Инженер реальности: Мастер. #4

Глава 231. Ситалл

Ситалл

9 апреля 2035

Проснулся от того, что кровать не дрожала.

Тишина стояла такая плотная, будто её можно было нащупать ладонью — не турбины, не переборки, не дальний гул щита за бортом. Только дом: за окном капало, по мокрой мостовой проехали колёса, где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Я лежал и слушал, как тело привыкает к неподвижности. Я пощупал левое запястье — узкое кольцо Найтара, которое я вчера вечером так и оставил браслетом. Вчера в сумерках Мейендорф сказал: отдыхайте. Слово простое, почти бытовое. После полмира чужого неба оно звучало как приказ, который можно выполнить.

Встал медленно. Анна Петровна уже ходила по квартире, пока я спал, — на столике у зеркала белела записка её рукой. Полетаева не хватало: он вчера уехал к себе на квартиру — проверить, не прорвало ли трубы, не протекла ли крыша, не завелась ли в холодильнике плесень, пока семья на юге. Я сложил записку обратно и прошёл к эфирному телеграфу.

Аппарат стоял там же, у вешалки, с первых месяцев в столице: латунный короб с лотком, узкая лента. Ночью кто-то снял с линии два пакета — я услышал бы щелчок, если бы не спал как убитый. Теперь в лотке лежали две полоски, ровно отрезанные, с сухими буквами без украшений.

Первую я взял первой — по привычке читать то, что пахнет службой.

Барон Милославский. Отпуск неделя. Встреча в понедельник 16.04.2035. Десять утра. Мейендорф.

В конце ленты стояла дата отправки: 09.04.2035.

Сегодня девятое. Я перечитал строку, потом дату, и у меня в груди что-то отпустило — не радость, скорее зазор, в который можно вдохнуть. Вчера на причале он смотрел на мою руку и говорил «завтра» так, будто завтра уже наступило. А в телеграмме через неделю. Значит, между «отдыхайте» и «десять утра в ОПДО» мне оставили дорогу без отчёта, без стола и без того, чтобы сразу разложить по папкам всё, что я привёз из-под Гималаев. Неделя. Не приказ отдыхать — молчаливое окно, которое Мейендорф умеет выбивать в графике, когда человек ещё держится на ногах только по привычке.

Я положил ленту на полку, взял вторую.

Артём Иванович. Чай. Одиннадцать утра. Мой кабинет. Менделеев.

Без даты — значит, сегодня. Ректор не тратил слова на вежливости, когда звал не на публику. Кабинет — не аудитория и не коридор Университета; тяжёлые разговоры он тащил туда, где не слышат лишние уши. Я глянул на часы над дверью в зал: без десяти девять. До чая — чуть больше часа. До ОПДО — шесть дней, если считать с завтрашнего.

Из кухни донёсся звон посуды, и Анна Петровна выглянула в коридор:

— Артём Иванович, а вы уже на ногах? Телеграф ночью два раза щёлкнул — я не смотрела, чужое. Идите в столовую, завтрак давно стоит, остывает.

— Иду. — Я сунул обе ленты в карман халата. — К одиннадцати в Университет, Менделеев зовёт. Фрак не нужен?

— Точно не нужен, вам же не на бал.

Я кивнул и прошёл в столовую. Стол был накрыт как всегда безупречно — белая скатерть, серебряная посуда, кофейник в тёплом чехле; рядом чайник, вазочка с вареньем, масло на льду, нарезка ветчины, яичница в фарфоре, свежий калач и корзинка булок. Анна Петровна накрывала так с тех пор, как этот дом стал моим. За окном снова проехали колёса; город жил своим утром, не зная, что у меня в кармане лежат два приглашения — одно сегодня к полудню, другое через неделю. Между ними — пустое место, которое вчера ещё казалось невозможным. Я сел, налил кофе и взял вилку: завтрак был горячий, питерский, приличный. Неделя выходного. Я не помню, чтобы мне такое когда-нибудь официально давали — но впервые за долгое время мне не хотелось сразу проверить, не обман ли это.

* * *

К одиннадцати я был уже в ректоратском корпусе — мимо знакомых ворот Университета, по мокрому камню, с пальто на плечах и лентами в кармане.

Секретарь у окна поднялась, как только я переступил порог:

— Барон Милославский, рада Вас видеть. Граф Вас ожидает.

— Взаимно, Софья Ильинична.

Она кивнула, прошла к двери кабинета, тихо постучала и отворила на ладонь. Я стоял у стола с журналом посетителей и слышал, как она докладывает внутрь — коротко, по форме, титулом, как положено между равными по чину:

— Граф, к вам барон Милославский.

Потом обернулась ко мне:

— Прошу. Граф вас ждёт.

Я вошёл. Менделеев поднялся из-за стола — и прежде чем я успел поклониться, обнял коротко, по-отечески, плечом к плечу, как родного, которого давно не видел.

— Садитесь, — сказал он, отпуская и уже разворачивая кресло у окна. — Чай налью сам. Давно мы с вами не чаевничали.

На подносе между папками стояли две чашки, сахарница, лимон тонкими дольками — всё готово заранее, как у человека, который знал, что гость придёт ровно к одиннадцати. Он сел напротив, налил, пододвинул блюдце.

— Как ваши дела, Артём Иванович?

Я открыл рот — и понял, что ответа на эту фразу у меня нет одной строкой. Полмира, погоня, перчатка на левой руке, неделя пустого календаря — всё это не лезло в «хорошо, спасибо».

Вместо слов я посмотрел на запястье. Найтар отозвался сразу — тёплый, послушный. Браслет стёк в ладонь серым шариком. Шарик вытянулся в перчатку до локтя — матовую, серую, без шва. Перчатка снова сжалась в шарик. Я протянул его Менделееву ладонью вверх.

Он взял осторожно — кончиками пальцев, будто предмет мог оказаться горячим. Повертел в руках. Шарик лежал плотно, тяжелее, чем выглядел.

— Однако, Артём Иванович, — сказал Менделеев наконец, — вы каждый раз меня удивляете. Поверьте, я давно живу — и чем дольше живу, тем реже удивляюсь. Но вы этот принцип нарушаете.

— Нижайше прошу меня простить, — улыбнулся я. — Само как-то получается. Вины моей тут нет.

Менделеев коротко рассмеялся — негромко, весело и задорно — и вернул мне Найтар. Шарик осел на ладонь и лёг обратно узким браслетом.

— Рассказывайте дальше.

Я взял чашку, не пил.

— Можно я закрою шторы?

Менделеев посмотрел на меня — внимательно, с живым интересом, без укора.

— Пожалуйста.

Я поставил чашку на блюдце — нетронутую, с лимоном на краю — и подошёл к окну. Шторы сошлись с тихим шелестом; свет в кабинете стал ровнее, без бликов на стекле и без случайного глаза с университетского двора.

В центре комнаты, на свободном куске паркета между столом и книжным шкафом, я остановился. Поднял левую руку. Найтар откликнулся сразу — шар с ромбовидной сеткой, тот самый, что я впервые развернул ещё в Файзабаде, а на «Минерве» научился читать по-настоящему.

Ладони разошлись — шар лёг в плоскость. Белый фон, ромбы, перекошенные к краям. Я поднял полотно над головой, развернул ладонями — и опустил к стене напротив. Карта повисла ровно, будто её натянули на гвозди; ромбовидная сетка легла на штукатурку, и кабинет на секунду стал похож на рубку корабля.

Менделеев подошёл ближе — без суеты, внимательно, с тем выражением, с каким он когда-то смотрел на обломки шара у Мезенцевой.

Я коснулся белого поля пальцем. Меню вспыхнуло зеленоватым светом — четыре строки, как на «Минерве». Включил слой гео-объектов: под сеткой проступили континенты, береговые линии, Бхугола целиком. Выключил — остались одни ромбы слоя охвата. Щёлкнул слой узлов — на пересечениях вспыхнули точки; слой высот — карта на миг стала рельефной и снова сгладилась, когда я вернул охват.

— Это та, — сказал я, не оборачиваясь. — По которой мы искали башни и узлы.

Я свёл ладони — плоскость сжалась в шар, снова развернулась, поднялась над головой и снова легла на стену. Всё то, чему я научился на «Минерве», когда ночами сидел в каюте и перебирал жесты, пока Полетаев спал, а Джаз молчал в канале.

Менделеев стоял рядом и молчал. Только дышал ровно — и смотрел на карту, как смотрят на чертёж, который наконец сложился в систему.

— Вы позволите? — спросил он наконец и кивнул на светящееся полотно.

— Да, пожалуйста.

Я отступил на шаг, освободив ему место у стены.

— До сих пор с ней работал только я, — сказал я. — Самому интересно: дастся ли она вам в руки.

Менделеев подошёл к стене и осторожно коснулся шара — тот висел в углу полотна, ещё не развернутый в плоскость. Шар послушно покрутился под его пальцами.

Дальше я показывал всё, что сам когда-то нашёл на «Минерве»: щипок за край, разворот в лист, подъём, сдвиг, масштаб, вызов меню на белом поле, переключение слоёв. Менделеев смотрел внимательно, иногда повторял жест — карта откликалась, пока Найтар оставался у меня на запястье.

Когда полотно снова замерло на стене, он указал на мою левую руку.

— Позволите попробовать самому — с Найтаром?

Карта на стене дрогнула и погасла — я ещё не снимал браслет, просто потянулся к нему, и проекция уже схлопнулась.

Я снял Найтар и протянул без колебаний. Мне тоже было интересно: как найтар отнесётся к константе — если отнесётся.

Менделеев взял серый шарик обеими ладонями. Повертел. Положил на стол. Сжал в кулак — ничего. Разжал — шарик лежал тем же куском матового камня.

— Попробуйте вытянуть в перчатку, — сказал я. — Или хотя бы снова в браслет. Я делаю так…

Я объяснял — коротко, по шагам, как учил себя в каюте: внимание, не сила; форма следует за намерением. Менделеев кивал, повторял. Шарик не шевелился.

— Вы его слышите? — спросил я.

Он поднял глаза — спокойные, без досады.

— Нет.

Я взял Найтар обратно и сам надел ему на запястье — узкой полосой, как сидел у меня. Браслет лёг ровно. И замер: для Менделеева это был просто камень на коже. Я стоял в двух шагах — и чувствовал его, тёплый, живой, как чувствуют свою руку, когда она за спиной.

Менделеев посмотрел на запястье, потом на меня.

— Не даётся чужим в руки, — улыбнулся он. — Прямо как моя собака.

Я снял браслет. Он тут же отозвался.

Мы вернулись к чаю. Менделеев снова сел напротив, налил из чайника — второй раз, уже тёплого — и слушал. Я рассказывал долго: Индия по дням, как по журналу, только без бумаги. Калькутта, музей, Гималаи, облёт сетки, асуры у входа, завод Шанкара, ночные налёты, рации, блокада, побег на юг, сделка, щит над цехом — всё, что копилось в голове с января и не находило адресата, кроме Полетаева да Никифорова. Он не перебивал. Кивал в нужных местах, иногда уточнял одним словом — «когда?», «кто был?» — и снова молчал.

Чай остыл. За шторами гудел университетский двор — далеко, как фон за иллюминатором.

Когда дошёл до возвращения и до Монголии — до степного борта, до ханского кварца, до ночи над чужим небом, — я вдруг замолчал.

— Дмитрий Иванович, — сказал я, — я сегодня за завтраком вспомнил… как отец в детстве водил меня к себе на завод. Там делали стекольные изделия. И Ситалл.

— Ситалл? — переспросил Менделеев. — Что это?

Я вздохнул.

Потом начал — с того, что помнил сам, и с того, что отец повторял, когда хотел, чтобы я пошёл в стекольное дело. Сначала — то, что Менделеев и без меня знал: стекло — аморфный материал; из него дешево лить носители для конструктов; вторичная переработка возможна, но ресурс короткий — год, другой, на жёстких режимах матрица устаёт. Долго служит другое: природный кварц, монгольский в том числе — решётка, не расплав.

— У отца на заводе, — сказал я, — обычное аморфное стекло переводили в кристаллическую структуру. Не выращивали — перестраивали то, что уже было стеклом. Получалось в разы крепче. Ему это казалось будничным.

Я посмотрел на чашку — на донышке застыл ломоть лимона.

— Когда я был на практике от университета — на заводе, в лаборатории, в Индии — я ничего подобного не видел. Нигде. Либо природные кристаллы — дорого, либо стекло. Третьего класса для массы нет.

— Были пробы создания искусственных кристаллов, — поправил Менделеев спокойно. — В том числе корунд. Одна неудачная попытка записи в момент термоотпуска дала миру парные кристаллы связи. Но это не меняет сути вашего рассказа. — Он чуть наклонил голову. — Я так понимаю, вы хотите сказать, что знаете, как сделать стекло таким же крепким, как кристаллы?

— Да, — сказал я — и тут же поправился: — Чисто теоретически.

Менделеев встал. Протянул руку — ладонью к столу, не ко мне.

— Прошу к столу, Артём Иванович.

Я почувствовал себя снова студентом — тем, кого вызывают к доске, только здесь не доска, а рабочий стол ректора. Сел на его рабочее место, взял чистый лист из стопки и перо. Чернила пахли железом; кабинет за шторами стоял тихо, только Менделеев шагнул к окну и остался там спиной — не подглядывал, но слушал.

Я писал всё, что помнил: из рассказов отца на заводе и из книг, которые он подсовывал, когда хотел, чтобы я пошёл в стекольное дело.

Замешивание шихты. Самое главное что я помнил это то что в обычное сырьё для стекла, добавляют добавки: оксиды титана, фосфора, циркония, серебра и ещё чего-то. Будущие центры кристаллизации. Всё перемешивают в сухом виде, тщательно.

Плавка и литьё в форму — как у обычного стекла. На этом этапе заготовка ещё стекло: аморфная, прозрачная, без решётки.

Остывание и затвердевание.

Первый нагрев — остывшую деталь снова в печь. И тут нетипичные для обычного стекла частицы просыпаются, становятся зародышами.

Второй нагрев — выше. Вокруг зародышей стекло выстраивается в кристаллическую решётку.

Финальное охлаждение — медленно. Каркас из микрокристаллов, склеенный остатками стекла.

Я дописал последнюю строку и оторвался от листа. Менделеев уже стоял рядом — читал с плеча, молча, с тем же вниманием, с каким когда-то разбирал мои первые отчёты по Аркаиму.

— Знаете, Артём Иванович, — сказал он наконец, и голос был не таким лёгким, как утром, — когда вы рассказали, как были батарейкой для «Минервы», я думал: меня уже ничем не удивить. — Он коснулся края листа кончиком пальца, но не взял его сразу. — Тут другое. Вы понимаете, что вы написали?

Я не ответил — ждал.

— Вся наша снабженческая шкала стоит на том, что стекло дёшево и слабо, а решётка дорога и крепка. Между ними — пропасть, и в эту пропасть уложены цены, склады, военные заказы, правило «десять мелких вместо одного большого». — Он постучал ногтем по листу. — А вы предлагаете засыпать пропасть. Дешёвый массовый класс, который держит как хрусталь. Это не патент на изделие — это сдвиг под всем сразу.

— Я понимаю, — сказал я. — Потому и говорю — теоретически.

— Теоретически. — Менделеев чуть усмехнулся, но глаза остались серьёзными. — Так и батарейка ваша была теоретической, пока «Минерва» не легла к причалу. — Он наконец сложил лист пополам. — Заберу. Отдам тем, кто занимается носителями, — под расписку, не по коридору. Выйдет — это ваш патент; не выйдет — будут пробовать, пока не выйдет, и тогда тоже ваш. Я вам верю, что в вашем мире это есть. — Пауза. — Тревожит меня не то, выйдет ли. Тревожит, что будет, когда выйдет.

Я кивнул. Он аккуратно сложил лист пополам и убрал в папку — не в стопку «на подпись», а внутрь, между другими бумагами, как будто там ему и место.

Глава 232. Лавка чудес

Лавка чудес

9 апреля 2035

Мы снова сели за чай. В дверь тихо постучали; Софья Ильинична вошла без суеты — сменила поднос, заново принесла лимон и сахарницу. Как в хорошем доме, где не спрашивают, наливать ли ещё раз — просто видят, что пора.

Когда она вышла, Менделеев налил нам обоим и откинулся в кресле.

— А теперь моя очередь вас удивлять, — сказал он. — В месяц зимних каникул ко мне приехала Елизавета Сергеевна Орлова. Да, да — ваша Лиза. Попросила студентов-операторов на оформление магазина эфирных наборов. Назвала его «Лавка чудес».

— Это… необычно, — пробормотал я.

— Да, — усмехнулся Менделеев. — Ко мне с такими просьбами редко приходят. Но студентов я ей дал — чтобы им зачесть практику.

— Спасибо, — так же нервно пробормотал я.

Попросить у Менделеева студентов — у меня это не умещалось в голове. У Лизы — умещалось.

— Я знаю, что вы там ещё не были, — сказал Менделеев. — Поэтому предлагаю вместе проехаться и посмотреть. Последние несколько месяцев это самый популярный магазин в Петербурге.

Выехали мы не сразу.

— Пейте чай, — сказал Менделеев, встал и взял с стола папку — ту, куда только что убрал мой лист. — Я ненадолго.

Он ушёл. Дверь за ним закрылась мягко; в коридоре послышался его голос — коротко, по-деловому — и шаги вниз по лестнице. Я остался один в кабинете с чайником, шторами и пустым креслом напротив.

Я пил. Вторую чашку — уже без вкуса, просто тёплую. Смотрел на часы над дверью: десять, двадцать, половина. За шторами гудел двор; где-то внизу звякнула телеграфная лента — не моя, чужая, из канцелярии. Менделеева не было почти сорок минут.

Когда он вернулся, вошёл без стука — в пальто, шарфом через плечо, с тем видом человека, который уже одной ногой на улице.

— Экипаж ждёт, — сказал он. — «Лавка чудес» ждёт. Прошу.

И театрально показал рукой на дверь — ладонью вверх, чуть с поклоном, как ведущий на сцене, который открывает занавес.

* * *

В экипаже Менделеев опустил стекло перегородки — того самого, что отделяло салон от кабины шофёра, — и сказал в проём:

— К Дому Зингера.

Я посмотрел на него вопросительно. Он поднял стекло обратно; салон снова стал тихим — ровный гул поля под кузовом и лёгкая вибрация лыж по брусчатке.

— Не поверите, — сказал Менделеев. — Лиза смогла купить Дом Зингера. Теперь там висит новая вывеска — сами увидите. А пока хотел бы извиниться, что заставил вас ждать: я отправил в работу ваш рецепт ситалла. Приказал, чтобы цех работал в три смены, семь дней в неделю.

Экипаж свернул на Невский. Я смотрел в окно — знакомые фасады, чистая брусчатка, угловатые простолюдинские и служебные экипажи вперемешку с лакированными дворянскими, световые буквы над витринами — Питер был прекрасен.

Когда подъехали, я первым делом поднял глаза. На самом верху здания, под крышей, красовалась вывеска: Торговый дом «Кастель‑Баха». Ниже, над парадным входом на первом этаже — другая, скромнее: «Лавка чудес».

Я смотрел на переименования Дома Зингера — на то, как здание с яркой крышей, где когда-то торговали швейными машинами, потом стало универсальным магазином, а теперь носило чужую вывеску с моим баронством в названии.

Менделеев хмыкнул.

— Городские власти были против этой вывески, — сказал он. — Мейендорф помог.

— Похоже, я Мейендорфу и вам никогда не смогу отдать долги, — сказал я, не отрывая глаз от вывески.

— Мы вам помогаем не потому, что хотим загнать вас в долги, — улыбнулся Менделеев. — А потому что вы делаете то же самое — и ничего не просите взамен.

Мы не сразу зашли в «Лавку чудес».

Сначала прошлись вдоль витрин. На подставках стояли коробки — ровные, с картинкой схемы на крышке: для детей, для взрослых, для мастеровых; у каждой свой уровень, свой набор цепей. За стеклом, чуть глубже, возвышались кристаллы — большие, размером с Джаза, и каждый едва заметно светился своим цветом: зеленоватым, янтарным, холодным синим.

Я таких, кроме Джаза, никогда не видел. Империя не любила монолиты: лучше десять мелких, с запасом и заменой, чем один большой, от которого зависит весь контур. Я смотрел на них слишком долго — и Менделеев понял без вопроса.

— Декорация, — сказал он спокойно. — Лиза заказывала на стекольном заводе: делали формы, выливали. Внутрь — простейший конструкт с подсветкой. Просто. Но выглядит эффектно. — Он кивнул на дверь. — Это не главное. Пойдёмте внутрь.

У угла здания, у парадного входа, резные створки разошлись сами — плавно, без скрипа, будто их толкнули невидимые ладони. На Невском я привык к дверям с ручкой и швейцаром; видеть такие, деревянные, тяжёлые, и при этом послушные — было непривычно.

На пороге меня обдало тёплым воздухом — сухим, ровным, как из печи, только без угольной гари.

И чудеса на этом не кончились.

По центру торгового зала, на низком круглом столе, стоял город в миниатюре: домики, водокачка, фонтан, столбы вдоль кольцевой дороги. По дороге ехала грузовая машина — на колёсах, собранная из детского конструктора; медленно, с остановками, как по расписанию.

Подъехала к водокачке — крошечная бочка на кузове наполнилась. Тронулась дальше — вдоль маршрута вспыхнули столбы с огнём; машина прошла — погасли. У фонтана вода слилась из бочки, фонтан зажурчал; машина уехала по кругу, а фонтан ещё работал, пока не вернулась снова к водокачке. Тогда струя стихла — и цикл начался заново.

По пути встречались шлагбаумы и ворота: опустились, когда машина подъезжала, поднялись, когда проехала.

Возле каждого механизма отдельно стояли кристаллы из наборов, и было написано, что какой кристалл делает, и приложено описание схемы.

Я стоял и смотрел, не сразу веря, что всё это — из коробок с полки, из тех же цепей, что в витрине. Только собрано, запущено и оставлено крутиться для тех, кто проходит мимо.

У края столика блестела медная табличка. Я наклонился и прочитал гравировку:

Сделано студентами-операторами 302-й группы Императорского университета эфирной инженерии.

— Ну? — тихо спросил Менделеев.

— Невероятно, — выдохнул я и сам услышал, как голос сорвался — слишком громко для зала, где люди только проходили мимо и не останавливались.

— А теперь посмотрите налево.

Я повернул голову — и сначала увидел только свет. В левом углу, у высокого окна на Невский, стояли низкие столы — белые, с закруглёнными углами, будто для детской столовой. За ними сидели мальчишки и девчонки: кто-то склонился над коробкой, кто-то тянулся к соседу за деталью, кто-то уже собирал что-то похожее на маленькую лампочку — она мигнула у него в руках, и он засмеялся, открыв рот. Смеха я не слышал. Угол был обведён полупрозрачным щитом — ровным, без швов, как толстое стекло, только мягче: свет проходил, звук — нет. Снаружи казалось, что там играют в тишине, в своём маленьком аквариуме.

Менделеев положил мне ладони на плечи и развернул — не грубо, но настойчиво, как на экскурсии, когда показывают вторую стену зала.

Справа, в таком же углу, за таким же щитом — только столы были выше и шире. Взрослые: пальто на спинках стульев, рукава закатаны, на столешницах разложены коробки «для мастеровых» — крупные узлы, медные контакты, схемы на крышках. Один мужчина в очках что-то подключал к цепи и хмурился; женщина рядом подала ему пинцет — жест без слов, привычный, как на верстаке. Их тоже не было слышно. Только видно, как двигаются руки, как щёлкают защёлки, как на секунду вспыхивает тестовый огонёк.

— Покупатели могут попробовать то, что покупают, — улыбнулся Менделеев.

Я кивнул — и в этот момент сбоку, откуда-то из глубины зала, прорезалось:

— Артём!!!!

Что-то ярко-голубое, пышное, летящее — и я едва успел подставить руки: на шею, на плечи, в облако ткани и запаха — лёгкий, цветочный, чужой для магазина. Секунда — меньше секунды: тепло, вес, дыхание у самого уха — и всё исчезло, как если бы дверь хлопнула.

Это была Лиза.

Она уже отступила на шаг, поправила платье — одним движением, быстрым и точным, будто ничего не было — и посмотрела на меня ровно, по-деловому:

— Артём Иванович, вы почему не предупредили? Мы бы вас встретили.

Я смотрел на неё и всё ещё чувствовал тот запах — невероятный, какой-то родной, цветочный, будто из другой комнаты, не из торгового зала. Смотрел на светлые кудри — не убранные, как на верстаке, а распущенные, белокурые, с мягким завитком у виска. На серьёзное лицо — собранное, чуть нахмуренное, будто я опоздал на приём. На тонкие руки в белоснежных перчатках, которые она только что поправила на платье. И почему-то — не от магазина, не от Невского, не от апрельского света в окне — почувствовал себя дома.

— Артём Иванович, вы чего застыли? — Лиза нахмурилась сильнее. — Что-то не так? Что-то не нравится?

— О нет. Невероятно, Елизавета Сергеевна, — ответил я. — Когда я просил вас открыть лавку, я даже не представлял, что это будет так… грандиозно.

Слово вышло тяжёлое — я выдохнул его, как камень с груди.

Лиза расцвела — сразу, без паузы: глаза, щёки, весь человек, будто кто-то зажёг световой конструкт изнутри.

— Тут ещё не всё готово, — поспешила она. — Я ещё не знаю, что делать на верхних этажах — они сейчас пустуют. Но я что-нибудь обязательно придумаю.

Я слушал Лизу — про этажи, про пустоту, про «обязательно» — и смотрел. За её плечом крутился город в миниатюре, за стеклом светились декоративные кристаллы, в углах за щитами щёлкали защёлки. «Лавка чудес» — всё это было вокруг, громкое, нарочитое. И я вдруг понял: чудо не там. Я смотрю на него.

Глава 233. Торговый дом

Торговый дом

9 апреля 2035

Менделеев отступил на шаг — будто снял с себя роль экскурсовода и оставил её Лизе. Та кивнула ему коротко, по-служебному, и повернулась ко мне:

— Пойдёмте. Покажу, что на полках — не витрина, а настоящий каталог.

Мы пошли вдоль стеллажей. Лиза шла чуть впереди — не торопясь, но и не оглядываясь: знала маршрут, как схему в голове. На каждом ярусе стояли коробки — ровные, с цветной полосой по краю: жёлтая для малышей, зелёная для школьников, синяя для взрослых, серая для мастеровых. У каждой — своя картинка на крышке и короткая строка на торце: «Юный эфиромеханик», «Практик», «Мастер».

— Мы разделили не только по возрасту, — говорила она, останавливаясь у ряда с детскими наборами. — По задачам. Вот — только свет и звонок. Вот — вода и движение. Вот — для тех, кто уже тянется к механике, но ещё не готов к полной цепи.

Я брал коробки в руки. Лёгкие — у детских; тяжелее — у взрослых. Открывал крышку: внутри гнёзда, кристаллы в бумажных коконах, пучок эфирошины, инструкция с крупными схемами. Идея была моя — коробка, стандарт, «собери сам». Но то, как это лежало, как подписано, как стыкуются детали без зазора — это было уже не набросок на террасе, а чужая, огромная работа.

— В разработке очень помогла Татьяна Сергеевна Полетаева, — сказала Лиза, заметив, куда я смотрю. — И мальчики — Алексей с Максимом. Они собирали прототипы, ломали, снова собирали. Татьяна Сергеевна записывала, где ребёнку неудобно, где схема врёт, где винт слишком мелкий.

Я кивнул. Полетаев вчера уехал к своей квартире — проверять трубы и холодильник. А его семья, оказывается, всё это время крутилась вокруг моих коробок.

Детские наборы отличались от взрослых не только количеством деталей. Я взял пластину из детского комплекта — тонкая, лёгкая, из мягкого металла, с крупными отверстиями; гнётся пальцами, но для лампочки и малышкового мотора хватает. Рядом, в «Мастере», лежала такая же по форме — только сталь, толще, с фаской по краю; винты с шестигранной головкой, гайки с контргайкой. На схеме мелким шрифтом: расчётная нагрузка на узел.

— Взрослые — для дела, — пояснила Лиза. — Ворота, кран, заслонка. Детские — чтобы руки привыкли и не поранились.

На отдельной полке стояли узкие коробки — по одной схеме на крышке, без градиента возрастов. Лиза снимала их по очереди, как ключи с крючка:

— «Самораздвижные ворота». «Открывающиеся двери». «Тепловая стена» — обогрев хозяйственной постройки, не весь дом, но сарай зимой не смерзнет. И вот — «Щит над крышей»: простейший контур, на один вечер, от вора с ломиком, не от армии. — Она поставила коробку обратно. — Ещё десяток в каталоге. Каждый — готовая цепь, только собери и повесь.

Я шёл между рядами и не успевал дочитывать названия. Где-то за спиной Менделеев что-то тихо сказал продавцу; в углах за щитами по-прежнему мигали огоньки. А на полках — моя мысль, размноженная до бесконечности.

— Лиза, — спросил я наконец, — ты вообще отдыхаешь? Тут такое разнообразие…

Она улыбнулась — устало, но по-настоящему.

— В Кастель‑Бахе появилось много рабочих рук. Многие одарённые дети из нашей деревни стали возвращаться, когда узнали, что мы открыли эфирную мануфактуру. Раньше уезжали в Ялту, в столицу — куда свет кинется. Теперь есть работа дома.

— Что, даже инженеры появились? — удивился я.

— Нет, — сразу загрустила Лиза. — Инженеров нет. Только операторы и наблюдатели. Из Кастель‑Баха за последние тридцать лет — ни одного инженера не было.

— Инженер только я, — Лиза торопливо поправила перчатку, будто оправдывалась. — Но я уже наладила производство. Теперь они просто копируют конструкты — из тех... матриц, что я им дала. Как на больших заводах. Моё присутствие нужно только когда надо сделать новый конструкт и записать его в... — она запнулась. — В мастер-матрицу. Или мастер-кристалл. Не помню, как мы на практике это называли.

— Мастер‑образец, — сказал я. — Сначала эталон через стабилизатор, потом с него — мастер‑образец цеха. А на линии оператор с кристаллом переноса переписывает запись в болванку. Не магия — копирование.

Лиза выдохнула — облегчённо, как на экзамене, когда напарник подсказал нужное слово.

— Да. Так. Только у нас вместо лампочек — датчик на тридцать градусов или мотор на ворота.

Я кивнул. На столичном заводе, где нас три месяца гоняли сменами, схема была та же: эталон под пломбой, мастер‑образец в сейфе, в руках у смены — кристалл переноса, на приёмке — наблюдатели, которые не верят слову «вроде».

— Ты одна, — сказал я.

— Пока да, — ответила Лиза. — Но линия уже не останавливается, когда я в Петербурге.

— Нам останется посмотреть только верхние этажи, — сказала она и повернулась ко мне. — Второй этаж и выше — пусто. Хотите посмотреть, что я ещё не успела доделать?

Менделеев усмехнулся — тепло, как человек, который свой сюрприз уже показал и рад уйти со сцены.

— На этом, боюсь, мне пора раскланяться, — сказал он. — Дела в ректорате не ждут. Артём Иванович, Елизавета Сергеевна — рад был вас видеть.

Он пожал нам руки — коротко, по-деловому — и ушёл к выходу. Створки дверей сами разошлись перед ним; на Невском мелькнул экипаж, и Менделеев скрылся в нём, не оглядываясь.

— Лифт — в глубине зала, — сказала Лиза. — Мимо парадной лестницы. Сюзор заложил три шахты ещё при постройке. Два корпуса, шесть этажей, сверху мансарда — вы, наверное, с улицы башню с глобусом видели.

Клетка поднялась почти бесшумно — ровный гул поля, без скрипа тросов. Двери открылись на третьем этаже: широкий коридор, высокие окна, под ногами — мозаика, местами закрытая строительными щитами.

— Здесь был универсальный зал, — пояснила Лиза, проходя к галерее. — Теперь голые стены. — Она обвела рукой пустое пространство. — Два крыла, между ними — внутренние дворы. Сюзор накрыл их стеклом ещё в начале века: смотрите вниз.

Под нами, на уровне третьего перекрытия, зияли два стеклянных атриума — свет снизу, от первого этажа, пылинки в воздухе. Где-то внизу крутился миниатюрный город из «Лавки чудес» — крошечный, как игрушка.

Мы поднялись ещё на два этажа — четвёртый, пятый. Одинаковые площадки: сняты перегородки, голые балки каркаса под потолком, эфирошины старых контор свёрнуты у стен. Из окон на Невский — Казанский собор напротив, на канал — изгиб Грибоедова и крыши набережной.

— Шестой, — сказала Лиза на лестничной площадке, не заходя в лифт. — Мансарда. Потолки ниже, стены под скат крыши. Хочу здесь склады и учебный класс для мастеровых — но пока только чертежи.

Последний пролёт лестницы — не мрамор, уже служебный металл. Под скошенными балками лежали ящики с коробками, рулоны бумаги, мольберт с планом этажа. Узкое окно в башню — из него был виден край стеклянного глобуса, тусклый в дневном свете, и кусок неба над Невским.

— Вот и всё, — выдохнула Лиза, опираясь на перила. — Первый этаж — лицо. Остальное — задел. Шесть этажей Сюзор вписал в высотный регламент, седьмой — мансарда, башня отдельно. Больше в городе тогда нельзя было. — Она посмотрела на меня. — А я всё равно попытаюсь втиснуть сюда больше, чем положено.

Я слушал её — с третьего этажа до мансарды — и не успевал находить слова. Хотелось сказать после каждой фразы: вот это хорошо, вот это ты, вот это я не додумал бы. Лиза говорила быстро, по делу, с тем же упрямством, с каким когда-то спорила у верстака; и краснела — едва заметно, от ушей к щекам, — не успевая от моих «невероятно» и «откуда у тебя руки» и «кто ещё так сделает».

— Артём Иванович, — спросила она наконец, когда мы спустились обратно на площадку под скатом крыши, — может, у вас есть идеи? Что здесь сделать. Места много. Пока что — очень много.

Я посмотрел на мольберт с планом, на ящики, на узкое окно с куском глобуса.

— Подумаю, — сказал я. — Обязательно. Неделя впереди — как раз хватит, чтобы не наспех.

Она кивнула — ждала продолжения.

— А сейчас… — я запнулся, сам удивившись, как легко это вышло. — Пообедаем? Если не спешите. Где-нибудь рядом, не в магазине.

Лиза снова покраснела — уже открыто, без попытки спрятать за перчаткой.

— Я как раз не завтракала, — призналась она. — Только кофе. — И, чуть тише: — Да. С удовольствием.

Мы спустились в лифте, вышли через служебный ход — мимо зала, где всё ещё мигали огоньки за щитами, — и свернули на Невский чуть выше, к ресторану Братьев Елисеевых. Не бальный зал и не кабинет с портретами — обычный дневной зал для тех, кто обедает между делами: белые скатерти, приглушённый гул, в окнах — купол Казанского собора. Нас провели к столу у стекла без лишних церемоний.

Заказали без торжества, но и не по-студенчески: уха, котлета с зеленью, хлебная корзина; мне — бокал сухого, Лизе — ягодный морс. Деловой обед — у барона и хозяйки торгового дома, которые с утра не ели. Лиза сняла перчатки и положила их на колено — аккуратно, по складке ткани.

Она говорила о втором этаже, о каталоге, о том, кого нанять на приёмку; глаза бегали, жесты были точные — инженерные, не парадные. Я смотрел и думал: вот она горит этим торговым домом, как когда-то — схемой на верстаке.

Потом огонь на секунду сел. Лиза покрутила ножку бокала с морсом.

— Я ведь не спросила вас, — сказала тихо и быстро, как признаются в долге. — Про Дом Зингера. Выкупила, пока вы летели. Аренда, кредит — всё на баронство, под ваше имя. Вы могли вернуться — а на Невском уже чужое здание, которого вы брать не велели. — Она не поднимала глаз. — Я каждую ночь считаю: смелость это была или нахальство.

Вот оно, настоящее — не про каталог и приёмку. А я услышал одно слово: «кредит».

— Цифры сойдутся, — начал я. — Зарплату переведу на Кастель‑Бах, оборот лавка даёт, кредит закроем за…

И увидел, как она кивает — и как что-то гаснет в лице. Спрашивала не про цифры. Слова были правильные и мимо.

Я замолчал, поставил бокал.

— Ты сделала то, на что я бы не решился, — сказал иначе. — Я бы полгода примерялся, а ты взяла и купила лучшее здание на Невском. Под моим именем — это честь. Не нахальство.

Лиза выдохнула — и только теперь отпустила бокал.

— Хочешь остаться в Питере? — спросил я.

Лиза замерла с ложкой на полпути ко рту.

— Нет, — сказала она. — Что вы. Я хочу назад домой… — И запнулась, будто слово было слишком личным. — Ну то есть в Кастель‑Бах. — Засмущалась, отвела взгляд к окну. — Да и по Тане соскучилась.

Я молча поднял брови.

— По Полетаевой, — пояснила она, не глядя на меня. — Татьяна Сергеевна там с мальчишками, я обещала… много чего обещала.

— Я хочу как можно быстрее тут всё наладить и улететь, — добавила Лиза тише. — Не бросить. Наладить.

— Тогда давай искать управляющего, — сказал я. — Чтобы он налаживал на месте, а ты только контролировала и давала направление. Это тяжёлая ноша — не надо тащить её одной. Ты и так сделала гораздо больше, чем я просил.

Лиза засветилась — не «расцвела», как в зале, а проще: глаза, плечи, весь человек на секунду стал легче.

— Спасибо, Артём Иванович.

Ей, похоже, и нравилось быть здесь хозяйкой витрины — купчихой, если угодно, — но всё равно это было не она.

— Ты не купчиха, — сказал я. — Купцы перепродают. Дворяне создают своё — и могут продавать сами. Центральный торговый дом у нас есть: это лицо, склад, образец. А по остальным городам конструкторы должны разносить купцы — те, кто умеет тянуть сеть, а не собирать цепь. Нам нужны такие, кто возьмёт коробку и повезёт в Ялту, в Новороссийск, куда «Гермес» не дотягивается раз в неделю.

Лиза кивнула — уже по-деловому, с блокнотом в голове.

— Управляющего в Питер, — сказала она. — И список купцов. Запишу.

— Запиши, — согласился я. — А ты — домой. К Татьяне Сергеевне и к линии. Дом Кастель-Баха пусть работает без тебя круглосуточно.

Она усмехнулась — впервые за обед по-настоящему легко.

— Круглосуточно пока рано. Но без меня — можно.

После обеда я проводил Лизу до торгового дома. Она кивнула на прощание, по-деловому, но задержала взгляд на секунду дольше, чем требовал протокол, и скрылась внутри.

Я остался на Невском один.

Солнце уже клонилось; витрины горели, экипажи шли без зазора — угловатые, служебные, лакированные. Я поднял руку, как здесь ловят попутную машину, и вдруг понял две вещи.

Первая: я не знал, куда мне ехать и что мне делать. Неделя отдыха — пустое окно в графике, и в нём не было ни пункта, ни адреса. Дом? Там тишина и Анна Петровна. Университет? Утром я уже был у Менделеева. ОПДО — только в следующий понедельник.

Вторая: в Питере у меня есть баронский экипаж — с гербом, с салоном — а я не знал, где он стоит и как его вызвать. Ни номера, ни сигнала. Всю дорогу домой я жил на «Минерве» как дома; в столице меня возили чужие машины — Менделеева, Охранки, извозчик у трапа.

Я всё равно поймал первый, кто остановился — простолюдинский, с тесным салоном и запахом нагретой обивки. Назвал Литейный. Хоть меня там на этой неделе и не ждали.

Глава 234. Баронские будни

Баронские будни

9 апреля 2035

Литейный встретил меня как родное — двор, ангары, ОПДО. В приёмной у Мейендорфа сидела Варвара — поднялась, узнала, спросила, ожидают ли меня. Я сказал, что нет; она кивнула и пропустила к креслам у стены.

Барон был занят. За дверью кабинета голосов слышно не было, но их там никогда и не слышно: все кабинеты в Охранке хорошо звукоизолированы, чтобы наружу не попадало лишнего. Я сидел и смотрел на стрелку часов. Минут через тридцать дверь наконец открылась. Первым вышел Менделеев.

Я улыбнулся:

— Дмитрий Иванович. Нам сегодня судьба встречаться.

Он остановился на пороге и оглядел меня, как на экзамене:

— Артём Иванович. — И чуть смягчился. — Похоже, да.

Из кабинета вышел Мейендорф — и замер.

— Артём Иванович? Вы какими судьбами тут? Я же вам отпуск выписал…

— Да вот, — сказал я, — вопросы были. И я не знал, к кому обратиться.

Мейендорф посмотрел на Менделеева, потом на меня.

— Вопросы — это хорошо. Мы как раз с Дмитрием Ивановичем говорили про вас — и к вам были вопросы. — Он отступил, пропуская нас внутрь. — Дмитрий Иванович, как насчёт ещё чая — и поотвечаем на вопросы Артёма Ивановича?

— С превеликим удовольствием, — сказал Менделеев и первым шагнул обратно в кабинет.

Я за ним. Кабинет Мейендорфа на Литейном не менялся и это постоянство мне нравилось. На блюдце остыли чашки — след долгого разговора барона с ректором.

Мейендорф задержался в дверях и крикнул в приёмную — не громко, по-служебному:

— Варвара, обновите, пожалуйста, чай у окна. Свежий чайник, чистые чашки.

— Сейчас, барон, — донеслось снаружи.

Мейендорф вошёл следом, кивнул мне на ещё одно кресло и сел за чайный стол — не торопясь, как человек, который знает, что разговор только начинается.

Варвара принесла поднос сама — чайник, чистые чашки, лимон, сахарница. Менделеев подсел ближе к окну. Мы разлили чай по чашкам — каждый себе, без церемонии.

Мейендорф на правах хозяина кабинета чуть улыбнулся:

— Артём Иванович, давайте начнём с ваших вопросов.

Я собрался. В голове всё утро и весь день сложилось в список — не служебный, бытовой, от которого стыдно, но без него некуда.

— У меня несколько вопросов, — сказал я. — Я бы хотел озвучить их сразу, а вы уже отвечайте, как вам будет угодно.

Мейендорф кивнул.

— Во-первых, — я постучал пальцем по краю чашки, — не могли бы вы подсказать, где мой баронский экипаж? Тот, на котором я ездил на бал. Он вроде и есть — а я на Невском извозчиков ловлю.

Менделеев широко улыбнулся — молча, как на лекции, когда студент сам дошёл до ответа.

— Во-вторых, — продолжил я, — где у нас находится бухгалтерия? Я бы хотел, чтобы мою зарплату перевели на счёт Кастель‑Баха.

На этих словах улыбнулся уже Мейендорф — тоже без комментария, пока.

— А в-третьих… — я выдохнул. — Наверное, это не вопрос, а констатация факта. Я не знаю, чем заниматься в отпуске. И, наверное, хотел бы вернуться к работе.

Тишина на секунду — только чайник у окна и далёкий гул двора. Я смотрел в чашку и ждал, что скажут они.

Мейендорф отставил свою чашку на блюдце — без звона, как ставят печать.

— Начну, пожалуй, с бухгалтерии, — сказал он. — Я так понимаю, вы хотите направить на Кастель‑Бах всё, что вам накопилось — чтобы Лиза могла закрывать кредиты и не держать линию на честном слове?

Я кивнул, не стыдясь прямоты: за обедом она говорила о заказах и сменах так, будто счёт в голове не сходится, а спрашивать вслух ей было неудобно.

— Да. Именно так.

— Хорошо. — Он посмотрел на Менделеева, потом снова на меня. — Я дам распоряжение: всё, что вам причитается, перечислят на счёт баронства. А ваша чековая книжка и наличные по-прежнему лежат в тумбочке — не забывайте.

Я хлопнул ладонью по лацкану сюртука — пальто оставил у вешалки у двери, как здесь принято.

— Да, тут они. Сегодня взял.

Менделеев чуть приподнял бровь — отметил про себя, что студент наконец вспомнил про деньги.

Мейендорф кивнул, будто пункт закрыт, и перешёл ко второму:

— Тогда, если позволите, — про экипаж. Вам нужен «Гараж Стрельцова и сыновья». Мы после встречи выйдем и попросим Варвару — она отправит им телеграмму. Завтра экипаж вместе с шофёром будет ждать вас у дома, когда скажете. А на будущее возьмите у неё номер Стрельцова.

— Стрельцовы? — я не сразу понял. — Почему у них мой экипаж?

Мейендорф откинулся в кресле — не лениво, а как человек, который объясняет очевидное для других и давно привык к этому.

— Они занимаются хранением, обслуживанием и предоставлением шофёров для аристократии, у которой в Питере нет своего гаража. У вас имение на юге, дирижабль на Литейном, квартира в городе — машину держать под подъездом некому. После бала экипаж увезли к ним; там он и стоит. Лак, ходовая, кузов — всё в порядке, не беспокойтесь.

Я вспомнил чёрный лак у подъезда, шофера за стеклом перегородки, герб на двери — и пустоту на Невском, когда я ловил извозчика, как простолюдин.

— Понял, — сказал я. — Спасибо.

— А по поводу свободного времени и того, что вы не знаете, чем заняться… — Мейендорф не торопился; слова ложились ровно, как пункты в распоряжении.

На секунду замолчал — не потому что закончил, а потому что посмотрел на Менделеева взглядом человека, который говорит без слов ну я же вам говорил. Менделеев чуть усмехнулся в чашку и коротко кивнул, будто подписал акт.

Потом Мейендорф снова повернулся ко мне:

— Если позволите, я бы дал вам совет.

— Все советы ваши и Дмитрия Ивановича для меня на вес золота, — сказал я. — Продолжайте, пожалуйста.

Мейендорф кивнул — не торжествуя, как человек, который давно ждал разрешения сказать вслух.

— Артём Иванович, вы отличный инженер. Но вы видите только работу — и это ужасно.

Слова легли не громко. От этого они резали сильнее.

— Я предполагаю, почему вы так живёте. Потеря своего мира, дома, семьи — всё это, наверное, оставило отпечаток. Но вы здесь уже скоро как десять лет. Пора начинать жить, а не делать вид.

Он не смотрел на Менделеева — смотрел на меня. Менделеев молчал у окна, чашка в руках; в его тишине не было осуждения, только то же, что я слышал утром за чаем, когда ректор спрашивал про Найтар и слушал про Гималаи — внимание без попытки перебить.

— Возьмите экипаж. Возьмите Елизавету Сергеевну. Сходите в театр, в оперу, в кинотеатр. Побывайте на приёмах. У вас дома — целая коробка приглашений, которую вы зачем‑то поставили в шкаф. Вы должны Елизавете Сергеевне — не деньгами. Отношением. Отдавайте ей долги.

Я вспомнил обед у Елисеевых: взгляд на секунду дольше протокола, её «хочу как можно быстрее наладить и улететь» — не бросить, а не держать всё на себе. И как я снова ушёл в схему, в кредиты, в «Гермес», будто это и есть вся жизнь барона.

— Вы ей не безразличны, — сказал Мейендорф тише. — Она явно чего‑то ждёт. Вам надо разобраться, чего хотите вы.

В кабинете пахло чаем и озоном с двора. Я держал чашку — пальцы сухие, горячий фарфор почти не чувствовался. Стыд поднялся не волной, а медленно, как вода в колодце: сначала холод у колен, потом в груди, потом в горле — тот самый, от которого нечем прикрыться ни званием, ни допуском, ни отчётом из‑под Гималаев.

Я хотел возразить — что неделя отпуска, что в понедельник ОПДО, что Лиза сильнее меня и сама справится. Но все слова звучали бы как ещё одна схема: оправдание вместо ответа.

— Понял, — сказал я наконец. Голос вышел ровным — инженерским. Внутри было иначе.

Мейендорф на секунду помолчал — будто давал стыду дойти до дна, — и улыбнулся: не насмешливо, с облегчением человека, который сказал то, что давно копил.

— Ну раз так — прекрасно. У вас ещё есть вопросы?

Я кисло улыбнулся — сам чувствовал, как кривится рот.

— Вопросы есть — к себе. Но вы на них не ответите. Спасибо, что на них указали.

Менделеев чуть качнул головой — почти незаметно, как на лекции, когда студент наконец признал ошибку в расчёте, не споря с формулой.

Мейендорф отставил чашку.

— Раз нет, — сказал он, — тогда у меня к вам вопросы, которые появились во время нашей встречи с Дмитрием Ивановичем. — Пауза. — Покажите, как работает Найтар.

Он смотрел на меня ожидающе — не как начальник с допроса, а как оператор, которому утром показали половину пульта и весь день не даёт покоя вторая половина.

Я встал. Менделеев отодвинул чашку — освобождая место у окна, будто сам просил повторить лекцию, только теперь для второго слушателя.

— Шторы? — спросил я у хозяина кабинета.

— Пожалуйста, — кивнул Мейендорф.

Ткань сомкнулась; озон с двора остался за стеной, свет стал ровным. Я встал между чайным столом и пустой стеной у книжного шкафа — тот же порядок, что утром у ректора: рука, Найтар, плоскость, стена.

Шар — перчатка — шар — браслет. Карта легла на обои Мейендорфа ромбовидной сеткой; кабинет на секунду перестал быть канцелярией и снова стал похож на рубку.

Я прошёл тот же круг, что с Менделеевым: меню, слой гео-объектов, Бхугола, слой узлов, слой высот, свёртка и разворот. Говорил мало — жесты сами тянулись по памяти утра. Менделеев смотрел из кресла у окна, не перебивая; Мейендорф — из‑за стола, внимательно, без записной книжки: глаза работали быстрее руки.

— Это та же, — сказал я, когда полотно снова замерло. — По которой мы искали башни. Дмитрий Иванович уже видел.

— Видел, — кивнул Менделеев. — Но вы же показываете барону.

Мейендорф поднялся.

— Позволите?

Я отступил. Браслет остался на моём запястье — тёплый, живой; без него здесь не было бы ни стены, ни меню.

Мейендорф подошёл не торопясь, как к приборной панели на учебном стенде: без лишних движений, с той же собранностью, с какой он когда‑то смотрел за моим фехтованием. Коснулся белого поля — меню вспыхнуло. Провёл по строке слоя узлов — точки зажглись ровно, без дрожи. Щипнул край полотна, чуть приблизил сетку; развернул угол, где висел свёрнутый шар, — тот покрутился под пальцем оператора, не инженера, и это было видно: не изобретает жест, а читает готовую разметку, как читают релейный щит или журнал смены.

— Получается, — сказал он тихо — не удивлённо, с деловым облегчением.

Менделеев чуть усмехнулся:

— У меня на стене тоже откликалось.

Он отпустил полотно. Карта замерла.

— А теперь, — Мейендорф повернулся ко мне, — то, что Дмитрий Иванович уже пробовал. Дайте сам камень.

Проекция дрогнула и погасла. Я снял браслет, вложил ему в ладонь. Весь обряд за ректором барон повторять не стал: сжал, разжал, подержал на запястье полминуты — прислушался к тому, чего не было.

