Инженер вельможного рода.

Глава 1: Из огня да в… полымя?

В моей профессии главный принцип — не доверять никому. Ни красивым менеджерам с их графиками, ни прогнозам погоды, ни, тем более, старому оборудованию, которое должно было быть списано еще при Брежневе. Я доверился. Результат? Классический, черт побери. Кадр из учебника по технике безопасности.

Последнее, что я ощутил в своей прошлой, такой знакомой жизни, — это леденящий душу звук рвущегося металла где-то прямо под ногами. Не крик, не взрыв, нет. Именно этот скрежещущий, многотонный вопль несущей конструкции, которая решила, что с нее хватит. Она устала. Я ее понимал, как никто другой.

Потом — резкая, короткая боль. И… тишина. Абсолютная. Ни света, ни тьмы. Ничего. Только смутное, плавающее ощущение: «Игорь, ты влип. Причем по полной. И, кажется, уже не вылезешь».

Сознание возвращалось медленно, нехотя, словно загружаясь с битого жесткого диска. Сначала обоняние. Пахло дымом, чем-то кислым, прелым сеном и… козлом. Буквально. Стойкий аромат немытого козла.

Слух подхватил эстафету. Где-то рядом причитал женский голос, сдавленный, испуганный:

—Ох, батюшки, не очнется, родимый… Как бы душа не ушла… Господи помилуй…

«Душа? — пронеслось в моей раскаленной голове. — Серьезно? Куда уж ей уходить дальше?»

Я попытался открыть глаза. Веки были свинцовыми, а в висках стучал навязчивый, знакомый с похмелья молоточек. С третьей попытки получилось.

Картинка была смазанной, будто я смотрел на мир через запотевшее стекло противогаза. Низкий потолок, почерневшие от времени и сажи бревна. Тусклый свет из маленького волокового окна, в котором вместо стекла была натянута какая-то мутная пленка. Я лежал на жесткой лежанке, укрытый шкурой. Откуда-то снизу доносилось дружелюбное похрюкивание.

«Ладно, — медленно соображал я. — Взрыв, падение… Вероятно, меня выбросило за борт. Чудом выжил. Подобрали какие-то… рыбаки? Аборигены? Но где тут море? И почему пахнет хлевом?»

Я попытался приподняться на локте. Тело не слушалось, было чужим, слабым и до неприятного тощим. Рука, на которую я оперся, выглядела странно: бледная, худющая, явно не моя, привыкшая таскать гаечные ключи и кабельные барабаны.

— Ой, очнулся! Слава Перуну! — тот же женский голос взвизгнул прямо над ухом.

В поле моего зрения возникло лицо. Женщина. Лет пятидесяти, в простом поневе, с платком на голове. Лицо доброе, испуганное, изможденное.

— Изяслав-батюшка, ну я и испужалась! Думала, кончились вы от той дурной башки!

«Изяслав? Башка?» — мой мозг, привыкший обрабатывать данные, завис на этапе распознавания терминологии.

Я попытался что-то сказать. Из горла вырвался лишь сиплый, хриплый звук.

— Не говорите, не говорите, родимый, — засуетилась женщина, поднося к моим губам деревянную кружку с чем-то мутным. — Пейте, это отвар, силы придаст.

Я сделал глоток. На вкус это было похоже на компот из ламповой подошвы и носков. Я скривился.

— Кто?.. Где?.. — мне удалось выдавить из себя.

— Ясень-сокол, да ты же у себя! В своей же клетушке! — женщина смотрела на меня с таким неподдельным состраданием, что стало не по себе. — А я, Мамка Олена, за тобой приглядываю, как матушка твоя покойная наказывала. Ну, и свинку вашу подкармливаю, — она кивнула в сторону похрюкивания.

Клетушка. Свинка. Мамка Олена. Изяслав.

В голове что-то щелкнуло.Неприятно. Громко.

Я отшатнулся от нее и судорожно оглядел помещение. Лачуга. Деревянные стены, глинобитный пол. В углу — грубо сколоченный стол, на нем глиняная миска, деревянная ложка. Никаких следов цивилизации. Ни проводов, ни пластика, ни тем более белых халатов спасателей.

С диким усилием я сполз с лежанки и, шатаясь, дополз до деревянной кадки с водой в углу. Заглянул в нее.

Из воды на меня смотрел незнакомец. Худощавое, бледное лицо юноши лет шестнадцати-семнадцати. Большие, испуганные серые глаза. Русые, всклокоченные волосы. И аккуратный, свежий синяк на виске.

Я медленно, очень медленно поднес к лицу свою руку — ту самую, худую и бледную. Отражение в воде повторило движение.

Тишину разорвал мой собственный, сдавленный хрип. Не крик. Именно хрип, полный чистого, немого ужаса.

Это был не сон. Не галлюцинация от удара.

Это было мое новое лицо.

В ушах зазвенело. Я рухнул на колени, упершись лбом в холодный земляной пол. В висках стучало: «Нефтяная вышка… Падение… Смерть…»

— Батюшки, опять вам дурно! — завопила Олена, пытаясь поднять меня.

Я отмахнулся от нее. Мозг, привыкший к ЧП и нестандартным ситуациям, вопреки панике начал лихорадочно работать. Сбор данных. Анализ.

Гипотеза: я, Игорь Петров, инженер-нефтяник, мертв.

Гипотеза вторая:мое сознание каким-то невероятным, бредовым образом оказалось в теле другого человека. В другом месте. В другом… времени?

— Олена, — хрипло выдавил я, цепляясь за единственную ниточку реальности. — Какой сейчас год? Чей это город?

Женщина смотрела на меня как на умалишенного.

—Год? Да от Рождества Христова, батюшка, тысяча какой-то там… Я и счету такому не знаю! Город наш Новгород Великий, а правит тут посадник, да бояре… Отец твой, Никита Петрович, самый что ни на есть знатный боярин!

Новгород. Боярин. Тысяча какой-то от Рождества…

В голове будто рухнула последняя плотина.Хлынула лавина обрывков знаний из школьного курса истории,и сериалов.

Средневековье. Русь. Удельные века. Господи, да я же в самом пекле! В эпоху, когда главные технологические прорывы — это железный наконечник для сохи и новая порода боевых коней!

Я, инженер, привыкший к суперкомпьютерам, автоматизации и сланцевой революции. Я, чей самый страшный кошмар — это обрывок кода или забастовка дальнобойщиков. Я оказался в теле какого-то тощего боярского отпрыска по имени Изяслав, в мире, где мыться — это раз в полгода, а зубы чистить углем.

Ирония судьбы? Нет. Это был уже откровенный, беспощадный сарказм вселенского масштаба. Меня не просто убили. Меня отправили в ад. В ад с козлами и свиньями. Но ад, как выяснилось, был со своим, особым с чувством юмора.

Из-за двери послышались грубые мужские голоса, скрип сапог.

—Ну что, наш недоумок очнулся? — раздался насмешливый бас. — Живуч, чертенок тощий!

Дверь грубо распахнулась. На пороге стояли двое парней. Старше меня лет на пять-семь. Один — широкоплечий, рыжебородый, с лицом, которое явно знакомо с кулаками чаще, чем с мылом. Второй — потоньше, с хищным, злым лицом и колючими глазами.

Олена съежилась и отпрянула в угол.

—Братья родные… Всеволод-батюшка, Ратибор-батюшка… — залепетала она.

Рыжий, Всеволод, презрительно фыркнул.

—Отстань, старая. Мы к братцу нашему младшенькому. Что, Изяслав, голова болит? — он широко ухмыльнулся. — Это тебе за твою глупость. Не суйся, где не просят. Место твое — здесь, со свиньями. Понял? Ты — позор нашего рода. Слух идет, что ты и читать-то толком не умеешь. Так и помри тихо, не мешай нам, настоящим мужчинам, дела вершить.

Он пнул ногой мою тощую котомку, валявшуюся в углу. Из нее выпало несколько пергаментных листков с какими-то корявыми закорючками.

Мой собственный гнев, затоптанный паникой и отчаянием, вдруг прорвался наружу. Инстинктивно. Я поднял голову и посмотрел на него. Посмотрел не взглядом испуганного юнца Изяслава, а взглядом Игоря Петрова, который прошел через университетские общежития, ночные смены на промысле и разборки с профсоюзами.

— А ты не пробовал постучать, козел? — тихо, но очень четко спросил я. Голос звучал хрипло, но уже без тени прежней слабости.

Всеволод замер с глупой ухмылкой на лице. Он явно не ожидал такой реакции. Ратибор удивленно приподнял бровь.

— Что?! — рыкнул Всеволод, делая шаг ко мне.

— Говорю, — я медленно поднялся на ноги, чувствуя, как по спине растекается ледяная уверенность, — что в цивилизованном мире, прежде чем вломиться в чужую комнату, обычно стучат. Или у тебя с башкой, помимо кулаков, ничего не контачит? Советую проверить. А то вдруг там опилки.

Наступила гробовая тишина. Было слышно, как за стеной хрюкает свинья. Олена смотрела на меня, будто на воскресшего мертвеца. Рыжий брат покраснел от ярости.

— Да я тебя… — он занес на меня руку.

Но я уже не был тем испуганным мальчишкой. Я был мертвецом, которому терять было нечего. А у мертвецов, как известно, чувство юмора обостряется до невозможного.

— Ты меня что? — я перехватил его взгляд, не моргнув. — Ударь. Посмотрим, что скажет отец, когда узнает, что его наследники время проводят не в дружине, а травят собственного брата в хлеву. Или ты боишься, что тощий «недоумок» оказался смелее тебя?

Он замер. Рука опустилась. В его глазах читалась чистейшая, неподдельная ненависть, но и расчет тоже. Очевидно, отец был не той фигурой, с которой стоило шутить.

— Ладно, — прошипел он. — Живи, пока судьба милует. Но запомни, выродок: твое место — на дне. Ратибор, пошли. Здесь свиньями пахнет.

Они развернулись и вышли, хлопнув дверью.

Я снова рухнул на лежанку. Руки дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Мамка Олена смотрела на меня с новым, почтительным страхом.

— Изяслав-батюшка… Да вы и впрямь не свой сегодня…

«Олена, милая, ты даже не представляешь, насколько ты права», — подумал я.

Я закрыл глаза. Перед ними стояли лица братьев. Злые, тупые, жестокие. Потом — почерневшие бревна, запах навоза, свое тощее отражение в воде.

Ад. Самый настоящий. Но ад — это не только огонь и смола. Ад — это когда ты инженер с двадцатилетним стажем, а твои главные враги — два обезьянообразных недоросля с замашками на рэкетиров из лихих девяностых. И нет под рукой даже приличной отвертки, чтобы дать им по рогам.

Но чертов мозг уже не паниковал. Он анализировал. Собирал данные. Оценивал ресурсы.

Ресурсы, блин. Хлев. Свинья. Старая нянька. И доступ к, судя по всему, неограниченным запатам навоза.

Отличный стартап. Просто сказочный.

Я тихо рассмеялся. Горько, истерично, но уже почти с надеждой. Ладно, Вселенная. Ты решила пошутить? Посмотрим, кто будет смеяться последним. В конце концов, я инженер. А инженер — это тот, кто может из обычной ***ы собрать работающий реактор.

Или, на крайний случай, дистиллятор. Очень кстати пришлись бы сейчас грамм сто чистого спирта.

Ну что ж, Изяслав, сын Никиты-боярина, добро пожаловать в твою новую жизнь. Надеюсь, тебе нравится запах козла? Потому что пахнет он… возможностями. Самыми что ни на есть дурацкими и невозможными.

Но это пока.

Глава 2: Боярский привет, или Кому на Руси жить хорошо (спойлер: не мне)

Прошло три дня. Три дня, за которые я успел свыкнуться с мыслью, что я – это не я. Что мои скилы по расчету дебита скважин и проектированию систем поддержания пластового давления теперь бесполезны, как зебра в метро. Вместо этого я осваивал куда более жизненно важные навыки: как не испачкать портки о всеобъемлющую грязь, как отличить съедобную репу от несъедобной (ключевой признак – если ее не ест свинья, тебе тоже не стоит), и как максимально эффективно чесаться, ибо мелкие насекомые-кровопийцы, судя по всему, были главными доминаторами местной экосистемы.

Мой «дом» – а точнее, та самая клетушка на задворках усадьбы – оказался настоящим памятником архитектуры под открытым небом. Стиль «заброшенный сарай с пристройкой в виде тоски». Сквозь щели в стенах гулял такой ветер, что можно было сушить белье, не выходя из комнаты. Правда, белья у меня не было. Была одна смена портков и грубоватая рубаха, пахнущая дымом и немножко отчаянием.

Мамка Олена оказалась моим единственным источником информации и скудного пайка. Именно она, крестясь и охая, поведала мне всю подноготную моего нового «я».

Я – Изяслав, младший сын новгородского боярина Никиты Петровича. Мать, простая горожанка, умерла при моих родах, за что меня, видимо, и невзлюбил папаня. Он благополучно женился на другой – боярыне Малуше, которая привела в дом свой главный актив – двух деток от первого брака, моих «любимых» братьев. Всеволод – старшенький, надежда семьи, будущий богатырь и, судя по всему, интеллектуальный наследник семьи Облонских. Ратибор – средненький, хитрожопый и подлый, этакий Локи новгородского разлива. А я – младшенький, неудачник, тюфяк и аутсайдер. Меня терпели на птичьих правах, кормили объедками со стола и ждали, что я или сдохну, или сбегу к монахам.

В общем, стандартный сеттинг для Золушки, только без феи и тыквы, зато с реальной перспективой закончить свои дни на нарах… то есть, на навозе.

На четвертый день моего затворничества, пока я пытался придумать, как из подручного хлама смастерить хоть что-то, что поднимет мой КПД выше нуля, в клетушку ворвалась Олена, вся на нервах.

– Батюшка, Изяслав! Беда! Отец требует! На семейную трапезу!

Я поднял на нее взгляд. Я сидел на полу и пытался заточить ржавый гвоздь о камень, чтобы может быть починить дверную петлю.

–Кто? Зачем?

–Отец! Никита Петрович! – она аж подпрыгнула от нетерпения. – Гневается, что ты после того падения не являлся, не кланялся! Сейчас же собирайся! Одежду чистую надень!

Чистую одежду она вытащила из сундука. Это была такая же рубаха и портки, но пахли они не дымом, а мятой. Прогресс.

– Семейная трапеза? – у меня похолодело внутри. – Это где все… вместе? И они… тоже?

– Всеволод-батюшка, Ратибор-батюшка, матушка Малуша… все! – Олена уже лихорадочно пыталась пригладить мои волосы слюной на ладони. Я уклонился.

Перспектива встретить моих «братьев» снова, да еще и в полном составе, радовала меня как внеплановая проверка Ростехнадзора в пятницу вечером. Но отказаться было нельзя. В моем положении ослушание боярина – прямой билет в яму для холопов, а то и на окраину мира.

Минут через десять я, напоминая перепуганного котенка, которого тащат на купание, брел за Оленой к главным хоромам.

И тут я впервые увидел все своими глазами. Не как Изяслав, привыкший к этому с детства, а как Игорь, инженер с XXI века.

