Инженер Петра Великого - 15

Глава 1

Исполняя этот жест с нарочитой, театральной медлительностью, я поднес ладони к вискам. Пальцы зарылись в накрахмаленные букли, нащупывая край сетки. Осман наблюдал за мной с застывшей маской брезгливого недоумения: в его картине мира я оставался очередной придворной игрушкой, эдаким позолоченным болванчиком, призванным отвлечь внимание от царской слабости. Его взгляд скользил по моему камзолу, оценивая стоимость парчи, и полностью игнорировал человека внутри.

— Фиксируй детали, посол.

Турецкая речь сорвалась с губ легко, тембр претерпел метаморфозу. Вместо бархатного баритона графа Небылицына в голосе явно слышался металл.

— Запоминай каждую черту. Впредь этот образ станет твоей последней молитвой.

Резкий рывок.

Парик, подняв облачко белесой пудры, полетел на паркет.

Выпрямившись, я стряхнул с плеч невидимый, но осязаемо тяжелый груз чужой личины. Рукав камзола прошелся по лицу, безжалостно стирая грим, размазывая белила и румяна, обнажая истинную фактуру кожи. Платком подтер все что скрывало истонного Смирнова.

Камуфляж пал. В центре кабинета остался Петр Смирнов. Стриженый под ноль череп. Взгляд, столь памятный послу, вернулся на свое законное место. Взгляд человека, прошедшего через персональный ад и вернувшегося обратно с чертежами собственной преисподней.

Время для турка остановилось.

Глаза посла расширились, угрожая покинуть орбиты. Рот распахнулся в беззвучном, рыбьем крике, втягивая воздух, но не находя сил для звука. Чалма, потеряв опору на вспотевшем лбу, съехала набок, придавая его ужасу гротескный оттенок.

Узнавание. Отлично, созрел клиент.

Судя по всему н даже видел меня раньше, хотя я его не припоминаю.

Осман попятился, сбивая дыхание. Вжимаясь в спинку кресла, он пытался уменьшиться в размерах, исчезнуть, мимикрировать под обивку, стать невидимым для того монстра, что стоял перед ним. Пальцы, унизанные перстнями, судорожно комкали дорогой шелк халата, ища защиты в вещах, не способных ее дать.

— Аллах… — шепот прозвучал как предсмертный хрип. Лицо его приобрело цвет пепла, губы обескровили. — Шайтан… Ты… ты вернулся… Из Джаханнама…

— Мое местоположение оставалось неизменным, — отчеканил я, делая подшаг навстречу. Поступь хозяина положения, загоняющего жертву в угол. — Я находился здесь. Незримой тенью стоял у тебя за спиной, пока ты наслаждался щербетом. Впитывал каждое твое слово. И терпеливо ждал момента, когда трусы, поверив в сказку о моей гибели, рискнут высунуть нос из норы.

Сократив дистанцию до минимума, я навис над ним.

— Решил, что я сгорел? — вопрос прозвучал тихо, глядя в самую черноту его расширенных зрачков. — Огонь бессилен против своей сути. Я и есть пламя.

Наклонившись к самому его уху, я перешел на шепот:

— Доставь послание своему султану. Передай все, до последней запятой. Смирнов жив. Его машины в строю. Мы улучшили их, сделали совершенными орудиями разрушения. Ступи хоть один янычар, коснись хоть одна ваша галера крымского песка… Допустите вы лишь мысль о нарушении клятвы… Ответ последует незамедлительно. Я приду. Оставь надежду увидеть армию. Я принесу с собой огонь. Стамбул повторит судьбу Парижа, только в десятикратном размере. Дворец твоего правителя обратится в пепел, флот станет дровами для моего костра, а Босфор закипит. Понял?

Голова посла лихорадочно затряслась. Он напоминал сломанного китайского болванчика, пружина которого лопнула от перенапряжения.

— Понял, эфенди… Жив… Шайтан жив… Не губи… милосердный…

Вера в увиденное затопила его сознание. Вместо человека из плоти и крови перед ним возвышался демон, обманувший костлявую и вернувшийся из преисподней ради единственной цели — кары. Любые рациональные доводы разбивались о факт моего присутствия.

Петр, наблюдавший за этой психодрамой из глубины кабинета, позволил себе усмешку. Эффект превзошел ожидания.

— Превосходная доходчивость, — резюмировал царь. — Пшел вон. Даю срок до рассвета — чтобы духу твоего в Петербурге не осталось. Беги, спасай шкуру. И молись усерднее, авось Шайтан не нагонит.

Посол подскочил, словно подброшенный пружиной. Запутавшись в полах роскошного халата, он рухнул на колени, вскочил снова, забыв о гордости. Двигаясь к выходу спиной вперед, он не сводил с меня безумных глаз, выставив ладони в защитном жесте, словно отгораживаясь от сглаза.

— Ухожу… исчезаю…

— Молчать! — рык Государя ударил в спину беглеца. — Другим послам — ни звука!

— Клянусь… я клянусь…

Спотыкаясь о порог, он вывалился из кабинета. Топот бегущих ног, звук падения сбитого лакея и бормотание молитв, перемежающихся с проклятиями, затихли в глубине коридора.

Тяжелая дверь захлопнулась. Тишина. Мы остались одни.

Подняв с пола парик, я стряхнул с него пыль. Взгляд задержался на искусственных волосах с долей сожаления — качественная работа, стоила немалых денег.

— Финал комедии, — произнес я, устало швыряя реквизит в кресло. — Секрет раскрыт. Завтра Стамбул захлебнется новостями, послезавтра депеши лягут на столы в Вене.

— Ну и пусть захлебываются, — Петр подошел вплотную, его тяжелая ладонь опустилась мне на плечо. — Пусь. Мертвый Смирнов превратился в удобную легенду, в сказку для убаюкивания бдительности. Живой Смирнов — это угроза. Именно такой аргумент нам сейчас необходим. А страх, друг мой инженер, — самый надежный союзник в политике.

Петр сел в кресло. Лицо багровое, грудь ходит ходуном — будто не разговоры вел, а версту бежал в полной выкладке.

— Испугался. Видал, как он на тебя зыркнул, Петруха? Будто саму смерть в глаза поцеловал.

— Испугался, — согласился я. — Только он — всего лишь рупор. Приказ на войну подписал султан.

Алексей, подойдя к окну, резко отдернул штору. Внизу, во дворе, гремел праздник, еще не знающий, что война уже выбивает двери сапогом.

— Дело не в турецкой гордости, отец, — произнес он, не оборачиваясь. — Это схема.

— Чья?

— Коалиции. Вена и Лондон.

Царевич развернулся к нам. Лицо спокойное.

— Взгляни на время. Посол устраивает демарш именно сегодня. На ассамблее. При полном зале свидетелей. Зачем нужен публичный скандал? Исключительно ради провокации. Расчет на твой гнев, ведь в гневе ты либо казнишь его на месте, либо объявишь войну, не отходя от трона.

— Они ее получат! — рыкнул Петр.

— Получат. Они знали, что Смирнов «мертв». Это был факт. Но кто нашептал султану, что именно сейчас — идеальное время? Кто убедил Порту, что без «Огненного Шайтана» Россия — колосс на глиняных ногах?

Я подхватил нить рассуждений, понимая его мысль:

— Европейцы. Их лазутчики не слепые. Они видели темпы строительства, дымы над, повозки с металлом. Донесения о «Бурлаках» и новом вооружении ложились на столы в штабах. Они сложили два и два: Россия готовит прыжок. Большой поход на Запад. И у них сдали нервы.

— Испугались? — Петр недоверчиво хмыкнул.

— Именно. Они поняли, что в лобовом столкновении их шансы стремятся к нулю. Наша армия превращается в паровой молот. Поэтому решили бить на упреждение. Чужими руками. Ударить в мягкое подбрюшье — с юга. Связать нас в степях, заставить вязнуть в крымской кампании, жечь ресурсы, время и людей. А пока мы будем гоняться за татарской конницей, они спокойно приготовятся. Или ударят в спину, через Польшу.

— Хитро, — процедил царь сквозь зубы.

— Это мировая война, Государь, — констатировал я вздыхая. — Опять. Против нас — Коалиция. Страх перед русской мощью спаял их крепче любых договоров.

Кулак Императора опустился на столешницу.

— Значит, война! Быть по сему. Хотели драки — получат резню. Завтра же двину полки на Азов! Шереметева, Репнина — всех под ружье! Спасать Крым! Я столько сил вбил в этот флот, в Таганрог! Не отдам ни пяди!

— Нет, отец. — Голос Алексея прозвучал тихо, но твердостью не уступал граниту.

Петр нахмурил брови, словно наткнулся на невидимую стену.

— Что «нет»? Ты перечишь отцу?

— Мы не пошлем армию на Азов. Это ошибка. Это именно тот капкан, который они для нас расставили.

Алексей шагнул к столу, нависая над картой.

— Смотри. Бросок на юг растянет линию обороны — это тысячи верст. Железной дороги нет, только насыпи. «Бурлаки» там встанут мертвым грузом — ни угля, ни воды, голая степь. Мы увязнем, потеряем темп. А в это время Австрия соберет кулак в Польше и ударит по Смоленску. Или по Киеву. Мы окажемся в клещах. Нас разорвут.

— Предлагаешь сдаться? — Петр набычился, готовый боднуть невидимого врага. — Сдать Крым? Мою мечту, выход к теплому морю? Бросить народ на ножи?

Алексей выдержал тяжелый взгляд отца.

— Отец. Ради победы в шахматах жертвуют фигурами. Даже ферзями.

— Крым — не шахматная доска! Это земля, политая русской кровью!

— Сейчас эта земля сковывает нам руки, — отрезал царевич. — Как гиря на ногах пловца. Мы не потянем войну на два направления. Не хватит ни пороха, ни железа, ни людей. Мы слишком много воевали и еще не набрали силу.

В кабинете стало тихо. Петр вел внутреннюю борьбу. Его гордость да и сама суть требовали защищать каждую пядь земли. Правда, разум шептал, что сын прав.

Я схватился за голову и вздохнул. Да уж, судя по всему, сейчас на этой карте решается судьба России на ближайшие десятилетия, а то и века.

Глава 2

Жара, приползшая с балтийских болот, накрыла Петербург. Лето 1709 года выдалось беспощадным: гранит набережных будто плавился, истекая влажной испариной, а воздух над верфями дрожал. Лишь здесь, на продуваемой невским ветром террасе дворца, можно было сделать глубокий вдох без риска захлебнуться влагой.

Развалившись в плетеном кресле, Петр подставил грудь сквозняку. Ворот его полотняной рубахи был распахнут настежь, до самого пупа, обнажая мощную, поросшую курчавым волосом грудную клетку, мерно вздымающуюся в такт дыханию. На инкрустированном столике рядом истекал ледяными слезами серебряный кувшин. Запотевший бок сосуда обещал блаженство, а в хрустальной вазе изумрудной горкой высился крупный, мохнатый крыжовник — вкус детства, единственная слабость, которую царь позволял себе открыто.

Напротив, похожая на зацепившееся за перила облако, расположилась Екатерина. Муслиновое платье едва колыхалось от движений веера. Ритмичный шорох — шух-шух, шух-шух — оставался единственным звуком на террасе.

На лице царя поселилось выражение, пугающее своей непривычностью, — умиротворение. Для человека, живущего в режиме вечного шторма, чье существование напоминало гонку с горящим фитилем за спиной, покой казался чем-то противоестественным. Обычно его пальцы искали работу — токарный резец, перо, рукоять дубинки, чтобы вразумить казнокрада. Ноги требовали движения, палубной доски или паркета, который можно мерить саженными шагами. Внутри него вечно клокотала магма, готовая выплеснуться то созидательным прорывом, то испепеляющим гневом.

Сегодня вулкан спал. Кратер остыл.