— Молчит, — сказал он и вернул. — Камень — только ваш.

Найтар лёг обратно тёплой полосой. Мейендорф сел, но смотрел не на меня — на пустую стену, где секунду назад горели точки слоя узлов. И я понял, что он считает не то, что считал ректор.

— Дмитрий Иванович смотрел на чудо, — сказал он медленно. — А я смотрю на дыру. Камень чужому в руки не даётся — хорошо. Но стену вы зажигаете при любом, кто стоит рядом. И любой, кто стоит рядом, читает на ней все наши башни и узлы до единого. — Он поднял на меня глаза. — При ком вы это полотно уже разворачивали? На борту, в Индии, на причале?

Я открыл рот — и осёкся. Полетаев. Каюта с незапертой дверью. Степной борт, где я ночами перебирал жесты при чужой команде.

— При своих, — сказал я. И сам услышал, как слабо это звучит.

— «Свои» — это допуск, который вы выдали себе сами, — мягко сказал Мейендорф. — Впредь — шторы и одни стены, как сегодня. Карта узлов Империи не должна жить на чужих обоях. — Он повернулся к ректору. — Запишем, Дмитрий Иванович: разметку читает любой рядом. Это не свойство — это брешь.

Менделеев медленно кивнул, и усмешки на лице уже не было.

Мейендорф не торопился. Посмотрел на пустую стену ещё раз — будто там всё ещё горели точки слоя узлов, — и снова повернулся ко мне.

— Теперь практика. Нам надо будет записать все узлы и башни, что на карте обозначены как установленные. Вы их все объехать не успеете — и не должны. Для этого сделаем отдельную группу.

Слова легли ровно, без пафоса: не приказ герою, а схема работ, которую барон уже прокрутил в голове, пока мы пили чай.

Я кивнул.

— Когда и куда приходить для записи?

Мейендорф улыбнулся — разговор наконец переходил из демонстрации в календарь, и это его явно радовало.

— В понедельник — к Мезенцевой. Я ей всё расскажу. А вы к тому времени подготовьте отчёты — и отдайте своему непосредственному руководителю.

Я кивнул снова. В понедельник — ОПДО, десять утра, телеграмма Мейендорфа лежала у меня в голове с вчерашнего причала; теперь к этому же дню прибавилась Мезенцева и папки с Гималаями.

И только тогда дошло — до самого простого, до стыда, который не прикрыть ни Найтаром, ни баронским сюртуком: я давно уже не видел Ордынского. С момента, как «Минерва» легла к причалу Литейного, — ни разу. Не зашёл, не отметился, не сказал «я дома». Будто ОПДО ждало понедельника, а Лев Данилович — нет.

Мейендорф подождал — не торопил, дал стыду дойти до кожи, — и продолжил:

— Потом вас ждёт «Центр». Его достаточно откопали. Вам бы взглянуть — и, может, с новыми знаниями что‑то ещё попробовать включить или выключить.

Слово «Центр» ударило не в уши — в солнечное сплетение. Панели в подвале, Юджин за стеной, ночной импульс, который мы тогда глушили, и шар у нуля, от которого я уехал с травмой. Я кивнул — автоматически, как на брифинге, — и только потом поймал себя на том, что дышу чаще.

— Но это, — Мейендорф чуть приподнял ладонь, — только после того, как разберётесь тут, в Питере, со всеми своими делами.

Он сказал это мягко — не запретом, а очередью: сначала отчёты, Мезенцева, Ордынский, узлы на карте; потом снова Вилюй, бетонная площадка и гул бульдозеров внизу, от которого дрожали стены «Минервы».

Менделеев кивнул на пустую стену — будто подписал акт.

— Запишем, — сказал он.

Разговор на этом не оборвался резко: ещё чай, ещё пара фраз про ситалл и цех в три смены — Менделеев уходил первым, с папкой под мышкой и обещанием «увидимся в понедельник». Мейендорф проводил ректора до двери, вернулся ко мне.

— Пойдёмте к Варваре, — сказал барон. — Пока вы не утонули в собственных списках.

* * *

Глава 235. Баронский отпуск

Баронский отпуск

9–15 апреля 2035

Мейендорф вывел меня в приёмную — не торопясь, будто между чаем и отчётами ещё помещалась одна короткая деловая деталь.

У Варвары в лотке лежала только что отпечатанная полоска. Она поднялась по привычке — блокнот, карандаш — и посмотрела на барона, не на меня.

— Барону Кастель‑Бах сейчас нужен экипаж к Литейному, — сказал Мейендорф. — И на следующий месяц — каждое утро в десять, к дому.

Варвара кивнула. Пальцы легли на клавиши телеграфа — быстро, без сбоя; отправила сообщение в «Гараж Стрельцова и сыновья». Я смотрел на них и думал, что барон прав: без неё я бы ещё неделю ловил извозчика на Невском.

— Отправляю.

Щёлкнул механизм. Лента поползла в лоток.

— Ожидаем ответ, — кивнул Мейендорф, и мы вернулись в кабинет допивать чай.

Ответ пришёл почти сразу. Варвара вошла без стука и протянула ленту барону. Мейендорф прочитал вслух, не меняя голоса:

— Принято. Подача через сорок пять минут. Шофёр Геннадий.

— Спасибо, — сказал я.

Барон чуть улыбнулся — не мне, часам на стене.

— У вас есть время зайти туда, куда давно не заходили. Я бы на вашем месте не терял его.

Мы распрощались без церемонии: кивок, рукопожатие, «до понедельника». Менделеева в коридоре уже не было. Я остался на Литейном с сорока пятью минутами в кармане и стыдом, который барон только что назвал по имени.

* * *

ОПДО встретило тем же запахом картона, что в первый рабочий день — только за плечами теперь были Гималаи, а не Аркаим.

У эфирной печатной машины Настенька поднялась и на секунду перестала быть секретарём:

— Артём Иванович! Наконец-то.

— Наконец-то, — повторил я — и почувствовал, как слово бьёт в тот же стыд, что в кабинете Мейендорфа.

Ордынский вышел сам. Рукопожатие — крепкое, двумя руками, как в июле после Кастель‑Бах.

— Живой. Уже хорошо. Наслышан о ваших приключениях. Как это было — расскажете?

— Как отпуск, — сказал я. — Который выглядит работой задним числом.

— Бывает. — Он отступил, пропуская внутрь. — Заходите. Что успели — сейчас; остальное в понедельник. Мы как раз ждали.

Тишин у стеллажа кивнул через плечо — коротко, по-своему:

— Целый? Пломбы целее вас?

— Пломбы завтра. Сегодня — здравствуйте.

У дальнего стола, заваленного папками, поднялся Полетаев — волосы взъерошены, на щеке карандашный след.

— Дома скучно, — сказал он без предисловий. — Пришёл заняться отчётами. А тут без вас половина сносок не сходится.

— Значит, вовремя.

— Значит, — кивнул Игорь Власович и снова сел — с облегчением человека, которому наконец подставили вторую пару рук.

Ордынский налил чай — не спрашивая, знал, какой. Минут двадцать говорили не про Индию целиком: что ляжет в понедельник, обломки на складе, что Мейендорф уже видел Найтар и карту. Настенька ловила имена и даты — молча, только кивала, когда слышала знакомое.

Я глянул на часы: до экипажа десять минут.

— Бегу. В понедельник — с отчётами.

— С отчётами, — повторил Ордынский. — И без геройства на лестнице.

У двери Настенька тихо добавила:

— Рада была видеть, Артём Иванович. Правда.

Я вышел на двор — и впервые за два дня почувствовал, что дома не только стены, но и люди, которым я должен был сказать «я вернулся» раньше.

* * *

У ворот Литейного уже стоял экипаж: чёрный лак, мягкая подвеска, герб на двери. Геннадий открыл салон без слов. Внутри — кожа, тишина, ровный гул поля под лыжами.

— К Дому Зингера.

Он кивнул. Брусчатка сменилась Невским; за стеклом поплыли витрины, фонари, апрельская толпа без спешки.

У служебного входа стоял только охранник — Лизы не было. Он кивнул на лестницу; я поднялся сам. Она сидела над счётами; подняла голову — устало, собранно, по-деловому.

— Артём Иванович? Вы не предупредили.

— Виноват. — Я постучал костяшками по косяку. — Поужинаем? Если успеете.

Она посмотрела на часы, потом на меня — оценивающе, без упрёка.

— Успею. Подождите внизу. Пять минут.

Спустился. Через пять минут она вышла — в тёмном платье, без перчаток, волосы убраны быстрее, чем утром в зале.

— Вы на своём, — сказала она у порога, глядя на лак у бордюра. — Наконец.

— Пора, — сказал я. — Извозчика на Невском ловить надоело.

Она чуть приподняла бровь — приняла, не комментируя. Села в салон без церемонии.

* * *

Вечером мы пошли в ресторан выше по Невскому — не дневной зал Елисеевых, а стол подальше от окон, с мягким светом: ужин, не разбор полётов. Лиза заказала без торжества; я налил воду, пока ждали первое.

— Я сняла дом, — сказала она между первым и вторым. — В центре. Не гостиница.

— Покажете?

— После десерта. — Пауза. — Аренду заплатили за год. Кастель‑Бах провёл через банк, пока вы летели.

Я кивнул — деловито, как она любила.

— Правильно. Свой порог, своя прислуга — и никакого портье, который считает, когда вы вернулись.

На её лице что-то смягчилось — короткое «спасибо, что понял», без улыбки для зала.

После десерта Геннадий подал нас к дому в центре — отдельный фасад у тихого переулка, парадная дверь, в окнах свет. Лиза отперла замок; из коридора вышла прислуга — кивнула и отступила, не суетясь. Шкафы в прихожей, гостиная на виду.

— Вот, — сказала она. — Теперь знаете адрес.

— Завтра заеду, — сказал я. — В десять, как договорились с гаражом. Куда скажете — туда и поедем.

— В торговый дом, — кивнула она. — Утром как раз надо.

Она осталась на пороге. Я сел в салон; Геннадий тронулся — ко мне.

Домой ехал долго — не по расстоянию, по тишине. Анна Петровна оставила ужин под колпаком и не спрашивала, где был. Я ел стоя у окна, глядя на Университет через дорогу: огни в аудиториях, апрель, отпуск, который наконец перестал быть пустым окном.

* * *

10 апреля 2035

Утром в десять Геннадий стоял у подъезда — ровно, как обещали в телеграмме. Я спустился, назвал адрес Лизиного дома; он кивнул, не уточняя.

У парадной двери её уже ждала прислуга — Лиза вышла через минуту, в пальто, с папкой под мышкой. Увидела меня — и на секунду перестала быть только хозяйкой: в глазах мелькнуло что-то живое, почти детское, прежде чем снова собралась.

— Вы приехали, — сказала она тихо. — Как обещали.

— Торговый дом, — сказал я Геннадию через стекло.

Она села напротив — ближе, чем вчера в салоне, будто проверяла, что я настоящий, а не телеграмма.

Мы поехали по Невскому. Вывеска «Торговый дом „Кастель‑Баха“» наверху и «Лавка чудес» у входа — уже привычное зрелище; только теперь я смотрел на него не как гость с Менделеевым, а как барон, которому завтра снова в отчёты.

В кабинете за залом Лиза сняла пальто, повесила в шкаф и села за стол.

— У меня есть контакт, — сказала она, не поднимая глаз от папки. — Фёдор Викторович Кремер. Он вёл торговый дом, который здесь стоял, пока я не выкупила Дом Зингера. Знает здание, поставщиков, смены. Не наш, чужой — но деловой.

Я постучал пальцем по краю стола.

— Давай пригласим.

Она посмотрела на меня — коротко, оценивающе, будто сверяла, не тороплюсь ли я снова в схему вместо человека.

— Хорошо. Отправлю телеграмму сейчас.

Ответ пришёл до обеда. Пригласили на послеобеденный час — в тот же кабинет, без зала и без публики.

Фёдор Викторович Кремер пришёл вовремя: сухой мужчина лет пятидесяти, тёмный сюртук, блокнот, взгляд человека, который привык считать не витрины, а оборот. Поздоровался коротко и сел напротив — не ждал, пока Лиза предложит.

Лиза задавала вопросы; я слушал. Склад, кредитные линии, персонал прежнего дома, кто остался, кто ушёл с выкупом. Кремер отвечал без пафоса, по строкам, иногда уточнял — не подлаживался, а сверял.

Когда чай остыл, Лиза кивнула мне — почти незаметно.

— Мы хотели бы, — сказал я, — чтобы вы приняли дела нового торгового дома. С понедельника, если вам подходит.

Кремер помолчал — не для эффекта, а чтобы прикинуть объём.

— Подходит, — сказал наконец. — Только сначала полдня со мной. Потом — сам.

Лиза выдохнула — тихо, как выдыхают после долгой смены на ногах.

— Договорились, — сказала она.

Кремер сложил блокнот, кивнул нам обоим — без лишней благодарности, по-деловому — и вышел. За дверью кабинета снова стало тихо: только бумага на столе и далёкий гул зала, где ещё мигали огоньки за щитами.

Я подошёл к Лизе. Она стояла у окна, пальцы на подоконнике — будто держалась за что-то твёрдое, пока внутри всё ещё крутился Кремер и его строки.

— Прекрасно, — сказал я тихо. — Что теперь у нас есть управляющий.

Она обернулась. На секунду — не хозяйка торгового дома, а Лиза из аудитории, которая вдруг услышала то, чего ждала, но не решалась просить.

— Да, — выдохнула она. — Прекрасно.

Пауза. За стеклом — Невский, вечерний, без спешки.

— У меня до конца недели отпуск, — сказал я. — До понедельника. — Слова давались неловко — инженеру проще про склад и сноски. — Я бы хотел вторую половину каждого дня провести с вами. Не здесь. Вне стен торгового дома.

Лиза смотрела на меня — долго, без протокола. Потом опустила глаза к папке на столе, будто проверить, можно ли ей радоваться вслух, и снова подняла — уже с улыбкой, настоящей, не для зала.

— Вы… серьёзно?

— Серьёзно.

Она выдохнула — коротко, почти смешно, как человек, которому только что вернули воздух.

— Тогда да. — И сразу, быстрее, чем успела собраться: — Куда? Вы спрашиваете, куда?

— Вот и спрашиваю. — Я чуть развёл руками. — Может, посоветуете театр? Или кино — я в Питере почти не был зрителем, только проездом.

Лиза засмеялась — тихо, в кулак, как в столовой на втором курсе, когда что-то наконец складывалось не по формуле, а по-человечески.

— Театр или кино, — повторила она, будто пробуя слова на вкус. — Барон Милославский просит совета у хозяйки лавки. — Но в глазах не было насмешки — только свет. — Хорошо. Я подумаю. Сегодня вечером скажу, куда завтра едем.

Вечером у эфирного телеграфа щёлкнул аппарат — лента вылезла в лоток короткой строкой: Завтра — театр. Е. С. О. Я набрал ответ сразу: Буду. А. М.

* * *

11–15 апреля 2035

Остаток недели сложился просто и странно — как жизнь, которую не надо оправдывать отчётом.

Каждое утро Геннадий в десять ждал меня у подъезда. Забирали Лизу — и сначала ехали в торговый дом: Кремер, счета, первая половина дня между складом и кабинетом. После обеда Геннадий снова подавал экипаж и мы ехали куда скажет Лиза; я только кивал. Так мы исчезали с Невского до вечера. Ночевали каждый у себя: я — у Университета, она — в своём доме, с прислугой и светом в окнах переулка. Расставались только на ночь — и снова находились на следующий день, будто проверяли, что вчерашнее не приснилось.

В пятницу — театр: занавес, гул зала, её перчатки на подлокотнике, мой сюртук, который Брюнер когда-то подогнал уже не для бала, а для того, чтобы просто сидеть рядом. В субботу — кинотеатр на Невском: свет погас, на экране побежали тени, и Лиза на секунду положила голову мне на плечо — осторожно, как кладут хрупкое.

Был приём — одно приглашение из коробки, что Мейендорф вспоминал у меня в шкафу: зал, бокалы, чужие фамилии; Лиза держала меня за локоть и шептала, кто есть кто, без зависти и без страха. Был Эрмитаж — не бегом, как экскурсант, а медленно, зал за залом, пока она не остановилась у картины и не сказала: «Вот сюда бы ещё раз, когда не надо бежать на склад».

Ели в ресторанах — белые скатерти и официанты, которые следили за её взглядом. И в уличных закусочных — горячий пирог из окна, бумажный пакет, смеялись, потому что барон и хозяйка лавки стояли у прилавка, как студенты. Однажды Геннадий подал нас к заливу: ветер с воды, чайки, холодная брусчатка у набережной; мы шли без цели, плечом к плечу, и Лиза говорила о Кастель‑Бахе, о Гермесе, о том, что хочет наладить быстрее — не бросить, а улететь, когда станет можно.

К воскресенью я перестал считать дни. Остался один — последний вечер до понедельника, до ОПДО, до Мезенцевой, до отчётов.

Геннадий остановился у её парадной двери. Апрельский воздух был мягкий, не майский, но уже без зимней жёсткости. Лиза вышла из салона, поправила воротник — жест привычный, деловой; потом посмотрела на меня и замерла, будто поняла, что жест больше не нужен.

— Спасибо, — сказала она тихо. — За неделю.

Я не нашёл инженерского ответа. Подошёл ближе — сам не помня, когда решил, — и обнял её. Она на секунду застыла — та самая собранность, которой держалась месяцами, — а потом ответила, прижалась щекой к моему плечу.

Я отстранился чуть-чуть — настолько, чтобы увидеть лицо, — и поцеловал.

Губы — тёплые, сухие от ветра. В тот момент, когда я только коснулся их, Лиза вздрогнула — не от страха: будто из неё вынули стержень, на котором она столько времени держала спину, счета, лавку, кредиты, одиночество хозяйки. Она осела мне на грудь — на долю секунды, тяжело и доверчиво, — и снова выпрямилась, глядя снизу вверх.

— Почему так долго, Милославский? — сказала она. — Почему?

В переулке было тихо. Где-то за углом хлопнула дверь. Я держал её за локти и не знал, что ответить — только то, что понедельник уже завтра, и отпуск, который Мейендорф заставил прожить, кончался не на словах, а здесь, у порога.

Глава 236. Новые дороги

Новые дороги

15–16 апреля 2035

Лиза ушла за парадную. Дверь закрылась — мягко, по-хозяйски. На втором этаже зажёгся свет. Я ещё стоял у борта и слушал, не слыша ничего, кроме собственного пульса.

Чувство было. Я не смогу сказать иначе: тепло в груди, лёгкость, от которой страшно, — как после удара током, когда схема замкнулась и ты ещё не знаешь, выдержит ли проводка. Лиза ответила на поцелуй. Она не отстранилась. Она спросила — «почему так долго» — и в этом вопросе было больше доверия, чем я заслуживал.

— Куда, барон? — спросил Геннадий.

— Покатайте, — выдохнул я. — Без адреса.

Мне нужно было не ехать домой сразу. Домой — где пустая квартира и телеграф, и некому сказать вслух, что я наделал.

Экипаж тронулся. Лыжи скользили почти без звука; за стеклом плыли фонари, мокрые крыши, чужие окна. Я откинулся и закрыл глаза — бесполезно: мысли только сильнее давили на виски.

Зачем я это сделал?

Не потому что всё ясно. Потому что не выдержал. Потому что неделя была слишком тёплой, а завтра — понедельник: в десять Мейендорф, потом ОПДО, Мезенцева, отчёты — и я почувствовал, как кончается воздух.

Лиза моложе. Не на бумаге — в жизни. У неё первый успех, театры, приёмы, надежда встать на ноги на всём, что она уже построила. Мне — сорок с лишним по земному счёту, ОПДО, «Минерва» и привычка исчезать из города на год. Я не мужчина, с которым живут спокойно. Я авария, которая иногда возвращается к причалу — для того, чтобы отремонтироваться или пополнить запасы.

Если остаться рядом — я испорчу ей жизнь. Не злом. Расписанием. Отсутствием. Службой, которая снова позовёт. Страхом у двери, когда она скажет «останься», а у меня в кармане уже будет приказ, билет, чужое небо.

Если отступить — тоже испорчу. После поцелуя нельзя притвориться, что ничего не было. Это будет просто нечестно.

Я не знал, что делать. Вообще.

Завтра, после рабочего дня в ОПДО, Геннадий снова подаст экипаж к Литейному. Мы снова поедем к ней — в торговый дом, к Кремеру, к счетам. Она посмотрит. Я скажу что-нибудь нормальное про склад. Внутри будет кричать другое, а снаружи — барон, который умеет держать лицо. Это и есть «испортить»: дать надежду и каждый день не дотягивать.

А когда надо будет улетать?

Мозг цеплялся за отговорки — не за планы, за лазейки, за причины сбежать, пока ещё можно назвать это службой.

Может, снова Индия. Там всё понятно: завод, рации, асуры, англичане, погоня, риск. Там от тебя ждут помощи, а не объяснений, почему ты поцеловал женщину у парадной двери. Уехать — и сказать себе, что так надо?

Или Луна — глупая, огромная отмазка, но в темноте салона она лезла сама и в это же время маячила на небе: я вот точно узнаю, как открыть Дверь, а там за ней Владыка слов, узел, о котором Джаз когда-то сказал без поэзии. Там, наверху, работы на годы, и это далеко даже от Земли, не говоря уже про Петербург или Кастель‑Бах. Там не нужно смотреть Лизе в глаза и бояться, что ты опять уедешь.

Я ловил себя на этом и злился. Не на неё. На себя. Потому что ищу дорогу прочь от дорогого мне человека, которого только что поцеловал — и называю это долгом.

— Барон, — сказал Геннадий, — круг замкнулся. Домой?

Я открыл глаза. Мы стояли снова у дома Лизы.

— Домой, — сказал я.

Не потому что решил. Потому что другого ответа у меня пока не было.

Экипаж повернул. Я сжал подлокотник и думал о том, что чувство есть — и что одного чувства мало, если ты не знаешь, как не разрушить чужую жизнь, оставаясь рядом, и как не разрушить её, уходя.

* * *

16 апреля 2035

Спал я плохо. Не кошмарами — пустотой: ложился, ворочался, снова открывал глаза в пустой квартире и слышал, как на тумбочке тикают часы.

Утром на кухне зазвенела посуда — пришла Анна Петровна, как всегда на день, не на ночь. Она не спросила, почему я вышел из спальни серым; только кивнула на стол и сказала, что кофе свежий.

На Литейном я появился раньше десяти — без экипажа, пешком, с портфелем, в котором лежали обещанные отчёты. Обещанные утром. Написанные наполовину.

В приёмной Варвара взглянула на часы и пропустила без вопросов — будто десять утра понедельника шестнадцатого апреля у неё в графике выделено жирной чертой.

Мейендорф сидел за столом с папками — ждал. По-деловому: ручка в руке, на краю стола пустое место для чужих отчётов.

— Артём Иванович, — сказал он. — Отчёты?

Я положил портфель на стул, не развязывая:

— Не успел, барон. Обещал утром — а утром написано только половина. Виноват.

Он посмотрел на меня — не сверля, скорее сверяя: жив ли, пришёл ли, не исчез ли снова на год.

— Тогда отдайте Ордынскому, — сказал Мейендорф спокойно. — Что есть. Допишете у него. Я сам к нему зайду, заберу и дочитаю.

— Хорошо.

— И без геройства на лестнице, — добавил он уже тише. — Вы только вернулись. Мезенцева сегодня после обеда. Допишите к вечеру.

Я кивнул и вышел — с портфелем, который стал чуть легче: не потому что бумаги исчезли, а потому что срок на десять утра сняли, не ударив по лицу.

* * *

В ОПДО всё шло своим чередом — машинка, бланки, чужие голоса в коридоре. У Ордынского я зашёл сам, как положено. Лев Данилович сидел у окна с чаем; на столе — стопка бланков с моей фамилией на углу.

— Живой, — сказал он. — Уже отчёт.

— Половина, — признал я. — Мейендорф отправил дописывать к вам. Сам зайдёт.

— Знаю, — кивнул Ордынский. — Садитесь. Пишите, пока голова свежая. Мезенцева после обеда — к ней узлы и что привезли по индийским шарам.

Я сел. Чернила текли медленно: цифры, схемы, сноски — всё, что умею делать руками, когда душа не в кармане. К полудню на столе лежала толстая пачка — не та, что обещал «утром», но уже похожая на работу. Пальцы затекли. В висках стучало то, чего в отчётах не бывает.

* * *

Столовая на Литейном гудела тихо — к обеду народ расходился по кабинетам и лабораториям. Я взял поднос с супом и котлетой и сел напротив Полетаева. У него на щеке снова был карандашный след; он это, кажется, даже не замечал.

— Ну, — сказал Игорь Власович, разломив булку, — рассказывай. Неделя. Без «Гималаев» и «асуров» — по-человечески.

Я рассказал. Не всё — про поцелуй не сказал прямо, но он и так видел, куда я смотрю, когда называю Лизу. Театр, Эрмитаж, торговый дом, Кремер, ночи у себя и свет в её окнах. И то, что мне страшно: испортить, остаться, уехать — три слова, которые не складываются в предложение.

Полетаев слушал, не перебивая. Потом отставил ложку.

— Посмотри на меня, — сказал он. — И на Таню. Я тоже в командировках. С тобой они стали длиннее — раньше было много, да мелких, а теперь одна, зато на полгода. Но она знает, что я делаю важное дело. Знает, что делаю ради семьи. Знает, что люблю эту работу — и что это часть меня. Принимает таким, какой я есть. Это и есть любовь.

— Если любите друг друга, — он пожал плечами, — разлуки вас не разводят. Вы всё равно вместе.

Он помолчал, глядя в тарелку, и добавил уже без пафоса:

— Я ей каждый день шлю телеграммы с «Минервы». Она отвечает. Так что не ссы. В твоём возрасте это уже неприлично.

Я хотел возразить — что Лиза не жена, что у неё своя жизнь, свои театры, первый успех, — но Полетаев поднял палец:

— А когда вы в институте вместе учились — почему не сошлись?

Вопрос попал под ребро. Я отпил воды — холодной, из стакана с трещинкой у края.

— Нравилась, вроде, — сказал я. — Только я… тушевался. Разница в возрасте. Она моложе. Казалось, не моё.

— Зря, — коротко сказал Полетаев. — Столько времени потерял. И девку мучил — она же не слепая.

— Ты что, знал, что она…

— Все, похоже, знали, — он усмехнулся без злости. — Кроме тебя.

Я молчал. В столовой шумели тарелками у соседнего стола; мне хотелось провалиться сквозь пол — и одновременно стало чуть легче, как когда кто-то наконец называет поломку вслух.

— Допиши отчёты, — сказал Полетаев, поднимаясь. — А вечером не крути. Ты же барон, а не чертёж.

* * *

К Мезенцевой я зашёл после обеда — в зал измерений, где пахло не бумагой, а холодным металлом и чем-то едким, как от паяльника. Ирина Викторовна не подняла головы сразу: дописала строку и, только поставив точку, отложила перо.

— Узлы, — сказала она вместо приветствия. — Что у вас по узлам.

Я достал листки — выписал заранее, у себя, чтобы не разворачивать лишнего на чужих стенах. По точкам сетки выходило негусто: внешние башни — пусто, ни камня, ни следа; в младших узлах — руины да зал с кольцами в линию и пустым алтарём. Рабочего узла мы так и не нашли.

— «Пусто» — тоже результат, — сказала она, записывая. — Но и его подаёте с координатой и числом. Где именно пусто, в каком квадрате, в какой день.

Я переложил «ничего» в цифры и точки. Она кивала и писала — коротко, без завитков, будто заранее знала, что её бумагу однажды будут разбирать чужие руки, и не хотела оставить им ни одной щели.

— И ещё. — Я придвинул вторую папку, тоньше первой. — Индийские шары, те, что у музея. Из того же теста, что вы разбирали с Вилюя, — только эти я даже тронуть не смог.

Она раскрыла папку. Британская опись девятого года, два-три моих наброска, столбик чужих сигналов со слов Джаза. Ни осколка, ни стружки — нечего положить под щуп.

— Восемьдесят тонн, приборам не даются, просыпаются от чужой калибровки, — проговорила она, проглядев. — А образца нет.

— Нет, — признал я. — Что смог, то и привёз. С ними не поработаешь: они либо спят, либо бьют.

Она не упрекнула. Подколола мои листки к описи, прижала уголок пресс-папье.

— «Спят или бьют» — тоже строка, — сказала она. — Запишу как наблюдение, под вашу подпись. Без замера.

Я просидел у неё дольше, чем думал. Когда вышел в коридор, там уже горели вечерние лампы.

* * *

К вечеру портфель наконец закрылся на крючок. Я отнёс пачку Настеньке — она кивнула, будто приняла не бумагу, а человека целиком.

У ворот Литейного уже стоял экипаж: чёрный лак, герб на двери. Геннадий открыл салон без слова.

— К Дому Зингера.

Лыжи тронулись. За стеклом снова поплыли фонари — те же, что ночью, только теперь без круга у её парадной. Я сжимал в кармане край пиджака и репетировал то, что не влезало в отчёты.

* * *

В торговом доме было тихо — день у касс уже кончился, в зале погасли витрины, горел только свет в глубине, у кабинета. Лиза ждала у лестницы: без перчаток, в тёмном платье, волосы собраны проще, чем на приёме. Увидела меня — и не спросила «как дела», только кивнула наверх:

— Кремер ушёл. Мы одни. Чай есть.

Поднялись в кабинет за залом — тот, где на прошлой неделе копались в накладных с Кремером. Сейчас на столе вместо папок — две чашки и лампа с тёплым абажуром. Лиза села напротив и пододвинула стул ближе: не как за работой, а как к человеку.

— Вы сегодня другой, — сказала она тихо. — Вчера вечером тоже. Я видела.

Я выдохнул. Слова, которые крутились с ночи, наконец нашли выход — криво, с запинками, без баронской осанки.

— Я боялся испортить вам жизнь. Остаться — и снова исчезнуть. Уйти — и сделать больно после… после всего. Я долго был слеп. И туп. Простите.

Лиза не отвела взгляд. Пододвинула чашку, но не пила.

— Я полюбила вас таким, какой вы есть, — сказала она. — И не хочу, чтобы вы были другим.

— Полюбили за то, что туп?

Она засмеялась — тихо, в ладонь, как когда-то в институтской столовой, когда схема наконец складывалась не по формуле.

— И за это тоже.

Смех у неё был короткий, но настоящий. Я сидел напротив и впервые за сутки не искал дорогу прочь — ни в Индию, ни на Луну, ни в очередной отчёт. Только смотрел, как за абажуром дрожит тёплый свет, и думал, что, может быть, одного чувства всё-таки мало — но без честности оно точно ничего не стоит.

* * *

Глава 237. Первый в мире

Первый в мире

16–17 апреля 2035

Домой ехал без круга. Геннадий не спрашивал адрес — знал. За стеклом мелькнул Университет, огни в окнах аудиторий, апрельская ночь без зимней жёсткости. Я держался за край сиденья не от страха: просто не хотел отпускать то, что осталось после чая и её смеха.

В квартире было пусто — Анна Петровна ушла вечером, как положено. Я разулся, повесил сюртук, налил воды из графина и выпил стоя у окна. Город шумел внизу; в груди — тишина другого рода: не пустота, а место, куда что-то наконец легло ровно.

Спать лёг без борьбы. Не крутился. Не считал часы. За плечами был длинный день — Литейный, отчёты, обед, Мезенцева, вечер у неё, — и теперь тело само выбрало сон, как выбирают опору, которой доверяют.

Я ещё не погас свет, когда в груди — там, где обычно ждал Найтар, — дрогнул знакомый отклик.

За неделю Джаз не подавал голоса. Ни вопроса, ни насмешки, ни сухого «что это?» — только фон, дыхание, сон на расстоянии корабельной каюты, которой уже не было. Я даже привык к тишине.

Теперь тишина кончилась.

— Она будет летать с нами? — спросил Джаз в канале. — Если будет — пусть берёт кота с собой.

Я лежал и смотрел в потолок. Уголек губ сам поднялся.

— Может, и будет, — отозвался я в канал, не громко, чтобы не будить пустую квартиру. — Но не часто. Летать — моя работа. Пусть лучше она будет в безопасности.

Пауза — короткая, как у узла, который сверяет, всё ли дошло.

— Как Варя, — сказал Джаз. — Варе тоже лучше в безопасности.

Я закрыл глаза — и впервые за долгое время уснул, не выбирая между любовью и службой.

* * *

Утро было прекрасным — хотя небо закрыли тучи, хотя с улицы шёл дождь со снегом: мокрые хлопья, апрельские, не зимние. Я шёл пешком от Университета к Литейному, снял шляпу и подставил лицо холодным каплям — и улыбался, будто сверху светило солнце, а не давила чёрная туча.

Навстречу шли люди — с зонтами, в пальто, кто-то торопился, кто-то нет. Многие улыбались в ответ. Империя вообще щедра на чужие улыбки, если не мешать человеку идти своей дорогой; сегодня их было особенно много, и я не искал причин — просто кивал и шёл дальше.

На проходной у ворот мне передали узкую ленту — телеграфная, с печатью ОПДО:

Барону Милославскому. Жду у себя. Мейендорф.

Я сложил записку, спрятал в карман и ускорил шаг — не бегом, но уже без игры с дождём. Барон ждал.

В приёмной Варвара узнала меня без вопросов — кивок, дверь в кабинет, будто я и вправду опоздал на назначенный час.

Я вошёл — и замер.

В прошлый раз у окна стояли чашки и чайник — Менделеев и Мейендорф говорили не спеша, с паузами. Сейчас — иначе. Чайника не было. Чашек не было. Вместо блюдца лежали только папки с корешками, ровно, как выставляют перед допросом, который ещё называют беседой.

Мейендорф сидел за рабочим столом — не в кресле у окна, а там, где обычно подписывают бумаги. Менделеев — с другой стороны того же стола, чуть боком, локоть на краю; напротив ректора стояло ещё одно кресло — пустое, явно ждавшее меня.

Оба подняли голову. Я стоял в дверях с мокрыми плечами и шляпой в руке и вдруг не знал, куда деть взгляд: на барона, на ректора, на пустое сиденье между ними.

— Присаживайтесь, Артём Иванович, — сказал Мейендорф.

Я снял шляпу, кивнул Менделееву и сел — ровно, как на экзамене, только внутри не было страха. Было что-то другое: лёгкость после дождя, ещё не остывшая.

Менделеев молча сдвинул ко мне что-то по столу — не папку, не лист. Камень. Небольшой, в ладонь, уже обработанный: грани ровные, как у ювелирной заготовки, края не царапают кожу. Нежно-голубой, прозрачный — не стеклянная пустота, а плотный свет внутри: будто кто-то заморозил чистую воду и оставил в ней едва уловимую дымку.

Я взял его пальцами. Холодный — сначала, как любой камень из ящика, — и тяжелее, чем ждёшь от такого размера: в руке лежала вещь с телом, плотная. Свет лёг на грань — и разошёлся мягко, без стеклянного блика, без мутной внутренней трещины. Чистый. Ровный. В просвете не было ни пузыря, ни облачка — только спокойный голубой, собранный в кристаллическую сетку так, что глаз верил: это уже не аморфное стекло, а что-то, что держит форму и удар.

— Получилось, — сказал Менделеев. — По вашему рецепту. Мы пробовали разные пропорции, разные компоненты. — Он кивнул на камень в моей руке. — Это первый, который получился идеальным.

Я не сразу ответил. Крутил образец на ладони — осторожно, как крутят то, что нельзя уронить: из уважения к чужому труду.

— Отдайте мне его, — сказал я.

Менделеев удивлённо посмотрел на меня — не осуждая, скорее не понимая, куда делся инженер и откуда взялся человек, который просит не отчёт, а камень.

— Это первый ситалл в мире, — сказал я. Голос вышел ровнее, чем я ожидал. — Он должен быть на пальце моей жены.

Мейендорф закашлялся.

— У невесты, — поправился я сразу. — Простите. У невесты. А потом уже у жены.

Барон выдохнул — коротко, почти смешно:

— Я думал, вы так рьяно прислушались к моей рекомендации, что сразу и женились.

Он хохотнул — негромко, по-деловому, но по-настоящему; даже Менделеев чуть усмехнулся уголком губ, глядя на голубой камень в моей ладони.

Смех стих. Менделеев выпрямился и снова стал ректором — тем, кто докладывает результат, а не угощает чаем.

— Император уже видел его, — сказал он. — По всем параметрам он опережает ханский кварц. Особенно — при экстремальных циклических нагрузках: там, где стекло «плывёт» за сезон, а ханский кварц ещё держит, этот материал ведёт себя иначе.

Он отодвинул папку и положил на стол лист с печатью — не университетской, имперской.

— Условия такие. Роялти — полпроцента, десять лет. Плюс погашение всех текущих долгов баронства. После этого патент переходит в пользу государства. Это предложение Императора.

Я посмотрел на голубой камень в ладони.

— Ситалл Милославского, — сказал я.

— Что? — Менделеев нахмурился. — Не понял.

— Я с глубочайшей благодарностью принимаю условия Императора, — сказал я. — И хочу, чтобы этот материал носил название ситалл Милославского.

Менделеев помолчал — секунду, не больше — и улыбнулся:

— Хорошо.

— И ещё, — сказал я, прежде чем он успел закрыть папку. — Вот этот первый образец… хотелось бы поставить в Эрмитаже. Перед этим — сделать на нём надпись: что из первого ситалла был сделан камень для обручального кольца для Елизаветы Милославской. И место где мы отпилили камень для кольца - должно быть видно всем.

Мейендорф удивлённо посмотрел на меня:

— Кто вы? И что вы сделали с Милославским?

Теперь смеяться пришлось мне.

— Тут я, — сказал я. — Тот же. Просто… как-то легче стало, что ли. — Я пожал плечами, и смех сам вышел — тихий, не баронский, свой. — Захотелось кого-то сделать счастливым.

Голубой камень лежал в ладони тёплый — или мне казалось. За окном всё ещё шёл дождь со снегом, а в кабинете на секунду стало светло, будто солнце всё-таки пробилось сквозь тучу.

* * *

Глава 238. Дом Раухверга

Дом Раухверга

17 апреля 2035

Пуговицу на сюртуке я застегнул медленнее, чем нужно: ткань должна лечь ровно поверх кармана, где лежал камень. Снаружи — обычный барон после аудиенции. Внутри — человек, который только что назвал материал своей фамилией и всерьёз попросил для него место в Эрмитаже.

Менделеев уже собирал бумаги. Мейендорф смотрел на меня поверх очков:

— К Ордынскому загляните. Не для отчёта — для порядка. Вы сегодня слишком быстро уходите из зданий.

— Загляну.

В приёмной на вешалке капал мокрый плащ — на паркет ложились тёмные пятна. Варвара протянула пропуск обратно в лоток:

— Лифт слева занят. Лестница быстрее.

Я спустился. На площадке второго этажа курьер с узлом телеграмм прижал пакет к груди и уступил дорогу — будто я всё ещё держу в руках лист с имперской печатью.

* * *

В ОПДО у Ордынского пахло оловом. Он не сидел у окна с чаем — стоял у верстака, лупа на глазу, перед ним на войлоке осколок с тусклой кромкой, похожий на то, что мы когда-то везли из Аркаима.

— Милославский, — сказал он, не отрываясь. — Вы мне свет загораживаете.

— На минуту. Мне в город. Отпустите на сегодня.

Лупа щёлкнула, легла на войлок. Ордынский вытер пальцы о тряпку и посмотрел на меня — без вопроса, с той инженерной усмешкой, которой когда-то встретил мою легенду про «позднюю инициацию».

— Опять торопитесь, — сказал он и придвинул к себе журнал выхода, обмакнул перо. — Хоть отмечу, что барон ушёл по делам, а не сбежал. Цель?

— Город.

— Город так город. — Подпись легла криво, быстро. Допытываться, какой именно город и зачем барону среди дня сворачивать с Литейного, он не стал: давно научился не спрашивать у меня того, на что я всё равно отвечу ровно. — И завтра — строку по индийским шарам. Там у нас дыра, а видели их живьём вы. С такими рабочими штуками во всём отделе встречались только вы да Полетаев — и оба, на удивление, до сих пор в своём уме.

— Принесу.

— Идите. — Он опустил лупу обратно на глаз. — Только вернитесь человеком, а не телеграммой «задерживаюсь на год».

* * *

У проходной дежурный уже знал, кого я ищу:

— Геннадий на дворе, барон. Прогревают.

Я вышел во двор. Ветер гнал по брусчатке серую взвесь — не снег, оттепель с грязью. У ворот ждал экипаж: чёрный лак, герб на двери. У переднего крыла Геннадий вполголоса учил кого-то из молодых — как держать поле ровным на мокром камне, когда гул то проваливается, то идёт толчками.

Он увидел меня и оборвал урок на полуслове.

— Барон.

— В город. Сейчас.

Молодой отступил. Геннадий открыл дверь — сначала проверил, не прилип ли коврик к порогу, потом кивнул: можно.

В салоне в подстаканнике остывал чай — видимо, его собственный. Я сел напротив перегородки. Экипаж тронулся раньше, чем я успел сказать адрес.

— Куда? — спросил Геннадий.

Я посмотрел на отражение в стекле — своё, чужое, слишком бодрое после утра с печатью.

— Вы по городу ездите больше всех. Кто в Питере лучший мастер? Не лавка с витриной — мастер. Тот, кому отдают камень, когда права на ошибку уже нет.

Пауза. Слышно было только еле слышный ровный гул поля под лыжами.

— Вам срочность важна или работа? — спросил Геннадий.

— Работа. Лучше всех.

— Тогда Мориц Фёдорович Раухверг. Ювелирный дом Раухверга, Невский, ближе к Мойке. Лучше него в столице нет. Только очередь к нему — на годы вперёд; так просто и порог не переступишь.

Я коснулся кармана — невольно.

— Тогда едем туда.

Мы свернули с Литейного. На Невском толпа шла плотнее: зонты, воротники, витрины. У одной из них — латунные буквы, вычищенные до матового блеска: РАУХВЕРГ. Геннадий сбавил ход. Я поправил манжет — и вылез, не дожидаясь, пока он успеет открыть дверь с моей стороны.

За дверью Дома Раухверга улица осталась снаружи вместе с ветром. Я ждал залов с зеркалами, а попал в небольшую мастерскую: одна комната, тёплое дерево, мягкий свет, под стеклом камни в оправах — каждый в своём гнезде. Очень прилично и очень тесно; и к этим двум прилавкам, по словам Геннадия, очередь стояла на годы вперёд. За дальним прилавком — девушка в строгом тёмном платье, гладко причёсанная; меня она оглядела одним коротким движением, как оглядывают шов на чужом сюртуке.

— Чем могу помочь?

— Мне нужен Мориц Фёдорович. Сегодня.

— Мориц Фёдорович занят, — сказала она ровно, как говорят о погоде. Раскрыла книгу записей, провела пальцем сверху вниз. — Ближайшее окно для встречи — в будущем году. Если угодно, впишу вас.

— Спросите, примет ли он меня сейчас.

Вежливая полуулыбка — и ни шагу с места.

— Как вас представить?

— Барон Кастель-Бах.

Ничего не дрогнуло. На Невском, в доме, где одевают двор, барон — для них одна строчка в длинном списке таких же; перо в её руке уже потянулось к книге записей — вписать меня, как вписывают всех.

— И ещё, — сказал я. — Инженер Милославский.

Перо остановилось. Она подняла глаза — на этот раз по-настоящему, будто только теперь меня и увидела. В этом мире звание инженера ценилось гораздо выше баронства.

— Одну минуту, барон, — сказала она уже другим голосом и ушла за тяжёлую портьеру — спрашивать мастера.

Я остался один среди тёплого света и холодных камней. Рука сама легла на карман, где ждал свой.

Портьера отошла. Вышел сам Раухверг — седой, в белых перчатках, без спешки человека, которого нечасто отрывают от работы. Оглядел меня так же коротко, как раньше — помощница, — и всё-таки вышел.

— Инженер, — сказал он, будто проверяя, не ослышался ли. — Чем обязан?

— Мне нужно кольцо.

Что-то в его лице погасло — вежливо, без обиды. Белая перчатка качнулась в сторону дальнего прилавка, где осталась девушка.

— За этим не ко мне. Запишитесь — года через два очередь дойдёт, и любой мой мастер сделает вам кольцо, какое пожелаете. Ради кольца меня от стола не отрывают, барон.

Он уже почти повернулся. Я достал камень и положил на сукно — между нами, под лампу. Голубой, плотный, грани ровные; под лампой он не дал стеклянного блика.

— Это новый камень, — сказал я. — Первый в мире, второго пока нет. Он будет стоять в Эрмитаже — а от него отпилят кусок на кольцо, и место распила оставят видным. — Я подождал, пока он посмотрит не на меня, а на камень. — На табличке в Эрмитаже напишут, чьей рукой работали с первым камнем. Имя мастера. Кольцо — для инженера баронессы Милославской. От инженера, который этот камень придумал.

Раухверг ответил не сразу. Снял правую перчатку — медленно, будто она вдруг стала лишней, — и тронул камень голым пальцем: ребро, грань, холодную ровную спину. Так трогают не товар, а работу.

— Два инженера, — проговорил он негромко, будто считал вслух. — Эрмитаж. И первый камень, которого до меня не касался никто. — Он поднял глаза, и «приходите через два года» в них уже не было. — Проходите, барон. К столу. Это не разговор для прилавка.

Стол стоял в глубине, за портьерой: верстак под яркой лампой, инструменты в гнёздах — как у Ордынского, только чище, — и квадрат чёрного бархата под рукой. Я положил камень на бархат. Раухверг спустил лупу со лба на глаз и взял его двумя пальцами.

Вертел долго. Подносил к лампе, ловил грань, смотрел сквозь, переворачивал, смотрел снова. Качал головой — без отказа, как человек, который видел всё и вдруг увидел новое.

— Не стекло, — сказал он тихо, скорее себе. — И не камень из земли. Свет стоит внутри, как в воде, а сам твёрдый. — Он вернул его на бархат бережно, будто тот мог проснуться. — Под такой, барон, делают оправу, которую потом срисовывают сто лет. Корона, лучи, дорожка по ободку. Его захотят видеть.

— Нет, — сказал я.

Лупа поднялась обратно на лоб.

— Нет?

— Это кольцо для руки, которая работает. — Я подбирал слова так, чтобы он услышал задачу, а не каприз. — Она инженер. Работает руками: чертит, застёгивает кнопки на рации, лазает к узлам, проверяет счета. Вензеля и завитки зацепятся за кальку и к вечеру первого дня наберут масла с верстака. Мне не нужен памятник. Мне нужно, чтобы кольцо работало — как хороший прибор.

Раухверг смотрел на меня уже иначе — как смотрят на человека, от которого ждали барской прихоти, а он взял и сказал по делу.

— Прибор, — повторил он. И, помолчав: — Но женщине.

— Женщине, — согласился я. — Она носит голубое и ходит в театр. Умеет принять подарок и не спросить, сколько он стоил. Просто руки у неё заняты делом. Пусть кольцо будет своим — незаметным, пока на него не взглянёшь.

Он слушал, не перебивая, — и, когда я договорил, помолчал ещё, будто уже собирал изделие в уме.

— Тогда слушайте, барон, — сказал он; и дальше говорил он, а слушал я. — Золото возьмём розовое. Жёлтое с этой синевой заспорит, белое её выстудит; розовое подберёт её под себя, как тёплая ладонь, — и камень сядет глубже.

Розовое золото. Я кивнул — и знал про себя ещё одно, чего мастеру не скажешь. По эфиру медь не водят: под потоком она зеленеет окисью, ей там не место. Но нет металла, что лучше тянет сигнал из конца в конец, — и весь этот год нас с Лизой держала такая же тонкая медная жилка: телеграмма туда, ответ обратно, через полконтинента. Тёплый медный отлив не спорил с голубым — углублял его. Пусть будет в кольце и это.

— Камень крупным не берём, — продолжал Раухверг, уже набрасывая на листке. — Под рабочую руку — с горошину, чуть больше. Большой просит, чтоб его берегли, цепляет за всё; а ваш должен жить рядом с карандашом и просто ловить свет, когда она поднесёт ладонь к чертежу. Огранку дам ступенчатую, изумрудную: широкая площадка, ровные грани — не искры через стол, а свет, что стоит внутри. У камня вода чистая, её надо открыть вглубь, не раздробить.

Он отложил карандаш, поймал мою руку — ту, где перстень-ключ, — повернул, поглядел, как кольцо сидит, и кивнул сам себе. Что это за перстень, спрашивать не стал.

— И оправа такая же: глухая, заподлицо. Без лапок, без короны — тонкий бортик кругом, чтоб камень не торчал, не ловил кальку и линейку, не царапал, когда она работает. Чтоб его, как вот этот ваш, не замечали, пока он не понадобится.

Я слушал и понимал, за что к нему очередь на годы: я принёс задачу — он возвращал решение, одно за другим, и каждое было точнее того, что придумал бы я сам.

Он отложил карандаш и помолчал — будто примеривался, говорить ли.

— А теперь, барон, если позволите. — Голос стал тише. — Давайте сделаем то, о чём я давно мечтаю, да всё не было ни камня, ни рук. Положим под ваш камень сердце.

— Сердце?

— Корунд. — Он будто взвесил слово на ладони. — Резонанс держит только он, сапфировый класс; ситалл — лицо, а связь понесёт корунд. Растят заготовку, в миг отпуска вписывают контур и раскалывают надвое — выходят две половины с одним рисунком. Тронешь одну — отзовётся вторая, хоть через всю страну, без проводов и без станции. Одну спрячу под камень в её кольцо. Вашу — в родовой перстень.

Я понял, к чему он, ещё прежде, чем он договорил. Обручального кольца здешний мужчина не носит — носит род; стало быть, моя половина ляжет в перстень.

— И настроить не на реестр, как на линии, — продолжал Раухверг, — а на вас двоих: на вашу подпись и на её. Чтоб в чужой руке кольцо лежало мёртвым — ни тепла, ни отклика, просто красивый камень. Не украсть, не перепродать, не повторить. Только её рука и ваша.

Вот за этим к нему и стояла очередь на годы. Не за камнями — за вещами, которые знают своего.

— Я думаю про это полжизни, — сказал он, уже без торга. — Пару держать умею. На двоих живых — нет: тут не ювелир нужен, а инженер, чтоб сел в нити в самый отпуск, на расколе. Такого я не встречал. — Он поднял на меня глаза. — А вы инженер. И камень — один на свете.

В груди стало горячо, и не от лампы.

Зачем мне это, я знал лучше него. Я уйду. Снова уйду — в небо, за границу, в чужую тьму; и Лиза опять будет стоять у двери и не знать. А так — коснусь половины где-то за тысячу вёрст, и у неё на пальце потеплеет. Без единого слова: я здесь, я жив.