Усадьба боярина Никиты была не просто домом. Это был целый форпост цивилизации в отдельно взятой песочнице. Высокий частокол, внушительные деревянные срубы под двускатными крышами, куча всяких служб – кузница, амбары, конюшни. Пахло не только навозом, но и дегтем, древесиной, жареным мясом. Это пахло деньгами. И властью.

Мой сарайчик на фоне этого благополучия выглядел как лачуга гастарбайтера на Рублевке.

Мы миновали грубых дядек в кольчугах с топорами у пояса – дружинников. Они смотрели на меня с таким откровенным презрением, что я чуть не споткнулся. Видимо, репутация «выродка» и «недоумка» была за мной закреплена прочнее, чем московская прописка.

Олена, бормоча что-то под нос, толкнула массивную дубовую дверь, и мы вошли в сени, а оттуда – в главную горницу.

Тут мои скромные инженерные мозги чуть не поехали от когнитивного диссонанса.

С одной стороны – дикая, немыслимая роскошь по меркам эпохи. Столы, лавки, скамьи – все из толстого дерева, явно работы хороших мастеров. На стенах – дорогие ковры (половики? я не знаю, как это правильно называется), шкуры медведей и волков. В углу – настоящая, большая икона в богатом окладе, перед ней теплилась лампада. Воздух был густой и тяжелый – от запахов еды, воска, людских тел и дорогих, привозных пряностей.

А с другой стороны – та самая «грязь и палки» средневековья. Пол утоптанный, земляной. Кое-где валялись обглоданные кости. Собака под столом вылизывала миску. И мухи. О, боги, мухи! Их были полчища. Они гудели, как маленькие истребители, садясь на еду, на лица, на все подряд. Гигиена, приветик. Мы тебя заждались.

За большим столом уже сидели те, кого я мысленно уже окрестил «семейкой Аддамс из Новгорода».

Во главе стола восседал Он. Боярин Никита Петрович.

Если бы я представлял себе типичного новгородского боярина, он бы выглядел именно так. Мужчина лет пятидесяти, но выглядевший на все шестьдесят. Мощный, кряжистый, с сединой в густой бороде и властными, холодными глазами-щелочками. Лицо покрыто сеточкой прожилок – знак того, что он не чурается ни хмельного, ни суровых решений. Сидел он не просто на лавке, а восседал на своем месте, как паук в центре паутины. Его пальцы с коротко остриженными ногтями барабанили по столу. Он излучал такую концентрацию прагматичной, несуетливой силы, что мне стало не по себе. Этот человек явно не страдал сентиментальностью. Он оценивал все и всех с точки зрения полезности. Я, судя по всему, в его таблице значился как «убыточная статья».

Справа от него – Малуша. Моя «мачеха».

Женщина лет сорока, но старающаяся выглядеть на тридцать. Дорогое платье-плат из узорчатой ткани, на шее – массивная серебряная гривна. Волосы убраны под сложный головной убор, расшитый бусинами. Лицо когда-то было красивым, но сейчас его искривила маска вечной, застывшей презрительности. Она смотрела на мир так, будто он ей должен денег и при этом дурно пахнет. Ее тонкие, подведенные сурьмой глаза скользнули по мне, и я буквально физически ощутил ледяную волну презрения. Она не просто меня не любила. Она меня не замечала. Как не замечают пятно на стене или надоедливую муху. И это было куда страшнее открытой ненависти.

Слева – мои любимые братухи.

Всеволод, тот самый рыжий бык, уже обжирался куриной ногой. Он был в дорогой, хоть и испачканной, вышитой рубахе. Его физическая мощь была очевидна – широкая грудь, толщина рук. Но взгляд был пустым и самодовольным. Он смотрел на мир как на свою кормовую базу.

Рядом с ним, отодвинувшись чуть в тень, сидел Ратибор. Он был полной противоположностью – худощавый, темноволосый, с длинными, нервными пальцами. Он не ел, а лишь пил из деревянной чашки что-то, похожее на медовуху, и его колючие, живые глаза с любопытством изучали все вокруг, словно он все время искал, к чему бы придраться, у кого что стырить, на кого нажаловаться. Он был опаснее своего брата-качка. Он был умным. В меру. Но достаточно, чтобы быть подлым эффективно.

Тишину нарушил Никита Петрович. Его голос был низким, глухим, как скрип старого дерева.

–Ну, наконец-то явился. Думал, помер совсем. Жаль. Хлопот бы меньше.

Веселый старт. Добро пожаловать домой, сынок.

– Здравствуй, отец, – выдавил я, пытаясь вспомнить, как тут положено кланяться. Сделал какой-то нелепый кивок.

Всеволод фыркнул, пуская слюни на курицу.

–Смотри, как кланяется! Выдрал бы шею, научил уму-разуму!

– Всеволод, – безразличным тоном остановил его отец. – Не шуми. Место есть, садись, – кивнул он мне на дальний конец стола, где обычно сидели дети, слуги и, видимо, неудавшиеся отпрыски.

Я побрел к указанному месту, чувствуя на себе четыре пары глаз. Взгляд отца – оценивающий и раздраженный. Взгляд мачехи – ледяной и отстраненный. Взгляд Всеволода – голодный и злой. Взгляд Ратибора – насмешливый и любопытный.

Я пристроился на краешке скамьи. Передо мной поставили деревянную миску с какой-то мутной похлебкой, кусок черного хлеба и еще одну чашу с тем же мутным напитком, что пил Ратибор.

Началась трапеза. Вернее, она продолжилась. Всеволод уплетал мясо, чавкая и роняя куски на пол. Малуша ела мало и с таким видом, будто совершала великое одолжение еде, что позволила себя съесть. Никита Петрович методично и без эмоций поглощал пищу, его взгляд блуждал где-то за столом, он явно обдумывал какие-то свои дела. Ратибор ковырялся в еде кончиком ножа.

Я попробовал похлебку. На вкус – теплая соленая вода с плавающими кусочками неизвестного происхождения. Хлеб был таким твердым, что им можно было бы забивать гвозди. Напиток оказался кисловатым квасом, достаточно крепким, чтобы понять – градус тут знают и уважают.

Тишину снова прервал Никита.

–Ну что, Изяслав? Очухался? Голова на месте?

– Вроде того, отец, – ответил я, откладывая «гвоздебойный» хлеб.

– Сказывали, ты у кузницы братьев шатался, куда не просят, – вставил свое слово Ратибор, не глядя на меня. – Ударился, бедняга. Надо быть осторожней.

Это был чистый навет. Но я не стал оправдываться.

– Да, был неосторожен, – согласился я. – Думал, недоделанный механизм подлатать. Ан он, зараза, и развалился.

Никита Петрович хмыкнул.

–Механизм? Ты? – в его голосе прозвучало такое неподдельное удивление, что даже Всеволод отвлекся от еды. – Ты и буквы-то толком складывать не можешь. Какой уж там механизм. Сидел бы в своей клети, не высовывался. Место твое – молиться да тихо сидеть. Чтобы стыда на род наш не наводил.

Малуша тонко, ядовито улыбнулась, не глядя ни на кого.

–Оставь, Никита. Ребенок он еще. Пусть себе играет в свои палочки-камушки. Лишь бы воровать не начал.

Это было сказано таким тоном, что сомнений не оставалось – она уже была уверена, что я ворую.

Меня начало подбрасывать. Я – инженер с двумя высшими образованиями, а меня тут отчитывают как умственно отсталого за попытку починить какую-то хрень!

– Я не играю, – сказал я, и мой голос прозвучал чуть громче, чем я планировал. – Я изучаю. Есть вещи, которые можно улучшить. Сделать эффективнее.

Наступила пауза. Всеволод перестал жевать. Ратибор поднял на меня глаза, и в них мелькнул неподдельный интерес, как у кота, увидевшего новую игрушку. Даже Малуша повернула голову. Никита Петрович уставился на меня своими щелочками.

– Улучшить? – переспросил он, и в его голосе зазвучала опасная, медленная нотка. – Что именно ты собираешься улучшать, отрок? Соху? Мельницу? Может, ты хочешь Перуну молнию в руки вложить, чтобы он точнее бил?

Всеволод громко ржанул.

–Он у нас кузнец-чародей! Щипцами молнии ловить будет!

– Я думаю о дистилляции, – выпалил я, не в силах остановиться. – Очистке жидкостей. Можно создать аппарат, который будет делать хмельные напитки крепче и чище. А из золы и жира – мыло. Чтобы мыться.

Последнюю фразу я добавил, глядя прямо на Всеволода, от которого исходил ощутимый амбре.

Наступила гробовая тишина. Даже мухи, казалось, перестали летать.

Потом Всеволод снова загрохотал. Он смеялся так, что хрипел и бил кулаком по столу, отчего миски подпрыгивали.

–МЫ-ЛО! Он мыло делать будет! Чтобы МЫ-ТЬ-СЯ! Ахахаха! Да ты баба, что ли?! Братик, ты совсем тронулся! Иди лучше в монастырь, там тебя отмоют и за душу помолятся!

Ратибор ухмыльнулся.

–Интересно. А из чего ты мыло делать будешь? Из той грязи, что из-под ногтей соскребаешь? У тебя же и жира-то на ребрах не найти.

Но самое страшное было – это реакция отца. Он не смеялся. Он смотрел на меня с холодным, беспощадным разочарованием.

– Дистилляция? Мыло? – он произнес эти слова так, будто это были названия самых постыдных пороков. – Я не знаю, где ты набрался этой белиберды. У жрецов на шабашах? У скоморохов бродячих? Ты – сын боярский. Твой удел – воинская служба, управление землями, торговля. А ты несешь какую-то чушь про мыло! Ты позоришь не только себя, но и мое имя! У меня купцы спрашивают: «Никита, а правда, что твой младшенький с свиньями разговаривает?» Мне за тебя краснеть!

Он ударил кулаком по столу. Посуда зазвенела.

–Слушай меня, и запомни раз и навсегда. Забудь эту дурь. Выбрось из головы. Твое место – там, где я скажу. А сейчас ты мне не нужен. Ни здесь, – он ткнул пальцем в стол, – ни в дружине, ни в делах. Ты – ноль. Пустое место. Понял?

Я сидел, сжав кулаки под столом. Во мне кипела ярость. Ярость униженного профессионала. Этот старый хрен со своей средневековой ограниченностью! Он не видел дальше своего носа! Он не понимал, что технологии правят миром! Что мыло и дистиллят могут принести доход, в сто раз превышающий его торгашки с кожей и мехами!

Но говорить это было бесполезно. Меня бы просто подняли на смех. Или выпороли. Или и то, и другое.

Я опустил глаза.

–Понял, отец.

– Вот и хорошо, – он отхлебнул из чаши. – А теперь иди отсюда. Видеть тебя не хочу. И чтобы больше никаких разговоров про «аппараты». Не позорь род.

Я поднялся со скамьи. Мои ноги были ватными. Я чувствовал на себе взгляды. Насмешливый – Всеволода. Ехидный – Ратибора. Ледяной – Малуши. И полный презрения – отца.

Я повернулся и побрел к выходу. Со спины я слышал, как Всеволод сказал:

–Смотри-ка, обиделся, сопляк. Может, побежит плакать к своей свинке?

И снова громовой хохот.

Я вышел на воздух. Он показался мне невероятно свежим после той удушливой атмосферы ненависти и непонимания. Я сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь унять дрожь в руках.

Ну что ж. Презентация моего стартапа перед инвесторами провалилась. Меня не просто не поняли. Меня унизили, высмеяли и выставили за дверь.

Отлично. Просто замечательно.

Я посмотрел на свой жалкий сарайчик, потом на крепкие, богатые хоромы отца. На дружинников, которые лениво перебрасывались шутками у ворот.

И вдруг я понял, что я не просто зол или обижен. Мне стало интересно.

Очень, черт возьми, интересно.

Они назвали меня нулем. Пустым местом. Бесполезным выродком.

Хорошо. Пусть думают так. Это мое преимущество. Пока эти динозавры смотрят на меня сверху вниз, я буду работать. Пока они пьют свой кислый квас и чешутся, я создам нечто, что перевернет их мир с ног на голову.

Они хотят, чтобы я тихо сидел и не высовывался? Они ждут, что я сломаюсь?

Как бы не так.

Я – Игорь Петров. Инженер. Я привык, что мои проекты сначала все называют бредом. А потом приходят и просят продать им долю.

Я посмотрел на кузницу, ту самую, где «шатался, куда не просят». Она была заброшенной, но крыша целой. Там были инструменты. Там был горн.

И там была моя свобода.

Я медленно пошел обратно к своей клетушке. Походка моя стала тверже. В голове уже крутились обрывочные схемы, расчеты. Медь… Мне нужна медь. И какой-то сосуд. И трубки.

Уголок моих губ сам собой пополз вверх. Выражение лица, которое моя мачеха точно бы назвала «наглой ухмылкой неудачника».

Они хотели унизить меня? Они и не подозревали, что только что дали мне лучшее мотивационное напутствие в истории.

«Позоришь род», сказал он? Подождите немного, папаша. Вы еще не видели, что такое настоящее позорище. Когда ваш младший сын, «ноль» и «пустое место», станет богаче и влиятельнее вас всех вместе взятых. И уж поверьте, мыло будет далеко не самым интересным, что я придумаю.

Первым делом – дистиллятор. Мне остро необходим был хороший, крепкий, очищенный алкоголь. Хотя бы для дезинфекции. А то в этой антисанитарии можно заразиться чем-то похуже, чем презрение семьи.

Идея, которая пришла мне в голову, была настолько проста и так прекрасно соответствовала моменту, что я чуть не рассмеялся вслух.

Я направлялся к своей лачуге, уже представляя, как буду искать материалы, и вдруг меня окликнул хриплый голос. Из-за угла амбара вышел один из дружинников, тот самый, что смотрел на меня с презрением. Он был здоровенным мужиком с шрамом через глаз и явно был не в настроении.

– Эй, ты, боярское отродье! – проворчал он. – Машка, моя кобыла, хромает. Коновал сказал, гной вычищать. Дай-ка свою рубашку, тряпку чистить буду. Твоя все равно ни на что не годна.

Он протянул руку к моей грубой, но единственной более-менее чистой рубахе. Это было даже не требование. Это было констатация факта. У тебя есть что-то, что мне нужно, значит, ты это отдаешь. Таков порядок вещей.

Вот именно. Таков был их порядок вещей.

Но не мой.

Я посмотрел на его грязную, потную руку, потом поднял глаза на его наглое, привыкшее к безнаказанности лицо.

– Знаешь что, дружинник? – сказал я тихо, но очень четко. – Иди к своей кобыле и объясни ей, что ты сейчас будешь делать. А мою рубаху она тебе, наверное, сама и подарила бы, будь у нее такая возможность. Но, увы.

Я развернулся и пошел прочь, оставив его с открытым ртом и медленно краснеющим от ярости лицом.

Сзади послышался приглушенный мат. Но он не двинулся с места. Потому что я, хоть и позорный, но все же сын боярина. И поднять на меня руку – это уже перебор.

Маленькая победа. Ничтожная. Но она была.

Я шел и чувствовал, как тяжелый каток унижения, что проехался по мне в горнице, медленно, но верно превращается в бриллиант холодной, твердой решимости.

Они все еще смеются. Но это ненадолго.