Прикрыв глаза, Петр вслушивался в пульс города. Долетающие с верфей звуки — перестук топоров, визг пил, натужный скрип лебедок, гортанные выкрики десятников — раньше сливались для него в какофонию, требующую немедленного вмешательства. Ему нужно было быть везде: тыкать носом, перехватывать молоток, орать, учить. Теперь же в этом шуме проступала музыка. Железный, размеренный ритм гигантского механизма, научившегося вращать шестеренки самостоятельно. Без пинков.

«Россия…» — слово, прежде отзывавшееся в печени гордостью и бешенством, теперь разлилось в груди уверенным теплом.

Десятилетиями он волок эту страну за шкирку, выдирая из трясины старины. Рвал ноздри, рубил бороды, плавил колокола, загонял в немецкие кафтаны, трещащие по швам на широких русских плечах. Порой накатывало отчаяние: казалось, он — единственный живой среди мертвецов, грезящих снами о Византии и домострое. Стоит отвернуться, ослабить хватку на мгновение — и махина рухнет обратно, в теплую навозную жижу, в сладкую московскую дрему.

Однако сегодня, наблюдая за дымными шлейфами над Охтой, он осознал, что все получается.

Страна затвердела. Из рыхлой глины она превратилась в металл, в остывающий, набирающий прочность чугун, принявший наконец форму, которую он, Петр, выбивал молотом. И заслуга в этом принадлежала не только его дубинке. Мысли, описав дугу над городом, вернулись к фундаменту. К тем сваям, на которых теперь держался свод Империи.

Алексей.

При упоминании сына скулы царя напряглись, но тут же расслабились. Пару лет назад имя наследника вызывало приступ желчной изжоги. Слюнтяй. Попович. Тихоня, жмущийся к бабьим юбкам. Глядя на него, Петр видел конец династии. «Кому оставлю? Кто удержит вожжи?» — этот страх пожирал его ночами. Он был готов пойти на сыноубийство, лишь бы не отдать дело жизни в дрожащие, потные ладошки.

А теперь?

В памяти всплыл взгляд Алексея в тот вечер, когда решалась судьба «Крестового похода». Расчетливый. Взгляд хищника. Там не было сыновьей любви, сентиментальности или страха. Алексей вырос в умное, прагматичное чудовище. Наследник научился использовать людей, считать деньги лучше казначеев и устранять проблемы чужими руками, оставаясь в тени. Он стал Наместником, от чьего тихого голоса бояре седели быстрее, чем от петровского рева.

«Он — не я, — признался себе царь, раздавливая крыжовник языком. — В нем нет моего размаха, моей жажды жизни. Он сухарь. Но он удержит. Вцепится в трон волчьей хваткой и не разожмет челюсти, пока не перегрызет глотку любому, кто посягнет. У него есть стержень, который ковал не я».

Смирнов.

При этом имени губы царя тронула сложная, с горчинкой, усмешка.

Инженер. Вопрос, из какой бездны вынырнул этот человек-загадка, давно перестал сверлить мозг — ответ потерял значение на фоне результата. Важнее другое: Смирнов принес новые игрушки. Он переделал саму суть управления. В хаос ручного управления он внедрил логику. Доказал, что государством можно управлять как идеально отлаженным заводом, где порядок бьет класс, интеллект важнее древности рода.

И самое поразительное — цена.

Смирнов заплатил собой. Не жизнью — солдаты гибнут тысячами, к этому Петр привык. Он пожертвовал именем. Своим «Я». Стер себя из истории.

Петр глянул на свою руку, сжавшую подлокотник. Перед глазами встала сцена в кабинете: Смирнов срывает парик перед турецким послом. «Я здесь». В этом жесте было столько спокойной, давящей силы, что даже у царя, видавшего виды, мороз пробежал по коже.

«Он теперь никто, — мысль была острой, как скальпель. — Граф Небылицын. Пустое место. Тень. Он снова, ради государства, добровольно ушел за кулисы, став фундаментом, который никто не видит, но на котором держится здание. Отказался от славы, от триумфальных арок, от строк в летописях — ради Дела. Чтобы строить свои машины, перекраивающие мир».

Это вызывало уважение, граничащее со священным трепетом. Петр знал цену тщеславию. Его верный Алексашка за лишнюю орденскую ленту душу дьяволу заложит. А Смирнов… Смирнов парил над этим, как те атланты, что держат портик: их лиц не видно под нагрузкой, мышцы каменные, но убери их — и все развалится.

Такой человек, которому ничего не нужно для себя, — опаснейшее оружие в государстве. К счастью, ствол этого оружия пока смотрел в сторону врагов.

— О чем задумался, Мин херц? — тихий голос Екатерины прервал поток мыслей.

Петр повернул голову. Жена смотрела на него со спокойной, всепонимающей улыбкой, которая действовала на него исцеляюще. Она была его якорем в бушующем море, эдакой гаванью, где Император мог снять корону вместе с париком и стать просто уставшим мужчиной.

— О нас, Катя, — произнес он, зачерпывая ладонью горсть ягод. Кислый сок брызнул на языке, освежая пересохшее горло. — О том, что мы, кажется, взяли верх. Мы победили Время.

Откинувшись на спинку, он устремил взгляд в небо столицы.

— У меня есть сын, который не пропьет наследство и не пустит державу по ветру. У меня есть друг, чей ум острее дамасской стали. У меня есть армия, прошедшая сквозь ад и ставшая дьяволом для врагов. И у меня есть ты.

Он на мгновение прикрыл глаза.

— Знаешь, я ведь всегда полагал, что Россия — это я. Что без меня она — ничто, куча гнилых дров. А теперь гляжу… Дышит. Сама дышит. Жилы появились — дороги. Мышцы наросли — заводы. Ум прорезался — эти вот инженеры, «птенцы гнезда Смирнова», что с логарифмическими линейками бегают. Я могу умереть, Катя. Хоть завтра. А Россия останется. И будет такой, какой я ее видел в горячечном бреду. Грозной. Сильной. Железной.

Эта мысль приносила странный покой. Он перестал быть одиноким бурлаком, до кровавых мозолей тянущим неподъемное судно против течения. Теперь ее тащила мощная паровая машина, разбрасывая искры и перемалывая воду колесами. А он — капитан. И капитан имеет право иногда просто посидеть на террасе, съесть крыжовник и посмотреть, как работает созданная им Система.

— Хорошо-о, — протянул он, щурясь на солнце и стирая ладонью испарину со лба. — Тихо. Даже не верится. Обычно в эту пору то швед лезет, то крымчак пакостит. А нынче — благодать.

— Верится, Петруша, — улыбнулась Екатерина, отправляя в рот мужу крупную, прозрачную ягоду. — Ты выковал эту тишину.

Внизу, в саду, идиллию вспорол резкий, чужеродный звук. Хруст гравия под тяжелыми коваными сапогами приближался стремительно, сбивая ритм ленивого полдня. Кто-то бежал, не жалея ног.

— Государь! — сорванный окрик.

На террасу, судорожно хватая ртом воздух, взлетел офицер. Некогда зеленый драгунский мундир, стал серым от въевшейся дорожной пыли, по пунцовому лицу, прокладывая грязные борозды, струился пот. Воин попытался вытянуться во фрунт, лязгнув шпорами, но ноги его подгибались, дрожа от многоверстной скачки.

— Пакет… из Бахчисарая, — выдавил он, срывая с плеча пропыленную сумку. — Срочно. От фельдмаршала Шереметева.

Петр помрачнел. Умиротворение слетело мгновенно, обнажив привычную жесткость. Крым. Южное подбрюшье. Незаживающая язва.

— Давай.

Выхватив запечатанный сургучом пакет, император развернул плотную бумагу и впился глазами в строки.

Екатерина не сводила глаз с мужа. Тяжелая складка меж его бровей, предвещавшая грозу, вдруг разгладилась. Губы, сжатые в тонкую нить, дрогнули, а в глазах, только что темных от тревоги, вспыхнуло сперва недоверие, а затем — злое, хищное торжество.

— Ха! — ладонь царя с пушечным грохотом обрушилась на столешницу, заставив серебряный кувшин испуганно звякнуть и подпрыгнуть. — Гляди, Катя! Ай да османы! Ай да султан!

— Что там, Петруша? Новая баталия?

— Баталия? — Петр захохотал, запрокидывая голову. — Какая к черту баталия! Конфузия! Читай!

Он сунул ей письмо, исписанное бисерным штабным почерком.

«…доношу Вашему Величеству, что осада Бахчисарая, коя длилась три дня, снята. Неприятель, числом до сорока тысяч сабель под бунчуком сераскира Мехмед-паши, ретировался без генерального сражения. Вчера на рассвете турки начали сворачивать лагерь с великой поспешностью. Бросали артиллерию, пороховые запасы, даже котлы с варевом. Бежали в панике, давя друг друга, словно гонимые самим дьяволом…»

— Бежали? — переспросила она, чувствуя, как холодок недоумения касается спины. — Сорок тысяч? От нашего малого гарнизона?

— Читай дальше! — подмигнул Петр, наливая себе квасу дрожащей от возбуждения рукой. — Там самый смак.

«…причиной же сей неслыханной виктории стало появление в небесах над городом одной из наших „Катрин“, шедшей транзитом из Азова. Узрев турецкий стан, капитан воздушного судна дерзнул атаковать. Имея на борту всего четыре бочонка „греческого огня“, он обрушил их с высоты. Один снаряд угодил точно в шатер командующего, второй — в пороховой погреб. Грохот стоял страшный, огненный столб взметнулся до облаков. Но главная причина бегства иная. Пленные „языки“ сказывают: в войске началась паника. Янычары вопили, что вернулся Шайтан. Что урус-паша Смирнов, коего они считали мертвым, низвергся с небес, дабы покарать клятвопреступников огненным дождем».

Петр выхватил письмо обратно, словно это был трофей.

— Понимаешь, Катя? — его глаза горели лихорадочным блеском. — Помнишь того посла? Которому наш Петруха парик чуть в морду не швырнул? Так вот, этот пес добежал. Добрался и все выложил. И про бешеные глаза, и про обещание спалить Стамбул дотла. А османы не дураки, атаковали еще до того, как посол вернулся, да вот успел окаянный вовремя сообщить, видать…

Царь вскочил, начал мерять террасу широкими шагами. Доски скрипели под его тяжестью.

— Или султан усомнился. Послал войско — проверить, на зуб попробовать, жив ли демон или сгинул. А тут — бабах! Прямо с неба! Гром и пламя! И янычары, наслушавшиеся страшилок про «Шайтана Смирнова», решили: всё, Судный день. Мертвец восстал!

Петр снова усмехнулся, обнажив крепкие зубы.

— Представляешь картину? Сорок тысяч отборных головорезов с ятаганами драпают от одной-единственной полотняной «Катрины»! Потому что верят: там, в гондоле, сидит сама Смерть.

— Выходит, Крым наш? — тихо спросила Екатерина.

— Наш. И Дикое Поле наше. Без большой крови, без тысяч трупов. Одной лишь тенью Смирнова мы целую орду разогнали.

Он подошел к перилам, опираясь на них мощными руками, и уставился на свинцовую воду Невы.

— Вот что значит Имя, Катя. Мы создали монстра. Легенду. А эта легенда воюет за Россию, даже когда сам Смирнов сидит в своем Игнатовском, пьет чай с баранками и чертит новые шестеренки.

— Но ведь правда вскроется, — в голосе жены прозвучала тревога. — Если турки знают, значит, и в Вене узнают. И в Лондоне. Посол молчать не станет.

— Узнают, — легко согласился Петр, поворачиваясь к ней. — Непременно узнают. Но это нам только на руку.

— Как же так? Ведь тайна раскрыта.

— А вот так. Для турок Смирнов — это ужас. Мистика. А для Европы — загадка. Они будут ломать головы: правда это или блеф? Жив он, или это мы двойника подсунули? Или машину какую хитрую придумали, чтоб голосом его говорила? А пока они гадают — они боятся. Неизвестность, Катя, страшнее пушки. Пушку видно, от нее увернуться можно. А от призрака не спрячешься.

