычный графитный карандаш и аккуратно положил его между нами на полированное дерево стола.

— В основе всей алхимии лежит один незыблемый космический закон, — Марко постучал пальцем по карандашу. — Закон эквивалентного обмена. Он гласит: если ты хочешь получить что-то, ты должен отдать взамен нечто равноценное. Ты не можешь создать золото из воздуха или вырастить дерево на чистом песке. Чтобы преобразовать этот карандаш, например, в деревянную щепку или облако графитовой пыли, мне нужно точно знать его массу, атомарный состав и принцип молекулярных связей.

— Создать? Преобразовать? — переспросил я, вообще не понимая, что он имеет в виду. — О чем вы говорите?

— Мы, алхимики, можем творить удивительные вещи, используя естественную энергию тектонических плит земли, направляя её через специальные геометрические схемы — круги преобразования. Нужны лишь знания и немного усердия, — произнес доктор, а затем начертил на листке бумаги идеально ровный круг с несколькими непонятными мне закорючками, цифрами и рисунками.

«Что здесь происходит?» — задался я вопросом, окончательно перестав понимать происходящее.

— Смотри, Нархиз, — сказал Марко, положив палец на круг, который… засветился! Ярким синим светом. Карандаш окутался облаком мелкой беловатой пыли, после развеивания которой на месте осталась… моя точная копия с грифельными волосами и глазами.

— Как это возможно… — шокированно прошептал я, чувствуя, как моя картина мира только что дала глубокую трещину.

Как? Вот как?! Как такое возможно?

— Удивлен, верно? — спросил у меня доктор, явно довольный произведенным эффектом. — Такова сила алхимии — науки, в которой Аместрис идет впереди планеты всей.

— А… А-а-а… — я же только и мог, что акать, запинаться и чувствовать, как мой правый глаз нервно дергается. С одной стороны, хотелось кричать, восторгаться и радоваться, что в этом мире есть такая удивительная область знаний, почти неотличимая от магии, а с другой — я вообще не понимал, как это работает! Вот вообще. Круги преобразования, энергия тектонических плит… Что это вообще такое?!

— На этом чудеса алхимии не заканчиваются. Я вообще стал изучать эту науку ради того, чтобы попасть в узкие ряды органических алхимиков, работающих с живыми организмами, — продолжил тем временем Марко, явно получая удовольствие от вида моего ступора. — Сам подумай: человеческое тело — это ведь тоже материя, Нархиз. Сложнейшая углеродная структура. И если ты понимаешь её устройство до мельчайших атомов, ты можешь лечить раны и болезни, которые для обычной медицины могут казаться безнадежными.

— То есть… — немного успокоившись и придя в себя, я подался вперед, чувствуя, как внутри меня начинает бешено раскручиваться предвкушение. — Теоретически любой человек может овладеть этим искусством?

— Конечно, — сразу, не задумываясь, твердо произнес он, скрестив руки. — Я же сказал: это наука. Алхимия доступна абсолютно любому человеку, у которого хватит усердия для её изучения и необходимых тренировок. Тебе нужно будет досконально выучить химию, физику, механику и, если захочешь стать врачом, биологию. Но есть еще кое-что. Тебе придется научиться чувствовать. Чувствовать ту самую колоссальную энергию, которая прямо сейчас течет глубоко под нашими ногами по тектоническим плитам земли. Круг преобразования — это лишь чертеж, русло. А реку сквозь него должен пропустить твой собственный разум. Если ты сможешь понять этот поток и направить его, то сможешь менять мир, как тебе захочется. И цвет твоих глаз или кожи не имеет здесь абсолютно никакого значения.

В этот момент мой разум буквально взвыл от восторга. Всё, о чем я размышлял — идеальная медицина, конструирование автоброни, создание новых материалов, — с помощью этой науки можно было сделать в разы эффективнее, быстрее и точнее. Хотелось встать, броситься к дому дедушки, открыть тот злополучный сейф и сесть за изучение алхимии, дабы поскорее превратить мечту в реальность…

Однако не успел я даже оседлать собственный напор, как со стороны послышался громкий тонкий голос:

— Доктор Марко! Вот вы где! Ну наконец-то я вас нашел!

В проходе между стеллажами показался шустрый вихрастый паренек. На вид он был даже младше меня — года четыре, от силы пять. На нем были смешные, явно великоватые подтяжки, удерживающие широкие штаны, а на носу красовались забавные круглые очки, которые то и дело съезжали набок. Сам он был в пыли и тяжело дышал, словно бежал сюда через весь квартал.

— Мейс? — удивленно спросил доктор, чье лицо мгновенно изменилось, став напоминать лицо строгого взрослого. — Что случилось? Почему ты не в комендатуре с отцом?

— Вас в госпитале уже все обыскались, честное слово! — запричитал мелкий, забавно размахивая руками и смешно шмыгая носом. — Главный инспектор рвет и метает! Сказал, если вы через пять минут не явитесь в ординаторскую с отчетами по медикаментам, он лично пожалуется генерал-майору, и вас отправят мыть полы в казармах Южного округа! Пойдемте скорее, а то папе из-за ваших опозданий тоже нагоняй прилетит!

Доктор Марко тяжело вздохнул, виновато посмотрел на меня и поспешно поднялся со своего стула, одним движением собрав разложенные на столе бумаги и тот самый медицинский том Хоффмана, оставив лишь мою фигурку из бывшего карандаша.

— Похоже, наш научный консилиум окончен, юный коллега, — тепло улыбнулся он мне на прощание и, похлопав меня по плечу, сказал: — Рад был знакомству, Нархиз. Может, еще свидимся.

А затем стремительно зашагал в сторону выхода, постоянно повторяя для мелкого:— Да не торопи ты так меня. Мы точно успеем.

Я же остался на месте, медленно осознавая открывшиеся перспективы. Доктор Тим Марко, государственные алхимики, сама алхимия… Столько возможностей, столько вариантов, что глаза разбегаются.

«Ничего, я воспользуюсь всеми», — подумал я, довольно потирая руки. Ведь от своей мечты — стать лучшим в мире доктором — я не отказывался, и если для этого придется изучить алхимию…

— Да ради Ишвалы, — сказал я и открыл новый том.

Времени до заката еще оставалось много, и я не собирался терять его зря.

Глава 8. Вор в собственном доме

1887 год от начала Новой эры.Несколько месяцев спустя.

Городская библиотека, Аместрийский район, город Сехмет, округ Дария, регион Ишвар, восточный военный округ, Аместрис.

После той судьбоносной встречи с доктором Марко моя жизнь в храме окончательно превратилась в однообразное и скучное представление имени одного актера. Вот только я не собирался сбавлять оборотов. Наоборот — пока моя игра в ленивого, флегматичного и безразличного ко всему гения позволяла мне каждую неделю покидать храм и наведываться в Сехмет, я был готов терпеть даже эту бессмысленную трату времени.

Готов был каждое утро вставать под монотонный призыв к молитве, готов был идеально зачитывать каждый аят мударрису Абдулу и прилежно отрабатывать боевые стойки, даже получая ожоги от раскаленного песка или растяжения мышц. Главное — беречь голову и пальцы, главные инструменты любого врача, без которых он будет как солдат без ног.

Правда, Мухтабар по-прежнему валял меня в двух случаях из трех. И со временем я четко начал понимать причину подобного. Пока я каждую субботу прохлаждался в прохладном аместрийском квартале, этот монстр в человеческом обличии оставался в храме и вкалывал как проклятый, до кровавых мозолей отрабатывая удары под палящим солнцепеком, пока все остальные послушники отдыхали.

Из-за этого он уже был крепче и быстрее большинства наших ровесников, в свои семь выглядя на девять и уже начиная задумчиво посматривать в сторону старших групп. Однако я даже не пытался ему завидовать. Да, было неприятно так часто проигрывать, получая на орехи, но пока моя успеваемость была лучшей на потоке, я не волновался.

Вместо этого я с нетерпением ждал субботы, когда тяжелые храмовые ворота закрывались за моей спиной и пулей летел в город, даже не оборачиваясь. Моей целью всегда становился либо дом Дастана и Амины, если они были свободны, либо городская библиотека, с заветным третьим столом слева рядом с медицинской секцией. Туда постоянно заглядывал доктор Марко, если ему удавалось отпроситься с дежурства.

— Опять за Шрайля взялся, Нархиз? — спросил Тим, мягко улыбнувшись, присаживаясь напротив и выкладывая на полированный стол тяжелый кожаный несессер с хирургическими инструментами.

— Это лучшее, что здесь есть из практической хирургии, доктор, — ответил я, даже не поднимая глаз от схемы солнечного сплетения. — Остальные слишком много разглагольствуют о гуманности и слишком мало пишут о реальной практике. Что это у вас?

— Новые зажимы Кохера, — довольно улыбнувшись, произнес государственный алхимик, а затем бережно извлек блестящий стальной инструмент с зубцами на концах и протянул его мне.

— Из последней столичной поставки. Попробуй на ощупь. Чувствуешь баланс? Сверхточный сплав никеля и хрома, они почти не подвержены коррозии при кипячении.

Я взял холодный металл в руки, аккуратно щелкнул замком-кремальерой и просто кивнул, хотя внутри мне хотелось мурчать от восторга.

— Идеальная подгонка ветвей, — признал я, с очевидным нежеланием возвращая инструмент владельцу. — Дедушка Окпер использовал старые латунные фиксаторы, а они часто соскальзывают при работе с крупными артериями. Приходилось накладывать двойной лигатурный узел, а это лишнее время.

— Твой дедушка был хирургом старой закалки, считающим, что все должно быть точно и надежно, — грустно вздохнув, заметил Тим, укладывая зажим обратно. — Но в полевых условиях, Нархиз, у тебя нет времени на двойные узлы. Когда вокруг рвутся снаряды, а раненый истекает кровью, секунды решают всё.

— Да и при простых операциях все точно так же, — сказал я, пожав плечами и внутренне поморщившись.

Как бы я ни уважал доктора за его ум, эрудицию и доброту, он все равно оставался военным, мыслящим военными понятиями. Я же войну презирал. Не только из-за того, что на ней погиб дядя Рахман, запустив череду событий, расколовших моюсемью, но и из-за ее бессмысленности.

"Война есть продолжение политики иными средствами, когда дипломаты оказались слишком бездарны, а правители слишком глупы", — говорил Карл Клаузевиц, один из лучших военных теоретиков Аместриса, о котором даже в Ишваре многие слышали и с которым я был полностью согласен. Лишь один тип войны я считал правомерным — защитную, когда страна обороняется от идиотов, которые только кулаками способны махать.

Тим об этом прекрасно знал, поэтому лишь усмехнулся и достал из несессера очередную новинку:

— Вот, посмотри на этот шовный материал. Это синтетические шелковые нити, обработанные антисептиком.

— И как они ведут себя при глубоких некрозах? — я оживился, придвигая к себе блокнот. — Хоффман утверждает, что шелк вызывает локальное воспаление тканей, если его оставить в ране дольше пяти дней.

— Хоффман писал это десять лет назад, — ответил доктор, заговорщически подавшись вперед и постукивая пальцем по упаковке с плотными белыми нитями. — Сейчас мы используем другую технологию очистки волокна. Смотри, если накладывать непрерывный матрацный шов по этой траектории…

Так и проходили наши встречи, принося мне просто неописуемое удовольствие. Мы могли часами обсуждать тонкости топографической анатомии или военно-полевой хирургии, а потом переходить к критике старых научных светил, разбирая и сравнивая их теории и то, как они покажут себя на практике.

Доктор Марко оказался не только интересным собеседником, но и потрясающим наставником, который щедро делился со мной собственным опытом, отвечая на все мои бесконечные вопросы без капли взрослого снисхождения. Я же жадно впитывал каждое его слово, бережно занося все новые и новые заметки в тетрадь, которую вскоре даже пришлось поменять, заскочив к Дастану и выпросив у него еще одну такую же. Хорошо, что мой друг оказался понимающим: он не только поделился своими запасами, но и не стал обижаться, что часть свободного времени я провожу с чужим человеком, а не с ними.

«Понимает, насколько это для меня важно», — думал я, чувствуя, как покалывает в носу, а желание обнять одного здоровяка становится нестерпимым.

Постепенно наши субботние посиделки с доктором перешагнули рамки классической хирургии и перешли на новую, ранее для меня закрытую область. Алхимию.

Произошло это после того, как в одной из дискуссий доктор Марко вскользь упомянул, что аместрийские ученые научились перестраивать биологические ткани и напрямую менять структуру организмов, что стало настоящим прорывом в органической алхимии, которая вскоре могла получить новое неофициальное название — химерология. Однако у этого раздела был ряд неприятных ограничений.

— По неизвестным нам причинам, Нархиз, живая материя сильнее всего сопротивляется изменениям, поэтому сил для работы с ней требуется немеренно, — говорил доктор, рисуя карандашом на полях черновика схему живой клетки. — Да и про соотношение элементов забывать не стоит. Малейшая ошибка в расчетах при преобразовании — и ты вместо исцеления превратишь подопытного в бесформенный кусок мяса.

— Но ведь это дает безграничные возможности для медицины, доктор! — воскликнул я, даже забыв про незыблемый закон библиотеки — соблюдать тишину. — Вы же понимаете, что с помощью алхимии можно, к примеру, напрямую сращивать разорванные сухожилия или кровеносные сосуды? Без многочасового наложения швов и риска вызвать кровотечение?

— Теоретически — да, — ответил Марко, поправив небольшие темные очки на переносице, за которыми он прятал глаза от нашего солнца. — Но на практике органическая алхимия — это сущий кошмар для любого, кто пытается ее изучить. Тебе нужно не просто знать анатомию и физику, но удерживать в голове структуру каждого вида клеток в момент трансмутации. Одно неверное движение мысли, и ты вместо заживления вызовешь стремительный некроз тканей или, того хуже, неконтролируемые мутации. Именно поэтому большинство государственных алхимиков предпочитают работать с неживыми элементами — металлом, стеклом или землей. Это банально легче и безопаснее.

— Безопаснее не значит эффективнее, — отрезал я, сморщившись и презрительно фыркнув. — Сами подумайте, какие перспективы алхимия имеет в лечении людей! Обычная хирургия не всесильна и имеет свои ограничения, а автоброня — вещь слишком специфическая, требующая индивидуального подхода и постоянного обслуживания, поэтому недоступная большинству людей. Настоящий же врач должен делать все, дабы пациент не просто выжил, но смог нормально жить дальше. Разве алхимия не решает все эти проблемы?

— Решает, — тихо вздохнул Тим, внимательно всматриваясь в мое взволнованное лицо. — Но плата за это — годы тяжелейшей учебы и исследований. Органическая алхимия требует колоссальной теоретической базы не только в использовании кругов преобразования, но и в умении их изменять и модифицировать, ибо каждый больной уникален и требует собственного подхода. Лучше не забивай себе голову и просто выучись на обычного врача.

— Нет, — жестко ответил я, скрестив руки на груди. — Я стану лучшим врачом на свете. И если мне ради этого придется выучить алхимию, то пусть так оно и будет.

На что Марко лишь тихо рассмеялся, явно приняв мои слова за обычную детскую самоуверенность, вот только он не подозревал о масштабе моего дара. Да, я повторюсь: я терпеть не могу такие слова, как гений, талант и прочие понятия, обесценивающие труд, который человек приложил ради становления тем, кем он стал. Однако нельзя отрицать, что я гораздо лучше большинства своих ровесников. Идеальная память, более зрелый разум, а также умение правильно воспринимать и усваивать прочитанное позволят мне достигнуть гораздо большего, чем можно ожидать от простого человека.

Вот только это не мешало доктору продолжать выдавать мне знания об алхимии микроскопическими порциями, "оберегая»" меня от опасностей… Тьфу, блин, даже Храм вспомнил. Мне нужно было больше знаний, и я точно знал, где их взять.

— Воистину, Ишвала наделил землю великой благодатью, — монотонно вещал мударрис Абдул, мерно покачиваясь на своей циновке. — В каждом камне пустыни сокрыта Его безграничная воля, и долг каждого отрока — принимать эту волю со смирением в сердце, повторяя священные суры…

Шел очередной урок тафсира. Я сидел прямо, с идеально ровной спиной, и, глядя перед собой, привычно зачитывал услышанные слова, хотя мои мысли были бесконечно далеки отсюда. Пока старик рассуждал о духовной чистоте, я мысленно рассуждал о том, где бы достать книги об алхимии, будучи запертым в храме и не имея на руках ничего, кроме пары центов, лежавших под кроватью.

«Итак, что будем делать?» — думал я, стараясь отстраниться от занудного, тягучего напева, который уже достал меня до скрежета в зубах.

Первой была идея просто купить или одолжить эти книги, однако как быстро она возникла, так же быстро и исчезла, погребенная под тремя неоспоримыми фактами.

Во-первых, моих копеек даже на покупку половой тряпки не хватит.

Во-вторых, единственными, кто мог со мной поделиться книгами по алхимии, были доктор Марко и дедушка. И если мой новый знакомый сразу отказал в этом, апеллируя к моему возрасту и учебе (он думал, я посещаю академию), то с дедушкой была другая проблема. Он был прикован к кровати и почти не приходил в себя, отчего старая карга никого к нему не подпускала, кроме отца, ставившего ему капельницы.

«Да и разреши он это, эта бабка скорее дом сожгла бы, чем позволила мне дотянуться до "богопротивных" знаний», — подумал я, все же не сумев сдержаться и выпустив наружу толику той ненависти, которую испытывал к определенной части своего "прекрасного" во всех отношениях семейства.

Ну и в-третьих, не стоит забывать, что это Ишвар. Место, где алхимию настолько терпеть не могут, что узнай они о содержимом сейфа дедушки, распяли бы его, невзирая ни на какие заслуги и аместрийское законодательство.

«Значит, остается только один вариант», — подумал я, прикрывая глаза и сжимая ладони в кулаки. — «Сбежать ночью из храма и добраться до дома, где и можно будет изучить свитки».

Да, можно было пожертвовать субботой и пойти домой днем, однако я знал, что там увижу. Сухую старую каргу и кучу проклятий на свою голову.

«Как бы еще сильнее кабинетом не заинтересовалась», — подумал я, в очередной раз поблагодарив паранойю дедушки, из-за которой доступ к его кабинету был только у него и у меня.

С условиями для побега мне относительно повезло. Комната, где я спал, располагалась в отдельном каменном крыле на самой окраине храмового комплекса, а зная повадки местных служителей, было легко заметить один интересный момент: монахи сторожили храм исключительно от внешнего вторжения, но никак не от побега изнутри. Внутренние переходы и коридоры после полуночи оставались пустыми, а патрулировавшие их младшие монахи зачастую спали в подсобках, не видя смысла сторожить мелких, вымотанных до предела пацанов.

«А это может сработать…» — думал я, чувствуя, как внутри разгорается настоящий костер из радости и предвкушения.

План был придуман сразу, даже не вставая с молельного коврика. Сегодня ночью, когда весь храм уснет, я проберусь в город, прокрадусь в кабинет дедушки, заберу то, что принадлежит мне по праву, перенесу в надежное место и вернусь. Тихо, быстро и, что самое главное, незаметно, воспользовавшись тем, что на рассвете, когда я планировал возвращаться, засыпали даже самые бдительные монахи.

«Волчий час. Вроде бы так дядя Рахман называл время, когда сонливость ощущается особенно сильно и легче всего проворачивать диверсии», — подумал я, вспомнив одну из многочисленных баек, рассказанных мне после принятия на грудь пары кувшинов финикового вина. — «Главное — не попасться и не потревожить соседей. Уже они-то сдадут меня за милую душу».

Но, как это ни удивительно, сам побег прошел достаточно просто. Я дождался, пока по нашей спальне разнесется дружное, мерное сопение зануды Мансура (это который тезка брата) и остальных ребят, а затем осторожно, стараясь не издать ни единого звука, сполз со своего тощего соломенного тюфяка и направился на выход, где меня ждала она. Легкая темная изара и нательная рубашка — самая лучшая маскировка, которую я смог найти в храме.

На своем же лежаке я оставил плотно скомканное покрывало с подушкой, отчего со стороны казалось, будто все воспитанники на месте, и до самого утра никто не должен был заметить подмены.

Дальше я шаг за шагом, прочитывая каждое движение стопы и наступая строго на стыки каменных плит, чтобы избежать малейшего скрипа, прокрался мимо спящего на входе послушника и направился в сторону прачечной — единственного здания, примыкающего вплотную к внешней стене. Попасть в нее оказалось делом нескольких минут — засов на деревянной двери поддался после пары легких движений обычной щепкой, найденной тут же.

И вот я уже стою на крыше, прижавшись спиной к прохладному камню. Оставалась лишь самая мелочь — дождаться, когда факел патрульного на стене скроется за поворотом башни, быстро перекинуть грязную простыню, найденную тут же, наружу и по ней спуститься вниз, не дав себя заметить.

— Фух… Наконец-то… — прошептал я, приземлившись босыми ногами на песок и глубоко вздохнув прохладный ночной воздух. — Да, вот она… Свобода…

Жаль, что только временная.

Ночная дорога до города заняла чуть больше часа. Мои маленькие босые ноги глубоко утопали в холодном песке, дыхание то и дело сбивалось, а сердце бешено колотилось. Но не из страха перед шакалами и какими-нибудь залетными разбойниками, а от предвкушения. Я бежал прямиком к родному дому, аккуратно огибая редкие горящие лампы на улицах спящего Сехмета, который со стороны казался полностью вымершим. Ни одного человека, лишь бродячие собаки, кошки да обшарпанные глиняные стены, постепенно отдававшие накопленное за день тепло.

«Вот они», — подумал я, когда показались наши родовые ворота, за которыми находились три дома: мой, дедушки и дяди Рахмана, заброшенный после его смерти. Я скользнул во двор тихо, с легкостью преодолев забор, и... замер, не в силах пошевелиться.

