Инженер Петра Великого - 8

Глава 1

Тишину кабинета вспороли мои слова. Бокал с вином застыл в руке Якова Брюса. Светская расслабленность слетела с него, как позолота, и теперь передо мной сидел глава Тайной канцелярии — жесткий, холодный, требующий объяснений. На его лице плескалось почти враждебное недоумение.

— На чем основаны твои выводы, барон? — хмуро спросил он. — «Восстание началось». Это слишком серьезное заявление, чтобы бросаться им на основе запоздалого донесения о казачьей драке. Я должен буду доложить Государю, и мне нужны факты, а не предчувствия. Государь не терпит паникеров.

Я медленно опустил бокал. Внутри разлилась смертельная усталость: только что с одной войны — и тут же втягивают в другую. На мгновение захотелось махнуть рукой, сказать: «Разбирайтесь сами, я инженер». Но передо мной сидел единственный человек в этой Империи, способный понять и помочь. Придется работать.

— Факты появятся позже, Яков Вилимович, — ответил я, поднимаясь. — Когда гонцы принесут вести о разгроме отряда Долгорукого и падении Черкасска. Но тогда будет уже поздно. Мы говорим о расчете, а не о предчувствиях.

Подойдя к огромной карте Империи, занимавшей всю стену, я взял угольный грифель.

— Вы ведь знакомы с работой моих прокатных станов, — начал я издалека. — Знаете, как мы получаем броневой лист. Берем крицу, раскаляем, пропускаем через валки. Снова раскаляем, снова пропускаем. С каждым проходом металл становится тоньше, прочнее, но внутри него накапливается напряжение. Если переусердствовать, не дать ему «отдохнуть», не провести вовремя отжиг, он становится хрупким. И тогда достаточно одного неверного удара, чтобы весь лист пошел трещинами.

Лицо Брюса было непроницаемо, зато в глазах появился интерес. Эта аналогия была ему понятна.

— Дон, — я обвел грифелем земли Войска Донского, — это такой же лист металла, который мы десятилетиями «прокатывали» государственными реформами. С каждым указом, отменяющим их вольности, с каждым новым налогом, с каждым полком, посланным ловить беглых, напряжение внутри росло. А беглые, раскольники, весь этот горючий люд, что стекался туда, — это примеси в сплаве, создающие внутренние дефекты.

Я ткнул грифелем в точку на карте.

— Бахмутские солеварни — то самое слабое место, где напряжение достигло предела. И князь Долгорукий, с его жестокостью, — это удар закаленным бойком по перекаленному, хрупкому металлу. Результат предсказуем.

Бросив грифель на стол, я повернулся к Брюсу.

— Но это лишь аналогия, Петр Алексеич, — возразил он. — Красивая, но всего лишь аналогия. Казаки — не металл. Они могут стерпеть, подчиниться…

— Они не подчинятся, — прервал я его. — Потому что Долгорукий для них — чужой. Он пришел карать, а не договариваться, и каждая его казнь и высеченная станица будет сплачивать их, а не усмирять. Знаете, что мне так и не удалось перетянуть на свою сторону казачью среду. Некрасова я и так и эдак, а он все о воле казацкой думает. Кстати, за ним нужен теперь особый пригляд. Не успел я сделать его своим человеком, не успеет и он сам проникнуться благами империи. Они перестанут видеть в нас своих. Для них мы теперь такие же враги, как татары.

Лицо Брюса окаменело. Мои метафоры он мог счесть игрой ума, но моя «игра» с атаманом Некрасовым, о чем он явно не в курсе был, становится прямым провалом его ведомства. Хотя он должен был знать про азовский «триумвират».

— Почему мне не доложил? — процедил он сквозь зубы.

— Потому что я не был уверен до конца, что дойдет до крайности.

Брюс долго молчал, его взгляд был прикован к карте. Мой анализ, подкрепленный конкретным провалом, не оставил ему пространства для маневра. Он не верил в пророчества, зато верил в расчет. Наконец, он отвернулся.

— Хорошо, генерал. Твой расчет верен. Лист металла треснул. — Он тяжело опустился в кресло. — И мы опоздали. Что теперь?

Вопрос повис в воздухе. Он признал диагноз. Теперь пришло время искать лекарство, и в этом деле он был главным лекарем Империи. Вскочив с кресла, он начал мерить шагами кабинет. На смену расслабленности пришла сконцентрированная энергия. Светская беседа закончилась.

— Хорошо, — он резко остановился у камина. — Раз мы принимаем расчет за основу, действовать нужно немедленно и жестко. Первое, что приходит на ум, — удар.

Его глаза блеснули в свете огня.

— Государь далеко. У меня есть полномочия. Я могу своей властью снять с северных границ два лучших гвардейских полка. Скрытно перебросить их на юг. Их задача — пройти тихом и найти ставку Булавина, взять ее штурмом и повесить его самого и всю его старшину на главной площади Черкасска. Обезглавить восстание одним ударом. Как тебе такой план, генерал?

План был в духе самого Петра Великого — дерзким. Но, как мне кажется, абсолютно бесполезным.

— Этот план не сработает, Яков Вилимович, — спокойно ответил я. — Вы пытаетесь одним ударом решить все проблемы. — Я вновь подошел к карте. — Вы уничтожите Булавина, я не спорю. Но это не остановит болезнь, а лишь разгонит заразу по всему телу. На его место тут же встанут двое других, еще более яростных. На место каждого повешенного атамана придут трое, жаждущих мести. Это восстание держится не на одном человеке — оно держится на общей ненависти. Война не закончится, превратится в бесконечную охоту в бескрайней степи.

Брюс нахмурился.

— Ты говоришь как проповедник, генерал, а не как государственный муж! — нахмурился Брюс. — Твое доброе отношение к бунтовщикам граничит с государственной изменой! Пока мы тут разговариваем, они режут наших солдат! Возможно, долгое пребывание на юге смягчило твой характер. Здесь уважают только силу!

Он ударил, целясь в мою лояльность.

— Силу уважают тогда, когда она приложена к верной точке, Яков Вилимович. А удар по атаманам — это удар по воде. Если уж мы говорим о силе…

— Хорошо. Тогда — совсем крайность, — перебил он, доводя идею до логического предела. — Мы ударим по их корням. Выберем пять-шесть самых мятежных станиц. Окружим. И сотрем с лица земли. Всех. Выжечь дотла, а на пепелище посыпать солью. Устроить такой урок, чтобы при одном упоминании царского имени у них кровь в жилах стыла. Вот это — сила.

Передо мной стоял безжалостный государственник.

— И этот план приведет нас к поражению, — так же спокойно возразил я. — Вы получите партизанскую войну, я бы даже сказал — народную войну. Каждый казак, чью семью вырежут ваши каратели, станет фанатиком. Вы превратите весь Дон во враждебную территорию на сто лет вперед. Да, вы запугаете их на год, на два. Но ненависть, которую мы посеем, даст такие всходы, что наши внуки будут проклинать нас за эту «победу».

Брюс еще сильнее нахмурился.

— Опять проповеди! — вздохнул он. — Тогда что? Блокада! Перекрыть все дороги. Ни пороха, ни свинца, ни хлеба. Заставить их голодать. Пусть их хваленая вольница пожирает сама себя!

— Ваша мысль о блокаде верна, — согласился я, чтобы тут же нанести ответный удар. — Это правильный инструмент. Но у нас нет времени. Это все равно что лечить больного медленным ядом, когда ему требуется немедленная операция. Блокада даст эффект через полгода, а за это время Булавин, чтобы прокормить свою армию, пойдет огнем и мечом по соседним губерниям. Ущерб будет чудовищным. И главное — голодать будет голытьба. Это лишь усилит их ярость.

Я отверг все три его плана. Все традиционные методы были исчерпаны.

Брюс замер посреди кабинета. Его арсенал государственных решений был пуст. Медленно, словно неся на плечах неподъемный груз, он подошел к столу, налил вина и осушил бокал одним глотком. Затем посмотрел на меня. Из его взгляда ушли гнев и раздражение, оставив лишь тяжелую усталость и тень уважения.

— Хорошо, генерал, — глухо произнес он. — Я думаю, что у тебя есть свой план. — Он поставил бокал на стол и скосил глаза на меня. — Даю слово, если он будет не лучше предложенного мной, то я немедленно отправлю Государю донесение о том, что генерал-майор Смирнов, потрясенный прутским походом, не способен принимать взвешенные решения. Давай, убеди меня.

Ультиматум Брюса требовал немедленного ответа. Я не спешил. Подойдя к столу, я налил себе воды из графина и сделал несколько медленных глотков, собираясь с мыслями. Вся моя предыдущая критика была расчисткой площадки от обломков старых стратегий. Теперь пришло время строить.

— Вы правы, Яков Вилимович, — начал я, возвращаясь к карте. — Все предложенные пути ведут в пропасть, потому что мы пытаемся решить проблему старыми методами. Пытаемся рубить, когда нужно считать; жечь, когда нужно строить; душить, когда нужно покупать. Мой план бьет по причине.

Брюс подался вперед.

— Мой план состоит из трех частей, работающих одновременно, как шестерни в одном механизме. Цель — сделать восстание бессмысленным. Лишить его почвы, цели и средств.

Я взял грифель.

— Часть первая: Военная. Удар по мифу. Вы предлагали обезглавить восстание. Я предлагаю то же самое, но наша цель — их вера в собственную неуязвимость. Они сильны, пока они в своей степи, где каждая балка им знакома. Мы должны нанести им одно, но сокрушительное поражение там, где они считают себя хозяевами. Нам не нужен тотальный разгром, требующий десятков тысяч солдат. Нам нужно «чудо». Оглушительный, непостижимый для них успех, который покажет тщетность борьбы не с нашими полками, а с самой Империей, с новой технологической реальностью. Пусть они увидят, что степь их больше не защищает. Это будет психологический удар, после которого их боевой дух не оправится.

— Какое еще «чудо», генерал? — нахмурился Брюс.

— Всему свое время, — ушел я от ответа. — Перейдем ко второй части. Экономической. Пряник вместо кнута. Вы предлагали блокаду. А я предлагаю обратное: завалить их деньгами. Но не всех. — Я обвел грифелем несколько станиц вверх по Дону, вдали от очага мятежа. — Здесь сидят владельцы земель, табунов, торговцы. Война им невыгодна. Так вот, мы сделаем им предложение, от которого невозможно отказаться. Через подставных купцов мы предложим им легальные, защищенные государевой грамотой контракты на поставку хлеба и лошадей для армии. По ценам вдвое выше рыночных, Меньшиков и Морозовы тут не смогут помешать. И долю в наших новых мануфактурах. Мы их не задушим, Яков Вилимович. Мы их купим. И тогда Булавин со своей голытьбой, требующей «все отнять и поделить», станет для них не вождем, а угрозой их новому богатству. Мы расколем их изнутри, не сделав ни единого выстрела. Противопоставим «воровской» вольнице — вольницу купеческую.

Лед на лице Брюса начал таять. Этот циничный план был ему абсолютно понятен. Это была его стихия.

— Изящно, — признал он. — Но рискованно. Где гарантии?

— Гарантий нет. Есть расчет на то, что алчность сильнее старых обид. Особенно, если подкрепить ее страхом. И здесь мы переходим к третьей, главной части. Технологической. Их преимущество — в скорости. Они наносят удар и растворяются в степи. Мы не можем их догнать. Так вот, мы лишим их этого козыря. Мы станем быстрее.

Мой грифель прочертил жирную, уверенную линию от Санкт-Петербурга на юг, через Москву, к Воронежу.

