Инженер Петра Великого - 5

Глава 1

Декабрь ввалился в Игнатовское без приглашения, завалив все вокруг снегом по самые уши. Моя усадьба, больше смахивающая на какой-то укрепрайон, под этим белым покрывалом выглядела даже нарядно. Из труб кузниц и литеек валил густой черный дым, смешиваясь с морозным воздухом, а из мастерских доносился новый, незнакомый звук —мерное, мощное дыхание.

Пых-пых… вжи-их… Пых-пых… вжи-их…

Это наши оппозитные паровые машины, доведенные до ума гением Нартова, крутили валы, гоняя станки. Этот звук был для меня лучше любой музыки.

Я сидел у себя в конторе, давно превратившейся в штаб, и пытался разгрести гору бумаг. За месяц, что прошел после моего возвращения из Москвы, я, кажется, постарел лет на десять. Вся эта канитель с Демидовым и новой компанией выпила из меня все соки. Зато результат был налицо. На столе, поверх чертежей, лежал главный трофей этой битвы — утвержденный Государем устав «Российских Железных Дорог». Цифры в нем глаз радовали: четверть акций — казне, за земли и высочайшее покровительство. По тридцать пять процентов — мне за технологии и Демидову за металл. Ну а остатки, для связки, раскидали по мелочи между Меншиковым, Брюсом и еще парой-тройкой нужных людей. Я всех повязал одной цепью — золотой — от этого не менее крепкой.

— Хитро ты его, Петр Алексеич, хитро, — прокряхтел Тихон Никитич Стрешнев, сидевший напротив. Старик решил у меня недельку погостить, отдохнуть от московской суеты. Хотя я понимал, что «отдых» этот — так, для отвода глаз. Приехал посмотреть, как я буду из этой каши выпутываться. — Запряг уральского медведя в одну телегу с собой. Теперь он, хочешь не хочешь, а в одну сторону тянуть будет. Правда, за тобой теперь глаз да глаз нужен. Такой, как Демидов, в любой момент может попытаться и вожжи на себя перетянуть, и твою долю оттяпать.

— На то и расчет, Тихон Никитич, — я откинулся в кресле. — Пока он будет барыши считать да секреты моих машин выведывать, у него на другие интриги времени не останется. Мы оба на крючке друг у друга.

В этот момент в дверь постучали. Вошел капитан де ла Серда. Старый испанец за это время превратился в настоящего начальника моей службы безопасности. Его «Охранный полк» стал грозой всей округи.

— Докладываю, барон, — начал он без предисловий, его русский с каждым днем становился все лучше. — За последнюю неделю — тишь да гладь. В окрестных деревнях спокойно. Людей, что тут крутились, как лисы у курятника, след простыл. Даже соглядатаи Брюса, что тут околачивались, и те запропали. Либо мыши так хорошо затаились, либо им приказали не соваться.

Я посмотрел на старика. Его спокойствие настораживало больше любой тревоги.

— Это-то и плохо, капитан, — я покачал головой. — Тишина перед бурей всегда самая обманчивая. Усиливайте дозоры.

Он молча кивнул и вышел, оставив нас со Стрешневым. Едва за ним закрылась дверь, как в контору, не постучав, впорхнула его дочь. Изабелла за это время освоилась, чувствовала себя в Игнатовском почти как дома. В руках она держала свиток.

— Месье барон, я закончила, — ее голос, с легким акцентом, прозвучал в тишине. — Я тут подумала над вашей идеей о защите изобретений. Вы говорили о «привилегиях» для мастеров, но ведь не только железом и механизмами жив человек.

Она развернула свиток. На нем каллиграфическим почерком был изложен проект об авторском праве на книги, музыку, пьесы.

— Я отправила это в вашу «Палату привилегий», — с улыбкой сказала она. — Мне кажется, защита творчества важна не меньше, чем защита технологий. Это тоже принесет славу государству.

Я смотрел на нее, и на душе стало теплее. Эта девушка мыслила на том же уровне, что и я, видела шестеренки, систему.

В дверях появилась Любава. Принесла поднос с дымящимся сбитнем и пирогами, правда я уверен, что пришла она не ради этого. Ее взгляд, брошенный на Изабеллу, был острым. Она поставила поднос на стол с громким стуком.

— Кушайте, гости дорогие, — процедила она, демонстративно поправляя скатерть. — А то от этих ваших бумажек да разговоров иноземных скоро и аппетит пропадет.

Я сделал вид, что ничего не заметил. Любава видела в утонченной, образованной испанке чужачку. Соперницу. Эта тихая, женская война в стенах моего дома меня начинала беспокоить. Здесь чертежами и логикой было не помочь.

На следующий день снег повалил с новой силой, и в этой белой каше на наш двор влетел царский кортеж. Петр нагрянул без предупреждения, впрочем, как всегда. В сопровождении Меншикова и десятка драгун он вихрем пронесся по Игнатовскому, заставив всех замереть на месте.

— А ну, показывай, барон, чем тут без меня промышляешь! — прогремел его бас, перекрывая гул паровых машин.

Я повел его по цехам. Царь, с его неуемной жаждой ко всему новому, был в своей стихии. Совал свой нос в каждую деталь, трогал руками еще горячие отливки, с детским восторгом смотрел, как работают станки, приводимые в движение паром. Я видел неподдельное любопытство и восторг, когда он доходил до сути очередного механизма.

Особый фурор произвел мой карманный пистолет-дерринджер. Я специально прихватил его с собой.

— Вот, Государь, для твоей личной безопасности, — я протянул ему маленькое, изящное оружие. — Бьет недалеко, но для разговора в темном углу — в самый раз.

Петр взял пистолет, повертел его в руках. Его длинные пальцы с какой-то особой нежностью гладили вороненую сталь.

— Игрушка… — протянул он, а потом его взгляд метнулся к Меншикову, который стоял чуть поодаль с кислой миной. — Слыхал, светлейший? Для разговоров в темных углах. Нам бы с тобой такие не помешали.

Меншиков лишь криво усмехнулся.

Вечером, после долгой инспекции, мы собрались в моей избе у камина. Петр долго молчал, глядя на огонь, его огромное тело едва влезало в кресло. Потом он резко повернулся ко мне. Его глаза смотрели с хитрым, пронзительным прищуром.

— Скажи мне, барон, начистоту, — грозным шепотом заявил Царь. — Ради чего ты все это затеял? Всю эту кутерьму с заводами, с компаниями, с дорогами этими железными… Власть? Богатство? Я тебя озолотить могу, чины дать, каких и не снилось. Или ты иное что-то таишь в душе своей?

Я посмотрел на него. Это был не просто вопрос. Это был допрос. Он пытался заглянуть мне в душу, понять, что движет этим странным, непонятным ему человеком. Я мог бы ответить, как положено: «Ради славы твоей, Государь, и процветания Отечества». Но он явно ждет другого.

— Я хочу видеть Россию равной среди равных, Государь, — ответил я, тщательно подбирая слова. Я пытался донести и смысл, и то, что стояло за ним. — Хочу, чтобы наши корабли не боялись выходить в открытое море, а наши купцы торговали по всему свету, не кланяясь англичанам. Чтобы слово русское звучало весомо и в Париже, и в Лондоне. Чтобы мы не выпрашивали технологии, а создавали их сами, и чтобы уже к нам ехали учиться, а не мы к ним — на поклон.

Я говорил то, что он хотел услышать, то, что совпадало с его собственной великой мечтой. Правда за этими пафосными, правильными словами скрывалось нечто иное, что я никогда не смог бы ему объяснить.

Про себя я думал о другом. О будущем, которое было моим прошлым. Я видел его в сухих строчках учебников истории. Я знал, чем заканчиваются великие империи, которые застывают в своем величии, любуясь блеском собственных корон. Я помнил, как владычица морей Испания превратилась в задворки Европы, потому что проспала промышленную революцию. Помнил, как гроза христианского мира Османская империя стала «больным человеком Европы», потому что ее янычары оказались бессильны против нарезных винтовок. Помнил, как сама Россия, эта огромная, неповоротливая махина, через сто с лишним лет проиграет Крымскую войну из-за парусных кораблей против паровых и гладкоствольных ружей против «штуцеров».

История — безжалостная штука. Она не прощает стагнации. Она перемалывает тех, кто не успел запрыгнуть в уходящий поезд прогресса. И сейчас, в этом заснеженном Игнатовском, я слышал далекий, еще неясный гудок этого поезда.

Поэтому я строил заводы, лил сталь и клепал винтовки. Я строил спасательный ковчег. Я пытался протащить эту огромную, увязшую в средневековье страну через технологическое «бутылочное горлышко». Дать ей шанс победить в этой конкретной войне, выжить в будущем, в жестоком и прагматичном мире, где право сильного будет определяться количеством доменных печей и длиной железнодорожных путей.

Моя мотивация была эгоистична до мозга костей. Раньше меня сложно было назвать патриотом. Но из-за многих событий, которые оголили истину (а я надеюсь, что верно все разглядел), я стал им, стал патриотом (в хорошем смысле этого слова, без перегибов, которыми грешат). Это был мой единственный дом. Место, где я жил, дышал, где у меня появились друзья и враги. И я до дрожи не хотел, чтобы этот мой новый мир, пусть и странный, и жестокий, через сто лет оказался растоптан сапогами какого-нибудь очередного Наполеона или раздербанен на куски более шустрыми и технологичными соседями. Я строил будущее для себя. Чтобы просто выжить.

Но этого ему говорить было нельзя. Для него, самодержца, такие мысли были бы крамолой. Он бы увидел в них не заботу, а умаление его собственного величия, сомнение в его гении. Поэтому я говорил о славе, о могуществе, о кораблях.

Петр долго смотрел на меня, а потом гулко, от души, расхохотался.

— Равный! Ай да Смирнов, ай да сукин сын! — он хлопнул себя по колену. — Мне по нутру твои речи! Но помни, барон, дорога к славе вымощена костями. Англичане свой «Неуязвимый» строят. И нам сидеть сложа руки нельзя. Требую от тебя ускорить дело с броненосным флотом. Все силы — туда!

— А как же дороги, Государь? — вмешался Меншиков, который до этого молча сидел в углу. — Барон наш и так на себя слишком много взвалил. Тут и заводы, и компания новая… Не надорвался бы.

— Не твоего ума дело, светлейший! — отмахнулся Петр. — Дороги — дело нужное! Ты, барон, мне так расписал, как по ним войска гонять можно, что я теперь спать не могу, все планы строю. Будут и дороги, и флот! А ты, Александр Данилович, коли радеешь о казне, помогай.

В этот момент в комнату вошла Любава с подносом, на котором стоял большой жбан с квасом. Она молча разлила напиток по кружкам. Разговор постепенно перетек в обывательский треп. Испанка, пользуясь случаем, подошла к царю и завела с ним разговор о европейских верфях, о новых методах строительства, которые она вычитала в книгах. Говорила она увлеченно. Петр слушал ее с неподдельным интересом, задавал вопросы.

Царский визит встряхнул Игнатовское. Все забегали с удвоенной силой, но на душе у меня было паршиво. Ультиматум Петра — «построить броненосный флот» — звучал как приговор. Англичане уже дышали в затылок, а я все еще топтался на месте. Нужно было решение. Быстрое, изящное, неожиданное.

На следующий день после отъезда государя я собрал свой «мозговой центр» в конструкторской. Нартов, Магницкий и я. Изабелла, которой после отъезда двора стало откровенно скучно, тоже увязалась с нами — ее отец, капитан де ла Серда, окончательно перебрался в Игнатовское, и теперь она была здесь надолго. Я не стал возражать. Ее острый ум и знание языков могли пригодиться.

— Господа, задача проста и невыполнима, — начал я без обиняков, расстелив на столе копию чертежа «Неуязвимого». — У англичан вот это. У нас — шиш с маслом. Нам нужно найти способ проковырять эту скорлупу, либо построить лучше. Предлагаю мозговой штурм. Правила простые: мелем любую, даже самую дикую чушь. Никакой критики, никаких «это невозможно». Изабелла, будьте добры, записывайте все подряд.

Нартов, вглядевшись в чертеж, хмыкнул. Да, именно это и было моим главным оружием против врагов — мозги Нартова и Магницкого, плюс мое послезнание.

— Против лома нет приема, окромя другого лома, — повторил как-то обрононную мной фразу, Нартов, — «Щуку» нашу надо до ума доводить. И в нос ей пихать заряд особый вместо пороха. Стержень из нашей новой, каленой стали. Чтобы он их броню протыкал, как шило — кожу.

— Неплохо, — одобрил я. — Бронебойный заряд. Но как его доставить? Наша «Щука» еле ползет.

— А если не торпедой, а из пушки? — вмешался Магницкий, который уже скрипел пером на бумаге. — Я тут прикинул… Если снаряд сделать не круглым, а коническим, остроносым, как веретено, он по воздуху пойдет легче. А если его еще и закрутить в полете… Полетит дальше и ударит точнее. Я видел подобное в ваших набросках, барон.

На душе становилось тоскливо. Бронебойный сердечник, конический снаряд… все это было гениально для 1705 года. Но все не то.

— Идеи хорошие, господа. Запишите, Изабелла, — я повернулся к ней. — Но давайте подумаем вот о чем. Зачем нам пробивать броню, если можно ее… прожечь?

Я взял уголек и набросал на доске схему.

