Ищейка. Заговор
Пролог
Елизавета Николаевна была раздражена. И даже не скрывала этого.
Да и было бы от кого скрывать!
Самодурством княгиня Заславская никогда не страдала, но и запредельную стойкость там, где хотелось рвать и метать, предпочитала не демонстрировать. Так что среди самых близких людей своих чувств она не прятала. Если только сдерживала, четко зная, где находится та грань, за которой ты будешь вызывать уже не сочувствие, а холодное непонимание.
Вот и теперь она сдерживалась. Стоило признать, едва ли не из последних сил.
День у нее не задался с самого утра.
Сначала была погода – нудный дождь, на который еще с вечера намекали ноющие суставы. Затем овсяная каша на завтрак, поданная вместо любимых блинчиков. Потом безобразный вкус кофе, пусть она и признавала, что в ее почтенном возрасте ей стоило бы подумать о собственном пристрастии к этому напитку.
Ну а последней каплей стало появление среднего сына, без предупреждения заявившегося в ее дом.
Но взбесило даже не это – отсутствие причины для визита. По крайней мере, сам Кирилл так и не смог объяснить, что он делал в ее гостиной, если в это время просто обязан был находиться в своем кабинете на кафедре целительства Военной Академии.
И виновата во всем этом бардаке была Феня.
Точнее, сама Елизавета Николаевна, отправившая свою подопечную с поручением, которое теперь казалось княгине совершенно излишним.
Будь Аграфена на месте, точно сумела проследить за порядком, обеспечив Елизавете Николаевне приятный комфорт, а так… только и оставалось, что раздражаться.
А все князь Ивлев со своими играми, за которыми прослеживалось не только радение о величии государства Российского, но и собственные интересы.
И если с первым Елизавета Николаевна вполне могла согласиться – сама до последнего находилась подле императора, защищая не только его самого, но и его прямых наследников, то вот второе ее совершенно не устраивало.
Быть пешкой в чьей-то игре?!
Она и в наивной юности себе подобного не позволяла.
Отойдя к окну, Елизавета Николаевна отдернула штору, поморщилась, глядя, как по стеклу змейками стекают капли воды. Раздраженно фыркнула – будь помоложе, уж показала бы Гришке, которого теперь именовали лишь по имени-отчеству Григорием Сергеевичем, что не стоит выводить из себя обладающую столь специфичным даром женщину, но нынешний возраст ограничивал. И в привязанностях – слишком многое узнала о людях за столько лет насыщенной жизни, и в нерасположении – все эти игры успели давно наскучить.
- У меня такое ощущение, что ты не рада меня видеть.
Сын – она не видела его, но чувствовала каждое движение Кирилла, словно следила за ним взглядом, - отставил чашку на стол, поднялся.
– Осмотрю тебя в другой раз.
Елизавета Николаевна сначала кивнула – все, что касалось здоровья, еще больше выводило ее из себя, но тут же развернулась. Нахмурилась…
Не часто она не понимала намеков собственного уже угасающего дара, но этот случай был именно таким. С одной стороны, присутствие Кирилла, в купе с уже случившимся, раздражало, с другой…
- Те порошки, - была вынуждена признать она, - оказались неплохи. Давно так легко не двигалась.
Сын понимающе улыбнулся – пусть и завуалированная, но благодарность, потом чуть заметно кивнул – принял, и направился к выходу из гостиной.
И ведь ничего такого… просто направился к выходу, но Елизавету Николаевну словно накрыло воспоминаниями.
Вот они все трое – Сергей, Кирилл и Аркадий. Разница в возрасте небольшая – по два года между каждым, а уж как похожи…
Русоволосые, сероглазые. Не крепкие, скорее худощавые, но гибкие и подвижные. Ну и языкастые - и привлечь внимание и отрезать так, что не сразу найдешь, что ответить.
Все в отца! В уже давно почившего князя Алексея Александровича Заславского.
Стоило быть честной – мужа Елизавета Николаевна не любила. Одно время была им серьезно увлечена – от этого она не отказывалась. Раз было, то – было.
Ну и уважала – да, до определенного времени, пока уязвленная гордость и зависть к ее неожиданно раскрывшемуся дару не стали застить ему глаза. А вот любить…
Было время, когда она действительно любила. Искренне, неистово, но вспоминать ни о самом этом факте, ни о том, кто вызвал столь сильные чувства, не стоило. Как минимум, не сейчас.
Но если возвращаться к сыновьям, то сыновья у нее получились на загляденье.
Жаль, ни один из двух старших не взял родительский дар в той мере, чтобы занять свое место подле императора.
Ну а младший…
С младшим была совершенно другая история.
- Так зачем ты все-таки приезжал? – остановила она Кирилла вопросом уже у самой двери.
Тот обернулся. Пожал плечом. Потом ухмыльнулся:
- Сам не знаю, - как-то… как в детстве, ласково-лукаво улыбнулся тот. – Захотелось увидеть, решил не отказывать себе в желании.
И ведь не лгал…
Сердце Елизаветы Николаевны слегка кольнуло. Не обидой – гневить небеса она не собиралась, признавая, что эта жизнь, какой бы сложной порой ни была, удалась в полной мере, чем-то таким неопределенным. Словно для полного счастья не хватило совсем чуть-чуть.
Хотя бы посмотреть, как достойный займет ее место.
Увы, старший – Сергей, при всем своем мастерстве, как артефактора, слишком любил деньги и власть, которую они давали, и совершенно не принимал служения, что было основополагающим для входящих в первую десятку родов.
Скорее делец, чем преданный сын Империи.
Средний – Кирилл, тот скорее наоборот. Нет, не бессеребренник – цену своим способностям целителя он знал, но в помощи, если речь шла только о деньгах, никогда не отказывал. Ну и знаниями делился, щедро отдавая то, что умел.
Дар ищейки в его обойме тоже имелся, как и пространственный, но были слишком слабы, чтобы рассчитывать на многое.
Третьим, младшим сыном, был Аркадий. Мягкий, неконфликтный, но со стержнем внутри, намекавшим, что вот эта самая неконфликтность, скорее всего, лишь маска. Как и у самой Елизаветы, которая, пока не обрела достаточно сил, предпочитала обходить проблемы стороной, а не кидаться на них, пробивая головой стены.
А еще у него был дар ищейки. Основательный такой дар, обещавший годам к тридцати дотянуться до того самого восьмого уровня, которым в лучшие годы обладала сама Елизавета Николаевна.
И если бы она не допустила ошибку…
В тот день, когда настаивала на его браке с приглянувшейся ей девушкой, Елизавете Николаевне стоило вспомнить, что стержень в характере пусть и совсем молодого, но мужчины и стержень в характере девушки – разные вещи.
Она – забыла, за что теперь и расплачивалась.
- Я рада, что ты заехал, - несмотря на собственное недовольство начавшимся днем, вполне искренне произнесла Елизавета Николаевна, с улыбкой глядя на Кирилла.
А вот он ответить взаимностью не успел:
- Тревога! – раздалось через систему внутреннего оповещения. – Несанкционированный межмировой переход. – И повторилось спустя короткую паузу: - Тревога! Несанкционированный…
Несмотря на возраст и разбушевавшиеся вместе с непогодой суставы, от сына Елизавета Николаевна не отстала, буквально вылетев из гостиной.
Коридор. Лестница. Снова коридор. Снова лестница…
Немногочисленные слуги торопились уйти с их пути, прижимаясь к стенам.
Отметив в памяти, что пора провести профилактический разнос – при таком типе тревоги все домочадцы, кроме нее, конечно, просто обязаны были бежать в убежище, княгиня соскочила с последней ступеньки, и, уже неторопливо, как положено даме в возрасте, вошла в открывшийся перед ней проход.
Портальный зал находился в подвале. Гранитные, отшлифованные до зеркального блеска белоснежные стены.Такой же гранитный потолок, «лежавший» на толстых, в обхват взрослого человека, колоннах.
Ну и заклинания… Кажущаяся тонкой кисея, прозрачной дымкой висевшая по периметру, безобидной только казалась.
Из ныне живущих одаренных…
Мысль о том, что только нынешний император – Михаил, да его наследник – Александр, которого она когда-то учила правильно прятаться от отца, могли справиться с паранойей Заславских, грела душу.
Тревожная группа, как и положено по инструкции, внутренний защитный периметр зала уже оцепила, готовая к вторжению. Парни стояли за щитами, держа оружие наизготовку.
Отложив в памяти и это – боевое крыло рода Заславских свой хлеб ело не зря, Елизавета Николаевна отмахнулась от попытавшегося встать у нее на пути Кирилла – цвет поднявшегося вокруг площадки защитного поля буквально кричал о родственной крови, и решительно направилась к центру зала.
Шаг. Еще шаг…
Чутье, начавшее подвывать перед самой тревогой, сейчас повизгивало, торопя идти дальше.
А Елизавета Николаевна и не сопротивлялась, все ускоряя и ускоряя шаг.
Она уже практически добежала круга до перемещений, когда опавшее защитное поле заставило ее замереть. И даже отступить на шаг назад.
Она так давно этого ждала…
Она так надеялась…
Она уже даже перестала верить в то, что это возможно.
Если бы не игры князя Ивлева, вряд ли бы она увидела то, что видела сейчас.
Эти мысли промелькнули и исчезли. Время было не думать, время было действовать.
- Целителя сюда! Немедленно! – рыкнула она, заставляя себя собраться.
