Инженер: остров

Том 1:Глава 1: Падение

Часть 1.1

Очнулся на песке. Вода шумит. Голова гудит, как после смены на вибростоле.

Встал. Ноги держат — уже неплохо. Осмотрелся. Пляж. Скалы слева. Лес справа. И океан. Везде, куда ни глянь — серый, холодный, бесконечный океан.

— Это не плотина, — сказал вслух. Голос чужой, хриплый.

В кармане телефон. Достал, включил. Сети нет. Батарея — двенадцать процентов. Выключил, сунул обратно. Пару секунд смотрел на каску в руке, потом надел. Привычка. На объекте без каски нельзя.

Сел на песок. Руки дрожали. Дыши, Андрей. Дыши.

Посмотрел на камень под ногами — и чуть не свалился обратно. Перед глазами поплыли цифры.

Состав: базальт. Плотность — 2.9 г/см³. Прочность на сжатие — 180 МПа. Пригоден для фундаментных работ.

Я зажмурился, потряс головой. Открыл глаза, посмотрел снова — на ракушку.

Карбонат кальция — 95%. Органический матрикс — 5%. Твёрдость по Моосу — 3.5.

— Ладно, — сказал я. — Допустим.

И встал. Потому что если сидеть и думать об этом — можно поехать крышей. А у меня её, считай, и так нет. Крыши. Над головой.

Достал из подсумка блокнот, карандаш. Строительный, толстый грифель. Написал на первой странице:

Я жив. Остров. Воды и еды нет. Начать поиск.

Подумал и дописал:

Найти отца.

Это был не план. Это был приказ. Самому себе.

---

Часть 1.2

До заката оставалось часа четыре. Прежде чем идти в лес, проверил инструмент. Не тот, что в голове, а тот, что на поясе.

Нож — складной, с фиксатором, лезвие сточено, но живое. Рулетка — пять метров, автоподмотка. Карандаш, блокнот. Фонарик на каске. Если батарейки сядут — останется только пластик. Ладно, будет шлемом.

Больше ничего. Вся моя стройка теперь — я сам.

Вода нашлась через час. Шёл вдоль скал на звук. Не на звук даже — на запах. У пресной воды другой запах, не солёный, живой. Ручей стекал из расщелины в скале, узкий, но быстрый. Встал на колени.

Состав: H₂O — 99.8%. Примеси: соли кальция, магния, натрия. Пригодна для питья.

Пил долго, захлёбываясь, пока не заболел живот. Потом сидел и просто смотрел на воду. Один пункт есть. Жажда не убьёт.

Когда встал, заметил глинистый берег. Под ногами чавкнуло. Наклонился, зачерпнул горсть.

Состав: каолинит — 62%, кварц — 18%, полевой шпат — 10%, оксиды железа — 3%. Температура обжига — 1200°C. Пригодна для строительной керамики.

Глина. Белая, хорошая. Для кирпича, для печи. В голове что-то щёлкнуло. Не надежда даже — расчёт. Строительный рефлекс. Есть вода, есть глина. Значит, будет дом. Не сегодня, не завтра, но будет.

Я пометил место в блокноте: «Ручей, глина. Точка 1».

---

Часть 1.3

Когда выбрался обратно на пляж, солнце уже висело низко над водой. Ветер усилился. Холод полез под куртку. Собрал плавник — сухие ветки, обломки деревьев, выброшенные прибоем. Сложил грудой у скалы.

Нож. Достал. Зажал лезвие в кулаке, ударил по кремню — нашёл обломок у воды. Искры.

Не получилось. Ещё раз. И ещё. Руки тряслись, ветер задувал. На пятой попытке трут задымился, потом вспыхнул. Я дул, аккуратно, как учил отец: не сильно, ровно. Огонь занялся, затрещал. Сидел перед ним на корточках, грел руки и смеялся. Сам не знаю, почему. Наверное, от дурости. Огонь — это теперь целое событие.

Стемнело. Из леса донёсся волчий вой. Протяжный, горловой, далёкий. Волки. Значит, хищники есть. Надо строить укрытие.

За час соорудил навес — три жерди, переплетённые ветками, крыша из коры и дёрна. Внутри — подстилка из сухой травы. Лёг, свернулся калачиком, слушал океан и лес. Вой повторился, ближе. Сжал нож в руке. Глупо, что ты им сделаешь, строитель? Но всё равно сжал.

Перед тем как забыться, вспомнил отца. Как он чертежи сворачивал — всегда в трубку, а не пополам. Я тоже теперь так делаю.

Я жив. Завтра найду воду.

Я её уже нашёл. Завтра найду еду.

Работаем.

Том 1:Глава 2: Первая ночь

Часть 2.1

Солнце садилось.

Я стоял у костра и смотрел, как оно уходит за океан. Не красиво — просто темнеет. Часа полтора света осталось. Надо успеть.

Нарубил веток. Ножом, с хрустом, ломая и подрезая. Ладони горят — уже мозоли. Успел за один день натереть. Руки у меня рабочие, не нежные, но инструмент — не рукоять мастерка, гранёная сталь давит. Ничего, привыкнут.

Навес. Нужен навес. Не дом, не землянка — просто крыша над головой, чтобы ветер не выдувал тепло. Нашёл две крепкие жердины плавника, вкопал в песок. Ножом — смех, а не земляные работы. Песок ковырял, углублял, камнем добивал. Третий камень подошёл — плоский, как лопатка. Уже инвентарь.

Между жердями переплёл поперечины. Сверху — кора, куски дёрна. Трава и земля держатся корнями, если класть внахлёст — не протечёт. Теоретически. Практику покажет первый дождь.

За спиной треснула ветка.

Я замер. Дыхание остановил. Слушал.

Ветер. Прибой. Лес.

Никого.

Может, сук упал. Может, зверь. Досчитал до десяти и продолжил работать. Но нож переложил в правую руку. На всякий случай.

---

Часть 2.2

Через час навес стоял. Хлипкий, косой, с просветами, но — стоял. Смотрел я на него и думал: отец бы забраковал. Сказал бы: «Андрей, это не укрытие, это скворечник для нервных птиц. Переделывай». И я бы переделывал. А теперь принимаю как есть.

Наломал лапника — сосновых веток с иголками. Накидал внутрь. Сверху — свою куртку. Ложе готово. Первая ночёвка на острове, в первой моей постройке.

Костер проверил, подбросил плавника. Сел спиной к скале, лицом к огню.

И услышал вой.

Далеко. Из леса. Горловой, низкий, протяжный. Ему ответил второй. Третий. Стая.

Волки.

Я смотрел в темноту за костром и ничего не видел. Но они там были. Не выходили, не приближались — огонь держит. Пока держит. Всю ночь надо поддерживать. Спать урывками.

Достал блокнот. Написал:

Воды — ручей. Еда — нет. Огонь — есть. Крыша — есть (условно). Оружие — нож.

Против стаи волков — нож. Складной. Сто тридцать миллиметров лезвия. Даже не смешно.

Завтра: сделать копьё. Или лук.

Лук я никогда не делал. Отец учил строить, а не выживать в лесу. Но теорию я знал. Тетива из коры, палка, наконечник из камня. Если не дурак — разберусь.

---

Часть 2.3

Ветер поднялся. Огонь пригнулся, но устоял. Подбросил ещё плавника. Пламя выровнялось, затрещало веселее.

Посмотрел на телефон. Выключенный. Батарея — двенадцать процентов. Можно включить, посмотреть фото. Там были снимки со стройки: отец с чертежами, наш прорабский вагончик, стена из кирпича крупным планом. Обычные фото. А теперь — единственное, что осталось от того мира.

Не включил. Двенадцать процентов пусть будут. На самый крайний случай. Как заначка.

Снова вой. Теперь ближе.

Выбрал из кучи плавника прямую палку, метра полтора. Ножом заострил конец. Не копьё, но в руке спокойнее.

Забрался под навес. Куртка под спиной, каска под головой. Нож в правой, палка в левой. Огонь видно через вход. В тепле, в укрытии, почти безопасно.

Почти.

Вспомнил отца. Как он сидел у печки на даче, старой, кирпичной, и смотрел на огонь. Молчал. Я тогда думал — устал. А теперь понимаю: просто смотрел. И я теперь так же.

Спал урывками. Вскакивал каждый час — проверить костёр. Под утро волки ушли. Или просто перестали выть.

На рассвете выбрался наружу, размял плечи. Всё болело. Песок в волосах, во рту, за шиворотом. Глаза — как песком засыпало.

Посмотрел на океан. Серый, холодный. Вспомнил вчерашнее утро: плотина, шахта, трещина. Запах озона. Провал.

— Ладно, — сказал вслух. — Воду нашёл. Огонь есть. Крыша есть. Что дальше?

Правильно. Еда. Сегодня ищу еду.

Работаем.

Том 1:Глава 3: Вода и еда

Часть 3.1

Проснулся от холода. Костер прогорел, остались угли. Подул — вспыхнуло. Подбросил веток. Руки двигались сами, без мысли. Тело запоминало: холод — огонь — тепло. Хороший знак. Привыкаю.

Во рту сухо. Вода вчера кончилась быстро — пил много, запас не сделал. Дурак. Первое правило выживания: вода всегда под рукой. На объекте без запаса никуда. А тут что? Попился у ручья и пошёл. Исправляю.

Спустился к ручью. Умылся. Вода ледяная, обжигает. Напился. Потом ещё. Пока живот не заболел — как вчера.

Сел на камень и начал думать.

Еда. Вода есть — полдела. Но без еды долго не протяну. Что я вообще могу тут найти? Я не грибник, не охотник. Я кирпичи класть умею и раствор мешать. Но батя всегда говорил: инженер — это тот, кто решает проблемы, а не тот, у кого есть готовый ответ. Значит, будем решать.

Посмотрел на берег ручья. Растения. Много растений. Какие-то знаю — крапива, лопух. Остальные — просто трава. Поднёс руку к одному кусту, прищурился.

Лопух большой. Корень съедобен. Содержит крахмал — 12%, инулин — 45%. Пригоден в пищу после термической обработки.

Ага. Значит, корни лопуха — это еда. Уже неплохо.

Повернулся к другому растению — резные листья, мелкие белые цветы.

Сныть обыкновенная. Листья и стебли съедобны. Витамин C — 70 мг на 100 г.

Дальше. Куст с тёмными ягодами у воды.

Паслён чёрный. Плоды содержат соланин. Токсичен. Не употреблять.

— Хорошо, что спросил, — пробормотал я и обошёл куст стороной.

---

Часть 3.2

За час исследовал весь участок вокруг ручья. Нашёл шесть видов съедобного. Дикий лук — мелкий, но уже вкус. Щавель — кислый, бодрый. Корни лопуха — долгая варка, будет похоже на картошку. Крапива — на суп, если будет в чём варить.

Сделал в блокноте таблицу. Первая колонка — растение. Вторая — какая часть съедобна. Третья — как готовить. Четвёртая — где растёт. Карта ресурсов. Базовая, детская, но уже система.

Теперь рыба.

В ручье стояла форель. Мелкая, с палец длиной. Стояла в тени под камнями и никуда не торопилась. Срезал длинную прямую ветку, заточил конец ножом. Острога. Примитивная, но рабочая.

Зашёл в воду по колено. Холодно, аж зубы сводит. Замер. Ждал. Рыба не дура — как только я двигаюсь, уходит. Пришлось замереть на три минуты. Медленно опустил острогу. Резко ударил.

Мимо. Рыба ушла. Я — мокрый по пояс и злой.

Ещё пять попыток. Пять промахов. Руки дрожат, вода холодная, терпение кончается. Сел на берег, выдохнул.

— Так, инженер. Думай. Ты не охотник. Но ты знаешь физику.

Вода искажает изображение. Бить надо не туда, куда смотришь, а ниже и ближе. Угол преломления — примерно тридцать градусов.

Шестая попытка — мимо. Седьмая — задел. Восьмая — попал.

Форель билась на конце палки. Вытащил её на берег, оглушил камнем. Смотрел и чувствовал странное. Не радость — облегчение. Я могу добыть еду. Не только найти, но и добыть. Это важно. Это разное.

---

Часть 3.3

Через час у меня было три рыбины. Плюс пучок щавеля, несколько луковиц и два корня лопуха. На ужин хватит.

Вернулся к костру. Раздул угли. Рыбу завернул в листья лопуха и запёк в золе. Корни нарезал кружками — ножом, медленно, потому что тупой уже — и тоже в золу. Лук и щавель съел сырым.

Когда рыба запеклась, развернул листья. Запах — настоящей еды. Горячей. Взял кусок, подул, откусил. И замер.

Вкусно. Нет, серьёзно — вкусно. Может, от голода. Может, от того, что сам. От первого укуса до последней кости прошло минуты две. Даже не заметил, как съел всё.

Сидел у огня и смотрел на закат. Второй закат на острове. Уже не такой страшный.

В животе тепло. В теле — сытость. В голове — план.

Завтра разведка. Иду вглубь острова. Надо понять, что тут есть. Какие ресурсы, какая земля, какие опасности. И где строить дом.

Дом. Я хочу дом. Не навес, не шалаш — дом. С фундаментом, стенами, печью. Как умею. Как учили.

Запись в блокноте на сегодня:

Еда: рыба есть. Растения есть. Голод не грозит. Завтра — разведка. Искать глину, камень, дерево. И место под стройплощадку.

Закрыл блокнот. Посмотрел на океан. Где-то там, за ним — отец. Плотина. Дом. Вся жизнь.

А здесь — новая.

— Работаем, — сказал я углям. И лёг спать.

Том 1:Глава 4: Разведка

Часть 4.1

Встал затемно. Костер ещё дышал — угли красные, горячие. Подбросил веток, пламя ожило. На свету собрался: нож на пояс, блокнот в карман, карандаш за ухо. Каска на голову. Привычка.

Поел остатки вчерашней рыбы. Холодная, жёсткая, но еда. Запил водой из ручья. Живот не болел — уже победа. Три дня на острове, а кажется — неделя. Время здесь тянулось иначе. Каждый час был наполнен до предела.

Проверил копьё. Обожжённый конец, твёрдый. Против волка — смех. Но идти с пустыми руками вглубь острова глупо.

Солнце только показалось над океаном, когда я двинулся вверх по ручью.

Ручей расширялся. Через километр превратился в небольшую речку — метр шириной, вода прозрачная до дна. Форель здесь крупнее. Отметил в памяти: хорошее место для рыбалки.

Берега стали положе, появились отмели с галькой. На одной заметил чёрные прожилки в песке. Присел. Взял горсть.

Магнетит. Fe₃O₄ — 72%. Источник железа. Пригоден для выплавки.

Железо. Почти готовый концентрат. При правильной температуре можно получить крицу. Чёрные прожилки тянулись вдоль всей отмели — метров двадцать.

Достал блокнот, отметил: «Магнетит. Точка 2. Вернуться, когда будет печь».

---

Часть 4.2

Пошёл дальше. Лес густел. Сосны и ели уступали место дубу, буку, ясеню. Провёл ладонью по дубу — шершавый, тёплый. Хорошее дерево. Для балок, для стропил. Простоит сто лет.

Отметил дубовую рощу на карте. Третья точка.

Под ногами чавкнуло. Низина. Пахнет болотом. На поверхности воды — рыжие маслянистые пятна.

Подошёл осторожно. На краю лежал рыжий осадок. Зачерпнул горсть.

Болотная руда. Лимонит. Fe₂O₃·nH₂O — 59%. Пригоден для выплавки. Требует обжига и флюса (известняк).

Второй источник металла. Болотная руда беднее магнетита, но её легче добывать. И она возобновляемая — болото каждый год намывает новый слой.

Отметил на карте: «Болотная руда. Точка 4. Нужен известняк».

Обогнул болото по дуге. На другом берегу — заросли ивы. Тонкие гибкие прутья. Для корзин, плетня, верёвок. Срезал несколько штук, связал в пучок.

Лес поднимался в гору. Я шёл вдоль каменной гряды. Гранитные валуны, замшелые, древние. Некоторые размером с дом.

Через три часа воздух изменился. Запах серы. Сероводород.

Ускорил шаг. Деревья расступились.

Я вышел на поляну. И замер.

Пар. Из-под земли поднимался пар. Десятка два выходов — лужицы с грязью, трещины в камне. Вода булькала, пузырилась. Пар оседал на траве каплями.

Красиво. Посреди леса, посреди безлюдного острова — горячая вода. Как будто земля дышит теплом.

---

Часть 4.3

Опустился на колени у ближайшего источника. Пар обжигал лицо. Поднёс руку — горячо. Не кипяток, но градусов шестьдесят.

Температура источника — 62°C. Минерализация — 1.2 г/л. Непригодна для питья. Термальный нагрев от остаточного магматического очага.

Шестьдесят два градуса. Постоянно. Круглый год.

Сел на камень. Начал считать.

Горячая вода — это тепло. Бесплатное, бесконечное. Если построить дом рядом — геотермальный подогрев. Глиняные трубы под полом, естественная циркуляция. Никаких насосов. Чистая физика.

Встал, прошёлся по поляне. Источники у подножия холма, южный склон. Идеально. Максимум солнца зимой. Грунт — суглинок, твёрдый. Не поплывёт. Лес рядом. Глина у ручья. Магнетит на отмели. Болотная руда.

Я смотрел на поляну и видел не просто луг с паром. Я видел стройплощадку.

Достал блокнот. Нарисовал схему: поляна, источники, склон, ручей. Контур дома. План труб — от источника к дому, под полом, обратно в источник.

Внизу написал жирно:

Здесь будет дом.

И поставил точку. Карандашом, с нажимом, как гвоздь забил.

Сидел ещё час. Пар поднимался над источниками. Лес шумел. Стучал дятел. Тишина — живая, наполненная работой, которой ещё нет, но которая будет.

Я нашёл место. Теперь осталось построить.

Обратно шёл быстро. Ноги гудели. В пучке — ивовые прутья. В кармане — образцы руды. В блокноте — карта и план дома.

К вечеру вышел к берегу. Солнце садилось. Прибой шумел привычно. Я уже не вздрагивал от этого звука — привык.

И тут я увидел дым.

Не мой. Мой костёр был дальше, у скалы. А этот дым поднимался южнее, метрах в трёхстах. Тонкая струйка в сумерках.

Я остановился. Сердце ударило быстро-быстро.

Дым. Костёр. Кто-то развёл костёр.

Сжал копьё. Медленно, стараясь не шуметь, двинулся вдоль кромки леса. Триста метров. Двести. Сто.

Вышел из-за скалы. И остановился.

У моего навеса сидел человек. Спиной ко мне, лицом к огню. Сутулый, взъерошенный. Каштановые волосы дыбом. Он что-то бормотал себе под нос и в

орошил угли палкой.

— Эй, — сказал я.

Человек подпрыгнул, развернулся. И я увидел его лицо.

Лёха.

Том 1:Глава 5: встреча

Часть 5.1

Человек подпрыгнул на месте, развернулся. И я увидел его лицо.

Лёха.

Мой друг. Мой вечный балабол, который работал с нами на стройке прошлым летом. Который таскал инструменты и смешил всех до колик. Который остался там, на плотине, когда я полез в шахту.

— Андрей?! — его глаза стали огромными. Потом он расплылся в улыбке. — Ты живой! Я знал! Я знал, что ты выберешься!

Он вскочил, побежал ко мне, споткнулся о корень, упал, вскочил снова. И через секунду уже тряс меня за плечи.

— Ты тут! Ты реально тут! Я думал, я один! Я тут вторые сутки сижу, чуть с ума не сошёл! С кем говорить — непонятно! Я уже с крабами разговаривал! Они, кстати, не очень интересные собеседники!

Я смотрел на него. Взъерошенный, грязный, в разорванной на колене штанине. Но глаза горят. И говорит без остановки.

— Лёха, — сказал я. — Как ты здесь?

— Не знаю! Я за тобой полез! Помнишь, ты в шахту спустился, а там трещина, и холодом потянуло? Я кричал тебе: «Андрей, стой!» А ты не слышал. Ну я и полез. Схватил тебя за руку, и тут — бах! Вспышка. Очнулся на пляже. Один. Два дня тут сижу. Воду нашёл, огонь развёл. Рыбу ловить не умею, питаюсь мидиями. Они уже вот тут, — он показал на горло.

— Ты руки помыл? — спросил я.

— Что?

— После мидий. Солёные руки — будут трескаться. Пойдём к ручью.

— То есть ты не спросишь, как я выжил? Что я чувствовал? Не обнимешь?

— Обниму, когда помоемся.

Лёха заржал. Громко, на весь пляж. И этот смех — первый человеческий звук за пять дней — был лучше любой музыки.

---

Часть 5.2

Мы сидели у костра до темноты. Я отдал ему половину своих припасов — рыбу, коренья, ягоды. Он ел и говорил, ел и говорил. Рассказал, как очнулся на пляже, как испугался, как пытался ловить рыбу руками и упал в воду. Как услышал вой и просидел всю ночь на дереве. Как пытался развести костёр и потратил на это целый день.

— Я думал, всё, конец. Один, на острове, даже костёр развести не могу. А тут ты. Живой. С копьём. С блокнотом. Как будто вышел на стройку с утра, а не пять дней по лесу ходишь.

— Четыре, — поправил я. — Почти пять.

— А выглядишь как после месяца. Обветренный, серьёзный. И руки вон — мозоли уже. Ты что, вообще не спал эти дни?

— Спал. Работал.

— Одно и то же, да? — он усмехнулся. — Помню, на стройке ты тоже работал как машина. Отец тобой гордился.

Я промолчал. Лёха понял и перевёл тему.

— А ты что успел? Ну, за эти дни. Кроме копья и блокнота.

Я достал блокнот. Показал карту.

— Это ручей. Здесь глина. Тут — магнетит, железный песок. Здесь — болотная руда. Вот здесь дубовая роща. А здесь — горячие источники. Я нашёл место для дома.

Лёха смотрел на карту, открыв рот.

— Ты... ты уже всё разведал? Четыре дня? Я за два даже пляж не обошёл!

— Я строитель. Это моя работа.

— Нет, Андрей. Это не работа. Это суперсила. Ты реально терминатор. Терминатор-строитель. У тебя тут целый генплан. Дороги, ресурсы, место под застройку. Ты ещё ипотеку начни предлагать местным крабам.

Я убрал блокнот. Посмотрел на огонь.

— Завтра начнём кирпичи, — сказал я. — У меня план.

---

Часть 5.3

— Кирпичи? Уже кирпичи? — Лёха поперхнулся рыбой. — А может, ещё денёк отдохнём? Пляж, солнце, мидии...

— Солнце сядет. Будет холодно. Нужна печь. Нужен дом.

Лёха вздохнул, но улыбался.

— Ладно, капитан. Командуй. Я в твоём распоряжении. Что делать?

Я посмотрел на него. Вспомнил, как он работал на стройке — неуклюже, но старательно. Ронял инструменты, но подбирал. Отвлекался, но возвращался. И никогда не ныл.

— Сначала выспимся, — сказал я. — Завтра будет тяжело.

— А сегодня?

— Сегодня — радуемся. Что нас двое.

Лёха улыбнулся. Глаза блеснули в свете костра — сейчас они были зеленоватые, с жёлтыми искрами.

— Знаешь, я читал, что вдвоём выживать в десять раз легче. Не потому, что работы вдвое быстрее. А потому что есть с кем говорить. Одиночество убивает быстрее голода. Так в книжке было.

— Хорошая книжка.

— Да. Толстая. Я её два месяца читал.

Мы помолчали. Прибой шумел. В лесу снова завыли волки — теперь ближе, чем вчера. Лёха вздрогнул, схватил копьё.

— Это они и есть?

— Да.

— Часто воют?

— Каждую ночь.

— Привык?

— Почти.

— А я не привыкну. У меня слух музыкальный. Я такие ноты слышу — жуть.

Он помолчал, покрутил копьё в руках.

— Слушай. А ты правда думаешь, что мы тут надолго?

Я посмотрел на океан.

— Не знаю. Может, навсегда.

Лёха кивнул. Не стал спорить, не стал говорить «нас найдут» или «всё будет хорошо». Просто кивнул.

— Тогда будем строить. Дом, печку, всё как ты сказал. Чтобы не просто выжить, а жить. Нормально. По-человечески.

— По-человечески — это как?

— Ну, чтобы кофе по утрам. Горячая вода. Крыша не течёт. Я на балконе с гитарой. Ты в мастерской с чертежами. Красота.

— Гитары нет.

— Сделаем. Ты же терминатор-строитель. Что тебе гитара? Корпус из дуба, струны из жил. Я читал, так можно.

Я хмыкнул.

— Сначала кирпичи.

— Кирпичи, — согласился Лёха. — Потом печь. Потом дом. Потом гитара. План есть. Это главное.

Мы легли спать. Угли догорали. Океан шумел. Волки выли где-то далеко. Но теперь это было не так страшно.

Нас двое. Значит, справимся.

Я закрыл глаза и впервые за эти дни уснул спокойно.

Том 1:Глава 6: Первый кирпич

Глава 6: Первый кирпич

Часть 6.1

Утро началось с Лёхиного крика.

— Андрей! Тут змея!

Я открыл глаза. Лёха стоял на камне в одних носках и тыкал копьём в траву. На лице — ужас пополам с восторгом. Солнце только встало, трава была мокрой от росы.

— Я вышел до ветра, а она — вот! Здоровая! Чёрная! С узором!

Я подошёл. В траве лежала гадюка. Сантиметров сорок, с характерным зигзагом на спине. Она свернулась кольцами и лениво наблюдала за Лёхой.

Vipera berus. Гадюка обыкновенная. Яд гемотоксического действия. Опасна для человека. Рекомендуется избегать контакта.

— Ядовитая. Отойди.

Лёха отпрыгнул на полметра, не слезая с камня.

— Убей её!

— Зачем? Она сама уползёт. Просто не наступай.

— Но она ядовитая! Она может ночью приползти! И укусить! Представь: ты спишь, а она — раз! И кусает тебя в нос!

— Змеи не нападают первыми. Она тебя боится больше, чем ты её.

— Сильно сомневаюсь. Я её боюсь очень сильно. Максимально. На все сто процентов.

Гадюка, будто услышав, что разговор затянулся, медленно развернулась и уползла в кусты. Лёха выдохнул и слез с камня.

— Ты спокойный, как удав. Она же могла укусить!

— Могла. Но не укусила. Обувь надень.

— Я в сандалиях! Они открытые! Если змея захочет укусить меня за палец — у неё получится!

— Значит, смотри под ноги. Идём, пора работать.

— Уже? А завтрак?

— На ходу поедим. Ягоды, остатки рыбы. Вечером нормально поедим, когда печь будет.

Лёха вздохнул, натянул свои сандалии и поплёлся за мной. У ручья мы умылись, напились. Я дал ему горсть ягод и половину вчерашней рыбы.

— И это всё? — он посмотрел на еду с печалью. — Я думал, мы будем завтракать как короли. Бекон, яйца, кофе...

— Будет бекон — сделаем. Будет кофе — сварим. Пока — ягоды и рыба.

— Из чего тут бекон? Из кабана?

— Да.

— А кофе? Из жёлудей?

— Из корней одуванчика. Или из ячменя, если найдём. Но до кофе нам ещё далеко.

— Далеко — это сколько?

— Год. Может, два.

Лёха замолчал. Я видел, как он переваривает эту мысль. Год. Два. Не неделя, не месяц. Годы. Он посмотрел на океан, на лес, на меня. Потом выдохнул и улыбнулся.

— Ладно. Будет стимул. Кофе из одуванчиков. Звучит как авантюра. Я в деле.

---

Часть 6.2

Мы двинулись вверх по ручью. Я показывал дорогу, Лёха шёл сзади и комментировал всё подряд.

— Лес какой красивый. Дубы какие мощные. А это что за куст? А это птица? Слышишь, дятел стучит? А там белка! Смотри, белка! Андрей, ты вообще на природу смотришь или только под ноги?

— Под ноги. И по сторонам. Тут могут быть кабаны.

— Кабаны?! С клыками? Огромные?

— Обычные. Но лучше не встречаться.

— Принято. Иду молча и смотрю по сторонам.

Молчания хватило на три минуты.

— А долго ещё идти?

— Полчаса.

— А что мы будем делать, когда придём? Кирпичи? А из чего? Из глины? А как ты узнал, что тут глина? А она хорошая? А кирпичи без печки можно делать? А...

— Лёха.

— Да?

— Я расскажу, когда придём. Иди молча.

— Понял. Молчу.

Ещё минута. Потом:

— А ты в детстве лепил из пластилина? У меня хорошо получалось. Может, я тоже смогу кирпичи лепить? У меня талант к творчеству!

Я вздохнул и ускорил шаг.

Через час были на месте. Поляна с источниками встретила нас паром и серным запахом. Лёха вытаращил глаза.

— Это что?!

— Горячие источники. Температура — шестьдесят два градуса.

— Горячая вода из-под земли! Как в онсэне! Как в японских горячих источниках! Мы что, будем тут ванны принимать?

— Будем. Но позже. Сначала — дом. Тёплый пол от этих источников. Пошли дальше, глина ниже.

— Подожди, подожди! — Лёха уже сунул руку в ближайшую лужицу и тут же отдёрнул. — Горячая! Реально горячая! Андрей, это же чудо! Природное джакузи! Мы обязаны тут искупаться!

— Обязаны. Но сначала кирпичи. Пошли.

Мы спустились к ручью, где я нашёл залежи глины. Белая, жирная, она лежала пластом у воды. Я показал Лёхе, как копать — аккуратно, снимая верхний слой дёрна и выбирая чистую глину без корней и камней.

Он копал с энтузиазмом, но через десять минут начал отвлекаться.

— А можно я попробую что-то слепить? Чашку? Кружку? Лошадку?

— Кирпичи. Нам нужны кирпичи.

— Но это скучно! Одинаковые прямоугольники! Может, я украшу их узором? Или напишу что-нибудь? Представь: дом с автографом строителя на каждом кирпиче!

— Лёха. Нам нужно много кирпичей. Очень много. Минимум две тысячи штук для печи, трубы и очага. Узор не нужен.

— Две тысячи?! — он сел на траву. — Мы их год лепить будем!

— Месяц. Если работать каждый день.

— Месяц?!

— Это только на первый этап. Печь для обжига, труба для дома, очаг. Стены будут из сруба. Но кирпичи всё равно нужны.

— Сруб! Как в старых сказках! Изба! Терем! А можно с балконом?

Я задумался. Балкон — это не лишнее. Обзор, место для сушки трав, наблюдательный пункт.

— Можно. Если правильно рассчитать нагрузку на балки перекрытия.

— Балкон! У нас будет балкон! С видом на океан! Я буду сидеть на балконе, пить кофе из одуванчиков и смотреть на закат! Жизнь налаживается!

— Сначала кирпичи. Балкон — потом.

---

Часть 6.3

Я замесил первую партию глины. Смешал с песком — два к одному, чтобы меньше трескалась при сушке. Добавил воды, вымесил ногами в яме. Холодная, скользкая, она чавкала и прилипала к коже.

Лёха смотрел на это с сомнением.

— Ты прямо ногами? Как виноград?

— Как глину. Виноград ногами не мнут — он скользкий, упадёшь.

— Я образно. Слушай, а может, я лучше за травой схожу? Ты говорил, для самана нужно сено. А я могу нарвать. Это я умею. Я один раз на даче бабушке помогал сено ворошить. Правда, потом аллергия началась, но это не точно.

— Сено нужно сухое. Трава должна высохнуть на солнце. Нарви и разложи на поляне. Завтра будет готово.

— Отлично! Я отвечаю за сено! Это моя миссия! — он убежал к лугу и через минуту уже рвал траву обеими руками, что-то напевая себе под нос.

Я усмехнулся. Без Лёхи я бы работал молча. С ним — под аккомпанемент. Но дело шло.

Формы я сделал из досок плавника — четыре прямоугольные рамки. Положил на ровную площадку, набил глиной, разровнял палкой. Сверху присыпал песком, чтобы не трескалась при сушке.

Первый кирпич. Сырой, серый, ничем не примечательный. Я смотрел на него и видел стену. Фундамент. Печь.

Лёха прибежал с охапкой травы.

— Сено! То есть трава! Что с ней делать?

— Сушить. Разложи на солнце.

— А потом?

— Потом смешаем с глиной. Будет саман. Кирпич с наполнителем. Легче, теплее, быстрее сохнет.

— Саман! Красивое слово. Са-ман. Как манна небесная. Только из глины. И травы.

Он разложил траву, вернулся, посмотрел на мои кирпичи.

— Можно я тоже слеплю?

— Лепь.

Лёха закатал рукава. Через пять минут у него получился кирпич — кривой, с отпечатками пальцев, но целый.

— Смотри! Мой первый кирпич! Я назову его Лёха-первый. Или Перволёх. Нет, Кирпич Лёхич.

— Он кривой.

— Он уникальный! Из таких кирпичей дом будет с характером!

— Стена из кривых кирпичей рухнет.

— Тогда я буду делать ровные. Ты научишь?

— Научу.

И я показал. Как набивать форму, как разравнивать, как снимать. Лёха старался. У него получалось медленно, но с каждой попыткой лучше. Через час его кирпичи уже было не отличить от моих.

— У меня получается! — он поднял очередной кирпич над головой. — Я гончар! Я мастер керамики! Я бог глины!

— Бог глины, положи кирпич. Он сырой, развалится.

Лёха аккуратно положил кирпич на сушку и сел рядом, тяжело дыша.

— Знаешь, это приятно. Делать что-то руками. Видеть результат. Я обычно только болтаю и таскаю. А тут — я создаю.

— Строительство — это созидание, — сказал я. — Мы строим не просто дом. Мы строим будущее.

Лёха посмотрел на меня серьёзно.

— Ты красиво сказал. Я запишу.

— Не надо. Работай.

— Нет, надо. Это важно. Мы строим будущее. Из кирпичей. Кирпич за кирпичом.

К вечеру у нас было сорок кирпичей. Ровными рядами они лежали на траве, присыпанные песком. Сорок — это мало. Но это начало.

Лёха сидел у костра и растирал плечи.

— Я устал. У меня всё болит. Руки, спина, ноги. Даже волосы болят.

— Это хорошо. Значит, работал.

— А ты не устал?

— Устал. Но терплю.

— Ты всегда терпишь. Я ни разу не слышал, чтобы ты жаловался. Даже на стройке, когда плита упала и чуть ногу не отдавила, ты просто сказал: «Нормально».

— А что говорить? Работа есть работа.

— Ты удивительный человек, Андрей.

Я промолчал. Но про себя отметил: с ним тоже можно работать. Он болтает, отвлекается, паникует из-за змей. Но он работает. И не ноет.

— Завтра продолжим, — сказал я. — Ещё сорок кирпичей. Потом начнём обжиг.

— А как обжигать?

— Нужна печь. Сложим из камней. Нагреем до восьмисот градусов.

— Восемьсот? Это же адское пламя!

— Это технология. Глина становится керамикой.

— Керамика... — Лёха мечтательно посмотрел на огонь. — Мы как древние люди. Только у нас есть супермозг. И суперруки. И супер-я — моральная поддержка.

— Иди спать, моральная поддержка. Завтра вставать затемно.

— А можно ещё посидеть? Звёзды красивые. И волки сегодня не воют.

Я посмотрел на небо. Звёзды действительно были яркими. Млечный Путь — как река.

— Можно. Десять минут.

Мы сидели и смотрели на звёзды. Лёха молчал — это был рекорд. Потом тихо сказал:

— Знаешь, я жалею только об одном. Что гитары нет. Я бы сыграл. Что-нибудь простое. Под звёзды.

— Ты знал три аккорда.

— Три аккорда — это уже песня.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что тогда я точно пойму, что это навсегда.

Лёха не ответил. Но понял. Через минуту сказал:

— Ничего. Мы и без гитары справимся. У нас есть кирпичи. И план. И мы.

— И мы, — подтвердил я.

И это было главное.

Том 1:Глава 7: Печь

Часть 7.1

Прошло две недели. Мы работали каждый день. С рассвета до заката, с перерывом на еду и короткий отдых в самую жару. Лёха втянулся — уже не ныл, не отвлекался на каждую птицу, не пытался лепить из глины лошадок. Просто работал.

Хотя нет. Он всё равно болтал. Просто теперь — по делу.

— Слушай, а почему кирпичи трескаются? Вон, гляди, на том углу трещина.

— Слишком быстро сохнет. На солнце нельзя. Надо в тени.

— Понял. Переносим сушку под навес. А почему мы не делаем кирпичи с дырками? Как в современных домах? Они же легче.

— Дырки сложно формовать без пресса. И для печи нужны полнотелые. Пустотелые пойдут на стены, но стены будут из дерева.

— Логично. А трубы для тёплого пола? Их тоже из глины?

— Да. Но позже. Сначала печь для обжига. Без неё ни труб, ни нормальных кирпичей.

Кирпичей набралось почти пять сотен. Ровными рядами они лежали под навесом из веток — серые, шершавые, пахнущие сырой глиной. Лёха иногда подходил к ним, трогал и говорил: «Растём потихоньку». Я проверял каждый на трещины. Примерно один из десяти шёл в брак — слишком быстро высох, слишком много песка, слишком тонкий. Ничего, это нормально. На стройке отходы всегда есть.

Теперь нужна была печь.

Мы набрали камней у ручья. Гранит, базальт, крупная галька. Я проверял каждый через анализ: гранит и базальт выдерживают высокие температуры, не трескаются от жара. Известняк не брал — при нагреве разлагается. Лёха таскал камни в корзине из ивовых прутьев и складывал у поляны.

— Тяжело, — выдохнул он, сбрасывая очередную партию. — А нельзя было место для печи выбрать поближе к ручью?

— Можно. Но печь должна быть рядом с домом. А дом — здесь.

— А почему дом именно здесь? Ну, кроме горячей воды.

— Южный склон. Зимой солнце низко, а здесь — максимум света. Грунт плотный, не поплывёт. Вода из источников — готовое отопление. Лес рядом — стройматериал.

— И вид красивый, — добавил Лёха. — Океан вон блестит. Я бы на балконе сидел и смотрел.

— Будет балкон. Сначала печь.

---

Часть 7.2

Печь мы складывали три дня. Я нарисовал схему в блокноте: топка внизу, над ней — камера для обжига, сверху — дымоход. Стены из камня на глиняном растворе. Внутренняя футеровка — из той же глины, но с добавлением песка, чтобы не трескалась от жара.

Лёха мешал раствор. Песок, глина, вода. Размешивал палкой в яме, которую мы вырыли специально. Руки у него уже были не белые — коричневые от глины, с мозолями на ладонях.

— Никогда не думал, что буду месить грязь посреди необитаемого острова, — сказал он. — И знаешь что? Мне нравится. Честно. Я чувствую себя полезным.

— Ты и есть полезный. Без тебя я бы месил сам.

— И молчал бы. А тут — я мешаю и развлекаю. Симбиоз.

— Симбиоз — это когда оба получают пользу. Я получаю раствор. А ты что получаешь?

— Крышу над головой. И кофе из одуванчиков в перспективе.

Я хмыкнул и уложил очередной камень. Стены росли медленно. Каждый камень приходилось подбирать по форме, подгонять, закреплять раствором. Я проверял уровнем — ровная палка с грузиком на верёвке. Отец учил: печь с кривыми стенами — не печь, а дымоход для угара.

На третий день печь была готова. Высотой мне по грудь, шириной в размах рук. Топка смотрела на восток — чтобы утренний ветер не задувал дым обратно. Дымоход из камней, обмазанных глиной, поднимался на полметра над сводом.

Я отошёл на шаг, осмотрел.

— Нормально.

— Нормально? — Лёха всплеснул руками. — Мы три дня тут горбатились, а ты говоришь «нормально»? Это же произведение искусства! Это... это... храм огня! Алтарь керамики! Собор обжига!

— Печь. Обычная печь. Посмотрим, как заработает.

— А когда?

— Завтра. Сегодня пусть раствор схватится. А завтра — первый обжиг.

---

Часть 7.3

Утром мы загрузили печь. Первая партия — двадцать кирпичей, самых ровных. Я укладывал их аккуратно, с зазорами, чтобы жар распределялся равномерно. Лёха стоял рядом с факелом — длинной палкой, обмотанной просмолённой корой.

— Зажигай.

Он сунул факел в топку. Огонь лизнул дрова, затрещал, разгорелся.

— Подкидывай, — сказал я. — Медленно. Не заливай пламя.

Мы работали в четыре руки. Лёха подавал дрова, я следил за тягой. Дым шёл ровно, без задымлений. Хорошо. Значит, дымоход работает.

Через час температура поднялась. Я определил на глаз — по цвету пламени. Жёлтое — градусов шестьсот. Потом светлеет, уходит в белый. Нам нужно восемьсот, для керамики.

— Подкидывай ещё.

— Ещё? — Лёха вытер пот со лба. — Там уже ад!

— Ад — это тысяча двести. Восемьсот — рабочая температура.

К полудню печь раскалилась. Воздух над ней дрожал. Я смотрел в топку и видел, как кирпичи внутри меняют цвет — из серых становятся красноватыми. Глина спекалась, превращалась в керамику.

— Всё, — сказал я. — Хватит. Пусть остывает.

— Долго?

— До завтра. Быстрое охлаждение — трещины.

Лёха сел на землю, вытянул ноги. Лицо у него было красное от жара, на щеке сажа.

— Знаешь, я теперь понимаю, почему кузнецы в старых сказках были такими суровыми. Это же целый день у огня. Не присядешь, не отвлечёшься.

— Кузнецы работали с металлом, не с глиной. Но принцип тот же.

— А мы будем с металлом? Ну, как ты говорил — железо из песка?

— Будем. После дома. Второй этап.

— Второй этап, — повторил Лёха. — Мне нравится. У нас есть план. Не просто «выжить», а «этапы». Как в игре. Первый уровень — кирпичи. Второй — дом. Третий — железо. Четвёртый — кофе из одуванчиков.

— Кофе не четвёртый.

— А какой?

— Вообще не в списке. Это баловство.

— Ничего ты не понимаешь. Кофе — это цивилизация. Когда есть кофе — ты не выживаешь. Ты живёшь.

Я не стал спорить. Может, он и прав.

На следующее утро мы разгрузили печь. Кирпичи лежали ровно, красноватые, звонкие. Я постучал по одному — звук чистый, без глухоты. Значит, прокалился как надо.

Керамический кирпич. Прочность на сжатие — 15 МПа. Водопоглощение — 12%. Пригоден для строительства.

— Работает, — сказал я.

— Печь?

— И печь, и кирпич. Мы можем обжигать.

Лёха взял кирпич, повертел в руках, понюхал.

— Пахнет огнём. И победой.

— Пахнет глиной. Но победа — да. Первая партия готова.

Он вдруг засмеялся. Громко, раскатисто.

— Ты чего?

— Да так. Стою на необитаемом острове, в руке кирпич, который мы сами сделали. Грязный, потный, голодный. И счастливый. Разве так бывает?

Я посмотрел на печь, на ряды кирпичей, на дым над трубой. На Лёху, который смеялся и вертел кирпич, как драгоценность.

— Бывает, — сказал я. — Мы строим. Это главное.

— Завтра продолжаем?

— Завтра делаем трубы для пола. Потом фундамент. Потом сруб.

— А потом балкон?

— Балкон — по проекту.

— Отлично. Тогда я за дровами. Печь должна работать.

Он ушёл к лесу, насвистывая что-то под нос. Я остался у печи. Положил ладонь на тёплый камень. Печь работала. Мы могли обжигать кирпичи, делать посуду, трубы.

Первый этап пройден.

Теперь — дом.

Том 1:Глава 8: Фундамент

Часть 8.1

Печь работала. Кирпичи получались. Но дом не начнётся, пока нет фундамента.

Я выбрал место на южном склоне, метрах в двадцати выше источников. Уклон — примерно пять градусов. Достаточно для самотёка воды в трубах, но не настолько круто, чтобы сползал грунт. Суглинок твёрдый, плотный. Деревья вокруг я уже пометил — дубы пойдут на нижние венцы сруба, сосны на стены.

Разметку делал вдвоём. Я натягивал бечёвку из коры, Лёха забивал колышки. Прямоугольник шесть на восемь метров. Вход на восток, глухая стена на запад. Два окна на юг, одно на север — для света и проветривания.

— Почему не квадрат? — спросил Лёха, забивая очередной колышек камнем. — Шесть на восемь — это же вытянуто.

— В прямоугольнике лучше распределение тепла. Печь в центре, от неё тепло расходится кругами. В квадрате углы будут холоднее.

— Понял. А почему окна на юг?

— Зимой солнце низко. Южные окна дадут максимум света и тепла. Летом солнце высоко — перегрева не будет.

— Ты прямо как архитектор. Или как тот чувак из передачи про строительство. Который всё знает.

— Я просто учился у отца.

— Хорошо учился. Ладно, колышки забил. Что дальше?

Дальше была земля.

Мы копали котлован под ленточный фундамент. Ширина — полметра, глубина — столько же. Ниже точки промерзания, чтобы зимой не пучило. Я разметил границы, Лёха копал. Сначала дёрн — его складывали отдельно, пригодится для крыши. Потом суглинок — плотный, с корнями. Потом пошла глина.

Лёха работал молча. Это было непривычно. Обычно он комментировал каждый камень, каждую лопату земли. А тут — тишина.

— Ты чего? — спросил я.

— Думаю.

— О чём?

— О том, как мы это всё тащим. Вдвоём. У нас даже лопат нормальных нет. Я копаю палкой с заострённым концом и плоским камнем. Ты таскаешь валуны руками. А ведь это только фундамент. Дальше — стены, крыша, печь внутри. Это вообще реально?

— Реально. Просто долго.

— Долго — это сколько?

— Фундамент — неделя. Сруб — месяц. Крыша — ещё две недели. Отделка — до зимы.

Лёха кивнул, вытер пот со лба.

— Ладно. Месяц так месяц. Всё равно заняться нечем.

— Вот именно. Копай.

---

Часть 8.2

На фундамент пошёл бутовый камень. Мы собирали его по всему склону — гранитные валуны, базальтовые обломки. Я проверял каждый: без трещин, без слоистости. Такой камень не расколется под нагрузкой.

Раствор делали тут же. Известняк мы нашли на скалистом обрыве выше по склону. Я обжигал его в печи, потом гасил водой. Известь шипела, пузырилась, нагревалась. Лёха смотрел на это с опаской.

— Она живая? Шипит как змея.

— Реакция гидратации. Оксид кальция плюс вода — получается гидроксид кальция плюс тепло.

— А по-человечески?

— Гашёная известь. Связующее для раствора. Смешиваем с песком — получаем известковый раствор. Им ещё римляне пользовались. Две тысячи лет стоит.

— Римляне? Серьёзно? Мы строим как римляне?

— У нас те же материалы. Камень, известь, песок. И те же законы физики.

Раствор месили в яме. Три части песка, одна часть извести, вода до густоты сметаны. Лёха размешивал палкой и бормотал:

— Римляне. Колизей. Акведуки. А мы — фундамент для избы. Но тоже неплохо.

Камни укладывали слоями. Крупные — внизу, помельче — сверху. Каждый слой промазывали раствором. Я проверял уровнем и отвесом. Стена фундамента должна быть ровной, иначе весь дом перекосит.

К концу недели фундамент был готов. Полметра в земле, полметра над землёй. Ровный, серый, пахнущий известью. Я обошёл его, проверил диагонали — сошлись до сантиметра.

— Нормально.

— Опять «нормально»? — Лёха всплеснул руками. — Мы неделю таскали камни, месили раствор, спали без задних ног. И всё, что ты можешь сказать — «нормально»?

— Хорошо. Фундамент хороший. Простоит сто лет.

— Вот! Другое дело! Сто лет! Наш фундамент простоит сто лет! Может, и двести!

— Может. Если не будет землетрясения.

— Тьфу на тебя. Вечно ты со своим реализмом.

Он сел на край фундамента, свесил ноги.

— Слушай, а давай что-нибудь на память сделаем? Ну, типа надписи. Или отпечаток руки. Как в старых домах — закладывали монетку под порог.

— У нас нет монет.

— Тогда просто надпись. Ножом на камне. «Андрей и Лёха. Год первый».

— Зачем?

— Чтобы через сто лет кто-нибудь нашёл и понял: тут жили люди. Строили. Старались.

Я подумал. В этом был смысл. Не практический — другой. Человеческий.

— Давай.

Мы выбрали плоский камень у входа. Я ножом, медленно, вырезал: «А и Л. Год 1». Лёха добавил ниже: «Работаем». Кривовато, но честно.

— Вот, — сказал он. — Теперь это не просто фундамент. Это наш фундамент. Именной.

Я промолчал. Но про себя согласился.

---

Часть 8.3

На следующий день начали закладку венцов. Первый венец — самый важный. Он лежит прямо на фундаменте, принимает на себя весь вес дома. Я выбрал четыре дубовых бревна — самые ровные, без сучков. Обрабатывали их топором — каменным, который я сделал ещё в первую неделю. Медленно, но дуб поддавался.

Лёха работал со мной. У него уже был свой топор — я сделал ему поменьше, полегче. Он обтёсывал брёвна с другой стороны и пыхтел.

— Дуб — твёрдый, — сказал он. — Как камень почти.

— Поэтому его и берём. Нижние венцы должны быть из дуба. Не гниёт, не боится влаги.

— А верхние?

— Из сосны. Легче, теплее. И обрабатывать проще.

— А сколько всего венцов?

— Десять. Высота потолка — два с половиной метра.

— Десять рядов. Это много.

— Это дом.

Брёвна укладывали на слой бересты — для гидроизоляции. Потом первое бревно легло на фундамент. Мы с Лёхой вдвоём еле подняли его — тяжёлое, сырое. Я проверил уровнем — ровно.

— Первый венец, — сказал я.

— Начало, — сказал Лёха. — Теперь только вверх.

К вечеру уложили два ряда. Брёвна соединяли в чашу — вырубали полукруглые пазы, чтобы они ложились плотно. Паклей служил мох-сфагнум — я знал, что он антисептик, не гниёт и держит тепло. Лёха натаскал его целую корзину.

— Мох. Мы конопатим дом мхом. Как в древней Руси.

— Так и есть. Технология та же.

— Слушай, а мы вообще когда-нибудь пользуемся чем-то современным? Ну, кроме твоего анализа?

— Ножом. Рулеткой. Блокнотом.

— Это всё, что у нас есть от двадцать первого века?

— Да.

Лёха помолчал, укладывая мох в паз.

— Знаешь, это даже круто. Мы всё делаем сами. С нуля. Как первопроходцы. Как колонисты на другой планете.

— Остров — не планета.

— Но принцип тот же. Мы строим цивилизацию. Два человека. Остров. И всё, что у нас есть — руки и голова.

Я посмотрел на фундамент, на первые венцы, на растущую стену. На Лёху, который сидел на бревне и улыбался, несмотря на усталость.

— Три человека, — сказал я.

— Что?

— Три человека строят. Ты, я и отец.

Лёха перестал улыбаться. Понял.

— Ты его часто вспоминаешь?

— Каждый день. Он меня всему научил. Если бы не он — я бы тут не выжил.

— Он бы тобой гордился.

— Знаю. Поэтому работаем.

Лёха кивнул и снова взялся за топор.

Солнце садилось за океан. Стены росли. Завтра — третий венец. Потом четвёртый. Потом крыша.

Дом строился.

Том 1:Глава 9: Стены

Часть 9.1

Прошёл месяц. Сруб рос медленно, но верно.

К десятому венцу мы уже работали как слаженный механизм. Я валил деревья и обтёсывал брёвна. Лёха таскал мох, мешал глиняную обмазку и готовил еду. Руки у него загрубели, на ладонях — сплошные мозоли. Он больше не жаловался. Просто работал.

Сосна шла легко. Мягкая, смолистая — топор входил как в масло. Дуб на нижние венцы мы положили ещё в первую неделю. Теперь стены поднимались из светлой сосны, пахнущей смолой и лесом.

Я проверял каждый венец уровнем. Отвес — камень на верёвке — висел у меня на поясе. Чуть перекос — и стена поведёт. Перекладывать потом сложнее, чем сделать сразу ровно.

— Десятый венец, — сказал я, укладывая последнее бревно. — Всё. Стены готовы.

Лёха подошёл, запрокинул голову. Стены поднимались на два с половиной метра. Ровные, золотистые на солнце, с тёмными полосами мха в пазах.

— Это дом, — сказал он тихо. — Настоящий дом.

— Пока коробка. Нужны окна, дверь, крыша, пол.

— Но это уже дом! Тут можно стоять в полный рост! Тут не дует! Смотри!

Он зашёл внутрь, раскинул руки и закружился.

— Гостиная! Тут будет печь! Тут стол! Тут мой гамак!

— Гамака нет.

— Будет! Я сплету из коры! Уже учусь!

Я хмыкнул и сел на порог. Порога пока не было — просто проём в восточной стене. Но я уже видел, где он будет. И дверь. И окна. Всё по плану.

Дом получался. Наш дом.

---

Часть 9.2

Окна я делал из деревянных рам. Стекло пока недоступно — нужна печь с температурой под тысячу градусов и сода из золы водорослей. Это потом. Пока — рамы с частым переплётом, затянутые бычьим пузырём. Ну, не бычьим — оленьим. Мы добыли оленя две недели назад. Мясо завялили, шкуру высушили, а пузырь пошёл на окна.

Тонкий, полупрозрачный — свет пропускал, но не давал рассмотреть, что внутри. Лёха сказал, что это похоже на матовое стекло.

— Как в ванной. Никто не подсмотрит.

— Тут некому подсматривать.

— Всё равно приятно.

Дверь сколотили из досок. Доски — из распущенных вдоль брёвен. Я сделал клинья из дуба, забивал их в трещины, и бревно расходилось на плахи. Долго, муторно, зато доски ровные. Лёха строгал их обломком ножа и пел песни без слов — что-то ритмичное, рабочее.

Петли для двери я вырезал из твёрдой древесины. Дубовые штыри входили в такие же дубовые гнёзда. Без металла, но работало.

— Открывается! — Лёха толкнул дверь, и она мягко отошла внутрь. — И закрывается! У нас дверь! Настоящая! На петлях!

— Нормальная дверь.

— Не нормальная, а великая. Дверь в наше будущее. — Он распахнул её и вышел наружу, потом зашёл обратно. — Я могу ходить туда-сюда весь день. Это лучшее развлечение за месяц.

— Развлекайся. Завтра пол.

Пол я делал двойной. Сначала черновой — из горбыля, уложенного прямо на лаги. Потом чистовой — из ровных досок, подогнанных встык. А между ними — пустота для труб. Геотермальное отопление. Тёплый пол.

Лёха смотрел, как я укладываю лаги с уклоном в два градуса.

— Это чтобы вода сама текла?

— Да. Горячая от источника — в дом, через трубы под полом, и обратно. Замкнутый круг. Самотёк.

— А если забьётся?

— Сделаем ревизию. Люк в полу.

— Ты всё продумал, да?

— Старался.

Он покачал головой.

— Ты не строитель, Андрей. Ты архитектор. Инженер. И немного волшебник. Только без магии.

— Без магии, — подтвердил я. — Чистая физика.

---

Часть 9.3

Трубы для пола я делал из глины. Технология та же, что с кирпичами: формовка, сушка, обжиг. Только форма другая — длинные полые цилиндры. Гончарный круг я ещё не построил, формовал вручную — раскатывал глину в листы и сворачивал на деревянной оправке. Стыки замазывал жидкой глиной. При обжиге они спекались.

Получилось двадцать труб. Каждая длиной около метра, диаметром десять сантиметров. Я проверил каждую — налил воду, посмотрел, не течёт. Три треснули при обжиге, их отложил на ремонт. Остальные — рабочие.

Лёха складывал их в штабель.

— Двадцать штук. Как орган. Или как бамбук. Только каменный.

— Керамический.

— Да, точно. Керамический бамбук. Звучит как музыкальный инструмент. Может, если дунуть...

— Не дуй. Они грязные.

— Потом помою и дую. Это будет первый музыкальный инструмент на острове. Керамическая флейта.

— Флейта — потом. Сначала уложим.

Трубы укладывали вдвоём. Я соединял их на глиняных замках, Лёха придерживал и следил за уклоном. От источника к дому шла магистраль — более толстая труба, обмотанная мхом для теплоизоляции. В доме она разветвлялась на четыре контура — по одному на каждую половину этажа. Обратная труба уходила обратно в источник, ниже по склону, чтобы остывшая вода не смешивалась с горячей.

— Слушай, а если зимой замёрзнет? — спросил Лёха.

— Не замёрзнет. Вода из источника — шестьдесят два градуса. Пока дойдёт до дома — остынет до сорока. Под полом отдаст тепло. Обратно уйдёт тёплая. И так по кругу.

— А если источник иссякнет?

— Он не иссяк. Дождь пополняет подземный слой. Магматический очаг греет. Это на тысячи лет.

— Тысячи лет, — повторил Лёха. — Наш дом простоит тысячи лет. С тёплым полом.

Я не ответил. Но подумал: пусть не тысячи. Пусть хотя бы одну зиму. Для начала хватит.

К вечеру трубы были уложены. Чистовой пол — сверху. Ровные доски, пахнущие сосной. Тёплые на ощупь от горячей воды внизу.

Лёха лёг на пол, раскинул руки.

— Тепло. Реально тепло. Как в бане. Или как в городе, с подогревом.

— Это только начало. Печь ещё не сложена.

— Будет печь — будет вообще идеально. Слушай, а мы успеем до зимы?

Я посмотрел на стены, на пол, на открытый пока потолок. Впереди — стропила, обрешётка, кровля. Печь внутри. Дымоход.

— Успеем. Если не будем отвлекаться.

— Тогда завтра крыша?

— Завтра крыша.

Лёха сел, обхватил колени руками.

— Знаешь, я раньше думал, что выживание — это про огонь и еду. А это про стройку. Всё время что-то строишь. И это никогда не заканчивается.

— Это жизнь. Всегда что-то строишь. Дом, семью, будущее.

— Семью, — усмехнулся Лёха. — На острове с семьёй пока напряг. Но дом и будущее — это да. Это мы строим.

Я встал, подошёл к дверному проёму. Солнце садилось за океан. Стены нашего дома светились золотом в последних лучах. Пахло смолой и деревом. Под ногами — тёплый пол.

Дом стоял. Почти готовый.

— Работаем, — сказал я.

— Работаем, — ответил Лёха.

Том 1:Глава 10: Кровля

Часть 10.1

Крыша — это не просто защита от дождя. Это самая сложная часть дома после фундамента. Ошибёшься с углом — зимой снег продавит. Ошибёшься со свесом — стены намокнут и сгниют. Ошибёшься с креплением — ветер сорвёт.

Я не собирался ошибаться.

Стропила делали из сосны. Прямые стволы, очищенные от коры, заострённые на концах. Я рассчитал угол ската — сорок пять градусов. Достаточно круто, чтобы снег соскальзывал, но не настолько, чтобы ветер задирал кровлю. Конёк — на высоте четырёх метров от земли. Лёха, стоя внизу, смотрел на эту геометрию с уважением.

— Это высоко. Ты уверен, что оно не рухнет?

— Расчёт нагрузок: собственный вес кровли плюс снеговая нагрузка плюс ветровая. Запас прочности — три к одному.

— Три к одному — это как?

— Это значит, что крыша выдержит в три раза больше, чем нужно. Если, конечно, мы не накосячили с узлами.

Стропила крепили к верхнему венцу деревянными нагелями. Я высверливал отверстия лучковой дрелью — примитивной, но работающей: лук вращал палочку, палочка крутила каменное сверло. Медленно, зато точно. Лёха забивал нагели киянкой из дуба.

— Стоит, — сказал он, подёргав стропило. — Как влитое.

— Это только начало. Теперь обрешётка.

Обрешётка — поперечные жерди, на которые ляжет кровельный материал. Я нарезал их из тонких стволов ольхи — лёгкая, гибкая, не трескается. Укладывали с шагом в локоть. Лёха подавал жерди, я крепил.

К вечеру каркас крыши был готов. Силуэт дома изменился — теперь он не просто стоял, а тянулся вверх, как живой. Лёха отошёл на край поляны, посмотрел издалека.

— Красиво. Как на картинке. Только на картинке крыша была крытая, а у нас пока скелет.

— Завтра мясо нарастим. Кровля.

— Чем кроем? Солома? Кора? Черепица?

— Дёрн. Кора под низ, дёрн сверху.

— Дёрн? Трава на крыше? Как у хоббитов?

— Трава и земля. Теплоизоляция. Дождь не протечёт, если правильно уложить.

— Хоббиты, — мечтательно сказал Лёха. — Мы строим хоббичью нору. Вернее, хоббичий дом с балконом.

— Балкон потом. Сначала дёрн.

---

Часть 10.2

Кору драли с берёз, которые росли выше по склону. Я нашёл рощицу неделю назад, пометил на карте. Белые стволы, гибкие ветки. Берёста — лучший природный гидроизолятор. Не гниёт, не пропускает воду, держится десятилетиями.

Снимали аккуратно. Я делал вертикальный надрез ножом, Лёха поддевал край и тянул. Кора отходила пластами — серыми снаружи, кремовыми внутри. Сворачивали в рулоны, перевязывали лыком.

— Как обои, — сказал Лёха. — Только деревянные и пахнут лесом.

— Это подкладка под дёрн. Чтобы вода не просачивалась.

— А дёрн сверху? Прямо землёй на крышу?

— Трава корнями скрепит землю. Получится живой ковёр. И красиво.

— И козы не съедят, — добавил Лёха. — Потому что коз нет.

Бересту уложили в три слоя, с нахлёстом, как чешую. Снизу вверх, чтобы вода стекала по слоям, а не затекала под них. Я проверил каждый стык — никаких щелей.

Дёрн нарезали тут же, на поляне. Полосами, как ковровую плитку. Трава, корни, земля — всё вместе. Укладывали поверх бересты, прижимали досками, проливали водой. Через неделю трава приживётся, и крыша станет зелёной. Живой.

Лёха, стоя на стремянке из жердей, укладывал последнюю полосу.

— Зелёная крыша. Экологично. Модно. В Скандинавии так делают. Я читал.

— В Скандинавии мох используют. У нас дёрн. Принцип тот же.

— Мы как викинги. Дом викингов с тёплым полом.

— У викингов не было тёплого пола.

— Значит, мы лучше викингов.

Я не стал спорить. Поднялся наверх, проверил конёк. Здесь сходились два ската. Я уложил бересту внахлёст через конёк и прижал сверху бревном — охлупнем. Тяжёлое, дубовое, оно прижимало кровлю и не давало ветру забраться под неё.

— Готово, — сказал я. — Крыша.

Лёха спрыгнул со стремянки, отошёл на край поляны. Смотрел долго, молча. Потом сказал:

— Это самый красивый дом в моей жизни. Честно. Я ничего красивее не видел.

Я встал рядом. Дом смотрел на океан. Зелёная крыша сливалась с лесом на склоне. Из трубы ещё не шёл дым, но это было вопросом времени. Стены — золотистая сосна. Окна — матовые, полупрозрачные. Крыльцо — три ступени из гранитных плит.

— Нормальный дом, — сказал я.

— Не нормальный. Великий. И я помог его построить. Я, Лёха-музыкант, который два месяца назад не мог костёр развести.

— Можешь.

— Теперь могу. Спасибо тебе.

— Мы вместе строили.

— Да. Но без тебя я бы до сих пор сидел на пляже и ел мидий. А тут — дом. С тёплым полом. С зелёной крышей. С окнами.

Он замолчал, а потом тихо добавил:

— Отец бы тобой гордился.

Я не ответил. Просто смотрел на дом. На то, что мы сделали. Своими руками. Из ничего.

---

Часть 10.3

Печь складывали внутри дома. Я выбрал место в центре, чтобы тепло расходилось равномерно. Фундамент под печь залили ещё на этапе общего фундамента — каменная плита, заглублённая на полметра. Теперь на неё ложились первые кирпичи.

Печные кирпичи — самые ответственные. Они должны выдерживать прямой огонь и не трескаться. Я отобрал лучшие из тех, что мы обожгли. Звонкие, тёмно-красные, без трещин.

Кладка — на глиняном растворе. Цемента нет, но хорошая глина с песком держит не хуже. Главное — не переборщить с водой.

Лёха подавал кирпичи и учился читать мои жесты. Я протягивал руку — он вкладывал кирпич. Я кивал — он месил следующую порцию раствора. Работали молча, в ритме.

Печь росла три дня. Топка, поддувало, дымоход. Свод я выкладывал по деревянному шаблону, который потом выгорел при первой топке. Дымоход вывел через потолок и крышу, тщательно изолировав от дерева глиняной обмазкой. Пожар нам не нужен.

— Всё, — сказал я, укладывая последний кирпич. — Печь.

— Уже можно топить?

— Пробный розжиг. Маленький. Пусть раствор схватится.

Лёха натаскал мелких веток, сухой травы. Я поднёс уголёк от костра снаружи. Огонь занялся сразу — дымоход тянул хорошо, пламя плясало ровно.

Дым пошёл в трубу. Ни одной щели, ни одного обратного выброса. Я проверил все швы — сухо, не дымит.

— Работает, — сказал я.

— Работает! — заорал Лёха и хлопнул в ладоши. — У нас печка! Мы можем готовить внутри! Мы можем греть воду! Мы можем сидеть у огня, когда на улице дождь!

— Можем.

Он сел на пол — тёплый, между прочим, от труб — и смотрел на огонь. Лицо у него стало каким-то детским. Довольным.

— Знаешь, о чём я мечтал в первую ночь на пляже? О костре. Просто о костре, который не гаснет. А теперь у нас дом. С печью. С тёплым полом. Это больше, чем я мог представить.

— Это только начало.

— Да. Но самое трудное позади. Стены, крыша, печь. Теперь жить можно.

Я сел рядом. Огонь трещал, пахло дымом и глиной. За окнами темнело. Первый вечер в нашем доме. Не под навесом, не у костра на пляже — в настоящем доме.

— Завтра займёмся мебелью, — сказал я. — Стол, лавки, полки. И нужно заготовить дрова на зиму. Много дров.

— Много — это сколько?

— Пять кубометров. Минимум.

Лёха присвистнул.

— Это же гора.

— Лес рядом. Напилим, нарубим, сложим под навес. Успеем.

— Успеем, — согласился он. — У нас теперь дом. Из дома работать веселее.

Я промолчал. Но про себя согласился. Из дома — веселее. Особенно когда за окнами дождь, а внутри тепло, и печь гудит, и пахнет сосной.

Дом построен.

Теперь — зима. И всё, что за ней.

Том 1:Глава 11: Заготовки

Часть 11.1

Осень наступила незаметно. Сначала пожелтели листья на берёзах, потом покраснели на дубах. Утра стали холодными, изо рта шёл пар. Океан из серого сделался свинцовым, волны — выше и злее.

У нас было два месяца до снега. Может, меньше.

Я составил список. Не в блокноте — на стене, углём на доске, которую мы повесили у входа.

Дрова — 5 кубометров.

Мясо — завялить, закоптить.

Рыба — наловить, засушить.

Ягоды, грибы, орехи — собрать.

Корнеплоды — лопух, дикая морковь.

Мох — для конопатки.

Глина — запас на ремонт.

Лёха читал список каждое утро и вздыхал.

— И это только чтобы не умереть зимой?

— Чтобы жить, а не выживать. Разница есть.

— Есть. Когда выживаешь — ешь что нашёл. Когда живёшь — ешь что заготовил.

— Именно. Бери корзины, идём за грибами.

Грибы мы собирали осторожно. Я проверял каждый через анализ. Съедобные — в одну корзину, ядовитые — обходили стороной. Лёха быстро научился различать их по виду, но всё равно показывал мне каждый незнакомый.

— Этот?

Сыроежка пищевая. Съедобна.

— А этот?

Мухомор красный. Токсичен. Не употреблять.

— Красивый, зараза. Так бы и съел.

— Поэтому и проверяем.

Белые, подберёзовики, лисички, опята. Мы нашли их целые поляны. Грибы резали ножом, нанизывали на нитки из крапивного волокна и сушили под потолком. В доме пахло лесом и осенью.

Ягоды — клюква на болоте, черника на вырубках, ежевика вдоль ручья. Сушили на солнце, ссыпали в глиняные горшки. Лёха сделал горшки сам, наконец-то освоив гончарный круг. Кривоватые, но герметичные.

— У меня получается, — сказал он, ставя горшок на полку. — Может, я всё-таки гончар?

— Может. Но музыкантом ты тоже останешься.

— Музыкант-гончар. Звучит как профессия. Буду делать горшки и петь им песни.

— Горшкам всё равно.

— Зато мне весело.

---

Часть 11.2

Охота пошла лучше, чем я ожидал. Лук мы сделали давно — тисовый, с тетивой из оленьих жил. Стрелы — с каменными наконечниками, оперённые перьями чаек. Лёха тренировался каждый день и к осени уже попадал в неподвижную цель с двадцати шагов. Движущуюся — через раз.

— Я не снайпер, — сказал он, промазав по зайцу. — Я музыкант. У меня пальцы для струн, а не для тетивы.

— Пальцы для струн тоже дрожат, когда волнуешься. Дыши ровнее.

Зайцев добывали силками. Я ставил петли на тропах — там, где трава примята и видно следы. Утром проверяли. Три зайца в неделю — хороший результат. Мясо вялили тонкими полосками над печью. Лёха называл это «джерки по-островному».

Крупную дичь пока не трогали. Олень — это много мяса, но его надо добыть, разделать, сохранить. Без соли мясо портится быстро. Соль мы нашли — выпаривали морскую воду в глиняных противнях. Белый налёт соскребали и ссыпали в банку. Лёха сказал, что это первая местная специя.

— Соль. Всего лишь соль. Но с ней еда — еда, а не просто корм.

— Соль — это электролиты. Без неё мышцы не работают.

— И это тоже. Но в основном — вкус.

Коптильню я сделал из старой бочки. Ну, не бочки — из глиняного цилиндра с дырками. Внизу тлели щепки ольхи, вверху висела рыба и мясо. Дым выходил через отверстие в крышке. Лёха сказал, что это похоже на завод.

— Маленький коптильный заводик. Цех номер один.

— Цех номер два — сушилка для грибов.

— Цех номер три — солеварня. У нас индустриализация.

Индустриализация — громкое слово для двух парней с каменными топорами. Но Лёхе нравилось так думать. Может, он был прав. Может, мы строили не просто дом, а маленькую фабрику выживания.

---

Часть 11.3

Дрова.

Мы валили сухостой — мёртвые деревья, которые стояли на корню. Сухие, они горели лучше и не требовали долгой просушки. Я рубил, Лёха оттаскивал ветки. Стволы пилили вдвоём — каменной пилой, которую я сделал из кремнёвых пластин на деревянной основе. Медленно, но верно.

— Когда-нибудь, — сказал Лёха, пыхтя над очередным бревном, — мы сделаем нормальную пилу. Из железа. И это будет счастье.

— Железо — весной. После зимы.

— После зимы — железо. После железа — пила. После пилы — мебель. После мебели — гамак.

— Опять гамак?

— Гамак — это мечта. У каждого должна быть мечта. У тебя — паровой двигатель, у меня — гамак.

Дрова складывали под навесом у дома. Защита от дождя и снега. Я рассчитал объём: пять кубометров — это примерно полторы тысячи поленьев. За день мы делали около пятидесяти. Тридцать дней работы.

— Тысяча пятьсот, — Лёха вытер пот. — Это как население небольшой деревни. Только поленьев.

— Справимся.

— Справимся, — согласился он. — Но я буду мечтать о пиле. Каждую ночь.

К концу месяца дровяник был забит под завязку. Поленница — в мой рост, в два ряда. Сухие дрова пахли сосной и солнцем.

Мох для конопатки мы собрали ещё летом. Сфагнум — болотный мох, мягкий, как вата. Антисептик. Я проверил стены — где появились щели, законопатил заново. Теперь не дуло.

Глину заготовили заранее — намесили, сформовали в бруски, высушили. Лежала в углу, накрытая берестой. Пригодится, если печь треснет или труба где-то разойдётся.

Оставалась рыба. Мы ходили на озеро через день. В озере водился голавль — крупный, жирный, вкусный. Ловили вершами — плетёными ловушками из ивовых прутьев. За ночь набивалось штук по десять. Чистили, солили, вешали над коптильней.

Последние тёплые дни мы провели на берегу. Просто сидели и смотрели на океан. Волны били о скалы, ветер нёс солёные брызги. Лёха молчал. Я тоже.

— Как думаешь, — сказал он наконец, — нас ищут?

— Может быть. Но остров не на картах. Переход был через аномалию. Это не Тихий океан.

— Значит, сами.

— Сами.

Он кивнул.

— Тогда хорошо, что мы заготовили дрова. И мясо. И рыбу. И мох. И глину.

— И соль.

— И соль. Мы готовы к зиме.

— Почти. Осталось проверить трубы и почистить дымоход.

Лёха улыбнулся.

— Ты неисправим. Всегда что-то ещё.

— Всегда. Зима — это серьёзно. Ошибка — и замёрзнем.

— Не замёрзнем. У нас дом. Тёплый пол. Печь. И пять кубометров дров.

Он встал, отряхнул песок с джинсов.

— Пошли домой. Темнеет.

Домой. Он сказал это просто, как само собой разумеющееся. Домой. У нас теперь есть дом.

Я встал и пошёл за ним. Тропа была знакомой — каждый поворот, каждый корень. Через десять минут вышли к поляне. Дом стоял на склоне, окна светились в сумерках — внутри горел очаг. Зелёная крыша сливалась с лесом. Пар поднимался от горячих источников.

— Красиво, — сказал Лёха. — Каждый раз как в первый раз.

— Дом, — сказал я.

— Дом, — согласился он.

Мы зашли внутрь. Тепло. Печь гудела. На полках — горшки с ягодами, связки грибов, вяленое мясо. На стене — список, почти весь перечёркнутый.

Зима — приходи. Мы готовы.

Том 1:Глава 12: Первый снег

Часть 12.1

Снег выпал ночью. Я проснулся от тишины — ветер стих, океан не шумел, даже волки молчали. Вышел на крыльцо и замер.

Белое. Всё белое. Поляна, лес, крыша, источники — пар поднимался над снегом, как дыхание земли. Снежинки ещё падали — редкие, ленивые, словно зима пробовала силу.

Лёха вышел следом, зевая.

— Ого. Это... много снега.

— Сантиметров десять. К обеду будет двадцать.

— Двадцать! Мы же не выйдем из дома.

— Выйдем. Протопчем тропинки.

Снег шёл весь день. Мы сидели внутри, топили печь, слушали, как потрескивают дрова. В доме было тепло — тёплый пол работал, печь работала, дымоход тянул. Я проверил все швы, все углы. Нигде не дуло.

Лёха сидел у окна, смотрел на снегопад.

— Знаешь, я никогда не любил зиму. В городе — слякоть, реагенты, пробки. А тут... красиво.

— Зима — это испытание, — сказал я. — Холод, голод, темнота. Красота — побочный эффект.

— Ты всегда так? Даже снегом не можешь просто любоваться?

— Могу. Но сначала проверяю, не замёрзнем ли мы.

— Мы не замёрзнем. Ты же всё предусмотрел.

Я не ответил. Предусмотрел — да. Но зима на острове первая. Кто знает, какие сюрпризы она принесёт.

К вечеру снега навалило по колено. Я вышел расчистить тропинку к ручью — вода нужна каждый день. Лёха помогал, махая деревянной лопатой, которую мы сделали накануне.

— Снег мокрый, — сказал он. — Тяжёлый.

— Хорошо. Будет много воды весной.

— А пока — лопатой махать.

— Это физкультура. Полезно.

— Я лучше бы на гитаре играл. Для физкультуры.

Тропинку протоптали до ручья и до дровяника. Я проверил поленницу — сухо, снегом не забито. Дрова под навесом, можно брать.

Вечером снова сидели у печи. Лёха перебирал грибы, я чинил лук — тетива ослабла. Молчали. Снег шуршал по крыше.

— Слушай, — сказал Лёха, — а что мы будем делать, если снег не растает? Ну, весной.