— Представьте, Андрей, что ваш бронебойный стержень — полый. А в эту пустоту мы засунем… скажем, медный конус, широкой стороной к цели. А вокруг него — взрывчатку. При взрыве вся его сила ударит в одну точку, а не в стороны. Она сожмет этот конус и выплюнет из него тонкую, раскаленную струю металла, которая летит с бешеной скоростью. Эта струя не пробьет броню. Она ее прожжет.

Нартов и Магницкий смотрели на мой рисунок сузив глаза.

— Да как же это… — начал было Андрей, но я его перебил.

— Неважно как. Назовем это «усиленной Щукой». Задача — сделать так, чтобы она работала. Андрей, продумайте корпус. Леонтий Филиппович, рассчитайте траекторию. Мы должны сделать вид, что просто дорабатываем старую идею.

Изабелла подняла голову.

— Месье барон, для таких сложных работ нам нужны новые мастера. Может, стоит объявить через вашу «Палату привилегий» конкурс? Посулить награду за лучшие идеи?

— Русские мастера, баронесса, — проворчал Нартов, — народ ушлый. Своими секретами делиться не любят. Каждый в своем углу сидит и думает, как бы соседа обхитрить.

Его ворчание прервал нарастающий шум со двора. Сначала — неясный гул, потом — возмущенные крики. Орлов влетел в избу.

— Ваше благородие, там… эти…

Я вышел на крыльцо. У ворот, перегородив дорогу телегам с углем, стояла целая делегация. Человек двадцать священников в черных рясах, с крестами и хоругвями. Возглавлял их высокий, сухопарый поп с длинной бородой и горящими, фанатичными глазами. Я узнал его. Феофан. Священник с моего села, которого, как я подозревал, подослал ко мне сам Стефан Яворский, ярый противник моих новшеств.

— Изыди, антихрист! — заголосил он, увидев меня. — Прекрати свои бесовские игрища! Твои адские машины губят души православные!

Толпа за его спиной согласно загудела. Я с трудом сдержал эмоции.

— Отец Феофан, — я постарался успокоиться. — Мои «адские машины» скоро будут спасать Россию. Или вы хотите, чтобы наши солдаты с голыми руками на их пушки лезли?

Какая-то глупая история повторяется. Или тут в чем-то подвох?

— Вера наша — вот наш главный щит! — не унимался он. — А ты смуту сеешь, народ от Бога отвращаешь!

Он окинул взглядом двор и нашел последний аргумент.

— Да у тебя тут и места святого нет! Одна сатанинская кузня! Где людям молиться, каяться в грехах, что они по твоей указке творят?!

Я понял, что спорить бесполезно. Против этого лома приема не было.

— Хорошо, отец Феофан, — я поднял руку, призывая к тишине. — Будет вам часовня. Даю слово. Построю на своей земле.

Он на миг опешил, но тут же взял себя в руки.

— Вот то-то же, — процедил он и, развернувшись, повел свою паству прочь.

Часовня… Ладно. Будет им часовня. На территории усадьбы. Но за пределами завода. И за высоким забором. Это я уже для себя решил. А пока нужно было думать, как быть с этой новой, не менее опасной угрозой.

Вечером, после инцидента с попами, я пытался собрать мысли в кучу. День выдался выматывающим. Голова была забита от чертежей и споров, а на душе скребли кошки после встречи с Феофаном.

В дверь тихонько постучали. Вошла Любава, поставила передо мной кружку горячего молока с медом и, не уходя, задержалась у стола, поправляя и без того ровно лежащие бумаги. Я чувствовал, что она хочет что-то сказать.

— Тяжелый день выдался, Петр Алексеич, — наконец произнесла она, не поднимая глаз. — Все о делах государевых печетесь.

— Есть такое, Любава, — я отхлебнул молока.

— Оно и видно, — она вздохнула. — Только вот гляжу я, и сердце кровью обливается. Доверие ваше, оно ведь как золото — не всякому в руки давать можно. Иные, что медом в уши льют да речи сладкие ведут, за спиной-то нож держат.

Я понял, куда она клонит. Намек был прозрачнее некуда.

— Ты об Изабелле? — спросил я прямо.

Любава вздрогнула, отступать было не в ее правилах.

— А хоть бы и о ней, барин. Иноземка она. Хитрая, ученая. Все в бумаги ваши смотрит, все выведывает. А ну как она ворогу письма пишет, за море? Вы ей все тайны свои доверяете, а она, может, лазутчица. Не по душе она мне, ой не по душе.

Я посмотрел на нее. В ее глазах был искренний страх за меня. Она по-своему пыталась меня уберечь.

— Я ценю твою заботу, Любава, — я мягко коснулся ее руки. — Но ты зря. Изабелла — наш друг. И ее ум нам еще добрую службу сослужит.

Она поджала губы, правда спорить не стала, поклонилась и вышла, оставив меня наедине с горьким осадком на душе.

На следующий день я послал за Феофаном. Встречу назначил на пустыре, где собирался ставить часовню.

Он явился один. Стоял, заложив руки за спину, и смотрел, как мои плотники размечают землю под фундамент.

— Вижу, барон, вы человек слова, — холодно буркнул он.

— Я всегда держу слово, отец Феофан.

Я подошел ближе.

— Давайте начистоту. Я знаю, что вас подослал Яворский. И знаю, чего вы хотите. Вы боитесь, что мои машины и знания изменят этот мир так, что для вашей веры в нем не останется места. Но вы ошибаетесь. Мои технологии — это не ересь. Это дар, который поможет России выстоять. Это щит и меч, который защитит и вашу паству.

Феофан слушал, на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Слова твои красивы, барон, — произнес он. — Но дела твои смущают умы. Ты даешь людям в руки силу, которой они не разумеют. А сила без веры — путь в преисподнюю.

Он подошел ближе. Его глаза смотрели в упор.

— Но я готов помочь тебе. Церковь может стать твоим союзником. Мы можем объяснить народу, что твои дела — не от лукавого, а от Бога, на благо Отечества. Мы можем унять ропот и благословить твои начинания.

Я напрягся, ожидая подвоха.

— И чего же вы хотите взамен? — спросил я.

— Сущую малость, — на его губах появилась змеиная улыбка. — Во-первых, ты должен публично покаяться. Признать, что твои «адские машины» были созданы в гордыне и заблуждении, и испросить прощения у Господа и у народа православного.

Я вздохнул.

— А во-вторых?

— А во-вторых, — его голос стал вкрадчивым, — ты передашь часть своих технологий. Мы создадим особую церковную комиссию, которая будет решать, какие из твоих изобретений богоугодны, а какие — нет. Мы будем следить, чтобы твои знания служили укреплению веры. Мы поможем тебе отделить зерна от плевел, барон. А опасные знания будем хранить у себя. На всякий случай.

Глава 2

Я смотрел на его постное лицо Феофана с благостной улыбочкой, и еле сдерживал ярость. Дожили. Вот он, рейдерский захват в духе восемнадцатого века. Без масок-шоу и автоматчиков, зато с крестами, хоругвями и таким ультиматумом, что за версту несло святой инквизицией. Им нужно было влияние и деньги. Хотя, нет, им был нужен полный, тотальный контроль над моим главным, бесценным активом — знаниями. Создать комиссию, которая будет решать, что «богоугодно», а что нет. Отделять зерна от плевел… Да они просто собирались залезть ко мне в черепушку, выпотрошить ее, а все самое вкусное запереть под церковный замок «на всякий случай». А меня, выжатого как лимон, оставить с «богоугодными» проектами вроде какой-нибудь улучшенной маслобойки.

Согласиться — все равно что добровольно нацепить ошейник и отдать поводок этим хитрым, алчным попам. Любава, стоявшая на крыльце, прижала руки к груди. Де ла Серда напрягся, его ладонь сама легла на эфес шпаги.

Нужно было что-то решать прямо сейчас, причем так, чтобы и волки остались сыты, и овцы — то есть я — целы. Я заставил себя разжать кулаки и выдохнул.

— Слова твои, отец Феофан, весомы и требуют размышлений, — мой голос прозвучал даже с эдаким смирением. — Дело, что ты предлагаешь, государственной важности. И рубить с плеча, на эмоциях, было бы великой гордыней и грехом.

Я окинул взглядом место, где собирался строить часовню.

— В одном ты прав: всякая сила — от Бога. И прежде чем решать, как с ней быть, надобно мне самому с мыслями собраться, да и у Господа совета испросить. Дай мне три дня. Три дня на раздумья и молитвы. А как срок выйдет, я тебе и дам свой ответ.

Феофан опешил. Кажется он ждал чего угодно: что я взорвусь, начну торговаться, испугаюсь. Но не этого. Я перехватил инициативу, ударив его же оружием — благочестием. Отказать мне в праве на молитву он не мог, его же паства не поняла бы. На его лице мелькнуло досадливое выражение, он быстро натянул маску отеческой заботы.

— Что ж, барон. Похвально, — процедил он. — Молитва — дело богоугодное. Мы подождем. И помолимся за тебя, дабы Господь наставил тебя на путь истинный.

Он развернулся и, махнув рукой, пошел прочь. Его свита удалялась с видом победителей. Мои же мужики смотрели на меня в полном недоумении. Не въехали, почему их командир, только что вернувшийся с победой, вдруг сдулся перед каким-то попом. Я ничего не стал им объяснять. Молча развернулся и пошел к себе в контору. Война перешла в новую фазу. И вести ее предстояло не на поле боя.

Вечером, когда в Игнатовском все угомонились, я позвал к себе Орлова. Мой верный СБшник, прошедший со мной огонь и воду, был готов к любому приказу.

— Дело есть. Тайное и срочное, — я кивнул ему на стул. — Завтра чуть свет — в Петербург. Один. Переоденься попроще, без шума и пыли.

Орлов сел, весь обратившись в слух.

— Задача одновременно и простая, и с подвохом. Явишься к графу Брюсу. Лично. И передашь мою просьбу. Мне нужна встреча. Срочная и тайная. С местоблюстителем патриаршего престола, Стефаном Яворским.

Орлов удивленно вскинул бровь.

— С Яворским? Петр Алексеич, да он же… он же твой главный противник в рясах! Говорят, на дух не переносит все, что от немцев да от тебя исходит. Терпит из-за Государя…

— В том-то и дело, — усмехнулся я. — Мне нужно понять, откуда ветер дует. Этот Феофан — он сам по себе такой ретивый, из кожи вон лезет, или это приказ самого Яворского? Может, старик и не в курсе, какие тут ультиматумы от его имени ставят. А может, как раз наоборот, это он и дергает за ниточки. Мне кровь из носу нужно это выяснить. Посмотреть ему в глаза, понять, готов ли он к разговору или уперся рогом.

Я подался вперед, понизив голос.

— Поэтому ты, когда будешь говорить с графом, передашь ему мои слова дословно. Брюс — тертый калач, поймет, как это лучше обставить. Я не жаловаться еду и не защиты просить. Я еду за «беседой», советом. Я, барон Смирнов, дескать, озабочен тем, чтобы мои машины и заводы служили мощи государства и укреплению веры православной. И потому испрашиваю совета у мудрейшего пастыря, как мне лучше все устроить, дабы не впасть в грех и не смущать умы людские. Понял? Ни слова об ультиматуме Феофана. Ни намека на конфликт. Я еду как смиренный сын Церкви, ищущий наставления.

Орлов медленно качнул головой, он уже был в курсе разговора с Феофаном (как и все мое окружение), на его лице появилась хищная ухмылка. Он уловил всю прелесть этой змеиной игры.

— Понял, Петр Алексеич. Смиренный, как лис в курятнике. Сделаю в лучшем виде. Граф Брюс обставит все так, что сам Яворский не сразу поймет, где правда, а где лесть.

— Вот именно. Мне не союзник нужен, а ясность. А пока ты будешь в пути, мы здесь тоже скучать не будем. Пора показать нашим гостям, что такое настоящее гостеприимство по-игнатовски. Иди, и помни, от тебя сейчас зависит больше, чем от целого полка.

Орлов встал, коротко козырнул и вышел, растворившись в ночной темноте. Я подошел к окну и долго смотрел ему вслед. Шахматная фигура двинулась с места. Теперь ход был за противником.

Отослав Орлова, я на пару часов заперся в конторе, пытаясь выкинуть из головы всю эту церковную канитель. Против них у меня было только одно оружие — холодный расчет и умение ждать.

Пока политики плетут свои паутины, инженеры должны ковать железо. И не просто железо, а то, что способно проломить череп любому врагу, будь он в рясе или в броне. Я развернул на столе копию чертежа «Неуязвимого» и снова уставился на этот приземистый, уродливый силуэт. Броня. Четыре дюйма закаленной стали. Любое ядро, даже самое тяжелое, отскочит от такой скорлупы, как горох от стены. Идти в лоб, пытаясь построить нечто подобное, — это не лучший вариант. Нет уж, дудки. Если не можешь пробить стену тараном, нужно найти отмычку.

На следующий день, с утра, я позвал Нартова с Магницким. Они уже ждали в лаборатории. Воздух здесь был густой, пропитанный запахами кислот, селитры и еще десятка реактивов. На столе уже лежали мои наброски — схема того, что я про себя называл «Прожигателем».

— Господа, — я ткнул пальцем в чертеж. — Вот наш ответ английскому «утюгу». Не будем мы его пробивать. Мы его прожжем.

Я в двух словах обрисовал им принцип кумулятивного эффекта — как направленный взрыв может превратить металлическую облицовку в тонкую, сверхбыструю струю, способную прожечь любую броню, тем более мы уже затрагивали эту тему. Нартов, с его бульдожьей инженерной хваткой, моментально ухватил суть. Но тут же уперся в главную загвоздку.