Все эмоции – среди которых будет и злость на того, по чьей вине она видела своих внуков в подобном состоянии, будут потом.
Сначала…
- Подготовить целительскую! – на мгновение оглянувшись, встретилась она взглядом со старшим тревожной группы, уже отдававшим какие-то приказы.
А суета за спиной нарастала, но Елизавета Николаевна это лишь отмечала, но не реагировала.
Сердце болезненно дергалось внутри, взгляд метался от застывшего в стазисе внука, которого сын осторожно опустил на платформу, к едва державшейся на ногах внучке.
Руки тянулись… прикоснуться, убедиться, что жив. Поверить, что для рода еще ничего не закончено, потому что вот они… здесь. Уже едва ли не забытый сын и его дети…
- Мама… - Кирилл аккуратно, но твердо отстранил ее, возвращая в реальный мир.
Когда она посмотрела с прищуром, словно оценивая, что именно от него ждать, неожиданно грустно улыбнулся:
- Мама, я, может, и не самый лучший сын, но я – целитель и клятву не отказывать в помощи нуждающимся в ней никогда не нарушу.
Елизавету Николаевну это не успокоило – успокоить ее могла лишь уверенность, что все самое страшное для этих двоих уже позади, просто вернуло к тому, что в этом мире, в этой реальности, справедливость все-таки существовала.
И эта самая справедливость, пусть и не сразу, пусть через много лет, но вернула ей тех, кто должен был находиться рядом с ней.
И даже если это было всего лишь результатом игр князя Ивлева…
Рано или поздно, но князю предстояло узнать ответ на вопрос, стоило ли ему с ней связываться.
Глава 1
Я едва стояла на ногах, я едва держала глаза открытыми, но продолжала смотреть и слушать, чтобы потом, в более спокойной обстановке, сделать правильные выводы. Потому что эти, первые минуты, не прикрытые специально надетыми, чтобы спрятать истинные чувства, масками, были настоящими. Показывали ту, живую реальность, в которой мне теперь предстояло существовать.
А происходящее вокруг мелькало кадрами, словно расставляя акценты, на которые стоило обратить внимание.
Пожилая женщина, которую я посчитала за княгиню Заславскую – помнила документы отца, так и продолжала стоять шагах в пяти от платформы. Выражение ее лица отражало абсолютное спокойствие, но взгляд был полон, то ли ужасом, то ли надеждой, то ли обещанием. Оставалось лишь понять: кому и чего.
А вот так похожий на отца мужчина…
- И не лезьте, пожалуйста, мне под руку, когда я работаю, - как-то резко закончил он фразу о целительской клятве.
Наклонился над Стасом, положил руку ему на грудь.
Стазис вокруг брата все еще мерцал, но цвет стал едва заметен. Лишь жемчужная насадка воткнутой иглы сияла ярко. Словно убеждая, что все находится под контролем.
- Сын? – не убирая руку, уточнил мужчина.
У кого спрашивал, лично у меня вопросов не вызывало:
- Да, Станислав, - как-то глухо, как из последних сил, что, впрочем, вряд ли не соответствовало действительности, отозвался отец.
И - да, мысленно отцом я его называла, а вот вслух…
Вслух он был Аркадием Алексеевичем, и никак иначе.
- Значит, сын, - протянул мужчина, убирая руку и выпрямляясь.
Оглянулся…
Я тоже оторвала взгляд от брата и лишь теперь, почти признав, что все под контролем, более-менее осмотрелась.
Зал был огромным. Светлый, практически белый шлифованный камень. Круглые столбы, поддерживающие потолок.
Не знаю, то ли это было предупреждением тех крох дара, что еще теплились во мне, то ли просто дала о себе знать житейская мудрость, но я была уверена, что лишних движений здесь и сейчас делать не стоило.
То, что я чувствовала, было не просто агрессивным - оно было настроено на уничтожение всего, что не соответствовало установленным правилам. И сейчас это нечто не сказать, чтобы спало, скорее, дремало, но лишь до тех пор, пока эти самые правила соблюдались.
А еще были люди. Если не считать пожилой женщины и похожего на отца мужчины, который был, скорее всего, одним из его братьев, все остальные – бойцы.
Не меньше десятка. Это тех, что на виду. Сколько их было за высокими стойками с отверстиями, которые я посчитала щитами по аналогии с теми, что у нас использовал спецназ, сказать трудно. Тем более часть пространства, находившегося за спиной, оставалась для меня недоступной.
И еще здесь было практически стерильно. Единственный запах, который удалось уловить - легкий, ненавязчивый, даже какой-то интеллигентный аромат духов княгини Заславской.
Впрочем, весь ее образ был таким. Интеллигентным и ненавязчивым.
Но лично я была уверена - это впечатление весьма ошибочно. И чревато последствиями для тех, кто в него поверит.
- Тимофей, - резко бросил мужчина, заставив меня вновь переключиться. Когда один из бойцов подошел – шаг был быстрым и каким-то даже не легким - невесомым, продолжил все тем же, не терпящим возражения тоном, - Станислава на каталку и в целительскую. Под стабилизатор стазиса. И свяжитесь с госпиталем, пусть высылают мобиль и готовят операционную. Передайте, что ранение левого легкого. Убийца магов.
От этих слов у меня внутри все оборвалось, а от появившейся уверенности, что теперь все будет хорошо, практически ничего не осталось.
Убийца магов…
Первый раз эти слова произнесла Ева еще там, как гарантию, что наши врачи не справятся, даже если успеть доставить до больницы.
И вот теперь вновь. Уже как подтверждение, что дело действительно серьезно.
Не знаю, как мужчина понял, что я на грани – жизнь брата для меня была важнее собственной, но, даже не посмотрев, выполняются ли его распоряжения – а они, судя по возникшей суете, выполнялись едва ли ни молниеносно, строго, но при этом и как-то мягко посмотрел на меня:
- В обморок не падаем. Если дожил до меня, значит, будет жить. – И тут же, посчитав, что в дальнейшем успокоении я больше не нуждаюсь, развернулся к отцу: - Теперь ты, Аркаша.
- Со мной все в порядке, - попытался отстраниться тот.
- А вот об этом позволь судить целителю, - теперь уже действительно жестко отрезал мужчина. И вдруг вновь взглянул на меня. – Кстати, княжна, Это – ваша бабушка, - кивнул он на пожилую женщину, - княгиня Заславская Елизавета Николаевна, ну а я – Кирилл Алексеевич, старший брат этого чучела, практически доведшего себя до полного выгорания.
- У меня не было другого выхода, - мрачно заметил отец, тяжело опускаясь на край платформы, откуда буквально за секунду до этого два бойцы аккуратно забрали Стаса, чтобы переложить на неизвестно откуда взявшуюся каталку.
- Выход есть всегда, - вновь избавив меня от своего интереса, отнюдь не менторским, скорее доверительным тоном произнес Кирилл Алексеевич – теперь я хотя бы знала его имя, и приложил ладонь к груди отца. Там, где сердце. – Как и выбор. Главное, не ошибиться ни с тем и ни с другим.
- Дискуссию по этому вопросу мы с тобой уже закончили, - как-то невесело хмыкнул отец. – И если тебя это успокоит, я точно знал, что справлюсь.
- Что меня утешает, - убрал руку от его груди Кирилл Алексеевич. – Где мой саквояж? – тут же поинтересовался он, даже не повысив голоса.
- Вот он, Кирилл Алексеевич, - уважительно произнес боец, которого брат отца называл Тимофеем, и протянул ему черную сумку.
У нас бы посчитали за престижный винтажный аксессуар, для Кирилла Алексеевича же это, похоже, был рабочий инструмент, который он всегда носил с собой.
И мне это импонировало. Добавляло ему доверяя.
– С госпиталем я связался, - между тем продолжил Тимофей. - Мобиль выехал, операционную готовят. Стабилизатор стазиса запущен.
- Ну хоть что-то сегодня идет так, как должно идти, - с налетом ворчливости протянул Кирилл Алексеевич, раскрывая саквояж и доставая из его глубин небольшой флакон темного стекла. – Помнишь, как принимать?
- Первые сутки – по одной капсуле каждые четыре часа. Потом трижды в день.
- Плюс хорошее питание, сон и никакого использования дара хотя бы пару дней, - категорично продолжил за отца Кирилл Алексеевич. – Матушка, я могу доверить вам пациента или лучше отправить его вместе с сыном в госпиталь?
- Плохого же ты мнения обо мне, Кирюша, - пожилая женщина, словно очнувшись от морока, подошла к нам ближе. Взяв руку отца, прижала ее к своей щеке. – Аркаша…
- Матушка… - Отец поразительно нежно накрыл ее ладонь своей. Нежно, бережно, но лишь на секунду, тут же убрав одну руку и освободив вторую. – Извини, мама, но я поеду в госпиталь. С сыном. Пока не умираю.
- Хорошее слово… пока, - фыркнул Кирилл Алексеевич и вновь полез в саквояж. Достал оттуда еще один флакон, тоже темного стекла, но этикетка была ярко-красной, а не белой, как на первом. – Но я тебя понимаю, поэтому пойдем по второму варианту. Сейчас три капсулы, едешь со мной в госпиталь, ждешь завершения операции и - домой. Есть, спать и не нервничать. Ты ведь проследишь? – обратился он к матери.
Та только кивнула, да бросила взгляд на меня.