— Растает. Климат умеренный. Апрель — плюсовая температура.

— А если нет?

— Тогда будем жить в снегу. Как эскимосы.

— У нас есть иглу?

— У нас есть дом. Лучше иглу.

Лёха хмыкнул и вернулся к грибам. Я натянул тетиву — звенит. Хорошо.

---

Часть 12.2

Мороз ударил через неделю.

Температура упала резко — с нуля до минус пятнадцати за ночь. Я проснулся от того, что кончик носа замёрз, хотя в доме было тепло. Выглянул наружу — деревья стояли в инее, океан парил, как горячий котёл, снег скрипел под ногами.

— Минус пятнадцать, — сказал я, возвращаясь. — И это не предел.

Лёха сидел у печи, закутавшись в оленью шкуру.

— Я думал, у нас тёплый пол.

— Тёплый. Но окна — не стеклопакеты. Теплопотери есть.

— И что делать?

— Топить сильнее. И завесить окна шкурами на ночь.

Так и сделали. Шкуры — оленьи, заячьи — повесили на окна. Сразу стало теплее. Печь топили без перерыва, дрова уходили быстрее, чем я рассчитывал. Ничего, запас есть.

Днём выходили на улицу — проверить источники. Они не замёрзли. Пар валил, как из паровоза, вода оставалась горячей. Я измерил температуру — пятьдесят восемь градусов. Чуть меньше, чем летом, но достаточно. Трубы работали, тёплый пол грел.

— Слава источникам, — сказал Лёха. — Если бы не они, мы бы спали в обнимку с печкой.

— Мы и так спим с печкой. Но источники помогают.

Он потрогал пол босой ногой.

— Тёплый. Реально тёплый. Ты гений.

— Я просто использовал то, что было.

— Вот именно. Другой бы не додумался. А ты додумался. Гений.

Я не спорил. Спорить с Лёхой — себе дороже.

Мороз держался две недели. Снег скрипел, деревья трещали, океан замерзал у берега — тонкий лёд, который разбивался волнами. Мы почти не выходили. Сидели в доме, занимались мелочами. Я вырезал ложки из дерева — целый набор, от маленькой до поварёшки. Лёха плёл корзины и пел песни без слов.

— Слушай, — сказал он однажды, — а тебе не скучно? Ну, без людей, без интернета, без всего?

— Некогда скучать. Всегда есть работа.

— А когда работы нет?

— Её всегда есть.

— Ну а вечером? Когда темно и ничего не видно?

Я подумал.

— Нет. Не скучно. Я привык.

— А я нет. Я без людей чахну. Ты — мой единственный слушатель. И то не всегда благодарный.

— Я слушаю.

— Слушаешь, но не отвечаешь. Я иногда сам с собой разговариваю, чтобы не разучиться.

— Разговаривай. Я не против.

— Спасибо, — серьёзно сказал Лёха. — Ты хороший друг, Андрей. Молчаливый, но хороший.

Я не знал, что ответить. Просто кивнул.

---

Часть 12.3

Солнцестояние прошло незаметно. Самый короткий день в году — а мы и не заметили. Утром темно, вечером темно. Между — несколько часов серого света. Лёха сказал, что это как в Скандинавии. Я сказал, что в Скандинавии живут люди, и ничего.

Потом дни начали удлиняться. Сначала на минуту, потом на пять, потом на полчаса. Снег оседал, становился зернистым. С крыши закапало.

— Весна, — сказал Лёха, выглянув наружу. — Или оттепель?

— Оттепель. До весны ещё месяц.

— Но пахнет по-другому. Свежестью.

Я вышел на крыльцо. Воздух действительно изменился. Влажный, с запахом талого снега и мокрой коры. Птицы запели — синицы, которые зимовали на острове. Где-то стучал дятел.

— Живы, — сказал я.

— Живы, — подтвердил Лёха. — И даже не простудились.

— Я же говорил. Нормальный дом.

— Не нормальный. Великий. Мы перезимовали. На необитаемом острове. Вдвоём. Без связи, без помощи, без всего. И у нас есть дом, еда, дрова. Мы как...

— Как колонисты.

— Как победители.

Я не спорил. Может, он прав. Мы пережили зиму. Самую тёмную, самую холодную, самую долгую. И вышли из неё целыми.

Вечером мы сидели на крыльце, закутавшись в шкуры. Снег таял, капель стучала по дереву. Над источниками поднимался пар, смешиваясь с туманом.

— Что дальше? — спросил Лёха.

— Весна. Потом лето. Потом снова осень.

— Я не про времена года. Я про планы. Что мы будем делать? Ну, кроме выживания?

Я задумался.

— Железо. Я хочу выплавить железо.

— Железо? Настоящее?

— Из болотной руды. Или из чёрного песка. Помнишь, я показывал на карте?

— Помню. Магнетит, точка два.

— Да. Если получится — будут инструменты. Настоящие. Пила, молот, топор.

— Пила! — глаза у Лёхи загорелись. — Та пила, которой можно пилить без мучений?

— Да.

— Тогда железо — это святое. Когда начнём?

— Как только земля оттает.

— Отлично. Жду. — Он помолчал. — Знаешь, это странно. В городе я ждал выходных, зарплаты, новую игру. А тут жду, когда земля оттает, чтобы плавить железо. Но это... приятнее. Честно.

— Приятнее, — согласился я. — Потому что своё. Сами делаем. Сами пользуемся.

— Да. Как тогда, с кирпичами. Помнишь первый кирпич? Я его назвал Перволёх.

— Помню.

— Он где-то в печи. Работает. Греет нас. Перволёх. Звучит как имя героя.

Я усмехнулся. Лёха был неисправим. Но без него было бы тихо. И скучно.

Стемнело. Мы вернулись в дом. Печь гудела, тёплый пол грел. На стене висел список — почти всё зачёркнуто. Я взял уголёк и дописал внизу:

Железо.

Лёха посмотрел и кивнул.

— Новая цель. Это хорошо. Двигаемся дальше.

— Двигаемся, — сказал я.

Весна близко. Пора строить дальше.

Том 2:Глава 13: Железо

Часть 13.1

Весна пришла в марте. Снег сошёл за неделю, ручей вздулся, источники забили сильнее. Лес наполнился звуками — птицы, ручьи, ветер в кронах. Земля пахла прелью и новой жизнью.

Я достал карту. Точка 2 — магнетит на отмели. Точка 4 — болотная руда в низине. Два источника железа. С магнетита начать проще — он богаче, меньше возни с обжигом. Но болотная руда ближе, и её больше.

— Начнём с болотной, — решил я. — Она возобновляемая. И нам нужен известняк для флюса. Он на восточном обрыве.

— Ты же говорил, известняк при нагреве разлагается, — вспомнил Лёха.

— В печи для обжига — да. Но в сыродутной печи он работает как флюс. Связывает примеси, помогает железу отделиться от шлака.

— Сыродутная печь... Звучит как что-то из средневековья.

— Потому что это из средневековья. Технологии две тысячи лет. Работает до сих пор.

Мы двинулись к болоту. Земля ещё не просохла, ноги чавкали в грязи. Лёха нёс корзины, я — лопату, которую сделал из дубовой доски с каменным лезвием. На краю болота я показал, где копать. Рыжий осадок лежал слоями — чем глубже, тем темнее.

— Это и есть руда? — Лёха зачерпнул горсть. — Выглядит как ржавчина.

— Это и есть ржавчина. Оксид железа. Природа сделала половину работы за нас.

Копали весь день. Набрали четыре корзины — килограммов сорок сырой руды. Больше не унести. Я решил, что для пробной плавки хватит.

Дома руду промыли в ручье — глина и органика ушли с водой, остался тяжёлый рыжий песок. Потом обжиг. Я сложил костёр из сухих дров, засыпал руду в середину. Огонь горел жарко, руда трещала, меняла цвет — из рыжей становилась тёмно-серой, почти чёрной.

— Обожжённая руда, — объяснил я. — Теперь её можно плавить.

— А почему нельзя было сразу?

— В сырой руде много воды и органики. Они мешают восстановлению железа. Обжиг удаляет лишнее.

— Восстановление... Это как?

— Железо в руде — оксид. Оно связано с кислородом. Нам нужно отобрать кислород. Для этого нужен углерод — древесный уголь. При высокой температуре углерод соединяется с кислородом, а железо остаётся чистым.

— Химия, — сказал Лёха. — Ты говоришь как учитель химии. Только без очков.

— Это физика и химия. Вместе. Работаем.

---

Часть 13.2

Сыродутную печь я строил три дня.

Это не просто печь — это маленький металлургический реактор. Шахта высотой в полтора метра, выложенная из огнеупорной глины с добавлением песка. Внизу — поддувало для воздуха. Сверху — загрузочное отверстие. Я рассчитал диаметр — двадцать сантиметров внутри, иначе жара не хватит.

Лёха крутил гончарный круг, делал сопла для подачи воздуха. Глиняные трубки, обожжённые до звона.

— Зачем сопла? — спросил он.

— Чтобы воздух поступал равномерно. Если дуть просто так — температура будет скакать. А нам нужно ровно, минимум тысячу двести градусов.

— Тысячу двести! Это же почти как вулкан.

— Почти. Железо плавится при тысяче пятистах. Но для сыродутного процесса плавить не нужно — достаточно размягчить, чтобы восстановленное железо слипалось в крицу.

В день плавки мы загрузили печь. Слоями: древесный уголь, руда, известняк. Уголь — топливо и восстановитель. Известняк — флюс, связывает пустую породу в шлак. Я поджёг уголь снизу, Лёха начал качать меха.

Меха мы сделали из оленьей шкуры. Два мешка с клапанами, которые по очереди надували воздух в печь. Лёха давил на них ногами, как на велосипедные педали. Через десять минут он уже пыхтел.

— Тяжело. Я думал, будет легче.

— Металлургия — это не музыка. Тут надо потеть.

— Я заметил. Сколько дуть?

— Часа три. Может, четыре.

— Три часа?! Я сдохну!

— Не сдохнешь. Я подменю.

Менялись каждые полчаса. Печь гудела, из трубы вырывалось пламя — оранжевое, потом жёлтое, потом почти белое. Температура росла. Я смотрел на цвет пламени и ждал.

Через три часа я сказал:

— Хватит. Пусть остывает.

— А железо? Где железо?

— Внутри. Если получилось.

Печь остывала до утра. Я почти не спал.

---

Часть 13.3

Утром мы разобрали печь.

Внутри, среди спекшегося шлака и золы, лежал комок. Тёмно-серый, ноздреватый, размером с кулак. Я достал его, обстучал молотком. Шлак отвалился, и под ним блеснул металл.

Кричное железо. Содержание углерода — 0.3%. Пригодно для ковки.

Крица. Настоящее железо. Наше железо.

Лёха смотрел на комок металла, открыв рот.

— Это... оно?

— Да. Крица. Первое железо на острове.

— Можно потрогать?

Я протянул ему. Лёха взял крицу, повертел в руках. Она была тяжёлая, шершавая, ещё тёплая. Он поднял её над головой.

— Железо! Мы сделали железо! Из болотной грязи! Своими руками!

— Тише. Волков разбудишь.

— Плевать на волков! У нас теперь железо! Мы — цивилизация!

Я забрал крицу, положил на камень. Взял молоток — каменный, тяжёлый. Ударил. Крица сплющилась, но не раскололась. Металл.

— Теперь кузница, — сказал я. — Нужен горн, наковальня, молот.

— Настоящий молот? Из железа?

— Да. Первый инструмент — молот. Потом — топор. Потом — пила.

— Пила! — Лёха чуть не прыгал. — Та самая пила! Которой можно пилить!

— Да. Но сначала кузница.

Кузницу мы строили неделю. Горн — из камня и глины, с мехами для поддува. Наковальню — из гранитного валуна с плоской вершиной. Молот — из той же крицы. Я нагревал железо в горне до красного свечения и ковал на камне. Медленно, неловко, но металл поддавался.

Лёха качал меха и смотрел.

— Как в кино. Кузнец и подмастерье. Ты — кузнец, я — подмастерье.

— Подмастерье должно учиться. Смотри.

Я показал, как нагревать, как бить, как охлаждать. Лёха попробовал — и с первого раза расплющил заготовку в блин.

— Сильно бьёшь, — сказал я. — Нежнее. Это не дрова рубить.

— У меня талант к дровам. А к металлу — учусь.

К концу недели у нас был молот. Железный, на дубовой рукояти. Тяжёлый, надёжный. Я взвесил его в руке — килограмма три.

— Хороший молот, — сказал я. — Теперь можно делать остальное.

— Топор?

— Топор. И стамеску. И нож. И пилу.

— И гамак?

— Гамак не из железа.

— Жаль. Но пила — уже счастье.

Мы стояли у кузницы. Горн ещё дышал жаром, пахло углём и горячим металлом. На наковальне лежала заготовка для топора. Первый инструмент из нашего железа.

— Знаешь, — сказал Лёха, — когда я читал книги про выживание, я думал: это страшно и тяжело. А это... интересно. Мы как будто заново изобретаем мир.

— Мы не изобретаем. Мы повторяем. Всё это уже было.

— Но для нас — впервые. Мы сами. Без учебников, без заводов. Это другое.

Я кивнул. Другое. Своё.

— Завтра топор. Потом пила. Потом — второй этап.

— Второй этап — это что?

— Стекло. Керамика с глазурью. Может, водопровод.

— Водопровод! — Лёха засмеялся. — У нас будет водопровод! Из источников — прямо в дом!

— Будет. Но сначала инструменты.

Я взял заготовку для топора, повертел в руках. Железо — это ключ. Теперь мы можем делать всё.

Весна только началась. Времени много. Работаем.

Том 2:Глава 14: Инструменты

Часть 14.1

Железный топор родился под дождь и ругань.

Неделю я ковал заготовку, а Лёха неделю страдал. Не от работы — от моих указаний. Качай ровнее. Бей сильнее. Держи прямо. Не спи. Он не спал, он бесился.

— Я музыкант! У меня чувство ритма! А ты командуешь, как на плацу!

— Ритм — это хорошо. Качай в ритм.

— В ритме я могу только на гитаре! А тут меха! Они скрипят!

— Значит, играй на мехах.

Лёха замолчал. А потом начал качать с ритмичным скрипом — вдох-выдох, вдох-выдох — и напевать что-то блюзовое. Получилось почти музыкально.

— Вот, — сказал он. — Меха-блюз. Новый жанр.

— Лучше качай, блюзмен. Температура падает.

Топор вышел хороший. Лезвие оттянуто, обух тяжёлый, рукоять дубовая. Я закалил его в воде, и он зашипел, как змея. Лёха взял топор, покрутил.

— Тяжёлый. Таким только дрова рубить.

— Или головы.

— Чьи головы? У нас врагов нет.

— Волков. Если полезут.

— Волков мы пугаем огнём. А дрова рубить — это да.

Он подошёл к сухостою у дома. Размахнулся. Топор вошёл глубоко, щепки брызнули. Лёха ударил ещё раз, ещё. Через пять минут сосна рухнула.

— Работает! — он поднял топор над головой. — Железный! Не каменный!

— Нормальный топор.

— Нет, ты не понимаешь! Каменным я валил сосну полдня. А этим — пять минут! Это революция! Мы теперь всё можем!

— Можем. Пилу делать.

Пила заняла ещё неделю. Я выковал полосу металла, оттянул тонко, насек зубья зубилом. Зубья получились кривоватые — первый раз. Лёха сказал, что это «авторская пила, ручная работа, эксклюзив». Но пилила. Когда мы распилили первое бревно за полчаса вместо трёх дней, он сел на опилки и засмеялся.

— Ровный спил! Смотри — ровный! Мы теперь доски можем делать! Много досок!

— Можем. Мебель, полки, перегородки.

— Кровать! Я хочу кровать! Настоящую, на ножках!

— Будет кровать. Сначала стамеска и нож.

Стамеска, нож, зубило, второй молот — к концу месяца у нас был набор инструментов. Не каменный век — железный. Лёха разложил всё на столе и смотрел, как на сокровища.

— Мы как магазин. «Остров-инструмент». Бери — не хочу.

— Магазин бесплатный. Но покупателей нет.

— Зато есть мы. И нам нужно всё.

---

Часть 14.2

Мебель мы делали вместе, и Лёха чуть не лишился пальца.

Я пилил доски, он строгал их стамеской и параллельно рассказывал, как в городе купил бы всё в ИКЕА за час. Тут — неделю строгаешь одну доску.

— Зато она твоя, — сказал я. — Не китайская, не фабричная. Твоя.

— Моя, — согласился он. — Кривая, но моя.

— Не кривая. Ровная. Я проверял.

Стол мы поставили у окна. Массивный, дубовый, на четырёх ножках. Я сделал шиповые соединения — без единого гвоздя. Лёха попытался повторить на табурете и раздолбил паз так, что шип болтался. Пришлось переделывать.

— Руки-крюки, — сказал он. — Но я учусь.

— Учишься. Второй табурет лучше.

— Второй стоит на трёх ножках. Это не табурет, это арт-объект.

— Сойдёт.

Кровать я делал один. Лёха пытался помочь, но после третьего расколотого бруска я отправил его плести корзины. Кровать вышла крепкая, дубовая, на шести ножках. Сверху — олений мех, подушка из сухого мха в льняной наволочке. Лён мы нашли летом на лугу — дикий, но волокно даёт.

Лёха лёг на кровать, вытянулся.

— Я умер. Это рай. Я лежу на кровати и никуда не пойду.

— Вечером ужин. Встанешь.

— Не встану. Пусть ужин сам приходит.

— Не придёт.

— Тогда я умру счастливым. На кровати.

Он не умер. Через час встал и пошёл к печи — греть похлёбку из зайчатины с кореньями.

После ужина Лёха сидел на своём трёхногом табурете, смотрел в окно и молчал. Я понял: что-то случилось.

— Ты чего?

— Думаю.

— О чём?

— О доме. Вот смотри: у нас стол, стулья, кровать, полки, печь, окна. Всё как у людей. Но... чего-то не хватает.

— Чего?

— Зеркала.

Я задумался. Зеркало. Стекло у нас есть — мутноватое, но есть. Амальгаму сделать сложно, но можно. Олово? Нет олова. Серебро? Нет серебра. Но есть тёмный камень — обсидиан? Нет. Тогда полированный металл.

— Можно сделать из железа, — сказал я. — Отполировать до блеска.

— Железное зеркало? Как у рыцарей?

— Как у древних римлян. Пластина, полировка, ручка.

— Сделаем?

— Сделаем. В плане.

Лёха повеселел и тут же полез к доске со списком. Дописал:

Зеркало.

Теперь список выглядел так:

Водяное колесо.

Лесопилка.

Паровой двигатель.

Зеркало.

— Серьёзный план, — сказал я. — Зеркало в одном ряду с паровым двигателем.

— А что? И то и другое — цивилизация.

---

Часть 14.3

Со стеклом пришлось повозиться, но результат удивил даже меня.

Первый блин вышел комом — смесь спеклась в мутный пузырчатый шар. Лёха сказал, что это артефакт, и поставил на полку. Второй блин был плоским, но зеленоватым от примесей железа. Третий — почти прозрачным.

Я дул через глиняную трубку, расширял пузырь, раскатывал в пластину. Стекло получалось с наплывами, неровное, но прозрачное. Мы вставили пластины в оконные рамы. Свет изменился — стал чистым, ярким.

Лёха прижался лицом к стеклу.

— Там снег. А здесь тепло. И я вижу каждую снежинку.

— Стекло работает.

— Это не просто стекло. Это граница между мирами. Там — холод, зима, волки. Здесь — мы, печь, суп.

— Граница — стена. Стекло — просто окно.

— Ты не романтик, Андрей.

— Я строитель.

Он отошёл от окна и вдруг щёлкнул пальцами.

— У меня идея.

— Какая?

— Помнишь, ты говорил про горячие источники? Что их можно облагородить?

— Да. Выложить края камнем, сделать нормальные купальни.

— Давай сделаем. Стекло есть, инструменты есть. Сделаем две купальни — одну погорячее, другую попрохладнее. Чтобы как в онсэне. Сидеть в горячей воде, смотреть на океан.

Я представил. Сидеть в горячем источнике после работы. Зимой — пар, снег, океан. Летом — звёзды.

— Это баловство, — сказал я.

— Это жизнь. Ты сам говорил: мы не выживаем, мы живём.

— Говорил.

— Тогда давай жить красиво.

Я посмотрел на Лёху. Он стоял у окна, в свете стеклянной пластины, и улыбался. Волосы торчали, на носу сажа, руки в мозолях. Но глаза горели.

— Ладно, — сказал я. — Купальни. После лесопилки.

— После лесопилки! — он хлопнул в ладоши. — А потом зеркало!

— А потом зеркало.

Лёха схватил уголёк и дописал на доске:

Купальни (две штуки).

Зеркало.

— Шесть пунктов. Серьёзный план.

— На год.

— На полгода. Мы быстро работаем.

Я хмыкнул. Быстро — не всегда хорошо. Но Лёха прав: мы работаем. И с каждым днём — всё лучше.

Вечером сидели на крыльце. Снег сошёл, пахло весной. Пар от источников поднимался выше обычного — тепло земли встречалось с холодным воздухом. Лёха смотрел на пар и молчал.

— О чём думаешь? — спросил я.

— О том, как мы изменились. Год назад я играл на гитаре в городе и думал, что счастье — это когда лайки под фото. А теперь — когда пила работает. Или когда в окне свет. Или когда суп горячий.

— Счастье — это когда всё работает.

— Да. Просто работает. И ты знаешь, что ты это сделал. Сам.

— Мы сделали.

— Мы, — согласился он. — Команда.

Стемнело. Мы вернулись в дом. Печь гудела, на полке стоял глиняный горшок с первыми весенними цветами — Лёха где-то набрал. На стене висел список из шести пунктов.

Я взял уголёк и приписал седьмой:

Жить.

Лёха посмотрел и кивнул.

— Это главный пункт. Работаем.

Том 2:Глава 15: Водяное колесо

Часть 15.1

Идея водяного колеса пришла мне в голову ещё зимой, когда мы ворочали брёвна для сруба. Каждое бревно нужно было поднять, перевернуть, обтесать. Вдвоём — адский труд. С колесом — проще.

— Водяное колесо — это двигатель, — объяснил я Лёхе. — Бесплатный. Вода течёт круглый год, ручей не пересыхает.

— И что оно будет делать?

— Вращать вал. От вала можно запитать лесопилку, молот, гончарный круг. Что угодно.

— Лесопилку! — Лёха оживился. — Чтобы пилить доски без мозолей?

— Да. Я посчитал: колесо диаметром в два метра даст достаточно мощности для пильной рамы.

Строили колесо прямо у ручья, ниже дома. Я выбрал место с быстрым течением и перепадом высоты — маленький водопад, метра полтора. Идеально для верхнебойного колеса: вода падает сверху, наполняет ковши, и колесо вращается под её весом. Мощнее, чем нижнебойное.

Колесо собирали из дуба и сосны. Ступица — дубовый чурбак с просверлённым отверстием. Спицы — прямые сосновые жерди, вогнанные в ступицу на клиньях. Обод — гнутые ивовые прутья, стянутые лыком. Лопасти и ковши — доски, вырезанные пилой.

Лёха крутился вокруг, подавал инструменты и комментировал.

— Это похоже на колесо обозрения. Только для воды.

— Это водяное колесо. Ему две тысячи лет.

— Римляне?

— Греки. Потом римляне. Потом все остальные.

— А мы — потом все остальные. Приятно быть в хорошей компании.

Когда колесо было готово, мы установили его на ось — дубовый брус, пропитанный смолой для защиты от воды. Подшипниками служили каменные желоба, смазанные жиром. Я провернул колесо рукой — крутилось тяжело, но плавно.

— Пускай воду.

Лёха открыл заслонку, которую мы сделали выше по течению. Вода хлынула по деревянному лотку, ударила в ковши. Колесо дёрнулось, заскрипело — и начало вращаться.

— Крутится! — заорал Лёха. — Оно крутится!

Я смотрел на вращающийся вал. Вода падала, колесо скрипело, вал поворачивался — мерно, тяжело, но непрерывно. Мы укротили реку.

— Работает, — сказал я.

— Это самое красивое, что я видел. После дома. И после пилы. И после стекла.

— Ты много чего видел красивого.

— Потому что мы много чего сделали. Это четвёртое чудо света. Островное.

— Чудес света семь. У нас пока четыре.

— Будет семь. У нас список.

---

Часть 15.2

Лесопилку я проектировал три дня, перерисовывая схему углём на доске.

Принцип простой: вращение вала передаётся на кривошип, кривошип толкает шатун, шатун двигает пильную раму. Рама ходит вверх-вниз, а бревно подаётся на неё по направляющим. Всё — из дерева, кроме пилы и креплений.

— Кривошипно-шатунный механизм, — сказал я. — Преобразует вращение в возвратно-поступательное движение.

— Звучит как заклинание. Ты уверен, что это работает?

— Уверен. В паровозах так же. Только там пар, а здесь вода.

Сборка заняла неделю. Самое сложное — сделать кривошип. Я выковал железный палец, закрепил его на валу. Шатун — дубовая жердь с железными наконечниками. Пильная рама — две вертикальные направляющие, в которых ходит рама с зажатой пилой.

Лёха крутил гайки. Ну, не гайки — деревянные клинья с резьбой, которые я вырезал вручную. Но принцип тот же.

— Болты из дерева, — сказал он. — Ты гений или сумасшедший.

— Инженер. Это одно и то же.

Первый запуск лесопилки чуть не закончился катастрофой. Пильная рама заклинила на третьем ходе, шатун вылетел из паза и ударил Лёху по плечу. Он отлетел в кусты.

— Живой?! — я подбежал.

— Живой! — он выполз из кустов, потирая плечо. — Но лесопилка меня чуть не убила.

— Клиренс был маловат. Зазор между рамой и направляющей.

— Я не знаю, что такое клиренс, но давай его увеличим.

Я разобрал механизм, расширил пазы, смазал жиром. Второй запуск — лучше. Пила ходила ровно, с мерным скрипом. Я подал бревно. Зубья вгрызлись в древесину.

Доска получилась ровная. Не идеальная — с небольшим уклоном, — но ровная.

— Работает, — сказал я.

— Работает! — Лёха потряс кулаком. — Мы напилили доску! Машиной! За минуту!

— За полторы. Но да.

— Мы теперь фабрика! Лесопилка имени нас!

— Длинное название.

— Тогда «Лесопилка братьев». Хотя мы не братья. «Лесопилка друзей». «Лесопилка выживших». О, «Лесопилка терминатора»!

— Просто лесопилка.

К вечеру мы напилили десять досок. Ровных, одинаковых. Лёха гладил каждую, как ребёнка.

— Мы могли бы делать это руками неделю. А тут — час. Ты понимаешь, что мы теперь можем построить что угодно?

— Можем. Лодку, например.

— Лодку? Зачем нам лодка?

— Рыбачить в океане. Исследовать берег.

Лёха задумался. Потом улыбнулся.

— Лодка. У нас будет лодка. С парусом. И название: «Терминатор».

— Название дурацкое.

— Тогда «Андрей и Лёха». Как на фундаменте.

— Длинно.

— Тогда просто «Остров». И точка.

Я не спорил. Название — не главное. Главное — колесо крутится, пила работает. Мы сделали ещё один шаг.

---

Часть 15.3

Через месяц лесопилка работала как часы. Мы напилили досок на веранду, на полки, на будущую мастерскую. Я сделал передачу на гончарный круг — теперь Лёха мог лепить горшки, не крутя ногой. Он сказал, что это лучшее изобретение человечества после колеса.

— Колесо и гончарный круг — одно и то же, — сказал я. — Просто ось вертикальная.

— Не порть момент. Это магия.

Купальни мы сделали через неделю. Выложили два углубления у источников — камнем и кирпичом, как на картинке, которую Лёха нарисовал углём на доске. Одна купальня погорячее — прямо у выхода воды. Вторая попрохладнее — дальше, где вода смешивается с холодным ручьём. Между ними — дорожка из плоских камней.

Лёха лёг в горячую воду и застонал от удовольствия.

— Это онсэн. Настоящий японский онсэн. Только в Японии вокруг люди, а тут — лес, океан и мы.

— Температура пятьдесят восемь градусов. Долго не сиди.

— Буду сидеть, пока не сварюсь. Это плата за все мозоли.

Я сел в соседнюю купальню. Горячая вода пахла серой и минералами. Пар поднимался к небу. Над нами кружил ястреб.

— Слушай, — сказал Лёха. — Год назад мы спали на песке под корой. А теперь у нас дом, кузница, лесопилка и горячие ванны. Что дальше?

— Лодка. И паровой котёл.

— А потом?

— Потом — электричество.

Он сел в воде.

— Электричество? Ты серьёзно?

— Магнетит есть. Медной проволоки нет, но можно сделать генератор с железным сердечником. Ток будет слабый, но для лампочки хватит.

— Лампочка! Свет без огня!

— Да. Но это сложно. Нужна изоляция, обмотка, стеклянная колба.

— Стекло у нас есть. Обмотку сделаем. Изоляцию — из смолы. Ты всё можешь.

— Не всё. Но многое.

Лёха снова лёг в воду. Пар клубился, звёзды загорались.

— Это лучший день, — сказал он. — У нас лесопилка, купальни и план на электричество. Я счастлив.

— Завтра снова работать.

— Завтра. А сегодня — звёзды, горячая вода и тишина.

Я посмотрел на небо. Млечный Путь пересекал его, как река. Тишина была не пустой — колесо скрипело у ручья, вода журчала, ветер шелестел в соснах. Наш остров жил. И мы жили на нём.

— Работаем, — сказал я.

— Отдыхаем, — поправил Лёха. — Иногда надо отдыхать. Это тоже часть плана.

Я не спорил. Иногда — да.

Мы лежали в горячей воде, смотрели на звёзды и думали каждый о своём. О доме, о будущем, о том, сколько ещё можно построить.

Много. Очень много.

Том 2:Глава 16: Чёрный берег

Часть 16.1

Лёха нашёл это первым.

Он убежал на восточный берег ещё затемно — сказал, что хочет встретить рассвет и заодно проверить силки на крабов. Я остался у печи, перебирал инструменты. Ждал.

Через два часа он ворвался в дом, запыхавшийся, с безумными глазами. С него текла вода, в волосах песок, на щеке — царапина от ветки.

— Андрей. Там... там берег чёрный.

— Что?

— Берег. Восточный. Он чёрный. Весь. Как будто уголь рассыпали. Или нефть. Но я потрогал — твёрдое. И блестит. Пойдём. Прямо сейчас.

Я накинул куртку, взял молоток и зубило. Чёрный берег — это может быть что угодно. Угольный пласт? Выход графита? Магнетитовая аномалия? Если Лёха не преувеличивает — это крупная находка.

Он не преувеличивал.

Восточный берег отличался от нашего. Здесь не было пляжа — скалы обрывались прямо в океан. Волны били в камни, взлетали брызги. И скалы были чёрными. Не серыми, не коричневыми — чёрными, с матовым блеском. Я подошёл ближе, ударил молотком. Порода раскололась, и на сколе блеснули кристаллы.

Каменный уголь. Антрацит. Содержание углерода — 92%. Теплотворность — 32 МДж/кг. Пригоден для металлургии и паровых котлов.

У меня перехватило дыхание.

Антрацит. Лучший уголь. Девяносто два процента углерода. Теплотворность — тридцать два мегаджоуля на килограмм. Это не просто топливо для печки. Это топливо для промышленности. Для доменной печи. Для парового котла высокого давления. Для всего, что мы пока не могли себе позволить.

— Это уголь, — сказал я.

— Обычный уголь? — Лёха наклонился, потрогал скалу. — Как в шахтах?

— Антрацит. Самый лучший. Горит жарче дерева в три раза.

— В три раза?! Это значит...

— Это значит, мы можем плавить сталь. Не просто железо — сталь. И паровой котёл можно делать не на дровах, а на угле. Давление выше, мощность больше.

— Сталь? Паровой котёл? Ты серьёзно?

Я не ответил. Я смотрел на чёрную скалу и считал в уме. Объём пласта — минимум на сто лет добычи. Если мы построим шахту, если мы сделаем вагонетки, если мы...

— Андрей. Андрей! Ты завис.

Я моргнул. Лёха махал рукой перед моим лицом.

— Ты на минуту выпал. Что ты там считал?

— Будущее.

— Какое?

— В котором у нас есть сталь, пар и электричество.

---

Часть 16.2

Мы вернулись домой, и я сел за расчёты.

Уголь — это ключ. До этого мы жили в железном веке. С углём — прыгаем в век пара. Разница — как между телегой и паровозом.

Я чертил на доске, стирал, чертил снова. Лёха сидел рядом, задавал вопросы и не давал мне сойти с ума от масштаба задачи.

— Что нам нужно для парового котла?

— Железные листы. Много. Толщина — минимум три миллиметра, иначе разорвёт давлением.

— У нас есть железо. Мы можем ковать листы.

— Ковать листы вручную — это месяц на один. А нужно двадцать. Минимум.

— Значит, нам нужен прокатный стан. Или молот с водяным приводом.

— Водяной молот. Я уже думал об этом. Колесо есть, мощность есть. Нужен механизм.

— Сделаем. А ещё что нужно?

— Цилиндр и поршень. Это самое сложное. Цилиндр должен быть идеально круглым, иначе пар будет травить, и мощность упадёт.

Лёха почесал затылок.

— Идеально круглым? Как?

— Чугунная отливка и токарная обработка.

— У нас нет ни чугуна, ни токарного станка.

— Будет чугун. Будет станок. Ты спросил — я ответил.

Он замолчал. Я продолжал чертить. Паровой котёл. Паровой цилиндр. Золотник. Кривошип. Маховик. Детали множились, как грибы после дождя.

— Андрей, — тихо сказал Лёха. — Ты понимаешь, что это проект на годы?

— Понимаю.

— И что мы можем не справиться?

— Можем. Но попробуем.

— Почему? Зачем нам пар, если у нас есть вода, колесо и всё остальное?

Я отложил уголёк.

— Потому что колесо зависит от ручья. Зимой он замерзает. Летом мелеет. Пар — независим. С паром мы можем построить генератор. С генератором — электричество. С электричеством — свет, связь, может быть, даже сигнал для кораблей.

— Ты хочешь подать сигнал?

— Я хочу иметь возможность. Если мы останемся здесь навсегда — я хочу жить не как робинзоны. А как люди.

Лёха посмотрел на доску с чертежами. На меня. Потом встал, взял уголёк и дописал в список:

Паровой двигатель.

Генератор.

Электричество.

Сигнал.

— Тогда работаем. С чего начнём?

— С угля. Завтра идём на восточный берег. Будем строить шахту.

---

Часть 16.3

Шахта — громкое слово для ямы в скале, но я не знал, как ещё это назвать.

Угольный пласт выходил на поверхность вертикальной стеной. Я пробил пробный шурф — метра полтора вглубь, и уголь стал только чище. Антрацит лежал слоями, перемежаясь сланцем. Я бил молотком, дробил породу, грузил в корзины. Лёха оттаскивал корзины наверх и складировал у входа.

— Как в шахтах, — сказал он. — Только без каски и без зарплаты.

— Каска у тебя есть. Кожаная. Зарплата — уголь.

— Я бы предпочёл деньгами.

— Денег нет. Будет тепло.

Работали весь день. К вечеру у нас было триста килограммов угля — чёрная блестящая гора у входа в шахту. Я развёл пробный огонь. Уголь занялся не сразу, но когда разгорелся — пламя было почти белым. Жар чувствовался за три метра.

Лёха протянул руки к огню.

— Это как маленькое солнце.

— Температура горения антрацита — до двух тысяч градусов. Если дать кислород.

— Две тысячи! Это же можно плавить что угодно!

— Почти. Сталь, чугун, стекло. Всё, что нам нужно.

— А если сделать печь побольше? Промышленную?

— Сделаем. Это следующий шаг.

Ночью я не спал. Сидел у печи, чертил на доске. Водяной молот. Доменная печь. Прокатный стан. Токарный станок. Паровой котёл. Цепочка была длинной, но теперь — реальной. У нас был уголь. А значит, температура. А значит, сталь. А значит — всё остальное.

Лёха проснулся под утро. Увидел меня с угольком у доски.

— Ты вообще спишь?

— Иногда.

— Что чертишь?

— Будущее.

Он подошёл, посмотрел на схему. Ничего не понял, но кивнул.

— Красиво. А это что?

— Доменная печь для выплавки чугуна. На угле. С принудительным дутьём.

— И что она даст?

— Чугун. Жидкий металл. Можно отливать детали любой формы. Цилиндры, поршни, колёса.

— Любой формы? — глаза у Лёхи загорелись. — Даже гитару?

— Гитару — из дерева.

— Жаль. Но цилиндры — тоже хорошо.

Я отложил уголёк. Светало. Первые лучи солнца упали на чёрную гору угля у шахты.

— Знаешь, что самое важное? — сказал я.

— Что?

— Уголь — это не просто топливо. Это история. Миллионы лет назад здесь был лес. Гигантские папоротники, хвощи. Они росли, умирали, падали в болота. Их засыпало, спрессовывало, нагревало. И вот — уголь. Спрятанное солнце. Мы жжём древний лес, чтобы построить новое будущее.

Лёха молчал. Потом сказал:

— Это самая длинная твоя речь за всё время. И самая красивая.

— Просто факты.

— Нет. Это философия. Ты думаешь не только о том, как выжить. Ты думаешь о смысле.

Я пожал плечами.

— Смысл — это построить. Оставить после себя что-то прочное.

— Как дом. Как лесопилка. Как будущая домна.

— Да.

— Тогда строим. У нас уголь, у нас план, у нас руки. Справимся.

Я посмотрел на Лёху. Он улыбался — грязный, с сажей на носу, но довольный. Год назад он не умел развести костёр. Теперь таскает уголь из шахты и говорит «справимся».

— Справимся, — сказал я. — Работаем.

---

Часть 16.4

Домна рождалась в муках.

Я спроектировал её по памяти — отец показывал схему в старом учебнике. Шахтная печь высотой в три метра. Загрузка сверху: руда, уголь, известняк. Снизу — лётки для выпуска чугуна и шлака. Воздух — от мехов, усиленных водяным колесом.

Стены выкладывали из огнеупорной глины с добавлением молотого кварца. Лёха крутил гончарный круг, делал огнеупорные кирпичи. Я складывал их в арочный свод. Каждый день — десятки кирпичей. Каждый вечер — проверка кладки.

— Ты уверен, что оно не рухнет? — спросил Лёха, глядя на трёхметровую башню.

— Расчёт нагрузок: арочный свод держит сам себя. Запас прочности — два к одному.

— Два к одному — это как?

— Это значит, что печь выдержит в два раза больше, чем нужно.

— А если я на неё залезу?

— Не лезь.

На четвёртый день домна была готова. Мы загрузили шихту: болотная руда, антрацит, известняк. Подожгли уголь снизу. Меха закачали воздух. Пламя взревело.

Я смотрел на огонь через смотровое отверстие. Он менял цвет: оранжевый, жёлтый, белый. Температура росла. Руда плавилась, стекала вниз. Шлак всплывал, чугун опускался на дно.

— Пора, — сказал я. — Открывай лётку.

Лёха разбил глиняную пробку. Полился шлак — светящийся, оранжевый, как лава. Потом — чугун. Тяжёлый, ослепительно-белый. Он тёк в форму, которую я приготовил заранее, — глиняную опоку в форме цилиндра.

Чугун застывал, темнел, покрывался окалиной. Я смотрел на него и не верил своим глазам.

Чугун серый. Содержание углерода — 3.5%. Пригоден для литья.

— Получилось, — сказал я.

— Чугун? — Лёха подошёл ближе. — Это та самая штука для цилиндров?

— Да. Мы можем лить детали. Любой формы.

— Любой?

— Любой, которую можно вырезать из глины.

Лёха сел на землю. Он тяжело дышал, лицо было красным от жара. Но он улыбался.

— Цилиндр для парового котла. Поршень. Колёса для вагонеток. Мы теперь... мы теперь завод.

— Маленький. Но завод.

— Маленький завод на острове. Звучит как начало книги. Или конец.

— Это только начало.

Я посмотрел на домну. Она дышала жаром, как спящий дракон. Угольная гора лежала рядом, чёрная и блестящая. Чугунная отливка остывала в форме — завтра она станет первой деталью будущей машины.

Лёха встал, отряхнулся.

— Слушай, а что мы будем делать, когда построим паровой двигатель? Когда у нас будет электричество? Когда всё будет?

Я задумался.

— Жить. Просто жить.

— А приключения?

— Приключения закончатся. Начнётся нормальная жизнь.

Лёха покачал головой.

— Нет, Андрей. Приключения не заканчиваются. Они просто становятся другими. Сначала — выживание. Потом — строительство. Потом — открытия. А потом... может, мы построим корабль. Или найдём другие острова. Или придумаем что-то, чего ещё никто не придумал.

— Ты оптимист.

— Я музыкант. Мы все оптимисты. Иначе зачем играть?

Я хмыкнул. Может, он прав.

Мы стояли у домны, смотрели на закат. Чугун остывал. Завтра — токарный станок. Потом — цилиндр. Потом — котёл. Потом — пар.

Шаг за шагом.

Работаем.

Если хотите ещё персонажа напишите в комментариях.

лучшую идею проработаю и добавлю!

Том 2:Глава 17: Сестра

Часть 17.1

Это случилось через два месяца после спуска на воду «Первопроходца».

Был обычный день. Андрей работал в мастерской — доводил токарный станок, который уже месяц давал погрешность в четверть миллиметра. Лёха ушёл на восточный берег проверять силки. Солнце стояло высоко, океан был спокойным, и ничего не предвещало.

Лёха вернулся к полудню. Он не кричал, не бежал. Просто вошёл в мастерскую и сел на пол. Лицо белое, руки дрожат.

— Лёха. Что?

— Там... на пляже. Человек.

Андрей отложил резец.

— Живой?

— Жива. Это... Андрей, это Маша.

— Какая Маша?

— Моя сестра.

Андрей никогда не слышал о сестре. Лёха вообще мало говорил о семье — только что родители в разводе и что он жил с матерью. Андрей не спрашивал. Лёха не рассказывал.

Они побежали на пляж. Там, у кромки воды, лежала девушка. Лет шестнадцати, может, семнадцати. Худенькая, в джинсах и серой толстовке, босиком. Каштановые волосы спутаны, на лице царапины. Она лежала на песке и смотрела в небо, часто моргая.

Лёха упал рядом на колени.

— Маша. Машка. Ты меня слышишь?

Она повернула голову. Глаза — карие, почти чёрные, совсем не хамелеоны, как у Лёхи. Но что-то в лице — разрез глаз, форма подбородка — было общим.

— Лёша? — голос слабый, хриплый. — Ты живой. Тебя не было два года. Мама с ума сошла. Ты где?

— Я тут. Я здесь. Это долгая история.

— Где «здесь»?

Лёха посмотрел на Андрея. Андрей молчал.

— Это другой мир, Маш. Мы не на Земле.

Она закрыла глаза. По лицу потекли слёзы.

— Я знаю. Я видела. Там, в шахте, когда вы провалились, я пришла на следующий день. Мне никто не верил, что вы там. Я полезла сама. И... вот.

— Ты полезла в трещину? — Лёха схватил её за плечи. — Совсем дура?! Там же обвал был! Там же...

— Там уже не было трещины. Там была... дыра. В воздухе. Я пришла ночью, с фонариком. Искала тебя. Дотронулась до неё — и всё. Темнота. Очнулась здесь.

Андрей присел рядом.

— Когда это было? На Земле.

— Два года назад. Почти.

— А здесь?

— Я только что очнулась. Минут десять назад. Может, полчаса.

Андрей и Лёха переглянулись.

Время между мирами текло по-разному. Для них прошло больше двух лет. Для Маши — два года там и десять минут здесь. Или наоборот — два года здесь и мгновение там. Аномалия работала непредсказуемо.

— Ты можешь встать? — спросил Андрей.

— Кажется, да.

Она попыталась подняться. Лёха подхватил её под руку.

— Осторожно. Голова кружится?

— Немного. — Она огляделась. — Это остров?

— Да. И у нас тут дом. И мастерская. И корабль. И вообще...

— Корабль? — Маша посмотрела на Лёху как на сумасшедшего. — Ты построил корабль? Ты?

— Не я. Андрей. Но я помогал.

— Андрей — это тот самый? Которого папа брал на стройку?

— Он самый.

Маша перевела взгляд на Андрея. Оценивающий. Долгий.

— Выжили вдвоём?

— Выжили. И не только.

— Ладно. Покажешь.

И она сделала первый шаг по песку — в сторону леса, к дому, о котором ещё ничего не знала.

---

Часть 17.2

Маша оказалась не такой, как Лёха.

Не то чтобы она была угрюмой или злой — просто другой. Лёха трещал без остановки, даже когда его не слушали. Маша говорила мало, но каждое слово — по делу. Если Лёха был душой, то Маша — характером. Отец у них был общий, а матери разные — отсюда и разница.

— Ты на кого училась? — спросил Андрей, когда они шли через лес.

— На фельдшера. Первый курс. Не доучилась.

— Медицина?

— Да. Базовая.

Андрей промолчал, но про себя отметил: это полезно. Очень полезно. У них не было врача. Любая болезнь могла стать смертельной.

Когда они вышли на поляну, Маша остановилась.

Дом стоял на склоне холма, двухэтажный, с зелёной крышей и балконом. Пар поднимался от купален. Маяк на скале молчал — днём он не горел. Водяное колесо крутилось у ручья. Из кузницы шёл дым. У причала покачивался «Первопроходец» — железный корпус блестел на солнце.

Маша молчала секунд тридцать.

— Лёша.

— Да?

— Ты говорил, что не умеешь даже гвоздь забить.

— Я и не умел. Андрей научил.

— И ты построил это? За два года?

— Мы построили. Вдвоём.

Она медленно подошла к дому, коснулась стены. Провела ладонью по бревну.

— Это сосна.

— Да, — сказал Андрей. — Сосна на стены, дуб на нижние венцы и фундамент. Кровля — береста и дёрн. Внутри — печь из кирпича, тёплый пол от горячих источников.

— Тёплый пол?

— Геотермальный подогрев. Трубы под полом, самотёк, вода из источников. Температура — шестьдесят два градуса круглый год.

— Ты инженер?

— Строитель. Недоучка.

Маша посмотрела на Андрея по-новому. Не как на друга брата — как на человека, который стоит за всем этим.

— Можно войти?

— Заходи.

Внутри было тепло. Печь не топили — день был солнечный, — но тёплый пол работал. На столе лежал чертёж нового двигателя. На полках стояли глиняные горшки с ягодами. На стене висела доска со списком дел. И гитара Лёхи, самодельная, из дуба и оленьих жил.

Маша подошла к доске, прочитала.

— «Водопровод. Кирпичный завод. Новый корабль». Это вы всё собираетесь сделать?

— Собираемся, — сказал Лёха. — И сделаем. С Андреем — всё реально.

— А теперь что?

— Что «теперь»?

— Теперь я здесь. Что мне делать?

Лёха открыл рот, закрыл. Посмотрел на Андрея.

— Медицина, — сказал Андрей. — У нас нет врача. Ты знаешь, как лечить раны, ожоги, переломы, инфекции?

— Знаю. Антибиотиков нет, но базовое — да.

— Антибиотики сделаем. Плесень, ферментация, экстракция. Это в плане.

Маша чуть улыбнулась — впервые за всё время.

— У вас всё в плане?

— Всё. И ты теперь — часть плана.

---

Часть 17.3

Первые дни Маша привыкала.

Она не жаловалась — это было не в её характере. Она смотрела, запоминала, задавала вопросы. Не как Лёха — тот спрашивал обо всём подряд, от «почему небо синее» до «как работает поршень». Маша спрашивала только о том, что считала важным.

— Где вы берёте чистую воду?

— Ручей. Я проверяю анализом.

— Еда?

— Охота, рыбалка, собирательство. Соль выпариваем из морской воды. Мясо коптим. Грибы сушим.

— Болезни были?

— Простуда. Дважды. Лёха резал руку — зажило.

— Чисто?

— Промыли кипячёной водой. Швы не накладывали — нечем.

— Теперь есть кому.

На четвёртый день Маша попросила показать шахту. Андрей отвёл её на восточный берег. Чёрная скала, вход в штольню, вагонетка на рельсах. Маша заглянула внутрь.

— Уголь?

— Антрацит. Девяносто два процента углерода.

— Глубоко?

— Пока пятнадцать метров. Но пласт уходит вниз.

— И ты спускаешься туда каждый день?

— Не каждый. По мере необходимости.

— Один?

— С Лёхой. Или один. Тут больше некому.

Маша помолчала.

— Теперь есть кому.

Вечером, когда Лёха уснул на своей кровати — наконец-то нормальной, с матрасом из сухого мха, — Маша и Андрей сидели у печи. Она смотрела на огонь.

— Ты спас моего брата.

— Он сам спасся. Он за мной полез.

— Да. Он такой. — Она помолчала. — Я его искала два года. Мама поседела. Отец пил. А он тут — строил корабли.

— Он строил не корабли. Он поддерживал. Без него я бы...

Андрей не закончил.

— Что?

— Без него я бы построил дом. И печь. И всё остальное. Но я бы не построил... вот это. — Он обвёл рукой дом. — Жизнь. Он сделал это место живым. Понимаешь?

Маша кивнула.

— Понимаю. Он всегда так умел. Даже в детстве. Приходил, болтал, смешил — и всё становилось не таким страшным.

— Он говорил, что ты другая.

— Я другая. Я не умею болтать. Я умею работать.

— Это ценно.

— Знаю.

Они замолчали. Огонь трещал.

— Андрей.

— Да?

— Что дальше? Ну, по плану.

— По плану — водопровод. Потом больница. Настоящая, с койками, с лекарствами. Потом школа. Потом — новый корабль. Исследовать океан.

— А зачем? Мы уже нашли всё, что нужно для жизни.

Андрей посмотрел на неё.

— Твой брат однажды сказал: «Приключения не заканчиваются. Они просто становятся другими». Сначала — выживание. Потом — строительство. Теперь — расширение. Мы не знаем, что там, за горизонтом. Может, ещё острова. Может, ещё люди. Может, способ вернуться.

— Ты хочешь вернуться?

— Я хочу иметь выбор. Вернуться или остаться. Понимаешь?

Маша кивнула.

— Понимаю. Выбор — это то, чего нас лишили.

— Вот именно. Мы его вернём.

Она встала, подошла к доске со списком, взяла уголёк. И дописала:

Больница.

Школа.

Выбор.

— Три новых пункта, — сказал Андрей.

— Три. Справимся.

— Справимся. Работаем.

---

Часть 17.4

Утром Маша встала раньше всех. Андрей застал её у ручья — она стирала бинты. Настоящие, из льняной ткани, которую они сделали месяц назад.

— Откуда бинты?

— Я вчера нарезала из остатков. Вскипятила, высушила на солнце. Теперь стираю.

— Зачем?

— Вдруг рана. Или ожог. Или роды.

— Роды?

— Мы не одни теперь. На том острове — рыбаки. Если кто-то из женщин будет рожать — я хочу быть готовой.

Андрей сел на камень.

— Ты уже думаешь об этом?

— Я фельдшер. Вернее, почти. Я думаю о людях. Это моя работа.

Лёха вышел из дома, потягиваясь.

— Вы чего тут? Собрание без меня?

— Сестра твоя — стратег, — сказал Андрей. — Уже планирует роддом.

— Роддом? — Лёха моргнул. — У нас ещё даже водопровода нет, а она роддом планирует?

— Водопровод — твоя задача. Роддом — моя. — Маша развесила бинты на верёвке. — У каждого свой фронт.

Лёха посмотрел на сестру, на бинты, на Андрея.

— Знаешь, Машка, я тебя два года не видел. Думал, ты всё та же мелкая, которая дёргала меня за волосы. А ты...

— А я выросла. Пока ты тут корабли строил, я тебя искала. И теперь я здесь. И буду делать то, что умею.

Лёха обнял её. Молча. Без шуток.

Андрей отвернулся к ручью. Подумал: теперь нас трое. Трое — это команда. Серьёзная.

— Ладно, — сказал он. — Водопровод. Начинаем сегодня.

— А больница? — спросила Маша.

— Водопровод — это часть больницы. Чистая вода, канализация, стерилизация. Сначала вода. Потом всё остальное.

— Логично. Я помогу.

— Ты умеешь класть кирпичи?

— Нет. Но научусь.

Андрей кивнул.

— Тогда работаем.

И они пошли к ручью — втроём. Лёха что-то насвистывал, Маша молчала, Андрей считал в уме уклон труб. Впереди был водопровод. Потом — больница. Потом — всё остальное.

Их стало трое.

Значит, они построят всё быстрее.

Том 2:Глава 18: Водопровод

Часть 18.1

Маша задала вопрос, который изменил всё.

— Почему вы носите воду вёдрами?

Мы сидели за столом. Завтрак: копчёная рыба, ячменная каша, травяной чай. Обычное утро. И тут этот вопрос.

Лёха посмотрел на меня. Я посмотрел на Лёху.

— Потому что так мы носим воду, — сказал я. — От ручья до дома.

— Каждый день?

— Каждый.

— По несколько раз?

— Четыре ведра утром, четыре вечером. Плюс для купальни, плюс для стирки.

Маша отложила ложку.

— Вы построили паровой двигатель. У вас есть электричество. Вы плавите чугун. И вы носите воду вёдрами?

Повисла пауза. Лёха кашлянул.

— Ну, мы как-то... не до того было.

— А что может быть важнее воды? — Маша смотрела на меня. — Ты инженер. Ты знаешь, как это исправить.

Я молчал. Она была права. Водопровод был в плане — там, в конце списка, после всего остального. Я откладывал его, потому что это не давало нового качества, как пар или свет. Это просто облегчало жизнь. Но теперь, когда Маша спросила...

— Ты права, — сказал я. — Это нужно сделать сейчас.

— Отлично. С чего начнём?

— С расчётов. Потом трубы, насос, резервуар.

— Насос? У вас есть электричество — значит, можно сделать электрический насос.

— Можно. Но если генератор встанет — воды не будет. Лучше два насоса: электрический и ручной. Или паровой.

— А можно самотеком? — спросила Маша. — Источники выше дома. Если проложить трубу от верхнего источника...

— Источники выше, но их вода минерализованная. Для питья не годится. Питьевая — только из ручья, а ручей ниже дома.

— Тогда насос.

— Насос, — согласился я. — И бак на чердаке. Нагревается от печной трубы — будет горячая вода.

Лёха хлопнул ладонью по столу.

— Водопровод! Горячая вода из крана! Как в городе! Машка, ты гений!

— Я не гений. Я просто спросила.

---

Часть 18.2

Насос я проектировал три дня. Поршневой, с электроприводом от генератора. Цилиндр — чугунный, поршень — тоже чугунный, с кожаными манжетами. Клапаны — латунные. Латунь мы, кстати, выплавили месяц назад из меди и цинковой обманки.

Маша помогала в мастерской. Сначала просто подавала инструменты и смотрела. Потом начала спрашивать.

— Почему поршень чугунный, а не железный?

— Чугун меньше изнашивается. И лучше держит смазку.

— А клапаны почему латунные?

— Не ржавеют. И мягкие — лучше притираются.

— Ты сам всё это знаешь или подсматриваешь в свою способность?

— И то и другое. Анализ даёт цифры. Остальное — опыт.

— Удобно.

— Удобно.

Через неделю насос был готов. Я установил его у ручья, на бетонном основании. Бетон мы сделали из известняка и песка с добавлением вулканического пепла — римский рецепт. Лёха крутил ручку генератора, Маша следила за манометром.

— Давление?

— Два атмосферы. Норма.

— Запускаю.

Насос застучал, вода пошла по трубе. Мы проложили трубы из обожжённой керамики — такие же, как для тёплого пола, только большего диаметра. Стыки герметизировали смолой с песком. Труба шла от ручья к дому, поднималась на чердак и там входила в бак.

Бак я склепал из железных листов, покрыл изнутри оловом — чтобы не ржавел. Олово мы нашли месяц назад в виде касситерита, восстановили углём. Маша сказала, что лужение — это как раз то, чему её учили на практике в больнице: инструменты тоже лудить надо.

К вечеру система была готова. Я открыл кран.

Вода потекла.

Не каплями — струёй. Чистая, холодная, из ручья. Лёха подставил кружку, набрал, выпил.

— Вода из крана. В нашем доме. На необитаемом острове.

— Уже не необитаемом, — поправила Маша. — Нас трое.

— Трое — это население. А вода из крана — это цивилизация.

Я проверил второй кран — на кухне. Третий — в купальне. Везде работало. Горячая вода из бака, нагретого печной трубой, тоже шла.

— Завтра сделаем канализацию, — сказал я. — Слив в выгребную яму, фильтрация через песок и уголь.

— А потом? — спросила Маша.

— Потом — больница. Ты просила.

— Да. Просила.

— Будет больница.

---

Часть 18.3

Больницу строили на южном склоне, рядом с источниками, но выше дома — чтобы чистота была идеальной. Отдельный домик, три на четыре метра. Две койки, стол для инструментов, шкаф для лекарств. Окно на юг — максимум света для операций. Водопровод — прямо в помещение.

Маша сама проектировала расстановку. Я только строил.

Стены — сруб из сосны, пропитанной смолой. Пол — каменный, с уклоном к сливу. Печь — маленькая, но эффективная, чтобы поддерживать тепло. Стерилизатор — паровой, от отдельного змеевика.

— Откуда ты знаешь, как устроена операционная? — спросил Лёха.

— Я фельдшер. Недоучка, но базу помню.

— А паровой стерилизатор?

— Твой друг придумал.

Лёха посмотрел на меня с уважением.

— Ты и медицину знаешь?

— Физику. Пар под давлением — это температура выше ста градусов. Бактерии гибнут. Остальное — её часть.

Маша уже раскладывала инструменты. Скальпели — из стали, заточенные до бритвенной остроты. Пинцеты, зажимы, иглы. Всё — ручная работа, кузница, токарный станок.

— Ты и хирургические инструменты можешь сделать?

— Могу. Если знаю размеры и форму.

— Я нарисую.

— Сделаю.

К вечеру больница была готова. Маша стояла в центре, медленно поворачиваясь, осматривая каждый угол.

— Чисто. Светло. Инструменты. Вода. Стерилизатор. — Она замолчала. — Я думала, что больше никогда не увижу ничего подобного.

— Мы строим, — сказал я. — Это наша работа.

— Нет. — Она покачала головой. — Это не работа. Это... чудо.

— Чудо — это когда непонятно как. А тут всё понятно. Физика, химия, труд.

— Тогда вы — волшебники, которые понимают, как работает магия.

Лёха обнял сестру за плечи.

— Добро пожаловать в команду, сестрёнка. Теперь у нас есть врач.

— Фельдшер.

— Врач. На острове — ты врач.

Маша чуть улыбнулась. Она вообще редко улыбалась, но когда это случалось — лицо у неё становилось совсем другим. Мягким. Почти детским.

— Спасибо, — сказала она. — Обоим.

— Не за что. — Я взял уголёк, подошёл к доске со списком. Вычеркнул «Водопровод». Вычеркнул «Больница». — Что дальше?

— Школа, — сказала Маша.

— Лекарства, — сказал я. — Антибиотики. Пенициллин. Нужна плесень, ферментация, экстракция.

— Школа и антибиотики, — подытожил Лёха. — Отличное комбо. А после — радио?

— Радио уже есть. Но его нужно усилить. И сделать портативный передатчик. Для связи между островами.

— Значит, три проекта.

— Три. Работаем.

Мы вышли из больницы. Солнце садилось за океан. Маяк зажёгся — луч ушёл в небо. Где-то там, в ста двадцати километрах, был рыбацкий остров. Теперь, с водопроводом, больницей и новыми планами, мы могли дать им больше. Гораздо больше.

Завтра — пенициллин.

А послезавтра — школа.

И так — каждый день. Шаг за шагом.

Работаем.

Том 2:Глава 19: Пенициллин

Часть 19.1

Маша заболела.

Это случилось через три дня после открытия больницы. Утром она не вышла к завтраку. Лёха пошёл проверить и вернулся белый как мел.

— Она горит. Температура под сорок. И кашель. Глубокий.

Я отложил чертежи. В груди похолодело. На острове не было лекарств. Травы, кора ивы от жара, мох для перевязок — и всё. Против серьёзной инфекции — ничего.

В больнице было чисто и светло. Маша лежала на койке, укрытая одеялом, и дышала часто, поверхностно. На лбу испарина, губы сухие. Увидела нас — попыталась сесть.

— Лежи, — сказал я.

— Это просто простуда.

— Это не простуда. — Я приложил ладонь к её лбу. Горячий. — Это воспаление лёгких. Пневмония.

Она закрыла глаза. Знала, что это значит.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Лёха. Голос дрожал.

— Больно дышать. В груди. И слабость.

— Это бактериальная инфекция, — сказал я. — Нужен антибиотик.

— У нас нет антибиотиков, — прошептала Маша.

— Будут.

Я вышел из больницы. Лёха — за мной.

— Андрей, ты можешь сделать антибиотик?

— Могу. Пенициллин. Плесень, ферментация, экстракция. Я читал про это. Но я никогда не делал.

— Сколько времени?

— Неделя. Может, две.

— У нас есть две недели?

Я не ответил. Пневмония без лечения может убить за десять дней. Иногда быстрее.

— У нас нет выбора, — сказал я. — Будем делать.

---

Часть 19.2

Плесень я искал три дня.

Пенициллин производят из грибка Penicillium. Он растёт на фруктах, на хлебе, на овощах — на чём угодно, где есть сахар и влага. Но поймать нужный штамм в дикой природе — как выиграть в лотерею.

Я разложил образцы по всей мастерской. Корки дыни с плесенью, собранные в огороде. Заплесневелый ячмень. Кусочки тыквы, забытые в углу. Влажный хлеб. Сыр из козьего молока, который мы сделали месяц назад и который уже покрылся голубоватым налётом.

Каждый образец я проверял анализом.

Aspergillus niger. Непригоден.

Mucor racemosus. Непригоден.

Rhizopus stolonifer. Непригоден.

Десятки видов плесени — и ни одного нужного.

Лёха сидел с Машей. Поил её отваром ивовой коры, сбивая жар. Менял холодные компрессы на лбу. Читал вслух свою хронику — те записи, которые вёл с первого дня. Маша слушала, иногда улыбалась. Ей становилось хуже.

На четвёртый день я шёл из больницы и увидел дыню. Мы выращивали их в парнике — небольшом, из рам с натянутым бычьим пузырём. Одна дыня лежала в углу, забытая. Кожура сморщилась, на боку — пятно голубовато-зелёной плесени.

Я взял образец. Руки дрожали.

Penicillium chrysogenum. Продуцирует пенициллин. Пригоден для культивации.

— Есть, — сказал я вслух. — Есть.

Лёха выбежал из больницы.

— Нашёл?!

— Нашёл. Теперь надо вырастить.

---

Часть 19.3

Ферментация — это целая наука. Плесени нужна питательная среда, тепло и воздух. Я взял бульон из рыбных костей, добавил глюкозу из ячменного солода, разлил по стерилизованным глиняным чашкам. Засеял споры найденной плесени. Поставил в тёплое место — у печи.

День первый. Ничего. Маленькие точки плесени на поверхности бульона.

День второй. Плесень разрослась в пушистый ковёр. Цвет — голубовато-зелёный. Значит, пенициллин вырабатывается.

День третий. Бульон стал жёлтым. Это хорошо — пенициллин выделяется в жидкость.

День четвёртый. Я начал экстракцию. Процедил бульон через льняную ткань, добавил слабый раствор кислоты (уксус, который мы сделали из яблок), потом — щёлочи (зола водорослей). Пенициллин переходил в раствор, потом выпадал в осадок.

День пятый. Кристаллы. Крошечные, желтоватые. Я растворил их в стерильной воде.

Раствор пенициллина. Концентрация — приблизительно 500 единиц на миллилитр. Пригоден для инъекций.

Я сделал шприц. Стеклянный цилиндр, кожаный поршень, полая игла из латуни. Стерилизовал в паровом стерилизаторе.

Маша уже почти не открывала глаза. Дыхание — хриплое, частое. Лёха сидел рядом, держал её за руку. Увидел шприц — побледнел.

— Это оно?

— Да.

— А если не сработает?

— Сработает. Должно.

Я сделал укол. Руки не дрожали — сработала привычка к точной работе. Маша даже не поморщилась.

— Теперь ждать.

— Сколько?

— Сутки. Если через сутки температура упадёт — значит, работает.

Ночью никто не спал. Лёха сидел у койки, я мерил температуру каждый час. Сорок. Тридцать девять и восемь. Тридцать девять и пять.

На рассвете Маша открыла глаза.

— Пить, — сказала она.

Лёха подал кружку. Она выпила всю. Дыхание стало ровнее. Температура — тридцать восемь и два.

Я проверил её лёгкие анализом. Воспаление уменьшалось. Пенициллин работал.

— Работает, — сказал я.

Лёха сел на пол и заплакал. Беззвучно, закрыв лицо руками. Маша протянула руку, коснулась его плеча.

— Лёша. Я в порядке.

— Ты чуть не умерла.

— Но не умерла же.

— Это он. — Лёха мотнул головой в мою сторону. — Он нашёл плесень. Вырастил. Сделал лекарство. Из ничего.

— Я знаю. — Маша посмотрела на меня. — Спасибо.

Я кивнул. Голос сел — сказать ничего не мог.

Через неделю Маша встала. Ещё через неделю — вышла на улицу. Первым делом пошла в больницу — проверить инструменты, стерилизатор, запасы. Я застал её там. Она стояла у стола и перебирала скальпели.

— Ты должен научить меня, — сказала она.

— Чему?

— Всему. Как ты делаешь лекарства. Как выращиваешь плесень. Как экстрагируешь. Если я заболею снова — ты справишься. А если заболеешь ты?

— Лёха научится.

— Лёха — музыкант. Ему нужен кто-то, кто будет понимать. Я — фельдшер. Я пойму.

Я сел на край койки.

— Это долго. Химия, биология, технология.

— У нас есть время.

— Да. Время есть.

— Тогда начинаем завтра.

— Завтра.

Она взяла скальпель, проверила заточку на свет. Удовлетворённо кивнула.

— И ещё, Андрей. Ты спас мне жизнь. Я этого не забуду.

— Ты бы сделала то же самое.

— Сделала бы. Но ты — первый.

Я не нашёлся, что ответить. Просто встал и пошёл к выходу. У двери обернулся.

— Завтра в семь. В лаборатории. Не опаздывай.

— Я никогда не опаздываю.

Я вышел. На крыльце больницы стоял Лёха. Смотрел на океан. Увидел меня — улыбнулся.

— Она уже командует?

— Уже.

— Значит, точно поправилась.

Мы постояли молча. Маяк зажёгся, луч ушёл в сумерки. Где-то в доме горела лампочка. Водяное колесо скрипело. Всё работало.

— Пенициллин, — сказал Лёха. — Ты сделал пенициллин. Из плесени на дыне.

— Повезло.

— Нет. Ты три дня искал. Ты знал, что искать. Ты вырастил. Ты экстрагировал. Это не везение. Это ты.

Я пожал плечами.

— Теперь у нас есть антибиотик. И больница. И врач. Мы можем лечить людей. Своих и рыбаков.

— Да. Можем.

— Тогда завтра — в лабораторию. Маша хочет учиться.

— А я?

— А ты — на общие работы. Кто-то должен строить.

— Вечно я на общих работах. — Он вздохнул, но улыбался. — Ладно. Строить — тоже важно.

Мы пошли к дому. В окнах горел свет. Пар поднимался от купален. Впереди были новые проекты, новые открытия, новые вызовы. Но сегодня — просто тихий вечер.

Маша вышла на крыльцо, села на ступеньку. Лёха сел рядом. Я остался стоять.

— О чём думаешь? — спросила Маша.

— О том, что мы сделали.

— Мы сделали много.

— Мало. Ещё антибиотики широкого спектра. Вакцины. Хирургия. Рентген.

— Рентген?

— Нужна вакуумная трубка и высокое напряжение. У нас есть генератор. Сделаем.

Маша покачала головой.

— Ты никогда не останавливаешься?

— Нет. Пока есть что строить — строим.

— А когда построим всё?

— Тогда будем улучшать.

Она улыбнулась. Редкая улыбка, но теперь — чуть чаще, чем раньше.

— Мне это нравится, — сказала она. — Такой подход.

— Мне тоже, — сказал Лёха. — Особенно когда я не на общих работах.

Мы засмеялись. Впервые за долгое время — легко, без напряжения. Просто три человека на крыльце дома, который они построили сами. В мире, который они создали сами.

Завтра — лаборатория. Послезавтра — новые проекты. А сегодня — тишина, звёзды и тёплый свет в окнах.

Работаем.

Том 2:Глава 20: Школа

Часть 20.1

Идея школы возникла из спора.

— Ты не можешь учить меня одну, — сказала Маша. — Это неэффективно.

— Почему? — я отложил мел, которым рисовал на доске формулу пенициллина.

— Потому что знания должны быть системными. Если ты учишь только меня — знания останутся у нас троих. Если что-то случится...

— Ничего не случится.

— Уже случилось. Я заболела. Если бы ты не сделал пенициллин — я бы умерла. А если бы заболел ты?

— Лёха бы справился.

— Лёха — музыкант. Он талантливый, но он не химик и не биолог. — Она помолчала. — Нас трое. Мы все должны знать всё. На всякий случай.

Я сел на край койки. В больнице было тихо, пахло травами и спиртом, который мы гнали из ячменя.

— Ты предлагаешь школу для нас троих?

— Да. Систематические занятия. Каждый учит тому, что знает. Ты — инженерия, физика, химия. Я — медицина и биология. Лёха...

— Музыка и хроника, — сказал Лёха, появляясь в дверях. — Я слышал, вы про меня говорите. Я — за. Только пусть это будет не скучно.

— Школа — это не развлечение, — сказала Маша.

— А я сделаю развлечением. Песни, игры, истории. Через них тоже можно учить.

Я задумался. В словах Маши был резон. Мы втроём — весь наш мир. И мы зависим друг от друга сильнее, чем кто-либо на Земле.

— Ладно, — сказал я. — Школа. Но нужно здание. Отдельное. Мастерская и больница не подходят — там оборудование.

— Где строим?

— Между домом и больницей. Место ровное, солнечное. Три на четыре метра. Окна на юг. Печь.

— Когда начнём?

— Завтра.

Я взял уголёк и подошёл к доске со списком. Дописал:

Школа.

— Ещё один проект, — сказал Лёха. — Мы как завод по производству зданий.

— Мы строим, — сказал я. — Это наша работа.

---

Часть 20.2

Школу строили неделю.

Здание — три на четыре метра, сруб из сосны. Окна на юг — два больших окна, уже со стеклом. Печь в углу — маленькая, но тёплая. Стены внутри обшили досками, покрасили известкой. Пол — деревянный, тёплый.

Парты — три штуки. Каждая на одного человека. Зачем три парты для троих? Маша настояла: «Вдруг кто-то ещё появится». Лёха хмыкнул: «Как я появился? Как ты появилась? Тенденция, однако». Я промолчал, но сделал три.

Доска — slate, в деревянной раме. Мел — из известняка, несколько палочек. Тряпка — из льняных обрезков. Учительский стол — дубовый, массивный. На стене — карта острова, которую мы составили за два года. Я повесил её в рамке под стеклом.

— Как в настоящем классе, — сказал Лёха, заходя внутрь. — Парты, доска, карта. Только звонка нет.

— Звонок сделаем, — сказал я. — Медный колокольчик. Будет звать на урок.

Маша расставляла на столе учебные пособия. Грифельные доски для записей. Образцы минералов в глиняных плошках — кварц, магнетит, галенит. Таблица, которую я нарисовал углём на бересте, — свойства металлов.

— Три предмета, — сказала она. — Инженерия, медицина, история.

— Четыре, — поправил Лёха. — Музыка.

— Музыка — это внеклассное.

— Музыка — это душа. Без души никакая наука не работает.

Маша вздохнула, но спорить не стала.

— Ладно. Четыре предмета. Расписание: утро — инженерия, день — медицина, вечер — история и музыка.

— А кто первый? — спросил Лёха.

— Ты, — сказал я. — Веди историю. Расскажи нам, как мы здесь оказались.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Ты ведёшь хронику. Ты помнишь всё. Начни с первого дня.

Лёха сел за учительский стол. Вид у него был непривычно серьёзный.

— Хорошо. Урок первый. История острова. Садитесь.

Мы с Машей сели за парты. Лёха открыл свой блокнот — тот самый, с первой записью: «Я жив. Найти отца».

— Начало, — сказал он. — День первый. Я очнулся на песке...

---

Часть 20.3

Урок истории затянулся до вечера.

Лёха читал записи, а мы слушали. Первая ночь под навесом. Первый кирпич. Первая печь. Первая зима. Он рассказывал так, что я сам заново переживал всё это. Маша сидела молча, иногда качала головой.

— Вы спали на земле? — спросила она.

— Первые полгода, — сказал Лёха. — Потом Андрей сделал кровать.

— А еда?

— Рыба, коренья, ягоды. Первый заяц — это был праздник.

— А волки?

— Выли каждую ночь. Мы ставили костёр у входа. Андрей спал с ножом.

Маша посмотрела на меня. Я кивнул.

— Всё так.

— И вы не сдались? Не сошли с ума?

— Некогда было, — сказал я. — Надо было строить.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

На следующий день была инженерия. Я вёл. Рисовал на доске рычаг, блок, наклонную плоскость. Маша записывала, Лёха задавал вопросы — иногда глупые, иногда неожиданно точные. Он вообще был умнее, чем казался.

Потом — медицина. Маша учила нас обрабатывать раны, накладывать швы, различать травы. Лёха пытался наложить шов на куске кожи и уколол палец.

— Это сложнее, чем гитара, — сказал он, зализывая ранку.

— Всё сложнее, чем гитара, — сказала Маша. — Но надо уметь.

Вечером — музыка. Лёха играл на гитаре, Маша подпевала — тихо, почти шёпотом. Я сидел у окна и смотрел на закат.

— Ты не поёшь? — спросила Маша.

— Не умею.

— Но слушаешь.

— Слушаю.

Она кивнула. Этого было достаточно.

Так прошла неделя. Потом месяц. Школа стала ритуалом. Каждое утро — урок. Каждый вечер — песни. Мы учились говорить на одном языке — языке знаний. И это делало нас сильнее.

Однажды вечером, после урока, Маша сказала:

— Теперь нас трое, и мы знаем всё. Но если появятся другие — мы сможем учить их.

— Другие? — Лёха поднял бровь. — Откуда?

— Не знаю. Но если.

— Я сделал три парты, — сказал я. — На всякий случай.

Маша улыбнулась. Редкая улыбка, но теперь — чуть чаще.

— Ты предусмотрительный.

— Я строитель. Мы всегда закладываем резерв.

На доске, под картой острова, кто-то написал мелом:

Трое — это команда.

И это была правда.

Том 2:Глава 21: Радио

Часть 21.1

Идея пришла ночью.

Я лежал без сна и смотрел на лампочку под потолком. Она горела ровно, без мерцания — генератор работал стабильно. Электричество у нас было. Маяк светил каждую ночь. Но этого мало. Свет видно за десятки километров, но только в ясную погоду. А если туман? А если шторм? А если рыбакам нужно передать сообщение — не ждать катер, а связаться сразу?

Нужно радио. Не просто передатчик, который шлёт SOS в пустоту. Нужна связь. Устойчивая, надёжная, между островами.

Утром я собрал всех в мастерской.

— Радиостанция, — сказал я. — Передатчик и приёмник. На каждом острове. Чтобы мы могли говорить с рыбаками в любой момент.

Лёха присвистнул.

— Как телефон? Без проводов?

— Да. Электромагнитные волны. Они проходят сквозь воздух, сквозь туман, сквозь что угодно.

— А почему мы не сделали это раньше?

— Потому что не было нужды. Мы были на одном острове. Теперь нас двое островов. И расстояние — сто двадцать километров.

