Инженер Петра Великого - 12

Глава 1

Петербург, весна 1708 года.

В Малом кабинете дворца помещение заволокло табачным дымом. За длинным столом, заваленным картами, вершилась судьба Империи.

Во главе стола, в массивном отцовском кресле, восседал Алексей. От сутулого, напуганного юноши с затравленным взглядом не осталось и следа. Прямая спина, собранная фигура и цепкий взгляд, неотрывно следивший за докладчиком, принадлежали правителю.

— …таким образом, — Яков Брюс, стоявший у карты Европы, завершал доклад, — мы имеем дело с полноценным союзом, направленным против нас. Главные зачинщики — Вена и Лондон. Рим — их идеологическое знамя.

Он разложил на столе несколько отпечатанных в Женеве листков. Генералы с любопытством склонились над ними.

— Они используют наше же оружие, — продолжил Брюс. — Это грубая карикатура на Петра в виде медведя с дьявольскими рогами, боюсь, выполнена в стиле самого Государя. Против нас ведут и такую войну. — Сделав паузу, он перешел к главному: — Однако, как вы знаете, Государь и генерал Смирнов сумели переломить ситуацию. Союз, заключенный с Францией…

По рядам генералов пронесся облегченный вздох.

— …оказался недолгим, — глухо закончил Брюс.

Он поднял другой лист.

— Внезапная кончина короля Людовика XIV изменила расположение сил. К власти пришел новый двор, враждебно настроенный к нам. Вот последнее донесение от наших людей в Париже. Человек, передавший его, был одним из лучших. Больше мы о нем не слышали.

Брюс начал читать.

— «Посольство окружено в Версале… Говорят о предательстве… По последним слухам, они прорвались на юг, в сторону Швейцарии, но это не точно…»

Он опустил бумагу.

— На этом все. Больше месяца ни единого письма. Государь и все посольство — исчезли.

Кабинет накрыла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитиля в свече.

— Не бывать этому! — разорвал ее зычный бас старого князя Голицына. Он вскочил, опрокинув стул. — Надобно идти на помощь! Немедля! Собирать армию и пробиваться в Европу, спасать Государя!

— Верно! — поддержали его другие воеводы. — Не оставим батюшку-царя на поругание!

Зал взорвался. Горячая волна ярости поднялась в Алексее — кровь отца требовала броситься вперед, ломать, крушить! Он добела вцепился в подлокотники кресла, загоняя этого зверя обратно в клетку. А потом заговорил. Его голос, скопированный у Учителя — резанул по ушам.

— Идти куда, князь? На запад? А куда именно? В Варшаву? В Берлин? В Париж? Вы предлагаете бросить русскую армию вслепую в самое пекло, не зная ни расположения врага, ни местонахождения Государя? — он обвел их тяжелым взглядом. — Чтобы нас разбили по частям, оставив столицу и всю страну беззащитной?

Он чуть повысил голос.

— Отец и Учитель доверили нам Империю. Наша задача — сберечь ее, а не совершать героические глупости.

Последние слова прозвучали с такой интонацией, что старый Голицын поежился и аккуратно сел на свое место.

— Наша задача сейчас, господа, — Алексей встал, опираясь костяшками пальцев на стол, — не размахивать саблями, держать оборону. И копить силы. Превратить Империю в механизм, где каждый винтик знает свое место. Отладить его. Накопить пар в котле. Чтобы, когда придет время, дать полный ход. — Он вернулся в кресло, его голос снова стал деловым.

Стоя в стороне, Брюс с мрачным удовлетворением наблюдал за этой сценой. Мальчик умер. Родился Наместник. И где-то там, в неведомой дали, Учитель, несомненно, был бы им горд.

Как только воинственный пыл в кабинете поутих, Алексей направил разговор в иное русло.

— Итак, господа, — его голос стал сухим, деловым, — прежде чем планировать походы, разберемся, с чем мы, собственно, можем воевать. Господин Поликарпов, вам слово.

Лучший ученик Магницкого, Иван Поликарпов, поднялся и развернул на столе огромную, нарисованную от руки схему, похожую на родословное древо.

— Вот, Ваше Высочество, — он водил по схеме указкой, — система, запущенная генералом Смирновым. Игнатовское — это корень. Оно дает сталь, машины, идеи. От него идут два главных ствола: на Урал, где Демидов по нашим чертежам наращивает выплавку, и сюда, на северо-запад.

Генералы с недоумением разглядывали эту паутину кружков и стрелок.

— Новгородская мануфактура, — указка ткнула в одну из ветвей, — дает триста ружей «Шквал» в месяц. Триста голодных зверей, которых нам нечем кормить! Каждый из них «съедает» в бою до тысячи патронов в час. Наше же производство — две тысячи патронов в месяц. — Поликарпов сделал паузу, обводя генералов тяжелым взглядом. — Этого хватит на три минуты боя. Для одного полка.

Цифры, произнесенные безэмоциональным голосом, пришибли генералитет.

— Главная проблема, — Поликарпов провел линию от Урала до Новгорода, — вот. Слишком длинная и тонкая. Обозы с уральской сталью идут месяц. Любой сбой — и производство встанет. Петербургский Острог, — указка переместилась на верфь, — дает одну «Катрину» в месяц. Больше пока не можем. Появилась нехватка части материалов. Вывод напрашивался сам собой: мы создали чудо-оружие, однако не могли его обеспечить. Наш промышленный механизм, хоть и работал, но с отчаянным скрипом.

— Благодарю, — Алексей коротко кивнул. — Казна, Яков Вилимович?

Брюс, не вставая, разложил свои бумаги. Доклад был коротким: разрыв торговых сношений с Европой, падение доходов, рост военных расходов. Итог — золота в казне хватит месяца на три. Не больше.

Старый Голицын, еще час назад рвавшийся в бой, сидел ссутулившись. На его лице явно рассматривалась растерянность ребенка, у которого отняли любимую игрушку.

— Южные границы. — Алексей вновь повернулся к Брюсу. — Что турки?

Брюс снова углубился в свои бумаги.

— А вот здесь, Ваше Высочество, самое любопытное, — сказал он с нескрываемым удивлением. — Турки ведут себя на удивление мирно. Более того, наш посол в Стамбуле сообщает, что они, ссылаясь на наш торговый договор, начали чинить всяческие препятствия австрийским купцам в Леванте. Похоже, экономический союз, который генерал Смирнов заключил с визирем, работает даже в его отсутствие. Они держат слово.

Новость была настолько хороша, что в нее трудно было поверить. Южный фронт пока что спокоен. Это давало хоть какую-то передышку. Совет постепенно обретал черты рабочего совещания. Проблемы были огромны.

Обнадеживающий доклад Брюса оборвал стук двери. На пороге, шатаясь, стоял гвардейский капитан, а за ним двое солдат втащили в комнату человека в лохмотьях дорожной грязи и запекшейся крови, который тяжело хватал ртом воздух.

— Царевич! — выдохнул капитан. — Гонец с западной границы! Из-под Чернигова! Едва прорвался!

Гонца усадили на стул. Он жадно осушил поднесенный стакан воды и только потом смог говорить.

— Ваше высочество… — прохрипел он, глядя на Алексея воспаленными глазами. — Генерал Репнин шлет донесение. Приказ ваш исполняем. В большое сражение не вступаем, жжем и давим супостата малыми отрядами. По лесам их гоняем, обозы отбиваем, спать не даем. Поляки злы, как черти, а казаки гетмана-предателя и вовсе разбегаться начали.

Алексей слушал, сохраняя каменное спокойствие.

— Однако это не все, Ваше высочество, — гонец подался вперед. — Ротмистр один, что у вас на особом счету… ослушался.

Старый Голицын недовольно закряхтел.

— Он со своей сотней, — продолжал гонец, не обращая внимания на ропот, — ушел в тыл к Мазепе. На три дня пропал. Думали, сгинул. А сегодня ночью вернулся. И привез… — гонец перевел дух, и в кабинете повисла звенящая тишина, — привез самого гетмана! Мазепу! Живьем взял, старого пса! Вместе с казной его и всем архивом! Крестьяне местные указали, где он ночевал, в хуторе заброшенном. Ротмистр его тепленьким и накрыл, сонного!

Слова гонца взорвали тишину. Старый Голицын, забыв про подагру, вскочил и, размахивая кулаком, довольно заорал. Кто-то опрокинул бокал с вином. В кабинете на несколько мгновений воцарился радостный хаос.

Алексей же нахумрился. Мазепа. Он помнил слова Учителя, сказанные Отцу как-то в Игнатовском, вполголоса: «Не верь ему. У этого старика душа кривая, как турецкая сабля. Предаст при первой же возможности». Отец тогда отмахнулся. Не поверил. А Учитель, как всегда, оказался прав. Алексей, увидел то, чего не разглядел его великий, но ошибающийся отец. Эта правота, от которой сводило скулы, пьянила.

— Где он?! — голос вернулся к нему не сразу.

— Везут под усиленным конвоем, Ваше высочество. Завтра к утру будет здесь.

— Наградить ротмистра! — крикнул Голицын. — В полковники его!

— Судить за ослушание приказа! — проворчал другой генерал, сторонник устава.

Алексей оборвал их споры. Он поднялся.

— Я сам решу, что делать с ротмистром. И с Мазепой.

Он обвел взглядом советников. Ликование на их лицах сменилось напряженным ожиданием.

— Что будем с ним делать, Ваше Высочество? — первым нарушил тишину прагматичный Брюс. Он уже мыслил на шаг вперед. — Фигура знаковая. Сам по себе — ничего не стоит. Однако как символ…

Он задумчиво протянул:

— Его можно обменять. Выгодно обменять. На что-то по-настоящему ценное. Например, — он посмотрел на Алексея, — на гарантии безопасного коридора для посольства. Австрийцы, я уверен, дорого дадут за такого союзника. Живой Мазепа в их руках — постоянная угроза для наших южных границ, возможность снова поднять смуту. А мертвый… мертвый он им бесполезен.

Идея была здравой, абсолютно в духе Смирнова. Использовать предателя как разменную монету. Спасти отца, пожертвовав жаждой мести. Морозов, как купец, тут же оценил выгоду и согласно закивал. Генералы, подумав, тоже пришли к выводу, что спасение Государя важнее всего.

Все взгляды были прикованы к Алексею. В тишине кабинета, казалось, звенел его безмолвный внутренний поединок. В нем боролись двое.

Одна его часть, вылепленная Смирновым, видела в предложении Брюса логику. Мазепа — не человек. Мазепа — актив. Фигура, которую нужно пожертвовать, если это спасет короля. Чистая математика. Учитель, без сомнения, поступил бы именно так.

Но другая часть, отцовская кровь, жаждала иного. При мысли о Мазепе во рту появлялся привкус желчи. Месть требовала требовала забвения, выскоблить из истории саму память об этом человеке. Поймать Мазепу значило поймать Иуду. А Иуду не меняют. Иуду казнят. «Повесить собаку!» — ревела в нем ярость отца.

Он молчал. И советники, не понимая этой бури, принимали его молчание за нерешительность.

— Ваше Высочество, Яков Вилимович дело говорит, — подал голос Морозов. — Государь — бесценен. А этот… — он брезгливо махнул рукой, — товар. И сейчас этот товар в цене. Нужно продавать.

— Обменять! — поддержал его Голицын. — Любой ценой!

Они все были правы. Логика, здравый смысл, долг — все на их стороне. Алексей подошел к окну. Взгляд его скользнул по строящемуся Петербургу, по лесам верфей, по дымкам далеких мануфактур.

Торг — признание слабости. Месть — упущение возможности. Истинная болезнь — их уверенность в нашей беззащитности. А такую болезнь не лечат. Ее вышибают кувалдой.

Он подошел к карте.

— Господин Поликарпов, — обратился он к ученику Магницкого. — Сколько «Бурлаков» сейчас готово в Игнатовском?

— Двадцать восемь машин прошли обкатку, Ваше Высочество.

— Сколько «Катрин»?

— Три аппарата в летной готовности.

— «Шквалы»?

— Два полка полностью перевооружены.

Алексей кивнул.

— Вот наш ответ, господа, — он обвел взглядом ошеломленных генералов. — Никакого распыления сил. Мы соберем все, что у нас есть, в один стальной кулак. В экспедиционный корпус.

Его карандаш забегал по карте.

— Этот кулак мы сосредоточим здесь, под Смоленском, и нанесем удар. Никаких мелких стычек. Мы пойдем напролом. «Бурлаки» сметут их заслоны, «Катрины» укажут нам путь, а пехота со «Шквалами» выжжет все, что посмеет встать у нас на дороге.

— Но это война! — выдохнул Брюс. — Со всей Европой!

— Мы уже воюем с ней, — отрезал Алексей. — Но сейчас нам нужно показать им, что мы можем это сделать. И вот тогда, — он посмотрел прямо на Брюса, — мы начнем переговоры. Но уже на наших условиях. Будем требовать безоговорочной капитуляции их польских союзников и свободного прохода для нашего Государя как победителя.

— А как же их войско крестоносцев? — спросил Голицын.

Пока они соберутся, будет готов еще один кулак. А потом еще один. И еще.

В кабинете воцарилась тишина. Генералы, считавшие его нерешительным мальчишкой, смотрели на него совершенно по другому.

— А Мазепа? — подал голос Ромодановский.

Алексей перевел взгляд в окно. Все смотрели на Наследника. Прагматичный Брюс, ждущий решения политика. Горячные генералы, ждущие приказа полководца.