Показалось, что обеспокоенный, но женщина и раньше не выглядела взволнованной, теперь же, словно убедившись, что с ее сыном все в относительном порядке, воспринималась даже слегка отстраненной. Как сторонний наблюдатель, которого совершенно не трогало происходящее рядом.
По крайней мере, вид у нее был именно такой. А понять, что творилось у нее в душе, я не могла. И вряд ли лишь потому, что обессилила.
Эта женщина была более одаренной, чем я.
Или лучше умела использовать свой дар, что чаще всего было одним и тем же.
- Мне этот план нравится, - пока я философствовала сама с собой, кивнул отец.
Из открытого флакона высыпал на ладонь три капсулы – те были похожи скорее не на капсулы в привычном понимании, а на небольшие продолговатые мармеладки, закинул их себе в рот.
– Кроме последнего пункта, - добавил он, когда прожевал.
- С этим уже не ко мне, - чуть заметно улыбнулся Кирилл Алексеевич. – Ну а теперь вы, княжна, - протянул он мне руку, словно предлагая помощь, чтобы спуститься.
В этом он был прав. Платформа была невысокой, всего сантиметров семьдесят, но я находилась в том состоянии, когда сделать даже шаг казалось невозможным.
И дело было не столько в отсутствии сил – их действительно не было, сколько в том, что сила воли, позволявшая держаться, тоже закончилась.
Поэтому я продолжала стоять, лишь смотрела на Кирилла Алексеевича и умоляла собственное тело не осыпаться прямо здесь и сейчас.
Отец что-то почувствовал, обернулся, попытался подняться, но его брат оказался расторопнее. Или, просто не устал до той степени, когда лишь запредельная угроза способна вывести тебя из подобного коматозу состоянию.
Кирилл Алексеевич легко, по-юношески, хоть и был постарше отца, запрыгнул на платформу и, подхватив на руки, пересадил меня на край. Спрыгнул, столь же задорно подмигнул – мол, смотри, как я еще могу, и, откинув полу штормовки, приложил мне ладонь к груди так же, как до этого прикладывал Стасу и отцу.
Ладонь была теплой.
Просто теплая ладонь, без каких-либо ожидаемых эффектов. Ни жжения, ни ощущения холодка, ни щекотки. Ничего. Просто ладонь и обычное человеческое тепло.
Но от этого тепла вдруг стало легко и спокойно. И – уверенно, как если бы все страшное осталось уже позади.
- А вы знаете, Елизавета Николаевна, - не убрав ладони, оглянулся он, посмотрев на пожилую женщину, бывшую им с отцом матерью, - а ведь вы выиграли, как там, - он кивнул на платформу, словно намекая на мир, из которого мы прибыли, - говорят, джекпот.
- Ты о чем, Кирюша? – Елизавета Николаевна не сказать, что напряглась, но подобралась – точно.
- Полноценная ищейка, с хорошо раскрытым даром, - он чуть прикусил губу и слегка прищурился, словно это помогало ему лучше ощущать то, в чем он пытался разобраться. – А еще очень мощный пространственный дар и капелька целительского… - Он, вздохнув, посмотрел на Елизавету Николаевну. – Не менее трех суток только еда, легкие разговоры ни о чем и крепкий сон. А лишь потом будем стабилизировать то, с чем не справится сам организм.
- А может… - подал голос отец.
- Нет, не может, - жестко обрезал его Кирилл Алексеевич. – Дар развивался естественным путем, без использования катализаторов. Я не собираюсь ломать этот идеальный, созданный природой баланс лишь для того, чтобы она быстрее оправилась от чрезмерных нагрузок.
- А меня спросить никто ни о чем не хочет? – я все-таки решила, что пора сказать свое веское слово. – Я поеду с братом!
- Нет, милая, - Кирилл Алексеевич убрал руку. Потом потянулся к саквояжу, но не за тем, чтобы достать очередной флакон, лишь его закрыть. – Твой брат после операции будет спать как раз эти самые трое суток. И лучше, если первое, что он увидит после пробуждения, будет его цветущая и довольная жизнью сестра. Это ему точно поможет быстрее восстановиться.
- А вы умеете убеждать… - была вынуждена признать я, пусть и желала бы настоять на своем.
- Это – мое призвание, - чуть заметно улыбнулся он. – Матушка, барышню оставляю вам, братца забираю с собой. И, кстати, - он как-то странно посмотрел на отца, - а куда ты дел еще одного человека?
- Не дел, - вставая, хмыкнул отец. Когда выпрямился, пошатнулся, но на ногах удержался сам, не позволив прикоснуться к себе Тимофею, который стоял рядом и собирался помочь, - она сама сошла.
- Значит, еще с промежуточной остановкой… - задумчиво протянул Кирилл Алексеевич, явно делая для себя какие-то выводы. – А ты стал силен.
- Я и был силен, - фыркнул отец, - только мне это не сильно помогло. Матушка, присмотрите за моей дочерью?
- Ты хотел сказать, за моей внучкой? – поправила его княгиня. Словно припечатала. – Езжайте уже! - и добавила, чуть слышно: - Чучелко…
Вышло так по-доброму, по-семейному, что я едва не сорвалась, вспомнив маму, наши с ней дружеские перепалки, ее мягкий взгляд и легкие, щедрые на любовь руки.
Как ни странно, прочитав откровения отца, понимать его стала лучше. Как минимум, соглашалась с его желанием защитить своих будущих детей, кто-то из которых обязательно должен был принять дар ищейки.
Но сейчас, глядя на эту женщину, в глазах которой было искреннее беспокойство и слишком четко читаемое облегчение от того, что сын все-таки вернулся к ней, я осознавала и то, как многого он себя лишил.
И пусть его опасения вряд ли не имели под собой оснований – о змеином клубке, который здесь называли Золотой сотней, в откровениях отца я читала более чем внимательно, но это была лишь одна сторона. Второй была семья. И двое из этой семьи – мать и один из старших братьев, его любили.
И вот это не принималось. Не мной, потерявшей мать, когда только исполнилось шестнадцать.
Впрочем, была у этой ситуации и еще одна грань. Уже не столь абстрактная, как взгляд стороннего участника.
Мы со Стасом! И та опасность, которая нам грозила именно здесь, раз уж отец решил променять материнскую любовь на жизнь в чужом для него мире.
- Ну что, девочка, - когда отец и Кирилл Алексеевич направились к выходу из зала, приблизилась ко мне Елизавета Николаевна, - хватит самолюбия, чтобы дойти до покоев самой или понесет Тимофей?
Не хотела, но – хмыкнула.
Любовь. Искреннее сопереживание. Радость от возвращения сына…
Все это присутствовало в стоявшей рядом со мной женщине.
А еще имелся серьезный жизненный опыт и знание, что может заставить уважающую себя девицу сделать еще один шаг, когда закончатся и обычные силы, и сила воли.
Самолюбие!
Серьезная поддержка, когда ничего другого не остается.
Посмотрев на Тимофея – в его взгляде, направленном на княгиню, буквально сияла собачья преданность и готовность исполнить все, что та ему прикажет, и качнула головой.
Будь на его месте Игнат…
Про Игната думать не стоило. Хотя бы не сейчас.
- Справлюсь, - пусть и с трудом, но вставая на ноги, скорее скривилась, чем улыбнулась я.
- Конечно, справишься, - вполне серьезно отозвалась Елизавета Николаевна, пристраиваясь рядом со мной.
На всякий случай.
Теплом меня не обдало – несмотря на родственную кровь, мы были чужими людьми, но я была ей признательна. Вот так… просто, ненавязчиво, помочь и поддержать – дорогого стоило.
Но это были всего лишь мысли. Пока с трудом, но делала первый шаг. Потом второй.
Сбило меня шаге на десятом. Как раз, когда Кирилл Алексеевич с отцом дошли до выхода из зала.
И сделал это тот самый Кирилл Алексеевич, показавшийся мне добрым доктором. Пусть и не Айболитом.
- Кстати, матушка, - неожиданно развернулся он к нам, придержав отца за локоть, - будет лучше, если Сергей о возвращении брата узнает от тебя.
И это были не просто слова – предупреждение.
О тех проблемах, которые мы принесли в этот дом своим возвращением.
***
Она не потеряла сознание, хотя находилась на грани, так что Елизавете Николаевне пришлось ей помочь. Совсем немного – с ее слабеньким целительским даром больше и не получилось бы, но внучке вполне хватило.
Тем более что и момент оказался удачным – удар по эмоциям, который Анна получила благодаря Кириллу, стал хорошим подспорьем.
- Отнеси Анну в ее покои, - вздохнув, Елизавета Николаевна посмотрела на Тимофея, успевшего поймать внучку, когда у той подкосились колени. – И пусть Дарья присмотрит, пока я не подойду.
- Сделаю, Елизавета Николаевна, - кивнул тот и, вместе с ношей, которая с его даром и ношей не была, направился к выходу.
Елизавета Николаевна проводила его взглядом – Тимофею было уже за тридцать, но даже мысль остепениться в его голове не появлялась, потом обернулась, посмотрела на опустевшую платформу.
Кирилл упомянул еще одного человека…
Она хотела уточнить сразу, но теперь была рада, что решила отложить вопрос.
Чутье!
В том, что касалось безопасности рода, оно ее не подводило. Вот и на этот раз намекнуло, что некоторые разговоры при внучке вести не стоило.
Пока не стоило. Чтобы не напугать. До того, как будет готова.