— Медный конус… — он задумчиво потер подбородок. — Идея-то хороша, Петр Алексеич. Но как его сделать? Отлить? Так в нем поры будут, раковины. Вся сила взрыва уйдет в эти дыры, разнесет его на куски. Точить на станке? Так это ж сколько меди в стружку перевести, да и точности такой, чтобы стенки были идеально ровные, не добиться. Чуть где перекос — и струя уйдет в никуда.

Он был прав. Вся гениальность кумулятивного эффекта держалась на идеальной геометрии. Я сам же об этом твердил. Малейшее отклонение — и вместо сфокусированного удара мы получим обычный, бестолковый «пшик». Я отошел к дальнему стеллажу, где в ящиках хранились мои «сокровища». Еще в прошлом году, готовясь к новогоднему празднику, я под видом закупки ингредиентов для невиданных фейерверков заказал через Брюса целую кучу химикатов и редких металлов. Тогда это было прикрытием. Теперь пришло время пустить их в дело.

— А что, Андрей, если нам его не лить и не точить? Что, если нам его… вырастить?

Я достал несколько медных и цинковых пластин, пару глиняных горшков и склянку с купоросным маслом.

— Я давно заметил, господа, одну прелюбопытную вещь, — осторожно заявил я, стараясь говорить как можно убедительнее. — При взаимодействии некоторых металлов и кислот рождается некая невидимая энергия. Сила, способная творить диковинные вещи.

Магницкий, услышав это, снял очки и протер их, его взгляд стал острым. Он, конечно, знал про статическое электричество, про опыты Герике, про янтарь. Но то была сила мгновенная, капризная.

— Я назвал эту силу «электричеством», от греческого слова «электрон», — я тем временем наливал в горшок воду, добавлял кислоту, собирая примитивный гальванический элемент. — Но в отличие от искры, которую можно получить от трения, эту силу можно заставить течь постоянно. Как воду в ручье.

Я опустил в раствор медную и цинковую пластины, разделенные пропитанной рассолом тканью. К концам припаянной к ним проволоки я поднес тонкую железную нить. Прошла секунда, другая, и нить начала тускло светиться, а потом вспыхнула и перегорела.

— Невероятно… — прошептал Магницкий. Его удивлял не сам факт свечения — он видел и поярче вспышки. Его поражал сам принцип. — Постоянный, направленный ток… Петр Алексеич, да это же… это же новый раздел физики!

— А теперь представьте, — я повернулся к Нартову, который следил за моими манипуляциями с напряженным любопытством, — что мы эту силу пустим не на то, чтобы железку греть, а на другое дело. Возьмем восковую модель нашего конуса, покроем ее тонким слоем сажи, чтобы она проводила эту «электрическую силу». Опустим ее в раствор медной соли, в медный купорос. А потом подключим к ней наш «источник силы». По моей теории, медь из раствора начнет осаждаться на нашей восковой модели. Атом за атомом. Слой за слоем. Она будет повторять форму с такой точностью, о какой ни один литейщик и мечтать не смеет. Мы сможем вырастить конус с идеально гладкими стенками. А потом просто выплавим воск.

Нартов замолчал. Он подошел к нашему медно-цинковому столбу, осторожно коснулся пальцем проволоки. На его лице отражалась вся гамма чувств инженера, который заглянул в замочную скважину нового, неизведанного мира. Это была не просто технология. Это была управляемая, предсказуемая, поставленная на службу человеку магия.

Я смотрел на них и ждал вопросов. А их должно быть много. Молчу уже про то, что понятия молекул и атома появятся через полтора столетия.

— Прежде чем мы начнем ставить опыты, — я взял чистый лист бумаги и грифель, — давайте все это изложим на бумаге. Рассчитаем.

И мы погрузились в работу. Магницкий выводил формулы, пытаясь рассчитать, какая сила тока потребуется для осаждения нужного количества меди, как концентрация раствора повлияет на скорость процесса (благо я набросал под удивленный взгляд математика пару простых для меня формул). Нартов тут же начал набрасывать эскизы гальванической ванны и конструкции для подвески моделей.

А я, глядя на их увлеченные лица, думал о другом. Эти примитивные гальванические элементы — лишь первый шаг, кустарщина. Они дают мало тока и быстро дохнут. Чтобы поставить дело на поток, нужен другой источник. Постоянный, мощный. И я знал его. Динамо-машина. Вращающийся в магнитном поле ротор. Проводник, пересекающий силовые линии…

Мысли путались. Магниты. Откуда взять мощные постоянные магниты из нашей новой легированной стали? Это нужно проверять. Электромагниты? Для них нужна изолированная проволока. Чем ее покрывать? Лаком на основе смолы? Он растрескается от нагрева. Обматывать каждую медную жилу шелковой нитью? Это же адский труд на годы… Голова шла кругом. Открыв одну дверь, я увидел за ней коридор с сотней других, запертых дверей. Но первая, самая важная, была уже приоткрыта. Идея получения электричества перестала быть мыслью, она обретала черты конкретного, невероятно сложного, инженерного проекта.

Пока мы с головой ушли в наши электрические опыты, внешний мир ждать не стал. Ровно через день у ворот Игнатовского нарисовалась новая делегация — гости куда серьезнее. Три крытые добротные телеги в сопровождении десятка хмурых, вооруженных до зубов мужиков. На козлах одной из них сидел приказчик Демидова, которого я уже видел в Москве. Он слез, отвесил мне вежливый поясной поклон и с широченной улыбкой сообщил, что Никита Демидович, де, радея о нашем общем деле, прислал в помощь своих лучших людей. Двух инженеров-самородков, которые, дескать, должны перенять у нас передовой опыт и помочь наладить дело.

Гостей провели во двор. Из телеги вылезли двое. Один — кряжистый, бородатый, с руками-кувалдами, настоящий уральский мастеровой. Второй — помоложе, худощавый, с бегающими, цепкими глазками. Представились Прохором и Елизаром. Дескать, лучшие доменщики с демидовских заводов. Я пригласил их в контору, получить пропуска, отметиться в журналах по ТБ.

Вечером, когда «гости» располагались в отведенной им избе, я сидел в узком кругу своих людей: де ла Серды и Магницкого. Нартов был слишком увлечен своими гальваническими ваннами, я не стал его отвлекать.

— Шпионы, — отрезал де ла Серда, не дожидаясь моих вопросов. Он раскуривал свою трубку, и в полумраке на его лице явно виделась хмурая складка на лбу. — Я велел своим ребятам присмотреться. Двигаются как солдаты. Постоянно по сторонам зыркают, прикидывают, где посты, где можно пролезть. И тот, что помоложе, Елизар… уж больно чисто говорит для уральского мужика. Ни говора их особого, ни словечек.

— Я и не сомневался, — усмехнулся я. — Демидов не был бы Демидовым, если бы не попытался сунуть свой нос в наши дела. Надеется, что я мальчишка, которого можно вокруг пальца обвести. Что ж, подыграем ему.

У меня не было ни злости, ни обиды. Я прекрасно понимал логику уральского хищника. На его месте я, может, поступил бы так же, а то и пожестче. Это была игра, и он сделал свой ход. Теперь моя очередь. Я не собирался ловить его за руку и тыкать носом, как нашкодившего котенка. Слишком просто и неэффективно. Я решил накормить его такой «дезой», чтобы он ею надолго подавился.

На следующий день я устроил нашим уральским «гостям» показательные выступления. Сначала повел их к паровой машине. Но не к нашей новой, с оппозитной схемой, а к старому, первому нашему монстру, который мы специально для такого случая вытащили из сарая и наскоро подлатали. Мы запустили его. Машина затряслась, застонала, заходила ходуном, как в лихорадке, но работала, приводя в движение пару станков.

— Вот, господа, наша гордость, — с деланым восторгом объявил я. — Сила пара! Правда, норов у нее еще дикий, колбасит ее не по-детски, да и котел давление долго не держит. Но мы работаем над этим. Думаем стенки потолще сделать, да заклепок побольше всадить.

Прохор и Елизар с серьезными лицами кивали, что-то чиркая в своих засаленных тетрадках. Они обменивались быстрыми, понимающими взглядами. Они видели перед собой сырую, громоздкую и неэффективную конструкцию — именно то, что и ожидали увидеть.

Апофеозом этого театра стал визит в нашу «секретную» мастерскую. Там, на верстаке, под полотном, их ждал главный «секрет». Это была еще одна паровая машина, но построенная по совершенно иному, заведомо провальному принципу, который я набросал за одну ночь. Огромный вертикальный котел, один массивный цилиндр и сложнейшая, запутанная система рычагов, которая, по моим «расчетам», должна была преобразовывать вертикальное движение во вращательное. Выглядело внушительно, сложно и абсолютно неработоспособно. Главное, кузнецам не пришлось особо стараться — чем страшнее, тем лучше.

— А это, — я понизил голос до заговорщицкого шепота, — наш новый проект. Совершенно иная схема. Мы считаем, что она даст нам втрое больше мощи. Пока сыровато, конечно, но мы на верном пути.

Я развернул перед ними чертежи. Специально подготовленные, с кучей лишних деталей, с намеренными ошибками в расчетах, которые, впрочем, мог заметить только очень опытный инженер. Тот, что помоложе, Елизар, буквально впился в них глазами. Он пытался понять логику этой безумной конструкции, найти в ней рациональное зерно. А зерна там не было, так как это был красивый, наукообразный бред.

— Впечатляет, — наконец выдавил он, стараясь скрыть свой интерес. — Весьма мудреная конструкция, ваше благородие.

— То-то же, — я с довольным видом свернул чертежи. — Пока это тайна. Но вам, как союзникам, я доверяю. Изучайте. Может, и вы чего дельного подскажете.

Я оставил их наедине с этой «тайной», а сам вышел. За дверью меня ждал де ла Серда.

— Они клюнули, — тихо сказал он.

— Я знаю, — я усмехнулся. — Сегодня ночью они попытаются скопировать эти чертежи. А через неделю Демидов получит донесение о том, что питерский выскочка строит какую-то невообразимо гениальную машину. И он, со своей уральской основательностью, начнет строить такую же. Вбухает в нее тысячи пудов железа, сотни людей, месяцы работы. И в итоге получит груду бесполезного, неработающего хлама. А пока он будет возиться со своей игрушкой, мы уйдем далеко вперед. Если он приедет обвинять меня в том, что я строю нереальную машину, то сам же себя и выдаст, тем более к тому времени я уже смогу показать достойный механизм.

Это была моя маленькая месть. Не кровавая, не жестокая, изящная. Я не собирался его разорять. Я хотел выиграть время. Уж лучше пусть он думает, что узнал все что надо. Мы заставим его бежать в неверном направлении, пока сами будем прокладывать дорогу в будущее.

Спектакль для уральских шпионов отвлек меня, но не де ла Серду. Старый испанец, в отличие от меня, не питал иллюзий насчет «святой делегации». Пока я играл в технологические поддавки с Демидовым, он вел свою, невидимую войну. Его не волновали ультиматумы и богословские споры. Он, как старый волкодав, чуял запах настоящей, смертельной угрозы.

— Они слишком чистые, барон, — сказал он мне тем же вечером, когда мы остались вдвоем. Мы сидели в его маленькой каморке, которую он оборудовал под штаб. Стены были увешаны картами окрестностей, на которых красными флажками были отмечены посты и маршруты патрулей. — Я наблюдал за ними, за попами. Двигаются слаженно, как отряд солдат. Почти не говорят между собой. И всегда, всегда кто-то из них остается на часах. Священники так себя не ведут. Это волки в овечьих шкурах. Заброшенную церквушку, которую они заняли, давно хотели восстановить. Селяне не нарадуются на них, священников этих.

— Я дал им три дня, капитан, — ответил я, разглядывая карту. — У нас есть время.

— Времени у нас как раз и нет, — отрезал он. — Враг, который скалит зубы, не так страшен, как тот, кто прячет их за улыбкой. Феофан — это ширма. Он орет громче всех, чтобы мы смотрели на него и не видели тех, кто стоит в тени. Мне не нравится, как легко они обходят мои дозоры. Мои ребята — лучшие, они зверя в лесу на слух чуют, а эти проходят сквозь их сети, как призраки. За ними стоит кто-то, кто знает наши повадки.

Его слова заставили меня напрячься. Де ла Серда не был паникером. Если он говорил об угрозе, значит, она была реальной. Я подошел к карте.

— Что предлагаете?

— Усилить давление. Сжать кольцо. Я хочу, чтобы они почувствовали себя дичью в клетке, — он ткнул мундштуком трубки в точку на карте. — Они остановились на ночлег на старой лесной заимке, в двух верстах отсюда. Место глухое, удобное для тайных встреч. В церквушке на пороге зимы не поспишь, вот селяне и дали им приют. Хотя их приглашали к себе домой — отказались. И это тоже странно. Я выставлю вокруг три скрытых поста наблюдения. Мы будем следить за каждым их шагом.

— Хорошо, — я взял уголек и обвел заимку кругом. — Ставьте посты треугольником, чтобы был перекрестный обзор и никто не мог подойти или уйти незамеченным. И никакого огня. Даже трубки не курить. Если что-то заметите — не лезть на рожон, а немедленно докладывать условным сигналом. Сова ухнет четыре раза — значит, замечена активность. Два — тревога, нужна подмога.

Де ла Серда коротко хмыкнул, его глаза одобрительно блеснули. Он лично отобрал для этой задачи шестерых своих лучших людей — бывших преображенцев, прошедших со мной шведский рейд, молчаливых, закаленных парней, для которых лес был родным домом. Они ушли в ночь, растворившись в темноте, словно их и не было.