А не знал что решить. Удовлетворить ярость отца и казнить Иуду? Или сыграть в игру Учителя, пожертвовав фигурой ради победы?

Глава 2

Я опустил письмо. Корявые русские буквы плясали перед глазами: «Одинъ на одинъ». Все взгляды — тяжелый, недоверчивый де Брольи, цепкий, анализирующий герцога, испуганные взгляды остальных — сошлись на мне.

— Ловушка! — первым нарушил молчание герцог Орлеанский. Его голос рассек тишину. — Примитивная ловушка. Он хочет выманить генерала, захватить его и убрать. Савойский понимает, что без вас, многое не получится.

— Согласен, — тут же подхватил генерал де Брольи, и его рука сама собой легла на эфес шпаги. — Посылать генерала нельзя. Это предательство всех законов войны! Парламентера можно принять, однако идти на встречу с врагом, который сам же объявил нас вне закона… Нелепица.

Пока они наперебой сыпали аргументами, я не сводил глаз с Петра. Он молчал. Стоял, скрестив на груди могучие руки, и смотрел. Его взгляд был прикован к молодому австрийскому капитану, фон Райнеру, который все это время стоял с абсолютно непроницаемым лицом, с вежливым безразличием рассматривая узоры на потолке. Пётр изучал его. Долго, тяжело, будто пытался прожечь в нем дыру и увидеть за ним принца Савойского.

Вопреки моим ожиданиям, он не потащил австрийца на допрос. Медленно повернув ко мне голову, Пётр посмотрел в упор. Взгляд его был пуст. Ничего. Пустота. Передо мной было лицо человека, погрузившегося в лабиринты собственных мыслей, и то, что он там нашел, ему явно не нравилось.

— Ответ будет завтра, — произнес он, обращаясь к фон Райнеру, но глядя на меня. — В это же время. Здесь же.

Не дав никому высказаться, не позволив задать ни единого вопроса, он развернулся. Подойдя к столу, по пути смахнул на пол какую-то неважную карту. За небрежностью жеста читалось огромное, сдерживаемое раздражение.

И вышел. Полог шатра за ним захлопнулся, оставив нас в недоумении.

Капитана фон Райнера под усиленной охраной отвели в отдельный шатер. По моему приказу ему принесли вина и ужин — подчеркнуто уважительное обращение. Мы пока играем по их правилам.

Когда штаб опустел, я остался с герцогом наедине. Генералы разошлись по постам, бормоча проклятия. Медленно подойдя к столу, герцог взял письмо Савойского и еще раз пробежал глазами непонятные русские буквы.

— Надеюсь, генерал, — процедил он, не глядя на меня, — этот… разговор не повлияет на наши договоренности.

Я перевел взгляд на герцога.

— Мой кузен в Версале слаб. Его окружают фанатики. Мои сторонники ждут сигнала. Франция ждет.

Бросив письмо на стол, он вышел. Он не обвинял меня напрямую, лишь взвешивал риски. Что, если я действительно пойду на сговор с Савойским? Что, если русский император и его инженер просто используют герцога, чтобы потом заключить сепаратный мир с Австрией? В нем зародилось сомнение.

Я остался один в опустевшем шатре. Хитер, австрийский лис. Он даже не пытается нас обмануть. Просто бросил на стол кость и теперь смотрит, как мы начнем за нее грызться. И ведь начали. Герцог уже косится. Молодец, Евгений. Пять баллов за психологию.

Поведение Петра не поддавалось никакой логике. Почему завтра? Зачем эта пауза? Чтобы дать нам перессориться? Чтобы посмотреть на нашу реакцию? Или чтобы дать мне время подумать, найти контригру. Он не отстранил меня, бросил мне эту проблему, как собаке кость, и ушел, ожидая, что я ее разгрызу. Очередная его чертова проверка на верность и смекалку.

Неужели он действительно поверил, что я могу вести сепаратные переговоры? Мысль казалась абсурдной, дикой после всего, что мы прошли. Хотя в этом мире интриг и предательств, возможно все. Я оказался в изоляции. Враг сидел в своем лагере, однако его ядовитое дыхание ощущалось уже здесь, в штабе.

Подойдя к выходу из шатра, я откинул полог. Лагерь жил своей жизнью, но в воздухе висела нервозность: солдаты чистили оружие с ожесточенной сосредоточенностью, а офицеры, сбиваясь в кучки, напряженно перешептывались, то и дело бросая взгляды в мою сторону. Новость уже разлетелась. И теперь каждый гадал, что будет дальше. Предаст генерал или нет? Пойдет на встречу или струсит?

Я пошел куда-то, а куда — сам не знал. Ноги сами понесли меня вверх по узкой тропе, прочь от лагерной суеты, на скалу Салев, где на головокружительной высоте мои гвардейцы оборудовали наблюдательный пост.

На скальном выступе меня встретил холодный ветер. Он трепал волосы, продувал насквозь мундир и выдувал из головы все лишнее. Внизу, как на ладони, раскинулась долина. Женева, с ее черепичными крышами и тонкими шпилями, походила на игрушечный городок. Огромное, свинцово-серое полотно озера уходило за горизонт, а на востоке виднелись наши земляные укрепления.

При моем появлении двое дозорных, сидевших у сложенной из камней стенки, вскочили. Знаком я велел им оставаться на местах. Усевшись на холодный камень чуть поодаль, спиной к ним, я достал подзорную трубу, но, даже не поднес ее к глазам, просто сжимал в руках, пытаясь привести мысли в порядок.

Что за спектакль разыгрался в штабе? Поведение Петра не лезло ни в какие ворота. Эта отстраненность, публичная пауза… Проверка? Или он действительно сомневается в моей верности? Мысль казалась абсурдной, правда отмахнуться от нее не получалось. В памяти одна за другой всплывали картины: первая встреча, когда я показывал этому варварскому царю чертежи невиданной пушки; первые плавки в Игнатовском, где мы, черные от сажи, смотрели, как рождается новая русская сталь; рискованный рейд на Стокгольм, когда он поставил на кон свою репутацию, поверив в мою авантюру.

Я всегда был для него инструментом — сложным, капризным, иногда непонятным, зато эффективным. Его личным «чудо-оружием». Он ценил меня, да. Но так ценят хороший топор или верного пса. А что делают с инструментом, который становится слишком сложным? Который начинает действовать сам?

Взгляд упал на город внизу. Моя крепость. Мои редуты, построенные по моим расчетам. В мастерских мои инженеры собирают мои машины. В казармах марширует армия, вооруженная по моим стандартам. Анна управляет финансовыми потоками, которые создал я. Я выстроил здесь государство в государстве. Автономное, эффективное и подчиняющееся мне. Формально, конечно — Петру, но по факту, мне легко можно перехватить управление.

Я выругался. Размышляю так, будто Петр объявил меня предателем и я готовлю бунт.

История моего мира, да и этого тоже, пестрела примерами, когда любимцы королей заканчивали жизнь на плахе или с ножом в спине, как только их сила начинала бросать тень на трон. Гордыня предшествует падению. Бирон, Меншиков в его собственной судьбе, Фуке при Людовике… Список бесконечен. Неужели и меня ждет та же участь? Неужели Пётр — гений государственного строительства и параноидальный тиран в одном лице — увидел во мне конкурента? И теперь, ухватившись за провокацию Савойского, ищет повод избавиться от меня?

Эти мерзкие мысли возвращались, сколько ни гони. Вся наша конструкция, державшаяся на личном доверии царя, вдруг показалась опасно хрупкой.

Скрип сапог по камню заставил обернуться. Ушаков? Нет. Пётр.

Один, без свиты. Он подошел ближе. Его огромная фигура на фоне закатного неба казалась высеченной из гранита. Ни слова не говоря, он сел рядом на соседний валун, достал из кармана свою простую голландскую трубку и принялся не спеша набивать ее табаком.

Тишина затянулась минут на пять, не меньше. Внизу зажигались первые огни, превращающие город в россыпь дрожащих искр. Пётр раскурил трубку, и горьковатый дым потянуло в мою сторону. Я не решался нарушить это молчание.

— Красиво, — произнес он, выпуская клуб дыма. — Отсюда вся наша мышиная возня кажется такой… мелкой.

Он замолчал, глядя на панораму. Я тоже молчал. Он ждал, что я заговорю первым? Оправдаюсь? Попрошу объяснений? Не дождется. Я не сделал ничего, в чем стоило бы оправдываться.

Кажется он понял, что я не собираюсь начинать этот разговор. Он тяжело вздохнул и выбил трубку о камень.

— Ладно, — проворчал он, — хватит в молчанку играть. Говори, что думаешь. Только честно. Без твоих этих… дипломатических выкрутасов.

— А что тут думать, Государь? — ответил я, глядя вдаль. — Своим поведением ты дал понять всем, что сомневаешься во мне. Теперь герцог считает меня потенциальным предателем, а генералы не знают, что и думать. План Савойского сработал: он вбил между нами клин. Если это и была проверка, то цена у нее может оказаться слишком высокой.

Пётр не вспылил. Выслушав мои резкие слова, он нахмурился. Долго молчал, глядя куда-то вдаль, на темнеющие вершины гор.

— Ты прав, — наконец глухо произнес он. — Во всем прав. Спектакль я устроил знатный.

Он повернулся, и в свете гаснущего заката его глаза выглядели иначе — глазами уставшего человека.

— Знаешь, о чем я думал, глядя сегодня на этого австрийского щенка?

— О чем, Государь?

— О тебе, — просто ответил он. — Этот хитрый лис Савойский бьет куда надо. Ему не нужны наши стены. Он пытается отнять тебя у меня. Потому что знает: без тебя все это, — он обвел широким жестом долину, — просто груда железа и толпа напуганных мужиков.

Он помолчал.

— И я поймал себя на мысли: а ведь я и сам тебя боюсь, Смирнов. Иногда.

Ох ты ж, мать честная. Воздух застрял в легких. Это плохо, очень плохо. Неужели и вправду решил убрать меня?

— Дело не в предательстве, — усмехнулся он. — В том, что ты не предашь, я почему-то уверен. Дурак ты для этого, слишком правильный. Мой страх в другом. В том, что ты сделал. И в том, во что ты меня превратил.

Поднявшись, он подошел к краю обрыва и с силой пнул небольшой камень. Мы молча следили, как тот, кувыркаясь, летит в пропасть.

— Я смотрю на этот город… и вижу стрельцов, — он говорил, глядя в бездну. — Как они… клялись…, а потом готовы были рвать… Сестра… Софья… кровь моя… и то — нож в спину. Я с тех пор не верю никому. А ты… ты мне кто? И я верю тебе больше, чем им. Больше, чем себе иногда. Вот что страшно, Смирнов.

Он вернулся и сел рядом.

— Я привык все делать сам. Рубить, строить, тащить. Я — кузнец своей державы. Был им. А потом появился ты. И оказалось, что пока я машу молотом, ты уже изобрел паровой. Что пока я строю один корабль, ты подготовил верфь, которая будет строить их десятками. Я перестал быть мастером. Я стал… заказчиком. И это, мой механик, ломает меня. Коробит.

Он отвернулся, снова глядя на город.

— Сегодня, когда ты прочел это письмо, я поймал взгляды герцога, Меншикова, всех. В них читался один вопрос: а что, если правда? Что, если Смирнов договорится с Савойским? И я понял, что они верят в то, что ты можешь. Что у тебя хватит на это и ума, и сил. Мой страх не в твоей измене, генерал. Он в том, что ты стал настолько велик, что в твою измену могут поверить другие. Что твоя тень уже накрывает мой трон.

Он замолчал. А я просто потерял дар речи. Передо мной предстал одинокий человек, впервые в жизни встретивший равную себе силу и теперь не знающий, что с ней делать: опереться или уничтожить от греха подальше.

— А впрочем, — он вдруг усмехнулся, тихо и безрадостно. — Черт с ней, с властью. Не за то я тебя ценю, Смирнов.

Снова пауза, пока он собирался с мыслями. Сегодня вечер откровений. Все страньше и страньше.

— Знаешь, за что я тебе благодарен больше всего? Не за пушки. Не за машины. Не за эту победу в горах.

Он посмотрел на меня чуть наклонив голову. Я заинтересованно сузил глаза.

— За сына.

Я ожидал чего угодно, только не этого.

— Я ведь его уже похоронил для себя, — голос Петра стал глухим, хриплым. — Списал. Отрезанный ломоть. Брак. Я строю империю, а наследник — мямля. Боится меня как огня, прячется по углам, с попами да бабами шепчется. Ненавидит все, что я делаю. Я смотрел на него и видел конец всему.

Из кармана он достал сложенный вчетверо, затертый на сгибах лист бумаги.

— А ты… я отправил его к тебе в Игнатовское, как на каторгу. И ты что-то в нем починил. Я читаю его донесения из Петербурга. Каждую неделю. — Он развернул письмо. — Он не спрашивает, что делать. Он докладывает, что сделал. Запустил новый завод для боеприпасов. Разогнал вороватых приказчиков. Он говорит со мной на моем языке, на языке дела. Жестко, умно, по-твоему.

Аккуратно сложив письмо, он убрал его.

— Я не знаю, как ты это сделал. Но ты вернул мне наследника. Не сына, а Наследника. Человека, которому я, может быть, смогу когда-нибудь передать штурвал. А это… — он посмотрел на меня как-то странно, чуть грустно, — это, Смирнов, дороже любой армии.

Потрясение было полным. Петр для меня — глыба. Масштабная историческая фигура. Нечто, что выше всего, что может быть в этом веке. Все эти образы, которые я сам же и выстроил, рассыпались. Передо мной сидел уставший, одинокий, полный страхов, человек. Отец, который любит сына, но не знает, как это показать, и который только что, коряво сказал мне «спасибо».

