Ирра

Пролог

Библиотека пахла так, как пахнут старые библиотеки, в которые уже лет сто не ступала нога нормального человека — засохшими цветами, книжной пылью и тихим отчаянием. Ирина Кукушкина сидела за массивным дубовым столом, подперев щёку кулаком, и смотрела на стопку книг с таким выражением лица, словно эти книги съели всех её родственников, принявшись теперь за неё саму. До сдачи курсовой оставалось две недели, а тема «Семиотика обрядового смеха в восточнославянском фольклоре» издевательски сияла на мониторе ноутбука, как приговор, вынесенный особо жестоким судом. Работа была написана едва ли на треть.

Ирина вздохнула — получилось так трагично, что сидевшая через два стола первокурсница вздрогнула, словно услышала в этом вздохе собственное будущее, и выронила ручку. Та грохнулась на пол и покатилась. Этот звук был как тихое «мамочка», произнесённое чем-то пластмассовым.

Мысль о том, что подруга и однокурсница Света сейчас наверняка сидит дома, пьёт чай с мятой и перечитывает какую-нибудь очередную фэнтези-историю про драконов, отозвалась в душе Ирины тихой, но настойчивой обидой. Света обожала фэнтези так, как некоторые люди обожают кофе по утрам, — истово, слепо, без малейших признаков критического мышления. Она могла цитировать абзацами описания магических ритуалов из своих книжек и искренне верила, что любое заклинание, если его правильно произнести, сработает. Ирина такой любви не разделяла. Но ей не о подруге вспоминать надо, а думать, как связать обрядовый смех с семиотикой и не свихнуться при этом.

Она и не заметила, как провалилась в работу. Часы тихо съели почти четыре часа, не спросив разрешения, и теперь за окнами сгущались сумерки — мягкие, как пепел, ещё не ночь, но уже и не день. Ирине казалось, что она только-только открыла ноутбук, но глаза уже устали, а спина затекла так, будто она таскала мешки с мукой, а не перебирала научные статьи.

— Ещё одна книга, — буркнула она, глядя в библиотечный каталог. — Последняя. И если там ничего толкового не будет, я просто... просто напишу, что обрядовый смех — это когда всем смешно, а непонятно почему.

Мысль была настолько идиотская, что почти гениальная. Света, услышь она такое, точно подавилась бы чаем и потребовала немедленно записать. Ирина сама себе удивилась: с ней такое случалось — ляпнуть что-то, а потом понять, что это, кажется, имеет смысл. Или не имеет. Она помотала головой и пошла к дальнему стеллажу.

Ирина поднялась и направилась к дальнему стеллажу, до которого в своих изысканиях ещё не добиралась. Стеллаж прятался в углу читального зала, словно делал вид, что его тут вообще нет, а книги на нём копили пыль с усердием, достойным лучшего применения. Это было как раз то самое «последнее место» — по закону всемирной подлости искомое всегда обнаруживается именно там, куда заглядываешь в последнюю очередь, когда уже мысленно прощаешься с надеждой.

Книга нашлась на нижней полке. Толстая, обтянутая кожей, которая когда-то, возможно, была коричневой, но со временем выцвела до цвета застарелого синяка. Пахло от неё так, будто её несколько веков подряд хранили в бочке с уксусом. Ирина чихнула, вытащила книгу на свет и уставилась на обложку. По коже плыли вытесненные золотом символы — совершенно незнакомые, угловатые, не похожие ни на один алфавит, который она знала. Ирина нахмурилась, моргнула раз, другой, и вдруг символы будто поплыли перед глазами и сложились в осмысленную надпись. «Вегетативная алхимия: от созерцания к трансмутации. С приложением практических методик».

— Что?.. — вырвалось у Ирины. Она перевернула книгу, ожидая увидеть на обложке что-то более привычное для филологического факультета, но нет — кожа, потускневшее золото тиснения и ни малейшего отношения к фольклору. — Как ты сюда вообще попала? — спросила она у книги, словно та могла ответить.

Книга промолчала.

Ирина потёрла глаза. Смогла прочитать — и ладно, в конце концов, она уже битых почти четыре часа таращилась в старые тексты, готические шрифты и рукописные каракули, от которых у любого филолога случился бы визуальный дефолт. Мозг просто подогнал непонятное под знакомое. Экономия ресурсов. Обычное дело.

Она хотела поставить книгу обратно, но вместо этого зачем-то открыла на середине. Страницы были плотными, желтоватыми, с неровными краями, а текст напоминал рукописный, только очень ровный — словно писал человек, который одновременно был и писцом, и печатным станком. В центре разворота красовалась схема. Круги, линии, какие-то символы, смахивающие на буквы незнакомого алфавита. Ирина присмотрелась к подписи внизу — и снова та же история: россыпь чужих значков, которые вдруг, стоило только моргнуть, стронулись с места и пересобрались в понятные слова. «Для перехода надлежит произнести вслух полное имя ищущего, после чего воззвать к стихиям в порядке, указанном на схеме».

Вот теперь по спине пробежал холодок — лёгкий, как мышиные лапки. Два раза подряд — это уже не просто усталость. Ирина нахмурилась, пытаясь ухватить ускользающую мысль, но тут некстати вспомнилась Света — та, окажись она рядом, непременно выпалила бы: «Ну конечно, магическая книга сама себя переводит, всё как в приличном фэнтези!» Ирина фыркнула про себя — ох уж эта Света, с её фантазиями! — и тревога смазалась, стёрлась, ушла куда-то на периферию. В конце концов, глаза действительно устали, свет в зале тусклый, а мозг и не такие фокусы выкидывал, когда ему хотелось спать. Всё объяснимо. Абсолютно всё.

Ирина прочитала инструкцию ещё раз и усмехнулась. Вот оно — то, от чего Света пришла бы в экстаз. Вот он — тот самый момент, когда в книжках про попаданок героиня читает заклинание и проваливается в другой мир. Только в реальной жизни такого не бывает. В реальной жизни студентки филфака сидят в библиотеках, глотают пыль и пытаются понять, при чём тут вообще семиотика.

Она прочитала текст снова, пытаясь понять, пригодится ли это ей для курсовой или нет. Произнести полное имя. Ну, это просто. Ирина Кукушкина. Или Ирина Александровна Кукушкина? Раз надо полное — значит, с отчеством.

Подняла голову и огляделась. Читальный зал был пуст, если не считать первокурсницу, которая так низко склонилась над своими записями, что напоминала улитку, втянувшуюся в раковину. Никто не услышит. Никто не обратит внимания.

— Ирина Александровна Кукушкина, — произнесла она шёпотом, чувствуя себя полной дурой.

Ничего не произошло. Что и требовалось доказать.

Ирина хмыкнула и уже собралась захлопнуть книгу, но её заело любопытство — то самое, глупое, неугомонное, которое заставляет людей заглядывать в чужие окна по вечерам и дочитывать скучную статью до конца, хотя уже всё понятно на третьем абзаце. В конце концов, она корпела над курсовой почти четыре часа без перерыва, глаза устали, мысли слиплись в один большой серый комок, а тут — такое развлечение. Почти как гадание на кофейной гуще, только пахнет уксусом и требует воззвать к стихиям.

Почему бы и нет? Маленький перерыв. Ванночка для уставших извилин. Света бы точно оценила. Надо будет рассказать ей про эту книгу — вот уж она повеселится. Если, конечно, Ирина сама не забудет об этом через пять минут, потому что курсовую всё-таки дописать надо.

Она подхватила книгу, отнесла к столу, отодвинула ноутбук в сторону — так решительно, словно отправляла его в небольшой отпуск, — положила книгу перед собой и села. Развернула на той самой схеме. Пробежала глазами по кругам, линиям и символам, которые в третий раз уже казались почти знакомыми, и откашлялась.

— К стихиям воззываю... или взываю? — продолжила она, тихонько посмеиваясь над нелепостью ситуации, и поднесла палец к первому кругу на схеме. — Земля.

Палец ткнулся в бумагу.

— Вода.

Страница чуть заметно нагрелась под пальцем, но Ирина списала это на то, что в библиотеке душно.

— Огонь.

В воздухе что-то едва слышно зазвенело. Как будто где-то далеко-далеко уронили на пол тонкую хрустальную вазочку, и она ещё не долетела, но уже попрощалась с жизнью.

— Воздух, — закончила Ирина почти беззвучно.

Книга выдохнула. Именно выдохнула — Ирина готова была поклясться, что от страниц пошёл поток тёплого спёртого воздуха, пахнущего травами, землёй и чем-то смутно напоминающим жжёный сахар. Схема на развороте засветилась мягким, словно бы немножко виноватым светом.

— Да ну, бред, — сказала Ирина и попыталась захлопнуть книгу, но та не закрывалась, будто переплёт одеревенел и забыл, как сгибаться.

Свет пополз по кругам, линиям, символам, добрался до пальцев Ирины и побежал выше — по запястью, по локтю, по плечу — тёплый, щекотный и настойчивый, как муравей, который твёрдо решил, что твоя рука — это земля обетованная. Ирина хотела крикнуть «Эй!», но рот открылся без звука, потому что весь звук вдруг пропал — и из мира, и из неё самой. Библиотека качнулась, как отражение в воде, в которую кто-то бросил камень. Стеллажи пошли рябью. Потолок выгнулся дугой, словно пытался заглянуть внутрь самого себя. А затем всё схлопнулось в одну ослепительно-зелёную точку где-то в районе солнечного сплетения Ирины, и точка эта разрослась и заполонила её всю.

Последняя мысль, которая успела пролететь в голове Ирины Кукушкиной, была не «Мама!», не «Помогите!» и даже не «Я умираю!». Мысль была такая: «Курсовую-то я так и не дописала».

А потом мир исчез.

Глава 1. Сон или явь?

Мир возник заново в виде высокой, по пояс, травы, в которой Ирина стояла, покачиваясь, словно её только что выплюнула какая-то гигантская, недружелюбная птица. Пахло разнотравьем, нагретой на солнце пылью и слабым, но настойчивым ароматом свежего навоза. Над головой сияло небо — синее и глубокое, какое в городе увидишь разве что на фотообоях в дешёвом кафе. С одной стороны к траве подступал лес — тёмный, еловый, серьёзный, словно он собрался здесь на важное совещание и посторонних не ждал. С другой стороны за пыльной дорогой расстилалось поле ржи, и рожь эта под ветром двигалась, как толпа зрителей на стадионе, когда по рядам идёт «волна»: никто не договаривался, каждый просто делает то же, что сосед, и в целом получается единый порыв. Солнце уже клонилось к западу, но было ещё светло и тепло.

Ирина посмотрела вниз. На ней красовалось длинное платье из ткани, отдалённо напоминающей лён, красивого глубокого синего цвета, но изрядно поношенное — с парой заплаток на подоле и вытертостями на локтях, хотя рукавов она пока не видела, но локти чувствовала. На ногах красовались крепкие кожаные сапоги, разношенные, удобные — такие, впору ходить за грибами или отправляться в долгую прогулку без малейшего понятия, где ты окажешься к вечеру. Света, увидев такой наряд, сказала бы: «В таком виде только дракону свататься».

Драконы. Фэнтези. Заклинания.

— Та-а-ак, — протянула Ирина, и голос её прозвучал до удивления спокойно, потому что сознание ещё не успело подтянуться к ситуации и оценить весь масштаб бедствия. — Значит, мне это снится. Отлично!

Она кивнула собственным словам. Да, это сон. Самый обычный сон, спровоцированный переутомлением, курсовой, пыльной книгой и, вероятно, вчерашней пиццей, которую не стоило доедать на ночь. Сейчас она ущипнёт себя — раз. Попробует прочитать надпись — два. Если надпись будет меняться, это точно сон. Старый проверенный способ из какой-то статьи, которую она читала ещё на втором курсе.

Ирина зажмурилась, ущипнула себя за запястье и тут же ойкнула от боли.

— Плохой признак, — заметила она сама себе. — Очень плохой признак. Но не смертельный. Во сне тоже бывает больно. Теоретически. Наверное.

Она потёрла запястье и огляделась в поисках чего-нибудь, на чём можно прочитать надпись. На обочине дороги темнел старый деревянный столбик — не то межевой знак, не то просто палка, воткнутая в землю кем-то, кто очень спешил по своим делам и не стал утруждать себя лишними завитушками. Ирина подошла ближе. На столбике было вырезано несколько букв, грубых, но разборчивых: «Кружа — одна верста».

Ирина прочитала надпись. Отвернулась. Досчитала до десяти. Повернулась обратно и прочитала снова. Буквы остались теми же. Никаких пляшущих символов, никакой перестановки знаков, никакой абракадабры.

— Плохой признак номер два, — буркнула она, чувствуя, как внутри завозился холодный, липкий червячок сомнения. — Но это ничего не доказывает. Мозг может генерировать стабильные изображения. Я читала об этом. Осознанные сны, всё такое.

Она выдохнула и решительно выбралась из травы на дорогу. Раз уж это сон — а это сон, повторила она про себя с упрямством, достойным лучшего применения, — то надо действовать по логике сна. На столбике было написано «Кружа». Звучало как название деревни — для города мелковато, да и сам столбик был под стать: скромный, без лишних завитушек, явно не парадный указатель. Что ж, деревня так деревня. Значит, идти надо в Кружу. Вот как раз по этой дороге. Ведь идти всё равно надо, а дороги всегда куда-то ведут — это их главная работа, и будет странно, если именно эта возьмёт внезапный отпуск и поведёт в никуда.

Сапоги приятно поскрипывали на каждом шагу — «скрип-скрип, скрип-скрип», словно с ней на пару шла очень разговорчивая мышь, только добрая и почти родная. Ветер дул в спину, подталкивая вперёд, и Ирина вдруг подумала, что в её обычных снах ветер никогда не дует с такой настойчивостью. В её обычных снах вообще всё как-то размыто, нет ни запахов, ни температуры, ни вот этого ощущения, когда под пятку попадает острый камешек — и ты чувствуешь его даже через кожаную подошву, как чувствуют незваного гостя через закрытую дверь.

Камешек, кстати, и вправду под ногу подвернулся. Ирина охнула, отпихнула его в сторону и пошла дальше.

— Это просто очень качественный сон, — объяснила она вслух пыльной дороге. — Свете такие снятся постоянно. Она рассказывала. Просыпается — и взахлёб: «Ира, мне такое приснилось! Эльфы, маги, погони на драконах!» А я ей: «Света, драконов не бывает». А она мне: «В моих снах бывают!»

Ирина вдруг остановилась.

— Точно, Света! Это же Светин сон! Ну, в смысле, такой сон, который должен был присниться Свете, а не мне. Произошла какая-то бюрократическая ошибка в небесной канцелярии. Мне по ошибке выдали чужой сон. Типичная ситуация.

Стало немного легче. Сваливать вину на небесную бюрократию — это вообще очень по-русски, подумала Ирина и пошла дальше, уже почти улыбаясь.

Дорога как раз поравнялась со старым раскидистым дубом, росшим в небольшой низине. Ирина невольно замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась. Дуб был огромный, кряжистый, с такими толстыми ветвями, что каждая могла бы сойти за отдельное дерево, если бы вдруг решила отделиться и зажить собственной жизнью. Кора изрезана глубокими трещинами, в которых, казалось, пряталась сама история — или, на худой конец, очень старый жук. Ирина задрала голову и хмыкнула. Вот уж действительно — графика во сне на высоте: пропечатана каждая веточка, каждый лист шевелится сам по себе, без общей команды. Её собственный мозг, увязший в курсовой, явно решил отыграться на пейзаже за все недосыпы. Если ещё и эльфы где-нибудь за деревьями прячутся — Ирина не удивится. Впрочем, она и так уже ничему не удивится, кажется.

Сзади послышался скрип колёс и чей-то мерный шаг — тяжёлый, основательный. Ирина обернулась. Её догонял воз. Самый настоящий деревенский воз со скрипучими колёсами и бортами из грубо отёсанных досок. Запряжён он был огромным лохматым конём-тяжеловозом, который смотрел на Ирину с таким выражением на его лошадиной морде, будто за свою долгую жизнь повидал столько странных людей на этой дороге, что ещё одной странной личностью его уже не удивить. На возу, свесив ноги в пыльных сапогах, сидел мальчишка лет десяти, кудрявый, как новорожденный барашек, и веснушчатый, будто его обмакнули лицом в банку с гречневой кашей. Он жевал травинку и щурился на солнце с видом человека, который абсолютно доволен жизнью.

Увидев Ирину, мальчишка вытащил травинку изо рта и заорал так, словно они были знакомы сто лет, но не виделись последние девяносто девять:

— Ого! Ты откуда такая взялась? Из лесу, что ли?

— Из библиотеки, — честно ответила Ирина.

Мальчишка наклонил голову набок. Кудри качнулись, словно пшеница под ветром.

— Из лесу, значит, — подытожил он с той убеждённостью, с какой люди игнорируют любые неудобные факты. — А одёжа у тебя… господская, но поношенная. Обнищала, да? Сбежала от кого? Или, может, тебя леший водил?

Ирина хотела было ответить, но тут её мозг, всё ещё цепляющийся за теорию «это-сон-Светы», выдал совершенно неожиданную реакцию. Это же сон про фэнтези. Значит, здесь должны быть фэнтезийные элементы. Леший — это фэнтезийный элемент. Следовательно, надо подыгрывать.

— Леший, — согласилась она с серьёзным лицом. — Он самый. Водил, водил, да и вывел. Сказал: «Иди, Ирина, к людям, хватит тебе по библиотекам сидеть, вон уже и нос в чернилах, и мозги набекрень от учёности». Я ему: «Дедушка, а как же обратно?» А он мне: «Обратно — это к людям». И пропал в чаще.

Мальчишка загоготал — заливисто, звонко, словно кто-то рассыпал по дороге горсть серебряных монеток.

— Ну, леший! Ну, шутник! — он хлопнул ладонью по доскам воза рядом с собой. — Запрыгивай! Меня Шумилом кличут. Вообще-то я Добран, но так уж получилось, что Шумил. Потому что я… ну, шумный!

Это он произнёс с такой гордостью, будто сообщил как минимум о наличии графского титула. Ирина забралась на воз. Доски были тёплыми от солнца, пахло сеном, лошадью и травами. Конь-тяжеловоз покосился на новую пассажирку, вздохнул с философским смирением и тронулся, даже без понукания.

— Я Ирина, — сказала Ирина. — Но ты можешь звать меня просто… Ирра.

Последнее вырвалось само собой. Ирра. Звучало как-то более по-здешнему. И вообще, во всех Светиных книжках у попаданок обязательно появлялось новое имя, или старое переиначивалось на местный лад. Так что это правильное решение. Сон должен следовать законам жанра.

— Ирра! — попробовал Шумил имя на вкус и радостно закивал. — Хорошее имя! Р-р-рычащее! А мы в Кружу едем. Это наша деревня. Там тебя и накормят, и спать уложат, а то вид у тебя такой, будто ты три дня по лесу плутала и питалась одними мухоморами.

— Я не питалась мухоморами, — возразила Ирина.

— Ну, тогда шишками, — легко согласился Шумил и, не дав ей вставить ни слова, принялся рассказывать про всё подряд.

Про то, что их деревня — самая лучшая во всей округе. Про то, что лошадь зовут Груша, потому что она похожа на грушу — такая же большая и основательная. Про то, как он в прошлом году поймал в реке рыбину размером с собаку — с маленькую собаку, уточнял он, но всё равно рыбина была ужас какая большая. Про то, что у них есть кузнец — гном, который может подковать кого угодно, даже блоху, если блоха будет сидеть смирно.

Ирина, до этого слушавшая вполуха, вдруг встрепенулась:

— Гном? Настоящий гном?

— Ну да, — Шумил пожал плечами с таким видом, будто иметь в деревне гнома — это так же обычно, как кур в курятнике. — Драмин его зовут. Он невысокий, мощный и постоянно бурчит. Но кузнец отличный. Ты не бойся, он с виду суровый, а так-то добрый. Просто не любит, когда от работы отвлекают без дела.

Ирина прислонилась спиной к борту воза и уставилась на холку Груши невидящим взглядом. Гном. Значит, тут и гномы есть. А что, собственно, она ожидала? Если уж это Светин сон, то в нём обязаны быть гномы. Наверное, и эльфы где-нибудь пасутся. И драконы. Ох.

Она не стала развивать мысль про драконов, потому что это вело куда-то не туда. Просто тряхнула головой, отгоняя лишние картинки, и напомнила себе, что нужно слушать Шумила — всё-таки полезная информация о здешней жизни. А Шумил, не заметив её короткой заминки, продолжал:

— Ещё у нас староста Борут — мужик в целом справедливый, но лучше к нему не приходить, когда у него болит зуб, потому что в такие дни он даже на кота орёт, а кот-то при чём, кот мышей ловит, а не зубы старые портит.

Ирина сидела на тёплых досках воза, слушала вполуха, подставив лицо солнцу, и думала о том, какой удивительно связный сон ей снится. Обычно её сны напоминали нарезку из случайных кадров, смонтированных пьяным режиссёром: вот она плывёт в лодке по супу, вот её бывшая одноклассница оказывается президентом Марса, вот преподаватель по философии читает лекцию на потолке, стоя на голове. А тут — сплошное повествование, с причинно-следственными связями и даже второстепенными персонажами. Шумил вон как складно говорит. И лошадь Груша. И дорога всё не кончается. Странный сон. Очень странный.

— А ты сама-то откуда? — донёсся до неё голос Шумила. — Ну, до того как леший?

— Из города, — сказала Ирина. — Из большого города, где дома до неба и люди ездят в железных повозках без лошадей.

Шумил присвистнул.

— Врёшь!

— Вру, — легко согласилась она. — А ты проверь.

Шумил уставился на неё с таким выражением, будто пытался понять, шутит она или действительно спятила после встречи с лешим. Потом хмыкнул и сказал:

— Забавная ты! Нашим понравишься.

Деревня показалась из-за очередного пригорка. Ирина открыла глаза (она и не заметила, как снова их закрыла) и вытянула шею, стараясь получше рассмотреть. Кружа лежала в долине между двумя пологими холмами — несколько десятков добротных бревенчатых домов, окружённых огородами, сараями, курятниками и прочими признаками оседлой сельской жизни. Из печных труб вился дымок, где-то лениво брехала собака, а на колодце сидел большой рыжий кот и основательно умывался с таким видом, будто от этого зависела судьба мироздания. Увидев его, Ирина подумала, что коты везде одинаковы — что в её мире, что во сне, что в фэнтези. Это было приятно. Коты служили якорем реальности, даже если реальность была ненастоящей.