- А вот подбираться ко мне не нужно, - хмыкнула она, продолжая слепо смотреть на пустую платформу и думать.
Но не о начальнике службы безопасности рода Заславских, который, как обычно, подойдя неслышно, встал у нее за спиной, а о женщине, «сошедшей» во время промежуточной остановки.
Теперь, когда не сбивали эмоции сына и внучки, Елизавета Николаевна прекрасно чувствовала ее по следу, что те принесли с собой.
Молодая, сильная физически и весьма одаренная.
Это то, в чем сомнений не было. А вот то, в чем сомневалась…
- Что-то серое, черное. И запах… - Елизавета Николаевна поморщилась. – Казенный запах. Как в казарме. И кровь. На губах кровь.
- Розыскники?
Елизавета Николаевна резко выдохнула – этот запах она теперь не забудет, но тянуть его за собой не стоило, и развернулась, встретившись взглядом со стоявшим в паре шагов от нее мужчиной.
- Почему так решил, Иван Михайлович? – уточнила княгиня, отметив, что в зале они остались одни.
- Во-первых, кровь, - чуть заметно улыбнулся тот. – Подпитываться кровью учат только розыскников. Более того – элиту, работающую по другим мирам.
- Согласна, - слегка опустила голову Елизавета Николаевна, чувствуя, как принимает слова начбеза ее дар.
- С казенным запахом все понятно – во время дежурных смен живут в казармах. Ну и цвет формы. Службы розыска, чтобы шнырять по мирам, есть у нас, а еще в третьем и шестом. Наши ходят в черном, но по Земле-один они не работают. По крайней мере, мне об этом неизвестно. А в третьем и шестом – камуфляж серый с элементами черного. Так что… - он развел руками, словно говоря, что ничего удивительного, что ее чутье именно так отреагировало на след незнакомки, для него нет.
- Умный ты, Иван Михайлович, - многозначительно хмыкнула Елизавета Николаевна, посмотрев на него с прищуром.
- Так за то и держите, Елизавета Николаевна, - обманчиво мягко улыбнулся тот.
Иван носил фамилию Заславский-Горев. Горев по роду отца, Заславский по матери. Только ветвь матери не основная, а боковая. Да еще и слабая. На тот момент, когда Елизавете Николаевне пришлось вмешаться, в семье кроме старшего поколения были одни только девицы на выданье.
Супруг, тогда еще вполне живой, настаивал, чтобы вычеркнуть ветвь из рода, как потухшую – мальчика даже теоретически не ожидалось, потому как родители девиц вышли из детородного возраста, но Елизавета Николаевна пошла наперекор. Настояла на совете старших, что разбрасываться таким материалом, как четыре ищейки с весьма неплохим даром не стоит. Ну и предложила подобрать девушкам примаков.
Михаил Громов был не единственным претендентом, тем более что дочерей в семействе имелось четыре, но оказался самым удачным. Уже далеко не юнец – на тот момент ему исполнилось тридцать два, за спиной полицейский факультет военного училища, специальные курсы при Управлении жандармерии, ну и, как продолжение подготовки, весьма успешная служба в этом же самом Управлении.
При других обстоятельствах молодой мужчина с таким послужным списком, как у Михаила, вряд ли бы пошел примаком в чужой род, но в семье Громовых тоже была «проблема». Пятеро сыновей, младшим из которых как раз и был Михаил.
Так что ни в плане наследования – все оставалось старшему сыну, ни в плане участия в делах семьи, рассчитывать ему особо было не на что, только на карьеру жандарма, которая, как говорится, сама жену и детей не заведет. Скорее уж оставит бобылем, требуя себе все его время и внимание.
Переговоры долгими не были – Елизавета Николаевна умела расставлять акценты таким образом, чтобы возразить было сложно, и завершились вполне благоприятно. И для старшей из девиц Заславских, и для Михаила Горева, ставшего главой младшего рода Заславских-Горевых.
Эту семью Елизавета Николаевна опекала и дальше. Пока был жив супруг по необходимости – Михаила тот невзлюбил уже за то, что получилось не по его, и потом, когда те уже твердо стояли на ногах. Просто потому, что были симпатичны.
Те отвечали княгине тем же. И – симпатией, и – преданностью.
Потому ни у кого не возникло даже вопросов, когда Михаил, выйдя в отставку, занял пост начальника службы безопасности рода Заславских, став Елизавете Николаевне правой рукой.
Иван был их вторым сыном, пройдя тот же путь, что ранее и его отец. Тот же факультет того же училища, тот же специальный курс и то же Управление жандармерии.
Отца на посту начальника службы безопасности рода Иван сменил, когда исполнилось сорок четыре, отдав Управлению минимально положенные двадцать лет. И вот уже десять верой и правдой служил не только роду, охраняя его интересы, но и лично Елизавете Николаевне, выполняя волю покинувшего этот мир родителя – оберегать ее и беречь, видя в этом свою честь и свое предназначение.
Империя и император в этих чести и предназначении тоже присутствовали, но, как бы крамольно это не воспринималось, чуточку, но меньше, чем Елизавета Николаевна.
Впрочем, такими, как Иван, а до этого и его отец Михаил, в ближайшем окружении княгини Заславской были все. Другим ее дар просто не позволял держаться близко.
- Кстати, Елизавета Николаевна, неужто вы в моей преданности начали сомневаться? – неожиданно произнес Иван Михайлович, выбивая ее из шедших фоном воспоминаний.
Созвучность собственных мыслей и сказанного начбезом отозвалась где-то глубоко внутри, но внешне Елизавета Николаевна никак этого не показала. Лишь окинула мужчину долгим и тяжелым взглядом.
А посмотреть было на что. В свои пятьдесят четыре Иван был в великолепной физической форме.
Строен, подтянут, без малейшего намека на авторитетный животик, нережко встречавшихся в этом возрасте у мужчин, считавших, что они хороши и без дополнительных усилий.
Лицом его природа тоже не обидела. По-мужски привлекателен был Иван Михайлович Заславский-Горев, но своей привлекательностью, насколько было известно княгине, пользовался не часто. Если только того требовала служба.
А вот чего Елизавета Николаевна не находила, глядя на него, так это мощного аналитического таланта, который вроде как и должен был давать свой отсвет в его глазах, но никак себя не демонстрировал.
И это тоже был талант. Талант не показывать то, что не стоило показывать всем и каждому.
- И что тебя смутило, Иван Михайлович? – Елизавета Николаевна даже приподняла идеальную бровь, словно намекая, до какой степени удивлена его заявлением.
Затягивать с ответом мужчина не стал. Лишь улыбнулся… понимающе:
- Имени Анны, внучки вашей, Аркадий Алексеевич не называл. Да и она сама не представлялась. Но вам оно было известно, - протянул он вроде как с упреком. – Значит, знали о ней ранее. И о внуке – тоже, потому как их появление неожиданностью для вас не стало. А я – ни сном, ни духом, хотя со мной этой информацией вы должны были поделиться.
Елизавета Николаевна на это только вздохнула.
Прав был Иван Михайлович, должна была поделиться, но что-то остановило.
И ведь о недоверии речь не шла, скорее уж боялась, как бы ни сглазить…
Сама постановка вопроса выглядела смешно – не ищейке опасаться таких вещей, но… она действительно боялась поверить в то, что это все-таки случится.
- Что еще заметил, Иван Михайлович? – уже серьезно поинтересовалась она, посчитав предыдущий вопрос закрытым.
Тот чуть заметно кивнул – принял, что возвращаться к сказанному пока больше не стоит, а уж потом он найдет причину расспросить подробнее, затем задумчиво посмотрел на платформу, на мгновение оглянулся…
- Похоже, Кирилл Алексеевич не хочет, чтобы ваш старший сын узнал об Анне Аркадьевне. По крайней мере, сразу.
Елизавета Николаевна в ответ чуть заметно прищурилась – слова Кирилла о том, что пусть лучше Сергей узнает о возвращении брата от нее, продолжали звучать в ушах, привлекая к себе внимание, и медленно опустила голову.
Да, Иван был прав, Кирилл сделал выбор, не только встав на ее сторону, но и предложив свой вариант, как обезопасить Анну хотя бы в первое время.
А то, что в этом случае удар должен был принять на себя Аркадий…
Что ж, он – мужчина.
И вряд ли, возвращаясь, не понимал, что его ожидает.
Глава 2
Прямые черные брюки, затянутые ремнем на довольно хорошо очерченной для ее возраста талии. Легкая белоснежная блузка с воротником жабо из тонкого кружева и таким же кружевом на манжетах рукавов. Закрытые туфли на небольшом каблучке. Серьги с жемчугом в ушах. Широкий серебряный браслет с несколькими крупными камнями на запястье, выше линии кружев. Аккуратно уложенные в прическу седые волосы.
Утром Елизавета Николаевна была в прямом однотонном платье с длинным рукавом, сейчас же сменила образ, но продолжала оставаться изысканно-элегантной.
- Как ты себя чувствуешь?
Елизавета Николаевна стояла у окна. Одна из цвета темного серебра тяжелых штор была сдвинута, капли дождя стекали по стеклу, вычерчивая извилистые дорожки.
Как линии судьбы.
Заметила я ее не сразу – рассматривала обстановку большой гостиной, как назвала ее Даша, которая и привела меня сюда.
Как оказалось, все это время княгиня наблюдала за мной.
И, так же как и я, делала выводы.
