Инженер реальности: Создатель. #5

Глава 265. Свадьба

Подарок

24 мая 2035

После завтрака я оставил Лизу на «Гермесе» — она уже перебирала список: кому какой стол, куда вино, кого из персонала куда поставить, — а сам пошёл искать командующего эскадрой. Начать логичнее всего было с флагмана.

«Королеву Анну» я увидел ещё с полпути от пещеры — и остановился.

За эти годы я насмотрелся на дирижабли: почтовые, разведчики, армейские корпуса. Такого не видел ни разу. Баллон закрывал полнеба, гондола тянулась длиннее иного казённого двора. По борту мерцала позолота — спокойная, тяжёлая, какую кладут на гербы и на дверные ручки столичных приёмных. А ниже позолоты ряд за рядом шли орудийные порты: стволы, башни, тёмные линзы прицелов. Считать пушки я даже не взялся. Блеск блеском, но держали этот корабль не для приёмов — он был готов сбить всё, что осмелится подойти близко.

Под ним на земле стояла приёмная платформа. Я подошёл. Охрана в парадном, начищенные пряжки, взгляды по уставу.

— Барон Милославский. К командующему эскадрой.

Отдали честь. Старший ответил:

— Адмирал Павел Авенирович Салтыков на борту. И будущий генерал‑губернатор тоже здесь.

— А кто у нас тут будущий генерал‑губернатор?

— Полковник Ветлугин, господин барон.

Надо будет поздравить с повышением, мелькнуло у меня. Я поблагодарил и пошёл по трапу вверх.

Внутри флагман держал ту же двойную природу, что и снаружи. Коридоры ровные, узкие, без лишнего; двери тяжёлые, с чёткими табличками. А за ними, в офицерской столовой, — белый стол, серебро, тёмное дерево панелей, портрет в позолоченной раме над буфетом. Военная строгость не спорила с аристократической роскошью: они здесь просто жили в одном корпусе.

За столом завтракали двое. Старший — адмирал: седина у висков, спокойные глаза человека, которому некуда торопиться. Рядом сидел Ветлугин, и на плечах у него были уже полковничьи погоны.

Салтыков поднял руку — приглашая к столу, не к докладу:

— Садитесь, Артём Иванович. Присоединяйтесь, пока горячее не остыло.

Перед пустым прибором стояла чашка — тонкая, не походная. Я сел и повернулся к Ветлугину:

— Поздравляю с повышением, Александр Сергеевич.

— Благодарю. — Он чуть склонил голову.

— Господа, — начал я, когда чайник дошёл до меня. — Завтра у меня свадьба. Здесь. Хотел предупредить официально — и попросить не удивляться, если Лиза устроит репетиции на весь лагерь.

Салтыков улыбнулся уголком рта.

— Мы в курсе. Лично Дмитрий Иванович дал добро и велел помогать всем, чем можем. Люди, строители — всё, что нужно, в вашем распоряжении, Артём Иванович.

— Не в моём, — поправил я. — В распоряжении Елизаветы Сергеевны.

— Разумеется, — согласился адмирал, и глаза у него потеплели.

Ветлугин отставил чашку.

— Раз уж вы здесь. У меня приказ Императора: обозначить около ста километров вокруг пирамиды владениями Империи и заложить укреплённое поселение. Караван со строителями и техникой я запросил в первый же день, как эскадра села. Ждём бумаг и самих строителей.

Он говорил ровно, тем же голосом, каким когда‑то давил на «воспроизводимость». Только теперь за словами стояла уже не лаборатория, а земля под ногами.

— Принял, — сказал я.

Ветлугин взглянул на моё запястье — туда, где под рукавом лежал найтар, — и снова на меня.

— Ещё просьба. У Полетаева и Никифорова такие браслеты есть — я знаю. Найдутся лишние — выдайте и моим. Я оставляю у пирамиды двоих одарённых, надолго.

— Выдам. Но мне нужна бумага — приказ Мейендорфа или Менделеева. Чьё это будет распоряжение, решите сами. Придёт бумага — займёмся.

— Договоримся, — сказал Ветлугин так буднично, что стало ясно: запрос уйдёт ещё до обеда.

Он убрал тарелку в сторону и достал из кармана сложенный лист — грубый набросок местности.

— Теперь о самом поселении. Вы тут всё обошли — где ставить? Мы с адмиралом прикинули, но хотели сначала услышать вас.

Я ткнул пальцем между двумя отметками — чёрный треугольник пирамиды и гребень горы с нашей пещерой.

— Вот тут, ровно посередине. На гору — наблюдателей: оттуда видна вся пустошь и подходы. Ангары для дирижаблей — к самой горе: она прикроет от ветра, меньше будет рвать стропы и мотать корпуса на якорях.

Ветлугин уже писал на полях листа.

— Мы так же думали. А вода? Откуда вы брали?

— Из бункера. Запас там есть, мы им и жили. Откуда пополняется — не знаю. Пускайте учёных. Хотя на «Центре» они с водой до сих пор не разобрались.

Адмирал молча слушал и водил пальцем по ободку чашки. Ветлугин дописал строку.

— Склады и казармы прикинем с инженерами, когда придёт караван. Но ось ясна: между пирамидой и горой.

— И ещё, — сказал я. — Просьба личная. Назовите будущий город Елизаветоградом. Хочу подарить невесте город.

Адмирал хмыкнул в усы. Ветлугин ответил не сразу — сначала довёл строку до точки.

— Со столицей согласовать надо, сам я не против. Но учтите: если утвердят зону и поселение, губернатором в нём буду я.

— На лучшее и не рассчитывал. — Я поднялся. — Пойду обрадую Лизу: столы можно ставить.

— Ставьте, — сказал Ветлугин. — До свадьбы мы к вашим услугам. К её услугам.

Я пожал им руки — адмиралу крепче, чем собирался, полковнику коротко, по старому знакомству. За дверью столовой коридор снова стал только военным: металл, лампы, гул машин где‑то внизу.

На платформе воздух ударил пылью и солнцем. Впереди, среди военных корпусов, висел «Гермес», и на нём ждала женщина, которая уже решила: её двадцать пятое мая не отменит никто.

Ответ

24 мая 2035

Вестовой от Ветлугина нашёл меня часа через два — молодой сержант с обгоревшим носом. Из‑под кителя он достал два конверта: один плотный, другой совсем лёгкий.

— Господин барон. От полковника. Велено в руки.

Я сломал печать на плотном. Внутри лежала копия представления в столицу: новое укреплённое поселение при пирамиде именовать Елизаветоградом — в честь Елизаветы Милославской. Подпись Ветлугина, печать штаба эскадры.

Я перечитал строчку с именем дважды. В бумаге она уже была Милославской — на день раньше, чем положено по любым законам. Штабной писарь то ли поторопился, то ли знал что‑то своё.

Во втором конверте лежала лента, пробитая по краю:

«По линии Охранного отделения. Барону Милославскому. Передачу двух найтаров людям полковника Ветлугина для службы у пирамиды подтверждаю. Мейендорф».

— Ответ будет? — спросил сержант. Сам он косился мимо меня — туда, где над низиной разгорался первый купол.

— Передай полковнику спасибо.

Он козырнул и зашагал к ангарам, по дороге ещё раз оглянувшись на купол.

Я убрал оба конверта во внутренний карман и пошёл в низину — смотреть, что выросло за полдня.

Дороги ещё не было. Была разметка колышками, тягачи со щебнем и низкий, знакомый телу гул — эфирный.

Четыре тактических щита стояли по углам будущей площади, и купола их смыкались краями в один полупрозрачный свод с лёгким мерцанием по швам. Инженеры с «Королевы Анны» возились у ближайшего ящика‑генератора: поле настраивали не под пулю — под пыль. Вся мелочь, которую ветер гнал с гор, ссыпалась по наружной стороне, и воздух внутри стоял чистый и непривычно неподвижный.

Я постоял у генератора, прикидывая расход. Гонять боевой купол ради пыли — расточительство; столько эфира на фильтрацию не всякий форт себе позволит. Но над низиной висели шесть корпусов эскадры, у каждого — батарея накопителей, и линия питания от якорной стоянки была короткой. Тратишь — и не замечаешь. Как розетка в цехе, где станков сотня.

Под сводом росло само торжество. Высокие навесы с прямыми углами тянули на алюминиевые фермы — белые, с гербом баронства по кромке. Что такие вообще есть в Кастель‑Бахе, я узнал только теперь; должно быть, стояли в кладовых на случай большого приёма, а Лиза, собираясь, погрузила их на «Гермес» вместе со всем прочим. Под навесами накрывали столы. Ближе к помосту — круглые, свадебные, на десяток приборов каждый: для офицеров, инженеров, гражданских из одарённых. Дальше, ряд за рядом, — длинные, во всю ширину навеса, для матросов и мастерового люда. По‑дворянски и по‑простому разом; мне, честно сказать, так было даже спокойнее. В глубине, лицом к гостям, собирали помост: два кресла, столик для книги, имперский штандарт на древке.

Сбоку отгородили кухню: полевые плиты, штабеля ящиков, из открытого котла тянуло бульоном. Дальше стелили дощатый настил под танцы; военный оркестр репетировал вполголоса, труба разок сорвалась и смолкла.

У края настила меня перехватил Воронин — телеграфная лента в руке, китель расстёгнут у ворота.

— Господин барон. От Менделеева. — И протянул ленту.

Та же суть, что и утром, только подпись ректорская: два найтара людям Ветлугина — разрешаю.

— Спасибо, Воронин. От Мейендорфа такая пришла утром.

Он козырнул и пошёл к периметру. У поворота всё‑таки обернулся:

— С завтрашним вас, господин барон.

Мейендорф и Менделеев ответили в один день и почти слово в слово. Делить распоряжение не стали — подписали оба. Видно, в Петербурге тоже хотели, чтобы сегодня у нас всё прошло гладко.

В свадебной суете у раздачи мелькнуло знакомое лицо — Настенька, секретарь нашего ОПДО, дочь Ордынского. Её тут я не ждал никак.

— Анастасия Львовна? Вы‑то как здесь?

— А свидетельница Лизе откуда возьмётся? — сказала она так, будто странность была в вопросе, а не в том, что секретарь отдела оказалась за тридевять земель. — Пока она то лавку заводила, то свадьбу, мы с ней и сошлись накоротке. Не саму же себя ей в книгу вписывать.

— И вас в такую даль отпустили?

— Папенька переживал. — Она повела плечом. — Настоял, чтоб не на почтовик, а на флагман, к адмиралу: там и пушек побольше, и присмотр строже. Так и добиралась — отдельно от Лизы, зато под конвоем.

Я только развёл руками.

Лизу я нашёл в центральном проходе между столами. Она стояла со складным планшетом из своего конторского набора и распоряжалась двумя матросами с «Гермеса»: куда нести канделябры и где не ставить тяжёлое, чтобы не продавить настил.

— Лиза, — позвал я, когда матросы отошли.

Она обернулась, не выпуская планшета. Волосы собраны, на щеке серая полоска пыли: опять сама лазила туда, куда некого было послать.

— Ну что, Милославский, договорился? Столы ставить или обратно грузить?

— Ставить. Всё, что нужно, — в твоём распоряжении. Так и передали.

— Долго же ты. — По глазам было видно: не сердится. — Фрак вечером примеришь. Отвиселся с дороги — посмотрим, не велик ли стал: ты на своих консервах явно сбросил.

— Не дождёшься.

За её спиной стукнула крышка ящика; она даже не обернулась.

— Слушай, а кто нас будет женить? — спросил я. — Церкви тут нет. И священника ты, насколько я знаю, не привезла.

— Плохо же ты знаешь, что я привезла. — Она выдержала паузу ровно такой длины, чтобы я успел усомниться. — Нет, священника не привезла. Я ещё в Петербурге узнавала, как женят там, где нет храма. На гражданской службе право заключать брак есть у генерал‑губернатора. Указ о Ветлугине уже в пути, его штаб утром подтвердил. Завтра он нас и поженит. Или я ошиблась в законах?

— Не ошиблась. — Я достал плотный конверт, развернул лист и подержал перед ней за верхние углы, чтобы ветер не вырвал. — Тогда у меня для тебя свадебный подарок. На день раньше срока.

Читала она молча. Только дыхание изменилось.

— Елизаветоград, — сказала наконец. — Ты серьёзно?

— Бумага серьёзная, печать настоящая. Города пока нет — точка на карте да колышки. Но имя уже есть.

— Это лучше, чем бриллианты, — тихо сказала Лиза. И тут же вскинула палец: — Не вздумай никому пересказывать, что я это говорила.

— Могила.

Она сложила лист по старым сгибам и вернула мне:

— Послезавтра повесим в рамку. А сейчас иди проверь вино: третий стол слева, по‑моему, ставят ящики вверх дном.

Я пошёл проверять вино. За спиной Лиза снова кем‑то командовала — спокойно, весело и непреклонно. Хозяйка праздника, который сама себе выбрала.

Церемония

25 мая 2035

Утро выдалось сухое и ясное. Ветер стих до девяти, и свод над площадкой перестал вздрагивать на швах.

О ленте из столицы мне сказали за завтраком: назначение подтверждено, Ветлугин с этой ночи — генерал‑губернатор. Генерал‑губернатор из полковника — не по чину; но, похоже, на секретный край Император нарочно поставил своего, проверенного, кто уже введён в тайну, а не стал искать генерала со стороны и посвящать его во всё с нуля. Так или иначе, всё сложилось одно к одному: город с именем, губернатор с правом, погода без ветра.

Одевался я в каюте «Гермеса»: фрак, белая рубашка, белый галстук — как на балу в Петергофе. Найтар спрятал под манжету — привычка. В каютном зеркале на меня смотрел человек, вполне годный к представлению Императору. Только руки девать было некуда: во фраке нет нормальных карманов.

Лизу я увидел с трапа — и на несколько секунд забыл, куда шёл. Белое платье; короткая, по здешнему ветру, фата с флёрдоранжем — шёлковым, живым цветам тут взяться неоткуда; длинные перчатки. Вёл её под руку адмирал Салтыков: отца у неё тут не было, а невесте идти одной не пристало — вот старший из всех и стал ей посажёным отцом. У самого свода Лиза на миг сбилась с шага, поискала меня глазами и нашла.

Под сводом собрались гости — и я не сразу узнал вчерашний рабочий лагерь. Ближе к помосту, за круглыми столами, — офицеры в полном параде: шитьё на воротниках, ордена, белые перчатки; адмирал Салтыков при всех регалиях, Ветлугин в парадном мундире, Полетаев с Никифоровым — в форме и впервые на моей памяти без оружия; рядом инженеры и гражданские из одарённых. За дальними, длинными столами — матросы с «Гермеса» и с боевых бортов, связисты, мастеровые: умытые, застёгнутые на все крючки. Не сотня — но заняли все, кого эскадра смогла снять с вахт.

Оркестр смолк. Ветлугин поднялся на помост, принял поданную снизу книгу и оглядел столы — так же неторопливо, как когда‑то оглядывал чужую лабораторию.

— Господа. Мы на краю Империи. Храма здесь нет, столичного протокола тоже. Есть закон, есть указ Императора — и есть я. — Он раскрыл книгу. — Артём Иванович. Елизавета Сергеевна. Прошу.

Мы поднялись. Коврик под ногами был новый, пах льном. Свидетелем при мне встал Никифоров: шаферу по обычаю холостым быть положено, а Полетаев — с женой и двумя сыновьями в Крыму — только рукой махнул: уступаю, мол, молодым да неженатым. За Лизой встала Настенька.

Говорил Ветлугин коротко, без проповеди: имена, обязанности, вопрос — по доброй ли воле. Мы ответили. Лиза стянула перчатку с левой руки; кольца были простые, золотые, без камней, и, когда я надел ей кольцо, оно легло рядом с помолвочным — тем, из первого ситалла. Расписались в книге — сначала мы, потом свидетели.

— …объявляю вас мужем и женой.

Он закрыл книгу и, кажется, впервые за всё наше знакомство улыбнулся не одними губами.

Мы поцеловались — коротко, без театра. Под сводом захлопали; следом захлопали пробки — матросы разнесли шампанское в один слаженный заход. Адмирал Салтыков поднялся первым:

— За здоровье молодых! — Дождался, пока стихнет, и добавил: — И отдельно — за баронессу Милославскую. Ей вся эскадра подчинилась без единого приказа. Учитесь, господа офицеры.

Выпили стоя.

Дальше был длинный лёгкий день. Кухня не подвела; вино из Кастель‑Баха офицеры распробовали быстро. Из Питера дотянулись только бумаги: поздравили лентами Мейендорф и Менделеев, по строчке на каждого. Пришла и третья — сухая, в одну строку, за подписью «Дагмар». Для лагеря это была любезность какого‑то графа. Для меня — вторая Константа Империи поздравила третью; кто он на самом деле, за столом знали немногие, и объяснять я не стал. Тостов вышло меньше, чем было бы в столице, и все короче: Полетаев начал издалека, про лабораторию, запутался и закончил простым «живите долго»; Никифоров уложился в четыре слова и сел. Лиза переходила от стола к столу, и за каждым её встречали как хозяйку. Я отвечал на поздравления, ел, пил — и нет‑нет да и слушал ровный гул над головой. Свод держал; пыль так и не долетела до белых скатертей.

Когда убрали горячее, оркестр перешёл на вальс. Первый круг полагался нам — Лиза сама вывела меня на настил; танцор из меня, надо думать, вышел средний, но держалась она так уверенно, что со стороны это, надеюсь, читалось иначе. Потом закружились и остальные: офицеры с теми немногими дамами, что нашлись на «Гермесе» и в обозе, а кому пары не досталось — стояли кругом и отбивали такт. На несколько минут пыльная низина под куполом сделалась похожа на паркет столичного собрания — насколько это вообще возможно посреди австралийской пустоши.

Ещё засветло, посреди танцев, Джаз вдруг заговорил — ровно, без шахматной паузы:

Артём. Я тебя слышу. Ещё слышу трёх мастеров и Слово. Мы двигаемся в вашу сторону.

Я чуть сбился с такта; Лиза нажала пальцами на плечо — мол, не отвлекайся. В голове ответил:

Новые мастера — это Полетаев, Лиза и Никифоров. А Слово — это Первый.

Мастеров я всех знаю. А с Первым мы уже обменялись словами. Я рад, что мой старший брат тут.

На мгновение я просто кружил с Лизой — и слушал тишину между ними, в которой уже не было двух с половиной тысяч лет молчания. Потом обратился к Первому:

Первый. Это тот Джаз, про которого я тебе рассказывал.

Ответил Первый: Знаю. Он уже рассказал много интересного. Пауза — и вопрос, совсем не похожий на команду: А что у вас происходит? Много людей. Все собрались вместе.

Я женюсь на Лизе. Это как пара — на всю жизнь.

Первый отозвался: Странные у вас ритуалы. У моих создателей было проще.

Я улыбнулся в пустоту над плечом Лизы и никому ничего не сказал. «Минерва» шла к нам; Джаз уже нашёл старшего. Пусть будет как будет.

За Никифоровым я в тот вечер поглядывал не раз. Свидетель при мне, от свидетельницы он не отходил ни на шаг: то стул ей отставит, то бокал подаст, а стоило кому из офицеров подойти к Настеньке ближе положенного — поворачивался так, будто снова держал периметр. Она делала вид, что не замечает, только улыбалась чаще обычного. Я показал Лизе глазами на эту пару; она шепнула: «Не мешай» — и была права.

Ближе к вечеру над пустошью показался ещё один борт — он шёл с севера, точно по зелёному коридору, ниже эскадренных высот. Силуэт я узнал раньше, чем смог бы прочесть имя: «Минерва».

Полетаев привстал, глядя поверх голов.

— Наша. Ну наконец‑то!

Я знал это ещё с танцев — потому и не удивился.

Пока «Минерва» выбирала место, я перешёл к тому краю навеса, откуда её было видно. Села она мягко, спустила трап; первым, как заведено, сошёл капитан Шеремин — высокий, сухой, в лётной форме, без лишних слов. Отыскал нас с Лизой глазами и подошёл.

— Барон. Баронесса. С законным браком. — Он коротко склонил голову. — Едва поспел. Разрешение на перелёт с Вилюя я у барона Мейендорфа выпрашивал ещё когда эскадра только собиралась; думал, откажет. Не отказал.

— Спасибо, что успели, Борис Львович, — ответил я. Без него Джаз так и не встретил бы старшего. — Присоединяйтесь к столу. И весь экипаж «Минервы» — тоже. Пусть празднуют с нами.

Капитан кивнул — коротко, по‑лётному.

— С удовольствием, барон. Сейчас распоряжусь.

Свадьба без церкви, город без домов, гости в мундирах, узлы древних в одном канале. Всё не по правилам — и всё наше.

Под сводом гуляли до утра: оркестр не умолкал, пробки хлопали реже, но веселее, и пыль так и не добралась до скатертей. Мы с Лизой ушли раньше — на «Минерву». Каюта у меня там больше, чем на «Гермесе», и привычнее: та же дверь, тот же иллюминатор. Лиза сняла туфли ещё у трапа и до каюты шла босиком по тёплому металлу.

Поздно ночью я вышел к открытому трапу один. Сходня ещё была спущена: с площадки под сводом доносилась музыка, пустошь за куполом лежала тёмная, пирамида — чёрный треугольник на звёздах. Во рту держался сладковатый след вина.

Артём. Спасибо.

Голос Джаза — негромкий, как в коридоре, когда рядом никого нет. Без формул и меток. Он уже сказал про старшего брата засветло; сейчас — просто спасибо.

Переспрашивать я не стал. Постоял у перил сходни, глядя, как на «Королеве Анне» мерно вспыхивает якорный огонь, и вернулся в каюту. Лиза спала, оставив мне ровно одну треть кровати.

Где‑то за иллюминатором лежал Елизаветоград — пока что бумага, колышки да свежий щебень. Город мог подождать до утра.

Свадьба уже состоялась и нас ждал медовый месяц.

Глава 266. Медовый месяц

Долги

26 мая 2035

Лиза ещё спала — на своей трети кровати, лицом в подушку, волосы рассыпаны по плечу. Дышала ровно; свадебный день её не добил до конца, но и не оставил сил на утро. Я оделся тихо, не включая лампу: китель поверх рубашки, ботинки в руках до коридора.

Первая палуба «Минервы» пахла кофе и свежим хлебом. В кают‑компании у длинного стола уже сидели двое: Полетаев и Никифоров. Перед ними — пустые тарелки, чайник под салфеткой, две чашки. Оба выглядели так, будто встали по вахте, а не по празднику.

— О, вы тут, — сказал я с порога.

Никифоров кивнул — коротко, по‑своему:

— Надоело в бункере жить. По дому соскучился. — Пауза, угол рта дрогнул. — В смысле — по «Минерве».

Полетаев долил себе чай и подвинул мне свободный стул.

— Да и я тут себя комфортнее чувствую. Хоть в бункере уже обжился.

Я сел. Чай был крепкий, почти горький — корабельный, без свадебных тонкостей. Через иллюминатор виднелась пустошь и край купола над площадкой: там ещё кто‑то убирал столы, судя по движению белых полотен.

Никифоров достал из‑под кителя пачку конвертов с разными печатями — и положил передо мной.

— Вам.

— Что это?

Он пожал плечами:

— Вестовые с утра бегали. Искали Милославского. Капитан Шеремин будить запретил — всё на меня сгружали.

Я посмотрел на стопку. Бумага шуршала под пальцами — слишком много для утра после свадьбы. Полетаев молчал, только чайной ложкой стукнул о край блюдца.

Долги, значит, уже стучались в дверь — пока жена ещё спала.

Первым я взял конверт с печатью штаба эскадры — Ветлугин. Внутри короткий лист, без любезностей: выдать два найтара поименованным. Майор Фёдор Никитич Чесноков — одарённый первого круга, наблюдатель; остаётся у пирамиды. И Ксения Андреевна Волошина — из лаборатории военного контура, третий круг, инженер; тоже здесь, на месте.

Я перечитал имена. Ждал, что один браслет Ветлугин оставит себе — он же сам просил «моему человеку». Оказалось, оба ушли разным людям: майору и учёной. Себе — ни одного.

Второй конверт был тоньше, печать лаборатории. Подпись — К. А. Волошина. Просила меня и Полетаева, как будет время, прибыть к бункеру: ознакомить её людей с объектом. Без нас туда не входят.

Я отложил письмо рядом с первым. Подумал: как всё повернулось. Когда нашёл Джаза, найтар у меня чуть ли не силой пытались забрать. А теперь даже в бункер без меня — ни ногой.

Третий конверт — армейская печать, почерк ровный, без канцелярской вязи. Подписался подполковник Андрей Семёнович Храмов, глава безопасности Елизаветограда. Сожалел, что вчера на свадьбе не пересеклись. Дальше — цифры: у него тридцать два битоша, переданных с ОПДО, и ещё двенадцать — от Ветлугина. Итого сорок четыре. Менделеев, писал он, велел явиться к Милославскому с этими битошами и с сорока четырьмя доверенными людьми. Что он, собственно, и делает. Просил встречи.

Я пересчитал в уме: сорок четыре камня — сорок четыре руки. Не подарок на свадьбу. Задание.

На этом конверты кончились.

— Что там? — спросил Полетаев.

— Губернатор напоминает: двум его людям выдать найтары. Госпожа Волошина — просьба провести экскурсию для её научной группы по бункеру. И глава безопасности поселения: у него сорок четыре человека с битошами, которых нужно научить ими пользоваться.

В дверь кают‑компании постучали — и без ожидания зашёл матрос, молодой, с конвертом в руке.

— Артём Иванович, разрешите обратиться.

Я кивнул.

— Вам сообщение. — Он протянул ещё одно письмо.

Никифоров хмыкнул:

— Ты сегодня популярен.

Я распечатал. Адмирал Салтыков. Коротко, без вступлений: срочно закрыть коридор — по нему выдвинулись чьи‑то дирижабли. Сообщили разведчики, оставленные на побережье.

Чай в чашке остыл. Медовый месяц, выходит, кончился раньше, чем начался.

Тяжёлое решение

26 мая 2035

Мы всё ещё сидели в кают‑компании. Матрос уже ушёл; письмо Салтыкова лежало поверх трёх утренних. Полетаев крутил ложку в пустой чашке. Никифоров смотрел в иллюминатор — туда, где за куполом начиналась пустошь и где‑то далеко зелёный коридор держал дорогу к океану.

— Так, господа, — сказал я. — Мне нужна ваша помощь.

Оба повернулись сразу — без шуток.

— Ты, Игорь, идёшь к Храмову. Учишь его людей работать с битошами. Чего сам не знаешь — спрашиваешь у Первого.

Полетаев кивнул коротко — принял, не споря.

— Ты, Ростислав, к Волошиной. Проведёшь их по бункеру — посты и ходы ты знаешь. Только зал с капсулами покажи с порога. И зал управления — тоже с порога.

Никифоров чуть прищурился:

— А почему не наоборот?

— Потому что кое‑кто до сих пор не смог повторить волшебное слово для молнии, — сказал я.

Полетаев весело хмыкнул. Никифоров тяжело вздохнул и кивнул: принял.

— А сам? — спросил он уже ровнее.

— А я — в зал управления. Выключу зелёный коридор.

Пауза вышла тяжёлая. За стенкой кто‑то прошёл по коридору — шаги стихли.

Никифоров сказал тихо:

— Ты же понимаешь, что если ты его выключишь…

Не договорил. Не нужно было.

Я кивнул.

— Понимаю. Поэтому не прошу никого из вас это делать.

Мы разошлись быстро.

Я побежал на «Гермес». Вчера оставил там костюм древних — последнее время привык к нему и без него перемещаться не хотелось. Надел в каюте, защёлкнул шлем, опустил забрало. Снова почувствовал знакомый ровный поток у лица — и так же быстро побежал к бункеру.

На входе стояла охрана. Я поднял забрало. Меня пропустили без слов.

Коридор к залу управления тянулся ровно, как всегда. Я поймал себя на том, что иду всё медленнее и медленнее. Несколько дирижаблей, зашедших через зелёный коридор, — явно не друзья. Кто‑то следил за эскадрой. Люди. Не одна сотня. Но тут была моя жена. Тут были мои друзья. Устраивать здесь войну я категорически не хотел.

У входа в зал управления — блокпост: мешки с песком в два ряда, четверо из охраны за ними, чужие лица, когда только успели. Издали подняли оружие и наставили.

Потом один сказал:

— Отставить.

Отдал честь. Я кивнул. Видимо, их проинструктировали.

В зале работал большой экран на стене — тот, за полукруглым столом. На нём был коридор: зелёная полоса от берега к пирамиде. Внутри коридора висели семь красных точек — не наши. Все наши красные точки стояли в зелёной зоне у пирамиды.

Чтобы не передумать, я сел на стул и придвинул к себе клавиатуру. На панели, что стояла на столе, дублировалась карта с большого экрана — та же зелёная полоса, те же точки. Я осторожно снял коридор, ведя край так, чтобы не захватить зону возле пирамиды: наши там оставались своими.

Буквально через секунду чужие точки в коридоре стали гаснуть одна за другой. На панели перед глазами побежали строки.

Первый. Что там написано?

Он ответил ровно: Цель захвачена. Цель уничтожена. И снова то же. И ещё. Семь раз — семь точек.

Я смотрел, как легко они гаснут. Пальцы ещё лежали на клавишах. Мысль пришла сама: зелёную зону возле пирамиды может снять любой, кто сядет сюда. Тогда все дирижабли в воздухе обречены — и люди под ними тоже.

Наладонник всё так же лежал на подставке под панелью. Я снял его и положил обратно на место. Панель мигнула — и загорелась надпись: предлагала ввести слово для доступа.

Слово знал Полетаев. А как его ввести — помнил только я. Когда управление заблокировалось, стало как‑то легче.

Создатель

26 мая 2035

Я остался в зале один. Большой экран ещё держал зелёную зону у пирамиды и наши точки — свои. Чужих в коридоре уже не было.

В кармане костюма лежали запасные найтары — холодная керамика, чужие узоры. Два из них сегодня уйдут людям Ветлугина. Перед тем как идти искать майора и Волошину, я поднял забрало и спросил у пустоты:

Первый. Скажи… можно ли между найтарами раздавать уровни доступа? Одним мастерам одно разрешить, другим — нет. И отключать найтары и битоши. И мастеров.

Пауза вышла короткая — как когда он уже знает ответ и только выбирает формулировку.

Это может только создатель.

Я хмыкнул — без веселья.

Вот только создателя у нас нет.

Первый ответил: Учитывая ситуацию, я могу перевести твой найтар в статус создателя. Иного пути сейчас нет.

Пальцы сами легли на край стола. Холод камня прошёл сквозь перчатку.

А раньше что — не мог?

Раньше у меня было мало информации. Теперь больше — Джаз рассказал всё, что знает.

Я ждал.

Ты — упорядоченный. Создателем может стать только упорядоченный, а делает их дэв. Вот только связи ни с дэвами, ни с Дхармой давно нет: на Бхуголе уже около двух с половиной тысяч лет ни одного создателя. По сводке Джаза — и не будет.

Выходило, дело не во мне — просто больше некому.

И что тогда?

Кто‑то должен быть главным среди мастеров, иначе нельзя. Я могу активировать статус в обход обычного порядка — не потому что захотел, а потому что другого выхода нет. Тем более ты и так уже создаёшь мастеров через меня.

Короткая пауза — но я её услышал.

Правильно ли это — передавать статус без дэва — я не уверен. Но оставить мастеров без создателя опаснее.

Значит, создатели создают мастеров?

Ты создатель — ты должен знать, что вы там создаёте.

Я молчал. В горле сухо. Мейендорф, Охранка, Менделеев — эта линия уже шла с их согласия: найтары, мастера, бумага с печатями. Не весь экипаж. Свои. А «главный среди мастеров» — слово тяжёлое, даже если снаружи браслет выглядит так же.

Про дэвов я уже что‑то слышал. Не впервые это второе слово.

Дэвы… Они что, вроде начальства для создателей?

Можно сказать и так.

А что такое Дхарма?

Не что. Кто. Тот, кто ведёт дэвов.

Куда ведёт?

По пути.

По какому?

По пути дэвов.

Я понял: добиться сильно больше, как всегда, не выйдет.

Ну ладно. Тогда давай меня делай создателем.

Первый ответил коротко, без торжества:

Найтар. Владелец — создатель.

На запястье под рукавом что‑то изменилось. Я оттянул манжету.

Материал браслета перестал быть керамикой: стал похож на конструкт, на ту самую «вторую кожу», только без моей воли. Призрачный и живой одновременно на вид. Потом вдруг ушёл в кожу — как будто рука приняла его внутрь. Снаружи пусто. Гладкая кожа, ни рубца, ни узора.

Я всё равно его чувствовал. Там же, где раньше. Связь не оборвалась.

Первый. Он… куда?

Найтар — эфир. А эфир — и материя, и энергия. Для мастера держит физическую форму. Для создателя физическая форма уже не нужна.

Я провёл пальцем по голому запястью. Ничего. Только тепло от своего же касания.

Какие у меня теперь возможности? Как у создателя.

Ты создатель — ты сам должен знать.

Нового я не почувствовал. Ни силы, ни чужого знания в голове, ни сдвига в эфире. Только пустое запястье и привычный пульс найтара где‑то глубже кожи.

И мысль, от которой стало зябко даже в костюме: разбудить кристаллы в Колыбели может создатель. Создателя ждут и те, что спят в вимане — комната 25, братья в колбах. Пока это не власть. Пока это просто факт, который теперь касается меня лично.

Я опустил манжету. Достал из кармана два найтара — те, что уйдут сегодня, — и сжал в ладони. Керамика осталась керамикой. Чужой. Снаружи.

Пора было идти.

Глава 267. Мастера

Старый друг

26 мая 2035

Из зала управления я вышел тем же коридором. Забрало ещё поднято — после разговора с Первым дышать хотелось своим воздухом, не потоком костюма. В кармане два найтара стукнулись друг о друга при шаге.

На перекрёстке стояли люди.

Никифоров — спиной ко мне, тоже в костюме древних, забрало поднято, рука на поясе. Рядом — группа человек в двенадцать: планшеты, сумки, чужие значки лаборатории. По большей части женщины. Говорили тихо, глядя то на развилку, то на стены — будто бункер сам по себе был экспонатом.

Никифоров обернулся первым. Кивнул коротко — как утром на «Минерве», только глаза уже рабочие.

— О, — сказал он. — Как раз искали, с какой стороны к капсулам не ходить.

Из группы вышла женщина вперёд. Лет сорока, волосы собраны, на рукаве нашивка военного контура. Держалась ровно — и всё же пальцы на ремне сумки белели.

— Артём Иванович, доброе утро. Меня зовут Волошина Ксения Андреевна, инженер, начальник лаборатории военного контура.

— Доброе утро, — ответил я. И сразу добавил: — Ветлугин меня предупреждал про вас. Могу привязать к вам найтар прямо сейчас.

Она чуть моргнула.

— Прямо сейчас?

Огляделась — на своих, на Никифорова, на пустой коридор влево. Голос не сел, но растерянность в нём была.

— А что нужно делать?

— Можно вашу руку, — сказал я.

Она протянула ладонь. Я достал из кармана один браслет — холодная керамика, чужой узор — и положил ей на ладонь.

— Когда появится надпись — выберите мысленно левую. Не нужно пальцем или рукой пытаться нажать. Мысленно.

Сам обратился к Первому:

Первый. Активируй, пожалуйста, найтар для этого человека.

Волошина замерла. Смотрела мимо меня — туда, где ей одной было видно строки.

— Вижу… две, — тихо сказала. — Левую?

Я кивнул.

Лицо стало собранным. Без пальца, без жеста — только взгляд чуть сузился.

Керамика на ладони дрогнула, потекла вверх по запястью и снова взялась плотной коркой — уже по её размеру. Волошина вздрогнула, но руку не отдёрнула.

В голове — голос Первого, и я слышал рядом с ней:

Здравствуй, новый мастер.

Она открыла рот. Закрыла. Посмотрела на браслет, потом на меня.

— Он… в голове, — прошептала.

— Да, — сказал я. — Это Первый. Теперь вы тоже мастер. В его смысле.

За спиной у неё кто‑то из группы тихо ахнул. Никифоров смотрел ровно — без удивления: сам через это проходил.

Волошина ещё раз провела пальцем по кромке браслета, будто проверяла, что он настоящий.

— Расскажете, как им пользоваться? — спросила она.

— После экскурсии никуда не уходите, — сказал я. — Идите в столовую бункера и ждите меня там. И ты, Ростислав, тоже будь там. А пока мне надо уйти.

Никифоров кивнул. Волошина ещё раз глянула на браслет — и на своих за спиной.

Я развернулся и пошёл дальше по коридору.

Дальше нужно было найти майора Чеснокова. Я вышел из бункера и пошёл на флагман.

У трапа «Королевы Анны» остановил первого попавшегося вестового — молодой, с блокнотом, уже привыкший бегать между бортами.

— Ищу майора Чеснокова. Передайте: Милославский ждёт у трапа.

Вестовой кивнул и убежал вверх по сходне. Я сел на камень у посадочной полосы — серый, нагретый солнцем, чужой этой пустоши только тем, что кто‑то его сюда притащил под упор. Костюм грел. Забрало так и оставил поднятым.

Мысль сама свернула к Джазу.

Джаз. У меня к тебе вопрос. Ты нашёл старшего. Что ты теперь будешь делать? Останешься с ним — или дальше на «Минерве»?

Джаз ответил ровно: Что создатель скажет — то и буду делать.

Я не согласился: Не. Так дело не пойдёт. У тебя есть желание? Чего тебе хочется? Быть тут, где‑то рядом с Первым, — или дальше летать на «Минерве»?

Пауза вышла длиннее, чем обычно.

Наконец он ответил: Мне нравится летать. Боцман Шнуров сказал мне, что я хороший друг. Ты обещал слетать к Варе. Я хочу летать на «Минерве».

Ну вот. Ты сам выбрал.

Джаз спросил: А ты тоже считаешь меня другом?

Да. Ты один из первых моих друзей в этом мире.

В этом мире? Ты был в других мирах?

Я тебе потом расскажу.

Джаз дальше не ответил.

Ко мне вышел подтянутый военный — шаг ровный, взгляд прямой, без лишних жестов.

— Майор Фёдор Никитич Чесноков, — представился он.

Я встал с камня.

— Артём Иванович Милославский. У меня от Ветлугина — вам надо привязать найтар.

Он кивнул коротко — принял, как приказ. Дальше всё повторилось, как с Волошиной: ладонь, браслет, «мысленно левую», команда Первому. Керамика потекла на запястье. Первый поздоровался с новым мастером. Чесноков только раз сжал кулак — проверяя, не сползет ли — и снова вытянулся.

— Теперь идите в столовую бункера и ждите меня там, — сказал я. — Будет собрание по найтару.

— Есть, — ответил он и пошёл к пещере ровным шагом, без оглядки.

Я пошёл за женой.

Мастеровые

26 мая 2035

На «Минерве» в нашей каюте было тихо и светло. Лиза уже проснулась, позавтракала — на тумбочке стояла пустая чашка — и лежала в кровати с книгой. Волосы рассыпаны по подушке, колено под одеялом. Смотрела в текст, но глаза уже не бегали по строкам: ждала шагов.

Я прикрыл дверь, подошёл, наклонился и поцеловал её в висок.

— Доброе утро.

Она подняла лицо, поймала второй поцелуй уже в губы — короткий, сонный, тёплый.

— Доброе. Ты рано пропал. Я думала, ты в камбузе.

— Был занят, — сказал я и сел на край кровати. Костюм древних шуршал не по‑домашнему; она покосилась на него, но не спросила.

— Как дела?

Я открыл рот — и закрыл. Лучше не рассказывать. Ей не нужно знать, что я только что убил сотни человек — гаснущие, одна за другой, точки до сих пор стояли перед глазами. Медовый месяц не для этого.

— Всё отлично, — сказал я. — Нам надо в столовую в бункере. Там сейчас будет собрание мастеров.

Она закрыла книгу пальцем на закладке.

— Мастеров?

— Тех, у кого уже есть найтар. И тех, кому я его сегодня выдал. Расскажу, как пользоваться.

Кивнула и побежала одеваться в ванную. Я вышел в коридор и пошёл на мостик.

На вахте был один дежурный — без капитана. Я сказал коротко:

— Передайте адмиралу на флагман: зелёного коридора больше нет. И тех, кто в коридоре был, — тоже больше нет.

Он кивнул, взял рацию и повторил почти дословно. С флагмана коротко подтвердили приём.

Я спустился к каюте. Минут через пять она вышла в платье походного кроя, волосы собраны.

Мы пошли к бункеру. До склона у пещеры — обычным шагом. Перед подъёмом я остановился, подхватил её на руки — она успела только ахнуть — и взбежал по склону к входу. Костюм нёс легко; песок под сапогами сыпался вниз, ветер бил в открытое забрало. Лиза держалась за шею и смеялась коротко, почти беззвучно — пока я не поставил её на камень у порога.

— Молодец. Показал, — сказала она, поправляя волосы. — Что костюм не для красоты.

В столовой бункера за длинным столом уже сидели все, кого я пригласил. Никифоров — всё ещё в костюме древних, шлем под стулом. Рядом Волошина и Чесноков — ровный, как на построении. На столе — чайник, чашки, какое‑то печенье в жестяной банке: кто‑то успел достать с камбуза или со склада. Говорили тихо; при нашем входе голоса не оборвались сразу — только стали ровнее.

Я кивнул.

— Дамы и господа. Прошу прощения за ожидание.

Инструктаж

26 мая 2035

Я сел напротив них, кто‑то подвинул мне пустую чашку, я кивнул и не наливал.

— Ну что, коллеги, — улыбнулся я.

Чесноков приподнял бровь — коротко, по‑военному: удивление без лишних слов.

— Да‑да‑да, — сказал я. — Мы теперь все коллеги. По классификации древних вы тоже мастера.

Волошина не стала тянуть:

— Что это значит — и что нам это даёт?

Я улыбнулся снова.

— Вопрос сложный. И в то же время простой. Сложный — потому что я не могу сказать, что оно даёт: сам знаю немного. Простой — потому что сейчас расскажу те крохи, которые есть.

Пауза. Печенье в банке тихо стукнуло, когда Лиза отодвинула крышку и снова закрыла.

— Во‑первых, — сказал я, — я обнаружил: в нём можно хранить конструкты. Как в стабилизаторе.

— Удобно, — вставила Волошина. Планшет уже лежал перед ней; перо она пока не трогала.

— Во‑вторых, — продолжил я, — он умеет открывать Двери, если у вас есть ключи.

Я сделал паузу, думал, кто‑то что‑то спросит, но все молча на меня смотрели.

— Про ключи будет отдельно, — добавил я.

Чесноков чуть кивнул.

— В‑третьих. Теперь вы можете общаться с разумными кристаллами. Как с Джазом. Только теперь тут есть ещё и Первый. Я уверен: некоторые из вас с ним уже говорили. Кто не говорил — настоятельно рекомендую. Общайтесь. Спрашивайте. Может, у вас получится узнать что‑то важное.

— Можно общаться сколько угодно? — спросила Волошина.

— Да. Сколько угодно.

— А другие из группы? Могут с ним общаться, например через битош?

— Спросите у Первого сами.

Она замерла на несколько секунд. Все смотрели на неё — на пустой взгляд, на пальцы, застывшие над планшетом. Потом моргнула.

— Нет, — сказала она. — Первый сказал: только мастера.

— И в‑четвёртых. Найтар, вроде бы, подтягивает способности любого одарённого до уровня инженера. Ну, по крайней мере, я так понял со слов Первого. Это как раз вам, Ксения Андреевна, придётся выяснить. Для этого можете пригласить Полетаева, Никифорова — и уверен, майор Чесноков тоже присоединится к экспериментам.

Майор кивнул — коротко, без слов.

— Ну и пятое. Самое интересное. И собственно то, ради чего я вас тут собрал.

Я провёл пальцем по краю своей чашки — пустой — и поднял взгляд.

— В найтарах есть ячейки, которые хранят фотографии. Кадры — как в кино. И самое важное: почтовый ящик. Там лежат письма владельцу этого найтара. В письмах часто можно найти что‑то важное. Сейчас мы будем это искать.

Пауза. Волошина уже писала. Никифоров смотрел на браслет.

— И начнём с Елизаветы Сергеевны.

Глава 268. Итоги

Лиза

26 мая 2035

Я решил начать с Лизы, потому что ей, как мне казалось, будет легче объяснить — как и что делать. Жена рядом. Голос знакомый. Можно не торопить.

Оказалось — не легче.

Она сидела прямо, браслет на запястье, взгляд внутрь — туда, где мы не видели ничего. Я говорил тихо: не дави, держи внимание рядом, как будто ждёшь. Она кивала, пробовала снова. Минуты тянулись. Волошина слушала каждое слово и записывала; Чесноков не шевелился, только смотрел. Только Никифоров сейчас сидел чуть в стороне, будто занятие было не для него.

Минут через тридцать Лиза вдруг выдохнула — коротко, почти со смешком.

— Я вижу!

— А мы нет, — сказала Волошина. — Почему?

— Потому что видит только тот, чей это найтар, — ответил я.

Лиза не отводила глаз от пустоты перед собой. Губы шевелились — считала, сравнивала. Потом тихо, мне:

— Позови Первого. Я не читаю это.

— Сама позови, — сказал я.

Она кивнула. Секунда — и лицо изменилось: узел уже говорил ей в канал.

— Письмо одно, — сказала она вслух. — Служебное. Смена… и временный подтверждающий ключ. Активен… — запнулась, нахмурилась. — Какие странные цифры. С нуля‑точки‑сто… 0.10093.041.62.00 по 0.10093.041.88.00. Это что вообще?

— Так древние дату писали, — сказал я. — Их счёт времени. В наше не переводится просто.

Никифоров кивнул коротко — будто цифры уже слышал. Лица не выдал.

— И личные записи, — продолжила Лиза. — Владелец на стрельбах. На учениях. В оружейке. Кадры короткие — как журнал.

Пока она говорила, я смотрел на Никифорова. Он сел ровно, по‑военному, но глаза стали тяжёлыми — будто сейчас расплачется от того, что этот найтар достался не ему. Оружейка чужого человека у чужой жены. Почти обида. Почти ревность. Тут — целая оружейка на записях, и не ему.

— Ну вот и всё, — сказала Лиза в конце. Опустила руку. Браслет снова был просто браслетом.

— Не густо, — сказал я. — Но идём дальше. Майор — ваша очередь.

Майор

26 мая 2035

Чесноков кивнул себе — без долгой возни, без «я вижу» на весь стол — и поднял взгляд.

— Открыл. С чего первого начинать?

Я удивился сильнее, чем хотел показать.

— Как так быстро?

— Пока вы Елизавете Сергеевне объясняли, — сказал он ровно, — я тоже разобрался.

— А что вообще видите?

— Множество заполненных ячеек. Три — похожи на то, что смотрела Елизавета Сергеевна.

— Множество — это уже необычно, — сказал я. — Такого у нас ещё не было. Начнём тогда с похожих.

Он снова ушёл взглядом внутрь. Через минуту:

— Личные записи. И письма.

— Перевод — у Первого, — сказал я. — Просите.

— Есть. Попросить, — кивнул майор.

Минут пять никто не мешал. Майор смотрел мимо нас — в канал, в проекцию, куда угодно, только не за стол.

— Небольшие фильмы и фотографии личные. Владелица была женщина: на записи дети. Зовут её Любомила.

Волошина записала имя, не поднимая глаз.

— Письма ещё есть, — продолжил майор. — И много чего ещё. Я без разрешения не открывал.

— Давайте письма.

Он снова замер, снова минут на пять. Мы не торопили.

— Любомила была инженером, — сказал он наконец.

— Почему вы так думаете?

— Потому что в переписке она обсуждает разные вопросы по поводу конструктов межпространственных переходов. Локальных врат. По поводу подключения какой‑то Бхуголы к общей навигации. Я мало чего понимаю в обсуждениях — но эти слова Первый переводит очень чётко.

Я присвистнул.

— Похоже, джекпот.

Волошина подняла глаза от планшета.

— А можно обменять найтары?

— Спросите у Первого.

Она застыла, глядя мимо нас; перо повисло над планшетом. Потом качнула головой.

— Нет, — сказала она. — Он сказал: нет. Но между найтарами можно пересылать информацию.

— Как?

— Сказал: я мастер и сама должна знать. Он не в курсе. В этом случае он может только принять информацию и переслать информацию — а всё остальное делают мастера. А вообще это не его задача: его задача — работать с битошами. — Пауза. — Мне кажется, он немного недоволен.

— Открывать дальше? — спросил Чесноков.

Я задумался, глядя на него.

— Что? — не понял он.

— Когда я открывал конструкт неподготовленным, — сказал я, — потерял сознание.

Майор кивнул медленно.

— Не хотелось бы вырубиться в середине инструктажа, — задумчиво сказал он.

— Да, — подтвердил я. — Тем более я думал: раз она инженер, там у неё однозначно должно быть что‑то техническое. Ксения Андреевна — тут скорее всего уже ваша работа: пытаться разобраться, как прочитать и не угробить нам майора.

Она что‑то записала — и про себя, не отрывая пера, повторила:

— Не угробить майора…

Ксения Андреевна

26 мая 2035

Волошина открыла проекцию без театра — тише майора, быстрее Лизы. Смотрела долго, иногда шевелила губами: то ли считала, то ли просила Первого. Потом подняла глаза.

— Найтар, похоже, принадлежал мужчине в возрасте. На видео — жена. Ей на вид под шестьдесят.

Пауза. Планшет она так и не отложила.

— Фотографии. Несколько писем — когда явиться на смену. И одно… — она сверилась с пустотой перед собой. — В нём написано: актуальный ключ подтверждения открытия исходящих Дверей.

— Начальник смены, что ли? — подал голос Никифоров.

— Почему ты так решил? — быстро спросил я.

Он пожал плечами.

— Ну а у кого ещё будет ключ для подтверждения открытия?

Я задумался. Действительно.

Начальник смены

26 мая 2035

— Ну тогда приглашаю всех в фильтрационный зал, — сказал я. — Проверим, как работает ключ начальника смены.

Идти было недалеко. Жилым коридором до перекрёстка, оттуда влево, где свет выравнивался в ровный белый, а воздух становился сухим. В фильтрационном зале дышалось иначе, чем в жилом стволе: ни запаха камбуза, ни людей, ни чая. Помещение до сих пор держало свой прежний режим.

Скелеты от столов давно убрали. Пустые чашки у четырёх дверей диспетчерской стены так и стояли — высохшие за тысячи лет; кто‑то из наших пристроил рядом свою, с недопитым чаем.

Волошина задержалась на пороге и обвела зал взглядом — не как гостья, а как хозяйка лаборатории, что прикидывает, куда встанет оборудование. Планшет прижимала к боку.

— Четыре и две, — сказала она.

— Шесть, — подтвердил я. — По кругу.

Чёрные овалы в стенах, гладкие, без ручки и петель. Чесноков встал у ближней, сцепив руки за спиной, как на разводе. Никифоров прошёл вдоль стены, тронул пальцем кромку одного контура и тут же отдёрнул руку. Лиза осталась у входа, руки в карманах платья.

— Я такое уже открывал, — сказал я. — Только с Вилюя — Дверь на Ковдор. Сейчас попробую то же самое, с этой стороны.

Я коснулся Найтара. В проекции всплыли листы, десятки чужих приказов; я смахнул к тому, где под текстом лежал знакомый круг. Слово № 2. Поднёс его к стеклокамню.

Поток пошёл через меня — ровный, лёгкий, тёплый морской ветер без рывка. Контур заволокло белой дымкой; ключ растворился в ней, дымка распустилась наружу и опала.

За овалом остался чёрный стеклокамень. Ни коридора, ни ламп, ни ковдорских ящиков.

— Не открылась, — сказал Никифоров от стены.

— Вижу.

Я приложил ещё раз. Поток шёл послушно, привычно, а проёма не было. На Вилюе с первого касания за этой печатью встал коридор и пост Захарова; здесь тот же ключ уходил в дымку впустую.

— На той стороне он работал сам, — сказал я, скорее себе. — Значит, дело не в ключе.

Чесноков повернул голову.

— А в чём?

— Может, в подтверждении. — Я обернулся к Волошиной. — У вас в найтаре ключ начальника смены. Подтверждение открытия исходящих. Давайте вместе. Одновременно: я держу свой, вы прикладываете свой к этой же двери.

Она кивнула — и сразу нахмурилась. Достать ключ оказалось сложнее, чем надеть браслет.

— А как его… вытащить? — спросила тихо, глядя мимо меня, в свою проекцию. Пальцы над планшетом побелели.

— Найдите то письмо, где ключ. Он сам всплывёт кругом. Не идёт — спросите Первого.

Она замолчала. Взгляд ушёл внутрь, губы едва двигались. Минута. Ещё одна. Никифоров переступил с ноги на ногу; Чесноков не двинулся.

— Есть, — выдохнула она наконец. — Вижу круг.

— Тогда на счёт «три». К стеклокамню, рядом с моим. Раз. Два. Три.

Мы приложили оба ключа разом. Мой поток пошёл ровно; рядом дрогнул её — тоньше, осторожнее, в первый раз. Две печати ушли в стеклокамень, контур заволокло дымкой в четыре руки.

Дымка опала.

Чёрный овал. Стена. Ничего.

Волошина опустила руку не сразу — держала ладонь у камня, будто ждала, что проём ещё передумает. Потом отняла.

— И так ничего, — сказала она.

— И так ничего, — повторил я.

Я смотрел на чёрный овал и не понимал.

— Да истёк срок его действия, — сказал Никифоров от стены. — Чего тут думать. Если дали на смену — значит, и работать будет в пределах смены. Надо искать, кто выдавал ключи начальнику смены. Какого‑то его начальника.

Итоги

27 мая 2035

На следующий день нас собрали на флагмане, в зале заседаний штаба: длинный стол, кресла в ряд, портрет Императора, ровный свет из иллюминаторов — без пыли пустоши.

Старые мастера — те, у кого найтар был раньше: я, Полетаев, Никифоров. Новые — Лиза, Волошина и майор Чесноков. Во главе стола сидел адмирал Салтыков, рядом с ним по правую руку Ветлугин — уже как генерал‑губернатор, хотя погоны всё те же полковничьи. И напротив меня — человек, которого я до сих пор знал только по письму: подполковник Андрей Семёнович Храмов, глава безопасности Елизаветограда, командир нового отряда с битошами.

Он кивнул коротко, когда наши взгляды встретились.

Адмирал заговорил первым — и обратился ко мне.

— Артём Иванович, вам от Дмитрия Ивановича сообщение. — Он протянул конверт через стол. — Он ждёт вас в Питере. Впрочем, как и меня. Мне тут делать особо нечего: основные силы оставляю здесь, а мы вместе малым караваном возвращаемся домой. Сегодня же.

Я кивнул.

Адмирал передал слово Ветлугину.

— Пока мы все вместе тут, — начал Ветлугин, — я бы хотел подвести итоги: что у нас есть на данный момент. В течение недели к нам должен подойти большой караван со строителями, техникой, материалами. Для этого нам надо будет снова открыть зелёный коридор. — Он глянул в блокнот, потом на меня. — Во‑первых, Артём Иванович, нам надо, чтобы вы обучили ответственных за безопасность людей работать с этой техникой.

Я кивнул.

— Сделаю. Только хочу сразу предупредить: это опасно. Сейчас всё, что в воздухе находится возле пирамиды, находится там только потому, что мы создали зелёную зону. Если кто‑то — не дай бог — случайно отключит, будет катастрофа. Я бы порекомендовал не держать все дирижабли в воздухе. Максимум один — в качестве дежурного. И всё.

Ветлугин кивнул и записал себе что‑то в блокнот.

— Насчёт обучения, — продолжил я. — Выделяйте людей. Я сегодня дам инструктаж.

Ветлугин снова что‑то записал и продолжил:

— Во‑вторых: группе Волошиной надо попасть в пирамиду, чтобы начать там работу. — Он снова посмотрел на меня.

— Тут я против, — сказал я сразу — и тут же перевёл взгляд на Волошину. — Ксения Андреевна, ничего личного. Сейчас поясню.

Она кивнула чуть — слушала.

— Пирамида — самодостаточное устройство, в котором мы абсолютно не разбираемся. И при всём моём уважении к нашим учёным я не думаю, что разберёмся: эти технологии нам пока недоступны. Поэтому любое неосторожное движение может привести к катастрофе. Я проведу туда людей только в том случае, если даст добро Дмитрий Иванович или Мейендорф.

Ветлугин посмотрел на Волошину.

Она ответила без паузы на согласование:

— Я тут поддержу Артёма Ивановича. Мы сейчас находимся в месте, которое функционирует больше двух с половиной тысяч лет. И в отличие от Вилюя, тут всё работает — и ничего не блокировано. Лучше начать с бункера и продвигаться очень медленно.

Я кивнул ей — коротко. Спасибо.

— Принимается, — сказал Ветлугин. — Тогда переходим к третьему пункту. Артём Иванович, нам нужно всё, что вы нашли на складе…

— Костюмы не отдам, — сразу сказал я.

Ветлугин улыбнулся.

— Ваши костюмы нам не нужны. Нам нужно, чтобы кто‑то прошёл с группой по тому же маршруту, что прошли вы, — только чтобы эта группа вынесла в бункер всё, что на складе.

Я задумался на мгновение.

— Вполне может быть, что возможно. Пока что Двери открывал только я. Ближайшая Дверь у нас — в пирамиде. Надо тому, кто полетит на Вилюй открывать Двери, пойти со мной и попробовать открыть Дверь отсюда.

Ветлугин замялся.

— Я надеялся, что это будет кто‑то из ваших людей. Никифоров или Полетаев. Мы сейчас ни Волошину, ни Чеснокова не можем отпустить надолго.

Я посмотрел на Лизу. Медовый месяц ещё только начался. Полетаева отпускать не хотелось. Никифорова — тоже.

Кивнул.

— Я подумаю, как будет лучше. Но не обещаю, что будет быстро. Сначала Питер, потом — куда скажет Менделеев, Мейендорф или Ордынский. Как‑никак я официально у них в подчинении.

— Большего и не прошу, — кивнул Ветлугин.

— Теперь переходим к подполковнику Храмову, — сказал он. — Доложите, как идёт подготовка вашей группы с битошами.

Храмов сразу встал.

— Садитесь, — попросил Ветлугин.

Тот сел. Голос ровный, как на строевом докладе:

— Так точно. Вчера Игорь Власович провёл занятия по обращению с битошами. Показано применение молнии. Из сорока четырёх человек устойчивый результат — у двенадцати. Остальные продолжают отработку.

— А щиты? — спросил Ветлугин.

— Щиты пока что и сам Игорь Власович ставить не умеет, — ответил Храмов. — Но с теми навыками, что уже есть, группа может двигаться дальше самостоятельно. Майор Чесноков подготовит нам формулы активации конструктов — на бумаге.

— В целом как личное впечатление? — спросил Ветлугин.

— Неоднозначное, — ответил Храмов. — Сила поражения — отличная. Время подготовки удара — неудовлетворительное: слишком долго. Считаю: оператору битоша необходимо прикрытие двойки — иначе безопасная работа не обеспечивается.

Ветлугин опять что‑то записал.

— Теперь вы, госпожа Волошина. Как у вас дела?

— Вчера половину дня знакомились с найтарами, — сказала она. — Вторую половину мы с группой изучали письма из найтара майора Чеснокова. Там их много. Много информации. Есть рисунки. Подполковник пытался их перерисовать — но сами понимаете, не идеально.

Чесноков кивнул.

— Но мы продолжаем работать, — продолжила Волошина. — Судя по письмам, там бесценная информация. Осталось только её понять. Пока всё, что мы читаем, — за гранью нашего понимания эфира.

Ветлугин кивнул и снова записал.

— Теперь вы, майор, — обратился он к Чеснокову. — У вас ничего не спрашиваю. Просто приказываю: полностью содействовать группе Волошиной.

— Есть содействовать группе Волошиной, — подтвердил Чесноков.

На этом собрание закончилось.

После него мы выполнили всё, что обещали: инструктаж по зелёной зоне, людей Храмова, что ещё держало нас у пирамиды до отлёта. Ближе к вечеру нам открыли зелёный коридор.

Небольшой караван поднялся над пустошью: «Королева Анна», «Гермес», «Минерва» и ещё один дирижабль поддержки. Основные силы остались у Елизаветограда. Мы легли в коридор и пошли домой.

Нас ждал Питер.

Глава 269. Дальняя дорога

На круги своя

27 мая 2035

Пирамида уходила.

За иллюминатором кают-компании пустошь давно слилась с небом в одну черноту, и только чёрный треугольник ещё держался — темнее темноты, ниже и ниже к обрезу стекла. Там оставался Елизаветоград: колышки, свежий щебень, россыпь якорных огней да люди, которым теперь здесь жить. Я стоял, положив ладонь на холодное стекло, и смотрел, как треугольник оседает.

Первый ещё держался в канале — но дальше, глуше, чем час назад. Ещё немного дороги, и сотня километров съест и это.

Лиза стояла рядом, плечом к плечу, накинув на плечи мой китель: к ночи в кают-компании выстывало. Волосы она наконец распустила — впервые за все эти дни со списками и распорядителями.

— Ну что, Милославский. — Она не отрывала глаз от стекла. — Медовый месяц ты устроить умеешь, ничего не скажешь.

Я хотел объяснить, что задумывал иначе. Что вместо тихой каюты вдвоём вышло утро с пачкой писем, чужой караван в коридоре, зал управления. Про зал я говорить не стал — ей туда заглядывать было незачем.

— Лиз. Прости. Я правда не хотел, чтобы так вышло.

— Да погоди извиняться. — Она повернулась. Глаза блестели, и не от обиды. — Я же в хорошем смысле.

Она замолчала, подбирая слова, — редкий для неё случай.

— У меня за эти дни весь мир перевернулся. Открылся заново. Древние, пирамиды, камни, которые с тобой разговаривают. Асуры, дэвы — я ведь ещё недавно и слов таких не знала. А ты мне сверху ещё и целый город подарил. В придачу.

— Он пока не город, — сказал я. — Точка на карте да колышки. Дома будут, дай срок.

— Да неважно. — Она отвела взгляд от стекла, посмотрела на меня. — Дом хочу. В центре. И поместье — на окраине, чтоб от города подальше.

Я не сразу понял.

— Дом — где?

Она посмотрела на меня, как на толкового ученика, застрявшего на пустом месте.

— В Елизаветограде, Милославский. Где же ещё.

За стеклом чёрный треугольник ушёл под обрез, и пустошь сомкнулась. Где-то под палубой ровно тянули машины; «Минерва» уносила нас домой, в Питер. Города за кормой пока не было. Ни дома в центре, ни поместья на окраине — одни колышки да свежий щебень. Но спорить я не стал. Целая эскадра на днях не спорила с баронессой Милославской; куда уж мне.

Передатчик

27 мая 2035

Лиза уснула быстро — свадьба, дорога, всё разом наконец отпустило. Дышала ровно, отвернувшись к переборке, забрав себе, как всегда, чуть больше половины одеяла. Я полежал, послушал в темноте её дыхание — и тихо встал. Оделся на ощупь, придержал дверь, чтобы не щёлкнула.

Мой рабочий угол был там же, на жилой палубе, — в средней её части, у штабной каюты. Идти было всего ничего: притихший коридор, притушенные на ночь лампы, за тонкими переборками — сон экипажа.

С того дня, как я ушёл через Дверь, здесь ничего не сдвинулось. Тот же стол, те же полки, тот же запах остывшего металла и стекла. Только всё подёрнулось пылью — ровной, нетронутой, какая ложится там, куда долго никто не входит. Без меня сюда и не заходил никто: никому нельзя было. Вот пыль и легла.

В ящике на полу так и лежал весь мой запас ситалла, в двух видах разом: шестигранные болванки под конструкт и стопка тонких листов. Рабочую пару листов, «излучающую» и «поглощающую», я перед самым переходом в Австралию так и оставил на столе. Между ними на сукне остался газетный лист, с которого я тогда снимал оттиск; на ситалле оттиск держался до сих пор, не выцвел.

Я взял тряпку из коробки с ветошью, намочил её и стал снимать пыль. Со стола. С панели. С полок.

Полетаев застал меня с тряпкой в руках.

— Не спится? — спросил он с порога.

— Не спится. А ты как тут? — ответил я, вытирая полки в шкафу.

— Дежурный сказал, что ты тут. Вот и пришёл и думаю теперь помочь.

Он взял вторую тряпку — без лишних слов. Через полчаса лаборатория была в порядке: пыль собрана, ситалл на месте, газета между листами лежала ровно. Можно было работать.

Я застыл у стола — рука на краю сукна, взгляд на пару листов с газетным оттиском между ними. Дальше надо было решать.

— Что будем делать? — спросил Полетаев, глядя, как я стою.

— Нам нужно придумать, как передавать с одного листа содержимое на другой.

— Как телеграф, — тут же сказал Полетаев.

— Не. Как телеграф не получится, — ответил я. — Нам надо передавать и изображение. Чтоб фотографию с газеты можно было гнать на расстояние.

Полетаев тоже застыл.

Я моргнул.

— Ищи, где у нас тут резонансные пары есть. А я пока буду ставить стабилизатор конструкта.

— Что ты задумал? — спросил Полетаев, уже роясь в шкафу.

— Пока не знаю, — ответил я, забирая стаб с полки.

Минут через пять на столе в шаре стабилизатора уже крутился конструкт из резонансной пары. В университете нам про эти кристалы рассказывали и показывали; мы даже сами делали телеграфную обвязку. Но с самим конструктом внутри кристалла пары мы никогда не работали — всегда считалось, что он просто есть.

Сейчас я видел, как в шаре крутился, загруженный в стабилизатор, простейший тетраэдрный каркас — самый простой для построения и в то же время самый сложный для размещения внутри него конструкта. Внутри он был пуст.

— Туда всегда такой конструкт записывают, — сказал Полетаев.

— Почему? Откуда знаешь?

— Был на практике в цеху производства корундов. — Он кивнул на шар. — А почему… Потому что что бы ты туда ни записал — работать не будет. Только когда подаёшь на него импульс эфира, конструкт начинает деформироваться — и у пары происходит такая же деформация. Вот так и работает.

Я кивнул. Объяснение Полетаева делу не помогало: я по‑прежнему не знал, как гнать картинку через пару. А стучать её морзянкой — вечность.

Молча пошёл и взял второй стабилизатор. Кивнул Полетаеву:

— Переключай тот стаб в режим демонстрации конструкта с носителя. Я делаю то же со своей частью пары.

Минут через десять на столе уже стояли две проекции тетраэдров — каждая в своём шаре.

Мы подали сигнал на один кристалл. В его шаре тетраэдр дёрнулся — рёбра пошли криво, пустота внутри на миг сжалась. В соседнем шаре повторилось то же самое, разом. Инертность было видно даже глазом: после каждого импульса оба тетраэдра ещё мгновение восстанавливались — одинаково медленно, в обеих половинах пары.

— Записать мы туда ничего не можем, — сказал я больше себе, чем ему.

— Не можем, — подтвердил Полетаев. — Сколько угодно в стабилизаторе собирай конструкт — а внутрь не запишешь.

— Нам надо придумать, как передавать изображение с одного листа на другой, — сказал я.

Полетаев кивнул на пару листов на столе — ту самую, с газетным оттиском между ними:

— Так ты же уже передаёшь.

— Я передаю состояние листа через эфирошину. — Пальцы сами сложились, будто снова щёлкали муфту на панели. — А нам надо то же самое — на расстоянии. Через пару.

— Так давай морзянкой, — сразу предложил Полетаев. Глаза блеснули привычным решением: обвязка, импульс, пауза, журнал.

— Морзянка и так работает и может передавать текст. Это не прорыв. Это топтание на месте.

Он замолчал. Потом, уже без усмешки:

— Так давай подумаем, как передавать картинки.

Я задумался. В шарах тетраэдры снова стояли ровно — после последнего импульса оба уже отошли к покою, одинаково. Инертность всё ещё стояла перед глазами: мгновение, когда каркас не слушает следующий удар.

Потом взял из ящика стола чистый лист бумаги и карандаш. Пододвинул к Полетаеву, стал чертить клетку, точку, рядом ещё точку помельче.

— Вот смотри. Изображение состоит из точек. У точек — разные уровни яркости. Чтобы картинка была красивая, на листе двести пятьдесят на двести пятьдесят при почти сорока точках на сантиметр… — Я прикинул на полях: двадцать пять сантиметров стороны — около девятисот сорока пяти точек. — Итого около восьмисот девяноста трёх тысяч точек.

Полетаев свистнул сквозь зубы.

— А теперь морзянка. Мы только что видели: после каждого импульса оба каркаса ещё мгновение восстанавливаются. Даже если бить в точку одним ударом — чёрное или белое — при такой паузе один лист уйдёт дней на пять. А чтобы яркость была не газетная каша, а хоть сколько‑то живая — на точку уже несколько ударов. Тогда один лист мы будем передавать дней десять, а то и две недели. Страницу текста морзянка и так донесёт за вечер. Картинку — нет.

— Морзянка не подходит, — сделал вывод Полетаев. Кивнул на шары, где тетраэдры снова стояли ровно. — Для картинки — точно нет. — И тут же спросил: — А почему ты не хочешь текст передавать, как телеграф?

— Потому что телеграф уже есть. А я хочу сделать такое: положил что угодно под стекло — а оно оказалось на другой стороне мира. Нам надо как‑то ускорить передачу.

Он потёр переносицу — жест человека, которому эту песню уже пели на практике.

— Над ускорением уже много лет работают. — Голос стал суше, цеховым. — У тетраэдра оказалась самая меньшая инертность. Меняли и размеры, и каркасы, и пропорции. Текущая форма показала себя наиболее быстро гасящей инерцию.

Я посмотрел на пустой каркас в шаре. Значит, внутри пары уже выжали почти всё, что можно выжать формой. А картинка всё равно упиралась в паузу после удара.

В это время дверь тихонько открылась, и к нам заглянула Лиза — волосы всё ещё распущены после сна, глаза уже острые.

— Мальчики, а что вы тут делаете? — спросила она.

— Зая, заходи, — сказал я.

Полетаев хмыкнул.

Я обернулся:

— Чего?

— А помнится, кто‑то когда-то говорил, что вы просто друзья, — сказал он, и уголок рта предательски дрогнул.

— Кто говорил? — спросила Лиза, уже переступая порог.

— Никто не говорил, — быстро ответил я. — Давай к нам присоединяйся. Два инженера хорошо, а три лучше.

— Я не инженер, — напомнил Полетаев.

— А ты попробуй конструкт в стабилизаторе поменять, — сказал я ему.

И мы вдвоём с Лизой на него посмотрели.

Полетаев вздохнул — тяжёлый, обречённый — и подошёл к стабилизатору. Посмотрел на меня поверх шара.

— А как?

— Да как угодно, — сказал я. — Просто попробуй растянуть одну грань треугольника на тетраэдре.

Он наклонился. Пальцы сначала прошли сквозь проекцию впустую — раз, другой, третий. Каркас не слушался, будто его не было. Потом ладонь наконец зацепилась: ребро поддалось, грань поехала в сторону, пустота внутри тетраэдра перекосилась. У него получилось. Перекошенный каркас дрожал в стабилизаторе, и я вдруг понял: если инертность нельзя убрать, её можно обмануть.

Вета

27 мая 2035

— Ветуся, ты чудо! — сказал я, глядя на перекошенную пирамиду в стабилизаторе.

— Я инженер! — сказал Полетаев.

— Почему Ветуся? Почему чудо? — спросила Лиза.

Всё это прозвучало одновременно — три голоса в одну точку, и на миг в лаборатории стало тесно от чужих интонаций.

Я поднял ладонь, как на совещании, пока шум не разъехался по углам.

— Да ты инженер, — сказал я Полетаеву. — Тебя же найтар подтягивает, как и обещал Первый. Только ты инженер без образования — теперь тебе надо читать книги, учить примитивы… ну, если захочешь.

Он ещё держал пальцы у вершины пирамиды, будто боялся, что она отпружинит обратно. Кивнул коротко — не спорил.

— Так почему чудо? — снова спросила она. Уже одна, без наложения.

— Давай по порядку. — Я повернулся к ней. — Ветуся — потому что Елизавета — Вета — Ветуся. А чудо — потому что пришла. Благодаря твоему приходу Полетаев каркас исказил, а мне пришла в голову мысль.

Я схватил пачку листов из ящика и начал рисовать. Просто показал рукой — сидеть и молчать. Боялся, что мысль ускользнёт, растворится, пока буду объяснять словами.

Лиза и Игорь тихонько сели и молчали. Карандаш шуршал. Мятые комки падали на пол один за другим — не то, не то, снова не то. Минут через двадцать у меня наконец получился рисунок: линии держались, схема не разъезжалась под взглядом.

Я подошёл к инженерам и положил лист на край стола между ними.

— Вот. Вам сейчас надо такое вот сделать.

— У нас всё для этого есть вроде, — сказал Полетаев, уже водя пальцем по линиям чертежа.

— Так ночь на дворе же, — сказала Лиза. И тут же поправилась: — Ну вернее, за бортом.

— Лучшее время для свершений, — ответил я. — Работайте. А я тоже буду работать.

Когда они закончили свою часть, я всё ещё работал — локти на сукне, взгляд в шар стабилизатора, мир сузился до каркаса и эфира.

— Что дальше? — спросил Полетаев с порога усталости.

— А дальше я буду работать, — сказал я, не отрываясь от конструкта. — А вам бы лучше отдохнуть.

Под утро я закончил с конструктами. Пришлось переделывать всё: и тот, что считывал изображение с поверхности стекла, и тот, что менял яркость кристаллов ситалла на будущем экране. Ещё два конструкта сделал для двух половин парного кристалла — один передающий, один читающий.

На столе стояло то, что собрали Лиза и Игорь.

Из направляющих выложена пирамида; прямо в центре — половина корунда. На каждой вершине — площадка из девяти кристаллов, три на три. Вся сборка величиной с теннисный шарик. Меньше сделать можно было, но не из стандартных лабораторных элементов.

Передача

28 мая 2035

Следующие два часа я пытался всё это согласовать — пирамиду, половины пары, считывание со стекла, экран. Ко мне заглядывали и Лиза, и Игорь, но я просил не мешать. Надеюсь, они не обиделись.

Когда же я запустил всё это, на тёмной подложке будущего экрана начали появляться первые заметные белые линии. Я стоял и смотрел, как точка за точкой собирается первая строка газеты — уже картинкой, не буквами телеграфа, — пока из пятна наконец не сложились слова, которые можно было прочитать. На это ушла почти минута. Я понял: это победа. Скорость была намного выше, чем у морзянки.

Я прикинул: за час с лишним получу целую страницу.

И тут понял, что мне не нужна страница.

Ладони разом вспотели.

Я могу сделать почтовую систему.

Передача символов — намного быстрее, чем передача картинки. Картинки можно гнать небольшими. А чтобы не утонуть в сложности — не буду встраивать изображения в текст хитрыми склейками. Сделаю два вида сообщений: текстовое и графическое. Текстовое уходит почти моментально. Графическое — подольше. Смотреть можно одно за другим.

Руки уже сами пошли рисовать схемы того, что надо будет делать Лизе и Игорю.

Глава 270. Показ

Первый показ

28 мая 2035

В кают‑компанию я зашёл уже ближе к обеду — сонный, уставший, но довольный. В голове ещё крутились схемы: текстовое, графическое, два вида сообщений.

Лиза и Игорь были тут. Игорь играл в шахматы с Джазом — двигал фигуры за обоих, как всегда, когда у партнёра нет рук; ходы Джаза он слушал через рацию. Лиза сидела сбоку и болела за Джаза.

Когда я зашёл, она прищурилась:

— Соскучился?

Я подошёл, поцеловал её в макушку — и задержался, вдыхая. Волосы пахли теплом, сном и чем-то чуть сладким, только её. С самой свадьбы я привык засыпать, уткнувшись в этот запах, и теперь просто не хотел отходить.

— Да. И принёс вам работу.

Игорь поднял взгляд от доски и показал на неё рукой:

— Нам заканчивать?

— Нет‑нет. Доигрывайте. Не обижайте Джаза. Я пока хоть поем — со вчерашнего дня ничего не ел.

— А я тебя звала, — сказала Лиза. — Дважды.

— Спасибо. Ты чудо. Пойду закажу еду.

— Садись. Я сама всё закажу.

И побежала к коку.

Когда я доел, Игорь и Лиза уже сидели напротив — чайные чашки между нами, доска убрана в сторону.

Я достал пачку листов и разложил перед ними.

— Вот что вам надо сделать.

Полетаев водил пальцем по чертежам, бормоча вслух:

— Нам надо разобрать запасной телеграф, потом его переделать вот так вот… потом ещё из ситалла сделать подобие панели, которая стояла на столе в бункере…

— Да. И вот тут глянь: ещё надо сделать вроде папки с двумя листами ситалла на разных подложках. Грубо говоря — то, что сейчас на стенде, уже запаковать в корпус.

— Что это будет? Ты нам наконец расскажешь? — спросила Лиза.

— Мало того что расскажу — и покажу. Пойдёмте.

В лаборатории у стола Полетаев остановился, глядя на стенд: с одной стороны газета, с другой — её отпечаток на стекле.

— И что тут поменялось? — спросил он. — Вчера стенд выглядел точно так же.

— Тут всё поменялось. Тогда я передавал состояние через эфирошину. Сейчас я передал картинку через пару — через ту обвязку, что вы вчера сделали.

— Но ты же говорил, что там очень долго для передачи, что больше недели? — тут же удивился Полетаев.

— Да. А вы сделали устройство, которое ускоряет всё это. — Я кивнул на пирамиду с площадками у корунда. — Как работает пара?

Начал рассказывать.

— Мы посылаем импульсы эфира на конструкт — он деформируется, мы отмечаем деформации. Вот и морзянка. Проблема в инерции: надо ждать, пока каркас вернётся в исходное состояние, иначе передача теряет паузы и всё смазывается.

Лиза слушала, прищурившись — как на лекции, только без тетради.

— А я пошёл по-другому: паузы нам не нужны. У каждой вершины пирамиды — вы её вчера и собрали — по площадке с девятью позициями, и меняться они могут без остановки.

Полетаев покосился на свою же вчерашнюю работу — будто теперь видел её иначе.

— Площадки всё время тянут каркас и держат, — продолжил я. — Не дают сдуться в «правильный». Покоя нет, пока есть тяга. Переставишь, какая из девяти тянет на какой вершине, — и вся поза тетраэдра уезжает в сторону.

— А на второй лист как? — Лиза подалась вперёд.

— Вторая половина пары — копия первой, камень к камню. Тетраэдр в обоих стоит одинаково, так что на приёме тот же увод читается сам, без отдельной опоры и без шины. Кладём на ситалл точку нужной яркости — и сразу следующую позу, не дожидаясь отката.

Я кивнул на стенд.

— Вот и вышло. Вместо недели — почти минута на читаемую строку газеты. А весь лист, если гнать целиком, — час с лишним.

— Это на сколько увеличилась скорость передачи? — зачарованно спросил Полетаев.

— Примерно в двести раз, — ответил я.

— Невероятно… — прошептала Лиза. — Теперь что, книги можно будет пересылать?

— Вы над этим как раз будете работать, — сказал я. — Я хочу сделать так, чтобы текст и картинки пересылались отдельно. Поэтому вам надо сделать то, что будет вводить текст и обрабатывать то, что нужно отправить. А я пока буду делать конструкты для всего этого.

Читалка

4 июня 2035

Лиза сидела на стуле в лаборатории и держала в руках коробочку, похожую на книгу. На лицевой стороне светилось стекло. На правом торце — две клавиши.

Мы с Игорем стояли рядом.

На стекле сверху, на пол «книги», была фотография из газеты. Внизу — текст из той же газеты.

— Нажимай нижнюю кнопку, — сказал я.

Лиза нажала клавишу — и картинка с текстом сменились разом: другая полоса, другие строки.

— Наконец‑то! — воскликнул Полетаев.

Лиза захлопала в ладоши.

— И сколько таких страниц может хранить кристалл ситалла? — спросил Полетаев.

Я глянул в эфирный стабилизатор, что был подключён к устройству — там всё ещё держался конструкт склада.

— Ну таких страниц, как сейчас — где половина картинка, половина текст, — где‑то около пятисот, я думаю. Хранение таких данных оказалось самой сложной задачей. Эфирные конструкты не очень предназначены для такого вида информации.

— Давай ещё одну страницу сделай, чтоб я точнее посмотрел, сколько влезает, — попросил я её.

Лиза пересела на соседний стул. Там лежал закрытый прямоугольный ящик от шахмат — обычный, с доской на крышке и лотком под фигуры; только внутри уже не пешки и не кони: мы переделали его под набор. Открыла. В нижней части — клавиши. В откидной крышке — экран из ситалла. Откинула крышку с экраном, положила туда обрезок газеты, закрыла.

Нажала клавишу — на экране проступила та же полоса газеты.

Нажала ещё одну — и начала набирать текст. Пальцы стучали привычно, как по конторской доске. Минут через десять отправила ещё одно сообщение.

Я смотрел в эфирный стабилизатор, подключённый к тракту.

— Пошла передача, — сказал я. — Минут через пятнадцать–двадцать будет на читалке.

— На читалке? — спросил Игорь.

— Да. Давай так и назовём — читалка. С неё читать будут.

Дом

5 июня 2035

После океана и пустоши Питер ударил привычным: мокрый камень, гул двора Литейного, запах машинного масла у причала. Ноги ещё помнили палубу — и ту ночь, когда коробочку со стеклом сверху впервые назвали читалкой.

Полетаева я отпустил сразу — вместе с «Гермесом», на Кастель‑Бах.

— Езжай к своим, — сказал я. — Отоспись. Семья важнее стенда.

Он кивнул коротко, будто боялся, что передумаю, и только уголки глаз сдали радость. Через минуту его уже не было на трапе.

Мы с Лизой остались вдвоём. Наш экипаж ждал во дворе: Пётр молча принял чемоданы, уложил в багажник ровно, как казённый груз, и тронулся, не спрашивая адреса — знал.

Дома пахло натёртым паркетом. Анна Петровна встретила на пороге — кивок, взгляд по нам сверху вниз, будто проверяла, целы ли, и только потом впустила внутрь. На подносе у стены лежала лента телеграфа. Я взял её ещё не снимая шляпы.

6 июня, 12.00, у меня в Университете. Менделеев.

Лиза заглянула через плечо.

— Что, и выходных не будет?

— Какие выходные, дорогая? У нас же медовый месяц. — Я сложил ленту. — Что‑то мне подсказывает: завтра опять отправимся в путешествие.

— Тогда мне сегодня надо в лавку. — Она уже суетилась, снимая перчатки, перебирая в уме список. — Проверить поставки, новые договоры с купцами, управляющего… В общем, всё проверить.

А мне надо ещё раз проверить наше изобретение, которое сейчас лежит в чемодане, и сделать отчёты… много отчётов, мелькнуло у меня.

Менделеев

6 июня 2035

Я шёл в Университет. Саквояж оттягивал кисть.

Без десяти двенадцать я уже переступал порог приёмной Менделеева.

В комнате пахло чернилами и тёплой пылью от батареи под окном. Софья Ильинична подняла взгляд от журнала: сухой кивок, глаза на часы над дверью, потом на саквояж, потом на меня.

— Барон, граф вас ожидает.

Она открыла дверь кабинета. Я вошёл.

Менделеев сидел за своим столом. Поперёк — второй стол, перпендикулярно ректорскому: за ним Мейендорф, бумага под рукой, взгляд уже на пороге. Пальцы сами сильнее сжали ручку саквояжа.

Менделеев встал, улыбнулся по‑отечески и пожал мне руку.

— С свадьбой, Артём Иванович. От души.

Мейендорф поднялся следом; голос, обычно сухой, на этот раз был тёплым.

— Поздравляю. Баронессе — моё уважение.

— Ну что, чаю, господа? — сказал Менделеев сразу, не давая разговору зацепиться у рабочих столов.

Мы как всегда переместились за столик у панорамного окна.

Менделеев разливал чай. Чашки щёлкнули о блюдца; первый глоток ещё обжигал.

Пока разливали и делали первые глотки, говорили о погоде, о новостях в столице — ни о чём, что требовало бы саквояжа. Потом разговор сам сдвинулся к делу.

Я открыл саквояж, достал пачку фотографий — те, что мы наделали в Австралии, — и положил перед Менделеевым.

Он брал по одной, смотрел долго, без спешки, и передавал Мейендорфу. Бункер. Пирамида. Первый. Я Создатель. Чай остывал в чашках; между снимками не было лишних слов — только шорох бумаги и редкий выдох у окна. К концу пачки уже шли свадьба и новое заложенное поселение: Елизаветоград, ещё колышки и щебень, а уже с именем.

— Мне нравится Елизаветоград, — сказал Мейендорф.

Менделеев кивнул.

— Мне тоже.

Я достал из саквояжа отчёты — толстую пачку — и держал на коленях, подглядывая, чтобы не сбиться в мелочах. Рассказывал вкратце всё, что там было написано: смотрел в лист, поднимал глаза, снова в лист. Кое‑что они уже знали из тех сводок, что мы слали телеграфом. Кое‑что слышали впервые.

В конце отчёта я снова полез в саквояж и вытащил оставшиеся незанятые найтары — три холодных браслета, каждый со своим узором. Положил на столик между чашками.

— Что с ними делаем, господа?

Менделеев взял один браслет и покрутил в пальцах — керамика глухо щёлкнула о ноготь.

— Один я бы хотел себе, — сказал он тут же.

— А два предлагаю отдать Мезенцевой, — подал Мейендорф. — Один, думаю, она себе заберёт. А второй пусть сама решит, кому выдать.

Менделеев кивнул, не отрывая глаз от узора на браслете.

— Поддерживаю.

Оба одновременно посмотрели на меня.

— Как их активировать? — спросил Менделеев.

— Минутку, — попросил я.

Джаз. Можешь активировать?

Активация только через старшего. Я с ним не могу говорить — он далеко.

Я мотнул головой — чуть заметно, для себя.

— Нет. Чтобы активировать, надо быть возле пирамиды.

— Тогда нам надо к пирамиде, — сделал вывод Менделеев. — Я так понимаю, через «Центр» туда можно попасть?

— Да, через «Центр», — кивнул я. — И, наверно, через Варю.

— Вам в любом случае надо и туда, и туда — с вашим новым статусом создателя, — сказал Менделеев. — Так что извините, но ваш медовый месяц откладывается.

Я улыбнулся.

— Лиза будет со мной всё время. Так что совместим медовый месяц с работой.

Менделеев кивнул и поставил чашку — будто ждал именно этого.

— Прекрасно. Тогда вот что. «Марию» отправлю в Австралию ближайшим караваном — они туда теперь часто ходить будут. А я с вами на «Минерве» лечу в «Центр», и оттуда переходим прямо на место. Как вам такое?

Я глянул на отчёты на коленях — края листов уже загнулись от пальцев — и на три браслета между чашками.

— Поддерживаю. Только дайте мне тут пару дней, чтобы с делами разобраться.

— Не возражаю, — сказал Менделеев.

Глава 271. Новая связь

Писарь

6 июня 2035

— А теперь, господа, я бы хотел показать вам кое‑что интересное, — сказал я.

Менделеев поднял бровь.

— Интереснее, чем всё, что рассказали?

Я задумался на секунду.

— Наверно, да.

Достал из саквояжа ящик от шахмат: доска на крышке, привычный прямоугольник. Только внутри уже не фигуры. Мы переделали его в отправитель писем на читалку.

Мейендорф улыбнулся уголком рта.

— Мы что, будем играть в шахматы с Джазом?

— Минуточку терпения, — улыбнулся я в ответ и достал саму читалку: коробочку со стеклом сверху, как книга в ладони.

Протянул её Менделееву.

— Вверху переключатель. Нажмите его.

Он нажал. На белой поверхности стекла проступили чёрные буквы и чёрно‑белая фотография. Менделеев склонился ближе; Мейендорф тоже подался вперёд, будто к чужому акту.

— Это же текст из вашего отчёта… и фотография, которую мы только что видели?

— Да, — сказал я.

— Это как у Настеньки, только ещё и фотографии можно вводить? — спросил Мейендорф.

— Нет. У Настеньки совсем другой принцип. Там Коршунов сделал гигантскую работу: наборы мельчайших кристаллов, из которых составляются буквы. Ручная работа, сложность запредельная. Я даже не представляю, как такое поставить на конвейер. А это — можно.

Пауза. Пальцем указал на торец коробочки.

— Нажмите верхнюю кнопку сбоку, Дмитрий Иванович.

Изображение на стекле обновилось: теперь там был текст, который вводила Лиза, и отпечаток газеты.

— Интересно, — сказал Менделеев.

— Если будете нажимать вверх — увидите все наши эксперименты. А вот если нажмёте снова вниз…

Он нажал. На стекле снова фото из Австралии.

— И снова вниз. Нажмите.

Ничего не произошло. Менделеев нажал ещё раз — и ещё. Посмотрел на меня поверх коробочки.

— Не работает?

— Там просто нет больше ничего, — улыбнулся я.

— А зачем тогда нажимать? — спросил он.

— Чтобы вы убедились, что там ничего нет.

Открыл шахматный ящик: крышка с экраном из ситалла, внизу — клавиши. Набрал строку. На панели коробки проступило то же, что я бил по клавишам: «А теперь, Дмитрий Иванович, есть».

Нажал кнопку отправки. Посмотрел на Менделеева.

— Нажмите снова вниз.

Он нажал — и увидел то, что я только что набрал.

— Тот же принцип, что у рации, только текст пересылать? — поднял на меня взгляд Менделеев.

— Нет. Это корундовая пара. Расстояние не имеет значения, — сказал я.

Взял со стола одну из фотографий, откинул на шахматной коробке ситалловую панель, положил снимок внутрь, закрыл панель и нажал клавишу. На панели проступила та же фотография. Снова нажал отправку.

— Теперь нам надо немного попить чай и выслушать мой рассказ. А фотография пока отправится на читалку.

— Читалку? — переспросил Менделеев.

— Да. Мы её так назвали. — И тут же, глядя на ящик с доской на крышке, придумал имя и второму: — А это — писарь. Он пишет. А с читалки можно читать.

— Принцип работы такой, — продолжал я. — На писаре мы вводим любой текст, считываем фотографии и отправляем на читалку через пару.

Менделеев кивнул медленно, пальцы на ободке чашки.

— Такие опыты уже были. И они показали то, что передача изображения слишком долго идёт.

— Да. У меня тоже такая проблема была. Поэтому я смог увеличить скорость передачи через пару примерно в двести раз, — сказал я.

— В двести раз? Но как? — удивился Менделеев.

То же, что объяснял Лизе с Игорем, я повторил вкратце: инерция пары, в паузах которой вязнет морзянка, — и обход через постоянную тягу, без покоя и отката.

Менделеев хмыкнул, глядя мимо стекла.

— Хм… Не давать откат. Всё время держать в напряжении. Это необычно.

— А как вы видите использование этого устройства? — спросил Мейендорф. — Кроме передачи фотографий особого преимущества перед телеграфом не вижу.

— А это самое интересное, — сказал я. Я ждал этого вопроса.

— Во‑первых, это персонализированная мгновенная почта. Читалка — первый вариант. Её можно сделать намного меньше, для ношения в кармане, и приладить сигнал на приход сообщения. Тогда человек будет получать телеграмму сразу в карман — без ленты.

Мейендорф подался вперёд. Чашка звякнула о блюдце.

— Во‑вторых — то, ради чего у меня и появилась эта идея. Газета.

— Газета? — нахмурился Мейендорф.

— Да‑да. Газета. В каждой деревне, в каждом городе, в публичных местах — панели, на которые постоянно приходят новости. Каждый может подойти и почитать. Мгновенная доставка новостей по всей Империи, — сказал я.

— В‑третьих…

Короткий «дзень» — тонкий, металлический — перебил меня на полуслове.

Менделеев и Мейендорф одновременно посмотрели на источник звука. Это была читалка: лежала на столе, где я её оставил, и будто кашлянула.

— Вот вам и сигнал, кстати, — сказал я. — Читалка щёлкает, когда приходит новое сообщение. Это как раз фотография пришла: Дмитрий Иванович, нажмите опять нижнюю клавишу.

Он нажал. На ситалле появилась та же фотография, что лежала сейчас рядом с писарем — та, которую я только что отправил.

Менделеев смотрел долго. Потом выдохнул:

— Это… мне это очень нравится.

— Спасибо, — сказал я. — На чём я остановился… В‑третьих.

Взял читалку, сбоку вынул ситалловый кристалл. Из саквояжа достал такой же — вставил в гнездо — и протянул коробочку Менделееву.

— Тут теперь другой текст? — нахмурился он.

— Да. А тот, что был ранее, — вот тут. — Показал на первый кристалл на столе. — Мы можем хранить архивы на кристаллах. Над этим я ещё работаю, но вариант интересный.

Менделеев крутил читалку в руках, не торопясь отдавать.

— И наконец, четвёртый вариант. Если доработать — можно из одного кабинета пересылать мгновенные сообщения в другой, такая себе служебная почта. Поставить два писаря в разных кабинетах, находящихся в разных городах.

— Но пара работает только с двумя устройствами, — сказал Менделеев.

— Да. Поэтому надо будет делать целую систему для обеспечения работы пар — как сейчас телеграф, только гораздо сложнее, — подтвердил я. — У меня есть идеи, как делать маршруты для сообщений… и чтобы можно было указывать получателя, как в телеграммах.

— Потенциал огромен, — сказал Менделеев.

Я тут же понял, что забыл.

— А ещё… — поднял палец. — Сейчас вспомнил. Подумаю, как сделать устройство для печати того, что в читалке, на бумагу. Тогда любой документ, который мы переслали, можно будет напечатать тут же, по месту.

Мейендорф чуть склонил голову.

— Похоже, вам нужен свой научный отдел, — сказал он.

— Он у меня есть, — сказал я. — То, что вы видите, — результат работы Лизы и Полетаева. Ну и я приложил руку.

— Если вам понадобятся ещё люди — говорите, — сказал Мейендорф.

— Именно из‑за этого я хотел на пару дней задержаться. Нужно запатентовать кучу вещей сразу — и писаря, и читалку, и систему ускоренной передачи данных. И хотел бы всё это отдать в разработку Империи.

Менделеев улыбнулся.

— Два процента? Один вам, один баронству?

— Почти, — сказал я. — Один процент мне, один Полетаеву.

— Полетаеву? — Менделеев поднял бровь.

— Да. И личная просьба: даруйте ему наследное дворянство. Мне кажется, он заслужил.

Менделеев задумался.

— Я переговорю с Императором. Думаю, он не будет против. А всеми вашими вопросами займутся мои люди: и патентами, и передачей Империи. Вы просто все ваши идеи изложите на бумаге.

Я сразу протянул пачку исписанных листов.

— Тут всё. Схемы, идеи, предложения развития технологии — всё, что я смог придумать или вспомнить.

— Прекрасно, — сказал Менделеев.

— Только один нюанс, — сказал я. — Я там кое‑что добавил от себя. Когда специалисты будут разбираться со всем этим — пусть пишут мне. Я там применял знания из моей прежней жизни.

Менделеев кивнул — коротко, без вопросов. Бумаги уже лежали у него под ладонью.

— И по поводу маршрутизации, — продолжал я. — Мысли я написал. Но мысли — одно, а готовые конструкты — другое. Я всё время над ними сейчас работаю. Перед отъездом отдам вам кристаллы с наработками.

— Мы уезжаем вместе, — напомнил Менделеев.

— Да, вместе. Тогда отдам вам, барон, — глянул на Мейендорфа. — Надо, чтобы они следовали моим планам. Эти планы уже отточены временем.

— Договорились, — сказал Мейендорф.

— И ещё есть просьба. Лиза хочет дом и поместье, — сказал я.

Менделеев вскинул глаза.

— Ну дом — ладно, понятно: в квартире жить не всем нравится. Но поместье? Чем её Кастель‑Бах не устраивает?

— Не, вы не так поняли, — сказал я. — Она хочет всё это в Елизаветограде. Мы бы хотели купить там землю — в том месте, где будет центр, и ещё один участок где‑то на окраине, под поместье.

Менделеев расхохотался. Мейендорф тоже не отставал — плечи тряслись, чай едва не пролился.

— Будет ей дом в Елизаветограде, — сказал Менделеев, вытирая слезу.

Звезда

6 июня 2035

Домой я попал поздно.

После Менделеева пришлось ехать с Мейендорфом на Литейный. В лаборатории задержался: рассказывал про принцип работы писаря и читалки — руками, на схемах, пока глаза у слушателей не начали слипаться. Потом ещё зашёл к Ордынскому. Потом к кладовщику. В общем, когда я возвращался, солнце уже село. На улицах горели фонари, и от асфальта ещё тянуло дневным теплом.

С порога меня встретила Лиза с газетой в руках.

— Вот! Видел? — сунула мне лист почти под нос.

На первой полосе «Имперского вестника» — фотография надпиленного кристалла. Заголовок крупно: «Новые кристаллы для Империи. Ситалл Милославского». Чуть ниже — про бракосочетание: барон Милославский подарил жене кольцо из первого в мире кристалла Милославского; тот же кристалл выставлен в Эрмитаже.

Я прочитал ещё раз. Потом поднял глаза на неё.

— Ну ты теперь звезда, — сказал я.

Газета ещё шуршала у неё в руках. Я кивнул на неё — и на её палец, где сидело кольцо с ситаллом.

— И кстати. Нам надо забрать родовые перстни. Их два. У Раухверга до сих пор лежат: один мне — с гербом и моей половиной сердца, второй тебе — такой же, только без сердца. Твоя половина уже у тебя. Весной я их отодвинул в сторону — «на потом», — а потом уже было не до перстней. Теперь пора.

Лиза моргнула. Газета на секунду отошла на второй план.

— Завтра? — спросила она.

— Завтра, — сказал я. — Если не разнесёт опять по Литейному.

Связь

7 июня 2035

Утро на Невском ещё держало прохладу, а витрина Дома Раухверга уже горела ровным мягким светом — тем, что кладут на бархат, чтобы камень казался дороже. Приехали мы к десяти, к самому открытию.

Мориц Фёдорович встретил нас за портьерой — седой, в белых перчатках, без единого лишнего движения. Лизе поклонился с той же почтительностью, что и мне, хотя видел её впервые.

— Барон. Баронесса. Давно готово, — сказал Раухверг без упрёка, только с лёгкой сухой улыбкой. — Вы тогда сказали «на потом». Я ждал.

Я кивнул — спорить было нечего. Весной меня держало другое кольцо. А после — госпиталь, отлёт, Австралия. До перстней руки не дошли.

— Теперь забираем, — сказал я.

На бархате лежали два перстня: розовое золото, щитки с гранёным камнем, над камнем — семь звёзд Малой Медведицы, а на флажке под щитом белый медведь. Наш герб. Тот, что я придумал ещё весной, здесь же, за этим столом.

Я взял свой. Тяжелее, чем помнил по примерке. В гнезде — бледный ситалл, а под ним, снаружи невидимая, лежала моя половина. Надел. Кольцо село плотно, как влитое.

Лиза надела свой, помедлив: разглядывала герб так, будто примеряла не металл, а всё, что за ним теперь стояло.

Я протянул руку и коснулся её помолвочного кольца — того, где под ситаллом спала её половина. И сразу под моим камнем отозвалось тепло — ровное, живое. Лиза вздрогнула, глянула на свою руку, потом на меня.

— Греет, — сказала тихо.

— И у меня.

Две половинки одного корунда, теперь по разным рукам. Расстояние им отныне без разницы: тронешь одну — вторая отзовётся, хоть с другого конца света. За такую связь я отдал бы половину своих чертежей — но вслух не сказал.

Раухверг смотрел на нас ровно, как смотрят на прибор, что наконец сошёлся с эталоном.

— Работает, — сказал он. — Носите на здоровье. Только учтите: по правилам я не могу отдавать гербовый дворянский перстень без регистрации герба. Отдаю под честное слово. Не забудьте оформить.

— Я прослежу, чтобы он не забыл, — сказала Лиза прежде, чем я успел кивнуть.

Раухверг чуть склонил голову — принял поручительство.

На улице Лиза сжала и разжала кулак, привыкая к весу. Помолвочное с ситаллом и родовой сидели на пальцах рядом.

— Теперь в лавку, — сказала она. — Там нас уже ждут.

— Кто ждёт?

Она только повела бровью: узнаешь.

В Доме Зингера «Лавка чудес» уже дышала утром — пахло полиролью и кофе, за витриной вполголоса переговаривались приказчики, а из глубины ровно, по делу, распоряжался Кремер. Нас он заметил, коротко поклонился и подходить не стал.

Мы поднялись на второй этаж. Весной тут пустовали комнаты под будущую контору; теперь на дверях висели таблички, а за одной стучала пишущая машинка.

У угловой двери Лиза остановилась и кивнула на латунную табличку.

— Этого я наняла, пока тебя не было, — сказала тихо. — Ты изобретаешь, а бумаги за тобой кто‑то должен разгребать. Патенты, договоры, теперь ещё и город. Тонуть в этом одна я не намерена.

Я прочитал табличку: «Поверенный». Так в Империи зовут тех, кто ведёт чужие дела по закону. С той недели, как я ушёл через Дверь, жена завела себе контору. Крыть было нечем.

Зашли.

За столом сидел человек, которого я видел впервые: сюртук застёгнут под горло, перед ним — стопки бумаг, разложенные по каким‑то своим законам. Он поднялся навстречу и поклонился — Лизе привычно, а на мне взгляд задержал и поклонился ниже: понял, что вошёл хозяин всего дела.

— Ратманов, Викентий Аверьянович, присяжный поверенный, — представился он. — Для меня честь познакомиться с Константой. Рад наконец служить вам лично, господин барон.

— Взаимно, — ответил я. К слову «Константа» из чужих уст я всё ещё не привык. Дела он вёл мои, а в лицо мы до сих пор не виделись.

Церемоний Лиза ждать не стала.

— Регистрацию герба Милославских — срочно, — сказала она. — Сегодня же начните. Перстни уже на руках, под честное слово мастера. Бумагу нужно закрыть.

— Да, баронесса, — ответил Ратманов, уже пометив что‑то на верхнем листе. — К обеду подам прошение.

Глава 272. Почти создатель

Снова в путь

14 июня 2035

Отправиться мы не смогли ни через пару дней, ни через три — только больше, чем через неделю.

Виной всему была читалка.

В тот день, когда мы с Лизой забрали родовые перстни, я после лавки и поверенного поехал на Литейный — помочь разбираться с тем, что вчера так легко ложилось на стол у Менделеева. Бумаги с идеями уже ушли его людям; устройства — нет. Их ещё предстояло разобрать руками, прежде чем Империя возьмёт в работу.

Я ожидал лабораторию, Мезенцеву, может быть Мейендорфа в дверях. Не ждал того, кого увидел.

В зале у стенда с читалками сидел не только Менделеев. Рядом с ним — граф Дагмар.

Тот самый. Живой Император, который для узкого круга остаётся графом, а для Империи давно лежит в учебниках. Вторая Константа Империи — напротив меня, будто мы договаривались о чае.

Я остановился на пороге. На секунду показалось, что перепутал кабинет.

Менделеев поднял на меня взгляд — спокойный, почти довольный.

— Барон. Как раз кстати.

Дагмар чуть склонил голову — и улыбнулся уголком рта.

И вот под таким руководством все столичные лаборатории Охранки работали больше недели — без выходных, оставляя время только на сон.

Я рисовал схемы коммутации, разводки корундовых пар, делал схемы конструктов для автоматической маршрутизации и тут же их собирал в стабилизаторах. Мы тут же всё это проверяли — на стенде, на паре, на читалке, которая то слушалась, то отказывалась брать маршрут. Потом опять переделывали. Чай стыл в чашках. Лампы на Литейном горели уже, когда за окном давно стемнело.

Лиза видела меня только ночью — когда я без сил добирался домой, пахнущий металлом и пылью лаборатории, и едва успевал поцеловать её перед сном, прежде чем глаза закрывались сами.

Состояние Константы давало долгую жизнь. Бесконечных сил оно не давало. К концу недели тело ныло так же, как раньше, — только без страха, что сердце не выдержит.

Когда наконец Дмитрий Иванович сказал, что мы можем лететь, а на проекте читалки остаётся Дагмар, я выдохнул с облегчением. Впервые за эти дни — по‑настоящему.

Зря.

Утро начиналось с того, что Менделеев колотил в дверь и кричал через полотно:

— Артём Иванович! Пора в лабораторию!

Мы шли. Лиза приходила, когда хотела, — но как правило немногим позже меня. В лаборатории всё время немного пахло озоном от стабилизаторов: Дмитрий Иванович отрезал коротко — наше дело конструкты и схемы; руками делать есть кому. Мы продолжали работу над читалкой — по большей части теоретическую: листы, чертежи, споры у доски, пока Лиза слушала и иногда ставила вопрос, от которого схема ехала заново.

Каждый вечер относили связисту пачку листов — он запускал отправку, и ночная смена всю ночь гнала то, что мы нарисовали, Дагмару.

В Питере для этого сделали две читалки и два писаря — с панелями 250×250. Днём мы чертили. Ночью по парам уходило всё, что успели набросать.

Первой точкой была Колыбель на Укоке. Так решил Менделеев.

— Сначала там поработаем, — сказал он. — Потом с Укока на «Центр». С «Центра» заберём команды, которые обчистят склад. И уже оттуда — снова в Австралию.

Лиза летела с нами — как и обещала ещё на Литейном: медовый месяц совместим с работой.

Обычный рейс до Вари укладывался в сутки. В этот раз я заметил: летим медленно. За иллюминатором земля ползла ленивее, чем привык глаз.

Спросил у Менделеева.

— Пока торопиться некуда, — ответил он спокойно. — «Мария» ещё не добралась до Австралии. Так что до Колыбели — три дня.

Пробуждение

17 июня 2035

Утром я ещё не успел проснуться — как в голове раздался голос Джаза:

Артём! Тут Варя! Мы рядом!

Я улыбнулся в подушку. Мелькнуло: а что, если забрать Варю на «Минерву»? Джаз будет, наверно, доволен. Но вслух — точнее, в канал — ответил другое.

Да, мой друг. Мы тут задержимся на пару дней. Так что успеете наговориться.

Тут же — другой голос в канале. Варя.

Артём… ты стал создателем. Ты сможешь разбудить детей?

Я не знаю, Варя. Я создатель только по названию, а не по сути. Не знаю, как их будить. Буду учиться, — ответил я.

Я на тебя рассчитываю. Не подведи, — сказала Варя.

Меня это улыбнуло. Почему‑то в её голосе проскользнули интонации Лизы, когда та пытается быть строгой. Лиза ещё спала рядом — дыхание ровное, тёплое у плеча.

Мы уже больше суток шли на большой высоте. В гондоле «Минервы» давление понижали понемногу — не сразу, а ступенями, чтобы тело само привыкло к тому, что снаружи будет реже и холоднее. Уши пощёлкивали в каюте; чай в чайнике вскипал чуть раньше, чем на равнине. В первый раз нас держали сутки над долиной уже после посадки. Теперь Менделеев решил начать раньше.

Через пару часов после разговора с Варей корпус качнулся мягче — курс меняли. Я оделся. Лиза уже была на ногах — без лишних вопросов, только взгляд: «идём?». Мы поднялись на мостик.

Менделеев уже стоял у стекла, руки за спиной, смотрел вниз так, будто проверял чертёж, который сам же и подписал.

Мы подошли рядом. Лиза — чуть ближе к стеклу, я — у её плеча.

Последний раз я был здесь почти два года назад. Тогда под килем лежала огромная чаша: плоское дно, кольцо гор, пятна снега, ледник у отвеса — и ни дыма, ни жилья на многие километры. Только ветер и тишина.

Теперь я не поверил глазам.

На краю чаши, там, где раньше белела кромка льда и торчала голая скала с воротами, лежал город. Три кольца одно в другом — коллектор снаружи, средний пояс, жилая лента внутри. Серый бетон, ровные дуги, бруствер по периметру. С высоты это читалось сразу: не лагерь, не застава — узел.

Склон, где был вход в Колыбель, залили бетоном — толстым, тяжёлым, как будто край горы перешили под фундамент. На этом укреплении и стоял новый город: не в середине плато, а на бровке, над тем самым ходом в скалу.

— Да это же Билибино, — прошептал я.

Менделеев не отводил взгляда от стёкол.

— Его копия, только побольше.

Мы снижались. С высоты кольца ещё укладывались в привычную картинку; чем ближе — тем яснее становилось, почему он сказал «побольше». Это был тот же чертёж, те же три пояса — но наружный диаметр читался уже не километром. Глаз привык к Билибино: здесь всё было раза в два шире. Бруствер длиннее. Дуги тяжелее. Между кольцами — больше воздуха, чем помнила память.

Я молчал. Внизу медленно проплывали кольца — чужие и в то же время знакомые до последней дуги.

— А как назвали? — спросил я наконец.

— Укок, — ответил Менделеев.

Я хмыкнул — чуть разочарованно. Хотелось чего‑то красивее. Имени с музыкой. А вышло коротко и по карте.

Садились во внешний коридор — между коллектором и средним поясом. Здесь он был шире, чем в Билибино: воздуха хватало не только на один корпус, а на службы вокруг. На земле, нос к корме по дуге, стояли десятки дирижаблей. Все военные — серые оболочки, орудийные гнёзда, никаких гражданских полос на бортах.

Перед носом «Минервы» разомкнулся один сегмент щита — поле пошло рябью и открыло проём, ровно под наш габарит. Мы прошли сквозь него. За кормой сегмент сразу сомкнулся: короткая рябь по кромке — и снова сплошной щит, без следа проёма.

Когда «Минерва» мягко коснулась земли рядом с чужими оболочками, мы ещё стояли у стекла — я и Лиза. Кольца читались уже не чертежом, а стенами: бетон, бруствер, узкие окна среднего пояса.

— Сколько тут населения? — спросил я у Менделеева.

— Десять тысяч почти, — сказал он. — Но внутри ещё работы идут. Когда всё закончат — будет около двадцати.

Я кивнул на кольца за стеклом:

— А Елизаветоград будет таким же?

— Нет. Елизаветоград будет обычным городом. — Менделеев чуть повернул голову. — Скорее всего там по периметру стокилометрового радиуса встанет что‑то вроде Билибино, а так будем там строить обычный город.

— В Австралии будто крепость будет, — сказал я. — Там воевать не с кем особо. Только мелкие банды, насколько я знаю.

Лиза покосилась на меня — коротко, без улыбки. Менделеев посмотрел на меня внимательно. Не сразу ответил — будто взвешивал, сколько правды можно отдать человеку, который ещё не до конца понял, во что вписан.

— Артём, всё идёт к тому, что будет война с англичанами. Вы дважды её немного приблизили.

Я моргнул.

— Я? Каким образом?

— Первый раз в Индии. Они обвиняют нас в уничтожении эскадры. Второй раз в Австралии: знают, что лагерь уничтожили русские, и подозревают, что людей захватили в плен.

Холод прошёл под лопатками. Не от высоты — от смысла.

— Это из‑за меня что ли война будет?

— Нет, Артём. Не из‑за вас. — Голос у него остался ровным, без утешения и без упрёка. — К войне уже всё идёт не первый десяток лет. Просто такие случаи, как ваши, каждый раз немного повышают градус. И сейчас вопрос не в том, будет ли война. Вопрос в том — когда.

Я замолчал. Меня будто обухом ударили. До этого я жил в мире, где всё в целом хорошо: дела, дорога, дом, Лиза рядом. Теперь начинало доходить, что «хорошо» — это только наш узкий круг, а снаружи градусник уже давно ползёт вверх. Лиза молчала — слушала, пальцы на перилах побелели.

— Но вы не только приближаете войну, — добавил Менделеев. — Вы её и немного отдаляете.

— А как отдаляю? — не понял я.

— Джаз. Найтар. Помните, когда на вас было покушение? Это были люди, которые работали на англичан.

Я кивнул — помнил лабораторию, щит, пластину. Тогда казалось, что это про допуск к узлу. О британской руке вслух тогда не говорили.

— Вы их взяли?

— Да, взяли. Как раз после того, как они передали рации англичанам. Те самые рации, которые вас в Индии столкнули с англичанами.

Он чуть прищурился — и тут же добавил:

— А ещё ситалл.

— Что ситалл?

— Вы даже не представляете, насколько он хорош. Мы сейчас всю армию переводим на него. Щиты с ним работают на порядок лучше. — Увидел моё лицо и добавил почти сухо. — Да‑да. Именно на порядок.

Пауза. За стеклом кто‑то тянул трос у соседней оболочки.

— А теперь вот ещё и писарь с читалкой… Всё это делает нас в глазах Англии сильнее — а потому отдаляет конфликт.

Единственное, что я смог сказать:

— Я подумаю, чем ещё могу быть полезен Империи. Я не хочу войны.

Сказал правду. А в голове в ту же секунду лезли только идиотские идеи — пушки Гаусса и прочий земной бред про «как быстрее убить». Я не хотел войны. Но мысли сами собой искали изобретения для войны.

Менделеев чуть наклонил голову и перешёл к следующему пункту — так же ровно.

— Вы, наверно, заметили, что на «Минерве» заменили все кристаллы со стекла на ситалл?

— Да. Видел.

— А видели, что отряд Никифорова стал больше?

— Нет. Не заметил.

— А он стал. За последний год вас дважды в Питере хотели устранить. Оба раза Охранка это предотвращала.

Я глянул на Лизу. Она уже смотрела на меня.

Менделеев понял раньше, чем я открыл рот.

— Насчёт близких не переживайте. Лиза — здесь, с вами, под охраной борта. Полетаев с семьёй — тоже под присмотром.

Моя жизнь, похожая на сон, начала рушиться. Война, которую уже считают вопросом «когда». Два покушения, о которых я не знал. Рации. Эскадры. Ситалл, который двигает армию. Писарь. Крепость на краю плато вместо пустого ледника. Мне показалось, что я проснулся — просто от обилия информации, которое больше не умещалось в привычную картинку «всё в целом хорошо».

Глава 273. Спящие

Путь

17 июня 2035

За нами приехал автомобиль — низкий, тяжёлый, без лишних блесток: служебный, не парадный. Дверь отъехала в сторону. Внутри — жёсткие сиденья, будто для военных мягкие и не нужны. Менделеев сел первым. Лиза следом — села у окна, поправила подол, покосилась на спинку. Я хотел сказать про сиденья — и промолчал. В голове всё ещё крутилось всё, что я только что узнал. Машина почти не слышно тронулась по настилу внешнего коридора, мимо чужих оболочек, к краю кольца.

Там, где склон когда‑то уходил в лёд и голую скалу, теперь стояло бетонное укрепление — толстое, гладкое, вросшее в бровку так, будто гора сама решила стать стеной. Внутри стоял лифт. Кабина широкая, металл чистый, лампы ровные, без мигания полевого лагеря.

Кабина пошла вниз. Лиза стояла рядом, плечом почти касаясь моего. Молча смотрела на стрелку этажей.

Раньше здесь был лёд и скалы: крошка с ледника, ветер в лицо, запах воды и горячего металла от тепловых пушек. Теперь бетон и свет. Чистота. Порядок. И охрана: люди в форме у каждой площадки, взгляд короткий, без разговоров.

Лифт опустил нас прямо к двери в Колыбель.

Те же блестящие створки — метра три на три, петли в породе. Только вокруг них уже ровный пол, стены без трещин и тишина, которую держат не щиты на ящиках, а регламент.

— Ну что, Артём Иванович, пошли к Варе, — улыбнулся Менделеев, выходя из лифта. — Баронесса тоже, разумеется.

Лиза кивнула коротко, по‑деловому. Вопросов не задавала, хотя было видно: ей очень хочется. Я уже рассказывал ей про Варю — но они ещё не знакомы. Я пошёл за Менделеевым. Лиза — рядом.

Створки открылись без скрипа — привычный уже ход. Туннель. Потом галерея: ряд колб, зеленоватые кристаллы за стеклом, спящие, как тогда. Лиза шла чуть поодаль от колб, не касаясь стекла — смотрела, считала взглядом, губы сжаты. Мы уже зашли в этот коридор, когда я неожиданно даже для себя спросил:

— Почему сейчас?

Менделеев взглянул на меня сбоку, не останавливаясь:

— Что — сейчас?

— Почему сейчас рассказали всё, — пояснил я.

Лиза чуть замедлила шаг — слушала. Не вмешивалась.

Он чуть пожал плечами. Для него это был вопрос про погоду.

— А какая разница — когда? Вчера, сегодня или завтра? От этого ничего бы не поменялось. Ваш стремительный рост в Империи был заметен не только подданным Империи, но и за её пределами. И многие — и внутри, и снаружи — были этому не очень рады. Но то, что вы стали Константой, — это хорошо. Теперь вас это защищает немного.

— Как это? — спросил я.

— Констант не принято ликвидировать, — ответил Менделеев. — Такое себе негласное соглашение. Как королей и императоров нельзя убивать — так и Констант. Ну и членов их семьи тоже.

Взгляд его на миг скользнул к Лизе. Она молчала, только пальцы на мгновение сжали мой рукав.

Свет падал ровно, без мерцания, а Менделеев говорил дальше уже тише — будто не хотел, чтобы даже стены слышали то, что он говорит:

— Войны начинаются и заканчиваются. Страны появляются и пропадают. А короли и Константы остаются.

Подъём

17 июня 2035

Когда мы дошли до того места, где сажали росток, я остановился.

Тот мелкий кристаллик — меньше полусантиметра в длину — сейчас был уже сантиметров двадцать. Зеленоватый, спокойный, в новой колбе на своём пазу. Я невольно улыбнулся.

— Он растёт, — сказал я.

— Да, растёт, — отозвался Менделеев. — Мы каждый день снимаем с него показатели.

Лиза наклонилась к стеклу — осторожно, не касаясь:

— Красивый… Маленький ещё.

Я кивнул на росток — туда, где когда‑то стоял большой.

— А что с тем большим, который забрали?

— Ничего. На Литейном его изучали, а потом на склад отправили. — Менделеев вздохнул. — Уровень развития эфиромеханики Древних для нас пока что недостижим. Единственное более‑менее, что мы выяснили — да и то неточно — что эти кристаллы… это эфир в своём твёрдом состоянии. Но это неподтверждённая теория.

Мы дошли до конца галереи и вошли в зал.

Ничего не изменилось. Более того: всё имперское, что когда‑то тут стояло — приборы у Двери, щиты, кабели, чужие ящики — убрали. Белый свет. Серые кубы слева. Столы и панель со штырями справа. Дверь в дальней стене — та же арочная ниша без полотна. И в правом ближнем углу, у входа, — Варя на шестиугольном основании. Зал выглядел ровно так, как в первый раз, когда я сюда зашёл.

Лиза остановилась на пороге и огляделась медленно.

— Изучили всё, что можно было, — сказал Менделеев, глядя на пустое место у дальней стены, где когда‑то теснились анализаторы. — Больше тут делать нечего. Приходят только ребята общаться с Варей через Битоши.

В этот момент в голове раздался голос Вари:

Почему так долго, Артём? Тебя не было очень долго…

Я на минутку замер. Похожие слова я слышал от Лизы. Они что, знакомы? — мелькнула мысль. Лиза стояла рядом — и ничего не слышала: канал был только мой.

Тут же Варя добавила:

С тобой рядом ещё один мастер… Почему он со мной не разговаривает?

Я повернулся к Лизе.

— Лиза, ответь Варе.

Она моргнула.

— Как ответить?

— Пойди, положи руку на тот кристалл, — сказал я.

Она подошла к Варе, положила ладонь на грань — и сразу отдёрнула, будто обожглась.

— Оно со мной говорит…

Я тут же услышал голос Вари:

Если она меня будет называть «оно» — я её тоже буду называть «оно».

Я, еле сдерживая улыбку, сказал Лизе:

— Лиза, это Варя. Пообщайся с ней. Чтоб тебе было удобнее — можешь сесть на куб.

И показал рукой на куб.

Лиза некоторое время выбирала на какой куб сесть, потом села на ближайший, как на табурет у станка.

Менделеев смотрел, как она устроилась. Потом достал из кармана Битош.

— Артём Иванович, давайте попытаемся поговорить тоже с Варей.

— Варя, можешь сделать так, чтобы мы тебя слышали с Дмитрием Ивановичем — и могли одновременно с тобой говорить?

В голове сразу раздалось:

Могу.

Я глянул на Менделеева.

Я подумал: плохо, что мы два года назад у неё этого не спросили. Потом уже ей сказал:

— А с Лизой ты общаешься?

Общаюсь.

— А где Игорь? — тут же спросила она.

— Он не прилетел с нами.

Плохо… Он хороший.

— Ладно, Варя… давай будить детей. Как это делать?

Ты создатель. Ты должен знать, как их будить. Я‑то откуда знаю? — ответила Варя.

Менделеев улыбнулся.

Я сказал ему вслух:

— Вы не представляете, сколько раз я подобную фразу слышал — от Джаза, от Первого, теперь вот от этой дамы…

Потом снова обратился к Варе:

— Ладно… А ты видела, как это происходит?

Конечно видела. Создатель подходит к ребёнку, дотрагивается до него, замирает ненадолго — и он просыпается.

— И всё? — спросил я.

А ты ещё знаешь, что нужно? — спросила Варя.

Я не ответил. Сам не знал. Менделеев пожал плечами.

— Пошли дотрагиваться.

Мы с Менделеевым пошли в галерею, к ближайшему кристаллу.

— Варя, надо дотрагиваться до колбы или до кристалла?

Конечно до ребёнка.

— Ну тогда давай повторяем процедуру, — сказал я.

Рычаг нашёлся сразу — утопленный в камень, на высоте руки.

— Можно?

Да, создатель. Начинай извлечение из инкубатора.

Потянул. Рычаг лёг вниз без сопротивления. Мы с Менделеевым сразу отошли подальше.

Из зала — громкое «ой». Через мгновение к нам прикатился серый ком, а за ним прибежала Лиза.

— Оно само! Это не я…

— Да, это не ты, — успокоил я её. — Спроси у Вари, что это. Она тебе расскажет.

Лиза замерла на миг — слушала. Уже спокойнее. Серый ком тем временем стоял у колбы, гладкий, без углов.

Секунд пять ничего не происходило. Потом жидкость в колбе пошла вниз — стремительно, на глазах. Кожа почувствовала, как вокруг густеет эфир; Менделеев чуть прищурился — тоже чувствовал. Колба опустела за десять секунд. Фон выровнялся.

Ком растёкся по стеклу — полностью закрыл колбу. Кристалл пропал из виду за серой оболочкой. Колба начала уменьшаться: округлость ушла, проступил шестигранник. Он медленно опускался вместе с кристаллом и мягко лёг на пол галереи.

Извлечение завершено.

Я подошёл. Кристалла не было видно — только серая шестигранная броня.

Встал на одно колено и дотронулся до брони.

Сразу перед глазами возникла привычная по Найтару проекция — та же, что у ячеек и писем: поле в воздухе, только вместо сетки — плотный ряд надписей. Много надписей. Ни одной родной буквы.

— Джаз, переведи, — сказал я.

Я уже привык кидать ему то, что вижу. Он — привык переводить.

Секунда. Другая.

Тут статус брата Марг‑дхас… — начал Джаз ровно, как читает ведомость.

— Марг‑дхас? — удивился я. — Такое же имя у навигатора из «Центра»…

У всех навигаторов имена одинаковые, — сказал Джаз.

— Получается, у всех связистов тоже одинаковые? — спросил я.

Нет. У одинаковых братьев имена одинаковые. У разных — разные. Мы с Юдж‑дхасом разные — хоть оба связь.

— Ладно. Продолжай, — попросил я.

Формирование сознания — сто процентов. Рост — сто процентов. Специализация — навигатор. Загрузка специализации — сорок процентов. Внизу предупреждение: загрузка знаний не завершена, работа с навигатором не рекомендуется.

Пауза. Листал дальше.

История. Дата посадки ростка — в стандартном времени; до сна он дорастал полный цикл — те же двадцать лет. А вот загрузки оборвались раньше: судя по плану и по сорока процентам специализации — примерно на седьмом‑восьмом году. Сажал мастер; в журнале метка и имя — из списка имён я никого не знаю, никто из них никогда ко мне не приходил.

Колено уже ныло от камня.

— Дальше.

План загрузки данных. Сверху вниз. Первые позиции — статус «успешно»: кто загружал, кто менял, когда — у каждой строки свои ответственные и свои отметки времени. Потом — пустые. Статус один: загрузки не было. Ответственных нет. Смена просто не пришла.

И тут мне показалось, что голос Джаза дрогнул.

А в самом низу — выбор действий: активировать, стереть, распылить.

А у меня были другие мысли: чем дальше, тем больше магия Древних превращается просто в высокие технологии — в простые кнопки и выборы.

И выбрал: активировать.

Появилась новая проекция. Джаз не дожидаясь перевёл:

Подтвердить. Отменить.

Я выбрал: подтвердить.

Навигатор

17 июня 2035

В следующее же мгновение я услышал в голове:

Марг‑дхас. Активация успешна…

И сразу после этого:

Приветствую Создателя. Я рад быть полезен.

Сразу же голос Вари:

Артём, спасибо!

Я убрал руку и встал.

— Марг‑дхас, тут рядом со мной мастер и младший. Можешь говорить с нами так, чтобы мы все слышали одновременно?

Пусть они прикоснутся ко мне.

Вслух:

— Дотроньтесь до него.

Менделеев коснулся брони Битошем. Лиза — ладонью. Оба на миг замерли.

Приветствую мастера и младшего.

Менделеев улыбнулся — на «младшего». А Лиза показала пальцем на голову и два пальца: мол, у меня в голове их уже двое. Я кивнул.

— Джаз, передай Марг‑дхасу всё, что знаешь с тех пор, как Древние ушли.

Пара секунд — тишина. Потом в эфире снова зазвенело: быстрый кристальный звон — привычный, как тогда, когда Джаз открывал канал к Юджину или кидал сводку Варе.

Я долго спал… — сказал Марг‑дхас.

— Да. Долго, — ответил я.

Я не смогу быть полезен? — спросил он.

— Сможешь. Ты уже полезен, — сказал я. — У нас к тебе много вопросов. Хотелось бы, чтобы ты на них ответил.

Задавайте, — сказал Марг‑дхас.

— Что ты знаешь про Древних? — спросил я.

Всё, что нужно, я знаю про них, — ответил Марг‑дхас.

— Откуда они?

Мне это не нужно. Я не знаю, откуда они.

Менделеев поднял бровь. Я продолжил:

— Ты навигатор. Чем ты управляешь?

Виманами, — ответил Марг‑дхас.

Этот ответ мне понравился больше.

— А как ты ими управляешь?

Мне говорят, где надо быть вимане — я её туда веду.

— Как ведёшь?

Всё зависит от того, как далеко цель. Если цель близка — в пределах звёздной системы — я веду виману прямым перемещением. Если цель далеко — ориентируюсь на гравитационные узлы и веду от гравитационного узла к гравитационному узлу.

Менделеев аж подался вперёд.

— Что такое гравитационные узлы? — спросил я.

Звёзды, — ответил он.

Я немного не понял.

— Как происходит перемещение между узлами? К примеру: я говорю тебе, что надо переместиться к ближайшей звезде от нашей текущей. Что ты будешь делать?

Сначала выйду на границу действия гравитации вашей звезды. Затем определю границу гравитации искомой звезды. Открою проход и перейду к нужной звезде, — просто ответил он.

Мы с Менделеевым переглянулись. Я спрашивал дальше:

— Это что — что‑то вроде подпространства?

Да.

— А как ты определяешь границу гравитации?

С помощью измерителя гравитации.

— Сам не можешь?

Я навигатор, а не измеритель гравитации.

— А как ты открываешь проход к другой звезде?

Устанавливаю метку на текущем местоположении. Устанавливаю гипотетическую метку на пункте назначения — исходя из следа гравитационного узла. Соединяю их с помощью модуля открытия подпространственных складок. Через открытый портал изучаю место прибытия. Если оно безопасно — перемещаю туда виману.

Я повернулся к Менделееву. Он тоже мало что понял.

— А люди сами могут управлять виманами?

Нет. Не могут. Это сложно — и прямое перемещение, и в подпространстве. Вы не способны одновременно учитывать миллиарды факторов. Вы нас создали для этого.

— А ты знаешь, где ближайшая звезда от нашей?

Пауза.

Я должен знать… Но я почему‑то не знаю. Я вообще не знаю ни одной звезды… Хотя точно знаю, что должен.

Мне показалось, он растерян.

Мы ещё долго общались с Марг‑дхасом. Лиза то садилась на край капсулы, то снова вставала; Менделеев записывал уже не каждое слово — только то, что можно проверить. Голова гудела от чужих голосов. Вопросы шли кругами: куда ведёт, чем мерит, чего не хватает, кто даёт приказ «быть там».

Выяснилось жёстче, чем по первой ведомости: его недообучили серьёзно. Сорок процентов специализации — не цифра на экране, а дыра в каждом ответе. И ещё: на каждый чих ему нужно внешнее устройство. Измеритель гравитации. Модуль складок. Метки. Он был их координатором — не полноценным навигатором сам по себе.

С одной стороны, мы узнали очень много. С другой — ничего вообще не узнали.

— И что мы с ним будем делать? — спросил я, глядя на лежащего Марг‑дхаса.

— Оставляем тут, — сказал Менделеев. — Тут есть кому с ним общаться, может, чего узнают. Плюс Варе будет не скучно.

Глава 274. Елизаветоград

Не будить

17 июня 2035

Голова гудела ещё с Колыбели.

Весь день мы просидели у Марг‑дхаса: вопросы, паузы, снова вопросы, ответы, от которых становилось только непонятнее. На «Минерву» выходили один раз — на обед. Потом вниз. К вечеру в ушах всё ещё сидел его ровный голос, а в теле — усталость от чужой ясности, которую нельзя было уложить ни в чертёж, ни в приказ.

Каюту под штаб переделали давно: стол посередине, диван у стены, кресло у иллюминатора, стулья — кто успел притащить.

Менделеев сидел за столом. Я — на стуле. Лиза устроилась в кресле, поджав ноги. На диване оставалось место — туда и сел Никифоров, когда зашёл. Без стука. Просто вошёл, кивнул и занял угол, будто его позвали не словами, а самим фактом, что вечер уже рабочий.

Минуту никто не говорил. За бортом где-то гудели чьи-то турбины, для нас звук привычный, как дыхание корабля.

— С навигатором понятно, что ничего не понятно, — сказал наконец Менделеев. И улыбнулся уголком рта. — Извините за каламбур. Мне понятно другое: нам не надо больше никого будить, пока мы их не дообучим. А то провалы в памяти — это нехорошо.

Я кивнул.

Лиза молчала. Ещё не до конца понимала, о чём тут вообще спорить и что на это отвечать. Никифоров молчал по другой причине: он просто не знал, о чём речь.

Менделеев сложил пальцы домиком — привычка, когда уже перешёл от разбора к решению.

— Тогда предлагаю вот что. Завтра утром мы с Артёмом и баронессой переходим на Вилюй. Там забираем всех, кого нам дадут для очистки склада. И потом идём все вместе в Елизаветоград.

На слове «Елизаветоград» Лиза покраснела.

Я заметил боковым зрением — и не повернул голову. Пусть думает, что никто не видел.

Менделеев повернулся к дивану.

— Поручик, вас мы оставляем на «Минерве». Как только мы перейдём на Вилюй, «Минерва» сразу отправляется во Владивосток. Там вас будет ждать караван, с которым вы пойдёте на Австралию. Теперь одиночные суда до Австралии ходить не будут: англичане там очень сильно активизировались. Так что и туда, и назад — только в составе больших караванов.

— Есть. В составе караванов, — ответил Никифоров.

— Шеремин уже в курсе. Я просто ставлю вас в известность.

Менделеев потер руки — коротко, по‑деловому.

— Тогда предлагаю расходиться по каютам и отдыхать. Завтра у кого‑то выход, а у кого‑то вылет.

Большая пушка

17 июня 2035

Ночью я не спал. В голове крутились слова Менделеева с мостика — про войну, про градус, про «когда», а не «будет ли».

Я лежал и смотрел в потолок каюты, пока глаза не начали жечь. Потом тихо встал, нащупал халат, закрыл дверь в спальню, взял с полки пачку чистых листов и карандаш. Сел за рабочий стол.

Слова Дмитрия Ивановича не отпускали фактом, который уже нельзя было убрать из головы — война шла навстречу сама.

Главное, что я знал из своего мира: на сильных не нападают. Нападают на слабых. На тех, у кого можно взять и уйти.

Империю сильной я в одиночку сделать не мог, но мог помочь сделать её чуть крепче. Настолько, насколько хватало головы инженера и памяти о другом небе.

Что Империя ударит первой, я не верил. Не по наивности — по тому, как она дышит, по тому, как живут и думают люди.

Я разложил лист. Сверху написал идею из моего мира. Ниже — как это могло бы лечь на эфир, на щиты, на то, что здесь уже умеют. Ещё ниже набросал свой вариант: из чего, в каком порядке, где сломается первым.

Писал медленно. Карандаш скрипел. Иногда замирал и слушал, спит ли Лиза. Иногда зачёркивал целую строку — слишком похоже на бред «как быстрее убить», а я этого не хотел. Хотел другое: чтобы удар по Империи стоил дорого ещё до того, как дойдёт до людей.

К рассвету на столе лежала стопка исписанных листов. Не толстая, к моему стыду получилось не так уж и много.

Сначала вышло очевидное. Про оперативные системы.

Большой стол, накрытый ситаллом, на котором карта Империи или её части. Рабочая плоскость, за которой стоят несколько человек и видят одно и то же. Из разных уголков Империи люди через писарей присылают обновления карты. И обратно — с этого же стола отдавать связку дальше, чтобы службы долго не ждали телеграммы.

Получилось больше теории, чем практики. Чертежей почти не было, только схема связей и мысль, зачем это нужно. Но в моём понимании скорость взаимодействия между службами важна не меньше, чем толщина щита. Кто видит картину раньше и отвечает короче, у того больше шансов уцелеть.

Дальше я наконец выписал то, что давно сидело в голове и никому не говорил. Идея родилась ещё тогда, когда нас преследовали англичане и пытались просадить щит плазменными зарядами — сгусток прилипал, жёг точку, а весь купол тянул резерв на одну дыру.

Поверх стандартного щита можно держать секционный. Отдельные участки. При попадании секция отвечает встречной гравитационной волной, развеивается и собирается заново — всё в рамках одной секции. Остальной щит не обязан гореть вместе с пробитой точкой.

Набросал схему деления и пару строк про то, куда уходит импульс. Без прототипа, без цифр, только принцип. Но принцип был ясный: удар локальный, ответ локальный.

И последнее, что пришло в голову. В моём мире это называлось рельсовой пушкой. Здесь я написал сверху листа: эфиро‑кинетический ускоритель.

На него и ушла большая часть ночи.

Расписал принцип действия — как разогнать болванку по каналу без пороха, используя разряд, накопители, локальный щит и гравитацию, которые Империя уже умеет применять.

Варианты реализации из имеющихся технологий — какие подходят конструкты, как их собирать и объединять.

Риски отдельно: перегрев, касание меди, ресурс направляющих после очереди.

И как гравитационными технологиями сделать направляющие намного живучее — убрать трение удара с металла, оставить стволу работу, а не самосъедение.

Тут уже были и схемы, и стрелки, и зачёркнутые куски. Орудие выходило не такое, от которого все испугаются. Такое, от которого задумаются — стоит ли нападать.

Расход эфира по прикидкам выходил впечатляющий. Исходя из расхода я и писал рекомендацию: ставить стационарно на объектах вроде Билибино или на больших дирижаблях, где хватает больших запасов эфира.

По моим расчётам, при такой скорострельности вскрывать щиты получится не хуже, чем плазмой, но на расстоянии куда больше. Для противовоздушной обороны — самое то.

Когда Лиза вышла из спальни, я сидел и пересматривал написанное. В голове крутилась одна мысль: надеюсь, это спасёт жизни, а не заберёт.

Она подошла и поцеловала. Потом наклонилась к листам — к чертежу, к проставленным размерам.

— Пушка… большая пушка, — сказала она.

— Большая пушка, — согласился я. — Чем больше пушка, тем выше шанс, что никто из неё не выстрелит.

Транзит

18 июня 2035

После завтрака рот ещё помнил чай, а в плечах уже сидела дорога.

Мы с Менделеевым и Лизой снова пошли к Варе. За нами — четверо с «Минервы»: чемоданы на ремнях, короткие шаги. Когда вернёмся на борт, никто толком не знал. Остаться без вещей второй раз не хотелось.

Варя открыла Дверь, едва попросили. Только бросила в канал:

Возвращайтесь быстрее.

Мы прошли сразу. На той стороне нас уже ждали. Чемоданы приняли с рук на руки, без лишних слов. Мелькнуло: переходы через Двери для меня уже почти быт, а привыкать к этому по‑прежнему страшно.

Тут же подошёл человек в форме одарённых. Не Ветлугин, но с той же привычкой держать порядок глазами.

— Майор Сазонов, — представился коротко. — Заменяю полковника Ветлугина на Вилюе, пока его нет. Сразу открываете переход — или у вас тут ещё дела?

Менделеев посмотрел на меня, склонив голову.

— Будем будить тех, кто тут спит?

— Почему бы и нет.

И тут же я добавил Сазонову:

— Чемоданы далеко не убирайте. Людей пока не отпускайте. Думаю, мы тут быстро справимся.

Менделеев взглянул снова — в этот раз непонимающе.

Я пояснил:

— Что‑то мне подсказывает: разбудить спящих несложно. Сложно заставить оборудование виманы без секретного слова работать. Вилюй показал, что они без оборудования сами мало что могут. А опросить их и без нас тут смогут. Через битоши.

Менделеев помолчал секунду, потёр подбородок.

— В этом есть смысл.

В целом почти так и вышло.

Спустились в комнату 25. Едва я переступил порог — в голове отозвался знакомый голос.

Приветствую, создатель, — сказал Юджин.

— Привет, Юджин. Сейчас будем будить твоих коллег, — сказал я.

Хорошо, — отозвался он без лишних слов. Ждал.

Четверо справа и слева от него всё ещё спали — тёмные, тихие, без голоса в канале. Я подошёл к первому слева.

Ладонь на грань. Снова проекция: статусы, строки, внизу — выбор. Активировать. Подтвердить.

Сам‑дхас. Активация успешна…

И сразу:

Приветствую Создателя. Я Порядок. Готов следить за целостностью.

— Буду звать тебя Сэм, — сказал я. — Запомнил?

Запомнил.

Второй слева — тот же жест, тот же путь по меню. Без спешки, но уже без страха: процедура знакомая.

Ракш‑дхас. Активация успешна…

Приветствую Создателя. Я Страж. Безопасность на мне.

— Рэкс, — коротко предложил я.

Запомнил.

Обошёл Юджина — третий слева, уже живой — и положил ладонь на четвёртого.

Марг‑дхас. Активация успешна…

На миг кольнуло: вчера в Колыбели то же имя. Другой узел. Этот — здешний.

Приветствую Создателя. Я Навигатор. Жду курса.

— Марк, — сказал я. — Как и думал.

Запомнил.

Последний в ряду.

Джив‑дхас. Активация успешна…

Приветствую Создателя. Я Медик. Тела и узлы — в моём круге.

— Дживс, — закончил я.

Запомнил.

Четыре новых голоса в моей голове. Юджин молчал, слушал братьев, как слушают сеть, которая наконец сомкнулась. Менделеев стоял у стены, руки за спиной, и смотрел на ряд уже без удивления: просто фиксировал факт. Лиза чуть подалась вперёд и придержала вопрос на языке.

— Дмитрий Иванович. Лиза. Приложите к каждому битош и найтар, — сказал я.

Они пошли вдоль ряда. Касание к грани, камень к камню, браслет к кристаллу — без спешки, по одному. Юджин тоже принял пару. Когда круг замкнулся, в канале стало теснее: не только я слышал братьев.

— Всё, что дальше говорите, транслируйте на нас вместе, — сказал я в общий канал.

Принято, — отозвался Юджин. За ним коротко подтвердили остальные.

Я пошёл по очереди.

— Сэм. Оборудование, с которым ты на вимане работаешь, — разблокировано? И что ты можешь делать без него?

Заблокировано. Без него — ничего не могу.

— Рэкс?

Заблокировано. Без оборудования — ничего.

— Марк?

Тот же ответ. Слово в слово по смыслу.

— Дживс?

Заблокировано. Без него ничего не могу.

Я спросил ещё раз у Юджина — на всякий случай. Он связист, но тоже в одном комплексе.

То же самое, создатель. Оборудование виманы закрыто.

— А чтобы разблокировать?

Пауза. Ответил Сэм — ровно, как тот, кому положено знать порядок:

Нужно слово хозяина виманы. Слово Арта Манаса.

Я особо ни на что не рассчитывал. Но спросил:

— А где мне найти Арта Манаса?

Короткая пауза в канале — будто узлы сверились между собой.

Ближайшее расположение Арта Манаса — на Луне, — ответил Сэм.

Мне показалось, что сердце пропустило удар. Дыхание сбилось следом.

Две с половиной тысячи лет назад с виманы ушёл хозяин. Вимана принадлежит Арта Манасу, значит, этот хозяин и есть Арта Манас. Может, он давно мёртв.

За спиной резко вздохнула Лиза. Менделеев молчал, не сводя взгляда с кристаллов.

— Тогда чьё слово мне нужно, чтобы активировать виману? — спросил я.

Слово Арта Манаса, — снова Сэм. Без оттенка.

Ага. Опять по кругу, подумал я. И уже точно не ожидая ничего нового, попросил:

— Расскажи мне про Арта Манас.

Пауза вышла длиннее. Потом Сэм заговорил ровно:

Арта Манас — служба, которую основал Дхарма. Служба следит за исполнением закона и порядка.

Мне показалось, что я впервые получил более‑менее адекватный ответ от кристаллов.

— То есть тебе нужно слово любого представителя службы Арта Манас…

Слово любого представителя службы ранга не ниже создателя, — уточнил Сэм.

Раз уж он такой разговорчивый, я решил идти дальше.

— А как мне попасть на Луну?

Через распределительный узел, — ответил Сэм.

Я моргнул. Тот самый — наш фильтрационный, из писем и бункера.

— Там нет никого, кто бы мог меня туда переправить, — сказал я.

Опять пауза. Длиннее, чем хотелось.

Подтверждаю отсутствие связи с распределительным узлом, — произнёс Сэм. — На твой найтар отправлен ключ для перехода в зал ожидания Арта Манаса.

В руке — короткий толчок, будто браслет, которого уже нет, всё же щёлкнул изнутри.

Сзади раздался голос Менделеева.

— Артём Иванович, вы хотели транзитом через «Центр» пройти… Не получилось.

Сэм

18 июня 2035

Я открыл проекцию найтара.

От привычного жеста перед глазами снова всплыл знакомый свет: ячейки, края, очередь. В письмах — новая строка, свежая, та, которой минуту назад ещё не было.

Юджин перевёл сразу, не дожидаясь просьбы:

Ключ в зал ожидания Арта Манаса Бхуголы.

Я смотрел на это растерянно. Ключ. Зал. Имя, которое только что стало службой — и снова стало адресом.

— Сэм, — сказал я. — Я пробовал из распределительного узла открывать двери. Ни одна не открывается. Можешь открыть дверь с виманы?

Пауза вышла короткой.

Могу.

— А потом я назад смогу оттуда попасть на виману?

Если у тебя нет ключа для прямого перехода — нет. Только через распределительный узел.

Логика замка была ясна: выход есть, обратный ход — другим коридором.

— А почему так?

Это вопрос безопасности. Арта Манас занимается распределением ключей.

Опять служба. Опять порядок. Я потёр пальцами пустое запястье — привычка, которой уже не за что держаться.

— А если у них в зале ожидания нет никого?

Пауза тянулась дольше обычного.

У меня на этот случай нет инструкций. Связи с Арта Манасом нет. Нужно установить статус Арта Манаса. Перед переходом в зал ожидания Арта Манаса включи запись видео.

— Как включить?

С помощью найтара.

— Я не знаю, как это делать.

Активируешь найтар. Активируешь ячейку с видео. Даёшь команду на запись. Чтобы остановить — нужно просто снова дать команду на запись.

Я молчал пару секунд. Шок был тихий. Поразило, как ровно и по делу он всё это выложил.

И этим шоком я решил поделиться.

— Сэм. Я уже много лет работаю с техникой тех, кого ты называешь хозяевами. И ты первый отвечаешь мне нормально. Почему?

Ответ пришёл без украшений:

Потому что большинство кристаллических разумов создаётся для общения с аборигенами. С ними нельзя делиться информацией. Для них мы должны быть богами. Я и подобные мне общаемся с представителями союза.

Горло пересохло.

— Я же тоже абориген…

Ты создатель. Создатель не может быть аборигеном. Абориген — это тот, кто стоит рядом с тобой с битошем, но ты разрешил ему слушать.

В голове что‑то щёлкнуло. Не просто титул, не формальность. Для них я теперь — свой.

Менделеев в это время хрюкнул.

И тут я поймал себя на мысли: Сэм слишком складно говорит. Слишком по‑нашему. Слова ложатся так, будто он всю жизнь сидел в нашем штабе, а не в скале две с половиной тысячи лет.

— Сэм. А где ты таких слов набрался — «абориген», «союз»… Я думаю, у вас это по‑другому называется.

Юджин не спал. Он слушал всё, что говорят в вимане. А говорили много. Когда ты меня разбудил — Юджин мне всё передал.

На том и остановился. Без списка своих слов. Без перевода обратно на «настоящий» язык. Просто факт: пока он спал, Юджин копил чужую речь — и при пробуждении выгрузил её брату.

— А ты можешь активировать найтар для мастера? — спросил я.

Могу отправить запрос на активацию.

Я тут же посмотрел на Менделеева. Он уже доставал найтар из кармана — холодную керамику, ту самую, что ещё ждала своего часа.

— Активируй у… — тут я замялся. — …у аборигена…

Менделеев снова фыркнул.

Связи с регистратором нет. Активирую. Создаю отложенный запрос на активацию.

Найтар на руке Менделеева перетёк на запястье — ровно, без спешки, как всегда, у этих вещей, когда они наконец решают, что носитель свой.

Приветствую, мастер, — тут же сказал Сэм.

— Ну вот… А то «абориген», «абориген», — услышал я голос Менделеева.

И тут раздался голос Лизы — тихо, почти без обиды, скорее с усталой ясностью:

— Ну вот… Похоже, в Елизаветоград никто не едет.

Глава 275. Выбор

Группа

18 июня 2035

После насыщенного общения с Сэмом мы сидели в штабе «Центра», хотя уже пора говорить «штаб виманы». Те же стены, тот же стол поперёк комнаты, та же схема пояса на стене. Только теперь в голове это уже не просто подземный объект НИЦ, а борт, который две с половиной тысячи лет лежал в скале и ждал слова.

Собрались вчетвером: я, Лиза, Менделеев и зам Ветлугина — майор Сазонов. Фуражка у него лежала у локтя; китель без складок; взгляд спокойный, как у человека, который ждёт решения и не лезет раньше времени.

И незримо с нами был Юджин, который, как оказалось, всё время всех подслушивал.

Никто не начинал первым.

— Я предлагаю сначала в Елизаветоград с группой пойти, обчистить склады, а потом уже думать насчёт Луны, — нарушил молчание Менделеев.

— Согласен. Луна никуда не денется. Тем более без подготовки туда идти не стоит, — сказал Сазонов.

Лиза молчала. Она понимала, что в штабе она по случайности, а не по праву.

— А мне кажется, мы готовы, — сказал я. — Дмитрий Иванович, правильнее будет, если вы пойдёте на склад, а я с Никифоровым — на Луну.

Лиза нахмурилась, но промолчала.

— Никифоров сейчас летит во Владивосток, — ответил Менделеев.

— Да и его надо вернуть. Завтра уже он будет тут, — ответил я.

Менделеев побарабанил пальцами по столу — коротко.

— Артём Иванович, мне кажется, это небезопасно. Предлагаю отправить туда сначала группу Никифорова. Если там будет всё нормально — они сообщат телеграфом, и вы зайдёте следующим заходом.

— А если им нужно будет вернуться срочно? — спросил я. — А если там не будут работать корундовые пары? Как они вернутся?

Менделеев промолчал.

— Такая работа, — только сказал Сазонов.

— Нет. Я пойду с ними. И считаю, что лучше не затягивать, — сказал я.

— Я пойду с тобой, — сказала Лиза.

— Нет, — сказали мы с Менделеевым одновременно.

— Нет, — мягче повторил я. — Я думаю, лучший вариант — если ты вернёшься в Питер или в Кастель‑Бах. Ты там нужнее. Плюс мне будет спокойнее.

— А мне не будет спокойнее, — сказала Лиза. — Хорошо. Вернусь.

Развилка

19 июня 2035

Дмитрий Иванович не откроет Дверь со склада. В его найтаре нет писем с ключами — только новый браслет мастера, пустой архив.

Мы стояли вместе с ним перед Сэмом — ряд кристаллов, знакомый сухой воздух комнаты 25. Менделеев держал руки за спиной; на запястье блестел вчерашний найтар.

— Сэм. Как мне ключ из моей почты отправить Дмитрию Ивановичу?

Если вы рядом — вытащи ключ из сообщения и отдай его Дмитрию Ивановичу.

— Как отдать?

В руки.

Я моргнул. В проекции ключ лежал кругом на листе. «В руки» — значит, круг можно снять так, чтобы его взяли ладонью.

— А он у меня после этого не пропадёт?

Он у тебя пропадёт, если ты его удалишь. При передаче — не удаляет.

Я открыл почту. Вытащил первый круг. Он лёг в открытую ладонь теплом и замер. Я протянул руку к Менделееву. Ничего. Круг не сходил с кожи, не становился чужим.

— Не выходит, — сказал я вслух.

Открытая ладонь — ты пытаешься его активировать. Сожми руку в кулак — тогда ты его передаёшь.

Диск был с ладонь шириной — сантиметров тридцать. В кулак такой не спрячешь.

— Так а как я его сожму? Он же большой.

Он большой, потому что ты так хочешь. Захоти — станет меньше.

Я представил, как нажимаю на диск пальцами, собирая тепло к центру. Ключ сжался сам собой, без боли. Тогда сжал пальцы. Тепло ушло в кулак, стало плотнее. Разжал уже над ладонью Менделеева. Ключ растворился у него в руке.

Он смотрел на запястье. Брови чуть сошлись.

— Да… — тихо. — В письмах появились новые сообщения. От тебя.

Второй круг вышел проще: меньше, кулак, растворение. Третий ушёл так же — склад, фильтрационный зал, ковдоровская пирамида. Теперь у него в почте было то, без чего группа наверх не сдвинется.

Поднимались молча. На середине пути я вытащил из кармана куртки пачку листов — ту, что писал ночью, — и сунул ему в руки.

— Тут у меня немного мыслей возникло, как сделать Империю немного сильнее… Сами посмотрите. Или Ветлугину передайте.

— Патент? — спросил он, уже пряча листы в карман, не разворачивая.

— Наверно. Сами решайте.

У Западной Двери стояли двумя рядами. С одной стороны те, кто идёт в Елизаветоград. С другой — кто со мной на Луну. Лиза держалась у края нашего ряда, рядом с Никифоровым, и смотрела то на проём, то на меня.

Дмитрий Иванович не стал ждать. Приложил ключ, как я ему сказал. Проём открылся, и за ним я увидел уже знакомый склад: тот же ряд ящиков, тот же сухой свет при входе.

— Дмитрий Иванович, две просьбы. Пяток костюмов древних мне на «Минерву». И про дом и усадьбу не забудьте — для Лизы.

Он чуть задержал взгляд на ней, потом на мне.

— Всё сделаем.

И первым шагнул в проход. За ним цепочкой пошли десятки солдат.

Я повернулся к Лизе.

— Я вернусь. Не переживай. Не первый раз через Двери хожу.

— Но первый раз на Луну, — улыбнулась она. Улыбка вышла испуганной.

— Первый раз. В следующий раз и тебя туда возьму.

Она ничего не ответила. Я повернулся к Никифорову.

Он стоял у Двери. За ним — ещё четверо, все в костюмах древних, забрала открыты. Последний, возле стенки, немного выбивался по фигуре из всех. Я пригляделся.

— Левинсон? А вы что тут делаете?

Он поправил перчатку у запястья.

— Дмитрий Иванович сказал, что вам нужен будет лингвист. Там переводить некому. Мы с Шульманом кидали монетку, кому идти. Оба хотели.

— Рад, что вы с нами.

Он что‑то ответил — а я уже звал Сэма.

— Сэм. Как мне открывать Двери на Луну?

Как всегда. Приложи ключ. И не забудь включить запись.

Забыл, — подумал я. Вчерашний порядок ещё держался в голове: найтар, ячейка с видео, команда на запись. Сделал, как сказал Сэм. Вверху слева на проекции вылезли какие‑то символы — и время от времени менялись.

— Как долго запись должна быть включена?

После осмотра зала ожидания можешь выключать.

Вопросов больше не было. Я приложил ключ к Двери.

Проём открылся в темноту. Посветил фонарём. Зал. Ящики на боку, стулья опрокинуты, на полу — скелеты. Всё разбросано. Мысль мелькнула сама: когда скелеты стали для меня обыденностью?

— Артём Иванович, я первый? — спросил Никифоров. Голос ровный, как на посту.

— Нет. Я первый.

Повернулся снова к Лизе, поцеловал её.

К группе:

— Всем закрыть забрала. Мы не знаем, есть там воздух или нет. Костюмы должны помочь.

Где‑то сзади Лиза переспросила:

— Должны?

Но я, опустив забрало, уже сделал шаг вперёд.

Притяжение

19 июня 2035

Что мы на Луне, а не на земной базе с таким именем, я понял сразу. Стал легче. Шаг ушёл дальше, чем ждал.

Костюм зашипел, и я почувствовал, как он стал герметичнее. Воздух у лица суше. Забрало уже не просто опущено: оболочка держала.

Сделал ещё пару шагов вперёд. По бокам уже выходили бойцы Никифорова — оружие наперевес, забрала опущены. Фонарь ловил серые швы костюмов и опрокинутые стулья в глубине зала.

— Сэм. Ты меня ещё слышишь?

Слышу, — ответил он.

— А как настроить связь между костюмами?

Покажи, что ты видишь.

Я начал передавать так, как обычно делал это Джазу — картинку с глаз: тёмный зал, контуры ящиков, людей в костюмах.

Вверху справа — точка. Выбери её.

Я выбрал. Открылось меню.

Второй пункт.

— Есть.

Левая надпись.

— Есть.

То, что отображало забрало, немного поменялось. Я не уловил как.

Теперь выбирай любого человека в костюме.

Я выбрал Никифорова — он стоял рядом. Над ним зажглась точка.

Жми. Там первая надпись.

Я выбрал.

Никифоров сразу прокричал сквозь шлем:

— Артём Иванович! Какая‑то надпись…

Вдруг у меня справа появился миниатюрный силуэт человека, и в шлеме раздался голос. Его голос, уже не снаружи.

— О… Вот как это работает.

И тише:

— Мне Сэм сказал в браслет, чтобы я не орал и нажал левую надпись.

Значит, через найтар.

— Сэм. Ты сам обратился к Никифорову?

Да, — ответил он.

Я обернулся и смотрел, как нам с той стороны передают ящики с припасами, на тот случай, если мы тут застрянем. За людьми дальше, в пятне фонарей на Вилюе, стояла Лиза — маленькая за их спинами.

— А он же к тебе не прикасался.

Он прикасался к стенам в вимане. Я со стенами связан — чтобы знать, что где происходит. Этого достаточно, чтобы достучаться до него через найтар.

— А что мне дальше делать?

Добавляй всех, с кем хочешь говорить, в группу. Будете слышать друг друга.

Я стал добавлять по одному. Точка над бойцом — первая надпись. Потом следующий. Левинсон у стенки дёрнул головой, когда очередь дошла до него.

В канале один за другим отозвались короткими «есть» и «слышу». Через минуту были все.

— Сэм. А как долго я могу не закрывать Дверь?

Пока можешь держать — до тех пор и не закрывай.

Я проверил ощущение у проёма. Ничего. Ни тяжести в груди, ни дрожи в руках.

— Я не чувствую напряжения от удержания…

Создатели и не должны чувствовать. Держишь сколько хочешь.

— Получается, я могу уйти и оставить Дверь открытой?

Можешь. Но Дверь сама закроется, когда ты отойдёшь на десять метров.

— А ты можешь связаться с местными кристаллическими разумами? — спросил я, используя то определение, которое недавно услышал.

Нет. Я уже пробовал. Все молчат. Возможно, тебе надо их разбудить.

— Ну ладно, — сказал я и, убедившись, что с той стороны уже ничего не передают, разорвал поток эфира для Двери.

Дымка пошла внутрь. Лиза, до последнего стоявшая и смотревшая на нас, пропала за ней. А когда дымка рассеялась, будто в насмешку, я увидел трещину через всю Дверь.

Трещины

19 июня 2035

— Артём Иванович, тут тоже…

Никифоров показал фонарём вдоль стены. Я обернулся шире, глядя уже не только на нашу Дверь.

На этой же стене, в один ряд с ним, стояли ещё семь Дверей. Чёрный стеклокамень, те же арочные ниши и на каждой, едва свет скользнул, читалось повреждение.

Я прошёл вдоль. На каждой — трещина по поверхности проёма. Рисунок разный, глубина разная. Все семь — битые. Наша, восьмая, после закрытия уже не отличалась от них.

— Чем это их? Они же очень крепкие… — спросил Никифоров.

— Меня интересует не чем. А зачем, — ответил я и попытался открыть Дверь в бункер.

Ничего. Ключ на неё просто не ложился.

То же самое у каждой следующей. Не отвечали. Сам контур Двери везде был целый, а вот внутри, по поверхности проёма, шла трещина.

— Вход рубль, выход два… — пробормотал я.

— Похоже на ловушку? — спросил Никифоров.

— Кто‑то не хотел, чтобы отсюда кто‑то вышел.

В шлеме взвизгнуло — чужой крик, резко, почти в ухо:

— Я лечу!

Я обернулся.

Воронин уже был у потолка — видимо, оттолкнулся сильнее, чем ждал. Руки раскинул, ноги болтались. А потом пошёл обратно: вниз всё равно тянуло, только очень медленно, будто кто‑то придержал падение.

Зато я рассмотрел высоту потолка. Точно выше пяти метров.

— Отставить летать, Воронин! — рявкнул Никифоров.

— Есть, отставить летать, — ответил Воронин, ещё падая, и голос у него в канале вышел ровный, почти строевой, только дыхание слегка сбилось.

Подошвы коснулись пола — мягко, без удара. Воронин выровнялся, ствол снова вниз.

— Ростислав Константинович, давайте поручим Воронину поискать, где включается свет, — сказал я. — Я думаю, у него получится.

— Воронин, слышал, что сказал господин инженер? — спросил Никифоров.

— Так точно, — ответил Воронин.

— Выполнять.

— Есть, выполнять.

Бойцы разбрелись по залу. Он оказался больше, чем я думал: фонари ловили дальние стены с запозданием, и каждый новый луч только раздвигал пространство.

К нам подошёл Левинсон. В шлеме его лицо казалось ещё бледнее.

— Артём Иванович, если нужна моя помощь — говорите.

Я кивнул.

— Эфраим Гиршевич, просто не отходите от нас, — попросил Никифоров.

Через пару минут свет загорелся — ровный, сверху, без видимых ламп. Тот же древний свет, что мы уже видели раньше.

— О боже… — сказал Левинсон.

Я был с ним согласен.

По левую и правую сторону зала лежали кости. Тысячи костей — сваленные в кучи, вперемешку с одеждой. Не аккуратный ряд у столов, как тогда у диспетчеров. Просто горы. Ткань истлела пятнами, где‑то ещё держала форму рукава или ворота.

— Вот мы и нашли место, где всех из внешнего круга ликвидировали, — сказал Никифоров.

Я подумал: в бункере мы нашли место казни. Здесь — место геноцида.

Выключил запись. Снимать тут было больше некого.

Глава 276. Давилон

Город

19 июня 2035

Я почувствовал, что становлюсь тяжелее. Не резко — плавно, будто кто‑то сверху кладёт кирпичи один за другим. Колени чуть просели. Внутри костюма лунная лёгкость ушла, и тело снова вспомнило вес.

В шлеме раздался голос Воронина:

— Господин поручик, это не я. Оно само.

— Воронин, ты где? — спросил Никифоров.

— В левом коридоре, господин поручик.

Мы двинулись к нему — прочь из зала с костями и битыми Дверями, в узкий боковой ход. Пока шли, я понял, что гравитация стала выше. Больше земной или меньше — в костюме не разобрать. Снимать его я пока не хотел.

Ход уткнулся в другой коридор — широкий, поперёк нашего. Такой широкий, что язык сам называл его улицей. Он тянулся влево и вправо, теряясь за плавным изгибом стены.

Ближняя стена — глухой камень, из неё мы и вышли. Дальняя, через всю ширину улицы, была не стеной, а стеклом во всю высоту, от пола до потолка.

Недалеко от нас, слева и справа, боком к стеклу стояли скамейки. Возле них — то, что явно когда‑то было клумбами. Сухая почва за бордюром, остатки растений. Чуть дальше, параллельно улице, тянулось какое‑то странное ограждение. Непонятно, что оно ограждало.

Мы пересекли улицу и подошли к стеклу.

За ним не было ни комнаты, ни следующего коридора. Была пустота. Огромный круглый колодец уходил вниз и вверх дальше, чем брал глаз, и весь он был застроен. Этаж над этажом, кольцо над кольцом: дома, лестницы, переходы. На каждом уровне шла такая же широкая улица со стеклом, опоясывая колодец по кругу. Я стоял на одном таком кольце и смотрел на десятки других — выше и ниже. Наверху колодец накрывал купол, и он горел ровным светом, добивавшим до самого дна.

Целый город. Втиснутый в шахту.

Я только и смог, что прошептать себе под нос:

— Да это чёртов Давилон…

— Давилон? Это что? Это где? — тут же спросил Левинсон.

— Да так… Одна детская книга, — ответил я.

— А похоже на кратер, — сказал Левинсон, не отрываясь от стекла. — Город в кратере. Это, вообще‑то, логично.

Я подошёл ближе к Никифорову и Воронину.

— Похоже, мы разбудили город, — сказал я. И, глядя вниз‑вверх по кольцам: — Ну… по размеру это и правда город.

— Куда теперь? Вниз или вверх? — спросил Никифоров.

Я поднял голову. До купола было гораздо ближе, чем до дна. Дно терялось в ярусах, верх читался целиком.

— Да, наверно, сначала надо тут осмотреться, — сказал я и кивнул на засохшие клумбы у скамеек. — Тут люди жили. И любили зелень… Только не пойму, зачем они тут обосновались, когда на земле было столько места, что хоть миллионами заселяйся.

Я ещё смотрел вниз, в кольца улиц, и вдруг в шлеме — голос Левинсона. Спокойный, будто говорил не группе, а мне:

— Боги не живут рядом с людьми.

Я моргнул и обернулся. Он всё ещё стоял у стекла, ладонь в перчатке на поручне, взгляд — в колодец.

В канале на секунду стало тихо. Где‑то сбоку Воронин переступил с ноги на ногу, и костюм скрипнул.

Я снова глянул на засохшие клумбы. Скамейки. Поручни. И Земля где‑то далеко внизу.

— Ага, — сказал я.

Арта Манас

19 июня 2035

Тишину нарушил Никифоров.

— Тогда предлагаю начать осмотр оттуда, — сказал он и показал рукой мне за спину.

Я обернулся.

Стена, из которой мы вышли, шла дугой вдоль улицы. Из зала с битыми Дверями наружу вели два коридора — тот, левый, по которому мы пришли, и ещё один, правее. Между ними — метров пятьдесят голого камня. И как раз посередине этой прогалины стояли широкие стеклянные двери. Высотой почти до потолка улицы. На стекле — строки чужого письма. Плотные, угловатые, свет еле цеплял грани букв.

Мы подошли почти одновременно — я и Левинсон. Никифоров остался чуть сбоку, не загораживая обзор.

— Эфраим Гиршевич, нужна ваша помощь, — сказал я.

Он уже смотрел на надпись. Губы под забралом чуть шевельнулись — привычка читать вслух, даже когда воздух чужой.

— Арта Манас, — сказал он. И, будто проверяя себя, повторил: — Тут написано Арта Манас.

— Ну вот, — сказал я, когда мы открыли пыльные двери. Стекло подалось тяжело, с сухим шорохом; пыль поднялась облаком и осела на перчатки. — Теперь мы точно знаем: Арта Манас — не человек и не должность. Это служба безопасности, как и сказал Сэм.

Внутри был холл. Столы. По обе стороны от них — стулья. И ещё что‑то, что при нашем шаге рассыпалось в прах. Серый след на полу, будто тут стояло дерево или ткань, а время съело форму до пыли. Грустное соседство: материалам вокруг две с половиной тысячи лет были нипочём, а натуральное рядом с ними испытания временем не пережило.

Если убрать детали — ровный светящийся потолок, непривычные панели на столах, вроде тех, что мы видели в бункере, — холл читался просто: типичное помещение для работы с посетителями. Приёмная. Офис у входа, только чужой.

Никифоров провёл пальцем по столу — на перчатке осталась серая полоса.

— В Центре и в бункере чисто, — заметил он. — А тут, видимо, что‑то не доделали. Или самоочистку не планировали.

— Скорее комплекс спал, пока его Воронин не активировал, — сказал я. — Вполне может быть, что скоро и очистка пойдёт.

— Читать будем? — спросил Левинсон, поднимая с пола лист. Подержал у света, повертел. — О, не рассыпался. А предыдущий — прямо в руках. Такое ощущение, что разные материалы.

— Нет, читать не будем, — ответил я. — Предлагаю быстро всё тут осмотреть, перетащить ящики сюда и сделать тут нашу базу.

Никифоров кивнул и позвал в канал:

— Воронин, слышал господина инженера? Бери с собой Пахомова и Беляева и тащите ящики сюда. А мы пока осмотримся.

По центру холла стояли мягкие диваны спинками друг к другу. Видимо, для посетителей, пока ждут. Между ними — то, что походило на большие горшки. Борта целы, внутри сухие комья и обломки стеблей, когда‑то здесь что‑то росло.

Я коснулся дивана. Обивка под перчаткой осыпалась, оставив пористую субстанцию — лёгкую, как спечённая пена. Каркас держался. Мягкость умерла первой.

По левой и правой стороне, за столами, были двери.

Никифоров пошёл к ближайшей. Ступал мягко, почти беззвучно. Взял за ручку, потянул на себя. Дверь чуть скрипнула и открылась. Заглянул внутрь с одной стороны, с другой — и зашёл. Потом обернулся и махнул рукой:

— Заходите. Правда, тут ничего интересного.

Кабинет какого‑то начальника, похоже. Стол. Кресло с той стороны. С этой — два стула попроще. На столе та же клавиатура и экран, что в бункере и в холле на столах для работы с посетителями. На стенах когда‑то висели картины. Сейчас на полу валялись обломки рамок.

— О, а стол‑то с ящиками. — В голосе Никифорова мелькнула радость.

Он начал открывать ящики. Пусто. Пусто. Пусто.

— О, да тут бутылка…

Внутри что‑то плескалось. Он аккуратно поставил бутылку на стол и добавил в канал:

— Воронин, из бутылки не пить.

— Да чего сразу Воронин, — пробурчал в канале Воронин. — Я даже не видел ещё вашу бутылку.

— Воронин, — повторил Никифоров.

— Есть, из бутылки не пить, — вздохнул Воронин.

Я осматривал поверхностнее — углы, пол, пустые плоскости.

— Уходили тут, по‑моему, более‑менее организованно, — сказал я. — Ящики пустые. Документов на столах не видно. Паники при эвакуации не чувствуется.

Левинсон сидел на корточках у стены и пальцем в перчатке ворошил обломки рамки, крошки краски, труху холста.

— На записи Арта Манаса… вернее, того, кого мы принимали за Арта Манаса, — сказал он, не поднимая головы, — говорилось, что удары были сверху. Может, били с орбиты, а Луну в это время успевали эвакуировать? Может, асуры не нашли убежище на Луне и сразу пошли атаковать Землю?

Бутылка тихо плеснула — Никифоров задел стол.

— Звучит правдоподобно, — сказал я.

Остальные двери по этой стороне вели в такие же кабинеты. Плюс‑минус та же обстановка — стол, стулья, экраны, клавиатуры, пустые ящики.

За весь осмотр кабинетов случилось только одно — включилась вентиляция. В какой‑то момент я увидел, что пыль, которую мы подняли, потащило резко вверх. Прислушался и услышал лёгкое знакомое гудение. Такое же, как в бункере и в вимане.

— Дует, — констатировал Никифоров, увидев, что я смотрю наверх.

— Дует, — согласился Левинсон.

Я промолчал. Дует — ну и пусть дует. Может, скоро и шлемы снимем. Правда, как понять, что уже пора, я не знал. На этой ноте мы перешли к осмотру дверей на другой стороне холла.

А вот двери напротив были другие.

— Да это же полицейский участок, — присвистнул Никифоров.

За одной из дверей — несколько небольших камер за решётками.

— А тут кого‑то забыли, когда эвакуировались, — сказал Никифоров.

Я подошёл к крайней справа. На полу, в позе эмбриона, лежал мумифицированный труп в истлевшей одежде.

Мы молча застыли. Не знали, что сказать.

— Как‑то жестоко с ним обошлись, — сказал наконец Никифоров.

Из местного обезьянника я вышел с поганым настроением. Почему‑то всё новое, что я узнавал про арьев, портило впечатление. В какой‑то момент я их чуть ли не романтизировал: борцы за равенство, спасители миров… А теперь всё это рушилось почти ежедневно.

Следующая дверь привела нас в обычную раздевалку. Шкафчики — все открытые. В некоторых полуистлевшие вещи, какие‑то металлические запчасти. В торце — то, что походило на комнату отдыха.

Что находится с другой стороны, Никифоров понял сразу.

— Точно полицейский участок. Вот вам и оружейка…

Оружейка была открыта. Стойки с кучей пустых мест, и только на паре — точно такое оружие, какое мы находили в бункере. Отдельно — полка со шлемами.

— А костюмы где? — спросил Никифоров, вертя в руках шлем.

— Похоже, им не положены были костюмы, — сказал я, найдя на другой полке сложенные друг на друга жилеты. — Мне кажется, это подобие наших военных щитовых жилетов.

— Тогда наши костюмы лучше, — сказал Никифоров.

— Всё зависит от того, что считать лучше, — ответил я. — Вполне возможно, что наши костюмы — это что‑то инженерное, видишь, с герметизацией. А тут просто жилет и шлем.

Когда мы вышли из оружейки, Воронин с парнями уже закончил переносить ящики. Штабель у стены холла — ровный, по‑строевому.

— Господин поручик, а как воды попить? — спросил Воронин. — Забрало можно поднять?

Никифоров посмотрел на меня.

— Артём Иванович, можно?

Я глянул на Воронина и сам открыл забрало. Задержал дыхание. Из меня не начало вытягивать — уже хорошо. Медленно, тихонько выдохнул и вдохнул.

Воздух был чистый. Вентиляция работала так, как и задумывалась.

— Артём Иванович… — только и сказал Никифоров.

— Так что, можно? — спросил Воронин.

— Снимай, — махнул рукой Никифоров и тоже поднял забрало. — И ещё, Воронин, распакуйте телеграф. Попробуйте проверить связь с Землёй.

— Есть. Проверить связь, — ответил Воронин.

И в это время из комнаты с камерами послышалось:

— Да господи! Ну как же так!

Мы двумя прыжками оказались у дверей. В камере стоял Левинсон и смотрел, как из умывальника течёт прозрачная вода.

Он повернулся к нам.

— Я, конечно, не инженер, простой лингвист, но как у них так получается, что спустя две с половиной тысячи лет вода течёт без ржавчины? Мне кто‑то может пояснить?

Я пожал плечами. Древние оставляли нам столько вопросов без ответа, что вода была не главным из них.

Глава 277. Кольцевая дорога

Самоходный тротуар

19 июня 2035

Вода всё текла — тонкой ровной струёй, без рывков, без того рыжего цвета, который ждёшь от старых труб. Левинсон так и стоял у умывальника и, похоже, всё ждал, что ржавчина всё‑таки пойдёт.

От созерцания нас оторвал какой‑то скрип.

Не громкий. Далёкий. Такой, от которого сначала думаешь — вентиляция, костюм, своё ухо. Потом понимаешь: нет. Другое.

Никифоров оглянулся.

За ящиками у стены холла Воронин и двое бойцов уже заняли позиции. Оружие — на проход. Никто ничего не спрашивал.

Воронин знаками показал Никифорову, что звук — оттуда, от улицы, из открытой двери.

Никифоров приложил палец к губам, глянул на меня и на Левинсона. Потом достал из кобуры на поясе револьвер и бесшумно пошёл к Воронину.

Ещё несколько знаков — двигаться к выходу. Они парами прошли к открытой двери и вышли через неё.

В камере остались мы с Левинсоном. Струя воды всё била в раковину — теперь слишком громко для этой тишины. Я прикрыл кран ладонью; вода ушла, остался только сырой запах камня.

Прошло минуты две.

Никифоров вернулся и встал в проёме, забрало всё ещё поднято.

— Артём Иванович, — сказал он. — Вам на это надо посмотреть.

Я крадучись пошёл к выходу.

— Да нет, нормально идите, — сказал он. — Всё чисто.

Я выдохнул и пошёл нормально.

Перед выходом из участка Арта Манаса стояли лавочки — те самые, боком к стеклу. Никифоров махнул рукой направо.

— Вот там.

Там, возле ограждения — у полосы чуть ближе к внешней стороне улицы — лежал ящик. Возле него стояли Воронин с бойцами.

— Его тут не было, — сказал я.

— Не было, — подтвердил Никифоров и тут же крикнул: — Воронин, стань слева!

Воронин сделал шаг — и поехал. Ноги не двигались, а он ехал.

Я, не говоря ни слова, подошёл к ограждению.

Оно разделяло две полосы — каждая метра в два шириной. От серого пола улицы полосы отличались только оттенком. И двигались. Левая от нас — дальше по кольцу. Правая — к нам.

— Как у нас на аэровокзалах, — сказал Никифоров. — Только секций, которые двигаются, не видно. Пол ползёт сам. Вот оно и притащило ящик. Видимо, кто‑то поставил — и унесло. Когда мы выходили из боковых коридоров, этот тротуар не работал.

— Город потихоньку просыпается, — сказал я.

— Мне уже можно сходить с тротуара и вернуться? — прокричал Воронин, которого понемногу уносило дальше по кольцу.

— Сходи! — в ответ крикнул Никифоров.

А мне тише:

— Ящик открывать будем?

— Давай попробуем, — согласился я.

Ящик не отличался от тех, что мы уже видели на складе: тот же серый полимер, те же рёбра жёсткости, та же крышка без зацепа.

Я привычно открыл проекцию Найтара.

Внизу, как и на складе, отобразилась ячейка, отвечающая за ящик передо мной.

Я открыл её. Перед глазами корпус ящика обвёл тонкий контур. На «листе» — всё тот же чужой текст, немой для меня. И кнопка, которая — это я уже знал точно — открывает. Её и нажал.

Верхняя и боковая крышки мягко отъехали — появилась щель.

Мы с Никифоровым аккуратно откинули боковую на пол.

Внутри оказался ещё один ящик. Выдвинули его на полозьях.

— Может, не надо открывать? — сзади сказал Левинсон. — Вдруг что‑то опасное…

— Не откроем — не узнаем, — ответил я, пытаясь понять, как открывается этот.

Зацепа не нашёл. Открыл Найтар — он тоже ничего нового не показал. Ни ячейки, ни кнопки.

Попробовал руками верхнюю крышку. Она открылась.

— Иногда всё проще, чем ждёшь, — хмыкнул я.

Внутри лежал кристалл.

Не чистый и правильный, как Джаз или любой, что я видел у древних. Этот будто выкопали из земли: местами мутный, местами надколотый, местами с раковинами, с белыми вкраплениями. С одной стороны — подобие граней; с другой — россыпь острых кристалликов.

Он не светился, на нём не было брони. Просто обычный кристалл.

— И что это? — спросил Левинсон.

Ответил я не сразу.

— Я не специалист по геологии, — сказал я. — Но сказал бы: природный кристалл, похож на хризолит. Не отлитый, не выращенный. Тот, что где‑то много тысяч лет лежал под землёй. И не очень‑то красивый.

Единственное, что зацепило взгляд, — россыпь мелких кристалликов с одной стороны. Я дотронулся до одного — и он отпал.

Поднял, покатал в пальцах. И понял, что уже видел такой. Не этот самый — такой же. Семя. То, что мы сажали в Колыбели.

Но вслух сказал другое:

— Судя по тому, что лежит в двух ящиках, это что‑то важное. Давайте снова запакуем и отнесём на нашу базу.

На том и решили.

Пока бойцы оттаскивали ящик в участок, мы стояли у ограждения и решали, что дальше.

— Я предлагаю стать на самоходный тротуар и поехать, — сказал Никифоров. — Откуда‑то этот ящик приехал. Посмотреть, откуда — и что там ещё.

Следующая остановка

19 июня 2035

— Другие предложения есть? — я посмотрел на Левинсона.

Тот мотнул головой.

— Ну тогда поехали, — сказал я и первым вскочил на тротуар. — Догоняйте!

Приехали очень быстро. Тротуар закончился метров через сто.

Тут был ровно такой же сегмент, как возле Арта Манаса: метров пятьдесят разрыва, лавочки, клумбы. Только дверей на фасаде больше — и не было двух коридоров вглубь.

— И где остальное? — протянул Никифоров. — Я думал, тут будет куча ящиков…

— Этот, выходит, забыли прямо на тротуаре, — сказал я. — А остальное увезли.

— Тогда давайте хоть посмотрим, что тут за дверями, — сказал Левинсон.

Он кивнул на фасад: посередине прогалины — те же широкие стеклянные двери, что у Арта Манаса. Стекло чистое.

Никифоров глянул на Воронина. Тот коротко кивнул — и двое бойцов открыли створки и шагнули внутрь первыми.

Двери поддались без скрипа. За ними — не холл.

Пустота.

Большое пространство за стеклом — высокое, голое, по размеру примерно как холл Арта Манаса, только без всего, что там стояло и разделяло. Ни столов, ни диванов, ни пыли в форме мебели. Ни мусора. Ни дверей по стенам. Пол ровный. Потолок тот же светящийся, что снаружи, — и под ним видно до задней стены: голые панели, пустой объём насквозь.

— Похоже, перегородки ещё даже не поставили, — сказал Левинсон.

Я прошёлся по залу. Звук шагов отдавался глухим эхом — пустота принимала каждый шаг и возвращала его с опозданием.

— Господин поручик, а там ещё ящики… — донёсся с улицы голос Воронина.

Мы вышли.

Воронин стоял у ограждения и показывал дальше по кольцу: на следующем отрезке тротуара, у самого начала сегмента, стояли ещё ящики. Серые, знакомые — как тот, что приехал сюда сам.

— А вот и ответ, как этот ящик оказался на тротуаре, — сказал я. — Они их ставили на тротуар и отправляли куда‑то в нашу сторону.

— К Дверям, которые разрушены, — предположил Никифоров.

— Господа, чего мы ждём? Поехали, посмотрим, что там, — сказал Левинсон.

Склад

19 июня 2035

Мы снова стали на тротуар. Пол тихо потянул под ногами — и сегмент кончился так же быстро, как прошлый: успел только привыкнуть к движению, и вот уже твёрдый камень остановки.

— А вот и склад, — сказал Никифоров.

Про себя я уже называл эти промежутки между тротуарами остановками. Разрыв метров на пятьдесят — те же лавочки боком к стеклу, те же мёртвые клумбы, тот же фасад дугой. А дальше снова две полосы, которые везут вперёд по кольцу.

Дверь была там же, где в двух предыдущих местах, — посередине прогалины. Только здесь она была металлическая и открыта настежь: створка ушла внутрь, из проёма тянуло тем же ровным светом потолка. В глубине виднелись ящики: серые рёбра — такие же, как стояли перед тротуаром.

Я только попытался идти в сторону склада — нога ещё не успела донести вес, — как Никифоров коротко бросил:

— Всем стоять.

Мы замерли.

В тишине вылез новый звук: то ли шелест, то ли лёгкий свист — тонкий, будто воздух режут чем‑то гладким. Боковым зрением я поймал движение. Через секунду прямо передо мной оказался шар размером с футбольный мяч. Он завис в паре метров — ровно, без дрожи.

Прошло секунд десять. Шар не двигался. Не уходил. Не делал ничего, что можно было бы назвать ответом. Мы тоже стояли.

Тогда я открыл проекцию Найтара.

Внизу, рядом с полоской ящиков, выросла другая. На ней — пять ячеек. Не квадратных: каждая — маленький шар, такой же, как тот, что висел у меня перед носом.

Я немного расслабился. Нападать на нас вроде не собираются.

Сделал шаг назад — шар последовал за мной. Тем же зависанием, без рывка.

Я медленно протянул руку к нему. Шар приблизился сам и коснулся ладони — холодно и коротко, как камень, который всё‑таки умеет летать.

В голове возник образ. Не словами — картинкой, похожей на те, какими я в самом начале переговаривался с Джазом. В образе — Левинсон и бойцы Никифорова. И вопрос:

Друзья?

Я отправил ответ:

Да.

После этого все пять шаров понеслись дальше по улице, в сторону, откуда мы пришли. Шелест‑свист ушёл за ними и растаял в кольце.

— Что это было? — спросил Левинсон.

— Похоже, мы только что познакомились с местной охраной, — сказал я.

— А что вы сделали? — спросил Никифоров.

— Сказал ему, что Левинсон и твои бойцы — свои, — ответил я.

— А про нас с тобой?

— А про нас с тобой не спрашивал.

— Он разумный? Как Джаз?

— Нет, вряд ли. Что‑то намного проще, — сказал я.

— Мы можем заходить на склад? — спросил Левинсон.

— Сейчас проверим, — ответил я и пошёл к открытой двери.

Никифоров остановился на пороге и окинул взглядом зал.

— Планировка у них стандартная, — сказал он.

Внутри было то же пространство, что на прошлой остановке: высота, светящийся потолок, голые стены до задней панели. Только здесь стояли ящики. Много. Серые ряды, промежутки между ними — как проходы на складе, который кто‑то бросил на середине работы.

— Будем все осматривать? — спросил я.

— Будем, — подтвердил Левинсон.

— Предлагаю, чтобы вы, Артём Иванович, открывали, а бойцы смотрели, что там, и докладывали, если найдут что‑то интересное, — сказал Никифоров. — А мы уже будем смотреть на интересное. А то вдруг там везде одна еда…

Еда была не везде. В небольшой части ящиков — ещё одежда и какая‑то мелочь: кучи одинаковых баночек и бутылочек, с виду — бытовая химия. Надписи на них Левинсон прочитать не смог — сказал, что нужен справочник.

— Скудно, — подытожил Никифоров.

— Самое интересное эвакуировали, — предположил я.

База

19 июня 2035

Никифоров провёл ладонью по ребру ящика, отряхнул пальцы и только потом поднял взгляд.

— Предлагаю на базу, — сказал он. — Здесь банки да тряпки. Война войной, а обед по расписанию. Людям надо сесть и перевести дух.

Он не ждал возражений. Просто стоял и молчал.

Левинсон топтался у прохода между рядами. Забрало шлема поднято — лицо открыто, линия подбородка блестела тускло. В облегающем костюме с толстыми швами он выглядел собранно, только пальцы в перчатках барабанили по бедру.

— Подождите. Мы проехали две остановки. Сначала пустой зал. Потом вот это. И что мы узнали? Ничего. Даже надписей нормальных нет.

— Ценное увезли, — ответил Никифоров. — Остальное нас не накормит. А шары как раз туда полетели. Глядишь, уже наши припасы делят.

Сказал ровно. Улыбки не было — шутка и не шутка разом.

Левинсон мотнул головой:

— Тогда тем более. Если ящики везли к разрушенным Дверям, жили не на складе. Между пролётами на фасаде другие двери, я их с тротуара видел. Может, там хоть поймём, куда люди ходили — и откуда. Давайте пешком, вдоль стены. Один пролёт. Если снова пусто — сам скажу: хватит, на базу.

Никифоров смотрел на него молча. Потом коротко:

— Сначала база. Шары туда ушли. Ваш пролёт подождёт.

— Один пролёт по дороге, — сказал Левинсон. — Не полдня. Иначе так и уйдём: склад, вода в умывальнике — и ничего не увидели.

Оба посмотрели на меня.

Меня тоже тянуло на временную базу — поесть, сесть, проверить припасы. Но уходить «домой» мы всё равно не могли: те Двери в зале треснуты, ключ на них не ложится. Склад этого не починит.

— Обед — да, — сказал я. — Только проблема шире. Уходить нам пока некуда. Мы тут заперты. Нужны целые Двери, если они вообще есть. Один участок пешком: смотрим, что между пролётами, и нет ли намёка, куда ещё ходили. Потом база. Без «ещё чуть‑чуть».

Никифоров помолчал. Челюсть чуть сдвинулась.

— Один участок. Воронин сзади, я впереди. От стены не отходить.

— Хорошо, — быстро сказал Левинсон.

— Тогда идём.

Глава 278. Предок

Отбой

19 июня 2035

Двери между остановками открывались не все.

Часть была открыта. Часть поддалась от лёгкого нажима. Часть стояла глухо: ни щели, ни хода. Силой мы не лезли. Никифоров смотрел на каждый проём коротко и жёстко — пальцы на ремне ближе к кобуре.

За теми, что открылись, оказалось жильё.

Я шагнул в первую. Внутри было просторно. До дальней стены шагов десять, потолок высокий, не давил. Планировку я узнал сразу — наш жилой блок на «Центре»: слева спальня, рядом комната со столом у стены, за отдельной дверью санузел размером с комнату, с ванной и умывальником. Свет сверху холодный, ровный.

Кровать не заправлена. Я коснулся покрывала, и оно рассыпалось под пальцами, серой трухой. Шкаф открылся легко; внутри вместо вещей один прах по полкам, вперемешку с чем‑то похожим на пуговицы. На полу — тоже прах, кучками: след спешки, будто вещи скидывали и выбирали, что взять. Среди праха нащупал что‑то, ещё державшее форму футболки. Взял в руки — не рассыпалось. Видимо, материал не натуральный.

Левинсон стоял у стола. Поднял с пола рамку — стекло целое, внутри фотография тоже. Не рассыпалась.

— Смотрите.

Мы подошли. На снимке девушка и парень. Одежда с орнаментами по рукавам и вороту — сразу хотелось сказать «русская народная», хотя узор был чужой, только ритм знакомый.

Левинсон так и понёс рамку с собой. Заглянули ещё в две‑три квартиры — те же комнаты, та же пыль на полу. Когда выходили из последней и уже собирались на базу, он поставил фото на тумбочку у кровати и на секунду задержал руку на рамке.

— Те, кто тут жил… такое ощущение, что успели эвакуироваться. Даже вещи собирали.

— А кто же тогда в том первом зале с Дверями? — спросил Никифоров. — Там прям горы трупов.

— А там те, кого не взяли, скорее всего, — ответил я за Левинсона.

На том и свернули к временной базе.

В холле Арта Манаса было тихо.

Шары наших припасов не тронули. Ящики стояли там же, где их оставили. Тот, что приехал по тротуару с кристаллом внутри, — тоже, крышка закрыта.

Никифоров прошёл вдоль штабеля, коснулся крайнего ребра ладонью и только потом снял с плеча ремень.

— Ну хоть тут без сюрпризов.

Пока готовили походную еду, Воронин наконец занялся телеграфом — утром так и не успели. Связь он проверил быстрее, чем еда дошла до тарелок.

— Господин поручик. Связи с базой нет, — сказал он и тут же добавил тише: — Как это?

Никифоров посмотрел на меня. Я не знал. Думал, оно всегда будет работать. Сказать было нечего — только развёл руками.

— Разберёмся, — сказал Никифоров Воронину.

Ели почти молча. Где‑то в кольце едва слышно тянула вентиляция. Когда с едой было покончено, никто не предложил снова на тротуар. В плечах сидела усталость. За день город и так успел слишком много раз сменить картинку под ногами.

Чай заварили на портативной плите. Воронин достал колоду — потёртую, свою. Сели на ящики и на пол у стены. Карты шли медленно: кто блефовал вслух, кто молча скидывал. Левинсон иногда путал масть и ругался себе под нос.

В какой‑то момент я понял, что смотрю не в карты.

Свет с потолка изменился. Не погас — сдвинулся. Белый, до этого холодный, чуть пожелтел. Тёплый тон лёг на стены, на крышки ящиков, на лица. В холле сразу стало иначе: тот же свет, другой цвет дня.

Никифоров поднял глаза к потолку, не опуская карт.

— Вот и вечер настал.

Левинсон глянул на забрало шлема у колена, потом на меня:

— Он что, привязан к часовому поясу Вилюя? На Вилюе сейчас тоже вечер…

Я пожал плечами:

— Скорее к времени активации города. Мы пришли — город проснулся и решил, что утро. День прошёл — включил вечерний свет.

Воронин тихо хмыкнул и положил карту.

В холле стало ещё тише. Тёплый свет держался ровно. За стеклом улицы кольцо уходило в ту же желтизну — весь ярус разом перешёл на вечер.

Одиночество

20 июня 2035

Я лежал на спальнике и смотрел в потолок.

Свет в зале мы выключили. Через двери из коридора всё равно пробивалась тёплая полоса — вечерний тон, который к ночи так и не погас. Кто‑то рядом дышал ровно. Кто‑то повернулся на бок, ткань спальника тихо скрипнула. Мне не спалось.

Дважды я касался перстня наугад, без силы, просто проверить. В Питере от такого касания у Лизы на пальце отвечало тепло. Сейчас под камнем было пусто. В телеграфе корундовая пара до Земли не добивала. И на руке — тоже.

Часы я выставил ещё днём, на глазок, по тому, что казалось текущим временем. Стрелки уже ушли за полночь.

Ещё минут пятнадцать ворочался. Без связи мы тут протянем от силы месяц, если экономить еду. Что будет потом, думать не хотелось. Думалось всё равно.

Чтобы не гонять это по кругу, я встал ещё раз посмотреть на кристалл.

Оба ящика открылись легко. Свет от двери как раз падал на камень. Кристалл отдавал зелёным, оттенок напомнил Джаза. Мелькнуло глупое: вдруг мама или папа. И тут же ещё глупее — Мапа, если у них нет разделения на пол и это сразу и то и другое.

На одной стороне, показалось, что пристал кусок чего‑то тёмного. Решил проверить и дотронулся.

Моментально отдёрнул руку.

Испугался.

Не я. Кристалл.

Когда коснулся, из него ударила яркая эмоция страха — чужая, цельная, без слов.

Дотронулся снова, уже осмысленно, и задержал ладонь. Та же эмоция. Страх.

Попробовал заговорить, как с Джазом или с Варей. Ответа не было. Только страх.

Тогда перестал пытаться словами. Послал эмоции: мир, добро, умиротворение — как умел, не по учебнику, просто из себя. Посылал долго, минут пять.

Страх начал уходить. На его место пришло одиночество — густое, долгое.

У меня выступили слёзы. Было ощущение, будто что‑то мягкое и живое жалуется, что его бросили. И что оно очень долго было одно.

Почему‑то по пальцам пошло знакомое чувство — так Схема, кот Лизы, трётся о руку.

Потом я почувствовал: кристалл тянет из меня эфир, сначала едва заметно, потом сильнее, потом ещё. Попробовал убрать руку — ладонь пристала к камню, и кристалл пошёл вверх вместе с ней.

Послал эмоцию возмущения.

Назад пришла угроза.

Тогда я тоже послал угрозу.

Вернулся испуг — и кристалл отпал от руки, лёг на своё место в ящике.

Я задумался. Видимо, оно не сильно разумное. И — вспомнилось, как я в первый раз открывал найтар, — слабого одарённого такое при желании может выпить.

Выходит, мой первый контакт с инопланетным разумом закончился неудачно: существо — если это, конечно, существо — попробовало меня съесть. Почему‑то эта мысль успокоила. Я закрыл ящик, вернулся к спальнику и почти сразу заснул.

Хищник

20 июня 2035

Утром свет в холле снова был белым — ночь по здешним меркам кончилась. На плите вскипел кофе из наших запасов, запах пошёл по всему холлу.

Сели как вчера: кто на ящике, кто на полу у стены. Воронин грел пальцы о кружку. Левинсон уже смотрел в сторону штабеля — туда, где лежал ящик с камнем. Крышка была закрыта, как я оставил.

— Ночью я к нему ходил, — сказал я без предисловий. — К кристаллу.

Никифоров поднял взгляд. Не перебил.

Я рассказал коротко: страх чужой, потом одиночество, живое и брошенное; как полезло теплом под ладонь — и как потом потянуло эфир, прилипло, не отпускало. Как ответил угрозой — и оно отстало.

— Думаю, это предок Джаза, — закончил я. — Только Джаз умный и адекватный. А эта хрень сначала втёрлась в доверие — и потом попыталась сожрать.

Тишина села плотнее, чем вчера за картами.

Левинсон глотнул кофе и помолчал.

— Предок? В смысле — родитель? Или предок как древний, первобытный?

— Скорее дикий предок, — сказал я. — Сознание есть, ума — кот наплакал. Словами не говорит. Эмоциями — да. И жрёт, если дать.

Левинсон чуть наклонил голову.

— Думаю, древние таких где‑то нашли. На какой‑то планете. Потом разобрались, как выращивать: задавать рамки мышления, профиль, специальность — и из этого уже получаются нормальные, вроде Джаза. Только выращенные, похоже, сами не размножаются. А эта дикая хрень — размножается. Вот её и держат. Как производителя семян.

Никифоров показал подбородком на ящик:

— Закрыт?

— Закрыт. И пусть так и стоит.

— Тогда слушайте все, — сказал он громче, чтобы слышали и Воронин с бойцами. — К ящику не подходить. Крышку не поднимать. Руками — ни с какой стороны. Понятно?

— Так точно, — ответил Воронин. Бойцы кивнули.

Левинсон всё ещё смотрел на штабель. Пальцы барабанили по ободку кружки — раз, другой — и остановились.

— Я и не собирался, — буркнул он. — Просто… жалко, если оно и правда так долго одно.

— Жалеть можно и на расстоянии, — сказал Никифоров. — Артём Иванович прав: без самодеятельности.

Я допил кофе. Горький, привычный. Под рёбрами ещё сидело ночное, но днём оно уже улеглось рядом с задачей: камень в ящике, руки прочь, дальше — с головой на плечах.

— Я предупредил, — сказал я ещё раз, уже всем. — Чтоб ни у кого не возникло мысли дотронуться. Даже «на секунду». Даже «просто посмотреть».

Левинсон поставил пустую кружку на ящик и вытер ладонь о бедро костюма.

— Ладно. Давайте отвлечёмся от нашего хищника и вернёмся к городу, — сказал он. — Какие у нас на сегодня планы?

Я глянул на кольцо за стеклом — белый утренний свет, пустая улица — и обратно на наших.

— Надо разбиться на две группы, — сказал я. — В одной я, в другой — Никифоров.

Никифоров так посмотрел на меня, что пропустить было нельзя. Бровь почти не двигалась — только взгляд: «с чего вдруг».

— Те шары, похоже, опознали в нас с тобой своих, — пояснил я. — Значит, в каждой группе должен быть кто‑то «свой».

Он кивнул по делу. И тут же:

— А зачем две группы?

— Нам надо как можно быстрее обыскать всё, до чего дотянемся, — сказал я. — Найти Дверь, через которую отсюда можно выйти.

Больше не спрашивал — ждал схему.

— Предлагаю так. Сначала обе группы идут в разные стороны по этому уровню. Рисуем карту: какие комнаты обыскали, какие нет и почему, что нашли. Ищем лифты и лестницы. Потом встречаемся здесь и сверяем карты. Дальше одна группа — вниз, вторая — вверх.

Никифоров помолчал, взвесил.

— Звучит разумно, — сказал он. — Принимается.

Пробный круг

20 июня 2035

Забрала оставили поднятыми — воздух в кольце был. Рации на груди пискнули проверкой; связь костюмов не трогали.

Со мной пошли Воронин и Беляев. С Никифоровым — Левинсон и Пахомов. В руках у каждого были блокнот и карандаш.

— Мы — по кольцу в ту сторону, — сказал Никифоров, кивнув влево от холла. — Вы — вправо. Пешком, вдоль фасада. Каждую дверь. Тротуар не для этого раза: проскочишь — дыра в карте. Встречаемся на той стороне, потом вместе на базу. Рация — только если опасность. Без героизма.

— Есть, — отозвался Воронин.

Полосы тротуара ползли рядом вхолостую. Мы шли по неподвижному краю у стены: дверь — толкнуть, заглянуть или отметить глухую, дальше. Остановка за остановкой — те же лавочки, мёртвые клумбы, только теперь шагом, с карандашом в перчатке.

Первые жилые были такими же, как вчера: спальня, стол у стены, санузел отдельной комнатой. Прах вместо ткани. На полу — то, что ещё держало форму обуви; я задел носком, и оно рассыпалось. В блокноте одна строка. Глухие двери — тоже одна строка. Не берётся.

Столовую узнали по длине зала и рядам одинаковых столов. Свет с потолка холодный. Посуда местами ещё стояла, местами уже прах. У раздачи провёл ладонью по гладкому металлу ниши — пыли почти нет, пустота чистая. Воронин стоял в проёме, не заходя глубже прохода между столами. Вышли. Я поставил крест и короткое «столовая».

Беляев молчал. Иногда сверял свой блокнот с моим, чтобы строки не разъехались. Воронин держал сектор сзади и вбок.

Ещё два разрыва, снова жильё. И почти на каждом таком разрыве между остановками одни и те же двойные широкие двери: створка шире плеча, без ручек снаружи, только шов посередине. Соседние обычные открывались от руки. Эти — нет. Толкнули плечом, глухо. Карандаш ставил одно и то же.

Потом в стене между проёмами — круглое отверстие, ровно под вчерашний шар у склада. Край гладкий. Заглянул внутрь. Ход уходил вверх, в темноту шахты внутри стены. Ниже по дуге — ещё одно, вниз.

— Вот как они этажи меняют, — сказал я.

— Запомним, — ответил Воронин из‑за спины.

К следующей остановке снова вышли на пару широких. Воронин плечо уже не тратил — ткнул пальцем в шов:

— Опять парадные. И опять мёртвые.

Я остановился у следующих створок. Слишком их много для случайности — и все одинаковые. Вчера шары нас с Никифоровым не спрашивали. Двери, ключи, найтар. Весь этот город говорил на языке допуска. Руками тут, похоже, не брали.

Поднял руку к шву — ладонь к створкам, привычка искать браслет. Под перчаткой запястье пустое: найтар давно растворился в коже, остался только пульс где‑то глубже. Потянулся к нему тем же жестом, что к двери на Вилюе. Створки дрогнули и разошлись сами, без скрипа.

За ними — короткая площадка. Прямо — кабина лифта. Открытый проём, пустой пол, панели по бокам. За кабиной — широкая лестница на весь проход, вверх и вниз, пока хватало света с улицы.

Беляев свистнул одним выдохом, в открытое забрало.

— Лестница… так вот ты где.

— И лифт, — сказал я. — Вход через найтар. Иначе так и кружили бы по одному ярусу.

Мы не пошли ни вверх, ни вниз. Хватило того, что путь есть. Створки поползли обратно. Притащили лавочку с улицы — ту, что у стекла, — и поставили поперёк проёма. Воронин дожал, чтобы створки упёрлись в сиденье. Проём остался на ширину лавочки: в лифт и на лестницу можно было пройти, не ища шов.

В блокноте я подчеркнул строку дважды — вертикаль, открыто, подпёрто.

Дальше кольцо снова пошло в повтор: жильё, глухое, широкие между остановками. Широкие уже не ломали плечом — знали ключ, оставляли закрытыми, только метили. Я шагал и думал: привычка к дверям, которые без подпорки не держатся, — а тут ключ под кожей. Лавочку, выходит, зря тащили.

Где‑то пустой зал. Где‑то снова дыра под шар. К вечеру свет на потолке улицы потеплел. На противоположной стороне кольца вторая группа уже ждала у фасада: Никифоров — ладонь на ремне, Левинсон у лавочки переминался с ноги на ногу.

Сошлись без лишних слов. На тротуар — обратно к Арта Манасу: пол сам вёз по пройденной дуге. Разговор оставили до холла.

В холле ещё держался запах утреннего кофе. Кто‑то сел сразу. Кто‑то пил воду, не снимая перчаток.

Никифоров положил свой блокнот рядом с моим. Линии у него были ровнее.

— У нас по кругу в основном жильё, — сказал он. — Квартиры. Личные вещи — где сохранились. Бутылки с чем‑то — на столах, на полу. Уходили срочно, выбирали, что важнее. Столовых не попалось. Лестниц и лифтов — тоже. Широкие двойные — почти между каждой остановкой. Не открываются. Ни плечом, ни ломом. Поставил как непроходимые.

Левинсон потёр переносицу.

— Я всё надеялся хоть надпись у таких найти… Ничего.

Я повернул свой блокнот так, чтобы была видна двойная черта.

— Одна из них открылась. Найтаром. За ней лифт и лестница — вверх и вниз. Лавочкой подпёрли — можно было не возиться: я её в любой момент открою снова. Остальные, скорее всего, тем же ключом. В стенах — отверстия под шары: охрана этажи меняет своими ходами.

Никифоров смотрел на черту, потом на запястье, где сидел его найтар. В лице не изменился.

— Значит, я смотрел не тем.

— Завтра пригодится, — сказал я. — Привыкнешь.

Он чуть подумал.

— Тогда по плану. Завтра я — вниз. Вы — вверх. Сегодня — отбой. Еда, сон. Без ночных прогулок к лестнице.

Левинсон выдохнул и провёл пальцем по стыку двух дуг на карте — кольцо наконец замкнулось.

За стеклом улица уже держала вечерний тон. Ящик с хищником стоял, где стоял, — крышка закрыта.

Глава 279. Вертикаль

Дно

8–9 июля 2035

Следующие дни слились в один. Одинаковый. Только у каждого этот одинаковый был свой.

Мой день был плотный и всё равно один и тот же. Вверх: жилой ярус за жилым. Столовые с рядами столов и прахом там, где когда‑то лежала еда. Небольшие склады — пакеты и банки, давно протухшие, запах даже через фильтр костюма иногда пробивался сухой горечью. Квартиры как у нас на стартовом кольце: спальня, стол, стулья, кресла, санузел. Я бегло открывал, отмечал, шёл дальше. Насмотрелся одежды из того же упрямого материала, что не рассыпался в прах: держала форму через две с половиной тысячи лет. Нашёл пару ножей — лезвия без рыжей коросты, будто их вчера вытерли. Два десятка закрытых бутылок: внутри ещё что‑то плескалось или стояло мутью. Пробовать не стали. И мелочёвка без счёта — то, что уносить смысла не было, а мимо пройти рука сама цеплялась.

У Никифорова одинаковый день был другой породы. Вниз ярусы шли пустые. Не «вынесли и бросили» — пустые так, будто ещё не построили: ни лавочек у стекла, ни клумб, ни даже голых комнат за дверями. Только самоходный тротуар по кольцу да створки к лифтам в стене. Он брал несколько уровней за смену и каждый раз надеялся, что за следующим проёмом хоть что‑то изменится. Не менялось.

Вечерами сходились на базе у Арта Манаса. Ужинали, играли в карты, пили чай, пока хватало. И рассказывали одно и то же на двоих.

Я — про находки, от которых толку ноль, а язык чешется рассказать. Как‑то вытащил из ящика белья то, что по крою было нижним. Синтетика, как новая. Левинсон посмотрел и отвернулся к своему блокноту. Воронин хмыкнул в кружку. Никифоров выслушал коротко и сказал своё:

— Надо было принести показать, а то у нас опять пусто. Только пустые стены. Везде одинаковый тротуар. Ну и лифты.

На следующий вечер я снова про одежду. Он — снова про стены. Там, где я в лучший день закрывал один ярус, он уже успевал пробежать несколько — и возвращался с тем же лицом, с каким уходил.

Сегодня моя часть была как обычно. Не бельё — штаны из того же упрямого материала, свёрнутые на полке, и ещё одна бутылка: внутри что‑то зеленоватое, густое, на свет не просвечивало. Поставил к остальным неоткрытым. В блокноте коротко: «ярус N+…, жильё, штаны, бутылка».

В холле сегодня пахло гречневой кашей с тушёнкой и какими‑то тушёными овощами. Котелки уже стояли на столе; свой я не трогал — Никифоров по рации сказал, что они уже подходят. Ждал.

Он вошёл без задержки, сразу к умывальнику, вернулся, руки ещё влажные. Даже не сел, остался стоять и начал раньше, чем обычно: раньше еды, раньше чужих отчётов.

— Сегодня не пустой ярус. Нашёл кое‑что новое.

Я как раз потянулся к своему котелку — и рука зависла в воздухе.

— Двери? — спросил я с надеждой.

— Нет. Но очень похоже на технический этаж «Центра». Только масштабы не сравнить. Лучи коридоров через каждые пятьдесят метров уходят в разные стороны.

Он достал блокнот, развернул на столе рядом с остывающей кашей. Карандашные дуги, штрихи лучей, кресты у развилок. Пальцем водил по линиям и говорил уже спокойнее, по делу: где вышли с лестницы, как пошли по первому лучу, где свернули. Вдоль коридоров — трубы и технические комнаты. А дальше, в залах, до которых успели дойти, — накопительные кристаллы. Не длинные стойки по стенам, как в коридорах под пирамидами, а целые блоки. Тысячи. Пока хватило света фонарей и времени до вечера — обошли малую часть, и всё равно масштабы давили.

Когда мы наконец приступили к ужину, каша уже остыла. Хуже от этого не стала. Я медленно прожевывал кусок говядины из тушёнки и сказал:

— Ростислав, а наверно мы завтра все вместе пойдём вниз. Хочется там осмотреться.

Спорить, естественно, никто не стал. Утром собрались, как всегда позавтракали и пошли к лифту. Никифоров привычно открыл створки найтаром.

Кабина была такая же, как и всегда, они тут все одинаковые: просторная, больше грузовая, чем пассажирская — всему отряду с рюкзаками и ещё место. На стене панель с кучей кнопок с номерами ярусов на не нашем языке, но рука уже сама знает, куда ткнуть.

Никифоров нажал кнопку в самом низу — пол немного дрогнул, и поехали. Быстро и ровно.

Пока спускались, я вспоминал, как мы в первые дни проверяли, что лифт вообще умеет. Сначала тыкали кнопку и выскакивали за порог — кабина никуда не уезжала, ждала. Потом притащили ящик, поставили внутрь, нажали — дверь закрылась, уехала. Мы всей гурьбой по лестнице на этаж ниже: открыли створки — наш ящик стоит, как ни в чём не бывало. Потом Никифоров сам проехал на уровень вниз, один. А там уже катались спокойно, будто это лифт в управе Охранки, а не дыра в лунном городе.

Когда створки разъехались внизу, в лицо ударил другой воздух: суше, с металлом и камнем, без запаха жилья сверху.

Первое, что бросилось в глаза: тут не было тротуара. Пол на всё дно кольца — один неподвижный пол.

Второе: не было стекла. Ярус не отгораживался от шахты, пол яруса шёл дальше даже без какой-либо границы. Колодец открывался сразу — вверх уходили ярусы кольцами, свет купола далеко сверху, и ничто не вставало между нами и пустотой.

Третье — ближе к центру, на полу шахты, серое пятно. Издали не разобрать: пятно и пятно. Но глаз цеплялся сам: среди ровного камня оно одно ломало однообразие.

Я уже шагал к нему — ноги сами, раньше мысли.

— Артём Иванович, не туда. Коридоры по бокам, — сзади сказал Никифоров.

— Пойдём посмотрим, что там, — ответил я, не сбавляя шага.

Он молчал секунду. Потом шаги сзади удвоились: за мной пошли Никифоров и Левинсон.

— Мы там были, — сказал Никифоров уже рядом. — Куча какого‑то гравия, что ли.

Шаги отдавались гулко: потолка над нами не было, только кольца и дальний купол. Пол под ногами гладкий, без швов тротуара — подошва держала иначе, чем на жилых ярусах. Воздух сухой; эхо наших шагов поднималось и гасло где‑то высоко, между стёкол.

Пока шли, я смотрел вверх. Высота и ширина колодца били в глаза сильнее, чем сверху: кольца ярусов уходили к куполу, и снизу это читалось иначе. Перекрытия серые. Между ними стекло. А поверх стекла, по кольцу на торце каждого перекрытия, шли чёрные полосы, будто наплавленные. Кольца. Когда смотрел вниз с жилых ярусов, мимо них скользил взгляд. Здесь, с пола шахты, они сами лезли в кадр.

Серое пятно оказалось ровно в центре. Подошли ближе — и пятно стало основанием: ровным, шестиугольным, таким же, на каком когда‑то стоял Джаз, когда мы его только нашли. Только кристалла не было. Основание засыпало гравием — тем самым, что я уже не раз видел в коридоре к ковдорской пирамиде. Тем, в который осыпаются кристаллы.

Я носком разгрёб острый гравий. Края царапнули сапог.

— Тут стоял кристалл. И судя по основанию — такого же размера, как Джаз, — сказал я.

— Что он тут делал? Прямо в центре, — спросил Левинсон и оглянулся по кругу, вверх, по пустому колодцу. — В центре… ничего.

— Это не «ничего», — сказал я, глядя вверх, на кольца ярусов и чёрные полосы на торцах. — Это шахта. Почти такая же, как была у Джаза, только эта гораздо больше.

Левинсон потёр переносицу, не отрывая взгляда от колодца.

— Тут стоял связист? Как‑то многовато места для одного связиста. Тут шахта больше подходящая для чего‑то вроде Первого…

— А может, у этого связиста дальность была больше, чем у Джаза, — вдруг предположил Никифоров.

Я посмотрел на кучку гравия.

— Джаз говорил про Владыку узлов. Что‑то мне подсказывает: это был он. Верхнеуровневый узел связи.

— Маловат он для Владыки, — опять засомневался Левинсон.

— А вы посмотрите на кристаллы древних, — сказал я. — Я у них пока массово видел только три размера. Пальчиковые накопительные — такие, как у нас в костюмах.

Похлопал по нагрудному карману костюма, где лежали кристаллы, которыми питается костюм древних.

— Средние накопительные — такие, как стоят везде: в коридорах пирамид, на вимане. И такие, как Джаз, они кстати все одинаковые по размеру до миллиметра. А Первый — гигант. Но он гигант, мне кажется, потому что его никто никогда не планировал перемещать. И он ещё способен создавать конструкты в радиусе ста километров. А стандартные кристаллы — зачем их большими делать, если их надо возить? Они должны быть удобно транспортируемыми. Как по мне, даже два метра у Джаза и так немало.

Левинсон подошёл и тоже потыкал ногой гравий.

— Но мы теперь точно никогда не узнаем, что тут было…

— Не узнаем, — согласился я. — Остаётся только додумывать.

Повернулся к Никифорову.

— Веди нас, господин поручик, куда ты там хотел нас завести.

— Не завести, а отвести, — отшутился Никифоров. — А так‑то в любой из коридоров мы сейчас всё равно одинаково близко и одинаково далеко стоим.

— Ну тогда пошли к тому, где нас ждёт Воронин, — сказал я.

— Пошли, — согласился Никифоров.

Луч

9 июля 2035

Если стоять в центре шахты, коридоры читались одинаковыми лучами во все стороны. Одинаковые проёмы. Отличался только один, и отличие было — Воронин, который стоял у входа в проход и ждал нас.

Вот к нему мы и пошли.

Луч оказался длинным. Свет горел на потолке ровной лентой, и конца я не видел — коридор терялся где‑то там, в белесой дымке света.

Первые ответвления начались метрах в ста от входа. В первом — комната с блоками накопительных кристаллов: два уровня по двадцать на двадцать, внутри блока кристаллы ездят на направляющих, скорее всего, чтобы менять легче было. Между блоками — проход в пару метров. Напротив, через коридор, такая же комната — один в один.

Ещё сто метров — опять две напротив, но уже немного больше.

Так мы прошли около километра: шаг, ответвление, блоки, снова свет впереди, снова те же двери по бокам. Масштаб давил повтором. Считать комнаты охоту смыло уже к середине; пальцы сами тянулись к блокноту — и отпускали. Тут не опись на вечер. Тут склад, на который жизни не хватит.

— Господин Никифоров, а где же ваши описанные трубы? — спросил я.

— Да сейчас будут. Мы тут далеко вчера отмахали, пока дошли, — ответил Никифоров.

И не соврал. Ещё одна комната — и тут уже не кристаллы. Тут трубы: уходят в потолок и в пол. Десятки. Соединены другими трубами, которые уходят в боковые стены.

— И что это? — спросил Левинсон.

— Как предположение — линейный коллектор. Только он у них не совсем линейный. Трубы идут к чему‑то, что собирает эфир, а потом — в стены, которые в свою очередь питают те кристаллы, что мы видели. Кристаллов там очень много. Или наоборот — кристаллы что‑то питают этими трубами.

Левинсон посмотрел на меня.

— Какие‑то два противоречащие предположения.

Я пожал плечами.

— Ну какие есть.

— Господа, дальше идём, там ещё интереснее, — сказал Никифоров.

Левинсон сказал:

— Почему они не могли сделать тут такие же платформы, как в коридорах пирамид? Я уже устал ходить…

— Эфраим Гиршевич, у вас костюм, можно сказать, сам ходит — с чего бы вам устать? — пошутил я.

— От однообразия, — ответил он.

«Дальше» оказалось ещё через пару километров одинаковых комнат — то с кристаллами, то с трубами.

Потом открылось пространство, не ограниченное стенами: по крайней мере, стен не было видно ни слева, ни справа, ни впереди. Только колонны — ровными рядами подпирали потолок.

А вот от выхода из луча, метрах в пятидесяти, начинался водоём. К нему шли трубы из стены позади нас.

Мы подошли к самому краю воды. Конца водоёма видно не было — только бесконечные ряды колонн. Вода стояла чёрная, без ряби. Свет с потолка ложился на неё тусклыми пятнами между колоннами и тонул, не доходя до дна — или дна отсюда просто не было видно. Трубы из стены уходили под кромку и терялись. Я присел; костюм не дал почувствовать холод, но глаз цеплялся: поверхность не шевелилась ни на волосок. Никифоров остановился в шаге от края. Левинсон провёл перчаткой по ближайшей колонне — гладкая, сухая, как и всё тут.

— Они тут сделали себе озеро, что ли? — удивился Левинсон.

— И трубы в воду пустили — как в Сейдозере, — согласился я. — Что‑то они знали: собирали эфир из воды.

— Тогда получается, трубы, которые уходили вверх и вниз, — они не собирали и не отдавали эфир? — спросил Левинсон.

— Может, отдавали. А может, собирали в других озёрах, которые они выше и ниже наделали, — предположил я.

Никифоров задумчиво посмотрел наверх.

Путь домой оказался быстрее, чем к озеру. Назад решили идти по соседнему лучу — проверить, чем они отличаются. Оказалось — ничем. Точно такой же, как первый.

Пока шли, Никифоров и Левинсон о чём‑то общались. Я же всё время думал о том, какие ресурсы были у древних, чтобы строить такие сооружения. Вырастить пирамиду для меня уже не казалось чем‑то сверхъестественным — как и кристаллы: посадил, и оно растёт. А вот построить такой комплекс, сделать озеро… Непонятно, как это делалось, зачем — и какие силы были задействованы для всего этого.

Остаток дня решили посвятить отдыху: и так уже сколько дней без остановки, с утра до вечера, исследовали объект. Завтра нас ждали верхние этажи.

Склад

11 июля 2035

Дальше осмотр оставшихся уровней пошёл быстрее. Никифоров — в одну сторону, я — в другую; встречаемся уже к обеду, пообедали и на следующий уровень. Казалось, ещё пару дней — и мы всё тут изучим. И меня это пугало. Чем меньше оставалось уровней, тем меньше шансов, что мы сможем выбраться. Еду уже начали потихоньку экономить. Ещё чуть‑чуть — и экономить будет нечего.

Сегодня, когда двери лифта открылись, я увидел такой же уровень с тротуаром — и настроение опять немного испортилось. Но когда первая дверь сходу не открылась и понадобился мой найтар, настроение резко пошло вверх.

— Батюшки — да это же склад, — сказал Воронин.

Больше — намного больше того, что мы уже видели, когда переходили в Австралию. Первый зал ушёл вглубь дальше, чем глаз сразу охватывал: ряды ящиков под ровным светом потолка тянулись до дальней стены, и конца ряда с порога не было видно. Внутри было тихо — даже наши шаги звучали глуше, чем на тротуаре.

Остановки между тротуарами по‑прежнему стояли каждые сто метров, но посередине каждой этой стометровки всегда была одна широкая двустворчатая дверь. И за каждой — громадный зал с ящиками. К обеду мы открыли все двери и стояли, думая, что делать дальше.

— Предлагаю делиться на две группы и открывать все ящики подряд, — настаивал Левинсон. — Вдруг там еда есть или что‑то, что поможет нам выбраться.

— Да, открывать. Но одной группой. А Артём Иванович пусть вместе с Ворониным идёт смотрит, что на верхних уровнях, — сказал Никифоров.

— На верхнем. Там один ярус остался, и завтра его посмотрим. А сегодня надо посмотреть всё, что тут есть, — не сдавался Левинсон.

— Господа, не спорьте, — попросил я. — Мы сделаем вот как: вы открываете ящики и смотрите — быстро, оперативно. Обязательно закрываете после просмотра. Если что‑то непонятное — закрываете сразу и ждёте меня. Все ящики помечайте какими‑то знаками, сами договоритесь какими. А я сам пойду прогуляюсь наверх. Связь через рацию — чтобы не кричать в канал костюмов.

— Может, хоть Воронина вам дать? — спросил Никифоров.

— Не, не надо. Тут всё рядом. А вам лишняя пара рук не помешает.

На том и решили.

Я кивнул и пошёл к створкам, не дожидаясь, пока они начнут раскладывать знаки. Рацию повесил на лямку — привычно. За спиной уже скрипнула первая крышка ящика, короткий оклик Воронина. Запах зала — сухая пыль и чужой пластик — остался за плечом. У панели лифта пахло металлом. Взгляд сам скользнул вверх по шахте: там оставался последний ярус.

Глава 280. Горизонталь

Верфь

11 июля 2035

Выйдя из лифта на последнем ярусе, я посмотрел по сторонам. Привычный самодвижущийся тротуар — и нет дверей. Справа виднелся какой‑то большой широкий проход.

— Ну ладно, пойду посмотрю, — сказал я сам себе.

В проходе сразу начиналась большая железная дверь со стеклянными вставками; за ними виднелась ещё одна такая же. На стене справа — две большие кнопки: зелёная и красная.

Сначала засомневался, нажимать или нет. Потом опустил забрало шлема и нажал красную. Дверь плавно отошла в сторону. Я перешёл порог: на стене снова две такие же кнопки.

Опять нажал и начал догадываться, что это.

Задняя дверь закрылась — передняя открылась.

Я ждал, что начнёт вытягивать воздух. Нет, догадка не подтвердилась, не шлюз. Ошибся.

За дверью был громадный ангар. В нём стояли десятки виман разного размера. Почему виман? Да потому что по форме один в один как наша на Вилюе — трёхступенчатая пирамида. Только та достроенная, а тут нет: то только первый уровень, то только первый и второй, а то и вообще один каркас, который вроде как повторяет пирамиду, все три уровня, а внутри всё пустое. А почему разного размера? Да потому что самая маленькая была условно метров пятьдесят по нижнему ярусу. Самая большая — приблизительно как вилюйская.

Вдоль всего прохода, справа и слева, высились недостроенные летательные аппараты. Возле них стояли какие‑то открытые ящики, на полу лежали шланги. Создавалось впечатление, что люди недавно ушли — может, на обед, может, на отдых — и вот‑вот вернутся.

Возле одной виманы глаз зацепился за что‑то знакомое.

Я сошёл с прохода и пошёл к корпусу. У самого основания, между ящиками, лежал шар — гладкий, без шва, по колено. Тот самый, каким я в Австралии допечатал Дверь в торце коллектора. Рука сама потянулась ближе, будто проверить, не врёт ли глаз.

Касание. В воздухе вспыхнула панель. Та же, что у австралийского шара — и в то же время другая. Там я более‑менее помнил, как что выглядело. Тут список был другой: не такой, как там, ни одного знакомого слова, даже просто на вид. Надо было взять с собой Левинсона, — подумал. Убрал руку. Панель погасла.

Сбоку, где тогда торчал накопительный кристалл, сейчас сидел шланг. Такой же, как валялся по полу вдоль ряда корпусов — толстый, с муфтой, плотно всаженный в паз.

Пошёл по шлангу: куда‑то же он должен привести. Он тянулся ровной дугой от шара к ближайшему стандартному ящику. Верхняя крышка была откинута; боковые — закрыты. Под крышкой — сплошная поверхность на весь проём ящика, ровная, будто вторая крышка изнутри. По центру — ещё одна муфта; в неё и был всажен шланг.

Когда дошёл до конца верфи, насчитал двадцать три недостроенных виманы: десять с одной стороны прохода, тринадцать с другой. С той, где тринадцать, корпуса были компактнее — поэтому и влезло больше. Ни одной достроенной полностью. Максимум — второй уровень из трёх.

Жаль… Если бы нашлась достроенная — да ещё не заблокированная — можно было бы улететь, — подумал я. И тут же вдогонку прилетела другая мысль: если бы достроенная была, хозяева, скорее всего, сами на ней и улетели.

И всё равно захотелось проверить самому. Не на глаз с прохода — изнутри.

Выбрал ближайшую из тех, где стояли уже два уровня. На Вилюе вход в виману — со второго яруса. Здесь, по идее, должно быть так же. С прохода первого уровня входа не было: сплошной корпус, без проёма.

И как попасть внутрь, — думал я, обходя корпус к стороне, что смотрела от прохода, вглубь ангара.

А вот тут было что‑то интересное. Прямо по центру корпуса первого яруса — вместо гладкой поверхности — лестница наверх, будто врезана в него. Вела к площадке второго яруса, к тому месту, что на Вилюе мы называли аварийным выходом. Короткий коридор внутрь корпуса.

Шагнул внутрь.

Внутри пахло пылью и чем‑то сухим, как на складе, где давно не мели. Свет с потолка горел — тот же ровный, безлюдный. Коридор вёл вглубь: стены гладкие, без швов, но пустые — ни панелей, ни табличек, ни привычных дверей жилого пояса. Только голый объём. Зал в центре ещё читался по контуру: огромный квадрат пустоты. Установки не было. Пульта не было. Только пол, стены и потолок — и эхо собственных шагов.

На таком далеко не улетишь, — подумал я.

Наружу вышел тем же путём: спустился по лестнице и вернулся на проход верфи.

— Ну что ж — пойдём смотреть другие коридоры, их там ещё три, — вслух сказал я. Голос отозвался эхом.

Идти назад было немного скучно, поэтому вызвал по рации Никифорова.

— Ростислав, как вы там? Приём.

— Продуктивно. Этот склад не чета тем, что мы видели раньше, — ответил он.

— Что‑то нашли интересное? — спросил я.

— Да. Придёшь — расскажу. Ты там ещё долго?

— Да, наверно уже к вам иду. Тоже расскажу, — сказал я.

Вот так осмотр других проходов и отложился. Никифоров меня заинтриговал.

Склад

11 июля 2035

Спустившись на уровень ниже по лестнице, я уже начал доставать рацию — спросить, где они, — как увидел через стекло силуэт в чёрном костюме. Кто‑то из наших, подумал я. Этот «кто‑то» оказался Левинсоном: сидел на скамейке, что‑то читал.

Я вскочил на тротуар и поехал в его сторону.

— Эфраим Гиршевич, нашли что‑то интересное? — спросил я, подходя к нему сзади.

Он дёрнулся.

— Артём Иванович! Вот зачем подкрадываться? Чуть сердце не стало, — выдохнул он.

— Простите, — сказал я. — Шёл вроде громко, думал, вы услышите. Зачитались, похоже. Нашли что‑то интересное?

— Нашли кучу ящиков с едой. Вот, набрал пакеты и банки — хочу прочитать, что они там ели. Хорошо, что справочник с собой захватил.

— И что они там ели? — спросил я.

— Да пока вообще не понятно. Я даже таких корней не нахожу, — погрустнел Левинсон.

— Ничего. В следующий раз с Джазом сюда прилетим — он вам переведёт, — пообещал я. — Никифоров там? — махнул в сторону двери.

— Да, там, — ответил Левинсон.

Когда я уже отходил, услышал его вздох:

— Если этот следующий раз будет…

Ответить было нечем. Шагнул в дверь склада.

Внутри ряды ящиков резали зал на узкие проходы. Никифорова не было видно. Голос его долетал с самого дальнего конца — ровный, рабочий, будто говорил не со мной, а с кем‑то рядом, за очередным рядом. Я пошёл на звук вдоль ящиков.

Сначала всё было знакомое: те же стандартные корпуса, что и всегда, ряд за рядом до края зала.

Ящик длиннее обычного — раза в два. Лежал на боку. Следом стоял ещё длиннее: если мерить на глаз, тройной. Дальше снова двойной, уже стоймя. Я остановился, провёл ладонью по боковой грани. Думал: может, два стандартных стык в стык, а шов не читается. Подошёл вплотную, присел, провёл пальцем по всему ребру. Цельный. Ни стыка, ни щели, ни намёка, что это сборка.

До этого я видел только одинаковые — под руку, под глаз, под привычку. А тут двойные и тройные размеры стояли и лежали вперемешку, как будто склад перестал держаться одной мерки.

На большинстве уже белели отметины мелом: кресты, чёрточки, чьи‑то быстрые знаки. Группа работала.

Я свернул за ряд — и ещё не успел никого разглядеть, как голос Никифорова нашёл меня сам.

— Артём Иванович, мы тут, подходите.

Обойдя следующий ряд, увидел их. Бойцы лезли в ящики по одному, по двое: крышки, содержимое, снова крышки. Никифоров ходил следом с мелком в пальцах — ставил знак, шёл дальше, ставил следующий.

— Воронин, дальше сами, нам с господином инженером поговорить надо, — сказал он.

— Есть. Дальше сами, — ответил Воронин, не поднимая головы от ящика.

Мы остались вдвоём у ряда. И одновременно:

— Что нашёл интересного?

Глянули друг на друга — и оба рассмеялись.

— Ты первый, — сказал я.

— Хорошо, — согласился Никифоров. Достал блокнот, полистал страницы — к началу того, что знал только он, — и поднял глаза.

— Еда. Много. Вся испорченная… увы, — начал он.

— Увы, — подтвердил я.

— Накопительные кристаллы большого размера — двенадцать ящиков, пока нашли. Накопительные, как ты говоришь, пальчиковые — шестнадцать ящиков.

Я присвистнул.

— Куда им столько‑то… Я до сих пор только одно место знаю, где они используются: в костюмах.

— В оружии ещё. В том, что мы в бункере нашли, — ответил Никифоров.

— О… я про него и забыл, — сказал я. — Вы его испытали?

— Да, постреляли немного. Типа наших плазменных пистолетов, только скорострельность гораздо выше. Но мы сейчас не про это.

Он снова глянул в блокнот.

— Ящики со шлангами — почти пятьдесят штук. Зачем им шланги, я так и не понял.

— Я понял. Завтра покажу на верфи.

Никифоров продолжал:

— Десяток ящиков с шарами. Скорее всего такой, как ты нашёл в Австралии. Я его не видел, но отчёт читал.

— Да. Тоже завтра покажу, зачем они их тут используют, — сказал я.

— Семь ящиков, внутри которых лежат Джазы.

— Джазы в смысле связисты?

— Джазы в смысле такие же здоровые, — ответил Никифоров. — Правда, они в броне. Но я по форме понял.

— Не пытался активировать? — спросил я.

— Не, давай это без меня… — ответил Никифоров. — Делай сам. Меня в это не втягивай.

Он снова уткнулся в блокнот.

— Дальше почти двадцать ящиков с костюмами — такими, как мы с тобой одеты. И много ящиков с тем, что мы думали, что это типа бытовой химии, а ещё и одежда — тоже много. Пока всё, — сказал он, закрывая блокнот.

— А покажи мне шары, которые вы нашли, — попросил я.

— Пошли. Они тут недалеко, и все рядом стоят, — махнул рукой Никифоров.

Буквально через пятьдесят метров он снова махнул:

— Вот. Тут они все в ряд стоят.

Дальше мы по очереди снова открывали каждый ящик с шаром. Я втайне надеялся найти хоть какой‑то — не под шланг, а под кристалл. Не нашёл. Все точно такие, как я уже видел на верфи. А так хотелось напечатать дверь.

Верфь

12 июля 2035

Утром мы с Никифоровым переиграли то, что я ему вчера обещал. Он решил, что нечего ему смотреть наверху на шары и шланги, сказал, что будет дальше осматривать склад — нечего время терять.

— Наверху ты и сам справишься, — подытожил он.

А я решил сам не справляться — и взял с собой Левинсона. Нечего ему на лавочке хандрить над банками, в которых корней не находится. Пошли на последний ярус, к другим коридорам.

Второй проход встретил тем же: широкая железная дверь со стеклянными вставками, за ней — ещё одна. Справа на стене — зелёная и красная кнопки. Как вчера.

Я нажал. Дверь ушла в сторону. Мы с Левинсоном перешагнули порог — и я привычно ткнул вторую.

Раздалось короткое «дзынь», и сверху, из потолка или из самой стены, заговорил голос. Чужая речь: ровная, без злости, без спешки — и без единого знакомого слова.

— Не понял, — сказал я. — Вчера же нормально всё было. Чего начинаешь?

Нажал ещё раз.

Голос повторился. И тут Левинсон ожил — плечи поднялись, голова качнулась к потолку, будто ловил нитку.

— И нажмите ещё раз, — попросил он.

Я нажал. Потом снова. Потом снова.

Он стоял между дверями, глаза прищурены, губы шевелились беззвучно — слушал, примерял, складывал. Я только жал кнопку и ждал, пока чужая фраза снова упадёт сверху.

Минут через пятнадцать Левинсон выдохнул и посмотрел на меня озадаченно.

— Такое ощущение, что нас просят защитить дыхание.

Шлем. Надо забрало опустить, — понял я.

Вчера заходил с закрытым: опустил перед первой кнопкой — и только потом, уже внутри, поднял. А сегодня расслабился: забрало открыто, будто это просто дверь в ангар, а не чужой регламент. Видимо, без закрытого забрала тут находиться не рекомендуют.

— Опускайте его, Эфраим Гиршевич.

Щелчок. Ещё один — с его стороны. Когда оба забрала легли, я снова нажал кнопку. На этот раз она сработала: задняя дверь закрылась, передняя ушла в сторону. Голос сверху больше не беспокоил.

За второй дверью оказалось почти то же самое, что и вчера: тот же ангар, те же недостроенные корпуса по обе стороны прохода.

Возле первой же пирамиды увидел шар на шланге — и потащил туда Левинсона.

— Эфраим Гиршевич, нужна ваша помощь с переводом, — сказал я.

Активировал панель. Левинсон опять забормотал себе под нос. Я отошёл в сторону, сел и ждал, когда закончит.

Минут через десять он вдруг заговорил громче:

— В общем, тут вот что написано. В самом верху — «Схема объекта». Чуть ниже — «Удалить схему». Ещё ниже — «Проверка». «Связь с управляющим активна». «Найти управляющего». «Удалить управляющего».

— Давайте попробуем со «Схемы объекта», — сказал я.

Левинсон нажал.

Вместо панели развернулась трёхмерная схема пирамиды: достроенная часть темнее, недостроенная — чисто схематически.

— Это нам не надо пока, — сказал я. — Как вернуться… назад?

— Вот тут нажать надо, — сказал Левинсон.

Я нажал.

— А где тут «Найти управляющего», вы сказали?

— Вот тут. — Левинсон показал пальцем.

Теперь нажал я. Слева от меня что‑то запищало. Покрутил головой: на каком‑то ящике лежала панель размером с большую книгу. Она как раз и пищала.

Взял в руки, посмотрел, дотронулся до поверхности. Зажглась — и на экране та же схема, что мы только что видели в воздухе.

А вот чем они этими шарами управляли, — мелькнуло.

— Тут написано «Запуск», — ткнул пальцем Левинсон, заглядывая из‑за спины.

Я нажал. Шар взлетел на высоту пары метров. По экрану побежала куча текста.

— Как выключить? — спросил я.

— Вот тут. — Опять показал пальцем.

Нажал. Шар вернулся на своё место у муфты.

— Не надо пока ничего трогать, — сделал вывод я. — Пошли дальше.

Шли вдоль прохода. Когда за спиной осталось больше половины ангара, я остановился.

А это мы удачно зашли, — сказал я сам себе.

Справа стояла достроенная вимана. Все три яруса на месте: не каркас, не обрубок на втором уровне — целый новенький корпус. Я прикинул на глаз по нижнему ярусу — метров пятьдесят: малый класс, до вилюйской ей как до Луны пешком.

— Зайдём, посмотрим, что внутри, Эфраим Гиршевич? — это я уже обратился к Левинсону.

— Как же мы туда зайдём? Тут и лестницы нет, — сказал Левинсон.

— Пойдёмте поищем лестницу, — улыбнулся я.

И лестница нашлась — там же, где вчера в первом ангаре: по центру корпуса первого яруса, врезана в гладь, вверх на площадку второго. Туда, что на Вилюе мы звали аварийным выходом. Короткий коридор — и мы внутри.

Планировка была похожа на вилюйскую. Только всё намного скромнее — это первым заметил Левинсон, когда заглянул в первый жилой отсек.

— Пусто, — сказал он. — И тесно… Метров двадцать пять не больше, — оглядел комнату.

— И недостроено, — сказал я, глядя на проёмы без дверей. — Похоже, корпус подняли, а остальное не успели.

Осмотр всех комнат и главного зала это подтвердил. Абсолютно пустые стены, пустые комнаты — вообще ничего. Только спуск на технический этаж — на привычном месте, как на Вилюе.

Когда спустились, настроение у меня чуть поднялось.

— А вот тут вроде что‑то успели сделать…

Я смотрел на привычные трубы и на пустые керамические башмаки в ряд — те самые, в которых на Вилюе и в туннеле под Сейдозером сидят накопительные кристаллы. Камней не было ни одного.

К центральной комнате техэтажа подошёл уже с тревогой. Дверей и тут не оказалось — как и всего внутри. Пустые стены в луче моего фонаря.

Да, глупо было надеяться, что они бросили готовую и разблокированную виману, — подумалось мне. Вслух говорить этого не хотелось.

— Артём Иванович, как вы думаете: если тут установить те кристаллы, что мы вчера нашли на складе, — оно полетит? — неожиданно сзади раздался голос Левинсона.

Я обернулся и задумчиво посмотрел на Левинсона.

— Эфраим Гиршевич, это очень интересная идея. Там же в ящиках на складе были и накопительные кристаллы. Если найдём Навигатора и Порядок — думаю, есть все шансы проверить, как это всё запустить, — сказал я.

Дальше верфь шла быстрее — и с настроением получше. Достроенного больше не попалось: каркасы, обрубки на втором ярусе, пустые проёмы. Считали корпуса уже без азарта, скорее для порядка.

Когда вышли из верфи, Левинсон спросил:

— Куда теперь? В следующий коридор — или к Никифорову?

— В следующий коридор, — предложил я.

Земля

12 июля 2035

Следующий коридор встретил нас парой дверей не сразу.

Сначала — холл. Ряды кресел, плотные, как на вокзале перед посадкой: спинка к спинке, проходы между ними, место на сотни сидящих. Пустые все. Свет с потолка ровный, безлюдный — тот же, что везде в городе.

— Зачем тут столько кресел? — не понял Левинсон.

— Я такое видел только в бункере, — сказал я. — Там вроде зала ожидания, возле Дверей. Пойдёмте дальше, профессор, посмотрим, что там.

Дальше и правда оказалась привычная пара дверей. Через них нас пустили — в ещё один ангар.

Но в этом ангаре было пусто. И не было крыши.

Я поднял голову.

Над нами была Земля.

Не диск из учебника — огромный шар в чёрном. Синее, белое, бурое. Материки читались: грубо, через облака, но читались. Крупнее, чем Луна с Земли. Ближе, чем казалось всю дорогу сюда. И дальше, чем можно дотянуться рукой.

Стоял на чужом полу без крыши — а дом висел над головой.

— Недостроили ангар? — прервал мою рефлексию Левинсон, оглядываясь.

— Непохоже, — сказал я, глядя на ровную поверхность, что занимала весь ангар. — Больше похоже на аэропорт.

— Аэропорт? — переспросил Левинсон.

— Виманапорт — если вам будет угодно, — поправился я. — Садились сверху. Видите: потолка нет — или на потолке щит, отсюда не видно. Дальше — погрузка, разгрузка. Правда, грузовых проходов не вижу… Но уверен: где‑то они есть.

Приоткрыл забрало — готовый в любой миг закрыть снова. Нет. Воздух был. Вдохнул.

— Да, тут щит. Атмосферу держит.

Ещё минут пятнадцать гуляли по виманапорту. Я искал грузовые лифты — они должны быть в любом случае, — но нас отвлёк вызов по рации.

— Артём, как вы там? — послышался голос Никифорова.

— Продуктивно, — ответил я. — Вы как?

— Мы тоже. Нашли парочку шаров, которые отличаются от тех, что нашли вчера. Думаю, тебе стоит на них взглянуть.

Дверь

12 июля 2035

Смотреть на шары мы с Левинсоном пошли сразу после виманапорта — не откладывая. Никифоров уже ждал у ряда ящиков, крышка одного была откинута; рядом стоял Воронин.

— Вот такой вот шар, — сказал Никифоров, открывая ящик шире, будто представлял экспонат.

Шар лежал в ящике. Гладкий, по колено — с виду тот же. Я наклонился. И лицо само поехало в улыбку: сбоку, где у верфевых торчал шланг, здесь зияло посадочное место под кристалл. Пустое. Ровно то, что я вчера искал и не нашёл.

— Где у нас тут, ты говорил, ящики с накопительными кристаллами? — спросил я, ещё не отрываясь от паза.

Никифоров кивнул вдоль ряда:

— Большие — вон там, с меткой, двойкой и буквой «к» на ящике. Пойдём.

Через пять минут я уже стоял у открытого шара с кристаллом в руках — накопительным большого размера, из тех, что вчера насчитали дюжиной ящиков. Паз принял его без люфта: сел с мягким щелчком, как тогда в Австралии, камень встал вровень с поверхностью.

Я положил ладонь на шар. В воздухе вспыхнула знакомая панель — тот же почерк интерфейса, что в Австралии, когда я допечатывал Дверь. Три блока, тот же расклад. С виду — один в один. Я всё равно решил перепроверить: слишком хотелось не обмануться.

— Эфраим Гиршевич, нужна ваша помощь с переводом, нужно удостовериться, что я не перепутал ничего, — попросил я, не снимая руки.

Левинсон подошёл вплотную, склонился к светящимся строкам и забормотал себе под нос — уже привычно. Минут через десять выдохнул:

— В общем, как вы и ждали. Здесь — «Пуск» и «Стоп». А список… «Туннель для Слова». «Туннель для младшего узла». «Камера для младшего узла». «Камера концентратора Слова». И в конце — «Дверь».

Я кивнул. То же самое, что тогда читал Первый. Значит, это он — шар, который умеет печатать Двери; вполне возможно, он умеет их и ремонтировать.

— Господин поручик, организуйте, пожалуйста, перемещение этого ящика в зал с треснутыми Дверями, — попросил я.

— Воронин! — тут же крикнул Никифоров.

— Тут я, господин поручик! — сразу отозвался Воронин.

— Этот ящик — в точку входа в город. Туда, где Двери разбитые.

— Есть. Ящик в точку сбора, — ответил Воронин и сразу с бойцами принялся готовить ящик к переноске: крышку прижали, взялись за края.

Глава 281. Ремонт

Ремонт

12 июля 2035

Ящик с шаром донесли быстро — Воронин с бойцами не любил таскать долго. От склада до зала с битыми Дверями рукой подать, я шёл следом и только сейчас понял, что за три недели так ни разу и не завернул в этот зал снова.

В зале горел свет — ровный, потолочный, тот же, что на улице кольца. В первый приход, девятнадцатого, мы почти бежали отсюда в боковой ход, и кости остались краем глаза, тёмным пятном по краям. Теперь я входил при свете — и зал казался хуже, чем я его помнил.

По обе стороны проёмов лежали кучи. Кости. Мумифицированные тела, сухие, как щепки. Одежда — труха, серая пыль на полу там, где когда‑то была ткань. Свет ничего не жалел: каждая дуга рёбер, каждый пустой глазничный провал читались без тени, в которую можно спрятать взгляд.

Мы уже три недели жили в этом городе. Ходили по ярусам, открывали ящики, спорили про еду и виманы. И ни разу — ни за ужином, ни на базе, ни в коридоре — никто не поднял разговор: а не зайти ли в тот зал. Молчали. Ждали, пока кто‑то другой предложит. Предложил я — ради шара. Ради Дверей.

Никифоров остановился у края ближайшей груды, не подходя ближе, чем нужно. Левинсон смотрел в сторону треснувших проёмов — туда, куда несли ящик, — и не смотрел вниз. Воронин коротко кивнул бойцам: ящик — к аркам.

Я сам услышал свой голос раньше, чем решил, что скажу:

— Я не буду ничего искать в этих…

И запнулся. Слово «кучах» не вышло. Не по горлу — по тому, что это были не кучи. Бывшие живые. Люди, которых не взяли, когда город уходил. Назвать их кучами вслух я не смог.

Вслух никто не договорил за меня. Молча поставили ящик у ряда треснувших проёмов. Зал пах пылью и сухостью — не гнилью, хуже: пустотой, из которой всё уже выветрилось. Я положил ладонь на крышку, не открывая, и смотрел на чёрный стеклокамень арок, чтобы не смотреть по сторонам.

Потом крышку всё же откинул. Шар лежал в гнезде — гладкий, по колено, паз сбоку пустой: на складе, когда закрывали ящик после проверки, я вытащил кристалл. Достал его из кармана куртки — тот же накопительный большого размера — и вставил. Паз принял без люфта, щелчок знакомый, камень встал вровень с поверхностью.

Ладонь на шар. Панель вспыхнула в воздухе сразу — три блока, тот же расклад, что утром на складе и тогда в Австралии. Список внизу я уже знал наизусть. Пальцем ткнул последнюю строку: Дверь.

Шар дрогнул и пошёл вверх. Оторвался от дна ящика, поднялся мне до пояса и завис ровно, без качки. Панель не погасла: висела рядом, мягкий свет без источника. На ней сменилась надпись — одна строка, чужое письмо.

— Эфраим Гиршевич, — позвал я, не снимая руки. — Переведите, пожалуйста.

Левинсон шагнул ближе, склонился к светящимся знакам, губы шевелились без звука. Минута. Другая.

— «Определите место для Двери», — сказал он наконец. Ровно, как диктует.

— И всё? — спросил я.

— И всё.

Я потыкал пальцем по панели — назад, на предыдущий уровень списка. Шар мягко опустился туда же, откуда взлетел: сел в ящик без удара, в своё гнездо. Панель снова показала знакомые блоки.

Ещё раз ткнул Дверь. Шар снова поднялся. Та же строка на панели. Без новых слов, без подсказок.

— Опять «определите место», — подтвердил Левинсон, не дожидаясь просьбы.

Я смотрел на треснувшие проёмы — и на висящий шар, который ждал, пока я укажу, куда. А куда — как раз и было вопросом.

Положил ладонь на корпус снова. На панели сменилась строка. Левинсон уже читал, не дожидаясь кивка:

— «Поверхность для Двери не найдена».

— Похоже, этот шар умнее, чем тот, который я в Австралии включал, — сказал я. — Или тот был настроен по‑другому…

Похоже, мало выбрать режим. Надо показать где.

Я взялся за шар обеими руками — осторожно, как тогда в Австралии, когда пробовал толкнуть и он стоял мёртвым. Этот поддался. Мягко поплыл туда, куда я повёл: без гула, без сопротивления, будто воздух сам держал его вес. Провёл его вперёд и остановил между собой и ближайшей треснувшей аркой — ровно на линии взгляда к проёму.

Снова ладонь на бок. Из шара вырвался свет — не удар, не луч оружия: зеленоватая кромка обвела контур Двери по трещинам и так и осталась светиться. На панели новая строка.

Левинсон моргнул, губы шевельнулись:

— «Обнаружена повреждённая Дверь. Восстановить?»

Под строкой — как всегда согласиться или отказаться. Я ткнул на согласиться.

Шар дрогнул. Свет по контуру стал ровнее, гуще — и пошёл в работу: трещины под зеленоватой кромкой начали стягиваться, стеклокамень на глазах становился цельным. Панель не гасла. Восстановление пошло.

С утра — верфь, виманапорт, склад, теперь этот зал. Обедать мы так и не сели.

— Господин поручик, — сказал я, не отрываясь от контура двери, — забирай всех и идите на базу. Пусть ребята отдохнут и пообедают. А я понаблюдаю. Чего нам всем тут сидеть на костях.

Никифоров повернулся к Левинсону:

— Эфраим Гиршевич, вы с нами?

Левинсон посмотрел на меня — на шар, на свет по трещинам, на меня снова:

— А если надо будет перевести?

— Если надо — по рации вызову, — ответил я.

Он пошёл за Никифоровым. Шаги стихли в левом коридоре. В зале остались я, шар да зеленоватый контур, который медленно, без спешки, собирал Дверь заново.

Когда остался один, закрыл пустой ящик — шар уже висел над ним — и сел на крышку. Смотрел, как работает. Мерное гудение шло изнутри, ровное, без срывов: не гул завода, скорее глубокий тон, от которого мысли сами складывались в ряд.

Чувствовал себя дикарём.

Сижу на ящике, смотрю, как машина чинит Дверь, — а машину сделали две с половиной тысячи лет назад. Она до сих пор работает. Я ею пользуюсь. И не могу разобраться, как она устроена: устройство, изобретённое ещё до нашей эры, а я, инженер Империи, Константа, мастер с Найтаром на запястье, — только жму метки на панели и вожу шар рукой, как ребёнок катает мяч.

Если у них тогда были такие технологии — что у них сейчас? Насколько за эти годы они ушли вперёд?

Почему не вернулись?

Судя по всем осколкам знаний, союз был громадным — не только Земля и Луна: другие звёздные системы, межзвёздные переходы, колонизация вселенной. Куда делся такой масштаб? И асуры — почему не пришли вместо арьев? Рой, который бил по Словам, тоже куда‑то исчез. Или не исчез — просто нас ещё не нашёл.

Гудение не сбивалось. Трещины на арке стягивались медленно, будто времени у шара было сколько угодно. У меня — меньше. Но сейчас, один, среди костей и зелёного контура, я мог только сидеть и смотреть. И не знать ответов.

Говорят, можно бесконечно долго смотреть на три вещи: на огонь, на текущую воду и на то, как кто‑то работает. Я смотрел на то, как работал шар — и не заметил, как убежали тридцать минут. Мысли крутились сами; зеленоватый контур полз по трещинам; гудение держало ровный тон.

Потом тон оборвался.

Не резко — просто кончился. Свет на арке погас. Шар завис на месте, без дрожи, без марева, без новых строк на панели. Тишина после гудения ударила сильнее, чем любой скрежет.

Я поднялся с ящика, приложил ладонь к пазу. Найтар ответил: кристалл живой, заряд далеко не на нуле. Не выпило досуха. Значит — доделал. Допечатал. Или дочинил. Как ни назови.

Подошёл к арке. Стеклокамень цельный: трещин нет, овал ровный, углы мягкие — как у штатной Двери в Центре, как у той, что я напечатал в Австралии. Холодный под перчаткой. Без жара свежей работы.

В Найтаре вызвал ключ на Вилюй. Приложил круг к овалу. Поток пошёл — белая дымка, ключ растворился — за контуром осталась та же гладкая плоскость. Проёма нет.

Смахнул к бункеру. Тот же обряд. Дымка. Стена.

Потом — Центр. Снова дымка. Снова стена.

Каждый раз одно и то же. Как тогда, у свежей печати в коллекторе: ритуал отрабатывается до конца, а двери нет.

Похоже, настраивать заново надо не только новые Двери. Восстановленные — тоже.

Я стоял у цельного овала и смотрел на висящий шар. Машина сделала своё. Дальше — неизвестно чьё. Не моё, пока я не пойму как.

Запасный выход

12 июля 2035

Стоять и смотреть на новую Дверь было бессмысленно. Цельный овал, холодный под перчаткой, ритуал до конца — и стена. Сколько ни прикладывай ключ, проёма не станет от одного желания.

Ладонь снова на шар. Панель мигнула. Я смахнул режим, вынул накопительный из паза — шар сел прямо на пол, в ящик решил его не ставить, всё равно украсть некому.

До базы шёл в глубокой задумчивости, отвлёк меня знакомый запах. Гречневая каша. Похоже, со свиной тушёнкой. Желудок отозвался раньше, чем голова: обед, который я утром отложил, всё‑таки случился — без меня.

На пороге меня встретили сразу несколько пар глаз.

Никифоров стоял с кружкой. Левинсон — у стола, ложка в каше, не двигается. За ними ещё двое, лица без вопроса вслух. Вопрос был один на всех и без слов: ну что?

— Ничего, — сказал я вслух. Голос сел ровно, без оправданий. — Не работает. Надо искать другой выход.

— Ну и ладно, — сказал Никифоров и шумно хлебнул из кружки. Чай ещё горячий: пар дёрнулся у края. — Найдём выход. Время ещё есть. Тушёнка ещё не закончилась.

И как‑то все разом вернулись к своим делам. Ложка снова пошла в кашу. Кто‑то отодвинул миску, кто‑то заговорил вполголоса уже не про Двери. Будто я только что не принёс им плохую новость, а спросил, сколько осталось крупы.

Я стоял на пороге с пустыми руками и смотрел на это. Похоже, их вера в меня была больше, чем моя — в себя.

— А может, после еды сходим в последний коридор наверху? — Левинсон облизал ложку. — Посмотрим, что там. Спать вроде ещё рано, а делать всё равно нечего.

— Как это — нечего? — Никифоров даже кружку поставил жёстче, чем нужно. — Мы склады только можно сказать поверхностно заглянули, и только один более‑менее изучили. Надо все потрясти, может, что‑то найдём интересное.

— Ну ладно… — Левинсон кивнул без спора. — А мы с Артёмом Ивановичем — наверх.

И уже как‑то привстал. Решение принято, ноги сами знают маршрут.

— Может, сначала накормим господина инженера? — поинтересовался Воронин.

Левинсон посмотрел на меня в проходе — на пустые руки, на то, что миски передо мной нет — и смутился сразу, до ушей.

— Да‑да… конечно.

И тут же сел. Ложка снова оказалась в пальцах, хотя каша в его миске уже кончилась. Воронин насыпал мне каши — гречка ещё парила, тушёнка блестела сверху. Я сел. Есть хотелось сильнее, чем спорить, куда идти первым.

Пока ел — пытался разговаривать. Ложка в одной руке, мысль в другой; каша горячая, слова выходили между глотками.

— Ростислав Константинович, у меня к вам просьба. Все ящики, которые будете находить с большими кристаллами, типа Джаза, — вытягивайте в коридор. Их надо смотреть в первую очередь.

Никифоров ответил сразу, без торгов:

— Сделаем. Получается, двойные и тройные ящики надо вытягивать все.

— Двойные? Тройные? — не понял я.

— Ну, мы их так называем. Те, что в два или в три раза больше обычных.

Я кивнул, дожёвывая:

— Да, такие. Можно даже не открывать — просто вытягивать и всё. И кстати… поэкспериментируйте с этими ящиками. У меня такое ощущение, что их можно не только в руках носить, а как‑то передвигать — типа как мы Джаза передвигали. Потому что я не вижу тут ни одного приспособления для переноски, и не верю, что древние таскали их на руках.

— Да, разумно, — сказал Никифоров. — Попробую Найтаром что‑то сделать. Вдруг получится.

— А что вы задумали? — спросил Левинсон.

— Буду искать запасной выход. Хочу будить все кристаллы и пытаться с ними общаться, — сказал я. — Может, кто‑то что‑то расскажет.

Дальше ел уже молча. Никифоров с Левинсоном о чём‑то переговаривались — вполголоса, про склады, про ящики, про то, кто куда. Я кивал, когда надо было кивнуть, а мысленно уже был в последнем коридоре. Что же там будет.

Виманодром

12 июля 2035

Зашли мы с Левинсоном как обычно — через двойные двери. Шлюз: первая створка, тамбур, вторая. Давление не дёрнуло уши, воздух за второй дверью был таким же, что и в коридоре. Зачем тут нужен был шлюз, если атмосфера держалась и так, — не очень понятно. Спорить было не с кем: стены молчали, Левинсон только пожал плечами и шагнул внутрь следом за мной.

— А такого мы ещё не видели, — сказал Левинсон.

Я стоял и молчал.

Это была не верфь. И не порт. Скорее космодром.

Широкая дорога уходила куда‑то вдаль — ровная, без стыков под ногами, будто её лили одним куском. Над головой — потолок, глухой, без щелей на звёзды. По бокам стен не было: за прозрачной гранью лежала поверхность Луны — серая пыль, кратеры, жёсткий свет без воздуха. А между дорогой и этой пустошью, вразброс, кое‑где, стояли космические корабли.

Не виманы, к виду которых я уже привык. Эти были похожи на карандаши — на обоюдно заточенный карандаш, только диаметром метров шесть, с восемью гранями и острым секционным остеклённым носом. И всё это стояло на четырёх опорах. Точно такие же четыре опоры торчали зеркально сверху, образуя две буквы Х.

И всё бы ничего, если бы не явные повреждения. Где‑то нет опор. Где‑то отбит острый нос. А где‑то оторвало кусок обшивки. Где‑то вообще половина только осталась. И везде — почерневшие от копоти борта: не пыль залов, а гарь, въевшаяся в грани, будто их жгли снаружи и не один раз.

Ближайший карандаш стоял почти у дороги. На одной из граней торчало что‑то круглое, вросшее в плиту — ствол или гнездо, я ещё не разобрал. Похоже на турель. Я шагнул ближе, не касаясь, и воздух у борта пахнул гарью даже через костюм — или мне показалось.

— Это похоже на боевые корабли арьев, — сказал я, разглядывая турель.

— Их тут много, — сказал он, глядя уже не на ближайший борт, а вдоль дороги, где вразброс лежали и стояли десятки разбитых карандашей — чёрные, обгорелые, без опор, иногда просто непонятные обломки.

Я проследил взглядом ту же линию. Дорога уходила далеко; пустых мест между машинами было несравненно больше, чем самих машин. Ангар — если это ангар — тянулся так, что глаз терял конец.

— Думаю, их тут было много, — сказал я. — Судя по размеру этого виманодрома, тут тысячи могли уместиться. А долететь, похоже, смогли только несколько десятков.

— Да, вы правы, посмотрите туда! — чуть не закричал Левинсон и ткнул рукой в боковой проём.

За прозрачной гранью, метров за сто от проёма, на серой пыли лежал ещё один карандаш. Передние опоры сломаны — торчали обрубками. Нос вошёл в грунт по остекление: будто сел не на ноги, а ткнулся клювом и так остался, чёрный от копоти, один, уже снаружи, уже на Луне.

— Вряд ли мы тут найдём что‑то, на чём можно долететь домой, — сказал я.

Левинсон обернулся так резко, что забрало коротко стукнуло о плечо.

— А вы собирались найти, на чём полететь? — удивился он.

— Надеялся. Но видимо, всё, на чём можно было улететь, улетело с людьми, когда была эвакуация, — сказал я и отошёл к опоре ближайшего карандаша.

Опора заканчивалась шаром. Никаких шарниров, никаких амортизаторов под посадку — просто литая нога, и на конце шар. Корпус ставили в лунку и забывали про мягкую землю. Я постучал костяшками по ребру — звук вышел короткий, плотный.

— Похоже на металл, судя по звуку, — заметил Левинсон.

Я прошёл вдоль борта и остановился под брюхом — оно висело метрах в двух над головой. В нижней грани, между опорами, в плите была створка люка, отведённая в сторону. Из проёма до пола шла лестница.

Я поднял фонарь. Луч полез вверх по лестнице в люк: обод, ступени, низкий потолок и ещё один люк выше. Сбоку, вдоль оси, темнел ход — дальше свет тонул.

— Эфраим Гиршевич, зайдём посмотрим, что внутри этих кораблей? — спросил я, глядя вверх.

Левинсон подошёл, запрокинул голову к пятну света и кивнул на лестницу.

— Только после вас, господин Милославский.

Глава 282. Карандаш

Нижняя палуба

12 июля 2035

Я полез первым. Вылез на нижнюю палубу и чуть не стукнулся макушкой: потолок сидел низко. По обе руки шкафы шли ровной стеной от пола до потолка, между ними дорожка чуть шире двух метров и, похоже, во всю длину карандаша. Сверху — открытый люк, особо не разглядишь, что там за ним. Под ногами — такой же люк, как сверху. Палуба под ботинком отозвалась так же плотно, как опоры снаружи. Левинсон поднялся следом, задел меня плечом и втянул голову.

— Похоже на шлюзовой отсек, — сказал я.

— Со шкафчиками, — добавил Левинсон и потянул ближайшую створку.

Из шкафа вывалилась коробка — небольшая, твёрдая — и кувыркнулась прямо в люк под ногами. Глухой стук дошёл снизу, с пола виманодрома.

Левинсон задвинул створку обратно и отступил на полшага.

— Шкафчики лучше не открывать, — заключил он.

Я посмотрел вдоль коридора — в обе стороны одинаково темно, фонарь освещает, но особо не понятно, что там вдалеке.

— А может, и не похож на шлюзовой, — тут же сказал я. — Дверей‑то нигде нет.

На мгновение воцарилась пауза.

— Куда теперь? — спросил я. — На корму или на нос?

Левинсон тоже повертел головой туда‑сюда, будто ждал, что одна сторона сама себя подпишет.

— А где тут корма и где нос? — сказал он. — Снаружи мне казалось, тут два носа.

Я вспомнил силуэт: обоюдно заточенный карандаш, остекление с обоих концов. Снаружи и правда не различить.

— И то верно, — ответил я. — Ну тогда пошли туда.

Выбрал направление наугад — и мы пошли тем же низким ходом между шкафами.

Насколько я видел вперёд, коридор не менялся, шкафы, тот же потолок. Я остановился посреди дорожки и посветил вниз, потом вверх. Пол плоский. А в потолке — контур люка заподлицо: не проём с лестницей, как у входа, а ровная створка, и снизу только скоба‑ручка.

— Судя по всему, мы стоим прямо над турелью, и по бокам от нас турели тоже, — сказал я. — И наверх отсюда тоже есть ход. Я думал, тут будет какой‑то механизм… ну, типа поворот турелей. Не могли же они механизмы в толщину стенки упаковать.

Левинсон не ответил. Он смотрел на шкафчики — не на пол, не на потолок, а на ряд створок у правого борта.

— Думаете, в шкафу? — спросил я, глядя на него. — Ну давайте откроем.

Левинсон только этого и ждал: сразу повернул ручку и открыл шкафчик. Створка отошла без скрипа, и свет фонаря лёг внутрь.

За ней и были эфирошины — толстые, тонкие, ровные, уходили вверх и вдоль борта. Рядом шланги и трубы, плотно уложенные в толщину «стенки». Ниже — ряд кристаллов, каких я ещё не видел: странная пропорция, бочкообразные с кучей граней, а не привычные шестигранники. А дальше, уже почти у наружной грани, проступали панели — ровно тот же материал, из которого снаружи сделаны плиты на бортах.

Я подался ближе, осторожно, чтобы не задеть шины. Сама плита сидела на направляющей — узких полосах того же плотного материала — и держалась защёлками: несколько простых упоров по краю, без болтов, без привычных гаек. Между плитами шла тонкая щель — ровная, без прокладки, без чего‑то похожего на уплотнение.

— Эм… а где изоляция? — сказал я. — А где герметичность? Я могу поклясться, что вижу зазор между плитами.

Левинсон пожал плечами.

— Это вообще не похоже ни на Слово, ни на виману, — сказал он, рассматривая плиту с другой стороны. — Всё на каких‑то креплениях. У меня вообще ощущение, что мы будто внутри вашего конструктора из Кастель‑Баха.

Я резко обернулся.

— Ого… Вы их видели? Наши конструкторы?

— Мало того что видел, — похвастался Левинсон, и в голосе мелькнула обычная, почти детская гордость, — у меня их десяток разных дома.

Я улыбнулся. Сотни тысяч километров от дома — и кто‑то гордится, что у него много наших конструкторов. От этого стало тепло. Рука автоматически потянулась к перстню под перчаткой — и так же автоматически я сказал:

— Ну ладно. Идём дальше.

Мы шагнули вдоль коридора. Левинсон остановился, глядя себе под ноги.

— Тут интересные пороги, — сказал он.

Порог был ровный — через него не спотыкаешься, — но стык читался явно: посередине прохода линия на полу и такая же на потолке.

— Тут как‑то всё по два метра поделено, — заметил Левинсон. — Два метра ширина, два метра от порога к порогу…

— Такое ощущение, что чуть больше, чем два метра, — сказал я. — Я бы сказал два тридцать.

— Пусть будет два тридцать, — сказал он. — Но получается всё равно квадрат по полу и потолку.

— А вот дальше уже не два на два, — сказал я.

За следующим порогом картина сломалась. Шкафчики шли по бокам — и ещё один стоял по центру, перекрывая взгляд вдоль оси. Глубины следующего отрезка из‑за него не было видно: только фасад створок.

— Тут я бы сказал — не больше метра до шкафа, — продолжил измерять Левинсон.

— Ну, открывайте шкафчик, — сказал я.

— Я? — удивился Левинсон.

— Вы. Вы же предыдущие два открывали, — усмехнулся я.

Левинсон вздохнул, повернул ручку и открыл центральный шкаф.

— А вот это интересно, — сказал я.

Шкаф по центру был равномерно разделён тремя полками — и ещё одна полка сама собой получалась из пола. Нижние три яруса были утыканы горизонтально уложенными стандартными накопительными кристаллами древних: ряд к ряду, плотно, без пустых гнёзд. Я улыбнулся: будто заглянул в винный шкаф.

Отличалась верхняя полка — на ней стояли три близнеца Джаза в миниатюре. Прямо в распорке: от потолка шкафа к первой сверху полке, каждый в свой проём, как колонны.

На секунду оба замолчали.

— По цвету такие же, как Джаз, и такие же, как тот дикий кристалл в ящике, — сказал Левинсон. — Дотронетесь?

— Да, как Джаз и по форме, и по цвету, только с размером не угадали, — сказал я, а рука уже сама тянулась к кристаллу. — А вот с диким только цвет совпадает.

Начал с первого слева. Дотронулся. Почувствовал, как у меня потянули эфир — ровно, по‑служебному, — но никакого отклика, как тогда с диким, не было: ни страха, ни тепла, ни чужой эмоции. Через секунду поток оборвался; кристалл чуть засветился зелёным и выдал панель — перечень чего‑то, строки без знакомых слов. Перерисовывать и отдавать это Левинсону не хотелось.

— Ни пожалуйста, ни спасибо, — пробормотал я, дотрагиваясь до второго.

Тут началось всё так же: потянули эфир — и опять панель.

С третьим — то же самое. Вообще ничем не отличалось.

— Что‑то говорят? — спросил Левинсон.

— Молчат. Только что‑то пишут.

— Прочитаем? — оживился он.

— Давайте потом. А пока ещё прогуляемся, — сказал я.

Мы вернулись к люкам и пошли от них в другую сторону: туда, куда ещё не заглядывали.

Сразу за люками — опять двухметровый промежуток, отороченный швами на полу. По бокам прохода стояли ограждения с поручнями где‑то по пояс. На одном ограждении — панель: две кнопки, над ними стрелки вниз и вверх.

— Похоже, мы нашли лифт, — сказал Левинсон.

Следующий отсек был без шкафчиков: по обе стороны прохода — сиденья, ряд к ряду. Свободнее, чем в предыдущих отсеках.

— Комната отдыха, что ли, — опять хмыкнул Левинсон.

Но я уже шёл дальше — увидел что‑то интересное.

В следующем отсеке шкафчиков тоже не было, зато по обе стороны — крепления. Справа все пустые. Слева висело три набора: массивный жилет с наплечниками, шлем и сапоги — каждый комплект на своём месте. Рядом с каждым — оружие, что‑то новенькое, не такое, как мы видели в бункере; больше похоже на большой пистолет.

— Никифорову тут понравится, — вслух сказал я, беря жилет в руки.

Висел он спиной к стенке — и такое впечатление, будто был примагничен: снялся с крепления плотно, без звяканья крюков. Когда развернул, на спине оказался горб — что‑то вроде рюкзака, сросшегося с жилетом. Вес в нашем костюме было сложно определить, но на вид казался нелёгким. Спереди — куча застёжек, утолщений, щитков.

— Серьёзнее выглядит, чем наши куртки, — сказал Левинсон.

— Всё‑таки похоже, наши — это инженерные костюмы, — ответил я. — А это что‑то военное.

Я повесил жилет обратно на крепление — тот сел сам, с коротким щелчком. Левинсон уже смотрел дальше по оси, туда, где снова начинались шкафы.

Задерживаться не стали.

Следующий отсек опять был со шкафами — ровная стена створок по обе руки, тот же низкий потолок, тот же шов на полу. Потом ещё один такой же. Потом снова. Три куска коридора подряд, и ничем они друг от друга не отличались: только пороги и одинаковые ручки.

Мы шли, не открывая. Створок хватало на целый день, если лезть в каждую; сейчас важнее было понять, куда вообще тянется этот ход.

— Изучать потом будем, — сказал я вполголоса.

Левинсон только кивнул — и не спорил: ему было бы интереснее читать, чем ящики открывать.

Дальше отсек был устроен иначе. С одной стороны — скамейка, длинная, вдоль борта. С другой — одна большая дверка на всю ширину отсека: цельная плоскость, одна ручка.

Я даже шаг замедлил — рука сама потянулась к ручке, — и убрал её. Потом. Как договорились.

За порогом снова дверцы. Потом ещё дверцы. Шкафы вернулись стеной, будто передышки со скамейкой и не было.

Но Левинсон остановился раньше меня.

— А это что? — спросил он.

Я уже смотрел туда же — и улыбался.

В этом мире не было стиральных машин с горизонтальной загрузкой. А на карандаше были. С одной стороны на меня смотрели два стеклянных люка, а за ними — барабаны: круглое стекло, привычный силуэт, и одновременно — чужой корабль, чужой низкий потолок, чужая пыль под ногами. Такое привычное и такое необычное сразу.

— Это стиральные машины, — ответил я.

Левинсон перевёл взгляд с люков на меня, будто ждал шутки.

— Похоже, эти карандаши рассчитаны на долгие полёты, — добавил я.

Он кивнул уже серьёзнее и открыл шкафчик с другой стороны прохода — там, напротив машин.

— Да, похоже, вы правы, — сказал он.

За дверцей лежала какая‑то одежда — стопками, ровно, будто только что сложили. Левинсон дотронулся — и она сразу осыпалась трухой. Пальцы ещё держали форму стопки, а под ними уже серая пыль сыпалась на пол шкафа.

Мы оба секунду молчали.

— Ну, мы вроде как прошли весь карандаш насквозь, — сказал я.

Впереди уже читались два близнеца тех отсеков, что мы видели с другой стороны: тот, где за шкафами стояла обвязка к турелям — и снова в потолке такой же люк заподлицо со скобой, — и тот, где в торцевом шкафу сидели три кристалла. Я подошёл к дверце в торце и открыл.

Там были такие же три — в распорке, один к одному.

— У них, похоже, нос с обеих сторон, — сказал Левинсон.

Я ответил другое:

— Ну что, пойдём посмотрим, что там наверху.

Верхняя палуба

12 июля 2035

Обратно к люкам шли уже без остановок. Пороги под ногами мелькали знакомо. Над тем самым отсеком, куда мы влезли с виманодрома, был второй люк — я заметил его ещё в самом начале; к нему шла та же лестница, только вверх. Я полез первым.

Левинсон выбрался следом, огляделся и тихо свистнул.

— Тут уже не склад, — сказал он.

— Похоже на жилую, но с незапланированной вентиляцией, — сказал я и посветил наверх.

В паре метров от нас потолка не было, да и борта были по пояс нам. Сверху свисали какие‑то шланги, эфирошины и покорёженные плиты, и всё это подсвечивалось светом из ангара.

— Сначала туда. Посмотрим вблизи.

Подошли ближе. Под дырой пол ещё держался, узкой полосой; по бокам торчали обрубки стенок и креплений. Посреди прохода — тот самый люк, что мы видели снизу в потолке: заподлицо, только ручка, которую надо поднять, чтобы откинуть створку. В покорёженной плите борта, разрезанной как по живому, торчало то, что я уже встречал у асуров: платиновое кольцо‑бублик. Я вытянул обломок — из него вылилось немного ртути, тяжёлой каплей на пол.

— Похоже, у асуров и арьев технологии пересекаются, — сказал я, кидая обломок бублика под ноги.

Что ещё тут стояло сверху — неясно; срезали и вынули, остались шланги да искорёженный край. А внизу, ровно под этим люком, мы уже ходили — там ничего не намекало на повреждения.

Левинсон обошёл меня и стал по центру прохода, посмотрел наверх.

— Сильно их приложили, — сказал он хрипло. — Будто…

— Будто кто‑то полукруглый пролетел сквозь них, — закончил я. — Кто‑то наподобие асура.

Под дырой прошли быстро. За проёмом потолок снова закрылся — и сразу остекление, два кресла, два пульта, тишина. Та же картина, что снаружи читалась как «нос»: конус, стекло, кресла. Целая. Соседний отсек сверху сняло, а этот конус оставило.

Мы стояли у порога, не садясь.

— Мы, кажется, нашли нос корабля, — тихо сказал Левинсон.

— Один из носов, — ответил я. — На другом конце тоже нос, по идее, должен быть. Пойдём проверять.

Вернулись тем же узким ходом к люку — мимо дыры, уже не глядя вверх, — и пошли в другую сторону.

Сразу за люком с обоих бортов — двери напротив друг друга. Открыл ближайшую: внутри не койка и не кушетка — цельная капсула, в рост человека, гладкая, с прозрачной крышкой. Пыль на стыке крышки лежала ровной кромкой. Напротив за второй дверью — такая же.

— Какие‑то саркофаги, — сказал я.

Левинсон заглянул во вторую.

— Два. Может, дальше ещё будет? Судя по размерам, тут экипаж больше должен был быть.

Я закрыл обе двери.

Дальше шли, не открывая. Порог за порогом — снова двери с обоих бортов, напротив друг друга, как у капсул. Что за ними, решили пока не смотреть.

За следующим порогом коридор вдруг стал похож на дом. С одного борта — четыре дивана и два стола, спина к спине, ряд вдоль стены. С другого борта — тёмная плоскость во всю стену, перед ней кресла и шкаф сбоку. Не останавливались, не садились, створок не открывали — прошли дальше.

— Столовая, что ли, — буркнул Левинсон на ходу.

— Кают‑компания же, Эфраим Гиршевич. На долгий полёт делали этот корабль, — ответил я.

Дальше — два блока напротив: душ и туалет с каждого борта. Заглянули, закрыли.

Потом — двери уже сбоку, в каюты. Пять штук: напротив друг друга — две, две и ещё одна; напротив пятой — не каюта, а что‑то вроде кладовой: ящики, полки, отсеки до потолка. Ближайшая створка каюты открывалась внутрь. Койка стояла поперёк под бортом; рядом — стол, стул, полки и шкафчики.

Левинсон постоял в проёме дольше меня.

— Каюты, — сказал он и замолчал, будто слово само по себе было странным посреди виманодрома.

За каютами с одного борта ещё одна дверь. Открыли.

Внутри оказалась шарообразная каюта, по центру — одно кресло. Вся внутренняя поверхность шара была чёрной: ни швов, ни панелей, сплошная тьма, будто сидишь внутри пустоты. Я глянул на дверь, она изнутри тоже чёрная и вогнутая.

В проходе у этой ячейки под ногами — тот же люк заподлицо со скобой, что у дыры на другом конце. Напротив через проход — ещё одна дверь. Заглянули: технический отсек, сплошь оборудование — панели, шины, узлы, решили и тут ничего не трогать.

— Теперь понятно, чего не хватало у дыры, — сказал я. — Такого же шара. Сверху срезало, а пол и сход остались.

Левинсон кивнул, глядя вперёд.

За следующим порогом — вторая кабина: стекло, кресла, пульты. Живая. Зеркало той, что у дырявого конца, только здесь над головой был потолок, а не ангар. Перед каждым креслом — свой пульт, и каждый копировал соседний, и при этом необычайно лаконичный. Вогнутая панель — я бы назвал её экраном; под ней десяток крупных переключателей, и всё. В ручках кресел с каждой стороны — что‑то подозрительно похожее на манипуляторы.

Я сел в кресло. Неудобное оказалось — узкое, плечи упирались в боковины, видимо, рассчитано не на человека в костюме. Положил руки на подлокотники и взялся за манипуляторы.

Кресло неожиданно зашевелилось и приняло форму моего костюма — сразу стало удобно. Экран передо мной засветился. Потом вспыхнул красным: по бокам десятки сообщений замигали одно за другим. Раздался голос — я услышал его даже через забрало шлема. И резко всё потухло.

Я отпустил манипуляторы. Пальцы ещё чувствовали холод ручек.

— Это вы включили? — спросил Левинсон.

— Само, когда я до ручек дотронулся.

— А выключили вы?

— Выключилось, похоже, тоже само, — сказал я.

— Попробуйте снова дотронуться.

Я снова взялся за манипуляторы. Экран попытался загореться — и погас.

— Похоже, нет энергии, — сказал я. — Или повреждения слишком сильные.

— Как думаете, взлетит, если в него загрузить новые кристаллы? — спросил Левинсон.

— Не знаю. Но мне кажется, пробовать не стоит. Куда с такой дырой‑то лететь. И этот более‑менее целый — те, что дальше, вроде ещё сильнее были повреждены.

Левинсон смотрел в остекление — на кое‑как стоявшие корпуса других кораблей, на свет ангара.

— Может, хватит на сегодня осмотра? — сказал он. — Иначе начнём открывать каждый шкаф до завтра.

— Согласен. Расскажем Никифорову, что нашли, — может, и он что‑то интересное нашёл. Только перед уходом кое‑что заберём для поручика — он будет доволен, — сказал я.

Глава 283. На честном слове

Ассортимент

12 июля 2035

Из виманодрома вышли уже под тёплый свет: белый дневной сменился на тот вечерний тон, что город включает сам, без солнца. Левинсон остановился на пороге, моргнул на потолок коридора.

— О, смеркалось, — сказал он.

Связались с Никифоровым. Они ещё были на складе — мы пошли туда же.

Из лифта вышел и сразу увидел в проходе пару десятков ящиков: двойные и тройные, выстроены вдоль стены. Возле них стоял Никифоров и что‑то записывал в блокнот. А из дверей в это время выплывал тройной ящик — гладкий, огромный, без видимой опоры. За ним шёл Воронин и одной рукой сопровождал его сбоку, будто вёл по воздуху тяжёлую дверь.

Подошли ближе.

— Как это так получилось? — спросил я.

Никифоров не сразу поднял глаза от блокнота. Потом кивнул на Воронина и на ящик:

— Да ты ж мне сказал попробовать с Найтаром. Я попробовал. Найтар оказался ни при чём — костюмы оказались при чём. Просто одной рукой хватаешься за любой угол ящика — и он становится лёгкий, будто его не чувствуешь. Вот так и носить удобно. А если двумя — просто поднимаешь, как обычный ящик. Одной рукой мы раньше не пробовали — а тут попробовали. Голой рукой так не выходит — нужна перчатка костюма.

Я проводил взглядом, как Воронин поставил ящик на пол — тот лёг без удара, будто сам выбрал место, — и пошёл дальше на склад.

— А что это у вас? — спросил Никифоров, разглядывая добычу.

Я снова посмотрел на Никифорова. Он отложил блокнот на ящик и не отводил глаз от того, что мы принесли: Левинсон — шлем под мышкой, сапоги в другой руке, я — жилет на сгибе локтя, пистолет в ладони.

— Амуниция, похоже, с боевого корабля, — сказал я. — Там их куча разбитых. Видимо, после боя дотянули: обгоревшие, с пробоинами.

Но Никифоров уже не слышал. Он шёл к нам навстречу и тянул руки к новым игрушкам — к шлему, к жилету.

Я отдал ему подарки: шлем — в руки, жилет следом; Левинсон дождался своей очереди и вложил сапоги. Пистолет Никифоров принял последним, уже не глядя мне в лицо — пальцы сами пробовали хват.

— Весь склад обыскали? — спросил я.

Он аж закашлялся — коротко, от неожиданности, будто вопрос попал не в то горло.

— Ты чего, Артём? Там только на одном складе больше десяти тысяч квадратных метров… Ящиков — грубо навскидку тысяч пятнадцать. Мы вообще малый угол обыскали. И то вот сейчас только большие ящики ищем — и больше ни на что не реагируем, ничего не открываем.

Я оглянулся на ярус: свет по кольцу, двери складов через сто метров, за каждой — тот же огромный зал.

— А вы во все склады заглядывали? Они все полные? — спросил я.

— Да, все забиты под завязку, — кивнул Никифоров.

— Да тут сотни тысяч ящиков… — ахнул я.

— Я прикинул на бумаге, считал… Больше полумиллиона навскидку, — подтвердил он.

— Мы обязательно должны сюда вернуться. Обязательно, — сказал я.

— А что вы там говорили про боевые корабли? — спросил Никифоров, крутя в руках пистолет. Палец на скобе не ложился — только вертел ствол к свету.

— Нашли порт для боевых кораблей. Ну, нам так кажется, что они боевые: с турелями, повреждённые. Некоторые такое ощущение, что дотянули до базы на честном слове… Чуть ли не наполовину разорванные.

Он отвлёкся от пистолета — поднял глаза.

— Целых нет?

— Нет. При поверхностном осмотре ничего даже похожего на целое.

— Жаль, — погрустнел Никифоров.

— И что мы будем делать? — спросил Левинсон.

Он смотрел на меня так, будто уже знал ответ — и ждал, чтобы я сказал его вслух при поручике.

— Как вы и предлагали, будем доделывать виману. Ту, что снаружи вроде достроена, а внутри пустая, — сказал я. — Кристаллы я как раз попросил доставать — чтобы найти Навигатора и поставить на виману. Может, сможем запустить.

Нафигатор

13 июля 2035

Весь вчерашний вечер до поздней ночи мы искали Навигатора. Попадалось всё что угодно, кроме него: строители, медики, стражи, архивариусы — и совсем новые, про которые я даже не слышал, наподобие учёта и логистики.

Сегодня продолжили. Навигатора опять не выпадало. Как оказалось, больших ящиков на складе не так уж много: за полдня вчера и за полдня сегодня вынесли и проверили только четырнадцать разумных кристаллов.

В двойных оказывались какие‑то устройства. Назначение им мы не особо поняли — и не старались: цель была другой.

После обеда решили разделиться. Со мной пошли Воронин и Левинсон — и в соседнем складе мы начали искать большие ящики. Задачка была та ещё: ряды под потолок, проходы узкие, тройной не всегда видно, пока не обойдёшь штабель с торца.

К концу дня пришли к Никифорову и проверили все ящики, что нашли они. Никакого Навигатора.

После ужина мы с Никифоровым сидели на скамейке у стекла: шахта уходила вниз кольцами света, тёплый вечерний тон уже держался. Жестяные кружки грели пальцы, кофе горечью бил в нос. Молчали. Думали, где же могут быть Навигаторы.

— Мне кажется, надо по каждому складу пройтись, — сказал Никифоров. — Вытащить наугад пяток тройных ящиков и проверить. Завтра прямо с утра я беру бойцов и Левинсона, идём на следующий склад. Каждый берёт по случайному ящику, вытягиваем, бросаем возле входа и идём дальше. А ты за нами открываешь, проверяешь и догоняешь.

— Звучит как план, — кивнул я.

— Да и другого плана нет. И время тикает, — поддержал он. — Тушёнки ещё на четыре дня хватит. Потом останется одна каша… да и каши потом хватит ещё дня на три, не больше. Потом придётся труху есть из запасов древних.

— До этого времени нам надо улететь. Или как‑то по‑другому придумать, как выбраться, — ответил я.

Он помолчал, глядя в шахту.

— Я вот чего не понимаю. Почему они не откроют опять проход? Нас же давно нет. Могли бы попробовать открыть.

— Скорее всего, Сэм не открывает, — предположил я. — Мне открыл — а больше не хочет. Да… как‑то мы не продумали до конца ситуацию, если вдруг Двери будут разбиты.

— Да кто ж мог предполагать, что они будут разбиты, — ответил Никифоров. — Мы такого никогда не видели.

Мне ответить было нечего. Так мы и сидели и смотрели в никуда.

Логистика

15 июля 2035

К обеду пальцы уже сами открывали крышку, прежде чем голова успевала спросить — зачем. За вчера мы успели обойти пятнадцать складов: с раннего утра до самого вечера, только с перерывом на обед. Сегодня шло то же самое — только быстрее, злее, будто кто‑то крутил ручку темпа. Ящики у входа, ладонь на грани, чужое имя, крышка обратно. Потом — догнать Никифорова и бойцов на следующей остановке.

Когда мне вынесли очередной тройной, в животе уже ныло пустотой, в голове — только счёт проверенных. Открыл привычно. Положил руку.

Панель вылезла сама — и на ней предложение пробудить Навигатора.

Я замер. Достал из кармана бумажку, где Левинсон написал, как должно писаться это слово, — сверил знак за знаком. Совпало. Точно совпало.

— Шабаш, парни! — заорал я. — Нашёл!

Воронин стоял рядом — как раз у ящика, который мне вынес. Спросил ровно, будто рапорт:

— Господин Милославский, вы что, грузчиком работали?

Я моргнул. Не понял, к чему он.

— Почему?

— У меня брат грузчик в порту, — сказал Воронин. — Он так всегда кричит.

Из склада вышли Левинсон с Никифоровым — ещё не до конца понятно, к крику или к обеду.

— Артём Иванович, говорите хорошие новости? — спросил Левинсон.

— Да. Вот он, родимый, — кивнул я на открытый ящик. — Можно будить. Только давайте сначала транспортируем его в ящике на пирамиду… Кстати, я уже потерялся: где тот проход, где была достроенная пирамида?

И начал оглядываться — вверх, на ярус выше, будто проход мог светиться отсюда сам.

Левинсон достал блокнот, полистал, потом посмотрел на меня, снова на блокнот — и сказал:

— Господа, я идиот.

— Это почему ещё? — не понял Никифоров.

— Мы сейчас прямо под проходом к верфи, — ответил Левинсон. — Я должен был догадаться: кристаллы для виман не станут размещать со стороны виманапорта или виманодрома. Их поставили прямо под верфью.

Мы все вместе посмотрели на Навигатора. Потом друг на друга. Потом снова на Навигатора.

— Воронин! — вдруг закричал Никифоров.

— Я, господин поручик, — отозвался Воронин из‑за спины Никифорова.

— Забирай ящик и тащи к лифту. Мы за вами.

Воронин повёл ящик за собой, мы потянулись следом.

— Интересно, кто у них отвечал за логистику, — пробормотал Левинсон на ходу, всё ещё что‑то разглядывая у себя в блокноте.

— Я думаю, где‑то тут есть комната с кристаллами, мы её просто не нашли, — сказал я. — Мы же находили кристаллы и Учёт, и Логистику. Подозреваю, подобные им занимались всеми этими сотнями тысяч ящиков. Более того — думаю, и сами ящики умели летать. Не верю, что у них тут были сотни грузчиков. Не тот уровень развития цивилизации.

— Да, я тоже этому удивлялся, — подтвердил Никифоров. — На вимане — куча говорящих кристаллов, а тут мы ни одного не встретили, только те, что на складах… Не мог же тот, что внизу мы нашли уничтоженным, отвечать за всё.

— Не мог. Для кристаллов много места не надо. Думаю, где‑то на верхних уровнях пропустили какую‑то закрытую дверь. Но искать не будем — не до них сейчас.

— Не будем, — согласился Никифоров.

Монтаж

15 июля 2035

До верфи добрались быстро: лифт, проход — и снова тот ангар, та достроенная пирамида. Ящик Воронин вёл одной рукой, как на складе. У лестницы, врезанной в первый ярус, всё встало.

Как заводить ящик по ступеням — мы так и не разобрались. Он тупо упирался в них и выше подниматься не хотел. От пола отрывался сантиметров на тридцать, не больше: над ступенью уже не «летал», а цеплялся ребром, будто пол для него всё ещё там, внизу.

Пришлось затягивать по старинке — двумя руками, весом, руганью под дыханье. Потом тем же путём: второй ярус, короткий коридор, пустой зал, спуск на техэтаж. Когда ящик наконец затянули в центральную комнату техэтажа, я открыл крышку, положил руку на грань — и активировал.

В голове — уже знакомая фраза:

Марг‑дхас. Активация успешна… Приветствую Создателя…

— Буду называть тебя Марк‑2, — сказал я.

Запомнил.

Так ответил Марк‑2.

Я решил не ходить вокруг да около.

Марк, у меня проблема. Есть вимана, у которой достроенный корпус. Мне надо попасть на ближайшую планету. Ты мне можешь помочь?

Переместите меня на виману — смогу ответить.

Ты на вимане.

Я в транспортировочном контейнере.

Тебя надо как‑то достать?

Ты создатель. Ты должен знать, как доставать.

— О господи… Вас что, на фабрике троллей делают? — возмутился я уже вслух.

Марк‑2 меня не услышал — или сделал вид, что не услышал. Зато услышал Никифоров.

— Каких троллей? При чём тут тролли?

— Да так, ни при чём… — ответил я.

А сам уже думал: если ящик поднимает прикосновение — может, и тут так же.

Оказалось — не так. Ладонь лежала на грани, а камень даже не дрогнул: ни подъёма, ни той лёгкости, что у ящика. Я так и застыл над ним, рука на месте, мысли — пустые.

— Что думаете, Артём Иванович? — несмело спросил Никифоров.

— Он хочет оказаться на вимане. А сейчас говорит, что не на вимане, а в ящике. Вот и думаю, как его оттуда достать.

— Воронин, вытягивай кристалл из ящика, — тут же скомандовал Никифоров.

Вытащили вшестером — костюмы взяли вес на себя. Броня в ящике была не сплошным коконом: две серые части — с одной стороны кристалла и с другой, плотно к граням, будто держали его в распор. Снаружи они повторяли форму ящика: ровные грани, углы, как вкладыши. Когда положили на пол, вышло просто и странно: кристалл посередине, по торцам — тяжёлые серые прямоугольники. Очень большая гантеля.

Я опять положил руку.

Марк, ты в вимане.

Прошу разрешения на соединение с виманой.

Даю разрешение.

Броня опустила кристалл на пол — и с обеих сторон поплыла, меняя форму: уже не прямоугольники, а что‑то вроде оплавленного воска, тяжёлые серые наплывы у граней.

Марк‑2 ответил: Соединение успешно. И сразу добавил: Можешь больше не держать на мне руку.

Я убрал ладонь. Если кристалл поправляет создателя — значит, что‑то заподозрил.

Марк, что скажешь? Что тебе надо, чтобы вимана взлетела?

Чтобы взлетела — энергию.

В ответе почуялся подвох. Уточнил сразу:

А чтобы долететь с нами до ближайшей планеты, там сесть на поверхность, куда укажу — что надо?

Энергию. Систему снятия координат, чтобы определить, где мы. Систему жизнеобеспечения, чтобы живые пассажиры остались живы. Компенсаторы ускорения, чтобы живые пассажиры остались живы. Систему искусственной гравитации, чтобы снизить риск транспортировки пассажиров и груза. Порядок — для запуска вспомогательных систем. Комплекс щитов.

А что у тебя сейчас есть из перечисленного?

Я перечислил то, чего нет.

Я обернулся к тихо стоящим Левинсону и Никифорову.

— Господа, нам, похоже, предстоит много работы.

— А он так и будет лежать по центру комнаты? — спросил Воронин откуда‑то сзади.

Порядок

16 июля 2035

Первое, что решили искать дальше — Порядок. На нём и ушёл весь остаток вчерашнего дня: снова склады, снова пяток тройных у входа, снова ладонь на грани. Нашли там же, где днём вытянули Марка‑2, — тот склад под верфью, будто оба ждали в одной очереди. Положили под стеночку — и разбудил. Хватит нам одного Марка‑2, который разлёгся по центру. Назвал тоже вторым: Сэм‑2.

Сэм‑2 оказался намного приятнее Марка‑2 — во всех отношениях. Без сарказма и неполных ответов: рассказал, как что должно выглядеть и что нам искать. На вопрос, как искать, ответил просто: обратиться к местному Порядку — тот всё расскажет. Своего коллегу и он найти не смог. Сказал: вероятно, спит.

К обеду из списка удалось найти только комплекс щитов. И то — не комплекс. Одна из тех непонятных штук на треноге, что попадались в двойных ящиках, пока мы охотились за тройными и не вникали. Принесли к Сэму‑2, спросили, что с ним делать.

Поставить треногу по центру комнаты и активировать.

Сэма‑2 мы слышали вдвоём с Никифоровым. И когда прозвучало «по центру» — оба посмотрели на Марка‑2, который как раз и разлёгся на этом самом центре.

Пришлось его деактивировать, оттащить к стене и снова активировать.

Когда уже хотели активировать комплекс щитов, Сэм‑2 напомнил: энергии нет. Пошли все вместе за ящиками с накопительными кристаллами — благо знали, где они. Ящиков надо было много. Грузили и грузили, и грузили. Потом я оставил Никифорова с бойцами добивать загрузку, а сам вернулся к Сэму‑2 и к штуке на треноге.

Ну что, теперь можно активировать?

Теперь можно.

Активация оказалась простой: ткнул — и пошло. Благо Сэм‑2 уже переводил всё, что надо. А вот дальше…

Из устройства на треноге начали выходить светящиеся сгустки — пирамидки, в которых я опознал конструкты древних. Каждая становилась на пол и медленно уходила вниз. Одна. Вторая. Третья… Десятая.

На одиннадцатой я спросил у Сэма‑2:

Это надолго?

Длительность в стандартном времени: ноль.ноль.ноль.тридцать три.ноль.

Я моргнул. Формат знакомый — тот же, что Джаз когда‑то разбирал по приказу: мир, год, сутки, сотая суток, сотая сотой. Тут почти всё нули — только сотые.

Я достал часы — показал циферблат Сэму‑2, будто тот смотрит глазами.

Давай научимся нашему времени. Сейчас отсчитаю секунды — чтобы ты понял, сколько это.

И вслух, глядя на стрелку:

— Раз. Два. Три…

До шестидесяти.

Это была секунда — между числами. Шестьдесят таких — минута.

Отсчитал минуту под полный оборот секундной — уже без голоса, только взгляд на стрелку. Горло всё равно пересохло, будто считал вслух.

Шестьдесят минут — час. Двадцать четыре часа — сутки. Триста шестьдесят пять суток — год. Переведи длительность в наши часы.

Примерно восемь.

А что оно сейчас делает?

Под нами — область для конструкта щита. На данный момент конструкты устанавливаются в запланированное для них место.

То есть стены виманы не однородные?

Нет. Они разные. В них под всё запланировано.

Но они же монолитные. Цельные как бы…

Да. Но при создании всё запланировано.

А как потом вносить изменения? Если что‑то надо добавить.

Это сложно.

А зачем вообще так делают?

Чтобы вимана могла проходить через складку пространства. Другие материалы разрушаются.

Подожди. Мы тут в соседнем ангаре видели корабли — длинные, с острыми носами. Они совсем не цельные, я даже щели там видел. Как они проходят через складки?

Никак. Это внутрисистемные корабли. По описанию — сундара. Универсальный модульный корабль.

Дальше зашёл Никифоров — и мы пошли искать то, чего не хватало. А не хватало ещё почти всего.

Глава 284. На одном крыле

Надежда

17 июля 2035

Я сидел на ящике с хищным кристаллом и пил утренний кофе. На нашей базе пахло гречкой, кто‑то у плиты мешал котёл, ложка стучала о борт ровным тактом, обещавшим скорый завтрак.

Никифоров подошёл, стал рядом, хлебнул свой кофе и тихо сказал:

— Последние две банки тушёнки ушли в котёл. Больше нет.

На шестерых две банки — почти ничего. Крупинка мяса на ложку, если повезёт. Но экономили как могли, мяса в котелок давно клали всё меньше и делали вид, что так и надо.

Я вздохнул.

— Значит, крайний срок на отлёт у нас завтра.

Кофе допивали молча.

Когда уже ел, гречка пахла мясом сильнее, чем его отдавала. Жевал медленно и считал по привычке инженера: что у нас есть и чего нет. Есть корпус. Есть Навигатор. Есть Порядок. Есть уже установленные накопительные кристаллы. Есть щиты — вчера всё‑таки дождался, пока они установились. Что вчера так и не нашли: систему снятия координат. Не нашли систему жизнеобеспечения. Не нашли компенсаторов ускорения. Нет искусственной гравитации. И это только то, что Марк‑2 назвал минимумом для перелёта.

Ложка стукнула о дно котелка раньше, чем список кончился.

Я сидел и ждал, пока все доедят. Дежурный собрал котелки и ушёл мыть. Остальные тянули чай и кофе — кто кружку двумя руками, кто глядел в стол сделанный из ящиков, будто ещё не решил, что день уже начался.

Когда дежурный вернулся и чашки опустели, я встал.

— Друзья. Сегодня мы без обеда. Сегодня ищем то, чего не хватает. У меня и у господина поручика записано, что надо. Разделяемся на две группы и идём в разные стороны. Задача — сегодня, максимум завтра — улететь домой.

Никто не спорил. Кивнули все — даже Левинсон, коротко, будто приказ уже лежал на столе.

Никифоров поднялся следом.

— Ну что, бойцы. За работу.

Костыль

17 июля 2035

К вечеру — ничего. Вот вообще ничего из того, что нам было нужно. Склады, ящики, крышка за крышкой — и ни одной штуки, похожей на то, что у нас записано. Ноги гудели так, будто день без обеда прошёл не зря. Ноги врали.

Я сидел на полу техэтажа возле Сэма‑2 и спрашивал в канал, не поднимая голоса:

А без системы снятия координат точно никак? Мы же тут недалеко от Земли.

Сэм‑2 ответил спокойно, без укола:

Это для тебя недалеко. А Марк с места не сдвинется, если не будет знать, где он находится. Он по сути сейчас знает только то, что он находится в вимане. А больше ничего. Ты говоришь, что мы в ангаре, — а он этого не знает. Система снятия координат — это его глаза. Нельзя лететь без глаз.

А система жизнеобеспечения? Точно надо? Мы же можем закрыться в вимане — и тут воздуха на какое‑то время хватит.

А как далеко до точки назначения?

Я задумался. Не над ответом — над тем, какими словами отвечать.

Пришлось объяснять: что такое миллиметр, сантиметр, метр и километр. Сэм‑2 слушал без раздражения, переспрашивал только когда я сбивался с масштаба. Потом я сказал:

Где‑то четыреста тысяч километров.

Сэм‑2 ответил почти сразу:

Это близко. В течение двух часов можно долететь. Проблем ни с дыханием, ни с температурой не будет — тем более вы в лёгких костюмах. Надо знать только, куда лететь.

Я привалился затылком к прохладной грани Сэма‑2 и прикрыл глаза.

А тот вход, через который мы входим, — как его закрывать?

А зачем его закрывать?

Ну, чтобы воздух не вышел.

Он и так не выйдет. Щитовая система закрывает виману полностью — и от внешних воздействий, и от контакта виманы с любой агрессивной средой. Но если надо закрыть — можно. Так же, как и лестница убирается.

А как лестница убирается?

Скажи мне — я её уберу и покажу.

Пока не надо. Пока нам надо искать систему снятия координат.

Сэм‑2 не ответил.

Ближе к полуночи наши группы сошлись с Никифоровым у виманы. Он хмуро мотнул головой. Без слов и так было ясно: опять ноль.

Я ответил раньше, чем он успел открыть рот:

— Дай парням отдохнуть немного — и пусть перетягивают весь наш лагерь на виману.

— У тебя есть идея? — оживился Никифоров.

— Есть. Но плохая, — ответил я.

Он кивнул уже другим кивком — рабочим — и пошёл организовывать переезд. Я пошёл к Сэму‑2.

Сел на пол рядом.

Сэм… а если я буду транслировать окружающее пространство — то, что вижу, — Марку, он сможет лететь так?

Пауза вышла длиннее обычного. Потом Сэм‑2 ответил:

Он говорит: теоретически может принять тебя как систему снятия координат. Но как это будет работать — он не знает.

Я вот что думаю. Буду стоять в проходе, который не закрыт, смотреть, куда лететь, и говорить, куда лететь.

А перегрузки? Первое ускорение тебя откинет — или в виману, или из виманы.

А если я лягу и меня привяжут? Хотя привязывать некуда… Какие‑то распорки сделаю?

Это опасно для твоей жизни. Я должен предупредить.

Опасно для жизни застрять на этой базе без еды.

Когда все собрались и из ящиков смастерили распорки, меня зажали ими и привязали у открытого прохода, лицом наружу. Никифоров сам проверил каждый ремень и подёргал каждую распорку.

— Не нравится мне это, — сказал он, затягивая последний.

— Мне тоже, — ответил я. — Но других глаз у Марка нет.

Я сказал Сэму‑2:

А как мы вылетать будем? Я не видел тут никаких ворот.

Где‑то сзади раздался скрежет.

Открываю ворота.

Вимана начала разворачиваться вокруг своей оси. Сдвинулась в сторону — ударилась обо что‑то. Опять ударилась. И опустилась криво. Сверху меня придавило ящиком: распорка съехала, ремень впился в грудь, воздух вышибло на полвздоха. Забрало ловило пол ангара под углом, чужой корпус рядом — слишком рядом.

Сэм‑2 сказал без украшений:

Марк говорит: он не может лететь. Не хватает данных даже на простое маневрирование.

Никифоров откопал меня из‑под ящиков, которыми завалило. Потянул крайний — тот сдвинулся с хрустом, воздух вернулся в грудь разом. Подал руку, вытащил на ноги. Посмотрел коротко, без усмешки:

— Ну. Костыль для навигатора не подошёл.

Совместимость

18 июля 2035

Когда мы выбрались из виманы, стало видно, куда она села. Обратной стороной наехали на соседнюю, недостроенную: наш борт будто заехал на гору, одна часть задралась вверх, другая ещё держалась пола ангара.

Я постоял, глядя на стык двух корпусов.

— Ну, по крайней мере мы теперь знаем, что он диагональное напряжение выдерживает, — сказал я.

— Артём Иванович, — вдруг сказал Левинсон. — Я так понимаю: система снятия координат — это что‑то наподобие щитового устройства? Которое внедряет конструкты в корпус виманы?

Я кивнул.

— Да. Так оно и есть. В корпусе виманы что‑то уже есть — чему‑то не хватает конструктов.

— А вот когда мы с вами были на карандашах, — продолжил Левинсон, — там же нет такого, как корпус виманы. Она же сборная. А летала. И я думаю — до Земли долетала.

Я повернулся к Левинсону — и вместо ответа уже спрашивал Сэма‑2 в канал:

Сэм, а если мы с сундары снимем систему снятия координат — Марк сможет с ней работать?

Марк говорит: сможет.

— Марк согласен, — сказал я вслух. — Идёмте.

Дальше всё пошло очень быстро. Мы шли к сундарам, а Сэм‑2 мне рассказывал, что нужно снять. Практически весь шкаф, в котором мы нашли три кристалла, — демонтировать с нижней палубы.

Система там отличалась от виман. Была одновременно проще и сложнее. Проще — потому что не было развитых кристаллических разумов: кристаллы обучены только на полёты и маневрирование под управлением человека. Сложнее — потому что все три выполняли все функции по навигации, которые на вимане разнесены на десяток разных систем. Но нам не хватало главного: системы снятия координат.

Со шкафом пришлось повозиться. Сначала выгрузили накопители с нижних полок, ряд за рядом, весь тот винный набор. Потом искали, за что он держится. Болтов не было — только защёлки‑упоры по краю, как у плит обшивки. Кромка гладкая: пальцы скользят впустую, пока щелчок не отдастся в ладонь. Целиком в люк шкаф не проходил никак; Сэм‑2 подсказал, что он разбирается на секции. Секции по одной ставили на грузовой лифт — тот самый, с двумя стрелками на панели, — и опускали прямо на пол виманодрома.

Когда мы всё это притащили к вимане и затащили по наклонным проходам к Марку‑2, по часам уже было время завтракать. А мы ещё не обедали и не ужинали. Но никто не жаловался.

Марк‑2, до этого упорно молчавший, вдруг сказал:

Я могу с этим работать. Прошу перейти в зал управления полётом.

Это где?

Сэм‑2 ответил:

Это центральный зал виманы. Вам надо там находиться во время полёта, чтобы координировать свои действия с Марком.

Это была ещё одна сложность. В зале много свободного места — и снова вопрос ускорения. При малейшем рывке нас будет бросать из угла в угол. Система гравитации с сундар не подходила: она, как оказалось, сидела в панелях, которыми покрыта сундара, и этими панелями виману не обложишь. Пришлось набивать центральный зал ящиками под потолок, делать распорки, связывать как получится — и рассчитывать, что не завалит и не придавит. Одна надежда оставалась на костюмы древних.

Уже перед самым вторым отлётом я увидел, как Никифоров снимает костюм древних.

— Зачем это? — спросил я.

— Хочу попробовать тот, что вы принесли, — ответил он.

Я решил понаблюдать. Он снял куртку и надел жилет — ничего. Снял сапоги с костюма и надел те, что мы ему принесли с сундары. И опять ничего. Надел шлем — и опять ничего.

— Штаны, — сказал я.

— Что — штаны?

— Штаны попробуй снять.

Никифоров пыхтя снял штаны от костюма и остался в одних подштанниках. Снова надел сапоги, надел жилет — и как только застегнул, сверху от жилета к сапогам, по ногам потёк материал, похожий на броню Джаза.

— Хо‑хо‑хо… А я думал, в подштанниках придётся красоваться, — обрадовался он.

Штаны ещё не успели стать штанами, как то же самое пошло по рукам. Через пять секунд Никифоров стоял закованный во что‑то очень похожее на боевой костюм. С пола аккуратно взял шлем и надел. С шеи поднялась жидкая броня и сформировала воротник, соединив жилет и шлем.

— Ну, теперь точно можно улетать, — прогудел он из‑под шлема.

Зал управления

18 июля 2035

Мы собрались все в зале управления. Кто‑то сел между ящиками, кто‑то привязал себя к ним.

Сэм, можно взлетать?

Нельзя.

Почему это?

Сэм‑2 ответил ровно:

Вы в зале управления заняли ось виманы ящиками. Там должен быть визуальный контроль полёта — а ему мешают ящики.

А первый раз как — без этого?

Первый раз ты видел, что было снаружи виманы.

Следующие несколько часов мы перекладывали зал. Никифоров гонял парней с ящиками от центра к стенам; штабеля пару раз разваливались обратно — распорок на все не хватало, вязали чем было. Левинсон ходил с блокнотом и записывал, что где лежит. В полёте искать по памяти будет некогда. Когда центр более‑менее освободили, а последний штабель перестал отзываться на толчок плечом, я снова спросил у Сэма‑2:

Теперь можно лететь?

Теперь можно. Запускаю виману.

По центру появилась четырёхгранная проекция — от пола до потолка. На вид будто даже физическая, настолько плотная.

На грани, что была ближе ко мне, я увидел, как открывается боковая створка ангара. Такие же створки стояли распахнутыми в ангаре сундар. Теперь понятно почему: оттуда уходили в бой, а садились потом кто как смог.

Вимана мягко взлетела и пошла в сторону прохода. Когда мы пересекли щит, что отделял ангар от лунной поверхности, на проекции развернулась серая равнина — голый камень и резкие тени, без единого полутона. А над ней я увидел Землю.

Она закрывала полнеба. После серого камня ангара синева ударила в глаза — живая, слишком близкая. Я сглотнул и только потом сказал в канал:

Нам вот туда, Сэм. К этой голубой планете.

Сэм‑2 ответил:

Приказ принят. К голубой планете.

Земля

19 июля 2035

После того как Сэм‑2 принял приказ, меня вдавило в пол. Где‑то рядом будто упал ящик — глухой удар, короткий скрип распорки.

Сэм, не так быстро ускоряйся.

Принял. Тогда ориентировочное время пути увеличивается.

Пусть увеличивается. Главное — чтобы нас не придавило.

Через минут пять мы начали шевелиться. Ускорение вроде уже не чувствовалось — но и веса не чувствовал: тело стало чужим, лёгким не по‑лунному.

В канале костюмов крикнул Воронин:

— Я лечу!

И правда полетел — от одного ящика к другому, руками цепляясь за рёбра распорок, ногами отталкиваясь от того, что было полом.

Я вылез из‑под ящика — и понял, что тоже могу летать. На вимане была невесомость.

Рядом вылез похожий на рыцаря Никифоров и откинул на шлеме забрало.

— Мы что, действительно летим по космосу? — спросил он.

Я улыбнулся. Похоже, он только‑только осознал: мы всё это время были в космосе. Знал — с самого начала. А вот прочувствовал только сейчас.

— Да. В самом настоящем космосе, — ответил я и тут же добавил, паря в воздухе: — А как это ты стоишь?

Никифоров посмотрел под ноги, притопнул — подошва коротко щёлкнула о пол, будто прилипла.

— Не знаю. Ноги держат.

Он рванул вверх сильнее — сапоги оторвались с задержкой, тело ушло от пола на полметра — и снова встал: подошвы сами нащупали поверхность и сели.

— Летать, как вы, не могу. Зато в бою от отдачи не улетишь.

Левинсон подплыл к нам, держась за ящики, и тоже смотрел, как медленно приближается Земля.

— Расскажу Шульману, — сказал он. — Он обзавидуется.

Дальше мы отдыхали. Кто спал. Кто пытался грызть сухари с водой. Но когда вода и крошки начали летать в воздухе, Никифоров сказал:

— Еда откладывается. Вода — только аккуратно. Кому в туалет — терпите.

Часа через два Сэм‑2 сказал:

Нужна точка посадки.

А можешь показать карту планеты?

Вместо отображения Земли по центру появился глобус — вертящийся. Почти такой же, как у меня в Найтаре, мелькнуло.

Я подлетел и руками начал искать Империю и Вилюй. Нашёл реку, прикинул, где на ней стоит наш «Центр», и сказал:

Вот тут приблизительно. Но когда будем садиться — надо будет более точно скоординироваться по месту.

Маршрут принял. Выполняю.

И тут я вспомнил ещё одно.

Сэм, надо ещё добавить промежуточную точку.

Добавляй.

Я нашёл Австралию и сказал:

Вот тут где‑то на орбите висит что‑то. Надо бы найти его.

Я вижу, что там. Там орбитальная башня.

Можем пролететь мимо неё, чтобы посмотреть?

Можем.

Не прошло и пятнадцати минут, как Сэм‑2 сказал:

Пролетаем мимо башни. Замедляюсь.

Я посмотрел. Цилиндр висел боком к курсу — тёмный на фоне звёзд, без окон, без огней. Поверхность гладкая: глазу не за что зацепиться. Башня выглядела как башня — и всё. Размеры без привязки было сложно определить.

Сэм, какие у неё размеры?

Около ста метров в длину и десяти в диаметре. И тут же добавил: По моим данным, их тут должно быть намного больше.

Я обвёл взглядом пространство вокруг. Вдалеке на фоне звёзд слабо светились ещё какие‑то тела — не звёзды: слишком крупные и неправильной формы.

Сэм, что это там?

Обломки. Пока не могу определить, от чего именно. Но происхождение явно искусственное.

И сразу отпустило: рядом с Землёй башня уже неинтересна.

Сэм, а если садиться без перегрузки — сколько по времени?

Ориентир — около часа.

Час нормально будет.

Посадка запомнилась тем, что мы начали ощущать силу тяжести — и перестали летать. Сначала едва заметный «низ»: крошка с рукава ушла вниз, а не в сторону. Потом вес вернулся в плечи и в живот, будто кто‑то аккуратно наливал его обратно. Воронин ещё пытался оттолкнуться от ящика — и неуклюже шлёпнулся на пол ногами вперёд. Левинсон вовремя ухватился за распорку и просто осел, не падая. Никифоров в боевом костюме даже не качнулся: стоял, как стоял.

Торможение шло долго и ровно. На проекции Земля росла без рывков: сначала диск, потом кривизна у горизонта, потом уже не «планета», а небо и полоса суши. Вимана не ныряла — снижалась пластом. В зале чуть давило в ноги, не в грудь: терпимо, как долгий подъём в лифте, только час подряд. За минуту до касания Сэм‑2 совсем сбавил — и мы сели мягко, без удара, только ящики коротко осели в распорках.

Я снял перчатку и дотронулся до родового перстня. Через пару секунд почувствовал ответ. Улыбнулся.

Мы дома.

Глава 285. Приём

Наши

19 июля 2035

Когда мы выкарабкались из виманы на улицу, я наконец смог рассмотреть, как мы сели.

Склон. Трава и земля уходили вниз под углом — а под нами лежала ровная площадка, будто кто‑то вдавил в холм широкую ступень. Стояли мы ровно. Подошвы не тянуло вбок. Сэм‑2 как‑то так спрессовал грунт, что вимана держалась горизонтально, хотя кругом был скат.

Выход смотрел на восток. Там как раз поднималось солнце — низкое, тяжёлое, с длинной полосой света по росе. После лунного камня и резких теней без полутонов глаза сначала не верили: слишком много воздуха, слишком много цвета.

— Никогда не думал, что буду так рад видеть восход, — сказал Никифоров.

Я повернулся. Мы все стояли в ряд на этой террасе, как раз у выхода из виманы. Шлемы сняли: кто зажал под мышкой, кто опустил на площадку у ног. Лица серые, глаза красные. Без сна больше суток — охота, костыль, монтаж, перелёт — и сверху ещё шок: тело уже на Земле, а голова всё считает километры.

Пахло мокрой травой и дымом откуда‑то издалека. Ветер трогал волосы — настоящий, земной, не вентиляция костюма.

— О, так мы недалеко от Вилюйского объекта, — вдруг сказал Воронин.

Я повернулся направо. И правда: в нескольких километрах висели дирижабли — тёмные сигары на фоне утреннего неба — и были видны башни, которые строил Ветлугин. Значит, на карте я с местоположением не ошибся. Один из дирижаблей уже снимался с места и шёл к нам — нос чуть ниже, как на пологую посадку у незваных гостей.

— Воронин, отсемафорь, что мы свои, — сказал Никифоров.

— Господин поручик, чем отсемафорь? Флажков‑то нет, — ответил Воронин.

— Руками, Воронин. Руками…

Приняли нас быстро. Дирижабль завис над виманой и нацелил на площадку всё, что мог: стволы, прожектора, чужие силуэты в проёмах гондолы. С канатов спустились бойцы — сначала кольцо вокруг корпуса, стволы внутрь и наружу. Только потом пошла платформа. С неё сошёл их командир.

— Артём Иванович, вы ли это? — спросил Сазонов.

Я моргнул. На петлицах — уже не майорские.

— Я. Илья Степанович. Вижу, вас повысили до подполковника. Поздравляю.

Он махнул рукой — коротко, но уже с улыбкой, к своим:

— Отбой. Свои.

Через полчаса мы уже были на базе, возле виманы Арта Манаса. Шли еле — ноги после невесомости и суток без сна путались на ровной земле. Сазонов шёл рядом, смотрел на нас искоса и наконец спросил:

— Что сначала — завтрак или сон? Или, может, к доктору?

— Раненых нет, — ответил Никифоров.

— Я бы хотел поесть, а потом поспать, — сказал я. — Думаю, остальные меня поддержат.

Все закивали — кто коротко, кто уже не поднимая глаз.

— Что есть хотите? — спросил Сазонов.

— Что угодно. Только не гречка с тушёнкой, — ответил я.

Сзади все разом рассмеялись.

Я дождался, пока стихнет, и сказал тише:

— Илья Степанович, одна просьба. Сообщите Лизе, что я тут. Не знаю, где она сейчас, — но надо как‑то передать.

Сазонов кивнул уже на ходу к столовой:

— Уже с дирижабля сообщили. Она в Елизаветограде, вместе с Менделеевым. И «Минерва» ваша там же. У меня приказ был: при любых новостях сразу отстучать туда телеграмму.

Я остановился.

— В Елизаветограде? Она же собиралась в Питер. Или в Кастель‑Бах.

— Госпожа баронесса, как только после вас закрылась Дверь, сразу заявила Дмитрию Ивановичу, что новости про Артёма Ивановича придут к нему первыми — поэтому она от него ни на шаг не отойдёт. Дмитрий Иванович не спорил.

Добыча

20 июля 2035

Проспали мы почти сутки. Просыпались — ели — и опять валились. Тело брало своё после Луны и бессонной ночи: глаза закрывались сами, даже за столом.

К утру я сидел в столовой напротив Сазонова. На тарелке — что‑то горячее, не гречка. За окном серый вилюйский свет. Чай в кружке ещё не остыл, а разговор уже шёл про виману.

— По сути это недоделка, — говорил я. — Не вимана. Корпус, Навигатор, Порядок, щиты, кусок навигации с сундары — и дыры во всём остальном. Чтобы её доделать, на Луну надо слать ещё одну экспедицию. Лучше подготовленную. Больше людей. Больше еды. Всего больше.

Сазонов слушал, не перебивая. Ложка у него лежала на блюдце нетронутой.

— А, да. Хотел спросить: а вы, пока нас не было, пытались открыть Дверь на Луну?

— Пытались, — ответил Сазонов. — Не открывалась. Дмитрий Иванович пробовал и отсюда, и из Елизаветограда. И Сэма просили открыть. Он ни в какую — говорит, начальство нужно. Ну то есть вы.

Логика узла — как всегда.

— И ещё, чуть не забыл. С ящиками надо разобраться — с теми, что на борту, что мы с собой привезли. Без нас ни в коем случае начинать нельзя. Там есть ящики, к которым лучше не лезть и даже не открывать, а то беда будет.

Он кивнул:

— Вимана оцеплена. Уже строят ограждение.

— Ограждение не надо, — сказал я. — Просто скажите, куда перелететь. Мы перелетим.

После завтрака я всё‑таки перегнал виману на территорию базы. Марк‑2 умел летать медленно и аккуратно, как и приземляться. Сели мы рядом с виманой Арта Манаса — два корпуса бок о бок, наш меньше и скромнее, но зато я пилот.

Солдаты вытягивали ящики наружу. Им помогали бойцы Никифорова в костюмах древних: там, где обычным рукам тяжело, перчатки брали вес. Я же ждал, пока разберут угол в зале управления. Там стоял ящик, который никому нельзя открывать и показывать, — хищный кристалл.

Когда его откопали из штабеля, я попросил оттащить его в наш с Полетаевым жилой блок на вимане Арта Манаса. Потом надо будет переправить в Австралию: там сейчас, похоже, самое защищённое место — даже защищённее, чем в Колыбели.

Я смотрел, как тащат ящик в соседнюю виману, а ко мне подошёл Сазонов. Он тоже смотрел: не на ящик, на малую виману.

— Артём Иванович, — спросил он, — это что же теперь и дирижабли не нужны будут?

— Почему это? — не понял я.

— Ну раз вы прилетели, то теперь точно сможете разобраться и посмотреть, как устроена. А дальше уже и повторить, может.

— Не. Разобрать её точно не получится. Да и повторить в ближайшие лет сто, думаю, точно нет. Разве что использовать то, что есть.

Он кивнул на небо — туда, где Луны видно не было, но я и так понял, что он имеет в виду:

— А их там ещё много?

— Одна, — сказал я.

— Не густо, — сказал Сазонов.

— Не густо, — согласился я.

— Я, кстати, к вам с телеграммой. — Он протянул конверт. — Елизавета Сергеевна прислала.

Я вытащил ленту. Сазонов тактично отошёл на пару шагов.

«Почему так долго? Жду в Елизаветограде. Не вздумай никуда пропасть. А то найду и верну. Люблю.»

Я улыбнулся.

— Илья Степанович, я сегодня перейду в Елизаветоград.

— Да. Меня уже ввели второй телеграммой в курс дела, — сказал он.

— Только мне надо сначала с одним Сэмом разобраться, — сказал я и пошёл в большую виману.

Дважды капитан

20 июля 2035

Не успел я зайти — как услышал голос первого Сэма, того, что в комнате 25:

Создатель, приветствую.

Я попросил, не останавливаясь:

Называй меня Артёмом.

Хорошо, Артём.

Ты почему не открывал Дверь после того, как мы перешли на Луну?

Устав предусматривает возможность связи с Арта Манасом через ближайшего старшего в иерархии. Вы — старший. Все остальные — младшие.

Значит, Менделеев для него — не тот, кого слушать в обход. Логично. Жёстко.

Насчёт Арта Манаса. Ты видел, что там было в зале ожидания?

Видел, но не всё, покажи мне всё.

Я открыл запись — ту, что он велел включить перед переходом, — и пустил воспроизведение в канал. Пока я дошёл до Сэма, он успел досмотреть: кости, битые Двери, тишина зала, наши шаги в темноте.

А я ещё добавил вслух, уже у ряда кристаллов:

— База покинута. В одном ангаре — разбитые сундары. Внизу шахты — уничтоженный кристалл. Никого нет. Ничего нет.

Пауза в канале была короткой — как щелчок, после которого Сэм уже читал устав, а не размышлял.

Согласно уставу: если связь с командованием Арта Манаса недоступна в течение одного первого периода, я должен отправиться домой самостоятельно. Если возвращение домой по любой причине невозможно — владельцем виманы становится доступный старший в иерархии внутреннего круга. При недоступности внутреннего круга — из среднего. При недоступности среднего круга — режим изоляции и ожидание приказов.

Первый период — их год. Насколько он совпадает с нашим, Сэм не уточнил.

Я стоял у ряда кристаллов и ждал продолжения. Оно пришло ровно, без ударения на слове.

Только домом указана Луна.

Пауза. Не длинная — ровно столько, сколько нужно, чтобы дотянуть нитку от «дома» к тому, что я только что сказал про пустую базу.

Возвращение домой невозможно. Внутренний круг недоступен.

В связи со статьёй сорок девять устава Арта Манаса слово командира виманы передаётся создателю Артёму как старшему в иерархии второго круга Бхуголы.

Второй круг — средний, выше только дэвы и ещё кто‑то.

Командир. Целостность виманы сто процентов. Жду ваших приказов.

Я ждал подвоха. В прошлый раз Сэм требовал слово хозяина, без торга. А теперь без единой заминки: командир, теперь моё слово важно, вимана «на сто процентов». И всё? Никакого экзамена? Никакого пароля? Сам себе ответил: устав. Он не выбирает — считает и исполняет.

Я теперь могу летать на этой вимане?

Так точно.

Я моргнул. Сначала — недоверие к самой передаче. Теперь ещё и строевой ответ.

«Так точно»? Ты что, подслушал, как солдаты у нас отвечают?

Да, Артём. Или не надо так отвечать?

Потом решим, как тебе отвечать. Общайся пока как раньше. Ты мне вот что скажи — мы в Австралию полететь можем?

Можем. Только укажи на карте, где Австралия.

Да не, пока никуда не надо лететь. Я думал туда через Двери перейти.

Хочу предупредить. Учитывая твои неглубокие знания: если ты переместишь виману, Двери не будут работать — до тех пор, пока ты снова не введёшь в них координаты.

А вводить координаты я не умею.

Тогда Двери не будут работать вовсе.

А ты видел — рядом ещё одна вимана стоит?

Видел. Ты на ней прилетел. Юджин уже настроил связь с Сэмом‑2. Мы обменялись информацией.

Значит, братья сверились без меня — большая вимана и та, что привезла нас с Луны. И чуть жутковато: пока я говорил с одним Сэмом, второй уже был в курсе всего.

Вопросов у меня ещё было много. Но я решил задавать их потом. Сейчас надо было решить, как я буду добираться до Австралии.

Я хоть сейчас и дважды капитан — на двух виманах, — но одна пустая, и летать на ней неудобно, а вторая комфортная, даже с бассейном, только летать на ней нельзя: сдвинешь — и Двери лягут.

Большая стройка

20 июля 2035

С переходом в Елизаветоград решили не затягивать. Уже к обеду мы стояли у Западной Двери — я и команда с Вилюя, люди Сазонова. Несли ящики, которые я привёз с Луны: тяжёлые, разные, без ярлыков для чужих глаз. В том числе — тот, с хищным кристаллом. Его снова вытащили из жилого блока и теперь берегли особо.

Пока ждали проём, мысли ушли в сторону. Никифорова, Левинсона и всех бойцов я уже отпустил — месячный отпуск от меня лично, ближайшим дирижаблем к семьям. Телеграмму Ланже тоже отправил: принять их с семьями в Кастель‑Бах, расселить поближе к пляжу, полный пансион и какие пожелают развлечения. Не милость. Долг. Команда «Минервы» для меня давно была больше, чем командой, — семьёй. Отпускать было правильно. Тянуло в груди всё равно. А сейчас, без их поддержки, было как‑то непривычно.

Проём открылся как всегда — сразу на склад. Сухой воздух, ровный свет, шаг за шагом между пустыми рядами. Выгребли и вынесли всё, что можно было. Пол блестел пятнами пыли там, где стояли ящики; эхо шагов стало длиннее. Дальше, уже почти бытом, — ход в бункер, который когда‑то казался чудом.

Я шёл последним — привычка проверять, что за спиной никого не осталось. Не успел выйти из склада — как на меня накинулась Лиза.

Удар мягкий и нежный: руки на шее, тело целиком, запах её волос — свой, земной, после лунной пыли почти невыносимый от радости. Я не успел сказать ни «привет», ни глупость. Она поцеловала так, будто месяц молча копила доказательство, что я жив, и теперь ставила печать на губы, на скулу, снова на губы — коротко, жадно, без театра для зрителей. Пальцы у меня сами легли ей на спину, прижали ближе; где‑то сбоку кто‑то кашлянул и отступил. Мне было всё равно.

— Ты… — начала она и не договорила.

— Я, — сказал я в её волосы и поцеловал в лоб, потом ещё раз, но уже в губы — спокойнее, чтобы она почувствовала: стою, тёплый, здесь. — Не вздумай никуда пропасть. Это же ты мне писала.

Она рассмеялась сквозь слёзы и ткнулась лбом мне в плечо. Я держал. Почти два месяца как муж — и всё равно колени на секунду стали глупыми, как в первый раз.

Лиза немного отстранилась. Глаза ещё были мокрые, лицо — счастливое.

— Пошли. Там Дмитрий Иванович ждёт.

— Сразу к нему? — удивился я.

— Да, сразу к нему, — подтвердила она. — У тебя куча новостей, у нас куча новостей. Если ты, конечно, не голодный и не устал? — тут же добавила, нахмурившись.

— Нет. Не голодный и не устал, — сказал я и снова обнял её.

Отчёты

20 июля 2035

Ну пошли так пошли, пошли знакомой дорогой. У входа в зал управления стояла охрана: четверо за мешками с песком. Мешки выстроили проходом‑змейкой, я прошёл как через лабиринт. Охрана молча отдала честь и проводила взглядом.

А за порогом уже ждали.

Менделеев, Ветлугин, Чесноков, Волошина — у большого полукруглого стола. Стулья расставили со всех сторон, не «глава и слушатели», а круг, в который можно сесть сразу. Громадный экран на дальней стене был тёмен. Терминал управления башней стоял в сторонке, на отдельном столе — как вещь, которую не смешивают с совещанием.

При нашем появлении все встали. Дмитрий Иванович сначала пожал руку — крепко, по‑старому, — а потом ещё и обнял, по‑отцовски.

— Мы переживали за вас, Артём Иванович. Лиза так нервничала, что спать не могла, — всё время работала и других заставляла.

Лиза покраснела.

Сели. И дальше я рассказывал.

Говорил долго: зал ожидания, кости, город, кольца улиц, склады, дно шахты, верфь, разбитые и недостроенные корпуса, полёт на одном крыле, посадка у Вилюя. Нам меняли чайники, меняли бутерброды и сладкое — а я всё говорил. Умолчал только про хищный кристалл: не знал, можно ли о нём при всех.

Когда закончил — все молчали.

Чесноков первым нарушил тишину, будто поставил точку в чужом протоколе:

— Масштаб… понятен.

Менделеев смотрел задумчиво куда‑то вниз, будто считал невидимые ряды ящиков под столом.

— Ящиков там не меньше чем полмиллиона. Верфи. Недостроенные и разбитые корабли. Целый город на тысячи человек… Мне кажется, экспедицию туда надо было отправлять ещё вчера. — И тут же посмотрел прямо на меня.

— Да. Я тоже так считаю: склады нам надо разбирать уже сегодня, — согласился я.

Ветлугин посмотрел на меня поверх сложенных пальцев:

— А возврат? Или вы там застрять собираетесь насовсем?

— Одна проблема — с возвращением, — сказал я. — Теоретически я могу вернуться на малой вимане в Давилон и там попытаться доделать виману.

— Давилон? — переспросил Менделеев.

— Да. Я так назвал город, — сказал я и тут же повернулся к Лизе. — Дорогая, прости, но два Елизаветограда было бы уже много.

Лиза снова покраснела.

— Красиво, — тихо сказала Волошина. — Звучит как имя, а не как номер на карте.

Ветлугин хмыкнул:

— Хоть ориентир будет в сводках. А то «лунный объект» уже надоело писать.

Менделеев побарабанил пальцами по столу.

— Учитывая охрану в виде летающих шаров, нам бы по‑хорошему сформировать группы вокруг владельцев найтаров. И всех, у кого есть найтары, отправить на Луну… Кроме вас, Артём Иванович. Вы уж извините — своим ходом туда полетите.

Волошина кивнула, не глядя на чай:

— И охрана шарами — это не склад, который мы обчистили. Без найтаров туда лучше не соваться.

— Не против, — сказал я.

— И полетите на большой вимане, если она сможет взлететь, — добавил Менделеев.

— На большой? Но там же Двери. Там рядом целый городок с учёными, — удивился я.

Чесноков слегка наклонил голову:

— Городок — это месяцы работы. И люди.

— Городок переместим в Елизаветоград. Будет у нас город учёных, — усмехнулся Менделеев и посмотрел на Лизу. — С Дверями не проблема: в Ковдоре есть Дверь, чтобы поддерживать быструю логистику с Елизаветоградом. Плюс в Колыбели есть Двери.

На слове «Колыбель» я понял: все в курсе. То, что раньше было тайной, для тех, кто сейчас в комнате, — уже не тайна. Волошина даже бровью не повела. Чесноков только поправил локоть на столе.

Ветлугин чуть покачал головой — не споря, а приземляя:

— Только это не чемоданы собрать. Люди обжились. На переезд — отдельная операция, не меньше чем две недели. Логистика через Ковдор — здраво, лишний раз гонять дирижабли через полмира не будем. Но сроки не сжимайте.

Лиза моргнула — не от новости про город, скорее от того, как спокойно Менделеев произнёс имя.

— Город учёных… — повторила она и чуть улыбнулась. — Звучит так, будто вы уже подписали указ.

— Тогда надо возвращать Полетаева, — сказал Менделеев. — Хватит ему отдыхать.

— Гм… — я прокашлялся. — Тут такое дело. Я Никифорову дал отпуск — на месяц. И всем, кто был с нами на лунной базе.

Ветлугин поднял бровь:

— Отпуск после Луны — это он заслужил. Жаль отзывать.

Менделеев снова задумался и побарабанил пальцами по столу.

— Никифорова через пару недель отзовём с отпуска. Он возглавит группу, которая будет переходить на Луну через Двери.

Я немного скривился.

Менделеев улыбнулся и продолжил:

— Побудет он в Давилоне неделю, а потом уже вернётся с вами на вимане назад — и тогда в отпуск. Плюс звание ему пора повышать. Думаю, он не будет против.

— Не будет, — согласился Ветлугин. — Если звание — тем более.

Менделеев продолжал:

— Фёдор Никитич, Ксения Андреевна — вам надо сформировать себе команды. Одна — научная, вторая — чисто из военных. Там много груза: надо будет всё переносить на виману к Артёму Ивановичу.

Волошина чуть выпрямилась:

— По научной списки будут к вечеру.

— Есть, — сказал Чесноков. — Военную соберу. Сколько человек в группе?

— Позвольте перебить вас, Дмитрий Иванович, — сказал я. — Мы привезли с собой несколько ящиков с костюмами. С ними легче переносить ящики. Я думаю, человек на пятьдесят хватит.

— Очень хорошая идея была — захватить костюмы, — сказал Менделеев. — Тогда пусть группы будут по десять человек плюс руководитель с найтаром.

Ветлугин усмехнулся краешком рта:

— Вот это уже похоже на снабжение, а не на научную экспедицию.

Чесноков кивнул:

— Десять плюс руководитель… Полтинник костюмов, плюс у нас кое‑что есть, все будут одеты.

— Елизавета Сергеевна, вам и Полетаеву надо будет сформировать свои команды, — сказал Менделеев. — С этим — к вам, к барону Мейендорфу: из нашего контура надо сформировать.

Лиза кивнула сразу — без паузы на краску:

— С Мейендорфом свяжусь. Полетаева предупредим, как вернётся.

— Лиза тоже полетит? — удивился я.

Она посмотрела на меня с вызовом: «ты серьёзно спрашиваешь».

— Да. Она тоже мастер, и у нас каждый человек на счету. И это дело государственной важности, — сказал Менделеев.

— Я ж инженер, я служу Империи, — тихо бросила Лиза. — И я ни за что не пропущу командировку на Луну.

Глава 286. Звезда

Масштабируемость

21 июля 2035

Встреча с Менделеевым затянулась допоздна. Когда мы наконец разошлись, в голове ещё крутились списки, группы и «человек на счету», а в теле уже ничего не крутилось — только хотелось упасть и не вставать.

До «Минервы» добрались почти молча. Лиза шла рядом, пальцы держали мои крепче, чем требовала дорога.

Дирижабль стоял на земле — и остальные тоже. Ветлугин решил: нечего им всё время висеть в воздухе. Корпус лежал низко над травой; на стоянке пахло остывшим металлом.

На трапе нас встретил Шеремин — высокий, сухой, в лётной форме. Без лишней улыбки протянул руку.

— Артём Иванович, с возвращением. Рад видеть вас.

Я пожал ладонь — сухую, крепкую.

— Взаимно, Борис Львович… взаимно.

Он чуть сжал пальцы в ответ и отступил с трапа, пропуская нас внутрь.

В каюту я вошёл и на секунду остановился на пороге.

Пока меня не было, здесь появился уют, какой умеют устраивать только женщины. На койке лежали мягкие подушечки — не казённые, с чужой, неслужебной тканью. У иллюминатора висели новые шторы, плотные, ровные, без той помятости, к которой я привык. На столе ничего не валялось. В шкафу — порядок. Даже воздух другой: не пыль палубы, а чуть сладковатый запах свежего белья.

Я провёл ладонью по краю шторы. Ткань была тёплой от лампы.

— Тебе нравится? — спросила Лиза из‑за плеча. Голос спокойный, а в нём уже ждало «скажи да».

— Нравится, — сказал я. — Очень.

Она кивнула — коротко, по‑деловому, будто приняла сдачу работы. Потом всё‑таки улыбнулась уголком рта и пошла гасить лишний свет.

Мы легли. Она легла первой, я — следом, подтянул её к себе, уткнулся лицом в волосы. После Луны, после пустого склада и чужих списков тело наконец нашло, куда деться. Под ладонью у неё билось сердце — ровно, близко. За переборкой кто‑то тихо прошёл по коридору и растворился.

Вот оно, наверно, счастье, — мелькнуло, когда глаза уже закрывались.

Утром после завтрака Лиза потащила меня в лабораторию — почти за рукав, не дав допить чай до конца.

— Хочу тебе кое‑что показать, — сказала она.

В лаборатории было так же, как до моего отъезда: везде творческий беспорядок. Только на столе лежало что‑то новое — плоское, размером с книгу.

Я подошёл, открыл. С одной стороны — клавиши, с другой — экран.

— Дмитрий Иванович всё это время был тут, в Елизаветограде, — сказала Лиза. — И мы всё время работали над писарем и читалкой. Теперь это и читалка, и писарь одновременно: можно друг другу посылать сообщения.

Она раскрыла верхнюю крышку. Та разделялась, как и на моём прототипе.

— А вот тут сверху можно положить фото и отправить на другую читалку‑писалку. В общем, мы дорабатывали твою идею. С нами над ней работает ещё и граф Дагмар, но он на Литейном — мы всё время обмениваемся результатами. Сейчас как раз работаем над тем, чтобы можно было связывать друг с другом много устройств. Ты оставлял записи — мы в них сейчас разбираемся.

Она замолчала. Ждала, что я скажу.

Я покрутил в руках читалку‑писалку. Сделана очень хорошо, крепкий корпус, удобные клавиши.

— Вы всё правильно делаете, — ответил я. — А с маршрутизацией и масштабированием разберёмся. У меня есть идеи, на Луне вечерами бывало скучно, и я много думал.

Я положил читалку‑писалку на стол, взял лист бумаги и начал рисовать.

— Смотри. Пара сама по себе достаёт куда угодно. Нужен порядок, ведь пар на «каждый с каждым» не хватает. Берём коробку. Внутри — конструкт‑распределитель и сколько‑то первых половин корундовых пар на шинах. Вторые половины — в коротких соединителях, с палец длиной. Воткнул соединитель в читалку‑писалку — это абонент: приём и передача как обычно. Воткнул тот же соединитель в другую такую коробку — уже звено вверх, служебный канал. Иерархическое дерево собирается железом, без инженера.

Лиза смотрела, не перебивая. Пальцы её лежали на столе рядом с прибором.

— Пересылка с разбором, — продолжал я рисовать. — Пакет разобрали, очередь, собрали, выдали на нужную полупару. Очередь на каждом распределителе своя. У кого в коробке первая половина — тот на этом звене верхний. Кто принял соединитель — подчинённый. Любой слот главного держит либо клиента, либо служебное звено на нижний распределитель.

Я нарисовал на обороте чертежа круг и десять чёрточек.

— Пусть слотов десять. Главный отдаёт все десять соединителей в десять подчинённых. У каждого подчинённого один слот уже занят сверху — остаётся девять клиентских. Итого девяносто оконечников на двух ярусах: один слот у каждого уходит наверх. Глубже — тем же правилом: подчинённый сам становится главным для следующего яруса.

Она молчала, глядя на схему.

— Вот принцип, — сказал я и отложил карандаш. — Коробка, соединители, дерево. Правила имён и заголовков — потом. Сейчас главное: железо масштабируется. Ваша читалка‑писалка уже умеет говорить с одной. Раздадим соединители — заговорят многие.

Подарок

27 июля 2035

Все эти дни мы работали вместе в лаборатории — над читалкой‑писалкой, над схемами, над тем, что ещё вчера называлось «потом разберёмся».

На шестой день работы я сказал:

— Пусть будет ведун. Он в будущем будет ведать обо всём. А сеть ведунов назовём Всеведой. А то мы работаем над тем, что называется читалка‑писалка — как‑то несерьёзно.

Дмитрий Иванович кивнул.

— Мне нравится, — сказала Лиза. — По‑сказочному.

— Сказка — тоже порядок, — сказал Менделеев тихо, будто ставил печать. — Только рассказанный иначе.

Три дня ломал голову, чтобы придумать русские слова для этих определений, — мелькнуло у меня, и стало легче: слова наконец сели.

Потом сели за протокол — как ведуны будут говорить друг с другом во Всеведе.

Схему железа не трогали: она уже лежала с того утра. Лиза придвинула чистый лист. Дмитрий Иванович сидел чуть в стороне и слушал, будто примерял строки к стандарту.

— Теперь только закон речи, — сказал я. — Имена. У каждого распределителя — своё. У каждого абонента — своё, только в зоне своего распределителя. Полный адрес: имя распределителя, точка, имя абонента. Плоской таблицы на всю Империю не делаем.

— Иначе через год одно и то же имя всплывёт в десяти местах, а кому писать — уже не разберёшь, — сказал Менделеев. — Пусть у каждого распределителя своя зона, а сводку адресов держит главный. Так реестр удержать можно.

Лиза уже писала.

— В заголовке — кому, — продолжал я. — От кого ведун дописывает сам: пока пакет идёт к адресату, по звеньям пути собирается отправитель. Дубликатов имён в одной зоне нет. Перед отправкой — проверка: есть ли получатель у себя или выше по дереву.

Она подняла глаза:

— А если человеку привычнее писать «от себя» руками?

— Пусть привыкает, — сказал Менделеев спокойно. — Люди врут. Машина не врёт.

— Доставка, — сказал я. — Свой узел ищет имя у себя. Нет — спрашивает главного. Главный знает, в чьей зоне адрес, гонит вниз. Адреса нет — буфер гасим.

Лиза записала.

— Закрытость, — сказал Менделеев. — Отдельный корень — отдельный круг. В заголовке хитрости нет. Режимное — прямой парой, без общей сети. Иначе Аксиома вам этого не простит.

— Тогда так и запишем, — сказал я. — Ведун во Всеведе шлёт только по адресу; нет адреса — молчит.

Лиза дописала последнюю строку, перечитала вслух — коротко, без украшений — и посмотрела на нас обоих.

— Пойдёт, — сказал Дмитрий Иванович. — Теперь это порядок. Можно нести дальше.

К концу дня в лабораторию к Менделееву пришёл посыльный с конвертом. Печать на сургуче была тяжёлая, имперская. Дмитрий Иванович вскрыл конверт, пробежал глазами первую строку — и улыбнулся.

— Артём Иванович, — сказал он, глядя уже на меня. — Вы через несколько дней отправляетесь на Вилюй.

Я кивнул. План помнил.

— Так вот, — продолжал Менделеев. — Там же будет и господин Полетаев. Передайте ему это.

Он протянул мне бумаги из конверта. Лист был плотный, с гербовым тиснением. Я развернул и прочитал.

Указ Его Императорского Величества.

Во внимание к заслугам перед Империей в устроении средств эфирной связи и ускорения передачи повелений и известий жалуем Игорю Власовичу Полетаеву потомственное дворянство и титул барона, а равно в вечное и потомственное владение баронство Карасан‑Бах — виноградное имение в Ялтинском уезде Таврической губернии, смежное с землями баронства Кастель‑Бах, со всеми угодьями, строениями и принадлежностями по описи ведомства.

Повелеваем внести барона Полетаева в родословные книги установленных порядков и обеспечить введение во владение без промедления.

Внизу стояла подпись Его Императорского Величества и печать.

Я сложил лист осторожнее, чем обычно складывают бумагу. В ладони он весил больше, чем должен был по толщине.

— Передайте лично, — сказал Менделеев. — Это не для канцелярии по пути.

Вилюй

2 августа 2035

Дмитрий Иванович улетел в Питер на следующий день после вручения указа о баронстве Игоря. Дальше мы работали вдвоём с Лизой. Связь с Дагмаром и Менделеевым держали постоянно — схемы, правки, короткие ответы по ведунам.

Две недели в Елизаветограде пролетели быстро. Мы сидели над ведуном, над Всеведой, над маршрутизацией и масштабированием, над протоколом и тем, на что ещё способно устройство. Между сборками ходили смотреть, где у нас будет дом и поместье. Елизаветоград только строился, но планы уже начали рисовать. Все силы строительных бригад ушли на временное жильё для тех, кто жил и работал на Вилюе. За изначально заложенные две недели на Вилюе никто не успел собраться. Дату отправки на Луну чуть сдвинули вперёд.

Рано утром «Минерва» в составе большого каравана подошла к пирамиде Арта Манаса.

Над поляной уже висела «Мария» — дирижабль Дмитрия Ивановича. Тихий, ровный силуэт, привычный с прошлых лет: ректор снова опередил нас.

Мы спустились на платформе — металл под ногами чуть дрожал на тросах, внизу пахло сырой землёй и машинным маслом с чужих стоянок. Пока платформа ещё не села до конца, я уже разглядел у края настила Полетаева и Никифорова. Ждали.

Платформа коснулась земли. Я шагнул первым — и сразу к Никифорову.

— Ростислав Константинович, прошу простить, что выдернули из отпуска.

Он пожал руку крепко, по‑военному — и улыбнулся, будто извинение было лишним грузом.

— Всё нормально, Артём Иванович. Звёзд на погоны добавили — штабс‑капитан теперь, да премию дали, так что я только в прибыли.

Я кивнул — и тут же глянул на Игоря. Тот стоял чуть сбоку, руки в карманах, смотрел на нас с той привычной сдержанностью, какой не бывает у человека, ждущего хороших новостей.

— Ну тогда надо немного и Игорю прибыли, — сказал я. — Игорь Власович, хочу поздравить вас с пожалованием титула барона. Отныне вы — барон Полетаев, владетель баронства Карасан‑Бах.

Полетаев вынул руки из карманов — и так и остался с ними на весу, будто не знал, куда их деть. Брови съехали. Рот приоткрылся, закрылся. На настиле рядом с нами кто‑то тащил ящик; скрипнули доски — а он, кажется, этого не слышал.

— Я… — начал и запнулся. — Артём Иванович, вы сейчас… это не шутка?

— Не шутка, — сказал я.

Он мотнул головой — раз, другой, — и тихо выдохнул, глядя мимо меня, куда‑то в сторону пирамиды.

— Карасан‑Бах, — повторил он, будто пробовал слово на вкус. — Барон. Я. Семье‑то… Тане… как я ей это скажу?

Никифоров хлопнул его по плечу — коротко, по‑товарищески.

— От души, Игорь Власович. Честно заслужили. Будет соседство доброе — и чин у меня свежий, и у вас титул. Не пропали мы с вами.

Лиза уже стояла рядом — сошла с платформы следом за мной. Она не удивилась: ещё в лаборатории, когда Дмитрий Иванович протянул мне указ, она слышала каждое слово. Сейчас только смотрела на Игоря — тихо, почти бережно, — и ждала, пока до него дойдёт. Потом шагнула ближе и сделала лёгкий книксен — почти незаметно, как принято.

— Игорь Власович, поздравляю. Правда, от всего сердца. Я знала заранее — и всё равно рада, как в первый раз. Вы столько с нами тянули — и читалку, и всё остальное. Пусть Карасан‑Бах будет вам домом. И Тане с мальчиками тоже.

Полетаев ответил коротким поклоном — неловко, чуть глубже, чем следовало, — и только кивнул. Глаза у него блестели; он моргнул чаще обычного и отвернулся к каравану, будто там вдруг появилось срочное дело.

Баронство Полетаева мы не праздновали. На большой вимане в штабе нас уже ждал Дмитрий Иванович.

Мы только успели переглянуться — Лиза сжала мне пальцы, Никифоров коротко кивнул в сторону пирамиды, — и пошли. Полетаев шёл рядом, всё ещё с руками, которые не знали, куда деться; титул висел на нём свежий, непривычный, а под ногами уже был служебный грунт.

Штаб встретил ровным светом и запахом остывшего чая. За одним столом сидели все владельцы найтаров — кого я и ждал увидеть: Чесноков, Волошина, Менделеев с браслетом на запястье. И ещё — Мезенцева: сухая, ровная, как в зале измерений на Литейном. Рядом с ней Дрожжина — старший лаборант с её смены, та самая, что режет самодеятельность без подписи; на запястье у обеих браслеты. Значит, второй найтар из тех двух, что Мейендорф отдал Мезенцевой, она выдала своей. Стулья вокруг заняты. Смотрели на дверь — ждали, похоже, только нас.

Менделеев улыбнулся. Встать не стал: жестом показал на свободные места.

— Ну, раз все в сборе, предлагаю начинать. Илья Степанович, вам слово. Операция по переселению — ваша, вам и рассказывать.

Сазонов стоял у доски. На ней уже было всё расписано — этапы, стрелки, цифры.

— Порядок такой, — сказал он без захода и ткнул пальцем в первый блок. — Первым делом идёт всё гражданское население городка. Без вещей. Просто переходят — и сразу на выход. Около трёх тысяч человек.

Кто‑то слева выдохнул. Волошина чуть наклонила голову, будто уже считала коридоры.

— На той стороне их встретят, — продолжал Сазонов. — И сразу переправят из бункера в новое жильё. Не держать у проёма, не устраивать очередь с сумками. Люди — отдельно. Вещи — отдельно.

Палец съехал ниже по стрелке.

— Дальше военные становятся цепочкой: от виманы до склада, от склада до бункера. И перекидывают вещи гражданских, только то, что принято переправить таким образом. Без самодеятельности: что в списке — то идёт, чего нет — остаётся.

Палец перешёл на следующий блок — там уже стояло «наука».

— После этого — всё научное оборудование. Тоже по цепочке. На той стороне встречают и складывают на складе бункера. Склады под это специально очищены.

Волошина кивнула — без вопроса, будто свою строку уже видела.

— Дальше — то, что касается военного контура, — сказал Сазонов. — Того немного. Своё мы переправим дирижаблями.

Он отступил от доски на полшага и посмотрел на Менделеева.

— Дмитрий Иванович, я закончил по моей линии.

Менделеев поднялся. Подошёл к доске — она оказалась на колёсиках, — взялся за край и перевернул на другую сторону. Колёса тихо стукнули по полу. С той стороны был другой список: другой почерк, другие стрелки, другие имена.

Он улыбнулся — привычно, чуть сверху, как на лекции, где уже знает, кто ответит.

— Коллеги, на данный момент успешный опыт открытия Дверей есть только у меня и у Артёма Ивановича. Ну и, насколько я знаю, у барона Полетаева есть неудачный…

Полетаев аж покраснел. Пальцы на столе сжались; взгляд ушёл вниз, мимо доски. Свежий титул и старая осечка сели рядом — и оба жгли щёки.

— Теперь нам всем и каждому надо будет попробовать открывать Двери, — продолжал Менделеев уже ровнее, без шутки. — Потому что Двери должны быть открыты долго. Очень долго. И нам с Артёмом Ивановичем будет сложно столько времени их держать открытыми.

Он постучал костяшкой по нижнему блоку на доске — там, где сходились стрелки с оборота Сазонова.

— Как только мы наладим открытие Дверей и дежурство по ним — сразу же начинаем выполнять план подполковника.

Я смотрел на доску — и вдруг стало стыдно до холода в ушах.

Западная Дверь — склад — пешком дальше. Проём сразу в бункер. Без лишнего колена, без пыли пустых рядов.

— Дмитрий Иванович, — сказал я. — Мы сейчас ходим в бункер через склад. А можем же напрямую.

В штабе на секунду стало тихо. Сазонов моргнул — будто увидел дыру в собственной схеме. Менделеев чуть склонил голову, и улыбка стала другой: уже не лекционной.

— Ну вот, — сказал он мягко. — Оптимизация вовремя подоспела.

— Тогда людей для дежурства надо меньше… Но всё равно надо, — продолжил Менделеев. — Но наш план от этого не меняется.

Пальцем провёл по списку на этой стороне доски — сверху вниз, не торопясь.

— После выполнения плана подполковника мы начинаем выполнять наш. В Давилон сначала уходят группы военного контура. Дальше начинаем через Двери передавать грузы — это надолго. После грузов уходят группы ОПДО.

Он обвёл взглядом стол — Чеснокова, Волошину, Никифорова, Лизу, Полетаева, Мезенцеву, Дрожжину, остальных.

— Кстати, спасибо всем за прекрасное формирование своих групп.

Солнце

2 августа 2035

С тренировками по открытию Дверей вышло плохо.

Собрались у Западной Двери — той самой, что привыкли открывать на склад. Воздух у стеклокамня был прохладный; охрана отошла на десяток шагов и смотрела так, будто ждала не проёма, а падения. Менделеев стоял чуть сбоку, руки за спиной. Я — напротив контура, чтобы в любой момент подхватить.

Первым пошёл Никифоров.

Подошёл ровно, по‑строевому. Приложил ладонь с найтаром — как учили. Секунду ничего не было. Потом плечи дёрнулись, колени мягко сложились, и он осел на пол лицом вниз, будто кто‑то выдернул нитку из спины.

Откачивали долго. Холодная вода, нашатырь, хлопки по щекам — он дышал, но глаза не открывал. Когда наконец моргнул, зрачки ещё плавали.

Симптом я узнал сразу. Тот же, что у меня в гроте, когда впервые полез в найтар глубже, чем следовало: тело гаснет целиком, будто эфир вычерпывают до дна, а сознание просто выключается.

— Зритель, — сказал я, когда Никифорова уже посадили у стены. — По одарённости. Не тянет открытие Двери.

Спорить никто не стал.

За ним пошла Волошина.

Она не геройствовала: встала, выдохнула, приложила браслет. Лицо осталось спокойным почти до конца — а потом так же вырубило. Упала набок, жёстко, без крика. Откачивали уже быстрее: знали, куда смотреть. Очнулась бледная, злая на себя больше, чем на Дверь.

После двух выносов остальные стали осторожнее.

Чесноков, Лиза, Мезенцева, Дрожжина — кто бы ни подходил — держали связь коротко. Чувствовали, как тянет, и рвали вовремя: отдёргивали руку, отступали на шаг, сжимали зубы. Проёма не было. Обмороков тоже — только пот на висках и дрожь в пальцах. Ни у зрителей, ни у операторов, ни у инженеров — ни у кого не выходило.

К концу у контура остался один, кто ещё не пробовал.

Полетаев.

Он стоял чуть позади всех, руки в карманах, и смотрел на стеклокамень. Решил в самом конце — потому что уже пробовал раньше и знал, чем пахнет неудача.

— Игорь, ну ты один остался, — сказал я. — Только прошу: аккуратно.

Он кивнул — без улыбки — и подошёл. Приложил ладонь будто нехотя: плечо чуть развёрнуто вбок, пальцы касаются контура с опаской, готовые отдёрнуть. Секунда. Другая.

Дверь открылась.

Проём лёг ровно, без рывка. Полетаев смотрел на дыру так, будто она ему лично подставила подножку.

— Как это? — сказал он.

— Так Игорь Власович же оператор… — сказала Мезенцева. Голос сухой, как в акте. — Как такое возможно?

Менделеев подошёл ближе. Остановился перед Полетаевым и осмотрел его снизу вверх — не как врач, как инженер, который ищет лишний узел на схеме. Взгляд задержался у пояса.

— Игорь Власович, а что это у вас на поясе? — вдруг спросил он.

Полетаев моргнул, глянул вниз — и расстегнул пиджак. Под полой, на поясе брюк, сидела пряжка: то самое Солнце из бункера, детский рисунок лучей, только металл живой на вид.

Я переключился на эфирное зрение — и дыхание сбилось.

Солнце светилось. Тянуло в себя эфир — ровной, жадной воронкой. Поток шёл через Полетаева, сквозь тело, и убегал в найтар на запястье: пряжка кормила браслет, а браслет уже тянул Дверь.

— Пряжка для ремня из бункера, — сказал Полетаев. — Их там много было. Я вот взял и приспособил, пока там скучал. А что, нельзя было?

Глава 287. Перелёт

План ОПДО

6 августа 2035

В висках гудело ровным фоном — тем самым натягом, от которого к вечеру хочется сесть и никуда не идти. Дверь держали открытой без остановки уже слишком долго, а я ещё и спал мало, всё время казалось, что без меня не обойдутся.

Ремень Полетаева ходил по кругу. Пряжка‑Солнце на поясе следующего дежурного, ладонь у контура, поток через тело в найтар — и проём стоит. Потом ремень снимали, передавали дальше, как переходной приз: кто принял — тот и держит. Без него остальные с найтарами проём не тянули; с ним очередь жила. Усталые, злые на собственные ноги, уже без шуток про «баронский пояс».

К концу третьих суток, когда последние люди Сазонова заходили в Дверь, мы собрались у контура.

Последнего человека мы провожали аплодисментами.

Он обернулся, улыбнулся, кивнул кому‑то за спиной, шагнул в проём — и на нашей стороне стало тихо так, что слышно было, как у кого‑то щёлкнул каблук о камень.

— Заслужили, — тихо сказал Менделеев.

Военных больше не было. Цепочка кончилась.

Волошина, державшая ремень последней, сняла его. Проём стянулся дымкой внутрь. Щелчок — чёрный контур снова стал стеной. Натяг в висках оборвался разом, будто обесточили.

Менделеев переглянулся со мной — без протокола.

— Три тысячи человек за три дня, — сказал он тихо, будто сам себе сверял цифру. — Неплохо для первой операции.

Я кивнул. Сказать было нечего: в висках ещё звенела память натяга, а в ушах — тишина, которой не хватало всё это время.

Волошина протянула ремень Полетаеву — без церемонии, как передают инструмент на следующей смене.

— Твоя очередь держать проход.

Полетаев принял ремень на автомате: пряжка в ладонь, ремень на пояс. Привычка трёх суток держала тело лучше, чем мысли. Застегнул — и замер, глядя на пряжку.

— О… — сказал он тихо. — Солнце стало худее.

— В каком смысле? — спросил Менделеев.

Полетаев снял Солнце с пряжки — оно отошло с коротким щелчком, как тогда в фильтрационном зале, — поднял ребром к свету и показал в профиль.

— Посмотрите. Толщина раза в два меньше стала.

Волошина подошла без спешки, взглянула на ребро — как на показание прибора.

— Так и запишем, — сказала она ровно. — Оно не вечное.

Я смотрел на тонкое ребро металла и прикидывал: половина — за трое суток непрерывной работы. Впереди отправка на Луну, снабжение, ещё неизвестно сколько открытий — и никто ещё не считал, во что они обойдутся Солнцу. Теперь посчитают.

Передышка

6 августа 2035

В штабе у Западной Двери пахло чаем, тут всегда пахло чаем, потому что штаб никогда не спал. Кто‑то уже поставил термосы на край стола, кто‑то пришёл с кружками со столовой, кто‑то делал чай прямо тут.

Полетаев положил Солнце на салфетку, чтобы все видели. Тонкое. Почти стыдно тонкое после трёх суток чужих смен.

— И на сколько его хватит, Игорь Власович? — спросил Менделеев, глядя на металл.

— Если тает ровно — дня на два такой работы, — ответил Полетаев. Он отодвинул салфетку, как тарелку, к которой больше не притронется. — А если не ровно… Мне с ним сегодня проход держать. Не хотелось бы узнать это на середине отправки.

За столом стало тихо — каждый, похоже, сам достроил, что будет, если проём схлопнется между двумя группами.

— А нам два дня и не надо, — сказал Менделеев. — Управимся быстрее. — Он повернулся ко мне. — Артём Иванович, когда будете лететь на Луну — заберите в Австралии все звёзды. Может, пригодятся наверху. А то они не вечные…

Волошина записала в блокнот одну строку, не поднимая глаз.

— Дальше — по плану. Только уже с этой пометкой.

— Ну что, дамы и господа, — сказал Менделеев, обведя взглядом стол. — Сверяем составы ещё раз — и начинаем отправку.

Отправка

6 августа 2035

Через час мы были опять у Двери. Полетаев уже был со своим ремнём, приложил ладонь — проём открылся, как прежде.

Отправка на Луну пошла по расписанию.

Сначала — Никифоров со своей группой.

Первый проход был его по праву: он уже был там, он знает зал, кости у стен, где склад, где не соваться, как договориться с шарами‑охранниками. С этого шага экспедиция переставала быть планом на доске.

Он подошёл к Двери как‑то мягко и спокойно. Группа за ним встала сама, без команды: Воронин чуть левее, остальные ровнее, чем в строю на плацу. Из месячного отпуска, что я им обещал, стрелки успели взять разве что загар Кастель‑Баха. Перед проёмом Никифоров остановился, взглянул на Дверь — на чёрный контур и на свет Давилона за ним — и тихо, будто себе:

— Не думал, что так быстро вернусь туда.

Он провёл ладонью по ремню — не поправляя, проверяя — и обернулся к нам.

— Приём на той стороне держу я, — сказал он по‑командирски. — Без самодеятельности у кромки. Груз — по списку. Кто без дела у проёма — назад.

Я был рад, что он туда идёт: никто не знает Давилон лучше него, и никому я не доверяю вопросы безопасности так, как ему. За Лизу будет спокойнее.

Никифоров кивнул мне и шагнул первым. За ним группа: свои, проверенные, с тем же молчанием, с каким за ним ходили и в огонь, и в полымя. Следом Чесноков со своими — майорским кивком, без паузы у кромки, — потом остальные военные. Строем, без суеты: шаг — и в проём, шаг — и пустое место у кромки.

На нашей стороне снова стало просторнее.