Очень скоро, дорогие мои родственнички, вы будете пить мою «огненную воду», мыть руки моим мылом и утираться моей бумагой. И я с огромным удовольствием буду смотреть, как вы при этом корчите свои надменные рожи.

А начну я пока с поиска медного таза.

Глава 3: Аудит, или Найти иголку в стоге навоза

Проснулся я от знакомого, до боли родного ощущения. Ощущения, что твое тело является демократической республикой, открытой для въезда всем желающим мелким организмам без визы. Что-то ползло по моей щеке с настойчивостью риэлтора, предлагающего ипотеку в зоне отчуждения. Открыв один глаз с трудом, будто веки были намазаны суперклеем, я увидел на своей груди главного акционера этой республики – жирного, блестящего паука размером с разбухшую от жадности пятирублевую монету времен девяностых.

Он восседал на моей грудной клетке, как король на троне, и смотрел на меня своими восемью черными бусинками-глазами. Во взгляде его читался не вопрос, а констатация факта: «Ну что, сосед, твой срок аренды истекает? Или продлеваем? Условия те же: лежи смирно, не дергайся, и я пока не стану плести паутину прямо у тебя в ноздрях. Пока».

– Приветствую, ваше восьминожее величество, – хрипло пробасил я, стараясь не шевелить губами, чтобы не спровоцировать дипломатический скандал. – Съемки фильма «Челюсти-8: Паучий Кошмар» назначены на сегодня? А то ты как-то рано. Еще солнце толком не встало, а ты уже с инспекцией. Не пора ли на обеденный перерыв? Съесть, к примеру, того комара, что над ухом моим трещит, как бензопила «Дружба»?

Паук, видимо, оценил мое чувство юмора как верный признак терминальной стадии безумия и, благоразумно поджав лапки, ретировался в щель между бревнами. Мудрое создание. В этом мире выживают только те, кто умеет вовремя смыться, не ввязываясь в дискуссии с психами. Я бы у него поучился.

Вставать, честно говоря, не хотелось категорически. Все тело ломило и ныло, как будто меня протащили через каток, потом собрали в кучу, и снова протащили. А пересеченной местностью здесь была вся моя новая жизнь, начиная от скрипучей лежанки и заканчивая философскими беседами с родственниками, чей интеллект явно уступал только что упомянутому пауку. Но воспоминания о вчерашнем «семейном ужине» действовали лучше самого крепкого эспрессо. Точнее, той бурды, что здесь с гордостью называли «кофе» – жженого ячменя с цикорием и явными нотами отчаяния. От одной мысли о ней просыпалось дикое желание жить. Исключительно для того, чтобы никогда ее больше не пить.

«Позоришь род», – эхом отзывалось в ушах низкий, пропитый голос отца. Ага, папаша. Сейчас я вам устрою такой перформанс, такое шоу «Позор родного очага», что ваши пра-пра-правнуки будут рассказывать легенды о боярском сыне, который перевернул Новгород с ног на голову, используя три кривые палки, один медный таз и немереное, просто космическое количество наглости.

Но прежде чем устраивать революцию, любой уважающий себя инженер-нефтяник, оказавшийся в теле средневекого неудачника, обязан провести аудит. Инвентаризацию активов. Сказать, что мои активы были скромными – это все равно, что назвать атомную бомбу «громкой хлопушкой». Надо было трезво, без иллюзий оценить, с чем я могу работать. Что есть в моем распоряжении, кроме шила в заднице, нереализованных амбиций и фамильного герба в виде насмехающейся рожи.

С громким стоном, больше похожим на предсмертный хрип, я выполз из своего ложа. Вернее, из грубого тряпья на деревянном настиле, который с гордостью именовался «постелью». Хруст во всех моих суставах был таким оглушительным и многослойным, что под полом встревоженно и громко захрюкала моя соседка и, видимо, единственная душа, которая меня по-настоящему понимала, – свинка Машка.

– Спокойно, Машенька, это я, твой личный апокалипсис, – успокоил я ее, с трудом вставая на ноги. – Не землетрясение. Хотя, учитывая состояние моего жилища, это лишь вопрос времени.

Я потянулся, и мой позвоночник издал звук, похожий на перелом сухой ветки. «Отлично, – подумал я. – Двадцать первый век подарил мне сколиоз от сидения за компьютером, а семнадцатый добьет артритом от лежания на досках. Прекрасный симбиоз».

Итак, начался обход. Мысленно я завел блокнот с категориями.

Актив №1: Недвижимость. Или «Мой бунгало с видом на навоз».

Моя «клетушка» – это был настоящий шедевр архитектурного непрофессионализма. Сруб размерами примерно три на четыре метра, построенный, судя по всему, по принципу «и так сойдет, главное, чтобы не упал прямо сейчас». Бревна были кривые, как судьба игрока в русскую рулетку, щели между ними были забиты мхом, который давно уже высох, осыпался и теперь выполнял функцию не утеплителя, а декоративного элемента, создающего сквозняки, которым позавидовала бы любая современная ветряная турбина.

Я подошел к одной такой щели и приложил ладонь. Четкий, уверенный поток холодного утреннего воздуха обжег кожу. «Кондиционер, – с горькой иронией подумал я. – Бесплатный, экологичный. Летом – хорошо. А зимой…» Я мысленно представил себя в январе, закутанного в свою вонючую шкуру, с сосулькой на носу и диким желанием оказаться обратно на той нефтяной вышке, где хотя бы было центральное отопление.

Крыша была отдельной песней. Сооружение из жердей, покрытых дерном. Сейчас, в разгар лета, она кое-как держалась, напоминая неухоженную прическу панка. Но я уже видел ее осенью. Яркий, живой образ: я сижу под непрерывным дождем, в моей миске плавает рыба, которую я не ловил, а Машка смотрит на меня с немым укором, мол, «хозяин, а можно хоть зонтик? Хрю?»

Пол – утоптанная земля. Никаких тебе паркетов, линолеумов или хотя бы скромных половиков. Зато – полная аутентичность и неограниченные возможности для ведения археологических раскопок, не выходя из дома. На прошлой неделе я откопал обломок керамики, похожий на древнюю свистульку. Возможно, это был артефакт, который перевернет все представления о… впрочем, нет, это был просто черепок.

Освещение обеспечивало одно-единственное волоковое окно, в которое был вставлен бычий пузырь. Света оно давало примерно как одна тридцативаттная лампочка в туманную ночь где-нибудь в Мурманске. По вечерам можно было использовать свечу, но свечи стоили денег. У меня их не было. Мои финансовые активы находились где-то между «ноль» и «долг перед свиньей за моральную поддержку».

Вывод по активу №1: Помещение требует капитального ремонта. Утепление, гидроизоляция, замена окона, постройка камина или печи. Бюджет: ноль рублей, ноль копеек, ноль денежных единиц вообще. Приоритет: низкий. Пока крыша не течет как решето, можно терпеть. Главная задача – не превратиться в ледышку к зиме. Надо будет срочно думать о печке. О, великие силы! Я же инженер-нефтяник, а не печник! Я рассчитывал дебит скважин, а не кладку кирпичей! Когнитивный диссонанс достиг уровня критической массы и угрожающе потрескивал.

Актив №2: Движимое имущество. Или «Все мое ношу с собой. Потому что больше нести нечего».

Я принялся методично, с педантичностью бухгалтера перед налоговой проверкой, осматривать свои пожитки. Их было не то чтобы много. Их было настолько мало, что для их описания хватило бы клочка бумаги размером с почтовую марку.

1. Одежда: На мне – одна грубая рубаха и портки из ткани, по тактильным ощущениям напоминающей наждачную бумагу. На гвозде висела вторая смена – чуть менее потрепанная, пахнущая не дымом и потом, а чем-то травяным. Видимо, Олена ее проветривала. Итого: два комплекта нижнего белья по средневековым меркам. Стирать их было нечем, негде и, судя по всему, незачем. Гигиена, как ее здесь понимали, сводилась к героическому обтиранию снегом зимой и ритуальному купанию в реке летом, если, конечно, тебя по дороге не съедал медведь. Я мысленно поставил себе напоминание: сходить к реке. Обязательно. В сопровождении вооруженного до зубов отряда.

2. Постельные принадлежности: Та самая грубая шкура неизвестного науке зверя. Пахла она соответствующим образом. Я бы назвал этот устойчивый аромат «нота энтузиазма после бани у медведя, с базой из старого сала и верхними аккордами безысходности».

3. Посуда: Деревянная миска, деревянная ложка, деревянная же кружка. Все в единственном экземпляре. Набор «юного отшельника» или «выживальщика на минималках». Ложка была вся в зазубринах, видимо, предыдущий владелец пытался есть камни. Миска имела трещину, но пока держалась. Кружка была просто куском дерева с дыркой. Шикарно.

4. Инструменты: Вот тут начиналось нечто отдаленно напоминающее интересное. В углу, под слоем пыли и паутины, валялся ржавый нож, которым, судя по зазубринам, пытались строгать гранодиорит. Рядом – обломок косы, явно побывавший в неравной схватке с валуном. И… о чудо техногенное! О свет в конце тоннеля! Старый, помятый, покрытый зеленой патиной, но ЦЕЛЫЙ медный таз!

Я поднял его с благоговением, как археолог, нашедший золотой слиток Тутанхамона. Он был тяжелым, солидным. На дне красовался слой окиси и какие-то непонятные пятна, напоминавшие о былых подвигах неизвестных кулинаров. Но он был медным! А медь – это прекрасный теплопроводник. Идеальный материал для сердца моего будущего дистиллятора. Это был мой главный, стратегический актив. Я бережно, почти с нежностью, поставил его на стол (вернее, на ту колоду, что выполняла роль стола).

1. Прочее: В сундуке, помимо сменной одежды, я нашел клубок бечевки, несколько гвоздей разной степени кривизны и… стопку пергаментов, испещренных корявыми, детскими письменами. Видимо, это были мои, Изяславовы, попытки научиться писать. Уровень исполнения – «мама мыла раму», написанное с ошибками и в состоянии легкого опьянения. Грустное зрелище. Но сам факт наличия пергамента говорил о многом. Пергамент – дорогой. Значит, меня все-таки немного учили. Или, что более вероятно, это были старые отходы, выброшенные писцом из хором отца.

Вывод по активу №2: Базовый набор для выживания есть. Ключевой актив – медный таз. Требует очистки и, возможно, незначительного ремонта (выпрямить вмятины). Инструментарий для серьезных работ отсутствует напрочь. Необходим срочный доступ к кузнечным инструментам. Нож можно использовать для резки хлеба и запугивания особо наглых пауков.

Актив №3: Биологические активы. Или «Кто тут у нас главный по салу?»

1. Свинка Машка: Моя соседка, сокамерник, лучший друг и, по совместительству, ходячий запас белка на черный день. Жирная, розовая, постоянно похрюкивающая с философским видом. Она смотрела на меня умными глазками, и я понимал, что между нами установилась странная связь. Я – безумный ученый в своем сарае, она – мой верный, хотя и несколько прагматичный компаньон. С точки зрения ресурсов, ее потенциал огромен: сало, кожа, щетина для кистей. Но я смотрел на ее довольную морду и понимал, что съесть Машку – это все равно что съесть единственного коллегу по открытому пространству в условиях жесткого дедлайна. Это чревато потерей рассудка. Пока что оставляем в статусе «начальника службы безопасности» и генератора органических отходов. Навоз, кстати, тоже ресурс. Ценное удобрение. Правда, пахнет он так, что им можно не только удобрять, но и выводить тараканов, сдавать в аренду как химическое оружие и отпугивать злых духов. Последнее было очень актуально.

2. Мамка Олена: Не совсем мой актив, скорее, сторонний подрядчик, работающий по договору оказания услуг «няньки-информатора-поставщика провизии». Поставляет еду (скудную, но регулярно), информацию (отрывочную, но со вкусом) и моральную поддержку (наивную, но искреннюю). Надо укреплять дипломатические и торговые связи. Возможно, подкупить пирожком. Если я когда-нибудь его увижу.

Вывод по активу №3: Пока больше обуза, чем ресурс. Но потенциально Машка – это страховой полис от голодной смерти. Очень жирный и трогательный полис. Олена – канал связи с внешним миром, а точнее, с его самой низшей прослойкой – челядью. Информация – тоже капитал.

Актив №4: Самый главный. Интеллектуальный капитал. Или «Что осталось в башке после падения с вышки».

Я сел на свою лежанку, отогнав назойливую муху, которая пыталась провести на мне рекогносцировку, и закрыл глаза. Что у меня в голове? Сокровищница знаний инженера Игоря Петрова из XXI века. Надо было провести ревизию и этого добра.

Я начал мысленно перебирать знания, как пересчитывают золотые слитки в хранилище.

· Химия: Общие принципы, формула спирта C2H5OH, основы дистилляции – фракционное испарение и конденсация. Есть! Правда, таблицу Менделеева я помню выборочно. Свинец, ртуть, золото – помню. А вот эти все лантаноиды, актиноиды… выветрились, как дым с той злополучной вышки.

· Физика: Теплопередача, давление, механика, основы электричества (бесполезно, пока нет генератора).

· Материаловедение: Свойства металлов, основы работы с медью, железом, принципы закалки. В общих чертах есть. Если, конечно, не считать, что на практике я последний раз держал молоток в школе на уроке труда, делая скворечник, больше похожий на бункер для хомяка.

· Черчение и расчеты: Могу нарисовать схему, рассчитать пропорции, составить смету. Есть! Правда, чертить придется углем на пергаменте. Прогресс.

· История: Обрывочные знания о технологиях Средневековья. Помню, что порох где-то уже изобрели, но до Руси он еще не дошел. Помню про книгопечатание, но это тоже позже. Помню, что мыться тут не любят. Это я уже проверил. Опасно полагаться на школьный курс, но другого у меня нет.

· Менеджмент и экономика: Понимание базовых принципов бизнеса, спроса и предложения, маркетинга, цепочки поставок. Есть! И это, пожалуй, главное. Я могу не помнить, как точно закалить сталь, но я знаю, как продать ее втридорога, создав искусственный дефицит.

Затем я наткнулся на пробелы. Черные, бездонные дыры в моих знаниях.

· Как конкретно сделать дистиллятор? Я знаю принцип: нагрел жидкость, пар охладил, получил дистиллят. Но точные конструкции для кустарного производства? Типы змеевиков, оптимальные углы, способы герметизации? Придется идти методом проб и ошибок. Ошибки, судя по всему, будут сопровождаться взрывами, пожарами и насмешками братьев. Стандартный набор для стартапа.

· Где взять материалы? Медь – дорогая. Нужны трубки, соединения. Где? Как? Украсть? Выменять? Найти клад? Вариант с кладом казался наиболее предпочтительным.

· Как работать в кузнице? Теоретически я представляю, как раздувать мехи и бить молотом. Практически – я на 90% уверен, что отобью себе пальцы в первый же день. Нужен специалист. Но где его взять?

· Что с местными законами? Выяснить, нужно ли разрешение на производство алкоголя. Судя по всему, нет. Но могут возникнуть вопросы у жрецов Перуна, которые решат, что я соревнуюсь с ними в области изменения сознания граждан. Или у конкурентов – корчмарей, которые не оценят резкого роста качества продукции.

