Инженер Петра Великого - 11

Глава 1

Кабинет в английском посольстве провонял дымом дешевых голландских сигар, которые без конца смолил герцог Мальборо, и ароматом дорогого коньяка, что так же без конца цедил принц Евгений Савойский. На огромном столе, среди окурков и пустых бокалов, лежала карта Европы. Еще месяц назад — их шахматная доска, теперь — обвинительное заключение, где каждая линия границы и точка города вопила об их провале. В кабинете было пять человек и все были хмурыми.

— Господа, полагаю, пришло время перестать заливать горе вином и трезво оценить масштаб катастрофы.

В прокуренной тишине голос Роберта Харли прозвучал безжизненно. Великий полководец Мальборо оторвался от созерцания огня в камине и метнул в него злой взгляд. Его лицо стало землисто-серым, покрытым сетью мелких морщин, проступивших за последние дни.

— Катастрофы, Харли? — прорычал он. — Мы не проиграли ни одного сражения! Нас просто… обвели вокруг пальца, как мальчишек! Выставили на посмешище!

— Именно, герцог. И это хуже проигранного сражения. — Харли подошел к карте, и его тонкий белый палец лег на точку с надписью «St. Petersburg». — Начнем с севера. Наша многолетняя ставка на Карла Шведского бита. Окончательно. Россия не прорубила «окно в Европу» — она вышибла ногой дверь вместе с косяком. Ингерманландия, с ее новыми верфями и мануфактурами — это распахнутые настежь ворота. Через них русские технологии и товары расползаются по Балтике, как зараза. Униженная и обескровленная Швеция перестала быть сдерживающим фактором, превратившись в больного, испуганного соседа, который может со страхом наблюдать, как под его стенами растет новая империя. Северный фланг потерян. Безвозвратно.

Он переставил палец на юг, петлей обводя Черное море.

— Наша вторая надежда — Османская империя. Годами мы вливали в них золото, вооружали, науськивали. И каков итог? Азов, Перекоп, все ключевые крепости в руках русских. Крымское ханство, напуганное до икоты слухами об этом их «моровом ветре», фактически стало русским протекторатом. Молдавия и Валахия, видя, кто теперь хозяин в регионе, уже засылают в Петербург послов с заверениями в вечной дружбе. А сам султан, вместо того чтобы воевать, с восторгом принял предложение этого Смирнова об экономическом союзе. Наш цепной пес стал их торговым партнером и теперь помогает им душить нашу левантийскую торговлю. Южный фланг работает против нас.

Лихорадочно чертивший что-то на клочке бумаги Евгений Савойский с силой поставил бокал на стол. Коньяк выплеснулся, оставив на карте темное, расползающееся пятно.

— Вы забываете о западе, милорд. Речь Посполитая… Она все еще может…

— Речь Посполитая? — криво усмехнулся Харли. — После бойни под Витебском, устроенной этим «мясником», и после того, как их купцов подсадили на дешевые русские контракты, они как самостоятельная сила перестали существовать. Теперь это покорный, перепуганный песик, который будет защищать западные границы России лучше любой армии. Теперь их шляхта с куда большим рвением бьется за право поставлять пеньку на верфи Смирнова, чем когда-либо билась за свою свободу. Западный фланг… больше не наш. Он их.

В кабинете стало тихо. Каждый из присутствующих заново переживал свое личное унижение. Мальборо — как его, великого полководца, заставили обсуждать картины и слушать издевательские тосты. Савойский — как его хваленый диверсионный корпус, элиту европейского спецназа, истребили в какой-то русской дыре, не дав выполнить задачу. Голландец, представитель штатов, — как его безупречно организованный конгресс превратили в балаган и сцену для русского триумфа.

— Но и это не все. — Не давая им утонуть в самобичевании, Харли решил их добить. Его палец переместился в самое сердце Европы. — Пруссия. Наш «верный союзник». Соблазненный дешевой сталью и обещаниями технологий, король Фридрих фактически вышел из нашего альянса. Теперь он смотрит в рот русскому царю, а не императору в Вене. Мелкие германские князья, видя это, колеблются, как флюгеры на ветру. А Франция… — он посмотрел прямо на Савойского, — Франция, вы сами видели, заключила с русскими негласный союз. Они переиграли нас. Вчистую. Использовали наш же план, чтобы вбить клин между нами.

Выпрямившись, Харли обвел их тяжелым взглядом.

— Господа, наша беда серьезнее проигранной битвы. Мы упустили континент. Россия окружила себя кольцом из зависимых государств, экономических партнеров и прямых союзников. Любая попытка прямой военной агрессии увязнет в этих зонах еще на подходе. Нам больше до них не дотянуться. Мы заперты, пока на наших глазах они строят новую империю. Ее фундамент — мощь заводов и скорость печатного станка.

Он поднял со стола один из экземпляров их «Гаагского Вестника», испещренный его пометками, и потряс им в воздухе.

— Вот оно. Их главное оружие. Посильнее пушек. Страшнее их дымящих черепах. Эта дрянная, дешевая бумага. И напечатанные на ней слова, что оказались острее наших мечей.

С силой швырнув газетку на карту, он замолчал. Она легла, накрыв собой половину Европы, как саван.

Тихий шелест брошенной Харли бумаги взбесил Евгения Савойского. Багровея, принц вскочил. Его лицо пошло пятнами. Схватив со стола другой экземпляр «Вестника», он скомкал его и с силой швырнул в камин, где бумага мгновенно вспыхнула, осветив перекошенное от ярости лицо.

— Доктрина! — прорычал он. Загнанным волком он мерил шагами кабинет. — Пока мы, идиоты, двигали полки и считали пушки, этот Смирнов вел другую войну! Без солдат! Его оружие — купцы, инженеры и вот эта дрянь! — Он ткнул пальцем в сторону камина, где догорал клочок бумаги.

— Мой «Силезский корпус»! — Принц резко остановился, впиваясь взглядом то в Харли, то в Мальборо. — Лучшие солдаты Европы! Я потратил год на их подготовку, каждого офицера отобрал лично! Их сокрушили, даже не вступая в бой! Сокрушили еще до первого выстрела — в головах! Слухами, подкупом, диверсиями, которые этот русский гений плел, сидя за тысячи верст! И здесь, в Гааге, — он обвел кабинет яростным взглядом, — случилось то же самое! Мы готовили юридическую экзекуцию, военный ультиматум, а получили балаган с газетами и пьяными глашатаями!

Мальборо, куривший сигару и мрачно смотревший на огонь, с шумом поставил бокал на стол.

— Хватит истерик, принц, — пробасил он. Голос был спокоен. — Войну проигрывает тот, кто теряет голову. А вы, похоже, уже близки к этому. Истерикой делу не поможешь.

— Я?! — Савойский круто развернулся, рука сама легла на эфес шпаги. — Это у вас под носом целый город наводнили паршивыми листками! Пока хваленая английская разведка спала, они перекупили всю городскую чернь! Где были ваши люди, герцог?!

— Я солдат! — рявкнул Мальборо, поднимаясь. Его грузная фигура заполнила весь кабинет, отбрасывая на стены огромную, колеблющуюся тень. — Мое дело — бить врага, а не сплетни разносить или нянчиться с газетчиками! Мои полки стояли в полной готовности! Однако вместо приказа к атаке мы играли в эти тонкие дипломатические игры, которые этот русский варвар растоптал своим грязным сапогом!

Оба посмотрели на Харли. Тот был невозмутим.

Мальборо подошел к столу, поднял один из листков. Не читая, взвесил его на своей огромной ладони.

— Вот! Вот оно, настоящее оружие! — Он потряс им в воздухе. — Пока вы, ваше сиятельство, чертили свои гениальные планы диверсий, я поговорил с людьми. С простыми людьми из портовых таверн. Бумага — дрянь, из щепок. Шрифт — для слепых. Зато они раздают это дерьмо бесплатно! Любому матросу и портовой шлюхе, любому бездельнику на площади! Не все умеют читать, но тот, кто потом зачитывает — ломает все дух.

Он перевел тяжелый взгляд с Савойского на Харли.

— Им плевать на изысканные трактаты для тех, кто и так на нашей стороне. Они не нас с вами пытаются переубедить. Они вербуют армию прямо на улицах! Из тех, кто завтра по их слову начнет бить банкиров и поджигать наши корабли. Эта бумажка, господа, — та же картечь, только бьет по мозгам. И укрыться от нее негде.

Он с силой бросил газету на стол.

— И к этому, — его голос стал тише, — мы оказались не готовы. Признаю. Мы готовились к дуэли на шпагах, а получили удар дубиной из-за угла.

Харли выслушал обоих. Ярость Савойского, грубый, но точный анализ Мальборо — все лишь подтверждало его собственные выводы. Подойдя к окну, он чуть отодвинул тяжелую штору. Внизу, в желтом свете фонарей, галдела толпа. Доносились обрывки песен, пьяные выкрики, в которых он несколько раз разобрал одно и то же слово, произносимое со злым восторгом: «Rzeźnik». Мясник.

— «Гаагское унижение», — тихо произнес он, не оборачиваясь. — Так наш конгресс уже прозвали на улицах. В тавернах. Не «конгресс, где был посрамлен русский царь», а «конгресс, где русский царь унизил Европу».

Отпустив штору, он повернулся к ним. На его лице не отразилось ничего.

— Их прозвище, «Петровский мясник», которое мы сами придумали, чтобы пугать аристократов в салонах, теперь звучит иначе. На улицах оно стало символом несокрушимой, народной мощи. Они им гордятся, сделали его своим знаменем.

Он сел в кресло, налив себе вина.

— Мы разыгрывали сложный конструкт, а они попросту наплевали и предложили сыграть в кости. По своим, непонятным нам правилам.

Он замолчал, глядя на тлеющие угли в камине. Спор угас, оставив после себя горький привкус бессилия. Все было понятно без слов.

— Традиционная война, как мы ее знаем, против них не сработает, — продолжил Харли. — Дипломатия провалилась. Экономическое давление — они нашли противоядие. Мы испробовали все, и любая наша уловка оказалась бесполезной, как попытка поймать ветер в сеть.

Он поднял на них свои бесцветные глаза.

— Значит, нужно найти такое оружие, на которое у них нет и не может быть ответа. То, что ударит мимо их силы, прямо в главную слабость.

В кабинете стало так тихо. Мальборо и Савойский переглянулись. Они не совсем понимали к чему клонит Харли.

Какое оружие? В давящей тишине каждый искал свой вариант, и один был мрачнее другого.

— Тотальная морская блокада, — неуверенно предложил голландец, представитель штатов, четвертый собеседник. — Перекрыть им Балтику. Полностью.

— И что это даст? — Харли даже не повернулся к нему. — Они договорились с турками. Весь их азиатский товар, шелк и пряности, теперь пойдет через Черное море. Мы перекроем один путь, они откроют другой. Мы только убьем собственную торговлю с Новгородом, а они и не заметят. Этот ход уже бит.

— Значит, война! — рявкнул Мальборо, ударив кулаком по подлокотнику. — Хватит этих игр! Собрать стотысячный корпус! И ударить им в самое сердце, на Москву!

— Гениально, герцог, — процедил Евгений Савойский с ядовитой усмешкой. — Просто гениально. И кто поведет этот корпус? Вы? Через выжженную Польшу, где каждый крестьянин будет стрелять вам в спину? Через леса, где за каждым деревом вас будут ждать их летучие отряды? Я уже посылал лучших солдат Европы им в самое сердце. Еле просочились мелкими группами. И знаете, где они теперь? Гниют в русских болотах. Русские создали вокруг себя идеальный щит из соседей. Любая армия просто утонет в нем и сгинет без славы.

Мальборо побагровел, возразить было нечего. Савойский был прав.

— Поддержать их врагов! — заявил он. — Шведов, персов! Дать им денег, оружие! Пусть сами грызут этого медведя!

— Мы занимались этим веками! — отрезал Харли. — И чем кончилось? Шведы разбиты. Персы торгуют с русскими через турок. Этот Смирнов нашел способ перековывать врагов в партнеров. Любые деньги, влитые нами в шведов, через полгода окажутся в казне русского царя платой за пеньку или зерно.

Он налил себе еще вина. Руки его чуть дрожали.

— Убийство, — глухо произнес голландец. — Нанять лучших. Убрать царя. Или этого… Смирнова. Нет головы — нет проблемы.

— Я пытался, — голос Савойского был тихим, но в нем клокотала такая ярость, что все обернулись. — Я нашел лучших. Я спланировал все до мелочей. Они вошли в его логово. И были уничтожены. Он превратил свою резиденцию в крепость, в ловушку. Он ждал. Он всегда ждет. Посылать к нему убийц — все равно что отправлять мышей на пир к коту.

Снова воцарилась тишина. Они перебрали все: война, блокада, интриги, убийство. Все их привычные, отточенные веками инструменты оказались бесполезны. Они уперлись в непрошибаемую стену.

— Значит, выхода нет, — констатировал Мальборо. Он устал. Великий полководец, не знавший поражений, впервые столкнулся с врагом, которого нельзя победить.

— Выход есть всегда, герцог, — медленно поднялся Харли. — Мы просто ищем не там. Мы пытаемся противопоставить их силе свою силу — и это путь в никуда.

Он обернулся, и в его глазах появился странный, холодный блеск.

— Мы должны найти то, что стоит над всем этим. Над золотом, над пушками, над коронами. Мы должны ударить по ним силой, которую нельзя ни купить, ни перенять.

И тут раздался тихий, почти застенчивый голос пятого человека в этой комнате — австрийского посланника, графа Вратислава, не проронившего до этого ни слова.

— Вера, — произнес он. — Святой Престол.

Мальборо, протестант, поморщился. Савойский скептически хмыкнул. Но Харли замер, глядя на австрийца так, словно тот только что вручил ему ключ от мироздания. Идея, казавшаяся безумной, на глазах обретала плоть.

— Да… — медленно произнес он. — Конечно. Вера.

Вернувшись к карте, он осмотрел ее еще раз.

— Мы не будем объявлять им войну, господа, — говорил он тихо, почти заговорщицки. — Мы объявим… священную войну. Крестовый поход. Не иносказательно, а реально.

Мальборо хотел было возразить, но Харли остановил его жестом.

— Подумайте! — его голос окреп. — Мы перестаем быть агрессорами, мы становимся защитниками христианского мира от новой ереси, ползущей с Востока. Нашей целью станут раскольники! Антихрист, что якшается с басурманами-турками и строит свои дьявольские машины!

Он развернулся, и его глаза горели.

— Франция! Людовик, «христианнейший король», не сможет открыто выступить на стороне «врагов веры» против воли Папы. Мы выбиваем у русских их главного союзника!

Палец переместился на раздробленную Германию.

— Мелкие князья, заигрывающие сейчас с русскими, не посмеют пойти против Рима. Мы снова соберем под знамена Империи всю Германию и Италию!

Он посмотрел на Мальборо.

— И главное, герцог, — моральное право. Любую нашу агрессию мы обернем в богоугодное дело. Захватнический поход станет священной миссией, а мы получим то, чего нам так не хватало — безупречный повод.

Савойский задумчиво кивнул. Он, как никто другой, понимал силу религиозного фанатизма.

— И тогда, — Харли поднял скомканный «Гаагский Вестник», — мы сможем использовать их же оружие. Их памфлетам мы противопоставим папские буллы. Их глашатаям — наших проповедников. Мы обратим их «бумажную» войну против них самих.

План был хорош. Безумный, отбрасывающий Европу на триста лет назад, он в новых условиях был единственным, который мог сработать.

— Но Папа… — подал голос голландец. — Климент XI — хитрый политик. С чего ему поддерживать нас?

— А мы не будем просить, — усмехнулся Харли. — Мы создадим условия, при которых он не сможет отказать.

И впрямь, с чего Папе Клименту XI, этому хитрому итальянскому лису, ввязываться в их авантюру? Он вел свою сложную игру, лавируя между Францией и Австрией, и усиление императора было последним, чего он желал.

— Он откажет, — констатировал Савойский. — Ему выгоднее слабая, раздробленная Германия, а не единая империя под нашим знаменем. Он боится нас не меньше, чем русских.

— Значит, страх перед последствиями отказа должен перевесить страх перед нами, — Харли откинулся в кресле, сплетая пальцы в замок. — У нас есть три ключа от ворот Рима, господа. И мы используем их все. Одновременно.

Он повернулся к Евгению Савойскому.

— Ключ первый — сталь. Ваше сиятельство, ваши полки стоят в Ломбардии, в одном переходе от Папской области. Я не призываю к вторжению, Боже упаси. Достаточно… учений. Масштабных маневров на самой границе, с демонстративной переброской артиллерии. Пусть его святейшество, выглядывая из окон Ватикана, видит блеск австрийских кирас. Пусть почувствует холод стали. Это освежает мысли.

Савойский криво усмехнулся. Этот язык он понимал.

— Ключ второй, — Харли посмотрел на голландского представителя, — золото. Вернее, его отсутствие. Папская курия по уши в долгах у флорентийских и генуэзских банкиров. А те, в свою очередь, по уши в кредитах на амстердамской бирже.