Я лег спать с тяжелым сердцем. Чувство тревоги усилилось. Неужели у церкви появились такие люди, полувоенные, срытые? Так недалеко и до русских инквизиторов додуматься. Бред, конечно, но что-то в этом есть.

Ночь прошла тревожно. Под утро меня разбудил резкий стук в дверь. На пороге стоял один из сержантов «Охранного полка». Лицо у него было серым.

— Беда, ваше благородие. Западный пост на связь не выходит. Степан и Михей. Условного сигнала на рассвете не было. Один пропал, второй… Еще и попы эти пропали…

Да твою ж…

Я быстро оделся и с десятком вооруженных солдат поспешил к заимке. Зимний лес встретил нас тишиной. Ни звука, ни птичьего крика. Только хруст снега под сапогами.

Мы направились сразу к заимке, она была ближе. Здесь уже находился де ла Серда.

Заимка была пуста. Внутри — следы поспешного бегства: разбросанные вещи, остывшие угли в печи. Де ла Серда присел на корточки у порога.

— Ушли сразу после полуночи, — тихо констатировал испанец, разглядывая примятый снег. — Ушли организованно, след в след, в сторону болот. У них был готов путь отхода. Они знали, что их обнаружили.

Мы направились к месту, где должны были прятаться наши люди. Тело мы нашли в глубоком, заснеженном овраге. Это был Степан, молодой парень, из тех, кто первым лез на стену в Евле. Он лежал на спине, раскинув руки, его глаза удивленно смотрели в серое, бесцветное небо. На его темно-зеленом мундире не было ни единой капли крови. Никаких следов борьбы, никаких ножевых ран. Его напарника, Михея, нигде не было. Пропал.

Де ла Серда опустился на одно колено рядом с телом. Его пальцы осторожно коснулись головы убитого, чуть сдвинув его шапку. И тогда мы увидели маленькое, почти незаметное отверстие точно посреди лба. Аккуратное, с ровными, обожженными краями.

— Один выстрел, — глухо произнес испанец, поднимаясь. Его лицо превратилось в непроницаемую маску. — С большого расстояния. В темноте. Он даже не понял, что произошло. Это работа профессионала. Охотника.

Я смотрел на убитого парня, и меня накрыла волна ярости.

Глава 3

Ярость ослепляла. Глядя на маленькое, аккуратное отверстие во лбу Степана, я понимал, что это не убийство, а это послание. Демонстрация. Нас хотят остановить, пришли убивать — тихо, профессионально, без лишнего шума. Стрелял хладнокровный охотник, убирающий с доски мешающую ему фигуру.

В Игнатовское мы возвращались в гнетущей тишине, неся тело убитого на импровизированных носилках. Мои мужики, закаленные в шведском рейде преображенцы, не сводили с меня глаз, ожидая приказа. В их взглядах читалась мрачная сосредоточенность и жажда действия — одна команда, и они разнесут в щепки эту заимку. Но я молчал. Рвать и метать сейчас — верх глупости.

Вечером, запершись в каморке де ла Серды, я наблюдал, как старый испанец молча раскуривает трубку, наполняя комнату густым, терпким дымом. На стене висела испещренная его пометками карта.

— Феофан — это ширма, — нарушил я тишину. Голос прозвучал чуждо. — Шумная, крикливая тряпка, которой машут перед носом у быка, чтобы отвлечь от настоящего удара. Он был нужен, чтобы держать нас в напряжении, заставить совершать ошибки. А пока мы спорили с ним о часовнях, настоящие игроки готовили свой ход.

— Согласен, барон, — выдохнул дым де ла Серда. — Почерк не церковный. Это военная операция: разведка, выбор позиции, точный выстрел на предельной дистанции, организованный отход. Они знали, где будут наши посты. Знали или просчитали. Их просчет был лишь в одном: мы не испугались. А теперь они знают, что мы знаем. Они затаятся.

Подойдя к карте, он постучал мундштуком трубки по месту, где мы нашли Степана.

— Они будут ждать нашего следующего хода. И мы его сделаем, но не тот, которого они ждут. Прочесывать лес в поисках призраков мы не станем. Мы заставим их самих прийти к нам. Нужно выманить лису из норы. А для этого ей нужна приманка, от которой она не сможет отказаться.

Мысль была верной, изящной в своей простоте.

— Нартов? — прошептал я.

Де ла Серда медленно повернул голову. На его лице не отразилось и тени удивления.

— Именно, — подтвердил он. — Ваши чертежи можно украсть, ваши машины — скопировать, пусть и криво, как пытаются люди Демидова. Вас лично украсть тяжело, да и опасно. Но украсть вашего гения… украсть человека, который воплощает эти идеи, — вот настоящий куш. Они уже пытались. Теперь попробуют снова, но уже основательнее. Они поняли: Андрей Нартов — ваше самое ценное и самое уязвимое место.

План родился мгновенно, в нескольких коротких, обрывистых фразах. Не прятать Нартова в самом защищенном подвале, а наоборот — выставить на всеобщее обозрение. По спине пробежал неприятный холодок. Одно дело — рисковать собой, и совсем другое — хладнокровно ставить на кон жизнь доверившегося тебе человека. Я превращал своего гениального инженера, творца, в кусок мяса на крючке. Пусть и подставного, но сама идея вызывала отвращение.

На следующий же день по всему Игнатовскому, пущенный через самых болтливых баб на кухне, пополз слух. Любава их проинструктировала умело: дескать, барон после визита попов в ярости. Велел своему главному мастеру, Андрею, бросить все дела и срочно мастерить какой-то новый, невиданный «самодвижущийся экипаж», дабы утереть нос и англичанам, и церковникам. И вот теперь бедный Андрей, чуть ли не из-под палки, вынужден каждую ночь в одиночку корпеть над чертежами. А чтобы никто ему не мешал, выделили ему самый дальний сарай у старого торфяника — место, где охрана ходит редко, да и то по нужде.

Сам Нартов, выслушав мою затею, поначалу сбледнул с лица. Но, узнав, что его роль исполнит набитый соломой тулуп, а сам он будет спать под охраной в своей комнате, лишь мрачно усмехнулся и с головой ушел в работу над настоящим, а не выдуманным двигателем.

Подготовка ловушки заняла весь день. Руководил процессом лично де ла Серда. Мы выбрали тот самый дальний сарай — старое, покосившееся строение, которое и впрямь выглядело заброшенным. Внутри, за столом, усадили «Нартова» — манекен, наскоро сбитый из пары досок и одетый в старый армяк и шапку Андрея. Сгорбившись над разложенными на столе второстепенными чертежами приводов, в тусклом свете единственной плошки с маслом, он выглядел почти как живой. Следы вокруг аккуратно присыпали снегом.

С наступлением темноты «Охранный полк» занял позиции. Де ла Серда разделил людей на три группы. Две, по три человека в каждой, залегли в снегу по обе стороны от сарая, создавая огневой мешок. Третья, ударная группа из четырех бойцов во главе с самим капитаном, укрылась в дровяном складе напротив, готовая отрезать пути к отступлению. Холод стоял собачий, пар изо рта замерзал на воротниках, но никто не шевелился. Этот забытый богом угол превратился в театр военных действий. Декорации были расставлены, актеры заняли свои места. Оставалось дождаться зрителей. Дичь сама шла в клетку.

Пока мои стрелки мерзли в засаде, а старый испанец, подобно пауку, сидел в центре своей невидимой паутины, я не находил себе места. Ждать — не по мне. Оставив за главного одного из сержантов, я направился в самое сердце Игнатовского, в нашу святая святых — механический цех, где кипела настоящая работа. Скрытое за двумя постами охраны и толстыми кирпичными стенами, это помещение было нашей цитаделью, куда не было доступа даже демидовским шпионам. Здесь рождалось будущее, и нужно было убедиться, что оно не остановится из-за интриг настоящего.

Внутри стояли гул и жар, пахло раскаленным металлом и машинным маслом. Воздух дрожал от мерного дыхания нашей главной оппозитной машины, крутившей приводные валы. Миновав ее, я прошел в отдельную мастерскую, оборудованную для Нартова. Здесь, вдали от посторонних глаз, он бился над главной задачей — созданием двигателя для будущего паровоза (а ведь должен был сидеть у себя в комнате, фанатик от науки).

Я застал его склонившимся над верстаком. В его движениях появилась выверенная точность — он выковывал свою месть, вкладывая ее в каждую деталь.

— Как дела, Андрей? — спросил я тихо, чтобы не отвлекать.

Он выпрямился, протер руки ветошью. Лицо его осунулось, но глаза горели упрямым огнем.

— Да вот, бьюсь, Петр Алексеич. — Он кивнул на разложенные на столе чертежи. — Машина наша оппозитная хороша, спору нет. Мощна, устойчива. Но для самодвижущегося экипажа она — якорь. Громоздкая, тяжелая. Чтобы сдвинуть ее саму, да еще и повозки с грузом, понадобится котел размером с избу. Не годится. Это гигант, а нам нужен сильный и легкий зверь, что по рельсам побежит.

Его правота была очевидна: мы уперлись в технологический тупик.

— Мы пытаемся выжать всю силу за один раз, — продолжил он, больше рассуждая вслух, чем обращаясь ко мне. — Поршень толкает пар, пар толкает поршень. А потом? А потом мы выбрасываем его в трубу.

Подойдя к столу, я всмотрелся в схему. Настал момент, когда нужно дать легкий толчок, подсказать направление. У меня родилась интересная мысль.

— А что, если не выбрасывать? — Я взял уголек и провел линию от выпускного клапана. — Отработанный пар, после того как толкнул поршень, просто стравливается. А ведь он все еще горячий, в нем осталась сила, осталось давление. Пусть и не такое большое, но оно есть. Мы выбрасываем половину работы на ветер.

Нартов замер, проследив за линией, проведенной моим угольком. Он нахмурился, пытаясь ухватить суть.

— И куда его девать, этот ослабевший пар? — возразил он резонно. — Пустить по второму кругу в тот же цилиндр? Так он только мешать будет свежей струе из котла. А если в другой такой же, то какая от него работа? Силы-то в нем уже кот наплакал.

Он уперся в логичную стену. Я чуть подтолкнул его.

— А если второй цилиндр будет не такой же? Если он будет… шире? Представь: давление малое, а площадь, на которую оно давит, — большая. Сила ведь не только от давления зависит, но и от размера поршня, верно?

В его глазах вспыхнуло понимание. Разрозненные мысли на моих глазах складывались в единую, стройную картину. Схватив грифель, он буквально набросился на чистый лист бумаги.

— Так… Значит, пар из первого, малого цилиндра… не в трубу, а… в другой! — бормотал он, и рука его летала по бумаге, оставляя четкие, уверенные линии. — Мы пускаем его во второй цилиндр, большего диаметра! Давление меньше, зато площадь поршня — больше! Произведение одного на другое… Господи… Петр Алексеич… да мы заставим один и тот же объем пара работать дважды!

Оторвавшись от чертежа, он посмотрел на меня. Во взгляде его смешались потрясение и восторг открытия. Он сам дошел до этого. Я лишь убрал камень с его пути.

— Да это же… это же почти вдвое больше мощи! При том же котле, при том же расходе дров! Машина станет меньше, легче! Это же… это сердце!

Я положил руку ему на плечо.

— Вот теперь, Андрей, ты на верном пути. Это и есть наш главный секрет. Пусть они охотятся за призраками в старом сарае. А мы здесь, в тишине, будем строить настоящих гигантов.

Он ничего не ответил, снова склонившись над чертежом, полностью поглощенный новой идеей. А я смотрел на него, и в голову закралась мысль: сегодня ночью, пока где-то в снегу сидят убийцы и мои солдаты, здесь, в этой жаркой мастерской, произошла настоящая революция. Мы только что изобрели компаунд-машину. Двигатель, который позволит нам построить паровоз — он даст ключ к мощным и экономичным корабельным машинам, к новому поколению станков. Вот он, наш асимметричный ответ и англичанам, и всем тем, кто хотел загнать нас в могилу. Они могли украсть чертежи, но не могли украсть мысль. А мысль, однажды родившись, уже не останавливалась.

Прошла ночь, за ней другая — ловушка молчала. Напряжение в Игнатовском росло. Мои люди ходили хмурые, спали урывками, не снимая оружия. Уральские «гости», Прохор и Елизар, затаились; их показное усердие никого не обманывало — они ждали, как и мы. Чтобы не поддаваться гнетущему ожиданию, я с головой ушел в расчеты по гальванике и новой паровой машине.

На исходе третьего дня, когда я уже почти уверился, что враг раскусил наш план и затаился надолго, во двор влетел всадник. Орлов. Грязный, уставший, выражение его лица говорило само за себя: поездка в столицу дала плоды. Я встретил его у себя в конторе, приказав Любаве принести еды и горячего сбитня.

— Ну, докладывай, — сказал я, когда он немного пришел в себя.

Осушив кружку одним махом, Орлов начал:

— Все сделал, как вы велели, Петр Алексеич. Граф Брюс — голова. Понял с полуслова. Меня к нему провели. Выслушал, усмехнулся в усы и сказал, что «затея ваша, барон, тонка и зело хитра, но тем и хороша». Он все обставил. Яворскому доложили, будто вы терзаетесь сомнениями и ищете духовного наставления. Старик клюнул. Встреча назначена на завтра в его покоях. Брюс велел ехать без лишней помпы, как смиренный проситель.

Новость была отличная. Главная цель достигнута — я смогу взглянуть в глаза своему главному противнику в рясе. Однако по лицу Орлова было ясно: это еще не все.