Мои оказались просты и вполне ожидаемы – дом был обставлен со вкусом. А еще он воспринимался живым, пусть и несколько усталым.
По крайней мере, мои ощущения были именно такими.
Что же касалось женщины, то мое мнение о ней сложилось еще там, в подвале, под каменными сводами.
Княгиня была сильной. И точно знала, чего именно хочет.
- Спасибо, - сделав пару шагов, чтобы не стоять у самого порога, вежливо улыбнулась я, - значительно лучше, чем утром.
- Я – рада. - Как и я, Елизавета Николаевна отметилась улыбкой. Только в отличие от моей, ее улыбка была не учтивой, а искренне-доброжелательной. – Даша хоть и молода, но из нее выйдет хорошая целительница.
Вместо ответа машинально кивнула – приставленную ко мне, то ли горничную, то ли целительницу, то ли два в одном, оценить я успела.
Ненавязчивая, но настойчивая в том, что считала необходимым. Аккуратная. Доброжелательная. Ну и приятная. И на глаз, и на то, что называлось чутьем.
Рядом с ней было достаточно уверенно, словно она приняла на себя миссию стать мне оплотом на этой земле. И – удивительно спокойно. Не уютно, как с Ольгой, но благожелательно.
А еще она была первой, кого я увидела, придя в себя в отведенных мне покоях, и кто помог понять, что, несмотря на магическую начинку, в бытовом плане этот мир мало отличался от нашего.
Да – терминология в большинстве моментов оказалась совершенно иной, но назначение проблем не вызывало. Как у нас говорили… интуитивно понято.
- А может и помощница, - добавила княгиня – в роли бабушки я ее совершенно не воспринимала, словно прочитав мои мысли.
Лично я этому не удивилась. Не умению читать мысли – умению их понимать.
- Осмотришься еще или я могу пригласить тебя за стол?
Я еще раз окинула комнату быстрым взглядом.
Несмотря на то, что Даша назвала эту гостиную большой, помещение передо мной таким не казалось. Да, много воздуха из-за достаточности свободного пространства, но ощущения потерянности оно не вызывало.
Возможно, за счет того что было визуально разделено на несколько зон, каждая из которых смотрелась вполне уютно.
А может из-за удачно расположенного камина, который выглядел в этой комнате главным действующим лицом, придавая ей «домашности».
- Признаться честно, - вернулась я взглядом к продолжавшей стоять у окна Елизавете Николаевна, - я – голодна.
- Тогда – прошу, - вновь улыбнувшись, повела рукой Елизавета Николаевна в сторону открытой двери. – Я приказала накрыть в своих покоях. Поужинаем вдвоем.
- А Аркадий Алексеевич? – уже собираясь сделать шаг, замерла я.
О том, что операция прошла успешно и ни жизни, ни здоровью брата ничего не угрожало, поведала Даша.
О том, что отец вернулся в дом, она же.
- Аркаша отдыхает, - чуть склонила голову Елизавета Николаевна, и, посчитав, что сказанного для объяснения вполне достаточно, направилась к двери.
Не той, через которую я вошла в эту комнату, другой, спрятавшейся за небольшой колонной, поддерживающей высокий потолок.
Мои покои состояли из трех комнат: гостиной, кабинета и спальни, с примыкавшими к ней ванной и гардеробной.
Сколько комнат было в распоряжении княгини, мне только предстояло узнать.
- Ты неплохо держишься, - когда мы вышли в холл, развернулась вдруг ко мне Елизавета Николаевна.
- Считаете, должна биться в истерике? – несколько удивленно уточнила я. Потом усмехнулась. – Аркадий Алексеевич передал мне кое-какие документы, так что существование этого мира новостью для меня не стало. Как и наличие у него здесь родни.
- У Аркадия Алексеевича?
Княгиня не нахмурилась, но что-то такое в выражении ее лица мелькнуло… похожее на недовольство.
- Наши с ним отношения близкородственными назвать трудно, - равнодушно произнесла я. – Моя мать была его любовницей. Мимолетное увлечение, закончившееся довольно быстро. О рождении дочери ему было известно, но особого участия в моей жизни он не принимал. О чем я нисколько не сожалею.
- И, тем не менее, - пристально глядя на меня, вновь заговорила Елизавета Николаевна, - в тебе есть обида на него.
Спорить я не стала. Не исключала, что княгиня была права.
- Я не была обделена любовью, - тем не менее, заметила я. – Сначала это была мама, затем – Стас. Мне вполне хватало.
Княгиня еще несколько секунд внимательно смотрела на меня, потом медленно протянула, машинально кивнув, похоже, своим мыслям:
- Извини… В этом есть и моя вина.
- Не будь вашей вины, - на этот раз легко улыбнулась я, - меня бы не было на этом свете.
В ее взгляде мелькнуло удивление, затем некоторая обескураженность – кажется, с этой, самой простой и логичной стороны она сложившуюся ситуацию не рассматривала, и только потом появилось принятие.
Уж кто-кто, а я точно не могла винить Елизавету Николаевну за то, что ее сын сбежал из дома, предпочтя чужой мир своему.
Из холла направо и налево уходили два коридора. И одна лестница, по которой мы и поднялись на следующий этаж. Третий. Как мне уже сказали, хозяйский.
Мои покои тоже находились на третьем этаже, но, судя по всему – дорога сюда была извилистой, но пространственным кретинизмом я никогда не страдала, - располагались в другом крыле.
Когда поднялись, тоже попали в холл, практически близнец первого. Что отличало – отсутствовала лестница, ведущая выше.
- Нам – сюда, - как только оказались в холле, указала на дверь справа Елизавета Николаевна.
И ведь что удивительно, ее дыхание даже не сбилось. Я хоть и старалась подниматься неторопливо – все-таки разница в возрасте между нами была огромной, но этого практически и не потребовалась. Двигалась княгиня так, что только позавидовать.
Ее покои, как и мои, начинались с гостиной. Но если моя была оформлена в кремовых тонах с позолотой по цветочному принту шелковых обоев, то здесь сочетались жемчужный, серый и голубой.
Выглядело изысканно, но, на мой взгляд, слегка холодновато.
- Прислугу я отпустила, - остановившись рядом – меня в комнату она пропустила первой, произнесла Елизавета Николаевна, - так что будем по-простому, - указала она рукой на накрытый стол. – Ты ведь позволишь мне за тобой поухаживать?
Вместо ответа лишь кивнула, не став задаваться, чем это было: просто заботой или желанием заработать очки в моих глазах?
Для ответа на этот вопрос прошло слишком мало времени.
- Тогда присаживайся, где тебе будет удобно, - аккуратно, словно случайно, коснулась она моей руки. – Интересно, чем мой повар решил нас порадовать, - первой направилась Елизавета Николаевна к столу.
Подойдя, встала у торца, подняла колпак с блюда, стоявшего с краю:
- О-о-о! Свинина с ананасом в кисло-сладком соусе! Ты ешь свинину? – обернулась она ко мне.
Дотянувшийся до меня аромат я бы назвала душераздирающим. Особенно, когда голоден.
Сглотнув слюну – пахло действительно божественно, подтвердила, вынужденно улыбнувшись, уж больно Елизавета Николаевна фонтанировала эмоциям:
- Я ем практически все.
- Практически? – вернув колпак на блюдо, едва заметно нахмурилась она. Словно опасалась не угодить.
Чем-то это напоминало танцы на минном поле.
Впрочем, замечание касалось нас обоих.
- Не люблю устриц и мидий, - хмыкнула я, вспомнив свой единственный опыт приобщения к высокой кухне. – Не понимаю дичь. Предпочитаю не связываться с костистой рыбой.
- Устриц и мидий я тоже не люблю, - заговорщицким шепотом, как если бы выдавала тайну, отозвалась на мои откровения Елизавета Николаевна. – Красиво вытаскивать кости из рыбы за столько-то лет научилась, но мне обычно подают филе. А вот с дичью… - Она задумчиво прикусила губу. – С этим мы постепенно разберемся, - решительно кивнула она. – И так, какой стул из этих двух приглянулся тебе больше?
Стулья были одинаковыми. Сервировка – симметричной. Стол стоял точно по центру комнаты.
Вся разница, что в одном случае за спиной находился бы камин с выставленными на каминной полке рамками с фотографиями, а в другом – гобелен с картинкой, похожей на картину Брюллова «Всадница».
- Если позволите… - предпочла я перед глазами иметь рамки с фотографиями.
По-крайней мере, выглядели эти изображения так же, как цветные фото в нашем мире.
- Ни в чем себе не отказывай, - вновь удостоила меня улыбкой Елизавета Николаевна. Обойдя стол, опустилась на стул напротив. – Аня, - положив белоснежную накрахмаленную салфетку на колени, как-то по-особенному посмотрела она на меня, - у меня есть к тебе предложение.
- Я слушаю, - присев, чуть склонила я голову, давая понять, что ничего против ее предложения не имею.
С продолжением княгиня Заславкая, а в придачу еще и моя бабушка, не затянула:
- Давай мы с тобой сегодня ни о чем серьезном говорить не будем, отложим на завтра. А сегодня просто попытаемся познакомиться поближе.
Где-то глубоко внутри вскинулось желание огрызнуться – я бы предпочла сейчас находиться в другом месте и с другими людьми, но я предпочла заткнуть ему рот.