— Ответ на Булавинское восстание лежит здесь. — Мой палец уперся в линию. — «Стальной Хребет», наша железная дорога. Все силы, все ресурсы — сюда. Мы построим дорогу, которая позволит перебрасывать полки из центра на юг за неделю, а не за два месяца.

Затем мой палец переместился на эскиз «Катрины» на столе.

— А это — наши будущие глаза. Машина, которая увидит каждый их отряд с высоты птичьего полета. Мы лишим их внезапности, не будем играть по их правилам, Яков Вилимович. Мы изменим само поле боя. Превратим степь из их дома в прозрачный для нас аквариум, где каждая рыбка на виду.

Я замолчал. Брюс неподвижно смотрел то на карту, то на мои эскизы. Он не задавал вопросов. Он складывал части головоломки. Наконец, он медленно обошел стол, встал рядом со мной и долго смотрел на прочерченную линию железной дороги.

— Это… — тихо произнес он, — план переустройства государства. Чтобы осуществить его, понадобятся все ресурсы Империи. Годы работы. А Булавин у нас уже под боком. Мы не успеем.

— Мы успеем, — сказал я. — Если начнем прямо сейчас. И если вы, Яков Вилимович, обеспечите нам главное — время и политическую волю.

Брюс долго молчал, его взгляд был устремлен в одну точку на карте. Затем он повернулся ко мне, и в его глазах была стальная решимость.

— Хорошо. Я обеспечу политическое прикрытие в столице. Я найду способ убедить Государя, когда придет время, что задержка с отправкой войск — это часть хитрого плана. Ты всегда справлялся со своими задачами. Не знаю как ты все это сделаешь, даже не представляю себе это… Если не получится… Государь снимет головы с нас обоих. И моя будет первой.

— Я знаю.

Наше рукопожатие было коротким и крепким. Стратегическое решение было принято. Гонка со временем началась.

Когда за Брюсом закрылась дверь, я еще долго стоял у карты. Я смотрел на жирную линию, прочерченную грифелем. План, который я изложил главе Тайной канцелярии, был честен. И одновременно он был лишь прикрытием для двух других, истинных планов, о которых ему знать было не обязательно.

Брюс ждет от меня «чуда» — ошеломительного военного успеха. Что ж, он его получит. Но я, как инженер, не верю в чудеса. Я верю в резервные системы и гарантированную огневую мощь. Пока все ресурсы Империи будут брошены на «Стальной Хребет», я в полной тайне, здесь, в Игнатовском, форсирую работу над проектом, который я похоронил. «Бурлак». Я не буду строить новую машину с нуля. Я возьму и превращу проект в то, чем он должен был быть изначально — в мобильные крепости. Легкая броня от казачьих пуль, платформа для скорострельной картечницы и десантный отсек на десять гренадеров. Три таких «зверя», способные без дорог пройти по степи и нанести удар там, где их никто не ждет, — вот моя подстраховка. Да, с топливом будет проблема, но это решаемо.

Если психология и экономика дадут сбой, в дело вступит сталь. Я обезглавлю это восстание расчетливыми ударами механизированной кавалерии. Брюсу об этом знать не нужно. Для него это будет лишь счастливой случайностью и подтверждением моей гениальности.

Но даже это — лишь тактика. Главное скрывалось в самой дороге. Эта линия на карте — скальпель, которым я собираюсь вскрыть главный нарыв Империи — крепостничество. И сделать это так, чтобы никто ничего не понял до самого конца.

Я уже посмотрел на отчеты своей команды по экономической части. Что-то мне еще преподнесет Морозова, но суть видна. В Империи нет платежеспособного слоя населения. В стране слишком много крепостных. Уж я то знаю, что чем дальше, тем сильнее этот момент будет сковывать экономику.

Строительство потребует сотен тысяч рабочих рук. Где их взять? Ответ очевиден: государственные крестьяне. Их сгонят сюда десятками тысяч по государеву указу, как на каторгу. Это будет величайшая в истории России программа переобучения. Каждый из них получит специальность: землекоп, плотник, каменщик, укладчик, кузнец. Они будут получать жалование, а не барщину или что там они получают. Скромное, конечно, зато настоящее, живыми деньгами. Они будут жить в стандартных бараках-общежитиях, а не в землянках. Их будут кормить и лечить за казенный счет. За пять-семь лет, пока дорога будет ползти на юг, через этот проект пройдут сотни тысяч людей. Они придут сюда темными, забитыми рабами, а выйдут — квалифицированными рабочими, которые умеют ценить свой труд.

И вот тут-то и сработает главная шестеренка моего механизма. По окончании контракта на строительстве дороги каждый из них получит и вольную, и небольшой надел земли — здесь же, вдоль дороги. С обязательством эту землю обрабатывать и платить в казну умеренный налог.

Что мы получим в итоге? Целый новый класс людей — свободных, имущих, лояльных государству, которое дало им новую жизнь. Они станут костяком, на котором вырастет новая экономика. Помещик, чьи крепостные работают спустя рукава три дня в неделю, никогда не сможет конкурировать с фермером, который трудится на своей земле от зари до зари. Промышленник, использующий рабский труд, проиграет мануфактуре, где работают вольнонаемные, мотивированные зарплатой. Крепостное право не нужно будет отменять каким-либо указом. Оно просто умрет само. Станет экономически невыгодным, как лучина при свече.

Я смотрел на карту и видел, как вдоль этой стальной артерии, пульсируя, нарождается новая Россия — свободная, индустриальная, сильная. И никто — ни Брюс, ни Государь, ни старое боярство — не увидит в этом проекте ничего, кроме спешной постройки стратегического пути на юг. Они сами дадут мне в руки инструмент, который разрушит их мир.

Булавинское восстание станет величайшим даром, эдаким кузнечным горном, в котором я перекую Россию.

Глава 2

Брюс уехал на рассвете. Мне нужно представить работающее доказательство, что мой путь — не безумная фантазия. В противном случае он, как верный пес государев, спустит с цепи генералов, и Дон утонет в крови. Времени на раскачку не было.

Я несколько дней носился по Игнатовскому как угорелый, пытаясь придумать как лучше решить поставленные задачи. Понимание того, что и на какой стадии находится на моей территории, после длительного отсутствия, помогло мне получить исходные данные — теперь можно и собрать своих единомышленников. О восстании Булавина, естественно, я сообщил, как о факте.

По моему знаку первым выступил Андрей Нартов. Мой гениальный механик с лихорадочным блеском в глазах развернул на столе огромный лист. С чертежа на нас смотрела филигранная, безупречная в своей сложности схема орнитоптера — механической птицы.

— Петр Алексеевич, — с легкой гордостью посмотрел он на меня, — я сидел над расчетами после нашего разговора. Вы говорили о полете «без огня». Вот решение! Паровая машина облегченной конструкции, система редукторов, передающих усилие на крылья… Я учел все!

Он говорил с жаром, с верой гения в собственное творение. Однако я, глядя на этот шедевр инженерной мысли, мрачнел. Прекрасный — и абсолютно тупиковый путь.

— Андрей, я восхищен твоей работой, — произнес я. — Но давай отбросим механику и обратимся к цифрам.

Взяв угольный грифель, я прямо на чистом углу листа принялся выводить расчеты. Вес машины, вес каркаса, площадь крыльев, необходимая мощность для создания подъемной силы… Нартов следил за рукой, его губы беззвучно шевелились, проверяя каждую выкладку. Когда я обвел финальную цифру, он тоже хмурился. Расчеты были неумолимы: чтобы эта махина хотя бы подпрыгнула, ей требовалась мощность втрое больше той, что могла выдать его паровая машина.

— Но… можно облегчить каркас! Использовать другие материалы! — Он цеплялся за свою идею.

— Можно. И тогда он развалится от первого же порыва ветра. Андрей, ты создал идеальный механизм, но пытаешься бороться с фундаментальным законом. С соотношением мощности к весу — формулы я тебе говорил, они не обманывают. В этой гонке мы проигрываем.

Раздавленный, он опустился на стул. Похоже, это был его первый серьезный творческий кризис. Я подошел к своему походному сундуку и извлек оттуда несколько листов, исписанных торопливыми набросками. Кажется, нужно немного направить его мысли в другое русло.

— Вот, — я положил их перед ним. — Размышлял об этом в походе. Глупости, конечно… Но что, если не толкать воздух, а найти нечто, что легче него самого? Какой-нибудь «горючий воздух», получаемый из купоросного масла и железа. Я прикинул его подъемную силу… Получается запредельная чепуха, но, может, ты найдешь ошибку в моих расчетах.

С недоверием он взял листы. Вместо приказа я подкинул ему новую загадку. Его мозг, отбросив провальную идею, с жадностью вцепился в новую гипотезу. Не ответив, он с головой ушел в мои каракули. Технологический фронт был открыт.

— Алексей Петрович, — повернулся я к царевичу. — Что у вас?

— Отряды землемеров мы отправили, однако уже ясно: без точных карт дело встанет. Изучив архивы Инженерной канцелярии, я нашел упоминание о штурмане-гидрографе Степане Ремезове. Лучший картограф выпуска Навигацкой школы, которого сослали в Воронеж за пьянство и «дерзостные речи».

— Отлично, — кивнул я. — Надо найти этого Ремезова.

Алексей помрачнел:

— Есть еще одна проблема. Более насущная. Землемеры, работающие на землях князя Троекурова, столкнулись с организованным сопротивлением. Его люди при поддержке местного исправника арестовали нашего старшего землемера. Работы остановлены. Мои письма к губернатору остались без ответа.

А вот это неожиданно. Игнорировать наследника?

— Твои предложения? — спросил я.

— Взять имение штурмом силами отряда де ла Серды, — не моргнув глазом, ответил Алексей.

Я покачал головой.

— Так ты превратишь Троекурова в мученика, а нас — в разбойников. Ты столкнулся как мне кажется с системой, и отвечать нужно системно. Думай. В твоем распоряжении все ресурсы. Найди его слабое место.

Он еще больше нахмурился, явно размышляя о том как решить проблему. Отлично. Второй фронт, административный, открыт.

Оставался третий — экономический. Теперь Изабелла.

— Мне нужен полный аналитический отчет по экономике Дона, — поставил я задачу. — Главные торговые пути, ключевые товары, имена самых влиятельных купцов и старшин. Кто с кем торгует, кто кому должен. Карта их финансовых потоков

Ее пальцы уже летели по бумаге, делая пометки.

А вечером, запершись в кабинете, я лично составил длинное, подробное письмо Анне Морозовой. В Москву я не поехал — непозволительная роскошь. Вместо этого я изложил все на бумаге: анализ ситуации, свой план экономической войны и деловое предложение, от которого, я рассчитывал, она не сможет отказаться. Риск был огромен: доверить бумаге тайны, способные стоить мне головы, — но солдатам «Охранного полка» я доверял.

Все шестеренки механизма пришли в движение. Технологический, административный, экономический — три фронта начали свою работу.

Следующие несколько дней Игнатовское жило как часовой механизм, заведенный слишком туго. Пружина времени сжалась до предела. Мы готовились, работая на упреждение.

Предвестники бури появились на третий день. По южному тракту потянулись первые подводы беженцев. То мелкие служилые люди, купцы, семьи приказных из разоренных казаками городков. Их обрывочные рассказы пугали страшнее любых донесений: вырезанные гарнизоны, объятые пламенем усадьбы, реки, красные от крови. Эти истории, передаваемые из уст в уста, расползались по Игнатовскому, сея тревогу. Мои мастера начали хмуро поглядывать на юг. Война из абстрактного понятия на карте превратилась в реальность, пахнущую гарью и звучащую человеческим плачем.