— Что еще?

Орлов посерьезнел.

— Новости не самые добрые. Брюс велел передать. Демидов ваш… партнер… развернулся не на шутку. Получил он, видать, от своих соглядатаев весточку.

— Это было ожидаемо, — коротко бросил я.

— Так вот, по сведениям графа, он начал строить паровую машину, какого-то монстра. Согнал лучших мастеров, железа не жалеет, работает в три смены. Говорит всем, что строит «сердце России», которое переплюнет все заморские диковинки.

Моя уловка сработала. Даже слишком хорошо. Демидов, с его уральской основательностью и гигантоманией, вцепился в фальшивку и теперь возводил самый дорогой и бесполезный памятник инженерному заблуждению. На мгновение перед глазами встала картина: тысячи пудов лучшего металла, сотни рабочих рук, месяцы труда — все ухнет в бездну. Не выйдет ли это боком всей стране? Сомнение мелькнуло и погасло. Демидов сам выбрал этот путь — путь шпионажа и воровства. Только так, рублем, он поймет, что не стоит со мной играть в такие игры.

— Но это еще не все, — продолжил Орлов, и голос его стал жестче. — Пока он там железо переводит, его люди в Москве нам палки в колеса ставят. Тихо, исподтишка. Брюс говорит, наши заявки на поставку леса для шпал, на подводы для перевозки инструментов — все стопорится в Приказах. То печать не та, то челобитная не по форме, то дьяк захворал. Мелочи, казалось бы, но из этих мелочей и складывается простой.

Вот оно что. Старый лис. Он создавал мне логистические проблемы, чтобы замедлить, связать по рукам и ногам, хотел, чтобы его металл был нужен, но чтобы мои машины, для которых тот предназначался, строились как можно медленнее. Патриот? Без сомнения. Но какой ценой? Не окажется ли в итоге, что его Россия — это просто огромный завод с его фамилией на воротах? Этот двойной удар — лесть и сотрудничество здесь, саботаж и подножки там — был в его стиле. Хитро, подло и эффективно.

Подойдя к окну, я смотрел, как на Игнатовское опускаются зимние сумерки. Я был словно механик, запертый внутри огромного, сложного механизма. Вокруг скрежетали шестерни — церковники, Демидов, англичане. Каждая норовила провернуться, зацепив и сломав соседнюю, а я стоял в самом центре, пытаясь не попасть в этот безжалостный перемол и одновременно заставить всю адскую конструкцию работать на себя.

— Спасибо, дружище. Информация ценная. Отдыхай, — сказал я, не оборачиваясь.

Он молча вышел. Я остался один. Демидов, сам того не ведая, дал мне в руки новый инструмент. Тормозя меня, он на самом деле давал мне повод для разговора с царем. Он сам затягивает на своей шее петлю, которую я ему с удовольствием намылю. Оставалось лишь дождаться, когда в нашу мышеловку попадутся другие, более опасные звери.

Часы на третью, самую холодную и нервную ночь бдения, тянулись. Уже закрадывалась мысль, что враг учуял неладное и вся затея провалилась. Сидя у себя в конторе, я безуспешно пытался сосредоточиться на чертежах: мысли то и дело возвращались к проклятому сараю, где в промозглой тишине мерзли мои люди.

Условный сигнал — четыре коротких, отрывистых уханья совы со стороны торфяников — разорвал ночную тишину. Сигнал де ла Серды. «Объект замечен».

Вскочив, я сорвал со стены заряженный штуцер и, накинув тулуп, вылетел на крыльцо. Почти тут же из казармы высыпал дежурный десяток «Охранного полка», обгоняя меня. Мы неслись к дальнему сараю, утопая в глубоком снегу, и сердце колотилось как умалишенное. Успеем? Или уже поздно?

На полпути тишину разорвал сухой, резкий треск ружейного выстрела. Один. За ним еще два, почти слившись воедино. И тут же ударила беспорядочная пальба. Короткие, злые хлопки наших штуцеров смешались с более глухими, тяжелыми выстрелами чужого оружия. В темноте мелькнула вспышка. Бой начался.

Мы подлетели к дровяному складу, позиции де ла Серды, когда все стихло так же внезапно, как и началось. В воздухе остро пахло пороховой гарью.

— Доложить! — хрипло крикнул я.

— Двое — всё. Один пленен, оглушили, еще один тяжело ранен, — донесся из темноты спокойный голос испанца. — У нас потерь нет. Чистая работа.

Из-за сарая вывели пленного, поддерживаемого двумя моими солдатами. Он еле стоял на ногах, его темная, неприметная одежда пропиталась кровью от ран в плече и ноге.

Затащив его в сарай, мы бросили его на пол у ног манекена, так и сидевшего сгорбившись над столом. В свете фонаря предстали нападавшие: не мужики из свиты Феофана, а крепкие, поджарые профессионалы с короткими стрижками. Чужие, незнакомые лица с общей печатью выучки. Рядом с телами валялись короткие, тяжелые дубинки. На поясе у одного висел кожаный мешочек, источавший резкий, сладковатый дух. Какой-то сонный дурман, чтобы брать живым. Смесь опиума с эфиром?

— Они не собирались его убивать, — констатировал де ла Серда, пнув ногой мешочек. — Хотели усыпить и утащить.

Он присел на корточки перед раненым. Тот дышал хрипло, с присвистом, изо рта шла кровавая пена. Жить ему оставалось недолго.

— Кто послал? — спросил испанец на чистом немецком.

Пленный молчал, испепеляя его полным ненависти взглядом.

— Говори, собака! — не выдержал я, ткнув его носком сапога. — Чьи вы? Демидова? Англичане?

Вместо ответа он харкнул кровью мне под ноги и вдруг заговорил. На ломаном, исковерканном русском, с жутким, незнакомым акцентом, с трудом выталкивая каждое слово.

— Скоро… всем вам… конец… — прохрипел он со страшной, торжествующей улыбкой. — Смерть Петру!

Захлебнувшись, он выгнулся в последней судороге и обмяк.

Мы с де ла Сердой переглянулись. В сарае повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием плошки. «Смерть Петру». Какому Петру? Мне, Петру Смирнову? Или…

Снаружи — крики и топот. В сарай влетел дозорный.

— Ваше благородие! Там поп этот, Феофан! Услыхал выстрелы и деру дал! Пытался в лес уйти, наши его перехватили!

Выскочив наружу, я увидел моих солдат, державших под руки трясущегося, белого как полотно Феофана. Его глаза были полны животного ужаса. При виде меня его лицо исказилось. Все встало на свои места: миссия провалена, хозяева бросили, а он, приманка, остался один на один с волками.

Но мне уже было не до него. Я смотрел поверх его головы, в темное, беззвездное небо, и одна мысль билась в черепе.

Смерть Петру.

Если царю… то я-то думал, что строю прочный механизм империи. А оказалось — лишь закручиваю гайки на крышке пороховой бочки, готовой вот-вот рвануть.

Глава 4

Я гнал лошадей в Петербург, не жалея ни их, ни себя. Дорога была тяжелой, а в голове неотступно звучала предсмертная хриплая фраза диверсанта: «Смерть Петру!». От моей расторопности зависело слишком многое. Захватив диверсантов, мы потянули за ниточку, ведущую, возможно, к заговору государственного масштаба. И мой визит к Яворскому из хитроумной интриги превращался в неотложную необходимость. Впрочем, иллюзий я не питал, всю дорогу прокручивая в голове предстоящий разговор. Я шел в логово человека, считавшего мои дела бесовщиной, и моими единственными козырями были факты и наглость.

В Питер я въехал без помпы, на простой кибитке, в сопровождении Орлова и пары верных людей. Резиденция местоблюстителя патриаршего престола встретила меня запахом ладана. Длинными, сумрачными коридорами меня провели в приемную. Здесь, вдали от грохота моих цехов, мир казался иным — застывшим, вечным.

Стефан Яворский принял меня в своей келье, больше похожей на кабинет ученого, чем на жилище монаха: высокие стеллажи со свитками и редкими книгами, большой письменный стол, заваленный рукописями. Сам он, высокий, худой, с пронзительными, умными глазами, сидел в глубоком кресле. В его взгляде не было и тени фанатичной ненависти, просто какая-то настороженность.

Я приветствовал его сдержанным поклоном.

— Ваше высокопреосвященство. Барон Смирнов. Прибыл по вашему соизволению.

— Наслышан о ваших делах, барон, — безэмоционально приветствовал меня церковник. — Говорят, вы ищете духовного совета. Что же смущает вашу душу? Не работа ли ваших машин, что дымят и грохочут, отвращая людей от мыслей о Боге?

Удар был нанесен первым. Интересное начало.

— Не машины смущают мою душу, а люди, что прикрываются именем Церкви для свершения дел, далеких от святости, — парировал я.

На стол лег протокол допроса.

— Некий человек, именовавший себя отцом Феофаном, появился в моем селе. Он требовал от меня покаяния, а также контроля над заводами. А после — его люди попытались похитить моего главного инженера. И убили одного из моих людей.

Яворский взял бумагу. На его лице проступило недоумение.

— Отец Феофан? Из вашего села? Странно, я не припомню, чтобы давал кому-либо подобные поручения.

Он читал, и его брови медленно сходились на переносице. Держался превосходно.

— Прискорбные события, — наконец произнес он, откладывая протокол. — Рвение не по разуму — великий грех. Видимо, этот пастырь слишком увлекся борьбой с соблазнами. Я разберусь.

Он пытался свести все к самоуправству, но я не дал ему этой лазейки.

— Мне кажется, этот «пастырь» был лишь ширмой. Исполнители, которых мы взяли, оказались не мужиками из его паствы, а профессиональными солдатами. Скорее всего — иностранцами. И перед смертью один из них успел сказать кое-что интересное.

Я выдержал паузу, наблюдая, как он напрягся.

— Он прохрипел: «Смерть Петру!».

В келье воцарилась мертвая тишина. Яворский замер, его пальцы вцепились в стол. В глазах промелькнул настоящий, животный страх. Он мгновенно понял, чем это пахнет. Одно дело — интриги против неугодного царского любимчика, и совсем другое — обвинение в государственной измене, в заговоре против помазанника Божьего. В эти времена за одно лишь подозрение в подобном легко лишали головы, не то что сана.

— Что… что вы хотите этим сказать, барон?

— Я ничего не хочу сказать, ваше высокопреосвященство. Я лишь докладываю факты, известные мне. А очень скоро они станут известны графу Брюсу. И я не уверен, как он их истолкует. Как и сам Государь. Ведь какой-то самозванец, прикрываясь церковным саном, вел подрывную деятельность, а в итоге все вылилось в заговор против царя.

Прямой удар. Я дал понять: тень подозрения теперь лежит на всей церковной иерархии. Либо он поможет мне (если не замешан во всем этом), либо ему придется самому оправдываться перед Государем.

Он вскочил, и вся его напускная невозмутимость слетела.

— Мерзавцы! — прошипел он. — Иноземные псы! Они посмели прикрыться рясой и крестом, чтобы творить свои черные дела на нашей земле! Решили, что могут использовать Церковь как ширму в своих грязных играх! Они хотели бросить тень на всех нас!

О как! Либо он хороший актер, либо все действительно мимо его взора проскочило.

Заметавшись по келье, он боролся с яростью и страхом. Кажется он понял, что местоблюстителя патриаршего престола пытались вслепую втянуть в интригу против Государя. Если конечно он не при делах.

— Этот Феофан — самозванец! — отрезал он, остановившись передо мной. — И предатель! Я отдам приказ разыскать его и предать суду. Его ждет анафема и плаха!

Откинувшись в кресле, он тяжело дышал.

— Вы, барон, оказали государству неоценимую услугу, — его голос стал тише. — Вы вскрыли гнездо измены. Я считал ваши заводы угрозой устоям. А вы, оказывается, куёте щит для России.

Хм, быстро он переобулся. Или он действительно не при делах?

Наступила пауза. Он внимательно изучал меня.

— Ваши дела, барон, отныне не будут встречать препон со стороны Церкви, —произнес он. — Я издам указ, в котором разъясню пастырям, что ваши труды — на благо Отечества. Пусть всякий священник в любом уголке России знает, что мешать вам — значит идти против воли государевой.

Я мысленно выдохнул. Победа.

— Но и Церкви нужна ваша помощь, — продолжил он. — Нам много чего не хватает.

Хитёр. Хочет выгадать что-то для себя, несмотря на нависшую угрозу. С другой стороны, он предлагал честный, взаимовыгодный союз, если я правильно истолковал его последнюю фразу. У меня есть несколько мыслей, как помочь Церкви, давно их держал при себе, да вот случая не предвиделось.

— Ваше высокопреосвященство, — сказал я. — Я мог бы со своей стороны оказать услугу. А что, если мы облегчим труд ваших переписчиков? Представьте машину… небольшую, где на каждый рычажок нанесена своя буква. Нажимаешь — и молоточек с литерой бьет через красящую ленту по бумаге, оставляя ровный, четкий оттиск. Строка за строкой. Десятки, сотни одинаковых, безупречных копий в день.

Глаза Яворского, человека книжного, загорелись неподдельным интересом. Он мгновенно оценил масштаб идеи.

— Станок… Печатный… — прошептал он. — Вы и такое можете?

— Мы можем попробовать, — скромно ответил я. — Для блага Церкви и просвещения.