Дом… Любимый дом, где все было по-прежнему, из-за чего у меня натурально защемило в груди. Здесь все было родным, таким знакомым и одновременно с этим успевшим забыться. К примеру, даже стоя посреди двора, я слышал, как из приоткрытого окна женской половины доносилось тихое сопение моих мелких братьев и сестер.

— Мириам, Захар, Мансур… Как вы там без меня… — прошептал я, по-детски шмыгнув носом.

Как же мне хотелось прямо сейчас зайти туда, обнять маму, уткнуться носом в плечо умми и просто побыть обычным семилетним ребенком, который может плакать, может просить и может быть рядом со своей семьей, несмотря ни на что. Но…

«Нельзя», — выдал я себе мысленную оплеуху, хорошо осознавая, что если обнаружу себя, то точно поднимется крик, проснется отец, и тогда храм я в ближайшие шесть лет точно не покину. Поэтому — только цель. Только кабинет и фолианты.

Что касается проникновения в запертый дом, то я с самого начала не собирался ломиться в запертые двери. У меня был свой, особый метод. Нужный мне кабинет находился на верхнем этаже, на крышу которого я, используя выступы глиняной кладки и старую виноградную лозу, смог подняться и увидеть свою цель — тонкую стальную решетку.

Ведь дедушка, будучи серьезным ученым и часто работая с химикатами и растительными ядами, лично установил широкие вентиляционные шахты, выходящие прямиком на крышу. Да, для взрослого мужчины этот ход был слишком узок, что уберегало дом от воров, но для меня, мелкого пацана — самое то. Оставалось лишь осторожно, не потеряв ни единой гайки, открутить крепежные болты и скользнуть внутрь, прямо в темноту вентиляции.

— Ух… — выдохнул я, больно приземлившись на старый ишварский ковер, сильно смягчивший мое падение. — Я на месте.

Сам кабинет дедушки Окпера встретил меня глубоким полумраком, прорезанным лишь бледным лунным светом из узкого окна, и той самой непередаваемой атмосферой тайн и открытий, благодаря которой я навсегда влюбился в науку.

«Сколько же времени прошло с тех пор…» — подумал я, чувствуя, как меня во второй раз захлестнула мощная волна ностальгии.

Здесь, как и год назад, стоял такой знакомый и родной запах, что просто не передать словами. Конечно, может, для кого-то этот терпкий шлейф медицинского спирта, сушеных трав, старого пергамента, йода и горьковатых химических реактивов мог быть противен, но для меня, проведшего здесь первые годы жизни, он был лучше самых душистых и редких специй.

Я замер, медленно осматриваясь по сторонам. В лунных лучах тускло поблескивали стеклянные колбы, реторты и массивные фарфоровые ступки, расставленные на длинном лабораторном столе. У стены высился огромный шкаф, под завязку забитый массивными томами по хирургии, фармакологии и анатомии человека. В углу же притаились несколько старых мягких игрушек, с которыми я спал, когда был маленьким, а по центру стоял рабочий стол, полностью заваленный бумагами.

Но моя сегодняшняя цель лежала в особом месте. Я подошел к массивному железному шкафу, стоящему в самом темном углу кабинета и который дедушка всегда запирал встроенный внутрь сейфовый замок. Очень дорогая и редкая штука, ставшая бы непреодолимой преградой для любого, кроме алхимиков и меня. Ведь я слишком долго наблюдал за ним, чтобы не узнать о небольшой запаске, хранимой им здесь же, в одной из моих игрушек.

— Вот ты где… — прошептал я, разглядывая тонкий стальной ключ, случайно найденный мной несколько лет назад, и, вставив его в замочную скважину, несколько раз повернул, с легкостью открывая хорошо смазанный шкаф.

Внутри на полках аккуратными рядами лежали старые книги, когда-то привезенные дедушкой из столицы, в основном бывшие обычными справочниками.

«А жаль», — заметил я, горько усмехнувшись и доставая их наружу. — «От пары древних магических свитков или сверхценных затерянных фолиантов я бы не отказался».

Однако жизнь — не сказка, я не принц на могучем верблюде, а дедушка — просто хороший врач, а не верховный маг Ксеркса. Привезенные им книги были "обычными" рукописными учебниками по передовой аместрийской медицине, основам механики и биологии, в которых некоторые главы частично задевали вопросы алхимии и структуры элементов. Но для меня, у которого не было даже этого, эти потрепанные тома были на вес золота.

«Главное — использовать их по назначению», — подумал я, осторожно перенеся тяжелую книгу под названием "Основы гибридной хирургии" за авторством Шварка к центру комнаты и, стараясь не шуметь стеклянными ретортами, зажег крошечную масляную лампу.

Времени у меня было в обрез: ровно три часа, прежде чем нужно будет бежать обратно, захватив с собой хотя бы парочку из этих трудов, дабы продолжить чтение уже в храме, поскольку я не знал, сколько раз мне будет так везти.

«Буду совершать такие побеги раз в пару недель, когда книги будут заканчиваться», — подумал я, перелистывая оглавление и приступая к первой главе. — «Если все делать правильно и никуда не спешить, то всё будет нормально. Может, даже до выпуска протяну. А до этого… никто ведь не будет против, если я посижу здесь подольше?»

В итоге я едва успел вернуться вовремя, слишком увлекшись чтением и едва не заснув в кабинете дедушки. Но могу сказать точно — те пять минут дремы, которые я провел за его столом, оказались лучше, чем все остальные ночи за последние несколько месяцев.

Насколько ненавистным для меня был храм и любим старый, пыльный кабинет, даже лишившийся своего хозяина.

Глава 9. Всему есть предел

Всем привет, прошу прощения за долгое отсутствие. Обострение синдрома запястного канала. Сейчас все более-менее, главы начнут выходить по старому расписанию, но в течении двух недель могут быть небольшие задержки. Заранее прошу прощения.

1887 год от начала Новой эры.

Несколько недель спустя.

Главный Храм Ишвалы, окраина города Сехмет, округ Дария, регион Ишвар, восточный военный округ, Аместрис.

То, что все пошло наперекосяк, я понял далеко не сразу. Нет, не так. Я даже понять ничего не успел, прежде чем моя хваленая "выдержка" поползла по швам.

Буду честен — я всегда считал себя полноправным хозяином собственного разума. Что захотел, то он и сделал. Однако это было далеко не так. Человек на то и человек, а не какой-нибудь аместрийский механизм, который не может жить под постоянным давлением и чиниться заменой пары дешевых гаек.

Нет. У нас всех есть очевидный предел прочности, переступив который, мы сталкиваемся с неочевидными, но очень опасными последствиями. У меня это стало столкновением двух взаимоисключающих догм, одну из которых в меня вбивали по двенадцать часов в сутки, шесть дней в неделю (и то, моими стараниями), не прерываясь даже на выходной, а другую я изучал самостоятельно, пытаясь постоянно прокручивать ее в голове, дабы ничего не упустить или не забыть.

Наука и Религия.

Логика и Вера.

Рационализм и дебилизм, как это метко охарактеризовал Дастан, а я — запомнил.

Две противоположные, взаимоисключающие догмы, из-за которых внутри меня начала расти дикая, удушающая злость. Я буквально закипал от любого слова, от любого звука, от всего, что напоминало мне, в каком аду мне приходится находиться и чего из-за этого я лишился.

И это настораживало, ибо это состояние с каждым днем все сильнее напоминало мне описание шизофрении из дедушкиных медицинских книг по недавно признанной психологии — науке души. Там черным по белому было написано, что когда человек вынужден жить по двум полностью противоположным правилам, которые взаимоисключают друг друга, его разум просто начинает сдавать, не желая каждый день испытывать подобное.

«Ничего удивительного, — думал я во время очередного занятия тахтибом, отрабатывая удары и стойки. — Глаза видят одно, уши слышат другое, а память вообще подсовывает чуть ли не третье».

С одной стороны, еще до начала обучения в Храме я знал, как устроен этот мир благодаря урокам дедушки, его науке, в которой весь мир подчинялся строгим законам алхимии и небесной механики. Энергия была энергией, материя — материей, плоть — плотью, которую можно лечить и спасать, используя законы, которым она подчинялась. Все имело цену, вес и причину. Все было просто и понятно.

Но с другой стороны, монахи ежедневно вбивали в меня свою священную истину Ишвалы. По их словам, существовал Бог, необъяснимый и непознаваемый, куча странных запретов, предостережений и правил, часть которых даже имела смысл. Но вот другая была полным бредом, не дававшим никаких ответов, а наоборот — создававшим десятки новых, на которые у монахов всегда было одно решение:

«Забудь и смирись, ибо это воля Ишвалы».

Бред? Бред. Вот только если какую-то гадость произносят из раза в раз, из года в год, она откладывается, становится частью тебя, постулатом, с которым ты ничего не можешь поделать. А я мало того, что это слушал, но еще и учил, вчитывался, пытался понять суть и вел тяжелые теологические беседы… Вот как тут не начать сходить с ума?

Каждое ифритово утро на уроках мударриса Натика я сидел с постным лицом, из раза в раз повторял занудные строчки, а внутри меня кипело густое раздражение. Хотелось встать, закричать, опровергнуть половину услышанного, громко хлопнуть дверью и уйти, навсегда покинув это место, но нельзя. Потом станет еще хуже.

— Нархиз, ты опять суру не до конца проговариваешь, — тихо прошептал мне Мансур во время одного из занятий, преданно заглядывая в глаза учителю. — Брат Бахир на тебя смотрит. Читай громче, а то накажут.

Я медленно повернул к нему голову. Ифрит меня дери, в этот момент мне стоило колоссальных усилий просто не врезать ему ногой. С разворота. Прямо в челюсть. Эти его заботливые слова, искренние переживания... все это отдавалось внутри невыносимым, скрежещущим шумом. Мне захотелось, чтобы он просто исчез. Испарился и больше не показывался мне на глаза.

— Замолчи, Мансур, — процедил я сквозь зубы, даже не пытаясь скрыть яд в голосе. — Читай свою молитву и не лезь ко мне, иначе ближайшие два месяца будешь есть через трубочку.

На что тезка моего младшего брата испуганно отшатнулся, а я сжал кулаки до побеления суставов, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

«Зря ты так... — обращался я к себе, мысленно считая до десяти и пытаясь всеми силами успокоиться. — Он же не виноват. Он тоже жертва обстоятельств. Как и ты… Просто более доставучая и тупая».

Однако это не отменяло главной проблемы — злости. Мне срочно нужно было выдохнуть, иначе я просто сойду с ума прямо на этих жестких циновках.

В тот же день после обеда нас, как обычно, выгнали на раскаленный пустырь для занятий боевыми искусствами. Солнце пекло немилосердно, песок обжигал ступни даже сквозь отмершую, натоптанную кожу, а в моей голове продолжало шуметь, отчего руки постоянно терли и разминали покрасневшие виски.

Я чувствовал себя как перегретый котел, в котором вот-вот сорвет крышку, а спустить пар не получится, ибо на дворе стоял ифритов вторник и до моей вылазки в город оставалось еще несколько дней.

И тут настоятель Рафит решил меня добить, лениво пройдясь вдоль строя и ткнув пальцем в мою сторону.

— Нархиз! Саид! На середину. Отработка базовых захватов. Начали!

Я нехотя вышел на истоптанный песок, глубоко вздохнул и выдохнул, попытавшись отрешиться от любых эмоций и действовать быстро и точно, как полагается в драке. Даже привычно сдаваться не стал, понимая, что после очередных поддавков меня вновь поставят против Мухтабара, а там сдержаться будет гораздо труднее.

Против меня встал Саид — обычный, ничем не примечательный паренек из нашего набора, добровольно пошедший на службу в Храм. Я с ним до этого дня даже словом не перекинулся: он был тихим и исполнительным, стараясь не лезть в чужие проблемы, а я, напомню, считался самой большой проблемой всего нашего набора, выводя из себя даже многоопытных наставников.

«Закончу быстро и уйду в тень. Может, даже подремать получится», — подумал я, пропустив момент, когда мой противник принял боевую стойку, выкрикнул что-то ритуальное и неуклюже рванул вперед.

Я попытался уйти в сторону, как делал всегда, однако из-за лишних мыслей и раздражения на секунду замешкался. Благодаря этому Саид успел слегка коряво перехватить мою руку и мертвой хваткой вцепился в рубаху на груди, пытаясь повалить меня в песок.

«Вот засранец...» — ругнулся я, переставляя ноги и смещая центр тяжести, дабы вырваться из его захвата, вот только он все равно продолжал тянуть меня вниз, путаясь в собственных ногах и в конце концов заехав локтем прямо в нос.

Это стало последней каплей.

«Прибью», — решил я, чувствуя, как внутри словно что-то оборвалось. Нахлынувшая ярость, горячая, неконтролируемая, текучая, полностью затопила разум. Я разозлился. Настолько сильно, что на мгновение просто потерял контроль над собственным телом.

Вместо того чтобы мягко надавить ему на плечи, вынудив отпустить рубашку, я яростно, со всей дури рванул его руку на себя, одновременно пытаясь выкрутить его кисть армейским приемом из арсенала дяди Рахмана.

«Вот тебе, гад!» — мысленно рявкнул я, желая его просто жестко осадить, заставить запомнить, что со мной шутки плохи, но совершенно не рассчитал собственную силу. Дикая злость убрала все внутренние тормоза.

Кряркх...

Момент, когда рядом с моим ухом раздался сухой, отчетливый, пугающий хруст, похожий на перелом сухой ветки саксаула, я запомнил отчетливо. Как и лицо Саида, на секунду замершего с широко распахнутыми глазами, а затем огласившего пустырь диким, истошным криком.

Парень рухнул на колени, прижимая к груди неестественно выгнутое предплечье.

«Что же я наделал...» — подумал я, и вся злость испарилась мгновенно, сменившись липким, ледяным ужасом. Черт. Черт! Как это произошло?

«Я ведь не маньяк какой-то», — думал я, испуганно отступив на несколько шагов назад, не заметив, как моя маска треснула, показав мои настоящие эмоции: страх, шок и растерянность. Про пальцы, дрожащие как после долгой тренировки, и слезящиеся, замыленные глаза даже говорить нечего.

— Я… я не хотел! — пролепетал я, с ужасом глядя на подбегающего наставника Рафита. — Он слишком сильно дернул меня, я потерял равновесие, попытался перехватить… Это вышло случайно! Настоятель, я просто защищался!

Тот даже не слушал меня, вместо этого упав на колено перед воющим Саидом. Он быстро осмотрел его травму и лишь затем бросил в мою сторону тяжелый и мрачный взгляд, который мне очень не понравился.

Да, по правилам Храма мне было невозможно ничего предъявить: обычная тренировка, обычный рабочий захват, сделанный в горячке боя, небольшая потеря контроля и последовавший за этим несчастный случай, кои не были редкостью. Ведь воспитанники часто ломают кости. Вот только я раньше никогда не совершал таких глупых ошибок, а настоятель слишком пристально следил за мной все эти недели, дабы поверить в простую случайность.

«Он точно видел мою злость», — подумал я, чувствуя, как по спине пробегает целый табун мурашек.

Дальше события пошли вскачь. Саида, зафиксировав руку и вложив в рот палку, поспешно утащили в лазарет, а меня под конвоем хмурого младшего монаха Бахира повели через бесконечные каменные коридоры в самые закрытые участки Храма.

Нет, не в покои настоятеля Рафита, который хоть и занимал высокое положение среди монахов, но жил во внешнем круге, поближе к ученикам. Мы поднялись на самый верхний ярус, к массивным дверям из редкого ишварского кедра, за которыми должны были располагаться личные покои верховного настоятеля — самого уважаемого монаха и старейшины во всем Ишваре.

«Неужели...» — подумал я, чувствуя, как сжавшееся от страха сердце едва из груди не выпрыгнуло.

— Проходите, молодые люди, — послышался одновременно спокойный, твердый голос, от которого у меня волосы на затылке встали дыбом.

— Иди, — сказал Бахир, прежде чем грубо толкнуть меня внутрь.

«Вот урод», — ругнулся я, влетев внутрь зала и из-за этого не сразу заметив его.

Прямо передо мной сидел сам Руг Ро — самый уважаемый священник всего Ишвара, чье слово для большинства моих соплеменников было равноценно закону. Выглядел он как самый обыкновенный старец с поседевшими волосами, морщинистой кожей и глубокими, прищуренными красными глазами, в глубине которых плескалась доброта и такое удивительное, искреннее спокойствие, что моя недавняя злость показалась мне мелкой и постыдной.

Руг Ро мягко кивнул Бахиру, отпуская его, и указал мне на мягкую подушку напротив своего низкого столика. На нем дымились две пиалы с прозрачным зеленым чаем. Мятным, если нос меня не обманывал.

— Присядь, Нархиз, — тихо и очень по-домашнему произнес старец, махнув рукой. — Выпей чаю. Ты весь дрожишь.

Я не стал ничего говорить или спорить, послушно сев перед ним и сложив руки на коленях.

«Так, взял себя в руки и успокоился. При нем твои фокусы не пройдут», — подумал я, не став надевать свою привычную маску ленивого раздолбая и убрав весь яд из голоса. Перед этим человеком кривляться было глупо.

— Спасибо, уважаемый Руг Ро, — тихо сказал я, притронувшись к теплой глине пиалы.

— Настоятель Рафит очень расстроен тем, что случилось на пустыре, — сказал он через несколько минут, после того, как сосуды были опустошены и наполнены снова, внимательно, без капли осуждения посмотрев на меня. — Отроки часто совершают ошибки в пылу тренировок. Но мой ученик успел поведать мне, что в твоих движениях была не просто ошибка. Там была слепая, разрушительная ярость. Расскажи мне, дитя, что так сильно гложет твое сердце? Кто обидел тебя в этих стенах?

— Никто не обижал меня, — едва не вздрогнув, ответил я, глядя прямо перед собой. — Все учителя добры ко мне, а братья помогают постигать путь Ишвалы. Произошедшее с Саидом — чистая случайность. Я потерял равновесие, испугался, что упаду на спину, и дернул его руку сильнее, чем следовало. Я искренне сожалею о его травме.

И сразу вслед за этим поклонился, дабы скрыть перекосившееся лицо. Раздрай, отступивший после драки, вновь показал себя.

Тем временем старец грустно улыбнулся и покачал головой. Его взгляд словно видел меня насквозь, но в нем не было злости — только бесконечное понимание.

— Твой язык безупречен, а разум быстр, как стрела, Нархиз, — мягко произнес верховный жрец, покачав головой. — Но я вижу твой внутренний разлом. Ты пытаешься удержать в себе то, что не может ужиться вместе. Храм — это обитель Бога, где мы учим смирению и любви к нашей священной родине. А ты… ты смотришь на этот мир как на предмет. Как на мертвый камень, который можно расколоть и изучить.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — спокойно возразил я, хотя отчетливо чувствовал, как по виску стекла капля холодного пота. — Я просто пытаюсь учиться, как завещали наши предки.

— Слова правильные, вот только действия твои говорят об обратном, — заметил Руг Ро, медленно, с громким щелчком перебирая свои деревянные четки. — Думаешь, мы не знаем, что ты каждую субботу уходишь в аместрийский квартал и каждый раз проводишь время даже не со своими друзьями, а в обители чуждых книг, с еретиком, попирающим божественный закон?

Вот тут мое сердце пропустило удар. Как? Они знали? Все это время? Но почему тогда...

— Изначально я не воспринимал это серьезно, считая детской настырностью. Считал, что рано или поздно ты поймешь, как наш народ веками жил в гармонии с Творцом, не зная этих рукотворных чудес и машин, лишь пытающихся подражать богу, — продолжил тем временем старейшина, не давая мне даже обдумать услышанное. — Твой дедушка Окпер… он ведь тоже когда-то уехал в Централ, ослепленный их ложной наукой. Бросил все, забыл о деле предков, отвернулся от своего народа ради чужих истин. И посмотри, к чему это привело в итоге. Он стал чужим среди своих. Увлекшись чужими книгами, он даже на смертном одре обрек себя на полное, горькое одиночество. Ты ведь видишь, как его сторонятся остальные, Нархиз? Это плата за гордыню ума.

Хруст...

«А вот это было зря...»

Буду честен — эти слова про дедушку Окпера ударили меня прямо под дых. В самое слабое и оголенное место, из-за чего остатки моей спокойной маски мгновенно рассыпались, а внутри с новой силой вспыхнул тот самый яростный огонь, из которого я получасом ранее покалечил невинного человека. Задевать моего родного человека, который по-настоящему любил меня и открыл мне дорогу к знаниям, я не мог позволить никому. Даже самому влиятельному человеку в Ишваре.

Сдерживать злобу больше не имело смысла.

— Одиночество? — не сказал, прошипел я, поставив пиалу на стол с глухим стуком. — Мой дедушка лечил этих людей десятки лет. Уберегал их детей от лихорадки, вправлял сломанные кости, спасал от гнили, заражений, слепоты и прочих болячек, а в худшие годы даже бесплатно раздавал лекарства. И что теперь?

— Это благородный труд, Нархиз, — тихо ответил Руг Ро, мерно перебирая деревянные четки. — Но твой дедушка лечил лишь тленные тела.

— А соплеменники отплатили ему за это ударом в спину, — отрезал я, глядя жрецу прямо в глаза. — Стоило ему оказаться на дне из-за гибели родного сына, как про него все забыли, лишь из-за того, что его знания были шире ваших сур. Это не гордыня ума, старейшина. Даже не обычная человеческая неблагодарность. Просто скотство, приправленное самолюбием и высокомерием.

На что этот старец лишь сочувственно улыбнулся, а на его спокойном лице не отразилось ни капли гнева.