Во-первых, моя жизнь действительно изменилась, и не признавать этот факт было бы глупо. Во-вторых, не стоило заводить врагов там, где можно было приобрести друзей. Ну и, в-третьих, в моем возрасте пора было руководствоваться разумом, а не эмоциями.
И пусть последнее не всегда получилось – в плане владения собой я находилась еще только в начале пути, тем не менее, я старалась.
- Давайте попробуем, - вновь кивнула я, вслед за ней раскладывая салфетку на коленях.
С этикетом я была знакома. Сначала меня муштровала мама, родители которой были из весьма непростой семьи, но отказались от нее, а потом и от меня, когда она «принесла в подоле». Затем меня доучивал Стас, шлифуя заложенное. Словно знал, что рано или поздно, но нам придется крутиться в обществе, где эти навыки окажутся остро необходимыми.
И ведь не ошибся. Сначала мы «поднимались» благодаря его таланту автоподборщика. Затем и моему дару, который приводил меня и в весьма богатые дома.
А теперь и это…
Отбросив совершенно ненужные в данный момент воспоминания – сердце ныло из опасений за тех, кто остался за той гранью, окинула взглядом стол.
Невольно улыбнулась мелькнувшей мысли о том, что смотрела на все это богатство, как полководец на будущее поле боя.
- Ты не стесняйся, - в очередной раз точно вписавшись в мое состояние, откинулась на спинку стула Елизавета Николаевна. – Тебе надо восстанавливать силы.
Стесняться я не собиралась – действительно была голодна, но, в чем она оказалась права, ощущение скованности присутствовало.
Родные люди…
Бабушка и внучка.
Здесь и сейчас мы были чужими.
Впрочем, не в первый раз. На той стороне о родне тоже говорить не приходилось.
Наверное, это как-то отразилось на моем лице, потому что княгиня чуть заметно качнула головой, словно сетуя. Потом вздохнула, но так ничего и не сказала. Приподнявшись, подняла колпак с одного блюда, с другого, с третьего. Потом потянулась к кувшину, от которого тянуло ароматом облепихи, налила мне в высокий хрустальный бокал, вновь опустилась на стул.
Показывая пример, положила себе на тарелку немного мяса и тушеных овощей. Добавила крошечные бутербродики-канапе. Наполнила свой бокал. Взяла в руки в вилку и нож…
- Не думала, что будет так тяжело, - неожиданно произнесла она и вернула приборы на стол. – Я ведь знала, куда именно сбежал Аркаша. И даже могла его вернуть - Она вновь тяжело вздохнула и, не скрывая той боли, что толкнула ее на откровение, посмотрела на меня. – О том, что у него родился сын, я узнала на следующий день после этого события. Да и потом следила за ним, в надежде, что проявится так нужный нашему роду дар… Он не проявился и я решила, что так тому и быть, пусть живет, как хочет. – Она замолчала. Потом твердо посмотрела на меня. - О тебе я не знала.
- Это было в прошлом, - удивляясь, что получилось спокойно, отозвалась я.
Выбрав, как и княгиня, тушеные овощи, но добавив к ним не свинину, а что-то похожее на курицу или индейку в сливочном соусе, наполнила свою тарелку.
В том, что тяжело, она была права.
А еще она была права в той откровенности, с которой начала разговор.
Мой дар…
Так и продолжая держать вилку и нож на весу, посмотрела на Елизавету Николаевну.
Наши взгляды вновь встретились…
Мой дар. Ее дар…
Это был наш общий дар, который категорически не рекомендовал лгать друг другу.
- Может, немного вина?
Улыбка княгини не выглядела жалкой – статус, возраст, опыт вряд ли бы позволили нечто подобное, но смятение в ней читалось без труда. Как и надежда.
И опять внутри что-то дернулось. Похоже, все-таки сожалением о том, чего не случилось. Сказок на ночь… не маминых – бабушкиных. Бабушкиных же пирожков – у мамы они получались чудесными, но у бабушки должны был оказаться значительно вкуснее. Шершавых рук, гладивших по волосам…
- Красное? Белое? – вздохнув – наверстать упущенное было невозможно, но вполне реально создать что-то свое, не столько играя, сколько действительно с каким-то новым, приятным чувством уточнила я.
- Красное? – приподнимаясь, вопросом на вопрос ответила она.
Я только кивнула. Спиртное не сильно жаловала, но сейчас бокал вина нам был точно необходим.
Вино оказалось именно таким, как и требовалось. Легкое, приятное на вкус и оставлявшее столь же приятное послевкусие. Оно не сделало голову тяжелой, но открытости добавило.
Как минимум, мне.
- А во сколько обычно просыпается дар? – уточнила я, вспомнив, что какое-то время Елизавета Николаевна наблюдала за жизнью Стаса и прекратила это делать, лишь убедившись, что тот так и не открылся.
К моменту, когда задала этот вопрос, я успела уже утолить не только первый голод, но и второй и третий.
Каждое из стоявших на столе блюд было вкусным. И по-своему интересным. Вроде бы и знакомым – ничего совсем уж экзотического повар княгини нам не предложил, но практически в каждом присутствовала какая-то новая нотка.
Елизавета Николаевна, в отличие от меня, скорее клевала, чем ела.
Но это было и понятно. Это не она, а я почти сутки шныряла по лесам, уходя от погони. Да и еще активно применяла дар, который «жрал» силы не хуже физических нагрузок.
Вот и теперь ей даже не пришлось отвлекаться от еды. Княгиня просто покрутила бокал с вином, который держала в руке, поддерживая компания.
- Если говорить о даре ищейки, - не сразу, дав себе подумать с минуту, наконец, заговорила Елизавета Николаевна, - то он начинает проявлять себя с детства, но полностью открывается к восемнадцати-двадцати годам.
Стас пришел в мой осиротевший дом, когда ему уже исполнилось двадцать три. Мне – шестнадцать.
И к этому времени я уже была точно уверена в том, что не такая, как все. Слишком часто чувствовала то, что должно было случиться. Слишком часто понимала, что скрывается за произнесенными слова.
- Вы сказали про дар ищейки, - пристально посмотрела я на Елизавету Николаевну. – И, кстати, - тут же спохватилась я, вспомнив еще один вопрос, который меня очень интересовал, - почему мы говорим про дар, но Кирилл Алексеевич упоминал убийцу магов.
- Мда… - поставив бокал на стол, весело засмеялась Елизавета Николаевна и откинулась на стул. – Я уже и забыла, как это отвечать на глупые вопросы внуков.
Не дав мне даже возможности обидеться – свой вопрос глупым я точно не считала, легко махнула рукой, мол, даже не думай.
- Здесь есть определенный казус, который мы воспринимаем естественно, потому что живем с этим с рождения, но если отнестись к ответу на этот вопрос критически, то получается некоторая некорректность.
Княгиня слегка прищурилась. Ее улыбка стала какой-то хищной, но при этом не угрожающей.
- Если коротко, - она продолжала улыбаться этой странной улыбкой, - то дар – это способность собственной развитой волей воздействовать на внутренние или внешние системы живых или неживых объектов. Так что по большому счету одаренными являются все люди. Правда, из-за того, что развивать волю до того уровня, когда потенциальная возможность становится реальной способностью, желают далеко не все, в нашей обществе есть и просто люди, и одаренные, реализовавшие этот самый потенциал.
- Тогда кто такие маги? – чуть нахмурилась я.
Ее определение было вполне понятным и, как мне показалось, разумным, но чутье подсказывало, что не все здесь так просто.
- Тоже одаренные. – Улыбка Елизаветы Николаевна из странной стала откровенно довольной. Но тут же погасла, став серьезной. – Дары делятся на два вида: внутренние и внешние. Внутренние дары действуют за счет генетически заложенного более активного развития определенных зон головного, промежуточного и спинного мозга. И к ним относятся все три дара, которыми обладаем ты и я. Ищейки, целительский и пространственный.
Я задумчиво покивала головой, осмысливая сказанное.
Ева, занимаясь со мной, не слишком-то нажимала на теорию, предпочитая практику. Но даже те крохи, которые давала, полностью соответствовали сказанному Елизаветой Николаевна.
Нюх, слух, зрение, тактильность. Навыки замечать мельчайшие детали. Чутье… не физическое, скорее интуиция.
Это то, что относилось к дару ищейки.
С пространственным тоже все было более-менее понятно. Особое восприятие себя в пространстве-времени, которое поддерживалось даром ищейки и тренировалось.
Именно это восприятие позволяло переместить себя из одного «здесь и сейчас» в иное, расположенное даже в ином мире.
Что касалось целительства…
Возможность диагностики вопросов не вызывала – не с нашей развитой чувствительностью, а вот воздействие…
С этим можно было разобраться и позже. Маги были интереснее.
- Вы намекаете, что маги анатомически отличаются от других людей? – на основании ее слов сделала я не совсем очевидное предположение.
- Умница! – Елизавета Николаевна даже вскинулась, с явным удовольствием реагируя на мой вопрос. – Да, у магов в солнечном сплетении присутствует еще один нервный узел, который как раз и отвечает за предрасположенность человека к работе с внешними силами. К тому же, если тебе известно, что у человека есть не только физическое, но и энергетическое тело, то этот самый узел в энергетическом теле мага тоже присутствует, называясь источником, и определяя уровень его развития.
На это раз и я избавилась от бокала в своей руке, поставив его на стол:
- Получается, что ищейкой, целителем или пространсвенником может стать каждый, а вот магом…
Я задумчиво качнула головой. И ведь не сказать, что удивилась – мне уши прожжужали о том, какая я редкость, а тут получалась едва ли ни посредственностью, скорее уж чувствовала, что не все так просто.