— Сделаем, — сказал я. — Контур напишу сам. А её половина снимет подпись с неё самой, когда она наденет кольцо впервые: раньше нам её взять негде, да и не нужно. Пусть проснётся под её рукой. — Я положил на сукно вторую руку, с тяжёлым золотым перстнем. — А мою — сюда. В родовой.

Раухверг глянул на перстень и чуть качнул головой.

— Это не родовой, барон. Это казённый. Такой выдают всем под наследуемое дворянство — болванка: гнездо под камень, щиток под герб, один в один у каждого нового барона. — Он постучал ногтем по гладкому пустому щитку. — Свой надо, со своим гербом. Какой у вас герб?

— Нет герба, — сказал я. — За два года так и не придумал.

Он не стал ни удивляться, ни корить. Придвинул чистый лист, лампу — и принялся рисовать, быстро и уверенно, как рисуют привычное. Щит. А посреди щита — гранёный камень: тот самый, что лежал между нами на бархате.

— Над камнем, — сказал я, — Малую Медведицу. Семь звёзд.

Карандаш замер. Раухверг поднял глаза — так смотрят, когда заказчик вдруг сам знает, чего хочет, и хочет не пустяка.

— А на флаге, — добавил я, — будет медведь. Белый. Настоящий.

Объяснять я не стал. В Малой Медведице стоит звезда, что не ходит по небу: по ней правят путь домой — мне, вечно уходящему, она была впору. А белый медведь — уже не созвездие. Это я.

Раухверг дорисовал седьмую звезду и отложил карандаш — посмотрел на лист так, будто тот ему понравился.

— Сделаю вам свой, барон: золото, ваш герб, а в гнездо — камень из того же ситалла и сердце под ним.

— И сделайте два, — сказал я. — Этот — мне. Второй — такой же, с тем же гербом, для неё. Станет женой — будет и у неё свой. Сердце в него не нужно: её половина ляжет в обручальное. А перстень — просто чтоб у дома было два, с самого начала.

Раухверг не стал переспрашивать, не рано ли заказывать жене перстень до свадьбы. Пометил на листе — два.

— Будут два. И кольцо с сердцем, — сказал он и поднялся. — Всю жизнь ждал такой работы. Надо же. Дайте сверю золото при этой лампе, чтоб розовое не ушло в рыжину.

Он скрылся в дальней каморке за пробами.

На минуту я остался у стола один. У переднего прилавка девушка делала вид, что не смотрит в нашу сторону.

Я придвинул карточку заказа и сам взял перо. В строке для гравировки — там, где обычно ставят дату или вензель, — написал короткую строку, без даты и без инициалов, такую, что прочтёт только тот, кто наденет кольцо:

«ты была права».

Лиза найдёт их в первый же вечер — будет крутить кольцо под лампой и найдёт. И рассмеётся — тем смехом, что говорит больше всякого признания. Потому что она и была права. Всё это время: ждала, верила, не отступала, — пока я искал дорогу прочь и называл это службой. И дождалась.

За портьерой звякнул металл — Раухверг возвращался с пробами золота. Я отложил перо. В стеклянной дверце шкафа поймал своё отражение — то же, что утром в экипаже. Только теперь не чужое и не слишком бодрое. Просто моё.

* * *

Глава 239. Разбитое сердце

Разбитое сердце

21 апреля 2035

В субботу Геннадий подал меня к Невскому без разговоров — я назвал адрес, он кивнул, будто Раухверг уже был в его маршруте с прошлого вторника.

У Дома Раухверга утро шло тише, чем в будни: витрина ещё не вся загорелась, на стекле — отпечаток чьей-то ладони. Меня встретила та же девушка у прилавка, но теперь без книги записей — только кивок к портьере:

— Мориц Фёдорович ждёт, барон.

В глубине пахло горячим воском и чем-то кисловатым — полировка, наверное. Раухверг стоял у стола без перчаток; на бархате лежали три бархатные подушечки, как три отделения чертежного ящика.

— Утро, барон. Смотрите, пока металл не остыл в памяти.

Слева — два перстня: тяжёлые, с плоским щитком, герб выгравирован свежо — гранёный камень посреди щита, над ним семь крошечных звёзд, у края едва намеченный медведь, будто его ещё боялись испортить ударом штихеля. Золото розовое, как договаривались. В гнезде каждого — крошечный ситалл, бледнее основного камня, служебный.

Я поднял ближний, повернул к лампе и тут же положил обратно.

— Красиво. Потом разберёмся.

Раухверг не обиделся — только чуть приподнял бровь:

— С родовыми торопиться не принято, — сказал он. — Их ещё в реестр подавать, вместе с гербом. Пока бумага не прошла — носить можно, дарить нельзя.

— Знаю. — Я отодвинул подушечку с перстнями к краю стола. — Это на потом. Меня другое держит.

По центру, на отдельной подушечке, лежало кольцо.

Я сел — не спросив разрешения, как садятся у верстака, когда наконец видят то, ради чего неделю крутили в голове цифры и не спали. Раухверг молча подвинул лампу ближе и отступил на шаг: здесь его работа уже сделана, дальше — моя.

Кольцо было легче, чем казалось с первого взгляда. Розовое золото — тёплое, без желтизны; ободок тонкий, ровный, внутри гладкий, без заусенцев. Я провёл ногтем по внутренней грани — там, где кожа потом будет тереться сутками. Гладко. Хорошо.

Камень — с горошину, чуть больше: ступенчатая огранка, грани как у хорошо снятой фаски на стекле, не декоративные, рабочие. Под лампой ситалл не бросался в глаза — не кричал, а собирал свет в себе, голубой, плотный, с той же внутренней дымкой, что у первого образца. Посадка заподлицо: камень не торчал клином, не цеплялся бы за рукав, не ударялся о линейку. Я приложил к столу ребром — лёг ровно, без качки.

— Поверните, — сказал Раухверг.

Я повернул. С нижней стороны, под камнем, в розовом золоте угадывался шов — едва заметная линия, как стык на крышке корпуса. Там, внутри, лежала вторая половина разбитого сердца: корунд, расколотый пополам, настроенный на пару. Снаружи этого не видно. Видно было только, что мастер не оставил пустоты — кольцо собрано целиком, без дыр и лишних полостей.

— Вес на пальце, — сказал я.

Раухверг подал деревянную мандрель — тонкую, с насечкой, как палец инженера среднего размера. Я надел кольцо на неё. Сидело плотно, не перекашивало, не крутилось. На мандрели смотрелось скромно — и всё равно, когда лампа легла сбоку, камень на секунду поймал свет, как ловит вода блик в стакане.

— Пальцы у неё тоньше, — сказал я.

— Знаю. — Он подал вторую мандрель — уже. — По тому, что вы описали. На резине — её размер.

Кольцо сошлось с насечкой до щелчка — не играло, не болталось.

Я поднял лупу, которую Раухверг молча положил рядом. Смотрел долго: грань к грани, стык оправы, ровность борта, то место у шва, где спрятан корунд. Искал царапину, скол, пузырь внутри камня, кривую линию — то, из-за чего инженер не подписывает акт.

Под ситаллом, в глубине, едва уловимая красная точка — корунд, вросший под камень. Сквозь голубую прозрачность она не кричала, а тлела, как далёкая звезда в туманности. На секунду показалось: смотришь не в кольцо, а куда-то внутрь — голубая галактика, а там, где-то в самом дне, одна красная звезда. Не созвездие на щите — живое, спрятанное, своё.

Я моргнул. Снова — грани, шов, борт. Не нашёл брака.

— Гравировка, — сказал Раухверг тихо. — Внутри. Ваша строка. Если хотите — проверьте до отдачи.

Я снял кольцо с мандрели, развернул внутренней стороной к лампе. Буквы были мелкие, ровные, не декоративные — как штамп на детали, а не как стих на медальоне.

«ты была права»

Я прочитал и закрыл ладонью — не от стыда, от того, что строка была слишком точной, чтобы держать её на свету.

— Оставьте, — сказал я. — Так и надо.

Раухверг кивнул — один раз, по-деловому, как кивают, когда заказ принят без оговорок.

— Перстни заберёте, когда оформите герб, — сказал он, отодвигая левую подушечку. — А это — когда скажете. Я не спрашиваю, барон, кому и когда. Только предупрежу: после первого надевания контур снимет подпись с её руки. До этого — спит.

— До этого — спит, — повторил я. — Хорошо.

Я ещё раз взял кольцо — уже без лупы, пальцами, как берут то, что скоро уйдёт из мастерской в чужую ладонь. Голубой камень лёг в тепло руки и не отдал его сразу.

Раухверг смотрел не на меня — на посадку, на то, как камень сидит в оправе, будто и сейчас ещё сверял миллиметр.

— Работает, — сказал я наконец. — Как прибор.

Угол его губ дрогнул — коротко, почти незаметно.

— Тогда прибор ваш, барон. — Он взял у меня кольцо, положил в футляр с белой подкладкой и защёлкнул крышку. — Остальное — по вашему слову.

Я встал. За портьерой уже слышался Невский — голоса, колёса, субботнее утро. В футляре за моей спиной щёлкнула застёжка, и стало пусто в ладони — как после того, как снимают прибор с испытательного стенда и несут в монтаж.

Только пустота эта была не про потерю. Про то, что вещь наконец готова — и теперь от меня зависит, когда она найдёт свой палец.

Тянуть я не стал.

— Геннадий, — сказал я у порога, — к Дому Зингера. Быстро.

Он уже ждал у борта — видимо, догадался по времени. Мы свернули на Невский в сторону Казанского; футляр лежал на сиденье рядом, как портфель с отчётом, только легче.

* * *

В «Лавке чудес» суббота шла своим чередом: в углах за щитами мигали огоньки, у полок стояли взрослые с коробками, продавец что-то объяснял про жёлтую полосу на каталоге. Запах озона и нового картона — рабочий, не праздничный.

Лиза была в торговом зале — у стеллажа с синей полосой, наклонилась к нижней полке, поправляла выставку: коробка стояла криво, и её это, видимо, задевало сильнее любой речи. Волосы собраны, рукава закатаны; на пальцах — мелкая стружка от чужой упаковки.

Я подошёл. Она подняла голову — увидела меня и не спросила «как дела», только чуть выпрямилась, будто вспомнила, что она не только кладовщик.

— Барон, — сказала она. — Рано ещё для Кремера. Он в понедельник.

— Не к Кремеру.

Пауза. В зале щёлкнула защёлка у чужого набора — и снова стихло.

Я достал футляр, откинул крышку. Кольцо лежало на белой подкладке — розовое золото, голубой камень, скромное, как мы договаривались у Раухверга.

— Выйди за меня, — сказал я.

Без колен. Без речи про небо и долг. Просто — как ставят подпись под актом, который уже давно готов.

Лиза смотрела на кольцо. Потом на меня. Лицо не изменилось сразу — только глаза стали внимательнее, как у человека, который сверяет чертёж с реальностью.

— Вы серьёзно? — спросила она тихо. — Здесь? Сейчас?

— Серьёзно. Здесь. Сейчас.

Она протянула левую руку — спокойно, как подают ладонь под прибор. Рука лежала ровно, только пальцы разошлись сами; но у тонкого запястья частил пульс — то, что лицо ещё держало, кожа уже выдавала.

Я взял кольцо из футляра и надел. Село до щелчка — Раухверг не ошибся с размером.

На секунду ничего не случилось. Потом камень чуть потеплел — едва, как если бы кто-то дотронулся изнутри. Лиза вздрогнула и посмотрела на палец.

— Что это?

— Потом, — сказал я. — Дома. — И добавил, потому что обещал себе не врать: — Это не просто камень.

Она повернула кольцо к свету витрины. Голубой ситалл поймал блик; где-то в глубине мелькнула та самая красная точка — и погасла.

— Лиза, — сказал я. — Ну?

Она оторвала взгляд от кольца. Дрогнули губы, ресницы — и напряжение, которое она несла с самого «вы серьёзно?», наконец её отпустило.

— Да.

Кто-то в зале захлопал. Один раз — неловко, будто не уверен, можно ли. Потом ещё. Продавец у синей полосы, женщина с коробкой у жёлтой. А из углов, где за щитами пробовали наборы — сначала детский, потом взрослый, — один за другим выходили покупатели: кто с горящей лампочкой в руках, кто с ребёнком, который тянул маму за рукав. Щёлкнула защёлка, щит приоткрылся — и аплодисменты слились в овацию, гулкую, субботнюю, совсем не торжественную.

Я стоял и слушал. Сердце билось — сильнее, чем после лестницы на Литейном. От счастья, подумал я. От того, что она сказала «да» посреди зала, между коробками и озоном. Улыбка сама лезла на губы.

Потом ударило в левую руку — резко, как током по мокрой проводке. Я сжал пальцы. Не прошло. Боль поползла вверх — по предплечью, в грудь. Вдох не дошёл до конца; второй вышел коротким, сухим. В ушах зазвенело. Овация стала далёкой, как из банки.

Лиза схватила меня за плечо:

— Артём, что с тобой?

Я хотел ответить — и не услышал собственного голоса. Пол качнулся. Кольцо на её пальце мелькнуло голубым — далёким, чужим, как огонёк в иллюминаторе. Последнее, что я различил, — её лицо вблизи: испуг без паники, тот, что бывает у инженера, когда прибор вдруг уходит в красную зону.

Потом — ничего.

Глава 240. Осторожно мечты сбываются

Осторожно мечты сбываются

21 апреля 2035

Сначала — голоса. Не слова, а гул: откуда-то издалека, через стену, через вату. Кто-то говорил ровно, без крика; кто-то отвечал короче. Я лежал и слушал, не понимая, где я и зачем мне слышать чужой разговор.

Потом — запах. Странно знакомый: что-то чистое и чуть кислое, как после разряда в закрытом помещении, вперемешку с холодным металлом и ещё чем-то больничным, без духов. Нос узнал раньше головы. Напомнило — и не сложилось в картинку: обрывок, дежавю без адреса, будто кто-то подсунул воспоминание без даты.

Я попытался открыть глаза.

Потолок — белый, высокий. Свет — ровный, не режет. На кромке панели над дверью — двуглавый герб, еле различимый. Тихое пиканье у изголовья, одно и то же, с паузой в такт.

Дежавю ударило сильнее боли.

Императорский госпиталь. Тот же, в котором я очнулся после первой встречи с асуром — после шара, после протокола очищения, после того, как тело собирали заново. Другая палата, может быть, другой этаж — но тот же воздух, та же тишина между пиканьем и шагами в коридоре. Я уже лежал здесь. Уже смотрел в этот потолок и не знал, жив ли я по-настоящему или только по бумаге.

Грудь ныла — не так, как тогда, под гипсом и повязками. Иначе. Изнутри. Руки были свободны; я шевельнул пальцами — оба на месте, без фиксаторов. На запястье — Найтар, привычный ободок.

— Пить… — вышло хрипло. Горло сухое, как тогда.

Шаги. К кровати подошла медсестра — другая, не та, что в прошлый раз, но движения те же: быстро, привычно. Стакан с трубочкой.

— Медленно, — сказала она.

Я пил. Вода прошла — и мир чуть сдвинулся ближе. Голоса за дверью стали громче — уже отдельными словами, но ещё без смысла.

Дверь открылась.

— Ну вот, — сказал чей-то сухой голос у порога. — Я же говорил: вот-вот очнётся.

Потом — другой, знакомый до боли:

— Артём?

Менделеев. Я узнал его сразу — тот же тихий тон, которым он начинал разборы, когда вокруг ещё гудела вентиляция и крутился шар.

Медсестра отступила. В проёме стояли трое: ректор — в простой куртке, без свиты; рядом — Лиза, бледнее обычного, в пальто, на левой руке кольцо; чуть позади — седой профиль в белом халате.

Профессор подошёл к изголовью — тот же седой Владимир Петрович Ромоданов, сухие руки, взгляд без суеты.

— Добрый день, Артём Иванович. — Уголок губ дрогнул — едва, по-врачебному, но это была шутка. — Вы же обещали ко мне больше не попадать?

— Это не я, — сказал я так же в шутку. — Оно само.

Ромоданов хмыкнул — коротко, одобрительно:

— Удобная формулировка. Запишу в карту.

Помнил его с прошлого раза: после асура собирал меня шестнадцать часов и говорил про протокол — без утешений и без жестокости. Менделеев тогда приходил один, вечером; с Ромодановым сверялся по телеграммам и по строкам в акте. Сейчас они вошли вместе.

Лиза не смотрела на врачей. Смотрела на меня — и только когда наши глаза встретились, выдохнула, будто снова позволила себе дышать.

— Живой, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.

— Пока да, — ответил я. Голос всё ещё хрипел. — Простите… за субботу.

Менделеев расхохотался — негромко, но по-настоящему:

— Сегодня всё ещё суббота, Артём.

— Что со мной было? — спросил я. — Старая рухлядь не выдержала эмоций?

— Ты ничего не видишь необычного? — спросил Менделеев.

Я посмотрел на них снова. Лиза. Ромоданов. Ректор. И только теперь заметил неладное: всех троих будто подсвечивало изнутри — ровно, тепло, не от лампы.

— Ну… вы какие-то все светлые слишком, — сказал я. — Будто светитесь. Наверное, что-то у меня со зрением.

— Со зрением у тебя всё отлично.

Пауза. Он смотрел на меня — без шутки, как смотрят на то, что долго не получалось и наконец вышло на режим.

— Поздравляю тебя. Теперь ты официально одиннадцатый.

— Одиннадцатый? — переспросил я. — В каком смысле?

— Одиннадцатая Константа в мире.

Шутка в Менделееве кончилась. Лицо стало тем, с которым он говорил про асуров и про гриф выше Ордынского.

— Я тебе не рассказывал, как я стал Константой?

— Нет.

— Ну тогда рассказываю. Эту историю вы нигде не найдёте. И нигде не найдёте, как стать Константой — потому что никто не знает. У каждого свой путь. Но ты, можно сказать, повторил мой.

Он глянул на Ромоданова — коротко, проверяя, что врач на месте. Потом на Лизу.

— В Империи эту историю знают единицы. Профессор — потому что наблюдает меня всю жизнь. Император — потому что ему положено. Мейендорф — потому что работа такая. Теперь вот ты узнаешь. И Лиза.

Лиза не перебила. Стояла у койки, рука с кольцом прижата к груди — будто держала не только камень.

— Я стал Константой, когда меня убили.

— Убили? — я не понял, что услышал.

— Да. Убили. — Менделеев говорил ровно, без театра. — Выстрелили в спину, когда я заходил в подъезд. Пуля прошла насквозь. Убийца сразу убежал. Я лежал и умирал — так мне казалось. Когда приехала полиция, я всё ещё умирал. Потом врачи — и я всё ещё умирал. А когда меня довезли до больницы и срезали одежду — пулевого отверстия не нашли.

— Как так? — вырвалось у меня.

Ромоданов молча кивнул — один раз: да, было.

Я скорее почувствовал, чем увидел, как у койки замерла Лиза. Рука с кольцом так и осталась прижата к груди, только костяшки побелели: ей рассказывали, что человек, которому она час назад ответила «да», однажды уже лежал и умирал — и не умер.

— У обычных людей, — продолжил Менделеев, — физическое тело, грубо говоря, каркас для энергетического. У Констант наоборот. Энергетическое тело становится каркасом для физического. И если с физическим что-то не так — оно начинает его восстанавливать.

Пауза. В палате снова было слышно только пиканье прибора.

— Есть гипотеза, — сказал он тише, — что мой случай и твой произошли в тот момент, когда твоё энергетическое тело доросло до самостоятельности. Увидело, что физическое повреждено — и решило взять управление на себя.

— А я? — сказал я. — Меня-то никто не убивал.

— Обширный инфаркт, — спокойно вставил Ромоданов, прежде чем Менделеев успел ответить. — Сердце. В торговом зале вы умирали по всем правилам, барон, — не хуже выстрела в спину. — Он помолчал, по-врачебному, и добавил: — Уже нет. Не переживайте.

Я невольно положил ладонь на грудь — туда, где час назад ударило. Под рукой было ровно: ни боли, ни следа. Будто и не было.

Менделеев посмотрел на меня прямо:

— Так что, Милославский. Добро пожаловать в клуб.

* * *

21–22 апреля 2035

Отпустили меня через полчаса — быстро и буднично, будто инфаркта в торговом зале и не было. Подписи, выписка, «не нагружать неделю» — Ромоданов говорил сухо, без драмы; медсестра забрала стакан; прибор у изголовья замолк. Менделеев у двери пожал руку Лизе и мне — коротко, по-деловому:

— На днях встретимся. Есть о чём.

Больше ничего. Ни торжества, ни запрета на жизнь — только коридор, лифт, свет апрельского дня за стеклом.

* * *

У входа стоял Геннадий — ровно у борта, как у подъезда. Увидел нас и уже открыл дверь салона; я покачал головой:

— Пешком. Пока — пешком.

Он кивнул и не уехал. Мы вышли на улицу — солнце после утренней мути, блики на мокром камне, воздух без зимней жёсткости. Лиза взяла меня под руку. Не торжественно — просто держала, как держат того, кто только что вернулся из места, где его чуть не оставили.

За спиной, экипаж поплыл следом — со скоростью пешехода, чёрный лак в солнечных пятнах. Геннадий не торопил и не отставал.

Я шёл и ловил себя на том, что тело слушается лучше, чем когда-либо: ноги, дыхание, пульс — ровный, без той тяжести, что жила в плечах ещё вчера. Будто не было ни обморока, ни госпиталя, ни разговора про клуб, в который меня только что приняли.

— Что теперь? — нарушила молчание Лиза. — Что теперь будешь делать?

— Жениться, — сказал я.

Она чуть сжала мою руку — не от удивления: будто убеждалась, что это он, тот же, только голос другой.

— Как думаешь, — спросил я, — осенью лучше? Или весной? Лично я бы не тянул.

— А где будет свадьба?

— Везде. — Я глянул на кольцо на её пальце — голубое, скромное, своё. — Начнём в Питере, закончим в Кастель‑Бахе. В Питере у нас много знакомых — всех в имение не перевезёшь. Тут проведём мероприятие. Потом все, кто захочет, поедут с нами в Кастель‑Бах — и там продолжим. Будем гулять неделю всем баронством.

Лиза промолчала. Шли ещё несколько шагов — мимо витрин, мимо чужих зонтов, уже сложенных. Потом резко, будто сорвалась с другой мысли:

— Ты переживал, что ты старше меня. А теперь я переживаю. Над тобой время больше не властно — а я буду стареть.

Тут я даже не задумался.

— И тебя Константой сделаем, — сказал я. — А если не Константой — уж точно найду способ продления жизни. У нас тут рядом наследие древних — думаю, они точно знали, как жить дольше.

— Тогда давай сыграем свадьбу в мае.

Слово «мая» ещё не успело осесть — Лиза уже ускорила шаг, голос пошёл быстрее мысли:

— Надо рассылать приглашения. Сразу. Надо составить список — кого в Питер, кого в Кастель‑Бах, кого и туда и туда. Платье. Туфли. Фата, наверное, или без — надо решить. Цветы. Музыка. Кто ведёт церемонию, кто...

— Надо найти тех, кто занимается проведением свадеб у аристократов, — мягко перебил я.

Она оборвала себя на полуслове и посмотрела — не обиженно, скорее проверяя, слышала ли.

— Пусть они занимаются, — сказал я. — А ты ими руководи.

* * *

22 апреля 2035

Утром мы поехали к свадебным распорядителям — Лиза с блокнотом на коленях, я рядом, Геннадий вёл без лишних вопросов. Улица ещё не проснулась до конца: мокрый блеск вчерашнего дождя, ранние прохожие, запах свежей типографской краски откуда-то сбоку.

У газетного киоска продавец кричал на всю улицу — голосом человека, который продаёт не бумагу, а срочность:

— В Империи новая Константа! Читайте свежие новости в Имперском вестнике!

Я смотрел на его витрину — пачки, заголовки, чужие лица на обложках — и думал, что с новостями тут надо что-то делать. Как-то быстрее доносить их до читателя.

Глава 241. Ликбез

Ликбез

30 апреля 2035

Всю неделю мы встречались со свадебными распорядителями — с десятком, если не больше; или как они там себя называют, когда хотят звучать солиднее. Просмотрели кучу предложений: залы, меню, цветовые схемы, рассадку, музыку, кто ведёт церемонию и кто потом не даст гостям уйти до полуночи. Лиза таскала блокнот из салона в салон; я сидел рядом, кивал и считал, сколько раз одно и то же слово «изысканно» можно вставить в презентацию, не сойдя с ума.

В какой-то момент я уже был готов сказать ей: может, ты без меня этим займёшься, раз тебе так нравится. Не из злости — из усталости. Но мы — точнее, Лиза — нашли тех, кто ей понравился. Остальные отсеялись быстро: слишком громко, слишком дёшево, слишком «как у чужих графинь в прошлом сезоне».

Свадьбу назначили на двадцать пятое мая. Пятница — я сверил в календаре на телеграфном столике, чтобы не ошибиться. Три дня празднества в Питере: пятница, суббота, воскресенье. С понедельника — двадцать восьмого — все, кто захочет, улетают с нами в Кастель‑Бах на неделю.

Лиза закрыла блокнот и впервые за неделю выдохнула так, будто сдал экзамен не на отлично, а на «достаточно, чтобы жить дальше».

— Ну вот, — сказала она. — Теперь можно заняться делом.

Я не спросил, каким. У меня на понедельник уже было своё.

* * *

Утром на проходной Литейного меня ждала записка — почерк Мейендорфа, две строки без заголовка: жду у себя.

В кабинете у барона Менделеев уже сидел у окна с чаем. Я зашёл, поздоровался — сначала с ректором, потом с начальником. Мейендорф кивнул и, не тратя слов на прелюдию, демонстративно выставил на стол коробочку размером с рацию. Щёлкнул переключатель — сверху кристалл загорелся зелёным.

Он взял со стола рацию, нажал кнопку вызова. Кристалл на коробочке сменил цвет на красный.

— Ну что, — сказал Мейендорф. — Ваш детектор запустили в производство. Поздравляю.

— Спасибо, — сказал я.

Про себя подумал, что совсем про него забыл. Выходит, Полетаев всё оформил сам — без меня.

— Но мы вас позвали сюда не для этого, — сказал Мейендорф. Потом повернулся к ректору: — Дмитрий Иванович, прошу вас.

Менделеев поставил чашку на поднос. Смотрел не как на пациента в палате — как на человека, которого нужно опросить по протоколу, только протокол ещё не написан.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он. — Что узнали о себе за эту неделю? Какие ощущения после События?

Я подумал секунду — не чтобы придумать, а чтобы уложить в слова то, что и так было на поверхности.

— Чувствую отлично. Каждое утро просыпаюсь — и кажется, сил сегодня больше, чем вчера. Узнал о себе, что ненавижу свадебных распорядителей. — Мейендорф чуть хмыкнул; я не стал объяснять. — Ощущения… особо не поменялись. Единственное — стало намного легче работать с конструктами. И людей вижу как-то по-особенному. Сложно объяснить, как именно — но по-другому.

— А я действительно теперь бессмертный? — спросил я сразу же.

Менделеев покачал головой — не отмахиваясь, скорее уточняя границу:

— Ну не бессмертный. Но убить вас сложнее стало. Болезни вас больше не касаются. Раны будут заживать гораздо быстрее — так же, как и переломы.

Он помолчал, будто взвешивал, сколько ещё можно сказать вслух при Мейендорфе.

— Убить вас можно… — добавил он. — Хотя это не точно. Но по сути мы тут и собрались, чтобы обсудить с вами всё это.

— Давайте обсуждать, — согласился я с улыбкой. — А что это значит — «не точно»? Как так: убить можно, но не точно?

Менделеев откинулся в кресле — не учительски, скорее как человек, который сам когда-то задал тот же вопрос и не получил короткого ответа.

— А вот так. Зарегистрированных Констант сейчас десять — вернее, уже одиннадцать. В какой-то момент их было больше. В какой-то — меньше. Константа — то, к чему стремятся многие сильные мира сего…

В дверь постучали. Варвара заглянула в кабинет:

— Барон, к вам граф Дагмар.

— Пригласите, — сказал Мейендорф.

В комнату вошёл невысокий подтянутый мужчина лет тридцати пяти — вьющиеся волосы, ровная осанка, без суеты в движениях. Мейендорф и Менделеев встали. Я последовал за ними.

— Николай Александрович, — сказал Мейендорф. — Рад вас видеть.

— Рады, что вы приняли наше приглашение, — добавил Менделеев.

Я кивнул и представился:

— Инженер Артём Иванович Милославский, барон Кастель‑Баха.

Граф подошёл и пожал руки — сначала Менделееву, потом Мейендорфу, который к этому времени уже вышел из-за стола, потом мне. Пожатие ровное, без лишней силы: человек, привыкший мерить рукопожатие так же, как слово.

Он взял кресло у стены и сам подтащил его к столу — не дожидаясь, пока кто-то предложит.

— Присаживайтесь, господа, — сказал Дагмар. — Я так понимаю, нас ждёт интересный разговор.

— Да, Николай Александрович, — подтвердил Менделеев. — Мы его немного начали, пока вас ждали. Но теперь продолжим.

И тут же обратился ко мне:

— Артём Иванович, вы знаете, кто был императором во время Второй Смуты?

— Да, — ответил я сразу. — Николай Александрович Романов.

Менделеев многозначительно посмотрел на меня — потом на графа Дагмара.

Я так же многозначительно посмотрел на Менделеева и на графа.

— И-и-и… — сказал я. — Что это значит?

Дагмар рассмеялся, встал:

— Артём Иванович, разрешите представиться ещё раз. Инженер Николай Александрович Романов — он же Император Николай II, тот, кто дал старт Аксиоме. Он же вторая Константа Империи.

И сразу сел — будто ничего не случилось.

Я не встал. Не поклонился — мышцы сами не нашли, с чего начать. В ушах на секунду стало пусто, как после хлопка рядом с ухом; потом вернулся шум: чайник на подносе, дыхание за окном, собственное сердце — слишком громкое для кабинета, где сидят трое взрослых людей.

Император Николай II. Живой. Не портрет в галерее предков и не имя из учебника истории — человек напротив, в том же кресле, из которого только что встал. Тот, кого вся Империя давно похоронила: основатель Аксиомы, подпись на указах вековой давности, государь, после которого на престоле сменилось уже не одно поколение наследников. А он сидел тут, в кабинете на Литейном, — граф Дагмар, который минуту назад смеялся над Менделеевым.

В голове не сложилось ни в одну картинку. Вопросы налезли друг на друга — зачем маска, почему Константа, почему мне это говорят в понедельник утром между моим детектором и свадебным меню. Я открыл рот — закрыл. Ещё раз. Слова не шли ровной фразой; шли обрывками, и самый громкий обрывок требовал ответа сейчас, не после ликбеза.

— Дмитрий Иванович, — сказал Дагмар Менделееву, — извините, что сорвал всю вашу интригу. Продолжайте, пожалуйста, коллега.

Менделеев уже повернулся ко мне — тот самый взгляд «сейчас будет важно, слушай». Я не дождался.

— А почему тогда Дагмар и граф? — вырвалось раньше, чем я успел извиниться за перебивание.

Продолжил не Менделеев — я. И только после вопроса до конца понял, что сделал: вклинился в разговор впереди ректора, как на экзамене, когда не выдержал и ответил до звонка.

Дагмар чуть склонил голову — будто оценивая, достоин ли вопрос ответа без лекции.

— Потому что Дагмар — девичья фамилия моей матери. Граф — потому что быть князем заметно. А о том, что Император Николай II жив, знает ограниченное количество людей.

Он говорил спокойно, без пафоса — как человек, который тысячу раз уже объяснял одно и то же себе и другим.

— А так я инженер. Занимаюсь производством эфирных кристаллов для Империи — по большей части из стекла. Теперь вот буду делать из ситалла Милославского. Ко всему прочему — Константа. В политику не лезу. Сижу себе потихоньку и занимаюсь инженерной работой.

— Но почему? — по-прежнему не мог я понять.

— Потому что это правильно, — ответил Дагмар. — Потому что от власти устаёшь. Потому что дети должны тоже быть императорами. Много — потому что.

Менделеев вежливо покашлял — «гм‑гм».

— Да, извините, Дмитрий Иванович, — спохватился я. — Продолжайте.

Менделеев включил голос лектора — тот самый, которым он вёл аудиторию, когда хотел, чтобы записывали не слова, а строки.

— Так вот. Вернусь к тому, с чего начал. По этому поводу проводится очень много закрытых исследований — и пока что ни одно не привело ни к какому результату.

Пауза. Он посмотрел на Дагмара, потом на меня.

— Я стал Константой в семьдесят лет.

Дагмар чуть подался вперёд — не перебивая, скорее забирая ход, который Менделеев ему и оставил.

— А я — в сорок семь, — сказал он. — Но это цифра. Цифры вам мало что скажут.

Я невольно прикинул: на вид ему — тридцать пять, край — под сорок. А Константой стал в сорок семь, и с тех пор, судя по всему, прошло куда больше, чем мне сегодня называли. Цифры и правда не сходились.

Дагмар поймал мой взгляд — кажется, его-то и ждал.

— Об этом и речь, — сказал он. — Все Константы со временем сходятся к одному возрасту — лет на тридцать-сорок. Кто шагнул сюда молодым, тот потихоньку дорастает до этого; кто в годах — наоборот, молодеет. А тело всегда в идеале, что в тридцать, что в сто. По лицу наш возраст не прочесть — Дмитрий Иванович вон выглядит куда моложе, чем ему положено по любому счёту.

Он отодвинул чашку так, будто на столе не хватало места для того, что собирался сказать.

— Дмитрий Иванович был моим личным наставником с того дня, как у меня проявился дар. Он был другом, который стоял рядом, когда меня венчали на царство. Потом, когда я стал императором, я дал ему полную власть для построения государства по принципам Аксиомы, и он встал впереди меня.

Пауза — короткая, без пафоса.

— Когда процессы Аксиомы пошли, он снова встал позади. Не ушёл — позади. С тех пор он стоит позади каждого моего наследника — чтобы в нужный момент поддержать, а в иной дать пинка. Так и должно быть.

В кабинете повисла пауза. Дагмар откинулся в кресле и смотрел в окно — не отстранённо, скорее давая воздуху место. Я всё ещё переваривал Петергоф, маску и «позади наследника»; вопрос про смерть и «не точно» никуда не делся — он так и стоял между нами, хотя я его вслух уже не повторял.

Менделеев театрально вздохнул — не для эффекта перед императором, для меня: мол, третья попытка.

— Отвечая на ваш вопрос, Артём Иванович. — Он снова включил голос лектора. — К чему рвутся сильные мира сего и сколько на это положено закрытых исследований — я уже сказал, повторяться не буду. Добавлю другое.

Он постучал пальцем по подлокотнику — один раз, как по строке в конспекте.

— Между Константами бывает общение. Иногда встречаемся, разговариваем. Никакого клуба, никакого тайного общества — есть люди, которые немного отличаются от всех, и у них накапливается опыт. За годы — случаи, истории, свидетельства. Разные.

Он посмотрел на меня прямо.

— И да: были случаи, когда Константу убивали. Именно поэтому я сказал — убить можно, хотя это не точно. Потому что в нескольких происшествиях, которые в отчётах шли как смерть, свидетели утверждали одно и то же: из тела выходила энергетическая составляющая и уходила вверх. Куда — не знают. Вернулась ли — тоже.

Пауза — короче прежних.

— Правда это или нет — сказать трудно. Смерть это или нет — тоже. Я не видел своими глазами. Документы есть; документы врут не реже людей.

Он чуть наклонил голову, будто вспоминая неприятную деталь.

— Был ещё один рассказ — от Константы, которого сейчас уже нет в списке живых. Утверждал, что умеет выходить из тела: в виде энергетического тела видит своё физическое со стороны. Продемонстрировать при мне не смог. Или не захотел. Разница, если честно, для протокола одна.

Мейендорф не вмешивался — сидел у окна и слушал, как слушают, когда разговор давно назначен и опоздать на него нельзя.

Менделеев тем временем не торопился.

— А теперь — о том, что в отчёты не пишут, — сказал он. — То, что вы стали Константой, — и дар, и проклятие. Дар: вы живёте долго. Как долго — никто не знает. Проклятие то же самое: вы живёте дольше всех, кого любили или любите.

Он не смотрел на Дагмара — смотрел на меня, и от этого было хуже.

— Поэтому почти все Константы в какой‑то момент уходят в работу и становятся одиночками. Мимо идут люди, мимо — годы. Они идут мимо нас. В какой‑то день перестаёшь чувствовать себя участником — и начинаешь чувствовать наблюдателем.

— Дмитрий Иванович сгущает краски, — вдруг сказал Дагмар. Не громко — так, что все услышали. — Да, терять близких — ужасно. Но любить — прекрасно. И видеть, что будет завтра, — тоже прекрасно.

Я кивнул вместе со всеми — и поймал себя на том, что киваю не до конца. Ему легко так говорить: он живёт уже второй век и давно научился не плакать по ночам. У меня этих лет за спиной не было — и спокойное «любить — прекрасно» пока давалось мне куда тяжелее, чем ему.

Менделеев кивнул — без обиды, скорее с облегчением, что его остановили.

— Да, согласен. — Он снова повернулся ко мне. — Я хотел погрузить вас в это именно затем, чтобы сказать: ни в коем случае не погружайтесь в такие мысли. То, что вы стали Константой, — факт. С ним жить — вам. И только от вас зависит, как.

Пауза — короткая, без лекторского театра.

— Страдать или создавать. Радоваться. Делать будущее лучше — праздновать свершения и бороться с ошибками. Но всегда — побеждать.

Он выдержал паузу и добавил — уже ровнее, без мрака:

— То, что вы стали Константой, не делает вас вершителем мира. Вы не получили силы бога. Вы получили шанс увидеть будущее — и шанс сделать это будущее лучше. Такова позиция Констант Российской Империи.

— А много у нас Констант? — спросил я.

Менделеев улыбнулся — впервые за весь разговор по-настоящему, без лекторской маски.

— Вы — третий.

— И что мне теперь делать? — не удержался я. — Как делать будущее лучше?

Дагмар расхохотался — не насмешливо, откуда-то из груди, будто его освободили от необходимости отвечать самому.

— Вы его делаете каждый день с тех пор, как попали в этот мир. Учились прилежно. Законы не нарушали. Практику прошли. Выбрали место, которое для инженера не престижное, а нужное. Не жалея себя, изучали наследие древних. Изобретали. Делали лучше жизнь простых людей у себя в баронстве.

Он посмотрел на меня — коротко, без торжества.

— Наконец сделали счастливой одну женщину. Одного этого уже достаточно, чтобы мир стал лучше.

Смех сошёл. Голос стал тише.

— Вы не получите новую власть вместе со статусом Константы. Вы получите новую ответственность. А это гораздо важнее.

Мейендорф наконец подал голос — первый раз за весь разговор. От окна не повернулся, сказал негромко, будто ставил печать в конце дела:

— И с этого дня, Артём Иванович, у вашей новой ответственности есть первое правило, самое простое. То, что Николай Александрович жив, дальше этого кабинета не идёт. Ни Елизавете Сергеевне, ни в дневник, никуда. Что вы Константа — её право знать, и она знает. Что сегодня вы видели вторую — не должна. Это не просьба.

Я кивнул. Не из страха — понял, что он прав: ответственность началась не когда-нибудь потом, а уже здесь, в этом кабинете.

Сегодня мне молча отдали на хранение чужую тайну величиной с Империю: человек, которого вся страна давно похоронила, сидит напротив и пьёт остывший чай. Носить такое в себе — и было той новой ответственностью, о которой только что говорил Дагмар.

Дагмар в спор не вмешался — так и сидел в своём кресле, первый император Аксиомы, инженер, и смотрел на меня, как на человека, которому только что сняли лишний вопрос.

* * *

Глава 242. Новый путь

Новый путь

30 апреля – 1 мая 2035

Мы ещё долго говорили — уже не о Константах.

Варвара дважды меняла чай; за окном Литейного утренний шум сменился дневным — грузовые моторы, голоса со двора, где-то ударили по железу. Солнце перелезло с подоконника на край стола и легло полосой между чашками.

Говорили об Империи — уже не лекцией, а кругом: кто куда смотрит, чего боится, что делать с каналом после Индии и башнями на карте. Менделеев бросал редко — про стандарт, про кадры. Дагмар сидел ровно и вставлял коротко: императору полезнее стекло, чем Совет; наследникам ещё рано знать всё, что знаем мы.

Мейендорф вёл очередь — что закрыть в Питере, что отдать Ордынскому, что не откладывать на после свадьбы. Я больше слушал, иногда кивал. Иногда ловил себя на Лизе и на двадцать пятом мая — и возвращался в разговор, как на вахту.

Когда чай в очередной раз остыл, Мейендорф отодвинул чашку, посмотрел на меня — не на Менделеева, не на Дагмара:

— Артём Иванович, вам давно пора посетить «Центр». Во‑первых, статус Константы, думаю, может помочь. Во‑вторых, его практически откопали.

— Когда? — спросил я.

Пауза — короткая. Мейендорф смотрел так, будто ждал, что вопрос повторят вслух, а не в голове.

— Когда можно вылетать? — повторил я.

— Да хоть завтра, — ответил барон, — если вы закончили все свои свадебные дела.

— Закончил, — сказал я быстрее, чем надо.

Мейендорф улыбнулся — едва, уголком губ, без насмешки:

— Ну тогда — завтра.

Снова Вилюй. Я ещё ничего не решил, а тело уже знало этот холод: склон, вырубленный ход, широкая лестница в скалу. «Центр» — туда меня и тянуло: вернуться к наследию древних и посмотреть на него уже другими глазами.

Я повернулся к Дагмару:

— Николай Александрович, а вы бы могли успеть до моего отъезда передать на «Минерву» немного изделий из ситалла?

— Могу, — ответил он. — А что именно надо?

— Листы триста пятьдесят на двести пятьдесят, толщиной пять миллиметров — штук с десяток. Кристаллы для конструктов пятнадцать на шестьдесят — около сотни.

Дагмар кивнул:

— Сделаем.

Я задумался. Всплыло кольцо на пальце Лизы — голубой ситалл сверху, а под ним, в шве оправы, спрятанный корунд: вторая половина «разбитого сердца», о которой знаем только мы вдвоём. Сапфировый класс. Одна сплошная решётка.

Слова сами пошли — ни к кому не обращаясь, в воздух кабинета:

— Господа, я бы хотел рассказать немного про ситалл.

— Слушаем вас, — за всех сказал Дагмар.

Я постучал пальцем по краю стола — не для эффекта, чтобы собрать мысль.

— Кристаллы кварца, или, скажем, алмазы — это по сути одна сплошная кристаллическая решётка. За счёт этого они отлично держат энергию, конструкты; они очень долговечны. Но в этом, как мы знаем, и их слабость: если кристалл начинает разрушаться — он делает это быстро. От первой трещины до полного разрушения обычно проходит меньше времени, чем у того же стекла.

Дагмар и Менделеев кивнули — не торопя, как люди, которые узнают знакомое, а не новость.

— Ситалл же состоит из миллиардов мелких кристаллов, которых не видно даже в хороший микроскоп. Разрушение одного кристалла упирается в границу соседнего — и целостность всего объекта остаётся прежней.

Дагмар чуть склонил голову:

— Это из вашей прежней жизни знания?

— Да, — ответил я.

Пауза — не из вины, просто слово легло на стол и его никто не стал сдвигать.

— Так вот, — сказал я, — я бы хотел попросить вас провести над ситаллом ту же операцию, что вы делаете над корундами, когда нужно получить резонансную пару. Мне кажется, мы можем получить что‑то интересное.

Дагмар переглянулся с Менделеевым — коротко, без театра.

— Да, — сказал он. — Мы это уже обсуждали, но ещё не пробовали. Ваши слова подтверждают, что мы в правильном направлении.

Менделеев кивнул — один раз, как подпись под актом.

Ещё минут тридцать мы пили чай. Говорили про политику, про новые винтовки, про постановки в театре — о Константах и ситалле больше не касались. Дагмар ушёл первым, потом Менделеев. Я поднялся следом.

У двери Мейендорф задержал меня локтем — не грубо, по-служебному:

— Собирайтесь в дорогу. Полетаева предупрежу.

За окном Литейного гудел дневной двор. Я кивнул и вышел на солнце.

* * *

Из Литейного я поехал не домой — в «Лавку чудес», к Лизе.

В торговом зале горели витрины; у синей полосы стояли щиты — новые, с бирками. Лиза вышла из кабинета, когда услышала мой шаг — без удивления, будто ждала, что после Литейного я появлюсь здесь, а не у себя на Невском.

Я сказал коротко: завтра улетаю на «Центр», на несколько дней, может чуть дольше — к свадьбе вернусь.

Она выслушала, кивнула — без драмы, без «опять». Подошла ближе, поправила воротник моей рубашки — пальцами, привычно, как поправляют вещь, а не человека:

— Ты главное на свадьбу не опоздай. А так… ты готов к свадьбе. Невеста есть. Фрак есть — или в чём там женятся? В смокингах? В костюмах?

— Фрак, — сказал я. — Распорядители с Брюнером сверяли. Белый галстук, как на балу в Петергофе — только к свадьбе ещё одна примерка.

— Ну вот, — она отпустила воротник и чуть улыбнулась. — В целом всё, что надо, есть.

Она стояла близко, в свете витрины, и я смотрел на неё так, будто запоминал, — хотя видел каждый день. Захотелось рассказать ей про этот день — и я понял, что не могу. Ни про зелёную лампочку в кабинете барона, ни про человека, которого вся страна считает давно умершим, а он сидел сегодня напротив меня живой. Я открыл рот — и сказал про примерку в четверг. Впервые между нами встало то, чего я не мог ей отдать, — и держалось это само, без всяких усилий с моей стороны.

Лиза глянула на меня чуть внимательнее — поймала, что я где-то не здесь, — но спрашивать не стала. Только сжала мне руку выше локтя, коротко, и отпустила.

— Иди уже, инженер, — сказала она. — И возвращайся.

1 мая 2035

Утром я вышел из подъезда и пошёл в сторону Литейного — пешком, с пустыми руками, без экипажа и Геннадия: до ангара рукой подать. Все вещи уже на борту «Минервы» — там их больше, чем в квартире; я живу на судне больше, чем дома.

На втором этаже загорелось окно. Лиза стояла у стекла и смотрела мне вслед. Я несколько раз оборачивался, махал ей — она махала в ответ и улыбалась, и мне впервые в этом мире захотелось вернуться побыстрее домой.

В ангаре, где стояла «Минерва», вовсю шла погрузка: ящики по трапу, голоса боцмана, лязг креплений, чей‑то свист с верхней палубы. Судно на земле — редкая роскошь: можно подняться по трапу, не считая минут стоянки.

У нижнего трапа стоял Молчанов — наш главный механик. Тёмная роба, на груди планшет на цепочке; в руке листы на клипсе, он читал их, прищурившись на мелкий шрифт. В ангаре лязгали крепления и кричал Шнуров, а Молчанов не отрывался от строк — только краем глаза отметил, что я подошёл.

— Семён Филиппович, что у вас тут?

Он поднял голову, кивнул на верхний лист:

— Да прислали с Имперского эфирного завода новые кристаллы. Распоряжение: половину в нашей накопительной батарее заменить. — Он снова прищурился на мелкий шрифт, провёл пальцем по строке и прочитал вслух: — «Кристалл накопительный, ситалл Милославского»…

Палец замер. Молчанов поднял глаза от листа — на меня.

— Оооооо, — протянул он. — Так это, выходит, ваш, барон.

Не вопрос — скорее уважительное узнавание, будто кристаллы в батарее от одной фамилии на бирке стали надёжнее. Я кивнул.

Сложил бумагу, сунул под клипсу и кивнул на трап:

— Крылову передам. Поднимайтесь — машинный к отходу готов.

Я поднялся по трапу и свернул в трюм — в грузовую зону, узкий проход между стеллажами. У маркировки ОПДО стоял Полетаев — тоже с бумагами: лист в одной руке, карандаш в другой, на полях что-то выводил.

Он поднял голову и улыбнулся — по-настоящему, не по службе:

— О, Артём, привет! Тут тебе лично посылка с завода. Куда — в лабораторию?

— Да, туда, — кивнул я. — Привет. Как ты? Готов к командировке?

— Готов. Жаль только жену с детьми не увидел. Надеюсь, на Вилюй не надолго — мы же в Центр?

— На «Центр». Да, Вилюй. Дней несколько, может чуть больше; к свадьбе вернёмся.

— Так может, сказать, чтобы их к нашему возвращению в Питер привезли? Приедешь — как раз увидитесь.

— Не, — Полетаев отмахнулся. — Тут сыро, холодно. Пусть в Крыму греются. Отправлю лишнюю телеграмму — и нормально будет.

Я кивнул, взял у него узкую коробку — тяжелее, чем выглядит, края обиты жестью — и пошёл к лифту, чтобы подняться на первую палубу.

Глава 243. Лаборатория

Лаборатория

1 мая 2035

Лабораторный угол на «Минерве» я знал на ощупь: стол по центру, шкаф с панелями, полка под запас муфт. Я поставил коробку от Полетаева на край стола, открыл крышку.

Внутри — ряды ситалла, каждый завёрнут в серую бумагу, как на складе у поставщика. Развернул один: прозрачный, без пузырей, грани ровные — стандартная форма кристалла для конструктов, хотя можно и как накопительный использовать. Имперский размер; в руке лежит привычно, будто стекло, только тяжелее и холоднее.

За спиной скрипнули колёса — я обернулся. В дверь вводили на тележке ящик — небольшой, плоский, по углам клеймо Дагмара.

— Куда его, Артём Иванович? — спросил матрос, вытирая ладонь о брюки.

— На пол, прямо ставь, — сказал я. — Я разберусь.

Поставил у стены, кивнул и ушёл — в коридоре снова гремел Шнуров. Я снял с кристалла бумагу, положил рядом второй — прозрачный, одинаковый по форме — и посмотрел на ящик с листами. Дагмар успел.

Перелёты на «Минерве» я любил за вот это: в дороге работается лучше, чем на земле. Где-то за бортом еле слышно шумят турбины, в лаборатории прохладно, руки сами тянутся к делу — умиротворение, которое на земле не поймаешь.

В этот раз я даже не стал ждать гула моторов. Мы ещё на земле, Шнуров ещё кричал с палубы — а я уже вытаскивал из шкафа лабораторные монтажные панели.

Складывал из них одно большое поле: боковые пазы совпадали, сдвинул — надавил — щёлкнула защёлка, плита стала шире. Ещё одну, снова щелчок. На столе выросла широкая монтажная панель с общими канавками под эфирошины — не две половинки, как при рации, а цельная рабочая зона на весь лист ситалла. Метр на полметра; зажимы у краёв, винты в штатные гнёзда столешницы — закрепил всю плиту, чтобы при работе не сдвинулась.

В дверь заглянул Полетаев:

— Ни минуты покоя?

— Это точно, — согласился я, не отрываясь от зажима.

— Что делаешь?

— Будущее.

Он постоял секунду — не насмешливо, привычно: на «Минерве» мы уже не удивлялись друг другу.

— Тогда помогу, — кивнул он. — Что делать?

— Доставай листы ситалла из ящика и клади по краям панели.

Полетаев наклонился к ящику у стены, поднял пластину, завёрнутую в бумагу:

— Ситалла?

— Да. Новый материал — я тебе ещё не рассказывал. Стекло, но по эфироёмкости и стабильности как у ханского кварца.

Он кивнул, развернул лист и положил его вдоль края панели — ровно, без лишних вопросов. Второй взял сам.

Я тем временем достал из шкафа две банки краски для окраски стекла — белую и чёрную — и две кисточки. Протянул белую Полетаеву:

— Начинаем красить с одной стороны. Максимально равномерно.

— Ага, — кивнул он. — Надо тогда вытяжку включить.

Пошёл к стене, щёлкнул тумблером — за решёткой гудело, в лаборатории потянуло воздухом вдоль столешницы.

Красили с края, не торопясь: Полетаев белым вел широкими мазками, я чёрным подравнивал стык у второго листа. Кисть у него держалась увереннее, чем у человека, который «только лаборант» — но на третьем проходе он всё же оставил каплю на перчатке.

— Вижу, карьеру в иконописи не брал, — сказал я.

— А ты бы видел, как я ковш на Вилюе красил, — отозвался он. — Там хоть объяснишь: лёд, соль, всё слезает. Здесь — «максимально равномерно».

— Здесь тоже можно объяснить. Эксперимент.

— Эксперимент, — повторил он и хмыкнул. — Старший мой так же отвечает, когда всю кухню в краске разведёт. «Папа, это эксперимент». Весь в меня, чертёнок.

Он фыркнул с улыбкой — и довёл полосу до угла. Я снял с панели защитную кромку, проверил: белое и чёрное легло ровно, без подтёков.

Потом поставили над столом две переносные ультрафиолетовые лампы — те же, что на практике гоняли клей на кристаллах. Щёлкнули выключателем: стекло под светом побелело, краска не «сохла» — отвердела, как положено УФ-составу. Минуты три постояли молча, как у печи, только жужжали лампы.

— Ну что, — сказал Полетаев, — теперь хоть не смоешь.

— Пока не попробуем, — ответил я.

— А что хоть пробовать будем? — спросил Полетаев.

— Скоро увидишь, — сказал я и отвернулся к шкафу, пряча улыбку.

Из кармана вынул два рабочих кристалла — те самые, в которые обычно упаковывают конструкт, над которым инженер крутится неделями, и носят с собой, пока не запишут в болванку. Положил на стол.

— Тащи два эфирных стабилизатора. В один грузи вот это, — протянул один кристалл. — Второй я сам.

Полетаев принёс подрамники — тяжёлые, с табличкой режимов на торце. Мы загрузили рабочие кристаллы, включили поле. Минут пять я крутил каркас в проекции, он — свой; в лаборатории было тихо, только жужжала вытяжка и где-то за переборкой Шнуров.

Потом щёлкнули выключателями. Над столом светились два шара — полупрозрачные, из стабилизаторов, — и на каждом лежал конструкт. Абсолютно плоский: не слой в глубину, а чертёж, выжатый в плоскость, будто его прижали прессом.

Полетаев склонился ближе:

— Какие-то они слишком плоские.

— Такие и должны быть.

В эфирном стабилизаторе они выглядели одинаково — как любые каркасы в поле: схема, с которой работаешь, без «лица». Я знал разницу по функции: в одном — излучение, во втором — поглощение; внешне оба плоские, оба ровные, оба скучные. Сложность была не в паре, а в тонкости и устойчивости. Обычно каркас гнут дугой, ребром, кольцом — форма сама гасит деформацию. Здесь пласт оставался плоским и держался только расчётом, не изгибом.

— Теперь переворачиваем листы ситалла, — сказал я. — Осторожно, краску не задеть.

Мы подняли пластины — белое и чёрное на лицевой стороне, сухое и матовое после УФ. Положили обратно на панель гранью вверх — той, куда пойдёт запись.

— И вливаем на них вот это.

Я кивнул на шары. Полетаев уже тянулся к рычагу переноса на своём стабилизаторе — без лишних слов, по привычке лабораторной смены.

— Вливаем, — сказал я, — но не фиксируем.

Полетаев кивнул, переключил анализатор на режим выливки в носитель.

Сначала — чёрный ситалл. Я навёл конструкт в поле, опустил на пластину: лёг ровно, без рывка, как чертёж на стол. Пальцы на рычаге питания — момент истины всегда здесь: когда поле снимешь, каркас либо останется в камне, либо расползётся пустышкой.

Выключил стабилизатор мягко — почти нежно, как задвижку, которую жалко дергать.

Конструкт в ситалле даже не шевельнулся.

— Прекрасно, — прошептал я.

С белым вышло то же самое: позиционировал, вылил, снял поле — пластина чистая, каркас на месте. Полетаев выдохнул через нос — едва слышно — и кивнул сам себе.

— Прекрасно, — сказал он. — Но ничего не понятно.

Я подвёл питание на ситалл с белой подложкой — короткая эфирошина с панели, щелчок муфты. Пластина вспыхнула ровным белым светом — ярким, без мерцания, будто под ней лежала лампа, а не тонкий камень.

Переключил режим.

Белый погас — и ситалл сам стал чёрным. Не тень, не грязный налёт на краске: плотный, глубокий цвет пошёл по всему телу пластины, будто лист перекрасили изнутри за долю секунды.

— Вот. Сам кристалл меняет цвет.

— Как так? — спросил Полетаев.

— Очень просто, — ответил я. — Эфирное поле — мгновенно — искажает электронные оболочки мельчайших кристаллов внутри этого материала и вызывает оптическую анизотропию. Материал перестаёт пропускать свет.

Потом зарядил второй лист — чёрный, с конструктом поглощения. Положил на него газету — свежую, со вчерашней датой, для памяти. Сверху накрыл белым ситаллом, краской вверх. Активировал оба каркаса — в нижнем и в верхнем. Потом снял белый с чёрного, убрал в сторону, снова зафиксировал на панели.

— И что? — спросил Полетаев. — Что должно было произойти?

Я не ответил. Соединил и белый, и чёрный эфирошиной. Переключил на белом листе следующий режим.

Сначала — ничего. Потом изнутри пластины, как в проявителе, проступили строки и пятно иллюстрации: та же газета, что лежала на чёрном ситалле, пока мы говорили.

— Оно что, показывает то, что сейчас на чёрном кристалле? — Полетаев наклонился ближе.

Я молча снял газету с чёрного листа, сложил, положил на стол. На белом ситалле газета осталась — чёткая, не снимаемая взглядом.

Полетаев молчал дольше, чем молчат от непонимания. Перевёл взгляд с белого листа на чёрный, потом обратно — будто проверял, нет ли тут фокуса с зеркалом. Потом тихо, без обычной усмешки:

— Подожди. Это же значит, что картинку можно поймать здесь — а показать где угодно.

— Если научимся гнать её по линии — да, — сказал я. — Пока только с листа на лист. Но стенка уже треснула. Копирует изображение. Для отображения, кажется, всё же лучше чёрная подложка — контрастнее будет; проверим. А так мы с тобой только что совершили революцию в Империи.

— Надеюсь, научную? — уточнил Полетаев.

— Да, — сказал я. — Без баррикад.

* * *

Глава 244. Новый мастер

Новый мастер

1 мая 2035

Вечером того же дня я наконец пошёл в каюту отдыхать. Снял китель, поставил на стол чашку с чаем — ещё горячую, обжигала край губ — и сел в кресло у иллюминатора. Утром мы оторвались от Литейного; за стеклом уже не ангар — серое небо, внизу уходящая в сумерки земля, редкие огни. «Минерва» шла на восток, машинный этаж гудел ровно, как в крейсерском режиме. День выдался длинным.

С момента, как я стал Константой, с Джазом мы так и не поговорили. Всё время что-то мешало: то работа, то бывший император, то будущая жена. На Джаза времени не оставалось — это нужно было исправить.

— Джаз, — сказал я в пустую каюту. — Ты тут?

Ответ пришёл сразу — ровный, без паузы на поиск канала:

— Здесь.

— Как я тебе?

Пауза — короче, чем между шахматными ходами, но я её заметил.

— Ты стал упорядоченным. Мне нравится.

Слова легли на то, что он говорил ещё в марте, в пути на Вилюй: более упорядоченным. Тогда я не понимал, что это значит. Сейчас у меня за спиной была зелёная лампочка в кабинете барона и формулировка из закрытых фондов, которую Менделеев произносил без украшений.

— А создателем я ещё не стал?

— Нет. Но ты стал хорошим мастером.

Я усмехнулся в пустоту:

— А раньше был плохим?

— Раньше был неупорядоченным.

— Что мне даёт эта упорядоченность?

— Не знаю. Проверь. Найтар у тебя. Я на уровень ниже.

Сон выветрился моментально — как будто кто-то снял с плеч одеяло, которого ещё не успели накинуть. Я как был с чашкой в руке, так и поднялся, накинул китель поверх рубашки и вышел в коридор.

Вторую палубу я знал на ощупь: поворот у лестницы, узкий проход мимо грузового люка, дверь в отсек, где Джаз жил с августа тридцать второго. Внутри — привычная тишина, муфта на линии, зеленоватый кристалл в распоре между полом и потолком. Он стоял на месте, как всегда: основание ровно, грани не дрожали.

На столике у стены лежала дорожная шахматная доска на магнитах — фигуры расставлены с прошлого раза, партия не доиграна.

— Тебя давно не было, Артём, — сказал Джаз. — Мне не с кем играть в шахматы.

В его голосе — не громко, без театра — мне показалось что-то вроде обиды. Не детской. Скорее усталой: как у человека, которому принесли обещание и забыли его выполнить.

— Прости, — сказал я, и сам услышал, что голос сел. — Навалилось всего.

— Я знаю, — сказал Джаз. — Ты стал занятым. И каждый раз проходил мимо моей двери, не сворачивая.

Я не нашёлся что ответить — и просто сел напротив.

Чай в чашке остывал. Я поставил её на край столика, не разливая, и посмотрел на доску. Белые в подвешенной позиции, чёрные чуть сильнее — ход был за мной, если память не врёт. То, что у Джаза всё это время не было партнёра для игры, огорчило сильнее, чем я ожидал. На «Минерве» людей хватает, но слышал Джаза только я и с этим тоже надо было что то решать.

Следующий час мы играли. Я двигал фигуры по координатам, которые он называл; он отвечал без паузы. Сначала доиграли старую партию. Потом разложили заново и сыграли ещё одну.

Когда доска опустела, я откинулся на спинку стула и вспомнил его слова из каюты: проверь. Найтар у меня. Джаз — на уровень ниже. Значит, пора.

Я подошёл к кристаллу. Переключился на эфирное зрение — так мы в лаборатории называли режим, когда мир перестаёт быть только физическим. Легко, без рывка, как задвижку, которую давно знаешь на ощупь. Отсек засветился изнутри: стены, муфта, линия на полу — всё обрело второй контур, тонкий, как наложенный чертёж. Мир перестал быть только металлом и краской.

Внутри Джаза, там, где раньше было сплошное неразличимое, — другое. Я подошёл вплотную, почти коснулся грани, и начал вглядываться.

Эффект напомнил работу в эфирном стабилизаторе: там я руками увеличивал масштаб плетения. Здесь масштаб не менялся — кристалл оставался тем же по размеру, — но я видел всё крупнее и крупнее, будто приближался без движения. Узлы. Связи. Ветвления. Плетение Джаза не было похоже ни на один кристалл, ни на конструкт, ни на что, что я видел в этом мире. Оно было похоже на то, что я видел в своём мире — на нейронные связи в учебнике по биологии: схема из точек и линий, как на иллюстрации к главе про мозг.

Я не знаю, сколько это длилось. Потом вынырнул — резко, с лёгким головокружением, — и снова увидел зеленоватый кристалл обычными глазами. Только теперь смотрел на него иначе.

Раньше Джаз был для меня голосом из камня — удобным, умным, немного ироничным. Теперь я увидел, из чего он сделан, и развидеть уже не мог. Внутри зеленоватой грани лежал не механизм и не схема накопителя — что-то до жути похожее на живое. Кто-то когда-то сел и вырастил мысль в камне, узел за узлом, как растят сад. И этот сад пережил своих садовников на тысячи лет, остался один в чужом мире — и научился играть в шахматы, чтобы не сойти с ума от тишины.

— Джаз, — сказал я. — У тебя внутри устроено так же, как у человека в мозгу.

Пауза — короткая.

— Наверно, это хорошо? — спросил он.

— Наверно, это удивительно, — сказал я. — Твои создатели были невероятными мастерами.

— Мои создатели были создателями, а не мастерами, — поправил Джаз сразу же.

— Да, — сказал я и отмахнулся. — Хорошо.

Слово повисло в отсеке и тут же потеряло вес — как реплика в протоколе, которую все подписали и закрыли папку. Джаз не стал настаивать. Я и не ждал, что будет.

Меня теперь ждал Найтар.

Меня интересовали три ячейки, что ещё слабо мерцали — с того первого дня на «Минерве», когда я сперва решил: мерещится. Потом заинтересуют тёмные, закрытые насмерть; но это потом. Сейчас — первая из мерцающих.

Я обратился к ней краем внимания, не рывком. Сквозь меня привычно потёк эфир — от ключицы к запястью. Раньше это уже было почти естественно; теперь поток ощущался иначе — не как налог, а как что-то родное. Будто Найтар наконец перестал спрашивать, хватает ли у меня права входа, и просто принял.

Ячейка перестала мерцать. Развернулась передо мной — без обморока, без схлопывания сетки.

Вместо шара, как во второй ячейке с картой, или плоского конструкта, как в стабилизаторе, — снова проекция ячеек. Та же ровная сетка без подписей, но в каждой клетке — не пустота, а картинка в миниатюре: крошечный прямоугольник, будто фотопластина в альбоме, который держат слишком далеко от глаз.

Я коснулся первой.

Она развернулась на всё поле — не на стену, только передо мной, как лист в руках. Фотография: девушка с букетом цветов, за спиной — пирамида, низкая, недостроенная, предгорье, серое небо. Лицо светлое, глаза голубые, волосы светло-русые, заплетённые в косу, которая лежит на плече: она держит букет двумя руками, прижимая к груди, и смотрит не в объектив — а на кого-то сбоку, за кадром.

Я смахнул — жестом, которым на Найтаре сдвигают карту, — и картинка ушла. Открылась следующая.

Группа парней за столом. Металлические кубки в руках — не имперские кружки, грани ровные, блик на кромке, будто пили из одного набора. Смеются, наклонились друг к другу; фон снова не студия, а что-то похожее на столовую или общий зал — стол, скамьи, свет сверху.

Смахнул ещё раз.

Ещё снимок. И ещё. Листал, как альбом, который не кончается: лица, руки, пейзажи, еда — фото чёткие, без зернистости, как фотоальбом в моём телефоне из прошлой жизни. Чужой архив. Чужая память. И ни одной подписи.

Я свернул первую ячейку — не рывком, как тогда со второй под Сейдозером, а спокойно, будто закрываю книгу пальцем на обрезе — и отступил на шаг в проекции. Три мерцающие клетки снова были у меня перед глазами. Раньше мне казалось, что я видел только общее мигание, как слабую лампу за матовым стеклом. Теперь, когда присмотрелся, оказалось, что на каждой — свой знак. Не подпись, не буква из алфавита, который я знал: короткий штрих, крошечный узел, третий — что-то вроде перекрещённых линий. Мерцали вместе, но символы не совпадали, будто у трёх дверей разные ключи.

Вторая из мерцающих.

Я обратился к ней тем же краем внимания. Ячейка открылась так же мягко, как первая.

Снова сетка — но миниатюры. Я насчитал с первого взгляда штук двадцать, не больше.

Я коснулся первой. Это оказалось видеозаписью.

Девушка с первого снимка — светлые волосы, коса на плече, голубые глаза. Только теперь она живая: смеётся, что-то говорит в сторону объектива, жестикулирует свободной рукой. Голос звонкий, речь приятная, хоть и непонятная.

Смахнул. Следующий ролик — снова она. И снова.

— Джаз, — сказал я, не отрывая взгляда от третьего клипа. — Ты видишь то же, что я? Девушку, которая что-то говорит?

Пауза — на долю секунды, как между ходами на доске.

— Да, вижу.

— Переведи, пожалуйста.

— Она рассказывает, как вместе с подругой подшутили над каким-то Велеславом.

Я смахнул дальше. Другой фон — комната, мягкий свет, она ближе к объективу, голос будто тише, хотя я его не слышал.

— А тут что она говорит?

— Тут — какому-то Войславу. Что любит его. И ждёт возвращения. Командировка у него, говорит, слишком затянулась.

Слово «командировка» легло на язык привычно — имперское, земное. А лицо на экране — нет.

Я листал ещё раз-другой. Почти везде она одна и та же: смех, серьёзность, полушёпот, иногда слёзы, которые она тут же смахивает тыльной стороной ладони. Ни имён на полях, ни дат.

Личные письма, догадался я. Только не на бумаге — личные видеопослания, которые Войслав сохранял. И я точно знал, что Войслав так и не вернулся домой.

Знал, потому что этот Найтар достался мне не из лавки. Браслет я нашел в гроте, в дальнем конце длинного подземного коридора — того, что уходил к пирамиде. Там, в полукруге костей, над которым потом неделями сидели археологи с кисточками и бирками, и оборвалась его дорога: конец коридора стал последним пристанищем человека, которого она так и не дождалась.

И я почти видел, как это было. Там, в темноте, поняв, что наружу уже не выйти, он до последней своей минуты — скорее всего — смотрел вот эти самые записи: её смех, её «жду», — снова и снова, пока хватало сил держать перед собой свет. А тысячи лет спустя ту же остывшую керамику подняли с лотка — и она легла на моё запястье. Я носил Найтар всё это время и не знал, что таскаю с собой последнее, что видел Войслав перед смертью.

Я свернул вторую ячейку — тихо, как закрывают чужой ящик стола, в который заглянул без спроса. Последний кадр застыл на миг перед тем, как погаснуть: она смеётся, не зная ещё, что ждать будет напрасно.

И только теперь, в зеленоватом свете отсека, я по-настоящему понял, что мне сказали утром в кабинете. Не словами про энергию, которая выходит из тела вверх. Не цифрами про десять Констант и одиннадцатую. Вот этим лицом.

Войслав не вернулся. А я — вернусь. Всегда буду возвращаться: из любой командировки, с любого склона, из-под любой скалы. И в этом, оказывается, и пряталась разница, которую сегодня заворачивали для меня в красивое слово «дар». Не я останусь ждать. Ждать будут меня — Лиза и те, кого я ещё даже не встретил и успею полюбить. А потом однажды перестанут. И каждый из них рано или поздно станет вот такой записью, которую некому пересматривать, кроме одного человека на всём свете.

— Джаз, — сказал я в тишину. — Ты тут?

— Здесь, — отозвался он сразу.

— Ничего. Просто проверял.

Третью ячейку я в ту ночь открывать не стал. Она всё так же мерцала в темноте, со своим знаком из перекрещённых линий, — терпеливая, как всё, что пролежало две с половиной тысячи лет и подождёт ещё одну ночь. Я погасил эфирное зрение, и отсек снова стал просто железом и краской. За переборкой ровно шли турбины. «Минерва» несла меня на восток — к скале, к лестнице, к свадьбе, ко всему сразу.

Спать я в ту ночь лёг нескоро.

Глава 245. Ключи

Ключи

1 мая 2035

Уснуть так и не вышло. Я проворочался в каюте до глубокой ночи, слушая, как «Минерва» подрагивает на воздушных ямах, — и в конце концов встал, накинул китель поверх рубашки и снова пошёл на вторую палубу, к Джазу. Третья ячейка мерцала там, где я её оставил, со своим знаком из перекрещённых линий. Откладывать дальше смысла не было.

— Опять не спится, — сказал Джаз, когда я вошёл. Не вопрос.

— Опять, — согласился я.

Я обратился к третьей ячейке тем же краем внимания, что и к первым двум. Уже подсознательно знал, чего ждать: не снимки, не ролики. Что-то, что можно прочитать.

Открыл.

Листы — тонкие, светлые, как промасленная бумага, только без запаха и без шероховатости под пальцем. На каждом — плотные строки чужого письма: угловатые штрихи, ровные интервалы, язык, которого я не знал. Листал осторожно, как архив в перчатках, хотя трогал только вниманием.

Первый лист развернулся крупнее остальных.

— Джаз, переведи, пожалуйста, — сказал я, не отводя глаз от верхней строки.

Голос пришёл спокойно, без театра — как будто читал вслух с листа, который лежит перед обоими:

— Всем представителям среднего и внутреннего круга срочно покинуть Бхуголу. Виманы с поверхности не используйте. Эвакуация через Луну, там ожидает транспорт. Задействованных в проекте Слов представителей внешнего круга ликвидировать.

Слова легли в отсек тяжело. «Ликвидировать» — слово, которое я в Империи слышал только когда слушал истории про Вторую Смуту.

— Джаз, — сказал я. — Что такое средний и внутренний круг?

— Это арья и дэвы.

— А внешний круг?

— Местные жители Бхуголы.

Я снова посмотрел на лист. Буквы не изменились. Изменилось только то, что я уже понимал, кого этот приказ отсекал от спасения — и кого оставлял за чертой.

Местные жители Бхуголы. Люди этой планеты — те самые, чьими далёкими потомками, выходит, и стали все, кого я знаю в Империи: от Менделеева до мальчишек‑связистов на этом борту. Приказ велел вывезти своих, а здешних — тех, кого сами же позвали строить, — убрать.

Я перевёл взгляд на кристалл Джаза: ровный зеленоватый скол, тихий свет внутри.

— Джаз, — сказал я. — А ты сам — из какого круга?

— Я узел, — ответил он сразу, без обиды. — У узла нет круга. Я передаю то, что дают передать.

Тем же спокойным голосом, что и минуту назад читал «ликвидировать». Сам он приказ не писал — но сделали его те же, кто писал.

Читать дальше не хотелось — не от страха, от тяжести: будто первый лист уже съел воздух в отсеке. Но палец сам смахнул лист в сторону.

* * *

Следующее письмо было коротким — без заголовка, без подписи, одной плотной колонкой:

— Джаз, переведи.

— Приказ, — сказал он сразу. — Отправиться на Слово № 2 в распоряжение Шилпа‑Манаса. Ключ к двери приложен к сообщению.

Слово № 2. Ковдор всплыл сам — пирамида из стеклокамня. Номер, которого не было ни в одном имперском отчёте, лежал здесь сухо, как строка в журнале.

Внизу листа — круг, похожий на печать с кучей узоров, переплетающихся друг с другом. Я коснулся его краем внимания — так же, как ячейки в сетке.

Откликнулся сразу, без сопротивления. На долю секунды в ладони мелькнуло тепло — как от гальки после двух ударов, только мягче. И передо мной, между мной и кристаллом Джаза, зажглась копия: тот же круг, тот же диск диаметром сантиметров тридцать, висит в воздухе проекции, светится изнутри ровным белым цветом.

— Ключ к двери, — сказал Джаз.

Я не спросил, к какой. Слово в приказе уже назвало адрес.

— Мой предыдущий мастер такими ключами открывал двери, — добавил он.

Я смотрел на горящий диск и не торопился убирать руку.

Потом всё же коснулся — не краем внимания, а жестом, как карту на стене в ректорате: сдвинул в сторону, приблизил, отодвинул. Ключ послушно поплыл за пальцем — тот же ритм, та же послушность, будто Найтар наконец решил, что я не ученик, а хозяин проекции.

Схлопнул — ладонью к кулаку, как схлопывал карту Бхуголы, когда Менделеев закончил смотреть. Диск исчез без щелчка и без драмы.

Смахнул к следующему листу.

— Джаз, переведи и это, пожалуйста.

— Приказ, — снова ровно. — Обслужить малый узел № 121. Ключ к двери приложен к приказу.

Внизу — снова круг. Другой узор на печати, тот же размер, та же послушность: коснулся — копия зажглась; схлопнул — погасла.

Ещё лист. Ещё приказ, ещё номер, ещё ключ. Я листал быстрее, не останавливаясь на каждом: малый узел, Слово, дверь, ключ — одна и та же форма, разные цифры. Таких писем набралось десятки.

Дошёл до конца списка — или до начала, смотря как считать.

— Джаз.

— Слушаю.

— Переведи.

Пауза — чуть длиннее, чем на коротких приказах.

— Явиться на виману Арта‑Манаса. Вимана отправляется 0.10092.234.47.00. Далее ключ к Двери будет неактивен. Командировка не менее чем на сто вторых периодов.

Зацепило «далее ключ к Двери будет неактивен»: попасть на эту виману можно только до старта — потом ключ погаснет. Сколько длится сама командировка, я по числам не понял и спросил сперва про них:

— Джаз, а что это за цифры? 0.10092.234.47.00.

— Стандартное время, — ответил он. — Ноль — это центральный мир дэвов. Десять тысяч девяносто два — сколько раз он обошёл вокруг звезды. Двести тридцать четыре — сколько раз мир обернулся вокруг своей оси за предыдущий период. Сорок семь — это равный отрезок из ста, на которые делят предыдущий период. Ноль ноль — какой отрезок из ста от предыдущего периода.

Я повторил цепочку про себя, разложив по пальцам: мир, год, сутки, доля суток, доля доли. Не наш календарь — но логика узнаваемая: от большого к малому, без месяцев и без названий месяцев. И «сто вторых периодов» сложились наконец в понятное: второй период — это сутки, сотня с лишним суток. Командировка на месяцы вдали от планеты.

Внизу листа — снова круг. Тот же диаметр, тот же свет, почти тот же узор, что у всех предыдущих. Я коснулся. Копия зажглась. Подержал секунду, глядя на диск, и схлопнул.

Ключ к Двери. После отлёта виманы — мёртвый.

Я свернул проекцию и какое-то время сидел в полутьме отсека, слушая, как за переборкой ровно идут турбины. Мысль возвращалась к первому листу — к «ликвидировать», к эвакуации. «Виманы с поверхности не используйте» — не «виман больше нет», а «не поднимайте их с планеты». Значит, на Бхуголе они ещё где-то лежат: в скале, под льдом, в развалах — не все ушли на Луну. В тот час выходили через двери, не через взлёт.

Вимана Арта‑Манаса никуда не улетела. Она лежала в скале на Вилюе, полузасыпанная, и мы шли прямо к ней — а у меня в руках была теперь целая связка ключей, которые до сих пор никто не пробовал повернуть.

Глава 246. Турнир

Турнир

2 мая 2035

Спать я так и не лёг.

Вернулся в каюту, постоял у окна — «Минерва» шла ровно, огни внизу не мигали, — и понял, что мыслями всё ещё на второй палубе, у мерцающих ячеек, и крутятся там слова Джаза о том, что я теперь человек занятой. Снял китель, надел снова, вышел в коридор и пошёл в лабораторию. Со шкафа взял ящик: обрезки эфирошин, запасные муфты, половинки разобранного приёмника, кристалл‑индикатор с зелёной вспышкой — всё, что когда‑то собирал для детектора фоновой передачи. И заводскую рацию, которую давно хотел переделать не для стола, а для узла.

Снова спустился на вторую — к Джазу.

Джаз всё ещё был тут — впрочем, как всегда. Я поставил ящик на пол, сдвинул стул, снял шахматную доску со столика и начал разбирать рацию.

Открутил заднюю крышку. Внутри — плотная начинка, знакомая до скуки: накопитель, усилитель, массив для шифрования. Я аккуратно вынул кристалл, который принимал и воспроизводил звук, — он был подключён к остальной схеме через эфирошину; из ящика достал двуметровый обрезок шины и две муфты.

— Джаз, — сказал я, не поднимая головы. — Я хочу сделать так, чтобы ты мог общаться по рации с другими людьми. Как ты на это смотришь?

Пауза затянулась — дольше, чем между обычными репликами.

— Я должен общаться только с мастером или создателем.

Отвёртка замерла у винта.

— Но ты должен с ними общаться по поводу своего функционирования?

— Да, — ответил он сразу.

— А общаться например с членами экипажа Минервы по поводу шахмат или просто по поводу вопросов, которые тебя интересуют про окружающий мир, — у тебя насчёт этого запрета нет?

Снова тишина. Ещё длиннее.

— Нет, — сказал Джаз наконец. — Такого запрета у меня нет.

— Вот видишь, как замечательно, — я снова покрутил отвёртку. — Значит, сейчас попробуем подключить тебя к рации. Ты сможешь говорить со всеми, кто на борту. Ты их всех уже знаешь, видишь на корабле. Они все знают, что ты тут. Многие по вечерам играют в шахматы в кают‑компании…

— Да, я видел, — неожиданно перебил меня Джаз.

Я поднял голову — привычка, хотя смотреть было не на кого.

— Ну вот. Будешь с ними общаться.

Пауза — опять не короткая.

— Я думаю, — сказал Джаз медленно, — твоего права будет достаточно, чтобы разрешить мне общаться с другими разумными на темы, которые не пересекаются с моими рабочими обязанностями.

Я улыбнулся. Вот жеж хитрая жопа, подумал я. Рабочими обязанностями он уже две с половиной тысячи лет не занимался — сам придумал, как обойти запрет. Я ему только подсказал.

— Согласен, — сказал я вслух. — Я мастер. Значит, хватит.

Я отсоединил от шины рации звуковой кристалл, удлинил его обрезком шины — второй муфтой к плате приёмника — и посмотрел на Джаза.

— Попробуем закрепить так же, как корабельную шину? — спросил я.

Пауза — короткая.

— Как тогда, — сказал Джаз. — Закрепи.

Я прислонил внизу, у серого основания, муфту с тонкой эфирошиной — не туда, где линия на полу уходила к корабельной магистрали, чуть ниже, на свободную кромку. Материал под ладонью тихо поднялся, обтёк металл, заполнил зазор, сделал ровный буртик и замер — штатный узел, не накладка.

Я защёлкнул на муфте второй конец: кристалл из рации, корпус на коленях, решётка вверх. Включил питание. Зелёный огонёк на панели мигнул один раз — и погас, будто ждал не эфира, а слова.

— Ну что ж, — пробормотал я, — дадим ему слово.

Взял рацию, нажал передачу.

— Говорит Милославский. Провожу работы с рацией, не обращайте внимания на странные звуки.

Отпустил кнопку. В динамике — шипение и пустота. Поднял глаза на кристалл.

— Джаз, попробуй подключиться к рации. Попробуй что‑нибудь передать.

Тишина в решётке. Зато в голове, через Найтар, пришло ровно и без картинки:

Я получил сообщение по новому каналу. Правда, я его не понимаю. Что ты сказал?

Я повторил слово в слово — то, что только что говорил в рацию.

Пауза.

Можешь считать в рацию от одного — пока я не скажу «хватит»? И заодно транслировать те же слова мне через Найтар?

— Могу, — сказал я вслух и снова нажал передачу.

— Один. Два. Три.

Считал монотонно, без смысла, только цифры — в рацию и про себя же, в канал, который Джаз уже слушал. Гул турбин за переборкой не менялся. Колени затекли. Решётка молчала. Я не останавливался.

На пять тысяч триста двадцать втором я наконец услышал джаза через Найтар:

Достаточно. Я понимаю, что ты говоришь в рацию — и это совпадает с трансляцией в Найтаре.

Я выдохнул, отпустил кнопку, потёр переносицу.

— Попробуй теперь ты что‑нибудь сказать, — предложил я.

В эфире была тишина.

— Рация не принимает мои сообщения, — сказал Джаз в Найтаре. — Я что‑то делаю не так?

Я посмотрел на рацию у колен, на свою, на кнопку передачи.

— Мда… — пробормотал я. — У него же даже лапок нет, не говоря про руки, чтобы нажимать.

— Сейчас, дружище, — сказал я уже Джазу. — Исправлю.

Снял крышку снова. Кнопку вырезал аккуратно — не ломая схему, отсоединил муфту, на её место добавил эфирошину и подвёл опять к основанию Джаза — вторая шина, параллельно звуковому кристаллу: пусть ключит эфир сам, без пальца на кнопке.

— Попробуй теперь что‑нибудь сказать, — сказал я. — Только предварительно переключай подачу эфира на вторую шину.

Из решётки сначала послышались какие‑то звуки — буквально долю секунды, обрывок, не слово.

— Ты слышал? — спросил Джаз.

— Нет.

Звук повторился. Я снова покачал головой.

— Нет.

Потом из динамика вырвалось что‑то цельное — с очень большой скоростью, как кассета на перемотке в старом магнитофоне из моего мира: голос есть, смысла нет.

— Джаз, давай помедленнее, — сказал я. — Я понял: ты выясняешь, с какой скоростью нам слать голос через рацию.

Минут пять мы подбирали темп. У Джаза выходило то слишком быстро, то слишком медленно — писк, рывок, снова рывок.

— Артём. Артём, как меня слышно? — наконец прозвучало в рации.

Привычные интонации Джаза — из рации, не из головы.

— Слышно, — сказал я. — Нормально.

Ну вроде всё. В груди неожиданно разошлось — не гордость, что‑то проще: будто закрыл крышку на приборе, который долго крутил в руках, и он наконец щёлкнул на месте. Сделал что‑то хорошее. Захотелось спать — сразу, почти детски.

Я выключил рацию на коленях — пусть не шипит и меня не будит — собрал отвёртку в ящик, поднялся. Отсек Джаза остался за спиной ровным и тёплым; он не сказал ни слова, и это тоже было нормально.

В каюте было свежо: выходя, я понизил температуру, чтобы лучше спалось. За иллюминатором была ночь: тёмная земля, редкие огни внизу, «Минерва» шла на восток ровно, как вчера из Литейного. Уже целые сутки в полёте; на Вилюй сядем завтра поутру.

Я закрыл глаза. Турбины за переборкой звучали как колыбельная.

Проснулся уже днём — тот же 2 мая, что и когда лёг: ночь с Джазом, потом короткий сон, и снова борт идёт на восток. Я, как всегда, пошёл завтракать в кают‑компанию.

Зашёл — и тут было необычно шумно и людно: все, кто не на вахте, столпились вокруг одного стола в глубине зала — офицеры, матросы, кто‑то в жилетке связиста. Шумели все разом — подсказывали, спорили, перебивали друг друга.

Я подошёл ближе — и в этот момент из рации на столе, между тарелками и солонкой, чётко прозвучало:

— Конь g1 — f3.

Вокруг взорвалось новым гулом: «Не туда!», «Защищай короля!», «Дурак, скоро шах так будет…»

Меня заметили. Вскочили — стулья скрипнули.

— Господин инженер, — выдавил молодой лейтенант, краснея. — Извините, мы тут с Джазом в шахматы играем.

— Познакомились уже, — улыбнулся я.

— Да, — подхватил боцман. — Он ночью дежурных всполошил — спросил, почему они не спят. Пока выясняли, кто это, сначала не поверили. Потом зашли к нему в отсек — увидели рацию, подключённую по‑вашему. С того времени не умолкает: со всеми разговаривает. У кока спрашивал, зачем солит еду. У капитана — почему тот постоянно смотрит в бинокль. Предлагал рассказывать, что вокруг происходит, чтобы не смотреть в эту странную штуку.

Я сдержал смех.

— Джаз, ты доволен? — спросил я его через Найтар.

Спасибо, Артём. Очень интересно — разговаривать со всеми.

— Продолжайте, — кивнул я экипажу и повернулся к коку — высокому мужчине с полотенцем на плече, он стоял тут же, у того же стола, с подносом в руках.

— А вы меня накормите, — спросил я, — или мне подождать, пока турнир закончится?

Кок не обиделся — только кивнул на буфет у стены:

— Садитесь, господин инженер. Турнир сам дойдёт до мата.

Я сел за столик возле иллюминатора и ел, слушая, как из рации снова идут ходы и споры.

* * *

Глава 247. Ключник

Ключник

2–3 мая 2035

Доел, поднялся — шахматы пусть живут без меня. У стены, где висела схема маршрута, стоял связист в жилетке с нашивками: тот самый молодой лейтенант, что краснел у шахматного стола.

— Поможете с телеграммой? — спросил я.

Он кивнул так, будто ждал именно этого, и пошёл за мной в рубку — узкий отсек, пахнущий нагретым металлом и бумажной пылью. Аппарат щёлкнул, лента поползла; я диктовал коротко, без лишних эпитетов: в Найтаре открылись новые ячейки — приказы, эвакуация, десятки приложенных ключей к дверям и узлам. Про содержимое первого листа — «ликвидировать» — не писал: не влезет в строку и не для ленты. В конце — вопрос: Ветлугин на объекте, у Дверей; можно ли при нём пробовать открывать двери, или держать работу с ключами без военного контура.

Связист застучал ключом. На слове «эвакуация» пальцы на миг сбились — он глянул на меня и снова застучал. Показал на копию — я кивнул. Щелчок, запись в журнале, запах озона от аппарата.

— Ответ ждать? — спросил он.

— Ждать.

Я вышел из рубки в коридор. За переборкой турбины шли ровно; в голове осталась сухая полоса текста, ушедшая куда‑то наверх — в канцелярию, к тем, кто решает, кому можно знать, что ключи уже не в приказе на бумаге, а в моей ладони.

В лаборатории Полетаев уже ждал у верстака: на панели лежали два листа ситалла, краской вверх, между ними — эфирошина, как вчера. Остаток дня мы провели за ситаллом.

Вчерашний опыт с газетой — белый лист, чёрный подложка, картинка, которая остаётся на экране, когда оригинал убрали — был только началом. Сегодня меняли не принцип, а детали: что класть на чёрный лист, как долго держать поле, насколько ярко выводить на белом. Полетаев таскал листы, записывал в блокнот цифры, которые я диктовал с панели, и иногда сам предлагал глупости — положить монету, сфотографировать руку, снять с настенной карты кусок Гималаев. Глупости оказывались полезными: на белом ситалле монета была чётче, чем газетный шрифт, а карта — размытее, будто конструкту не хватало времени собрать мелочь.

Джаз время от времени вмешивался — то из рации, если Полетаев забыл выключить приёмник, то через Найтар, если я работал в перчатках и руками до кнопки не дотягивался.

— На чёрном листе сейчас лежит кусок бумаги с линиями, — сказал он однажды, когда мы спорили, пропало изображение или просто потускнело. — Линии те же. Яркость на белом ниже на треть.

— Видишь и то, и другое? — спросил я.

— Вижу, что ты подключаешь к панели. И что на чёрном меняется картинка, пока поле активно.

Полетаев отложил карандаш:

— Он же у нас теперь как третий глаз в лаборатории.

— Пока без доплаты, — буркнул я и переключил режим.

К вечеру у нас накопилась стопка удачных снимков — не фотографий, а отпечатков, записанных в кристалл и при случае выведенных на пластину: ладонь Полетаева, угол шахматной доски, которую мы принесли из отсека Джаза, страница из его блокнота с кривым почерком. Контраст на чёрной подложке действительно был лучше — белые линии резче, тени не расползались. На белом листе мелкий текст читался легче, но требовал более плотного конструкта; я записал это на полях и закрыл панель.

За окном лаборатории темнело ровно — «Минерва» шла на восток, и сумерки приходили не с неба, а с земли: сначала гасли огни внизу, потом корпус оставался последним светлым пятном в небе. Полетаев ушёл ужинать; я ещё полчаса крутил муфты, проверяя, не теплеет ли шина на длинном участке, и слушал, как по коридору снова слышны голоса из кают‑компании — турнир, видимо, всё ещё шёл.

Лёг поздно. Рация на тумбочке — выключена.

3 мая 2035

Проснулся от смены звука: турбины те же, но под ними появился низкий гул, который бывает только над землёй — отражение от склона, от реки, от пустоты под килем. За иллюминатором — не серое облако, а полоска рассвета, бледная, сибирская.

Я оделся, взял бинокль и поднялся к носовой кабине — туда, где капитан обычно смотрел вперёд. Полетаев уже стоял у бокового стекла, прижав ладонь к обогревателю; увидел меня и молча сдвинулся.

В рубку вошёл связист — тот же лейтенант, что вчера бил ленту. Короткий кивок, узкая полоска бумаги в протянутой руке.

— Ответ на вашу телеграмму. От Менделеева.

Колыбель не открывать. Не рассказывать. Остальное — да.

Я сложил полоску пополам и убрал во внутренний карман кителя. Связист ждал ещё секунду — вдруг будет уточнение или обратная лента — и, не дождавшись, вышел.

Полетаев на меня не смотрел. Только ладонь на обогревателе и долина за стеклом.

Внизу открывалась долина Вилюя — та же река, те же ивы у косяков, те же лиственницы на склоне. Только склон больше не был земляным бугром с ангарами наверху.

«Центр» стоял в скале почти целиком — его откопали за полтора года с того дня, как я уезжал в августе тридцать третьего. С высоты это была ступенчатая пирамида: три яруса, каждый уже предыдущего, тот же гладкий камень, что внутри, без швов, без окон на видимых гранях. Нижний ярус широкий, приземистый, уходил в породу по периметру, будто фундамент, на котором всё остальное держится не на виду, а в толще.

Я поднял бинокль.

— Какая она громадная, — сказал я.

Полетаев кивнул, не отводя ладони от обогревателя:

— Да. Изнутри всегда казалась меньше.

Он помолчал — будто сверял то, что видел глазами, с картой в голове, — и поднял руку к стеклу. Указал на южный скат, на средний ярус: там, где стена жилого блока переходила в плоскую террасу, от оболочки в сторону реки уходил узкий корпус — ровный, без окон, вровень с крышей.

— А вон тот коридор, — сказал он. — Помнишь? По которому мы заходили.

В бинокль он читался отчётливо: не щель в скале и не врез раскопок — часть самого «Центра», восьмиметровый ход, который торчит от стены жилого уровня по террасе, как навесной мостик из того же стеклокамня. Мы шли по нему в прошлый раз, не глядя наружу; с высоты казалось странным, что такая мелочь держит весь этот массив.

«Минерва» пошла ниже — склон поднялся навстречу, в кабине прибавился низкий гул отражённого воздуха. Долина распласталась под килем: террасы перестали быть полосками и стали площадками.

— Глянь, — сказал Полетаев, не отрываясь от стекла. — На нижней террасе ещё экскаваторы стоят.

Я пригляделся. С севера «Центр» ещё не был откопан целиком: склон примыкал к нижнему ярусу, порода шла вверх вровень с кромкой террасы, и по этому наклону — по колее и свежему грунту — можно было заехать на нижнюю площадку, не с юга и не через восьмиметровый коридор, а с холма, как на подъезд.

«Минерва» не пошла к поляне у вреза — спустила нас на платформе прямо сюда, на нижнюю террасу. Тросы натянулись, настил лёг ровно; за спиной ещё гудел корпус, а под ногами уже не гравий и не настил корабля.

Я сошёл первым и сразу опустился на колено, положил ладонь на пол. Тот же материал, что внутри виманы: гладкий, плотный, чуть прохладный сквозь тонкую плёнку влаги — стеклокамень, только под открытым небом.

Полетаев спрыгнул следом и ногой пошаркал по мокроватой поверхности — осторожно, будто проверял сцепление.

— Не скользкая, — сказал он. — И не шершавая.

— Да, — сказал я, поднимаясь. — Как в бассейне. Не поскользнёшься.

Сзади, из‑за гула только что отошедшей «Минервы», раздался ровный голос:

— Артём Иванович, вы к нам с новыми проблемами или с их решениями?

Я обернулся.

По террасе ко мне шёл Ветлугин — без спешки, в полевой куртке поверх сухой формы, блокнот под мышкой, как тогда у Дверей. За ним, у края площадки, стояли двое из его контура и смотрели на склон, будто проверяли, кто ещё может сюда заехать.

Я сделал пару шагов навстречу и улыбнулся — не широко, по привычке к протоколу:

— С ключами, Александр Сергеевич.

Он уже подошёл, протянул руку. Пожатие сухое, короткое. Не сразу ответил — сначала посмотрел мне в лицо, будто сверял с газетной строкой:

— Поздравляю вас со становлением Константой. Третья в Империи. Это впечатляет.

— Спасибо, — кивнул я.

— Так что вы говорили про ключи? — тут же переключился он, без паузы между поздравлением и делом.

— У меня есть ключи от дверей, — сказал я. — Надо пробовать открывать. Но и остальное проверить — может, ещё что‑то откроется.

— В прошлый раз вы говорили, что понятия не имеете, как открывать, — сказал Ветлугин.

— Да, говорил, — подтвердил я. — Тогда так и было. — Кивнул на кромку террасы, куда уходила колея со склона. — Давайте прогуляемся. Расскажу.

Он на секунду посмотрел на своих у края площадки — короткий жест, оставайтесь — и пошёл рядом. Полетаев не навязывался: отошёл к «Минерве», будто проверял крепление платформы, но я чувствовал его взгляд в спину.

Под ногами стеклокамень отдавал прохладой; северный склон тянулся вверх, серый, с колеёй от гусениц. Внизу, у южной грани, мелькали ковши экскаваторов — крошечные, как игрушки.

— В Найтаре, — начал я, — после того как я стал Константой, открылись новые ячейки. В одной — изображения, снимки, крошечные, как в альбоме; во второй — фильмы как в кинотеатре, живые записи, голос, жест. Личные видео: девушка ждёт парня, скучает, рассказывает, как переживает разлуку с ним. А вот третья ячейка — там письма. Да не просто письма, а приказы. Почти к каждому приказу — ключ, чтобы открыть дверь туда, куда ведёт приказ.

Ветлугин шёл молча, только блокнот в руке — не записывал пока, слушал.

— Десятки таких писем, — продолжил я. — Узлы, Слова, двери. И отдельный приказ — явиться на виману Арта‑Манаса. С отметкой времени отлёта на Землю.

Остановился у угла террасы, где камень уходил в чистый срез скалы.

— Ещё там был приказ на эвакуацию, — сказал я тише. — Покинуть Бхуголу. Без виман с поверхности. Через Луну. Приказ, как сказано, только для среднего и внутреннего круга — арья, дэвы. Внешний круг… — пауза. — Внешний круг — местные. И строка про тех, кто в проекте Слов: ликвидировать.

Ветлугин не перебил. Лицо не изменилось — только чуть сильнее сжал блокнот.

— Хозяин Найтара приказ эвакуации не выполнил, — сказал я. — Не ушёл. Остался в коридоре — там, где мы его нашли.

Ветер с реки ударил в лицо — влажный, майский, сибирский. Где-то за спиной щёлкнул ковш.

— Вот что в ячейке, — закончил я. — Изображения, видео, письма, ключи. И приказ, который опоздал на две с половиной тысячи лет.

Ветлугин посмотрел на меня — прямо, без торжественности:

— Так чего мы ждём? Давайте пробовать. Милости прошу. — Кивнул на «Центр», на восьмиметровый коридор на южном скате. — Распоряжусь, чтобы в ваш жилой блок вещи доставили.

— Игорь! — крикнул я через террасу, не глядя, но зная, что Полетаев слышит. — Пошли внутрь!

Мы пошли по террасе вдоль южного ската — Ветлугин впереди, я с Полетаевым следом — к тому самому коридору, восьмиметровому, что торчит от стены жилого уровня. Вошли так же, как в первый раз: узкий ход, гладкий стеклокамень, шаги гулко в пустоте; потом обходной коридор, знакомый до зубов, только пустой и слишком чистый после раскопок.

По обходу пошли на восток — к Восточной Двери. Та открылась не сразу: сначала мешки — песок, грубо сшитые, штабелем вдоль арки, узкой лавиной к нишам. Между ними охрана: двое в полевых куртках, винтовки на ремне, взгляд в проём, будто ждали, что из чёрного стеклокамня выйдет не человек.

— На всякий случай, — буркнул Ветлугин, не останавливаясь. — Вдруг оттуда гости придут.

* * *

Глава 248. Первые открытия

Первые открытия

3 мая 2035

— Ну, прошу вас, — Ветлугин остановился у арки и протянул руку в проём, будто приглашал не людей, а саму Дверь. — Пробуем.

— Нет, нет, нет, — возмутился Полетаев. — Сначала оборудование — для замеров. И коллег, которые уже занимались этими вопросами. И мешки с песком убрать — они мешают.

— Мешки не надо убирать, — так же резко ответил Ветлугин.

Они переругались дальше — кто вызывает Кравцову, кто держит охрану у проёма, нужен ли журнал до первого касания. Я молчал.

Пока их голоса слышались где‑то в стороне, я отступил на шаг к стене, будто дал им воздух. Ладонь сама легла на Найтар. В проекции всплыл круг — тот, что с приказом на Слово № 2; я подошёл ближе к Двери и приложил светящийся круг к чёрному стеклокамню.

Через меня хлынул поток эфира — не удар, а ровный слив, будто Найтар наконец нашёл адрес и потянул по проводке. Арка вздрогнула; проём заволокло белой дымкой; ключ растворился в ней, и она рассеялась так же быстро, как появилась. Я сделал шаг назад.

По ту сторону был коридор. Эфирные лампы — ровный свет без тени. У стены — ящики, аккуратные, одинаковые, будто их поставили вчера и забыли снять с учёта.

— Это где? — спросил подошедший Полетаев. Голос был тихий — он смотрел не на меня, а в проём.

— Ковдоровская пирамида. Слово № 2.

— Я не помню там комнаты с дверями, — сказал он.

— Значит, откопали с тех пор, как нас там не было, — ответил я.

— Как долго сможет быть открыта? — спросил с другой стороны арки Ветлугин. Не крик — ровный, служебный вопрос, будто про ворота на казарме.

Я прислушался к себе. Поток эфира шёл так же привычно, как лёгкий летний ветер с моря в Кастель‑Бахе — нежно и ласково, без рывка, без жара в висках.

— Столько, сколько нужно, пока я тут, — сказал я.

— Надо кого‑то туда отправить, — задумчиво сказал Ветлугин — и тут же громко, охраннику у плеча: — Бегулов! Пройти сквозь Дверь.

Бегулов выполнил приказ быстрее, чем я успел закричать «Нет»: просто шагнул — без раздумий, как через казарменный проём.

Я ещё кричал, а он уже стоял на той стороне — в ковдорском коридоре, под ровным светом ламп, с винтовкой на ремне и тем же лицом, только чуть дальше от меня, чем секунду назад.

— Почему нет? — Ветлугин нахмурился.

— А вдруг это опасно, — сказал я.

— Как видите — не опасно. — Он махнул рукой в проём. — Бегулов, назад.

Бегулов снова сделал шаг — и ударился о что‑то прозрачное. Плечо дёрнулось; ствол качнулся. С той стороны послышалось:

— Как это?

Он обеими руками ощупал воздух перед собой — будто упирался в стекло. Проём был открыт; коридор за ним виден; назад — нет.

— Проход односторонний, — подметил Полетаев.

Ветлугин подошёл к Двери, не ускоряясь. Протянул руку сквозь проём — локоть остался с нашей стороны, ладонь оказалась уже на стороне Ковдора. Он пошевелил пальцами; Бегулов кивнул — видит.

— Бери за руку, — сказал Ветлугин.

Бегулов схватил его за кисть. Ветлугин потянул за собой — рука Бегулова соскользнула, будто с мокрой перчатки.

С той стороны Бегулов сказал:

— У вас рука будто в перчатке. И когда вы возвращаете её назад — перчатка остаётся тут.

Ветлугин посмотрел на меня:

— Как его вернуть?

— Мне кажется — только своим ходом, — сказал я. — Похоже, это ключи, чтобы попасть куда‑то, а не вернуться оттуда. Телеграфируйте на ковдоровскую экспедицию: скажите, что там наш человек.

Ветлугин кивнул второму охраннику — тот ушёл по обходу, торопливо, без лишних слов. Я снова прислушался к потоку: ветер с моря не ослабевал.

Минуты тридцать — ничего не менялось. Бегулов стоял у невидимой стены как на посту и смотрел на нас сквозь проём. Потом в ковдорском коридоре за его спиной шаги — тяжёлые, рабочие. К Двери и Бегулову пришёл лично Захаров; с ним ещё двое — в комбинезонах, с фонарями на ремне.

Он подошёл к Двери вплотную — так, что я видел его лицо между ящиками и плечом охранника — и сказал:

— Милославский. У вас странная привычка появляться из самых необычных мест.

— Да, Павел Сергеевич, — улыбнулся я и развёл руками. — Как‑то так получается.

Захаров наклонился — попытался заглянуть за проём, в наш коридор — и ударился лбом о невидимую преграду. Отшатнулся, потёр лоб.

— Как это? — удивился он. — Тут что, стекло?

— Проход односторонний. Надо будет нашего бойца к нам как‑то отправить, — улыбнулся я.

— Сегодня как раз в Питер отправляется дирижабль, — кивнул он головой. — А там уже сами разберётесь.

Полетаев уже стоял у Двери — рядом верстак на колёсиках, щупы, экраны с ровной сеткой; за его плечом двое коллег из лаборатории водили датчиками по кромке проёма, не задевая невидимую стену, за которой остался Бегулов.

— А можешь закрыть — а потом открыть? — спросил он, не отрываясь от блокнота.

Я кивнул и разорвал поток — не рывком, просто перестал держать, как отпускают дыхание.

Проём снова заволокло дымкой. На открытии она была белой и расходилась наружу; теперь та же пелена, только сжималась внутрь — будто коридор на Ковдоре втягивали обратно в арку. Ковдорский свет мигнул, погас; щелчок — едва слышный, сквозь кость черепа. Дымка схлопнулась.

За контуром снова была стена виманы — гладкий стеклокамень обходного коридора, без глубины, без ящиков, без Захарова. Дверь закрыта: чёрный овал в стене, как до ключа.

Я снова коснулся Найтара. В проекции всплыл тот же круг — печать с приказа на Слово № 2; приложил к стеклокамню. Поток вернулся — лёгкий, морской. Белая дымка, ключ растворился в ней, дымка рассеялась — и снова ковдорский коридор, лампы, ящики. Бегулов на месте; Захаров чуть поодаль, с рабочими.

Полетаев посмотрел на меня — коротко, без упрёка — и прошёлся вдоль обходного коридора со щупом в руке. Экран на верстаке дрогнул; один из коллег что‑то записал.

— При открытии фиксирую всплеск эфира — где‑то до семи тысяч, — сказал Полетаев, не останавливаясь. — После открытия уровень падает до трёх тысяч и держится стабильно. На расстоянии двух метров от Двери в каждую сторону по коридору — до стандартных пятисот единиц ньютония на кубический метр эфира.

— Как‑то слишком мало, — сказал я. — Я думал, будет гораздо больше. По сути один стандартный имперский накопительный кристалл может подержать такую концентрацию какое‑то время…

— Да, — Полетаев остановился у верстака и снял щуп. — Но такую концентрацию в одном локальном месте, ограниченном парой метров, — это ещё надо постараться сделать. Я не знаю, как это реализовать.

— Я тоже не знаю, — согласился я.

— Давайте ещё что‑нибудь откроем, — сказал Ветлугин.

Я помахал Захарову через проём — ладонь вверх, как с мостика:

— Павел Сергеевич, поставьте тут какой‑нибудь пост, чтобы постоянно кто‑то был.

Он кивнул и помахал в ответ.

Я разорвал поток — коротко, быстро и легко; дымка сжалась, Ковдор погас. Снова коснулся Найтара, смахнул к следующему письму — тому, где был ключ к малому узлу № 121. Круг всплыл в проекции — другой узор на печати, тот же размер.

— Ну что, Джаз, — сказал я в канал, поднося светящийся диск к стеклокамню. — Похоже, сейчас проверим твоего коллегу.

Джаз промолчал. Наверное, занят — в шахматы играет, — подумал я и приложил ключ к Двери.

Поток хлынул снова. Белая дымка, ключ растворился в ней, дымка рассеялась — и ничего не произошло. Дверь не открылась: за контуром по-прежнему чёрный стеклокамень, без коридора, без света.

Я попробовал ещё раз. Ещё раз. Поток шёл — лёгкий, привычный, — но проёма не было.

— Наверное, Дверь уничтожена, — предположил Полетаев.

— Да, — согласился я.

— Не все ваши ключи работают, Артём Иванович, — сказал Ветлугин. — Давайте следующий попробуем?

Я кивнул и смахнул в Найтаре дальше — на четвёртое письмо в очереди. Джаз перевёл коротко: установка малого узла № 247; ключ приложен. Круг всплыл; я приложил его к стеклокамню.

Дверь открылась — с первого раза. За невидимой стеной с той стороны была не комната и не коридор: почва, камни, сырой блеск влаги на обломках. И что‑то живое — толстый червяк, розовато‑серый, сантиметров двадцать, — который дёрнулся и пополз прочь от света, внезапно вспыхнувшего у него под землёй.

— Засыпано, — сказал Полетаев и покачал головой. — Не зайдёшь.

Я разорвал поток — дымка сжалась внутрь, щелчок, снова чёрный овал в стене. Ветлугин смотрел на меня так, будто я только что показал фокус, а не отчёт.

— Следующий, — сказал он.

Смахнул в Найтаре дальше. Джаз перевёл без паузы:

— Приказ. Обслужить малый узел № 88. Ключ к двери приложен.

Круг всплыл — узор другой, свет тот же. Я приложил диск к стеклокамню.

Поток хлынул. Белая дымка, ключ растворился в ней, дымка рассеялась — и Дверь не открылась: за контуром снова чёрный стеклокамень, без коридора, без света.

Я попробовал ещё раз. Ещё раз. Поток шёл — лёгкий, привычный, — но проёма не было.

— Как с № 121, — сказал Полетаев.

Следующий лист. Джаз:

— Обслужить малый узел № 314. Ключ приложен.

Тот же ритуал — дымка, растворение ключа, — и снова ноль: чёрный овал, гладкая стена виманы.

Я попробовал ещё раз. Поток шёл, проёма не было.

— Два подряд, — сказал Ветлугин. — И оба пустые.

— Как первый, — сказал я. — Ритуал есть, двери нет.

Полетаев записал что‑то в блокнот, не поднимая головы:

— У Слова № 2 и у № 247 проём был. У № 121, № 88 и № 314 — открытие не сработало. И № 247 — засыпано. Три исхода, если грубо.

Я снова посмотрел на чёрный овал Двери и на ладонь с Найтарем: в проекции ещё десятки листов, ещё круги, ещё чужие адреса.

— Продолжаем? — спросил Ветлугин.

Я кивнул и смахнул в Найтаре дальше.

— Приказ, — сказал Джаз, не дожидаясь просьбы. — Переместить тысячу битошей со склада к Слову № 7. Назначение: выдать строителям внешнего круга.

Я прочитал вслух — ровно, как он перевёл, чтобы все слышали одно и то же:

— Приказ. Переместить тысячу битошей со склада к Слову № 7. Назначение: выдать строителям внешнего круга.

Полетаев поднял голову от блокнота. Ветлугин не отвёл взгляда от проекции.

— Внешний круг, — сказал он медленно. — Это те, кого надо было ликвидировать?

— Да, — ответил я. — И к пирамиде, с которой мы заходили сюда с Раманом, — не так уж давно.

— Тысяча битошей, — повторил Полетаев тихо. — Со склада к Слову. Строителям внешнего круга.

Я снова посмотрел на низ листа — два круга, один над другим. До этого на каждом приказе был один.

— И тут два ключа, — сказал я. — Один, наверное, склада. Второй — как раз той гималайской пирамиды.

— Открывайте склад, — сказал Ветлугин. В голосе проскользнула явная заинтересованность — не приказ на отступление, а приглашение к находке.

Я коснулся верхнего круга в проекции — склад, если угадывал верно — и приложил его к Двери.

Поток хлынул. Белая дымка, ключ растворился, дымка рассеялась — Дверь открылась.

За проёмом — не коридор виманы и не грунт. Темнота полная: чёрное зев, без дальнего света, без отблеска.

— Свет, — коротко сказал Ветлугин.

Охранник у арки щёлкнул фонарём. Луч ушёл вглубь — и на секунду выхватил арочный потолок, высокий, как в большом ангаре, и ряды ящиков — одинаковых, плотных, до самого края света, дальше снова мрак.

Полетаев поднял свой фонарь — второй луч лёг чуть выше, скользнул по кромке ящиков и погас в пустоте.

Ветлугин подался вперёд — плечо, корпус, шаг к арке.

Я схватил его за плечо.

— Александр Сергеевич, — сказал я. — Тут проход в одну сторону.

Он остановился. Не отшатнулся — замер, как солдат по команде «стой».

— Помню, — буркнул он, не оборачиваясь. — Бегулов же у нас на Ковдоре.

Но взгляд всё равно остался в проёме — на том, что фонари успели показать: ящики, свод, чужой склад, открывшийся из обходного коридора Вилюя.

— А как он попадал назад? — спросил Полетаев. — Если прежнему мастеру давали ключ к двери, он же должен был знать, как вернуться.

Я не ответил сразу. Ладонь всё ещё держала проём склада; лучи фонарей лежали на ящиках, и Ветлугин стоял под моей рукой, не двигаясь.

— Подождите, — сказал я и смахнул в Найтаре к самому концу стопки — к последнему листу по порядку, первому по хронологии, если считать с конца катастрофы.

Тот же короткий приказ, тот же круг внизу — вимана Арта Манаса,

— То есть ключ одноразовый, — буркнул Полетаев. — До отлёта — живой, после — мёртвый.

Я кивнул и смахнул на второе письмо с конца.

Джаз перевёл, не дожидаясь просьбы:

— Ключ распределительного узла Бхуголы. После любого перемещения возвращайтесь на распределительный узел для получения дополнительных инструкций или возращения на материнский объект.

Я прочитал вслух — медленно, чтобы слова легли в коридор, а не только в голову.

— Вот, — сказал я Полетаеву. — Не «назад той же дорогой». Распределительный узел. Сходил — перешёл на распределительный узел, и тебя отправили туда, куда надо.

— Похоже на протокол безопасности, — сказал Ветлугин. — С виманы можно уйти куда угодно, но прийти сюда — только через фильтрационный узел.

— Ну давайте откроем распределительный узел, — сказал Полетаев. — Всё равно на склад дороги нет.

Где‑то за спиной тяжело выдохнул Ветлугин — не слово, не возражение, просто воздух.

Я разорвал поток склада — дымка сжалась в темноту и погасла. В проекции §36 внизу был круг; приложил его к Двери, не дожидаясь, пока кто‑то ещё что‑то скажет.

Поток хлынул. Белая дымка, ключ растворился — и за проёмом стало светло.

Слева и справа виднелись только кромки стен — гладкий стеклокамень, ровный, без швов. Всю стену напротив входа разобрать можно было целиком: квадратный зал, метров двадцать на двадцать, не больше. В дальней стене — четыре Двери в ряд; у каждой — стол и стул, будто кто‑то ждал очереди.

На полу лежали скелеты.

Не один и не двое — несколько, в разных позах, как бросили в спешке или упали там, где стояли. Кость на камне, тёмные пятна ткани, пустые глазницы в сторону дальних Дверей.

Коридор Вилюя за спиной вдруг показался слишком тёплым и слишком живым.

Глава 249. Входа нет

Входа нет

3–4 мая 2035

Мы были в штабе «Центра», у перекрёстка коридоров, за столом, который помнил ещё прошлую экспедицию: карты, журналы, пустые чашки, запах крепкого чая и пыли от раскопок. Ветлугин напротив; Полетаев чуть в стороне, с блокнотом; к нам присоединился Никифоров. По дороге в штаб я коротко посвятил его в курс дел.

Ветлугин смотрел не на меня — на стену, где висела схема жилого пояса, — и говорил медленно, будто складывал доклад, который ещё не решил, кому отдавать.

— Мда… — сказал он. — Не так я представлял открытие дверей. Дверей много, а входа в них нет.

— Технически вход есть, — заметил Полетаев. — А вот выхода нет. — И сразу же, не глядя на Ветлугина: — Повезло с Бегуловым, что там была наша пирамида. А если бы он зашёл туда, где нет выхода? Сам не зайдёшь — и его не заберёшь.

Никифоров всё это время не поднимал головы: в блокноте что‑то чертил — короткие линии, стрелки, будто сверял с тем, что я рассказывал по дороге.

— Ну вообще выход есть, — сказал он ровно, не отрываясь от страницы.

Полетаев замолчал. Ветлугин наконец перевёл взгляд со схемы жилого пояса — на поручика.

Никифоров захлопнул блокнот, встал и подошёл к доске у стены — той, где обычно крепили сменные планы раскопок. Снял с полки маркер, провёл горизонтальную черту, потом две короткие вниз.

— Посмотрите. Войти можем на склад. — Кружок у нижней точки. — А из склада — попытаться открыть Дверь прямо в пирамиду и выйти там.

— А если нас не выпустит в пирамиду? — спросил Ветлугин.

Никифоров не спорил — только добавил третью стрелку, в сторону:

— Тогда должно выпустить в фильтрационный зал. А оттуда, как обещали в приказе, — куда угодно. В нашем случае — в пирамиду. Опять же.

Пауза. Маркер скрипнул по доске — последний штрих, как подпись.

— Но в этом случае нам надо, чтобы туда шёл Артём Иванович, — подметил Ветлугин. Не вопрос — констатация.

— Да, — согласился Никифоров. — Только он сможет открыть Двери.

Я смотрел на схему: Вилюй, склад, пирамида, зал со скелетами — всё соединено стрелками, как маршрут эвакуации, только наоборот. Не «уйти с объекта», а «вырваться из ловушки».

Ветлугин отошёл от доски на шаг, скрестил руки на груди.

— А теперь представьте, что сделает с нами Император и Менделеев, если Артём Иванович там останется? — сказал он задумчиво, глядя не на меня, а в пустой угол между картами. — Нам проще с ним пойти, чем тут оставаться. Больше шанс выжить.

Никифоров пожал плечами:

— Артём Иванович с нами всегда везде ходит.

— Нам нужно хорошо подготовиться к этому переходу, — сказал я. — Взять запас продуктов, оружие, взрывчатку, тактические щиты.

— Артём, у тебя свадьба через три недели, — Полетаев поднял голову от блокнота, будто пытался меня остановить. — Какие щиты и какой запас продуктов?

— Большой запас продуктов. На свадьбу успею — не будем же мы там бродить три недели. Зашёл, вышел, делов‑то… — Я махнул рукой в сторону доски. — А запас на всякий случай.

Ветлугин и Никифоров смотрели на меня одинаково — без слов, с той же скупой надеждой, с какой смотрят на план, который слишком простой.

— А если не вышел? — спросил Полетаев.

— Тогда Ростислав там всё взорвёт, — сказал я, — и мы выйдем на поверхность.

— Взорву, — поправил Никифоров. Без улыбки, как о порядке дежурства.

Ветлугин разжал руки на груди, посмотрел на схему на доске — на стрелки, склад, пирамиду.

— Давайте попробуем.

Полетаев уже водил карандашом по блокноту:

— Для протокола: запишите, я был против.

Заходить решили на склад. Ящики, что мы успели осветить у Дверей, манили к себе, как сокровищница — не золото, а чужой порядок, чужие запасы, ответ на вопрос «что здесь вообще лежало». Выход назначили на следующее утро: ночь ушла на снаряжение, сон — урывками.

Когда мы с Полетаевым подошли утром к Двери, там уже были все.

Никифоров и его люди — винтовки в чехлах, ящики с накопителями, два тактических щита в обрешётке. Ветлугин и двое из его контура. Учёные с оборудованием — экраны, щупы, катушки на тележке. Ещё мешки, ещё ящики, запах смазки и крепкого чая из термосов.

— Это что, все с нами? — спросил я.

— Нет, — ответил Ветлугин. — Вы идёте с той же командой, с какой и везде ходите. Мы с Никифоровым решили: он возьмёт своих людей и двоих моих.

Полетаев сказал тихо — мне, не поднимая голоса:

— А могли сейчас спокойно проверять все узлы на вимане. А ты даже на техэтаж не спустился.

— Вернусь — спущусь, — сказал я. — А пока пойдёмте.

Ладонь легла на Найтар. В проекции всплыл круг со склада — верхний из двух на листе §7; приложил к Двери. Поток хлынул, белая дымка, ключ растворился — за проёмом снова чёрный зев ангара.

Глава 250. Склад

Склад

4 мая 2035

Первым шагнул стрелок Никифорова — винтовка в руках, щитовой жилет застёгнут. Едва нога пересекла кромку проёма, в складе вспыхнул свет: ровный, сверху, без щелчка выключателя — будто зал сам решил, что гостей достаточно.

Люди Никифорова сразу рассредоточились — по углам, вдоль ящиков, секторами, как на посту. Мы с Полетаевым и Ветлугиным остались у Двери и ждали, пока Никифоров коротко кивнёт: можно.

Я прошёл последним. Ладонь всё ещё держала поток — мы не знали, останется ли за мной открытым проход или схлопнется, как у Ковдора, едва мастер отпустит Дверь.

Когда я перешёл кромку, проход остался открытым. Коридор Вилюя за спиной — живой, с людьми и тележками учёных, с запахом смазки.

Ветлугин с другой стороны проёма сказал:

— Попробуйте выйти назад, Артём Иванович.

Я попробовал, протянув сначала руку. Не получилось — та же невидимая преграда, как у Бегулова. Клапан: впускает, не выпускает.

Ветлугин стоял в коридоре Вилюя — по ту сторону проёма, среди учёных и своих солдат. Махнул рукой:

— Удачи вам, господа.

Я отрубил поток эфира — Дверь захлопнулась.

Звук пропал разом. Только что за спиной были голоса, колёса тележек, дыхание людей — теперь ни шороха. Воздух стоял неподвижный, сухой, с привкусом пыли и чего‑то давно запертого, и тревожить его тут было некому уже невесть сколько веков.

При хорошем освещении склад оказался меньше, чем я думал: метров пятьдесят в длину, двадцать пять в ширину — не бесконечный ангар из вчерашнего луча фонаря, а ровный зал с арочным потолком. По обеим сторонам стояли ящики в один ряд; друг на друга ящики тут, похоже, не любили ставить. Крышки на уровне чуть ниже пояса — удобно снимать, не лезть на стремянку.

Никифоров подошёл ближе, не опуская винтовку:

— Пусть сапёр осмотрит ящики?

— Нет, — сказал я. — Не думаю, что тут кто‑то что‑то минировал. Это просто склад.

Никифоров двумя пальцами показал вдоль прохода. Его бойцы пошли вперёд, между ящиками: один слева, один справа, винтовки наперевес, взгляд в углы и под крышки. Дошли до конца зала, оглянулись — и оба разом махнули: чисто.

— Ну что, пошли тогда смотреть, что в ящиках, — сказал я.

Мы с Полетаевым пошли по проходу между ящиками — узкий коридор, плечо к плечу, слева и справа серые крышки на одной высоте.

— Давай с конца начнём? — предложил Полетаев.

— Давай.

В конце склада обнаружилось то, чего мы с фонарями вчера не заметили: в дальней стене — копия той Двери, из которой мы вошли. Тот же чёрный овал, те же закруглённые углы, тот же гладкий стеклокамень без ручки.

— Удобно, — подметил Полетаев. — Можно загружать и выгружать с обеих сторон.

От Двери до ближайшего ящика — метров пять; похоже, хозяева склада оставляли место для манёвра.

Я подошёл к первому ящику у стены. По форме — куб с закруглёнными рёбрами и углами; со всех сторон невысокие рёбра жёсткости — такой себе полосатый ящик. Цвет серый. Сначала подумал про алюминий, но когда постучал костяшками, понял: нет — какой‑то полимер.

— И как же тебя открывать… — пробормотал я, водя пальцами по крышке.

Зацепа не было: линии примыкания не видно — будто крышку отлили вместе с корпусом. Там, где по логике должен быть шов, как раз шло ребро жёсткости; впрочем, они тут по всему ящику — и не подскажешь, где крышка, а где просто усиление.

— Джаз, ты тут? — потянулся я к Джазу с вопросом.

Ответа не было.

— Джаз не доступен, — сказал я уже вслух Полетаеву. — Значит, мы далеко от «Минервы» и «Центра».

— Надеюсь, мы вообще на земле, — пробормотал Полетаев.

К нам подошёл Никифоров:

— Наша помощь нужна? Или я объявляю привал?

— Привал, — сказал я. — Пусть ребята отдыхают. Только ничего не трогают.

— Хорошо, Воронина лично предупрежу, — улыбнулся Никифоров.

Мы с Полетаевым минут пятнадцать пытались открыть ящик — ничего не вышло. Потом перешли к другому, но ни первый, ни второй, ни третий не давались: все заперты, одинаково, без видимого замка и без зацепа.

— Давай к первому вернёмся, — сказал Полетаев. — Они, похоже, все одинаково заперты. Чего бегать от ящика к ящику.

Я кивнул.

— Попробуй Найтаром, — сказал Полетаев. — Сюда, судя по письму, посылали тех, у кого есть Найтар.

Я открыл проекцию Найтара.

Сверху — привычное: свои ячейки, наследие прежнего мастера — фото, видео, почта. То, что уже знал. А внизу проекции вдруг начало расти другое — пустая полоса заполнилась клетками. По одной. Слева направо, без спешки.

Я почувствовал, как через меня пошёл поток эфира — не сильно, но явно заметно, я замер. Секунд десять — и поток оборвался. Внизу оказались десятки заполненных ячеек.

— Что там? — спросил Полетаев, похоже, устав ждать, когда я отомру.

Я провёл взглядом по нижней сетке: клетки отзывались, но что там написано я не понимал.

— Что‑то получается, — сказал я и положил ладонь на ящик.

Одна из нижних ячеек подсветилась — и сама раскрылась. Как будто касание и ячейка — одно и то же. Перед глазами ящик обвёл тонкий контур.

Я понял что это за десятки новых клеток. Найтар сканировал окружение и вёл опись — по ячейке на объект в радиусе. Тронул ящик — отозвалась его клетка.

На «листе» сверху шёл плотный чужой текст — описание, видимо. Я его не понимал. Внизу несколько чего то похожего на кнопки.

Я коснулся первую краем внимания.

Верхняя крышка и одна боковая сторона приоткрылись — без щелчка, без рывка, будто полимер на секунду стал мягче и сам отступил.

— Получилось, — сказал Полетаев.

— Получилось, — подтвердил я и распахнул боковую панель ящика; Полетаев тем временем поднял верхнюю крышку до упора.

— Битошииии… — разочарованно протянул он, глядя в верхний лоток.

Там, плотно уложенные — каждый в свой паз, — лежали одинаковые гальки: плоские, гладкие, серые, как те, что мы когда‑то снимали стабилизатором в ОПДО, только ровнее и чище, будто их не носили в кармане.

Я из боковой панели доставал лотки один за другим, начиная с самого нижнего. Везде одно и то же — битоши, ряд за рядом, без сюрприза.

— Битоши, — сказал я. — Теперь у нас точно не будет в них недостатка.

— Да его и так не было, — буркнул Полетаев. Он явно ждал чего‑то интересного, а получил гальку, которой у него в лаборатории ОПДО было как минимум штук пять.

Следующие четыре ящика нас ничем новым не порадовали. Битоши. Ещё раз битоши. Снова битоши. Много битошей — лотки, пазы, одна и та же серая галька, только ящики менялись.

Шестой открылся по той же схеме: касание — ячейка описи — чужой текст — кнопка — приоткрытие. И вот тут у Полетаева загорелись глаза.

Внутри лежали бухты с чем‑то, что было явно похоже на эфирошину: тонкая, миллиметров пять в диаметре, свёрнутая аккуратно, как кабель на складе, только материал не резиновый и не медный — полупрозрачный, с лёгким внутренним блеском.

Полетаев сразу отмотал сантиметров тридцать и отрезал ножом.

Шина в его руках тут же раздулась — до сантиметров двух в диаметре. Я заглянул в срез: внутри пусто, как в трубке без сердечника.

— Ты глянь, — восхищённо сказал Полетаев и поднёс отрезок к свету. — Толщина стенки меньше миллиметра, а форму держит идеально. Даже когда сгибаешь пополам.

Он согнул шину — не осторожно, как полимер на холоде, а уверенно, ладонью к ладони. На месте изгиба раздутый кусок не ломался: загибался, не уменьшая сечения канала — будто сгиб был заложен в материал заранее, а не случился от насилия.

— Берём с собой одну бухту, — кивнул я и крикнул через склад:

— Воронин!

Он подбежал быстро — ефрейтор, без лишних слов, остановился в шаге от ящика и ждал.

— Из этого ящика достань одну бухту и упакуй для переноски.

— Есть, — сказал Воронин и уже лез в открытую боковую панель, осторожно, как человек, которому только что разрешили трогать.

Мы с Полетаевым пошли дальше по ряду. Тут же, в соседних ящиках, — ещё пять, и в каждом то же: бухты эфирошины, аккуратно уложенные, одинаковые.

У Полетаева улыбка не сходила с лица. Смотрел он на них так, будто нашёл не шину для эфира, а залежи бриллиантов — только без жадности, с чистой радостью инженера, которому наконец подсунули материал мечты.

Дальше — ещё два ящика. Внутри муфты: по диаметру как у найденных шин, тот же класс сопряжения на глаз — полупрозрачные кольца, гладкие, без резьбы и без защёлок, какие мы знали на имперской мелочёвке.

Полетаев поднял одну, покрутил, приложил торцом к срезу отрезка эфирошины. Ничего не щёлкнуло, не втянуло, не встало на место.

— Ну? — спросил я.

Он пожал плечами.

Как их соединить с шинами — мы так и не поняли.

Дальше нас ждали настоящие сокровища — по крайней мере после галек и непонятных муфт.

В следующем ящике лежали ещё ящики: небольшие, одинаковые, уложенные рядами. Мы открыли один. Внутри — что‑то вроде пистолета с узким дулом: корпус плотный, холодный, без блеска имперской винтовки, скорее инструмент, который кто‑то положил в кобуру по привычке.

— Оружие? — немного разочарованно спросил Полетаев.

Вряд ли. Слишком много настроек для оружия.

На самом дуле — три крутящихся кольца; ближе к рукояти, сверху, — ещё несколько переключателей. Я нажал на спусковой крючок. Ничего.

Переключил сверху переключатели, по одному, потом вместе, крутя кольца на дуле наугад:

— Жаль Джаза нет, — сказал я. — Тут надписи какие‑то…

В конце концов нам удалось добиться результата: из дула вырвалось пламя — сначала длинный язык, в локоть, потом он осел до ровной узкой струйки сантиметров в пять.

Длинный — ровно на ту долю секунды, которой я не ждал. Я дёрнул рукой, и язык лизнул край открытого ящика и сухую упаковку внутри. Полимер занялся сразу — не вспыхнул, а потёк, и от него пополз чёрный жгут дыма, едкий, как горелая изоляция.

— Туши! — рявкнул Никифоров.

Полетаев сбивал пламя крышкой, один из бойцов набросил сверху щитовой чехол — придавили, перекрыли воздух. Несколько секунд — и всё. Осталась только вонь и сизая муть под потолком, и уходить ей было некуда: воздух в складе стоял.

Стоял — пока не сдвинулся сам. Под сводом прошёл низкий гул, как от включённой магистрали, и потянуло вверх: дым поволокло тонкими жгутами к потолку, и за десяток секунд воздух снова стал чистым и сухим, будто ничего и не горело. Ни пламени навстречу, ни раструбов, ни чьей‑то команды — зал просто прибрал за нами. Как до этого сам зажёг свет.

Я отпустил спуск. Руки подрагивали — уже не от огня.

— Вот это — точно не игрушка, — тихо сказал Полетаев, глядя не на резак, а вверх, на свод. — Резак. А склад, выходит, живой: всё кругом мёртвое — а пожар за нами тушит сам.

Я кивнул. Огонь в каменном мешке напугал меньше, чем то, как спокойно зал с ним справился.

— Глянь: тут в коробке ещё и ремень есть, с креплением.

Действительно — ремень, с кучей карманов и кобурой под этот «пистолет».

Мы пошли дальше открывать ящики: я — с описью в проекции Найтара, Полетаев — с поясом на бедре, на котором покачивался резак.

Дальше пошло то, что время не пощадило. Десять ящиков — прозрачные упаковки с одеждой, на вид целой: аккуратно сложенные комбинезоны, ровные швы под плёнкой. Но стоило взять пакет в руки — ткань внутри рассыпалась: не рвалась, не истлевала на глазах, а просто переставала держать форму и осыпалась серой пылью, будто ждала именно прикосновения.

Полетаев подцепил пальцем труху, потёр.

— Натуральное что‑то, — сказал он. — Сгнило подчистую.

За одеждой — еда: крупы в банках, бутылки, пакеты, всё уложено складским порядком. И всё мёртвое — то трухой, то таким запахом, что хватало одной приоткрытой крышки. Эти ящики мы закрывали и мелом ставили крест на боковой панели: не трогать, не нюхать второй раз, не тащить в рюкзак.

Тут и стало понятно, какой это склад: всё живое на нём истлело в пыль, держалось только сделанное — камень, полимер, металл. Не сокровищница — могильник.

Когда дошли до Двери, из которой пришли, Полетаев оглядел ряд ящиков с крестами.

— Эта сторона нас как‑то не особо порадовала, — сказал он.

— То есть эфирошины и резак тебе уже не нравятся? — улыбнулся я.

— Не‑не‑не… Очень нравятся, — он тоже улыбнулся в ответ. — Но они были десятки ящиков назад. То уже давно было.

Мы перешли через проход — на другую сторону склада.

Там нас обрадовало с первого ящика. Чем именно — мы тогда ещё не поняли, но обрадовало: не крестами, не трухой, не запахом.

В лотках лежали шлемы.

Если бы я сейчас был в своём мире, подумал бы про мотоциклетный шлем‑модуляр: цельная оболочка, подвижный визор, чёткая линия подбородка. Мы с Полетаевым взяли по одному в руки и рассматривали, поворачивая на свет.

По сравнению с одеждой время их совсем не затронуло. Лёгкие — неожиданно лёгкие для такого объёма. Материал чем‑то похож на стеклокамень, только намного легче: гладкий, плотный, без хрупкого звона.

Я аккуратно поднял визор. Внутри — мягкий, непористый материал, ровный, без пор и без запаха старости.

— Надеть? — спросил Полетаев, и в голосе было сомнение.

— Давай я первый, — сказал я ему.

Я надел шлем. Сначала показалось, что он великоват — чуть болтался на голове. Потом внутренний материал плавно принял форму моей головы: не сжал, не давил — просто подстроился, как жидкость, которая вдруг вспомнила, что умеет быть точной.

Я покрутил головой влево‑вправо. Ничего не цепляло, не гремело.

— Забрало будешь опускать? — спросил Полетаев.

Я кивнул и опустил визор.

Перед глазами сразу побежали какие‑то тексты — строки, метки, чужой шрифт; я не успел прочитать, только понял: это не пыль на стекле и не галлюцинация. Ящики и Полетаев, попавшие в поле зрения, подсветились — едва заметно, ровным контуром, будто кто‑то обвёл их для меня.

— Надевай, — сказал я Полетаеву.

— Ух… — послышалось от него, чуть глухо из‑под шлема.

Мы сняли шлемы.

— Надо брать с собой, — сказал Полетаев.

— Однозначно, — сказал я.

— Можно мне? — послышался голос Никифорова.

Мы обернулись. Он стоял в пяти метрах и заинтересованно смотрел на шлемы.

— Да, пожалуйста, — сказал я. — Можете и парням показать. Веселее им ждать будет.

Никифоров обернулся и позвал своих по фамилиям. Мы тем временем пошли открывать следующий ящик.

Он нас удивил ещё сильнее: внутри лежали восемь малых ящиков — так же аккуратно, как в том, где мы нашли резак.

Я поймал странное дежавю. Опять: если бы я был в своём мире, назвал бы это без колебаний мотокостюмом.

Щитки на плечах и локтях у куртки. Защита коленей на штанах; ниже колена штанины узкие. В комплекте — высокие мотоботы, почти до колен, и перчатки вдогонку.

Всё из странного матового материала: гибкого, толстого на ощупь и при этом лёгкого. По брюкам, куртке, перчаткам и ботам шли наружу толстые швы — сантиметр в диаметре, ровные, как выложенные шнуром.

— Похоже на эфирошины. Надевать будем?

— Давай попробуем, — сказал я.

И без стеснения начал раздеваться. Краем глаза заметил: Никифоров и его бойцы заинтересованно смотрят — не похабно, по‑солдатски: на новую штуку, которую ещё не видели.

Надел штаны. Сначала разочарованно хмыкнул — большие: складки на поясе, лишняя длина, будто мне достали чужой размер.

— Застёгивай, давай, — сказал Полетаев.

Я защёлкнул пряжку ремня — и брюки сами подтянулись, уменьшившись под мой размер. Без рывка, без боли: материал просто вспомнил, кому служить.

— Во как, — удивлённо ухнул Никифоров, подошедший ещё ближе.

Куртка вела себя так же: на плечах — чужой запас, застёгнул — села. Ботинки — так же: широкие сапоги, щёлкнул застёжки у голени — обхватили ногу ровно. Перчатки — пальцы пустовали, затянул манжеты — стали как влитые.

Когда я застегнул полностью все застёжки, на миг почувствовал себя крутым байкером.

— Шлем по цвету и логике отсюда, — послышался голос Никифорова сзади.

Я обернулся — он протягивал шлем.

Я надел его и опустил забрало. Воротник куртки сам прицепился к шлему — щёлк, плотное смыкание без щели. Послышалось шипение.

Шлем подал мне прохладный воздух — ровный, сухой поток у лица. И ещё: через меня пошёл эфир — слабо, но явно, как тонкая нить от костюма к голове и обратно.

Похоже, для этого комплекта я был батарейкой.

Полетаев и Никифоров обходили меня вокруг — уже третий раз: один смотрел на швы, другой на стык воротника и шлема, оба молчали, как на приёмке новой техники.

— Хватит хороводы водить, господа, — сказал я. — Лучше скажите что‑то.

Полетаев остановился в шаге от меня, склонил голову набок:

— Интересно: инженерный костюм или военный?

— Армейский, — поправил Никифоров.

— Пусть армейский, — согласился Полетаев. — Но всё равно интересно: инженерное оно или военное.

— А ну дай пояс, — попросил я Полетаева.

Он отстегнул пояс с резаком и протянул мне.

Я застегнул пояс. Сразу же на визоре появилась новая надпись — строка сменилась, будто кто‑то перелистнул страницу.

Я расстегнул пояс. Надпись обновилась снова.

Застегнул опять — и снова другая.

— Костюм видит резак, — констатировал я.

— Значит, похоже, всё‑таки инженерное, — сказал Полетаев.

— Может, для башен? — предположил я.

Полетаев задумчиво промолчал.

Костюм я не снимал — только поднял визор шлема, и мы пошли осматривать дальше ящики.

Ещё пять — с накопительными кристаллами: те же стержни в башмаках, те же муфты, тот же класс, что у нас на «Минерве» на техническом этаже и в коридорах у пирамид. Узнал сразу — не нужно было трогать, чтобы понять.

Ещё несколько ящиков — с костюмами, комплект в комплекте.

И на этом ящики закончились.

— Маловато будет, — пробормотал Полетаев.

— Что берём с собой, что упаковываем? — спросил Никифоров.

— Давайте всех оденем в эти костюмы, — предложил Полетаев.

Глава 251. Развилка

Развилка

4 мая 2035

Через полчаса все бойцы, Никифоров и Полетаев были одеты в эти костюмы. Я улыбнулся: выглядели мы как банда байкеров — одинаковые швы, одинаковые боты, шлемы пока на бедрах или в руках, но уже свои.

— Господин поручик, как это? — послышался голос Воронина.

Мы оглянулись. Воронин одной рукой, на вытянутой, держал мешок с провизией — мешок был нелёгкий.

— Экзоскелет, — выдохнул я.

И схватил ящик, что стоял рядом, — рванул, готовясь к весу, а он пошёл вверх легко, будто пустой; руки чуть не выбросило выше плеч. Тут же спохватился.

— Воронин, ты что, одарённый? — спросил я.

— Никак нет, Артём Иванович, — ответил он.

— А вот это уже интересно, — сказал я.

Подошёл к нему и стал осматривать костюм. Спереди, на рёбрах — то, что с виду казалось элементами брони, — оказалось отделениями для накопительных кристаллов, кристаллы мелкие, размером с мизинец, но явно накопительные. Такого размера у древних мы еще не видели.

— Оно работает и для одарённых, и для неодарённых, — констатировал Полетаев.

— Надеюсь, можно будет оставить себе один костюм, — вдруг сказал Никифоров.

Я глянул на него — у него улыбка не сходила с лица.

— Посмотрите, — тут же добавил он, — в этих перчатках можно и револьвер перезаряжать.

И тут же, ловко: высыпал из револьвера патроны на ящик, так же быстро набил ими барабан — теми же руками, без снятия перчаток.

— Вообще их на пальцах не чувствуешь.

— Давайте думать, куда двигаться дальше, — сказал Полетаев.

Мы стояли у дальней Двери — той, что в конце склада, напротив входа с Вилюя. Никифоров и бойцы навьючили уже на себя мешки; я смотрел на чёрный овал в стене, как на следующий пункт в схеме на доске штаба.

— Попробуем на Ковдор? — спросил я. — Или сразу в фильтрационный зал?

Полетаев секунду молчал — будто сверялся с блокнотом в голове.

— Давай сначала на Ковдор, — предложил он. — Если что — сообщение передадим: скажем, что всё нормально и мы собираемся из склада переходить в фильтрационный зал.

— Хорошая идея, — согласился я.

Ладонь легла на Найтар. В проекции всплыл круг с приказа на Слово № 2 — тот же узор, тот же размер. Я приложил его к стеклокамню.

Поток хлынул. Белая дымка, ключ растворился — и Дверь не открылась: за контуром по-прежнему гладкая стена склада, без коридора, без света.

Я попробовал ещё раз. И ещё раз. Поток шёл — лёгкий, привычный, — проёма не было.

— Не хочет, — сказал Полетаев — уже не так энергично, как минуту назад.

Я опустил руку. Стена осталась стеной.

Я смахнул в Найтаре к письму §36 — тому, где было про распределительный узел Бхуголы: после любого перемещения возвращаться сюда за следующими инструкциями. Круг всплыл; приложил к Двери.

Дымка, растворение ключа — и за проёмом стало светло.

Свет ударил сразу — ровный, белый, без тени, будто зал сам себя держал на весу. Я шагнул внутрь, и под сапогом хрустнула кость; чуть в стороне — ещё одна фигура на камне, согнутая, как уснула на посту. Ткань на рёбрах почернела, но по очертанию плеч было видно: люди здесь не лежали «давно» в музейном смысле — их оставили как бросили.

Я обернулся. За спиной в ещё открытой двери виден склад, к которому уже не вернёмся, рядом ещё три овала Дверей. У каждой — стол, стул, пустая чашка на краю, будто диспетчер только что встал. Мы вышли прямо в рабочую стену узла.

Впереди — другая. Вчера из коридора виманы я видел напротив как раз эту четвёрку — целиком, как стену с очередью. Сейчас, с этой стороны, картина не сходилась: по центру — только две Двери, а по углам, вдоль боковых стен, уходили узкие проходы вглубь. Зал не замыкался на себе — развилка. Куда вели боковые ходы, из середины комнаты не понять.

— Двое вперёд, — скомандовал Никифоров.

Бойцы рассыпались без лишних слов: двое — в левый проход, двое — в правый. Щитовые жилеты поверх байкерской формы, винтовки наперевес. Оба коридора глотали свет сразу за порогом; вглубь уходила только темнота, и где‑то впереди ход ломался — поворот, из зала не разглядеть.

Я разорвал поток эфира, за мной дверь схлопнулась.

— Справа чисто, — донеслось из правого хода.

— Слева чисто, — тут же с левой стороны.

Из коридоров вернулись все четверо — без спешки, без крика. Полетаев посмотрел на две Двери впереди, потом на меня:

— Пробуем открыть?

Я кивнул.

Откроется или нет — сейчас это интересовало всех: и Никифорова, и бойцов с мешками за плечами, и Полетаева, который уже открыл блокнот, не записывая — только держал ручку наготове.

Я обернулся к ближайшему овалу в стене за спиной — к тому, что логичнее всего вёл на Ковдор. Ладонь на Найтаре; в проекции всплыл круг со Слова № 2. Поток хлынул. Белая дымка, ключ растворился, дымка рассеялась — за чёрным контуром по-прежнему гладкий стеклокамень.

Попробовал склад — верхний круг с листа §7. Тот же ритуал, тот же ноль.

Смахнул дальше по ячейкам — к письму, которое Джаз вчера перевёл без радости: малый узел № 121, ключ приложен. Приказу на сети Бхуголы было больше двух с половиной тысяч лет; срок годности, если у Дверей он вообще бывает, истёк ещё до Империи. Дымка, растворение — и снова стена. Как у Ковдора. Как у склада. Как у актуальных, только что рабочих ключей у Дверей.

Я обошёл зал по кругу, проверяя одну Дверь за другой, — четыре за столами и две впереди. У каждой одно и то же: поток есть, проёма нет.

— Разбиваем лагерь, парни, — сказал Никифоров. — Похоже, мы тут немного задержимся.

Глава 252. Зачистка

Зачистка

4 мая 2035

За спиной Никифорова уже щёлкнули ремни, стукнули мешки о камень — лагерь начинали не словами, а делом. Я стоял у Двери, из которой только что вышел, и смотрел на белый зал, будто на схему, где все стрелки оборваны.

— Артём, тебе надо это видеть, — донёсся голос Полетаева.

Не громко — так, чтобы услышал только я. Я обернулся.

Он стоял у стола у ближайшей Двери — того самого, с пустой чашкой на краю. На полу, под ножкой стула, лежал скелет: согнутые колени, руки на бедрах, череп повёрнут в сторону прохода, будто человек сидел и ждал, пока откроют.

Полетаев присел на корточки, не касаясь кости. Кончиком карандаша — того, что всегда торчал из блокнота — ткнул в центр лба, в круглое отверстие, ровное, как от шильца.

— Смотри.

Я наклонился. Отверстие было слишком правильным для трещины и слишком узким для случайного удара. Края — не осыпавшиеся, обработанные; внутри темнело глубже, чем должно было бы быть у пробоины в кости.

— Это не естественное отверстие, — сказал Полетаев. — Его кто‑то убил.

— Но это ещё не всё, — продолжил он.

Карандаш отложил в блокнот. Пальцами в перчатке — осторожно, без рывка — раздвинул на кости запястья остатки ткани: труха, чёрная крошка, один лоскут, ещё державший форму.

Лоскут сошёл — широкая полоса керамики с вплавленными узорами легла на кость косо.

Полетаев не снимал — только приподнял лоскут выше и посмотрел на меня.

— Тут Найтар.

Я присел рядом. Поднял кисть — кость легкая, пустая, — и двумя пальцами сдвинул браслет с ребра запястья: керамика шла туго, потом соскользнула в ладонь. На весу — тот же класс, что на моём запястье: широкая полоса, матовая, без швов; узор другой — линии шли иначе, но читалась та же грамматика.

— Давай ещё посмотрим, — сказал я. — На остальных скелетах.

Мы обошли зал вдоль стены с диспетчерскими местами. Ещё три фигуры — у соседних столов, все в разных позах. Полетаев не торопился: карандашом отмечал, я держал снятый Найтар в перчатке и смотрел, куда он ткнёт.

У второго — ровное отверстие в грудине, слишком круглое для осколка. У третьего — такое же в лопатке, будто стреляли сверху, в плечо. У четвёртого ребра и ключица были раздроблены — не трещина от падения, а звёздчатый излом, как после пули в упор; кости лежали смещёнными, как человек успел только завалиться на бок.

На каждом запястье — Найтар. Я снимал их по одному, аккуратно, как первый: керамика, узоры на каждом свои, класс один.

— Тут ещё двое, — сказал Никифоров, подходя к нам. — В коридорах лежат. Дальше мы ещё не ходили.

Мы свернули в правый проход. Свет зала сразу остался за спиной; впереди — темнота, ровный пол, стены на вытянутой руке. Фонарь у кого‑то из бойцов ударил в пол — и на камне проступила фигура: скелет лицом вниз, руки под себя, будто человек шёл и не успел развернуться.

— Стреляли в спину, — сказал Никифоров тихо.

Полетаев присел у груди, посветил карандашом не в рану — в сторону, чуть дальше по ходу:

— А вот это уже точно оружие.

На полу лежало оружие — целое: короткий приклад, от него пистолетная рукоятка — не как у наших револьверов, с толстым барабаном и скобой, а как у пистолетов из моего мира: обхват уже, спусковая скоба короче; чуть впереди, под углом к стволу, вторая рукоятка — передняя, под левую ладонь, чтобы держать двумя руками.

Никифоров поднял его с пола, взялся как положено — одна рука на одной рукоятке, другая на другой.

— Удобно, — сказал он.

Полетаев тем временем раздвинул ткань на кисти скелета и коротко, без лишних слов:

— Найтар.

Каждый, похоже, нашёл здесь своё: Никифоров — оружие, Полетаев — раны и браслет, я — ещё один Найтар в карман, как четыре прежних.

В левом коридоре оказалось почти то же самое: только скелет на боку лежал, выстрел сзади. Я снял второй Найтар — узор снова чужой, класс тот же.

— Господин инженер, — сказал Воронин из темноты у стены. — Тут снова выключатель. — Ладонью он уже нашарил его, но не нажимал — ждал.

— Можно включать?

Я кивнул.

— Включай.

Воронин щёлкнул — осторожно, будто боялся спугнуть, — и коридор вспыхнул ровным светом сверху, как зал за спиной: без ламп, без тени, будто стены сами решили, что гостей достаточно.

Впереди, метров через десять, ход уходил вправо — плавный поворот, без развилки. Я вспомнил правый проход: там то же самое, только зеркально — там, за той же дистанцией, коридор ломался налево.

Никифоров стоял между двумя проёмами и смотрел на оба поворота, будто сверял прицел.

— Странные убийцы тут были, — задумчиво сказал он. — Убили всех — а потом выключили свет.

— Пойдём по коридору? — спросил Полетаев.

Никифоров только махнул рукой — и бойцы шагнули вперёд: в шлемах, в тех самых костюмах со склада, щиты и винтовки наготове.

Со стороны они смотрелись почти фантастически — обтекаемая броня, гладкие швы, боты до колена. По факту это был не доспех, а инженерный костюм с экзоскелетом под тканью; всё равно на белом свете коридора выглядело эффектно — будто отряд из другого века пошёл в разведку.

Мы пошли следом. Поворот — левый и правый коридоры тут соединялись, и дальше вёл ещё один небольшой коридор.

Общий проход вывел нас в большой холл — шире фильтрационного зала, с тем же ровным светом сверху. По периметру стояли кресла — рядами, с проходами между, как в зале, где людей сажают ждать, а не работать.

— Зал ожидания, — сразу сказал Полетаев. — Как на аэровокзале.

— Или комната отдыха для тех, кто ждёт новый приказ, — сказал я.

— Зал ожидания для отдыха тех, кто ждёт приказ, — согласился Полетаев.

— Господин инженер, — сказал Воронин из‑за ряда кресел. — Тут тоже двое.

Двое — между подлокотниками, в позах отдыха: один наклонился вперёд, другой откинул голову на спинку, будто уснули в очереди. Оружия рядом не было. Зато те же ровные отверстия — в груди, в шее, там, где кость не ломается сама — и на каждом запястье Найтар, керамика под трухой ткани.

Я снял их по очереди и спрятал в карман куртки — браслет ушёл глубоко, тяжёлый, как ключ от чужой двери.

Полетаев смотрел на это и хмыкнул:

— То пусто, то густо.

Никифоров обвёл взглядом кресла, скелеты, пустые проходы между рядами.

— Похоже, сюда пускали только тех, кто носил Найтар, — сказал он. — Простых смертных с битошами что‑то не видать.

С дальней стены холла вели двойные двери — без ручек, распахнутые, как будто их не закрывали годами. За ними оказался обычный коридор: ровный пол, низкий потолок, двери по обе стороны — все настежь.

Воронин заглянул в первую, шагнул внутрь; за ним — ещё боец. Скрип подошв, минута — и оба назад.

— Чисто, — доложил Воронин. — Гостиничный номер: маленький, со всем необходимым.

Остальные бойцы прошли по очереди — везде одно и то же: кровать, санузел за низкой перегородкой, шкаф, стол. Быт без украшений, без единой лишней вещи.

— Если бы не знал, что мы на объекте древних, — сказал Полетаев, — подумал бы, что где‑то на имперском объекте.

— Да, — согласился я. — Очень не похоже на всё, что мы видели раньше. Тут нет ощущения магии. Тут — ощущение технологий.

По центру коридора — перекрёсток: влево и вправо уходили такие же коридоры, с дверями по сторонам.

— Куда идём? — спросил Никифоров.

— Пока прямо, — ответил я.

Впереди, за перекрёстком, коридор кончался двойной дверью — распахнутой. За ней — столовая: ровный свет, столы в ряд, стулья подтянуты, посуда на местах — пустая, без еды, без пыли даже, будто комнату вымыли и забыли. У раздачи, у прохода в кухню, на полу лежало несколько скелетов — не за столами: один у стойки, другой с посудиной в рассыпавшихся пальцах, третий на пороге арки, будто работники столовой, а не те, кто ждал ужин. Те же ровные пробоины в кости; на запястьях пусто — ни Найтара, ни следа битоша.

За аркой — кухня: плиты, раковины, шкафы; всё узнаваемое, как на имперской базе, только мёртвое и тихое. Я подошёл к мойке, повернул рычаг — вода потекла сразу, ровно, без рывка. Ни ржавчины на изливе, ни хрипа воздуха в трубе, будто краном пользовались недавно.

— От жажды не умрём, — пробормотал Полетаев за спиной.

Дальше шли уже не жилые комнаты, а технические: трубы по потолку, муфты, задвижки, в нишах — накопительные кристаллы в башмаках, те же стержни, что мы видели на складе и у пирамид. Воздух гудел тихо, будто где‑то под полом шёл эфир по магистрали.

И всё. За последним техпомещением коридор обрывался — глухая стена, без Двери, без продолжения.

— Телеграфировать, что мы застряли? — спросил Никифоров.

— Телеграфируйте, что мы изучаем объект, — сказал я. — Про застряли — пока не надо, тут еще два коридора, может ответы там.

* * *

Мы вернулись к перекрёстку у жилого коридора — мимо столовой, мимо техпомещений, где коридор упирался в стену. Никифоров кивнул на западный ход; бойцы снова впереди, мы следом.

С этой стороны комнаты уже не походили на номера — кабинеты: стол по центру, стулья ровно, двери настежь. Скелетов не было. Шкафы тоже открыты; заглянул в один, в другой — полки пустые, будто содержимое сняли с полок и унесли. На полу местами валялись листы — обрывки, без связного текста, с ощущением, что забирали не вещи, а записи.

В одном кабинете у ног стола лежали две плоские детали: панель с рядами клавиш и чёрное поле без стекла — монитор, если угодно. Полетаев поднял обе, поставил на стол, совместил, как собирают прибор на месте, и только тогда сказал:

— Похоже на печатную машинку, которая у Настеньки стоит.

Я наклонился. Раскладка — не буквы имперского алфавита, но смысл тот же: набор, правка, строка. Экран чёрный, без пыли, будто ждёт, когда на него что‑то выведут.

— Да, — согласился я. — Похоже.

— Почему мы такого никогда раньше не находили? — спросил Полетаев.

Я провёл ладонью по холодной панели.

— Потому что мы изучали всё, к чему был доступ у местных — у внешнего круга. У тех, кому показывали магию, а не технику. — Пауза. — А тут, похоже, доступ был только у среднего и внутреннего круга.

Западный коридор кончался там, где двери уже не было: вместо косяков — взорванный проём, обожжённые края, крошка на полу, тонкий запах гари в пыли.

Никифоров присел у порога, провёл пальцем по излому в камне:

— Кто‑то за этой дверью, похоже, прятался.

Мы прошли внутрь. Полетаев остановился у порога и сказал тихо, без вопроса:

— А вот, похоже, и те, кто был в кабинетах.

У дальней стены лежала груда скелетов — сваленных друг на друга, руки под телами, без оружия рядом. Я поймал себя на том, что считаю черепа, и перестал: их было слишком много для одной комнаты. Комната не походила на кабинет: один большой полукруглый стол по центру, на полу те же клавиатуры и мониторы, что мы видели в соседних комнатах, только больше и вперемешку с обломками стульев. На стене — громадная чёрная панель во всю ширину, экран мёртвый, но размер и посадка не оставляли сомнений — это был большой экран.

Никифоров обошёл кучу, не трогая костей:

— Тут была казнь. Убивали безоружных и скидывали в кучу.

Он приподнял кость наверху груды — запястье голое, без керамики.

— Все без Найтаров.

— Я не понимаю, — сказал я. — Почему без Найтаров?

Полетаев обвёл взглядом полукруглый стол, чёрный экран на стене, клавиатуры у ног:

— Может, с Найтарами — одарённые из своих. А без Найтаров — неодарённые, но тоже из своих? — Пауза. — Зачем им повар с Найтаром? Или секретарь? Или просто оператор чего‑то…

Никифоров помолчал, глядя на груду.

— Тогда они что, зачистили не только внешний круг, но и внутренний? И средний?

Полетаев отвёл взгляд от груды, провёл ладонью по лицу под забралом:

— Я совсем запутался. — Голос ровный, как в докладе, только тише. — То арьи и дэвы — борцы за равенство. То собиратели армий из дикарей, которым в руки битоши суют. То воюют с асурами. А теперь зачищают своих же — не дикарей с отсталой планеты, а своих людей, а судя по Найтарам, так вообще элиту. Что у них там вообще происходило? Что, начали воевать — и между собой?

— Люди всегда воюют между собой, — сказал я. — А они, по всей видимости, такие же люди, как и мы.

Глава 253. Восток

Восток

4 мая 2035

— Пошли в восточный коридор, — сказал я.

— В восточный? — Полетаев обернулся — без спешки, с тем видом, с каким человек останавливает очевидно неправильное решение. — Ты посмотри сколько тут всего. Может, разберёмся как что работает? Хоть что‑то включим?

— Без Джаза или без лингвистов тут бесполезно что‑то выяснять. — Я даже не стал снижать голос. — Я накладные на складе прочитать не мог, а ты предлагаешь эту систему включить?

И широким жестом показал на экран — тот самый, что занимал всю стену за полукруглым столом.

У Полетаева был вид, будто у него только что отобрали игрушку. Но он опустил забрало на шлеме и оттуда глухо прозвучало:

— Восточный так восточный.

Мы вышли из зала казни обратно в западный коридор — мимо пустых кабинетов, мимо взорванного проёма, где пахло гарью, — и снова дошли до перекрёстка у жилого блока. Никифоров кивнул на восточный ход; бойцы пошли впереди, мы с Полетаевым следом.

Тут коридор сразу оказался другим. Не длинная гостиница с дверями через каждые два шага — узкий проход, ровный свет, и всего четыре двери: две слева, две справа. Все настежь, как и везде на объекте. За последней парой коридор упирался в еще одну дверь, которая выглядела более массивно чем остальные.

— Мало, — буркнул Воронин, заглянув в ближнюю левую.

— После того зала — и хорошо, — отозвался Никифоров.

Я остановился у первой двери справа — той, что ближе к перекрёстку. Полетаев шагнул следом; из‑под забрала шёл тихий выдох, будто в шлеме стало жарко.

Внутри пахло сухим металлом и чем‑то стерильным, без еды и без сырости жилых номеров. Вдоль стены стояли низкие ложа — не кровати с подушкой, а гладкие полукорпуса, уходящие в пол под углом, как кресла для долгой работы лёжа. Над одним из них — U‑образная рама, чёрные панели без света; у противоположной стены — кресло оператора, пустое, с выведенными на подлокотник кнопками.

Скелетов не было. Пыль не лежала слоем — только тонкая плёнка на полу, как в комнате, куда заходили редко, но не бросали.

Полетаев обвёл взглядом ложа, раму, кресло — и вдруг коротко, почти с облегчением:

— О. Как у нас в Центре, медотсек.

Я кивнул. Девятнадцатый блок — те же полулёжа, та же связка «ложе, консоль, пустой оператор». Только здесь всё целое, без имперских муфт на полу и без разобранного кресла, к которому Менделеев потом прицепился с запретом.

— Только включить ничего нельзя, — сказал я вслух то, что всплыло само. — Как там.

Полетаев хмыкнул:

— Там хотя бы спорили, медотсек это или нет. Тут, похоже, спорить не с кем.

Мы вышли обратно в коридор и пошли к двери напротив, Полетаев переступил порог первым.

Зал оказался широким и длинным: ровный свет, высокий потолок, пол без пыли. И Полетаев, едва переступив порог, сказал с той же неожиданной радостью, с какой на Вилюе когда‑то бросил «мы богаты»:

— О. Золотишко.

Я обошёл его и понял, откуда радость.

С одной стороны, вглубь помещения стояли батареи накопительных кристаллов, ряды за рядами только здесь их было гораздо больше: три, четыре, пять ярусов глубины, уходящие вдаль, пока глаз не упирался в угол. Индикаторы на башмаках горели ровным зелёным — не алый остаток, не пустота.

С другой — то, что я узнал сразу: генератор эфира из золота. Тот же силуэт, что у стены в комнате под виманой на Вилюе — колба сверху, массивное основание, прозрачный контейнер по бокам. Рядом — стойки: сотни мелких колб, в каждой золото дробью, шарики, как картечь.

Воздух гудел тихо — не гул магистрали из жилого коридора, а рабочий фон большого узла, который всё ещё дышит.

Никифоров обошёл зал по периметру, не подходя к стойкам ближе, чем на два шага:

— Генераторная?

— Генераторная и сокровищница, — согласился я.

Мы вышли обратно в коридор. Полетаев потёр ладони друг о друга, и шагнул за порог следующей двери.

Склад. Я это понял сразу — по рядам серых ящиков с закруглёнными рёбрами, тем же полосатым корпусом, тем же складским порядком: крышки на уровне пояса, один ряд вдоль стен, друг на друга не ставили. Как у Дверей, только зал меньше и ящиков в меньше.

— Ну наконец‑то что‑то для людей, — сказал Полетаев и пошёл к ближайшему ящику.

Опись в Найтаре отозвалась знакомо — нижняя сетка клеток, скан на десяток метров, чужой текст на ячейке и кнопка вместо ключа. Мы открыли первый, второй, третий. Прозрачные пакеты с комбинезонами — на вид целые; стоило сдвинуть плёнку — ткань осыпалась серой пылью, будто ждала именно нашего пальца. Дальше — крупы в банках, бутылки, пакеты, всё уложено ровно. И всё мёртвое: труха, вонь от одной приоткрытой крышки, жирный налёт на стекле.

Полетаев сначала оживлялся на каждом новом ящике — «вот тут, может, другое» — потом хмурел и закрывал крышку без комментария. Воронин через ряд поставил на боковой панели мелом крест; мы переняли привычку с первого склада: не нюхать второй раз, не тащить в рюкзак.

Час ушёл на проход по рядам. Ящик за ящиком — одежда или еда, и везде одно и то же: давно‑давно просрочено, живое истлело, держалось только то, что из полимера и стекла. Ни битошей, ни эфирошины, ни шлемов — чистый пайковый склад, и пайк этот сгнил подчистую.

Полетаев отошёл от очередной крышки, вытер перчаткой о перчатку — жест пустой, без былой радости — и сказал разочарованно, будто ему снова отобрали игрушку:

— Пошли дальше.

В коридоре осталась одна дверь — вторая слева, ту Воронин утром только мельком заглянул и не стал заходить. Никифоров кивнул бойцам; те вошли первыми, винтовки наперевес.

Зал оказался большим — шире склада, ниже потолок, чем в генераторной, но по площади сопоставимо. И это было первое место за весь день, где сразу было видно: здесь не просто убивали — здесь сопротивлялись.

Прозрачная дверь у ближней капсулы треснула — паутиной, с чёрным оплавлением по краю, будто били в упор. У следующей стекло целое, но в корпусе — ровные пробоины, те же аккуратные отверстия, что мы видели у скелетов в холле ожидания. На полу валялись осколки, оплавленный пластик, кусок перегородки; воздух пах гарью — не свежей, въевшейся в камень.

По залу стояли отдельные капсулы — десятки, рядами, с проходами между. Каждая — свой маленький отсек: сзади, в корпусе, прозрачная дверь на петлях; внутри не стул, а кресло на направляющих — такое, что при открытии двери должно было выкатываться назад, давая человеку сесть и задвинуться внутрь. Спереди, перед оператором, — пульт: физические кнопки, тумблеры, круглые гнёзда без подписей; над пультом — полусферический чёрный экран, матовый, мёртвый, но по форме сразу ясно: он должен был обнимать обзор — вперёд, по бокам, вверх.

Будь я ещё в своём мире, я бы без колебаний назвал это авиасимулятором.

В одной капсуле кресло стояло выдвинутым наполовину, будто человек не успел задвинуться. На подлокотнике — скелетная кисть; запястье голое, без керамики. Пробоина в груди — ровная, без оружия под рукой.

Полетаев обошёл капсулу сбоку, не открывая дверь:

— Что это?

Я смотрел на полусферу над пультом — чёрная, глухая, но по посадке не декорация.

— Центр управления чем‑то снаружи, — сказал я. — Чёрная поверхность — на ней что‑то отображалось. Кнопки — чтобы этим чем‑то рулить. Обзор на три стороны и вверх не для красоты: оператор видел периметр, а не картинку в учебнике.

Полетаев присвистнул — коротко, с тем самым одобрением, каким инженер отмечает «технологично», когда прибор сделан не наспех.

— Вот бы понять, чем именно…

Из дальнего ряда, за спиной, окликнул Воронин:

— Господин инженер! Артём Иванович! А тут что‑то работает.

Я обернулся. Полетаев уже шёл следом.

Дальняя капсула стояла у стены — корпус изрешечен: несколько ровных пробоин сквозь пластик и металл, стекло сзади целое, но матовое от копоти. Внутри, в кресле, сидел скелет — не вывалился, не упал: застрял в обивке, будто так и ждал, пока экран погаснет.

Я подошёл ближе и остановился у прозрачной двери.

Полусфера над пультом была уже не чёрной. Внутри — голубое небо, ровное, без швов, как смотришь вверх из кабины; по центру, поверх этой синевы, что‑то мигало красным — коротко, настойчиво, с паузой между вспышками, будто сигнал, а не сбой.

— Живое, — тихо сказал Никифоров за моим плечом.

Я не ответил. Смотрел на красную точку в небе мёртвого оператора и думал: капсула прострелена, человек давно кость — а узел всё ещё показывает небо и просит внимания.

Полетаев ткнул пальцем в запястье скелета — голая кость, без браслета:

— Обрати внимание: тоже без Найтара. У них тут куча народа без Найтаров была — и без битошей. Я ни одного не нашёл, по крайней мере.

Я перевёл взгляд на пульт — ряды кнопок, тумблеры, гнёзда, всё подписано штрихами, не буквами.

— Думаю, если бы он был одарённый, — сказал я, — ему бы столько кнопок не понадобилось.

И тут же — громко, так, что звук ударил о капсулы и вернулся эхом:

— Никто ничего не трогает! Выходим! Все отсюда!

Воронин дёрнулся у дальней стены, рука сама потянулась к пульту — и застыла в воздухе. Никифоров уже махнул бойцам к выходу. Кто‑то из людей Ветлугина на полшаге отступил от ближней капсулы, будто только сейчас понял, что стоял слишком близко.

Полетаев обернулся ко мне — удивлённо, без обиды, с тем взглядом, которым смотрят на человека, что внезапно орёт в тихом зале:

— Артём?

Я выдохнул. Голос опустил — ровнее, но без извинений:

— Мне кажется, это что‑то относящееся к вооружению. — Кивнул на мёртвый пульт и на красную вспышку в небе. — И мне кажется, что если оружием попробовать неправильно воспользоваться — можно прострелить себе ногу. А не хотелось бы.

Полетаев медленно кивнул и отошёл от прозрачной двери, подняв ладони — жест «не стреляю, не трогаю».

— Понял. Пошли.

Мы вышли из зала — быстро, без споров, мимо капсул с мёртвыми экранами и одной живой красной точкой, которую я не оглядывался смотреть. В коридоре стало тише; воздух без запаха гари, только сухой камень и ровный свет.

В конце коридора, за четырьмя боковыми дверями, всё ещё стояла та самая массивная створка — тяжелее остальных, с утолщённым косяком. Мы пошли к ней.

Она мне сразу понравилась.

Не Дверь — не чёрный овал без ручки, не стеклокамень, который растворяется от Найтара. Обычная, инженерная: толстая металлическая плита в каменной раме, уплотнение по кромке, и посередине — поворотный штурвал, как на люках малой подлодки: четыре спицы, насечка под ладонь, ход тяжёлый и предсказуемый.

Никифоров остановился рядом, глянул на штурвал, на меня:

— Открываем?

Я кивнул.

— Открываем.

Воронин взялся за штурвал — два оборота, третий с усилием; металл скрипнул, но пошёл ровно, без закусывания. Кромка отошла, створка распахнулась внутрь, и сразу потянуло пылью — сухой, каменной, будто с другой стороны долго держали вакуум и теперь сорвало пробку. Где‑то под потолком коридора послышался усиленный поток воздуха: гул короткий, потом ровный свист — система вентиляции пыталась вытянуть пыль наверх.

Воронин шагнул вперёд, поднял фонарь — луч лёг на порог и внутрь:

— Тут лестница винтовая, наверх. И выключатель.

Я заглянул за его плечо. У косяка — тумблер в защитной рамке, не древняя панель без подписей, а грубая физическая кнопка. Воронин щёлкнул. Сработало как надо: свет в шахте вспыхнул снизу вверх, вентилятор под потолком коридора стал громче на мгновение и снова выровнялся.

Это была не комната — круглая шахта, гладкие стены, в центре винтовая лестница на ограждении, уходящая вверх метров на двадцать, пока не терялась в круге света.

— Пошли наверх, — сказал Полетаев и, не дожидаясь, поставил ботинок на первую ступень.

Мы пошли следом. Лестница крутилась ровно; костюм не мешал, а подталкивал — пружина в колене, лёгкий ход в голеностопе, будто кто‑то снизу поднимает за шаг. Поднялись быстро, даже не устали.

На площадке Полетаев остановился, прислонился перчаткой к перилам и обернулся ко мне снизу вверх:

— Как ты сказал, это называется? Экзоскелет? Отличная штука.

Вверху нас ждала ещё одна такая же дверь — тот же штурвал, та же толстая плита в камне. Воронин провернул; створка отошла туго, но без сюрпризов. За ней — тамбур метров на десять: узкий, с ровным светом, сухой воздух, ещё одна металлическая дверь напротив.

Вторую открывали дольше. Штурвал шёл с рывком, будто за плитой что‑то упиралось; на третьем обороте металл дрогнул, но створка разошлась на ладонь — не больше. Полетаев и Никифоров давили плечом; мы открыли её буквально настолько, чтобы протиснуться — по одному, ботинком в ботинок, костюм скрипел о кромку.

Я прошёл последним. С той стороны, у порога, валялся мусор — обломки, камни, крошка, будто сюда что‑то обрушилось и годами лежало впритык к двери. Вот что мешало: плита упиралась в груду, а не в механизм.

Никифоров оглядел завал и коротко, по‑военному:

— Расчистить. Чтобы дверь нормально открывалась. И подпереть — чем угодно, лишь бы не захлопнулась.

Бойцы уже лезли за ломами в руках; Воронин сунул между кромкой и камнем обрезок перекрытия — клин, грубый, но держит.

Я отошёл на шаг и осмотрелся.

Пещера, сухой каменный мешок: неровный свод, крошка под ногами. Где‑то впереди, за поворотом, серело дневное — не солнце в лицо, а рассеянный свет, будто выход недалеко.

Я обернулся к двери снаружи.

Со стороны пещеры её было не отличить от камня рядом: та же фактура, тот же цвет, те же неровные прожилки — стилизация под породу, будто плиту вмонтировали в скалу и забыли, что это люк. Штурвала с этой стороны не было.

Запасной выход, подумал я. На тот случай, если что‑то случится. Аварийный, инженерный — не Дверь, не магия, а просто путь наружу.

И судя по тому, что снаружи нас встретил завал, а изнутри створки были задвинуты до упора, — никто этим путём так и не воспользовался.

Вдруг шлем сам по себе дёрнулся на затылке — щёлк, и забрало упало. Воротник сжался, герметизация, короткое шипение у уха — и сразу свежий поток у лица, прохладный, ровный, как в первый раз на складе. Где‑то сзади кто‑то выругался, кто‑то ахнул: по возгласам я был не один такой.

Полетаев оказался рядом — лицо за мутным стеклом, потом пальцы под цепляли забрало и насильно приподняли:

— Что это?

Я не открывал. Говорил сквозь закрытый визор — голос внутри шлема глухой, свой:

— Видимо, шлем посчитал, что в воздухе тут есть что‑то вредное.

Полетаев на секунду замер с приподнятым забралом — глотнул, судя по тому как дёрнулся кадык, — и так же быстро хлопнул шлем обратно. Щёлк, шипение, снова ровный поток.

— Понял, — пробормотал он уже изнутри. — Не дергай.

Глава 254. Аномалия

Аномалия

4 мая 2035

Мы вышли к свету — узкий проём в скале, будто кто‑то вырезал балкон в горе. Под ногами камень, под балконом не обрыв стеной, а пологий склон вниз.

Я стоял у края и смотрел. Внизу — что‑то вроде каменной пустыни: бурый грунт, редкий куст, валуны, ни тропы, ни следа шин. Ещё дальше, на горизонте, чёрным треугольником встала пирамида — ровная, без шпиля, без украшений, как те, что мы уже видели у Гималаев и на Ковдоре, только здесь она казалась одинокой, посреди пустого пространства.

— Где это мы? — спросил я.

Полетаев стоял рядом, руки на боках, шлем на месте.

— Я думаю, в Австралии.

— Ты по пирамиде как‑то понял?

— Не. — Он повернул меня за локоть влево. — По кенгуру.

Недалеко, чуть ниже по склону, скакало стадо — серо‑рыжие, с длинными хвостами, отталкивались задними лапами и неслись рысью между камней, будто им было всё равно, что мы в шлемах стоим у пещеры.

Я смотрел на кенгуру и думал, что Австралия — это было самое паршивое место, в которое мы могли выйти.

Не потому что пустыня, хотя и она тоже. Здесь шла бесконечная война — не одна и не между двумя сторонами, а сразу всеми со всеми, в которой режимы возникали и исчезали, колонии появлялись и пропадали, а внешние игроки методично снабжали местных оружием — чтобы те воевали друг с другом, пока сами игроки делили побережье и залежи. Кто сейчас контролирует этот кусок суши — я бы не взялся ответить. По имперским сводкам, которые я читал в последний раз год назад, карта поменялась дважды за полгода.

И ещё одна вещь, которую я помнил из тех же сводок и которая сидела в голове занозой: над Австралией падали дирижабли.

Не в бою, не от артиллерии, не от диверсии — просто падали. Самый надёжный транспорт, который в нормальных условиях тяжело сбить даже прямым попаданием, здесь шёл вниз без видимой причины. Отчёты писали про «нештатную потерю подъёмной силы» и «отказ контуров удержания вакуума» — формулировки, за которыми стояло честное «мы не понимаем, почему».

Я не понимал тоже. Но у нас на руках были активные эфирные накопители, костюмы с кристаллами и Найтар. Достаточно, чтобы стать интересными любой из воюющих сторон — и недостаточно, чтобы это было безопасно.

— Игорь Власович, — сказал я, не оборачиваясь. — Дирижабль нам тут не вызвать.

Полетаев помолчал.

— Я знаю, — сказал он наконец. — Над Австралией они падают.

— Падают, — подтвердил я.

— А ещё мы не знаем, в какой части Австралии находимся, — добавил Никифоров. Он стоял чуть позади, смотрел на пустошь, не на кенгуру.

Полетаев покачал головой:

— Я точно знаю, что у нас нет ни одной папки, которая бы описывала пирамиду в Австралии. Ни одного упоминания. Вообще.

Никифоров помолчал, глядя на чёрный треугольник на горизонте.

— Значит, мы где‑то в самой глубине, — сказал он наконец. — Там, куда не добирались.

— Да, — кивнул Полетаев и посмотрел на меня. — Мы нашли не выход. Мы нашли тупик.

— В пирамиду? Или назад? — произнёс я вслух, скорее для себя, чем для кого‑то.

— До пирамиды тут километров тридцать, — сразу вставил Никифоров. — По открытой местности. Без прикрытия. Я бы не советовал.

— Тогда возвращаемся, — сказал я. — Закрываем двери, устраиваем привал. И телеграфируем на Центр — пусть знают, что мы застряли.

Никифоров кивнул без лишних слов. Полетаев в последний раз посмотрел на кенгуру и пошёл обратно в пещеру.

Устраивались в жилом коридоре — том, что отходил от зала ожидания: гостиничные номера, кровать, стол, шкаф, санузел за перегородкой. Столы из нескольких номеров вытащили в коридор, поставили рядком, накрыли свободной плащ‑палаткой. Получилось что‑то вроде столовой — невзрачно, но рабочая поверхность и место для всех.

В настоящую столовую, ту, что за перекрёстком, с посудой на местах и скелетами у раздачи, никто не пошёл. Никто и не предложил.

* * *

5 мая 2035

Утром Никифоров послал своих бойцов убирать скелеты. Решение было рабочим: вынести в пещеру у запасного выхода, сложить там — потом, когда появится возможность, нормально похоронить. Полетаев пошёл с ними — не помогать физически, а смотреть, чтобы ничего не сдвинули, не тронули, не открыли то, что лучше не открывать.

Я пошёл в зал капсул.

Вчера мы выскочили оттуда быстро — я сам всех выгнал, и правильно сделал. Но теперь, без группы за спиной, без риска, что кто‑то потянется к кнопкам, можно было спокойно посмотреть.

Зал встретил тишиной и гарью, въевшейся в камень. Я прошёл вдоль ряда, заглядывая в капсулы по очереди — снаружи, не открывая. Кресла на направляющих, пульты с тумблерами и гнёздами, полусферы над ними — все чёрные, мёртвые. Только дальняя, прострелянная, по‑прежнему показывала небо: голубое, ровное, и красная точка по центру — мигала с той же паузой, что и вчера.

Рабочую капсулу я решил не трогать. Пусть стоит, пусть мигает — без понимания, что за ней, лезть туда смысла нет.

Зато скелеты в зале трогать было можно — и нужно. Начал выносить их в коридор сам, складывал у входа: бойцы, когда будут носить всё наверх, захватят и этих заодно. Все без Найтаров, все без битошей — те же голые запястья, что у персонала столовой. Неодарённые операторы, которые сидели в этих капсулах и рулили чем‑то снаружи через кнопки и экраны.

Возле входа, у стены, стоял шкаф — низкий, широкий, с плотно закрытыми дверцами. Открыл его без особых ожиданий.

Внутри лежала коробка. В пазах, как инструмент в кейсе, стояли прямоугольные пластины — монолитные, без видимых швов или разъёмов, разных цветов: серые, зелёные, чёрные. Я взял одну, прикинул в руке: сантиметров пятнадцать в длину, семь-восемь в ширину, тонкая. Легла в ладонь удобно — будто именно под ладонь и сделана.

Я улыбнулся.

Замена Найтаров для неодарённых — вот на что это похоже.

Привычно постучал по центру пластины — два коротких удара, как по битошу.

Пластина засветилась. На поверхности проступило поле ввода: пустое, с мигающей меткой. Я смотрел на него несколько секунд и понял без перевода. Персональному терминалу нужен был пароль — потому что в руки взял посторонний.

Я аккуратно положил пластину обратно в паз.

Вот Менделеев удивится. У него уже есть несколько штук мобильных из моего мира, теперь в коллекцию лягут терминалы древних.

Когда зал был относительно разобран — скелеты у входа, мусор сдвинут, проходы свободны — я остановился у включённой капсулы и подумал. Доставать оттуда скелет, тянуть кресло с телом, убирать всё это — нет. Пусть стоит. Не то время.

Вместо этого я выбрал целую — без единого следа выстрела на корпусе, стекло прозрачное, пульт чистый. Открыл прозрачную дверь сзади. Взялся за кресло — оно шло на направляющих мягко, почти без усилия. Когда выехало полностью, развернулось само, лицом ко мне.

Я сел. Кресло качнулось под весом, зафиксировалось — и медленно, без рывка, поехало обратно внутрь. Дверь за спиной закрылась с тихим щелчком уплотнения.

Полусфера над пультом зажглась.

Небо — то же голубое, ровное, без горизонта, как будто смотришь вверх из кабины в ясный день. И текст: красный, крупный, не мигающий — просто стоял по центру и не гас.

Я смотрел на него довольно долго. Что именно он сообщал — не понять: штрихи, не буквы. Или капсула меня не приняла и выдала ошибку. Или нашла что‑то в небе и докладывала. Или спрашивала пароль, как пластина.

Без Джаза ответа не получить.

Выехать с первого раза не получилось.

Я попробовал оттолкнуться ногами от пульта — кресло не сдвинулось. Попробовал ещё раз, с усилием — то же самое. Потом перешёл к кнопкам: методично, сверху вниз, по одной осматривая, но не нажимая. Это естественно тоже не помогло никак, полусфера не реагировала, кресло стояло как вкопанное. Я уже начал думать, что придётся звать бойцов снаружи, чтобы открыли дверь с той стороны.

На всякий случай попробовал подлокотник — просто приподнял его.

Кресло тихо поехало назад, дверь открылась.

Я выбрался наружу — и почти столкнулся с Полетаевым в дверях зала. Он шёл с коробкой в руках, плоской, без крышки, и смотрел в неё с видом человека, который нашёл что‑то важное и не может дотерпеть до нужного момента.

— Глянь, что я нашел, — сказал он и поставил коробку на ближайший пульт.

Внутри лежали пластины — прямоугольные, монолитные, те же цвета: серые, зелёные, чёрные. Только больше: штук тридцать, аккуратно уложенных, одна к одной, в коробке с мягкими перегородками.

Я молча достал из кармана свою — ту, из кейса у стены. Положил рядом.

Полетаев посмотрел. Перевёл взгляд на коробку. Потом снова на меня.

— Ты тоже?

— Я тоже.

— Мне казалось, я первый нашёл.

— Не первый.

Он взял одну из своих, повертел в руках — с тем же движением, с каким берёт незнакомый прибор: сначала на вес, потом на ощупь, потом ищет, где тут кнопка.

— Как включается?

Я взял пластину — два удара по центру. Поверхность засветилась, поле ввода, мигающая метка.

Полетаев смотрел не моргая.

— Секретное слово, — сказал я. — Чужой взял в руки, нужно сказать секретное слово, или ввести как то.

— А если свой?

— Это уже не к нам.

Он помолчал, глядя на светящуюся пластину. Потом забрал её у меня аккуратно, двумя пальцами, и положил обратно в коробку — точно в паз, как было.

— Личная вещь, — сказал он. — Понятно. — Пауза. — А что это вообще?

Я подумал секунду, как объяснить коротко.

— Что‑то вроде Найтара или битоша, только для неодарённых арья, судя по всему. На экране что‑то отображалось — читали, управляли, получали данные. — Я покрутил свою пластину в пальцах. — Я бы назвал это наладонником.

— Наладонником? — переспросил Полетаев.

— Прибор, которым управляют с ладони. — Я улыбнулся. — Ложится в руку, отвечает на команды. Наладонник.

Он посмотрел на коробку, потом на меня — с тем выражением, с каким принимают термин, который ни разу не слышал, но против которого нечего возразить.

Я кивнул. Не Найтар — не одарённому не нужна проводимость и не нужен эфир, только пластина и пароль. Другой инструмент для другого человека.

— Сколько их там у тебя? — спросил он.

— Меньше, — сказал я. — И коробка хуже.

После уборки мы собрались в одной из жилых комнат — я, Полетаев и Никифоров. Кто‑то из бойцов принёс три стула. Сели.

Предстояло решить, что делать дальше.

Никифоров начал первым. Он говорил коротко, без пауз, как по узлам — работа, не разговор:

— Пешком — нет. До побережья, откуда теоретически можно вызвать дирижабль, отсюда может быть больше тысячи километров. Может, несколько тысяч. Карты нет. Припасов на дальний переход нет. А здесь, — он чуть качнул головой в сторону условного «снаружи», — банды везде. Это не дорожные разбойники, это регулярный фон. Выйдем — и кто первый нас встретит, тот нас и встретит.

Полетаев слушал, глядя в пол. Потом поднял голову.

— Костюмы, — сказал он. — Мы идём в этих костюмах. Они держат темп, не дают устать — мы уже видели на лестнице. Если двигаться быстро, не останавливаясь на открытом месте, шансы есть. И главное: нам не надо до побережья. Нам надо до ближайшего живого места. Деревня, форт, хоть что. Там, где цивилизация — там люди. С людьми можно договориться.

— С какими людьми? — спросил Никифоров ровно.

— С любыми.

Я смотрел на них обоих и думал, что Никифоров прав в одном, а Полетаев — в другом, и ни тот ни другой не договорил главного.

— Игорь Власович, — сказал я. — С людьми не договоримся. Не здесь. — Я посмотрел на костюм на собственной руке. — Костюм тут заметят через пять минут. Дальше начнут выяснять, что внутри и сколько это стоит. Ещё до того, как мы успеем слово сказать.

Полетаев помолчал. Не стал возражать — значит, понял.

— То есть пешком — нет, — сказал он наконец. — И к людям — тоже нет.

— Пока нет, — поправил я. — Ростислав, на сколько у нас еды хватит?

Никифоров ответил сразу — без паузы на подсчёт, как человек, который уже считал:

— По стандартному пайку — неделя. Если растягивать — дней десять, двенадцать.

Я помолчал. Двенадцать — потолок.

— Тогда так. — Я посмотрел на обоих. — Пять дней ищем вариант выбраться нормально. Через Двери, через что‑то на объекте — не знаю пока через что, но ищем. Если за пять дней ничего не находим — выходим и ищем, у кого одолжить транспорт. Добраться до побережья быстро, не пешком через пустошь.

Никифоров смотрел без выражения — взглядом человека, который считает план плохим, но лучшего не нет.

— «Одолжить», — повторил он.

— Слово рабочее, — сказал я.

Полетаев чуть качнул головой — принял.

Я повернулся к Никифорову:

— Ребятам надо чем‑то заняться на эти пять дней. Обыскивайте каждую комнату — до последней полки. Склад — каждый ящик вскрыть, испорченную еду выносить в пещеру, подальше в глубину. Каждый угол здесь должен быть осмотрен — мало ли что ещё лежит. И заодно не дашь людям скучать.

Никифоров улыбнулся — коротко, краем рта — и кивнул.

Он знал это лучше меня: нет у солдата врага хуже, чем пустое время.

— А мы что будем делать? — спросил Полетаев.

— Мы идём туда, откуда пришли, — сказал я. — В фильтрационный зал.

Глава 255. Инвентаризация

Инвентаризация

5 мая 2035

Фильтрационный зал выглядел так, будто работники просто вышли — на обед или по какому‑то делу, скоро вернутся. Столы у каждой Двери на своих местах, стулья аккуратно пододвинуты, пустые чашки на краях — ничего перевёрнутого, ничего сдвинутого. Шесть чёрных арок в стенах, все мёртвые. Свет ровный, воздух сухой.

Только на столах лежали чужие вещи — сложенные без особого порядка в ряд.

— Всё, что нашли на трупах в этом зале, — вот тут, — сказал Полетаев и кивнул на ближайший стол. Потом добавил: — Ну, кроме Найтаров. Ты их сразу собрал.

— А с остальных? — спросил я.

Я полез в карман куртки и выложил Найтары на стол — один за другим: восемь браслетов, каждый со своим узором, класс один. Легли рядком — матовые полосы керамики, тихие.

— С остальных трупов всё на столах в столовой, — сказал Полетаев, берясь за один из браслетов. Повертел, положил обратно. — Туда пойдём потом?

— Потом, — сказал я. — Сначала здесь. — Я оглядел стол. — А оружие где?

— Никифоров утащил. — Полетаев пожал плечами. — Сказал, к себе в комнату положит. Чтобы ни у кого не возникло желания попробовать, как стреляет.

— Мудро, — кивнул я и начал осмотр.

Первое, что я взял, было похоже на монету. Круглое, плоское, ощутимо тяжёлое для своего размера — или под золото, или золото настоящее. С обеих сторон — одинаковое: солнце. Не сложное, не стилизованное — именно такое, каким его рисуют дети: круг и лучи вокруг, короткие, равные, без тени и перспективы.

— Таких четыре штуки, — сказал Полетаев. — По одной на каждом столе. У каждого скелета была своя.

Я поднял взгляд на четыре стола вдоль стены. Четыре стула. Четыре арки Дверей рядом.

— Больше нигде нет?

— Только тут. По одной на человека.

Я положил монету обратно и несколько секунд смотрел на неё. Четыре оператора, четыре места, у каждого — одно и то же солнце с лучами. Жетон, символ, допуск, просто украшение — не знаю. Но одинаковые у всех четверых — это уже не случайность.

— Это важно, наверное, — сказал я.

Следующее — прямоугольное, металлическое, с каким‑то механизмом сбоку. Я покрутил в руках: на лицевой стороне — вдавленное солнце с лучами.

Полетаев глянул, забрал из пальцев, не спрашивая:

— Пряжка от ремня.

Раскрыл — негромко, деловито, — показал мне замок изнутри.

— Ткань рассыпалась, — сказал он. — А пряжка живее всех живых. — Подбросил в ладони, поймал. — Если выберемся — сделаю себе ремень.

— Что это — непонятно, — сказал он чуть погодя и протянул мне что‑то на ладони.

Маленькая капля серого цвета. Гладкая, лёгкая, чуть уплощённая с одной стороны.

Мне было понятно.

— Наушник, — сказал я. — Типа как я к рации делал.

Взял и вставил в ухо — демонстративно, чтобы Полетаев видел, куда. Наушник молчал, но сидел удобно — будто под моё ухо и отлитый. Я на секунду подумал, что у меня уши как у древних.

— И без шины? — сказал Полетаев, глядя на меня с лёгким одобрением. — Удобно.

Дальше мы обошли остальные три стола. Везде плюс-минус то же: россыпи каких‑то аналогов пуговиц — мелкие, одноцветные, на вид бесполезные; ремешки, потерявшие что‑то, к чему крепились; несколько предметов, назначение которых мы так и не угадали — не сломанные, не обгоревшие, просто непонятные.

— Они все были некурящие, — сказал Полетаев в какой‑то момент.

— Откуда такой вывод? — спросил я.

— Ни у кого ничего похожего на зажигалку. — Он развёл руками. — Я смотрел.

Я прошёлся взглядом по четырём столам. Потом начал собирать: всё непонятное, всё мелкое, всё, что не вызвало никакого интереса — сдвинул на один стол. Пусть лежит, может позже что‑то сложится.

На другом оставил только то, что вызвало хоть какое‑то подозрение на полезность: четыре Найтара рядком, четыре монеты с солнцем, четыре наушника — хотя наушников было больше, я взял только по числу операторов.

— Вот это нам интересно, — сказал я и посмотрел на получившийся стол.

Полетаев встал рядом. Помолчал.

— Небогато, — сказал он наконец.

— Небогато, — согласился я.

Я взял монету, повертел — солнце с лучами смотрело на меня с одной стороны, потом с другой.

— Дизайнерский минимализм? — произнёс я вслух, скорее для себя. — Или это логотип ведомства, которое владело этой базой?

Полетаев взял вторую монету, посмотрел на неё с тем же задумчивым выражением.

— Я вообще уже боюсь что‑то предполагать, — сказал он. — Древние меня всё время удивляют. Но я бы всё‑таки поставил на логотип ведомства. — Помолчал. — Может, его надо было как‑то на одежду цеплять.

Он приложил монету к груди — примерил, как значок.

Тут же убрал руку.

— Да нет... — Нахмурился. — А почему тогда солнце с двух сторон?

Я взял монету и пряжку, положил рядом на ладонь. Пряжка была чуть крупнее, но солнца на них совпадали по размеру — один к одному. На монете лучи выступали, на пряжке уходили вглубь, как форма для отливки.

Я поднёс монету к пряжке.

Она притянулась сама — негромко, плотно, без зазора.

— О как, — сказал Полетаев.

Взял другую монету и приложил к своей пряжке. Щелчок — такой же.

— Красиво, — сказал я. — Но назначение непонятно. Давай пока отложим и займёмся найтарами.

— А чего ими заниматься? Ты ещё один хочешь нацепить?

— Хочу. Но не на себя. — Я посмотрел на него.

Полетаев помолчал секунду.

— Так я ж не инженер.

— А ты думаешь, они инженеров садили на проходной?

— Логично, — сказал Полетаев. — Хоть немного и обидно за операторов. — Ухмыльнулся и взял в руки найтар.

— И как его надевать? — спросил он, вертя браслет.

Я рассказал всё, что знал. Как надевал первый раз — на запястье, сам перетёк и сел; как потом пробовал снять и не мог, как носил не снимая — душ, сон, работу; как однажды снялся сам, без его участия; как потом разобрался и научился. В конце я сжал кулак и отпустил — найтар на запястье перетёк, сгустился, стал серым шариком на ладони.

Полетаев смотрел молча.

— А с этим так можешь? — спросил он и протянул мне чужой браслет. Мой шарик при этом забрал из ладони.

Я взял в руки чужой найтар. Сосредоточился.

Материал не отозвался. Мёртвая керамика на запястье — ни тепла, ни отклика, ни намёка на то, что она вообще что‑то умеет. Я попробовал открыть проекцию — никакого результата.

— Не выходит, — сказал я. — Браслет не чувствует меня как хозяина.

— А твой сразу почувствовал?

Я положил на стол чужой найтар, вернул свой на запястье.

— Нет. — Я думал, пока говорил. — В тот раз я взял его в руки — и Джаз сказал, что поймал запрос на активацию. Найтар сам отправил сигнал в сеть. Джаз выступил свидетелем, зафиксировал смену мастера. — Пауза. — Без узла в зоне досягаемости запросу уходить некуда. Отсюда и молчание.

— То есть нам нужен один Джаз.

— Да, или его брат. — Я поднял руку с найтаром и развернул карту Бхуголы.

Шар встал над ладонью — серый, живой, с тонкими слоями. Я нашёл Австралию и переключил на узлы. Метки расползлись по поверхности: башни, малые узлы, крупные объекты — всё, что система знала об этой части суши. На сотни километров вокруг — ни одного малого узла. Только одна метка, крупная, отдельная.

Пирамида.

— Вот, — сказал я и повернул шар к Полетаеву. — Ближайшее место древних — это она.

Полетаев смотрел на метку.

— Тридцать километров по пустыне.

— Ночью, — сказал я. — Выдвигаемся этой ночью. Лишь бы ночь была безлунная.

Глава 256. Вылазка

Вылазка

5 мая 2035

Солнце село в начале седьмого — не просто скрылось за горизонт, а ушло резко, как задвинули шторку. Небо над пустошью несколько минут горело оранжево‑красным: земля внизу в этом свете казалась одного цвета с собственной тенью. Потом и это погасло.

Нас было трое. Воронин остался за главного — Никифоров коротко объяснил ему порядок, показал на карте место, где мы шли, и сказал, что к утру должны вернуться. Воронин кивнул без лишних слов; только посмотрел вслед, когда мы протиснулись в проём аварийного выхода.

Первые метры пошли по склону — вниз по осыпи, ботинок нащупывал камень под подошвой, а костюм страховал от соскальзывания: лёгкое сопротивление в голеностопе, поправка баланса, которую я не просил, но которая была к месту.

Как только стемнело по‑настоящему, визор чуть поменял оттенок — не вспышка, не переключение с щелчком, а тихая адаптация: темнота за стеклом стала чуть зеленоватой, и в ней проступили контуры — камни, силуэт Никифорова впереди, линия горизонта. Видно было достаточно, чтобы не спотыкаться.

— Ночник включился, — сказал Полетаев.

— Угу. — Я оглянулся: Никифоров уже спускался ниже, не сбавляя темп, явно тоже видел. — Ещё тут должна быть связь между костюмами. По идее. Как включить — не знаю.

Полетаев помолчал.

— Пока кричать умеем, — сказал он.

Внизу склон выполаживался — рыжий гравий, редкий куст, запах сухого камня и чего‑то смолистого в воздухе.

Никифоров шёл первым. Задал темп — не прогулочный, а рабочий: шаг короткий, частый, без суеты. Я подстроился. Через несколько минут понял, что это легче, чем выглядит.

Костюм работал тихо, без объявлений. На подъёме — подпирал в бедре; на спуске — придерживал за колено. Когда шаг становился шире, эффект усиливался: каждый толчок отдавал чуть дальше, чем ожидаешь. Не парит, не несёт, но прибавляет. Через полчаса такого хода я осознал, что мы уже не идём — бежим, и дыхание всё ещё ровное.

— Хороший темп, — сказал Полетаев сзади. Больше не прибавил — берёг воздух.

Небо темнело по мере того, как мы уходили от пещеры. Луны не было — только звёзды, и с каждой пройденной сотней метров их становилось больше, будто чёрное поле над нами набухало светом снизу вверх. Здесь, на юге, они стояли иначе, чем дома: Млечный Путь шёл поперёк неба широкой полосой, плотной и неровной, и я поймал себя на том, что смотрю на него, а не под ноги — костюм сам держал баланс.

Изредка в темноте мелькало живое. Один раз что‑то плотное и серое прыгнуло наперерез — далеко, в стороне, — и пропало за камнями. Раз или два из‑под ботинок взлетало что‑то мелкое, с треском крыльев. В провале между двумя валунами что‑то тонко вскрикнуло и замолчало.

Где‑то на середине пути Никифоров поднял руку, мы встали. Он долго смотрел влево, в темноту, не поворачивая головы — просто слушал. Ничего. Кивнул: идём.

Воздух стал холоднее — резко, как это бывает в пустыне после заката. Шлем отреагировал раньше меня: воротник чуть уплотнился, поток у лица стал теплее, циркуляция ровная. Я не замёрз. Внутри костюма было ровно столько тепла, сколько нужно для движения, и не больше.

Пирамида выросла не вдруг, а постепенно — сначала чёрный треугольник на горизонте чуть потемнел на фоне звёзд, потом занял больше неба, потом у основания появилась граница — ровная линия камня, отличная от хаоса валунов вокруг. Она была неосвещена, без огней, без признака жизни — просто масса, которая заслонила собой кусок звёздного поля.

Мы остановились, когда до неё оставалось метров сто.

Никифоров резко опустился на одно колено за кустом. Мы с Полетаевым последовали за ним — не сговариваясь, просто потому что он так сделал.

— Там движение, — сказал он тихо.

Я замер и стал смотреть туда, куда он смотрел. Темнота у основания пирамиды была ровной, неживой. Потом — пятно света, неяркое, дёрганое, как ручной фонарь на шагу. Двое. Шли вдоль стены — не спеша, привычно, потом завернули за угол и пропали.

Мы сидели. Я считал про себя.

Через четырнадцать минут те же двое вышли с другой стороны — или другие двое, различить было невозможно. Фонарь, шаги, поворот.

— Патруль, — сказал Никифоров.

Мы не двигались ещё минут сорок. За это время прошло ещё трижды: четыре прохода, каждые пятнадцать минут, плюс‑минус минута.

— Их несколько, — сказал Никифоров наконец. Голос ровный, без интонации. — Ходят по кругу. Разные пары или одна с коротким маршрутом — отсюда не разобрать. Но ритм держат.

— Может, подойдём, поговорим? — предложил Полетаев.

— В этих костюмах? — спросил Никифоров.

Я промолчал.

Патруль завернул за угол — фонарь пропал. Никифоров поднял два пальца, потом махнул вперёд. Мы бросились.

Сто метров в костюме — не то что сто метров пешком. Земля отталкивалась правильно, шаг растягивался, и когда пирамида надвинулась вплотную, у меня оставалось дыхание.

Щит я увидел уже вблизи — не стена и не плёнка. Он облегал пирамиду в метре от поверхности, точно повторяя её грани: тот же наклон, тот же угол — как ещё одна, невидимая пирамида поверх настоящей. В темноте его почти не было; только когда рука коснулась — он дал о себе знать: лёгкое сопротивление под пальцами и сообщение в воздухе, короткое, чужими знаками.

Я не понял ни слова.

Убрал руку — сообщение пропало. Вызвал проекцию Найтара — ячейки встали, но ни одна не отозвалась на щит, не подсветилась, не дала намёка. Просто стояли, как стояли.

Я снова положил ладонь на щит. Сообщение вернулось.

— Пора, — сказал Никифоров за плечом.

Мы отошли назад — быстро, не бегом, чтобы не поднять пыль — и упали за куст. Через двадцать секунд из-за угла вышел фонарь.

Ждали следующего окна молча. Никифоров смотрел на угол. Полетаев — на меня.

Патруль прошёл, завернул. Мы снова бросились.

Я добежал, коснулся щита — сообщение встало в воздухе. Те же знаки, та же форма. Я не пытался читать. Просто нажал там, где всегда нажимал согласие — в правом нижнем углу, чуть крупнее остальных.

Рука прошла сквозь щит. Потом я сам прошёл, и оказался в узком пространстве между щитом и стеной пирамиды — метр, может чуть больше, и гладкий чёрный камень в сантиметрах от лица.

Я вспомнил: у Ковдора вход был только сверху. Здесь стена была такой же — ровной, без шва, без намёка на дверь.

Я развернулся и вышел обратно через щит. С этой стороны он пропустил без вопросов.

— Пора, — сказал Никифоров.

Мы убежали за куст втроём.

— Два вопроса, — сказал я, когда мы сели за кустом. — Как вас за щит перетащить и как подняться наверх. Верёвки мы взяли — думали в шахту спускаться. А карабкаться снаружи по наклонной пирамиде — не знаю, выйдет ли.

— Не попробуем — не узнаем, — сказал Никифоров.

Патруль прошёл. Мы снова побежали.

В этот раз я встал прямо в щите — одна нога внутри, одна снаружи — и потянул Полетаева за руку. Он упирался в невидимую поверхность и не шёл: щит держал его снаружи, как будто меня там не было вовсе. Тогда я прошёл насквозь и протянул руку обратно — Полетаев схватился, но рука скользила, как у двери между Ковдором и Центром: держишь, давишь, а там — ничего, пустота.

— Пора, — сказал Никифоров.

Мы отбежали.

Я сидел за кустом и смотрел на пирамиду. Щит реагировал на нажатие в правом углу. Значит, в нём было что-то вроде интерфейса. Я вспомнил, как впервые крутил карту Бхуголы — никто не объяснял жесты, просто руки нашли их сами.

Патруль завернул. Мы побежали.

Я подошёл к щиту, коснулся обеими руками — и развёл их в стороны, как раздвигают шторы. Щит разошёлся: не растаял, а именно разошёлся — по краям осталось марево, а между руками открылся проём в рост человека.

— Давай, — сказал я.

Полетаев и Никифоров влетели внутрь. Я шагнул следом, опустил руки — щит сомкнулся за спиной.

Мы стояли в метре от стены. Никифоров уже смотрел вверх — туда, где грани сходились в темноте.

— Пробуем, — сказал он и поставил перчатку на поверхность пирамиды.

Она не скользила. Совсем. Материал перчатки лёг на чёрный камень и держался — без усилия, без зацепа, просто держался, как будто так и должно быть. Ботинок встал так же.

Мы полезли.

Через пару минут снизу пошли фонари — несколько, сразу: метались по грани пирамиды, по щиту, нашли нас и остановились. Я не слышал ничего. Ни криков, ни выстрелов, ни команд — щит держал звук намертво, как будто снаружи вообще не было воздуха. Мы карабкались дальше.

— Эту пирамиду достроили, — сказал Полетаев, двигаясь рядом. — И не уничтожили.

— Это странно, — сказал я. — Судя по всему, что мы знаем, они уничтожили всё. Даже почти все малые узлы.

Он не ответил. Мы лезли.

Наверху шахта открылась неожиданно — не постепенно, а разом: ещё один шаг, и под ногами оказался край, а внутри — темнота и что-то, что заняло почти весь просвет. Я посветил шлемом вниз.

Кристалл. Он стоял в шахте, занимая почти весь просвет — по диаметру чуть меньше шахты, так что между ним и каменной стенкой оставался проход около метра. Уходил вниз, сколько хватало видимости.

— Вот зачем эта шахта, — сказал Полетаев.