На этом фоне конфликт Алексея с князем Троекуровым из локальной стычки вырос в символ противостояния двух миров. Мой наследник и ученик действовал. Отбросив попытки договориться через продажных чиновников и посовещавшись со мной ночью, он сделал свой ход. Времени на поиски компромата не было, поэтому он ударил по самому больному — по тому, что эта спесивая аристократия ценила выше чести, — по кошельку.

С помощью финансовых рычагов и деловой хватки Анны Морозовой Алексей провернул изящную, почти бесшумную операцию. Он ударил по его союзникам. Всего за два дня аналитический отдел Изабеллы вскрыл коммерческую подноготную коалиции помещиков, стоявшей за князем. Выяснилось, что их благосостояние держалось на нескольких крупных контрактах по поставке пеньки и корабельного леса для Адмиралтейства — контрактах, которые лоббировал сам Троекуров.

Алексей просто выставил на торги новые, куда более выгодные контракты, но с одним условием: принять в них участие могли лишь те, кто не имел «земельных споров» с проектом «Стальной Хребет». Верности Троекурову он противопоставил чистую, незамутненную алчность.

Эффект был мгновенным. Коалиция рассыпалась за сутки. Вчерашние союзники, боясь упустить барыши, бросились в Игнатовское с заверениями в преданности, наперебой предлагая свои земли под дорогу. Троекуров остался один. К вечеру четвертого дня он сам прислал гонца с извинениями и сообщением, что арестованный землемер освобожден «по недоразумению». Алексей его капитуляцию принимать не стал. Через гонца он передал короткий ответ: «Князю Троекурову явиться в Игнатовское для принесения личных извинений и уплаты неустойки за срыв государевых работ». Просьба обернулась приказом.

На пятый день грянул ожидаемый гром. В Игнатовское на загнанном коне ворвался официальный фельдъегерь. Сухие строки донесения, которого я ждал и боялся, подтвердили то, что уже шептали беженцы: отряд князя Долгорукого уничтожен, сам он убит. Восстание Булавина, смыв кровью царских солдат последнюю преграду, переросло в полномасштабную войну. После этого пришла записка от Брюса — он полушутя обзывал меня либо предсказателем, либо гением.

Запершись в кабинете, я встал перед тяжелой задачей. Реакция Государя предсказуема: ярость и приказ о тотальной, кровавой зачистке. Этот приказ, летящий с юга, прибудет через недели, я в этом уверен — иначе я просто не знаю Государя тогда. Нужно было действовать на упреждение. Не ждать приказа, а предложить свое решение первым, перехватив инициативу.

Всю ночь я писал. Эдакий аналитический доклад и ультиматум, облеченный в форму верноподданнического рапорта. В нем я изложил свою метафору про «перекаленный металл», объясняя причины и следствия бунта. Я доказывал, что карательная экспедиция лишь укрепит Булавина, превратив его в народного героя и мученика. Затем последовал мой план: экономическое удушение, раскол элиты, создание технологического превосходства. И в конце я просил воли.

«Дайте мне полномочия и время, Государь, — писал я, — и я решу эту проблему не силой, которая породит лишь ненависть, а умом, который принесет покорность и выгоду казне».

На рассвете мой гонец помчался на юг, в ставку Петра. В тот же день заявился Брюс. Он приехал, как грозовая туча, влекомая вестями о катастрофе. Союзник, приехавший проверить, не сошел ли я с ума.

Мы сидели в моем кабинете. О разгроме Долгорукого он уже знал — его собственные гонцы были не медленнее моих.

— Государь будет в ярости, — произнес он, глядя на огонь в камине. — Он отдаст приказ, который превратит Дон в пустыню. Я знаю его.

— Я отправил ему свой план, — ответил я. — Пытаюсь его остановить.

Брюс медленно повернулся ко мне.

— Твой план… — протянул он. — Железные дороги, летающие машины… Это прекрасно, Петр Алексеич. Для мирного времени. Но сейчас у нас война. Твой гонец доскачет до Государя в лучшем случае через три недели. Ответ вернется еще через три. За эти полтора месяца Булавин может дойти до Воронежа.

Он был прав. Время и расстояние играют против меня.

— Вы что-то предлагаете? — спросил я.

— То, что требует ситуация, — жестко ответил Брюс. — Я здесь не как твой друг, а как государственный муж. Видя угрозу, я обязан ее уничтожить. Я знаю, что у тебя ест много мыслей как решить эти проблемы, но прошу — быстрей. Время. Время.

Подойдя к карте, он отчеканил каждое слово:

— У тебя его мало. Ты должен представить мне работающий прототип твоего «чуда». Нечто, что я смогу описать Государю как реальное, существующее оружие, способное изменить ход этой внутренней войны. Если ты это сделаешь, я поддержу твой план. Я найду способ задержать приказ о карательной экспедиции. Если нет… — он сделал паузу, — то я лично подпишу приказ о выступлении гвардейских полков из Петербурга на юг. И командовать ими будешь ты, генерал-майор. Исполнять приказ, который, по твоему же мнению, погубит Империю. Выбирай.

Да уж. Ультиматум союзника, загнанного в угол обстоятельствами. Уход Брюса я даже не заметил, погрузившись в размышления.

Игнатовское перестало спать. Огонь в цехах и лабораториях горел круглосуточно.

Вся тяжесть технологического прорыва легла на плечи Андрея Нартова. Отдав ему свои черновые расчеты, лабораторию и лучших мастеров, я сам с головой ушел в решение смежных задач, пытаясь собрать из жалких крох хоть какой-то прообраз силовой установки. Однако каждый шаг лишь глубже загонял меня в трясину технологических ограничений этого века. Наш лучший электродвигатель едва мог провернуть вал детской игрушки. А батареи… Из горстки «серебряной обманки», привезенной с Урала, мы получили всего несколько фунтов чистого цинка — драгоценного, незаменимого металла, который я не мог ни воспроизвести, ни купить. Этого едва хватало на лабораторные опыты, но о силовой установке для летательного аппарата не шло и речи. Я поставил задачу Анне Морозовой найти источник руды, хотя это было дело месяцев, а не дней.

На второй день, после памятного разговора с Брюсом, прибыл загнанный гонец, почерневший от пыли, он едва держался в седле. Это был человек Орлова, отправленный еще до того, как кольцо вокруг острога окончательно сомкнулось.

Донесение короткое. Собрав несколько сотен выживших из разгромленного отряда Долгорукого, Орлов заперся в старом казачьем остроге на реке Калитва. Булавин, стремясь захватить оставшиеся полковые знамена и пушки, стягивал к острогу все свои силы. Письмо заканчивалось сухими строками: «Пороха и провианта на пять дней. Держимся».

Из письма я понял, что Орлов собрал своих людей с Азова и направился на помощь к Долгорукому, при поддержке «триумвирата». Брюс, читавший донесение вместе со мной, молчал, но его взгляд говорил красноречивее любых слов. Мой цейтнот обрел кровавую цену. Отсчет пошел.

Вечером того же дня, в мой кабинет ворвался Нартов. Его лицо в копоти, глаза лихорадочно блестели — но это был блеск триумфа.

— Есть! — выдохнул он, с грохотом ставя на стол большой стеклянный сосуд. — Получилось, Петр Алексеевич!

Он поднес тлеющий фитиль к концу трубки, и из нее с легким хлопком вырвался едва заметный голубоватый язычок пламени. Водород. Чистый, горючий, легче воздуха. Его генератор, собранный из свинцовых листов и стекла, работал.

— И это еще не все! — Нартов торжествующе развернул на столе кусок ткани. — Герметичность! Я нашел решение!

Он протянул мне полотно — многослойный, жесткий на ощупь «пирог»: несколько слоев тончайшего льна, пропитанных горячим рыбьим клеем с добавлением квасцов для эластичности и покрытых сверху несколькими слоями застывшей олифы. Технология, подсмотренная у лучших корабельных мастеров.

— Тяжелая, — признал он, — и все равно немного травит. Несколько часов продержит точно!

Это неказистое, пахнущее вареной рыбой и льняным маслом полотно было прорывом. Нартов выгрыз решение упрямством и гениальной смекалкой, используя лишь те материалы, что были под рукой. За двое суток решил две сложнейшие проблемы.

Мы с Нартовым склонились над столом, покрытым расчетами. Воздух пьянил чувством близкой победы.

— Вот, Яков Вилимович, — сказал я, указывая на работающий генератор и кусок ткани. — То, чего вы ждали. Технология готова. Андрей Константинович совершил невозможное.

Брюс недоверчиво оглядел скромную установку, затем ткань. Сути он не понимал, но видел триумф на лице Нартова и железную уверенность в моем голосе.

— Теперь, — я взял чистый лист, — мы можем рассчитать наш корабль. «Катрину-2».

Мы погрузились в расчеты. Нартов диктовал точный вес герметичной ткани на квадратный аршин. Я добавлял вес облегченного ивового каркаса, гондолы. Цифры ложились на бумагу, выстраиваясь в стройные столбцы. Я уже видел изящный, сигарообразный корпус, скользящий в небе…

Но что-то пошло не так.

Конечная цифра подъемной силы, выведенная Нартовым, заставила его замереть. Он перепроверил расчет. Еще раз. Его лицо медленно вытягивалось, триумфальный блеск в глазах угасал, сменяясь недоумением, а затем — ужасом.

— Не сходится… — прошептал он, не веря собственным глазам. — Петр Алексеевич, здесь ошибка…

Я взял у него грифель. Пробежался по цифрам. Ошибки не было. Расчет был точен.

Проблема оказалась убийственно простой. Да, ткань Нартова была герметичной. Но для этого она была чудовищно тяжелой. Вес нескольких слоев клея и олифы сводил на нет все преимущества легкого водорода.

Итоговая выкладка лежала на столе. В нашей тяжелой оболочке подъемная сила водорода едва компенсировала вес самой конструкции. Чтобы поднять пилота, требовался дирижабль таких размеров, что на его постройку ушли бы месяцы. Прототип, который мы могли собрать за оставшиеся сутки, в лучшем случае поднял бы в воздух самого себя. Абсолютно бесполезен.

Величайший технологический прорыв обернулся сокрушительным провалом. Мы уперлись в фундаментальные законы физики и пределы технологий этого времени.

Я медленно поднял глаза. Нартов стоял, опустив голову, раздавленный. А у окна, молча наблюдая за этой сценой, стоял Яков Брюс.

Чуда не произошло. Время вышло.

Мы проиграли не Булавину и не генералам — физике. Материя этого мира оказалась упрямее и тяжелее наших замыслов. Все мои идеи и титанический труд Нартова разбились о простую, удручающую реальность: мы не могли создать достаточно легкую и прочную оболочку.

Нужно было что-то говорить, что-то делать. Признать поражение? Сказать Брюсу, что он был прав, и отправить гвардию на бойню? Мысль была невыносимой. «Бурлаки» в нескольких экземплярах собираются, ими занят Федька, но готовы они будут через месяц. СМ-2 на сотню солдат — тоже к тому времени будут.

Сдаться — значило погубить Орлова, расписаться в собственном бессилии.

И тогда, в звенящей тишине, мозг, работающий на чистом адреналине отчаяния, нащупал выход. Отступление. Возвращение на шаг назад, на старые, выжженные позиции, которые я сам же и оставил.