- Получается, что – да, - хитро кивнула Елизавета Николаевна. – Более того, маги способны обладать нашими дарами, а вот мы их способностями – нет. Но есть такая штука, как генетика, - добавила она после короткой паузы, - которая диктует свои законы, регулируя наше количество и делая сильных одаренных большой редкостью. До четвертой-пятой ступени при определенных усилиях можно развить практически любой дар, а вот выше только с соответствующей наследственностью.
- Которая есть у моего отца и у меня, - не сказать, что довольно скривилась я. – Елизавета Николаевна, а как…
Задать свой вопрос я не успела.
- Извини, - остановила меня княгиня жестом, когда на ее браслете на левой руке замигал один из камней.
Заговорщицки подмигнула мне – я смысла не поняла, но приготовилась к чему-нибудь неожиданному и… не ошиблась.
Когда она нажала на мигающий камень, над браслетом появилась мерцающая картинка, как небольшой экран.
- Говори, - не пропустив, как на моем лице проявляет себя ошарашенность, не попросила – приказала княгиня немолодому, но статному мужчине, изображение которого появилось на этом экране.
- Ваше Сиятельство,прибыл княжич Сергей Алексеевич. Просит незамедлительной встречи.
Сергей Алексеевич, брат отца, о котором предупреждал Кирилл Алексеевич…
Елизавета Николаевна не пропустила того, как я напряглась. Ухмыльнулась, словно говоря, что незапланированное появление старшего сына ее нисколько не смущает и ответила ожидавшему ее решения мужчине:
- Проводи его в малую гостиную и предупреди, что я спущусь к нему, как только освобожусь. – Вновь нажав на кнопку – изображение исчезло, как будто его и не было, Елизавета Николаевна многозначительно посмотрела на меня: - Так о чем ты хотела спросить?
Судя по всему, торопиться на разговор с сыном она не собиралась.
Правильно это или нет, мне предстояло когда-нибудь узнать.
И, скорее всего, на собственной шкуре.
Интерлюдия
Игнат не спал. Или – спал, но не так, как спят нормальные люди. Не отдыхая – то проваливаясь в пустоту, то выныривая из нее, но лишь для того, чтобы вновь провалиться.
Лежал он на диване, как и упал на него – в грязной одежде, не менее грязной обуви, лицом вниз, благодаря какой-то счастливой случайности попав головой на диванную подушечку.
Упал и больше не шевелился. Может быть, и хотел, но не мог.
Тело воспринималось чужим. Запредельно уставшим и пустым настолько, что Игнату было все равно, что будет дальше. И будет ли оно это… дальше.
- Тебе нужно поесть.
То, что он не один, Игнат ощутил еще некоторое время назад.
Сначала дала о себе знать открывшаяся дверь – несмотря на усталость, рефлексы сработали, предупреждая об опасности, потом были шаги – не здесь, в коридоре. Затем – тишина и снова шаги, но уже ближе. Чужое дыхание. Спокойное. Размеренное.
Ему было все равно. Хоть убивайте.
В Москву их, то ли эвакуировали, то ли отконвоировали. Нет, не бойцы Кеосояди, которых отпустили сразу, как только те обозначили себя, другие, появившиеся спустя буквально пару минут после того, как отец Анны со Стасом на руках увел Анну и Еву за грань.
Словно ждали момента.
Увозили на тонированных внедорожниках. По одному. Его и Егеря. В окружении спецов, на камуфляже которых не было ни малейшего намека на принадлежность к какой-либо службе.
А вот Антона он у дожидавшихся их машин Игнат не увидел. Исчез тот где-то в промежутке между вертолетом, на котором их вытаскивали с места бойни, и посадкой во внедорожник.
И это было ни хорошо и ни плохо. Всего лишь подтверждало предположение Игната, что навязанный другом детства напарник простым только выглядел.
И вряд ли определение «навязанный» в данном случае звучало правильно. Скорее уж, приставленный.
- На, выпей.
Его довольно грубо приподняли и перевернули, задев раненую руку.
О том, что ранен, Игнат сообразил уже в вертушке, когда схлынул адреналин. Не так чтобы серьезно – сквозное в руку, но приятного оказалось мало.
Жгучая боль, тут же навалившаяся слабость из-за потери крови, холодный пот…
Вот и сейчас, хоть и почистили, заштопали и обкололи какой-то дрянью, после которой он руку практически не чувствовал, но хватило неосторожного движения, чтобы пробило по нервам, заставив застонать.
- Извини… - вполне искренне повинился тот, кто его крутил. И, приподняв Игнату голову, потребовал: – Пей.
Кожи коснулся прохладный край стакана…
Игнат с трудом, но шевельнул непослушными губами, приоткрыв рот, сделал крошечный глоток, еще один.
Сколько прошло времени с момента спорной эвакуации, Игнат не знал. Сначала пытался оценивать по внутренним часам, которые в нормальных условиях его редко подводили, потом…
Потом внутренние часы отказали, а наручные у него отобрали, еще когда привезли к мрачному зданию в глубине казавшегося заброшенным парка.
Затем была до аскетичности скромно обставленная комната без окна. Серые, казарменные стены, единственный стол по центру, намертво прикрученный к полу, и два стула.
А потом был разговор.
Это сначала был разговор, очень похожий на допрос, потом вопрос о том, первое это или второе, уже не стоял. Допрос. Причем, в весьма жесткой форме.
Давили крепко и профессионально. Не получался один вариант заставить его излить душу, переключались на второй, на третий, четвертый…
Обошлось без физического воздействия, хоть иногда и казалось, что прошелся по самому краю, но все, что ему было известно, вытягивали мастерски.
В какой-то момент Игнат даже позавидовал – до такого уровня профессионализма ему, как до Парижа пешком, то есть очень далеко, но мгновение получилось коротким, просто стало не до зависти.
Вытрясывали все, закручивая вопросами, словно плетя паутину.
Как оказался в заповеднике?
Давно ли знаком со Стасом Заславским?
Где вы познакомились и как?
Кто такая Ольга и почему она не поехала с вами в заповедник?
Что ты думаешь о похищении дочери банкира Березина?
Что вы не поделили с подполковником Симцовым?
Что делал в Воронеже и как связан с генералом Александровой?
Почему не участвовал в поиске пропавшего в Выездном ребенка?
Какое отношение к генералу Александровой имеет майор Смолев?
Вопросы. Вопросы. Вопросы…
И ни одного про Анну. Словно той и не существовало.
Впрочем, подоплека была понятна. Спроси про Анну и Игнат вполне мог сдохнуть, просто потому что вряд ли бы промолчал под препаратами, которые ему вкололи, когда стало понятно, что сбить его с одной-единственной версии простыми разговорами не получится.
Так что Игнат отвечал. Сначала еще пытался хоть как-то контролировать то, о чем говорил, тем более что его этому учили, но потом…
Что было потом, даже не вспоминалось. Но в том, что – сломался, опростав память до самого нутра, Игнат был уверен.
Но даже этот факт его сейчас не беспокоил. Сломался и…
Здесь и сейчас это не имело никакого значения.
После третьего глотка кружку отодвинули от его губ, а самого Игната вернули на диван. Аккуратно и на этот раз лицом вверх.
- Минут через пять станет полегче, - произнес тот же голос.
Голос был знаком, как и двоившиеся очертания стоявшего рядом с диваном человека, но в пустой голове не возникло ни одной мысли на этот счет.
В ней вообще не было мыслей. Только состояние. Полной выпотрошенности.
Пять минут прошли или нет, определить Игнат не мог, но неожиданно стало… нет, не легче – по-другому.
Сначала заныла раненая рука. Потом он ощутил, как от неудобной позы закаменела шея. Затем почему-то зачесалась нога. Ну а следом он почувствовал острую потребность добраться до душа, зубной щетки и туалета.
Правда, в обратной последовательности.
Сесть на диване, опустив ноги на пол, ему удалось с третьей или четвертой попытки. Встать – со второй. До туалета добрался хоть и, шатаясь, но хотя бы не сполз по дороге по стенке.
Ну а потом действительно стало легче, пусть в голове еще и гудело. Но уже не так, как на разговоре-допросе, когда в какой-то момент он, в возникшей между вопросами-ответами тишине, вдруг услышал навязчивый, но неразборчивый шепот, требовавший от него что-то.
В комнату Игнат вернулся, уже приняв душ.
Войдя, затянул сильнее пояс банного халата. Влезать в грязную, пропахшую потом и кровью одежду желания не было, а прихватить чистую по известным обстоятельствам он просто не мог.
Кивнул развалившемуся в кресле Виталию – его голос Игнат все-таки опознал, пока оживал под жесткими, обжигающе-горячими струями, - перевел взгляд на столик, на котором стояли две тарелки – одна с яичницей с беконом, а вторая с парой бутербродов с колбасой и сыром, и парила большая кружка с кофе.
- Странно, - Игнат, подтянув к столику второе кресло, устроился в нем, - но я почему-то не удивлен, - имея в виду присутствие Серебрякова в собственной квартире, закончил он.
- Ты ешь, ешь, - никак не отреагировал на его слова друг детства. – Тебе сейчас нужно хорошо питаться.
- Ты о химии или ранении? – решил уточнить Игнат, чтобы оценить возможные последствия.