Маша отложила блокнот.

— Что нужно для радиостанции?

— Передатчик: генератор несущей частоты, модулятор, усилитель, антенна. Приёмник: антенна, детектор, усилитель, динамик.

— Детектор?

— Кристалл. Полупроводник. Превращает радиоволны обратно в звук. Нужен кристалл с односторонней проводимостью.

— У нас есть такой?

— Есть. Галенит. Я нашёл его месяц назад в пещерах у вулкана. Анализ показал: сульфид свинца. Полупроводник.

— Ты знал, что он понадобится?

— Я знал, что он может понадобиться. Собирал всё, что выглядит необычно.

Лёха хмыкнул.

— У тебя там целый склад, да? «Вдруг пригодится»?

— Да. И галенит пригодился.

Я разложил на верстаке детали. Галенитовый кристалл — тёмно-серый, блестящий. Медная проволока — тонкая, как волос, мы волочили её месяц. Катушки индуктивности — медный провод на керамических каркасах. Конденсаторы — стеклянные банки с фольгой. Резисторы — угольные стержни в глиняных трубках. Наушники — магнит, катушка и мембрана из тонкой стали.

— Это всё выглядит как мусор, — сказал Лёха. — Но я тебе верю.

— Это не мусор. Это детали. Из них мы соберём радио.

— Сколько времени?

— Неделя. Может, две.

— Работаем.

---

Часть 21.2

Первый приёмник мы собрали за три дня.

Я намотал катушку индуктивности — сто витков медного провода на керамическом цилиндре. Припаял контакты — паяльник работал от электричества, припой был из олова и свинца. Галенитовый кристалл закрепил в держателе — тонкая бронзовая пружинка касалась его поверхности, и нужно было найти точку с максимальной проводимостью.

— Это как настройка, — объяснил я. — Кристалл проводит ток только в одном направлении. Мы ищем точку, где этот эффект самый сильный.

— И как ты её найдёшь?

— Методом тыка. Двигаю пружинку и слушаю.

— А что слушать?

— Пока ничего. Но когда передатчик заработает — услышим.

Маша наблюдала за моими руками. Она всегда смотрела внимательно, запоминала каждое движение.

— А передатчик сложнее?

— Да. Нужен генератор высокой частоты. Искровой или ламповый. Ламповый лучше — чище сигнал.

— У нас есть лампа?

— Будет. Стеклянная колба, вакуум, вольфрамовая нить. Мы уже делали лампочки. Лампа для передатчика — та же лампочка, только с дополнительным электродом.

Лёха крутил в руках наушники.

— Это будет висеть на ушах?

— Да. Один наушник. Второй сделаем, когда заработает.

— А микрофон?

— Угольный. Две угольные пластины, между ними угольный порошок. Звук давит на порошок, сопротивление меняется, ток меняется — получается модуляция.

— Ты говоришь как учебник.

— Я читал учебник. Давно, ещё на Земле. Думал — не пригодится.

— Пригодилось.

К вечеру третьего дня приёмник был готов. Деревянный ящик, катушка, кристалл, наушник. Я надел наушник и начал двигать пружинку по кристаллу. Тишина. Ещё движение. Треск. Ещё. Свист. Ещё.

И вдруг — звук. Слабый, но отчётливый. Писк. Ритмичный. Три точки, три тире, три точки.

SOS.

Наш собственный маяк. Автоматический передатчик, который мы поставили полгода назад.

— Слышу, — сказал я. — Наш сигнал.

Лёха подскочил.

— Дай! — он выхватил у меня наушник, прижал к уху. Лицо его изменилось. — Это... это мы? Наш маяк?

— Да. Радио работает.

Маша взяла наушник, послушала. Улыбнулась — редко, но искренне.

— Мы передаём сигнал в эфир. И мы его слышим. Это как...

— Как эхо, — сказал я. — Только через электромагнитные волны.

— Это прекрасно.

— Подождите. Это только начало. Теперь — передатчик.

---

Часть 21.3

Передатчик мы делали неделю.

Лампу я выдул из стекла — такую же, как для освещения, но с дополнительной сеткой внутри. Вакуум создавал ртутным насосом — тем же, что для лампочек. Катушка обратной связи, конденсатор переменной ёмкости, антенный контур. Микрофон — угольный, в деревянном корпусе. Усилитель на той же лампе.

— Это будет работать? — спросил Лёха, глядя на груду проводов и стекла.

— Должно.

— «Должно» — это не точно.

— В науке ничего не точно. Есть гипотеза и эксперимент.

— И что говорит твоя гипотеза?

— Что мы сможем передать голос на сто двадцать километров.

— А если нет?

— Тогда будем улучшать.

Мы установили антенну на вершине холма — два мачтовых бревна, между ними медный провод, натянутый как струна. От антенны кабель шёл в мастерскую, к передатчику.

День испытания. Маша осталась у приёмника в доме. Я и Лёха — в мастерской, у передатчика.

— Готов? — спросил я.

— Готов. — Лёха держал микрофон двумя руками, как будто это была граната.

— Говори что-нибудь. Что угодно.

Он откашлялся и сказал в микрофон:

— Маша. Это Лёха. Если ты меня слышишь — выйди на крыльцо и помаши рукой.

Я щёлкнул тумблером. Лампа загорелась, антенный ток пошёл. Передатчик ожил.

Мы ждали. Секунда. Пять. Десять.

Дверь дома распахнулась. Маша вышла на крыльцо и подняла руку. Высоко, над головой.

Лёха выронил микрофон.

— Получилось. Реально получилось.

Я поднял микрофон, нажал кнопку.

— Маша. Ты нас слышишь?

Она кивнула — мы видели это в окно. Потом скрылась в доме и через минуту появилась снова, держа в руках табличку. На ней мелом было написано:

«СЛЫШУ. РАБОТАЕТ».

Лёха сел на пол.

— Мы только что передали голос на сто метров через воздух. Без проводов.

— Через электромагнитные волны. Завтра передадим на сто двадцать километров.

— Это... это даже круче, чем паровой двигатель.

— Это и есть паровой двигатель. Только для информации.

Вечером мы праздновали. Не как обычно — у печи с кружкой травяного чая. А по-настоящему. Лёха играл на гитаре, Маша даже подпевала — тихо, почти шёпотом, но подпевала. Я сидел у окна и думал.

Завтра мы поставим антенну выше. Настроим усилитель. И через неделю — первый сеанс связи с рыбацким островом.

Они не ждут этого. У них нет электричества, нет радио, нет даже понятия о том, что голос может лететь через океан. Для них это будет чудо.

Но мы-то знаем: это не чудо. Это физика.

Работаем.

Том 2:Глава 22: Корабль

Часть 22.1

Радио молчало уже месяц.

Каждый вечер я включал приёмник и слушал эфир. Шипение. Треск помех. Иногда — далёкие атмосферные разряды. Голосов не было. Сигналов не было. Ничего.

— Может, мы правда одни, — сказал Лёха однажды вечером. Он сидел у окна с гитарой и смотрел на маяк. — Может, этот мир — только наш.

— Может, — ответил я. — А может, просто радио у них нет.

— У них?

— У тех, кто там. За горизонтом.

Маша оторвалась от блокнота. Она записывала результаты анализов — мы тестировали новую партию пенициллина на мышах.

— Ты хочешь построить корабль, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да.

— Чтобы плыть туда, где может никого не быть.

— Да.

— Это сотни километров. Открытый океан. Шторма.

— Знаю.

Она закрыла блокнот. Посмотрела на Лёху, потом на меня. За окном дул ветер — обычный вечерний бриз, который мы уже не замечали. Но сегодня он звучал иначе. Как предупреждение.

— Вы когда-нибудь видели настоящий шторм? — спросила Маша.

— Нет, — сказал я. — Только с берега. Волны у скал.

— А я видела. На Земле, на Чёрном море. Волны были выше дома. Они переворачивали катера. Ломали причалы. Если такое случится здесь...

Она не закончила. Не нужно было.

— Мы усилим корпус, — сказал я. — Сделаем водонепроницаемые переборки. Запас плавучести — даже если одна секция будет пробита, корабль останется на плаву.

— А двигатель? Если откажет в шторм?

— Парус. Полноценный, не аварийный. И запасной двигатель — маленький, на случай ремонта основного.

— А если кончится уголь?

— Дрова. На острове полно леса. Берём с собой пилу и топор.

Маша кивнула. Но я видел — она всё ещё сомневается.

— Дело не только в шторме, — сказала она тихо. — Мы не знаем, что там. Вообще. Может, там скалы. Может, рифы. Может, течение, которое унесёт нас в открытый океан без шанса вернуться.

— Поэтому мы не поплывём сразу, — сказал я. — Сначала испытания. Сначала вдоль берега. Потом — на десять километров. Потом — на пятьдесят. Мы будем проверять всё. Корпус, двигатель, навигацию. Пока не будем уверены.

— А когда будем уверены?

— Когда корабль пройдёт шторм у нашего берега и вернётся.

Маша долго смотрела на меня. Потом уголки её губ дрогнули.

— Ты и правда всё продумываешь.

— Я строитель. Это моя работа.

Лёха, который всё это время молчал — что было на него не похоже, — вдруг заговорил:

— Знаете, я боюсь.

Мы обернулись. Лёха смотрел в окно, на тёмный океан.

— Я два года не видел никого, кроме нас. Сначала только Андрей. Потом ты, Маш. И всё. А теперь мы строим корабль, чтобы найти людей. И я хочу этого — больше всего на свете. Но мне страшно. Страшно, что мы поплывём — и не найдём никого. Или найдём, но не тех. Или не вернёмся.

Он замолчал. Маша подошла и села рядом.

— Мне тоже страшно, — сказала она. — Но страх — это не повод оставаться на месте.

— Я знаю. — Лёха криво улыбнулся. — Просто... я музыкант. Я привык, что вокруг люди. А тут два года — и только вы. Вы — классные, не подумайте. Но я хочу увидеть кого-то ещё. Хоть кого-то.

— Увидишь, — сказал я. — Мы построим корабль, который выдержит всё. И поплывём. И найдём их. Если они есть — найдём.

— А если нет?

— Тогда вернёмся. И будем жить дальше. Но хотя бы будем знать.

Лёха кивнул. Потом взял гитару и тихо заиграл — что-то медленное, задумчивое. Мелодия без слов.

Я взял уголёк и подошёл к доске. Список проектов пополнился ещё одной строкой. Жирной. В самом верху.

Корабль.

— Завтра, — сказал я. — С рассветом.

---

Часть 22.2

Проект занял месяц.

Я чертил на доске, стирал, чертил снова. После разговора о шторме всё изменилось. Нельзя было просто построить корабль. Нужно было построить корабль, который выдержит всё.

Первый проект полетел в мусор. Второй — тоже. На третьем я остановился.

Корпус — двойной. Внешняя обшивка из железа, внутренняя — из дуба. Между ними — воздушный зазор, заполненный просмолённой пенькой. Это даёт дополнительную плавучесть. Железные листы — не три миллиметра, а пять. Вес больше, но и прочность выше. Водонепроницаемые переборки — через каждые три метра. Четыре отсека. Если один будет пробит, три останутся сухими.

— Ты строишь броненосец, — сказал Лёха, глядя на чертежи.

— Я строю корабль, который вернётся.

Двигатель — не один. Основной паровой, двухцилиндровый, мощностью в пятнадцать лошадиных сил. И запасной — одноцилиндровый, на случай отказа основного. Плюс парусное вооружение. Мачта и гафельный парус, который можно поставить за час.

Навигация — компас, секстант, лаг для измерения скорости. Карта звёздного неба — Маша перерисовала её из моих записей. Хронометр — маятниковый, в карданном подвесе, чтобы не сбивался при качке.

Уголь — пять тонн, запас хода — неделя. Дрова — два кубометра, на случай если уголь кончится. Инструменты для ремонта. Запасные части для двигателя. Лекарства — Маша собрала полный набор.

— Это не корабль, — сказал Лёха, разглядывая финальный чертёж. — Это плавучая крепость.

— Это плавучий дом, — поправила Маша. — В котором можно жить неделями.

— Это «Первопроходец», — сказал я. — И он должен вернуться.

Маша улыбнулась.

— Ты назвал его.

— Ты предложила. Я согласился.

— Значит, название принято.

Лёха взял уголёк и написал на доске: «Первопроходец». Потом подумал и добавил: «Дата спуска: через восемь месяцев».

— Восемь месяцев? — переспросила Маша.

— Минимум. Корпус, двигатель, испытания. Это самая сложная задача, которую мы решали.

— Справимся.

— Справимся. Но работать придётся много.

— Мы готовы, — сказал Лёха. — Мы всегда готовы.

---

Часть 22.3

Стапеля строили на берегу у причала. Два наклонных бруса из дуба, вкопанных в скальное основание. Я проверил грунт: гранит, выдержит любой вес. Брусья скрепил железными балками, забетонировал основание. Стапеля должны были выдержать двадцать тонн — с запасом.

Дубовый набор — киль, шпангоуты, стрингеры — заготавливали два месяца. Я валил деревья, Лёха обтёсывал их, Маша пропитывала смолой. Смолу гнали из сосновых пней — долгий, вонючий процесс. Зато дерево становилось крепче камня и не гнило.

Железные листы прокатывали на станке. Пять миллиметров толщины. Тяжёлые — каждый лист весил почти сто килограммов. Я клепал их вручную — нагревал заклёпки в горне, вставлял в отверстия, бил молотом. Лёха держал листы, Маша подавала заклёпки.

Первая партия листов пошла трещинами.

Я проверил анализом: перегрев при прокатке, структура металла нарушена. Пришлось переделывать всю партию. Три недели работы — в брак.

— Ничего, — сказал Лёха. — Лучше сейчас, чем в шторм.

— В шторм трещина в обшивке — это смерть, — сказал я. — Переделываем.

И мы переделали. Вторая партия вышла идеальной.

Двигатель я собирал отдельно, в мастерской. Два цилиндра из чугуна, поршни с кожаными манжетами, золотник, маховик. Маша проверяла допуски штангенциркулем.

— Здесь зазор на четверть миллиметра больше, — сказала она, тыкая в цилиндр. — Будет травить пар.

— Исправлю.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что всегда исправляю.

И я исправлял. Растачивал цилиндр заново, подгонял поршень, менял манжеты. Пока двигатель не заработал ровно, без вибраций.

Винт отливали трижды. Первый пошёл с раковинами — в отливку попал воздух. Второй разбалансировался на валу — бил так, что трясся весь корпус. Третий — ровный, симметричный, с плавным изгибом лопастей. Я балансировал его на оси, убирая лишний металл.

— Как юла, — сказал Лёха. — Только огромная.

— Как винт. Юла вертится, винт толкает.

— Ты невыносим.

— Знаю.

К концу восьмого месяца корпус был готов. Железное тело «Первопроходца» лежало на стапелях, блестя на солнце заклёпками. Двенадцать метров длины. Пять миллиметров стали. Четыре водонепроницаемых отсека. Два двигателя. Парус. Навигация.

Я обошёл его, проверил швы. Сухо.

— Красивый, — сказала Маша.

— Как акула, — добавил Лёха. — Железная акула, которая не боится шторма.

— Как корабль, — сказал я. — Наш корабль.

Оставался спуск на воду. Самый опасный момент. Если стапеля не выдержат — корабль рухнет. Если спуск пойдёт не так — корпус может треснуть.

— Завтра? — спросил Лёха.

— Завтра, — сказал я. — На рассвете.

Ночью я не спал. Сидел на берегу и смотрел на «Первопроходец». Маша вышла, села рядом.

— Волнуешься?

— Да.

— Ты? Волнуешься?

— Это самый сложный проект. Если не получится — мы потеряем восемь месяцев. И может быть, шанс найти людей.

— Получится. У тебя всегда получается.

— Не всегда. Первая печь развалилась. Первый кирпич треснул. Первая плавка дала только шлак.

— Но ты всё исправил.

— Да.

— И это исправишь. Если что-то пойдёт не так.

Я посмотрел на неё.

— Ты всегда так спокойна?

— Нет. — Она покачала головой. — Но я научилась. У тебя. Ты никогда не паникуешь. Даже когда всё плохо.

— Я паникую. Просто внутри.

— Знаю. Но ты всё равно делаешь. Это главное.

Мы сидели молча. Маяк горел. «Первопроходец» темнел на стапелях. Завтра он коснётся воды.

---

Часть 22.4

Спуск начался на рассвете.

Мы сняли стопора. «Первопроходец» дрогнул. Стапеля заскрипели. Корабль медленно пополз вниз.

— Держите! — крикнул я.

Лёха и Маша держали кормовые канаты, стравливая их постепенно. Я стоял у носа и следил за спуском.

Метр. Второй. Третий.

Корма коснулась воды. Нос ещё на стапелях. Ещё метр.

И вдруг — треск.

Носовой стапель просел. Брус надломился, корабль накренился.

— Канаты! — заорал я.

Мы налегли на канаты, удерживая корпус. Маша подложила дубовый брус под просевшую опору. Стапель выдержал.

— Медленно! — скомандовал я. — Ещё полметра.

Нос коснулся воды. «Первопроходец» качнулся, выровнялся. И поплыл.

— Получилось, — выдохнул Лёха. — Получилось!

Корабль покачивался на воде, лёгкий, несмотря на железный корпус. Я спрыгнул на палубу, проверил швы. Сухо. Все четыре отсека — сухие.

— Запускаю двигатель.

Пар подали. Цилиндры зашипели. Поршень пошёл. Винт начал вращаться — медленно, но ровно.

«Первопроходец» двинулся вперёд.

Лёха стоял у рубки и смеялся. Маша держалась за поручень и улыбалась. Я стоял у штурвала и смотрел, как удаляется берег.

Наш остров. Наш дом. Два года жизни.

Теперь — океан. И всё, что за ним.

— Курс? — спросил Лёха.

— Пока — вдоль берега. Испытания. Три месяца. Если всё пройдёт хорошо — идём за горизонт.

— А если не пройдёт?

— Пройдёт. Мы слишком долго строили, чтобы теперь сдаться.

«Первопроходец» резал воду, оставляя за кормой белый след. Маяк на скале становился всё меньше.

Впереди был океан.

Работаем.

Том 2:Глава 23: Испытания

Часть 23.1

Три месяца. Девяносто два дня. Мы гоняли «Первопроходец» вдоль берега, проверяя каждый узел, каждый шов, каждый винтик. И почти каждый день что-то шло не так.

Но сначала — еда. Потому что без еды далеко не уплывёшь.

Маша взяла на себя снабжение. Я строил корабль, Лёха помогал мне, а она считала калории. Буквально.

— В день на человека нужно минимум две тысячи калорий, — сказала она, раскладывая на столе образцы. — Вас двое, я одна. На неделю плавания — сорок две тысячи калорий. Плюс запас на случай задержки. Итого — шестьдесят тысяч. Это примерно тридцать килограммов сушёного мяса, двадцать килограммов рыбы, десять килограммов сушёных ягод и грибов. Плюс крупа.

— У нас есть крупа? — спросил Лёха.

— Будет. Ячмень мы собрали на лугу — три мешка. Овёс — два. Если смолоть в муку — можно печь лепёшки.

— А вода?

— Пятьдесят литров в бочонках. Плюс опреснитель.

Опрестнитель я сделал месяц назад — медный змеевик, подключённый к котлу. Пар конденсировался в пресную воду. Производительность — литр в час. На троих хватало.

— И ещё, — Маша выложила на стол глиняные горшочки. — Сушёные травы. Крапива, щавель, дикий лук. От цинги.

— У нас нет цинги, — сказал я.

— И не будет. Витамин C — профилактика.

Лёха заглянул в один из горшочков, понюхал.

— Пахнет как суп. Только сухой.

— На корабле разведу водой. Будет суп.

— Ты предусмотрела всё.

— Я фельдшер. Я знаю, от чего умирают в море.

Она знала. Цинга, обезвоживание, голод, инфекции. Мы подготовились ко всему. Трюм «Первопроходца» был забит припасами под завязку: бочонки с водой, мешки с зерном, вяленое мясо в промасленной ткани, сушёная рыба, ягоды, грибы, травы. Отдельный ящик — лекарства: пенициллин, обезболивающее из ивовой коры, бинты, шовный материал.

— С таким запасом можно месяц плавать, — сказал Лёха.

— Месяц не придётся, — сказал я. — Но запас должен быть.

— И он есть. Спасибо Маше.

Маша чуть улыбнулась.

— Это моя работа.

---

Часть 23.2

Первая поломка случилась на третий день испытаний.

Мы отошли на пять километров от берега — я хотел проверить двигатель на полной мощности. Маша стояла у машинного телеграфа, Лёха — у штурвала. Я был в машинном отделении.

— Давай полный! — крикнул я.

Пар пошёл. Поршень ускорился. Винт взбил воду в пену. «Первопроходец» рванул вперёд — двенадцать метров стали, разрезающие океан. И вдруг — скрежет. Винт замер.

— Что случилось? — Лёха влетел в машинное отделение.

— Винт. За что-то зацепился.

— За что? Тут вода на сто метров в глубину!

Я нырнул. Вода была ледяная — весенний океан ещё не прогрелся. Но я не чувствовал холода, только злость. Винт обмотала верёвка. Старый пеньковый канат, который мы использовали при спуске корабля и который каким-то образом упал за борт. Толстый, разбухший, он намотался на вал и заблокировал лопасти.

Я резал его ножом, всплывал за воздухом, нырял снова. Три погружения. Руки онемели. Но верёвка поддалась.

— Очистил! — крикнул я, взбираясь на борт.

Лёха подал руку. Маша уже держала полотенце — предусмотрела.

— Первая авария, — сказала она. — Поздравляю.

— Это не авария. Это глупость. Канат надо было убрать ещё на стапелях.

— Зато теперь будем знать.

— Запиши в журнал, — сказал я Лёхе. — «День третий. Канат за бортом — смертельно для винта. Проверять палубу перед каждым выходом».

Лёха записал. И добавил от себя: «Андрей нырял как морж. Маша смеялась».

— Я не смеялась, — сказала Маша.

— Но улыбалась. Это считается.

---

Часть 23.3

Вторая поломка была страшнее.

Через три недели мы попали в первый шторм. Не ураган — так, ветер баллов семь, волна метра три. Для «Первопроходца» — рабочая ситуация. Я специально увёл корабль подальше от берега: если мы боимся даже такого шторма, то в открытый океан идти нечего.

Волны били в корпус. Корабль кренился, но держался. Переборки работали — все четыре отсека оставались сухими. Двигатель тянул ровно. И тут — хлопок.

Пар повалил из машинного отделения.

— Трубка! — крикнул я. — Паровая трубка лопнула!

Маша первая оказалась внизу. В машинном отделении было как в бане — пар, жар, ничего не видно. Она нашла разрыв на ощупь — медная трубка высокого давления не выдержала вибрации и треснула по шву.

— Глуши котёл! — крикнула она.

Я перекрыл клапан. Пар перестал идти. Двигатель замер. «Первопроходец» остался без хода посреди шторма.

— Парус! — скомандовал я.

Лёха уже был на палубе. Вдвоём мы подняли гафель — мокрый, тяжёлый, он хлопал на ветру, как гигантская простыня. Парус наполнился. Корабль выровнялся.

— Курс на берег! — крикнул я.

— А трубка? — спросила Маша.

— Починим на берегу.

Шторм швырял нас ещё час. Парус трещал, мачта гудела, но держала. Лёха стоял у штурвала — мокрый до нитки, с белым лицом, но руки не дрожали. Маша страховала его, держась за поручень.

Я был внизу, у котла. Даже заглушенный, он был горячим — я обжёг ладонь, прежде чем понял, что трогать нельзя. Маша потом сказала: «Ожог второй степени. Надо было сразу в воду». Я сказал: «Некогда было». Она вздохнула и наложила повязку с мазью из алоэ.

К вечеру мы вошли в бухту. Бросили якорь. Тишина. Только ветер свистел в снастях.

Лёха сел на палубу. Лицо белое, но улыбается.

— Это было... весело.

— Это было опасно, — сказала Маша. — Если бы парус не сработал...

— Но сработал же. Андрей предусмотрел.

— Андрей предусмотрел не всё, — сказал я, разглядывая треснувшую трубку. — Этот шов слабый. Надо было усилить.

— Значит, усилим, — сказала Маша. — У нас есть время.

— У нас есть три месяца. И ещё десяток таких поломок.

— И мы справимся с каждой.

Я посмотрел на неё. Мокрая, уставшая, с копотью на щеке. Но глаза — спокойные. Уверенные. Она изменилась за эти месяцы. Перестала быть «сестрой Лёхи». Стала членом команды.

— Ты не боишься? — спросил я.

— Боюсь. Но боюсь не шторма. Боюсь, что мы не поплывём.

— Поплывём.

— Тогда чини трубку. И давай дальше.

Я кивнул. Лёха принёс инструменты. Мы работали до темноты — усилили шов, заменили прокладку, проверили остальные трубки. Маша стояла рядом с фонарём, светила, подавала детали. К утру двигатель снова работал.

Шторм — первый, но не последний. Теперь мы знали, что «Первопроходец» выдержит. И мы вместе с ним.

---

Часть 23.4

Третий месяц испытаний. Мы отошли на пятьдесят километров от берега — дальше, чем когда-либо.

Остров превратился в точку на горизонте. Маяк ещё был виден ночью — слабая вспышка, как звезда у самой воды. Но днём — только океан. Бесконечный, серый, живой.

— Жутко, — сказал Лёха. — Как будто мы одни во всём мире.

— Мы и есть одни, — сказала Маша. — Пока.

— Ты веришь, что там кто-то есть?

— Верю. Должны быть.

Я стоял у штурвала и смотрел на компас. Курс — зюйд-вест. Там, по моим расчётам, должно быть что-то. Течения, которые мы замерили за эти месяцы, указывали на юго-запад. Ветры с той стороны приносили ветки и листья — не наши, незнакомые. Птицы летели туда же — перелётные, а значит, где-то есть земля.

— Андрей, — тихо сказал Лёха, — а если там правда никого нет? Если мы поплывём через весь океан и найдём только пустой берег?

— Тогда мы вернёмся.

— И что дальше?

— Будем жить. Строить. Ждать.

— Кого ждать?

— Не знаю. Может, ещё кого-то, кто провалится в аномалию. Может, рыбаков с других островов. Может, никто не придёт. Но мы будем здесь. И те, кто придёт, найдут готовый мир.

Маша подошла к штурвалу.

— Ты думаешь о будущем? Не о завтра, а о том, что будет через сто лет?

— Да. Если мы не вернёмся на Землю — кто-то должен остаться. Дома, мастерские, школа. Знания. Чтобы те, кто придёт после, не начинали с нуля.

— Как мы.

— Как мы.

Маша долго смотрела на океан.

— Это... великая цель.

— Это просто план. Как всегда.

— Нет, — сказала она. — Это больше, чем план. Это наследие.

Лёха достал блокнот и записал что-то. Я не спрашивал — он покажет, когда будет готово.

К вечеру мы легли в дрейф. Ночь была ясная, звёзды — яркие, как никогда. Млечный Путь висел над нами, отражаясь в спокойной воде. Казалось, что корабль плывёт по небу.

Лёха взял гитару. Маша сидела на палубе, обхватив колени руками. Я стоял у рубки.

— Я написал песню, — сказал Лёха. — Первую за два года. Про нас.

— Сыграй, — сказала Маша.

И он сыграл. Мелодия — простая, три аккорда, но цепляющая. Слова — про остров, про дом, про океан. Про троих, которые строят мир из ничего. Про огонь в печи и свет в маяке. Про тех, кто ждёт за горизонтом.

Когда он закончил, была тишина. Даже волны будто затихли.

— Это... — Маша запнулась. — Это прекрасно.

— Это наша история, — сказал Лёха. — Я хочу, чтобы её услышали. Не только мы. Все, кого мы найдём.

— Услышат, — сказал я. — Мы для этого и плывём.

Ночью я стоял на вахте. Маша вышла из рубки, встала рядом.

— Ты правда веришь, что мы найдём людей?

— Да.

— Почему?

— Потому что если мы здесь — значит, могут быть и другие. Аномалия в шахте была не единственной. Мы с Лёхой провалились. Ты провалилась. Значит, система работает. Может, не только в нашем городе. Может, не только в наше время.

— Ты думаешь, есть другие?

— Не знаю. Но хочу проверить.

Маша кивнула.

— Завтра — крайняя точка испытаний. Сто километров. Если всё пройдёт хорошо...

— То через неделю идём за горизонт.

— Я готова.

— Я тоже.

Она ушла в каюту. Я остался. Звёзды горели, океан дышал, корабль покачивался на волнах. Где-то там, далеко на юго-западе, была земля. Я чувствовал это — не анализом, а чутьём. Строительным. Человеческим.

Мы найдём их.

---

Часть 23.5

Сто километров. Крайняя точка испытаний.

Мы шли на юго-запад почти весь день. Двигатель работал ровно, парус помогал экономить уголь. Вода была спокойная, небо — ясное. Идеальные условия.

В полдень я заметил облака. Не обычные — тёмные, низкие, они висели над горизонтом, как стена.

— Шторм, — сказал я. — Сильный.

— Поворачиваем? — спросил Лёха.

— Нет. Это испытание. Если «Первопроходец» пройдёт через это — он пройдёт через что угодно.

Шторм налетел внезапно. Ветер ударил в борт, корабль накренился на тридцать градусов. Волны выросли до четырёх метров, потом до пяти. «Первопроходец» взбирался на гребни и падал в провалы, как поплавок.

— Держать курс! — крикнул я.

Лёха вцепился в штурвал. Маша стояла рядом, следя за приборами. Я был в машинном — двигатель ревел на полной мощности, винт молотил воду, удерживая корабль носом к волне.

Одна волна ударила в борт с такой силой, что корабль содрогнулся до киля. Что-то треснуло внизу. Я выскочил на палубу.

— Что это? — крикнула Маша сквозь ветер.

— Не знаю!

Оказалось — ящик с инструментами сорвался с креплений в трюме и пробил деревянную обшивку внутренней каюты. Внешний корпус цел, переборка цела. Но шум был такой, будто корабль разламывается пополам.

— Задраить трюм! — крикнул я. — Не входить, пока не проверим!

Шторм длился три часа. Три часа мы боролись с океаном. Три часа «Первопроходец» держал удар. И победил.

Когда ветер стих, когда волны улеглись, когда солнце выглянуло из-за туч — мы стояли на палубе, мокрые, уставшие, но живые. Все трое.

— Сто километров, — сказал я, переводя дыхание. — Пройдено.

— «Первопроходец» выдержал, — сказала Маша. — Мы выдержали.

— И теперь? — спросил Лёха.

Я посмотрел на горизонт. Там, на юго-западе, всё ещё висели облака. Но за ними — я знал — была земля.

— Теперь — полный техосмотр. Каждый шов, каждая трубка, каждый узел. И через неделю — за горизонт.

— Почему неделю? — Лёха вытер лицо. — Я готов хоть сейчас.

— Потому что после такого шторма нужно проверить всё. Корпус, двигатель, припасы, крепления. Мы не имеем права выйти в открытый океан с непроверенным кораблём.

— А потом?

— А потом, — я повернулся к ним, — мы идём туда, где никто из нас никогда не был.

Лёха улыбнулся — устало, но счастливо.

— Наконец-то.

Маша ничего не сказала. Просто положила руку на штурвал и кивнула.

Вечером мы бросили якорь у своего острова. Маяк светил. Дом стоял на холме. Пар поднимался от купален. Наш мир. Тихий, уютный, безопасный. За три месяца испытаний мы возвращались сюда десятки раз — но сегодня всё было иначе.

Потому что следующий выход будет не испытанием.

Следующий выход будет путешествием.

Я стоял на палубе и смотрел на огни нашего дома. Лёха возился с гитарой в каюте. Маша проверяла запасы лекарств — она всегда проверяла их перед дальним выходом, даже если мы возвращались через день.

— Андрей, — позвала она.

Я спустился в каюту.

— Что?

— Я тут посчитала. Припасов хватит на две недели полного автономного плавания. Воды — на десять дней, но с опреснителем — на месяц. Еды — на три недели, если экономить. Лекарства — полный набор.

— Значит, готовы.

— Почти. — Она протянула мне список. — Вот. Я расписала рацион на каждый день. Завтрак: каша из ячменя с сушёными ягодами. Обед: суп из сушёного мяса с травами. Ужин: рыба с лепёшкой. Плюс витаминный отвар.

— Ты как интендант на военном корабле.

— Я как фельдшер, который не хочет лечить цингу.

Я пробежал список глазами. Всё продумано. Всё расписано. Маша вообще всё продумывала — от бинтов до калорий. Без неё мы бы, наверное, просто набрали мяса и рыбы и поплыли. А потом болели бы цингой.

— Спасибо, — сказал я.

— Это моя работа.

— Нет. Это больше.

Она чуть улыбнулась.

— Тогда — пожалуйста.

Ночью я не спал. Сидел на палубе и смотрел на звёзды. Через неделю — за горизонт. Через неделю мы узнаем, одни ли мы в этом мире.

Лёха вышел, сел рядом.

— Волнуешься?

— Немного.

— Я тоже. Но это приятное волнение. Как перед концертом. Когда ещё не вышел на сцену, но уже знаешь, что сыграешь хорошо.

— Ты играл на сцене?

— Пару раз. В школе. Но это было давно. — Он помолчал. — Знаешь, я рад, что мы это делаем. Что мы не остались на острове. Что мы плывём.

— Даже если там никого нет?

— Даже если так. Мы хотя бы попробовали. Это лучше, чем сидеть и гадать.

Маша поднялась на палубу.

— Вы опять не спите.

— Обсуждаем будущее, — сказал Лёха.

— Будущее подождёт. Завтра тяжёлый день — техосмотр. Спать.

— Ты как строгая мама, — усмехнулся Лёха.

— Я как фельдшер, который знает, что недосып снижает реакцию. Спать.

Мы переглянулись и пошли по каютам. Маша была права. Завтра — работа.

Но ещё через неделю — путешествие.

Работаем.

Том 2:Глава 24: За горизонт

Часть 24.1

Рассвет. Бухта была спокойна — вода как зеркало, только пар от купален поднимался над берегом. Маяк погас, когда первые лучи солнца коснулись скал. Дом на холме стоял тихий, пустой. Мы заколотили окна досками, чтобы шторма не выбили стёкла, закрыли ставни, проверили печь — она была холодной и чистой. Всё, что мы построили за эти годы, оставалось здесь. Ждать нас.

На пирсе стояли три фигуры. Андрей проверял последние крепления на борту. Лёха сидел на кнехте с гитарой и что-то наигрывал — нервное, быстрое. Маша пересчитывала ящики в трюме, сверяясь со списком, хотя мы оба знали: она уже всё пересчитала трижды.

— Припасы на четырнадцать дней, — сказала она, вылезая из люка. — Воды — десять бочек. Опреснитель — в порядке. Лекарства — в ящике у рубки. Уголь — полный бункер, плюс два кубометра дров.

— Мы готовы, — сказал Андрей.

— Тогда почему я боюсь? — спросил Лёха, не переставая играть.

— Потому что ты умный. Дураки не боятся.

— А ты боишься?

Андрей затянул последний узел.

— Боюсь. Но это не повод не плыть.

Лёха кивнул, убрал гитару в чехол и встал. Маша в последний раз обвела взглядом бухту, дом на холме, купальни, лесопилку, больницу, школу. Всё, что они построили.

— Мы вернёмся? — спросила она.

— Обязательно, — сказал Андрей. — Мы слишком много оставляем, чтобы не вернуться.

— Тогда по местам.

Андрей поднялся в рубку. Маша встала у машинного телеграфа. Лёха отдал швартовы — канаты упали в воду.

— Малый вперёд, — сказал Андрей. Маша передвинула ручку телеграфа. В машинном отделении ожил двигатель. Винт начал вращаться — медленно, тяжело, разрезая утреннюю воду.

«Первопроходец» отошёл от пирса.

Берег удалялся. Маяк на скале становился всё меньше, пока не превратился в точку. Потом исчез и он.

Впереди был только океан.

---

Часть 24.2

Курс — зюйд-вест. Сто двадцать километров до расчётной точки. Двое суток хода.

Первые часы прошли спокойно. Океан был гладким, ветер — попутным, парус помогал экономить уголь. Лёха стоял у штурвала и насвистывал мелодию, которую сочинил вчера. Маша сидела на палубе с блокнотом и записывала наблюдения: температура воды, направление ветра, птицы. Андрей был в машинном — слушал двигатель, как врач слушает сердце пациента. Машина работала ровно.

— Слушай, — сказал Лёха, когда Андрей поднялся на палубу, — а почему именно юго-запад? Почему не запад или не юг?

— Течения, — Андрей указал на карту. — Западное течение огибает наш остров и уходит в открытый океан. Там пусто — я проверял. Южное — холодное, идёт от полюса, там вряд ли есть обитаемая земля. А юго-западное — тёплое, стабильное, и птицы летят именно туда. Перелётные птицы всегда летят к земле.

— Птицы как компас.

— Птицы как индикатор. Они знают то, чего не знаем мы.

К полудню ветер усилился. Волны выросли до метра, потом до двух. «Первопроходец» держался уверенно — сказывались месяцы испытаний. Корпус работал как поплавок: поднимался на волну, опускался, снова поднимался. Водонепроницаемые переборки держали. Двигатель не сбивался с ритма.

Маша разогрела обед на камбузе: суп из сушёного мяса с травами, лепёшки из ячменной муки, травяной чай. Ели по очереди — кто-то всегда оставался у штурвала.

— Как в ресторане, — сказал Лёха, макая лепёшку в суп. — Только качает.

— И вид из окна, — добавила Маша, кивая на бескрайний океан. — Лучше любого ресторана.

К вечеру небо начало меняться. С юго-запада наползали облака. Не тёмные, грозовые, а плотные, серые — фронтальные.

— К ночи будет дождь, — сказал Андрей.

— Шторм? — спросил Лёха.

— Нет. Просто дождь. Но видимость упадёт.

— Я останусь на вахте, — сказала Маша. — Вы отдыхайте. Если что — разбужу.

Андрей кивнул. Они с Лёхой спустились в каюту. Маша осталась у штурвала. Дождь начался, когда стемнело — мелкий, частый, он барабанил по палубе и стекал по стёклам рубки. Маша включила компасную лампу — тусклый свет, но достаточный, чтобы видеть картушку.

Где-то там, в темноте, был берег. Может быть, пустой. Может быть — нет.

---

Часть 24.3

На рассвете второго дня Лёха увидел птицу.

Не чайку — чайки живут у берега и не улетают далеко в океан. Это был баклан. Чёрный, с длинным клювом, он сидел на воде и смотрел на корабль с любопытством.

— Баклан, — сказала Маша. — Они редко улетают дальше пятидесяти километров от берега.

— Значит, земля близко, — сказал Андрей.

— Выходит, так.

Лёха перегнулся через борт и крикнул баклану:

— Эй! Где твой дом?!

Баклан не ответил, взлетел и направился на юго-запад. Туда же, куда шли они.

Через час птиц стало больше. Чайки, бакланы, какие-то мелкие пичужки, которых Лёха не знал. Маша записывала каждый вид в блокнот.

— Это хорошо, — сказала она. — Значит, берег не просто есть. Он обитаем. Птицы не живут на голых скалах.

— Или живут, — сказал Андрей. — Но чем больше птиц, тем ближе земля.

К полудню второго дня они заметили облака. Не просто облака — кучевые, белые, они висели низко над горизонтом, как ватные горы. Такие облака образуются над сушей, когда тёплый воздух поднимается от нагретой земли.

— Там, — Андрей указал вперёд. — За этими облаками.

Лёха приставил ладонь к глазам:

— Я ничего не вижу. Только воду.

— Пока не видишь. Но облака не врут.

Они шли ещё час. Два. Три. Солнце начало клониться к западу, и тогда Маша, стоявшая на носу с биноклем, вдруг замерла.

— Вижу.

— Что? — Лёха подскочил к ней. — Что ты видишь?

— Тёмную полосу. На горизонте. Это не вода.

Андрей взял бинокль. На границе неба и океана лежала тонкая тёмная линия. Не облака. Не волны. Земля.

— Земля, — сказал он. — Остров.

Лёха издал вопль, который, наверное, было слышно за километр.

— Мы нашли! Мы реально нашли! Остров! Другой остров!

— Тише, — сказала Маша, но сама улыбалась. — Ещё не ясно, есть ли там кто-то.

— Но земля есть! Это уже что-то!

Андрей изменил курс, направляя корабль прямо к тёмной полосе. Она росла, превращаясь из линии в холмы, потом в скалы, потом в зелёные склоны. Остров был меньше их собственного — километров двадцать в поперечнике — но густо заросший лесом. На восточном берегу виднелась бухта, защищённая скалами от ветра.

— Хорошая гавань, — сказал Андрей. — Глубокая. Заходить можно.

— А дым? — спросил Лёха. — Ты видишь дым?

Андрей снова поднял бинокль. Долго всматривался в берег. И вдруг — сердце пропустило удар.

— Вижу.

— Что?!

— Дым. Над лесом. Слабый. Костёр.

Лёха сел на палубу. Лицо у него стало растерянным, почти испуганным.

— Там люди. Реально люди. Мы не одни.

Маша положила руку ему на плечо.

— Мы для этого и плыли.

— Я знаю. Просто... — он запнулся. — Я два года мечтал об этом. И теперь, когда это случилось, мне страшно.

— Мне тоже, — сказал Андрей. — Но страх — это нормально. Главное — не останавливаться.

— А что мы будем делать, когда причалим?

— Смотреть. Слушать. Учиться. И покажем, что мы не враги.

— А если они решат, что мы враги?

— Тогда будем решать проблемы по мере поступления.

Лёха кивнул. Медленно встал, отряхнулся.

— Ладно. Я готов. Почти.

Берег приближался. Теперь уже можно было разглядеть отдельные деревья, скалы, полосу песчаного пляжа. И дым — теперь их было два, три, четыре костра. Поселение. Маленькое, но поселение.

— Рыбаки, — сказал Андрей. — Это рыбацкая деревня.

— Откуда ты знаешь?

— Лодки. Видишь, на берегу? Маленькие, деревянные. И сети развешаны. Больше некому.

Маша прищурилась.

— Технологий не видно. Дым от костров — дровяной. Металла не вижу.

— Они живут как мы в первый месяц. Может, чуть лучше.

Люди на берегу уже заметили корабль. Маленькие фигурки бегали по пляжу, указывали в море, кричали что-то — слов было не разобрать. Кто-то бежал к лесу, кто-то хватал копья.

— Они боятся, — сказала Маша.

— Естественно. Они никогда не видели железный корабль. Для них это как... как пришельцы.

— Мы и есть пришельцы, — сказал Лёха. — Только не из космоса. Из-за горизонта.

Андрей сбавил ход до самого малого. «Первопроходец» медленно входил в бухту. Берег был уже в нескольких сотнях метров. Теперь они видели лица — бородатые, загорелые, испуганные. Мужчины с копьями стояли впереди, женщины и дети прятались за их спинами.

— Якорь, — скомандовал Андрей.

Лёха отдал якорь. Цепь загремела, якорь ушёл в воду. «Первопроходец» замер в полусотне метров от берега.

Тишина. Волны плескались о борт. Чайки кричали над головой. На берегу застыли люди.

— И что теперь? — шёпотом спросил Лёха.

— Теперь, — Андрей подошёл к борту и поднял руки — открытые, пустые, без оружия, — теперь говорим.

Он набрал воздуха и крикнул — громко, но спокойно:

— Мы не враги! Мы пришли с миром!

На берегу зашевелились. Старик с седой бородой вышел вперёд, опираясь на деревянный посох. Он долго смотрел на корабль, на Андрея, на Лёху с Машей. Потом медленно поднял руку — открытую, пустую.

И ответил. На языке, который был странно похож на их собственный:

— Кто вы?

Андрей переглянулся с Лёхой.

— Мы с другого острова. Мы приплыли, чтобы найти людей.

Старик долго молчал. Потом сказал:

— Мы думали, что мы одни. Во всём мире.

— Мы тоже так думали. Теперь — нет.

Старик опустил посох. И улыбнулся.

— Тогда добро пожаловать.

---

Часть 24.4

Они спустили шлюпку. Андрей, Лёха и Маша гребли к берегу медленно, осторожно. Вода была прозрачной — видно было песчаное дно, стайки рыб, водоросли. Пляж приближался.

Люди на берегу расступились, пропуская старика. Он стоял у самой воды — высокий, худой, с обветренным лицом и светлыми глазами. Одежда простая: льняная рубаха, кожаные штаны, на ногах — плетёные сандалии. Никакого металла — только деревянные бусы на шее и костяной амулет.

Шлюпка ткнулась носом в песок. Андрей вышел первым. Потом подал руку Маше. Лёха спрыгнул сам.

Они стояли на чужом берегу. Первые люди, которых они встретили за два года.

Старик заговорил первым. Его язык был странным — старым, как будто из древних книг, но слова можно было понять.

— Вы издалека?

— Издалека, — ответил Андрей. — С большого острова. Два дня пути.

— На этом? — старик кивнул на «Первопроходца».

— На этом.

— Он железный.

— Да. Мы построили его сами.

Старик покачал головой.

— Железный корабль. Кто вы такие?

— Инженеры, — сказал Андрей. — Строители. Мы хотим дружить.

Старик долго смотрел на них. Потом перевёл взгляд на Лёху, который держал гитару за спиной, на Машу с её медицинским фартуком.

— Меня зовут Кай, — сказал он наконец. — Я старейшина этой деревни. Добро пожаловать на наш остров.

Лёха выдохнул.

— Спасибо. Я Лёха. Это Андрей. Это Маша, моя сестра.

— Сестра, — повторил Кай. — У нас тоже есть сёстры и братья. Мы — простые рыбаки. Живём здесь много поколений.

— Сколько? — спросила Маша.

— Никто не считал. Мой дед говорил, что его дед помнил, как наши предки пришли из-за моря. Но это было давно.

Андрей и Лёха переглянулись. Пришли из-за моря. Может быть, тоже через аномалию. Может быть, сотни лет назад.

Вокруг собирались люди. Женщины смотрели на Машу, дети — на Лёху с гитарой, мужчины — на Андрея, оценивая его спокойную уверенность. Страх постепенно уходил, сменяясь любопытством.

— У нас есть еда, — сказал Кай. — Рыба, водоросли, коренья. Вы голодны?

— У нас есть свои припасы, — сказал Андрей. — Но мы будем рады разделить с вами стол.

— Тогда идёмте. Вечером — общий костёр. Вы расскажете нам о своём острове. А мы — о своём.

Они пошли вверх по тропинке, в деревню. Хижины из дерева и тростника. Сети на кольях. Лодки-долблёнки, вытащенные на берег. Пахло рыбой, дымом и морем.

Простые рыбаки. Простые люди. Но люди.

Их теперь было больше, чем трое.

---

Вечером зажгли общий костёр. Рыбаки принесли рыбу, моллюсков, какие-то сладкие коренья, которые пекли в золе. Андрей и Лёха принесли свои припасы — вяленое мясо, ячменные лепёшки, сушёные ягоды, травяной чай. Маша разложила на плетёной циновке лекарства — на всякий случай.

Кай сидел у огня и смотрел на пламя.

— Вы сказали, что построили корабль сами. Из железа. Как?

— Долго, — сказал Андрей. — Мы нашли руду, выплавили металл, сделали инструменты. Потом — паровой двигатель. Потом — корабль.

— Паровой?

— Пар крутит винт. Винт толкает корабль. Ветер не нужен.

Кай покачал головой.

— У нас такого нет. У нас только дерево и камень. Иногда находим железо — но мало, очень мало. Старое, ржавое. Его хватает только на ножи.

— Откуда железо? — спросила Маша.

— Из земли. Иногда находим куски. Говорят, они упали с неба. Звёздное железо.

Метеоритное железо, понял Андрей. Редкое, но ценное. Наверное, всё их железо — из метеоритов.

— Мы можем дать вам больше, — сказал Андрей. — Железо. Инструменты. Лекарства.

Кай поднял глаза.

— Что вы хотите взамен?

— Ничего. Дружбу. Знания. Вы знаете море, рыбу, звёзды. Мы знаем металл, машины, медицину. Будем учиться друг у друга.

Старик долго молчал. Потом кивнул.

— Это хороший обмен. Равный.

Лёха взял гитару.

— Можно? — спросил он.

Кай не понял, но кивнул.

Лёха заиграл. Простую мелодию — мягкую, спокойную, как волны у берега. Рыбаки замерли. Дети подошли ближе.

Когда он закончил, Кай сказал:

— У нас тоже есть песни. Старые. Мы поём их у костра. Но такого инструмента у нас нет.

— Я сделаю вам такой же, — сказал Лёха. — Или научу делать.

Кай улыбнулся.

— Вы странные люди. Приплыли на железном корабле, предлагаете железо и лекарства, а взамен просите только дружбу.

— Этого достаточно, — сказала Маша.

— Да, — согласился Кай. — Этого достаточно.

Они сидели у костра до глубокой ночи. Звёзды горели над головой. Океан шумел внизу. Два острова, два народа, одна ночь.

Первый контакт состоялся. Впереди были годы дружбы, обмена, строительства. Новая глава их истории.

Завтра они вернутся на свой остров — чтобы рассказать остальным. А потом — снова сюда. С инструментами, с лекарствами, с подарками.

Мир стал больше.

Работаем.

Том 2:Глава 25: Чужие

Часть 25.1

Утро первого дня на рыбацком острове началось с крика петуха.

— У них есть петухи! — Лёха сел на циновке, протирая глаза. — Настоящие петухи! Я думал, мы единственные, у кого есть животные!

— У нас нет петухов, — сказала Маша. Она уже встала и проверяла свой медицинский ящик. — У нас козы, куры и кошки. Петухов не было.

— Значит, у них есть. Это же... это как дома!

Мы ночевали в гостевой хижине, которую Кай выделил нам вчера вечером. Крыша из пальмовых листьев, стены из плетёного тростника, пол — утоптанная земля, устланная циновками. Просто, чисто, уютно. На стенах висели связки сушёной рыбы и пучки трав.

Я вышел наружу. Деревня просыпалась. Дым от костров поднимался над хижинами, женщины носили воду от ручья, мужчины проверяли сети. Дети — человек семь — уже собрались у нашей хижины и смотрели на нас, как на пришельцев. Что, в общем-то, было правдой.

— Смотрите! — закричал один мальчишка. — Они вышли!

Дети замерли. Я поднял руку в приветствии. Они ответили тем же — неуверенно, но дружелюбно.

— Как тебя зовут? — спросил я мальчишку.

— Тим, — ответил он. — А ты — Железный Человек?

— Почему железный?

— У тебя корабль железный. И нож железный. И вообще.

— Я Андрей. Не железный. Просто строитель.

— А это кто? — он указал на Машу, которая вышла следом.

— Это Маша. Она врач. Лечит людей.

— Как наша бабушка Тина?

— Наверное. Только другими способами.

Тим задумался.

— У бабушки Тины есть травы. А у вас?

— У нас есть лекарства. И инструменты. Хочешь посмотреть?

Глаза у Тима загорелись. Через минуту вся ватага детей сидела вокруг Маши, пока она показывала стетоскоп, бинты и пузырёк с пенициллином. Они трогали инструменты, задавали вопросы, смеялись. Лёха在旁边 переводил — язык рыбаков был странным, но понятным, и он схватывал его на лету быстрее всех.

Кай подошёл, опираясь на посох.

— Вы уже нашли себе учеников.

— Они сами нас нашли, — сказал я.

— Дети всегда находят интересное. — Он посмотрел на Машу, которая показывала, как работает стетоскоп. — Твоя женщина — врач?

— Она не моя. Она сестра Лёхи. И да, она фельдшер.

— Фельд-шер. Я не знаю этого слова.

— Это значит — человек, который лечит. Как ваша Тина, но с другими знаниями.

— Тина уже стара. Она будет рада учиться.

Я кивнул. Это было именно то, о чём мы говорили вчера у костра. Обмен. Не просто дать железо — научить. Не просто привезти лекарства — показать, как их делать.

— Кай, — сказал я, — покажи мне вашу кузницу. Если она есть.

— Есть. Но она маленькая. И железо у нас — только то, что упало с неба.

— Звёздное железо. Метеоритное. Покажи.

Мы пошли через деревню. Хижины, сети, лодки-долблёнки, вытащенные на берег. Женщины плели корзины, мужчины чинили снасти. Всё из дерева, кости, камня. Ни единого гвоздя.

Кузница оказалась даже не кузницей — навесом с каменным очагом и большим плоским валуном вместо наковальни. Рядом лежали инструменты: каменные молотки, костяные зубила, пара ржавых железных ножей — сточенных до узких полосок.

— Вот, — сказал Кай. — Наше железо.

Я взял один из ножей. Анализ показал: железо с высоким содержанием никеля. Типичный метеоритный металл. Редкий, ценный, но его слишком мало.

— Мы можем дать вам больше, — сказал я. — У нас есть руда. Мы плавим железо из болотной руды и чёрного песка. Если хотите — научим.

Кай долго смотрел на меня.

— Зачем тебе это?

— Я уже говорил. Мы хотим дружить.

— Дружба — это хорошо. Но вы приплыли на железном корабле, привезли лекарства и железо. А просите только дружбу. Это странно.

— Мы жили одни больше двух лет. Двое. Потом трое. Мы думали, что мы единственные люди в этом мире. А теперь мы нашли вас. Для нас это... — я замолчал, подбирая слова. — Это больше, чем железо.

Кай кивнул медленно.

— Я понимаю. Одиночество — страшная вещь. Мы тоже думали, что одни. Теперь — нет.

Он протянул руку. Я пожал её.

— Учи нас, Железный Человек.

---

Часть 25.2

Вечером устроили общий ужин. Не просто костёр — праздник.

Рыбаки принесли всё лучшее: свежую рыбу, запечённую в листьях, моллюсков с травами, сладкие клубни, которые пекли в золе, какой-то напиток из забродивших ягод. Мы выставили свои припасы: вяленое мясо, ячменные лепёшки, сушёные ягоды, травяной чай. И железо. Несколько ножей, гвоздей, стамеску — простые вещи, которые для нас были обыденностью, а для них — чудом.

Кай держал новый нож в руках и молчал. Остальные рыбаки столпились вокруг, трогали лезвие, передавали друг другу.

— Острый, — сказал наконец Кай. — Очень острый. И тяжёлый. Настоящее железо.

— Мы сделаем ещё, — сказал я. — Топоры, пилы, молотки. Всё, что вам нужно.

— А мы что дадим вам? — спросил один из рыбаков. — У нас только рыба и дерево.

— Рыба и дерево — это много, — сказала Маша. — А ещё вы знаете море. Течения, ветра, где какая рыба ходит. Мы хотим учиться.

— И песни, — добавил Лёха. — У вас есть песни. Я хочу их записать.

Рыбаки переглянулись. Песни? Зачем кому-то их песни?

— У нас есть старая песня, — сказал Кай. — О том, как наши предки пришли из-за моря. Её поют только старики.

— Спойте, — попросил Лёха. — Пожалуйста.

Кай посмотрел на других стариков. Те кивнули. И он запел — низким, скрипучим голосом, но мелодия была красивой. Медленной, тягучей, как волны. Песня рассказывала о том, как «небо горело», а «море расступилось», и люди шли через «дыру в воздухе», пока не нашли этот остров. Лёха слушал, закрыв глаза. Маша записывала слова в блокнот. Я смотрел на лица рыбаков — старые, обветренные, освещённые пламенем костра.

Когда Кай закончил, была тишина.

— Это очень старая песня, — сказал он. — Мой дед пел её. И его дед. Никто не знает, что она значит.

— Мы знаем, — сказал я.

Кай поднял глаза.

— Мы тоже прошли через «дыру в воздухе». В нашем мире это называется аномалией. Мы провалились сюда из другого мира. Как ваши предки.

Рыбаки зашептались. Кай долго молчал, потом сказал:

— Значит, мы — один народ. Просто разделённый временем.

— Да, — сказала Маша. — Один народ. Теперь — снова вместе.

Костер горел до глубокой ночи. Лёха играл на гитаре, рыбаки подпевали свои песни, дети танцевали. Маша разговаривала с Тиной — старой знахаркой, которая знала все травы острова. Они обменивались рецептами: Тина показывала местные растения, Маша объясняла, как работает пенициллин.

Я сидел с Каем и чертил на песке схему сыродутной печи.

— Это не сложно, — объяснял я. — Глина, камни, древесный уголь. Температура — тысяча двести градусов. Руда восстанавливается до железа.

— Тысяча двести, — повторил Кай. — У нас нет такого жара.

— Будет. Мы сделаем меха. И научим вас.

— И вы ничего не хотите взамен?

— Только одно. Когда вы научитесь — научите других.

— Других? Разве есть ещё кто-то?

Я посмотрел на океан.

— Пока не знаю. Но если есть — мы должны быть готовы.

Кай кивнул.

— Это мудро. Мы согласны.

---

Часть 25.3

На третий день Маша устроила приём.

Весть о том, что «женщина-врач с железного корабля» лечит людей, разнеслась мгновенно. К нашей хижине выстроилась очередь. Старики с больными суставами, дети с царапинами и кашлем, рыбаки с нарывами от рыбьих костей, беременная женщина, которая хотела послушать сердце ребёнка.

Маша работала без перерыва. Она слушала, осматривала, накладывала повязки, давала лекарства. Тине она подарила запас бинтов и показала, как обрабатывать раны спиртом, чтобы не гноились.

— Откуда у тебя столько знаний? — спросила старуха.

— Я училась. В моём мире этому учат долго.

— Научи и нас.

— Научу. Для этого мы здесь.

Я в это время собирал кузницу. Настоящую — с каменным горном, мехами, наковальней. Рыбаки помогали: таскали камни, месили глину, раздували огонь. Я показывал, как работает ручной молот, как держать заготовку, как бить, чтобы металл слушался.

Лёха занимался с детьми. Он сделал им простую флейту из тростника и учил играть мелодию. Дети были в восторге. Взрослые смотрели и улыбались.

— Вы другие, — сказал Кай, наблюдая за нами. — Вы не просто даёте вещи. Вы даёте знания.

— Вещи ломаются, — сказал я. — Знания остаются.

— Вы хорошие люди, Железный Человек.

— Мы просто люди. Как вы.

Вечером, когда все разошлись, мы сидели на берегу втроём. Океан был спокоен, звёзды горели ярко. «Первопроходец» покачивался у причала — рыбаки соорудили для него временный пирс из брёвен.

— Ну что, — сказал Лёха. — Мы сделали это. Нашли людей.

— Нашли, — сказала Маша. — И они оказались хорошими.

— Это только начало, — сказал я. — Теперь нужно строить связь. Регулярные рейсы. Обмен. Школа. Больница.

— Школа и больница у них теперь есть, — сказала Маша. — Пусть маленькие, но есть.

— А ещё у них есть музыка, — добавил Лёха. — Я записал три песни. И научил Тима трём аккордам. У него талант.

— Значит, всё не зря.

— Не зря, — согласился Лёха. — Знаешь, о чём я думаю? О том, что мы построили мост. Не железный — человеческий. Между нашим островом и этим.

— И таких мостов может быть больше, — сказала Маша.

— Может, — сказал я. — Но это потом. Сначала — вернуться домой и рассказать. И привезти подарки.

— Когда отплываем?

— Завтра. На рассвете.

— Жалко уезжать, — сказал Лёха. — Я только начал привыкать.

— Мы вернёмся. Через неделю. И будем возвращаться снова и снова. Пока это не станет обычным делом.

Лёха улыбнулся.

— Обычное дело. Раньше обычным делом было выжить. А теперь — плавать между островами и учить людей.

— Это прогресс.

— Это жизнь.

---

Часть 25.4

Рассвет. «Первопроходец» стоял у пирса, готовый к отплытию.

Вся деревня вышла провожать. Кай стоял впереди с посохом. Тим держал флейту, которую вырезал сам по уроку Лёхи. Старая Тина принесла корзину сушёных трав — в подарок Маше.

— Это от сердца, — сказала она. — Для твоей больницы.

— Спасибо, — Маша приняла корзину. — Я привезу тебе ещё бинтов. И учебник. Я напишу его сама.

— Учебник?

— Книгу. С картинками. Как лечить болезни.

Тина поклонилась.

— Ты добрая женщина.

Кай подошёл ко мне.

— Железный Человек. Ты сказал — вы вернётесь через неделю.

— Да. Если погода позволит.

— Мы будем ждать. И хранить то, чему вы научили.

— Не просто хранить. Использовать.

— Это я и имел в виду.

Он протянул мне что-то — маленький костяной амулет на кожаном шнурке.

— Это наш знак. Знак гостя. Если когда-нибудь ты встретишь других, кто носит такой же, — знай: это друзья.

Я надел амулет.

— Спасибо. Я запомню.

Лёха обнял Тима на прощание.

— Практикуйся. Когда вернусь — проверю.

— Я буду играть каждый день! — пообещал мальчик.

— И петь. Не забывай петь.

Мы поднялись на борт. Маша встала у машинного телеграфа, Лёха — у швартовов. Я — в рубке.

— Малый вперёд.

Винт завращался. «Первопроходец» отошёл от пирса. Рыбаки махали руками, дети бежали по берегу. Тим играл на флейте — та самая мелодия, которую выучил вчера.

Лёха стоял на корме и смотрел на удаляющийся берег.

— Знаешь, — сказал он, когда остров превратился в точку, — это странно.

— Что?

— Мы нашли людей. Настоящих, живых людей. И они оказались... хорошими. Я думал, будет сложнее. Думал, они будут врагами. Или дикарями. А они — просто люди.

— Люди везде одинаковые, — сказала Маша. — Хотят есть, растить детей, петь песни.

— И дружить, — добавил Лёха.

— И дружить.

Я смотрел на компас. Курс — норд-ост. Домой.

Впереди было два дня пути. Потом — возвращение. Потом — снова сюда. Снова и снова, пока дорога между островами не станет привычной, как тропинка к ручью.

А потом — может быть — дальше.

Но это потом.

Сейчас мы возвращались домой.

Работаем.

Том 2:Глава 26: Возвращение

Часть 26.1

Двое суток обратного пути. «Первопроходец» рассекал волны, и каждый оборот винта приближал нас к дому. Погода держалась ясная, ветер — попутный, парус помогал экономить уголь. Мы шли тем же курсом, что и на юго-запад, только теперь — на норд-ост. Домой.

Лёха сидел на палубе с гитарой, но не играл. Просто смотрел на океан. Он много молчал в эти дни — не так, как обычно, когда молчание было передышкой между потоками слов. Это было другое молчание. Задумчивое.

— О чём думаешь? — спросила Маша, садясь рядом.

— О том, что мы теперь не одни. Я два года мечтал об этом дне. Представлял, как мы найдём людей. Что я им скажу. Как они отреагируют. И всё получилось не так.

— Не так — это как?

— Лучше. Я думал, они будут... не знаю. Дикими. Или испуганными. Или агрессивными. А они — просто люди. Как мы. Со своими песнями, со своими историями, со своей жизнью. Мы им нужны, а они — нам. Это... правильно.

— Ты хотел быть героем, который спасёт дикарей?

— Может быть. Немного. — Он усмехнулся. — Глупо, да?

— Нет. Это по-человечески. Но то, что получилось — лучше. Мы не спасаем их. Мы дружим.

Лёха кивнул. Взял гитару и начал наигрывать мелодию — ту самую, рыбацкую, которую пел Кай у костра.

— Я хочу её записать, — сказал он. — Нотами. Чтобы не забыть.

— Ты знаешь ноты?

— Немного. Андрей сделал мне бумагу и чернила. Я записываю всё, что слышу. Их песни, наши песни. Это важно.

— Ты стал настоящим летописцем.

— Я стал тем, кем всегда хотел. Только гитара у меня теперь самодельная, а слушатели — рыбаки и вы двое. Но это лучшая аудитория в моей жизни.

Я стоял у штурвала и слушал их разговор. Лёха действительно изменился. Он всё так же шутил и болтал без умолку, но теперь в его словах появилась глубина. Два года на острове сделали его серьёзнее — не сломали, а закалили.

Впереди показалась знакомая полоска земли. Наш остров. Наш дом.

— Земля! — крикнул я. — Курс на маяк!

Маяк стоял на скале, белый и высокий, и ждал нас. Мы возвращались.

---

Часть 26.2

Бухта встретила нас тишиной. Всё было на своих местах: дом на холме, купальни, лесопилка, больница, школа. Никто не приходил сюда без нас. Всё ждало хозяев.

Мы пришвартовались у пирса. Лёха первым спрыгнул на доски, потянулся.

— Дома! Пахнет сосной и дымом. И немножко серой от источников. Лучший запах в мире.

Маша спустилась следом, держа корзину с травами, подаренными Тиной. Я заглушил двигатель, проверил швартовы.

— Надо проверить всё хозяйство, — сказал я. — Печь, генератор, водопровод. Мы отсутствовали почти неделю.

— Сначала — еда, — сказала Маша. — У нас остались припасы, но свежее мясо и рыба не помешают.

— Я проверю силки, — вызвался Лёха. — И коз. Надеюсь, они не разнесли загон.

Козы не разнесли загон. Куры, оказывается, снесли за время нашего отсутствия десяток яиц. Силки принесли двух зайцев. Всё было в порядке. Дом стоял. Печь дышала. Водопровод работал.

Мы разожгли огонь, приготовили ужин — похлёбку из зайчатины с сушёными грибами и травами. Сидели за столом втроём, смотрели в окно на закат.

— Странно, — сказал Лёха. — Мы вернулись домой, а я чувствую... пустоту. Как будто чего-то не хватает.

— Рыбаков, — сказала Маша. — Мы привыкли к ним за эти дни.

— Да. Особенно к Тиму. Он такой смешной. Всё время спрашивал: «А как это работает? А почему? А можно я попробую?» Я ему флейту подарил.

— Я знаю. Ты рассказывал. Три раза.

— Извини. — Лёха смутился. — Просто я скучаю по ним. Это глупо — мы были там всего три дня.

— Это не глупо, — сказал я. — Мы нашли людей. Своих. Это меняет всё.

— Что будем делать теперь? — спросила Маша.

— Вернёмся к ним. Через неделю, как обещали. С инструментами, с лекарствами, с подарками. А потом — снова и снова. Пока это не станет обычным делом.

— А потом?

— А потом — посмотрим. Может, найдём ещё острова. Может, построим ещё корабли. Может быть, однажды поймём, как работает аномалия, и сможем вернуться на Землю.

— Ты хочешь вернуться? — спросил Лёха.

Я задумался.

— Не знаю. Раньше — хотел. А теперь... У нас здесь дом. Дело. Люди, которым мы нужны. Там, на Земле, я был просто строителем-недоучкой. Здесь я — инженер, учитель, строитель. Здесь я нужен.

— Ты и там был бы нужен.

— Может быть. Но здесь — по-другому.

Маша кивнула.

— Я понимаю. Я здесь — врач. Настоящий. С больницей и пациентами. Там я была бы студенткой. Здесь я уже спасла жизнь — твою, Андрей, когда ты обжёгся. И свою, когда ты спас меня.

— Мы все спасли друг друга, — сказал Лёха. — По-разному. Много раз.

— Да. — Я встал, подошёл к доске со списком. — Поэтому мы идём дальше. Завтра — ревизия. Послезавтра — подготовка к следующему рейсу. Через неделю — снова в море.

— А сегодня? — спросил Лёха.

— Сегодня — отдых. Мы заслужили.

Лёха взял гитару и заиграл — тихо, спокойно. Маша сидела у окна и смотрела на маяк. Я стоял у доски и думал о том, сколько ещё предстоит сделать.

Впереди были новые рейсы. Новые встречи. Новые проекты.

Но сегодня мы были дома.

---

Часть 26.3

Неделя пролетела быстро.

Мы провели ревизию всего хозяйства. Генератор работал стабильно. Печь для обжига требовала мелкого ремонта — я заменил несколько кирпичей в своде. Водопровод был в порядке. Дом дышал теплом, купальни парили, маяк светил каждую ночь.

Маша готовила новую партию лекарств. Она решила, что в следующий рейс отвезёт рыбакам не только готовые препараты, но и саженцы лекарственных трав. Чтобы они могли выращивать их сами.

— Если научить Тину, — объясняла она, — она сможет лечить своих даже без меня. Это важно.

— Ты хочешь, чтобы они стали независимыми?

— Да. Мы не всегда сможем приплывать. Шторм, поломка, что угодно. Они должны уметь справляться сами.

— Согласен. — Я обдумывал её слова. — Я тоже хочу, чтобы они сами плавили железо. Я оставлю им чертежи печи и мехов. И инструменты.

— А я — ноты, — сказал Лёха. — Я записал их песни. И свои. Сделаю им песенник.

— Песенник? — Маша улыбнулась. — Ты серьёзно?

— Абсолютно. Музыка — это тоже цивилизация. Без песен люди — просто выживальщики. А с песнями — народ.

Я не спорил. Лёха был прав.

За день до отплытия я сидел в мастерской и проверял инструменты. Топоры, ножи, стамески, гвозди — всё, что мы обещали рыбакам. Маша упаковывала лекарства в водонепроницаемые мешки. Лёха переписывал ноты на берестяные листы.

— Андрей, — позвал он. — А как мы назовём их остров? У них же нет названия.

— У них есть. Они называют его просто «Дом».

— «Дом»... Это красиво. А наш?

— У нашего тоже нет названия.

— Может, дадим? Оба острова должны иметь имена. Чтобы на карте было понятно.

Я задумался. Название — это важно. Имя даёт месту душу.

— Наш — «Первый», — сказала Маша. — Потому что мы здесь начали.

— А их — «Второй»? — Лёха сморщил нос. — Скучно.

— Тогда «Надежда». Потому что мы нашли их, когда уже потеряли надежду.

— «Надежда», — повторил Лёха. — Мне нравится. А наш?

— «Основа», — сказал я. — Мы здесь заложили основу всего.

— «Основа» и «Надежда». Два острова. Два имени.

Лёха взял уголёк и подошёл к карте, которая висела на стене. Дописал под нашим островом: «Основа». Под рыбацким: «Надежда».

— Теперь это официально, — сказал он. — У нас есть карта с именами.

— Осталось нанести их на глобус, — сказала Маша.

— Сделаем глобус. Когда поймём, какой формы этот мир.

— Может, он такой же, как Земля?

— Может. А может — нет. Узнаем.

Я смотрел на карту. Два острова. Два имени. Два народа, которые теперь — один.

Завтра мы снова отправимся в путь. Но теперь — не в неизвестность. Теперь — к друзьям.

Работаем.

ТОМ 3:Глава 27: Обмен

Часть 27.1

Второй рейс на «Надежду» начался буднично. «Первопроходец» отошёл от пирса на рассвете — мы привыкли к этому маршруту, как привыкают к тропинке от дома до ручья. Те же сто двадцать километров, те же двое суток, тот же океан. Но теперь мы везли не просто подарки — мы везли будущее.

Трюм был забит под завязку. Инструменты: топоры, ножи, стамески, молотки, гвозди. Лекарства: пенициллин, обезболивающее, бинты, мази. Саженцы лекарственных трав в глиняных горшках — Маша ухаживала за ними всю дорогу. И главное — чертежи. Я нарисовал их на бересте: сыродутная печь, меха, наковальня. Всё, что нужно для первой кузницы.

— Они ждут нас, — сказал Лёха, стоя на носу. — Я чувствую.

— Ты всегда всё чувствуешь, — отозвалась Маша.

— Это потому что я музыкант. У меня душа тонкая.

Маша фыркнула. Она сидела на палубе и проверяла лекарства — пересчитывала пузырьки, поправляла упаковку. За последние недели она стала спокойнее. Может быть, потому что привыкла к острову. Может быть, потому что нашла своё место. Она больше не была «сестрой Лёхи» — она была нашим врачом, нашим химиком, нашим вторым пилотом. И она была красива. Я замечал это всё чаще — как она поправляет волосы, как щурится на солнце, как улыбается, когда что-то получается. Я не говорил об этом. Просто замечал.

— Андрей, ты опять завис, — Лёха помахал рукой перед моим лицом. — Курс держи, капитан.

— Держу.

— О чём думал?

— О шахте. Надо разведать восточный берег.

— Врёшь. Но я не буду допытываться.

Он ухмыльнулся и ушёл в каюту. Я остался у штурвала. Маша подошла через минуту — просто встала рядом и смотрела на океан.

— Ты правда думаешь о шахте? — спросила она.

— Да. Но не только.

— О чём ещё?

Я помолчал.

— О том, как всё изменилось. Раньше мы просто выживали. Теперь — строим для других. Это... другое.

— Приятное?

— Да. Приятное.

Она кивнула. Мы стояли рядом и смотрели, как солнце поднимается над океаном. Впереди была «Надежда». И что-то ещё — что-то, чему я пока не мог подобрать название.

---

Часть 27.2

На пирсе нас встречали.

Кай стоял на том же месте, что и в первый раз — высокий, седой, с посохом. Рядом с ним — молодые рыбаки, которые вызвались учиться кузнечному делу. Я не знал их имён — только лица, запомнившиеся по первому визиту. Один из них, высокий парень с широкими плечами, смотрел на меня особенно пристально.

— Ты главный? — спросил я его.

— Я просто рыбак. Но хочу учиться.

— Как зовут?

— Рыбаки зовут меня Большим. Потому что я большой.

— Будешь молотобойцем. Это тяжёлая работа.

— Я готов.

Мы разгрузили корабль. Инструменты сложили у будущей кузницы — пока это был просто навес с каменным очагом. Я показал Большому чертежи.

— Здесь будет горн. Здесь — наковальня. Меха — вот такие, из кожи и дерева. Ты умеешь работать с кожей?

— Умею. Мы делаем из неё лодки.

— Хорошо. Тогда начнём.

Маша ушла с Каем в деревню — её ждали больные. Старая знахарка, которую все называли просто Бабушка, уже ждала её у хижины с целым списком недугов: у одного рыбака нарыв на руке, у ребёнка кашель, у беременной женщины отёки. Маша разложила инструменты и начала приём. Я слышал, как она объясняет Бабушке про чистоту и кипячение, и улыбнулся про себя. Она всегда учила. Даже когда лечила.

Я работал с Большим до вечера. Он оказался способным — схватывал на лету, не боялся огня, держал молот твёрдо. Мы сложили горн, установили меха, подготовили наковальню. К вечеру кузница была готова к первой плавке.

— Завтра, — сказал я. — Завтра сделаем первое железо.

Большой кивнул. Он мало говорил, но много делал. Это мне нравилось.

---

Часть 27.3

Вечером был костёр. Рыбаки принесли рыбу, мы — свои припасы. Кай сидел у огня и смотрел на пламя.

— Ты говорил, что твой народ пришёл из-за моря, — сказал я. — Ты помнишь легенду?

— Помню. Её поют старики. Хочешь послушать?

— Да.

Кай кивнул старухе, сидевшей рядом. Она запела — низким, скрипучим голосом. Мелодия была медленной, тягучей, как волны. Слова — странные, старые, но я понимал их: «Небо горело, море расступилось, и люди шли через дыру в воздухе, пока не нашли этот остров».

Когда песня закончилась, была тишина.

— Это про аномалию, — сказал я. — Про переход между мирами.

— Мы не знаем, что это значит, — сказал Кай. — Это просто старая песня.

— Нет. Это история. Ваши предки прошли через то же, через что прошли мы. Только давно — может быть, сотни лет назад.

— Значит, мы — один народ?

— Один. Просто разделённый временем.

Кай долго молчал. Потом поднял кружку с травяным чаем.

— Тогда выпьем за наш народ. За тех, кто пришёл. И за тех, кто остался.

Мы выпили. Лёха взял гитару и заиграл — тихо, мягко. Маша сидела рядом со мной. Её плечо почти касалось моего. Она передала мне кружку, и наши пальцы встретились. На секунду. Но я запомнил это прикосновение. И она, кажется, тоже — потому что чуть покраснела и отвела взгляд.

Лёха заметил. Он ухмыльнулся, но ничего не сказал. Просто продолжал играть.