— Мы не можем построить дирижабль, — произнес я тихо. Нартов вздрогнул. Брюс медленно повернул голову. — Расчеты верны. В поставленные сроки — это невозможно.

Подойдя к столу, я решительно смахнул листы с расчетами по водороду. Под ними лежал старый, потрепанный эскиз, сделанный еще в Яссах. Неуклюжий, пузыреобразный силуэт монгольфьера.

— Значит, мы вернемся к тому, что работает. Построим улучшенный монгольфьер.

Нартов вскинул на меня растерянный, почти оскорбленный взгляд.

— Петр Алексеевич, это шаг назад! Ваш компромиссный вариант несет еще большие риски! Вес батарей и электродвигателя критически снизит его потолок и скорость подъема. Он станет идеальной мишенью! Мы строим летающий гроб!

— Да, — твердо ответил я. — Мы возвращаемся к проблемам, но на новом уровне. — Взяв чистый лист, я начал чертить. — Мы не будем строить шар. Мы сделаем его чуть вытянутой формы, чтобы уменьшить сопротивление воздуха. Добавим хвостовое оперение для стабильности — но это надо еще проверить, сработает ли. Оболочку сделаем из твоей новой ткани — она хоть и тяжелая, но гораздо прочнее и менее горюча, чем просмоленная мешковина.

Мой грифель летал по бумаге, набрасывая контуры гибридного, уродливого, но теоретически жизнеспособного монстра.

— А главное — сердце. Под него мы поставим нашу «Триаду».

— Но… батареи и двигатель слишком тяжелы! — воскликнул Нартов. — Они съедят всю подъемную силу!

— Не съедят, если их задача — не тащить нас против ветра, а лишь помогать ему. Мы поставим небольшой электродвигатель с пропеллером. Его тяги не хватит, чтобы бороться со встречным потоком, зато будет достаточно, чтобы маневрировать на малых скоростях, разворачиваться, выбирать более удачное течение. А для подъема… — я обвел на чертеже новую деталь, — …мы используем безопасную горелку новой конструкции, с принудительной подачей воздуха от небольшого вентилятора, работающего от батарей. Это даст стабильное и мощное пламя без риска выброса искр — но и здесь надо будет проверить опытно.

Получился прагматичный, уродливый компромисс. Инженерный костыль. Я предлагал построить пожарное средство, собранное из обломков наших великих планов. Медленный, неуклюжий, все еще зависимый от погоды аппарат, который мы могли построить. Быстро.

— Петр Алексеевич, это полумера! — в голосе Нартова зазвенело отчаяние. Загоревшись мечтой об идеальном дирижабле, он видел в моем предложении предательство инженерной мысли. — Мы построим неуправляемый пузырь с моторчиком! Мы должны решать фундаментальную проблему, а не латать дыры! Дайте мне еще два дня! Я найду способ облегчить оболочку!

Наш спор из технического мгновенно перерос в мировоззренческий. Он, как идеалист, одержимый совершенством, требовал времени на создание революционной машины. Я же, прагматик, на чьих плечах лежала ответственность за сотни жизней, требовал рабочего, пусть и несовершенного, решения — здесь и сейчас.

Наш спор кипел на глазах у Брюса и Алексея, который тихо вошел к нам. Они молчали, понимая, что решается нечто большее, чем судьба одного проекта.

— Двух дней у нас нет, Андрей! — я повысил голос. — У нас небольшой промежуток времени, за которые отряд Орлова либо получит помощь, либо будет вырезан до последнего человека. Твоя идеальная машина прилетит на их могилы.

Я устало посмотрел на Нартова.

— Я понимаю тебя. Поверь, мне больнее, чем тебе, отказываться от этого замысла. Но сейчас мы на войне. И наша задача — а спасти людей.

Затем я отвернулся от него к Брюсу, все так же неподвижно стоявшему у окна.

— Яков Вилимович, вот мой ответ. Через трое суток у нас будет летательный аппарат. Не тот, о котором мы мечтали, но он сможет долететь до острога Орлова и сбросить им порох и припасы. Он сможет оказать моральное воздействие на казаков — уж я создал этому проекту соответствующий авторитет — османы не соврут.

Я замолчал в ожидании вердикта. Брюс медленно подошел к столу, взял чертеж идеального дирижабля Нартова.

Глава 3

Интерлюдия.

Османская империя.

В главном приемном зале дворца Топкапы было шумно. Пропитанный ароматами сандала и розовой воды воздух, казалось, застыл, превратившись в мутный, душный янтарь. Даже яркий свет, что лился сквозь окна, не развеивал этот сумрак, он лишь подчеркивал покорность застывших фигур.

В самом центре этого замершего мира, на высоком троне, инкрустированном перламутром, восседал падишах, Повелитель Правоверных, султан Ахмед III — изваяние из слоновой кости в белоснежных шелках. Хотя его лицо под огромным, увенчанным изумрудом тюрбаном, хранило спокойствие, предписанное этикетом, большой палец правой руки выдавал напряжение. Медленно и неотступно он очерчивал одну и ту же холодную точку на подлокотнике. А в темных глазах разыгрывалась невидимая битва между гордыней властителя и унизительной неизвестностью.

Вокруг трона, на почтительном расстоянии, замерли высшие сановники империи. За массивной колонной, отделанной изразцами из Изника, тучный и обрюзгший второй визирь Реджеп-паша решился склонить голову к уху казначея Ибрагима.

— Говорят, от всего войска правоверных газиев… — прошипел он тихо, слова походили на шелест сухого листа, — …и десятой доли не осталось. А янычарский корпус…

— Молчи, безумец! — оборвал его казначей, не поворачивая головы. — Хочешь, чтобы твой язык намотали на твой же тюрбан? Великий Визирь… он вернется с победой. Как всегда.

— Аллах велик, — вздохнул Реджеп-паша. — Однако этот гяурский шайтан, Смирнов… Клянусь бородой Пророка, он заключил сделку с самим Иблисом. Небесный огонь! Летающие корабли! Это колдовство.

Ибрагим не ответил. Он с силой сжал свои четки. Оглушительный треск лопнувшей бусины заставил несколько голов дернуться в их сторону. Визирь с казначеем тут же окаменели, превратившись в статуи.

Чуть поодаль, на специально отведенном месте, стояли два европейца: изящный и утонченный французский посланник, шевалье де Вуазен, в напудренном парике и камзоле из синего бархата, и его английский коллега, сэр Реджинальд Крофт, одетый с нарочитой строгостью в темное сукно. Лица обоих выражали безупречное скорбное участие.

Привыкший к промозглой сырости Лондона, Крофт с трудом сдерживался, чтобы не ослабить тугой шейный платок. От невыносимой духоты по спине уже ползли липкие капли пота. Окинув взглядом застывших придворных — разодетых, трепещущих от слухов павлинов, — он мысленно усмехнулся. Пусть дрожат. Он-то, Реджинальд Крофт, знает правду, которая куда страшнее любых домыслов.

Его люди донесли суть произошедшего. Просто методичное, холодное, технологичное уничтожение, а не банальный разгром. Донесения пестрели невероятными подробностями о новом русском оружии, о невиданной тактике и, главное, о самом Смирнове. Этот дьявол во плоти превратил войну из искусства полководцев в бездушную работу машин. Он истреблял, а не сражался. Россия, которую в Европе все еще по привычке считали варварской, на глазах превращалась в что-то новое, в непредсказуемое чудовище, овладевшее адским знанием.

Сохраняя маску сочувствия, Крофт скорбно покачал головой, встретившись взглядом с де Вуазеном. Француз ответил тем же — комедия сострадания разыгрывалась безупречно. За этим маскарадом скрывалась одна цель, достигаемая разными путями: не позволить павлину на троне заключить поспешный мир. Война должна продолжаться — высосать из России все соки, обескровить ее, увязить в диких степях на десятилетия. Оставалось лишь ждать момента, когда у султана сдадут нервы, чтобы подтолкнуть его в нужном направлении — в пропасть разорительной войны.

Едва заметного движения султана, поправившего на пальце перстень с огромным сапфиром, оказалось достаточно. По залу пробежал легкий вздох, нарушивший оцепенение. Воспользовавшись этой паузой, сэр Реджинальд Крофт вновь обменялся коротким, многозначительным взглядом с французским посланником. Шевалье де Вуазен, ответив почти незаметным кивком, плавно отошел в тень массивной колонны, якобы заинтересовавшись старинной персидской вазой в нише. Англичанин неспешно последовал за ним. Здесь, вдали от чужих ушей, их маски союзников на мгновение сползли.

— Это выходит за рамки всего вообразимого, Крофт, — начал де Вуазен, с неподдельным изумлением. — Донесения наших людей… Этот Смирнов и со шведами себя проявил и на юге отметился. Он опасен.

— Факты — упрямая вещь, шевалье, — отозвался Крофт, не сводя тяжелого взгляда со спины султана. — Я читал отчеты наших наблюдателей при шведском флоте. Они описывали его оружие, «Дыхание Дьявола», — огненное облако, сжигающее корабли до ватерлинии. Наши лучшие умы в Королевском обществе до сих пор не могут понять, как это возможно. А летательный аппарат? Мой осведомитель в Валахии клянется, что видел его собственными глазами над турецким лагерем. Это самое худшее что могло быть — у них есть знание, которого у нас нет.

— Знание, сосредоточенное в одной голове, — подхватил де Вуазен с хищным блеском в глазах. — Пока этот человек дышит, любая армия, которую мы выставим против России — шведская, турецкая или самого дьявола, — обречена.

— Я думал об этом, — медленно проговорил Крофт. — Убийство? Слишком грубо. И опасно. Если след приведет в Лондон или в Париж, безумный царь Петр превратит Балтику в огненное озеро.

— Безумен, но не глуп, — возразил де Вуазен.

— Он не фокусник, шевалье, — продолжил Крофт, понизив голос до шепота. — Он — ось, на которой вращается вся новая русская военная машина. Выньте ось — и конструкция рассыплется в прах. Царь Петр — гениальный, но дикарь. Его генералы —талантливы, но — рубаки. Его вельможи — воры, как тот же Меньшиков. А Смирнов превращает этот сброд в силу, способную менять карту мира. И если эту ось нельзя сломать в бою… значит, ее нужно извлечь иначе. Тихо. Руками самих же русских. Деньги, шевалье, творят чудеса. Даже в этой пустыне.

Де Вуазен на мгновение замер. Слово «убийство» не прозвучало, но висело между ними. Прирожденный интриган, привыкший к яду и подкупу, француз содрогнулся от прямолинейной жестокости этой мысли, тут же признав ее логику.

— Да… — задумчиво протянул он. — Пожалуй, вы правы. Окончательное решение… Хотя дело это долгое и тонкое, а действовать нужно сейчас.

Султан снова пошевелился, его взгляд скользнул в их сторону. Пауза закончилась. Обменявшись последним взглядом — безмолвным пактом, — посланники вышли из тени. Их лица снова приняли выражение скорбного достоинства. Медленно, мысленно репетируя каждое слово и подбирая ключи к гордости османского владыки, они направились к трону.

Подойдя на предписанное этикетом расстояние, оба совершили глубокий поклон. Султан взмахнул рукой и в зале посторонних не осталось — только советники султана и европейцы. Заговорил Крофт.

— Великий падишах, Повелитель двух земель и двух морей! Наши сердца скорбят вместе с вами. Весть о несчастии на Пруте достигла и наших ушей. Однако мы прибыли не сыпать соль на раны, а предложить лекарство. Ваше доблестное войско столкнулось с дьявольским коварством. Против ваших храбрых воинов применили нечестное, бесславное оружие, недостойное истинных воинов. Просто временный успех гяурского обмана.

Он выдержал паузу, наблюдая, как по рядам советников пробегает одобрительный шепот. Слова о «бесчестном оружии» нашли отклик, удобно объясняя унизительный разгром.

— Но когда один путь закрыт, Провидение всегда открывает другой, — продолжил Крофт, понижая голос. — Наши люди только что донесли: в самом сердце Московии, в ее незащищенном подбрюшье, на землях донских казаков, вспыхнул огонь. Великое восстание! Их атаман, Булавин, поднял тысячи сабель против царя Петра. Это рана в спине у русского медведя, что будет кровоточить и гноиться.

Слова англичанина упали в душу султана ядовитыми семенами. Поддержать мятежников… Грязно. Недостойно. Однако сама идея — заставить царя Петра метаться по собственной стране, как затравленный зверь, тушить пожар в своем же доме — была мучительно сладка. Она отдавала горькой и желанной местью.

— Мы предлагаем, Ваше Величество, не дать этому огню погаснуть, — закончил Крофт, уловив перемену в настроении властителя. — Мы предлагаем подбросить в него турецкого золота, доброй османской стали и опытных наставников, что научат казаков воевать по-настоящему. Пусть этот бунт разгорится в пожар, который пожрет Московию изнутри! Пусть царь гяуров отведает того же бесчестного удара в спину, который он нанес вашему войску!

Лицо султана по-прежнему оставалось непроницаемой маской. Он молчал, его темные глаза, казалось, смотрели сквозь европейских посланников, сквозь стены дворца, туда, на север, где в кровавом тумане на берегах Прута осталась его армия.

Советники застыли, боясь дышать, и даже по спинам европейских посланников, мастеров самообладания, пробежал холодок. Ахмед III медленно поднял руку. Но ответ падишаха заглушил тяжелый, размеренный стук сапог.

Двери в дальнем конце зала распахнулись, и в проеме возникла фигура начальника дворцовой стражи, аги янычар. С суровым лицом, он прошел через весь зал под гулкий аккомпанемент собственных шагов и, остановившись у подножия трона, пал на одно колено.

— Повелитель Вселенной, — произнес он хрипло, — у ворот дворца русский парламентёр. Просит дозволения передать особый груз и личное послание от царя гяуров.

По залу пронесся вздох, похожий на шипение потревоженного змеиного гнезда. Русский парламентёр? Сейчас? Дерзость неслыханная. Султан не изменился в лице.

— Впустить, — приказал он.

Ага янычар поднялся и отступил в сторону. Через несколько минут в зал вошли восемь рослых гвардейцев. На плечах они несли длинный, плотно сбитый кедровый ларь, окованный железными полосами, наглухо заколоченный и опечатанный крупными сургучными печатями с двуглавым орлом. От ларя исходил слабый запах смолы и воска. Вслед за ними, ступал русский офицер — высокий, худощавый, державшийся с холодным, почти вызывающим достоинством.

Гвардейцы опустили свою ношу на мраморный пол в центре зала. Тишина стала абсолютной. Все взгляды приковались к этому молчаливому, зловещему предмету, в котором вдруг материализовались все далекие, нереальные слухи.

Султан всматривался в ларь. Он даже подумал, что если там сейчас находится одна из этих смирновских дьявольских штук, то его правление будет окончено. А если нет, то впредь нужно запретить вносить такие предметы во дворец. Но судя по относительно спокойному лицу аги янычар, он в курсе что там. Султан взял в себя в руки, отгоняя от себя секундный страх.

Русский офицер шагнул вперед и сдержанно, без подобострастия, поклонился трону. В руке он держал свиток, перевязанный черной лентой.

— Его Императорское Величество, царь Петр Алексеевич, — произнес он на ломаном турецком, но громко и отчетливо, — шлет свои соболезнования падишаху в связи с гибелью его верного слуги и доблестного воина, Великого Визиря Дамат Али-паши.

Он передал свиток ближайшему советнику, и тот, на дрожащих ногах, поднес его султану. Ахмед III медленно развязал ленту, сломал печати и развернул плотную бумагу.

Стоявшие поодаль Крофт и де Вуазен вновь обменялись быстрыми взглядами. Вернуть тело? Ход сильный, гениальный в своей рыцарственной дерзости.

«Дьявол… — невольно восхитился Крофт. — Этот Смирнов кует пушки, да, но и невысказанные слова бьют не хуже ядер. Проявить уважение и тут же напомнить о своей силе… Блестяще».

Де Вуазен, однако, увидел в этом жесте более тонкую и жестокую шпильку.

«Он учит падишаха справедливости, спалив дотла его армию! — пронеслось в голове француза. — Этот султан… он такого не проглотит. Никогда».

Глаза султана бежали по строкам, выхватывая слова: «…пал аки лев, доблести исполненный, во главе янычар своих…», «…тело же его огнем дьявольским зело обезображено…», «…и дабы недруга достойного предать земле со славою подобающей, повелел я останки его медом чистым и солью белою от тлена уберечь…». И в конце — это слово, выведенное почти каллиграфически: «адалет».

Султан дочитал до конца. На его лице разгорался яростный огонь. Он не зачитал письмо вслух, но каждый, кто видел его лицо, понял, что удар этого послания был страшнее удара ятагана.

Шедевр жестокого уважения. Царь Петр сообщал, что визирь пал, как лев, но тут же безжалостно констатировал: тело его обезображено новым «дьявольским огнем» — демонстрация мощи. А затем, прикрываясь тюркским словом «адалет» — справедливость, — этот северный варвар учил его, падишаха, благородству, используя его же культурные ценности как оружие.

Султан молча смотрел на кедровый ларь. Он еще не отдал приказ вскрыть его, но уже знал, что там. Там лежало доказательство его поражения. Противник отнял у него армию, саму суть войны, превратив ее из поединка чести в безжалостную работу адской машины, а после — прислал письмо на языке изощренного унижения.

С трудом оторвав взгляд от кедрового ларя, султан Ахмед III посмотрел на русского офицера. В его глазах не осталось ни растерянности, ни сомнений. Воинская честь, впитанная с молоком матери, презирала удары в спину. Но яд изощренного оскорбления уже растекался по венам. Воевать колдовством, прикрываясь благородством? Превращать войну в бойню, а после учить его, падишаха, справедливости? Нет. Ответить им тем же — не бесчестие. Это восстановление равновесия. Это… справедливость.

— Передай своему царю, — произнес он, — что Повелитель Правоверных оценил его… учтивость. Можете идти.

Русский офицер поклонился и с той же невозмутимой выдержкой покинул зал. За ним последовали гвардейцы. Когда тяжелые двери за ними закрылись, султан неожиданно поднялся с трона, вызвав испуганный шепот. Он неспешно спустился по ступеням и подошел к ларю. На мгновение замер, положив руку на грубое, пахнущее смолой дерево, словно прощаясь. Затем его лицо исказила маска ярости.

Не Петра это идея. Этот грубый варвар способен только топором махать. Другой. Тот, чье имя стало проклятием: «барон-шайтан» Смирнов. Это его дьявольский ум породил и «огненное дыхание», и этот унизительный жест с «адалетом». Не послание царя царю, а личный вызов, брошенный ему, султану, безродным гяурским инженером. Глумление над памятью друга, чьи изувеченные останки теперь покоились в этом ящике.

Резко развернувшись, султан властным взглядом нашел старого казначея Ибрагима и агу янычар. Оба сановника безмолвно поклонились, принимая невысказанное поручение и обратились в слух. Затем его взгляд отыскал двух европейцев.

— Подойдите, — приказал он.

Крофт и де Вуазен приблизились, сердца их заколотились от предвкушения. Их час настал.

— Я принимаю ваше предложение, — отрезал султан, глядя поверх их голов, и обратился к первому визирю: — Передай этим господам, что их совет услышан. Пусть готовят своих людей направлять огонь в землях гяуров. Я хочу, чтобы земля горела под ногами царя Петра. Я хочу, чтобы он захлебнулся в крови собственных подданных. Это будет мой ответ. Мой… адалет.

Последнее слово он произнес с такой ненавистью, что де Вуазен невольно поежился. Крофт же лишь сдержанно склонил голову, скрывая торжествующую улыбку. План сработал даже лучше, чем они ожидали. Хитрость русских, рассчитанная на одно, разбудила в султане жажду личной вендетты — куда более страшную, чем государственная вражда.

Они получили то, чего хотели: Османская империя оставалась в войне, она вцепится в незащищенный тыл России. В центре зала, словно алтарь новой войны, стоял кедровый ларь с телом Великого Визиря.

Конец интерлюдии.

От автора: если история Смирнова Вам по душе - не забывайте нажимать на ❤

Глава 4

Промозглый утренний туман, казалось, просочился сквозь стены и осел на стопках бумаг в моем кабинете. Доклады со строительства «Стального Хребта» ложились друг на друга. Каждая страница кричала об одном и том же: величайший проект Империи вяз в человеческой апатии. С цифрами не поспоришь — темпы работ упали, гора бракованных шпал и криво насыпанных участков росла, а вместе с ней и пассивное сопротивление тысяч согнанных на стройку людей.

Мои смотрители писали о «нерадении», «лености» и «злостном уклонении». Однако, продираясь сквозь казенные формулировки, я понимал, что картина сложнее. Это был тихий, изматывающий бунт рабов, помноженный на целенаправленную диверсию. Такое ощущение, будто какие-то невидимые крысы, ходили по баракам, и их ядовито шептали — «Барон-антихрист строит дорогу в ад…», «Деньги — приманка, чтобы выявить смутьянов…», «Самых усердных заберут на вечную каторгу на Урал…». Глупости, конечно, вряд ли все так и было, ощущение было именно таким.

Я позвал Алексея. На лице наследника сдержанная буря эмоций. Его задача, шанс доказать самому себе свою состоятельность, оборачивалась, как выяснилось, унизительным провалом. Молча он положил передо мной очередной рапорт.

— Опять побег, Петр Алексеевич, — глухо произнес он. — Три семьи ночью ушли. Поймали, вернули. Я велел высечь зачинщика прилюдно… Так в прошлый раз после такого наказания на следующий день вовсе никто на работу не вышел. Стоят, молчат. Что ни делай — все впустую. Люд темный, упрямый. Ни уговоров не приемлют, ни кары не боятся.

В его взгляде читалась отчаянная надежда: он ждал, что я, как фокусник, извлеку из рукава очередное «чудо» — хитрый механизм или грозный указ, который все исправит. Однако дело было не в технологиях.

— Государь ждет от нас результата, Алексей Петрович, — сказал я постукивая пальцем по столу. — Не от меня, а от нас. Если мы его не дадим, он пришлет генералов. Они решат эту проблему по-своему — кнутом и кровью. И вся ответственность за тысячи загубленных душ и проваленный проект ляжет на нас. У нас есть время, чтобы этого не допустить.

Жестоко, наверное. Он должен был ощутить на плечах всю тяжесть ответственности.

— Но что я могу сделать? — в его голосе прорвалось отчаяние. — Я перепробовал все!

— Вы пытались управлять ими, как вещами, бездушным инструментом. — Я притянул к себе карту строительства. — А что, если посмотреть на них по-другому? Какой ресурс для них самый ценный, Алексей Петрович? Ценнее денег, еды, даже самой жизни?

Наследник нахмурился. Он вглядывался в карту, хотя взгляд его был устремлен вглубь себя. Долго перебирая варианты, Алексей поднял на меня глаза.

— Воля… — прошептал он. — Свобода.

— Вот именно. Думайте в этом направлении. У вас есть все рычаги «Общей Компанейской Казны» и мое полное доверие. Ищите решение.

После его ухода для наследника началось адское время. Я намеренно не вмешивался, просто наблюдая со стороны, как он мечется. Его попытки организовать артели и ввести пайки за выработку разбивались о глухую стену. Ночами он корпел над протоколами «Казны» и планами выкупа земель, пытаясь ухватиться за подкинутую мной нить. Потом пропал на целый день. И вот, когда я уже почти потерял надежду, дверь моего кабинета отворилась.

Он был измотан до предела, под глазами залегли тени, однако держался совершенно иначе. От прежней растерянности не осталось и следа. Передо мной стоял человек, принявший решение.

— Я нашел выход, Петр Алексеевич, — сказал он без предисловий. — И я уже отдал распоряжения. Завтра утром вы все увидите.

Утром мы были на самом проблемном участке, где накануне чуть не вспыхнул бунт. На широкую поляну перед временной конторой согнали тысячи рабочих — угрюмую, молчаливую массу, ожидающую очередной порки или бессмысленных приказов. На сколоченный плотниками помост поднялся Алексей.

— Мне донесли, — громко крикнул царевич толпе, — что вы почитаете работу на государевой стройке за каторгу. Что не верите ни царскому слову, ни моим обещаниям. Что ж, вы правы. Верить словам не нужно. Нужно верить делам.

По его знаку гвардейцы подвели к помосту сгорбленного старика в лаптях и всю его многочисленную семью — жену, сыновей, невесток, внуков. Я узнал в нем мастера-каменщика Потапыча, о чьей бригаде читал в отчетах: единственные, кто перевыполнял норму, несмотря ни на что. Толпа зашумела, решив, что сейчас начнется показательная казнь «усердных».

Алексей достал из ларца свиток дорогой гербовой бумаги.

— Именем Государя Императора и моею властью наследника престола, — зачитал он торжественно, — за усердие и верную службу на строительстве «Стального Хребта», Потап сын Игнатьев, со всем своим родом, отныне и вовеки объявляется вольным человеком!

Он развернул свиток, показывая всем огромную, витиеватую подпись и тяжелую сургучную печать.

— А в знак нашей монаршей милости, — продолжил Алексей, и голос его дрогнул от волнения, — ему и его потомкам даруется в вечное и наследное владение десять десятин пахотной земли и лугов у строящейся станции «Игнатовская» с полным освобождением от податей на пять лет!

Толпа замерла. Никто не мог поверить в происходящее. Люди смотрели то на Алексея, то на старика, ожидая подвоха. Пораженный, как громом, Потапыч стоял, беззвучно шевеля губами. Тогда Алексей спустился с помоста, подошел к старику и лично вложил ему в руки грамоту.

— Это твое, мастер, — сказал он тихо. — По праву.

И тут плотину прорвало. Старик упал на колени, целуя бумагу; его жена заголосила; дюжие сыновья неумело крестились, не веря своему счастью. Видя эту живую, неподдельную сцену, толпа взорвалась. Ее прорвал рев тысячи глоток, в котором было отчаянное, почти животное желание получить то же самое.

Дождавшись, пока волнение немного утихнет, Алексей снова поднялся на помост.

— У нас имеется достаточно и земель, и средств, — его голос теперь гремел над поляной. — Каждый из вас, каждая семья, что досрочно и качественно сдаст свой участок, получит то же самое. Право. Зарабатывайте!

Он все сказал. Развернулся и ушел, оставив за спиной людской муравейник.

Я хмыкнул и последовал за ним. Вечером в моем кабинете он уже докладывал.

— Производительность выросла втрое, — говорил он, с триумфальным блеском в глазах. — Зачинщики неповиновения изловлены и избиты самими рабочими. Началось соревнование между участками, работают и днем, и ночью. Они строят дорогу, а на самом деле — пробивают себе путь на волю.

Я смотрел на него еле сдерживая радостную улыбку. Алексей нащупал главный рычаг, способный перевернуть этот мир. Мой самый главный «проект» начал жить своей жизнью.

Успех Алексея на строительстве принес передышку, тогда как стратегическая обстановка накалялась с каждым часом. Главный узел напряжения затягивался там, где я ожидал его меньше всего — в технологическом сердце Игнатовского. Проект «Катрина-2», откровенно буксовал. Отчеты Андрея Нартова, ложившиеся мне на стол, превратились в образец бюрократической эквилибристики: мой гениальный, кристально ясный в мыслях инженер вдруг начал изъясняться туманно, ссылаясь на «непредвиденную гигроскопичность», «аномальное коробление» и прочую наукообразную чепуху. Каждый отчет был безупречен с технической точки зрения и абсолютно лжив по своей сути. Нутром я чуял обман. Нартов, способный из ничего собрать паровую машину, уже который день не мог склеить простой пузырь из ткани. Меня это удивило, я уж думал заявится к нему и самому все сделать, тыкнув носом в «ошибки».

Точку в моих сомнениях поставила Изабелла, когда она вошла в мой кабинет, с мрачным выражением на лице. Девушка положила передо мной сводную ведомость.

— Петр Алексеевич, я не понимаю, что происходит, — сказала она тихо. — По вашему приказу в производство было запущено три аппарата «Катрина-2»: один основной и два резервных. На это были отпущены материалы. Однако, судя по ведомостям, которых я с боем добилась от кладовщиков, ткани, клея и олифы со склада ушло уже на пять таких аппаратов. При этом в сборочном цеху стоит лишь один едва собранный каркас. Куда ушла ткань — для меня загадка.

Она постучала ногтем по другим строчкам, обведенным красным.

— И вот это. Серная кислота — расход превышен десятикратно. А мел… Зачем им сорок возов мела, Петр Алексеевич? Будто они собрались белить все Игнатовское к приезду Государя. В пропитке, состав которой представил Андрей Константинович, эти компоненты не нужны. Все это — явно для совершенно иного химического процесса.

Картина сложилась. С одной стороны — медленная работа над моим проектом. С другой — гигантский, ничем не прикрытый увод ресурсов на что-то другое. Нартов вел за моей спиной какую-то ресурсоемкую разработку.

В момент, когда судьба отряда Орлова измеряется часами, мой лучший ученик и моя правая рука, играет в какие-то игры.

— Немедленно Нартова ко мне! — приказал я вошедшему адъютанту.

Через десять минут донесли ответ.

— Андрей Константинович на дальнем полигоне, господин генерал, — отрапортовал посыльный. — Проводят срочные испытания… этого… нового клеевого состава на разрыв под нагрузкой. Велели передать, что вернутся не раньше утра.

«Испытания на разрыв». Какая наглая, изощренная ложь!

Взяв с собой двух воинов из личной охраны, я направился прямиком в его лабораторию. Путь преградил новый замок.

Даже так?

— Высадить, — бросил я.

После удара плечистого гвардейца дверь с сухим треском подалась внутрь. Лабораторию заполнил густой, едкий запах кислоты. Внутри царил хаос, будто пронесся ураган: колбы, реторты, мотки медной проволоки, куски ткани в пятнах…

На большом столе, заваленном чертежами и придавленном тяжелым пресс-папье, лежал толстый рабочий журнал.

Я открыл его. Первая же запись, сделанная четыре дня назад: «П.А. отверг проект. Приказал строить „костер“. Он посылает людей на смерть. Я не могу этого допустить».

Дальше шли страницы, исписанные убористым, лихорадочным почерком. Расчеты, формулы, десятки эскизов. Он вел войну с самой физикой. Листая страницу за страницей, я ощутил, как гнев борется с неохотным, профессиональным восхищением. Нартов нашел способ удешевить получение водорода. Разработал систему клапанов для стравливания давления. Рассчитал оптимальную сигарообразную форму для уменьшения сопротивления воздуха.

А потом я увидел главный чертеж. Две оболочки, одна в другой, с подробным описанием.

«…“Газовая броня» из тяжелого воздуха, — читал я его выкладки, — не только предотвратит возгорание, но и послужит амортизатором при резких порывах ветра, сохраняя целостность внутреннего, более нежного водородного баллона…»

Рядом с гениальными расчетами, на полях, был сделан маленький, торопливый набросок: крошечная фигурка человека в гондоле, машущего рукой земле. И подпись: «Ради них».

Я захлопнул журнал. Меня трясло. Этот сукин сын… Этот гениальный, упрямый, самонадеянный мальчишка. Он решил, что его инженерная правота выше моего приказа, выше военной дисциплины, выше здравого смысла. Он взвалил на себя ответственность за судьбу проекта и, не сказав мне ни слова, совершил чудо. Но идея была не плохой, надо признать — сделать две оболочки с разным наполнением, изолируя водород. Но ведь и тяжелее станет аппарат. Он продумал это?

Посреди разгромленной лаборатории во мне боролись двое: командир, обязанный отдать его под трибунал за саботаж и нарушение приказа, и инженер, который хотел пожать ему руку. Но прежде чем принять решение, нужно было увидеть все своими глазами.

Ночная прохлада, ударившая в лицо, когда я вышел из лаборатории, не смогла остудить кипевший внутри гнев.

— Седлать коней! — бросил я адъютанту. — Живо!

Из темной арки, ведущей во внутренний двор, беззвучно шагнула фигура капитана де ла Серды. Его лицо, выхваченное из мрака светом фонаря, было спокойным, однако в глазах я уловил напряжение, которое он не смог скрыть.

— Господин генерал, погодите, — произнес он безэмоциональным голосом. — Позволю себе посоветовать не торопиться. На Дальнем стрельбище сейчас небезопасно. Лучше дождаться утра.

Ложь. Неуклюжая, плохо прикрытая, да еще и от человека, который никогда мне не врал. Мой верный капитан, личный цербер — пытался преградить мне дорогу. Он не просто знал — он был частью этого. Прикрывал «заговор». Да что поисходит-то? Меня не было всего лишь три месяца! Неужели это спланированная операция с участием ключевых фигур моей команды.

— Капитан, — я еле сдерживал себя. — С этой минуты вы отстранены от всех дел. Сдайте шпагу и отправляйтесь в свои покои. Под арест. Разбираться с вашим предательством я буду позже.

На его лице не дрогнул ни мускул. С какой-то ритуальной медлительностью он молча отстегнул ремень, протянул оружие ошеломленному преображенцу, поклонился мне и, не сказав ни слова, растворился в темноте. Он сделал свой выбор. Теперь мне предстояло увидеть, ради чего он пошел на это.

Пока мы гнали лошадей сквозь ночной лес, стук копыт отдавался в голове тяжелыми ударами молота. В мыслях стучало не предчувствие катастрофы, мысль о предательстве. Чем ближе мы подъезжали к полигону, тем сильнее в воздухе чувствовался резкий, незнакомый запах, что стоял в лаборатории Нартова.

Дальнее стрельбище, или, как его прозвали мастера, Чертов овраг, было моим самым секретным объектом. Место, где мы впервые испытывали «Дыхание Дьявола» и где с тех пор в центре огромной поляны так ничего и не росло — черное, обугленное пятно, как клеймо на теле земли. Я велел оборудовать это место по последнему слову своей инженерной мысли: наблюдательные вышки по периметру, несколько врытых в землю бункеров-лабораторий и длинный крытый ангар, куда вела узкоколейка от главного цеха. Идеальное место для тайных дел.

Оставив лошадей и охрану в лесу, я в одиночку, пригибаясь, взобрался по скрипучей лестнице на наблюдательную вышку. Увиденное с высоты заставило забыть и о гневе, и о предательстве.