Долгое молчание повисло между нами. Когда ветер затих, звуки из города внизу стали доноситься отчетливее: далекий лай собаки, скрип колес запоздалой телеги, обрывок пьяной песни из портовой таверны. Пётр снова раскурил трубку. Горький, едкий дым окутал нас.

— Так что будем делать с этим… приглашением? — спросил я, сменяя тему.

— А что тут делать? — он пожал плечами, не вынимая трубки изо рта. — Идти надо.

Такая простая, будничная уверенность ошеломила.

— Ты серьезно, Государь? После всего сказанного… о тени, о троне… отпустить меня одного на встречу с ним? В самое логово?

Он усмехнулся, не отрываясь от тлеющего табака. Вспыхнувший в полумраке уголек осветил его лицо снизу, придав ему мрачные черты.

— Страх никуда не делся, Смирнов. Но и бояться бессмысленно. Что сделано, то сделано. Ты уже есть. И ты таков, каков есть. Либо я тебе верю до конца, либо… — он не договорил. Либо он должен был бы меня уничтожить. Кажется, выбор был сделан.

— Это не ловушка, — продолжил он, поднимая на меня глаза. — Во всяком случае, не простая. Савойский не дурак. Марать руки убийством парламентера — слишком грязно для него. Он хочет сыграть в другую игру. И вызов он бросил тебе, а не мне.

Он хмыкнул.

— Это ваша дуэль, — сказал он. — Двух… чернокнижников. Он хочет посмотреть тебе в глаза. Понять, кто ты. Из чего сделан. И решить, что делать дальше: уничтожить или… договориться.

— И что мне ему сказать? Что предложить?

— А вот это, генерал, ты и решишь. — Пётр сменил тон на более серьезный. — Я уже однажды дал тебе волю говорить от моего имени. Помнишь? С турками. И что же вышло? Наши «христианнейшие братья» в Европе готовы вонзить нам нож в спину за папскую бумажку, а «нехристи-басурманы», которых ты уболтал, держат слово и нашу южную границу.

Он помолчал.

— В этом мире враги надежнее друзей. Так что иди и поговори с этим врагом. Может, и из него союзника сделаешь. А может, просто в глаза ему заглянешь и поймешь, где он в следующий раз ударит.

Повинуясь внезапному порыву, он стянул со своего мизинца простой серебряный перстень с грубо вырезанной монограммой — рабочий перстень, которым он скреплял указы.

— Вот. — Он вложил тяжелый металл мне в ладонь. — Ты пойдешь туда как второе лицо Империи. Как мой чрезвычайный и полномочный посол. Этот перстень — твое слово. И мое. Любое твое решение, принятое там, будет моим решением. Понял?

Я смотрел на него с раскрытым ртом. Он вешал на меня всё, не спрашивая, выдержу ли. Просто вешал, потому что больше было не на кого — акт безумного доверия. Отлично. Теперь в случае провала виноват буду не только я, но и вся Россия. Нагрузил так нагрузил. Спасибо, Государь.

— Я… понял, Государь.

— Вот и славно.

Он положил свою тяжелую, как медвежья лапа, руку мне на плечо; под ее весом, кажется, хрустнули кости.

— Я даю тебе полную волю. Делай, что считаешь нужным. Договаривайся, угрожай, торгуйся, обещай хоть черта в ступе. У тебя один приказ — не посрами чести Империи. Впрочем, — усмехнулся он, и в его глазах блеснули прежние озорные искорки, — я знаю, что ты одержим ее величием даже больше, чем я. Иначе давно бы разворовал казну и настроил себе дворцов.

Он отпустил мое плечо и, встал, чтобы уйти, но добавил:

— Хотя… насчет дворцов… Сначала мне резиденцию построй, чтобы Людовик от зависти в гробу перевернулся. Да чтоб с фонтанами, лучше, чем в ихнем Версале. А вот потом — строй себе, что хочешь. Если, конечно, Савойский тебе голову на плечах оставит. Заслужил, граф… Женевский! Ха!

С этой горько-ироничной шуткой он развернулся и, не оглядываясь, зашагал по тропе вниз, в сгущающиеся сумерки. Его огромная фигура становилась все меньше, пока не растворилась в тенях.

А я остался на скале один. Граф Женевский.

Разжав кулак, я посмотрел на перстень, еще теплый от его руки. Его тяжесть на ладони была не просто весом всей Империи. Я подошел к самому краю обрыва и посмотрел вниз, в бездну, где россыпь городских огней казалась далекими звездами. Завтра мне предстояло идти во вражеский лагерь. Завтра за моей спиной будет вся тяжесть Российской Империи, которую я, инженер из другого мира, теперь представлял единолично. Права на ошибку у меня больше не было.

Друзья! Ваши ❤ дают обратную связь автору. Если история Смирнова Вам нравится, не забывайте нажимать на «сердечко»)))

Глава 3

Морозное утро щипало щеки, а солнце, отражаясь от наста, слепило так, что глаза слезились. Снег под копытами скрипел сухо и звонко — верный признак того, что температура упала ниже двадцати. Перебирая поводья, я в третий раз проверял подпругу, хотя отлично понимал: старый денщик затянул ремни на совесть. Пальцам просто требовалось занятие, механическая работа, способная унять нервишки.

Прощание вышло скупым. Петр, возвышаясь над свитой, подошел ко мне, и его тяжелая ладонь легла на эполет, сдавив плечо.

— Возвращайся, — коротко бросил он.

В этом слове звучал приказ самодержца.

Герцог Орлеанский, кутаясь в подбитый соболем плащ, остался верен себе. Лениво постукивая тростью по голенищу ботфорта, он напутствовал меня с чисто французским фатализмом:

— Без глупостей, мон женераль. История не прощает ошибок в расчетах.

Оборачиваться я не стал. У ворот лагеря уже маячила фигура капитана фон Райнера. Австриец сидел в седле, его лицо его напоминало гипсовую маску. Едва мы тронулись, копыта зацокали по промерзшей дороге, уводя нас прочь от безопасности русских позиций.

Наш маршрут, по иронии судьбы или злому умыслу, пролегал вдоль кромки ущелья, ставшего братской могилой для имперского авангарда. Взгляд сам собой соскальзывал вниз, в бездну. Вблизи последствия выглядели масштабнее, чем через бинокль. Из-под гигантского оползня, напоминающего грязный саван, торчали искореженные обломки: колеса повозок, щепки, куски амуниции. На ветвях чудом уцелевшей сосны ветер трепал лоскут синего мундирного сукна — жалкий флаг над империей мертвых.

Разум привычно попытался оценить увиденное. Двадцать тысяч человек. Двадцать тысяч вселенных, погасших в одно мгновение. Однако совесть молчала. Вместо раскаяния или триумфа внутри царила стерильная пустота. Профессиональная деформация инженера: я видел успешно решенную задачу по ликвидации угрозы. Эффективность сто процентов. Погрешность минимальна. От этой механической бесчувственности стало зябко.

Фон Райнер всю дорогу сверлил взглядом затылок собственной лошади, словно конвоировал зачумленного. Игнорирование с его стороны выглядело столь демонстративным, что становилось красноречивее оскорблений. Я для него перестал существовать как человек, превратившись в функцию.

Приближение к лагерю принца Евгения развеяло тишину гор. Воздух наполнился запахами, знакомыми каждому, кто хоть раз бывал на войне: дым костров, кислая вонь немытых тел, аромат дешевого табака и человеческих экскрементов. Вместе с запахами навалился звук. Сначала это был шум, напоминающий жужжание растревоженного улья, но стоило нам миновать частокол, как он трансформировался в рев.

Мы спешились. Солдаты высыпали из палаток, заполнив проходы живой, бурлящей массой. Грязные, обмороженные, с почерневшими от копоти лицами, они смотрели на меня с какой-то концентрированной ненавистью. Вот седой ветеран с пустым рукавом, пришпиленным к мундиру, беззвучно шевелит губами, проклиная. Вот маркитантка, визжа, швыряет в мою сторону гнилую луковицу. Полевой капеллан, воздев над головой распятие, истово крестит воздух, словно пытаясь выжечь скверну.

— Diable! — прошипели справа.

— Hexenmeister! — эхом отозвалось слева.

— Mörder!

Папская булла сделала свое дело. Для этих людей, чье мировоззрение застряло где-то между средневековьем и барокко, я перестал быть вражеским генералом. Я стал воплощением инфернального зла, чернокнижником, обрушившим горы. Политическая комбинация Рима превратилась для них в религиозную истину.

Толпа качнулась, словно волна перед ударом о берег. Молодой парень с безумными глазами, выхватив тесак, рванулся ко мне, прорывая незримую границу страха.

Ладонь рефлекторно скользнула под полу камзола, нащупывая дерринжер. Технически совершенный механизм, созданный по моим чертежам, мог бы легко остановить нападающего. Но разум мгновенно заблокировал движение. Спокойствие. Абсолютное спокойствие — вот единственная броня, доступная мне сейчас. Любое проявление нервозности или резкий жест станут искрой в пороховом погребе.

Офицер из штабной охраны успел перехватить солдата, с силой отшвырнув его назад.

— Zurück! — гаркнул он, хватаясь за эфес.

Однако плотину уже прорвало. Людская масса, игнорируя субординацию, хлынула на дорогу, смыкая кольцо. Вновь посыпались крики и проклятия.

— Охрану! Немедля! — голос фон Райнера сорвался на фальцет. Он выхватил шпагу, и клинок сверкнул на солнце тонкой полосой стали.

Вокруг нас мгновенно образовался живой щит из десятка офицеров. Они с трудом сдерживали напор, пуская в ход кулаки и гарды шпаг, отталкивая озверевших ландскнехтов.

Я шел, выпрямив спину, и смотрел поверх голов. Все происходящее было частью плана. Евгений Савойский наверняка срежиссировал этот момент. Прогон через лагерь, сквозь строй ненавидящих глаз, должен был сломать меня психологически, выпотрошить морально еще до того, как я переступлю порог его шатра. Он хотел видеть перед собой затравленного зверя.

Мы продвигались медленно, шаг за шагом прорезая море злобы. Каждый метр пути давался с боем. Я физически ощущал давление сотен взглядов, желающих мне смерти. Но внешне я оставался статуей.

Наконец, показался огромный шатер, увенчанный имперским орлом. Офицеры, работая локтями, расчистили пятачок перед входом. Рев за спиной не стихал, но здесь, у полога, он казался чуть глуше.

Я оправил манжеты и смахнул несуществующую пылинку с рукава. Побледневший Фон Райнер, с лязгом убрал шпагу в ножны. В его взгляде, направленном на меня, промелькнуло невольное уважение.

— Его Высочество ожидает, — произнес он, без прежнего высокомерия.

Расправив плечи и придав лицу выражение вежливой скуки, я шагнул в полумрак шатра, оставляя ревущую толпу за спиной.

Тяжелый полог погрузил меня в полумрак. После снежной белизны, выжигающей сетчатку, зрение на секунду отказало, оставив обоняние: в нос ударил сложный, спертый букет из запаха промасленной кожи и винных паров. Зрачки расширялись мучительно медленно, постепенно выхватывая из темноты детали интерьера: массивные подсвечники, блеск золотых позументов и хищные отсветы на эфесах.

Сценарий изменился? Где написанное в записке «один на один»? «Европейское гостеприимство» во всей красе: свора породистых псов загнала дичь в угол, а хозяин наблюдает, оценивая, как долго жертва продержится перед тем, как ей перегрызут горло.

За длинным столом, заваленным картами, восседал цвет имперского генералитета. Десяток пар глаз сверлили меня из полутьмы. Обветренные лица, высокие парики, мундиры, — эти люди привыкли решать судьбы тысяч солдат. Сейчас на их лицах читалось одно желание: увидеть меня на эшафоте. Любопытство отсутствовало напрочь. Только спрессованная, монолитная ненависть, готовая выплеснуться при первом же неосторожном движении.

Во главе стола, в простом походном кресле, утопая в тени, сидел принц Евгений Савойский.

Реальность разительно отличалась от парадных портретов. Передо мной находился тщедушный, болезненного вида человек с желтоватым лицом, изрезанным глубокими морщинами. Впалая грудь, узкие плечи — будто тяжелый мундир давит его к земле. Однако цепкие глаза полностью меняли впечатление. Это был взгляд вивисектора, примеривающегося к подопытному, или главного инженера, оценивающего предел прочности конструкции.

Он молчал. Предложения сесть не последовало.

Постоим, я не гордый.

Какая-то странная пауза и тишина. Может они ждали оправданий, мольбы или, на худой конец, дрожи в коленях? Страх превратит меня в жертву, попытка объясниться — в подсудимого. Следовательно, оставался единственный вариант: сломать навязанный алгоритм. Атака вместо защиты.

Первым не выдержал скрипучий, старческий голос, похожий на звук трения камня о камень. Гвидо фон Штархемберг, фельдмаршал. Он поднялся во весь рост, опираясь костяшками пальцев о столешницу.

— Именующий себя генералом Смирновым, — произнес он, и каждое слово вибрировало от сдерживаемого бешенства. — Вы обвиняетесь в применении черной магии и дьявольских искусств, попирающих законы Божеские и человеческие!

Чего? С дуба рухнул, старый?

Игнорируя обвинения, я приблизился к столу, где в свете масляных ламп поблескивал хрустальный графин. Темно-красное, густое бургундское с тихим бульканьем наполнило кубок. Я позволил себе сделать медленный, оценочный глоток, смакуя терпкий вкус на языке. Демонстративное нарушение этикета, хозяйский жест в логове врага сработал безотказно — Штархемберг поперхнулся воздухом, сбившись с ритма. На задворках сознания промелькнула мысль о том, что вино могло быть отравленным, но я успокоил себя тем, что графином уже пользовались совсем недавно, судя по свежим каплям у края.

— Вы отринули честный бой! — взревел он, брызгая слюной. — Подменили воинскую доблесть колдовством и стихией! Ваше оружие — оползни и лавины, достойные презренного труса. Инквизиция — вот единственный суд, которого заслуживает подобный палач и еретик!

Генералы одобрительно забухтели, хватаясь за эфесы. Я скосил глаза на Савойского. Принц хранил гробовое молчание, продолжая сканировать меня. Видимо он намеренно позволял своим цепным псам лаять, проверяя мою нервную систему на прочность. Что ж, моя цель — он.

Я обвел побагровевших вояк спокойным, слегка скучающим взором. Уголок рта дернулся в едва заметной усмешке.

— Наблюдаю любопытный феномен, господа, — произнес я, растягивая слова. Толмач быстро затараторил, переводя мои слова. — Папская булла, похоже, окончательно вытеснила из ваших голов тактические уставы. Смелая рокировка.

По рядам пробежал ропот, перерастающий в гул. Лицо Штархемберга налилось дурной кровью. Я скосил глаза на переводчика — молодец, судя по реакции все верно перевел.

— Что же касается трибунала… — я перевел взгляд на Савойского, выключая остальных из разговора. — Мой статус здесь — посланник, прибывший обсуждать условия мира. Однако если ваше высочество предпочитает юридический фарс, я готов подыграть. Осталось лишь утвердить кодекс, по которому будет вестись заседание.

Я поставил бокал на карту, прямо на обозначение Вены.

— Если мы обратимся к законам ваших капелланов, мне придется призвать в свидетели науку. Горы подтвердят: я лишь помог им завершить начатое природой движение. Боюсь, теологический диспут затянется на годы.

Перекосившиеся рожи генералов были мне ответом.

— Если же мы останемся в рамках законов войны, — мой голос стал жестче, перекрывая нарастающий шум, — то все предельно просто. Победа достается тому, кто эффективнее использует имеющиеся ресурсы. Интеллект побеждает численность. И в этом контексте, господа, скамья подсудимых ожидает именно вас. За то, что вы загнали свою армию в тупик и допустили ее бессмысленное уничтожение.

Детонатор сработал. Штархемберг, опрокинув стул, рванулся ко мне.

— Молчать, выродок! — взвизгнул он, выхватывая шпагу. Клинок со свистом покинул ножны. — Я вырежу твой поганый язык!

Рука сама потянулась к дерринжеру, мышцы напряглись для рывка, но голос Савойского мгновенно заморозил сцену.

— Довольно.

В этом слове звучала абсолютная, не требующая подтверждений власть. Штархемберг замер на полушаге, словно налетел на невидимую стену, его клинок дрогнул и опустился.

— Граф, — принц даже не повысил интонации, — вы теряете лицо. Перед вами — парламентер. И мой личный гость.

Евгений медленно, с трудом поднялся из кресла.

— Господа, оставьте нас.

Генералы переглядывались с выражением полной растерянности. Приказ противоречил здравому смыслу, но спорить с живой легендой никто не решился.

— Но, ваше высочество… этот еретик…

— Вон, — тихо повторил Савойский.

Шуршание отодвигаемых стульев, звон шпор и тяжелое дыхание наполнили шатер. Офицеры покидали совещание неохотно, бросая на меня взгляды, полные бессильной злобы. Проходя мимо, Штархемберг притормозил и, глядя мне прямо в глаза, прошипел:

— Молись своему Люциферу, московит. Он тебе не поможет, когда мы встретимся на поле брани.

Что интересно, толмач перевел мне все это.

Последний офицер исчез за пологом. Тяжелая ткань опустилась, отсекая внешний мир с его шумом и яростью. В шатре воцарилась тишина, в которой остались только я и величайший полководец империи. И толмач.

Евгений Савойский, сбросив маску великого инквизитора, устало откинулся на спинку походного кресла. Жестом пригласив меня занять место напротив, он собственноручно наполнил кубки, игнорируя этикет, требующий присутствия слуг.

— Присаживайтесь, генерал, — тон его стал доверительным. — И простите за эту… мизансцену. Моим людям требовалось выпустить дурную кровь. Потеряв на перевале братьев и сыновей, они жаждали увидеть дьявола во плоти. Вы идеально подошли на эту роль.

Я опустился на жесткий стул, но к вину прикасаться не спешил. Толмач встал рядом, переводя каждое слово.

— Вино чистое, — усмехнулся принц, делая демонстративный глоток. — Яд — оружие вдов и трусов. Я предпочитаю решать споры сталью на поле брани, а здесь использую иные доводы. Вы держались достойно. Признаться, на вашем месте многие бы потеряли самообладание.

Отставив бокал, он вновь включил свой сканирующий взгляд, пытаясь разобрать меня, как часовой механизм.

— Итак. Назовите вашу цену. Чего вы хотите?

О как. Классическая ошибка игрока, уверенного в своих картах: он полагал, что инициатива у него. Ждал, что я начну торговаться. Просить о свободном проходе или милости.

— Я здесь, чтобы выслушать вас, ваше высочество, — спокойно отозвался я. — Приглашение исходило от вас.

Савойский замер, вращая ножку бокала пальцами. Мой отказ встать в позицию просителя заставил его пересчитать ходы.

— Справедливо, — кивнул он. — Оставим придворные танцы. Поговорим как мастера своего дела. Скажите, генерал, как бы вы отнеслись к титулу графа в Тироле? Живописные виды, богатые виноградники и рента в сто тысяч золотых флоринов ежегодно. Плюс патент генерал-квартирмейстера Империи с полной свободой в переустройстве нашей артиллерии.

Толмач даже сбился, когда переводил все то.

Савойский шутит?

Вербовка по учебнику. Глава первая: золото и чины. Тироль, власть, почет. Стандартный набор искусителя. Интересно, дойдет ли дело до обещания руки какой-нибудь худородной принцессы?

— Боюсь, вы неверно оцениваете ставки в этой игре, ваше высочество, — парировал я, усмехаясь. — Филипп Орлеанский в своих посулах был куда щедрее, суля едва ли не половину Франции.

А что? Мы тоже умеем шутить. Савойский оценил иронию, издав короткий, лающий смешок.

— Браво. Ценю острый ум. — Лицо его вновь закаменело. — Вы правы, подкуп — это пошло. Герцог Мальборо на моем месте уже кликнул бы стражу. Но я — не Мальборо. Я, как и вы, предпочитаю изящные решения.

Он подался вперед, навалившись локтями на карту Европы, расстеленную на столе.

— Ответьте честно, генерал. Что вас держит? Верность варварскому царю? Набожность? Мы ведь с вами — люди иного склада. Мы — механизмы войны. Сложные, дорогие, смертоносные инструменты в руках монархов. Мы похожи. И мне претит мысль ломать собственное отражение. Я изучал ваши чертежи. Это мой стиль. Моя логика. И это меня раздражает.

Он говорил сухо, без пафоса. Где только чертежи раздобыл, стервец.

— Мое предложение иного порядка, — голос принца понизился. — Забудьте о Московии. Подумайте о своем даре. Переходите под знамена Священной Римской Империи. Я открою вам доступ к истинным возможностям. Имперские мануфактуры, лучшие литейные Вены и Милана, казна Габсбургов — всё будет служить вашим идеям. Вы сможете возводить свои машины для цивилизованной Европы. Объединенной Европы. Вы — человек грядущего века. Так зачем тратить силы на реанимацию отжившего прошлого?

Предложение было грандиозным в своем цинизме. Он предлагал мне продать верность, но взамен давал то, о чем любой инженер грезит во сне: неограниченные ресурсы и мастерские целого континента.

Я медленно поднял бокал, разглядывая игру света в рубиновой жидкости.

— Звучит соблазнительно, принц. Перспективы поистине имперские. Однако есть одна деталь, которая мешает согласию.

— Я слушаю.

— А как же Священный поход? — я посмотрел на него поверх края бокала. — Война с еретиками, анафема «чернокнижнику», папская булла? Или дьявол перестает быть дьяволом, как только меняет нашивки на мундире?

Савойский воодушевился. Он отмахнулся от последнего вопроса, словно я упомянул о жужжащей мухе.

— Генерал, полноте. Оставим эти сказки для пехоты и черни. — Он подтянул за угол карту, лежащую на столе, проведя пальцем по границе Востока. — Империи — это сады. Чтобы сохранить гармонию, садовник обязан следить за формой крон. Иногда приходится обрезать ветви, которые растут слишком буйно и хаотично. Не из злобы. Исключительно ради порядка.

Он посмотрел на меня.

— Ваша Россия — это сорняк, дикий чертополох, пробившийся на ухоженной клумбе. Он растет слишком быстро, разрушая строгую геометрию европейского парка. Мы обязаны пресечь этот рост, придать ему форму или вырвать с корнем. Никакой мистики, генерал.

Верховный садовник с топором вместо ножниц. Он сбросил остатки дипломатического лоска, явив истинное лицо: рационалиста, для которого народы —живая изгородь, которую нужно подстричь под нужный стандарт. Откровенность за откровенность. Ничто не изменится в этом мире.

— Обрезка ветвей — дело благое, ваше высочество, — я сделал глоток, чувствуя терпкий вкус вина. — Понимаю вашу логику. Но мудрый садовник должен помнить: у некоторых диких растений шипы бывают столь длинны и остры, что ими легко пропороть руку. Даже в латной перчатке.

Савойский молчал несколько секунд, изучая меня. Затем уголок его рта дрогнул в усмешке.

Осушив кубок до дна, я с тихим, но отчетливым стуком вернул его на столешницу. Вкус вина внезапно показался кислым. Игра в «философский цинизм» утратила свое очарование, обнажив примитивный каркас: вместо поиска мира мне предлагали банальную сделку купли-продажи. Зря надеялся на толковый разговор.

— Ценю вашу прямоту, принц, — я обозначил поклон, больше похожий на издевательскую гримасу актера, покидающего сцену после провального акта. — Но ваша валюта здесь не имеет хождения. Видимо, я безнадежно старомоден: я действительно верю в то, ради чего лью кровь.

Желваки на скулах Савойского дрогнули. Укол достиг цели. Толмач сбился в переводе, понимая что говорит своему принцу.

— Я шел сюда, надеясь остановить бойню, а попал на ярмарку тщеславия. Боюсь, переговорный процесс зашел в тупик. Честь имею.

Я встал и направился к выходу.

— Сядьте, генерал.

Тон изменился. Исчезла бархатная вкрадчивость, испарился налет светской беседы. Голос звенел, как стальная струна на пределе натяжения. Я остановился, но оборачиваться не спешил.

— Мы закончили, ваше высочество. Мне нечего добавить.

— Разговор окончен тогда, когда я это решу, — процедил Савойский. — Неужели вы полагали, что я вас отпущу?

Медленно, контролируя каждое движение, я повернулся. Евгений стоял, опираясь костяшками о стол. Маска утонченного интеллектуала сползла, обнажив лицо безжалостного убийцы, привыкшего повелевать судьбами. Толмач испуганно переводя отступил к стенке шатра.

— Вы видели моих ландскнехтов, — продолжил он, сверля меня взглядом. — Они разорвут вас на лоскуты, едва вы ступите за порог. И я, признаться, не стану их удерживать. Вы вошли сюда послом, а покинете этот шатер либо моим вассалом, либо обезображенным трупом. Третьего варианта в этом уравнении нет. Выбирайте.

Финал пьесы. Вот тебе бабушка и европейцы. Савойский был абсолютно уверен в своем триумфе, держа на руках все козыри: силу, власть, численное превосходство. Он учел всё. Кроме одной переменной.

— Я тоже не люблю воевать с собственным отражением, принц, — произнес я едва слышно. — И, зная своего двойника, я всегда готовлюсь к худшему сценарию.

Шаг вперед.

Савойский инстинктивно отшатнулся, сев в свое кресло.

Еще шаг.

Нас разделяло не более метра. На лбу фельдмаршала выступила испарина. Его рука, потянувшаяся было к серебряному колокольчику, замерла. Он был будто парализован недоумением. В его схеме возник элемент, который грозил обрушить всю конструкцию.

Еще бы, когда в лоб смотрит черный провал оружия.

Дерринджер. Короткий, уродливый, смертоносный механизм.

Два черных зрачка стволов уставились в лоб фельдмаршала.

— В каждом стволе, — надо же, толмач хрипло переводил мои слова — по одной пуле особой конструкции. Мягкий свинец. При попадании пуля раскрывается в теле, как ядовитый цветок, превращая внутренности в фарш. Шансов выжить — ноль. Даже ваши лучшие лекари будут бессильны.

Я впился взглядом в его глаза.

— За пологом — ваша охрана. Десятки клинков. Они ворвутся сюда через секунду после выстрела и нашпигуют меня сталью. Я не уйду живым, это факт. Но, ваше высочество, — я подался вперед, нависая над столом, — у меня будет ровно полсекунды. Этого более чем достаточно, чтобы дважды нажать на спуск с такого расстояния. Я не промахнусь.

Евгений переводил взгляд с пистолета на мое лицо, и краска стремительно отливала от его щек, делая их серыми, как пепел.

