Ирезэ. Тропой Аскыра.

Глава 1

— Ирезэ́! Ирезэ́!

Игорёк, отпрянув от гудящей, раскалённой докрасна буржуйки, вскочил и прислушался.

— Ирезэ́! Сюда иди. Помоги...

Мальчик, услышав слабый крик, резким движением нахлобучил на чёрную как смоль голову замусоленную солдатскую ушанку и, хлопнув расшатанной дверью, выскочил из закопчённой и прокуренной, но уютной и тёплой избушки в синий, хвойный сумрак.

— Деда! Ты чего там?

Саяны шумели. Таёжная вьюга с рёвом отшвырнула крик Игорька в сторону, порыв

ветра распахнул полы телогрейки, больно стеганул по худощавому мальчишескому тельцу и опрокинул навзничь. Не пытаясь встать, Игорёк, работая руками и ногами, скатился с пригорка к корням векового листвяка, чёрной скрипящей громадиной возвышавшегося во тьме над зимовьем деда Андрея. Дед сидел, прислонившись спиной к исполинскому стволу, и тяжело, хрипло дышал, ловя беззубым ртом бешено вертящиеся в

хороводе снежинки.

— Деда, вставай! — Мальчик подскочил и, ухватившись за уже присыпанный снежной крупой засаленный, скользкий рукав дедова ватника, затеребил, затряс его руку.

— Зашибся я, Игорёха. Кажись, ногу угробил. Помогай давай. Палку вон бери.

С трудом, опираясь на отполированную ветрами и снегом еловую суши́ну, поддерживаемый внуком, дед Андрей заковылял по коварному, остекленевшему после короткого дневного тепла насту к дверям избушки. Старый охотник был необыкновенно силён руками, жилист — но телом худ, а ростом лишь на голову выше десятилетнего долговязого Игорька. Не прошло и пары минут, как, поборов ветер и скользкий подъём, дед с внуком ввалились в тепло зимовья́. Тем временем, свирепеющая вьюга, оставшись без добычи, возмущённая неожиданным спасением человека, завыла сильнее, продолжая швырять в закрытую тесовую дверь и зыбкое маленькое оконце сверкающие в редкой луне резучие искры.

Через несколько минут дед Андрей сидел на краю огромных нар и протягивал руки к пляшущим в трещинах чугунных кружков плиты языкам пламени. Одёжа была снята и развешана заботливым внуком, и́чиги[1] стояли у печи и пари́ли, однако голенище левого пришлось надрезать, и даже при этом, Игорьку пришлось попотеть, прежде чем он аккуратно стянул сапог с ноги деда — всё, что ниже колена, на глазах распухло и стало наливаться тёмной кровью.

— Плохо дело, Ирезэ́... Я дрова-то нагрузил в волокушу. Только тронулся — да скользко, едрит твою! Оступился — и ногой промеж валё́жин... Завыл, как собака — больно! Чуть дополз от дровяной делянки. Околел весь! Пухнет нога. Стало быть, сильный вывих или перелом. Замотаю вот сейчас туго, портянками... Достань там, во фляжке. Спирт. — Дед, поморщившись, мотнул косматой головой в дальний угол зачумлённых нар, устланных шкурами. Игорёк нырнул под изъеденные мыша́ми шкуры, наощупь достал армейскую алюминиевую фляжку и протянул её деду. Старик открутил пробку и зашептал какие-то заветные охотничьи слова. Любой другой человек наверняка стал бы растирать ушибленное или больное место. Любой другой — но только не охотник-тофалар[2]. Андрей резко и шумно выдохнул, приложился к фляжке и сделал три жадных глотка, толькоперед этим плеснул пробкой несколько капель за печку, в угол сруба, задабривая одному ему известного духа.

— Ничего, паря. Ты поешь там… Сальца́, рыбки. Чаю завари со сгущёнкой. Дров в избушке до утра хватит, а утром Арсений обещал прийти. Доставите меня в посёлок. Если метель за ночь стихнет, завтра вертолёт будет. Поужинай да спать ложись. Не пропадём! Дед, приложившись к фляжке, ещё что-то бормотал, но вскоре пары́ «чистогана» сделали своё дело — старик с довольной улыбкой, уронив на колени заветную фляжку, привалился к седым замшелым брёвнам и задремал.

Игорёк остался сидеть один за дощатым столом, подперев голову руками и тоскливо глядя в единственное оконце маленькой ветхой избушки. За окном стало тише, и только поленья в печи весело потрескивали да колыхались на стене таинственные тени.