Когда воз въехал в деревню, на звук колёс начали выглядывать жители. Сначала из ближайшего дома высунулась старуха в платке, надвинутом на самые брови, — высунулась, прищурилась, что-то пробормотала одними губами и скрылась обратно. Потом от колодца обернулась женщина с коромыслом и посмотрела на Ирину без удивления, но со спокойным любопытством — так смотрят на нового человека, который неизвестно надолго ли здесь, но раз пришёл, пусть будет. Мужчина, чинивший плетень, выпрямился и проводил воз долгим, задумчивым взглядом, после чего почесал в затылке и, видимо, решив, что плетень важнее, снова склонился над работой.

Шумил тем временем кричал направо и налево, как глашатай на ярмарке:

— Глядите, кого я нашёл! Её леший водил! Из лесу вышла! Всё забыла, ничего не знает! Иррой зовут!

На крик Шумила начали подтягиваться и другие жители деревни, словно по команде «второй и третий акт массовки — на сцену!». Сбежались мальчишки помладше, выглянули ещё две старухи, дородная женщина с мукой на фартуке, дед с посохом, на который он опирался так уверенно, словно посох был его третьей ногой — причём самой надёжной из трёх. А затем появился мужчина в кожаной жилетке — судя по осанке, староста. Он подошёл к возу, окинул Ирину взглядом, в котором любопытство смешивалось с практической сметкой, и спросил:

— Леший, говоришь?

— Леший, — подтвердил Шумил с полной серьёзностью. — Я ж тебе говорю, дядька Борут! Сам её нашёл у дороги, под дубом. Стоит, говорит, леший вывел и пропал.

— Бывает, — сказал староста и почесал в затылке. — В позапрошлом году мельника водил, целую неделю плутал. Вышел — поседел. А эта — вон, румяная. Значит, недолго водил. Или леший попался добрый.

— Очень добрый, — вставила Ирина. — Прямо-таки редкой души леший. Всё уговаривал меня не нервничать, говорил, что нервные клетки не восстанавливаются. Я ему: «Дедушка, откуда ты знаешь про нервные клетки?» А он мне: «Я леший или кто?»

Толпа загудела — не то одобрительно, не то удивлённо. Какая-то старуха перекрестилась, но без особого испуга, скорее для порядка. Женщина с мукой на фартуке всплеснула руками и сказала: «Ох ты ж, бедная! Совсем ум отшибло!» Мальчишки захихикали, а дед с посохом постучал им по земле и изрёк басом: «Лешие нынче образованные пошли. В наше время леший человека просто кругами водил, а тут — беседы ведёт».

Ирина смотрела на всё это и думала: «Какой проработанный сон. Какие диалоги. Какая мизансцена. Мой мозг явно перестарался. Наверное, это защитная реакция перед сдачей курсовой. Вместо того чтобы писать про обрядовый смех, мозг генерирует вот это вот всё. Спасибо, мозг, очень помог».

Староста Борут тем временем размышлял вслух — обстоятельно, как человек, привыкший решать деревенские вопросы прилюдно, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в справедливости его решения.

— Значит, так, — произнёс он, потирая подбородок. — У мельника в доме тесно. У кузнеца Драмина и вовсе не вариант — гном гостей не жалует, ещё и буркнет что-нибудь обидное, потом не забудешь. У нас с Мираной трое сорванцов, тоже не разгуляешься…

— Так это, дядька Борут! — влез Шумил, подпрыгивая на возу. — У Озоры же комната пустует! После того, как племянник её в город уехал!

Ирине было всё равно. К Озоре так к Озоре, к мельнику так к мельнику, хоть к самому лешему обратно. Она всё ещё пыталась сообразить, что делать с этим сном — слишком детализированным, слишком настойчивым в своей реальности. Может, просто перестать анализировать и плыть по течению? В конце концов, сон сам себя покажет.

Борут помолчал, взвешивая предложенный вариант, и кивнул:

— А ведь верно. Уехал искать счастья, а нашёл, судя по всему, одни неприятности, потому и вестей не шлёт. Озора — женщина добрая, не откажет. Решено: веди её к Озоре.

Ирина поблагодарила, всё ещё ощущая себя персонажем какой-то пьесы, и подумала, что это очень мило — даже в выдуманном сне люди заботятся о незнакомке. В её реальном мире попробуй кто появиться на улице в странной одежде и с заявлением, что его водил леший, — тут же вызовут скорую и полицию, и ещё неизвестно, кто приедет первым.

Озора оказалась сухонькой старушкой с лицом, похожим на печёное яблоко: такое же сморщенное, но чем-то неуловимо приятное. Глаза у неё были светлые, выцветшие, но живые — они смотрели на мир с тем спокойным любопытством, какое бывает у очень старых людей, которые уже никуда не торопятся. Она всплеснула руками, увидев Ирину, и немедленно усадила её за стол, придвинула миску с похлёбкой, отрезала ломоть хлеба толщиной в два пальца, налила кружку травяного отвара, который пах мятой, мёдом и ещё чем-то очень успокоительным.

— Кушай, дитятко, кушай, — приговаривала она, подкладывая в миску ещё и ложку густой сметаны. — После лешего всегда кушать хочется. Тело-то сил требует. Леший-то, он не только кругами водит, он ещё и силы вытягивает. Не специально, а просто потому, что он леший и по-другому не умеет.

Ирина ела. Похлёбка густая, наваристая, с кусочками мяса и какими-то корешками, и на вкус такая настоящая, что любые сомнения в реальности происходящего должны были бы немедленно растаять, как масло на горячей печи. Но Ирина держалась. Она сказала себе: «Да, вкусовые ощущения во сне — это редкость. Но они описаны в литературе. Осознанные сновидцы могут испытывать вкус. Я просто не знала, что я осознанный сновидец. А вот теперь узнала».

— Ты ешь, ешь, — продолжала Озора, подливая отвара, — и рассказывай, что помнишь. Может, имя своё помнишь?

— Ирина, — сказала Ирина, прожевав хлеб. — Или Ирра. Шумил сказал, что Ирра лучше. Что оно рычащее.

— Шумил у нас такой, — улыбнулась Озора. — Он всё на свой лад переделает. А откуда ты родом, Ирра? Из каких краёв?

Ирина задумалась. Рассказывать про библиотеку, про книгу, про четыре стихии и про то, как всё схлопнулось в зелёную точку, не хотелось. Во-первых, потому что это звучало как бред даже для сна. Во-вторых, потому что во сне надо соблюдать правила сна, а правила эти Ирине пока неясны.

— Не помню, — сказала она. — Помню только имя. И то, что училась где-то. На кого-то. Кажется, на филолога.

— Филолога? — Озора приподняла брови. — Это что ж за занятие такое?

— Ну, — Ирина замялась, — слова изучают. Как они устроены. Откуда берутся. Почему значат то, что значат.

Озора покивала, но по глазам было видно, что объяснение её не убедило.

— У нас тоже слова изучают, — сказала она. — Писари да сказители. Только они больше про то, как слова в истории складывать, а не откуда они берутся. А слова-то, они богами даны, это всем известно. Эйо, бог речи, песен и сплетен, первым научил людей говорить, а уж потом и складывать слова в истории.

Озора пододвинула ближе к Ирине плошку с хлебом и продолжила:

— Эйо дал нам слова. А мир появился по желанию Нама, единого бога. Он вдохнул жизнь во всё, что есть, — в людей, в зверей, в растения. И люди сперва мало чем от зверей отличались, говорить не умели. Вот Нам и призвал Эйо, чтобы тот людям речь дал. Так старики сказывают.

— Нам, выходит, верховный, а Эйо — младший бог, помощник? — уточнила Ирина, укладывая услышанное в привычную схему.

— Ну, можно и так сказать, — кивнула Озора. — Только помощников у Нама несколько. Вот, скажем, Талора. Это богиня природы. Она даёт приплод скоту, силу — травам, а бабам — лёгкие роды. Я, как знахарка, её чту больше других. Мои-то травы от земли растут, а Талора ведает всем, что из земли выходит.

Ирина доела похлёбку, допила отвар и почувствовала, как по телу разливается приятная, тёплая усталость. Сил удивляться такому подробному сну у неё уже не осталось. Все эти боги, гномы...

За окном тем временем незаметно стемнело — день кончился как-то сразу, словно его выключили. Озора, взглянув на осоловевшую Ирину, понимающе улыбнулась и проводила её в комнату. Оказалась она маленькой, но уютной: широкая деревянная кровать, застеленная грубым, но чистым бельём, пахнущим сушёными травами, маленький столик у окна, на столике — глиняная плошка с водой и пучок каких-то цветов. На стене висел вышитый рушник с узором из птиц, которые были так условны, что напоминали скорее ноты на нотном стане, чем живых существ.

— Спи, дитятко, — сказала Озора, поправляя подушку. — Утро вечера мудренее. Может, завтра что и вспомнишь.

Ирина легла, укрылась одеялом и уставилась в низкий потолок. За окном стрекотали сверчки, где-то далеко перекликались сторожевые псы, а луна светила так ярко, что в комнате были видны все предметы. Ирина думала о том, что этот сон слишком детальный, слишком последовательный и слишком длинный. У неё было стойкое ощущение, что она провела здесь уже несколько часов, а то и больше. Во сне время течёт иначе, это правда. Но не настолько же.

«Сейчас я засну внутри сна и проснусь в общежитии, — сказала она себе. — Это классический приём. Во сне ложишься спать — просыпаешься в реальности. Все так делают. Света рассказывала: героиня засыпает в фэнтези, просыпается дома, потом выясняется, что это был не сон. Вот только у меня — точно сон. Потому что фэнтези не бывает».

Она закрыла глаза. Потом открыла. Потом закрыла снова. Потом провалилась в темноту — уютную, мягкую, без сновидений. Спала она крепко, безо всяких промежуточных пробуждений, без кошмаров, без видений. Просто темнота и покой.

Утро ворвалось в комнату петушиным криком — пронзительным, нахальным, настойчиво ввинчивающимся в уши, как штопор в пробку. Ирина села на кровати рывком, словно её дёрнули за невидимую ниточку, привязанную к макушке. В окно било солнце — яркое, золотое, совершенно настоящее. Пахло свежеиспечённым хлебом, дымом и травами. Со двора доносилось кудахтанье кур и чей-то спокойный голос, напевающий под нос.

Ирина замерла.

Она помнила вчерашний день. Помнила каждую деталь. Библиотеку, книгу, заклинание, переход, Шумила, похлёбку, Озору, разговоры про богов, запах трав и ощущение тёплого одеяла. Сны так себя не ведут. Во сне ты никогда не помнишь, как ты туда попал, — ты просто оказываешься в ситуации, и ситуация эта меняется каждое мгновение. А тут — последовательность, логика, причинно-следственные связи. И главное — она отчётливо осознавала, что легла спать в этом мире и проснулась тоже в нём.

В этом.

Мире.

Ирина медленно, очень медленно поднесла руку к лицу. Пять пальцев. Розовые, живые, настоящие. Она перевернула ладонь — линии на коже складывались в знакомый рисунок. Её рука. Её тело. Её сознание.

Но не её мир.

Она ущипнула себя ещё раз — сильно, до боли, до красного следа на коже. Потом ещё раз. Потом попробовала вспомнить, как она засыпала в библиотеке, — и не смогла, потому что в библиотеке она не засыпала. Она читала заклинание. И книга светилась. И пахло жжёным сахаром. И мир схлопнулся в зелёную точку.

— Нет, — потерянно прошептала Ирина. — Нет, нет, нет.

Первая волна осознания накатила мягко — как вода на песок: только чуть-чуть смочила, и всё. «Этого не может быть, — подумала Ирина и почти убедила себя в этом. — Это просто продолжение сна. Затяжной сон. Может, у меня жар. Может, я в коме. Может, я ударилась головой о стеллаж в библиотеке и сейчас лежу в больнице, а всё это — галлюцинация».

Вторая волна пришла через секунду. Она была тяжелее. «Перемещение между мирами невозможно. Это нарушает все законы физики. Заклинаний не бывает. Магии не существует. Это всё бред, который любит Света, но Света — фантазёрка, а я — человек рациональный».

Третья волна накрыла с головой.

«Но я же здесь».

Ирина вскочила с кровати. Сердце бухало в груди так, что впору было испугаться за сохранность рёбер. Дыхание перехватило, воздух стал густым и горячим, как кисель. Она бросилась к двери, распахнула её, выскочила в общую комнату. Озора стояла у печи и помешивала что-то в котелке, но тут же выронила ложку, увидев лицо Ирины. Ложка упала на пол с глухим деревянным стуком, и этот звук — такой обычный, такой настоящий — ударил по нервам сильнее, чем всё остальное.

— Что с тобой, дитятко? — знахарка подалась к ней, но Ирина уже отшатнулась, нашарила за спиной входную дверь, толкнула её и выбежала во двор.

Мир завертелся. Небо — слишком синее. Солнце — слишком яркое. Деревья — слишком зелёные. Всё настоящее, всё реальное, всё до жути, до оскомины настоящее. Ирина побежала, не разбирая дороги. Мимо курятника, мимо сарая, через огород, ломая какие-то кусты, царапая ладони о ветки. Слёзы брызнули из глаз, и она даже не заметила, когда начала плакать. Воздух вырывался из груди рывками, рваными выдохами, словно она не бежала, а тащила на себе что-то огромное и тяжёлое.

— Мама! — закричала она в пустоту, выскочив за околицу. — Мама, я здесь! Забери меня отсюда! Я не хочу тут быть! Это какая-то ошибка! Я не Света! Я не люблю фэнтези! Я даже ни одной книги про магию не прочитала!

Никто не ответил. Только ветер свистел в ветвях, и где-то за спиной закричали люди — её заметили, за ней бежали. Ирина споткнулась о корень, упала на колени, тут же вскочила и снова побежала — к лесу, туда, где она появилась вчера, потому что если есть вход, то должен быть и выход. Должен, просто обязан, иначе это всё неправильно, несправедливо и ни в какие ворота не лезет.

— Вы меня слышите? — заорала она в небо на бегу, уже практически ничего не соображая. — Это ошибка! Верните меня обратно! Я домой хочу! У меня курсовая не дописана! Меня отчислят!

Сильные руки перехватили её поперёк туловища. Ирина забилась, как рыба на крючке, но держали крепко. Кто-то был рядом, тяжело дыша. Послышался голос Шумила, на этот раз без обычного веселья:

— Тише! Тише ты! Озора! Скорее! У неё припадок! Дядька Борут, держи её крепче, а то вырвется и опять в лес убежит, а там, может, леший уже не добрый!

Ирину усадили на траву. Кто-то держал за плечи — кажется, сам староста, кто-то гладил по голове — сухонькая женская рука, кто-то побрызгал в лицо водой — прохладной, но это всё мало помогало. Ирина всхлипывала, захлёбывалась слезами и воздухом, пыталась что-то сказать, но получались только обрывки слов: «не может… книга… домой… хочу домой… это всё неправда…».

Озора опустилась рядом на колени. Старуха дышала тяжело — бежала вместе со всеми, несмотря на возраст. Она взяла лицо Ирины в свои сухие, тёплые ладони и заглянула в глаза. Зрачки у знахарки были удивительные — тёмные, глубокие, но не страшные, а словно два колодца, в которые можно крикнуть и услышать эхо.

— Дыши, девочка, — сказала она тихо, но так, что Ирина услышала её сквозь собственные рыдания. — Выдох. А теперь вдох. Давай, со мной вместе. Вдох…

Ирина вдохнула. Воздух застрял где-то на полпути, но Озора продолжала говорить — спокойно, размеренно, словно укачивала ребёнка:

— Выдох. Медленно. Как будто свечку задуваешь, но не до конца, а только чтобы огонёк пригнулся.

Ирина выдохнула. Всхлип оборвался. Сердце всё ещё колотилось, но уже не пыталось выпрыгнуть наружу. Ещё вдох. Ещё выдох. Ещё один. Ещё. Постепенно мир перестал вертеться, краски перестали быть слишком яркими, звуки вернулись в нормальную громкость. Ирина сидела на траве, мокрая от слёз, исцарапанная, с разбитой коленкой — когда успела, непонятно, — и смотрела на людей, окруживших её. На Шумила, который притих и, кажется, впервые в жизни не знал, что сказать. На Озору с её тёмными глазами-колодцами. А чуть поодаль уже подтягивались и остальные — та самая женщина от колодца, только теперь без коромысла, и дед, тяжело опирающийся на посох: ясно, что бежал не так резво, но тоже пришёл на помощь.

— Это не сон?.. — спросила Ирина шёпотом, и голос её прозвучал так жалко, что Шумил, стоявший рядом, отвернулся и шмыгнул носом.

— Не сон, — мягко ответила Озора. — Самое что ни на есть настоящее. Ты в мире Айон, дитятко. Ты здесь не первая такая и, думаю, не последняя. Со всеми, кто приходит из других миров, такое бывает — сначала не верят, потом верят, потом снова не верят, а потом привыкают.

Ирина сглотнула. Света бы сейчас наверняка сказала: «Ирка, не реви, попаданкам полагается квест, магическая академия и красавчик-эльф в нагрузку. Всё по списку». Ирина почти услышала её голос — и от этого стало чуть легче и одновременно обиднее, потому что Света осталась там, а Ирина — была здесь.

Она закрыла глаза.

Вот, значит, как. Не сон. Другой мир. Фэнтези. Айон, значит. То самое, о чём Света рассказывала ей взахлёб, а она слушала вполуха, думая о своём. То, во что она никогда не верила. То, что считала глупостью и тратой времени. И вот она здесь. Сидит на траве босая — только теперь поняла, что даже сапоги не надела, убегая в панике, — с исцарапанными руками, зарёванная, посреди чужой деревни, в чужой реальности. Попаданка. Классическая попаданка из дурацких Светиных книжек.

Ирина сморгнула. Слёзы всё ещё текли, но уже не рыданиями, а просто так — молча, почти беззвучно, словно организм решил, что раз уж начал, то надо доделать работу до конца.

— Ладно, — сказала она севшим голосом и вытерла нос ладонью. Жест получился неизящный, но ей было всё равно. — Ладно. Допустим. Я попаданка. Допустим, это всё правда. Допустим, есть мир Айон, и я в нём.

Она замолчала. Что ещё тут скажешь? В книгах про попаданок героини в таких случаях либо впадают в депрессию на три главы, либо немедленно начинают искать приключения и магическую академию. Ирина не хотела ни того, ни другого. Она хотела домой. Но прямо сейчас — просто прийти в себя.

Озора погладила её по плечу.

— Пойдём-ка в дом, дитятко. Тебе умыться надо. Я тебе отвар дам, у меня как раз свежий заварился. А дела будем решать по очереди. Сперва — умыться. Потом — отвар. А потом уж будем думать, что дальше.

Ирина кивнула. Медленно, с трудом поднялась на дрожащие ноги. Озора взяла её под руку, и они побрели обратно к дому. Толпа расходилась — люди качали головами, но без осуждения, скорее с пониманием, мол, всякое в жизни бывает. Особенно с теми, кто из другого мира и кого леший водил.

В доме Озора налила в миску прохладной воды, протянула чистую тряпицу. Ирина умылась, чувствуя, как вода смывает засохшие слёзы и немного приводит мысли в порядок. Потом села за стол, взяла кружку обеими руками и сделала глоток. Мята, мёд. И ещё что-то — кажется, ромашка.

— Озора, — сказала она после долгой паузы. — Спасибо тебе. И Шумилу спасибо. И всем.

— Не за что пока что, — улыбнулась знахарка. — Ты ешь давай. Вон, хлеб свежий. И каша.

Ирина посмотрела на кашу. Густая, пшённая, с маслом. Совершенно обычная каша. В совершенно необычном мире. Она взяла ложку, повертела в пальцах.

— Озора, — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал буднично, — а те… кто из других миров приходили… они назад возвращались?

Озора помолчала, разглаживая складку на скатерти сухими пальцами.

— Кто ж их знает, дитятко, — произнесла она наконец. — Ушли искать путь домой — и не вернулись. Может, возвратились в свои миры, а может, в нашем остались. Никто обратно не являлся и вестей не слал.

Ирина кивнула — медленно, раскладывая по полочкам полученную информацию. Значит, способ есть, но о нём тут никто не знает. Что ж, она это выяснит. Не сейчас. Но выяснит.

— Сначала поем, — сказала она. — А потом буду думать.

И она принялась за кашу. Думать страшно. Но не думать — ещё страшнее. Потому что если это не сон, если это правда — значит, ей как-то нужно здесь жить. Хотя бы до тех пор, пока она не найдёт способ вернуться.

Эта мысль — «найти способ вернуться» — тихо, но уверенно засела где-то в глубине сознания, как заноза, которую пока не вытащить. Но Ирина знала: рано или поздно она найдёт способ. А пока — каша. Отвар. Деревня Кружа.

Глава 2. Такой большой мир

Поев, Ирина отодвинула миску и уставилась на ложку, словно та могла подсказать, что делать дальше. Ложка молчала. Ложки вообще редко дают советы — разве что суп хлебать, но сейчас был не суп, а вопросы без ответов.

Она собиралась с духом. Вчерашний разговор с Озорой о том, что никто из попаданцев не вернулся, не давал покоя. А что, если рассказать всё как есть? Прямо сейчас, без утайки? Может, тогда найдётся зацепка? Ирина вспомнила Свету: «В нормальных книжках героиня всегда рассказывает местным, как она туда попала, и это что-то проясняет». Правда, у Светы было ещё много идей, которые в реальности не работали, но эту по крайней мере стоило проверить.

— Озора, — сказала она, и голос прозвучал до странного буднично, — я расскажу, как сюда попала. Это была не граница миров. Во всяком случае, не сама по себе.

Озора перестала перетирать горшки. Её пальцы замерли на глиняном боку, и она посмотрела на Ирину — не с жалостью, а с тем спокойным вниманием, с каким слушают важное признание.

— Я в библиотеке была, — продолжила Ирина. — Курсовую работу писала. Нашла странную книгу — старую, с кожаной обложкой. А в ней было заклинание. Ну, то есть я думала, что это просто... — она споткнулась, потому что и сама не понимала, что это могло быть за «просто». — Но, кажется, оно сработало. Я прочитала его вслух — и оказалась здесь.

Озора отставила горшок в сторону и села напротив.

— Заклинание, говоришь, — задумчиво произнесла она. — Что за книга?

— «Вегетативная алхимия», — ответила Ирина. — С практическими методиками. Звучит как бред, но там была схема, и я по ней воззвала к стихиям.

Озора помолчала. Её сухие пальцы рассеянно поглаживали край скатерти.

