Исекай должен был работать не так…

Надевая розовые очки.

Знаете, я привыкла считать, что попасть в любимый роман — это круто. Ты сразу получаешь бриллиантовую ложку, имба-навык и, в принципе, всё, что пожелаешь. Как в типичном исекае. А теперь представьте как эта надёжная, как швейцарские часы, система вдруг даёт сбой. Представили? А мне и представлять не надо. Что случилось? Ну, давайте начнём по порядку.

Меня зовут Лиза Семенова, я была самой обычной студенткой, живущей самой обычной жизнью. Но кое что обо мне не знает никто. Моя жизнь до двадцати двух была очень даже хорошей. Неплохо училась в универе, иногда бегала на свидания и проводила время с друзьями. А ещё читала. Много читала. Я достаточно давно открыла для себя жанры «романтика» и «средневековье» — и влюбилась в этот идеализированный мир. Никакая новая работа, пусть и только начатая, не могла пройти мимо меня.

Однажды, я открыла для себя роман «Сквозь лед и пламя». Единственное что меня расстраивало, так это то что вышла только одна книга, а вторую автор до сих пор пишет. Первая книга этого цикла была выше всяких похвал — я буквально изолировалась от общества и проводила всё своё время на балконе, читая его, пока не прочла полностью. И с нетерпением ждала новых частей, уже начиная откладывать деньги. И, наконец, дождалась.

Автор написал в своём паблике, что новая книга уже в продаже, и я за рекордные тридцать секунд заказала свою новую дозу эндорфина. Как же хорошо, когда автор живёт с тобой в одной стране — доставка едет быстрее! Не надо ждать перевода, потом перевода в печатном издании или, что ещё хуже, сталкиваться с пыткой, когда перевода в печатном издании вовсе нет, и ценителям макулатуры приходится печатать самим!

Погода в тот день была на редкость паршивой. Утро начиналось неплохо: я с красивой укладкой шла по прохладной улице, остановка у нас была не близко, занимало десять минут ходьбы. И за эти десять минут пошёл дождь как из ведра, а потом автобус опоздал на ещё минут десять. Надо ли говорить, что стало с моей шикарной причёской, ради которой я встала на час раньше? И со стрелками, которые в кои-то веки получились одинаковыми? Кхм, я отвлеклась…

В общем, настроение опустилось ниже плинтуса, я еле просидела три пары и поехала домой. За это время на улице уже пошёл снег, и началась метель. Проклиная себя за забытые перчатки и лёгкую куртку, вернулась домой. Когда я вошла в подъезд, то уже не чувствовала пальцев и не могла нормально держать ключи от квартиры. Но все же пересилила себя.

В тот день я решила, что даже третья мировая меня из дома не вытащит, и подумала снова перечитать «Сквозь пламя и лёд». Уже села с пледом и чаем на утеплённом балконе, на минуту залюбовавшись на нетоптанный, свежий снег на улице, как на телефон пришло сообщение. Искать меня могли или МЧС, или друзья, или Мария Александровна, с пары которой я сбежала. С опаской я посмотрела в экран и поняла, что прогадала со всеми вариантами. Сообщение пришло на мессенджер.

«Ваш заказ доставлен на пункт выдачи. Номер заказа 1023,» — гласило оно.

И я тут же забыла о том, как чуть не превратилась в сосульку, когда возвращалась из универа. Эта книга стоила того, чтобы пойти за ней даже в такую погоду. Поэтому, утеплившись по максимуму, надев несколько слоёв одежды и носков, я отправилась в путь. Дорога на автобусе заняла где-то сорок минут, но ещё минут двадцать пришлось ждать, пока он приедет. Я уже перестала чувствовать своё лицо, когда транспорт соизволил появиться.

Я опять слишком затянула.

В общем, доехала я до пункта выдачи, поздоровалась с приветливой Настей из точки выдачи и под насмешливую улыбку расцеловала книгу с глянцевой обложкой, с которой улыбался нереальный красавчик! На героиню рядом с ним я даже не глянула, потому что читала только ради Ксавьера, мужского главного героя. О, сколько же я часов кружилась по квартире под музыку, представляя себя на месте Аллисандры и фантазируя, что это именно мне Ксавьер делал романтичное предложение руки и сердца.

— Ну чем она лучше меня?! — бурчала я тогда под нос, всё же глянув на новую обложку целиком.

На ней Ксавьер нежно обнимал Аллисандру и глазами, полными любви и тепла, смотрел на на неё, одетую в свадебное платье и с короной на голове.

— Эх, будь я там, он на эту Сашку и не взглянул бы… — грустно усмехнулась я и услышала резкий звук сигналки.

Всё произошло так быстро. Я почувствовала, как сердце забилось в унисон с тревожным предчувствием. В тот момент, когда я поняла, что не успею уйти, внутри возникла ледяная волна страха. Я попыталась сделать шаг назад, но ноги словно приросли к земле.

Всё вокруг стало размытым, как в замедленной съёмке. Я слышала гудение мотора и крики людей, но это казалось далеким эхом. Мои мысли метались, и я думала о том, что не успела закончить книгу, что не успела сделать все те вещи, о которых мечтала. И в следующий миг мир снова стал чётким — удар, и всё погрузилось в темноту.

Нет, я конечно представляла свою смерть, а кто нет? В детстве, когда ругалась с родителями, то представляла, как трагично умираю от раздирающей меня боли, и как все вокруг жалеют о том, что они мне говорили. И плевать, что там больше половины — правда! А потом, в более осознанном возрасте, я уже хотела смерти во сне. Безболезненной, чтобы я легла спать, да так и уснула. Но не настолько же банально!

Если вы ещё не поняли, то скажу прямо: меня сбили. Только не грузовик, как можно было подумать, а автобус, на котором я, вообще-то, должна была ехать домой. Обидно ли мне? Конечно! Ведь книга из моих рук улетела куда-то под другие автомобили, и последнее, что я видела, — как её переезжает какая-то машина. Чтоб у неё шину прорвало! А после я отключилась.

И, как вы, наверное, уже поняли, проснулась в своём любимом романе «Сквозь пламя и лёд».

Зашибись просто.

***

К смене имени привыкать пришлось бы долго, если бы не её тело, которое само отзывалось. А вот куда я попала, определить было не сложно. Помнится, я тогда завизжала от восторга, когда именно со мной случилось то, что люди обычно называют «фэнтези». Служанки аж шарахнулись от меня, не понимая, что такого случилось, что обычно спокойная госпожа вдруг ни с того ни с сего завизжала от радости. Но мне было плевать. Все мои мечты исполнились в один миг, и я заметила, что даже ни разу не вспомнила о своих бывших друзьях — настолько они стали неважными.

Как и полагается попаданке, новую жизнь мне дали роскошную. Пусть Лукреция де Ладена была персонажем пары сцен, а потом о ней даже не вспомнили, она всё же была чертовски хороша, чего не осознавала. Ну, ничего страшного, я-то это дело быстро поправила. Лукреция впервые появилась ещё в начале романа, когда императрица решила поженить своего внука на богатой и знатной девице. И вначале традиционно воспитанный Ксавьер даже согласился с решением могущественной бабки и пытался найти общий язык с Лукрецией. Но эта дура, не понимающая своего счастья, оказалась слишком зажатой и тихой. Да так, что в одной сцене, когда она тихим голоском что-то рассказывала, Ксавьер просто уснул в беседке, не выдержав этой нуднятины. И решил, что такая императрица в законных супругах ему не нужна, и отказал бабушке.

Но ведь этого ещё не случилось…

Ксавьеру ещё предстоит приехать, как сказали служанки, и я должна быть во всеоружии. Прости, Аллисандра, но у тебя мужиков много, так что этого милашку я забираю себе.

— Дина! — позвала я свою служанку.

Так странно звучит, как-то даже пошло. Но и к этому я со временем привыкну, ведь этот мир будто создан для меня и жить тут одно удовольствие.

— Слушаю, моя леди, — слишком раболепно ответила служанка, низко поклонившись.

— Вытаскивай все мои платья!

Не сказав ни слова, Дина удалилась так же тихо, как и подошла ранее. Через двадцать минут комната превратилась в подобие вип-примерочной из крутого торгового центра.

— Боже, это что за ужас? — ошарашенно выдохнула я.

В романе особого внимания на одежде персонажей не заостряли, а я и представить себе не могла, что там всё было настолько плохо.

— Ваши любимые платья… — неуверенно ответила на риторический вопрос Дина.

— Выкинуть все нафиг! — решительно воскликнула я, понимая, что этим кошмаром точно внимание Ксавьера не получу.

— Прошу прощения? — не поняла моих слов служанка.

— Зовите лучших модельеров империи, пусть прихватят свои лучшие ткани. Я обновляю гардероб, — всегда хотела сказать эти слова.

От того, как мои мечты потихоньку сбывались, я едва ли могла держать себя в руках от внутреннего восторга.

— Но что вы будете носить в это время? — осторожно уточнила Дина, не понимая, как реагировать на перемены в поведении «Лукреции».

— Вот эти неплохие, — выбрала я парочку, которые были более-менее.

К вечеру заказанные мной модельеры всё же явились и превратили мою комнату в рынок тканей. Меня привело в шок, а потом и в восторг понимание того, что все меха, ткани и так далее тут натуральные. Правда, я опасалась мышьяка в качестве краски, но меня успокоили, говоря, что те времена давно прошли. Сила фэнтези в действии.

Ошарашив модельеров своими предпочтениями в фасонах, с твёрдым намерением стать иконой моды и стиля, я всех отпустила уже глубоко за полночь. И начала готовиться ко сну. Вот тут и открылся неприятный факт: расшнуровка корсета, снятие всех юбок и подъюбников — это занимает уйму времени, а я об этом даже не подумала, когда делала заказы! Благо, состояние Ладена позволяло обновлять гардероб каждый день, и я решила позвать модельеров вновь, чтобы внести коррективы.

***

— Госпожа, герцог желает видеть вас на семейном обеде, — уведомила меня однажды Дина.

А? Ну, знаете, в романе особо семейные отношения Лукреции не раскрывались — зачем это второстепенному персонажу? И я вообще без понятия, как себя вести.

Так что обратимся к классике жизни попаданок, так как воспоминаний Лукреции у меня тоже нет. Скорее всего её мать умерла, рожая её, и теперь герцог меня презирает за это, за дочь не считает. Ну, ничего страшного, я это дело поправлю, так как плохие отношения с новоявленным папашей, да ещё и богатым и влиятельным, мне ни к чему.

Одевшись как можно милее и целомудреннее, и собрав волосы в две косички, я отправилась на персональные пытки. Как неприятно, наверное, сидеть и улыбаться за столом, где все тебя презирают и ненавидят. Как Лукреция, да и все «злодейки», это выдерживали? Я бы не смогла. Так что пора ставить точку в этом беспределе.

Эх, сказать, что дом был шикарен, это ничего не сказать. Все по армянским канонам: много золота, блестящего, дорого-богато. А меня, как человека, который сам убирается дома, чуть ли не инфаркт хватил от такого количества пылисборников, на которых пыли пока не было. Респект уборщикам. Мне даже представить страшно сколько времени и сил они на это тратят. Надеюсь, и оплата труда у них приличная.

Оглядываясь по сторонам, в сопровождении Дины я дошла до мáлой обеденной комнаты. Да она выглядит больше, чем моя съёмная хата! Какой зажравшийся дурак додумался называть её «малой»? Кхм, я опять отвлеклась.

В комнате уже сидели мои родственники. Во главе длинного дубового стола — отец семейства, герцог Сальвадор де Ладена. Имя у него какое-то пиратское. Зато как он офигенно выглядит! Высокий, статный, с идеально ровной осанкой и широкими плечами. Рядом с ним, по правую руку, сидела его точная копия, только лет на двадцать моложе. Дьявол, это ты додумался создать настолько прекрасных мужчин? На грех нас толкаешь подобным образом? Респект тебе, потому что метод рабочий, скотина. Рудольфус, мой новый старший брат, конечно не настолько прекрасен, как Ксавьер, но как же идеально на нем сидит этот костюм…

Он был словно сошедший со страниц изысканной манхв, и я каждый раз забываю что так оно и есть, — высокий, грациозный, как хищник на рассвете, в нём сочеталась холодная элегантность с опасной притягательностью. Чёрные волосы, гладкие, как шёлк, ниспадали на лоб лёгкими прядями, будто тень ночи, ещё не отпустившей рассвет. Глаза — бездонные, чёрные, как обсидиан, в них таилась неуловимая глубина, что манила и пугала одновременно. В его взгляде было что-то от зимнего неба — непоколебимое, чуждое, завораживающее.

Черты лица — чёткие, вырезанные словно рукой терпеливого скульптора: высокие скулы, прямой аристократический нос, упрямая линия губ. Он был тем, кто не нуждается в словах, чтобы завладеть вниманием — достаточно было молчаливого взгляда из-под длинных ресниц. В одежде он предпочитал сдержанные тона и идеальный крой — чёрный пиджак, рубашка с расстёгнутым воротом, — всё подчёркивало его утончённую силу и ледяное достоинство.

Он походил на ночного демона, слишком прекрасного, чтобы быть реальным, слишком живого, чтобы быть сном.

Парни поняли бы, о чём я говорю. Не на всех, далеко не на всех, хорошо сидит костюм. Если бы кто-то из моих однокурсников надел костюм, у него бы спросили, какой он класс заканчивает. А этот красавец, которого в колыбели поцеловал, или точнее расцеловал Аполлон, проблем с этим явно не испытывал. Я уверена, он даже в мешке из-под картошки будет выглядеть как топ-модель.

— Лукреция! — повышенный и явно обеспокоенный тон оторвал меня от разглядывания прекрасного. — Ты чего застыла?

С недоумением спросил герцог. Покраснев от смущения и прекрасно понимая, как выглядела со стороны, я присела в низком и неловком реверансе, повторяя за прочитанными манхвами.

– Прошу прощения, я приветствую вас отец, брат, – вежливо сказала я, вызвав ещё большее недоумение.

Я что-то сделала неправильно? Почему они так смотрят на меня? Ну, извините, мне ранее не приходилось делать реверансы. Почему всем попаданцам достаётся мышечная память и воспоминания, а мне нет? Несправедливо как-то…

— Садись, — указал герцог на стул слева от себя. — Ты две недели не выходила из своей комнаты. Что-то случилось?

— Вы волновались? — удивилась я подобному вопросу.

— Ну разумеется. Когда мои дети резко перестают выходить из комнаты и контактировать с кем-либо, я беспокоюсь об этом. В последний раз ты была на чаепитии у Графини Эстель и вернулась без настроения. Тебя кто-то обидел?

Честно, я очень удивилась. Подобное поведение не свойственно отцам из романов, если ты, конечно, не главная героиня. Только вот я — второстепенный персонаж.

— Я плохо себя чувствовала, — воспользовалась я стандартной отмазкой, думая, что на этом тема закрыта.

— И ты молчала? — удивлённо и одновременно зло спросил Рудольфус. – Вызвать лекаря для леди Лукреции!

Пожилой дворецкий оказался на удивление быстрым и скрылся за дверью раньше, чем я успела открыть рот. Да что тут происходит? Неужели я ошиблась? Подобное поведение было не типично для романов. Наверное, потому что я попала в тело не злодейки, а второстепенного персонажа? Других объяснений у меня просто нет.

— Не стоило… — заметила я, строя из себя скромницу.

— Это не шутки, сестрёнка, — серьёзно сказал старший братец. — Вспышка лихорадки едва утихла, а ты молчишь о своём здоровье! Дина! Ты куда смотрела? Почему мы узнаём о болезни твоей госпожи спустя две недели?

Испуганная горничная могла лишь лепетать о том, что я вела себя обыденно и не подавала признаков того, что мне было плохо. Надо срочно её затыкать.

— Не стоит ругаться на Дину, это не её вина, — пыталась я успокоить Рудольфуса. — Я просто думала, что если отдохну немного, то всё пройдёт.

— Нельзя так беспечно относиться к своему здоровью, — недовольно пробурчал наследник герцогства, но всё же отстал от Дины.

— Слушайся своего брата, Лукреция, — посоветовал доселе молчавший отец семейства. — Потом проверься у лекаря. А сейчас, почему же я вас собрал. Недавно я общался с императором и он выразил желание поженить своего сына Ксавьера на нашей Лукреции.

В этот момент я едва сдержала радостный визг.

Чем толще розовые очки…

Ох, что-же тут началось после этой новости! Все Герцогство превратилось в муравейник, где каждый готовился на этакие смотрины невесты. И ведь приезжал не абы-кто! А сама бабушка-императрица, со своим сыном императором, и внуком наследным принцем. Матери у принца не было, поэтому вместо нее была бабушка.

Взялись за меня основательно. Приехала сваха, которая еще покойную мать Лукреции выдавала замуж за Герцога. Это была властная женщина в строгом наряде и пучком на голове. Она проверяла, готово ли у меня все к смотринам, беззастенчиво заставила меня раздеться, осмотрела тело на наличие изьянов, проверяла даже моё рукоделие, но тут я отдала то что делала Лукреция. Сама я подобным таким никогда не занималась и не умела. А у Лукреции были золотые руки и сваха осталась довольной.

А потом взялись за мой внешний вид. Каждый день тело натирали до красноты, а после этого я принимала ванну из свежего козьего молока, и с лепестками роз. Боже, почему я пренебрегала этим ранее? Нужно, конечно, где-то сэкономить, но раз в несколько месяцев можно сходить в спа. После этого наступала моя любимая часть с долгим массажем.

Но у подготовки были и обидные стороны. Меня посадили на диету. Отобрали все выпечки, сладости, и я всю неделю сидела на одном рисе и вареном мясе, но приходилось терпеть. Ради милого Ксавьера это малая плата! Поэтому недельку другую я выдержу.

Приехали мои заказанные платья. Сваха по охала, и ахала, глядя на них. Просто я всегда была любительницей цветов по темнее и приглушеннее, и это не соответствовало вкусам Лукреции. Но мне было плевать. Несколько светлых платьев все-же были, и сваха выбрала одно.

Элегантное жаккардовое платье до пола, с перекрестным вырезом, без бретелек и на шнуровке, вместо корсета. Мои волосы собрали в красивый пучок, а на уши надели длинные, тонкие серьги с сапфирами под цвет плечевой части платья.

Вообщем, мы со стилистами подумали-подумали и решили что колье будет лишним. А плечи и шея у меня и так красивые, с изящными ключицами и очень светлой кожей. Еще во время чтения я заметила, что у персонажей здесь неестественно светлая, даже бледная кожа. Из-за этого я часто сравнивала их с вампирами. Нет, а что? Красивые? Да! Бледные? Да! Чем не вампирская Сага Стефани Майер в картинках?

Правда, вот загвоздка: попала-то я в роман про "приземленность", а встретили меня "вампиры"

Лукреция, как и все тут, была очень красивой. Светлая, почти белоснежная кожа без единого изъяна, густые чёрные волосы каскадом, и глаза, точно такие же глаза черные-черные с изогнутыми ресницами. При внимательном разглядывании, чем я и занималась сутками напролет, можно было заметить нависшее веко, но не сильно заметное. Такие же черные, ровные брови, и маленькие пухлые губы бантиком.

Ее красота была такой, какую в этом мире принято считать правильной, классической. Она была словно черный бриллиант или чёрный лебедь, в которой были лишь белые и чёрные цвета. Помнится Аллисандра была полной противоположностью Лукреции. Красивая блондинка с голубыми глазами, словно александрит, меняющая цвета или прекрасный тюльпан. Примерно так описывал её автор, который растянул описание на пол страницы. А вот я так не умею…

Лукреция многими параметрами уступала Аллисандре, значит будем брать чем-то другим. Да и до начала войны есть еще несколько месяцев, так как она была в начале лета, а сейчас начало весны. Успеется.

Наконец настал день икс. Герцогу ещё час назад доложили что королевская свита выехала из дворца, а потому муравейник зашевелился еще сильнее. Дворецкий уже тысячи раз перепроверил сад, едва ли не линейкой прошелся по тротуару, чтобы убедиться что там нет ни единого лишнего камушка, и тысячу раз спросил, все ли со мной в порядке и точно ли меня до сих пор не мучает мигрень.

И вот настал час икс.

Королевская свита, состоящая из нескольких карет, сотни воинов и множества служанок, остановилась перед главным входом. Глава охраны, похоже, плечистый и невероятно высокий, накаченный мужик с цепким взглядом оглядел всех, склонившихся людей, и кивнул кучеру. Тот открыл дверь и первым, как и полагается, вышел император в богатых одеждах преимущественно синих цветов. Он считался королевским цветом. Он поправил королевскую мантию, кивнул герцогу и чуть отошёл в сторону, подавая руку своей матери.

Императрица и в книге отписывалась как невероятно статная, властная и железная женщина. Седые волосы собраны в высокую причёску, на голове красивая и наверняка тяжёлая корона с изумрудами, да и само её платье из шелка была темно-зеленого цвета, обильно украшенная драгоценностями корсет и подоль юбки. Она держалась независимо, на очередной реверанс лишь приподняла руку, с множеством колец поверх бархатной перчатки.

А потом вышел он… Ксавьер Лоуронс Де Буа, имена тут длинущие. Но глядя на него, доселе считавшийся красивым Рудольфус, казался уже чуть симпатичнее обезьяны. Хотя, возможно, так оно и должны быть. Не знаю, способствовало ли этому ещё и то, что до этого я фанатела от него ещё когда была Лизой Семеновой, но одним своим появлением он влюбил меня в себя опять. Не то чтобы в этом была необходимость, но я пропала, стоило встретится с ним взглядом.

Ксавьер мило и вежливо улыбнулся, глядя на всех тепло, как на давних знакомых. Он поправил свои темные волосы, становясь по левое плечо своего отца.

— Приветствую Герцога де Ладена, молодого господина Рудольфуса и леди Лукрецию, — он коротко кивнул, но кланиться в ответь не стал, соблюдая королевскую сдержанность.

Я наверное выглядела как свежий помидор, то кидая на него взгляд, то опуская. Этот красавчик достанется мне, а Сашка пусть идёт лесом. Ксавьер на это никак не отрягировал, для него такая реакция девушек дело привычное наверняка.

Герцог пригласил всех во внутрь и мы переместились в большой обеденный зал. Помните я говорила, что малый больше чем моя квартира? А большой зал выглядит как актовый зал в универе.

По крайней мере по ширине, а по высоте я сомневаюсь.

— Лукреция, дитя, — обратилась ко мне императрица. Меня предупреждали что начнутся каверзные вопросы, — Как ты поживаешь? В здравии ли ты?

Но по взгляду я поняла, что ей просто плевать и все вопросы только потому что таковы обычаи. Её я волновала лишь в качестве выгодного вложения, драгоценной куклы рядом с её любимым внуком. Вот и сейчас она смотрела как прошаренный покупатель в супермаркете, которая убирает все просроченное и невкусное, и выбирает самое лучшее. От собственных ассосации я невольно улыбнулась.

— Со мной все хорошо, благодарю за беспокойство, ваше величество, — с улыбкой ответила я.

Дальше начался допрос, скрытый под светской беседой. Как часто я провожу время на балах, занимаюсь ли домашними делами хозяйки поместья, что люблю, а что нет, чем интересуюсь, за каким артистом слежу, что читаю, куда хожу. Воспоминаний Лукреции у меня не было, так что пришлось выкручиваться.

— Твоя матушка была прекрасной хозяйкой, насколько я помню, — сощурилась императрица, которой не понравилось моё улавливание от некоторых вопросов, — И я уверена, ты ни в чем ей не уступаешь.

— Лукреция прекрасно управляется с герцогством, — ответил за меня Рудольфус, спасая положение, — Опыта ей не хватает, но она очень старательная.

У мужской части была своя беседа, и в зале был тихий гул, а на еду на столе никто не обращал внимания.

— Что-же, леди Лукреция, буду рада видит вас на восемнадцатых именинах моего внука через неделю, — под конец сказала императрица.

Я прошла проверку или нет?

Глава 3

Не то что остаться наедине, нам даже поговорить с принцем не позволили. За нас все делали старшие. Помнится и в романе также было, а на своих именинах Ксавьер всячески пытался найти в Лукреции что-то, за что можно было бы зацепиться. И не нашёл. Несколько таких встреч и Ксавьер не выдержал, каждый из них для него была словно пытка. Благо я знаю как исправить это дело. По крайней мере надеюсь на это.

И на именины я планирую явится во всеоружии. В мое время, меня девушки загрызли бы за то, что я столько сил трачу на парня, и я была бы с ними согласна, если бы это был кто-то другой. Но это же Ксавьер Де Буа. Он того стоит.

— Поедем в город за платьем, миледи? — предлагает Дина, подавая мне шляпу.

— Или может просто заново пригласим модельеров?

— Нет, я хочу прогуляться, — ответила я, надевая шляпу на голову и осматривая, как он смотрится.

Вроде неплохо. Эх, Лукреция, Лукреция, тебе же все идет! Как можно не подчеркивать это личико? Будем мы с тобой первыми красавицами света, вот увидишь.

***

Галя, отмена.

Какого черта все такие красивые? Стоило мне оказаться на главной улице, как я пропала среди отборных красавиц на любой вкус. Тут и пышные блондинки , и худенькие шатенки, и черноволосые богини что спустились на грешную землю. На фоне стольких топ-моделей даже Аллисандра казалась бледноватой.

— Леди Лукреция! — явно вынужденно громкий голос Дины привлёк моё внимание, — Что с вами?

— Они все такие красивые… — пожаловалась я не своим голосом.

Дина удивленно замирает, а потом по доброму усмехается, решив что я так выражаю восхищение. А меня переполняла зависть. Почему в реальной жизни было не так? Без нужды мучаться с акне, потом постакне, а потом с самооценкой. Эх, жизнь - боль.

С такими мыслями я вошла в, видимо, один из самых популярных бутиков империи. Людей было много, очень много. Стражники особо богатых аккуратно расчищали дорогу для своих леди, пытаясь лишний раз не касаться других дам. Рядом со мной тоже слонял такой, который провожал меня в вип-комнату, и он был очередным красавчиком.

— Тебя как зовут? — уточнила я, входя в отдельную комнату.

—Рон Тарли, Миледи, — отозвался парень.

Я это запомню. Лучше знать слуг по именам, это поможет создать с ними хорошую связь. По крайней мере я так прочла в одном фанфике по Игре Престолов. Надеюсь и тут сработает.

— Леди Лукреция! — ко мне подошла очередная красотка с рыжим каре, — Прошу, вы подбираете наряд для именин принца? У меня прекрасные зеленые ткани.

— Почему именно зелёные? — недоуменно спросила я, удивляясь акценту именно на этом цвете.

— Это же любимый цвет принца! — сделав большие глаза, ответила консультант, — Все леди выбирают его!

— Значит все леди будут в зеленом? — сощурившись, спросила я. В голове зрел план.

— Подавляющее большинство, — кивнула собеседница, — Ну так что, нести ткани?

— Да, только не зелёное, — я коварно улыбнулась, — А самое блестящее золотистое.

Я сначало думала поразить свет дерзкими, открытыми нарядами, демонстрируя все достоинства красивого тела Лукреции. Но потом решила играть на контрасте, создав образ волшебной феи в зеленом тропическом лесу. Видела я как-то одно платье в интернете, когда хотела сшить платье на заказ для выпускного, на ту меня оно не налезло бы, но Лукреция была куда изящней. Надеюсь мне удастся воссоздать нечто похожее.

В течение недели я каждый день шла в этот бутик, создать платье с нуля мы не успевали, а потому решили переделать другое. За основу была взята обычное, легкое платьице, чьи рукава мы заменили на полу-прозрачные рукава-фонарики, которые добавляли лёгкости. От выреза на груди я отказалась, но не полностью. К сожалению шикарной грудью Лукреция не блистала, и была худой.

Это платье с нежно золотым оттенком как будто впитало солнечный свет, создавая теплое свечение. Его текстура может быть слегка глянцевой или матовой, что придает дополнительную глубину цвету. Круглое закрытое горло создает аккуратный и изящный образ. Сверху атласной юбки накинут ещё один, полу-прозрачный слой с маленькими золотистыми узорами.

Он был до пола, полностью закрывал ноги, а на талии была тонкая полоска ремня, которая делала акцент на тонкости талии.

Такое платье можно дополнить золотыми или нейтральными аксессуарами, чтобы не отвлекать внимание от самого наряда. В качестве обуви были удобные босоножки на каблуке, так как их под платьем не видно, я решила взять самую удобную.

— Вы словно фея, — с восхищением выдохнула консультант, которую оказывается зовут Лана. Я её запомню, потому что у Ланы золотые руки.

— На это и расчёт, — довольная улыбнулась я, крутясь перед зеркалом и думая как буду выглядит на балу.

На балу где самые красивые аристократки империи в своих зелёных платьях станут лишь моим фоном. Выделиться ярко-золотистом свечением среди других будет несложно, и все взгляды будут прикованы ко мне. Я визуально добавила себе хрупкости и нежности рукавами фонариками, которые добавляли ещё пару ноток утонченности и элегантности. Декорированная сияющими узорами юбка из дополнительного слоя полупрозрачной ткани переливается при каждом движении, создавая волшебный эффект, словно звезды сверкали на моем платье. Узоры платья напоминали созвездия.

С помощью кисточки мне покрасили губы в нежно розовый цвет, а глаза подчеркнули коричневыми тенями. На уши я выбрала нейтральные, тонкие серёжки с темно-синими сапфирами.

Все леди тут носили перчатки, и я выбрала такие же, как рукава платья. А ещё тут был шатлен. Я вообще без понятия что это, но по функциям поняла что это такая альтернатива дамских сумочек. Туда прикрепили флакончик для духов и нессесер, ещё одна вещь, про существование которого я только узнала. Эх, говорила мама, учи историю…

— Поехали, — в последний раз оценив, как я выгляжу, отправилась в путь.

***

Ксавьер Лоуронс Де Буа

Подготовка к собственным именинам всегда занимало много времени, не смотря на то что все организационные вопросы на себя брала бабушка. Я был ей за это благодарен. Удивительно, что мне уже восемнадцать. И я даже не женат. Как шепетильная бабушка этого только допустила? Но она исправляется, раз уже нашла для меня потенциальную невесту.

Не то чтобы я был в восторге от этого, все-же считал себя довольно молодым, но идти наперекор вековым порядкам по сущим мелочам не собирался. К тому же, никто не отменял моё право на отказ от не понравившейся дамы, ведь связывать себя обетом с женщиной, на которую мне в лучшем случае безразлично, я не собирался.

Целый месяц до этого я езжал по разным поместьям, знакомился, поговорить мне не всегда удавалось, но одного взгляда обычно было достаточно, чтобы твёрдо сказать «не моё» и не давать лишних надежд бедняжке. Бабушка улавливала мой намёк, а потом либо давала жёсткий отказ, либо оставляла на «испытательный срок», как она сама это называла.

Многие интересуются почему не принимает участие мой отец, он как никак действующий император. Я всегда удивлялся в ответь, словно в первый раз, и в голове всплывал ответь «да что он может?». В моей памяти мой отец никогда не казался мне сильным человеком, за которым как за каменной стеной. О, нет. Он всегда был под юбкой у бабушки, которая и посадила единственного сына на трон. Слабый, никчёмный, ни на что не способный, как нередко вслух говорила бабушка. И я с каждым годом всё больше убеждался в этом.

— Как вам леди Лукреция? — спросил Роберт Бракс, мой оруженосец, и самый близкий друг.

— Красивая, — это единственное что я пока мог о ней сказать, — Бабушка говорит что она улавливает от ответов и ей есть что скрывать. Ей это не нравится.

— Главное, чтобы вам нравилась, — просто ответил Роберт, — Не императрице же с ней жить.

— У меня не было возможности пообщаться, но на удивление, в остальном она понравилась бабушке, так что познакомлюсь по ближе сегодня вечером.

Лукреции де Ладена. Я ранее слыхал о ней лишь изредка, и то разговор в основном шёл о её семье. А вот Рудольфуса я знал прекрасно, нас можно было бы назвать друзьями, если бы оба не были бы такими занятыми. При первой встречи она особого впечатления не произвела, хотя я чувствовал на себе её взгляды, когда она думала что я не вижу. Забавно было наблюдать за её реакцией на вопросы-ловушки от бабушки. Впрочем, она оказалась не такой тихоней, как о ней говорили, но пока рано о ней судить.

Вечером начался бал в честь моего дня рождения. Пока люди собирались, я держался в тени, на балконе второго этажа, рассматривая прибываюший поток людей. Как и ожидалось, большинство леди были преимущественно в зелёных цветах, напоминая причудливые растения. Я люблю зелёный цвет, это бесспорно, но в таких количествах и оттенках от него уже глаза болят.

Уловить золотистое свечение в такой толпе зелёного было несложно. Впрочем, леди Лукреция привлекла не только моё внимание. Она выглядела, как глоток свежего воздуха в этой зеленой каше. Невероятно красивая брюнетка с глубокими черными глазами, смотря в которые я тонул. Воздушное платье в пол мягко струилось по её фигуре, делая её изящнее, а движения и походку - легкой. Платье выполнено из нежного материала, который подчеркивает ее силуэт, придавая образу романтичный и изысканный вид.

Ее волосы, длинные и блестящие, свободно падают по плечам, а на ушах тонкие серьги, дополняющее образ. Этот наряд идеально подчеркивал красоту и загадочность её характера, и сделал ее центром внимания.

— Ваши вкусы она явно не знает, — заметил рядом Роберт.

— Наоборот, — усмехнулся я, собираясь уже спускаться вниз, — Она их явно учла.

Гостей уже собралось достаточно, а значит, нужно спуститься и со всеми поговорить. Я улыбаюсь, пожимаю всем руки, отвечаю поздравлениям и желаю наилучшего. Фальшивые улыбки, фальшивый смех на фальшивую шутку. Все здесь надели свои маски, пытаясь произвести на меня лучшее впечатление. От зеленой каши перед глазами кружится голова, а запахи приторно сладких духов вызывают тошноту.

Я словно застрял в каком-то круговороте.

Улыбка.

Рукопожатие.

Пожелания.

И так по кругу, пока передо мной не вырастает фигура леди Лукреции с лучезарной улыбкой, и она ожидаемо сыпет поздравлениями, а потом совершенно неожиданным образом утаскивает меня куда-то в сторону.

«Она мне не поклонилась» — проносится в голове, прежде чем я оказался на балконе.

— Вы выглядели замученным, — сразу же ответила она на несказанный вопрос.

— Мне сегодня нездоровится, — отмахнулся, подходя ближе к перилам, сверху-вниз смотря на роскошный королевский сад.

— Может, принести воды? — предлагает Лукреция, подходя ближе и становясь рядом.

— Не нужно, мне скоро станет лучше.

На улице был легкий холод, а редкий ветер приносил ненавязчивый запах садовых цветов и свежести, и будь я один, вдохнул бы полной грудью. Но рядом все ещё находилась леди Ладена, и меня сковывали правила этикета.

— Будь у меня меньше мозгов, я бы просто сбежала с этого вечера, — смеется Лукреция.

— О, я вас понимаю, — с усмешкой киваю. — Но, боюсь, меня всей империей потом искать будут, если сбегу с собственных именин. Далеко уйти не удастся.

— В следующий раз, — деланно разочарованно насупилась девушка.

— В следующий раз.

Обстановка была на редкость спокойной, леди Лукреция не обременяла себя этикетом, облокотившись на перила и прикрыв глаза. Ветер слабо трепал её лёгкие локоны, а она блаженно улыбнулась слабому запаху любимых лилии императрицы, которыми был усыпана половина сада. Её платье будто светилось в свете луны, и его блеск мягко обнимал миниатюрную фигуру леди Лукреции. Я невольно засмотрелся на такую картину.

Звук открывающейся двери тут же вернуло на лицо маски, а телам стать. Новую фигуру я разумеется узнал.

Это была Аллисандра ле Кэрроу.

Лукреция

Обстановка была неплохой, я кожей чувствовала на себе взгляд принца, и уже получила косвенное обещание как нибудь вместе выбраться в город. Пусть в теории это была обычная шутка, но и шутку можно использовать позже, создав нужные обстоятельства.

Я украдкой глянула на Ксавьера, когда тот уже отвернулся в сторону сада, и засмотрелась. Темно-каштановые волосы, идеально ровная кожа без единого изъяна, темно-серые, чутка узковатые глаза и ровный нос без горбинки. Принц держал себя так, как и полагается наследнику целой империи. Всегда идеально ровная осанка, вежливая улыбка будто и во сне не спадает с этого красивого лица, а о его талантах уже слагали легенды. Он был точно таким, каким и должен быть главный герой любовного романа.

Я уже думала над тем, как сохранить королевский интерес, и хотела начать новую беседу, как двери балкона вновь открылись.

Я тут же выпрямилась во весь рост, с мягкой улыбкой оборачиваясь назад. Но улыбка пропала так же быстро, как появилась, как только я увидела кто пожаловал. Это была Аллисандра.

Пусть её изображение было лишь на обложке, я конечно понимала что она красавица, но чтобы настолько. Передо мной предстала великолепная блондинка аристократического происхождения, олицетворение элегантности и утонченности. Ее длинные, золотистые локоны, словно солнечные лучи, обрамляют изящное лицо с нежными чертами. Глубокие голубые глаза, полные загадки, притягивают взгляды, а легкая улыбка на губах придает ей обаяния.

Она облачена в роскошное красное атласное платье в викторианском стиле, которое идеально подчеркивает ее утонченную фигуру. Платье имеет глубокий вырез и обширные рукава, украшенные изысканной кружевной отделкой. Ткань переливается при каждом движении, создавая эффект волшебства. Длинная юбка, обрамленная тонким кружевом, плавно ниспадает до пола, придавая ей королевский вид.

На шее сияет изящное колье с драгоценными камнями, а в ушах сверкают серьги, которые добавляют ей шарма. В руках она держит маленький веер, украшенный тонкой росписью, который она время от времени открывает, подчеркивая свою грацию. В целом, она — воплощение красоты и стиля, способная привлечь внимание любого, кто окажется рядом.

На такую смотришь и веришь, что она действительно главная героиня, выделяющаяся среди далеко не блеклой толпы. Читая манхвы, я привыкла, что «настоящие» главные героини это девочки с слишком мимимишном поведением, внешностью и характером. Но Аллисандра ле Кэрроу явно к таким не относилась.

Ксавьер, дорогуша, ты меня прости конечно, но я на секунду засомневалась в своей ориентации.

Глава 4

— Приветствую солнце и луну империи, наследного принца, — излишне официально проговорила Аллисандра, присев в изящнем реверансе, смотря на которую я вспоминала свои несчастные попытки дома.

Аллисандра росла в военной семьи, и ее семья оказывала большую поддержку в предстоящей войне, а потому была высокой и статной. И насколько я знала, она неплохо обращалась с мечом, пусть до своего легендарного отца и братьев ей было далеко. В одной из стычек с наемными убийцами, присланных враждующим королевством, они с наследним принцем даже сражались вместе, хотя потом Сашка и назвала его самым неудобным напарником.

Она очень выделялась на фоне других леди, чем и завлекла в свои сети самого наследного принца. Хотя в этом романе стандарты леди совершенно другие. Каждый из них в совершенстве владел каким-то ремеслом, по крайней мере те, что были больше, чем персонаж пары сцен.

В основном это было деятельность их рода. Кто-то был хорош как учёный, кто-то как священнослужитель, а кто-то, как Аллисандра, неплохо владел военным делом. А я так и не узнала чем занималась семья Лукреции, в романе это вроде говорилось, но я не помню…

Ладно, потом узнаю.

— Леди Лукреция, — улыбнулась мне Сашка, закрывая аккуратный веер.

— Разве мы представлены друг другу? — недоуменно спросила я. Боже, Лукреция, дай мне свои воспоминания, пока я не опозорилась окончательно…

— На чаепитии у графины Эстель, — напомнила блондинка, — Вы тогда были без настроения, наверное не помните.

Лукреция, что там у тебя случилось? Если прям все заметили твое настроение. Ох, узнать бы ещё… Потом спрошу у Дины, может она знает.

— А, точно, — неловко улыбнулась я, чувствуя себя гадким утенком рядом с изящным лебедем.

Раз-два, вдох-выдох, успокойся, Лиза, ты справишься. Вспомни чему тебя учили все исекай-манхвы. Помни, и вперёд с гордо поднятой головой. Дав себе мысленную пощёчину, я расправила плечи и подняла голову, встречаясь взглядом с чужими, блестящими голубыми глазами.

Я наследница великого дома Ладена, черти всех вас дери!

— Где ваш жених, леди Аллисандра? — вдруг спросил Ксавьер, прекрасно чувствуя обстановку и понимая что я не хочу отвечать на этот вопрос.

Какой нах… кхм, нафиг, жених? У Аллисандры он разве был? Вспоминая содержание романа, я вспомнила очень короткий отрывок.

«Не смотря на помощь наследного принца, все полегли на этом поле боя. Земля окрасилась в кроваво-красный, тучи сгустились над клеверном полем, и закапал мелкий дождь, словно он тоже оплакивал умерших. Её братья, её опоры, за которыми она чувствовала себя как за каменной стеной. Её жених, Оливер, которого она не успела полюбить по настоящему. И отец, сидящий на коленях, закрывающий глаза своему последнему сыну, совсем юному пятнадцатилетнему Амикусу. Лишь он, могучий Герцог ле Кэрроу, остался с ней в этом мире, не сумевший сохранить ни одного своего сына, у которого осталась лишь дочь, и Аллисандра не могла себе представить, что бы делала, если бы погиб ещё и её отец. Боги жестоки, они поджидали момента…»

Отрывок то сам по себе большой, но упоминание о женихе совсем маленькое. Словно Аллисандра никогда его и не любила. Видимо он был навязанным, а не выбранным.

— Оливер с братьями обсуждают какие-то “не женские дела” и оставили меня одну, — аристократка поморщилась от этих слов, как от зубной боли, и закрыла лицо за веером, — Поэтому я решила заняться женскими делами. Сидеть загадочно на балконе и вздыхать над отвергнутыми чувствами.

Ксавьер на это насмешливо усмехнулся, сдержав смешок. Да и я невольно коротко рассмеялась, прикрывая лицо веером.

— Оливер? — поинтересовалась я у незванной девицы, которая испортила такой момент для сближения.

— Мой жених, сын лорда Рубиновой скалы, Оливер Тарли— вежливо ответила Аллисандра, и под светом луны голубые глаза завораживающе сверкнули.

Так, а разве у моего охранника фамилия ведь тоже Тарли? Что это значит? Аллисандру за бедняка сватать бы не стали, так почему этот Тарли оказался у меня во служении?

Хм-м… Рубиновая скала… что-то знакомое:

«И лишь Королевскому лесу под силу сравнится красотой и величественностью с Рубиновой скалой, окруженный пятью озерами, заплетающиеся в причудливых узорах. Красные баданы обильно украшают каждый участок скалы, делая его рубиново красным. Самые талантливые художники мира вложат душу, чтобы передать хоть каплю волшебства этого места, а барды сложат тысячи стихов, чтобы передать те чувства, которые возникают смотря на Рубиновую скалу».

Эх, хотелось бы мне на него взглянуть… Будет еще возможность, на наш с Ксавьером медовый месяц поедем на самые красивые места империи. И плевать что понятия «медовый месяц» тут нет, значит будет.

— Леди Лукреция, вы подарите мне один танец? — вдруг предлагает Ксавьер, услышав, как резко изменился мотив песни в зале.

— Конечно! — ляпнула я не подумав.

А потом запоздало вспомнила что в последний раз танцевала на выпускном, пять лет назад. Господи…

Ксавьер, малыш, рассчитывай исключительно на свои навыки, потому что ты в лучшем случае с целой ногой уйдёшь. Повезло что сегодня я предпочла не тонкие шпильки, а босоножки с небольшим каблучком, чтобы не устать. А то слышала на уроке истории, что балы могут и по семь-восемь часов проходит.

Аллисандра вежливо пропустила нас, а сама пошла к перилам, чтобы «загадочно сидеть на балконе и вздыхать над отвергнутыми чувствами».

Принц вывел меня на центр зала, проводя сквозь танцующих пар, которые прекращали свой танец, чтобы расступиться перед принцем.

Когда принц протянул мне руку, его уверенность немного смутила меня. Я знала, что вальс — это искусство, требующее грации и опыта, а я, к сожалению, не обладала ни тем, ни другим. Мое золотистое платье облегало мою фигуру, заставляя чувствовать себя одновременно королевой и пленницей своего невежества.

Когда музыка начала звучать, я с легким трепетом взяла его руку. Внутри меня нарастало волнение, и я не могла избавиться от мысли, что весь зал будет наблюдать за нашими неумелыми движениями.

— Не переживайте, просто следуйте за мной, — принц ободряюще улыбнулся, заметив мою нервозность.

Мы начали танцевать, и я старалась подстраиваться под его шаги, но ноги не слушались. Я наступила ему на ногу, и в этот момент мне стало так неловко, что я покраснела. Но он лишь рассмеялся, его смех был теплым и ободряющим. Это рассеяло напряжение, и я поняла, что могу быть собой, даже если не идеальна.

Принц мягко направлял меня, и вскоре я начала чувствовать ритм. Каждый поворот и шаг становились проще, когда я доверилась ему. Он говорил мне о музыке, о том, как важно наслаждаться моментом, а не стремиться к совершенству. Я чувствовала, как страх уходит, и вместо него приходит радость от того, что я танцую с ним.

Мы продолжали кружиться по залу, и я ловила на себе восхищенные взгляды гостей, но уже не стеснялась. Вместо этого я улыбалась, осознавая, что даже если я не мастер в танцах, этот момент был уникальным и незабываемым. Принц делал все так, чтобы я чувствовала себя комфортно, и я начала наслаждаться нашим вальсом, забыв о своих неудачах.

Наши движения становились все более слаженными, и в конце концов я поняла, что это не просто танец, а способ соединить два сердца. Я смотрела в его глаза и чувствовала, как между нами возникает особая связь, полная понимания и поддержки. Этот вальс стал не просто испытанием, а настоящим праздником для души.

Музыка медленно подошла к концу, когда закружив меня по залу еще раз, принц вернул меня туда, откуда мы начинали. От темпа танца у меня все еще кружилась голова, и я запоздало вспомнила, что нужно поклониться принцу. После неуклюжего реверанса, он проводил меня обратно к отцу и брату.

Отец смотрел строго, коротко поклонившись принцу, и это событие явно фиксировалось у него в голове. Рудольфус же наоборот, улыбнулся одобряюще, подхватив бокал у слонячего по залу официанта бокал вина и подал мне.

Я до этого не пила вино, я в принципе не особо любила алкоголь, а смотря на пьяных в хлам людей, меня тошнило, и по телу шли мурашки от отвращения. Не хотелось доходить до такого состояния. Но бокал все же взяла, сделав глоток.

***

Чего никогда не показывали в манхвах - так это банкет после бала. В отдельном зале рядом с танцевальным был накрыли большой стол, где аристократы сидели согласно их статусу. Чем ближе к императорской семье, тем круче аристократ.

Семья Ладена считалась крутой, а потому сидела по левую сторону от императора, и это меня бы радовало, если бы не одно «но». Напротив меня сидела Аллисандра. Семья ле Кэрроу считалась щитом империи, первой линией защиты, лучшими воинами и ещё много кем. От того удивительно, что до свадьбы Аллисандры и Ксавьера, этот дом предпочитал держаться ото всех на стороне и не реагировала на просьбы других домов о защите или армии, даже у императорской семьи беря много чего вкусного прежде чем помочь.

Через три человека, прямо по правую руку от императора, напротив моего отца сидел отец Аллисандры. Неудивительно что его звали старым львом. Широкая спина и крупная фигура, облаченная в красный сюртук, с достаточно простым фасоном, но явно дорогим тканем, золотистые волосы непослушным вихрем лежать на плечах, смугловатый от солнца цвет лица, по которым пошла длинная линия шрама, прошедшая по опасной близости от глаз. Глаза, голубые, цепкие, ничего кроме полной уверенности, какую не сломает даже смерть, и отстраненности. Он мало ел, совсем не пил и больше предпочитал слушать. Этому человеку, насколько я знала по канону, не интересны светские беседы, он соблюдает лишь базовые правила этикета, а на его замороченные части лишь раздраженно фыркает. Что сказат - он был человеком в первую очередь службы и дела, а остальное его мало волновало. Но на удивление он достаточно часто отвечал на вопросы моего отца и был оживленным.

— Аристарх, — обращается к нему мой отец шутливо, — Попробуй хоть на старости лет насладиться жизнью. Вдруг тебе понравится?

— Это ты старый, — с холодком отвечает Ари… Ара… что тут вообще наворочили с именами, — А я опытный.

— В чем? — не отстал от, видимо, хорошего друга Сальвадор, — В умении отпугивать нормальных людей одним взглядом?

— Ты видимо не особо умный, раз не додумался испугаться как все “нормальные” и не провоцировать меня.

Лица отца за братом я не видела, но думаю что он там сидит и ухмыляется, провоцируя, судя по тому как заиграли желавки на скулах герцога ле Кэрроу.

— Леди Лукреция, — вдруг обратилась ко мне императрица, спасая обстановку — Вы бледны. Вы хорошо себя чувствуете? Вы и во время танца выглядели так.

Скорее я замерзла в своем платье. Дворец полностью из мрамора было жутко холодным, хотя другие леди чувствовали себя нормально. Что не так с Лукрецией и ее телом? Который раз замечаю что быстро выматываюсь.

Рудольфус обеспокоенно глянул на меня, отмечая, что я действительно выгляжу неважно. С удивлением поняв что я замерзла, он аккуратно снял свой типа пиджак, забыла как она называется, и накинул мне на плечи. Я аж засмущалась от подобной заботы.

— Может отправишься домой по раньше? — наклонившись к ушам предлагает новый брат, — Ты действительно выглядишь неважно.

— Все в порядке, - уверила я.

— Моя дочь не особо любит танцевать, — сказал герцог, — Наверное подустала немного.

На этом тему и закрыли, а после окончания банкета, после того как встала императорская семья, я поспешила покинуть общество аристократов.

***

Гуляя по улице, я наслаждалась красотой ночного королевского сада. Раньше я не могла понять как героини могли так долго гулять в одиночку, даже без музыки и телефона. Меня тоже на долго бы не хватило, но этот сад стоил того, чтобы даже у меня проснулась от комы чувство прекрасного.

— Пара уроков танца вам бы не помешала, — слышится насмешливый тон рядом с левым ухом.

У меня в этот момент чуть сердце из груди не выпрыгнуло, я резко обернулась, попутно влепив звонкую пощечину этому недониндзя.

Послышался громкий шлепок и чужая голова дернулась от удара.

И только потом поняла кого я ударила. Принц удивленно коснулся пальцем своей щеки, по которой прилетел удар, а потом поднял на меня недоуменный взгляд. И что совершенно неожиданно, он вдруг залился смехом, который пытался все-же подавить, закрыв рот рукой, но все-же не удержался и расхохотался в голос.

В этот миг я была готова провалиться сквозь землю со стыда, смотря как чужое лицо уже краснеет от смеха. А потом поднялось недовольство. Ну а что он меня пугает-то?! Мне показалось, что ко мне какой-то извращенец лезет, как бывало когда я работала в барах… Разумеется я испугалась!

— Вы сами виноваты, — серьёзно сказала я и начался новый приступ смеха.

— Простите-простите, Миледи, не хотел пугать, — мягко улыбаясь, принц поднял обе руки в сдающемся жесте.

— И меня простите, я не хотела вас бить, — смущённо проговорила я, — То есть хотела, пока разворачивалась, но не ожидала что это вы!

— Действительно, кто в здравом уме полезет к дочери Сальвадора де Ладена? Прошу прощения за вольность. Прогуляемся?

Я согласно кивнула и взяла его за локоть. Теперь сад казался мне еще красивее. Ксавьер много рассказывал про любимые цветы своей бабушки, показал мне участок сада которую особенно любила его мать, и в каких местах он больше всего любит отдыхать или разбирать документы под свежим воздухом.

Его речь лилась плавно, спокойно, даже в книге его часто слушали открыв рот и не перебивая. Принц может и не был лучшим фехтовальщиком или командующим, но он был превосходным оратором и умел убеждать. За это его любили.

Я даже не заметила как вернулась во дворец.

— Я принесу вам выпить, — предложил принц и я согласно кивнула.