Голландец понимающе кивнул.

— До Рима должны дойти слухи, — медленно чеканил слова Харли, — что крупнейшие торговые дома Амстердама и Лондона выражают «крайнюю обеспокоенность» политической нестабильностью в Италии. И рассматривают возможность… пересмотра кредитов. Без всяких угроз. Лишь «глубокая обеспокоенность». Пусть папский казначей представит его святейшеству, что случится, если главные кредиторы вдруг потребуют вернуть долги. Все разом.

Два ключа — кнут и еще один кнут, военный и финансовый. Но Харли приберег главный.

— И наконец, ключ третий, — он понизил голос, и все в комнате невольно подались вперед. — Искушение. Мы предложим ему то, о чем Рим мечтает со времен Великого раскола.

Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом.

— Мы предложим ему унию.

Мальборо удивленно вскинул бровь.

— Вы серьезно, Харли? Заставить этих упрямых схизматиков признать верховенство Рима?

— Живыми — никогда, — согласился Харли. — А вот побежденными, униженными, стоящими на коленях… они будут готовы на все. Мы убедим Папу, что после нашего победоносного похода, когда Россия будет сломлена, мы принудим их царя принять католичество. В обмен на сохранение короны.

Он обвел их горящим взглядом.

— Подумайте! Для Климента XI это шанс войти в историю величайшим из понтификов! Папой, который спустя семь веков воссоединил Церковь! Который вернул заблудшую многомиллионную паству в лоно истинной веры! Ради такой цели он с готовностью благословит наш поход. Да что там — он сам наденет латы и поведет войска!

План был чудовищен в своем цинизме и гениален в простоте. Он бил по его тщеславию Папы.

— Сталь, золото и душа, — подвел итог Савойский. — Против такого не устоит ни один смертный. Даже в папской тиаре.

План был принят. Отчаяние сменилось воодушевлением. Они снова были в игре.

— Итак, господа, — Харли поднялся, давая понять, что совет окончен. — Приступайте.

Они расходились, уже не глядя друг на друга, снова превратившись из союзников по несчастью в хищников, готовых к охоте.

Оставшись один, Харли подошел к камину и долго смотрел на огонь. Затем достал один из листков «Гаагского Вестника» и бросил его в пламя. Бумага вспыхнула, и на мгновение на ней проступили четкие, простые буквы.

Он не испытывал к русским ненависти. Наверное, больше восхищение их наглостью и энергией. Именно поэтому их следовало уничтожить — в его упорядоченном мире не было места для подобных аномалий.

Сев за стол, он отодвинул в сторону пустые бокалы и разложил чистый лист бумаги. Обмакнув перо в чернильницу, он на мгновение задумался. Затем его рука пришла в движение. Быстро, без помарок, на бумагу ложился который через неделю, отпечатанный по всей Европе, должен был разжечь пожар.

Он выводил заголовок, пробуя каждое слово на вкус.

«О неслыханных жестокостях и ереси московитского царя-антихриста, что несет чуму и погибель всему христианскому миру…»

Глава 2

Весна 1708 года

Наш исход из Гааги смахивал на хорошо срежиссированный скандал. Известие о том, что русское и французское посольства пакуют чемоданы, не дожидаясь закрытия конгресса, грянуло как гром среди ясного неба. Голландцы, хозяева этого балагана, метались по ратуше, хватаясь за головы: их мероприятие превращалось в фарс. Англичане с австрийцами заявляли официальные протесты, однако их уже никто не слушал. Главные действующие лица покидали сцену, оставляя статистам разбираться с разбросанным реквизитом. Какой-то голландский чиновник попытался вручить Петру ноту протеста, но царь так хлопнул бедолагу по плечу, что тот едва не сложился пополам, и громко позвал всех пить водку «за вечный мир».

Утром, едва первые лучи солнца окрасили черепичные крыши Гааги, наш «Императорский обоз» тронулся. Грохот просыпающихся машин, шипение пара, глухие команды офицеров — стальная армада, медленно выползая из своей временной берлоги, разворачивалась на парижский тракт. Теперь, однако, мы были не одни. Нас сопровождала пышная кавалькада французского посольства: золоченые кареты, вереница фургонов с прислугой и отряд щеголеватых мушкетеров на сытых лошадях.

Картина сложилась в живую аллегорию, понятную без всяких газет: грубая, закопченная сталь моих «Бурлаков» соседствовала со сверкающим лаком и шелком французских экипажей. Мощь и изящество. Варварская энергия и утонченная цивилизация. Прямо на наших глазах, к изумлению всей Европы, две эти силы заключали союз, рождая новую ось — Париж-Петербург.

Путь на юг обернулся нескончаемым праздником. Сбросив с себя груз дипломатических интриг, Пётр вошел в раж и снова стал собой — деятельным, любопытным, неугомонным. Каждый его день превращался в череду импровизаций, а для меня и моей команды этот «праздник жизни» стал сущим адом. Наш отлаженный график движения летел к чертям. Мы то неслись во весь опор, пытаясь наверстать упущенное, то часами торчали посреди поля, пока Государь с маркизом де Торси изволили дегустировать сыр на какой-нибудь ферме.

Лагерь наш напоминал цыганский табор. Грохот молотов смешивался со звоном французских бокалов, а запах раскаленного металла — с ароматом жареных куропаток. Мне досталась роль директора сумасшедшего дома на выезде. Мыслями я был за тысячи верст, в Игнатовском, где без моего контроля должны были закладывать километры железной дороги.

— Петр Алексеевич, так нельзя, — сказал мне вечером Нартов, когда мы остались одни в мастерской. Его лицо почернело от сажи. — Машины работают на износ. Регламентные работы проводим на ходу, в темноте. Еще пара таких «пикников» — и встанем посреди Франции.

— Говорил я Государю, Андрей Константинович, — устало ответил я. — Он и слушать не хочет — у него эйфория. Он Европе показывает, кто теперь в доме хозяин.

Нартов что-то пробурчал нелестное в адрес европейцев и вернулся к переборке.

Конфликт зрел не только технический. К моему удивлению, маркиз де Торси не просто терпел эти «варварские забавы» — он с азартом в них участвовал. Этот утонченный аристократ, казалось, нашел в Петре родственную душу. Они часами скакали по полям, устраивая импровизированную охоту, или до хрипоты спорили о преимуществах французских вин. Старый Людовик не сильно жаловал подобное, но и не мешал.

— Мой государь в восторге, — заметил как-то де Торси, когда мы сидели у костра. — Говорит, что ваш император — это он сам, только на тридцать лет моложе. Его величество не чувствовал себя таким живым со времен своей молодости.

Я слушал его, и до меня начало доходить, что наш союз держится и на технологиях, и на простой человеческой симпатии двух монархов, уставших от лести и этикета. В этом была и сила, и слабость, потому что эта «дружба» ломала всю мою систему, расчет.

Апогеем безумия стала остановка на третий день пути. Петру, которому наскучила ровная дорога, вздумалось устроить «учения», и он вызвал на состязание французских мушкетеров.

— Сто шагов! — ревел он, устанавливая на холме пустую бутылку из-под вина. — Кто с одного выстрела сшибет, тому — червонец!

Вооруженные своими изящными, правда неточными ружьями, французы мазали раз за разом, к дикому восторгу наших гвардейцев. Пётр хохотал, хлопая себя по ляжкам.

— Ну что, мушкетеры! — кричал он. — Дайте-ка я вам покажу, как надо!

Взяв у Орлова «Шквал», он дал короткую очередь. Бутылка разлетелась на мелкие осколки. Французы переглянулись. Наши заорали «Ура!». Сияя, как начищенный пятак, Пётр повернулся ко мне:

— Ну что, генерал, каково? Вот она, наша дипломатия!

Я молчал. Какой уж тут триумф. Из ствола винтовки вылетели не пули — три государственные тайны. Прежде глазевшие на «Шквал» как на диковинку, французские офицеры теперь впились в него профессиональным, оценивающим взглядом. А в стороне маркиз де Торси уже что-то быстро диктовал своему секретарю. Одно дело слышать, другое — видеть. А французы воочию узрели работу СМок.

Этот поход, задуманный как демонстрация силы и ума, на глазах превращался в балаган, в пьяную ярмарку, где мы по доброте душевной демонстрировали свои секреты направо и налево.

В какой-то голландской глуши это безумие достигло апофеоза: мы остановились на полдня. Восхищаясь достижениями местных инженеров, де Торси повез Петра смотреть на польдеры — гидротехнические сооружения для осушения земель. Людовик, которому все это было откровенно неинтересно, лениво плелся следом — видимо, насмотрелся уже.

Пётр, разумеется, пришел в восторг: с горящими глазами он лазил по дамбам, совал свой нос в механизмы ветряных мельниц и уже мысленно прикидывал, как осушить немногие болота вокруг Петербурга. Нартов, забыв про простои, тут же уселся на землю и принялся делать зарисовки.

Я же откровенно скучал. Ветряки? Насосы? Каменный век. Скрывшись от этой суеты, я бродил по лагерю, пытаясь отогнать нарастающую тревогу. За последнюю неделю мы не продвинулись в решении ни одной стратегической задачи, хотя сожгли тонны угля и своим весельем распугали всех шпионов в округе.

И тут в стороне от общего шума, у небольшого костра, я заметил Анну Морозову. Она работала. На небольшой чугунной сковороде с длинной ручкой, сосредоточенно хмурясь, она помешивала лопаткой какие-то невзрачные, серо-зеленые зерна. Над костром поднимался терпкий, совершенно незнакомый мне аромат: горьковатый, чуть дымный, с какой-то странной, бодрящей сладостью, щекотавшей ноздри. Заинтригованный, я подошел ближе.

— Что за колдовство, Анна Борисовна? — спросил я, присаживаясь на соседнюю колоду.

Она вздрогнула, но тут же устало, хотя и искренне, улыбнулась.

— Не колдовство, Петр Алексеевич. Кофе. Голландцы научили. Говорят, проясняет ум.

Я кивнул. Кофе я, конечно, пил, но никогда не видел, как он рождается. А это было именно рождение — маленький ритуал посреди походного хаоса.

— Этому меня научила жена одного амстердамского купца, — произнесла она, не отрываясь от своего занятия. Движения ее были плавными. — Главное — не передержать. Нужно слушать.

Она замолчала, и я прислушался. Сначала простое шуршание по раскаленному металлу. Потом — тихий треск.

— Слышите? — прошептала она. — Это первый «кряк». Кожица лопается. Теперь аромат изменится.

И он изменился. Горьковатая нота уступила место запаху, похожему на жареный хлеб с цветочным оттенком.

— Еще немного, — она мешала зерна уже быстрее. — Главное — поймать второй «кряк». Он тише. Это само зерно начинает трескаться. Пропустишь — и все, получишь горькие угли.

Сняв сковороду с огня, она высыпала дымящиеся, темно-коричневые, блестящие от выступившего масла зерна на деревянную доску. Воздух наполнился таким густым, пьянящим ароматом, что на мгновение перехватило дыхание.

— А теперь — молоть, — сказала она. — Пока не остыли.

Она ссыпала зерна в небольшую деревянную ступку и принялась работать тяжелым каменным пестиком под глухие, ритмичные удары.

Я смотрел на нее, на ее сосредоточенное лицо, ловкие руки, и не мог отделаться от одного вопроса.

— Анна Борисовна, знаете… я не понимаю, — сказал я тихо. — Вся эта помощь, все риски… Ваши торговые дома получают выгоду, да. Но вы… вы горите этим делом так, будто от него зависит ваша жизнь. Зачем вам это?

Она остановилась, перевела дыхание. На щеках проступил румянец — то ли от жара костра, то ли от моего вопроса.

— Интересы дела, Петр Алексеич, — ответила она, снова принимаясь за работу, но уже не так уверенно. — Усиление России — это новые рынки для Морозовых.

— Не только, — я покачал головой. — Ваши приказчики делают свое дело. За деньги. А вы вкладываете в это душу. Не спите ночами, рискуете состоянием, ссоритесь с самыми влиятельными людьми Европы. Ради чего?

Она высыпала молотый порошок в медный кофейник, залила водой из фляги и поставила его на угли. Долго молчала, глядя на огонь.

— А разве не первое дело для жены — помогать мужу в его начинаниях? — наконец тихо произнесла она, не глядя на меня.

Я застыл с открытым ртом. В горле пересохло. Ни кокетства, ни намека — деловая констатация факта. Мой мозг, привыкший просчитывать ходы и парировать колкости, дал сбой. Хотелось перевести все в шутку, но любая фраза казалась мальчишеской и нелепой.

— Кофе готов, — сказала она, снимая кофейник с огня. Плотная, ароматная пенка поднялась до самых краев.

Я фыркнул, пытаясь скрыть замешательство, и снова уставился на огонь. Она сделала вид, что ничего не заметила, и аккуратно налила густой, черный как деготь напиток в две маленькие серебряные чашки.

— Осторожно, горячий. И гуща на дне.

Первый глоток обжег. Вкус был непривычным — горьким, сильным, но за этой горечью скрывалось тепло, разлившееся по телу, проясняющее мысли и прогоняющее усталость. Я смотрел на эту женщину, которая только что, между делом, объявила меня своим мужем, и впервые за долгое время не знал, что сказать.

Допив кофе до густой, терпкой жижи, скрипнувшей на зубах, я демонстративно пропуская намек Анны мимо ушей, погрузился в тягучее, неловкое молчание. Она тоже молчала, деловито собирая свою походную утварь. Однако слова ее — «помогать мужу» — впились в мозг.

Мой взгляд вернулся к ней. Уставшая, с тенями под глазами, но несгибаемая. Она тащила на себе всю финансовую и логистическую махину этого безумного похода, рисковала состоянием семьи, а в перерывах варила мне кофе у костра. Буднично, словно так и надо. Настоящая русская женщина.

И что с этим делать? Благодарить? Странное, почти забытое чувство. Я привык платить — деньгами или привилегиями, должностями. А как отблагодарить за преданность, которую не купишь? Кольцо с бриллиантом? Соболья шуба? Пошло и банально. Ответ должен быть необычным. Подарки не покупают. Их создают.

Мой взгляд упал на ее кофейное хозяйство: почерневшая от копоти сковорода, тяжелая ступка, медный кофейник с осадком на дне. Грубо. Неэффективно. Долго. Целый ритуал, зависящий от случайностей. Чуть передержал на огне — получил угли. Не додержал — кислую бурду. И эта вечная гуща, от которой никуда не деться. Мозг инженера, привыкший все оптимизировать, взбунтовался. Процесс можно и нужно улучшить. Сделать его точным, предсказуемым. Изящным. Достаточно рассказать о том как можно сразу обжарить кофе и можно его хранить значительно дольше. Сокращая время на готовку в разы.

Идея родилась целиком, в готовом виде: маленькая технологическая революция в одной серебряной чашке. Устройство. Совершенное в своей простоте и логике, в моем мире его бы назвали сифонной кофеваркой. Или венской. Или гейзерной. Неважно. Сейчас, в этой голландской грязи, оно станет моим. И называться будет по-другому. «Русская кофеварка». В пику всем этим турецким и венским традициям.

Я вскочил, забыв обо всем, и ринулся в свой штабной фургон. Анна удивленно посмотрела мне вслед, но я уже ее не замечал, погруженный в мир расчетов.

На чистом листе бумаги, среди карт и донесений, пальцы сами выводили первые наброски. В основе лежала простая и дьявольски элегантная физика. Никакого кипячения, никакой гущи.

Две емкости, соединенные трубкой. Нижняя, металлическая, с водой. Верхняя, стеклянная, с молотым кофе. Стоит поставить конструкцию на огонь, как вода в нижней колбе закипает, превращаясь в пар. Давление растет, и пар вытесняет еще не кипящую, но уже горячую воду вверх по трубке. Словно гейзер, вода пробивается сквозь кофейный порошок, заваривая его — быстро, при идеальной температуре, не давая напитку перегореть и отдать горечь.

Весь процесс занимает минуту. Снимаем с огня. Нижняя колба остывает, пар внутри конденсируется, его объем резко уменьшается, создавая в колбе вакуум. И это разрежение, как невидимый насос, втягивает готовый кофе из верхней колбы обратно вниз. На пути его встречает фильтр, отсекающий всю гущу.

На выходе: в нижней колбе — чистый, ароматный, идеально заваренный напиток. В верхней — бесполезный кофейный жмых.

Я смотрел на эскиз, охваченный азартом творца. Это было красиво, логично и, черт возьми, почти невозможно в походных условиях XVIII века.

Я вызвал Нартова. Он вошел усталый и злой, пахнущий машинным маслом. Андрей взял протянутый ему чертеж.

Он долго смотрел, его брови медленно ползли вверх.

— Петр Алексеевич… — он поднял изумленный взгляд. — Вода сама вверх, сама вниз… Что за фокус?

— Физика, Андрей Константинович. Просто физика. Сделаем?