— Стихийная магия — это дело серьёзное, — сказала она наконец. — Её даже не все маги импользую. А уж чтобы из другого мира... — она покачала головой. — Но если ты сама вошла в эту дверь, может, сможешь и выйти обратно. Только я тут не советчик. Стихии — это не моя область. Я всё травами да заговорами. Но в Охони есть дежурный маг. Его Совет магов поставил всякие бумажные дела вести и с разными необычными случаями разбираться. Может, он что и подскажет.

— Далеко это? — спросила Ирина.

— В двух днях пути. Как раз к концу седмицы обоз с оброком пойдёт. Староста уже собирает. Я думаю, можно договориться, чтобы тебя с собой взяли. Борут мужик не вредный.

— Ага, — сказала Ирина и задумалась.

Значит, маг. Это звучало почти как сюжет в Светиных книжках — героиня идёт к магу, тот выдаёт задание, которое надо выполнить, чтобы получить желаемое. Света бы сейчас зажмурилась от удовольствия и сказала: «Ирка, ты идёшь по основному квесту!» Интересно, а маг тут — он какой? Седой, с посохом? Или молодой, наглый, с татуировкой на пол-лица? Или это вообще бюрократ в очках, который попросит заполнить анкету и заявление в трёх экземплярах?

— А побыстрее — никак? — спросила Ирина. — Я смогу сама дойти?

— Можно и самой, — пожала плечами Озора. — Только дорога неблизкая, а ты тут без году неделя. Места у нас, конечно, тихие, но одно дело — тихие для тех, кто тут родился, и совсем другое — для того, кто вчера из другого мира пришёл. Лучше уж с людьми. Ты подойди к Боруту, спроси. Он сейчас, наверное, у амбара — зерно проверяет.

Ирина кивнула и поднялась из-за стола. Она всё ещё до конца не верила, что происходящее — правда, но решила, что раз уж она здесь, можно хотя бы попробовать вести себя как нормальный человек. Иногда это помогало даже в самых дурацких обстоятельствах.

Она вышла из дома и зажмурилась от яркого солнца. Деревня жила своей обычной жизнью, и эта обычность сейчас действовала на неё успокаивающе — как ритмичное тиканье часов в пустой комнате.

По пути к амбару она заметила женщину, которая вчера стояла у колодца с коромыслом. Женщина вела под локоть того самого старика с посохом на солнечную сторону, к лавке у стены дома. Дед опирался на палку, но шагал с достоинством, а женщина придерживала его и что-то тихо приговаривала — не то подбадривала, не то ворчала беззлобно, как ворчат на родных, когда те слишком упрямятся.

— Вот, — донеслось до Ирины. — Посиди на солнышке, кости прогреешь. А то вечно в тени сидишь, как сыч.

— Нечего меня, как мешок с картошкой, туда-сюда, — проворчал старик, но на лавку опустился охотно и даже прикрыл глаза от удовольствия, подставляя солнцу морщинистое лицо.

Ирина замедлила шаг. Борут никуда не убежит, а тут такая оказия — поговорить со стариком, который наверняка много знает о мире.

— Здравствуйте, — сказала она, подходя ближе. — Я Ирра. Вы, наверное, меня помните.

— Как не помнить, — женщина улыбнулась открыто, совсем не насмешливо. — Вчера тебя леший водил, потом ты по деревне бегала аки душа неприкаянная. Такое не забывается. Меня Шевной зовут. А это, — она кивнула на старика, — Вегор, отец моего мужа. Он тут всех старше, всех мудрее и всех упрямее.

— Самую малость, — проворчал Вегор.

Он смотрел на Ирину с нескрываемым любопытством. Глаза у него были живые, цепкие. Ирина почувствовала, как щёки предательски теплеют. Её вчерашняя истерика, кажется, стала тут местной достопримечательностью.

— Я тогда не вполне в себе была, — пробормотала она. — Простите, если напугала.

— Да чего там, — отмахнулась Шевна. — С каждым, кто из иных миров приходит, такое бывает. Ты не первая и, думаю, не последняя.

— Расскажите, — попросила Ирина. — Про другие страны, про эльфов, про гномов... Про всех, кто тут есть.

— Молодость, — проворчал незлобно старик. — Всё-то вам на месте не сидится. Я в молодости тоже не сидел. На юг ходил, до самых Пустошей. Видал и гномов, и эльфов, и орков, и гнолов. Ты сперва узнай, что рядом происходит, а уж потом о чужих землях думай. Озора-то хоть сказала тебе, как страна наша называется?

— Нет, — смутившись, честно ответила Ирина. — Я не успела спросить. Знаю только, что мир называется Айон.

Вегор кивнул.

— Это верно. Айон. А страна, в которой мы живём, — он пристукнул по земле посохом, — называется Тикар. Запомни как следует. Столица у нас — Труон, там живёт король. Правит он, опираясь на три Совета: Совет магов, Совет мастеров и Совет земледельцев. Каждый своим занимается, но вместе ладят, чтоб в стране порядок был. Ужю сотню лет войны не случалось, и всё равно все готовы: маги выставят боевых магов, мастера — оружейников да латников, а земледельцы — ополчение и обозы с припасом. Совет магов, кроме того, с иными народами дружбу держит, а Совет мастеров с гномами коротко знаком.

— А по соседству? — спросила Ирина.

— На западе — Тунар, — ответил Вегор. — Страна-побратим. У них такой же уклад, с ними и торгуем, и невестами меняемся. А на востоке, за лесами, — Аэланнор, эльфийская земля. Люди редко туда ходят.

— Эльфы, они гордые, — поддакнула Шевна. — Для них мы слишком быстро живём. У них там всё по-другому, непривычно и непонятно.

— Гномы, — продолжил Вегор, — живут в горах Иликер и в подгорных городах. Мастера они отменные, каких поискать. Только с ними лучше не торговаться: цену знают, а чуть начнёшь сбивать — обидятся так, что потом годами без гномьих товаров сидеть будешь. А изделия у них — любо-дорого поглядеть.

— Это верно, — добавила Шевна. — У гномов и боги свои: Гимдор, великий кузнец, мужчинам покровительствует, а Кагнар — богиня очага, женщинам помогает. Потому работа для них — святое, а дом — крепость.

— Откуда вы так много знаете? — спросила Ирина. — О других странах, о расах…

Шевна чуть улыбнулась, но улыбка вышла невесёлой.

— Муж рассказывал. Радовой, да упокоится он в дыхании Нама. Он мастеровой был, по всей стране поездил, пока здесь не осел. Куда бы ни приехал — всё ему интересно, всё разузнает. Со всеми мог найти общий язык.

— Потом домой вернулся, — добавил Вегор, и его голос прозвучал глуше. — Приехал однажды, так и сказал: хватит, наездился. Так тут и остался. А потом и Шевну в дом привёл.

— И вечерами мне рассказывал. А я запоминала. Теперь вот одна эти истории и храню.

Ирина перевела взгляд со старика на Шевну и обратно. Теперь понятно: всё, что она услышала, — это живая память о человеке, которого она никогда не встретит. От этого знания становились чуть тяжелее — и отчего-то теплее.

— А что на юге? — спросила она, возвращая разговор в прежнее русло.

— Южные Пустоши, — сказал Вегор. — Солончаки, холмы, редкая трава. Там кочуют дикие племена. Орки, зверолюди. Злые они, никого в Пустоши не пускают, убивают сразу. Самим еды не хватает, потому чужаков не привечают. Потому же иногда собираются они в огромные орды и идут на север, в наши плодоносные земли. И тогда все — люди, гномы, эльфы — собираются вместе и дают отпор. Но такого, хвала богам, давно уж не было.

Ирина слушала и мысленно складывала картинку, как мозаику. Мир Айон получался куда больше и сложнее, чем она думала. Тут были не просто «деревня, лес, леший», а целая система. Страны. Столицы. Советы. Разумные расы.

— А драконы? — осторожно спросила она, когда Вегор замолк.

Шевна чуть заметно усмехнулась — не насмешливо, а так, будто ждала этого вопроса.

— Все пришлые спрашивают про драконов. Драконы, милая, — это как гроза в ясный день. Все о них слышали, но никто толком не видел. Может, есть. Может, были когда-то. Может, и сейчас где-то спят в горах, так глубоко, что никакой гном не достучится. У нас говорят: «Дракон далеко — сказки близко». Это значит, что пока дракона никто не видел, о нём хорошо рассказывать. А как увидят — может, и рассказывать станет некому.

— Хорошая поговорка, — сказала Ирина. — Жуткая, но хорошая.

— У нас такие все, — кивнула Шевна. — Добро пожаловать в Айон.

Ирина запомнила это. Дракон далеко — сказки близко. Интересно, а есть ли в этом мире вообще драконы? Или это как дома — просто миф, которым пугают детей и вдохновляют писателей? В Светиных книжках драконы были обязательно. Чаще всего — мудрые, древние, с сарказмом. Впрочем, проверять это на практике Ирине пока не хотелось.

Шевна поднялась.

— Ну, мне пора. Надо ещё воды принести и тесто поставить. А ты, Вегор, посиди тут, я скоро вернусь.

— Никуда я не денусь, — отозвался старик, опираясь на посох. — Иди.

Ирина поблагодарила обоих. Вегор кивнул ей, и в его глазах промелькнуло что-то вроде одобрения. Она поднялась со скамейки и, попрощавшись, направилась наконец к амбару.

Старосту она нашла у самых дверей. Борут стоял, уперев руки в бока, и пересчитывал мешки с зерном, беззвучно шевеля губами — вид у него был до того сосредоточенный, будто мешки могли взять и уйти, если он хоть на секунду отвлечётся.

— Дядька Борут, — позвала Ирина.

Он обернулся. Лицо у него было обветренное, серьёзное, но не злое.

— А, Ирра. Оклемалась?

— Почти, — сказала она. — Озора сказала, что дня через три обоз в Охонь пойдёт. Говорит, там дежурный маг есть. Можно мне с вами?

Борут почесал подбородок, и было слышно, как щетина шуршит под пальцами.

— Отчего ж нельзя? Телеги гружёны под завязку, но места хватит. Оно тебе и спокойнее будет, чем самой-то. Дорога длинная. А маг, может, и правда что подскажет.

— Я не помешаю, — заверила Ирина.

Борут хмыкнул.

— Ты ж после лешего, — сказал он. — А лешие, они кого попало из лесу не выводят. Может, ты и не помеха вовсе, а наоборот. Ладно, ступай пока. Через три дня на рассвете выезжаем.

Ирина поблагодарила и пошла обратно к дому Озоры. Настроение слегка приподнялось — как будто из серой тучи выглянул краешек солнца. По крайней мере, у неё появилась цель. Пусть и крохотная, как семечко, но из семечка, если повезёт, может вырасти большое и могучее дерево.

Озора встретила её на пороге и сразу всё поняла.

— Договорилась?

— Договорилась. Через три дня.

— Вот и хорошо. Я расскажу, что ещё знаю, пока время есть.

Ирина села за стол. Озора тут же пододвинула к ней кружку с горячим отваром — мята, мёд, капелька чего-то горьковатого, кажется, зверобой. Ирина обхватила кружку ладонями, наслаждаясь ароматом, и сказала:

— Я тут с Шевной и Вегором познакомилась. Они мне немного про окрестные земли рассказали. И про эльфов в том числе.

— И что рассказали? — спросила Озора, усаживаясь напротив и продолжая перебирать травы.

— Что гордые они. Заносчивые. С людьми почти не разговаривают. Это правда?

Озора хмыкнула и покачала головой.

— Так оно и есть, но только снаружи. А копни поглубже — они просто живут долго. Очень долго. И на нас, людей, смотрят, как на младших братьев — неразумных, шумных, но всё же родных. Они не со зла высокомерничают, а потому что видят, как мы суетимся, им это чуждо. Им-то спешить некуда.

— А с людьми они ладят? — спросила Ирина.

— Ладят. В столицах, в Труоне и в Листеке, у них свои представительства есть. Сидят там, с Советом магов переговариваются. А в Аэланнор к ним кого попало не пускают, но если придёшь с делом и с чистыми помыслами — выслушают. Может, даже помогут. Эльфы, они природу берегут и в магии сведущи. Только всё у них не по-людски: мы словами, а они больше молчанием да взглядами. Пока поймёшь, что тебе сказать хотели, уже и расходиться пора.

Ирина улыбнулась. Это было похоже на то, о чём рассказывала Света, когда с горящими глазами делилась очередной фэнтези-историей, только гораздо более приземлённое. Без пафоса, без сияющих доспехов и великих пророчеств. Просто — соседи. Долгоживущие, немного непонятные. И тут же, без всякого перехода, в голове мелькнула мысль: интересно, а красивые ли они? Ну, эльфы? В Светиных пересказах эльфы всегда были прекрасны до невозможности.

— Озора, — спросила она, — а эльфы… они красивые? Ну, внешне?

Озора вдруг тихо рассмеялась — не над вопросом, а над каким-то давним воспоминанием.

— Красивые, Ирра, красивые. В любом городе найдутся девушки, мечтающие об эльфе-спутнике. Да только не каждый эльф согласится быть спутником маложивущей. К тому же, — она лукаво прищурилась, — эльфов ищут в основном девушки ветреные. Кому такую захочется? Разумные же ищут мужа среди людей.

Ирина хмыкнула. Ветреной она себя никогда не считала. Но посмотреть на красавчика-эльфа было бы неплохо — просто как на поп-айдола, например, без всяких там серьёзных намерений. В конце концов, она в другом мире и имеет право хотя бы на эстетическое любопытство.

Оставшуюся часть дня Ирина провела, помогая Озоре. Работа нашлась быстро — знахарка как раз намеревалась перебрать связки сушёных трав, принесённые с чердака. Озора расстелила чистую мешковину, и Ирина устроилась за столом, отделяя листья мяты от стеблей и раскладывая их по холщовым мешочкам. Знахарка села напротив. Ловкими сухими пальцами перебирала корешки, сортировала соцветия и откладывала в сторону те, что идут на отвар, приговаривая названия — не столько для обучения, сколько по привычке.

— Это вот душица, от кашля. А это зверобой, его много не клади, горчит. А это календула, для мази хороша, если кожу ожёг или обветрил.

Ирина слушала вполуха и думала о том, что ещё только вчера она сидела в библиотеке и мучительно подбирала слова про обрядовый смех, а сегодня сортирует травы в другом мире. Где это всё теперь — курсовая, учёба, родители, подруга Света? Остались там, за гранью миров. Зато календула — вот она, пахнет горьковато и немного солнцем.

Озора между тем рассказывала про травы так, будто у каждой был свой характер: ромашка — добрая, успокаивает; зверобой — сильный, но с норовом; мята — весёлая и щедрая, везде пригодится. Ирина невольно улыбнулась. Уж не учила ли её на самом деле знахарка исподволь, но отчего-то эта наука казалась куда понятнее семиотики.

К вечеру, когда мешочки были завязаны и убраны на полку, а руки пахли травами так, будто она весь день провела в поле, Ирина почувствовала приятную усталость — не такую, как от учебников, а ту, что бывает после честно сделанной работы. И спалось ей в ту ночь спокойно и хорошо, как редко удавалось спать дома, в своём мире.

На следующий день Ирина решила сходить к кузнецу — гному Драмину. После рассказа Шевны её разбирало любопытство — хотелось увидеть не-человека вблизи, поговорить с ним. В конце концов, это же почти как в Светиных историях: гном-кузнец, который куёт мечи и ворчит. Света бы уже визжала от восторга.

Кузница стояла на отшибе, у самого леса. Приземистое здание из серого камня, с большой трубой, из которой валил густой дым. Дым пах углём и раскалённым железом — не противно, а эдак солидно, основательно, как пахнет любая работа, которую делают всерьёз и с душой. Изнутри доносился мерный стук молота: бум! бум! бум! С такими точными и равными промежутками, будто сердце земли отбивало свой железный ритм.

Ирина подошла к распахнутой двери и заглянула внутрь. Там было жарко, как в хорошо протопленной бане, только без пара. В полумраке горел горн — ярко-оранжевое пятно, от которого шёл ровный жар. Перед горном спиной ко входу стоял невысокий кряжистый гном и бил молотом по куску раскалённого металла. Каждый удар был точным, сильным, без единого лишнего движения, и в этом ритме чувствовалась такая уверенность, что Ирина на мгновение залюбовалась. На гноме был кожаный фартук, прожжённый в нескольких местах, кожаные же штаны и грубые рукавицы. На обнажённом левом плече блестела замысловатая вязь татуировки.

— Чего надо? — буркнул он, не оборачиваясь.

Ирина чуть не сказала «ничего», но вовремя напомнила себе, что она попаданка и ей положено быть смелой. По крайней мере, в Светиных рассказах так всегда и было.

— Я Ирра, — сказала она громко, стараясь перекрыть шум горна. — Я тут... новенькая. Из другого мира.

Гном на мгновение перестал стучать. В наступившей тишине его голос прозвучал особенно отчётливо:

— А, это ты вчера по деревне бегала и орала?

— Ну, — Ирина замялась, — да. И я не орала. Я кричала.

— Это одно и то же, — отрезал гном и снова занёс молот. — Чего хотела?

— Посмотреть, — честно сказала Ирина. — Я раньше гномов не видела. Только на картинках.

Драмин опустил молот и обернулся. Ирина на мгновение замерла: борода у гнома, заплетённая в тугую косу, отливала пепельной сединой, в то время как волосы на голове, собранные в низкий хвост, были совершенно чёрными, без единого седого волоска. Лицо у него было широкое, с крупным носом и кустистыми бровями, которые, казалось, жили своей собственной жизнью. Маленькие, серые, умные глаза оглядели Ирину с головы до ног с тем спокойным оценивающим выражением, с каким опытный механик разглядывает незнакомый механизм. Он хмыкнул и сказал:

— Ну, смотри. Только под руку не лезь.

Ирина смотрела. Драмин работал, и это было завораживающе. Молот в его ручищах казался игрушечным, хотя на вид весил не меньше пяти пудов. Почему-то в голову пришла именно эта мера веса. Металл под ударами гнома гнулся, вытягивался, принимал форму — сперва просто полоса, потом что-то похожее на загнутое лезвие.

— А почему вы здесь живёте? — спросила она, когда он отложил молот и начал остужать заготовку в бочке с водой. — В деревне то есть. Не в городе, не в горах, как другие гномы.

Драмин вытер пот со лба тыльной стороной ладони и посмотрел на неё долгим взглядом.

— От городской суеты устал, — сказал он наконец. — Там шум, гам, все чего-то хотят. Бегут, суетятся, каждый день новые лица. А я хочу просто работать. Без лишних разговоров. Здесь спокойно. Люди не лезут без дела. — последнюю фразу он произнёс с лёгким нажимом, как бы давая понять, кого именно он имеет в виду.

Ирина кивнула, но про себя подумала, что не всё так просто. Как-то он это всё так сказал — будто заученное, давно заготовленное. Что-то держало его в этой глуши, и вряд ли это была только любовь к тишине. Но лезть в душу гному, которого видит первый раз в жизни, она не стала.

Драмин положил заготовку на угли и взялся за верёвку, протянутую от мехов через систему блоков.

— Ты вот что, — сказал он, — если в дорогу собралась, закажи нож. Я вижу, девка ты боевая, а куда такой девке без ножа?

Ирина улыбнулась, польщённая такой характеристикой, и ответила:

— Спасибо за совет. Подумаю.

— Думай быстрее, — кивнул гном. — До отъезда времени мало. Ладно, ступай. У меня ещё работы невпроворот.

Ирина вышла из кузницы, чувствуя, как прохладный воздух обдувает разгорячённое лицо. Гном ей понравился. Бурчит, но без злобы. И, кажется, в его мире всё было просто: работай, не мешай другим работать, и всё будет хорошо. Жаль, в её мире этот принцип не действовал.

После обеда явился Шумил — как всегда, шумный, кудрявый, с травинкой в зубах и с энтузиазмом, который из него просто пёр, как из молодого козлика на весеннем лугу.

— Ирра! — заорал он с порога так, что Озора неодобрительно покачала головой. — Поехали в Викруну! Мне заказы развозить, а тебе полезно — людей посмотришь, себя покажешь. У них там бортники отменные, мёд — во! А у нас зато Драмин!

— Поехали, — согласилась Ирина, радуясь возможности хоть чем-то занять голову перед отъездом, не маяться ожиданием.

Они погрузили на воз готовые топоры, подковы и несколько ножей, аккуратно завёрнутые в мешковину. Шумил уселся на облучок, Ирина — рядом, и Груша, тяжело вздохнув, тронулась.

Дорога на Викруну шла через поля и перелески, то залитые солнцем, то укрытые лёгкой кружевной тенью. В небе висели облака — ленивые, пухлые, как подушки, которые кто-то забыл убрать с небесной кровати. Пахло травой и нагретой землёй, и над клеверным полем, гудели шмели.

— Смотри, — сказал Шумил, показывая в сторону поля, — вот это рожь наша, кружанская. А дальше, за холмом, уже викрунские угодья. Там у них пасеки.

— Шумил, а расскажи про ваш обмен, — попросила Ирина. — Как это у вас тут работает?

— А чего рассказывать? — Шумил махнул рукой, но видно было, что он аж светится от удовольствия, что нашёлся новый слушатель. — У нас в Круже кузня что надо, Драмин такие ножи делает — закачаешься. И топоры, и подковы. А ещё травница у нас — Озора, лучшая на всю округу, её сборы в Охони знаешь как ценят? Вот, мы им, значит, железо и травы целебные. А у них в Викруне, — он показал подбородком вперёд, в сторону холма, — пасеки. Пчёлы там у каждого, жужжат так, что за версту слышно. Мёд у них — прозрачный, как слеза, и сладкий — уууу! Да и воск отличный. Но это ещё не всё. У них ещё сыромятни есть, кожи выделывают на продажу. Так что мы им — железо и травы, а они нам — мёд, воск и кожи. Обменялись — и все сыты. Деньги-то у нас не очень в ходу. Зачем они, если можно просто по-честному? В Охони, может, и берут монеты, а тут всё больше так. — Он вдруг хмыкнул. — Только с бортником нашим, дядькой Мышатой, как и с гномами: цену себе знает и чуть что — ни в какую не торгуется. Скажешь не то — и останешься без мёда. Так что меняемся без запроса, оно всем спокойнее.

Ирина задумалась. В этом мире всё было устроено иначе — без монет, без обмана, просто по-честному обменялись и разошлись. Дома за всё платили. Иногда — деньгами, иногда — временем, иногда — нервами. Тут было проще. Может, даже честнее.

Шумил тем временем, не сбавляя темпа, принялся рассказывать байки — про эльфов, которые раз в сто лет устраивают лунные пляски, про гномов, которые однажды выковали меч длиной с целую телегу, и про драконов, которые, по слухам, до сих пор спят в горах Иликер и храпят так, что осыпаются камни. Ирина слушала и понимала, что вряд ли все эти истории основаны на реальных фактах, но рассказывал Шумил так складно, что даже самые невероятные вещи звучали почти правдоподобно.