Вывод по активу №4: Теоретическая база есть. Но это чистый менеджмент и инженерия высокого уровня. Практика будет сопряжена с ошибками, фейерверками из искр, вероятными взрывами и тотальным непониманием со стороны аборигенов. Нужно быть готовым к провалам. И запастись пластырем. И приворотным зельем для потенциальных инвесторов.

Общий итог аудита был неутешительным, но не безнадежным. Я был как Робинзон Крузо, только без Пятницы, без ружья и с более скудными ресурсами. Зато с более четким планом и без наивной веры в провидение. Моя вера была в химию и физику.

Итак, план действий состоял из трех пунктов, как и полагается любому уважающему себя плану:

1. Разведка: Детально, под видом сумасшедшего, изучить заброшенную кузницу. Оценить инструменты, состояние горна, запасы угля и, самое главное, металлолома.

2. Добыча: Найти дополнительные материалы. Медь, жесть, глину для изоляции. Методом «нашел – значит мое» или «обменял на несъедобный пирог».

3. Прототип: Создать первый, примитивный, но работающий дистиллятор. Цель – получить хотя бы одну кружку чистого, как слеза младенца, спирта. Хотя бы для дезинфекции. А то в этой антисанитарии можно заразиться чем-то похуже, чем презрение собственной семьи.

В этот момент дверь скрипнула, и в клетушку, словно джинн из бутылки, возникла Олена с миской утренней похлебки. Запах предсказуемо вызывал смешанные чувства.

– Батюшка, кушайте, силы набирайтесь, – просунула она миску. – Вы сегодня опять бледный, как поганка. Может, к знахарю сходить?

– Олена, свет мой, зеркальце мое, – сказал я, с надеждой глядя на нее. – Скажи-ка мне, а кузница братьев… она совсем уж мертва? Туда кто-нибудь заходит, кроме духов забытых кузнецов и тараканов-переростков?

Женщина насторожилась, как старый боевой конь, услышавший звук трубы.

–Ох, батюшка Изяслав, да заброшена она, давно уж. После того как старый кузнец Кузьма, хромой такой, на северные промыслы ушел, никто там и не бывает. Всеволод-батюшка с Ратибором только оружие свое точат иногда, да и то не сами, а дружинников посылают. А вы-то зачем туда? Опять напасть на себя искать будете? В прошлый раз хорошо еще, что отделались шишкой! А могло ведь и кирпичом по башке приложить!

– Нет, Олена, – я попытался изобразить на лице выражение безобидного простодушия. Получилось, судя по ее взгляду, как у лиса, пытающегося убедить курицу, что он пришел ее просто погладить. – Я просто… интересуюсь. Мирозданием. Хочу посмотреть, что там осталось от ремесла предков. Может, чего полезного найду. Для души.

– Полезного? – она фыркнула так, что чуть не расплескала похлебку. – Там одни ржавые железяки. Лучше бы вы молились, батюшка. Или с отцом помириться попытались. Вон, Всеволод-батюшка на охоту собирается, кабанчика добыть. Вы бы с ними, авось, отец и смягчился бы.

– Помолиться я всегда успею, – ответил я, уже мысленно представляя себе конструкцию змеевика. – А мириться… для этого нужно иметь что предложить. Аппетитный кусок кабана – это, конечно, сила. Но сила грубая. А у меня пока ничего нет. Кроме ума и желания не сдохнуть в этом хлеву.

Олена покачала головой, явно считая меня безнадежным случаем, и вышла, оставив меня наедине с миской похлебки и великими планами.

Я быстро, почти не пережевывая, проглотил свою утреннюю порцию питательной жижи (надо привыкать, желудок – не помеха прогрессу, а его верный спутник) и вышел наружу. День был на удивление ясным и солнечным. Птички пели, пчелы жужжали, и в воздухе витала пыльца и запах навоза. Идиллия, черт возьми.

Моя лачуга стояла на самом краю усадьбы, за большими амбарами, почти у самого частокола. Рядом – загон для скота, откуда и доносилось дружелюбное мычание и то самое, ставшее уже родным, амбре. А чуть поодаль, в тени пары чахлых берез, стояло небольшое, почерневшее от времени и копоти строение с низкой, просевшей крышей. То самое Эльдорадо. Заброшенная кузница.

Сердце мое учащенно забилось. Это был мой Гарвард, мой Кремниевый Ключ, моя Сколково. Все в одном флаконе, с пауками, ржавчиной и привидениями в придачу.

Я огляделся по сторонам с подозрительностью шпиона на вражеской территории. Никого. Дружинники ленились на своем посту у ворот, братья, судя по довольному храпу, доносившемуся из главных хором, еще почивали после вчерашних возлияний. Идеальный момент для промышленного шпионажа на собственной территории.

Я крадучись, как кот Баюн, подошел к кузнице. Дверь представляла собой жалкое зрелище – сколоченные из досок щиты, висевшие на одной полуоторванной петле. Вторая петля была сломана и валялась рядом в траве. Я приподнял всю эту конструкцию, которая скрипнула так, будто ее пытали, и протиснулся внутрь.

Там пахло. Пахло историей. Но не великой, а скорее, забытой и проржавевшей. Пахло стариной, угольной пылью, холодным пеплом и мышами. Свет проникал через щели в стенах и через открытый зев горна. Глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку, в котором танцевали пылинки.

И вот он, мой Эрмитаж. Моя сокровищница. Моя… мастерская неудачника, пахнущая мышами и поражением. Но это было МОЕ поражение, и я был намерен превратить его в победу.

Внутри было прохладно и тихо, если не считать зловещего шуршания в углу. Я замер, прислушиваясь. «Крысы, – с облегчением подумал я. – А то я уж испугался, что это братья Ратибор с Всеволодом решили в шахматы тут поиграть». Шуршание прекратилось. Видимо, крысы были более воспитанными, чем мои родственники.

Глаза постепенно привыкли к полумраку. И я смог оценить масштаб катастрофы, которая, по иронии судьбы, стала моим билетом в светлое будущее.

Центральным элементом был, конечно, горн. Сооружение из грубого камня и кирпича, напоминавшее жерло вулкана, уснувшего после бурной вечеринки. Я сунул руку внутрь – пальцы наткнулись на холодную золу и обугленные головешки. «Ну что ж, – подумал я, – первый шаг – разжечь здесь огонь. Причем не только метафорический».

Рядом с горном лежали кожаные мехи. Я потрогал их – кожа была грубой, но прочной. Меха были похожи на гигантскую гармошку, которую растянули и бросили. Я попробовал качнуть их. Раздался хриплый, астматичный вздох, и из горна вылетело облачко пыли. «Отлично, – усмехнулся я. – Дыхание дракона. Только дракон явно курит и не занимается спортом».

Потом мой взгляд упал на наковальню. Это был не просто кусок железа. Это был монолит, алтарь труда. Она была вся испещрена зазубринами, вмятинами, следами тысяч ударов. Я представил, как здесь работал прежний кузнец, Кузьма хромой. Скорее всего, он был суровым мужиком с руками размером с окорок и взглядом, способным зажечь сырые дрова. Я поднял с пола самый маленький молоток, который нашел. Он был тяжелее, чем выглядел. «Ладно, – вздохнул я, – качать мышцы придется. Заодно и пресс накачаю. А то в этом теле он отсутствует напрочь, как совесть у сборщика налогов».

Но главное сокровище ждало меня в углу. Это была не просто куча металлолома. Это был Лувр, Эрмитаж и сокровищница Али-Бабы в одном флаконе! Я подошел ближе, и мое сердце забилось чаще.

Там лежало все, что душа инженера могла пожелать, если бы душа инженера была помешана на ржавом хламе. Обломки кос, сломанные подковы, куски медной и бронзовой посуды, какие-то железные прутья разной толщины, обрывки кольчуги, похожие на металлические мочалки, и даже полуразвалившийся деревянный бочонок с железными обручами.

Я упал на колени перед этой кучей, как золотоискатель, нашедший самородок. «Здравствуйте, мои прелести, – прошептал я. – Вы не представляете, как я вас ждал».

Я начал перебирать сокровища.

– А вот и ты, мой медный друг, – я извлек из кучи большой обломок медного котла. – Из тебя получится отличная крышка для перегонного куба. Немного подправим, почистим…

– О! А это что? – Я вытащил длинную, изогнутую медную трубку. Она была помятой, но целой. – Змеевик! Да ты просто красавец! Кто-то выбросил тебя, как ненужную вещь? Они просто не знали, что ты – ключ к миру чистого спирта!

– Железные прутья… Каркас собрать можно. Глина… – Я огляделся и увидел у основания горна засохшую глину. – Герметизация. Все, детали сходятся.

Эйфория захлестывала. Да, это был хаос. Да, все было в ужасном состоянии. Но это был МОЙ хаос. Моя мастерская. Моя точка отсчета. Впервые с момента моего «переселения» я почувствовал не панику и отчаяние, а азарт. Это было чувство, знакомое мне по работе над сложным проектом. Когда ты стоишь перед грубой проблемой и знаешь, что у тебя есть знания, чтобы ее решить.

Я взял в руки тяжелый молот. Он был неудобным, ржавым, но он был настоящим. Я представил, как буду работать здесь, как огонь в горне будет выжигать унижение и злость, превращая их в нечто реальное. В продукт. В силу. В серебро.

«Сначала прототип, – строил я планы, расхаживая по кузнице. – Простейший дистиллятор. Нужно найти подходящую емкость для куба. Мой таз слишком плоский. Нужна что-то вроде бочки или горшка. И холодильник… Бочка с водой подойдет. Соединить все это медной трубкой… Герметизировать глиной…»

Внезапно снаружи послышались шаги и грубый смех. Я замер, как заяц, почуявший волка. Сердце заколотилось о ребра, словно пыталось вырваться на свободу. Голоса были знакомыми – те самые два дружинника,что проходили ранее.

– …я тебе говорю, он совсем тронулся! – хрипел один. – Вчера у своей клети стоял и со свиньей разговаривал! По-человечески!

– Ага, – отвечал второй, более молодой голос. – А свинья что, отвечала?

– Хрюкала что-то! А он ей в ответ кивал, мол, понял, мол, согласен! Я чуть со смеха не помер!

Я прижался к холодной стене, стараясь не дышать. «Отлично, – с горькой иронией подумал я. – Моя репутация сумасшедшего укрепляется с каждым днем. Что ж, пусть думают так. Пока они смеются, я работаю».

Шахи удалились. Я выдохнул с облегчением, но осадок остался. Страх сменился холодной расчетливостью. Охрана. Мне нужна будет охрана. Когда я начну что-то производить, мои «доброжелатели» обязательно проявят интерес. Но это потом. Сначала нужно что-то произвести.

Я понял, что задерживаться дольше опасно. Надо действовать быстро и тайно. Я схватил самый ценный на данный момент трофей – медную трубку, и пару небольших медных обломков. Сунул их за пазуху. Они были холодными и неприятно давили на грудь, но это было сладкое бремя прогресса.

Я осторожно выглянул наружу. Никого. Утро было в разгаре, вся усадьба занималась своими делами. Я выбрался из кузницы, стараясь поставить дверь так, как она была. Пусть все выглядит так, будто сюда никто не заходил.

Возвращаясь к своей лачуге, я чувствовал себя не несчастным затворником, а директором перспективного стартапа, который только что провел успешный рейд по заимствованию необходимых активов. Пусть офис выглядит как помойка, пусть стартовый капитал – старый таз и украденная медная трубка, пусть рынок настроен скептически и представлен двумя обкуренными бородачами у корчмы.

Зато продукт будет революционным. И первый шаг был сделан.

Войдя в клетушку, я с торжеством выложил свои трофеи на стол рядом с медным тазом. Теперь у меня было почти все для создания первого в мире новгородского дистиллятора. Не хватало только емкости для перегонного куба и… сырья.

«Сырье… – задумался я. – Квас. Нужен квас. Крепкий, бодрящий. Где его взять?» Украсть со склада? Но там охрана. Выпросить? У кого? У Олены? Вряд ли у нее есть запасы.

И тут меня осенило. Я посмотрел на свою деревянную миску с остатками утренней похлебки. А ведь сама похлебка была на основе того самого кваса! Он был кислым, мутным, но он был! Олена приносила его каждый день. Пусть в небольших количествах, но это был источник.

«Значит, нужно копить, – решил я. – Каждый день отливать немного в какую-нибудь тару. Это займет время, но зато будет максимально скрытно».

Я взял обломок угля и на обратной стороне пергамента начал коряво, но с огромным энтузиазмом рисовать схему своего первого дистиллятора. Медный таз – в качестве базовой емкости. Но нет, для куба нужен закрытый сосуд. Может, найти глиняный горшок? Или ту самую бочку из кузницы? Рискованно тащить ее сюда.

«Импровизация, – напомнил я себе. – Главный принцип выживания». Я посмотрел на свой таз. А что, если использовать его как пароприемник? А куб сделать из чего-то другого? Нужно думать.

Я закончил набросок и откинулся назад. По лицу расползалась ухмылка, которую моя мачеха точно бы назвала «наглой ухмылкой неудачника».

– Ну что ж, господа бояре и братья-хамы, – прошептал я в полумрак своей конуры, глядя на медную трубку, лежавшую рядом с тазом. – Готовьте свои печенки. Скоро у вас будет первый в истории Новгорода кризис перепроизводства… похмелья. А у меня – первый медный грош. Или что вы там используете в качестве валюты.

План был простым, как мычание коровы за стеной.

1. Копить квас.

2. Найти подходящий сосуд для перегонного куба (глиняный горшок? небольшая бочка?).

3. Очистить и выпрямить медную трубку-змеевик.

4. Собрать конструкцию, герметизировать глиной.

5. Провести первый опыт. Желательно, ночью и втайне ото всех.

Это был примитивный, даже убогий проект. Но для этого мира, для этих людей, пьющих бражку крепостью с кефир, это должно было стать чудом. Чудом, которое начиналось с кражи медной трубки из заброшенной кузницы.

Внезапно в дверь постучали. Легко, несмело. Я вздрогнул и быстро накрыл свои сокровища той самой вонючей шкурой.

– Кто там? – крикнул я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Это я, батюшка, Олена, – послышался испуганный голос. – Вы к обеду не вышли… Я вам миску принесла. И… гости к вам.

Гости? Ко мне? У меня не бывало гостей. Кроме паука и Машки.

Я насторожился.

–Какие гости?

Дверь скрипнула, и в клетушку, согнувшись в три погибели, вошла Олена. А за ней, робко жмурясь от скудного света, протиснулся… хромой мужчина лет пятидесяти, с умными, уставшими глазами и руками, покрытыми старыми ожогами и шрамами. Он был одет в поношенную одежду, но в его позе была какая-то осанка, достоинство мастера.

Я вгляделся в его лицо. Что-то знакомое было в этих глазах.

– Батюшка Изяслав, – прошептала Олена, перекрестившись. – Прости меня, господи, что беспокою… Это… это Кузьма. Кузнец. Тот самый, что на северных промыслах был. Вернулся. И говорит, что ему с тобой надо поговорить. Про кузницу.

Кузьма. Хромой кузнец. Тот самый, который когда-то работал здесь.