Он снова уставился на чертеж, его мозг инженера уже разбирал мою фантазию на детали, нащупывая слабые места.

— Сделать-то можно… — неуверенно протянул он. — Корпус, подставку, трубку — выточим. Но вот это… — он ткнул пальцем в верхнюю колбу. — Стекло. Да еще такой хитрой формы. Да еще жаропрочное. Где мы его в поле возьмем? Лопнет на первом же огне.

Он был прав, и это была первая стена, в которую уперлась моя затея.

— Дальше, — его палец переместился на соединение двух колб. — Тут нужно уплотнение, которое и жара не боится, и вкуса не дает. Кожа прогорит. Пробка из дерева рассохнется.

Вторая стена.

— Фильтр, — он уже вошел в раж, методично расстреливая мою идею. — Бумага размокнет. Ткань пропустит мелкую пыль. Нужна металлическая сетка. Очень тонкая. У нас нет такой проволоки, чтобы сплести надежную.

— Наконец, нагреватель, — он ткнул в основание конструкции. — Костер даст неравномерный жар, от которого стекло треснет. Нужен ровный, контролируемый огонь. Масляная лампа даст копоть.

Он замолчал и посмотрел на меня как хирург, констатирующий смерть на операционном столе. Четыре технологических тупика. Четыре гвоздя в крышку гроба моего изящного проекта.

Я посмотрел на чертеж. Нартов был прав по каждому пункту. Логика кричала, что проект мертворожденный. Но благодарность, смешанная с упрямством, оказалась сильнее.

— Значит, будем решать, — сказал я. — По пунктам.

Неделя до Антверпена пролетела как лихорадочный инженерный марафон. С заходом солнца генерал уступал место одержимому механику, а наша передвижная мастерская превращалась в тайную лабораторию, где пахло раскаленным металлом и воском.

Первым пал бастион нагревателя. После двух ночей бесплодных экспериментов Нартов сдался: его спиртовка давала лишь рваное, коптящее пламя. Пришлось браться самому. Решение, как всегда, крылось в деталях — в правильной подаче воздуха. По моему эскизу Федька выточил из латуни хитрый кожух с двойными стенками и перфорацией. Засасываемый снизу воздух прогревался, обтекая резервуар, и подавался к фитилю уже горячим, рождая ровный, синий, почти бесшумный язык пламени. Первый узел был развязан.

Следом мы пробили брешь в проблеме герметичности. Отбросив негодные кожу и дерево, Нартов вспомнил про «горный лен» — асбест. Шнур из его волокон, пропитанный густой замазкой с льняным маслом, после запекания превратился в твердый, почти каменный уплотнитель. Герметичный и без запаха. Второй барьер рухнул.

Но самым проклятым орешком оказался фильтр. Мы бились над ним три ночи кряду, злые, невыспавшиеся, готовые придушить друг друга.

— Говорил я, сетку надо, — не удержался Нартов, когда мы в очередной раз забраковали льняное полотно, пропускавшее мелкую кофейную пыль.

Он продемонстрировал свое творение — сплетенную из тончайшей медной проволоки сеточку. Почти идеальную, но…

— Привкус дает, — констатировал я, попробовав пропущенную через нее воду. — Едва уловимый, металлический. Убьет весь аромат.

— Тогда серебро! — вскинулся Нартов. — Или оловом покрыть!

— Сложно, долго, и не факт, что поможет. Решение должно быть проще.

Мы уперлись в стену. Я был готов все бросить к чертям — подарок, рожденный в таких муках, казался проклятым. От бессилия я взял кусок забракованной льняной ткани и поднес к лупе, машинально изучая плетение. Плотное, но под увеличением проступали предательские зазоры между нитями.

— Дело не в материале, — пробормотал я, думая вслух. — А в структуре. В самих нитях. Они слишком рыхлые.

И тут решение, простое до глупости, само посмотрело на меня через лупу.

— Кипяток! — я вскочил так резко, что Нартов отшатнулся. — Андрей, тащи котелок с кипятком!

— Зачем? — уставился он на меня, как на сумасшедшего.

— Просто тащи!

Когда вода закипела, я швырнул в нее кусок льна. Мы молча смотрели, как он несколько минут варится в бурлящей воде.

— Теперь доставай и суши. Быстро, над горелкой.

Под действием горячего воздуха ткань на глазах съежилась, стала жесткой и плотной. Снова лупа. Зазоры между нитями почти исчезли: волокна от кипятка разбухли и «сели», сделав плетение непроницаемым для мелких частиц.

— Ну-ка…

Повторный опыт. Вода, прошедшая через ткань, была абсолютно чистой.

— Усадка… — прошептал Нартов, глядя на мокрый кусок ткани с благоговением. — Обычная усадка ткани… Петр Алексеевич, как вы…

— Иногда, Андрей, не нужно изобретать, достаточно вспомнить, — усмехнулся я, хлопая его по плечу. — Готовь фильтр. Не один слой, а три. И зажми их между двумя кольцами.

Так была одержана третья, самая сложная победа. Экзотические материалы оказались бессильны там, где сработало простое знание, которого здесь не хватало.

К тому моменту, как «Императорский обоз», оставляя за собой шлейф дыма, вкатывался в Антверпен, почти все было готово. Нас встречала очередная делегация, очередные улыбки, очередная почетная тюрьма на окраине города. Меня это уже не волновало. Едва мы остановились, в лагерь проскользнул запыхавшийся мальчишка-подмастерье с деревянным ящиком, обложенным соломой.

Я вскрыл крышку. Внутри, на мягкой ткани, покоились они. Две идеальные, выдутые из чистейшего богемского стекла колбы. Это Лейбниц нашел своего друга-стеклодува, которого все считали алхимиком. Не буду говорить, каким взглядом посмотрел на меня Лейбниц, радовало, что он без слов отправил гонца в Антверпен, чтобы к нашему приезду заказ уже был готов. Алхимик не подвел.

Я взял колбы в руки. Легкие, почти невесомые, холодные. Все детали сошлись. Оставалось лишь собрать их воедино, дав жизнь новому проекту.

Глава 3

Антверпен показался тихим городком. Впервые за долгое время ни грохота молотов, ни пьяного ора гвардейцев — уши заложило от непривычной тишины. Пётр, подхватив Людовика, уже катил к местному бургомистру на очередной банкет пускать пыль в глаза и мериться величием. Меня оставили на хозяйстве, и слава Богу. Затеянное мной дело не терпело ни суеты, ни лишних глаз. Дипломатические баталии? Пустяки. Мне предстояло сражение посерьезнее — на поле, где одна ошибка выставит тебя на посмешище, а второго шанса произвести впечатление просто не дадут.

Выскобленная Федькой до блеска мастерская пахла теперь свежей стружкой и терпким можжевеловым лаком, вытеснившим угольную гарь. На верстаке, под грубой холстиной, дожидался своего часа мой инженерный каприз. Было легкое волнение. Перед боем под Витебском такого мандража не было. Там все просто: сталь против стали. Здесь же я был абсолютно безоружен.

Анна пришла по моему приглашению. В ее взгляде сквозило сдержанное любопытство: что еще мог удумать этот сухарь-генерал, который до сих пор отводит глаза при прямом разговоре?

— Анна Борисовна… — я кашлянул, — хотел бы преподнести вам одну вещицу. В знак признательности, так сказать.

Одним движением я сдернул холстину.

В свете масляной лампы вспыхнули полированная медь и латунь. Две сверкающие стеклянные колбы, соединенные причудливыми трубками, покоились на ажурной подставке. Анна неподдельно ахнула. Подойдя ближе, она осторожно коснулась пальцами холодного стекла, затем теплой меди.

— Петр Алексеевич… Какая тонкая работа, — выдохнула она, обходя конструкцию со всех сторон. — Невероятно. Никогда не видела подобной красоты. Это, должно быть, какой-то новый светильник? Для создания особого света в покоях?

Светильник. Ну да, конечно. Неделя инженерных мук, четыре технологических прорыва, спор с Нартовым до хрипоты — и все ради «особого света в покоях». Кажется, до меня доходит, почему гении в этом мире так часто спиваются.

— Не совсем, Анна Борисовна, — голос, к счастью, не выдал меня. — Сия вещь имеет сугубо практическое применение. Она для приготовления… напитка. Кофе.

Она удивленно вскинула брови и снова оглядела прибор, пытаясь сопоставить его сложность с прозаической задачей.

— Чтобы вы в полной мере оценили дар, полагаю, нужна демонстрация, — объявил я. — Федька, неси зерна!

И тут же осекся. Вкус, который должен был ее поразить, требовал свежего и, главное, равномерного помола. Наша походная ступка с тяжелым пестом давала лишь грубую крупку с пылью — все равно что заправлять породистого скакуна гнилым сеном. Нет, такой подход все испортит.

— Отставить зерна! — скомандовал я Федьке. — Неси-ка мне лучше два стальных диска-заготовки. И слесарный ящик.

На лице подошедшего Нартова отразилось недоумение. Анна наблюдала с нарастающим интересом. Следующие полчаса на ее глазах разыгрывался очередной спектакль. Зажав в тисках первый диск, я пустил в ход ручной коловорот. Визг металла, скрип… Пальцы, будто сами собой все делали. Прямо на глазах у изумленной публики рождались конические жернова: я нарезал на их поверхности глубокие спиральные насечки, подгоняя одну деталь к другой до зацепления с минимальным зазором.

— Зачем такая сложность, Петр Алексеевич? — не выдержал Нартов, склонившись над моей работой. Он сходу уловил суть. — Ступкой-то оно сподручнее.

— Сподручнее — еще не значит лучше, Андрей Константинович, — бросил я, не отрываясь. — Ступка ведь зерно дробит, крошит в пыль. Эти жернова его режут. В этом и вся соль.

Из обрезков дуба я быстро собрал простенький корпус, приладил рукоятку, соорудил небольшой бункер — и вот на верстаке уже стояла первая в этом мире портативная ручная кофемолка. Так-то это урод, зато функциональный урод.

Анна смотрела на меня во все глаза. Она видела, как моя одержимость совершенством распространяется с пушек на самые простые, бытовые вещи.

Теперь все было готово. Засыпав в кофемолку горсть заранее обжаренных зерен, я провернул рукоятку несколько раз. Раздалось приятное, сухое похрустывание, и в выдвижной ящичек посыпался однородный, ароматный порошок.

— А теперь — главное.

Демонстрация работы «Аннушки» превратилась в ритуал. Я залил воду в нижнюю медную колбу, установил сверху стеклянную, с фильтром и свежесмолотым кофе, после чего зажег горелку.

— Смотрите, — заговорил я тихо. — Сейчас вода внизу начнет греться. Образующийся пар создаст давление, которое вытеснит горячую, но еще не кипящую воду вверх по трубке.

По тонкой стеклянной трубке устремилась вверх струя воды. Пробившись сквозь кофейный порошок, она наполнила верхнюю колбу бурлящей, темно-коричневой жидкостью. Мастерскую окутал пьянящий аромат.

— Вода заваривает кофе при идеальной температуре, не позволяя ему перегореть. А теперь… — я снял устройство с огня. — Нижняя колба остывает, пар конденсируется, и вакуум, как невидимый насос, втянет готовый напиток обратно.

Мало кто понял что я сказал, разве что Нартов интуитивно уловил суть. На наших глазах кофейная магия свершилась. Напиток из верхней колбы устремился вниз, процеживаясь через фильтр. Вся гуща осталась наверху, а в нижней колбе теперь плескалась дымящаяся, абсолютно прозрачная жидкость рубинового цвета.

Я разлил ее в чктыре маленькие серебряные чашки.

— Прошу.

Анна осторожно взяла свою. Сделала первый, маленький глоток. И замерла. Глаза ее расширились.

— Это… — она перевела взгляд с чашки на меня и обратно. — Это не кофе.

Вкус был совершенно иным: чистый, сильный, без единой нотки горечи или кислоты, с долгим, шоколадно-ореховым послевкусием. Никакого скрипящего на зубах осадка. Откровение.

Я молчал. Этот подарок был лучше, чем просто красивая безделушка. Я подарил ей комфорт и совершенство в одной чашке. Частичку своего мира, где наука служит не войне, а простым человеческим радостям. Ее потрясенный взгляд говорил яснее всяких слов: она это поняла.

Нартов и Федька тоже распробовали. Они теперь поняли ради чего столько мучений было.

Нашей идиллии пришел конец, как только густой кофейный аромат вырвался из мастерской и донесся до Государя. Дверь содрогнулась от могучего удара и распахнулась настежь. На пороге возник Пётр, а за его спиной маячили любопытные физиономии Людовика и маркиза де Торси. Не найдя, чем еще развлечь высоких гостей, наш царь, похоже, потащил их на очередную экскурсию в свои «потешные мастерские». И угораздило же меня.

При виде нашей сцены — мы с Анной, серебряные чашки, дымящийся алхимический прибор, — Пётр застыл лишь на мгновение. А потом врубил режим «грозного самодержца» — спектакль, разыгрываемый им виртуозно.

— Это что за тайные пиршества?! — проревел он так, что колбы на верстаке ответили жалобным звоном. — Почему я, Император, о лучших изобретениях своего генерала узнаю последним?! Меня, значит, солдатской водкой поить, а себе, втихаря, нектар богов варить?!

Ну вот, началось. Я мысленно закатил глаза. За спиной царя Людовик с интересом приподнял бровь, а де Торси едва прятал усмешку. Анна чуть зарделась, однако царский взгляд выдержала стойко.

— Не гневайся, Государь, — поднялся я, натягивая на лицо самую серьезную мину. — Проводим испытания нового напитка… На добровольцах.

Пётр фыркнул, оценив ответный ход.

— Испытания? — Он подошел к столу, бесцеремонно взял мою чашку и втянул носом аромат. — Пахнет не дурно. Ну-ка, дай отведать твоего напитка.

Сделав глоток, он застыл. Глаза его расширились. Второй глоток, уже жадный, последовал немедленно. С грохотом поставив чашку на стол, он уставился на «Аннушку». Да, первая в мире кофеварка мной названа именно так. Русская кофеварка «Аннушка».

От притворного гнева во взгляде Государя не осталось и следа — лишь незамутненный восторг.

— Это… — он повернулся ко мне. — Это как работает?

Пока я, проклиная все на свете, готовил новую порцию для монархов, на пальцах объясняя физику процесса, французы с любопытством изучали мои поделки. Петра восхищала в первую очередь механика:

— Ишь ты, само вверх, само вниз! Вот голова!

Людовик же XIV, как истинный ценитель, оценивал эстетику. Его тонкие, аристократичные пальцы скользили по полированной меди, он цокал языком, восхищаясь чистотой богемского стекла. Его взгляд оценивал изящество линий — истинный предмет роскоши.

Когда я подал им свежесваренный кофе, реакция превзошла все ожидания. Пётр пил большими глотками, крякая от удовольствия. Людовик, напротив, пригубив, застыл. Он закрыл глаза, словно прислушиваясь к чему-то внутри, и лишь затем сделал еще один, медленный, осмысленный глоток.

— Невероятно, — произнес он тихо. — Ни горечи. Ни осадка. Только… вкус. Маркиз, вы когда-нибудь пробовали нечто подобное?

Попробовав, де Торси медленно покачал головой. Взгляд его изменился, стал цепким. Он смотрел сквозь меня, сквозь кофеварку, и в его голове, казалось, уже щелкали невидимые счеты, переводя аромат напитка в вес на дипломатических весах.

— Мсье, — обратился он ко мне, — то, что подают в Версале, по сравнению с этим — грязная лужа. Каким образом вы добиваетесь такой чистоты?

Ох, как гордо посмотрел на меня Государь.

Пока я растолковывал про фильтр и точный температурный режим, де Торси обменялся со своим королем коротким, многозначительным взглядом. Этот напиток, сама изящная машина служили убедительным доказательством того, что русская мысль, которую они привыкли считать грубой и прямолинейной, способна порождать высочайший уровень утонченности. Это наносило сокрушительный удар по их главному стереотипу о нас.

— Смирнов! — допив свою порцию, Пётр хлопнул меня по плечу. — Требую! Мне нужна такая же. Нет, не такая. Лучше! Вдвое больше, чтобы на всю свиту хватало! С позолотой! И чтобы наверху, вместо этой пимпочки, — он ткнул пальцем в ручку на крышке верхней колбы, — был двуглавый орел! Из литого серебра! Сделаешь?

— Сделаю, Государь, — выдохнул я, потирая плечо. — Куда ж я денусь.

— Ваше Величество, — тут же вмешался де Торси, обращаясь к Людовику, но не сводя с меня глаз. — Полагаю, такой шедевр должен украсить и наш двор. Это станет лучшим символом дружбы наших великих держав.

Он повернулся к Анне Морозовой, которая все это время скромно стояла в стороне, но, я был уверен, не упустила ни единого слова и уже все просчитала. Ее час настал.

— Мадемуазель, — его голос стал бархатным и вкрадчивым, — не могли бы мы обсудить возможность… торгового соглашения? Его Величество был бы счастлив заключить эксклюзивный контракт на поставку подобных устройств и, разумеется, этих чудесных зерен ко французскому двору. Мы готовы заплатить любую цену.