Помашив себя веером, я залюбовалась на свой браслет, который в будущем стоило бы сотни тысяч, а мне его даже повторно надеть два раза подряд нельзя. Потому что «это не красиво, Миледи», как говорила Дина. Эх, я бы в свое время не снимала даже одну такую всю жизнь, а у меня их теперь десятки.

Вдруг в мой бок что-то с силой врезалось. Я с удивлением посмотрела на светленького мальчика. Он был одет небогато, но чисто и аккуратно. Может кто-то из баронских сынков?

— Ты кто, мальчик? — удивленно спросила я.

— Амикус ле Кэрроу! — с гордостью ответил мальчишка.

Амикус? Ого. В картинах по роману его никогда не рисовали, зачем, если он рано умер. А за столом я видела его одним глазком, потому что напротив меня сидела Аллисандра, за ним еще один ее брат, не помню как его зовут, а потом Амикус. Светлые волосы я запомнила.

Но почему он одет так просто? Как-то странно это… Или потому что Кэрроу предпочитают практичность стилю? Но даже у лорда Кэрроу фасон пусть и был простым, но сам наряд явно не дешёвый. А может у Амикуса просто такой вкус? Бывает же такой вид мазохизма, имея возможность жить очень хорошо, выбирать меньшее.

Пожав плечами, и подумав что мальчику это просто нравится, я отпустила его и он скрылся между людьми.

— Миледи, — вдруг вернулся Ксавьер, протягивая мне бокал с шампанским, — Не заскучали без меня?

— Секунды до вашего возвращения считала, — я взяла стакан левой рукой, потому что на правом был веер.

Взгляд Ксавьера вдруг зацепилось за моё запястье и он нахмурился.

— А где ваш браслет? — недоуменно спросил принц.

Я взглянула на свою руку и поняла, что браслета действительно нет.

Глава 5

— Куда оно делось? — удивилась я, осматривая браслет, будто оно могло каким-то чудом появится снова.

А браслет был такой красивый! Очень тонкий, с маленькими золотистыми звездочками, искусно сделанный, блестящий.

— Вы могли где-то обронить? — спросил у меня Ксавьер.

— Нет, когда вы уходили, он точно был у меня на руках…

Амикус. Странно что это имя быстро пришло в мою голову, и внутри поднялось возмущение и одновременно недоверие. С одной стороны, неужели он считает это смешным? А с другой, наследнику великого дома нет смысла воровать. Аллисандра упоминала что Амикус был тем ещё проказником, неужто он решил так повеселиться? Ну я ему сейчас устрою…

Решив не идти напрямую к Герцогу, если честно он пугал меня до чертиков, я решила поискать сначало самого Амикуса или одного из его братьев. Сашку же видит не было желание. И в мое полезрение без труда попала подходящая фигура. Он буквально возвышался над остальными, ростом где-то два метра, крепко сложенный молодой человек со светлыми волосами до плеч, и голубыми как у сестры глазами, и одевающийся на манер отца. Я на мгновение зависла, смотря на крепкую фигуру Аарона со спины. И то как плотно красный бархат обхватывает каждый изгиб широких плеч, сильных рук, и достаточно тонкой для такой фигуры талии… Ещё словно насмешка в его красном комзоле были коричневые линии, прямо от воротника вниз по спине, до самой линии чёрных брюк, с широким кожаным ремнем, который так выразительно делал талию ещё уже.

Да это издевательство, делать таких персонажей! Как мне тут не отвлекаться от Ксавьера?!

Вздохнув глубоко пару раз, и успокоив разбушевавшуюся фантазию, я поправила волосы и подошла ближе. Один из его собеседников, которые стояли лицом ко мне, кивнули в мою сторону. Аарон недоуменно обернулся.

— Прошу прощения, мистер Кэрроу, — обратилась я к нему.

— Да? — тон его голоса был лишь на тон мягче, чем у Герцога за ужином.

— Я ищу вашего брата Амикуса, вы случаем не знаете где он?

Если это действительно Амикус, то сам Аарон накажет его жёстче чем кто либо другой. Аллисандра ни раз упоминала его строгий характер, и особенное чувство справедливости в отношении семьи.

А если не он, то узнав что кто-то притворяется его братом, этот здоровяк сам принесёт мне воришку на блюдочке. Не самой же ходит по всему двору и искать? У Аарона больше людей.

— Амикуса? А вы кто? — он нахмурился и махнул рукой, распуская своих людей. И те словно покорные пешки поспешили оставить их.

Я пыталась игнорировать тот факт, что люди зашукались, тыкая в мою сторону. А, точно, нас же официально друг другу не представляли, значит и поговорит наедине и на людях мы по этикету не могли. Аарону плевать, но как бы у меня потом не было проблем.

— Я Лукреция де Ладена, — запоздало представилась я, — Я недавно столкнулась с возможно вашим братом, и мне нужно его увидит.

— И зачем же он вам? — он явно был не намерен знакомит меня с братом.

— Понимаете, у меня одно украшение пропало после встречи с мальчиком, который представился Амикусом Кэрроу, — при этих словах его глаза в удивлении расширились, — И я бы хотела убедиться в том, что это был не ваш брат.

— Вы всерьёз полагали что мой брат, наследник дома Кэрроу, будет красть какое-то украшение? — у него при этих словах был такой взгляд, что я почувствовала себя самым глупым существом на земле и пожалела что вообще подошла к нему.

Ну не знаю я как выглядит Амикус! Хоть убейте, я помню лишь светлые волосы. Почему автор не могла нарисовать всю семью Аллисандры?

Аарон щелкнул пальцами, и к нам подошёл ранее неприметный молодой человек, доселе стоящий в тени колонны. У него были коротко подстриженные каштановые волосы, и неброская, но явно не дешёвая одежда.

— Приведи Амикуса, — коротко велел ему Аарон.

Тот молча ушёл и через минут семь-восемь привёл светлого мальчика. Они с тем возможным воришкой были очень похожи, если не приглядываться. Светлые волосы и кожа, мелкие веснушки, только глаза у настоящего Амикуса были голубые, а у того карие. По роману зная что у матери Аллисандры карие глаза, я как-то не обращала внимание на этот факт. И выглядел настоящий Амикус крупнее, лицо было пухлым, а у того мальчика - худым. Я тогда думала что это от постоянных тренировок…

— Эта леди обвиняет тебя в краже её украшения, — уведомил его Аарон.

— Я не это говорила! — возмущенно сказала я, стараясь сильно не шуметь. А то люди смотрят и обязательно донесут императрице.

— Я? — голубые глаза мальчика удивленно распахнулись, и он глянул на меня. У них это семейное, смотреть так, что собеседник чувствует себя идиотом? — Какое ещё украшение?

— Просто тот мальчик представился Амикусом ле Кэрроу, — уведомила я, на что Аарон нахмурился, и что-то шепнул на ухо своего человека, — После встречи с ним у меня пропало украшение, и я решила убедится что он врал насчёт своего имени.

— Зачем мне украшение? — он недовольно осмотрел мои серьги, — У моей сестры камни намного крупнее, и чувство вкуса у нее лучше чем у вас Миледи.

Серьезным тоном сказал мелкий проказник. Он вообще не знает как долго я выбирала украшение из того обилия красоты! У Аллисандры вкус, видите ли, лучше! Вот говнюк… Я не особо помню его в романе, но о вредном характере не говорили.

— Мы найдём этого мальчика, что прикидывается моим братом, — уведомил Аарон. Впринципе я на это и рассчитывала, а то лень самой искать.

После этого я вернулась к Ксавьеру, но ненадолго, его звал отец и меня проводили к Рудольфусу, которому было не до меня. Пришлось топтаться рядом, пока тот же неприметный человек подошел и увел меня так же тихо, что мой “внимательный” брат даже не заметил.

Мы шли достаточно долго, сначало выбрались из дворца, потом длинная лестница вниз. Внутри было непонятное мне волнение, казалось сад с каждым шагом становится уже, и даже ночное небо давит сверху-вниз, придавливая к дорожке. Я хотела бы сглотнуть, но во рту резко стало сухо, пальцы немного подрагивали, я едва не ударилась лицом об ветку дерева, когда заметила что сад исчез и они оказались рядом с королевским лесом

У окрайни леса, тёмном, освещенным лишь лунным светом, была небольшая группа людей, и я заметила знакомое детское лицо, в котором считался вселенский ужас. Аарон крепко держал мальчика за плечо и о чем-то спрашивал. Он не повышал тона, не оскорблял, но мальчик все равно трясся как осиновый лист.

Когда я подошла чуть ближе, меня заметили и Аарон отпустил хрупкое плечо. Не успела я и рта открыть, как он протянул мне мой браслет.

— Он?

—Он. Благодарю, молодой господин, — с уважением сказала я, убирая браслет в карман. Потом найду кого-то, кто застегнет мне, а то одной рукой неудобно.

— Больше не теряйте, — холодно ответил тот, и глянул на воришку, — А теперь ты, мелкий паршивец. Как ты вообще сюда попал?

Мальчик хотел было опустить голову, но Аарон лишь схватил его за подбородок, заставив поднять голову. Смотря прямо в глаза врать гораздо сложнее. Особенно когда взгляд собеседника обещает все кары небесные.

— Ну ничего, ты у меня в подземелий быстро заговоришь…

Эти слова остановили меня, когда я хотела развернуться и уйти. Так, что тут вообще происходит? Я моментально передумала уходить. Что это Аарон с мальчиком сделать задумал?

— Подождите-ка, что вы делать то собрались? — я поспешила вмешаться, на что люди Аарона недовольно зыркнули на меня, — Ребёнка обижать?

— Ребенку следовало бы думать, прежде чем лезть куда не просят.

— А вы думаете он от хорошей жизни так делал?! — я аж вцепилась в плечо мальчика, будто у меня его силой вырывают.

Мальчик же почувствовав чужую поддержку, вцепился в меня, как в спасательный круг.

— Это вообще-то вы тут пострадавшая сторона, — напомнил Аарон, потеряв интерес к ребёнку.

— Но я не собиралась его пытать!

— А кто говорил про пытки? — вот теперь он действительно удивился, его глаза широко распахнулись, и это была первая яркая эмоция за весь разговор, — Мне хватит и обычного допроса.

— Я его вам не отдам, — я прижала испуганного мальчика к себе, на что тот трогательно прильнул к моему боку, пытаясь не смотреть на грозного Аарона.

— А вы можете выступить гарантом того, что этого больше не повторится? — насмешливо поинтересовался Кэрроу, явно не воспринимая меня всерьёз.

— Могу, — уверенно сказала я.

Решив заступиться за мальчика, пусть тот и был вором, я уже не могла сдать назад. Попаданкам не положено проигрывать баталии! Пусть от одного вида противника и хочется сжаться маленьким комком и спрятаться за чью-то спину.

— А, вот ты где, — послышался знакомый голос позади.

Кажется меня какие-то высшие силы услышали. Мой невнимательный брат все-же заметил моё отсутствие и пришел искать меня. За его спиной наблюдались два человека в рыцарских шпорах с эмблемой дома Ладена. Сразу стало легче и я перестала чувствовать себя так, будто меня заперли в клетке с медведицей с медвежатами, которая решает проглотить ли целиком или поделиться со своими детенышами.

— Что-то случилось? — спокойно спрашивает Рудольфус, подходя ко мне ближе и с недоумением смотря на неизвестного мальчика.

— Ваша сестра своим именем пообещала, что выступить гарантом того, что детские воровства прекратятся.

Опять он утрирует мои слова! Да что ж такое-то.

Заметив моё покосившееся лицо, Аарон лишь усмехнулся.

— Скажете, что вы не это имели ввиду? Я не виноват что вы не умеете четко формулировать свои слова. Хотя я считал что всех благородных леди и лордов этому учат с пелёнок. Видимо чего-то о воспитании семьи Ладена я не знаю.

Вроде ни слова оскорбления или прямого вызова, а кажется будто меня облили грязью. Да и Рудольфус выглядит так, будто ему влепили пощечину. Я не разбираюсь в сложных словесных оборотах, не умею закладывать глубокий смысл в обычные фразы, но даже мне было немножко да понятно, что Аарон ставит под сомнение воспитание Лукреции.

— Ничего подобного, — серьёзно сказал Рудольфус, — Моя сестра всегда была чрезвычайно добра. Раз она обещала, она это сделает с поддержкой нашего дома.

— Очень на это надеюсь.

***

После того разговора, Рудольфус заставил меня уехать домой раньше, и я уже двадцать минут смотрел на мальчика, из-за которого влипла, осматривая его более тщательно.

У него были глубоко посаженные карие глаза со светлыми, короткими ресницами. Брови такого же пшеничного оттенка, как и волосы. Черты лица изначально казавшиеся острыми, были просто очень худыми. Узкие сухие губы нервно подрагивали. Он не рисковал поднимать на меня глаза.

— Ну, и как тебя зовут на самом деле? — решила я начать разговор.

— Седрик… Седрик Ласт, — ответил он уже не так бойко как раньше.

— Ну, Седрик Ласт, ты один? У тебя есть семья? Родители? Кто-то, к кому ты бы мог вернуться?

— Нет, — он невольно дрогнул при этих словах, а мне стало неудобно что я вообще задала этот вопрос.

— Я примерно понимаю, почему ты бы мог это делать, но есть и другие способы заработка, — я осторожно наклонилась вперёд и положила руку ему на щеку, пытаясь подбодрить.

Седрика будто током шарахнуло, он вдруг вскинул взгляд, полный отвращения и ненависти. Это было так неожиданно, что я застыла от шока на мгновение.

— Убери руки! — хлесткий удар прилетел в руку на щеке, и я коротко вскрикнула. — Мне следовало бы догадаться!

— Ты о чем?

— Вы одна из этих грязных выродков! — это заявление лишило меня дара речи, — Велите остановить карету, я никуда с вами не поеду!

— Так, — ко мне вернулась возможность говорит, — А ну остынь парень, и по порядку, я одна из “каких”?

— Не делайте вид что не знаете.

— Я как раз так и не знаю. Обьясни.

Седрик минуту смотрел на меня с полным недоверием и отвращением, но все-же пустился в рассказ. Оказывается, симпатичных юных сирот, и даже маленьких детей, обещанием быстрого заработка или крыши над головой приглашали в “чаепития” к разным к лордам преклонного возраста или вдовам. Их тщательно отмывали, наряжали в новую одежду и вначале это действительно было чаепитие. Будто этим людям не хватало своих детей или они давно выросли, и вот они ищут помладше. Но чаепитием это было лишь в начале…

От рассказов Седрика меня саму чуть не стошнило от отвращения. И в моем мире это была не редкость, я кучу раз видела новости в телевизоре или соц-сетях, и меня каждый раз переполнял гнев. Но тогда обычно на гневе и отвращений к мужскому полу, особенно пьяному, все и заканчивалось. Но сейчас я могу для этого кое-что сделать.

— Давай-ка, Седрик, ты мне поподробнее расскажешь, где и как это происходит…

***

Сегодня состоялся рыцарский турнир, очень популярный в это время. К огромному сожалению я не получила приглашение на королевское ложе, хотя по канону знала что королевская семья часто присылала Аллисандре приглашения на театры, балы и иные мероприятия именно на королевское ложе.

Это значит что проверку я не прошла? Или императрица узнала что я посмела ударить её любимого внука? Как же интересно…

Я даже спросила у полюбившейся мне личной горничной.

— Это очень важное мероприятие, Миледи, — объяснила Дина, — Вы не помолвлены официально, поэтому вы должны быть со своей семьёй. Давайте сегодня выберем что-то попроще?

Я покачала головой, мой наряд уже выбран. Это было зелёное платье, в цветах Ладена, обильно украшенная золотистыми нитями и драгоценными камнями, и крупным изумрудом на шее. Я примеряла его в бутике и мне понравилось.

Да и вообще не понимаю я это ярое желание попаданок одеваться как можно минималистичнее. В будущем так может и удобнее, но они то уже не там. Зачем отказываться от ярких, богатых и роскошных нарядов в пользу минимализма? Тяжелым бывает такой фасон, но красота требует жертв. Впрочем я тоже заказала пару простых платьев, но они были не для выхода в свет, а так, домашнее.

— Миледи, это дворецкий, — послышался голос за дверью и после моего разрешения дворецкий вошел, — Милорд с молодым господином ожидает вас у входа.

Дворецкий выглядел так же, как и во всех возможных исекаях. Седой, высокий старик с зализанными волосами, в монокле и строгом черном костюме-тройке.

Их на одном заводе делают, что-ли?

***

Местом проведения турнира была специально построенная для этого арена из исключительно белого камня. Очень высокое сооружение могло вмещать в себя до тысячи человек. Самые влиятельные лорды и леди прибывали в окружении своей семьи и ближайших вассалов. Около ста человек с каждого великого дома, если учитывать жён и детей.

И у Ладены имелась просто огромная делегация из нескольких десятков карет и сотней марширующих воинов, которые сопровождали их. Стояла такая толпа, что я даже умудрилась заблудиться, когда на миг отпустила руку брата и нас разняла толпа. Справедливо решив что отец с братом будут ходить в самом начале, я начала прорываться вперёд сквозь люд. И наконец-то увидела отца неподалеку, он разговаривал с кем-то, держа сына за плечи. Видимо знакомил с нужными людьми. Мое отсутствие пока не заметили. Вот люди безответственные пошли.

— Леди Лукреция! — вдруг позвал меня знакомый голос.

Я с улыбкой обернулась на Ксавьера, рядом с которым шёл достаточно симпатичный парень. Немного ниже ростом, с короткими пшеничными волосами и зелёными глазами. Кажется я его знаю. Это же Роберт Бракс, оруженосец и лучший друг Ксавьера.

— Заблудились? — с улыбкой подошел ко мне принц. Роберт держался чуть позади своего принца.

— Есть такое, — кивнула я, — Стольколюдей приехало, невозможно провернуться не задев какого нибудь уважаемого лорда или леди.

— Понимаю, — кивнул мне Ксавьер, — Уже думаете кто станет победителем?

— А вы участвуете? — уточнила я.

— К сожалению никто не рискнул бы ранить наследного принца, и турнир получился бы нечестным, — разочарованным тоном прозвучал ответ.

По тому как он недовольно поджал губы, и отвёл взгляд, было понятно что ему очень хотелось быть там, на арене. Надеть на себя рыцарские шпоры, поднять королевское знаме, нападать и защищаться. На коне или без, с копьем или мечом, но чувство справедливости надевало короткий поводок на шею.

— Тогда я не вижу больше хороших кандидатов, — я пыталась поддержать его.

— А вот это вы зря, — вдруг сказал Ксавьер, не так поняв мои слова, — Кандидатов много. Взгляните на сыновей лорда ле Кэрроу, каждый из них может с легкостью получить победу, если не считать маленького Амикуса.

Он указал в сторону светловолосой семьи, которая держалась одним особняком, и далеко друг от друга не отходили. Их охрана и вассалы показывали превосходную дисциплину, не толкаясь и не шумя. Жены крепко держали маленьких детей, а взрослые и без того знали как себя вести. Излишне активных одним тяжёлым взглядом осаживал герцог. К ним изредка подходили и уходили людт, с уважением кланяясь перед герцогом, многие из них были со своими детьми. Причём не только сыновья, но и дочери. Каждая леди пыталась привлечь внимание старших братьев Кэрроу своими безупречными манерами и неземной красотой. Популярнее всех был Аарон, разумеется, но ни на одну из них он даже не взглянул. И насколько я знаю, все старшие члены семьи, кроме Амикуса и Гидеона, были уже помолвлены.

А вот его младший брат, Ксандер, был более отзывчивым, но все равно умудрялся держать дистанцию и не терять голову от такого обилия красоток. Помимо Ксандера был ещё Гидеон, но он разговаривал с друзьями чуть в стороне. Всех будто на одном заводе делали. Высокие, светловолосые, крепко сложенные, и на их фоне Аллисандра казалась еще более хрупкой.

— Но я делаю ставку на совершенно другого человека, — продолжил Ксавьер, быстро теряя к семье ле Кэрроу интерес, — Хотите познакомлю? Он должен быть где-то тут.

— Конечно!

Интересно, о ком речь? Конечно были кандидаты, но их большое множество. Кто по мнению Ксавьера лучше чем чета Кэрроу, которых учат владеть мечом как только они начинают ходить?

— Роберт, приведи Жуайеза.

Жуайез? О, а я его знаю! Это был легендарный мечник, способный в одиночку расправиться с большим отрядом наемных убийц, и прирожденный гений. Герцог ле Кэрроу угробил кучу денег, пытаясь получит парня, но тот остался верным принципам и не собирался продаваться в какой-то дом. Жуайез возглавлял орден «Святая Сотня» с предсказуемо сотней воинов, которые подняли с земли упавшее знамя чести и достоинства рыцарей.

Автор описывал Святую Сотню как верных клятве рыцаря: «не воровать, не насиловать, не поддаваться искушению, чтить богов, повиноваться Королю, помогать слабым и немощным.» Он был жутко религиозным, но отказывался выполнять каверзные приказы церкви, и убил святого, что посмел домогаться до девушки. Его полностью оправдали и простили, и он был одним из немногих кто выиграл суд с церковью.

Но у такого принципиального человека тоже были темные пятнышки в прошлом. Была одна женщина, искушению которой он раз в жизни поддался. Она была девственницой, и он женился на ней через неделю после их совместной ночи, даже не смотря на то что она не знатная дама. Далекая от столицы церковь, старый священник, пара золотых и вот они муж и жена. Всем оставалось лишь смириться.

Ксавьер как-то рассказывал Аллисандре, что чуть не оглох, спросив о Жуайезе у его подчинённых. «Безупречный капитан», «Благородный капитан», «Бесстрашный капитан», «Непобедимый капитан» - вот, что о нем говорили. Ненавидеть-то его ненавидели немало людей, но все они уважали его силу воли.

Меня пробрал трепет, когда я предвкушала встречу с одним из самых лучших персонажей второго плана.

А ещё разочарование от знания, что этот турнир Жуайез проиграет. Потому что победит Аарон. Впрочем, и это чуть позже можно будет использовать.

Роберт вернулся с Жуайезом, на фоне которого казался еще более невзрачным. Легендарный мечник шагал уверенно, спокойно, в его действиях не было лишней суеты. Его внешность привлекает внимание, сочетая в себе необычные черты и изящность. Его волосы, цвета пепла, словно окутаны легкой дымкой, придающей ему загадочный вид. Они слегка растрепаны, но это лишь добавляет ему естественности и харизмы. Волосы собраны в короткий хвост, и закинуты на одно плечо, что сильнее подчеркивает его лёгкость.

Его узкие глаза, цвета бледного янтаря, словно светятся изнутри, излучая холодную уверенность и острый ум. Взгляд его пронзителен, словно он способен видеть насквозь, читая мысли и намерения окружающих. Для мечника это хорошее качество — сразу видит возможности и слабые стороны потенциальных врагов.

Вместо тяжелых доспехов он одет в легкую, но прочную одежду, предназначенную для максимальной подвижности. Его наряд состоит из облегающего кожаного дублета, украшенного тонкими узорами, которые подчеркивают его стройную фигуру. Рукава дублета слегка расширены у запястий, чтобы не сковывать движения.

Жуайез остановился в метре от нас, коротко поклонился и встретился взглядом с Ксавьером, когда поднял голову. Они не были друзьями, я это точно знала, так как Жуайез далёк от политики, а Ксавьеру не нравится его излишняя принципиальность.

— Сир Бофор, — коротко поприветствовал его Ксавьер, — Леди Лукреция де Ладена.

Жуайез глянул на меня, ещё раз поклонился и вежливо улыбнулся. От этой улыбки у меня защемило сердце. Господи, почему он такой красивый, а?! Это же просто чистой воды издевательство!

— Миледи, — повернулся принц ко мне, — Сир Жуайез де Бофор. Лучший мечник во всей империи.

— Вы преувеличиваете, — скромно улыбнулся Жуайез, и я чувствовала, как быстро забилось мое бедное сердце, не способное выдержать такое обилие красоты вокруг.

— Я преуменьшаю, — серьезно поправил Ксавьер, — Наверное, вас обыскались?

Что-то в доброжелательном характере Ксавьера переменилось, и он вдруг стал серьёзнее и как-то холоднее. Это отлично заметил и Жуайез, который начал искать глазами своих людей.

— Вы правы, я пойду. Ваше высочество, Миледи, — он ещё раз поклонился и поспешил уйти.

— Что-то не так? — удивленно спросила я у Ксавьера, как он тут же стал самым обаятельным парнем и улыбнулся.

— Турнир вот-вот начнётся, давайте я провожу вас к отцу и брату?

***

Турнир был на удивление увлекательным. Бойцы никогда не доходили до кровавых расправ, а особо прытких останавливали организаторы. Все-же тут были дети и женщины, а турнир сделан в первую очередь для веселья. А картина, от которой тебя тошнит, не может быть весёлой.

Примерно так я все поняла, смотря как рыцари меняют друг друга на арене, не забывая пожать руку сопернику под конец.

Жуайез был великолепен. Перед своим первым боем он высоко поднял свои знамена. Знамя благородного рыцаря, чтившего богов и следящего за всеми обетами, представляет собой величественный и символический атрибут. Оно изготовлено из дорогих тканей, таких как бархат или шелк, и украшено яркими, насыщенными цветами, символизирующими добродетели и духовные ценности.

На знамени изображены священные символы: в центре величественный щит, обрамленный золотыми орлами, олицетворяющими храбрость и защиту. Вокруг щита размещены изображения богов, которым служит рыцарь, — возможно, это божества войны, справедливости или мудрости, каждый из которых олицетворяет определенные добродетели, за которые он сражается. Надо бы разобраться поподробнее в богах этого мира, так как религия является важной частью этого мира.

Фон знамени украшен узорами, которые могут быть трактованы как молитвы или мантры, написанные старинным шрифтом. Эти надписи олицетворяют обеты рыцаря, его преданность и стремление к справедливости. В нижней части знамени можно увидеть гирлянды из лавровых листьев или цветков, символизирующих победу и благородство.

Каждый элемент знамени тщательно продуман, чтобы отражать внутренний мир рыцаря и его духовные стремления. Когда он развевается на ветру, знамя излучает силу и величие, напоминая окружающим о высоких идеалах, которых придерживается его владелец.

Что сказать — Жуайез всегда был эффектным парнем.

Он сражался легко и стремительно, заканчивая бои достаточно быстро, и на выбивании оружия из рук соперника все и заканчивалось. Он вертелся как юла, не стоял на месте, был постоянно в движении, что делало его не легкой мишенью. Рудольфус изредка комментировал его движения, и в его тоне зависть перемешалось с восхищением.

Но он был не единственным, кем восхищались. На турнире участвовал еще и Аарон, облаченный в легкую кольчугу, казавшийся настоящим монстром. Каждый его выпад был мощным, а его двуручный меч, казалось, весил с тонну и был высотой почти с меня! Аарон пользовался им достаточно легко, будто оно весило не больше, чем перышко, используя еще и как щит.

Стремительно оба кандидата на победу приближались к финалу. И даже не смотря на то, что я знала, кто победит, мне все равно было жутко интересно.

— И наконец-то! Долгожданный финал! — громко восклицал ведущий своим высоким голосом, — Он быстр, как ветер, стремителен, как кобра… Встречайте бесстрашного капитана Ордена Святой Сотни — Жуайез де Бофор!

И от того, какими криками и аплодисментами взорвалась арена, я чуть не оглохла.

— Наш второй претендент на победу… — продолжил ведущий, когда голоса стихли спустя добрых пять минут, — Он непобедим… он неутомим… наследник величайшего дома ле Кэрроу — Аарон ле Кэрроу!

Овации при этих слов было не меньше, чем у Жуайеза. Даже сдержанная Аллисандра с Амикусом резко встали с мест, чтобы получше рассмотреть брата. Правда, герцог что-то им сказал, и они сели обратно.

Аарон шагал уверенно, бесшумно, точно также, как и Жуайез. Они остановились в метре друг от друга, коротко поклонились и поудобнее взяли свои оружия, готовые к бою. Ведущий осмотрел обоих, и кивнул. Бой начался так быстро, что никто не успел заметить, как эти двое оказались почти вплотную.

Свист клинков разрезал воздух, когда бой начался. Аарон обрушил на Жуайеза град ударов, каждый из которых мог расколоть камень. Его меч, словно молния, рассекал пространство, но Жуайез, словно тень, ускользал от смертоносных ударов. Он отвечал быстрыми и точными выпадами, пытаясь найти слабое место в обороне Аарона. Лезвия сталкивались с оглушительным звоном, искры летели во все стороны, как звезды, падающие с неба.

Толпа ахнула от такой картины, а по моему телу пошли мурашки. Я на секунду представила какого это, оказаться на месте одного из них. Нападать и защищаться, юлит. И понимала что не продержалась бы там и минуты! Да к черту! Я была медиком по неполному, но все-же образованию. Анатомия была важной частью моей учёбы, и я прекрасно видела что эти двое понимают его намного лучше, чем я. Удары приходили в жизненно важные органы, не с намерения убить, тут такое случается редко, но каждый желал победить.

Минуты превращались в десятки, но ни один из бойцов не сдавался. Их тела покрылись потом и кровью, дыхание стало тяжелым, но глаза горели непоколебимой решимостью. Аарон, чувствуя усталость противника, начал наращивать давление. Его удары становились все мощнее, каждый раз заставляя Жуайеза отступать на шаг назад. Наконец, решающий удар Аарона выбил меч из рук Жуайеза, и оружие с грохотом упало на землю.

Святая Сотня как один подпрыгнули со своих мест, бросившись к перилам и осматривая своего лидера. Вся арена в этот момент невольно задержала дыхание.

Но бой не закончился. Жуайез, не желая сдаваться, бросился в рукопашную схватку. Аарон на это лишь усмехнулся и с громким грохотом бросил свой двуручный меч в стороны, принимая условия соперника, и встал в защитную стойку. Руки Жуайеза, быстрые и точные, наносили удары по корпусу Аарона, но тот, словно гора, стоял непоколебимо. Аарон ответил мощным ударом в грудь Жуайеза, отбросив его на несколько шагов назад. С этого момента бой превратился в избиение. Аарон, используя свою силу, методично ломал защиту противника. Каждый удар его кулаков был словно удар молота, сокрушающий все на своем пути.

Жуайез, изможденный и окровавленный, пытался держаться, но силы покидали его. Его ноги подкашивались, руки опускались, и, наконец, он упал на колени. Его взгляд, еще недавно полный огня, теперь был пуст и потух. Он поднял руку, сжимая кулак, и слабо произнес:

— Сдаюсь…

Аарон, тяжело дыша, остановился. Его тело было изранено, но он стоял, как победитель. Он протянул руку к Жуайезу, помогая ему подняться. Бой был окончен, но в их глазах читалось уважение друг к другу.

После победитель поднял голову высоко вверх, встретился взглядом с отцом и громко, во все горло начал выкрикивать девиз своего дома :

— Сила! Честь! Отвага! В каждом сердце пламя! — вассалов словно пружиной подкинуло на своих местах, поднявшись на ноги, они во все горло повторяли за своим молодым господином, — Вместе мы стоим! Вместе мы побеждаем!

Я с удивлением увидела что с места встал даже герцог ле Кэрроу, хотя он был не настолько громким, как все остальные. Аллисандра тоже говорила тише, но взгляд полный обожания увидела даже я, несмотря на расстояние. Голубые глаза будто сияли внутренним светом.

Стоило бою закончится, как несколько людей из Святой Сотни бросилась к своему капитану, минуя организаторов и ведущего. На самом деле их легко можно было узнать в толпе. Они носили белые плащи, но не до пола, это неудобно, а чуть ниже колен. И на нем был изображен крест серебряными и золотыми нитями. В сверкающих под светом солнца доспехах, с золотыми изображениями крестов на груди и плечах.

Они подхватили своего лидера, но тот быстро отстранился, гордо расправляя плечи.

А Аарону передали сверкающий под лучами солнца золотой венок, которую по канонам всех романов он должен был надеть на голову своей избранницы, короновав её королевой любви и красоты. Аарон прошёл в сторону трубин, поднялся на ложе своей семьи и подошёл к своей невесте. Кажется её звали Вивианна. У неё были рыжие волосы, и бледная кожа, которая будто светилась внутренним светом. Она поклонилась, когда Аарон надевал венок на её голову, и положив после этого руки на шею, притянул к себе и поцеловал в лоб.

Послышались восхищенные вздохи.

***

— Я с одной стороны не удивлён… — комментировал Рудольфус по дороге к каретам, — А с другой все-же обидно за сира Бофора. Он не за красивые глаза считался лучшим мечником империи. А тут такое позорное поражение…

Я думала как увильнуть от Рудольфуса и герцога, не вызывая подозрений, и слушала нового брата лишь в пол уха.

— Разве проиграть Аарону - это позор? — удивилась я.

— Нет, конечно нет! — покачал головой брат, мягко улыбаясь мне. Боже, я вижу его ямочки… — Сир Кэрроу тоже легендарный воин.

— Можно я навещу своих подруг, пока не уехали? — я резко сменила тему, сбивая брата с толку.

— Подруг? Графиню Эстель?

— Да, скажешь отцу? Я вдруг вспомнила кое что, но я потом обязательно догоню!

Стоило Руди, как я иногда его звала, кивнуть, и я, как можно быстрее, зашагала в сторону палаток участников турнира, пытаясь не терять достоинство. Рыцари Святой Сотни собирали палатку, не утруждая других помочь им. Только Жуайеза среди них не было.

— Вы что-то хотели, Миледи? — обратился ко мне один из них, заметив, что я выслеживаю среди них кого-то.

— Добрый вечер, господа, — я вежливо улыбнулась, — Мне бы сира Бофора найти, хочу рассказать ему кое что очень важное. Не подскажете, где его найти?

— А, капитана? — он указал в сторону оружейного, — Он вон там.

— Благодарю.

***

Жуайез де Бофор

Я проиграл?

Эта мысль билась в моей голове последний час, словно сам мой мозг не мог в это поверит. Позорный бой, под конец перешедший в позорное избиение. Аарон был прекрасным воином, может чересчур жёстким, но сложно винит в этом того, кто делает это для своей семьи.

Я не слепой, видел, как после каждого боя Аарон ищет взгляд своей семьи, своего отца, ищет одобрения того, что он делает все правильно, что он не переборщил. Я уважал его. Он знал что такое долг и верность своей семье.

Возможно до последней части боя не дошло бы, сдайся я раньше, но мое глупое упрямство и наивная вера в победу и желание принести почёт для Ордена.

— Mon soleil, взгляни на меня, — позвал меня нежный голос жены.

Я повернулся к Изабель, моей жене, и невольно залюбовался ей. Прекрасные темно-каштановые волосы легкими кудрями лежали на хрупких плечах, а большие зеленые глаза были полны страха и беспокойства. Это я довёл её до такого состояния?

— Ma lune, — мягко улыбнулся я, опустившись на колени перед ней. Она сидела в небольшой табуретке в оружейной.

Я не хотел, чтобы она пришла в это грязное место, но разве ее можно остановить, когда она считает, что нужна тут?

Перехватив небольшую ладонь, я прижался к ней щекой, прикрыв глаза. Изабель наклонилась ко мне, и я уже чувствовал чужое дыхание на своих губах, но стоило мне только ответить на поцелуй, как послышались шаги и звук открывшейся двери.

Мы шарахнулись друг от друга, словно дети, которых застали родители.

Изабель покраснела, как спелый помидор, всем телом, и я на мгновение готов был забыть, что кто-то вошёл в оружейную.

— Сир Бофор, вы тут? — послышался за стеллажами смутно знакомый голос.

Моя жена поправила воротник моего дублета, прежде чем я вышел навстречу к незванной гостье, отнявшей время, которое я хотел уделить своей благоверной.

— Леди Лукреция? — я с недоумением глянул на девушку, которая была потенциальной невестой крон принца.

— Сир Бофор… Оу… — она смущённо взглянула на Изабель, которая встала рядом со мной, приветливо улыбнувшись, и переплетая свои пальцы с моими. — Я вам помешала?

— Есть немного, — в голосе жены послышались ревнивые нотки.

Я невольно улыбнулся от этих слов, но тут же взял себя в руки.

— Вы что-то хотели, Миледи?

— Мне нужна ваша помощь.

Глава 6

Жуайез слушал меня внимательно, не перебивал, и все больше мрачнел, а в глазах начала подниматься настоящая ненависть.

Изабель, которая осталась с мужем, была откровенно испуганная, и жалась к супругу, невольно ища у него защиту.

— Очень хорошо, что вы пришли ко мне, — после недолгого молчания ответил все-же Жуайез, — Я решу эту проблему.

— Я могу помочь, — добавила я под конец, — раз взяла на себя ответственность перед господином Аароном, то за свое слово нужно отвечать. И Седрик мог бы многое нам рассказать.

Жуайез промолчал некоторое время, обдумывая мои слова, и смотря куда-то сквозь меня. Изабель вдруг наклонилась и шепнула что-то ему на ухо.

— Хорошо, приходите завтра в императорский двор, я распоряжусь чтобы вас пустили.

На этом беседу и закончили.

***

На следующий день, взяв с собой Седрика, я отправилась в императорский двор, где была официальная то ли резиденция, то ли просто дом Ордена Святой Сотни.

Седрик был молчалив, а я не желала начинать разговор, смотря на маленькое окошко кареты. Мы уже подьезжали.

Внешний вид резиденций рыцарского Ордена поражает своей величественностью и грандиозностью. Высокие каменные стены, построенные из прочного серого или светлого камня, возвышаются над окружающим ландшафтом, создавая неприступное впечатление. Башни, увенчанные острыми крышами, поднимаются к небу, а их зубчатые края служат напоминанием о военной мощи и готовности к защите.

Входные ворота, выполненные из тяжелого дерева с металлическими накладками, украшены резьбой и гербами Ордена. Ворота ведут в широкий внутренний двор, где можно увидеть фонтаны, цветущие сады и места для тренировок. Двор окружен галереями с арками, где рыцари могут собираться и обсуждать важные дела.

Окна резиденций высокие и узкие, с витражами, изображающими сцены из легенд и истории Ордена. Эти витражи не только служат украшением, но и пропускают мягкий свет, создавая особую атмосферу внутри. На крышах могут располагаться флажки с символикой Ордена, развевающиеся на ветру.

Вокруг резиденций выкопаны глубокие рвы, заполненные водой, и возводены дополнительные укрепления, такие как бастионы и наблюдательные башни. Эти элементы подчеркивают не только защитную функцию, но и величие архитектурного замысла.

Весь ансамбль резиденции гармонично вписывается в природный ландшафт, создавая атмосферу силы, стабильности и благородства, что делает её настоящей крепостью для защитников чести и справедливости.

Карета остановилась прямо у входа, и Рон, мой телохранитель, открыл для меня дверь. Я взяла поданную руку и спустилась, а потом подождала пока выйдет Седрик. Нас уже ждали, рыцарь святой сотни поклонился мне и пошёл в сторону входа. Мы с Седриком поспешили за ними.

Внутри резиденции царит атмосфера благородства и строгой дисциплины. Огромные залы с высокими сводами украшены гобеленами, рассказывающими о славных победах Ордена. В центре располагается тронный зал, где рыцари собираются для обсуждения важнейших дел, а его стены обрамляют портреты великих предков.

Но в этот раз там никого кроме Жуайеза не было. Он сидел во главе круглого стола, и что-то рассматривал на карте, когда мы вошли. На удивление, сегодня на нем не было рыцарской формы.

— Вот, привёл, — отчитался сопровождающий рыцарь.

Жуайез внимательно осмотрел нас, больше задержался на Седрике, и кивнул.

— Спасибо, Марвин, ты свободен.

Марвин немного поклонился мне, развернулся и зашагал прочь. Я, взяв Седрика за плечо, прошла глубже в зал и Жуайез жестом указал на свободные стулья с высокими спинками.

— Прошу, присядьте, — он сложил руки домиком, в упор смотрел на моего спутника, — Седрик, да?

— Да, сир, — ответил мальчик, с любопытством осматривая красивые гобелены.

— Хорошо, сейчас ты мне ещё раз расскажешь все что знаешь. И давай без тайн, чтобы мы могли найти всех виновных быстрее.

И Седрик начал говорит. Оказывается, есть такая женщина, лица которой они никогда не видели. Всем она известна просто как «мадам». Эта мадам собирает детей с улиц якобы на приют, дает возможность привести себя в порядок и ведёт знакомить якобы с людьми, которые хотят их усыновить. Чаще всего это были пожилые вдовы, а мужчин, на удивление, мало. Седрик тоже как-то попался на это, они поехали к какой-то старой женщине. Вначале она с ним просто общалась, задавала вопросы о увлечениях, вкусно кормила и одаривала подарками. Он действительно поверил что его усыновят. В первое время старуха могла погладит его по голове или плечам, поправит одежду и на этом как бы все. Но с каждым днем ее жесты становились все смелее, а руки оказывались там где приличные люди обычно не трогают. После первой попытки раздеть его, Седрик просто сбежал, а потом вечно спокойная «мадам» отхлестала его и ещё несколько провинившихся детей кнутом, назвав неблагодарными ублюдками.

Ранее добровольное нахождение потом стало принудительным, а каждая попытка сопротивляться жестоко наказывалось.

Раз в месяц мадам отбирала пару деток и везла в свой дом, но не для того чтобы показывать старым извращенцам. У мадам оказалось есть сын, и она везла их, чтобы они провели с ним время. Седрик тоже был там несколько раз, так как понравился её сыну, Перси, и тот как-то оговорился, что и сам был жертвой домогательства, только от родной матери.

При этих словах и так мрачного Жуайеза словно перекосило, а я чувствовала как к горлу подступает тошнота.

— Марвин! — громким и очень злым тоном позвал Жуайез своего помощника.

Марвин вошёл в зал с удивленным лицом, не понимая почему его вечно спокойный капитан так разозлился за какие-то пол часа.

— Собери-ка мне группу из двух десятков людей. Всех брать нет смысла.

Марвин коротко поклонился и покинул зал. Через полчаса рыцари уже собрались перед входом, и ожидали команды и суть приказа.

Жуайез стоял на ступеньках, чтобы его могли видеть все. И заговорил все еще не до конца успокоенным тоном.

— Сегодня ко мне обратилась леди де Ладена с просьбой о помощи, и привела с собой юного Седрика. Он поведал мне о тёмных уголках нашей империи, о местах где гнилые люди превратили детскую невинность в товар. Моя ошибка, я виноват что не доглядел, но пора положить конец этому. Мы — рыцари, давали обет защищать и оберегать беззащитных. Но о каком долге мы можем говорить, если маленькие дети переживают этот кошмар у нас под носом? Сегодня мы выступим единым, и представим всех виновных перед верховным судом Церкви. И мы будем теми, кто вершат правосудие.

Рыцари поддержали его овациями и боевым кличем. Жуайез улыбнулся им, и велел собираться в дорогу. Седрик, все еще не веря в происходящее. Я положила руку ему на плечо, мягко улыбнувшись.

Пусть всю работу за меня сделали рыцари, но я все равно чувствовала невероятную гордость за себя. Это наверное впервые когда я занималась благим делом.

Рыцари прибыли в один из на вид неблагополучных районов города. Тут было сыро, грязно, и некрасиво. Тесные улицы, маленькие домики, хаотично разбросанные по всему району, и жирный слой грязи на окнах. Там, слушая рассказы Седрика, прошли по запутанным улицам, едва ли влезая вдвоём на одну дорогу. Жуайез приставил ко мне Марвина, велев присматривать.

Мы прошли на очень выделяющуюся среди этой грязи улицу. Это место даже могло сойти за ухоженную деревушку. Только дом был один. Посреди красивой лужайки стоял высокий, каменный дом с многощипцовой деревянной крышей.

— Берём только взрослых, детей не трогаем, — коротко велел Жуайез, и глянул на меня, — Вы все еще уверены в своем решений?

— Да, если тут больше предпочтений отдают женщинам, то не стоит их отпугивать раньше времени.

Жуайез чуть отошел в сторону, играя роль моего охранника, и на нем как раз кстати не было эмблемы Ордена Святой Сотни. Глубоко вздохнув, я припомнила все слова Седрика из его рассказа. И постучалась.

Послышался топот ног, и дверь открылась. Передо мной стояла достаточно опрятная женщина в сером платье, чем-то похожая на горничную.

— Добрый день. Чем могу помочь? — она обаятельно улыбнулась, и я поняла на что велись дети.

У неё была очень красивая улыбка. Ряд белых, ровных зубов, ямочки в уголках, словно она очень любит улыбаться. Небольшие морщинки между глаз, а серые глаза были тёплыми.

— Мне бы хотелось посмотреть на «маленьких ангельских душ», — при этих кодовых словах взгляд женщины стал более цепким, — Понимаете, я уже год со свадьбы забеременеть не могу! И мы с моим мужем решили присмотреться к невинным детям, чтобы сделать благое дело.

— Ну разумеется, — теперь её улыбка не казалась благоприятной, от неё меня тошнило, — А это ваш муж?

— Нет, это мой слуга. Мой муж болеет Обеситазом, поэтому не смог приехать лично.

Обеситаз - это очень сильное ожирение, когда ты не можешь самостоятельно двигаться. В этом мире его называют болезнью богачей, потому что только они могут позволить себе сахар и шоколад, от которой чаще всего и заболевают. Так ненавязчиво я намекнула о своем богатстве.

— Женщины лучше разбираются в детях! Материнский инстинкт дает о себе знать, даже когда своих детей нет! Пройдемте, — она шире раскрыла двери.

— Как мне к вам обращаться? — спросила я по пути.

— Мадам Октавия.

Это больше не моё любимое имя…

Давно научно доказано, что не бывает у людей никаких инстинктов. Но я решила не говорить об этом и прошла в дом. Тут было очень даже ничего, даже красивее чем бывший родительский дом. Два этажа, светлые стены, большие окна, в большинстве закрытые нежно персиковыми шторами. Дети сидели на мягком, пушистом коврике, и что странно — никто не сидел на очень мягких на вид диванчиках у уютно потрескивающего камина. Да и на самом ковре, на более внимательный взгляд, мало кто сидел. В основном на деревянном полу. Все они были хоть и худыми, но чистые и опрятно одетые.

— Какого ребенка вы хотите? — спрашивала «мадам», оглядывая детей, — Мальчика? Девочку? Особые пожелания?

— Мне бы хотелось хорошо «воспитанных» девочек. Мы с мужем посмотрим на них у нас дома.

— Конечно, Руя, моя милая, пройди со мной.

Названная Руя немного побледнела, с ужасом взглянула на меня и Жуайеза, но покорно прошла. Мы поднялись на второй этаж, прошли в типа кабинет, а Жуайез занял место у окна. Полагаю там он мог видит и дать сигнал своим рыцарям. Все-же для начало нужны доказательства, а я тут кто-то по типу понятых, хотя в слове капитана Святой Сотни никто сомневаться не посмел бы.

«Мадам» подозвала Рую к себе, и неспешно принялась расшнуровывать её платье. Я видела как сильно сжал кулаки Жуайез, но он, поймав мой взгляд,скрыл руки за спиной. Его лицо было непроницаемым, если не считать поджатых губ.

«Мадам» скинула детское платьице в пол, когда Руя негромко всхлипнула, и терпению Жуайеза пришёл конец. Схватив вазу с ближайшего комода, он просто разбил им окно. Я думаю что «сигнал» был немного другим, но в такой ситуации я сама себя плохо контролировала.

«Мадам» вскинула удивлённый взгляд, смотря то на Жуайеза, то на меня. Когда взгляд снова перешёл на взбешенного рыцаря, я чуть рванула вперёд, хватая Рую за руку и дергая на себя. Схватит её платьице я не успела, поэтому накинула собственный плащ, которое висело на ней парусом.

— Мадам Октавия, — с немного дрожащей от гнева голосом обратился Жуайез, — Вы обвиняетесь в растлении несовершеннолетних и продаже людьми. Пройдемте со мной?

Внизу слышались крики, топот множества ног, и лязг металла. Странно, охранников в этом месте я не видела.

— Вы не посмеете! У меня есть друзья при дворе! Влиятельные друзья!

— Не волнуйтесь, как настоящие товарищи, совсем скоро они последуют за вами, —уверил Жуайез, который легко перехватил намеренную схватится за нож на столе руку.

В этот момент в кабинет ворвался еще и Марвин, который не вел себя так же церемонно, как его капитан, и одним казалось бы лёгким ударом в заднюю часть шеи вырубил женщину. Жуайез испепелил помощника взглядом, на что тот невинно улыбнулся.

— Леди Лукреция, вы в порядке? — учтиво поинтересовался Марвин.

— Все в порядке, сир Бофор, а вы можете поделиться результатами своего расследования?

— Конечно, потом как нибудь расскажу, или сами из газет узнаете.

А, точно, была в этом мире волшебная вещь по названию “газета”. Ради него автор добавил печатную машинку раньше времени. Ох, сколько же хейта на него за это полилось. Автор тогда забросил работу на два месяца, пока его не залили донатами и извинениями более адекватная часть фандома.

Книги… я же прочла столько книг! Ох, я так могу легко стать великой писательницей! Немного поменять сюжет под нынешний лад, и плевать на авторские права. Авторы ещё даже родиться не успели.

От неожиданной идеи я аж вдохновилась, и довольная вышла с маленькой Руей. Причём она шарахалась от меня сильнее, чем от толпы незнакомых мужчин. Едва ли не залившись слезами от моей попытки поднять её, она тем не менее с охотой пошла на ручки к Марвину.

В коридоре действительно оказались стражники этого места, впрочем, уже скрученные. Убивать их зачем-то не стали. Или у Святой Сотни такие принципы, что звучит глупо, или это нужно для следствия.

— Что будет с этими детьми? — спросила я у Жуайеза.

— Пока не придумал, — честно ответил рыцарь, ведущий за ручку мальчика.

— Я своим именем пообещала господину Аарону, что позабочусь о Седрике, — рассказала я, не спеша садиться в карету, — Возможно, я смогу уговорить отца позаботится и о них? Уверена, он меня поддержит, а я смогу позаботиться о детях.

Никогда не любила детей. Вот вообще. Маленькие истеричные создания — вот что я думала о тех, с кем был знаком. Конечно, такими были не все, я так же знала и адекватных детей. Но обычно таким уже от семи лет. Разница в том, что обычно в романах, за некоторыми исключениями, дети прекрасные создания. А ещё я читала немало о том, какими полезными они потом становились. Разумеется, я бы даже не подумала о том, чтобы подкладывать их под кого-то, но и без лишней аморальщины можно много что придумать. Да и состояние Ладена позволяет мне нанять опытных нянек.

Да и Жуайез теперь смотрел на меня если не с уважением, до этого дорасти надо, то с одобрением.

— Я буду рад, если вы поговорите с отцом, а пока дети поживут в резиденции Святой Сотни. Моя жена так любит детей, думаю она будет рада присмотреть за ними некоторое время.

На этом и разошлись. Я поехала домой вместе с Седриком, который смотрел на меня как на святую, и думала над последующим разговором с новым папочкой.

Чтобы выиграть время, я первым делом отправилась в ванную.

Хотелось смыть с себя невидимую грязь, расслабится и подумать над предстоящим разговором.

***

Не знаю, почему мое тело так предательски дрожит. Вроде благим делом собираюсь заняться, а чувство словно сама людьми торгую. Дорога до кабинета отца казалась неприлично короокой, а высокие стены коридора казались уже и давили на меня. Начитавшись про кошмарных отцов, любовь которых надо обязательно заслуживать, я готовилась к худшему и вот, стою перед дверью. Дворецкий осторожно открывает мне двери.

Это впервые когда я тут. Обычно сюда запрещено заходит без веской причины. Кабинет оказался очень просторной, с многочисленными столами, за которыми сидели отцовские секретари и помощники. Они все были заняты, о чем-то переговаривались, уточняли как написать письма и когда отправлять. Зыркнули в мою сторону, коротко поклонились и дальше взялись за работу.

Герцог сидел посередине комнаты, за большим дубовым столом, в высоком кресле с зеленой обшивкой и серебряными узорами.

Мой реверанс за последнее время стал лучше, но у меня все равно дрожали ноги. Герцог поднял внимательный взгляд поверх очков.

— Я уже знаю что ты сделала, и кому что пообещала, — начал он разговор.

— Уже знаете? — удивленно спросила я, резко подняв голову.