Он снова взял кувшин.

— Смирнов переиграл всех. Инженер до мозга костей. Все учел, даже человеческую глупость и страх в уравнение ввел. Даже свое отсутствие превратил в оружие.

Царь бросил взгляд на скомканное письмо Шереметева.

— Напиши фельдмаршалу, Катя. От меня. И Смирнову весточку отправь. Скажи: «Спасибо, граф. Твоя тень нынче стреляет дальше, чем наши единороги». Пусть потешит самолюбие, он заслужил.

Ветер с залива покрепчал, взъерошив седые волосы царя. Солнце, клонясь к закату, заливало Петербург жидким золотом. Империя дышала ровно, глубоко. Южная гроза, готовая было испепелить планы кампании, прошла стороной, испугавшись одного лишь имени, брошенного на чашу весов.

Петр шагнул к стене, где была распята на деревянной раме подробная карта Европы.

— Южный фланг мы прикрыли. Шереметев пишет, что татары поджали хвосты, а турки зализывают раны, не решаясь высунуться из крепостей. Но это лишь отрубленная голова гидры. Туловище живо. И оно копит яд.

— Кто?

— Коалиция. Вена и Лондон. Они полагают, что мы обескровлены, что мы в трауре по нашему «погибшему гению». Прекрасно. Пусть тешат себя иллюзиями, пока мы готовим капкан, который переломит им хребет.

Екатерина наблюдала за мужем с привычной смесью тревоги и восторга. Он снова вел большую игру, выкладывая на сукно истории последние золотые.

— Смирнов — наш козырь, — рубя слова, произнес царь. — Он строит нам будущее, пока враги живут прошлым.

Палец царя, грубый, с траурной каймой въевшегося под ногти металла, по-хозяйски прошелся по пергаменту, сминая государственные границы и форсируя реки.

— Враги… Их слишком много, Катя. И цель у них одна: загнать нас обратно в болото, заставить торговать пенькой и не высовывать носа из медвежьей берлоги.

Ноготь с силой впился в центр Европы.

— Австрия. Хищник. Смотрит на нас как на добычу, ворует нашу сталь, пытается скопировать замки наших фузей. Они считают нас варварами, случайно укравшими секрет огня у богов.

Палец скользнул вниз, к Черному морю.

— Османы. Раненый зверь. Они боятся, но страх лишь питает их злобу. Они затаились, ожидая момента вонзить ятаган в спину.

— Но мы же разбили их, — тихо возразила Екатерина.

— Мы их напугали. Это временно. Ужас выветрится, а жажда реванша останется.

Петр резко развернулся на каблуках. В его глазах полыхнул холодный, расчетливый огонь.

— Но есть кукловод. Тот, кто дергает за ниточки и вкладывает пистолеты в руки убийц.

Его палец, минуя континент, уперся в остров на краю карты.

— Англичанка, — слово вылетело изо рта как свинцовая пуля. — Вот где игла Кощея. Сидят на своем острове, отгородившись Ла-Маншем, и мнят себя неуязвимыми. Платят шпионам, мутят воду, стравливают нас со всеми подряд, лишь бы оставаться единственной владычицей морей. Она не потерпит конкурента.

Петр зашагал по террасе, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Доски пола жалобно стонали под его тяжестью.

— Лондон — это мозг. Пока он цел, покоя не будет. Мы можем сжечь Вену или разнести Стамбул, но Остров купит новых ландскнехтов, вырастит новых врагов.

— Ты хочешь воевать с Британией? — Екатерина зябко повела плечами, чувствуя подступающий холод. — У них лучший флот в мире…

— У них — дрова и тряпки! — рявкнул Петр, перебивая. — Гнилые доски, молящиеся на переменчивый ветер. А Смирнов… Смирнов дал мне чертежи иной силы. Железной.

Он замер, глядя на темнеющую воду Невы.

— Мы построим этот флот, Катя. Здесь, на балтийских стапелях, и на юге. Мы спустим на воду армаду, от вида которой Европа поседеет за ночь. Дымящие левиафаны, закованные в броню, идущие против ветра, против течения, против воли самого Господа Бога. И мы войдем в Темзу. Я хочу видеть, как горит их Сити. Я хочу видеть, как их надменные лорды бегут, теряя напудренные парики. Это будет мой последний поход. Удар прямо в сердце.

Словно отвечая на его вызов, со стороны реки донесся звук.

Низкий, утробный, вибрирующий рев разорвал тишину вечера. Это не был ни гром пушки, ни звон колокола. Это был голос Машины, заставляющий вибрировать саму грудную клетку.

Петр вздрогнул. Надкушенное яблоко полетело в сторону. В два прыжка он оказался у резных перил и перегнулся через них, жадно вглядываясь в серую, рябую гладь Невы.

Там, у слияния реки с Финским заливом, где привычно белели паруса рыбацких шаланд, в небо вгрызался столб черного, жирного дыма. Он стоял вертикально, игнорируя ветер, словно мрачная колонна, подпирающая низкое северное небо. И у основания этой колонны, рассекая волны черным носом, шел уродливый, хищный силуэт, не имеющий ничего общего с грацией привычных фрегатов. Ни мачт, устремленных в небо, ни рей, ни белоснежных облаков парусины. Лишь низкий, приземистый корпус, обшитый темным листовым железом, сидящий в воде глубоко, словно готовый к прыжку зверь. Посреди палубы, словно дерзкий вызов небесам, торчала высокая, закопченная труба, яростно плюющаяся искрами и дымом.

А по бокам…

Там, в бурунах пены, вращались исполинские колеса. Широкие лопасти, подобные тем, что крутят жернова на мельницах, с ритмичным грохотом били по воде, вгрызаясь в речную гладь и толкая железную тушу вперед.

Первенец. «Ялик № 1». Тот самый монстр, чьи чертежи Смирнов набрасывал пару месяцев назад. Тот самый, которого «птенцы» — Нартов, Федька, Дюпре — тайком собирали в закрытых эллингах Охты, пока граф Небылицын «умирал» для мира и воскресал для дела Смирнов.

Нева, здесь особенно быстрая и злая, привыкшая ломать хребты галерам и выматывать гребцов до кровавой пены, бессильно обтекала железные борта. Пароход плевал на течение. Он полз медленно, тяжело, с натужным гулом, но с пугающей неотвратимостью. Без парусов. Без весел. Без унизительных молитв о попутном ветре.

Он шел силой огня, запертого в железное брюхо. Силой сжатого пара, толкающего поршни, вращающего валы, ломающего сопротивление стихии.

Пальцы Петра впились в камень перил. Глаза, расширенные от напряжения, слезились от ветра, но моргнуть он не мог. Перед ним, разваливая воду форштевнем, плыла лодка. Конец страха перед штилем. Конец зависимости от капризов природы.

— Слышишь? — прошептал он, не в силах оторвать взгляд от черного дыма. — Слышишь, как оно дышит? Зверь. Настоящий зверь.

Гудок повторился — низкий, басовитый рев, от которого завибрировали стекла дворца. Чайки, беспечно качавшиеся на волнах, с истошными криками шарахнулись в небо, уступая место новому, железному хозяину реки.

— Это оно, Катя. — Голос царя сорвался на хрип. — Будущее. Оно пришло. Машина заработала. Смирнов не соврал. Он опять, дьявол его раздери, не соврал!

Он резко обернулся к жене. Лицо, еще минуту назад искаженное политическими думами, теперь сияло. В глазах плясал тот самый безумный, счастливый огонь, какой горел в них двадцать лет назад, при спуске первого потешного ботика. Только теперь игрушки кончились. Теперь в его ладони лежал ключ от всех океанов мира.

— Теперь держитесь, — выдохнул он, сжимая кулак.

Глава 3

Лето 1709 г.

Свинцовая гладь Ладоги замерла в ожидании шторма, отражая нависшее небо, готовое вот-вот пролиться ледяным дождем. Пронизывающий ветер с озера забирался под промокший кафтан, однако покидать пирс я не собирался, вглядываясь в серую мглу. И ожидание окупилось.

Из-за мыса выполз жирный, стелющийся над водой шлейф антрацитового дыма. Вслед за ним доски настила отозвались дрожью на низкий гул, с каждым мгновением набиравший силу.

«Чух-чух, чух-чух…» — тяжелое дыхание прогресса, ставшее для меня роднее собственного пульса.

Наконец, показался и сам виновник торжества. «Ялик № 1».

Название звучало откровенным издевательством. Еще на этапе чертежей Нартов, скептически поджав губы, окрестил проект «корытом, возомнившим себя Ноевым ковчегом». Приближающаяся громадина лишь подтверждала меткость его слов: черный, угловатый монстр, лишенный даже намека на изящество. Вместо стремительных обводов и белоснежных парусов — плоскодонный ящик, где поверх дубовой обшивки темнели листы кованого железа. По бокам, остервенело взбивая ладожскую воду в грязно-белую пену, вращались исполинские колеса. Плицы молотили по волнам с такой яростью, что брызги долетали до самой рубки.

Вид приближающегося левиафана воскресил в памяти весенние споры с Дюпре, пропитавшие табачным дымом стены моего кабинета. Винт Архимеда, известный человечеству две тысячи лет и воспетый в чертежах Леонардо, безусловно, сулил больший КПД.

Гребному винту требуются обороты. Сотни оборотов в минуту, превращающие воду в упругую среду. Наши же паровые машины напоминали флегматичных слонов, выдавая от силы сорок-пятьдесят тактов. Насадив винт на вал напрямую, мы получили бы дорогой миксер, лениво перемешивающий озеро, пока корабль стоит на месте. Спасти ситуацию мог редуктор, повышающий обороты, тем не менее, вопрос упирался в материалы. Бронзовые шестерни сотрутся за неделю, чугун лопнет при первом же серьезном ударе волны. Сталь?

Нужная сталь у нас имелась, хоть и в катастрофически малых объемах. Весь драгоценный ресурс пожирали пружины для «Шквалов» и детали для «Бурлаков» и «Катрин». Пускать стратегический металл на гигантские шестерни было бы преступным расточительством.

Оставались старые добрые плицы. Мельничным колесам плевать на высокие обороты, они жаждут лишь крутящего момента, грубой силы, которой наши паровые машины обладали в избытке. Схема выходила примитивной и оттого прекрасной: шатун толкает кривошип, тот вращает вал, приводящий в движение колесо. Прямая передача исключала посредников, избавляя нас от ненадежных узлов. Просто и надежно. Сломанную лопасть плотник вытешет за час, погнутую спицу кузнец выправит кувалдой прямо на берегу.

Впрочем, ходовые качества этого судна отступали на второй план. Палуба «Ялика» как городской плац, была лишена мачт и путаницы такелажа. Только рубка на носу да закопченная труба посередине нарушали ровную геометрию пространства.

И там, на этом пространстве, намертво прикованный цепями к рымам, возвышался «Бурлак».

Сухопутный тягач, несущий на своем горбу установку залпового огня, смотрелся здесь чужеродным элементом, но именно в этом заключался замысел. «Горыныч» на плаву. Зачем усложнять конструкцию, встраивая орудия в корпус и изобретая поворотные башни, когда у нас уже есть готовая мобильная артиллерия? Загнав «Бурлака» по аппарели, мы мгновенно получали канонерку. При необходимости высадки десанта машина съезжает на берег, обеспечивая пехоте огневой вал. Вышел из строя? Сбросили за борт или откатили в ремонт, заменив на новый юнит.

Модульность. Принцип из будущего, прекрасно прижившийся в петровской эпохе.

«Ялик» тяжело подваливал к причалу, раздвигая воду тупым носом. Глубокая осадка выдавала груз: трюмы под завязку забиты углем и ящиками с ракетами. Перед нами был не герой морских сражений, способный гоняться за фрегатами, а трудяга войны. Его удел — тащить. Тащить баржи с десантом, тащить тонны припасов, тащить смерть к вражескому берегу с методичностью парового молота.