— Ты судишь земными категориями, дитя, — сказал он своим певучим голосом, звучавшим на удивление убедительно. Словно он мне тут проповедь читал. — Тело человека — лишь временная оболочка. Прах, обретший форму по воле Бога. Поэтому оно второстепенно. Дух человека и его верность Ишвале — вот что по-настоящему важно.

— Значит, пусть люди гниют заживо, лишь бы дух их был чист? — спросил я, презрительно фыркнув.

— Окпер принес в наши дома сомнения, — мягко возразил Руг Ро, прикрыв глаза. — А сомнения разъедают веру сильнее любой болезни. Рано или поздно ты сам это поймешь, когда подрастешь. Твой великий ум тоже придет к Творцу, ведь у него просто нет другого пути.

Я на секунду замолчал, переваривая его слова.

«Вот же старый маразматик, — подумал я, чувствуя, как те крохи уважения, заработанные им своей вежливостью и готовностью вести разговор, испаряются прямо на глазах. — Ибо на любой вопрос у него был точно такой же ответ, как и у остальных монахов».

"Забудь и смирись, ибо это воля Ишвалы."

«Надоело!» — мысленно рявкнул я, до хруста сжав кулаки.

— Если вы так абсолютно уверены в своей правоте, настоятель, ответьте мне всего на один вопрос, — чеканя каждое слово, произнес я. — Зачем тогда мой отец и Совет Старейшин заперли меня здесь?

На что Руг Ро внимательно посмотрел на меня, ожидая продолжения.

— Зачем меня круглосуточно заставляют зубрить эти тексты, силой вбивая чуждые мне догмы? — продолжил спрашивать я, подавшись вперед. — Если наука — это ложь, и я рано или поздно все равно сам все пойму и приду к вашему Богу… То к чему весь этот цирк с принуждением? Чего именно вы так сильно боитесь?

Повисла тяжелая тишина.

«Ну и что ответишь, пень старый? — ухмылялся я, чувствуя себя полным победителем. Ведь мои слова заставили Руг Ро впервые за весь наш разговор замереть и перестать перебирать свои любимые четки. Словно только сейчас он начал воспринимать наш разговор всерьез, что не могло не радовать.

— Мы не боимся твоих знаний, Нархиз, — произнес Руг Ро спустя пару минут тишины, и его голос звучал все так же умиротворенно и мягко. — Храм лишь оберегает твою неокрепшую душу от соблазнов внешнего мира, где у иблиса имеется множество слуг и сторонников.

— Оберегает с помощью побоев отца и принудительной зубрежки? — спросил я, вспомнив, при каких обстоятельствах здесь оказался. — По-моему, вы просто пытаетесь силой запереть птицу в клетке, надеясь, что она забудет, как летать.

— Птица в пустыне погибнет без гнезда, — возразил в ответ старец, покачав головой, и посмотрел на меня с глубокой, искренней печалью. — Я долго слушал тебя, мальчик. Твой разум воистину глубок, но он совершает чудовищное насилие над твоим естеством.

Я нахмурился, не понимая, к чему клонит этот старик, но желание сбежать подальше отсюда стало практически нестерпимым.

— Я вижу, что произошло с тобой, дитя. Ты заставил себя жить по двум противоположным законам, — тихо продолжил Руг Ро, бережно протягивая руку и касаясь моей головы, заставляя отчетливо вздрогнуть. — Твоя левая рука тянется к холодным машинам Аместриса, а правая — пытается удержать традиции своего народа. Твой разум разрывается напополам, Нархиз. От этого в тебе рождается эта слепая, разрушительная злость, от этого ты ломаешь кости своим братьям на пустыре, от этого в твоей душе все сильнее тлеет семя ненависти.

«И кто в этом виноват?» — мысленно спросил я, одним движением головы сбрасывая чужую ладонь. Вот только старейшина даже не обратил на это внимания, продолжив говорить:

— Ты не гений или чудовище, коим тебя могут считать твои друзья и наставники. Ты просто глубоко несчастное, запутавшееся дитя, которое взвалило на свои плечи слишком многое.

Его слова попали в самую точку. С одного взгляда он понял, что творится у меня в душе. Понял и, судя по его доброму тону, собирается пойти мне навстречу.

«Неужели...» — обрадовался я, чувствуя, что вот-вот услышу те самые заветные слова:

— Ты свободен...

— Я принял решение, Нархиз ибн Касум, — произнес верховный жрец, медленно поднявшись в полный рост и нависнув надо мной, как самая настоящая гора. — Твой отец больше не имеет власти над твоим обучением. Отныне ты становишься моим личным воспитанником. Ты будешь жить и учиться под моим прямым присмотром.

Крак...

— И что это значит, настоятель? — глухо спросил я, чувствуя, как надежда с громким лязгом лопается, а вокруг начинают наматываться новые, еще более крепкие цепи.

— Отныне только я отвечаю за тебя, твою безопасность и твою веру, — твердо ответил Руг Ро, сложив руки в молитвенном жесте. — Видя, на каком перепутье ты оказался, я принял решение — с этого дня тебе строго запрещается покидать земли Храма. Никаких субботних прогулок в Аместрийский квартал. Сначала мы исцелим твой дух, и только потом ты сможешь выйти во внешний мир.

Что тут было сказать? Да ничего, ибо любые слова здесь были излишни. Мои ожидания обманули, а самого — окончательно заперли в этом ненавистном месте, лишив даже капли того воздуха, который я с таким трудом себе выбил.

Никаких эмоций, никаких слов, лишь одно емкое ругательство, которое дядя Рахман услышал на границе с Драхмой и один раз сказал при мне, когда ему на ногу упал цветочный горшок.

«Вот бл***».

Глава 10. Удивительное открытие

1887 год от начала Новой эры. Спустя некоторое время.

Главный Храм Ишвалы, окраина города Сехмет, округ Дария, регион Ишвар, восточный военный округ, Аместрис.

Кому-то мой новый статус личного воспитанника Руг Ро мог показаться великой честью. Счастьем, свалившемся на одного язвительного засранца. Ведь как так то? Обучение у самого уважаемого и начитанного старейшины Ишвара, способного многое рассказать и многому обучить.

Но нужно понимать — не каждый, кто прочитал тысячи книг, может считаться мудрецом.

Ты можешь быть гениальным врачом или инженером, за свою жизнь прочитавшим только академический курс и пару справочников сверху, но мозгов у тебя будет гораздо больше, чем у какого-нибудь избалованного богатея, прочитавшего тысячи книг, каждая из которых будет либо бульварным романом, либо простенькой комедией.

Поэтому на статус моего нового (м)учителя я даже не смотрел, больше горюя об утерянных возможностях. Отныне Храм не просто захлопнул передо мной двери, нет… он окружил меня такой мнимой "заботой", что это даже золотой клеткой назвать было недостаточно.

Теперь вместо того, чтобы спать среди остальных послушников и сбегать каждую ночь в прачечную, читать забранные из дома фолианты, я жил в крошечной келье на верхнем ярусе Храма, прямо под боком у верховного жреца, охрана которого была намного серьезней.

«Даже подкоп не вырыть», — думал я, бросая очередной раздраженный взгляд на бесцеремонного охранника, заглядывавшего в мою комнату и обыскивавшего её, когда ему вздумается.

Даже распорядок дня, в котором раньше можно было выловить пару часов покоя и спокойно подремать, дав голове минуту отдыха, превратились в бесконечной цикл "духовного исцеления". Теперь по субботам, официальным выходным дням, пока остальные нежились в кроватях, я был вынужден часами сидеть напротив Руг Ро, пить приевшийся мятный чай и слушать старца, пытавшегося своими мягкими, тихими речами "склеить" мой разум.

«Хрен ему с солью», — думал я, пропуская большую часть сказанного мимо ушей, что естественно не ускользало от его внимания и вскоре он начинал заново.

Скажу честно и ничего не скрывая — мне было плохо, до жути плохо. Меня буквально выворачивало от всего происходящего. Каждое утро я просыпался с одной и той же мыслью — а ведь сейчас я мог бы учиться в школе, болтать с Дастаном и Аминой, спорить с доктором Марко, а затем возвращаться домой, где меня ждали любимая мама и мелкие.

Но нет… никуда я не вернусь. Ибо стараниями трех маразматиков, одним из которых оказался мой родной отец, я оказался заперт здесь, в четырех стенах, с кучей тугоухих фанатиков, только и способных, что мантры читать да кости друг другу ломать.

Единственным моментом, когда мне позволяли покинуть верхние ярусы Храма, были занятия боевыми искусствами на храмовом пустыре. Но и тут свободы не прибавилось — меня выводили под конвоем хмурого брата Бахира, который теперь следил за каждым моим шагом, словно я был опасным преступником, а не семилетним пацаном, способным ему, максимум, по шарам врезать. Спарринговаться же разрешали только с Мухтабаром, от которого я стабильно получал по шее.

— На середину! — прозвучал над полем голос настоятеля Рафита, после того случая старавшегося даже мое имя не произносить.

«Как дети малые», — подумал я, послушно выходя на песок и вставая напротив своего противника.

Мухтабар же с каждой нашей встречей становился все сильнее и сильнее: его движения стали еще более резкими и быстрыми, приемы — точнее и смертоносней, а тело настолько впитало в себя эту науку, что в какие-то моменты начинало действовать раньше разума.

И в этом была моя проблема. Я привык думать, анализировать, придумывать стратегии, но в ближнем бою, где мгновение решает исход всей схватки, это было смерти подобно. Меня просто и незатейливо сминали, даже не дав нормально увернуться. Один мощный захват, резкий рывок, и я в очередной раз впечатываюсь спиной в раскаленный песок.

— Победитель — Мухтабар, — бросил настоятель.

— Ты совсем раскис, Нархиз, — негромко произнес пепельноволосый, стоя надо мной. — Твои глаза стали пустыми.

— В тюрьме трудно сохранять бодрость духа, — огрызнулся я, поднимаясь и брезгливо отряхивая изару, не обратив внимания, насколько скривился стоявший неподалеку Бахир. — Наслаждайся победой, "брат". Пока можешь.

После чего медленно поплелся к коридорам, чувствуя, как внутри снова начинает закипать та самая холодная злость, от которой захотелось во весь голос рассмеяться. Мой многоуважаемый "наставник" считал, что его обучение исцелит меня, но сделал только хуже. Злости стало только больше, а возможностей ее высвободить — меньше.

«Так и жду момента, когда я не выдержу и проломлю кому-нибудь череп», — подумал я, даже на мгновение представив, насколько органично будет смотреться Бахир с пробитой головой… И сразу избавился от этих мыслей. Нельзя забывать — моя цель стать врачом. Тем, кто спасает жизни, а не отнимает. Поэтому ярость под замок и начать дышать. Медленно и ровно, чтобы хоть как-то припустить пар.

— Фух, вроде помогает… — пробормотал я, оперевшись о ближайшую стену и отправившись дальше по коридору.

Однако судьба, видимо, решила меня окончательно добить. Стоило мне только подняться в свою келью и приготовиться вздремнуть, воспользовавшись коротким перерывом перед дневной молитвой, как в дверь просунулась осточертевшая рожа Бахира и сообщила, что ко мне пришла родня, визит которой наставник одобрил.

«Да за что мне все это», — подумал я, поднимаясь с постели и направляясь вниз, в гостевую залу Храма, пахнущую дорогим ладаном, каменной пылью и старой кожей. Там возле тонкого стрельчатого окна, прорезавшего толстую каменную стену, стояли они.

Те, кого я хотел видеть в последнюю очередь. Мой отец и бабка.

Первый сегодня вырядился в свой лучший праздничный шелпан, расшитый золотой нитью по вороту, а рядом с ним, опираясь на резную трость из черного дерева, застыла бабушка Ясмин. Старая карга выглядела как ожившая мумия в дорогих одеждах — потемневшая, дряблая, выступающие вены и красные глаза, смотреть в которые мне было откровенно страшно.

— Нархиз, свет моих глаз! — воскликнула она, сделав шаг навстречу и раскинив руки для объятий. На ее лице сияла такая тонкая, фальшивая улыбка, что меня чуть не вывернуло прямо на комер. — Мы едва дождались позволения увидеть тебя! Весь Сехмет только и говорит о том, какую честь оказал нашему роду верховный настоятель. Личный ученик Руг Ро! Внук мой, я всегда знала, что в тебе живет великая искра веры.

— Истинно так, — кивнул отец, продолжая стоять на месте и даже не шелохнувшись. — Вы оказались правы, матушка. Храм исправил то, что не смог сделать я. Теперь ты на верном пути, сын мой. Поверь, ты станешь гордостью нашей крови, истинным мечом Ишвалы.

Я же… замер. Неподвижно, чувствуя, как внутри меня что-то с треском лопается.

Не могу сказать, что ожидал чего-то иного. Нет, даже наоборот. То, что они пришли сюда праздновать мою "неволю", называя это великой "честью", было ожидаемо, даже предсказуемо. Вот только в глубине души я все равно рассчитывал на иное. Что они придут, сознаются в своих ошибках, извинятся и заберут меня отсюда, выступив против воли даже самого Великого старейшины.

Ведь мы же не чужие друг другу люди. Мы семья. Кровь от крови. Плоть от плоти. Те, кто по заветам их собственного бога должны поддерживать друг друга и всегда быть на одной стороне.

А что в итоге?

Н-и-ч-е-г-о.

В тот момент злость ослепила меня. Затопила разум. Сняла последние барьеры, как это было в недавнем разговоре с Руг Ро. Мне резко стало плевать все: на правила, на приличия и на то, что я — семилетний ребенок, долженый почитать старших.

«Да катитесь вы к Ифриту!»

— Гордостью? — выдавил я из себя смешок, который больше походил на чих, чувствуя, с какой силой ногти врезаются в кожу. — Вы серьезно?

Отец осекся, а его брови нахмурились.

— Нархиз, что за тон… — начал было он.

— Да пошли вы к дьяволу со своей гордостью! — рявкнул я, делая шаг вперед. Голос сорвался на визг, но мне было плевать. — Вы заперли меня здесь! Отобрали у меня всё, что мне было дорого! А теперь радуетесь тому, что я теперь безвылазно гнию в этих стенах, перебирая четки и слушая занудные сказки?!

— Как ты смеешь, щегол! — воскликнула бабка Ясмина и яростно ударила тростью о пол. — Перед тобой твой отец и…

— Вы мне никто! — крикнул я, нагло перебивая её и всплескивая руками. — Вы просто два трусливых ничтожества, не способные видеть дальше собственного носа! Мой дедушка был в тысячу раз выше вас обоих, потому что он хоть что-то создал, а вы только запрещаете и разрушаете! Не смейте больше приходить сюда! Не смейте называть меня своим сыном или внуком! Провалитесь вы в самую глубокую яму вместе со своим Храмом!

И, не желая больше ничего слушать, я развернулся на месте и бросился прочь, не глядя на их побелевшие от шока лица. В ушах звенело, сердце колотилось в горле, а перед глазами всё плыло.

Я не думал о том, что Бахир все это время стоял рядом и все слышал. Не думал о том, что Руг Ро всё узнает через пять минут. Я просто бежал по коридорам, чувствуя, как по щекам текут злые, горячие слезы. Я только что сжег все мосты, и мне было плохо. Очень плохо.

Я не успел добежать до своей кельи, где надеялся успокоить эмоции и прийти в себя. Настоятель Рафит, чей лик так и светился праведным негодованием, перехватил меня за шиворот прямо на лестничном марше, отчего его пальцы впились в ткань моей изары с такой силой, что я едва не задохнулся.

— К настоятелю, — прошипел он мне в самое ухо. — Живо.

Уже через пару минут я сидел на своей привычной подушке в покоях Руг Ро, вот только атмосфера здесь неуловимо изменилась. Чая на столе не было, не пахло благовониями, а в воздухе больше не чувствовалось того умиротворяющего тепла, которое обычно исходило от старца. Сам верховный жрец стоял у окна, заложив руки за спину, отчего его белые одежды слегка колыхались, напоминая могильный саван.

— Мне уже рассказали о произошедшем, Нархиз, — не оборачиваясь, произнес он без былого тепла в голосе. Наоборот, теперь тот звучал тяжело и сухо. — Ты оскорбил свою кровь. Ты проклял отца и мать своего отца в этих святых стенах. Сура Аль-Исра говорит: "Твой Господь предписал вам не поклоняться никому, кроме Него, и делать добро родителям". Ты же нарушил этот завет самым диким и богохульным способом.

Я молчал, глядя на свои сбитые костяшки. Внутри меня всё еще бушевал пожар, и холодный тон старика только подбрасывал в него дров.

— Твой разум — великий дар, но твое сердце полно гордыни и скверны, — продолжил говорить Руг Ро, наконец повернувшись ко мне. В его красных глазах читалось глубокое, но вместе с тем теплое осуждение, отчего становилось еще хуже. — Ты не ценишь милость, которую я тебе оказал. Ты считаешь это место тюрьмой? Что ж, пусть будет так. Раз ты не желаешь слушать живых мудрецов, ты будешь внимать мертвым. Такого будет твое наказание.

«Наказание? За что? За то, что сказал правду?» — подумал я, чувствуя, как скрипнули зубы. — «Все… Надоело…»

— Знаете что, настоятель? — вскинул я голову, посмотрев ему прямо в глаза, а на губах заиграла та самая ядовитая ухмылка, коя была на лице у дедушки когда он прогнал обнаглевших мударисов. — Да пошли вы нахрен. Вы, ваш Храм и ваши заветы. Вы все только и умеете, что попрекать меня "долгом", пока сами только и делаете, что запрещаете, отказываясь принимать нечто новое. Хотите сделать из меня послушную куклу? Не выйдет.

Вот тут даже терпение старика дало трещину, отчего его лицо превратилось в каменную маску.

— Вниз, — коротко приказал жрец, а затем вышел наружу, к стоявшему у дверей младшему монаху. — Брат Бахир, отведи его в нижние архивы. Пусть переписывает "Хроники Смирения", пока его рука не отсохнет.

После чего развернулся ко мне и произнес:

— Отныне твое общение с миром закончено, Нархиз. Твой мир — это бумага и чернила.

«Это мы еще посмотрим», — подумал я, послушно отправляясь вслед за своим тюремщиком.

Сами храмовые архивы располагались в естественных пещерах глубоко под главным зданием, служа одновременно и библиотекой, и хранилищем, куда столетиями складировали все реликвии, книги и прочую дребедень, считающуюся важной для Ишвара. Никакой науки или светской истории. Лишь бесчисленное число теологических трудов, разложенных по сотням шкафов и полочек.

Рай для монаха, ад для любого нормального человека.

Так что когда тяжелая железная дверь захлопнулась, а я остался в тишине, нарушаемой лишь поскрипыванием электрической лампы (ха, не пользуются они ничем аместрийским, как же), осознание того, в каком положении оказался, навалилось на меня с такой силой, что я невольно заговорил вслух.

— Ну что, Нархиз, допрыгался? — спросил я сам себя, усаживаясь за ближайший стол. Побеспокоить я никого не боялся, ведь никого здесь кроме меня не было.

— Я не виноват, — ответил я своим же голосом, но чуть тише. — Они сами напросились. Пришли ко мне и давай с порога: "гордость семьи", "великая часть", тьфу.

— Но ты ведь мог промолчать, — возразила моя "рациональная" часть. — Сдержался бы, помучился бы еще пару месяцев и, может, к концу года гулял бы вновь по кварталу. А теперь сидишь здесь, в темноте, один.

— Промолчать? Снова? — спросил я сам себя, зло ударив кулаком по стопке пергамента, выданной мне для переписки. — Если я буду молчать каждый раз, когда об меня вытирают ноги, то через год я сам поверю в эти сказки. Руг Ро говорит, что я "скверный". А я говорю, что он старый маразматик, застрявший в образе доброго дедушки. Он просто не хочет, чтобы в городе появился еще один человек, "смущающий" остальных своими знаниями и богатством.

— Сура Аль-Анкабут гласит: «Мы заповедали человеку быть добрым к родителям», — продекламировал я с издевкой, пародируя голос мударриса Абдула. — Слышишь? Заповедали!

— Да плевать я хотел на их заповеди, — огрызнулся я сам себе. — Что-то я не заметил, чтобы за нарушение этих самых заповедей меня молния с неба била. Это просто правила, которые придумали люди, выдавая их за божественное откровение. Нужно просто оставаться верным себе и забыть все это как страшный сон.

— И как успехи? Вон к чему твоя забывчивость привела.

— Заткнись. Заткнись и пиши. Мы еще посмотрим, кто кого пересидит.

Я схватил перо и с яростью окунул его в чернильницу. Дали задание? Что ж, я его сделаю. Это все равно лучше, чем видеть эти напыщенные рожи.

***

И я писал. Час за часом, не вникая в строчки о смирении и послушании, чувствуя, как механическая работа постепенно усмиряет бурю в моей голове.

Прошло три месяца. Три месяца в темноте, тишине и абсолютном одиночестве, которое лишь изредка нарушалось визитами Бахира, исправно приносившего мне еду, воду и свежую одежду с мисвагом для чистки зубов. За это ему даже можно было сказать спасибо… если бы его приход не превращался в однообразный фарс.

Каждый раз он замирал в дверей, картинно задирал подбородок и спрашивал, готов ли я принести покаяние перед Ишвалой и настоятелем, признав свои ошибки. А я, даже не отрываясь от исписанного пергамента, привычно посылал их к черту — иногда вежливо, иногда с использованием сочных армейских оборотов дяди Рахмана.

Тот ругался, бесился и грозил всеми карами небесными, но до кулаков никогда не доходил. Ибо в писании хорошо проговаривается, что будет со старшим, поднявшим руку на младшего…

«Спасибо хоть за это», — думал я, продолжая выводить тонкую вязь староишварских символов. — «Иначе меня бы в первую неделю избили как собаку».