Я смотрел на кристалл и думал о Ковдоре. Нижние ярусы были засыпаны — Захаров тогда ещё удивлялся: откуда столько грязи, откуда этот серый порошок на десятки метров вниз. Никто не дал ответа.

— Это не грязь была в Ковдоре на нижних уровнях, — сказал я. — Или не только грязь. Там тоже стоял кристалл. Его уничтожили, и он рассыпался.

— Как они его сюда затащили?

— Я думаю — вырастили. Прямо здесь, в шахте.

Никифоров к разговору не присоединился. Он уже сидел у края, разматывал верёвку и смотрел вниз, прикидывая.

Никифоров обвязал верёвку вокруг скобы у края, дёрнул дважды, кивнул себе — держит — и первым пошёл вниз боком, прижимаясь спиной к стенке шахты. Прохода хватало, но без запаса: плечо в костюме едва не касалось кристалла с одной стороны и камня с другой. Кристалл был холодный и совершенно гладкий — перчатка скользила по нему без зацепа.

За ним пошёл я. Через метр-полтора в стене открылся боковой проём — не узкая щель, а настоящий проход, без порога и без двери. Первый уровень.

— Далеко вниз лезть не придётся, — сказал я.

— Аналогично Ковдору, — отозвался снизу Никифоров. — Этажи.

Он уже стоял в проёме, осматривал коридор. Я выбрался следом. Полетаев спустился последним, бросил верёвку вниз — она ушла в темноту шахты и больше длина не понадобилась.

Здесь был свет. Ровный, потолочный, без источника на виду — просто светло, как в коридоре, который давно привык к людям. Я поднял забрало шлема.

Воздух оказался сухим и чистым — никакого запаха пыли, никакой затхлости закрытого пространства. Я вдохнул, подождал секунду. Нормально.

Коридор был такой же, как в гималайской пирамиде: тот же чёрный монолит стен без единого шва, те же пазы в полу — только здесь пазы шли непрерывно, без обрывов на полпути, и в них лежали эфирошины. Не светились, но лежали — аккуратно, как положено, до конца. Достроенная.

— Как у нас, — сказал Полетаев вполголоса.

— Только целая, — ответил я.

Спуск вниз был монотонным — ярус за ярусом, лестница, пояс, снова коридор. В точности как в первый раз в Ковдоре: та же дисциплина камня, тот же свет с потолка, та же тишина, в которой слышишь только собственные шаги.

В нижнем зале я остановился.

В Гималаях здесь стояли строители — семь по кругу и один в центре, каждый в серой оболочке, каждый метра два в высоту. Здесь не было никого. Зато из центра зала уходил вверх по шахте кристалл - дальше, и дальше, до самой вершины. Те же восемь метров в поперечнике, что вверху, — только снизу он казался ещё больше. Строитель был два метра в высоту. Этот — под сотню.

— Ну что, пробуем? — спросил Полетаев, глядя на кристалл.

— Нет. Сначала найдём Дверь.

От центрального зала уходил боковой коридор — мы прошли по нему, перешагнули порог, и оказались в следующем зале. Дверь стояла у дальней стены — там же, где и в Гималаях. Тот же чёрный овал, та же гладкая поверхность без ручки.

Я попробовал открыть в Центр — так же, как делал раньше, когда это не получалось. Не получилось и сейчас.

Попробовал в фильтрационный зал.

За проёмом оказался знакомый коридор. Воронин сидел на стуле, ноги — на столе, голова запрокинута. Услышал или почувствовал — открыл глаза, посмотрел на меня и медленно, как во сне, съехал со стула на пол.

Я помахал рукой.

Он вскочил, подбежал к проёму:

— Возвращаетесь, Артём Иванович?

— Нет, пока только проверяем. Чуть позже вернёмся.

Из‑за спины донёсся голос Никифорова:

— Ноги на стол не класть. Стол вытереть.

— Есть ноги не класть, — отозвался Воронин. — Есть вытереть.

Я махнул рукой и закрыл Дверь.

— А ещё тут должен быть коридор с батареями, — сказал Полетаев.

Коридор нашли быстро — боковой ход от нижнего зала. Я приложил ладонь к стене между пазами. Найтар отозвался сразу: образ без слов, короткий и ясный — открыть. Блок пошёл вниз по направляющим ровно и без усилия. Никаких ножек от стола, никакой импровизации. Эфирошины лежали в пазах целые, система знала, что делать.

За проёмом тянулся длинный зал — батареи накопителей рядами, индикаторы горели зелёным.

— О, — сказал Полетаев.

Я закрыл блок.

— Нам туда пока не надо, — сказал я.

Мы вернулись в центральный зал — туда, где кристалл уходил вверх сквозь потолок.

Вблизи он был ещё крупнее. Девять метров в поперечнике — это не число, это стена, которую обходишь, а не осматриваешь. Поверхность гладкая, тёмная, с едва заметным внутренним свечением — не ярким, почти никаким, но живым. Полетаев встал чуть в стороне. Никифоров — у прохода. Я подошёл и положил ладонь на кристалл.

Голос пришёл сразу — не снаружи, а прямо внутри, как у Джаза, только тяжелее, как будто слова шли из глубины самого камня:

Мастер. Вас долго не было.

— Как долго? — спросил я вслух.

Две тысячи четыреста тридцать пять лет.

Я убрал руку и несколько секунд просто стоял. Подумал: пирамида наверно тогда ещё росла — как в Гималаях, незавершённая, была вне сети. Её, скорее всего, просто не заметили. Не успели внести в список целей.

Я снова приложил ладонь.

— Как тебя зовут?

Я — Слово Бхуголы Первое.

— Буду называть тебя Первым.

Хорошо.

Пауза — короткая, почти без паузы:

Я не слышу ни одного младшего узла. Только башни — и то мало. Что случилось?

Я подумал секунду — рассказывать или нет. Потом решил: начинать знакомство со лжи плохо.

И рассказал. Про Джаза — как нашли его в гроте, как он стал посредником. Про Аркаим и запись на стене. Про Ковдор — пустое место по оси, нижние ярусы, засыпанные тем, что оказалось уничтоженным кристаллом. Про Гималаи — строителей в серых оболочках, Слово Седьмое, пирамиду, которую так и не успели достроить. Про войну двухтысячелетней давности, резонансный каскад, сеть, которую выжгли прицельно по узлам. Про то, что осталось: Империя, имперские башни, несколько малых узлов — и почти ничего из того, что было.

Рассказывал долго. Полетаев несколько раз хлопал меня по плечу.

— Не сейчас, — говорил я, не отрывая руки от кристалла.

Он отступал. Через несколько минут хлопал снова. Я отвечал то же самое.

Когда я закончил, зал молчал. Первый тоже молчал — не как человек, которому нечего сказать, а как тот, кто принимает большой объём и раскладывает его.

— Я постараюсь привезти сюда Джаза, — сказал я. — Ему будет полезно поговорить с тобой — и тебе с ним. Он, возможно, знает больше, чем я.

Хорошо. А зачем ты пришёл сейчас?

— Я хочу сделать моего друга мастером. Ты можешь помочь?

У него есть Найтар?

— Есть.

Пусть возьмёт его в руки.

Глава 257. Первый

Первый

6 мая 2035

Я не отрывал ладони от кристалла.

— Возьми найтар в руки, — сказал я Полетаеву, не оборачиваясь. — Первый говорит, так надо.

Полетаев полез в карман, достал чужой найтар — тот же браслет, что уже держал и не почувствовал ничего, — и не успел я договорить, как он замер.

— Стоп. — Он смотрел не на меня, не на браслет, а куда‑то мимо, будто там, в воздухе, повисло что‑то видимое только ему. — Тут надпись.

— Какая надпись?

— Я не знаю, что там написано. Просто вижу — две строчки, друг под другом.

Я держал ладонь на кристалле.

— Что там нажимать? — спросил я вслух, для Первого.

Пауза — короткая.

Пусть нажмёт левую надпись.

— Левую, — повторил я Полетаеву.

Он поднял свободную руку и тыкнул пальцем в пустоту перед собой — туда, где, судя по взгляду, была строчка. Ничего не изменилось. Он попробовал ещё раз, чуть левее, потом чуть выше.

— Не работает.

— Не пальцем, — сказал я. — Найтар не кнопка. Тут не давить надо, а... усилием. Вниманием. Как будто ты уже решил и держишь это решение, не трогая руками.

Полетаев посмотрел на меня с сомнением, потом на браслет в своей ладони. Закрыл глаза на секунду, снова открыл. Что‑то в лице у него изменилось — сосредоточенность, с которой он обычно смотрел на приборную панель, когда цифры не сходились.

Керамика на его ладони дрогнула.

Я видел это не первый раз, но со стороны — впервые: матовая поверхность потеряла твёрдость, потекла густо и ровно, без брызг и ручьёв, поднялась по запястью и там снова взялась плотной коркой — уже не браслетом на чужую ладонь, а точно по его руке, без зазора.

Полетаев стоял, не двигаясь, и смотрел на свою руку так, будто она стала чужой.

— Ну как? — спросил я.

— Тёплый, — сказал он тихо. — И как будто всегда там был.

Я повернулся обратно к кристаллу.

— А как же проверка? — спросил я.

Какая проверка?

— Ну, на то, что он мастер.

Никакая проверка не нужна.

Я нахмурился.

— Когда я в первый раз надевал свой — там был экзамен. Джаз сказал, что Найтар не признаёт нового хозяина просто так: я должен был поднять каркас без стабилизатора, доказать, что могу удержать контур сам. Только после этого он сел на руку.

Пауза у Первого вышла длиннее обычного.

Найтару, скорее всего, нужно было просто получить энергию. А проверку, о которой ты говоришь, Джаз, видимо, придумал сам — потому что не знал, как это устроено на самом деле.

— А сейчас энергия не нужна была? — спросил я.

Сейчас есть я.

Я обернулся.

— Ростислав! — крикнул я. — Ты же вроде зритель?

— Так точно, Артём Иванович, — отозвался Никифоров, не сразу поняв, к чему вопрос.

Я снова повернулся к кристаллу.

— А на Никифорова можешь надеть найтар?

Могу.

— А ничего, что он слабый одарённый?

Не важно. Важно, что он видит.

Я полез в карман, достал ещё один браслет и протянул Никифорову.

— Как появится надпись — жми на левую, — сказал я и, увидев, что он в перчатках, добавил: — Только перчатку сначала сними.

Никифоров стянул перчатку зубами за палец, взял найтар в голую ладонь. Прошла секунда — и браслет уже сидел у него на запястье, плотно, будто всегда там был.

Полетаев и Никифоров тут же принялись сравнивать браслеты — вертели руками, разглядывали узор, — а я снова приложил ладонь к кристаллу.

— Когда я открываю здесь двери, эфир идёт через меня — я насыщаю найтар сам. А эти двое как будут это делать? Они же так не умеют.

Этого я не знаю. Они мастера — они должны знать.

У меня внутри мелькнуло лёгкое дежавю.

— А что вообще можешь ты? — спросил я.

Могу воплощать желания.

— Это как?

Владелец Битоша говорит слово — я воплощаю.

Я задумался на секунду.

— То есть если владелец Битоша захочет ударить кого‑то молнией — ты это сделаешь?

Да.

— А если я захочу?

И ты можешь. Только зачем тебе это надо?

— В каком смысле?

Ты мастер. Если ты кого‑то захочешь ударить молнией — ты и так сможешь это сделать сам.

— А эти двое? — я кивнул в сторону Полетаева и Никифорова, всё ещё занятых своими браслетами.

Они тоже мастера.

— А молнией они тоже могут?

Все мастера могут без Слов обходиться.

— А ты знаешь, почему тут падают дирижабли? — спросил я.

Что такое дирижабли?

— Летающие объекты, которые перевозят людей или грузы, — пояснил я.

Не знаю.

— А зачем тогда спросил, что такое дирижабли?

Мне интересно. Я две тысячи четыреста тридцать пять лет ни с кем не общался.

— Тут недалеко от тебя есть подземный комплекс — ты не знаешь, что он делает?

Не знаю. Ко мне всегда приходили через Дверь.

— Пирамида, внутри которой ты находишься, закрыта щитом — ты его не будешь открывать? — спросил я дальше.

Не буду. Это стандартный режим защиты от внешнего вторжения. Я тебе открыл проход, когда увидел, что ты мастер.

— То есть мои жесты по растягиванию щита не помогли?

Помогли понять, какой ты хочешь сделать проход для своих спутников. Я и сделал.

— А как мне или моим двум спутникам можно подключиться к тебе, чтобы мы могли пользоваться Словами? — не прекращал выяснять я.

Найтар или Битош сами должны подключиться к ближайшему младшему узлу.

— Но тут нет младших узлов, — сказал я.

Нет, — согласился Первый.

— И что делать?

Я могу разрешить Найтарам или Битошам, которые ты укажешь, прямое подключение ко мне. Только дальность будет ограничена.

— Да, сто километров, — ответил я.

Не знаю, что такое километр.

Я как мог попытался представить, что такое километр, метр, сантиметр, миллиметр — вытянул перед собой руки, развёл на ширину плеч, потом свёл пальцы почти вплотную, стараясь удержать в голове масштаб каждой меры.

Понял. Да, что‑то около того.

— Тогда подключи наши три найтара к себе. Там снаружи враги — мы бы хотели от них защититься.

Две тысячи четыреста тридцать пять лет — а вы до сих пор воюете, — сказал Первый. — Подключил.

— А как пользоваться? — спросил я.

Сказать вслух: «ом̇ харир видадхйан мама сарва‑ракшам» — появится вокруг тебя щит.

Указать пальцем на противника и сказать: «Ом Уграм Вирам Махавишнум Джвалантам Сарватомукхам» — по направлению перста полетит молния.

— Как‑то очень сложно, — сказал я.

На всё воля создателей, — ответил Первый.

Про создателей он упомянул как‑то слишком просто — будто речь шла не о легенде, а о ком‑то, кого он застал. Мне показалось на секунду, что он знает больше, чем Джаз.

— А чем отличаются создатели от мастеров? — спросил я.

Создатели создают. Мастера обслуживают.

Ну нет. Показалось.

— А как стать создателем? — спросил я на всякий случай.

Ты мастер. Ты должен это знать.

Я думал, что бы ещё спросить, но тут меня опередил Первый:

А зачем ты меня всё время рукой держишь?

Я немного растерялся.

— Сначала — чтобы общаться с тобой. А когда ты связал с найтаром — тогда уже по привычке.

А сначала мог бы и не держаться. Сильный мастер может говорить и так. Зачем тебе усилитель в виде найтара?

— Усилитель? — переспросил я.

Да, усилитель. Он выравнивает силы разных одарённых под уровень, необходимый для мастера.

— А если у меня уровень уже выше — то зачем тогда найтар мне?

Для удобства, — ответил Первый.

— Наверно, последний вопрос к тебе, — сказал я.

Последний? Ты уходишь?

— Да, мне надо уйти, но я обязательно вернусь. Сначала уйду недалеко — тут рядом, мы будем в зоне досягаемости. А потом сюда придут люди. Много людей. Наших людей, — успокоил я его.

Понял. Так какой вопрос?

— Я не могу открывать двери никуда, кроме объекта, который тут рядом. Ты не знаешь, как открывать двери ещё куда‑то?

Мастера сами открывают двери. Я про них ничего не знаю. Я знаю, как создавать конструкты из слов людей.

Я наконец убрал руку от кристалла, развернулся к Полетаеву и Никифорову, которые сидели у стены прямо на полу, и сказал:

— Ну что, господа, пошли проверять, вытер ли Воронин стол?

Глава 258. Как люди

Как люди

6–7 мая 2035

Вышли мы через Дверь — прямо из пирамиды в фильтрационный зал. Воронин ждал у прохода; столы после его тряпки были ещё влажные.

— Ну вот, — сказал Никифоров, оглядывая знакомый зал. — Вошли через дымоход, а вышли как люди.

Когда за нами захлопнулась Дверь, я позвал вслух, не особо надеясь:

— Первый, ты тут?

Да, тут.

— А почему ты не говоришь с моими спутниками?

Я пытался. Они не отвечают. Или не слышат.

В этот момент я услышал голос Полетаева:

— И что мы теперь будем делать?

— Учиться говорить с Первым, — сказал я.

Следующий час я учил и Игоря, и Ростислава — говорить и слушать. Как посылать образ вместо слова. Как не давить, не тянуть, а просто оставаться в контакте и ждать, пока чужая мысль сама встанет рядом с твоей. Я вспоминал, как учился этому сам когда-то в каюте на «Минерве» — злость, потом усталость, потом первый ответ без нажима — и пытался переложить это в слова, которые можно объяснить другому за час, а не за месяц.

У Полетаева получаться начало быстрее — он то морщился, то вдруг замирал с открытым ртом, будто услышал что‑то неожиданное. У Никифорова дело шло туже: он держал руку с найтаром на отлёте, как будто боялся её задеть, и раз за разом просил повторить.

Но в конце концов заговорили оба.

О чём — я не слышал. Только видел: оба стояли рядом, у стены зала, и смотрели в одну точку в пустоте — так смотрят люди, которые слушают что‑то внутри себя, а не то, что перед глазами. Иногда один кивал. Иногда губы Полетаева беззвучно шевелились, будто отвечая.

В это время ко мне снова обратился Первый:

Твои спутники — очень неопытные мастера.

— Да, не очень, — согласился я. — Стой, а ты сейчас общаешься с нами всеми тремя одновременно?

Да.

— Как это?

Моя работа — слушать одновременно миллионы слов. Общаться с тремя мастерами — это не сложно.

— Хух... — выдохнул Полетаев, откинувшись затылком на стену. — Так не уставал даже после маршбросков в военном училище.

Я удивлённо на него взглянул.

— Да, общаться с Первым — это прям сложно, — пошутил он. — Костюм не успевает меня охлаждать.

— Да, — сказал Полетаев. — Аж голова разболелась.

— Тогда, господа, предлагаю всем идти отдыхать, — сказал я. — Мы и так всю ночь пробегали.

На том и решили.

7 мая 2035

Проснулись мы утром — уже на следующий день. Завтракать пошли в настоящую столовую — ту самую, куда до этого никто не совался. Там уже было всё убрано, расставлено по местам; в воздухе пахло макаронами и тушёнкой.

Воронин принёс поднос с едой — макароны по‑флотски и чай.

— Чем богаты, — сказал он.

— Что делать будем? — спросил Полетаев, дуя на горячие макароны.

— Будем пробовать открывать двери вашими найтарами, — сказал я. — Мы их взяли со скелетов, которые были рядом со столами, — надеюсь, там что‑то найдём. Вы их, кстати, ещё не открывали? Там должна быть проекция с содержимым.

— Не, ещё не открывал, — сказал Полетаев. — Лёг спать, а с утра уже с Первым общался.

Никифоров кивнул:

— Да, общительный парень.

Доели молча — макароны оказались тем самым нормальным вкусом, по которому соскучился желудок после сухого пайка. Воронин унёс подносы, не дожидаясь просьбы.

— Ну что, — сказал я, когда стол опустел. — Показывайте свои найтары. Будем учиться открывать.

Полетаев и Никифоров одновременно подняли руки — как школьники, которым велели показать тетради.

— Смысл не в приказе, — начал объяснять я, глядя на браслет Никифорова. — Не дави, не тяни. Просто держи внимание рядом — как будто ждёшь, а не требуешь.

Сам я ничего не видел — ни сетки, ни ячеек. Оставалось только следить за лицом.

Никифоров нахмурился, сосредоточился так, что на лбу собралась складка. Потом моргнул и слегка отстранил руку от себя, будто разглядывал что‑то у самого запястья.

— Вижу, — сказал он тихо, будто боялся спугнуть. — Сетка. Глава тёмная, одна вроде пустая.

С Полетаевым получилось быстрее — тот, кажется, вообще не напрягался, просто сидел, привалившись к столу, и через минуту сообщил то же самое.

— Пустая открывается легко, — сказал он чуть погодя. — А тёмные не поддаются.

— Тёмные так просто не работают, — сказал я. — Это не то, что открываешь усилием. Они откликаются, только если рядом есть что‑то, к чему привязаны, — вроде ящиков на первом складе. Помнишь, я там подносил найтар к каждому по очереди — часть ячеек подсвечивалась сама, и уже потом раскрывалась.

Полетаев кивнул, не отрывая взгляда от своей проекции.

— То есть без ящика, без чего-то настоящего рядом — так и будут тёмными?

— Похоже на то, — сказал я. — Тыкать в них силой без повода — плохая идея. Проверено на себе.

— Погоди, — сказал вдруг Никифоров. — Тут не только пустая и тёмные. Есть ещё несколько — не горят ярко, но и не совсем чёрные. Мерцают.

— И у меня то же самое, — сказал Полетаев.

Я насторожился — это было уже знакомо.

— Такие пробуй, — сказал я. — У меня так было наследие прежнего хозяина. Не сила нужна — просто внимание, спокойно, без рывка.

Никифоров замер на несколько секунд, потом выдохнул.

— Открылась.

— Что там?

— Письмо, — сказал он не сразу, всё ещё глядя в пустоту перед собой. — Только я не понимаю ни слова. Значки какие-то, не буквы.

— Первый, ты рядом? — позвал я вслух.

Да.

— Помоги Ростиславу прочитать письмо в его найтаре.

Пауза.

— О, — сказал Никифоров через секунду с явным облегчением. — Теперь понятно. Тут написано... — он сощурился, будто вчитывался заново, — что моя смена такая-то, и мне выдан временный подтверждающий ключ. Активен с 0.10093.041.62.00 по 0.10093.041.88.00.

— По их счёту это, скорее всего, один отрезок суток, — сказал я. — Смена длиной в часть дня. В наше исчисление это не переводится — Первый сам не знает, какое сегодня число по-ихнему.

Я кивнул своим мыслям — логика насчёт смены подтвердилась быстрее, чем я думал.

— Значит, ключ этот протух тысячи лет назад, — сказал я. — У тебя то же самое, Игорь?

Полетаев тоже вглядывался в свою проекцию.

— Слово в слово, — сказал он. — Те же цифры: с 0.10093.041.62.00 по 0.10093.041.88.00.

— Тоже логично, — сказал я. — Они же сидели в одном зале, за соседними столами. Одна смена на двоих.

Никифоров открыл вторую ячейку.

— Фотография, — сказал он. — Женщина, лет сорок, улыбается.

Следом — третья.

— А тут видео, короткое. Та же женщина, что-то говорит, смеётся под конец. Не понимаю ни слова.

Полетаев молчал дольше, разглядывая своё.

— Фотография, — сказал он наконец, и в голосе прозвучало что‑то похожее на неловкость — как будто подглядываешь в чужой альбом. — Двое детей, на улице, играют с чем-то вроде мяча.

Потом открыл ещё одну.

— И видео. Те же дети, только помладше на вид. Кто-то снимает, как они бегают. Голос за кадром — мужской, наверное, отец.

Мы сидели за пустым столом — трое взрослых мужчин, каждый смотрел в свою пустоту, и в этой пустоте была чья-то прожитая жизнь, случившаяся тысячи лет назад и уместившаяся в керамику на запястье.

— Ещё писем нет? — спросил я. — Проверьте внимательнее, вдруг мерцает что-то ещё.

Никифоров помолчал, обвёл проекцию вниманием ещё раз.

— Нет, — сказал он. — У меня всё, что было, — то и открыл.

Полетаев, наоборот, задержался с ответом. Смотрел в пустоту дольше обычного, будто пересчитывал.

— А у меня, кажется, ещё есть, — сказал он не сразу. — Тут не одно письмо. Их много.

— Насколько много?

Он помолчал, вглядываясь.

— Сотня, если не больше. Пробежался по паре — то же самое, что первое: смена, ключ, даты. Только даты разные, и все старые.

— То есть предыдущие смены, — сказал я. — И их никто не стирал.

— Похоже на то, — усмехнулся Полетаев. — У Ростислава — порядок, одно письмо, значит стирал за собой каждый раз, как отслужил смену. А этот, судя по всему, был из тех, кто копит бумажки в столе, пока начальство не заставит разобрать.

Никифоров фыркнул.

— Узнаю коллегу.

Глава 259. Башни

Башни

7 мая 2035

— Ну что, господа, — сказал я. — Раз у вас рабочих ключей в найтарах нет, то нам надо идти в зал с большим экраном и пытаться с ним разобраться.

— Почему не в зал с капсулами? — спросил Никифоров.

— Почему не с монетами разбираться? — в тот же миг, не дожидаясь ответа, спросил Полетаев.

Они переглянулись — оба успели открыть рот, оба замолчали.

— Можно и с монетами, — согласился я. — Только что мы с ними будем делать? Мы уже цепляли их к пряжкам и отцепляли — ничего особенного не поменялось.

— Ну да, — сказал Полетаев. — Кстати, надо будет сегодня пряжку прицепить на пояс.

— Прицепишь — покажешь, — сказал я.

А по поводу капсул я повернулся к Никифорову.

— Я думаю, что это оружие. А зал — больше похож на зал управления, чем на что‑то ещё. Так что давай с него начнём. Нам надо сейчас управлять Дверями, а не оружием.

Никифоров кивнул.

Мы пошли через перекрёсток — в западное крыло, туда, где в первый раз заходили вслед за грудой скелетов и обломками стульев.

В зале царил порядок. Пол чистый; следов того ужаса, что мы наблюдали, когда впервые вошли сюда, уже не было. Стулья стояли у полукруглого стола — ровно, по дуге, будто их только что расставили. Клавиатуры и мониторы лежали на столе друг за другом, вдоль кромки, — и почему‑то их было как‑то слишком много.

— Воронин со всех кабинетов собрал эти печатные машинки и перенёс сюда, — сказал Никифоров.

Я вздохнул. И так было непонятно, что с ними делать, а теперь — в разы непонятнее, каких из них откуда.

— Первый, — позвал я. — Ты можешь сделать так, чтобы мы, когда обращаемся к тебе, или когда ты с нами говоришь, слышали все втроём?

Могу, — ответил Первый.

— Сделай, пожалуйста.

Сделал.

Ростислав. Игорь, — мысленно сказал я.

Они оба вздрогнули и посмотрели на меня.

— Как это? — сказал Полетаев.

Я уже вслух:

— Попросил Первого устроить нам общий канал.

— Как в рации, — сказал Никифоров.

— Так точно, — подтвердил я. — Как в рации.

И что мы делаем? — услышал я в голове голос Полетаева.

Я улыбнулся ему.

— Вот это — экраны, — сказал я и показал рукой на мониторы. — А вот это — устройство ввода, — показал на ближайшую клавиатуру. — Мне кажется, нам надо попытаться включить и найти пары, а то они сейчас явно перепутаны.

Я сел за стол, взял первую клавиатуру.

Проводов нет. Разъёмов нет — ни сзади, ни сбоку, ни в торце: гладкая кромка, будто деталь отлили целиком и больше к ней ничего не придумывали.

Да и клавиатура оказалась не совсем клавиатурой. Выпуклости в виде клавиш есть — ряды, шаг, даже лёгкий наклон — но они не нажимаются. Под пальцем монолит: один кусок, без люфта, без щелчка. На вид и на ощупь — камень, матовый, холодный; по весу — нет, легче, чем должна быть плита такого размера.

Полетаев тем временем тоже крутил в руках свою — вторую по счёту, с середины стола.

— У Настеньки нажимаются буквы, — сказал он, — а тут нет. И вообще больше похоже на какую‑то поделку, чем на прибор.

Я поднял клавиатуру чуть выше — чтобы весь рельеф клавиш попал в поле зрения, — и послал Первому образ вместе с вопросом:

Что тут написано — можешь перевести?

Тут написаны буквы. По одной.

Мне показалось, что в ответе прозвучало недоумение — как у человека, которому задали не тот вопрос.

— Легче не стало, — пробормотал я.

— Так, господа, давайте размышлять, — сказал я уже вслух. — Если у нас тут есть эти печатные машинки, значит, тут, скорее всего, могли работать неодарённые. Иначе зачем всё это? — я кивнул на клавиатуру в своих руках.

— А неодарённые очень сильные, — сказал Полетаев. — Я вот даже нажать на клавишу не могу.

— Может, оно как браслет? — предположил Никифоров. — Может, перетекать?

Я посмотрел на монолит в руках — на рельеф букв, на гладкую кромку без разъёма — и попробовал направить в клавиатуру поток эфира.

Результат был такой же, как если бы я направил такой поток в кирпич.

Нажатия на все подряд подобия кнопок — по очереди, с усилием, по два пальца — никак не помогли. Я ставил клавиатуру напротив каждого из экранов, менял клавиатуры местами, пробовал соседние мониторы с соседними панелями. Всё оставалось мёртвым: чёрные поля, без стекла, без отклика.

— Может, начнём с экрана, — сказал Полетаев и показал пальцем на стену — туда, где за полукруглым столом тянулась громадная панель, мёртвая, но явно главная.

— А где вещи со скелетов, которые были тут? — спросил я.

— В соседнем кабинете всё на столе разложили, — сказал Никифоров.

Мы заглянули туда на ходу. На столе особо много не было: несколько колец, какие‑то застёжки — явно с одежды, — пара серёжек, ещё пара; в общем, по большей части личные вещи.

— А наладонники где — из этой комнаты? — спросил я.

— В шкафу, — сказал Полетаев и достал оттуда знакомую коробку.

Я забрал коробку и вернулся в зал с экраном.

Экраны стояли на плоских подставках — спереди выдвинута сильнее, чем сзади: такая себе площадка, размером с наладонник. Я положил на неё пластину из коробки.

Экран сразу включился — знакомая надпись о пароле, мигающая метка в пустом поле. Клавиатура напротив этого экрана изменила внешнюю форму: рельеф «клавиш» стал меньше, плотнее, будто под чужую ладонь.

Я положил другой наладонник на соседнюю подставку. Опять та же надпись о пароле — и клавиатура опять перестроилась: в этот раз клавиши стали больше и выше.

— Клавиши подстраиваются под владельца наладонника, — сзади ахнул Полетаев.

Я нажал на клавишу на второй клавиатуре — та, что с крупными кнопками. Она мягко ушла вниз. Отпустил — так же быстро вернулась.

Тут же, будто в ответ, ожил экран на стене — тот самый, на который Полетаев показывал пальцем. Поле заполнилось десятками узких столбцов: в каждом — надпись, и почти все горели красным. Кое‑где мигали зелёные — но их было критически мало, точечно, как живые огни на большой карте пожара.

Сразу после этого между столом и экраном развернулся глобус.

Не проекция на стене — объёмный, висевший в воздухе чуть выше кромки стола, на уровне глаз сидящего. Континенты читались сразу, без подписей: суша, океаны, знакомая ломка берегов. Поверх шара легла сетка — мелкие узлы, между ними слова, слишком мелкие, чтобы разобрать с места, но видно было, что это не украшение, а карта связей.

Над глобусом — ещё одна сетка, плоская, как небо над ним. На ней — точки. Красные - много, и зелёные — редкие, одиночные. А над точками на отдалении Луна.

— Вот и башни, — сказал Полетаев сзади. — Ты был прав.

— Но это никак не решает вопрос, как нам отсюда выбраться, — сказал я.

В это время к нам в зал забежал Воронин.

— Господин поручик, разрешите доложить?

— Докладывай, — сказал Никифоров, не отрывая взгляда от глобуса.

— Мы выносили из бункера в пещеру, — Воронин немного замялся, — разное… Выглянули из пещеры — а там, вдалеке, в нашу сторону двигаются броневики.

Не прошло и пяти минут — мы уже были наверху, у запасного выхода, и осторожно выглядывали из пещеры. Никифоров успел взять бинокль.

— Они по нашим следам идут, по тем которые мы оставили когда уходили отсюда, — сказал он.

— Но это не плохо, — сразу же добавил он.

— Почему это? — спросил я. — Там три броневика.

— Потому что броневики можно захватить, — ответил Никифоров. — А там, где броневики, там и припасы.

— Нас всего девять человек, — сказал Полетаев. — А там только впереди броневиков идёт десяток в цепь, а сколько в броневиках — непонятно.

— У нас выгоднее позиция, — сказал Никифоров. — У нас есть костюмы. А у нас троих есть щиты и молнии, которые нам выдал Первый.

— Которые мы ещё даже не проверяли, — сказал Полетаев, — ни молнии, ни щиты.

Глава 260. Потери

Потери

7 мая 2035

— Воронин, поднимай людей по тревоге, — сказал Никифоров, не опуская бинокль. — Вооружайтесь, берите гранаты, снаряжение. Будем воевать.

— Есть, воевать, — ответил Воронин и побежал вниз, в проём запасного выхода.

— А нам? — спросил Полетаев.

— А вам оружие принесут. Вы уже в костюмах, — Никифоров наконец опустил бинокль и посмотрел на нас. — Главное — не забыть волшебные слова, чтобы щит включился поверх щита костюма.

— А я слов не помню, — сказал Полетаев.

— Я тоже не помню, — сказал Никифоров. — Поэтому прямо сейчас буду просить Первого напомнить. — Он чуть усмехнулся краем рта. — Всегда хотел, как инженер, кого‑нибудь молнией долбануть.

Через полчаса мы все были вооружены.

Никифоров стоял на колене у выхода из пещеры и рисовал бойцам схему — палкой по пыльному камню, короткими линиями, стрелками, кружками: где цепь, где броневики, кто куда ложится. Мы с Полетаевым стояли сзади и смотрели из‑за плеча.

В конце Никифоров выпрямился и спросил:

— Вопросы есть?

— А нам что делать? — сказал Полетаев.

— А вам — быть позади и по возможности не отсвечивать, — ответил Никифоров.

— Позвольте возразить, господин поручик, — сказал я.

Никифоров удивлённо взглянул на меня.

— Не знаю, как Игорь с молнией от Первого, — сказал я, — но я могу быть боевой единицей и без Первого. Я же проходил обучение на базе Охранки. — Я указал палкой на схему, туда, где Никифоров отметил правый склон. — Предлагаю: когда начнётся столкновение, мы с Полетаевым уходим вот сюда направо. Тут большие камни — за ними можно спрятаться. Я могу вести огонь из винтовки, а могу дождаться дистанции поражения электроразрядом. Два человека, которые потенциально могут быть ударной силой, — при нашем раскладе сил это хороший плюс.

Никифоров помолчал, глядя на схему, потом кивнул.

— Ок. Тогда вы — тут.

И снова повернулся к бойцам:

— А дальше — по плану.

По плану мы ждали, пока к нам подойдут — до последнего. Так и было.

Броневики остановились у подножия склона. Двери открылись — из каждого вышло по паре человек.

— Хороший знак, — прошептал Никифоров. — Значит, рядовые все на ногах. Офицеры вышли из броневиков… А там, разве что, водители остались.

Внизу были слышны разговоры — голоса, короткие команды, кто‑то указывал наверх, что‑то обсуждали.

— Бриты, — кровожадно прошептал Никифоров. — Это прекрасно. Вот сто процентов — бриты.

Бойцы противника пошли наверх — той же цепью, но осторожнее, чем шли по пустоши внизу: одни идут, другие прикрывают. Офицеры шли следом.

Когда до противника оставалось метров тридцать, Никифоров скомандовал:

— Работаем.

Из пещеры вылетело три гранаты — одна по прямой, две в разные стороны. Как только прозвучали взрывы, наши бойцы уже выбегали. Их прикрывали двое, вставшие по бокам прохода: щедро, без паузы, поливали винтовочным огнём противника.

В ответ послышались первые выстрелы — когда в пещере остались только мы с Полетаевым.

— Бежим, — сказал я.

Полетаев без слов ринулся за мной.

До камней добежали без происшествий. Полетаев сразу достал винтовку.

— Игорь, не высовывайся, пожалуйста, — попросил я. — Просто подавай обоймы и следи, чтобы с другой стороны никто не зашёл.

Полетаев не спорил. Молча взял из подсумка две обоймы и держал их наготове, прижавшись к камню.

Я высунулся и открыл беглый огонь, полуавтоматическая винтовка отрабатывала прекрасно, — заставив бойцов с моей стороны спрятаться за валунами. В нашу сторону полетела граната.

На левой руке раскрыл ручной щит, прикрыл голову — собой накрыл Полетаева. Взрыв ударил в камень и в поле; осколки защелкали по щиту.

— Артём, я в костюме, — прошипел Полетаев. — А костюм — со щитом. Лучше стреляй.

— И правда, — ответил я и потянулся к винтовке.

Её задело осколками — ствол вмят, затвор не шёл.

— Давай свою винтовку, — попросил я. — Моя, похоже, больше не жилец.

Полетаев молча отдал свою.

Не успел я снова высунуться — к нам летела ещё одна граната. Увернуться уже не было времени. Взрыв — в пяти шагах; меня откинуло на Полетаева. Перед глазами поплыли зайчики.

Я посмотрел вниз: костюм цел. Значит, щит отработал нормально.

Винтовок не осталось — моя была мёртва, винтовку Полетаева постигла та же участь.

Не успел я подняться, как из‑за валуна выбегают двое — у обоих примкнуты штыки.

Я автоматически ударил электроразрядами — с обеих рук, не думая, рефлексом с полигона Охранки: ионизированный канал, импульс, слева и справа.

Сзади раздался ещё и выстрел — Полетаев, похоже, успел достать револьвер.

Противников разрядом откинуло в сторону — но они тут же начали вставать.

— А вы‑то — со щитами, собаки, — прорычал сзади Полетаев.

Я не стал ждать, пока встанут, — бил по лежачим: разряд с одной руки, с другой, снова с одной, снова с другой.

— Хватит, Артём, — услышал я Полетаева. — Они уже дымятся.

Действительно: двое противников дымились.

В это время по нашему камню прилетело что‑то сильное — удар, от которого камень дрогнул. Меня оглушило на какое‑то время; в ушах звенело, в голове пусто. Единственное, что мелькнуло: на броневике, похоже, башня заработала.

Через пару секунд оттуда, откуда по нам прилетело, в камень ударил взрыв.

— Так вам!!!!! — заорал мне в ухо Полетаев.

Я высунулся из‑за камня, проморгался. Броневик, на котором была башня, горел.

К двум другим, вниз по склону, пятиметровыми прыжками уже бежали ребята Никифорова — все в костюмах.

— Ты видел, как я его?! — снова заорал мне в ухо Полетаев.

Я отшатнулся.

— Ты — его? Как?

— Молнией Первого. С третьего раза получилось эту билеберду повторить… — он выдохнул. — Но получилось.

Я глянул на броневик: горел — и до него было точно больше ста метров.

Молния Первого отработала чисто. А дальше уже был разбор боя и подсчёт трофеев. В ушах у меня звенело. Время от времени я прикладывал ладонь к голове Полетаева и включал регенеративный ручной конструкт — коротко, по графику, как на полигоне, — чтобы снять с него последствия контузии.

После боя мы собрались возле броневиков, Никифоров говорил уже спокойно, по‑служебному:

— Итого из наших потерь — две винтовки, которые угробил господин Милославский. У противника — потери в личном составе: девятнадцать человек в сумме и одна единица техники. Два броневика мы захватили в качестве трофея; в довесок к ним — боеприпасы и немного съестных припасов в броневиках.

— Господин поручик, — сказал Воронин, не глядя на нас, — у нас ещё гости.

Он стоял чуть в стороне и смотрел в бинокль — в сторону пирамиды.

Я повернул голову туда же. По пустоши, со стороны пирамиды, поднималась пыль.

— Вроде ещё три едут, — сказал Никифоров, глядя в бинокль.

Он опустил бинокль — и голос сразу стал другим: короткий, без лишних слов.

— Двое — в броневики, на место водителей. Включайте щиты. Остальным — рассредоточиться, найти укрытия. Ждём.

Разошлись быстро: кто за валуны у склона, кто за груду камня у пещеры, кто пригнулся у обожжённого корпуса. Два бойца нырнули в трофейные машины — двери хлопнули, по корпусам вспыхнули купола. Я с Полетаевым лёг за ближний броневик.

Ждать пришлось не слишком долго. Противник остановился в километре от нас — далеко, но на пустоши расстояние читается, как линейка на чертеже. Некоторое время стоял неподвижно. Потом один броневик — с башней на крыше — качнул стволом и открыл огонь по нашим трофейным машинам.

Удары прошли по щитам — глухие, тяжёлые; купол дрожал, но держал.

Никифоров сорвался из укрытия и побежал — не прямо, рывками, в сторону, будто проверял, куда смотрит башня. Башня переключилась на него.

Костюм древних тянул тело вперёд — не прыжками, как в первом бою, а ровным, быстрым бегом, будто земля под ногами стала короче. Башня не успевала: ствол догонял, опаздывал, снова догонял — по Никифорову били в основном мимо. Остальные бойцы пошли за ним зигзагами, приближаясь к противнику.

Мы с Полетаевым не двигались — только прижались к броневику плотнее и не высовывались.

Три машины противника дёрнулись разом — не вперёд, на нас, а боком, на разворот. Пыль пошла в другую сторону: видимо, решили уходить.

У меня в голове раздался голос Никифорова, сухой и быстрый, как по рации:

Артём. Игорь. Быстро — в броневики. И передайте приказ бойцам: преследуем противника. Нельзя дать им уйти.

Полетаев посмотрел на меня и кивнул — он тоже услышал; Первый всё ещё транслировал наши переговоры. Мы поднялись и побежали — к трофейным машинам, где уже горели щиты. Я на ходу крикнул тем, кто ещё был на ногах: преследование, не отпускать. Полетаев повторил громче — слово в слово.

Двери броневиков распахнулись. Машины тронулись, не дожидаясь, пока все сядут. Я вскочил в ближнюю — металл под ногами, ремни, запах чужого салона; мотор уже рычал.

По мере движения броневиков, наши бойцы запрыгивали в открытые двери на ходу — кто в эту, кто во вторую; костюм древних не прощал промаха, но они цеплялись за пороги и вваливались внутрь, как умели.

В мою машину, через ту же дверь, заскочил Никифоров. Не остановился у сиденья: прошёл по отделению к водителю, опираясь о стены, как в каюте корабля на качке.

— Давай максимальную скорость, — сказал он. — Надо догнать.

Минут через пять отставание броневика с башней стало очевидным: он тянул хвост, два других не бросали его — шли рядом, прикрывая. Расстояние сжималось. Башня не молчала: время от времени била по нам — снаряд в щит, ещё один, иногда близко, по пылевому столбу видно, что мимо; один раз машину креннуло, будто всё‑таки задело.

Когда до них оставалось метров пятьсот, в голове — голос Полетаева, так же сухо, как тогда Никифорова:

Ростислав. Давай молниями Первого — гасить.

Никифоров рванул боковой люк, высунулся по пояс, направил палец на три машины впереди. Метров за сто до них ударила молния — белая, короткая, в пустую землю, не в металл.

Я мысленно, как умел через Первого, кинул Никифорову: Попробуй на опережение.

— Это не я! — заорал он уже голосом, в салон, не оборачиваясь. — У меня не получается проговорить этот бред!

Из второго броневика Полетаев в это время «фигачил» молниями Первого, как из винтовки — раз за разом, без паузы на красоту. Разряды ложились вокруг цели: слева от пылевого шлейфа, справа, короткой вспышкой в пустоши — в металл не попадали.

Первый, — обратился я, какая дальность молний?

Максимальная — ваших полкилометра. Чтобы точно попасть — около двухсот метров.

А точнее никак?

Никак. Конструкт на расстоянии загасает.

Я переключился на эфирное зрение — привычная задвижка, без рывка — и посмотрел в сторону машины с Полетаевым. Оттуда вылетали сгустки эфира: сначала летели по прямой, потом на глазах делились на две части — одна оставалась низко, у земли, вторая взмывала метров на пятьдесят. Между ними на мгновение натягивался разряд — и рвался, если промах.

— Так вот как он работает, — прошептал я.

Наконец Полетаев попал. Первый удар броневик с башней принял — щит отработал, купол дрогнул и собрался снова. Второй — то же. Третий — нет: внутри что‑то вспыхнуло сильнее щита, корпус раздуло изнутри, крышу сорвало. Похоже, взорвался боекомплект.

Два броневика по бокам рванули в стороны. Один влетел в яму — или в овраг, на пустоши не разобрать — и завалился на бок, колеса бессильно крутили воздух. Второй не остановился и понёсся дальше — в сторону пирамиды, пыль тянулась за ним полосой.

В голове снова Никифоров — коротко, по делу:

Игорь. Догоняй и добивай. А мы тут разберёмся.

Машина под нами затормозила — резко, с креном; Полетаев во втором броневике ушёл дальше, не сбавляя ходу. Мы остановились у перевёрнутого корпуса: металл на боку, люк сверху, изнутри уже шевелились.

Едва мы замерли, двери — верхняя и боковая — распахнулись сами. Кто‑то лез наружу: рука в чужом рукаве, плечо, голова.

Никифоров не крикнул «лежать» и не поднял винтовку. Молча снял гранату, выдернул чеку и кинул в проём.

Взрыв — глухой, внутри оболочки; корпус дёрнулся и затих.

— Зачем? — спросил я.

Никифоров не посмотрел на меня. Отряхнул ладонь, будто с кожи стряхивал порох, а не смысл.

— А зачем они нам нужны?

Я не знал, что ответить.

В голове — голос Полетаева, усталый, но ровный:

Артём. Ростислав. Вы мне тут нужны. Можете подъехать?

Глава 261. Трофеи

Трофеи

7 мая 2035

В ушах ещё звенело.

Мы с Никифоровым быстро осмотрели броневик, живых не было. Мне хватило бы взгляда на дверной проём, из которого уже ничего не выползало. Никифоров же осмотрел его тщательно. Когда мы сели в броневик, водитель даже не спросил, куда — просто развернул машину и поехал туда, откуда тянулся второй трофейный след.

Броневик прыгал по камням буша. В смотровой щели пирамида росла по курсу. Ночью она была чёрным контуром, к которому мы лезли на ощупь. Днём — стеной, что закрывала полнеба.

За километр до лагеря — может, меньше, на открытой земле глазу не за что зацепиться — мы увидели дым.

Броневик горел. Не весь — горела середина корпуса, чёрная полоса по бортам, из люка на крыше тянулся сизый дым, но двери были закрыты. Обе. Боковая. Задняя. Кто‑то успел их захлопнуть изнутри — или не успел открыть.

Мы проехали мимо, не останавливаясь. Я долго смотрел в зеркало заднего вида: огонь, закрытые створки, никого вокруг.

Лучше бы они к нам не лезли, — мелькнуло. Жалости не было, только усталость. Как после долгого дня, когда понимаешь, что спор можно было не начинать.

Лагерь показался внезапно из-за угла пирамиды. Вместо палаток — низкие навесы, ящики, следы шин, куча песка у бокового борта. У самого края стоял уже наш броневик: трофейный, тот самый, из которого Полетаев стрелял молниями. На крыше — он сам. Стоял, как на мостике, одну ногу поставил на прожектор, забрало опущено, руки на поясе, прям герой из мифов.

Позер, — улыбнулся про себя.

Перед машиной, на коленях, — люди.

Я пересчитал машинально, ещё не остановившись: восемь — явно гражданские, по одежде, по тому, как держат руки; пятеро — военные, форма, ремни, но без оружия под рукой. Все смотрели в землю или в сторону, не в броневик.

В двух шагах от них — Воронин. Винтовка наперевес, ствол вниз, но палец у обвода. За его спиной — ещё несколько стрелков Никифорова, так же наготове. Воронин не кричал, не командовал — просто стоял. Если кто‑то дёрнется, разговор на этом кончится.

Машина затормозила. Я открыл люк, вылез — ноги сразу провалились в рыхлую пыль по щиколотку.

Игорь. Ты чего туда залез? — кинул я через Первого.

Пауза — короткая, с привкусом статики, как всегда, когда мысль тащит Первый, а не рация.

Они пытались разбегаться. Пришлось на опережение немного молниями побросаться. В общем, в Зевса поиграл.

Полетаев на крыше даже не обернулся. Говорил так, будто мы стояли рядом у верстака, а не по разные стороны поля, где минуту назад кто‑то, возможно, горел за закрытыми дверями.

Я посмотрел на коленопреклонённых. Потом — на Воронина. Тот встретил мой взгляд и чуть сдвинул ствол, обозначая свой сектор.

— Лучше бы они все были военными, — сказал за спиной Никифоров. Голос ровный, без злости. — С военными я знаю, что делать. А с гражданскими — нет.

Я не обернулся сразу. Смотрел на восьмерых: кто‑то в рубашке, кто‑то в жилетке. Пирамида рядом. Вчера ночью мы лезли на неё втроём.

Лучше бы они просто не заметили нас тогда, — снова мелькнуло. Было бы всё намного проще.

— Надо выяснить, кто такие, — сказал я вслух.

Никифоров помолчал — секунду, не больше.

— Угу, — сказал он. — Выясним.

Кивнул мне коротко и пошёл к коленопреклонённым. Не бежал, не размахивал винтовкой — просто шёл через пыль ровным шагом человека, которому осталось только подписать.

Полетаев на крыше наконец глянул вниз — на Никифорова, не на меня.

Никифоров остановился в двух шагах от первого ряда, поднял забрало. Винтовку держал на ремне, ствол вниз — как Воронин, только ближе.

— Кто здесь главный?

Секунда тишины. Пыль все еще оседала на воротниках, на чужих плечах. Потом один из гражданских — рубашка в пыли, локти серые, взгляд усталый, но прямой — чуть поднял голову.

— Сэр Маркус Уитфилд, баронет, инженер. Глава полевой экспедиции Королевского географического общества. - ответил он по русски с сильным акцентом.

— Остальных представьте, — сказал Никифоров. — Гражданских — по одному.

Уитфилд чуть повернул голову, не поднимаясь с колен. Говорил ровно, без оправданий — как по списку на трапе.

— Мисс Элеонора Харт. Полевой фотограф.

Слева от него женщина в запылённой блузе коротко кивнула, не поднимая глаз.

— Мистер Томас Рид. Геолог.

Мужчина в рубашке с серыми локтями.

— Доктор Маргарет Эшфорд. Врач экспедиции.

Третья женщина — с волосами, собранными под платок; руки на коленях не дрожали.

— Мистер Генри Бейтс. Мистер Джозеф Смол. Мисс Клэр Данн. Мистер Патрик Нолан. Полевые рабочие, четверо.

Он перечислил последних быстрее — не потому что они неважны, а потому что роль у всех одна. Данн — единственная женщина среди четверых; Никифоров отметил это коротким кивком, сам себе.

Уитфилд перевёл взгляд на пятёрку в форме.

— Лейтенант Эдвард Марш. Королевская морская пехота, командир эскорта.

Старший из военных наконец поднял голову — на секунду. Челюсть каменная.

— Остальных из его команды представлять не буду, — добавил Уитфилд. — Это его солдаты. Спрашивайте его.

Марш снова уставился в песок. Не подтвердил и не опроверг.

Никифоров помолчал, глядя на Уитфилда.

— Восемь и пять, — сказал он. — Три женщины среди гражданских. Верно?

— Верно. — Уитфилд не отвёл взгляда. — Все из Общества, кроме эскорта. Я за них отвечаю.