— Вы математик войны, ваше высочество. Так решите это уравнение. В числителе — мой труп. В знаменателе — ваша смерть, хаос в ставке, обезглавленная армия и гарантированный разгром от моих войск, которые озвереют, узнав о моей гибели. Крайне невыгодный размен даже для такого рискового игрока, как вы. Баланс не сходится.

Я следил боковым зрением за толмачом. Он настолько испугался, что даже не думал убегать. Он покорно исполнял свою функцию — переводил.

— Выбор за вами. Либо я выхожу отсюда как неприкосновенный посол, и завтра мы скрестим шпаги на поле боя. Либо мы оба отправляемся в ад прямо сейчас, в одной компании. У вас десять секунд.

Обратный отсчет застучал в висках метрономом.

— Десять. Девять.

В глазах великого полководца, который привык смотреть на смерть с безопасного расстояния, впервые мелькнуло что-то новое. Шок. Страх.

— Восемь. Семь. Шесть…

Глава 4

Походный шатер казался склепом. Напротив, за заваленным картами столом, лицо Евгения Савойского стремительно теряло человеческие черты, превращаясь в живую карту катастрофы. Сначала маска высокомерия, которую он носил десятилетиями, дала трещину, сквозь нее проступила звериная ярость, затем — недоверие. И, наконец, его накрыло тем, с чем принц, вероятно, не сталкивался с самого детства — липкое осознание полного бессилия. Рядом с ним, сливаясь с белизной полога, застыл толмач.

— Пять.

Слово сорвалось с губ тихо. Толмач вздрогнул всем телом, и из его горла вырвался сдавленный хрип:

— Fünf.

Надо отдать должное Савойскому — его не парализовало. Мозг стратега лихорадочно перебирал варианты тактического отступления или контратаки. Взгляд принца метнулся к увесистому бронзовому шандалу на три свечи, стоящему на опасной близости к краю стола. Под дорогим камзолом напряглись дельтовидные мышцы. Он готовился. Опрокинуть столешницу, создать хаос, выиграть те самые двести миллисекунд, необходимых для рывка. Он все еще верил в возможность переиграть партию.

— Четыре.

— Vier… — голос переводчика дал петуха, сорвавшись на визг.

Палец на спусковом крючке выбрал свободный ход, натягивая пружину до критической отметки. Механизм карманного пистолета, выточенный Нартовым с маниакальной ювелирной точностью, отозвался металлическим щелчком. В звенящей тишине этот прозвучал весомо. Это был единственный, но исчерпывающий аргумент против его невысказанного намерения.

Рука принца, уже начавшая движение к бронзовой подставке, остановилась на полпути. До него наконец дошло. Великий полководец, который привык двигать живыми фигурами по карте Европы, столкнулся с примитивной механикой. Баллистика пули плевать хотела на титулы, стратегический гений и фехтовальное мастерство. Физика оказалась быстрее рефлексов. Он скосил глаза на свою ладонь, лежащую рядом с эфесом парадной шпаги, осознавая всю бесполезность холодного оружия в этот конкретный момент.

— Три.

— Drei… — выдохнул толмач, хватаясь за воротник, словно тот внезапно стал удавкой.

У самой кромки напудренного парика Савойского, прокладывая дорожку через слой белил, поползла мутная капля пота. Вторая набухла на виске. Принц впился в мои глаза. Там плескался глубочайший когнитивный диссонанс. На кон была поставлена сама суть жизни. Гордыня, этот становой хребет любого аристократа, боролась в нем с инстинктом самосохранения. Капитулировать перед безродным выскочкой, варваром, явившимся из ниоткуда? Смерть казалась более приемлемым, даже романтичным выходом. Лицо его снова окаменело, приобретая черты посмертной маски. Он принял решение умереть.

Жаль. Но у меня и правда нет иного выхода. Какой-то фатализм. Я даже оскалился.

— Два.

— Zwei… — шепот переводчика неумолимо приближал конец.

В эту секунду стало ясно: я просчитался в психологическом портрете. Ведущим мотивом Савойского был не героизм воина, жаждущего славной гибели. Им двигал азарт Правителя. Игрока глобального масштаба. А мертвые, как известно, лишены возможности отыграться. Труп автоматически выбывает из турнирной таблицы истории. Эта простая логическая конструкция перевесила вековые наслоения дворянской спеси.

Кулак принца с грохотом обрушился на дубовую столешницу — жест отчаяния.

— Стой!

Голос сорвался. Это крик сломленного человека. Толмач затараторил перевод, глотая окончания, боясь, что я не успею остановить палец.

Ствол дерринджера продолжал смотреть в грудь собеседника.

— Я… согласен, — выдавил он, и каждое слово давалось ему с усилием, будто он выплевывал битое стекло. — Убери это.

Воздух со свистом вошел в его легкие.

— Ты…

Договорить он не смог. Слово «победил» видимо застряло в гортани. Савойский махнул рукой, разваливаясь в кресле и закрывая глаза.

Я выдержал паузу. Еще несколько секунд тишины. Затем, сохраняя спокойствие, я плавно вернул курок на предохранительный взвод и, не разрывая зрительного контакта, скрыл оружие во внутреннем кармане камзола.

— Я сожалею, что переговоры приняли столь… радикальный оборот, ваше высочество, — произнес я равнодушно, хотя в жилах адреналин скакал неслабо. Толмач, едва придя в себя, забормотал перевод. — Я предпочитаю силу логики, а не логику силы. Однако вы лишили меня альтернатив.

Принц открыл глаза. Руки его мелко дрожали, выдавая колоссальное нервное перенапряжение.

Победа была абсолютной. Она лежала в ментальном пространстве. Человек, привыкший дергать за ниточки европейской политики, на мгновение сам ощутил себя марионеткой. Инициатива была вырвана у него с мясом.

Демонстративно игнорируя этикет, я опустился в глубокое кресло визави — то самое, которое мне так и не предложили в начале аудиенции. Кожа обивки натужно скрипнула под моим весом. Пальцы сомкнулись на ножке бокала с нетронутым вином, содержимое которого давно успело согреться. Толмач, вжавшись в складки ткани у входа, превратился в соляной столб, явно не понимая протокола: продолжать переводить или попытаться раствориться в воздухе.

Евгений Савойский будто выпал из реальности. Его взгляд остекленел, упершись в невидимую точку пространства где-то за моим левым плечом. Внешне он пытался держать лицо, но пальцы, судорожно вцепившиеся в бархатные подлокотники, выдавали мелкий тремор. Адреналиновый откат — штука неприятная, особенно для тех, кто привык контролировать судьбы империй, а не собственную физиологию.

— Я прощаю вам этот дешевый балаган с генералами, — произнес я ровно, вращая вино в бокале.

Переводчик вздрогнул, словно от пощечины, и забормотал, проглатывая немецкие окончания.

— Это была игра, я понимаю. Грубо, топорно, но в полевых условиях допустимо. Прощаю и попытку подкупа. Стандартный дипломатический инструмент, пусть и примененный без всякого изящества.

На скулах принца проступили пунцовые пятна. Удар достиг цели — я бил по его компетентности.

— Всё это, ваше высочество, укладывается в рамки правил. Жестоких, циничных, но правил. Я их знаю, я их изучал. Однако, поставив на кон мою жизнь, вы перешли границу допустимого риска. Вы загнали меня в тупик, как крысу. А в таких случаях у крысы остается только один вектор движения — прыжок на горло. И я этот прыжок совершил.

Звон стекла о дерево столика прозвучал финальной точкой.

— А теперь, — я понизил голос до доверительного шепота, — масштабируйте ситуацию. Разве не в том же положении оказалось все наше посольство? Разве не тот же выбор вы навязали целой стране?

Савойский моргнул, стряхивая оцепенение. Уголки его губ дернулись в кривой усмешке.

— Не я загнал вас в угол, генерал. Вы сами туда зашли. Ваша варварская гордыня, ваше вопиющее пренебрежение кодексом войны…

— Кодексом, который вы же и написали, чтобы всегда оставаться в выигрыше? — перебил я, не давая ему перехватить инициативу. — Нас предали. Нас окружили. Нас объявили вне закона, лишив дипломатического иммунитета. Нас, как и меня пять минут назад, прижали к стене. И мы, следуя неумолимой логике выживания, сделали единственный возможный ход.

Подавшись вперед, я поймал его взгляд.

— Лавина, ваше высочество, — это не черная магия и не колдовство шведских ведьм. Это мое оружие, приставленное к вашему лбу, только в масштабах политики. Это ответ крепости, которую приговорили к сносу. Она подрывает собственные пороховые погреба, обрушивая стены на головы осаждающих. Асимметричный ответ.

Я вздохнул.

— Вы можете называть нас варварами, скифами, кем угодно. Но таковы мы. Русский мужик долго терпит. Его инерция огромна. Но когда систему выводят из равновесия, когда на горизонте маячит полное уничтожение, включается режим, который вам, европейцам, кажется безумием. Режим ярости отчаяния. И в этом состоянии плевать он хотел на законы вашей стратегии, логистики и гуманизма.

Я повернулся к нему спиной, разглядывая богатую вышивку на стенах шатра.

— Вспомните Смутное время, принц. Ваши историки наверняка упоминали этот период хаоса. Когда поляки сидели в Кремле, казалось, партия сыграна. Государство демонтировано, элиты присягнули врагу. И что мы сделали? Мы сожгли собственную столицу. Мы превратили Москву в пепелище, чтобы выкурить их оттуда. А потом простые мужики, торгаши и землепашцы, скинулись последними деньгами, собрали ополчение и вышвырнули вон одну из лучших армий Европы. Вот о каком ресурсе я говорю. О силе, которая не поддается математическому анализу ваших штабных офицеров.

Савойский не шевелился. Он сидел, словно громом пораженный, переваривая информацию. Дрожащая рука принца потянулась к графину. Горлышко звякнуло о край кубка, и темная жидкость, перелившись через край, пятном расплылась по стратегической карте, заливая позиции австрийских войск кроваво-красным озером. Он не обратил на это внимания, сделав большой, жадный глоток, словно это была вода в пустыне.

Прошла минута. Другая. Наконец он поднял на меня глаза, в которых читалось усталость и недоумение.

— Скажите, генерал… — его голос звучал тихо. — А у вас есть дети?

Вопрос, выбивающийся из контекста переговоров, застал меня врасплох. Перед глазами на долю секунды мелькнули образы другого мира, другой жизни, оставшейся за гранью веков.

— Нет, — ответил я сухо. — Наследниками я не обзавелся.

Он медленно кивнул, словно подтверждая какую-то свою внутреннюю гипотезу.

— А у меня есть. И я бы не хотел, чтобы они жили в мире, где горы сходят с ума по прихоти одного человека.

Лед тронулся. Он начинал понимать.

До него наконец дошло, что перед ним не эмиссар классического европейского государства, связанный политесом и родственными связями монархов. Он понял, что имеет дело с силой, которая не играет по правилам, потому что в ее системе координат существует только одна аксиома — выживание. Любой ценой. И если для этого потребуется обрушить небо на землю — мы это сделаем, не задумываясь.

Я сменил амплуа подсудимого на роль антикризисного управляющего, проводящего жесткий аудит.

— Итак, давайте сведем все вместе. — Я поднял руку, загибая пальцы. — Фактор первый. Ваша армия сломлена суеверным ужасом. Ваши гренадеры, прошедшие огонь и воду, теперь боятся не картечи и не штыков. Они боятся гор. Они боятся, что сама твердь земная восстала против них. Этот страх не лечится дисциплиной.

— Я смогу навести порядок, — перебил он, но в голосе не было стали. Лишь инерция привычки.

— Порядок — да. Шпицрутены творят чудеса с телом, но дух ими не поднимешь. Вы не вернете им веру в правоту вашего дела. Фактор второй. Моя группировка растет. Каждый день простоя работает на меня: отливаются новые пушки, обучаются рекруты, накапливаются ресурсы. Фактор третий — геополитика. Франция. Пока мы здесь ведем светские беседы, там разгорается пожар гражданской войны. Ваш ключевой союзник, на которого вы опирались, выбывает из игры, превращаясь в пороховую бочку.

Подавшись вперед, я впился взглядом в его переносицу:

— Весь ваш грандиозный Крестовый поход рассыпался, даже не выйдя на маршевую скорость. Механизм заклинило. Вы проиграли, ваше высочество. Партия окончена.

— Я проиграл битву, генерал, а не кампанию, — огрызнулся он, цепляясь за остатки гордости. — У меня за спиной сто тысяч штыков. Империя не прощает слабости.

— У вас сто тысяч перепуганных людей, которые боятся Гнева Господня больше, чем трибунала, — парировал я жестко. — И единственный вопрос, который сейчас имеет значение: как именно вы упакуете свое поражение для Вены.

Поднявшись, я подошел к развернутой на столе карте Европы. Палец прочертил линию от Женевы на северо-запад.

— Существует сценарий «А» — линейный, тупой и кровавый. Я возвращаюсь в Женеву, заключаю полноценный военный альянс с Филиппом Орлеанским, и мы единым фронтом, усиленным моей артиллерией, идем на Париж. Версаль превратится в щебень за пару недель. И к Рождеству у границ вашей драгоценной Империи встанет не разрозненная, слабая Франция, а монолитная, злая франко-русская военная машина, накачанная технологиями, которые вам и не снились. Вам нужен такой сосед?

Я слышал, как скрипят шестеренки в голове великого стратега, просчитывающего варианты. В его глазах отразился подлинный ужас — перспектива увидеть казаков и французских мушкетеров с моими винтовками под стенами Вены была вполне реальной.