---

Часть 27.4

На обратном пути мы говорили о будущем.

«Первопроходец» шёл на северо-восток, к «Основе». Лёха спал в каюте — устал после праздника. Мы с Машей стояли на палубе вдвоём. Ночь была ясной, звёзды отражались в спокойной воде.

— О чём думаешь? — спросила она.

— О шахте. На восточном берегу. Там угольный пласт, но я хочу копнуть глубже. Может быть, под углём есть что-то ещё.

— Что?

— Металлы. Железо, медь, может быть, олово. Если найдём — сможем делать больше.

— Я пойду с тобой.

— Это опасно. Шахта — не мастерская.

— Я знаю. Но ты один не полезешь. — Она помолчала. — Ты всегда всё делаешь один. Я хочу помогать.

— Ты помогаешь. С лекарствами, с больницей, с...

— Я хочу помогать тебе.

Я посмотрел на неё. Она смотрела на звёзды. Профиль — тонкий, с острыми скулами, как у Лёхи, но мягче. Волосы выбились из хвоста и падали на плечи. Она была красива. И она была рядом.

— Хорошо, — сказал я. — Пойдём вместе.

— Когда?

— Через неделю. Подготовим инструменты, проверим крепления в старой штольне. И пойдём.

— Я буду готова.

Мы стояли на палубе, пока не показался маяк. Его свет был знакомым, родным. «Основа» ждала нас.

Через неделю мы начнём новую разведку. А пока — домой.

Работаем.

ТОМ 3:Глава 28: Уголь и железо

Часть 28.1

Неделя пролетела быстро. Мы подготовили инструменты, проверили крепления в старой штольне, заточили кирки. Лёха вызвался пойти с нами, но в последний момент его отвлекли — Тим и ещё двое мальчишек с «Надежды» приплыли на попутной лодке и умоляли научить их новой песне. Лёха развёл руками:

— Искусство требует жертв. Вы идите, а я буду сеять разумное, доброе, вечное.

— Ты просто не хочешь копать, — сказала Маша.

— И это тоже. Но песня правда важная! Это про кита, который проглотил луну. Рыбаки будут в восторге.

Я не стал спорить. Мы погрузили инструменты в вагонетку и покатили её по рельсам к восточному берегу. Рельсы мы проложили ещё год назад — от шахты до кузницы, чтобы возить уголь. Сейчас вагонетка везла кирки, фонари, бухту верёвки и запас воды.

Утро было ясным, океан блестел на солнце. Маша шла рядом со мной и смотрела на скалы. Она надела рабочую куртку — старую, с нашивкой «СМУ-4», которую я отдал ей месяц назад. Куртка была ей велика, но она закатала рукава и выглядела... по-своему. Как часть команды.

— О чём думаешь? — спросила она.

— О том, что мы делали год назад. Помнишь, как ты появилась?

— Помню. Ты был мокрый и злой.

— Я был сосредоточен.

— Ты был мокрый, злой и сосредоточен. И первым делом спросил про медицину.

— Это было важно.

— Да. — Она улыбнулась. — Ты всегда думаешь о деле. Даже когда на пляже появляется незнакомая девушка.

— Ты не была незнакомой. Ты была сестрой Лёхи.

— И всё?

Я замолчал. Она тоже. Мы оба понимали, что разговор пошёл куда-то не туда — или туда, куда мы оба не решались идти.

— Пришли, — сказал я.

Штольня зияла чёрным провалом в скале. Я зажёг фонарь и шагнул внутрь. Маша — за мной.

---

Часть 28.2

В старой части шахты было сухо и тихо. Дубовые стойки, которые я поставил ещё при первой проходке, держали свод. Угольный пласт уходил вглубь под углом — чёрный, блестящий, он крошился под ногами. Я провёл рукой по стене. Антрацит. Девяносто два процента углерода. Лучшее топливо для паровых двигателей.

Мы дошли до тупика. Здесь мы остановились в прошлый раз — дальше не копали, хватало угля с верхних слоёв.

— Теперь копаем, — сказал я.

— Куда?

— Вниз. Угольный пласт уходит под углом. Под ним могут быть другие породы. Если повезёт — железная руда.

Я взял кирку и начал бить. Маша светила фонарём. Работать в шахте было тяжело — воздух сухой, пыль висела в свете фонаря, каждый удар отдавался эхом. Но я привык. За эти годы я перекопал столько земли и камня, что руки делали всё сами.

Через час уголь кончился. Пошёл серый сланец — пустая порода. Ещё полчаса — и порода изменилась. Стала темнее, тяжелее. Я поднёс фонарь ближе.

Сидерит. Карбонат железа. Содержание железа — 48%. Пригоден для выплавки.

— Железная руда, — сказал я. — Под углём.

— Много?

Я осветил стену. Пласт тянулся далеко — насколько хватало света фонаря.

— Много. Очень много.

Маша подошла ближе, коснулась породы.

— Выглядит как обычный камень.

— Это не камень. Это будущее. Корабли, инструменты, двигатели. Всё, что мы строим, требует железа. Теперь у нас его будет вдоволь.

— Значит, копаем дальше?

— Копаем.

Я бил ещё два часа. Руда становилась богаче. Железо — 52 процента, 55, 58. А потом пошёл другой слой. Тёмный, почти чёрный, с металлическим блеском. Я замер. Сердце застучало быстрее.

Магнетит. Fe₃O₄. Содержание железа — 72%. Высококачественная руда.

— Семьдесят два процента, — прошептал я. — Это как чёрный песок на пляже. Только в скале. Чистый концентрат.

— Это хорошо?

— Это отлично. Лучше болотной руды. Лучше всего, что у нас было.

Я повернулся к Маше. Она стояла близко — ближе, чем обычно. Свет фонаря падал на её лицо, и в этом свете глаза казались почти чёрными. Она смотрела на меня — не на руду, не на стену. На меня.

— Ты счастлив, — сказала она.

— Да.

— Я люблю смотреть, как ты находишь что-то новое. У тебя лицо меняется. Ты становишься... живым.

— Я всегда живой.

— Нет. Иногда ты — машина. Строишь, считаешь, работаешь. А когда находишь — ты человек.

Я не знал, что ответить. Она была права. Я действительно оживал, когда находил что-то новое. Но сейчас я ожил не только из-за руды. Она стояла слишком близко. И я чувствовал тепло её плеча.

— Нам надо возвращаться, — сказал я. — Батареи садятся.

— Да. Надо.

Она не двинулась с места. Я тоже.

— Андрей.

— Что?

— Ничего. Просто... ничего.

Она повернулась и пошла к выходу. Я постоял ещё секунду, глядя ей вслед. Потом взял образцы руды и пошёл за ней.

---

Часть 28.3

Вечером мы разложили образцы на столе. Чёрный магнетит, серый сидерит, бурый лимонит с болота. Три источника железа. Три способа получить металл. Я сидел и смотрел на них, как на сокровища. Потому что это и были сокровища.

— Это меняет всё, — сказал я. — Раньше мы зависели от болота и чёрного песка. Теперь у нас шахта. Глубинная. С большим запасом.

— На сколько хватит? — спросила Маша.

— На десятки лет. Может, на сотни. Трудно сказать, пока не разведаем дальше.

— И что мы будем делать с таким количеством железа?

— Строить. Новый корабль. Инструменты для рыбаков. Может быть, железные опоры для моста. Может быть, рельсы для вагонеток по всему острову.

— Рельсы — это хорошо, — сказал Лёха, появляясь в дверях. — Но вы пропустили потрясающую репетицию. Тим уже играет «Кита, который проглотил луну» без единой ошибки.

— Это прекрасно, — сказала Маша.

— А у вас что? — он подошёл к столу, взял кусок магнетита. — Тяжёлый. Это то, о чём я думаю?

— Да. Железная руда. Высокого качества.

— Значит, теперь мы — железные короли?

— Мы — инженеры. Но железо нам пригодится.

Лёха кивнул, но смотрел не на руду. Он переводил взгляд с меня на Машу и обратно. Я заметил. Маша тоже заметила.

— Что? — спросила она.

— Ничего. Просто вы какие-то... другие. После шахты. Как будто нашли не только железо.

— Мы устали, — сказал я. — Весь день копали.

— Конечно. Устали. — Он улыбнулся. — Ладно. Я пойду спать. А вы... тоже отдыхайте.

Он вышел. В доме стало тихо. Мы с Машей остались вдвоём у стола с образцами.

— Он что-то подозревает, — сказала Маша.

— Что именно?

— Не знаю. Что-то.

— А есть что подозревать?

Она посмотрела на меня. Долго. Спокойно.

— Я не знаю, Андрей. Есть?

Я молчал. Я строил. Я считал. Я рассчитывал нагрузки, плавил металл, прокладывал рельсы. Но сейчас — сейчас я не мог рассчитать ничего.

— Не знаю, — сказал я. — Но я хочу узнать.

Она кивнула. Медленно.

— Тогда узнаем. Не сегодня. Но узнаем.

Она встала и пошла к двери. У порога обернулась.

— Спокойной ночи, Андрей.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась. Я сидел у стола и смотрел на образцы. Магнетит, сидерит, лимонит. Три источника железа. И что-то ещё — что-то, чему я пока не мог подобрать название. Но я знал: это что-то важнее любого металла.

Завтра мы начнём разработку шахты. А послезавтра — новый рейс на «Надежду». И где-то между этими делами я найду время для разговора. Для того разговора, который мы оба откладывали.

Но не сегодня.

Сегодня — спать.

Работаем.

ТОМ 3:Глава 29: Третий рейс

Часть 29.1

— Курс зюйд-вест, скорость восемь узлов, — сказал я. — Держи штурвал.

Маша взялась за рукоятки. Руки у неё дрожали — самую малость, но я заметил.

— Я никогда не управляла кораблём.

— Ты управляла лодкой. Принцип тот же. Только корабль тяжелее и слушается медленнее. Держи курс по компасу. Я рядом.

Мы стояли в рубке «Первопроходца». Океан был спокоен — лёгкая зыбь, редкие барашки на волнах. Идеальная погода для учёбы. Лёха сидел на палубе с гитарой и делал вид, что не смотрит на нас. Но я знал — он смотрит. И улыбается.

— А если я ошибусь? — спросила Маша.

— Ошибёшься — исправим. На то и ученье.

— Ты всегда так спокоен?

— Нет. Но когда учу — да. Иначе нельзя.

Она кивнула и сосредоточилась на компасе. Я стоял рядом и поправлял её — мягко, без нажима. Моя рука легла на её ладонь, когда она слишком сильно сжала штурвал. На секунду. Она не отдёрнула руку. Я тоже.

— Расслабь пальцы, — сказал я. — Корабль чувствует напряжение. Если ты напряжена — он тоже.

— Как лошадь?

— Как машина. Но да, похоже.

Через час она уже держала курс уверенно. Ещё через час — научилась чувствовать волну. К полудню я отошёл к карте и просто смотрел, как она управляет кораблём. Маша стояла у штурвала — прямая, сосредоточенная, с выбившейся прядью волос у виска. Она была красива. Не той красотой, что бросается в глаза — тихой, спокойной, надёжной.

Лёха просунул голову в рубку.

— Ну как, капитан Маша?

— Капитан Маша ведёт корабль, — ответила она, не оборачиваясь. — Не отвлекай.

— Понял. Молчу. Горжусь.

Он исчез. Я услышал, как он снова заиграл на гитаре — что-то весёлое, ритмичное. Маша улыбнулась — уголками губ.

— Он всегда такой?

— Всегда. С первого дня.

— Я скучала по нему. Два года. Думала, что никогда не увижу.

— Теперь видишь.

— Да. Теперь — да.

Она замолчала. Я не спрашивал. Если захочет — расскажет сама.

---

Часть 29.2

На «Надежду» мы пришли к вечеру второго дня. Пирс уже не был пустым — рыбаки знали наш график и встречали. Кай стоял на своём обычном месте, опираясь на посох. Рядом с ним — Большой, который теперь почти не уходил из кузницы. И другие — рыбаки, женщины, дети. Тим держал флейту и махал нам издалека.

— Железный Человек! — закричал он, когда шлюпка коснулась песка. — Я новую песню выучил! Про кита!

— Потом сыграешь, — сказал Лёха, спрыгивая на берег. — Сначала — разгрузка.

В этот рейс мы привезли инструменты для кузницы и лекарства. Маша сразу ушла с Бабушкой — старой знахаркой — смотреть больных. Я направился к кузнице. Большой ждал меня там.

— Горн работает, — сказал он. — Я сделал пять ножей. Хочешь посмотреть?

— Показывай.

Ножи лежали на деревянном столе — пять штук, один к одному. Ровные лезвия, аккуратные рукояти из рыбьей кости, обмотанные кожей. Я взял один, проверил баланс. Хорошо. Очень хорошо для ученика.

— Ты делал это сам?

— Да. По твоим чертежам.

— Отлично. Теперь покажи, как ты работаешь с мехами.

Он встал к горну, раздул огонь. Я смотрел, как он нагревает заготовку, как бьёт молотом — ровно, без суеты. За два месяца он стал кузнецом. Настоящим.

— Ты быстро учишься, — сказал я.

— У меня хороший учитель.

Я кивнул. Не люблю, когда хвалят в лицо, но тут было заслуженно.

К вечеру мы собрались у костра. Кай, Большой, Тим, другие рыбаки. Мы привезли с собой сушёное мясо и лепёшки из ячменя — Маша настояла, чтобы рыбаки попробовали наши продукты. «Пусть знают, что можно выращивать самим», — сказала она.

После ужина Кай заговорил о прошлом.

— Вы говорили, что пришли из другого мира. Расскажите о нём.

Мы переглянулись. Лёха отложил гитару.

— Наш мир похож на этот, — начал он. — Там тоже есть океаны, острова, леса. Но людей больше. Гораздо больше. Города, машины, самолёты.

— Самолёты?

— Летающие корабли. Как птицы, только железные.

Рыбаки зашептались. Кай поднял руку, и все замолчали.

— У нас есть легенда, — сказал он. — О том, как предки пришли из-за моря. Они говорили о «дыре в воздухе». И о мире, где «небо горело».

— Это мог быть наш мир, — сказал я. — Аномалия могла открываться не один раз. Ваши предки могли пройти через неё сотни лет назад.

— Значит, мы — братья?

— Да. Братья, разделённые временем.

Кай долго молчал. Потом встал и поклонился — низко, по-стариковски.

— Тогда мы — один народ. И я рад, что мы встретились.

---

Часть 29.3

Ночью я не спал. Вышел на берег, сел на камень у воды. Звёзды горели ярко, Млечный Путь пересёк небо. Океан был спокоен — только волны тихо шелестели о песок.

Маша пришла через полчаса. Села рядом, не спрашивая разрешения.

— Тоже не спится?

— Думаю.

— О чём?

— О том, что сказал Кай. О братьях. О том, что мы теперь — один народ.

— Это хорошо?

— Да. Просто... ответственно. Раньше я отвечал только за нас. За тебя, за Лёху. Теперь — за них. За весь этот остров.

— Ты справишься.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты — Андрей. Ты построил дом из ничего. Ты выплавил железо из болотной грязи. Ты сделал паровой двигатель. Ты научил рыбаков ковать ножи. Ты справишься с чем угодно.

— Это не я. Это мы.

— Мы — это ты, я и Лёха. Но ты — тот, кто ведёт. Без тебя мы бы не справились.

Я посмотрел на неё. Она сидела близко — плечо к плечу. В лунном свете её лицо казалось бледным, а глаза — огромными.

— Без вас я бы справился, — сказал я. — Но это была бы не жизнь. Это было бы выживание. Лёха сделал этот мир живым. А ты...

— Что я?

— Ты сделала его осмысленным. Раньше я строил, потому что надо. Теперь — потому что хочу. Для кого-то.

Она молчала. Потом тихо сказала:

— Для кого?

— Для тебя. Для Лёхи. Для них. — Я кивнул в сторону деревни. — Для всех.

— А для себя?

— Для себя — тоже. Но это не главное.

Она положила голову мне на плечо. Просто так — без слов, без объяснений. Я замер. Сердце застучало быстрее. Я не двигался — боялся спугнуть момент.

— Ты тёплый, — сказала она.

— Это от костра. Я у огня сидел.

— Нет. Ты всегда тёплый. Даже когда молчишь.

Я не знал, что ответить. Поэтому просто сидел и смотрел на звёзды. Её голова лежала на моём плече, и это было правильно. Как будто так и должно быть.

Мы просидели так до рассвета. Не говорили больше ни слова. Слова были не нужны.

---

Часть 29.4

Утром, перед отплытием, Кай отвёл меня в сторону.

— Твоя женщина, — сказал он. — Она хорошая.

— Она не моя.

— Нет. Твоя. Я старик, я вижу. Ты тоже это знаешь. Просто ещё не сказал ей.

— Это сложно.

— Сложно строить корабли. Любить — просто. Просто нужно решиться.

Я посмотрел на Машу. Она стояла на пирсе с Тимом и слушала, как тот играет на флейте. Увидела меня — улыбнулась. Чуть-чуть. Одними уголками губ.

— Может быть, — сказал я. — Когда-нибудь.

— Когда-нибудь — это не ответ. — Кай покачал головой. — Мы живём недолго. Не жди слишком долго.

— Ты говоришь как Лёха.

— Значит, твой друг — мудрый человек.

Я хмыкнул. Лёха — мудрый. Кто бы мог подумать.

На обратном пути Маша снова стояла у штурвала. Теперь — увереннее. Я сидел рядом и смотрел на компас. Лёха спал в каюте — он устал, потому что полночи играл рыбакам.

— Андрей, — сказала Маша.

— Да?

— То, что ты сказал ночью. Про то, что я сделала твой мир осмысленным. Это правда?

— Я не говорю того, чего не думаю.

— Тогда... — она запнулась. — Тогда я рада, что я здесь. Не потому что это мой долг — быть с братом. А потому что...

Она не закончила. Я подождал. Она покачала головой.

— Не сейчас. Когда-нибудь — скажу.

— Когда-нибудь — это не ответ, — повторил я слова Кая.

— Тогда — скоро. Обещаю.

Я кивнул. Впереди была «Основа». Дом. Наши проекты. Наши планы.

И что-то ещё — то, чему мы оба пока не могли подобрать название.

ТОМ 3:Глава 30

Глава 30: Ночь у маяка

Часть 30.1

Маяк требовал ухода. Каждую неделю я поднимался наверх — проверить лампу, почистить линзу, смазать механизм. Работа была простая, но важная: если маяк погаснет, «Первопроходец» не найдёт дорогу домой. Мы с Лёхой дежурили по очереди. Но сегодня Лёха сказал, что устал, и попросил Машу подменить его.

— Ты же знаешь, я не разбираюсь в механизмах, — сказала она.

— Андрей разбирается. Он тебе покажет.

Лёха подмигнул мне. Я сделал вид, что не заметил. Маша — тоже.

Мы поднялись на маяк перед закатом. Я шёл первым, она — за мной. Винтовая лестница была узкой, приходилось держаться за перила. Я слышал её дыхание за спиной.

— Высоко, — сказала она.

— Двадцать метров. Зато вид хороший.

Наверху была маленькая площадка, огороженная перилами. Линза — стеклянная, с ручной полировкой, вращалась на масляном подшипнике. Я проверил механизм: всё работало ровно.

— Вот это — лампа, — показал я. — Масляная, с подогревом. Светит на пятнадцать километров. Линза собирает свет в луч.

— Ты сам её сделал?

— Линзу — да. Механизм — тоже. Лампа — из металла и стекла. Всё наше.

Маша провела рукой по стеклу линзы.

— Красиво. Как большая лупа.

— Это линза Френеля. Упрощённая версия. На Земле такие ставят на настоящих маяках.

— Ты скучаешь по Земле?

Я задумался.

— Раньше — да. Особенно по первым месяцам. А теперь... У нас здесь дом. Дело. Люди. Я не знаю, что бы я делал на Земле.

— Строил бы.

— Наверное. Но здесь я строю для своих. Это другое.

Маша кивнула. Мы стояли на площадке и смотрели, как солнце садится в океан. Небо было оранжевым, потом розовым, потом тёмно-синим. Зажглись первые звёзды.

— Пора, — сказал я. — Зажигаем.

Я повернул рычаг. Масло потекло в лампу, фитиль вспыхнул. Свет залил площадку, отразился в линзе и ушёл в океан — длинный, ровный луч. Маша зажмурилась.

— Ярко.

— Привыкнешь. Смотри.

Она открыла глаза. Луч маяка уходил за горизонт, туда, где была «Надежда». Где-то там, в темноте, рыбаки видели этот свет и знали: мы здесь.

— Это как... — она запнулась. — Как обещание. Что мы вернёмся.

— Да. Маяк — это обещание. Я поэтому его и построил.

---

Часть 30.2

Мы остались наверху. Дежурство длилось до рассвета, и я обычно коротал его с книгой или чертежами. Но сегодня я не взял ничего. Только термос с травяным чаем и две кружки.

— Ты предусмотрительный, — сказала Маша, принимая кружку.

— Привычка. Лёха говорит, что я всегда готовлюсь к худшему.

— А ты?

— Я готовлюсь к любому варианту. Чай хочешь?

— Хочу.

Мы сидели на деревянной скамье, которую я сколотил год назад. Луч маяка вращался за спиной, освещая нас через равные промежутки. Свет — темнота — свет — темнота. Как дыхание.

— Расскажи о своём отце, — попросила Маша.

Я молчал. Об отце я не говорил никому — даже Лёхе. Но Маша смотрела на меня спокойно, без жалости. Просто ждала.

— Он был прорабом. Хорошим. Справедливым. Учил меня всему — как класть кирпич, как читать чертежи, как считать смету. Говорил: «Стройка — это честная работа. Ты видишь, что сделал. Это не бумажки перекладывать».

— Ты его любил.

— Да. И уважал. Я хотел быть как он.

— Ты стал.

— Я стал строителем. Но не успел ему показать. — Я помолчал. — Когда я очнулся на пляже, первое, что я написал в блокноте — «Найти отца». Я думал, он тоже здесь. Что нас затянуло вместе. Но он...

— Он не здесь.

— Да. И я не знаю, что с ним. Может быть, он ищет меня. Может быть, думает, что я погиб. Я не знаю.

Маша взяла меня за руку. Просто взяла — без слов. Её пальцы были тёплыми, несмотря на прохладный ветер.

— Мой отец ушёл, когда мне было десять, — сказала она. — Я его почти не помню. Только запах табака и большую ладонь. Мама говорила, что он хороший, просто не смог. Я не понимала, что значит «не смог». А потом Лёша ушёл жить к отцу, и я осталась с мамой. Мы его ждали. Два года.

— И ты пошла искать.

— Да. Мама плакала, когда я сказала, что иду на плотину. Но я знала — если не пойду, никогда себе не прощу. Я должна была его найти.

— Ты нашла.

— Да. — Она посмотрела на меня. — И не только его.

Луч маяка осветил её лицо. Глаза блестели — не от слёз, от света. Она была красива. Я уже не боялся этой мысли. Просто принимал как факт.

— Ты сильная, — сказал я. — Не каждый бы прыгнул в аномалию ради брата.

— Это не сила. Это любовь.

— Это одно и то же.

Она чуть улыбнулась. Мы сидели, держась за руки, и смотрели на океан.

---

Часть 30.3

Ближе к полуночи ветер усилился. Маша поёжилась, и я накинул ей на плечи свою куртку. Она не сопротивлялась — просто закуталась поплотнее.

— Андрей, — сказала она тихо. — Можно вопрос?

— Да.

— Ты когда-нибудь думаешь о будущем? Не о проектах, не о стройках — о себе. О том, чего ты хочешь.

Я молчал. Вопрос был простым, но ответ — нет. О себе я не думал. Я думал о балках перекрытия, о прочности сварных швов, о температуре плавления руды. О себе — никогда.

— Раньше — нет, — сказал я.

— А теперь?

— Теперь — да. Иногда.

— Что изменилось?

Я посмотрел на неё. Она сидела, закутанная в мою куртку, с кружкой остывшего чая в руках, и смотрела на меня. Терпеливо. Без давления. Как всегда.

— Ты появилась, — сказал я.

Она не отвела взгляд. Не засмущалась. Просто кивнула — как будто знала ответ заранее.

— Я тоже думаю о будущем, — сказала она. — Раньше я думала только о том, как найти Лёшу. А теперь... теперь я думаю о том, что будет через год. Через пять лет. Через десять.

— И что ты видишь?

— Нас. Здесь. На этом острове. С Лёшей. С рыбаками. С тобой. — Она помолчала. — Ты — часть моего будущего. Я не знаю, как это назвать. Но я знаю, что это правда.

Сердце стучало где-то в горле. Я инженер. Я привык к точным расчётам. Но сейчас — сейчас я не мог рассчитать ничего. Я просто чувствовал.

— Ты тоже часть моего будущего, — сказал я. — Может быть, самая важная.

Она протянула руку и коснулась моей щеки. Ладонь была тёплой, несмотря на ветер.

— Ты колючий, — сказала она.

— Я не брился.

— Я знаю. Мне нравится.

Мы сидели так — она с рукой на моей щеке, я с бешено бьющимся сердцем — пока луч маяка не сделал полный оборот. Свет — темнота — свет.

— Нам нужно проверить лампу, — сказал я.

— Да. Нужно.

Никто не двинулся с места.

— Андрей.

— Что?

— Ничего. Просто... Андрей.

Она убрала руку и встала. Подошла к лампе, проверила фитиль. Я смотрел на неё и думал: вот так всё и происходит. Не в шторм, не в катастрофе — тихой ночью на маяке, под звёздами, с кружкой остывшего чая.

Мы продежурили до рассвета. Говорили о мелочах — о погоде, о рыбаках, о новой печи. Но что-то изменилось. Что-то важное. Мы оба это знали.

Конец тридцатой главы

ТОМ 3:Глава 31: Болезнь

Часть 31.1

Всё началось с кашля.

Я проснулся на рассвете от того, что в груди хрипело. Глубокий, мокрый кашель — такой, от которого рёбра болят. Я сел на кровати и замер, прислушиваясь к себе. Голова тяжёлая, в горле першит, тело как ватное.

— Андрей? — Лёха приподнялся на своей кровати. — Ты чего?

— Нормально. Простыл.

— Простыл? — он сел, протирая глаза. — Ты? Ты же никогда не болеешь. Ты у нас железный.

— Я не железный. Я просто не жалуюсь.

Он подошёл, приложил ладонь к моему лбу.

— Ты горячий. Как печка. Маша!

Маша вошла через минуту — уже с медицинским ящиком, как будто ждала вызова. Она приложила мне градусник — самодельный, стеклянный, с ртутью внутри. Ртуть мы добыли из киновари — красного минерала, который нашли в пещерах у вулкана месяц назад. Нагревали в глиняном тигле, собирали пары в холодную ловушку, очищали через замшу. Опасно, но градусник без ртути не сделать. Трубка была тонкой, с делениями, которые я наносил иглой под лупой из линзы маяка. Погрешность — плюс-минус две-три десятых градуса. Для медицины — достаточно.

— Тридцать восемь и девять, — сказала Маша, всматриваясь в шкалу. — Ложись.

— У меня дела. Шахта, кузница, надо проверить крепления в штольне...

— Ложись. — Голос у неё был спокойный, но я уже знал этот тон. Тон, который не терпит возражений. — У тебя бронхит. Если перенесёшь на ногах — будет пневмония. Хочешь повторить мою историю?

— Ты выжила.

— Я выжила чудом. Чудо — это не метод лечения. Ложись.

Я лёг. Спорить с Машей, когда она в режиме врача, было всё равно что спорить с приливом. Лёха стоял в дверях и смотрел на меня с тревогой.

— Это серьёзно? — спросил он.

— Бронхит — это не шутка, — сказала Маша. — Но если лечить — пройдёт за неделю. Постельный режим, горячее питьё, отвар ивовой коры от жара, ингаляции с травами. Я сама всё сделаю.

— А шахта? — спросил я.

— Шахта подождёт, — отрезала она. — Ты строишь уже четыре года без остановки. Одна неделя ничего не изменит.

Я закрыл глаза. В голове гудело. Я ненавидел болеть — не из-за слабости, а из-за остановки. Всегда есть что делать. Всегда есть что строить. Но сейчас тело требовало отдыха, и я не мог ему отказать.

— Лёха, — сказал я, не открывая глаз. — Проверь шахту. Восточную штольню. Я укрепил свод, но надо убедиться, что крепления держат.

— Проверю.

— И уголь. Нужно пополнить запас для парового двигателя. И...

— Андрей. — Лёха сел рядом. — Я всё сделаю. Ты меня четыре года учил. Я знаю, как проверить шахту. Я знаю, как топить паровой двигатель. Я даже знаю, как плавить железо — ну, почти. Доверься мне.

Я открыл глаза. Лёха смотрел серьёзно — без обычной улыбки, без шуток. За эти годы он изменился. Из болтливого балагура он стал человеком, на которого можно положиться.

— Хорошо, — сказал я. — Доверяю.

— Вот и славно. — Он встал. — А ты лежи и выздоравливай. Машка за тобой присмотрит. Она у нас строгая.

— Я слышу, — сказала Маша из-за двери. — И да, я строгая. Лёша, принеси воды из ручья. Чистой, не из водопровода. И дров для печи. Тут должно быть тепло.

— Будет сделано, доктор. — Лёха отдал честь и вышел.

Мы остались вдвоём. Маша накрыла меня вторым одеялом — оленьей шкурой, которую мы выделывали месяц назад. Села рядом, взяла мою руку, прижала пальцы к запястью. Смотрела на песочные часы — маленькие, на минуту, которые я сделал для её медицинских нужд.

— Пульс — около восьмидесяти, — сказала она. — Нормально для такой температуры. Как себя чувствуешь?

— Глупо. Я не должен был заболеть.

— Почему? Ты человек. Люди болеют.

— Я не могу себе позволить.

— Можешь. Ты не один. У тебя есть Лёха. У тебя есть я.

Она поправила одеяло. Её пальцы коснулись моей щеки — легко, почти случайно. Но я знал: у Маши не бывает случайных движений.

— Спи, — сказала она. — Я буду рядом.

Я закрыл глаза. Впервые за долгое время я не думал о проектах. Я думал о том, как её рука лежит на моей.

---

Часть 31.2

Три дня я пролежал в постели. Три дня Маша не отходила от меня.

Она поила меня отваром ивовой коры — он сбивал жар. Делала ингаляции с травами — эвкалипта у нас не было, но она нашла какую-то местную мяту, которая прочищала дыхание. Слушала лёгкие каждый час — самодельным стетоскопом, который я сделал ей месяц назад. Деревянная трубка с костяным наконечником, но работала.

— Хрипы уменьшаются, — сказала она на третий день. — Ещё пара дней — и встанешь.

— Я уже могу встать.

— Нет. Ещё рано. Ты слабый.

— Я не слабый.

— Ты слабый, потому что организм борется с инфекцией. Это нормально. Лежи.

Я лежал. Смотрел в потолок. Думал. Безделье было непривычным, почти мучительным, но в нём было что-то странно приятное. Маша сидела рядом — читала книгу, которую мы напечатали на самодельном прессе. «Основы медицины» — её собственный учебник для рыбаков.

— Ты красивая, когда читаешь, — сказал я.

Она подняла глаза. Чуть улыбнулась.

— У тебя жар. Ты бредишь.

— Я серьёзно.

— Тогда скажи это, когда температура спадёт. Если не передумаешь.

— Не передумаю.

Она покачала головой и вернулась к книге. Но уголки губ всё ещё были приподняты.

Лёха приходил каждый вечер. Приносил еду — бульон из козлятины с травами, лепёшки, чай. Докладывал о делах: шахта в порядке, уголь добыт, «Первопроходец» готов к следующему рейсу, Тим прислал письмо — спрашивает, когда приедет Лёха учить новой песне.

— Видишь? — сказал Лёха. — Мир не рухнул без тебя. Всё работает. Ты построил систему, которая работает сама.

— Это ты построил. Ты и Маша.

— Это ты нас научил. Так что лежи и гордись собой.

На четвёртый день температура спала. Маша разрешила мне встать — ненадолго, только дойти до кресла у печи. Я сидел, закутанный в одеяло, и смотрел, как она готовит ужин.

— Завтра я выйду на работу, — сказал я.

— Завтра — посмотрим. Может быть, ещё день отдыха.

— Ты всегда такая осторожная?

— Я врач. Это моя работа.

— Ты хороший врач.

Она обернулась. Посмотрела на меня долгим взглядом.

— Спасибо. Я стараюсь.

— Нет. Ты правда хороший. Ты спасла меня. И не только сейчас — тогда, с пенициллином, когда сама была больна. Ты сказала, чтобы я научил тебя. И я учу. Но ты уже всё знаешь.

— Не всё. — Она села рядом. — Я не знаю, что делать с тобой.

— В смысле?

— С твоим упрямством. С твоим нежеланием отдыхать. С твоей привычкой всё делать самому.

— Это плохо?

— Это — ты. Я не хочу тебя менять. Просто... иногда я боюсь. Что ты сломаешься. И я не смогу починить.

Я взял её за руку. Теперь уже осознанно — не случайно, не мимолётно. Просто взял и держал.

— Ты уже чинишь, — сказал я. — Каждый день. Просто тем, что ты рядом.

Она не ответила. Но руку не отняла.

---

Часть 31.3

На пятый день я вышел на улицу. Снег уже сошёл, весна пахла мокрой землёй и смолой. Я стоял на крыльце и вдыхал холодный воздух. Лёгкие работали чисто — без хрипов, без боли. Маша стояла рядом и наблюдала.

— Нормально? — спросила она.

— Нормально. Даже хорошо.

— Тогда можешь работать. Но без фанатизма. Полдня — работа, полдня — отдых. Две недели.

— Две недели?

— Это не обсуждается. Или я привяжу тебя к кровати.

— Ты не привяжешь.

— Проверь.

Я посмотрел на неё. Глаза серьёзные, но в глубине — смешинка. Она шутила. Почти.

— Ладно, — сказал я. — Полдня.

Вечером мы сидели у печи. Лёха играл на гитаре — тихо, медитативно. Маша перебирала травы для новой партии лекарств. Я чинил старый компас — тот самый, который подарил Каю.

— Знаете, — сказал Лёха, не прекращая играть, — я смотрю на вас и думаю: когда вы уже признаете очевидное?

— Какое очевидное? — спросила Маша, не поднимая головы.

— Что вы созданы друг для друга. Ты смотришь на него, когда думаешь, что никто не видит. Он смотрит на тебя, когда думает, что занят делом. Это заметно. Всем. Даже Тиму.

— Тим — ребёнок, — сказал я. — Он всё замечает.

— Вот именно. Даже ребёнок видит. А вы ходите вокруг да около. — Он отложил гитару. — Я не давлю. Просто хочу, чтобы вы были счастливы. Вы оба.

Маша подняла глаза. Посмотрела на меня. Я посмотрел на неё.

— Мы разберёмся, — сказала она. — Сами.

— Конечно, сами. — Лёха встал. — Я просто напомнил. Пойду спать. Завтра много дел.

Он вышел. В доме стало тихо.

— Он прав, — сказала Маша.

— В чём?

— В том, что мы ходим вокруг да около. Я устала ходить.

Я отложил компас.

— Я тоже.

Она встала, подошла ко мне. Села рядом — близко, плечо к плечу.

— Я не знаю, как это назвать. Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что хочу быть здесь. С тобой. С Лёшей. С этим островом. Это мой дом.

— Это и мой дом. — Я помолчал. — Но без тебя это был бы просто дом. С тобой — это... больше.

Она положила голову мне на плечо. Я обнял её — осторожно, как будто она могла сломаться. Но она была прочной. Прочнее, чем любое железо. И при этом — мягкой. Как котёнок, который трётся о плечо и замирает, доверяя тебе полностью.

— Ты милая, — сказал я.

— Милая? — она подняла голову. — Я строгий врач. Я не милая.

— Ты милая. Как котик.

Она фыркнула, но глаза улыбались.

— Ладно. Только никому не говори.

— Не скажу. Это будет наша тайна.

Она снова положила голову мне на плечо. Печь гудела, маяк светил в окно. Впереди были новые проекты, новые рейсы, новые вызовы. Но сегодня — просто тишина. И она.

Конец тридцать первой главы.

Том 3:Глава 32: Признание

Часть 32.1

Я стоял у маяка и смотрел на океан.

Прошла неделя после болезни. Я вернулся к работе — шахта, кузница, рейс на «Надежду». Всё шло своим чередом. Но что-то изменилось. Не в делах — во мне. Я ловил себя на том, что ищу глазами Машу. Что прислушиваюсь к её шагам. Что помню, как она положила голову мне на плечо там, наверху, когда луч маяка уходил в темноту.

— Опять завис, — раздался голос за спиной.

Лёха поднимался по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Он всегда так ходил — быстро, шумно, как будто мир не поспевал за ним.

— Не завис. Думаю.

— О чём? О моей сестре?

Я не ответил. Лёха сел на скамью, вытянул ноги.

— Андрей, я тебя сто лет знаю. Ты молчишь, когда думаешь о важном. А важное сейчас — только одно. И я хочу, чтобы ты знал: я не против.

— Ты не против чего?

— Вас. Тебя и Маши. — Он посмотрел на меня серьёзно. — Я же вижу. Ты смотришь на неё, она смотрит на тебя. Вы оба ходите кругами, как два кота вокруг миски. Я устал ждать, когда вы уже начнёте.

— Это сложно.

— Это просто. Ты её любишь?

Я молчал. Слово было тяжёлым. Я не говорил его никому и никогда. Даже про себя — редко. Но сейчас...

— Да, — сказал я. — Люблю.

— Тогда какого чёрта ты молчишь? — Лёха всплеснул руками. — Она ждёт. Она не скажет первой — она упрямая, как ты. Но она ждёт.

— Я не знаю, как.

— Словами. Подойди и скажи. Ты построил паровой двигатель из грязи. Неужели три слова сказать сложнее?

Я посмотрел на маяк. Его построили на третий месяц после того, как мы нашли рыбаков. Я помнил, как мы с Лёхой таскали камни для фундамента, как Маша варила смолу для пропитки, как долго настраивали линзу. Тогда это была просто необходимость — «Первопроходец» должен был видеть берег в темноте. Теперь маяк стал символом. Обещанием, что мы вернёмся.

— Ты прав, — сказал я. — Хватит ждать.

— Вот это мой Андрей. — Лёха хлопнул меня по плечу. — Иди. Она в больнице. Перебирает травы.

Я пошёл. У лестницы обернулся.

— Лёха.

— Что?

— Ты хороший друг. И хороший брат.

Он улыбнулся — без шуток, без обычного балагурства. Просто улыбнулся.

— Я знаю. Иди уже.

---

Часть 32.2

В больнице пахло травами и спиртом. Маша стояла у стола, сортируя сушёные листья по глиняным горшочкам. На каждом — этикетка из бересты с названием. Крапива. Мята. Ивовая кора. Ромашка.

Она обернулась, когда я вошёл.

— Андрей? Что-то случилось?

— Нет. Ничего не случилось. Я пришёл поговорить.

— О чём?

Она вытерла руки о фартук. Посмотрела на меня — спокойно, внимательно, как всегда. Я знал этот взгляд. Взгляд врача, который оценивает состояние пациента. Но сейчас я не был пациентом. Я был человеком, который должен сказать три слова.

— Можно сесть?

— Конечно.

Я сел на край койки. Маша осталась стоять у стола. Солнце било в окно, и пылинки танцевали в луче света. Всё было обычным — травы, горшочки, запах спирта. Но сердце стучало как перед штормом.

— Маша. Я много думал. О нас. О том, что изменилось за последние месяцы.

— И что ты надумал?

— Что я не хочу быть без тебя.

Она замерла. Руки остановились. Пылинки всё так же танцевали в луче, но всё остальное застыло.

— Я не умею говорить красиво, — продолжал я. — Не умею петь, как Лёха. Не умею шутить. Я умею строить. Но я знаю, что с тобой всё стало по-другому. Раньше я строил, потому что надо. Теперь — потому что хочу. Хочу, чтобы тебе было тепло. Хочу, чтобы ты была в безопасности. Хочу, чтобы ты улыбалась.

Она молчала. Я видел, как дрогнули её губы.

— Ты спасла меня, — сказал я. — Не тогда, когда я болел. Раньше. Когда ты просто появилась. Когда ты сказала: «Я пойду с тобой в шахту». Когда ты слушала мой пульс и сидела рядом. Ты спасла меня от меня самого. От того, кто умел только работать и не умел жить.

— Андрей... — её голос дрогнул.

— Я люблю тебя. Это всё, что я хотел сказать.

Тишина. Пылинки танцевали. Солнце грело доски пола. Маша стояла у стола и смотрела на меня. Я видел, как на её глазах собираются слёзы. Не горькие — другие. Светлые.

— Ты дурак, — сказала она тихо.

— Знаю.

— Ты дурак, потому что я ждала этих слов два месяца. Каждый день. Каждую ночь. Я думала: «Ну когда же? Когда он поймёт?» А ты всё строил. Шахту, уголь, руду. И молчал.

— Я боялся.

— Чего?

— Что ты не захочешь. Что я неправильно понял. Что ты здесь только из-за Лёхи.

Она покачала головой.

— Я здесь из-за Лёши. Но осталась — из-за тебя. Ты думаешь, я пошла бы в шахту с кем попало? Ты думаешь, я сидела бы у твоей кровати четыре дня, если бы ты был мне безразличен?

— Я не думал. Я надеялся.

Она подошла. Села рядом на койку. Взяла мою руку — ту самую, со шрамом от ожога. Провела пальцем по неровной коже.

— Я люблю тебя, Андрей. Тоже. Давно.

Я выдохнул. Оказывается, я не дышал всё это время.

— Вот и всё, — сказал я. — Теперь ты знаешь.

— Теперь я знаю. — Она чуть улыбнулась. — Что будем делать дальше?

— Не знаю. Я не планировал дальше этого момента.

— Значит, будем планировать вместе.

— Вместе, — повторил я. — Мне нравится, как это звучит.

---

Часть 32.3

Мы сидели на койке и молчали. Не потому что нечего было сказать — наоборот. Слишком много всего. Слова были не нужны.

Я держал её руку. Она гладила мой шрам. Солнце медленно ползло по полу. Где-то снаружи Лёха играл на гитаре — тихо, мягко. Он знал, когда нужно быть рядом, а когда — держаться подальше.

— Расскажи о себе, — попросила Маша. — О том, чего я не знаю.

— Ты всё знаешь.

— Нет. Расскажи, кем ты хотел стать в детстве.

— Строителем. Как отец.

— А кроме этого?

Я задумался.

— Моряком. Я хотел увидеть океан. Отец говорил: «Построим дом — поедем к морю». Не успели.

— Теперь ты видишь океан каждый день.

— Да. И это лучшее, что могло случиться.

— Даже несмотря на то, что мы потеряли?

— Потеряли мы Землю. А нашли — друг друга. Это стоит того.

Она прижалась ко мне. Я обнял её — теперь без страха, без сомнений. Она была тёплой и лёгкой. И она была моей. Не в смысле собственности — в смысле выбора. Мы выбрали друг друга. На этом острове, в этом мире, в этой жизни.

— Знаешь, что сказал Лёха? — спросила она.

— Что?

— Он сказал: «Если Андрей тебя обидит — я его прощу. Но только один раз». Я спросила: «Почему простишь?» А он ответил: «Потому что он мой брат. Не по крови — по жизни. А братьев прощают».

— Лёха — хороший человек.

— Да. И ты хороший. И я хорошая. Мы все хорошие. — Она тихо засмеялась. — Глупо звучит.

— Нет. Звучит правильно.

Мы сидели, пока солнце не коснулось горизонта. Потом встали и пошли к дому — вместе, держась за руки. Лёха увидел нас с крыльца и ничего не сказал. Просто кивнул и ушёл внутрь, оставив нас вдвоём.

Наступал вечер. Зажигался маяк. Океан дышал внизу. Всё было как обычно — и всё было по-другому.

Потому что теперь нас было не трое.

Нас было трое плюс что-то ещё. Что-то, чему мы наконец-то дали имя.

Конец тридцать второй главы.

Том 3:Глава 33: Лёха

Часть 33.1

Утро после признания было странным.

Я проснулся раньше обычного и лежал, глядя в потолок. В доме было тихо — только печь потрескивала. За окном светало. Всё как всегда. Но что-то изменилось. Я чувствовал это кожей — мир стал другим. Или я стал другим.

— Не спится? — Маша сидела у стола с кружкой травяного чая. Волосы распущены — ещё не успела собрать в хвост. В утреннем свете она казалась мягче, чем обычно.

— Выспался за неделю болезни. Теперь не могу.

— Лгунишка. Ты всю ночь ворочался.

— Ты следила?

— Я слышала. — Она чуть улыбнулась. — У меня чуткий сон. Привычка врача.

Я сел на кровати. Маша пододвинула мне кружку — чай был горячим, с мятой. Я сделал глоток и посмотрел на неё. В утреннем свете, с распущенными волосами, она была совсем не похожа на строгого врача. Домашняя. Тёплая.

— Что? — спросила она.

— Ничего. Просто смотрю.

— И как?

— Красиво.

Она закатила глаза, но щёки чуть порозовели.

— Ты раньше не говорил мне таких слов.

— Раньше я их боялся.

— А теперь?

— Теперь нет. Теперь я сказал главное. Остальное — мелочи.

Она пересела ко мне на кровать. Мы сидели плечом к плечу и молчали. Чай остывал в кружках. Солнце поднималось над океаном.

— Знаешь, — сказала она, — я вчера долго не могла уснуть. Всё думала: «Это правда? Это взаправду?» Я два года искала Лёшу. Потом нашла — и потерялась сама. А теперь...

— Теперь ты нашлась.

— Да. Рядом с тобой.

Я взял её за руку. Она прижалась ко мне — легко, как тогда, на маяке.

— Ты тёплый, — сказала она.

— Ты тоже.

— Я серьёзно. Ты как печка. Всегда тёплый. Даже когда молчишь.

— Это потому что я инженер. У нас внутри паровой двигатель.

Она фыркнула.

— Ты пошутил?

— Попытался.

— Получилось. Почти.

Мы сидели так, пока солнце не поднялось над крышами. Потом Маша вздохнула и встала.

— Мне пора в больницу. У Бабушки из рыбацкой деревни кашель — надо проверить.

— А мне — в шахту. Новая штольня.

— Тогда до вечера?

— До вечера.

Она пошла к двери, но на пороге обернулась.

— Андрей.

— Что?

— Спасибо. За то, что сказал. Я ждала.

— Я тоже ждал. Просто не знал, что жду.

Она улыбнулась и вышла. Я сидел и смотрел на дверь. В доме пахло чаем и мятой. И чем-то ещё — новым. Чем-то, чему мы наконец-то дали имя.

---

Часть 33.2

Лёха нашёл меня в кузнице.

Я разжигал горн — сегодня нужно было отковать партию гвоздей для нового причала. Уголь занимался медленно, и я подкладывал щепки.

— Можно? — он сел на перевёрнутое ведро. — Разговор есть.

— Давай.

— Я вчера видел, как вы с Машкой сидели на крыльце. Держались за руки. Она улыбалась. — Он помолчал. — Я давно не видел, чтобы она так улыбалась. С тех пор как мама... в общем, давно.

Я отложил меха.

— Лёха, я...

— Подожди. Дай я скажу. — Он поднял руку. — Я репетировал. Три дня. Так что не сбивай.

Он встал, отряхнул джинсы и выпрямился.

— Андрей. Ты мой лучший друг. Мы четыре года прожили бок о бок. Ты спас мне жизнь больше раз, чем я могу сосчитать. Ты научил меня всему, что я умею. Ты построил этот мир — в прямом смысле. И ты единственный человек на свете, которому я доверяю свою сестру.

— Лёха...

— Я не закончил. — Он перевёл дыхание. — Машка — самое дорогое, что у меня есть. Она искала меня два года. Она прыгнула в дыру в воздухе, чтобы найти меня. Она чуть не умерла от пневмонии. И теперь она смотрит на тебя так, как никогда ни на кого не смотрела. Я хочу, чтобы ты знал: я не против. Я — за. Если ты её обидишь — я тебя прощу. Но только один раз. Понял?

— Понял.

— И ещё. — Он вдруг улыбнулся. — Если у вас всё серьёзно, я хочу быть свидетелем. И играть на свадьбе. И быть дядькой вашим детям. И научить их играть на гитаре.

— Лёха.

— Что?

— Спасибо.

Он махнул рукой.

— Не за что. Это моя работа. Я — брат. И друг. У меня две должности.

Я обнял его. Мы редко обнимались — я вообще редко кого обнимал. Но сейчас было нужно. Лёха похлопал меня по спине.

— Ладно. Хватит нежностей. У меня там ученики ждут. Тим хочет выучить новую песню.

— Иди. Я тут закончу.

Он пошёл к выходу, но у двери обернулся.

— Андрей.

— Что?

— Я рад. За вас. За всех нас. Мы справились.

— Мы справились, — повторил я.

Он ушёл. Я остался в кузнице. Горн разгорался. Угли трещали. Я взял молот и начал ковать. На душе было спокойно. Лёха сказал то, что должен был сказать. Я услышал то, что должен был услышать. Всё встало на свои места.

---

Часть 33.3

Вечером Маша вернулась из больницы уставшая, но довольная.

— Бабушка поправляется. Я научила её делать ингаляции с мятой. Она говорит, что я «добрая женщина с железными руками». Не знаю, комплимент ли это.

— Комплимент. Железные руки — это про надёжность.

Она села рядом, прижалась к моему плечу. Мы сидели на крыльце и смотрели, как солнце садится. Маяк ещё не зажёгся — было рано.

— Лёша с тобой говорил? — спросила она.

— Да.

— И что сказал?

— Что простит меня только один раз. И что хочет быть свидетелем на свадьбе.

Маша поперхнулась.

— Свадьба? Он уже о свадьбе говорит?

— Ты против?

— Нет. Просто... рано ещё.

— Рано. Но когда-нибудь.

— Когда-нибудь, — согласилась она.

Мы замолчали. Я обнимал её за плечи. Она водила пальцем по тыльной стороне моей ладони. Вокруг стрекотали сверчки. Пахло травой и морем.

— Андрей.

— М?

— Ты милый.

— Я не милый. Я суровый инженер.

— Ты милый суровый инженер. Как большой кот. Снаружи серьёзный, а внутри — тёплый и пушистый.

— Я не пушистый.

— Немножко пушистый. Вот здесь. — Она коснулась моих волос на затылке.

Я повернулся к ней. Она сидела близко-близко — нос к носу. Глаза в сумерках казались совсем чёрными. Пахло травами — она весь день работала с лекарственными сборами.

— Ты пахнешь ромашкой, — сказал я.

— А ты — углём и железом. Мне нравится.

Я наклонился и поцеловал её в лоб. Медленно, осторожно, как будто она была сделана из самого хрупкого стекла. Она закрыла глаза. Когда открыла — в них были звёзды.

— Ещё, — сказала она тихо.

Я поцеловал её в щёку. Она засмеялась.

— Мимо.

— Я не мимо. Я методично. Лоб, щёки, нос.

— Нос?

— Нос — это важно.

Я поцеловал её в нос. Она наморщила его — совсем как котёнок, который только что вылез из-под одеяла. Я замер, глядя на неё. Распущенные волосы, румяные щёки, вздёрнутый нос — она была невозможно милой. Не той милотой, что показывают в картинках, а настоящей, живой, тёплой.

— Ты сейчас выглядишь как маленький котик, — сказал я.

— Я не котик. Я строгий врач.

— Строгий врач с распущенными волосами и румяными щеками.

— Это профессиональная деформация.

— Какая?

— От работы с травами. Ромашка вызывает румянец. Это медицинский факт.

— Врёшь.

— Вру, — согласилась она. — Просто ты на меня так смотришь.

— Как?

— Как будто я — самое важное, что у тебя есть.

— Потому что так и есть.

Она потянулась ко мне и поцеловала — на этот раз сама. Быстро, легко, в уголок губ. И отпрянула, как будто сама испугалась своей смелости.

— Вот, — сказала она. — Теперь мы квиты.

— За что?

— За то, что ты поцеловал меня в нос.

— Это не равноценно. Нос — это одно, а уголок губ — другое.

— Бухгалтерия поцелуев. Ты и это считаешь?

— Я инженер. Я всё считаю.

Она засмеялась и уткнулась лбом в моё плечо. Я обнял её — теперь крепко, уверенно. Мы сидели на крыльце, пока совсем не стемнело. Зажёгся маяк — луч ушёл в океан. Где-то в доме Лёха играл на гитаре и делал вид, что не смотрит в окно.

— Знаешь, — сказала Маша, — я счастлива.

— Я тоже.

— Это странно. Мы в другом мире. Вокруг океан. Нас трое плюс рыбаки. Никаких гарантий, никакой безопасности. А я счастлива.

— Потому что мы вместе.

— Да. Наверное.

Мы сидели, пока звёзды не высыпали над океаном. Потом я встал, подал ей руку.

— Идём. Холодно.

— Идём.

Она взяла мою руку. Мы зашли в дом. Лёха сделал вид, что увлечённо настраивает гитару.

— Я ничего не видел, — сказал он. — Но если что — я за вас рад.

— Спасибо, Лёша, — сказала Маша и чмокнула его в макушку.

— Эй! Я не маленький!

— Ты мой старший брат. Ты всегда будешь маленьким.

Лёха заворчал, но я видел — он счастлив.

Мы сели ужинать. В доме пахло едой и теплом. За окном горел маяк. Океан шумел внизу. Всё было как всегда — но всё было по-другому.

Потому что теперь у нас было будущее. Общее.

Конец тридцать третьей главы.

Глава 34: Новый корабль

Часть 34.1

Идея второго корабля зрела давно.

«Первопроходец» служил верой и правдой — мы прошли на нём тысячи километров, пережили шторма, перевезли тонны грузов. Но его не хватало. Рейсы на «Надежду» участились, а с ними — и перевозки. Инструменты, лекарства, саженцы, ученики. Маленький корабль трещал по швам.

— Нам нужно второе судно, — сказал я, раскладывая чертежи на столе. — Больше. Вместительнее. С двумя двигателями.

— Два двигателя? — Лёха присвистнул. — Это же в два раза больше работы.

— В два раза больше надёжности. Если один откажет — второй доведёт до берега.

Маша склонилась над чертежами. Её плечо касалось моего — теперь это было привычно, естественно. После того вечера на крыльце мы старались быть ближе друг к другу при любой возможности.

— А сколько человек сможет перевозить? — спросила она.

— Двадцать. Плюс грузовой трюм на пять тонн.

— Это уже не катер. Это паром.

— Паром, — согласился я. — «Связной». Так назовём.

— «Связной», — повторил Лёха. — Мне нравится. Он будет связывать острова.

— Он будет связывать людей.

Проект занял три недели. Я чертил, стирал, чертил снова. Двойной корпус, как у «Первопроходца», но больше. Два паровых двигателя, каждый мощностью в двадцать лошадиных сил. Винты — трёхлопастные, балансированные. Рубка с панорамными окнами из нашего стекла. Четыре каюты, каждая на четверых. Грузовой трюм с краном — ручным, но способным поднять тонну.

— Это не корабль, — сказал Лёха, разглядывая финальный чертёж. — Это плавучий дом.

— Это плавучий мост, — поправила Маша. — Между «Основой» и «Надеждой».

— Это «Связной», — сказал я. — И он должен быть готов к осени.

---

Часть 34.2

Строительство началось в мае.

Стапеля мы заложили на том же месте, где строили «Первопроходца». Дубовые брусья, укреплённые железными балками, забетонированные в скальное основание. Я рассчитал нагрузку — корпус «Связного» будет весить почти вдвое больше первого корабля.

Помощники прибыли с «Надежды» через неделю. Большой привёл с собой четверых деревенских — молодых, крепких, тех, кто уже учился в кузнице. С ними приехал и Тим — не работать, конечно, а посмотреть на стройку. И Лёха, который вызвался отвечать за отделку и уют.

— Красота — это функция, — говорил он, вырезая узоры на деревянных панелях для будущих кают. — Если корабль красивый, люди будут о нём заботиться. А если заботятся — он прослужит дольше.

— Это наука или философия? — спросила Маша.

— Это жизнь.

Работа кипела. Я ковал железные листы для обшивки — пять миллиметров толщины, тяжелее, чем для «Первопроходца». Большой помогал в кузнице — он стал отличным молотобойцем. Маша отвечала за снабжение: считала калории, заготавливала еду на всех, следила, чтобы никто не остался голодным. Деревенские работали наравне с нами — таскали уголь, месили глину для формовки, пилили доски.

Тим вертелся под ногами и всё время спрашивал:

— А когда будет готово? А можно я помогу? А можно я буду юнгой?

— Юнгой? — Лёха поднял бровь. — Ты хоть знаешь, кто такой юнга?

— Это младший матрос! Я читал!

— Где ты читал? У нас нет книг про моряков.

— Андрей дал мне учебник навигации. Я уже знаю, что такое компас и как считать узлы!

Лёха посмотрел на меня. Я пожал плечами.

— Парень хочет учиться. Пусть.

— Ладно, — сказал Лёха. — Будешь юнгой. Но сначала — сто отжиманий.

— Сто?!

— Шучу. Для начала — пятьдесят.

Тим убежал отжиматься. Маша покачала головой.

— Ты его загоняешь.

— Я его готовлю. Море — это серьёзно.

---

Часть 34.3

К середине лета корпус был готов.

«Связной» стоял на стапелях — восемнадцать метров стали и дерева, с двумя трубами и просторной рубкой. Он был больше «Первопроходца» почти в полтора раза. Рядом с ним первый корабль казался маленьким.

— Как кит и дельфин, — сказал Тим. — «Первопроходец» — дельфин. А этот — кит.

— Кит, который не боится шторма, — добавил Большой.

— Кит, который свяжет острова, — сказала Маша.

Я проверил швы. Сухо. Все четыре отсека — сухие. Двигатели ещё не установлены, но корпус уже был готов к воде. Я обошёл корабль, касаясь ладонью железных листов. Тёплые от солнца, они были прочными, надёжными. Как всё, что мы строили.

— Завтра спуск, — сказал я. — На рассвете.

Вечером мы сидели у костра на берегу. Деревенские жарили рыбу, Лёха играл на гитаре, Тим показывал Большому, как работает компас. Мы с Машей сидели чуть поодаль, на перевёрнутой лодке.

— Ты волнуешься? — спросила она.

— Немного. Это самый большой проект после «Первопроходца».

— Всё получится. У тебя всегда получается.

— Не всегда. Но я стараюсь.

Она взяла меня за руку.

— Знаешь, что мне нравится в тебе? Ты никогда не говоришь «я сделал». Ты всегда говоришь «мы сделали». Даже когда всё рассчитал и построил сам.

— Потому что я не сам. Без вас — без тебя, без Лёхи, без Большого, без Тима — я бы не справился. Это наша работа. Общая.

Она прижалась ко мне. Я обнял её за плечи. От неё пахло травами и дымом костра.

— Завтра спустим корабль, — сказал я. — Потом двигатели. Месяц работы. К осени «Связной» будет готов.

— А ты?

— Что я?

— Ты когда-нибудь остановишься?

— Нет. Но теперь у меня есть причина не спешить.

— Какая?

— Ты.

Она улыбнулась и, быстро оглянувшись — не смотрит ли кто, — чмокнула меня в щёку. Лёха всё равно заметил и подмигнул. Я сделал вид, что не вижу.

На рассвете мы спустили «Связного» на воду. Корпус коснулся волн легко, без скрипа. Двигателей ещё не было — их установка займёт месяц, — но корабль уже держался на воде, покачиваясь на утренней зыби. Я проверил швы — сухо. Все четыре отсека — сухие.

— Плывёт, — сказал Большой.

— Плывёт, — подтвердил я.

Лёха стоял на пирсе и смотрел на «Связного», как смотрят на новорождённого.

— Ещё один. У нас теперь флот.

— Два корабля — это флот? — спросил Тим.

— Два корабля — это начало флота.

— А будет больше?

— Будет, — сказал я. — Теперь — двигатели. Месяц работы.

Маша подошла и встала рядом.

— Месяц — и поплывём?

— Месяц — и поплывём.

«Связной» покачивался у пирса, пустой и лёгкий. Железное тело, которое скоро наполнится паром, жизнью, людьми. Второй корабль. Второй шаг к тому, чтобы два острова стали одним миром.

Я смотрел на него и думал: когда-то у нас не было даже лодки. Теперь у нас флот.

Конец тридцать четвёртой главы.

Вопросы к читателям

Нужно обновление системы

Основные идеи:

Обновления системы «Инженерный анализ»

---

Уровень 1: Базовый (уже есть)

· Химический состав веществ

· Физические свойства: плотность, прочность, температура плавления

· Расчёт нагрузок: балки, перекрытия, давление грунта

· Точные размеры и геометрические параметры

· Определение пригодности материала для задачи

---

Уровень 2: Медицинский (открывается после создания пенициллина)

2.1. Диагностика живых организмов

Способность анализировать состояние человека или животного. Не лечит, но ставит диагноз.

Пример:

Состояние: бактериальная инфекция. Возбудитель: Streptococcus pyogenes. Локализация: верхние дыхательные пути. Рекомендация: пенициллин, 500 единиц каждые 6 часов.

Пример:

Состояние: перелом лучевой кости. Смещение: 2 мм. Рекомендация: репозиция, фиксация шиной, покой 6 недель.

Полезно, когда Маши нет рядом. Андрей не врач, но с этой способностью он — идеальный диагност.

2.2. Анализ токсичности

Быстрое определение ядовитых веществ в еде, воде, воздухе. Раньше Андрей проверял каждый гриб отдельно. Теперь способность предупреждает об опасности заранее.

Пример:

Обнаружены споры плесени в зерне. Микотоксины. Употребление опасно. Рекомендация: термическая обработка при 120°C.

2.3. Оценка жизненных показателей

Пульс, давление, температура, уровень кислорода в крови — без приборов.

Пример:

Пульс: 72 уд/мин. Давление: 120/80. Сатурация: 98%. Состояние стабильное.

---

Уровень 3: Метеорологический (открывается после первого шторма в море)

3.1. Краткосрочный прогноз погоды

Анализ давления, влажности, скорости ветра. Прогноз на 3-4 часа.

Пример:

Давление падает (тенденция: -2 гПа/час). Влажность растёт. Ветер усиливается. Вероятность шторма в ближайшие 3 часа: 92%. Рекомендация: немедленно укрыться.

3.2. Анализ морских условий

Высота волн, скорость течения, температура воды, глубина.

Пример:

Высота волны: 2.5 м. Период: 8 сек. Течение: юго-западное, 1.2 узла. Рекомендация: курс норд-ост, скорость не менее 6 узлов.

3.3. Предсказание тумана

За 2 часа до появления тумана Андрей получает предупреждение. Критично для навигации.

---

Уровень 4: Поисковый (открывается после долгих поисков меди)

4.1. Сканирование недр (ближний радиус)

Обнаружение залежей полезных ископаемых в радиусе до 200 метров. Не точный состав — только сигнал: «там что-то есть».

Пример:

Обнаружен металл. Направление: юго-запад. Глубина: 15-20 метров. Предположительно: медная руда (халькопирит).

4.2. Анализ почвы

Плодородность, влажность, минеральный состав. Помогает выбрать место для полей.

Пример:

Почва: суглинок. Азот: низкое. Фосфор: среднее. Калий: высокое. Рекомендация: внесение органических удобрений, посадка бобовых для азотфиксации.

4.3. Поиск воды

Обнаружение подземных источников пресной воды.

Пример:

Обнаружен водоносный слой. Глубина: 8 метров. Дебит: примерно 200 л/час. Вода пригодна для питья.

---

Уровень 5: Инженерный (открывается после постройки второго корабля)

5.1. Анализ усталости материалов

Оценка износа конструкций. Микротрещины, усталость металла, гниение дерева — то, что не видно глазу.

Пример:

Материал: дуб. Износ: 40%. Микротрещины в структуре. Рекомендация: замена в течение 2 месяцев.

Пример:

Материал: железный лист. Коррозия: 15%. Усталостных трещин нет. Рекомендация: зачистка, антикоррозийная обработка.

5.2. Расчёт динамических нагрузок

Не просто статика (сколько выдержит балка), а динамика: как конструкция поведёт себя при ветре, качке, землетрясении.

Пример:

Мост. Нагрузка: ветер 30 м/с. Резонансная частота: 2 Гц. Опасности резонанса нет. Запас прочности: 2.5 к 1.

5.3. Оптимизация конструкций

Способность подсказывает, где можно уменьшить вес, не теряя прочности. Или наоборот — где нужно усилить.

Пример:

Балка перекрытия. Избыточный запас прочности: 400%. Рекомендация: уменьшить сечение на 30% без потери надёжности.

---

Уровень 6: Химический (открывается после экспериментов с удобрениями)

6.1. Совместимость веществ

Андрей может спросить: «Что будет, если смешать это с этим?» — и получить результат.

Пример:

Вещество А: зола водорослей (карбонат натрия). Вещество Б: песок (диоксид кремния). Результат при нагреве: стекло. Температура плавления смеси: 800°C.

6.2. Оптимизация реакций

Способность подсказывает идеальные пропорции, температуру, время для химической реакции.

Пример:

Реакция: выплавка стали из чугуна. Оптимальная температура: 1600°C. Время продувки кислородом: 20 минут. Ожидаемое содержание углерода: 0.8%.

6.3. Анализ удобрений

Точный состав почвы и рекомендации по её улучшению.

Пример:

Азот: 0.1% (низкое). Фосфор: 0.05% (низкое). Калий: 0.3% (норма). Рекомендация: внести костную муку (фосфор) и компост (азот).

---

Уровень 7: Энергетический (открывается после создания генератора)

7.1. Анализ энергоэффективности

Оценка КПД двигателей, генераторов, печей. Подсказки по улучшению.

Пример:

Паровой двигатель №1. КПД: 12%. Потери: трение в цилиндре (4%), неполное сгорание угля (5%), теплопотери (9%). Рекомендация: увеличить давление пара, улучшить изоляцию котла.

7.2. Поиск источников энергии

Обнаружение геотермальных источников, угольных пластов, мест с сильным ветром для мельниц.

Пример:

Обнаружен геотермальный источник. Температура: 90°C. Глубина: 25 метров. Доступен для бурения.

---

Уровень 8: Коммуникационный (открывается после создания телеграфа)

8.1. Анализ сигналов

Способность «слышать» и анализировать радиосигналы, помехи, атмосферные разряды.

Пример:

Обнаружен сигнал. Частота: 500 кГц. Модуляция: амплитудная. Источник: неизвестен. Расстояние: примерно 300 км.

8.2. Оптимизация антенн

Подсказки по форме, размеру, расположению антенны для максимальной дальности связи.

Что хотите чтобы я добавил пишите в комментариях что из этого списка или свои идеи!

отвечу на каждую.

Глава 35: Урожай

Часть 35.1

Кай приплыл на «Основу» утренним рейсом.

«Первопроходец» доставил его вместе с Большим и Тимом — мальчик снова напросился в юнги. Старейшина впервые покинул свой остров, и, кажется, волновался больше, чем показывал. Он долго стоял на пирсе, опираясь на посох, и смотрел на наш берег.

— У вас... просторно, — сказал он наконец.

— Добро пожаловать на «Основу», — сказал я. — Пойдём, покажу хозяйство.

Мы пошли вверх по тропинке. Кай вертел головой, разглядывая дом на холме, купальни, лесопилку, больницу. Но когда мы подошли к огороду, он остановился как вкопанный. Ровные грядки, парник, ряды ячменя, лён с голубоватыми цветами — всё это явно было для него в новинку.

— Что это? — спросил он, указывая посохом на зелёные ряды.

— Огород, — сказал я. — Мы выращиваем еду.

— Еду? — Кай нахмурился. — Разве еду не собирают в лесу?

— Можно собирать. Можно выращивать. Второе надёжнее.

Он сделал несколько шагов, наклонился над грядкой, потрогал лист дыни — та была ещё зелёной, но уже размером с голову ребёнка.

— А это что?

— Дыня. Растёт в парнике. Там тепло и влажно.

— Сладкая?

— Очень. Лёха говорит, что это лучший десерт на острове.

— А это? — Кай указал на грядку с высокими стеблями.

— Ячмень. Мы собрали дикие семена на лугу четыре года назад. Теперь у нас свой сорт. Крупнее и урожайнее дикого.

— И что вы с ним делаете?

— Муку. Лепёшки. Кашу. Солома идёт козам, а часть оставляем на семена.

Кай выпрямился и обвёл огород взглядом.

— У нас ничего такого нет. Мы рыбаки. Ловим рыбу, иногда собираем ягоды и коренья в лесу. Но чтобы сажать... — Он покачал головой. — Откуда вы вообще знаете, как это делается?

— С Земли, — сказала Маша. — Там почти вся еда выращивается. Мы просто вспомнили, как это работает, и попробовали здесь.

— И получилось?

— Не сразу. Первый год почти всё погибло — не знали местную почву. Но мы учились. Теперь — получается.

Я задержал взгляд на грядке. Перед глазами поплыли знакомые строчки — но теперь они выглядели иначе. Раньше способность просто говорила «пригоден» или «не пригоден». Теперь — больше.

Почва: суглинок. Азот: низкое. Фосфор: среднее. Калий: высокое. Рекомендация: внесение органических удобрений, посадка бобовых для азотфиксации.

Я моргнул. Анализ почвы. Новое. Этого не было раньше.

— Что? — Маша заметила моё замешательство. — Опять завис?

— Способность обновилась. Теперь я вижу состав почвы. Азот, фосфор, калий. Можно точнее считать удобрения.

— Когда это случилось?

— Только что. Кажется, она... растёт.

Маша посмотрела на меня с интересом, но ничего не сказала. Кай не понял, о чём речь, и просто ждал.

— Расскажи про всё это, — попросил он, кивая на огород. — Я хочу понять.

---

Часть 35.2

Мы пошли вдоль грядок. Маша показывала травы — мяту, ромашку, ивовую кору, крапиву.

— Крапиву мы специально выращиваем, — объяснила она. — Волокно идёт на верёвки и ткань. Листья — в суп и на корм козам. Сушёная крапива — витамины на зиму.

— Вы и верёвки выращиваете? — Кай покачал головой.

— И одежду, — я указал на делянку льна. — Лён. Волокно — на нитки и ткань. Семена — на масло.

— Масло?

— Мы едим его. И используем для светильников.

Мы подошли к грядкам с кореньями. Лопух, дикая морковь, козлобородник — всё то, что мы годами отбирали и пересаживали, пока не получили крупные, вкусные корни.

— Это мы едим каждый день, — сказал я. — Варим, печём, сушим на зиму. Зимой свежего не вырастить, поэтому солим, квасим, храним в погребе.

— Соль, — сказал Кай. — Андрей говорил, что вы делаете соль.

— Выпариваем из морской воды, — подтвердила Маша. — В глиняных противнях на солнце. Это просто.

— У вас всё «просто», — Кай вздохнул. — Железный корабль. Электрический свет. Лекарства. Огород. Соль. Для вас это просто. Для нас — чудо.

— Это не чудо, — сказал я. — Это знания. Мы можем поделиться.

— Вы уже делитесь. Но я не понимаю главного: зачем вам это? Зачем вы учите нас, даёте нам семена, инструменты, лекарства? Что вы получаете взамен?

Я переглянулся с Машей. С Лёхой, который как раз подошёл с гитарой за спиной.

— Друзей, — сказал Лёха. — Союзников. Соседей, на которых можно положиться. Мы тут живём. Вы — наши соседи. Если у вас будет еда, здоровье и железо — всем будет лучше.

— И ещё, — добавил я. — Мы не знаем, сколько мы здесь будем. Год, десять лет, всю жизнь. Но мы знаем, что после нас что-то должно остаться. Дома, поля, знания. Если мы научим вас — это останется. Даже если мы исчезнем.

Кай долго молчал. Потом кивнул.

— Я понял. Вы строите не для себя. Вы строите для будущего.

— Да.

— Тогда я хочу научиться. Всему. Огороду, соли, железу, электричеству. Всему, что вы знаете.

— Это долго.

— У нас есть время. — Он улыбнулся. — Вы же сами сказали: нужно терпение.

---

Часть 35.3

За обедом мы сели за стол — я, Маша, Лёха и Кай. Маша приготовила похлёбку из козлятины с кореньями, лепёшки из ячменной муки, салат из дикого лука и щавеля. На десерт — сушёные дынные дольки.

Кай ел медленно, пробовал каждое блюдо отдельно.

— Это всё — ваше? С этого огорода?

— Да, — сказала Маша. — Козлятина — от наших коз. Коренья — с грядок. Мука — из ячменя. Лук и щавель — с дальнего поля. Дыня — из парника.

— И так каждый день?

— Почти. Зимой — запасы. Сушим мясо, рыбу, ягоды. Квасим коренья. Солим овощи.

Кай отложил лепёшку и долго смотрел на стол.

— Я прожил шестьдесят лет, — сказал он. — И никогда не ел такую еду. У нас рыба. Каждый день рыба. Иногда ягоды. Иногда дикие коренья. А тут... — Он обвёл рукой стол. — Это целый мир.

— Мы научим, — сказала Маша. — Я напишу для вас книгу. С картинками. Что сажать, когда поливать, как удобрять.

— Что значит «удобрять»?

— Земля устаёт. Если сажать одно и то же на одном месте — урожай падает. Нужно подкармливать землю. Зола, костная мука, компост из листьев и отходов.

— Земля ест? — Кай поднял бровь.

— Можно сказать и так. Она ест то, что мы ей даём. И отдаёт урожай.

Кай покачал головой.

— Вы разговариваете с землёй, с металлом, с паром. Вы как духи из старых легенд. Только духи были злыми, а вы — добрые.

— Мы не духи, — сказал я. — Мы просто знаем, как это работает.

— Тогда научите. Я хочу, чтобы наши дети ели не только рыбу.

---

Часть 35.4

Вечером мы сидели на крыльце. Каю постелили в гостевой комнате — он впервые ночевал не у костра, а в настоящем доме, и, кажется, был немного смущён. Маша принесла чай. Лёха взял гитару и тихо играл. Я держал в руках дынную дольку — сушёную, сладкую, как мёд.

— О чём думаешь? — спросила Маша.

— О том, что мы едим дыню, которую вырастили сами. Из семечка, которое нашли три года назад на лугу.

— Ты поэтому её сохранил?

— Я сохраняю всё, что может пригодиться. Дынные семечки, зёрна ячменя, семена льна. Это как стройка. Только вместо кирпичей — растения.

— Ты и огород считаешь стройкой?

— Огород — это та же инженерия. Вода, почва, свет, температура. Рассчитать полив, понять, какие растения дружат, какие нет, когда сажать, когда собирать. Это биологическая инженерия. И теперь я могу анализировать почву.

— То обновление, о котором ты говорил?

— Да. Вижу азот, фосфор, калий. Могу точнее считать удобрения. Раньше мы сыпали на глаз. Теперь — по цифрам.

— Это хорошо?

— Это отлично. Значит, способность не стоит на месте. Она развивается. Интересно, что будет дальше.

Маша улыбнулась.

— Ты даже к собственной суперсиле относишься как к проекту.

— Это не суперсила. Это инструмент. А инструменты надо улучшать.

Лёха отложил гитару.

— Кстати о проектах. Кай попросил меня записать всё, что мы знаем об огороде. Я сделаю книгу. «Земледелие для начинающих». С картинками.

— Ты умеешь рисовать? — спросила Маша.

— Нет. Но ты умеешь. Будешь иллюстратором.

— А ты?

— А я буду автором. И редактором. И издателем. И главным дегустатором дынь.

— Последнее — самое важное, — сказал я.

— Конечно. Кто-то же должен проверять качество.

Мы засмеялись. Кай вышел на крыльцо, закутанный в одеяло.

— У вас всегда так весело?

— Почти, — сказал Лёха. — Когда не шторм и не болезнь.

— Тогда я рад, что приплыл.