Картина походила на сон. Залитый светом десятков факелов, выстроившихся по периметру, Чертов овраг оживал. В центре, на мертвом, выжженном пятаке, рождалось к жизни нечто невероятное. Из распахнутых ворот ангара, шипя и покачиваясь, медленно выплывало огромное, почти двадцатиметровое сигарообразное тело из серой ткани. Уже наполненное, оно рвалось вверх, но десятки людей, цепляясь за отходящие от него канаты, сдерживали его, как зверя на привязи.

Я приник к окуляру подзорной трубы. В увеличенном круге света предстали все мельчайшие детали: осунувшееся, измазанное копотью, горящее фанатичным огнем лицо Нартова. Он почти шепотом отдавал команды, и люди — его люди, мои лучшие мастера — понимали его с полуслова, работая как единое целое, как одержимые одной идеей сектанты.

— Трави кормовой! Держать! Еще немного! — доносился до меня его напряженный голос.

Наконец, огромная сигара полностью выплыла из ангара и зависла в метре над землей, абсолютно бесшумно, если не считать натужного скрипа канатов.

— Отдать концы! — скомандовал Нартов.

Люди разом отпустили веревки. Аппарат, дернувшись, как живой, плавно и величаво поплыл вверх. Его заносило легким ночным ветерком, корма с привязанным мешком песка виляла. Он летел без огня, без дыма, без рева двигателя. Летел вопреки всему, что я знал о пределах технологий этого века.

Восхищение инженера во мне боролось с недовольством командира. Прорыв был налицо — Нартов приручил водород. Он победил. Но какой ценой? Я автоматически просчитывал увиденное: конструкция чудовищно тяжелая. Двойная оболочка, тонны клея и олифы, сложный каркас. Подъемная сила едва перекрывала собственный вес. Чтобы эта махина подняла хотя бы одного пилота и пару пудов пороха для Орлова, ее объем нужно было увеличить втрое. На это уйдет много времени. А то, что я видел сейчас… всего лишь лабораторный образец. Беспилотный. Идеальный в своей концепции и абсолютно бесполезный для нашей цели. Его максимум — использовать в виде «дронов», что я пока не представляю к реализации.

Нартов создал прекрасную химеру, не способную ни долететь до осажденного острога, ни нести нормальный груз. Ее скорость была меньше скорости ветра, а управляемость — нулевой.

Я опустил трубу и досадно поморщился. Весь этот титанический труд и обман — ради создания шедевра, которому место в кунсткамере, а не на поле боя. Я снова навел трубу на крошечную гондолу под брюхом аппарата. Она была пуста. Лишь внутри я разглядел мешок с песком, выполнявший роль балласта. И на нем кто-то грубо, по-детски, вывел мелом одно слово: «Пилот». Андрей выдернул это название из моего проекта.

Насмешка. Горькая эпитафия нашему провалу. Они создали машину, способную поднять в воздух лишь саму себя. Впустую потратили время, которое украли у нас.

Я продолжал неподвижно смотреть. Холодно, однако. Холод, казалось, пробирался под камзол, студил кровь. Горечь от такого очевидного технического провала медленно уступала место любопытству аналитика, вскрывающего чужой замысел.

Бунт был налицо, как и его прекрасно-бесполезный результат. Теперь предстояло вскрыть его архитектуру. Кто был мозгом? Кто дергал за ниточки, заставляя сложную машину Игнатовского работать на себя? Нартов, при всем его гении, был лишь исполнителем. Провернуть операцию такого масштаба, списать столько ресурсов, заставить десятки людей рисковать головой и молчать — нет, за этим стоял кто-то с властью и волей. Де ла Серда? Безусловно, его рука чувствовалась в безупречной организации охраны. Однако даже он был лишь мечом. Кто же был головой?

Словно палец хирурга, моя подзорная труба скользила по поляне, препарируя сцену. В окуляре — мастера из моего механического цеха, которых я вытащил из Охтинского и Тульского заводов и научил всему, что знал сам; теперь они работали с одержимостью, подчиняясь чужой воле. Дальше — люди капитана, оцепившие периметр. Мои глаза, ставшие ширмой для мятежа. Взгляд выискивал дирижера этого подпольного оркестра.

И тут тяжелая, окованная железом дверь бункера — моего же бункера — со скрипом отворилась.

На свет факелов вышел царевич Алексей.

С растрепанными волосами и пятном сажи на щеке, в простом расстегнутом камзоле, он нес себя как хозяин. К нему тут же подбежал Нартов, и они вместе, как равные, склонились над чертежом на вынесенном из бункера столе. Алексей слушал восторженный лепет инженера, взял уголек, перечеркнул какой-то узел на схеме и набросал рядом что-то свое.

Странно. Что царевич может такого нарисовать? За ним не наблюдалось ранее подобной тяги к конструкторским разработкам. Да что произошло за последние три месяца?

Нартов всмотрелся и энергично закивал, признавая правоту царевича. Затем к ним подошел старший мастер и с поклоном протянул Алексею какой-то образец. Может это новый клеевый состав? Наследник повертел его, поскреб ногтем, понюхал и, коротко кивнув, отдал какое-то распоряжение.

Мир сузился до маленького круга света в окуляре, все звуки стихли. В голове с безжалостной ясностью начала складываться вся картина.

Это был заговор. Хорошо организованный, с четким распределением ролей и безупречным прикрытием. Нартов — его технический мозг. Де ла Серда — его силовая рука. А Алексей был его политическим сердцем. Именно он, используя свой статус, дал Нартову карт-бланш. Именно его приказам подчинялись снабженцы. Именно его авторитет заставил осторожного де ла Серду пойти на измену. Мой лучший ученик-инженер и мой лучший ученик-государственник объединились.

Я опустил трубу. Холодный ветер бил в лицо. Внутри звенела пустота — ледяное осознание того, что за три месяца моего отсутствия, пока я воевал на юге, моя команда научилась работать самостоятельно. Они сдружились, сплотились перед лицом общих вызовов, стали настоящей семьей. В каком-то смысле это было хорошо — именно то, чего я всегда хотел. Однако у этого единства оказалась и обратная, темная сторона. Сплотившись, они научились принимать решения без меня, решив, что их коллективный разум правильнее моего единоличного.

Я так долго и упорно выковывал из них самостоятельные фигуры, учил думать, рисковать, брать на себя ответственность. И вот они научились, причем настолько хорошо, что создали за моей спиной свой собственный центр силы. Я хотел вырастить себе помощников, а вырастил равных. Конкурентов? Не знаю.

Эта сплоченная сила, уверенная в своей правоте и окрыленная успехом первого дерзкого проекта, только что бросила мне вызов.

Я снова поднял трубу, наводя ее на фигуру царевича. Он стоял, выпрямив спину, и смотрел на парящий в небе аппарат. В свете факелов на его лице играла счастливая улыбка. Прямого столкновения сегодня не будет, это бессмысленно. Но оно неизбежно.

Что же делать?

Глава 5

Спускаясь по скрипучим ступеням наблюдательной вышки, я погружался в холодный ночной воздух, который с каждым шагом давил на плечи, наполнял легкие тяжестью. Внизу, в свете десятков факелов, замерли мои лучшие мастера, моя личная гвардия, мой гениальный механик. Застыли у подножия своего творения — огромной серой химеры, беззвучно покачивавшейся над выжженной землей. Десятки глаз смотрели на меня. Мир сузился до этого пятачка света посреди ночного леса, и время в нем будто остановилось.

Мое появление не вызвало суеты — оно заставило всех замереть. Мастера опустили глаза; в пляшущем свете огня их лица походили на грубо высеченные из камня маски. Андрей Нартов, мой гений, побледнел так, что сажа на щеках проступила траурными пятнами. Капитана де ла Серды не было, поэтому они остались без своей силовой опоры. Да, я уже думал такими категориями предательства.

Я медленно шел к ним, втаптывая в пепел остатки своего гнева. Впрочем, гнева уже не было — осталась выжигающая нутро пустота. Миновав Нартова, даже не удостоив его взглядом, я остановился прямо перед царевичем.

Единственный, кто не отвел глаз — Алексей. Он смотрел в упор.

— Я отдал приказ, Петр Алексеевич, — спокойным тоном заявил он.

Решил «атаковать» первым?

— Ты учил меня принимать решения, — продолжил он. — И я их принял. Учил брать ответственность — я ее взял. Одолел князя Троекурова умом, как ты и наставлял. Остановил саботаж на стройке выгодой, а не кнутом, как ты хотел. Я сделал все, что ты требовал. А ты… ты до сих пор видишь во мне мальчишку для воспитания. Куклу на веревочках, которую нужно держать подальше от настоящего дела.

Он говорил, а я молчал, потрясенный этой злостью.

— Ты знал, что отец поведет армию в ловушку! — в голосе Алексея зазвенела какая-то даже внутренняя обида. — Ты всегда все просчитываешь на десять ходов вперед! Однако ты не рискнул ему перечить, не посмел остановить его безумие! А теперь, когда отряд Орлова гибнет из-за твоей осторожности, ты боишься доверить мне настоящий, прорывной проект, который мог бы их спасти! Твоя осторожность губит верных людей, генерал!

Последние слова он почти выплюнул мне в лицо. Удар получился точным. Алексей обвинил меня, он вскрыл мой самый главный страх, глубокую рану: неспособность пойти против Петра, даже когда тот очевидно неправ. На мгновение захотелось просто развернуться и уйти. Признать поражение. Но я заставил себя поднять глаза и вернуть разговор в единственную плоскость, где все еще был хозяином, — в плоскость цифр и расчетов.

— Ты говоришь о спасении, — ответил я, вздохнув. — Так давай поговорим о твоем «спасательном» аппарате. Передо мной блестящая инженерная химера. Шедевр, которому место в кунсткамере, а не на поле боя.

Я обвел рукой парящую над нами махину.

— Вес, — я загнул палец. — Твоя «газовая броня» чудовищно тяжела. Подъемной силы водорода едва хватает, чтобы оторвать от земли саму конструкцию. Управляемость, — второй палец. — Отсутствует. Этот пузырь летит туда, куда дует ветер. Твой мотор способен подправить курс при полном штиле. Полезная нагрузка, — третий. — Нулевая. Чтобы эта штука подняла хотя бы одного пилота и пуд пороха, ее объем нужно увеличить втрое. На это уйдет месяц. Месяц, Алексей Петрович! А отряд Орлова вырежут раньше. Вы потратили драгоценное время, измеряемое жизнями, на создание прекрасной, но абсолютно бесполезной игрушки.

Не выдержав, в спор вмешался Нартов. Он вышел вперед с фанатичным огнем в глазах.

— Это не игрушка, Петр Алексеич! — с жаром воскликнул он. — Это прорыв! Концепция «газовой брони» работает, она защищает от возгорания! Вытянутая форма снижает сопротивление! Да, она тяжела, но это лишь первый шаг! Мы на пороге создания целого воздушного флота, а вы… видите лишь недостатки!

Он был гениален. И слеп. Одержимый красотой замысла, он не замечал его практической несостоятельности.

Я посмотрел на пылающего праведным гневом царевича и на горящего инженерной верой Нартова. Их непоколебимая уверенность была почти осязаема. Прямой приказ или запрет сейчас были бы бесполезны — только унизили и сломали бы их. Они должны были сами убедиться в своей правоте. Или в своей ошибке.