Мое сердце упало куда-то в сапоги. Он вернулся. И он что-то знает. Он смотрел на меня не как на сумасшедшего боярского отпрыска, а с каким-то странным, изучающим интересом.

И тут его взгляд скользнул по моему «столу», где из-под шкуры торчал кончик медной трубки.

На его лице промелькнула едва заметная улыбка.

«Вот черт, – промелькнуло у меня в голове. – Похоже, мой стартап только что обзавелся первым инвестором. Или первым серьезным проблемами. А может, и тем, и другим одновременно».

Но я уже не мог отступить. Игра началась. И первая фигура – медная трубка – была уже на доске.

Глава 4: Первый Расчёт, или Искра в царстве тьмы

Если бы мне год назад сказали, что я буду сидеть в полутемной лачуге, пахнущей навозом и поражением, и вести дипломатические переговоры с хромым кузнецом по поводу украденной медной трубки, я бы, наверное, предложил этому пророку пройти тест на содержание алкоголя в крови. Или наркотиков. Или того и другого сразу. Но сейчас это была моя реальность. Реальность настолько сюрреалистичная, что даже Машка, моя свинка-соседка, смотрела на происходящее с философским спокойствием, которого я у нее прежде не замечал.

Кузнец Кузьма стоял на пороге, опираясь на трость из причудливо изогнутого железа. Его взгляд, острый и насмешливый, скользнул с моего бледного, испуганного лица на тот самый злополучный кончик медной трубки, торчавший из-под вонючей шкуры. В воздухе повисла пауза, такая густая, что ее можно было резать моим ржавым ножом. И подавать с похлебкой.

«Ну все, – пронеслось у меня в голове со скоростью падающей вышки. – Приплыли. Сейчас он крикнет «караул!», сбегутся дружинники, братья-хамы, и мой короткий путь от боярского сына до вора-рецидивиста завершится почетной экзекуцией на главной площади. И хорошо, если просто выпорют. А то ведь могут и в яму кинуть, или на лесоповал отправить. А я еще даже не успел изобрести антисептик для своих будущих ран!»

Но Кузьма не закричал. Он тихо хмыкнул, и в уголках его глаз собрались лучики-морщинки, похожие на трещинки на старом, но качественном керамическом горшке.

– Не трясись, барчук, – его голос был хриплым, как скрип несмазанной телеги. – Я не доносчик. Да и кому я, хромой калека, буду доносить? Всем я тут поперек горла стал. Как, впротчем, и ты.

Он сделал шаг внутрь, оглядев мои хоромы с таким видом, будто оценивал потенциальную мастерскую. Взгляд его был профессиональным, цепким. Он заметил и медный таз, и угольные наброски на пергаменте, которые я тут же попытался прикрыть локтем.

– Олена сказывала, ты тут умом тронулся после того, как по башке получил, – продолжал Кузьма, присаживаясь на чурбак у двери с таким стоном, будто каждое его соединение нуждалось в смазке WD-40. – Говорит, со свиньей беседы ведешь и на небо чистое смотришь, как на икону. А я погляжу, башка у тебя, может, и вправду повреждена, да только не в сторону безумия, а в сторону… – он сделал паузу, подбирая слово, – …странной смекалки.

Я молчал, как партизан на допросе. Мозг лихорадочно соображал: враг он или союзник? Провокация? Или шанс?

– Эту штуку, – он кивнул на трубку, – я лет пять назад из горловины разбитого кувшина выгнул. Для водопровода одной боярыне хотел сделать, от колодца к хоромам. Ан нет, не срослось. Так она и валялась. А ты зачем ее приспособил?

Я понял, что вариантов у меня немного. Либо я продолжаю валять дурака и рискую, что он все же пойдет жаловаться (пусть даже из чистого любопытства, что со мной сделают), либо я пытаюсь его втянуть в свою авантюру. Рискованный ход, но игра стоила свеч. Вернее, спирта.

– Для дистиллятора, – выдохнул я, опуская руку с пергамента.

Кузьма поднял седую бровь.

–Для чего? Слово-то какое, иноземное. Не слыхивал.

– Для перегонки, – попытался я объяснить проще. – Знаешь, когда брагу греют, пар идет? Так вот, если этот пар собрать и охладить, получится жидкость. Очень крепкая. Огненная вода.

Я произнес это с пафосом, ожидая увидеть в его глазах хотя бы искру интереса. Но Кузьма лишь почесал свою бороду, в которой, как мне показалось, могла бы с комфортом проживать семья мелких грызунов.

– Огненная вода? – переспросил он скептически. – Это которая у скандинавских варягов бывает? Тот самого «аквавита»? Дорогая штука. Редкая. Ты что, рецепт знаешь?

– Рецепт? – я чуть не рассмеялся. – Кузьма, я знаю не рецепт. Я знаю принцип. Это как… как разница между тем, чтобы молиться Перуну на удачу на охоте, и тем, чтобы взять хороший лук, который всегда бьет точно в цель. Я делаю лук.

Он задумался, его пальцы с мозолями, похожими на старые монеты, постукивали по его железной палке.

–И этот твой «лук»… он из моего хлама состоять будет? Из таза, трубки и, судя по картинкам, глины?

– На первом этапе – да, – кивнул я. – Это прототип. Опытный образец. Чтобы доказать, что идея работает.

– А зачем тебе? – спросил Кузьма с неподдельным любопытством. – Тебе же, барчук, по чину положено пить мед да вино заморское. Какая тебе нужна огненная вода? Спиться захотел побыстрее?

Тут я не выдержал. Вся моя накопленная злость, обида и отчаяние прорвались наружу в виде горького, истеричного смеха.

–Пить? Да я ее, дорогой мой Кузьма, продавать буду! Потому что я, как ты верно заметил, тут всем как кость в горле. Меня кормят объедками, братья мечтают, чтобы я сдох, а отец считает позором рода! У меня нет ни земли, ни дружины, ни денег. Ни-че-го! Кроме вот этого, – я ткнул себя пальцем в висок. – Знаний. Которые в этом мире ничего не стоят. Пока я не докажу обратно.

Я встал и начал расхаживать по клетушке, жестикулируя, как сумасшедший профессор на лекции для особо одаренных тараканов.

–Посмотри вокруг! Люди моются раз в год, если повезет! Пьют кислятину, которую только сильный желудок переварит! Чистой воды нет! Болезни, грязь, вши! А знаешь, что может решить кучу проблем? Чистый спирт! Он и антисептик, и растворитель, и основа для лекарств, и, черт возьми, просто хороший товар, который можно продать втридорога! Я могу это сделать! Я знаю, как!

Я остановился перед ним, тяжело дыша. Машка под столом встревоженно хрюкнула. Кузьма смотрел на меня не испуганно, а с каким-то странным, одобрительным удивлением.

– Горяч ты, – констатировал он. – Очень. Как сталь в горне, прежде чем ее ковать. Это хорошо. Холодный металл не куется. – Он помолчал. – А ты уверен, что у тебя получится? Замысел – это одно. А практика… Я видел, как подмастерья пытались новые сплавы делать. Чаще всего все заканчивалось взрывом, пожаром и всеобщим смехом.

– У меня нет выбора, Кузьма! – воскликнул я. – Это мой единственный шанс. Либо я что-то создам, либо меня сотрут в порошок. И знаешь что? Мне уже наплевать. Я как будто умер и родился заново. В этом теле, в этой дыре. И теперь у меня есть карт-бланш. Право на ошибку. Потому что хуже, чем сейчас, уже не будет. Разве что Машка меня съест, если я помру с голоду.

Кузьма вдруг улыбнулся. Это была редкая, немного кривая улыбка, но она преобразила его суровое лицо.

–Ладно, барчук. Убедил. Не буду мешать. Мало того… – он огляделся и понизил голос, хотя кроме нас и свиньи в радиусе пятидесяти метров никого не было, – …я могу помочь. Не за спасибо. На паях.

Мое сердце екнуло. Первый потенциальный союзник! И кто? Опытный кузнец!

–На паях? – переспросил я осторожно.

– Ага. Я тебе с инструментом помогу, с горном. Я один его не растоплю, стар я стал, да и нога не та. А вместе – справимся. Я тебе подскажу, как что паять, как глиной замазывать, чтобы не текло. А ты… – он посмотрел на мои наброски, – …ты мне обьяснишь, что за чертову штуку мы собираем. И когда начнем гроши делать, мне долю. Скажем, десятую часть. И доступ к этой самой «огненной воде» для личных нужд. Старые кости греть надо.

Это было более чем справедливо. Это было щедро! Я бы согласился и на половину! Я чуть не бросился ему на шею, но вовремя остановился, вспомнив про его многочисленные болячки и свою репутацию сумасшедшего.

– Кузьма, да ты спаситель! – прошипел я, сияя. – Десятая часть? Конечно! И хоть литр в день! Я тебе еще и мыло подарю, когда его сделаю! Чтобы ты блестел, как новенький гвоздь!

– Мыло? – он снова удивленно поднял бровь. – Ну ладно, про мыло потом. Давай сначала с огненной водой разберемся. Итак, с чего начнем, умелец?

Это «умелец» прозвучало для меня слаще любой лести.Я был тронут до глубины души. Этот хромой, побитый жизнью старик, увидел во мне не неудачника, а коллегу. Пусть и слегка чокнутого.

– Сначала – расчеты, – торжественно объявил я, хватая уголь и пергамент. – Нам нужен чертеж. И сырье.

Мы просидели над этим пергаментом до самого вечера. Вернее, сидел я, а Кузьма стоял над душой, периодически хмыкая и внося дельные практические поправки.

–Трубку так не согнешь, треснет, – ворчал он. – Надо на оправке, с нагревом. А эту крышку к тазу не прилепишь просто так. Нужен фланец. Я тебе выкую из обруча от той бочки.

Я объяснял ему принцип дистилляции на пальцах, на примере кипящего котла с похлебкой.

–Смотри, пар от каши поднимается. Если над ним подержать холодную крышку, на ней осядут капли. Это и есть дистиллят. Только в нашем случае мы пар не выпускаем, а собираем и конденсируем в трубке.

– Понятно, – кивал Кузьма, почесывая затылок. – Хитро. А крепость как узнаем?

– Первый способ – попробовать, – усмехнулся я. – Второй – по горению. Чистый спирт горит синим пламенем. Чем больше воды, тем пламя краснее и оно быстрее гаснет.

– Наглядно, – одобрил кузнец. – Люблю, когда с огнем.

Пока мы занимались нашим тайным проектированием, Олена принесла обед. Увидев нас вместе, она перекрестилась и прошептала: «Святые угодники, барчук с кузнецом-колдуном совещаются! Беда не за горами!» Но еду все же оставила.

Когда стемнело и Кузьма, кряхтя, удалился в свою каморку где-то на краю усадьбы (оказалось, ему разрешили жить в старой бане, что тоже было показательно), я остался один. Но уже не одиноким. У меня появился сообщник. Технарь. Человек, который говорил со мной на одном языке – языке металла, огня и работающих механизмов.

Эйфория немного поутихла, и на смену ей пришло трезвое, если это слово тут уместно, осознание задачи. Первый расчет. Не на бумаге, а в жизни.

Я сел на свою лежанку, взял новый, чистый лист пергамента (пришлось пожертвовать одним из своих «письменных упражнений») и начал писать. Вернее, не писать, а составлять список. Список дел. План операции «Дистиллятор».

План Феникса (потому что я восстану из пепла, как мифическая птица, только более вонючей и с похмелья)

Цель: Получить первую порцию крепкого алкоголя (крепость не менее 40%) из местного хмельного кваса.

Срок:7-10 дней.

Ресурсы:

· Людские: Я (мозги, теория), Кузьма (руки, опыт, доступ к кузнице).

· Материальные:

1. Медный таз – есть.

2. Медная трубка (змеевик) – есть, требует правки.

3. Емкость для перегонного куба – НЕТ. Нужно найти/украсть/выменять глиняный горшок или небольшую бочку с узким горлом.

4. Емкость для холодильника (охлаждения змеевика) – подойдет ведро или небольшая кадка. Нужно найти.

5. Глина для герметизации – есть в кузнице.

6. Уголь для горна – есть в кузнице, но ограничено.

7. СЫРЬЕ: КВАС. Остро стоит вопрос количества. Нужно не менее 10-15 литров для первых опытов. Где взять?

· Финансовые: 0 монет. 0 гривен. 0 всего. Все на энтузиазме и ворованном хламе.

Сырье. Это был главный камень преткновения. Мои ежедневные порции похлебки и кружка кваса – это капля в море. Нужно было найти постоянный и желательно бесплатный источник.

Варианты:

1. Украсть со склада. Рискованно. Склад охраняется. Меня там знают как изгоя, появление вызовет подозрения.

2. Выпросить у ключницы или поваров. Маловероятно. Мне будут тыкать в лицо моим низким статусом.

3. Купить. Денег нет.

4. Накопить. Слишком долго. На 10 литров уйдут месяцы.

Тупик. Я сидел и смотрел на свою миску, в которой плавало нечто, напоминавшее утреннюю похлебку, только уже вечернюю. И вдруг меня осенило. Осенило так, что я чуть не подпрыгнул и не разбудил Машку.

А ведь квас – это не просто напиток! Это продукт брожения. А для брожения нужно сусло! И его кто-то производит! Здесь, в усадьбе! Должна же быть бондарная мастерская или хотя бы место, где готовят этот самый квас для челяди и для боярского стола!

Я резко встал. Нужна разведка. Ночная, тайная.

Дождавшись, когда луна скроется за тучами, и усадьба погрузится в сон, прерываемый лишь храпом дружинников и перекличкой петухов (которые, черт бы их побрал, начинали орать в три часа ночи, как будто у них личный счет ко всему человечеству), я, как тень, выскользнул из своей клетушки.

Мой путь лежал к хозяйственным постройкам – к амбарам, кладовым и, что самое важное, к бондарне. Я шел, прижимаясь к стенам, сливаясь с тенями. Чувствовал себя героем шпионского боевика, только вместо смокинга и пистолета с глушителем на мне были портки и чувство собственной нелепости.

Бондарную я нашел быстро. Небольшое помещение рядом с амбаром, откуда доносился сладковатый кислый запах брожения. Дверь была закрыта на деревянную задвижку, но не на замок.Я приоткрыл ее и протиснулся внутрь.

И о, боги технологического прогресса! Это был рай! Настоящий рай для самогонщика-дилетанта! В углу стояли несколько больших бочек, из которых и шел тот самый знакомый запах. Я подкрался к одной из них и приподнял крышку. Темная, мутная жидкость. Квас! Целая бочка! Рядом стояли меньшие бочонки, пустые. И самое главное – в другом углу я увидел чан с забродившим суслом! Оно еще не стало квасом, но процесс был в разгаре.

Мое сердце забилось как сумасшедшее. Вот оно! Золотая жила! Но как незаметно черпать? Унести целую бочку нереально.

И тут мой взгляд упал на тыкву. Да-да, обычную, большую, пустую тыкву-горлянку, валявшуюся в углу. Видимо, ее использовали как мерную емкость.

Идея была гениальной в своей простоте. Я мог приходить сюда ночью с этой тыквой, зачерпывать сусло или готовый квас и уносить к себе. Потери будут незначительными, их спишут на естественное усыхание или на жадность мышей. Главное – не попасться.