— Ну, как он тебе, Петр Алексеевич? — прорезал шум ветра знакомый голос.

Обернувшись, я увидел Нартова. Механик стоял рядом, вытирая промасленной ветошью черные от копоти руки. В его глазах читалась смесь гордости и тревоги.

— Тяжеловат, — констатировал я очевидное.

— Зато берет на борт роту солдат с полной выкладкой, — парировал Андрей, кивнув на судно. — И под «Бурлака» место остается. Вчера пробовали — загнали машину за пять минут, аппарель работает как часы.

— А люди?

Лицо Нартова помрачнело, он с досадой отбросил ветошь.

— С людьми беда. Кочегаров не хватает, машинистов днем с огнем не сыщешь. Я уж молчу про капитанов, способных понять, что такое «давление пара», а не просто орать на ветер.

— Школы?

— Работают. Стефан Яворский помогает, низкий ему поклон. Дьячки по нашим букварям грамоте учат, Печатный двор инструкции штампует тысячами. Однако… процесс этот небыстрый. Пока мальчишка выучится, пока руку набьет…

Да уж. Кадровый голод душил нас изрядно. Мы возводили заводы быстрее, чем бабы рожали будущих мастеров, и бежали впереди собственного паровоза, рискуя в любой момент сломать шею.

— Ничего, Андрей. Справимся. Главное — железо есть, станки крутятся. А люди… люди подтянутся. Война — лучший учитель, хоть и берет дорого.

«Ялик» с глухим скрежетом притерся бортом к кранцам, заставив причал вздрогнуть. Матросы ловко побросали швартовы, закрепляя зверя. Глядя на этот дымящий, неуклюжий плавучий сарай, я ловил себя на мысли, что вижу в нем особую, суровую эстетику. Красоту абсолютной целесообразности. Он был уродлив, как смертный грех, но при этом абсолютно независим. Ему было плевать на капризы ветра. Он шел туда, куда указывала воля человека.

— Вооружение проверяли? — спросил я, не отрывая взгляда от монстра.

Нартов подобрался, понизив голос:

— Проверяли. «Саламандры» пошли штатно. И «Горыныч» с палубы рявкнул так, что рыбу глушанули. Тем не менее, детали лучше обсудить в кабинете. Здесь и у чаек уши есть.

Пока матросы вязали узлы на кнехтах, я наблюдал за судном с края пирса. «Ялик» тяжело покачивался на волнах, угрюмый и массивный, напоминая спящего кита, выброшенного в непривычную среду. Впрочем, этот кит отрастил зубы. И пусть появились они от безысходности, остроты им было не занимать.

У самой ватерлинии, хищно скалясь в сторону открытой воды, чернели два овальных отверстия — пусковые желоба, гнезда для «Саламандр». Глядя на них, трудно было не усмехнуться, вспоминая «Щуку» — мою первую, наивную попытку создать самоходную мину. Та механическая игрушка на тросиках годилась лишь для того, чтобы пугать суеверных шведов, однако времена кустарщины прошли.

От тросов мы отказались без сожаления — слишком мало энергии, смехотворно короткий ход. Пороховые ракеты под водой вели себя как пьяные казаки, поэтому решение пришлось заимствовать у воздухоплавателей.

Электричество.

Тяжелые, громоздкие цинк-воздушные батареи, что питали маневровые винты «Катрин», обрели вторую жизнь, упакованные в длинный сигарообразный корпус. Электродвигатель крутил винт напрямую: тихо, без демаскирующего дыма, без предательских пузырей воздуха на поверхности.

Конечно, скорость «Саламандры» вызывала слезы — под водой она ползла едва ли быстрее хорошего пловца. Тем не менее, ей и не требовалось гоняться за быстроходными клиперами. Её стихия — кинжальный удар в упор. По стоячей цели, запертой в гавани, или по идущему в лобовую атаку глупцу.

В качестве аргумента выступал бочонок отборного черного пороха, усиленного бертолетовой солью. Взрыватель — контактный: три медных штыря («усы», как их прозвали механики), торчащих из носа. При ударе о борт любой из них сминается, разбивая ампулу с кислотой, та попадает на запал — и финал.

Подводный взрыв ста фунтов пороха у киля — это не пробоина, это смерть любому деревянному кораблю эпохи паруса. Несжимаемая вода, работая как гидравлический пресс, передаст энергию во все стороны, вышибая днище и ломая хребет киля.

Тактика вырисовывалась простая. Будучи медлительным, «Ялик» не мог состязаться в изяществе с фрегатами, зато броня позволяла ему играть по своим правилам. Игнорируя ядра, рикошетящие от наклонных бортов, этот «морской танк» способен подойти к вражескому линкору на дистанцию пистолетного выстрела. В упор. И, глядя в глаза канонирам противника, хладнокровно выпустить «Саламандру».

Оружие смертника, ставшее оружием победы благодаря миллиметрам железа.

На корме же, хищно задрав носы в свинцовое небо, громоздился пакет направляющих. Старый знакомый — «Горыныч».

Установка перекочевала на палубу не от хорошей жизни. Штатные пушки «Ялика» годились разве что для отпугивания чаек и самообороны, поэтому роль главного калибра взяли на себя ракеты. Здесь, на воде, их задача менялась с фугасной на зажигательную.

Зачем пытаться потопить корабль ракетой, попасть которой в качку — задача для виртуоза? Куда эффективнее лишить врага хода. Залп «Горыныча» накрывает площадь в гектар, и если выпустить рой по эскадре, идущей плотным строем, огненный дождь сделает свое дело. Смоленое дерево, пенька, сухая парусина — все это вспыхнет, как коробка спичек. А корабль без парусов — это мертвец. Он стоит, беспомощный и горящий, пока «Ялик» методично подходит для контрольного выстрела торпедой.

Впрочем, истинная сила этого уродца крылась в его чреве.

Перегнувшись через поручни, я заглянул в открытый зев грузового люка. Теснота там царила неимоверная: львиную долю пространства пожирали прожорливые котлы, угольные бункеры и сама паровая машина. Однако расчеты не лгали — оставшегося места хватало, чтобы набить трюм ротой солдат, как сельдей в бочку. Полтораста человек с полной выкладкой. Душно, темно, воздух пропитан гарью и потом, зато тепло, сухо и, главное, безопасно.

А на палубу, по широкой аппарели, с грохотом закатывался «Бурлак». Тяжелый сухопутный тягач, прикованный цепями к рымам, превращался в дополнительную огневую точку, а при высадке — в таран.

Перед нами был десантный бот-переросток, паром для вторжения, инструмент агрессивной логистики.

Однако имелся суровый список уязвимостей.

Первыми в очереди на уничтожение стояли колеса. Громоздкие плицы по бокам представляли собой идеальную мишень: одно удачное попадание ядра в кожух — и конструкцию заклинит. Ось лопнет, а лишенный хода корабль начнет беспомощно крутиться на месте, превращаясь в тир для вражеской артиллерии.

Следом шла труба. Высокая, изрыгающая дым колонна, заметная за десять верст. Фактор внезапности исчезал: нас обнаружат задолго до того, как мы увидим верхушки вражеских мачт.

И, наконец, мореходность. Плоское дно и малая осадка хороши для речных шхер, но открытое море ошибок не прощает. Любая волна выше метра начнет захлестывать низкую палубу, а качка вывернет души наизнанку солдатам в трюме и сорвет котлы с фундаментов. Этот корабль — прибрежный бродяга. Ему жизненно необходимы порт, уголь и тихая вода.

Стоявший рядом Дюпре проследил за моим взглядом, и в его глазах я не прочел восторга.

— Это гроб, Петр Алексеевич, — тихо произнес француз, не скрывая скепсиса. — Плавучий гроб. В шторм он перевернется, как яичная скорлупа. Одно шальное ядро в котел — и мы взлетим на воздух.

— Знаю, Анри, — кивнул я, не отрываясь от созерцания своего детища. — Прекрасно знаю. Но выбор у нас невелик.

— Мы могли бы заложить нормальный фрегат. Классический.

— За три года. А этого уродца мы склепали за три месяца. Нам нужно возить людей, Анри. Нам нужно высадить десант там, где враги и в страшном сне не ждут, и прикрыть парней огнем. С этой задачей «гроб» справится.

— Надеюсь, — тяжело вздохнул инженер. — Но я бы предпочел каторгу рейсу на этом судне через Бискайский залив.

— В Бискай мы и не пойдем. Нам хватит Балтики. И, возможно, Черного моря.

«Ялик» был компромиссом между желаемым и возможным, рожденным в муках нехватки ресурсов. Но он был наш. Первый. Независимый от ветра.

— Ладно, — я резко отвернулся от воды, заканчивая минуту рефлексии. — Пусть механики гоняют котлы до седьмого пота. Завтра — новые испытания, с полной загрузкой. Загоним солдат, «Бурлак» и выйдем на рейд. Посмотрим, как эта калоша сидит в воде, когда наестся досыта.

Скрип дощатого настила остался позади, сменившись влажным чавканьем прибрежного грунта под сапогами. Едкий коктейль из угольной гари и озерной тины постепенно выветривался, уступая место пряному духу мокрой земли и хвои. «Ялик» замер у пирса, готовясь к завтрашним испытаниям, однако мои мысли блуждали далеко от шпангоутов и заклепок. Они увязли в липкой тени, где незримый враг плел паутину, распутать которую нам пока не удавалось.

Визит Ушакова состоялся минувшей ночью — тайно, без лишней помпы, в неприметном возке, дабы не привлекать любопытных глаз. Сидя в моем кабинете при свете единственной свечи, Андрей Иванович казался высеченным из гранита. Он изменился. Стал жестче, суше, а во взгляде застыла та пугающая, рыбья прозрачность, свойственная людям, познавшим дно человеческой низости и разучившимся удивляться грехам.

Глава Тайной канцелярии не тратил слов попусту, выкладывая факты сухо, как козыри на сукно. Поручик Муромцев заговорил. Не под пыткой — каленое железо и огонь лишь укрепили бы фанатика. Его сломал иррациональный страх перед неведомым. Ушаков виртуозно сыграл на суеверии, предъявив «печать дьявола» — дактилоскопический след на пистолете. Он убедил стрелка, что видит его душу насквозь, читает мысли, и молчание усугубит кару небесную.

И Муромцев выдал мелкую сошку, классическое передаточное звено, расходный материал. Ушаков, проявив выдержку охотника, не стал брать его сразу. Вместо ареста он пустил за ним «хвост». И терпение окупилось сторицей. Тот сидел в своей норе тише мыши, но раз в неделю его навещал посыльный — уличный мальчишка. Он приносил записки и уносил ответы, растворяясь в лабиринтах столичных переулков.

Нить потянулась в Петербург. В богатый, пахнущий свежей известью район, где росли особняки новых дворян и иностранных негоциантов. Мальчишка исчезал за коваными воротами дома, записанного на подставное лицо, некоего купца средней руки. Но звериное чутье Ушакова вопило: там сидит не купец. Там, дергая за ниточки, обосновался кукловод.

Впрочем, настоящий ужас крылся не в адресах и явках. Самое страшное таилось в деталях, которые сломленный Муромцев выплевывал вместе с проклятиями.

Заказчик знал всё.

Осведомленность врага пугала своей полнотой. Он знал распорядок дня Наместника с точностью до минуты: когда Алексей пробуждается, что подают к завтраку, когда карета выезжает на верфи. Ему было известно, что на ассамблею царевич наденет именно тот злополучный синий кафтан, а не скрытую под камзолом кольчугу. Он владел схемой расстановки караулов в зале, знал про «слепые зоны», где тень от колонн позволяла стать невидимым.

Подобные вещи не узнаешь, попивая кофе в Вене или Лондоне. Такое не разглядеть в подзорную трубу с улицы. Это знание изнутри. Из самого сердца дворца, из интимной зоны доверия.