Мы договорились. Я выходил из кельи союзником одного из влиятельных людей в России после царя. Пока я шел по гулким коридорам, мысль о печатной машинке уже разрасталась в нечто большее. А что, если такие машины будут стоять и в монастырях, и в каждой школе? Азбуки, учебники, книги… Тысячи, миллионы экземпляров. Это ключ к поголовной грамотности, к России, где умение читать не будет привилегией дворян и духовенства. Сам того до конца не осознавая, я только что заложил фундамент для самой важной революции — революции в умах.

Угроза со стороны Церкви миновала, обернувшись своей противоположностью — мощной поддержкой.

После беседы с Яворским я направился прямиком в свою Инженерную Канцелярию, размещенную в добротном каменном доме неподалеку от Адмиралтейства.

Кстати, канцелярию возглавлял мой первый заместитель, Леонтий Магницкий. С ним я не прогадал (правда он, как и я, редко бывал здесь, Игнатовское забирало все свободное время): его ум и въедливость были нужны здесь для пробивания чиновничьих препон и закладки будущего. Именно он и стал главным двигателем амбициозного социального проекта — «Палаты привилегий».

Я застал его в кабинете, заваленном свитками и прошениями. На обычно строгом лице Магницкого читалась усталость, смешанная с мрачным удовлетворением.

— А, Петр Алексеич, — произнес он, отрываясь от бумаг. — Весьма вовремя. Кажется, после двух недель просеивания откровенного бреда мы наткнулись на первое рациональное зерно.

Он пододвинул ко мне аккуратно переписанную челобитную и большой лист с чертежами.

— Первые дни после объявления сюда хлынул поток городских сумасшедших и аферистов. Мы выслушали про вечные двигатели, способы превращения навоза в порох и проект летающей лодки на гусиной тяге. Я уже начал думать, что вся затея — пустая трата времени и денег. Но вот…

Указав на чертеж, он показал хитроумную конструкцию: большой котел, соединенный с ручным винтовым прессом и топкой.

— Корабельный мастер из Новгорода. Ефим Артемьев. Мужик толковый, пришел с образцами. Придумал, как уберечь древесину от гнили в морской воде.

Идея была проста и гениальна. Артемьев предлагал обмазывать дерево смолой, а потом пропитывать его насквозь. Для этого бревна закладывались в котел с горячей смолой, где с помощью пресса создавалось давление. Горячая, жидкая смола под давлением проникала глубоко в поры древесины.

Взглянув на чертеж, я мысленно хмыкнул. Идея блестящая, но в таком виде нерабочая.

— Котел из листового железа рванет при первом же нажиме, — заметил я. — А уплотнение пресса просто выдавит.

— Именно так я и думал, — невозмутимо подтвердил Магницкий. — Но сама мысль верная. Мы провели испытания на его образцах, и правда рвануло, уплотнение выдавило. Но все же дерево становится тяжелее, прочнее и, главное, уверен не сгниет! Представляете, что это значит для флота? Мы уже сделали свои чертежи: котел нужен литой, чугунный, а для пресса потребуется сальниковое уплотнение с набивкой из промасленной пеньки. Но идея-то его!

Магницкий и оценивал, и уже дорабатывал, улучшал.

— Что просит за свою идею? — спросил я.

— Просил сто рублей серебром, на старость. Я по вашему указу предложил ему на выбор: либо пятьсот рублей единовременно, либо двадцать рублей в год пожизненно и по копейке с каждого обработанного бревна.

— И что он выбрал?

— Долго чесал в затылке, не веря счастью. Пытался понять, где подвох. В итоге выбрал пожизненную пенсию и долю. Сказал, так и внукам его перепадет. Мужик с головой, понимает, что такое долгие деньги.

Я откинулся на спинку стула. Сработало. Моя идея о создании рынка интеллекта, которую многие, включая Меншикова, считали блажью, принесла первые плоды. Мы купили технологию, да. При этом, мы создали прецедент.

Я велел Магницкому немедленно выплатить Артемьеву сто рублей подъемных, выдать официальную «Привилегию на изобретение № 1» и опубликовать указ о награждении. Новость должна была разлететься по всей России.

И она разлетелась. Не за неделю, конечно, но через месяц слухи дошли до крупных городов. И началось. Поток просителей превратился в полноводную реку. Да, девять из десяти по-прежнему были мечтателями и аферистами, но теперь среди них начали появляться настоящие самородки: тульские оружейники с новым способом нарезки стволов, сибирские рудознатцы с чертежами более эффективных плавильных печей, поморские рыбаки с моделью небывалой сети.

Магницкому пришлось срочно расширять штат, нанимая толковых дьяков для экспертизы. «Палата привилегий» превратилась в гигантский фильтр, отделяющий зерна от плевел. Люди поняли главное: их ум и смекалка — это ценный товар, за который можно получить реальные деньги и почет.

Вскоре новость достигла и Царя. Как и ожидалось, он пришел в восторг, лично утвердил «Привилегию» Артемьева и велел выделить из казны дополнительные средства на поощрение изобретателей. Мой указ о праве «охотиться за головами» заработал в полную силу, мне даже не нужно было ни за кем охотиться — люди шли сами. Сидя в центре этой зарождающейся золотой лихорадки, я понимал: найден неисчерпаемый ресурс, куда более ценный, чем уральское железо или сибирская медь. Я нашел ключ к главному богатству России — ее талантам.

Из Канцелярии я направился прямиком к Якову Брюсу. Мой главный покровитель, и, пожалуй, единственный человек, с которым я говорил почти начистоту, должен был услышать о победе над Яворским не от шпионов, а от меня. Кроме того, моя затея с «печатной машинкой» требовала его участия.

Брюс принял меня в своем кабинете в здании Приказа рудокопных дел.

— Ловко ты его, барон, — хмыкнул он, разливая по бокалам рейнское вино. — Превратил грозного врага в смиренного союзника. Теперь попы по всей России будут молиться за твои заводы, а не проклинать их.

— Всякая сила требует контроля, Яков Вилимович, — ответил я. — Но польза от быстрого тиражирования указов и учебников, по-моему, перевешивает риски.

Наши рассуждения о том, каких мастеров привлечь к созданию прототипа, прервал стук в дверь. В кабинет, чеканя шаг, вошел высокий, статный гвардеец Преображенского полка и молча подал Брюсу запечатанный пакет.

— Благодарю, Андрей Иванович, — кивнул Брюс. — Можешь быть свободен.

Гвардеец козырнул и вышел так же бесшумно.

— Вот, — с досадой ломая печать, проворчал Брюс. — По пальцам можно пересчитать людей, которым доверяю, как себе. Этот — один из них. Андрей Ушаков. Исполнителен, умен, не по чину сообразителен. И главное — не ворует. Редкое качество.

Андрей Ушаков… Имя ничего мне не сказало, но что-то зацепилось на краю сознания. Пока Брюс читал донесение, его лицо мрачнело с каждой строкой.

— Дурные вести, Петр Алексеич, — наконец произнес он напряженным голосом. — Очень дурные. С юга пишут. Крымчаки… большая орда, тысяч десять сабель, прорвала нашу оборонительную линию под Азовом. Пожгли станицы, увели в полон несколько сотен человек и ушли в степь.

Я нахмурился.

— Государь уже знает?

— Ему доложили. Сейчас будет буря. Идем, барон. Твои уши в этом разговоре не помешают.

Он оказался прав. Не успели мы дойти до царского кабинета, как навстречу нам вылетел сам Петр. Лицо его побагровело, глаза метали молнии.

— Яков! — прогремел он. — Какого дьявола у тебя творится?! Я доверяю тебе южное направление, а ты позволяешь этим басурманам хозяйничать на моей земле! Где была твоя разведка?

На лице Брюса мелькнула тень досады, но он постарался ответить спокойно.

— Мы не проморгали, Государь. Предупреждали о скоплении орды у Перекопа еще месяц назад. Но все силы сейчас на севере. На юге гарнизоны ослаблены.

— Ослаблены! — взревел Петр. — Моих людей в рабство угоняют, а у него гарнизоны ослаблены!

Тут его взгляд упал на меня. И глядя на эту бурю во плоти, я вдруг отчетливо вспомнил того гвардейца за дверью. Ушаков. Будущий глава Тайной канцелярии. Железный человек, который сейчас слушает этот рев с тем же невозмутимым видом, с каким будет слушать предсмертные хрипы на допросах. Надо запомнить это имя.

— Ты! Барон! Как нельзя кстати! — Петр подошел вплотную. — Мне нужны твои винтовки! Не сотни — тысячи! К весне я хочу иметь хотя бы один полк, полностью вооруженный твоим оружием! А к лету — всю армию, что я отправлю на юг под началом Шереметева!

Схватив меня за камзол, он вперил в меня горящий взгляд.

— Слышишь меня, Смирнов?! Все! Все силы твоего Игнатовского — на выпуск винтовок! Забудь про свои прожекты, забудь про дороги! Это все потом! Сейчас — война! Настоящая, кровавая война на два фронта. Мне нужно оружие. Делай что хочешь, но оружие должно быть! Крымские ханы должны быть низложены, это наверняка неспроста, османы там увеличивают армию — неспроста это.

Он развернулся и так же стремительно удалился, оставив нас с Брюсом в оглушительной тишине.

Царский ураган стих. Все мои планы и долгосрочные проекты, выстроенная стратегия — все летело к чертям. Царский приказ был абсолютен. Моя промышленная машина, которую я так тщательно выстраивал для марафона, должна была немедленно переключиться на спринт. На военные рельсы. Без права на ошибку.

Забыв про сон и отдых, мы работали в три смены. Весь декабрь прошел как в тумане, я даже не заметил, как наступил новый, 1706 год. Праздник прошел мимо, фоном; устроенный по старой памяти фейерверк своим грохотом не принес радости, а лишь подчеркнул общее, лихорадочное напряжение. Вся моя промышленная империя, не успев родиться, встала на военные рельсы.

Этот месяц превратился в ад. Ничего не шло гладко: первые партии унифицированных деталей не подходили друг к другу; станок для нарезки стволов, постоянно ломался из-за негодных резцов; мастера портили одну заготовку за другой. Мы жили в цехах, спали урывками и ругались до хрипоты, но медленно, мучительно, шаг за шагом, отлаживали процесс. И вот, в середине января, первая серийная партия — пятьдесят винтовок — была готова.

На наш полигон для финальных испытаний вышли все. Осунувшийся и злой Нартов лично проверял каждое ружье. Магницкий готовился фиксировать результаты. Де ла Серда расставлял стрелков. Чуть поодаль, скрестив руки на груди, стоял неожиданно нагрянувший с инспекцией Меншиков, не скрывая скепсиса и явно ожидая нашего провала.

Первая часть испытаний прошла блестяще. Точность, скорострельность — все на высоте. Меншиков даже удовлетворенно хмыкал. Я уже готов был праздновать победу.

А потом начался тест на живучесть — имитация настоящего боя. Я сам взял в руки одну из винтовок.

Первые десять выстрелов. Двадцать. Тридцать. От цевья пошел легкий дымок. Я перезарядил ее в тридцать пятый раз, прицелился, нажал на спуск.

Сухой, трескучий щелчок. И тут же — сильный удар по левой руке, от которого винтовка дернулась, едва не выпав. Деревянное цевье под моей ладонью треснуло, опалив кожу горячими газами.

— Прекратить стрельбу! Всем прекратить стрельбу! — закричал я, отбрасывая раскалившееся оружие.

Мои стрелки мрачно смотрели на винтовки, которые тоже были в ужасном состоянии. Магницкий схватился за голову, уже прикидывая масштаб убытков. Почти на всех стволах змеились тонкие, рваные трещины. Катастрофа.

Меншиков не злорадствовал. Подойдя, он бросил:

— Плохо дело, барон. Государь ждет оружие, а не треснувшие железки. Если к весне не управишься, не только твоя голова полетит, но и вся южная кампания под угрозой. А это не шутки.

Развернувшись, он не прощаясь зашагал к своим саням, оставив меня на заснеженном полигоне, оглушенного провалом.

— Все, — глухо произнес Нартов, проводя пальцем по трещине на одном из стволов. Его лицо стало серым. — Сталь хрупкая.

Я подобрал одну из испорченных заготовок и в ярости ударил ее о камень. Она не погнулась — с сухим звоном разлетелась на несколько кусков. Я тупо уставился на излом: крупные, блестящие кристаллы. Перекалили. Слишком много углерода. Гомогенный, однородный материал не выдержал. Мы зашли в тупик.

Сев на край наковальни, я чувствовал себя опустошенным. Мысли неслись вскачь, но ни одна не давала ответа. Мой бесцельный взгляд блуждал по замершему полигону и зацепился за фигуру де ла Серды. Старый испанец стоял, положив руку на эфес своей шпаги. Толедский клинок. Взгляд упал на лезвие, на едва заметный, призрачный узор, который я считал украшением. Волнистые линии, переплетающиеся друг с другом. Он как-то показывал его, гордился им.

Узор. И в голове с лязгом провернулись нужные шестерни. Вскочив, я подлетел к испанцу.

— Капитан, вашу шпагу!

Он удивленно посмотрел на меня, расстегнул портупею и протянул оружие.

Я взял клинок в руки. Узор не был нарисован. Он был самой сутью металла. Не краска — структура. Видимая структура!

И тут меня пронзила мысль. Воспоминания из лекции по материаловедению. Композиты! Углепластик, стекловолокно… Принцип тот же: соединить несовместимое, чтобы получить новые свойства! Древние мастера интуитивно пришли к тому, до чего инженеры будущего дошли через науку. Они не пытались создать идеальный, однородный металл. Это было невозможно. Они брали два неидеальных — твердый, но хрупкий, и вязкий, но мягкий. И соединяли их!