Потом выстроилась снова цепочка Сазонова — те, кто остался тут для помощи. Ящики, мешки, связки: из рук в руки до проёма, через порог — и сразу в чужие ладони. За контуром всё было видно: свет Давилона, люди на приёме, лица — кто кивает, кто уже тянет лямку дальше. Груз уходил ровно, без затора. Кто‑то ругался шёпотом, когда ремень срывался с плеча; кто‑то пил воду из фляги между проходами и снова брался за лямку. План держался: передали — приняли — следующий.

К вечеру даже у меня — Константы — спина ныла, а цепочка всё шла.

Когда с грузом было покончено, у проёма стало тихо иначе — уже не гул лямок, а ожидание своей очереди.

Начали заходить группы ОПДО.

Волошина ушла первой: сверила список в блокноте, поправила найтар на запястье одним движением и повела группу тесной лентой, без лишних слов.

За ней — Полетаев.

Он остановился у кромки, группа ждала за плечом. Глянул на проём — на свет Давилона — и усмехнулся.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь и я посмотрю, как там. А то ты меня в тот раз забыл взять с собой.

— Не забыл, — ответил я. — Дал отдохнуть.

Он кивнул и повёл своих: за спиной люди, впереди знакомый порог. Проход он теперь держал с той стороны.

Мезенцева прошла спокойно, будто на очередной замер: взгляд на контур — оценка, не молитва, — и шаг ровный, чтобы за ней не сбились.

Дрожжина — чуть быстрее, плечо к плечу со своими; пауз у кромки она не признавала. Операторская привычка — не стоять, когда процедура начата.

У кромки один из её людей всё же задержался — обернулся на зал, будто забыл что‑то. За контуром Никифоров рубанул ладонью — жест читался без слов: кто без дела у проёма — назад. Парень шагнул внутрь быстрее, чем вспомнил, что забыл.

Каждая группа — со своим найтаром впереди, как договаривались.

Лиза осталась последней.

Она подошла ко мне, когда за Дрожжиной уже сомкнулись чужие плечи на той стороне. Пальцы её на миг легли на мои и сжались.

— Вернусь, — сказала она тихо.

— Я быстрее к тебе прилечу, чем ты вернёшься, — ответил я.

Поцеловал её в лоб, потом коротко в губы — без театра для тех, кто ещё стоял у кромки. Она улыбнулась и шагнула в проём со своей группой. На нашей стороне остались мы с Менделеевым.

Проём стянулся дымкой внутрь. Щелчок — и снова чёрный контур в стене. Натяг в висках оборвался. Тишина стала полной.

Менделеев посмотрел на погасшую Дверь, потом на меня.

— Ну, Артём Иванович, — сказал он ровно, почти с лёгкостью. — Теперь нам с вами можно и лететь в Австралию.

Мы пошли от Двери на выход из виманы. Коридоры были забиты под потолок — ящики, связки, то, что решили не гнать через Двери, чтобы сэкономить время на цепочке. Жилые помещения тоже: койки не видно за фанерными боками, только узкие проходы, плечом к обшивке.

Вышли с Менделеевым на террасу виманы. Ещё пару лет назад тут был склон, скала и место легенд. А сейчас под ногами стояла сама вимана — та самая легенда, только уже без тумана: обшивка, груз под потолок, живой корпус. Смотрели, как караван дирижаблей уходит от места, где две недели назад жизнь бурлила: гул площадок, дым кухонь, крик смены. Сейчас в воздухе висели только несколько бортов — редкие точки на бледном небе, — а на земле оставалась пара сотен военных охраны. Они снимутся и полетят догонять караван сразу после того, как я улечу с виманами.

Я молчал. Ветер с площадки тянул в лицо пыль.

Менделеев покосился на меня.

— Кто мог подумать, Артём Иванович, что так всё обернётся? — сказал он тихо, без лекторской улыбки. — Студент‑переросток станет Константой и будет летать на Луну?

— Да уж, — только и смог ответить я.

Перелёт

6 августа 2035

Мы с Менделеевым вернулись в виману, в зал управления. Тут было пусто — зал специально освободили под военных, которых я заберу в Австралии: группу на Луну решили усилить, чтобы легче было разгребать склады.

— Сэм, нам пора лететь, — сказал я, подходя к пульту управления.

В голове — голос Сэма, ровный, как устав:

Да, командир. Укажите пункт назначения.

Опять «командир». На земле он звал меня Артёмом, как я и просил, — а у пульта пересчитал обратно в должность. Он не выбирает — считает и исполняет: где приказ, там и командир.

— Открой карту Земли, — попросил я.

Передо мной открылась карта — плотная, без бумажного шороха, сразу целый шар. Я нашёл Австралию и ткнул в нужное место.

— Вот тут бы нам сесть — обеими виманами. Только там сверху башня. Она сбивает всё, что летает. И кстати: ты же сможешь за собой малую виману провести? А то я как‑то про это даже не спросил.

Нас не собьёт. И да — я могу быть ведущим. Маршрут принят.

— Только нам бы лететь не напрямую, — сказал Менделеев. — Взлететь вертикально, переместиться по орбите и сесть вертикально. Чтобы нас никто не засёк.

Это будет дольше. Командир, если нет возражений, я внесу поправки в маршрут.

— Возражений нет.

Этот полёт запомнился мне сильнее первого. Когда Сэм сказал, что мы стартовали, я ничего не почувствовал — ни вдавило в пол, ни гула, ни сдвига в желудке.

— Мы точно летим? — спросил я.

Точно. Можешь выйти на внешнюю палубу и проверить.

— Выйти прямо сейчас?

Да. Прямо сейчас.

Мы с Менделеевым выходили на террасу — ту, что Сэм назвал внешней палубой, — с опаской. Но и тут не было ни ветра, ни перегрузки.

А под нами уже рвалось всё, что глаз привык считать неподвижным.

Склон Вилюя сжался в пятно и ушёл вниз так быстро, будто кто‑то выдернул землю из‑под горизонта.

— Сэм, с какой скоростью мы летим? — спросил я.

Около десяти тысяч километров в час.

Я вспомнил: в моём мире объекты на гиперзвуке летели в шаре огня. А вокруг нас не было ничего похожего — только чистый воздух и уходящий склон.

— Сэм, а разве мы не должны от скорости вызывать горение атмосферы?

Должны. Но щит изнутри скрывает этот эффект — для удобного визуального наблюдения. Могу убрать скрытие.

— Давай попробуем, — попросил я.

Воздух снаружи загустел и вспыхнул — не пламенем, а ровным бело‑голубым свечением, которое обтекло виману и ушло назад длинным шлейфом. Жара мы не чувствовали: щит держал. Но зрелище было такое, будто мы стояли внутри звезды.

— Это невероятно… — послышалось от Менделеева.

Я ничего не сказал. У меня слов не было.

Только где‑то через минуту попросил:

— Сделай, как было раньше…

— Огонь уберите, — вмешался Менделеев. — А остальное, если там есть что показывать, оставьте. Мне бы всё, кроме пожара.

Сэм отозвался коротко: Скрыт только шлейф.

И через секунду я снова видел, как отдаляется Земля — без шлейфа, только чистый уход горизонта. А по щиту снаружи побежало то, что огонь всё это время перебивал собой. Тонкие ветви разрядов ложились на купол, вспыхивали, гасли, и на их место приходили новые. Ни звука, ни толчка, только свет.

— Дмитрий Иванович, а это что? — спросил я.

— Это вам в университете читали, — сказал он. — Эфирная самоиндукция. Потоки вдоль корпуса идут так быстро, что начинают разряжаться друг на друга. А то, что при этом набегает, уходит в ближайшее тело.

— И ближайшее тело здесь…

— Щит. Поэтому мы с вами стоим и разговариваем.

Читали. Я даже помнил, как это выглядело в справочнике: строчка про предел скорости в конце главы, из тех, что учишь и забываешь, потому что проверить их негде и не на чем.

— Та самая причина, по которой здесь так и не построили самолёты, — сказал я.

— Отчего же не построили — строили, — сказал Менделеев. — И машина летает, и мотор её тянет, всё честно. Только выигрывает она у дирижабля одним, скоростью. А за порогом эфир начинает бить в то, что ближе всего: в стойку, в обшивку, в пилота.

По куполу прошла ветка крупнее прочих — и распалась, не дожив до кромки.

— А щит? — спросил я.

— Ставили и щит, — сказал Менделеев. — Разряды он принимает, тут спору нет. Только вся энергия, что набегает от скорости, достаётся ему: чем быстрее машина, тем больше он просит. Весь выигрыш крыла на это и уходит.

Схема сходилась на пальцах. Крыло покупает скорость, скорость кормит разряды, и в итоге машина возит не груз, а собственную защиту.

— А ниже порога она уступает дирижаблю во всём остальном, и по грузу, и по людям, и в дурную погоду, — закончил он. — Считали не один раз, и дирижабль всякий раз выходил и дешевле, и безопаснее.

Пока мы говорили, воздух стал тоньше — не холоднее на коже, просто свет изменился: небо из бледного сделалось жёстко‑синим, потом почти чёрным по краям. Мы стояли на ровной площадке корпуса, как на крыльце у дома, — а вимана на гиперзвуке била вверх, в орбиту, и тело молчало.

На орбите Земля легла кривой полосой. Каравана дирижаблей уже не было видно — только шар планеты и тонкая кромка атмосферы. Я стоял на террасе, а подо мной медленно уходил этот шар — и где‑то в груди наконец улёгся натяг трёх суток.

Менделеев стоял на самом краю террасы. Я — чуть дальше, и с опаской заглядывал вниз: пустота под кромкой казалась слишком честной, чтобы ей верить. Он протянул руку вперёд — и упёрся в преграду. Ладонь легла на воздух, который вдруг оказался стеной: гладко, без блеска, без дрожи.

— Артём Иванович, а тут даже если захочешь — не упадёшь, — сказал он почти весело. — Тут стена.

Я подошёл чуть ближе.

— Артём Иванович, это лучшее, что я испытывал в жизни! — крикнул Менделеев. — До этого вершиной был мой полёт на аэростате: оболочка тогда отсырела под дождём и двоих бы не подняла, так я высадил пилота и полетел за затмением один, на три километра. Но это… с ним не сравниться никак.

Про этот полёт я читал ещё оттуда, где ему отводили полторы строки в биографии. И восхищался задолго до того, как впервые увидел его живым.

— Сэм, а зачем тут вообще эти террасы? — спросил я.

Внешние палубы используются и для перевозки грузов, и как места под корабли, которые надо транспортировать через складки пространства.

— Как это?

Вы на Луне видели сундары. Они не умеют летать через складки. Они садятся на внешние палубы — и вимана провозит их через складку.

Мы шли по дуге к Австралии. Башня где‑то сверху осталась вне курса: маршрут Сэма держал нас там, где сбивать было некого и нечем. Малая вимана шла следом — ведущий не отпускал хвост.

— Артём Иванович, мы в космосе! — снова закричал мне Менделеев. — Мы первые люди, которые вышли в космос!

Раньше я видел его как государственного мужа, как управленца, как человека, на плечах которого стоит Аксиома. А сейчас видел настоящего: человека, в котором всё время горел дух авантюризма, человека, в котором ребёнок до сих пор жив и никуда не делся. И от этого стало как‑то так хорошо.

Потом снова вниз — тем же гиперзвуком, отвесно, как просили. Материк вырос из дымки: берег, пустошь, знакомый излом холмов у пирамиды. Скорость должна была рвать воздух в клочья. А на внешней палубе по‑прежнему тишина и ровный пол под ногами. Касание я понял только глазами: склон снова стал склоном, терраса перестала быть палубой над пустотой, где‑то внизу пыль ещё лежала на площадке, будто мы и не улетали.

— Сели, — сказал Менделеев тихо, будто боялся спугнуть чудо компенсации.

Со стороны Елизаветограда к нам уже мчались вездеходы — пыль столбом, точки на склоне быстро становились машинами. Мы с Менделеевым сели на край внешней палубы и ждали, когда нас заберут.

— Сэм, а как мы спустимся? — спросил я. — Ты можешь лестницу сделать, как на малой вимане?

Сэм ответил не словами. Рядом с нами часть палубы ртутью стекла вниз и застыла ступенями — ровными, будто всегда так было.

— Впечатляет, — сказал Менделеев.

— Да… Я вообще до сих пор не верю, что со мной всё это происходит, Дмитрий Иванович, — поделился я. — Каждое утро кажется: открою глаза — и всего этого не будет, а я окажусь в своём старом мире… Который теперь мне кажется уродливым и скучным.

— А мне иногда кажется, что ваш мир лучше, — сказал Менделеев.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Судя по вашим рассказам, у вас там всё понятно, — продолжил он спокойно. — Законы физики нерушимы. А у нас вот… — он указал на ступени, которые минуту назад были палубой. — Сами видите. А ещё у вас там нет наследия, которое в любой момент может прийти и потребовать проценты.

— Какие проценты? — не понял я.

— Ну вот посмотрите. Мы сейчас пользуемся чужими технологиями. Отправили целую экспедицию, чтобы — не побоюсь этого слова — обнести чужой склад. А что будет, если хозяева вернутся? Они могут выставить нам счёт.

— Их больше двух с половиной тысяч лет не было, — сказал я. — С чего бы им возвращаться?

— Для нас с вами один день — мгновение, — ответил Менделеев. — А для бабочки‑однодневки это целая жизнь.

Я не ответил. Во‑первых, потому что понял, что он хотел сказать. Во‑вторых — к нам уже подъехали вездеходы, и из первого выскочил Ветлугин.

— Господа, это было невероятно! — кричал он ещё на бегу. — Вы летели как огненный шар! Если бы вы не предупредили о прилёте — честное слово, я бы подумал, что на нас напали! Грохот на весь Елизаветоград — стёкла дрожали!

У меня мелькнула мысль, что мы не слышали грохота, ни при наборе, ни при снижении: щит держал тишину так же верно, как прятал пламя. А внизу, выходит, гремело на весь город.

Я хотел что‑то ответить, но почему‑то посмотрел на Менделеева.

Он положил мне на плечо руку, посмотрел в глаза и сказал тихо, так, чтобы сквозь крик Ветлугина всё же дошло:

— Артём Иванович, тот день, когда вы оказались у нас, — это день триумфа и день траура. Триумф мы переживаем сейчас. И я с ужасом жду, каким будет траур. Потому что за всё всегда надо платить. А сейчас мы взяли в долг столько, что отдавать, возможно, будет нечем. Но если бы можно было всё переиграть — я взял бы этот долг снова.

И в этот момент я понял: теперь я и для Менделеева не лишний. Как тогда Лиза сказала — два слова без объяснений. Только теперь это было уже не про столовую и не про курс.

Глава 288. Курьер

Перегон

6 августа 2035

Пыль от вездеходов ещё стояла столбом. Ветлугин ловил воздух у подножия, погоны в пыли, голос сел от крика. Глаза так и ходили по корпусу. А я в это время уже прикидывал расстояние до Елизаветограда. Скоро будет разгрузка, и катать ящики туда‑сюда по бушу целый день было бы глупостью, за которую платят временем.

— Александр Сергеевич, — сказал я. — Мы сейчас перелетим ближе к городу. Иначе разгрузка займёт неделю.

— Только что стёкла дрожали, Артём Иванович. Люди и так решили, что нас бомбят. А вы ещё ближе?

— А мы тихо. И низко. Без огня.

Он потёр лоб ребром ладони и крикнул своим:

— Назад.

И тут же повернулся к нам:

— А можно я с вами перелечу?

Мы с Менделеевым так и сидели на краю внешней палубы. Я похлопал по свободному месту рядом с собой.

— Можно, конечно. Присаживайтесь.

Ветлугин поднялся по ступеням и сел рядом с нами.

— Сэм. Обе виманы — вон туда, к кромке города. Медленно. И шлейф не показывай.

Маршрут короткий. Ведущим буду я. Малая идёт следом. За пределами внешней палубы — органические объекты. Щит отодвинет их на безопасное расстояние.

Ноги у всех трёх свешивались за кромку, в воздух над склоном.

— Органические объекты — это наши ноги, что ли? — спросил я.

Да, Артём. Ноги — твои и твоих спутников.

Щит мягко подтолкнул ноги с кромки обратно на палубу. Вимана медленно поднялась. Метров пять, не больше: склон остался склоном, только пыль уже была под нами, не у ступней.

Потом город поехал навстречу. Скорости в теле не было, только пустырь смазался. На глаз — километров сто в час.

Через несколько минут крайние строения Елизаветограда стояли рядом. Сели не на улице и не во дворе — на ровном месте, откуда до складов города рукой подать. Вездеходы, что гнались за нами по склону, догнали нас уже тогда, когда мы спустились с виманы и рассматривали её со стороны.

Ветлугин выдохнул.

— Ну. Так и впрямь ближе. Только вот надо будет какой‑то подъёмник организовать, чтобы не таскать ящики по ступеням.

Я посмотрел на ступени, которых недавно тут не было, и подумал, что я болван.

— Сэм, а ты не только ступени можешь? Можешь сделать что‑то вроде подъёмника, чтобы грузы поднимать?

Могу. Ступени осели, потекли и стали площадкой вровень с землёй, с плавным заездом.

Я ответил сам себе, вслух:

— А мы заставили людей три дня таскать ящики на руках…

Менделеев рассмеялся и похлопал меня по плечу.

— Артём Иванович, не всё сразу, не всё сразу.

Дальше день перестал делиться на часы.

Из большой виманы пошло то, что везли с Вилюя и не стали гнать через Двери: ящики из коридоров, связки из жилых, то, что на Вилюе запихивали под потолок, лишь бы увезти.

Подошёл очередной грузовик. Ящики пока ходили лесенкой: с палубы на землю, с земли — наверх, через борт.

— Сэм, а можешь поднять площадку на уровень борта грузовика?

Площадка пошла вверх. Один из солдат шарахнулся в сторону, едва не выпустив ящик. Потом площадка встала вровень с бортом — и дело пошло намного быстрее. Цепочка уже без земли. С палубы на площадку, с площадки на борт, с грузовика во двор Елизаветограда. Кто‑то считал по списку, кто‑то ругался, когда ящик ставили не на пол, а на ногу.

К вечеру свет сел. На палубе зажгли лампы. Город внизу тоже зажёгся — окна, редкие фонари, дым кухонь. А у виманы работа не кончилась.

Ночью стало холоднее. Пыль перестала пахнуть пылью и стала пахнуть железом и потом. Чай в кружках стыл быстрее, чем успевали допить. Один из солдат сел на ящик «на минуту» и задремал сидя, пока его не толкнули в плечо. Груз застревал на стыке площадки и борта — тогда пятеро брались с другой стороны и сталкивали всё равно.

Менделеев появлялся и исчезал. Иногда с блокнотом, иногда без. Один раз он сам взялся за лямку, ненадолго.

Ветлугин не уехал. Генерал‑губернатор сам ходил между грузовиками в расстёгнутом кителе, держал своих, чтобы не сбились, и иногда останавливался рядом со мной молча. Палуба пустела. Кузова набивались.

К рассвету горло драло от пыли, а в ушах сидел один и тот же звук: дерево о камень, ремень о плечо, короткая команда.

Первоход

7 августа 2035

Воздух на палубе ещё держал ночь, когда я уже стоял у малой.

Её грузили отдельно. Не в ту очередь, что всю ночь ходила в большую: сюда несли своё, плотнее, с расчётом на дорогу, с которой не выйдешь пешком. Люди двигались тише, чем ночью.

У малой тоже была площадка‑лифт. Сэм‑2, оказывается, тоже так умел: ящики шли вровень с проёмом, без ступенек.

Я вспомнил, как на Луне мы затягивали туда грузы по ступенькам, — и промолчал. Сам виноват.

Малую виману решили отправить назад на Луну, в тот ангар, где она стояла достроенная и голая. Там уже свои. Можно искать всем вместе то, чего ей не хватало.

Ближе к обеду ко мне подошёл Ветлугин. Я такого ещё не видел: китель застёгнут, взгляд скользнул мимо меня и вернулся, будто сам себе не верил, что стоит здесь.

— Артём Иванович, у меня к вам большая просьба…

— Да, конечно, Александр Сергеевич. Слушаю вас.

Он запнулся. Потом выпалил:

— А можно я с вами на Луну полечу? А потом назад?

Я улыбнулся.

— Конечно, Александр Сергеевич. Буду рад компании.

Он выдохнул. Плечи осели. Постоял с пустыми руками, глядя мимо меня.

Я кивнул на город за его плечом.

— А как вообще строительство продвигается? Много уже населения?

Ветлугин повернулся к крышам. Спина выпрямилась сама. Голос нашёл ту ровность, с которой он ночью держал своих у грузовиков.

— Первые караваны подошли в начале июня, через неделю после вашего отлёта. С тех пор столица гонит сюда всё, что попросим, — и камень, и фермы, и людей. Два месяца без остановки.

Он ткнул подбородком туда, где дворы стояли плотнее.

— До вилюйских тут жило тысяч девять — строители, гарнизон, семьи. С теми, кого за три дня через Дверь провели, наберётся уже за двенадцать.

Я глянул на крайние строения. С воздуха вчера казалось меньше.

— А каменный город когда?

— Центр ещё редкий: весь июль бригады строили времянки под ваши три тысячи. Ось держим ту же, что вы тогда ткнули на листе, — город ровно между пирамидой и горой. Ангары ставим к самой горе, чтобы прикрывала от ветра, наблюдателей посадили на гребень. Склады — вот эти дворы, что ближе к нам. До периметра руки пока не дошли, стоят одни вехи.

Внизу площадка стукнула о борт. Цепочка на секунду сбилась и снова пошла.

— Дом баронессы закладываем в центре, недалеко от будущего губернаторского. Участок её, фундамент уже стоит. Колышки она сама в июле проверяла, с Дмитрием Ивановичем. Усадьбу отметили на окраине, подальше от пыли, но под крышу ещё не вывели. Вот расселю приехавших — верну туда бригаду.

— Ну всё, — сказал я. — Теперь выхода нет. Придётся разбираться, как Двери настраивать. А то у баронессы две усадьбы будет. Не разорваться же.

Отлёт

10 августа 2035

Отправка на Луну задержалась на три дня. То разгрузка, то погрузка. То ждали, когда прилетят учёные — те, что должны были идти с нами в общей группе.

До последнего я смотрел за погрузкой на малую. Звёзды из здешних запасов уже лежали в большой — все, что нашлись, поместились в один футляр. Менделеев ещё на Вилюе просил забрать их наверх. Потом пошёл к большой.

К проёму большой уже шли военные и учёные, которых отправляли на Луну. Заходили организованно: внутри командовал кто‑то, уже знакомый с планировкой виманы.

У большой гул был сплошной, человеческий, без пауз. Солдаты — люди Храмова — стояли цепью шагов в ста от корпуса, плечо к плечу. За их спинами собрался, кажется, весь город; улицы позади опустели. Цепь держала расстояние, и всё равно её то и дело вдавливали внутрь: одни просили пропустить, другие пробовали обойти с края или влезали на ящики, лишь бы видеть получше. Солдаты возвращали линию на место плечами, почти без крика.

На крышах сидели густо, коньки пропадали под ногами. На горе над городом по склону поднимались ещё, медленно, до гребня и выше, кто как мог.

На палубе уже стояли Менделеев и Ветлугин, рядом. Ветлугин смотрел на цепь. Оттуда были видны и дворы, и его люди внизу.

— Надо срочно строить что‑то вроде порта для виман, — сказал Ветлугин.

— Виманапорт, — сказал я.

— Вот. Виманапорт.

— Да пару раз посмотрят, как взлетаем, и потом уже никто не будет смотреть, — сказал Менделеев.

— А мальчишки всё равно будут лезть, — возразил Ветлугин. — Как бы никого не придавило. К дирижаблям все привыкли, с детства их видели. А тут чудо чудесное — вимана.

Со стороны города солдаты несли к вимане невысокий стол. Следом — три кресла.

— Это что? — спросил я, ни к кому.

Ветлугин отозвался сразу.

— Это чтоб мы не на камне сидели, а в креслах.

И пошёл показывать солдатам угол палубы — тот, что смотрел на город и на гору. Кресла понесли туда, стол поставили рядом.

Менделеев чуть наклонился ко мне. Смотрел, как Ветлугин говорил солдатам, куда что двигать.

— Я ему сказал, что во время полёта на палубе можно находиться, — тихо сказал он. — Вот он и засуетился, чтоб не на ногах стоять и не на камне сидеть.

— Ну, вроде идея хорошая, — улыбнулся я.

— Пошли тогда, опробуем капитанскую рубку, — ответил Менделеев.

Сели. Из угла были видны и цепь внизу, и крыши, и склон.

— Сэм, поднимайся. Домой, на Луну. На орбиту дозвуком, чтоб никого не пугать и не шуметь.

Вимана оторвалась. Сэм поднял щит. Звуки исчезли моментально. Двор ушёл под ноги. Цепь солдат запрокинула головы. С крыш вскочили те, кто сидел.

Мы набрали высоту без толчка. Дворы мельчали.

Менделеев сидел, глядя вперёд.

— Знали бы вы, Артём Иванович, как я часто мечтал про полёт на Луну, когда мне было лет тридцать…

Он помолчал.

— И вот не прошло и двухсот лет, и я лечу.

Я вспомнил про зал и про наших пассажиров и заглянул к ним.

Пассажиры сидели на раскладных походных стульях — их кто-то предусмотрительно загрузил. Все смотрели в центр. Там Сэм показывал на проекции Землю и то, как мы от неё отдаляемся. Видимо, решил развлекать пассажиров.

— Можно выходить, — сказал я. — Погулять по палубе.

И пошёл.

За мной сразу двинулись человек пятьдесят. Сколько ещё поднялось потом, я уже не видел.

Внизу уже было не различить ни города, ни горы. На палубе разговаривать не хотелось.

Ветлугин нагнулся к столу, достал из ящика коньяк и фужеры. Налил. Поднял свой.

— Ну что, господа… За Луну.

Комитет по встрече

10 августа 2035

Пассажиры держались на той стороне палубы.

Были слышны крики, смех. Кто-то кричал: «Вы посмотрите, какая Земля маленькая!» Кто-то: «Вы посмотрите, какая Луна большая!»

Мы же молчали. Часа два, наверное.

Иногда кто‑то из нас начинал — и не договаривал. Фужер ставили на стол. Снова смотрели.

Смотреть было на что. Земля уходила в спину шаром, Луна росла навстречу: серая, без полутонов, кратеры читались издалека. Между ними — чёрное, сухое, без дна.

Ветлугин так и держал пустой фужер в пальцах, глядя вперёд. Менделеев время от времени вставал и ходил туда‑сюда по палубе, будто хотел увидеть что‑то, чего мы не видели.

Когда серое заняло уже полнеба, я сказал:

— Сэм. Малую виману — туда, где мы её забрали. Сэм‑2 знает. А мы с тобой — в виманапорт.

Принял.

Малая отвалилась в сторону. Мы повисли над портом без крыши.

Сэм начал медленно снижаться. Щит ещё был впереди, не пересекли — а внизу уже собирались шары. Не меньше двух десятков. С футбольный мяч, без спешки выстраивались в ряд на высоте пары метров от пола.

— Нас встречают, — заметил Менделеев.

— Это что? — спросил Ветлугин.

— Шары‑охранники, — сказал я. — Нас они не трогают, если попросить.

Пола ещё не коснулись, а шары уже окружили виману со всех сторон.

— О… Подмога, похоже, летит, — сказал Ветлугин и указал на вход.

— Да, видимо, увидели, что у нас на палубе очень много гостей, — подтвердил Менделеев.

Я посмотрел. Оттуда шло ещё шаров пятьдесят. Тоже без спешки, тоже кольцом, пока не сомкнули круг.

— Никому не двигаться! — крикнул Ветлугин.

Как только коснулись пола, Сэм снял щит. Я достал рацию.

— Милославский вызывает Никифорова. Мы сели в виманапорту. Приём.

— Слышу вас, — отозвалась рация голосом Никифорова. — Уже идём. Приём.

Один из шаров подлетел ко мне и ткнулся в ладонь.

В голове — образ Ветлугина. И вопрос:

Друг?

Друг.

Про Менделеева шар не спросил — как не спрашивал когда-то про нас с Никифоровым. Владельцы найтаров у здешней охраны и так были свои.

Снова образ: незнакомый человек в военной форме — наш, с палубы. Тот же вопрос.

Друг.

— Это будет долго, — вздохнул я.

Я ещё не перебрал и половины гостей, когда Ветлугин сказал:

— А вот и хозяева…

Обернулся. Со стороны входа шли Никифоров, Лиза и Полетаев.

— Дмитрий Иванович, Александр Сергеевич, можете не ждать меня. Мне надо закончить знакомить нашу охрану с новыми гостями. Спускайтесь.

Они спустились. Я остался с шаром. Образы шли один за другим: лица с палубы, кто без фуражки, кто с усами. Друг. Друг. Друг.

Когда образы кончились, спустился и я.

Полетаеву пожал руку и не сразу отпустил — он тоже держал. Никифорову — крепче. И только тогда шагнул к Лизе.

Стояла и ждала, пока я дойду. Я обнял её — и она вошла в объятие сразу, целиком, без зазора, будто место у рёбер было заранее её. Подбородок на мгновение упёрся в волосы. Палуба, шары, Земля в проёме — всё отошло на ширину её спины под ладонями. Она выдохнула мне в шею, коротко, и я держал, пока этот выдох не кончился.

За спиной уже кто-то командовал — военные сходились в колонны. Через плечо Лизы мне был виден вход: оттуда к вимане подтягивались ещё люди.

Пора было разгружаться.

Живой город

11 августа 2035

Лиза ещё спала. Я поднялся тихо, надел халат, вышел из спальни и только тогда осмотрелся.

Вчера было не до того. То разгрузка, то жена. Всё завертелось. Из всего я вынес одно: лунная экспедиция расселилась с комфортом.

В спальне стояла обычная земная кровать, на ней земной матрас. Спальник так и не понадобился.

В гостиной жилого блока, который заняла Лиза, на столе стояла кофеварка. Я сделал кофе, взял в одну руку чашку, в другую — стул и вышел.

Стул поставил прямо возле двери. Давилон жил: по улице ходили люди, кто-то ехал на самоходном тротуаре. А мне вспомнилось, как ещё недавно мы с парнями тут доедали последнюю банку тушёнки. Почему-то казалось, что это было очень давно.

Кофе кончился. Я вернулся в спальню и только улёгся — Лиза открыла глаза, потянулась, изогнулась.

— Доброе утро.

— Доброе утро, — ответил я и поцеловал её. Она ещё лежала, щека на подушке; губы отозвались сразу, коротко, со сна.

— А сколько времени? — спросила она и потянулась вниз, к полу. Часы лежали на полу у ножки кровати. Тумбочки завезти ещё не успели.

Она глянула на циферблат и вскочила.

— О боже. Я опаздываю. У нас через пятнадцать минут утреннее собрание.

Забегала по комнате.

— Ты чего лежишь? — спросила она. — Тебе тоже там надо быть.

И кинула в меня рубашку.

Поймал. Натянул. Лиза уже застёгивалась на ходу. На собрание мы не опоздали.

Вот чему надо отдать должное университету: одеваться по команде «подъём» там учили не хуже, чем эфирному делу.

Штаб оказался в участке Арта Манаса — в том самом, где в одной из камер был забыт заключённый. В прошлый раз мы там жили.

Сейчас стояли столы, доски. Сидели десятки людей и смотрели, как выступает Никифоров.

— К нам прибыло больше сотни пополнения. Кому нужно усиление — скажите сейчас. Если не попросите, этих людей распределю ещё на десять групп. Потом не жаловаться, что рук не хватает.

Тишина. Никто не встал. Он кивнул — как будто так и ждал.

— Группа майора Чеснокова. Сто человек — одеть в костюмы и объяснить, как с ними работать, пока не вышли на склады: голыми руками там надорвутся. Фёдор Никитич.

— Есть, — сказал Чесноков. Уже не сидел.

Никифоров перевернул лист в блокноте.

— Ближайшие сутки с нами будет барон Милославский. Создатель арья. Просьба ко всем руководителям групп: прямо с утра подать ему список дверей, которые вы не смогли открыть, — в склады, в отсеки, куда рука не достаёт. В прошлый заход таких была куча. Сегодня этот список расширьте по максимуму. Взрывать никому не хочется. Перед силовым вскрытием попросим Артёма Ивановича попробовать их открыть.

Я кивнул. И подумал: вот и Ростислав мне работу начал выдавать.

После собрания я подошёл к Никифорову.

— Ростислав Константинович, смотрю, на вас тут всю экспедицию повесили — а вы и вжились.

Он схватил меня за рукав, оттащил в сторону и прошипел совсем тихо:

— Артём, прошу. Попроси меня заменить кем‑то. Сил уже нет. У меня в группе все военные. Мне эконома надо — или интенданта: кто за бумагу, за котлы, за бельё. А ко мне все бегут. По всем вопросам. Бумага туалетная закончилась — ко мне. Кто‑то кого‑то послал — ко мне. Еда невкусная — ко мне. Да я лучше с тобой приключения на задницу искать буду, чем ещё день тут этим заведовать. Прошу тебя.

— Поговорю с Дмитрием Ивановичем, — пообещал я. — Он придумает, кем тебя заменить. И заберу тебя с бойцами назад этим же рейсом, как и договаривались. Вы уже всё сделали, что от вас требовалось. В курс дел ввели. Дальше пусть сами.

Глава 289. Запуск

Центр управления

12 августа 2035

Вчера я весь день открывал двери. За первые ещё пытался заглядывать. Дальше уже просто открывал. Много дверей простые мастера не взяли, нужен был кто‑то постарше. Вот и позвали меня.

Вечером решил не улетать. Ещё одна ночь с женой, а утром — очередной рейс в Елизаветоград.

В дверь тарабанили.

Я нащупал часы. Шесть. Лиза шевельнулась, ещё не до конца проснулась. Поцеловал её и сказал спать дальше. Закрыл за собой спальню и пошёл смотреть, кто не даёт нам уединиться.

За дверью стоял Полетаев. Глаза широкие.

— Артём. Мы нашли…

— Что нашли, Игорь? Склад с вином, которому две с половиной тысячи лет? Если да — мне ящик оставьте.

— Нет. Мы нашли, похоже, центр управления городом. В одной из твоих вечерних дверей.

— Моих вечерних дверей? — не понял я.

— Да. Тех, которые ты уже вечером открывал. Ты же просто шёл, открывал и шёл дальше. Мы вечером даже не заглядывали. А утром я со своей командой пошёл проверять — и нашли.

— В шесть утра пошли? — Я посмотрел на него.

Он свёл плечи и глянул мимо меня.

— Ну… вообще‑то в пять. Мне интересно было. Я всех разбудил.

Я вздохнул.

Если ему интересно, он сам спать не будет. И никому не даст.

Натянул то, что вчера бросил на стул. Полетаев в это время топтался у порога и в жилой блок не заходил, ждал, пока я выйду. Вышел я быстро.

— Веди, Сусанин.

Он уже шёл к лифту и до половины коридора не оборачивался.

— А кто такой Сусанин? — спросил Полетаев.

— Да неважно… — и тут же добавил, чтобы подразнить его: — Давай тогда ещё зайдём и Дмитрия Ивановича разбудим. А то как так — центр управления, и без него.

— Не‑не. Не надо Дмитрия Ивановича, — быстро ответил Игорь.

На лифте поднимались мы недолго, только на один уровень. Привычные тротуар, лавочки у стекла, двери в ряд, только вот у одной уже стояли человек пять из его группы. Кто‑то прислонился к соседнему косяку, кто‑то мял в руках блокнот, кто‑то лежал на лавочке.

— Вот тут, — сказал Полетаев и указал на дверь.

Комната оказалась небольшой. Нам всемером стало тесно сразу. Коллеги Игоря рассредоточились за столами, а я осматривал комнату.

С одной стороны в ряд, вплотную к стене, стояли семь больших кристаллов. Близнецы Джаза, на таком же шестиугольном основании, разве что без распорки в потолок, потолки тут высокие. С другой — два стола, за которыми стояли заспанные члены группы. На самих столах — местные мониторы, повёрнутые задней панелью к кристаллам. Шкаф простой, на две створки, ну и полки с какой‑то пыльной макулатурой.

Полетаев развёл ладони на ширину ряда.

— Мне кажется, их надо всех разбудить.

Я пошёл вдоль ряда кристаллов, приложил ладонь к первому.

Перед глазами появилась знакомая панель и, как всегда, текст непонятный. Хотя кое‑что я уже запомнил: например, вот это точно написано Сам‑дхас. Но решил не гадать.

Сэм, ты тут? — позвал я Сэма с большой виманы.

Да, Артём. Слушаю.

Переведи, что тут написано. Кого тут будить предлагают?

Это Сам‑дхас. Порядок, — ответил Сэм.

Я улыбнулся. Так потихоньку язык и выучу.

Убрал руку. Следующий. Дальше мне помогал Сэм.

Когда я убрал руку от последнего кристалла, повернулся к Игорю, который дышал мне в затылок, и сказал:

— Ну тут у нас Порядок, Страж, Связь, Медик, Логистика, Учёт, Архивариус.

Полетаев смотрел на ряд, не на меня.

Я повернулся к нему.

— Что делаем, Игорь? Будить будем?

— Конечно, будем.

— И Стража? — спросил я.

— И Стража, — подтвердил он.

— Не страшно, что он нас примет за врагов?

Он глянул на кристаллы, потом на меня.

— Ну шары‑то не приняли.

— Резонно.

Первым решил будить Порядок. С Порядками мне пока везло: и тот, что на большой вимане, и второй, с малой, отвечали по делу, без загадок. Эти казались спокойнее.

Вернулся к первому в ряду. Полетаев так и остался у плеча.

Ладонь снова на грань. Та же панель, тот же Сам‑дхас в строке. Нашёл знакомое подтверждение — и нажал.

Сам‑дхас. Активация успешна…

И сразу, уже другим голосом, здешним:

Приветствую Создателя. Я Порядок.

Будешь…

Запнулся. Сэм, потом Сэм‑2, и дальше по номеру? Тупо. Не будут же они у меня все с нумерацией идти.

Молчал секунд десять. Ладонь так и лежала на грани, Полетаев не шевелился.

Будешь Сэмом третьим, — сказал я уже как есть. Ничего умнее не придумал.

И тут же добавил:

Поговори с Сэмом вторым. Думаю, он тебе расскажет много чего нового.

Чтобы с кем‑то поговорить, пробуди Юдж‑дхаса, — попросил Сэм третий.

Ну а что делать. Пошёл будить.

Дошёл до Связи. Ладонь на грань, панель, знакомое подтверждение.

Юдж‑дхас. Активация успешна…

Приветствую Создателя. Я Связь.

Будешь Юджином третьим, — сказал я и подумал, какой я молодец: хорошо придумал, пусть все они тут будут третьими, тогда точно не запутаюсь.

Дальше особо интересного не было. Разбудил по очереди Медика, Логистику, Учёт, Архивариуса, а вот Стража оставил напоследок.

Положил ладонь на последнюю грань в ряду.

Ракш‑дхас. Активация успешна…

Приветствую Создателя. Я Страж.

Будешь Рэксом третьим, — сказал я.

Подтверди, что все не арья, кто сейчас на объекте, имеют допуск.

Я оглянулся. Группа Полетаева сидела кто на столе, кто на стуле.

Уверен, — сказал я.

Он как‑то грустно буркнул:

Зафиксировал.

Убрал руку и повернулся к Игорю.

— Всё, Игорь, я дальше спать. Сами разбирайтесь, что тут да как, а то меня там жена ждёт.

И пошёл к Лизе.

Порядок

12 августа 2035

Поспать, судя по часам, мне долго не дали. Лиза проснулась и ушла. Минут через десять заскочила в спальню, прыгнула на кровать и закричала:

— Артём, ты должен это увидеть, хватит спать!

Я натянул одеяло на голову.

— Вета, это не подождёт?

— Нет, не подождёт, — уверенно сказала Лиза, стягивая с меня одеяло.

Одежду со стула натягивал уже на ходу. Когда вышел из нашего жилого блока, понял, что она имела в виду.

Город наводил порядок.

По стеклу с обеих сторон ползали круглые штуки и натирали его. Такие же ползали по полу, по стенам, по потолку.

Порядок, похоже, взялся за порядок.

Сэм, это ты выпустил этих уборщиков? — спросил я Сэма третьего.

Да. Стандартная процедура после консервации.

Я постоял, посмотрел, как одна из круглых штук деловито объезжает мои ноги.

К нам подошёл Менделеев — его расселили недалеко от нас.

— Доброе утро, барон, баронесса, — сказал он, улыбаясь.

— Доброе утро, Дмитрий Иванович, — ответили мы в один голос.

— Игорь говорит, это всё ваших рук дело, — он широко провёл рукой слева направо.

— Немного моё… Но больше всё‑таки местного Сэма, — честно ответил я.

Управляющий

15 августа 2035

Улететь на Землю у меня не получилось. Ни на следующий день после пробуждения местного Сэма, ни в течение следующих нескольких дней.

Ветлугин каждый день намекал, что ему пора бы вернуться к своему городу. И каждый раз в дело вступали главы команд, которым я был нужен постоянно, — Менделеев всё это подтверждал, и Ветлугин сдавался.

После пробуждения Сэм активно говорил со всеми, у кого был найтар.

А Гана‑дхас — он же Учёт, он же Геннадий третий — оказался кладезем информации. По сути, местный кладовщик.

Группы разделились. Полетаев взялся доделывать малую виману — на складах, как оказалось, было всё, надо было только знать, у кого спросить. Группа Волошиной ушла к карандашам, Мезенцева со своими — в лаборатории, которые в первый заход мы пропустили из‑за закрытых дверей.

Менделеев был одновременно с этими тремя группами. Как это ему удавалось, я так и не понял, но к какой бы группе я ни приходил, там всегда был Дмитрий Иванович, увлечённый делом.

Остальные разбирали склады.

Я как раз следил, как на палубу большой виманы идут ящики, когда пришёл Полетаев.

— Артём, мы её доделали. Она полностью готова, так сказал Сэм второй. Осталось только занести мебель и оборудовать кухню и санузлы.

— Отличная новость, — сказал я. — Это решает вопрос логистики.

— И я в связи с этим хотел спросить: я с вами улетаю? С тобой и Ростиславом?

— Да, если не хочешь тут остаться. Можем назначить тебя управляющим города. Мне Сэм третий уже несколько раз напоминал, что городу нужен официально назначенный управляющий, а сделать это могу только я — единственный доступный создатель.

— Не, я готов сюда прилетать в командировки, но не готов жить тут, — отказался Игорь.

Отлёт запланировали на сегодняшний вечер. До этого мне нужно было назначить управляющего. Собрание в штабе созвали сразу после обеда.

После недолгого обсуждения пришли к решению: управляющей города и главой экспедиции становится Мезенцева. Менделеев решение одобрил.

Поужинать решили на Луне и сразу после ужина отлетать.

За столом мы общались, шутили. Менделеев рассказывал, что надеется в ближайшие несколько месяцев запустить карандаши. Полетаев рассказывал, как ставили первые унитазы и душевые на малой вимане. Лиза рассказывала, что они нашли в лабораториях. Никифоров просто улыбался. Но было видно, что он рад атмосфере за столом.

Ужин был замечательным до тех пор, пока в голове не отозвался Джаз.

Артём. Владыка узлов проснулся.

Я чуть не подавился.

Джаз, как ты тут оказался?

Я на Земле. Связь установлена с Владыкой. Он опрашивает все доступные малые узлы Земли.

— Артём Иванович, с вами всё в порядке? — спросил Менделеев, пока меня по спине стучал Полетаев, думая, что я подавился.

В это же время с улицы донеслось гудение. Мы все переглянулись и выскочили наружу.

Чёрные кольца снаружи каждого перекрытия засветились. Погасли. Засветились снова. Погасли — и снизу вылетела светящаяся пирамида метра три высотой и унеслась вверх. Пока добежал до стекла, её уже не было видно.

Сэм третий, какого чёрта происходит? — спросил я.

Координатор

15 августа 2035

Мастер Мезенцева установила Санграха‑дхаса, — ответил Сэм третий.

Кого? Что он делает?

Он координирует работу малых узлов Земли и связывает свой сегмент с внешней сетью связи.

Это Владыка узлов?

Да. На Земле его так принято было называть.

Я глянул вниз. На том месте, где раньше лежал щебень от разбитого кристалла, стоял новый кристалл.

Менделеев тоже смотрел на то место, где теперь стоял кристалл.

— Артём Иванович, мне кажется, вы знаете больше, чем мы, — повернулся он ко мне.

— Да, больше. Мезенцева поставила кристалл, который устанавливает связь между Землёй и остальной сетью арья.

— Ну, пойдёмте ближе, посмотрим, чем это нам грозит, — предложил Менделеев.

И мы пошли к лифту. Пока кабина спускалась, попросил Сэма третьего расширить наш разговор и на Менделеева. И сразу задал вопрос:

А как она смогла его пробудить? Она же мастер. Только создатели могут пробуждать.

Менделеев, когда у него в голове прозвучал Сэм, обернулся ко мне и кивнул.

Она управляющий. Она может пробуждать то, что необходимо для функционирования объекта. Ты ей выдал это право.

Называй его уже Давилон, как все. А то объект, объект…

Ответил Сэму — и подумал: надо было сначала выяснить, что даёт пост управляющего, а потом уже выдавать.

А что только что произошло?

При пробуждении Санграха‑дхас трижды попытался соединиться с вышестоящим в иерархии связи. Когда не получил ответ, отправил информацию про свой узел, используя пакетную связь.

Пакетную связь?

Да. Это тип связи, когда нет возможности прямого соединения. Отправляется конструкт, который летит в центральный мир арья, в центральный узел связи.

И как долго он будет от нас лететь? — кисло спросил я.

Сэм помолчал.

Около пяти лет.

Я посмотрел на Менделеева. Он пожал плечами.

Створки лифта открылись, вокруг кристалла стояла практически вся группа Мезенцевой. Что‑то громко обсуждали.

— Дмитрий Иванович, Артём Иванович, вы это видели?! — воскликнула Мезенцева, едва нас заметила.

— Видели, — подтвердил Менделеев.

— Мы только что отправили сигнал о пробуждении города его хозяевам, — добавил я.

Сразу после этого воцарилась тишина.

— И что теперь будет? — спросила Мезенцева.

— Никто не знает. Но я думаю, нам надо делать то, что мы делали. Может, он и не дойдёт, — ответил я.

Он же может не дойти? — спросил я Сэма.

Может. Это очень ненадёжный вид связи. Он подвержен любым внешним воздействиям и зависит от количества энергии, содержащейся в конструкте.

А сам подумал: с нашим счастьем его точно кто‑то получит.

Отлёт

16 августа 2035

Из‑за Санграха‑дхаса, которого я окрестил Саней третьим, отлёт отложили ещё на один день.

На очередном собрании я рассказал, что лет пять у нас есть, так что можно никуда не торопиться. Но время в любом случае тикает.

Сразу после собрания мы с Лизой пошли на большую виману. Сели на ступеньки и стали ждать Менделеева, Полетаева, Никифорова и его бойцов.

Какое‑то время молчали, просто сидели обнявшись.

— Ты точно не хочешь улететь? — спросил я.

— Точно. Ты же будешь прилетать каждые несколько дней, — ответила она. — А тут столько интересного. Я знаю, что нужна и нашей лавке, и производству Кастель‑Баха, но я хотя бы ещё месяц тут поработаю.

— Пожалуйста, — тут же добавила она жалобно.

Я улыбнулся. Когда она говорит таким голосом, я никогда не могу отказать — и она это знает.

Поцеловал её в макушку.

— Конечно, оставайся. Я буду курьером работать, пока тебе тут не надоест, а потом вместе уже полетим домой, — ответил я.

Она помолчала.

— А вообще это невероятно. Никогда бы не подумала, что буду жить на Луне, а мой муж будет работать извозчиком.

— Да, такого я тоже представить не мог, — засмеялся я.

Со стороны входа послышались шаги. Мы с Лизой одновременно повернулись.

К нам шли Полетаев и Менделеев в уже привычных костюмах древних, рядом в мундире генерал‑губернатора вышагивал Ветлугин, а чуть дальше — Никифоров и все его бойцы в боевых костюмах, таких же, какие мы нашли на карандаше.

Когда они подошли ближе, я спросил Никифорова:

— Где вы столько их нашли?

— На складе. Мезенцева час назад выдала, — со счастливым лицом ответил Никифоров.

— Ну что, нам пора, — сказал я, поворачиваясь к Лизе.

— Привези мне клубничного зефира, — попросила она, обнимая меня и глядя снизу вверх. — На «Минерве» есть запас, я лично его покупала.

Новость

16 августа 2035

Разместились мы там же, где и по пути на Луну, правда, пришлось принести ещё два раскладных стула.

Ветлугин опять разлил всем коньяк. Для Полетаева и Никифорова в его волшебном столике нашлись ещё фужеры.

— Мне тут доложили, что новый Владыка узлов у нас теперь Саня, — сказал он, поднимая фужер. — Это в мою честь?

— Совпадение, Александр Сергеевич. Он Санграха‑дхас, я просто сократил.

— Ну да, ну да, — не поверил Ветлугин.

— Ну что, господа, позвольте тост… За начало, не побоюсь этого слова, грандиозного проекта по освоению Луны.

После того как мы сделали по глотку коньяка, он продолжил:

— Я уже вижу будущее. Мы изучаем и осваиваем другие планеты, у нас появляются города на Марсе…

— Александр Сергеевич, мы просто‑напросто нашли чужой инструмент, которым научились худо‑бедно пользоваться, — ответил я. — А вот к пониманию, как этот инструмент работает, мы даже близко не подошли. Мы не можем понять, как устроены их эфирные конструкты, — не говоря уже о том, чтобы их повторить. Так что боюсь, Марс будут осваивать следующие поколения.

— Ну как же? Мы же можем на вимане отправиться на Марс и развернуть там колонию, — возмутился Ветлугин.

— А если вимана там перестанет работать? Её некому будет отремонтировать. Потому что мы вообще не понимаем, как она работает, — возразил я.

— Да, Артём Иванович прав, — подтвердил Менделеев. — Чтобы отправляться куда‑то далеко, нам надо самим с нуля построить летательный аппарат, который сможет долететь до Марса. И только после этого уже туда лететь. То, что у нас есть две рабочие виманы, это всего‑навсего удача дикарей, а не научный прогресс.

— Вы называете нас дикарями? — Ветлугин даже фужер отставил.

— Да, называю. По сравнению с древними — дикари. Если они две с половиной тысячи лет назад умели делать такое, представьте, что они умеют теперь. По сути мы летим на древнем корыте, которое у них, наверно, и в музеях уже не держат.

У Ветлугина разом пропал запал, и он грустно задумался.

Остаток полёта прошёл в спокойных разговорах.

Сели мы там же, откуда взлетали. Нас уже ждали.

— О, мой адъютант, — сказал Ветлугин, когда мы были ещё метрах в десяти над землёй.

Мы только успели сесть, как адъютант уже бежал к нам.

— Дмитрий Иванович, Александр Сергеевич, вам срочные пакеты. Правда, мы их получили ещё позавчера, — сказал он.

И Менделеев, и Ветлугин открыли конверты.

Оба нахмурились.

Менделеев поднял глаза, посмотрел на сидящих за столом и сказал:

— Господа, началась война. Османская Порта, Япония и Британия объединились в коалицию и напали на Российскую Империю одновременно.