Нет, ранение Игната мало интересовало – док, что его штопал, только усмехнулся, мол, так, царапина, сама заживет. А вот химия…
У этой могли быть совершенно не нужные ему сюрпризы.
- По совокупности, - ничуть не успокоил его Виталий. Потом подмигнул, на этот раз действительно избавляя от дурных мыслей: - Нейтрализатор тебе вкололи, так что, если будешь меня слушаться, отделаешься легким испугом.
Игнат дослушал фразу до конца, кивнул… не Виталию, своим мыслям, убеждавшим, что не стал бы друг детства так изгалаться, чтобы сначала помочь, а потом лишить надежды, и лишь после этого пододвинул тарелку с яичницей поближе к себе.
Аромат яичницы был ароматом яичницы, но когда не жрал больше суток, а то и двух, да тебя еще и выпотрошили до самого предела, воспринимался едва ли не чудом.
Потому и выяснять отношения, требуя объяснений, Игнат не стал. По крайней мере, пока не утолил голод достаточно, чтобы не звереть от одного запаха.
Впрочем, к тому моменту, когда опустошил тарелку и добрался до кружки с кофе, объяснения ему особо и не требовались. О чем-то он подозревал. О чем-то догадывался. Что-то предполагал.
Бойцы в камуфляже даже без намека на знаки различия, допрос с пристрастием, а теперь и появление друга детства лишь собрали все воедино.
Нет, вопросы у него еще оставались и немало, но выяснения отношений и объяснений они уже не требовали.
- Что с егерем? – сделав глоток – для полного счастья вкуса крепкого черного кофе без сахара Игнату и не хватало, скосил он взгляд на бутерброд.
Шесть яиц, поджаренных так, как нравилось именно ему, чтобы желток не оставался жидким, да еще и щедро сдобренные беконом, насытили его вполне.
Но это только физически. «Глаза» настаивали на продолжении банкета. Пусть и весьма скромного.
- А что с ним будет? – вскинулся, даже слегка подавшись вперед Виталий. Вроде как не понял сути его интереса. – Мило побеседовали после того, как осмотрел медик. Накормили, напоили, попросили подписать кое-какие бумаги и отправили домой.
- Значит, это только я такой… везучий, - дернул головой Игнат. Про Антона он спрашивать не стал, и так все было понятно. Сделав еще один щедрый глоток, поднялся. – Пойду, оденусь.
- Я никуда не тороплюсь, - Серебряков вновь откинулся на спинку кресла.
Игнат еще и шага не сделал от стола, когда тот выпрямился и спросил… вежливо:
- Не против, если сварю себе кофе. – И добавил, словно повинился: - Уже не помню, когда спал нормально.
Прежде чем отправить друга… на кухню, Игнат окинул его быстрым взглядом.
Сколько-то беспокойных дней и ночей на Серебрякове никак не отразились. Выглядел тот свежо, без теней или мешков под глазами. Взгляд ясный, чистый. Выбрит идеально. Да и одет с иголочки, пусть и без вычурности: джинсы, футболка, под воротом которой скрывалась похожая на серебряную цепочка.
Себя Игнат в зеркале после душа едва узнал. Лицо – скорее морда, чем лицо, помятое. Белки глаз красные. Скулы заострившиеся. А уж про щетину и говорить не стоило. У кого-то она добавляла шарма, Игната же делала неопрятным.
- Где кухня тебе известно, - хмыкнул он и направился к выходу.
Когда вернулся, успев не только переодеться в спортивный костюм, но и закинуть грязные вещи – те, что еще были способны ему послужить, в стиралку, Виталий вновь сидел в кресле, держа в руках кружку.
Такая же, со свежесваренным кофе, стояла рядом с той, которую Игнат так и не опустошил.
- Спасибо, - присев, все-таки буркнул он. – Будешь вербовать?
Серебряков сделал глоток, на мгновение закрыл глаза, демонстрируя удовольствие. Открыв, посмотрел на него. Спокойно, едва ли не равнодушно:
- А стоит? – чуть приподнял он бровь.
Получилось эффектно – Игнат оценил.
Впрочем, не зря из четырех кандидатур – друзей детства, за Атоса посчитали именно Серебрякова.
Кроме того, что чем-то напоминал актера Смехова, сыгравшего роль графа де Ла Фер в советской экранизации «Трех мушкетеров», в Виталии присутствовало нечто киношное, что он нередко выставлял напоказ, пряча за этим образом себя настоящего.
Вот и сейчас Серебряков скорее играл, чем был собой.
За много лет у Игната была не одна возможность убедиться, что как раз это и выдавало у Виталия серьезную усталость. Ту, когда быть самим собой ты уже не в силах, потому что иначе ляжешь там, где стоишь.
- Про ищейку давно знаете? – Игнат, тем не менее, жалеть друга детства даже не собирался.
У каждого из них была своя роль. И каждому из них предстояло довести ее до конца.
Возможно, того конца, что заканчивалась вместе с жизнью.
- А как же клятва на крови? – вроде как легко парировал Серебряков. Потом мотнул головой, словно говоря, что в ответе не нуждается. – О существовании других миров нам известно. Не так давно, как хотелось бы, но, главное, получить эту информацию мы не опоздали.
- Даже так… - протянул Игнат не столько недоверчиво, сколько осознавая, что его понимание ситуации было не совсем верным. – А Гаврилов?
Он не пропустил, как облегченно выдохнул друг детства, как если бы Игнат сдал трудный экзамен, но сам облегчения не почувствовал. Скорее, злость. Не на кого-то конкретного - на то, что, как оказалось, его довольно простая жизнь на самом деле такой даже не выглядела. И где-то там, до куда он дотянуться не мог, уже происходили события, способные перемолоть не только его, но множество и множество людей, так же, как и он, не имевших об этом никакого представления.
- А вот Гаврилову стало об этом известно года за два, а то и за три до нас. – Серебряков решил, что одного облегченного выдоха для ответа на вопрос недостаточно. – Кстати, ищейка появилась в это же время. И, как ты понимаешь, неспроста.
Игнат кивнул, но говорить ничего не стал. Помнил, что находится под заклинанием, которым пользовалась Анна, чтобы хоть как-то себя обезопасить.
Виталий его молчание понял правильно. Усмехнулся понимающе.
Потом подхватил с тарелки один из двух бутербродов, откусил… щедро, не стесняясь. Прожевав, запил кофе. И только после этого вновь посмотрел на Игната.
И вновь метаморфоза была короткой. Секунду назад наигранно-шальной Виталий Серебряков – верный Атос, готовый участвовать в авантюрах бесшабашного Д’Артаньяна, а сейчас уже тянущий на себе тяжелый груз прошлого-настоящего-будущего Виталий Серебряков – граф де Ла Фер.
- Заклинание мы с тебя сняли, - произнес он не многозначительно, как ожидал Игнат, поймав произошедшие с другом изменения, а спокойно, отстраненно, словно речь шла о чем-то обыденном. – Схема уже отработана, но с тобой пришлось повозиться. Спецы просили отдать тебя на опыты, чтобы разобраться, в чем оказался затык.
- Но ты не отдал… - не сообразив, о чем думать – мыслей после слов Виталия оказалось слишком много, протянул Игнат.
Посчитав, что глотнуть кофе в этот момент будет наиболее верным, поднес кружку ко рту…
Глотка он так и не сделал:
- А Симцов?
Снова беззаботный Серебряков легко пожал плечами:
- А у Гаврилова нет этой методики. И я не знаю, что уж с ним сделала ваша иномирная подружка, но подполковник сейчас в дурке. И вряд ли выйдет оттуда в скором времени. – Пауза оказалась едва заметной, но она была. - Ну а теперь поговорим серьезно, - Виталий с явным сожалением вернул надкушенный бутерброд на тарелку. Потом сделал хороший такой глоток кофе и избавился и от кружки. – Ты нам нужен. Точнее, - он качнул головой, не дав сказать Игнату, что не надо его агитировать за советскую власть, когда и так все понятно, и продолжил: - у тебя другого варианта нет. Хотел ты того или нет, но стал защитником ищейки. Так что… - зачем-то посмотрел он в сторону окна.
Игнат машинально проследил за его взглядом.
Четвертый этаж. Все знакомо - квартира досталась ему от перебравшихся в Питер родителей.
Верхушки деревьев – клен был немолодым, но еще вполне себе крепким. Мозаика яркого голубого неба и едва заметные сквозь густую листву окна соседнего дома…
Судя по намеку друга детства, Игнат был уже на контроле.
- Что значит защитник?
Про Ежи, напарника Евы, он помнил.
Для понимания сути этого было мало.
- Одновременно принц-консорт, телохранитель, служба безопасности, ликвидатор и еще многое-многое другое.
Игнат присвистнул, вновь вспомнил какого-то невзрачного Ежи…
Задать свой вопрос он не успел, Серебряков опередил:
- Ты не путай защитника-напарника пусть и элитного, но всего лишь розыскника и защитника для ищейки, которой предстоит служить императору или… - он сделал короткую, но на этот раз весьма многозначительную паузу. И закончил, жестко глядя в глаза Игнату: - президенту.
- Твою… - Игнат даже подскочил с кресла. Отошел к окну.
О многом он мог подумать.
О таком…
Игнат обернулся, посмотрел на друга детства.
Судя по его взгляду, шуткой только что сказанное не было. Скорее уж определением новой для него реальности.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге