Инженер Петра Великого - 13

Глава 1

Стряхнув с себя оцепенение траурных недель, Зеркальная галерея Версаля вернулась к жизни. Бесконечная анфилада зеркал дробила и множила пламя сотен свечей, выстраивая иллюзию сияющей бездны. Натертый воском паркет превратился в темную гладь бездонного озера, по которой, не боясь замочить ног, скользили министры и генералы. Воздух сгустился, пропитавшись ароматом власти: дорогим табаком, вином и тонкими духами. Здесь пахло скорым триумфом.

В центре мизансцены, за столом, погребенным под ворохом стратегических карт, восседал Людовик Великий Дофин. Сбросив роль бледной тени покойного отца, он расправил плечи; на обычно апатичном лице заиграла хозяйская полуулыбка. Густое бургундское лилось в его кубок с тягучим, приятным звуком, аккомпанируя докладу. Рядом застыла Мария Эмилия де Шуэн. Улыбок она не расточала. Наблюдая за игрой света в бокале, фаворитка транслировала расчетливый интеллект.

Возле карты, излучая уверенность хищника, царил герцог де Ноай. Его доклад звучал музыкой для ушей собравшихся.

— Наши люди подтверждают расчеты, Монсеньор. Русско-французский контингент вошел в долину Луары и соединился с мятежниками. — Герцог сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Мышеловка захлопнулась. Они находятся именно там, где мы отвели ему место: в низине, зажатый между рекой и лесом. В идеальном мешке.

Министр Шамильяр, не отрываясь от бухгалтерской книги, удовлетворенно хмыкнул.

— Более того, — голос герцога налился плохо скрываемым злорадством. — Источники единодушны: в стане врага царит полная расслабленность. Наш человек, держащий трактир в соседней деревне, доносит: «растворилась в винных бочках». Охранение чисто символическое, идет празднование победы. Лагерь представляет собой одну большую, пьяную мишень.

Дофин кивнул, пригубив вино. Партитура разыгрывалась безупречно.

— А что русские? — Голос Марии Эмилии разрезал общий елей. Она даже не подняла глаз от бокала. — Неужели их хваленый Смирнов, потерял нюх?

— Похоже, его ослепила либо усталость, либо спесь, мадам, — усмехнулся де Ноай. — сообщают о растущем напряжении. Трения начались еще до подхода русских, а теперь царь, по слухам, ведет себя вызывающе, учит французских генералов воевать. Популярности ему это не добавляет. Местные уже косятся на «освободителей». При нашей атаке защищать северных варваров никто не станет.

Картина складывалась идеальная. Враг заперт, пьян, деморализован, а главное — лишен внутреннего единства.

— Превосходно, герцог. — Дофин откинулся на спинку кресла, чувствуя, как вино разливается теплом по жилам. — Просто превосходно.

— Варвары и предатели сами сервировали себя на блюде, — холодно резюмировала Мария Эмилия. — Осталось правильно нарезать и подать к столу.

В зале царила абсолютная уверенность в победе. Архитекторы победы выстроили здание своего успеха на незыблемом фундаменте расчетов. В их мыслях трофеи уже были поделены: русские технологии, конфискованные земли и, разумеется, лавры спасителей нации.

Стоило улечься эху от доклада де Ноая, как на авансцену вышел Шамильяр. В собрании блестящих мундиров и кирас его скромная фигура в траурно-черном камзоле смотрелась чужеродным элементом. Однако оружие, которое сжимали его пальцы, по убойной силе превосходило любую шпагу. Это была казна Франции.

— Монсеньор, господа. — Тихий, скрипучий голос финансиста сработал лучше барабанной дроби: зал замер. — Шторм, грозивший потопить нас, отменяется.

Легким движением он раскатал по столу длинный свиток — банковскую депешу из Кале.

— Недавно в гавань вошел фрегат «Непобедимый». На его борту — первая часть уговоренного золота от наших… лондонских партнеров. Пятьдесят тысяч фунтов стерлингов. Золотом.

По галерее прокатился вздох глубокого, физического облегчения. Пятьдесят тысяч фунтов. В переводе на язык войны это означало жизнь. Это гарантировало, что солдаты получат жалование и не поднимут бунт, а кавалерия не останется без фуража.

— Груз уже в цитадели Кале, под охраной королевских драгун, — продолжил Шамильяр, и на его кислом лице проступило подобие улыбки. — Банкротство нам больше не грозит. Мы можем воевать столько, сколько потребуется для полной победы.

Дофин наконец окончательно расслабился, откинувшись в кресле. Пальцы, выбивавшие нервную дробь по подлокотнику, замерли.

— Блестяще, Шамильяр! — Его ладонь с хлопком опустилась на столешницу. — Просто блестяще! Вина министру! Пусть хоть сегодня забудет о своих гроссбухах!

Мария Эмилия медленно подняла бокал, и в ее голосе зазвенела ледяная, ядовитая ирония:

— Тост, господа. За наших дорогих лондонских ростовщиков! Пусть они и дальше в своей слепой жадности оплачивают наши победы. Никогда еще величие Франции не обходилось нам так дешево!

Смех, прокатившийся по залу, был облегченным. Англичане, уверенные, что покупают Францию с потрохами, на деле оплачивали реанимацию своего злейшего врага.

Череду триумфов продолжил внезапный визит: в зал, скользя бесшумной тенью, проник секретарь папского нунция. Согнувшись в глубоком поклоне, он вручил Дофину тяжелый пергамент, перехваченный пурпурной лентой.

— Из Рима, Ваше Высочество. Лично в руки.

Пальцы Дофина, ломая алую печать с ключами святого Петра, заметно подрагивали. Чтение заняло минуту. Лицо принца оставалось маской, и только в самом конце уголки губ дрогнули, поползли вверх, превращаясь в гримасу торжества.

— Он сделал это! — Дофин вскочил так резко, что стул с грохотом опрокинулся. — Святой Отец нас услышал!

Булла перекочевала в руки Шамильяра. Водрузив на нос очки, министр начал читать. Тяжеловесная, витиеватая латынь заполнила галерею. Папа Климент XI, отмечая «твердость веры» законного наследника, объявлял лидеров мятежа — Филиппа Орлеанского, «самозванца» Жана де Торси и их «северных покровителей-схизматиков» — еретиками. Текст не оставлял лазеек: отлучение от Церкви, анафема, полное освобождение вассалов и солдат от присяги.

Это была уже идеологическая победа. Теперь любой союзник мятежников становился врагом Бога.

— Руки развязаны, — прошептала Мария Эмилия. — Теперь их можно вешать как еретиков. Совершенно иной расклад.

Финальным аккордом этого дня стало прибытие запыленного гонца из Реймса. Вместо официальных бумаг он привез устное послание от своего патрона. Архиепископ де Майи, оценив папскую буллу и блеск английского золота, проявил чудеса политической гибкости. Не утруждая себя клятвами верности, он просто объявил, что удаляется в резиденцию на «неделю усиленных молитв за мир и благополучие Франции».

— Заперся, старый лис, — констатировал де Ноай с презрительной усмешкой. — Забился в нору переждать шторм.

— Это означает полный нейтралитет, — подытожил Шамильяр, аккуратно складывая документы в папку. — Мятежников он не поддержит. А после нашей победы первым приползет к вам на коленях, Монсеньор, держа ключи от собора на бархатной подушке.

Проблема коронации была отложена, но фактически решена.

Вечер в Зеркальной галерее плавно перетек в тихий, уверенный праздник. Слуги бесшумно меняли блюда, вино лилось рекой. Проблемы казавшиеся непреодолимыми, рассыпались. Деньги в казне, Церковь на их стороне, враг в ловушке, пьян и проклят Папой.

К полуночи напряжение Зеркальной галереи рассеялось, уступив место ленивой, сытой неге. Под веселое потрескивание поленьев в камине квартет заговорщиков — Дофин, Шамильяр, де Ноай и Мария Эмилия — оккупировал ломберный столик у окна. Золотые луидоры ложились на зеленое сукно с мягким, гипнотическим стуком, отмеряя секунды до триумфа.

Разговор тек легко, беззаботно, как ручей.

— Мой кузен Филипп всегда отличался феерической глупостью, — лениво заметил Дофин, сбрасывая карту. — Связаться с этими бородатыми скифами… Надеюсь, все сработает чисто. Не имею ни малейшего желания отпевать ошметки родственника.

— Оставьте беспокойство, Монсеньор, — заверил его де Ноай, повышая ставку. — Мои люди — мастера своего дела. К утру ваш кузен освободит вакансию первого принца крови.

— Кстати, о вакансиях. — Шамильяр деловито поправил очки, не отрываясь от карт. — Я подготовил проект конфискации земель де Торси. Роскошное имение, первоклассные виноградники. Казна получит существенное вливание.

— Виноградники — это приятно, — усмехнулась Мария Эмилия, сгребая выигранные монеты. — Но главная добыча — содержимое головы русского инженера. Его тетради, чертежи, формулы — вот истинное золото, Шамильяр. С этими технологиями мы будем диктовать волю и Вене, и самому Лондону.

Смех за столом звучал уверенно. Они делили наследство еще живых людей, чувствуя себя гроссмейстерами, знающими расклад на десять ходов вперед.

— Без четверти. — Де Ноай бросил взгляд на напольные часы, чей бронзовый маятник отсекал последние минуты старого мира. — Спектакль, полагаю, уже начался. Швейцарская точность — не пустой звук.

— Десять луидоров, что гонец будет здесь до рассвета, — протянул Шамильяр. — Моя служба работает безупречно.

— Двадцать — на то, что слухи опередят гонца, — парировала Мария Эмилия. — Страх путешествует быстрее резвых коней.

Дофин, улыбаясь, поднял бокал:

— Господа, предлагаю выпить. За скорое и окончательное восстановление порядка в королевстве. За…

Тост оборвался на полуслове.

Идиллию разрушил звук, пришедший со стороны Парижа. Далекий, на грани слышимости, он диссонировал с хрустальной тишиной Версаля, вспарывая ночной покой протяжным, тоскливым воем.

— Что за черт? — Дофин недовольно нахмурился, занеся карту над столом.

— Гарнизон гуляет, — небрежно отмахнулся де Ноай. — Парни начали праздновать досрочно. Сейчас распоряжусь…

Звук повторился. Теперь ближе, отчетливее. Одинокий вой сменился многоголосой перекличкой медных глоток. Рев сигнальных труб. Тревога.

Смех за столом будто выключили. Карты застыли в руках.

Двери галереи с грохотом распахнулись, нарушая все мыслимые нормы этикета. В зал, тяжело дыша, влетел капитан королевской гвардии. Парик съехал на ухо, лицо сливалось белизной с накрахмаленным жабо.

— Монсеньор! — выдохнул он, глядя на де Ноая безумными глазами. — Там…

Слова застряли в горле, и он тыкал трясущейся рукой в сторону темных окон.

— Что «там»? Докладывать, идиот! — рявкнул герцог, вскакивая со стула.

— Смотрите… — прохрипел офицер.

Де Ноай в два прыжка преодолел расстояние до высокого центрального окна, выходящего на запад. Рывком распахнул тяжелые створки, впуская в натопленный зал сырой, пахнущий дождем и бедой воздух. Остальные, затаив дыхание, сгрудились за его спиной. Выхватив у капитана подзорную трубу, герцог приник к окуляру.

Он застыл. Секунды растягивались в вечность. Спина командующего гвардией окаменела. Медленно, пугающе медленно он опустил трубу. Рука, державшая прибор, била мелкая, предательская дрожь.

Глава 2

Под дном плетеной гондолы расстилался бархатный саван ночной Франции. Бездонную тьму лишь изредка прорезали, словно тлеющие в остывающем камине угли, редкие огни деревень. Лютый, собачий холод, царивший на такой высоте, игнорировал даже двойную подкладку медвежьей дохи, вгрызаясь сразу в кости. Впрочем, князь Михаил Алегукович Черкасский, боярин старой закалки, дрожи не замечал. Навалившись грудью на жесткий, скрипящий от инея борт, он буравил взглядом горизонт, выискивая в чернильной мгле зарево.

Седьмой десяток — паршивый возраст для авантюр. Большинство его сверстников, бояр древних родов — Шереметевы, Голицыны — уже не покидали пуховых перин, коротая дни в подагрических муках и пересказах внукам легенд о Чигиринских походах. Ему же выпало стоять на продуваемой всеми ветрами площадке летучего фрегата, готовясь к своей абсолютно безумной партии.

Еще три месяца назад, само понятие такой большой войны казалось чем-то далеким, почти абстрактным. Размеренная жизнь, псовая охота, уютный скрип полозьев и философские диспуты с полковым священником за штофом настойки… Идиллию разбил вдребезги один-единственный почтовый возок, влетевший во двор в облаке снежной пыли. Визитеры оказались под стать ситуации: царевич Алексей Петрович и старый волкодав, глава Преображенского приказа, князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский.

Привезенные вести придавили. Государь Петр Алексеевич исчез. Растворился в европейских землях вместе с Великим посольством. Ватикан, воспользовавшись моментом, объявил схизматикам полноценный Крестовый поход. Москва напоминала растревоженный муравейник. Старые бояре билась в истерике, генералитет тянул одеяло на себя, предлагая взаимоисключающие стратегии: от броска на Рим до глухой обороны под Смоленском.

— Отечество на лоскуты режут, Михаил Алегукович, — в голосе Алексея, лишенном юношеской мягкости, звенел промораживающий металл. — Каждый печется о своей вотчине, о мошне. Держава же сиротой осталась. Нам потребен человек, чье имя, вес и, главное, ум заставят свору замолчать и подчиниться. Нам нужны вы.

Князь-кесарь Ромодановский хранил молчание. Его тяжелый, немигающий взгляд из-под кустистых бровей сверлил Черкасского, красноречивее указов. Просьбой это не было. Ультиматумом — да. Глядя на повзрослевшего, жесткого наследника, в котором вдруг проступила хищная порода его отца, старик осознал: пенсион окончен.

Спустя неделю Военный совет гудел, подобно восточному базару. «Младотурки» от инфантерии, опьяненные слухами о «чудо-оружии» инженера Смирнова, требовали немедленного блицкрига.

— В нашем распоряжении шестьдесят паровых «Бурлаков»! — молодой князь Долгоруков яростно сотрясал воздух кулаком. — Пройдем сквозь Европу, словно раскаленный нож сквозь масло! Раскатаем в блин и Рим, и германские княжества!

Пыл собравшихся остудил Леонтий Филиппович Магницкий, спешно выписанный Алексеем из Петербурга. Царский учитель математики проигнорировал патетику, выложив на сукно единственный аргумент.

— Вы предлагаете марш-бросок шестидесяти паровых колоссов через половину континента? — голос навигатора звучал без эмоций, гася истерику фактами. — Вопрос снабжения остается открытым. Дневной рацион одного «Бурлака» подсчитан давно. Вместо триумфального въезда в Париж мы гарантированно увязнем в грязи, скованные отсутствием топлива. У Государя было в разы меньше машин, и все равно было сложно, долго готовились, а тут… Шестьдесят!

В зале повисла тишина. Крыть было нечем. Механизированный кулак без «крови» — угля и воды — превращался в груду бесполезного металлолома.

Именно тогда Черкасский взял слово.

— Земля закрыта, — тихо произнес он, барабаня пальцами по столешнице. — Значит, пойдем иным путем. Воздушным.

Десятки глаз уставились на него с недоумением. Шепотки о том, что старый князь выжил из ума на покое, поползли по углам. Но Черкасский игнорировал генералитет. Взгляд старого стратега скользил по карте, вычерчивая верную траекторию. Весь его опыт требовал асимметричного ответа. Удара в уязвимое подбрюшье.

— На стапелях, — продолжил он, повысив голос, — простаивают семнадцать «Катрин». Однако грузоподъемность позволяет сменить профиль. Загрузим их не наблюдателями, а зажигательными снарядами.

Его узловатый палец уперся в карту, в самое сердце Французского королевства. Про Катрины он знал давно, как и про Бурлаков. Он живо интересовался всеми нововведениями петровского барона Смирнова — а что еще было делать на старости лет, когда ум все еще остер, а тело подводит.

— Прорыв отменяется. Мы перешагнем через нее. На высоте, недоступной для мушкетов и пушек. Враг останется в неведении вплоть до момента атаки. Цель — Париж. Там мы соединимся с Государем и либо вернемся вместе с «Посольством», оставив на хранение тамошний «Бурлаки», либо договоримся о их переправке морем. Государь решит. Укрепим императора своей силой у врагов в тылу.

Затея отдавала сумасшествием, но обладала железной логикой степных ханов: бить не туда, где противник закован в латы, а туда, где он спит в шелковой постели.

Царевич Алексей поддержал план первым. Следом, тяжело кивнув, согласился Ромодановский. Молодым генералам, скрипя зубами, пришлось смирить амбиции.

И вот итог. Он здесь. В чужом, враждебном небе над спящей Европой. Адмирал первой в истории стратегической авиации. Гигантские, неуклюжие тени шли кильватерным строем. Внизу, в каждой гондоле, надежно закрепленные, ждали своего часа по двенадцать бочек с «Дыханием Дьявола».

— Княже, — хриплый голос штурмана разорвал тишину. — Подходим. Ориентир по курсу.

Черкасский поднес к глазам тяжелую, обшитую кожей подзорную трубу. В окуляре, дрожащем от вибрации винтов, сквозь ночную дымку проступило расплывчатое оранжевое пятно. Париж.

А ведь европейское турне выжало экипажи досуха. Адреналиновые гонки с рассветом, когда ледяной высотный воздух превращал кровь в гель, сменялись параноидальными дневками в глухих баварских и эльзасских чащах, где гигантские туши цеппелинов приходилось маскировать лапником и мхом. Дважды маскировка трещала по швам. Над Рейном пришлось сбрасывать драгоценный балласт и, насилуя клапаны, уходить в облака от драгунских разъездов, провожавших небесных китов беспорядочной пальбой из мушкетов.

Но настоящую дань взяла Франция. Атмосферный фронт, налетевший словно из засады, смял строй. Силовой набор «Ильи Муромца», самого тяжелого в эскадре, не выдержал перегрузок на сдвиг: оболочка лопнула с вибрирующим звуком, и корабль, беспомощно кувыркаясь, ухнул в ревущую бездну. Шестнадцать душ. Ни могил, ни панихиды — только статус «пропавшие» в судовом журнале — опять же придумка Смирнова. Однако остальные шестнадцать бортов, костяк воздушной армады, дотянули до точки рандеву.

Зависнув в промерзшем эфире, князь Черкасский вместе со штабными офицерами сканировал раскинувшийся внизу театр военных действий. Картина вызывала вместо торжества — тревогу.

— Какого дьявола там происходит, княже? — пробасил полковник Вяземский. Коренастый ветеран, прошедший мясорубку Северной войны, вцепился в медь подзорной трубы так, словно хотел ее сплющить.

Оперативная обстановка внизу игнорировала все уставы воинского искусства, от Юлия Цезаря до маршала Вобана.

Париж полыхал. Факелы на куртинах, сигнальные огни на равелинах, тысячи плошек в окнах обывателей. Город ощетинился: в оптике отчетливо различались цепочки мушкетеров на стенах, подвоз пороховых ящиков к амбразурам, лихорадочная суета канониров. Столица Франции напоминала улей за секунду до атаки.

В то же время с юга к стенам прижалась другая сила. Странная, пассивная масса. Никаких зигзагов апрошей, никаких заложенных мин, никакого построения в каре. Вместо осадного лагеря — гигантский, беспечный бивуак. Ярко пылающие костры, вальяжно бродящие между палатками фигуры, доносящиеся даже сюда, на высоту, звуки полковых оркестров. Это войско не готовилось к смерти, оно праздновало жизнь.

— Сговор? — пробормотал Вяземский, озвучивая мысли командира. — Одни имитируют оборону, другие — осаду?

— Чертовщина какая-то, — голос Черкасского прозвучал тихо.

Порыв ветра удачно разогнал дымную пелену, открыв обзор на центр странного лагеря. То, что увидел старый воевода, заставило сердце замереть. Над главным шатром, лениво перекатываясь волнами, реял штандарт. Желтое полотнище с черным двуглавым орлом. Имперский стяг.

— Государь… — выдохнул князь, чувствуя, как спадает напряжение в плечах, уступая место новому страху. — Добрались, черти.

Рядом с русским флагом гордо трепетали какие-то другие стяги, не Бурбонов. Союзники?

Но уравнение не сходилось. Черкасский опустил трубу, заставляя свой мозг анализировать абсурд. Почему Петр стоит под стенами? Почему не входит в город, который должен был стать оплотом от тех, что объявили ему крестовый поход? Зачем Париж ощетинился против своих же? Этот вялый спектакль, это «стояние на реке Угре» под стенами французской столицы не поддавалось логическому объяснению. Неужели Париж против Государя?

Эскадра висела в дрейфе почти час. Отсутствие ветра играло на руку: гигантские сигары «Катрин» оставались невидимыми призраками на фоне черного неба. Ситуация внизу застыла в янтаре. В городе — нервное напряжение, в лагере — пьяный разгул. Театр абсурда.

— Снижаемся, Михаил Алегукович, — предложил Вяземский, отрываясь от окуляра. — Дадим знать Петру Алексеевичу, что «кавалерия» прибыла.

— Нет, — голос Черкасского резанул сталью.

Полковник замер, удивленно вскинув брови.

— Это лишит нас главного козыря. Внезапности. — Князь говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Здесь пахнет изменой или ловушкой, полковник. Моя интуиция вопит об опасности. Государь связан по рукам и ногам. Не может или не хочет атаковать — неважно. Важно, что враг чувствует себя в безопасности за этими стенами.

Он снова приник к окуляру, выискивая уязвимые точки в обороне города.

— Пока мы здесь, в тени, мы — карающий меч Господень. Стоит спуститься, и мы превратимся в заурядный резервный полк.

Решение созрело мгновенно.

— Устанавливать связь — непозволительная роскошь. Мы обязаны развязать Государю руки одним ударом.

— Атаковать? — переспросил Вяземский, уже понимая ответ. — А кто цель?

— Враг, — Черкасский хищно ткнул пальцем в сторону парижских бастионов. — Их гарнизон, их арсеналы. Мы вырвем змее жало. А добить контуженного зверя Петр сможет и пехотой. Сигнал по эскадре: «Боевой режим». Готовьтесь к бомбометанию.

Эскадра ожила. Шестнадцать левиафанов, дрейфовавших в безмолвии, пришли в движение. Медленно, с грацией глубоководных хищников, корабли начали размыкать строй, формируя для захода на цель широкий, разреженный клин — «гребенку», как называл это построение сам Черкасский. Внутри гондол заскрипели вороты лебедок, и в скупом свете зашторенных фонарей маслянисто блеснули дубовые бока главного калибра этой ночи.

Черкасский с профессиональным удовлетворением окинул взглядом боезапас. Смирновская инженерная мысль эволюционировала. В отличие от первых, кустарных прототипов, испытанных в Игнатовском, эти изделия имели претензию на «аэродинамику», как назвал это сам Смирнов. Грубое деревянное оперение, прибитое к днищам, обеспечивало стабилизацию на траектории, гарантируя вертикальное падение. Запал тоже улучшили: вместо капризных фитилей теперь использовался ударный механизм. Бинарная смесь. Как назвал его Смирнов. Везде он.

Удар, смешивание компонентов, секундная задержка для образования топливно-воздушного облака — и воспламенение. Объемный взрыв. Бесовская, но дьявольски эффективная физика.

— Задачи знаешь, Семен? — голос князя звучал буднично, гася мандраж экипажа и вглядываясь в город.

— Так точно, ваше сиятельство, — пробасил старший бомбардир, любовно похлопав по шершавой клепке ближайшего снаряда. — Приоритет один — Арсенал, длинный такой. Приоритет два — казармы, два каре у стены. И кавалерийские конюшни. Жилые дома и храмы — не трогать.

Хорошо, что город заранее рассмотрели, отметили цели. Снова Смирнов научил этим простым вещам. Князь хмыкнул.

— С Богом, — коротко кивнул князь, вцепившись в леер.

Армада бесшумно скользила над спящей столицей мира. Под килем расстилалось море огней, однако вместо праздничной версальской иллюминации внизу пульсировала тревожная, нервная россыпь факелов осажденной твердыни.

Хрустальную тишину расколол бронзовый рев.

Глотка Нотр-Дама выплюнула первый набатный удар, тут же подхваченный испуганным, истеричным перезвоном окрестных церквей. Город проснулся рывком.

— Видим, есть! — выдохнул штурман, свесившись за борт. — На стенах движение!

Черкасский вскинул трубу. Оптика подтвердила опасения: по бастионам заметались крохотные фигурки, количество факелов удвоилось. Парижане задирали головы. Гигантские силуэты, заслонившие звезды, перестали быть невидимыми. Фактор внезапности испарялся с каждой секундой.

С мостика флагмана, идущего в центре ордера, трижды мигнул фонарь. Зеленый. Разрешение на применение.

— Первая серия! Цель — Арсенал! Пошли! — рявкнул Черкасский, перекрывая нарастающий внизу гул.

Бомбардиры, цедя сквозь зубы отборную ругань, навалились на рычаги сброса. Со скрипом вышли из пазов деревянные стопоры. Три тяжелые бочки, качнув гондолу отдачей, скользнули по смазанным салом направляющим и устремились в ревущую тьму. Синхронно с ними, словно горох из прорванного мешка, посыпались подарки с соседних бортов. Первая волна — тридцать снарядов с напалмом — начала свой смертельный отсчет.

Внизу огрызнулись. Нестройный залп сотен мушкетов прозвучал сухим треском ломаемых веток. Свинцовые осы бессильно цокнули по плетеным бортам, потеряв убойную силу на излете. Слишком высоко. Баллистика на стороне авиации.

Черкасский, задержав дыхание, вел обратный отсчет.

Первые хлопки, едва слышные за колокольным воем, обозначили вскрытие контейнеров. Вышибные заряды сработали штатно, распыляя над целями тонны горючей взвеси. На несколько бесконечных секунд над Парижем повисли невидимые в темноте облака смерти, проникая в щели, подвалы и легкие.

А потом ночь исчезла.

Мрак разорвало изнутри, заместив его ослепительно-белой, магниевой вспышкой. Сверхновые рукотворного происхождения расцвели над городом, превращая кварталы в море жидкого пламени. В мертвенном свете этих солнц проступили, как на негативе, шпили готических соборов, черепица крыш и люди на стенах — крохотные муравьи, застывшие в первобытном ужасе. Объемная детонация выжигала кислород в радиусе сотен метров, превращая камень в щебень, а плоть — в пепел.

Затем пришла волна.

Тяжелый, утробный удар, плотный, словно молот, обрушился на перепонки, вышибая воздух из легких. Медная оковка гондолы жалобно взвизгнула, вся конструкция содрогнулась, словно корабль сел на рифы.

И тут же, перекрывая всё, грохнуло вторично. Небо над Арсеналом вздыбилось. Гигантский столб огня и дыма, пробив низкую облачность, рванулся в стратосферу. Сдетонировали пороховые склады. Ударная волна от этого взрыва швырнула тяжелую «Катрину» в сторону, как щепку в шторм. Князь едва устоял, повиснув на такелаже; карты и циркули полетели на палубу.

— Господи, спаси и сохрани… — побелевшими губами прошептал Семен, истово осеняя себя крестным знамением.

— Вторая волна! — перекрикивая адский грохот, заорал Черкасский. В его голосе не осталось места ни для жалости, ни для торжества — только холодная, механическая ярость оператора системы уничтожения. — По казармам! Жги!

Еще тридцать контейнеров скользнули вниз, в самое пекло. Снова вспышки, сливающиеся в сплошное зарево. Снова грохот, от которого, казалось, трескалась сама небесная твердь.

Половина стратегического запаса эскадры ушла за две минуты. Эффективность бомбардировки превзошла самые смелые расчеты Магницкого. Париж больше не оборонялся. Париж горел.

Восходящие термические потоки, порожденные огненным штормом, швыряли гондолу, как щепку в речных порогах. Внизу, на месте ночного Парижа, пузырилось лавовое озеро. В носоглотку, пробиваясь сквозь морозный воздух, набивался тошнотворный коктейль запахов: каленый камень, паленая кожа и жирный, сладковатый смрад горелой органики.

Черкасский, побелевшими пальцами вжавшись в плетеный леер, наблюдал за агонией города с непроницаемостью языческого идола. Багровые отсветы плясали на его лице, превращая морщины в глубокие шрамы.

Оперативная задача выполнена. Ключевые узлы обороны — Арсенал, казармы королевских мушкетеров, конюшни — стерты с карты. Вместо них зияли дымящиеся кратеры, черные провалы в ткани реальности. Пожары, сливаясь в единый фронт, жадно пожирали квартал за кварталом. Гарнизон, застигнутый в казармах, понес потери, несовместимые с боеспособностью. Старый воевода мысленно закрыл гештальт: город вскрыт, как консервная банка. Теперь для его захвата хватило бы одного полка с дубинами.

Однако внизу творилось нечто большее, чем военный разгром.

Это не походило на привычную панику при штурме. Толпа внизу демонстрировала первобытный, хтонический ужас. Сквозь оптику было видно, как по освещенным улицам мечется людская масса — броуновское движение обезумевших частиц. Никто не тушил огонь, не строил баррикады. Они просто бежали. Бежали в никуда, давя упавших, сбиваясь в кучи. Над столицей Франции висел сплошной, многотысячный вой — не яростный клич защитников, а вопль душ, заглянувших в бездну.

Для парижских обывателей, чье понимание войны ограничивалось осадами и мушкетной пальбой, происходящее стало не тактической операцией, а прямым вмешательством Небес. Кара Господня. Огненный дождь, обрушившийся из черной пустоты, от невидимых демонов. В их системе координат, где вершиной прогресса считалась подзорная труба, это могло трактоваться однозначно: Апокалипсис.

— Господи, помилуй нас, окаянных… — Бомбардир Семен, размазывая по лицу копоть вперемешку со слезами, истово крестился. Его губы дрожали.

Сам Черкасский, глядя на дело рук своих, боролся с двойственным чувством. Холодное удовлетворение профессионала, вскрывшего оборону противника, отравлялось горьким привкусом. Он, привыкший к честному лязгу стали, к войне лицом к лицу, сегодня одержал победу, используя иррациональный, животный страх. Противник был сломлен не столько «Дыханием Дьявола», сколько фактом атаки с небес.

— Княже, три часа! — крик штурмана вырвал его из рефлексии. — В русском лагере движение!

Черкасский резко перевел трубу на юг. В лагере Петра, который должен был сейчас готовиться к триумфальному входу в город, творился бедлам. Вместо формирования штурмовых колонн солдаты хаотично метались между палатками. Зажигались сотни факелов, вспыхивали локальные стычки. На окраине бивуака занялся пожар.

— Какого лешего? — пробормотал Вяземский, щурясь от ветра. — Паника? Им-то чего бояться? Мы же им ворота открыли!

Черкасский впился взглядом в окуляр. Картина не складывалась. Суета. Беготня. Слишком много огня. Возможно, они увидели, что враг сломлен, и спешат на добивание, нарушив строй? Логика диктовала: пора соединяться. Нельзя оставлять Государя без поддержки в такой момент.

Решение пришло мгновенно. Он свою работу сделал. Выбил дух из врага. Теперь черед пехоты.

— Снижаемся, — скомандовал князь, убирая трубу. — Идем на посадку к ставке. Хватит изображать небожителей, пора и честь знать.

Эскадра, сбрасывая газ, начала плавный спуск к бурлящему лагерю.

— Сигналист! — рявкнул Черкасский. — Обозначить присутствие! Пусть Петр Алексеевич знает, кто преподнес ему Париж на блюдечке.

Над поручнями флагманской гондолы выросла фигура трубача. Медный раструб уставился в небо.

И над пылающей столицей, над мечущимся в непонятном страхе лагерем, над всей этой долиной смерти разнесся чистый, звонкий, торжествующий звук горна.

Сигнал «Сбор».

Для Черкасского и его экипажей эта мелодия означала долгожданный финал безумного рейда и встречу с Государем. Они не могли знать, что внизу, в Версале и в ставке союзников, этот звук был истолкован совершенно иначе — как глас трубы Иерихонской.

Глава 3

Рваный, истеричный вой трубы выдернул меня из шатра, пальцы привычно сомкнулись на ребристой рукояти дерринджера. Сонный лагерь, переваривавший казенное вино, превратился в разворошенный муравейник. Всполохи костров выхватывали из темноты перекошенные лица полуодетых солдат и офицеров, чьи противоречивые команды вязли в нарастающем шуме.

— Какого дьявола?! — Петр возник на пороге, готовый крушить виновных.

Вместо доклада тишину разорвал одинокий, вибрирующий вопль — эдакий благоговейный восторг и животный страх. Взгляд сам собой метнулся к небу.

В разрывах облаков, подсвеченные снизу багровым заревом далеких пожаров, тлеющих в стороне Парижа, плыли шестнадцать черных силуэтов. Небесный океан выплюнул исполинских левиафанов, чьи туши заслонили звезды. Громоздкие, угловатые, сшитые из прорезиненной, они двигались пугающе тихо. Тусклый свет из гондол лишь подчеркивал их чужеродность этому веку.

«Катрины». Все-таки получилось поставить их на поток. Мои чертежи обрели плоть, превратившись в полноценный воздушный флот.

— Наши! — выдохнул кто-то из преображенцев, этот выдох мгновенно перерос в рев сотни глоток. — Наши пришли! С нами Бог!

Русские полки захлестнуло эйфорией. Солдаты швыряли в грязь шапки, крестились и лезли обниматься. Свершившееся чудо, манна небесная в тротиловом эквиваленте.

Однако союзники трактовали небесное знамение иначе.

Французы и швейцарцы застыли соляными столпами. На их лицах читался эсхатологический ужас. Там, где русский мужик видел подмогу, европеец видел драконов Апокалипсиса и козни Люцифера. Офицеры пятились, судорожно осеняя себя католическим крестом, забыв о дисциплине. Лагерь трещал по швам: с одной стороны — религиозный экстаз, с другой — паралич первобытного страха.

Именно этот момент всеобщего ступора, когда тысячи глаз приклеились к небесам, произошло нечто странное.

Боковым зрением я выхватил движение — смазанная тень отделилась от толпы и метнулась к де Торси. Маркиз стоял, завороженно глядя вверх, пока Орлов радостно что-то ему втолковывал сквозь шум. Тень, прикинувшись споткнувшимся пьянчугой в сером, валилась прямо на дипломата.

Реакция Орлова сработала быстрее. Его рука стальным тросом дернула де Торси на себя, вырывая из траектории атаки. Этот грубый рывок подарил французу жизнь.

Змеиный блеск стилета, нацеленного в сердце, ушел в молоко, лишь распоров бархат камзола и чиркнув по ключице. Вскрикнув от боли, де Торси схватился за плечо, где мгновенно расплылось темное пятно. Орлов, отшвырнув дипломата как мешок с овсом, рубанул саблей, но клинок рассек лишь воздух. Убийца, проявив чудеса акробатики, ужом вывернулся из-под удара, нырнул под ноги паникующим французам и растворился в людском месиве.

Едва де Торси рухнул, справа, со стороны темной кромки леса, хлестнул злой звук — словно лопнула перетянутая струна.

Обернувшись, я успел заметить, как пошатнулась огромная фигура Петра. Невидимый таран ударил самодержца в грудь. Все звуки на секунду исчезли. Царь опустил взгляд. Из зеленого сукна преображенского мундира, точно напротив сердца, хищно торчало оперение арбалетного болта.

Внутри все оборвалось. Только не сейчас. Только не Петр. Нет! Ему нельзя умирать!

Петр, крякнув, с хрустом выдернул болт и недоуменно повертел его в пальцах. Наконечник из вороненой стали превратился в бесформенную лепешку. Моя «Вторая кожа» — скрытый панцирь из закаленных пластин — отработала штатно. Царь остался на ногах, отделавшись синяком и испорченным настроением. Я же испытывал какой-то безумный восторг. Не ожидал, что так отреагирую на возможную смерть Государя. Кажется, он мне стал ближе, чем просто правитель империи. Вот уж парадокс.

— Ко мне! — рык Ушакова вернул реальности звук и цвет.

Обернувшись на голос, я увидел, как еще одна группа ликвидаторов — шестеро рослых швейцарцев — волчьей стаей рванули ко мне, отсекая от основных сил. Но их план разбился о живую стену. Охрана Ушакова без команды сомкнула строй, выставив частокол штыков.

Свалка вышла короткой и грязной. Звон стали, глухие удары прикладов, хрип умирающих и дрязг пистолетных выстрелов в упор — мои гвардейцы не разменивались на фехтование.

Технически покушение провалилось. Стратегически — убийцы добились своего. Лагерь, балансировавший на грани, сорвался в штопор. Французы видели нападение на своего «короля», русские — выстрел в помазанника. Логика отключилась, уступив место инстинктам.

— Измена! Русские режут наших!

— Бей лягушатников! Снюхались с Версалем!

Сотни людей, пару секунд назад деливших хлеб и вино, теперь скалились друг на друга. Армия, которую мы собирали по крупицам, готовилась вцепиться сама себе в глотку, и никакие дирижабли в небе уже не могли это остановить.

Глубинный хаос, похожий на болотную жижу, уже готов был захлестнуть нас с головой. Французы и русские сходились стенка на стенку. Наших было катастрофически мало. В пляшущем свете факелов блеснула первая сталь — еще мгновение, и армия начнет пожирать сама себя.

— МОЛЧАТЬ!!!