— Ты правда думала, что я отправлю тебя одну в богом забытое место? — удивился в ответ Герцог, — Этот Жуайез парень хороший, надёжный, но к своим людям доверия больше

Наверное это был тот момент, когда я поняла какой у моего нового отца уровень контроля. Он всегда знает что я или мои брат делаем, в какие дела влипаем, но никогда не мешает, пока наши ошибки не становятся фатальными, разруливая ситуацию под самый конец, а до этого давая решать самим.

Возможно поэтому Рудольфус вырос таким самостоятельным. Я узнавала, у него собственные фермы, где он выращивает породистых охотничьих птиц на продажу, и его бизнес неплохо так идёт.

А Лукреция оказывается каждый месяц из своих карманных денег жертвовала кругленькую сумму на церковь, и это одна из причин, по которой императрица взглянула в ее сторону. Благородное происхождение, хорошая репутация и добрый характер. Что ещё надо?

Я даже не знала что у попаданок бывают карманные деньги, они всегда так мучаются в поисках денег и дополнительного заработка. А Лукреции выделяются карманные на каждый месяц, которые она может обналичить в любой момент и никто ей ничего за это не скажет. Удобненько. Только в карманные деньги входили все покупки по типу платьев, украшений или других дорогих безделушек. Сумма внушительная, но если вычесть это все, и еженедельные попытки съездить в город, поесть в новом крутом ресторане и покататься на дирижабле, то остаётся совсем немного.

Мне этих денег не хватит.

— Я знаю и о детей, примерное число, и тому подобное, — нахмурился Герцог, — У них даже документов нет. Впрочем, с бюрократией я могу разобраться, мне нужны лишь имена.

— Вы мне поможете?

— А ты думала, я одну тебя оставлю разгребать такое непростое дело? — столько раз подряд удивление на его лице я не видела, — Конечно я решу все основные вопросы. В районе Ла Ривьер недавно закончились постройки поместьи для сдачи в аренду. Съезди туда, осмотрись, и выбирай на свой вкус. Я все оплачу.

И я поняла насколько прекрасным человеком был Герцог. И нет, дело не в деньгах. Он настолько отличался от псевдо отцов других попаданок, и не начинал любить дочь после того, как она любовь «заслуживает», что просто не мог не вызывать если не любовь, то уважение. Я была самим собой, Лукреция была собой, и за это он любил её, и потом меня. Он никогда не игнорировал детей, несмотря на завалы по работе, он никогда не выделял одного, давал самореализоваться. И тут не было тех самых отвратительных слуг, весь дом ходил по струнке смирно, следовали всем правилам, и за все время никто даже не подумал сказать что-то резкое или обсуждать за спиной ни меня, ни Рудольфуса. Такое жестоко каралось.

Дина рассказывала про один случай из самого детства, когда служанка попробовала ударом указки по руке наказать Рудольфуса. Тот даже в детстве терпилой не был, и та дамочка вылетела из Герцогства, ещё и без местного аналога трудовой книжки, без которой тут на работу толком не устроишься.

— Спасибо, пап.

Глава 7

Мне как-то не приходилось никогда покупать дома, разве что выбирала сьемное жилье, тем более таких масштабов. Но я понимала какая ответственность лежит на моих плечах. И сейчас нужно позаботится о тридцати детей, о рабочих что будут работать с проживанием, об их досуге, о планировке комнат.

За день с местным риэлтором мы обошли все дома в этом районе, и остановились на одном. Большое, у реки, с красивым садом где можно обустроить тренировочный угол, если мальчики, да и девочки, захотят. Дом был из камня, чтобы защищать от холода и жары, украшенный фреской. Высокая крыша с черепицей и круглым окном, так как там находилась ещё одна комната, которую я хочу сделать для себя.

Узкие, длинные деревянные окна с широкими подоконниками, чтобы дети могли посидеть там. Это очень эстетично и на самом деле удобно, я сама так часто делала в универе. Я уже подумываю над красивыми занавесками.

Перед входом была небольшая веранда, куда я поставлю столик и мягкие кресла. Я бы накидала и кресел-мешков, но такие тут не водятся.

Основной вход оформлен большими дубовыми дверями с металлическими ручками и крепким замком. Хотя на ручку стоит сделать чехол, не то летом она нагреется, а зимой промерзнет. А это неприятно.

Я хочу сделать вокруг поместья большой сад с овощами и фруктами, небольшие курятники или загоны для кроликов, коров и коз. Сарайчик для хранения всего добра. Постоянная поставка еды сюда очень дорого обходится, а так и экономлю и дети научатся рукой работать. Конечно, не всю работу они делать будут, но все-же. Это полезно.

Тут уже были небольшие беседки, я подумала-подумала, и решила не убирать.

— Вы уже придумали, что будете делать с территорией вокруг поместья? — поинтересовалась догадливая Дина, которую я взяла с собой.

— Да, — я широко улыбнулась, — Отец обещал все оплатить, так что гуляем. Давай посмотрим что внутри и выберем мебель.

***

Пока по моим пожеланиям готовили поместье, я гуляла по Герцогству, осматривая свой дом получше. Ещё мне хотелось отыскать кухню, чтобы приготовит себе кофе. Оно тут было, но никто не готовил её так, как я люблю, а я не могла объяснить. Поэтому самостоятельно отыскала кухню. Оно находилось на нижних этажах, куда я ещё не спускалась.

Подходя к приоткрытой двери, с которой доносился кружащий голову аромат выпечки и кажется куриного мяса, я не успела войти. Оттуда доносился разговор. Я не особый любитель подслушивать, тем более о чем могут говорить кухарки? Детей обсуждают что-ли? Но что-то заставило меня остановится и прислушаться.

— Вчера, говорят, опять у Милорда была, — послышался не по женский грубоватый голос, и плески воды, — Да только под утро и ушла.

— Во даёт Динка, — ответила вторая, более звонкая, и я напряглась. Дина? — Не молодая уже, природная красота увянет скоро, а Герцог все равно ее к себе зовёт. Они, говорили, еще до появления Герцогини вместе были, да её появление ничего и не изменило.

— Во во! Лиха, деваха, такого мужика себе получила, хотя у самой ни черта нет, — вместе с этими словами доносился звон посуды, видимо хозяйка мыла посуду, — Говорят с детства дружат, ещё тогда цепкая девка была.

— Какая она девка, уже давно старая тетка. Оно и видно, почему замуж не вышла, — вдруг голос стал на тон ниже, и мне пришлось напрячься, чтобы услышать слова, — Говорят - септа она! И голову нашему лорду вскружила!

На пол что-то упало и послышался громкий звон посуды и испуганный вскрик.

— Следи за языком и хоть думай иногда, какую чушь мелешь! — грозно сказала кухарка, которую я не видела, — Не мог наш покойный лорд септу в службу взять! И тем более к сыну поставит!

— Никакая это не чушь! — возмутилась вторая и её звонкий голос теперь казался истеричным, — Септа она! Говорят, леди Лукреция бастард от…

— Да замолчи ты! Языка хочешь лишится?

Больше я не слушала. Ноги сами увели меня от того места, и я буквально бежала по лестнице, чтобы попасть к себе в комнату. Тело предательски дрожало, меня бросал то в холод, то в жару. Руки вспотели, и я невольно сжимала их, и короткие ногти впивались в мягкую кожу ладони. В голове пульсировало от навалившейся информации, когда я привела на кровать. Что за бред они несли? Лукреция — бастард?

Я прекрасно знала кто такие септы, это упоминалось в каноне. Септы или сеты — последователи бога Сето, местные аналоги Сетоса, хотя силы у них разные. Насколько я знаю септы могли действовать на организм человека, но кроме себя. Они тратили на это собственные жизненные силы, это был их главный минус. Они быстро уставали, были слабы физически, но могли делать других сильнее или тоже ослабевать, вытягивая из них силы.

Дина — септа? Что за чушь?! Будь она септой и действительно много лет используй свои силы на Герцоге, то давно бы умерла от истощения. Да и Герцог разве мог изменять жене? Он же такой благородный, хороший… и видимо никогда не любивший жену. Или все-же любивший?

Голова разрывается от этих мыслей, мне казалось что я стою между двух огней. С одной стороны если это чушь, то тех кухарок скорее лишать языка за клевету и ложь. А если правда? Церковь предвзято относится к бастардам, они не имеют никаких законных прав, даже если их узаконят, то это мало как изменить положение. Бастард — это вечное клеймо на лбу.

Если окажется что я бастард, и это узнают все, то все мои планы на эту жизнь рухнут быстрее, чем карточный домик.

Но… но это не может быть правдой! Герцог любит свою дочь, то есть, меня, я не могу быть бастардом, - это неправильно. Я же попаданка, и мне по сценарию положено иметь высокое положение, а не клеймо ублюдка!

Вот что… пойду и напрямую спрошу у Герцога, да, так будет лучше! Он даст мне ответы и скажет, что никакой я не бастард! Что я - его любимая дочь от любимой жены, а не плод измены.

С этими мыслями я бросилась в сторону кабинета Герцога.

***

— Это правда.

Эти слова, казалось, вышибли из груди весь дух. Спрашивается, почему я так реагирую? Я вообще не из этого мира! Но в груди продолжает тяжелеть. Меня будто облили холодной водой, и меня бросило в холодный пот.

Герцог смотрел на меня своими холодными, черными глазами, и в них было смирение, будто он ждал этого разговора.

— Я знал что ты когда-то узнаешь, ты же умная девочка, — он коротко вздохнул, — Но ты моя дочь.

— Бастард.

— Никто об этом не знает, эта информация не выйдет за пределы моего дома, — его голос стал жестче, — Ты Лукреция де Ладена, дочь Сальвадора и Джоанны Ладены, моя законная дочь и леди великого дома. И так будет всегда.

— Вы изменяли маме… хотя кого мне теперь звать мамой? — буря внутри меня начала потихоньку успокаиваться.

— Джоанну. Я никогда не любил твою маму и это было полностью взаимно. У неё от меня только один ребенок, зачатый в первую брачную ночь. Рудольфус. Больше я к ней не прикасался. Это все твои вопросы?

— Да, ваша светлость.

— Можешь быть свободна.

***

Сальвадор де Ладена.

Большую часть своей жизни, я всегда любил лишь одну женщину. Моя молочная сестра Дина. Она была дочкой моей няни и вдобавок кормилицы. Мы родились с разницей в неделю, кормилица не могла оставлять ее одну дома, и моя мать разрешила ей приводит дочь к нам.

Дина была моим первым другом, я её знал столько, сколько помнил самого себя. Казалось, нет в мире силы, способной разлучит нас. Мы были друзьями, вместе ходили на все уроки, потому что я съел мозги отцу тем что одному скучно. Вместе с них же и сбегали. Если я оставался безнаказанным, не считая ограничения свободны, то Дине доставались и розгами. А отец заставлял меня смотреть, чтобы потом у меня и мысли не было повторять выходку. Действовало, надо сказать, безотказно. Слышать её крики было невыносимо, хотелось оглохнуть и ослепнуть, лишь бы не видит и не слышать.

После этого, став Герцогом, я первым делом подписал строгий закон для своих людей, запрещающий бить детей. Не дурак, понимаю что это не остановит навсегда, но совесть перестала мучить.

Со временем Дина стала первой и единственной любовью. Я упустил тот момент, когда сердце начало стучать как бешеное, смотря как она заливается счастливым смехом, и замирает, смотря на то как она плачет. Она плакала, когда ее хотели выдать замуж. Мне пришлось идти на поклон к отцу, нарушить все законы, чтобы оспорить права родителей на их дочь, и забрать девушку к себе. Отец закрыл все их долги, выплатил за девушку выкуп, лишь бы те без шума отпустили Дину. Он был может глуповатым, но не слепым, видел что я люблю её.

Тогда я впервые признался ей в любви, всерьёз, без шуток, и она ответила взаимностью. Несколько месяцев прошли словно рай, хотя нам и пришлось скрывать свои отношения. Уж настолько обнаглеть отец бы нам не позволил.

Пока благополучие Ладены не пошатнулась. Отец вложился в одно дело, вначале крайне выгодное, золото потекло рекой в наш дом, но потом что-то случилось. Вдруг компаньон отца резко исчез, ту землю, где отец добывал золото жрецы из храма признали святой, и это был серьёзный удар по репутации Ладена. И плевать знал ли отец или нет. Ему пришлось вернуть все добытые минералы и золото до последней капли, заплатит еще сверху огромный штраф и кучу долгов. И все потому что никто не догадался вызвать жрецов для проверки еще вначале.

Ситуация казалась тупиковой, вариантов решить было немного, из каждый из них был по своему рискованный. Тогда в один день отец объявил что я женюсь на дочери священника. Леди по имени Джоанна. Священники не могли иметь фамилии и титулы.

Дина на это и глазом не моргнула, хотя я видела как намокают её глаза. И тогда я остался между двух огней — семья или любимая? Отца я любил не меньше чем ее.

Свадьба состоялась, и за день до него я всю ночь выпрашивал у Дины прощения, но она и слова мне не сказала. Мы безмолвно поругались.

В тот день я впервые напился почти в хлам, позже, когда гости ушли. И уже не помню брачную ночь с Джоанной, но помню как я вздохнул с облегчением, когда через две недели оказалось что она беременна. Прикасался с тех пор я к ней редко, не хотелось давать ей повода для подозрений.

Дина в конце концов меня простила, а я стал проводит с ней больше времени за закрытыми дверями, и подальше от дома, чтобы не испачкать репутацию законной супруги.

Через девять месяцев родился Рудольфус. Я не любил его мать, но мальчика полюбил с первого взгляда. Он был таким крошечным, красненьким, и невероятно громким. Каждое утро он криками извещал весь дом о том, что проснулся и пора запасаться ромашковым чаем.

Мой сын выпил всему дому немало крови, прежде чем Дина объявила что беременна. Не стану обманывать самого себя, это было подобно грому среди ясного дня. Я понял что замер на месте минут десять, прежде чем Дина наконец-то не привела меня в порядок. Пощечиной.

Но удара я почти не почувствовал, голова была забита вопросом «что делать?!». Да-да, почти истеричным голосом.

Многие на моем месте, на подобные слова любовницы ответили бы простым «избавься от него». Но во первых Дина скорее задушить меня во сне, чем сделает это. Во вторых я не мог, просто не мог.

Это маленькое существо ведь мой ребёнок. Крошечное создание. Может там еще один мальчик или девочка? Мой ребенок от любимой женщины. И неважно какого пола.

Следом о беременности объявила Джоанна. Лекарша установила две недели. Эта новость стала бы почти что добивающим, но вот беда — последний месяц я к Джоанне не прикасался. И это было даже облегчением.

Я умолчал об этом факте, и сделал вид что поверил в собственное отцовство. А Дине пришлось соврать, что долгое время она встречалась с недавно переведенным в другое поместье рыцарем, и по этой же причине долгое время оставалась тут, не желая уходить. Это был серьёзный удар по её репутации.

Беременность Джоанны проходило тяжело. С каждым днем она была все бледнее, еду в неё иногда запихивали силой, чтобы она не свалилась в голодный обморок. А потом поить настойками, чтобы её моментально не вырвало после этого. Под её глазами полегли тяжёлые тени, а лицо осунулось. Ее природная красота увяла этой беременностью.

А вот у Дины все было легко. Я навещал ее, только редко и то, чаще всего говоря «по старой дружбе». Дина засияла на глазах, несмотря на то что немного и её иногда мучило. Здоровый румянец на щеках, растущий живот, беременность ей была к лицу. А я с нетерпением ждал своего малыша или малышку.

Девять месяцев прошли. Я оставил Дину в поместье, как будущую кормилицу для моего ребёнка, по состоянию здоровья леди Джоанны, которой было противопоказано грудное кормление. На ее руках была маленькая девочка, которой мы не успели дать имя. Через несколько часов начались роды уже у Джоанны.

Роды Джоанны проходили тяжело. Я топтался у дверей, слыша её крики. Она мучилась весь день, вначале просто дожидалась схваток, которых все не было, а потом не могла родить. Когда повитуха за дверью объявила что ребёнок вылез, я почему-то не слышал его крика.

Худшие опасения случились. Ребёнок оказался мёртвым ещё до того, как вылез на свет. Я тогда мигом представил реакцию Джоанны, которую уважал и не хотел делать ей больно, и я предложил Дине поменять детей местами. К удивлению она согласилась, с условием что будет няней для этого ребёнка.

Может, глубоко в душе я догадывался о том, что когда нибудь Лукреция или Джоанна узнают правды. Хотя, моя законная супруга всегда была умна и поняла подмену, стоило лишь глянуть на дочь. Она сразу сказала «это не моя» и редко прикасалась к ней. Может дело было в чёрных глазах и чёрных волосах, которые малышка Луки унаследовала от меня? Джоанна то была светловолосой.

Эту тайну она унесла с собой в могилу, прожив после родов лишь пару лет.

А теперь, спустя семнадцать лет, неведомым образом об этом узнала Лукреция.

Хотя почему это неведомом? Я вполне себе представляю как она узнала.

— Пора укрощать длинные языки.

***

Моральная дилемма возникла так же быстро, как и испарилась. С чего бы меня это волновало? Я все равно не из этого мира. Лишь немного нервировала возможная проблема, что ещё кто-то об этом узнает. Те две кухарки были одними из немногих, кто служил тут еще при герцогине. Это все равно что в грозу идти по полю с шапкой из алюминия, и проводами TV на голове. Когда в меня полетит молния?

Но проблема тоже испарилась очень быстро. Неожиданно Герцог решил отправит на заслуженный отдых большую часть персонала, на их места пришли совсем другие, а вот Дина совсем другое дело.

Похоже Герцог ей все рассказал, если и раньше её действия в отношении молодой Герцогини были смелыми, то сейчас она просто наглела. Я не понимаю, почему так реагирую, но в голове постоянно всплывает вопрос «да что она себе позволяет?». Может это чувства настоящей Лукреции? Лучше бы дала свои воспоминания, нежели чувства, ей богу. И то больше пользы.

Дина все время пыталась лишний раз коснуться меня. Погладить по щеке(я только намазалась кремом!), поправить волосы, отряхнуть несуществующую пыль.

А на одну попытку поцеловать меня перед сном, я ответила тем, что выставила ее из своей спальни. Долго так продолжаться не может. И на следующий день решила поговорить.

Дина приходила ко мне в комнату около девяти утра, обычно в это время просыпалась Лукреция. Каждый мой день начинался не со стакана воды или горячего кофе, а с проверок почты. На тумбочку клали еще не вскрытые конверты, стоило мне вернуться с ванны и до первого завтрака в девять, я разбирала почту.

Приглашения на балл, на новое представление, пьесу, открытие бутика… все это вызывало восторг только в первые дни. А сейчас меня нагоняла скука. Впрочем, длилось это, пока Дина не вошла с выдвижным подносом, какими обычно пользовались в отелях, понятия не имею что они забыли в романе.

— Пора поговорить, — прохладным тоном сказала я ей, когда горничная принесла мне непрошенный зеленый чай, которую видимо любила Лукреция.

— Конечно, моя дорогая, — улыбнулась совсем по доброму Дина.

Где-то внутри заворочался бы стыд, но я попыталась запереть его в собственной клетке.

— Твоя леди, а не «дорогая», Дина, — я отложила в сторону чашку с чаем, — Еще раз позволишь себе вольность в мою адрес, и я переведу тебя в штат младших горничных. Боюсь уволить мой драгоценный отец не позволит.

По расширяющимся глазам, я убедилась в том, что Герцог ей действительно все рассказал. Она что, ждала особенного отношения? Я — не Герцог. И не Лукреция. Дина мне не мать и никогда ею не будет.

— Герцог же сказал, что ты знаешь. Я твоя… — она потянулась ко мне, обескураженная.

— Служанка. Ты моя служанка и кормилица, на этом все. Последнее предупреждение, а теперь оставь меня, и чай забери. Не люблю зелёный чай.

Дина коротко всхлипнула, быстро собрала весь сервиз и буквально вылетела за дверь.

Интересно, на этом можно считать, что этот вопрос закрыть?

***

Следующим вопросом дня, или скорее вечера, было неприятное открытие того факта, что я вполне себе могу быть септой. Несмотря на популярное в биологии мнение, что дочери наследуют генетику отцов, а мальчики матерей, тут это было не совсем так.

Магия Сето всплывала совершенно неожиданно, и даже у людей у которых в роду магов не было. Но у мага гарантированно все дети были септами и септонами. И это, вопреки всем другим попаданкам, для которых магия это дополнительное уважение, ни черта не круто. Это проблема, причем огромная.

Такие маги долго не живут, у них обычно большие проблемы со здоровьем, особенно если эту самую магию они используют. Теперь то понятно, почему Лукреция такая хрупкая и чувствительная даже к малюсенькому холоду или жаре.

Хотя, что, собственно, я могу? Ничего, не считая того что даже интересоваться магией не буду. Ну к черту. А то ещё узнает кто-то.

Интересно, как там расследование у Жуайеза? Он так и не рассказал.

Глава 8

Жуайез де Бофор

Судебный зал при Церкви — это место, где царит атмосфера торжественности и величия, пропитанная духом святости. Входя в зал, вы сразу попадаете под впечатление его архитектурной грандиозности. Высокие потолки, поддерживаемые изящными колоннами, возносятся к небесам, создавая ощущение, что сам свет проник в это святое пространство.

Стены зала украшены яркими витражами, которые рассказывают о библейских историях, переливаясь всеми цветами радуги под лучами солнечного света. Каждое окно является произведением искусства, создающим атмосферу божественного присутствия и вдохновляя всех присутствующих на благие дела.

В центре зала возвышается массивный судейский стол, выполненный из темного дерева с искусной резьбой, на котором виднеется символика религии — крест и другие священные знаки. За ним, на высоком пьедестале, располагается место для судей, облаченное в роскошные ткани, которые подчеркивают их авторитет и весомость.

С обеих сторон располагаются ряды скамей для участников процесса и зрителей, обитые мягкой тканью, приглашая всех присутствовать с уважением и вниманием. Аромат восковых свечей и ладана наполняет воздух, создавая ауру святости и серьезности происходящего.

На стенах висят портреты святых и мудрых правителей, которые смотрят на собравшихся с одобрением, как будто благословляя их стремление к справедливости. В углах зала стоят свечи, которые горят мягким светом, символизируя надежду и веру.

Весь зал пронизан ощущением важности момента, он словно живет своей жизнью, напоминая о том, что здесь вершится не только правосудие, но и духовное обновление. Это место, где человеческие судьбы пересекаются с высшими истинами, и каждый звук, каждый взгляд, каждая молитва наполнены глубоким смыслом.

Главный священник и его помощники, одетые в роскошные белые одеяния, с серебряными узорами, в высокой тиаре из белого золота. Они будто возвышались над всеми остальными, а во взгляде словно таилась вселенская мудрость.

Я часто бывал в судебном зале. Меня приглашали как свидетеля, или я сам решал посмотреть на интересные дела. Никому не запрещали входит. От бедняков до высоких лордов. Лишь пара базовых правил : не быть пьяным, одеться целомудренно, а женщинам прикрыть волосы.

А чаще всего я сам приводил на высший суд провинившихся. И внимательно следил за судебным процессом. Когда то и меня самого тут судили, но дело я тогда выиграл. А вот Октавии такого шанса оставлять не собирался.

Мои люди неделями корпели над этим делом, Марвин лично допрашивал эту отвратительную женщину, один обманчиво невинный вид которой доводил меня до белого каления. Тогда мой помощник решил, что мне на допросе делать нечего. Переборщу ещё. И он все-же был прав.

Но все-же без дела я не сидел. Марвин добывал имена медленно, Октавия сопротивлялась и оказалась на удивление сильной женщиной. Сложнее всего было узнать где её сын. Но Марвин как-то договорился, видимо сказал что чем дольше она молчит, тем хуже ее сыну. Он то дома один сидит, может и с голоду помереть.

Перси оказался нескладным, худым юношей с материнскими серыми глазами, только без фальши и лжи, и рыжими волосами. Говорил робко, но зашуганным не выглядел. После каждого вопроса он спрашивал где его мать и когда он сможет её увидит. А когда я в третьи раз увилнул от ответа, он перестал отвечать, пока не пришлось рассказать что будет с Октавией.

Тогда у ребёнка случилась истерика. Он бился в припадке, убеждал меня что произошла ошибка, что его дорогая мамочка не могла. Под конец он уже не мог связать даже одно предложение, и четкими были лишь слова «она так не могла». Я так растерялся, смотря как он заливается слезами, что не придумал ничего лучше, чем пригласить Изабель. И ещё раз убедился, что моя жена настоящий ангел и лучшая из женщин.

Если мы с Марвином потратили на попытки успокоить ребёнка, которые делали только хуже, где-то минут сорок, то моя жена справилась за двадцать минут. И самое банальное что она сделала — ни разу не заикнулась о его матери, пока не успокоился. И только потом, когда ребёнок перестал уже даже шмыгать носом, аккуратно спросила с чего все началось.

Марвин тогда сказал, что допросщик я скорее от дьявола, чем от бога и даже моя жена лучше справляется. Впервые я обиделся на чистую правду.

И Перси поведал. Все началось примерно с момента ухода отца. Отец у них был суровый, по его словам, но я понимал что это не так. Мальчика скорее настроили против, потому что его поведение по рассказам отличалась от того, что думал сам Перси. Он мог максимум влепить заслуженный подзатыльник, часто гонял по разным поручениям, и учил, как сам говорил, «быть мужчиной». Колоть дрова, заделывать крышу, нести воду из колодца, и тому подобное.

Мать пыталась оградить сына от любой тяжкой работы, и иногда приставала к отцу, с требованием прекратить эксплуатацию. Но он максимум прикрикивал, чтобы не мешала делать из мальчика мужчину, но никогда в памяти Перси не поднимал руку на неё. Как-то сам сказал, что «руку на женщину поднимает только отродье, но ты же, сынок, не такой?»

Я тогда помнится немного зауважал этого мужчину.

Именно «это» началось в тот день, когда отец ушёл из семьи, когда Перси было девять. Четыре года назад. Тогда он принёс воду из колодца, когда застал отца за тем, что тот с силой толкнул мать за плечи к стене. Таким злым, как говорит Перси, он отца никогда не видел. Тот даже попробовал замахнуться, но остановил себя в последний момент, и просто вылетел за дверь, по дороге отпихнув сына. И больше не возвращался. После этого случая мать начала лезть к сыну.

Причём Перси явно не понимает что тут такого. И считает, что мать просто очень его любить. Только эта любовь была мерзкой, липкой, грязной, вызывала тошноту одним своим упоминанием, и Изабель прервала разговор. Все что надо мы уже узнали. Точнее ничего нового, клиентов матери Перси не знал, и то что она продаёт людей тоже.

Мать была в его глазах святой, воплощением девы Марии, и дальше по списку. Объяснить что это не так будет очень тяжело.

Но сейчас было дело поважнее — суд.

И с места встал главный священник.

— Дорогие братья и сестры, сегодня мы собрались здесь не только для того, чтобы рассмотреть дело мадам Октавии, но и для того, чтобы встать на защиту самых основ нашей веры и человечности, — речь священника лилась плавно, неспешно, — Она, как никто другой, предала священные заповеди, нарушив самую важную из них — любовь к ближнему своему.

Октавия сидела на коленях перед судьями, в сером простом платье и с растрепанными волосами. И в её взгляде не было ни капли раскаяния.

— Мадам Октавия, вы обвиняетесь в продаже людей, в использовании тех, кто, как и мы, был создан по образу и подобию нашего Господа. Эта мерзость, это преступление против Всевышнего, является не только нарушением закона, но и глубочайшим оскорблением Божественного замысла. Каждый человек — это дар, это душа, и вы решили превратить их в товар, в ресурс для своей выгоды.

В зале поднялся возмущенный гул, толпа требовала голову этой женщины, и как-бы я не противился, я не мог не быть на стороне этих людей.

Перси, которого потребовали привести на это дело, даже не просили, вскочил со своего места.

— Это ложь! Она так не могла! — выкрикнул он, но рыцари заставили его сесть обратно на место.

Матушка Грэйн, вторая судья, которую чаще звали Святой Грэйн, с жалостью посмотрела на ребёнка.

— Детские эмоции — самые чистые из возможных, но даже самые близкие отравляют этот чистый лист ядовитыми чернилами. Мне очень жаль, юноша, надеюсь ты когда нибудь найдёшь в себе силы понять.

Перси залился слезами, такие припадки были уже не редкостью, но святая мать невольно отвела взгляд.

Священник поднял руку, призывая всех к молчанию, и шум потихоньку стих.

— Ваши действия порочат священные принципы нашей религии. Мы призваны защищать слабых, заботиться о тех, кто нуждается в помощи, а вы, мадам Октавия, стали причиной страданий и унижений множества людей. Как вы можете смотреть в глаза тем, кто был лишен свободы, тем, кто потерял надежду на спасение?

Вдруг Октавия вскинула голову, ее лицо украсила уродливая, жестокая ухмылка.

— С ненавистью, — выплюнула она.

Шум вернулся с новой силой, но тройка судьей и глазом на это не моргнули. Они и не такое видали.

А вот Перси удивленно обернулся на мать, но вопреки моим надеждам что до него наконец дойдет, он не перестал смотреть на нее как на святую.

— Словами своих поступков вы отвергли заповеди любви и сострадания. Вы не просто нарушили закон — вы осквернили святость жизни, данную нам Всевышним. Будьте уверены, что ни одно преступление не останется безнаказанным. Мы, как общество, как верующие, должны показать, что такие деяния не найдут оправдания в нашем мире.

— Наша религия учит нас прощению, но прощение не означает безнаказанности. — заговорила вторая судья, матушка Грэйн, — Мы должны отстоять свои ценности и дать понять, что такие грехи не останутся незамеченными. Мадам Октавия, вы должны ответить за свои поступки перед Богом и перед людьми. Пусть этот суд станет не только справедливым, но и уроком для всех нас, что зло не имеет власти, пока мы стоим вместе за правду и справедливость. Аминь.

За ней повторил весь зал, и судьи ушли на короткую десятиминутную паузу, чтобы объявит приговор для женщины.

Десять минут тянулись медленно, словно капля, которая так и не падает с кончика листика. Каждая секунда было подобна этой капли, словно она сама решала, как быстро она пройдёт.

Одна минута

Мальчик Перси пытался узнать, что будут с его матерью и куда подевались «страшные люди».

Три минуты.

Перси пытался докричаться до все ещё сидящей на коленях матери. Та слабо подняла голову и грустно улыбнулась сыну. Это стало катализатором новой истерики.

Пять минут.

Не для меня одного истерика Перси наводила грусть и растерянность. Люди зароптали, выясняя когда же явится судья и уместно ли уйти прямо сейчас. Служащие церкови призывали к тишине.

Семь минут.

Я уже не мог смотреть на Перси, которой полушепотом что-то говорила мать. Не желал слушать. Лет двадцать назад я закрыл бы уши, но сейчас я уже не ребёнок. Не могу себе позволить.

— Брат, — аккуратно, будто боясь спугнуть или взбесить, что вероятнее, Марвин положил руку на моё плечо.

Я повернулся к нему и пальцы сжались сильнее в безмолвной поддержке. Приятно.

— Спасибо, — шепнул я полушепотом.

Десять минут.

Судьи наконец-то вернулись на свои места, и весь зал разом встал, пока главный священник не приподнял руку в разрешении сесть.

— Оглашается решение, — судьи одновременно сели на свои места, позволили сесть другим, и главный священник заговорил, — Иск заявленный сиром Жуайезом де Бофором о высшей мере наказания для мадам Октавии Уэзибор за растление несовершеннолетних, богохульство, продаже людей и насилие над малолетними удовлетворить. Конфисковать все имущество мадам Уэзибор, обязать приставов вычесть из состояния штраф в размере ста тысяч золотых для будущего приюта детей, лишить мадам Уэзибор всех титулов, чинов, земель и домов, выставить на аукцион, и разделить все средства между жертвами ее злодеяний. Но! Оставить за её сыном, Персивалем Уэзибором, дом на районе цветов и назначить алименты в размере пятидесяти золотых вплоть до совершеннолетия. Саму Октавию Уэзибор приговорить к смертной казни через повешение. Дело закрыто.

Послышались крики, я не услышал приговор, не смотря на то что сидел близко. Я только видел как Перси бросился перед столами судьёй, упав на колени, но не мог различить что он говорил. В ушах стучало.

Глава 9

— Оправдана.

Послышался громкий гуль из радостных голосов и шепотов. Я не понимал почему толпа настолько радостная. Чему они так радуются? Что это чудовище оправдали? Как? Доказательств ведь было достаточно.

—… ат! Брат! — кто-то что-то говорил под ушами, и голос был смутно знаком, — Жуайез, чтобы тебя гриндиллоу утопили!

Я растерянно посмотрел на злого Марвина. И обеспокоенного. Действительно, моего брата тоже злили бы итоги приговора.

— Мы победили! — он привёл меня в чувства своими словами, — Ты чего?

— Мы победили? Я что-то устал… — зажмурившись, я потёр глаза пальцами.

— Может выйдем, покурим? — предложил Марвин, — Не хочу смотреть на казнь.

— Сколько раз я говорил тебе бросить эту дрянь? — я скривился, с недовольством посмотрев на помощника.

— Да ладно, ты что, не человек? Не куришь, не пьешь, в игры не играешь, даже сладкое не ешь! Помяни моё слово — когда нибудь тебе от этого просто сорвет крышу, и видит Бог, ничем хорошим это не кончится.

— Закончил, пророк ты наш? — я встал с места, на ходу поправляя сюртук.

— Хоть к жене иди, по девкам ты же тоже не гуляешь, а то я вижу что тебя едва ли не трясет. А видов казни ты и так на всю жизнь навидался.

В этом он был прав. Хотелось к Изабель, и нет, не просто переспать, а послушать ее болтовню ни о чем, при этом подставляя голову под ее мягкие пальчики, потом может выпить по чашечке ароматного чая. И только потом не спеша наслаждаться её объятиями и дивным телом. Прав был Марвин, мне нужно отдохнуть.

Я встал со своего места, и вслед за мной, как грибы после дождя, поднялся весь орден. Ну как, весь… те кто захотели придти, в основном те что участвовали в задании. У остальных нашлись дела по интереснее чем очередная казнь.

Выходя из зала в сопровождении братьев по оружию, я пытался игнорировать полный ненависти взгляд, что прожигал мне спину.

Уже дома я пересказал заключение суда Изабель, пока она меняла бинты на моем теле. Все таки сильно меня покалечил Аарон, до сих пор иногда кровоточит. Слава богу не фатально.

Закончив завязывать бинты, Изабель переместила руки на мои плечи, и неспешно принялась массировать напряженные мышцы. О Господи, и откуда она так хорошо знает когда и что мне нужно? Я тоже хочу уметь так хорошо читать её мысли. Может тогда она будет меньше беспокоиться за меня?

Длинные пальчики жены двигаются по всей длине плеч, большие пальцы надавливают на одной ей знакомые точки на шее, отчего с губ срывается невольный вздох.

— Что будет с мальчиком Перси? — с беспокойством спрашивает Изабель, когда я уже расслабился.

— Не знаю, — прозвучал честный ответ, — Мальчик хорошо сложен для своих лет, в другой ситуации я бы оставил его, но сейчас он предпочтет отправится вслед за матерью. В приют леди Ладены он также не пойдёт, он ее ненавидит не меньше меня, хотя даже не видел в лицо. Судья оставил за ним дом, так что наверное он сам будет распоряжаться своей жизнью. Мальчику тринадцать, он уже не маленький.

Тонкие руки обняли меня за плечи и шею, а Изабель уткнулась лицом в волосы.

— От тебя пахнет ладаном, — прозвучал её мелодичный голос.

Я потянул её за руку и она привычно опустилась на мои колени, запустив руки в волосы и первая потянулась к шее. Вот любит же она оставлять следы в самых видных местах и неважно что кто-то увидит. А когда я так делаю, ей видите ли неудобно. Потом обижается ещё, заставляя выпрашивать прощение и наигранно, — а я в этом уверен, — дуется.

Ну что за женщина?

***

Лукреция де Ладена

— Слушай, Рон, — я взглянула на своего телохранителя, — Ты же Тарли?

— Да, Миледи, — учтиво ответил Рон, склонив голову.

— Разве Тарли не великий дом? Хранители Рубиновой скалы? — я откинулась на спинку кресла, — Что ты тут делаешь?

Рон замялся, стыдливо отвел взгляд и заметно помрачнел.

— Дело в том, что я… бастард, — последнее слово был выплюнуть с отвращением, будто он совершил самое страшное преступление, — Бастардам положена только фамилия отца.

Вот оно как…

Я ещё больше не хочу им быть. Сука, за что? Бастарды даже не второй сорт, а третий. Люди этого мира предпочтут быть простолюдином, чем бастардом. В лучшем случае у тебя будет адекватный родитель-аристократ, как повезло Лукреции, а в худшем…

Постоянный шепот за спиной «бастард», «ублюдок», плод измены, их права никак не защищены. Мало кто защитит человека, предавшего святые клятвы у алтаря, если это не могущественный лорд или леди, а его ребёнка тем более. Вырастая в таком обществе, даже они сами пытаются избавиться от своих детей. Не все, но множество.

Лорд Тарли обошелся со своим сыном даже гуманно. Дал свою фамилию, какую-никакую да поддержку в этом мире, вырастил, устроил рыцарем для знатной дамы. А если сын хваткий окажется, и сам сможет пойти в гору.

Ремонт в приюте шел так медленно, что я была готова выть от скуки. Мне очень хотелось закончить к концу весны. Этот приют мог бы стать убежищем для детей, которые станут сиротами в этой войне.

Я думала над тем, чтобы не допустить войны. Но как-бы не ломала голову, не смогла придумать. Совсем скоро должна прибыть делегация из королевства, с которой должна была быть война. Для установления дружеских отношений. Император встретил как полагается, с шиком и блеском, устроил праздник, осыпал их подарками по статусу.

Это не было лобызанием, вовсе нет. Негоже великой империи лебезить перед обычным королевством. Император, как всегда, следовал совету матери быть по щедрее к друзьям. И отправил богатый караван сопроводить послов обратно в их королевство. В Асшай. В караване были представители самых знатных домов империи. Кузина императора, кузен моего отца, племянник лорда ле Кэрроу, молочная сестра самого кронпринца. Только ответь был неожиданный. Обратно караван привез горы обезглавленных трупов. Головами украсили стены Асшая.

Такое терпеть не был намерен никто. Никогда еще так быстро не принимали решение о походе и собирали войско. Большую часть предоставил юг, дом Кэрроу, разумеется. Вскользь упомянули, что Ладены внесли свой вклад, обеспечив столицу и все крупные города пропитанием на время войны. Это сильно ударило по состоянию всех домов. Война — не дешёвое удовольствие.

Я не политик, больше наломаю дров, чем действительно чем-то помогу. Лучше пусть все идёт как идёт. Все равно империя выиграет, а Асшай будет стерт с лица земли. Нужно лишь не упустить момент когда Аллисандра и Ксавьер сблизились. И у меня есть неплохая идея, как-бы туда попасть. Посмотрим как получится на практике.

Интересно, как там Ксавьер?

***

Не знаю почему, но Рудольфус пожелал видит меня по середине дня. И звучало это не как просьба. Его вассал просто пришёл и попросил собраться, ведь мой брат желает меня видит. И проводил едва ли не за ручку.

Рудольфусу был отведен кабинет рядом с отцовским, может чуть меньше, но почти полная копия. Только людей не было, лишь мой брат, который разливал чай. Он поднял голову когда мы вошли и мягко улыбнулся. И чёрные глаза уже не были теплыми, в них был лишь холод, который казалось может заморозить.

— Что-то случилось? — удивленно спросила я, проходя глубже.

— Да, но обсудим чуть позже. Мандариновое мороженое? — предложил он, двигая в мою сторону посуду с оранжевыми шариками.

Я раньше очень любила мороженое, а кто нет? Поэтому с удовольствием взяла маленькую ложку и отломала немного мороженого, с наслаждением съев. Только от этого глаза Рудольфуса лишь потемнели, и он поджал губы так, что они казались лишь двумя нитками.

Горло почему-то жгло, но я списала это на холод и цитрус, и уже хотела бы съесть еще ложечку, как резким движением руки Руди выбил блюдцо из моих рук, и с громким звоном оно улетело в другой конец комнаты. Куски фарфора разлетелись в разные стороны.

— Что-то случилось? — я бы меньше удивилась, если бы Жуайез бросил веру.

Никогда не видела Рудольфуса настолько злым. Холод, что был ранее, теперь обернулся ненавистью. Его едва ли не потряхивало.

— Ты не моя сестра! — он резким движением встал на ноги, и руки подхватили оставленный недалеко меч и его кончик оказался в сантиметре от моей шеи.

Если раньше я была просто удивлена, то сейчас просто потеряла дар речи.

Так…

Какого, блять, черта?!

Никогда и ни один персонаж не мог догадаться о подмене. Они по щелчку становились тупыми и не дальновидными. Все для того, чтобы попаданка могла выделиться на их фоне своим «умом». Ну бывали редкие случаи при важных обстоятельствах, когда появлялись небольшие сомнения в личности героини. Но Рудольфус не сомневался, он был точно уверен что никакая я не Лукреция.

— С чего ты взял? — наконец-то я смогла выдавить из себя слова.

— У Лукреции аллергия на цитрус.

Сука, надо же было так спалиться… Так вот почему никогда на столе не появлялся ни чай с лимоном, ни мандаринок. Все в доме знали о аллергии Лукреции, кроме меня.

Надо спасаться.

— А ты был так глуп, что поверил… — пришлось сочинять на ходу, — Когда я впервые вошла и увидела мандарины, я сначало подумала что это глупая шутка. Быть такого не может, ты же знаешь меня дольше, чем я сама. И должен был знать об аллергии. И несмотря на это, ты поставил его передо мной.

Так, лицо как можно безразличнее, тон холоднее. Получалось слабо, надо было ходит в театральный кружок.

— А я ведь до последнего ждала, что этот фарс закончится. Или ты специально? — я подняла злой взгляд, смотря как недоумение сменяется растерянностью, когда до него доходит смысл моего обвинения, — Не пойму только зачем. Мы же всегда хорошо ладили. Может мне сходит, рассказать отцу как ты хотел меня убить?

Чувствуя себя Драко Малфоем, если честно. Чуть что — за спину папочки. И мне это даже нравится.

— Лукреция училась танцу с пяти лет, — мой слишком умный братец даже не думал отступать, — Не тот танец умирающей бабочки, что ты демонстрировала на балу.

— Я танцевала с самим наследным принцем и жутко паниковала, — по сути я не врала.

— Лукреция никогда не дружила с графиней Эстель.

— И как мне её надо было называть? Просто знакомой леди? Согласись, звучит некрасиво.

— Лукреция не вступала в глупые споры, особенно с Аароном ле Кэрроу. Чем ты вообще думала, защищая вора?

Обвинение не безосновательное, я с этим согласна. Сглупила. Но в итоге и из этого смогла выжать пользу. Сомнительную, конечно, но все-же.

— Мне было жаль мальчика. Смотря на него, я поняла, что ежемесячная жертва в фонд Церкви недостаточно. У меня есть возможности сделать больше, чем просто участие в благотворительным вечере.

Рудольфус поджал губы, подозрение в его взгляде ничуть не убавился. Но видно что больше аргументов у него нет.

— Какой любимый чай у Лукреции?

— Я люблю зелёный чай.

Спасибо тебе, Дина, и прости что нагрубила. Твоя привычка вечно таскать мне зеленый чай спасла меня.

— Зелёный чай с чем?

— Ни с чем, добавка лишь портить вкус настоящего чая.

Лукреция, я молю тебя, дай свои воспоминания. Иначе этот допрос я просто не переживу.

— Госпожа! — в комнату влетела Дина, сметя с пути помощника Рудольфуса.

— Что, что случилось? — я удивленно взглянула на свою недомать.

— Ваш приют чуть не сгорел.

При этих словах я просто сорвалась с места, выбежав из кабинета. Я бегала как проклятая, путалась в подоле платья, чуть не упала с лестницы. Детей в приюте пока не было, но сколько же сил туда вложено! А денег? Я угрохала кучу денег!

Сев в карету, я немного успокоилась, стараясь перевести дыхание. Сердце колотилось как бешеное. Ситуация страшная, но она вытащила меня из этого допроса. А вот что произошло с приютом? Следующие полтора часа я ломала над этим голову, пока не приехала.

Выйдя из кареты, я взглянула на приют. Одна сторона обгорела, от нескольких деревьев и скамеек осталась лишь горстка пепла.

— Что тут произошло? — я с недоумением глянула на риэлтора.

— Поджог, но виновного пока не можем найти.

— Поджог?

Этот факт на мгновение лишил меня дара речи. Я не понимала, кто это мог сделать. Приют набрал популярность, это да, но у него пока не было неприятелей. Или это те «друзья» Октавии, которыми она угрожала? Звучит как правда. Жуайез еще не переловил их всех? В романе он работал быстрее. Или мне так казалось во время чтения?

Не понимаю…

***

Ксавьер Лоуронс Де Буа

Просторный, светлый кабинет располагался на третьем этаже Императорского дворца. Высокий потолок, искусно украшенный красочными сценами из истории Империи. Дворец был из камня и мрамора, от чего тут бывало холодно. Даже тихо трескающие огни в камине не спасали.

Прикрыв глаза, я задумался о делах грядущих.

Делегация из Асшая ожидалась в конце весны или раньше. Второй месяц весны прошел в подготовке. Я лично ездил по всем важным местам, проверил особняк, которую подготовили для них, проверил дороги, проследил, чтобы рыцари уменьшили популяцию монстров у дорог. Весной их становилось больше чем когда либо, но это было поправимо.

Самыми страшными среди них в этом сезоне были гороноты. Их крик заглушал, и вдобавок отвратительная способность на время сливаться с окружением. Но мы не первый год имели с ними дело, и ко всем фокусам более чем готовы. И через барьер вокруг гнезда, в которое сунется только самоубийца, так как было горячо как в пекле, пробирались мало кто. Во внутренней стороне барьера, по донесениям разведки, была целая гора трупов, через которые и перепрыгивали некоторые монстры.

Быстро собранный совет решил, что трупы надо сжечь, а не ждать пока разложиться и не позволит монстрам использовать их как лестницу. Для этого дела отправились несколько дюжин опытных рыцарей. Я проводил их, сказал красочную речь о том, что они — истинные герои, будущее нашей славной империи, щит что хранит спокойствие жителей и дальше в этом духе. Это был второй раз, когда я говорил эту речь. Обычно этим занимался отец, но он готовился к делегации из Асшая.

За этими делами, до турнира я совершенно забыл о существовании своей потенциальной невесты. Честно не до неё было, хотя от моего имени ей отправляли дары.

В балу по своему совершеннолетию я искал в ней что-то, за что можно было зацепиться. Полюбить. Или решить что она не для меня. Лукреция пыталась держаться уверенно, но было видно что ей не комфортно. В её поведении легко замечалась нервозность, зажатость во время танца, хотя наверное большая публика не сводящая взгляда так на неё действует. Наедине она становилась расслабленнее.

Не считая ту сцену в саду. Я сам не ожидал, что от невинной шутки она шарахнется от меня, как от огня, и вдобавок ещё по лицу получил. Руки у неё были слабыми и хрупкими, и удар был не сильный. Тогда я сам был виноват в том что напугал и её вины не было. При других обстоятельствах леди Лукреция вряд-ли больше бы появилась при дворе. Все разгладилось и мы неплохо погуляли вместе, хотя говорил в основном я.

А дальше был украденный браслет, чужак на балу, из-за чего многие рыцари были отстранены от должности. А меры безопасности усилены. Если ребёнок с лёгкостью попал в бал, и не вызвал ни у кого подозрения, то это уже не самое безопасное место в империи, а проходной двор.

Насколько я знал, этот мальчик стал ключом к сети борделей из малолеток. В дело вмешался сир Бофор, и меньше чем через двое суток перед судом предстала хозяйка этих борделей, и два десяток немолодых аристократок. По решению суда хозяйку отправили на плаху, а аристократок заперли в Башне Правосудия с пожизненным сроком.

Вот так дела.

Дело было громкое, все только об этом и судачили. А больше говорили о «доброй леди Лукреции», которая взяла под свою опеку всех жертв этого ужаса. И «благородного капитана Жуайеза», который вершил правосудие, и устроил массовую проверку всего Грязного района, место для отбросов общества.

Очень многие тогда предстали перед Церковным судом.

Этот Жуайез был костью в горле для Императорской семьи хотя-бы потому что отказывался давать присягу на верность. А лорд, который посвящал его в рыцари, умер в прошлой войне. И теперь получается что никто ему не авторитет кроме Церкви. Нет, вел бы пленных в специальные органы, которые именем Императора этим и занимаются. Но он ведёт всех в Церковный суд, показывая этим что не доверяет Императорскому правосудию.

Вышла громкая статья в одной из независимых газет империи «Задаетесь вопросом что для властвующих человеческая судьба? Разменная монета, да и только!»

Автор, едва ли стесняясь в выражениях, в пух и прах раскритиковала практически всех аристократов, побоявшись говорит лишь о великих домах. Столь трогательно и страшно она писала о детках сиротах, которых словно бабочек опутала паутина, ломали крылья лишая возможности взлететь. Что они вынуждены жить в тени, в холоде и постоянном страхе. О суровости бездушных монстров, страшнее тех что за барьером, которые лишь по ошибке природы именуются «людьми». Этому автору бы пьесы составлять. На слезы пробивает даже самих бездушных.

И словно свет в окошке, воплощением добра что всегда побеждает зло, был выставлен Жуайез.

В красках описан наверняка очень короткий комментарии капитана Святой сотни к этому делу. Более бурно и менее скромно в выражениях выразился его главный помощник Марвин.

Жуайез показан едва ли не перерождением Элохима, и о том, что пока он на страже спокойствия, империя может спать спокойно, а злу остаётся таится по углам. Было упомянуто немало его заслуг, без раздутия, раздувать больше уже некуда. И особенно жирно подчеркнуто, что он предает всех Церковному суду, как-бы говоря что Императорскому не доверяет даже сам благородный капитан.

Церковь стоит за своих несокрушимой крепостью, и даже император редко может повлиять на их решение. Она укрывала «заблудших душ», была история когда Церковь отказалась выдать ещё тогда моему дедушке его собственную жену и ребёнка, мою бабушку императрицу и отца, объявив что они находятся под защитой Всевышнего. И наверное только поэтому они и выжили.

Бабушка всегда трепетно относилась к Церкви, и в благодарность за защиту позволила им слишком много.

— Ваше Высочество, — в комнату вошёл Роберт, — Делегация из Асшая была замечена в двух неделях пути отсюда.

Что они тут делают так рано?

Глава 10

Наверное, впервые с момента появления в этом мире я села и задумалась: чем мне аукнутся изменения в каноне? Самое крупное, что я изменила, — нацелилась на Ксавьера. Он с Аллисандрой ещё не сблизился, события канона только начинаются, но чем это всё обернётся? Так далеко заглядывать я никогда не умела. Конечно, я перечитала кучу фанфиков по этому роману, где Аллисандру или Ксавьера заменяли кем угодно — хоть соседским котом. Но ничего из этого не выглядело логичным. Ладно, прорвёмся.

Из-за приезда делегации из Асшая я на время забыла про приют, где ремонт уже подходил к концу. В сгоревшей части, к счастью, не было мебели — её просто не успели занести. Отец назвал меня безответственной, потому что я не додумалась поставить охрану. Обидно, но справедливо. Он отказался покрывать расходы на пожар, заявив, что это для меня будет уроком. В результате почти семьдесят процентов месячного жалования ушли туда. Больно, но урок усвоен.

Как назло, асшайцы привезли с собой кучу новых тканей, экзотических цветов и деликатесов, которые у них популярны. Впервые с появления в этом мире мне приходилось экономить. Вот это действительно обидно…

Несмотря на это, в день ярмарки в честь приезда гостей у меня было хорошее настроение. Ксавьер пригласил меня на прогулку. Отлично. Пусть за всё и платит. С Аллисандрой он всегда так делал, хоть ей это и не было нужно. Значит, и мне не повредит.

— Выглядите очаровательно, миледи, — учтиво сказала горничная рядом.

— Спасибо, Дина, — ответила я безразлично.

Она, может, и не виновата, но прежних отношений у нас уже не будет. Скорее всего, я её заменю. Мне неудобно на неё смотреть и осознавать, что вот она — моя мать, ходит, прислуживает мне. И я не могу посадить её рядом, потому что матерью её не считаю. Для обеих будет лучше, если её переведут.

Я перевела взгляд на своё отражение. Белое пышное платье с кружевами и оборками, открытые плечи. Чёрный корсет создаёт контраст, подчёркивает фигуру и добавляет лёгкую готическую нотку. Длинные висячие серьги, массивное ожерелье с подвеской. Я явно переборщила с цепочками — одна даже свисает с корсета, создавая винтажный эффект. Завершает образ чёрная широкополая шляпа с лентой под подбородком.

Одновременно элегантно и строго.

Разумеется, я выбрала удобную обувь на устойчивом каблуке. Каблук — устойчивый, а вот я не очень. Не смогла устоять перед этими туфлями, хотя в прошлой жизни в повседневной носке предпочла бы балетки или босоножки.

Взяв с собой Рона и оставив Дину дома, я вышла из комнаты и направилась вниз. Навстречу мне уже шёл дворецкий.

— Леди Лукреция! — позвал он. — Его Высочество кронпринц прибыл, ждёт вас внизу.

Я широко улыбнулась, вежливо поблагодарила и поспешила вниз.

Ксавьер действительно стоял у входа, одетый в длинный тёмно-синий сюртук с золотой вышивкой в виде ястреба на всю спину. Он разговаривал с герцогом, а в руке держал букет белых лилий.

Стук моих каблуков привлёк их внимание. Принц с вежливой улыбкой обернулся. Я, Рон и дворецкий присели в низком поклоне. Ксавьер благосклонно кивнул и протянул мне цветы.

— Вы выглядите точно так же, как эти лилии, — сказал он, делая комплимент.

Я почувствовала, как горят щёки. Быстро забрала цветы, провела пальцем вдоль лепестков одного из них и передала букет дворецкому.

— Поставь в вазу в моей комнате.

Ксавьер подал мне руку, и я, не теряя времени, покинула отчий дом вместе с ним.

***

На ярмарке асшайских товаров, развернувшейся в центре столицы, царила атмосфера волшебства и загадки. Под яркими палатками, украшенными разноцветными тканями и мерцающими огнями лампад, можно было увидеть товары со всех концов света. Громадные бочки с пряностями источали ароматы корицы, кардамона и шафрана, заманивая прохожих экзотическими запахами.

Торговцы в пестрых одеждах, с характерными головными уборами, наперебой зазывали покупателей. Одни предлагали редкие ткани из дальних земель, другие — ювелирные изделия, инкрустированные драгоценными камнями, переливающимися на солнце. В углу ярмарки мастер демонстрировал искусство резьбы по дереву, создавая удивительные фигурки, напоминающие образы из легенд.

На небольшом столе были разложены старинные карты, покрытые загадочными знаками и символами, манящие искателей приключений. В воздухе звучала музыка — лютни и флейты создавали атмосферу праздника и легкости.

Гастрономическое разнообразие тоже не подкачало: на гриле шкворчали экзотические блюда, а рядом продавали сладости, которые таяли во рту.

Я, чтобы не потеряться, покрепче взялась за локоть Ксавьера, пока он рассказывал мне про культуру Асшая. Судя по его тону, особой любви к этой культуре он не испытывал.

«Какой-то странный микс Японии, Турции и Кореи» — задумчиво резюмировала я.

То есть одевались они как японцы, питались как турки, а вот их самоуверенность напоминала мне корейцев.

Может, я слегка преувеличиваю, но пока рано делать окончательные выводы. Однако Ксавьер отзывался именно так, и его антипатия была очевидна.

А я тем временем увлеклась чем-то вроде пахлавы, но менее приторной.

— Вы испачкались, миледи, — мягко заметил Ксавьер, доставая платок и аккуратно вытирая уголок моих губ. — Вот так.

— Гуляете с невестой, Ваше Высочество? — вдруг раздался незнакомый мужской голос.

Мы с Ксавьером одновременно обернулись. Перед нами стояла парочка — Аллисандра и, скорее всего, её жених Оливер. "Инь и Ян" — идеальное описание этих двоих. Она — воздушная, легкая, в бежевом платье, он — высокий, темноволосый, мрачноватый, в черном. Красивый, статный, богатый наследник влиятельного дома и, вероятно, весьма заботливый жених. Герцог Кэрроу, похоже, выбрал для дочери идеальный вариант.

— Оливер! — радостно улыбнулся Ксавьер, явно показывая, что они близки. Даже формальности отбросил.

— Тебе можно называть меня по имени при свете, а мне? — уточнил Оливер, чуть приподняв бровь.

— Можно, — великодушно кивнул Ксавьер.

— Рад тебя видеть, Ксавьер, — Оливер протянул руку, пожимая ладонь принца. — Гуляешь с невестой?

— Пока ещё не невеста.

— Брось, мы оба знаем, что это вопрос времени.

Милый мальчик, мне он сразу нравится. Да еще и такой красавец! Хотя стоит отдать должное автору этого мира — тут все красивы по-своему.

Пока Оливер и Ксавьер болтали о пустяках, принц вдруг спохватился:

— Кстати, точно, вы же не знакомы. — Его взгляд скользнул на меня. — Леди Лукреция, рад представить вам моего хорошего друга — Оливер Тарли.

Брат Рона, должно быть.

Оливер взглянул на меня и слегка кивнул. Ни руки мне не поцеловал, ни слова не сказал. Зато вдруг заметил кого-то за моей спиной.

Выражение его лица резко изменилось: удивление, переходящее в ярость. Губы сжались, а пальцы на руке медленно сжались в кулак. Через мгновение он резко дернул воротник рубашки, будто пытаясь не потерять самообладание.

Очевидно, Оливер ненавидел Рона. Ну, ещё бы — перед ним стояло живое доказательство того, что его отец изменял матери.

— Леди Аллисандра Кэрроу, — излишне резко представил он свою невесту. — Вы уже виделись, но, думаю, официально не знакомы.

— Спокойнее, Олли, — Аллисандра мягко провела ладонью по его плечу, будто успокаивая зверя. — Мы уже знакомы. Добрый день, Ваше Высочество.

Аллисандра коротко поклонилась, слегка опустив взгляд.

— Как вам ярмарка? — из вежливости спросил Ксавьер.

Я неспешно подошла к нему и взяла его под локоть. Он лишь улыбнулся.

— Вам честно или по протоколу? — уточнила девушка, когда мы пошли дальше уже вместе.

— Давайте честно.

— Они явно не понимают, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят, — с явным неодобрением Аллисандра посмотрела на одну из танцовщиц, выступавших на импровизированной сцене. Те были в пестрых нарядах с обилием открытых мест. — Как можно так ходить?

— В их стране другие традиции, — пожала я плечами, с удовольствием наблюдая за красивым танцем.

— Свои традиции надо было оставить дома, — холодно парировала Аллисандра. — Асшайцы всегда так делают. Куда бы ни поехали, пытаются навязать свой порядок.

Я задумалась: это схожесть характеров с отцом или же воспитание? Ксавьер ведь говорил почти то же самое.

— Странно, — протянула я, и Аллисандра наконец посмотрела на меня. — Вроде говорите вы, а звучит голос вашего отца.

Аллисандра выпрямилась, чуть приподняла подбородок.

— И что в этом плохого?

— Вы говорите так уверенно, будто истина может существовать только в одном варианте. В вашем.

— Разумеется.

Она даже не пыталась сгладить ситуацию. Улыбалась мягко, с полным убеждением в своей правоте.

— В таком случае вашим подданным, наверное, даже думать не нужно, — невинно заметила я.

Оливер отреагировал первым: его взгляд наполнился презрением и снисхождением. Настолько отличная реакция от привычных мне манхв, что я даже растерялась.

— Удивительно слышать это от дамы, которая сама ничего из себя не представляет, — холодно произнес он. — Может, вы считаете, что справились бы лучше?

Аллисандра молчала, но её взгляд выражал то же самое снисхождение.

Ксавьер лишь напрягся, но внешне почти не изменился. Он предупредительно посмотрел на меня, молча говоря: «Стой и молчи», а затем с легким наклоном головы произнес:

— Иногда прямолинейность может казаться грубостью, но не всегда за этим стоит желание оскорбить. Леди Лукреция не желала задеть леди Аллисандру.

— Мило, — коротко улыбнулась Кэрроу. — Со мной еще никто так не разговаривал. Интересный опыт. Но, думаю, ваши родители не учили вас тому, что нельзя говорить за спиной то, что не скажешь в лицо.

Она сделала шаг вперед, чуть наклонилась ко мне и тихо произнесла:

— Ведь меня не может оскорбить та, кого я не уважаю.

Герцогиня Кэрроу отстранилась резко, как натянутая струна, и тут же вернулась к своему жениху.

— Всего доброго, леди Ладена, Ваше Высочество, — она с Оливером легко поклонилась, и, даже не дождавшись ответа, развернулась и ушла.

Ксавьер не ответил. Его доброжелательный настрой исчез, будто его и не было. Словно тёплый ветер сменился ледяным порывом. Он посмотрел на меня холодно, без единой тени улыбки, затем взял за руку — мягко, но твёрдо, не оставляя выбора.

— Идём.

Я послушно пошла за ним, чувствуя, как что-то внутри меня сжимается. Толпа осталась позади, звуки ярмарки приглушились, пока мы не оказались в узком переулке между домами. Здесь было тихо, слишком тихо, и от этого становилось только тревожнее.

Ксавьер остановился. Я едва успела сделать шаг назад, когда почувствовала, как спиной касаюсь стены.

Он не подходил вплотную — между нами оставался шаг. Но этого было достаточно, чтобы я ощутила, как воздух стал тяжелее.

— Ты моя потенциальная невеста, — его голос был ровным, спокойным, почти мягким, но в этой мягкости ощущалась сталь, — а значит, люди думают, что ты говоришь то, с чем согласен я.

Я сглотнула.

— Хочу сразу сказать — это не так.

Мне хотелось что-то сказать, но я не смогла. Что-то в его взгляде предупреждало: не перебивай.

— Ты не просто оспорила мнение Аллисандры, — продолжил он, не повышая голоса, — ты поставила под сомнение честь её отца. И сделала это в толпе, где вас могли услышать кто угодно: от влиятельных аристократов до чужеземцев.

Я снова сглотнула. Он говорил медленно, отчётливо, чтобы каждое слово врезалось в память.

— И я даже не знаю, что из этого хуже.

Ксавьер сделал полшага вперёд. Этого хватило, чтобы воздух между нами будто сгустился.

— Герцог Кэрроу — человек, который держит в руках большую часть империи. Его власть — это не только армия, но и политика. И если ты думаешь, что он простит тебе это замечание…

Он ненадолго замолчал, словно давая мне возможность самой додумать последствия.

— Он не простит.

Моё сердце заколотилось сильнее.

— Если этот разговор дойдёт до него, он воспримет твои слова не как пустую болтовню, а как оскорбление, направленное на весь его дом. А знаешь, что случается с теми, кто осмеливается оскорбить Кэрроу?

Ксавьер отвернулся на мгновение, будто обдумывая, как объяснить мне лучше. Но я чувствовала: он не обдумывает. Он даёт мне время осознать, насколько я ошиблась.

— Его верность императору — это баланс, на котором держится порядок в империи. Если этот баланс нарушить… — он перевёл на меня взгляд, холодный, как сталь клинка, — последствия будут катастрофическими.

В голове шумело. Всё, что я говорила Аллисандре, теперь казалось… нет, не глупостью. Безрассудством.

Ксавьер продолжил:

— Если до герцога дойдут твои слова, твой отец получит письмо с требованием объяснить, почему его дочь осмеливается перечить Кэрроу. А если объяснения не устроят герцога, то ваш дом столкнётся с политическим давлением. Потеряет союзников. Контракты будут срываться один за другим.

Он наклонился чуть ближе. В голосе не было угрозы — только твёрдое предупреждение:

— Когда дом Кэрроу объявляет кому-то холодную войну, этот кто-то неизменно проигрывает.

Моя спина ещё сильнее прижалась к стене.

— Герцог может посчитать, что если твой отец не способен контролировать собственную дочь, то и управлять землями ему не по силам, — Ксавьер сделал короткую паузу, чтобы я сама пришла к выводу, — Это может стать началом конца влияния твоего рода.

Из-за одного необдуманного замечания.

Я не могла отвернуться, не могла даже вдохнуть свободно. В его взгляде было всё: холодный расчёт, предупреждение, и, что хуже всего, абсолютная уверенность в своих словах.

Это не угроза. Это факт.

Ксавьер медленно выпрямился, позволяя мне переварить сказанное.

— Я говорю это не для того, чтобы запугать тебя, — его голос стал чуть тише, но от этого не менее весомым, — но в этом мире слова — оружие. И ты только что взмахнула им не в том направлении.

Я стояла молча.

— В следующий раз будь осторожнее, — закончил он, — иначе однажды тебе придётся расплачиваться не только за себя, но и за свою семью.

Он сделал шаг назад, давая мне пространство. А я не двигалась.

В книгах это всегда выглядело иначе. Главные героини побеждали в спорах, получали уважение за смелость. Но здесь…

Я смотрела на Ксавьера и понимала: он не просто человек. Он кронпринц. И это не титул, а сущность.

Сколько бы он ни улыбался, каким бы тёплым ни казался в другой день — сейчас передо мной стоял не мужчина, а будущий правитель.

И он дал мне понять: если я собираюсь остаться в этом мире, мне придётся играть по его правилам.

Я невольно вспомнила Аллисандру. Её ровный голос, холодный взгляд, легкое презрение в каждом движении. Она не просто была уверена в своей власти — она жила этой властью, впитывала её с каждым вздохом. В этот момент я поняла, почему её никто не трогает, почему даже те, кто её ненавидит, никогда не скажут этого вслух.

Она не просто знала, как держаться, — она знала, что это её право.

А я? Я ошиблась, решив, что могу говорить с ней на равных.

Тишина висела между нами, давя больше, чем любые слова.

Я опустила взгляд, чувствуя, как внутри закипает смесь гнева и осознания. Ксавьер не кричал, не угрожал, даже не поднял голоса. Но от его слов мне было не по себе.

— Я понимаю, — наконец выдохнула я, нарушая тишину.

Ксавьер смотрел внимательно, словно пытаясь определить, действительно ли я поняла или просто делаю вид.

— Хорошо, — наконец сказал он, отступая чуть дальше, ослабляя невидимую хватку, — Учись. Я не всегда смогу прикрыть тебя.

Я сдержала желание огрызнуться. Было ощущение, что он читает меня насквозь.

— Я сама справлюсь, — тихо ответила я, но прозвучало это неубедительно.

Ксавьер не ответил. Только подал мне руку.

Я взглянула на неё.

В книгах бывали моменты, когда после таких разговоров героиню резко притягивали к себе, грозно шепча что-то у виска. Или же наоборот — игнорировали, подчеркивая своё превосходство.

Но Ксавьер просто стоял, протягивая ладонь. Выбор был за мной.

Я вложила свою руку в его. Тёплая, крепкая, его пальцы сомкнулись на мгновение, затем он повёл меня прочь из переулка, обратно на шумную площадь.

Люди смеялись, торговцы зазывали покупателей, воздух был пропитан ароматами пряностей и жареного мяса. Всё выглядело так, будто ничего не изменилось.

Но я знала, что изменилось всё.

***

Аллисандра ле Кэрроу

Я лениво перелистывала страницы книги, но мысли постоянно возвращались к сегодняшнему дню. Не потому, что случилось что-то важное — напротив, ситуация была до смешного нелепой.

— Так что там произошло на ярмарке? — голос брата вывел меня из задумчивости.

Я отложила книгу, приподняв бровь. Аарон сидел напротив, закинув ногу на ногу, и смотрел на меня с привычной ленивой внимательностью.

— О, ничего серьезного, — я усмехнулась, играя с золотой цепочкой на запястье. — Просто леди Лукреция в очередной раз продемонстрировала, что не понимает, где находится.

Аарон чуть склонил голову, ожидая пояснений.

— Она решила, что может рассуждать о власти и чести на публике. Да ещё и в споре со мной.

— Смело, — хмыкнул он.

— Не смело, а глупо, — поправила я. — Она не просто высказала своё мнение, а поставила под сомнение честь отца. Причём сделала это так, что её могли услышать кто угодно — от простолюдинов до чужеземцев.

— И как отреагировал принц?

Я наклонила голову, вспоминая, как Ксавьер повёл её в сторону сразу после разговора.

— Взялся её наставлять. Думаю, она не сразу поняла, с кем говорит.

Аарон усмехнулся.

— Ну, ему это не впервой.

— Верно, — я пожала плечами. — В любом случае, это даже забавно. Глупая девчонка, которая не осознаёт, что её слова могут стоить ей слишком дорого.

— Ты собираешься рассказать отцу?

Я качнула головой.

— Нет. Это не стоит его внимания. У него и так достаточно забот.

Аарон прищурился, словно оценивая мой ответ.

— Ты уверена?

— Конечно, — я улыбнулась. — Если этот инцидент не достигнет его ушей через официальные каналы, значит, его просто не было.

Брат кивнул, соглашаясь, но я заметила, как в его глазах мелькнуло что-то внимательное.

— Только запомни, если она ещё раз скажет подобное…

— То отец узнает, — закончила я за него. — Конечно.

Аарон ещё немного посмотрел на меня, затем хмыкнул и встал.

— Ладно, сестрёнка. Но что-то мне подсказывает, что ваша следующая встреча будет интереснее.

Я усмехнулась, наблюдая, как он уходит. О, да. Следующая встреча с Лукрецией действительно обещала быть любопытной.

Глава 11

Жан Дэ

Дэ — короткая фамилия, даже двух слогов нет. Да и зачем? Она ведь предназначалась для рабов, а им не нужны были изысканные имена. После отмены рабства многие поспешили сменить свои фамилии на вычурные, изящные, стараясь стереть прошлое, спрятать свои корни под маской аристократичности.

Но я так не считал.

Я хотел, чтобы это презренное «Дэ» гремело не только на весь Асшай — на весь мир! Чтобы потомственные аристократы скрипели зубами, вынужденные произносить его, чтобы сдерживали отвращение, лицемерно улыбаясь, потому что больше ничего не могли поделать.

Бывший раб.

Эти два слова доставляли мне удовольствие, какого не могли дать даже лучшие девицы квартала Юкако. Жан Дэ — потомок рабов, а теперь главный посол и дипломат Асшая.

Когда король даровал мне эту честь, я был в таком восторге, что ещё час не мог стереть с лица идиотскую улыбку. А высокомерные ублюдки из старой аристократии вынуждены были пожимать мне руку, прятать свои истинные чувства за натянутыми поздравлениями.

И всё же, что-то в их поведении показалось мне странным. Какой-то еле уловимый оттенок в голосах, мимолётные взгляды, напряжённость в жестах. Но тогда я не стал разбираться — эйфория заглушила осторожность.

Я пулей помчался домой, чуть не расцеловал своего камердинера и главную горничную, а потом в рекордные сроки собрался в дорогу. Путь занял три недели, ведь наш караван был огромным.

***

Этторе оказался даже прекраснее, чем я ожидал.

Я застыл, глядя на это великолепие.

Первыми в глаза бросились рубиновые скалы — исполинские, словно застывшая лава, они бережно охраняли границы. Под светом закатного солнца камень будто сиял изнутри алым огнём.

За ними расстилался густой лес. Мы только-только миновали его. Древние деревья с раскидистыми кронами почти закрывали небо, воздух был пропитан запахами смолы, влажной земли и чего-то пряного, будто здесь витал отголосок древних легенд.

Рядом с лесом несла свои воды широкая река. Её шум заглушал голоса людей позади. Вода была кристально чистой — в её глубине виднелись мелкие рыбёшки и гладкие камни.

И вот, наконец, столица.

Монтевиль.

Каменные стены, сверкающие башни, мостовые, хранящие следы тысяч ног. В воздухе смешались запахи пыли, пряностей и дыма от кузниц.

Шум.

Звон оружия, гул голосов, смех, торопливые шаги.

Но стоило каравану въехать в город, как движение замерло. Люди отступали к обочинам, замирали в напряжённом ожидании, перешёптывались.

Я наблюдал за ними из-за полупрозрачной шторки кареты. Верховая езда мне никогда не нравилась, да и дорога была долгой — так что скакать в седле, рискуя превратиться в кавалерийски кривоногого, желания не было.

Мы пересекли город и въехали во дворец.

Когда я вышел из кареты, прямо передо мной оказался мужчина средних лет.

— Добрый вечер, — улыбнулся он, внимательно разглядывая меня. — Должно быть, вы устали с дороги?

Тон вежливый. Слова подобраны безупречно. Но глаза…

В его взгляде читалось нечто большее, чем просто радушие. Он оценивал меня. Взвешивал.

— Император примет вас завтра в полдень, — продолжил он. — Он отвёл для вашей делегации Медовый дворец. Позвольте, я провожу вас.

Мужчина говорил вежливо, но его глаза изучающе пробегались по мне, будто оценивая, достоин ли я находиться здесь. Я знал этот взгляд — его сложно было не узнать. Аристократия, привыкшая к родовым привилегиям, всегда подмечала малейшие несоответствия. Наверняка этот человек уже отметил про себя, что я не держусь с той напускной расслабленностью, что свойственна наследникам великих домов, что мои жесты чуть более собраны, голос — чуть резче, чем у тех, кто с детства знал: мир принадлежит им по праву рождения.

Но что же, пусть смотрят. Пусть привыкают.

Я коротко кивнул и жестом велел своим людям следовать за нами.

Дворец был ещё роскошнее, чем я ожидал. Высокие мраморные колонны, резные окна, через которые пробивался мягкий свет, широкие коридоры, украшенные гобеленами и статуями.

Здесь пахло дорогими благовониями и воском свечей, а под ногами расстилался гладкий каменный пол с инкрустацией из редких пород. Всё кричало о богатстве и власти.

Мне провели краткую экскурсию, но я больше замечал не убранство, а людей. Кто-то с интересом косился в мою сторону, кто-то с плохо скрытым презрением.

«Бывший раб», — эта мысль снова приятно кольнула сердце.

— Если вам что-то потребуется, сообщите слугам, — сказал провожатый, останавливаясь у дверей.

Я кивнул и вошёл в отведённые покои. Просторные, со всеми удобствами — и всё же мне было бы комфортнее в более скромных условиях. Не из-за привычки к лишениям, нет. Просто из-за осознания, что вся эта роскошь — не подарок, а проверка.

Император примет меня завтра. Значит, сегодня ещё можно понаблюдать, сделать первые выводы и подготовиться к игре, в которую я вступил.

***

Я шагнул в тронный зал, чувствуя на себе сотни взглядов. Над головой громоздились колонны, теряясь в полумраке, а впереди, на возвышении, сидел Император. Его фигура, окутанная тяжёлой мантией, казалась неподвижной, словно высеченной из камня. Но я знал — этот человек видел и пережил столько, что его спокойствие было лишь внешней оболочкой.

Я поклонился, едва задержавшись на мгновение дольше, чем требовали приличия.

— Ваше Величество, я прибыл от имени королевства Асшая с просьбой о признании его империей. Мы доказали свою силу, укрепили границы, развили торговлю и встали вровень с теми, кого уже называют империями.

Император не сразу ответил. Он посмотрел на меня так, будто уже знал, что я скажу дальше, и заранее был разочарован.

— Посол, — заговорил он наконец, и его голос прозвучал глубже, чем я ожидал. — Ваше королевство упорно, и я не умаляю ваших заслуг. Но у вас слишком мало земель, слишком мало завоеваний. Империи рождаются не в советах и переговорах, а на поле битвы.

Я не позволил себе изменить выражение лица, хотя внутри всё сжалось.

— Разве процветание и внутренняя сила не значат больше, чем границы? — Я знал, что иду по тонкому льду, но отступать было некуда. — Мы доказали свою мощь не кровью, а умом, не разрушением, а созиданием.

Император чуть склонил голову, наблюдая за мной с едва заметным интересом.

— Вы амбициозны, Жан, — произнёс он. — Но мир строится иначе. Если вы хотите называться империей, вам придётся взять то, что принадлежит другим. Только тогда вас признают равными.

Он поднялся, и в зале повисла напряжённая тишина. Я понял, что разговор окончен.

— Если Асшай желает большего, он должен доказать, что готов его взять. А пока — нет.

Я молча поклонился и сделал шаг назад. В груди клокотало разочарование, но я знал — это ещё не конец.

— Я устроил праздник в честь вашего прибытия, отдохните, а потом я отправлю своих послов с вами, чтобы они заново пересмотрели договор между нашими странами.

***

Я вошёл в зал, и меня сразу окутал мягкий свет сотен свечей, отражённый в хрустальных люстрах. Воздух был наполнен ароматом вин, пряностей и чуть уловимого дыма. Музыка — лёгкая, изысканная — плыла над толпой, будто золотая паутина, связывая воедино шаги танцующих, перешёптывания и приглушённый смех.

Маски. Вокруг были только они. Одни — простые, скрывающие лишь часть лица, другие — вычурные, с перьями, драгоценными камнями и резьбой, напоминающей застывшие гримасы. Никто не был самим собой, и в этом крылась опасность. Или свобода.

Я медленно двинулся вперёд, скользя взглядом по залу. Дамы в платьях цвета драгоценных камней, кавалеры в богатых кафтанах — никто не смотрел прямо, но я чувствовал, что меня заметили. Здесь играли в любезность, но следили друг за другом так же пристально, как на поле битвы.

Но взгляды сошли с меня на совершенно другую пару, которая перехватила внимание одним своим появлением.

Они появились внезапно, как предвестники грозы в безоблачный вечер.

Мужчина, словно воплощение ночного маскарада, двигался с грацией хищника, скрытого за изумрудными тенями перьев. Его маска, украшенная золотыми завитками, сверкала в свете свечей, придавая его облику ореол таинственности. Взгляд — острый, проникающий, — скрывался за чёрными прорезями, а костюм, переливаясь бархатными оттенками зелёного и бирюзы, словно растворял его в глубинах зала.

Рядом с ним — женщина, воплощённая элегантность и ледяная загадка. Чёрные локоны ниспадали под широкими полями шляпы, а в украшениях её одежды и драгоценностях, украшавших шею и уши, мерцали глубокие сапфиры. Казалось, что она не просто вошла в зал, а снизошла в него, осенённая легчайшими тенями перьев, что покоились у её плеч.

Но что больше всего бросалось в глаза — это их маски. Маска мужчины скрывала его лицо полностью, оставляя лишь неясные намёки на выражение. Маска женщины была иной — с разбитыми краями, словно кто-то однажды сорвал её с лица, обнажив ледяную кожу и губы цвета ночного неба.

Сегодня все постарались над своими нарядами, превратив зал в живую картину из ярких красок и причудливых узоров. Каждый костюм был необычен, уникален, не похож на другие.

Но главное очарование маскарада заключалось не только в красоте нарядов. Здесь никто не знал, кто скрывается за маской, если только те, кто заранее выбрал парные образы. Как эта пара, воплотившая величие павлинов. Стоило присмотреться, и становилось очевидно: их костюмы были созданы, чтобы дополнять друг друга, словно две части одной мелодии.

Маскарад дарил редкую свободу. Здесь не было титулов, не существовало строгих рамок — только возможность говорить, смеяться, наблюдать, не опасаясь последствий.

Я невольно усмехнулся.

Слишком безупречные, слишком уверенные.

А значит, опасные.

Они заметили меня почти сразу. Женщина скользнула взглядом по залу, задержалась на мне на мгновение дольше, чем того требовала вежливость, а затем что-то тихо сказала своему спутнику. Тот кивнул.

И вот, несколько секунд спустя, я обнаружил, что мы уже стоим лицом к лицу.

— Ваш костюм… смелый, — произнесла женщина, не дожидаясь представления. В её голосе слышалась насмешка, но такая тонкая, что, не знай я лучше, мог бы принять за любезность. — Чёрное и золото, минимализм… Готова поспорить, что вы дипломат.

Я склонил голову, изобразив лёгкую улыбку.

— А вы, сударыня, должно быть, провидица? Или же просто умеете делать точные выводы?

Её спутник чуть повернул голову в мою сторону. В его глазах мелькнуло что-то оценивающее.

— Дипломаты редко бывают искренними, — заметил он. Голос глубокий, ровный, почти ленивый, но в этой лености чувствовалось что-то хищное. — Поэтому вопрос в том, какой именно из видов дипломатии вас привёл в этот зал?

Я чуть приподнял бровь.

— Разве маскарад не создан для того, чтобы забыть о политике?

Женщина усмехнулась.

— О, но именно здесь она и расцветает. Политика — это искусство танца, не так ли? А здесь… танцуют все.

Я взглянул на неё внимательнее. Слишком холодная. Слишком… внимательная.

— Политика — это не танец, а война, — произнёс я, скрестив руки на груди. — Иногда скрытая, иногда откровенная. Но всегда война.

Мужчина слегка склонил голову, будто соглашаясь.

— И всё же вы здесь.

— Как и вы, — парировал я.

Женщина наклонила голову, разглядывая меня так, будто решала, какую цену можно за меня запросить на аукционе.

— Возможно, мы пришли ради развлечения, — сказала она.

— Возможно, — согласился я. — Но в таком случае, позвольте мне задать вопрос… Почему именно павлины?

Она улыбнулась, я не видел губ, но мне было достаточно глаз, чтобы понять, женщина немного промолчала, проводя пальцем по краю своей маски.

— Потому что павлины — символ королевской гордости. Они красивы, величественны и знают себе цену.

— И слишком громкие, — заметил я.

— Возможно, — кивнул её спутник. — Но это не мешает им быть символом власти.

Я покачал головой.

— Павлины слишком привлекают внимание.

Женщина тихо рассмеялась.

— А разве не в этом их сила?

Я посмотрел на них обоих и вдруг понял: эти двое не просто пара, они партнёры. Их движения, их интонации – всё говорило о том, что между ними была непроизвольная синхронность, которая не бывает случайной.

И тогда до меня дошло.

Может, я и не знал их имён, но вот кем они были – понял совершенно точно.

Это был тот самый принц.

И его невеста.

Я улыбнулся шире, кивнул, принимая этот молчаливый вызов.

— В таком случае, надеюсь, наш танец не окажется смертельным.

— О, господин дипломат, — голос женщины был мягким, но в нём сквозило предупреждение. — Это зависит только от вас

Глава 12

— Ты понимаешь, что творишь, Лукреция? — устало спросил Герцог, стоило мне переступить порог. Он вызвал меня сразу, как только я вернулась. — Рон мне обо всем рассказал, о твоём разговоре с леди Кэрроу. — он строго посмотрел на меня. — Что с тобой произошло? Ты же не была такой… неосмотрительной.

Я стояла перед ним, не решаясь поднять глаза. Сначала Ксавьер отругал, теперь отец. Я уже поняла, что мой поступок был очень глупым.

— Мою дочь словно подменили.

Безобидное на первый взгляд замечание ударило, как пощёчина. Сначала догадался Рудольфус, теперь ещё и он. Я еле выкрутилась перед новым братом, как теперь объясняться с отцом? Обычно в исекаях изменения в характере, либо не замечают, либо забивают, объясняя чем-то глупым и наивным. Почему они все такие умные?

— Вот что — ты пойдёшь и извинишься перед ней, — он даже не дал мне открыть рот. — А не сделаешь — можешь забыть о своём приюте и детях.

Я замерла.

— И мне плевать, что люди скажут, — добавил он, с холодной уверенностью человека, который привык, что его слушаются.

Наверное, я побелела. Или даже позеленела. Я и так тяну со сроками. Жуайез не может вечно держать у себя детей, а Орден Святой Сотни — это, конечно, не детский сад. Там не нянчатся. Там убивают.

И Герцог это знал.

Чёрт. Почему я сталкиваюсь с такими проблемами? Я же попаданка! Исекаи так не работают.

Вот уж не думала, что извинения перед Аллисандрой могут стоить мне целого приюта.

***

Император устроил бал-маскарад в честь приезда делегации из Асшая. Ловкий ход, надо признать. Чтобы гости чувствовали себя комфортнее, он распорядился, чтобы все скрыли свои личности за масками.

Конечно, самые наблюдательные всё равно догадаются, кто перед ними, но по крайней мере не станут это афишировать. В такой атмосфере общаться проще — социальные рамки размываются, а люди, пусть и на один вечер, становятся почти равны.

Ксавьер прислал письмо с предложением сделать парные наряды, и я согласилась. Мы встретились, прогулялись до ателье, и, не особо задумываясь, я в шутку предложила нарядиться павлинами. Уже спустя мгновение осознала свою ошибку — коронованный павлин был символом императорской семьи. Однако Ксавьер, сохраняя непроницаемо серьёзный вид, кивнул, и в итоге всё обернулось так, что мы оба облачились в цвета друг друга.

Для всех, кто умеет складывать два и два, этот «случайный» жест выглядел более чем красноречиво. Высший свет уже шептался: помолвка не за горами. Но пока император не скажет об этом вслух, всё остаётся лишь домыслами.

Ксавьер всего лишь заранее расставляет фигуры на доске. И делает это с привычной ему холодной точностью.

А ещё на этом балу мне предстояло извинится перед Аллисандрой за недавнюю встречу. Но это потом, пока я не хочу об этом думать.

***

Парный наряд вызвал фурор. Несмотря на маски, я кожей чувствовала тысячи взглядов, прилипших к каждому движению. Неуютно, но приятно, прямо чувствую себя аристократкой.

Я покрепче взяла Ксавьера под локоть. Он же, напротив, держался так, будто это всё устроили исключительно ради него. Спокойный, уверенный — настоящая акула среди тунцов. Его стойкость передавалась и мне. Я не видела его глаз за золотой маской, но почему-то была уверена — он смотрит одобрительно.

Оглянувшись, я невольно восхищённо вздохнула. Бал рассыпался россыпью ярких нарядов, вычурных и замысловатых. Кто-то превратился в распускающийся цветок, кто-то — в птицу, а один смельчак, кажется, пришёл в костюме луны.

Но среди этого великолепия была одна фигура, от которой невозможно было отвести глаз. Золото. Много золота. Тяжёлый плащ сиял при каждом движении, маска из тонкого металла скрывала лицо, а узоры на ней создавали ощущение, будто под ней нет человека, а лишь замысловатая резьба. Широкий головной убор придавал образу величественности, а посох с хрустальным навершием выглядел скорее как символ власти, чем как опора.

Я наклонилась и тихо шепнула Ксавьеру, указывая на незнакомца. Тот кивнул, и мы двинулись к нему.

Он оказался интересным собеседником. Лёгкий, но явный акцент выдавал в нём иностранца, и догадаться о его происхождении было нетрудно — Асшай. Посол? Судя по голосу, молод, но уверенности в нём хватило бы на целую делегацию. Мы обменялись завуалированными фразами, изучая друг друга, и, кажется, остались взаимно впечатлены.

Танец начался.

Ксавьер держал меня уверенно, без лишней напряжённости, и я следовала за ним, ловя ритм музыки. Первый танец всегда был особенным, его ценили, обсуждали, запоминали. Я чувствовала взгляды — и тех, кто наблюдал с любопытством, и тех, кто искал повод для новых слухов.

Аллисандра пронеслась мимо, оставляя после себя вспышку алого и золотого. Когда она обернулась, свет скользнул по узорам её маски, и на мгновение показалось, будто тонкие нити на рукавах её платья дрогнули, словно языки пламени.

Рядом с ней — высокий, светловолосый мужчина, её брат. Они заметили нас, издалека отвесили Ксавьеру лёгкий поклон, но не замедлили шага. Музыка не ждёт. Интересно, где Оливер?

Её спутник повёл её в танце, легко, с привычной уверенностью. Ксандер? Вероятно. Весёлый, подвижный, с улыбкой, что будто приклеена к губам. Он двигался так, словно танец был для него игрой, лёгкой забавой. Аллисандра же…

Она двигалась иначе. Не просто плавно или грациозно, а осознанно.

Я не могла не заметить, как её взгляд скользнул в нашу сторону прежде, чем она отвернулась.

***

Аллисандру я нашла на балконе, во второй раз, но теперь уже искала целенаправленно. Она стояла у перил, задумчиво глядя вниз, где в лунном свете переливались тёмные кроны садов. В её руке поблёскивал бокал шампанского, а камни на платье мерцали в свете ночного неба, словно осколки звёзд.

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, и привлекла её внимание лёгким покашливанием. Аллисандра обернулась. Без маски. Она держала её в пальцах, небрежно, словно потеряла к ней всякий интерес.

— Пришли развлечь меня очередной «интеллектуальной» беседой, леди Лукреция? — в её голосе звучала насмешка. — Адреналина в жизни мало?

Я не пыталась улыбнуться — маска и так скрывала половину лица, оставляя только глаза.

— Пришла разгребать последствия, — парировала я ровным голосом.

— О, как интересно… — Аллисандра сделала короткий глоток шампанского и лениво склонила голову набок. — Ну же, раз пришла… проси прощения.

Ветер шевельнул её волосы, и на мгновение её лицо показалось мне совершенно пустым — не было на нём ни злости, ни насмешки. Только ожидание.

Тон её голоса был таким лёгким, таким небрежным, что на мгновение могло показаться — ей действительно всё равно.

Но я знала лучше.

Я сделала пару шагов вперёд, приближаясь к ней. Балкон был пуст, только мы и ночной воздух, пропитанный ароматом цветов из сада внизу.

— Моё поведение на ярмарке было неразумным, — сказала я спокойно. — Я признаю это.

Аллисандра насмешливо вскинула бровь.

— Неужели? — Она слегка наклонила голову, изучая меня так, словно могла видеть сквозь маску. — И что же ты сделаешь с этим чудесным осознанием?

— Выводы, — ответила я ровно.

Аллисандра рассмеялась. Негромко, коротко, но достаточно, чтобы дать понять, насколько её забавляет происходящее.

— Это твоё извинение? Боюсь, ты разочаровала меня, леди Лукреция.

— Моё извинение — это признание ошибки, а не покаяние, — я встретила её взгляд. — Или вы рассчитывали на что-то иное?

Она провела пальцем по краю бокала, задумчиво, почти лениво.

— Ты забавляешь меня, — призналась она. — Вот только этого мало.

— Я не ставила перед собой цель развлекать вас, — я чуть наклонила голову. — Но если вам этого хочется… то, возможно, у нас ещё будет такая возможность.

Голубые глаза прищурились, а затем её губы тронула лёгкая усмешка.

— Смелая, — заметила она. — Посмотрим, к чему это приведёт.

Она подняла бокал в немом тосте и сделала ещё один глоток, прежде чем снова отвернуться к саду.

Разговор был закончен.

***

— Ну как? — Голос Рудольфуса раздался неожиданно, и я едва не вздрогнула. Он появился так же бесшумно, как и всегда.

Мой новый брат выглядел словно ворона среди павлинов. Маска с длинным клювом скрывала лицо, а черные бриллианты и аметисты, вплетённые в наряд, вспыхивали при каждом движении. В свете луны перья на его плечах отливали синевой, словно настоящие.

Я выдохнула, ощущая, как напряжение уходит.

— Всё прошло чудесно, — ответила я, снова радуясь тому, что маска скрывает мои эмоции. Ввести что ли моду на них?

Рудольфус хмыкнул, явно довольный.

— Вот и чудесно.

Он подал мне руку, предлагая вернуться в зал. Игра продолжалась.

Глава 13

Маскарад продолжался. Ксавьер провёл со мной час, может, полтора, а затем исчез в кругу аристократов постарше, бросив на прощание:

— Найду тебя позже.

Я не стала его удерживать и просто продолжила гулять по двору. Сначала музыка, разговоры и огни создавали ощущение праздника, но вскоре шум толпы, запахи десятков разных духов и жара от множества тел начали раздражать. Головокружение поднималось волнами, и я решила отойти подальше, изучая дворец. Конечно, не весь — есть места, куда гостей пускали, и те, куда не пускали.

В одной из галерей я замедлила шаг, разглядывая длинный ряд картин. Кисть мастера оживляла на полотнах сцены сражений, коронаций и свадеб, будто напоминая, что этот мир существует куда дольше нас.

Именно здесь я услышала чужие голоса.

Я не сразу поняла, о чём идёт речь, но один из голосов был мне слишком знаком. Аллисандра.

Я застыла на месте, невольно затаив дыхание. Меня не заметили.

Они стояли на внутреннем балконе, почти в тени. Со стороны зала их трудно было увидеть, если не знать, куда смотреть. Аллисандра и неизвестный собеседник, скрытый маской.

О чём они говорят?

Я шагнула ближе, чувствуя, как любопытство переплетается с осторожностью.

— …восхваляют могущество Кэрроу, — раздался чей-то низкий голос из тени.

Я замерла, сердце пропустило удар. Голос был тяжёлым, вязким, словно топкое болото, затягивающее каждое слово. В нём звучала хрипота, будто говоривший либо слишком много пил, либо часто терял терпение на крики. Глухие, утробные нотки придавали этому голосу давящую неприязнь, а каждое слово будто липло к ушам, оставляя после себя неприятный осадок.

Я медленно сняла шляпу, чтобы её поля не выдали меня при малейшем движении, и осторожно выглянула из-за угла. Мужчина в белой маске, скрывающей всё лицо, возвышался над Аллисандрой. Он был огромным, ростом почти с Аарона, широкоплечий, с мощными руками. Маска скрывала его выражение, но волосы, гладко приглаженные назад и блестящие, как от масла, придавали облику неприятную, отталкивающую чопорность.

Аллисандра стояла перед ним, сложив руки на груди. На первый взгляд — спокойная, уверенная, даже снисходительная, но её губа дрогнула в еле заметном отвращении.

— Правду говорят, — её голос прозвучал ровно, но холодно, словно лёд.

— И что, вы впрямь ни одной войны не проигрывали?

— Не проигрывали, — коротко бросила она.

— И флот у вас один из лучших на материке?

— Особенно после того, как мой дядя Рамси за него взялся, — в голосе девушки скользнула нетерпеливая резкость, будто её терпение испарялась быстрее, чем вода под палящим солнцем.

— А как вы с императором обычно добычу делите? Сам награждает или вы берёте?

— Слушайте… — её голос стал одновременно холодным и суровом, будто ветра зимы, — Какое вам дело?!

Я едва успела подавить резкий вдох. Аллисандра повысила голос — совсем чуть-чуть, но в пустой галерее даже этот звук прозвучал пугающе громко. Я сжала пальцы на шляпе, готовая в любой момент отступить в тень. Если меня заметят… Нет, лучше об этом не думать.

Я не могла уйти. Но и остаться здесь было опасно.

— А вы уже помолвлены?

— Помолвлена.

Аллисандра говорила резко, не скрывая отвращения, её плечи напряглись, а взгляд сузился. Она уже искала пути к отступлению, но привитые с детства манеры удерживали её на месте — уйти просто так означало бы признать поражение.

Может, помочь ей?

— А по каким критериям ваш отец выбирал вам жениха?

— Чтобы меня от него не тошнило, как от вас, — вдруг бросила девушка, переходя на откровенную грубость.

Я едва сдержала удивлённый выдох, прижала руку к губам. Аллисандра всегда была резкой, но в романе её грубость ограничивалась боевыми кличами на поле боя. Здесь же она не только не сдерживалась, но и не собиралась отступать.

Мужчина резко сорвал с себя маску, и, конечно, его лицо соответствовало канонам аристократии этого мира — правильные черты, тёмные глаза, волевой подбородок. Но выражение портило всё.

— О, я бы не торопился с выводами, — его губы изогнулись в неприятной усмешке. Он сделал шаг вперёд и медленно потянулся к её лицу, собираясь взять её за подбородок.

Аллисандра шагнула назад, и тут же, словно из ниоткуда, в её руке блеснул короткий нож. Лезвие молнией взметнулось к его горлу, отразив в себе дрожащий свет факелов, и даже коротко царапнуло, вызвав капельки крови.

— Ещё раз ты меня тронешь — прикажу отрубить тебе голову.

Голос её звучал ровно, почти небрежно, но в этой небрежности скрывался лёд, от которого пробегали мурашки. Мужчина замер, в его глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на страх, но он быстро спрятал его за снисходительной усмешкой.

Я затаила дыхание. Теперь уже никто не мог развернуться и уйти просто так.

Вдруг с другой стороны балкона открылась дверь. Аллисандра едва успела спрятать нож в складках платья, когда внутрь шагнул дипломат, с которым я и Ксавьер беседовали ранее.

Он резко замер, его внимательный взгляд уловил последние мгновения — едва заметное движение руки, блеск скрываемого клинка… и тонкую каплю крови, что стекала по шее его соотечественника.

За ним уже собирались люди — старшее поколение с главными наследниками, те, кто явно рассчитывал обсудить что-то наедине. Они остановились за его спиной, не понимая, почему он вдруг преградил путь.

Тишина повисла тяжелым куполом.

Вдруг на плечо дипломата легла тяжелая рука, едва заметно двинув его в сторону. Он не стал сопротивляться.

Герцог Кэрроу шагнул вперёд, открывая остальным проход. Его спокойный, выверенный шаг контрастировал с напряжённостью момента. Люди расступились, давая ему дорогу, а затем изумлённо уставились на красную струйку, что медленно стекала по шее человека, стоящего перед Аллисандрой.

Среди присутствующих были и мой новый отец, и брат. Их взгляды метнулись от Аллисандры к окровавленному мужчине, а затем к её ледяному, абсолютно невозмутимому лицу.

Гробовая тишина.

— Что произошло? — наконец спросил главный посол.

Я узнала его имя у Ксавьера.

Жан Дэ.

— Леди Аллисандра просто так напала на меня! — вдруг выпалил пострадавший посол, хватаясь за шею. Он играл в жертву — изображал смятение и лёгкий ужас.

— Просто так?! — Аллисандра изумлённо вскинула брови, её голос прозвучал не возмущённо, а опасно.

— Молчите оба, — резко оборвал Герцог.

Он поднял руку, и его палец указал прямо на меня — за другой дверью.

— Ты. Говори.

Аллисандра и посол одновременно обернулись. Они не сразу заметили меня в тени, но теперь их взгляды впились в мою фигуру. Дрожь пробежала по моей коже. Я так влипла.

Посол напрягся, его пальцы судорожно сжались, но выражение лица он всё же удержал в рамках приличий. Однако лёгкое подрагивание челюсти выдавало злость.

Аллисандра тоже замерла. В её взгляде скользнуло что-то похожее на облегчение, но тут же сменилось напряжённым ожиданием. Она вспомнила нашу предыдущую встречу. Вспомнила, что мы не в лучших отношениях.

Вся её поза теперь говорила: «Что ты скажешь?»

— С какого момента ты здесь? — холодно спросил Жан, пристально глядя на меня.

— С того, как этот мужчина произнёс: «…восхваляют могущество Кэрроу», — честно ответила я.

— Значит, ничего особо не пропустили, — прокомментировала Аллисандра, скрестив руки на груди. — Продолжайте, леди Ладена.

Я глубоко вдохнула, мысленно собираясь с мыслями, и начала во всех подробностях описывать разговор между послом, которого, как мне шёпотом подсказали, звали Эрвин, и Аллисандрой.

С каждым словом взгляд Герцога Кэрроу становился тяжелее, губы сжимались всё туже. Воздух в зале словно загустел, натягиваясь, как струна, готовая лопнуть.

— Я всего лишь хотел узнать больше об этой империи! — Эрвин попытался оправдаться, но его голос выдал напряжение.

— О, именно поэтому вас интересовало расположение наших войск? — тут же съязвила Аллисандра, её голос звучал мягко, но в этой мягкости таилась угроза.

— Я просто хотел понять, насколько правдивы слухи о вас! А она напала на меня!

— Я лишь доходчиво объяснила, что если вы ещё раз ко мне прикоснётесь — я велю снять вашу голову с плеч. — Аллисандра слегка наклонила голову, и её ледяной взгляд встретился с его. — Вы ведь не хотите узнать, как быстро наши люди выполняют приказы?

Мужчина усмехнулся, с ленивой грацией отставляя бокал. В его взгляде читалась самоуверенность человека, который считает себя хозяином положения.

— Так вот как решают споры Кэрроу? Оскорблениями и угрозами? — заговорил он громче, так, чтобы его слышали все. — Я думал, дворянки вашего рода умнее. Но, похоже, ваша слава — не больше чем миф. Если единственный ваш аргумент — грубость, значит, за вашим именем нет ничего, кроме пыли и пустых слов.

Глаза Аарона метали молнии. Казалось, он чудом сдерживается, чтобы не свернуть этому человеку шею прямо здесь, не дожидаясь официального повода.

Аллисандра же, напротив, лишь усмехнулась — медленно, остро.

— О, я знаю, при каких обстоятельствах мне ничего не будет за ваш труп, — её голос стал бархатно-мягким, и от этого угроза в нём звучала ещё страшнее.

Она подняла руку, неторопливо, с подчеркнутой небрежностью стягивая алую бархатную перчатку. Движение было нарочито грациозным, почти театральным. В наступившей тишине даже шелест ткани показался оглушительным.

А затем она бросила перчатку в лицо посла.

Хлопок.

Тишина.

Воздух застыл. На мгновение никто не пошевелился, никто даже не вздохнул — все осознавали, что только что произошло. Дуэль. Вызов, от которого невозможно отказаться.

После того как перчатка падает к ногам дипломата, на балконе воцаряется напряжённая тишина. Все взгляды прикованы к нему, к его реакции. Мужчина медлит, но затем усмехается, проводя пальцами по подбородку.

— Леди Кэрроу, мне кажется, вы слегка переоцениваете своё положение. — Его голос теперь звучит мягче, но в нём проскальзывает откровенное самодовольство. — Или вы полагаете, что я стану драться с дамой прямо здесь, среди гостей?

Аллисандра только усмехается в ответ.

— Разве это не то, чего ты добивался? Или теперь, когда я приняла твой вызов, ты решил отступить?

Дипломат прищуривается. Очевидно, что драться с женщиной, да ещё и в платье, не лучшая перспектива. Его репутация может пострадать, а если он проиграет — позор неизбежен. Но если дуэль пройдёт позже, без свидетелей…

Дипломат бросает взгляд на перчатку, затем медленно поднимает его обратно на Аллисандру. Он явно раздумывает, взвешивает риски. В воздухе витает напряжение, словно невидимая рука сжимает всем горло.

— Не поймите меня неправильно, леди, — он наконец-то отвечает, его губы изгибаются в неискренней улыбке, — но мне казалось, что дворянки предпочитают, чтобы за их честь сражались мужчины. Или среди Кэрроу это не принято?

В толпе раздаются смешки, кто-то даже хмыкает, но тут же замолкает под тяжестью взгляда Аарона.

— О, не сомневайтесь, — голос Аллисандры мягок, почти дружелюбен, но её глаза сверкают холодной яростью, — если бы не платье, я бы с радостью показала вам, как решают споры Кэрроу.

Она делает шаг вперёд, заставляя дипломата инстинктивно отступить, хоть и на полшага. В его глазах мелькает что-то похожее на тревогу.

— Однако, вы правы. У меня есть брат. Аарон ле Кэрроу будет сражаться за меня.

Рыцари вокруг тут же оживляются — они надеялись, что смогут выступить в роли её защитника, но имя Аарона заставляет многих переглянуться.

Дипломат хмурится. Он понимает, что теперь дуэль неизбежна, но сражаться с Аароном ле Кэрроу — совсем не то же самое, что с женщиной в платье. Он хотел вывести её из себя, но теперь сам оказался в ловушке.

Я в напряжении следила за ситуацией, и Герцог уже сделал попытку увести меня, но его остановил Аристарх.

— Леди Лукреция будет судьёй дуэли, раз она единственная, кто видел ситуацию почти полностью.

Я застыла. Чего, блять?! Я на это не соглашалась!

Я даже открыла рот, чтобы возразить, но тут заметила выражение лица Герцога Кэрроу. Этот человек явно не собирался спрашивать моего мнения.

Вот жук.

Я скосила взгляд на Ксавьера в надежде, что он хоть что-то сделает, но тот просто чуть приподнял бровь, будто говоря: Ты сама влезла — сама и выпутывайся.

Аллисандра в это время склонила голову набок, смерив меня оценивающим взглядом.

— Ну что ж, раз уж Лукреция будет судьёй, надеюсь, она умеет считать до десяти, — с ленивой усмешкой заметила Аллисандра.

— В смысле? — подозрительно уточнила я.

— Чтобы отсчитать шаги перед выстрелом, конечно.

— Выстрелом?!

Я резко посмотрела на неё, а затем на Аарона. Тот только ухмыльнулся.

Дипломат, напротив, выглядел слегка озадаченным, но быстро взял себя в руки.

— О, леди, боюсь, вы ошиблись. Дуэль будет на мечах.

У меня внутри всё похолодело.

— Простите, что?!

— Разве судья не должен разбираться в правилах? — невинно уточнил Аристарх, явно наслаждаясь ситуацией.

Я судорожно вздохнула. Отлично. Меня не только втянули в чужую разборку, но ещё и ожидают, что я буду судить дуэль на мечах, с которыми сама не особо знакома.

— Может, мне тогда и мечи подносить? — пробормотала я.

— Если хотите, — с улыбкой согласился Аарон.

А я, похоже, только что окончательно подписалась на неприятности.

Глава 14

Местом дуэли был выбран задний двор Императорского дворца — видимо, потому, что там была ровная площадка, а не потому, что кому-то очень хотелось порушить парадный фасад. Я наблюдала за дуэлянтами с чувством, будто вот-вот стану невольным свидетелем то ли исторического события, то ли грандиозного провала.

К Аарону уже направлялся Ксандер, предлагая свои услуги в качестве оруженосца, но его моментально сбила с ног другая фурия — настолько мелкая по сравнению с ним, что больше напоминала разъяренный пушистый комок. Амикус, словно соревнуясь в скорости с самой молнией, волок меч, который был чуть ли не выше него самого, и гордо встал рядом со старшим братом, опередив всех остальных претендентов.

Аарон лишь усмехнулся, беззаботно взъерошил его пшеничные волосы и кивнул — видимо, считая, что лучшей подготовки к дуэли и не требуется. Ксандер же, оставшись не у дел, обиженно бормотал что-то про «вселенскую несправедливость» и «фаворитизм», будто судьба снова сыграла с ним злую шутку. А может, просто не повезло с конкуренцией — кто знает?

Соперник Аарона тоже обзавелся оруженосцем — тощим парнишкой, который с видом эксперта (или просто боясь порезаться) осторожно держал одноручный меч. На фоне Аарона с его здоровенным двуручником этот дуэт выглядел так, будто взрослый медведь собрался драться с хорьком, вооруженным столовым ножом.

«Одним ударом — и от него только мокрое место останется» — мелькнуло у меня в голове. Но потом я взглянула на решительный блеск в глазах "спички" и передумала. Видимо, сталь здесь была куда крепче, чем казалось на первый взгляд. Или просто жизнь в Империи научила даже самых хрупких на вид биться так, будто за ними — целый легион.

Аарон, впрочем, выглядел невозмутимым — то ли из вежливости, то ли потому, что уже предвкушал, как эффектно будет смотреться его победный удар на фоне такого контраста.

На это занимательное зрелище стеклись, кажется, все обитатели дворца – от важных вельмож до служек, внезапно вспомнивших, что именно здесь забыли вытереть пыль. Они выстроились в почтительное полукольцо, сохраняя дистанцию, достаточную, чтобы не попасть под раздачу, но достаточно близко, чтобы не пропустить ни одной сочной детали. Шепотки и пересуды витали в воздухе гуще, чем запах дорогих духов после бала.

К Аарону на минуту подлетела Вивианна – его невеста, официальная красавица и, судя по выражению лица, неофициальная главная тревожница этого вечера. Что-то страстно прошептала ему на ухо, вероятно, в духе «дорогой, может, просто извинимся и пойдём есть торт?» Но Кэрроу лишь снисходительно усмехнулся, потрепал её роскошные рыжие локоны (будто это могло заменить внятный ответ) и мягко, но твёрдо выпроводил обратно в зрительские ряды.

Бедняжка отошла, скрестив руки на груди, с видом человека, который уже мысленно примеряет траурное платье и выбирает место для памятника несостоявшемуся мужу. Впрочем, учитывая, что её «благоверный» выглядел так, будто дрался на дуэлях с пелёнок, волновалась она явно зря. Или нет?..

Чуть в стороне, стараясь сохранить вид мудрого правителя (и совершенно забыв про свой костюм, который кричал «карнавал!» куда громче, чем того требовал этикет), император вёл переговоры с отцом Аарона. Маска давно слетела, оставив на личе монарха выражение человека, который внезапно осознал, что сегодняшний вечер явно пошёл не по плану.

Герцог Кэрроу то и дело качал головой – то ли от возмущения, то ли от усталости объяснять очевидное. Судя по всему, речь шла о том, чтобы остановить дуэль в последний момент. Но, как говорится, «поезд ушёл, мечи в руках, и вообще, вы где раньше были?»

Император, конечно, оказался в идеальном положении – с одной стороны, ссориться с соседней державой ему совсем не улыбалось, а с другой, терять поддержку семьи, которая эту самую границу держала крепче, чем замок на его винных погребах, было и вовсе не вариант.

«Вот если бы он появился ещё тогда на балконе – может, и удалось бы разыграть карту "божественного вмешательства"...» Но теперь оставалось лишь наблюдать, вздыхать и тихо надеяться, что Аарон не превратит дипломатический инцидент в откровенное убийство при всех. Хотя, если судить по его самоуверенной ухмылке – шансы на это стремительно таяли.

Когда оба дуэлянта наконец замерли в десяти шагах друг от друга, а я оказалась ровно посередине — как бутербродная прослойка между двумя взрывоопасными ингредиентами, — моё напряжение достигло пика. Платок, любезно одолженный Аллисандрой (и, кажется, стоивший больше, чем годовая зарплата городского лекаря), я теребила так, будто пыталась выжать из него воду.

Мне, конечно, наспех объяснили, что нужно говорить… но между «слушала» и «запомнила» явно затесалась паника.

— Э-э… Суть претензии стороны Кэрроу к уважаемому… то есть… оскорбление чести и достоинства семьи, клевета, и…

О боже, что я несу?! Я готова сквозь землю провалиться. Кто-нибудь, заберите меня домой!

— Да мы уже поняли, — буркнул Аарон, грубо, но спасительно прервав мой лепет. Спасибо.

— Правила простые! — выдавила я, стараясь звучать твёрже, но получилось так, будто объявляла меню в таверне. — До первой крови, без подлых ударов, и… — голос дрогнул, — пожалуйста, без убийства…

Тишина. Чей-то сдержанный смешок. «Господи, да какие ещё “пожалуйста”?!» — пронеслось у меня в голове. Вряд ли судьи обычно так вежливо умоляют дуэлянтов не резать друг друга в фонтаны, но я честно паниковала.

Я никогда не видела дуэль так близко! Турниры — не в счёт: там я сидела где-то на верхних рядах, а моё зрение и без того не ахти. Да и биноклем пользовалась редко — после первого же поединка поняла, что «зрелище» это ровно до тех пор, пока кто-то не лишается пальца.

«Надо было развернуться и уйти ещё тогда, когда услышала первые обрывки этой дурацкой перепалки!» — мысленно выла я. «Нет, конечно, я обязана была задержаться — из любопытства! А теперь вот стою тут, как официальный свидетель… то есть судья… между двумя идиотами с острыми железяками!»

Платок в моей руке дрожал, будто пытался вырваться и сбежать. «За что мне это?! Я просто хотела послушать музыку и украсть пару пирожных с банкетного стола!»

Первые удары скрестились с серебристым звоном, рассыпая искры — Аарон, несмотря на тяжесть двуручного меча, двигался с устрашающей ловкостью. Его клинок описывал широкие дуги, заставляя противника отступать, но дипломат не зря носил шпагу — его защита была отточенной, будто заученной по учебникам фехтования.

Они кружили по площадке, как два хищника, вымеряя дистанцию.

— Что, Кэрроу, размахиваешь мечом, как молотом? — язвительно бросил дипломат, отскакивая от очередного удара.

Аарон не ответил — он действовал. Его меч, казавшийся неповоротливым, внезапно сменил траекторию, едва не зацепив противника по бедру. Тот едва увернулся, но уже тяжело дышал — Аарон методично изматывал его, используя вес оружия.

Зрители замерли.

Рыцари Кэрроу одобрительно перешептывались — их наследник дрался правильно, без глупой бравады.

Сторонники Эрвина нервно постукивали пальцами по рукоятям кинжалов — их ставка проигрывала.

Я (несчастная «судья») безнадежно сжимала платок, думая только: «Господи, пусть это закончится до того, как кто-то потеряет глаз…»

Дипломат, понимая, что проигрывает, вдруг рванулся вперед — ложный выпад! Его шпага сверкнула, целясь в запястье Аарона, но тот будто предвидел это. Его меч опустился вниз, блокируя удар с такой силой, что дипломат едва удержал оружие.

— Хороший прием, — сквозь зубы процедил Аарон. — Жаль, второй раз не сработает.

Казалось, исход ясен — но именно тогда дипломат и решился на подлость...

Внезапным движением дипломат рванулся назад, будто отступая, – и в тот же миг его рука метнулась к скрытому ножу за поясом. Лезвие блеснуло в воздухе, и прежде чем кто-то успел среагировать, Аарон резко вскрикнул, хватаясь за плечо. Клинок вонзился неглубоко, но на месте раны уже расползалось багровое пятно – яд.

— Остановит бой! – громовым голосом рявкнул Герцог Кэрроу, вскакивая с места.

Но было уже поздно.

Рыцари дома Кэрроу, как стая разъяренных гончих, бросились вперед. Дипломат даже не успел ухмыльнуться своей победе – его скрутили так быстро, что он больше походил на перепуганного зайца, чем на коварного убийцу.

— Ты нарушил правила дуэли! — прошипел один из рыцарей, сжимая его запястье так, что кости затрещали.

Аарон стоял, тяжело дыша, но на его лице не было страха – только холодная ярость. Он вырвал нож из раны и швырнул его к ногам дипломата.

— Ты хотел смерти?– его голос звучал тихо, но в нем дрожала опасная сталь. – Ты её получишь. Но не сегодня.

Герцог уже отдавал приказы:

— Лекаря! Немедленно! – затем резко повернулся к пленнику. – А этого – в темницу. Пусть император сам разбирается со своими «дорогими гостями».

А вокруг стояла мертвая тишина. Даже самые болтливые зрители не решались шептаться.

Дуэль закончилась.

Между делом Вивианна бросилась к Аарону, наглым образом протискиваясь между женихом и его братом. Ксандер, бледный, напряжённой, все-же согласился отойти. Не то чтобы его спрашивали, конечно…

Вивианна рухнула на колени рядом с Аароном, её пальцы впились в его плащ, будто она могла силой воли удержать его в этом мире.

— Держись! — её голос дрожал, но в нём слышалась сталь. — Ты не посмеешь... не посмеешь уйти сейчас!

Аарон попытался улыбнуться, но вместо этого его лицо исказила гримаса боли. Капли пота стекали по вискам, смешиваясь с грязью и кровью.

— Не волнуйся... — прошептал он, но голос уже терял силу. — Я... ещё... не закончил...

Его веки задрожали, и он потерял сознание.

Лекарь действовал.

Он вылил на рану что-то густое и тёмное — жидкость вступила в реакцию с ядом, и рана зашипела, выпуская струйки едкого дыма. Аарон застонал, его тело напряглось в мучительной судороге.

— Держите его! — рявкнул старик.

Рыцари бросились вперёд, прижимая Аарона к земле. Его мышцы дрожали, пальцы скрючились, будто пытаясь вцепиться в невидимого врага.

Помощник лекаря, бледный и испуганный, подал колбу с мутной жидкостью.

— Это... это точно сработает? — прошептал он.

Старик даже не удостоил его ответом. Он вонзил иглу в шею Аарона и нажал на поршень.

Мгновение тишины.

Потом — взрыв.

Аарон выгнулся, его глаза широко раскрылись, в них отразилась невыносимая боль. Из горла вырвался хриплый крик, переходящий в рёв.

— Что вы с ним делаете?! — закричала Вивианна, пытаясь броситься вперёд, но её удержали.

— Спасаем, глупая девчонка! — огрызнулся лекарь.

Аарон резко дёрнулся — и обмяк. Его дыхание стало ровнее, но лицо оставалось бледным, как снег.

Тишина.

Даже ветер замер.

Потом...

Аарон открыл глаза.

Они были ясными, но в глубине — тень пережитой агонии. Он медленно повернул голову, встретив взгляд Вивианны.

— Ну что... — его голос был хриплым, но твёрдым. — Я же говорил... что вернусь.

Вивианна не сдержалась — её пальцы вцепились в его плечи, она прижалась лбом к его груди, сдерживая рыдания.

— Идиот... — прошептала она. — Больше никогда... никогда так не пугай меня.

Лекарь тем временем заканчивал перевязку, его лицо оставалось невозмутимым.

— Он выживет, — пробормотал он. — Но следующие несколько дней будут... неприятными.

Герцог Кэрроу стоял чуть поодаль, его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря.

— Кто дал ему этот яд? — его голос был тихим, но в нём слышалось обещание расплаты.

Ответа не последовало.

Но все знали — война только началась.

И началась она намного раньше чем следовало.

Глава 15

Делегация Асшая покидала Этторе под свист и улюлюканье толпы. Их выставили не просто с холодной вежливостью — их вышвырнули, как назойливых псов, осмелившихся укусить хозяина.

Герцог Кэрроу бушевал так, что, казалось, его гнев мог поджечь сам воздух. Он требовал голову Эрвина — причём буквально. Его голос гремел по дворцу, заставляя даже придворных ветрогонов съёживаться:

— Они посмели прислать убийцу под дипломатическим флагом?! — его пальцы сжимались в кулаки, будто уже представляя, как они впиваются в горло дипломата. — Отдайте его мне. Или я сам приду за ним!

Император отбивался, как мог:

Это недоразумение!

Я сам накажу его!

Вы нарушаете протокол!

Но Кэрроу уже было плевать на протоколы. Его наследник едва не умер, и кто-то должен был ответить.

И тогда в дело вступила та, перед кем не смел спорить даже сам император.

Она появилась бесшумно, как холодный ветер. Её Величество Вдовствующая Императрица — мать правящего монарха, женщина, которая делала королей и ломала судьбы.

Говорили, что Герцог Кэрроу долго беседовал с ней за закрытыми дверями.

Что именно было сказано — никто не знал.

Но на следующее утро Эрвин уехал в Асшай.

Целый.

С головой на плечах.

И даже на своих ногах.

Это было невозможно. Это было непостижимо.

Но факт оставался фактом: Кэрроу отпустил его.

К сожалению, это было всё, что я успела увидеть перед тем, как отец отправил нас с братом домой. Сам же он остался во дворце — и пропал там на всю ночь.

Он вернулся только под утро, бледный, с тенью усталости в глазах. Его взгляд сразу же нашёл Рудольфа, который, как оказалось, тоже не спал, ожидая его возвращения. Я хоть и пыталась немного поспать, но Дина разбудила меня, как только в дверях появилась фигура Герцога.

— Этторе на днях объявит войну Асшаю, — произнёс он тихо, и эти слова повисли в воздухе, словно приговор.

То, чего я так боялась услышать, наконец стало реальностью.

Разница с каноном была небольшой — всего два месяца. Но факт оставался фактом: что-то пошло не так.

Что я сделала не так? — мысль билась в голове, как птица в клетке. Если бы я не оказалась там, если бы не было свидетеля… Мог ли Эрвин выкрутиться?

Но в романе этого момента не было. Глава о маскараде была от лица Ксавьера, и никаких подсказок у меня не оставалось.

Тем временем Герцог уже отдавал приказы, его голос звучал жёстко и четко, словно клинок, вытащенный из ножен:

— Рудольфус, созови всех лордов-знаменосцев. Отзови рыцарей из экспедиций и походов — мы будем укреплять дом.

Он повернулся, его взгляд был тяжёлым, как свинец.

— Мы на границе. И мы не военная семья, значит первый удар придётся именно по нам.

Я стояла, наверное, бледная, как мраморный пол под ногами.

— Отправь письма лордам, — продолжал он. — Пусть начинают прятать богатства. Крестьянам — переселяться ближе к замку.

Затем, после короткой паузы, добавил:

— Но найди кого-то, кто проконтролирует их размещение. Чтобы в случае чего… не мешались под ногами.

Тишина повисла в воздухе после моего вопроса. Отец замер на мгновение, его пальцы непроизвольно сжали ручки кресла.

— Это условия герцога Кэрроу? — повторила я чуть тише, чувствуя, как учащается пульс. — Его желание стереть Асшай с лица земли в отместку за сына?

Глаза отца стали темнее, тяжелее. Он знал, что я права. В оригинальной истории, хоть и не было этой дуэли, именно герцог Кэрроу настаивал на войне. Остальные просто не возражали.

— Да, — наконец ответил он, и это короткое слово прозвучало как приговор.

Потом его взгляд стал пристальным, изучающим, будто он впервые видел меня по-настоящему.

— Ты отправишься ко двору императора.

Мои пальцы непроизвольно вцепились в складки платья.

— Что?

— Император... точнее, императрица, — он махнул рукой, будто это не имело значения, — дала слово защитить наши ценности, если мы перевезём их в столицу. — Его голос стал тише, но твёрже. — А у меня нет ничего ценнее тебя.

Комната вдруг показалась слишком тесной. Я понимала логику отца, но мысль о переезде, о том, что меня отправляют как драгоценность в хранилище, вызывала странное чувство — смесь восхищения и благодарности.

— Когда? — только и смогла выдохнуть я.

— Через три дня. С тобой поедут служанки и столько рыцарей, сколько захочешь. — Он замолчал, потом добавил: — Возьми с собой то, что дорого. Остальное... остальное может не уцелеть.

Последние слова повисли в воздухе мрачным предзнаменованием. Война действительно приближалась, и теперь у каждого из нас была своя роль в этой игре. Моя — быть в безопасности, пока другие идут на смерть.

Тяжесть в груди не отпускала, пока я медленно поднималась по ступеням в свои покои. Дина тут же встретила меня на пороге, глаза полные вопросов, но я лишь молча махнула рукой, указывая на шкафы и сундуки.

— Собираемся в путь, — глухо сказала я.

Она замерла на мгновение, затем резко кивнула — всё поняла без лишних слов. В следующий момент её голос уже гремел по комнате, раздавая указания перепуганным горничным. Одну из них я отправила искать Рона — где-то этот негодник опять пропадал, когда был нужен.

Мне принесли чашку чая, но я лишь механически взяла её в руки, наблюдая, как служанки перебирают мои вещи. Бархатные платья, шелковые наряды, парчовые шали — всё это вдруг казалось таким... ненужным. Блеск бисера и вышивки больше не радовали глаз, а драгоценности я велела просто убрать в семейное хранилище. Зачем брать их с собой? Чтобы украшать себя перед лицом войны?

— А что насчёт вашего дневника? — вдруг спросила Дина, держа в руках потрёпанную кожаную тетрадь. — Вы им давно не пользовались. Оставляем или...?

Я замерла. Дневник.?

Я застыла на месте, ощущая, как по спине пробежали мурашки. Этот дневник принадлежал Лукреции? Даже Аллисандра пользовалась подобным - эти дневники были настоящим трендом среди знатных дам. Но почему же я узнаю о его существовании только сейчас? Черт возьми!

— Дай сюда, — мой голос прозвучал резче, чем я планировала.

Дина настороженно протянула мне увесистый том в зеленой кожаной обложке с серебряным тиснением по краям. Обложка была чиста - никаких имен, никаких опознавательных знаков. Только едва заметные потертости на углах, свидетельствующие о частом использовании.

Сердце бешено колотилось, когда я осторожно открыла первую страницу. Бумага пахла лавандой и чем-то еще - возможно, чернилами, которые использовала Лукреция. Первые записи датировались примерно двумя годами назад.

Пока в комнате кипела деятельность - горничные упаковывали вещи, Дина отдавала распоряжения, - я погрузилась в прошлое. Строки плясали перед глазами:

«Сегодня снова видела его у фонтана. Он не должен был приходить, это слишком опасно. Но когда он смотрит на меня так... Боже, прости мою слабость...»

Я резко перевернула страницу. Так вот какие секреты хранила покойная Лукреция! Внезапно дневник в моих руках стал казаться тяжелее - не физически, а тем грузом тайн, что он в себе нес.

— Миледи, — осторожно позвала Дина, — мы почти закончили. Вам нужно...

— Еще минуту, — оборвала я ее, лихорадочно пролистывая страницы. Мне нужно было понять, насколько опасной может оказаться эта находка. Каждая строчка могла стать ключом к новым загадкам - или к новым проблемам.

Пальцы сами нашли последние записи, датированные всего за неделю до... до того дня. Почерк здесь был неровным, будто писавшая дрожала от волнения:

«Он клянется, что нашел способ. Что мы сможем быть вместе. Но я боюсь... Боюсь, что если отец узнает...»

Страница обрывалась на полуслове.

Лукреция влюблена? Вот это поворот! В романе об этом не было ни слова. Кто же этот таинственный возлюбленный, и почему он так и не объявился после её смерти? Хорошо хоть не появился — я бы точно не смогла его узнать и ненароком выдала бы себя. Как будто одного Рудольфа с его подозрениями было мало...

Мои мысли прервало появление Рона. Он вошёл с лёгким поклоном, его обычная уверенность никуда не делась даже в такой ситуации.

— Приказывайте, моя леди, — произнёс он, и в его голосе не было ни тени сомнения.

Я неохотно закрыла дневник, отложив его в сторону. Зелёная обложка с серебряным тиснением выглядела такой безобидной, но теперь я знала — в ней хранились секреты, способные перевернуть всё с ног на голову.

— Выбери пятерых самых верных и умелых братьев по оружию, — сказала я, тщательно подбирая слова. — Вы едете со мной в императорский дворец.

Рон лишь кивнул — видимо, он уже был в курсе предстоящего отъезда. В его глазах читалась решимость, когда он ответил:

— Будет сделано. Я возьму только лучших — тех, кто готов жизнь отдать за вас.

Его уверенность немного успокоила меня. Хотя бы в этом я могла не сомневаться — Рон и его люди не подведут. Но мысли всё равно возвращались к дневнику... Кто же был тем таинственным "он", о котором писала Лукреция? И не станет ли это новой проблемой, которая настигнет меня уже в столице?

Я бросила последний взгляд на зелёную обложку, прежде чем Дина аккуратно упаковала её в один из сундуков. Казалось, вместе с дневником я везу с собой бомбу замедленного действия.

***

Через три дня я прибыла в Императорский дворец. Как сообщил дворецкий, для меня уже подготовили покои, а встречать меня лично спустился сам Ксавьер. Он выглядел ещё более серьёзным, чем раньше — под глазами залегли тёмные тени. Хотя активные боевые действия ещё не начались, напряжение уже витало в воздухе, и от этого становилось только тревожнее.

— Рад видеть вас здесь, миледи, — искренне произнёс Ксавьер. — Во дворце вам будет безопаснее.

Он сам проводил меня до отведённых покоев, где слуги уже начали расставлять мои вещи. Даже его обычно плавные движения теперь казались резкими, порывистыми.

Служанки поспешно ретировались, едва заметив наше появление. Ксавьер перечислил всё, что могло мне понадобиться, и уже собирался удалиться, когда я неожиданно заколебалась.

На мгновение я замерла, затем решительно подошла и крепко обняла его со спины. Он сначала окаменел от неожиданности, потом медленно повернулся, глядя на меня с немым вопросом в глазах.

— Я совсем не умею утешать, — честно призналась я, — и слов поддержки не знаю. Обычно после моих речей людям становится только хуже.

Ксавьер лишь усмехнулся, заставив меня немного отстраниться, когда повернулся ко мне лицом. Его пальцы осторожно отодвинули прядь волос с моего лица, а затем я почувствовала лёгкое прикосновение его губ ко лбу - короткий, почти братский поцелуй.

— Спасибо... — его голос прозвучал тише обычного. — Мне действительно будет спокойнее, зная, что ты в безопасности.

От этих неожиданно тёплых слов по моей спине пробежали мурашки, а щёки предательски вспыхнули румянцем. Принц фыркнул, заметив мою реакцию - неужели ему смешно? Я только что разыграла сцену прямо из тех душещипательных романов, от которых в прошлой жизни корёжило от испанского стыда! Вот же бессовестный...

— Не сердись, — его глаза искрились весельем, — но это выражение лица тебе удивительно идёт.

Он произнёс это с такой неприкрытой нежностью, что мне вдруг стало трудно дышать. В этот момент Ксавьер казался не принцем крови, а просто человеком - усталым, но тронутым моей неуклюжей попыткой поддержки. Его пальцы ещё мгновение задержались у моего виска, прежде чем он с явным усилием отстранился, снова надевая маску официальности. Но уголки его губ всё ещё подрагивали от сдерживаемой улыбки.

— Может, тогда поцелуете ещё раз? — выпалила я с вызывающей усмешкой, тут же пожалев о своей дерзости.

Но Ксавьер опередил моё замешательство. Одним стремительным шагом он сократил расстояние между нами, и прежде чем я успела моргнуть, его губы легонько коснулись моих в коротком, почти невинном поцелуе.

— Отдыхай, — прошептал он, и в следующий миг уже исчез за дверью, оставив меня стоять с горящими щеками и абсолютно пустой головой.

Дверь мягко захлопнулась, прежде чем я успела издать хотя бы какой-то звук,осознать, что вообще произошло, решить, обижаться мне или ликовать

В комнате вдруг стало очень тихо. Я медленно подняла пальцы к губам, всё ещё ощущая мимолётное прикосновение. Вот же хитрый лис! Удрал, не дав даже возможности достойно отреагировать...

***

— Леди Изабель, — обратилась я к шатенке застав её в одном из дворцовых коридоров.

Изабель де Бофор выглядела скромно, но это впечатление было обманчивым. Хотя её мужа щедро награждали за бесчисленные подвиги, она предпочитала сдержанный стиль. Простота кроя её наряда обманчива — синий шёлковый сарафан, ниспадающий мягкими складками чуть ниже икры, был сшит из дорогой ткани. Асимметричный вырез, игривые воланы на плечах и изящный съёмный чокер в тон выдавали тонкий вкус. Как и её супруг, Изабель соблюдала лишь базовые правила этикета в одежде, но делала это с такой грацией, что даже простота выглядела изысканно.

— Леди Лукреция, — её губы растянулись в очаровательной улыбке, — Рада вас видеть.

— А я как раз хотела кое-что обсудить, да времени не хватало, — сделала я шаг вперед, сокращая расстояние между нами.

— Я вся во внимании, — кивнула Изабель, скрестив изящные руки на груди.

— Мой приют наконец достроен, и слава богу, очень вовремя, — начала я прямо, без светских уверток. Все равно никогда не умела вести эти бесконечные церемонные беседы. — В ближайшие дни я заберу детей. Благодарю вас за присмотр.

— Не стоит благодарности, — мягко улыбнулась она. — Я сама была рада провести время с детьми. Мы с Жуайезом так мечтали о ребенке... Он говорит, что рад любому, но я-то знаю — ему хочется сына. — Её пальцы бессознательно сжали складки платья. — Но время было неспокойное, его постоянно звал долг перед родиной... А потом выяснилось, что я не могу иметь детей.

Эта новость ошеломила меня настолько, что я потеряла дар речи.

— Мы с мужем недавно сильно поссорились, — продолжила Изабель, избегая моего взгляда. — Когда я предложила ему завести любовницу ради желанного наследника... До сих пор не хочет со мной разговаривать. — Её голос дрогнул. — Но я уверена, он скоро обратится к вам с просьбой об усыновлении Каина. Видела, как он смотрит на этого мальчика.

— И вы рассказываете мне это потому что...? — осторожно переспросила я.

— Прошу вас, не отказывайте ему! — внезапно вспыхнула Изабель, её зелёные глаза наполнились мольбой. — Я понимаю, эти дети пережили ужасы, и кажется жестоким сразу отдавать их в новую семью... Но Каин действительно привязался к моему мужу! Вы можете сами его спросить!

Её пальцы дрожали, когда она схватила мои руки. В этом порыве не было светской аффектации — только голая, отчаянная искренность женщины, готовой на всё ради счастья любимого человека.

Я застыла на месте, мысленно лихорадочно перебирая лица детей из приюта. Кто такой Каин? Но если сам капитан де Бофор проявит инициативу... Иметь такого влиятельного человека своим должником — слишком заманчивая перспектива. Да и в конце концов, главное — согласие самого ребенка.

— Если ваш супруг действительно обратится с такой просьбой, я не стану принимать поспешных решений, — осторожно пообещала я, слегка сжимая её дрожащие пальцы. — Обязательно поговорю с Каином. Если мальчик не против... — Я сделала небольшую паузу, — То не вижу причин отказывать. Всем ведь известно, каким достойным человеком является капитан де Бофор.

— Благодарю вас! — Изабель просияла, и в этот момент её лицо выглядело моложе и беззаботнее, чем когда-либо за наше знакомство.

— Изабель? — раздался удивленный голос из-за спины.

Мы синхронно обернулись к появившемуся в дверном проеме капитану де Бофору. Его проницательный взгляд беспокойно скользнул между нами — должно быть, он услышал взволнованный голос жены.

— Ma lune, — с неподдельной нежностью обратилась к нему Изабель, моментально забыв о всех условностях и стремительно закрывая расстояние между ними. — Леди Лукреция просто сообщала, что её приют наконец достроен.

— Да? — его губы растянулись в вежливой улыбке, но в глубине карих глаз читалось что-то ещё — легкая грусть, а может, разочарование. Неужели этот суровый воин действительно успел привязаться к детям?

Я наблюдала, как его крупная ладонь автоматически нашла тонкую талию жены, в то время как он кивнул мне:

— Это прекрасные новости, миледи. Ваш приют... он очень нужен городу.

Изабель на мгновение прижалась лбом к плечу мужа, её ресницы трепетно опустились, словно она черпала силы в этом кратком прикосновении. Эта мгновенная слабость, такая непривычная для всегда собранного двора, была удивительно трогательной.

Через секунду она уже выпрямилась, вновь обретя привычное достоинство, но след нежности остался в том, как её пальцы ненадолго задержались на рукаве мужа.

— Мои братья проводят детей в приют, — сухо, но не без теплоты сообщил Жуайез, его рука непроизвольно сжала плечо жены. — Всего доброго, леди Лукреция.

Я сделала лёгкий реверанс:

— Всего доброго, капитан.

Когда они удалялись по коридору, я заметила, как пальцы Изабель незаметно скользнули в ладонь мужа, а его крепкие пальцы тут же сомкнулись вокруг её тонких - два силуэта, сливающиеся в один на фоне высоких дворцовых окон.

***

Ксавьер, проявляя неожиданную заботу, выделил мне внушительное сопровождение для поездки в приют. Как я могла не встретить детей лично?

Три десятка малышей, уже не похожие на тех измождённых созданий, которых я когда-то подобрала на улицах, стояли аккуратным полукругом у входа. Чистые, в новых одеждах, с румяными щёчками - они выглядели совершенно иначе.

Когда моя карета остановилась, первое, что бросилось в глаза - капитан Жуайез, бережно держащий на руках светловолосого мальчонку лет четырёх. Он что-то терпеливо объяснял ребёнку, а тот, серьёзно нахмурив бровки, внимательно слушал.

Мальчик и правда был удивительно похож на них обоих - его зелёные глаза, как две капли воды, повторяли цвет глаз Изабель, а очертания маленького личика странным образом напоминали черты самого капитана. Создавалось впечатление, будто сама природа решила доказать, каким мог бы быть их собственный ребёнок.

Я замерла на мгновение, наблюдая эту трогательную сцену. Капитан, обычно такой строгий и сдержанный, держал мальчика с неожиданной нежностью, а его обычно твёрдый голос звучал непривычно мягко.

"Так вот ты какой, Каин..." - подумала я, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Возможно, Изабель была права - иногда судьба сама подсказывает правильные решения.

— Леди Лукреция, — обратился ко мне Жуайез, заметив моё приближение.

Марвин, словно из ниоткуда, тут же материализовался рядом с капитаном, начав что-то быстро докладывать шёпотом, но замолчал, когда Жуайез поднял ладонь, прерывая его.

— Потом, Марвин, — отмахнулся капитан, аккуратно опуская Каина на землю.

Однако мальчонка не спешил отпускать своего нового покровителя — его маленькие ручонки вцепились в ноги рыцаря с удивительной силой. Даже Марвин, попытавшийся оторвать ребёнка, потерпел неудачу, за что тут же получил чувствительный пинок детской ножкой.

— Как мило, — не смогла сдержать улыбки я, — Похоже, вы успели завоевать детские сердца.

— Каин упрям, как баран перед новыми воротами, — проворчал Марвин, потирая ушибленную голень.

— Надеюсь, новые ворота моего приюта всё же придутся ему по вкусу, — заметила я, окидывая взглядом здание. — Я постаралась создать здесь максимально уютную обстановку.

К моему удивлению, Марвин, обычно такой едкий, на этот раз ответил с неожиданной вежливостью:

— Уверен, дети оценят вашу заботу, леди Лукреция.

Каин же, воспользовавшись моментом, снова забрался на руки к Жуайезу, устроившись у него на плече как маленький командир на наблюдательном пункте. Капитан даже не пытался ему препятствовать — лишь покорно подставил руку, поддерживая малыша. В этом простом жесте было столько неожиданной отеческой нежности, что у меня невольно ёкнуло сердце.

— Меня зовут Лукреция, — повернулась я к собравшимся детям, стараясь сохранять спокойный, но отстранённый тон. — Можете называть меня госпожа Лукреция или леди Лукреция.

Да, я взяла их под свою опеку. Да, они будут сыты, одеты и обучены. Но это не значило, что я вдруг полюбила детские компании. Между нами всегда будет сохраняться почтительная дистанция — ровно такая, какая положена между благодетельницей и её подопечными.

Дети хором повторили моё имя, их голоса слились в нестройный, но оживлённый хор. Я жестом подозвала служанок, которых специально отобрала для работы в приюте.

— Они будут заботиться о вас, — пояснила я, — А главной здесь будет Дина.

Последнюю фразу я произнесла с лёгким усилием. Решение отправить Дину сюда далось не просто. Каждый её взгляд, каждое подобострастное "миледи" резали по живому — ведь только она знала правду о моём происхождении и никогда не упускала случая дать это понять. Пусть лучше присматривает за детьми, чем ежедневно напоминает мне, что я всего лишь бастард.

Каин тем временем всё ещё сидел на плече у Жуайеза, рассматривая меня с детским любопытством. Его зелёные глаза — точь-в-точь как у Изабель — изучали меня с неподдельным интересом.

"Ну что ж, — подумала я, — По крайней мере, один ребёнок в этом приюте почти нашёл свою семью".

Остальным же предстояло довольствоваться моей щедростью — но не материнской теплотой. Этого я дать им не могла. Да и не хотела.

Когда пришло время детям заходить внутрь, с Каином возникла настоящая проблема. Мальчик вцепился в Жуайеза с такой силой, будто его жизнь зависела от этого. Капитан, обычно такой решительный, на этот раз выглядел растерянным.

Он медленно опустился на одно колено, чтобы оказаться на уровне глаз ребёнка. Его голос, обычно такой твёрдый, теперь звучал мягко, но серьёзно:

— Послушай, малыш... Скоро начнётся война. Мне нужно будет защищать наши земли. — Его большая ладонь легла на худенькое плечо мальчика. — Последнее, чего я хочу — это волноваться, что враги могут добраться до тебя. В приюте, в самом сердце столицы, ты будешь в полной безопасности.

Но четырёхлетний Каин, конечно, не мог до конца понять этих взрослых доводов. Его зелёные глаза наполнились слезами обиды, когда он резко отстранился:

— Ты... ты предатель! И лжец! — выкрикнул он дрожащим голосом и, развернувшись, побежал к зданию, на ходу вытирая кулачком предательские слёзы.

Жуайез так и остался стоять на колене, его рука бессильно опустилась. Он долго смотрел всему маленькой фигурке, пока та не исчезла за массивной дверью. В его обычно твёрдом взгляде читалась странная смесь — отцовская нежность, воинский долг и щемящее чувство вины.

— Он... он просто не понимает, — тихо проговорил капитан, больше похоже для самого себя, когда наконец поднялся. На его мундире остались едва заметные влажные пятна — следы детских слёз.

— Вы сможете поговорит с ним сразу после победы, — сказала я, — Я буду рада, если Каин найдёт свою семью в таких людях, как вы и ваша жена.

— Да, после победы…

Глава 16

Библиотека Императорского дворца поражала своим размахом — бесконечные ряды дубовых шкафов, уходящих ввысь под самые своды зала, тысячи кожаных переплетов с золотым тиснением. Правда, художественной литературы здесь было мало, а уж той, что я любила, — и вовсе почти не встречалось. Но в нынешних обстоятельствах даже это казалось спасением.

Шесть лет в медицинском университете приучили меня к библиотекам. Городская библиотека стала вторым домом, а подработка медсестрой на полставки — не просто способом заработать, но и возможностью применять знания на практике. Теперь, когда на горизонте замаячила война, эти навыки могли оказаться бесценными.

Я провела пальцами по корешкам книг, выискивая всё, что хоть как-то касалось медицины.

Первая помощь. Хирургия полевых условий. Лекарственные растения.

Даже базовые знания могли спасти чью-то жизнь — ведь если не остановить кровь или не обеспечить дыхание до прибытия врача, даже самый искусный лекарь окажется бессилен.

Стопка книг на столе росла. Я уже представляла, как буду конспектировать самое важное, отрабатывать приемы...

Если уж мне суждено быть здесь, то я хотя бы не позволю людям умирать из-за глупой нехватки знаний.

Война не спрашивает, готов ли ты к ней. Но можно постараться быть готовым.

Меня раздражала эта необходимость — переучиваться с современных стандартов на средневековую аптеку. Раньше всё было просто: бери флакон с чёткой маркировкой, набирай в шприц нужное количество — и вперёд. Никаких «отваров из корня, собранного при убывающей луне» или «настоек, выдержанных ровно сорок дней».

Базовые вещи я, конечно, знала:

Лаванда — для успокоения и заживления ран

Мёд — природный антисептик

Эфирные масла— от простуд и воспалений

Мак — для обезболивания

Но этот мир оказался куда сложнее. В старых фолиантах описывались десятки растений, о которых я никогда не слышала:

«Дымчатый чертополох — помогает при кровохарканье, но если переборщить — вызовет паралич...»

«Корень лунной фиалки — собирать только в полнолуние, иначе ядовит...»

Я злилась, перечитывая одно и то же по пятому разу. В моей прошлой жизни достаточно было запомнить дозировку таблеток. Теперь же приходилось учить:

- В какое время года собирать

- Как сушить

- С какими травами сочетать

- Какой способ приготовления убивает яд, а какой — усиливает

Скрежетя зубами, я делала очередную пометку в своём блокноте. «Если уж занесло в этот проклятый мир — буду лучшей лекаршей, какую они только видели».

Но иногда, в особенно трудные моменты, мне снились аккуратные стерильные упаковки с таблетками. И я просыпалась с тоской по тому, что навсегда потеряла.

Книга с громким шлёпком захлопнулась, когда я вздрогнула от неожиданного голоса. Сердце бешено колотилось — казалось, сейчас выпрыгнет из груди.

— Полевая хирургия? — раздалось прямо за спиной.

Я вскочила так резко, что чуть не опрокинула тяжёлый дубовый стул. Передо мной стоял тот самый лекарь — морщинистое, «черепашье» лицо, пронзительные глаза, которые, казалось, видели тебя насквозь. Тот самый, что спасал Аарона после дуэли.

— З-здравствуйте? — выдавила я, ещё не пришедшая в себя от испуга.

Старик медленно обвёл взглядом разложенные передо мной книги: «Основы полевой медицины», «Травник военного лекаря», «Остановка кровотечений». Его седые брови поползли вверх.

— Любопытный выбор чтения для юной аристократки, — произнёс он, и в его голосе явственно звучало неодобрение.

— Добрый день, господин лекарь, — повторила я, на этот раз с самой сладкой улыбкой, какую только могла изобразить.

— День добрый, леди Лукреция, — старик усмехнулся, будто видел прямо сквозь мою наигранную вежливость. — Как поживаете?

— О, прекрасно! — воскликнула я, широко разводя руками. — Просыпаюсь каждое утро с мыслью: "Господи, как же хорошо быть знатной дамой!" Только вот... — я прищурилась, делая вид, что напряжённо вспоминаю. — Мы, кажется, не знакомы?

Проклятая память Лукреции снова подвела меня. Эти встречи с "старыми друзьями" напоминали квест, где нужно угадать правильный ответ, не имея ни одной подсказки.

— Вы меня, возможно, и не помните, — лекарь хитро прищурился, — но я прекрасно помню вас вот такой... — Он опустил ладонь на полметра от пола и многозначительно покачал головой.

О, великолепно. Теперь я чувствовала себя как на семейном ужине, когда какой-нибудь двоюродный дядя вспоминает, как в детстве купал тебя в корыте, а ты только напряжённо улыбаешься, мысленно проклиная все родственные связи.

— Ах, ну да! — заливисто рассмеялась я, ударяя себя по лбу. — Как же я могла забыть! Вы же... тот самый... э...

Моя пауза затянулась дольше, чем следует. Лекарь скрестил руки на груди, явно наслаждаясь зрелищем моих мучений.

— Лекарь Альфред, — наконец сжалился он. — Тот самый, что вытащил вас из пруда, когда вы в пятилетнем возрасте решили, что умеете плавать как русалка.

— О да! — воскликнула я с фальшивым энтузиазмом. — Тот самый ужасный случай! Как я могла забыть...

Внутри же я лихорадочно думала: Лукреция, ну зачем ты так с нами поступаешь? Неужели нельзя было хоть раз написать в дневнике: «Сегодня меня спас от утопления лекарь Альфред. Милый старичок, носит смешную шляпу»?

— Научились плавать как русалка? — спросил лекарь с наигранной невинностью, подмигивая так, будто знал, что я в душе уже корю Лукрецию за её детские выходки.

— Скорее шарахаться от водоёмов, как бандиты от Святой Сотни, — парировала я, вспоминая, как местные разбойники бледнели при одном упоминании этого элитного отряда рыцарей.

Старик расхохотался, и его лицо внезапно преобразилось — морщинки вокруг глаз сложились в лучистые складки, а важный вид придворного лекаря мгновенно испарился. Теперь он выглядел как добродушный дед, рассказывающий анекдоты у камина.

— Ох, леди Лукреция, — вытер он слезу, — вы всё такая же остроумная, как в тот день, когда объясняли садовнику, почему его любимые розы внезапно "заболели" после того, как вы их... э... "полечили" лопатой.

Я притворно возмутилась:

— Это была стратегическая операция по спасению дворца от розовой чумы! Кто знал, что он так привяжется к этим колючим монстрам...

Лекарь покачал головой, но в его глазах читалось одобрение:

— Ну что ж, раз уж вы теперь интересуетесь медициной, может, на этот раз обойдётся без "стратегических операций"? Хотя... — он многозначительно взглянул на стопку книг по хирургии, — судя по вашему выбору литературы, мне стоит спрятать скальпели подальше.

— О нет, — моя улыбка стала горьковатой, — Лучше доставайте все инструменты, какие у вас есть. Боюсь, пациентов будет, как воды в море.

Лицо старика резко изменилось. Глубокие складки между бровей стали ещё заметнее, а тонкие губы плотно сжались. Война. Я не произносила это слово вслух, но он и так всё понял.

— Да... — прошептал он, внезапно постаревший на глазах. — Как же я жалею, что был таким ослом все эти годы...

— В каком смысле? — насторожилась я.

Его пальцы сжали край стола так, что костяшки побелели. Когда он заговорил снова, его голос звучал как скрип ржавых ворот:

— Не взял учеников. Слишком полагался на себя. Был слепым, самовлюблённым идиотом. — Каждое слово падало, как удар плети по собственной спине. — Когда тебе твердят, что ты "лекарь от Бога", "дар небес"... Чёрт возьми, рано или поздно начинаешь верить в эту чушь. Я поверил слишком быстро. Возомнил себя выше других.

Я молчала, чувствуя, как по спине бегут мурашки. В его глазах горела странная смесь — ярость к самому себе и глубокая, щемящая скорбь.

— Успехи других стали... раздражать. — Он горько усмехнулся. — Не оставил после себя ни одного достойного преемника. И почему-то не подумал... что будет, когда этот "светлый ум" проиграет времени. — Его рука непроизвольно дрогнула, выдав то, о чём он не сказал вслух: болезнь, старость, немощь.

Тишина повисла между нами, густая и тяжёлая. За окном беззаботно щебетали птицы, совсем не подозревая, что вскоре их песни могут заглушить стоны раненых.

— Но ведь ещё не поздно, — осторожно сказала я наконец. — Война ещё не началась. А вы... — я посмотрела на его всё ещё твёрдую руку, — вы явно ещё не проиграли.

— Сколько времени у меня осталось? Дай бог, лет пять, может семь, — он сделал жест, будто отмеряя невидимую нить жизни. — Слишком мало. Медицина — не кузнечное дело, где можно за месяц молотком овладеть. Это тончайшая наука, где каждая ошибка измеряется человеческими жизнями.

Я открыла было рот, но он продолжил с горькой усмешкой:

— И знаешь, что самое забавное? Когда ты спасаешь — благодарят Бога. Когда теряешь пациента — винят тебя.

Его пальцы нервно постучали по столу, будто отбивая ритм давней обиды.

— Все думают, будто лекарь — это почетно. Ха! — Он резко вскинул голову, и в его глазах вспыхнул давний гнев. — Попробуй дрогнуть рукой, когда перед тобой какой-нибудь напыщенный маркиз с гнилой раной! Не успеешь нож опустить — как уже твоя собственная голова катится по помосту. А про сотни спасённых жизней никто и не вспомнит.

Внезапно он сорвался в кашель — сухой, надрывный. Когда приступ прошёл, старик вытер губы и вдруг улыбнулся так, будто только что рассказал забавную историю:

— Так что, миледи, если собираешься учиться — учись быстро. И запомни: лучший лекарь не тот, кто всех вылечил. А тот, кто вовремя свалил в глухую деревню, пока при дворе не поняли, что он смертен.

Он швырнул на стол связку ключей.

— Лаборатория в западном крыле. Инструменты там. Если завтра к рассвету что-то сломаешь — спрячу тело сам. Поверьте, даже лучшие гончие вашего отца вас не найдут.

Я так и не произнесла вслух, что нуждаюсь в его помощи. Но она была мне отчаянно необходима — кто, как не придворный лекарь, знает все тонкости местной медицины?

Старик оказался проницательнее, чем я предполагала. Всего по паре моих фраз он понял, чего я добиваюсь. И что-то подсказывало мне, что должность главного лекаря он получил не только благодаря мастерству, но и этому хитрому, как у лиса, уму.

— Но у вас же есть помощник! — вдруг выпалила я, когда он уже собирался раствориться между книжных стеллажей.

Он замер, словно наткнулся на невидимую стену. Не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Тоже идиот. Поверил, что я действительно стану его учить.

И исчез за поворотом, оставив меня с горьковатым послевкусием этой фразы.

Просторное помещение заливал солнечный свет. Воздух был пропитан смесью ладана, пряностей и солёного морского бриза — должно быть, из открытого окна, где кричали чайки.

Я осторожно провела пальцами по гладкой поверхности рабочего стола — безупречно чистой, как и положено в месте, где важна каждая пылинка.

На полках аккуратной чередой стояли:

- Тома в кожаных переплётах с потрёпанными корешками

- Глиняные и медные склянки с загадочными этикетками

- Свитки, туго перетянутые шнурами

Но больше всего внимания привлекала доска с инструментами:

- Ножи всех размеров, от крошечных до устрашающих

- Непонятные приспособления, напоминающие то ли скальпели, то ли орудия пыток из подвалов инквизиции

- Что-то, похожее на щипцы для удаления зубов (или, не дай бог, чего похуже)

Я невольно передёрнула плечами. Ну что ж, Лукреция, добро пожаловать в средневековую медицину — где граница между лечением и пыткой весьма условна.

Запах моря смешивался с ароматами трав, создавая странное ощущение — будто эта комната существует между реальностью и сном. А может, так оно и есть? В конце концов, разве моё появление здесь не похоже на странный сон?

Осторожно взяв в руки самый безобидный на вид инструмент (который, как я позже узнала, назывался "кровопускатель" и был чем угодно, только не безобидным), я глубоко вдохнула.

Ну что, приступим к обучению. Надеюсь, до первой ошибки я хотя бы успею понять, как тут всё устроено.

***

Перебирая инструменты в лаборатории, я убедилась, что мои первые впечатления были не так уж далеки от истины. Эти странные металлические приспособления больше напоминали орудия пыток из музея инквизиции, чем медицинские инструменты. Особенно впечатляли щипцы с зазубренными краями и что-то, напоминающее крюк для разделки мяса. Стало ясно - без помощи хорошего кузнеца мне не обойтись.

Вспомнились трудности моего медицинского образования в прошлой жизни. Поступить на хирурга было непросто, попасть в стипендиальную программу - ещё сложнее. Я начала с общей медицины, как и все, но уже тогда знала, что хочу именно хирургию. Помню, как один из профессоров, старый хирург с потрёпанными нервами, буквально пригрозил мне расправой, если я осмелюсь выбрать это направление. Но я всё равно выбрала. И что удивительно - его угрозы так и остались словами.

Теперь я понимала почему. Даже в двадцать первом веке, с его стерильными операционными и современным оборудованием, хирургия была испытанием. А здесь, в этом мире, где инструменты напоминают средневековые орудия пыток, а об анестезии можно только мечтать... Это и правда было занятие для мазохистов. Но кто-то же должен был этим заниматься. И если не я, то кто?

Прежде чем искать кузнеца, я решила навести порядок в лаборатории. Начала с бинтов — длинные рулоны хлопковой ткани на первый взгляд выглядели чистыми, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что они сохранили слабый, но отчетливый запах крови. Моей первой импульсивной реакцией было сжечь всё к чертям, но здравый смысл взял верх — я всё-таки была здесь гостьей, а не хозяйкой, и устраивать погром без согласия лекаря Альфреда или Ксавьера было неразумно.

Я повернулась к новой служанке, которая заменила Дину, и коротко приказала:

— Найди большой котёл и вскипяти воду.

Девушка растерянно переспросила:

— Вы хотите принять ванну?

— Да, горячую ванну для бинтов. И добавь туда целебных трав.

Служанка заморгала, явно не понимая, зачем тратить время и силы на кипячение уже чистых на вид бинтов, но послушно отправилась выполнять приказ. Я же тем временем развернула все имеющиеся запасы перевязочных материалов, тщательно проверяя каждый рулон. Даже те, что выглядели нетронутыми, отправились в общую кучу для обработки — в медицине не бывает "достаточно чисто", есть только "стерильно" или "опасно".

Пока вода нагревалась, я перебирала травы на полках, выбирая те, что обладали антисептическими свойствами — ромашку, календулу, немного шалфея. Привычный запах лаванды, обычно доминировавший в лаборатории, постепенно вытеснялся более резкими, лекарственными ароматами.

Эта простая, казалось бы, работа — кипячение бинтов — на самом деле была первым шагом в моей личной войне против средневековой антисанитарии. Пусть пока я не могла изменить всю систему, но начать с основ — с чистых перевязочных материалов — было в моих силах. И если для этого приходилось выглядеть в глазах служанки чудаковатой госпожой, устраивающей "ванны для тряпок", то это было небольшой платой за будущие спасённые жизни.

***

Неожиданно, но в один день на пороге лаборотории утром появился главный лекарь. Обычно он приходил лишь вечером и я редко его видела.

Лекарь окинул взглядом немного, но очень заметно поменявшуюся лабороторию. На печь, которая за последние дни ни разу не погасла, большой котёл на ней с кипяченной водой, которая отдавала чем-то резким.

Чуть в стороне от котла повесили длинную нить, на которым сушились бинты.

— Что это вы делаете? — грозно спросил он, явно недовольный, что влезли в его вещи.

— Кипятим бинты, — устало отозвалась служанка, которая "вылавливала" ткани из горячей воды.

— Бинты — это вам не лапша, их кипятить не нужно, — прорычал лекарь, сжав кулаки. Его седые брови грозно нахмурились, образуя глубокую складку между глаз.

Я медленно поднялась со стула, вытирая руки о передник. "Ну вот, дождалась", — пронеслось в голове. Альфред стоял посреди лаборатории, как разгневанный бог медицины, и его взгляд метал молнии.