На губах Анны появилась едва заметная, деловая улыбка.

— Я уверена, господин маркиз, мы найдем взаимовыгодное решение. Мои приказчики подготовят предложение к утру.

Вот так. За несколько минут мой скромный, личный подарок, рожденный из простого человеческого чувства, превратился в предмет государственной важности и потенциальный экспортный товар. Я смотрел на Анну, с невозмутимым видом обсуждавшую с французом объемы поставок, на сияющего Петра, уже мысленно пившего кофе из своей будущей позолоченной машины с орлом, и чувствовал себя тем самым учеником чародея, который запустил механизм и теперь понятия не имеет, как его остановить.

Вечером, когда суета в лагере улеглась, а монархи отбыли почивать, воздух в моем отсеке начал душить. Я выбрался наружу. У самой кромки лагеря, там, где свет фонарей тонул в сырой темноте, стояла Анна. Она смотрела на огни ночного Антверпена, и сырой ветер с реки Шельды трепал выбившиеся из прически пряди. Закутанная в шаль, она, казалось, совсем не замечала холода.

— Не спится, Анна Борисовна? — подошел я.

Она обернулась. В полумраке ее лицо выглядело усталым.

— Размышляю, Петр Алексеич. День выдался… громким.

Какое-то время мы молчали, глядя на темную воду канала, в которой дрожали размытые отражения портовых фонарей. Из города доносился скрип корабельных мачт, далекие крики и запах смолы с гниющими водорослями.

— Кто бы мог подумать, — усмехнулась она, — что чашка кофе способна всколыхнуть большую политику. Маркиз де Торси уже прислал своего секретаря. Готов платить золотом за право называть вашу кофеварку «королевской».

— Он платит не за железку, — ответил я, поднимая воротник. Ветер пробирал до костей. — Он платит за право заявить в Версале, что утонченность теперь живет во Франции.

— У вас удивительный дар, Петр Алексеич. — В ее глазах блеснула знакомая ирония. — Все, к чему вы прикасаетесь, превращается в оружие. Будь то паровой молот или… кофейник. Что дальше? Боевые самовары?

Я усмехнулся.

— Если для дела понадобится… будут и самовары.

В тишине громко отдавались наши шаги, когда мы пошли вдоль ряда застывших, дышащих остывающим металлом «Бурлаков». Мы оба вымотались.

— А если серьезно… — я заговорил, глядя на ее профиль, очерченный светом далеких огней. — Этот проект… он первый, который я делал не по приказу и не из государственной нужды. А просто для вас.

Она остановилась, глядя на меня прямо, без кокетства.

— Зачем?

— В благодарность, — слова, привычные для других, у меня застревали в горле. — За все. За Гаагу. За то, что терпите этот походный бардак. За… тот кофе у костра.

Она ничего не ответила, едва заметно улыбнулась и двинулась дальше.

— Я боюсь, Петр Алексеевич, — вдруг произнесла она тихо и серьезно. — Вся наша «Общекомпанейская Казна» держится на одном — на доверии. На вашем имени и воле Государя. Это колосс на глиняных ногах. Один сильный удар, как в Гааге, — и все свалится. Мы строим империю, чье сердце бьется с перебоями.

Вдалеке, под светом портовых фонарей, сгорбленные фигуры грузчиков таскали мешки.

— Вот он, — проговорил я, скорее думая вслух. — Тащит свой мешок. Завтра надорвется, свалится — и что? Выкинут на улицу, найдут другого. Дешево и сердито. А что, если он будет знать: малая толика с каждого такого мешка идет не только хозяину, но и в общую кассу? В его личную кассу. На то, чтобы в старости или в случае беды нанять лекаря, прокормить семью… Может, тогда он потащит этот мешок с большей охотой?

Анна слушала затаив дыхание. В ее глазах мои разрозненные мысли складывались в стройную систему. Это был мощнейший инструмент управления.

— Но это же… — выдохнула она, — привяжет их к нам крепче любых цепей. Сделает их… преданными. Не царю — заводу. Делу.

— Преданность, купленная не за страх, а за справедливость, — кивнул я. — Самая крепкая валюта в мире. Вот только времени на это сейчас нет. Совсем нет. Игнатовская школа — капля в море. Нужно больше.

Мы подошли к моему штабному «Бурлаку». У входа горел одинокий фонарь, выхватывая из темноты стальную, покрытую заклепками броню. Вдали похрапывал часовой. Анна остановилась у двери.

— Спасибо за прогулку, Петр Алексеевич. И… за кофе.

Она помолчала секунду, глядя на меня.

— Спасибо, муж.

В этот раз я не отвел взгляд и не попытался отшутиться. В сыром ночном воздухе, посреди чужого, враждебного мира, это простое слово прозвучало как пароль. Признание, что мы теперь в одной лодке.

Дверь за ней закрылась. Я еще долго стоял, глядя на дымящие трубы соседних машин. Холодный ветер с Шельды пробирал до костей, но внутри разгоралось странное, непривычное тепло.

Праздник кончился на следующий день, едва «Императорский обоз» с лязгом и скрежетом вполз на земли Испанских Нидерландов. Воздух, казалось, пропитался застарелой гарью войны и недоверием. Брюссель был оккупирован англо-голландскими войсками. Город взирал на нас как на прокаженных.

Не успел я отдать приказ о разбивке лагеря, как в мой фургон без стука скользнул Остерман. Мой тихий «немчик» выглядел озадаченным. Молча положив на стол тонкую папку, он проскрипел:

— Господин генерал, странное донесение от наших людей в Делфте. Есть там один старик. Торговец сукном. Но к нему едут со всей Европы. Короли, ученые — все пытаются купить у него какие-то стеклышки. А он всем отказывает. Говорят, упрям, как осел, и никого не принимает. Имя его — Антони ван Левенгук.

Я удивленно открыл рот. Имя, знакомое со школьной скамьи. Левенгук. Отец микробиологии. Человек, первым узревший кишащий жизнью мир в капле воды. Гений-одиночка, в пыльной мастерской создававший линзы такой мощи, что они на столетия опередили свое время. Я-то думал, он давно стал историей. Оказалось — нет. Он здесь. Рядом.

— Остерман… — я поднял на него глаза. — Ты хоть понимаешь, кого нашел?

Он непонимающе моргнул.

— Это… — я вскочил, охваченный азартом. — Это Колумб, открывший целую невидимую вселенную! Его «стеклышки», как ты выразился, стоят дороже любого алмаза!

Я начал мерить шагами тесный отсек, лихорадочно соображая. Остерман смотрел на меня как на умалишенного.

— Оптика, Генрих Андреевич! — выпалил я. — Его линзы дают увеличение в сотни раз! Понимаешь, что это значит? Это прицелы для «СМок», чтобы бить белку в глаз за триста шагов! Да тут СМ-3 уже можно сделать. Это телескопы для флота, чтобы видеть вражеский парус за горизонтом! Это микроскопы для нашей Академии, которые оставят далеко позади и Лондон, и Париж! Этот старик в одиночку держит ключ к технологическому господству на ближайшие сто лет!

Остерман сглотнул. Он явно не ожидал такой реакции.

— Так в чем проблема? — спросил я, уже зная ответ. — Он не продает?

— Эм-м, — Остерман снова указал на досье. — Он ничего не хочет. Не продает свои лучшие инструменты. Никогда и никому. Ни за какие деньги. Он не ученый. Он ремесленник, презирающий академиков, считающий их болтунами. Не доверяет никому, особенно знати и военным. А главное, — Остерман поднял на меня свои бесцветные глаза, — он никому не раскрывает секрет шлифовки. Никому.

Я медленно опустился на стул. Картина прояснялась. Передо мной был гений-одиночка, который скорее унесет свой главный секрет в могилу, чем поделится им с миром.

— Прямой подход исключен, — констатировал я. — Если к нему явится «Петровский Мясник» с кошельком в одной руке и военным контрактом в другой, он даже на порог не пустит.

Весь вечер я провел над его биографией. И чем больше читал, тем яснее становилось — это философия. Он не прятал секрет из жадности, он защищал его, защищал от тех, кто мог его опошлить, исказить, превратить в инструмент власти. Он был стражем у врат в свой микроскопический рай и пускал туда только достойных.

Значит, и прийти к нему нужно не как покупатель. И не как генерал. А как равный. Как другой мастер, который тоже верит только своим рукам.

Но что я мог ему показать? Чертежи «Бурлака»? Он сочтет их дьявольской машиной. Кофеварку? Игрушкой для аристократов. Нужно было нечто другое, что заставит его увидеть во мне исследователя.

Я перебирал в уме все, что у нас есть. Идея пришла неожиданно.

Глава 4

Внезапная идея была простой до наглости: подсунуть гению-одиночке загадку. Нечто такое, что он увидит, но не сумеет объяснить. Нечто, что заставит этого самопровозглашенного демиурга столкнуться с пределами собственного метода, который он считал всемогущим.

— Господа, есть одна задачка, без ваших светлых умов не разобраться, — сказал я, заглянув в соседний отсек, где над картами корпели мои «мозги». — Зайдите, как будет время. Дело любопытное.

В напряженной тишине моего фургона, под мерный стук дождя по броне, пахло остывающим металлом и назревающей интригой. Я стряхнул в одну из банок щепотку тончайшей сажи из дымохода и добавил каплю мыльного раствора — микроскопический секрет, который не даст частицам осесть. На столе, посреди разложенных донесений, теперь стояли две с виду абсолютно одинаковые стеклянные банки с водой.

Когда мои «мозги» — Нартов, Брейне и Остерман — гуськом протиснулись внутрь, я как раз заканчивал свои нехитрые приготовления. Мои гении в откровенном недоумении разглядывали эту композицию, и в их взглядах читался немой вопрос: неужели генерал собрал военный совет, чтобы показывать фокусы с водой?

— Вот, господа, какая чертовщина, — начал я представление, изображая искреннее замешательство. — Обычная вода. Обычные чернила.

Взяв склянку, я капнул несколько капель в первую банку. Синие струйки лениво разошлись в воде.

— Растворение, — с профессорским видом констатировал Брейне, наш натуралист.

— Именно. А теперь… — я взял вторую склянку, где был заранее подготовленный мной коллоидный раствор. — Те же чернила. Из той же партии.

Капнув их во вторую банку, я добился того же эффекта — вода потемнела. На первый взгляд — никакой разницы.

— Андрей Константинович, будь добр, свет.

По моему знаку Нартов, заранее проинструктированный, с помощью системы линз и заслонок направил на банки узкий, как лезвие, луч от мощного фонаря. Первая банка с истинным раствором пропустила свет насквозь. А вот во второй зрелище заставило Брейне невольно податься вперед: в толще темной воды проявился отчетливый, плотный, светящийся конус. Невидимый в воздухе луч света стал здесь почти осязаемым.

— Боже мой… — прошептал Брейне, прильнув к стеклу. — Самосветящаяся материя! Новая форма жизни! Нужно ее препарировать!

— Какая жизнь, господин Брейне, — проворчал Нартов, глядя на феномен глазами механика. — Тут механика простая, только мы ее не видим. Может, в стекле дело? Или в саже есть что-то…

Остерман молчал, однако в его глазах отражался не научный интерес, а холодный расчет.

— Весьма занятно, — наконец произнес он. — А нельзя ли такой «светящейся водой» писать невидимые письма, которые проявляются только при особом свете? Для дипломатической почты было бы бесценно.

Я едва сдержал улыбку. Боже мой, они сейчас договорятся до философского камня. Хотя это всего лишь физика.

— Это и есть загадка, господа, — подвел итог я. — И в мире есть только один человек, кто может ее разгадать. Или не сможет…

Тем же вечером я уселся за письмо, вооружившись самой простой бумагой и обычными чернилами. Выводя заголовок — «Почтенному мастеру Антони ван Левенгуку от инженера-механика Петра Михайлова», — я выбрал тон уважительный, однако говорил как ремесленник с ремесленником. Подробно описав наш опыт и приложив инструкции по приготовлению растворов, я не просил о помощи — я бросал вызов.

«…мы, люди простые, не в силах постичь природу сего чуда, — выводил я. — Полагаем, ответ кроется в самом строении воды или чернил, в мире, невидимом для простого глаза. Молю вас, почтенный мастер, взгляните на эту „светящуюся воду“ в ваши чудесные стекла. Мой друг-натуралист клянется, что не видит там ни единой живой твари, а мой товарищ-механик утверждает, что там есть нечто, преграждающее путь свету. Если ваши глаза, что видят сокрытое, не найдут в этой воде ничего, то что же заставляет луч сиять?»

Его микроскопы, даже самые мощные, не покажут коллоидных частиц. Он увидит лишь пустоту. Пустоту, которая светится. Для человека, всю жизнь верившего, что может увидеть все, это станет мощнейшим ударом по самолюбию.

В конце я добавил: «Не смею отрывать вас от великих трудов личным визитом. Вскоре я отбываю с посольством моего Государя во Францию. Если вы, почтенный мастер, сочтете возможным поделиться вашим открытием, прошу направить письмо в Версаль, в резиденцию русского посольства. Для Петра Михайлова».

На рассвете простая деревянная шкатулка с письмом и двумя запечатанными сургучом склянками отправилась в Делфт с гонцом Ушакова. Интеллектуальная ловушка захлопнулась.

На следующий день под сухую барабанную дробь мы вкатились в Лилль. Нас не встретили ни враждебным молчанием, ни показным радушием. Воздух был пропитан дисциплиной. Лилль оказался городом-гарнизоном, чье каменное сердце билось в ритме плаца. Его комендант, старый маршал Буффлер — седой волк, переживший десяток осад, — осматривал наши «Бурлаки» с цепким взглядом артиллериста, прикидывающего дистанцию. В этом взгляде была профессиональная оценка силы.

Пётр, конечно, тут же окунулся в свою стихию. Для него цитадель Вобана, «королева крепостей», была куда интереснее всего виденного ранее. Забыв о сане, он, как мальчишка, лазил по бастионам, трогал холодный, позеленевший от времени камень и заглядывал в амбразуры. Нартов не отставал, лихорадочно зарисовывая в свой альбом хитроумные системы контрэскарпов. Польщенные таким вниманием, французские инженеры с гордостью водили нашего царя по своему детищу, сыпля терминами и математическими выкладками.

Однако за показной вежливостью французов сквозило напряжение. В воздухе витало соперничество двух философий войны. Для учеников великого Вобана, война оставалась геометрией. Наши же дымящие стальные монстры, в их глазах были воплощением варварской силы. Они смотрели на наши машины свысока — как математик на кувалду.

Противостояние вышло наружу на пиру. В зале молодой полковник де Вальер, один из ведущих инженеров крепости, заявил:

— …таким образом, — чеканил он слова, — против логики камня и стали, господа, есть лишь один довод — еще больше камня и стали. Грубая сила здесь бессильна.

Он смерил меня откровенно вызывающим взглядом.

— А если сила будет не грубой, а умной, полковник? — спросил я.

— Ум инженера проявляется в обороне, генерал, — усмехнулся он. — Ваши машины, без сомнения, чудо механики. Хотя здесь, у этих стен, они лишь громоздкие мишени. Любая атака на укрепления Вобана — это кровь. И долгие недели осады.

— Недели? — до этого скучающе разглядывавший лепнину Пётр вскинулся, слова француза задели его за живое. — Мои машины способны решить вашу задачу за день!

Де Вальер сдержал смешок. За ним чуть не прыснули и другие французские офицеры. Понесло Государя. Сейчас наобещает с три короба, а мне потом расхлебывать.

— За сдень, сир? Разве что во сне. Это невозможно.

— Спорим? — глаза Петра загорелись безумным огнем. Он вцепился в эту идею, как бульдог. — Спорим, что одна машина моего генерала пройдет ваш хваленый бастион?

— Государь… — попытался я его урезонить, но было поздно. В глазах царя полыхнул отблеск витебской бойни. Он не рисковал, он был абсолютно уверен. Он помнил, как один «Бурлак» раскатал в кровавую кашу тысячу гусар, и в его мире эти машины были абсолютным оружием, которому не страшны никакие каменные стены.

— На что спорим, полковник? — гремел Пётр.

— Если вы проиграете, сир, — де Вальер, войдя в раж, принял вызов, — вы подарите нам одну из ваших самоходных мастерских. Для изучения.

Я затаил дыхание. Поставить на кон «Бурлак»? Пётр на мгновение запнулся, но отступать было уже нельзя.

— А если выиграем мы, — Пётр оскалился, — вы передадите нам комплект чертежей ваших новых осадных мортир. Идет?

В зале возникла заминка. Такое решение полковник принять не мог. Маршал Буффлер лишь покачал головой. Слово взял маркиз де Торси.

— Господа, столь высокие ставки требуют высочайшего арбитра.

Все уставились на Людовика:

— Мой брат Пётр бросает дерзкий вызов. Я принимаю его. Пусть разум и искусство решат, кто прав. Ставки утверждены.