Он сел рядом, взял протянутую Машей кружку чая. Мы сидели вчетвером и смотрели, как солнце садится за океан. Маяк зажёгся, луч ушёл в темноту. Пахло травами, дымом и морем.

Завтра Кай вернётся на «Надежду» с мешком семян и чертежами огорода. А мы продолжим строить. Дома, корабли, поля. Будущее.

Конец тридцать пятой главы.

Том 3:Глава 36: Тепло

Часть 36.1

Осень в этом году наступила рано. Ветер с океана принёс холодный воздух, и по вечерам дом остывал быстрее, чем печь успевала его прогревать. Мы сидели за столом втроём: Лёха перебирал струны, Маша читала свои медицинские записи, я проверял чертежи.

— Сегодня ночью будет холодно, — сказала Маша, поёжившись. — Ветер северный.

— Печь топить будем всю ночь, — сказал я.

— Всё равно. У меня в комнате холодно.

Лёха поднял голову, посмотрел на нас и вдруг улыбнулся.

— Андрей, может, пустишь Машку к себе? У тебя комната меньше, быстрее прогреется.

Маша чуть покраснела, но ничего не сказала. Я посмотрел на неё. Она смотрела на меня.

— Если хочешь, — сказал я.

— Хочу.

Лёха подмигнул и снова уткнулся в гитару. Я взял Машу за руку, и мы пошли в мою комнату.

Там было тепло. Печная труба проходила через стену, и комната прогревалась первой. Я задёрнул штору — плотную льняную ткань, которую Маша соткала месяц назад. За окном шумел ветер. В комнате пахло деревом и сушёными травами — Маша развесила пучки мяты под потолком.

Она села на кровать, закуталась в одеяло. Я сел рядом.

— Ты замёрзла.

— Немного. Но уже теплее.

Я обнял её поверх одеяла. Она прижалась ко мне, и я почувствовал, как она дрожит — не от холода, от чего-то другого.

— Андрей.

— Что?

— Поцелуй меня.

Я наклонился и поцеловал её. Медленно, осторожно, как в первый раз. Но теперь она ответила — не так, как раньше. Глубже. Её пальцы скользнули по моей шее, запутались в волосах. Одеяло сползло с плеч.

— Ты тёплый, — прошептала она.

— Ты тоже.

— Нет, ты очень тёплый. Как печка.

— Это потому что я инженер. Я спроектирован для обогрева.

Она тихо засмеялась. Смех перешёл в поцелуй. Мы опустились на кровать, и одеяло накрыло нас обоих. Под ним было тепло, тесно и очень уютно. Её руки скользили по моей спине, мои — по её плечам, талии, бёдрам. Мы целовались долго, не спеша, как будто у нас было всё время мира. Потому что так и было.

— Ты милый, — сказала она.

— Я суровый инженер.

— Суровые инженеры не целуются так нежно.

— Это профессиональная деформация.

Она снова засмеялась. Её волосы рассыпались по подушке. В полутьме, с разрумянившимися щеками и блестящими глазами, она была прекрасна. Я провёл ладонью по её щеке, по шее, по плечу.

— Маша.

— Что?

— Ты самая красивая женщина, которую я видел.

— Ты видел только меня и Бабушку с «Надежды».

— Значит, ты самая красивая из всех, кого я видел.

Она притянула меня к себе. Под одеялом стало ещё теплее. Наши тела сплелись, и граница между «тобой» и «мной» начала стираться. Одежда мешала, и мы избавлялись от неё медленно, не прерывая поцелуев. Её кожа была гладкой и тёплой. Мои руки — грубыми, в мозолях, но она не возражала. Она гладила мои шрамы — от ожога на ладони, от пореза на плече, от растяжения на запястье — и каждый шрам был как история, которую она знала.

— Ты очень красивый, — сказала она.

— Я обычный.

— Нет. У тебя руки мастера. И глаза. И вот здесь... — она коснулась моей груди, где билось сердце. — Здесь ты самый красивый.

Я поцеловал её снова. Одеяло сбилось, но мы не замёрзли. Мы грели друг друга.

---

Часть 36.2

Позже мы лежали, обнявшись, и смотрели в потолок. Ветер гудел за окном, но в комнате было тепло. Маша положила голову мне на плечо и водила пальцем по моей груди — рисовала какие-то узоры.

— О чём думаешь? — спросила она.

— О том, что я счастлив.

— Правда?

— Да. У меня есть дом. Дело. Друг. И ты. Что ещё нужно?

Она приподнялась на локте и посмотрела на меня.

— У тебя очень ровное сердцебиение, — сказала она вдруг. — Шестьдесят два удара в минуту. И дыхание спокойное.

— Ты считаешь?

— Нет. Я... вижу.

Я нахмурился.

— Что значит «вижу»?

— Я не знаю. — Она села, придерживая одеяло. — Когда я касаюсь тебя, я чувствую твой организм. Сердце, лёгкие, кровь. Вот здесь, — она коснулась моего левого плеча, — у тебя есть небольшое воспаление. Старое растяжение?

— Да. Месяц назад, когда поднимал балку.

— А здесь, — она провела пальцем по моим рёбрам, — был ушиб. Давно, ещё до меня.

— На стройке, четыре года назад. Упала доска.

— Я вижу это. Как будто у меня внутри... прибор. — Она посмотрела на меня растерянно. — Андрей, что со мной?

Я взял её за руку.

— С тобой всё в порядке. Это, кажется, моя способность. Вернее, её часть. Она передалась тебе.

— Как?

— Не знаю. Может быть, через контакт. Может быть, через близость. Она растёт, меняется. Я не контролирую это. Но кажется, теперь ты тоже можешь видеть.

— Я не хочу видеть тебя как пациента, — сказала она тихо.

— Ты видишь меня не как пациента. Ты видишь меня как человека, которого любишь. Разве это плохо?

Она подумала.

— Нет. Наверное, нет. Просто... непривычно.

— Привыкнешь. Я тоже не сразу привык.

Она легла обратно, прижалась ко мне.

— Значит, теперь мы оба... с этим?

— Да. Ты — диагностика, я — анализ. Дополняем друг друга.

— Как инструменты.

— Как семья.

Она улыбнулась и поцеловала меня в плечо.

— Мне нравится быть твоей семьёй.

— Мне тоже.

---

Часть 36.3

Утром мы проснулись позже обычного. Солнце уже поднялось, и лучи пробивались через штору. Маша лежала, уткнувшись носом в моё плечо, и не спешила вставать.

— Нас, наверное, Лёша потерял, — сказала она.

— Лёша — умный. Он не придёт.

— Думаешь?

— Уверен.

Мы ещё немного полежали, наслаждаясь теплом. Потом Маша села, потянулась. Одеяло сползло, и я залюбовался ею — тонкой, изящной, с распущенными волосами и сонной улыбкой.

— Ты красивая, — сказал я.

— Ты уже говорил.

— Потому что это правда.

Она закатила глаза, но покраснела. Потом наклонилась ко мне и быстро поцеловала — в губы, легко, как будто клюнула.

— Доброе утро, суровый инженер.

— Доброе утро, строгий врач.

Она оделась и вышла. Через минуту из кухни донёсся голос Лёхи:

— О, Машка! Выспалась?

— Да. А ты?

— Я — да. А Андрей?

— Тоже.

— Ну и славно. Завтракать будем?

Я оделся и вышел к ним. Лёха раскладывал лепёшки. Увидел меня — подмигнул, но ничего не сказал. И правильно сделал.

Мы сели завтракать втроём, как всегда. Но что-то изменилось. Не между нами — в нас самих. Маша теперь видела больше. Я знал, что она видит. И мы оба знали, что теперь мы — не просто трое.

Мы — трое плюс что-то ещё. Что-то, чему мы ещё не придумали название.

Конец тридцать шестой главы.

Том 3:Глава 37: Двигатели

Часть 37.1

Месяц ушёл на установку двигателей.

Два паровых котла, каждый мощностью в двадцать лошадиных сил, заняли свои места в машинном отделении «Связного». Цилиндры из чугуна, поршни с кожаными манжетами, золотники, маховики — всё то, что мы уже делали для «Первопроходца», но больше, тяжелее, сложнее. Я работал с утра до ночи. Большой и Тим помогали — подавали инструменты, таскали уголь, крутили гайки.

Маша теперь работала в больнице, но каждый вечер приходила на пирс. Приносила ужин, садилась на перевёрнутую бочку и смотрела, как я копаюсь в двигателе. Иногда что-то спрашивала. Чаще — просто молчала. Её присутствие было успокаивающим. Как маяк — знаешь, что он есть, и этого достаточно.

Лёха отвечал за отделку кают. Он вырезал узоры на деревянных панелях, шлифовал перила, красил стены известкой. «Связной» должен был быть не просто прочным — он должен был быть красивым.

— Красивый корабль — это как красивая песня, — говорил Лёха. — Люди запоминают его. Любят его. Заботятся о нём.

— Ты говоришь как поэт, — сказал я.

— Я говорю как человек, который проведёт на этом корабле много часов. И я хочу, чтобы мне было приятно.

К концу месяца всё было готово. Двигатели стояли на местах, трубы выведены на палубу, винты закреплены на валах. «Связной» был завершён — восемнадцать метров стали и дерева, готовые к первому ходу.

— Завтра испытания, — сказал я за ужином. — Малый ход вдоль берега. Проверим, как слушаются двигатели.

— Я пойду с тобой, — сказала Маша.

— Я тоже, — сказал Лёха.

— А я? — Тим поднял руку. — Я — юнга! Я должен быть на борту!

— Будешь, — сказал я. — Завтра все будут.

---

Часть 37.2

Рассвет. «Связной» стоял у пирса, и пар уже поднимался из труб. Я разжёг топки час назад, и теперь котлы были готовы. Манометры показывали рабочее давление.

— Запускаю левый двигатель, — сказал я.

Маша stood у машинного телеграфа — она теперь была вторым пилотом не только на «Первопроходце», но и на «Связном». Лёха взял штурвал. Тим стоял на носу и смотрел вперёд, как заправский вперёдсмотрящий.

Я открыл клапан. Пар пошёл в цилиндр. Поршень двинулся — раз, другой, третий. Маховик завращался. Винт под кормой вспенил воду.

— Левый работает, — сказал я. — Запускаю правый.

Второй двигатель ожил так же ровно. Два винта вращались синхронно, толкая корабль вперёд. «Связной» отошёл от пирса плавно, без рывков.

— Полный ход, — скомандовал я.

Маша передвинула ручку телеграфа. Двигатели взревели. Корабль рванулся вперёд, разрезая утреннюю воду. Восемнадцать метров стали и дерева, двадцать лошадиных сил с каждого борта, суммарно — сорок. Мы шли быстрее, чем когда-либо на «Первопроходце».

— Десять узлов! — крикнул Лёха, глядя на лаг. — Мы идём десять узлов!

— Давай двенадцать, — сказал я. — Полный вперёд.

— Двенадцать узлов! — Лёха засмеялся. — Это быстрее, чем рыбацкие лодки под парусом! Быстрее всего, что плавает в этом океане!

И тут раздался хлопок.

Не громкий — глухой, с присвистом. Пар повалил из правой трубы густыми белыми клубами. Манометр правого котла дёрнулся и пополз вниз.

— Глуши правый! — крикнул я. — Полный стоп!

Маша рванула ручку телеграфа. Я перекрыл клапан. Но пар всё шёл — труба над палубой треснула, и трещина расширялась на глазах. Горячий пар шипел, заволакивая корму.

— Пробоина? — крикнул Лёха.

— Труба! Толщина не та!

Я понял это сразу. Кто-то — я сам или Большой, теперь не важно — поставил на правый котёл трубу от старой партии металла. Более тонкую. Она не выдержала давления на полном ходу.

«Связной» накренился — правый двигатель заглох, левый ещё работал, но без второго винта корабль начало разворачивать бортом к волне.

— Тим, вниз! Закрой переборку! — крикнул я.

Мальчик бросился в машинное отделение. Я — за ним. Пар валил из треснувшей трубы, как из паровоза. Вода из котла хлестала на пол.

— Надо заглушить совсем! — крикнула Маша, появляясь рядом. Она уже держала гаечный ключ.

Вдвоём мы перекрыли аварийный клапан. Пар перестал идти. Двигатель замер. В машинном отделении стало тихо — только шипение остывающего металла.

— Левый держит, — сказал Лёха сверху. — Но курс не держим — разворачивает.

— Домой, — сказал я. — Малым ходом. Дотянем.

---

Часть 37.3

До пирса мы добирались час. Левый двигатель работал ровно, но корабль слушался плохо — без второго винта «Связной» стал неповоротливым. Лёха матерился сквозь зубы, выравнивая курс. Тим сидел на палубе бледный, но довольный — он впервые участвовал в настоящей аварии.

Когда мы наконец пришвартовались, я первым делом пошёл в машинное отделение. Снял остатки трубы, осмотрел разрыв. Металл был тоньше, чем нужно для рабочего давления — примерно на миллиметр. На стапелях, в спешке, кто-то взял не тот лист. Может быть, я сам. Может быть, Большой. Теперь это не имело значения.

— Живучий, — сказала Маша, заглядывая через плечо. — Как «Первопроходец» в первый шторм.

— Живучий, потому что мы его сделали живучим, — сказал я. — Но трубу придётся менять. И проверить все остальные.

— Это надолго?

— Неделя. Может, две.

Лёха спрыгнул с палубы на пирс.

— Зато мы знаем, что аварийная система работает. И что Тим не паникует. И что Маша умеет перекрывать клапаны быстрее тебя.

— Я не быстрее, — сказала Маша. — Просто я была ближе.

— Скромность украшает, — Лёха улыбнулся. — Но факт есть факт: команда сработала.

Вечером мы сидели на берегу. «Связной» покачивался у пирса, трубы остывали. Лёха наигрывал что-то медленное. Тим спал, положив голову на бухту каната. Мы с Машей сидели на перевёрнутой лодке.

— Кто-то ошибся с толщиной металла, — сказал я. — Я должен был проверить.

— Ты проверил всё, кроме одной трубы. Это не ошибка, это случайность.

— В инженерии нет случайностей. Есть недостаточный контроль.

— Тогда в следующий раз будешь контролировать лучше.

Я кивнул. Она была права — не утешала, а говорила как есть. За это я её и любил.

— Завтра начну менять трубу, — сказал я. — И проверю все остальные.

— Я помогу.

— Знаю.

Она прижалась ко мне. Я обнял её. Маяк зажёгся, луч ушёл в океан. Первый день испытаний закончился аварией. Но корабль выдержал, команда справилась, и мы знали, что делать дальше.

Работаем.

Конец тридцать седьмой главы.

Том 3:Глава 38: Ремонт

Часть 38.1

Утро после аварии было тихим. «Связной» стоял у пирса, и пар не поднимался из труб — котлы остыли. Я спустился в машинное отделение и при дневном свете, проникавшем через открытый люк, осмотрел треснувшую трубу. Металл разошёлся по шву, края трещины были рваными, с синеватым отливом — перегрев.

Я приложил ладонь к холодному металлу и сосредоточился.

Труба паровая. Материал: низкоуглеродистая сталь. Толщина стенки: 2.8 мм. Расчётная толщина для рабочего давления: 4.0 мм. Причина разрушения: недостаточная толщина стенки, превышение допустимого давления на полном ходу. Микротрещины усталости: обнаружены.

На миллиметр с лишним тоньше, чем нужно. И микротрещины — значит, металл устал ещё до разрыва.

Большой стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Он был бледен — для деревенского, который привык к дереву и камню, авария железного корабля была чем-то вроде гнева духов.

— Это я, — сказал он глухо. — Я поставил не ту заготовку. На стапелях, когда ты велел принести трубы для правого котла. Там лежали две партии — старая и новая. Я перепутал.

Я выпрямился.

— Это я виноват. Я должен был проверить каждую трубу перед установкой. Не проверил.

— Но заготовку принёс я.

— А ответственность за корабль — на мне. Ты — ученик. Я — инженер. Ошибка ученика — это ошибка учителя.

Большой хотел что-то сказать, но я поднял руку.

— Мы заменим все четыре трубы. На обоих двигателях. И на этот раз я проверю каждую лично.

— Все четыре? — он моргнул. — Но треснула только одна.

— Если одна оказалась тонкой, где гарантия, что остальные три — нормальные? Лучше переделать сейчас, чем тонуть в шторм.

Большой кивнул. Он всё ещё выглядел виноватым, но в глазах появилась решимость.

— Я помогу. Я хочу исправить.

— Поможешь. Иди в кузницу, раздувай горн. Будем прокатывать новые листы.

Он ушёл. Я ещё раз посмотрел на треснувшую трубу. Ошибка. Моя ошибка. В следующий раз — никаких «на глаз». Только анализ. Только цифры.

---

Часть 38.2

Замена труб заняла две недели.

Мы прокатывали новые листы в кузнице — четыре миллиметра толщины, строго по расчёту. Большой работал молча, сосредоточенно. Он гнул листы в цилиндры, клепал швы, проверял каждый стык. Я проверял за ним — анализом. Никаких дефектов. Никаких микротрещин.

Маша приходила каждый вечер. Приносила ужин, садилась на перевёрнутую бочку и смотрела, как мы работаем. Иногда она держала фонарь — и это было не просто помощью. С фонарём в руке она была частью процесса. Частью команды.

— Вот этот шов, — сказал я, осматривая очередную трубу. — Мне кажется, или...

— Проверь анализом, — сказала Маша спокойно.

Я сосредоточился.

Сварной шов. Дефектов нет. Толщина: 4.1 мм. Качество: удовлетворительное.

— Нормально. Показалось.

— Вот видишь. Лучше перепроверить, чем потом гадать.

— Ты говоришь как инженер.

— Я говорю как врач. В медицине то же самое: лучше лишний раз послушать лёгкие, чем пропустить пневмонию.

Я кивнул. Она была права.

Лёха и Тим помогали с мелочами — таскали уголь, крутили гайки, подносили инструменты. Тим после аварии стал на удивление серьёзным. Он больше не носился по палубе без дела — теперь каждый его шаг был осмысленным.

— Я теперь главный специалист по аварийным ситуациям, — сказал он с гордостью, когда я похвалил его за работу.

— Это как?

— Я знаю, где лежат запасные прокладки. И как перекрыть аварийный клапан. И как позвать на помощь.

— Это важные знания.

— Андрей научил, — сказал он. — После того раза.

Я не помнил, чтобы учил его специально. Наверное, он просто смотрел и запоминал. Мальчишка взрослел на глазах.

Через две недели все четыре трубы были заменены. Я проверил каждый шов, каждый стык, каждую заклёпку. Анализ показывал: дефектов нет. Толщина — строго по расчёту. Запас прочности — тройной.

— Готово, — сказал я. — Завтра — повторный запуск.

---

Часть 38.3

Второй запуск был тихим.

Никаких криков, никаких шуток. Мы просто поднялись на борт, заняли свои места и запустили двигатели. Левый заработал ровно. Правый — тоже. Пар пошёл в цилиндры, винты завращались, «Связной» отошёл от пирса.

— Полный ход, — сказал я.

Маша передвинула ручку телеграфа. Двигатели взревели.

Десять узлов. Двенадцать. Пятнадцать.

Я стоял в машинном отделении и смотрел на манометры. Стрелки держались в зелёной зоне. Трубы держали. Двигатели работали как часы.

— Восемнадцать узлов! — крикнул Лёха сверху. — Мы идём восемнадцать!

Я поднялся на палубу. Ветер бил в лицо, брызги летели через борт, «Связной» рассекал воду, как нож. Восемнадцать метров стали и дерева, сорок лошадиных сил, полный вперёд.

— Вот теперь это корабль, — сказал Лёха. — Настоящий.

— Он и раньше был кораблём, — сказал я. — Просто недоделанным.

— А теперь — доделанный.

Мы прошли вдоль берега десять километров и повернули обратно. Никаких аварий. Никаких трещин. Только ровный ход и уверенность в том, что мы сделали всё правильно.

Когда мы пришвартовались, Тим спрыгнул на пирс первым и крикнул:

— «Связной» прошёл испытания! Завтра — на «Надежду»!

Большой улыбнулся — впервые за две недели. Лёха хлопнул его по плечу.

— Ты исправил свою ошибку. Гордись.

— Это не я, — сказал Большой. — Это Андрей.

— Андрей проверил. А делал — ты. Так что гордись.

Большой кивнул. И, кажется, впервые за долгое время выдохнул.

---

Часть 38.4

Вечером мы сидели на крыльце. «Связной» темнел у пирса, трубы остывали. Маяк горел. Звёзды высыпали над океаном.

Маша принесла чай. Лёха взял гитару и заиграл — что-то новое, с мягким ритмом, как волны.

— Это новая песня? — спросила Маша.

— Да. Сочинил за эти две недели. Пока вы с железом возились, я сидел и думал.

— О чём?

— О нас. О корабле. О том, что мы — команда. И что даже когда всё ломается, мы чиним.

Он запел — тихо, без слов, просто мелодию. Она была спокойной, уверенной, как ход «Связного» на полном ходу.

Я сидел, обнимая Машу за плечи. Она прижалась ко мне.

— Ты сегодня улыбаешься, — сказала она.

— Потому что всё работает.

— А если бы не работало?

— Тогда бы чинил. И улыбался бы, когда починил.

— Ты неисправим.

— Знаю.

Она поцеловала меня в щёку — легко, почти невесомо. Лёха сделал вид, что увлечён гитарой, но я заметил, что он улыбается.

— Завтра — первый рейс на «Надежду», — сказал я. — Новый корабль, новый маршрут, новые люди.

— Волнуешься? — спросила Маша.

— Нет. Теперь — нет. Мы всё проверили.

— Тогда спать. Завтра рано вставать.

— Да. Спать.

Мы пошли в дом. Маяк горел за окном. «Связной» ждал у пирса. Завтра он понесёт нас через океан — к друзьям, к новым берегам, к будущему.

Работаем.

Конец тридцать восьмой главы.

Том 3:Глава 39: Первый рейс

Часть 39.1

Утро первого рейса. «Связной» стоял у пирса, и пар уже поднимался из труб — ровный, белый, без намёка на аварию. Я проверил оба двигателя, манометры, клапаны. Всё было в норме.

На борт поднялись пассажиры. Большой, Тим и ещё четверо деревенских — те, что помогали со стройкой и теперь возвращались домой. Лёха стоял у штурвала. Маша — у машинного телеграфа. Я — в машинном отделении.

— Запускаю левый, — сказал я.

— Левый готов, — ответила Маша.

— Правый.

— Правый готов.

— Малый вперёд.

«Связной» отошёл от пирса плавно, без рывков. Восемнадцать метров стали и дерева, два двигателя, сорок лошадиных сил. Мы шли на «Надежду» — первый рейс нового корабля.

На палубе было тихо. Деревенские сидели на скамьях, смотрели на удаляющийся берег. Тим стоял на носу — он теперь был вперёдсмотрящим, и к этому званию относился с предельной серьёзностью. Большой был в машинном со мной — он хотел видеть, как работают новые трубы.

— Держат? — спросил он.

— Держат. — Я указал на манометр. — Видишь? Давление стабильное. Температура в норме. Твои трубы работают.

— Это ты проверил.

— А ты сделал. Не принижай себя.

Он кивнул. Я видел — он всё ещё переживает. Но теперь к переживанию примешивалась гордость. «Связной» шёл ровно, и в этом была его заслуга — такая же, как моя.

Маша спустилась в машинное отделение.

— Лёха держит курс. Я могу отдохнуть.

— Отдыхай. Здесь всё в порядке.

Она встала рядом, плечом к плечу. Посмотрела на манометры, на маслёнки, на мои руки в машинном масле.

— Ты сегодня спокоен, — сказала она.

— Корабль работает. Трубы держат. Команда на местах. Чего мне волноваться?

— А я волнуюсь.

— О чём?

— О тебе. Ты всегда лезешь в самое пекло. Если что-то случится...

— Ничего не случится. Я всё проверил.

— Знаю. — Она взяла меня за руку — прямо при Большом, не стесняясь. — Но ты — мой. И я хочу, чтобы ты возвращался. Всегда.

Большой сделал вид, что очень заинтересован манометром.

— Я всегда возвращаюсь, — сказал я. — Ты же знаешь.

— Знаю. Но всё равно говорю. Чтобы ты помнил.

— Я помню.

Она кивнула и вышла. Большой кашлянул.

— Твоя женщина — сильная.

— Да. Очень.

— И она тебя любит. Это видно.

— Я знаю. Я её тоже.

Большой кивнул. И, кажется, улыбнулся — впервые за долгое время.

---

Часть 39.2

К полудню мы подошли к «Надежде».

Берег был знакомым — те же скалы, тот же пляж, те же лодки на песке. Но теперь нас встречали иначе. Когда «Связной» вошёл в бухту, на пирсе уже собралась толпа. Кай stood впереди, опираясь на посох. Рядом с ним — Бабушка, старейшина, которая теперь возглавляла деревенских после того, как Кай передал ей часть полномочий. За ними — женщины, дети, рыбаки.

— Они все вышли, — сказал Тим. — Смотрите! Все!

«Связной» пришвартовался. Я спустил трап. Кай подошёл первым.

— Это новый корабль, — сказал он. — Больше прежнего.

— «Связной», — сказал я. — Восемнадцать метров, два двигателя, сорок лошадиных сил. Может перевозить двадцать человек и пять тонн груза.

— Вы построили его за одно лето?

— За лето и осень. Месяц назад чуть не утонули на испытаниях. Но теперь всё работает.

Кай покачал головой.

— Вы не перестаёте удивлять.

Деревенские обступили корабль. Трогали железные борта, заглядывали в каюты, качали головами. Большой показывал им машинное отделение — теперь он был не учеником, а тем, кто сам построил эти трубы. Тим водил детей по палубе и рассказывал про аварию — с каждым разом история обрастала новыми подробностями.

— Я пойду с женщинами, — сказала Маша. — У них накопилось много больных. Бабушка просила помочь.

— Иди. Я покажу Каю машинное отделение.

Она кивнула и ушла. Я провёл Кая по кораблю — показал двигатели, котлы, трубы. Он слушал внимательно, задавал вопросы. Старейшина, который когда-то боялся железа, теперь хотел понять, как оно работает.

Вечером был костёр. Деревенские пели песни — те самые, старые, о предках из-за моря. Лёха подыгрывал на гитаре. Тим играл на флейте — той самой, что вырезал сам.

Мы с Машей сидели чуть поодаль. Она устала — целый день принимала больных. Я обнял её за плечи, и она прижалась ко мне.

— Тяжёлый день? — спросил я.

— Много работы. Но хорошей. Трое детей с кашлем — я дала отвар. Один рыбак с нарывом — прооперировала. Бабушка помогала. Она теперь многое умеет сама.

— Ты молодец.

— Я знаю. — Она улыбнулась. — Но всё равно приятно, когда ты это говоришь.

— Ты — моя. И я горжусь тобой.

Она подняла голову и посмотрела на меня.

— Ты сегодня особенно собственник.

— Я всегда собственник. Просто не всегда говорю.

— Мне нравится. Говори чаще.

— Ты — моя. Я тебя никому не отдам.

— И не надо. — Она поцеловала его в щёку — быстро, но крепко. При всех. Никто не удивился. Кай только улыбнулся в бороду.

---

Часть 39.3

Ночью мы остались на «Надежде». Кай выделил нам ту же хижину, что и в прошлые разы — с плетёными стенами, с циновками на полу. Но теперь мы были вдвоём. Лёха остался у костра с деревенскими — играть на гитаре и петь.

В хижине было тепло. Маленькая масляная лампа горела в углу. Маша сидела на циновке и расплетала волосы.

— Ты устала, — сказал я.

— Немного. Но это приятная усталость.

— Иди ко мне.

Она легла рядом, положила голову мне на плечо. Я обнял её. Пальцы гладили её волосы — медленно, нежно.

— Знаешь, что мне нравится в этих рейсах? — сказала она.

— Что?

— Что мы вместе. Не в доме, не в больнице, не в мастерской. Просто вместе. В пути. Как будто весь мир — это корабль, а мы — его команда.

— Мы и есть команда. Ты, я, Лёха.

— Но ты — капитан. А я — твой старший помощник.

— Ты — моя. Это выше старшего помощника.

Она засмеялась и поцеловала меня в плечо.

— Ты невозможный.

— Я твой. Это одно и то же.

— Тогда и ты — мой. Навсегда.

— Навсегда.

Мы лежали, обнявшись, пока лампа не погасла сама. За стеной шумел океан. Где-то далеко Лёха пел новую песню. Деревенские подпевали. Мир был спокойным и правильным.

Первый рейс завершился. Впереди были новые.

Конец тридцать девятой главы.

Том 3:Глава 40: Праздник урожая

Первый урожай на «Надежде» собрали в конце лета.

Это был не просто урожай — это был символ. Год назад деревенские только слушали наши рассказы о земледелии, качали головами и не верили, что еда может расти из земли по воле человека. Теперь они стояли у своих грядок и смотрели на колосья ячменя, которые колыхались на ветру.

— Это всё наше, — сказал Кай. — Мы это вырастили.

— Вы это вырастили, — подтвердил я. — Сами. Мы только дали семена и показали как.

На праздник собрались все. Деревенские с «Надежды» приплыли на «Основу» на двух кораблях — «Первопроходце» и «Связном». Они везли корзины с первым урожаем: ячмень, овёс, коренья, сушёные травы. Даже три дыни — первые дыни, выращенные не в нашем парнике, а под открытым небом.

На площади перед школой расставили столы. Маша и женщины из деревни накрывали угощение: копчёная рыба, уха, лепёшки из ячменной муки, салат из дикого лука, сушёные ягоды. Лёха, как всегда, отвечал за музыку — он собрал всех детей с флейтами и барабанами и репетировал с ними уже неделю.

Я стоял у стены дома и смотрел на всё это. Год назад мы были тремя людьми на острове. Теперь нас — три десятка. И это только начало.

Маша подошла, встала рядом. Она была в своём медицинском фартуке — даже в праздник не могла оставить привычку.

— Ты чего стоишь один? — спросила она.

— Смотрю.

— На что?

— На всех. На тебя. На Лёху. На Кая. На Тима с флейтой. Год назад этого не было.

— Год назад много чего не было. — Она взяла меня под руку. — Например, нас с тобой.

— Нас с тобой не было. Теперь есть.

— И никуда не денемся. Ты — мой.

— Я твой.

Она удовлетворённо кивнула и потащила меня к столам.

---

Часть 40.2

Праздник был шумным. Лёха играл на гитаре, Тим — на флейте, ещё трое мальчишек — на барабанах из высушенных тыкв. Деревенские танцевали — те самые танцы, которые танцевали их предки сотни лет назад. Женщины в льняных платьях кружились, мужчины хлопали в ладоши.

Кай сидел во главе стола и смотрел на это с улыбкой. Рядом с ним сидела Бабушка — она теперь была старейшиной, но в праздник позволяла себе отдыхать.

— Ты доволен? — спросил я Кая, садясь рядом.

— Очень. — Он кивнул на поля, которые виднелись за домами. — Мы никогда не думали, что земля может кормить. Рыба — да. Море — да. А земля была просто местом, где мы живём. Теперь она — наш дом.

— Это только начало. Если вы будете удобрять поля, урожай будет расти.

— Мы уже делаем это. Зола, костная мука, компост. Маша научила.

— Маша много чему научила.

Кай посмотрел на меня.

— Твоя женщина — большая ценность. Не только для тебя. Для всех нас.

— Она моя, — сказал я. — И я это знаю.

— Я вижу. — Кай улыбнулся. — Ты это говоришь так, будто предупреждаешь.

— Может быть.

— Не бойся. Никто не посмеет. Вы — одно целое. Это видят все.

Я кивнул. Маша в этот момент сидела с женщинами и показывала им, как пеленать младенца. Одна из деревенских, молодая женщина по имени Айра, держала на руках своего первенца — мальчика, который родился две недели назад. Маша принимала эти роды. И теперь учила мать ухаживать за ребёнком.

Она держала малыша на руках — осторожно, но уверенно. И смотрела на него так, как смотрят на что-то очень важное. Я заметил этот взгляд. Ничего не сказал. Просто запомнил.

---

Часть 40.3

Ночью я не спал. Вышел на берег, сел на перевёрнутую лодку. Звёзды горели, океан дышал. Завтра мы вернёмся на «Основу». Послезавтра начнём новые проекты.

Маша вышла следом. Села рядом, накинула мне на плечи одеяло.

— Замёрзнешь.

— Не замёрзну. Я тёплый.

— Знаю. — Она прижалась ко мне. — О чём думаешь?

— О будущем. О том, что мы сделали. О том, что ещё предстоит.

— Много?

— Много. Телеграф, новые острова, нефть. Мы только начали.

— Ты никогда не останавливаешься.

— Нет. Но теперь у меня есть причина не спешить.

— Какая?

— Ты.

Она улыбнулась и поцеловала меня в щёку.

— Ты — мой.

— Я твой.

Мы сидели на берегу, пока не погас маяк. Потом пошли в дом. Завтра — новый день. Новые проекты. Новые планы.

Работаем.

Конец сороковой главы.

Конец третьего тома.

Том 4:Глава 41: Курс

Часть 41.1

Я понял, что мы сбились с курса, около трёх часов ночи. «Связной» шёл на северо-восток, а должен был — на северо-запад. Звёзды смотрели не под тем углом. Я поднялся в рубку, проверил компас, карту. Течение отнесло нас на несколько градусов. Просто забыли скорректировать курс после вахты.

До «Основы» теперь — семь часов вместо четырёх. Не критично. Топлива хватит, погода тихая. Я поправил курс и вернулся в каюту.

Маша лежала на койке, закутанная в одеяло. Она не спала — смотрела на меня сонными глазами.

— Что случилось?

— Забыли повернуть. Течение отнесло. До дома — семь часов.

— Семь часов? — она чуть улыбнулась. — Это много.

— Да. Много.

Я закрыл дверь. Маша откинула одеяло.

— Иди сюда. Раз уж мы всё равно задерживаемся — не сидеть же просто так.

Я не спорил. Лёг рядом, обнял её. Она прижалась ко мне — тёплая, мягкая, родная.

— Знаешь, — сказала она, — мне даже нравится, что мы сбились.

— Почему?

— Потому что дома всегда дела. Больница, деревенские, Лёша с гитарой. А здесь — только мы. И семь часов.

— Семь часов — это целое состояние.

— Вот именно. И я не хочу тратить его на сон.

Я поцеловал её в лоб. Она подняла голову и ответила — в губы. Медленно, нежно.

— Ты моя, — сказал я.

— Твоя. А ты — мой.

— Твой.

— Вот так лучше.

Мы целовались долго, не спеша. Её пальцы гладили мои плечи, шею, затылок. Мои руки — её спину, талию, волосы. В каюте было тепло и тихо. За иллюминатором горели звёзды, но мы их не видели. Мир за пределами каюты перестал существовать.

---

Часть 41.2

Позже мы лежали, обнявшись, и смотрели в потолок. Её голова — на моём плече. Мои пальцы — в её волосах. Дыхание ровное, сердца бьются в унисон. Только волны шумели за бортом.

— Это было хорошо, — сказала она.

— Да.

— Я даже не знаю, как назвать.

— Не надо называть. Просто помни.

— Я запомню. — Она поцеловала меня в плечо. — Ты — моё. Каждой клеточкой. Каждой мыслью. Каждым шрамом.

— Я твой. А ты — моя.

— Навсегда?

— Навсегда.

Она удовлетворённо вздохнула и прижалась теснее. Мы лежали молча, слушая шум волн. До «Основы» оставалось ещё четыре часа.

— Знаешь, что я хочу? — сказала она.

— Что?

— Я хочу, чтобы у нас всегда было время. Не украденное, а нормальное. Чтобы мы могли вот так лежать и никуда не спешить.

— Будет. Когда-нибудь мы всё построим, и тогда...

— Ты никогда не остановишься. Ты всегда будешь строить.

— Да. Но теперь я строю для тебя.

Она улыбнулась и поцеловала меня. Мы снова начали целоваться — медленно, лениво, без спешки. Четыре часа — это ещё много.

Потом мы заснули — ненадолго. А когда проснулись, за иллюминатором светало. Где-то наверху Лёха принял вахту. До «Основы» оставалось меньше пяти километров.

Мы лежали, обнявшись, и молчали. Говорить не требовалось. Всё было сказано — словами, прикосновениями, дыханием.

Дверь открылась.

— Андрей, Машка, мы почти...

Лёха замер на пороге. Маша натянула одеяло до подбородка. Я сел, прикрывая её плечом.

— Лёха. Стучаться не учили?

— Я думал, вы спите. — Он попятился, выставив перед собой руки. — Вы не спите. Понял. Извините. Я... пойду. Пять километров. Доложил. Всё.

Дверь закрылась. С той стороны донёсся сдавленный смех.

Маша уткнулась лицом в моё плечо.

— Он теперь месяц будет нас подкалывать.

— Пусть. Зато у нас было семь часов.

— Семь часов. Лучшие семь часов в моей жизни.

— В моей тоже.

Она поцеловала меня — быстро, но нежно.

— Ладно, капитан. Пора вставать. У нас там «Основа» на горизонте.

— И Лёха с гитарой.

— И Лёха с гитарой. Который теперь будет стучаться.

Я засмеялся. Она тоже. Мы оделись и вышли на палубу.

---

Часть 41.3

На палубе было свежо. Утренний ветер трепал волосы, океан блестел в лучах солнца. «Основа» вырастала из воды — зелёный холм, белый маяк, дом на склоне.

Лёха стоял у штурвала. Увидел нас — ухмыльнулся.

— Выспались?

— Вполне, — сказала Маша ровным голосом. — А ты?

— Я — да. Я вообще спал как младенец. В отличие от некоторых.

— Лёша.

— Что? Я ничего не говорю. Я просто рад, что курс скорректировали.

— Течение, — сказал я. — Отнесло на несколько градусов.

— Конечно, течение. Течение — это серьёзно. С течением не поспоришь.

Маша подошла к нему и чмокнула в макушку.

— Ты хороший брат. Но иногда слишком любопытный.

— Я не любопытный. Я заботливый. Разница есть.

— Есть. Спасибо за заботу.

— Пожалуйста. — Он улыбнулся. — Кстати, мы почти дома.

«Связной» входил в бухту. Пирс был пуст — никто не ждал нас так рано. Дом стоял на холме, купальни парили, маяк горел. Всё было как всегда.

Большой и Тим уже возились на палубе — готовили швартовы. Деревенские просыпались, выходили из кают. Обычное утро. Но Лёха продолжал ухмыляться.

— Ты чего? — спросил я.

— Да так. Вспомнил кое-что.

— Что?

— Как вы в первый раз за руки взялись. Я тогда подумал: «Ну наконец-то». А теперь...

— Что теперь?

— Теперь я стучусь. — Он развёл руками. — Прогресс.

Маша фыркнула.

— Лёша, если ты сейчас же не перестанешь...

— Всё, молчу. — Он поднял руки. — Просто я рад за вас. Правда. Вы — лучшее, что случилось в моей жизни. Ну, после гитары.

— После гитары?

— Гитара была первой. Вы — вторые. Это честно.

Я хлопнул его по плечу.

— Ты невозможен.

— Знаю. Но вы меня любите.

— Любим, — сказала Маша. — Даже когда ты не стучишься.

— Я буду стучаться. Обещаю. Три раза. Громко. С предупреждением за минуту.

— Вот так бы сразу.

---

Мы пришвартовались. Деревенские разгружали корзины с остатками праздничной еды. Тим носился по пирсу, Большой проверял швартовы. Лёха ушёл в дом — сказал, что хочет записать новую песню, пока не забыл.

Мы с Машей остались на пирсе. «Связной» покачивался за спиной. Маяк горел. Солнце поднималось над океаном.

— Ну что, — сказала она. — Вернулись.

— Вернулись. И у нас впереди ещё много всего.

— Много проектов?

— Много. Телеграф, новые острова, нефть. Дел на годы.

— Ты никогда не остановишься.

— Нет. Но теперь у меня есть причина возвращаться.

— Какая?

— Ты.

Она улыбнулась и взяла меня за руку.

— Ты — мой. Помни это.

— Помню. А ты — моя.

— Навсегда?

— Навсегда.

Она кивнула — удовлетворённо, по-хозяйски. Потом потянула меня к дому.

— Идём. Лёша, наверное, уже сочинил песню про стук в дверь.

— Это будет хит.

— Это будет катастрофа.

Мы засмеялись и пошли по тропинке вверх. Дом ждал. Маяк горел. Океан дышал.

Мы были дома.

Конец сорок первой главы.

Том 4:Глава 42: Последний уголь

Часть 42.1

Я стоял у склада и смотрел на пустые полки.

Раньше здесь были штабеля угля — чёрного, блестящего антрацита, который мы добывали в шахте на восточном берегу. Теперь осталось полторы бочки. Полторы бочки на два корабля, на две печи, на генератор, на маяк.

Я считал в уме. Маяк — святое, он должен гореть каждую ночь. Дом — печь нужна, иначе замёрзнем. Генератор — если не будет света, больница встанет. «Первопроходец» — один рейс на «Надежду» и обратно. «Связной» — ещё меньше: новый корабль, двигатели мощнее, жрут уголь как голодные звери.

Неделя. Может, десять дней, если экономить.

Железа — того хуже. Новая шахта дала руду, но мы переплавили её в инструменты, в корабли, в трубы для «Связного». Остатков хватит на один ремонт. Может, на два небольших. Всё.

— Плохо? — спросила Маша, подходя сзади.

— Хуже некуда. Угля — на неделю. Железа — на один ремонт.

— А если не повезёт?

— Тогда будем ремонтировать деревянными заплатками. Как в первый год.

Она встала рядом и взяла меня за руку. Мы вместе смотрели на пустой склад. За эти годы мы привыкли к изобилию. Привыкли, что уголь есть всегда, что железо течёт из нашей шахты, как вода из ручья. Но шахта не бесконечна. Остров не бесконечен.

— Нужно искать новые источники, — сказал я. — За пределами острова.

— Ты хочешь плыть?

— Придётся. Если не найдём уголь и железо — через две недели встанут корабли. А без кораблей мы отрезаны от «Надежды».

— Тогда поплывём.

— Это риск. Мы не знаем, что там, за горизонтом.

— Мы никогда не знаем, что за горизонтом. Но ты всегда плывёшь.

Я сжал её ладонь. Она была права. Я всегда плыл.

Том 4:Глава 43: Легенда

Часть 43.1

Кай пришёл на следующее утро. Он поднялся на холм медленно, опираясь на посох — возраст давал о себе знать. В руке он держал что-то завёрнутое в промасленную ткань.

— Это принадлежало моему деду, — сказал он, садясь за стол. — А до него — его деду. Я никогда не показывал это чужакам. Но вы — не чужаки.

Он развернул ткань. Внутри была дощечка из тёмного дерева — старая, потрескавшаяся, с вырезанными на ней знаками. Не буквы — символы. Рыба, волна, гора, птица. И стрелка, указывающая вправо. На восток.

— Это карта? — спросил я.

— Не совсем. Это... послание. Предки не знали письменности, но они умели говорить через знаки. Вот это, — он указал на рыбу, — означает, что они покинули остров, когда рыба ушла от берегов. Вот это, — волна, — что они плыли через большое море. А это, — гора, — что они нашли землю с горой в центре.

— А птица?

— Птица означает, что они хотели вернуться. Птицы всегда возвращаются домой. — Кай помолчал. — Но они не вернулись.

Я взял дощечку, провёл пальцем по вырезанным линиям. Дерево было твёрдым, почти окаменевшим. Сколько лет этой карте? Пятьдесят? Сто? Больше?

— Почему они ушли? — спросила Маша. — Только из-за рыбы?

Кай покачал головой.

— Дед рассказывал, что это было не просто путешествие. Это был исход. Рыба ушла от берегов — никто не знал почему. Сети приходили пустыми день за днём, неделю за неделей. Люди голодали. Они молились духам моря, приносили жертвы — ничего не помогало. И тогда старейшины сказали: «Мы должны идти на восток. Там есть земля. Мы видели её во снах».

— Во снах? — Лёха подался вперёд. — Они плыли из-за снов?

— Не просто снов. — Кай понизил голос. — Говорили, что некоторым снился один и тот же сон. Высокая гора, зелёные берега, пещера в скале. И голос, который звал их. Не словами — чувством. Как будто сама земля просила прийти.

По спине пробежал холодок. Я не верил в мистику, но я знал, что такое аномалии. Что если этот «зов» был чем-то похожим? Что если там, на востоке, есть ещё один портал? Или что-то другое?

— Сколько людей ушло? — спросил я.

— Много. Почти все. Остались только те, кто не мог плыть — старики, больные, матери с младенцами. Мой прадед был среди оставшихся. Он и передал эту дощечку.

— И что было дальше?

— Они уплыли на восток. Прошёл год, два, три. Никто не вернулся. А потом оставшиеся начали умирать — от старости, от болезней. Остров почти опустел. И только через поколение люди снова начали размножаться, снова учились ловить рыбу. Но память о тех, кто ушёл, осталась. В песнях. В легендах.

— И в этой дощечке.

— Да. Дед сказал мне: «Храни её. Когда-нибудь кто-то захочет узнать правду». — Кай посмотрел на меня. — Этот кто-то — ты.

---

Часть 43.2

Мы сидели молча. Маша держала дощечку, разглядывала знаки. Лёха мерил шагами комнату — он всегда ходил, когда нервничал.

— Значит, они нашли землю, — сказал я. — Гору, пещеру. И не вернулись.

— Не вернулись, — подтвердил Кай.

— Почему? Если земля была хорошей — почему не вернуться за оставшимися?

— Этого никто не знает. Может, они не смогли. Может, не захотели. Может, с ними что-то случилось.

— А сны? Кому-нибудь ещё снились эти сны?

Кай замялся.

— Говори, — сказал я. — Сейчас важна любая деталь.

— Мне снились, — тихо сказал он. — В молодости. Гора, пещера, голос. Я думал, это просто сны. Но когда ты рассказал про уголь и железо... я вспомнил.

Лёха остановился.

— Тебе снился тот же сон? Что и предкам?

— Да. И не только мне. Бабушка говорила, что ей тоже снилось. И ещё нескольким старикам. Мы никогда не говорили об этом вслух — боялись. Но теперь...

— Теперь это может быть ключом, — сказал я. — Не мистика. Аномалия. Как тогда, на плотине. Что-то там, на востоке, создаёт возмущение. Может быть, портал. Может быть, что-то другое.

— Или просто гора, — сказала Маша. — И пещера. И людям снятся сны, потому что они думают об этом.

— Может быть. Но проверить стоит.

Я развернул карту. От «Основы» на восток — ничего. Пустой океан. Но если предки шли на восток и нашли землю — значит, она там есть. Нужно только знать, как далеко.

— Твой дед не говорил, сколько они плыли?

— Говорил. Но это было в песне. «Три дня и три ночи, пока не показалась гора». Но это песня. В песнях всегда преувеличивают.

— Три дня. Это около трёхсот километров при хорошем ветре. Меньше, если на парусе. Мы можем пройти за двое суток на двигателях.

— Если хватит угля, — напомнила Маша.

— Хватит. Мы возьмём с собой весь остаток. И дрова — на всякий случай.

— И поплывём на восток, — сказал Лёха. — Как предки.

— Как предки, — подтвердил я.

Кай поднялся.

— Я не могу плыть с вами. Я слишком стар для таких путешествий. Но я благословляю вас. И прошу об одном.

— О чём?

— Если вы найдёте землю — найдите тех, кто ушёл. Или их следы. Я хочу знать, что с ними случилось. Перед смертью.

— Мы найдём, — сказал я. — Обещаю.

---

Часть 43.3

Вечером мы сидели втроём — я, Маша и Лёха. Дощечка лежала на столе. Карта была расчерчена маршрутом.

— Ты веришь в эти сны? — спросил Лёха.

— Не знаю. Но я верю в аномалии. Если предки шли на восток и не вернулись — там что-то есть. Может быть, портал. Может быть, залежи минералов, которые создают магнитное поле. Может быть, просто гора, которую видно издалека.

— А если там пусто?

— Тогда мы вернёмся. И будем искать в другом месте.

— Ты всегда так спокойно говоришь о неизвестности, — сказала Маша.

— Я не спокоен. Я просто считаю. Три дня пути. Запас угля на неделю. Еды на две. Если через три дня не найдём землю — поворачиваем обратно.

— А если найдём?

— Тогда разведываем. Ищем уголь, железо, всё, что нужно. И возвращаемся.

— С ответами, — добавил Лёха. — Для Кая.

— Да. С ответами.

Маша взяла дощечку, провела пальцем по вырезанной птице.

— Птица означает возвращение. Они хотели вернуться. Почему не вернулись?

— Узнаем, — сказал я. — Через три дня.

На рассвете мы начинаем погрузку. «Первопроходец» и «Связной» пойдут на восток. С нами — Большой, Тим и ещё четверо деревенских, которые вызвались добровольцами. Кай и Бабушка остаются на «Основе» — присматривать за хозяйством.

Впереди — неизвестность. За кормой — пустой склад.

Я уже собирался сворачивать карту, когда в голове что-то тонко зазвенело. Без боли, без давления — просто тихий звон, похожий на далёкий колокол.

Перед глазами потемнело, строки аналитического интерфейса дрогнули, смешались в рябь. А потом, прямо поверх моих расчётов, проступили слова. Чёткие, вырезанные из света, на языке, который я понимал, хотя никогда не учил.

Системное уведомление. Уровень доступа: Экзо-контакт.

Анализ коллективных сновидений: завершён.

Корреляция с картографическими данными: 99.7%.

Вердикт: Вектор подтверждён. Навигационная аномалия устранена.

А потом — последняя строка. Без цифр, без ссылок, просто текст в самом низу моего сознания:

«Боги всегда помогают верующим». Продолжайте движение. Цель близко.

Я моргнул, и наваждение исчезло. Перед глазами снова была карта, за окном — океан. Маша смотрела на меня с тревогой.

— Что случилось? Ты завис на пару секунд.

— Ничего, — сказал я. — Просто... кажется, у нас появился картограф.

Я не стал ничего объяснять. Потому что пока сам не понимал, что это было. То ли шутка умирающего софта, то ли... зов. Тот самый, о котором говорил Кай. Только теперь этот зов звучал во мне, и он был реален, как компас в моей руке.

Конец сорок третьей главы.

Том 4:Глава 44: Выход

Часть 44.1

Рассвет. «Первопроходец» и «Связной» стояли у пирса, готовые к отплытию. Трюмы были забиты всем, что могло понадобиться: остатки угля, дрова, бочки с водой, вяленое мясо, сушёная рыба, инструменты, лекарства. Маша проверяла списки — она теперь была главным интендантом экспедиции и относилась к этому серьёзнее, чем к любой операции.

На борт поднялись все. Большой и Тим — на «Связном», вместе со мной и Машей. Лёха и четверо деревенских — на «Первопроходце». Кай и Бабушка оставались на «Основе» — присматривать за хозяйством и ждать новостей.

— Ты обещал найти их следы, — сказал Кай, пожимая мне руку. — Я верю тебе, Железный Человек.

— Найду. И вернусь.

— Тогда — попутного ветра.

Он махнул рукой. Бабушка перекрестила нас — жест, которому она научилась у Маши. Мы поднялись на борт.

— Малый вперёд, — скомандовал я.

Двигатели загудели. Винты вспенили воду. Два корабля отошли от пирса и взяли курс на восток.

«Основа» удалялась за кормой. Зелёный холм, белый маяк, дом на склоне — всё, что мы построили за эти годы. Всё, к чему мы привыкли. Теперь — неизвестность.

Маша встала рядом, взяла меня за руку.

— Ты волнуешься?

— Нет. Просто считаю.

— Что считаешь?

— Расстояние. Три дня, если верить песне. Триста километров. Угля должно хватить.

— А если не хватит?

— Тогда вернёмся. У нас есть дрова и парус.

— Ты всегда всё предусматриваешь.

— Стараюсь.

Она прижалась ко мне. Я обнял её. Впереди был океан — серый, бесконечный, как всегда. Но теперь он не пугал. Теперь он звал.

---

Часть 44.2

К вечеру первого дня погода начала меняться.

С востока наползали тучи — тёмные, низкие, как стена. Ветер усилился, волны выросли. Я приказал уменьшить ход и приготовиться к шторму.

— Это плохо, — сказала Маша, глядя на барометр. — Давление падает очень быстро.

— Насколько?

— На два деления за час. Такого я не видела.

— Будет сильный шторм. Надо успеть подготовиться.

Я связался с «Первопроходцем» по радио. Лёха ответил сразу — он был спокоен, но я слышал напряжение в его голосе.

— У нас всё закреплено. Двигатель работает ровно. Готовы к шторму.

— Держитесь за нами. Если что — дублируй курс.

— Понял. Конец связи.

Шторм ударил через час. Волны выросли до четырёх метров, потом до пяти. «Связной» взбирался на гребни и падал в провалы, как поплавок. Двигатели ревели на полной мощности, удерживая корабль носом к волне.

Я стоял у штурвала. Маша — у машинного телеграфа. Большой и Тим — в машинном отделении, следили за давлением и температурой.

— Волна слева! — крикнула Маша.

Я повернул штурвал. «Связной» уклонился, но следующая волна ударила в борт. Корабль содрогнулся. Что-то треснуло внизу.

— Трюм! — крикнул я в переговорную трубу. — Доложить!

— Вода! — голос Тима дрожал. — Пробоина! Вода поступает!

— Задрайте переборку! Большой, ко мне!

Я передал штурвал Маше и бросился вниз. В трюме было темно — лампа разбилась при ударе. Вода хлестала через пробоину в борту — небольшую, но достаточную, чтобы затопить отсек за час.

— Деревянный щит! — крикнул я. — Быстро!

Большой уже тащил доски. Мы прижали щит к пробоине, закрепили клиньями, забили смолёной паклей. Вода перестала хлестать, но сочилась сквозь щели.

— Это временно, — сказал я. — Держаться будет, но недолго. Нужен нормальный ремонт на суше.

— До суши ещё два дня, — сказал Большой.

— Значит, будем откачивать помпой. По очереди. Круглосуточно.

Шторм бушевал ещё три часа. Когда он стих, мы были измотаны, но живы. «Первопроходец» держался рядом — я видел его огни в темноте.

Я связался с Лёхой.

— У нас пробоина. Закрыли временно. Как вы?

— Мы целы. Двигатель работает. Помощь нужна?

— Пока нет. Держимся.

— Понял. Конец связи.

Маша спустилась в трюм с фонарём. Она осмотрела заплатку, проверила помпу, пощупала мой лоб.

— Ты бледный.

— Устал.

— Иди отдохни. Я подежурю.

— Ты тоже устала.

— Я моложе. И я твой врач. Иди.

Я не стал спорить. Поднялся в каюту, лёг на койку. За иллюминатором горели звёзды — шторм ушёл, небо очистилось. Мы выдержали. Пока.

---

Часть 44.3

Утром второго дня я пересчитал запасы. И замер.

Три дня, сказал Кай. Три дня и три ночи — так пелось в песне. Мы взяли уголь с запасом — на четыре дня пути. Но после шторма мы шли медленнее. Двигатели работали на пределе, расход был выше расчётного. А расстояние... расстояние оказалось больше.

— Мы прошли сто километров за первый день, — сказал я, глядя на карту. — До цели, если верить песне, оставалось двести. Но земли нет.

— Может, песня ошибается? — спросила Маша.

— Может. А может, расстояние больше. Гораздо больше.

Я считал в уме. Угля осталось на два дня. Может, на два с половиной, если экономить. Если через два дня мы не найдём землю — придётся жечь дрова. А дров мало.

— Мы можем повернуть? — спросил Тим.

— Можем. Но тогда мы вернёмся с пустыми руками. И без угля.

— А если продолжим?

— Если продолжим — либо найдём землю, либо останемся без топлива посреди океана.

Повисла тишина. Большой молчал. Тим кусал губу. Маша смотрела на меня.

— Что ты решишь? — спросила она.

— Я не могу решить один. Это касается всех.

Я связался с «Первопроходцем». Объяснил ситуацию. Лёха выслушал молча.

— Я — за то, чтобы идти дальше, — сказал он. — Мы уже прошли половину. Возвращаться с пустыми руками — последнее дело.

— Поддерживаю, — сказал Большой.

— Я тоже, — сказал Тим. — Я не хочу возвращаться.

Маша сжала мою руку.

— Я с тобой. Куда ты — туда и я.

Я посмотрел на восток. Где-то там, за горизонтом, была земля. Гора, пещера, ресурсы. И ответы. Или пустота.

— Идём дальше, — сказал я. — Курс — восток. Экономим уголь. Поднимаем паруса.

— Есть, капитан, — ответил Лёха.

Два корабля продолжили путь. Впереди была неизвестность. За кормой — пустой склад.

И надежда, которая теперь измерялась не днями, а часами.

Конец сорок четвёртой главы.

Том 4: Глава 45: Шторм

Часть 45.1

Второй день начался с тишины. Океан был гладким, как стекло — ни ветерка, ни волны. Солнце поднималось над горизонтом, и казалось, что шторм остался где-то в прошлом. Но я знал: это затишье обманчиво.

— Барометр? — спросил я.

— Всё ещё низкий, — ответила Маша. — Буря не ушла. Она ждёт.

— Чего ждёт?

— Не знаю. Но давление не растёт. Это плохой знак.

Я обвёл взглядом горизонт. «Первопроходец» держался в полукилометре слева по борту — мы шли параллельными курсами. На палубе «Связного» было тихо. Большой проверял помпу в трюме, Тим стоял на носу и смотрел вперёд.

— Земли не видно? — спросил я его.

— Нет. Только вода.

— Продолжай наблюдение.

К полудню ветер начал усиливаться. Сначала лёгкий бриз, потом порывы, потом ровный гул. Волны выросли — сначала до метра, потом до двух. «Связной» начал покачиваться, но держался ровно.

— Курс? — спросила Маша.

— Восток. Пока держим.

— А если снова шторм?

— Тогда будем держаться. Другого выхода нет.

К вечеру небо почернело. Тучи закрыли солнце, и мир погрузился в серый полумрак. Ветер выл в снастях. Волны выросли до четырёх метров, потом до пяти.

— Шторм, — сказал я. — Всем занять места.

---

Часть 45.2

Волна ударила в борт с такой силой, что «Связной» накренился на тридцать градусов. Я вцепился в штурвал, удерживая курс. Маша стояла у машинного телеграфа — бледная, но спокойная.

— Двигатели на полную! — крикнул я.

— Есть полная!

Винты взревели, разрезая воду. Корабль выровнялся, но следующая волна была уже близко — я видел её пенящийся гребень в свете молнии.

— Держись!

Удар. «Связной» содрогнулся до киля. Что-то треснуло внизу. Я уже знал этот звук.

— Трюм! Доложить!

— Вода! — голос Тима был почти не слышен сквозь грохот. — Заплатка не держит! Вода поступает!

— Большой, в трюм! Держите заплатку!

— Есть!

Я не мог бросить штурвал. Маша не могла бросить телеграф. В трюме были только Тим и Большой — мальчишка и здоровяк-рыбак, которые сейчас боролись с океаном.

— «Первопроходец» на связи! — крикнула Маша, прижимая трубку радио к уху. — Лёха спрашивает, нужна ли помощь!

— Скажи — пусть держится рядом! Если что — будет подбирать людей!

— Андрей!

— Передай!

Она передала. Я смотрел вперёд, на волны, которые шли одна за другой. Штурвал дрожал в руках. Двигатели ревели. «Связной» боролся.

Через час шторм начал стихать. Волны стали ниже, ветер ослаб. Я передал штурвал Маше и спустился в трюм.

Большой и Тим стояли по колено в воде. Заплатка держалась — деревянный щит, прижатый клиньями, но вода сочилась сквозь щели. Помпа работала без остановки.

— Молодцы, — сказал я. — Держите.

— Долго ещё? — спросил Тим. Он был мокрый до нитки, но глаза горели.

— Не знаю. Но мы справимся. Вы справились.

Я поднялся на палубу. Маша стояла у штурвала — прямая, спокойная. «Первопроходец» держался рядом.

— Лёха на связи, — сказала она. — У них всё в порядке. Спрашивает, как мы.

— Скажи — живы. Держим курс.

— Есть.

Ночь опустилась на океан. Шторм ушёл, но вода в трюме всё ещё прибывала. Мы откачивали её по очереди. До земли оставалось неизвестно сколько. Угля — на полтора дня.

Мы держались.

---

Часть 45.3

На рассвете третьего дня я пересчитал уголь. Осталось меньше, чем я надеялся. Шторм сожрал топливо быстрее расчётов — двигатели работали на пределе, и расход был вдвое выше обычного. Если через сутки мы не найдём землю — встанем.

— Может, сжечь дрова? — предложил Большой.

— Дрова дадут меньше жара. Скорость упадёт. Это последний резерв.

— А если не найдём?

— Будем думать. Пока — экономить.

Я приказал уменьшить ход до малого. «Связной» шёл теперь медленно, едва разрезая воду. «Первопроходец» держался рядом. Мы экономили каждую крупицу угля, каждую каплю пресной воды.

Маша подошла, встала рядом.

— Ты не спал двое суток.

— Знаю.

— Тебе нужно отдохнуть.

— Не сейчас. Сейчас нужно смотреть вперёд.

— Тогда я посмотрю. А ты поспи. Хотя бы час.

Я хотел возразить, но она взяла моё лицо в ладони.

— Андрей. Ты — мой капитан. И я приказываю тебе спать.

— Ты не можешь мне приказывать. Ты — врач.

— Врач может приказать капитану, если это касается здоровья. Спи.

Я сдался. Лёг в каюте, закрыл глаза. За иллюминатором шумел океан. Где-то наверху Маша стояла у штурвала. Мы шли на восток.

Земли не было.

Но я знал: она где-то там.

Конец сорок пятой главы.

Том 4: Глава 46: Пробоина

Часть 46.1

Я проснулся от тишины. Двигатели молчали.

В первое мгновение я подумал: кончился уголь. Вскочил, бросился к двери — и увидел Машу. Она стояла у штурвала, спокойная, собранная.

— Мы остановились?

— Да. Приказала заглушить двигатели.

— Зачем? Угля мало, но...

— Посмотри на небо.

Я поднялся на палубу. Небо было чистым — ни облачка. Солнце поднималось над горизонтом. И вместе с ним поднимался ветер. Ровный, сильный, восточный.

— Ветер, — сказал я. — Попутный.

— Да. Я подумала: зачем жечь уголь, если можно идти под парусом?

Я посмотрел на неё. Она стояла у штурвала — уставшая, с тёмными кругами под глазами, но довольная. Моя женщина. Мой второй пилот.

— Ты гениальна.

— Я знаю. Но всё равно приятно.

Мы подняли паруса. «Связной» поймал ветер и двинулся вперёд — медленнее, чем на двигателях, но без расхода топлива. «Первопроходец» сделал то же самое.

— Сколько протянем? — спросил Большой.

— Пока дует ветер. Если стихнет — запустим двигатели. Угля хватит на полдня. Может, чуть больше.

— А если не стихнет?

— Тогда будем идти под парусом. Медленно, но бесплатно.

Я спустился в трюм проверить заплатку. Вода всё ещё сочилась, но помпа справлялась. Деревянный щит держался на клиньях и пакле — ненадёжно, но пока работало. Я проверил швы, подбил клинья, заменил кусок пакли.

— Держится? — спросил Тим.

— Держится. Но это временно. Нам нужна суша. И нормальный ремонт.

— А если не найдём сушу?

— Найдём. Должны.

Я говорил увереннее, чем чувствовал. Ветра хватит на день, может, на два. Угля — на полдня. Воды — на три дня, если экономить. Еды — на четыре. Мы были на грани.

---

Часть 46.2

Ветер держался до полудня. Потом начал стихать.

— Запускаем двигатели, — сказал я. — Малый ход.

Двигатели ожили. Винты завращались. «Связной» двинулся вперёд — быстрее, чем под парусом, но ненамного. Я считал каждый оборот винта, каждую минуту работы. Угля оставалось на четыре часа. Может, на пять.

Маша стояла рядом. Она ничего не говорила — просто была рядом. И это помогало.

— Если через пять часов не найдём землю — глушим двигатели, — сказал я. — Дальше — на дровах. Или на вёслах.

— Дров мало.

— Знаю. Но выбор невелик.

— Мы справимся.

— Знаю.

Она взяла меня за руку. Мы смотрели на горизонт.

Час проходил за часом. Угля оставалось всё меньше. Солнце начало клониться к закату. И вдруг — крик с марса.

— Земля! — Тим сорвал голос. — Земля на горизонте!

Я поднял бинокль. На границе неба и океана лежала тёмная полоса. Не облака. Не волны. Земля.

— Курс — на землю! — крикнул я. — Полный ход!

Двигатели взревели. «Связной» рванулся вперёд. Я связался с «Первопроходцем».

— Лёха! Видишь?

— Вижу! Земля! Мы нашли!

— Держись за нами. Заходим.

Берег приближался. Теперь я видел детали: скалы у воды, зелёные склоны, гору в центре. И что-то ещё — что-то на берегу.

— Там... постройки? — спросила Маша, всматриваясь.

— Руины, — сказал я. — Старые. Очень старые.

— Как на «Основе»? Или на «Надежде»?

— Не знаю. Сейчас узнаем.

---

Часть 46.3

Мы вошли в бухту. Вода была спокойной, глубина достаточной. Я приказал бросить якорь.

— «Первопроходец» — оставаться на рейде, — передал я по радио. — Мы высаживаемся на разведку.

— Понял, — ответил Лёха. — Будем ждать.

Шлюпка коснулась песка. Я, Маша, Большой и Тим вышли на берег. Под ногами был песок — серый, крупный. Впереди — скалы, поросшие мхом. А за ними — руины.

Два дома. Вернее, то, что от них осталось: каменные фундаменты, остатки деревянных стен, провалившиеся крыши. Дома были старыми — очень старыми, построенными десятки лет назад. Может, больше.

— Кто-то здесь жил, — сказала Маша.

— Да. И ушёл.

Я подошёл ближе. Между домами стояла каменная плита — грубо обтёсанная, с вырезанной надписью. Я провёл пальцем по буквам. Они были старыми, выветренными, но читаемыми.

— «Если вы читаете это — мы отправились дальше. Ищите нас за восточным морем».

Тим прочитал вслух и замолчал.

— Это они, — сказал я. — Предки деревенских. Те, кто ушёл с «Надежды».

— Они были здесь, — прошептала Маша. — Жили здесь. А потом ушли дальше.

— Почему?

— Не знаю. Но мы узнаем. Обязательно.

Я посмотрел на гору. Она возвышалась над островом — тёмная, величественная, с заснеженной вершиной. У подножия горы темнел провал. Пещера.

— Там, — сказал я. — То, за чем мы плыли.

— Уголь? Железо?

— И ответы. Идём.

Мы двинулись к горе. За спиной остались руины и каменная плита с посланием из прошлого. Впереди была пещера.

И всё, что в ней скрыто.

Конец сорок шестой главы.

Если вам правда нравится поставьте пожалуйста лайк это очень мотивирует писать дальше...

Том 4: Глава 47: Болезнь

Часть 47.1

Мы разбили лагерь у входа в пещеру.

До темноты оставалось часа два — недостаточно, чтобы спускаться вглубь. Я решил отложить разведку до утра. Большой и Тим развели костёр из плавника, Маша расстелила одеяла на плоских камнях. «Первопроходец» стоял на рейде, Лёха остался на борту с остальными деревенскими — я передал по радио, чтобы готовились к высадке завтра.

— Как заплатка? — спросила Маша, когда мы устроились у костра.

— Держится. Но это ненадолго. Завтра нужно найти материалы для нормального ремонта.

— Дерево, смола, железо?

— Да. И уголь. Угля почти не осталось.

Я посмотрел на гору. Она темнела на фоне закатного неба — огромная, молчаливая. У её подножия зиял провал пещеры. Даже снаружи было видно, что она уходит глубоко вглубь.

— Как думаешь, что там? — спросила Маша.

— Ресурсы. Уголь, железо, может быть, что-то ещё. Предки не просто так здесь остановились.

— А потом ушли дальше.

— Да. И мы узнаем почему.

Тим, сидевший у костра, вдруг закашлялся. Я повернулся к нему. Мальчишка был бледным — бледнее обычного. На лбу выступила испарина.

— Тим?

— Всё нормально. Просто... холодно.

Маша подошла к нему, приложила ладонь ко лбу. Её лицо изменилось.

— Горячий. Очень горячий.

— Я нормально себя чувствую, — сказал Тим, но голос у него дрожал.

— Ложись. Сейчас.

Маша уложила его на одеяло, укрыла вторым. Я смотрел, как она работает — быстро, чётко, без паники.

— Что с ним? — спросил я.

— Жар. Сильный. Нужно сбить температуру и следить за дыханием.

— Это из-за шторма? Он был мокрый всю ночь.

— Возможно. Организм ослаб, инфекция попала. Сейчас главное — тепло, питьё и покой.

Она достала из ящика лекарства — те самые, что мы взяли с собой. Я знал: запасы небольшие. Мы рассчитывали на короткую экспедицию, а не на долгую стоянку.

— Я останусь с ним, — сказала Маша. — Нужно следить за температурой.

— Я тоже.

— Нет. Тебе нужно спать. Завтра — пещера. Ты должен быть в форме.

— Маша...

— Я врач. Это моя работа. Иди.

Я лёг у костра, но не спал. Смотрел на звёзды, слушал дыхание Тима — хриплое, неровное. Где-то там, в пещере, были ресурсы, которые могли нас спасти. Но сейчас всё это казалось неважным.

Тим болел. И мы были одни, в сотнях километров от дома.

---

Часть 47.2

Утром Тиму не стало лучше.

Жар держался. Маша не отходила от него — поила отварами, которые готовила на костре, меняла холодные компрессы на лбу. Мальчишка был в сознании, но слабый — он даже не повернул голову, когда Большой принёс дрова.

— Как он? — спросил я.

— Держится. Но нужен покой. И время.

— Лекарств хватит?

Она помолчала.

— Хватит на первое время. Дальше — всё зависит от него самого. Организм молодой, должен справиться.

— А если нет?

— Тогда будем думать. Но сейчас — только ждать.

Я сжал её руку. Она была тёплой и уверенной — как всегда.

— Я пойду в пещеру с Лёхой и Большим, — сказал я. — Ты останешься с Тимом.

— Я должна идти с вами. Если что-то случится...

— Если что-то случится — ты нужна здесь. Тиму нужен врач.

Она хотела возразить, но замолчала. Потому что знала: я прав.

— Будь осторожен.

— Я всегда осторожен.

— Нет. Но старайся.

Я поцеловал её в лоб. Потом поднял радио.

— Лёха, высаживайся. Идём в пещеру.

— Понял. Через полчаса буду.

Я посмотрел на гору. Пещера ждала.

---

Часть 47.3

Лёха высадился с тремя деревенскими. Остальные остались на «Первопроходце» — присматривать за кораблём. Мы взяли фонари, верёвки, кирки и двинулись к пещере.

Вход был огромным — метра три в высоту и столько же в ширину. Каменный свод нависал над головой, и из темноты тянуло холодом и сыростью. Я зажёг фонарь и шагнул внутрь.

Свет выхватил из тьмы стены — серые, в прожилках. Я приложил ладонь.

Известняк. Следы окислов железа. Пригоден для строительства.

Мы двинулись дальше. Пещера уходила вглубь под небольшим уклоном. Пол был ровным — как будто кто-то специально выровнял его. Может быть, вода. Может быть, люди.

Через сто метров я увидел первые залежи. Уголь. Чёрный, блестящий антрацит — такой же, как на «Основе». Он выступал из стен жилами, и я мог добывать его голыми руками.

— Уголь, — сказал Большой. — Много угля.

— Да. И это только начало.

Мы прошли ещё глубже. Уголь сменился железной рудой — сидерит, магнетит, красный железняк. Я проверял каждый пласт анализом: содержание железа — от пятидесяти до семидесяти процентов. Высокое. Очень высокое.

— Этого хватит на годы, — сказал Лёха. — На десятки лет.

— Да. Но это не всё.

Я чувствовал: что-то ещё скрыто глубже. Пещера продолжалась — она уходила вниз, в темноту, которую не пробивал свет фонарей.

— Дальше? — спросил Большой.

— Дальше. Но не сегодня. У нас есть больной. Нужно возвращаться.

Мы набрали угля и руды — сколько могли унести. Поднялись на поверхность к вечеру. Солнце садилось за гору. Лагерь встретил нас тишиной.

Тим спал. Маша сидела рядом и держала его за руку.

— Как он? — спросил я.

— Жар спадает. Ему лучше.

— Хорошо. Это хороший знак.

— Да. Но ему нужен покой. Ещё пара дней.

Я сел рядом с ней и обнял за плечи. Она прижалась ко мне — уставшая, но спокойная.

— Мы справимся, — сказал я. — Тим поправится. Уголь есть, руда есть. Завтра продолжим.

— А если болезнь вернётся?

— Тогда будем бороться. Как всегда.

Она кивнула. Мы сидели у костра, смотрели на гору и думали о том, что скрыто в её глубине.

Ответы. Ресурсы. И возможно, что-то ещё.

Конец сорок седьмой главы.

Том 4: Глава 48: Сети

Часть 48.1

На четвёртый день Тиму стало лучше. Жар спал, кашель стал реже, он начал есть. Маша сказала, что кризис миновал, но нужен ещё покой. Я выдохнул — впервые за эти дни.

— Теперь можно заняться пещерой, — сказал я.

— Ты уже был там, — напомнила Маша. — Уголь, железо, руда.

— Это только верхний слой. Пещера уходит глубже. И там есть ответвления.

— Ответвления?

— Я заметил, когда мы возвращались. На глубине примерно пятидесяти метров от входа — три боковых хода. Мы пошли по центральному, потому что там был уголь. Но боковые тоже куда-то ведут.

— Куда?

— Не знаю. Но чувствуется сквозняк. А сквозняк в пещере означает, что есть другой выход. Или несколько.

Маша задумалась. Она была врачом, но за эти годы стала мыслить как инженер — искала закономерности.

— Если есть другие выходы, — сказала она, — значит, пещера больше, чем мы думаем.

— Гораздо больше. И это хорошо.

— Почему?

— Потому что сквозняк — это вентиляция. Если мы собираемся добывать здесь уголь и руду, нам нужен воздух. Много воздуха. А ещё сквозняк может вывести нас к другим островам.

Я развернул карту — ту, что начал чертить после первого спуска. Вход, центральный ход, угольный пласт, железная руда. И три знака вопроса — боковые ответвления.

— Сегодня исследуем левое, — сказал я. — Оно самое широкое. И сквозняк там сильнее.

— Я с вами.

— Нет. Ты нужна Тиму.

— Тиму лучше. И я устала сидеть в лагере. Я врач, а не нянька.

Я посмотрел на неё. Она скрестила руки на груди — жест, который я знал слишком хорошо. Спорить бесполезно.

— Ладно. Но если что — возвращаешься.

— Договорились.

---

Часть 48.2

Мы спустились в пещеру втроём — я, Маша и Большой. Лёха остался в лагере с Тимом и деревенскими. Я взял два фонаря, верёвку, мел для пометок на стенах.

Вход встретил нас холодом. Свет фонарей заплясал на известняковых стенах. Мы прошли центральный ход до первой развилки — той самой, где я заметил ответвления. Левое было шире двух других и уходило под небольшим углом вниз.

— Чувствуете? — спросил я.

— Ветер, — сказала Маша. — Слабый, но есть.

— Значит, есть выход. Идём.

Мы двинулись по левому ходу. Он был уже центрального — местами приходилось пригибаться. Стены были покрыты кальцитовыми натёками, которые блестели в свете фонарей. Пол был неровным, но проходимым.

Через двести метров ход расширился. Мы вышли в небольшую камеру — метров десять в поперечнике. Со стен свисали сталактиты, с пола поднимались сталагмиты. А в центре камеры зиял ещё один провал, уходящий вертикально вниз.

— Колодец, — сказал Большой.

— Естественный. Глубокий. — Я бросил камень, посчитал секунды. — Метров тридцать. Может, больше.