— Они пахнут кровью и гноем, — спокойно ответила я, указывая на груду старых бинтов в углу. — Даже после стирки. Разве это нормально?

Лекарь фыркнул:

— Солдаты на поле боя рады и таким! Вы что, думаете, там королевский дворец?

— Думаю, что умирать от заражения — плохо в любом месте, — парировала я, перехватывая его взгляд.

Наступила напряженная пауза. Служанка замерла с щипцами в руках, боясь пошевелиться. Вода в котле продолжала булькать, наполняя комнату паром.

Неожиданно Альфред резко шагнул вперед, схватил один из только что прокипяченных бинтов и поднес к носу. Понюхал. Затем — к свету. Осмотрел.

— И что это за вонь? — буркнул он, морщась.

— Уксус и шалфей. Для дезинфекции.

Он бросил бинт обратно в корзину, тяжело вздохнул и неожиданно... рассмеялся. Громко, хрипло, будто кашляя.

— Черт побери! — воскликнул он, вытирая глаза. — Вы либо гений, либо сумасшедшая. В моей практике еще никто не устраивал банный день для перевязочных материалов!

Я осторожно улыбнулась:

— Значит, я могу продолжать?

Лекарь вдруг стал серьезным. Он подошел вплотную, так что я почувствовала запах мяты и чего-то горького — возможно, той самой настойки, что он всегда носил с собой.

— Слушайте сюда, девица, — прошептал он так тихо, что услышала только я. — Если хоть один пациент умрет из-за ваших экспериментов...

— Они не умрут, — так же тихо ответила я. — Проверьте сами через неделю. Сравните, у скольких ран загноились старые бинты, а у скольких — эти.

Он отступил на шаг, изучающе глядя на меня. Потом резко развернулся и направился к выходу. У двери обернулся:

— И чтобы никакой ерунды вроде "только при полной луне"! Медицина — это наука, а не шаманские пляски!

Дверь захлопнулась. Служанка выдохнула, будто только что избежала казни.

— Продолжаем, — сказала я, снова опуская в кипяток очередную партию бинтов. Вода забурлила с новым усердием, словно разделяя мое упрямство.

Глава 17

Утро в лаборатории началось с неожиданного визита. Я как раз перебирала свежевыстиранные бинты, когда дверь распахнулась с грохотом. На пороге стоял Альфред, а рядом с ним — бледный, испачканный землей парень, левая рука которого неестественно вывернулась под странным углом. От неожиданности я уронила рулон бинтов, который с глухим стуком покатился по каменному полу. Когда я наклонилась поднять его, то нечаянно наступила на край ткани, оставив грязный след.

Альфред без лишних церемоний толкнул парня вперед.

— Это твоя сегодняшняя жертва. Лука. Упал с лошади, вывихнул руку, — коротко пояснил он, и в его голосе я услышала скрытый вызов. — Считай это своим выпускным экзаменом. Ему все равно терять нечего.

Я сжала зубы, чувствуя, как по спине пробежали горячие волны гнева. Этот старый лекарь вызывал во мне противоречивые чувства — он явно осознавал свою заносчивость, даже, казалось, сожалел о ней, но менять свое поведение не спешил.

Молча кивнув парню следовать за мной, я подняла упавшие бинты и швырнула их обратно в кипящий котел. Моя служанка Марта бросила на меня убийственный взгляд, но я предпочла сделать вид, что не заметила этого. Достала из шкафа бутыль с уксусным раствором, вылила немного на чистую тряпку и тщательно протерла рабочий стол.

— Снимай рубашку и ложись, — приказала я, направляясь обратно к шкафу.

Парень растерянно посмотрел на Альфреда, но тот лишь усмехнулся:

— Ее лечение — ее методы.

По крайней мере, он имел достаточно профессионализма, чтобы не вмешиваться в процесс, пока ситуация не станет критической.

Из шкафа я достала недавно изготовленные дубовые шины, склянку с настоем шалфея и ромашки, а также толстый кожаный ремень.

— Марта, чистого бинта, — бросила я через плечо.

Служанка молча подала еще теплый от сушки бинт, который я положила на край стола. Парень, чье имя я так и не спросила, уже лежал на столе, дрожа от страха и боли. Внимательно осмотрев его, я вдруг громко позвала:

— Рон! Лиам!

Двое моих постоянных сопровождающих появились в дверях за считанные секунды.

— Зафиксируйте его, чтобы не дергался, — распорядилась я.

Парнишка испуганно заморгал, когда рыцари приблизились к столу. Рон крепко прижал его здоровое плечо и запястье, а Лиам зафиксировал корпус и ноги. Взяв кожаный ремень, я поднесла его к лицу пациента.

— Кусай, — сказала я.

— Зачем? — испуганно спросил он.

— Чтобы не откусить себе язык, — спокойно ответила я, уже мысленно готовясь к сложной процедуре.

Я запоздало вспомнила про обезболивающую настойку и, не утруждая себя объяснениями, влила её парню в рот, зажав нос, чтобы он проглотил до последней капли. Его лицо скривилось от горького вкуса, но я уже засовывала между его зубов толстый кожаный ремень.

— Зубы - не волосы, новые не отрастут, - предупредила я, чувствуя, как его челюсти судорожно сжались на коже.

Мои пальцы осторожно исследовали повреждённое плечо, нащупывая смещённую головку кости размером с куриное яйцо. Парень застонал, когда я слегка надавила на опухоль, но мне было важно понять точное положение сустава. Сделав глубокий вдох, я мысленно представила анатомию плечевого сочленения и в момент выдоха резко дёрнула руку на себя, одновременно разворачивая её наружу.

Раздался громкий, сочный щелчок - звук, от которого даже у меня по спине пробежали мурашки. Марта так испугалась, что выронила поднос с инструментами, который с грохотом покатился по каменному полу. Пациент заревел, заглушая звон металла, его тело затряслось в болезненных конвульсиях. Но Рон и Лиам держали его крепко - их тренированные руки не дрогнули, хотя я заметила, как побелели их пальцы от напряжения.

— Держите крепче! - крикнула я, когда парень попытался вырваться.

Его лицо побагровело, вены на шее набухли, а глаза округлились от боли. Кожаный ремень скрипел под давлением его зубов, и я уже пожалела, что не дала ему что-то потолще. Но главное было сделано - сустав встал на место, теперь оставалось только зафиксировать руку и обработать возможные повреждения.

Я быстро ощупала плечо ещё раз, проверяя правильность положения кости. Отек уже начал спадать, а синюшность постепенно уходила с пальцев.

— Марта, новый поднос! - бросила я, одновременно доставая пропитанные целебным составом бинты.

Служанка поспешно засуетилась, собирая рассыпавшиеся инструменты, а я тем временем начала накладывать фиксирующую повязку, стараясь не причинить пациенту лишней боли.

Парень постепенно успокаивался, его дыхание становилось ровнее, хотя пот продолжал струиться по лицу. Я заметила, как Альфред, наблюдавший за всем этим из угла, одобрительно кивнул, но тут же сделал вид, что просто поправляет рукав.

— Ну что, выживешь, - пробормотала я, завязывая последний узел повязки. Пациент в ответ только слабо застонал, но в его глазах уже читалась благодарность вместо прежнего ужаса.

Я задержала взгляд на Альфреде, не в силах его отвести. Возможно, в глубине души я действительно ждала его одобрения - подтверждения, что годы учебы не прошли даром, что я смогу быть полезной в грядущей войне. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах я разглядела странную борьбу - профессиональная сдержанность спорила с искренним восхищением.

— Завтра отправлю к вам шестерых, - наконец выдавил он сквозь зубы, будто каждое слово давалось ему с трудом. - Научите их... этому.

Неожиданная волна тепла разлилась по груди. Эта скупое признание значило для меня больше, чем все похвалы университетских профессоров в прошлой жизни. Я не смогла сдержать улыбки, отчего Альфред лишь раздраженно закатил глаза и стремительно удалился, хлопнув дверью.

Пока Лука осторожно натягивал свою грязную рубаху, я с отвращением поморщилась.

— Подожди, - остановила я его, видя, как пыль и пот смешиваются на ткани. - Нельзя надевать это обратно на свежую рану.

Достав со стола чистый бинт, я протянула его парню.

— Прокипяти этот хотя бы десять минут перед повторным использованием, - объяснила я. - Можешь добавить мака, если найдешь.

— Он у нас растет, - смущенно пробормотал Лука, краснея до корней волос.

Его застенчивость перед собственной наготой была почти трогательной - будто невинная девица впервые оказалась в мужском обществе.

Пока я объясняла, как ухаживать за раной, в дверях появился Лиам с чистой рубахой из грубого, но свежего полотна. Лука попытался отказаться, но я лишь твердо покачала головой:

— Нужно.

Он взял одежду дрожащими руками, и в его глазах читалась такая искренняя благодарность, что мне стало неловко. В этом простом жесте - дать чистую рубаху раненому - не было ничего героического. Но для Луки, видимо, и такая малость казалась невероятной щедростью.

Когда он уходил, ковыляя и бережно прижимая больную руку, я вдруг осознала: возможно, именно такие маленькие победы - вылеченный крестьянин, обученный помощник - и есть настоящая война, которую мне предстоит вести. Война не за земли или титулы, а за каждую отдельную жизнь, которую мне доверят.

***

На следующий день, когда я ожидала обещанных шестерых учеников, ко мне вдруг заглянул Ксавьер.

Я давно его не видела после того короткого чмока, который сложно было бы назвать настоящим поцелуем, хотя всё это время думала, как наверстать упущенное.

Говорили, что он часто ездит на юг, встречается с герцогом Кэрроу и, кажется, пытается вставить свои пять копеек в обсуждение плана обороны. Этторе удобно именно защищать — она редко нападает первой. Империя не видит смысла тратить силы на переброску армий в чужие земли. И в каноне это Асшай первым подошёл к границам, а не наоборот — хотя потом герцог Кэрроу и повёл войска на них, буквально стирая города с лица земли.

Остальные лорды всё равно слушали Ксавьера — несмотря на его молодость и всего один, пусть и успешный, опыт на войне. Хотя Аллисандра в романе говорила, что восстание дома Сэнтов сложно вообще назвать войной. Герцог Кэрроу смёл их за полтора года — и то лишь потому, что те постоянно отступали, как крысы. Потом началась осень, сезон дождей, а сразу за ним — суровая зима.

С мнением Ксавьера худо-бедно считались, но герцог Кэрроу выставил его из своего дома, когда тот захотел поехать с Аароном на запад — фактически занять его место в управлении армией. А поскольку Ксавьер выше его по статусу, это означало, что он должен был возглавить войска.

Неудивительно, что герцог вежливо — насколько вообще умеет — послал его на все четыре стороны.

— Лекарь Альфред сказал, что ты перевернула ему всю лабораторию, — после короткой светской беседы перешёл к делу Ксавьер.

— Всего лишь стирка.

— Кипятишь бинты? — он отложил в сторону щипцы. — Прости, не мог навещать тебя так часто. В последнее время я почти не вылезаю из поездок на юг. Лорды, в частности Герцог Кэрроу… не оценили моих предложений насчёт обороны.

— Лорды делают вид, что слушают, но на деле им плевать, да? — предположила я, наблюдая, как впервые в моей памяти Ксавьер нервно перебирает инструменты.

Я решила промолчать о том, что Марта два часа стерилизовала их, а теперь ей придётся всё перемывать. Как бы меня потом по кускам не собрали по всей империи. Марта хоть и молчит, но её взгляд красноречивее любых слов — после такого и до гроба недалеко.

— Они считают меня выскочкой, а мой единственный военный опыт называют «ловлей крыс», — жёстко сказал Ксавьер. — В лицо, разумеется, не говорят — кивают, улыбаются, но стоит отвернуться, и улыбки превращаются в гримасы. Лишь Герцог Кэрроу честен: сразу сказал, чтобы я не лез в оборону запада.

Я представила эту сцену — молодого принца, полного решимости, и седовласого военачальника, который даже не удостоил его серьезного ответа. Неудивительно, что Ксавьер выглядел таким измотанным.

— Запада? — удивилась я. — Это же мой дом.

— Не знаю, какой уговор у твоего отца с ним, но Герцог отправляет войска под командованием Аарона именно туда.

— Он думает, ты хочешь отнять у его сына шанс проявить себя, — предположила я. — Аарон для него приоритет, и он не потерпит вмешательства.

— Понимаю. Но это не значит, что я сдамся.

— Этим ты мне и нравишься, — улыбнулась я, вызвав удивлённый взгляд. Как-то незаметно мы перешли на "ты". — Полагаю, тебе нужно доказать делом. Герцогу Кэрроу плевать на тысячи речей в твою честь, пока он не увидит всё сам. Его пустыми разговорами не проймёшь.

— Значит, ты тоже так считаешь? — резко спросил Ксавьер. — Что все эти речи обо мне — просто треп в честь наследника императора-марионетки?

Я едва не схватилась за голову. На моей могиле наверняка напишут: "Жизнь её ничему не научила". Когда-нибудь я научусь правильно формулировать мысли, но явно не в этой жизни.

— Если бы я думала, что все слова о тебе — пустой треп, разве согласилась бы на смотрины? — фыркнула я. — И да, у меня был выбор. Так что не делай такое лицо.

Ксавьер улыбнулся - на этот раз мягче и естественнее - и сделал шаг ко мне. Я уже собиралась обнять его на прощание, когда скрип открывающейся двери оборвал этот порыв.

На пороге столпились шесть девушек. Ни одного мужчины. Все одеты скромно, в одинаковые платья. По смуглой коже и робким взглядам сразу было видно - не дворянки.

Что ж, возможно, даже к лучшему - с ними будет меньше проблем с брезгливостью.

Девушки замерли, испуганно уставившись на отступившего Ксавьера. Наверняка решили, что прервали что-то важное. Что, в общем-то, было правдой - хоть и не катастрофичной.

— Я загляну позже, леди Лукреция, - снова превратившись в образцового принца, произнес Ксавьер и даже почтительно поцеловал мне руку на прощание. — Приятного вам дня.

***

Решив не искушать судьбу и лишний раз не злить Марту, я героически воздержалась от вызова нашей грозной горничной для повторной стерилизации инструментов. Мысль о том, что эта девушка может в порыве праведного гнева действительно закопать меня где-нибудь в дворцовом саду вместе с моими нестерильными щипцами, добавляла невероятную мотивацию к самостоятельной организации процесса.

С присущим мне педагогическим талантом (точнее его отсутствием) я объявила первый урок под громким названием "Чистота — залог того, что пациент не скончается от вашего лечения", после чего устроила девушкам настоящее испытание. Сначала мы дружно отправились мыть руки с мылом до скрипа, потом окунули их в уксусные ванночки (под мои ободряющие комментарии о том, что легкое жжение — это признак убивающихся микробов, а вовсе не начинающейся аллергии), а затем приступили к кипячению инструментов под мои воодушевляющие крики: "Ещё горячее!", "Нет, этим концом не тыкают в пациента!" и "Если боитесь обжечься, представьте, что это лицо герцога Кэрроу!".

Чувствовала я себя в этот момент ни больше ни меньше как светилом медицины, готовящим операционную для важнейшей процедуры. Ну, или по крайней мере подрабатывающим в салоне маникюра — главное, что белый халат и важный вид у меня уже были, а остальное, как говорится, дело техники. Пока моя невольная "медицинская бригада" усердно уничтожала невидимых врагов, я прочитала им вдохновляющую лекцию на тему: "В медицине есть только два состояния: 'можно смело засовывать в открытую рану' и 'лучше сразу закажите гроб, чтобы не тратить время потом'". Благо, моя аудитория состояла из полных профанов, которые с благоговением ловили каждое слово, не подозревая, что я сама последний раз учебник по медицине открывала... Ну, скажем так, не в этой жизни. Отсутствие среди девушек вредных медсестёр, знающих толк в настоящих медицинских процедурах, я расценила как подарок судьбы и повод для скромного ликования.

— Пока только теория, а практике я буду учить, когда у нас будет подопытная кры... кхм, подопытный пациент, — поспешно поправилась я, ловя на себе испуганные взгляды девушек. Видимо, моя оговорка раскрыла слишком много о методах обучения в моём "медицинском" учреждении.

***

Вернулась в свои новые покои я только под вечер, выжатая досуха, словно лимон в руках фитоняшки, помешанной на детоксе. Всю дорогу мысленно извинялась перед всеми профессорами моего бывшего вуза - эти герои стойко выдерживали целые аудитории, а я едва справилась с шестью деревенскими девушками. Хотя, если честно, их вопросы о том, "можно ли лечить сглаз уксусом" и "правда ли, что если инструмент упадёт, его нужно трижды сплюнуть", выбили меня из колеи куда сильнее, чем любая университетская группа.

Переступив порог комнаты, я с удивлением обнаружила Ксавьера и только тогда вспомнила его утреннее обещание заглянуть позже. Принц, откинувшись в кресле, с любопытством разглядывал мою вымотанную фигуру.

— Выглядите так, будто уже сходили на войну, — с притворной учтивостью прокомментировал он, но в уголках его глаз играли весёлые искорки.

— Вы не лучше, — парировала я, плюхаясь в ближайшее кресло без всякой царственной грации.

Моё тело казалось отлитым из свинца, в голове путались обрывки медицинских терминов, которые я сама едва понимала, пока пыталась втолковать их другим. А уж о соблюдении императорского протокола не могло быть и речи — тем более что сам Ксавьер начал первым, позволив себе фамильярность. Если уж наследник трона забывает о формальностях, то мне и подавно можно расслабиться. Хотя бы до того момента, пока нас не застукает какая-нибудь бдительная фрейлина.

— Не знаю, кто придумал эти корсеты, но гореть ему в аду на медленном огне, — выдохнула я, беспомощно шаря руками за спиной в тщетных попыттах расстегнуть эту средневековую пытку. — Причём в самом жарком отделении, между инквизитором и изобретателем высоких каблуков.

С тех пор как я перешла на удобную шнуровку, корсеты стали редкими гостями в моём гардеробе. Но сегодня служанки — с подозрительно невинными лицами — уговорили меня надеть это орудие пыток. И теперь я всё больше склоняюсь к мысли, что это их изощрённая месть за мои вчерашние "ванночек для бинтов", превратившие их руки в подобие варёных раков.

— Вам действительно стоит переодеться, — заметил Ксавьер, с трудом скрывая улыбку при виде моих бесплодных попыток освободиться.

— Блестящая идея! — фыркнула я. — Только представьте: сейчас сюда ворвутся мои "верные" служанки, увидят нас в столь... непринуждённой обстановке, и — о ужас! — наследник престола в компании полураздетой невесты! — Я драматично закатила глаза. — Пожалуйста, не подбрасывайте дров в этот костёр. Моя "копилка провинностей" и так переполнена до отказа. Когда она окончательно лопнет, меня не просто закопают — сделают это с особым цинизмом, предварительно заставив прослушать лекцию о приличиях от самой Марты.

Ксавьер рассмеялся, но всё же тактично отвернулся, пока я сражалась с коварными застёжками. Определённо, если ад действительно существует, то изобретатель корсета сейчас там сидит в своём творении... и не может его снять.

Когда все мои попытки освободиться самостоятельно потерпели фиаско, я решительно подошла к Ксавьеру, который к этому моменту уже с любопытством наблюдал за моими мучениями.

— Можно одолжить ваш нож? — попросила я с самой невинной улыбкой.

— Напоминаю, создатель корсетов уже давно умер, — философски заметил Ксавьер, — Вторично убить его у вас не получится.

— Неужели? — притворно разочаровалась я. — А я уже представляла, как с наслаждением режу его каменное сердце тонкими ломтиками, как праздничный окорок.

Принц рассмеялся, но всё же проявил благоразумие:

— И всё же... зачем вам нож?

— Хочу перерезать шнуровку, — честно призналась я. — Потому что своими силами я от этого пыточного устройства не освобожусь никогда. Разве что когда-нибудь в следующей жизни.

Ксавьер покачал головой, но подошёл ближе:

— Давайте я попробую помочь. Хотя, — его глаза весело блеснули, — если я начну вас расшнуровывать, а нас сейчас застанут, вашу "копилку провинностей" точно разорвёт от переполнения.

— Тогда поспешите, — вздохнула я, — пока мои служанки не вернулись с новым запасом уксуса и благих намерений.

Я повернулась к нему спиной, ожидая привычной борьбы со шнуровкой, но вместо этого почувствовала лишь лёгкие движения за спиной. Шнурки послушно ослабевали один за другим, будто по волшебству, и с каждым освободившимся сантиметром я могла дышать всё свободнее.

Когда последний узел сдался, я сделала такой глубокий вдох, что чуть не потеряла платье, которое теперь висело на мне, как мешок. Быстро подхватив ткань руками, я предотвратила катастрофу - последнее, чего мне хотелось, это предстать перед наследником престола в одном только исподнем. Хотя, учитывая наши обстоятельства, это было бы логичным продолжением дня.

— Четыре служанки полчаса меня зашнуровывали, — с неподдельным изумлением констатировала я, — а вы справились за пять минут. Вам не кажется, что здесь кроется какая-то зловещая подоплёка?

Ксавьер усмехнулся, пряча в карман небольшой перочинный ножик:

— Полагаю, у меня была куда более сильная мотивация оставить вас в живых, чем у них - легально вас придушить.

— Боюсь, ваши героические усилия напрасны, — вздохнула я, подбирая платье покрепче. — Если Марта узнает, что вы меня расшнуровывали, меня всё равно ждёт казнь. Просто теперь более изощрённая.

— Я уже сам начинаю бояться эту вашу загадочную Марту, — признался Ксавьер, пока я скрывалась за ширмой. В его голосе сквозила лёгкая насмешка, но где-то в глубине глаз читалось неподдельное любопытство — кто же эта женщина, способная вселить такой ужас?

— Правильно делаете, — бросила я из-за ширмы, с облегчением скидывая ненавистное платье на пол. Ткань шлёпнулась с удовлетворяющим звуком. Накинув халат, я вышла обратно, чувствуя себя наконец-то человеком, а не зашнурованной колбаской.

Ксавьер полулежал в кресле, расслабленный и умиротворённый — такого состояния я не видела у него за все наши встречи. Возможно, мучения с корсетом стали для него лучшим развлечением за последние недели.

Я колебалась всего мгновение. Если в наших странных отношениях кто-то должен был сделать первый шаг, пусть это буду я — лучше газом, чем тормозом, как говорится.

Подойдя вплотную к его креслу, я посмотрела на принца сверху вниз, поймав его заинтересованный взгляд. Его глаза смеялись, но в них появилось что-то новое — тёплое и ожидающее. Когда я наклонилась ближе, чувствуя, как сердце бешено колотится, его руки мягко, но твёрдо легли мне на плечи.

— Нам нельзя, — прошептал он, и в его голосе слышалось искреннее сожаление.

В тот момент я готова была придушить его собственным халатом. Если бы под рукой оказался хоть какой-нибудь тяжёлый предмет — хоть подсвечник, хоть том придворного этикета — я бы не колебалась ни секунды. Вместо этого я лишь закатила глаза:

— О, конечно! Потому что целоваться до свадьбы — это грех, а вот мучить невесту корсетами — богоугодное дело!

Я едва успела возмущенно надуть губы, как неожиданный рывок — и я с тихим "ой!" очутилась на широком подлокотнике его кресла. Мои пальцы вцепились в его плечи для равновесия, но протестовать уже не было ни времени, ни желания.

Потому что наконец-то случилось то, чего я ждала с момента нашего знакомства — настоящий, полноценный поцелуй, без церемоний и придворных условностей. Его губы оказались удивительно мягкими, а руки, обнимающие мою талию — твёрдыми и уверенными.

Когда мы наконец разомкнулись, я пробормотала первое, что пришло в голову:

— Так значит, "нельзя" — это всего лишь рекомендация?

Ксавьер усмехнулся, не выпуская меня из объятий:

— Я просто решил, что если уж нас всё равно собираются казнить, то хотя бы не за пустяки.

В этот момент за дверью раздались шаги, и мы синхронно замерли.

«Марта» — мелькнуло у меня в голове с приступом паники. Но нет — просто служанки несли ужин. Хотя, учитывая наши взъерошенные волосы и раскрасневшиеся лица, вряд ли это выглядело менее компрометирующе.

«Ну вот, — подумала я, — копилка провинностей официально переполнена» .

Но почему-то в этот момент меня это волновало удивительно мало.

Глава 18

— Леди Лукреция! — раздался звонкий голос, заставивший меня остановиться.

Я возвращалась из сада императрицы — того редкого места во дворце, где мне разрешили чувствовать себя почти свободной. Хотя основное пространство было засажено изысканными лилиями, в дальних уголках скрывались скромные маки и шалфеи. "Сорняки", как называла их императрица, презрительно морща нос. Мне же они казались куда живее и искреннее всех этих выхоленных цветов — и теперь я несла целый букет "запретных" растений, которые собирала сама, наслаждаясь редкими моментами простого удовольствия.

Обернувшись на зов, я с удивлением узнала в подбежавшем юноше Луку. Он стоял передо мной, застенчиво пряча правую руку за спиной, но его улыбка была такой же открытой, как вчера, когда он корчился от боли в моих покоях.

— Ты... рыцарь? — не могла скрыть удивления, разглядывая его лёгкие доспехи с незнакомым гербом.

— О, нет! — засмеялся он, и в его глазах вспыхнул озорной огонёк. — Я всего лишь оруженосец дома Харвин. Вчера должен был начаться мой первый рабочий день, но... — он неуклюже пожал плечами, — судьба решила иначе.

— И ты вышел на службу с травмированной рукой? — скрестила руки на груди, придав голосу максимально строгий тон. — После того вчерашнего "всего лишь вывиха", из-за которого ты бился в конвульсиях?

Лука покраснел, но не смутился:

— Рука уже куда лучше! А сейчас в столице каждый человек на счету. Я хоть и однорукий калека, — он ухмыльнулся своей же шутке, — но прекрасно справлюсь с доставкой писем!

Я покачала головой, но в душе не могла не восхищаться его упорством. В этом дворце, где некоторые придворные устраивали постельный режим из-за лёгкого насморка, такая преданность делу казалась почти подвигом. Хотя, конечно, я никогда не сказала бы этого вслух — не хватало ещё поощрять безрассудство.

— Кстати, это вам! — вдруг воскликнул Лука и, наконец, вытащил из-за спины свою здоровую руку, в которой сжимал пёстрый букет полевых цветов.

Сердце неожиданно ёкнуло. В прошлой жизни мне редко дарили цветы, а в этой... Ксавьер, конечно, регулярно присылал изысканные композиции — безупречные, как всё в его мире. Но это были цветы герцогине де Ладене, а не мне. А этот немного неровный, явно собранный наспех букет, с торчащими во все стороны стеблями и парой случайно попавших одуванчиков... Он предназначался именно мне. Просто Лизе.

— Спасибо, — прошептала я, принимая подарок и вдыхая смешанный аромат полевых цветов. В этот момент я чувствовала себя более настоящей, чем за все месяцы жизни во дворце.

Лука снова покраснел, как маков цвет, пробормотал что-то невнятное про неотложные дела и буквально сбежал, оставив за собой лишь клубы пыли. Через мгновение его и след простыл.

Я прижала скромный букетик к груди, вдыхая его простой, но такой живой аромат. Собранные мной в саду лекарственные растения отправила в лабораторию, а этот неказистый подарок бережно понесла в свои покои.

Когда дверь внезапно открылась во второй раз за день, я уже не вздрогнула так сильно, как в первый. Ксавьер стоял на пороге в дорожном плаще, его поза говорила о деловом визите. При виде меня его губы автоматически сложились в светскую улыбку, но когда взгляд упал на букет в моих руках, эта улыбка застыла, не дойдя до глаз.

— Васильки и одуванчики... — произнес он с легкой ноткой недоумения, — тоже входят в вашу медицинскую практику?

— О, это подарок от Луки, — ответила я, все еще не в силах сдержать дурашливую улыбку, и прошла дальше в комнату.

Подойдя к изящному столику с фарфоровой вазой, я без сожаления вынула оттуда безупречные, но безжизненные декоративные цветы и заменила их простеньким букетиком. Одуванчики тут же радостно распушились, будто почувствовав себя дома.

— Луки? — в голосе Ксавьера прозвучала едва уловимая напряженность.

— Оруженосец дома Харвин, — пояснила я, поправляя веточку васильков, — и мой первый пациент. Вчера он вывихнул руку, а сегодня уже носится по делам.

— Любите васильки? — Ксавьер сделал шаг ближе, изучая скромный букет с деланным безразличием, но я заметила, как его пальцы слегка сжались. — Я всегда считал, вы предпочитаете розы или, может быть, пионы.

— О, безусловно! — мои пальцы невольно погладили шершавые лепестки васильков. — Мне часто дарят роскошные букеты. Но этот... — голос неожиданно дрогнул, — первый, который подарили именно мне, а не "достопочтенной герцогине де Ладен".

Тишина между нами стала вдруг слишком громкой. Ксавьер замер, и я увидела в его глазах что-то новое — понимание? Досаду?

Чтобы разрядить обстановку, я намеренно перевела взгляд на его дорожный наряд.

— Снова в путь собираетесь? — спросила, указывая подбородком на плащ.

— На юг, — кивнул он, и в его голосе появилась привычная деловая интонация. — Не оставляю надежд договориться с герцогом Кэрроу. — Он сделал паузу, изучая мое лицо. — Хотел предложить составить мне компанию... если, конечно, вы не заняты разбором полевых цветов.

В углу его рта дрогнула едва уловимая улыбка, но глаза оставались серьезными. В этом предложении звучало что-то большее, чем простая вежливость, и сердце неожиданно учащенно забилось.

Меня будто озарило - медленно, как восход солнца, но столь же неизбежно. Губы сами растянулись в удивленной улыбке.

— Постой... Ты что, ревнуешь? — вырвалось у меня, и я тут же прикрыла рот ладонью, но было поздно - слова уже повисли между нами.

Ксавьер скрестил руки на груди, его поза оставалась непринужденной, но в глазах вспыхнул опасный блеск.

— А есть повод для ревности? — спросил он с подчеркнутой серьезностью, но я заметила, как дрогнул уголок его губ.

Меня вдруг прорвало на смех - искренний, звонкий, от которого даже слезы выступили на глазах. Впервые в этой (да и в прошлой) жизни кто-то ревновал меня! Это чувство было таким новым и восхитительно абсурдным, что щеки моментально вспыхнули румянцем.

Ксавьер лишь хмурился, словно раздраженный кот, явно не разделяя моего веселья.

— Боги, да ты просто прелесть! — сквозь смех выдохнула я, вытирая пальцем уголки глаз. — Тебе надо чаще так злиться, это тебе чертовски идёт. Особенно эти милые морщинки между бровями...

Его взгляд стал настолько убийственным, что, кажется, мог бы испепелить меня на месте. Но вместо ожидаемого гнева, Ксавьер вдруг расслабился и ответил с коварной улыбкой:

— Хотелось бы увидеть это выражение и на твоем лице... в подходящий момент.

— Только посмей! — фыркнула я, но сердце бешено застучало где-то в горле.

Он сделал шаг ближе, и я инстинктивно отступила, чувствуя, как жар разливается по щекам. В воздухе повисло напряженное молчание, наполненное невысказанными обещаниями и вызовом.

— Не трону, если поедешь со мной на юг. Всего пару дней пути, — Ксавьер наклонился так близко, что его дыхание обожгло мою кожу, а губы едва не коснулись уха.

Я отпрянула, тыча пальцем ему в грудь:

— Это называется откровенным шантажом!

Он лишь рассмеялся, ловя мою руку:

— "Это называется откровенным шантажом, ваше высочество", — поправил он с нарочитой церемонностью, но в глазах играли озорные искорки.

В этот момент он выглядел таким живым, таким настоящим — совсем не тем безупречным наследником престола, каким представал перед придворными. Если бы не его дорогое одеяние, можно было подумать, что передо мной обычный наглец, а не будущий император.

— Ой, прошу прощения за бестактность! — всплеснула я руками, изображая наигранное смирение. — Не соизволит ли Ваше Императорское Высочество удалиться на десять минут? Моей скромной особе требуется переодеться для путешествия.

Ксавьер отступил с преувеличенным поклоном, но его взгляд скользнул по моему полупрозрачному платью с таким откровенным восхищением, что по спине пробежали мурашки.

— Едва ли вашу особу можно назвать скромной, леди Лукреция, — проворчал он, задерживая взгляд на открытых плечах.

Я ощутила, как жар разливается по щекам:

— Это уже откровенная наглость!

— "Это уже откровенная наглость, ваше высочество", — бросил он через плечо, стремительно отступая к двери.

Подушка, запущенная мной со всей силы, шлепнулась в деревянную панель уже после того, как дверь захлопнулась. Из-за порога донесся его смех — глумливый и такой заразительный, что я, против воли, сама закусила губу, чтобы не рассмеяться в ответ.

***

Я быстро переоделась в практичное дорожное платье болотного оттенка - достаточно темное, чтобы не показывать пыль, но достаточно нарядное для встречи с герцогом. Через Марту передала новым ученицам указания: повторять пройденный материал и разузнать о лучшем кузнеце в городе.

Игнорируя довольную ухмылку Марты, получившей временную власть над моей лабораторией, я спустилась во внутренний двор, где уже ждал Ксавьер.

Эта поездка сулила немало выгод - южные земли славились разнообразием флоры. В дорожную сумку я предусмотрительно положила увесистый том "Ядовитые и лекарственные травы Империи". Герцог Кэрроу вряд ли отказал бы мне в сборе нескольких образцов... если, конечно, мы вообще сможем с ним договориться.

— Ну что, достаточно скромно для вашей высочайшей персоны? — спросила я, делая изящный пируэт перед Ксавьером и озираясь, чтобы убедиться в отсутствии свидетелей.

Принц принял важный вид и начал театральный осмотр моего наряда, будто сомелье оценивающий редкое вино. Его взгляд скользнул по хлопковому платью, аккуратно собранным волосам и практичным ботинкам.

— Вполне презентабельно, — наконец изрек он с напускной серьезностью.

— Знаешь, если бы ты не был принцем, я бы уже давно дала тебе пощечину, — прошипела я, поправляя перчатку.

Ксавьер лишь усмехнулся, помогая мне подняться в карету:

— Как будто её не давали мне. Если бы я не был принцем, твой отец вряд ли позволил бы тебе даже разговаривать со мной, не то что отправляться в совместные поездки.

Карета тронулась, оставляя за собой клубы дорожной пыли. Я прижалась лбом к прохладному стеклу, гадая, что принесет нам эта странная экспедиция - новые возможности или очередные проблемы. А может, и то, и другое одновременно.

***

Герцогство Кэрроу открылось перед нами во всем своем суровом величии. То, что на картах выглядело аккуратным силуэтом, в реальности оказалось грозной твердыней, вырубленной прямо в скалах. Замок Вельтрон, словно гигантский страж, возвышался над бурными водами реки Вельтра, чьи стремительные потоки с белой пеной разбивались о каменные основания.

Я невольно задрала голову, разглядывая неприступные стены. Отвесные скалы с узкими серпантинами, где даже в мирное время стояли лучники, казались непреодолимым препятствием. Широкая река с коварными течениями делала бессмысленной любую попытку штурма с воды. А сами стены замка, неровные и шероховатые, будто продолжали жить своей древней каменной жизнью.

— Первые лорды Кэрроу начали с голой скалы и узкой тропы, — Ксавьер провел ладонью по шершавой поверхности, и я заметила, как его пальцы скользят вдоль почти незаметных выступов. — Три воина в ряд — и вся армия превращается в живую мишень, даже не добравшись до ворот. Эти стены помнят времена, когда здесь не было ничего, кроме ветра да камня.

Ветер, гулявший между скал, словно подтверждал его слова, завывая в узких расщелинах. Я представила, как должны были выглядеть эти места столетия назад — неприступные, дикие, продуваемые всеми ветрами. А теперь здесь стояла цитадель, способная выдержать любую осаду.

— Подземные хранилища на три года, — продолжал принц, следуя за моим взглядом. — Колодцы, высеченные прямо в скале. И главное — пять скрытых выходов. Пока враг штурмует главные ворота, гарнизон может незаметно выйти ему в тыл.

Я молча кивнула, впечатленная инженерной мыслью древних строителей. Эта крепость была не просто постройкой — она стала продолжением самой скалы, такой же вечной и непоколебимой. Даже воздух здесь казался другим — пропитанным запахом камня и многовековой истории.

— Кто дерзает идти по Львиной тропе?! — раздался пронзительный окрик, такой громкий, что эхо отразилось от скал. Голос принадлежал невидимому стражнику где-то высоко над нами.

Ксавьер, не моргнув глазом, ответил четко и громко:

— Ксавьер де Буа, наследный принц Этторе. Со мной леди Лукреция де Ладена.

Мгновение — и десятки натянутых луков одновременно опустились. Массивные ворота с противным металлическим скрипом (от которого у меня побежали мурашки по спине) начали медленно раскрываться.

— Мы ждали вас, ваше высочество, — теперь голос звучал почти учтиво, хотя и сохранял боевую хрипотцу.

— Надеюсь, не заставил вас томиться в ожидании, — сухо ответил Ксавьер, галантно подавая мне руку для перехода через высокий порог.

Контраст поразил меня. Узкая опасная тропа внезапно сменилась просторным внутренним двором, вырубленным прямо в скале, но тщательно отполированным до блеска. Здесь кипела настоящая жизнь — совсем не та мрачная крепость, которую можно было ожидать, глядя на неприступные внешние стены.

Рыцари в доспехах неторопливо пересекали площадь, юные оруженосцы и служанки сновали между строениями с охапками белья или связками дров. В дальнем углу располагалась кузница — настоящее сердце этого места, где звон молота по наковальне смешивался с шипением раскаленного металла в воде и криками подмастерьев. Воздух был наполнен запахами угля, горячего железа и свежего хлеба — странное, но приятное сочетание.

У массивных дубовых дверей главного здания появилась стройная фигура Аллисандры ле Кэрроу. Ее необычный наряд сразу привлек мое внимание — легкая кольчуга, облегающие кожаные бриджи и поверх всего этого нечто среднее между накидкой и юбкой с дерзким разрезом спереди, позволявшим свободно двигаться. Такой наряд говорил о практичности хозяйки куда красноречивее любых слов.

Ее глаза встретились сначала с Ксавьером — вежливая улыбка, безупречный поклон. Затем взгляд скользнул ко мне, и я получила лишь сдержанный кивок. Чувствовалось, что для этой девушки я была всего лишь тенью наследного принца.

— Приветствую солнце и луну империи, — ее голос звучал почтительно, но без подобострастия. В этом приветствии чувствовалась многолетняя привычка к церемониям.

Ксавьер ответил с привычной светской легкостью:

— Доброго дня, леди Аллисандра. Я полагал, герцог Кэрроу ожидает меня?

— Отец просил передать свои извинения, — ее пальцы нервно постучали по эфесу меча. — На восточном выходе возникли непредвиденные обстоятельства. Вы не против немного подождать?

Я почувствовала, как мышцы Ксавьера напряглись под моей рукой, но его голос остался ровным:

— Разумеется, я все понимаю.

Аллисандра жестом пригласила нас следовать за ней, но повела не в парадные залы, как можно было ожидать, а вокруг здания. Мы оказались на просторной тренировочной площадке, где в центре круга сражались Гидеон и Амикус. Их клинки сверкали на солнце, а лица были сосредоточены. По краям площадки Аарон и Ксандер, облокотившись на ограждение, то давали советы, то отпускали язвительные комментарии.

— Братья составят вам компанию в ожидании, — сказала Аллисандра, и в ее голосе впервые прозвучали теплые нотки. — Надеюсь, зрелище вас не разочарует.

Она ловко перепрыгнула через ограждение и, выхватив меч, присоединилась к братьям. Теперь я понимала, почему герцог Кэрроу так ценил эту свою дочь — в ее движениях была та же уверенность и сила, что и у братьев.

Ксандер первым заметил нашу группу и тут же оживился, толкнув локтем Аарона:

— О! Брат, помнишь наше пари? — в его голосе звучало неподдельное веселье.

Аарон лишь тяжело вздохнул, словно уставший воспитатель, но все же направился к стойке с тренировочным оружием. Деревянный мечь полетел по воздуху — прямо к Аллисандре. Девушка ловко поймала его на лету, хотя выражение ее лица было красноречивым:

— Опять?! — ее брови почти исчезли под чёлкой. — Вы снова заключили пари, за сколько секунд брат Аарон прикончит меня?

Ксандер рассмеялся, вращая тренировочный меч в руке:

— Да ладно тебе! Я поставил на семь минут твоего героического сопротивления. — Он подмигнул Аарону, который уже занимал боевую стойку. — А наш дорогой старший брат утверждает, что ты и пяти не продержишься.

Аллисандра закатила глаза, но тут же приняла боевую стойку, ее поза говорила о годах тренировок:

— Семь минут? — она бросила вызовющий взгляд Аарону. — Я сделаю это за пять, просто чтобы испортить вам обе ставки.

Аарон лишь усмехнулся, делая пробный выпад:

— Хвастовство до добра не доводит, сестрёнка.

В этот момент Ксандер, заметив наше присутствие, громко объявил:

— Господа, делаем ставки! Наследный принц, леди Лукреция, присоединяйтесь! Держит ли наша сестра оборону пять минут против великого Аарона Кэрроу?

Аллисандра, не теряя концентрации, крикнула через плечо:

— Не слушайте их, ваше высочество! Эти болваны только и думают, как бы друг друга перехитрить!

Ксавьер, к моему удивлению, рассмеялся и достал кошель:

— Десять золотых на то, что леди Аллисандра продержится все семь. — Затем шепнул мне на ухо: — Она фехтует лучше, чем кажется. Я видел её на последнем небольшом турнире.

Я задумалась на мгновение, переглядываясь с Ксавьером, затем решительно достала кошель:

— Десять золотых на то, что сир Аарон уложит её ровно за пять минут, — объявила я, бросая монеты в общую кучу.

Аллисандра лишь фыркнула, но в её глазах читалось скорее спортивное возмущение, чем обида. Все присутствующие прекрасно знали - между мастерством Аарона и её умениями лежала пропасть размером с лунную орбиту.

— Ставки приняты! — радостно воскликнул Ксандер, потирая руки. — Гидеон, Амикус, ну же, поддержите старшего брата, а то мне на новую саблю не собрать!

Младшие братья синхронно закатили глаза. Их выразительные взгляды ясно говорили: "Иди ты, братец, со своими азартными затеями". Амикус даже показал Ксандеру неприличный жест, скрытый от большинства присутствующих, но который я заметила.

Не обращая внимания на младших, Ксандер лениво подошёл к нашему ограждению и облокотился на него, приняв позу заинтересованного зрителя. Его глаза блестели азартом.

— Готовы? — прокричал он через площадку. — Начали!

Аарон сделал изящный фехтовальный поклон, но в следующее мгновение его деревянный меч уже свистел в воздухе. Аллисандра едва успела парировать удар, отступив на шаг. Поединок начался.

Ксандер вскочил на деревянное ограждение, балансируя с легкостью акробата. Солнце играло на позолоченных пряжках его камзола, а в глазах читалось азартное оживление.

— Давай же, сестрёнка! Или ты хочешь, чтобы я вместо этого тупоголового идиота две недели нюхал плесень в ночных дозорах?

Так вот в чём суть пари — мелькнуло у меня в голове. В воображении сразу возникли образы: бесконечные холодные коридоры, скрип половиц под ногами, завывание ветра в бойницах... Нет уж, лучше уж эти двадцать золотых в моём кошельке.

Аллисандра отчаянно парировала удары, но её защита напоминала разваливающуюся крепостную стену. Каждый бросок Аарона был точным и безжалостным, как удар молота по наковальне. Его стиль фехтования поражал методичностью — не блестящий, но смертельно эффективный, выверенный годами настоящих сражений.

Если бы я оказалась на её месте... Я невольно сжала кулаки, ощущая, как ладони становятся влажными. В горле пересохло — не от жары, а от осознания того, насколько мы все здесь уязвимы перед истинным мастерством.

Деревянный меч со свистом рассек воздух, оставив кровавую полосу на обнажённом плече Аллисандры. Запах горячей меди тут же смешался с ароматом нагретого на солнце песка. Девушка лишь резко вдохнула через стиснутые зубы — ни звука, но я видела, как дрожит её нижняя губа.

— Четыре минуты! — Ксандер прищурился, разглядывая свои изящные серебряные часики с фамильным гербом. — Ну хоть до пяти, чёрт возьми...

В этот момент Аарон сделал обманное движение — бросок настолько совершенный, что даже я, полный профан, застыла в восхищении. Меч Аллисандры с громким треском врезался в дубовую стену за моей спиной, заставив вздрогнуть.

— Двадцать монет мои! — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Тут же поймала на себе взгляд Ксавьера — в его серых глазах читалось что-то между раздражением и затаённой потехой. Чёрт, надо же держать себя в руках... Хотя кто здесь вообще соблюдает приличия?

Ксандер повалился на песок с драматизмом умирающего лебедя:

— Две недели! — его голос звенел, как треснувший колокол. — Две недели слушать, как скрипят крысиные хвосты по каменным плитам!

Аарон, проходя мимо сестры, швырнул тренировочный меч в стойку с такой силой, что та задрожала:

— Надеюсь, ты хотя бы выучишь, где у нас хранится ключ от винного погреба.

— Сам иди проверь! — Аллисандра поймала брошенную кем-то флягу, и вода стекала по её перепачканному песком подбородку, смешиваясь с каплями пота.

Ксандер, валяясь в пыли, закатил глаза с театральным отчаянием:

— Сестрёнка, если я когда-нибудь решу покончить с собой, то выберу способ поизящнее. Например, попрошу тебя приготовить мне ужин.

Неожиданно Ксавьер сделал шаг вперёд. Его тень легла на Аллисандру, когда он протянул ей руку:

— Ваш последний парирующий удар — это то, за что мой фехтмейстер отдал бы свою лучшую шпагу. — В его голосе звучала редкая искренность.

Девушка широко раскрыла глаза — впервые за весь бой на её лице появилось настоящее выражение: смесь удивления и смутной гордости.

Но прежде чем она успела ответить, воздух вздрогнул от громового голоса:

— Хватит деревенских забав!

Герцог Кэрроу стоял на верхней галерее, заслонив собой солнце. Его массивная фигура отбрасывала тень, достигавшую середины площадки. Внезапно стало очень тихо — даже вечно шумящие на ветру флаги замка Вельтрон будто замерли.

"Вот и закончилось наше веселье", — подумала я, чувствуя, как по спине пробежал холодок, совсем не связанный с внезапно набежавшим облаком.

***

Дверь кабинета захлопнулась за Ксавьером, оставив нас — отвергнутых детей герцога и меня, скромную герцогиню с дорожной сумкой — коротать время в коридоре. Моя поклажа внезапно показалась мне символом независимости: "Сама пришла — сама и таскай", — видимо, таков негласный девиз дома Кэрроу.

Моё внимание привлекло алое пятно на плече Аллисандры. Девушка стояла, будто это не кровавая рана, а всего-навсего неудобное пятно от вина — неприятно, но не смертельно.

— Ваше плечо напоминает мне картину "Гибель героя" в галерее моего отца, — заметила я, делая паузу для драматического эффекта.— Только там было меньше крови и больше пафоса.

— М? — Аллисандра повернулась ко мне с выражением человека, которого отвлекли от крайне важного дела по подсчёту трещин на потолке.

Я похлопала по сумке, вызвав мелодичный звон склянок:

— Предлагаю превратить эту трагедию в комедию с хорошим концом. Мои услуги включают дезинфекцию, перевязку и бесплатные нравоучения.

— Обойдусь, — она махнула рукой так небрежно, будто отказывалась не от медицинской помощи, а от лишней порции десерта.

Но я-то знала — в каноне её братья бегали за ней с носовыми платками, стоило ей чихнуть. Время включить режим "театральный врач".

— О, понимаю! — воскликнула я так, чтобы слышали даже стражи в дальнем конце коридора. — Вы последовательница нового течения — "ранение как естественный отбор". В прошлом месяце один рыцарь тоже так считал... Теперь у него прекрасный деревянный протез и перспективная карьера городского пугала!

Ксандер и Аарон синхронно повернулись, будто куклы на пружинках. Аллисандра же посмотрела на меня взглядом, в котором читалось: "Я придумаю для тебя такую казнь, что потомки будут называть её "наказанием леди Лукреции"".

— Пусть обработает, — проскрежетал Аарон, будто слова давались ему с трудом. — Чем мы... возместим ваш труд?

— О, не стоит! — я сделала глаза "ангела-бессребреника". — Мне достаточно сознания, что я предотвратила превращение благородной леди в учебное пособие по анатомии.

— Отец учит, что даже воздух должен быть оплачен, — вставил Ксандер с важным видом, словно цитировал священное писание.

Я притворно задумалась, затем лицо озарилось "внезапной" идеей:

— Если разрешите собрать скромный букетик ваших южных трав... Ну, чисто для научных целей. Чтобы в следующий раз, когда кто-то из вас решит украсить себя кровавыми узорами, у меня были под рукой нужные средства.

Братья обменялись взглядами, будто вели безмолвный совет. Аллисандра же закатила глаза с таким выражением, будто я попросила не травы, а право первой ночи с их фамильным драконом.

— Договорились, — процедил Аарон, бросая взгляд на закрытую дверь. — Только... пусть отец не узнает. У него своеобразные взгляды на "гостевой сбор".

— О, я мастер тихих сборов! — пообещала я, уже мысленно составляя список редких растений, которые так хотела заполучить. Эта маленькая победа пахла не только целебными травами, но и сладким ароматом будущих возможностей.

Я присела рядом с Аллисандрой, расстегнула сумку и начала выкладывать содержимое: чистая ткань, спирт, пинцет, смола в пузырьке, самодельная мазь и перевязочный бинт, скрученный с такой любовью, будто я вышивала его на досуге. Она смотрела на всё это с тем выражением лица, которое обычно бывает у людей, впервые увидевших жабу, говорящую на латыни.

— Надеюсь, вы не собираетесь делать из меня чучело, — буркнула она.

— Если только в самом крайнем случае, — ответила я бодро, промакивая ткань спиртом. — Готовьтесь, будет щипать. Возможно, вы даже станете драматичной.

— Я всегда драматична, — хмыкнула она.

Промывая рану, я украдкой наблюдала за её лицом. Она, к моему удивлению, едва морщилась. Характер, конечно, стальной. Жаль, что не дезинфицированный.

— Так… грязь есть, но не критично, — пробормотала я себе под нос, вытаскивая из пинцета крошечную щепку. — Подарок от земли, принимайте с благодарностью.

— Сомневаюсь, что мать-земля желала мне сепсиса.

— В этом мы с вами полностью сходимся.

Аллисандра откинулась на стену, пока я мазала мазью край раны.

— Что это за гадость?

— Соврем… то есть, это… из полыни, смолы и пары компонентов, о которых лучше не знать. Главное — работает.

— Вы пугаете меня.

— Это взаимно.

Я туго обмотала бинт, аккуратно закрепила край и вздохнула.

— Всё. Жить будете. Если, конечно, снова не броситесь на кого-то грудью вперёд.

— Если бы я знала, что вы станете настолько невыносимой, предпочла бы заражение, — мрачно заметила она, поднимаясь.

— Увы, теперь вы обязаны мне жизнью. Придётся иногда терпеть.

Аарон подошёл ближе, рассматривая бинтовку с выражением лёгкого уважения.

— Вы это делаете быстро. И... совсем без крови.

— Ну, я стараюсь. Люди меньше орут.

— Надеюсь, вы не передумаете нас лечить, даже если Аллисандра снова вас проклянёт?

— Если я передумаю — это будет не из-за неё, — усмехнулась я. — А из-за герцога, если он опять решит меня выставить, как ненужную мебель.

Ксандер фыркнул, и впервые за весь день в воздухе повисло что-то похожее на лёгкость.

Война войной, а хорошие бинты, как и хорошие люди, в этом мире были на вес золота.

Глава 19

Ксавьер был вновь послан на все четыре стороны. И в этот раз — без изысков, без обиняков. Герцог Кэрроу даже не попытался сохранить лицо. Его голос гремел сквозь двери, разносился по коридору, как барабанная дробь перед казнью.

— Глупый мальчишка! — орал Кэрроу, так что, казалось, дрожали стены, — Думаешь, одну битву выиграл — и всё?! Великий полководец, мать твою?!