Спор офицеров мгновенно перерос в личное пари двух монархов.

И в этот момент я осознал, что это мой шанс. Шанс не просто выиграть чертежи, а сокрушить их высокомерие.

— Мы принимаем это пари, — крикнул я. — Но с одним условием.

Все взгляды тут же впились в меня.

Их главный аргумент — кровь. Отлично. Я заберу у них этот аргумент. Заставлю играть по моим правилам.

— Мы докажем, что способны создать проход в бастионе, — я посмотрел прямо на де Вальера, — без единой человеческой жертвы. И без единого боевого выстрела. Ваши солдаты на стенах будут обозначать огонь холостыми зарядами. Бурлак невозможно подбить простым выстрелом. Может на досуги пострелять в нашу броню, мы организуем. К чему я… Мы не будем отвечать вовсе. Наша цель — решение инженерной задачи.

В зале стало тихо. Бескровный штурм? Предложение звучало настолько абсурдно, что противоречило самой природе войны.

— Вы… смеетесь, генерал? — выдавил де Вальер.

— Я никогда не шучу, когда речь идет о жизнях солдат, полковник, — отрезал я.

Мне нужно немного сгладить имеющеееся клеймо «Мясника», и «бескровный штурм» — новость, которая разлетится по всей Европе, — был лучшей для этого возможностью.

— Я нахожу ваше условие в высшей степени благородным и интригующим, — заявил французский король поглядывая на де Торси. — Я согласен. Учения состоятся завтра.

Ловушка захлопнулась. Отступать было некуда. На кон была поставлена репутация двух инженерных школ, секретные чертежи мортир и один из моих драгоценных «Бурлаков». У меня оставались ровно сутки, чтобы сотворить чудо.

Едва я оказался в своем «Бурлаке», я развернул на столе грубый план бастиона. Времени на раскачку не было.

— Господа, — я обвел взглядом своих людей, собравшихся в штабном фургоне. Нартов, Федька, Ушаков, даже Дюпре, привлеченный запахом интриги, — все были здесь. — У нас задача. Французы уверены, что их каменный мешок можно взять только грубой силой. Наша цель — доказать, что один умный инженер стоит целого полка. Вместо того чтобы ломать их стену, мы ее… аккуратно разберем.

Суть моего плана сводилась к хирургической операции, не к грубому штурму: вырезать, а не взрывать. По мере того как я говорил, на лицах моих людей скепсис сменялся азартом. Я подкинул им задачу в нашем стиле — наглую, невозможную и дьявольски интересную.

— Значит, так, — перешел я к приказам. — Нартов, Федька, вы — главные. Лагерь превращается в завод. Работать всю ночь. Мне нужны два инструмента.

Едва погасли последние лучи заката, работа закипела. Наш до этого дремавший лагерь превратился в раскаленное, грохочущее сердце. С крепостных стен французские патрули наблюдали лишь всполохи огня в походных горнах да мечущиеся тени.

Первым делом мы взялись за «скальпель».

— Федька, тащи металл! — скомандовал я. — Будем из меча делать орало. Вернее, бур.

Под глухие, ритмичные удары парового молота бесформенная болванка раскаленного металла начала вытягиваться. Мой самородок Федька работал с вдохновением скульптора, чувствуя металл.

Параллельно кипела работа у Нартова. Мой гений-механик, не смыкая покрасневших глаз, корпел над модификацией парового молота. Он конструировал наш перфоратор. Для удара — паровой привод. Для вращения бура он, чертыхаясь, приспосабливал сложную систему шестерен от лебедки. Вышел неуклюжий, грохочущий, капризный монстр.

— Крутящий момент на честном слове держится, Петр Алексеевич, — доложил он, вытирая пот со лба. — Камень не возьмет. Но в швы между кирпичами войти должен.

— Большего и не надо. Нам не тоннель рыть, а лишь щели проделать.

Надо же, какие слова знает, крутящий момент… Не зря он Бурлаками заведует.

При виде этого неуклюжего чудовища я задумался. Сработает? Или развалится на первом же ударе? На кону стоял один из моих «Бурлаков».

Вторая часть плана стала моей вотчиной. В химической лаборатории, развернутой в фургоне, пахло серой и спиртом. Здесь мы готовили «мускулы» нашей операции — «газовые клинья». Обычный порох давал слишком быстрый взрыв, нам же требовалось мощное, распирающее давление.

— Больше угольной пыли, — диктовал я помощникам. — И селитру — крупного помола. Смесь должна сгореть, а не взорваться. Быстро, с выделением максимального объема газов. Скорее твердое топливо, чем порох.

Этой смесью мы набивали длинные, узкие картузы из промасленной кожи. Получились пороховые «колбасы», которые должны были сработать как десятки крошечных, мощных поршней.

К рассвету, когда с крепостных стен донеслись звуки горна, все было готово. Несмотря на усталость, ожоги и сон, валивший с ног прямо у станков, на чумазых лицах людей играли злые ухмылки. Мы были готовы.

Французские инженеры во главе с полковником де Вальером, прибывшие наблюдать, с недоумением взирали на наши приготовления. Вместо ожидаемых штурмовых лестниц и таранов они увидели один-единственный «Бурлак», на броне которого был закреплен странный механизм с длинным стальным жалом.

— И… это все, генерал? — спросил де Вальер, не скрывая разочарования. — Вы собираетесь ковырять нашу стену этой шпагой?

— Иногда, полковник, — ответил я, потягиваясь после бессонной ночи, — чтобы открыть замок, нужен правильный ключ.

Я поймал его взгляд: за вежливым любопытством скрывалось неприкрытое презрение. Ну что ж, полковник, посмотрим, как ты запоешь, когда эта зубочистка проковыряет дыру в твоей неприступной крепости.

Пётр, всю ночь метавшийся по лагерю как лев в клетке — то подгоняя механиков, то таская вместе с гвардейцами мешки с углем, — теперь сиял, стоя на броне флагмана. Он не сомневался в успехе ни на секунду.

— Ну, генерал, с Богом! — проревел он, давая мне знак. — Не посрами земли Русской!

Я отдал приказ. Представление начиналось.

По моему сигналу гвардейцы подожгли огромные кучи сырой соломы. Густой, едкий дым, пахнущий болотом и гарью, повалил вверх, скрывая стену. На соседних бастионах французы недоуменно переглядывались: дымовая завеса при штурме без стрельбы выглядела фарсом. Дымовая завеса, однако, служила иной цели: скрыть нашу неуклюжую возню у подножия стены.

Из клубов дыма, со скрежетом протестующего металла, вылез наш монстр, «Бур-молот». Подойдя вплотную к стене, он замер. Нартов, стоявший на броне, с проклятием дернул за рычаг. Механизм содрогнулся, и стальное жало с оглушительным визгом вгрызлось в известковый раствор.

Работа началась, и тут же все пошло наперекосяк. Собранный на живую нитку механизм капризничал, как избалованная девка. Скрежет, сноп искр — пройдя всего пару дюймов, бур заклинило.

— Заусенец! — перекрывая рев машины, заорал Нартов. — Федька, кувалду!

Пока Федька, матерясь, колотил по заклинившему механизму, мой взгляд был прикован к часам на башне ратуши. Пётр, наблюдавший с флагмана, сжимал кулаки. Его тяжелый взгляд буравил нам спины.

Французы обозначали выстрелы. Закралась мысль о том, что в чистом бою нас могли подбить артиллерией, но по условиям пари участвовали только стрелки со стороны французов и один «Бурлак».

Час за часом, удар за ударом, наша «зубочистка» ковыряла стену. Земля под ногами мелко дрожала, вибрация отдавалась в зубах. Когда последнее отверстие было готово, «Бурлак» отошел. Из дыма вынырнула группа моих саперов. Быстро, как муравьи, они заложили в шпуры пороховые «колбасы» и вывели наружу фитили. Один из молодых солдат поскользнулся на мокрых камнях, выронив заряд. Его товарищ, не раздумывая, бросился под стену и выхватил «колбасу» буквально из-под колес начинавшего движение «Бурлака». Лишь когда парень отскочил, напряжение отпустило.

Наступила кульминация. Я поднял руку. Дым медленно рассеивался, открывая французам стену, испещренную дырами.

— Поджигай!

Однако ожидаемого всеми грохота и пламени не последовало. Вместо этого раздалась серия глухих, утробных хлопков — будто кашлянула сама земля. Стена содрогнулась, и из швов, где были заложены заряды, вырвались плотные струи черного дыма.

Полковник де Вальер, наблюдавший в трубу с соседнего бастиона, уже хотел усмехнуться провалу русских. Стена будто кашлянула. Он уже хотел опустить трубу, как вдруг заметил нечто невероятное: по кладке поползла тонкая, как волос, трещина. А затем вся стена, многотонная громада камня, шевельнулась. Не осыпалась, не взорвалась. Она сдвинулась. Медленно, с протяжным, стонущим скрежетом, который, казалось, исходил из самых недр земли, она начала заваливаться внутрь.

Тишина. Мертвая, звенящая. На бастионах французские инженеры стояли с открытыми ртами. Де Вальер опустил подзорную трубу, его лицо стало белым как полотно. На его глазах вся его наука — всё, во что он верил, — была взломана гениально направленной грубой силой.

Тишину разорвал рев. Это ревел один Пётр Великий. Вскочив на броню своего флагмана, он сорвал с головы шляпу и швырнул ее в воздух.

— А-а-а! Сделали! Сделали, сукины дети! — его крик был ликующим воем мальчишки, выигравшего драку. Он хохотал, колотя кулаками по броне, и на его лице отображался бешеный восторг. Он поставил на кон всё — и выиграл.

В образовавшийся пролом, под этот царский рев и восторженные крики гвардейцев, медленно и величаво, как корабль, входящий в гавань, двинулся флагманский «Бурлак». На его броне, широко расставив ноги, стоял Пётр. Он остановил машину на вершине обломков, возвышаясь над поверженным бастионом.

В наступившей тишине Орлов, стоявший рядом с ним, развернул и закрепил на импровизированном флагштоке — простом древке, привязанном к поручню, — огромное полотнище. Ветер подхватил ткань. Над шедевром фортификации Вобана медленно взвился и затрепетал русский флаг.

Пари было выиграно.

Глава 5

На следующее утро после нашего «штурма» в Лилле, французские военные, от седого маршала Буффлера, чье лицо напоминало старую крепостную стену, до последнего безусого лейтенанта, смотрели на нас с суеверным уважением. Высокомерие испарилось. Зато король Людовик и маркиз де Торси были задумчивы. Кажется, они первыми осознали: их новый союзник — хитрая инженерная мысль, способная ломать правила и создавать свои. В их вежливости сквозила отчетливая опаска.

В главном зале цитадели, под тяжелыми гобеленами с картинами былых баталий, проходила церемония «выплаты долга». Полковник де Вальер выглядел так, будто всю ночь не спал, пересчитывая трещины в своей военной философии. С подчеркнутым театральным поклоном, он передал Петру тяжелый кожаный тубус.

— Чертежи новой осадной мортиры Его Величества, как было условлено, — процедил он сквозь зубы.

Петр, сияя, принял трофей. Упиваясь моментом, как лучшим французским вином, он на глазах у всей Европы доказал превосходство своей, русской, инженерной школы. И он собирался выжать из этого триумфа максимум.

— Ну-ка, генерал! — развернувшись ко мне, он протянул тубус. Голос его грохотал под высокими сводами. — Оцени-ка работу французских мастеров! Пусть и наши, и ваши умы услышат мнение лучшего инженера Империи!

Подстава. Чистой воды подстава. Зал замер. Сотни глаз впились в меня. Напряженные взгляды французов ждали похвалы. Гордые, предвкушающие — от своих. И тяжелый, требовательный взгляд Петра, которому нужно было лишь одно: чтобы я, его главный козырь, подтвердил величие трофея. Едва заметной гримасы, на долю секунды сведшей скулы, хватило.

Медленно извлекши из тубуса хрустящие, пахнущие свежей краской листы, я развернул их на огромном дубовом столе. Работа была великолепна: изящная каллиграфия цифр, безупречная точность линий, прорисованная до последнего винтика деталировка. Настоящая симфония инженерной мысли XVIII века, застывшая на бумаге.

Однако мой взгляд за безупречным фасадом видел красивый музейный экспонат. В нем было все то, чего они оценить не могли. Бронза… традиционно, великолепно, но безнадежно устарело. Мягкая, тяжелая, дорогая. Заменить ее на нашу игнатовскую сталь — и пороховой заряд можно увеличить на треть. Дальнобойность вырастет на порядок, вес уменьшится. Механизм вертикальной наводки — примитивные клинья и рычаги с огромным люфтом. Простой винтовой механизм, который Федька выточит за пару дней, обеспечит микрометрическую точность. Лафет с жестким креплением при каждом выстреле будет вгонять чудовищную энергию отдачи в землю, сбивая наводку к чертям и заставляя расчет заново ловить цель. Перед глазами уже стоял эскиз примитивного пружинного откатника. А снаряды? Обычные чугунные болванки, годные только крушить стены. Мысленно я уже начинял их порохом, вкручивая в головную часть простейший дистанционный взрыватель на тлеющем фитиле. Красиво, но неэффективно. Сплошная показуха.

— Ну что, Андрей? — повернулся я к Нартову, который с благоговением смотрел на чертежи. — Каково тебе?

— Красиво чертят, — выдохнул он. — Точно. Каждая линия на своем месте. Словно музыку в металле отлили. А вот тут, с клином этим… — он ткнул загрубевшим пальцем в механизм затвора, — замучаются. Чуть песок попадет или окалина от выстрела — и встанет намертво. Наше, хоть и корявое с виду, зато в поле понадежнее будет.

Быстро сворачивая чертежи и пряча их в тубус, я приготовился импровизировать.

— Превосходная работа, Ваше Величество, — обратился я к Петру, чтобы слышали все. — Исключительная точность расчетов и смелость замысла. Французская инженерная мысль, как всегда, на высоте. Мы благодарны французским коллегам за этот бесценный дар.

Ни единого лживого слова. Дар действительно был бесценным: как делать не надо. Французы просияли. Я дал им то, чего они ждали — признание их гения.

Петр, уловивший и мою первую реакцию, и скепсис Нартова, подозрительно сощурился. Нутром он чуял подвох, но, видя, что дипломатический этикет соблюден, а союзники довольны, просто хмыкнул.

Позже, когда мы остались одни в отведенных нам покоях, он подошел и без предисловий спросил в лоб:

— Что, генерал, дрянь их пушки?

— Хороши, Государь. Для своего времени, — ответил я.

Он смотрел на меня секунду, затем его губы тронула понимающая усмешка.

— Значит, сделаем лучше?

— Сделаем, Государь. А это, — я хлопнул по кожаному тубусу, — сэкономит нам год работы и убережет от чужих ошибок.

Петр громко, от души, расхохотался. Он получил все, что хотел: и публичный триумф, и реальную выгоду. Довольный, он ушел отдавать распоряжения о подготовке к отъезду.

Путь на Париж обернулся нескончаемым триумфальным маршем. Каждый город и деревня встречали нас колокольным звоном и толпами зевак. Наш союз с Францией, скрепленный победой в Лилле, летел впереди нас, превращая диковинку в грозную силу, идущую в гости к своему могущественному другу.

Сбросив груз дипломатических интриг, Петр был в эйфории. Он снова стал самим собой — неуемным, любопытным, переполненным планами. Вся его могучая энергия сфокусировалась на одной точке на карте — Версале.

— Смирнов, ты представляешь?! — гремел он, стоя рядом со мной на броне головного «Бурлака» и размахивая руками так, словно пытался обнять всю Францию. — Версаль! Сам Король-Солнце покажет нам свое главное сокровище! Де Торси говорит, там фонтаны до небес бьют! Сотни! И все разом! Водяные театры, каскады, гроты! Вот это мощь! Вот это я понимаю — держава!

Слушая его, я ощущал, как во мне закипает глухое раздражение. Увидит он их хваленую «Машину Марли» — и все, пиши пропало. Потребует такую же, только втрое больше и из чистого серебра, а казна не резиновая. Память из прошлой жизни подбрасывала сухие, зловещие факты: этот версальский восторг обернулся для исторического Петра грандиозным, безумно дорогим проектом, на долгие годы ставшим черной дырой для бюджета. Сейчас, на девять лет раньше, опьяненный успехами, он захочет «переплюнуть» французов с еще большим размахом. И я прекрасно знал, на чьи плечи может лечь эта титаническая, бессмысленная задача.

Ну уж нет. Хватит мегапроектов ради престижа. Нам заводы строить, железные дороги тянуть, армию перевооружать, а не поливать водой золотые статуи.

Этот восторженный настрой нужно было сбить. Спорить или запрещать — все равно бессмысленно. Действовать требовалось тоньше: подготовить почву, заранее заложить в его прагматичный ум мины замедленного действия. Вечерами, когда Петр пировал с французами, я запирался в своем отсеке. На бумагу ложился не чертеж — план будущей «экскурсии». Я поднимал из памяти все, что знал о Версале, фокусируясь на его неэффективной изнанке. Пусть ему показывают парадный фасад. Моя задача — ткнуть его носом в эту изнанку. Задавая правильные, неудобные вопросы, я собирался направить его мечту в практическое, полезное русло. Или, по крайней мере, отложить на пару десятков лет.

Разговор с Нартовым только укрепил мои опасения. Андрей Константинович, наслушавшись рассказов французских инженеров, тоже горел нетерпением.

— Петр Алексеевич, вы слыхали? — говорил он мне с блеском в глазах. — У них там машина стоит, которая воду из реки на высоту в пятьдесят саженей поднимает! Четырнадцать водяных колес, двести насосов! Представляете, какая механика? Какой расчет? Хоть одним глазком бы взглянуть!

Он тоже попался на эту удочку, видя в машине вызов. Для меня же она была символом чудовищной неэффективности и гигантской траты ресурсов. Предстояло воевать на два фронта — против восторга царя и против профессионального любопытства моего лучшего инженера.

При всем при этом в моем будущем я с восторгом ходил по Петергофу. Но в сегодняшней ситуации Петергоф должен подождать.

Пока я готовил свою «диверсию», Анна вела свою войну. Заметив, куда дует ветер, она, не говоря мне ни слова, отправила гонца своим людям в Париж — настоящий стратег, всегда просчитывающий на несколько ходов вперед. Однажды вечером, когда мы вдвоем склонились над картами, планируя последние переходы до столицы, она подошла ко мне.

— Петр Алексеич, — тихо сказала она, чтобы не услышал денщик за переборкой. — Думаю, вам это будет интересно. У меня тут любопытные вести из Парижа.

Она протянула мне депешу. Развернув ее, я понял, что в руках у меня «приговор». Детальный отчет, добытый ее агентами в королевском казначействе, о годовых расходах на содержание версальских садов и фонтанов. Взглянув на итоговую сумму, я присвистнул. Бюджет небольшой армии на годовую кампанию. Деньги, на которые можно было построить десяток заводов на Урале или полностью перевооружить два гвардейских полка.

— Впечатляет, не правда ли? — в ее голосе звучала ирония. — Цена красоты.

— Это не красота, Анна Борисовна, — сказал я, возвращая ей бумагу. — Это тщеславие. Приберегите. Думаю, этот аргумент нам еще пригодится, когда восторги достигнут пика.

Она понимающе улыбнулась. Мы работали в унисон, даже не сговариваясь. Она готовила финансовую удавку, я — инженерную. Наш негласный союз против безумных трат Государя был готов к бою.

Париж был красив, однако Петр рвался дальше, его не интересовали местные достопримечательности. Все мысли царя, словно паломника к святой земле, рвались в Версаль.

И вот мы здесь Людовик XIV, опираясь на трость с набалдашником из слоновой кости, с видом гостеприимного, но чуть уставшего божества, лично вел нас по своему творению.

Петр был в своей стихии. Не бегая, как мальчишка, его огромная фигура двигалась с энергией сжатой пружины. Позолота оставляла его равнодушным, зато масштаб поражал. В статуях он видел объем выполненных работ, титанический труд тысяч людей, превративших болото в произведение искусства.

— Вот это размах! Вот это воля! — гремел он, глядя на уходящий за горизонт Большой канал. — Людовик, братец, ты великий строитель! Из трясины сотворил такую мощь!

Нартов ему вторил на свой, инженерный лад. Увидев легендарную «Машину Марли», грохочущий деревянный монстр на берегу Сены, он пришел в священный трепет. Забыв обо всем, достал альбом и принялся лихорадочно зарисовывать хитросплетения четырнадцати огромных водяных колес и сотен скрипящих насосов.

— Петр Алексеевич, смотри! — шептал он мне, тыча грифелем в бумагу. — Кривошип! Они передачу от колеса через кривошип решили! Просто, а ведь работает! И цепная передача… чертовски остроумно!

Я удивленно посмотрел на Андрея. После Бурлаков ему не должна быть интересна эта громоздкая и уродливая махина. Но нет, что-то его увлекло.

Идя чуть позади этой восторженной процессии, я начал свою тихую диверсию. Пришло время сеять семена сомнения.

У фонтана «Латона», где десятки струй образовывали трепещущий водяной купол, Пётр сиял. Поймав момент, пока французы рассыпались в комплиментах своему королю, я подошел к нему и тихо проговорил на ухо:

— Государь, представляешь, какое тут давление в трубах. Наши чугунные лопнули бы после первого же пуска. Из чего они их льют? И сколько раз в год латают? А главное — откуда столько воды? Чтобы питать все это разом, нужна целая река, пущенная вспять.

Царь нахмурился. Красота струй перестала его занимать; взгляд практика мгновенно вцепился в конструкцию, оценивая и прикидывая.

Двигаясь дальше по аллее, мой взгляд выцепил то, что я искал: в стороне, за идеально подстриженными кустами, мелькнул и исчез слуга в ливрее, отчаянно махавший флажком. Через мгновение фонтаны впереди нас, до этого безмолвные, вдруг ожили.

— Хитро, — снова прошептал я Петру. — Система гонцов. Живой телеграф, чтобы вода не лилась попусту. Работают только там, где король идет. Экономно.

Петр ничего не ответил, но восторженное выражение на его лице сменилось задумчивостью. Он начал оглядываться, его острый глаз стал замечать то, чего не видел раньше — сухие, заросшие тиной чаши фонтанов в стороне от маршрута, суетливую беготню прислуги. Этот «водный рай» был грандиозным, но все же спектаклем, рассчитанным на одного-единственного зрителя.

Во дворце нас встретила ослепительная Зеркальная галерея. Солнечный свет, тысячекратно отражаясь, заливал пространство. Петр ахнул. Проходя мимо, я демонстративно поежился и потер озябшие руки.

— Холодно, Государь, — снова шепотом. — Как в каменном погребе. Наши-то избы, курные, а теплее будут. Сколько же дров уходит, чтобы этот ледник протопить… да все без толку.

Петр, и сам ощутивший холод, идущий от огромных окон, бросил на меня понимающий взгляд. Восхищение блеском позолоты начало тускнеть. Привыкший к жарко натопленным голландским домам, он ощутил всю непрактичность этой гигантской, холодной красоты.

Последний удар я нанес в роскошных коридорах, увешанных гобеленами.

— Странно, Государь, — пробормотал я. — Дворец огромен, народу — тысячи. А куда они все… по нужде ходят? Неужто в парк бегают?

Петр замер и принюхался. И тут до него донесся едва заметный кисловатый запах, который французы отчаянно пытались забить тоннами духов. Он посмотрел на меня сузив глаза. Я лишь развел руками.

Точечные уколы достигли цели. Восторг в глазах царя сменился трезвым инженерным анализом. Чудо на его глазах превращалось в гигантский, неэффективный и неудобный механизм.

Экскурсия продолжалась, но Петр больше не восхищался. Он задавал вопросы: короткие, деловые, по существу. Сколько людей обслуживает парк? Каков расход свечей в неделю? Где расположены кухни и как долго несут блюдо к королевскому столу? Французы, гордые своим творением, с готовностью отвечали, не замечая подвоха. Они хвастались цифрами, а Петр в своей голове уже складывал дебет с кредитом.

Вечером, в отведенной нам резиденции, он был молчалив. Сидел над планами Версаля, любезно подаренными Людовиком, хмурился и что-то черкал на полях. Я сидел неподалеку, вслушиваясь в какую-то сплетню, которую рассказывал Меншиков.

В самый нужный момент в кабинет, предварительно постучав, вошла Анна.

— Государь, прошу прощения, — сказала она с самым серьезным видом. — Пришли любопытные донесения из Парижа касательно расходов на содержание сего великолепия.

Она положила перед ним бумагу. Петр взял, пробежал глазами. Его брови медленно поползли на лоб. Долго смотрел на столбец цифр, потом на планы, потом снова на цифры. Не говоря ни слова, он аккуратно сложил лист и сунул в карман.

Контрольный выстрел. Теперь он смотрел на всю эту позолоту фонтанов другими глазами.

Моя диверсия сработала. Кажется, казна Империи была спасена.

На следующий день проходил приветственный прием на главной террасе Версаля. Внизу, в мягком свете заката, раскинулся грандиозный партер, уходящий к Большому каналу — гипнотическое зрелище тысяч струй, взмывающих в небо и ловящих последние лучи солнца, превращая воду в жидкое золото.

Опершись на мраморную балюстраду, Петр молчал. Его задумчивый вид был для меня сигналом победы. Мои «инженерные уколы» и цифры Анны сработали. Он увидел цену, всю непрактичность этого рукотворного чуда. Угроза строительства «русского Версаля» миновала.

— Да, генерал, — вдруг нарушил молчание Петр, поворачиваясь ко мне. — Ты прав был. Халтура.

Я с трудом сдержал улыбку облегчения. Сработало.

— Воды им вечно не хватает, — продолжил Петр. — Фонтаны, ишь ты, по команде включают, как солдат на плацу. Зимой во дворце холод собачий, летом — воняет, как в захудалой казарме. А жратву королю несут за версту, пока она в ледышку не превратится. Все не по-людски. Не по-инженерному.

Он смотрел на меня с опасным огоньком. Мне стало неуютно. Я уже хорошо знал Государя.

— Красиво, спору нет. Зато бестолково. Ты, я вижу, во всех этих фонтанных хитростях и дворцовых неудобствах разобрался получше ихних архитекторов. Вон, даже Ленотр энтот, — он кивнул в сторону французского инженера, — на вопросы твои отвечал, как школяр.

Сделав паузу, он обвел тяжелым взглядом свою свиту и стоявших поодаль французов во главе с Людовиком, который с вежливым любопытством наблюдал за нами.

Внезапный удар по плечу едва не сбил меня с ног.

— Посему, так! — его голос загремел над террасой, заставив всех вздрогнуть и обернуться. — Раз ты, генерал, все ошибки видишь, тебе и исправлять! Сделаешь мне лучше!

Я застыл. Воздух застрял в легких.

— Что сделать, Государь? — выдавил я из себя.

— Дворец! Резиденцию! — он развернулся лицом к Людовику, к де Торси, ко всем, обращаясь уже не ко мне, а к Европе. — Смотри, Смирнов! Вода у нас будет бить так, чтобы земля дрожала! Все разом! И зимой не замерзнет, придумаешь как! И тепло! Чтобы в одной рубахе по залам ходить можно было! Вот это будет дворец! А не эта золоченая изба!

Его слова, подхваченные эхом, разносились над садами Версаля. Публичный, неотменяемый приказ.

— Мы построим свой сад, — он посмотрел на Людовика, в его взгляде читалось мальчишеское приглашение к состязанию. — Лучше! Мы докажем, что русский ум и русская мощь способны на большее: мы создадим красоту, какой еще свет не видывал! Это будет красота, основанная на разуме и расчете, — торжество инженерной мысли!

Старый лев Людовик не обиделся. Напротив, на его губах появилась тонкая, понимающая улыбка. Он оценил этот варварский и искренний порыв, узнавая в молодом гиганте себя в юности.

— И ты, генерал Смирнов, — Петр снова повернулся ко мне и ткнул в меня своим огромным пальцем, будто пригвождая к месту, — будешь за все в ответе! Лично! Назначаю тебя главным архитектором и строителем сего проекта!

Рядом тихо охнул Нартов, похоже, он уже пытался объять масштаб задачи и отключался.

— Не посрами, генерал! — закончил Петр, уже направляясь к Людовику.

Он ушел, оставив меня на террасе, оглушенного и раздавленного. Вокруг все шумели, восхищаясь дерзостью русского императора. А я смотрел на эти дурацкие, внезапно ставшие ненавистными фонтаны и уже прикидывал. Насосы, трубы, акведуки, целая новая отрасль гидравлики с нуля. Тысячи рабочих, снятых с заводов и верфей. Горы денег. Да у меня на Урале все встанет из-за этой блажи! Он же всю казну, которую мы с таким трудом наполняли, в эти чертовы брызгалки зароет, уверен и Компанейские деньги возьмет.

Отлично. Сэкономил казне миллионы, чтобы тут же получить приказ потратить в десять раз больше. Гениальная многоходовочка, Петр Алексеевич. Браво.

Глава 6

Когда версальский ураган отгремел, за тяжелой дубовой дверью осталась вся позолоченная суета, ритуальные улыбки и напудренные парики. В личном кабинете Людовика воздух был другим — настоявшимся на запахе старой кожи и сургуча. Нас осталось четверо: два монарха, я и маркиз де Торси, застывший у кресла своего государя, словно изящная фарфоровая статуэтка, готовая в любой момент ожить и заговорить на безупречном русском. Пользуясь моментом, я уставился на мерно потрескивающий огонь в камине, стараясь унять раздражение тем, что не получилось «отменить» Петергоф.

Пётр, склонявшийся над громадной картой Европы, расстеленной на полу, вдруг тяжело выдохнул. Его неуемная энергия, гнавшая его по садам, улеглась, сменившись сосредоточенной усталостью.

— Ты, брат Людовик, не король, — в тишине кабинета его бас прозвучал неожиданно глухо. — Ты великий строитель. Я на болоте город ставил, людей через колено ломал. А ты… ты само болото заставил плясать под свою дудку. Глядя на твои каналы, я не о красоте думал, а о тысячах кубов земли, что твои мужики на тачках вывезли. Вот это воля. Это я понимаю.

Уже немного понимая французский, который я начал учить с Дюпре, я отметил виртуозность, с которой де Торси, чуть склонив голову, почти беззвучно перевел эту тираду, заменив грубое «ломал через колено» на более изящное «направлял твердой рукой». Дипломатия в действии.

Слабая, печальная улыбка на тонких, почти пергаментных губах Короля-Солнца говорила, что он ждал именно этих слов.

— Воля, мой друг, — его голос был чуть скрипучим, — самое тяжелое бремя. Ее приходится защищать каждый день. Отнюдь не от врагов за границей — с теми все ясно. От тех, кто целует тебе руку. От собственного двора.

Пока де Торси переводил, до меня дошло, что это уже не светская беседа о тяготах власти, а лекция по управлению проектами на высшем уровне. Людовик описывал то, что в моей прошлой жизни носило название «системное сопротивление» или «саботаж среднего звена». Оказалось, не важно, какой век на дворе: законы, действующие в Кремле, Версале или совете директоров «Газпрома», остаются неизменными.

— Каждое мое начинание, — Людовик смотрел на огонь, словно видел там лица, — будь то новый эдикт или новая мануфактура, встречало нежелание. Шипение в коридорах. Просьбы отложить. Мои герцоги, чьи предки клялись в верности короне, видят в сильном государстве угрозу своим родовым гнездам. Им не нужна великая Франция. Им нужна спокойная жизнь в своих поместьях.

Лицо Петра каменело. В каждом слове француза он, без сомнения, узнавал отражение своей боярской думы, вороватых сановников и старых воевод, для которых указ из Петербурга — повод почесаться. Он тащил в будущее целую страну, а она упиралась, цепляясь за прошлое каждой мошной и каждой вотчиной.

На моих глазах два хищника, всю жизнь перекраивавшие мир под себя, признавали друг в друге ровню. Оба говорили на одном языке — власти и ответственности.

— Не понимают! — Пётр грохнул кулаком по колену. — Не понимают, что без моей руки все их вотчины, все титулы прахом пойдут! Видят во мне тирана, а я… я обруч на треснувшей бочке!

Де Торси и эту тираду превратил в страстную, но вполне пристойную речь о бремени самодержца.

— Государство — это воля, мой друг, — спокойно поправил Людовик. — Воля одного, навязанная косности многих. Потому нас и ненавидят. И боятся. Особенно там, — его взгляд переместился на карту, — в Лондоне. И в Вене.

Взгляд Людовика сместил и тему разговора, хотя суть осталась прежней. Англичане с их парламентом, где любой торгаш мог оспорить решение короля. Австрийцы с их лоскутной империей, где император — первый среди равных, а не абсолютный хозяин. Их панически пугал не столько масштаб наших армий, сколько вирус абсолютной, ничем не ограниченной власти, подкрепленной технологической мощью. Наш союз представлял для них и политическую, и идеологическую угрозу.

— Они не успокоятся, — Пётр ткнул пальцем в Англию, будто хотел ее раздавить. — Пока мы с тобой сильны, они будут нас грызть. Изнутри. Подкупать моих бояр, твоих герцогов.

— Они уже это делают, — кивнул Людовик. — Мои люди доносят: в Гааге они не смирились с поражением. Ищут хитрый способ ударить. И они его найдут.

Медленно поднявшись с опорой на трость, он встал рядом с Петром. Старый, иссушенный властью лев и молодой, полный яростной силы медведь. Два полюса новой Европы. Рядом с ними я, инженер из будущего, мысленно переводил их слова в дивизии и заводы. Вся моя промышленная империя была инструментом в их руках, причем в игре, правил которой я до конца так и не понял.