— Шумил, — спросила она, когда он на секунду умолк, переводя дух, — а ты сам-то не сказитель?

Шумил вдруг замолчал. Так резко, будто она нажала на невидимую кнопку. Потом шмыгнул носом и вдруг стал каким-то меньше ростом — хотя и так был невелик.

— Не, — сказал он тихо. — Пока нет. Но я... — он помялся, потом выпалил: — Я хочу стать сказителем. Самым лучшим. Поехать в Труон, выучиться в Словесной академии, а потом найти в горах Иликер храм Эйо. Понимаешь?

— Понимаю, — сказала Ирина и, к собственному удивлению, действительно понимала.

— Только ты никому не говори, — попросил Шумил почти шёпотом. — Это секрет. Дядька Борут думает, что я всю жизнь буду заказы развозить и на Груше кататься. А я не хочу. Я хочу, чтобы мои истории слушали не только в столице, по всему миру! И чтобы сам Эйо, если он когда-нибудь спустится из своего храма, услышал их и сказал: «Молодец, Шумил».

— Не скажу, — пообещала Ирина. — Но ты мне тогда обещай, что когда станешь знаменитым сказителем, вспомнишь, кого первой подвёз на телеге до Кружи.

Шумил засмеялся и радостно закивал.

В Викруне их встретили приветливо. Пока Шумил разгружал заказы и переговаривался со знакомыми, Ирина сидела на телеге и смотрела на ульи. От них доносился ровный, убаюкивающий гул. Тысячи пчёл делали свою работу, и каждая знала, что ей делать. Может, в этом и заключался секрет? Просто знать, что делать. И не дёргаться по пустякам, а спокойно, шаг за шагом, идти по намеченному пути. Её путь сейчас — Охонь, маг и, если повезёт, дорога домой. Если не сворачивать — она её найдёт.

Когда они ехали обратно, солнце уже клонилось к закату. Небо налилось розовым и золотым, и Ирина вдруг поймала себя на мысли, что ей нравится этот мир. Не весь, конечно, и не навсегда. Но в нём была какая-то простая, надёжная красота. Как в старом бабушкином одеяле, которое не греет так, как новое, но зато уютно пахнет домом.

— Шумил, — сказала она, — а тебе не страшно, что я вот так взяла и появилась из другого мира?

Шумил пожал плечами и широко улыбнулся.

— Не-а. У нас тут всякое бывает. Ты главное, Ирра, возвращайся. Если что — Драмин тебе нож скуёт. Или топор. На выбор.

— Зачем мне топор? — удивилась Ирина.

— Не знаю, — легко ответил Шумил. — Но с топором как-то спокойнее.

Ирина засмеялась. Впервые за эти три дня — по-настоящему, открыто, без оглядки на всё, что случилось, радуясь, что это не сон. Смех вышел негромкий, чуть хрипловатый, но свой. Настоящий.

Утро началось с петухов и суеты. Обоз собрался на главной улице — четыре телеги, загруженные под завязку мешками с зерном и бочками. Борут командовал погрузкой, покрикивая на возниц, а Мирана, его жена, стояла рядом и давала последние указания — ему самому: чтобы не забыл поесть в дороге, не перетруждал спину и обязательно передал поклон тётке в Охони.

Шумил вертелся под ногами, пытаясь помогать, но в основном мешал, и Борут уже дважды рыкнул на него, чтобы отошёл и не путался. Озора вынесла из дома небольшой свёрток и сунула его Ирине в руки.

— Тут лепёшки и сушёные травы для отвара, — сказала она. — В дороге пригодится. Заваришь кипятком — и силы вернутся.

— Спасибо, — сказала Ирина. — За всё спасибо.

Она обняла старушку — осторожно, чтобы не повредить что-нибудь хрупкое, хотя Озора вовсе не казалась хрупкой. Та похлопала её по спине крепкой ладонью и сказала:

— Талора тебя храни, Ирра. Пусть дорога будет ровной, а остальное — сама.

Ирина хотела сказать что-то ещё, но в горле будто застрял тугой клубок шерсти, не давая словам выйти наружу. Поэтому она просто кивнула и спрятала свёрток в дорожную сумку, которую ей одолжила Озора.

Шумил, ловко уклонившись от подзатыльника Борута, подбежал к ней и вручил нож в простых, но ладно сработанных ножнах. Явно не из тех, что лежали в кузне на продажу.

— Держи, — сказал он. — На удачу. Драмин велел передать.

Ирина растерянно повертела подарок в руках.

— Я же не заказывала…

— А он сам, — Шумил широко улыбнулся. — Сказал, боевой девке нужен хороший нож, чего ей без ножа-то. Ты ему, похоже, приглянулась.

Ирина хмыкнула. Вот, значит, как оно бывает: не успела толком освоиться, а уже обзавелась поклонниками в мире Айон. И кто бы мог подумать, что первым окажется седобородый гном-кузнец. Впрочем, нож и впрямь был хорош — недлинный, лёгкий, с рукоятью точно по ладони. Она прикрепила ножны к поясу, поправила, чтобы не мешали при ходьбе, и потрепала Шумила по кудрявой голове.

— Спасибо, Шумил. И Драмину передай спасибо.

— Э-э-э... Ладно, — как-то странно тот и тут же исчез, как будто его и не было.

Ирина забралась на телегу, устраиваясь рядом со старостой. Борут тронул вожжи. Обоз двинулся — сперва медленно, с натужным скрипом колёс, потом ровнее, и вскоре Кружа стала отдаляться, делаться маленькой, почти игрушечной. Ирина смотрела, как деревня уплывает назад, и чувствовала странную смесь грусти и облегчения — словно оставляла позади не только первое убежище в этом мире, но и собственную растерянность.

Впереди была дорога. Два дня пути. И маг в Охони.

А дальше — кто знает. Может быть, путь домой. Может быть — новые вопросы. Но страх больше не сжимал горло ледяной рукой. Он отступил куда-то на периферию, а его место заняло любопытство. Наглое, огромное, совершенно неуместное любопытство, которое не имеет никакого отношения к рациональному мышлению, но зато отлично помогает выживать в самые дурацкие моменты. А именно из таких моментов и состояла теперь её жизнь.

— Ну, Ирра, — сказала она себе одними губами, устраиваясь поудобнее и подставляя лицо утреннему солнцу. — Держись.

Глава 3. Червяк навозный

Обоз вышел из Кружи на рассвете — в ту пору, когда трава ещё блестит от росы, а воздух по-ночному свеж и прозрачен. Но уже через час солнце выбралось из-за леса, набрало силу и повисло над дорогой — белое, жаркое. Пыль под копытами лошадей поднималась густыми облаками и оседала на одежде, на губах, на ресницах. Ирина чихнула в третий раз за полчаса и подумала, что в её мире дорожная пыль пахла совсем иначе — бензином, асфальтом, нагретыми тормозными колодками. Здесь пыль пахла землёй, сухой травой и временем, которое никуда не спешило.

Обоз растянулся по тракту небольшой, уютной вереницей — три телеги, гружённые мешками и бочками, да четвёртая, поменьше, с припасами на дорогу обозникам. Борут правил первой телегой, крепко держа вожжи в широких ладонях, и весь его вид — прямая осанка, уверенный взгляд из-под кустистых бровей, какая-то неколебимая хозяйская повадка — выражал такую основательную уверенность, будто он вёз не мешки с зерном, а по меньшей мере судьбу всего Тикара. Ирина сидела рядом с ним на облучке и смотрела, как придорожные кусты сменяются полями, а поля — снова кустами. Другими телегами управляли молчаливые возницы из Кружи — имён Ирина пока не запомнила, но лица уже казались знакомыми, как бывает знакомым всё в деревне, где провёл хотя бы пару дней.

Ирина привалилась спиной к переднему борту телеги и щурилась на солнце. Доски были тёплыми, от них пахло приятно пахло нагретым деревом и сеном — так пахло на сеновале у бабушки, куда Ирина ездила маленькой и где впервые в жизни уснула не под уличный шум, а под настоящую, глубокую тишину. Она закрыла глаза, подставила лицо солнцу и попыталась ни о чём не думать.

Попытка, как и следовало ожидать, с треском провалилась. Думать здесь было о чём, и мысли лезли в голову без очереди, толкаясь локтями, как пассажиры в час пик. Что за маг в этой Охони? Захочет ли он вообще помогать пришлой девчонке, у которой за душой ни денег, ни полезных связей? А если захочет — что попросит взамен? И главное — сможет ли он отправить её домой, или придётся искать какой-то другой способ, о котором пока никто не знает? И тут же, без всякого перехода и совершенно неуместно, вклинивались мысли про эльфов. Интересно, в Охони есть эльфы? Хотя бы один? Ну, просто чтобы посмотреть. Вдруг они и правда красивые, как описывают в книгах, — высокие, светлоглазые, с этими невозможными скулами. Ирина одёрнула себя: «Кукушкина, ты о чём вообще думаешь? Ты в чужом мире без гроша и без дороги домой, а тебя волнуют эльфийские скулы». Но мысль уже засела и время от времени выглядывала из-за других, более разумных, как выглядывает из-за забора любопытный соседский мальчишка.

Так они и ехали — час, другой. Солнце поднялось выше, воздух оставался удивительно чистым — не то что в городе, где каждый вдох мешается с бензиновым чадом. Здесь пахло травой, нагретой хвоей и отчего-то свежей щепой, видимо, где-то недалеко тесали дерево. Ирина ловила кожей солнечное тепло, глубоко вдыхала все эти запахи и вдруг поймала себя на мысли, что ей... хорошо. Просто хорошо. Дорога укачивала, ветер нежно перебирал волосы, а мерное цоканье копыт действовало успокаивающе, как метроном. Она вдруг перестала беспокоить и о курсовой, и о встрече с магом, и даже о возвращении домой — просто сидела и впитывала этот странный, чужой, но отчего-то такой уютный мир.

Борут сидел рядом и молчал. Не угрюмо, не отчуждённо, а как человек, привыкший обходиться без лишних слов. Кажется, это было его обычное состояние — спокойное, хозяйское, без суеты. Ирина приоткрыла один глаз и посмотрела на него: лицо у него было задумчивое, но не тяжёлое, взгляд направлен вперёд, поверх лошадиных ушей, и в этом взгляде не было ни тревоги, ни скуки — просто привычное внимание к дороге и к миру вокруг. Рядом с ним было спокойно. Как за каменной стеной, только стена была живая, тёплая и время от времени почёсывала в затылке.

Борут, словно почувствовав её взгляд, покосился на неё в ответ — не строго, а так, проверочно: не свалилась ли с телеги, не плачет ли, не собирается ли снова бежать в лес с криками.

— Ну что, Ирра, попривыкла? — спросил он добродушно. — А то в то утро такого шуму наделала — куры три дня не неслись.

— Куры — существа впечатлительные, — согласилась Ирина. — Я сама в тот день чуть не перестала нестись.

Борут хмыкнул — не то оценил шутку, не то решил, что с пришлыми лучше не спорить, у них всё равно логика другая.

— Ты вот что, — сказал он, немного помолчав, — расскажи про свой мир. Ежели хочешь, конечно. Дорога до Охони длинная, а я про другие миры только от Озоры и слыхал, да и то — обрывками. Она у нас знахарка, но до чужих миров ей дела нет, она больше про травы да Талору рассказывает.

Ирина задумалась. Рассказывать про свой мир человеку, который никогда не видел электричества, автомобилей и интернета, — это примерно как объяснять рыбе, что такое велосипед. Но дорога действительно длинная, и Борут спрашивал без праздного любопытства, а с тем спокойным, хозяйским интересом, с каким крестьянин разглядывает незнакомые семена — вроде и не опасные, а что из них вырастет, то ли сорняк, то ли хлеб, покажет только время.

— У нас дома всё по-другому, — сказала она наконец. — Совсем.

— Ну, по-другому — это понятно, — кивнул Борут. — Другие миры, они на то и другие. А чем занимаешься? Ремесло какое? Или, может, хозяйство?

Ирина едва не ответила «студентка», но вовремя прикусила язык. Поди объясни человеку, который об академии только название слышал, что ты не сказитель и не писарь, а непонятно кто с непонятно какой пользой. Проще было сказать «слова изучаю» — это хотя бы звучало отдалённо похоже.

— Я… слова изучаю, — сказала она, мысленно подбирая эти самые слова попроще. — Как они устроены. Откуда взялись. Почему значат именно то, что значат, а не другое. Понимаешь?

Борут наморщил лоб, и морщины эти сложились в глубокую, почти геологическую складку.

— Слова? — переспросил он. — А чего их изучать-то? Слова — они и есть слова. Ими говорят, и всё.

— Ну вот смотри, — Ирина оживилась, потому что объяснять про свою специальность не филологам было делом привычным и почти любимым. — Ты говоришь «зерно». А я тебя спрашиваю: почему ты называешь это именно «зерном», а не, скажем, «камнем»? Кто это решил? Когда? Почему в разных языках одно и то же называется по-разному? Откуда вообще слова берутся?

Борут помолчал. Телега качнулась на ухабе, мешки за спиной Ирины подпрыгнули и снова улеглись. Конь фыркнул, отгоняя слепня.

— Слова, — произнёс Борут с расстановкой, будто объяснял маленькому ребёнку, — даны людям богами. Эйо научил людей говорить. Это всем известно.

— А вот у нас… — начала Ирина и вдруг осеклась.

Потому что в этот момент ей показалось — буквально на мгновение, на один короткий, как вдох, миг — что где-то позади, в глубине телеги, среди мешков и бочек, что-то шуршит. Звук был тихий, почти на грани слышимости, но какой-то… неправильный. Не как мышь скребётся, не как ткань трётся о ткань. Скорее, как если бы кто-то пытался сидеть неподвижно, но у него не получалось.

Ирина повернула голову и прислушалась. Но шуршание уже стихло. Она всмотрелась в груду мешков — ничего. Только тени, складки ткани, да крепко затянутые верёвки.

— Ты чего? — спросил Борут.

— Да так, — Ирина помотала головой. — Послышалось.

Кто-то из возниц завёл песню — бесконечную, долгую и монотонную, как сама дорога. Она тянулась, не собираясь заканчиваться — просто вилась под скрип колёс, то тише, то громче, и нечем было её измерить, кроме как пройденными вёрстами. Мелодия эта так плотно сливалась с дорожным шумом, что нельзя было понять, она часть шума или шум — часть её. Ирина отвлеклась на этот звук, борясь с желанием снова оглянуться на мешки, и убедила себя, что показалось. В конце концов, она второй день в чужом мире — что только не покажется в незнакомом мире?

— Так вот, — продолжила она, вспоминая, на чём остановилась, — у нас дома считают, что слова не боги дали. Что люди сами их придумали. Много тысяч лет назад. Сначала просто звуки, чтобы обозначать всякое — «вода», «огонь», «еда». А потом звуки складывались в слова, слова — в предложения, и понеслось. И в каждом языке это происходило по-своему. Где-то одно слово означает десять разных вещей, а где-то для десяти вещей — одно слово. И я изучаю, как и почему так вышло.

Борут покачал головой — не осуждающе, а скорее с тем недоумением, с каким смотрят на человека, который добровольно ест крапиву.

— Занятно, — сказал он. — А зачем?

Вот он, главный вопрос. Зачем? Тот самый, который ей задавали все подряд — от родной бабушки до случайного попутчика в электричке. Зачем изучать филологию? Зачем знать, как устроены слова? Зачем тратить на это годы? Ирина всегда отвечала одно и то же — про культуру, про мышление, про то, что язык формирует сознание. Но сейчас, сидя на телеге в компании деревенского старосты из другого мира, она поняла, что весь этот академический ответ здесь будет звучать как полная бессмыслица.

— Ну, — сказала она, — чтобы зарабатывать на жизнь. У нас, знаешь ли, без этого никак. Надо что-то уметь, чему-то учиться, а я умею только слова разбирать. И ещё курсовые работы писать.

— Курсовые? — переспросил Борут, в его голосе прозвучало непонимание, с каким люди встречают совершенно незнакомые вещи.

— Это такой… — Ирина замялась, пытаясь подобрать аналог, — длинный текст... сказ. В нём объясняешь, что ты знаешь по какому-то вопросу. В моём случае — про обрядовый смех в фольклоре.

— Смех? — Борут приподнял бровь. — Смех изучать? Это как?

Ирина тяжело вздохнула. Она сама задавалась этим вопросом последние полгода, и ответа у неё не было.

— Вот и я думаю — как? — призналась она. — Но вообще, смех — штука серьёзная. Люди смеются по-разному в разных культурах. Где-то смех — это защита от злых духов. Где-то — способ показать, что ты свой. Где-то смехом встречают весну, где-то — провожают зиму. А у вас? У вас тут над чем смеются?

Борут хмыкнул, и в этом прозвучала целая гамма оттенков — от «ну ты и спросила» до «а ведь правда, над чем?».

— У нас смеются над глупцами, — сказал он. — Над теми, кто делает не подумавши. Ещё над скупыми. Ещё над теми, кто слишком много о себе думает, а сам-то — тьфу. Но это так, по-свойски. А ещё у нас есть праздник Первой Зари — это когда зима кончается. В этот день все радуются. Специально. Ну, и смеются. Даже те, кому грустно. Считается, что смех весну зовёт. Что если не посмеяться в полный голос, весна может и не прийти.

Ирина резко развернулась к Боруту всем телом, забыв и про дорогу, и про тряску, и про шуршание в мешках. Обрядовый смех. Живой, настоящий обрядовый смех. Тот самый, который она изучала по книгам и статьям, который казался ей чем-то музейным, мёртвым, навсегда ушедшим из реальной жизни, — здесь был частью годового круга, частью быта, частью веры. Люди смеялись, чтобы позвать весну. И это работало — в их картине мира, в их реальности. Филолог внутри неё подпрыгнул и завопил: «Вот оно! Живое! Работающее! То, о чём мы только по книжкам!» А сама Ирина ошарашенно молчала, потому что только что осознала: её курсовая здесь никому не нужна, но зато она сможет увидеть всё, о чём писала, своими глазами.

— Обрядовый смех, — пробормотала она. — Значит, он правда существует. Не как теория, а вот так. Живой.

— Чего? — не понял Борут.

— Не обращай внимания, — Ирина тряхнула головой. — Просто у нас дома это считается… ну, старым. Пережитком. Люди уже не верят, что смех может позвать весну. А у вас — верят. И, наверное, поэтому у вас весна приходит.

Борут ничего не ответил, только головой покачал, но в его молчании чувствовалось что-то вроде одобрения — мол, хоть и странная девка, а соображает.

Дорога пошла под уклон, и телега покатилась быстрее. Пейзаж, однако, менялся медленно, словно кто-то очень осторожно листал страницы в книге с картинками: поле сменялось перелеском, перелесок — лугом, луг — снова полем, но перелески попадались всё чаще, тянулись друг к другу, смыкались, и вот уже впереди синела сплошная стена леса — того самого, про который Шумил говорил, что он тянется до самой Охони и в нём, если верить местным байкам, водятся волки размером с телёнка.

Борут, помолчав, снова заговорил:

— Я тебе вот что скажу. Про слова эти твои. У нас в столице, в Труоне, есть одно место. Словесная академия называется. Там тоже словами занимаются. Только не так, как ты. Не то чтобы слова разбирать, а как из них истории складывать. Сказителей учат. Писарей тоже. Говорят, сам бог Эйо когда-то эту академию благословил, но правда то или нет — никто уже не упомнит. Да оно и неважно. Но место серьёзное.

Ирина кивнула. Словесная академия. О которой с таким жаром говорил Шумил. Учебное заведение, где учат работать со словом, — почти как её филфак, только с поправкой на местный уклад и полное отсутствие привычных учебников.

— Сказители — это поэты? — спросила она.

— И поэты, и певцы, и рассказчики, — подтвердил Борут. — Те, кто умеет историю так сложить, что её слушают, раскрыв рот, и потом детям пересказывают, и внукам, и так она живёт. Эйо им покровительствовал. А потом обиделся на людей.

— За что? — Ирина подалась вперёд, чуть не свалившись с телеги.

— За враньё, — Борут пожал плечами, и в этом пожатии было куда больше презрения, чем в иной ругани. — Только ты пойми разницу. Сказитель — он либо пересказывает то, что было, по-своему, красиво. Ну, может, где и приврёт чуток для складности, либо сам историю придумывает от начала до конца. Но он это делает, чтобы людей порадовать. Ему за это платят, и все довольны. Это по-честному. А есть — враньё. Когда человек приходит, к примеру, и говорит: люди добрые, помогите, у меня дом сгорел, дети без одежды, самим есть нечего. И так складно расскажет, что сердце кровью обливается. Вот люди несут ему и еду, и одежду, а кто и монет подкидывает, думают — надо помочь. А у него ничего не горело. Он сыт, одет и дом у него целехонек, просто он понял, что на слезах зарабатывать сподручнее, чем на радости. Вот такой обман Эйо и ненавидел. Потому что сказитель радует, а этот обманом кормится. Пользуется даром, чтобы чужую доброту в мошну себе перелить. И пошла гулять молва: раз у таких язык тоже неплохо подвешен, Эйо им, выходит, тоже покровительствует. Значит, врать ради выгоды — дело почти святое. Вот Эйо и обиделся. Не на то он людям речь дал, чтобы они друг дружку облапошивали. Сказал: «Пока не перестанете мой дар на обман пускать ради выгоды неправедной — не вернусь». И ушёл в свой храм в горах Иликер. С тех пор его никто не видел. Хорошие сказители, правду сказать, всё равно рождаются, только много реже — Эйо не забрал свой дар совсем. Только храм его теперь никто найти не может.

Ирина слушала и чувствовала, как внутри закручивается что-то похожее на профессиональный азарт. Сюжет про обиженного бога, который ушёл от людей из-за того, что мошенники переврали его заповеди, — это же классический мифологический мотив! В её мире таких историй — десятки. И каждая из них что-то говорит о людях, которые её сложили.

— И никто-никто не знает, где этот храм? — спросила она, думая о Шумиле и его тайной мечте.

— Поговаривают, есть карты, — ответил, пожимая плечами, Борут. — Да только где те карты и есть ли они — поди узнай.. Может, лежат где-нибудь в библиотеке Словесной академии. А может, и нет.

Ирина открыла было рот, чтобы спросить что-то ещё, но в этот момент снова услышала шуршание за спиной. На этот раз громче и отчётливее. И в этом шуршании теперь угадывалось недовольное сопение, а ещё — сдавленный чих.