Крыса пряталась в «ближнем круге».

Сбивая сапогом головки репейника, я перебирал в уме имена, составляя ментальную карту предательства.

Слуга? Камердинер? Возможно. Их легко купить, запугать или соблазнить золотом. Но лакеи видят лишь быт, не понимая политических раскладов. Они знают, где будет хозяин, но редко знают зачем. Заказчик же действовал слишком тонко, выбрав идеальный момент — пик триумфа, когда бдительность притупилась, когда Алексей был счастлив, а значит — уязвим.

Адъютант? Офицер из свиты? Алексей набрал новых людей — молодых, горячих, преданных делу реформ. Я видел их лица, горящие глаза. Они боготворят Наместника. Мог ли кто-то из этих юнцов продаться? За деньги? Или, что хуже, за идею?

Или удар нанес кто-то из старых? Из тех, кого мы по привычке считали друзьями?

Попытки отогнать мрачные подозрения провалились — они возвращались, назойливые и холодные, словно осенние мухи. Паранойя, заботливо посеянная Ушаковым, дала всходы.

Меншиков?

Кандидатура напрашивалась сама собой. Светлейший алчен, властолюбив и плетет интриги, как дышит. Однако Александр Данилович вовсе не самоубийца. Ему нужен живой, управляемый Алексей, которого можно «доить» на подрядах, прикрываясь его именем. Смерть наследника ударила бы по фавориту чудовищным рикошетом — Петр в горе непредсказуем и снес бы голову любимцу просто под горячую руку. Нет, Данилыч — вор государственного масштаба, но не братоубийца.

Екатерина?

Бред. Она не родная по крови, но она всегда защищала Алексея, сглаживая углы в его отношениях с отцом. Она — якорь, удерживающий Петра от безумия. Ей нужен мир в семье, а не кровь на паркете.

Изабелла?

В памяти всплыло её перекошенное лицо в тот момент. Крик. Неподдельные слезы. Такое не сыграть даже великой актрисе. Она любила его, была готова закрыть собой. К тому же, она — испанка, католичка, чужак в этой холодной стране. С гибелью Алексея она теряла всё, превращаясь в ничто.

Тогда кто?

Кому выгодна смерть наследника именно сейчас? Когда мы на пороге большой войны, когда империя сильна как никогда? Кому нужен хаос?

Тому, кто хочет остановить нашу машину. Кто в ужасе от «Бурлаков» и «Горынычей». Австрия? Туманный Альбион? Безусловно. Но у них должны быть руки здесь. Длинные, ловкие руки.

Возможно старая знать. Боярские роды, которые Петр загнал под лавку, обрил бороды и заставил носить немецкое платье. Лопухины, родня первой жены, матери Алексея. Они ненавидели Петра лютой ненавистью, но Алексея долгие годы считали «своим», надеждой на реванш, на возврат к старине. Зачем им убивать свою надежду?

Разве что они осознали страшную для них истину. Алексей изменился. Он больше не их икона. Он стал хуже отца — технократом, еретиком, строителем «адовых машин», другом безродных выскочек вроде меня. И они решили убрать предателя, чтобы расчистить место для новой фигуры. Для малолетнего Петра Петровича? Или для царевны?

Мы строили заводы, отливали пушки, создали флот. Мы защитились от внешнего врага броней, сталью и огнем. Но, увлекшись прогрессом, мы забыли про врага внутреннего. Про тех, кто шепчется по углам, кто точит ножи в темноте, кто ненавидит нас не за земли, а за то, что мы ломаем их уютный, затхлый мир.

И этот враг был здесь. Рядом. Он ходил по тем же коридорам, вежливо улыбался нам при встрече, пил наше вино за здравие государя. И терпеливо ждал момента, чтобы вонзить стилет в спину.

Ушаков сказал: «След ведет очень близко».

Я боялся представить, насколько близко.

Внезапно озноб пробил до костей. Не от вечерней сырости Балтики, а от осознания собственного бессилия. Я мог рассчитать траекторию баллистической ракеты, мог спроектировать паровой двигатель, но я не мог рассчитать траекторию человеческого предательства. Душа — это механизм, к которому у меня не было чертежей, а сопромат тут бессилен.

Резко развернувшись, я зашагал к дому. Мне срочно нужно было в тепло, к свету масляной лампы, к привычным, логичным схемам. Там, среди формул, я чувствовал себя уверенно. Там я был творцом и хозяином. А здесь, в мире теней и недомолвок, я оставался мишенью.

Впрочем, одно я знал точно: мы найдем его. Ушаков — бульдог, он не разожмет челюсти. Он перероет весь Петербург, вывернет наизнанку каждый камень мостовой. И когда мы найдем эту крысу…

Уже дома, желтый круг света от лампы выхватил из полумрака заваленный чертежами стол, заставив тени метнуться по углам и спрятаться за массивными шкафами. Кабинет встретил меня привычным запахом бумаги и чернил — моя личная крепость, бастион рационализма, где железная логика неизменно побеждала энтропию внешнего мира.

Однако насладиться покоем не удалось. Едва я опустился в кресло, как дверь бесцеремонно распахнулась, и на пороге возник сегодняшний дежурный на телеграфе.

— Петр Алексеич! — выпалил он, размахивая узкой бумажной полоской. — Из Петербурга! Срочная, лично вам!

Я принял сообщение, пробегая глазами пляшущие буквы:

«СРОЧНО. ПЕТР. ПРИБЫТЬ ЛИЧНО. ЖДУ».

Тяжелый вздох вырвался сам собой. Бумажная змея упала на стол.

— Ну вот, — проворчал я, чувствуя, как усталость накатывает новой волной. — Началось. Не дают старику покоя, стоит только сесть за настоящую работу.

Дежурный неловко переминался с ноги на ногу в дверях, ожидая приказа.

— Ответ будет?

— Отстучи коротко: «Выезжаю». И распорядись насчет транспорта. Вели закладывать карету.

Парнишка кивнул и, грохоча сапогами, умчался исполнять.

Я подошел к темному окну. За стеклом, прорезая ночную тишину, пульсировал ритмичный перестук металла и тяжелое, сиплое дыхание паровой машины. «Любава» неутомимо наматывала круги по испытательному кольцу вокруг Игнатовского. Работа кипела круглосуточно: мы гоняли локомотив на пределе, проверяли узлы на износ, натаскивали будущих машинистов.

Звук, долетавший с полигона, казался музыкой: ровный, мощный, лишенный аритмии и предательского скрежета.

«Чух-чух, чух-чух…» — биение нового сердца империи.

— Скоро, — прошептал я, обращаясь к темноте. — Скоро мы перестанем считать ребра на ухабах, трясясь в деревянных ящиках. Сядем в мягкий вагон, нальем горячего чаю в подстаканник, развернем газету — и через час уже в столице. Как белые люди.

Проект «Любава» уверенно избавлялся от детских болезней. Новые котлы надежно держали давление, модифицированные буксы перестали перегреваться, а сцепки выдерживали рывки состава. Оставалось совсем немного: достроить ветку, замкнуть логистическую цепь — и жизнь изменится навсегда.

Сборы заняли от силы пять минут — сказывалась старая привычка к походной жизни. Дорожный плащ на плечи, пистолеты проверить и за пояс, в сумку — смену белья и флягу с коньяком.

В проеме двери нарисовалась фигура Орлова.

— Едем? — спросил он, окинув меня внимательным взглядом. — Опять царь-батюшка скучает без наших советов?

— Скучает, — усмехнулся я, застегивая сумку. — Или, что вероятнее, нашел нам новую головную боль. Давно не дергали с такой пометкой «срочно». Видать, припекло серьезно.

— Раз припекло — значит, надо тушить.

На крыльце нас встретил сырой ночной воздух и готовый экипаж. Кучер, похожий на медведя в своем тулупе, уже подобрал вожжи, готовый сорваться с места.

Бросив прощальный взгляд на завод я нырнул в темное нутро кареты.

— Трогай!

Экипаж качнулся и покатил за ворота.

«Любава» подождет своего часа. Очень скоро она выйдет на большую дорогу, сменив полигон на просторы России. И тогда нас уже никто и никогда не догонит.

Глава 4

Жалобно скрипя кожаными ремнями подвески, кибитка, словно ошалелая, скакала по размытому тракту, вытрясая душу на каждом ухабе. Летний ветер остервенело хлестал по оконцам, превращая мир снаружи в мутное, дрожащее пятно. Сквозь завывания непогоды слух, обостренный паранойей, вычленял фантомы: ритмичный перестук копыт, чужой скрип смазанных дегтем осей, хриплое дыхание загнанных лошадей погони.

Опираясь об угол кареты и упираясь сапогом в противоположную лавку, чтобы не летать по салону, я баюкал пистолет. Рядом лежал «Шквал». Пальцы, стискивающие рукоять, потеряли чувствительность. Каждый куст, чернеющий у обочины, воображение превращало в засаду, каждую пляшущую тень — в наемного убийцу. Ушаков качественно поработал над моим рассудком. Нагнал жути.

В черепной коробке билась единственная мысль: информация просочилась. Мой маршрут к Петру известен. Попытка перехвата — вопрос времени и километража.

Австрийские шпионы? Английская агентура? Или наши, посконные предатели, боящиеся реформ как огня?

Я просчитывал варианты. Выстрел картечью из лесополосы. Поваленная сосна поперек гати. Если атакуют — валить коренника, создавать затор. Или выбивать дверцу и уходить перекатом в чащу, надеясь на темноту.

Чтобы окончательно не перегореть от напряжения, я прикрыл глаза, силой воли переключая тумблер внимания на недавние события.

Воспоминания. Теплые и светлые. Недельной давности. День, когда мой статус одиночки был аннулирован.

Венчание.

Церемония в лесах игнорировала все стандарты дворянских свадеб начала восемнадцатого века. Отсутствовали золоченые кареты, пьяный разгул гостей и малиновый звон колоколов. Событие проходило в режиме строжайшей конспирации.

Скит Морозовых, укрытый среди непролазных болот и вековых елей, мы посетили глубокой ночью. За высоким частоколом из заостренных бревен скрывался иной мир: избы, крытые осиновым лемехом, и строгая, лишенная золотого блеска часовня, увенчанная восьмиконечным крестом.

Встречали молчанием, тяжелым, как могильная плита. Для местных я оставался никонианином, щепотником, еретиком, достойным лишь жалости или костра. Чужак, явившийся забрать их дочь. Лишь непререкаемый авторитет Бориса Игнатьевича удерживал общину от того, чтобы спустить на меня собак.

Банная церемония имела мало общего с гигиеной, преследуя цели исключительно метафизические. В душном, пропитанном жаром срубе сухопарый старик с бородой, спускающейся ниже пояса, выбивал из меня «мирскую скверну» распаренным березовым веником. Под его монотонное, гулкое бормотание на древнем наречии я вдыхал едкий дым тлеющих трав — кажется, смесь можжевельника с полынью. Дьявольский коктейль дурманил голову, заставляя реальность плавиться. Взамен моего европейского платья мне вручили длинную, до пят, рубаху из грубого льна, расшитую по вороту обережными красными петухами, и просторные порты. Сапоги пришлось оставить у порога.

Внутри моленной царил пронизывающий холод, лишь отчасти скрадываемый толстым слоем елового лапника на полу. Единственным источником света служили толстые свечи в потемневших медных шандалах. Их неровное пламя выхватывало из полумрака суровые лики святых — темные доски, узкие византийские глаза, длинные пальцы, сложенные в двуперстие. Они взирали на меня с немым осуждением.

Стоя на коврике у входа, я ощущал себя уязвимым, словно на рентгене. Доступ к алтарю для меня был закрыт — место «оглашенных» находилось в притворе.

Затем ввели Анну.

Мозг отказался сопоставлять этот образ с привычным. Светская львица, заказывающая платья в Париже, расчетливая хозяйка мануфактур, способная перегрызть глотку конкуренту за полкопейки прибыли, куда-то пропала. Передо мной стояла боярыня из допетровской Руси, словно сошедшая со старинной парсуны.