— Там что-то есть?

— Не знаю. Но сквозняк идёт оттуда. Значит, колодец соединяется с другими ходами.

Я пометил стену мелом — стрелка и номер. Первое ответвление, точка один. Мы пошли дальше.

За камерой ход раздваивался. Я выбрал правое ответвление — сквозняк там был сильнее. Через полкилометра мы вышли в ещё одну камеру, больше первой. И здесь сквозняк был уже настоящим ветром — холодным, пахнущим морем.

— Где-то близко выход, — сказал я. — Море пахнет.

— Значит, этот ход ведёт к берегу?

— Да. Возможно, на другую сторону острова. А возможно — на другой остров.

Мы прошли ещё метров сто. Ход начал подниматься. И вдруг впереди забрезжил свет — не фонаря, а дневной.

— Выход, — сказала Маша.

Мы вышли из пещеры на склоне холма. Внизу расстилался океан. А справа и слева — ещё острова. Маленькие, скалистые, но острова.

— Это не наш остров, — сказал Большой, оглядываясь. — Это другой.

— Да. И пещера соединяет их.

Я стоял и смотрел на архипелаг. Острова лежали передо мной, как бусины на нитке. И под каждым из них, возможно, были такие же ходы. Пещера была не просто большой. Она была сетью.

— Это меняет всё, — сказал я. — Мы можем перемещаться между островами, не выходя в море. Добывать ресурсы с разных точек. Строить базу в пещере — защищённую от штормов.

— И найти то, что искали предки, — добавила Маша.

— Да. И это.

Я посмотрел на закат. Солнце садилось за гору. Где-то там, в глубине, были ответы. И ресурсы. И возможно, что-то ещё.

Мы вернулись в лагерь к ночи. Тим сидел у костра и ел похлёбку — первая нормальная еда за четыре дня. Увидел нас — улыбнулся.

— Нашли что-то?

— Пещера — это сеть, — сказал я. — Она соединяет острова. Завтра начнём составлять карту.

— А потом?

— А потом — добыча. Угля, железа, всего, что нужно. И ремонт «Связного».

— И ответы, — тихо сказала Маша. — Про предков.

— И ответы.

Мы сидели у костра и смотрели на гору. Пещера ждала.

Конец сорок восьмой главы.

ТОМ 4: Глава 49: Второй вход

Часть 49.1

Мы нашли ещё три входа за следующие два дня.

Первый был на соседнем острове — тот самый, куда привёл сквозняк из левого ответвления. Второй — на скалистом утёсе к востоку от горы, почти у самой воды. Третий — в густом лесу, замаскированный корнями старого дуба. Все они вели в одну и ту же пещеру, в один и тот же лабиринт ходов и камер.

— Это не просто пещера, — сказал я, когда мы вернулись в лагерь после третьего дня разведки. — Это сеть. Как муравейник. Или как город.

— Подземный город, — сказал Лёха. — Звучит жутковато.

— Звучит как возможность. Здесь можно жить. Добывать ресурсы. Перемещаться между островами, не выходя на поверхность. Никакой шторм не страшен.

Я развернул карту, которую чертил последние дни. Она была испещрена линиями и пометками: входы, ходы, камеры, залежи. Уголь — мощный пласт, уходящий в восточном направлении. Железная руда — несколько богатых жил. Медь — глубже. И это только то, что мы успели разведать за три дня. Пещера была огромной, и исследовали мы едва ли десятую часть.

— Завтра идём глубже, — сказал я. — Центральный ход уходит вниз под гору. Там может быть всё что угодно.

— А Тим? — спросила Маша. — Ему лучше, но он ещё слаб.

— Тим останется в лагере с Большим. Мы пойдём втроём — я, ты, Лёха.

— Почему именно мы?

— Потому что я знаю, что искать. Ты — врач, если что-то случится. А Лёха...

— А Лёха — для моральной поддержки, — закончил он. — И чтобы таскать тяжёлое.

— Именно.

---

Часть 49.2

На следующее утро мы спустились в центральный ход.

Он был шире остальных — метра четыре в поперечнике. Пол ровный, почти гладкий — как будто по нему когда-то ходили. Или текла вода. Или и то и другое. Своды уходили в темноту, и свет фонарей терялся в вышине.

— Здесь можно провести рельсы, — сказал я, осматривая стены. — Ширины хватит на узкоколейку. Уклон небольшой — градуса два. Вагонетки пойдут легко.

— Ты уже планируешь железную дорогу? — Лёха покачал головой. — Мы даже не знаем, что там внизу.

— Внизу — ресурсы. И чем больше мы их найдём, тем быстрее понадобится транспорт.

Мы шли вниз. С каждым десятком метров температура падала. Воздух становился плотнее, холоднее — сквозняк с поверхности тянул через всю пещеру, и это было хорошо. Значит, вентиляция работает. Значит, можно будет работать здесь часами без риска задохнуться.

На глубине ста пятидесяти метров центральный ход раздвоился. Я пометил стену мелом и выбрал правое ответвление — оттуда тянуло сквозняком. Через полкилометра мы вышли в огромную камеру.

— Ничего себе, — выдохнул Лёха.

Камера была размером с корабельный эллинг. Своды уходили вверх метров на двадцать, стены терялись в темноте. Пол был ровным, как будто его специально выровняли. И на стенах — всюду, куда доставал свет фонарей — блестели жилы.

Я подошёл к ближайшей. Приложил ладонь.

Магнетит. Fe₃O₄. Содержание железа — 72%. Высококачественная руда.

— Железо, — сказал я. — Очень богатое.

— А это? — Маша указала на соседнюю жилу, отливающую зеленоватым.

Халькопирит. CuFeS₂. Содержание меди — 34%.

— Медь. Много меди.

— А это? — Лёха ткнул пальцем в тёмную жилу на дальней стене.

Я подошёл. Приложил ладонь. И замер.

Каменный уголь. Антрацит. Содержание углерода — 94%. Высококачественное топливо.

— Уголь, — сказал я. — Лучший, чем на «Основе». Чище, горячее.

— Здесь всё есть, — тихо сказала Маша. — В одной камере. Железо, медь, уголь.

— Это только одна камера. А пещера уходит глубже. И там, — я посмотрел в темноту, откуда тянуло сквозняком, — там ещё больше.

---

Часть 49.3

Мы провели в камере несколько часов. Я наносил на карту каждую жилу, каждый пласт. Маша светила фонарём. Лёха собирал образцы — складывал в мешок куски руды, угля, медной зелени.

— Этого хватит на годы, — сказал я, когда мы закончили. — Если проложить рельсы и поставить вагонетки — можно добывать тонны в день.

— А если не прокладывать? — спросил Лёха.

— Тогда будем таскать на себе. Как сейчас. Но это медленно.

— Рельсы, — сказала Маша. — Ты серьёзно хочешь построить здесь железную дорогу?

— Да. Центральный ход почти ровный. Уклон небольшой, грунт твёрдый. Рельсы из своего железа, шпалы из дуба. Паровоз или ручная тяга — вагонетки пойдут легко.

— И кто это будет строить?

— Мы. И деревенские. Это надолго, но оно того стоит.

Мы двинулись обратно. Я пометил на карте точку для будущей базы — здесь, в этой камере. Ровный пол, высокие своды, ресурсы прямо в стенах. И сквозняк — значит, воздух есть.

На поверхности нас встретил Тим. Он уже ходил — медленно, но сам. Увидел наши мешки, полные образцов, и глаза у него загорелись.

— Нашли?

— Нашли. Пещера — это целый мир. Завтра покажу.

— А можно мне с вами?

— Поправишься — пойдёшь. А пока — отдыхай.

Вечером мы сидели у костра. Лёха играл на гитаре — тихо, задумчиво. Маша прижалась ко мне. Я смотрел на карту и думал.

Пещера была огромной. Ресурсов — неисчислимо. Но главное — она была сетью. Входы с разных островов, ходы, камеры. Здесь можно было построить базу. Защищённую от штормов, скрытую от чужих глаз. С рельсами, вагонетками, мастерскими.

— О чём думаешь? — спросила Маша.

— О будущем. О том, что мы здесь построим.

— Ты никогда не останавливаешься.

— Нет. Но теперь у меня есть для кого строить.

Она улыбнулась и поцеловала меня в щёку. Лёха сделал вид, что не заметил.

Завтра мы продолжим разведку. А послезавтра — начнём строить.

Конец сорок девятой главы.

Том 4: Глава 50: Карта

Часть 50.1

На пятый день я понял, что пещера больше, чем мы думали. Гораздо больше.

Я сидел у костра и сводил воедино все пометки, которые сделал за дни разведки. Левый ход — три камеры, две развилки, выход на соседний остров. Правый ход — колодец, ещё одна камера, сквозняк откуда-то с востока. Центральный ход — самая большая камера, уголь, железо, медь, и продолжение вниз, которое мы ещё не исследовали.

— Это не пещера, — сказал я, откладывая уголёк. — Это целая горная система. Она пронизывает весь архипелаг.

— Насколько она большая? — спросила Маша.

— Если верить сквознякам — входы есть на каждом острове. А это значит, что ходы тянутся на километры. Может быть, на десятки километров.

— И всё это под землёй? — Лёха присвистнул. — Мы что, нашли подземный мир?

— Мы нашли подземную транспортную сеть. И склад ресурсов. В одном месте.

Я развернул карту — большой лист бумаги, который Маша сшила из льняных обрезков. На нём были нанесены все ходы, камеры, залежи. Входы я пометил кружками. Ходы — линиями. Ресурсы — значками. Уголь — чёрный квадрат. Железо — красный треугольник. Медь — зелёный ромб.

— Это только то, что мы видели, — сказал я. — А есть ещё как минимум три ответвления, которые мы не исследовали. И центральный ход, который уходит вниз.

— На какую глубину?

— Не знаю. Мы были на трёхстах метрах. Дальше не пошли — не хватило времени. Но сквозняк оттуда сильный. Значит, есть ещё выходы. Возможно, на других островах. Возможно, даже под дном океана.

— Под дном? — Маша подняла бровь. — Ты думаешь, ходы уходят под воду?

— А почему нет? Порода плотная, известняк водоупорный. Если ход уходит ниже уровня моря — это не значит, что он затоплен. Это значит, что он проходит под океаном.

Лёха помолчал, переваривая услышанное.

— Значит, мы можем попасть на другие острова, не выходя на поверхность? Вообще не плавая?

— Да. Если ходы ведут туда.

— Это же... Это как метро. Подземное метро между островами.

— Примерно. Только без поездов.

— Пока без поездов, — поправил он. — Но ты же уже думаешь о рельсах.

Я не ответил. Но он был прав. Я думал о рельсах. И о вагонетках. И о паровозе, который сможет тянуть груз через всю пещеру. Но это было делом будущего. Пока — карта. Пока — разведка.

---

Часть 50.2

На шестой день мы снова спустились в пещеру. На этот раз — вчетвером. Тим достаточно окреп, чтобы идти, и я не мог отказать ему в праве увидеть то, что он помог найти. Он шёл последним, с фонарём в одной руке и флягой воды в другой. Маша следила за его состоянием.

Мы прошли центральный ход, миновали большую камеру с углём и рудой и двинулись дальше — туда, где ход уходил вниз. Уклон стал круче. Пол из гладкого превратился в ступенчатый — природа или вода выточили в камне что-то похожее на лестницу.

— Осторожнее, — сказал я. — Здесь скользко.

— Я в порядке, — ответил Тим. — Я уже здоров.

— Здоров, но не железный. Держись за стену.

Мы спускались около часа. Глубина росла. Четыреста метров. Пятьсот. Шестьсот. Воздух становился холоднее — но сквозняк всё ещё тянул. Значит, вентиляция работала.

На семистах метрах я остановился. Перед нами открылась ещё одна камера — меньше предыдущей, но с очень интересными стенами. В свете фонарей они отливали красным и оранжевым.

— Что это? — спросила Маша.

Я подошёл ближе. Приложил ладонь к стене. И улыбнулся.

Гематит. Fe₂O₃. Содержание железа — 70%. Высококачественная руда.

Лимонит. Fe₂O₃·nH₂O. Содержание железа — 60%.

— Железо, — сказал я. — Ещё одно месторождение. Очень богатое.

— А это? — Тим указал на соседнюю стену, где блестели золотистые прожилки.

Халькопирит. CuFeS₂. Содержание меди — 35%.

— Медь. И её здесь много.

— А это? — Лёха ткнул в тёмную жилу, которая пересекала стену наискосок.

Я подошёл. Приложил ладонь. И замер.

Каменный уголь. Антрацит. Содержание углерода — 95%. Высококачественное топливо.

— Уголь. Лучший, чем наверху.

— Здесь всё есть, — сказала Маша. — Всё, что нам нужно.

— Да. И это только одна камера. А таких камер здесь десятки.

Мы провели в камере около часа. Я наносил на карту новые залежи, Тим светил мне, Лёха собирал образцы. Маша сидела на камне и смотрела на своды — высокие, уходящие в темноту.

— Знаешь, — сказала она, — я думала, что пещера — это просто дыра в горе. А это... это как собор. Подземный собор.

— Красиво, — согласился я. — И практично. Здесь можно построить базу. Защищённую от штормов, с постоянной температурой, с ресурсами прямо в стенах.

— Ты уже выбрал место?

— Да. Большая камера на ста пятидесяти метрах. Ровный пол, высокие своды, уголь и железо рядом. И сквозняк — значит, воздух есть.

— Когда начнём?

— Как только вернёмся на «Основу» и привезём инструменты. Месяц, может, два.

— Ты всегда так точно считаешь?

— Я инженер. Это моя работа.

---

Часть 50.3

На седьмой день мы исследовали ещё два ответвления. Одно вело к новому выходу — на скалистом берегу самого дальнего острова архипелага. Другое уходило глубоко под гору и терялось в лабиринте мелких ходов, которые я пока не стал наносить на карту — слишком много, слишком сложно.

К вечеру карта была готова. Я разложил её у костра и показал всем.

— Это пещера, — сказал я. — Вернее, то, что мы успели разведать за неделю.

На карте было видно: центральный ход, который уходил вглубь на полтора километра. Четыре больших камеры — на ста пятидесяти, трёхстах, семистах и тысяче метров. Шесть входов с разных островов архипелага. И множество ответвлений, которые я пометил пунктиром — они уходили дальше, но мы не успели их пройти.

— Это только то, что мы видели, — сказал я. — А есть ещё как минимум два хода, которые мы не исследовали. И центральный ход, который уходит вниз. На километр. Может, глубже.

— На километр? — Лёха покачал головой. — Это же под землёй. Там, наверное, жутко.

— Там холодно и темно. Но там есть ресурсы. И вентиляция. Значит, можно работать.

— И ты хочешь туда спуститься?

— Да. Но не сейчас. Сейчас у нас есть более срочные задачи: ремонт «Связного», загрузка трюма, возвращение на «Основу». А потом — вернёмся сюда с инструментами и людьми. И начнём строить.

— Базу? — спросила Маша.

— Базу. В большой камере. На ста пятидесяти метрах.

Я указал на карте точку. Ровный пол, высокие своды, уголь и железо в стенах. Идеальное место для подземного форпоста.

— Отсюда мы будем добывать ресурсы для всего архипелага, — сказал я. — Уголь для кораблей, железо для стройки, медь для телеграфа. И всё это — не выходя на поверхность.

— А если шторм? — спросил Тим.

— Шторм нам не страшен. Мы под землёй.

Тим улыбнулся. Он понимал, что это значит. Никакой ветер, никакая волна не достанут до базы. Можно работать круглый год.

Вечером мы сидели у костра. Лёха играл на гитаре — новую мелодию, которую сочинил за эти дни. Что-то про подземный город и людей, которые живут под горой. Маша дремала, положив голову мне на плечо. Тим и Большой играли в какую-то игру на пальцах.

Я смотрел на карту. Она была неполной. Пунктирные линии уходили за край листа — туда, где мы ещё не были. Туда, где, возможно, скрывалось что-то ещё. Нефть. Редкие минералы. Ответы о предках.

Но это будет потом. Сейчас — ремонт, загрузка, возвращение. А потом — новая экспедиция.

Работаем.

Конец пятидесятой главы.

Том 4: Глава 51: Нефть

Часть 51.1

На восьмой день мы нашли то, что изменило всё.

Я планировал закончить разведку и начать ремонт «Связного». Угля и руды мы набрали достаточно, карту составили, входы пометили. Пора было возвращаться. Но одно из неисследованных ответвлений не давало мне покоя.

Оно уходило вниз от большой камеры на семистах метрах — узкое, извилистое, с сильным сквозняком. Воздух оттуда пах иначе. Не просто холодом и камнем — чем-то ещё. Чем-то странным. Я чувствовал этот запах каждый раз, когда проходил мимо, и не мог понять, что это.

— Это воняет, — сказал Лёха, когда мы стояли у входа в ответвление. — Как будто кто-то разлил смолу.

— Это не смола. Это что-то другое.

— Что?

— Не знаю. Но хочу узнать.

Маша нахмурилась. Она не любила, когда я лез в неизведанное без подготовки. Но она знала: если меня что-то зацепило, я не остановлюсь.

— Только быстро, — сказала она. — У нас ещё ремонт.

— Быстро. Туда и обратно.

Мы спустились в ответвление. Ход был узким — местами приходилось протискиваться боком. Стены были влажными, с маслянистым блеском. Запах усиливался с каждым метром.

— Это точно не уголь, — сказал Лёха. — Уголь пахнет по-другому.

— И не руда. Руда не пахнет вообще.

— Тогда что?

— Сейчас узнаем.

Через триста метров ход расширился. Мы вышли в камеру — небольшую, метров двадцать в поперечнике. Пол был неровным, с углублениями. И в этих углублениях что-то блестело.

Я опустил фонарь ниже. Свет отразился от тёмной, маслянистой поверхности. Она была гладкой, как зеркало, и пахла — сильно, резко.

— Это... — Маша запнулась.

— Нефть, — сказал я. — Сырая нефть.

Я опустился на колено и осторожно коснулся поверхности. Жидкость была густой, тёмной, почти чёрной. Она прилипла к пальцам и не смывалась водой.

Нефть сырая. Плотность — 0.85 г/см³. Содержание серы — 0.5%. Пригодна для перегонки.

— Нефть, — повторил я. — Настоящая нефть.

— Это топливо? — спросил Лёха.

— Лучшее топливо, чем уголь. Её можно перегонять — получать бензин, керосин, масло. Если мы научимся это делать, у нас будет энергия, о которой мы даже не мечтали.

— Это опасно?

— Да. Очень. Нефть огнеопасна. Но если работать осторожно — она изменит всё.

Я оглядел камеру. Нефть заполняла несколько углублений в полу — естественные резервуары, созданные породой. Её было много. Очень много. Я не знал, насколько глубоко уходит пласт, но даже того, что я видел, хватило бы на годы.

— Это то, за чем мы плыли, — сказал я. — Не только уголь и железо. Это.

— Но мы не знаем, как её перегонять, — сказала Маша.

— Узнаем. Я читал об этом. Нужна перегонная колонна — высокая труба с разными температурами по высоте. Нефть нагревается, пары поднимаются, охлаждаются, разделяются на фракции. Бензин — самый лёгкий, наверху. Керосин — ниже. Мазут — внизу.

— И ты можешь это построить?

— Могу. Это сложно, но могу.

Я ещё раз посмотрел на нефтяное озеро. Чёрное, блестящее, пахнущее будущим. Мы нашли то, что сделает нас независимыми от угля. То, что даст нам энергию для новых кораблей, для базы, для всего, что мы построим.

— Возвращаемся, — сказал я. — Нужно рассказать остальным.

---

Часть 51.2

Вечером у костра я разложил карту и образцы. Уголь, железная руда, медная руда, известняк. И новый образец — маленький глиняный горшочек с нефтью, которую я зачерпнул из озера.

— Это нефть, — сказал я. — Жидкое топливо. Оно горит жарче угля, его можно перегонять в бензин и керосин. С ним наши двигатели станут мощнее, корабли — быстрее, база — автономной.

— А как её добывать? — спросил Большой.

— Пока — вручную. Черпать вёдрами, носить в бочках. Но со временем можно сделать насос.

— А это опасно?

— Да. Нефтяные пары взрывоопасны. Нужна вентиляция, никакого открытого огня рядом. Но если всё сделать правильно — это безопаснее, чем угольная пыль в шахте.

Кай, который слушал с интересом, спросил:

— А предки? Они знали о нефти?

Я задумался. На стенах камеры с нефтью не было никаких следов — ни инструментов, ни пометок. Либо предки не нашли это ответвление, либо не поняли, что это такое. А может, они нашли, но не стали использовать — побоялись.

— Не знаю, — сказал я. — Но мы узнаем. Когда спустимся глубже.

— Глубже? — Лёха поднял бровь. — Мы и так на семистах метрах. А ты хочешь ещё глубже?

— Центральный ход уходит вниз. Я видел его на карте. И сквозняк оттуда сильный. Значит, там есть ещё камеры. Возможно, ещё более ценные ресурсы.

— Какие?

— Не знаю. Но хочу узнать.

Маша вздохнула.

— Ты никогда не остановишься.

— Нет. Пока есть что искать — ищу.

— Тогда я с тобой.

— Я тоже, — сказал Лёха. — Кто-то же должен таскать образцы.

— И я, — добавил Тим.

— Ты ещё слаб, — сказала Маша.

— Я уже здоров. И я хочу увидеть, что там, внизу.

Я посмотрел на Тима. Он стоял прямо, сжав кулаки. Мальчишка, который неделю назад был при смерти, теперь рвался в бой. Я понимал его. Я сам был таким.

— Хорошо, — сказал я. — Завтра — разведка центрального хода. Идём впятером: я, Маша, Лёха, Большой и Тим. Остальные — готовят ремонт «Связного». Послезавтра начинаем.

---

Часть 51.3

Центральный ход уходил вниз от большой камеры на семистах метрах. Он был шире остальных — метра четыре в поперечнике — и уходил под гору почти вертикально. Я приказал обвязаться верёвками и спускаться по одному.

Первым пошёл я. Фонарь освещал стены — известняк, кое-где с прожилками кальцита. Уклон был крутым, но не обрывистым. Я спускался медленно, проверяя каждый шаг.

На восьмистах метрах я нашёл ещё одну камеру. Небольшую, но с интересными стенами. В свете фонаря блестели серебристые прожилки.

Галенит. PbS. Содержание свинца — 86%. Примеси: серебро.

— Свинец, — сказал я. — С примесью серебра.

— Серебро? — Лёха присвистнул. — Мы богаты?

— Мы обеспечены. Свинец нужен для труб, для аккумуляторов, для пуль, если понадобится. А серебро... серебро — это просто ценный металл. Может пригодиться для пайки, для зеркал, для чего угодно.

Я нанёс камеру на карту. Свинец и серебро. Ещё один ресурс. Ещё одна причина остаться здесь.

На девятистах метрах мы нашли цинковую обманку. На тысяче — оловянный камень. Пещера щедро отдавала свои сокровища.

— Это не просто пещера, — сказал я, когда мы остановились на отдых. — Это кладовая всего архипелага. Здесь есть всё, что нужно для цивилизации. Уголь для энергии, железо для стройки, медь для проводов, свинец, цинк, олово. И нефть.

— И что мы будем со всем этим делать? — спросила Маша.

— Строить. Базу, рельсы, корабли. Всё, о чём мы мечтали.

— А потом?

— Потом — вернёмся на «Основу». Привезём образцы, инструменты, людей. И начнём новую главу.

— Ты говоришь как писатель.

— Я говорю как инженер, у которого есть план.

Она улыбнулась. Мы сидели в камере на километровой глубине, в свете фонарей, и вокруг нас были сокровища, которые могли изменить всё. Но главное — мы были вместе.

Я посмотрел на стены, усыпанные жилами. И вдруг поймал себя на мысли, которая раньше не приходила в голову.

— Знаете, — сказал я, — на Земле таких пещер почти не осталось.

— Почему? — спросил Тим.

— Потому что люди добывали ресурсы тысячелетиями. Всё, что лежало близко к поверхности, выбрали ещё в древности. Всё, что глубже — в средние века. Всё, что ещё глубже — в промышленную эпоху. К двадцать первому веку на планете почти не осталось богатых месторождений, которые можно разрабатывать простыми средствами. Нужны сложные технологии, глубокие шахты, дорогое оборудование.

— А здесь?

— А здесь — нетронутая кладовая. Потому что здесь никогда не было людей. Вернее, были — но мало, и они не добывали ресурсы в промышленных масштабах. Они ловили рыбу и собирали коренья. Им не нужен был уголь. Им не нужно было железо.

— А нам нужно, — сказал Лёха.

— Да. Нам нужно всё. И здесь есть всё. Это не просто удача. Это шанс. Шанс построить цивилизацию, которая не повторит ошибок Земли.

Маша взяла меня за руку.

— Мы построим. Ты построишь.

— Мы, — поправил я. — Все вместе.

Я последний раз обвёл взглядом камеру. Свинец, цинк, олово, железо, уголь, нефть. Сокровища, которые на Земле добывали тысячелетиями, здесь лежали нетронутыми. Ждали нас.

Завтра — ремонт. Послезавтра — погрузка. А потом — возвращение домой, чтобы рассказать всем: мы нашли не просто острова. Мы нашли будущее.

Конец пятьдесят первой главы.

Том 4: Глава 52: Уровни

Часть 52.1

На девятый день мы начали методичное исследование пещеры. Я разбил её на уровни — не по глубине, а по типам ресурсов. Верхний уровень — от поверхности до ста метров: уголь, известняк, песчаник. Средний — от ста до пятисот метров: железная руда, медная руда, снова уголь, но более качественный. Глубинный — ниже пятисот метров: свинец, цинк, олово, нефть.

Каждый уровень нужно было картировать отдельно. Каждый ход — промерить, каждую камеру — описать. Это была работа не на день и не на два. Это была работа на недели. Но я знал: без точной карты мы не сможем эффективно добывать ресурсы. Будем тратить время на поиски вместо того, чтобы сразу идти к нужной жиле.

Я разбил команду на три группы. Первая — Большой и двое деревенских: они проходили верхний уровень, отмечали угольные пласты и выходы на поверхность. Вторая — Лёха и Тим: они работали на среднем уровне, уточняли расположение железных и медных жил. Третья — я и Маша: мы шли вниз, на глубинный уровень, куда ещё не спускались.

— Почему мы идём вдвоём? — спросила Маша, когда я объявил план.

— Потому что там опаснее всего. И я хочу, чтобы рядом был человек, которому я доверяю.

— Лёхе ты тоже доверяешь.

— Лёха — музыкант. Он хорош для разведки, но не для глубокого спуска. А ты — врач. Если что-то случится, ты поможешь.

— А если что-то случится с тобой?

— Тогда ты поможешь мне.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, но ничего не сказала. Просто взяла фонарь и пошла к входу в пещеру. Я — за ней.

Мы спускались по центральному ходу. Он был уже знакомым — я знал каждый поворот, каждую развилку. На семистах метрах мы миновали камеру с нефтью. На восьмистах — камеру со свинцом. На девятистах — цинковую обманку. На тысяче — оловянный камень.

Дальше начиналось неизведанное.

Ход сужался. Стены становились влажными, с потолка капала вода. Сквозняк усилился — значит, где-то впереди был выход. Или несколько выходов.

— Как ты думаешь, что там? — спросила Маша.

— Не знаю. Но судя по структуре породы — мы входим в зону гидротермальных жил. Здесь могут быть редкие минералы.

— Какие?

— Не знаю точно. Но на такой глубине, под таким давлением — могут быть очень ценные вещи.

— Например?

— Вольфрам. Это редкий металл, который делает сталь твёрдой и жаропрочной. На Земле его добывают в глубоких шахтах. Здесь он может быть ещё глубже.

— Насколько глубже?

— Если верить структуре породы — от четырёх до шести километров.

Маша остановилась.

— Шесть километров? Ты хочешь спуститься на шесть километров под землю?

— Не сейчас. Но когда-нибудь — да.

— Это безумие.

— Это геология. Вольфрам не лежит на поверхности. Он формируется в недрах, под огромным давлением. Если мы хотим его найти — придётся лезть глубоко.

— И ты полезешь?

— Да. Но не сегодня. Сегодня мы исследуем то, что доступно. А за вольфрамом вернёмся позже. С лебёдками, с нормальным освещением, с запасом воздуха. Это будет отдельная экспедиция.

Она покачала головой, но ничего не сказала. Мы пошли дальше.

---

Часть 52.2

На тысяче двухстах метрах ход расширился. Мы вышли в огромную камеру — больше всех, что видели раньше. Своды уходили в темноту на десятки метров. Пол был усыпан кристаллами — мелкими, блестящими в свете фонарей.

Я наклонился, поднял один.

Кварц. SiO₂. Кристаллическая структура. Примеси: следы серебра.

— Серебро? — Маша не поверила своим ушам.

— Следы. Очень мало. Для добычи не годится. Но сам факт...

— Что это значит?

— Это значит, что мы в правильном месте. Если есть следы серебра, значит, рядом могут быть более богатые жилы.

Я прошёл дальше. Стены камеры были испещрены прожилками разных цветов. Белые — кварц. Зеленоватые — халькопирит. Красноватые — гематит. И тёмные, почти чёрные — магнетит, который мы уже находили выше.

Эта камера была как витрина. Природа собрала здесь всё, что формировалось миллионы лет. И теперь мы могли это видеть.

— Красиво, — сказала Маша. — Как в музее.

— Только этот музей — наш.

Я нанёс камеру на карту. Кварц, серебро (следы), магнетит, халькопирит. Глубина — тысяча двести метров.

Мы провели в камере несколько часов. Я описал все жилы, взял образцы, нанёс координаты. Маша светила фонарём и записывала мои пометки в блокнот.

— Это всё? — спросила она.

— На сегодня — да. Центральный ход уходит дальше, но нам пора возвращаться. Нужно проверить, как дела у остальных.

— А завтра?

— Завтра — последний спуск перед ремонтом. Я хочу пройти ещё немного вниз. Посмотреть, что там.

— А вольфрам?

— Вольфрам глубже. Гораздо глубже. Мы вернёмся за ним, когда будем готовы.

Мы поднялись на поверхность к вечеру. Большой и Лёха уже вернулись со своих уровней. У костра лежали мешки с образцами: уголь, железная руда, медная руда, свинец, цинк, олово.

— А где вольфрам? — спросил Лёха. — Ты же говорил, что хочешь его найти.

— Он глубже. На четырёх-шести километрах.

Лёха присвистнул.

— Это же почти до магмы.

— Не до магмы. Но глубоко. Очень глубоко.

— И как мы туда доберёмся?

— С лебёдками. С нормальным освещением. С промежуточными лагерями. Это будет отдельная экспедиция.

— Когда?

— Через месяц. Может, два. Сначала — ремонт «Связного», возвращение на «Основу», подготовка.

Лёха покачал головой.

— Ты сумасшедший. Но я с тобой.

— Я тоже, — сказала Маша.

— И я, — добавил Тим.

Я посмотрел на них. Они стояли вокруг костра — уставшие, но готовые идти дальше. Моя команда. Моя семья.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда завтра — последний спуск. А послезавтра — ремонт.

---

Часть 52.3

Вечером я сидел у костра и чертил сводную карту. Верхний уровень: уголь, известняк. Средний: железо, медь. Глубинный: свинец, цинк, олово. И отдельная отметка — глубокий горизонт, ниже двух километров, где мог быть вольфрам.

Пещера раскрывалась передо мной, как книга. И каждая страница была богаче предыдущей.

— О чём думаешь? — спросила Маша, садясь рядом.

— О том, что мы нашли не просто ресурсы. Мы нашли систему. Природа сложила всё по уровням, как будто специально для нас.

— Может, так и было?

— Не знаю. Но мы используем это. Построим базу на верхнем уровне, рельсы до среднего, подъёмники до глубинного. И всё это — внутри горы, защищённое от штормов.

— А глубокий горизонт? Где вольфрам?

— Это будет отдельный проект. Сначала нужно освоить то, что ближе. А потом — пойдём глубже.

— Ты никогда не останавливаешься.

— Нет. Потому что всегда есть что-то ещё. Что-то, что мы ещё не нашли.

Я посмотрел на карту. Линии ходов, кружки камер, значки ресурсов. И в самом низу — знак вопроса. Глубокий горизонт. Вольфрам. И, возможно, что-то ещё, о чём мы даже не догадывались.

— Завтра — последний спуск, — сказал я. — Нужно проверить ещё одно ответвление на среднем уровне. И потом — ремонт.

— А потом?

— А потом — домой. На «Основу». Чтобы рассказать всем, что мы нашли.

— И вернуться сюда.

— Да. Обязательно вернуться.

Она прижалась ко мне. Я обнял её. Завтра — работа. Послезавтра — ремонт. А потом — возвращение.

Но это не конец. Это только начало.

Конец пятьдесят второй главы.

Том 4: Глава 53: Глубина

Часть 53.1

На десятый день мы начали последний спуск перед ремонтом. Я хотел проверить ещё одно ответвление на среднем уровне — то, которое мы пометили пунктиром во время прошлой разведки. Оно уходило на юго-восток от большой камеры на семистах метрах и, судя по сквозняку, вело куда-то далеко.

— Почему именно это ответвление? — спросила Маша, когда мы собирались у входа.

— Потому что сквозняк там сильный и влажный. Это значит, что где-то есть вода. А вода в пещере — это жизнь. И возможно, ещё один выход.

— Или подземная река.

— Или она.

Мы спустились в пещеру втроём — я, Маша и Большой. Лёха и Тим остались на поверхности — готовили инструменты для ремонта «Связного». С каждым днём заплатка на пробоине держалась всё хуже, и я знал: пора заканчивать с разведкой и браться за дело.

Центральный ход был уже привычным. Мы миновали камеру с углём, камеру с железом, камеру с медью. На семистах метрах свернули в нужное ответвление.

Ход был уже центрального — метра два в ширину. Стены влажные, с потолка капало. Сквозняк дул в лицо — сильный, пахнущий водой и чем-то минеральным.

— Здесь точно есть вода, — сказал я. — Слышите?

Мы остановились. В тишине, под землёй, на глубине семисот метров, был слышен звук. Далекий, глухой, ритмичный. Шум воды.

— Река, — сказала Маша. — Под землёй.

— Да. И она где-то близко.

Мы пошли быстрее. Ход расширился, повернул — и мы вышли на берег.

Это была не просто река. Это был поток шириной метров пять, который тёк по широкому жёлобу, выточенному в известняке. Вода была прозрачной, с голубоватым отливом, и в свете фонарей казалась жидким стеклом. Поток уходил в темноту, вниз по уклону, и там, в глубине, слышался гул — как будто вода падала с большой высоты.

— Подземная река, — сказал Большой. — Я слышал о таких от стариков. Они говорили, что под горой течёт вода, которая никогда не видела солнца.

— Теперь увидит, — сказал я. — Мы принесли свет.

Я опустился на колено, зачерпнул воду. Холодная. Очень холодная.

Температура: 11°C. Состав: H₂O — 99.7%. Примеси: карбонат кальция, магний. Пригодна для питья.

— Чистая, — сказал я. — Можно пить.

— А откуда она? — спросила Маша.

— С поверхности. Дожди, талый снег с вершины. Вода уходит в трещины, собирается в потоки. Этот поток течёт через всю гору.

— И куда?

Я посмотрел в темноту, куда уходила река. Там, в глубине, был слышен гул.

— Хотите узнать?

— Да, — сказала Маша.

— Тогда идём.

---

Часть 53.2

Мы шли вдоль реки около часа. Поток становился шире, течение — быстрее. Воздух нагревался. Я чувствовал это кожей: с каждым десятком метров температура росла.

— Почему теплеет? — спросила Маша.

— Мы приближаемся к геотермальной зоне. Там, внизу, порода горячая. Река течёт к ней.

— И что будет?

— Увидим.

Через полкилометра ход расширился. Мы вышли в огромную камеру — больше всех, что видели раньше. Река здесь расширялась в озеро, которое занимало почти всю камеру. А в центре озера, из воды, поднимался пар.

— Вода испаряется, — сказал я. — Река течёт в горячую зону, порода раскалена, вода вскипает и превращается в пар.

— И куда пар уходит?

Я поднял фонарь. Под сводами камеры, на высоте десятков метров, были видны трещины. Пар уходил в них, поднимался вверх.

— Наверх, — сказал я. — К поверхности. Там он конденсируется, снова становится водой и снова стекает в реку. Это круговорот.

— Как на Земле, — сказала Маша. — Только под землёй.

— Да. Природа всё устроила. Вода охлаждает горячую породу, пар уносит тепло наверх. Без этой реки здесь было бы невыносимо жарко. А так — можно работать.

Я подошёл к краю озера. Вода была тёплой, но не горячей. Пар поднимался клубами, освещённый светом фонарей. Это было красиво и жутко одновременно.

— Здесь можно поставить насос, — сказал я. — Качать воду по трубам в рабочие камеры. Когда нужно — охлаждать. Когда не нужно — сбрасывать обратно в реку.

— Ты хочешь управлять рекой?

— Я хочу, чтобы она работала на нас. Это же идеальный источник: вода для питья, вода для охлаждения, вода для паровых машин. И всё это — бесплатно, бесконечно, прямо здесь.

— А пар?

— Пар тоже можно использовать. Для отопления базы, для двигателей. Мы в пещере, где есть уголь, железо и вода. Это идеальные условия для паровой машины.

Маша покачала головой.

— Ты даже под землёй находишь способ строить.

— Я инженер. Это моя работа.

— И ты счастлив.

— Да. Счастлив.

Я обнял её. Мы стояли на берегу подземного озера, в свете фонарей, и пар окутывал нас, как облако.

---

Часть 53.3

Мы вернулись к поверхности через несколько часов. Я нанёс на карту реку, озеро, геотермальную зону. Это был ещё один кусок мозаики, которая складывалась в единую картину.

Вечером у костра я показал карту всем.

— Вот здесь, — указал я, — подземная река. Холодная вода с поверхности. Она течёт через гору, доходит до горячей зоны и испаряется. Пар уходит наверх, вода конденсируется и снова стекает в реку. Круговорот.

— И что это нам даёт? — спросил Лёха.

— Воду. Бесконечную, чистую, холодную. Мы проложим трубы от реки до базы. Вода будет охлаждать рабочие камеры на глубоких горизонтах. А когда нужно — откачаем насосом и осушим новые уровни.

— А пар?

— Пар — для машин. У нас будет дешёвая энергия, которая не зависит от угля. Вода + горячая порода = пар. Пар крутит турбину. Турбина даёт электричество.

— Ты хочешь построить электростанцию под землёй?

— Да. И не только. Река — это ещё и транспорт. Мы сможем сплавлять грузы по течению. От глубоких горизонтов до базы.

Лёха присвистнул.

— Ты сумасшедший. Но гениальный.

— Я просто использую то, что дала природа.

Кай, который слушал молча, вдруг заговорил:

— В легендах предков говорилось о «воде, которая течёт под горой, и паре, который поднимается к небу». Я думал, это просто красивые слова. А это правда.

— Правда, — сказал я. — И мы будем её использовать.

Ночью я сидел у костра и смотрел на карту. Река, озеро, горячая зона. Всё это было частью системы, которую создала природа за миллионы лет. А теперь эта система будет работать на нас.

Завтра — ремонт «Связного». Послезавтра — погрузка. А потом — возвращение на «Основу», чтобы рассказать всем: мы нашли не просто острова. Мы нашли новый мир.

Работаем.

Конец пятьдесят третьей главы.

Том 4: Глава 54: Дно

Часть 54.1

Последний спуск перед ремонтом. Я решил идти один.

— Нет, — сказала Маша. — Ты не пойдёшь один.

— Там глубоко. Очень глубоко. Если что-то случится...

— Если что-то случится, ты будешь один. А если я с тобой — нас будет двое.

— Это опасно.

— Опасно отпускать тебя одного. Ты полезешь в самое пекло, и никто не узнает, что с тобой случилось. А я хочу знать. Ты — мой. И я тебя никуда не отпускаю.

Она стояла, скрестив руки на груди. Глаза серьёзные, подбородок упрямый. Я знал этот взгляд. Спорить бесполезно.

— Ладно. Идём вместе.

— Вот так-то лучше.

Мы спустились в пещеру на рассвете. Центральный ход, развилка, камера с углём, камера с железом, камера с медью. Всё знакомое, привычное. На семистах метрах свернули в ответвление с рекой — проверили поток. Вода текла ровно, пар поднимался к сводам. На тысяче метрах миновали камеру с оловом. На двух тысячах — камеру со свинцом и серебром.

Дальше начиналось неизведанное.

Ход сужался. Стены становились горячее. Я приложил ладонь к породе — градусов сорок, не больше. Терпимо. Сквозняк тянул сверху, принося прохладу.

— Почему не жарко? — спросила Маша.

— Река. Вода циркулирует через трещины, забирает тепло. И сквозняк с поверхности. Природа всё продумала.

— Или ты просто хочешь, чтобы я не волновалась.

— И это тоже.

Мы спускались ещё час. Глубина — три тысячи метров. Три тысячи пятьсот. Четыре тысячи. Воздух был тёплым, но дышалось легко. Вентиляция работала — сквозняк гулял по ходам.

На четырёх тысячах ста метрах ход расширился. Мы вышли в камеру — не очень большую, но с интересными стенами. В свете фонарей они отливали тёмным, почти чёрным блеском.

Я подошёл ближе. Приложил ладонь.

И улыбнулся.

Вольфрамит. (Fe,Mn)WO₄. Содержание вольфрама — 62%. Высококачественная руда.

— Вольфрам, — сказал я. — Нашли.

— Тот самый? — Маша подошла, коснулась жилы. — Ради которого мы сюда спускались?

— Да. Редкий металл. Твёрдая сталь, жаропрочные инструменты, броня. Всё, о чём мы мечтали.

— И он лежит на глубине четырёх километров.

— Лежал. Теперь — наш.

Я нанёс камеру на карту. Вольфрам, глубина — четыре тысячи сто метров. Самая глубокая точка, куда мы добрались. И самая ценная.

Мы провели в камере около часа. Я взял образцы — несколько кусков вольфрамита, каждый размером с кулак. Тяжёлые, плотные, с металлическим блеском. Маша светила фонарём и записывала пометки в блокнот.

— Это всё? — спросила она.

— На сегодня — да. Мы нашли то, что искали. Пора возвращаться.

— А завтра?

— Завтра — ремонт «Связного». Послезавтра — погрузка. А потом — домой.

— И ты больше не полезешь вглубь?

Я посмотрел в темноту, куда уходил центральный ход.

— Пока не знаю. Может быть, когда-нибудь. Но сейчас — хватит.

— Вот и правильно. — Она взяла меня за руку. — Ты — мой. И я не хочу, чтобы ты пропадал в шахтах.

— Я не пропадаю. Я работаю.

— Ты работаешь слишком много. А я хочу, чтобы у тебя было время на меня.

Я посмотрел на неё. Она стояла в свете фонаря — уставшая, с копотью на щеке, но всё равно красивая. Моя.

— У меня есть время на тебя, — сказал я. — Всегда есть.

— Докажи.

Я притянул её к себе и поцеловал. Прямо там, на глубине четырёх километров, в камере с вольфрамом. Она ответила — сильно, требовательно.

— Ты — моё, — сказала она, когда мы оторвались друг от друга.

— Твоё. А ты — моя.

— Вот так лучше.

Мы выбрались на поверхность к вечеру. Я держал мешок с вольфрамитом, она — фонарь. У костра нас встретил Лёха.

— Ну что?

— Нашли, — сказал я. — Вольфрам. На четырёх километрах.

— Выглядите так, будто не только вольфрам нашли. — Он ухмыльнулся. — У Машки щёки красные.

— Это от жары, — сказала Маша ровным голосом. — В пещере тепло.

— Конечно. От жары.

— Лёша.

— Молчу. Просто я рад за вас.

Вечером мы сидели у костра. Я показывал образцы вольфрамита, объяснял, как будем добывать, как поднимать на поверхность, как плавить. Но мысли были не только о работе.

Маша сидела рядом, прижавшись ко мне. Её рука лежала на моей. И это было правильно.

Завтра — ремонт. Послезавтра — погрузка. А потом — домой.

Работаем.

Конец пятьдесят четвёртой главы.

Том 4: Глава 55: Ремонт

Часть 55.1

Ремонт начали на следующее утро после возвращения с глубокого горизонта. Я не хотел откладывать: временная заплатка держалась на честном слове уже десять дней. Помпы работали круглосуточно. Пора было делать по-настоящему.

Мы вытащили «Связного» на берег во время прилива. Дождались высокой воды, подвели корабль к песчаной косе и закрепили тросами за скалы. Когда вода ушла, «Связной» остался на суше, лёжа на боку. Пробоина была видна целиком: рваный край металла, смятый шпангоут, деревянный щит, которым мы заткнули дыру ещё в море, и слежавшиеся одеяла, почерневшие от воды.

— Выглядит страшно, — сказал Лёха.

— Выглядит как должно после шторма. Ничего, починим.

Первым делом мы сняли временную заплатку. Деревянный щит, одеяла — всё это пошло на дрова. Я осмотрел края пробоины. Металл был рваным, но не треснувшим — это хорошо. Значит, не придётся вырезать большой кусок борта.

— Нужен новый лист железа, — сказал я. — И кузнечная сварка по всему периметру.

— Сварка? — Большой нахмурился. — Мы никогда не варили такие большие листы.

— Значит, научимся.

Работа предстояла сложная. Кузнечная сварка — это когда два куска металла нагревают до белого каления, накладывают друг на друга и проковывают вместе. Молотом, вручную. Стык получается почти монолитным — прочнее, чем заклёпки.

— Нам понадобится горн, — сказал я. — Большой. Чтобы нагреть край пробоины и край заплатки одновременно.

— Я сделаю, — сказал Большой. — Камни есть, глина есть. Через два часа будет готово.

— И меха. Нужна сильная подача воздуха.

— Я буду качать, — вызвался Тим. — Я здоров. Я справлюсь.

Я кивнул. Парень рвался в дело — и я не собирался его останавливать.

---

Часть 55.2

Плавильную печь для новой заплатки мы сложили тут же, на берегу. Большой притащил камни, замесил глину, выложил горн. Тим качал меха — ровно, методично. За эти недели он научился работать не хуже взрослого.

Я загрузил магнетит из пещеры. Угля теперь было вдоволь — мы взяли лучший антрацит из верхнего уровня. Печь разгорелась быстро, температура поднялась до нужной. Через час пошёл металл.

Я отлил заплатку — лист толщиной шесть миллиметров, чуть больше пробоины. Края сделал с запасом — по два пальца с каждой стороны. Этот запас пойдёт на сварку: металл нагреется, станет мягким, и мы проколотим его вместе с корпусом.

— Готово, — сказал я, когда лист остыл. — Завтра — сварка.

На следующий день начали основную работу. Большой развёл горн — не плавильный, а кузнечный. Широкий, с длинным подом, чтобы можно было греть и край пробоины, и край заплатки.

— Нагреваем до белого каления, — объяснил я. — Когда металл станет как масло — накладываем заплатку и бьём молотом. Стук — и они свариваются. Потом следующий участок. По сантиметру за раз.

— Это надолго, — сказал Лёха.

— На весь день. Может, на два.

— Я готов. Что делать?

— Держать заплатку. Большой — бить молотом. Тим — качать меха. Маша — следить, чтобы никто не обжёгся.

— А ты?

— Я буду греть.

Я встал к горну. Тим закачал воздух. Уголь разгорелся добела, температура поднялась — я видел по цвету пламени. Сначала жёлтое, потом белое, потом с голубизной.

Первый участок. Я нагрел край пробоины и край заплатки — сантиметров десять по периметру. Металл стал мягким, податливым. Лёха прижал заплатку к корпусу клещами. Большой ударил молотом — раз, другой, третий. Металл сжался, соединился.

— Есть! — крикнул я. — Сварилось!

— Дальше? — спросил Большой.

— Дальше. Следующий участок.

Мы работали весь день. Участок за участком, сантиметр за сантиметром. Нагреть, прижать, бить. Нагреть, прижать, бить. Руки гудели от напряжения, лицо горело от жара горна. Но заплатка ложилась ровно. Стык получался прочным — я проверял анализом каждый готовый участок. Дефектов не было.

К вечеру первого дня мы сварили половину периметра.

— Завтра закончим, — сказал я. — Сегодня — отдых.

Вечером у костра все молчали. Устали так, что не было сил даже говорить. Но настроение было хорошее. «Связной» оживал.

---

Часть 55.3

На второй день мы закончили сварку. Последний участок — самый сложный, в углу пробоины, где металл был особенно рваным. Пришлось греть дольше, бить сильнее. Но заплатка легла.

Я проверил весь шов анализом.

Сварной шов. Дефектов нет. Прочность — 95% от основного металла. Герметичность — полная.

— Готово, — сказал я. — Заплатка держит.

— А шпангоут? — спросил Большой.

— Шпангоут — завтра.

На третий день мы усилили шпангоут. Я выковал дополнительную балку — широкую полосу железа толщиной восемь миллиметров. Её не приваривали, а приклёпывали к корпусу. Заклёпки — железные стержни, нагретые докрасна и расплющенные молотом. Двадцать заклёпок по всей длине балки.

Когда последняя заклёпка легла на место, я отошёл на шаг и осмотрел работу. Пробоина была полностью закрыта. Шпангоут усилен. Корпус стал прочнее, чем до шторма.

— Спускаем на воду, — сказал я.

Мы дождались прилива. «Связной» закачался на волнах. Я спустился в трюм и осмотрел заплатку изнутри. Сухо. Ни капли.

— Держит, — сказал я. — Можно грузить.

Лёха выдохнул.

— Наконец-то. Я уж думал, мы никогда не закончим.

— Закончили. И теперь у нас есть корабль, который выдержит любой шторм.

— А завтра?

— Завтра — погрузка. Послезавтра — домой.

Вечером мы сидели у костра. «Связной» стоял у пирса, целый, готовый к возвращению. Трюм пока пустой, но завтра мы начнём его заполнять.

Маша прижалась ко мне.

— Ты молодец.

— Это не я. Это все. Большой ковал, Лёха держал, Тим качал меха, ты следила. Один бы я не справился.

— И всё равно ты молодец. Потому что ты придумал, как это сделать.

— Ладно. Я молодец.

Она засмеялась и поцеловала меня в щёку.

— Завтра — погрузка. И домой.

— Домой, — повторил я. — С полным трюмом.

Конец пятьдесят пятой главы.

Том 4: Глава 56: Загрузка

Часть 56.1

Трюм «Связного» заполняли весь день.

Я распорядился грузить в первую очередь самое ценное: вольфрамит с глубины четырёх тысяч метров, образцы нефти в запечатанных глиняных сосудах, медную руду из большой камеры. Потом — уголь. Не тот, что мы взяли для топлива, а самый лучший антрацит, который можно было продать или обменять, если бы здесь было с кем торговать. Потом — железную руду. Магнетит и гематит, богатую, чистую.

Большой и Тим таскали корзины от пещеры к пирсу. Лёха стоял в трюме и укладывал груз — он лучше всех чувствовал баланс, говорил, что это как настройка гитары: если перетянешь один угол, всё расстроится. Я проверял каждую партию, сверялся со списком.

— Вольфрам — три ящика, — считал я. — Медь — пять бочек. Олово — две бочки. Свинец — три. Цинк — две. Нефть — десять сосудов.

— А уголь? — спросил Большой.

— Уголь — сколько влезет. Им забьём оставшееся место.

К вечеру трюм был полон под завязку. Я никогда не видел «Связного» таким тяжёлым: корабль осел в воде почти на полметра ниже ватерлинии. Но корпус держал. Заплатка держала.

— Готово, — сказал я. — Завтра — выход.

И тут раздался крик.

Лёха тащил последнюю корзину с углём — тяжёлую, килограммов под сорок. Он шёл по сходням, балансируя, и вдруг оступился. Корзина полетела в воду, а сам Лёха рухнул на доски пирса, подвернув ногу.

— Лёша! — Маша бросилась к нему первой.

Я подбежал следом. Лёха сидел на досках, скривившись от боли. Правая нога была вывернута под неестественным углом. Он попытался встать — и зашипел.

— Не вставай, — сказала Маша. Она уже ощупывала голеностоп. — Дай посмотрю.

Лёха закатил глаза.

— Ну вот. Только хотел быть полезным.

— Ты и так полезный. Лежи.

Маша проверила сустав, нажала в нескольких местах. Лёха дёрнулся, но смолчал.

— Растяжение, — сказала она. — Не перелом. Но ходить нормально не сможешь недели две.

— Две недели?! — Лёха простонал. — Мы же завтра выходим!

— Значит, ты проведёшь этот переход лёжа. Будешь играть на гитаре и руководить погрузкой голосом.

— Гитара на корабле есть. А вот руководить... — он посмотрел на меня. — Андрей, ты справишься без моей моральной поддержки?

— Справлюсь. Но с тобой веселее.

— Вот и я о чём. — Он попытался улыбнуться, но вышло криво. — Ладно. Несите меня на борт. Я буду корабельным музыкантом-инвалидом.

Большой подхватил его на руки — легко, как ребёнка. Лёха бурчал, но не сопротивлялся. Маша пошла за ними, придерживая его ногу.

Я остался на пирсе. Посмотрел на упавшую корзину — уголь рассыпался по дну, и его уже было не достать. Ничего, у нас ещё много. Посмотрел на «Связного» — тяжёлого, загруженного под завязку. На «Первопроходца», который стоял рядом и ждал своей очереди.

Завтра — домой.

---

Часть 56.2

Утро выхода. Я стоял в машинном отделении «Связного» и проверял двигатель. Новый уголь — антрацит из верхнего уровня пещеры — давал температуру почти на двести градусов выше, чем наш старый. Я видел это по манометру: давление пара поднялось до рекордных значений. Котёл держал, трубы держали.

— Полный ход, — сказал я в переговорную трубу.

— Есть полный! — ответила Маша из рубки.

Двигатель взревел. Винт завращался быстрее, чем когда-либо. «Связной» рванулся вперёд, разрезая утреннюю воду. Я смотрел на стрелку лага: десять узлов, двенадцать, четырнадцать, шестнадцать.

Семнадцать.

— Семнадцать узлов! — крикнул я в трубу. — Ты видишь?!

— Вижу! — голос Маши был полон восторга. — Мы никогда так быстро не ходили!

— Это новый уголь. Он горит жарче, даёт больше пара. Двигатель работает на пределе, но держит.

Я приложил ладонь к цилиндру. Вибрация была ровной, без стуков и перебоев. Поршень ходил плавно, золотник работал чётко. Этот двигатель мы строили для «Связного», и сейчас он показывал всё, на что был способен.

— Можем выжать восемнадцать? — спросила Маша.

— Можем. Но не будем. Семнадцать — достаточно. Идём с запасом.

— Принято.

Я поднялся на палубу. Ветер бил в лицо, брызги летели через борт. «Связной» рассекал воду, как нож, оставляя за кормой белый пенный след. «Первопроходец» шёл рядом — Лёха, сидя на палубе с перевязанной ногой, махал нам рукой.

— Как скорость?! — крикнул он.

— Семнадцать узлов!

— С ума сойти! Мы долетим до «Основы» за полтора дня!

— Должны!

Я прошёл на нос и встал рядом с Тимом. Мальчишка смотрел вперёд, на горизонт. Ветер трепал его волосы.

— О чём думаешь? — спросил я.

— О том, что мы везём. Вольфрам, нефть, медь, уголь. Это же целое состояние.

— Это будущее. Наше будущее.

— А что мы будем с этим делать?

— Строить. Грузовой корабль, рельсы в пещере, базу. И много чего ещё.

— А потом?

— Потом — посмотрим. Может, найдём ещё что-то. Может, вернёмся в пещеру и спустимся ещё глубже.

— Ты никогда не остановишься, да?

— Нет. Но теперь у меня есть вы.

Тим улыбнулся. Я похлопал его по плечу и пошёл в рубку.

Маша стояла у штурвала — прямая, сосредоточенная. На приборной доске горели лампы, манометр показывал стабильное давление. Она вела корабль уверенно, как настоящий капитан.

— У тебя отлично получается, — сказал я.

— Я училась у лучших.

— Угу. У Лёхи.

Она засмеялась и пихнула меня локтем.

— У тебя. Лёха только песни пел.

— Песни тоже важны. Без них скучно.

— Без тебя скучнее. — Она на секунду оторвала взгляд от штурвала и посмотрела на меня. — Ты — моё. И я рада, что мы возвращаемся вместе.

— Вместе. С полным трюмом.

— И с Лёшей, который теперь будет всем рассказывать, как он героически подвернул ногу при погрузке.

— Это будет его любимая история на ближайший месяц.

— На ближайший год.

Мы засмеялись. «Связной» шёл на полном ходу к дому.

---

Часть 56.3

К вечеру первого дня мы прошли больше половины пути. Я проверил двигатель — он работал ровно, без перегрева. Новый уголь давал стабильное пламя, и давление держалось на максимуме.

Мы сидели в каюте втроём — я, Маша и Лёха с перевязанной ногой, которую он вытянул на соседнюю койку. Ели уху, которую Большой сварил из рыбы, пойманной у архипелага, и лепёшки из последней муки.

— Знаешь, — сказал Лёха, — это было хорошее путешествие. Шторм, пробоина, болезнь Тима — всё это, конечно, не сахар. Но мы нашли то, за чем плыли. И даже больше.

— Гораздо больше, — согласился я. — Пещера, ресурсы, нефть, вольфрам. Теперь у нас есть всё, чтобы построить что угодно.

— И грузовой корабль?

— И грузовой корабль. Когда вернёмся, начну чертить.

— А какой он будет?

— Большой. Тридцать пять метров в длину. С одним двигателем, но очень мощным. Он будет работать на мазуте.

— На мазуте? — Лёха приподнялся. — Ты хочешь использовать нефть?

— Да. Мазут — это то, что остаётся после перегонки нефти. Густой, тяжёлый, но горит жарче угля. И его много. В пещере целое озеро нефти.

— И ты сможешь перегонять нефть?

— Смогу. Нужна перегонная колонна. Это высокая труба, где нефть разделяется на фракции: бензин, керосин, мазут. Бензин — для двигателей внутреннего сгорания, керосин — для ламп и отопления, мазут — для паровых машин. Я читал об этом.

— И ты хочешь построить всё это на «Основе»?

— Нет. На архипелаге. Там нефть, там уголь, там металл. База будет там. А «Основа» останется нашим домом.

Маша взяла меня за руку.

— Ты уже всё спланировал.

— Да. План такой: возвращаемся, отдыхаем, собираем экспедицию. Потом — снова на архипелаг. Строим базу в пещере, прокладываем рельсы, ставим перегонную колонну. И начинаем строить грузовой корабль.

— А мы? — спросил Лёха. — У нас будет каюта на этом грузовом гиганте?

— Будет. И каюта, и место для гитары.

— Тогда я согласен.

Мы засмеялись. За окном каюты темнел океан, звёзды загорались над головой. «Связной» шёл на полном ходу, и каждый оборот винта приближал нас к дому.

Конец пятьдесят шестой главы.

Том 4: Глава 57: Дом-конец тома

Часть 57.1

«Основу» мы увидели на рассвете второго дня.

Сначала — тонкая полоска на горизонте, потом — знакомый силуэт холма, белая точка маяка на скале, зелёная крыша дома. Я стоял на носу «Связного» и смотрел, как остров вырастает из океана. Рядом стояла Маша, положив голову мне на плечо.

— Дома, — сказала она.

— Дома.

За эти недели мы прошли через шторм, пробоину, болезнь Тима, нехватку топлива. Мы нашли архипелаг, пещеру, нефть, вольфрам. Мы починили корабль и загрузили трюм под завязку. И теперь возвращались.

«Связной» вошёл в бухту на малом ходу. На пирсе уже собрались люди — Кай, Бабушка, деревенские, которые оставались на «Основе». Они махали руками, кричали, смеялись. Тим, стоявший на носу, махал в ответ обеими руками.

— Они нас ждали, — сказал он.

— Да. Ждали.

Я спрыгнул на пирс первым, закрепил швартовы. Кай подошёл, опираясь на посох.

— Вы вернулись.

— Вернулись. С полным трюмом.

— Что нашли?

— Всё. Уголь, железо, медь, нефть, вольфрам. Целый архипелаг с пещерой, которая уходит на километры вглубь.

Кай покачал головой.

— Предки ушли на восток и не вернулись. А вы вернулись. И привезли то, что они, возможно, искали.

— Мы нашли их следы, — сказал я. — На главном острове. Руины двух домов и надпись на камне: «Если вы читаете это — мы отправились дальше. Ищите нас за восточным морем».

Кай долго молчал. Потом кивнул.

— Значит, они были там. И ушли ещё дальше.

— Да. Мы не знаем куда. Но когда-нибудь — узнаем.

— Когда-нибудь, — повторил он. — А пока — добро пожаловать домой.

---

Часть 57.2

Разгрузка заняла весь день.

Мы выносили из трюма ящики, бочки, мешки. Уголь — чёрный, блестящий антрацит. Железную руду — тяжёлые куски магнетита. Медь, свинец, цинк, олово — каждую партию я подписывал и складывал отдельно. Нефть в глиняных сосудах — мы отнесли их в прохладное место у ручья. Вольфрамит — три ящика, обитых войлоком, — я лично перенёс в мастерскую и запер.

— Это самое ценное, — сказал я. — Из него мы сделаем инструменты, которые не тупятся.

— И броню, — добавил Лёха, который сидел на перевёрнутой бочке с забинтованной ногой и руководил разгрузкой голосом. — Ты обещал броню.

— Броню — для грузового корабля. Но это позже.

К вечеру трюм опустел. Вся добыча лежала на складе, в мастерской, у ручья. Деревенские ходили между ящиками, трогали образцы, качали головами. Они никогда не видели столько металла и угля сразу.

— Этого хватит на годы, — сказал Большой.

— На годы работы, — подтвердил я. — Но сначала — отдых.

Вечером мы собрались у костра. Все — и те, кто ходил в экспедицию, и те, кто оставался. Кай сидел во главе, Бабушка разливала травяной чай. Лёха, несмотря на больную ногу, взял гитару и заиграл — тихо, мягко, мелодию, которую сочинил в пещере.

— Это песня про подземный мир, — сказал он. — Про реку, которая течёт под горой, про озёра нефти и кристаллы на стенах. Про тех, кто ушёл, и про тех, кто вернулся.

Он запел. Голос у него был несильный, но чистый. Все слушали молча.

Когда он закончил, Кай сказал:

— Это хорошая песня. Её будут петь наши дети.

— И внуки, — добавила Бабушка.

Я сидел, обняв Машу за плечи. Она прижалась ко мне.

— Ты счастлив? — спросила она.

— Да. Очень.

— И что теперь?

— Теперь — спать. А завтра — новые планы.

— Ты никогда не остановишься.

— Нет. Но теперь у меня есть дом, куда возвращаться.

---

Часть 57.3

На следующее утро я сидел на крыльце и чертил. Грузовой корабль. Тридцать пять метров в длину, восемь в ширину. Один двигатель — мощный, на мазуте. Двойной корпус, усиленный набор, балласт для остойчивости.

Маша вышла, села рядом.

— Уже работаешь?

— Это не работа. Это планы.

— Планы — это работа.

— Тогда да. Работаю.

Она взяла один из листов, посмотрела на чертёж.

— Красивый.

— Это грузовой корабль. Не красивый, а функциональный.

— Для тебя функциональное — это красивое.

Я хмыкнул. Она была права.

— Когда начнём строить? — спросила она.

— Через месяц. Сначала — подготовка. Нужно отправить на архипелаг инструменты, людей, припасы. Заложить базу в пещере. Проложить рельсы. А потом — стапеля для грузового.

— Ты хочешь переселиться на архипелаг?

— Нет. «Основа» — наш дом. Но работать мы будем там. В пещере. Она защищена от штормов, там есть всё, что нужно. Ресурсы, вода, топливо. Идеальное место для базы.

— А как же «Надежда»?

— «Надежда» останется нашим союзником. Мы будем ходить туда, учить деревенских, помогать. Но центр производства будет на архипелаге.

Маша кивнула. Она понимала.

— А мы? — спросила она. — Где будем жить мы?

— Здесь. На «Основе». Это наш дом. Но мы будем часто бывать на архипелаге. У тебя там будет больница. У Лёхи — школа музыки для всех желающих. У меня — мастерская.

— А у нас с тобой?

— У нас с тобой — всё. Везде, где мы вместе.

Она улыбнулась и поцеловала меня в щёку.

— Договорились.

Лёха вышел на крыльцо, хромая. Нога всё ещё болела, но уже не так сильно.

— О чём совещаетесь?

— О будущем, — сказал я. — О грузовом корабле, о базе, о рельсах.

— А обо мне?

— О тебе — в первую очередь. Ты будешь главным по музыке и моральной поддержке.

— Это я могу. — Он сел рядом, вытянул больную ногу. — Значит, грузовой корабль?

— Да. Через месяц начнём.

— А как назовём?

— Ещё не думал.

— Может, «Гигант»? Или «Титан»? Или...

— «Надежда-2», — предложила Маша.

— «Вольфрам», — сказал я. — В честь того, ради чего мы спускались на четыре километра.

Лёха покачал головой.

— Скучно. Надо что-то душевное.

— Тогда предлагай.

— «Возвращение». Потому что мы вернулись. И всегда будем возвращаться.

Маша улыбнулась.

— Мне нравится.

— Мне тоже, — сказал я. — «Возвращение». Хорошо.

Я записал название на полях чертежа. «Возвращение». Грузовой корабль, который будет ходить между «Основой» и архипелагом. Который повезёт уголь, руду, инструменты, людей. Который станет мостом между нашими мирами.

Впереди было много работы. Месяц подготовки, потом — строительство. Год, может, два. Но мы справимся. Потому что мы всегда справлялись.

Я посмотрел на Машу, на Лёху, на маяк, который горел над океаном. Мы были дома. И впереди было будущее.

---

Часть 57.4

Вечером мы остались вдвоём.

Лёха ушёл к Тиму — они собирались репетировать новую песню про подземную реку. Большой и остальные деревенские разошлись по гостевым домам и палаткам. В нашем доме было тихо. Только печь потрескивала, и маяк за окном отбрасывал свой ровный, знакомый луч.

Маша сидела у стола и перебирала травы — она всегда находила работу для рук, даже когда уставала. Я подошёл сзади, положил руки ей на плечи.

— Устала?

— Немного. Но это приятная усталость. Мы дома.

— Дома.

Я развернул её к себе, взял за руки и потянул вверх.

— Иди ко мне.

Она встала. Я сел на стул и усадил её к себе на колени — боком, чтобы было удобно. Она обвила рукой мою шею и прижалась щекой к моему плечу.

— Ты тёплый, — сказала она.

— Ты тоже.

— Нет, ты особенно тёплый. Как печка. Я скучала по этому.

— Мы были вместе всё время. В пещере, на корабле.

— Это не то. Там мы работали. А здесь — мы дома. И я могу просто сидеть у тебя на коленях и никуда не спешить.

Я обнял её. Она была лёгкой, почти невесомой. Её волосы пахли травами и дымом костра — запах, который стал для меня родным.

— Знаешь, что я понял за эти недели? — сказал я.

— Что?

— Что дом — это не место. Это люди. Пока ты рядом — я дома. Где угодно. В пещере, в море, на архипелаге.

Она подняла голову и посмотрела на меня.

— Ты стал говорить красивые слова.

— Я всегда их думал. Просто не говорил.

— Почему?

— Боялся.

— Чего?

— Что ты исчезнешь. Как сон. Как мираж.

Она положила ладонь на мою щёку. Пальцы были прохладными — она только что перебирала травы.

— Я не исчезну. Я — твоя. И ты — мой. Это не сон. Это реальность.

— Моя, — повторил я. — И я тебя никому не отдам.

— Попробуй только отдай. Я тебя из-под земли достану.

— Из-под земли не надо. Там темно.

Она засмеялась и поцеловала меня. Легко, нежно — в уголок губ.

— Ты милый, когда не строишь.

— Я всегда строю. Даже сейчас.

— Что ты строишь сейчас?

— Будущее. Наше будущее.

— Это красиво.

— Это правда.

Она снова поцеловала меня — теперь уже по-настоящему. Долго, глубоко. Её пальцы скользнули по моей шее, запутались в волосах. Мои руки обнимали её за талию, прижимали ближе.

— Ты — моё, — прошептала она, когда мы оторвались друг от друга.

— Твоё. А ты — моя.

— Навсегда.

— Навсегда.

Мы сидели так долго. Она — у меня на коленях, прижавшись щекой к моему плечу. Я гладил её волосы, спину, плечи. За окном шумел океан. Маяк отбрасывал луч. В доме было тепло и тихо.

— Знаешь, — сказала она, — это мой любимый момент за всё путешествие.

— Не пещера? Не нефть? Не вольфрам?

— Нет. Вот это. Когда мы вдвоём. Когда тихо. Когда ты гладишь меня по голове и говоришь, что я твоя.

— Ты моя.

— И я это знаю. — Она поцеловала меня в плечо. — И ты — мой. И никуда от меня не денешься.

— Я и не собираюсь.

— Вот и правильно.

Она вздохнула и закрыла глаза. Я продолжал гладить её. Через несколько минут её дыхание стало ровным и глубоким — она уснула. Прямо у меня на коленях, как котёнок.

— Маша, — позвал я тихо.

— М-м?

— Пойдём в кровать. Там удобнее.

— Не хочу вставать. Ты тёплый.

— Я и там буду тёплый.

Она сонно кивнула. Я поднял её на руки — она была лёгкой, почти невесомой — и отнёс в нашу комнату. Уложил на кровать, накрыл одеялом. Потом лёг рядом и обнял её.

Она тут же прижалась ко мне, уткнулась носом в плечо.

— Ты — моё, — пробормотала она сквозь сон.

— Твоё. А ты — моя.

— Навсегда.

— Навсегда.

Я гладил её волосы, пока её дыхание не стало совсем ровным. Она спала, свернувшись калачиком под одеялом, прижавшись ко мне всем телом. Моя. В моих руках. В нашем доме.

За окном горел маяк. Океан дышал внизу. Мы были дома.

Конец пятьдесят седьмой главы.

Конец четвёртого тома.

Том 5: Глава 58: Подготовка

Часть 58.1

Месяц. Я дал нам месяц на подготовку.

За это время нужно было собрать инструменты, припасы, людей. Усилить двигатель «Связного», проверить «Первопроходца», подготовить чертежи для базы в пещере. И главное — ничего не забыть. Потому что второй раз ошибиться с запасами мы не имели права.

Я сидел в мастерской и составлял список. Бумага — из льняных обрезков, чернила — из сажи и масла. Строчки ложились ровно, одна за другой.

Инструменты: молоты (большие — 5, малые — 10), зубила (20), клещи (10), пилы продольные (4), пилы поперечные (6), рубанки (3), сверла (комплект), напильники (комплект), тиски (2), наковальни (2), горн переносной (1).

Припасы: уголь для плавки (200 кг), железо листовое (запас), заклёпки (500 штук), глина огнеупорная (100 кг), песок кварцевый (50 кг), известь (50 кг), смола (30 литров), канаты (200 метров), цепи (50 метров), блоки (10 штук).

Для базы: доски (200 штук), брус дубовый (50 штук), стекло оконное (20 листов), петли дверные (10 пар), гвозди (ассортимент), лампы масляные (10 штук), масло для ламп (50 литров).

Маша заглянула через плечо.

— Ты забыл медикаменты.

— Это твоя часть списка.

— Тогда не мешай.

Она села рядом и начала писать свой список. Бинты, шины, скальпели, зажимы, иглы, нити для швов. Настойки, отвары, сушёные травы. Пенициллин — новый, выращенный за эти недели. Обезболивающее из ивовой коры. Всё, что может понадобиться для больницы на архипелаге.

— Ты планируешь целую больницу? — спросил я.

— Да. Если там будет база, там должны быть врачи. И лекарства. И инструменты.

— Кто будет врачом?

— Я. И Тина, если захочет поехать. И ещё кто-нибудь из деревенских женщин — я научу.

— Ты собираешься жить на архипелаге?

— Нет. Но я буду там часто бывать. Как и ты.

Я кивнул. Это было разумно. База не может зависеть от одного человека.

Лёха вошёл, хромая, но уже почти без палки.

— А я составляю список инструментов для школы, — сказал он. — Гитары, флейты, барабаны. И бумага для нот. Много бумаги.

— Ты собираешься учить деревенских музыке?

— Да. И не только деревенских. Всех, кто захочет. Музыка — это то, что делает нас людьми.

— А кто будет учить строителей? — спросил я.

— Ты. Кто же ещё.

Я вздохнул. Список рос. Дела множились. Но это было приятное чувство — как перед большой стройкой.

---

Часть 58.2

Двигатель «Связного» я решил форсировать.

Старый уголь давал хорошую температуру, но новый антрацит из пещеры был на порядок лучше. Содержание углерода — девяносто пять процентов, почти без примесей. Он горел жарче, дольше, чище. С таким топливом можно было выжать из двигателя больше мощности. Но для этого нужно было усилить всю систему.

Я начал с котла. Стальные стенки держали рабочее давление, но для форсированного режима этого было мало. Я добавил дополнительные стальные бандажи — широкие полосы металла, стянутые вокруг котла болтами. Они приняли на себя часть нагрузки и не давали стенкам деформироваться при повышенном давлении.

Потом — трубы. Паровая магистраль от котла к цилиндру была рассчитана на стандартное давление. Я заменил все медные трубки на новые — с более толстыми стенками, укреплённые стальной оплёткой в местах соединений. Каждый стык проверил анализом: трещин нет, герметичность полная.

Цилиндр и поршень. Здесь пришлось повозиться. При повышенном давлении поршень двигался быстрее, и старая система смазки не справлялась. Я расточил цилиндр заново, уменьшил зазор, установил дополнительные маслёнки. Поршневые кольца заменил на новые — из более твёрдого сплава с добавлением меди.

Золотник. Самая тонкая часть двигателя. При высокой скорости он мог заклинить. Я усилил пружины, отрегулировал зазоры, смазал всё графитовой пастой — её я сделал из перетёртого угля и масла.

Предохранительный клапан. Самое важное. Если давление превысит критическую отметку, клапан должен стравить пар, иначе котёл разорвёт. Я установил новый клапан — с более сильной пружиной, но и с более точной регулировкой. Теперь он открывался при давлении на десять процентов выше старого максимума.

— Это опасно? — спросила Маша, наблюдая за моей работой.

— Опасно, если не проверить. А я проверю.

Испытания провели в бухте. Я запустил двигатель на малых оборотах, потом на средних, потом на полных. Манометр показывал давление — выше, чем когда-либо. Котёл держал. Трубы держали. Цилиндр работал ровно.

— Давай форсаж, — сказал я.

Маша передвинула ручку телеграфа. Двигатель взревел. «Связной» рванулся вперёд. Стрелка лага поползла вправо: двенадцать узлов, четырнадцать, шестнадцать, восемнадцать.

Девятнадцать.

— Девятнадцать узлов! — крикнул Лёха с палубы. — Вы это видите?!

— Вижу! — ответил я.

Двигатель работал ровно, без стуков и перебоев. Я проверил все соединения, все трубы, все клапаны. Всё держало.

— Снижай до крейсерского, — сказал я. — Форсаж — только для экстренных случаев.

— Принято.

«Связной» сбросил скорость. Я вытер пот со лба. Двигатель был готов.

---

Часть 58.3

За две недели до выхода мы собрали совет.

В доме было тесно — пришли все. Кай и Бабушка с «Надежды», Большой, Тим, деревенские, которые вызвались ехать на архипелаг. Лёха с гитарой, Маша с блокнотом.

— Итак, — сказал я, раскладывая карту. — Через две недели мы отправляемся на архипелаг. Это будет не разведка — это будет строительство. Мы заложим базу в пещере, проложим рельсы, начнём добычу. Первая партия — я, Маша, Лёха, Большой, Тим и десять добровольцев.

— Я еду, — сказал Тим.

— Я знаю. Ты — юнга «Связного».