— Значит, — Пётр посмотрел на Людовика в упор, — давить гадину будем вместе. Ты с того конца, я с этого.

Де Торси на мгновение запнулся, подбирая слова для перевода этого предложения.

— Умный враг, Пётр, — Людовик положил свою сухую руку на широкое плечо царя, — лучший повод для крепкой дружбы.

Пакт был заключен. Союз двух самодержцев, направленный против остального мира. Отлично. Договорились. А разгребать последствия, как всегда, предстояло мне. Глядя на них, я думал лишь об одном: во что мне обойдется эта их «крепкая дружба» в тоннах стали и человеческих жизнях?

Пётр, будучи солдатом до мозга костей, мыслил категориями полков, верфей и крепостей, инстинктивно презирая все, что выходило за рамки этой простой и понятной системы.

— Что они удумали в Гааге? — пробасил он, глядя на де Торси. — Новую коалицию собирают? Опять денег отсыплют? Пусть попробуют. Мы им клыки-то пообломаем.

Покачав головой, маркиз де Торси подошел к столу и извлек из тонкой кожаной папки несколько листов, испещренных мелким, убористым почерком.

— Нет, Ваше Величество, — заявил он. — На этот раз все серьезнее. Наши люди доносят, что удар готовится не по вашим границам. Они целятся в самое сердце вашей власти.

Он обвел нас взглядом.

— Они хотят натравить на вас Рим. Святой Престол.

Кабинет накрыла тишина. Пётр впился взглядом в маркиза, силясь понять, не издевается ли тот. Я, в отличие от царя, понимал, что это скверно. Очень скверно. Если в моем XXI веке Ватикан — скорее моральный авторитет, то здесь, в начале XVIII столетия, Папа Римский все еще оставался фигурой, способной одним указом разжечь войну на весь континент.

— Папу? — Пётр наконец обрел дар речи. В его голосе слышалось глубочайшее презрение. — Этого…? Да что он мне сделает? Анафеме предаст? Так я ему своих попов пришлю, они его самого отлучат от чего угодно, хоть от обеда!

Реакция, прямолинейная. На моем лице мелькнула улыбка. Зачем плести интриги, если можно просто дать в морду? Однако здесь этот метод не работал. Здесь начиналась «гибридная война», о которой так любили рассуждать политологи в моем времени.

— Государь, — вмешался я, пока он не наговорил лишнего, — боюсь, маркиз имеет в виду политику. Слово Папы — по-прежнему приказ для половины европейских монархов.

Де Торси с благодарностью кивнул мне.

— Именно, генерал. Папская булла, объявляющая поход на «схизматиков», станет идеальным предлогом. Она превратит обычную захватническую войну в священную и позволит Вене с Лондоном собрать под свои знамена всех, кто до этого колебался.

Людовик, до этого молча наблюдавший за сценой, постучал костяшками пальцев по подлокотнику.

— Маркиз прав, Пётр. Это очень опасная игра. Они стремятся лишить тебя законности в глазах всей католической Европы. Выставить чудовищем, врагом Христовой веры.

Лицо Петра мрачнело — до него начинало доходить. Это была война, в которой его «Бурлаки» бесполезны.

— Но с чего ему на нас злиться? — не сдавался царь, пытаясь нащупать понятную ему логику. — Мы с ним не воюем, торговых путей не делим. Какие у него к нам счеты?

Вот он, мой выход. В последние дни я не зря заставил Остермана вывернуть наизнанку всю доступную информацию по возможным врагам Российской империи. Картина вырисовывалась прелюбопытная: Папский престол напоминал не монолитную скалу, а скорее старый, подгнивший фрегат, который отчаянно латают на ходу, чтобы он не пошел ко дну.

— Государь, позвольте объяснить, — я перехватил инициативу. — У его святейшества Климента XI сейчас своих проблем выше крыши, и Московия в этом списке дай Бог на последнем месте.

Взяв со стола несколько лент, которыми обматывали донесения, я начал «чертить» прямо на карте, на полу, соединяя города и страны паутиной невидимых связей.

— Вот Рим. А вот Вена. Злейшие враги. Они грызутся за каждый город и каждое герцогство в Ломбардии. Для Папы усилить австрийцев, благословив их поход на нас, равносильно тому, чтобы своими руками заточить нож, который ему же всадят под ребра. Он слишком умен, чтобы на это пойти.

— Второй пункт — деньги. — Я обвел кружком Геную и Флоренцию. — Папская казна пуста; курия по уши в долгах у местных банкиров. А те, в свою очередь, берут кредиты в Амстердаме и Лондоне. Англичане могут попытаться надавить, но Климент — старый интриган. Он скорее объявит себя банкротом и устроит всей Европе финансовый кризис, чем позволит каким-то торгашам диктовать ему, с кем воевать.

— И наконец, — лента метнулась к Парижу, — внутренние проблемы. Ересь эта, янсенизм. Его больше заботит, как приструнить твоих, Людовик, непокорных епископов, а не то, как именно крестятся в Москве.

Де Торси согласно кивнул.

— Генерал абсолютно прав. Его Святейшество видит угрозу в Вене, а не в Петербурге. Более того, как это ни парадоксально, сильная Россия на востоке ему даже выгодна — как противовес непомерным аппетитам императора.

Мои аргументы, похоже, сработали. Каждый из нас — и Людовик, и Пётр, и я — подошел к проблеме со своей стороны, но вывод был один. Логика, здравый смысл и политический расчет в унисон твердили: Папа никогда не ввяжется в эту авантюру. Чистейшая глупость с огромным риском и туманными выгодами.

— Значит, пугают, — подытожил Пётр, и его плечи заметно расслабились. Он снова вернулся в свой понятный мир, где угрозы можно измерить и оценить.

— Похоже на то, Ваше Величества, — подтвердил де Торси. — Скорее всего, это способ оказать на нас давление, заставить пойти на уступки в других вопросах. Не более.

Напряжение в кабинете спало. Угрозу разложили на составляющие, проанализировали и сочли мнимой. Противник блефует. Я откинулся в кресле, впервые за долгое время позволяя себе расслабиться и глядя на огонь

Наши расчеты подтвердились поразительно быстро. Не прошло и двух дней, как в Версаль, окруженный ореолом слухов и перешептываний, прибыл специальный посланник Папы, кардинал Орсини. Одного взгляда на этого сухопарого старика с цепкими, живыми глазами хватило, чтобы оценить масштаб фигуры. В Версаль прибыл «решала» высшей категории — тот типаж, что в моем мире именуют кризис-менеджером и отправляют в горячие точки договариваться.

Аудиенция проходила в одном из малых тронных залов, где позолота на стенах потускнела, а гобелены пахли вековой пылью. Речь Орсини, которую де Торси переводил с ювелирной точностью, плелась, словно тончайшее венецианское кружево — изящно, сложно и совершенно непонятно, где суть. Ни разу не упомянув прямо Англию или Австрию, он прозрачно намекал на «неких злопыхателей», что пытаются «посеять рознь» между христианскими государями. Выразив «глубочайшую отцовскую обеспокоенность» слухами о союзе Петра с «агарянами», он тут же добавлял, что «мудрость монархов всегда найдет путь к миру». Классический прием: утопить собеседника в потоке общих фраз, чтобы он сам додумал все, что нужно.

Пётр слушал, каменно сжав челюсти, желваки ходили ходуном. Он ненавидел этот иезуитский стиль, однако держался. В ответ он коротко и по-солдатски прямо заявил: Россия воюет за свои земли, а с султаном заключила лишь торговый договор. Точка.

Впрочем, как я и ожидал, самое интересное началось позже. Вечером де Торси пригласил меня и кардинала на «неофициальный ужин» в свои апартаменты. Без лишних ушей и без протокола. И здесь дипломатические декорации рухнули.

— Генерал, — Орсини отпил глоток вина. — Должен признать, ваша кофеварка произвела в Риме немалый шум. Мой племянник, большой ценитель, пишет, что готов отдать за нее половину своей библиотеки. Вы создаете не просто вещи, соблазны. А это уже ближе к моей сфере деятельности.

Я вежливо улыбнулся. Старый лис заходил издалека, прощупывая почву.

— Что касается слухов о походе, — он поставил бокал и сложил тонкие пальцы в замок, — то, полагаю, вы, как люди умные, понимаете, откуда дует ветер. В Вене есть горячие головы, которые спят и видят, как знамена Священной Римской Империи развеваются над Константинополем. А в Лондоне есть холодные головы, которые готовы оплатить этот поход, лишь бы ослабить и Вену, и Петербург.

Он говорил об этом с циничным отстранением.

— Но его святейшество, — кардинал понизил голос, — не намерен идти на поводу у кого-то. Последнее, что нужно Риму — это усиление императора. У нас с ним, скажем так, разное видение того, кому должна принадлежать Италия.

Де Торси едва заметно кивнул. Бинго. Все наши выкладки подтверждались со стопроцентной точностью. Старый интриган приехал договариваться против общего врага.

— Сильная Россия на востоке… — глядя на меня, Орсини словно прикидывал, куда бы приладить эту новую деталь в сложном механизме. — Это весьма полезный противовес австрийским амбициям. Мы не друзья, генерал. Никогда ими не будем. Однако у нас появился общий интерес. Пока ваши пушки смотрят на Вену с одной стороны, а наши… скажем так, наши молитвы — с другой, императору приходится быть сговорчивее. Это простая механика, вам ли не знать.

Я промолчал, но про себя оценил красоту игры. Он подтверждал наши догадки, предлагал негласный пакт и втягивал нас в свою игру против австрийцев.

— А что до Крестового похода… — он усмехнулся, и в сетке морщин у его глаз промелькнуло что-то мальчишеское. — Поверьте, генерал, у меня сейчас забот куда больше. Французские янсенисты доставляют мне больше головной боли, чем все ваши старообрядцы вместе взятые. Воевать с вашим императором из-за того, как именно он осеняет себя крестным знамением? Оставьте эти сказки для протестантов. У Рима нет интересов в Московии. Пока…

Последнее слово он произнес с нажимом, оставляя многоточие. Сегодня мы партнеры, а завтра — посмотрим. Но сейчас угрозы не было. Он приехал, чтобы подтвердить это. Чтобы успокоить нас и, что еще важнее, через нас передать сигнал в Вену и Лондон: не рассчитывайте на меня, ребята, играйте в свои игры сами.

Ужин закончился далеко за полночь. Мы расстались почти приятелями. Орсини был циничным, умным и до мозга костей прагматичным политиком, с которым можно иметь дело.

Возвращаясь к себе, я физически ощущал, как с плеч спадает тяжелый груз. Наши враги просчитались: их главный козырь, идеологическая война, оказался бит. Они поставили на религиозный фанатизм, а столкнулись с политической математикой, в которой нам с Папой было выгоднее держать нейтралитет.

Уже лежа в кровати, вспоминая испещренную пометками карту, я подводил итоги. Северный фланг обеспечен. Южный — тоже. Западный — прикрыт союзом с Францией. А теперь еще и Ватикан, главный идеологический центр Европы, фактически занял дружественную нам позицию. Кольцо, которое пытались сомкнуть вокруг нас, развалилось на части.

Впервые за весь этот безумный поход пришло осознание: мы действительно победили в большой, стратегической игре. Кажется, можно было наконец-то выспаться. Угроза миновала.

Версаль гремел прощальным балом. Вскоре мы планировали откранятся в сторону юга Франции. Музыка, смех, звон бокалов — все сливалось в пьянящий, триумфальный гул. Победа висела в воздухе, дробилась в сотнях отражений Зеркальной галереи, читалась в уважительных поклонах вчерашних недругов и в откровенно заискивающих улыбках мелких немецких князей. Счастливый Пётр ходил по залу, хлопая по плечам послов, оглушая их хохотом и заставляя пить водку из кубков размером с ведро. Даже Людовик, казалось, оттаял и с улыбкой наблюдал за этим варварским весельем.

У высокого окна, глядя на темные сады, я впервые за долгое время ощутил почти забытое чувство — спокойствие. Можно выдохнуть и подумать наконец о чертежах Петергофа… черт бы его побрал.

Бесшумно выросший рядом кардинал Орсини тоже выглядел довольным. Старый лис блестяще выполнил свою миссию: и нас успокоил, и австрийцам с англичанами нос утер.

— Ваша взяла, генерал, — тихо произнес он, глядя на Петра, который в этот момент пытался научить какого-то баварского герцога танцевать вприсядку. — Ваш император обладает энергией стихии. Сопротивляться ей бессмысленно, разумнее направить ее в нужное русло.

— В этом, ваше высокопреосвященство, и заключается вся политика, — ответил я.

Он усмехнулся. Мы понимали друг друга.

И в этот миг грохот распахнутых дверей заставил скрипки фальшиво пискнуть и оборваться на полуноте. Разговоры смолкли. Все обернулись. В проеме, тяжело дыша, стоял человек — весь в дорожной грязи, с разорванным камзолом и запекшейся кровью на щеке. Диким, затравленным взглядом он искал кого-то в толпе.

— Кардинал! — выдохнул он и, заметив Орсини, рванул через зал. Гонец, как одержимый, прорвался и упал на одно колено у ног старика, протягивая запечатанный воском тубус.

— Срочная депеша из Рима, ваше высокопреосвященство! — прохрипел он. — Едва прорвался!

Спокойная, ироничная маска слетела с лица кардинала. Его пальцы слегка дрожали, ломая печать. Развернув пергамент, он пробежал глазами первые строки.

Я стоял в двух шагах. Кровь отхлынула от его лица, сделав кожу серой, пергаментной. Он вскинул на меня дикий, недоумевающий взгляд — словно увидел не меня, а самого дьявола.

— Ваше высокопреосвященство, что случилось? — тревожно спросил мгновенно оказавшийся рядом де Торси.

Орсини не ответил. Как заведенный, он снова перечитал депешу, отказываясь верить своим глазам. Затем медленно поднял голову.

— Тишины! — его тихий голос сорвался на хриплый крик, заставивший всех вздрогнуть.

Пётр, перестав дурачиться, подошел к нам с настороженным лицом.

Кардинал поднял пергамент. Рука его ходила ходуном. Он начал читать — громко, срывающимся, почти плачущим голосом, словно зачитывал собственный смертный приговор.

— Папской буллой «In Nomine Domini»… Мы, Климент XI, слуга слуг Божьих… взываем ко всем королям, князьям и всему христианскому воинству…

Он запнулся, жадно глотая воздух. В зале не шелохнулся ни один человек. Мой мозг лихорадочно работал. Что? Что могло заставить его пойти на это?

— …объявляем Крестовый поход против еретиков и схизматиков Московии, их царя Петра, поправшего все законы Божьи и человеческие, что заключил нечестивый союз с врагами Гроба Господня…

Пётр застыл, его рука медленно, непроизвольно потянулась к эфесу шпаги. Я успел просканировать зал: Людовик — непроницаем; де Торси — шокирован не меньше нашего; английский посол — силится скрыть торжествующую ухмылку.

— …и его главного приспешника, — Орсини поднял на меня полные ужаса глаза, — барона-чернокнижника Смирнова, что строит свои дьявольские машины и якшается с силами адскими, неся погибель всему христианскому миру!

Последние слова он почти прокричал и замолчал, опустив руку. Пергамент выскользнул из его пальцев и лег на блестящий паркет.

Глава 7

Зал накрыла тишина. В ушах стоял тонкий гул, что бывает после близкого взрыва. Брошенные кардиналом в эту ватную тишь слова буллы продолжали висеть в воздухе. «Барон-чернокнижник»… Надо же, какой оборот. Внутри шевельнулась даже какая-то извращенная гордость. Дослужился. Мои мысли метались, как крысы на тонущем корабле, пытаясь нащупать хоть какую-то логику в этом абсурде.

Мой взгляд метнулся к Петру. Огромный и страшный в своем оцепенении, он стоял неподвижно. Его лицо налилось темной, нездоровой кровью. В его взгляде, прикованном к Людовику XIV, застыл страшный, немой вопрос, понятный без перевода: «А ты?»

С видимым усилием царь шагнул вперед. Затем еще раз. Его огромная, как кузнечный молот, рука опустилась на эфес шпаги. Не выхватила — легла, но от этого тяжелого, неотвратимого движения многие напряглись. У трона напряглись и двое французских гвардейцев, их пальцы сами легли на рукояти палашей. Наша хрупкая, только что сколоченная конструкция союза затрещала, готовая разлететься в щепки.

«Только не это, — пронеслось в голове. — Сейчас он сорвется, и вся наша европейская авантюра закончится здесь, на этом паркете, в луже крови».

— Государь… — я направился к нему, сам не зная, что скажу, но понимая, что нужно что-то делать.

Одновременно со мной к Петру метнулся де Торси. Мы оказались между двумя монархами, двумя полюсами силы, готовыми столкнуться. Подняв руку, маркиз сделал своим гвардейцам едва заметный успокаивающий жест.

— Ваше Величество, — его обычно ровный голос дрогнул. — Умоляю, не делайте поспешных выводов.