— Но есть сценарий «Б», — я понизил голос до заговорщического шепота, склоняясь над картой. — Куда более изящный. И чертовски выгодный лично для вас. Вы, признанный защитник веры, возвращаетесь в Вену не как побитый пес, а как пророк и спаситель. Вы заявляете двору, что Господь явил свою волю. Он покарал нечестивых крестоносцев за гордыню, обрушив на них скалы. Ваша армия спасена только благодаря вашему гению и божественному провидению. Чудо, не иначе.

Савойский смотрел на меня, не моргая. В глубине его зрачков медленно разгорался огонек понимания. Он начинал видеть картину целиком.

— Папа Римский, благословивший это безумие, будет дискредитирован полностью. Кто пойдет против явленной воли небес? — продолжал я, нажимая на самые больные точки. — А вы, воспользовавшись хаосом во Франции и временной слабостью Ватикана, получаете карт-бланш. Вы наконец-то сможете решить главную проблему Габсбургов. Установить полный, безраздельный контроль над Северной Италией. Очистить эти авгиевы конюшни от мелких князьков и папских легатов.

Идея была чудовищна в своем цинизме и гениальна в простоте.

— Генерал, вы — больший иезуит, чем сам Черный Папа, — наконец выдохнул он, и в этом звуке промелькнуло что-то похожее на смех висельника. — Вы предлагаете мне спасти свою репутацию, совершив величайшее предательство в истории христианского мира.

— Я предлагаю вам новую Цель, ваше высочество. Цель, достойную вашего масштаба.

Лицо принца окаменело, маска сарказма сползла, обнажив глубокую, старческую усталость.

— Всю сознательную жизнь я воевал с одним человеком. С Людовиком, — произнес он тихо, глядя сквозь карту. — Это была великая дуэль. Я ненавидел его, но я его уважал. Он был титаном. Но Король-Солнце закатился. А с кем воевать теперь? С кучкой фанатиков, грызущихся за власть в Версале? С лондонскими лавочниками, которые воруют мою славу, подсчитывая барыши? Я — цепной пес Империи, генерал. И я смертельно устал лаять по команде тех, кто не стоит моего мизинца.

Его палец скользнул по карте, очерчивая контур Италии.

— То, что вы предлагаете… это аннексия. С другой стороны, это наведение порядка в борделе. Создание… идеальной государственной машины.

Он нашел новую, великую миссию, способную оправдать любые средства.

— Но интересы Императора… — хрипло возразил он, скорее по инерции. — Я давал клятву…

— Вы и будете действовать в высших интересах Империи, — оборвал я его сомнения. — Вы подарите Вене величие, о котором ваш император, сидя на мягких подушках, не смел и мечтать. Мне не нужны пергаменты с печатями, ваше высочество. Бумага все стерпит, а в огне она горит еще лучше. Мне достаточно слова Евгения Савойского. Вы не мешаете нам. Мы уходим во Францию разбираться с нашими проблемами. Вы разворачиваете колонны и идете в Италию решать свои. Мы просто расходимся, как два хищника, поделившие охотничьи угодья.

Он поднял на меня тяжелый, свинцовый взгляд.

— Вы предлагаете мне сделку с дьяволом. Предать идею единого христианского мира ради политической выгоды.

— Я предлагаю вам выбор между красивыми иллюзиями и жесткой реальностью, принц, — отчеканил я, не отводя глаз. — Между проигранной священной войной, которая похоронит вашу карьеру, и блестяще выигранной имперской кампанией, которая впишет ваше имя в историю золотыми буквами. Выбор за вами.

Я молчал, сохраняя покерфейс. Принц подошел к кованому дорожному сундуку в углу. Щелкнул замок. Крышка откинулась, явив на свет длинноствольный дуэльный пистолет. Изящная рукоять слоновой кости, тонкая гравировка — произведение искусства, предназначенное для одного единственного акта. Убийства.

Толмач, вжавшийся в полог у входа, издал сдавленный звук. Моя ладонь во внутреннем кармане рефлекторно легла на теплую рукоять дерринджера. Указательный палец нащупал спуск.

Савойский не стал целиться сразу. Он положил оружие на стол и начал ритуал. Медленно, с педантичностью аптекаря, он откупорил роговую пороховницу. Черные зерна легли на ладонь точной дозировкой — ни граном больше, ни граном меньше. Порох перекочевал в ствол. Следом из кожаного кисета появилась свинцовая пуля, аккуратно обернутая в промасленный пластырь. Шомпол с мягким скрежетом прогнал смерть на дно канала ствола.

Щелк.

Звук взводимого курка в замкнутом пространстве ударил по нервам сильнее, чем крик. Воздух в шатре сгустился до состояния желе, пропитанного электричеством.

— Смерть бывает разной, — произнес Савойский, взвешивая заряженный пистолет в руке. — Быстрой. И почти… рыцарской.

Он двинулся на меня. Оружие в опущенной руке, ствол смотрит в пол. Никакой агрессии. Неумолимость рока.

Я не шелохнулся. Зрительный контакт — единственное, что сейчас удерживало ситуацию от взрыва. Я ждал.

Он остановился в двух шагах. Я видел расширенные зрачки, видел пульсирующую жилку на его шее.

— Жаль, — проронил он почти с сожалением.

Резким, смазанным движением рука с пистолетом взлетела вверх. Но ствол смотрел не на меня. Корпус принца довернулся вправо.

Переводчик успел лишь жалко взвизгнуть, инстинктивно вскидывая руки.

Грохнул выстрел.

В тесном пространстве звук ударил по перепонкам кузнечным молотом. Клубы густого, едкого дыма, пахнущего сгоревшей серой, мгновенно заполнили шатер. Толмача отшвырнуло назад, словно тряпичную куклу. Он сполз по ткани шатра, бессмысленно тараща глаза, пока его руки судорожно пытались зажать расползающееся на груди багровое пятно.

Савойский стоял неподвижно, сжимая дымящийся пистолет. Дым медленно таял вокруг его фигуры.

— Теперь, — произнес он на безупречном французском, не сомневаясь, что я пойму каждое слово, — у нашей беседы нет лишних ушей. И свидетелей.

Пистолет с грохотом упал на стол.

Глава 5

Едкий запах сгоревшего пороха смешался с металлическим духом свежей крови. В ушах звенело: выстрел в замкнутом пространстве шатра ударил по перепонкам, раскалывая реальность надвое. На дорогих персидских коврах бесформенной кучей оседало тело толмача. Принц разглядывал дело рук своих с холодным любопытством. Затем, потеряв интерес, небрежно хмыкнул.

Тяжелый полог сорвали. Внутрь, сверкая обнаженными клинками, ворвался десяток офицеров, но тут же остановились, словно врезались в невидимый силовой барьер. У пожилого полковника нервно дергался седой ус, молодой лейтенант судорожно сжал эфес, а третий и вовсе завис с отвисшей челюстью. Их мозг явно буксовал, пытаясь наложить увиденное на параграфы воинского устава. Картина конечно была интересная: главнокомандующий, труп и живой враг Империи, спокойно стоящий посреди этого хаоса.

Принц не дал свите времени на перезагрузку. Ленивым движением он поднял пистолет, словно взвешивая аргументы.

— Verräter! — Голос принца налился силой и властью.

Ствол указал на мертвеца. Лицо Савойского исказила маска праведного гнева, и он заговорил — быстро, отрывисто, чеканя фразы на немецком. Я не понимал ни слова, оставаясь зрителем в партере. Гениальный моноспектакль одного актера захватывал дух.

Подозрение на лицах вошедших сменилось растерянностью. Офицеры переглядывались, ловя каждое слово командира. Когда же в голосе принца зазвенела сталь, растерянность уступила место ярости. И направлена эта ярость была на скорчившееся тело.

Позже, пока мы тряслись в седлах, капитан фон Райнер пересказал суть той тирады. Савойский сработал чисто: «Этот человек — предатель, купленный французами. Он искажал слова генерала, чтобы стравить нас и сорвать переговоры. Я раскрыл измену. Он попытался напасть. Правосудие свершилось немедленно».

Мастер-класс по кризисному менеджменту. Урок первый: найди козла отпущения (мертвые, как известно, сраму не имут и возразить не могут). Урок второй: переквалифицируй устранение свидетеля в акт государственной мудрости. Публика обожает простые решения. Блестяще.

— Убрать, — коротко бросил принц.

Двое солдат подхватили тело за конечности и выволокли прочь, рисуя на ковре багровую влажную полосу. Савойский вернул пистолет на столешницу и, скользнув взглядом по офицерам, остановился на фон Райнере. Тот застыл у входа.

— Капитан фон Райнер, — произнес Евгений. — Вы, помнится, владеете наречием этих господ лучше покойного глупца.

— Так точно, ваше высочество. Моя мать из курляндских дворян.

— Превосходно. — Принц жестом подозвал его ближе. — Займете место переводчика.

Повернувшись ко мне, он вновь нацепил маску утомленного аристократа. Кровавая сцена, разыгранная минуту назад, ушла в архив.

— Переведите генералу, — официальный тон не допускал возражений, — мою благодарность за конструктивный диалог. Доводы были услышаны, позиция ясна. Во избежание бессмысленных жертв я объявляю перемирие сроком на три месяца. Для консультаций и поиска дипломатических решений.

Пока фон Райнер пулеметом переводил эту тираду, я наблюдал за Савойским. Он легитимизировал нашу сделку при свидетелях. Я получил желаемое. Проиграв дуэль в кабинете, на публике принц конвертировал поражение в жест доброй воли и мудрость полководца. Чистота игры восхищала. Он выкрутился и вышел из грязной истории победителем в глазах собственной армии.

Я коротко поклонился.

— Капитан фон Райнер, — Савойский вновь переключился на адъютанта. — Проводите господина посланника. Выделите эскорт, пятьдесят кирасир.

Взгляд принца скользнул по растерянным генералам и вернулся ко мне.

— Его жизнь и безопасность — на вашей ответственности, капитан. Вплоть до границы женевских земель. С его головы не должен упасть ни один волос.

Посыл был очевиден всем. Я перестал быть врагом или пленником, превратившись в неприкосновенную и ценную фигуру. Он провожал меня с почестями, равными своему статусу, сохраняя лицо и оставляя задел на реванш.

Обратная дорога отдавала сюрреализмом. Тот же маршрут, тот же враждебный лагерь, но декорации сменились. Вместо ревущей толпы — стена молчания. Солдаты расступались перед эскортом, провожая меня взглядами, в которых и страх, и недоумение и суеверное любопытство. Так смотрят на редкого, опасного хищника, которого хозяин решил не пристрелить на месте, а определить в личный зверинец. Плотное кольцо австрийских драгун в сверкающих кирасах сжималось вокруг.

Мерный стук копыт задавал ритм мыслям. Что в сухом остатке? Дебет: я жив, государь в безопасности, передышка получена. Кредит: я санкционировал разграбление половины Италии и втянул главного врага в ситуативный союз. Партия вышла грязной, как портовая девка, зато прибыльной.

Ключевой ресурс — время. Три месяца. Девяносто дней. Две тысячи сто шестьдесят часов. В Игнатовском за этот срок можно отлить триста тонн стали и собрать тридцать «Бурлаков», полностью перевооружив дивизию. Здесь же каждый станок на вес золота, а квалифицированный мастер — штучный экземпляр. Работать в три смены недостаточно. Придется отменить ночь как явление.

В памяти всплыла сцена убийства толмача. Будничная, небрежная утилизация. Савойский избавился от него так, как я выбраковываю дефектную деталь: без злобы и эмоций, исключительно ради эффективности механизма. В этом мы с ним похожи до тошноты. Только его механизм — Империя, а мой, кажется, тоже начал обрастать шестеренками из человеческих костей. Глядя на принца, я видел собственное отражение, и эта картинка в зеркале мне не нравилась. Я не хочу превращаться в это.

Хрупкий мир, заключенный в душном шатре, держался на честном слове двух циников, готовых при первой возможности всадить нож в спину партнеру. Савойский уверен, что купил нейтралитет. А на самом деле купил себе билет на войну в Италии. Собственными руками принц открыл «второй фронт» против Коалиции — подарок, о котором я не смел и мечтать. Пусть считает, что ведет игру. Правила все равно диктую я.

На губах — горький привкус коммерческой сделки. Договора с совестью, с честью, со всеми теми эфемерными материями, о которых так любят рассуждать теоретики, никогда не заглядывавшие в бездну. Я купил нам жизнь, вот только валютой в этой транзакции стала часть моей собственной души. И курс обмена мне совсем не нравился.

На подходе к женевской долине эскорт остановился. Впереди, на склоне горы, поймав лучи полуденного солнца, дважды мигнул блик. Оптика. Мои дозорные вели нас с самого утра. Подняв руку, я отправил условный сигнал: «Все в порядке».

Капитан австрийцев с печатью вековой усталости на лице, поравнялся со мной.

— Дальше, генерал, ваша территория, — он козырнул. — Приказ выполнен. Надеюсь, в следующий раз вы предупредите нас, прежде чем решите вести переговоры с горами.

В его словах скользнула усмешка.

— Взаимно, капитан.

Короткая команда — и пятьдесят кирасир, развернув коней, рысью ушли обратно, даже не оглянувшись. Я остался посреди пустой дороги.