Ирезэ́ — именем, данным мальчику при рождении, — называл его лишь дед Андрей и никто больше. Да и дед делал это редко: в торжественный час или в минуты, когда был особенно серьёзен, чем-то озабочен или сердит на внука за шалости. Знать и правда — дело плохо. Игорёк уже не раз видел, как калечились и ломали ноги люди, олени и лошади, и добром это никогда не кончалось. Дед ещё не старый, пятьдесят один год всего. А ведь охотника ноги кормят. Нельзя деду хворать ногами. Нет, надо сейчас идти в посёлок за помощью. Иначе беда! До Алыгджера всего шесть километров по тайге — добегу кабарожьей тропой. Вертолёт прилетит — да только рано утром! Следующий — по вызову из радиоузла. Дядька-то Арсений когда ещё дойдёт до зимовья́! А что, если опять — непогода? Нужно спасать дедову ногу! Срочно в город! В районную больницу.

А волки?.. Да ну — волко́в, говорят, нет сейчас около посёлка. Ружьё-«тозовку» возьму! Я Ирезэ́ — сын медведя! Боялся я каких-то волков! Вот и дядька говорит, что я быстрый, как сайгак. Ещё не поздняя ночь, а всего лишь вечер. За час добегу! Эх, жаль, Казы́рка заболел, да бабушка закрыла его в кухне, чтоб не увязался! Без собак бы не пошли на промысел, ведь дядька обещал завтра прийти со своими.

Игорёк подкинул в притихшую печь поленьев, быстро оделся и снял со стены снегоступы. Гордо, с любовью, посмотрел на свои наручные электронные часы с загадочной надписью "Montana", щедро вручённые ему ещё весной в посёлке одним развесёлым старателем. Осторожно, чтобы не разбудить спящего деда, мальчик заполз под шкуры и достал завёрнутое в брезент лёгкое ружьишко. Глянув на нары, подумал: «Красивый у меня дед! Как Чингиз-Хан из книжки, что подарил Арсений. Может, попробовать... Из дедовой фляжки... Не-а, остановлюсь в пути — сморит. Чего же мне, как бате, — подыхать в тайге». Мотнув лобастой головой, Ирезэ́ отбросил дурные мысли и, ещё больше сузив щёлочки раскосых чёрных глаз, с улыбкой вспомнил, как отламывал сосульки с жиденькой бороды деда, как только усадил его, промёрзшего, на тёплые нары. Отламывал и бросал на печку. А они смешно шипели и таяли, превращаясь в пар.

Зарядив и закинув за спину «тозовку», Игорёк крутанув колёсико керосинки, потушил трепещущий огонёк, прокравшись к двери, схватил снегоступы и выскочил во тьму. Величественная и страшная саянская ночь поглотила отважного и быстроногого сына медведя.

***

Игорёк бегал всегда. Сколько себя помнил. Дошколёнком, первым бежал в поселковый

«мангазин[i]», чтобы занять очередь за сладостями, когда прилетал «с большой земли»

вертолёт. В школу, тоже приходилось бегать быстро — одежонка, особенно зимой была

не из лучших. И единственная пятёрка у паренька всегда была именно по физкультуре.

Бегал, наш Ирезэ́, даже будучи в утробе матери — трепетало крохотное сердечко плода́,

чувствуя страх, каждой клеточкой: когда бежала мать по улицам посёлка, от

пьяного отца размахивающего топором.

Сгинул отец. Утонул в бурной в этих краях Уде́[ii], раскроив череп о камни. Горем это

было — или спасением, для матери да Игорька с сестрёнками—большой вопрос.

Геологоразведка, до́быча и старательство — выручка и беда, таёжному человеку.

Тофы — сильный и жадный до работы народ. Работать — работают, зарабатывать не

умеют.

Иной горемыка, «мантулит[iii]» долгий сезон, а после за пару недель, «спускает» кровное.

. Да ещё жене, в угаре, зубы выбьет. А то и сам пропадёт — замёрзнет в тайге или

расшибётся, под «этим делом».

Суровый край — Тофалария: и рано здесь стано́вится взрослым человек.

Вот и Игорёк наш, был не по годам силён и рассудителен. Редко улыбался, ста́тью и

лицом, становился похож на отца — худощавый, смуглый, со слегка приплюснутым

носом и раскосыми глазами. Выделялся в семье ростом и стремительными повадками.

Одно слово — сайгак!

Только вот непонятно было Игорьку, почему сайгак? Маленькая, неказистая

антилопа, к тому же, не водящаяся в родных местах. Да — быстрая зверюга, но на этом,

всё! То ли дело наш, родной олень — кабарга! Подобно сайгаку — невеликий, но

юркий, стремительный и прыгучий, как кузнечик жарким летом. А главное — красивый.