Конечно, я не мог постоянно переписывать книги — руки банально уставали (а "Хроники Смирения" были собранием сочинений в пяти толстых томах), поэтому свободное время тратил на изучение самых дальних, заброшенных стеллажей, где хранились труды ученых, живших почти триста лет назад.

Да, невесть какое развлечение, но это было лучше, чем сочинения наших старейшин, из раза в раз по-новому обсасывающих старые аяты и суры. И вот однажды, разгребая завалы среди изъеденных термитами шкафов, я наткнулся на небольшой отнорок, где стоял он — массивный сундук, окованный позеленевшей медью.

«Так, что у нас тут», — проговорил я осторожно, дабы случайно ничего не повредить, откинув крышку в сторону.

Внутри же, под слоем истлевшей мешковины, лежали несколько десятков тяжелых фолиантов, чьи обложки были обтянуты кожей неизвестного мне животного, а на корешках тускло блестели золотистые клинописные символы, которые я мгновенно узнал.

«Это же ксерксий», — сразу понял я, осторожно беря в руки одну из книг. Только символы на ней немного отличались от тех, которые я видел у дедушки. Более длинные, тонкие, с несколькими незнакомыми или измененными междометиями, из-за чего читать их получалось с ощутимым трудом. В отличие от цифр, расположенных в самом низу обложки.

— 7843 год от Восхождения Бога… — прочитал я и, быстро сопоставив цифры в своей голове, аж икнул от эмоций.

1382 год от начала Новой Эры. Почти пятьсот лет назад. Времена, которыми датировали основание Ишвара.

«Удивительно», — подумал я и с дрожащими руками открыл первую страницу, вчитываясь в слегка непонятные символы. — «Это же времена, которые даже в Аместрийских хрониках не отмечены. Что же могут скрывать такие древние фолианты? Может, какие-то тайны или древнюю историю?»

И почти сразу разочаровался.

— Во имя Ишвары, чья благодать сияет,

Кто милостью Своей миры объединяет.

Хвала Всевышнему, Владыке всей Вселенной,

Творцу Ашаиши, вечной и нетленной.

Он — сострадания великого исток,

Что к каждой твари милостив и строг.

Это было адаптированное, но знакомое мне начало "Открывающей суры", которую я выучил еще в два года, что могло значит одно — это была Священная книга Ишвары, просто переведенная на ксерксийский.

— Жаль, а я рассчитывал на что-то поинтересней, — пробормотал я, уже думая отложить книгу в сторону, но интерес и желание хоть немного размять мозги перевесили.

Я продолжил без особого интереса переводить писание, делая заметки на лежащем неподалеку листе, однако чем больше оказывалось мной прочитано, тем сильнее становилось мое недоумение.

Текст оказался незнакомым. Нет, в нем встречались привычные аяты и наставления, но половину из них я видел первый раз, а некоторые вообще больше напоминали не молитву, а какую-то инструкцию, где вместо нормальных формул и определений использовались метафоры навроде "дыхания земли", "сопряжения духа" или "божественного круга".

— Стоп, круга?.. — неверующе прошептал я, вглядываясь в пожелтевшие страницы, а затем, выписав на пергамент все известные мне алхимические термины, начал заменять ими те странные обороты.

— Да не может быть… — через полчаса выдохнул я, с неверием глядя на простую, немного корявую, с парой неочевидных ошибок, но совершенно точно алхимическую формулу с пояснениями и указанием, как и где ее применять. — Так, я точно не сошел с ума? Ведь если это увидят монахи, то они точно мне все кости переломают, невзирая ни на какие заповеди.

«Нужно сделать еще раз», — подумал я и, перелистнув на следующую страницу и найдя новый аят, сделал с ним то же самое.

Результат был тем же, только гораздо точнее, ведь первая переделанная мной форма оказалась учебной и нужна была только в качестве фокусировщика энергии. Это если верить оговоркам, нацарапанным на обложке книги.

— Так, либо я сошел с ума, либо передо мной какой-то алхимический учебник, в который на кой-то черт впихнули религиозные писания, либо… — произнес я свои предположения, в каждое из которых верилось с трудом. Особенно в последнее. — У меня в руках изначальная версия Священной книги, в ее первозданном виде.

Почему я так подумал? Все просто — этот труд оказался слишком цельным и завершенным. Каждая его глава имела продолжение, каждый намек отражался и объяснялся в более поздних разделах, а ссылки, расставленные на каждой странице, помогали спокойно ориентироваться, не боясь что-то забыть или упустить.

Небо и земля по сравнению с тем писанием, по которому учили нас. Даже больше — теперь современное каноничное учение казалось заделанным наспех дырявым корытом. Там, где найденная мной книга всегда давала ответы или ссылалась на конкретные явления или изречения, современное писание либо говорило просто верить и не задавать лишних вопросов, либо оставляло все как есть, на что наши учителя зачастую разводили руками:

"Думайте сами".

Здесь же… этого не было. Совсем.

Да, эта книга все так же отсылала к богу и изобиловала кучей нравоучений, но в нее была органично вплетена алхимия, которую здесь называли не ересью, а величайшим благословением Ишвалы…

Как? Почему? Зачем?

Все эти вопросы крутились внутри моей головы, и с каждой секундой я чувствовал, как моя злость и ярость улетучиваются, сменяясь чистым интересом и жаждой знаний. Я хотел узнать — что это за книга? Как она оказалась здесь? Кто ее написал? Было ли это изначальной версией Священного Писания? И если да, то что произошло, раз великий дар бога стал его главнейшим запретом?

— Хм… — хмыкнул я в пустоту, чувствуя, как на моих губах заиграла довольная, торжествующая улыбка. — Может, не так уж и плохо, что меня заперли здесь… Похоже, нам предстоит еще долгий путь, наставник Руг Ро.

Если ради таких знаний придется задержаться в храме... ну что ж, я не против.

Глава 11. Первая алхимия

1888 год от начала Новой эры.Полгода спустя.

Храмовые архивы, Главный Храм Ишвалы, окраина города Сехмет, округ Дария, регион Ишвар, восточный военный округ, Аместрис.

На то, чтобы научиться читать между строк и "выковыривать" нужные мне знания, понадобилось целых шесть месяцев. Целых полгода, проведенных в темноте, тишине и полном одиночестве, разбавляемом лишь редкими выходами наружу, когда нужно было вновь нагрубить Руг Ро или провести спарринг с Мухтабаром. Огромный срок по меркам того, кто уже в шесть лет читал анатомические атласы и понимал строение тела человека.

«Хотя, может, в этом нет ничего удивительного?» — подумал я, делая очередную заметку на полях и вычитывая новую "алхимическую" суру. — «Может, в мире много таких, как я? В том же Аместрисе или Драхме? Просто они росли среди равных, отчего не получали какой-то особой похвалы, а мне "повезло" родиться в настолько дремучем месте?».

— Все может быть, — пробормотал я, вновь вгрызаясь в текст, который одним своим существованием даровал мне надежду.

Надежду на то, что мои предки не были такими же фанатиками, как большинство ишваритов сейчас. Нет, они были удивительными людьми, которые умудрялись совмещать и божественную, и научную мысль, делая это так, что даже у такого "безбожника", как я, появлялись сомнения и вопросы. Слишком уж стройными и выверенными казались прочитываемые аяты, где Ишвала описывался не как гневный бог, запрещающий познание и требующий жить посреди голой пустыни, а как источник, способный дать силу за пределами человеческих возможностей.

«Это она», — понял я тогда, только начав изучать найденные фолианты.

Речь шла об алхимии, в которой мои предки считали себя признанными мастерами. Настолько, что именно у них Ксеркс подчеркнул название этого искусства, которое на древнеишварском звучало как "Искусство Черной земли". Почему такое странное название? Все просто — именно этому комплексу преобразований в Священной книге было уделено больше всего внимания, и именно оно в былые времена считалось величайшим благословением Ишвалы, ведь могло превратить пустыню в черноземные равнины.

— "И воздвигли они круги на песке, и воззвали к силе глубокой, дабы соль нигарская стала землей, а черный пепел — плотью, питая землю и плоды в ней", — прочитал я вслух, переводя архаичные обороты. — Хм, соль нигарская, если память мне не изменяет, так называют селитру, добываемую на Армузских высотах, а черный пепел… может, это зола или уголь?

Да, мне приходилось многие слова перебирать или додумывать, в силу разной семантики и самой основы двух языков, но даже так картина получалась очень интересная. Ведь сравнивая исторические хроники, мифы и историю самого Аместриса, а также наших "любимых" соседей, которые мне однажды довелось прочесть в библиотеке, с найденными фолиантами, предо мной открывалась другая, более древняя и удивительная история Ишвара.

Тут нужно немного пояснить. По книгам и рассказам старших наш народ существовал недолго — всего четыреста лет, из которых сто мы провели под управлением Аместриса. До этого на месте пустыни существовали десятки кровожадных и диких племен, знающих про писания Ишвалы, но трактующих их как им захочется, отчего на пески пустыни постоянно проливалась кровь, а наш народ был ненавидим всей остальной ойкуменой.

По легенде всё изменилось, когда однажды старейшинам крупнейших родов снизошло божественное послание с повелением остановить эти глупые дрязги, ибо не подобает избранному народу лить кровь собратьев. После этого был собран большой совет здесь, в Сехмете, где было принято решение об объединении Ишвара под руководством Совета Старейшин. Так и появилась наша маленькая страна, четыре века управляемая мудрейшими из мударрисов, вот только…

«Бред все это собачий», — думал я с кривой ухмылкой, читая заметки в одном из найденных фолиантов, оказавшихся сборником исторических хадисов, отсылающих к гораздо более древним временам.

Так, если верить найденным мной записям, тысячу лет назад, когда Ксеркс, почитаемая всем миром колыбель науки и искусства, еще только зарождался, Ишвар уже был одним из самых крупных, просвещенных и процветающих регионов во всей ойкумене. Мы не были народом дикарей-фанатиков, как нас называют некоторые аместрийцы (да и я сам, если честно).

Нет-нет, тогдашние ишвариты были строителями, ремесленниками, металлургами, учеными, философами, завоевателями, если верить паре кровожадных прозвищ и заметок, и самое главное — непревзойденными алхимиками, к которым учиться приезжали даже люди из Ксеркса, чьи дневники и заметки так удачно попали мне в руки.

«По-другому я не могу объяснить всего этого восторга, который открыто читается меж строчек», — думал я, с трудом продираясь сквозь путевые заметки, где половина слов была либо с помарками, либо была мне незнакома. Отчего возникало великое желание научиться алхимии, найти могилу автора, воскресить его и заставить отрабатывать чистописание, ибо больше всего времени я терял на подборе или адаптации неизвестных мне слов-паразитов, которых оказалось достаточно много. — «Слава Ишвале, в архиве нашлась пара трудов на старом ксеркском с подробным переводом, иначе я тут точно мозги бы сломал».

Но вернемся к переводу.

Чем глубже я вчитывался в текст, тем интересней и интригующе становилось увиденное. Если верить записям, то мои предки не просто практиковали алхимию — она была фундаментом их веры. В этих древних трактатах молитвы перемежались с правилами начертания кругов, а описание божественной сущности Ишвалы шло рука об руку с объяснением потоков энергии в земной коре. Ибо много веков назад не существовало разделения на религию и науку. Наоборот, они считались продолжением друг друга, поскольку изучение алхимии считалось высшей формой молитвы, а понимание законов мира — путем к познанию Творца.

— "Ибо земля есть плоть Его, а энергия в ней — дыхание Его", — шептал я, сопоставляя аместрийские научные термины с архаичными ишваритскими оборотами. — Звучит так, словно они не воспринимали Ишвалу именно как бога... Словом, для них им была сам наш мир.

И это было странно…

Нет, не восприятие Бога как такового. Тут меня интересовал другой момент.

Дело в том, что найденным мной фолиантам было примерно пять веков, и описываемый там Ишвар был процветающим краем, полным оазисов, садов и орошаемых полей. Про города, названия которых упоминались в некоторых рукописях, я вообще хотел бы промолчать. Ведь не мог поверить, что описываемые дворцы, улочки, храмы, крепости и другие архитектурные шедевры, которые приводились в укор Ксерксу, могли построить мои соплеменники, для которых сегодняшний Главный Храм уже был вершиной мастерства.

«Это невозможно… Просто невозможно», — думал я, не понимая… Нет. Отказываясь понимать, КАК можно просрать ТАКОЕ наследие? Как можно народ, который даже путешественники из Ксеркса восхваляли как один из самых богатых и развитых (всякие слова про неповторимость их собственной родины я опускаю, ибо это привычное дело для подобных записей), низвести до такого?

Факт остается фактом. Где-то там, на рубеже XV и XVI века Новой Эры, произошло что-то, опустившее ишваритов до уровня раздробленных кочевых племен, вычеркнув из Книги большую часть самых важных знаний, оставив лишь веру в бога и парочку заповедей.

— Даже интересно, кто бы это мог быть… — прошептал я, откинувшись на спинку стула и привычно заговорив сам с собой. Что поделать? Пребывая большую часть времени в одиночестве, запертым среди темноты и книжных полок, тебе рано или поздно понадобится собеседник. Все лучше, чем общаться с идиотами. — Ксеркс… Может быть, но что с ним потом стало, раз он исчез за один день? Аэруго и Крета — ровесницы Аместриса, значит не подходят. Драхма хоть и древняя, но слишком далеко… Кто-то из малых, уже исчезнувших стран? Тоже вряд ли. Они и во времена нашего заката сюда соваться боялись, что уж говорить о былых временах.

Ответа не было, и это напрягало. Заставляло волноваться и до боли в зубах сжимать челюсти. Без понимания, почему столь развитая цивилизация так быстро пала в невежество, браться за изучение их алхимии было немного… страшновато.

«Хорошо, что в моем положении выбирать не приходится», — подумал я, хрустнув спиной и вернувшись к изучению двух версий писания. — «Если не хочу остаться неучем, то нужно учиться».

И вновь возвращаемся к книгам.

Одним из самых любимых моих "развлечений" стало нахождение отсылок на алхимическую теорию в нашем Писании. Те самые аяты, которые мударрис Абдул заставлял нас выучивать наизусть, зачастую имели совсем иное значение.

— "И разделил Ишвала твердь, и наделил Он каждый камень своим скрытым именем, дабы ведали верные о весе и сути их", — прочитал я очередной аят в… будем называть его Новом Писании, а затем перевел взгляд на его более старую версию, где в апострофе было несколько важных пояснений.

Нынешними муфассирами это трактовалось как поэтическая метафора о создании мира, но в оригинале под "именами" подразумевались конкретные свойства материи. Так, в сносках указывались все составляющие песчаника — основного камня на территории Ишвара, его плотность, реакционноспособность, вес и прочие параметры, необходимые для алхимии.

«Просто и доступно, без всякой поэтической белеберды» — думал я, в очередной раз перечитывая эти строчки и испытывая какое-то злое, но такое приятное довольство. Приятно знать, что твои "пленители" ошибались во всех своих словах.

Хотя были и странные моменты, для меня непонятные.

— Он — Тот, Кто создал для вас огненную силу из зеленого дерева, и вот вы разжигаете от него, — зачитал я суру "Йа Син" из 80-го аята, силясь понять, о чем шла речь.

В оригинале говорилось о двух кустарниках — мархе и афаре, которые ишвариты в былые времена использовали вместо спичек благодаря одной их особенности. Дело в том, что их ветки, даже будучи зелеными и полными влаги, при трении друг о друга мгновенно высекали искру и давали сильный огонь. В Новом Писании это было доказательство могущества Бога, запершего огонь в воде, однако в оригинале к этому аяту шло упоминание какого-то круга пяти элементов, найти который я не смог ни в самой книге, ни в других фолиантах.

«Что бы это могло значить?» — думал я, прекрасно понимая, что упускал нечто важное, но сделать с этим ничего не мог. Будучи запертым в подвалах Храма, я даже с друзьями встретиться не могу, не то что начать поиски недостающих знаний.

Это злило. Сильно. Заставляло в очередной раз посылать проклятия на голову Руг Ро и слать куда подальше наглую рожу Бахира, продолжавшего приходить в ожидании моего раскаяния.

Фигу ему, без масла.

Но даже так мой прогресс в изучении алхимии шел семимильными шагами. Знаний из найденных фолиантов, оговорок доктора Марко, вычитанного из книг дедушки и моих собственных мозгов вполне хватало, дабы понять техническую сторону процесса. Алхимия не создавала ничего из пустоты и не была ифритовой магией, как ее воспринимали монахи, а управляемым фазовым переходом материи, основанным на трех последовательных этапах: познании, разрушении и созидании, позволявшем превращать ту же воду в лед, а уголь и железо в сталь.

«Правда, на главный вопрос, появляющийся у любого нормального исследователя, ответа она не давала», — подумал я, аккуратно выводя каждую закорючку и символ, рисуя на полу простейший круг преобразования. — «Откуда именно берется энергия, необходимая для подобных "чудес"?»

И если аместрийская традиция работала по принципу "работает — не трогай" (слова доктора Марко, не мои), то древние ишвариты рассматривали этот вопрос куда глубже. По их мнению, наша планета была огромным... пусть будет сосудом, ибо по другому слово العالم я перевести не мог, пронизанным колоссальными потоками геотермальной и тектонической энергии. Которую подготовленный алхимик мог взять, провести через себя и направить внутрь круга преобразования, где сила уже начинала работать соответственно заданной задаче.

Как? Понятия не имею, как бы противно ни было в этом признаваться.

Слишком мало было информации, а та, что была, во-первых, требовала определенный порога знаний, которого я тоже был лишен, а во-вторых, владения хотя бы практическим основами алхимии, постоянно призывая прочувствовать многие вещи самому. Ибо многие вещи в этой дисциплине были строго индивидуальны, больше приближая ее к искусству, чем к науке.

Ну и как финик на плове, даже в Старом Писании было много запретов, наличие которых никак не объяснялось.

Например, я не понимал, почему алхимикам категорически запрещалось проводить по отдельности такие аспекты преобразования, как познание, разрушение и созидание. Разве это не глупость? Ведь каждый из них в отрыве от других мог принести кучу пользы.

Взять, скажем, то же познание. Да любой медик за возможность одним касанием узнать все проблемы и болячки своего пациента обе руки готов бы был отдать. Но нет, активировал круг — и нужно обязательно провести какое-нибудь преобразование, на которое у тебя хватит контроля…

— Глупость… Какая глупость… — бормотал я, растирая лицо посеревшими от чернил и пыли пальцами.

Я уж не говорю про другие запреты, самый жесткий из которых строго-настрого воспрещал любые попытки добраться и использовать какую-то "Кровь мира" и "Душу мира". Что это, чем опасно и почему так строго запрещалось, даже парой строчек не объяснялось, заставляя меня лишь сидеть и скрипеть мозгами, создавая сотни самых разных догадок и теорий, которые я не мог ни подтвердить, ни опровергнуть.

— Так… Хватит ерундой страдать, — сказал я себе, когда понял: еще немного — и начну головой об стену биться. — Займусь чем-нибудь полезным. Например, ту самую энергию земли почувствую.

Сказано — сделано. Уже на следующее утро, после очередного завтрака и молитвы под приглядом Бахира, я нашел темное место поглубже и принялся за медитацию, описываемую в найденных фолиантах. Суть была проста — постоянно зачитывать первую, самую известную суру, пока разум не найдет покой и не "услышит отклик божественного творения". Поэтично и, как всегда, ни черта не понятно, но выбора не было. Ведь ни ксеркский, ни аместрийский способ мне не был доступен.

Первые дни я просто сидел в позе лотоса на холодном и жестком полу архива, пытаясь игнорировать запах сырой земли и гулкое эхо капающей воды. Результат был никаким. Я закрывал глаза и видел только темноту и слышал лишь биение собственного сердца. Никакого отклика, никакой особой силы, лишь холод, усталость и раздражение, становившееся все больше день ото дня.

— Ты не просто сидишь в подвале и ждешь чуда, Нархиз. Ты занимаешься делом, — говорил я себе, пытаясь хоть как-то подбодрить. — Даже если со стороны это выглядит как форменный идиотизм.

Не знаю, как это происходит у остальных, но у меня прорыв случился на исходе второй недели. Я привычно сидел уже четвертый час, повторяя про себя Аль-Фатиху, когда что-то во мне изменилось.

«Громко… Как же громко», — чуть не закричал я, когда услышал очень низкий, едва слышный гул, который ощущался не ушами, а костями черепа, и вскоре усилился, превратившись в мерную пульсацию, отдававшую где-то в районе темечка.

Это… трудно было описать словами. Словно в один момент у меня появилось неведомое доселе чувство, которое мозг не смог распознать и, пытаясь избавиться, размазал его тонким слоем по остальным пяти.

— Так, спокойно, спокойно, Нархиз, — шептал я себе, с трудом встав и сразу покачнувшись от нахлынувших ощущений.

Предметы вокруг рябили, воздух зачесался, земля начала пахнуть финиками, на языке было отчетливое послевкусие пепла, а пол, на котором я стоял, был настолько холодным, что обжигал стопы.

— Все это нереально. Тебе просто кажется. Нужно просто время… Привыкнуть…

И… упал в обморок, потеряв сознание.

Следующая неделя превратилась в настоящий ад. Мне одновременно нужно было переносить жар, озноб и сходившие с ума чувства, продолжать переписывать порученные мне книги, естественно, без ошибок и помарок, а также держать лицо перед Бахиром, что было особенно важно.

Я понимал: если мой "дражайший" наставник узнает о моем состоянии, то сразу переведет меня в храмовый лазарет, а в хранилище тут же вернутся архивариусы, которые точно найдут мои записи, прочтут их, перевернут архивы вверх дном и найдут фолианты, что будет концом. Концом моей надежды освоить древнюю алхимию и концом для древней, настоящей истории Ишвара.