Тяжелый парчовый сарафан, расшитый скатным жемчугом и золотой нитью, превращал ее фигуру в монумент. Волосы скрывала кичка, а лицо вуалировал тончайший, как паутина, плат. Она будто плыла над полом, опустив взор, каждое движение было преисполнено достоинства и покорности судьбе.

Анна встала рядом. Нас разделяла ладонь пустоты, но ощущалась она как бездонная пропасть между двумя эпохами.

Борис Морозов, облаченный в черный кафтан старомодного кроя, вышел вперед. В этот миг он перестал быть отцом или купцом — передо мной стоял духовный лидер, патриарх. Его глаза горели фанатичным огнем веры.

Его голос, начавший чтение, рокотал подобно подземному рокоту. Тягучие церковнославянские слова сплетались в вязь, смысл которой ускользал от меня, но ритм завораживал. Звучала не просьба о благодати, я бы это назвал: «озвучивался договор». Нерушимый пакт с вечностью.

— Дай руку, — шепнул он, на секунду прервав речитатив.

Повинуясь инстинкту, я протянул левую — ближе к сердцу.

— Правую, ирод! — шикнул Морозов, и в его взгляде сверкнула молния. — Правую давай! Шуйца — от лукавого!

Поспешно, чувствуя, как краска заливает шею, я сменил руку. За спиной по рядам староверов прокатился неодобрительный гул. «Нехристь», «щепотник».

Морозов соединил наши запястья и туго, крест-накрест, перевязал их рушником, украшенным сложной вышивкой. Узел затянулся, словно наручники.

— Быть вам единой плотью, — провозгласил он, глядя поверх наших голов. — Доколе смерть не разлучит. И за гробом — вместе.

Началось хождение вокруг аналоя. Три круга по колючему лапнику. Острые иглы впивались в кожу, физическая боль отступила на второй план. Все мое внимание сфокусировалось на тепле ее ладони. Анна крепко сжала мои пальцы передавая безмолвную поддержку. Я ответил тем же давлением.

В кульминационный момент, сработав на чистом рефлексе, я поднял свободную руку для крестного знамения. Пальцы привычно сложились в троеперстие.

— Двумя! — прошипел Морозов мне прямо в ухо. — Двумя перстами, антихрист! Не позорь перед общиной!

Я быстро сложил два пальца, чувствуя себя неуклюжим медведем на балу. По углам старухи в черных платках истово закрестились, отгоняя бесов, которых я, очевидно, принес с собой. Но Анна… Она слегка повернула голову, и сквозь полупрозрачную ткань я уловил движение ее губ. В уголках глаз собрались лучики смеха. Она видела мою чужеродность, полную несовместимость с этим архаичным миром, и принимала это, что радовало.

Ощущение было диким, странным, невероятно мощным. Происходящее выходило далеко за рамки формальной записи в метрической книге. Это была инициация в закрытую систему, которая веками функционировала в автономном режиме, выживая под прессом гонений. Они теперь открывали ворота для меня.

Когда обряд завершился, Морозов развязал рушник, освобождая наши руки, но оставляя невидимую связь.

— Ну, — выдохнул он, тяжелым взглядом мазнув по нашим лицам. — Теперь вы муж и жена. Перед Богом и людьми. Живите по правде.

Свадебная трапеза развернулась в приземистой избе-пятистенке, где воздух настоялся на жаре печей и запахе распаренной сосны. Алкоголя не было: никакого «зелья» вроде вина или кабацкой сивухи. На столы выставили тяжелую артиллерию: ставленый мед, выдержанный в дубовых бочках, пряный сбитень и ядреный, вышибающий слезу хлебный квас.

Массивные столешницы прогибались под гастрономическим изобилием, достойным царского приема, но лишенным столичного пафоса. Огромные блюда с заливным из стерляди соседствовали с горами расстегаев, начиненных визигой и лесными грибами. Глиняные горшки с томленой полбой источали аромат топленого масла, а моченая брусника в туесках горела рубиновым огнем. Здесь не знали картофеля и новомодных салатов, зато знали толк в сытной, тяжелой еде, дающей силы выживать в тайге.

Раскрасневшийся от еды и жары Морозов, восседал в красном углу подобно удельному князю. Расстегнув верхние пуговицы кафтана, он пододвинул мне увесистую чару.

— Ты теперь наш, — прогудел он, сверля меня тяжелым взглядом из-под кустистых бровей. — Хоть и скоблишь рыло на немецкий манер, а нутро у тебя, видать, не гнилое. Мы поможем. Лесом, людьми, серебром — всем подсобим. Только и ты уговор держи. Аннушку береги. Она у меня… девка с норовом, кремень.

— Сберегу, — коротко кивнул я, принимая чару.

— Гляди мне. — Борис нахмурился. — Обидишь — из-под земли достану. Мы народ тихий, по лесам прячемся, да память у нас долгая. Зла не забываем.

Финалом вечера стало выдворение молодых в холодную клеть, приспособленную под летнюю спальню. Никаких парижских будуаров — суровый быт: жесткие лавки, застеленные космами овчин, и полати с домоткаными половиками, набитыми сухим разнотравьем. В темноте остро, до головокружения пахло зверобоем, мятой и сыростью старого дерева. Сквозь прорехи в дранке крыша пропускала скупой свет далеких, равнодушных звезд.

Оставшись без свидетелей, Анна медленно, словно снимая броню, стянула головной плат. Тяжелая волна волос рассыпалась по плечам, мгновенно разрушая её строгий образ, превращая статую в живую женщину.

— Ну что, муж, — её голос прозвучал глухо, растеряв всю купеческую твердость. — Теперь мы повязаны единым узлом.

В этот момент, глядя на неё в полумраке клети, я зафиксировал странное изменение в собственных ощущениях. Исчезли фоновый шум тревоги, постоянный анализ угроз, расчет вероятностей. Система пришла в равновесие. Впервые за годы бесконечной гонки я ощутил то, что в старых книгах называли счастьем, а в моем мире — идеальной синхронизацией.

Жестокий удар затылком о деревянную обшивку вышвырнул меня из теплых воспоминаний обратно в реальность.

Я резко распахнул глаза. Вокруг промозглая тьма кареты. Пальцы до боли в суставах сжимали рукоять пистолета. Фантомный запах мяты сменился вонью мокрой псины — так пахла сырая шерстяная попона на козлах.

Лесная сказка осталась где-то позади, в сотнях верст к востоку. Я снова был в зоне боевых действий, игроком на поле. Впереди, в гнилых болотах устья Невы, ждал строящийся Петербург. Город на костях, город-призрак, город-мечта сумасшедшего царя.

— Скоро, — прошептал я пересохшими губами. — Скоро финиш.

Чтобы не сойти с ума от ожидания засады за каждым поворотом, я снова попытался вспомнить тот день. В ту ночь война взяла паузу. Существовали только два объекта в замкнутом пространстве.

Я касался её плеч, чувствуя под пальцами живое тепло, целовал губы, еще хранившие вкус меда.

Очередной ухаб подбросил кибитку, заставив зубы лязгнуть. Реальность настойчиво стучалась в двери, требуя внимания. Не дает мне реальность насладиться воспоминаниями.

Контраст между тем покоем, похожим на теплую ванну, и этой трясущейся коробкой, несущейся сквозь враждебную ночь, был почти невыносим. Мозг требовал разворота, возвращения в зону комфорта, под защиту частокола и молитв.

За мутным стеклом кибитки разливались белые ночи. Природа словно забыла выключить рубильник, оставив мир в режиме вечных сумерек, где тени истончаются и теряют резкость. Ощущение реальности подменяясь зыбкой дымкой.

В салоне стояла духота болотной гнили и специфического амбре невской тины. Дождь утихомирился.

Расстегнув верхние пуговицы камзола, я попытался создать хоть какую-то вентиляцию. Хотелось содрать с себя эту статусную шелуху, плюнуть на этикет и с разбегу нырнуть в невскую воду. Жаль, к Императору в неглиже не ходят.

Огни шлагбаума мигнули и остались за спиной

Петербург в 1709 году игнорировал понятие сна. Город-стройка, город-верфь жил в лихорадочном ритме аврала. Слюдяные и редкие стекольные глаза новостроек таращились в белесую мглу, по набережным, мощенным пока еще только деревом, фланировали пары, рискуя подвернуть ногу на гнилых досках. Доносились пьяный смех, визг скрипки, стук топоров с ночных смен на адмиралтействе. Этот странный, неуклюжий гигант наслаждался коротким северным летом, даже не подозревая, что в высоких кабинетах прямо сейчас решается вопрос: не станет ли это лето последним в его короткой истории.

У Летнего дворца — пока еще скромного деревянного строения, крашенного «под камень», — царило относительное затишье. Парные часовые у ворот, застывшие манекенами, да пара заспанных лакеев на крыльце напоминали о присутствии монарха.

Выбравшись из нутра кареты, я с наслаждением распрямил затекшую спину. Мышцы ныли, требуя движения. Орлов, спрыгнув с козел, смачно потянулся, хрустнув суставами.

— Пекло, — буркнул он, утирая мокрый лоб рукавом и озираясь по сторонам. — Не ночь, а баня по-черному. Дышать нечем.

— Терпи, казак, — усмехнулся я, поправляя сбившийся парик.

Да, погода была противнй. Дождь обычно дарит прохладу, но не сегодня. Духота.

Нас перехватил дежурный офицер преображенцев — молодой, подтянутый, с глазами, красными от недосыпа глазами.

— Ваше Сиятельство, — он обозначил поклон. — Его Величество ожидает в Малом кабинете. Следуйте за мной.

Мы двинулись по коридору. Дворец казался пустым, покинутым. Но каждая ниша, каждый темный угол за портьерой могли скрывать «слухачей» или охрану. Тайная канцелярия работала круглосуточно.

Адъютант замер перед массивными дубовыми створками, деликатно поскребся костяшками пальцев, но ответа ждать не пришлось.

— Входи! — рявкнули изнутри с такой мощью, что, казалось, завибрировал паркет под ногами.

Едва я переступил порог, легкие обожгло тяжелым, спертым коктейлем запахов. Здесь, в отличие от проветриваемой анфилады, царила атмосфера портового кабака и штабной землянки одновременно: едкий дым голландского табака, кислый дух винного перегара, запах горячего воска и резкий, мускусный аромат мужского пота. Десятки свечей в шандалах чадили.

За огромным столом, погребенным под ворохом карт и чертежей, ссутулился царевич Алексей. Камзол сброшен, тонкая голландская рубаха расстегнута, рукава закатаны. Волосы в беспорядке, лицо бледное, в глазах — лихорадочный, нездоровый блеск. Он яростно чертил что-то на бумаге, вдавливая грифель так, что тот крошился.

В глубоком кресле у распахнутого окна, ловя ртом редкие струи воздуха, растекся Меншиков. Светлейший выглядел распаренным, его пудреный парик валялся на подоконнике, как дохлая кошка. Он лениво обмахивался батистовым платком.

Сам Петр не сидел. Он, подобно тигру в тесной клетке, мерил шагами пространство кабинета — от угла к углу, вбивая каблуки в пол. Огромный, возвышающийся над всеми на голову, в расстегнутом зеленом камзоле, сквозь который проступала мокрая от пота рубаха, прилипшая к широкой груди.

Заметив меня, он резко затормозил. Лицо расплылось в широкой, пугающей своей искренностью улыбке.

— Приехал! — гаркнул он, в два прыжка преодолев расстояние между нами. — Ну наконец-то, чертяка! Я уж грешным делом думал, ты там в Игнатовском корни пустил или к староверам в скит подался.

Знает что-то, видать.

Он сгреб меня в охапку медвежьим захватом и хлопнул по спине. Позвоночник жалобно хрустнул.