Мы замерли. В зале заседаний разворачивалась собственная драма, и никто не решался мешать. Ксавьер, похоже, что-то ответил — мы не слышали слов, но тон Герцога взвился ещё выше. Значит, и он забыл о вежливости.

И тогда послышался голос Кэрроу, холодный, как лезвие, и хлёсткий, как плеть:

— Мелкий щенок, возомнивший, что раз родился где надо, так ему всё можно!

В этот момент всё стихло. Даже дыхание застывало в груди. Слова не просто задели — они были нацелены, как стрела, в самое сердце. Ни титул, ни кровь, ни статус не спасали от Кэрроу, когда тот выходил из себя. А сейчас он был вне себя.

Ксавьер вылетел из кабинета, как пущенная стрела — красный от стыда, дрожащий от сдерживаемого гнева. Он шёл быстро, почти не касаясь пола, и казалось, ещё немного — и стены сами расступятся перед ним. Его чёрные глаза, и без того тёмные, в этот момент напоминали бездну — такую, в которую лучше не заглядывать.

Он бросил короткий, резкий кивок в сторону юных представителей дома Кэрроу — те стояли, как на иголках, явно услышав каждое слово скандала за дверью. А потом, без предупреждения, схватил меня за руку. Хватка — железная, почти болезненная, но я понимала: не вырываться. Не сейчас.

— Мой отец бывает резок в выражениях, — попытался сгладить Аарон, следуя за нами.

— Я уже понял, — отрезал Ксавьер, даже не обернувшись. Тон его был холодным, грубым, без привычного дворцового лоска.

И в этом простом ответе слышалось больше ярости, чем если бы он закричал.

— Мне нужно… — начала было я, но Ксавьер резко перебил меня, даже не повернув головы.

Его пальцы сжали край плаща так сильно, что костяшки побелели. Я замерла, ловя его взгляд в отражении окна — там, в темном стекле, горели два узких зрачка, как у хищника перед прыжком.

— Потом, — бросил он сквозь зубы.

Голос был тихим. Слишком тихим. Таким, каким он говорил только перед бурей.

Я знала, что лучше не настаивать. Не стоит злить его.

В романе Ксавьер злился редко. Но когда это случалось — мир вокруг будто застывал в ожидании удара. Я помнила ту сцену в Асшае. Как он стоял на ступенях ратуши, бледный, почти спокойный, а потом разрушил целый город одним приказом.«Ни одного мужчины не оставить». И герцог Кэрроу, старый лис, только усмехнулся — он и сам собирался это сделать. Но то, что приказ исходил от наследного принца… Это изменило всё.

— Ксавьер… — осторожно позвала я, когда карета уже тронулась.

Он не ответил. Сидел, откинувшись на спинку сиденья, будто вырезанный изо льда.Только мышцы на скулах подрагивали — мелкая, частая дрожь, словно под кожей бились пойманные птицы.

— Я не в настроении, — наконец произнес он.

Голос был ровным. Слишком ровным. Как меч, занесенный над шеей.

Я глубоко вдохнула. Нельзя оставлять его одного с этим гневом. В романе именно в такие моменты он принимал худшие решения.

— Ксавьер, — настойчивее.

Он резко повернулся. Глаза — два черных пламени.

— Он считает, что я идиот!

Удар кулака в сиденье. Карета вздрогнула. На улице ударила молния и лошади испуганно заржали.

— Видите ли, бабушка решила внука в политику впихнуть, потому что чувствует, как её власть тает на глазах!

Я не отступила.

— Не родился ещё такой человек, который мог бы лишить власти твою бабушку.

— Вот именно!

Он снова отвернулся, резко, будто хотел отшвырнуть весь мир. Я видела, как его плечи напряглись под тонкой тканью камзола — как струны, готовые лопнуть.

И тогда я прижалась к нему.

Не обняла. Не схватила за руку. Просто уткнулась лбом в его плечо, чувствуя, как под щекой бешено колотится его сердце.

Секунда. Две.

— Пойми… — прошептала я. — Герцог Кэрроу не верит в молодые таланты.

Пауза. Дождь бил в крышу кареты с такой силой, будто хотел пробить его.

— Точнее, верит. Но только в свои.

Тишина.

Потом — едва уловимый вздох. Его пальцы разжались. Лед начал таять.

— Черт возьми… — пробормотал он, и в голосе впервые за вечер появилась усталость.

Я не ответила. Просто осталась рядом.

Потому что иногда молчание — единственное, что может удержать бурю.

Карета покачивалась на неровностях дороги, а дождь за окном превратился в глухой, монотонный шум. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел куда-то мимо меня – в темноту, в прошлое, в то, о чем я могла только догадываться.

— Я знаю, что Аарон справится лучше, – наконец сказал он, и в его голосе не было ни злости, ни привычной надменности. Только усталость. — Любой из детей герцога справится лучше. Он все для этого сделал.

Я хотела возразить, сказать что-то о том, что герцог – не идеальный отец, но он перебил меня прежде, чем я закончила фразу.

— Он великолепный отец.— Его слова прозвучали резко, почти болезненно. — Я бы хотел быть его сыном.

Тишина между нами стала тяжелой, плотной. Дождь стучал по крыше, заполняя паузу, которая растягивалась все дольше.

— Не потому что он Кэрроу, и не из-за военного дела, – продолжал он, и теперь его голос звучал тише, с каким-то странным спокойствием человека, который наконец признался в чем-то важном. — Просто... может, тогда у меня был бы пример. На который можно равняться.

Он замолчал, и я видела, как его пальцы медленно сжимаются в кулаки, потом разжимаются снова – будто он пытался поймать что-то неуловимое.

— Бабушка говорит, что брать пример с моего отца – все равно что добровольно стать марионеткой.— Губы его дрогнули, но не в улыбке. — А я не хочу.

Я молчала. Что можно сказать человеку, который только что обнажил перед тобой рану, которую годами скрывал под слоями холодности и высокомерия?

Моя рука сама потянулась к его – осторожно, давая ему возможность отстраниться, если захочет. Но он не отстранился. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, и в этом прикосновении не было ни злости, ни страсти – только потребность в чем-то настоящем, в чем-то, что не было частью этой бесконечной игры.

Карета продолжала мерно покачиваться, а в щели между занавесками пробивались редкие лунные блики. Он говорил тихо, но каждое слово падало между нами с весом невысказанных лет.

— Ты, наверное, не видела, — начал он, и в его голосе появилась странная, почти детская уязвимость, — но лучше отца, чем Герцог Кэрроу, не найти во всем Этторе.

Пальцы его слегка дрожали на моей руке, но он не отводил взгляда от темного окна, будто разговаривал не со мной, а с призраками своих мыслей.

— Он... знает. Все. О каждом из своих детей.— Ксавьер сделал паузу, и я услышала, как он сглатывает. — Я слышал, как он разговаривает с ними. Помнит каждую дату. Каждую мелочь, что они любят или ненавидят.

Он повернулся ко мне, и в его глазах — обычно таких холодных — горело что-то болезненное, живое.

— Однажды он устроил скандал дворецкому, потому что на банкете в честь совершеннолетия Ксандера подали блюда с орехами. У него, оказывается, аллергия.

Губы Ксавьера дрогнули в чем-то, что должно было быть усмешкой, но стало скорее гримасой.

— А потом подарил ему корабль. Личный. Потому что знал, как тот любит море.

Тишина повисла между нами, густая и горькая. Дождь за окном стал мелким, тихим, словно в поддержку.

— Почему... — Голос его сорвался, и он резко отвернулся, но не успел скрыть того, как сжались его веки, будто защищаясь от внезапной боли. — Почему он помнит, что любят его дети... а мой отец — нет?

Последние слова прозвучали почти беззвучно, потерявшись в стуке колес о мостовую.

Я не знала, что ответить. Что можно сказать человеку, который только что показал тебе ту самую рану — ту, что никогда не заживала, ту, что он скрывал даже от самого себя?

Поэтому я просто обхватила его руку обеими ладонями, чувствуя под пальцами тонкие шрамы от тренировок, неровности костяшек, чуть дрожащее напряжение.

А он не отнял руки.

И в этом молчании, в этом простом прикосновении, было больше правды, чем во всех словах, которые мы могли бы сказать друг другу.

— У него же их пятеро, пятеро!

Голос Ксавьера внезапно сорвался, став чуть выше, почти детским. Он тут же сжал губы, как будто испугался, что выдал слишком много.

— И он занятой. Я не понаслышке знаю, насколько.

Он говорил быстро, словно пытался убедить себя. Его пальцы нервно перебирали складки плаща, разглаживая несуществующие морщины.

— Гидеон как-то возмущался, что отец каждую неделю тащит его, только его, то на рыбалку, то на охоту, то в мастерскую — научить чему-то.

В уголке его рта дрогнула что-то вроде улыбки, но в глазах не было ни капли веселья.

— Мальчик не понимает своего счастья.

Тишина.

Я видела, как его взгляд стал расфокусированным — он смотрел куда-то сквозь стены кареты, сквозь время, в прошлое, которого у него никогда не было.

И тогда я наконец поняла.

Это не была зависть к титулам, богатству или власти.

Это была простая, чистая, белая зависть.

Не желание занять место кого-то из детей герцога.

А жажда — стать одним из них.

Хотеть, чтобы кто-то запомнил, что ты не ешь орехи.

Чтобы кто-то подарил тебе корабль, не потому что это символ статуса, а потому что знал — ты любишь море.

Чтобы кто-то выбрал тебя не из-за долга, не из-за политики, а просто потому что...

Потому что ты — его.

Ксавьер резко отвернулся к окну, но было уже поздно.

Лунный свет упал на его лицо — и я увидела след одной-единственной слезы, быстрой, как признание, которое нельзя взять назад.

Я ничего не сказала.

Просто медленно прижала его ладонь к своему сердцу, давая ему понять —

Я слышу тебя.

И мне не все равно.

А за окном ночь поглотила тот единственный предательский блик, оставив нас в благородной темноте, где даже принцы могут иногда плакать.

***

Карета медленно подкатила к главному входу замка, и я наблюдала, как Ксавьер последний раз проводил ладонью по складкам своего пиджака, стараясь придать ему хоть какую-то презентабельность.

В тусклом свете фонарей я заметила темные пятна на его руке - его ногти впились в ладонь до крови, и снова пренебрег перчатками.

— Давай обработаю твою руку, - предложила я, доставая небольшой флакон с антисептиком.

Он посмотрел на меня с легким удивлением, будто не понимая, зачем это нужно.

- Что?

- Без обработки заживать будет недели две, - пояснила я, - а ты перчатки не любишь. Хочешь рискнуть заражением?

Он молча протянул руку, и я принялась за работу. Его ладонь была теплой, пальцы слегка подрагивали от усталости. Я старалась действовать быстро и аккуратно, но не могла не заметить, как он время от времени взглядывал на меня, словно пытаясь понять мой мотив.

Когда я закончила, он не сразу убрал руку. На мгновение его пальцы слегка сжали мои - едва заметное, почти невольное движение. Ни слова благодарности, ни комментариев. Просто молчаливый жест, который можно было и не заметить, если бы не знать его так хорошо.

Карета остановилась, и он вышел, мгновенно превратившись в безупречного наследного принца. Ничто в его осанке или выражении лица не выдавало только что произошедшего. Но я знала - под аккуратными манжетами его рубашки теперь скрывалась чистая повязка, а в памяти остался тот короткий момент, когда он позволил себе быть просто человеком, нуждающимся в небольшой заботе.

Герцог Кэрроу действительно был образцовым отцом — особенно на фоне других знатных семейств Исекая. В нем не было той болезненной опеки, что превращала наследников в изнеженных бездельников. Он не носился с дочерью, словно с фарфоровой куклой — вместо этого выковал ее характер, как искусный кузнец закаляет клинок.

Его методы воспитания отличались продуманностью и зрелостью. Да, в пятнадцать лет он отстранял неподходящих претендентов на руку дочери, но разве не естественно для отца стремиться к лучшему будущему своего ребенка? С течением времени он и вовсе отошел в сторону, предоставив дочери свободу выбора жизненного пути.

Он искусно подбирал достойных супругов для всех своих детей, не оказывал давления в вопросах наследства и находил время для каждого, словно опытный стратег, расставляющий фигуры на шахматной доске.

И все же.

Что-то в этом безупречном отцовстве заставляло меня вспоминать Тайвина Ланнистера.

Не жестокость, нет.

А ту самую холодную эффективность, с которой он подходил к семье.

Как будто его дети — это не просто любимые сыновья и дочери, а инвестиции.

Как будто их браки — не союзы сердец, а политические альянсы.

Как будто их счастье важно... но только если оно совпадает с интересами дома Кэрроу.

Возможно, именно поэтому Ксавьер так болезненно восхищался им.

Герцог был идеальным отцом — но только в системе его ценностей.

А в этой системе любовь и амбиции были переплетены так тесно, что уже нельзя было отделить одно от другого.

И самое страшное?

Он, скорее всего, искренне верил, что поступает правильно.

Как и Тайвин.

Как и все великие игроки, пожертвовавшие человеческим ради чего-то большего.

Автор романа как-то упоминала, что это её первое произведение, и вдохновение она черпала из популярных сериалов и книг.

Если Герцог — это местный Тайвин, то Аарон, выходит, Джейме? Правда, без инцеста, зато с амбициями куда выше должности лорда-командующего. И отцовским наследием он не брезгует — наоборот, готов его приумножить.

Тогда Аллисандра — это воплощение Серсеи: гордая, независимая и, признаю, обладающая запоминающимися репликами в сериале. Жаль только, что её поступки не всегда шли в ногу с собственными словами. Но харизмы ей точно не занимать. Львица, пусть и не самая предусмотрительная, но всё же львица.

А кто же тогда Тирион? Вот таких языкастых, цепких и по-настоящему остроумных персонажей в романе я пока не заметила.

Возможно, такой бы появился? Вторую книгу я так и не успела открыть.

Глава 20

Аллисандра ле Кэрроу.

Отец всегда любил брать нас, своих детей, на охоту. "Лучшая армия — единая армия," — часто говорил он, расправляя плечи у костра. — "Так и в семье должно быть." Поэтому мы проводили время вместе — то все сразу, то поодиночке с ним.

Сегодняшняя охота не стала исключением. Братья два часа гоняли оленей, соревнуясь в количестве добычи. Мне это занятие казалось скучным — я довольствовалась парой кроликов, но все равно победила. Как обычно. Отец, формально не участвующий в состязании, отдавал мне свою добычу, и я выходила вперед. Затем следовал неизменный ритуал: Амикус начинал ныть о несправедливости, пока Аарон не давал ему подзатыльника.

После охоты отец велел нам разбивать лагерь самостоятельно — без слуг. "Плох тот мужчина, что не умеет работать руками," — его любимая поговорка. Я же просто сидела рядом, помогая отцу солить мясо, пока братья возились с палаткой.

— Этот Жуайез тогда неплохо себя показал, — рассказывал отец истории жизни, делясь с опытом и ловко орудуя ножом. — С виду щуплый мальчишка, моложе Аллисандры, а уже рыцарские шпоры получил. Я тогда не обратил внимания — много кто получал шпоры в той кампании. А зря. Надо было сразу взять его под свое крыло.

Мы знали — когда отец начинал такие рассуждения, перебивать его было нельзя. Поэтому молчали, слушая.

— Переманить бы у этого идиота Карстарка...

— Жуайез не из тех, кого можно переманить, — вставил Аарон, отхлебнув вина.

— Согласен, — кивнул отец, проворно снимая шкуру с оленя, чье мясо формально считалось моей добычей. — Но если бы Карстарк приказал, он бы не ослушался. А потом этот дурак взял и подох!

Нож резко дернулся, испортив шкуру. Отец выругался сквозь зубы. Хотя он мгновенно взял себя в руки, мы все невольно притихли.

— Хотя бы год подождал бы! Пока я выбивал дурь из этих наглецов Сэнтов!

— Думаю, Смерти это было неинтересно, — усмехнулся Ксандер.

— Почему вы все зациклились на этом Жуайезе? — неожиданно встрял обычно молчаливый Гидеон.

Я перевела взгляд на младшего брата. Из всех нас только он унаследовал карие глаза матери и ее характерный клюковатый нос.

— Братец Аарон легко его одолел, а вы говорите о нем как о великом воине.

Компания дружно усмехнулась, даже Амикус отвлекся от нового ножа, подаренного Ксандером.

— Мой сын — идиот, — констатировал Герцог с театральным вздохом.

Все, кроме меня и Гидеона, рассмеялись синхронно, будто по команде. Громкий хохот вспугнул стайку воробьев. Гидеон покраснел, наконец осознав свою оплошность. Аарон, как старший, поспешил разъяснить:

— То, что я сильнее, не умаляет его заслуг, — сказал он отцовским наставительным тоном.

— Парень и правда талантлив, — поддержал Ксандер, пытаясь стащить у Аарона фляжку с вином, но получил легкий шлепок по голове.

Буркнув что-то невнятное, Ксандер вернулся к своей треске, которую жарил отдельно. Он утверждал, что никто лучше него не готовит рыбу, а у нас "вкусовые рецепторы атрофировались, раз мы предпочитаем оленину". Отец обычно закатывал глаза на эти заявления, но от добавки никогда не отказывался.

Золотистая корочка уже покрывала рыбу, распространяя аппетитный аромат. Ксандер зорко следил за готовностью, вовремя переворачивая куски.

— Кстати, там же был этот мальчик-принц, Ксавьер, — продолжил отец, с трудом вспоминая имя. — Император приставил его ко мне тогда... Вернее, не император, а как мамочка прикажет, так он и сделает. Неважно. Надо было обучать его военному делу, а отогнать от себя — хоть на время — было невозможно. Для дилетанта неплохо, но не лучше Ксандера в его годы. Эх, после той войны можно было устроить его помолвку с нашей Аллисандрой, но императрица уже договорилась с девчонкой Харвин. А когда та умерла от лихорадки, момент был упущен.

— Он мне не подходит, — спокойно заметила я, наблюдая, как Ксандер стащил у Аарона кусок жареного фазана, но тут же лишился добычи, отвлекшись на секунду.

Аарон, вернувший свою порцию, насмешливо взглянул на меня:

— Ого, — протянул он, одновременно дав по рукам Амикусу, позарившемуся на его мясо. — И кто же тебе подходит, если не будущий император?

— Кто-то получше вас, братец, — парировала я.

— Сестренка, с такими запросами ты останешься старой девой!

Слова Гидеона вызвали общий хохот — грубый, громкий, местами хриплый. И среди этого мужского гама — один женский смех, звонкий и нервный, как серебряный колокольчик среди грома.

— Значит, этот щенок Тарли теперь лучше брата?

— Его выбирал отец, не я, — покачала я головой, вытирая слезинку.

Отец в это время разделывал мясо, но на мгновение замер, устремив на меня изучающий взгляд. Однако заговорил снова Аарон:

— Разве вы не дружили? Я до сих пор помню, как мы искали вас по всему лесу, когда вам вздумалось посмотреть на волчат. Нашли потом на дереве.

— Точно! — подхватил Ксандер. — На волчат они хотели посмотреть! А то, что у волчат есть отцы волки и матери волчицы, вы, конечно, не подумали.

— Нам было по семь лет! — возмутилась я, чувствуя, как лицо заливает краска.

— Зато у меня в сорок семь седых волос прибавилось, — якобы невзначай заметил отец.

Братья дружно закивали, утверждая, что если бы не их светлые от природы волосы, они бы тоже поседели от переживаний. Полная чепуха, конечно. Я надула губы, делая вид, что обижена.

— Но Оливер остается просто другом, а вы вряд ли женились бы, скажем, на Энтони Ладоре.

Аарон хмыкнул в знак согласия. У моего брата множество знакомых, но настоящих друзей — по пальцам пересчитать. Заводить знакомства ему не трудно, но вот продолжать общение — это уже вопрос личного интереса.

— Хочешь, отменю помолвку? — неожиданно спросил отец, заставив нас всех разом повернуть головы в его сторону. — Самая сильная армия — единая армия, и в семье так же. Не хочу выдавать тебя за того, кого ты хотя бы не переносишь.

Его слова согрели душу. Я невольно расплылась в улыбке, глядя на своего отца — самого лучшего отца в мире — возвращающегося к разделке оленины.

— Нет, спасибо, — покачала я головой. — Лучше Оливера мне не найти.

— Как скажешь, — он вырезал сочный кусок из оленьей вырезки. — Кто хочет вырезку?

Мы сорвались с мест как один. Ближе всех сидел Аарон, первым успевший схватить лакомый кусок, но тут же оказавшийся в кольце братьев. Оленья вырезка была самым вкусным мясом — даже Ксандер это признавал, хоть и не вслух. За нее стоило побороться. Аарон оглядел нас с недоумением, заметил Амикуса — самое слабое звено в окружении.

— Вы же понимаете, что могу размотать вас всех, если захочу? — в последний раз апеллировал он к нашему инстинкту самосохранения.

— Отдавай вырезку, — холодно потребовал Ксандер.

За его спиной отец лишь покачал головой, отойдя к костру с другим куском мяса. На его долю мы не претендовали — отцовская порция всегда была неприкосновенна. Но с Аароном можно было и побороться — по-доброму, конечно. Бессмертных среди нас не водилось.

Аарон просто взял меня за плечо и отодвинул в сторону, будто убирая со стола пустую тарелку. Я споткнулась, налетела на Ксандера, который толкнул Гидеона.

— С дороги, малышня, — прозвучало сверху, и Аарон уселся рядом с отцом.

Ну и ладно. В конце концов, лучший кусок жареной вырезки все равно достался мне.

***

Ксавьер де Буа

В императорском дворце царило небывалое оживление. Лучшие военачальники Этторе — те, кого в народе называли "псами войны" — съезжались на совет со всех уголков империи. Мероприятие такого масштаба требовало беспрецедентных мер безопасности: императорская охрана была не просто удвоена — утроена. Но и этого оказалось мало — каждый генерал прибыл с личной свитой, предпочитая своих людей даже самым элитным императорским гвардейцам.

"Особенно императорским", — как любил выражаться Герцог Кэрроу.

Он появился одним из первых, демонстративно нарушив негласную иерархию прибытия. В его свите, помимо обычного сопровождения, находились все сыновья — и, что вызывало недоумение, Аллисандра. Если присутствие наследников мужского пола еще можно было как-то объяснить (хотя традиция предписывала оставлять их в родовых замках), то появление юной принцессы Юга и вовсе не поддавалось логике.

В залах дворца перешептывались:

— Зачем он привез девчонку на военный совет?

— Может, хочет выдать за кого-то из генеральских сыновей?

— Или метит в родственники к императору?

Но ни у кого не хватило смелости спросить об этом у самого Герцога. Даже самые отчаянные придворные понимали — задавать подобные вопросы лорду Кэрроу без его разрешения равносильно добровольному прыжку в пасть к голодному дракону.

Аллисандра же, вопреки ожиданиям, не выглядела смущенной или неуместной. Она шла следом за отцом с тем же гордым видом, что и ее братья, будто ее присутствие здесь было совершенно естественным. Ее проницательный взгляд скользил по собравшимся военачальникам, изучая, запоминая, оценивая. Казалось, она уже сейчас составляла в уме список тех, кто будет полезен, и тех, кого следует остерегаться.

Герцог, между тем, вел себя так, будто ничего необычного не происходило. Он обменивался короткими, но емкими фразами с коллегами, иногда бросая через плечо замечания сыновьям. Аллисандра же получала отдельные, почти незаметные кивки — словно между ними существовала какая-то своя, тайная система коммуникации.

Придворные продолжали перешептываться, но теперь уже с нотками восхищения:

— Смотрите, как она держится! Будто и не девчонка вовсе, а полководец.

— Кэрроу не зря привез ее с собой. Уж он-то просто так ничего не делает.

А в это время сам Герцог, проходя мимо группы генералов, бросил как бы между прочим:

— Война — дело семейное, господа. Кто, если не родные, прикроет тебе спину?

И в этой простой фразе прозвучал ответ на все невысказанные вопросы.

Я лично встречал каждого военачальника у входа в тронный зал. Одни благосклонно склоняли головы, другие отдавали положенные почести наследному принцу, третьи ограничивались сдержанными формальностями.

Но больше всех я ждал не Герцога Кэрроу (хотя его появление, конечно, тоже имело значение), а своего дядю — младшего брата императрицы. Поздний ребенок в семье, долгожданный наследник мужского пола, он с детства был окружен легендами.

Когда он наконец вошел, зал замер. Мой дядя был крепко сложен, с широкими плечами и длинными, сильными ногами — настоящий воин, закаленный в бесчисленных походах. Но больше всего поражали его волосы — густая темная грива, спадающая до лопаток.

Он не стригся двадцать лет.

Когда-то он исчез на два года в "морском пламени" — так называли опасные воды на краю империи. А когда вернулся, привез с собой истории о далекой стране, где воины носили длинные волосы как символ непобежденности. Стричься там было позволено только после поражения.

И он перенял этот обычай.

За все эти годы он подстриг волосы лишь однажды — когда проиграл пари собственной сестре, нашей императрице. Говорят, в тот день во дворце не было человека, который осмелился бы даже улыбнуться, видя, как ножницы смыкаются над его гордостью.

Он подошел ко мне, и я увидел в его глазах ту же искру, что и в детстве, когда он рассказывал мне о своих путешествиях.

— Племянник, — его голос был низким и спокойным, как отдаленный гром. — Похоже, пришло время напомнить этим псам войны, кто здесь настоящий хищник.

И в этот момент я понял — каким бы грозным ни был совет генералов, самым опасным человеком в зале был именно он. Потому что он не просто воин.

Он — легенда.

И он на моей стороне.

Когда Рейнар Бранд подошел к стратегическому столу, зал замер. Все военачальники встали - все, кроме одного. Герцог Кэрроу продолжал методично расставлять фигуры на карте, его пальцы двигались с холодной точностью, будто ничего важнее этого момента не существовало. Даже взгляда он не удостоил подошедшего.

Его сыновья - Аарон, Ксандер и младшие - сделали короткие, почти формальные поклоны, прежде чем вернуться к помощи отцу. Их движения были отточены, как воинский ритуал.

Рейнар усмехнулся, и в его голосе прозвучала знакомая издёвка:

- Аристарх! Старый мудак! Жив ещё!

Я внутренне содрогнулся - конечно, как я мог забыть об этой особенности дяди? Его мазохистское удовольствие от провокаций, граничащее с полным пренебрежением к опасности.

Герцог медленно повернул голову. Не встал. Не изменил позы. Просто повернулся, и этого оказалось достаточно. Его взгляд - ледяной, безжалостный - заставил даже меня, наблюдающего со стороны, почувствовать мурашки на спине. Казалось, воздух между ними сгустился от невысказанных угроз.

Но Рейнар, будто не замечая смертоносной атмосферы, весело продолжил:

- О, сыновья твои? - Его глаза скользнули по фигурам у стола. - Аарона помню. Вырос, вон какой.

Аарон ответил лишь кривой усмешкой, в которой читалось что-то между уважением и вызовом. Его пальцы продолжали перебирать военные фигурки, но я заметил, как напряглись его плечи.

Рейнар перевел взгляд:

- А вот это... Ксандер, да?

Ксандер замер на мгновение, его обычно оживлённое лицо стало непроницаемым. В воздухе повисло напряжение - все ждали, как отреагирует Герцог на это вторжение в его семейное пространство. Даже другие военачальники затаили дыхание, понимая, что стали свидетелями редкого противостояния двух легенд империи.

В зале воцарилась напряженная тишина, когда взгляд Рейнара скользнул по фигурам у стратегического стола и остановился на том, кто явно выбивался из общего строя.

Аллисандра.

Она стояла чуть позади братьев, почти растворяясь в их тени, облаченная в строгий темно-бордовый камзол - намеренно неброский, почти мужской покрой, и все же...

Когда она подняла руку, поправляя перчатку, это движение привлекло внимание. Ее вежливая улыбка была безупречна - ровно настолько, чтобы соблюсти приличия, и ни каплей больше.

— Ух ты... — прошептал Рейнар, и в его голосе зазвучало неприкрытое восхищение. — Это что за лесная нимфа забрела в наше суровое собрание?

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. "Только не это", — мелькнуло у меня в голове.

— Миледи, — Рейнар сделал преувеличенно галантный жест, — скажите, какие ветра занесли сюда такое совершенство? Ваше место среди садовых роз, а не среди наших колючих шипов.

Еще мгновение - и терпение Герцога лопнуло.

Он встал так резко, что тяжелый дубовый стул с грохотом опрокинулся. Одним движением он заслонил дочь, полностью скрыв ее за своей мощной спиной. В зале воцарилась мертвая тишина.

— Довольно, — голос Герцога прозвучал тихо, но с такой стальной интонацией, что даже у бывалых вояк непроизвольно сжались кулаки. — Знай свое место, Рейнар.

Напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Аллисандра, все еще скрытая за отцом, не подала вида, но я заметил, как ее пальцы слегка сжали край его плаща - не от страха, нет. Скорее, это было движение сдерживаемого гнева.

Рейнар замер, его глаза сверкнули азартом - как у игрока, перешедшего черту, но не могущего остановиться.

И в этот самый момент тяжелые дубовые двери зала с грохотом распахнулись.

— Внимание! Его Величество Император! — протрубил герольд.

Все присутствующие, включая Рейнара и Герцога, разом повернулись к входу, прервав опасную сцену. Аллисандра же, воспользовавшись моментом, сделала шаг вперед - не в сторону, а именно вперед, чтобы стоять не за отцом, а рядом с ним. Ее осанка была безупречна, а в глазах читалось непоколебимое спокойствие.

Последнее, что я успел заметить перед тем, как все внимание переключилось на входящего императора - это едва уловимый кивок Герцога в сторону дочери. Одобрение. Гордость.

И предвкушение грядущей бури.

Император Лоуронс Де Буа вошел в зал с театральной медлительностью, его синяя мантия, расшитая серебряными узорами, тяжело волочилась по мраморному полу. Каждый его шаг был рассчитан, осанка - безупречна, а выражение лица излучало ту самую "императорскую невозмутимость", о которой столько писали придворные летописцы.

Со стороны - это действительно было впечатляющее зрелище. Высокий, статный, с гордо поднятым подбородком и холодным взглядом. Таким, каким и должен выглядеть повелитель величайшей империи.

Проблема была лишь в том, что в этом зале не оказалось ни одного человека, кто бы купился на этот спектакль.

Герцог Кэрроу едва заметно поджал губы. Рейнар Бранд прикрыл глаза, будто стараясь сдержать смех. Даже Аллисандра, обычно безупречно контролирующая свои эмоции, слегка наклонила голову, скрывая усмешку.

Я наблюдал, как отец поднимается на возвышение к императорскому креслу, и думал о том, насколько комично выглядит эта церемониальность. Ведь все мы знали правду:

Лоуронс Де Буа был пустой оболочкой.

Его решения диктовались советниками. Его указы писала мать-императрица. Даже эта величественная походка - результат долгих тренировок с церемониймейстером.

Он опустился в трон с грациозным достоинством, сложив руки на груди именно так, как его учили. Его голос, когда он заговорил, звучал ровно и властно:

- Господа, мы собрались здесь для обсуждения...

Я перестал слушать. Вместо этого смотрел, как Аллисандра незаметно переводит взгляд между отцом и Герцогом Кэрроу. Как пальцы Рейнара нервно барабанят по рукояти меча. Как Аарон подавляет зевок.

Все эти люди - сильнейшие военачальники империи - прекрасно знали, что настоящие решения будут приниматься не здесь. Что этот спектакль нужен лишь для протокола. Что император на троне - всего лишь марионетка, и самая слабая фигура в этом зале.

И самое печальное?

Что я, его сын, знал это лучше всех.

— Лорд Кэрроу, вам слово.

Герцог Кэрроу поднялся со своего места с той неторопливой уверенностью, которая заставляла всех присутствующих инстинктивно выпрямить спины. Его пальцы обхватили длинную указку с привычной точностью фехтовальщика, берущего клинок.

— Первый удар, — его голос, низкий и насыщенный, заполнил зал, — придётся именно сюда. — Указка резко опустилась на западные территории дома Ладена.

В воздухе повисло напряжение. Все взгляды прилипли к карте, где фигурка змеи, представляющая Асшайские силы, уже ползла к обозначенной точке.

— Степи. Открытое пространство. Дом Ладена никогда не славился военной мощью, — Кэрроу говорил методично, как будто раскладывал по полочкам очевидные факты. — Их земли — идеальный плацдарм для быстрого вторжения.

Я видел, как несколько военачальников переглянулись. Кто-то одобрительно кивал. Другие — те, чьи владения граничили с западом — напряглись.

Герцог тем временем взял в другую руку фигурку льва — символ своих войск.

— Мой сын Аарон, — он бросил взгляд на старшего наследника, и тот ответил едва заметным кивком, — возьмёт оборону запада под личный контроль. — Указка резко ткнула в конкретную точку на карте. — Если Асшай попытается пройти через степи, мы узнаем об этом первыми. И встретим их... должным образом.

В его голосе прозвучало что-то, от чего у меня по спине побежали мурашки. Это не было бахвальством — просто констатация факта. Как если бы он говорил о том, что солнце взойдёт утром.

Аарон в этот момент стоял неподвижно, но в его позе читалась та же уверенность. Он не улыбался. Не пытался выглядеть значительным. Просто... знал. Знал, что справится.

— Сальвадор уже предупреждён, — продолжал Кэрроу, расставляя несколько дополнительных фигурок. — Его разведчики будут нашими глазами.

Он отступил на шаг, давая всем присутствующим впитать информацию. Его план был прост. Чёток. И оттого — пугающе убедителен.

Я видел, как мой отец-император кивает с напускной важностью, будто это он только что разработал всю стратегию. Видел, как Рейнар Бранд прикусывает губу, явно оценивая замысел. Видел, как Аллисандра, всё ещё стоящая чуть позади, едва заметно улыбается — она уже всё поняла.

Но больше всего меня поразило другое. В тот момент, когда Герцог закончил говорить, в зале не возникло ни одного вопроса. Ни возражений. Ни даже уточнений.

Потому что когда говорит Кэрроу — умные люди слушают.

А глупые... Ну, глупые обычно долго не живут.

— Есть опасения, что атака придётся на столицу, — вдруг подал голос мой дядя, — вот отсюда.

Его рука опустилась к северным воротам на карте, прямо на реку. Он стоял близко и в указке не нуждался. Его руки и ноги были такими длинными, что его за спиной называли «жабьим воином».

В зале повисла тяжёлая тишина после слов Рейнара. Даже Герцог Кэрроу на мгновение замер, его пальцы застыли над картой. Все понимали - старый воин сказал то, о чем многие боялись даже подумать.

— Река Божьего Ока, — пробормотал кто-то из младших командиров, и в его голосе слышалась неподдельная тревога.

Аристарх Кэрроу первым нарушил молчание. Его голос, как всегда, был спокоен и расчётлив:

— Для такого удара нужен серьёзный флот. Откуда у Асшая возьмутся корабли?

Именно тогда я не выдержал и вступил в разговор. Все головы повернулись ко мне, некоторые с удивлением — видимо, многие забыли, что наследный принц вообще присутствует на совете.

— Северные леса, — сказал я, чувствуя, как под взглядами присутствующих у меня слегка дрожат руки. Но голос не подвёл. — Там веками строят лучшие корабли. А продают их всем, у кого есть золото.

Рейнар кивнул, подхватывая мою мысль:

— А золота у Асшая — как грязи. Они десятилетиями торговали рудой. Удивительно, что не замахнулись на нас раньше.

Лорд Гловер, скрестив руки на груди, недоверчиво хмыкнул:

— И что, северяне просто так помогут? За красивые глаза?

Лорд Гловер был… пышным мужчиной, с густой бородой. Он был хорош как полководец, но никакой, как воин. А ещё любил выпить. И сейчас сделал глоток из кубка.

— За красивые монеты, — усмехнулся Рейнар. — Разве не очевидно?

Но тут в разговор вступил Аарон Кэрроу. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово, и все невольно притихли:

— Маленькое королевство. Даже с золотом. Они могут купить мечи, но не купят верность. Наймут воинов, но не найдут генерала, который сплотил бы их. — Его пальцы сжали фигурку льва на карте. — Самая сильная армия — единая армия. А их армия держится лишь на звоне монет.

В его словах не было высокомерия — только холодный расчёт. Я видел, как отец — Герцог — едва заметно кивнул, одобряя сына. Даже Рейнар задумался, постукивая пальцами по рукояти кинжала.

— Тогда вопрос, — неожиданно сказала Аллисандра. Все повернулись к ней, но она продолжала спокойно, будто не замечая удивлённых взглядов: — Если они ударят с двух сторон — и по суше, и по воде — как распределим силы?

Герцог Кэрроу наконец оторвался от карты. Его глаза сверкнули.

— Пусть попробуют, — произнёс он так тихо, что слова едва долетели до присутствующих. — Мы готовы ко всему.

И в этот момент я понял: каким бы ни был план Асшая, они недооценили Этторе. Недооценили Кэрроу. И это будет их последней ошибкой.

Свист воздуха рассек воздух, как удар кнута.

Стрела пронзила пространство между дядей Рейнаром и Аллисандрой, вонзившись в грудь лорда Гловера с такой силой, что он даже не успел вскрикнуть — лишь широко раскрыл глаза, прежде чем рухнуть на стол, опрокидывая фигуры на карте.

Тишина.

На мгновение в зале воцарилась мертвая тишина — шок сковал всех, даже самых опытных воинов.

— Окружить стол! — голос Герцога Кэрроу прозвучал как удар грома, и это вернуло всех к действительности.

И тогда начался хаос.

Из теней, из-за колонн, будто из самого воздуха, появились фигуры в черных масках, полностью скрывающих лица — лишь узкие прорези для глаз, холодных и безжалостных. Они двигались бесшумно, как призраки.

Королевские гвардейцы падали один за другим — даже не успев обнажить мечи. Некоторые просто хватались за горло, из которого уже хлестала кровь, другие застывали с тонкими метательными лезвиями, торчащими из шеи.

Лорды и генералы бросились к оружию, но наемники действовали слишком быстро. Один из них метнулся к императору — Лоуронс замер, его лицо исказилось от ужаса.

Но прежде чем убийца успел сделать шаг, Аарон Кэрроу уже был между ними. Его клинок сверкнул в воздухе — и голова наемника покатилась по полу, маска разлетелась на две части, обнажив безжизненное лицо.

— К стенам! — крикнул Рейнар, отшвырнув стол навстречу нападавшим, создавая барьер.

Аллисандра, не дрогнув, выхватила кинжал из-под плаща — ее движение было настолько отточенным, что казалось, она ждала этого всю жизнь.

Я увидел, как один из убийц бросился к ней — и в тот же миг Герцог Кэрроу оказался перед дочерью. Его меч прошел сквозь грудь наемника, но тот, падая, успел рвануться вперед — лезвие скользнуло по руке Герцога, оставив кровавую полосу.

— Отец! — впервые за все время я услышал в голосе Аллисандры не сдержанность, а ярость.

Но Герцог лишь стиснул зубы и рванул меч вверх, разрывая убийцу пополам.

— Они не из Асшая,— сквозь шум битвы прорывается голос Рейнара. — Это не их стиль.

— Тогда чьи?! — рявкнул Аарон, прикрывая спиной императора, который, дрожа, прижался к стене.

Но ответа не последовало.

Потому что в этот момент ворвалась вторая волна убийц.

И среди них — фигура в серебряной маске.

Он шел медленно, словно время вокруг него текло иначе. Его меч был уже обнажен — длинный, узкий, словно созданный для одного точного удара.

— Кто это?! — кто-то крикнул.

Но ответа не было.

Лишь смерть, летящая навстречу.

Я рванул вперёд, меч уже в руке, но серебряная маска двигалась как вихрь.

Каждый мой удар он парировал с пугающей легкостью, клинки встречались с коротким, звонким лязгом, будто это был не смертельный поединок, а отточенная годами тренировочная схватка.

Он не стоял на месте — ни на секунду.

Приседал под горизонтальным ударом, отпрыгивал назад, едва мой клинок касался воздуха перед его горлом, уклонялся вбок, когда я пытался зажать его у стены. Он не просто дрался — он играл.

И я понимал — так долго это не продлится.

Вокруг царил хаос.

Лорды, которые десятилетиями носили мечи лишь для вида, теперь отчаянно рубились, вспоминая навыки молодости. Один из старых командиров, толстый и седой, с рыком вонзил кинжал в горло наемнику — кровь брызнула ему в лицо, но он даже не моргнул.

Герцог Кэрроу, с окровавленной рукой, рубил сразу двоих, его движения были резкими, точными, без единого лишнего взмаха.

Аллисандра, прижавшись спиной к брату, отбивалась от атакующего её убийцы — её кинжал сверкал, как серебряная молния.

Аарон, словно демон войны, прорубался к центру зала, его меч оставлял за собой кровавый след.

Рейнар Бранд, оскалившись, дрался как безумец — без защиты, только атака, будто смерть его не касалась.

А серебряная маска всё ускорялась.

Я пропустил удар — лезвие просвистело в сантиметре от моего горла.

Его нога рванулась вперёд, я едва успел отскочить, но он уже развернулся, и его клинок впился мне в бок.

Боль.

Острая, жгучая.

Я почувствовал, как тёплая кровь заливает рубаху под доспехом.

Но хуже всего был его взгляд — холодный, пустой, будто он уже видел меня мёртвым.

Он занёс меч для последнего удара.

И вдруг рухнул на колени.

Из его спины торчал арбалетная стрела.

Я перевёл взгляд — даже не заметил как открылись двери. Вовнутрь ворвалась новая волна, а мой верный товарищ Роберт держал в руках арбалет.

Серебряная маска медленно поднял голову, будто хотел что-то сказать —

Но Аарон Кэрроу уже снёс ему голову одним ударом.

Бой закончился так же внезапно, как и начался.

Наёмники были мертвы.

Но вопрос висел в воздухе:

Как они сюда попали?

Глава 21

Я бежала так быстро, как только могли нести меня ноги, когда до меня донеслись слухи о нападении в тронном зале. Новость казалась настолько невероятной, что я сначала решила - это чья-то глупая шутка.

Нападение? В самом императорском дворце? Это звучало абсурдно. Дворец - самое защищенное место во всей империи, а сегодня, как я знала, охрану усилили втрое.

Но слухи упорно твердили: отряд нападавших насчитывал не менее тридцати человек, а королевские гвардейцы падали замертво, словно подкошенные колосья.

Причина была очевидна - яд.

Но вот вопрос - как? Как они смогли это провернуть?

Этот вопрос не выходил у меня из головы, пока я мчалась по коридорам, даже не дожидаясь Марту с моими хирургическими инструментами.

Отца среди пострадавших не было - это я узнала сразу. Но мое сердце сжималось от тревоги за другого человека...

Ксавьер.

Я ворвалась в тронный зал, едва переводя дыхание. Первое, что бросилось в глаза - Ксавьер, сидящий на ступенях у подножия трона. Он выглядел невредимым, лишь слегка бледным. Рядом восседал его отец - император, чье лицо попеременно выражало то ярость, то страх.

Но настоящим центром бури была Вдовствующая Императрица. Она металась по залу, ее мощная фигура казалась еще больше от развевающихся складок одежды. Я наблюдала, как ее лицо меняло цвет от мертвенной бледности до багрового гнева. Она раздавала приказы, но... кому?

Гвардейцев почти не осталось. Те немногие, что еще стояли на ногах, выглядели как тени былого величия. Стало ясно - отрава поразила не только охрану в зале, но и всех гвардейцев дворца.

Мой взгляд скользнул по залу, отмечая детали:

- Разбросанные тела в синих мундирах

- Окровавленные следы на мраморном полу

- Сбитые в кучу лорды, многие с перевязанными ранами

- Тревожные взгляды выживших

Ксавьер поднял голову и встретился со мной взглядом. В его глазах я прочитала вопрос, который мучил и меня: кто мог организовать такое? Кто обладал достаточными ресурсами, чтобы отравить всю императорскую гвардию?

И главное - как?

Я медленно подошла ближе, мой медицинский взгляд автоматически оценивал состояние присутствующих. Императрица заметила мое приближение и резко оборвала свой монолог.

Аллисандра,- ее голос звучал хрипло от напряжения. - ты должна. [??? Чё?]

Но ее слова потерялись в гулком пространстве зала. Мой ум уже работал над загадкой: если отравили всех гвардейцев, значит, яд был в чем-то, что они все употребляли. В воде? В пище? Но как тогда избежали отравления другие?

Ксавьер встал, его движения были осторожными, будто он проверял, держат ли его ноги. Наш взгляд встретился снова, и без слов я поняла - эта атака была лишь началом.

А самое страшное было еще впереди.

Я пробиралась сквозь толпу, пока вдруг не заметила темное пятно, расползающееся по боку Ксавьера. Из-за его черной одежды и моего неважного зрения я не сразу разглядела рану. Сердце ёкнуло, и я не сдержала короткого вскрика.

— Марта! — резко позвала я, уже бросаясь к нему и жестом подзывая служанку с инструментами.

— Снимай, — приказала я, указывая на пропитанный кровью сюртук.

Ксавьер попытался отмахнуться:

— Не здесь же...

— Или я сама его порву, — перебила я, сверкнув глазами.

Он посмотрел на меня с выражением, будто я сошла с ума, тяжело вздохнул и закатил глаза. Но послушно начал расстегивать пуговицы. Его пальцы двигались быстро, несмотря на рану — видимо, адреналин еще не отпускал.

Сбросив сюртук, он остался в тонкой льняной рубашке, уже пропитанной кровью у бока. Вместо того чтобы снимать ее полностью, он лишь поднял край, обнажив рану — неглубокий, но длинный порез чуть выше бедра.

Я присела рядом, сжав в руках бинты. Губы сами собой сложились было в новое требование, но я вовремя остановилась. И без того было видно достаточно — рана чистая, без признаков яда, кровотечение уже замедлилось.

— Дурак, — прошептала я, начиная обрабатывать рану. — Стоило так рисковать?

Он не ответил, лишь слегка напрягся, когда антисептик коснулся поврежденной кожи. Его взгляд блуждал по залу, отмечая последствия бойни, но время от времени возвращался ко мне. В уголке его губ дрогнуло что-то, похожее на улыбку, когда я особенно нежно промокла рану.

— Ну что, доктор, выживу? — наконец пробормотал он, и в его голосе снова появились привычные нотки насмешки.

Я резко дернула бинт, заставив его скривиться.

— Если не будешь идиотом — возможно.

Но в голове уже крутился другой вопрос — кто посмел ранить его? Кто стоял за всем этим? И главное — что они задумали дальше?

Я подняла взгляд от перевязки Ксавьера, встретив взволнованное лицо Аллисандры. Несмотря на легкие царапины, она держалась с привычной выправкой, хотя учащенное дыхание и легкий румянец выдавали пережитый стресс.

— Леди Лукреция, — обратилась она ко мне с неожиданной мягкостью в голосе, — не могли бы вы осмотреть еще и Амикуса? Если это не слишком вас обременит.

Я едва не подняла бровь от удивления — никогда прежде Аллисандра не была со мной настолько почтительна. Это внезапное проявление учтивости действительно тронуло.

— И... — она слегка запнулась, — Аарон два дня назад распорядился отправить вам партию лекарственных трав, но караван попал в засаду погани. Мы обязательно повторим отправку.

Мое сердце невольно дрогнуло. Я и правда расстроилась тогда, когда не смогла получить те редкие целебные растения... Но чтобы Аарон запомнил это и решил восполнить потерю? Или это просто дипломатичный ход Аллисандры? Судя по искренности в ее глазах, скорее первое.

— Конечно, — кивнула я, заканчивая фиксировать повязку на боку Ксавьера. — Где сейчас ваш брат?

Аллисандра обернулась, указывая взглядом в дальний угол зала, где Амикус сидел, прислонившись к стене. Его обычно насмешливый взгляд сейчас был туманным от боли, а левая рука неестественно свисала, окровавленная у локтя.

— Понятно, — я встала, хлопнув Ксавьера по плечу в знак того, что закончила. — Сейчас займусь им. А вам самой не нужна помощь? Эти царапины...

— Со мной все в порядке, — Аллисандра резко выпрямилась, снова становясь неприступной принцессой, хотя я заметила, как она непроизвольно коснулась самой глубокой царапины на запястье. — Лучше позаботьтесь о тех, кто действительно пострадал.

Я кивнула, уже направляясь к Амикусу, но в голове продолжала обдумывать странное поведение Аллисандры. Возможно, сегодняшние события заставили ее по-новому взглянуть на многих людей... Включая меня.

Амикус поднял на меня мутный, невидящий взгляд — казалось, он с трудом фокусируется на происходящем. Герцог Кэрроу нахмурился, его брови сдвинулись в явном недовольстве моим приближением.

Аарон, заметив это, быстро наклонился к отцу и что-то тихо сказал. Подозрительность в глазах Герцога никуда не делась, но он сжал губы и слегка кивнул — его личный лекарь сейчас был далеко, а сыну требовалась помощь.

Я осмотрела рану — стрела вошла в плечо, глубоко, но, если повезет, кость не задела. Амикус молод, крепок, заживет быстро, но только если обработать как следует.

Достала из сумки небольшой пузырек с мутноватой жидкостью — отвар мака, слабее настоящей анестезии, но хотя бы немного притупит боль.

— Выпей, — протянула ему.

Амикус уставился на колбу с явным недоверием, потом на меня, вспомнил нашу первую встречу (где я, возможно, вела себя не слишком любезно), и его подозрение только усилилось. Но затем, кажется, в памяти всплыло что-то более приятное, и он, скривившись, схватил пузырек и опрокинул содержимое в рот залпом.

Лицо его тут же перекосилось от противного вкуса — горького, с металлическим привкусом.

— Фу, блядь, — выдохнул он, морщась.

— Потерпи, — буркнула я, уже готовя бинты и антисептик. — Хуже будет, если не выпьешь.

Он хотел что-то огрызнуться в ответ, но тут отвар начал действовать — его веки дрогнули, взгляд стал менее острым, а плечи слегка расслабились.

— Вот и хорошо, — пробормотала я, приступая к работе.

Герцог все это время наблюдал за мной с холодной настороженностью, но не вмешивался. А Аллисандра, стоявшая чуть поодаль, следила за каждым моим движением — не то чтобы она не доверяла, просто... привыкла контролировать ситуацию.

Ну что ж. Пусть смотрят.

Я знала свое дело.

Я закончила перевязку, аккуратно закрепив пропитанную лечебным раствором ткань на плече Амикуса, когда почувствовала на себе тяжелый взгляд. Оборачиваюсь — передо мной стоит лекарь Альфред, его тонкие губы плотно сжаты, а в глазах читается явное недовольство. Видимо, ему не понравилось, что Герцог предпочел мою помощь его услугам. То ли Аллисандра его не нашла, то ли просто решила, что я справлюсь лучше.

— Вам помощь не требуется? — сухо осведомился старик, оглядывая мою работу с явным пренебрежением.

Герцог, не отрываясь от карты, бросил через плечо:

— У Аарона рана на всю руку. Стрела кажется задела, но крови нет.

Альфред равнодушно махнул рукой:

— Ничего страшного. Помажете мазью пару недель — само заживет.

Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Кровь ударила в виски, и я едва сдержала ярость. Если бы не присутствие стольких знатных особ, я бы уже объяснила этому «лекарю» на каком языке разговаривает гангрена.

— Что такое, леди Лукреция? — Альфред поднял бровь, заметив мой взгляд. — Вы со мной не согласны?

Я медленно выпрямилась, сжимая в руке остатки бинтов.

— Скажите, — мой голос прозвучал неестественно спокойно, — скольким солдатам вы отрезали руку после того, как их "незначительные" раны загноились?

В зале на мгновение воцарилась тишина. Даже Герцог оторвал взгляд от карты.

Альфред покраснел:

— Это совершенно не уместно...

— Уместно, — перебила я. — Потому что если бы не такие, как вы, считающие каждую царапину ерундой, у нас бы не было столько калек, которые могли бы остаться целыми.

Аллисандра, стоявшая рядом, слегка прикрыла рот рукой — то ли скрывая улыбку, то ли шокированная моей резкостью.

Альфред открыл рот, чтобы ответить, но тут вмешался Кэрроу:

— Достаточно. — Его голос не повысился ни на градус, но лекарь сразу замолчал. — Леди Лукреция права. Аарон, покажи руку.