Поэтому я терпел, страдал, истекал потом и даже блевал, когда становилось особенно тяжело, но продолжал держать лицо, пока тело не приспособилось и не привыкло к новому чувству.

«Если так происходит с каждым, то я не удивлен, что алхимиков так мало», — думал я, меняя пропитавшуюся потом одежду и надевая новую. — «Мало кто согласится вынести такое добровольно».

Но все перенесенные страдания стоили того момента, когда я решил впервые применить алхимию, выбрав одну из формул, подчеркнутых в одном из аятов Старого Писания.

Проблемы начались с самого начала — нужно было начертить идеально ровный круг на неровном, с выбоинами, полу неподходящими для этого чернилами, из-за чего пришлось прибегать к хитрости и из подручных материалов создавать замену циркулю и линейке.

— Та еще халтура, — пробормотал я, глядя на свой первый круг преобразования. — Если верить словам доктора Марко, любой уважающий себя алхимик должен уметь чертить круги сам, без помощи специальных инструментов. Но где я, а где уважающие себя алхимики?

Пришлось лишь вздохнуть и пообещать себе, что в будущем, когда у меня будет достаточно времени, места и нормальный чертежный мел, я точно отточу нанесение кругов до совершенства, дабы суметь нарисовать их в любой ситуации, положении или состоянии.

— Все. Хватит отвлекаться. Пора, — выдохнул я, положив руки на засохший круг и воззвав к тому гулу тектонических плит, который научился слышать.

Сейчас нужно было не просто коснуться камня, а стать мостом. Проводником, который зачерпнет немного силы и направит ее в нужное русло.

«Познание. Разрушение. Созидание», — пронеслось у меня в мыслях, пока я полностью сосредоточился на процессе и желаемом результате.

Сначала ничего не происходило. Я чувствовал лишь холод камня и ставший привычным запах старой бумаги, но затем ощущение той самой пульсации, которую я почувствовал две недели назад, усилилось, поднялось к поверхности и… Да! Дало себя поймать и направить.

Короткий волевой импульс — и мир вокруг на мгновение замер. Я почувствовал, как молекулярные связи камня, из которого был сделан пол, сместились, поменяли конфигурацию, и с громким"Пух!" передо мной появилась небольшая ямка, в середине которой лежала слегка искаженная, покрытая знакомой рябью каменная сфера.

— Фух, получилось… — выдохнул я, чувствуя, как на лице сама собой появляется улыбка.

Это был успех. Победа. Мое первое алхимическое преобразование. Да, не самое аккуратное и масштабное, но это уже можно считать успехом, ведь, как говорил дедушка, главное — сделать первый шаг, а дальше ноги сами понесут тебя к цели.

Так и случилось. Стоило мне привыкнуть и более-менее свыкнуться с алхимическими преобразованиями, как жизнь заиграла новыми красками. Так, я первым делом создал для себя небольшой тайник, до предела уплотнив землю, куда сразу переложил все найденные книги и личные записи, заперев их с помощью алхимии и исключив даже намек на его нахождение.

А затем, по прошествии пары дней, еще сильнее расширил его, сделав себе полноценный отнорок, где можно было спрятаться от остального мира и побыть одному. Там я мог спокойно, не беспокоясь о внезапном визите Бахира, продолжать изучать содержимое сундука и экспериментировать с алхимическими кругами, постепенно подбирая и настраивая для себя свой личный, рабочий круг.

Для чего это было нужно? Если верить словам доктора Марко и записям из кабинета дедушки, большинство алхимиков, хоть и могут работать со всеми природными элементами, выбирают специализацию на одном или нескольких конкретных. Причина — огромное количество физических, химических и, в случае живой природы, биологических законов, которые нужно знать для эффективного оперирования нужными материями. Ведь чем больше ты работаешь с тем же камнем, тем лучше у тебя получается понимать его структуру, особенности и способы преобразования, дорабатывая или модифицируя свой личный круг, что улучшало коэффициент полезного действия.

«Каждый человек может зачерпнуть примерно одно и то же количество силы», — говорил мне Марко во время одного из многочисленных разговоров. — «Однако именно от мастерства и знаний алхимика будет зависеть, что он сможет: просто создать кочку или воздвигнуть настоящий дворец».

И что же позволяло людям так по-разному использовать эту силу? Две вещи — концентрация и правильно настроенный круг. Первое нужно было для того, чтобы в то короткое мгновение, пока зачерпнутая тобой энергия расходилась по кругу, задать все необходимые параметры преобразования, а второе — для более эффективного использования энергии.

И если концентрацию еще можно было натренировать постоянными физическими и ментальными упражнениями, которые даже упоминались в Писании, то вот последнее требовало долгих расчетов и знания специфического алхимического шифра, с которым у меня были большие проблемы. Ибо он сам хоть и постоянно упоминался в аятах и сурах, но самих символов в книгах не было. Что было проблемой, которую я всеми силами пытался решить, сидя в своей уютной каморке и уже в десятый раз перерисовывая один и тот же незавершенный контур.

«Так, а что если немного срезать пути? Сделать так и так...» — думал я, делая очередные зарисовки, когда тишину архива нарушил громкий, неприятный скрежет железной двери, заставив меня замереть и прислушаться.

Шаги были не тяжелыми, как у Бахира, а торопливыми и какими-то сбивчивыми. Я едва успел задвинуть полку, скрывая книги, как в мой угол влетел запыхавшийся послушник. Его лицо было бледным, а глаза бегали.

— Нархиз ибн Касум! — выдохнул он, едва не споткнувшись о лежащий на полу футляр. — Немедленно поднимись в покои настоятеля Руг Ро. Он ждет тебя.

— Что-то случилось? — спросил я, нахмурившись и чувствуя, как внутри всё резко сжалось от дурного предчувствия. — Перепись книг еще не закончена.

— Пришла весть из города, — парень сглотнул, не глядя мне в глаза. — Твой отец прислал гонца. Уважаемый Окпер… он только что ушел к Ишвале.

...

Что?

Что он сказал?

В тот момент мир для меня замер. Пальцы, перепачканные чернилами и мелом, мелко задрожали. В горле образовался ком, а в голове — пустота.

«Нет… Нет… Не может быть», — думал я, чувствуя, как внутри что-то скрипит и рвётся. — «Я столько месяцев прозябал здесь, не видя Солнца, пока единственный человек, который по-настоящему в меня верил, медленно угасал… И я даже не смог проводить его в последний путь».

— Ифрит… — ругнулся я, а затем быстро прошел мимо замершего послушника, чувствуя, как внутри нарастает не ярость, а какая-то новая, мертвенно-холодная пустота.

Мне не хотелось ничего. Ни ругаться. Ни злиться. Ни плакать. Ни кричать. Просто убраться отсюда и оказаться там, дома. Рядом с бездыханным телом того, кто сделал меня таким, какой я есть.

Глава 12. Последняя воля

1888 год от начала Новой эры. На следующий день.

Городское кладбище, окраина города Сехмет, округ Дария, регион Ишвар, восточный военный округ, Аместрис.

Солнце Сехмета сегодня было особенно жестоким. Оно не просто грело — оно пригвождало к земле, выжигая последние остатки влаги из раскаленного песка и соленых дорожек на моих щеках. Я стоял у края свежевырытой ямы, чувствуя, как жар проникает сквозь подошвы сандалий, обжигая отвыкшую от жара кожу, но внутри меня царила лишь мертвенная, холодная стужа.

— Дедушка… Дедушка… — шептал я, пока прямо на моих глазах двое помощников хаффара в белых траурных одеждах осторожно опускали в зев могилы узкий сверток, обернутый в белоснежный саван, в котором лежало тело дедушки Окпера.

Моего учителя, наставника и единственного человека, который ради меня шел наперекор всем: старейшинам, родному сыну, жене и даже собственному благополучию, продолжая сидеть со мной не смотря на болезнь и даже игнорируя некоторых важных посетителей. На моей памяти он был единственным обладателем такого живого и пластичного разума, жаждущего знаний и открытий настолько, что я на его фоне был форменным ребенком. Вот только теперь от него осталась лишь пустая оболочка, замотанная в хлопок, которую в скором времени предадут земле.

А я ведь помнил его живым всего год назад. Да, он был прикован к кровати, почти не просыпался и не ел, но он был живым! С надеждой на восстановление, которую я лелеял и о которой искренне молился, несмотря на все отвращение к религии.

Но...

«Иблис… Иблис...» — ругался я, чувствуя, как перекосилось лицо, лишь для того, чтобы не показывать окружающим мои слезы. Обойдутся.

Шух...

Глухой звук, с которым первый ком земли был брошен в могилу, отозвался в груди подобно пушечному выстрелу.

«Дьявол! Не сдержался», — подумал я, чувствуя, как по лицу поползли горячие, предательские капли. Я ненавидел себя за эту слабость. Ненавидел, что её видят те, кого и я, и дедушка терпеть не могли.

Да, умом я понимал, что смерть — это лишь естественная деструкция углеродных соединений, закономерный итог окончания биологического цикла. Что в землю просто уходит 35 литров воды, 20 килограмм углерода, 4 литра аммиака, 1,5 килограмма оксида кальция, 800 грамм фосфора, 250 грамм соли, 100 грамм селитры, 80 грамм серы, 7,5 грамм фтора, 5 граммов железа, 3 грамма кремния и еще 15 микроэлементов. Компоненты, которые можно с легкостью купить на ближайшем рынке. Однако боль от этого ни капли не уменьшалась, а даже наоборот — становилась только сильнее и резче.

«Что имеем — не храним, потерявши — плачем», — подумал я, вспомнив слова покойного дяди Рахмана, который слышал их от одного из военнопленного драхмийца. Раньше я считал эту фразу достаточно поверхностной, сказанной ради красоты слова, но теперь на собственной шкуре осознал весь смысл этих слов.

Вокруг стоял нестройный гул голосов. Женщины на своей стороне кладбища глухо рыдали, мужчины монотонно бубнили заупокойные аяты. Где-то совсем рядом мама Амина прижимала к груди крошечный сверток — мою новорожденную сестру Сабину. Девочка тихо попискивала, недовольная жарой, но как бы мне ни хотелось, я не мог подойти и посмотреть на неё, ведь рядом были отец и та старая карга, которые точно что-нибудь ляпнут, испортив похороны.

— Брат Нархиз… — позвал меня чей-то тонкий, дрожащий голосок, дернув за край изары и вынудив опустить взгляд.

Рядом стояли мои младшие братья. Захир и Мансур, повзрослевшие, но все такие же маленькие и наивные, выглядели потерянно: их глаза опухли от слез, а рубашки были перепачканы пылью. Да, может, дедушка и не проводил с ними столько времени, как со мной, но он был частью нашей семьи и, в отличие от дяди Рахмана, ушел сейчас, в более-менее осознанном для них возрасте.

— Он ведь… он ведь проснется, да? — всхлипнул самый младший, размазывая грязь по щеке.

На что я устало выдохнул, запихивая собственную боль и недовольство куда подальше. Одно дело — глупые взрослые, другое — мои младшие, которые ни в чем не виноваты и ничего плохого мне не сделали. Поэтому все мое недовольство было загнано на край сознания, тело опущено на одно колено, слегка испачкав штаны в желтом песке, а руки положены им на плечи.

«Зараза, тяжело-то как», — подумал я, чувствуя, как мои пальцы все еще мелко подрагивали, но голос удавалось сохранять твердым.

— Нет, Мансур. Дедушка не проснется. Он покинул этот мир, дабы дождаться нас в Барзахе, — сказал я, прибегая к так нелюбимому мной религиозному подтексту и понимая, что сейчас братьям нужно утешение, а не мое раздраженное ворчание. — Перестаньте плакать, хорошо? Вы же помните, как дедушка не любил сырость. Вместо этого идите и киньте в могилу пару горстей земли. Так вы не только облегчите его путь на небеса, но и покажете, какие вы взрослые.

— Правда? — спросил Захир, глядя мне прямо в глаза.

— Правда, — убежденно ответил я, дернув их за плечи и подтолкнув вперед. Почему убежденно? Ведь в тот момент я и сам хотел верить, что с дедушкой все будет хорошо и за сотворенное добро ему точно воздастся. — Идите, не упустите свой шанс.

Они послушно кивнули и, шмыгая носами, сначала побежали к отцу, выпрашивая разрешение, а затем к хаффару — взять ту самую могильную землю. Я же немного подождал, пока братья закончат свое дело, поднялся и снова перевел взгляд на яму, где саван уже полностью скрылся под слоем земли.

— Дедушка, надеюсь, мы с тобой ошибались, и ты попадешь в Барзах, — сказал я, подойдя и кинув ему одну из последних горстей. — Иначе я точно разочаруюсь в этом мире, ведь никакой справедливости здесь не было и быть не может.

В ответ последовала лишь тишина, да тонкий свист ветра вдалеке. Мертвец так и остался безмолвным, как бы мне не хотелось обратного...

Так и закончилась первая, самая неприятная часть похорон, плавно ерейдя ко второй, более "праздничной" части.

Когда мы вернулись назад с кладбища, дом семьи перестал нпи принадлежать. Он превратился в гудящий, растревоженный улей, наполненный чужими людьми, запахами и звуками, где каждый наш сосед, знакомый или дальний родственник что-то, но делал.

Дело в том, что согласно древней традиции, в день смерти и похорон очаг в доме покойного должен оставаться холодным. Никто из нас — ни я, ни отец, ни мама Амина, ни умми Фатима — не имели права подходить к плите или сами накрывать на стол. Считалось, что людям нужно дать время подумать, погрустить, принять произошедшую утрату, а не заботиться о том, как накормить и усадить целую толпу гостей.

Поэтому всю еду для поминального обеда — тазирии — принесли соседи и дальние родственники. На длинных столах, выставленных прямо во внутреннем дворе, дымились огромные блюда с пловом, подносы с пресными лепешками и миски с шурпой.

«Хоть какая-то польза от этих традиций», — думал я, краем глаза посматривая за матушками, глаза которых еще сильнее покрасили и продолжали слезиться. — «Жаль, что большая часть из них — полный бред, придуманный старыми маразматиками».

Воздух был пропитан тяжелым ароматом баранины, кумина и легкого финикового вина, пока люди все прибывали и прибывали, давно перевалив за сотню. Кто-то просто молча кланялся отцу и уходил, кто-то шептал слова утешения матушке, а кто-то жадно поглощал подношения, обсуждая последние новости Сехмета.

Я же сидел вдали от всего этого, в самом углу двора, прислонившись спиной к прохладной каменной стене и прижимая к груди небольшой сверток, переданный мне Дастаном, ради которого он даже сбегал к себе домой.

«Жаль, что его родители так быстро ушли. Хоть немного бы поболтали», — думал я, краем глаза наблюдая, как старая карга восседала во главе женского стола, картинно прижимая платок к сухим глазам и принимая соболезнования с видом мученицы.

Настоящая актриса погорелого театра, как говорили в Аместрисе.

Удивительно, но в отличие от неё, отец выглядел по-настоящему раздавленным: он сидел, уставившись в одну точку, и почти не притрагивался к еде. Его глаза были пусты, а зрачки почти не двигались, словно разумом он был где-то не здесь, а далеко-далеко отсюда…

«Я думал, что ему будет безразлично», — фыркнул я, скрестив руки на груди. — «Вспоминая, с каким рвением он выполнял приказы бабки и игнорировал желания дедушки».

Внезапно привычный гул голосов у ворот сменился недовольным ропотом гостей, который затем и вовсе стих. Я приподнялся, всматриваясь в проход. Там, сквозь толпу ишваритов, облаченных в белые траурные одежды и смотревших на новоприбывшего с явной неприязнью, шел человек, выглядевший здесь так же уместно, как снег в пустыне.

Это был аместриец. Высокий, худощавый мужчина в строгом черном пиджаке и слегка помятых хлопковых штанах, что для такой ткани было неудивительно. В руках он сжимал массивный кожаный портфель с гербом государственной юридической службы, а его бледное, лишенное даже намека на загар лицо не выражало никаких эмоций, кроме профессиональной сосредоточенности.

— Кто это? — прошипел кто-то из толпы гостей. — Что кафиру нужно в доме уважаемого Касума в такой день?

— Не знаю, но сейчас я разберусь, — сказал присутствовавший здесь Бахир, посланный сюда специально для пригляда за мной, и сделал шаг вперед, навстречу званому гостю, начав распаляться с места.

— Уходи, аместриец! — выкрикнул он, преграждая мужчине путь. — Здесь поминают нашего собрата, и твое присутствие оскорбляет нашу веру!

На что незнакомец даже не дрогнул. Он лишь поправил тонкое серебряное пенсне на переносице и сухим, слегка надтреснутым голосом, который с легкостью перекрыл начавшиеся шепотки, произнес на безупречном ишваритском:

— Мое имя Генрих Вагнер. Я представляю нотариальную контору "Вагнер и сыновья" и являюсь душеприказчиком господина Окпера ибн Рахмана. У меня на руках завещание, заверенное по всем законам Аместриса. Я здесь, дабы огласить последнюю волю покойного.

...

Честно?

После услышанного тишину, воцарившуюся во дворе, можно было резать. Настолько плотной и осязаемой она была. Даже старая карга, продолжавшая играть вселенскую печаль, медленно опустила платок от лица, и в её взгляде, направленном на адвоката, я увидел то, чего вообще не ожидал.

Вспышку подлинного, первобытного ужаса.

«С чего бы это?» — подумал я, не совсем понимая причину. Да, они с дедушкой часто ссорились, но бабушку он любил и точно не оставил бы без наследства. Так с чего вдруг такая реакция?

Адвокат тем временем невозмутимо прошел в центр двора, игнорируя тяжелые взгляды присутствующих, и, остановившись у ненакрытой части стола, открыл свой портфель, извлекая из него плотный лист гербовой бумаги, скрепленный сургучной печатью.

— Прошу внимания, — сказал он, приковав к себе взгляды всех присутствующих в нашем дворе. — Я приступаю к оглашению текста завещания господина Окпера ибн Рахмана. Кто-то против?

Ответа не последовало: отец продолжил сидеть, опустив голову, а старая карга уже хотела что-то сказать, но затем дернулась и замолчала, подавшись вперед и впившись пальцами в подлокотники кресла. Её лицо превратилось в маску напряженного ожидания.

— "Я, Окпер ибн Рахман, находясь в здравом уме и твердой памяти..." — начал зачитывать завещание адвокат зычным, хорошо поставленным голосом.

Содержание его оказалось ожидаемым. Так, всё движимое и недвижимое имущество, включая дом в Сехмете со всеми пристройками и садом, дедушка завещал своей супруге, Ясмин бинт Омар. Бабушка едва заметно выдохнула, а её губы тронула торжествующая улыбка. Видать, опасность, которой она так опасалась, миновала, и она смогла вздохнуть полной грудью.

— Далее, — продолжил Вагнер, поправив пенсне. — Все денежные счета в государственном банке Централа, а также доходы от семейной практики и она сама переходят к моему сыну, Касуму ибн Окперу.

Отец лишь молча кивнул, не поднимая глаз, пока пара стоявших рядом с ним мужиков подбадривающе похлопали его по плечу.

«Как предсказуемо», — подумал я, устало вздохнув и не скрывая своего разочарования. В глубине души я тоже надеялся на кое-какое наследство. Скажем, на сотню тысяч цензов, с помощью которых можно было бы оплатить первый семестр в Академии или Центральном Университете, но надежда оказалась напрасной. — «Придется действовать по старому плану и залезать в долги. Ничего, отдам рано или поздно. Особенно сейчас, когда я стал начинающим алхимиком».

Вот только я сильно поторопился, ведь адвокат еще не закончил.

— Последний пункт касается самой ценной части наследства, — сказал он после небольшой паузы, вслед за которой опять воцарилось молчание, а бабка и отец недоуменно переглянулись. — Личный кабинет господина Окпера, расположенный на втором этаже его дома, включая всю библиотеку, инструменты и личные записи, переходит в единоличное владение его старшего внука — Нархиза ибн Касума.

... Чего?

«А вот это было неожиданно», — подумал я и вместе со всем двором невольно ахнул. И тут же повернулся в сторону вскочившей бабки, чья тяжелая трость с грохотом упала на камни.

— Что?! — вскрикнула она. — Мальчишке?! Это логово безбожия должно быть опечатано и очищено! Немедленно!

— Прошу тишины, госпожа, — сухо прервал её адвокат, блеснув линзой пенсне. — Я не закончил. По закону Аместриса, для вступления в наследство человек должен быть совершеннолетним. Поэтому до достижения шестнадцати лет упомянутого Нархиза ибн Касума содержимое кабинета будет описано, а сам он — опечатан. Входить внутрь кому-либо, кроме наследника, строжайше запрещено.

— И кто же нам помешает? — спросил вновь выступивший вперед Бахир, с легкостью нависнув над щуплым адвокатом. — Мы в Ишваре, аместриец! Здесь решают старейшины и действуют наши законы.

— Нарушение воли покойного повлечет за собой немедленное изъятие всего остального наследства, — вот только запугать адвоката оказалось не так просто. Вагнер лишь посмотрел на него как на пустое место и продолжил объяснять, чем грозит нарушение настоящего закона. — Копия документа уже находится в комендатуре Сехмета. Всё официально, и вы ничего не сможете изменить.

На что монах мог лишь покраснеть, бросить на мужчину угрожающий взгляд и бессильно отступить под мой насмешливый взор, который он точно заметил.

Вот только нельзя забывать, что в нашем доме обитала одна старая змея, которая не могла сдаться так просто.

— Это издевательство! — взревела бабка Ясмин, ударив сухой ладонью по столу. — Как ты смеешь зачитывать этот бред в день смерти моего мужа?! Ты хоть себя слышал? Отдать то богомерзкое место этому гаденышу, в котором и так иблис с рождения поселился?!