Она обернулась. Мешки лежали как прежде. Бочки стояли ровно. Но плотная рогожа, которой они были укрыты от солнца и чужого взгляда, чуть заметно шевелилась. И не только от тёплого ветерка, догонявшего их с поля.

— Борут, — тихо сказала Ирина, не отрывая глаз от рогожи. — Кажется, у нас заяц.

— Какой заяц? — не понял Борут, глядя по сторонам, на кусты.

Ирина вздохнула. Не время объяснять лингвистические различия разных миров.

— Не тот заяц, увы. Кто-то с нами едет...

Она встала на колени, перегнулась через борт телеги и откинула край рогожи.

На неё, щурясь от яркого солнца, смотрел Шумил. Весь в соломе, будто из него пытались сделать чучело и бросили на полпути. В волосах запутались сухие травинки. На щеке отпечатался след от мешковины — клеточка к клеточке, словно его только что вынули из вафельницы. Он улыбнулся — широко, во весь рот, как улыбаются люди, которые знают, что виноваты, но надеются, что их вина настолько велика и очевидна, что наказывать не будут, потому что это уже ничего не изменит.

— Привет, — сказал он, безуспешно пытаясь придать голосу беззаботности. — А я тут это… зерно проверял. Всё в порядке с зерном. Отличное зерно. Лучшее в Тикаре.

Борут натянул вожжи так резко, что лошадь всхрапнула и дёрнула головой. Возчик на второй телеге едва успел дернуть повод и отвернуть свою лошадь в сторону, чтобы не столкнуться. Обоз остановился. Послышались удивлённые окрики возниц, но Борут ничего не ответил, молча спрыгнул на землю и обошёл телегу сбоку. Увидев Шумила, он не закричал и не выругался — просто несколько секунд смотрел на него с выражением лица человека, которому только что сообщили, что его корова родила не телёнка, а тыкву, и теперь с этой тыквой надо что-то делать.

— Добран, — произнёс он, и это имя, официальное, прозвучало куда страшнее любых ругательств. — Ты что здесь делаешь?

— Я… — начал Шумил, пытаясь отряхнуть солому, но та прилипла намертво, словно сговорившись с одеждой. — Я помогаю!

— Помогаешь, значит, — повторил Борут таким тоном, что Шумил сразу приуныл. — Ты должен быть в Круже. Помогать матери по хозяйству. А ты здесь. В обозе. Который идёт в Охонь. За день пути от Кружи. Как ты вообще сюда попал?

— Залез, — честно ответил Шумил. — Когда все расселись уже, а ты, дядька Борут, с Мираной прощался. Я и шмыг в телегу, под мешки. Никто не заметил.

— И как ты почти весь день пролежал неподвижно? — Борут, кажется, был не столько зол, сколько озадачен. — Ты же минуты на месте не усидишь. Ты же у нас Шумил, а не Тихоня.

Шумил шмыгнул носом и расправил плечи — насколько это было возможно при общем виде побитого воробья.

— Очень хотел, — просто сказал он. — А когда очень хочешь, всего можешь достичь.

Подошедшие от своих телег обозники захохотали. Борут открыл рот, закрыл и издал короткий хриплый звук — не то вздох, не то сдавленный рык. Он возвёл глаза к небу, явно адресуя молчаливый вопрос Наму и всем другим богам, которые могли бы объяснить, за что ему такое наказание. Затем посмотрел назад, на дорогу, словно прикидывая, сколько времени займёт путь обратно до Кружи.

— Так, — сказал он медленно. — Отправлять тебя назад одного я не могу. И провожатого с тобой дать не получится — людей в обозе и так в обрез.

Шумил набрал воздуха, чтобы возразить, но Борут поднял ладонь, и мальчишка осёкся, не успев выдавить ни звука.

— Цыц! Решено: остаёшься.

Шумил обрадованно кивнул и шмыгнул носом.

— Куда хоть собрался? — уже совсем другим тоном спросил Борут, делая знак возницам, чтобы возвращались на места.

— В Словесную академию... — осторожно ответил Шумил.

— В Словесную академию, — повторил Борут, как бы пробуя эти слова на вкус. — Ты поэтому в Труон рвался? Всё лето ныл, чтобы я тебя в столицу взял?

— Поэтому, — Шумил кивнул и снова шмыгнул носом. Уши у него горели, как два факела. — Только ты не брал. Говорил — мал ещё. А я не мал! Мне уже двенадцать вёсен, почти тринадцать! А в Словесную академию с двенадцати берут! Я узнавал! Спрашивал у проезжих! И я не какой-нибудь — я историю завсегда могу сложить, хоть про драконов, хоть про эльфов, хоть про Нама с Эйо, хоть про что хочешь! И голос у меня громкий, и память хорошая! Что ещё сказителю надо?

Возницы, рассаживающиеся по своим телегам, снова захохотали. Борут же молча смотрел на Шумила. Долго. Потом перевёл взгляд на Ирину, словно спрашивая совета. Ирина в ответ только пожала плечами — мол, это ваши внутренние дела, я тут вообще мимо проходила.

— Ладно, — сказал Борут наконец, и это «ладно» прозвучало так тяжело, будто он подписывал мирный договор после долгой и бессмысленной войны. — Но помни, обратно не гоню только потому, что людей в обозе немного, и две лишние руки не помешают. Будешь помогать на стоянках — дрова носить, коней чистить, воду таскать. И не ныть. Учти: доберёмся до Охони — будешь помогать до тех пор, пока я не договорюсь насчёт академии. И если не договорюсь — поедешь обратно в Кружу, и тогда уже без разговоров. Понял?

Шумил закивал так яростно, что солома из его волос посыпалась дождём. Он весь сиял, как начищенный самовар, как луна в полнолуние, как тысяча свечей разом. Ирина невольно улыбнулась, глядя на него. Вот оно — то, ради чего стоит рисковать. То, ради чего стоит прятаться в телеге полдня и дышать духотой через рогожу. Мечта. Глупая, огромная, совершенно непрактичная — и оттого ещё более ценная.

— Спасибо, дядька Борут! — выпалил Шумил. — Вот увидишь — ты не пожалеешь! Я ещё про тебя историю сложу! Самую лучшую! «Как староста Борут спас обоз от разбойников»! Или нет — «Как Борут победил лешего в честном споре»!

— Ты мне зубы не заговаривай, — проворчал Борут, но в усах его пряталась улыбка, Ирина это видела. — Лезь на телегу, сказитель. И чтобы до самой Охони я от тебя ни звука не слышал.

Последнее, разумеется, было совершенно невыполнимым требованием, и Шумил тут же принялся его нарушать. Он забрался обратно в телегу, пристроился позади Ирины и принялся рассказывать — про Словесную академию, про то, как он пойдёт туда поступать, про то, какие истории он сложит, когда выучится, и про храм Эйо, который он обязательно найдёт. Рассказывал он сбивчиво, многословно, перескакивая с одного на другое, но в его голосе было столько счастливого предвкушения, что Ирина слушала его с почти материнским умилением.

Обоз снова тронулся. Копыта лошадей зацокали по дороге, и этот размеренный звук вплёлся в шум леса, который постепенно становился всё гуще, всё темнее.

До Малахи добрались к вечеру.

Она оказалась меньше Кружи — всего пара десятков дворов, разбросанных по берегу мелкой, хоть и широкой речушки, которая лениво вилась между ивами. В деревне их знали: обоз с оброком из Кружи проходил здесь каждый год, и местные привыкли давать путникам ночлег. Свою телегу они уже загодя приготовили. Борут распределил людей по домам, сам устроился у местного старосты. Ирине и Шумилу достался дом вдовы — молчаливой женщины лет сорока, которая не задавала лишних вопросов, а просто поставила на стол горшок с кашей, нарезала хлеба и вышла, оставив гостей одних.

Ирина ела молча, поглядывая на Шумила. Тот откровенно засыпал — веки у него слипались, голова то и дело падала на грудь, а ложка в руке ходила ходуном, зачерпывая то ли кашу, то ли воздух. Наконец ложка выпала из пальцев и звякнула о край миски. Шумил вздрогнул, попытался поднять голову, но не смог — уронил её на сложенные руки и тут же задышал ровно и глубоко. Ирина едва успела отодвинуть тарелку в сторону. Дорога вымотала его — ещё бы, просидеть полдня в мешках, а потом ещё пережить разговор с Борутом.

Утром, когда небо ещё только начинало сереть, а туман висел над рекой плотным одеялом, обоз снова тронулся в путь. Лес, который до того держался как будто поодаль, теперь вплотную подступил к дороге. Он был другим — не таким, как тот лес у Кружи, через который Ирина шла в первый день. Тот был старым, но светлым, словно каждая его сосна и каждый дуб веками знали своё место и не пытались ничего изображать из себя. Этот лес был другим. Ели стояли плотной стеной, их ветви переплетались над головой, создавая сумрак даже днём, а мох покрывал стволы так густо, что они казались обмотанными зелёно-серым бархатом. Пахло сыростью, хвоей и чем-то едва уловимым — не то грибами, не то плесенью.

Через пару часов такой дороги, выматывающей душу своей мрачностью, Ирина спросила, стараясь, чтобы голос звучал небрежно:

— Борут, а разбойники тут водятся? Ну, бандиты, грабители... Разбойничий лес и всё такое...

Борут усмехнулся в усы.

— Лес как лес. Страна у нас мирная. Советы за порядком следят, маги патрулируют тракты — правда, не так часто, как в центре, но всё же. Опасаться особо нечего. Хотя, говорят, иногда и бывает…

Он не договорил.

Потому что в этот самый момент прямо перед их лошадью рухнуло дерево. Толстое, тяжеленное, с торчащими длинными сучьями — не откатишь, и Ирина мгновением позже поняла, что его спилили специально и держали наготове. Лошадь шарахнулась, захрапела, Борут натянул вожжи, удерживая её на месте. И тут же с обеих сторон дороги, из кустов, из-за деревьев, где только что никого не было видно, выскочили люди.

Много — не меньше десятка. Одеты они были добротно: кожаные куртки, крепкие сапоги, у некоторых даже стальные нагрудники — видно, что не бедствуют, не с голодухи промышляют, дело поставлено на поток. У каждого в руках было оружие. У кого дубина, у кого нож, у кого топор на длинной рукояти. Двигались они быстро, слаженно, без суеты — так двигаются люди, которые делали это много раз, и понимают, что добыча никуда уже не денется.

Возницы замерли. Кто-то охнул. Кто-то всхлипнул — тонко, по-бабьи, хотя мужики в обозе были все здоровые. Телеги столкнулись бортами, послышался скрежет дерева о дерево, Ирина услышал дрожащий шёпот:

— Нам конец.

Бандиты не спешили. Они окружили обоз сзади полукольцом и стояли, переминаясь с ноги на ногу, поигрывая оружием. Один, молодой, рыжий и веснушчатый, даже зевнул, прикрыв рот ладонью.

И всё это молча. Ни криков «Стоять!», ни свиста, ни улюлюканья. Только топот их ног, только скрип снаряжения, только дыхание. Этот молчаливый, деловитый порядок пугал даже больше, чем если бы они орали и размахивали топорами.

Пока Ирина оглядывалась, их главарь вышел откуда-то сбоку и встал на дороге около поваленного бревна. С прямой спиной и холодными светлыми глазами. Он просто стоял и смотрел, и от этого взгляда Ирине стало холоднее, чем от вида дубин и топоров. На нём был кожаный жилет поверх льняной рубахи, на поясе — нож в богатых ножнах, явно гномьей работы, и что-то в выражении его лица говорило: этот человек решает, жить тебе или нет, и решение это для него — скучная рутина.

— Не противьтесь судьбе, — сказал он, и голос у него был под стать лицу: ровный, спокойный, даже в какой-то мере скучный.

Борут выпрямился на облучке во весь рост. Спина у него напряглась, плечи развернулись, и в этом движении было что-то от быка, который видит перед собой лютого волка, но отступать не собирается.

— Мы — обоз с оброком из деревни Кружа, — произнёс он громко и раздельно. — Идём в Охонь. Мы не торговцы. Наши товары принадлежат Совету земледельцев. Троньте их — и будете иметь дело с Советом.

Главарь чуть заметно улыбнулся. Улыбка получилась тонкая, как лезвие ножа.

— Я так понимаю, — сказал он, — ты у нас староста. И ты только что сообщил мне две новости. Первая: коли вы везёте оброк, то у вас в мешках — всё лучшее. Вторая: отвечать за недоставку оброка будешь ты, а не мы. Это хорошо. Нервничать будешь ты, а мы будем сыты.

— Ты не понял, — начал Борут, но главарь поднял руку, и это простое движение было таким властным, что Борут осёкся на полуслове.

— Это ты не понял, — сказал бандит. — Мне всё равно, что вы везёте и кому. Мне всё равно, кто за это ответит. Ваших запасов хватит, чтобы прожить пару лун, а там ещё кто попадётся. Вы для нас — не обоз. Вы — еда, которая сама добралась до нас.

Он кивнул своим людям, и те начали действовать.

Всё произошло очень быстро. Возниц стаскивали с телег, не церемонясь, — короткими рывками, пинками, толчками. Попытки сопротивления тут же гасили — ударом дубины в плечо, тычком рукояти топора под рёбра. Крики, стоны, отрывистые команды. Кто-то, не удержавшись на ногах, упал на дорогу. Никого даже не стали связывать — просто отогнали на обочину, потому что бежать всё равно было некуда.

Ирина вжалась в деревянную лавку, и сердце её колотилось где-то в горле. Она видела, как Борут слез с телеги, подошёл к главарю и попытался что-то сказать, но получил короткий, почти пренебрежительный удар в живот и согнулся пополам, хватая ртом воздух. Шумил сидел позади неё белый-белый, как свежевыпавший снег, вцепившись пальцами в край телеги и не отрывая глаз от снующих вокруг бандитов.

А потом чьи-то руки схватили Ирину за плечи и дёрнули вниз, на землю.

Она вскрикнула — скорее от неожиданности, чем от боли — и внезапно оказалась стоящей перед главарём. Тот, кто её схватил, — высокий детина с бычьей шеей и татуировкой, расползающейся из-под ворота, — держал её за локоть и радостно скалился.

— Глянь-ка! — прогудел он, пихая Ирину вперёд. — Вот так добыча! Красивая, зараза. И одёжа на ней — видал? Может, дочка какого купца. Или жена. За такую выкуп дадут хороший.

До этого момента главарь даже не смотрел на Ирину, по нему было видно, что дело — в приоритете. Теперь же он окинул её взглядом, каким оценивают товар на рынке: без интереса к личности, только к стоимости.

— Неплохо, — согласился он. — За такую и вправду можно получить больше, чем за весь этот оброк, если б мы решили его продать. Но разбираться будем потом. Сначала — добро из обоза. А девку пока посадите в сторонке. Пусть не мешается.

Ирина стояла, не в силах пошевелиться. Спину обдало холодом, а мысли разбежались в разные стороны, как тараканы на свету, ни одну невозможно было поймать. Вот он, значит, какой — настоящий мир Айон. Не только милые травницы, добродушные старосты, смешные мальчишки с травинкой в зубах. Но и бандиты, которые относятся к людям как к товару. А также боль, страх и унижение. И вся её ирония, вся её способность отшучиваться от неприятностей сейчас не работали, потому что это была не шутка. Это было реально. Слишком по-настоящему.

Она обвела взглядом дорогу. Борут стоял на четвереньках, тяжело дыша и держась за живот. Бандит, что её держал, уже доставал верёвку. И Шумил, на которого никто не обращал внимания — что с мальца взять? — всё ещё сидел в телеге и смотрел на неё глазами, полными ужаса, но одновременно и какого-то отчаянного вопроса: что делать, что делать, Ирра, что нам теперь делать? Она не знала. Она не была героиней. Она не была попаданкой из тех книжек, которые так любила Света, — с магией, с боевыми навыками, с тайным предназначением. Она была студенткой четвёртого курса филфака, и единственным её оружием были слова, ирония и умение вовремя съязвить.

Попаданка.

— Слушай! — крикнула она, обращаясь к главарю, голос её сорвался, но она продолжила: — Я не отсюда! Я из другого мира! Меня не обменять на выкуп, понимаешь? За меня просто некому платить!

Детина, державший её, хмыкнул и сильнее сжал локоть. Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но тот держал, казалось, небрежно, но крепко, как держат курицу перед тем, как свернуть ей шею, — спокойно, деловито, без злобы.

Главарь вновь повернулся к ней. В его холодных глазах мелькнуло что-то — не интерес даже, а так, отблеск любопытства.

— Из другого мира, говоришь? — переспросил он. — Вот оно как. Пришлая, значит. Забавно. За пришлую из другого мира, — он усмехнулся той же тонкой, как лезвие, улыбкой, — можно получить ещё больше. Редкий товар. Я слышал, есть люди, которые платят хорошие деньги за возможность заполучить таких, как ты.

Он кивнул, и детина потащил Ирину в сторону, к обочине, но не туда, где бессильно опустив руки стояли обозники. Она упиралась, но силы были слишком неравны. И в этот момент где-то слева раздался удар и глухой вскрик. Она обернулась — это Борут, всё ещё пытавшийся встать, получил ещё один пинок и рухнул лицом в пыль.

У Ирины внутри что-то оборвалось. Она даже перестала вырываться. Внутри неё — где-то между солнечным сплетением и горлом, — что-то вспыхнуло. Горячо и остро. Как будто она проглотила уголёк и он провалился вглубь, не обжигая, но разгораясь всё сильнее. Мысли, до того метавшиеся в панике, вдруг остановились, как фильм на паузе, и наступила странная, почти звенящая ясность. Все звуки стали отчётливее, окружающее пространство — яснее, а время как будто растянулось, стало вязким, как мёд, и она увидела всё одновременно: пот на виске бородатого бандита, капельку слюны, летящую с губ главаря, дрожащие пальцы Шумила, вцепившиеся в край телеги, и пыль на щеке Борута — мелкую, белёсую. И ещё она поняла — не умом, а чем-то другим, древним и безошибочным, — что сейчас что-то произойдёт. Что она сейчас что-то сделает. Что-то такое, что...

Она повернулась к главарю. Детина всё ещё держал её за локоть, но она уже не чувствовала его хватки — всё её внимание сосредоточилось на спокойном, уверенном, холодном лице главаря. Лице человека, который только что ударил Борута. Который собирался продать её, как вещь.

Разум попытался вмешаться — что ты делаешь, что ты можешь ему сказать, у тебя же нет оружия, нет магии, нет ничего! — но было поздно. Слова уже рождались где-то в том угольно-горячем месте внутри неё, рождались сами, без её ведома, как рождается крик, когда падаешь.

— Не трогай Борута! — услышала она свой голос, и голос этот прозвучал громче, чем она ожидала, громче, чем вообще было возможно, он разнёсся над дорогой, над лесом, над головами бандитов, и в нём звенело что-то, чему она не знала названия. — Он хороший человек! А ты… Ты…

Она запнулась, потому что разум наконец догнал её и в ужасе завопил: «Что ты несёшь? Что ты можешь ему сказать? „Ты плохой“? „Ты негодяй“? Это всё, на что тебя хватило?» Но горячий уголёк внутри уже разгорелся в полноценное пламя, и слова пришли — пришли откуда-то из самой глубины, глупые, детские, совершенно нелепые, но почему-то единственно правильные:

— А ты… червяк навозный!

Ирина не поняла, что именно произошло. Она не увидела никакой вспышки, никакого свечения, никакого дыма. Просто только что главарь стоял перед ней — высокий, крепкий, с этой своей тонкой, холодной улыбкой, которую она уже успела возненавидеть всеми фибрами души, — а в следующее мгновение его не стало. Вообще. Как будто кто-то вырезал его из реальности ножницами и заклеил дырку куском дорожной пыли. На том месте, где он стоял, на плотно утоптанной земле извивался дождевой червяк.

Обыкновенный, розовато-серого цвета, беспомощно скручивающийся колечками и снова распрямляющийся, как червяки обычно делают, когда их случайно выкапывают и брезгливо бросают на сухую землю.

Тишина рухнула на дорогу, как ватное одело.

Бандиты замерли. Те, что проверяли мешки, застыли, не разжимая пальцев. Тот, что держал Ирину за локоть, медленно, очень медленно разжал руку и отступил на шаг. Его лицо — только что самоуверенное и наглое — теперь выражало одну-единственную эмоцию, чистую и незамутнённую: животный, первобытный страх. Шумил в телеге открыл рот, но не издал ни звука, и рот так и остался открытым, как двери брошенного людьми дома. Борут, кое-как поднявшийся на ноги, смотрел то на Ирину, то на то место, где только что стоял главарь, и в его глазах читалось: «Я, конечно, надеялся на чудо, но чтобы вот так...»

Ирина сама была в шоке — в таком глубоком и всеобъемлющем шоке, что даже не могла пошевелиться. Она смотрела на червяка, и единственная мысль, пришедшая её в голову звучала так: «Этого. Не может. Быть». Потом проснулась другая: «Я превратила человека в червяка». А затем догнала третья, уточняющая: «Навозного червяка». И под занавес — совсем уже паническая: «Я убила его? Или это обратимая трансформация? Он живой? Червяк — это он? Или червяк — это просто червяк, а он исчез? Тогда куда? Что я наделала?»

Борут пришёл в себя первым. Он выпрямился, одёрнул жилет, прокашлялся и обвёл взглядом растерянных бандитов. Голос его прозвучал спокойно и даже буднично, словно он объявлял распорядок дня на деревенском сходе:

— Все видели? Вот то-то же. С нами маг. А теперь советую вам убраться отсюда подобру-поздорову, пока она не превратила и остальных.

Бандиты не стали спорить. Они отступили — медленно, не сводя глаз с Ирины, и в этих глазах плескался такой ужас, какого она никогда в жизни не видела и, честно говоря, надеялась никогда больше не увидеть. А затем и вовсе развернулись и бросились в лес. Ветки трещали, кусты хлестали по лицам, но никто не издавал ни звука, кто-то споткнулся и упал, тут же вскочил и побежал снова — лишь бы подальше от этой страшной девки, которая одним словом делает из людей червей.

Топот ног и хруст веток затих вдалеке, над дорогой вновь воцарилась тишина. Слышно было только, как ветер шумит в ветвях, да где-то далеко стучит дятел, которому не было никакого дела до человеческих драм.

Ирина опустилась на землю. Ноги её не держали.

— Борут, — сказала она шёпотом, поднимая глаза на старосту. — Что это было?

Борут подошёл ближе. Смотрел он на Ирину теперь по-другому — не как на странную пришлую девку, которую надо доставить к магу, чтобы сбыть с рук, а как на нечто, с чем надо обращаться с уважением и, возможно, с опаской.