Тронув поводья, я медленно двинулся вперед. Но стоило выбраться на гребень холма, открывающий вид на долину, как пришлось остановиться. Звук. Сначала едва различимый, низкий, фоновый гул. А затем — тяжелые, глухие удары, от которых, казалось, вибрировал сам воздух. Паровой молот. Мои мастерские жили. Этот ритмичный грохот, пульс работающего механизма, стал наградой за нервотрепку последних часов.

Моя крепость ждала. С высоты редуты, ощетинившиеся частоколом, выглядели грубыми шрамами на зеленой коже земли. В темных прорезях амбразур угадывались неподвижные зрачки «Шквалов». Они держали под прицелом каждый дюйм дороги. Губы сами собой растянулись в улыбке. Чертовски приятно вернуться домой. Под надежную защиту собственных чудовищ.

Возвращение в Женеву сработало как детонатор. Новость о том, что я выбрался из логова Савойского, обогнала меня, распространяясь по лагерю со скоростью лесного пожара. Едва ворота захлопнулись за спиной, как меня взяли в плотное кольцо. Люди смотрели на это чудо — одинокого всадника, вернувшегося с того света, — и шум голосов нарастал.

Вопросы летели со всех сторон, как шрапнель, но я не замедлял шаг. Сотни рук тянулись ко мне, вернувшегося с того света. Игнорируя их, я пробился сквозь живую стену и, кивнув караульным, взлетел по ступеням ратуши. Тяжелые дубовые двери с грохотом захлопнулись за спиной, отсекая уличный шум и оставляя меня в тишине коридоров.

В главном зале висел сгусток табачного дыма. Сбор был полным, ни одного пустого стула. Пётр, возвышающийся над столом подобно скале, нервно барабанил пальцами по столешнице. Рядом, вжавшись в кресло, сидел герцог Орлеанский. Старый маршал де Брольи, скрестив руки на груди, смотрел в пол. Меншиков, единственный, кто сохранял подобие активности, что-то шептал адъютанту, но при моем появлении осекся. Гвардейские офицеры застыли у стен манекенами. Все взгляды — десятки глаз — скрестились на мне. Напряжение достигло пика: казалось, чиркни спичкой — и воздух взорвется.

Никаких приветствий. Никаких поклонов. Сейчас я был вестником судьбы. Едва переступив порог, я сдернул с плеч пропыленный, пропитавшийся дорожной грязью и конским потом плащ и, не глядя, швырнул его денщику. Я шел к стене, где висела огромная, испещренная пометками карта театра военных действий.

Красные флажки австрийцев сжимали горло Женевы, не оставляя шансов. Я протянул руку и взял с полки толстый красный грифель — тот самый, которым мы обычно отмечали прорывы. Грифель с сухим, неприятным хрустом вгрызался в бумагу.

Медленно затягивая момент, я провел жирную, ломаную линию поперек вражеских позиций. Грифель крошился, оставляя на карте след, похожий на свежий шрам. Крест. Жирный крест, демонстративно перечеркивающий весь частокол флажков армии Савойского, всю эту тщательно выстроенную схему нашей неминуемой гибели.

Я отбросил огрызок на стол — он покатился, стукаясь о деревянную поверхность, и этот стук прозвучал как барабанная дробь. Медленно обернувшись к залу, где люди, кажется, забыли, как дышать, я, глядя прямо в налитые кровью глаза Петра, бросил на стол главный козырь:

— Господа! Войны не будет. Минимум три месяца.

На меня обратились недоверчивые взгляды. Первым голос обрел герцог:

— Что… что это значит, генерал?

— Это значит, ваше высочество, что принц Евгений Савойский умеет считать, — я выдал официальную, отполированную версию, заготовленную в дороге и как я надеялся согласованную с Савойским, судя по его поведению. — Он осознал бессмысленность бойни в этих горах. Мы получили паузу для дипломатии. Три месяца тишины.

Ни слова об убийстве или тайном пакте. Гриф «Совершенно секретно».

Штаб переваривал информацию секунду, может, две. А затем взорвался.

— Виват! — гаркнул кто-то из молодых офицеров, и десятки глоток подхватили клич.

Старый вояка де Брольи, неверяще покачав головой, вдруг рассмеялся и сгреб меня в медвежьи объятия, едва не выбив дух хлопками по спине. Герцог Орлеанский смотрел широко распахнутыми глазами, в которых шок мешался с суеверным страхом. Он ограничился крепким рукопожатием. Меншиков, мгновенно переключившись в режим организатора, уже раздавал команды адъютантам: «Вина! Музыку! Великий день!»

Эйфория выплеснулась на улицы. Из подвалов таверн выкатывали бочки. Офицеры, братались и горланили песни. Город праздновал.

Ликовали все. Почти.

Среди всеобщего безумия лишь одна фигура оставалась неподвижной. Пётр стоял у окна, демонстративно отгородившись от толпы. Ни улыбки, ни победных кличей — скан

ирующий взгляд, буравящий меня насквозь. Царь читал меня как открытый чертеж, прекрасно понимая: за фасадом спокойствия и маской триумфатора скрывается изнанка. Он знал, что таких людей, как Савойский, не убеждают словами. И догадывался, что ценник у этого «перемирия» выше озвученного. Вопросов он не задавал, просто ждал.

Вечером, когда градус веселья спал, а город погрузился в пьяный анабиоз, на пороге возник царский денщик.

— Его Величество ожидает. В своих покоях.

Вызов был неизбежен.

Пётр встретил меня в одиночестве. Простая рубаха, отсутствие мундира, на столе — штоф водки и два граненых стакана. Никаких лишних ушей.

— Ну, — он кивнул на стул, наполняя емкости до краев. — Садись. И выкладывай, генерал. Как все было на самом деле. Без басен для штабных.

Большой, обжигающий глоток сбил напряжение и я начал отчет.

Исповедь лилась потоком. Дорога через враждебный лагерь, ревущая толпа, судилище в шатре, обвинения в чернокнижии. Молчание Савойского и его циничный торг, предложение предательства.

Пётр слушал, не перебивая. Лицо его каменело, на скулах заиграли желваки.

Затем пошла кульминация. Пистолет. Ультиматум. Десять секунд. И, наконец, финал — казнь толмача. То, как Савойский виртуозно переквалифицировал свидетеля в изменника. Наш негласный пакт: мы расходимся, чтобы не мешать друг другу грабить то, что плохо лежит.

Когда я закончил, в комнате воцарилась тишина. Пётр сверлил взглядом пространство. Его стакан так и остался полным. Лицо государя превратилось в зашифрованное послание, прочесть которое я не мог — темная, тяжелая задумчивость.

Его молчание давило. Наконец, Государь тяжело, будто поднимая невидимый груз, встал из-за стола. Подойдя к настенной карте Европы, он долго водил пальцем по изломанной линии Альп.

— Значит, — глухо произнес он, не оборачиваясь. — Сделка с дьяволом.

В голосе была горечь.

— Ты купил нам время, генерал. Но вступил в сговор с палачом.

— Государь, — я глубоко вздохнул. — Нас объявили еретиками и приговорили к высшей мере. Мы вне закона. Я покупал жизнь. Твою, мою, наших солдат и Империи.

— Жизнь… — он безрадостно усмехнулся, ткнув пальцем в карту. — Думаешь, это жизнь? Сидеть в мышеловке, пока Европа точит ножи? Это отсрочка приговора.

Палец царя скользнул дальше, упершись во Францию, уже расколотую надвое нашими памфлетами и интригами.

— Три месяца, — проговорил он, размышляя вслух. — Девяносто дней.

Резкий разворот. Из глаз исчезла задумчивость.

— Савойский дал нам время не по доброте душевной. Он не поверил тебе. — Пётр плеснул себе водки и опрокинул стопку залпом. — Он ждет развязки во Франции. Если герцог проиграет, если Версаль его сожрет, принц тут же разорвет договор и добьет нас. Наш пакт держится не на твоем пистолете, а на его страхе. На вере в то, что мы —сила, способная что-то решать.

Он подошел.

— У нас новая задача. Безумнее прежней. Мы не будем отсиживаться эти три месяца. Мы не будем копить силы. Мы должны посадить Филиппа Орлеанского на французский трон!

Да уж. Действительно, безумнее. Вмешаться в гражданскую войну чужой страны. Стать «кингмейкерами», кукловодами, меняющими монархов. По сравнению с этой авантюрой наш альпийский поход выглядел безобидной прогулкой в песочнице. Хотя, мы же обещали это герцогу, значит ничего невозможного нет. Но 90 дней?

— Единственный способ доказать Савойскому, что мы не беглые каторжники, которых он пощадил, — голос Петра набирал мощь, звеня металлом. — Мы должны стать игроками, способными рушить империи. Только так можно превратить шаткую устную сделку в прочный союз, скрепленный страхом. Чтобы он боялся нас до гробовой доски. Чтобы вся Европа вздрагивала.

Он замолчал, сверля меня взглядом. Это была постановка задачи. Невыполнимой, чудовищной, но, с точки зрения логики выживания — верной. Как инженер, я не мог не оценить красоту этого решения.

— Сумеешь, генерал? — голос стал тише, почти вкрадчивым. — Справишься? Три месяца — и новая корона для Франции. Реализуемо?

Я смотрел на гиганта, только что поставившего на кон судьбу королевства. Взгляд скользнул на карту: лоскутное одеяло Европы, пылающая Франция, затаившаяся Австрия и далекая, почти призрачная Россия.

Реализуемо? Да кто его знает? Это не завод построить и не сталь варить. Здесь переменные — человеческая подлость, предательство, слепой случай. Уравнение с миллионом неизвестных. Задача, не имеющая решения в рамках классической механики… Но кто сказал, что мы будем действовать классически?

Вместо ответа я просто пожал плечами.

Глава 6

Семь суток. Ровно столько потребовалось, чтобы чопорная Женева мутировала в грохочущий военный цех. Над озером Леман повис тяжелый угольный смог: мои мастерские выли и лязгали круглосуточно, выплевывая тысячи штыков и шомполов под ритмичные удары паровых молотов. Пока механики сбивали пальцы в кровь о металл, в конторе Анны Морозовой кипела другая работа. Золото и серебро текло рекой, перекочевывая из сундуков в тощие кошели тысяч наемников. Де Брольи и Орлов, охрипшие от крика, гоняли разношерстные батальоны по плацу до седьмого пота, пытаясь спаять французскую муштру, русскую бесшабашность и швейцарскую упертость в единый механизм. Спустя неделю этого адова аврала армия наконец обрела форму.

Сорок тысяч штыков. Для любого европейского монарха начала восемнадцатого века — цифра, от которой темнеет в глазах. На марше, однако, эта армада напоминала не столько римский легион, сколько вооруженный до зубов бродячий цирк. В авангарде, сверкая белизной мундиров, чеканили шаг двадцать тысяч французов герцога, отчаянно цеплявшихся за остатки парадного лоска. В центре, лязгая железом и окутываясь клубами пара, полз мой бронированный кулак: гвардия, инженеры и ополченцы, жмущиеся к бортам ревущих «Бурлаков». А замыкал колонну пестрый шлейф из семнадцати тысяч швейцарцев, где каждый капитан вел свой отряд под флагом родного кантона, плюя на единообразие формы.

Эта громоздкая, шумная машина, скрипя шестернями, двинулась на запад. План, рожденный в спорах над картой, отличался наглой простотой: стремительный рывок через Францию, стыковка с союзниками в Лионе и марш-бросок на Версаль.

Однако воевать оказалось не с кем.

Первые двое суток нервы звенели, как натянутые струны. Походный ордер, заряженные ружья — мы ждали засады за каждым поворотом. Дороги же оставались девственно пустыми. Деревни встречали нас распахнутыми дверями и тишиной. На столах еще стояли миски с похлебкой, в очагах теплились угли, но ни души, ни единой курицы во дворах. Словно по этим землям прошелся Мор, аккуратно вычистив все живое.

Недоумение первых часов сменилось тревогой. Иллюзии окончательно развеялись в безымянном городке на третий день пути. Зловоние разлагающихся туш, которыми доверху набили колодцы, ударило в нос еще на подходе, а вместо переправы нас встретили черные, торчащие из воды зубы свай. Хаос отступления выглядит иначе: брошенные телеги, раненые на обочинах. Здесь же царил расчет. Кто-то, обладающий властью генералиссимуса и дотошностью бухгалтера, старательно зачищал карту перед нашим носом, превращая цветущую провинцию в безжизненный полигон.

— Работа профи, — я пнул носком сапога обугленную балку, свисающую над водой. Петр стоял рядом, мрачно разглядывая пепелище. — Обрати внимание, Государь, опоры подрубили. Точечно, в узлах напряжения. Мост сложился сам под собственным весом, огонь только закончил дело. Здесь поработали инженеры.

Противник избегал открытого боя, предпочитая тактику изматывания. Нас не атаковали. Лишая воды, фуража и отдыха, невидимый кукловод заставлял гигантскую армию ползти на брюхе по выжженной земле.

— Петр Алексеевич, швейцарцы на грани бунта, — Орлов ворвался в шатер, стряхивая с треуголки серую дорожную пыль. Его лицо перекосило от бешенства. — Опять нашли в колодце дохлятину, теперь вопят про «черную порчу» и требуют двойное вознаграждение за риск души. Еле загнал обратно в строй.

У французов герцога дела обстояли не лучше. Маршируя по руинам собственной страны, они все чаще бросали косые взгляды на офицеров. В их глазах читался немой вопрос: ради чего мы превращаем Францию в кладбище? Только мои гвардейцы и женевцы сохраняли спокойствие — сказывалась понимание, что приказ есть приказ, какими бы декорациями он ни был обставлен. Что удивительно, ведь женевские войска совсем недавно вошли в русскую армию — сказывалась муштра Орлова и иная идеология.