Старший сын Герцога, до этого молча наблюдавший за сценой, развернулся и закатал рукав. Рана была неглубокая, но длинная — явно от лезвия, а не стрелы.

Я уже протянула руку за антисептиком, но Альфред, фыркнув, шагнул вперед:

— Я сам.

Что ж. Пусть попробует.

Но я не отходила. Буду смотреть, как он обрабатывает рану.

Если, конечно, он вообще собирается это делать.

Лекарь Альфред щелкнул пальцами, подзывая своего слугу — того самого парня, которого я когда-то по глупости приняла за ученика. Я наблюдала, как молодой человек, лет на пять старше меня, поспешно подбежал, в глазах — привычное обожание к своему "наставнику". Мне стало его искренне жаль.

— Тоже идиот. Поверил, что я действительно стану его учить.

Эти слова Альфреда при нашем случайном разговоре, до сих пор отдавались горечью. Парень, наверное, радовался своему положению помощника главного лекаря — жалование-то неплохое. Вот только на этом все преимущества и заканчивались.

Альфред...

Он, конечно, знал травы. Разбирался в отварах. Мог поставить диагноз по пульсу. Но все эти достоинства перечеркивались одним жирным крестом:

Он был беспечным.

Безответственным. Ленивым. Считавшим, что антисептика — это "излишество для черни". Он мог одним движением спасти человека от лихорадки... и тут же убить его же грязным скальпелем.

И самое страшное — он деградировал на глазах.

Когда-то, лет десять назад, Альфред еще пытался. Еще учился. Еще боялся ошибиться.

А теперь?

Теперь он был похож на тот самый портрет Дориана Грея — снаружи еще сохраняя черты уважаемого лекаря, а внутри уже сгнив до основания.

И этот юноша, его "ученик", все еще смотрел на него с восхищением.

Мне вдруг страшно захотелось встряхнуть его, закричать:

Беги. Пока не поздно. Пока он не заразил тебя своей наплевательской философией.

Но я лишь стиснула зубы и отвернулась.

У каждого свой путь.

И свои ошибки.

Моя рука с флаконом антисептика замерла в воздухе, когда Альфред уже собирался накладывать свою мазь. Он резко обернулся, и наши взгляды скрестились — его, полный раздражения, мой — ледяной, не оставляющий места для возражений.

— Сначала рану нужно очистить, — прозвучало как приговор.

— Она и так чистая! — фыркнул он.

Мои пальцы сжали флакон так, что стекло чуть не треснуло. Голос, который вырвался из моих губ, был настолько насыщен ядом, что я сама едва узнала себя:

— Конечно, в пылу боя, получив рану от клинка, который пробился сквозь свиту, усеянную пылью, кровью и потом, она осталась чистой, как у новорожденного. Без сомнений.

Даже мне стало не по себе от собственной интонации — в ней звучало что-то первобытное, опасное.

Альфред нехотя потянулся за моим флаконом, когда в разговор вмешался Герцог:

— Довольно. — Его голос разрезал воздух, как клинок. — Мистер Альфред, отойдите. Леди Лукреция, вы возьметесь за перевязку?

Лицо лекаря исказилось от возмущения:

— Я главный лекарь Императорского двора! Пятнадцать лет на этой должности!

Герцог даже не изменился в лице, ответив с убийственной вежливостью:

— И продемонстрировали свою некомпетентность за пятнадцать секунд.

В зале воцарилась гробовая тишина. Альфред побледнел, его рука дрогнула. Я же, не теряя времени, уже подошла к Аарону, который наблюдал за сценой с едва заметной усмешкой.

— Покажите рану, — мягко сказала я, и он, не колеблясь, протянул руку.

Кровь уже подсохла, но края раны были загрязнены — песок, волокна ткани, все то, что осталось после схватки.

Я взяла чистую ткань, смочила ее в антисептике и...

— Потерпите, — предупредила я, прежде чем прикоснуться.

Аарон лишь кивнул, его лицо оставалось невозмутимым, но я заметила, как напряглись мышцы его предплечья, когда раствор коснулся раны.

Альфред, стоявший в стороне, смотрел на это с выражением, в котором смешались злость и... что-то еще.

Стыд?

Но мне уже было все равно.

Главное — чтобы выжили те, кто доверился мне сегодня.

А старые мудаки...

Ну что ж.

Им всегда найдется место в самом темном углу истории.

Альфред Фрэнсо.

Я будто вчера помню тот день, когда сам император возложил на мою грудь золотой значок главного лекаря.

Как горели уши от волнения, как спина ныла после почтительного поклона — такого низкого, что казалось, позвонки вот-вот хрустнут. А в жилах — этот пьянящий восторг, от которого кружилась голова.

Вот он. Мой триумф. Вершина.

Я думал, что теперь всё изменится.

Но мир остался прежним.

Разве что лаборатория стала просторнее, а доступ — к любым травам, любым инструментам, любым знаниям.

Императорская семья доверяла мне свои жизни.

Великие лорды торговались, как на базаре, лишь бы я навестил их хворых родственников.

Я научился останавливать лихорадку одним своим появлением — не потому что был волшебником, а потому что люди верили, что я могу.

Я отнимал конечности так чисто, что фантомные боли исчезали уже через неделю.

Но...

Но никто не видел, как я потом запирался в лаборатории и трясущимися руками наливал себе вино.

Как смотрел в зеркало на человека, который когда-то мечтал спасать жизни, а теперь лишь поддерживал статус-кво.

Как осознавал, что золотой значок — не венец мастерства, а лишь красивая цепь.

И самое страшное?

Я привык.

Привык к лести, к страху в глазах пациентов, к тому, что мое слово стало законом.

А сегодня какая-то девчонка посмела поставить под сомнение мой авторитет.

И Герцог Кэрроу — Герцог! — поддержал ее.

Значок на груди внезапно стал невыносимо тяжелым.

Как будто это не награда, а надгробие.

Надгробие для лекаря, которым я когда-то мечтал стать.

Рану надо промывать. Инструменты надо чистить.

Конечно, я знаю. Черт возьми, я знаю это лучше всех!

Но пусть эта самоуверенная девчонка попробует следовать всем своим священным заповедям, когда перед тобой двадцать окровавленных тел, а за спиной — двадцать влиятельных отцов, готовых растерзать тебя, если их чадо не задышит сию же секунду.

Я не помню, когда стал таким.

Когда впервые пропустил повторное кипячение инструментов — всего один раз, потому что нужно было успеть.

Когда впервые махнул рукой на едва заметные пятна на бинтах — все равно рана грязная, что тут еще испортишь.

Когда начал верить, что мой статус защитит пациентов лучше, чем антисептики.

И самое страшное...

Когда Асшай купил меня.

Не золотом. Нет.

Они купили меня оправданиями.

«Ты же главный лекарь, тебе виднее.»

«Кому-то ведь нужно принимать сложные решения.»

«Лучше быстро, чем идеально.»

Я даже не заметил, как их яд просочился в мои мысли. Как их послы, улыбаясь, вручили мне серебряный скальпель с гравировкой «Спасителю жизней» — и я принял его, не спросив, какой ценой.

Теперь я стою здесь, в своей роскошной лаборатории, и смотрю на этот проклятый скальпель.

Он сверкает.

А мои руки — нет.

Глава 22

Дворец гудел, как разворошённый улей. Гвардейцы обыскивали каждый угол, советники сыпали теориями, а лорды в панике клялись, что их люди непричастны.

А я стояла среди этого хаоса и чувствовала, как в голове складывается пазл.

В оригинальном сюжете такого нападения не было.

Война начиналась позже, спокойнее, без этой кровавой бойни в тронном зале.

Я изменила ход событий.

И вселенная ответила мне эффектом бабочки — одним взмахом крыльев превратив тихий политический конфликт в кровавую баню.

Я закрыла глаза, прокручивая в памяти каждую строчку прочитанного романа. Не те события, что были передо мной сейчас, а те, что должны были быть.

И вдруг —

Щелчок.

Над моей головой будто действительно вспыхнула одна из тех ярких лампочек, как в любимых манхвах.

—Потайные ходы.

Я чуть не задохнулась от внезапного озарения.

В романе их упоминали лишь вскользь — сеть древних тоннелей под дворцом, построенных ещё первыми императорами на случай осады. Позже о них забыли, замуровали...

Но кто-то вспомнил.

Кто-то, кто не должен был знать.

Мои пальцы дрогнули.

Если я права, то мы все — пешки в чужой игре.

И самый страшный ход ещё впереди.

Но чтобы подтвердить свою теорию, нужны были доказательства. Я метнулась к стеллажу и выдернула толстую книгу об основании Этторе. Перелистывала яростно, с шумом, пару раз даже проскочила нужную главу, проклиная себя. Вот она.

Императорский дворец был возведён ещё при Жарке Строителе — том самом, кто обратил королевство в империю и стал первым Императором.

Он был не просто хорошим архитектором — он был одержим. По легенде, он сам носил камни, работал бок о бок с обычными рабочими. Не знаю, насколько это преувеличение, но строки в книге пестрели восторгом.

"Этторе под его началом мог пережить любую осаду. А если защиту прорывали — в ход шли коридоры."

Коридоры. Интересное слово. В ту эпоху, видимо, не было термина туннели, но смысл прозрачен. И даже это скупое упоминание уже было для меня всем.

***

— Пустите меня немедленно! Я приказываю! — зло зашипела я на стражу.

Они даже не моргнули. Один из них, не глядя, буркнул:

— Миледи, вы всё ещё не невеста кронпринца.

Вот говнюк.

Я сдержала яростный вздох и развернулась на каблуках, направляясь к другой двери — охраны там не было. Комната Роберта.

— Мистер Бракс! — громко позвала я, стуча костяшками в дерево.

Ответа не последовало. Ни шагов, ни движения. Но спустя пару минут дверь всё же щёлкнула, открывая уставшего Роберта с тёмными мешками под глазами. Он выглядел так, будто поспорил с совой, кто дольше не будет спать, и проиграл.

— Да?.. — голос у него был хриплый, будто он давно не говорил.

— Я нашла. Вот! — почти всунула ему в руки книгу, пальцем ткнув в строчку.

Он моргнул, щурясь, — похоже, читать ему сейчас было почти физически больно. Пару раз зажмурился, протёр глаза, прочёл снова.

И замер. Зрачки расширились. Взгляд стал яснее.

— Миледи…

— Мне нужно к принцу.

Роберт кивнул, устало, но решительно. Взглядом дал понять — отойди. Я послушалась.

Он подошёл к дверям Ксавьера и, не колеблясь, распахнул их. Стража даже не шелохнулась, только молча отступила, будто чувствовала: сейчас что-то важное.

Я двинулась за ним. Один из гвардейцев вытянул руку, намереваясь меня остановить, но Роберт положил ему ладонь на плечо — спокойно, но весомо. Гвардеец опустил взгляд. Пропустил.

В комнате стоял лёгкий запах гари и металла — характерный для бессонных ночей, проведённых над картами и чертежами. Ксавьер сидел, склонившись над эскизом планировки замка, плечи напряжены, пальцы слегка подрагивают от усталости. Он и выглядел, будто на пару с оруженосцем поспорил с совой… и выиграл.

— Ваше Высочество! — голос оруженосца прозвучал громче, чем следовало.

Ксавьер поднял голову. Усталые, но острые глаза сначала скользнули по мне с лёгким недоумением, затем задержались на Роберте.

— Вам нужно взглянуть, — спокойно, но с нажимом сказал Роберт и протянул книгу.

Ксавьер взял её, оторвался от чертежей. Перевернул несколько страниц, дошёл до нужной. Прочёл. Ещё раз. Его брови сдвинулись.

— Коридоры… — пробормотал он. — Это не просто легенда?

Я сделала шаг вперёд, сердце грохотало где-то в горле:

— Это не легенда. Это упоминание. Мельчайшее. Но этого достаточно, чтобы проверить.

Он посмотрел на меня — и в его взгляде впервые за долгое время мелькнула искра. Надежда, которую он старательно не позволял себе иметь.

— Передать находку Императрице. Вызвать лучших каменщиков Империи. Обыскать весь тронный зал!

Голос Ксавьера был твёрдым, резким. Роберт исчез так быстро, что я только успела заметить, как за ним закрывается дверь.

Ксавьер выдохнул, и в этот выдох будто ушли сутки напряжения.

— Я думал, что свихнусь, — признался он, потирая переносицу.

— Я тоже, — кивнула я. — Не понимаю, какая сила дёрнула меня взять именно эту книгу, — я солгала так быстро и плавно, что сама удивилась. — Но Всевышний на нашей стороне.

Я не считала себя особо религиозной. Куличики на Пасху я, конечно, уважала — особенно с глазурью. Но Этторе — страна, где вера вплетена в кровь.

Здесь не просто верят — здесь живут с верой.

Лукреция тоже верующая. По крайней мере, достаточно, чтобы правильно расставлять акценты. И сейчас — это один из таких моментов.

***

Во время обыска тронного зала я тоже была там. И Император — хотя его так легко не заметить. Или, что чаще, просто забыть о его существовании.

Официально именно он руководил обыском. На деле — Императрица.

Вооружившись молотками, каменщики постукивали по стенам и слушали. И вот, спустя час усилий, им повезло: за панелью в стене что-то отозвалось глухим эхом.

Они нашли дверь. Но открыть её так и не смогли.

— Ломаем? — спросил один из мастеров, обернувшись к Императрице.

Император даже рта не успел открыть.

— Ломайте, — отрезала она.

Находка ошеломила весь двор.

Длинный туннель, переплетённый словно сосудистая система, вёл во все уголки дворца. Я всегда думала, что стены Императорского дворца такие толстые, чтобы сдерживать холод. А оказалось — чтобы прятать секреты.

Туннели были узкими — пройти мог только один человек. Но всё же пройти.

По их бокам располагались крошечные отверстия — слишком маленькие, чтобы что-то разглядеть без усилий, но достаточно, чтобы услышать всё, что происходит в комнате.

Они вели повсюду. В комнаты слуг. В галереи. В гостевые покои. Даже — в покои Императора и наследного принца.

А пыль… Пыли было подозрительно мало. Слишком мало, чтобы это место было заброшен. Кто-то всё это время пользовался этими ходами.

И, похоже, знал о дворце куда больше, чем должен был.

Как покраснела от гнева императрица — надо было видеть. Её глаза, обычно яркие и властные, потемнели до цвета раскалённого металла. Черты лица заострились, будто сама сталь в ней проснулась.

— Ну вот и всё, — Ксавьер наклонился к моему уху, голос его был ровным, но в нём чувствовалась стальная жилка, — Кто сдал эти ходы Асшаю, уже мёртв. Императрица найдёт. И тот, кто это сделал, будет молить о смерти.

Я побледнела. В книгах её называли "всемогущей императрицей", но там не передать, что творилось сейчас. Она не кричала. Не угрожала. Только смотрела.

И все поняли: в этот миг она перестала быть матерью, женой, даже императрицей. Она стала приговором. Оживлённой казнью.

Такого я больше не увижу. И никто не увидит. Потому что страх, посеянный ею в этот день, пустил корни глубже, чем кровь.

— Тейза! — резким голосом отозвалась Императрица.

Сквозь потоком слуг проскользнула одна. В отличие от остальных, она не побледнела, лишь преклонила голову — верная служанка, видевшая многое.

— У тебя двенадцать часов.

Ответа не последовало. Мы все молча догадывались, о чём шла речь. Тейза лишь кивнула и исчезла за дверью.

Императрица повернулась к Ксавьеру, взглянув на внука холодным взглядом.

— Ксавьер, — произнесла она, — за мной.

Без лишних слов кронпринц двинулся вслед за могучей женщиной.

***

На следующее утро, ровно через двенадцать часов, в дверь моих покоев негромко постучали.

— Пройдите со мной, миледи, — спокойно произнёс Роберт Бракс.

Я молча накинула халат поверх ночной рубашки, обулась в мягкие туфли и вышла следом. Мы шли около десяти минут, пока не спустились на самый нижний уровень замка — туда, где стены начинали дышать холодом, а свет мерк под камнем.

У стальной двери нас ждал молодой гвардеец. По кивку Роберта он отпер замок. Дверь с глухим, тяжёлым скрипом раскрылась, будто нехотя, и в лицо сразу ударил резкий, металлический запах.

Это была не просто свежая кровь. Это был старый, въевшийся в камень запах — доказательство того, сколько боли и страха впитывали эти стены.

Я прикрыла лицо платком и шагнула внутрь. Роберт молча повёл меня вперёд. По мере нашего продвижения я ловила себя на том, как каждый новый след, запёкшееся пятно или свежий брызг заставляли вздрагивать. В этих стенах хранилась правда, которую предпочитали не знать.

И мне предстояло увидеть её.

Когда я вошла в камеру, крик вырвался из меня прежде, чем я успела его сдержать — пронзительный, отчаянный, он эхом отразился от каменных стен, разрезая тишину.

На полу лежал молодой помощник лекаря — Розан. Точнее, то, что от него осталось. Его тело было изрезано почти до неузнаваемости, будто кто-то методично вычерчивал на нём линии боли. Кровь запеклась чёрной коркой, а под разорванной плотью копошились черви.

Я зажала рот рукой, чтобы не закричать снова.

Императрица, стоявшая позади, только раздражённо закатила глаза, будто я мешала ей делом заниматься. А Ксавьер... Ксавьер даже не моргнул. Его лицо было камнем — холодным, спокойным, чужим. Он смотрел на изуродованное тело как на неудачную доску шахмат.

И я вдруг поняла: для него это не чудовищное преступление. Это — часть его жизни.

— Это же… — прошептала я, с трудом проглатывая ком в горле. Слова застряли, как осколки.

— Предатель. Изменник. Трус, — чётко, как по писаному, произнесла императрица, словно объявляла диагноз. Хотя я совсем не это хотела сказать.

Затем она обернулась ко мне — с той самой мягкой, ледяной улыбкой, от которой по спине пробежал холодок.

— Леди Лукреция, — ласково произнесла она, — я хочу предложить вам занять место главного помощника лекаря Альфреда.

— А этот… спектакль нужен, чтобы я поняла, что будет, если предам? — выдохнула я, голос сорвался от страха и гнева.

— Как же я люблю умных людей, — её улыбка стала только шире. И страшнее.

Ксавьер смотрел на меня, как на поле битвы: спокойно, расчетливо, без капли сочувствия.

— Приведите его в порядок, — бросил он в сторону стражи, даже не взглянув на изуродованное тело. — Насколько сможете. Он ещё дышит. А днём его предадут публичному четвертованию.

Я не выдержала. Развернулась и почти выбежала из камеры, из темницы — мимо каменных стен, мимо чужих взглядов, не кланяясь никому.

Но на следующем повороте меня резко схватили за запястье и втолкнули в пустую комнату. Дверь закрылась с глухим стуком.

Передо мной стоял Ксавьер. Всё с тем же холодом в глазах, от которого хотелось исчезнуть.

— Не дай Всевышний, ты хоть слово об этом скажешь, — тихо, но отчётливо.

— Будто мне кто-то поверит! — вспыхнула я. Горло сжало, голос дрогнул.

— Поверят, — перебил он. — Потому что уже догадываются. Не подбрасывай веток в костёр. Делай вид, будто ничего не случилось.

Я судорожно втянула воздух, силясь остановить дрожь. Потом выпрямилась, натянула вежливую, фальшивую улыбку.

— О чём вы? Что случилось? — бодро спросила я. — Просто прогулялась с будущим женихом по саду. Ничего не было.

Он кивнул, едва заметно.

— Умница.

Когда я научилась так лгать?

Глава 23

Сказать, что Альфред был недоволен — значит не сказать ничего. Он смотрел на меня так, будто я лично держала топор у горла Розана.

— Ну раз приказ императрицы, — процедил он, будто ему на зуб наступили.

— Я не собираюсь вам мешать! — поспешно вставила я.

— Уже мешаешь, принцесса, — усмехнулся он холодно. — Учить тебя не надо, ты же и так всё знаешь лучше всех.

Голос был полон сарказма, но я промолчала. Альфред был зол — и по делу.

— Привыкнешь. Буду присылать пациентов. Набей руку. Перед войной.

— Перед войной? — переспросила я, насторожившись.

— А ты думала, я буду сидеть в замке, пока там кровь льётся? — фыркнул он. — Нет, детка. Я иду с армией. А ты, как моя помощница, поедешь со мной.

***

— Я отгораживал тебя от этой проклятой войны, а ты лезешь в самое пекло?! — отец ворвался в покои, сбивая дверь плечом. Его лицо, обычно невозмутимое, сейчас было искажено яростью.

Я застыла на месте, сжимая в руках приказ о назначении. Бумага хрустела под пальцами.

— Тебе что, мало тех кошмаров, что ты уже видела? — он шагнул ближе, и я невольно отступила. — Ноги твоей не будет на поле боя. Ни одной. Поняла?

— Пап, я могу помочь! — голос дрогнул, но я выпрямилась. — У меня дар, я...

— Себе помоги! — он рявкнул так, что задрожали стекла в окнах. — Ты даже представить не можешь, что там творится!

Он схватил со стола мой приказ, и бумага была брошена в камин, где вспыхнула и обратилась в пепел за пару минут.

— Пап...

— Молчать! — его пальцы впились мне в плечи. — Ты останешься здесь. Если понадобится — велю приковать тебя цепями к стене.

В его глазах горело что-то дикое, первобытное. Не гнев.

Страх.

Настоящий, животный страх за меня.

И это было страшнее любой его ярости.

— Императрица уже подписала приказ, — последний весомый аргумент.

***

Я наблюдала, как Герцог покидает дворец – его спину словно гнетёт невидимая тяжесть. Даже этот исполин не устоял перед императрицей.

«Я с ней поговорю»

Смешно. Как будто у кого-то есть выбор, когда речь идёт о воле Её Величества.

Мои пальцы привычно скользнули по поясу, проверяя каждый инструмент на своем месте. Две недели — более чем достаточно.

Если, конечно, кузнец не подведет.

Марта, моя верная тень, уже давно разыскала лучшего оружейника в столице. Я отсыпала ему мешок золота — не за качество (оно и так должно быть безупречным), а за скорость.

Потому что ждать я не привыкла.

А Альфред...

Старый скряга, конечно, в теории мог бы поделиться инструментами из императорской коллекции. Но, во-первых, его скальпели больше напоминают орудия пыток времен инквизиции.

Во-вторых…

Я скорее соглашусь резать раны обломком бутылки, чем приму что-то из его дрожащих, нечистых рук.

Я не собиралась выпрашивать у него ничего. Пускай сам ими колупается в ранах, как в мясе на пиру.

Мне нужны были свои – точные, чистые, острые. Настоящие, а не это наследие средневековых кошмаров.

Кузнец пообещал успеть. Он не знал, для чего, но золото убедило его, что спорить не стоит.

Марта вручила мне расписку — короткую, как жизнь неосторожного солдата: «Будет сделано. Клянусь сталью».

Я положила её в сундук, к документам и схемам.

Ничего лишнего. Только то, что поможет выжить.

Потому что на передовой мне не понадобится зеркало или платье. Только руки, разум и инструменты. И очень, очень холодная голова.

Хотя маленькое зеркальце я под конец все-же сунула рядом с гребенем.

Просто женская прихоть.

***

Через две недели, Альфред поднял меня с рассветом. Шипя и ругаясь, я принялась одеваться. Чёрное платье из плотной ткани было выше щиколоток. Сам по себе наряд был простой, но имел широкий ремень, на который можно повесить маленькую сумочку. Туда я положила огниво и маленький нож.

Подумала немного, и добавила колбочку с антисептиком собственного производства, обмотанный мягкой тканью, чтобы не разбилось случайно.

Затем я взяла в руки заранее собранную ручную кладь. Внутри она была с мягкой подкладкой, а снаружи её защищали жёсткие металлические пластины. Я специально попросила приделать к ней две лямки: одну короткую, а другую подлиннее, чтобы в любой момент удобно закинуть на плечо.

Внутри лежали все мои запасы лекарств. Аарон не подвёл: за помощь его сестре он действительно прислал лекарственные травы. Хотя первый караван, который он отправил, попал под нападение монстров, после моей недавней помощи ему и его брату, он прислал ещё раз.

Внутри было великое множество разных трав, видимо всех, что он только нашёл. Или нашли его слуги, что более вероятно.

Мои самодельные бинты забрали с обозом, ещё неделю назад, но я все-же положила несколько небольших свертков.

***

— Готова? — Альфред скользнул взглядом по моему небольшому чемоданчику. — Надеюсь, тебе не придётся использовать это как щит.

— Конечно. Иначе за свои трупы придётся отвечать тебе самому.

Уважения к нему не осталось ни капли. Ни доли. После того, как я несколько раз стала свидетелем его халатности и беспечности, видеть в нём профессионала было невозможно.

Какая разница, сколько он знает, если даже санитарию не может обеспечить?

— Это война, — бросил он. — Люди умирают и без моей помощи.

— Зато с твоей — гораздо быстрее.

На этом разговор и закончился.

***

Не так я мечтала вернуться домой. Хотя умом понимала — иначе и быть не могло.

К сожалению, я приехала не в родовое гнездо, а в главный бастион Герцогства Ладена — замок Золотая Пшеница.

Он был невелик, но окружала его степь, бесконечная, выгоревшая, покрытая высокими стеблями. Пшеница блестела под солнцем золотыми лезвиями — точнее, то, что от неё осталось. Урожай убрали в спешке, а всех крестьян сорвали с земли и выгнали в степь. Дом Ладена обеспечит столицу и несколько крупных городов Этторе на период войны.

Конечно, Ладены — не Кэрроу, военной славой не блистают. Но у них есть золото. И они готовы вкладывать его в войну. Это тоже оружие.

Помимо них, главными спонсорами стали маркизство Харвин и Герцогство Тарли. Вместе с домом Кэрроу они считались двумя балками, на которых держалась империя.

Стоит одной из них пошатнуться — и Этторе рухнет.

Мы прибыли в военный лагерь, расположенный у самой реки — той самой, которой раньше поливали поля. Теперь вместо пшеницы вдоль воды раскинулись шатры, и каждый цвет говорил о принадлежности.

Зелёный — Ладен. Мой дом.

Серебро — Гловеры, недавно потерявшие своего лорда и теперь жаждущие мести.

Даже для нежно-голубых Харвин нашлось место.

Но больше всего было бордового.

Цвет Кэрроу.

По прибытии меня проводили в палатку, присланную отцом отдельно — как будто он всё ещё надеется, что сможет держать меня в стороне. Палатка была средней, но очень уютной и красивой. В каждой детали чувствовалась эстетика. Всё — от узора на тканях до расстановки предметов — говорило о доме.

Насладилась бы… если бы не война. Если бы этот уют не предвещал, сколько крови прольётся рядом.

Но кто бы мне позволил?

Лекарь Альфред велел мне явиться в большую палатку, отведённую под медицинские нужды. Надо поспешить, пока он не успел навести там свои «порядки».

Подхватив чемодан, я ринулась туда. Палатка оказалась в два раза больше моей личной — и уже была заполнена суетой. Альфред, нахмурившись, следил за тем, как солдаты раскладывали переносные кушетки, которые по милости всемогущего автора оказались в наличии. Они предназначались для пациентов.

Чует моё сердце, точнее, моя Жозафина Павлова — этих явно не хватит.

Надо будет послать за чистыми простынями. И следить, чтобы их действительно стирали. Да, муторно, да, долго, но угроза инфекции сократится в разы.

— Что, пришла свои порядки устанавливать? — хмыкнул Альфред.

— Да, — не стала отрицать я. — У нас есть неделя, может, меньше. Потом пойдут раненые, и если ты хочешь, чтобы они выживали, а не гнили от гангрены, я займусь палаткой.

Я не ждала согласия.

— Марта! Зови ещё двух девушек. Пусть несут вёдра с водой, уксус, сушёную мяту, шалфей и лаванду. Пусть мужчины принесут два медных таза и поставят у входа. Будем делать отвар для рук и инструментов.

— Ты серьёзно? — Альфред приподнял бровь.

— Более чем., — Я подняла руку, неопределённо махнув в воздухе.

— Дышать нечем — открыть пологи. Угол у входа отвести под жаровню. Её подбросят — пусть кидают в угли травы. Каждый день утром и вечером — очищение дымом. А в обед мы тут устроим кипятильную.

— Ты что, ведьма, что ли?

— Если ведьма спасает больше жизней, чем ты, Альфред, значит, ведьма, — Я подошла к куче инструментов, вытащила ржавый зажим и подняла его. — Этим ты собираешься оперировать? Им же можно гвозди забивать. Под это дело я заказала новые у кузнеца, но пока...

Я швырнула зажим в таз.

— Пока будем кипятить то, что есть. И чистить. Настолько, насколько сможем. Место для «грязных» пациентов будет справа от входа, «чистые» — слева. По центру — стабилизация. Ни одного чужого в палатке. Ни одного солдата с грязными сапогами. Кто нарушит — пусть скинется с ближайшей горы. Смерть будет более милосердной.

***

Воюя с Альфредом, я занималась медициной.

Пациентов пока не было — Асшай ещё не напал, а это значило только одно: у меня была редкая фора. Немного времени, чтобы навести порядок в том, что потом утонет в крови, гное и криках.

Мы с девочками отправились к реке. Не мыться — хотя именно это мне советовали.

«Примите ванну, госпожа. Вторая может быть через месяц», — Марта говорила без тени шутки.

Я отмахнулась. Потом. Сейчас — простыни.

Медную ванну притащили к самой воде. Я засучила рукава, опустила руки в холодную воду, и начала полоскать одну за другой, добавляя в неё настой трав — ромашку, тысячелистник, шалфей. Остатки прошлого боя я бы отсюда не вывела, но хоть начну с чистого.

К концу часа не осталось пальца без волдыря. К концу второго — не осталось ни одной служанки, которая не мечтала меня утопить.

— Вы точно лекарь, а не кат? — выдохнула одна из них.

— Иногда и то, и другое, — ответила я.

Марта шипела что-то себе под нос. По интонации — то ли проклятие, то ли заговор. Возможно, и то, и другое.

***

На удивление, я почти успела закончить. Потом всё же умылась — не то чтобы хотелось, просто больше нельзя было: вся вспотела, и от меня теперь пахло тысячелистником вперемешку с уксусом.

Никогда бы не подумала, что уксус станет моей карманной жидкостью.

Впрочем… я ведь и не думала, что исекайнусь. А мечтала много.

Только всё потом пошло через Жозафину Павлову.

Ладно. Хотела в любимый роман? Будь добра принять его со всеми канонами.Даже Даже если этот канон — уксус, кровь и простыни с дырками от сабель.

Впервые оставшись в палатке одна, я вдруг поняла, что… страшно.

Асшай ещё не напал, но это ожидание, это затишье…

Оно было как перед грозой. Когда небо ещё голубое, но ты точно знаешь — сейчас треснет.

Я легла на тонкий матрас, уставившись в ткань потолка. Где-то вдалеке ржала лошадь. Кто-то смеялся. Кто-то кашлял.

А я — лежала и не могла заснуть.

Глава 24

Асшай ударил без предупреждения — ночь полыхнула, будто небеса разорвали масляной лампой.

Степь, ещё вчера золотая, теперь пылала красно‑чёрным ковром: огненные стрелы шипели в зерне, воздух пропитался гарью и горелым хлебом.

В эпицентре хаоса стоял Аарон ле Кэрроу. Голос у него сорвался, но он продолжал перекрывать гул пламени:

— Кру‑у‑глая оборона! Щиты вверх! Лучников — по два во фланги!

Несколькими жестами он направил свежего лорда Гловера — юного, но цепкого — к северной кромке пожара. Тот вывел сорок человек: лёгкие плащи, почти без доспеха, за спиной связки метательных крюков и верёвок.

На моих глазах человека сшибли стрелой без огня.

Яд сработал быстрее, чем я успела добежать. Тело солдата уже отливало смертельной синевой, зрачки застыли.

Тонкая, почти изящная стрела несла на себе зеленоватый отблеск, выдавая скрытую смерть.

Я сжала перчатку, выдернула наконечник, стараясь не сдвинуть кожу лишний раз: зелёное перо, зелёный облив вдоль стрелы— верная метка отравленного снаряда.

Алкалоид сильный: две‑три минуты — и дыхание гаснет.

— Ты! — ухватила ближайшего гловерского гонца за рукав.

— Найди своего лорда. Скажи: стрелы с зелёными перьями — яд. Не трогать голыми руками, не подбирать трофеем!

Парень, едва старше меня, кивнул, вырвался и умчался в темноту.

К Аарону не пробиться — круг огня и паники слишком плотный.

Но если Гловер услышит сейчас, по цепочке узнает и Ладен, и Кэрроу.

Главное — чтобы воины не пополнили колчаны «трофеями» и не умерли собственной стрелой.

Я прячу отравленный наконечник в плотную парусину: пригодится врачу понять состав.

— Лекарь Альфред! — я подбежала к старику.

Он недоуменно глянул на меня, но я сунула ему под нос свою находку, не передавая в руки.

— Алкалоид. — догадался он моментально.

— Нужно противоядие.

— Поставь медный котёл, прокипяти уксус, добавь зольный щелок и корень белены. Живо!

Выслушав инструкцию, я бросилась в сторону палатки. Достала медный котелок, огниво даже искать не пришлось, оно тут везде. То что раньше было балкой палатки, теперь сошло за костёр.

Поставив котелок, я принялась следовать совету Альфреда. Влила столько уксуса, сколько нашла в медицинской палате, принялась крошить корень белены, кинула в котёл, потом развела золу в воде и его тоже отправила в котелок.

Кипятить надо будет где-то десять минут. Вроде такая мелочь, а сколько людей умрёт от яда?!

— Что делать, наставница? — спросила одна из моих учениц.

— Отравленным - наложить шину выше раны, крепко, и промывать рану крепким уксусом не разводя. Пусть орут, лучше порвать голосовые связки, чем сдохнуть. Живо!

Пламя уже облизывало медный котёл, когда я услышала первый хриплый крик: носилки с солдатом, у которого пальцы рук судорожно сжимались и разжимались, будто хватая воздух. 

— Кипение держи ровно! — рявкнула я девушке у костра и повернулась к очередной служанке. — Ножницы, бинты, чистую воду — бегом!

Ученица, получившая приказ, перемотала жгутом плечо раненого, залила порез неразбавленным уксусом. Мужчина выл так, что по шее прошёл холодок. Значит, ещё живой.

Альфред появился в проёме палатки, уже в крови по локти, взгляд цепкий:

— Каков запах пара?

— Кислый, резкий, должно хватить. Пять минут ещё и процеживаем, — ответила я, стараясь не сорваться.

Он кивнул — без язвительной усмешки, впервые за всё время — и шёл дальше к другим носилкам. Кажется, мы временно заключили перемирие: против смерти мы оба стояли на одной стороне.

Я опустилась на колено рядом с раненым, проверила пульс — нитка, но есть.

— Дышать! — велела санитару. Тот, белея, начал ритмично вдавливать грудную клетку.

— Не смотри на кровь. Смотри мне в глаза, — сказала я солдату. — Ещё немного, и станет легче.

В котле забурлило, поднялся резкий пар. Я сняла его, поставила в прохладную воду, рукой пробежалась по краю: терпимо. Льняной платок — фильтр, тонкая струя — отвар в глиняную чашу.

— Две ложки внутрь, пропитай повязку и на рану, — приказала ученице. — Следующего готовьте так же.

Грохот катапульты донёсся со стороны пылающих полей, и земля дрогнула. Паника на секунду затопила мысли, но я прогнала её — у меня не было права на страх.

Отрава течёт по жилам наших бойцов, огонь ест пшеницу, а я держу стерильный островок посреди ада. 

Пока кипит котёл, пока уксус выедает яд, пока руки не дрогнули —смерть ещё не выиграла.

Какая-то ученица просто оцепенела от страха, и честно я сама была не далеко от того, чтобы свалится в её состояние. Помню сука короновирус. Больницы. Всех медсестёр, даже тех кто был на практике, призвали. Там примерно такой же ужас был. Люди гибли на глазах. А тех единиц, что выжили, провожали как героев.

Весь период я изолировалась от всех близких, чтобы не дай бог заразить их. Даже наорала на мать, которая хотела приехать и забрать меня. До сих пор стыдно…

У меня был один эффективный способ, как привести в чувства. Одна старшая медсестра в начале карантина научила. Подойдя к ученице, как её там, Рена или Рене, и влепила ей звонкую пощёчину. Насколько хватило сил. Её голова дернулась от удара.

— Пришла в себя?

— Д-да… наставница…

Щека ученицы вспыхнула, глаза наполнились слезами — но зрачки, наконец, сфокусировались. Она глубоко втянула воздух, будто впервые за последние минуты.

— Смотри на меня, — я схватила её за плечи. — Это не первая и не последняя смерть, которую ты увидишь. Но у нас сейчас есть живые.

Я провела её к раненому, у которого губы уже посинели.

— Жгут выше раны. Так. Теперь уксус. Всё, как мы отрабатывали днём. Проваливай страх вместе с грязью из раны, ясно?

— Ясно! — сдавшийся писк сменился хриплым, но твёрдым голосом. Она принялась работать, пальцы дрожали, но двигались.

Я выпрямилась. Дым огня смешивался с кисловатым паром от котла, крики за стеной палатки сливались в постоянный рёв. На секунду перед глазами вспыхнуло — карантинный коридор, пластиковые халаты, запах антисептика и строй металлических кроватей… Я быстро хлопнула себя по щеке: «Здесь. Сейчас».

— Марта! — крикнула я, указывая на опустевший таз. — Вода. Горячая. Ищи любую чистую тряпку, хоть собственную рубаху рви.

Служанка кивнула и исчезла. Я оглядела палатку: трое на носилках, двое ещё дышат тяжело, но ровно; котёл снова закипает — пора добавлять свежий корень белены. 

Я вдохнула дым, уксус, травы — едкий коктейль войны и медицины. Колотящееся сердце постепенно входило в ритм работы: проверка пульса, жгут, уксус, отвар, компресс, дальше.

Ужас был здесь, но он был и тогда, в другом мире. Там я выстояла — и выстою сейчас. Потому что между смертью и этими людьми стою я. А у смерти нет смены.

— Живее, ученицы! — отчеканила я, как drill‑сержант. — Мы противугон смерти. Не сломаемся.

И, к собственному удивлению, услышала ответный хор: слабое, но решительное «Да, наставница!».

***

Аарон ле Кэрроу

Я плевался ядом на каждом вдохе, но руки работали чётко.

Белые полотнища «каравана для столицы» растянули в ровную линию вдоль выжженной пашни — приманка для ядовитых лучников Асшая. Пусть считают, что перерезают нам горло, сжигая хлеб. Тем легче будет ломать их хребет.

За холмом уже перестраивалась тяжёлая конница. Энтони, мой верный пёс грома, сел в седло, бросил короткое слово — и строй в ответ взревел так, что даже огонь на поле дрогнул. Затем он, как всегда, добавил на прощание:

— Вернусь, когда закончу счёт. С обугленными трофеями.

Я знал — вернётся.

В седельных кофрах у него смоляные шары. Резать дымом он будет только на отходе, когда враг рванёт назад и подставит спины.

Прижал бинокль к лицу. Конный клин Энтони ударил точно в центр асшайского строя. Первая линия врага взлетела в воздух — копыта били, как кувалды, на добрых пару метров. Шаг, другой — и клинок уже рассёк их порядок пополам.

Хороший темп, друг. Держи его.

Час — ровно столько, по моим расчётам, продлится это крошево.

Час, чтобы узнать цену победы.

Час, чтобы решить, хватит ли у нас силы — и людей — для следующего удара.

Кони взмылены, брони почернели от копоти — смоляные шары всё‑таки вспыхнули в самом конце, прикрывая отступление.

Я считал всадников по плащам и не видел главного.

Когда поток стал таять, сердце ухнуло: Энтони нет.

И только после последних троих показалась носилка, качающаяся между седлами.

На брезенте — мой друг: лицо в копоти, под правым латным наплечником тёмное пятно, но глаза блестят, губы в привычной дерзкой ухмылке.

— Опоздал? — прохрипел он, пока я хватал его за запястье, проверяя пульс.

— На полудыхания, — выдавил я и впервые за час позволил себе вдохнуть.

Энтони — на руках у четырёх всадников, броня звенит о носилки.

Лукреция встретила их у входа в палатку: рукава закатаны, фартук уже в бурых пятнах, взгляд — холодный и ясный.

— Леди Лукреция, — я наклонился к ней, стараясь говорить ровно, — прошу вас, он мой лучший друг.

— Жив? — коротко.

— Пока, — кивнул я.

— Значит, шанс есть. Глубже, на третий стол, головой к свету, — распорядилась она, не тратя ни секунды.

Энтони попытался приподняться, ухмылка всё ещё играла в уголке рта.

— О, а что за нимфа будет мной «заниматься»? — хрипло, но с прежней дерзостью.

— Та, что решит, оставят ли тебя кони или могильщики, — коротко бросила Лукреция, не встречаясь с ним взглядом. — Тише. Ножницы.

Она уже срезала пряжки, латное плечо грохнуло на пол. Под сталью — сквозной прокол, мясо почернело от смолы, кровь вперемешку с золой. Запах едкий, знакомый: огонь и жгучий яд.

Альфред стоял поодаль, прищурившись. Я уловил оттенок досады в его морщинистом лице — будто чужие руки взяли его скальпель. Но и шагу вперёд не сделал.

— Жгут, — приказала Лукреция ученице, — уксус прямо в рану, потом отвар из котла. Две ложки внутрь, не больше: сердце у него и так играет барабан.

Она работала быстро: промывка уксусом — вой Энтони; белена — мышечный спазм спал; зольный буфер — кровь светлее.

Всё время я держал его за предплечье, чувствуя, как пульс то пропадает, то возвращается.

— Проживёт? — выдавил я, когда рана была затянута чистой повязкой.

— Если доживёт до утра — проживёт. Дайте ему воды, и никого лишнего у стола. — она подняла глаза на меня впервые. — А вам, лорд Кэрроу, срочно нужен дозор к Плоту. Пленные болтают, что основная армия Асшая уже там.

Я кивнул. Сердце всё ещё билось в горле, но руки были твёрды.

— Ты слышал, дружище, — наклонился к Энтони. — До утра. Держись.

Он попытался ухмыльнуться снова, но вместо улыбки вышел тихий стон. И всё‑таки, глаза его не померкли.

Я развернулся, бросил взгляд на Альфреда — тот стоял, прикусив губу.

Кажется, даже ему пришлось признать: в этой палатке первое и последнее слово теперь за леди Лукрецией.

Глава 25

Руки дрожали так, будто кровь из них выкачали вместе с адреналином. Я терла их до боли — не от грязи, а от бессилия, от какого-то дикого ужаса, спрятанного глубоко под кожей. Холодная вода будто пыталась меня разбудить. Только вот просыпаться некуда — всё это было реальностью.

Столько раненых… столько боли. И я ничего не могла сделать с этим чувством, что делаю недостаточно. Что-то важное всегда ускользает.

Где-то в голове вертелось: а была ли я вообще готова? Мне дали палату, звание, учеников — а я всё ещё внутри была той самой студенткой в стерильном коридоре, которая училась накладывать швы на тряпичную куклу.

Теперь — настоящая кровь. Настоящие крики. И слишком мало времени.

Я закрыла лицо ладонями и села прямо на влажные камни у берега. Мне хотелось исчезнуть. Хотелось, чтобы кто-то пришёл и сказал, что я всё сделала правильно. Или что можно… ошибаться.

Но никто не пришёл. Только ветер по воде. И моё отражение, с покрасневшими глазами и плотно сжатыми губами.

Студентка?

Нет. Наставница. Сейчас. Здесь. И дальше придётся быть ею, даже если руки всё ещё дрожат.

Я выдохнула. Один раз. Потом второй. И встала. Работа не закончена.

***

— Вызывали? — я вошла в палату Аарона, как только мне передали, что он хочет меня видеть.

— Вызывал. Присаживайтесь, леди Лукреция.

Удивительно, как его речь за три встречи перешла от холодной отстранённости и насмешки к вежливости.

Я ничего не ответила. Просто прошла вглубь палаты и села на простую, но изящную табуретку. Примерно такая же когда-то стояла у меня в квартире.

— Сколько у вас раненых в палате? — Аарон перешёл сразу к делу.

— Сорок семь, — ответила я.

— А сколько из ваших умерло вчера?

— Семь… — голос дрогнул.

Семеро. Семь лиц, которые будут сниться мне в кошмарах. Семь голосов, что уже никогда не заговорят.

— Вы спасли всех, кого могли, — спокойно произнёс Аарон, уловив, как я помрачнела прямо на глазах. — Не стоит винить себя за тех, кого не смогли. У вас редкий талант, Лукреция. Но вы одна. И я не считаю поддержкой тех юных девушек, что бегали рядом.

— Они ничем не хуже! — возмутилась я.

— Только знаний у них маловато, — спокойно парировал Кэрроу.

Я снова нахмурилась, уже глядя прямо на него. Придурок. Хуже всего, что он как бы прав. Мои девочки недостаточно натасканы. Их бросили в воду без спасательного круга и велели плыть.

Из этой войны они выйдут либо высококвалифицированными по местным меркам врачами… либо в гробу.

— Полагаю, это нападение ударило по вашим запасам. Что-то наверняка сгорело. Вам нужно пополнение? — сменил тему Аарон.

— Я собиралась отправить гонца в родной дом, чтобы прислали всё необходимое, — честно призналась я.

— Я пришлю к вам человека. Передадите ему список.

На этом наша беседа и закончилась.

Я составила список за полчаса. Гонец, о котором говорил Аарон, действительно пришёл — молчаливый, собранный, из тех, кто смотрит прямо в глаза и ни на миг не теряет достоинства. Он забрал список и ускакал в сторону дома Ладена.

Мне же оставалось заниматься тем, что умела лучше всего — следить за своими пациентами.

Сорок шесть человек. Энтони с утра уехал, заявив, что и однорукому калеке тут работа найдётся. Он до боли напоминал Луку своей непрошибаемой решимостью и тем, как легко превращал страдание в улыбку. Всё равно я, на всякий случай, пригрозила ему отравлением — чисто профилактически, если не вернётся на смену бинтов и осмотр раны.

— Леди Лукреция! — незнакомый голос заставил меня дёрнуться.

Он прозвучал звонко, ещё мальчишески — голос, которому только предстоит охрипнуть. Я ошеломлённо уставилась на подростка, едва дотягивавшего до тринадцати. Ни лица, ни фигуры я раньше не видела.

— Ты кто?

— Я Микки! — ответил он с гордостью. — Оруженосец сира Энтони!

Он буквально светился от гордости, будто назвал самый почётный титул в мире. Я чуть не поперхнулась. Ужасная дикость. Хотя, наверное, дикость — это всё-таки по моим, двадцать первого века, меркам. Здесь — норма. Здесь никто не удивится ребёнку на поле боя.

— А не рано? — осторожно уточнила я.

— Я стану самым молодым рыцарем! — уверенно заявил он, не моргнув.

Или самым молодым трупом, мрачно подумала я.

— Вы что-то хотели, без-пяти-минут-сир? — уточнила я с лёгкой усмешкой.

Мальчишка моментально покраснел, как спелый помидор. Боги, да он вблизи ещё меньше, чем показался издалека.

— Вы… вчера помогли сиру Энтони, — промямлил он, мнущийся как перед исповедью.

— Это моя работа, — отмахнулась я.

— И… вот… — он протянул мне букет из шалфея и маков. — Сир Энтони велел собрать и принести. Сказал, эти цветы полезны.

— Он не врал, — кивнула я, с удовольствием забирая уже второй букет, который пойдёт целиком Лизе.

— Я сам собрал. В лесу. Там, куда огонь не дошёл.

— Спасибо, — сказала я искренне.

— Это вам спасибо! — выпалил он, будто боялся, что я передумаю, и поспешно убежал.

И с чего это?

В принципе, я редко заморачиваюсь на эту тему — дел выше крыши, и если честно, размышлять о цветочках как-то не с руки. Но за последнюю неделю это был далеко не единственный букет, который мне вручили. Все цветы, кстати, были местными — росли буквально под боком, в тех самых местах, куда огонь, по какому-то невероятному везению, так и не добрался. Видимо, судьба решила, что уж хоть цветы пусть останутся в целости и сохранности, раз уж всё остальное пошло прахом.

Но однажды вечером, когда я уже переоделась из грязной формы в что-то более-менее человеческое (ну, насколько это возможно в походных условиях), мою палатку вдруг осветился присутствием неожиданного гостя.

— Ваше Высочество? — выдавила я, потому что из всех возможных визитеров он был, пожалуй, последним, кого я ожидала увидеть в таком месте и в такое время.

— Леди Лукреция, — Ксавьер ответил своей фирменной улыбкой, той самой, от которой когда-то падали в обморок все придворные дамы.

Не спрашивайте, как так вышло, но в какой-то момент я обнаружила себя виснущей у него на шее. Точнее, момент прилипания рук к его благородным плечам я не помню, зато отлично зафиксировала в памяти его глаза — чёрные, круглые, как блюдца, и полные абсолютного недоумения. Ксавьер, впрочем, не оттолкнул меня, а даже слегка обнял в ответ, хотя, судя по выражению лица, явно не ожидал такого горячего приёма.

— А вы надолго? — спросила я, не собираясь отпускать свою живую опору.

— На пару дней, — его руки осторожно поползли по моей спине, явно намереваясь отклеить мои цепкие пальцы. — Шея…

— Ой, простите, — пришлось нехотя разжать объятия, хотя мысль «а может, ну его» всё же мелькнула.

Ксавьер снова улыбнулся — той самой улыбкой, которая когда-то красовалась на обложках всех светских журналов. Мои подруги не раз намекали, что мне стоит перейти на что-то «посерьёзнее» — мол, сюжеты у вас слишком простые, однобокие, без изысков. Но, извините, я учусь на хирурга — мне хватает «многослойности» на лекциях по анатомии. Дома уж точно не хочется ещё и в книжках копаться, как в учебнике по топографической хирургии.

Да, возможно, жанр у меня незамысловатый, сюжеты предсказуемые, но зато они не заставляют мозг сворачиваться в трубочку от постоянных интриг и неожиданных смертей главных героев на ровном месте. Даже в «Сквозь пламя и лёд» война была где-то на заднем плане — не потому, что я её не замечала, а потому, что мне хватало её и в реальности. Пусть уж лучше банальность, зато без нервотрёпки. Знаю, многие поклонники «высокой литературы» сочли бы мой вкус примитивным, но, честно говоря, мне всегда было плевать на их мнение.

— Вы прям популярны у солдат, — вдруг заметил Ксавьер, разглядывая очередной букет в углу палатки. — Только о вас и болтают.

— Ревнуете, ваше высочество?

— А у меня есть повод?

Ну, если он продолжит смотреть на меня так, будто я только что украла последнюю булочку с королевского стола, то, возможно, скоро появится.

— Ох, какая жалость, — вздохнула я, делая вид, что всерьёз расстроена. — А я уже представляла, как меня заточают в высокую башню, кормят виноградом и читают вслух романтические баллады. Ну или хотя бы приносят кофе по утрам.

— Виноград, баллады и кофе? — Ксавьер приподнял бровь. — Вы себе представляете тюремное заключение как-то слишком… комфортно.

— Ну а как же! Если уж меня лишают свободы, то хотя бы пусть обслуживание будет на уровне.

— Тогда, пожалуй, я передумал, — он сделал шаг назад, но пальцы всё ещё скользили по моим плечам. — Слишком дорогое удовольствие.

— Вот видите, — торжествующе улыбнулась я. — Зато словесные обещания — бесплатные.

— Бесплатные? — он фальшиво задумался. — Хм… А если я попрошу что-то взамен?

— Например?

— Например… — его голос понизился до шёпота, — чтобы вы перестали называть меня «ваше высочество», когда мы одни.

— Ой, а это уже почти как предложение руки и сердца, — притворно ужаснулась я. — Что скажут придворные?

— А плевать, что скажут, — беззастенчиво повторил он мои же слова, и я невольно рассмеялась.

— Ладно, ладно… Ксавьер.

— Вот видите, не так уж сложно.

— Зато как рискованно! — вздохнула я. — Теперь мне точно понадобится тот самый кофе. И виноград. И, возможно, охрана у дверей — вдруг вы передумаете насчёт башни?

Он рассмеялся, и в этот момент война за стенами палатки казалась чем-то очень далёким.