У самца — аскыра, ещё и грозное, турнирное оружие — клыки, как у графа Дракулы из

мультика.Нет, не прав был дядька, когда смеясь показывал картинку с сайгаком, из

книги о животных Средней Азии. Игорёк, обижался, спорил до слёз, а дядька, ухмыляясь

сквозь седые усы и скаля железные зубы, твердил, подначивая — «Нее, паря, никакой ты

не сын медведя! Ты рождён, чтобы бежать! И Майкл Джонсон[iv], по сравнению с тобой —

сонная черепаха.»

Дядька Арсений— старший брат отца, считался самым «просвещённым» в роду, учился

в институте, в городе «Иркутскем» — как говорила бабушка и работал буровым мастером.

Он и дал мальчику те самые, так необходимые для выживания, вещи: мужской

стержень, силу духа, самоотверженность и тягу к человеческим знаниям.

С шести лет, брали Игорька на промысел, Арсений, да дед — Андрей Аббаевич,

отец мамы. Дед, в свою очередь, учил внука всем таёжным и житейским премудростям. И

тропы эти, парнишка знал, как свои шрамы и шишки. Но, одно дело, бежать на лыжах

днём, в морозец и солнышко, а другое — козьими тропами, во мглистую ночь, в не

утихшую ещё, метель.

Спустившись в низинку у корней лиственницы, и выйдя на берущую здесь начало, еле

заметную тропу, Игорёк обернулся и окинул взглядом зимовье. Тёплым, спасительным

маячком, казалась дедова избушка, будто раскалённым тавром впечатанная в чёрную

громадину ночной тайги. В подслеповатом оконце, еле заметны были всполохи печи,

а из трубы, в притихшее на время, бездонное звёздное небо, снопами выстреливали

жаркие искры. Тоскливое чувства страха, на мгновение охватило мальчика. Упрямо,

привычным движеньем головы отбросив сомнения, сын медведя повернулся, натянул

снегоступы[v], поправил за спиной ружьё и вышел на тропу.

***

Грянул стремительный бег. Маршрут, проходил по-над рекой, был изрезан отрогами

сопок и глубокими оврагами, испещрён валежником. Пристывший, скользкий наст,

предательски присыпанный свежим снегом, делал путь ещё более трудным. Игорёк

знал, как правильно задавать темп и рассчитывать силы при тяжёлых лыжных переходах,

поэтому первые полчаса шёл споро, не чувствуя никакой усталости. Стоял лёгкий

морозец, было тихо, лишь ровно гудело и скрипело в вершинах могучего, густого

кедрача, да мерно повизгивала снежная каша под камусами[vi] лыж. Шорохи тайги,

настораживали, но не пугали маленького охотника. Лишь однажды, Игорёк вздрогнул и

сердце его бешено забилось — над самым ухом, раздалось глухое хлопанье крыльев и

большая серая тень, низко метнулась наперерез, к ближайшей раскидистой сосне.

«Филин — подлюка!» — на дедовский манер, выругался про себя Игорёк. — «Засадить

бы тебе пульку промеж глаз, чтоб не пугал!»

В этом месте река петляла и тропа шла в затяжной подъём. Стало трудней дышать, а

встречный ветер, снова усиливался. Преодолев последнюю, особенно тяжёлую сотню

метров путник, оказался на вершине сопки. Силы начинали покидать охотника, однако

пройдена половина пути и главное — с этого места, уже можно подать условный сигнал:

три выстрела, с чётким интервалом в тридцать секунд. Если повезёт — в посёлке

услышат, услышит и дядька и тогда, не успеет дед Андрей выспаться, как прибудет

помощь.

Давним, священным правилом, был этот сигнал, в охотничьей семье и наверняка не

раз выручал, а то и спасал чьи то жизни. Игорёк, скинул из-за спины «мелкашку[vii]» и

достал из недр, внутреннего кармана ватника, коробочку с патронами. Перезаряжая и

отсчитывая заветные секунды, на электронном циферблате наручных часов он с

точностью, до секунды, трижды выстрелил в воздух, потревожив и сбив пушистые

снежные шапки с рядом стоящих, высоченных кедров. Не мешкая ни минуты, довольный

пройденным этапом, Игорёк не чувствуя усталости, продолжил путь. Вершина

сопки, представляла собой, как бы плато и дорога стала ровнее, однако здесь таились

очередные испытания и ловушки. Горная порода,местами выходила наружу, образуя

скалы называемые в здешних местах «шерлопником». Среди огромных валунов и камней

поменьше, подо льдом и снегом, образовывались смертельно опасные пустоты.