— Живой, курилка! — Царь отстранился, цепко оглядывая меня с ног до головы. — Ну, слушай теперь. Сейчас историю кроить будем. По живому.

Он грубовато подтолкнул меня к столу.

— Садись, садись! Алексашка, наливай! Человек с дороги. Квасу холодного плесни!

Меншиков, кряхтя, поднялся, выудил из серебряного ведерка со льдом запотевший графин и наполнил граненый стакан темной, пенистой жидкостью.

— С прибытием, Петр Алексеич, — подмигнул он. — А мы тут без тебя скучали. Карты красили. В красный цвет.

Я залпом, не чувствуя вкуса, осушил стакан. Ледяной квас обжег горло, принося минутное облегчение. Мозг, перегретый дорогой, начал охлаждаться.

Алексей оторвался от чертежей. В его взгляде читалась усталость.

— Здравствуй, Учитель, — произнес он тихо. — Хорошо, что ты здесь.

Я с грохотом поставил пустой стакан на столешницу и перевел взгляд на то, над чем они работали.

Стол занимала карта мира — огромная, склеенная из нескольких листов плотной бумаги, придавленная по углам подсвечниками и табакерками. Европа, Азия, Африка — знакомые контуры, но искаженные несовершенством картографии того времени.

Однако мое внимание приковали не географические погрешности. Поверх выгравированных границ, морей и горных хребтов лежали жирные, угольно-черные и кроваво-красные стрелки. Они перечеркивали государства, ломали логистику, игнорировали здравый смысл. Они выглядели как рваные шрамы на теле планеты.

Петр подошел к столу, выхватил указку и с силой ударил ею по центру композиции. Глаза его горели огнем, в котором сгорали города и армии.

— Смотри, — прохрипел он. — Смотри и запоминай.

Я смотрел. То, что лежало перед нами, не было планом военной кампании или стратегической наступательной операцией.

Это был подробный, поэтапный план апокалипсиса.

Петр нависал над картой. Указка в его руке превратилась в карающий скипетр. Лицо императора превратилось в маску величественного помешательства. Он планировал военную кампанию, видел себя новым Александром, Цезарем и Чингисханом в одном флаконе.

— Хватит! — рыкнул Император. — Хватит жаться по углам, как мыши под веником. Мы сильны. У нас есть сталь, есть порох, есть воля. Мы не будем ждать удара. Мы нанесем его сами. Превентивно. По всем головам Змея разом.

Указка прочертила агрессивную линию от Варшавы на запад. Кажется сейчас начинается презентация военной кампании.

— Центр. Вена.

Петр вскинул на нас глаза, в которых полыхал холодный огонь абсолютной уверенности.

— Я беру гвардию. Преображенцев, семеновцев, новые полки «строя». И иду на Вену. Австрияк мнит себя хитрым лисом? Думает, что скупил всех ландскнехтов Европы? Я перекуплю их! Я засыплю швейцарцев золотом, дам двойное, тройное жалованье, и они сами откроют мне ворота Хофбурга. Мы войдем в столицу Империи победителями, и Габсбурги склонят свои вырожденческие головы.

Следом указка метнулась на север. В морскую синеву.

— Север. Лондон.

Острие вонзилось в синий контур острова.

— Ты, Смирнов. Тебе отдаю флот. Твои «Ялики». Цель — Лондон. — Петр говорил рублеными фразами, вбивая гвозди в крышку моего гроба. — Высади десант в устье Темзы. Сожги верфи, утопи их корабли прямо на рейдах. Пусть крысы дрожат в норах! Англичанка мнит, что море её спасет? Мы перешагнем это море!

Внутри у меня все обледенело. Он серьезно? Лондон? На речных плоскодонках? Через штормовое Северное море? Это не реально. Мои «Ялики» с их практически нулевой мореходностью перевернутся от первого же серьезного вала. «Бурлаки» — механические приводы на палубах — сорвутся с креплений и пробьют борта. Паровые машины, рассчитанные на гладкую воду, захлебнутся соленой пеной задолго до того, как мы увидим белые скалы Дувра. Это не десант, а изощренное утопление лучшей части армии и флота.

— И Юг, — Петр безжалостно рассек линию через Черное море. — Царьград. Константинополь.

Он резко развернулся к сыну и фавориту.

— Данилыч и Алешка…

Алексей дернулся, словно получил разряд током в тысячу вольт. Меншиков выпучил глаза. Видимо не я один удивлен. Они наверное были в курсе самого плана, но не знали руководителей сей кампании.

— Вы идете на Царьград. Через Дикое поле, через море. Ваша задача — вернуть крест на Святую Софию. Выбить османов из Европы. Навсегда.

Кабинет накрыло безмолвием. Крупная ночная бабочка, залетевшая на свет, с глухим стуком билась о стекло, пытаясь вырваться из этой ловушки. Я её понимал.

Бросив взгляд на Алексея, я увидел не царевича, а приговоренного к казни. Идти в поход в одной упряжке с Меншиковым? С человеком, которого он считает казнокрадом? Это химическая реакция двух несовместимых элементов, гарантирующая взрыв. Меншиков начнет воровать, Алексей станет его ловить, и они перегрызут друг другу глотки еще до переправы через Днепр. А туркам останется лишь добить выживших. Хотя, я может быть слишком сгущаю краски.

А Вена? Идея купить швейцарцев? Петр забыл главное правило наемника: он продается тому, кто ближе, и тому, кто платит сейчас. Идти в сердце Европы с армией, лояльность которой зависит от кошелька, — чистое безумие.

Передо мной лежала дорожная карта катастрофы.

Мы встретились взглядами с Алексеем. В его глазах читался тот же немой вопрос, что кричал в моей голове.

Петр, уперевшись кулаками в стол, тяжело дышал и ждал. Он жаждал восторга. Ожидал криков «Виват!». Надеялся, что мы падем ниц, пораженные масштабом его гения. Самое страшное — он искренне верил в то, что говорит. В своей голове он уже въезжал в Вену на белом коне. Он верил, что ресурс России безграничен, а его воля способна гнуть реальность.

— Ну?! — рыкнул он, не дождавшись оваций. — Чего притихли? Языки проглотили от радости? Как вам размах?

Он обвел нас горящим, требовательным взглядом, ища поддержки. Алексей и Меншиков еще до моего прихода пытались переубедить Петра, как я потом узнал. Все тщетно.

— Государь, — я вздохнул.

Петр сфокусировался на мне. В его расширенных зрачках мелькнуло наигранное удивление.

— Что? — усмехнулся он. — Хочешь проситься в авангард?

— Это невозможно, — отчеканил я.

Глава 5

— Да, невозможно, — повторил я, выдерживая взгляд Петра.

Лицо царя потемнело. Споры, сомнения, яростный торг — к этому он был готов. Прямой отказ в его расчёты не вписывался. Ноздри монарха хищно раздулись, втягивая воздух перед броском.

Алексей в попытке стать невидимкой буквально впечатался в обивку кресла. Меншиков, демонстративно изучающий ночной Петербург за окном, превратился в один сплошной слух, боясь пропустить хоть слово. Все они прекрасно знали этот взгляд — предвестник бури.

Пальцы гиганта сжимали столешницу до жалобного треска древесины. Передо мной сидел великий игрок, привыкший швырять на стол судьбу империи, словно последнюю монету.

Я прекрасно помнил из «той» истории: Прутский поход. Петр тогда полез в ловушку, доверившись молдавскому господарю, и оказался в капкане без провизии и воды. Спасение стоило унизительного подкупа визиря и сдачи Азова. Тот урок едва не стоил ему трона. Здесь, в этой реальности, благодаря моему вмешательству, позор удалось предотвратить.

Следом вспомнил Персидский поход — изнурительный марш, сожженная казна, подорванное здоровье.

Петр — гений, стихийное бедствие в человеческом обличье. Ждать он органически не способен. Позиционная война для него — пытка. Увидев шанс, он прыгает. И сейчас перед ним замаячила перспектива стать властелином мира: Вена, Лондон, Константинополь — всё у его ног. Для него это очередной уровень игры. Его мышление оперирует категориями вечности, игнорируя скучные столбцы интендантских ведомостей.

Спорить с его «хочу» — все равно что пытаться остановить ледоход веслом. Энергию нужно перенаправить в другое русло.

Сделав глубокий вдох, я переключил регистр голоса на спокойный, почти медицинский тон — так объясняют диагноз буйному пациенту.

— Государь, глухая оборона в нашем случае — изощренный капкан.

Петр фыркнул, однако перебивать не стал.

— Вспомни Крым, — я подошел к карте. — Бахчисарай. Сорок тысяч турок, настоящая армада. Наш гарнизон мог быть стерт в порошок за сутки. Тем не менее, они побежали. И причиной тому стал не разгром в поле, а нависшая над ними тень одной-единственной «Катрины». Врага обратил в бегство страх перед неизвестной технологией.

Палец жестко уперся в точку Крымского полуострова.

— Европа сама приползет к нам, дрожа от ужаса. Зачем растягивать полки на тысячи верст, терять людей в польских болотах и альпийских перевалах?

Мой взгляд переместился на царевича.

— «Бурлаки», Государь… Машины отличные. Однако их аппетит чудовищен. Один тягач сжигает воз дров ежедневно. Где мы возьмем столько топлива в голой степи? В Европе? Логистика сломается через неделю. Уникальные механизмы превратятся в груды бесполезного металлолома. Да чего мне рассказывать, сам ведь знаешь как в посольстве все обернулось. А там не десяток машин — сотни, почти тысяча будет.

Алексей кивнул, соглашаясь.

— Пусть враг идет к нам, — вновь обратился я к Петру. — Мы встретим их на подготовленной площадке. Там, где проложены рельсы. Где «Бурлаки» получат уголь и воду за час. Где стены крепостей, возведенные по новой фортификационной науке, сломают им зубы, а каждый куст станет огневой точкой.

Петр молчал, сверля взглядом карту. В его глазах азарт игрока боролся с расчетом полководца.

— Россию нужно превратить в крепость. В ежа, которого невозможно проглотить. Дождемся, пока они затупят свои мечи о нашу броню, истощат казну в бесплодных осадах, а их солдаты начнут умирать от голода и русских морозов. Вот тогда настанет время для одного короткого, смертельного контрудара.

Тишина вернулась.

Мои слова опирались на суровую инженерную правду. Война на чужой территории с растянутым плечом подвоза и сырой техникой гарантирует поражение. Оставалось лишь понять, что окажется сильнее: здравая логика или царская гордыня.

По лицу царя, сменяя друг друга, пробегали тени: сомнение, раздражение и, самое опасное, — скука. Оборона для Петра была синонимом пытки. Рытье канав, инвентаризация складов, бесконечная рутина — всё это вызывало у него зубовный скрежет. Ему требовался экшн, грохот рушащихся вражеских стен, а не вид сохнущего раствора на собственных бастионах.

— Оборона… — протянул он, пробуя слово на вкус, словно прокисшее вино. — Предлагаешь сидеть в норе и ждать, пока постучат? Это трусость, Петруха.

— Я бы назвал это по-другому, Государь, — парировал я. — Циничный расчет. Посуди сам: Европа выдохнула. Почему? Потому что для них я «мертв». В их картине мира «Витебский мясник» жарится в аду, русские обезглавлены, мы слабы и скорбим.

Я понизил голос до заговорщического шепота:

— Однако посол сбежал. Он доложил султану, тот — послам. Неделя, максимум две, и новость в Вене и Лондоне: «Смирнов жив!». И какова будет реакция? Давай будем честны: мы ждем как они отреагируют.

Алексей, до этого сидевший тише воды, поднял голову:

— Испугаются?

— Поначалу — безусловно. А затем сработает инстинкт самосохранения. Они соберут новый Крестовый поход. Логика проста: «Дьявол обманул смерть, надо добить его, пока он не спалил нас всех». Забудутся старые распри. Католики, протестанты, османы — все объединятся, давя на нас со всех сторон.