Я схватил тыкву, зачерпнул из чана с суслом доверху и, прикрыв горлышко тряпкой, также крадучись, покинул бондарню. Моя первая успешная операция по добыче сырья!

Вернувшись в лачугу, я поставил тыкву в угол, накрыв ее своей шкурой, как величайшую драгоценность. Теперь у меня было сырье. Оставалось самое сложное – сборка аппарата.

Следующие несколько дней прошли в лихорадочной активности. Днем я изображал из себя унылого, покорного судьбе юношу, бродящего по задворкам и смотрящего в никуда. А ночью, вместе с Кузьмой, мы оживляли заброшенную кузницу.

Это было незабываемое время. Кузница, которая пару дней назад пахла смертью и забвением, теперь гудела жизнью. Мы с Кузьмой, как два заговорщика, разожгли горн. Огонь, яркий и живой, вырывался из жерла, отбрасывая на стены наши сумасшедшие тени. Воздух наполнился звоном металла, шипением углей и нашим скупыми, но емкими репликами.

– Сильнее дуй! – кричал Кузьма, работая мехами. – Не бойся, огонь друга не съест, если с уважением к нему!

–Кузьма, смотри, трубка выравнивается! – кричал я в ответ, держа на наковальне тот самый змеевик и аккуратно постукивая по нему молотком.

Это был танец. Танец огня, металла и двух сумасшедших гениев (или идиотов, история рассудит). Кузьма оказался золотым человеком. Его руки, казалось, помнили каждое движение. Он выковал из обруча от бочки медный фланец, чтобы соединить будущий котел с крышкой.

– Глиняный горшок не годится, – сказал я, озадаченный. – На огне треснет.

–Эх, барчук, – усмехнулся Кузьма. – Думал, я зря в углу копошился? – Он отодвил груду хлама и вытащил припрятанный, старый, но целый медный котел. – Спрятал когда-то, с прошлого места. Жалко было. Видишь, на роду написано ему с твоей затеей повстречаться.

Это была удача! Теперь у нас был идеальный перегонный куб.

Он же притащил ведро для охлаждающей воды.

Я же отвечал за общую концепцию и… за герметизацию. Это была самая дурацкая часть работы. Мы замесили глину, и я, вспомнив уроки лепки в детском саду, принялся замазывать все стыки. Получалось коряво, некрасиво, и глина постоянно трескалась при высыхании. Кузьма, глядя на мои мучения, хрипел от смеха.

– Ну и замазка, барчук! Твоим герметиком мыши будут крепить свои норы! Давай я, старый, покажу, как надо!

Он взял глину, добавил в нее конского волоса и аккуратно, с ювелирной точностью, промазал все соединения. Получилось прочно и, что удивительно, довольно герметично.

– Вот, учись, умелец, – подмигнул он мне. – Задумка – это сила. А практика – это вторая сила. А когда они вместе – получается богатырь, который горы свернет.

Наконец, настал знаменательный день. Все компоненты были готовы.

· Куб: Медный горшок, установленный на треноге над огнем.

· Крышка: Медный таз, прикрепленный к горшку с помощью фланца и той самой волшебной глины с конским волосом.

· Змеевик: Медная трубка, один конец которой через отверстие в тазе уходил внутрь, а второй – выводился наружу.

· Холодильник: Ведро с холодной водой, в которое был погружен змеевик.

· Приемная емкость: Чистая (насколько это было возможно) деревянная кружка.

В горшок мы залили наше драгоценное сусло, добытое за несколько ночных вылазок. Сердце билось где-то в горле. Это был момент истины. Провал означал не только насмешки, но и потерю доверия Кузьмы, и потерю всех наших скудных ресурсов.

– Ну что, главный, – Кузьма вытер пот со лба засаленной тряпицей. – Давай зажигай. Твоя честь.

Я взял горящую лучину и поднес ее к хворосту, сложенному под горшком. Огонь с треском занялся. Мы с Кузьмой уставились на наше творение, как родители на своего первенца, делающего первый шаг.

Прошло минут пятнадцать. От горшка начал подниматься пар. Потом он начал шипеть. Потом пошел конденсат по змеевику. И, наконец, с кончика трубки в подставленную кружку упала первая, чистейшая, прозрачная, как слеза, капля.

За ней вторая. Третья.

Они стекали медленно, с ленивым достоинством. Мы молчали, завороженные. Запах был невероятный – резкий, спиртовой, чистый. Ничего общего с тем, что я нюхал раньше.

Когда в кружке набралось примерно с полстакана, я жестом остановил Кузьму, который уже хотел подбросить угля.

–Хватит для пробы. Первая фракция. Она может содержать вредные примеси, метанол. Ее лучше не пить.

– Метанол? – нахмурился Кузьма.

–Это такая гадость, от которой слепнут и помирают, – пояснил я.

Мы сменили кружку и продолжили гнать. Вторая фракция была уже тем, что нам было нужно. Когда процесс завершился, в нашей приемной емкости было около двухсот грамм жидкости. Прозрачной, с резким, но чистым запахом.

Я взял кружку дрожащими руками. Это был момент истины. Я обмакнул в нее кончик пальца и поднес к горящей лучинке, которую держал Кузьма.

Раздалось легкое шипение, и палец охватило маленькое, почти невидимое в свете дня, но отчетливое голубоватое пламя. Оно горело ровно и чисто.

– Горит, – прошептал Кузьма с благоговением. – Чистый огонь. Ты сделал это, барчук. Сделал.

Я затушил палец, облизал его. Вкус был обжигающим, резким, но не отталкивающим. Это был не кислый квас, не мутная брага. Это был чистый, крепкий дистиллят. «Огненная вода».

Я поднес кружку Кузьме. Он взял ее, перекрестился, и сделал небольшой глоток. Его лицо сначала скривилось от неожиданности, потом разгладилось, а на глазах выступили слезы. Он откашлялся.

–Мать честная… Вот это сила. В горле горит, а в животе – тепло расходится. Никогда такого не пил. Как молния, только вкусная.

Потом он протянул кружку мне. Я сделал глоток. Огонь прошел по горлу, ударил в голову. Это был знакомый, но забытый вкус чистого алкоголя. В этом мире, где все напитки были либо слабыми, либо кислыми, это было настоящим шоком. Шоком от качества.

Мы сидели в полутемной кузнице, усталые, закопченные, но невероятно счастливые. Перед нами на наковальне стояла деревянная кружка, в которой плескалось наше сокровище. Первый успех. Первая победа.

– Ну что, Кузьма, – сказал я, глядя на голубое пламя, все еще танцующее на лучинке. – Похоже, мы только что изобрели колесо. Точнее, самогонный аппарат. А это, я тебе скажу, куда важнее для цивилизации.

Кузнец хрипло рассмеялся.

–Теперь главное – чтобы это колесо нам по рукам не проехало. Или, что более вероятно, по головам.

– Не проедет, – уверенно сказал я, хотя уверенности не было ни капли. – Потому что теперь у нас есть не просто огненная вода. У нас есть знание. А знание, как известно, – сила. И, как показала практика, еще и довольно крепкий напиток.

Я поднял кружку для тоста.

–За первый расчет! За то, чтобы наши враги пили эту воду, а мы – считали деньги!

Мы выпили. Второй глоток показался уже не таким огненным, а более глубоким, согревающим. Впереди были риски, опасности, зависть и глупость окружающих. Но в тот момент, в свете горна, пахнущего углем и победой, я был абсолютно счастлив. Я был инженером. И я только что доказал самому себе, что даже в аду, пахнущем навозом, можно разжечь огонь прогресса. Главное – правильно рассчитать тягу.

А потом нам предстояло решить, что делать с этими двумястами граммами счастья. Продать? Выпить? Или сохранить как сувенир? Но это были уже вопросы второго расчета. А первый был успешно завершен.

Глава 5: Тайное становится явным, или Операция «Брага» под угрозой срыва.

Наша с Кузьмой «алхимическая лаборатория» в заброшенной кузнице работала, как часы. Если, конечно, представить часы, которые тикают только по ночам, периодически текут и пахнут горелой глиной и хмелем. После нашего первого триумфа мы провели еще несколько успешных сеансов дистилляции. Качество «огненной воды» росло с каждой партией, как моя уверенность в себе. Мы уже отточили процесс до такой степени, что могли на глаз определять момент смены фракций. Кузьма, наш главный технолог и начальник отдела герметизации, даже начал мурлыкать под нос какие-то старинные кузнечные песни, работая мехами. А это, я вам скажу, высшая оценка качества рабочего процесса.

Но у каждой медали есть обратная сторона, обычно покрытая ржавчиной и пометом летучих мышей. Нашей ахиллесовой пятой, нашей главной уязвимостью было сырье. Наш маленький, но гордый дистиллятор обладал зверским аппетитом. Той тыквы, что я утащил из бондарни, хватало от силы на одну перегонку. А это означало, что мои ночные вылазки стали регулярными. Я превратился в самогонного диверсанта, в тень, крадущуюся по задворкам усадьбы с маниакальной целью напоить медный горшок.

Я выработал целую тактику. Операция «Ночной дозор» (версия 2.0: «Ночной забор»).

Этап 1: Разведка. Перед отбоем я под благовидным предлогом – например, «пойти подумать о вечном у реки» или «посмотреть, не упало ли с неба что-нибудь ценное» – совершал обход вокруг бондарни. Цель: убедиться, что старый бондарь Селиван, человек с лицом, как у вяленой воблы, и соответствующим характером, уже отбыл в царство Морфея. Признаком успеха был громкий, дребезжащий храп, доносившийся из его каморки.

Этап 2: Маскировка. Я облачался в свою самую темную, то есть самую грязную, рубаху и портки. Лицо мазал сажей – не только для камуфляжа, но и для защиты от комаров, которые в ночном воздухе висели тучами, словно миниатюрные истребители, готовые напиться моей крови и высмеять мои планы.

Этап 3: Проникновение. Самое сложное. Дверь в бондарню скрипела, как душа грешника на страшном суде. Я изучил этот скрип лучше, чем партитуру своего любимого альбома. Нужно было приподнять дверь ровно на три сантиметра, нажать на край и тянуть на себя с точностью нейрохирурга. Одна ошибка – и скрип разбудит не только Селивана, но, как мне казалось, и всех медведей в окрестных лесах.

Этап 4: Забор образцов. Внутри, в кромешной тьме, я на ощупь находил заветный чан с суслом. Тыква-горлянка погружалась в прохладную, бродящую жидкость с тихим бульканьем. Этот звук был для меня слаще любой музыки. Он звучал как шелест купюр. Правда, купюр пока не было, но я уже мысленно слышал их звон.

Этап 5: Отход. Повторить этап 3 в обратном порядке, но уже с драгоценным грузом в руках. Дойти до своей клетушки, спрятать тыкву, сделать вид, что просто вышел по нужде, и с невинным видом плюхнуться на лежанку, притворяясь спящим.

Однажды ночью, выполняя этот отточенный план, я чуть не попался. Я уже почти вышел из бондарни, держа свою тыкву, как олимпийский факел, и вдруг услышал шорох. Не громкий храп Селивана, а тихий, крадущийся шаг. Я прижался к стене, сердце колотилось так, что, казалось, его стук разнесет всю усадьбу. Из-за угла амбара вышла… кошка. Большая, полосатая, с наглым выражением морды. Она посмотрела на меня с таким видом, будто я был самым жалким существом на свете, зевнула и гордо удалилась по своим кошачьим делам. Я чуть не расплакался от облегчения. Вот оно, напряжение! Я, инженер, прошедший десятки проверок, теперь трепещу перед дворовым котом.

Но, как известно, шила в мешке не утаишь. А уж тем более запах. Запах браги, который стал потихоньку витать вокруг кузницы, был хоть и слабым, но устойчивым. Мы с Кузьмой старались проветривать помещение, разбрасывали ароматные травы, но это помогало слабо. Запах прогресса, как и правды, всегда найдет щель, чтобы просочиться наружу.

И он нашел. В лице самой пронырливой и подлой твари во всей усадьбе, не считая моих братьев. Ее звали Степанида, и была она главной прислужницей и, по совместительству, главным осведомителем моей дорогой мачехи Малуши. Эта женщина обладала носом ищейки и моральными принципами голодной крысы. Если в усадьбе падала иголка, Степанида уже через пять минут знала, кто ее уронил, с какой целью и сколько за это можно стребовать в черную.

Именно ее тощее, как щепка, тело и глаза-буравчики я заметил как-то утром, когда возвращался от кузницы, стараясь выглядеть невинно, будто просто прогуливался и наслаждался утренним… навозным воздухом.

– Ой, а вот и наш барчук-недоросточек, – просипела она, вынырнув из-за угла амбара так внезапно, что я подпрыгнул, как ошпаренный. – Что это вы так рано? Уж не на свидание ли к своей хрюшке тайком сбегали? Али может, духи по ночам стали являться? От кузницы-то от вас, прости господи, пахнет… нечистым чем-то. Как будто бесы травы целебные курят.

Я попытался изобразить на лице туповатую безмятежность, что давалось мне в этом теле удивительно легко.

–А? Кузница? Да я… я там… мышей ловлю. Большие мыши там завелись. С кулак. Хочу силков понаставить.

Степанида скривила свои тонкие, как лезвие ножа, губы в ухмылке.

–Мышей? Скажете тоже… А я думала, вы с тем хромым колдуном Кузьмой шабаш устраиваете. Матушка Малуша сказывала, что он с нечистой силой водится. И вас, видно, в свою ересь вовлек. Погляжу я на вас, барчук, совсем вы не свой стали. И глаза горят, и по ночам не спится. Это не к добру.

– Да полно тебе, Степанида, – отмахнулся я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. – Выдумываешь. Иди лучше, мачехе подолы подшивай, а то, гляжу, у нее на платье заплата отходит. Как раз на том месте, где она деньги в тайнике держит.

Это была чистой воды блеф, но он сработал. Глаза Степаниды расширились от испуга и жадности. Она тут же забыла про меня и про кузницу, ее мозг уже вычислял, где же может быть тайник мачехи. Она фыркнула и, бормоча что-то под нос, поспешила прочь.

Я вытер пот со лба. Первый звонок прозвенел. Степанида уже учуяла неладное. А где Степанида, там недалеко и мачеха, а там и братья, как голодные псы на поводке.

Наши с Кузьмой ночные сеансы стали еще более осторожными. Мы разжигали горн только в самые глухие часы, когда сон был крепче всего. Мы разработали систему сигналов: если Кузьма видел что-то подозрительное, он бросал в жестяную кружку маленький камень. Звон был достаточно тихим, чтобы не привлечь внимание со стороны, но достаточно громким для нас, чтобы мгновенно затушить огонь и замереть в темноте, прислушиваясь к ночи.

Но паранойя – штука заразная. Мне начало казаться, что за нами следят постоянно. Что из-за каждого угла на нас смотрят глаза Степаниды. Что каждый шорох – это крадущийся дружинник. Однажды ночью, когда мы как раз гнали особенно удачную партию, наш «сторожевой колокольчик» зазвенел так пронзительно, что я чуть не опрокинул весь аппарат. Мы затушили горн и замерли в полной темноте, слушая, как за дверью кто-то ходит. Сердце стучало, как молот по наковальне. Потом шаги удалились. Утром выяснилось, что это был тот самый полосатый кот, который решил поточить когти о нашу дверь. Мы с Кузьмой тогда выпили по стопке нашей «огненной воды» прямо с утра, для успокоения нервов. На медицинских показаниях.