Осторожно пробираясь, меж причудливых нагромождений скал, Ирезэ приближался, к

финальному участку пути. Одежда стала сырой и тяжёлой,а ветер окончательно усилился

и валил с ног. Тропа пошла на спуск и двигаться дальше, стало ещё тяжелей и опасней —

обледеневшие камуса́, превратили снегоступы в плохо управляемые снаряды, однако

Игорёк знал, что идти без лыж — значит, не идти вовсе: и продолжал, медленно но верно

двигаться привычным способом. Он знал — цель близка и вскоре уверенность его

усилилась: сквозь пелену, вновь набирающей силу метели, далеко внизу, в распадке

между сопками, мелькнули редкие огоньки посёлка. Секундная радость и смятение,

оказались роковыми — стихия сыграла с юным охотником, ту же злую шутку что

и с опытным: ледяная корка под ногами, внезапно «уронила» путника и Игорёк, теряя

лыжи и винтовку, кубарем покатился вниз по склону. На пути, высился внушительных

размеров утёс и не будь он покрыт толстой шапкой снежного наноса — несдобровать бы

нашему герою. Со всего маху, Игорёк влетел в сугробину и погрузился во тьму...

***

Игорёк лежал навзничь, глядя в чистое небо , полное сверкающих огромных звезд.

Всё исчезло: скалы, злобно завывающий ветер, метель, дрожащие чёрные верхушки

кедров и узловатых сосен. Не было ни рукавиц, ни шапки, ни ружья, ни лыж.

Под ним была лишь, мягкая, невероятно тёплая и нежная, невесомая перина.

А перед глазами — ослепительные созвездия... Да, он знал их. Вот здесь, между двумя

Медведицами, раскинул свой длинный хвост — Дракон. А там, чуть дальше «Малого

ковша» — Кассиопея. А ещё, её муж — Цефей. И Андромеда. И Лебедь. И ещё —

много-много всяких.

Вдруг, звёзды стали тускнеть, постепенно рассеиваться и сын медведя увидел

прекраснейшее женское лицо, обрамлённое сверкающим соболиным мехом и

украшениями, такими, которые Игорёк видел по телевизору, на самых красивых и

богатых женщинах мира — такие носит только дочь Верховного бога древних

тофаларов — Бургана.

— Я тебя знаю. Ты, Ирезэ — сын медведя, — с улыбкой сказала девушка.

— И я тебя знаю. Ты шаманка. Разве я уже умер? Но как же так! Там дед, один в

избушке... Кто ему поможет?!

— Нет, Игорёк, ты не умер. Сейчас я тебя поцелую, и ты проснёшься.

Девушка вдруг расхохоталась, запрокинув голову и оказалась, ни какой не шаманкой, а

просто соседкой и одноклассницей Алёнкой Шипшировой. Продолжая смеяться, Алёнка

внезапно, заскулила и стала сипло повизгивать и подвывать. Наклонившись вплотную, по

собачьи, грубо и шершаво лизнула Игорька прямо в нос. Почувствовав внезапный холод

Игорёк зажмурился и ...очнулся. Было темно и тесно, кругом снег и только справа, на

уровне лица ощущалась какая-то тёплая возня, жаркое дыхание и запах псины.

«Волк!» — молнией пронеслось в голове. «Ну, теперь я точно умру! Была, не была!»

Изо всех сил, юный охотник, забарахтался в сугробе и нащупав руками и ногами опору в

виде скалы: вскочил, истошно заорал и повернувшись, бросил взгляд на мечущегося

рядом зверя.

— Казыр! Казырка! Ах ты, собака! Нашёл меня!

Да, это был он — старый, верный друг Казыр, запертый дома с примороженной лапой и

оставшийся, в этот раз без охоты.

Это он отыскал своего маленького хозяина, потерявшего сознание и замерзающего.

Откопал его из под снега и растормошил. Теперь пёс, радостно и нетерпеливо отплясывал

подле, неистово виляя крючком хвоста и сипло скуля — в недавние лютые морозы, Казыр

потерял из-за хвори ещё и голос.

— Казыр! Игорёёёхааа! Казыр! Казыр! — послышался голос дядьки.

Не успел Ирезэ, отряхнуться, как послышался бодрый, снежный скрип под тяжёлыми

унтами.

— Ну здоро́во, Сайгак! Куда ж ты так нёсся? Лыжи, по всему склону распластал.