— Хорошо, — произнес я медленно, и они оба замерли. — У вас есть аппарат, который может летать. Но может ли он воевать? — я посмотрел прямо в глаза Нартову, который уже открыл было рот для новых выкладок. — Сможет ли он к завтрашнему полудню подняться в воздух, неся на себе хотя бы один заряд «Дыхания Дьявола», и совершить управляемый полет?

Нартов замер. Его мозг инженера мгновенно включился в расчеты: вес заряда, система сброса, смещение центра тяжести… Он-то понимал, что задача на грани невозможного. Но прежде чем он успел ответить, Алексей сделал шаг вперед и властно положил ему руку на плечо.

— Сможет, — твердо и отрывисто, глядя мне прямо в глаза, отрезал царевич. Он принял решение за них обоих. Решение политика, для которого необходимость действия важнее любых расчетов.

Я позволил себе кривую усмешку.

— Тогда слушайте мой приказ, — я обвел их тяжелым взглядом. — Завтра в полдень — финальные испытания. Если ваш… хм… «почтидирижабль» успешно выполнит управляемый полет с боевым грузом, я снимаю все обвинения в нарушении приказа. Я передаю проект под ваше полное, совместное руководство. Получите все ресурсы, в том числе мою помощь. Если же нет… — я сделал паузу, — проект будет немедленно закрыт. А вы оба, — мой взгляд переместился с Нартова на Алексея, — и все, кто участвовал в этом «заговоре», отправляетесь на строительство «Стального Хребета». Руководите работами там. До конца войны.

Я замолчал. А почему бы и нет? Сами напросились, заговорщики мелкие. И добавил, глядя на Нартова, все еще ошеломленного решением царевича:

— Время пошло. У вас одна ночь, чтобы сотворить чудо.

Развернувшись, я пошел прочь, не оглядываясь. За спиной стояла тишина. Я дал им шанс доказать свою правоту и повзрослеть.

Ясный и безветренный полдень следующего дня застал меня на вершине наблюдательной вышки. Официально моя позиция объяснялась соображениями безопасности — негоже генерал-майору находиться в зоне проведения испытаний и мешать испытателям. Неофициально — меня заставили стать беспристрастным зрителем. Наверное, в этом был смысл. Я решил не нагнетать. Пусть так. Это был их экзамен, и я не имел права на подсказки. Нутро скручивало от предчувствий, правда внешне я оставался бесстрастен, превратив лицо в непроницаемую маску.

Когда из огромных ворот ангара показалось их творение, я невольно подался вперед, приникая к окуляру подзорной трубы. На миг я забыл и о споре, и об угрозе. Передо мной был не «почтидирижабль», каким я его себе представлял, а нечто иное: дикое, уродливое и, в своей асимметричной логике, гениальное.

Вместо единой оболочки — два огромных, вытянутых пузыря из серой, видимо, проолифленной ткани, расположенные параллельно друг другу. Эдакий воздушный катамаран. Снизу их соединяла сложная, но с виду прочная ферменная конструкция из ивовых прутьев и тонких стальных растяжек. Под этой центральной фермой, точно жало диковинного насекомого, был подвешен наш электродвигатель с двухлопастным пропеллером. Издалека даже видно было, что с моторчиком что-то еще делали. Какой Нартов мог сделать там апгрейд, интересно? А прямо над мотором, принайтованный к раме ремнями, покоился пузатый бочонок «Дыхания Дьявола». Вместо гондолы — лишь одно легкое кресло, в котором, нахохлившись, сидело набитое соломой пугало в старом солдатском тулупе. Манекен. Причем «кукла» чем-то походила на меня. Где они откопали парик с таким же цветом волос, как у меня - не понятно. Живым пилотом решили не рисковать, проверяя лишь саму возможность полета с эквивалентным весом. Шутники, хреновы.

Дьявольская хитрость. Разделив объем на две части, они добились большей устойчивости к боковому ветру, а вынеся двигатель и боевой груз на отдельную раму, разгрузили основные оболочки. Уголки моих губ дрогнули в усмешке. Мои птенцы переосмыслили проект. Создали то, до чего я сам не додумался.

Мне кажется, что не взлетит это «чудо». Но с моторчиком и пропеллером — интересная идея — могут удивить.

У входа в укрепленный бункер, превращенный в командный пункт, стояли Алексей и Нартов. Царевич, бледный от бессонной ночи, правда с горящими глазами, лично отдавал команды; его голос звучал властно. Осунувшийся Нартов сосредоточенно следил за показаниями приборов — анемометра и динамометра (а ведь я всего лишь набросал эти приборы, причем давно — сообразил же как сделать), контролирующего натяжение удерживающих тросов.

— Отдать швартовы! — донесся до меня усиленный рупором голос Алексея.

«Почтидирижабль» (ну не могу я назвать этот проект «Катрина-2»), дрогнув всем своим огромным телом, плавно, почти беззвучно оторвался от земли. Первые метры он набирал тяжело, неуверенно, слегка раскачиваясь. Меня кольнула досада, и в то же время — гордость. Они справлялись.

Первые минуты полета были безупречны. Аппарат поймал равновесие и устремился вверх, все быстрее и увереннее. В подзорную трубу было видно, как на командном пункте царит эйфория: Алексей что-то возбужденно говорил Нартову, тот, не отрываясь от приборов, коротко кивал, и на его лице впервые за последние сутки появилась тень улыбки.

— Включить двигатель! Малый ход! — скомандовал царевич.

Солдат дернул веревку (видимо снизу управляли рычагами). Под брюхом аппарата едва заметно затрепетал, а затем завертелся пропеллер. Подталкиваемое его слабой тягой, это чудо медленно начало разворачиваться. Ему удалось совершить плавный вираж, затем еще один, описывая широкую дугу над полигоном. Они сделали это. Доказали принципиальную возможность маневрирования. Они выигрывали пари.

И все же что-то меня тревожило. Оптика открывала то, что было незаметно снизу: легкую, но постоянную дрожь рамы, на которой висел двигатель. Каждый раз при смене курса вся конструкция на мгновение изгибалась под нагрузкой. Нартов, гений механики, в спешке создал монстра, но не успел просчитать резонансные частоты.

— Увеличить тягу! Выполнить разворот на три румба к северу! — голос Алексея звенел от торжества.

Мне кажется, это слишком резко и слишком самонадеянно.

На высоте примерно в сотню метров, когда аппарат начал выполнять команду, вибрация вошла в резонанс. В окуляре металлическое крепление двигателя выгнулось, покрылось сетью трещин и с сухим, едва слышным треском лопнуло.

Время замедлилось, превратившись в кисель. Катастрофа разворачивалась, как это ни банально звучит, по кадрово. Тяжелый электродвигатель сорвался с рамы, на мгновение завис в воздухе, а рядом с ним по инерции продолжал вращаться пропеллер. Безжизненно качнулось соломенное пугало в кресле. Пропеллер, превратившись в неуправляемую фрезу, снес на своем пути тросы управления; те лопнули, разлетаясь во все стороны, как перерезанные жилы.

«Икар» стал неуправляемым.

Лишенный веса в центре, он тут же потерял баланс. Две его половины задрались к небу, складываясь, как перочинный нож. Гигантская конструкция на мгновение замерла в высшей точке, а затем, медленно перевалившись на бок, начала беспорядочно, кувыркаясь, падать.

Я в доли секунды просчитал траекторию. Линия падения вела туда, где из дверей бункера, привлеченные странным поведением аппарата, вышли Алексей и Нартов, с недоумением глядя в небо.

Я отшвырнул подзорную трубу. Расстояние — двести метров. Высота вышки — тридцать. Скорость падения… Мой разум выдал безжалостный вердикт: не успеть. Ни добежать, ни крикнуть так, чтобы они успели среагировать. Я был зрителем, запертым в первом ряду на казни двух самых дорогих мне людей.

Все произошло в одно бесконечное мгновение. Падающий «недодирижабль» перестал быть неуклюжей конструкцией из ткани и дерева. Один из его сдвоенных баллонов, вспоротый обломком крепления, вспыхнул ярким, почти беззвучным пожаром, превратившись в несущийся с небес факел. Ослепительно-белое, неестественное пламя мгновенно охватило всю оболочку, с жадным шипением пожирая проолифленный шелк. Гениальная «газовая броня» Нартова, рассчитанная на защиту от внешней искры, оказалась беспомощной перед внутренним возгоранием.

Над полигоном повисла противоестественная тишина, будто сам воздух замер в ужасе. А в моей голове бушевала буря. Мой мозг, переключившийся в аварийный режим, работал на чистом адреналине, прокручивая и отбрасывая варианты возгорания с бешеной скоростью. Три версии, и каждая была страшнее предыдущей.

Первая, самая очевидная мысль — статическое электричество. Проклятый ясный денек, сухой воздух! Трение огромных полотнищ при хаотичном падении неминуемо должно было породить заряд. Малейшая утечка водорода, смешавшегося с воздухом в межслойном пространстве… и готовая гремучая смесь ждала лишь одной искры, чтобы полыхнуть. Простая, удручающая случайность, злая ирония судьбы, превратившая идеальные условия для полета в идеальные условия для катастрофы.

Вторая, от которой застыла кровь, — саботаж. Крепление двигателя! Оно не могло лопнуть! Андрей должен был рассчитать его с тройным запасом прочности! Значит, кто-то помог. Ослабил болты, подпилил у основания… Или все же Андрей напортачил из-за бешенных сроков?

И третья. «Серебрянка». Проклятая алюминиевая пудра. Я видел ее в лаборатории Нартова, он использовал ее для опытов! Он мог добавить ее в клеевой состав для улучшения герметичности, для отражения солнечных лучей… Эта дьявольская пыль в смеси с обычной ржавчиной, которой полно на любом производстве, под воздействием статического разряда… готовый термит! Локальный, высокотемпературный очаг, способный прожечь любую оболочку. Дьявольский парадокс: пытаясь создать защиту от огня, он создал самовоспламеняющийся саркофаг.

Забавно устроен мозг инженера — разбор ошибок вне воли самого инженера.

Все эти версии, пронесшиеся в черепе за один удар сердца, уже не имели значения. Реальность была проще и страшнее. Огненный шар, в ядре которого находился готовый к детонации термобарический боеприпас, неумолимо падал на двух самых важных для меня людей. На будущее Империи и на ее технологический гений.

Внизу, на земле, началась, самая что ни на есть, настоящая паника. Мастера бросились врассыпную, крича и спотыкаясь. Кто-то упал, кого-то сбили с ног. Их хаотичное бегство лишь подчеркивало неподвижность двух фигур у входа в бункер.

Время сжалось до предела. Нартов, вырвавшись из оцепенения первым, с отчаянной животной силой рванулся к Алексею, пытаясь оттолкнуть его, сбить с ног, утащить за собой в спасительную темноту бункера. Царевич же стоял как завороженный, не в силах оторвать взгляд от огненного шара, который, казалось, заполнил собой все небо. Он смотрел на падение своей мечты.

С вышки до меня донесся искаженный расстоянием, запоздалый крик Андрея, полный первобытного ужаса:

— Ложись! Алексей, он падает!

Я стоял, вцепившись перила, чувствуя, как они прогибаются под моими пальцами. Бессильный. Беспомощный. Запертый в первом ряду на казни. Я смотрел на них. Мир сжался до этого клочка выжженной земли, на котором разыгрывалась настоящая трагедия.

Последнее, что я видел в окуляре трубы, были глаза Наследника престола. Расширенные, полные какого-то странного понимания. В них отражалось белое, безжалостное пламя, летящее с небес. На моих глазах будущее Империи и ее технологический гений превращались в пепел.

И я ничего не мог сделать.