Я посмотрел на Нартова, глаза которого расширились от моих непонятных ему действий.

— Андрей! Они не лили его! Они брали разное железо… и перековывали их вместе! Слой за слоем, снова и снова! Твердые слои, чтобы держали выстрел, и вязкие, чтобы не давали стволу треснуть!

Я поднял шпагу, и зимнее солнце блеснуло на ее узорчатой поверхности.

— Бросай все! Нам нужна кузница! Мы будем сталь… варить!

Глава 5

Не обращая внимания на ошарашенных мастеров, я ворвался в кузницу. За мной, едва поспевая, семенил Магницкий, а Нартов, сообразив все с полуслова, уже на ходу срывал с себя камзол. В этом аду нам предстояло либо победить, либо провалиться окончательно.

— Механический молот готовь! — рявкнул я на старшего мастера. — И два бруска! Один — из нашей партии стали. Второй — из старого, сырцового железа!

Андрей, уже хозяйничавший у горна, с профессиональной сноровкой подбрасывал уголь. Его лицо превратилось в суровую маску. Через пару минут два куска металла —тускло-серый и с рыжими прожилками — уже шипели в огне. Дойдя до нужной, слепяще-белой кондиции, они были молниеносно выхвачены щипцами Нартова и одним движением брошены на наковальню под механический молот.

— Давай! — выдохнул он.

К рычагам встал я сам. Громадная паровая машина натужно пыхнула, и многопудовая стальная баба с оглушительным грохотом обрушилась на раскаленный металл, высекая сноп искр.

Удар, еще удар. Под эти выверенные удары Нартов ловко поворачивал заготовку. Тонкая работа, требовавшая идеальной синхронизации: одно неверное движение — и драгоценный металл превратится в лепешку.

Два дня мы бились над этой задачей. Два дня грохотал молот, превратив кузню в филиал преисподней. Мы перепробовали с десяток разных способов: меняли количество слоев, температуру нагрева, силу удара, но результат удручал своей нестабильностью. Из десяти заготовок в лучшем случае одна получалась близкой к тому, что нам было нужно. Остальные либо трескались при закалке, либо оказывались слишком мягкими.

— Не то… — на исходе второго дня мрачно констатировал Нартов, разглядывая очередной испорченный брусок. На его поверхности темнели пятна непровара. — Мы не контролируем процесс. Каждый раз выходит по-разному. Для штучной сабли — сойдет, но для тысячи одинаковых стволов… это не годится. Мы разоримся на угле и железе.

Слова Магницкого, подкрепленные столбцами цифр в журнале, были приговором: девяносто процентов брака. Не просто тупик — финансовая пропасть.

Вымотанные и злые, мы вернулись в лабораторию. На столе высилась гора искореженного металла — наглядный результат наших двухдневных мучений, о который вдребезги разбилась моя гениальная догадка.

— Мы бьемся лбом о стену, — глухо сказал я, опустившись за стол. — Пытаемся решить проблему механически. А что, если… что, если проблема не в способе, а в самом материале?

Я шагнул к шкафу с образцами трофейных руд и выложил на стол несколько камней с фиолетовыми прожилками.

— Шведские стволы, которые мы захватили, не такие хрупкие. Сделаны они из данеморской руды, а в ней есть вот эти странные, фиолетовые вкрапления, которых нет в нашей. Что, если именно эта «грязь» и дает нужный эффект? Понятия не имею, что это, но оно явно меняет свойства железа.

Магницкий взял один из камней, поднес к глазам, потер пальцем фиолетовую жилку.

— Примесь… — задумчиво произнес он. — Вся наша металлургия построена на избавлении от примесей, на получении чистейшего железа. А вы, Петр Алексеич, предлагаете его намеренно… загрязнять? Это же… против всех правил! Против всего, чему вы сами учили.

— А что, если в этом есть смысл? — задумчиво протянул я. — Давайте попробуем. Не будем смешивать руду. Растолчем в пыль именно эти фиолетовые прожилки и добавим их в наш чистейший расплав. Посмотрим, что выйдет.

Нартов, до этого молчавший, с сомнением покачал головой.

— Опять наугад? Как с дамаском этим?

— Не совсем. — Я взял лист бумаги. — На этот раз мы будем действовать как ученые. Проведем серию опытов: десять плавок. В первую добавим одну долю этого порошка на тысячу долей расплава. Во вторую — две. В третью — три. И так далее. Каждую заготовку испытаем. Никакого гадания. Только измерения и записи. На вас, Леонтий Филиппович, вся надежда, на ваши точные расчеты и педантичность. Мы должны найти ту самую «золотую середину», если она вообще существует.

Идея пришлась по душе. В глазах Магницкого вспыхнул азарт исследователя, а Нартов, кажется, обрел почву под ногами, увидев в этом понятную ему инженерную логику.

Следующие три дня наша малая плавильная печь не остывала. Методично, шаг за шагом, мы проводили плавку за плавкой. Первые образцы почти не изменили своих свойств. Четвертый и пятый стали заметно пластичнее. Но седьмой образец, с семью долями «присадки», после закалки от удара разлетелся на мелкие осколки — оказался еще более хрупким, чем исходный материал.

— Вот оно! — воскликнул Магницкий, делая пометку в своем журнале. — Есть предел! После определенной концентрации эта «примесь» начинает работать во вред! Значит, оптимальное значение где-то между пятью и шестью долями!

Для чистоты эксперимента мы провели контрольную плавку, взяв среднее значение — пять с половиной долей. Отлитый из этого сплава брусок после закалки и испытаний показал именно те свойства, которые были нам нужны. Он получился твердым, но упругим и при максимальной нагрузке не трескался, а гнулся.

Мы смотрели на этот невзрачный кусок металла, и тишина в лаборатории, казалось, звенела от напряжения. Осознание масштаба случившегося приходило медленно. Пять дней проб, ошибок, гора брака — и вот она, в наших руках, технология, выводящая всю нашу затею из тупика.

— Этой руды у нас кот наплакал, — трезво заметил Нартов, возвращая нас с небес на землю. — На тысячу стволов может хватит, а дальше что?

— А дальше, Андрей, мы будем искать такую руду у себя, — ответил я. — Отправлю геологов на Урал, в Карелию. Теперь мы знаем, что искать. А пока у нас есть ровно столько этого фиолетового порошка, чтобы выполнить приказ Государя. Мы победили. Мы нашли нашу легированную сталь.

Поиски и налаживание добычи нужной руды — дело месяцев, а то и лет, а царь ждал винтовки к весне. Мой триумф над сталью был стратегическим, но сейчас требовалась победа тактическая, здесь и сейчас. Проблема качества, пусть и решаемая в перспективе, отступила на второй план перед гигантской проблемой количества.

Мгновенно изменить состав металла для всей партии мы не могли, но изменить сам подход к производству — вполне. Запершись в конторе на целые сутки, окруженный чертежами сборочных цехов и отчетами мастеров, я искал выход. Игнатовское уже работало по-новому: унифицированные детали, взаимозаменяемость, разделение труда. Но это были лишь зачатки. Требовался прыжок.

Решение, пришедшее ко мне, было до гениальности простым. Весь сложный процесс сборки винтовки СМ-1 я расчленил на десятки простейших, элементарных операций (и ведь такое уже работало, правда, не в таком масштабе). Не «изготовить и подогнать затвор», а: «просверлить отверстие А», «нарезать резьбу Б», «вставить шпильку В». И так по каждому узлу. Задачи разбились на еще большие подзадачи.

На следующий день, собрав всех мастеров в главном сборочном цеху, я выступил с короткой и прямой речью.

— Господа, — объявил я, стоя на импровизированной трибуне из ящиков. — Мы в цейтноте. Государь требует оружие, и мы дадим ему это оружие. С сегодняшнего дня вся работа перестраивается.

Развернутый мной огромный рисунок явил мастерам новую схему цеха, начертанную Нартовым за ночь. Перед ними был уже живой, дышащий организм: длинные верстаки, выстроенные в одну непрерывную линию.

— Каждый из вас — лучший в своем деле, — продолжил я, обводя взглядом их сосредоточенные лица. — И мы используем ваше мастерство максимально эффективно. Ты, Афанасий, лучший по замкам. Стало быть, будешь заниматься только ими. Но не всей сборкой, а самой ответственной операцией — установкой и отладкой боевой пружины. Ты, Никифор, лучше всех работаешь с деревом. Твоя задача — финишная подгонка ложа к ствольной коробке. И так — каждый. Всю сборку мы разбиваем на тридцать отдельных постов. Каждый пост — одна операция. Ваша задача: выполнить ее безупречно и передать деталь дальше.

Ропота не последовало. Эти люди прошли со мной огонь и воду и видели, как работают мои идеи. Они доверяли мне. Их молчание было выражением предельной концентрации. Они понимали, что настал момент, когда от их слаженной работы зависит исход войны. И это далеко не пафосное изречение, ведь так и было на самом деле.

Первые дни обернулись производственным адом. Теория на бумаге — одно, практика — совсем другое. Тут же вылезли «узкие места»: пост, где нарезали резьбу на ствольной коробке, захлебывался, и вся линия за ним простаивала; у сборщиков прикладов то и дело кончались винты. Проводя круглые сутки в цеху, мы с Нартовым на ходу перестраивали схему, перебрасывали людей, организовывали промежуточные склады. Мы были диспетчерами, пытающиеся заставить этот огромный, сложный механизм работать как единое целое.

Через неделю мучительной отладки ритм начал выравниваться. Движение по линии стало непрерывным и плавным. Детали, словно река, текли от одного поста к другому, на каждом этапе обрастая новыми элементами, и в конце этого потока рождалась готовая винтовка. Мы вышли на невиданную производительность — до сорока штук в день. Победа организации и системы.

Однако, решив проблему скорости, я так и не решил главную. Стволы. Пока не налажено производство легированной стали, приходилось использовать ту, что была — хрупкую, перекаленную. Нужно было найти способ снизить пиковое давление в стволе в момент выстрела, не меняя сам патрон. Решение я нашел на стыке баллистики и механики.

По моему указанию Нартов внес в конструкцию затвора крошечное, но принципиальное изменение: специальный газосбросный клапан — миниатюрное отверстие, откалиброванное с ювелирной точностью. В момент выстрела, когда давление достигало критической отметки, клапан стравливал ничтожную, но самую агрессивную часть пороховых газов в специальный канал в ложе. Этого хватало, чтобы уберечь хрупкий ствол от разрыва. Платой за безопасность стало неизбежное, хоть и небольшое, падение начальной скорости пули и, как следствие, дальности и точности боя.

Рискованный компромисс, инженерный трюк на грани фола. Чтобы обезопасить армию в будущем, каждая винтовка из этой «аварийной» партии получила особое клеймо — букву «К» в круге, выжженную на прикладе. В сопроводительной документации (я ввел этот обязательный документ) я честно, в обтекаемых выражениях, указал на «особую конструкцию для повышенной живучести ствола», рекомендовав использовать это оружие на дистанциях не далее двухсот-двухсот двадцати шагов. Я делал все, чтобы минимизировать риски: дать царю оружие, но не ложные надежды на его чудо-свойства.

В середине февраля первая серийная партия — пятьсот винтовок, собранных на новом конвейере, — была готова. Огромный обоз под усиленной охраной двинулся из Игнатовского на главный армейский полигон под Петербургом. Я ехал с ним — игрок, поставивший на кон всё. Впереди ждала комиссия во главе с самим Государем.

Полигон встретил нас промозглым ветром. Поодаль, кутаясь в меха, застыла вся верхушка: мрачный, как грозовая туча Государь; такой же хмурый Меншиков; и Яков Брюс, единственный, чей взгляд выражал напряженный интерес.

Начались испытания. Первая сотня стрелков, выстроенная в шеренгу, дала залп. За ним — второй, третий. Сжав кулаки до боли в костяшках, я вслушивался в грохот, ожидая предательского треска лопнувшего ствола. Но винтовки держались. Мой трюк с газосбросным клапаном сработал. Когда каждая отстреляла по две сотни раз, царь лично взял одну из винтовок. Взвесил в руке, придирчиво осмотрел, даже понюхал ствол.

— Ну, барон, — прогремел он, обращаясь ко мне. — Слово свое сдержал. Оружие есть. Хотя и с хитрецой, как я погляжу. — Он выразительно постучал пальцем по месту, где скрывался клапан. — Но стреляет. А это сейчас главное.

Меншиков лишь поджал губы. Испытания прошли успешно. Меня отпустило. Пока солдаты грузили ящики с винтовками для отправки в действующую армию, ко мне подошел Брюс.

— Поздравляю, Петр Алексеич. Выкрутился, — сказал он тихо, в его голосе не было и тени радости. Он протянул мне плотно запечатанный пакет. — Пришли новые донесения из Лондона. Боюсь, наши настоящие проблемы только начинаются.

Вечером, в петербургском кабинете Брюса, на столе передо мной лежала мозаика из разных источников: обрывки перехваченных писем, доклады агентов, подслушанные разговоры портовых шкиперов и финансовые отчеты, добытые подкупленным клерком из Адмиралтейства. Бумаги шелестели в моих руках, Брюс молча наблюдал, как мрачнеет мое лицо.

— Что там, полковник? — не выдержал он. — Вести, вижу, недобрые. Их «Неуязвимый» так силен, как они хвастают?

Я поднял на него глаза. Во мне клокотала ярость.

— Он не силен, Яков Вилимович. Он слаб. И в этом его главная сила.