Рык, от которого, казалось, завибрировала земля, перекрыл шум потасовки. Так мог бы реветь разбуженный шатун, но это был Петр. Широко расставив ноги, он возвышался посреди лагеря с тяжелым пехотным палашом в руке, излучая такую концентрацию первобытной ярости, что даже самые отбитые бретеры замерли с поднятыми клинками.

Не тратя времени на реверансы, царь буром пошел сквозь толпу. Расталкивая ошалевших солдат, как сухие стебли, он проигнорировал и оседающего на руки офицеров де Торси, и блеющих что-то французских генералов. Его целью был пятачок, где мои преображенцы все еще держали круговую оборону, ощетинившись штыками.

— Жив, генерал?! — гаркнул он мне в лицо, вращая налитыми кровью глазами.

— Жив, Государь! Цел!

Толпа качнулась, меня пихнули в бок, лишая равновесия, но упасть не дали. Железная хватка на локте вернула меня в вертикальное положение. Меншиков. Светлейший, оскалившись, оттеснил меня за свою спину, прикрывая от людского водоворота.

— Куда прешь, дьявольское отродье! — рявкнул он на какого-то особо рьяного швейцарца.

Петр, убедившись, что я в строю, коротко кивнул. Сантименты кончились. Развернувшись, он одним махом, удивительно легким для его габаритов, взлетел на броню ближайшего «Бурлака». Исполинская фигура царя, подсвеченная заревом пожаров, возвысилась над лагерем, как монумент возмездия.

— ЗА МНОЙ!!! — голос Петра ударил по ушам, как взрывная волна. — НА ПАРИЖ!!!

Никаких объяснений. Никакой агитации. Он просто вбил им в головы цель. Канализировал страх, ярость и панику в единое русло. Вперед. На врага.

Наклонившись, царь бросил короткую команду Орлову. Спустя минуту двое гвардейцев уже волокли к «Бурлаку» бледного де Торси. Туда же, расталкивая зевак, протиснулся полковой лекарь, кряжистый немец Крамер.

Пока мы грузились, эскулап успел закончить перевязку.

— Дьявольское везение, — буркнул Крамер, вытирая руки окровавленной ветошью. — Полдюйма левее — и мы бы уже пели отходную. Артерия цела, кость тоже, но рана мне не нравится. — Немец брезгливо тронул края пореза. — Ткани чернеют слишком быстро, и жар поднимается. Клинок был отравлен. Яд дрянной, медленный, но на ослабленный организм подействует верно. Я дал хину, но гарантий нет.

— Сажай его сюда! — приказал Петр, указывая на место рядом с собой, прямо на броне.

Гениальный в своей наглости ход. Петр вез с собой живое знамя. Демонстрировал всем — своим, чужим и тем, кто наблюдал за нами с небесных левиафанов: мы идем не грабить. Мы идем возвращать трон законному представителю власти, пусть этот представитель и зелен от яда.

— Механик! Заводи!

Двигатель «Бурлака» содрогнулся, выплюнул клуб жирного черного дыма и забился в низком ритме. Армия дрогнула и пошла следом.

Это был уже единый, яростный организм. Солдаты бежали плечом к плечу, подхваченные этой бешеной энергетикой. Русские, швейцарцы, даже ошеломленные французы инстинктивно поняли: единственный шанс выжить в этом аду — держаться за стальным зверем и безумным царем на его хребте.

Петр не зря получил приписку — «Великий».

Я запрыгнул в люк своего командирского «Бурлака», шедшего во второй линии.

— Вперед! — скомандовал я механику, перекрикивая шум. — Держаться в кильватере Государя! Координируй остальных. Разворачиваемся в клин!

Моя задача отличалась от царской. Петр вел толпу, я же управлял стальной стаей. Десяток моих машин, изрыгая пар из труб, перестраивались на ходу, формируя бронированный кулак, способный проломить любую оборону XVIII века.

Мы шли на Париж. Без разведки и внятного плана. На чистом адреналине и воле одного человека. Армия, стоявшая на грани самоликвидации, превратилась в таран.

Вместо ожидаемого свинцового ливня Париж встретил нас испуганной тишиной. Оборона рассыпалась карточным домиком еще до подхода авангарда: ночная бомбардировка в сочетании с видом стальной армады, выползающей из утреннего тумана, выбили из гарнизона остатки боевого духа. Наемники, ценящие свою шкуру, предпочли раствориться в подворотнях, срывая знаки различия на бегу, а особо предприимчивые уже размахивали белыми тряпками, на всякий случай вопя: «Да здравствует король Жан!».

Флагманский «Бурлак» с Петром на броне, не сбавляя хода, разнес в щепки хлипкие остатки баррикад у ворот Сен-Дени. Тяжелая машина первой вкатилась в чрево вражеской столицы, прокладывая путь железной реке нашей армии.

Сопротивление напоминало бессмысленную агонию. Одиночные фанатики, верные Версалю до последнего вздоха, палили из окон верхних этажей и из-за чаш фонтанов, но мушкетная пуля для моих машин — что горох для слона. Да и Петр все же перед самым штурмом влез вместе с де Торси в нутро машины. В узких переулках Латинского квартала гвардейцы пытались возводить завалы из перевернутых карет и церковных скамей, однако «Бурлаки» даже не замедляли ход. Многотонные туши перемалывали дерево и кости, превращая героическую оборону в мокрую пыль, а идущая следом пехота деловито зачищала руины.

Координируя движение второй линии через верховых посыльных, я лишь фиксировал происходящее. Город горел. Оставленные без присмотра ночные пожары слились в единое полотно, и черный, жирный дым, смешиваясь с туманом, застилал небосвод. Воздух стал плотным от гари. Нужно будет организовать людей, чтобы весь город не спалить — это лишнее.

Высунувшись из командирского люка, я оценил обстановку наверху. Два наших гигантских дирижабля, похожие на уставших китов, плавно опускались на площадь перед высокой готической башней, каким-то чудом уцелевшей в огненном шторме. С гондол уже змеились веревочные трапы, по которым темными гроздьями скользили вниз штурмовые группы — отборные роты преображенцев. Башню они взяли с ходу, просто вышвырнув оттуда ошалевшую от такого натиска охрану.

— Государь! — крикнул я, заметив такую же заинтересованную фигуру Петра в люке. — Воздух наш! Башня взята!

Ответ прилетел почти мгновенно.

— Пробиваемся к площади!

Колонна, снося углы зданий и опрокидывая статуи святых, круто изменила курс. Мы неслись по брусчатке, игнорируя редкие хлопки выстрелов, пока через десять минут мой «Бурлак» не выкатился на простор площади.

Открывшаяся панорама просилась на холст баталиста. Два исполинских, закопченных дирижабля разлеглись на камнях, словно выброшенные штормом левиафаны. У подножия башни застыли в идеальном каре преображенцы, излучая ледяное спокойствие, а на самом шпиле, разрывая дымное, багровое небо, уже бился на ветру русский штандарт.

Петр с обнаженным палашом, спрыгнул с брони еще до полной остановки машины. Он не смотрел ни на поверженных врагов, ни на своих солдат. Его взгляд был прикован к высокой стене башни, где в стрельчатом готическом окне застыла фигура в богатой медвежьей шубе.

Не чувствуя под собой ног, я рванул следом за Петром. Император, игнорируя усталость, перемахивал через три щербатые ступени, взлетая по узкой спирали лестницы с грацией разъяренного медведя. Я едва поспевал. Легкие горели огнем, кровь молотками стучала в висках. Наверху, на продуваемой ветрами площадке, замыкался исторический круг.

Встреча состоялась под открытым небом, среди свиста ветра и запаха гари. Петр — растрепанный, волосы слиплись от пота и копоти, в руке тяжелый палаш, сам — сгусток молодой, бешеной энергии. А напротив, в дверном проеме караулки, застыла сама вечность.

Лично мы знакомы не были, но ошибиться было невозможно. Князь Михаил Алегукович Черкасский. Живая легенда, реликт допетровской эпохи, человек-монумент. Закутанный в тяжелую, явно не по французской моде медвежью шубу, он казался естественным продолжением этой древней каменной кладки. Седой как лунь, с лицом, напоминающим старую, иссеченную шрамами карту, князь стоял неподвижно, будто и не было вокруг никакого штурма. Только спина прямая, как у юнкера, да взгляд из-под соболиных бровей — острый, колючий.

Никаких приветственных речей. Никакого этикета. Они просто шагнули навстречу — великан-царь и сухой, жилистый старик. И сшиблись в объятиях. Крепко, по-мужски. Две эпохи, две русские армии, прошедшие через ад, чтобы соединиться здесь, в сердце пылающего Парижа. Именно в этот момент, глядя на их силуэты на фоне дымного неба, я осознал, что мы победили.

— Ну здравствуй, княже, — выдохнул Петр, отстраняясь и с силой хлопая воеводу по плечу. — Долетел, старый орел.

— Не мог не долететь, Государь, — лязгнул хриплый и простуженный голос Черкасского. — Дела у вас тут, погляжу… Шумно.

Князь скользнул равнодушным взглядом по горящему городу. В его глазах не читалось жалости — просто калькуляция опытного военачальника, подсчитывающего убыль и трофеи.

— А это, — Петр развернулся, указывая на меня палашом, — мой генерал. Смирнов. Тот самый.

Глаза Черкасского, изучавшие панораму боя, сфокусировались на мне. Он смотрел цепко, словно выбирал клинок в оружейной лавке.

— Так вот ты какой, — прогудел он наконец. — Инженер. Слыхал, слыхал. Говорят, ты теперь у нас бог войны.

— Всего лишь механик, ваша светлость, — ответил я, вытянувшись.

Старик усмехнулся в роскошные седые усы, и морщины на его лице стали глубже.

— Механики, которые рушат горы и учат железо летать… Таких мастеров Русь еще не знала.

Он подошел ко мне. И, к моему полному изумлению, тоже сгреб в охапку. Не так порывисто и стихийно, как Петр, а по-отечески, основательно, прижав к шубе.

— Спасибо тебе, — шепот старика обжег ухо, предназначенный только для меня. — За Государя спасибо.

Отстранившись, он сжал мое плечо сухой, железной клешней:

— Рад служить вместе, генерал.

Я стоял, растерянно моргая. Легендарный Черкасский, икона старой гвардии, выражал мне свое почтение.

Петр, наблюдавший за сценой, сиял, как начищенный пятак. Его лицо расплылось в широкой, мальчишеской улыбке. Он гордился, как ребенок, чьи любимые солдатики — старый, проверенный меч и новый, убийственный мушкет — наконец-то оказались в одной коробке.

Сзади послышалось тяжелое дыхание — на площадку, отдуваясь, выбрался Меншиков. Светлейший замер, оценивая диспозицию. И я увидел чудо: его лицо, которое должно было быть перекошенным ревностью к любому фавориту, вдруг разгладилось. Глядя на искреннюю радость Петра, Александр Данилович позволил себе легкую, незаметную улыбку. Кажется, он просто был рад, что мы все еще живы.

Мир окончательно свихнулся.

— Наводим порядок, — очнулся Петр.

Передо мной снова стояла голая функция власти. Император. Тяжелый палец ткнул в каменные плиты пола:

— Штаб развернуть здесь. Смирнов — наладить взаимодействие между полками, чтобы никто друг друга в суматохе не перестрелял. Орлову — зачистка. Меншиков — склады и, главное, винные погреба. Головой отвечаешь, Данилыч. Если пехота доберется до бургундского раньше интендантов, армию мы потеряем быстрее, чем от картечи. Мародеров — на фонари. Своих, чужих — плевать. Суд один — пеньковая веревка.

Раздав указания, он резко повернулся к Черкасскому:

— Твои люди вымотались с дороги, княже. Отдыхайте. Мы тут сами управимся.

Старый воевода усмехнулся в седые усы, и в этой усмешке сквозило превосходство ветерана, который видел войны еще тогда, когда царь пешком под стол ходил.

— Мои орлы не для отдыха сюда летели, Государь. Дай только пороху. А отдохнем уже на том свете.

Сумерки накрыли уже покореный город. Последние очаги сопротивления захлебнулись кровью, ключевые площади и мосты ощетинились нашими караулами. Париж скулил побитой собакой у наших ног — притихший, напуганный, дымящий руинами. Организованными группами наши люди споро тушили пожары.

Башня Сен-Жак превратилась во временный штаб. Стертые ступени стонали под сапогами вестовых, носящихся вверх-вниз с донесениями. Офицеры, склонившись над картами, хрипло спорили, чертя маршруты прямо по планам XVII века. А на самом верху, в бывших покоях коменданта, шел главный военный совет.

Де Торси сидел в кресле, ему катастрофически повезло, организм справлялся, даже румянец на щеках появился.