— А ты сама не знаешь? — осторожно спросил он.

— Понятия не имею, — честно ответила Ирина. — Я просто… разозлилась. И сказала первое, что в голову пришло. Я не думала, что оно сработает.

— А оно сработало, — сухо заметил Борут.

— Я вижу.

Ирина посмотрела на свои руки — обычные, розовые, с парой царапин и обломанным ногтем на большом пальце. Никакого свечения. Никаких магических татуировок. Просто руки.

— Леший, — вдруг сказала она, и в голосе её прозвучала смесь истерики и надежды. — Это, наверное, леший. Ну, который меня вывел из леса. Может, он меня… э… благословил? Или проклял? Или это какое-то его наследство? Я не знаю, как у вас тут это работает.

Она говорила, и понимала, что обманывает саму себя. Ведь никакого лешего на самом деле не было. Была библиотека и та старинная книга с инструкцией перехода. Значит, это не приобретённое умение, а её, глубоко личное. Но разум искал хоть какое-то «реальное» объяснение, потому что поверить в свои исключительные способности было выше его сил.

Борут долго смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на червяка, который наконец-таки сумел зарыться в землю и исчез. Потом снова на Ирину.

— Леший, говоришь, — медленно произнёс он. — Леший. Что ж...

Было ясно: Борут не поверил. Но решил не спорить — с магами, как известно, лучше не спорить, а с магами, которые могут превратить тебя в червя, — тем более.

Возницы тем временем понемногу приходили в себя. Кто-то тряс головой, кто-то охал, кто-то подбирал брошенное бандитами оружие. Начали поправлять сбитые случайно мешки, успокаивать лошадей. Тихонько переговаривались, поглядывая на Ирину с тем же смешанным выражением страха и уважения, с каким смотрят на грозу — мощно, красиво, захватывающе, но лучше бы подальше.

Шумил спрыгнул с телеги и подбежал к Ирине. В его глазах горел такой восторг, что, казалось, ещё немного — и его можно использовать вместо лампочки.

— Ирра! — выдохнул он. — Ты маг! Настоящий маг! Я знал! Я с самого начала знал, что ты не простая!

— Шумил, — сказала Ирина устало, — я не маг. Я филолог. Это совсем другое.

— А какая разница? — Шумил сиял. — Ты словом человека в червя превратила! Если это не магия, то что?

Ирина не нашлась с ответом. Потому что ответа у неё не было. Она произнесла слово — и слово стало реальностью. Это действительно походило на магию. Но магию совершенно ей неподвластную, спонтанную, дикую, как лесной пожар, — она не знала, когда это сработает в следующий раз и сработает ли вообще. И ещё она не знала, что страшнее: то, что она может делать что-то такое, не контролируя процесс, — или то, что она может сделать это снова, не желая того.

Обоз медленно приходил в порядок. Лошади, всё ещё всхрапывающие и косящие глазом, постепенно успокаивались под руками привычных возниц. Борут руководил, отряжая людей освободить проезд. Он двигался осторожно, придерживая ушибленный живот, но голос его звучал твёрдо, как и прежде. Шумил, воодушевлённый произошедшим куда больше, чем того требовала ситуация, уже бегал от телеги к телеге и в лицах рассказывал возницам, как всё было — в его изложении главаря испепелило молнией, а червяка унесло ветром, и теперь это была история, достойная Словесной академии. Хотя все прекрасно и сами видели, что произошло, но такая интерпретация событий им тоже нравилась.

Ирина сидела на обочине, обхватив колени руками, и смотрела на дорогу. Туда, где только что стоял человек, а теперь была только пыль и чуть заметная ямка — след червяка, зарывшегося в землю. В голове её крутилась одна и та же мысль, и мысль эта была с отчётливым привкусом паники: «Я становлюсь той, кем всегда мечтала быть Света. Колдуньей. Ведьмой. Попаданкой с магической силой. Той самой героиней из фэнтези, над которой я смеялась. И если я действительно могу превращать людей в червяков одним словом — что ещё я могу? Что я натворю, если завтра разозлюсь на кого-то, кто просто не так посмотрит? Или ляпну что-то в шутку — а оно сбудется? Света всегда говорила: слова имеют силу. Но я-то думала, она фигурально выражается».

Борут подошёл и сел рядом. Посидел молча, поглядел на дорогу, на небо, на лес, на возниц, которые с кряхтением и матерками оттаскивали бревно. Потом кашлянул и сказал:

— Ты, это… не переживай. С каждым магом такое бывает. Сперва не умеет, потом учится, потом управляет. Ты просто… пока в самом начале.

— Я не маг, Борут, — повторила Ирина. — Это… вышло случайно. Я не знаю, как и почему. И не знаю, смогу ли ещё.

— Ну, случайно так случайно, — согласился Борут с той спокойной практичностью, которая его отличала. — Но обоз ты спасла. И людей. И меня, между прочим. Спасибо тебе! А леший тебя этому научил или всегда в тебе было — это уже дело десятое. Благодари, что сила есть, а уж как с ней управляться — разберёшься. В Охони маг наверняка поможет.

Ирина ничего не ответила. Она думала о том, что если в ней есть такая сила, то дело не только в червяках. Дело в том, что каждое её слово теперь — как ружьё на стене. Никогда не знаешь, когда оно выстрелит. И в кого.

— Поехали, — сказал Борут, поднимаясь и отряхивая пыль с коленей. — До темноты надо ещё до Охони добраться. Там — баня, горячий ужин и всё остальное. Идёт?

— Идёт, — согласилась Ирина и с поднялась на ноги.

Она взобралась на свою телегу. Шумил, который уже успел пересказать историю трижды разным слушателям, сидел рядом и молчал, что было на него совершенно не похоже. Кажется, он просто охрип.

Обоз снова тронулся. Колёса заскрипели, лошади зацокали, лес снова сомкнулся по обе стороны дороги — всё такой же зловещий. Но, по видимому, опасаться уже было нечего.

— Шумил, — тихо сказала она, глядя на то, как ветер перебирает гриву лошади. — Если я когда-нибудь скажу тебе что-то… странное. Что-то, что покажется тебе оскорблением или просто… Ты скажи мне об этом. Сразу. Хорошо?

Шумил повернулся к ней и посмотрел серьёзно.

— Хорошо, — сказал он. — А ты мне обязательно скажи, если я навру, и ты это поймёшь. Потому что Эйо, он же ложь не любит. И если я хочу стать сказителем, я должен истории сказывать, а не врать. Это разные вещи. История — она правдивая, даже если про то, чего не было. А враньё — оно злое, даже если про соседа.

— Договорились, — сказала Ирина и вдруг почувствовала, что на душе стало чуть легче.

В конце концов, она не одна. У неё есть Шумил, который верит, что она маг. У неё есть Борут, который верит, что всё как-нибудь уладится само. Где-то там позади остался Драмин, который верит, что боевой девке нужен нож. И, кажется, у неё есть магия — спонтанная, нелепая, совершенно неподвластная ей магия, которая превращает людей в навозных червей. Что ж, с таким арсеналом можно и до Охони добраться. А там — видно будет.

Глава 4. Не всё так просто

В Охонь въехали ещё не затемно, когда небо над крышами только затянуло густой синевой, а на улицах зажглись первые масляные фонари. Город оказался не таким уж большим — пара десятков улиц, расходящихся от центральной площади, каменные дома в два-три этажа, мостовая из тёсаного камня, гулко отзывавшаяся на каждый шаг лошадиных копыт. Ирина вертела головой, стараясь рассмотреть как можно больше, но усталость брала своё — глаза слипались, мысли путались, а тело ныло от долгой тряски.

Постоялый двор «Тихий берег» стоял на окраине, у самой реки. Борут, видимо, знал Хонама, владельца постоялого двора, потому что их встретили без лишних расспросов: лошадей увели в конюшню, телеги поставили под навес.

— Баня ещё тёплая, — сказал Хонам — круглолицый мужик с пышными усами и весёлыми глазами. — Воды много, мойтесь, а потом ужинать. Комнаты готовы.

Баня оказалась ещё достаточно жаркой, пахло берёзовым веником и дымом. Ирина мылась торопливо, с наслаждением смывая дорожную пыль, и думала о том, что даже в этом чужом мире есть простые радости. Потом ужинала вместе со всеми — густой похлёбкой, свежим хлебом, запивая травяным отваром, — и чувствовала, как усталость отпускает.

Ей выделили отдельную каморку на втором этаже — маленькую, но чистую, с узкой кроватью, застеленной грубым, но свежим бельём, и с окошком, выходящим на реку. Ирина рухнула на постель, даже не раздеваясь, и провалилась в сон мгновенно, как камень в воду.

Снилось ей что-то бессвязное: библиотека, пыльные стеллажи, Света, которая сидит на читательском столе и болтает ногами, восторженно приговаривая: «Ирра, ну ты и влипла! А я всегда говорила, что фэнтези — это круто!» Ирина хотела ответить, но слова превращались в бабочек и улетали в открытое окно, а Света смеялась и махала им рукой.

Проснулась она оттого, что где-то внизу громыхнула посудой и раздались голоса. За окном уже вовсю светило солнце, в щель между ставнями пробивался золотистый луч, в котором танцевали пылинки. Ирина села на кровати, с трудом разлепляя глаза, потянулась, хрустнув затекшей шеей, и поняла, что страшно хочет есть.

Она умылась из кувшина, наскоро причесалась пальцами — гребня у неё не было, вообщ ничего не было, кроме подарка Драмина. Подумала о том, что Борут, наверняка спозаранку уехал по делам — вчера он говорил, что с раннего утра пойдёт сдавать оброк, докладывать о бандитах и разговаривать с магом. Значит, сейчас она пока предоставлена сама себе. Ну что ж, тем лучше.

Ирина подошла к окну и отодвинула ставень. Город уже вовсю жил — где-то хлопали двери, громыхала телега, из пекарни на углу тянуло свежим хлебом. Вдалеке, над крышами, виднелся шпиль высокой башни — наверное, той самой, где жил дежурный маг.

Одёрнула платье, подтянула пояс, поправила ножны. Драминов подарок внушал странное спокойствие. «Хоть что-то». Вспомнила вчерашнее — бандитов, червяка на дороге, свой испуг и чужой ужас. «Слова имеют силу». Света всегда это говорила. Ирина тогда всё усмехалась, а вчера ей пришлось в этом убедиться лично.

Она вздохнула, отогнала воспоминания. В конце концов, сегодня, может быть, всё решится. Или не решится. Что загадывать?

Ирина вышла в коридор. Шумила искать не стала, в конце концов, не маленькая, сама спустится и позавтракает.

Она начала спускаться по широкой, слегка поскрипывающей лестнице. На полпути до неё донёсся приглушённый шепоток и хихиканье — кто-то стоял внизу, у входа в общую залу. Голоса были женские, возбуждённые.

— …глаза-то какие, как звёзды…

— …тихо ты, услышит…

— …а он правда красивый…

Она спустилась на несколько ступенек ниже и увидела: у дверей в залу толпились три служанки. Они выглядывали из-за косяка, перешёптывались и хихикали, толкая друг друга локтями. Одна из них, постарше, с красными от волнения щеками, то и дело поправляла платок и стреляла глазами внутрь залы.

Ирина обошла служанок и шагнула через порог.

Зала выглядела как обычно — столы, частично занятые завтракающими постояльцами, Хонам, возившийся с бочонком в углу, запах каши и свежего хлеба. А за столом у окна сидел он.

Эльф.

Эльф сидел один, положив руки на стол перед собой. Светлые, почти белые волосы падали на плечи прямыми, как струны, прядями. На нём была простая, но дорогая одежда: тёмно-зелёный камзол с серебряной вышивкой по вороту, белая рубашка без единого пятнышка, кожаные штаны и высокие сапоги. Аккуратно свёрнутый плащ лежал рядом на скамье. Но главное было не в одежде. Главное было в лице — тонком, с острыми скулами и чуть раскосыми глазами, холодными и светлыми, как зимнее небо. И ещё в осанке: эльф сидел так прямо, будто у него вместо позвоночника была железная кочерга.

Ирина застыла на мгновение, во все глаза глядя на него. Света бы сейчас закатила глаза и сказала: «Ну вот, началось. Типичная реакция необразованного населения на представителя высшей расы». Ирина мысленно согласилась с подругой — в который раз за последние дни.

Она направилась к свободному столу в углу, стараясь не смотреть в сторону эльфа. Получилось плохо. Ноги сами понесли её не к углу, а мимо столика, за которым сидел эльф. «Что ты делаешь?» — заорал внутренний голос. «Просто прохожу», — огрызнулась Ирина. «Ты же идёшь не туда! Свободный стол с другой стороны!» — «А вот и нет, я просто хочу посмотреть на вывеску у входа». «Какую вывеску? Ты уже внутри!» Ирина проигнорировала это наглое заявление и всё-таки прошла мимо эльфа и бросила быстрый взгляд на него.

В этот самый момент эльф поднял голову.

Их взгляды встретились. На одно короткое, как удар сердца, мгновение. Ирина успела разглядеть, что глаза у него действительно светлые — серые, с тёмным ободком вокруг радужки. И в этих глазах не было ни интереса, ни любопытства. Было только раздражение.

— Послушай, — сказал эльф, и голос у него оказался низким, с лёгкой хрипотцой. — Вместо того чтобы таращиться, как гном на любовную элегию, принеси-ка мне «Пряный уют». Раз уж люди не научились готовить ничего подобного медо́ну, так хоть это сделайте как следует.

Ирина, уже сделавшая пару шагов дальше, замерла.

Она осознала три вещи. Первая: эльф принял её за служанку. Вторая: он даже не сомневался в своём праве разговаривать с ней свысока, с лёгким оттенком брезгливости. И третья: ей это категорически не понравилось.

Где-то на задворках сознания снова завозился внутренний голос: «Кукушкина, ты в чужом мире. Ты ничего о нём не знаешь. Может, у них так принято. Может, эльфы вообще все такие. Не связывайся».

«А плевать», — мысленно ответила Ирина.

Она резко развернулась к эльфу лицом. Шушукающиеся служанки ахнули и притихли. Хонам выпрямился и настороженно уставился на неё.

— Во-первых, я не служанка, — сказала Ирина, и от возмущения голос её прозвучал громче, чем она ожидала, но отступать было поздно. — Во-вторых, если ты хотел что-то заказать, можно было бы сделать это повежливее. В-третьих, я гостья здесь, как и ты, и мне совершенно не обязательно терпеть твоё высокомерие только потому, что у тебя острые уши и ты живёшь во много раз дольше, чем я.

Она перевела дыхание. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как на заднем дворе кудахчут курицы.

— А в-четвёртых, — добавила она, глядя эльфу прямо в глаза, — когда кто-то ошибается, он извиняется. Это помогает не допустить обиды.

Эльф медленно, очень медленно откинулся на спинку стула. Его лицо не изменилось — ни тени гнева, ни удивления, ни даже интереса. Но в глазах что-то мелькнуло — что-то, что можно было принять за удивление.

— У тебя острый язык, — сказал он, и это прозвучало не как похвала, а как констатация факта, вроде «небо голубое» или «трава зелёная».

В этот момент из-за её спины возник Хонам. Он кланялся, заламывал руки и вообще вёл себя так, будто Ирина только что оскорбила короля или самого Нама.

— Ваша милость, простите её ради всех богов! — запричитал он, обращаясь к эльфу. — Она из дальней деревни, не знает наших обычаев! Не гневайтесь...

— Оставь, — перебил его эльф, голос его был холодным и отстранённым, как у человека, который отмахивается от надоедливой мухи. — Я не гневаюсь.

Он повернулся к Ирине и, чуть склонив голову набок, произнёс с нарочитой учтивостью, от которой веяло ледяной вежливостью:

— Я приглашаю тебя разделить со мной завтрак. И пусть это послужит… извинением, которого ты ждёшь.

Ирина на секунду замерла, делая вид, что раздумывает. На самом деле внутри всё ликовало: эльф пригласил её позавтракать с ним! Света наверняка была бы готова убить за такое приглашение. Но показывать свою радость нельзя, ещё не хватало!

— Идёт, — сказала она как можно равнодушнее и села напротив него.

Хонам, опомнившись, рявкнул служанкам:

— Эй, там! Живее! Лучшие блюда для высокого гостя!

Те порскнули на кухню и вскоре вернулись с подносами. На столе как по волшебству появились две глубокие миски с кашей, плошка мёда, лепёшки, масло и две кружки с тёмно-янтарным напитком, пахнущим пряностями.

— «Пряный уют», — объявила старшая, со всё ещё пунцовыми щеками.

Ирина взяла кружку, сделала глоток. Напиток оказался тёплым, сладковатым, с привкусом корицы. Она отхлебнула ещё — и почувствовала, что напиток слегка вяжет язык. «Наверное, из-за каких-то трав», — подумала она.

Эльф отпил из своей кружки, поморщился, но ничего не сказал.

— Я хотел бы узнать имя столь... смелой особы, — произнёс он уже не так раздражённо.

— Ирра. Приехала с обозом из деревни Кружи.

— Ирра, — повторил он, слегка раскатывая звук «р». — И что привело тебя в Охонь, Ирра из Кружи?

— Мои дела — это мои дела, — отрезала Ирина.

Эльф ответил не сразу. Откинулся на спинку стула, разглядывая её лицо с каким-то новым, более внимательным выражением.

— Этот нож у тебя на поясе, — сказал он наконец. — Гномья работа.

Ирина машинально коснулась рукояти.

— Да. Кузнец из нашей деревни, Драмин. Подарил на дорогу.

— Подарил? — эльф чуть приподнял бровь. — Гномы не дарят вещи просто так. Либо ты ему сильно понравилась, либо он считает, что ты сможешь за себя постоять. Или и то, и другое.

— А ты разбираешься в гномах?

— Приходилось иметь дело. — Он поморщился, отпив из своей кружки, и отставил её подальше. — Они ценят тех, кто не боится работать руками. Тех, у кого есть характер. Судя по твоему языку, характер у тебя есть.

— Спасибо, — сказала Ирина с лёгкой иронией. — Это, наверное, комплимент.

— Не обижайся. Я просто наблюдаю.

Он помолчал, потом продолжил:

— В этих краях иногда случаются странные вещи. Порталы, прорывы между мирами. Я изучаю такие аномалии. И ты сама… есть в тебе что-то нездешнее.

Ирина почувствовала, как внутри кольнуло. «Нездешнее? Если бы он знал, насколько нездешнее». Но вслух сказала только:

— Всякое бывает. Кружа — деревня среди лесов, леший там водит кругами порою — вот и наводит на людей странности.

Он усмехнулся — без насмешки, скорее задумчиво.

— Леший… Возможно. А возможно, и нет. Но если надумаешь рассказать, откуда ты на самом деле — я готов слушать.

Ирина ничего не ответила. Только отвела взгляд и снова отпила из кружки.

Голова слегка кружилась. Но ведь это точно не от присутствия эльфа? Или да? Мысли почему-то ускользали, как угри в мутной воде.

В залу, зевая и потягиваясь, вышел Шумил. Увидев Ирину за одним столом с эльфом, он замер, как вкопанный, и рот его открылся сам собой.

— Ирра... — только и смог выдавить он.

— Шумил, иди сюда, — позвала Ирина и пододвинулась на лавке. — Знакомься. Это... — она запнулась, потому что эльф ещё не назвал себя.

— Мириэль из дома Ланнор, — представился эльф, бросая на Шумила равнодушно-высокомерный взгляд.

Шумил подошёл на негнущихся ногах и сел рядом с Ириной. Служанки моментально принесли ещё одну миску каши и кружку.

— Ты эльф? — спросил Шумил, глядя на Мириэля широко раскрытыми глазами.

— Ты проницателен, — сухо ответил Мириэль.

— Я никогда не видел эльфов! Вы правда живёте сотни лет?

— Правда, — коротко ответил Мириэль, и по его тону было понятно, что тема ему надоела ещё дет сто назад.

Шумил, однако, не унимался:

— А ты из Аэланнора? А далеко отсюда до Аэланнора?

— Шумил, — вмешалась Ирина, — дай человеку поесть.

— Не человеку, — поправил Мириэль. — Эльфу.

— Это принципиально?

— В данном случае — да.

Шумил хихикнул, но замолчал и принялся за кашу. Ирина взяла кружку, поднесла к губам, но не отпила — смотрела на эльфа, разглядывая его лицо с каким-то странным, почти профессиональным интересом. Лицо почему-то слегка расплывалось, она никак не могла поймать его в фокус.

— Мириэль, значит, — сказала она. — А почему у тебя не мужское имя? Должно же быть что-то вроде Мариэла.

Шумил поперхнулся и закашлялся. Мириэль медленно поднял на неё взгляд, и в его глазах зажёгся холодный огонь.

— Ты в своём уме? — спросил он ледяным тоном.

— А что такого? — Ирина пожала плечами с невинным видом. — Просто заметила. Мириэль — звучит мягко. Для мужчины, мне кажется, не очень подходит.

Слова лились сами по себе, но их было трудно произносить — язык почему-то плохо слушался, и приходилось напрягаться, чтобы сказать всё, что хотелось.

— Я не собираюсь поднимать скандал из-за одной неразумной девки, — процедил Мириэль сквозь зубы, и каждое слово его было ледянее предыдущего.

Ирина открыла было рот, чтобы ответить, но эльф вдруг прищурился и резким движением перехватил её запястье.

— Не пей это, — сказал он, в голосе звучала сталь.

— Что? — не поняла Ирина.

Она с трудом перевела взгляд на свою руку, пытаясь понять, почему не может ею двигать. В голове шумело.

— Это не «Пряный уют». — Мириэль взял её кружку, понюхал и поморщился. — Глюг. Тебе подсунули глюг.

— Что такое глюг? — с трудом спросила Ирина, чувствуя, как язык едва ворочается во рту.

— Травяная настойка. От неё мутится разум и начинаешь нести чушь. — Голос Мириэля загремел на всю залу: — Хозяин!

Хонам появился мгновенно, словно бы выскочил из-под стола.

— Что случилось, ваша милость?

— Что случилось?! — Мириэль указал на кружку и на Ирру. — Твои служанки вместо «Пряного уюта» принесли глюг. Её хотели опоить.

Хозяин побледнел, потом побагровел. Он схватил кружку, понюхал, и лицо его исказилось. Он повернулся к служанкам, всё так же выглядывающим в проём двери. Среди них началась возня, и после недолгого сопротивления вперёд вытолкнули ту самую, краснощёкую.

— Я не хотела! — запричитала служанка. — Я думала, она опозорится, наговорит глупостей, и он её прогонит! Я не хотела зла!

Хонам замахнулся на неё, но Ирина попросила — невнятно, но уверенно:

— Не надо.