Однако страшнее голода была информационная слепота.

— Пусто, Петр Алексеич, — голос Ушакова с каждым докладом становился все печальнее. — Третий разъезд не вернулся. Ушли на рассвет, десять верст форы — и тишина. Ни выстрелов, ни тел, ни коней. Словно растворились в воздухе.

Мы двигались на ощупь, как слепые котята в темной комнате, набитой капканами. Лесополоса на горизонте могла скрывать батарею артиллерии, а могла быть просто лесом. Неизвестность выматывала.

— Нас ведут, — я развернул карту на походном столе, подсвечивая маршрут масляной лампой. Петр сидел напротив, сжимая кружку. — Как баранов на бойню. Отсекают «глаза», морят жаждой, сбивают темп. Кто-то очень умный выстроил для нас коридор. Я не вижу его, не могу просчитать. Этот гад, кем бы он ни был, не лезет в геройство. Он бьет по желудкам. И это очень необычно.

Царь поднял на меня взгляд.

— Значит, ускоряйся, — прорычал он. — Раз нас загоняют в ловушку, надо влететь в нее и пробить стену до того, как захлопнется дверь. Лион — это склады, отдых. Прикажи людям забыть про сон. Загоним лошадей, бросим отставших, но дойдем.

Ставка ва-банк. Какая-то логика в этом была. Не назад же бежать, в Женеву. Других карт у нас на руках не осталось. Темп марша взвинтили до предела, превратив движение войск в гонку со смертью. Солдаты падали от изнеможения, стирали ноги в кровь, но продолжали идти, подгоняемые страхом и надеждой на спасение за стенами Лиона.

Приказ Петра — гнать без сна и передышек — превратил армию в бесконечную, растянувшуюся на версты гусеницу, состоящую из шатающихся зомби. Однако близость Лиона действовала успокаивающе: город маячил спасительным миражом, обещая еду, вино и, главное, возможность просто упасть и не вставать.

Стоп-краны я сорвал за полдня до финиша.

— Стоять! — Сигнал трубы, разлетевшийся по цепи, заставил многотысячную колонну замереть, словно механизм с перебитым приводом.

Реакция последовала мгновенно. Полог штабного шатра, разбитого в редкой роще, отлетел в сторону, пропуская внутрь взбешенного де Брольи.

— Вы рехнулись, генерал?! — Герцог даже не пытался соблюдать субординацию, его лицо пошло красными пятнами от ярости. — Лион в дневном переходе! Мы теряем инерцию! Люди падают от усталости, им нужен этот город, а не ночевка в поле!

— Именно поэтому мы никуда не идем, — я даже не оторвался от карты. — Три разведывательных разъезда пропали без вести. Раньше у нас была возможность знать что происходит в паре дневных переходов, а тут они исчезли практически сразу. Да и то, узнали случайно, каждые три часа должны были посылать гонцов, чтобы предупреждать о том, что там впереди. И никого нет. Я не брошу пятьдесят тысяч человек в «туман войны», особенно в долину, которая может стать братской могилой.

— Это трусость! Паникерство! — выкрикнул из-за плеча герцога один из французских полковников.

Де Брольи колебался, переводя взгляд с меня на царя. Мрачный Петр, как грозовая, протирал ветошью замок своего пистолета, словно происходящее его не касалось.

— Это не трусость, — я нахмурился. — Это расчет рисков. Я не играю в рулетку живыми людьми. Орлов!

Василь вышел на свет.

— Бери лучший взвод, грузись на головной «Бурлак». Задача — силовая разведка. Проутюжить долину до самого Лиона. Если там засада — ты ее вскроешь, броня выдержит первый удар. Если чисто — дашь выстрел фейерверком.

Единственно верный алгоритм в условиях дефицита данных. Потянулись часы ожидания. Солдаты, повалившиеся на траву, тревожно косились на восток, откуда не доносилось ни звука.

Вибрация пришла раньше звука.

Земля под ногами мягко, но настойчиво толкнула подошвы сапог. Раз. Другой. Третий. Низкие, утробные удары, от которых дрожит диафрагма. Ошибиться было невозможно: так работает не полевая артиллерия и уж тем более не мушкеты. Били осадные калибры. Причем канонада доносилась не с востока, где лежал Лион, и не с севера. Грохот накатывал с юга. Из нашего глубокого тыла.

— Враги! — заорал влебетевший адъютант.

Мы высыпали из шатра. Взлетев на коней, штабная группа рванула на гребень холма. Панорама, открывшаяся с высоты, могла бы украсить учебник по идеальному уничтожению армии.

Долина перед Лионом была пуста. Зато на севере, наглухо перекрывая дорогу на Париж, выстроилась живая стена. Идеально ровные каре красных мундиров. Англичане. А перед строем, на белом жеребце, застыла фигура, знакомая каждому солдату Европы. Герцог Мальборо.

С юга же, отрезая пути к отступлению, из-за холмов, которые мы прошли всего пару часов назад, выползала вторая змея. Пестрая, многоязыкая масса — в подзорную трубу я четко различал белые мундиры австрийцев и прусскую синеву. «Сборная солянка» Крестового похода захлопнула крышку.

Ситуация — пат. Мы в узком каменном мешке. Север держит Мальборо. Юг — Коалиция. Восток, со стороны Лиона, откуда мы ждали подкреплений, хранит гробовое молчание.

В штабе воцарился управляемый хаос. Де Брольи, срываясь на фальцет, тыкал пальцем в карту, требуя немедленной атаки. Меншиков, смертельно бледный, с трясущимися руками, что-то жарко шептал на ухо Петру. Швейцарские капитаны сбились в плотный круг и гортанно обсуждали единственное, что их волновало: неустойку за смерть в этом проклятом ущелье.

Примитивная, хрестоматийная «коробочка» на открытой местности. Классика, описанная еще римлянами. И я, возомнивший себя великим стратегом, собственноручно загнал в этот мешок пятьдесят тысяч душ.

Со стороны Лиона приехал Орлов на «Бурлаке». Лион занят силами Людовика. Филипп после этой новости совсем потух.

— Тихо. — Петр рыкнул.

Все споры мгновенно стихли. Царь закончил сборку пистолета, с сухим щелчком взвел курок, потом плавно спустил его и сунул оружие за пояс.

— Ждем.

— Чего ждем? — не выдержал Орлов, сжимая эфес сабли.

— Они не станут стрелять. — Петр поднял на него тяжелый взгляд. — Пока нет. Они пришли не воевать. Сейчас начнут торг.

Его интуиция оказалась верной. Не прошло и получаса, как от английских позиций отделилась группа всадников под белым флагом. Никакой спешки. Они двигались шагом, с демонстративным спокойствием хозяев положения, давая нам время насладиться своим бессилием.

Мы выдвинулись навстречу: я, Петр, герцог, Меншиков и Ушаков. Делегация противника уже ждала на нейтральной полосе. Возглавлял ее не генерал, не маршал и даже не принц крови. В простом, но безумно дорогом гражданском камзоле, на вороном жеребце восседал лорд-казначей Англии Роберт Харли.

Хлопали белые полотнища флагов, нервно всхрапывали кони. Лорд Харли окинул нас недовольным взглядом. Рядом с ним стоял толмач.

— Ваше высочество, — его глаза смотрели сквозь Петра, словно русский царь был прозрачным. — Рад видеть вас в добром здравии. Впрочем, должен признать, выбор компании вызывает… некоторое недоумение.

Слова Харли, обернутые в вежливость, источали яд.

Герцог побелел, но удар выдержал.

— Лорд Харли, — ответил Филипп с достоинством, которого я от него не ожидал. — Я нахожусь среди моих союзников. И требую объяснений: что означает этот военный лагерь на пути моего следования?

— Мы здесь не как враги, ваше высочество. — Уголок губ англичанина дрогнул в усмешке. — Мы здесь как спасители. По просьбе законного короля Франции и с благословения Святого Престола. Наша миссия — очистить эту землю от еретиков.

Терпение Петра лопнуло. Мысль о том, что он, император, вынужден слушать нотации от зарвавшегося клерка, явно пережгла предохранители.

— Господин казначей, вы ошиблись дверью, — прорычал он. — Армией командую я. Хотите говорить — говорите со мной!

Харли скользнул по нему отсутствующим взглядом.

— Прошу прощения, сир, — произнес он с издевательской учтивостью. — Однако Британская корона не ведет переговоров с отлученными от церкви схизматиками.

Лицо Петра начало наливаться дурной, темной кровью. Ушаков, тенью возникший за монаршим плечом, едва заметно сжал локоть царя. Ситуация выходила из-под контроля. Англичанин провоцировал мастерски, Филипп впал в ступор, а Петр вот-вот сорвется в рукопашную.

— Лорд Харли, — я вступил в разговор, нарочито понизив голос до скучающего тона. — Мы здесь для дела или для богословского диспута? Если второе, то наш полковой капеллан с радостью уделит вам время. Если первое — переходите к сути.

Перехватив инициативу, я четко обозначил расстановку сил. Харли на секунду сбился с ритма, оценивая нового игрока. Толмач быстро перевел мои слова.

— Хорошо, генерал, — кивнул он. — Суть проста. И адресована она исключительно его высочеству.

Он снова развернулся к Филиппу, игнорируя нас.

— От имени Священной Коалиции мы готовы признать вас, Филипп, законным регентом Франции. Мы предоставим кредиты и оружие для наведения порядка. Цена вопроса — лояльность христианскому миру. Вы должны немедленно, здесь и сейчас, отречься от союза с московитами. А сами еретики — вместе с их дьявольскими механизмами — будут отданы в руки нашего правосудия.

Корона в обмен на предательство. Класс. Герцог молчал, и по его бегающим глазам было видно, как мучительно скрипят шестеренки в голове, взвешивая «за» и «против».

Чтобы дожать клиента, Харли щелкнул пальцами. Один из его глашатаев выехал вперед, развернул пергамент и начал выкрикивать условия ультиматума, обращаясь уже не к нам, а к полкам. Голос разносился над долиной, вбивая клин между французами и и остальной частью нашей армии.

Филипп дрогнул. Я видел этот момент слома: взгляд метнулся к своим солдатам, потом на нас, потом на Харли. Он был в шаге от того, чтобы принять сделку.

Времени на раздумья не оставалось. Я ударил коня шпорами, врубаясь в пространство между глашатаем и строем.

— Передайте своему хозяину! — заорал я так, что сорвал голос, перекрывая шум ветра. — Что герцог Орлеанский — наш союзник и личный друг русского Императора! Любая угроза в его адрес — это объявление войны России! Мы защитим его, хочет он того или нет!

Шах и мат. Я публично, на глазах пятидесяти тысяч свидетелей, намертво приварил нашу судьбу к его. Теперь предательство для Филиппа превратится в низость, которую не простят офицеры.

Бедная Франция. Сначала мы, теперь англичане с немцами. Страна превратилась в проходной двор с выбитыми дверями.

Герцог прекрасно понял, что я только что сделал: спас его репутацию и одновременно взял в заложники. Выбора у него больше не было.

Ветер внезапно умер. В этой тишине со стороны английского лагеря донесся крик петуха — звук настолько будничный, что сейчас он прозвучал как похоронный колокол. Десятки тысяч глаз, и армии крестоносцев, и нашей, трещащей по швам коалиции, сфокусировались в одной точке. На герцоге Орлеанском.

Бледность Филиппа проступала даже сквозь слой дорожной пыли, а испарина на лбу выдавала критическую перегрузку нервной системы. Он попал в вилку. Харли улыбался ему — поощрительно, мягко, так улыбается отец нашкодившему, но любимому сыну. Взгляд герцога метался: сначала на свои полки, застывшие в ожидании, затем на меня. Мое лицо оставалось маской.

Англичане использовали его как наживку, мы — как политический таран. Теперь ему предложили примитивный выбор: либо корона на голове, либо голова в корзине. Для человека его склада ответ был очевиден.

Он тронул поводья, сокращая дистанцию до нас с Петром. Кольцо гвардейцев молча разомкнулось.

— Простите, — голос Филиппа звучал глухо, как из бочки. Глаза он спрятал, уставившись в луку седла. — Мой долг… он перед Францией.

Петр промолчал. В его взгляде, упершемся в ссутулившуюся фигуру герцога, не было гнева. Там была брезгливость. Так смотрят на раздавленного сапогом слизняка.

Орлов выругался. А Меншиков раскрыв рот смотрел на весь этот сюр.

Герцог медленно, словно во сне, начал разворачивать коня.

— Филипп! — во мне клокотала злость. — Тебя купили, как портовую девку на ярмарке!

Плечи герцога дернулись, словно от физического удара. Секундная заминка. Казалось, он сейчас что-то скажет… Но вместо этого рука в перчатке взмыла вверх, подавая короткий сигнал в сторону де Брольи. Затем — удар шпорами, и он рванул вперед, к Харли, к обещанному трону и клейму Иуды.

Французские полки, повинуясь приказу, начали опускать знамена. Стыдливо отводя глаза, они ломали строй, разворачивались и отходили в сторону, оголяя наш фланг, словно гниющее мясо, отстающее от кости. Поле для будущей бойни было расчищено.

Мы с Петром изумленно смотрели на предательство.

Харли коротко, сухо рассмеялся, наслаждаясь проведенной комбинацией.

— Даем вам время до рассвета, чтобы принять решение о сдаче в плен.

Англичанин развернул коня и ускакал в окружении своей свиты

Нас предали.