Гости вздрогнули, мама и младшая в шоке раскрыли глаза, но Вагнер даже бровью не повел, продолжая методично поправлять свои манжеты.

— Госпожа, я лишь зачитываю официальный документ. Воля господина Окпера изложена предельно ясно.

— Плевать я хотела на твои бумажки! — воскликнула бабка, сделав шаг к адвокату и размахивая тростью. — Мы в Ишваре! Здесь голос старшей в роду — закон. Кабинет будет вскрыт сегодня же. Я сожгу всё это безбожное барахло, все эти книги кафиров, которые отравили разум моему мужу и теперь губят моего внука!

В ответ аместриец лишь медленно снял пенсне и посмотрел на неё холодным, лишенным эмоций взглядом.

— Вы, кажется, меня не услышали, — произнес он тихим, вкрадчивым голосом, медленно проговаривая каждое слово. — Мы находимся на территории государства Аместрис. Здесь действуют аместрийские законы, а не ваши племенные обычаи. Как только вы сорвете печать с той двери, я немедленно инициирую процедуру отчуждения имущества. Счета вашего сына будут заморожены, а этот дом перейдет в собственность муниципалитета. Вы окажетесь на улице в течение суток. Это не угроза, госпожа, это юридический факт.

Тут ей возразить было нечего. Да, Ишвар обладал кое-какой автономией в пределах Аместриса, но его законы всегда были превыше наших. Бедняк, ремесленник, фермер, старейшина — неважно. Все они были равны перед законом, и наш генерал-майор очень внимательно следил, дабы мои соплеменники об этом не забывали.

— Касум! — карга тоже это понимала, поэтому решила пойти другим путем, резко развернувшись в сторону отца, который так и стоял на своем месте, не шевелясь. — Ты слышишь, что этот безбожник говорит?! Он хочет выставить твою мать на мороз! Сделай что-нибудь! Забери у этого мальчишки права! Слышишь?! Немедленно!

«Ого, вот это номер», — фыркнул я, заведя руки за спину. — «Она хоть поняла, что только что сделала?»

Тут нужно понимать: да, по ишварским традициям родители в любом возрасте обладали непререкаемым авторитетом и имели последнее слово на любых семейных собраниях. Однако чтобы женщина так прямо, в приказном порядке командовала мужчиной…

«Если он промолчит, то не только потеряет всю свою репутацию, но и опозорит весь наш род», — подумал я, даже не думая скрывать улыбки. — «Ну, как? Как ты будешь выкручиваться, отец?»

Было видно — даже в том состоянии, в котором тот пребывал после похорон, он сразу всё понял. И, спустя всего несколько секунд, принял решение, посмотрев на бабку гневным, полным раздражения взглядом.

— Мама, — сказал он глухим, надтреснутым голосом. — Прошу вас, следите за собой. Нархиз получил свое наследство законно, и не вам решать, как им распорядиться.

— Что?! — воскликнула она таким противным голосом, что половина присутствующих схватилась за уши. — Ты… ты идешь против матери?!

— Я следую посмертной воле своего отца, — отрезал Касум, и в его взгляде на секунду мелькнула та самая сталь, которую я замечал в глазах дяди Рахмана и дедушки. — Только он имеет право распоряжаться своим имуществом. Кабинет останется закрытым. Это мое первое и последнее слово.

Услышав это, бабка аж задохнулась от возмущения, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Её лицо, и без того испещренное морщинами, стало еще уродливее и темнее, а взгляд, брошенный на меня, едва ли молнии не метал — столько в нем было ярости и злости.

— Это ты! — взвизгнула она, указывая на меня дрожащим костлявым пальцем. — Ты отравил разум своего отца своими аместрийскими бреднями! Ты… ты змеёныш, пригретый на груди Ишвалы! Касум, посмотри на него! Он смеется над нами!

Да, тут следует признаться, я действительно улыбался. Спокойно, безмятежно, даже немного жалостливо. Видеть эту каргу в таком состоянии после всех тех неприятностей, которые она мне принесла, было настоящим наслаждением. Даже явись сюда Руг Ро и заставь меня пересказывать ему половину Писания, я все равно оставался бы на седьмом небе от счастья.

«Сейчас станет еще лучше», — подумал я, мысленно потирая руки.

— Я не смеюсь, бабушка, — мой спокойный, полный злорадства голос прозвучал удивительно звонко в наступившей тишине. — Я просто рад, что дедушка Окпер ценил знания выше вашей злобы.

Повсюду сразу послышались шепотки, заставив бабку разъяриться еще сильнее.

— Ах ты… паршивец! — взревела она и, замахнувшись тростью, сделала шаг в мою сторону с одним очевидным намерением.

Вот только...

— Мама, хватит! — отец пресек это, перехватывая её руку в воздухе и не давая ей пройти дальше. — Я сказал — довольно! Нархиз немедленно возвращается в Храм. Брат Бахир, уведи его.

Монах, который до этого стоял в стороне столбом, словно только этого и ждал. Быстро подойдя и крепко взяв за плечо, он повел меня наружу сквозь толпу неохотно расступавшихся гостей. Я же даже не думал сопротивляться. Зачем, если по итогу именно я стал победителем?

Да, радоваться подобному на поминках родного человека было отвратительно, но если подобный подарок сделал сам дедушка, было бы преступлением не использовать его до конца.

— Прощайте, бабушка, — сказал я напоследок, стоя около двери. — Надеюсь, вам будет уютно в этом большом и пустом доме. И пожалуйста, не пытайтесь зайти в кабинет. Аместрийское правосудие работает хорошо, в отличие от так любимых вами кар небесных.

— Убирайся! — закричала она мне в спину. — Чтобы ноги твоей здесь не было! Ты мне больше не внук!

На что я лишь хмыкнул, не оборачиваясь. Это было самым легким "прощанием" в моей жизни. Мы вышли за ворота, и горячий ветер Сехмета ударил мне в лицо, принося запах пыли и удовлетворения.

Да, скоро меня вновь запрут в Храме, но всё не так плохо. У меня есть наследство, у меня есть древние фолианты и самое главное — есть четкие планы на будущее. Нужно лишь просто идти дальше, и рано или поздно, но я добьюсь желаемого.

Ведь я — Нархиз ибн Касум, внук Окпера ибн Рахмана, и этим всё сказано.

Глава 13. Выход наружу. Часть 1. Осознание дна

1891 год от начала Новой эры. Три года спустя.

Главный Храм Ишвалы, окраина города Сехмет, округ Дария, регион Ишвар, восточный военный округ, Аместрис.

Три года.

Три чертовых года после похорон дедушки Окпера я продолжал терпеть эту пытку под названием "надзор доброго и понимающего Руг Ро за пропащим дитятей, которое, вот сюрприз, совсем не хочет вставать на путь истинный".

Эх, даже вспоминать не хочу… Ведь приходилось не просто притворяться тупым фанатиком, соглашающимся с каждым словом "мудрого и понимающего" кхм... сарказм, учителя. Пришлось научился филигранно дозировать свою дерзость. Слишком много послушания — и старик начинал таскать меня за собой, водя на скучные советы старейшин или в Великую пустыню, по святым местам, пропадая там на несколько месяцев. Слишком много бунта — и меня жестко накажут, посадив в яму, заставив ночи напролет слушать священные писания, или запрут в полной темноте, вдали от так нужного мне архива.

Это вынудило пользоваться моим самым не любимым методом проб и ошибок и искать идеальный баланс. Склонять голову, когда нужно, дерзить, когда не нужно, и вставлять ядовитые замечания ровно тогда, когда мне требовалось отправиться в подземелья.

Старик, конечно, что-то подозревал, приказывая обыскивать архивы или приставляя ко мне наблюдателей. Но те зачастую не могли пробыть наедине со мной больше часа, начиная либо сомневаться в собственных убеждениях, либо обретая стремление крепко обнять меня за горло. Желательно руками.

Из-за этого старику оставалось лишь ворчать и сетовать о моем неисправимом характере или гордыне. Он раз за разом отправлял меня работать в нижние архивы, ведь только после этого я успокаивался и начинал вести себя "нормально". Вот только даже в самом страшном сне он не подозревал, что для меня это было вовсе не наказанием. Наоборот — это был долгожданный отпуск в компании единственных достойных собеседников во всем этом ифритовом Храме — древних книг, содержащих всю мудрость нашего народа.

«Жаль, что надолго меня туда не пускают», — думал я, поднимаясь с кровати и начиная привычно разминать мышцы, разгоняя кровь по телу. — «Подозревают, гады… Не больше недели раз в пару месяцев… Гадство».

***

Раньше я любил утро. Восходящее солнце, свежая голова, отдохнувшее тело. Почистил зубы, закинул немного курута с нутом — и ты готов к свершениям, но нет.

Теперь приходится читать утреннюю молитву, пить литры мятного чая, от которого меня уже тошнит, одновременно с этим ведя бесконечные беседы о чистоте духа и тела и иногда разбавляя весь этот мрак редкими, но все такими же жесткими спаррингами с Мухтабаром.

— Опять ты здесь, Нархиз, — бросил он, когда мы в очередной раз встретились на том самом пустыре. — Настоятель Рафит говорит, ты в очередной раз нагрубил старшему монаху.

На что я лишь лениво поправил наручи, глядя на пепельноволосого парня. Мухтабар за эти годы превратился в настоящую машину смерти. Широкоплечий, высокий, с тугими канатами стальных мышц, он одним своим видом источал угрозу. А уж когда он начинал двигаться… Шансов не оставалось даже у более опытных боевых монахов.

— Не буду отрицать очевидное, ты же сам все прекрасно знаешь, — ответил я с полным безразличием, скидывая верхнюю аба и начиная разминать кости.

Да, победить этого монстра в человеческой шкуре у меня не получится, несмотря на схожий рост, неплохую физическую подготовку и более качественное стратегическое планирование. Но это не значит, что нельзя пытаться. Как говорил дедушка, даже сломанные часы дважды в день показывают правильное время.

— Давай не будем тратить время. Нападай уже, мне еще нужно успеть разобрать завал в четвертом архиве.

Сама схватка длилась недолго. Может, я и мог нивелировать разницу в силе благодаря опыту и умению просчитывать все на несколько ходов вперед, вот только все рушилось о самый главный талант моего соперника.

Отточенность.

Не натренированность или талант, как шептались многие младшие монахи, а именно отточенность. Дело в том, что любой прием, когда его повторишь больше сотни, а то и тысячи раз, уходит на подкорку и начинает получаться самостоятельно, без участия разума. Это норма для любых боевых искусств.

Однако Мухтабар так долго пытал себя (другое слово я использовать отказываюсь), что все приемы тахтиба в его исполнении сами складывались в единую серию, отчего я не мог даже нормально отреагировать или начать просчитывать бой.

Вот мы начали. Вот обменялись первыми выпадами. Вот я пытаюсь провести обманный финт, но мне в нос уже несется кулак. Кое-как уворачиваюсь, но меня хватают и со всей силы вбивают в землю.

Три секунды — и исход спарринга решен. Я уже давно перестал пытаться победить его силой — это было математически невозможно. Мое тело росло медленнее, чем его мышцы, закаленные фанатичным трудом. Он просто смял мою защиту, уронив в пыль резким подсекающим ударом.

— Победитель — Мухтабар, — привычно констатировал слегка постаревший настоятель Рафит, сидя в теньке и обдувая себя пальмовой веткой.

— Ты проигрываешь слишком легко, — заметил этот пепельноволосый засранец, подавая мне руку. — Даже не стараешься.

— В отличие от тебя, я не провожу все время на тренировках, — ответил я, поднимаясь сам и игнорируя помощь. — И с чего такая доброта, Мухтабар? Думаешь, я не знаю, как тебя кличут остальные послушники? С чего это "Отбитый монах", который за неправильное чтение аятов может по шее надавать, проявляет такое радушие?

— Все просто, — ответил он, пожимая могучими плечами. — В отличие от остальных, я давно понял, что тебя не изменить. Пока ты сам не поймешь всю милость Ишвалы, тащить тебя в веру — бессмысленное дело.

— Да-да-да… — цыкнул я, чувствуя, как от манеры сказанного у меня заныла челюсть. — Удачи тебе с этим. Быстрее он сам сойдет на эту землю, чем я в него поверю.

После чего, развернувшись, ушел с тренировки, чувствуя вместо привычной обиды или раздражения лишь холодное безразличие. Нужно признать — я повзрослел. К своим тринадцати годам я уже не был тем глупым мальчишкой, которого можно было с легкостью вывести на эмоции.

Нет. Три года жизни в Храме, где каждый шаг, каждое сказанное слово должны были быть продуманны, чтобы привести к желанному мной результату, заставили научиться контролировать эмоции и читать людей словно книги, дабы правильно их использовать.

«Тот еще геморрой, но жить захочешь — и не такому научишься», — думал я, шагая по одному из многочисленных коридоров и раскланиваясь со встречными послушниками. — «Лучше бы вместо этого книги читал, чем с этими людьми возился».

Радовало лишь одно — те месяцы, которые я провел в архивах, не прошли даром. Ведь продолжая исследовать стены, полы, а также самые древние секции, я нашел еще несколько тайников, содержимое которых не просто заставило задуматься, а перевернуло мою картину мира.

Первой такой находкой стала карта, случайно обнаруженная в каком-то почти истлевшем свитке с откровенно хреновыми стихами какого-то безымянного улема.

«Шесть веков прошло, а названия все те же», — думал я, разложив на полу кусок высохшей и потрескавшейся кожи, проводя пальцем по Ганже, Канде, Далиха и Сехмету, крупнейшим городам нашего народа.

Вот только на найденной мной карте они располагались не посреди почти бесплодной пустыни с редкими колодцами и оазисами, а среди многочисленных садов и ферм, существование которых можно было объяснить сложнейшей сетью ирризационных каналов, связывающих город с горным хребтом на юге.

— Невероятно… — шептал я тогда, вглядываясь в точки, которыми на карте изображались кяризы, руины которых можно было найти на окраине города. — Они протянули больше сотни миль подземных туннелей? В те времена?

Само по себе это не звучит как что-то невыполнимое. Княжество Аэруго, расположенное на юге Аместриса, и сейчас строит подобное, вот только использует для этого современную угольную технику, а также тысячи рабов, закупаемых из-за океана.

В Ишваре, даже во времена его расцвета, никогда не хватило бы людей, дабы такое отстроить. Слишком уж мал был наш регион. Поэтому оставался лишь один ответ — алхимия. Именно благодаря ей полтысячелетия назад была построена система, превратившая Ишвар в настоящий цветущий сад, от которой ныне не осталось даже упоминаний.

То же самое касалось заметок какого-то подмастерья, найденных мной на глиняной табличке, видимо, случайно замурованной в полу.

На ней он скрупулезно перечислял все неполадки и поломки в механизме, в котором я с удивлением узнал примитивный ткацкий станок — машину, полтора века назад изобретенную в Аместрисе, благодаря которой они стали главным поставщиком тканей в известной ойкумене, пошатнув экономику целого ряда стран. В том числе и Ишвара.

Но не это было главным, а тот факт, что тысячу лет назад мои предки уже знали, как быстро и без особых проблем ткать полотно в промышленных масштабах, а сейчас этим занимаются женщины, дни напролет не отходя от прялки.

— Это значит, мы не просто "отстали", — шипел я от злости, вспоминая жеские и многочисленные мозоли на руках матери и умми. — Мы деградировали, раз даже такую мелочь умудрились потерять.

Честно? Это сильно било по моему самолюбию и гордости как ишварита.

Нет, я не стал резко патриотом или воспылал любовью к собственному народу. Просто в отличие от драхмийцев, аместрийцев, кретийцев или аэругцев, я всегда был, есть и буду ишваритом — спасибо узнаваемым волосам, цвету кожи и глаз. И если мой народ по определению считается религиозными фанатиками, не видящими дальше собственного носа, то жизнь становится гораздо тяжелее.

«Нас и так не сильно жалуют за пределами Аместриса из-за не самой гибкой веры», — думал я, вспоминая несколько книжек, прочитанных в библиотеке дедушки, а также его и дяди Рахмана рассказы. — «Не проповедуй фюреры полную веротерпимость, нас бы давно уничтожили. Истребили, как это было с остатками ксерксов или глотийцев».

Вот только это были цветочки по сравнению с тем, что я нашел немногим позже.

Продолжая с помощью алхимии изучать стены и фундамент, куда стараниями нерасторопных рабочих могли попасть футляры, глиняные таблички или иной полезный «мусор», который пытались либо спрятать, либо уничтожить, я нашел его. Небольшой сундук, заваленный истлевшими ритуальными масками, которые пару столетий назад использовались во время празднеств в честь восхваления Ишвалы.

Там, на самом дне, я обнаружил записки, где вскользь описывали события, произошедшие на рубеже XIII и XIV веков. В то время в государстве началась крупная смута из-за кровной мести между крупнейшими родами, в результате которой было нарушено самое страшное табу — алхимия начала применяться в военных целях.

Если верить записям, это стало началом конца для всего Халифата. Обрушение гор, рукотворные песчаные бури, засухи, какие-то кровавые бестии и странное упоминание Врат Ада. Все это низвело процветающий и единый народ до кучки кровожадных племен всего за одно поколение.

Именно тогда старейшины, единственные пережившие кровавую резню, откопали в глубине оставшихся библиотек труды Муавии ибн Ваххаба, сейчас более известного как «Проводник Веры».

За двести лет до падения этот человек был изгоем, сумасшедшим фанатиком, чьи идеи об "оскорблении бога", "богоизбранном народе" и "греховности познания" вызывали у современников лишь смех. Его книги сжигали или прятали в самых глубоких хранилищах, а самого Муавию считали опасным безумцем, которого постоянно держали в тюрьме, лишь из уважения к его отцу и роду. Но всё изменилось, когда гражданская война превратила Ишвар в пылающее пепелище.

— "Лишь в отказе от гордыни ума обретете вы единство. Лишь в смирении перед незыблемым станете народом", — прочитал я вслух одну из центральных догм, которая теперь висела над входом в каждый храм, а также считалась одним из главных столпов учения ибн Ваххаба.

Не нужно быть семи пядей во лбу, дабы понять, что тогда произошло. Старейшины приняли его доктрину, переписав или уничтожив большую часть писания, дабы полностью запретить алхимию как главное оружие войны, и назвали ишваритов богоизбранным народом, чтобы вновь объединить людей в подобие старого Ишвара.

Благородная цель… и такая глупая.

«Обвинять во всем алхимию, считая, что без нее это не повторится? Идиоты!» — думал я, от злости сжимая кулаки до крови.

О Ишвала, это же так тупо! Обвинять в случившемся не тех идиотов, которые развязали войну, не тех дебилов, которые додумались с помощью алхимии уничтожать все, что попадет под руку, а саму науку, благодаря которой это стало возможно!

Это равнозначно тому, что Аместрис винил бы во всех своих бедах собственное оружие, ведь именно оно убивало на поле боя и становилось причиной всех побед и поражений.

Эх… просто слов нет…

Буду честен — когда я узнал об этом, то очень долго, обстоятельно и со вкусом ругался, используя все те сочные фразы, которые когда-то подслушал от дяди Рахмана, а также дедушки и отца, когда они в очередной раз спорили с особо упёртым пациентом.

Гнев клокотал в горле, обжигая не хуже пустынного ветра. Мне было банально по-человечески обидно.

Алхимию, а также все современные знания вроде технических наук запретили не потому, что Ишвала разгневался. Её запретили, потому что образованным народом, который понимает природу мира и способен менять его собственными руками, невозможно управлять с помощью древних притч и страха перед загробным миром. Темнотой в головах управлять гораздо дешевле и проще.

Я сидел на террасе перед Руг Ро, а солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая стены Храма в цвет запекшейся крови. Перед нами стоял неизменный мятный чай, а старик, прикрыв глаза, в очередной раз завел свою излюбленную пластинку о смирении и пагубности человеческого любопытства.

Произошло это относительно недавно, всего пару месяцев назад, и после этого я не возвращался в архивы. Боялся, что продолжив свои изыскания, найду еще больше подробностей той катастрофы и, не выдержав, спалю этот Храм к чертям собачьим.

Поэтому я старался как можно больше есть, спать, медитировать и тренироваться, дабы унять злость на давно умерших идиотов и продолжить путь дальше.

Правда, разочарования на этом не закончились. Мой дедушка, дядя Рахман, умми, матушка Амина, Дастан… все они своим примером вложили в меня мысль, что даже среди нашего народа есть умные люди. Просто они в массе своей скрыты среди серого большинства.

Вот я и подумал: а почему нет? Почему мой знакомый-пленитель не может быть таким же? Говорить и думать догмами, но при этом видеть несовершенство системы. Видеть искаженность писания.

Но...

— Пойми, Нархиз, — мягко говорил мне Руг Ро, когда я вывел его на разговор о науке и ее познании, и его голос как всегда был полон той самой убаюкивающей мудрости, от которой меня уже давно тошнило. — Мир подобен хрупкому сосуду. Пытаясь заглянуть внутрь его механизмов, человек неизбежно раскалывает его стенки. Благодать Ишвалы — в принятии простоты, в отказе от гордыни, которая заставляет нас мнить себя равными Творцу. Ты ведь чувствуешь это спокойствие здесь, в молитве и тишине?

...Как нетрудно догадаться, все было бесполезно.

Я смотрел на него, и внутри меня всё клокотало от ядовитого смеха. Я чувствовал не спокойствие, а жалость. Жалость к зря потраченному времени.

«Уверен, даже увидь он все эти записи, то сжег бы их, не пожелав покидать свой уютный мирок», — подумал я тогда и, выдерживая тон прилежного ученика, ответил:

— Конечно, почтенный. Принятие того, что нам дано, — великий труд. Трудно спорить с тем, что вера объединяет нас там, где знания могли бы нас рассорить.