Брюс удивленно вскинул бровь. Я взял один лист, потом другой, третий, раскладывая их перед ним, как пасьянс.

— Смотрите. Донесение от Ньютона: жалуется на чудовищный вес и черепашью скорость. Данные от нашего человека на верфи: вот дополнительные мачты и паруса. А вот, — я постучал пальцем по финансовому отчету, — они, вбухав колоссальные деньги в этого монстра, параллельно закладывают эскадру из десяти быстрых фрегатов нового образца. И при всем этом их офицеры в тавернах трубят на весь мир о несокрушимой мощи именно «Неуязвимого». Не видите странности?

Брюс нахмурился, вглядываясь в бумаги. Он был умен и сразу почувствовал подвох, но пока не видел всей картины.

— Они строят дорогое и слабое корыто, а хвастают им, как чудом, — медленно проговорил он, складывая факты. — А настоящую силу, быстрые фрегаты, строят втихую. Зачем?

— Это наживка, Яков Вилимович! — не сдержавшись, я стукнул кулаком по столу. — Гигантская, бронированная наживка! Они считают нас тщеславными варварами. Вся Европа знает, как Государь мечтает о флоте, способном тягаться с английским. Они специально строят этого левиафана, чтобы мы, увидев его, бросили все силы и всю казну на постройку таких же чудовищ! Чтобы мы надорвали экономику, пока их быстрые и дешевые фрегаты будут топить наших купцов на Балтике. Это экономическая ловушка!

До Брюса дошло, его лицо окаменело. Теперь и он видел всю глубину и подлость английского замысла. Видел, с какими новостями ему предстоит идти к Петру и объяснять, почему тот не получит свой долгожданный броненосец. Объяснять, что его мечту пытались использовать, чтобы поставить Россию на колени.

— Мерзавцы, — процедил он. — Они играют с нами…

— Вот именно. Но мы не будем играть в их игру. — Я взял себя в руки, пытаясь ухватиться за ускользающую интересную мысль. — У нас будет свой ответ.

Поздней ночью, лежа с открытыми глазами в своей комнате, я обдумывал идею. Шестеренки в голове с щелчком вставали на место. Пытаясь найти способ пробить их броню, я заставил себя и своих людей думать в совершенно новых направлениях. В памяти всплыла гальваника, первые опыты с электричеством. Англичане хотели загнать меня в ловушку, а на самом деле, сами того не ведая, открыли мне дверь в новый, неведомый им мир.

И тут же, следом, блеснула еще одна мысль, простая и ясная. Я думал о том, как пробить их броню. И в этом теперь нет смысла. На первый план выходит не пробитие, а мощь, уничтожение, с которым прекрасно справляется «Дыхание Дьявола». Его можно и нужно улучшить тем, что уже есть под рукой.

Главной проблемой старого состава было распыление и неполное сгорание. Я вскочил с постели и подошел к столу — набросывая на листе бумаги новую конструкцию. На бумаге рождалась уже новая бочка со взрывчаткой, двухкамерный боеприпас.

Первая камера, внутренняя, содержала основной топливный компонент: густую, вязкую смесь из скипидара и нашего нового сокровища — каменноугольной пыли, побочного продукта коксования, обладающей чудовищной калорийностью. Чтобы эта адская паста горела не просто жарко, а взрывообразно, даже при недостатке кислорода, я решил добавить в нее окислитель — мелко перетертую селитру. По сути, эта внутренняя камера была твердотопливным ракетным двигателем в тонком металлическом кожухе.

Вторая камера, внешняя, окружала первую и была заполнена легковоспламеняющимся хлебным спиртом. Его задача была не столько гореть, сколько создать первичное облако, носитель для основного заряда.

Принцип действия был прост и дьявольски эффективен.

Сперва инициирующий заряд из бездымного пороха поджигал топливо во внутренней камере.

За сотую долю секунды эта камера превращалась в раскаленный добела реактивный двигатель. Реактивная струя из горящих газов и расплавленной каменноугольной пыли с чудовищной силой пробивала тонкую стенку между камерами. Этот раскаленный факел мгновенно испарял спирт и с огромной скоростью распылял его вместе с частицами горящего угля, создавая обширное, идеально перемешанное топливо-воздушное облако.

И наконец — детонация. Это облако, уже горящее и расширяющееся, само по себе было оружием, затекающим в каждую щель, люк и орудийный порт. А через мгновение, когда концентрация топлива и воздуха достигала идеальной пропорции, происходил основной, объемный взрыв.

Я создавал «Дыхание Дьявола — 2.0». Я создавал управляемый огненный шторм. Ему не нужно было пробивать броню. Он окутал бы корабль, сварив заживо все на палубе, а последующая ударная волна, усиленная детонацией паров внутри корпуса, просто разорвала бы его на части.

Против такого оружия их четырехдюймовая броня — бесполезная консервная банка. Они построили черепаху с непробиваемым панцирем. А я придумал, как вскрыть ее, словно устрицу, и поджарить содержимое.

Уже на следующий день меня вызвали на экстренное заседание Военного совета. В большом зале Адмиралтейства собрался весь цвет военной мысли страны: седоусые адмиралы, помнившие Азовские походы, напыщенные генералы и, конечно, сам Петр с неизменной свитой из Меншикова и Брюса.

Перед началом совета Брюсу удалось отвести меня и Государя в отдельный кабинет, где мы вполголоса и согласовали наш план. Выслушав нашу с Брюсом расшифровку английского замысла, Петр побагровел от ярости. Он ходил по кабинету, скрипя зубами, и я видел, каких усилий ему стоит сдержать свой взрывной нрав.

— Значит, так, — процедил он, остановившись. — Прямой приказ о постройке флота броненосцев вызовет хаос. Пойдем другим путем. Ты, барон, — он повернулся ко мне, — немедленно начинаешь работу над проектом нашего ответа — броненосца «Держава». Чертежи должны быть максимально подробными и впечатляющими. А ты, Яков, — он посмотрел на Брюса, — обеспечишь, чтобы эти чертежи, под видом величайшей государственной тайны, «случайно» утекли в Лондон через твоего самого «надежного» агента. Пусть думают, что мы клюнули.

Царь снова начал злится, он даже сгоряча упрекнул своих военачальников в заговоре. Справедливости ради, стоить отметить, что вряд ли они при делах. Но Государь был в гневе, он приказал «играть» и для них.

Войдя в зал, я уже знал свою роль — я изображал сдержанный оптимизм.

— Господа, — начал я, разложив на столе чертежи «Неуязвимого». — Угроза серьезна, да не фатальна. Английский корабль — это первый, неуклюжий шаг в новую эру. Я уже работаю над ответным проектом, броненосцем «Держава», который превзойдет его по всем статьям. Но, — я сделал многозначительную паузу, — на это потребуется время. И ресурсы. Огромные ресурсы.

Дальнейшее обсуждение превратилось именно в то, на что мы и рассчитывали. Адмиралы и генералы, не видя всей картины, яростно заспорили. Одни требовали немедленно бросить все силы на «Державу». Другие, как Меншиков, доказывали, что казна не выдержит таких трат. Итогом стало решение создать специальную комиссию для «изучения вопроса» — идеальная бюрократическая трясина, в которой «проект» нашего броненосца мог вязнуть месяцами.

Тем временем в Игнатовском все силы были брошены на реализацию настоящего плана «Капкан». Свой проект я назвал «Адский Котел». В его основу легла квинтэссенция инженерного цинизма: мы не строили корабли, а брали старые, списанные баржи и галиоты, годившиеся только на дрова. В их трюмы устанавливалась самая примитивная паровая машина, какую только можно было создать. Не оппозитная, не компаунд — просто котел и один поршень, работающий на гребные колеса. Ее задача — проработать полчаса.

А оружием был сам котел.

Тактику применения я продумал до мелочей, сделав «Адский Котел» по-настоящему беспилотным. Еще у причала команда техников раскаляла топку, доводя давление в котле до рабочего, но не критического. Затем предохранительный клапан наглухо заклинивался механизмом на расчетное время подхода к вражеской эскадре (на всякий случай).

После этого быстроходный и хорошо вооруженный корабль-носитель (модернизированная шнява с паровой машиной) брал этот плавучий вулкан на буксир. Система прочных тросов соединяла руль «Котла» с воротом на корме носителя, позволяя грубо корректировать курс.

Под покровом ночи, приближаясь к врагу, корабль-носитель отпускал буксир. В тот же миг срабатывал механизм, вводя в зацепление паровую машину с гребными колесами. «Адский Котел» оживал и начинал свой самостоятельный, неумолимый путь к цели. Финальное наведение на последних сотнях метров осуществлялось все той же системой тросов с корабля-носителя, который держался на безопасном расстоянии, ведя отвлекающий огонь и не давая вражеским шлюпкам перерубить управляющие тросы.

Враг видел бы, как из темноты на него ползет дымящий, шипящий гроб, не реагирующий на обстрел. А потом — удар.

Столкновение с бортом инициировало контактный взрыватель. Его задача — детонация четырех бочек с моим улучшенным «Дыханием Дьявола 2.0», размещенных вокруг котла. Они создавали мгновенный огненный шторм, окутывая корабль топливо-воздушным облаком.

А через мгновение, от чудовищного жара и ударной волны, происходило главное — детонировал сам перегретый котел, в котором давление к этому моменту достигало немыслимых значений. Это был выброс сотен литров воды, мгновенно превращающейся в пар и расширяющейся в тысячи раз. Взрыв, способный проломить любой деревянный борт и аннигилировать все в радиусе десятков метров.

План «Капкан» привели в действие. К весне мы должны были иметь шесть таких «Адских Котлов» и три корабля-носителя. Мало, но для первого удара, способного повергнуть врага в шок и суеверный ужас, — достаточно. Оставалось дождаться, когда дичь сама пойдет в ловушку. Все выглядело безупречно… на бумаге. А как оно будет на практике — покажет лишь время.

Зима прошла в лихорадочной, почти безумной гонке. Игнатовское кипело, и в этом котле плавились металл, дерево и человеческие силы. Нартов с мастерами, творя чудеса изобретательности, собирал примитивные мощные паровые машины. В химической лаборатории Магницкий лично надзирал за производством «адской смеси». Я же, разрываясь между цехами, конструкторским бюро и полигоном, пытался связать все это в единый, работающий механизм.

К началу апреля, когда лед на Неве начал трескаться, мы были почти готовы. Шесть уродливых, похожих на плавучие сараи «Адских Котлов» стояли у причала, укрытые от посторонних глаз. Три быстрых корабля-носителя проходили последние испытания.

А враг не спал.

Первый удар пришел не с моря, а с востока. В начале апреля прискакал запыхавшийся гонец с депешей от Демидова. Мой новоиспеченный партнер писал о катастрофе. На его заводах, на всех рудниках и угольных копях, как по команде, начались массовые волнения. Неведомые агитаторы, появившиеся из ниоткуда, подбили рабочих на бунт. Производство было полностью парализовано. Поставки металла, чугуна и, главное, угля для наших паровых машин — прекращены. В ярости Демидов обещал утопить бунт в крови, но предупреждал: на это уйдет не меньше месяца, которого у нас не было. Вначале я подумал, что он опять играет в свои неведомые игры.

Не успели мы переварить эту весть, как пришла вторая. С юга. Крымская орда, словно почувствовав нашу слабость, снова прорвала заслоны и теперь грабила земли в непосредственной близости от Воронежа, оттягивая на себя последние резервы армии.

Петр был в ярости. Я как раз находился у него в момент этого донесения. Царь уже готовил указ об отправке на Урал карательной экспедиции во главе с гвардейским полком, когда на пороге появился еще один гонец. Он молча протянул царю донесение от дозорных кораблей на Балтике.

Шведский флот вышел из Карлскруны. Огромная армада — более двадцати линейных кораблей и фрегатов. И вел ее сам Карл XII, решивший воспользоваться нашей сумятицей и ударить в самое сердце — Петербург.

Но это была не главная новость. Впереди эскадры, как чудовищный таран, двигалось нечто, повергшее наших моряков в суеверный ужас — уродливый, злобный брат-ублюдок английского «Неуязвимого». Шведы, не дожидаясь союзников, взяли свой самый большой 100-пушечный линейный корабль и в спешке обшили его борта коваными железными листами. Грубая импровизация, плавучий сарай, обшитый железом. Но он был огромен, защищен и страшен.

Глядя на рисунок, нацарапанный рукой дозорного, я начал смутно подозревать подвох. Детали мозаики сложились в единую картину. Неопровержимое доказательство. Шведы не могли придумать и реализовать такую идею в столь короткое время. Им помогли. Англичане явно поделились технологией, подтолкнули шведов к этому шагу, создавая для нас двойную угрозу. Уверен, что это их совместная, скоординированная операция.

— Они заодно, Государь, — глухо произнес я, указывая на чертеж. — Бунт на Урале, татары на юге… это все отвлекающие маневры. А это, — я ткнул пальцем в изображение шведского монстра, — главный удар. Они думали, что мы будем строить свой броненосец и окажемся беззащитны. Когда же их вранье не сработало, они пустили в ход реальную силу.

Петр молча смотрел на карту. Его лицо превратилось в непроницаемую маску. Враг запер нас в клетке. С моря надвигалась бронированная армада. С востока — промышленный коллапс и ресурсный голод. С юга — пламя войны.

Я стоял посреди своего арсенала без топлива для его двигателей и без металла для постройки новых. Капкан, который я с такой тщательностью готовил для шведского короля, захлопнулся. И, кажется, я сам оказался внутри.