— И я, — сказал Большой. — Я хочу строить базу.

— И я, — сказала Тина. — Если Маша позволит, я буду помогать в больнице.

Маша кивнула.

— Конечно. Ты — моя лучшая ученица.

Кай поднял руку.

— Я останусь на «Основе». Кто-то должен присматривать за хозяйством. Но я благословляю вас.

— Спасибо, Кай.

— И ещё, — добавил он. — Возьмите с собой легенды. Те, что я рассказал. Если вы найдёте следы предков за восточным морем — я хочу знать.

— Мы найдём, — сказал я. — Обещаю.

Вечером я сидел на крыльце и проверял списки. Инструменты — готовы. Припасы — готовы. Двигатель — готов. Люди — готовы.

Маша вышла, села рядом.

— Волнуешься?

— Нет. Считаю.

— Что считаешь?

— Дни. Недели. Месяцы. Сколько времени уйдёт на базу, на рельсы, на грузовой корабль.

— Много?

— Много. Но мы справимся.

— Конечно, справимся. — Она взяла меня за руку. — Мы всегда справляемся.

Я посмотрел на маяк. Он горел ровно, как всегда. Через две недели мы снова уйдём в море. Но теперь — не в неизвестность. Теперь — к новому дому.

Конец пятьдесят восьмой главы.

Том 5: Глава 59: База

Часть 59.1

Погрузка началась на рассвете.

Мы работали вчетвером — я, Большой, Тим и Лёха. Маша проверяла списки, сверяла каждый ящик, каждый мешок. Она стала главным интендантом экспедиции ещё в прошлый раз и теперь относилась к этому с предельной серьёзностью.

— Инструменты — погружены, — говорила она, ставя галочку в блокноте. — Припасы — погружены. Медикаменты — погружены. Стройматериалы...

— Стройматериалы ещё на пирсе, — сказал я. — Балки, доски, стекло. Это самый тяжёлый груз.

— Тогда грузите. У нас два часа до выхода.

Мы работали без перерыва. Доски — двадцать связок, по десять штук в каждой. Брус дубовый — пятьдесят штук, каждый по три метра длиной. Стекло оконное — двадцать листов, проложенных соломой и зашитых в деревянные рамы. Петли, гвозди, болты, цепи — всё это ушло в трюм «Связного» и заняло почти половину объёма.

— Куда остальное? — спросил Большой, кивая на гору припасов, которые ещё лежали на пирсе.

— На «Первопроходец». Он пойдёт с нами.

«Первопроходец» загружали втроём — трое деревенских, которых Кай выделил для экспедиции. Они работали молча, споро. Угля взяли с запасом — новый антрацит из пещеры, который мы привезли в прошлый раз. Еды — на месяц. Воды — на две недели.

К полудню оба корабля были готовы. Я проверил крепления, осмотрел трюмы, убедился, что груз не сместится при качке. Потом поднялся в рубку «Связного».

— Можно выходить, — сказал я Маше.

— Я готова.

— Тогда — к новому дому.

Она улыбнулась и двинула ручку телеграфа. Двигатель загудел, винт вспенил воду. «Связной» отошёл от пирса и взял курс на восток.

---

Часть 59.2

Переход занял двое суток. С усиленным двигателем и новым топливом мы шли на крейсерской скорости в четырнадцать узлов, не напрягая машину. «Первопроходец» держался рядом — Лёха стоял у штурвала и что-то насвистывал.

Я провёл эти дни в машинном отделении. Новый двигатель работал ровно, манометры показывали стабильное давление, температура держалась в норме. Все мои расчёты оправдались: бандажи на котле, усиленные трубы, новые поршневые кольца — всё работало как часы.

На второй день к вечеру на горизонте показалась знакомая полоска земли. Гора на главном острове архипелага, скалистые берега, зелёные склоны. Мы вернулись.

— Архипелаг, — сказал я.

— Архипелаг, — повторила Маша. — Теперь это наш второй дом.

«Связной» вошёл в бухту на малом ходу. Я заглушил двигатель, и мы пришвартовались к пирсу, который построили в прошлый раз. «Первопроходец» встал рядом. Вокруг было тихо — только чайки кричали над водой.

— Никого, — сказал Тим. — Как в прошлый раз.

— Никого, — подтвердил я. — Кроме нас.

Мы начали разгрузку. Ящики, мешки, доски, балки — всё это перекочевало с кораблей на берег. К вечеру на пляже выросла гора припасов. Теперь нужно было перенести их в пещеру.

— Завтра, — сказал я. — Сегодня — отдых. Разбиваем лагерь.

Мы поставили палатки у входа в пещеру, развели костёр. Лёха взял гитару и заиграл — тихо, медитативно. Все сидели у огня и смотрели на звёзды.

— Завтра начинаем строить, — сказал я. — База, мастерская, больница. Всё, что мы запланировали.

— И рельсы? — спросил Тим.

— Рельсы — позже. Сначала — жильё.

— А школа? — спросил Лёха.

— Школа — в соседней камере. Там акустика лучше.

— А больница? — спросила Маша.

— В боковом ответвлении. Чистый воздух, слабый сквозняк. Идеально для пациентов.

Все переглянулись. План был масштабным. Но мы строили не на месяц и не на год. Мы строили на десятилетия.

— Начинаем, — сказал я.

---

Часть 59.3

На следующее утро мы вошли в пещеру.

Я шёл первым, освещая путь фонарём. За мной — Маша с блокнотом, Лёха с гитарой за спиной, Большой с корзиной инструментов, Тим с мотком верёвки. И десять деревенских, которые вызвались быть первыми строителями базы.

Центральный ход был знакомым — я знал каждый поворот, каждую развилку. Мы миновали верхние уровни — угольные пласты, выходы известняка. Прошли средний уровень — камеры с железной рудой и медью. На глубине ста пятидесяти метров вошли в большую камеру.

— Здесь, — сказал я. — База будет здесь.

Это была та самая камера, которую мы нашли в первую экспедицию. Ровный пол — природа или вода выровняли его за миллионы лет. Высокие своды — метров двадцать, не меньше. Стены, в которых блестели жилы угля и железной руды. И сквозняк — ровный, свежий, пахнущий морем. Вентиляция работала идеально.

— Глубина сто пятьдесят метров, — сказала Маша, сверяясь с записями. — Температура стабильная. Влажность умеренная. Лучшего места не найти.

Мы разбили лагерь прямо в камере. Расстелили одеяла, поставили фонари, развели небольшой костёр в специально отведённом месте, где сквозняк уносил дым в вентиляционную трещину. Я проверил тягу — дым уходил ровно, не скапливаясь под сводами. В пещере было прохладно, но не холодно. Постоянная температура, ровный ток воздуха.

Я развернул чертёж — план базы.

— Жилые помещения — вдоль стен. Четыре комнаты, каждая на двоих. Кухня и столовая — в центре. Склад — в дальнем углу, где суше всего. Мастерская — ближе к выходу, чтобы дым от горна уходил в вентиляцию.

— А больница? — спросила Маша.

— В боковом ответвлении. Я уже проверил — воздух там чистый, сквозняк слабый. Идеально для пациентов.

— А школа? — спросил Лёха.

— Школа — в соседней камере. Там акустика лучше. Будешь учить детей петь — они будут звучать как хор.

Лёха мечтательно закатил глаза.

— Подземный концертный зал. Звучит как сказка.

— Это не сказка. Это план.

Я перевернул лист и показал ещё один чертёж — отдельную комнату, которую я спроектировал для нас с Машей.

— А это здесь, — я указал на дальнюю стену камеры. — Видите выступ на высоте примерно шестнадцати метров?

Все задрали головы. В свете фонарей был виден широкий скальный карниз, который нависал над камерой. Часть его уходила в стену, часть выступала наружу.

— Я хочу построить там комнату. Половина — в стене, половина — на балках. Опорные балки забьём прямо в скалу. Лестница — по стене, с перилами.

— Зачем? — спросил Лёха.

— Это будет наша комната. Моя и Маши.

Маша подняла на меня глаза. Я видел — она удивлена.

— Ты спроектировал отдельную комнату для нас?

— Да. На высоте. Чтобы никто не мешал.

— А почему так высоко?

— Потому что там тихо. Потому что оттуда видно всю камеру. Потому что это наше место.

Она улыбнулась. Лёха присвистнул.

— Подвесная комната над пропастью. Ты романтик, Андрей.

— Я инженер. Это функционально.

— Конечно. «Функционально».

Большой и Тим уже прикидывали, как крепить балки. Я развернул подробный чертёж: четыре опорные балки из дуба, забетонированные в просверленные отверстия в скале. На них — деревянная платформа. На платформе — комната три на четыре метра, стены из досок, окно в сторону камеры, отдельная лестница с перилами.

— Красиво, — сказала Маша. — И высоко.

— Высоко — это безопасно. И тихо.

— И никто не войдёт без стука, — добавил Лёха.

— Именно.

---

Часть 59.4

Мы начали строительство. Первым делом — пол в основной камере. Я приказал выровнять площадку, убрать острые камни, засыпать ямы щебнем. Потом — стены. Мы не строили капитальные перегородки — пока хватало деревянных щитов, обтянутых тканью. Но фундаменты под будущие стены я заложил сразу — каменные, на известковом растворе.

Большой и Тим таскали камни из соседнего ответвления. Деревенские месили раствор. Лёха руководил расстановкой мебели — он лучше всех чувствовал уют.

— Кровать — сюда, — командовал он. — Стол — к стене. Полку — над кроватью. И обязательно коврик. Коврики — это важно.

— У нас нет ковриков, — сказала Маша.

— Будут. Я сплету из тростника.

Наша комната росла отдельно. Я сам сверлил отверстия в скале — лучковой дрелью, долго, методично. Потом забивал опорные балки, бетонировал их. Через три дня платформа была готова. Ещё через два — стены и крыша. Я поднялся туда первым, проверил крепления. Всё держало.

— Поднимайся, — сказал я Маше.

Она поднялась по лестнице — осторожно, но уверенно. Встала на платформе, огляделась.

— Здесь... красиво. Вся камера как на ладони. Лампы внизу, люди, столы. А здесь — тихо.

— Это наше место. Только наше.

Она обняла меня. Мы стояли на высоте шестнадцати метров, в комнате, которая наполовину уходила в скалу, наполовину висела над камерой.

— Ты сумасшедший, — сказала она. — И я тебя люблю.

— Я инженер. Это функционально.

— Конечно. «Функционально».

---

Часть 59.5

К концу недели база была готова.

Четыре жилые комнаты, кухня с большой печью, склад с инструментами и припасами, мастерская с горном и наковальней, больница с тремя койками. И наша комната — на высоте, на балках, с окном на всю камеру. Всё это — под землёй, на глубине ста пятидесяти метров, в огромной камере, которую природа создала миллионы лет назад.

Мы стояли в центре базы и смотрели на дело своих рук. Лампы горели ровно, освещая стены и своды. Воздух был свежим — вентиляция работала безотказно. В кухне варился суп, и запах еды смешивался с запахом камня и металла.

— Это самый странный дом, который я видел, — сказал Лёха. — И самый крутой.

— Подземная база, — сказал Большой. — Никакой шторм не достанет.

— И тепло всегда одинаковое, — добавил Тим. — Зимой не замёрзнем, летом не перегреемся.

— У нас теперь есть дом, куда можно уйти от любой непогоды, — сказала Маша.

Я обнял её за плечи.

— Теперь у нас есть база. Завтра начинаем рельсы.

— А сегодня?

— Сегодня — отдых. Мы заслужили.

Мы сидели в общей комнате, ужинали супом и лепёшками. Лёха играл на гитаре. Тим рассказывал Большому, как будет работать на паровозе, когда проложим рельсы. Деревенские обсуждали, сколько угля можно будет добывать в день.

А позже, когда все разошлись, мы с Машей поднялись по лестнице в нашу комнату. Сели у окна, глядя на огни базы внизу.

— Знаешь, — сказала она, — это лучшее место, которое ты построил.

— Лучше дома на «Основе»?

— Дом на «Основе» — наш дом. А это — наше убежище. Место, где мы можем быть вдвоём.

— Ты моя, — сказал я.

— Твоя. А ты — мой.

— Навсегда.

— Навсегда.

Мы сидели у окна, смотрели на подземный город, который только начинали строить. И впереди была целая жизнь.

Конец пятьдесят девятой главы.

Том 5: Глава 60: Своды

Часть 60.1

База была готова, но работа только начиналась.

На следующее утро после завершения стройки я собрал всех в общей комнате. Лампы горели ровно, на столе лежали чертежи. Люди расселись на лавках — кто с кружкой чая, кто с лепёшкой. Я обвёл взглядом команду.

Большой — здоровяк, бывший рыбак, который стал лучшим молотобойцем. Тим — юнга, который за эти месяцы вырос из мальчишки в серьёзного помощника. Маша — мой второй пилот и главный врач. Лёха — душа команды. И десять деревенских, которые вызвались строить базу.

— Сегодня начинаем укрепление сводов, — сказал я. — База построена, но над нами сто пятьдесят метров породы. Нужно убедиться, что она не обрушится нам на головы.

— И как мы это сделаем? — спросил один из деревенских. Я знал его — Рыжий. Настоящего имени никто не помнил, да и он сам не настаивал. Рыжий — и всё. У него были ярко-рыжие волосы, редкость среди деревенских, вечно испачканное сажей лицо и руки, которые никогда не знали усталости. Он был молчалив, но когда брался за дело — работал как машина. Никогда не жаловался, никогда не отвлекался. Просто копал, таскал, строил. Идеальный землекоп.

— Будем ставить опорные колонны, — ответил я. — Из дуба и камня. Через каждые десять метров. И проверим все трещины в сводах.

— А я хочу копать, — сказал вдруг Рыжий.

Все обернулись. Он редко говорил, и каждое его слово имело вес.

— Что копать? — спросил я.

— Тоннель. Отсюда на поверхность. Запасной выход.

— Зачем?

— На случай, если центральный ход завалит. Пожар, обвал, шторм — что угодно. Если у нас будет второй выход, мы не окажемся в ловушке.

Я задумался. Он был прав. База на глубине ста пятидесяти метров — это надёжно, но уязвимо. Центральный ход — главная артерия базы, но если с ней что-то случится, мы окажемся погребены заживо. Остальные выходы через пещеру ведут на другие острова, но до них идти долго — несколько километров под землёй. А в случае обвала или пожара время критично.

— Центральный ход — это наш главный путь, — сказал я. — Но если он заблокируется, нам придётся идти через нижние уровни на другие острова. Это километры пути. Часы ходьбы. В случае пожара — слишком долго.

— Поэтому я и хочу копать, — сказал Рыжий. — Прямой выход на поверхность. Рядом с базой. Чтобы в случае чего — выйти за несколько минут.

— Хорошо. Копай. Но в свободное время. Основная работа — укрепление сводов. Когда закончишь смену — можешь копать свой тоннель.

— Я буду копать по вечерам, — сказал он. — И ночью, если нужно.

— И попутно будешь добывать руду, — добавил я. — Тоннель пойдёт через породу, там должны быть залежи. Всё, что накопаешь — складывай в вагонетки. Двойная польза.

Рыжий кивнул. Кажется, он уже всё продумал.

Конец шестидесятой главы.

Том 5: Глава 61: Рельсы

Часть 61.1

Прошла неделя после укрепления сводов. База стояла крепко, вентиляция работала, опорные колонны держали породу. Рыжий каждую ночь уходил в свой тоннель — он прокопал уже почти сорок метров и, по его словам, скоро должен был наткнуться на мягкий грунт, а там и до поверхности недалеко.

Теперь пришло время для следующего шага.

Я развернул на столе новый чертёж. На нём были линии, расходящиеся от базы в разные стороны — к выходам на поверхность, к камерам с рудой, к угольным пластам, к подземной реке. Узкоколейка. Рельсы, которые свяжут всю пещеру в единую сеть.

— Это наш следующий проект, — сказал я. — Рельсы. Они соединят базу со всеми ключевыми точками пещеры.

— Как на «Основе»? — спросил Тим. — Там же были рельсы от шахты до кузницы.

— Похоже, но масштабнее. Здесь расстояния больше, грузы тяжелее. Нам нужна полноценная узкоколейка с паровой тягой.

Я показал на карте. Главная линия — от базы до центрального выхода на поверхность. Полтора километра. От неё — ответвления к камерам с углём, железом, медью. И отдельная ветка к подземной реке — для воды и будущей электростанции.

— Рельсы будем делать из своего железа, — продолжал я. — Ширина колеи — шестьсот миллиметров. Шпалы — из дуба. Вагонетки — на железных колёсах. И паровоз.

— Паровоз? — Лёха оживился. — Настоящий паровоз? В пещере?

— Да. Маленький, но мощный. Он будет тянуть состав из пяти-шести вагонеток с рудой и углём.

— И кто его поведёт?

Я посмотрел на Тима. Парень вытянулся, глаза у него загорелись. Он понял раньше, чем я сказал.

— Тим, — сказал я. — Ты хотел быть юнгой. Теперь будешь машинистом.

— Я? — он вскочил. — Серьёзно?

— Серьёзно. Ты хорошо работаешь с двигателями. Лучше, чем многие взрослые. Я научу тебя управлять паровозом.

— Я не подведу!

— Знаю. Поэтому и предлагаю.

---

Часть 61.2

Изготовление рельсов началось в тот же день.

Молот встал к горну. Он работал без остановки — плавил магнетит из верхнего уровня, отливал болванки, проковывал их в длинные полосы. Рельсы получались грубыми, но прочными. Я проверял каждый профиль анализом — металл должен был выдерживать вес гружёной вагонетки.

Большой и Тим таскали уголь, крутили меха, помогали с отливкой. Деревенские рубили дуб для шпал — толстые брусья, пропитанные смолой от гниения. Каждую шпалу укладывали на щебень, выравнивали, закрепляли.

Я работал вместе со всеми. Рельс за рельсом, шпала за шпалой. Метр за метром. Дорога росла медленно, но верно.

К концу первой недели мы проложили двести метров главной линии. Рельсы уходили в темноту центрального хода, и свет фонарей терялся вдали.

— Ещё неделя — и дойдём до выхода, — сказал я.

— А потом? — спросил Тим.

— Потом — ответвления. К углю, к руде, к реке. Потом — паровоз.

Рыжий вечером, перед уходом в свой тоннель, подошёл ко мне.

— Я тут подумал, — сказал он. — Мой тоннель тоже можно соединить с узкоколейкой. Если проложить ветку от базы до входа в тоннель — можно будет вывозить руду, которую я копаю.

— Это хорошая идея. Проложим, когда дойдём до твоего участка.

— Я пока откладываю руду у входа. Её уже много. Когда будут рельсы — вывезем.

— Сколько ты уже накопал?

— Тонн пять. Может, больше.

Я присвистнул. Пять тонн руды — в одиночку, по ночам. Рыжий был не просто землекопом. Он был кротом.

---

Часть 61.3

К концу второй недели главная линия достигла выхода на поверхность. Полтора километра рельсов, проложенных через центральный ход. Теперь грузы можно было возить от базы до пирса, не таская их на руках.

Мы собрали первую вагонетку — деревянный кузов на железной раме, четыре колеса, простые подшипники. Я впрягся в неё сам, чтобы проверить ход. Вагонетка пошла легко — уклон был небольшой, рельсы ровные.

— Работает! — крикнул Тим.

— Работает, — подтвердил я. — Теперь нужен паровоз.

Паровоз я строил вместе с Молотом. Я понимал: эта машина должна быть не быстрой, а сильной. Ей предстояло таскать составы с рудой и углём по подземным тоннелям, и мощность здесь важнее скорости.

За основу я взял двухцилиндровую паровую машину — такую же, как на «Первопроходце», но компактнее. Два цилиндра, работающие попеременно, давали ровную тягу без рывков. Диаметр цилиндров сделал больше, чем обычно — не для скорости, а для давления на поршень. Чем больше площадь поршня, тем сильнее он толкает шатун при том же давлении пара.

— Почему два цилиндра? — спросил Тим.

— Для ровной тяги. Один цилиндр работает — второй в мёртвой точке. Потом наоборот. Паровоз не дёргается, груз не смещается.

Шатуны от цилиндров шли к маховику — тяжёлому, массивному колесу, которое я отлил из чугуна с утяжелённым ободом. Маховик накапливал энергию вращения и сглаживал рывки от поршней. Чем массивнее обод, тем больше крутящий момент на валу.

— А это зачем такое тяжёлое? — спросил Большой.

— Это маховик. Он накапливает инерцию. Когда поршень толкает — маховик разгоняется. Когда поршень в мёртвой точке — маховик продолжает крутить вал по инерции. Без него паровоз будет дёргаться и буксовать.

От маховика вращение передавалось на колёса через зубчатую передачу. Здесь я применил понижающий редуктор: большая шестерня на валу маховика, маленькая — на оси колёс. Обороты падают, но сила на колёсах растёт.

— Это как рычаг, — объяснил я. — Мы проигрываем в скорости, но выигрываем в силе. Паровоз будет ехать медленно, но сдвинет состав, который вручную не сдвинуть.

— Насколько медленно? — спросил Тим.

— Пешком пойдёшь — обгонишь. Но он потянет шесть гружёных вагонеток на подъёме.

Котёл сделал вертикальным — он занимал меньше места и быстрее разогревался. Рабочее давление — двенадцать атмосфер, на три больше, чем у старого двигателя «Связного». Усиленные стенки, двойные заклёпки, предохранительный клапан с точной регулировкой.

Колёса — железные, с ребордами, чтобы не сходить с рельсов на поворотах. Рама — дубовая, усиленная железными полосами. Будка машиниста — открытая, с навесом от капающей воды.

Когда паровоз был готов, он стоял на рельсах — маленький, приземистый, но внушительный. Три метра в длину, полтора в ширину, два в высоту. Тяжёлый маховик сбоку, два цилиндра спереди, вертикальный котёл в центре. Двадцать лошадиных сил расчётной мощности, но с таким крутящим моментом, что он мог тащить состав до десяти тонн даже в гору.

— Выглядит как зверь, — сказал Лёха. — Маленький, но страшный.

— Он и есть зверь. Рабочий зверь.

Тим подошёл, потрогал рычаги.

— Я справлюсь?

— Справишься. Ты же машинист.

Первый запуск провели через три дня. Я разжёг топку, поднял давление. Манометр показал двенадцать атмосфер — рабочее. Тим стоял у рычагов — бледный, но решительный. Маша, Лёха и все остальные собрались посмотреть.

— Давай, — сказал я. — Малый ход.

Тим потянул рычаг. Пар пошёл в цилиндры. Поршни двинулись — один толкнул, второй подхватил. Маховик начал вращаться — медленно, тяжело, набирая инерцию. Зубчатая передача загудела, и колёса — все четыре — плавно провернулись на рельсах. Паровоз двинулся вперёд, утягивая за собой состав из пяти вагонеток, гружённых рудой.

— Едет! — заорал Лёха. — Он едет!

Тим высунулся из будки машиниста — лицо у него сияло.

— Я машинист! — крикнул он. — Я настоящий машинист!

Паровоз ушёл в темноту центрального хода и через пятнадцать минут вернулся — Тим дал задний ход. Машина работала ровно, без сбоев. Состав шёл плавно, без рывков.

— Справился, — сказал я.

— Справился, — повторил Тим, спрыгивая на землю. Руки у него дрожали, но он улыбался. — Он тянет. Реально тянет. Я думал, на подъёме забуксует, а он даже не замедлился.

— Редуктор, — сказал я. — И маховик. На подъёме скорость падает, а сила на колёсах растёт. Он не забуксует, даже если загрузить его под завязку.

Маша обняла Тима — она всегда гордилась им, как младшим братом.

— Молодец, Тим. Настоящий машинист.

---

Часть 61.4

Вечером мы сидели в общей комнате. Узкоколейка работала. Главная линия готова. Паровоз испытан. Впереди — ответвления к камерам и реке.

Тень разложила на столе карту — она становилась всё подробнее.

— Я нашла ещё одно ответвление, — сказала она. — На среднем уровне. Оно ведёт в камеру с цинком. И там есть сквозняк — возможно, ещё один выход на поверхность.

— Отметим, — сказал я. — Но сначала — основные ветки. Уголь, железо, река.

— А потом?

— А потом — грузовой корабль. «Возвращение». Пора начинать.

Лёха взял гитару.

— Значит, завтра — угольная ветка?

— Да. И медная. И к реке. Работы много.

— Но мы справимся.

— Да. Справимся.

Я обнял Машу. Паровоз пыхтел где-то в темноте — Тим решил провести ещё одну ходку перед сном. Рельсы блестели в свете ламп. Наш подземный мир рос.

Конец шестьдесят первой главы.

Том 5: Глава 62: Шпалы

Часть 62.1

Мы лежали в нашей комнате.

За окном горели лампы базы — внизу, на глубине шестнадцати метров под нами, ещё не спали. Тим, наверное, возился с паровозом. Большой и Рыжий обсуждали тоннель. Молот точил инструменты. Жизнь в пещере не затихала ни на минуту.

Но здесь, наверху, было тихо.

Маша лежала рядом, положив голову мне на плечо. Её волосы рассыпались по подушке, пахли травами и дымом — она весь день работала в больнице, готовила новые настойки. Я гладил её по спине, чувствуя, как она дышит — медленно, спокойно.

— О чём думаешь? — спросила она.

— О тебе.

— Это не ответ. Ты всегда думаешь о проектах.

— Сейчас — нет. Сейчас я думаю о том, какая ты тёплая.

Она прижалась крепче.

— Ты тоже тёплый. Как печка.

— Я инженер. Спроектирован для обогрева.

Она фыркнула.

— Ты говорил это сто раз.

— Потому что это правда.

Она приподнялась на локте и посмотрела на меня. В полутьме её глаза казались совсем чёрными, но я знал каждый оттенок. Свет от ламп снизу пробивался через окно, и на её лице играли тени.

— Знаешь, что я люблю больше всего? — спросила она.

— Что?

— Вот это. Когда мы вдвоём. Когда никто не мешает. Когда ты не чертишь, не считаешь, не командуешь. Просто лежишь и гладишь меня.

— Я всегда глажу тебя.

— Нет. Иногда ты забываешь. Уходишь в свои проекты.

— Прости.

— Не извиняйся. Я понимаю. Ты строишь мир. Но иногда мне нужно, чтобы ты строил только нас.

Я обнял её крепче.

— Я здесь. Сейчас. С тобой.

— Докажи.

Я поцеловал её. Медленно, не спеша. Она ответила — её пальцы скользнули по моей шее, запутались в волосах. Поцелуй затянулся, стал глубже.

— Ты моя, — сказал я, когда мы оторвались друг от друга.

— Твоя. А ты — мой. И я тебя никому не отдам.

— Я и не собираюсь никуда уходить.

— Вот и правильно.

Она снова поцеловала меня. Наши тела сплелись под одеялом, и на несколько часов мир за пределами комнаты перестал существовать. Не было ни пещеры, ни базы, ни рельсов. Только мы. Только тьма и свет, дыхание и тепло.

Позже мы лежали, обнявшись, и смотрели в потолок. Точнее, в скальный свод, который нависал над нашей платформой. Я чувствовал, как бьётся её сердце — ровно, спокойно.

— Знаешь, — сказала она, — мне здесь нравится больше, чем на «Основе».

— Почему?

— Там — дом. Здесь — наш дом. Только наш. Мы его построили сами. И эта комната... — она обвела взглядом стены. — Она висит над пропастью. И никто не войдёт без стука.

— Лёха может зайти. Он не всегда стучится.

— Лёха теперь стучится. Ты его научил.

— Да. После того раза на «Связном».

Она засмеялась.

— Бедный Лёша. Он до сих пор краснеет, когда вспоминает.

— Зато теперь у нас есть комната, куда он не зайдёт без предупреждения.

— И это прекрасно.

Она поцеловала меня в плечо.

— Завтра — работа, — сказал я. — Рельсы, шпалы, ответвления.

— Завтра — работа, — согласилась она. — А сегодня — мы.

— Да. Сегодня — мы.

Я обнял её. Она прижалась ко мне, устраиваясь поудобнее. Её дыхание стало ровным, глубоким. Она уснула. Я ещё немного смотрел на неё — на ресницы, на губы, на шрам от ожога на плече, — а потом уснул сам.

Завтра — новые проекты. А сегодня — тишина. Покой. И она.

Моя. Навсегда.

---

Часть 62.2

Утром я спустился в мастерскую. Маша ещё спала — я не стал её будить. Пусть отдыхает. Вчера был долгий день, а ночь была... ещё длиннее.

Молот уже работал. Горн гудел, молот стучал по наковальне. Он ковал новую партию рельсов — мы расширяли узкоколейку, и металла требовалось всё больше.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе. Как работа?

— Рельсы готовы. Шпалы — тоже. Можно начинать прокладку.

— Отлично. Сегодня — угольная ветка.

После завтрака мы собрались у входа в центральный ход. Большой, Тим, Рыжий, трое деревенских. Я развернул чертёж — ответвление от главной линии к угольной камере, метров триста. Уклон небольшой, грунт твёрдый. Идеально для прокладки.

— Работаем, — сказал я.

Шпалы укладывали на щебень. Рельсы — поверх шпал, закрепляли костылями. Костыли ковал Молот — длинные, с широкой шляпкой. Я проверял каждый стык: зазор должен быть минимальным, чтобы вагонетки не тряслись.

К вечеру мы проложили двести метров. Оставалось ещё сто — и угольная ветка будет готова.

— Завтра закончим, — сказал я. — А послезавтра — медная ветка.

— А потом — к реке, — добавил Тим. — Я хочу посмотреть, как паровоз пойдёт по новой ветке.

— Пойдёт. Он у нас мощный.

Рыжий, как обычно, ушёл в свой тоннель после ужина. Я слышал, как он стучит киркой где-то в глубине. Ещё несколько недель — и он пробьётся к поверхности. Тогда у базы будет два выхода.

Вечером я сидел с Машей на нашей платформе. Она читала свои медицинские записи, я чертил план грузового корабля.

— Ты когда-нибудь отдыхаешь? — спросила она.

— Это и есть отдых. Чертить — это не работать.

— Чертить — это работать. Просто ты этого не замечаешь.

— Может быть.

Она отложила блокнот и пересела ко мне на колени — так же, как тогда, на «Основе». Я обнял её.

— Ты тёплый, — сказала она.

— Ты тоже.

— Нет, ты особенно тёплый. Как печка.

— Ты говорила это вчера.

— Потому что это правда.

Я поцеловал её в макушку. За окном горели лампы базы. Паровоз дал гудок — Тим, наверное, решил сделать ещё одну ходку перед сном. Рельсы блестели в свете фонарей.

Наш подземный мир рос.

Конец шестьдесят второй главы.

Том 5: Глава 63: Вагонетки

Часть 63.1

— Скучно, — сказал Лёха.

Мы сидели в общей комнате после ужина. Паровоз был испытан, рельсы проложены, шпалы уложены. Всё работало. Всё было правильно. Слишком правильно.

— Что скучно? — спросил я.

— Всё. Работа, работа, работа. Мы уже месяц под землёй, как кроты. Я не жалуюсь, но хочется чего-то... не знаю. Праздника?

— У нас был праздник урожая.

— Это было до экспедиции. А сейчас — рутина. Рельсы, шпалы, вагонетки. Рельсы, шпалы, вагонетки.

Тим оторвался от своей миски.

— А мне не скучно. Я паровоз вожу.

— Ты — другое дело. Ты у нас звезда. А я — моральная поддержка, которая заскучала.

Маша отложила блокнот.

— Лёша прав. Мы много работаем. Нужно что-то живое.

— Что ты предлагаешь? — спросил я.

— Не знаю. Но ты — инженер. Придумай что-нибудь.

Я задумался. Потом встал и подошёл к карте.

— Хорошо. Давайте придумаем.

Я оглядел карту пещеры. Угольная ветка, медная, главная линия. Всё функционально. Всё скучно.

— Тень, — позвал я. — Ты говорила, что есть камера с цинком и сквозняком. Покажи.

Тень скользнула к карте — она всегда двигалась бесшумно. Указала на точку на среднем уровне.

— Здесь. Ответвление от медной ветки. Я прошла туда вчера. Камера большая, с высокими сводами. И сквозняк сильный — пахнет морем.

— Морем? Значит, выход где-то близко?

— Возможно. Я не дошла до конца — вернулась, чтобы отметить на карте.

Я посмотрел на Лёху.

— Завтра идём туда. Все вместе. Разведка.

— Разведка? — он оживился. — Как в старые времена?

— Как в старые времена. Фонари, верёвки, кирки. И никаких рельсов.

— Я — за!

— Я тоже, — сказала Маша. — Мне надоело сидеть в больнице.

— А я? — спросил Тим. — Паровоз без меня не поедет.

— Паровоз подождёт. Завтра — выходной. Для всех.

Все переглянулись. Выходной. Мы не устраивали выходных уже... я даже не помнил, сколько времени. Может быть, никогда.

— Выходной, — повторил Большой. — Это что-то новое.

— Вот и проверим, как это работает.

---

Часть 63.2

На следующее утро мы собрались у входа в медную ветку. Я, Маша, Лёха, Тень, Большой и Тим. Рыжий отказался — он был слишком близок к поверхности и не хотел прерываться. Молот остался в мастерской — у него была партия инструментов для грузового корабля.

— Готовы? — спросил я.

— Готовы! — хором ответили все.

Мы двинулись по медной ветке. Рельсы здесь уже были проложены, но я решил не брать паровоз — идти пешком, как в старые времена. Фонари освещали стены, на которых блестели зелёные прожилки халькопирита. Медь. Много меди.

Через полкилометра мы свернули в ответвление, которое нашла Тень. Ход был уже — метра полтора в ширину. Стены влажные, с потолка капало. Сквозняк дул в лицо — сильный, пахнущий солью и водорослями.

— Море близко, — сказал я. — Где-то там выход.

— Может, ещё один грот? — предположил Лёха. — Как тот, что мы нашли в прошлый раз?

— Может. Или что-то новое.

Мы шли около получаса. Ход расширился, и мы вышли в огромную камеру. Своды уходили в темноту на десятки метров. Пол был усыпан кристаллами — мелкими, блестящими в свете фонарей.

— Красиво, — сказала Маша. — Как в сказке.

— Это кальцит, — сказал я. — И что-то ещё.

Я подошёл к стене. В свете фонаря блестели не только зелёные прожилки меди, но и что-то серебристое.

Галенит. PbS. Содержание свинца — 86%. Примеси: серебро.

— Свинец и серебро, — сказал я. — Тень, ты нашла серебряную жилу.

— Я просто шла на сквозняк, — ответила она. — Серебро — это случайно.

— В разведке не бывает случайностей. Ты молодец.

Лёха уже ходил по камере, задрав голову.

— Акустика здесь — обалдеть. Слышите эхо? — Он хлопнул в ладоши, и звук отразился от сводов, умножился, вернулся обратно. — Здесь можно концерты устраивать!

— Подземный концертный зал, — сказала Маша. — Ты о таком мечтал.

— Да! Именно! — Лёха просиял. — Давайте сделаем здесь... не знаю. Место для отдыха? Не всё же работать.

Я задумался.

— Это хорошая идея. База — для работы. А здесь — для отдыха.

— И для музыки, — добавил Лёха. — Я принесу гитару. Тим — флейту. Устроим первый подземный концерт.

— А я? — спросила Маша. — Я не пою.

— Ты будешь слушать. И танцевать.

— Я не танцую.

— Научим.

Все засмеялись. И в этой камере, полной серебра и эха, мы вдруг почувствовали что-то, чего не хватало последние недели. Жизнь. Не работа, не стройка — просто жизнь.

---

Часть 63.3

Вечером мы вернулись на базу. Принесли образцы серебряной руды, карту с новой камерой и идею.

— Концертный зал? — Рыжий поднял бровь. — В пещере?

— Да, — сказал Лёха. — Серебряная камера. Там акустика — как в соборе. Мы устроим первый подземный концерт.

— А кто будет играть?

— Я. И Тим. И все, кто захочет.

— А что играть?

— Песни. Наши песни. Про «Основу», про «Надежду», про архипелаг. Про всё, что мы пережили.

Рыжий пожал плечами.

— Я не музыкант. Но послушать приду.

— Вот и отлично.

Концерт устроили через три дня. За это время Лёха и Тим подготовили несколько песен. Маша сшила из льна что-то вроде занавеса — повесили у входа в серебряную камеру, чтобы создать сцену. Большой притащил плоские камни — вместо скамеек. Молот выковал маленький колокольчик — чтобы звенеть в конце каждой песни.

Я смотрел на всё это и удивлялся. Мы строили базу, прокладывали рельсы, добывали руду. А теперь готовили концерт. В пещере. На глубине двухсот метров.

— Ты чего улыбаешься? — спросила Маша.

— Просто. Это странно и хорошо.

— Что именно?

— Всё. Мы живём под землёй. У нас паровоз, узкоколейка, база. И концерт.

— Это жизнь, — сказала она. — Настоящая жизнь. Не только работа.

— Да. Наверное.

Она взяла меня за руку.

— Потанцуешь со мной?

— Я не умею.

— Я тоже. Но мы попробуем.

Вечером в серебряной камере зажгли фонари. Свет отражался от кристаллов, и стены сияли, как звёздное небо. Все собрались — Большой, Тим, Рыжий, Молот, Тень, деревенские. Лёха взял гитару. Тим — флейту. И они заиграли.

Это была песня про «Основу». Про первый дом, про маяк, про океан. Голос Лёхи отражался от сводов, и казалось, что поёт целый хор.

Маша положила голову мне на плечо. Я обнял её. Мы стояли в серебряной камере, под землёй, и слушали музыку. И это было лучшее, что случалось с нами за последние недели.

Когда песня закончилась, все захлопали. Молот звякнул колокольчиком. Лёха поклонился.

— А теперь — медленная, — сказал он. — Для тех, кто хочет танцевать.

Он заиграл — мягкую, тягучую мелодию. Маша потянула меня за руку.

— Идём.

— Я не умею.

— Просто держи меня. И двигайся.

Я обнял её. Мы медленно закружились по камере. Вокруг танцевали другие пары — Большой и одна из деревенских женщин, Тим и девочка, которую он пригласил. Даже Рыжий, который никогда не танцевал, стоял в углу и притоптывал ногой.

— Видишь? — сказала Маша. — Ты танцуешь.

— Я просто держу тебя.

— Это и есть танец. Держать и не отпускать.

— Тогда я хороший танцор.

— Лучший.

Мы кружились в свете фонарей, под землёй, в камере, полной серебра. И на несколько минут весь мир снова перестал существовать.

Конец шестьдесят третьей главы.

Том 5: Глава 64: Лагуна

Часть 64.1

— Тень, ты говорила, что нашла ещё что-то? — спросил я на следующее утро после концерта.

Мы сидели в общей комнате. Вчерашний вечер в серебряной камере всё ещё грел душу — Лёха до сих пор напевал ту медленную мелодию, а Тим ходил гордый, как настоящий музыкант. Но работа не ждала.

— Да, — ответила Тень. — За серебряной камерой есть ещё один ход. Я не пошла туда — решила сначала отметить на карте и посоветоваться с тобой.

— Почему?

— Потому что оттуда пахнет морем. Очень сильно. И свет виден.

— Свет? Дневной?

— Похоже на то. Я не стала выходить без команды.

Я развернул карту. Серебряная камера, ответвление от медной ветки. От неё — ещё один ход, который Тень пометила пунктиром.

— Идём сегодня, — сказал я. — Все вместе.

— А работа? — спросил Большой.

— Работа подождёт. Если там выход — это может быть важно для базы.

Мы собрались через час. Я, Маша, Лёха, Тень, Большой и Тим. Рыжий снова отказался — он был уже в двадцати метрах от поверхности, по его словам, и собирался пробиться сегодня или завтра. Молот остался ковать крепления для будущего грузового корабля.

— Готовы? — спросил я.

— Готовы!

Мы двинулись по знакомому маршруту. Медная ветка, поворот в ответвление, серебряная камера. Здесь мы задержались на минуту — Лёха провёл рукой по стене, где ещё вчера отражался свет фонарей.

— Хороший был концерт, — сказал он.

— Будет ещё, — сказала Маша. — А сейчас — вперёд.

Тень провела нас через камеру к дальней стене. Там, за выступом скалы, скрывался ещё один ход — узкий вначале, но постепенно расширяющийся. Мы шли по нему метров двести. Запах моря усиливался с каждым шагом. А потом...

— Свет, — сказала Маша. — Я вижу свет.

Мы вышли из пещеры и замерли.

Это был пляж. Закрытый со всех сторон высокими скалами, образующими естественную чашу. Белый песок, мелкий и мягкий, тянулся метров на восемьдесят в длину и метров тридцать в ширину. В центре — лагуна с кристально чистой водой бирюзового оттенка. Каждый камешек на дне был виден, как через стекло.

— Ничего себе, — выдохнул Лёха.

— Это... — Маша не договорила.

Я прошёл вперёд, осматриваясь. Скалы вокруг были высокими, метров пятнадцать-двадцать, и полностью закрывали пляж от ветра. Открытое небо над головой, солнце, песок. И вода — прозрачная, тёплая на ощупь.

В дальней стене, той, что выходила к океану, зияла расщелина — арка метров пять в ширину и три в высоту. Через неё заходила океанская вода, но снаружи, в нескольких десятках метров от арки, виднелся риф. Волны разбивались о него, и внутрь лагуны заходила уже спокойная вода.

— Риф, — сказал я. — Защищает от волн и хищников.

— Значит, здесь можно купаться? — спросил Тим.

— Можно. И нужно.

Маша уже скинула ботинки и зашла в воду.

— Тёплая! — крикнула она. — Очень тёплая!

Я подошёл, опустил руку. Градусов двадцать пять, может, чуть больше. Песок под ногами был мелким и белым — такого я не видел даже на «Основе».

— Это кальцитовый песок, — сказал я. — Перетёртые кораллы и ракушки. Поэтому такой белый.

— Идеальное место, — сказал Лёха. — Просто идеальное.

---

Часть 64.2

Мы провели на пляже весь день. Впервые за долгое время — без работы, без планов, без чертежей. Просто отдыхали.

Тим и Большой плавали в лагуне, ныряли, пытались достать до дна. Тень сидела на скале у арки и смотрела на океан — она, казалось, никогда не уставала наблюдать. Лёха играл на гитаре, сидя на песке, и сочинял новую песню — про море, про солнце, про белый песок.

Мы с Машей сидели у самой воды. Она положила голову мне на плечо, и я обнимал её, чувствуя, как солнце греет кожу.

— Знаешь, — сказала она, — это лучшее, что мы нашли.

— Лучше вольфрама?

— Вольфрам — это работа. А это — жизнь.

— Согласен.

Мы помолчали. Волны тихо плескались о песок. Чайки кричали где-то за скалами.

— Андрей.

— Что?

— Давай будем приходить сюда. Регулярно. Раз в неделю. Или хотя бы раз в две.

— Выходной?

— Да. Настоящий выходной. Без инструментов, без чертежей. Просто мы и пляж.

— И Лёха с гитарой.

— И Лёха с гитарой. Он всё равно без неё никуда.

Я улыбнулся.

— Договорились. Раз в неделю — выходной на пляже.

— И купаться.

— И купаться.

Она поцеловала меня в щёку и встала.

— Тогда прямо сейчас.

Она скинула толстовку и зашла в воду. Я смотрел, как она плывёт — легко, уверенно, — и думал: вот оно. Вот ради чего мы всё это делаем. Не ради угля, не ради железа, не ради вольфрама. Ради таких моментов.

Я снял рубашку и пошёл за ней.

---

Часть 64.3

Вечером мы сидели у выхода из пещеры, на песке. Солнце садилось за скалы, окрашивая небо в оранжевый и розовый. Вода в лагуне стала золотой.

— Дадим этому месту название, — предложил Лёха. — У всего должно быть название.

— «Лагуна», — сказала Маша. — Просто Лагуна.

— Скучно.

— Зато точно.

— Может, «Белый пляж»?

— «Тёплая вода»?

— «Бухта Отдыха», — сказал я. — Потому что здесь мы будем отдыхать.

Все замолчали, пробуя название на вкус.

— Бухта Отдыха, — повторил Лёха. — Мне нравится. Просто и по делу.

— Тогда так и запишем, — сказала Тень. Она достала свой блокнот и нанесла на карту новую точку. «Бухта Отдыха».

Мы сидели на песке, пока солнце не село совсем. Потом собрались и пошли обратно, в пещеру, к базе. Но что-то изменилось. У нас теперь было место, куда можно уйти от работы. Место, где нет рельсов, паровозов и чертежей.

Маша взяла меня за руку, когда мы шли по тёмному ходу.

— Раз в неделю, — напомнила она.

— Раз в неделю, — подтвердил я.

И я знал, что не забуду. Потому что такие моменты — это топливо. То, что даёт силы работать дальше.

Конец шестьдесят четвёртой главы.

Том 5: Глава 65: Проект «Возвращения»

Часть 65.1

На следующее утро я развернул на столе новый чертёж.

Мы собрались в общей комнате — все, кто был на базе. Большой, Тим, Рыжий, Молот, Тень, Лёха и Маша. Лампы горели ровно, вентиляция гудела, паровоз дал гудок где-то в глубине пещеры — Тим только что вернулся с утренней ходки. Я разложил листы бумаги, скреплённые льняной нитью, и все склонились над ними.

— Это «Возвращение», — сказал я. — Грузовой корабль.

На чертеже был корабль. Не такой, как «Первопроходец» или «Связной». Больше. Мощнее. Тридцать пять метров в длину, восемь в ширину. Один двигатель, но такой, что потянет пятьдесят тонн груза. Двойной корпус, усиленный набор, балласт для остойчивости.

— Ничего себе, — выдохнул Тим. — Это же целый гигант.

— Это грузовой корабль, — сказал я. — Он будет ходить между «Основой», «Надеждой» и архипелагом. Возить уголь, руду, инструменты, людей. Всё, что нужно.

— А почему «Возвращение»? — спросил Лёха.

— Потому что он всегда будет возвращаться. С полным трюмом.

Я начал объяснять конструкцию. Корпус — двойной борт. Внешняя обшивка — железные листы толщиной двенадцать миллиметров. Внутренняя — восемь миллиметров. Между ними — воздушный зазор и поперечные рёбра жёсткости. Такой корпус выдержит удар волны, который разорвал бы обычный корабль.

— Двенадцать миллиметров? — Большой покачал головой. — Это же очень тяжело.

— Да. Поэтому нужен мощный двигатель. И балласт.

Я показал на чертеже киль. Массивный дубовый брус сечением триста на триста миллиметров, усиленный железными полосами. К килю через каждые полметра крепились шпангоуты — дубовые рёбра, которые держали форму корпуса. Поверх шпангоутов — продольные стрингеры, тоже дубовые, пропущенные через весь корпус.

— Это скелет, — объяснил я. — Киль — позвоночник. Шпангоуты — рёбра. Стрингеры — мышцы. Всё вместе держит форму и не даёт кораблю переломиться на волне.

— А обшивка? — спросила Маша.

— Кожа. Двенадцать миллиметров железа. Каждый лист приклёпан к набору. Швы — внахлёст, чтобы вода не затекала.

Трюм я спроектировал на пятьдесят тонн груза. Он делился на пять водонепроницаемых отсеков поперечными переборками. Если один отсек будет пробит — остальные останутся сухими. Внутри каждого отсека — поперечные балки, чтобы груз не смещался при качке.

— А это что? — Лёха ткнул пальцем в нижнюю часть чертежа.

— Двойное дно. Пространство между внешней обшивкой и внутренним настилом трюма. Оно заполнено балластом — камень, железный лом. Это снижает центр тяжести. Корабль не перевернётся даже в сильный шторм.

— А если балласт сместится?

— Не сместится. Он залит глиной и утрамбован. Плюс поперечные переборки держат его на месте.

Я перевернул лист. На следующем чертеже был двигатель. Четырёхцилиндровая паровая машина. Сто двадцать лошадиных сил.

— Четыре цилиндра? — Тим присвистнул. — Это же в два раза больше, чем на паровозе.

— Это грузовой корабль, — сказал я. — Ему нужен крутящий момент, а не скорость. Четыре цилиндра работают парами — два толкают, два возвращаются. Мёртвых точек нет. Вал крутится плавно, без рывков. На самом малом ходу можно тянуть полный трюм.

Я показал коленчатый вал — массивный, кованый, с четырьмя коленами, развёрнутыми под девяносто градусов. Каждое колено — свой цилиндр. Поршни толкают шатуны, шатуны вращают вал, вал через редуктор передаёт вращение на винт.

— Редуктор понижающий, — объяснил я. — Обороты винта ниже, чем обороты вала. Мы проигрываем в скорости, но выигрываем в силе. «Возвращение» не будет гоняться наперегонки с «Первопроходцем». Но оно сдвинет с места груз, который «Первопроходец» даже не покачнёт.

— А почему не сделать двигатель проще? — спросил Большой. — Два цилиндра, как на «Связном»?

— Два цилиндра на такой массе — это вибрация. Корабль будет дрожать, заклёпки расшатаются. Четыре цилиндра — это баланс. Когда одна пара работает, вторая уравновешивает. Идеально ровный ход.

Котёл я спроектировал под стать двигателю — усиленный, клёпаный, с рабочим давлением в пятнадцать атмосфер. Топка на мазуте, с принудительным дутьём от парового насоса. Запас хода — трое суток на полной мощности, неделя на крейсерской.

— Мазут? — спросила Тень. — Ты хочешь использовать нефть?

— Да. Мазут — это то, что остаётся после перегонки нефти. Густой, тяжёлый, но горит жарче угля. И его много в пещере. Мы поставим перегонную колонну и будем получать мазут прямо здесь.

— А где поставим колонну?

— В отдельной камере, рядом с нефтяным озером. Но это позже. Сначала — корабль.

Я перевернул лист и показал чертёж крана. А-образная стрела из дуба, закреплённая на киле и пропущенная через палубу. Лебёдка с цепью и храповиком, ручной привод. Грузоподъёмность — до двух тонн.

— Этим краном мы будем грузить уголь и руду, — сказал я. — Стрела поворачивается вручную, лебёдка поднимает груз. Просто и надёжно.

— А почему не паровой кран? — спросил Тим.

— Потому что паровой кран — это сложно. Лишний котёл, лишние трубы, лишний вес. Ручной кран проще и легче. А двое мужчин справятся с лебёдкой даже с полным грузом.

Все замолчали, разглядывая чертежи. Я видел, как они осмысливают масштаб. Тридцать пять метров — это больше, чем два «Связных», поставленных друг за друга. Пятьдесят тонн груза — это десять полных вагонеток угля. Четыре цилиндра — сложнейшая машина, которую мы когда-либо строили.

— Это самый большой проект, — сказал наконец Лёха. — Больше дома, больше базы, больше всего.

— Да, — согласился я. — Это будет самый большой корабль в нашем флоте. И он свяжет все острова.

— Когда начнём?

— Завтра. Стапеля будем закладывать на главном острове, у пирса. Место ровное, глубина достаточная. Все, кто может держать молот — участвуют.

Я обвёл взглядом команду. Большой — молча кивнул. Тим — сжал кулаки, готовый работать. Рыжий — оторвался от своей кружки и сказал: «Я закончу тоннель через неделю и присоединюсь». Молот — уже прикидывал, сколько металла понадобится на заклёпки. Тень — смотрела на чертежи и, кажется, запоминала каждую линию.

Маша взяла меня за руку.

— Ты справишься.

— Мы справимся.

---

Часть 65.2

Строительство началось через три дня.

Мы расчистили площадку у пирса — убрали камни, выровняли грунт, забили сваи для стапелей. Дубовые брусья, укреплённые железом, уходили в землю на два метра. Стапеля должны были выдержать вес корпуса — а это больше сорока тонн.

Молот работал без остановки. Он плавил магнетит, отливал листы, ковал заклёпки. Его горн гудел с утра до ночи. Большой и Тим таскали уголь и руду, подносили готовые листы к стапелям.

Рыжий закончил свой тоннель через неделю после начала строительства. Он пробился к поверхности на дальней стороне холма — там, где скалы спускались к маленькой бухте. Теперь у базы был второй выход. Прямой, короткий — всего сто пятьдесят метров от камеры до поверхности.

— Готово, — сказал он, появляясь в общей комнате. — Тоннель пробит. Но там ещё нужно укрепить своды на последних метрах — порода рыхлая. И вывезти руду, которую я накопал за эти недели.

— Много накопал? — спросил я.

— Тонн восемь. Магнетит, немного гематита. Всё лежит у входа в тоннель.

— Восемь тонн? — Лёха присвистнул. — Ты один накопал восемь тонн?

— По ночам, — сказал Рыжий. — Когда все спали.

Я кивнул.

— Хорошо. Укрепляй своды — бери Молота, он сделает крепления. И организуй вывоз руды. Поставим временную ветку от тоннеля до главной линии. Паровозом вывезем всё за день.

— Сделаю, — сказал он. — Ещё неделя — и тоннель будет полностью безопасным.

Я смотрел на него и думал: вот человек, который не говорит лишнего, но делает больше всех. Восемь тонн руды. Запасной выход. И всё это — молча, без жалоб, без просьб о помощи. Просто работа.

Тень занималась снабжением. Она ходила по пещере, отмечала, где и сколько лежит руды, угля, дерева. Благодаря ей мы всегда знали, сколько у нас запасов и что нужно подвезти.

Лёха отвечал за людей. Он следил, чтобы все были сыты, чтобы никто не перерабатывал, чтобы настроение не падало. По вечерам он играл на гитаре в общей комнате, и это помогало больше, чем любой отдых.

Маша работала в больнице — ссадины, ушибы, растяжения случались каждый день. Она лечила, перевязывала, успокаивала. И каждый вечер приходила ко мне в мастерскую, садилась рядом и смотрела, как я черчу.

— Ты сегодня ел? — спросила она однажды вечером.

— Кажется, да.

— Кажется?

— Был суп. Или лепёшка. Не помню.

Она вздохнула и принесла мне миску с ухой.

— Ешь. Ты нужен этому кораблю живым.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Только не забывай есть.

— Не забуду.

Она села рядом и положила голову мне на плечо. Я продолжал чертить одной рукой, а второй обнимал её. Так и работали.

Киль заложили через неделю. Массивный дубовый брус, тридцать пять метров в длину, уложили на стапеля и закрепили. От него вверх пошли шпангоуты — дубовые рёбра, которые приклёпывали к килю железными уголками.

Каждый шпангоут поднимали вручную. Большой и Рыжий держали, Молот забивал заклёпки, я проверял углы и отвесы. Тим подавал инструменты. Лёха пел. Он говорил, что с песней работа идёт быстрее, и, кажется, был прав.

К концу первого месяца набор корпуса был готов. Киль, шпангоуты, стрингеры — скелет корабля стоял на стапелях, и уже можно было угадать его форму. Вытянутый, мощный, с острым носом и закруглённой кормой.

— Красавец, — сказал Лёха. — Ещё без кожи, но уже красавец.

— Это не кожа, — сказал я. — Это обшивка.

— Для меня — кожа. Живая.

Я не спорил. В чём-то он был прав. Корабль оживал на глазах.

---

Часть 65.3

Обшивку начали через месяц.

Железные листы — двенадцать миллиметров толщиной, каждый весом под двести килограммов — поднимали на борт с помощью крана, который мы собрали специально для стройки. Тот самый кран, что потом будет стоять на палубе «Возвращения». Стрела, лебёдка, цепь.

Молот клепал листы к набору. Заклёпки нагревали в переносном горне, вставляли в отверстия, били молотом. Каждая заклёпка — это точка, где металл держится за металл. Тысячи заклёпок.

Я проверял каждый шов, каждый стык. Анализ показывал: дефектов нет. Герметичность полная.

К концу второго месяца корпус был готов. «Возвращение» стояло на стапелях — тридцать пять метров железа и дерева. Тёмно-серый, массивный, внушительный. Не корабль — крепость.

Мы стояли на пирсе и смотрели на него. Солнце садилось за гору, и корпус отливал медью.

— Он большой, — сказал Тим.

— Он огромный, — поправил Лёха.

— Он наш, — сказала Маша.

Я молчал. Я смотрел на корабль и думал о том, сколько ещё предстоит сделать. Двигатель, винт, руль, кран, рубка, каюты, труба, мачта, такелаж, шлюпки, якоря, цепи, котёл, топка, насосы, трубы, клапаны, манометры, штурвал, компас, карты...

— Андрей, — позвала Маша. — Ты опять завис.

— Считаю.

— Что считаешь?

— Сколько ещё работы.

— Много?

— Очень много. Но мы справимся.

— Да. Справимся.

Я обнял её. «Возвращение» стояло за нашей спиной, и впереди было ещё полгода работы. Но мы справимся.

Конец шестьдесят пятой главы.

Том 5: Глава 66: выходной «всем нужен отдых»

Часть 66.1

— Сегодня никто не работает.

Я сказал это за завтраком и обвёл взглядом общую комнату. Все замерли. Лёха с ложкой на полпути ко рту. Большой с кружкой чая. Тим с лепёшкой. Даже Молот, который всегда спешил в мастерскую, остановился.

— В смысле — никто? — переспросил Лёха.

— В прямом. Сегодня выходной. Настоящий. Никаких рельсов, никаких заклёпок, никаких чертежей. Мы идём на пляж.

— На Бухту Отдыха? — глаза у Тима загорелись.

— На неё. Все вместе. С купанием, с едой, с гитарой.

— А «Возвращение»? — спросил Большой. — Там обшивка не закончена.

— Обшивка подождёт. Мы работали два месяца без перерыва. Если не отдохнём — начнём ошибаться. А ошибки на таком корабле — это смерть.

Маша улыбнулась и отложила блокнот.

— Я — за. Давно хотела искупаться.

— Я тоже, — сказала Тень. — Я, правда, не очень умею плавать.

— Научим, — сказал Лёха. — Там вода прозрачная, дно видно. И риф защищает от волн. Идеально для новичков.

— А я? — Рыжий оторвался от своей кружки. — Я вообще не умею.

— Значит, научим и тебя. Выходной — для всех.

Рыжий пожал плечами, но в глазах у него что-то мелькнуло. Кажется, он был не против.

---

Часть 66.2

Через час мы собрались у входа в серебряную камеру. Я, Маша, Лёха, Тим, Большой, Рыжий, Молот и Тень. Взяли с собой одеяла, корзины с едой, фляги с водой. Лёха — гитару. Тим — флейту. Маша — полотенца, которые сшила из льняных обрезков.

— Идём, — сказал я.

Мы прошли через серебряную камеру — Лёха на ходу провёл рукой по стене, где ещё недавно отражался свет фонарей во время концерта. Потом — через узкий ход, где пахло морем и солью. А потом вышли к свету.

Бухта Отдыха встретила нас тишиной. Белый песок, прозрачная вода, скалы вокруг. Солнце стояло высоко, и вода в лагуне была бирюзовой, прогретой до самого дна. Риф за аркой глушил волны, и внутри было спокойно, как в бассейне.

— Красота, — выдохнула Маша. — Каждый раз как в первый.

— Я никогда здесь не был, — сказал Рыжий. — Я всё время копал.

— Теперь увидел, — сказал я. — И теперь будешь приходить.

Он кивнул. Медленно, но кивнул.

Мы расстелили одеяла на песке, разложили еду. Лёха настроил гитару и начал наигрывать что-то медленное, расслабленное. Тим подхватил на флейте. Большой и Молот пошли к воде — они, кажется, собирались плавать наперегонки.

Тень стояла у кромки воды и смотрела на лагуну.

— Боишься? — спросила Маша.

— Немного. Вода... она такая прозрачная. Всё видно.

— Это хорошо. Значит, ничего не прячется. Идём, я покажу.

Маша взяла её за руку и повела в воду. Они зашли по колено, потом по пояс. Тень сначала напряглась, но потом расслабилась.

— Тепло, — сказала она. — Очень тепло.

— Я же говорила.

Через десять минут Тень уже держалась на воде. Ещё через десять — плыла. Маша страховала её, но почти не помогала.

— У тебя получается! — крикнул Лёха с берега.

— Я плыву! — ответила Тень. — Я правда плыву!

Рыжий смотрел на это с берега. Я сел рядом.

— Хочешь попробовать?

— Я не умею.

— Здесь мелко. Метров десять от берега — по пояс. Научишься.

Он подумал. Потом встал и пошёл к воде. Большой встретил его на мелководье и начал показывать, как держаться на воде. Рыжий сначала барахтался, потом выровнялся. Через полчаса он уже неуклюже, но плыл.

— Я плыву! — крикнул он. — Я, Рыжий, плыву!

— Ты теперь не Рыжий, — сказал Лёха. — Ты Морской Лев.

— Морской Лев? — он фыркнул. — Дурацкое имя.

— Зато заслуженное.

---

Часть 66.3

День катился к вечеру. Мы накупались до дрожи, наелись до отвала, наслушались музыки. Лёха играл, Тим подпевал, Маша сидела у воды и смотрела на закат. Я сел рядом.

— Устала?

— Нет. Наоборот. Столько сил появилось. Как будто заново родилась.

— Вода и солнце — лучшее лекарство.

— Лучшее лекарство — это ты. И выходной.

— Значит, будем делать выходные чаще.

— Раз в неделю?

— Раз в две. У нас стройка.

— Раз в две — тоже хорошо.

Она положила голову мне на плечо. Мы смотрели, как солнце садится за скалы. Вода стала золотой, потом оранжевой, потом розовой. В лагуне плескались Тим и Большой — они, кажется, так и не вылезали весь день. Тень сидела на песке и рисовала что-то пальцем — может быть, карту, может быть, просто узоры. Рыжий спал на одеяле, раскинув руки.

— Смотри на них, — сказала Маша. — Это наша семья.

— Да. Наша.

— У нас будет ребёнок. Когда-нибудь. И он будет расти среди этих людей. Среди моря, солнца, музыки.

— И паровозов.

— И паровозов. И кораблей. И всего, что мы строим.

— Ты хочешь ребёнка?

— Да. Но не сейчас. Сейчас — стройка. А потом...

— Потом — обязательно.

Она улыбнулась и поцеловала меня в щёку.

— Договорились.

Вечером мы собрались у костра. Не в пещере — здесь, на пляже. Развели огонь из плавника, испекли рыбу, которую Тим поймал в лагуне. Лёха играл на гитаре, и все подпевали — даже Рыжий, который, оказывается, знал слова.

— Это лучший выходной, — сказал Тим. — Лучший в моей жизни.

— Будет ещё, — сказал я. — Много.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мы сидели у костра, пока звёзды не высыпали над головой. Завтра — снова работа. Снова обшивка, заклёпки, чертежи. Но сегодня — тишина, покой и семья.

Конец шестьдесят шестой главы.

Том 5: Глава 67: Двигатель

Часть 67.1

— Зачем нам мазут?

Этот вопрос Лёха задал на следующее утро после выходного. Мы сидели в мастерской, и я раскладывал чертежи двигателя для «Возвращения». Точнее, пытался разложить — в голове всё ещё не складывалась схема с подогревом мазута.

— В смысле — зачем? — переспросил я. — Это топливо. Горит жарче угля.

— Угля у нас горы. В пещере его столько, что на сто лет хватит. А мазут этот надо греть, чистить, какой-то дизель для запуска ставить. Ты сам говорил — без подогрева он как смола. Зачем нам эти сложности?

Я открыл рот, чтобы ответить — и закрыл. Потому что Лёха был прав.

— Андрей, — сказала Маша, которая сидела рядом и перебирала травы для больницы. — Объясни нам. Мы правда не понимаем.

Я вздохнул и сел на табурет.

— Хорошо. Давайте разберёмся вместе.

Я взял уголёк и начал рисовать на доске.

— У нас есть нефть. Из нефти можно получить разные фракции. Бензин — самый лёгкий, он испаряется при низкой температуре. Керосин — потяжелее. Мазут — самый тяжёлый, он остаётся после отгона всего остального.

— И что? — спросил Лёха.

— Мазут — это не просто топливо. Это сырьё. Из него можно получить смазочные масла, битум для дорог, кокс для металлургии. Если мы научимся его перерабатывать, у нас будет всё это.

— А если не перерабатывать? Если просто сжигать?

— Сжигать можно. Но сложно. Мазут густой, его нужно греть до ста двадцати градусов, чтобы он стал жидким. Нужны паровые змеевики в баках, сепараторы для очистки, специальные насосы. И стартовый дизель — потому что запускать и глушить мазутный двигатель нужно на лёгком топливе.

— Вот! — Лёха ткнул пальцем в доску. — Дизель, сепараторы, подогрев. Это же целый завод!

— Да. Целый завод.

— А у нас есть время строить завод?

Я посмотрел на чертежи «Возвращения». Корпус почти готов. Двигатель должен быть установлен через месяц. А я всё ещё не знал, как заставить мазут работать.

— Нет, — сказал я. — Времени нет.

— Тогда давай сделаем проще, — предложил Лёха. — Давай оставим мазут для другого. Для отопления, для печей, для будущего завода. А «Возвращение» пусть ходит на дизеле.

— На дизеле? — я поднял голову.

— Да. Дизель работает на лёгком топливе. Керосин, если по-простому. Его не надо греть, он жидкий сам по себе. И дизель мощнее паровой машины при том же весе.

— Дизель — это сложно, — сказал я. — Очень точно, очень высокое давление.

— А паровая машина — не сложно? Ты построил четыре паровых двигателя. Неужели дизель сложнее?

Я замолчал. Он был прав. Я построил паровые машины для «Первопроходца», для «Связного», для паровоза. Я знал, как работать с металлом, с цилиндрами, с поршнями. Дизель — это та же механика, только точнее.

И у нас есть нефть. А из нефти можно получить керосин.

— Перегонная колонна, — сказал я. — Нам нужна перегонная колонна, чтобы получить керосин.

— Так построй, — сказала Маша. — Ты всё можешь.

— Это не быстро.

— А мы никуда не спешим. «Возвращение» подождёт.

Я посмотрел на чертежи. Паровой двигатель на угле — надёжно, проверено, работает. Дизель на керосине — мощнее, легче, современнее. Но требует перегонной колонны.

— Ладно, — сказал я. — Дизель. Но сначала — колонна.

---

Часть 67.2

Перегонную колонну строили неделю.

Я выбрал место рядом с нефтяным озером — чтобы не таскать нефть далеко. Сама колонна была вертикальной трубой высотой шесть метров, собранной из железных секций на заклёпках. Внутри — несколько уровней с температурными зонами: внизу жарче, вверху холоднее.

— Нефть заливается в куб, — объяснял я. — Куб греется. Лёгкие фракции испаряются первыми и поднимаются вверх. Там они конденсируются и стекают по трубкам в разные сборники. Бензин — на самом верху, керосин — ниже, мазут остаётся в кубе.

— И всё это работает без насосов? — спросил Тим.

— Почти. Нефть заливаем вручную. Огонь под кубом — от угля. Пары поднимаются сами. Это физика.

Куб сделали из толстой стали — он должен был выдерживать нагрев до четырёхсот градусов. Трубы-конденсаторы — из меди. Сборники — керамические, глазурованные изнутри, чтобы керосин не разъедал стенки.

Первый запуск прошёл через три дня. Мы залили нефть, разожгли огонь. Ждали. Через час пошёл первый конденсат — прозрачная жидкость с резким запахом.

Бензин. Октановое число — 55. Пригоден для двигателей внутреннего сгорания.

— Бензин, — сказал я. — Пока не нужен, но пусть будет.

Ещё через полчаса пошёл керосин — желтоватый, маслянистый.

Керосин. Температура вспышки — 42°C. Пригоден для дизельных двигателей и ламп.

— Вот это нам нужно, — сказал я. — Керосин.

К вечеру мы получили около двадцати литров керосина и пять литров бензина. Остальное — мазут, который остался в кубе. Его я собирался использовать позже — для отопления базы.

— Работает, — сказал Лёха. — Теперь у нас есть топливо.

— Теперь — дизель.

---

Часть 67.3

Дизель я строил по памяти. Я читал о них в книгах на Земле, но никогда не делал. Принцип тот же, что у паровой машины: цилиндр, поршень, шатун, вал. Но вместо пара — воспламенение топлива от сжатия. Никакого котла, никакого пара. Только точная механика.

Первый цилиндр я сделал из чугуна с добавлением никеля — для прочности. Поршень подогнал с зазором в пять сотых миллиметра. Кольца — из особо твёрдой бронзы.

Форсунку сделал из латуни с тончайшим отверстием — через него керосин впрыскивался в цилиндр под высоким давлением. Топливный насос — плунжерный, с ручным приводом для запуска.

— Это будет работать? — спросил Молот, глядя на груду деталей.

— Должно.

— «Должно» — это не точно.

— В науке ничего не точно. Есть гипотеза и эксперимент.

Испытания провели в мастерской. Залили керосин, прокачали насос, провернули вал вручную. Первая попытка — ничего. Вторая — вспышка, но двигатель не запустился. Третья — чихнул и заглох.

— Зазор в форсунке маловат, — сказал я. — Керосин не распыляется.

Я рассверлил отверстие на десятую долю миллиметра. Четвёртая попытка — двигатель завёлся. Заработал ровно, без стуков, набирая обороты.

— Работает! — крикнул Тим.

— Работает, — выдохнул я.

Дизель гудел ровно, без вибрации. Без котла, без угля, без пара. Только керосин и точная механика.

Я смотрел на него и думал: мы сделали это. Мы перешагнули через паровую эпоху прямо в век дизеля.

— Теперь «Возвращение», — сказал я. — Ставим дизель на корабль.

— А паровой? — спросил Большой.

— Паровой — запасной. Пусть стоит. Если дизель откажет — пар выручит.

Я развернул новый чертёж. Дизельный двигатель — сто пятьдесят лошадиных сил, шесть цилиндров. Запас хода — пять суток на крейсерской скорости. Топливо — керосин из нашей колонны.

— Завтра начинаем, — сказал я.

Конец шестьдесят седьмой главы.

Том 5: Глава 68: Сердце

Часть 68.1

Двигатель поднимали на борт целый день.

Шестицилиндровый дизель весил больше трёх тонн. Мы использовали тот самый кран, что стоял на палубе «Возвращения» — А-образную стрелу из дуба с лебёдкой и цепью. Молот и Большой крутили лебёдку, Тим направлял стрелу, я командовал.

— Левее. Ещё левее. Опускай.

Блок цилиндров медленно поплыл над палубой и скрылся в люке машинного отделения. Я спустился следом. Внизу было тесно — двигатель занимал почти всё пространство. Но я специально спроектировал отсек так, чтобы вокруг машины оставались проходы для обслуживания. Полметра с каждого борта, метр перед фронтальной частью.

— Как влез? — спросил Тим, свешиваясь через люк.

— Влез. Теперь крепить.

Фундаментную плиту я отлил из чугуна с рёбрами жёсткости — массивную, весом под тонну. Она должна была гасить вибрацию. Двигатель опустили на плиту и закрепили болтами — двенадцать штук, каждый диаметром в палец.

— Запускаем? — спросил Молот.

— Пробный. На стапелях.

Залили керосин, прокачали насос. Я встал у рычагов, хотя на самом деле рычагов ещё не было — только временный клапан подачи топлива. Тим крутнул маховик вручную. Двигатель чихнул, дёрнулся — и заглох.

— Рано, — сказал я. — Ещё раз.

Вторая попытка — вспышка, но цилиндры не схватили. Третья — двигатель завёлся. Заработал ровно, набирая обороты. И тут я почувствовал вибрацию. Не сильную, но заметную. Слишком заметную для такой массивной плиты.

— Глуши.

Двигатель замер. Я осмотрел фундамент. Так и есть — микротрещина в углу плиты. Чугун не выдержал нагрузки.

— Усиливаем, — сказал я. — Дополнительные рёбра жёсткости. И резиновые прокладки под опоры.

— Резина? — переспросил Молот. — У нас нет резины.

— Будет. Из сока каучукового дерева. Я видел такие на «Основе». Привезём.

— А пока?

— Пока — кожаные прокладки. Сложим в несколько слоёв.

К вечеру мы усилили плиту и установили прокладки. Повторный запуск — вибрация ушла. Двигатель работал ровно, как часы.

Маша принесла ужин прямо в машинное отделение — уху в котелке и лепёшки. Мы сидели на ещё тёплой плите и ели молча.

— Ты сегодня доволен? — спросила она.

— Двигатель работает. Это главное.

— Ты всегда так говоришь. «Работает — главное».

— Потому что это правда.

Она положила голову мне на плечо.

— А по-моему, главное — что ты живой и здоровый. И что мы вместе.

— Это тоже.

— Вот и не забывай.

---

Часть 68.2

На следующий день мы спустили «Возвращение» на воду.

Спуск прошёл без происшествий. Стапеля сработали как надо — корабль соскользнул в бухту плавно, без рывков. Корпус сел на воду глубоко, но ровно. Я проверил швы — сухо.

Теперь — ходовые испытания.

Я запустил дизель. На воде он звучал иначе — глуше, мягче. Вода гасила вибрацию. Я дал малый ход. Винт завращался, и «Возвращение» двинулось вперёд — медленно, тяжело, но уверенно.

— Малый ход — четыре узла (7,4 км/ч), — доложил я.

— Средний, — скомандовала Маша. Она стояла у штурвала.

Я прибавил оборотов. Двигатель загудел громче. Корабль разогнался до восьми узлов (14,8 км/ч).

— Полный!

Дизель взревел. «Возвращение» рванулось вперёд, рассекая воду. Десять узлов (18,5 км/ч). Двенадцать (22,2 км/ч). Четырнадцать (25,9 км/ч).

— Четырнадцать узлов! — крикнул я. — На полном ходу!

— Это больше, чем у «Связного»? — спросил Тим.

— «Связной» даёт девятнадцать на форсаже. Но «Связной» весит в три раза меньше. Для грузового корабля четырнадцать узлов — отличный результат.

И тут двигатель чихнул.

Я замер. Дизель работал, но неровно — обороты плавали. Я прислушался: стука нет, дыма нет, температура в норме. Но что-то не так.

— Глуши.

Осмотр показал: подсос воздуха в топливной магистрали. Маленькая трещина в медной трубке, которую мы не заметили при сборке. Воздух попадал в керосин, и смесь становилась беднее.

— Паять, — сказал я. — И проверять все трубки.

— Это надолго? — спросил Лёха.

— На час. Может, два.

— Тогда я пока песню допишу.

К вечеру всё было готово. Мы заменили треснувшую трубку, проверили остальные. Повторный запуск — двигатель работал ровно. Четырнадцать узлов (25,9 км/ч) на полном ходу, десять (18,5 км/ч) на крейсерском.

— Теперь порядок, — сказал я.

— Теперь точно? — спросила Маша.

— Точно.

---

Часть 68.3

Ночью я спустился в машинное отделение. Не для проверки — просто постоять.

Дизель был тёплым. Он пах керосином, маслом и горячим металлом. Я положил ладонь на блок цилиндров — двигатель дышал теплом, как живой.

Маша спустилась следом. Она всегда знала, где меня искать.

— Опять не спишь.

— Не могу. Слишком много мыслей.

— О чём?

— О двигателе. О корабле. О том, что завтра первый рейс. Что если что-то пойдёт не так?

Она подошла, встала рядом.

— Ты боишься?

— Да. Это самое сложное, что мы строили. Шесть цилиндров, тысяча деталей. Если одна откажет — всё встанет.

— Как тогда, с трубкой.

— Да. Как с трубкой.

Она взяла меня за руку.

— Андрей. Ты построил четыре паровых двигателя. Ты построил дизель, который работает. Если что-то сломается — ты починишь. Как всегда.

— А если не смогу?

— Сможешь. Ты — инженер. Это твоё.

Я посмотрел на двигатель. Шесть цилиндров, коленчатый вал, редуктор. Всё это было сделано нашими руками.

— Это не просто двигатель, — сказал я. — Это сердце корабля. Если оно остановится — корабль умрёт.

— Оно не остановится. Потому что ты его сделал.

Она положила голову мне на плечо. Мы стояли в тишине машинного отделения. Дизель дышал теплом. За бортом шумел океан.

— Завтра — первый рейс, — сказал я.