Чего палил?! С дедом что? — Арсений, с таким напором забросал Игорька вопросами, что

тот, без малого минуту стоял молча, лишь тяжело дыша и хлопая слипавшимися

заиндевелыми ресницами.

— Дед Андрей там, в зимовье. Ногу сильно повредил. Я, за тобой побежал, спящим его

оставил. Скорей туда! — выпалил, очнувшийся Игорёк и махнул озябшей рукой

назад, в сторону пройденной каменной гряды.

— Нет уж, пусть дед ещё часок-другой покемарит. Ран открытых нет? Дед сильный —

не такое терпел. Доставлю тебя — тогда и за ним отправимся. Попрошу помощи в

посёлке. А ты, у нас — герой! Мы уж, с бабушкой твоей, сами почуяли неладное.

Казырка, ещё засветло, заметался, заскулил. А как метель стихла: совсем всбесился.

Пришлось выпускать — стартанул, как пуля, даром что на лапу хромает. Я собрался — и

за ним, по следу. Только с дороги свернул в лес, слышу — пальба! Сигнал условный...

Дошли быстро. Сложный участок был уже позади — не прошло и часа, как

раскрасневшийся Игорёк, уже сидел, за столом в жаркой кухне, напившись сладкого чаю.

Бабушка Ольга, запаривая в тазике компресс из ромашки, причитала и охала:

— Вот, пусть только прилетит мать твоя, из города! Всё расскажу! Задаст вам

охотничкам. Игорёк молчал, лишь улыбался украдкой, да слегка морщась, растирал

чистой тряпочкой примороженные руки.

К утру, с помощью соседей, благополучно доставили деда. Фельдшерица, подтвердив

перелом, наложила шину и направила в город. Погода установилась и вертолёт прилетел,

согласно расписанию.

— Вишь, как вышло, Игорёха, — прощаясь бормотал дед Андрей, — за старшего

остаёшься. За лошадьми смотри в оба. Управляйся, да Казырку—бича, не перекармливай.

Усадив на носилки, деда погрузили в вертолёт. Дядька Арсений, и все кто провожал или

отправлял в город поклажу, быстро разошлись по своим делам. Лишь Игорёк, остался

стоять в клубах снежной пыли, поднятых мощными лопастями стальной стрекозы.

Задумчиво глядя, вслед улетавшей машине, парнишка не сразу сообразил, что кто-то

тихонько окликнул его.

— Привет, Ирезэ! На «Игоря» не отзываешься. — Игорёк обернулся, перед ним стояла

улыбчивая, румяная Алёнка — дочка диспетчерши аэропорта Шипшировой. В серых

валенках, кроличьей шубке и ярком платочке. Веснушчатая, белобрысая — как будто, с

новогодней открытки.

— Привет, Алёнка. Чего тебе?

— Мамка сказала, этим бо́ртом, много новых книжек привезли. Ещё видеокассеты, с

фильмами. Придёшь сегодня, в библиотеку клуба. Будем разбирать.

— Приду, Алёнка! Точно приду!

(С) А. Бочаров16.12.2023.

[1]И́чиги — разновидность высоких, мягких сапог, из натуральной кожи. Наряду с кожаными, сибирские охотники, называют ичигами обувь из войлока.

[2]Тофала́ры, или то́фы — коренной малочисленный народ России, проживающий на юге Сибири.

[i] МаНгазин — буквально," магазин", на языке тофаларов.

[ii] Уда — река в Иркутской области и Красноярском крае, берущая начало в Восточных Саянах

[iii] Мантулить — здесь, длительное время выполнять тяжёлую, изнурительную работу.

[iv] Майкл Джонсон — американский легкоатлет, бегун-спринтер. Четырёхкратный Олимпийский чемпион.

восьмикратный чемпион мира. Триумф спортсмена, приходился на середину 90х годов XX века .

[v] Снегоступы и лыжи — здесь, синонимы. Охотничьи лыжи, гораздо короче и шире беговых и горных. Чаще всего подбиты камусами.

[vi] Камуса или камусы — Ка́мус — шкура с голени животных, принадлежащих в основном семействам оленевых (например северный олень, лось, косуля), лошадиных или ластоногих (например, нерпы), которая обладает более коротким и прочным мехом и используется для изготовления зимней обуви (кисы, унты) и специальной противоскользящей подкладки на нижнюю поверхность охотничьих лыж.

Камус охотники давно используют для передвижения по глубокому снегу зимой, подбивая им лыжи для уменьшения отдачи при движении, особенно в гору.

[vii] Мелкашка или Тозовка — здесь, мелкокалиберный карабин Тульского Оружейного Завода (ТОЗ)