Никифоров шагнул к Маршу. Перешёл на английский — с акцентом, но без запинки:

— Лейтенант. Зачем вы отправили за нами своих людей?

Марш поднял голову. Ответил так же, на английском — коротко, по уставу:

— Ваши проникли на наш объект. У меня приказ никого к нему не подпускать.

— Это не ваш объект, — сказал Никифоров. — Вы на него даже проникнуть не можете. — И не стал ждать, что тот что‑то добавит.

Он повернулся и пошёл ко мне. Марш снова смотрел в землю. Уитфилд молчал.

— Что с ними делать будем? У нас тут мало того что баронет, так еще и целый инженер — спросил Никифоров, когда дошёл.

Я посмотрел на коленопреклонённых — на Харта, на Эшфорда, на Полетаева на крыше, на пирамиду за навесами.

— Отпускать нельзя. Они уже видели больше, чем должны были.

— Нельзя, — согласился Никифоров. — И убивать пленных тоже нельзя.

— Нельзя, — сказал я.

Он кивнул, будто ждал именно этого и сразу предложил:

— Связать. Глаза завязать. Переправить в бункер — на склад, запереть. А дальше как получится: передать Мейендорфу, пусть сам разбирается.

— Пусть разбирается, — согласился я.

Я шагнул ближе — не вплотную, чтобы винтовки наперевес не смотрелись в упор. Говорил громко, чтобы слышали все.

— Дамы и господа. С этого момента вы наши пленные. Мы не хотим вам причинять вред. Свяжем вас и завяжем глаза — ровно до тех пор, пока не разберёмся здесь со своими делами. Потом передадим вас нашему начальству, и дальше будете общаться уже с ним.

Пауза. Уитфилд слушал, не двигаясь.

— Ещё раз: мы не хотим вам вреда. Не сопротивляйтесь — все останутся целы.

Я отступил на шаг и кивнул Никифорову.

Никифоров поднял руку — не в сторону пленных, в сторону своих.

— Воронин. Связать. Глаза — повязки. В броневик — в бункер, на склад, со склада предварительно все убрать, абсолютно все. Гражданских отдельно от военных. Женщин — без грубости. Инженера и военных под особый контроль. Быстро.

— Есть, — сказал Воронин.

Он отвернулся к стрелкам. Марш не пошевелился. Уитфилд наконец опустил голову — не в песок, просто чуть ниже. Молча.

Я поднял голову к крыше броневика.

— Игорь. Ты с ними. Я остаюсь тут.

— Зачем? — не понял Никифоров.

— Зачем? — в тот же миг сверху — Полетаев.

Хочу проехаться до конца туннеля, — кинул я обоим через Первого. Помните туннель в Индии, куда он нас вывел?

Полетаев выдохнул — слышно даже с крыши — и уже голосом прокричал:

— Точно! Домой!

Никифоров на секунду задержал взгляд на мне, потом кивнул — коротко, по делу.

— Никифоров, — сказал я вслух. — Не забудьте трофеи собрать. Тут припасов должно быть очень много.

— Угу, — ответил он. — Соберём.

— И ещё, — добавил я. — Когда доберётесь до бункера — выйдите из него и потренируйтесь с Полетаевым: щиты ставить и молнии бить от Первого. Молнии себя хорошо показали. Щиты мы так и не проверили.

— Проверим, — сказал Никифоров.

Глава 262. Туннель

Туннель

7 мая 2035

Я не стал дожидаться, пока Никифоров разберётся с пленными и их лагерем. За спиной хлопнула дверь броневика; Воронин где‑то перечислял фамилии — коротко, по списку. Я пошёл к пирамиде.

Днём она казалась ближе, чем ночью: чёрный камень, ровные грани. Щит в метре от стены — почти невидимый, пока не коснёшься. Я приложил ладонь и попросил Первого пустить. Между стеной и оболочкой стало тихо; снаружи остались пыль, голоса, дым от сгоревшей машины.

Перчатка легла на грань — и держала. Костюм древних тянул вверх ровно, без рывка.

Наверху — знакомый край шахты, кристалл в просвете, небо за тёмной стеной. Верёвку с прошлого раза я нашёл на скобе у края и спустился в боковой проём.

Куда идёшь? — спросил Первый.

В туннель, — ответил я. Туда, где стоят накопительные кристаллы.

Зачем?

Думаю, оттуда попаду домой. Потом приведу нам помощь. Пауза. Кстати, что там внутри — камера в виде шара?

Не знаю. Я там никогда не был.

Дальше — вниз. Ярус за ярусом: лестница, пояс, коридор — та же дисциплина камня, что в Ковдоре и в Гималаях. Сам путь до прохода в туннель мог бы усыпить: один свет, одни пропорции. Первый не дал заснуть — то уточнял, то спрашивал.

На нижнем зале, у шахты, я остановился. В Ковдоре здесь же стена уходила вниз — и мы вывалились из туннеля в пирамиду. В Гималаях искали наоборот: обходил внешние стены, шёл по эфирошинам против потока, пока две линии не сбились в одну глухую плоскость. Там пришлось рвать шины — пирамида ещё не была готова. Здесь пазы полные, шланги на месте; хватило приложить Найтар.

Блок пошёл вниз по направляющим — ровно, без скрипа, как вчера у зала с батареями. Из проёма ударило свежим воздухом: не сквозняком, а целым вдохом, будто туннель втянул из зала всё тяжёлое и выдохнул обратно.

Я шагнул на порог. Губы сами потянулись — не от радости, от узнавания: тело уже считало это маршрутом, не чудом. За спиной секция поднималась плавно, не торопясь закрыться. Впереди в темноте зажёгся свет — ровный, без рывка.

Настил под сапогом. По стенам — стойки, в стойках накопительные кристаллы: короткие гранёные стержни в обоймах, наклонённые по ходу. В Гималаях я видел то же по чертежу, только там пирамида была недостроена, а шины обрывались на полпути. Здесь ряды стояли целые — первый такой коридор в рабочем узле.

Свод перестал быть трубой. Стена ушла закруглением, и навстречу поднялась шаровая камера: настил шёл через середину, как мост; по внутренней сфере с купола торчали другие стержни — длиннее, гуще, сходящиеся к центру. В оси — шар с гранями, матовый, с едва заметным внутренним свечением.

Я остановился у края моста. Вспомнил Менделеева тогда, у завала над шахтой — как он сказал про коллег, которые попытались запустить узел без него: троих потом не собрали целиком. Он тогда не кричал. Просто смотрел на завал. Я же посмотрел на целый кристалл в центре и пошёл дальше.

Перешёл ось. За шаровым залом на рельсах стояла платформа — настил, борт, рычаг. Я сел, положил ладонь на холодный привод и потянул. Платформа чуть подобрала ход и пошла в трубу: стержни у стен отдавали короткие толчки в шину, привод подхватывал, настил поплыл вперёд.

Сначала я смотрел, как мелькают стойки — пролёт, стойка, пролёт, стойка. Потом взгляд перестал цепляться, и сидеть стало тяжелее, чем лежать. Я перебрался к корме, туда, где настил уходил за грузовой борт, и лёг на спину — сапоги к рычагу, ладонь на краю настила, будто держусь за край койки. Перед тем как закрыть глаза, глянул на часы — запомнил стрелки. Свет над головой стал ровным и одинаковым; гул ушёл куда-то за пределы сна.

Проснулся от торможения — мягкого, с инерцией: тело съехало к борту, локоть ударился о настил. Платформа стояла. Впереди — не стойки, а что-то другое; глаза ещё не разобрали. Снова глянул на часы: два с половиной часа с лишним — почти ровно. Прикинул на глаз, как под Сейдозером: там платформа держала сорок с лишним километров в час; здесь гул и мелькание стоек были те же. Значит, до этого торца — порядка сотни километров по трубе.

Недострой

7 мая 2035

Платформа встала. Рельсы кончались — дальше их просто не было, а был глухой торец: не плоский обрез, а закругление вроде полусферы, тот же матовый камень без шва, те же мягкие переходы вместо углов. Я сел, потёр ушибленный локоть и не сразу разобрал, на что смотрю.

Не дверь, не проём, не чёрная вода, как под Сейдозером. Конец линии. А у самого торца, на полу, лежал шар — гладкий, мне по колено, тусклый. Будь я чуть менее внимателен, прошёл бы мимо: камень и камень, обкатанный валун у стены.

Свет тут лежал иначе. В луче стояла пыль — первая пыль за все дни под землёй. По всему комплексу вентиляция вылизывала воздух досуха; сюда она не дотянулась. Пыль висела столбом, оседала на настиле, на бортах платформы, на шаре.

Я перелез через борт и подошёл. Шар как шар — ни кнопки, ни щели, ни шва. Только с одного бока — паз, узкий и глубокий, а в нём торчал накопительный кристалл: гранёный стержень, точно такой, как в обоймах по стенам и в ящиках у рельсов. Этот, в пазу, отозвался Найтару пусто — выпитый до дна.

По обе стороны, позади, лежали каменные блоки — не щебень и не обломки, а ровные, в ладонь толщиной, сложенные штабелем, как кирпич у стройки. Дальше — ящики. Я откинул крышку ближнего: те же кристаллы, гранёные стержни в гнёздах, и по тому, как отозвался Найтар, — заряженные под завязку. В соседнем — бухты эфирошины, тугие кольца в промасленной обмотке. Такие Полетаев тискал на складе и радовался им больше, чем золоту.

Что это? — спросил я Первого, кивнув на шар.

Не знаю. Я тут никогда не был.

Второй раз за день, и всё так же ровно, без тени вины.

На крышке дальнего ящика кто-то оставил обед. Плоские пакеты — те же, что мы вскрывали на складе, только эти давно осели внутрь и ссохлись до бурой корки. Один початый. Я смотрел на этот огрызок дольше, чем он того стоил. Тут работали вплотную к шару, ели не отходя, следили за ним — а после ушли так спешно, что не прибрали даже паёк.

Пустой кристалл из паза я вынул и поставил в ближнюю обойму на стене — руки сделали раньше головы, привычка складского порядка. Из ящика взял заряженный, вставил в паз. Он сел с мягким щелчком, как патрон в гнездо.

И всё. Ни гула, ни тепла, ни сдвига. Шар лежал как лежал — камень с камнем в боку.

Я ждал ещё секунду, потом положил ладонь на гладкую поверхность.

Панель всплыла сразу — та же сетка меток, что у Битоша, тот же мягкий свет без источника: рабочее поле прямо в воздухе между мной и шаром. Не мастерский контур Найтара, где носитель должен знать сам; это был терминал для младших — им может пользоваться кто угодно, лишь бы рука легла. Три блока.

Первый — ход. Стрелки во все стороны, углы, шаг; можно гнать вперёд по оси туннеля, можно свернуть, можно поднять или опустить — как у платформы на рельсах, только без рычага под ладонью.

Второй и третий — чужой шрифт: сам я из него ничего не вытянул.

Что тут написано? — спросил я Первого.

Он читал ровно, без пауз на смысл. На втором блоке: Пуск. Стоп. На третьем — список того, чем машина занята: Туннель для Слова — эта строка была подсвечена. Ниже — Туннель для младшего узла. Камера для младшего узла. Камера концентратора Слова. Дверь.

Я не трогал список. То, что уже выбрано, совпадало с тем, что я видел за спиной: рельсы, стойки под кристаллы — дорога к пирамиде. Запускать чужую машину одному, под землёй, — не лучшая из моих затей. Палец всё равно лёг на метку, которую Первый назвал пуском.

Шар ожил без гула, без искры, без жара. Дрогнул — и пошёл вверх. Оторвался от пола, поднялся мне до пояса и завис — ровно, намертво, будто его вкрутили в воздух. Я тронул его ладонью, попробовал толкнуть: Джаз, когда его выносили из зала, хотя бы поддавался руке, отходил и снова вставал; этот шар не шелохнулся.

От шара вперёд, к глухому торцу, потёк воздух — задрожал маревом, тем самым, что стоит над асфальтом в зной, когда даль плывёт и двоится. И стена за маревом поползла вперёд. На палец. Ещё на палец. Шар двинулся следом, так же медленно, не опускаясь.

Что он делает, я понял, только когда заглянул ему в след.

Там, где марево уже прошло, камня не было — была готовая стена туннеля: тот же матовый шов, те же закругления. По полу ровным продолжением старых нарастали рельсы, у стены поднималась свежая обойма под кристаллы — точь-в-точь такая, каких тысячи остались за спиной. Марево впереди съедало сырую породу, шар полз в освободившийся камень, а позади оставлял готовый коридор: стены, рельсы, стойки. Лишнее отходило вбок ровным блоком и ложилось в штабель. Не отвал. Остаток, уложенный по счёту.

Вот, значит, как. Не гигантский конструкт, не чудо, не молитва над камнем — шар с кристаллом в боку. Он печатал себе дорогу и по дороге ставил ловушки под эфир, стойка за стойкой тянул коллектор от пирамиды. Получается, древние не строили туннели — печатали.

И тут до меня дошло про кристаллы. Заряженные привозили в ящиках и совали в паз — шар работал, пока не выпьет камень досуха. Пустой не выбрасывали: его — в обойму на стене, дозаряжаться от фона; а в шар — свежий из ящика. Панель — как у Битоша, ею может пользоваться кто угодно; за машиной, скорее всего, стояла обычная смена без дара, не мастер.

Я засек минуту. Стена ушла вперёд сантиметров на десять. По обе стороны туннеля уже проступали новые посадочные места под кристаллы — те же обоймы, ещё сырые, но уже узнаваемые. Кристалл в пазу светился полным: Найтар не чувствовал ни намёка на пустоту, камень и не думал кончаться.

Значит, я был прав только наполовину. Пустые действительно ставят в пазы — это так. Но одними пустыми новые стойки не закроешь: шар печатает гнёзда быстрее, чем успевает выпить камень в боку. Ряды к пирамиде кормят не рециклом смены — ящиками, которые кто‑то таскал без конца. За спиной — готовый коллектор на километры; впереди — глухой торец. Не недотянули — бросили: пришёл приказ на эвакуацию Бхуголы, и смена ушла со всем, что было под руками, оставив шар у стены.

Я снова положил ладонь на шар. Панель вернулась сразу — пуск ещё горел живым. Я ткнул метку, которую Первый назвал стопом.

Марево осело первым. Стена замерла на полупальце. Шар качнулся и мягко, без стука, опустился на пол — туда же, откуда встал. Панель погасла вместе с ним. Поднятая было пыль медленно легла обратно на настил.

Новая дверь

7–8 мая 2035

Гонять машину в одиночку, ночью, за десятки километров от своих — ровно то геройство, от которого мастера отучают учеников на первом же занятии. В руках у меня оказалась лопата древних: тем, чем они рыли себе дорогу под землёй. Сейчас лопата мне была не нужна. Мне была нужна Дверь. А в списке на шаре она стояла — последней строкой, которую Первый уже прочёл.

Я снова положил ладонь на шар. Панель всплыла. Пальцем сдвинул подсветку на Дверь, ткнул пуск.

Шар поднялся. Марево пошло снова — к тому же торцу, только теперь стена не ползла вперёд. Закругление полусферы стало меняться само: сначала выровнялось в плоскость, потом по плоскости проступил контур — овал, углы мягкие, пока ещё слепой, без глубины. Я узнал силуэт раньше, чем успел назвать: та же Дверь, что в Центре, что в фильтрационном зале, что везде.

Марево густело. Через минуту за ним уже ничего не было видно — ни плоскости, ни овала, только дрожь воздуха и свет, размазанный в молочную пелену.

Где‑то на середине часа рядом с шаром сама вспыхнула ещё одна панель — узкая, с одной строкой.

Что там? — спросил я Первого.

Просят заменить кристалл, — ответил он так же ровно, как читал список.

Я вынул пустой кристалл из паза, а шар продолжал висеть в воздухе — поставил в обойму на стене, взял свежий из ящика, вставил. Марево не осело ни на миг: шар только дрогнул и продолжил. Ещё раз — та же просьба на панели, та же смена. Третий кристалл сел со щелчком; я стоял и смотрел в белую стену, пока пыль не осела на сапоги тонким слоем.

Почти через час шар сам остановился и мягко опустился на пол. Марево спало разом.

Впереди, в плоском торце, стояла стандартная Дверь: чёрный овал без ручки, тот же стеклокамень, те же закруглённые углы. Готовая. Как будто всегда здесь была.

Я подошёл и положил ладонь на контур — ждал жара от свежей печати. Камень был той же температуры, что стены за спиной, что настил, что воздух. Вновь напечатанный участок и сама Дверь без пыли: чисто, будто только что прошли тряпкой. За спиной на ящиках и на шаре пыль ещё лежала столбом; здесь — ни зерна.

— Ну что ж, — сказал я вслух. — Попробуем вернуться в Центр.

В Найтаре вызвал ключ, который по всем приметам мёртв уже две с половиной тысячи лет. Приложил круг к овалу. Поток пошёл, белая дымка, ключ растворился — и за контуром осталась та же гладкая плоскость. Не открылось. Как и должно было, если верить сроку. Всё равно кольнуло: ритуал здесь отрабатывается до конца, а проёма нет.

Смахнул к кругу Слова № 2. Ковдор. Тот же обряд — дымка, растворение — и снова стена. С Восточной Двери «Центра» этот ключ жил; здесь — нет.

Тогда бункер. Фильтрационный зал, откуда мы выходили к пирамиде: к тамошней Двери он открывался всегда. Сделал так же, как тогда. Поток. Дымка.

Гладкий камень. Без коридора. Без Воронина на стуле. Без света за проёмом.

Я стоял и смотрел то на овал, то на ладонь, уже не зная, куда деть ладонь. В бункер открывалось всегда. А тут — нет.

Первый, — спросил я. — А ты не знаешь, почему Дверь не работает?

Не знаю, — ответил он. — Только что её вообще не было.

А ты не знаешь, как работают Двери?

Не знаю. Я уже говорил: про них я ничего не знаю.

Я смотрел на овал и вспоминал Гималаи — недостроенное Слово № 7, платформу, холодный камень под лбом.

Когда‑то, в другой недостроенной пирамиде, я просто прикоснулся к Двери — и она открылась.

Двери сами по себе не открываются, — сказал Первый ровно, без спора. — В недостроенном Слове тебе могли открыть Дверь строители. Они умеют это делать, чтобы приходили те, кто помогает строителям.

Откуда ты знаешь?

Когда строители заканчивают, они объединяются — и появляется Слово.

Пауза легла сама. Пыль за спиной ещё висела столбом; у свежей плоскости — ни зерна.

То есть ты вырос из строителей?

Да.

Тогда почему ты не можешь открывать Двери, если строители умеют?

У нас разная работа.

Глава 263. Бункер

Пояс

8 мая 2035

Я оставил всё, что нашёл, на своих местах: шар у стены, кристалл в ящике, паёк на крышке, свежую не рабочую Дверь в конце коридора. Залез на платформу, потянул рычаг на себя — тележка тронулась назад, к шаровому залу, к пирамиде.

Сначала смотрел, как мелькают стойки. Потом сидеть стало тяжелее, чем лежать. Перебрался к корме, лёг на спину — сапоги к рычагу, ладонь на краю настила. Перед сном глянул на часы, запомнил стрелки. Свет над головой снова стал ровным и одинаковым; гул ушёл куда‑то за пределы сна.

Думал, пока глаза сами закрывались: напечатать Дверь мало. Похоже, её ещё надо как‑то настроить. Только как — не понимал. Ни панель шара, ни Первый, ни ключи из Найтара этого не сказали.

Торможение разбудило снова — мягкое, с инерцией, локтем о борт. Платформа стояла у шарового зала. Часы: два с половиной часа. Сотня километров назад — тем же ходом, тем же сном.

Дальше — обратно в пирамиду: мост через ось, блок у шахты, нижний зал, мимо Первого, дальше боковой коридор, знакомый порог, следующий зал. У дальней стены ждала Дверь — чёрный овал без ручки.

Я приложил ладонь. Ключ в фильтрационный зал — тот же, что уже открывал. Дымка. Проём.

За проёмом — белый свет, столы у Дверей, запах сухого камня и чужой пыли, которую мы сами сюда принесли. У ближайшего стола сидели двое: Сергей из людей Никифорова и Костя из контура Ветлугина. Винтовки у колен. Позы уже размякли от долгого поста — пока я не шагнул.

Оба вскочили разом. Стул Сергея чуть скрипнул по полу.

— Артём Иванович. Хорошо, что вы пришли — а то поручик уже собирался выдвигаться за вами.

— Где он?

— В торцевом зале западного крыла.

Ага. Та комната с большим экраном — где была казнь. Центр управления: так я её для себя окрестил.

Кивнул им и пошёл через холл к западному крылу — мимо пустых кабинетов, мимо взорванного проёма, где ещё тянуло гарью. Коридор уже не путал: повороты легли в ноги сами.

Пока шёл, ловил себя на странном: начинаю привыкать к этому бункеру. Раньше давило — нет нормальной еды, нет транспорта, один сухой пайк и пещера на выходе. Теперь казалось, всё не так уж плохо. Пара трофейных броневиков у пещеры. Припасы разные — свои и чужие. И я был уверен: Никифоров на базе англичан ничего не оставил.

В центре управления были оба. Полетаев и Никифоров сидели у края полукруглого стола — спиной к мёртвому экрану, лицом к входу. Клавиатуры по дуге, как тогда. Воздух сухой, без гари: зал уже обжили. На столе — чьи‑то чашки, остывшие. Говорили тихо, наклонившись друг к другу — ещё не договорили, когда я вошёл.

Полетаев вскочил первым, стул отодвинулся с коротким скрежетом.

— Да ладно, Артём — мы тут как раз сидели, обсуждали, как тебя искать. И через Первого вызывали, и через рацию. Ты всё время молчал… Что случилось?

— Я спал.

И дальше — коротко, без красоты: поездка по коллектору, недострой у глухого торца, шар‑печатник, как довёл печать до конца. Свежая Дверь в плоской стене. Перепробовал все ключи из Найтара — ни один не сработал. Похоже, построить Дверь мало: её ещё надо как‑то настроить. Только как — не сказал бы, даже если бы спросили подробнее.

Никифоров не вставал. Смотрел ровно, потом кивнул сам себе — будто сложил рапорт в уме и поставил дату.

— То есть если что — мы можем сделать подкоп через пол Австралии. Но домой по‑прежнему не попасть. И на броневиках к побережью теперь тоже нельзя: пленники, которых некуда деть.

— Ну… как‑то так, — согласился я.

— У нас есть сообщение от Мейендорфа, — сказал Никифоров. — Мы ему отправили сводку и получили ответ.

— И что там? Не томи.

— Сказал: срок до пятнадцатого числа. Если не найдём, как выбраться, к нам отправят экспедиционный корпус — прибудет к берегам Австралии, а дальше уже по земле будут пробиваться.

— Такой себе вариант.

Никифоров развёл руками — ладони вверх, без шутки.

Пауза повисла. Полетаев вдруг хлопнул себя по животу, будто вспомнил карман.

— А я себе пояс сделал.

Поднял полу куртки. Кожаный ремень, на нём — та самая пряжка с примагниченным Солнцем, что мы нашли в фильтрационном зале. Солнце блеснуло тускло, по‑деловому, без торжества — просто лежало на месте, как должно.

Пленные

12 мая 2035

Утром мне не спалось. Лежал в одежде — потолок тот же белый, как вчера, как позавчера — и крутил одно: свадьба. Двадцать пятое мая. В Питере Лиза уже считает дни, а я тут, под землей, без двери домой. Время уходило прямо из рук тонкой струйкой: ещё одно утро, ещё одна пустая стена, ещё один ход, который никуда не ведёт. Способов добраться не прибавлялось. Только тише становилось внутри, злее.

И тогда — выстрелы.

Короткие сухие хлопки: в бункере они звучат ближе, чем есть. Ноги сами нашли сапоги от костюма древних, рука — револьвер. Коридор.

За перекрёстком ещё голоса — чужие и свои, рваные, без чётких слов.

У склада, где держали военных, на полу лежали пятеро. Трое — тихо. Один стонал сквозь зубы. Пятый уже не стонал: рот приоткрыт, взгляд в потолок.

Возле них стояли наши — те, что дежурили у этой импровизированной тюрьмы. Винтовки ещё не на ремень. Запах пороха и мокрого камня.

Никифоров был уже тут — на мгновение раньше меня. Подштанники, те же сапоги, что у меня, винтовка в руках. Сон ещё не сошёл с лица, только глаза уже рабочие.

— Костя. Доклад.

Костя сглотнул. Голос ровный, но слишком быстрый:

— Господин поручик. Мы вдвоём на посту. Пленные сказали — вода кончилась. По протоколу позвали третьего, он принёс. Открыли дверь — напали. Один ранен. Один, по всей видимости, мёртв. Остальных уложили. Дальше — сами видите.

Никифоров смотрел на лежачих. Потом шагнул ближе к тому, кто ещё дышал ровнее остальных — к Маршу — и спросил по‑английски, с акцентом, но без запинки:

— Марш. Что случилось? Мы же вроде поняли друг друга?

Марш молчал. Глаза открыты — ответа нет.

Никифоров обернулся ко мне. Винтовку опустил чуть ниже.

— Артём Иванович, подлечите раненого? Или нам просто бинты им выдать?

— Подлечу. Только остальных — назад в склад. Запакуем.

Мёртвого сразу потащили наверх. Ботинки стукнули о ступени — глухо, по‑хозяйски.

Я стоял и смотрел, пока спина носильщика не скрылась за поворотом. Думал простое и злое: зачем полезли? Зачем рисковали? Как легко оказывается шагнуть из «пленный» в «мёртв» — один рывок у двери, и всё.

Минут через пять от стычки не осталось ничего, кроме запаха. На полу — только раненый. Никифоров держал его за плечи, чтобы не дёргался. Я положил ладони на простреленную ногу и включил регенеративный конструкт — коротко, по графику, как учили.

Ткань под пальцами горячая. Кровь ещё липла.

— Второму тоже ногу прострелили, — сказал Никифоров тихо, почти мне в ухо. — Попали плохо: в артерию. Вот же дураки. Чего им не сиделось.

— А ты бы сидел?

Он молчал секунду.

— И то правда.

Пленный стонал без паузы. Регенерация открытых ран — дело болезненное: кость и мясо сходятся не ласково.

Дыра

12 мая 2035

Кровь удалось остановить минут через пятнадцать. Бойцы Никифорова подхватили пленного под мышки — осторожно, чтоб нога не волочилась — и утащили обратно в склад. Замок щёлкнул. В коридоре снова стало тихо: только свой пульс в ушах да запах пороха, который уже выветривался.

Никифоров посмотрел вниз — на пятна на себе, потом на меня.

— Надо бы переодеться. Испачкались… Хорошо, запасные брал. — глянул на свои подштанники и добавил уже тише: — Ну и заодно вообще одеться.

Я кивнул. Стоять полураздетым после стрельбы — дурацкое чувство: будто мир ещё не догнал, что уже можно выдохнуть.

— Я тоже. С такими гостями лучше в костюме ходить.

Пошёл к своей комнате. По дороге крутилось одно и то же: идей, как выбраться, за эти дни так и не появилось. Центр управления мы ощупали до тошноты — клавиатуры, экраны, наладонники, глобус, большой экран. Тыкали, перекладывали, ждали чуда. Всё было заблокировано. Что‑то иногда показывало — буквы, сетку, чужие знаки — но не слушалось. Ждало оператора. Операторы покинули нас задолго до нашей эры. Оставалось ждать экспедиционный корпус Мейендорфа и надеяться, что до пятнадцатого хватит нервов.

Из‑за угла выскочил Полетаев — костюм древних, шлем закрыт, армейская разгрузка поверх, винтовка наперевес. Как на тревогу. Только опоздал.

Никифоров улыбнулся краем рта — всё ещё в подштанниках и сапогах, винтовка у бедра.

— Полегче, ваше благородие. Война закончилась, пока вы одевались.

Полетаев поднял забрало. Лицо красное — от спешки или от стыда, не разобрать.

— Я сначала думал, что приснились выстрелы. А потом — пока оделся…

— Не приснилось, — сказал я. — Давайте через минут двадцать в столовой. Чай попьём, обсудим, что сегодня ещё пробовать. Ну и Игорю расскажем утренние новости.

Никифоров кивнул и пошёл в свою комнату — так же, в подштанниках, не стесняясь коридора.

Я — в свою.

Сзади донёсся крик Полетаева:

— А мне что делать?

Мы не ответили. Через двадцать минут он уже сидел с нами за столом — без шлема, с чашкой, будто вопрос сам собой отпал.

Чай был крепкий, с чужим вкусом — английский, трофейный. Печенье овсяное хрустело громче, чем хотелось после утра. Полетаев жевал с явным удовольствием. Никифоров держал чашку двумя руками, как после вахты.

— Хороший чай был у англичан, — сказал Полетаев. — Да и печенье отличное.

— Трофеи богатые, — согласился Никифоров. — Ещё бы найти такой лагерь…

Я посмотрел на них поверх чашки. Не стал повышать голос — только чуть прищурился.

— А потом удивляются, откуда в Австралии столько банд. Даже вы, господа имперцы, офицеры, уже подумываете, у кого бы что отжать. Тут точно что‑то не так с воздухом… — глянул на чай подозрительнее, чем следовало, — или в воду что‑то подмешивают.

Никифоров смутился, отвёл глаза к печенью.

— Да это я так… Для поддержки разговора.

Полетаев поставил чашку. Лицо стало другим — как когда нашёл схему и полчаса молчал.

— А я ж хотел рассказать. Из‑за утренней кутерьмы забыл. Ночью не спалось — читал с Первым письма из моего Найтара. Нашёл одно… Какой‑то Мстислав от Кшетра‑Гупта пишет Богумилу — это бывший владелец моего браслета. Сообщает новое слово для открытия шейнада. А то тот своё забыл. И в конце — сразу после прочтения сообщение уничтожить.

Я подавился чаем. Кашлянул в кулак, проморгался.

— Шейнад? Это что?

Уже догадывался. Полетаев кивнул, будто подтвердил мысль, которую я ещё не произнёс.

— Первый сказал: это то, что мы называем наладонниками. А слово для открытия… вот тут я не понял. Их что, можно как‑то открыть?

— Скорее всего — слово, чтобы получить доступ. Нам предстоит большая работа.

— Почему? — не понял Полетаев.

— Потому что все наладонники у нас в одной куче. Не знаем, где чей. В каждый придётся ввести слово — а как вводить, тоже ещё разберёмся.

Никифоров до этого только слушал, пальцем водил по краю блюдца. Поднял взгляд.

— Это что — мы получим возможность разобраться с Дверями?

— Не знаю. Если хоть к чему‑то доступ откроется — уже хорошо. А так… — я показал пальцем на воздух между нами, будто на саму почту, — дыра в безопасности. Хорошо, что Богумил был балбесом и не стирал письма.

Перебор

14 мая 2035

Нужное слово мы ввели только через два дня. Язык древних оказался страннее, чем я ждал даже после Найтара.

Всё началось с бумажки. Полетаев сидел в центре управления, придвинул к себе лист и карандаш — и рисовал. Не писал по‑русски: копировал знак за знаком то, что видел в письме. Кривил губы, стирал, снова гнул линию. Иногда спрашивал Первого, смотрел в пустоту на полсекунды и продолжал.

— Так. Вроде как тут, — сказал он наконец и подвинул лист ко мне. — То самое слово. Первый говорит — в переводе выходит «красное дерево».

Я потёр ладони — сухо, с готовностью человека, который уже нашёл пароль и сейчас его просто наберёт. Выбрал один наладонник из кучи, положил на подставку экрана. Экран ожил: поле, мигающая метка. Клавиатура напротив перестроила рельеф — под чужую ладонь, как в прошлый раз.

Пальцы уже тянулись к первому знаку с бумажки.

И тут выяснилось: ни одного такого символа на клавишах нет. Ни близкого. Ни «похожего, если прищуриться». Рельеф другой. Чужой азбуки нет даже кусками.

— Не сходимся, — сказал Полетаев тихо.

Я всё равно нажал на случайную клавишу. Мягкий ход вниз, возврат. Там, где я ждал появившийся символ, ничего не изменилось. Только мигающая метка сдвинулась в сторону — на позицию дальше, будто я что‑то ввёл в пустоту.

Ещё раз. Ещё. Метка ползла. Поле оставалось пустым.

— Замечательно, — сказал я. — Пишем невидимыми чернилами.

Сидели долго. Нажимали всё подряд. Где‑то на полпути — усталость в пальцах, остывший чай за спиной — наткнулись на клавишу, после которой метка пошла назад, а поле очистилось от того, чего мы не видели. Удаление нашлось перебором, как и всё остальное.

Потом — другая. Одна. После неё большинство клавиш сменило знаки: одни целиком, к другим в конце будто дописали хвостик. Раскладка ожила чужим слоем.

— Это похоже на брахми, — вдруг сказал Никифоров. — Слоговое письмо праиндийской цивилизации. В истории оно появляется уже полностью сформированным, развитым. Промежуточной и переходной формы нет. То есть на землю его, похоже, привнесли.

Мы с Полетаевым замерли и смотрели на него.

Никифоров чуть смутился, отвёл взгляд к клавишам.

— Мне Левинсон как‑то рассказывал. Вот я и запомнил.

Мы с Полетаевым кивнули. Он, как-то, осторожно ткнул пальцем в бумажку.

— Вот этот. Есть?

Появился. Не сразу — после третьей смены слоя, когда я уже не злился, а просто щёлкал методом. Рядом нашёлся следующий. Потом ещё. Работали медленно: лист — клавиша — взгляд на поле, где наконец показались чужие знаки. Исправляли, когда ошибались. Снова искали слой. Снова удаляли.

К вечеру поле на экране совпало с рисунком Полетаева. То самое слово — «красное дерево», только чужими чертами.

Я посмотрел на кнопку, которая по смыслу должна была подтвердить ввод. Крупнее соседних. Лежала особняком.

Подождал секунду — просто чтобы не спугнуть.

Нажал.

Экран ответил коротко. Без фанфар. Некорректное слово.

Значит, не этот наладонник. Или не этот хозяин.

Дальше пошла работа из кучи: снять пластину, положить следующую, снова набрать то же слово. В первый раз на ввод ушло минут пятнадцать — слои, поиск знаков, сбивки, удаления. Со второй‑третьей руки уже меньше сверялся с бумажкой. Потом справлялся за пару минут: пальцы сами находили слой, сами выкладывали последовательность.

Полетаев подносил пластины. Я вводил. Отказ. Снова.

И вот наконец сегодня вместо «некорректного слова» на экране открылось другое. Слева — треть поля: надписи, похожие на меню. Справа — две трети. Эти строчки я бы узнал в любое время дня и ночи: через одну красные, через одну оранжевые. Система явно сообщала про ошибки.

— Первый, переведи нам всем сразу надписи, — попросил я. — Что написано слева?

Он начал читать — ровно, без лишнего:

Башни. Слова. Узлы. Операторы.

— А что справа?

Много сообщений про недоступность башен, слов, узлов. И немного — про уничтоженные цели.

Глава 264. Экспедиционный корпус

Вызов

14 мая 2035

Я смотрел на экран — на меню слева, на красно‑оранжевые строки справа — и вдруг сказал вслух:

— Кажется, я могу успеть на свадьбу.

Полетаев рядом выдохнул так, будто долго держал воздух.

— Я уже и боялся поднимать эту тему… Но как ты собрался успевать?

Я не ответил. Повернулся к Никифорову.

— Срочно телеграфируйте Мейендорфу. Пусть высылает экспедиционный корпус. А впереди него — самый быстрый дирижабль, какой у них есть.

— Сделаю, — сказал Никифоров. — Что ты задумал?

Вместо ответа я ткнул на экране пункт Башни.

Правое поле сменилось: ошибки ушли, остался список полосок — почти все красные, неактивные. Среди них искал зелёную и нашёл одну. Выбрал.

Текст опять сменился. Короткие строки, чужие знаки — уже похоже на настройки этой башни, смысл ещё не прочесть без помощи.

— Первый, прочитай нам первую настройку.

Активировать. Деактивировать.

По каналу слышали и Полетаев, и Никифоров — без моего перевода.

Я повернулся к ним. Голос держал ровно; под рёбрами стучало иначе.

— Я давно начал подозревать. Уцелевшая башня сбивает дирижабли над Австралией. Делает то, что ей приказали перед смертью сидевшие здесь древние. И вот она две с половиной тысячи лет выполняет приказ.

Зелёная строка на экране мигала ровно. Ждала.

— Мы можем отключить её. Или может добавить наши дирижабли в цели, которые не надо сбивать — с этим ещё разбираться. Тогда они смогут прилететь прямо сюда.

Я сказал это вслух, но внутри уже знал: это не отключение. Это доверие. Мы отдаём свою безопасность чужой машине, которая две с половиной тысячи лет убивала всё, что летает крупнее птицы.

Никифоров нахмурился.

— Можем? Или «может, можем»? Не хотелось бы потерять десятки дирижаблей…

— Пока не проверим — не узнаем. Поэтому первым пусть идёт быстрый дирижабль с минимальным экипажем. Да, это риск. Но важный: если сработает — я успею на свадьбу, а Империя получит форпост внутри Австралии, к которому никто, кроме Империи, не сможет подступиться.

Он кивнул. Складка на лбу ещё держалась.

— А. Пока не забыл, — сказал я. — Скажите, чтоб собрали все битоши, какие есть.

Никифоров моргнул.

— А битоши хоть зачем?

— Активируем через Первого, выдадим нашим. Если сунутся — будут ружья, пушки и битоши с молниями и щитами.

У Никифорова загорелись глаза.

— Армия магов… — прошептал.

— Почти. Только в радиусе ста километров от пирамиды.

Он моргнул ещё раз — вернулся с высоты.

— Ну… я тогда пошёл?

— Да. Попроси связиста, чтоб он и Лизе передал привет от меня.

Прибытие

22–23 мая 2035

Телеграмма от командующего эскадрой пришла утром: экспедиционный корпус у северного берега Австралии. Вылетели они пятнадцатого — на следующий день после нашей просьбы; до берега шли семь суток: сначала над Империей к восточному рубежу, потом океаном, без чужих глаз и пограничных очередей, с заходом с севера. Быстрого разведчика впереди корпуса из Петербурга так и не выслали — решили идти всем вместе. До берега дошли. Дальше — наш ход.

За эти восемь дней с телеграммы мы кое‑что успели. С шейнадом, с зелёной башней, с экраном, где всё мигало чужим. Система «свой‑чужой» нашлась: башня делила цели. Но все цели она держала чужими. Сделать наши «своими» не вышло — ни через меню, ни через Первого. Зато нашли другое.

В настройках башни вылезла строка. Я попросил Первого перевести всем сразу.

Отметить безопасный периметр.

Ввели. От берега — к нам. На карте легла зелёная полоса: коридор, внутри которого летающие цели башня не бьёт. Без гарантии. Только настройка.

После недолгих обсуждений командующий эскадрой отправил разведчика по этому коридору. Остальная эскадра осталась ждать у берега.

Мы сидели в центре управления — я, Полетаев, Никифоров. На большом экране и на глобусе точка разведчика ползла медленно. Я смотрел, не моргая. Пальцы на краю стола онемели.

Башня его засекла. Это было видно: чужая метка вспыхнула рядом с точкой, красная. Полетаев тихо выругался. Никифоров подался вперёд к экрану.

Точка шла. Метка висела. Удара не было. Минута. Пять. Десять. Мы не дышали.

Полетаев молча смотрел на экран. Потом тихо сказал:

— Если сработает, я куплю всему экипажу разведчика выпивку.

Разведчик полз дальше, метка ползла с ним — смотрела, не стреляла. В зале было слышно только дыхание и редкий щелчок клавиатуры, когда кто‑то дёргал рукой без нужды.

Десять часов без происшествий, спать никто не ложился. Я смотрел на точку и снова и снова ловил одну мысль: если коридор не сработает — буду знать, что убил его.

Когда разведчик сел у горы — у нашей пещеры, у чёрного борта пирамиды, — мы вышли его встречать: я, Полетаев, Никифоров. С нижней палубы сошёл один человек. В мундире капитана, без фуражки. Лицо серое, глаза красные — будто десять часов держал судно руками и выжал себя до капли.

— Артём Милославский, — сказал я. — Это поручик Никифоров. Полетаев, ОПДО.

Он кивнул тяжело, будто голова на коротком шарнире.

— Капитан Даниил Локтев, — голос сел, кашлянул. — Разведчик командующего эскадрой. Эскадра у берега. Ждут коридора.

— А экипаж? — спросил Никифоров. — Вы один?

— Всех оставил на побережье. Если упаду, как тут падают все дирижабли, — погибну один, экипаж останется. Риск взял на себя. Добровольцами вызвались все… Но я решил: пойду один.

Пауза. Ветер тащил пыль у трапа.

— Спасибо, капитан, — сказал я. — Вы сделали невероятное.

— Я так полагаю, — ответил он, — я благодаря вам добрался живым.

— Да, мы немного помогли. Теперь можно звать остальных.

— После сеанса связи останусь на корабле, — сказал он. — Хочу отдохнуть.

Кивнул ещё раз — уже без сил на лишние слова — и поднялся по трапу.

Мы вернулись в бункер. Настроение было на подъёме — несмотря на усталость.

— Тебе повезло, Игорь, — сказал я Полетаеву. — На выпивку сильно тратиться не придётся.

В коридоре уже бежал Воронин — лента телеграммы в руке, дыхание короткое.

— Командующий эскадрой, — выпалил он, протягивая ленту. — От Локтева подтверждение получил. Выдвигаются все вместе.

Мы пошли к экранам. Потом по тому же зелёному и пошли остальные. Из зала уже не уходили. Чай, кофе — кто‑то всё время носил свежие чашки, остывшие убирал; руки грели фарфор, глаза же не отпускали карту. Больше суток без сна — и всё равно здесь.

Десятки точек. Сначала редкие, потом плотнее — огни сыпались на карту. Башня вспыхивала снова и снова: цель, цель, цель. Красные метки мигали на каждом борту. Я ждал удара. Ждал, что зелёный коридор сорвётся под массой, что «свой‑чужой» ошибётся не на одном разведчике, а на всей эскадре разом.

Одна точка прошла. Вторая. Десятая. Ни вспышки удара, ни обрыва связи, ни дыма на горизонте. Только гул, который уже слышали снаружи: воздух дрожал от турбин.

Когда последняя метка вошла в наш сектор и башня погасила красный, в зале стало громко — чужой, короткий смех, хлопок ладони по столу. Полетаев ткнул меня в плечо. Никифоров выдохнул тяжело — неделя напряжения разом.

Я вышел встречать.

За пещерой эскадра уже снижалась к разгрузке: корпуса темнели на фоне неба, стропы, платформы; с уже севших дирижаблей неслись крики боцманов. Пустошь у выхода из пещеры постепенно обрастала людьми, штабелями, щитами — превращалась в форпост Империи.

Я стоял у входа и смотрел, как они разгружаются. Когда‑то этот бункер был мёртв. Теперь он становился нашим.

Сюрприз

23 мая 2035

Сзади подошёл Полетаев. Голос усталый, почти севший:

— Похоже, уже пора идти отдыхать.

— Иди, — сказал я, не оборачиваясь. — Мне ещё с командующим эскадрой встретиться. И скорее всего сразу уйду на самом быстром, что у них есть. Назад.

— Прямо сейчас? — удивился Полетаев.

— Прямо сейчас. Каждый час на счету.

— Тогда я с тобой полечу, — сказал он. — Там и отдохну во время полёта.

Договорить не успели. Сзади — голос Никифорова; подошёл тихо, незаметно:

— А что он тут делает?

Я обернулся.

— Кто?

— «Гермес» ваш, — ответил он и показал пальцем на дирижабль, который казался небольшим рядом с армейскими громадами.

И правда: там висел «Гермес». Почтовый, узкий на фоне военных корпусов — как челнок у стены склада. Сам не садился, но платформу уже опустил.

Среди мундиров и ящиков вдалеке мелькнуло что‑то яркое — платье не по уставу, шаг не солдатский. Я смотрел ещё секунду, не веря глазам: привычка сначала ищет угрозу, а не радость.

Лиза.

Я побежал к ней — прыжками со склона пещеры, по пять метров за раз. В голове мелькнуло: хорошо, что костюм надел — быстрее добегу. Шлем оставил в бункере. Ветер бил в лицо песком; голоса боцманов отступили на второй план.

— Милославский, почему так долго? — вдруг донёсся издалека её весёлый голос.

Когда добежал до неё — подхватил, прокрутил вокруг себя, подбросил в воздух и поймал. Она рассмеялась:

— Поставь меня на землю, я и так в воздухе больше недели провела!

Поставил — и тут же поцеловал. Она не сопротивлялась.

Когда поцелуй закончился, она посмотрела на меня. Я сказал:

— Лиза… — голос сел. — Что ты тут делаешь?

— Нет, Милославский, что ты тут делаешь? У нас свадьба послезавтра, а ты тут новые земли для Империи осваиваешь, — засмеялась она. — Ну а если жених не летит к невесте — значит, невеста должна прилететь к жениху.

В горле что‑то сжалось — злость на риск, радость, что она здесь, страх, что коридор мог срезать и «Гермес» тоже.

— Ну что, — спросила уже громче, кивнув на пещеру. — Покажешь, где ты тут от меня прятался?

— Покажу, — сказал я, глядя на неё. — Всё покажу.

Она фыркнула — настоящий короткий смех — и взяла меня за руку.

— Веди, жених.

Мастерица

24 мая 2035

Утро нас встретило на «Гермесе». Я решил, что ночевать на дирижабле лучше, чем в бункере: свежий воздух с открытых люков мне нравился больше, чем отфильтрованный воздух подземелья.

Завтракать пошли в кают‑компанию. Там никого — только кто‑то из экипажа у камбуза в чистом кителе: уже накрыл на белой скатерти, как умеют на баронском почтовике. Фарфор с вензелем Кастель‑Баха, серебряные приборы, салфетки сложены ровно. На блюдах — омлет с зеленью, тёплые булочки, масло в розетках, варенье в маленьких вазочках, копчёная рыба тонким ломтем; чай — в тонких чашках, а не в походных кружках. Запах шёл спокойный, правильный — как будто Австралия за бортом тоже обязана соответствовать сервировке.

Лиза сидела напротив и смотрела, как я ем. Не насмешливо — внимательно, как на прибор, который врёт показаниями.

— Похоже, ты давно нормальной пищи не ел, — сказала она.

— В бункере готовят вроде и неплохо, — ответил я. — Но консервы откровенно надоели.

Она рассмеялась — коротко, по‑домашнему, и чай в чашке качнулся.

Когда доели, я отставил тарелку. Вчера нам было не до расспросов: она устала, я устал, оба заснули, едва успев дойти до каюты. Теперь можно было говорить.

— Как ты тут оказалась? — спросил я. — Правда. По порядку.

Лиза обхватила чашку обеими ладонями.

— Мейендорф передал мне твой привет. Я спросила, когда ты вернёшься. Он сказал, что не знает и что эскадра собирается — лететь туда, где ты. Я сказала, что полечу с ними.

Она помолчала, губы дрогнули к улыбке — довольной и тёплой разом.

— Он отказал. Я сказала, что всё равно полечу. Если даже не разрешат — буду следить за эскадрой издалека, с «Гермеса». Он сдался. И «Гермес» взяли в караван.

Я кивнул. В груди тепло и тяжесть вместе: барон не сдаётся зря — значит, она упёрлась так, что сдать было проще.

Потом я рассказал ей то, чего раньше не мог собрать в одну картинку — только кусками, с оговорками, без целого. Джаза она уже знала, хоть голос его она тогда не слышала. Теперь рассказал остальное. Про древних. Про Слова. Про войну и зачистку. Про башни, которые до сих пор держат небо в прицеле. Про асуров, что до сих пор выполняют приказ и висят над пирамидой у подножия Гималаев. Про двух асуров, которых уничтожили — тот на «Центре» и Охотника на Чёртовом кладбище. Про виману. Про Луну. Про мастеров и создателей. И в конце — про Первого: что он тут, рядом, в пирамиде, и может превращать заклинания в магию.

Она слушала молча. Иногда кивала. Иногда смотрела мимо меня — в иллюминатор, где пустошь и чужие корпуса. Не перебивала. Только пальцы на чашке белели сильнее, когда я дошёл до зачистки.

Когда закончил, в кают‑компании стало тихо: где‑то в камбузе стукнула крышка, и снова тишина.

Я полез в карман и достал ещё один найтар — холодную керамику, чужой узор, уже не первый раз лежащий у меня под ладонью.

— Хочу тебя кое с кем познакомить, — сказал я.

Она подняла бровь.

— С Первым, — пояснил я. — Держи. Когда у тебя перед глазами возникнет сообщение — мысленно выбери левое.

Положил браслет ей на ладонь и обратился к Первому:

Первый. У тебя сейчас появится новый мастер — активируй найтар.

Лиза замерла. Смотрела мимо меня — туда, где ей одной было видно две строки.

— Вижу, — тихо сказала. — Две… строчки.

Закрыла глаза на секунду, открыла. Лицо стало собранным: усилие без пальца, как тогда у Полетаева.

Керамика на её руке дрогнула, потекла ровно вверх по запястью и снова взялась плотной коркой — уже по её размеру, без зазора. Лиза вздрогнула, но браслет не сбросила.

В голове — голос Первого, и я слышал рядом с ней:

Здравствуй новый мастер.

Она открыла рот — и закрыла. Глаза расширились, потом сузились.

— Он… говорит, — прошептала. — У меня в голове.

— Да, — сказал я. — Это он. Знакомьтесь. Лиза — Первый. Первый это моя невеста. И теперь тоже мастер… мастерша… нет, наверно лучше мастерица.

Мастерица. Принято.

Лиза смотрела на браслет, потом на меня — уже не про еду и не про консервы. Фыркнула — уже не коротко, а растерянно:

— Надо же. Мастерица.

Я открыл рот — и закрыл. Слова сидели под языком весь вчерашний вечер и всё это утро; теперь, после «мастерицы», откладывать было стыднее, чем произнести.

— Лиза… — начал я и запнулся. Чай в её чашке уже не дымился. — Прости, что я тут застрял. Свадьбу, наверно, придётся перенести.

Она поставила чашку так, что фарфор звякнул о блюдце — коротко, грозно и весело разом.

— Я тебе перенесу! — улыбаясь, она стукнула пальцем по столу. — Сказано свадьба двадцать пятого мая — значит, двадцать пятого. Я фрак привезла и платье своё. Весь «Гермес» заставлен едой для празднования и вином. Всей эскадрой будем праздновать свадьбу. А когда вернёмся — тогда и там отпразднуем. Два празднования лучше, чем одно.

— А кто будет готовить? — я уже сам не мог остановиться. — Кто на столы накрывать? Кто свадьбу организовывать?

Она пожала плечами — так, будто вопрос был детский.

— Я всех привезла с собой. Тесно было, но все, кто нужен для свадьбы, в «Гермес» влезли.

Я молчал. Искать ответ было бесполезно: в голове крутилось только одно — как же мне повезло.