— …Таким образом, Версаль в блокаде, — Ушаков докладывал так, словно читал скучную бухгалтерскую ведомость. — Дофин, его пассия де Шуэн и остатки «Королевского дома» забаррикадировались во дворце. По нашим данным, гарнизон не превышает пяти тысяч человек. Версаль превращен в цитадель, но моральный дух крайне низок.

— Всего пять тысяч?!

Петра подбросило с кресла. Усталость слетела с него, как старая кожа, в глазах снова полыхнул волчий, охотничий азарт.

— Против наших шестидесяти?! Да мы их шапками закидаем!

Его горящий взгляд метнулся ко мне, затем к невозмутимому Черкасскому.

— Готовьте штурм! Самых злых и отчаянных! Гвардию! Я лично поведу колонну. К рассвету Версаль будет наш. Я хочу посмотреть в глаза этому Людовику, пока он еще король.

Глава 4

Сон выветрился, уступив место липкой бессоннице, от которой саднило глаза. Устроившись на выщербленном камне парапета башни Сен-Жак, я свесил ноги в пустоту, позволяя ветру бесцеремонно пробираться под кафтан. Внизу, под подошвами моих забрызганных грязью сапог, распластался агонизирующий гигант — Париж. Город, кипевший жизнью, бывший центром мира, теперь напоминал остывающий труп, укутанный в саван из рваных клочьев утреннего тумана и едкого дыма. Пожары, наконец выдохлись, оставив после себя черные остовы зданий да сизый пепел, медленно оседающий на уцелевшей черепице. Вместо городского шума, уши резала неестественная тишина. Правда слышался сиплый посвист сквозняков в разбитых глазницах окон да далекое, тоскливое ржание лошади где-то в лагере русских егерей. На востоке, там, где карта утверждала наличие остальной Франции, небо наливалось тяжелым фиолетовым свинцом. Рассвет приходил неохотно, не принося с собой никакого облегчения, только подсвечивая масштабы разрушений.

Рядом, скрипя на ветру толстыми, в руку толщиной, пеньковыми канатами, лениво покачивалась «Катрина». Жемчужина эскадры князя Черкасского. Огромный черный силуэт хищной рыбой застыл на фоне светлеющего неба. Созерцание этого левиафана вызывало внутри сложный коктейль эмоций: удовлетворение инженера смешивалось с запредельной, ломящей кости усталостью.

Два десятка шагов, разделявших нас, не мешали разглядеть детали: передо мной висела вовсе не слепая копия старых эскизов, оставленных мной в Петербурге. Поглаживая мысленным взором шершавый сварной шов на раме гондолы, где ремонтная бригада уже успела залатать боевые пробоины, я отмечал внесенные изменения. Исполнение, конечно, грубоватое, кустарное, лишенное того лоска и изящества, к которому я привык. Однако надежность конструкции внушала уважение, граничащее с восторгом. Парни догадались усилить углы косынками из листового железа, грамотно перераспределив весовую нагрузку на несущий каркас. С такелажем, правда, вышла ожидаемая промашка. Пеньковый канат вместо стального троса — решение вынужденное и откровенно слабое. Видимо ремонт был. Материал уже начал «течь», вытягиваясь под собственным весом, грозя нарушить центровку. Придется менять при первой же возможности.

Взгляд скользнул ниже, к тяжелым ящикам, закрепленным вдоль бортов. Батареи. Господи, эти примитивные гальванические элементы. Десятки пудов цинка и меди, мертвый груз, необходимый лишь для того, чтобы выжать из электродвигателей энергию на неуклюжий полет, маневрирование. Технологический тупик. Эволюционная ветвь, обреченная на вымирание. Воображение тут же, помимо воли, начало чертить схему компактной динамо-машины, запитанной от легкого парового двигателя высокого давления… Проблема упиралась в ресурсы. Для реализации требовались мои мастерские, высокоточные станки, квалифицированные кадры. И, самое главное, время, которого вечно не хватало.

Тем не менее, разглядывая эту неуклюжую, несовершенную, скрипящую всеми суставами махину, раздражения найти в себе не удавалось. Где-то глубоко в груди, под слоями цинизма и усталости, разливалось странное, незнакомое тепло. Мои мальчишки. Мои ученики. Отказавшись от слепого копирования, они начали думать. Спорили, ошибались, искали обходные пути. И ведь справились. Сами. Система, выстраиваемая мной с маниакальным упорством, обрела субъектность. Механизм заработал, выбросив главную шестеренку за ненадобностью. Осознание этого факта стало, пожалуй, главной победой всей кампании. Значимее всех этих королей, дофинов и геополитических интриг. Я сконструировал людей, способных эти машины создавать и совершенствовать.

От этой простой мысли навалилась такая тоска, что свело скулы, а к горлу подступил ком.

В нос вдруг ударил фантомный, но до боли отчетливый запах. Не смрад парижской гари, тлена и нечистот, царящий вокруг, а тот, другой, родной дух кузни. Аромат раскаленной стали, окалины, смешанный с кисловатым привкусом угольной пыли и машинного масла. Слух почти уловил ритмичный, успокаивающий грохот парового молота в Игнатовском — этот железный пульс моего настоящего дома. Там осталась моя жизнь. Настоящая, полнокровная. Бытие, в котором я выступал творцом, созидателем, а не ангелом разрушения.

А здесь? Кем я стал? Полководец? Серый кардинал? Интриган международного масштаба? Приходится сжигать города, свергать законных монархов, угрожать врагам, отправлять людей на убой. С каждым днем навыки инженера вытесняются рефлексами политика. Я забываю, каково это — просто стоять у станка, чувствуя кончиками пальцев вибрацию резца, когда из бесформенной болванки рождается совершенная форма.

Опустив тяжелую голову, я с силой потер виски, пытаясь унять пульсирующую боль. Веки налились свинцом, будто кто-то залил их расплавленным металлом. Сырость проела одежду насквозь, заставляя кости ныть. Хронология последних дней смазалась в одно серое пятно. И вдруг пришло понимание: мне плевать на Версаль. Плевать на судьбу Дофина и на всю эту крысиную возню за европейское господство. Единственное желание — оказаться дома. Упасть в свою кровать, зарыться лицом в подушку. И чтобы утром разбудил обыденный, мирный крик петухов.

Список дел в голове перестроился сам собой. Нужно заканчивать. Максимально быстро, жестко, эффективно. Взять штурмом этот проклятый дворец, усадить на трон нашего ручного короля-марионетку, подсунуть ему на подпись кипу кабальных договоров и — назад. В Россию. В Игнатовское. К чертежам, к станкам, к логарифмической линейке. Вернуться к той жизни, ради защиты которой я и затеял всю эту кровавую, грязную кутерьму. Просто вернуться домой.

Созерцание побитого брюха дирижабля прервал шум, кто-то шел в мою сторону. Оборачиваться нужды не было: тяжелая, шаркающая, но при этом властная поступь не несла угрозы. Справа, натужно кряхтя и придерживая поясницу, на холодный камень парапета грузно опустился князь Черкасский.

Старый воевода, презрев сырость парижского утра, сидел в одной рубахе, наброшенной поверх исподнего. Холодный воздух тут же отозвался густыми клубами пара, вырывающимися из его рта при каждом выдохе. Ветер принес терпкий, въедливый запах самосада, замешанный на аромате прогоревшего костра — запах бивака, войны и неустроенного быта.

Мы сидели молча, наблюдая, как внизу, в лабиринте угольно-черных улиц, начинают просыпаться робкие огни. Два человека, разделенные веками, образованием и образом мыслей, сейчас были синхронизированы общей усталостью. Город под нами, истерзанный ночным штурмом, напоминал огромный механизм с перебитыми шестернями: он остывал, издавая прерывистые, хриплые звуки, в которых угадывалось эхо пережитого кошмара.

— Алексей Петрович велел кланяться, — хриплый, прокуренный голос вернул в реальность.

Внутри что-то екнуло. Упоминание царевича сработало как триггер, мгновенно вернув меня из абстрактной задумчивости.

— Царевич? — повернув голову, я всмотрелся в профиль собеседника.

— Он. — Черкасский уставился вниз. — Перед самым отлетом долгий разговор у нас с ним вышел. Тяжелый. Всю душу мне вымотал, дотошный стал, чисто приказной дьяк, которому в каждой запятой измена видится. Просил передать: держаться и Государя беречь пуще глаза своего.

Каждое слово старого воеводы, прилетевшее из далекой столицы, жадно впитывалось сознанием. Информация из Центра. Рассказы о суматохе, о том, как Алексей с Ромодановским железной рукой наводили порядок, вешая казнокрадов на воротах и ссылая паникеров на работы по стройке железной дороги, укладывались в картину мира. Однако фоном, на самой периферии внимания, что-то напрягало.

— …потому мы и гнали машины сюда, — продолжал князь, выпуская струйку дыма в сторону востока. — С одной-единственной мыслью летели: подставить плечо. Помочь отбиться от австрияков и проклятых папистов. Освободить Государя из беды, коли он в нее попал.

Он замолчал.

— А дофин давно вычеркнул нас из списков друзей, — задумчиво сказал я, — переписав в графу «кровные враги». Это его сговор с англичанами привел нас в капкан.

Старый воевода задумался.

— А вы… — он повернулся ко мне, — …выходит, шли вслепую? Не знали, что мы идем? Не ждали подмоги?

— О таком подарке судьбы мы даже не мечтали, княже. Расчет строился на том, что мы в полной изоляции. Петербург далеко. Значит, и вы не знали, что французы сменили флаги?

— Не знали, — ответил он. — Последние депеши говорили, что вы идете на юг Франции. А потом — тишина.

Мы замолчали, каждый прокручивая в голове варианты развития событий. Технический ужас ситуации доходил до меня волнами. Отсутствие связи. Отсутствие системы «свой-чужой». Две русские армии, действующие в полном информационном вакууме, в тумане войны, на чужой территории. Они могли принять нас за мятежников или наемников. Один залп, одна ошибка канонира — и началась бы бойня. Свои против своих. Бессмысленная и беспощадная мясорубка в небе над Парижем.

Мы прошли по лезвию бритвы.

Порыв влажного ветра с Сены швырнул в лицо едкую смесь гари и запаха перепаханной взрывами земли. Черкасский гипнотизировал что-то внизу. Каждый думал о чем-то своем.

— Что ты сотворил с ним, инженер? — вопрос прозвучал без выражения, адресованный скорее чему-то внизу, чем мне.

— Поясни, княже.

— С Алексеем Петровичем. — Воевода поднял на меня взгляд, пронизывающий насквозь. — Какого беса ты в него вселил? Я ведь помню его… другим.

Он умолк, погружаясь в вязкую трясину прошлого. Над рекой, разрывая эту паузу, пронзительно вскрикнула чайка, принявшая руины за скалы.

— Помню его с Потешного двора, — голос князя стал скрипучим. — Государь, раздувая ноздри, сует мальцу рапиру, требует встать в стойку. А у щенка колени ходуном, лицо — мел мелом, в глазах животный ужас. Клинок звякает о камни, выпадая из потных ладоней, и сам Алексей сползает следом, готовый лишиться чувств. Отцовская тень пугала его больше, чем черт ладана. Вечно по углам жался, искал спасения в бабьем царстве, у мамок под юбками. Повзрослел — сменил нянек на монахов. Все отцовские затеи — флот, полки, ассамблеи — почитал за бесовщину. Мы, старики, — Черкасский скривил губы в горькой усмешке, — давно на нем крест поставили. Отрезанный ломоть. Пустоцвет. Ждали, что как только Государь преставится, так и реформам конец. Растащат бояре Русь по уделам, устроив Смуту.

Я мысленно хмыкнул. Не совсем так, но что-то похоже произошло. Смута.

— И вдруг. Бояре волосы на себе рвут, генералы бряцают саблями, орут до хрипоты, каждый свое требует. Сущий балаган. И посреди этого бедлама — он занимает отцовское кресло. И взгляд… Хозяина.

Черкасский подался вперед.

— Вместо ожидаемой истерики или кулачных ударов по столу, палата услышала вопросы. Спокойные, сухие, жалящие, точно осиное гнездо. «Идти на Варшаву, князь Голицын? Извольте. Предоставьте расходы по фуражу. Запасы пороха на полгода кампании. Где возьмете свинец — с церковных звонниц снимать прикажете?» Голицын, привыкший брать глоткой, поперхнулся собственной речью. Ответов у него не нашлось, зато у Алексея нашлись цифры. Ресурсы. Он загнал старика в угол одной арифметикой. Он мыслил… твоими категориями, инженер.

Князь сделал паузу. Я слушал, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Неужели? Тот самый Алексей, которого приходилось ломать через колено, вбивая здравый смысл подзатыльниками и унижением?