Однако Пётр, казалось, его не слышал, продолжая буравить Людовика взглядом. Старый король выдержал этот натиск. Впервые за вечер с его лица слетела маска утомленного полубога, обнажив черты смертельно уставшего человека, столкнувшегося с непредвиденной катастрофой. И в тот самый миг, когда Пётр был готов взорваться, Людовик заговорил.

— Мой брат Пётр, — его голос был тихим, но его услышал каждый, — полагает, что видит перед собой предателя.

Он сделал паузу, и английский посол чуть подался вперед, предвкушая развязку.

— Он имеет на это право, — продолжил Людовик. — Сегодня в этом зале был нанесен удар и по вашей короне, и по моей чести. Меня, короля Франции, пытаются втянуть в грязную игру, разыгранную за моей спиной. Пытаются заставить поднять оружие на гостя, которому я дал слово.

Он выпрямился, и в его сгорбленной фигуре на мгновение проступила тень того самого Короля-Солнца, что когда-то заставил трепетать всю Европу.

— Франция не воюет за призраков прошлого, — отчеканил он. — Мои солдаты не пойдут в поход под знаменами, сотканными из лжи и интриг. Это безумие не будет омыто кровью моих подданных.

По залу пронесся облегченный выдох, будто сотня человек одновременно вспомнила, как дышать. Рука Петра соскользнула с эфеса. Отпустило. Пронесло. Хотя бы на сейчас. Он все еще смотрел на Людовика с недоверием, однако слепая ярость в его глазах уступила место задумчивости.

Людовик не предал. Он умыл руки. Классический ход опытного политика: отказался участвовать в травле, но и не предложил помощи. Он занял позицию нейтрального наблюдателя, который с безопасного расстояния посмотрит, как мы будем выкручиваться. Умно. И, с его точки зрения верное.

Тем самым бал был окончен. Гости расходились быстро, почти бегом, стараясь не смотреть в нашу сторону. Мы стали токсичны. Еще час назад все искали нашей дружбы, теперь — шарахались, как от зачумленных.

В опустевшем зале остались только мы, французы и кардинал Орсини, осунувшийся и постаревший на десять лет.

— Я… я ничего не знал, — пролепетал он, глядя на Петра. — Клянусь распятием, я ехал сюда с миром! Это… это заговор против меня. Против самого Папы!

Старика просто использовали втемную. Он был голубем мира, не зная, что в клюве у него — объявление войны.

— Разбирайтесь со своим Папой сами, кардинал, — отрезал Пётр безжизненным голосом. — У меня теперь другие заботы.

Он повернулся и, не говоря больше ни слова, направился к выходу. Мы двинулись за ним. У дверей он остановился и, не оборачиваясь, бросил Людовику:

— Спасибо, брат. За честность.

И вышел. Союз устоял, но это была уже не та дружба, что час назад, а расчетливый нейтралитет. Мы остались одни против всего мира, который только что объявил нам войну.

За одну ночь наша резиденция в Версале превратилась в командный бункер. От позолоченной мишуры и придворного лоска не осталось и следа; их вытеснили скрип перьев и шелест карт. Сон превратился в абстракцию; мы работали на кофе и нервах. Центром этого лихорадочного муравейника стал мой отсек, куда Ушаков и Остерман, похожие на двух бесплотных теней, приносили донесения со всей Европы. Каждая депеша — как очередной удар молота по несущей конструкции моего мира.

Первый удар был почти незаметен: сообщение от Анны из Парижа о том, что торговый дом в Гамбурге в одностороннем порядке разорвал контракт на поставку игнатовской стали, сославшись на «непреодолимые обстоятельства». Мелочь, булавочный укол. Однако за ним последовал второй — из Любека. Потом — из Данцига. Это была уже скоординированная атака.

— Англия, — Остерман вошел без стука, его лицо было серым от бессонницы. Он положил передо мной листок с донесением из Лондона. — Официально. Королева Анна объявила о поддержке Святого Престола. Флот блокирует Балтику. Торговым домам приказано разорвать все сношения с Московией.

Молча взяв красное перо, я провел жирную черту поперек Финского залива. Один росчерк — и минус десятки станков для Игнатовского, минус тонны английского сукна для армии, минус годы налаживания торговых связей. Удар пришелся по моим планам.

— Вена, — продолжил Остерман безжизненным голосом. — Император выступил с обращением к Рейхстагу. Он — «меч Господень», «защитник веры». Армию возглавит Евгений Савойский.

На Вене я поставил жирный, жирный крест. Савойский. Лучший стратег Европы. Системный аналитик, мыслящий так же, как и я. Тот, кто понял суть моих методов, теперь шел на нас со всей мощью Империи. Во рту появился неприятный металлический привкус.

— Что немцы? Фридрих? — спросил я, уже зная ответ.

— Письмо от него, — Остерман протянул мне сложенный листок. — Клянется в вечной дружбе. Пишет, что сердце его с нами, однако он не может пойти против воли всей Империи и благословения Папы. Выставляет два корпуса. Остальные князья — за ним.

Я молча зачеркнул крестами всю Центральную Европу: Берлин, Дрезден, Мюнхен. Все наши вчерашние «партнеры», которых мы с таким трудом вербовали, осыпались, как штукатурка со старой стены. Мои экономические выкладки, сложная паутина контрактов и взаимных выгод — все было сметено одним иррациональным, древним, как мир, порывом.

Я, прагматик из XXI века, учел, казалось, все: экономику, логистику, психологию монархов, прочность стали. Но упустил главную переменную этого мира — веру. Я относился к ней как к инструменту, идеологической надстройке для манипуляций. Для них же она была реальностью. Силой, способной отменить любые договоры и заставить королей действовать вопреки здравому смыслу. И на этом я проиграл. Глобально. Стратегически.

— Польша? — спросил я уже без всякой надежды.

— Шляхта собирает ополчение, — криво усмехнулся Остерман. — Для них это подарок небес. Можно и «схизматиков» пограбить, и перед Римом выслужиться. Король Август заперся в замке и пишет нам слезные письма.

Последний крест лег на Варшаву. Вся моя буферная зона, «санитарная» полоса из нейтральных государств, которую я так долго и тщательно готовил, помогая Государю, превратилась в передовой рубеж атаки.

Когда в отсек вошел Пётр, я приготовился к взрыву ярости, но он был пугающе спокоен. Весь гнев выгорел. Он подошел к столу и долго смотрел на испещренную крестами карту.

— Значит, все, — глухо произнес он, проводя пальцем по линии границы. — Все.

— Все, Государь, — подтвердил я.

Сев на походный сундук, он взял из моих рук кружку с остывшим кофе, сделанный на русской кофеварке «Аннушка».

— Как… — спросил он, глядя в стену. — Как они его заставили? Папу этого. Он же сам…

— Сталь, золото и душа, Государь, — ответил я, задумчиво. — Австрийцы придвинули войска. Англичане надавили на банкиров. По крайней мере, именно это приходит на ум. Но, видится, что не это стало решающим.

— А что же? — Пётр поднял на меня тяжелый взгляд.

— Не знаю, Может принудить тебя и всю Московию принять унию?

Пётр усмехнулся. Безрадостно, зло.

— Значит, охота идет не за землями, а за душами.

Он встал.

— Что ж. Раз так. Пусть идут, — сказал он почти шепотом. — Мы им покажем. И сталь. И душу. Русскую.

Пока Ушаков рассылал шифровки, пытаясь нащупать хоть малейшую щель в сжимающемся кольце, Нартов с Федькой, запершись в мастерской, остервенело перебирали двигатели, готовя машины к последнему броску. Свою войну вела и Анна: через нейтральных голландских купцов она пыталась перевести хоть какие-то средства в Россию, но финансовая блокада была тотальной. Все каналы связи обрублены. Мы оказались на острове посреди враждебного, ревущего океана. Просить у французов что-то не хотелось.

К вечеру третьего дня, собрав все донесения и сведя их в единую картину, я пошел к Петру. Он сидел один в огромном зале, оставленном нам Людовиком. Не на троне — на простом походном стуле перед холодным, темным камином, возле той огромной карте, на которой лентами обозначены политические силы. В его сгорбленной фигуре было что-то от загнанного в берлоге медведя.

— Государь, — начал я без предисловий, — нужно трезво оценить наше положение.

Он медленно поднял на меня тяжелый, воспаленный от бессонницы взгляд.

— Говори.

Взяв в руки длинную указку, я ткнул ее кончиком в Версаль.

— Вот мы. Три сотни гвардейцев, полсотни моих мастеров. Двенадцать машин. И все.

Указка скользнула на восток, на земли Речи Посполитой.

— Здесь, — я обвел широким кругом территорию от Варшавы до Смоленска, — уже собирается ополчение. По самым скромным подсчетам, тысяч пятьдесят сабель. Они не полезут в лобовую атаку, дураков нет. Будут рвать нас на марше, жечь мосты, устраивать засады в каждом лесу.

Указка переместилась южнее.

— Здесь — главные силы. Евгений Савойский формирует ударный кулак из австрийских и прусских корпусов. Около ста тысяч штыков. Лучшая пехота Европы. Они пойдут нам навстречу, чтобы перехватить на Эльбе или Одере.

Север.

— На Балтике — английский флот. Шестьдесят линейных кораблей. Любой порт, любая попытка прорваться морем — исключена.

Я опустил указку. Картина была не просто ясной — она была безвыходной.

— А Людовик? — глухо спросил Пётр.

— Людовик гарантировал нам безопасность на своей территории. Это значит, что пока мы здесь, нас не тронут. Однако как только мы пересечем границу, — я провел указкой по Рейну, — мы становимся законной добычей. Он дал нам убежище, но не коридор для выхода. Он не будет воевать за нас со всей Европой.

Я выпрямился.

— Мы в ловушке, Государь. Мы в самом сердце Европы, оторваны от армии, от ресурсов, от страны. Чтобы уничтожить. Всех разом. Здесь и сейчас.

Он встал, подошел к окну и долго смотрел на темные сады, где ветер гнул вековые деревья.

— Значит, прорываться, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был спокоен, но в этом спокойствии таилось нечто страшное. — С боем. Возьмем, что сможем, остальное — сжечь. И на восток. Через их порядки. Положим половину, но прорвемся.

Самоубийство. Героическое, красивое и абсолютно бессмысленное. Сотни человек против двухсот тысяч — соотношение сил, от которого у любого компьютера, просчитывающего военные операции, случился бы системный сбой.

— Мы не прорвемся, Государь, — сказал я так же спокойно. — Даже если сотворим чудо и пройдем поляков, Савойский встретит нас на Одере и просто раздавит. Это не бой, будет бойня.

Он резко обернулся, и в глазах его полыхнула ярость.

— Что ты предлагаешь?! Сдаться?! На милость этим… торговцам верой?! Ползти на коленях в Рим и каяться, чтобы они сохранили мне жизнь?!

— Нет, — я выдержал его взгляд. — Сдаваться — не вариант. Они не возьмут нас в плен. Булла Папы развязала им руки. Нас объявили нечистью. А нечисть уничтожают.

Я подошел к нему.

— Они ждут от нас именно этого, Государь. Героического, яростного и абсолютно предсказуемого броска на восток. Все для этого готово. А мы должны сделать то, чего они не ждут.

Но что? Что мы могли сделать? Голову заполнила звенящая пустота. Ни одной идеи. Ни одного плана. Только глухая, бетонная стена безысходности. Впервые в жизни, в обеих жизнях, я не видел выхода. Абсолютно. Мы заперты. Обложены со всех сторон. Враг сильнее, и у него есть то, чего нет у нас — время и пространство. Капкан захлопнулся.

— Пока мы здесь, Государь, вся их армия прикована к нам. Они не могут двинуться на восток, оставив у себя в тылу тебя — живого и непредсказуемого. Мы — кость, которую бросили своре, чтобы хозяин успел уйти.

Плечи царя обмякли. Он тяжело, как старик, опустился на стул. Понял.

— Но и мы… — начал он, не договорив.

— Мы — мясо, — отрезал я. — Рано или поздно Людовик не сможет нас прикрывать. Рано или поздно нам придется выйти за пределы Франции. И тогда нас сожрут. Это лишь вопрос времени.

В голове заработал безжалостный калькулятор, просчитывая два сценария, оба — проигрышные.

Сценарий первый: прорыв. Шансы — около нуля. Даже если случится чудо, вся эта двухсоттысячная армада немедленно ринется за нами, сметая все на своем пути, и на плечах нашего отступающего отряда ворвется в беззащитную страну.

Сценарий второй: выжидание. Мы остаемся здесь. Тянем время. Блефуем. Превращаем себя в наживку, в проблему, которую они будут вынуждены решать здесь, стянув все силы. Тем самым выигрывая для России время.

Выбор свелся к простой формуле: спасти себя, погубив Империю, или погибнуть самим, дав ей шанс.

Великий император Пётр, победитель, человек, привыкший всегда идти напролом, сейчас столкнулся с задачей без хорошего решения. Вся его жизнь была прорывом, а ему предлагали замереть и ждать.

Он поднял на меня глаза.

— Сколько? — хрипло спросил он. — Сколько времени мы можем им дать?

Я вернулся к карте.

— Если будем тянуть, маневрировать, вступать в переговоры… Два месяца. Может, три. Не больше.

Три месяца. Девяносто дней жизни в обмен на будущее огромной страны.

В этой комнате, отрезанные от дома, были заперты Государь, его лучший генерал, вся научная и инженерная элита страны и единственное, что нам оставалось — это как можно дороже продать свое время.

Следующие дни слились в лихорадочный театр абсурда. Для посторонних глаз ничего не изменилось: с удвоенной энергией Пётр окунулся в светскую жизнь Версаля, изображая любопытного туриста на охотах, балах и мануфактурах. Однако за этим фасадом скрывался холодный расчет. Каждый прием превращался в допрос, из которого он вытягивал из французских вельмож и инженеров все — от секретов производства гобеленов до устройства шлюзов на Сене. Словно пытаясь за эти последние месяцы прожить десять лет, он лихорадочно впитывал знания.

Свою роль играл и я. Запершись в мастерских, мы с Нартовым и Дюпре развернули показательную работу над проектом Петергофа. Чертежи, макеты, расчеты гидравлики — кипучая деятельность заставляла шпионов, которыми кишел Версаль, строчить донесения о «новых грандиозных планах русского царя». Пусть думают, что мы ничего не поняли. Пусть считают нас наивными варварами, ослепленными версальским блеском.

Во время одного из совещаний, посвященных дальнейшим шагам, Пётр ткнул пальцем в юг карты.

— Тулон, — сказал он. — Хочу видеть их флот. И верфи. Де Торси хвалился, что у них там лучшие в мире доки.

Замысел был гениально прост. Поездка в Тулон и так входила в наши планы, однако после последних новостей она приобретала совершенно новый смысл. Путешествие через всю Францию на юг сулило месяц-полтора выигранного времени, новые города, новые контакты — и новые возможности для нашей «охоты за головами». А главное, этот маневр уводил нас дальше от границ и армий Савойского, давая бесценное пространство для маневра.

Хитер, Государь.

К удивлению, Людовик согласился сразу. Возможно, он и сам был рад избавиться от таких беспокойных гостей. А может, старый лис понимал, что чем дольше мы тянем время, тем больше проблем создаем его врагам — англичанам и австрийцам. Нам выделили эскорт, разработали маршрут. Снова сборы в дорогу.

В лагерь вернулось странное оживление. Измученные неделями бездействия и слухов, солдаты и мастера воспряли духом. Движение — это жизнь, даже если оно ведет вглубь ловушки. Мы чинили машины, запасали уголь и провизию. Пользуясь случаем, я отправил Нартова с Дюпре в Париж — под предлогом закупки инструментов, а на деле — на тайную встречу с одним известным химиком, учеником самого Роберта Бойля. Пусть попробуют выведать секреты новых пороховых составов.

Ночь перед отбытием я провел без сна, ворочаясь в своей комнате. Вся жизнь свелась к одной простой задаче — продержаться еще один день. И утащить за собой в небытие как можно больше врагов. Нелепый, абсурдный финал для инженера-попаданца. Я стиснул веки. Завтра будет новый день.

Утро взорвал грохот в дверь. От рывка я сел на кровати, рука сама собой нашла дерринжер.

Дверь распахнулась, и внутрь, шатаясь, ввалился Ушаков.

Я видел его всяким: холодным, жестоким, расчетливым. Но таким — никогда. Бледное, как полотно, лицо искажала гримаса животного ужаса. Он хрипел, хватая ртом воздух.

— Петр Алексеич… — выдавил он.

— Что?! Что случилось?! Нападение?!

Ушаков мотнул головой, пытаясь справиться с дыханием.

— Хуже…

Он прошептал:

— Король… Король Людовик… умер. Ночью.

Я смотрел на него, и смысл сказанного медленно, со скрипом проникал в сознание. Людовик умер. Наш единственный гарант, наш щит, прикрывавший от всей Европы, — рассыпался в прах. А ведь по моей памяти он должен был жить еще долго.

И первая же мысль в голове, острая и холодная: «Это конец».