Поймав взгляд Петра, я продолжил давить:

— И если в этот критический момент мы растянем силы… Если гвардия завязнет в польской грязи, а флот пойдет ко дну в Ла-Манше — нас раздавят поодиночке. Враг войдет в пустую страну. Петербург превратится в факел, Москву возьмут штурмом. Никакой Империи не будет. Останется пепелище.

Кулак монарха с грохотом опустился на стол.

— Вот именно! — рявкнул он.

Я на секунду опешил:

— Что «именно»?

— Раз драка неизбежна, — глаза царя загорелись злым, хищным весельем, — бить надо первыми! Война на их земле лучше, чем на нашей. Пусть Вена полыхает, а не Москва! Пусть их бабы воют!

Вскочив, он начал мерить шагами кабинет, разгоняя воздух широкими полами кафтана.

— Говоришь, объединятся? Отлично! Пусть сбиваются в кучу — легче будет бить! Ударим в центр, рассечем, опрокинем!

Логика Петра была железной. Он упускал только одну деталь.

— Мы не дойдем, — тихо, но твердо произнес я.

Петр замер на полушаге.

— Что?

— Техника не выдержит, Государь. Законы природы и физики никто не отменял.

Приняв вид занудного лектора, я принялся загибать пальцы:

— Первое: «Ялики». Для рек и озер они идеальны, но Северное море их пережует и выплюнет. Волны там размером с дом, плюс шторма и коварные течения. Наши плоскодонки перевернуться, либо уголь иссякнет на полпути. Итог один: потеря флота и десанта без единого выстрела.

Петр нахмурился, чувствуя правоту аргументов.

— Второе: «Бурлаки», — продолжил я методичный разгром его планов. — Эти тягачи прожорливы, сам знаешь. В Европе с углем туго, там каждую ветку считают. Где брать дрова? Грабить деревни? Получим ненависть местного населения и войну с обозами. Машины встанут без топлива, превратившись в отличные мишени для артиллерии.

— У нас есть «Катрины»! — вклинился Алексей с пылом неофита. — Воздушный флот! С нами Бог!

— С нами физика, Алеша, — жестко отрезал я. — Тридцать семь вымпелов. Сила грозная. Ветер, гроза, шальная пуля в оболочку — и привет. Новых взять негде. Рисковать стратегическим резервом ради одного эффектного удара глупо. Потеряем «Катрины» — ослепнем.

Обведя их взглядом, я подытожил:

— Вы хотите кавалерийского наскока, изящного выпада. Но мы сейчас — тяжелый молот. Мощный — да. Но медленный. Попытаемся бежать — споткнемся и упадем под собственным весом. И тогда нас затопчут.

Царь молчал, ожесточенно жуя губу и сверля взглядом карту. Его знаменитое инженерное чутье, редко дававшее сбои, сейчас предательски подтверждало мои слова. У любого механизма есть предел прочности. У людей — тоже. Однако признать собственное бессилие, отказаться от идеи взять мир за горло прямо сейчас… Для этого требовалось мужество иного рода.

— Значит, сидеть? — глухо, сквозь зубы спросил он. — Ждать?

— Готовиться, — поправил я. — Строить. Наращивать жирок. Пусть приходят. Пусть расшибут лбы о наши стены. И вот тогда…

Договорить мне не дали. Петр резко развернулся всем корпусом.

— Ты боишься, инженер? — голос звучал тихо, но в нем отчетливо звенела ярость. — За свою шкуру дрожишь?

— Я боюсь, что котел рванет, Государь, — ответил я, глядя на него. — Не сакса боюсь, и не турка. Боюсь, что мы сами себя погубим собственной дурью и шапкозакидательством.

Меншиков в углу, казалось, перестал дышать. Мы балансировали на лезвии бритвы. Одно неверное слово — и опала покажется мне раем. Или смерть, на этот раз окончательная.

Тем не менее, отступать я не собирался. Я — инженер. Я точно знаю: если выбить несущую опору, мост рухнет. Позволить им разрушить всё ради красивого жеста я не мог. И буду стоять на своем, даже если придется лечь костьми в фундамент этого моста.

Петр поднялся. Царь говорил тихо.

— Ты мне перечишь, инженер? — он подошел вплотную, нависая скалой. — Смеешь указывать, когда воевать, а когда в норе отсиживаться? Ты?

Накатила странная, ватная апатия. Система охлаждения перегорела. Я чертовски устал: бояться, доказывать, спасать мир, маниакально стремящийся к самоуничтожению.

— Упаси Бог указывать, Государь, — мой голос стал чужим. — Я докладываю. Был запрос — получен ответ. Техника сырая. Логистика отсутствует. Личный состав не готов.

— Люди?! — взорвался монарх. — Мои солдаты за меня в огонь пойдут! А ты? Ты готов? Или своя шкура дороже?

— Мне дороже эффективность, — я вздохнул. — Воля твоя, Государь. Хочешь похоронить армию — список потерь я предоставлю заранее, с точностью до полка. Желаешь утопить флот в Ла-Манше — нарисую крестик на карте, где именно это произойдет.

Я чеканил слова холодно, отстраненно, обсуждая не живых людей, а процент брака в партии деталей. Это взбесило его окончательно.

— Одолжение делаешь?! — взревел он, хватая меня за грудки. — Ты?! Да я тебя…

Он легко подхватил меня. Богатырь-государь.

Но тут уже меня прорвало. Предохранители сорвало.

Вся накопившаяся усталость, злость, бесконечное напряжение последних месяцев, горечь от потери личности — всё рвануло наружу.

Рефлексы сработали быстрее этикета. Я грубо сбросил царские руки.

— Да! — крик вырвался сам собой. — Смею! Потому что я не солдат, я инженер! Моя цель — созидание! Запустить «Любаву» до Китая, поднять заводы, перебросить мосты через Волгу, залить города электрическим светом! Я обещал тебе Версаль! Русский Версаль, от которого Людовик в гробу перевернется!

Воздуха не хватало, слова вылетали пулеметной очередью.

— А ты?! Ты меня снова на ядра гонишь! Грязь месить! Опять кровь, опять трупы! Я устал быть мясником, Государь! Я строитель! Я хочу видеть, как вода бьет из фонтанов, а не как кровь хлещет из рваных артерий! Я обещал каскады! Золотого Самсона, разрывающего пасть льву! Аллеи, уходящие в море! А ты готов спалить это всё в топке бессмысленной войны!

Замолчав, я тяжело дышал, пытаясь унять дрожь в руках. В кабинете повисла мертвая тишина. Меншиков буквально врос в стену, Алексей застыл с открытым ртом. Так орать на Петра не позволял себе никто и никогда.

Я ждал команды «В застенок!». Либо мы сейчас в рукопашной схватимся.

Царь стоял неподвижно. Искаженное гневом лицо вдруг начало меняться, словно кто-то переключил тумблер. Багровый румянец спал. Глаза, еще секунду назад метавшие молнии, расширились.

— Версаль… — прошептал он.

Слово сработало. В памяти всплыл тот вечер на руинах, мое обещание, его мечта о Парадизе на морском берегу. О месте, способном затмить красотой все дворцы Ойкумены.

— Версаль, значит? — переспросил он спокойнее, и в голосе прорезался неподдельный интерес. — Лучше, чем у франка?

Я выдохнул. Грозовой фронт прошел стороной. И он проигнорировал мою вспышку. Мудро с его стороны.

— Лучше, Государь. Технологичнее. Масштабнее. С музыкой. Водяной орган, как я и докладывал. Шутихи для гостей. Судоходный канал прямо ко дворцу. Золото, мрамор, гидротехника… Это будет восьмое чудо света, Петр Алексеевич.

Петр медленно опустился в кресло. Перевел взгляд с меня на Алексея, затем на Меншикова. И вдруг усмехнулся.

— Ишь ты… — пробормотал он. — Музыка… А я и запамятовал.

Напряжение в комнате спало. Алексей с присвистом выдохнул. Меншиков промокнул лоб кружевным платком.

Петр уставился на карту. На красные стрелки агрессии, нацеленные в сердце Европы. Потом посмотрел на меня.

— Значит, строить хочешь?

— Так точно, Государь.

— А воевать кто будет?

— Воевать будем потом. С позиции силы. Когда обеспечим тыл. Когда «Любава» подвезет боекомплект за сутки, а не за месяц. Когда станем мощными по-настоящему — технологией, а не пушечным мясом. Европа сама приползет, увидев наше величие в камне и металле.

Петр кивнул, принимая решение.

— Ладно. Твоя взяла, инженер. Будет тебе Версаль. И «Любава».

Широким жестом он словно смахнул стрелки с карты.

— Пока подготовимся. Пусть боятся нашей тишины. А там поглядим.

Налив себе вина, он поднял кубок.

— За Версаль!

Вино растеклось по жилам теплом, смывая адреналин. Катастрофы удалось избежать. Мы выиграли самый ценный ресурс — время.

— А ты, Алешка, — обратился Петр к сыну, — не дуйся. Твой поход никуда не денется. Рим подождет. Зато будет дворец, куда жену привести не стыдно.

Царевич улыбнулся:

— Спасибо, отец.

Идиллию расколол резкий, требовательный стук в дверь. Казалось, кто-то забивает гвозди в крышку гроба только что достигнутого мира.

— Кого там черт несет?! — рявкнул Петр, багровея от досады. — Был приказ — не беспокоить!

— Ушаков, Ваше Величество! — доложил адъютант, и голос его дрожал. — Срочно!

Мы с Петром обменялись тяжелыми взглядами. Глава Тайной канцелярии с визитами вежливости не ходит. Тем более по ночам.

— Зови! — приказал царь.

Дверь распахнулась. На пороге возник Андрей Иванович Ушаков. Одного взгляда на его обычно бесстрастное лицо хватило, чтобы понять: новость, которую он принес, не из радостных.

Глава Тайной канцелярии выглядел так, словно прошел сквозь строй: дорожный плащ заляпан грязью, треуголка в руке потемнела от влаги — дождь или холодный пот? Лицо напоминало маску сфинкса, но вот глаза… В глазах человека, знающего изнанку всех грехов мира, плескался первобытный страх.

Войдя без поклона, он замер у края стола.

— Государь. — Голос звучал хрипло, на пределе связок. — Доклад только для ваших ушей. Лично.

Только что провозглашавший тост за Петергоф Петр медленно опустил кубок на стол. Звериное чутье императора мгновенно уловило запах катастрофы.

— Что стряслось, Андрей Иванович? — тихий вопрос прозвучал громче пушечного выстрела. — Война?

— Хуже. Предательство.

Из-за пазухи появился пакет. Ушаков небрежно швырнул его на карту, перечеркивая красные стрелки, нацеленные на Вену.

— Заказчик найден. Тот, кто оплатил покушение на Наследника, вложил пистолет в руку убийцы и открыл дворцовые ворота.

Алексей подался вперед, до белизны в костяшках сжимая подлокотники кресла. Меншиков застыл соляным столпом.

— Имя! — рык Петра заставил стекла в окнах задребезжать. — Кто эта тварь? Австрияк? Британец?

Ушаков лишь покачал головой:

— Если бы…

Медленно подняв тяжелый взгляд, он посмотрел не на царя. Он уставился на Алексея. Прямой, немигающий взор в лицо Наместнику заставил того дернуться, словно от пощечины.

Затем фокус сместился. На меня.

Глава Тайной канцелярии сверлил нас двоих: учителя и ученика, конструктора и его творение. В его глазах читалась немая мольба: «Не заставляйте меня произносить это вслух».

Терпение Государя лопнуло, воздух вокруг него начал искрить от напряжения. Мы с Алексеем переглянулись — в зрачках Наместника плескалось отражение моего собственного ужаса. Кто? Какое звено связывает нас обоих в этот узел предательства?

— Андрей Иванович… — прошелестел мой шепот.

— Не австрияк, Государь, — слова Ушакова обрели силу. — И не англичанин.

— Имя?!

— Это…