Однако настоящая гроза собралась с другой стороны. Братья. Всеволод и Ратибор. Пока Степанида вынюхивала тайны для мачехи, они решали свои, более приземленные вопросы. А вопрос у них был простой: чем это их младший братец-неудачник занят в заброшенной кузнице?

Их интерес проявился классически – через демонстрацию силы. Как-то раз, когда я днем, под видом сбора «полезных корешков» (я уже начал присматриваться к местной флоре на предмет будущего мыловарения), пробирался к кузнице, на моем пути возникли они. Двое. Как стена из мышц, глупости и злобы.

– А, наш философ! – загрохотал Всеволод, перекрывая дорогу. – Опять к своему замку изгнания пробираешься? Уж не золото ли там алхимическое делаешь из свинячего корма?

Ратибор стоял чуть поодаль,облокотившись о стену амбара с таким видом, будто случайно оказался здесь и ему на все плевать. Но его колючие глаза выдали живой интерес.

–Говорят, ты там с хромым Кузьмой вожжаешься, – вставил он своим скрипучим голосом. – Старик тот еще чертовщинник. Может, вы там кур закапываете, чтобы дождь пошел? Или отливки восковые делаете, чтобы нас сглазить? Признавайся, выродок.

Я внутренне сжался в комок, но внешне постарался сохранить спокойствие. Играть роль безобидного чудака стало моей второй натурой.

–Здравствуйте, братья, – сделал я небольшой, почтительный поклон. – Нет, не золото. И не кур. Я… я изучаю природу ржавчины. Удивительное явление. Металл, пожираемый временем и влагой. Это же целая философия! Можно трактат написать.

Всеволод смотрел на меня так, будто я говорил на древнекитайском.

–О чем он? – обернулся он к Ратибору.

–О ржавчине, – с ехидной ухмылкой ответил тот. – Видимо, нашел родственную душу. Он сам скоро проржавеет тут от скуки.

– Слушай сюда, книжный червь, – Всеволод сделал шаг ко мне, и я почувствовал исходящее от него амбре немытого тела и агрессии. – Эта кузница – наша. Вернее, отца. И все, что в ней есть, – наше. И если я узнаю, что ты там что-то портишь или воруешь… – он не договорил, но смысл был ясен. Он сгреб меня за грудки рубахи. – Я тебе такую философию вбью, что ты будешь не трактаты писать, а мычать от восторга. Понял?

– Понял, – прошипел я, чувствуя, как его пальцы впиваются в меня. – Не портить. Не воровать. Изучать ржавчину… с безопасного расстояния.

Он с силой оттолкнул меня. Я отлетел к стене амбара, ударившись плечом.

–То-то же. И запомни, место твое – вон там, – он ткнул пальцем в сторону моей лачуги. – Со свиньями. А не в кузне, где мужская работа.

Они ушли, громко пересмеиваясь. Ратибор на прощание бросил на меня взгляд, полный холодного любопытства. Этот был опаснее. Всеволод бил сразу, как таран. Ратибор выжидал, искал слабину.

Я отряхнулся, потирая ушибленное плечо. Угрозы подействовали. Но не так, как они ожидали. Они думали, что я испугаюсь и зароюсь в своем углу. А я… я понял, что времени у нас с Кузьмой осталось совсем немного. Надо ускоряться.

Вернувшись в кузницу, я все рассказал Кузьме. Старый кузнец хмуро выслушал, попыхивая своей самокруткой из какого-то подозрительного сушеного мха.

–Ну, ясно дело, – произнес он, выпуская клуб дыма. – Стервятники почуяли, что мясо скоро будет. Всеволод – тот туп, как пробка, но нюх у него, как у пса на падаль. А Ратибор… с Ратибором надо быть осторожней. Он хитрый. Может, и не полезет сразу с кулаками, но подножку из-за угла подставит так, что и не заметишь.

– Что будем делать? – спросил я.

–А что? – Кузьма усмехнулся. – Работу продолжать. Только еще тише. И сырье… с сырьем проблема. Твои ночные похождения на взводе. Степанида не отстанет. Надо искать другой источник.

Другой источник? Это была серьезная проблема. Все альтернативы выглядели еще рискованнее.

Мы замолчали. В кузнице пахло углем, металлом и тревогой. Наш успешный стартап столкнулся с первой серьезной угрозой – вниманием «крупных игроков» на рынке. И эти игроки играли не по правилам конкуренции, а по правилам средневекового рэкета.

Вечером того же дня, когда я сидел в своей клетушке и в сотый раз пересматривал наш скудный запас готовой «огненной воды» (мы решили пока ее не продавать, а копить для первой серьезной сделки), ко мне заявилась Олена. Она была взволнована, ее доброе лицо выражало неподдельный ужас.

– Батюшка Изяслав! Беда, я вам говорю, беда! – зашептала она, озираясь по сторонам, будто в углах прятались шпионы мачехи. – Степанида, проклятая, всюду нос сует! У меня сегодня выспрашивала, чем это вы по ночам занимаетесь! Говорит, «пахнет от барчука и от кузницы дымом грешным, будто варят что-то запретное!» Я, конечно, ничего не сказала, крест-накрест! Но она не отстанет!

– Успокойся, Олена, – попытался я ее утешить, хотя самому было не по себе. – Пусть сует нос. Ничего он не учует.

– Как ничего?! – всплеснула она руками. – Да она уже матушке Малуше нашептала, что вы, с Кузьмой, «тихую воду» готовите, чтобы род проклинать! Матушка в гневе! Говорит, если еще что заподозрит, к отцу пойдет! А отец вас… отец вас в монастырь упечет, на смирение! Или того хуже!

Перспектива оказаться в монастыре, где главными развлечениями были бы молитвы и борьба с блохами, меня не прельщала. Это был бы конец всем моим планам.

– Спасибо, Олена, что предупредила, – сказал я искренне. – Не волнуйся. Мы с Кузьмой ничего плохого не делаем. Просто… экспериментируем. С новыми технологиями отопления. Чтобы зимой теплее было.

Олена посмотрела на меня с жалостью, как смотрят на ребенка, который упорно верит в Деда Мороза.

–Технологиями… Ладно вам, батюшка. Вы уж будьте осторожней. Я за вас молюсь, чтобы беда мимо прошла.

После ее ухода я почувствовал себя героем дешевого боевика, вокруг которого медленно, но верно сжимается кольцо врагов. С одной стороны – мачеха со своей ищейкой Степанидой. С другой – братья-рэкетиры. А я посередине, со своим медным тазом и верой в науку.

Нужно было срочно менять тактику. Мы не могли больше полагаться на воровство сусла из бондарни. Это был тупиковый путь. Нужно было либо найти внешнего поставщика сырья (но на какие деньги?), либо… кардинально сменить профиль. Но отказываться от дистилляции я не собирался. Это был мой козырь.

В ту ночь я не пошел за брагой. Вместо этого я отправился в кузницу к Кузьме. Мы сидели в темноте, не разжигая огня, и шепотом обсуждали планы.

– Выход один, – сказал Кузьма, его силуэт в темноте казался древним и мудрым. – Надо первую партию продавать. Быстро. На вырученные деньги купить свое сырье. Ячмень, хмель. И делать брагу самим. Тайно. Где-нибудь в лесу, в землянке.

– Но где продать? Кому? – спросил я. – Идти к корчмарю? Он тут же сдаст нас твоему отцу или моим братьям.

– Есть один человек, – задумчиво проговорил Кузьма. – Старый корчмарь, на краю города, у лесной заставы. Зовут его Лютый. Мужик суровый, но язык держит за зубами. И с властями не в ладах. Ему такой товар может быть интересен. Но идти к нему – риск. Могут и по шее надавать, и товар отнять.

– Риск – благородное дело, – пафосно заявил я, хотя внутри все сжалось от страха. – Лучше рискнуть, чем медленно сгнить здесь под присмотром Степаниды.

– Ну, раз благородное, – хрипло рассмеялся Кузьма в темноте. – Тогда завтра ночью соберем весь наш запас. А послезавтра… ступай, барчук, на свою первую торговую операцию. Только смотри, чтобы она не стала последней.

Мы договорились. Решение было принято. Тайное должно было стать явным. Но не так, как хотели мои враги. Я не собирался попадаться на воровстве браги. Я собирался выйти на открытый рынок. Пусть маленький, пусть криминальный, но рынок.

Возвращаясь к себе, я посмотрел на звезды. Они здесь, в этом веке, были невероятно яркими, без всякой световой завесы городов. Казалось, до них можно дотронуться рукой. Я почувствовал странный прилив сил. Да, кругом враги. Да, ситуация хуже не придумаешь. Но у меня было знание. И была первая партия товара. И был старый хромой кузнец, который верил в эту авантюру.

«Ну что ж, – подумал я, заходя в свою вонючую, но такую родную клетушку. – Скоро узнаем, есть ли спрос на огненную воду в отдельно взятой боярской усадьбе. Или мне придется мыть ей полы. В монастыре».

Машка встревоженно хрюкнула во сне. Я погладил ее по спине.

–Не бойся, Машенька. Если что, мы с тобой сбежим. И откроем свой бар. «У Хрюши и Безумного Инженера». Будем подавать фирменный коктейль «Свинская стойкость» с двойной порцией дистиллята.

Шутка была так себе, но мне стало легче. Юмор – лучшее оружие против страха. И против тупых братьев. И против злобных служанок. Главное – вовремя пошутить. И не забывать, где спрятана твоя медная трубка. На всякий пожарный.

Глава 6: Реквизиция по-новгородски, или Кто в доме хозяин

После нашего с Кузьмой решения о первой продаже наступили день лихорадочной подготовки. Мы превратились в двух алхимиков-перфекционистов, которые из кустарного самогонного аппарата пытались сделать произведение искусства. Или, по крайней мере, товар, который не вызовет мгновенный приступ слепоты у потребителя.

– Не так, барчук, не так! – ворчал Кузьма, наблюдая, как я пытаюсь отполировать наш медный котел до блеска с помощью песка и тряпки. – Ты его до дыр протрешь! Ему блестеть не обязательно. Ему не течь надо. Герметичность – вот наш бог, наш Перун и наш гарант прибыли! Лучше глиной на стыках пройдись лишний раз.

– Кузьма, это же маркетинг! – возражал я, с усердием, достойным лучшего применения, натирая медь. – Внешний вид важен! Покупатель должен видеть, что продукт сделан не в свином корыте, а руками мастеров! Пусть даже мастеров, пахнущих дымом и отчаянием.

– Марке… что? – кузнец хмурил свои густые, опаленные огнем брови. – Ты опять свои иноземные словеса мелешь. По-русски говори: «чтобы красиво было». И то спорно. Лютому, тому корчмарю, по барабану, блестит твой котел или нет. Ему главное – что внутри. А внутри, надо сказать, у нас уже приличный запас.

Он кивнул на три скромных, но гордых глиняных кувшина, надежно упрятанных в самом темном углу, под грудой старых мехов. В них переливалась, играя в свете из щели, наша «огненная вода». Мы скопили почти пять литров. По моим скромным прикидкам, это должно было стоить… ну, я точно не знал, сколько, но явно больше, чем пара старых башмаков. Может, даже столько, чтобы купить свой собственный мешок ячменя и перестать воровать сусло, как последний бомж с помойки эпохи Рюриковичей.

Мы все же спланировали мою вылазку к Лютому на послезавтра. Ночь, темнота, я, переодетый в самую потрепанную одежду (что, в общем-то, было моим повседневным стилем), пробираюсь к его корчме на краю леса. План был прост, как мычание Машки: зайти, показать товар, договориться о цене и унести ноги до того, как кто-то сообразит, что боярский сынок торгует запрещенным зельем. Если, конечно, Лютый сам не решит меня ограбить и выбросить в канаву. Этот риск мы, со свойственной нам наивностью, старались не брать в расчет.

Но, как это обычно и бывает, Вселенная решила подкинуть свои коррективы. И сделала она это в лице двух моих любимых корректировщиков – Всеволода и Ратибора.

В тот день мы с Кузьмой занимались рискованной операцией под названием «модернизация змеевика». Наш первый змеевик был слегка кривоват, что снижало КПД. Кузьма решил выправить его, используя специальную железную оправку и нагрев.

– Держи крепче, барчук! – скомандовал он, раскаляя медь в горне. – Не отпускай, а то он у тебя, как змея ошалелая, по всей кузнице метаться начнет!

Я вцепился в холодный конец трубки клещами, чувствуя, как по моим тощим рукам передается жар от раскаленного металла. В кузнице стоял тот самый продуктивный гул: шипел уголь, ровно гудели меха, которыми орудовал Кузьма, и пахло жареным воздухом и потом. Мы были счастливы. Мы были в своей стихии.

Именно в этот момент благостную атмосферу творчества и нарушил скрип двери. Тот самый, много раз мной изученный, скрип, который обычно предвещал либо кота-диверсанта, либо нечто гораздо более неприятное.

Дверь кузницы с грохотом распахнулась, отбросив нашу хлипкую защёлку. На пороге, заслоняя собой скудный дневной свет, стоял рыжий Всеволод. Его мощная фигура казалась еще больше от развевающегося плаща. Лицо было красно не только от природной пигментации, но и от явного гнева. Его глаза, маленькие и злые, как у кабана, перед атакой, злобно блестели. За его спиной, как тень, виднелась хищная фигура Ратибора. Он вошёл не сразу, оставаясь в дверях, словно блокируя выход. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по кузнице, отмечая каждый уголок, каждую деталь.

– Что, братец, опять за своим колдовством? – прогремел Всеволод, его голос заглушил даже гул горна. – Думаешь, отец позволит тебе позорить наш род этой дьявольской брагой?

Он презрительно пнул ногой стоящее рядом ведро с водой, предназначенной для охлаждения. Вода расплескалась по глинобитному полу, превращая его в грязное месиво.

Я замер, все еще сжимая в руках клещи с змеевиком. Сердце ушло в пятки, а потом подпрыгнуло к самому горлу, готовое вырваться наружу. Кузьма резко отпустил меха.Наступила тишина . Было слышно только шипение раскаленного металла и мое собственное прерывистое дыхание.

Все пропало, – пронеслось в голове панической мыслью. Еще один шаг – и он увидит дистиллятор, кувшины… Все.

– Здравствуйте, братья, – выдавил я, пытаясь придать голосу хоть каплю безразличия. – Что ветром занесло? Или кошка ваша опять куда-забежала? Мы ее тут не видели.

– Не кошку ищем, а тебя, гаденыш, – Всеволод сделал несколько шагов внутрь, его сапоги громко шлепали по мокрому полу. Он окинул взглядом наковальню, горн, и его взгляд задержался на мне и Кузьме. Матушка права была. Вы тут и впрямь нечистое творите.

Ратибор, не двигаясь с места, вставил свое слово. Его голос был тихим, но он резал слух, как ржавая пила.