— Следом — военный совет по нашему походу, — продолжил воевода. — Горячие головы, вроде Долгорукова, рвались в драку. Требовали гнать твои «Бурлаки» напролом через Европу. Тут вышел Магницкий выложил расчеты. Уголь, вода, обозы, скорость. Долгоруков взвился, начал кричать про русскую удаль, про то, что нам преграды нипочем. И тогда поднялся Царевич.

Черкасский заглянул мне прямо в душу.

— Знаешь, как он его срезал? «Господа, — говорит, — доблесть — это прекрасно. Но война — это, прежде всего, математика. Так учил меня мой наставник». И посмотрел на Долгорукова так, что тот свалился на лавку и язык проглотил до конца совета. Одной фразой утихомирил свору.

Выбив трубку о каменный зубец парапета, старый князь выпрямился.

— На своем веку я повидал немало царей и наследников, Смирнов. Видел умных, дураков, храбрецов и трусов. Но впервые узрел человека, готового править не по праву крови, а по праву интеллекта. Того, для кого реестр и смета важнее титула. Ты научил его своим фокусам. Ты переплавил рыхлую руду в дамасскую сталь, выковал Государя.

Он отвернулся, пряча глаза, и уставился на дымящиеся руины поверженного Парижа.

— И за это, — добавил он тихо, так, что слова почти унес ветер, — тебе многое спишется. И здесь, и на Высшем суде.

Вердикт старого князя удивлял. Взгляд сам собой упал на ладони — широкие, огрубевшие, с въевшейся в поры смесью ружейного масла и копоти. Эти пальцы привыкли держать циркуль, рукоять сабли, рычаги управления паровых машин. Оказывается, все это время, незаметно для самого себя, они лепили нечто более сложное и хрупкое, чем легированная сталь — Императора. Да, я надеялся, мечтал. Но слышать подтвердение надеждам дорогого стоило.

Алексей фигурировал ак переменная с отрицательным значением. Заводской брак династии, сложный, капризный механизм, требующий постоянной отладки, чтобы его детонация не разнесла к чертям мою мастерскую. Возня с ним, бесконечные нотации, унизительная муштра, принуждение к мышлению — всё это воспринималось как тактическая неизбежность. Санитарная мера по устранению инфантильной помехи, способной пустить под откос локомотив прогресса.

А ведь я прекрасно помню кем должен был стать Алексей. Там, в моем учебнике истории, после смерти Петра зияла черная дыра, засасывающая страну в хаос. Трон, ставший игрушкой в пухлых руках бывшей портомои, физически неспособной удержать тяжесть скипетра. Пьяный угар гвардейских переворотов, где судьбу великой державы, занимающей шестую часть суши, решали не умные головы в Сенате, а луженые глотки сержантов Преображенского полка.

Перед глазами пронеслись призраки, которых больше не будет. Ссыльный Меншиков, некогда полудержавный властелин, умирающий от тоски и холода в ледяной норе Березова. Временщики Долгоруковы, рвущие страну на части. Мрачное десятилетие «бироновщины», когда немецкие фавориты Анны Иоанновны высасывали из России все соки, превращая империю в сырьевой придаток. Елизавета, добрая, но ленивая, тонущая в балах и нарядах. И, наконец, Петр Третий — жалкая карикатура на монарха, пруссак на русском престоле, презирающий собственный народ. Целый век стагнации, унижений, потерянных земель и упущенных возможностей. Сто лет, в течение которых Россия, этот исполинский организм, билась в лихорадке, пожираемая паразитами.

Я снова посмотрел на свои грязные руки. В голове прояснилось, словно ветер сдул остатки тумана.

Прав старик. Тысячу раз прав. «Шквалы», «Бурлаки», дымящиеся руины вражеских бастионов, даже сам Париж у моих ног — всё это лишь декорации. Вспомогательный инструментарий, грубое железо, обреченное ржаветь и устаревать. Истинный шедевр, мой Magnum Opus, дышал сейчас где-то в ставке, отдавая приказы. Алексей.

Сконструировав сильного, циничного, технически грамотного и — что критически важно — законного наследника, я совершил большее, чем технологический прорыв. Я переписал исходный код истории. Вырезал раковую опухоль целой эпохи безвременья. Обеспечил преемственность не просто фамилии, но Идеи. Теперь, когда Петр уйдет, механизм не остановится. Шестеренки, смазанные кровью и потом, продолжат вращаться.

Мир вокруг на секунду обесцветился, превратившись в строгий черно-белый чертеж. Вот он — смысл. Оправдание всей крови, всей грязи, всей лжи, через которые пришлось пройти. Сальдо сошлось.

Отношение к предстоящему штурму Версаля трансформировалось мгновенно. Это больше не месть Петра за предательство, это — финальная процедура зачистки. Последний этап алгоритма. Вырвать гнилой зуб французской монархии, инсталлировать на трон управляемую марионетку, завизировать вечный мир на наших условиях и — на базу. Домой. Завершать главный проект жизни. Империя должна быть передана в надежные, подготовленные руки в идеальном техническом состоянии.

Солнце, наконец, пробило завесу дыма, полоснув косыми лучами по лицу. Я расправил плечи. Хронометр запущен.

Тишину разорвал грохот сапог. На площадку, излучая энергию ядерного реактора после короткого сна, ворвался Петр. Его камзол был расстегнут, волосы всклокочены, но глаза горели огнем, который двигал горы и осушал болота. Увидев нас, застывших статуями у парапета, он удовлетворенно хмыкнул, на ходу высекая искру огнивом.

— Ну что, господа, проветрились? — бросил он, подходя к краю и окидывая покоренный, дымящийся город хозяйским, хищным взором. — Полно вам меланхолию разводить да видами любоваться. Я жду диспозицию. К полудню план штурма должен лежать у меня на столе. Детальный, пошаговый, с расчетами.

Я поднялся, стряхивая пыль. Мы с Черкасским обменялись взглядами. В выцветших глазах старого воеводы читалось то же, что звенело у меня внутри. Усталость никуда не делась, зато теперь она отступила на второй план. У нас появилась Миссия. Высшая цель, оправдывающая любые средства.

— Будет исполнено, Государь.

Механизм истории, скрипнув, начал новый оборот. Подготовка к решающей битве стартовала.

Глава 5

Парижское утро, пропитанное запахом сырой Сены, накрыло площадь перед башней Сен-Жак тяжелым туманом. Выстраиваясь в штурмовые колонны, замерли серые каре наших полков. Контрастируя с их пугающей неподвижностью, по правую руку угрюмо топтались в грязи бородатые швейцарцы, больше напоминающие лесных разбойников, напяливших казенные мундиры. Особняком, ярким, почти неуместным пятном на фоне этой угрюмой военной машины, держался эскадрон французских дворян де Торси. Их побитые молью плюмажи и посеревшие от сырости кружева — жалкие остатки былой версальской роскоши — выглядели отчаянной попыткой сохранить лицо перед лицом надвигающейся мясорубки.

В центре композиции, урча прогретыми котлами, притаилась стая моих стальных хищников — десять «Бурлаков». Низкочастотная вибрация от их работы передавалась через подошвы сапог, заставляя дрожать древнюю парижскую брусчатку. Измазанные сажей механики, похожие на чертей, выбравшихся из преисподней ради техобслуживания, мельтешили между машинами: проверяли системы, контролировали давление пара. Проходя вдоль строя техники и раздавая итоговые указания, я был доволен. Все работало безупречно.

Петр, облаченный в простую, побитую в походах кирасу поверх зеленого мундира, возвышался над строем пехоты. Никаких пафосных речей с броневика. Император просто шагал вдоль шеренг и тяжелой ладонью хлопал по плечам и отпускал соленые, понятные только служивым шутки. Спины гвардейцев выпрямлялись, а пальцы, побелевшие от холода, крепче стискивали ложи фузей. Словно живая динамо-машина, он, проходя мимо, подзаряжал этот огромный человеческий аккумулятор своей бешеной статикой.

Строгая геометрия военного лагеря вдруг нарушилась: сквозь ряды офицеров у подножия башни просочились две женские фигуры, совершенно чужеродные здесь.

Анна. Спина как натянутая тетива боевого лука. Никаких заламываний рук или театральных обмороков, принятых в местных салонах. В ее бездонных темных глазах плескалась такая концентрация тревоги, что мне даже стало немного неуютно. Не помню кто в последний раз так за меня переживал. Может, Любава…

Подойдя вплотную, она молчала. Слова сейчас были бесполезны. Ледяными, мелко дрожащими пальцами она поправила мне воротник, который я, собираясь в темноте, застегнул кое-как.

Приподнявшись на цыпочки, она быстро коснулась губами моей небритой щеки. Благословение. Печать. Оберег высшего уровня защиты.

— Возвращайся, — ее шепот перекрыл еле слышное улюлюкание солдатни.

Чувствуя, как лицо заливает предательский румянец, я неловко кашлянул, пытаясь скрыть эмоции.

Периферийным зрением я фиксировал зеркальное отражение нашей сцены. К Меншикову, с важным видом натягивавшему лосиные перчатки, подошла Жаннет. Оправившаяся от болезни, с легким румянцем на щеках, она что-то шепнула ему на французском, поправляя съехавшую муаровую ленту. А затем — так же скромно и буднично — запечатлела поцелуй на его щеке.

Внутренний таймер отсчитывал секунды до неминуемого взрыва. За подобную публичную вольность Светлейший испепелил бы любого свидетеля, а саму девчонку стер в порошок вместе со своим уязвленным самолюбием. Однако вместо ожидаемого рева и брызжущей слюны Меншиков остолбенел. Грозный полубог русского двора, хлопал глазами, совершенно обезоруженный, словно юнец, впервые познавший женскую ласку за сеновалом. Смущенно крякнув в кулак и стрельнув глазами по сторонам, он поймал мой взгляд и вдруг расплылся в совершенно мальчишеской ухмылке.

Анна с Жанетт шустро удалилась поклонившись Петру, сдерживающего смешок.

Подойдя ко мне, Данилыч без лишних церемоний ткнул меня локтем в бок. В его глазах плясали веселые черти, а этот грубый жест переводился однозначно: «Ну что, брат, видал? Во дают наши бабы! Прямо перед армией!».

Ответная улыбка сама наползла на лицо. В эту секунду мы перестали быть временными союзниками, связанными политической необходимостью. Мы стали просто двумя мужиками, которых провожают на войну их женщины.

— К машинам! — громовой раскат голоса Петра перекрыл шум, возвращая нас в боевой режим.

Колонна прыгнула вперед, повинуясь резкому выбросу пара. Никакого парадного марша, только злой, агрессивный рывок на предельных оборотах. Взламывая резиноидами парижскую брусчатку и превращая ее в щебень, десять «Бурлаков» шли в авангарде стальной волчьей стаей. Следом, глотая пыль и едва поспевая за темпом техники, рысью двигалась пехота, чей топот сливался с низкочастотным рокотом двигателей в жуткую индустриальную симфонию. Мы неслись к Версалю.

Хлипкие заслоны, выставленные в спешке, прекращали существование за секунду до столкновения. Баррикады из перевернутых телег и вывороченных бревен разлетались в щепки, не способные погасить инерцию многотонных монстров. Французы жали на спусковые крючки мушкетов, но свинцовые пули лишь бессильно цокали по наклонным бронелистам, напоминая град, барабанящий по жестяной крыше. Страх охватывал врага задолго до того, как они могли различить наши знамена сквозь клубы дыма.

Однако подступы к самому Версалю заставили нас сбавить обороты. За ночь инженеры Дофина, надо отдать им должное, превратили идиллический пейзаж в зону смерти. На пологих, ухоженных холмах, окаймлявших королевский парк, развернулись полноценные артиллерийские батареи. Двенадцатифунтовые крепостные монстры, снятые с бастионов, смотрели на нас черными провалами жерл.

Едва мы вынырнули из-за лесополосы, горизонт озарился вспышками. С противным воем, режущим уши, первая чугунная болванка перемахнула через мою машину и ухнула где-то в тылу, оборвав чей-то крик. Вторая легла с недолетом, подняв фонтан земли и швырнув горсть камней в лобовую броню. Корпус «Бурлака» отозвался вибрацией.

— Маневрируй! — гаркнул я механику, перекрывая шум. — Рваный ритм! Не дай им взять упреждение!

Однако по ту сторону стояли не новобранцы, а мастера своего дела. Третий снаряд нашел свою жертву: головной «Бурлак» содрогнулся. Скрежет рвущегося металла аж до мурашек затянул нутро. Потерявшую управление машину развернуло поперек дороги, подставив незащищенный борт под следующий удар.