На что старик лишь удовлетворенно кивнул, принимая мои слова за чистую монету.

— Ты стал гораздо прилежнее в последнее время, — заметил он, приоткрыв один глаз. — Я вижу, как свет покаяния начинает озарять твой разум.

— Вы даже не представляете, как ярко он его озаряет, — прошептал я, глядя на свои руки. — Я начинаю видеть всё… в совершенно ином свете.

Я понимал: время еще не пришло.

Пару лет.

Еще пару лет — и я наконец-то покину это место, забрав все найденные записи с собой. А дальше… дальше посмотрим. Либо опубликую их через научное общество Аместриса, либо покажу во время Единого праздника, не имеет значения.

Главное — еще пару лет, и я своими глазами увижу, как мир этих старых пердунов, отнявших несколько лет моей жизни, окажется разрушен, а Ишвар наконец-то проснется и вспомнит, кем он был несколько столетий назад.

«Это будет самая совершенная месть из возможных», — думал я, с трудом давя довольную улыбку. — «Все по заветам дедушки: без крови, без боли, но так, чтобы враг не оправился. Никогда».

Глава 14. Выход наружу. Часть 2. Посыл к ифриту

1895 год от начала Новой эры. Два года спустя.

Небольшая терраса на вершине главного здания, Главный Храм

Ишвалы, окраина города Сехмет, округ Дария, регион Ишвар, восточный военный округ, Аместрис.

Как я уже говорил ранее, время текло медленно и скучно, растягивая каждый ифритов день, но слава здравому смыслу — оно все-таки шло. И вот, теперь в один прекрастный момент мне наконец-то исполнилось четырнадцать. Возраст, в котором воспитанники завершают свое обучение в Храме и делают последний шаг на пути к монашеству, принимая постриг и становясь младшими мударрисами.

«Запирая себя навсегда в стенах Храма, лишая себя любых радостей жизни, таких как семья, вкусная еда, познание мира и прочие мелочи», — ехидно отметил я про себя, проводя рукой по отросшим волосам, теперь достававшим мне практически до пояса.

Мое тело тоже вытянулось, оставшись таким же сухим и жилистым, а красные глаза стали еще темнее, приобретя "глубину истинного познания", как иногда говорили в Храме. Знали бы они, что именно творится в моей голове, то точно подобного бы не ляпнули.

На дворе был вечер. Я, как обычно, сидел наедине с Руг Ро на той самой террасе, где до этого мы провели сотни часов в размышлениях, медитациях и постоянных спорах, результатом которых зачастую была моя "ссылка" в самую темную часть архива.

Сам старик за прошедшие годы заметно сдал, став выглядеть совсем дряхлым и немощным, однако его глаза, твердые и яркие, продолжали светиться каким-то странным, я бы сказал завораживающим, внутренним светом. Правда, сейчас в них было слишком много нескрываемого торжества и гордыни, источник которой сидел прямо перед ним.

«Он ведь искренне верит, что совершил чудо — приручил строптивого гения и взрастил себе будущую замену», — мысленно хмыкнул я, с трудом скрывая собственное злорадство.

Поскольку последние полгода я почти не устраивал сцен и скандалов, благодаря чему смог притупить подозрительность даже таких надоедливых прилипал, как Натик и Бахир.

Хотя не буду врать. Толика гордости от того, что даже не прилагая особых усилий, я оставался лучшим учеником в Храме, была приятна. Я в совершенстве овладел таджвидом — орфоэпией и правилами чтения писания; тафсиром — толкованием смыслов писания; улюмом аль-хадисом, где изучались дозволенные хадисы; фикхом — ишварским правом и юриспруденцией, а также акидой — нашей версией догматики и вероубеждения, и ахляком, изучающим этику и мораль. Я свободно цитировал писание, спокойно мог спорить на сложные, экзистенциальные вопросы, спокойно мог говорить речи, так, как не снилась большинству здешних монахов.

«Нашел чем гордиться, — подумал я, чувствуя, что еще чуть-чуть, и мое лицо натурально перекосит. — Гений теологии… Лучше бы наукой занимался, а не этим мракобесием».

— Завтра великий день, Нархиз, — отвлек меня от самобичевания голос Руг Ро, привычно протягивавшего мне пиалу. — День твоего пострига. Ты наконец-то станешь младшим монахом.

В ответ я принял чай обеими руками, как и подобает образцовому ученику, а затем сделал безупречный поклон, согнув спину ровно на тридцать градусов.

— Это большая честь, почтенный Руг Ро, — ответил я, глядя в пол. — Все благодаря вашим наставлениям. Только благодаря им я смог разобраться с хаосом, творящимся в моем сердце.

— Рад это слышать, дитя, — сказал в ответ настоятель, прикрыв глаза от удовольствия. — Твой дедушка Окпер гордился бы тобой. Ты исправил его ошибки. Ты вернулся к истокам.

На что я лишь кивнул, хотя внутри меня разрывало от подавленного смеха.

«О да, еще как вернулся, — подумал я, продолжая смотреть в пол, ибо сейчас в моих глазах, в моих зеркалах души, можно было с легкостью прочитать все бушевавшее во мне злорадство. — Вернулся к таким истокам, от которых у всего вашего Совета Старейшин волосы дыбом встанут».

Но вслух я лишь смиренно кивнул.

— Завтрашний праздник потребует много сил от всех нас, — продолжал главный монах, делая глоток из своей любимой чашки. — Иди, отдохни. Послушники уже вовсю убирают главный зал и готовят ритуальные бритвы. Тебе же нужно очистить разум перед торжеством.

— Я именно этим и займусь, учитель, — произнес я, поднимаясь и еще раз склоняя перед ним голову. — Обещаю, к моменту церемонии мой разум будет кристально чист.

И поклонившись еще раз, я направился наружу, сохраняя спокойное, безмятежное выражение лица. Оно сразу исчезло, стоило мне скрыться за поворотом коридора, а шаги стали стремительными и бесшумными.

Времени оставалось в обрез. Пока весь Храм был занят развешиванием знамен и подготовкой к пиршеству, я должен был закончить свою последнюю работу в этих стенах.

«Главное — успеть, иначе все мои старания пройдут насмарку», — думал я, практически летя по узким и почти не использующимся коридорам, дабы затаиться и скоротать время до заката. Дождаться ночи, когда большая часть Храма погрузится в сон, а охрана будет занята не своими прямыми обязанностями, а религиозной службой, заключающейся в окуривании самых главных помещений этой обители.

Мне нужно было воспользоваться этим временем, проникнуть в архивы, забрать мои находки, а затем, покинув Храм, добраться до дома дедушки и оставить документы там, в самом безопасном месте.

Проблема была только одна — мое собственное тело. В восемь лет я спокойно проскальзывал в вентиляционные шахты, ведущие в кабинет. Словно ящерица, тихо и незаметно, не тревожа никого из родни и прислуги, но теперь, в четырнадцать, биология внесла некоторые изменения. Плечи стали слишком широкими, таз — толще, а тело — гораздо тяжелее, из-за чего мое падение даже на мягкий пушистый ковер мигом поднимет весь дом на уши.

Из-за этого пришлось хитрить и незаметно, по метру, красть бечевку с кухни, где она использовалась для обвязки мяса, бывшего достаточно редким гостем на наших столах.

«Вот ты где», — подумал я, нащупывая в расширенной мной нише толстый моток веревок, представлявших собой этакий импровизированный канат, сплетенный из бечевок. Зачем? Только так они могли выдержать сначала мой вес, а затем сундука, который я собирался прихватить.

«Даже вспоминать не хочу, сколько геморроя было с её плетением, — хмыкнул я, продолжая путь по коридорам Храма, спокойно избегая встречи со всеми полуночниками и охранниками. — Столько сил и времени потратил. Лучше бы алхимию применил… Хотя, да… Это же невозможно. У меня банально мастерства не хватит».

Это была самая большая проблема в алхимии. Нужда не в умении чувствовать токи, протекающие в сердце земли, не умение правильно формировать и выполнять запрос, используя собственные силы, а знания, необходимые для калибровки и более точного использования алхимического круга.

У меня же были только основы основ, без нормальной базы и возможности экспериментировать, отчего алхимия до сих пор оставалась для меня прикладным умением, хотя её тренировкам я в общей сумме уделил больше года. Из-за этого все приходилось делать по старинке, руками, продумывая каждый свой шаг.

Так было и с архивами. Прокрасться в них не составляло особого труда, но проблема была в архивариусе, даже в такой день не покидавшем своего поста.

«Хорошо, что мне повезло, и он оказался тем еще выпивохой», — подумал я, спокойно заходя внутрь и не обращая внимания на храпящее и облёванное за столом тело. — Прости, бедняга.

Нет, обычно он никогда так не напивался, строго следя за тем, чтобы ни один монах не почувствовал от него запах спиртного, но я, тот, кто перерыл весь архив в поисках потерянных артефактов прошлого, очень быстро нашел его заначку. А дальше дело было за малым…

Ашваганда.

Это был ничем не приметный сорняк, умудрявшийся выживать даже в ишварской пустыне благодаря своей горечи и слабому яду, содержащемуся в лепестках. Вот только не каждый знает, что в его корнях содержится соединение триэтиленгликоль, которое активирует фазу глубокого сна, помогает организму быстрее расслабиться и нормализует циркадные ритмы. Если проще — хорошее снотворное, часто используемое в народной медицине.

Его и в Аместрис хотели поставлять, когда узнали о его невероятных свойствах, пока не узнали об одном побочном эффекте, до этого неизвестном из-за особенностей вероисповедания ишваритов. Дело в том, что в комбинации с алкоголем это соединение еще сильнее усиливало свой снотворный эффект, а также вызывало сильнейшие спазмы желудка и кишечника, что вело к… не самым лучшим последствиям.

«Снотворное, блевотное и слабительное в одном флаконе. Ужас», — подумал я, забирая свой сундучок, краем глаза косясь на наполовину опустошенную бутылку, куда и был добавлен экстракт корня ашваганды, украденный мной из храмового лазарета.

Да, это был не самый гуманный способ избавиться от архивариуса, но другого я, к сожалению, не придумал. Поэтому только и оставалось, что затыкая нос, следовать на выход, к тому самому сараю, с помощью которого я пять лет назад впервые сбежал из Храма.

«Только бы все прошло хорошо, только бы все прошло хорошо...» — постоянно повторял я про себя, осторожно шагая сначала по знакомым коридорам, затем по знакомой прачечной, затем по знакомой крыше, знакомому песку, дорогам, улицам.

— Хм, не думал, что получится так просто, — пробормотал я, глядя на свой дом, хорошо освещенный благодаря молодой луне. — Даже как-то не верится...

Забраться на крышу тоже труда не составило, как и открутить вентиляционный люк, в процессе слегка обломав один из ногтей. Дело оставалось за малым.

— Ну, с Ишвалой, — выдохнул я и, закрепив веревку за печную трубу, начал медленно опускать тюк с книгами вниз, молясь всем богам, чтобы мой импровизированный канат выдержал и не порвался в самый важный момент.

Тюк…

— Ну вот и всё, — прошептал я, когда веревка обмякла.

Видимо, мои молитвы были услышаны, и все опять прошло хорошо, заставив недоверчиво осматриваться по сторонам. Ведь обычно после такой большой удачи шла не менее эпичная подстава.

«Никого», — но то ли судьба сегодня решила побыть ко мне благосклонной, то ли начала возмещать мне все неприятности, которые на меня свалились после шести лет.

— Давно бы пора, — пробормотал я и, несколько раз дернув веревку, отпустил её, позволив соскользнуть вниз, прямо в кабинет, куда бабка Ясмин боялась заходить под угрозой нищеты. — Миссия выполнена. Книги дома. Я не пойман. Пора назад.

И не желая еще больше испытывать свою удачу, соскользнул вниз по крыше и понесся дальше, на север, в направлении Храма, куда я точно возвращался в последний раз.

***

1895 год от начала Новой эры. На следующий день. В полдень.

Зал Ишвалы, Главный Храм Ишвалы, окраина города Сехмет, округ Дария, регион Ишвар, восточный военный округ, Аместрис.

В тот день главный зал Храма был залит светом тысяч восковых свечей, а воздух казался настолько густым от дыма благовоний, что натурально забивал нос.

«Бесит», — подумал я, едва сдерживая чих, так и просящийся наружу.

В этот день здесь собрались все: от дряхлых старейшин до нас, юных неофитов, которым только предстояло вступить в ряды боевого монашества.

Церемония пострига — это была не просто смена прически, выраженная в выбривании висков и укорачивании волос до определенной длины, что символизировало открытость разума для божественного шепота. Нет, по ишварским законам это считалось окончательной смертью старой личности и рождением нового слуги Ишвалы.

«Хотя я бы назвал их по-другому, — подумал я, не сдержав усмешки. — Рабы».

Сам я стоял в первом ряду среди других выпускников, скрестивших руки за спиной и смотрящих прямо вперед. С гордостью, с надутой грудью, так, что наши новые, ослепительно белые изары аж блестели в лучах полуденного Солнца.

Мой наставник, Руг Ро, восседал на возвышении, в кресле, специально подготовленном для старшего монаха, и его глаза лучились гордостью. Особенно когда он смотрел на меня, стоящего практически в конце строя.

«Жаль будет его разочаровывать, — подумал я, пропуская мимо ушей, как очередного послушника вызывает к себе настоятель Рафит, на этой церемонии служивший муршидом — тем, кто постригал юношей в новую жизнь и становился их новым, духовным отцом. — Хотя кому я вру? Это будет самое лучшее за сегодня».

— Нархиз ибн Касум, — провозгласил он, когда настала моя очередь. — Шагни вперед и прими печать смирения.

Я послушно вышел в круг под прицелом сотен глаз, глядя, как ко мне начал быстро приближаться настоятель с начищенной до блеска ритуальной бритвой. Её лезвие хищно сверкнуло в свете ламп, а по залу в очередной раз пронесся шепот молитв и благословений. Настоятель положил левую руку мне на макушку, наклоняя голову, и занес правую, чтобы одним же движением снести волосы с моего правого виска.

В тот момент время замедлилось. Голоса, звуки, блики Солнца и свечей. Остался лишь я и лезвие бритвы, медленно приближающееся к моим волосам.

«Подумать только. Такая мелочь, а делит целую жизнь на до и после», — подумал я и, слегка напрягая запястье, резким движением перехватил руку монаха.

— Нет, — произнес я, глядя ему прямо в глаза. — Ни сегодня и никогда.

Шух…

Легкое движение, и рука отлетает в сторону вместе с бритвой, упавшей и покатившейся по полу.

— Ах...

В тот момент весь зал охнул так, словно в купол только что ударила молния. Мастер замер, ошарашенно глядя на мою руку, мертвой хваткой сжимающую его кисть. Я медленно поднял голову и посмотрел прямо на Руг Ро. Нормально посмотрел, правдиво, без того притворного смирения, которое я скармливал ему годами.

— Нархиз! — воскликнул настоятель, первым придя в себя. — Что ты творишь? Опомнись, это святой обряд!

— Этот обряд — клеймо на скоте, — сказал я, больше не сдерживаясь, с силой отталкивая руку Рафита, заставив его удивленно попятиться. — Я не собираюсь больше здесь оставаться. С этого момента я — свободный человек, а не раб, которых вы тут годами растите.

После чего я развернулся спиной к алтарю и направился к выходу, не обращая ни на кого внимания.

Только тогда остальные осознали, ЧТО только что произошло. Зал взорвался криками возмущения. Монахи вскакивали со своих мест, старейшины трясли бородами, призывая гнев Ишвалы на мою голову. Была даже пара дураков, пытавшихся меня схватить, но сталкиваясь с моим взглядом, в котором прямо читалось обещание сломать им руки, отшатывались назад.

Жаль, что долго такое длиться не могло.

В самом конце мой путь к массивным дверям преградила знакомая широкая фигура. Бахир, за эти годы заматеревший и ставший еще более надменным, преградил мне дорогу. Вот только вместо шока или непонимания, как это было у остальных, на его лице читалось нескрываемое торжество — он ждал такого повода поставить меня на место годами.

— Куда это ты собрался, мелкий отступник? — прорычал он, и его пальцы судорожно вцепились в мое плечо. — Ты не выйдешь отсюда, пока ритуал не будет закончен. Ты — собственность Храма!

Он попытался рвануть меня на себя, намереваясь повалить на каменные плиты и скрутить. Вот только все эти годы я противостоял тому, кто уже считается сильнейшим монахом молодого поколения.

«По сравнению с Мухтабаром, ты никто», — подумал я, даже не собираясь сопротивляться его рывку.

Напротив, я сам шагнул вперед, сокращая дистанцию и подсаживаясь под его центр тяжести. Перехват запястья, резкий разворот корпуса — и инерция самого мужика сработала против него. Огромный мужчина на мгновение взлетел в воздух, а в следующую секунду с глухим, костедробительным стуком впечатался спиной в пол.

Пыль взметнулась над плитами, и монах затих, начав дышать как выброшенная на берег рыбка — я приложил его так технично, что из него вышибло не только дух, но и весь воздух.

«Ближайшие полчаса он не боец», — подумал я, показательно смахивая несуществующую пыль с ладоней.

Зал на мгновение онемел. Я выпрямился, отворил двери и уже собирался уходить, как мой взгляд зацепился за возвышение, где замер Руг Ро. Старик выглядел так, будто у него на глазах рухнул сам купол Храма. Его губы дрожали.

— Нархиз… — выдохнул он. — За что? Все эти годы… всё, чему я тебя учил… Неужели это было напрасно?

Я остановился и склонил голову в последнем, на этот раз искреннем поклоне.

— Нет, почтенный Руг Ро, это не было напрасно, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, без тени былой злобы. — Я искренне благодарен вам за ваши наставления. Именно благодаря им и вашему «наказанию» архивами я смог открыть для себя совершенно новый мир.

Старик на мгновение просиял, решив, что я говорю о каком-то божественном откровении, но я тут же добавил:

— Вы помогли мне найти дорогу к Истине. Истине, которую вы и остальные еще не готовы принять. Но я уверен — пройдет время, и это изменится, а до тех пор — прощайте, учитель.

После чего развернулся и вышел из зала, не оглядываясь. Бахир позади что-то хрипел, пытаясь подняться, но никто больше не посмел преградить мне путь. Я шел дальше, не оглядываясь, чувствуя, как с каждым вздохом тяжесть, висящая на моих плечах, становится меньше, а на лице проклёвывается довольная, счастливая улыбка.

Ворота Храма уже были открыты, ведь после церемонии планировалось посещение Сехмета, однако для меня это был настоящий проход к ней — к долгожданной свободе, пахнущей пылью и горячим ветром.

— Значит, всё-таки уходишь, — послышался позади спокойный молодой голос. — Я с самого начала знал, что так и будет. Еще тогда, когда ты впервые обставил Саида.

Я обернулся и встретился взглядом с обладателем красных, серьезных глаз, который прямо сейчас оперся на стену, скрестив руки на груди.

— И почему же ты ничего не сделал, Мухтабар? — спросил я у своего старого соперника, который, как и я, успел повзрослеть. Стать выше, сильнее, опаснее. — Ты ведь прекрасно видел, что я только притворяюсь. Один твой донос — и с меня точно бы не спустили глаз. Твоих сил и авторитета на это хватило бы. Ты ведь такой ревностный защитник веры.

На что он лишь фыркнул и, оттолкнувшись от стены, подошел ближе. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло нечто, чего я не ожидал увидеть — глубокое, почти братское понимание.

— Вера в Ишвалу — это не цепи, Нархиз, — спокойно ответил он, не обращая внимания на гул, доносящийся со стороны главного здания Храма. — Она должна быть добровольной. Если человека приходится держать силой или угрозами, значит, его молитвы — это просто шум ветра. Ты никогда не был частью этого места, а Храм никогда не был частью тебя. Так зачем нужно было удерживать тень?

Я невольно усмехнулся. В этом весь Мухтабар: прямой, как стрела, и честный до коликов. Мы оба были гениями в глазах остальных, но подоплёка наших поступков была совершенно иной.

И он, и я это признавали, но не пытались изменить, ибо понимали, что это бесполезно. У него был свой путь, а у меня — свой.

— Что ж, спасибо за честность, — кивнул я, собираясь продолжить путь. — Я пойду, а то поймают, не дай бог. Надеюсь, еще увидимся, Мухтабар.

— Подожди, — он окликнул меня, когда я уже сделал пару шагов. — Раз уж ты так рвешься познать то, что наши старейшины называют проклятием… Тебе стоит познакомиться с моим старшим братом.

Я замер, удивленно приподняв бровь. Брат Мухтабара? Насколько я знал, вся его семья была тем еще образцом праведности, который часто приводили в пример старейшины.

— Он тоже увлекается… скажем так, не самыми одобряемыми искусствами, — тут Мухтабар отвел взгляд, и в его голосе проскользнула тень тревоги. — Я не говорил никому, но мне известно, что он ищет ответы не в молитвах, а в науке и знаниях. Его зовут Кахрим. Найди его на окраинах Сехмета, если захочешь поговорить с кем-то, кто мыслит так же странно, как и ты.

Я ничего не ответил, лишь коротко махнул рукой на прощание. Нужно было бежать, ведь со стороны главного здания уже поднималась пылевая завеса.

Но слова его я запомнил. Кахрим? Хм… Еще один человек, разделяющий мою страсть к неизведанному?

«Это может быть интересно. Очень интересно», — подумал я, прежде чем вдохнуть поглубже и рвануть вперед, в сторону города, где у меня была назначена очень важная встреча.

Глава 15. Возвращение домой

1895 год от начала Новой эры. Два часа спустя.

Город Сехмет, округ Дария, регион Ишвар, восточный военный округ, Аместрис.