–Пахнет от вас сильно,братец. Не железом и углем. А чем-то сладким, грешным. Как у варягов после их пиров. Это что за отрава?

Кузьма, до этого молчавший, медленно выпрямился. Несмотря на свою хромоту и возраст, в его позе вдруг появилась былая стать. Он был хозяином этой кузницы, пусть и заброшенной, и его задело вторжение.

–Никакой отравы,господин Ратибор, – произнес он с достоинством. – Барчук Изяслав интересуется кузнечным ремеслом. Помогает старику. Грех в этом какой?

– Грех? – взревел Всеволод, поворачиваясь к нему. – Грех в том, что этот выродок, – он ткнул пальцем в мою сторону, – шатается где не надо! Место его – в клети, на хлебе и воде, чтобы божью волю помнил! А он тут с тобой, колдуном старым, вожжается! Матушка говорит, вы заклинания шепчете и зелья варите!

Я понял, что Степанида свое дело сделала. Она не донесла точно, но посеяла семена подозрения, которые упали в благодатную почву мачехиного мозга и прорсли пышным цветом паранойи.

– Какие зелья, Всеволод? – попытался я импровизировать, отступая к горну, чтобы хоть как-то прикрыть собой наш аппарат. – Мы тут… новый тип гвоздей разрабатываем! Крепче, надежнее! Для хозяйства полезно!

– Гвозди? – Всеволод фыркнул так, что, казалось, искры из ноздрей полетели. – Ты? Гвозди? Да ты от молотка-то отскочишь, как блоха! Не ври мне, тварь!

Он сделал еще шаг. Теперь он был в паре метров от меня. Я видел каждую пору на его красном лице, чувствовал исходящий от него жар, смешанный с запахом перегара и пота. Ратибор все так же стоял в дверях, наблюдая. Я понял его тактику: Всеволод – таран, который ломает сопротивление, а Ратибор подбирает обломки и находит компромат.

– Слушай сюда, Изяслав, – Всеволод понизил голос, но от этого он стал еще страшнее. – Убираешься отсюда к чертовой матери. Сейчас же. И берешь своего хромого друга. И чтобы я вас тут больше не видел. Кузница закрывается. Навсегда. А то я сам тебе помогу… с огоньком.

Он многозначительно посмотрел на горящий горн. Угроза была более чем понятной.

Внутри у меня все сжалось в комок. Страх, холодный и липкий, пополз по спине. Но вместе с ним поднялась и ярость. Ярость затравленного зверя, которому некуда отступать. Я не мог позволить им все отнять. Это был мой единственный шанс. Мой клочок свободы.

– Эта кузница заброшена, – сказал я, и мой голос, к моему удивлению, не дрогнул. – Отец про нее забыл. Никто ею не пользуется. Почему я не могу?

– Потому что я так сказал! – рявкнул Всеволод, сжимая свои кулачищи, каждый из которых был размером с мою голову. – Я – старший сын! Мне решать, что на территории отца делать, а что нет! А тебе – слушаться!

– По законам Новгорода, – вдруг встрял Кузьма, – заброшенное имущество, если за него берется умелец и приводит в порядок, может перейти в его владение.

Он сказал это тихо, но очень четко. Мы с Всеволодом оба повернулись к нему. Всеволод – с яростью, я – с изумлением. Я ничего про такие законы не знал. Кузьма, видимо, блефовал. Но блефовал блестяще.

– Какие еще законы? – зарычал Всеволод. – Я тебе сейчас свой закон покажу, старый хрен!

Он сделал движение к Кузьме, но я инстинктивно шагнул между ними.

–Всеволод, остановись. Ты же не хочешь проблем с отцом? – это была отчаянная попытка играть на его страхе перед родителем.

– С отцом? – Всеволод злобно рассмеялся. – А ты думаешь, он за тебя заступится? За того, кто позорит его имя? Он сам прикажет мне выпороть тебя, как последнего холопа!

Он был прав. Абсолютно прав. Никакой поддержки от отца мне ждать не приходилось.

– Тогда, может, он заступится за право собственности? – нашел я что сказать. – Если я докажу, что эта кузница приносит доход? Больший, чем когда она просто ржавела?

Это была ошибка. Глаза Ратибора, до этого бесстрастные, вдруг вспыхнули хищным огоньком. Он уловил самое главное – слово «доход».

– Доход? – переспросил он, наконец-то сходя с своего места и плавно подходя к нам. – Какой доход может быть от этой развалюхи, братец? Ты что-то знаешь, чего не знаем мы?

Всеволод тоже насторожился. Его туповатый мозг с трудом, но все же переварил информацию.

–Доход? Ты что, нашел тут клад? Золото предков?

– Нет золота, – поспешно сказал я, понимая, что налоговая проверка в лице братьев вот-вот перейдет в стадию полного аудита с конфискацией. – Я имею в виду потенциальный доход. От ремесла.

– От ремесла, – повторил Ратибор с издевкой. Он подошел к наковальне и провел пальцем по ее поверхности. Потом поднял палец, весь в черной пыли. – Вижу, очень прибыльное ремесло. Пыль гонять. Или, – его взгляд упал на угол, где из-за ящика торчал край медного котла, – ты что-то производишь? Что-то, что можно продать?

Мое сердце заколотилось с новой силой. Он был в шаге от разоблачения.

– Инструменты, – выпалил я. – Хочу делать инструменты. Лучшие в Новгороде.

– Инструменты, – не отступал Ратибор. Он медленно пошел к тому самому ящику. – Какие же это инструменты, братец? Покажи-ка. Научи нас, неразумных.

Всеволод, поняв, что Ратибор ведет какую-то свою игру, нахмурился, но тоже двинулся за ним.

– Стой! – крикнул я, но было уже поздно.

Ратибор отодвинул ящик. И взорам братьев предстал наш дистиллятор. Не собранный, разобранный для чистки, но все равно узнаваемый. Медный котел, трубки, глиняные уплотнения.

Наступила мертвая тишина. Всеволод смотрел на это сооружение с глупым недоумением, как обезьяна на гранату. Но Ратибор… Ратибор понял все сразу. Его глаза сузились, а на губах появилась та самая, хищная, понимающая улыбка.

– Ну что же это у нас тут? – прошептал он с сладковатой ядовитостью. – Какие интересные… инструменты. Больше похоже на то, что используют скандинавские варяги для своего «аквавита». Или монахи-отступники для крепких настоек. Не так ли, братец?

Всеволод, наконец, дошел.

–Самогон?!! – взревел он так, что с потолка посыпалась труха. – Ты, сукин сын, самогон гнать вздумал?! Да я тебя…

Он ринулся ко мне, но Кузьма резко заслонил меня собой, опираясь на свою железную трость.

–Не тронь барчука,Всеволод-батюшка. Не заводись с старым. Я еще могу за себя постоять.

– Да я вас обоих… – Всеволод занес на него руку.

И тут я не выдержал. Во мне что-то сорвалось. Все унижения, вся злость, весь страх вырвались наружу одним яростным криком.

– ХВАТИТ!

Мой крик был таким неожиданным и пронзительным, что Всеволод замер с поднятой рукой. Даже Ратибор вздрогнул.

– Да, самогон! – закричал я, выходя из-за спины Кузьмы. – Да, я гоню огненную воду! Крепче и чище, чем любая брага в этом городе! И да, я буду ее продавать! Потому что я, в отличие от вас, двух оболтусов, умею делать что-то полезное! Вы только и можете, что отнимать и громить! А я – создаю!

Я стоял, тяжело дыша, сжимая в руке тот самый раскаленный змеевик, который все еще держал в клещах. Он обжигал пальцы через рукавицы, но я не замечал боли.

Всеволод смотрел на меня с таким изумлением, будто моя свинья заговорила стихами. Ратибор же улыбался все шире.

– Наконец-то правда, – сказал он тихо. – Ну что ж, братец. Поздравляю. Ты только что сам себя и похвалил, и подписал приговор.

– Какой приговор? – попытался я сохранить браваду. – Пойдешь жаловаться отцу? Расскажешь, как ты нашел в младшем брате конкурента? Он тебе спасибо скажет. Или, может, сам захочет долю?

– Отцу? – Ратибор засмеялся. – Нет. Отцу мы пока ничего говорить не будем. Это наш… семейный секрет. Но кузницу мы сейчас забираем. И твой дьявольский аппарат – тоже. А вас двоих… – он оглядел меня и Кузьму, – …мы вышвырнем отсюда. Чтобы неповадно было.

Всеволод, наконец, пришел в себя от изумления и с новой яростью шагнул вперед.

–Точно! Вон отсюда, оба! А это, – он пнул ногой котел, который зазвенел, как похоронный колокол, – мы сейчас разнесем вдребезги!

Это был конец. Они были сильнее. Их было двое. Нас – тоже двое, но один старый и хромой, второй – тощий и неумелый. Сопротивляться было бесполезно.

Но сдаваться я не собирался. Даже в безвыходной ситуации.

Я посмотрел на раскаленный докрасна конец змеевика в своих клещах. Потом на растопку, лежавшую рядом с горном. И на сухие, пыльные меха в углу.

И у меня родился план. Отчаянный, безумный, суицидальный. Но план.

– Всеволод, – сказал я тихо, но так, чтобы было слышно. – Сделай еще один шаг. И я тебе обещаю, ты запомнишь этот день. Не как день, когда ты отнял у брата кузницу. А как день, когда ты чуть не сгорел заживо.

Я медленно, очень медленно поднял раскаленный змеевик. Он светился в полумраке кузницы зловещим оранжевым светом.

– Что? – Всеволод фыркнул, но остановился. – Ты мне угрожаешь, щенок?

– Не угрожаю. Я предупреждаю, – мои пальцы сжали рукоятки клещей так, что кости хрустели. – Видишь эту штуку? Она раскалена. А вокруг нас – сухая древесина, пакля, угольная пыль. Одна искра, братец. Всего одна. И от этой кузницы, и от твоих рыжих кудрей останется только горстка пепла. Хочешь проверить?

Я сделал вид, что готов швырнуть змеевик в кучу стружек у ног Всеволода.

Он отшатнулся. Инстинкт самосохранения сработал даже в его тупой башке. Ратибор перестал улыбаться.

– Ты сумасшедший, – прошипел он. – Ты сожжешь и себя заодно.

– А что мне терять? – я горько рассмеялся. – Клетушку с соломой? Уважение семьи? Мне уже некуда отступать, Ратибор. Для вас это кузница. Для меня – последний рубеж. Так что выбирайте. Или вы уходите, и мы забываем об этой встрече. Или… мы все вместе отправляемся к Перуну на отчет. Мне, честно говоря, все равно. Мне уже один раз приходилось умирать. Не так уж это и страшно.

Я сказал это с такой ледяной убежденностью, что в кузнице воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском углей в горне. Я держал их на прицеле. Держал на прицеле их страх, их неуверенность и их, как это ни парадоксально, любовь к собственной шкуре.

Всеволод смотрел на раскаленный металл, потом на мое лицо. Он искал в моих глазах ложь, блеф. Но нашел только решимость. Решимость человека, которому нечего терять.

– Ладно, – неожиданно сказал Ратибор, ломая паузу. – Сегодня мы уходим. Но это не конец, братец. Это только начало. У тебя нет ни денег, ни защиты. Ты – один. А нас – двое. И за нами – вся мощь нашего рода. Ты проиграл, еще даже не начав.

Он взял Всеволода за локоть.

–Пошли.Пусть этот дурак играет с огнем. Скоро он сам себя и спалит.

Всеволод еще немного постоял, побагровев от злости, но потом с силой плюнул мне под ноги.

–Держись,выродок. Скоро мы вернемся. И уже не с пустыми руками.

Они развернулись и вышли из кузницы, хлопнув дверью. Но на этот раз скрип двери прозвучал не как предвестие беды, а как саундтрек к маленькой, но такой важной победе.

Я опустил клещи с змеевиком. Руки дрожали так, что я еле удержал их. Я облокотился о наковальню, пытаясь перевести дыхание. Сердце стучало, как отбойный молоток.

Кузьма подошел ко мне и молча положил свою мозолистую руку мне на плечо.

–Ну ты и даешь,барчук, – произнес он с одобрением в голосе. – На медведя с рогатиной ходил, что ли, в прошлой жизни? Таких слов я от тебя не слыщал.

– Я… я сам не понял, откуда что взялось, – прошептал я. – Просто… снесло, наверное.

– Снесло хорошо, – хрипло рассмеялся Кузьма. – Снесло в нужную сторону. Но прав Ратибор. Они не отстанут. Теперь ты им как заноза в мягком месте. Будут выковыривать. И уже не словом, а делом.

Я посмотрел на дверь, за которой скрылись мои «любимые» братья. Адреналин постепенно отступал, и на смену ему приходило холодное осознание реальности. Я выиграл первый раунд. Но война только начиналась. И против меня были не просто два тупых бандита, а вся система этого мира – сила, традиции, власть отца.

– Значит, надо ускориться, – сказал я, выпрямляясь. – Завтра же иду к Лютому. Нам нужны деньги. Нужна своя охрана. Нужно укреплять позиции.

– Завтра? – Кузьма поднял бровь. – А как же осторожность?

– Осторожность? – я горько усмехнулся. – Кузьма, меня только что чуть не прибил мой же брат в моей же кузнице. Какая уж тут осторожность? Теперь только вперед. Пока они не опомнились.

Я подошел к нашему дистиллятору и провел рукой по холодному медному котлу. Он был твердым, реальным. Символом моей надежды.

– Они думают, что я играю с огнем, – прошептал я. – Они правы. Но они не знают главного. Я не играю. Я этот огонь… собираюсь на них обрушить.

Снаружи послышалось довольное похрюкивание. Это Машка, видимо, пришла проведать нас, почуяв, что страсти утихли. Я посмотрел на нее и вдруг понял, что теперь мы с Кузьмой – это не просто два чудака-изобретателя. Мы – осажденная крепость. И наш запас провизии – три кувшина огненной воды – надо было срочно превратить в оружие. Или в билет на свободу.

А впереди была ночь. И утро.И первая в моей жизни сделка с подпольным корчмарем. По сравнению с разговором с братьями, это казалось сущей мелочью...

--------

Дорогой читатель!

Кажется, мы оставили нашего героя в весьма непростой ситуации... Братья в ярости, секретное производство на грани разоблачения, а впереди — самые интересные повороты сюжета: первая продажа, внимание могущественного купца Сенечи и настоящая экономическая война с домочадцами.

Хотите узнать, как Изяслав и Кузьма выпутаются из этой передряги и сумеют ли превратить свою рискованную авантюру в процветающий бизнес? Новые главы выходят КАЖДЫЙ ДЕНЬ!

Представьте: утренний кофе или вечерний отдых с новой порцией приключений нашего предприимчивого инженера. Регулярное чтение без ожидания — как любимый сериал, который никогда не заканчивается.

Подриска ко всем будущим главам стоит всего 149 рублей.

Это меньше чашки хорошего кофе, но дарит ежедневные часы качественного чтения. Для вас — увлекательный сюжет без пауз, для меня — возможность полностью посвятить себя писательству. Ведь даже автору нужно поддерживать силы (и иногда менять портки на что-то менее историческое!).

Спасибо, что вы с нами! Ваша поддержка делает эти ежедневные главы возможными.