Все обернулись к ней. Голова у Ирины кружилась, мысли путались, но где-то в глубине сознания звучали слова Озоры: «Эльфов ищут в основном девушки ветреные. Кому такую захочется?»

— Она сделала это по глупости, — сказала Ирина, стараясь говорить отчётливо. — Озора из нашей деревни говорила: глупые женщины, желающие в спутники эльфов, на всё способны. Эта девка просто глупая. Не бей её.

Мириэль, который до этого смотрел на происходящее с холодным презрением, вдруг чуть заметно усмехнулся.

— Озора — это ваша знахарка? — спросил он.

— Да.

— Мудрая женщина, видимо. — Он повернулся к хозяину: — Оставь её. В следующий раз проверяй, что твои служанки носят гостям.

Хозяин опустил руку, буркнул что-то угрожающее рыдающей служанке и вытолкал её вон. Мириэль между тем сделал странный жест перед лицом Ирины — что-то вроде хитрого щелчка всеми пятью пальцами, — и у неё в голове прояснилось. Язык перестал заплетаться, мысли снова обрели порядок.

— Ты маг? — спросила она, потрясённая.

— Я эльф, — ответил Мириэль. — Каждый эльф владеет бытовой магией.

Шумил смотрел на него с восторгом.

— Ты как? — спросил он у Ирины.

— Нормально, — ответила она, растирая лицо ладонями. — Голова немного кружится, но уже лучше.

Хонам тут же запричитал:

— Сейчас, сейчас! Мятная вода, самая свежая!

Он скрылся на кухне и сразу же вернулся с запотелым глиняным кувшином и чистой кружкой. Налил, протянул Ирине.

— Пей, милая, пей. Остатки глюга выведет.

Ирина сделала глоток. Вода оказалась прохладной, с приятным привкусом мяты.

Они ещё какое-то время ели молча. Потом Шумил, оправившись от потрясения, принялся рассказывать Мириэлю про Словесную академию — как он мечтает туда поступить, как будет учиться на сказителя. Эльф слушал с вежливым интересом и даже кивнул одобрительно, когда Шумил сказал про храм Эйо.

— Хорошая цель, — заметил он. — Редкая для человека.

Когда завтрак подходил к концу, в залу вошёл Борут. Он был в чистой рубахе, причёсанный и, кажется, отдохнувший, но выражение лица у него было озабоченным. Увидев Ирину и Шумила за одним столом с эльфом, он остановился как вкопанный и несколько секунд просто смотрел на эту картину, переваривая увиденное.

Не дожидаясь, когда он придёт в себя, Ирина сказала с таким видом, будто ей по сто раз на дню приводилось знакомить эльфов и людей:

— Борут, разреши представить тебе Мириэля из дома Ланнор. Мириэль, это Борут, староста Кружи. Мы с ним приехали.

Борут медленно подошёл к столу, поклонился эльфу, с достоинством, но не слишком низко — Мириэль учтиво склонил голову в ответ — и сказал:

— Добрых дней тебе, Мириэль из дома Ланнор! По делам в наших краях?

— Путешествую, — ответил эльф. — Изучаю местные магические аномалии.

Борут кивнул, не став уточнять.

— Ирра, — сказал он, поворачиваясь к ней, — я договорился с магом. Он согласился тебя принять сегодня перед закатом. Сейчас у него дела.

— Хорошо, — кивнула Ирина.

Мириэль поднялся из-за стола.

— Меня тоже ждут дела, — сказал он. — Приятно было познакомиться, Ирра. А ты, Шумил, не теряй мечты. Хорошего дня, староста Борут.

Он перекинул плащ через руку и вышел из залы, дверь за ним закрылась. От лестницы снова донёсся протяжный вздох.

— Что это было? — спросил Борут.

— Долгая история, — ответила Ирина. — Расскажу потом.

— Ну ладно. — Борут почесал в затылке. — Ты пока погуляй, город посмотри. Только к вечеру будь у башни мага. Я там встречу.

Он ушёл, и Ирина осталась наедине с Шумилом.

— Погуляем? — спросил мальчишка, и глаза его горели азартом.

— Погуляем, — согласилась она.

Они вышли наружу. Улицы Охони были узкими, но ухоженными. По обе стороны стояли дома в два-три этажа с черепичными крышами и резными ставнями. Где-то недалеко шумел рынок, слышались выкрики торговцев, лай собак, ржание лошадей. В воздухе пахло свежей выпечкой, жареным мясом и цветами.

Сперва, чтобы знать, куда вечером идти, они нашли башню дежурного мага — высокую, сложенную из тёмно-серого камня, с острым шпилем. На вершине развевался флаг. Не обычный герб или полосатое полотнище, а изображение раскрытой книги.

Ирина замерла. Раскрытая книга. Та самая — пыльная, в кожаном переплёте, с непонятными схемами. Та, что вырвала её из привычного мира и швырнула сюда, в мир Айон. Сердце заколотилось, ноги дёрнулись в сторону двери — сейчас, немедленно, подняться к магу, узнать, как вернуться домой! Она сделала шаг. Ещё один.

И остановилась.

Маг занят до вечера. Борут ясно сказал: перед закатом. Даже если она сейчас ворвётся в башню, её никто не примет. Наверняка прогонят. Или того хуже — сочтут сумасшедшей. А вдруг этот маг окажется таким же бюрократом, как её университетский декан, и за несоблюдение порядка вообще откажется помогать?

Ирина стиснула кулаки. Её трясло от желания рвануть вперёд, к этим тёмным камням, к массивной дубовой двери, за которой сидит маг, который может всё решить. Но разум твердил: подожди. Испортишь — и придётся искать другой путь, а других путей никто не знает.

— Ирра, ты чего? — Шумил дёрнул её за рукав. — Идём?

Она отвернулась от башни и зашагала прочь. Сердце всё ещё колотилось, ноги не слушались, но она держала себя в руках.

Через два поворота улочки они вышли на торговую площадь. Денег у них не было, но смотреть на товары было интересно и так.

Площадь гудела. Торговцы выкрикивали товары, покупатели торговались, дети бегали между ног. Ирина вертела головой, стараясь охватить всё сразу — цвета, запахи, звуки. Шумил тянул её от лотка к лотку, то показывая на глиняные свистульки, то на кожаные пояса.

А потом над площадью разнёсся протяжный струнный звук. Ирина обернулась — невысокий коренастый человек в потрёпанном плаще стоял у стены дома под навесом и водил смычком по струнам. Рядом на деревянном коробе стояла коробочка с откинутой крышкой. Она была пуста. Инструмент в руках человека напоминал скрипку, но с круглым корпусом и тремя струнами.

Люди начали оборачиваться и стягиваться к тому месту, переговариваясь:

— Сказитель пришёл…

— Пойдём послушаем!

— Тсс, сейчас начнёт!

Сказитель тем временем перестал играть, оглядел собравшихся и заговорил — не запел, а именно заговорил, ритмично, с паузами, словно отбивая такт.

— В те времена, когда драконы ещё летали над Иликером, а эльфы не прятались в своих лесах, жил-был один человек. Не воин, не маг, а простой пастух…

Толпа притихла. Шумил слушал, раскрыв рот, и Ирина вдруг поймала себя на том, что сама тоже заслушалась. Сказитель говорил складно, негромко, но каждое слово было слышно, он умело делал паузы и менял голос: то густой и низкий, то звонкий, как ручей.

Дракон в его истории оказался не злым, а скорее уставшим от одиночества. Он предложил пастуху три дара — богатство, славу или знание дороги к храму Эйо. Пастух выбрал…

— Дорогу к храму! — не выдержал Шумил, подпрыгивая на месте.

Сказитель посмотрел на него и усмехнулся.

— Правильно, парень. Пастух выбрал знание. Потому что тот, кто знает дорогу к истине, всегда найдёт и богатство, и славу, если они ему нужны.

Он снова провёл смычком по струнам — короткий, звонкий аккорд — и поклонился. Толпа зааплодировала, несколько человек бросили в коробочку монеты.

Шумил протолкался поближе.

— А где этот храм? Его правда можно найти?

Сказитель окинул мальчишку цепким взглядом.

— В горах Иликер, говорят. Но дорогу туда давно забыли. Только те, кто по-настоящему ищет — находят. Ты, что ли, собрался?

— Да! — выпалил Шумил.

— Ну-ну. — Сказитель похлопал его по плечу. — Удачи тебе, парень. А история эта — не выдумка, а быль. Просто люди перестали в неё верить.

Ирина хотела оттащить Шумила, но заметила, что сказитель мельком взглянул на неё — и в его глазах промелькнуло что-то странное. «Словно он знает, кто я», — подумала она. Но тут же мысленно усмехнулась: «Ирра, ты совсем как Света, уже себя в главные героини записала? Никто тебя здесь не знает».

— Идём, — сказала она Шумилу.

Они отошли от сказителя, миновали лоток с красивыми кувшинами, свернули к рядам, где пахло травами, и тут заметили небольшое оживление. В толпе стоял коробейник — тощий мужик с всклокоченной бородой, в засаленном плаще и поношенных сапогах. На широком кожаном ремне через плечо у него висел деревянный лоток, разделённый на ячейки. В ячейках лежали пучки сушёных корешков, маленькие глиняные пузырьки с мутной жидкостью, несколько странных амулетов из необработанного камня и связка сушёных грибов.

— Подходи, народ! — кричал он сиплым, но бойким голосом. — Снадобья от всех напастей! Эльфийский настой — семь бед — один ответ! Гномья мазь — мажешь пятку, бегаешь как лань! Порошок от сглазу — сыпь в похлёбку, и никакой леший не страшен!

Какой-то мужик из толпы прищурился и спросил:

— И что, правда от лешего помогает?

— А как же! — коробейник выудил из лотка маленький кожаный мешочек. — Порошок красного корня из Южных пустошей, редкий товар! Съешь — и леший тебя за своего примет. Кругами водить не станет.

— А если он меня съест? — усмехнулся мужик.

— Тогда и леший помрёт, и тебе не на что жаловаться! — захохотал коробейник, сверкнув жёлтыми зубами.

Толпа засмеялась. Мужик, поколебавшись, выудил из кошелька пару монет и забрал мешочек.

Шумил протиснулся поближе, разглядывая товар. Коробейник тут же переключился на него:

— А отважный парень чего изволит? Приворотное зелье? Или может, амулет от дурного глаза? — он подмигнул, показывая на каменные подвески.

— Мы просто смотрим, — ответила Ирина.

— Смотреть не запрещено, — хмыкнул коробейник. — Только кто смотрит без монеты, тот или очень беден, или очень умён. Вы которые?

— Ни то и ни другое, — усмехнулась Ирина. — Просто гуляем.

— Ну-ну, — он пожал плечами и снова завёл свою песню: — А вот для смелых! Амулет из зуба пещерного тролля! Помогает в драке, но если враг сильнее — хотя бы зубы оставит целыми!

Шумил хихикнул.

— Идём, — прошептала Ирина, потянув его за рукав.

Она подумала о Свете. Подруга тут просто умерла бы от радости — её было бы за уши не оттащить. Она постоянно талдычила про фэнтезийные миры из прочитанных книг, а Ирина всё это видит наяву. Света носилась бы от лотка к лотку, задавала бы кучу вопросов и непременно попыталась бы охмурить торговца, чтобы выведать, откуда у него «троллий зуб» или «эльфийский настой» — просто ради спортивного интереса. Ирина представила её сияющие глаза и мысленно усмехнулась: «Она тут была бы как рыба в воде!»

Они с Шумилом ещё побродили по рядам, посмотрели на ткани, на посуду, на книги. В какой-то момент Ирина обратила внимание на мужчину в сером плаще с низко надвинутым капюшоном. Он стоял у лотка с овощами и, казалось, выбирал репу. Но она готова была поклясться, что из-род капюшона он смотрит на них.

Она негромко, стараясь не привлекать внимания, сказала Шумилу:

— Там человек, в сером. Мне кажется, он за нами следит.

Шумил хотел обернуться, но Ирина сжала его локоть.

— Не оглядывайся.

Они прошли к лотку с глиняными свистульками, и Шумил принялся разглядывать каждую, делая вид, что торгуется. Ирина украдкой следила за серым плащом. Тот переместился к мясным рядам — метрах в двадцати от них, но всё ещё в поле зрения.

— Может, он просто рынок обходит? — спросил Шумил, притворяясь, что дудит в свистульку.

— Может. Но мне почему-то кажется, что за нами.

Шумил поставил свистульку на место и взял другую, как бы невзначай повернулся лицом к толпе, выглядывая преследователя. Ирина потянула его за рукав.

— Знаешь что? Давай вернёмся на постоялый двор. Лучше будем там ждать до вечера.

— А если он пойдёт за нами? — Шумил старался не показать вида, но голос чуть подрагивал.

— Увидим. Главное — не бежать, не паниковать. Просто идём спокойно, как будто нам тут надоело.

Она взяла Шумила за руку и повела к выходу с торговой площади. Серый плащ остался где-то позади. Они свернули с площади в узкий переулок и ускорили шаг. До «Тихого берега» отсюда было рукой подать.

Но не успели они пройти и нескольких шагов, как сзади на Ирину налетел кто-то тяжёлый, крепкая рука закрыла ей рот куском кожи. Кожа была липкой и пахла хвоей. Губы мгновенно слиплись, словно их смазали клеем. Ирина попыталась закричать, но смогла издать только приглушённый мычащий звук.

Рядом вскрикнул Шумил — коротко, отрывисто, а потом раздался глухой удар, будто кто-то упал.

«Шумил! — пронеслось в голове. — Его убили!»

Сердце ухнуло вниз. Она не успела ничего понять и никого рассмотреть. На голову накинули мешок — грубая ткань царапала щёки, пахла пылью и чем-то кислым. Руки скрутили за спиной, верёвка врезалась в запястья.

— Быстрее! — прошипел кто-то.

Ирину подхватили под руки и куда-то потащили. Мешок на голове мешал дышать, каждый вдох давался с трудом. Ноги волочились по камням мостовой, потом по земле, потом её закинули в повозку.

— Лежи и не дёргайся, — рявкнули над ухом.

Ирина попыталась что-то сказать, но склеенные губы не слушались. Только жалобный мычащий звук.

«Меня похитили! — в панике подумала она. — Меня, Ирину Кукушкину, студентку четвёртого курса филфака, похитили в мире Айон». Света наверняка бы визжала от восторга, но Ирине было совсем не радостно.

Повозка дёрнулась и поехала. Колёса поскрипывали, фыркала лошадь. Ирина лежала на жёстком деревянном полу и чувствовала, как каждый камешек на дороге отдаётся в связанных руках и ногах.

Сколько они так ехали, Ирина не знала — пятнадцать минут или час. В плотном мешке не хватало воздуха, сознание мутилось. И когда она услышала приглушённые голоса прямо над собой, поначалу даже подумала, что ей просто кажется.

— Скучно. — Молодой голос, с эдакой нарочитой ленцой. — Девка эта... может, хоть глянуть, какая она из себя? А то ведь толком и не разглядели. Красивая, поди.

— Забудь, — рявкнул голос постарше, хрипловатый и властный. — Гадур приказал: в целости и сохранности. Потому даже не думай.

— Да я что... я ничего, — забормотал молодой. — Просто посмотреть.

— Посмотришь — без глаз останешься. Не для тебя товар.

— А чего ей рот сирвиной заклеили? — не унимался молодой.

— Для надёжности. — Голос старшего стал спокойнее. — Чтобы заклинания не читала.

— Заклинания? Она что, маг? Или ведьма?

— Что вчера случилось на западной дороге, слыхал? Девка эта, она из другого мира. Богарта, главаря тамошнего, одним словом в червяка превратила — просто сказала что-то, и нет человека. Гадуру люди сказывали, кто выжил в той заварушке. На всех, видать силы у неё не хватило, а Богарт ей первый под руку попался.

Молодой присвистнул.

— Так она и нас может того...

— Сирвина свежая, не боись.

Ирина похолодела. Гадур, по-видимому, крупная шишка среди бандитов. Он знает о том, откуда она, и теперь хочет продать, как хотел главарь, которого она превратила в червяка.

Она осторожно пошевелила руками — верёвка врезалась в запястья, но, кажется, чуть ослабла. Попробовала чтобы нащупать зазубренный край досок. Ничего. Только гладкое дерево. Попробовала осторожно перевернуться на бок и вдруг поняла, что с неё сняли пояс с ножнами. Когда только успели? Теперь даже на нож надежды нет.

От усилий и недостатка воздуха сознание мутилось всё больше. Но теперь ко всему добавился ещё страх.

«Не паникуй, — приказала она себе. — Дыши медленно. Ты справишься».

И тут же провалилась в темноту — глубокую, тихую и вязкую.

Глава 5. Спасение

Сознание возвращалось медленно, будто топчась на пороге, никак не решаясь войти. Ирина слышала где-то далеко птиц, потом ближе — скрип половиц под чьими-то тяжелыми шагами, а потом уже и собственное дыхание, ровное и спокойное. Она лежала на чём-то жёстком, но это были точно не доски телеги, а что-то более благородное — деревянная кровать, с тонким, но чистым тюфяком.

Она приоткрыла глаза. Прямо над собой увидела потолок из тёсаных брёвен, без какой-либо отделки. Голова была ясной. Сирвина, которой ей склеили рот, наконец пропала, и она снова могла говорить. Говорить, правда, пока было не с кем и не о чем. Ирина повертела головой: узкая комната, кровать, на которой она лежит, в углу лавка, больше ничего. Единственное окно закрывали решётчатые ставни — деревянные, из крепкого, добротного дерева, с частыми перекладинами. Сквозь щели пробивался солнечный свет, расчерчивая пол золотистыми полосками. За окном виднелся лес.

Она села. Руки были свободны, ноги тоже. Пояса с подарком Драмина по-прежнему не было. Сапоги аккуратно стояли у кровати, словно их поставила заботливая мать, а не похитители. Платье было то же, что и вчера.

Ирина посидела, прислушиваясь к себе. Удивительно, но она была почти в порядке. Голова не болела, тело слушалось. Кажется, она хорошо выспалась. Солнце стояло высоко, значит, проспала она изрядно.

«Ладно, Кукушкина, — сказала она себе, стараясь мыслить рационально. — Давай по порядку».

Итак, её похитили. Не убили, даже сапоги оставили рядышком. Значит, не боятся, что она сможет убежать. В комнате нет ничего, чем можно было бы взломать дверь или окно. За окном лес, если и выберешься — бежать всё равно некуда, да и не факт, что она выживет в незнакомом лесу без карты и компаса.

Теперь о бандитах. Гадур, который у них тут, кажется, главный, похитил её, чтобы продать. Тот главарь бандитов на дороге, которого она превратила в червяка, говорил про людей, которые готовы заплатить деньги за иномирцев. Похоже, Гадур нашёл такого покупателя. Но зачем кому-то понадобился пришелец из другого мира? Может, для экспериментов? Или как диковинка? Или для каких-то не очень хороших ритуалов? А что, Света много такого рассказывала из своих книжек. В любом случае, поводов для паники было предостаточно. Но паника — плохой помощник.

Ирина встала, прошлась по комнате. Половицы скрипели сухо и отрывисто, как старые кости. Подошла к окну, попробовала приоткрыть ставни — не поддавались. Деревянные перекладины были толстыми и крепкими, да и не видно было, чтобы ставни вообще могли как-то открываться.

«Товар, значит, — усмехнулась она про себя. — Товар хочет в туалет. И умыться. И позавтракать».

Она подошла к двери. Та была массивной, из тёмного дерева, с простой деревянной ручкой. Ирина постучала. Никто не ответил. Она постучала громче, потом ещё громче.

— Эй, там! — крикнула она. — Есть кто живой?

Тишина. Она представила себе, как охранник сидит за дверью и делает вид, что его нет. Или его и правда нет.

— Я знаю, что вы меня слышите! — продолжила она издевательски-весёлым тоном, который иногда появлялся у неё в минуты отчаяния и работал лучше любых угроз. — У меня к вам маленькое, но очень важное предложение. Дело в том, что я — женщина, а в этой комнате, как вы могли заметить, нет ничего, что даже отдалённо напоминало бы уборную. Так что либо вы меня выпускаете, либо вы рискуете получить очень неприятный сюрприз прямо тут, на пороге.

Молчание. Ирина вздохнула и добавила, уже более спокойно:

— Я, конечно, могу потерпеть, но недолго. А потом, сами понимаете, дышать тут станет тяжелее, и виноваты будете вы.

За дверью что-то зашуршало. Потом щёлкнул замок. Дверь приоткрылась, и в проёме появился мрачный тип.

— Чего тебе? — буркнул он, но без откровенной враждебности. Скорее с усталой покорностью человека, который привык выполнять приказы.

Ирина сразу узнала этот голос — хрипловатый, властный, тот самый, который она слышала в телеге. Теперь она могла разглядеть его владельца как следует: широкое лицо с мясистым носом, глубоко посаженные глаза, густые брови, сросшиеся на переносице. Одет в простую, но добротную одежду из кожи и грубого сукна.

— Как чего? — Ирина изобразила искреннее недоумение. — Я уже сказала. Уборная. И умыться. И завтрак. Или вы похищаете людей, чтобы они тут от голода померли?

Мрачный тип поморщился.

— Выпускать не положено. Гадур приказал — в комнате держать.

— А если мне очень нужно? — Ирина сложила руки на груди. — Ты же не хочешь, чтобы я устроила тут потоп?

Он закатил глаза.

— Потерпи.

— Не могу. И не буду. — Ирина почувствовала, что её веселье перерастает в настоящий азарт. — А знаешь, что случилось с тем парнем на западной дороге? С главой бандитов? Я его в червяка превратила. Да-да. Одним словом. Сказала «червяк» — и он стал червяком. Не хотелось бы, чтобы с тобой случилось то же самое только потому, что ты не захотел пустить меня в уборную.

Мрачный тип побледнел. Совсем чуть-чуть, но Ирина заметила, как дёрнулся уголок его рта.

— Ты не маг, — сказал он, но в голосе не было уверенности.

— Я пришелица из другого мира. И у меня свои способности. — Ирина улыбнулась самой сладкой улыбкой, на которую была способна. — Ты же сам рассказывал своему товарищу про этого Богарта. Или думаешь, я не слышала? Так что давай дружить. Я не кусаюсь. Я просто хочу умыться, поесть и, если это возможно, не сидеть в этой каморке, как узник.

Он помолчал, глядя на неё тяжёлым взглядом. Потом кивнул.

— Ладно. Но ты будешь делать только то, что я скажу. И без глупостей.

— Договорились, — легко согласилась Ирина. — Веди.