Расплата последовала мгновенно. Чугунный гостинец, пущенный с убойной дистанции вскрыл борт подбитой самоходки. Рваная пробоина на миг осветилась внутренней вспышкой — детонация боекомплекта или разрыв котла, — после чего из всех щелей повалил жирный дым. Не знаю, что там загорелось, но полыхнуло. Сорванный взрывом люк кувыркнулся в воздухе, выпуская наружу живые факелы.

Внутри меня сработал аварийный выключатель, отсекая холодную логику стратега. Вид моих парней, катающихся по земле в попытке сбить пламя, выжег остатки самообладания, уступив место «красной пелене» берсерка. Уничтожение моего творения, гибель экипажа воспринимались сейчас как личное оскорбление, а не как тактическая потеря. Они посмели сломать мое творение. А главное, они посмели убить моих людей.

— Всем бортам! — голос сорвался на звериный рык. — Делай как я! Цель — батареи! Плевать на пехоту! Дави пушки!

С точки зрения тактики это было безумие — атаковать в лоб пристрелянные позиции тяжелой артиллерии. Но в тот момент тактические схемы отправились к лешему.

Довернув рычаги, я бросил свой «Бурлак» прямо на центральный холм, туда, где изрыгали смерть самые крупные калибры. Повинуясь стадному инстинкту и моему приказу, оставшиеся восемь машин веером рассыпались по полю, устремляясь в атаку.

Мы неслись по открытому пространству, игнорируя кипящую от разрывов землю. Броня вздрагивала от касательных ударов, заклепки жалобно скрипели, грозя вылететь из пазов. Внутренности танка превратились в филиал ада: грохот, жар, лязг и вибрация, от которой крошились зубы. Но мы шли неотвратимо, как кармическое возмездие.

Нервы французских канониров не выдержали вида надвигающейся стальной лавины. Темп стрельбы возрос, но точность упала — торопливость сбивала прицел, руки дрожали, запальные трубки гасли.

Шипя двигателем на пределе оборотов, мой «Бурлак» взлетел на вершину холма. В узкую смотровую щель я успел заметить перекошенные ужасом лица артиллеристов, тщетно пытавшихся развернуть многопудовый ствол.

— Дави!

Машина накренилась и всей своей многотонной массой шлепнулась на орудие. Раздался ни с чем не сравнимый звук ломающегося чугуна и треск дерева — лафет превратился в щепки, ствол лопнул, как стеклянная трубка. Мы проутюжили позицию, перемалывая зарядные ящики, пирамиды ядер и тех, кто не обладал достаточной прытью, чтобы исчезнуть с дороги. Развернувшись на месте, как танк, вспахав дерн, я поддел второе орудие и просто скинул его в ров, как сломанную игрушку.

По периметру творился схожий хаос. Остальные «Бурлаки», ворвавшись на позиции, устроили показательную бойню. Никакой стрельбы — грубая кинетическая энергия. Они давили, крушили, втаптывали в грязь гордость французской артиллерии. Это была месть, жестокая расплата за сгоревших товарищей.

Пять минут — и на холмах воцарилась тишина. Слышался треск горящих лафетов и стоны раненых. Главный щит Версаля превратился в груду искореженного металлолома.

Цена прорыва оказалась высокой: один «Бурлак» догорал, чадя черным остовом, второй замер на склоне с перебитой ходовой. Однако уравнение было решено в нашу пользу. Дорога на Версаль была открыта.

Где-то вдалеке офицеры хриплыми голосами разворачивали армию в осадные порядки, но их команды тонули в воздухе. Дышать было трудно: легкие обжигал тошнотворный коктейль из гари и приторного душка пролитой крови.

Версаль оказался в удавке. Не приближаясь к стенам на дистанцию мушкетного залпа, наши полки растеклись по периметру, закупоривая артерии снабжения. Отборные роты егерей, сжимая в руках трофейные нарезные штуцеры, бесшумными тенями растворились в лабиринтах королевского парка. Место для галантных прогулок и философских бесед превратилось в зону свободную от жизни. Любой фонтан, каждая мраморная нимфа, каждая идеально постриженная самшитовая аллея теперь просматривались нашими ружьями.

К главным воротам, под сухую барабанную дробь, направился одинокий всадник с белым флагом — молодой французский капитан из свиты де Торси. В его седельной сумке лежал наш ультиматум. Он был коротким: немедленная капитуляция. Выдача головой Дофина, Марии Эмилии и всего военного совета. Альтернатива — штурм и тотальная зачистка без права на милосердие. Срок — до рассвета.

Впрочем, иллюзий мы не питали. Парламентер был данью вековым традициям, ритуальным танцем перед финальным актом.

Петра я нашел на гребне холма, посреди дымящихся руин разгромленной батареи. Он стоял у самого края обрыва, возвышаясь над искореженными лафетами и растерзанными телами, и, не отрываясь, смотрел в подзорную трубу. Бешеная энергия, гнавшая меня в самоубийственную атаку, иссякла.

Подойдя, я молча встал рядом. Он даже не повернул головы.

Внизу, подсвеченный кровавым золотом заходящего солнца, лежал Версаль. С высоты холма открывалась панорама, идеальный чертеж, воплощенный в камне и зелени. Пугающая, нечеловеческая гармония. Лучи аллей расходились от дворца. Зеркала прудов и Гранд-канала отражали багровое небо, не искажая ни единого облака. Беломраморные статуи богов и героев в этом предзакатном свете казались живыми стражами вечности. Это был эдакий манифест абсолютной власти над хаосом природы, симфония, застывшая в мраморе и золоте. Гений человеческий здесь бросил вызов самому Творцу.

И я понимал Петра. Ломать такой шедевр — преступление против цивилизации, даже если там засел враг.

— Смотри, генерал, — тихо произнес царь, не опуская трубы. — Какую красоту ломать придется.

Он медленно повел трубой вдоль фасада, словно прощаясь с каждым окном и каждой статуей.

— Фонтаны… парки… А ведь могли бы и мы так. Даже лучше.

В этих словах была тяжелая тоска Мастера, вынужденного уничтожить творение другого Мастера.

— Упрямые дураки, — выдохнул он. — Сами, своими руками вынуждают все это в щебень крошить.

Глядя на него, я видел строителя, которому физически больно сносить красивое здание, чтобы расчистить площадку.

— Не кручинься, Государь, — слова вырвались сами, опережая мысль. — Сломаем это — построим свое. Лучше построим. И у себя.

Он медленно опустил трубу. Во взгляде — робкая надежда.

— Под Петербургом, — продолжил я, чувствуя, что попал в точку. — На самом берегу залива, чтоб с моря видно было. Дворцы поставим такие, что этот их Версаль убогой казармой покажется. И фонтаны. Сделаем каскады, Государь! Чтобы вода била выше колоколен, прямо в небо. И не насосами, как здесь, а самотеком, по науке. Чтобы круглые сутки шумели, а не по праздникам, как у французов. И с музыкой, с иллюминацией. Все послы от зависти удавятся.

Я говорил, а перед глазами уже стоял Петергоф из моего будущего. Большой каскад, сверкающий золотом Самсон, разрывающий пасть льву, шутихи, аллеи. Я продавал ему мечту, зная, что она реальна.

Для Петра это обещание стало инъекцией чистого адреналина. Одно дело — приказать мне и надеяться на то, что получится не хуже, и совсем другое — услышать подтверждение от инженера, который уже творил невозможное на его глазах, получить заверение, что будет лучше.

Мрачная маска сползла с его лица. Морщины разгладились, в глазах вспыхнул тот самый, одержимый огонь созидателя.

— Слово, генерал?! — его пальцы стальными клещами впились в мою перевязь. — Построишь?!

— Построю, Государь. Обещаю.

Он громко и раскатисто рассмеялся. Так смеется мальчишка, получивший в подарок целый мир. Тоска испарилась. Он больше не видел перед собой вражескую цитадель, которую нужно брать большой кровью. Он видел перед собой чистый лист ватмана.

— Вот за это — спасибо, брат! — тяжелая ладонь с силой опустилась мне на спину, едва не выбив дух. — Вот это — разговор! А этих… этих мы быстро. Чтобы под ногами не путались. Мешают же строить!

Он снова вскинул трубу, но теперь смотрел на дворец совершенно иначе. Без пиетета и без жалости. Он смотрел на него с нетерпением прораба, оценивающего объем демонтажных работ.

Ночь накрыла лагерь плотным колпаком, но желанного ответа из Версаля мы так и не дождались. Дворец, погасив огни, превратился в черный, зловещий силуэт, вырезанный из картона на фоне звездного неба. Там, за стенами, зверь затаился в норе, готовясь к последнему прыжку. Стало очевидно, что они выбрали драку.

У нас же, напротив, муравейник взорвался активностью. Ватную тишину ожидания сменил ритмичный шум большой стройки, целью которой было разрушение. Забыв об усталости и сне, солдаты волокли тяжелые бревна и вязанки фашин из колючего хвороста, чтобы забить глотки глубоким рвам, опоясывающим парк. В пляшущем свете сотен факелов плотники сбивали штурмовые лестницы, и стук топоров напоминал лихорадочное биение сердца. Артиллеристы, срывая ногти и матерясь сквозь зубы, на руках выкатывали уцелевшие пушки на дистанцию кинжального огня. Воздух провонял запахом свежей стружки.

Наблюдая за лагерем, я фиксировал разительный психологический контраст. Французы из корпуса де Торси точили клинки с видом обреченных, идущих на эшафот. Для них предстоящий штурм был святотатством, стрельбой по иконам собственной истории. Им предстояло убивать вчерашних собутыльников, штурмовать символ величия Франции. На их лицах застыла печать братоубийственной трагедии.

Мои же преображенцы, напротив, демонстрировали завидный профессиональный цинизм. Версаль? Да хоть Вавилон. Для гвардии это была просто очередная галочка в списке задач, сложная, грязная и понятная работа. Чистка фузей, подгонка амуниции, сальные шуточки у костров — рутина войны, лишенная всякого священного трепета. Есть приказ, есть цель, есть средства. Ничего личного.

Глубокой ночью, завершив инспекцию постов, я обнаружил Петра у главного костра. Он стоял спиной к лагерному шуму, вглядываясь в чернильную тьму, где прятался вражеский дворец. Я молча занял позицию рядом.

Мы не обсуждали тактику и не подсчитывали цифры будущих потерь. Жребий был брошен, приказы отданы. Мысли императора витали в иной плоскости.

— А скажи, генерал, — голос его звучал мечтательно, диссонируя с лязгом оружия вокруг, — можно ли заставить воду петь?

Вопрос застал меня врасплох. Я перевел взгляд на профиль царя.

— Что именно, Государь?

— В фонтанах. Чтобы она, вода… играла. Гудела, как орган в кирхе. Способен твой инженерный ум такое сотворить?

Он повернулся ко мне. В отблесках костра его глаза горели мальчишеским азартом.

— Технически — решаемо, — кивнул я, мгновенно переключаясь в режим конструктора. — Система клапанов, резонаторы, точно рассчитанное давление в трубах. Водяной орган. Механика капризная, требует тонкой настройки, но вполне реальная.

— А каскад? — перебил он, не слушая детали. — Чтобы как лестница в небо? Золото, статуи, мощь такая, чтобы дух захватывало, чтобы иноземцы рты разевали?

— И это сделаем. Были бы руки, чугун и твоя воля, Государь.

Он умолк, снова уставившись на темный силуэт дворца. Но я прекрасно видел, что его взгляд проходит сквозь стены Версаля, устремляясь за тысячи верст на восток. Туда, где над болотами Невы встает туман. Петр мысленно уже покинул Францию. Он уже дома. Он уже прорубает просеки, забивает сваи в зыбкий грунт, чертит тростью на песке схемы своих грандиозных фонтанов.

Все происходящее здесь — штурм, кровь, политика — для него стало пройденным этапом. Досадной помехой, строительным мусором, который нужно срочно убрать, чтобы не мешал Главному Делу.

Выходило, что вся черная работа — зачистка площадки, взрывные работы, убийство — ложатся на мои плечи. Такова моя роль в этой истории: быть бульдозером, расчищающим путь для императорской мечты.

— Государь! Генерал!

Вопль дозорного заставив нас отвлечься.

— На стене! Глядите!

Мы резко обернулись. Там, у входа во дворец, в пляшущем свете одинокого факела, трепетало белое полотнище.

Я прищурился. Флаг был слишком мал для капитуляции. И держал его не знаменосец, а офицер в парадном мундире. Флаг парламентера.

Перехватив взгляд Петра, я увидел, как радость на его лице сменяется колючей досадой, видать тоже надеялся на их капитуляцию. Легкой прогулки не будет.

Начиналась последняя дуэль. Переговоры.