Сехмет встретил меня привычным зноем и запахом раскаленного песка, но теперь, после восьми лет заточения в стенах Храма, этот город ощущался иначе. Не огромной махиной, внутри которой я знал всего пару десятков улиц, а настоящим живым организмом, таящим в себе кучу возможностей и проблем. Теперь я был не тем бесправным шестилетним мальчишкой, которого могли взять за шкирку и делать с ним всё, что захотят.

Нет. Хоть и неофициально, но я — полноценный боевой монах, который кому угодно руки в одно место засунет.

«Правда, против вооруженных людей свои навыки лучше не применять, — подумал я, продолжая свой путь по одной из центральных улочек города. — Как там дядя говорил? Ишвала создал людей разными, а полковник Кольт всех уравнял».

Тут, правда, стоит оговориться. Как бы я ни ругал старейшин за тупость и косность мышления, когда дело доходило до битв и защиты чести Ишвалы, они очень быстро забывали заветы предков и использовали все доступные средства. Одним из них стало создание ответвления нашего классического боевого искусства тахтиб под названием Фан-аль-Адаб, или, если переводить на аместрийский, "искусство чистого разума". Заключалось оно в умении читать линию выстрела, правильно маневрировать, дабы максимально запутать врага, а затем приблизиться, обезоружить и, в случае необходимости, вырвать противнику кадык.

Да, да, я не оговорился. Во время обучения нас специально натаскивали бить в это место, используя в качестве мишени настоящее мясо. Причина в том, что зачастую именно горло — самое уязвимое место для монахов, чьи пальцы натренированы настолько, что могут разрывать плоть.

«Так, что-то я не о том задумался, — хмыкнул я, отбросив воспоминания о том, сколько кожи, жил и прочей требухи было мной разодрано за последние годы, и вместо этого устремил взгляд вперед, на площадь, где меня уже ждали».

Дастан и Амина стояли там, где мы договаривались еще пять лет назад — рядом со старым фонтаном на рыночной площади, у которого мы часто играли во времена, когда вместе ходили в мактаб.

«Сильно же они изменились за эти годы», — подумал я, продолжая шагать вперед.

Дастан вытянулся, став почти на голову выше меня, и раздался в плечах. Его кожа, темная даже по меркам ишваритов, казалась еще чернее на фоне короткого ежика белых волос, которые он еще с детства стриг сам. Правда, глаза — лучшее из зеркал, доступных человеку, — оставались веселыми и искрящимися, лучше любых слов говоря, что передо мной стоял все тот же простой парень, которому я без раздумий был готов доверить собственную спину.

Амина же за прошедшие восемь лет превратилась в настоящую красавицу, даже без учета того, что женский пол мне доводилось видеть в последний раз на похоронах. Черты ее лица смягчились, фигура вытянулась, а в движениях появилась та самая грация, которой обладают только женщины нашего народа. Она сменила детскую тунику на традиционное платье, расшитое по краям охрой, прикрыла волосы платком, но её глаза, главное украшение любой женщины, по-прежнему сверкали подобно настоящим рубинам, добытым и ограненным самым искусным ремесленником.

— Нархиз? — произнес Дастан, первым сделав шаг навстречу, словно не веря собственным глазам. — Ты… это действительно ты?

— Я, я… — передразнил я его, криво усмехнувшись. Признаю — за прошедшие годы я сильно вытянулся, благодаря тренировкам став обладателем сухого и жилистого телосложения, а острые и серьезные черты лица прибавляли мне годы, от чего многие молодые послушники поначалу путали меня с полноценным монахом.

— А ты ждал кого-то другого?

— Нет… — ответил он, замахав руками. — Просто...

— Он до конца не мог поверить, что ты сможешь вырваться, — сдала его с потрохами родная сестра, заставив парня густо покраснеть. — Если честно, мы думали, тебя просто запрут.

— Или изобьют.

— Или прибьют.

— Или каяться заставят.

— Или…

— Да понял я, понял, — оборвал я их на полуслове, помассировав виски. — Не надо повторять это из раза в раз.

— И? — спросил Дастан, приблизившись практически вплотную под согласные кивки сестры. — Как ты выбрался?

— Просто взял и ушел, — ответил я, скрестив руки на груди, и, увидев вытянувшиеся лица друзей, сразу пояснил:

— Не нужно так удивляться. В кодексе Храма черным по белому прописано: послушник имеет полное право отказаться от пострига, и неважно, какое мнение на это имеют остальные монахи.

— Серьезно? — не поверила Амина, удивленно вскинув брови. — Так и написано?

— Ну, может, и не прямым текстом, но да, — хмыкнул я, вспомнив парочку историй, прочитанных в архивах. — Это правило ввели недавно, всего пятьдесят лет назад, после того как очередной насильно постриженный монах взял и перебил половину вышестоящего духовенства.

— Ого! — удивленно выдохнул мой друг, в чьих глаза блеснул плохо скрываемый восторг. — Он был настолько силен?

— Нет. Просто старейшины, которым было за шестьдесят, ничего не могли поделать с молодым двадцатилетним лбом, — ответил я, обломав его фантазии о невероятном гении и антигерое, пошедшем против системы. — Скандал быстро замяли, но закон на всякий случай изменили. Им я и воспользовался.

— Красавец, — хмыкнул парень, по-аместрийски пожав мне руку. — И как оно? Воздух свободы?

— Ты где таких слов набрался? — удивился я, хлопнув Дастана по спине, а затем все-таки ответил:

— Честно? Он прекрасен. Плен хоть и принес немало пользы, но я рад, что он закончился.

А затем, еще раз оглядев подросшие фигуры друзей, добавил:

— Вы оба… сильно изменились.

— Ты тоже не сидел на месте, — заметила Амина, окинув меня внимательным взглядом своих рубиновых глаз и задержавшись на лице. — И что теперь? Куда направимся?

— Будто ты не знаешь? — ответил я вопросом на вопрос, поправив сумку на плече.

— А вдруг ты забыл? Вы, парни, всегда такие. Забываете самые важные вещи, — посетовала девушка, театрально положив ладонь на щеку, но затем её взгляд потерял былое веселье, став настороженным и серьезным. — Идем. Отец уже ждет тебя.

— Хорошо, — ответил я и, встав между братом и сестрой, зашагал дальше по пыльным улицам в сторону центральных районов города.

Ведь в отличие от моего, дом моих друзей располагался в самом аместрийском квартале, хоть и на самой его окраине, что было большим успехом для любого, у кого по венам текла ишваритская кровь. Ибо помимо доступа к таким благам цивилизации, как нормальный водопровод, электрификация, пожарная служба и жандармерия, строго следящая за соблюдением законов, это был еще и показатель престижа. Знак того, что ты не просто человек второго сорта, живущий на территории страны и не признающий половину её законов, а полноценный гражданин, права которого будут защищать судьи и армия.

«Жаль, мы так и не выбили себе место, — подумал я, вспоминая старые разговоры дедушки и дяди Рахмана, за давностью лет уже начавшие выцветать и теряться. — Старая карга помешала. "Что остальные подумают"… "Это предательство"… Тьфу ты, и за что её дедушка вообще терпел?»

Сам дом Амины и Дастана выглядел как добротное двухэтажное здание из обожженного кирпича с побеленными стенами и двускатной черепичной крышей, окруженное невысоким кованым забором. Архитектура, совершенно не свойственная для Ишвара, но и не копировавшая в точности аместрийскую. Этакий симбиоз, бравший лучшее от обеих культур, хоть и с большим уклоном в сторону Сентрала.

Это чувствовалось даже в том тенистом внутреннем дворике, через который ребята провели меня, дав немного освежиться, перевести дух после долгой дороги и выпить воды. Там, среди высоких лоз и плетеных крыш, на невысоких шпалерах уже зацветал сочный, наливающийся краснотой виноград, бывший редким гостем в наших краях. Не только из-за своей прихотливости, но и из-за главного продукта, который из него культивировался.

Да-да, речь идет про вино, которое наряду со всеми хмельными напитками, а также другими дурманящими травами, порошками и химическими соединениями было настрого запрещено в Ишваре из-за одной из сур, приведенных в писании:

"О те, кто хранит чистоту духа под взором Ишвара! Воистину, дурманящие зелья, игры на серебро, поклонение рукотворным идолам и гордыня слепого предвидения суть мерзость и семена Истинного Зла. Отвратите же свой взор от них, дабы не осквернить глину, из которой вы были созданы".

«Один из тех редких моментов, когда я более-менее согласен с нашими старейшинами, — подумал я, проходя сквозь открытые двери и снимая свои старые, почти разваливающиеся сандалии. — Особенно учитывая любовь наших южных соседей подсаживать другие народы на подобную гадость».

— Отец ждет тебя в кабинете, Нархиз, — вполголоса произнесла Амина, когда мы вошли в прохладный холл, из которого можно было попасть в любую часть дома.

— Угу, — согласно буркнул Дастан, пожав плечами. — Он ждал этого разговора еще с похорон, когда ты попросил передать ему, что планируешь покинуть Храм.

Я лишь коротко кивнул, чувствуя легкое волнение — достаточно редкую и непривычную для себя эмоцию.

Да, именно я попросил ребят устроить эту встречу. Именно я решил обратиться к их отцу, со всех сторон бывшему идеальным кандидатом: умным, влиятельным, находящимся на хорошем счету у нашего генерал-майора и, самое главное, глубоко обязанным моему дедушке, вовремя обнаружившему и вырезавшему у него аппендицит.

«Только человеческая благодарность может принимать совершенно разные формы, — подумал я, невольно вспомнив отца и парочку его друзей. — Надеюсь, в этот раз подобного не произойдет».

Мы поднялись по лестнице и, пройдя сквозь небольшой коридор, осторожно постучали в массивную дубовую дверь, единственную, имевшую полноценный замок.

— Войдите, — раздался густой, уверенный голос.

«Ну, с богом», — выдохнул я и под поддерживающие кивки друзей шагнул внутрь.

Кабинет патриарха семьи напоминал небольшую штаб-квартиру, как их описывали в паре прочитанных мной романов и мемуаров: много тяжелых шкафов, повсюду стопки документов, карты региона на стенах, массивный дубовый стол из красного дерева и тяжелый аромат дорогого табака.

Сам отец семейства — Хагани ибн Умар, мужчина лет сорока пяти с аккуратно подстриженной бородой и проницательным взглядом, стоял посередине комнаты, внимательно вчитываясь в какой-то документ. Но, увидев меня, он не спеша отложил его и повернулся, словно чего-то ожидая.

Я тут же склонил голову в глубоком, подчеркнуто уважительном поклоне, как и подобает просителю.

— Мир вам, почтенный Хагани, — произнес я, стараясь вложить в голос как можно больше уважения и почтительности. — Благодарю вас за то, что согласились принять меня в столь важный час.

— И тебе мира, Нархиз, — ответил мужчина, жестом приглашая меня к себе, пока Дастан и Амина тихо прикрыли дверь, оставив нас наедине.

Воцарилось молчание. Я стоял, пытаясь успокоить нервы, а он внимательно рассматривал меня, не скрывая легкой, задумчивой улыбки.

— Признаться, я ожидал меньшего, — первым взял слово Хагани, развернувшись и направившись к столу, к своему глубокому кожаному креслу. — Не думал, что ты так вырос, Нархиз. Сейчас ты больше напоминаешь не Касума, а Рахмана, когда тот впервые вернулся со службы.

— Благодарю за похвалу, — сразу ответил я, еще раз поклонившись. Правда, это оказалось лишним.

— Так, хватит. Не нужно этих дикарских поклонов, — сказал хозяин дома, и в его голосе послышалась сталь. — Ты внук моего благодетеля. Может, ты не помнишь, но твой дед спас мне жизнь, проведя гениальную даже для Аместриса операцию, пока местные знахари всеми силами хотели меня прикончить. Поэтому я не приму всех этих раскланиваний и лебезения. Чувствуй себя как дома.

И, видя, что его слова не слишком сработали, добавил:

— Это приказ.

Вот здесь я наконец расслабился, выпрямив спину и сведя руки за спиной, и посмотрел мужчине прямо в глаза. Глаза, настолько теплые и мягкие, что я невольно смутился.

— Благодарю, почтенный, — ответил я, чувствуя, как слегка подрагивает голос. Это было неудивительно — одно дело на чистой злости общаться с тупоголовыми стариками и дуболомами, которых я искренне презирал, и совсем другое — с нормальным, начитанным человеком, от решения которого зависела моя дальнейшая судьба.

Естественно, сидящий напротив мужчина это заметил и, подавшись вперед и опираясь локтями на стол, продолжил:

— Давай сделаем так: в основном буду говорить я, а ты просто кивай, если согласен, или молчи, если хочешь что-то сказать, — на что я лишь покачал головой, принимая эту маленькую уступку, дабы сохранить лицо. — Итак, начнем. Благодаря своим детям я примерно представляю твою ситуацию. Ты только что ушел из Храма вопреки воле семьи и монахов и теперь ищешь способ получить нормальное образование, дабы продолжить дело деда, верно?

На что я лишь кивнул, подтверждая сказанное. Дастан хорошо передал мою ситуацию, сумев подать её в правильном свете.

«Нужно будет как-нибудь раздобыть денег и купить им что-нибудь в подарок, — подумал я, мысленно сделав заметку в воображаемом дневнике. — Особенно Дастану. Без него ничего бы не получилось».

— Хорошо, — продолжил тем временем ибн Умар, блеснув стеклами очков. — Мы поступим так. Как ты знаешь, я служу советником у генерал-майора, курирующего вопросы гражданского управления Ишвара, благодаря чему у меня есть кое-какие связи в Сентрале. Используя их, я смогу выбить тебе место в Академии, что будет лучшим способом почтить память Окпера — увидеть, как его внук становится тем, кем старик мечтал его видеть.

— Но? — сразу уточнил я, ожидая подвоха.

— Что за "но"? — спросил он, пожав плечами. — Никакого "но".

— Эм… — Я не знал, что сказать.

— Не недооценивай меня, Нархиз, — сказал Хагани, улыбнувшись краем губ. — Подобная мелочь в Аместрисе решается деньгами. С моими же связями даже они не нужны.

Честно? У меня были двоякие эмоции. С одной стороны, я радовался, что все идет так хорошо, без подвоха, а с другой — жизнь давно приучила меня к тому, что за всё хорошее приходится платить. И зачастую цена оказывается гораздо больше полученного.

Но сегодня… видимо, это правило дало трещину.

— Я с благодарностью принимаю вашу помощь, почтенный Хагани ибн Умар, — ответил я, склонив голову в глубоком, уважительном и, что самое главное, искреннем поклоне. — Без вашей помощи мне было бы гораздо тяжелее.

На что сидящий передо мной чиновник лишь кивнул, незаметно поправив очки, сползшие на кончик носа.

— Рад, что ты это понимаешь, Нархиз. Гордыня — худший из семи смертных грехов, — сказал он, посмотрев мне в глаза. — Но ты должен помнить: моя протекция — это лишь право войти в экзаменационный зал. Генерал-майор может распорядиться, чтобы тебя допустили, но профессора не станут зачислять неуча, поэтому поступать тебе придется своими силами. Надеюсь, ты понимаешь масштаб собственной проблемы? Шесть лет в Храме — это огромная дыра в светском образовании. У тебя есть идеи, как её закрыть?

Тут я не сдержался, позволив лицу расплыться в легкой, торжествующей улыбке. Пришло время раскрыть одну из своих карт.

— Не волнуйтесь, господин. Я не терял времени зря, — сказал я, выпятив грудь колесом. — Еще во времена похорон дедушки Дастан смог передать мне сверток со справочными материалами для поступления, а я смог их спрятать в Храме и учить, когда выдавалось свободное время.

На что Хагани сначала замер, а потом громко рассмеялся, словно услышал хорошую шутку.

— Пха-ха-ха… Ой, молодцы, — хмыкал он, вытирая с глаз выступившие слезы. — Что ты, что Дастан. Первый обманул этого старого черта Руг Ро, а второй не раскололся, даже когда ремня от меня получал за потерю редких книг… Ух, шпион недоделанный…

«Точно нужно будет купить подарок», — отметил я про себя.

— Значит, ты более-менее готов к экзаменам, — пробасил Хагани, покачав головой.

— Да, — ответил я, гордо выпрямившись.

— Тогда сделаем так. До вступительных испытаний осталось два месяца. Возвращаться в дом Касума сейчас… — тут мужчина поморщился, явно вспоминая характер моей бабушки. — Не лучшая идея. Хоть ты и готов, но тебе нужна тишина и покой для повторения материала.

«Верно», — согласился я про себя, невольно поморщившись.

Все-таки тех пяти книг, которые мне передал Дастан, было недостаточно, чтобы вместить весь учебный материал, охватывающий восемь лет учебы, поэтому некоторые моменты мне стоило подтянуть. Либо в библиотеке, либо в кабинете дедушки, вот только попасть туда было тем еще испытанием.

Шлёп…

Из раздумий меня выбил звук, с которым ладонь ударила о поверхность стола.

— Решено, — сказал Хагани, привстав и продолжив смотреть прямо на меня. — Всё это время живи у нас. Места в доме достаточно, а Дастан и Амина будут только рады.

— Но, господин… — хотел было я возразить, ибо и так получил от его семьи слишком много, вот только он не закончил.

— И называй меня дядей. Мало того, что я был другом Рахмана, так еще и чуть не стал твоим кафала — духовным попечителем, если бы не возражения твоей бабушки, — практически приказал он и, видя, как я все еще хочу возразить, отрезал: — Не спорь. Считай это платой за мою помощь.

Что сказать? Возражений не было. Называть человека, который за один день сделал для меня больше, чем родной отец за всю жизнь, дядей — малая цена.

— Благодарю за ваше гостеприимство, дядя, — сказал я, в очередной раз склонившись. — Клянусь, вы не пожалеете о своем выборе.

***

Хотел бы я сказать, что на этом мой день окончился, вот только меня ждало еще одно, самое тяжелое дело.

Всего через пару часов после того знаменательного разговора я стоял на одной из пыльных улиц Сехмета, скрытый густой тенью раскидистой акации, и смотрел на большой, уютный дом, который когда-то мог назвать своим.

«Столько лет прошло, а ничего не изменилось, — подумал я, вдыхая такой знакомый запах горячей пыли и свежего хлеба, чувствующийся даже с противоположной стороны улицы. — Тем временем там, за невысоким забором, кипела жизнь, к которой я больше не имел отношения».

Первой, кого я заметил, была матушка Амина — все такая же красивая и теплая, она сидела на скамейке, баюкая сверток с новорожденным младенцем и что-то напевая себе под нос. Рядом с ней суетилась умми Фатима, все такая же спокойная и серьезная, умудряясь одновременно о чем-то разговаривать с мамой, развешивать белье и присматривать за тем бардаком, который творился во внутреннем дворе.

Там вовсю веселились мои братья, Захар и Мансур, которых я помнил совсем маленькими, а теперь превратившиеся в крепких мальчишек и лупившие друг друга деревянными мечами, пока вокруг бегали другие дети — те, кого я видел впервые. Трое… Четверо? Семья росла, а я ничего не знал, запертый вдали, в четырех стенах.

В тот момент в груди шевельнулось что-то холодное и тяжелое. Наблюдая за их смехом, за этой теплой семейной гармонией, я чувствовал: для меня там нет места. Уже давно. Еще с того момента, когда я в порыве детской ярости фактически отрекся от них, послав отца и бабушку к черту.

Да, они этого заслуживали. Да, я ни о чем не жалею, но таков закон. Отец — глава семьи, и, разрывая отношения с ним, ты делаешь то же самое со всеми остальными.

«Для них я — никто, — подумал я, до хруста сжимая кулаки. — Просто призрак, о котором хочется поскорее взять и забыть… Особенно новорожденная малышня… Уверен, им даже не рассказывали обо мне. Для них Нархиз — просто имя, а не старший брат, когда-то по собственной воле покинувший семью».

— Хватит бередить собственные раны… — прошептал я и уже собирался развернуться, уйти, как в этот момент дверь дома распахнулась и на порог вышла она.

Мириам. Моя любимая сестра, бывшая второй по старшинству.

«Как же она выросла», — отметил я про себя, остолбенев.

Ведь, как и в случае с Аминой, время превратило её в красивую, статную девушку с проницательным взглядом и улыбкой, способной разогнать любую мглу.

А время продолжало идти… Выйдя наружу, она наверняка хотела отнести куда-то корзинку с фруктами, но тут её взгляд случайно скользнул через дорогу, прямо туда, где в тени дерева замерла моя одинокая фигура.

Тишина не продлилась и мгновения. Мириам замерла, её глаза расширились, пальцы разжались, отчего плетеная корзина с глухим стуком упала на камни, рассыпав спелые финики, а затем она закричала:

— Нархиз!

Закричала так громко, что её наверняка слышал весь Сехмет.

— Нархиз вернулся!

То, что произошло дальше, я запомнил слабо. Лишь успел отметить, как распахнулась калитка и на меня запрыгнула визжащая, кричащая, смеющаяся, плачущая и радующаяся куча-мала, каждый участник которой хотел меня обнять, ударить, дернуть за одежду, размазать сопли и задать тысячу и один несвязный вопрос.

Только краем глаза отметил, как рядом показалась мама Амина, уже без свертка в руках. Она стояла неподвижно, прижимая руки к груди и смотря на меня сквозь пелену слез. Как и умми Фатима, прикрывшая рот ладонью и беззвучно плачущая.

Что сказать? Может, в Храме меня и считали безэмоциональным бревном, способным держать чувства в узде в любой ситуации, но у всего есть предел. В том числе и у меня.

— Я дома… — прошептал я, и спустя мгновение к этой какофонии криков и визгов присоединился еще один, громкий и ничего не скрывающий.