Он вышел в коридор, она за ним. Коридор оказался узким, без окон, с несколькими дверьми по бокам. Пахло деревом, дымом и чем-то кислым, как от квашеной капусты.

Мрачный тип привёл её в комнату чуть дальше — тоже с решётчатыми деревянными ставнями, но внутри стоял глиняный рукомойник, чистое полотенце, а в углу — занавеска, за которой, как догадалась Ирина, скрывалось подобие уборной.

— Вот, — он указал на рукомойник. — Мойся. Потом завтрак.

— А где я? — спросила она, стараясь, чтобы вопрос звучал как можно более небрежно. — В какой такой живописной глуши?

Он не ответил, только нахмурился.

— Не твоего ума дело.

— Просто интересно. Лес, птички, никаких соседей. Место, наверное, глухое.

— Не болтай. Мойся, — он вышел и закрыл за собой дверь. Слышно было, как задвинулся засов.

Ирина вздохнула. Ладно, хотя бы этот мини-туалет есть. Она умылась, чувствуя, как вода смывает остатки сна и тревоги. Полотенце оказалось грубым, но чистым. Она заглянула за занавеску — там стояло деревянное ведро с крышкой и кувшин воды рядом. Роскошно...

Когда она вышла из-за занавески, в дверь постучали, а потом она отворилась, и тот же мрачный махнул рукой, мол, выходи. Ирина демонстративно медленно подошла к рукомойнику, сполоснула руки и только потом вышла в коридор.

Он провёл её по коридору в другую комнату — побольше, с длинным деревянным столом и лавками. Окно было забрано такой же деревянной решёткой. На столе уже стоял поднос: глиняная миска с кашей, ломоть хлеба, кружка с тёмно-янтарным отваром.

— Жуй, — буркнул он и вышел, заперев дверь.

Ирина села на лавку, принялась за кашу. Каша была пшённой, с маслом, вполне съедобной. Отвар — травяной, с мятой и вроде бы с ромашкой. «У них тут вообще чай есть?» — мелькнула мысль. Она ела и думала.

Итак, она в каком-то доме в лесу. Судя по коридорам и отсутствию окон, это не хижина, а скорее добротное строение, может быть, специально для всяких тёмных делишек построенная. Её держат здесь, ждут Гадура. И, похоже, с ней собираются обращаться вежливо. Вчерашняя история с червяком, кажется, здорово напугала бандитов.

Когда она доела, то аккуратно сложила посуду на поднос, постучала в дверь.

— Закончила. Можете забирать.

Мрачный тип забрал поднос и повёл её обратно в спальню — ту самую, где она очнулась.

— Сиди, — буркнул он и запер дверь.

Ирина осталась одна в комнате с решётчатыми ставнями и попыталась представить, сколько времени может пройти до появления Гадура. Час, день, неделя? Вряд ли долго — раз уж покупатель есть и договорённость достигнута.

Она села на лавку, потом встала, прошлась до окна, посмотрела сквозь деревянную решётку. Лес, кусты, вроде бы видна тропинка. Никаких признаков, что люди здесь часто бывают.

«Что бы делала на моём месте Света? — подумала Ирина. — Она бы пришла в восторг, это понятно. Похищение — это же крутое приключение, по её мнению. Можно было бы потом рассказывать внукам. А вот я на себе поняла — ни фига не крутое. Очень даже неприятное».

Она усмехнулась. Света бы сейчас наверняка уже сочинила план побега — шнурки из сапог, подпилить решётку ложкой, оглушить охранника глиняной кружкой. Всё по канонам любимых книг. Но у неё сапоги без шнурков, ложка была деревянной, к тому же осталась в другой комнате, как и кружка, а охранник выглядел так, что его и дубиной-то не оглушить.

«Ладно, Кукушкина, — сказала она себе. — Тогда план Б: вести себя смирно и дождаться покупателя. Вдруг это окажется добрый дяденька, который отпустит за выкуп из ничего? Или за красивые глаза? Или вообще просто поговорить захочет?»

Глупо и беспросветно. Но пока ничего другого не оставалось.

Время тянулось. Ирина ходила из угла в угол, пыталась вспомнить все книги, которые пересказывала Света. В одной из них героиню тоже похитили, но она уговорила похитителя отпустить её, потому что была хорошим психологом. В другой — подкупила стражника. В третьей — сбежала через окно, связав простыни. Но простыней не было, только тонкий тюфяк и одеяло из грубой шерсти. Она на всякий случай ещё раз попробовала подёргать решётку на окне — та сидела крепко, даже не скрипнула.

«Может, стоит подружиться с мрачным типом? — подумала она. — Он, кажется, не злой, просто работник. Попробовать разговорить?»

Ирина подошла к двери и постучала. Никакого ответа. Постучала ещё раз, громче.

— Эй! — крикнула она. — Ты там? Поговорить не хочешь?

Не сразу, но за дверью раздалось шарканье. Щёлкнул замок. Мрачный тип приоткрыл дверь и уставился на неё с подозрением.

— Чего ещё?

— Скучно одной, — Ирина улыбнулась как можно беззаботнее. — Может, поболтаем?

Он хмыкнул.

— Не положено.

— Вы меня похитили, — напомнила она. — Так положено? Чем дольше я тут сижу в тишине, тем больше злюсь. А злая я, ты знаешь, опасная.

Он помолчал, потом спросил:

— Что ты хочешь знать?

— Хотя бы как тебя зовут. Меня Ирра.

— Я знаю.

— А своё назовёшь?

— Не твоего ума дело.

— Ладно. А как долго меня тут будут держать? Гадур скоро приедет?

— Скоро. Жди.

Дверь захлопнулась, замок щёлкнул. Ирина вздохнула. Вот и поговорили... Крепкий орешек, этот мрачный тип.

Она легла, уставилась в потолок. Стала придумывать фантастические сценарии освобождения. Вот появляется эльф Мириэль, которого она встретила в Охони, и освобождает её. Только он, судя по вчерашнему, был учёным, а не воином. Да и что ему делать в этой глуши? Или Борут организует погоню? Но он даже не знает, куда её увезли. Да и зачем она ему? Оброк сдал, ему обратно в Кружу надо.

Мысли о Боруте тут же напомнили о Шумиле. Шумил! Ведь его убили! Или нет? Может, только оглушили? Она вспомнила, как он вскрикнул, а потом глухой звук падения. Что с ним? Выжил ли? Может, спросить этого типа? Но вряд ли он знает, им-то нет дела до какого-то мальчишки. Оставалось надеяться на хороший исход, но Ирина уже убедилась, что в мире Айон жестокости тоже есть место.

Часа через три в доме началась суета. Послышался топот ног, приглушённые голоса. Ирина вскочила с лавки и прильнула к двери. Лучше слышно не стало, но ей показалось, что кто-то крикнул: «Гадур приехал!»

Сердце забилось быстрее. Она отошла от двери и села обратно на лавку, стараясь выглядеть спокойной. Через минуту дверь отворилась, и на пороге снова появился мрачный тип.

— Пойдём, — сказал он. — Гадур хочет тебя видеть.

Ирина поднялась. Спрашивать «а если я откажусь?» было глупо — и так понятно, что выбора нет. Она вышла в коридор.

Охранник повёл её вниз по лестнице — ступеньки поскрипывали в такт шагам. Внизу оказалась большая комната, обставленная как столовая: длинный деревянный стол, несколько стульев, в углу — камин, в котором, невзирая на тёплые дни, весело потрескивали дрова.

Сидевший за столом мужчина повернулся, когда Ирина вошла. На первый взгляд — совершенно обычный. Лет сорока, с коротко стриженными тёмными волосами, в которых уже пробивалась седина. Лицо спокойное, даже усталое, без какой-либо бандитской суровости. Одет в простую, но дорогую одежду — тёмно-синий камзол, белую рубашку, кожаные штаны. На пальце — массивное кольцо с тёмным камнем.

Гадур, а это явно был он, окинул её быстрым, оценивающим взглядом, потом кивнул в сторону стула напротив себя.

— Садись. Позавтракаем вместе.

Ирина усмехнулась и хотела было съязвить про «позавтракаем» — день уже перевалил за полдень, но решила не нарываться и села. Мрачный тип закрыл за ней дверь и остался в коридоре.

Гадур заметил её усмешку и пояснил:

— Для меня это первая возможность поесть за сегодня. Дел было много. Включая тебя.

На столе стояли две тарелки, миска с жарким, лепёшки, кувшин с водой и ещё один кувшин, поменьше. Гадур разлил из него по кружкам что-то тёмно-коричневое, над столом пошёл густой, пряный запах.

— Шерх. Из обжаренных орешков, растущих только на западе Тикара. Пьют его с самого утра, чтобы взбодриться.

Ирина отхлебнула. Напиток оказался горьковатым, с ореховым привкусом, отдалённо напоминающим кофе. Вкус необычный, но приятный.

— Неплохо, — сказала она, чтобы что-то сказать.

Гадур молча кивнул и принялся за еду. Ирина тоже решила поесть — на всякий случай, про запас, так сказать. Мало ли что там будет дальше, сытой всё жить легче. Какое-то время они молчали, только слышалось постукивание ложек о глиняные миски да хруст лепёшек. Гадур ел сосредоточенно, жадно, с аппетитом человека, который действительно с утра голодный. Ирина — неспешно, поглядывая на него исподлобья.

Закончив с жарким, Гадур отодвинул тарелку, отпил шерха и наконец заговорил:

— Ты, наверное, злишься.

Голос у него был низким, бархатистым, совсем как у обычного человека. «А какой голос, по-твоему, должен быть у главного бандита?» — ехидно спросила Ирина сама себя.

— Немного, — честно ответила Ирина. — Но больше недоумеваю. Что ты собираешься со мной делать? Зачем похитил?

— Я тебе не враг, — сказал Гадур. — И не питаю к тебе никаких враждебных чувств. Извини за неудобства, мои люди невежливо обошлись с тобой, но это были меры предосторожности.

— Меры предосторожности? — Ирина не удержалась от иронии. — Конечно, я бы сама с твоими бандитами не пошла, даже если бы они вежливо пригласили на чай. Но я понимаю.

Гадур поморщился на слове «бандиты», но никак не отреагировал на него.

— Вот и хорошо. — Он чуть заметно улыбнулся. — Ты ведь также понимаешь, я не могу тебя отпустить. Договорённость с покупателем уже достигнута, он скоро приедет. Ты не волнуйся, мне он не показался жестоким. Просто ему нужен кто-то из другого мира для его исследований.

— Исследований? — Ирина насторожилась. — Каких?

Гадур отрицательно покачал головой.

— Я не вдавался в подробности. Мне платят — я выполняю. До вчерашнего дня мне не приходилось заниматься торговлей людьми, это впервые. Просто случайно так совпало, что появился покупатель, который ищет пришельца из другого мира, и одновременно мне рассказали о тебе. Я решил не упускать шанса. — он развёл руками, как бы показывая, ничего, мол, личного, это просто бизнес.

— А законы? — спросила Ирина, чувствуя, что просыпается раздражение. — В Айоне людей можно продавать и покупать?

Гадур вздохнул, отставил кружку.

— Да, у нас это не принято и даже порицается. Но ты же — не отсюда. Значит, законы Айона на тебя как бы не распространяются. Во всяком случае, пока.

— Общечеловеческие законы везде одинаковы, — запальчиво возразила Ирина. — То есть общеразумные. Нельзя продавать людей!

— Может, ты и права, — спокойно ответил Гадур. — Но я уже дал слово. И покупатель уже едет сюда.

— А как на это отреагирует Нам? Как он смотрит на такие вещи?

Гадур вздохнул.

— Нам не может за всем уследить. Иначе не было бы Хума. — Он увидел удивлённое лицо Ирины и рассмеялся: — Что? Тебе рассказали про Нама, но не рассказали про Хума? Земледельцы, что с них взять. Если коротко, Хум — родной брат Нама, но полная его противоположность. Нам создал мир Айон и жизнь в нём, Хум создал Крайон и смерть. Я поклоняюсь Хуму. Если Нам через Талору решает, когда кому родится, то Хум решает, когда кому умереть. Это мне, как ты понимаешь, на руку.

Он хотел сказать ещё что-то, но в этот момент дверь приоткрылась и мрачный тип сказал:

— Гадур! Он приехал.

Гадур сказал Ирине:

— Сиди здесь. Я скоро вернусь.

Он порывисто вышел, и дверь за ним закрылась не до конца — осталась небольшая щель. Ирина подкралась на цыпочках, прильнула к ней глазом.

Она увидела часть коридора и противоположную стену. Слышно было, как Гадур разговаривал с кем-то, чей голос показался ей смутно знакомым — низкий, с лёгкой хрипотцой. Но слова разобрать было невозможно, потому что говорили тихо, и стояли они далеко.

«Кто это? — лихорадочно соображала Ирина. — Голос точно знакомый. Кажется, недавно слышала».

Она услышала приближающиеся шаги и едва успела отпрыгнуть назад, как дверь отворилась.

Первым вошёл Гадур, а следом за ним…

Мириэль был в том же тёмно-зелёном камзоле, что и вчера, поверх которого был накинут лёгкий дорожный плащ из тонкой шерсти. Плащ струился при каждом движении, делая его и без того грациозную фигуру ещё более изящной. Светлые волосы блестели, а лицо было непроницаемо — как маска.

— Ирра, — сказал Гадур, — познакомься с твоим покупателем.

Ирина смотрела на Мириэля, и внутри неё всё клокотало от возмущения. Вот, значит, как. Этот высокомерный эльф, который в качестве извинений пригласил её завтракать, который говорил про аномалии и порталы, который спас её от глюга, — он же и есть тот самый покупатель. Она-то решила, он учёный. А он… торгует людьми.

Эльф смотрел спокойно, но в его глазах мелькнуло быстрое, почти неуловимое узнавание и беспокойство и тут же погасло, будто и не было. Он сделал вид, что видит её впервые.

— Добрый день, уважаемая, — спокойно произнёс Мириэль с этим своим лёгким высокомерным кивком.

«Он же узнал меня, — подумала Ирина. — Почему притворяется?»

И её прорвало.

— Ты! — воскликнула она, обличающе тыкая в Мириэля пальцем. — Я-то думала, ты нормальный. Учёный, исследователь. В кои-то веки встретила эльфа, да и тот оказался... Покупаешь людей, как скот! Я вчера ещё тебе показалась подозрительной, да? Сразу понял, кто я, и решил меня заполучить?

Она понимала, что несправедлива, у эльфа была куча возможностей заполучить её, не прибегая к помощи бандитов, но уже не могла остановиться.

— И что теперь ты собираешься делать? В котле меня сваришь? Или в клетке будешь держать и иголками тыкать?

Мириэль вздохнул — так досадливо, словно она наступила ему на больную мозоль.

— Помолчи, — сказал он негромко.

— А ты мне рот не затыкай! Ты вчера изобразил из себя благородного эльфа, а на самом деле такой же бандит, как и эти!

Гадур переводил взгляд с одного на другого. Его лицо потемнело. Он закричал, отпрыгивая в сторону:

— Эй! Все сюда, это подстава! Убейте эльфа!

Дверь распахнулась. В комнату ворвались четверо — тот самый мрачный тип, молодой болтливый и ещё двое с длинными ножами. Мириэль снова вздохнул, сделал короткое, неуловимое движение — и у него в руке оказался кинжал. Тонкий, с узким лезвием из серебристого металла. Но стоило ему сжать рукоять покрепче, как кинжал вспыхнул нежно-голубым светом и вытянулся, превратившись в узкий эльфийский меч.

Всё произошло в считанные секунды.

Мрачный тип махнул рукой, и один из бандитов бросился на Мириэля. Второй попытался одновременно напасть с другой стороны. Эльф отступил на шаг, уходя от удара, и рубанул мечом поперёк — первый отшатнулся, но клинок лишь задел его плечо, оставляя кровавую полосу. Меч Мириэля двигался так быстро, что Ирина не успевала следить — голубая вспышка, металлический лязг, и нож второго бандита отлетел в сторону. Молодой попытался воспользоваться тем, что эльф на секунду отвернулся. Он прыгнул вперёд, но Мириэль резко развернулся, блокировал удар, одновременно что-то прошептав. Из его свободной руки вырывался сноп серебряных искр, и молодой отлетел к противоположной стене.

Всё это заняло не больше минуты, но Ирина засмотрелась и пропустила момент, когда Гадур подскочил к ней и схватил за запястье.

— Пошли!

Но Мириэль не дал ему ничего сделать. Он вдруг оказался совсем рядом, Гадур вскрикнул, тёмно-зелёный плащ взметнулся, и эльф накрыл им Ирину с головой, одновременно выкрикивая какое-то заклинание на незнакомом языке — слова звучали звонко и резко, как свист ветра в листве. Ирина услышала, как воздух вне плаща сгустился, упруго зазвенев, раздался лёгкий хлопок, как будто лопнул небольшой воздушный шарик, а потом наступила тишина.

Мириэль снял плащ, и Ирина увидела, что вокруг — посреди комнаты, у стены, в коридоре за открытой дверью — лежали бандиты. Неподвижно, в разных позах, с закрытыми глазами.

— Ты их… убил? — с ужасом выдохнула Ирина.

Мириэль убрал меч, который снова превратился в кинжал, в ножны. Его лицо было бледным.

— Нет, — сказал он, голос его звучал устало, но ровно. — Они просто ошеломлены. К утру очнутся.

Ирина выдохнула. Не убиты. Просто… оглушены. Она не хотела ничьей смерти, даже несмотря на то, что это бандиты, и на их совести наверняка много преступлений. Тем временем Мириэль уже тянул её к выходу.

— Идём. Ты всё испортила.

— Я испортила? — Ирина не сопротивлялась, но внутри закипало возмущение. — Ты купил меня! Как вещь!

Мириэль поморщился, но ответил спокойно:

— Я искал тебя. То есть не именно тебя, а пришельца. Здешние места всегда были сосредоточием странностей. В основном, именно тут появляются люди из других миров. Поэтому я уже полгода делаю тут замеры магических полей, сопоставляю факты. На днях мои артефакты показали, что в районе Охони был прокол из другого мира, но точное место я определить не смог. Время шло, объект мог уйти далеко или погибнуть. Пришлось пойти на этот шаг... Сюда. — Они дошли до конца коридора, и эльф указал на лестницу, ведущую на нижний этаж.

— На похищение?

— На сделку с Гадуром. Да, он бандит, но у него обширные связи в этом краю. Я предложил ему хорошую цену за информацию о любом возможном пришельце. И когда он сказал, что нашёл такого человека — я согласился на его условия, чтобы с ним не случилось чего. — Мириэль толкнул дверь, и они вышли на улицу. — Если бы ты вчера на постоялом дворе просто сказала мне правду, ничего бы этого не случилось. А теперь неизвестно, какие последствия могут быть для меня и для тебя.

Ирина хотела возразить, но не успела. Они уже вышли во двор, окружённый высоким забором из брёвен. Однако не это привлекло её внимание. Посредине двора стояла эльфийская карета. Изящная, тёмно-зелёная, с серебряной отделкой, блестевшей и переливающейся в солнечных лучах. Запряжена она была парой тонконогих лошадей с длинными, искрящимися на солнце гривами, словно они тоже сделаны из серебра. На козлах сидел ещё один эльф — молчаливый, в тёмно-зелёной одежде, с луком наготове. Увидев их, он убрал лук и взял поводья в руки.

Мириэль распахнул дверцу кареты.

— Залезай.

Ирина подчинилась. Внутри было прохладно, пахло деревом и цветами. Мириэль сел напротив, и карета тронулась.

Некоторое время они ехали молча. Ирина смотрела в окно — мелькали деревья, кусты, поляны. Она всё ещё не могла успокоиться.

— Ты правда искал меня, чтобы изучать? — спросила она.

— Да. Но не как подопытное животное. Я хочу найти порталы между мирами. А ты — живое доказательство того, что они существуют и работают. Ты бесценна для науки.

— Науки, — повторила Ирина и усмехнулась. — Света была бы в восторге. Её подругу похитил эльф-учёный для научных целей.

— Света — это кто-то из твоего мира?

— Лучшая подруга. Она обожает фэнтези. — Ирина обвела рукой вокруг, имея в виду всё происходящее. — Всегда мечтала попасть в такое приключение. А попала я.

Мириэль чуть заметно улыбнулся, но ничего не сказал.

— Куда мы едем сейчас? К тебе в замок? Или лабораторию?

— Мы возвращаемся в Охонь. Вчера под вечер я вернулся в «Тихий берег», там все уже стояли на ушах из-за твоей пропажи. Когда вы с Шумилом не пришли к башне в условленный час, ваш староста забил тревогу.

Ирина почувствовала, как внутри неприятно сжалось.

— А Шумил? Что с ним?

— Жив. — Мириэль успокаивающе поднял ладонь. — В самый разгар поисков он объявился у башни мага. Голова вся в крови, но дошёл сам. Рассказал, что на вас напали, что он получил удар, а тебя увезли в телеге. Борут чуть с ума не сошёл. Требовал от мага подключить стражу и активировать поисковые заклятья. Никто ведь не знал, куда тебя увезли. Но я попросил подождать, пока встречусь с Гадуром. И не прогадал.

Ирина прикусила губу. Значит, Шумил жив. Жив. И Борут… он не бросил её. Эта мысль согрела лучше любого огня.

— Но как ты понял, что это я? — спросила она. — Ты же сказал, что искал пришельца, но не знал точно, где он.

— Когда Борут рассказал магу о тебе, тот сразу понял, что ты и есть тот самый объект, который я ищу. Только так неудачно вышло, что я был у Но́класа до того, как к нему Борут пришёл. И я ничего об этом не знал до самого вечера.

Ирина снова напряглась.

— Ноклас — это маг? — Эльф кивнул. — А он... Он не за хочет меня в клетку?

Мириэль снова усмехнулся — на этот раз более явно.

— В отличие от Гадура, Ноклас — настоящий учёный. Он ждёт тебя, чтобы поговорить. Он знает, что ты из другого мира, и хочет помочь тебе разобраться, почему портал открылся именно здесь и как тебе вернуться домой. А ты, если захочешь, сможешь помочь мне в изучении порталов.

Ирина перевела дыхание.

— Значит, мы едем к магу, — медленно проговорила она.

— Да. И, надеюсь, на этот раз обойдётся без похищений, — Мириэль откинулся на сиденье, прикрыв глаза. — Ты достаточно пережила за последние дни. И я тоже. Такая магия даётся нелегко.

Ирина хотела сказать что-то едкое в ответ — например, что он сам виноват, раз заключил сделку с Гадуром, — но слова застряли в горле. Слишком много всего случилось. Слишком много вопросов осталось без ответов. Но сейчас она встретится с магом, который, возможно, действительно сможет помочь.