Глава 6

С рассветом облегчение не наступило. Выползший из парковых низин молочный туман поглотил поле вместе с темной громадой дворца, оставив взамен сырость и пробирающий до костей холод. Лагерь оцепенел. Всё войско превратилось в напряженный слух, от солдата, грызущего окаменевший сухарь, до фельдмаршала, застывшего над картой.

Внутри наспех разбитого штабного шатра было шумно.

— Я пойду. — Де Торси, глава законного правительства Франции, метался по тесному пространству, каждый его шаг сопровождался чавканьем грязи под каблуками. — Мой статус обязывает говорить с ними, кто бы там ни прятался.

— Сядь, маркиз, — голос Петра громыхнул, заглушая шорох мелкого дождя.

Загородив собой вход, царь вглядывался в мутную пелену.

— Я пойду. Гляну в глаза этому Людовику, узнаю цену его короне на сегодняшнем торге.

— Исключено, Государь! — Возражение вырвалось у меня раньше, чем я успел обдумать формулировку. — Ты пойдешь, и мы получим царственного заложника. Нам это не надо.

На меня уставились две пары глаз: одни метали молнии раздражения, в других читалось искреннее недоумение.

— Господа, включите логику. — Я указал на полог шатра, за которым скрывался безмолвный дворец. — Посмотрите на факты. Кто вышел к нам? Герцог? Министр? Дофин соизволил лично махать простыней? Нет. К нам отправили простого офицера, как я понимаю.

— И как это понимать, генерал? — Де Торси наконец прекратил свое хаотичное движение.

— Вариантов всего два. Либо это плевок в лицо: посылая к императору мелкую сошку, они демонстрируют пренебрежение. Либо, — я снова умолк, взвешивая вероятность, — в той крысиной норе просто не осталось никого чином выше, у кого хватило бы духу высунуть нос наружу. Оба расклада кричат о царящем внутри хаосе.

Тяжелым взглядом я обвел присутствующих, фиксируя внимание на каждом.

— Отправлять на переговоры с капитаном монарха — значит уронить статус. Такую демонстрацию слабости история нам не простит. Уровню капитана соответствует иной. Я пойду.

Скрежет зубов Петра был слышен даже в дальнем углу шатра. Мысль оставаться зрителем, пока другие вершат историю, причиняла ему физическую боль. Однако против железных аргументов крыть было нечем.

— Добро, — нехотя вырвалось у него. — Иди. Однако, — его взгляд, казалось, мог прожечь дыру в груди, — ухо держи востро. Орлов!

Василь, до этого сливавшийся с тенью в углу, вышел на свет, не переставая править лезвие кинжала.

— Возьмешь лучших. Егерей, способных снять белку в глаз на предельной дистанции. Рассыпь людей по парку, вдоль дороги. Пусть каждый куст станет огневой точкой. Французский щеголь должен чувствовать дыхание смерти на затылке от первого до последнего шага. При малейшем подозрении — огонь. Задача ясна?

— Так точно, Государь.

Снаружи туман сгустился настолько, что его, казалось, можно было черпать ложкой. Звуки вязли в этой вате, расстояния искажались, теряя смысл. Впереди, метрах в ста, сквозь белесую мглу проступал одинокий силуэт под белым флагом.

Шагая к нему, я кожей ощущал спиной тяжелый взгляд Петра и присутствие сотен невидимых стволов. Егеря, растворившиеся в мокрой траве, держали сектор под прицелом.

Передо мной стоял капитан королевской гвардии — мальчишка лет двадцати пяти, явно не подходящий для роли переговорщика в такой игре. Холеный красавец, чье естественное место обитания — паркетные залы под хрустальными люстрами, посреди развороченного артиллерией поля смотрелся инородным телом. Вид он имел жалкий. Землистая, нездоровая кожа, глубокие тени под глазами, свидетельствующие о бессонной ночи. Древко флага ходило ходуном в его руках, обтянутых белоснежной лайкой. Довершало картину расплывшееся на груди, поверх золотого шитья синего мундира, бурое пятно от пролитого вина.

Десять шагов — ровно такая дистанция теперь разделяла нас. Клубящийся у сапог туман скрывал растерзанную копытами землю, сужая мир до пятачка мокрой травы. При моем приближении капитан вздрогнул. Темные глаза метнулись по сторонам в поиске пути к отступлению, которого не существовало. На его ресницах оседала водяная взвесь. Толмача я звать не стал: за месяцы кампании мой французский прокачался до уровня, позволяющего обходиться без «испорченного телефона» переводчиков.

— Генерал Смирнов, — французская речь звучала так, словно проходила через вату. — Уполномочен вести переговоры. Докладывайте.

Он судорожно сглотнул, и кадык на тонкой шее совершил нервный скачок.

— Я… капитан Д’Эссо. М-монсеньор генерал… — язык заплетался, отказываясь повиноваться хозяину. — Мы… мы просим о перемирии.

Просим. В этом слове, произнесенном офицером элитной части, сквозила капитуляция. Или у меня проблемы с переводом? Нет, акустика здесь отменная.

— Перемирие? — Кривая усмешка сама собой наползла на лицо. — Любопытный тактический маневр. Еще вчера вы готовились накормить нас свинцом. Что изменилось?

— Произошли… определенные обстоятельства, — пробормотал он.

— Обстоятельства? — Сократив дистанцию еще на шаг, я заставил его попятиться. — Порох отсырел? Или в винных погребах Версаля показалось дно?

В ответ — тишина.

— Хорошо, капитан. Вы можете сдаться. Прямо сейчас. Гарантирую жизнь личному составу. Офицерам оставлю шпаги.

Само слово «сдаться» подействовало явно негативно. Вскинув голову, он полоснул меня взглядом.

— Никогда! — Слова вылетали вместе с брызгами слюны. — Мы — гвардейцы Короля! Плен для нас — бесчестье! Мы умрем на стенах, однако оружия не сложим!

Реакция выглядела абсурдной. Гордость — это понятно, однако здесь она граничила с шизофренией. Дрожать, вымаливая перемирие, и одновременно лезть в бутылку при упоминании плена? Система уравнений не сходилась. А ведь ему было страшно. Это видно невооруженным взглядом. Кажется, я чего-то не понимаю.

— Чего вы на самом деле боитесь, капитан? — Тон сменился. — Нашего штурма?

Едва заметное отрицательное движение головой.

— Мы не боимся вас, генерал… — шепот сорвался с губ, глаза снова забегали, сканируя туман.

Он осекся. Закусил губу.

Что у них там произошло? Бунт? Эпидемия? Дезертирство? Окружающая мгла сгущалась, превращая звуки нашего лагеря — далекое ржание коней, лязг железа — в подводное эхо.

— Я… я не могу говорить.

— Тогда зачем этот спектакль? Тянете время?

— Я объясню. Всё объясню, — в его взгляде читалась мольба. — Однако мне нужно ваше слово, что перемирие будет. Что штурм не начнется, пока вы меня не выслушаете. Нам нужен перерыв от боя. Хотя бы пара часов.

— Чтобы сбежать? Или дождаться подмоги от друзей?

— Нет у нас друзей! — Крик боли был настолько искренним, что мой детектор лжи дрогнул. — Мы одни! Поймите, генерал… Просто дайте слово, что не отдадите приказ на атаку немедленно!

Классическая дилемма. На одной чаше весов — сбивчивый лепет перепуганного мальчишки. На другой — возможность захлопнуть ловушку, воспользовавшись хаосом врага. Однако риск велик: если он не врет, если во дворце произошел некий форс-мажор, слепой штурм может стоить мне тысяч жизней.

Обернувшись, я бросил взгляд на холм. Сквозь молочную пелену проступал гигантский силуэт Петра. Царь ждал.

Логика требовала атаковать. Верить противнику, останавливать запущенный механизм войны из-за истерики капитана — глупо. Однако интуиция уже не раз вытаскивавшая меня с того света, настойчиво сигналила об обратном.

Решение созрело мгновенно.

— Хорошо, капитан. — Мой голос прозвучал неожиданно громко. — Даю слово. Ттишина до полудня. Ваши люди не стреляют, мои остаются на позициях. А теперь — выкладывайте.

Капитан судорожно втянул воздух, напоминая утопленника, которого только что выволокли на берег. Грязная перчатка прошлась по лицу, размазывая в серую кашу пот и туманную изморось.

— Вчера вечером… после того, как ваши механические дьяволы перемололи нашу артиллерию, дворец накрыл хаос. — Речь его была быстрой, рваной, окончания слов проглатывались. — Ожидание немедленного штурма парализовало волю. Офицеры метались, выкрикивали бессмысленные приказы, которые никто не исполнял. Затем… затем всю гвардейскую верхушку срочно затребовали в тронный зал.

Взгляд француза расфокусировался, упершись в молочную пелену тумана, словно там, в пустоте, снова разыгрывалась вчерашняя сцена.

— Мы готовились принять последний бой, умереть на стенах с честью. Вместо этого к нам вышли Дофин и мадам де Шуэн. Его Высочество вел себя… неестественно. Бегающий взгляд, трясущиеся руки, при этом — громкий, почти веселый голос. Он рассыпался в благодарностях за верную службу, говорил о гордости. А следом… приказал выкатить бочки с лучшим вином из королевских запасов. И объявил, что дарует своей «бесстрашной гвардии» ночь отдыха перед решающей битвой.

Слушая его, я ощущал, как волосы на затылке начинают шевелиться. Отдых? Попойка? В ночь перед гарантированным штурмом? Это выходило за рамки простой глупости. Это пахло саботажем или полным психическим распадом командования.

— Всех, — продолжал капитан, — сняли с постов. Стены, ворота, караулы — всё брошено. Нас загнали в Большую галерею, где уже ломились столы. Мясо, хлеб, вино рекой… Настоящий пир во время чумы. Приказ был однозначным: есть, пить и спать.

Он сделал паузу, собираясь с силами.

— Вино оказалось крепким, а люди — измотанными. Хмель ударил в головы мгновенно. Спустя час Большая галерея превратилась в лежбище: гвардейцы спали прямо на столах и на полу. Я тоже пригубил кубок, однако что-то не давало покоя. Притворившись мертвецки пьяным, я заполз в темный угол, за тяжелую бархатную портьеру.

Голос капитана упал до шелестящего шепота.

— Вам лучше самим увидеть, — он отошел в сторону приглашающее протягивая руку ко входу во дворец.

Капитана колотило. Мой мозг сбоил, пытаясь обработать входящие данные. Тени, красные глаза, неестественная моторика… Звучит как бред сумасшедшего, чей рассудок треснул от перенапряжения.

Однако соматику не подделать. Животный ужас, читавшийся в каждом движении француза, был настоящим. Симуляция исключалась. Оставалось понять переменную, способную за одну ночь превратить закаленного гвардейца в заикающуюся развалину.

Отбросив мистику — я человек двадцать первого века, демоны под кроватью не мой профиль, — я начал просчитывать вероятности. За любым «кошмаром» всегда стоит физика, химия или психология.

Для ловушки схема слишком сложная. Зачем этот спектакль с перепуганным парламентером? Проще выманить меня на нейтральную полосу и повязать. Значит, во дворце действительно произошел форс-мажор, обнуливший все предыдущие расклады. Слепой штурм в таких условиях грозит катастрофой: мы рискуем вломиться в капкан, расставленный третьей силой.

Решение сформировалось.

Развернувшись к лагерю, я нашел взглядом вершину холма. Сквозь туман смутно проступала гигантская фигура Петра. Царь ждал. Подняв руку, я подал условный сигнал: «Все в порядке».

Затем внимание снова переключилось на француза.

— Ведите, капитан. Показывайте.

Кивнув с явным облегчением, он, все еще дрожащей рукой, указал на темную громаду ворот Версаля.

Тяжелые створки сомкнулись за спиной с чугунным стоном, отсекая нас от шума лагеря. Внутренний двор встретил акустическим вакуумом. Темные провалы окон, отсутствие часовых, пустота.

Д’Эссо шел впереди. Дрожь унялась, сменившись дерганой походкой человека, вынужденного снова спуститься в ад. Эхо наших шагов под сводами пустых коридоров казалось единственным доказательством существования жизни. Воздух здесь был спертым и тяжелым. К ароматам дорогого табака и прокисшего вина примешивался тошнотворно-сладкий, медный дух.

В дальнем конце зала, за импровизированной баррикадой из наваленных в кучу стульев, гобеленов и перевернутых столов, жались друг к другу несколько десятков солдат. При нашем появлении стволы мушкетов взлетели вверх. Они провожали нас молчаливыми взглядами.

— Там… — прохрипел капитан, указывая трясущимся пальцем на двери.

Набрав полные легкие воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду, я толкнул створку.

Шаг внутрь — и реальность дала трещину — открывшаяся картина парализовала сознание.