— Завтра. И мы будем на борту.

— Да. Вместе.

Она поцеловала меня в щёку.

— Иди спать. Завтра тяжёлый день.

— А ты?

— Я тоже пойду. Но сначала проверю больницу.

— Ты всегда проверяешь больницу.

— Это моё сердце.

Я улыбнулся. Она была права. У каждого из нас было своё сердце. У неё — больница. У Лёхи — музыка. У Тима — паровоз. У Молота — кузница.

А у меня — этот двигатель. И корабль, который он поведёт.

Конец шестьдесят восьмой главы.

Том 5: Глава 69: Первый рейс

Часть 69.1

— Поднять якорь!

Лебёдка заскрипела, цепь натянулась, и якорь пополз вверх, роняя капли воды в утреннее море. «Возвращение» дрогнуло и начало медленно отходить от пирса. На палубе стояли все: Большой, Тим, Рыжий, Молот, Тень, Лёха с гитарой за спиной и Маша рядом со мной у штурвала. Десять деревенских, помогавших строить корабль, собрались на корме и махали тем, кто оставался на архипелаге.

— Малый ход. Курс — норд-вест. «Основа».

Маша передвинула ручку телеграфа. Дизель взревел, винт вспенил воду. «Возвращение» двинулось вперёд — тридцать пять метров стали и дерева, сто пятьдесят лошадиных сил, полный трюм угля и руды.

Я стоял у штурвала и смотрел, как удаляется архипелаг. Гора на главном острове, скалистые берега, тёмный провал пещеры. Мы прожили здесь почти год. Построили базу, проложили рельсы, собрали корабль. Теперь — домой.

— Красиво, — сказала Маша. — Каждый раз, когда уходим — красиво.

— И каждый раз возвращаемся.

— Это главное.

Мы вышли в открытый океан. Волны были небольшими — метр, может, полтора. Для «Возвращения» это была лёгкая прогулка. Тяжёлый корпус, двойное дно с балластом, дизель с низким центром тяжести — корабль шёл ровно, без качки.

— Крейсерский ход — десять узлов (18,5 км/ч), — доложил я. — Запас топлива — на пять суток. До «Основы» — пятьсот двадцать три километра. На крейсерской скорости — чуть больше суток. Но с учётом возможных остановок — выйдет около двух.

— А если быстрее? — спросил Тим.

— Можем дать полный. Четырнадцать узлов (25,9 км/ч). Но расход топлива вдвое выше.

— Не надо, — сказала Маша. — Мы не спешим.

— Мы спешим, — поправил Лёха. — Но не настолько, чтобы жечь лишний керосин.

К полудню архипелаг скрылся за горизонтом. Вокруг был только океан. Я передал штурвал Тиму — он теперь был вторым пилотом «Возвращения» и справлялся не хуже взрослого. Сам спустился в машинное отделение.

Дизель работал ровно. Шесть цилиндров, коленчатый вал, редуктор — всё гудело в унисон. Я проверил температуру, давление масла, подачу топлива. Никаких отклонений.

Молот стоял у двигателя и слушал его, как музыку.

— Красиво поёт, — сказал он.

— Ты слышишь музыку в дизеле?

— Я слышу ритм. Четыре такта. Впуск, сжатие, рабочий ход, выпуск. Как четыре ноты.

— Ты стал механиком.

— Я стал тем, кто слушает железо.

Я хлопнул его по плечу и поднялся на палубу. Солнце клонилось к закату. Океан был спокойным, небо — чистым. «Возвращение» шло домой.

---

Часть 69.2

Ночью я стоял на вахте. Маша не спала — сидела в рубке с кружкой травяного чая.

— Ты чего не спишь? — спросил я.

— Не могу. Слишком много мыслей.

— О чём?

— О том, как мы изменились. Помнишь наш первый рейс на «Первопроходце»? Мы боялись шторма, боялись, что не найдём землю, боялись всего. А теперь...

— Теперь у нас грузовой корабль с дизелем.

— Дело не в корабле. Дело в нас. Мы стали другими. Уверенными. Сильными.

— Мы стали командой.

— Да. Командой.

Она встала и подошла к штурвалу. Положила руки поверх моих.

— Знаешь, что я поняла? — сказала она.

— Что?

— Что дом — это не остров. Не «Основа», не «Надежда», не архипелаг. Дом — это когда мы вместе. Где угодно.

— Ты говорила это раньше.

— Потому что это правда.

Я обнял её. Мы стояли в рубке, глядя на звёзды. За кормой бурлил винт. Впереди была «Основа».

А потом дизель чихнул.

Я замер. Двигатель работал, но ритм сбился — пропуск зажигания в одном из цилиндров. Прислушался: стук, ещё стук, и снова ровный гул.

— Что это? — спросила Маша.

— Не знаю. Но мне это не нравится.

Я спустился в машинное отделение. Молот уже был там — он тоже услышал.

— Четвёртый цилиндр, — сказал он. — Пропуск.

— Вижу.

Я проверил форсунку. Она была чистой — керосин поступал ровно. Проверил клапан — работает. Снял крышку цилиндра и замер.

На поршне была микротрещина. Крошечная, почти незаметная глазу. Анализ показывал: металл устал. Дефект литья, который мы не заметили при сборке.

— Поршень менять, — сказал я.

— Сейчас? — Молот посмотрел на меня. — В открытом море?

— Сейчас. Пока трещина не пошла дальше. Если поршень развалится на ходу — обломки пробьют цилиндр. Тогда ремонт займёт недели. И неизвестно, дотянем ли до берега.

Молот кивнул. Я заглушил двигатель. «Возвращение» легло в дрейф. Тишина после гула дизеля казалась оглушительной. Волны били в борт, корабль покачивало.

— Все наверх, — сказал я. — Кроме Молота. Большой — на подстраховку.

В машинном отделении было тесно и жарко. Двигатель ещё не остыл, и воздух дрожал над цилиндрами. Мы работали быстро, но осторожно. Открутили крышку четвёртого цилиндра — горячий металл обжигал пальцы даже через рукавицы. Вытащили поршень. Трещина была видна невооружённым глазом — тонкая, как волос, но глубокая.

— Хорошо, что заметили сейчас, — сказал Молот. — На полном ходу его бы разорвало.

— Поэтому я и проверяю каждый стук.

Запасной поршень лежал в ящике с инструментами — я специально взял два, и один из них сейчас пошёл в дело. Мы поставили новый поршень за два часа. Собрали цилиндр, проверили зазоры, запустили двигатель. Он заработал ровно, без стуков. Ритм восстановился: впуск, сжатие, рабочий ход, выпуск. Четыре ноты, как говорил Молот.

— Готово, — сказал я.

Я вытер руки ветошью. Маша стояла у входа в машинное отделение с фонарём. Она, кажется, не уходила всё это время.

— Ты как? — спросила она.

— Нормально. Поршень заменили.

— Я не про поршень. Я про тебя.

— Тоже нормально. Это наша работа.

— Это наша жизнь, — поправила она. — И ты справился.

— Мы справились.

Она взяла мои руки в свои, перевернула ладонями вверх. Кожа была красной, кое-где вздулись волдыри от горячего металла.

— Ожоги, — сказала она. — Пойдём в лазарет.

— Ерунда. Заживёт.

— Пойдём. Это не просьба.

Я не стал спорить. В лазарете она смазала ожоги мазью из алоэ, забинтовала ладони. Двигалась быстро, уверенно — настоящий врач.

— До свадьбы заживёт, — сказал я.

— До чьей свадьбы? — она подняла бровь.

— До нашей.

Она на секунду замерла. Потом улыбнулась — той самой редкой улыбкой, которая делала её лицо совсем юным.

— Ты делаешь мне предложение в лазарете, с обожжёнными руками, посреди океана?

— Да. А что, неподходящий момент?

— Самый подходящий.

Она наклонилась и поцеловала меня.

---

Часть 69.3

«Основу» мы увидели на рассвете третьего дня.

Сначала — тонкая полоска на горизонте, потом — знакомый силуэт холма, белая точка маяка на скале, зелёная крыша дома. Я стоял на носу и смотрел, как остров вырастает из океана. Рядом стояла Маша. За спиной — весь экипаж.

— Дома, — сказала она.

— Дома.

«Возвращение» вошло в бухту на малом ходу. На пирсе уже собрались люди — Кай, Бабушка, деревенские, которые оставались на «Основе». Они махали руками, кричали, смеялись. Кто-то из детей побежал вдоль берега, чтобы первым встретить корабль.

Я спрыгнул на пирс первым, закрепил швартовы. Кай подошёл, опираясь на посох. Он постарел за этот год — но глаза остались теми же, острыми и мудрыми.

— Это новый корабль, — сказал он, разглядывая «Возвращение». — Больше прежних.

— «Возвращение». Тридцать пять метров, шесть цилиндров, сто пятьдесят лошадиных сил.

— Ты построил его там, на архипелаге?

— Да. Из металла, который мы добыли в пещере.

Кай покачал головой.

— Вы ушли на восток и вернулись с кораблём. Предки ушли и не вернулись. Вы — другие.

— Мы просто знаем больше.

— Нет. Вы просто не сдаётесь.

Он протянул руку, и я пожал её — осторожно, потому что ладони всё ещё были забинтованы. Кай заметил бинты, но ничего не сказал. Только кивнул — с уважением.

Разгрузка пошла быстро. Уголь и руда перекочевали из трюма на склад. Ящики с инструментами, бочки с керосином, образцы минералов — всё это заняло свои места. Деревенские помогали, и работа кипела.

Вечером мы сидели у костра на берегу. «Возвращение» стояло у пирса — огромное, тёмное, с тёплым ещё дизелем. Вокруг собрались все: наша команда, деревенские с «Основы», Кай, Бабушка. Лёха играл на гитаре — ту самую песню, что сочинил в пещере. Тим подыгрывал на флейте. Даже Тень, обычно молчаливая, подпевала.

Маша сидела рядом со мной, положив голову на плечо. Я обнимал её забинтованной рукой.

— Мы сделали это, — сказала она. — Первый рейс.

— Первый из многих.

— Ты уже планируешь следующие?

— Да. «Возвращение» будет ходить между «Основой», «Надеждой» и архипелагом. Раз в месяц. Возить уголь, руду, инструменты, людей.

— А мы?

— А мы будем жить. Здесь, на «Основе». И иногда — на архипелаге. У нас теперь два дома.

Она улыбнулась.

— Три. Есть ещё «Надежда».

— Три дома, — согласился я. — И один корабль, который их связывает.

— И семья.

— И семья.

Лёха заиграл новую мелодию — медленную, тягучую. Маша взяла меня за руку, ту самую, забинтованную.

— Помнишь, что ты сказал в лазарете? — спросила она.

— Про свадьбу?

— Да.

— Помню.

— Я согласна.

Я посмотрел на неё. Она смотрела на меня — серьёзно, спокойно, как всегда. Но в глазах было что-то ещё. Счастье.

— Когда? — спросил я.

— Когда заживут руки.

— Тогда через неделю.

— Через неделю, — согласилась она.

Лёха, который всё слышал, сбился с ритма, но тут же подхватил снова — уже громче, веселее.

— Я так и знал! — крикнул он. — Я сразу понял, когда ты с забинтованными руками из лазарета вышел и улыбался!

— Лёша, не мешай, — сказала Маша. Но улыбнулась.

За нами горел маяк. Впереди был океан. И мы были дома.

Конец шестьдесят девятой главы.

Если у вас есть идея пишите в комментариях я обязательно отвечу!!!

Том 5: Глава 70: Рост

Часть 70.1

Совет собрали через три дня после возвращения «Возвращения».

В общей комнате было тесно — пришли все. Андрей сидел во главе стола, перед ним лежали карта и блокнот с расчётами. Маша — справа от него, с кружкой травяного чая. Лёха — слева, с гитарой, которую он поставил у стены. Кай и Бабушка — напротив, как представители «Надежды». Большой, Тим, Рыжий, Молот и Тень — вокруг стола, на лавках.

— У нас три вопроса, — начал Андрей. — Первый: связь. Радио работает, но нестабильно. В шторм сигнал пропадает, а нам нужна надёжная связь между всеми островами.

— Телеграф, — сказала Маша. — Ты говорил о подводном кабеле.

— Да. Но для кабеля нужна изоляция. Резина. Много резины. А для резины нужны каучуковые деревья. У нас есть несколько на острове, но этого мало. Нужна плантация.

— Деревья растут долго, — заметил Кай. — Несколько лет, прежде чем с них можно будет собирать сок.

— Вот тут второй вопрос. — Андрей посмотрел на Лёху. — У Лёхи появилась способность.

Все повернулись к Лёхе. Тот смущённо потупился.

— Я могу чувствовать растения, — сказал он. — Не магия. Просто понимаю, что им нужно. Воды, света, удобрений. Если я ухаживаю за ними, они растут быстрее.

— Насколько быстрее? — спросил Большой.

— Андрей посчитал. То, что росло бы несколько лет, с моей помощью вырастет за год.

По комнате прокатился гул. Кай покачал головой.

— Сначала ты, Андрей, с твоим анализом. Потом Маша с диагностикой. Теперь Лёха с растениями. Вы точно не боги?

— Мы не боги, — сказал Андрей. — Но кто-то или что-то помогает нам. Я получаю сообщения от Системы. Последнее пришло, когда Лёха обнаружил способность: «Боги всегда помогают тем, кто верит в них». Я не знаю, что это значит, но это работает.

— Значит, — подытожила Маша, — мы закладываем плантацию сейчас. Лёха ухаживает за ней. Через год у нас будет резина. Тогда и начнём делать кабель.

— Это решает вопрос связи с «Надеждой», — сказал Тим. — А с архипелагом?

— С архипелагом сложнее, — Андрей развернул карту. — Пятьсот двадцать три километра. Такой длинный кабель — это годы работы. Но у нас есть другой вариант.

Он указал на дальний остров архипелага.

— Тень нашла здесь реку. Широкую, с сильным течением и перепадом высоты в двадцать метров. Идеальное место для гидроэлектростанции.

— ГЭС? — переспросил Молот. — Это как водяное колесо, только мощнее?

— Да. Вода крутит турбину, турбина даёт электричество. Много электричества. Для базы, для мастерских, для завода. И для мощного радиопередатчика.

— Значит, телеграф откладывается? — спросил Кай.

— Телеграф до «Надежды» — через год. До архипелага — через несколько лет, когда будет достаточно резины. А пока мы строим ГЭС и усиливаем радио. Это даст нам связь уже сейчас.

Кай кивнул.

— Разумно. А что мы, деревенские, можем сделать?

— Помочь с плантацией, — сказала Маша. — Нужно расчистить участок, посадить саженцы, поливать. Лёха будет учить нас, как ухаживать за деревьями.

— И с ГЭС, — добавил Андрей. — Нужны будут рабочие руки на дальнем острове.

— Значит, решено, — сказал Лёха. — Плантация — сейчас. ГЭС — следующим проектом. Телеграф — через год.

— Единогласно, — подтвердила Бабушка.

Андрей закрыл блокнот.

— Тогда завтра начинаем.

---

Часть 70.2

Плантацию заложили на южном склоне, где солнце грело с утра до вечера.

Место выбрал Андрей — он проанализировал почву, влажность, ветер и сказал, что лучше не найти. Каучуковые деревья любили тепло и воду, а здесь было и то и другое. Мы расчистили участок — Большой и Рыжий корчевали кусты, Тим и Молот таскали камни. Лёха работал вместе со всеми и к вечеру еле стоял на ногах.

Саженцев было двадцать — тонкие прутики с нежными листьями, которые Тень нашла в лесу на другом конце острова. Каждый саженец мы посадили в отдельную лунку, полили, подвязали к колышкам. Андрей сказал, что первые несколько лет они будут просто расти, и только потом, когда стволы станут толстыми, можно будет собирать сок для резины.

— Несколько лет? — переспросил Лёха. — Это же долго.

— Деревья не корабли, — ответил Андрей. — Они растут медленно. Но если мы хотим протянуть телеграфный кабель до «Надежды» и до архипелага, нам понадобится много резины. А для этого нужны деревья. Много деревьев.

Лёха посмотрел на саженцы. Двадцать прутиков, которые через несколько лет станут каучуковым лесом. Если бы можно было ускорить...

Он прикоснулся к одному из саженцев — и вдруг что-то почувствовал.

Не слова. Не мысль. Просто ощущение — как будто саженец говорил ему: «Воды. Мне нужно больше воды».

Лёха замер. Потом взял ведро и полил саженец. И почувствовал, как растение отозвалось — не словами, а тихим удовлетворением. Как будто оно сказало: «Спасибо».

— Что ты делаешь? — спросила Маша.

— Не знаю, — честно ответил Лёха. — Просто он хотел пить.

Он прикоснулся к другому саженцу. «Тень. Слишком много солнца. Притени». Он прикрыл его ветками — и снова почувствовал отклик.

К вечеру Лёха знал о каждом саженце всё. Этому нужно больше золы в почву. Этот страдает от ветра — нужен щит. Этот просто хочет, чтобы его оставили в покое.

Андрей подошёл, когда Лёха сидел у последнего саженца и гладил его листья.

— Ты в порядке?

— Кажется, у меня появилась способность.

Андрей проверил анализом. Почва вокруг саженцев, к которым прикасался Лёха, изменилась — стала богаче, активнее. Растения выглядели так, будто прошла не пара часов, а неделя.

— Это не магия, — сказал Андрей. — Ты просто понимаешь, что им нужно. И даёшь это.

— Я чувствую их. Как ты чувствуешь металл.

— Да. Только у тебя — растения.

Он записал что-то в блокнот. А потом пришло сообщение. Не Лёхе — Андрею. Андрей замер на секунду, глядя в пустоту, а потом прочитал вслух:

— «Способность „Агроном“ зафиксирована. Носитель: Алексей. Боги всегда помогают тем, кто верит в них».

Они переглянулись.

— Опять эти боги, — сказал Лёха. — Кто они такие?

— Не знаю, — ответил Андрей. — Но, кажется, они на нашей стороне.

---

Часть 70.3

Через месяц саженцы подросли настолько, что Лёха мог стоять рядом с ними и уже не казаться гигантом. Самые высокие доставали ему до пояса. С его способностью они росли быстрее — Андрей подсчитал, что через год, а не через несколько лет, можно будет собирать первый сок.

— Год, — сказала Маша. — Это всё ещё долго.

— Долго, — согласился Андрей. — Но у нас есть время. И у нас есть другие проекты.

Он развернул карту. Тень нашла на дальнем острове архипелага реку — широкую, с сильным течением и перепадом высоты в двадцать метров. Идеальное место для гидроэлектростанции.

— ГЭС, — сказал Андрей. — Это даст нам электричество. Много электричества. Для базы, для мастерских, для будущего завода.

— А телеграф?

— Телеграф — через год. Когда плантация даст резину. А пока — ГЭС.

— Я с вами, — сказал Лёха. — Только дайте мне закончить с саженцами.

— Ты теперь главный агроном, — улыбнулась Маша. — Тебе и карты в руки.

— Агроном, — повторил Лёха. — Звучит гордо.

— Звучит как работа, — поправил Андрей. — Но ты справишься.

Лёха посмотрел на плантацию. Двадцать саженцев, которые через год станут каучуковыми деревьями. А потом — ещё двадцать, и ещё. И когда-нибудь здесь будет целый лес. Лес, который свяжет острова.

Вечером он сидел у плантации и играл на гитаре. Саженцы слушали. Он знал, что они чувствуют: им нравилась музыка. Не потому что они понимали её — просто ритм совпадал с ритмом их роста.

Маша принесла ему ужин.

— Ты теперь разговариваешь с растениями?

— Нет. Просто играю.

— Это хорошо. Значит, ты не сошёл с ума.

— Пока нет.

Она села рядом. Они смотрели на закат, на саженцы, на океан внизу.

— Знаешь, — сказала она, — когда мы только попали сюда, я думала: мы умрём. Нас никто не найдёт. Мы сгинем на этом острове.

— А теперь?

— А теперь у нас плантация. И ГЭС. И телеграф. И мы.

— И мы, — повторил Лёха.

Она положила голову ему на плечо. Саженцы тихо шелестели листьями на ветру. Им нужно было ещё много воды и солнца, чтобы вырасти. Но у них было время. У них — тоже.

Конец семидесятой главы.

Том 5: Глава 71: Плантация

Часть 71.1

Прошёл ещё месяц. Плантация выросла.

Двадцать каучуковых деревьев стояли ровными рядами на южном склоне. С моей способностью они вымахали так, что самые высокие доставали мне до плеча. Листья были тёмно-зелёными, здоровыми, стволы начали набирать толщину. Ещё полгода — и можно будет делать первые насечки для сбора сока.

— Они красивые, — сказала Маша, когда мы обходили плантацию утром. — Как маленький лес.

— Через год здесь будет настоящий лес, — ответил я. — А потом — ещё один. И ещё. Мы засадим весь склон.

— Ты стал агрономом, Лёша. Кто бы мог подумать.

— Я сам не ожидал. Но мне нравится.

Я прикоснулся к одному из деревьев. Оно отозвалось — спокойно, довольно. Воды хватало, солнца хватало, почва была богатой. Я чувствовал, как сок течёт под корой — медленно, но уверенно.

— Через год, — сказал Андрей, подходя. — Тогда начнём делать кабель.

— А пока? — спросил я.

— А пока — ГЭС. Тень вернулась с дальнего острова. Река там идеальная. Широкая, быстрое течение, перепад метров двадцать. Турбину можно ставить.

— Когда выходим?

— Сначала — на архипелаг. В пещеру. Нужно создать турбину, генератор, лопасти. Всё, что потребуется для ГЭС. А потом — на дальний остров.

— Я с вами.

— А плантация?

— Плантация подождёт. Я нужен вам на острове — мало ли какие растения там встретятся. Может, найду что-то полезное.

Андрей кивнул.

— Тогда собирайся. Через три дня — отплытие.

---

Часть 71.2

Три дня пролетели быстро. Мы загрузили «Возвращение» инструментами, припасами, стройматериалами. В этот раз с нами шли не все — Большой, Тим, Молот и Тень. Рыжий оставался на «Основе» присматривать за хозяйством и за плантацией. Я показал ему, как поливать, как проверять почву, как защищать саженцы от ветра. Он кивал и записывал — Рыжий вообще стал много записывать в свой блокнот.

— Если что-то пойдёт не так — радио, — сказал я. — Я буду на связи.

— Не волнуйся, — ответил он. — Я землю чувствую. Не как ты, но чувствую.

— Тогда я спокоен.

Кай и Бабушка вернулись на «Надежду» — у них там были свои дела. Кай сказал, что деревенские начали сажать свои поля и спрашивают, когда приедет Лёха-агроном учить их. Я пообещал, что приеду, как только закончим с ГЭС.

Утро отплытия было ясным. Солнце только поднялось над океаном, вода была спокойной, ветер — попутным. Я стоял на палубе и смотрел, как удаляется «Основа». Плантация оставалась там — двадцать деревьев, которые будут расти без меня целый месяц. Я оставил им воду, удобрения, даже попрощался с каждым. Они поняли.

— Курс — на архипелаг, — сказал Андрей. — Сначала в пещеру. Нам нужно создать турбину, генератор, лопасти. Всё, что потребуется для ГЭС.

— А потом? — спросил Тим.

— А потом — на дальний остров. Но сначала — работа.

Мы шли до архипелага полдня. Знакомая гора, тёмный провал пещеры, пирс. База встретила нас тишиной — большинство деревенских были на «Основе» или на «Надежде». Только несколько человек остались присматривать за хозяйством.

— Завтра начинаем, — сказал Андрей. — Турбина, генератор, всё остальное. Это будет большой проект.

— Как всегда, — ответил я.

— Да. Как всегда.

---

Часть 71.3

Утро следующего дня началось с чертежей.

Андрей разложил на столе в мастерской схему турбины. Она была похожа на водяное колесо, но меньше и мощнее. Лопасти изогнутой формы должны были захватывать поток воды и вращать вал. От вала вращение передавалось на генератор — машину, которую Андрей проектировал уже давно.

— Турбина будет горизонтальной, — объяснял он. — Вода падает сверху, ударяет в лопасти, вал вращается. Просто и надёжно.

— А генератор? — спросил Молот.

— Генератор — это катушки медной проволоки и магниты. Когда вал вращается, магниты движутся относительно катушек, и в проволоке возникает ток. Принцип тот же, что у нашего генератора на «Основе», только мощнее.

— Насколько мощнее?

— Тот давал два киловатта. Этот должен дать двадцать.

Молот присвистнул.

— Двадцать киловатт. Это хватит на всю базу.

— И на будущий завод.

Работа закипела. Молот плавил железо для корпуса турбины. Большой ковал лопасти — каждую нужно было изогнуть под точным углом. Тим и я помогали с мехами и подавали инструменты. Тень работала над генератором — она лучше всех научилась наматывать катушки, ровно и плотно.

Андрей ходил между нами, проверял каждый узел, каждый шов. Его способность работала без остановки — он видел микротрещины раньше, чем они появлялись, и сразу указывал, где переделать.

— Здесь зазор великоват. Переклепай.

— Лопасть кривая. Нагрей и выправь.

— Меди мало. Нужно ещё две катушки.

К концу недели турбина была готова. Железный корпус, восемь изогнутых лопастей, вал на подшипниках. Генератор — медные катушки, магниты из магнитного железняка. Всё это лежало в мастерской, готовое к отправке.

— Завтра грузим на «Возвращение», — сказал Андрей. — И плывём на дальний остров.

— Наконец-то, — выдохнул Тим. — А то я уже думал, мы никогда не выйдем из пещеры.

— Строить ГЭС в пещере было бы странно, — усмехнулся я.

— Строить ГЭС вообще странно. Но мы это делаем.

— Мы много чего делаем. И это хорошо.

Вечером мы сидели в общей комнате. Маша перебирала травы для больницы, Лёха играл на гитаре, Андрей проверял последние расчёты. Завтра — на дальний остров. Новая река. Новая станция.

— Готовы? — спросил Андрей.

— Готовы, — ответили мы хором.

Конец семьдесят первой главы.

Том 5: Глава 72: Прибытие

Часть 72.1

Мы вернулись на архипелаг к вечеру.

«Возвращение» пришвартовалось у пирса, и мы начали разгрузку. Инструменты, припасы, стройматериалы — всё это перекочевало с корабля в пещеру, на базу. Рыжий, который оставался за старшего, уже подготовил мастерскую: горн гудел, Молот раздувал меха. Предстояло создать турбину для ГЭС — сложный механизм, который потребует всего нашего умения.

Но это — завтра.

— Сегодня — отдых, — сказал Андрей, когда последний ящик был внесён в пещеру. — Все устали. Завтра начнём.

— Отдых? — переспросил Тим. — Настоящий?

— Настоящий. Идите на пляж. Или в серебряную камеру. Или куда хотите. Завтра — работа.

Мы с Машей переглянулись. Я знал, куда она хочет. И она знала, что я знаю.

— Бухта Отдыха? — спросил я.

— Бухта Отдыха, — ответила она.

Мы взяли одеяло, флягу с водой, немного еды и пошли через пещеру. Знакомый маршрут: главный ход, поворот к медной ветке, серебряная камера — Лёха на ходу провёл рукой по стене, где ещё недавно отражался свет фонарей во время концерта. Потом — узкий ход, где пахло морем и солью.

И вот — свет. Дневной, яркий.

Бухта Отдыха встретила нас тишиной. Белый песок, прозрачная вода, скалы вокруг. Мы были здесь одни — никто больше не пошёл на пляж, все разбрелись по своим делам. Только мы. Только море, солнце и ветер.

— Красота, — сказала Маша. — Каждый раз как в первый.

— Я никогда не устану сюда приходить.

— Я тоже.

Мы расстелили одеяло на песке. Маша скинула ботинки и зашла в воду. Я смотрел на неё — тонкая, изящная, с распущенными волосами. Она плыла легко, уверенно, и вода стекала с её плеч, как жидкое стекло.

— Иди сюда! — крикнула она.

Я снял рубашку и зашёл в воду. Тёплая. Очень тёплая. Мы плавали вместе, ныряли, брызгались. Потом вышли на берег и легли на одеяло. Солнце грело кожу, волны тихо накатывали на песок.

— Хорошо, — сказала она.

— Да.

— Просто хорошо. Ничего не надо делать. Никуда не надо плыть. Просто лежать и смотреть на небо.

— И на тебя.

— И на меня, — она улыбнулась.

---

Часть 72.2

Мы лежали на песке, и я гладил её волосы. Они были мокрыми после купания и пахли солью. Маша прижалась ко мне, положила голову на плечо.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она.

— О чём?

— О том, что мы никогда не были просто парой. У нас всегда были проекты, стройки, экспедиции. Мы всё время что-то делали.

— Это плохо?

— Нет. Но иногда хочется просто... быть. Как сейчас. Без планов, без чертежей.

— Мы можем быть. У нас есть целый день.

— Целый день, — повторила она. — Это много.

— Это мало. Но мы успеем.

Я повернулся к ней. Она лежала на боку, подперев голову рукой, и смотрела на меня. Глаза у неё были тёмными, почти чёрными, но в солнечном свете в них появились золотистые искорки.

— Ты красивая, — сказал я.

— Ты говорил это сто раз.

— Скажу сто первый.

— Говори.

— Ты красивая. Самая красивая женщина на всех островах.

— На всех трёх.

— На всех трёх. И на всех, которые мы ещё найдём.

Она наклонилась и поцеловала меня. Легко, нежно — в уголок губ.

— А ты — мой, — сказала она.

— Твой. А ты — моя.

— Навсегда.

— Навсегда.

Мы снова поцеловались — теперь уже дольше. Я обнимал её, она прижималась ко мне, и песок был тёплым, и солнце грело, и океан шумел внизу. Мы целовались, а потом просто лежали, обнявшись, и молчали. Слова были не нужны.

Потом она села и начала расплетать волосы. Они спутались после купания, и она пыталась разобрать их пальцами.

— Дай помогу.

Я сел сзади и начал осторожно распутывать пряди. Медленно, чтобы не сделать больно. Её волосы были длинными, каштановыми, с выгоревшими на солнце прядями. Я пропускал их сквозь пальцы, и они стекали, как вода.

— Ты умеешь, — сказала она.

— У меня практика.

— Какая практика?

— Ты. Я уже год расплетаю тебе волосы.

— Год и три месяца.

— Ты считала?

— Я всё считаю.

Я закончил распутывать и просто гладил её по голове. Она закрыла глаза и замурлыкала — совсем как тогда, в нашем доме на «Основе».

— Ты моя, — сказал я.

— Твоя. А ты — мой. И я тебя никому не отдам.

— Я и не ухожу.

— Знаю. Но всё равно.

Она повернулась и поцеловала меня в плечо. Потом легла обратно, положив голову мне на колени.

— Давай так и останемся, — сказала она.

— Навсегда?

— Навсегда не получится. У нас завтра работа. Но сегодня — давай.

— Давай.

Мы лежали на песке, пока солнце не начало клониться к закату. Потом собрали одеяло и пошли обратно, в пещеру. Завтра — ГЭС. Турбина, плотина, генератор. Много работы.

Но сегодня — тишина. Покой. И мы вдвоём.

Конец семьдесят второй главы.

Конец пятого тома.

Том 6: Глава 73: Собрание

Часть 73.1

— Нам нужен новый кран.

Андрей сказал это на следующее утро после возвращения из Бухты Отдыха. Мы сидели в общей комнате базы — все, кто был на архипелаге. Большой, Тим, Молот, Тень, Маша и я. На столе лежали чертежи плотины, которые Андрей сделал за ночь.

— Тот кран, что стоит на «Возвращении», — продолжал он, — может поднимать две тонны. Этого хватит для обычных грузов. Но блоки для плотины будут весить по пять тонн каждый. Нужна грузоподъёмность в два с половиной раза больше.

— А почему блоки такие тяжёлые? — спросил Тим.

— Потому что плотина должна держать напор воды. Тысячи тонн воды. Если блоки будут маленькими, вода их снесёт. Нужны большие. Метр на метр на полметра — это около тонны. Но для основания плотины нужны блоки ещё больше — два метра на метр на метр. Это пять тонн.

— И как мы их поднимем? — спросил Большой.

— Новым краном. На бензиновом двигателе.

Все переглянулись. Бензиновый двигатель — это не пар, не дизель. Это то, что мы ещё не делали.

— Бензин мы получаем из нефти, — объяснил Андрей. — Его у нас немного, но для крана хватит. Бензиновый двигатель легче дизеля, проще в управлении. Он будет вращать лебёдку через редуктор.

— Редуктор? — переспросил Молот.

— Да. Система шестерён, которая понижает обороты и повышает крутящий момент. Двигатель крутится быстро, но слабо. Редуктор замедляет вращение и увеличивает силу. Как рычаг, только для вращения. Три шестерни разного диаметра — они передадут вращение от двигателя к лебёдке и увеличат крутящий момент в несколько раз. Двигатель будет работать на средних оборотах, а лебёдка — вращаться медленно, но с огромной силой.

— И сколько он сможет поднять?

— Пять тонн. Может, чуть больше. Этого хватит для самых больших блоков.

— А кран на «Возвращении»? — спросила Маша.

— Его мы заменим. Новый кран встанет на палубу «Возвращения». Он будет выше, мощнее. Стрела — из дуба с железной оковкой. Лебёдка — с цепью и храповиком. Двигатель — внизу, в машинном отделении. Вращение на лебёдку передаётся через вал и редуктор.

— А для погрузки на берегу? — спросил Большой. — Нам же нужно будет поднимать блоки не только с корабля.

— Для этого нужен второй кран. Строительный. Он будет стоять на берегу, у плотины. Тоже на бензиновом двигателе, но выше и мощнее. Мы доставим его на дальний остров по частям и соберём на месте.

— Два крана, — Молот покачал головой. — И бензиновые двигатели.

— Три двигателя, — поправил Андрей. — Ещё нужен грузовик.

— Грузовик?

— Да. Наземный транспорт. Чтобы возить блоки. Мы не можем таскать пятитонные блоки вручную. Нужна машина с кузовом. Как пикап, только больше. Двигатель — бензиновый, колёса — железные, с резиновыми шинами. Грузоподъёмность — пять тонн. Ровно один блок.

— Резиновые шины? — спросила Тень. — У нас же нет резины.

— Будет. На «Основе» есть дикие каучуковые деревья — те самые, с которых мы собирали сок для изоляции. Их немного, но на шины для одного грузовика хватит. Соберём сок, сварим резину, сделаем покрышки.

— А плантация?

— Плантация даст резину через год. Тогда сделаем шины для всего остального. А пока — используем то, что есть.

— Значит, у нас будет грузовик, — сказал Тим. — Настоящий.

— Да. И краны. И блоки. И плотина.

Андрей встал и подошёл к доске. Начал чертить.

— Смотрите. Блоки мы будем добывать прямо здесь, в пещере. Известняк мягкий, резать легче, чем гранит. Готовые блоки грузим на вагонетки, паровоз везёт их по узкоколейке к выходу из пещеры. У выхода блоки перегружаем на грузовик. Грузовик везёт их на пирс. Там новый кран «Возвращения» грузит блоки на корабль. И сам грузовик тоже грузится на корабль — он поедет с нами. На дальнем острове грузовик съезжает на берег и везёт блоки к месту строительства. Там мы собираем строительный кран — его мы тоже привезём по частям. И этим краном укладываем блоки в плотину.

— Целая логистическая цепочка, — сказала Маша. — Паровоз, грузовик, корабль, кран.

— Да. И каждый элемент должен работать. Если одно звено выпадет — всё встанет.

— Не выпадет, — сказал Молот. — Мы сделаем.

— Это наш следующий месяц, — продолжал Андрей. — Может, два. Сначала — краны и грузовик. Потом — нарезаем блоки. Потом — везём всё на дальний остров. И только тогда начинаем строить плотину.

— А турбина? — спросил я.

— Турбина — последней. Сначала — плотина, водоводы, затворы. Турбину и генератор поставим, когда всё остальное будет готово.

— Две турбины, — напомнил Молот. — Та, что мы сделали — тестовая. Для настоящей станции нужны две.

— Да. Две. Но их мы сделаем на месте. Из деталей, которые привезём с собой.

Все замолчали, осмысливая масштаб. Три бензиновых двигателя. Два крана. Грузовик. Сотни тонн камня. Плотина. Турбины. Это был самый большой проект, который мы затевали.

— Справимся? — спросил Тим.

— Справимся, — сказал Андрей. — У нас есть всё, что нужно. Металл, нефть, каучук, инструменты. И люди.

— Тогда завтра начинаем, — сказал я.

— Завтра. С бензинового двигателя.

Все начали расходиться. Маша задержалась у стола, разглядывая чертежи.

— Ты уверен? — спросила она тихо.

— В чём?

— Во всём. Краны, грузовик, плотина. Это же месяцы работы.

— Месяцы. Может, год. Но мы справимся.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

Она улыбнулась и взяла меня за руку.

— Тогда идём спать. Завтра много работы.

— Идём.

Мы поднялись в нашу комнату. За окном горели лампы базы. Где-то внизу Молот уже раздувал горн — он всегда начинал раньше всех. Завтра мы начнём новый проект. Самый большой из всех.

Но сегодня — тишина. И она рядом.

Конец семьдесят третьей главы.

Том 6: Глава 74: Двигатели

Часть 74.1

Бензиновый двигатель мы строили впервые.

Андрей разложил чертежи на верстаке — три листа, скреплённых льняной нитью. На первом был общий вид: четыре цилиндра, коленчатый вал, свеча зажигания. На втором — деталировка: поршни, клапаны, карбюратор. На третьем — редуктор для крана.

— Бензиновый двигатель работает иначе, чем дизель, — объяснял Андрей. — В дизеле топливо воспламеняется от сжатия. В бензиновом — от искры.

— Искры? — Тим нахмурился. — Как от костра?

— Почти. Электрическая искра. Мы сделаем свечу зажигания — два электрода с зазором. Когда ток проходит через зазор, проскакивает искра. Она поджигает смесь бензина и воздуха в цилиндре.

— А откуда берётся ток?

— От магнето. Это маленький генератор, который вращается вместе с двигателем. Он даёт искру точно в нужный момент.

Молот склонился над чертежом.

— Четыре цилиндра? Сколько сил?

— Около тридцати. Для кранов этого хватит. Двигатель будет работать на средних оборотах, а редуктор с большим передаточным числом превратит эти обороты в огромный крутящий момент. Кран будет поднимать пять тонн.

— А для грузовика?

— Для грузовика — дизель. Четырёхцилиндровый.

Все переглянулись. Дизель мы уже делали — на «Возвращении» стоял шестицилиндровый. Но для грузовика нужен был меньше.

— Грузовик будет возить пятитонные блоки по бездорожью, — объяснил Андрей. — Ему нужен крутящий момент на низких оборотах и плавная работа. Бензиновый двигатель для этого не годится — он слаб на низах. А дизель тянет как раз с низов. И дизельное топливо у нас уже есть — керосин из нефти.

— Почему четыре цилиндра, а не шесть, как на «Возвращении»?

— Шесть — это для корабля, где важна максимальная плавность. Четыре — это баланс между плавностью и простотой. Четыре цилиндра работают попарно: когда одна пара в рабочем ходе, вторая — в сжатии. Вал крутится ровно, без рывков. Пятидесяти лошадиных сил хватит, чтобы везти блок даже в гору.

Андрей раздал задания. Молот ковал блок цилиндров для бензинового двигателя — четыре отверстия в чугунной отливке. Тим точил поршни на токарном станке. Тень наматывала катушки для магнето — тонкая медная проволока, сотни витков. Большой выпиливал шестерни для редуктора — три штуки, разного диаметра.

Дизелем для грузовика занялись отдельно. Андрей сам отлил блок цилиндров — четыре цилиндра, меньше чем у корабельного, но с толстыми стенками. Поршни — массивные, с тяжёлыми шатунами. Топливный насос высокого давления — плунжерный, с ручным приводом для запуска. Коленчатый вал — кованый, с четырьмя коленами, развёрнутыми под девяносто градусов для баланса.

Я помогал всем понемногу — подавал инструменты, крутил меха, подносил заготовки. Маша работала в больнице, но каждый вечер приходила в мастерскую, садилась в углу и смотрела, как мы собираем двигатели.

— Ты как? — спросил я однажды вечером.

— Устала. Но это приятная усталость. Как после операции.

— Много пациентов?

— Молот обжёг руку. Тим порезал палец. Ничего серьёзного.

— А ты?

— А я в порядке. Правда.

Она улыбнулась. Я сел рядом с ней, и мы вместе смотрели, как Андрей собирает карбюратор — маленькую латунную коробочку с жиклёрами и поплавком.

— Красиво, — сказала она.

— Это карбюратор.

— Я не про него. Я про всё. Про то, что мы строим.

— Это только начало. Дальше — краны, грузовик, плотина.

— Знаю. Но это хорошее начало.

---

Часть 74.2

Первый бензиновый двигатель запустили через неделю.

Двигатель стоял на стенде в мастерской. Четыре цилиндра, магнето, карбюратор, выхлопная труба, уходящая в вентиляцию. Андрей залил бензин — тот самый, что мы получили из нефти, — и встал у рычагов.

— Пробный запуск. Всем отойти.

Мы отошли. Андрей крутнул маховик вручную. Двигатель чихнул — и заглох.

— Искра слабая. Увеличить зазор на свече.

Молот подогнул электрод. Вторая попытка — двигатель завёлся. Заработал ровно, без стуков, набирая обороты. Выхлопная труба выбросила облачко сизого дыма.

— Работает! — крикнул Тим.

— Работает, — выдохнул Андрей. — Тридцать лошадиных сил. Для кранов — идеально.

Он дал поработать минуту и заглушил. Проверил температуру, давление масла, зазоры. Всё было в норме.

— Теперь второй такой же, — сказал он. — И дизель для грузовика.

К концу второй недели оба бензиновых двигателя были готовы. Они стояли на верстаке — два одинаковых четырёхцилиндровых мотора, каждый по тридцать лошадиных сил. Молот и Андрей проверили их на стенде, отрегулировали карбюраторы, настроили зажигание.

Дизель для грузовика испытывали отдельно. Четыре цилиндра, массивный маховик, топливный насос. Андрей прокачал керосин, крутнул маховик — и двигатель завёлся с первого оборота. Звук был низким, раскатистым — не такой, как у бензинового.

— Слышите? — сказал Андрей. — Это крутящий момент. Четыре цилиндра работают попарно, вал крутится ровно. Грузовик сдвинется с места даже с полной загрузкой и не заглохнет на подъёме.

— Пятьдесят сил? — спросил Молот.

— Да. И весь этот момент доступен уже на малых оборотах. Дизель не боится нагрузки.

— Три двигателя, — подытожил Тим. — Два бензиновых, один дизельный.

— Готовы, — сказал Андрей. — Теперь — краны и грузовик.

---

Часть 74.3

Корабельный кран собирали прямо на «Возвращении».

Стрелу — дубовый брус с железной оковкой — подняли на палубу с помощью старого крана. Новый бензиновый двигатель установили в машинном отделении, соединили с лебёдкой через редуктор и вал. Цепь — толстая, из кованого железа, — намотали на барабан.

Первый блок для испытаний мы добыли тем же способом, что и всегда: вырезали в пещере, погрузили на вагонетку, довезли паровозом до выхода. От выхода до пирса — чуть больше ста метров. Пятитонный блок тащили вшестером на катках — брёвнах, которые подкладывали под него и перекатывали. Час работы, семь потов — но блок оказался на пирсе.

— В следующий раз это повезёт грузовик, — сказал Большой, вытирая пот.

— В следующий раз, — согласился я. — А пока — испытания.

Молот запустил двигатель. Лебёдка загудела, цепь натянулась. Крюк пополз вверх, утягивая за собой пятитонный блок.

— Пять тонн, — сказал Андрей, глядя на динамометр. — Он держит.

— Опускай, — скомандовал я.

Блок медленно опустился обратно на пирс. Кран работал ровно, без рывков. Двигатель не перегревался, редуктор не скрипел. Бензиновый мотор с редуктором давал ровно ту силу, что была нужна.

— Готово, — сказал Андрей. — Теперь строительный кран.

Строительный кран был сложнее. Его стрела должна была быть выше — метров пятнадцать, чтобы укладывать блоки в плотину. Двигатель — такой же бензиновый, но редуктор с большим передаточным числом для большего крутящего момента. Мы собирали его по частям в мастерской — станина, стрела, лебёдка, противовес. Потом разобрали и упаковали для перевозки на дальний остров.

Грузовик мы собирали три дня. Рама — из дубовых брусьев, скреплённых железными уголками. Кузов — деревянный, с откидными бортами. Кабина — открытая, с брезентовым верхом. Колёса — железные диски с резиновыми шинами. Четырёхцилиндровый дизельный двигатель — спереди, под капотом. Редуктор, карданный вал, задний мост.

— Красавец, — сказал Тим, когда грузовик выехал из мастерской.

Он действительно был красив. Неуклюжий, громоздкий, но настоящий. Первый автомобиль на островах. Я сел за руль, запустил дизель. Четыре цилиндра заработали ровно, двигатель загудел низко и мощно. Грузовик медленно покатился по дороге к пирсу.

— Работает! — крикнул я.

— Он едет! — заорал Тим, бегущий рядом.

Я нажал на тормоз — рычаг с деревянной колодкой, прижимающейся к колесу. Грузовик остановился. Дизель работал ровно, без перебоев.

— Теперь у нас есть транспорт, — сказал Андрей. — Завтра начинаем резать блоки.

Вечером мы сидели у костра. Грузовик стоял рядом с пирсом, краны ждали своей очереди. Три двигателя — два бензиновых для кранов, один четырёхцилиндровый дизельный для грузовика — были готовы к работе.

— Мы сделали три двигателя, — сказала Маша.

— И два крана. И грузовик.

— И это только начало.

— Да. Но самое сложное — начать. Дальше — проще.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

Она улыбнулась и поцеловала меня в щёку. Завтра — новые блоки. Новые рейсы. Новые постройки.

Но сегодня — тишина. Покой. И мы вместе.

Конец семьдесят четвёртой главы.

А что вы хотите чтобы было в этом ранобэ пишите в комментариях, читаю ВСЕ.

Том 6: Глава 75: Блоки

Часть 75.1

Канатную пилу мы строили неделю.

Идею Андрей придумал, когда понял, что клиньями и кувалдами мы будем резать блоки до следующего года. Нужен был способ быстрее, ровнее, механизированнее. И он вспомнил про канатную пилу — технологию, которую использовали на Земле для резки мрамора и известняка.

— Принцип простой, — объяснял он. — Стальной канат, замкнутый в петлю, движется по шкивам. В зону реза подаётся вода с кварцевым песком. Песок трёт породу, канат направляет. Получается ровный пропил.

— А почему именно песок? — спросил Тим.

— Потому что песок твёрже известняка. Кварц царапает породу, крошит её в пыль. Канат сам по себе известняк не режет — он просто носит песок. Это как пила, у которой зубья — песчинки.

— И сколько времени уходит на один рез?

— Вертикальный — несколько часов. Горизонтальный — ещё столько же. Но зато мы можем резать несколько блоков одновременно.

Стальной канат мы сделали из той же проволоки, что использовали для телеграфа. Свили несколько жил вместе, получили гибкий трос диаметром пять миллиметров. Шкивы отлили из чугуна — два больших колеса на подшипниках. Привод — от паровой машины, которую мы сняли с лесопилки на «Основе» и привезли на архипелаг.

Раму для пилы сварили из железных балок — прочную, устойчивую. На раме закрепили шкивы, натянули канат. Подача песка — через бункер с водой: вода смывает песок в зону реза, и он равномерно распределяется по канату.

— Готово, — сказал Андрей. — Завтра пробный рез.

— Ещё кое-что, — сказала Маша. Она принесла стопку ткани — прямоугольные лоскуты, сшитые в несколько слоёв. — Респираторы. В пещере будет пыльно. Дышать известковой пылью вредно.

— Респираторы? — я взял один, повертел в руках. — Выглядят как повязки.

— Это не просто повязки. Я пропитала ткань маслом. Пыль прилипает к маслу и не проходит в лёгкие. Наденьте.

Мы надели. Дышать было трудновато, но терпимо. Зато пыль оставалась снаружи.

— Теперь точно готовы, — сказал Андрей. — Завтра пробный рез.

---

Часть 75.2

Первый рез сделали в дальней камере пещеры. Здесь известняк был мягким, однородным — идеально для испытаний.

Мы пробурили два отверстия в стене — верхнее и нижнее. Пропустили канат, соединили его в петлю, натянули. Запустили паровую машину. Шкивы завращались, канат пришёл в движение — сначала медленно, потом быстрее.

— Подавай песок! — крикнул Андрей.

Я открыл бункер. Вода с песком потекла в зону реза. Канат зашипел, вгрызаясь в породу. Облако известковой пыли поднялось в воздух — но респираторы держали. Я чувствовал только лёгкий запах масла и слышал, как канат режет камень.

— Работает! — крикнул Тим сквозь респиратор.

Канат медленно, но верно уходил вглубь стены. Через час вертикальный рез был готов — ровный, как по линейке. Мы перенесли канат на горизонтальный рез. Ещё час — и первый блок отделился от стены.

Это был идеальный параллелепипед: метр на метр на полметра. Ровные грани, острые углы. Я провёл ладонью по поверхности — гладкая, как отшлифованная.

— Первый блок, — сказал Андрей. — Теперь таких нужно двести.

— Двести сорок, — поправил Молот. — Я считал.

— Двести сорок блоков, — согласился Андрей. — По два-три часа на каждый. Если работать круглосуточно — управимся за месяц.

— А мы будем работать круглосуточно? — спросил я.

— Будем. В две смены. Днём — одна бригада, ночью — другая. Пила может работать без остановки.

Так мы и сделали. Разбили команду на две смены. В первую входили я, Большой и Тим. Во вторую — Молот, Рыжий и Тень. Андрей работал в обе — он следил за механизмом и проверял качество каждого блока. Маша следила за респираторами — меняла масляную пропитку, стирала ткань, выдавала новые тем, у кого старые износились.

Через неделю у нас было тридцать блоков. Через две — семьдесят. Через три — сто двадцать. Они лежали ровными рядами у выхода из пещеры, ожидая отправки.

---

Часть 75.3

Грузовик показал себя отлично. Четырёхцилиндровый дизель тянул пятитонные блоки как пушинки. Я загружал блок краном в кузов — тот самый новый кран, что мы поставили на «Возвращение», — и вёз на пирс.

Первое время я ездил медленно, боялся, что грузовик перевернётся или заглохнет. Но дизель работал ровно, рама держала, шины не пробивались. Через неделю я уже гонял по дороге к пирсу с ветерком — насколько это возможно с пятитонным блоком в кузове.

— Ты стал водителем, — сказала Маша, когда я подъехал к пирсу с очередным блоком.

— Я стал тем, кто возит камни.

— Ты стал тем, кто строит.

— Это лучше.

Она улыбнулась. Я вышел из кабины, и мы вместе смотрели, как корабельный кран поднимает блок и опускает его в трюм «Возвращения». Десять блоков за рейс — ровно пятьдесят тонн. Кран справлялся, дизель «Возвращения» справлялся.

К концу месяца у нас было двести сорок блоков. Ровные, прочные, готовые к отправке. И грузовик, загруженный последним блоком, стоял на палубе «Возвращения» — он тоже отправлялся на дальний остров.

— Завтра — плавание, — сказал Андрей. — Повезём блоки на место.

— А потом?

— Потом — подготовка площадки для строительного крана. Нужно выровнять место, уложить фундамент, собрать кран с противовесом. И только потом начнём укладывать блоки в плотину.

— А когда турбины?

— Турбины — после плотины. Водоводы, затворы, машинный зал — всё по порядку.

— Месяцы работы, — сказал я.

— Месяцы. Но теперь у нас есть блоки, краны и грузовик. Мы готовы.

Вечером мы сидели у костра. Двести сорок блоков лежали на пирсе и в трюме «Возвращения». Пила всё ещё работала — она резала запасные блоки на случай боя.

Маша сидела рядом со мной. Я обнимал её за плечи.

— Ты устал, — сказала она.

— Немного.

— Завтра — снова в море.

— Да. Но теперь мы везём не просто груз. Мы везём плотину.

— Ты гордишься?

— Да. Очень.

Она положила голову мне на плечо. Завтра — новый рейс. Новый остров. Новая стройка.

Но сегодня — тишина. Покой. И мы вместе.

Конец семьдесят пятой главы.

Том 6: Глава 76: Пирс

Часть 76.1

«Возвращение» вышло из бухты на рассвете.

Трюм был забит блоками — десять штук, пятьдесят тонн. Грузовик, закреплённый на палубе, тихо покачивался в такт волнам. В этот рейс вместе с основной командой шли несколько деревенских с «Надежды», которые вызвались помочь со стройкой. Кай сказал, что молодёжь хочет учиться, и прислал шестерых — пять парней и одну девушку.

Девушку звали Алиса. Она стояла у борта, когда Лёха вышел на палубу — невысокая, с длинными русыми волосами, заплетёнными в две косы. Веснушки на носу. Глаза — светло-карие, почти золотые на солнце. Она смотрела на океан и хмурилась.

— Ты Алиса? — спросил Лёха. — С «Надежды»?

— Да, — она повернулась, окинула его быстрым взглядом. — А ты тот, кто с растениями?

— Он самый.

— Кай говорил, что ты их чувствуешь.

— Правда. Могу показать.

— Не сейчас, — она отвернулась к океану. — Я занята.

Лёха проследил её взгляд. Она смотрела на воду, но как-то слишком сосредоточенно — как будто специально отводила глаза. Он усмехнулся про себя и пошёл в рубку. Кажется, новенькая была не из болтливых.

---

Часть 76.2

В рубке было тихо. Лёха взял гитару и начал перебирать струны — тихо, задумчиво. Мелодия была простой, всего три аккорда, но успокаивала.

Дверь приоткрылась. Алиса стояла на пороге.

— Можно? — спросила она.

— Заходи.

Она вошла и села в углу — подальше от Лёхи. Смотрела в окно, но он чувствовал: она слушает. Он продолжал играть.

Через несколько минут она сказала, не поворачивая головы:

— Неплохо.

— Спасибо.

— Я не говорила, что мне нравится. Просто констатировала факт.

— Конечно, — Лёха улыбнулся. — Просто факт.

Она бросила на него быстрый взгляд — и снова отвернулась. Но он успел заметить, как дёрнулся уголок её губ. Почти улыбка.

---

Часть 76.3

К полудню «Возвращение» подошло к дальнему острову. Знакомая бухта, скалы, река, падающая с уступа. Началась разгрузка. Корабельный кран поднимал пятитонные блоки и опускал их на берег. Грузовик съехал на песок — Лёха сел за руль и повёл его к месту будущей плотины. Алиса, не спрашивая разрешения, забралась в кабину следом.

— Ты чего? — спросил он.

— Хочу посмотреть, как ты водишь.

— Не доверяешь?

— Проверяю.

Он усмехнулся и завёл двигатель. Грузовик покатился по песку. Алиса держалась за поручень и внимательно следила за дорогой.

— Нормально водишь, — сказала она через некоторое время.

— Спасибо.

— Я не хвалила. Просто сказала.

— Конечно.

Она замолчала. Но когда грузовик подпрыгнул на камне и её качнуло в сторону Лёхи, она не отдёрнулась сразу. Задержалась на секунду дольше, чем нужно. А потом резко выпрямилась и уставилась в окно.

Лёха сделал вид, что не заметил.

---

Часть 76.4

К вечеру все десять блоков были разгружены. Команда разбила лагерь на берегу — палатки, костёр, навес для инструментов. Алиса сидела у костра чуть поодаль от остальных и смотрела на огонь.

Лёха взял гитару и сел неподалёку. Он не смотрел на неё — просто играл. Тихая мелодия плыла над лагерем.

Через некоторое время Алиса встала, подошла ближе. Села рядом — не вплотную, но ближе, чем сидела в рубке.

— Это та же мелодия, — сказала она.

— Да. Я её ещё не закончил.

— Закончи.

— Когда-нибудь.

Она помолчала. Потом сказала:

— Я подожду.

И это было самое прямое, что она сказала за весь день.

Лёха улыбнулся и продолжил играть. Где-то у соседнего костра Андрей и Маша смотрели на них и улыбались. Кажется, у их музыканта начиналась новая песня — медленная, осторожная, но настоящая.

Конец семьдесят шестой главы.

Том 6: Глава 77: Плотина

Часть 77.1

Утро началось с разметки.

Андрей стоял на берегу реки с блокнотом и колышками. Он уже нанёс на карту контур будущей плотины — двести сорок блоков должны были лечь в основание, перегородив ущелье. Но прежде чем укладывать первый блок, нужно было подготовить площадку.

— Сначала — выравнивание, — сказал он. — Снимаем верхний слой грунта до скального основания. Потом — опалубка и бетонная подушка.

— Бетон? — переспросил Тим. — У нас есть бетон?

— Будет. У нас есть всё, что нужно: известняк, вулканический пепел, песок, щебень. Известь из известняка — связующее. Пепел — добавка для прочности. Песок и щебень — заполнители. Смешиваем с водой — получаем бетон. Римляне так строили, и их причалы стоят до сих пор.

— А вулканический пепел? Где мы его возьмём?

— На главном острове архипелага. Там потухший вулкан, и пепла там — горы. Мы привезли несколько бочек ещё в прошлый рейс.

Работа закипела. Большой и Рыжий снимали дёрн и рыхлый грунт, добираясь до скалы. Тим и Молот месили бетон в большой яме — известь, пепел, песок, щебень, вода. Лёха подвозил компоненты на грузовике. Алиса работала рядом с ним — молча, но старательно.

— Ты раньше месила бетон? — спросил Лёха.

— Нет, — она даже не подняла головы. — Но это не сложно. Песок, зола, камни. Мешай — и всё.

— Вообще-то это не зола, а вулканический пепел.

— Какая разница?

— Большая. Пепел реагирует с известью и твердеет под водой.

— Тогда хорошо, что я не спутала.

Она продолжала месить, но Лёха заметил: она старается работать быстрее, чем обычно. Как будто хотела доказать, что не хуже остальных.

К полудню площадка была готова. Ровная скальная поверхность, очищенная от грунта. Андрей выставил опалубку — деревянные щиты, сколоченные тут же на берегу. Залили первый слой бетона — двадцать сантиметров. Тим трамбовал его деревянным брусом, выгоняя воздух.

— Теперь ждать, — сказал Андрей. — Бетон должен схватиться. Три дня — и можно укладывать блоки.

— Три дня? — Большой вытер пот. — А что мы будем делать эти три дня?

— Готовить блоки. Подвозить их к месту стройки. И собирать строительный кран.

---

Часть 77.2

Строительный кран собирали на скале над рекой. Место выбрали так, чтобы стрела доставала до любого угла будущей плотины. Станина — массивная, из железных балок, закреплённых болтами к скале. Стрела — дубовая, с железной оковкой, пятнадцать метров в высоту. Противовес — три пятитонных блока, уложенных на заднюю платформу.

— Сейчас самое важное — баланс, — объяснял Андрей. — Если кран перевесит, он рухнет. Если противовес слишком лёгкий — стрела упадёт вперёд. Нужно точно рассчитать вес.

— А ты рассчитал? — спросил Молот.

— Да. Три блока по пять тонн — пятнадцать тонн противовеса. Максимальный груз на стреле — пять тонн. С запасом по рычагу — хватит.

Бензиновый двигатель установили на станине, соединили с лебёдкой через редуктор. Запустили — лебёдка загудела, цепь натянулась. Крюк пополз вверх.

— Работает, — сказал Андрей. — Теперь будем укладывать блоки.

К вечеру третьего дня бетонная подушка затвердела. Андрей проверил её анализом — прочность достаточная. Можно было начинать.

Первый блок подняли краном и осторожно опустили на бетонное основание. Он лёг ровно, без перекосов. Андрей проверил уровнем — идеально.

— Первый блок на месте, — сказал он. — Теперь — второй.

Второй блок лёг рядом. Потом третий. Потом ещё и ещё. К вечеру первый ряд был готов — десять блоков, ровной линией перегородивших ущелье.

— Двести тридцать осталось, — сказал Лёха.

— Двести тридцать, — согласился Андрей. — Но первый ряд — самый важный. Дальше будет легче.

---

Часть 77.3

Прошла неделя. Плотина росла.

Каждый день «Возвращение» уходило за новой партией блоков и возвращалось к вечеру. Грузовик возил их от пирса до стройки. Строительный кран поднимал и укладывал в ряды. Бетон схватывался, блоки ложились ровно.

Алиса работала наравне со всеми. Она месила бетон, подносила инструменты, помогала с опалубкой. И всё это — молча, с сосредоточенным лицом. Лёха иногда ловил её взгляд — она смотрела на него, но тут же отводила глаза.

Однажды вечером, когда все сидели у костра, она села рядом с ним — не вплотную, но ближе, чем обычно.

— Ты устал? — спросила она.

— Немного.

— Я принесла тебе чай. — Она протянула кружку. — Не потому что забочусь. Просто мимо шла.

— Конечно, — Лёха взял кружку. — Просто мимо шла.

Она фыркнула и отвернулась. Но когда он отпил чай, она чуть улыбнулась — уголками губ.

Андрей сидел у другого костра с Машей и смотрел на них.

— Она колючая, — сказала Маша.

— Цундере, — ответил Андрей. — Говорит одно, чувствует другое.

— Ты откуда такие слова знаешь?

— С Земли. Там были книги. И аниме.

— Аниме?

— Забудь.

Маша улыбнулась и прижалась к нему.

К концу второй недели плотина поднялась на три метра. Шестьдесят блоков легли в основание и стены. Впереди было ещё много работы — сто восемьдесят блоков, водоводы, затворы, турбины. Но первый шаг был сделан.

— Завтра продолжаем, — сказал Андрей. — А сегодня — отдых.

Команда разошлась по палаткам. Лёха взял гитару и сел у костра. Алиса села рядом — молча, как всегда. Он начал играть ту самую мелодию, которую ещё не закончил.

— Ты так и не дописал, — сказала она.

— Не дописал.

— Допиши.

— Когда-нибудь.

— Я подожду.

Он улыбнулся и продолжил играть. Где-то в темноте шумела река, которую они скоро перегородят. Но сегодня она просто шумела. И это было хорошо.

Конец семьдесят седьмой главы.

Том 6: Глава 78: Водоводы

Часть 78.1

Плотина росла с каждым днём.

К концу третьей недели она поднялась на шесть метров — сто двадцать блоков легли в основание и стены. Ущелье сужалось, и с каждым рядом блоков кладка шла быстрее. Строительный кран работал без остановки — бензиновый двигатель гудел с утра до ночи, лебёдка поднимала блоки, Молот и Большой направляли их на место.

Но Андрей думал о другом. Плотина — это только половина дела. Вода должна не просто накопиться в водохранилище — она должна попасть на турбины. Для этого нужны водоводы.

— Трубы, — сказал он на утреннем совещании. — Две трубы, по одной на каждую турбину. Пройдут сквозь тело плотины, от верхнего уровня к нижнему. По ним вода пойдёт под напором.

— Какого диаметра? — спросил Молот.

— Полметра. Может, чуть больше. Сталь, клёпаная, как котлы. Стенки — пять миллиметров, давление будет высокое.

— Сколько метров?

— От верхнего водозабора до турбин — около десяти метров по вертикали. Сами трубы — метров двенадцать, с учётом наклона.

Молот кивнул. Стальные трубы он клепал для паровых машин — технология знакомая. Только здесь масштаб другой.

— Ещё нужны затворы, — продолжал Андрей. — Механизмы, которые перекрывают воду. Поставим перед турбинами и на водозаборе. Если нужно остановить турбину — перекрываем подачу.

— Затворы — это как заслонки? — спросил Тим.

— Да. Железные щиты, которые опускаются и поднимаются. Привод ручной, с редуктором. Я уже набросал чертежи.

Работа разделилась. Молот и Большой взялись за трубы — резали стальные листы, сворачивали в цилиндры, клепали швы. Тим и Лёха помогали с мехами и подавали заклёпки. Тень работала над затворами — вытачивала направляющие, подгоняла щиты.

Алиса работала со всеми. Она больше не держалась особняком — втянулась в общее дело. Лёха иногда ловил её взгляд — она смотрела на него, но тут же отворачивалась. Он уже привык и не обижался.

— Трубы готовы, — доложил Молот через четыре дня. — Две штуки, по двенадцать метров. Осталось установить.

— Завтра, — сказал Андрей. — Сначала — водозабор.

---

Часть 78.2

Водозабор делали в верхней части плотины. Два отверстия в кладке — квадратные, полметра на полметра каждое. От них трубы уходили вниз, сквозь тело плотины, к месту, где будут стоять турбины.

Установка труб — дело тонкое. Их нужно было уложить под точным углом, чтобы вода шла самотёком, без завихрений. Андрей проверял каждый стык, каждый градус наклона.

— Здесь зазор, — сказал он, указывая на соединение. — Вода под давлением найдёт любую щель. Переклепать.

Молот переклепал. Андрей проверил снова — зазора нет.

Затворы установили перед турбинными нишами. Железные щиты на направляющих, с ручным приводом через редуктор. Механизм был простым: крутишь рычаг — щит опускается, перекрывая воду. Поднимаешь — вода идёт.

— Испытываем, — сказал Андрей.

Молот опустил затвор. Щит вошёл в пазы ровно, без заеданий. Поднял — так же ровно.

— Работает.

— Теперь второй.

Второй затвор работал так же. Оба механизма были готовы.

— Теперь осталось дождаться воды, — сказал Андрей. — Когда плотина будет готова, мы перекроем реку. Вода начнёт накапливаться в водохранилище. Когда уровень поднимется до водозабора — откроем затворы и запустим турбины.

— А когда это будет? — спросил Тим.

— Месяц. Может, два. Сначала — закончить плотину.

---

Часть 78.3

К концу месяца плотина поднялась на полную высоту. Двести сорок блоков легли в стены, перегородив ущелье. Водоводы были готовы, затворы ждали своего часа. Турбинные ниши пустовали — но это пока.

Андрей стоял на гребне плотины и смотрел вниз. Река текла через временный проран — узкий проход, который оставили специально, чтобы вода не накапливалась раньше времени. Завтра его закроют последними блоками.

— Красиво, — сказала Маша, подходя.

— Да. Красиво.

— Ты устал.

— Немного. Но это приятная усталость.

— Завтра — перекрытие?

— Да. Закроем проран, и вода начнёт накапливаться. Через несколько дней водохранилище наполнится до водозабора. Тогда — первый запуск.

— Ты волнуешься?

— Нет. Я проверил всё. Бетон схватился, блоки лежат ровно, трубы герметичны. Плотина выдержит.

— Я не про плотину. Я про тебя.

Он посмотрел на неё.

— Я в порядке. Правда.

Она взяла его за руку. Они стояли на гребне плотины, глядя на реку, которая скоро станет озером.

---

Часть 78.4

Вечером они ушли вдвоём.

Лагерь затихал. Костры догорали, команда расходилась по палаткам. Лёха сидел с гитарой у огня, Алиса — рядом с ним, как всегда молчаливая. Никто не заметил, как Андрей и Маша поднялись по склону и скрылись за деревьями.

Они вышли к небольшой поляне над рекой. Отсюда плотина была видна как на ладони — тёмная стена, перегородившая ущелье. Вода в будущем водохранилище ещё не поднялась, но уже скапливалась у основания.

— Здесь хорошо, — сказала Маша.

— Да. Тихо.

Они сели на поваленное дерево. Маша прижалась к Андрею, он обнял её за плечи.

— Помнишь наш первый год? — спросила она.

— Помню. Дом, печь, маяк.

— Мы тогда думали, что это предел. Что больше ничего не сможем построить.

— А теперь плотина.

— И турбины. И грузовик. И три корабля.

— И ещё плантация, — добавил Андрей. — И телеграф скоро будет.

— Ты никогда не остановишься.

— Нет. Но теперь у меня есть ты. И это главное.

Она подняла голову и посмотрела на него. В сумерках её глаза казались совсем тёмными, но он знал каждый оттенок.

— Ты изменился, — сказала она.

— В чём?

— Раньше ты говорил только о работе. О балках, о нагрузках, о прочности. А теперь...

— А теперь?

— Теперь ты говоришь обо мне. О нас.

— Потому что это важно.

— Важнее плотины?

— Важнее всего.

Она улыбнулась — той самой редкой улыбкой, которая делала её лицо совсем юным. Он наклонился и поцеловал её. Медленно, нежно — как в первый раз.

— Ты моя, — сказал он.

— Твоя. А ты — мой.

— Навсегда.

— Навсегда.

Они сидели на поваленном дереве, обнявшись, и смотрели, как звёзды загораются над горами. Внизу шумела река, которую они скоро приручат. Но сегодня она просто шумела. И это было хорошо.

— Завтра — перекрытие, — сказал Андрей.

— Завтра. А сегодня — мы.

— Да. Сегодня — мы.

Она положила голову ему на плечо. Он гладил её волосы. В темноте, над рекой, они были вдвоём. И этого было достаточно.

Конец семьдесят восьмой главы.

Том 6: Глава 79: Перекрытие

Часть 79.1

Утро перекрытия началось с каши.

Настоящей, горячей, сваренной на костре из ячменя, который Лёха лично отобрал на плантации. Маша добавила сушёных ягод и каплю мёда — дикого, из лесного улья, который Тень нашла неделю назад. Пахло так, что даже Молот, обычно молчаливый, сказал: «Это лучший завтрак за последние полгода».

— Ешьте, — сказала Маша. — Сегодня тяжёлый день.

— Тяжёлый и важный, — добавил Андрей. — Перекрываем проран. Последние блоки — и вода начнёт накапливаться.

— А если плотина не выдержит? — спросил Тим.

— Выдержит. Я проверил каждый шов, каждый блок. Бетон схватился, трубы герметичны. Плотина простоит сто лет.

— А через сто лет?

— Через сто лет пусть следующие инженеры думают.

Тим улыбнулся. Все улыбнулись. Даже Алиса, которая сидела рядом с Лёхой и, как обычно, делала вид, что ей всё равно. Но свою кашу она съела быстрее всех.

После завтрака Лёха взял гитару и наиграл короткую, бодрую мелодию — что-то вроде марша. Тим подхватил на флейте. Большой начал притопывать ногой. Молот хлопнул в ладоши. И на несколько минут лагерь превратился в маленький оркестр — нестройный, но весёлый.

— Это чтобы взбодриться, — сказал Лёха.

— Помогло, — сказал Андрей. — Теперь — работать.

---

Часть 79.2

Проран закрывали вручную.

Временный проход в теле плотины был узким — всего полтора метра. Через него река уходила вниз, не давая водохранилищу наполниться раньше времени. Теперь этот проход нужно было заложить последними блоками.

Строительный кран поднимал первый блок. Андрей стоял на гребне и командовал:

— Левее. Ещё левее. Опускай.

Блок вошёл в проём ровно, как зуб в челюсть. Молот и Большой закрепили его бетоном. Следом — второй блок. Третий. Четвёртый.

Река начала захлёбываться. Вода, которая раньше свободно уходила в проран, теперь билась о свежую кладку, пенилась, искала выход. Но выхода не было.

— Последний блок, — сказал Андрей.

Кран опустил пятый блок. Он лёг точно на место, запечатав проран. Река взревела, ударилась о стену — и отступила.

Тишина. Только вода шумела, разбиваясь о камни внизу. Но через плотину она больше не шла. Она накапливалась.

— Готово, — сказал Андрей. — Проран закрыт.

И тут все закричали. Тим первым, потом Большой, потом Молот, потом Лёха. Они кричали и хлопали друг друга по плечам. Алиса молча стояла рядом с Лёхой и улыбалась — не скрывая, открыто. Впервые за всё время.

Маша подошла к Андрею.

— Ты сделал это.

— Мы сделали.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

Она поцеловала его — быстро, но крепко. Лёха свистнул. Тим зааплодировал. Даже Тень, стоявшая в стороне, чуть улыбнулась.

---

Часть 79.3

К вечеру водохранилище начало наполняться.

Вода прибывала медленно, но верно. Река, которую перегородили, текла теперь в новый бассейн — широкий, глубокий, окаймлённый скалами. Андрей стоял на гребне и смотрел, как зеркало воды поднимается всё выше.

— К утру дойдёт до водозабора, — сказал он. — Тогда — первый запуск.

— А сегодня? — спросила Маша.

— Сегодня — праздник.

Праздник устроили прямо на гребне плотины. Расстелили одеяла, принесли еду — всё лучшее, что было в запасах. Лёха играл на гитаре. Тим — на флейте. Молот притащил барабан, который сколотил из старой бочки. Большой подпевал. Даже Тень, обычно незаметная, вышла к костру и запела — низким, глубоким голосом. Все замерли. Никто не знал, что она умеет петь.

— Ты никогда не пела раньше, — сказал Лёха.

— Не было повода, — ответила Тень.

— А теперь?

— Теперь есть.

Алиса сидела рядом с Лёхой. Он играл, она слушала. Когда мелодия стала тише, она сказала:

— Ты так и не дописал.

— Допишу. Сегодня.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Он начал играть — ту самую мелодию, которую вёл уже несколько недель. Три аккорда, простая гармония. Но теперь она звучала иначе — законченно. Последние ноты упали в тишину, и Алиса сказала:

— Вот. Теперь дописал.

— Тебе нравится?

— Нравится, — она помолчала. — Но я не буду повторять.

— Не надо. Я и так запомнил.

Она чуть покраснела и отвернулась. Но руку не отдёрнула, когда он случайно коснулся её пальцев.

---

Часть 79.4

Андрей и Маша ушли с праздника раньше всех.

Они спустились к реке ниже плотины. Здесь вода ещё текла — остатки прорана, ручейки, пробивающиеся сквозь камни. Но скоро и они иссякнут.

— Здесь тихо, — сказала Маша.

— Да. Хорошо.

Они сели на большой валун. Маша сняла ботинки и опустила ноги в воду — холодную, чистую.

— Помнишь наш первый ручей на «Основе»? — спросила она.

— Помню. Я тогда пил, пока живот не заболел.

— А я тогда ещё не знала, что ты существуешь.

— А теперь?

— А теперь ты — моё. И я тебя никому не отдам.

— Я и не ухожу.

— Знаю.

Она прижалась к нему. Он обнял её. Вода журчала внизу, звёзды загорались над горами. Где-то наверху Лёха всё ещё играл на гитаре, и музыка долетала до них, смешиваясь с шумом реки.

— Знаешь, что я хочу? — сказала Маша.

— Что?

— Я хочу, чтобы этот момент никогда не заканчивался.

— Он не закончится. Мы запомним его.

— Ты запомнишь?

— Я всё запоминаю. Каждый блок, каждый шов, каждый твой поцелуй.

— Это много.

— У меня хорошая память.

Она засмеялась и поцеловала его. Долго, нежно. Потом ещё раз. И ещё.

— Это чтобы запомнил получше, — сказала она.

— Запомнил.

Они сидели на камне, обнявшись, пока луна не поднялась над горами. Потом встали и пошли обратно — к лагерю, к друзьям, к будущему.

Завтра — первый запуск.

Конец семьдесят девятой главы.

Том 6: Глава 80: Запуск

Часть 80.1

Вода поднялась к рассвету.

Андрей проснулся раньше всех. Он стоял на гребне плотины и смотрел, как зеркало водохранилища подбирается к водозабору. Ещё пара часов — и уровень достигнет труб. Тогда можно открывать затворы.

Солнце поднималось над горами, окрашивая воду в золотой. Птицы пели в лесу. Где-то в лагере потрескивал костёр — Маша уже встала и готовила завтрак.

Он не услышал шагов — только почувствовал, как тёплые руки обвили его со спины. Маша прижалась щекой к его спине, и он ощутил её дыхание через ткань рубашки.

— Не спится? — спросила она тихо.

— Не спится. Сегодня — запуск.

— Ты волнуешься?

— Нет. Я проверил всё. Но внутри что-то дрожит.

— Это предвкушение. Хорошее чувство.

Он положил ладони поверх её рук. Она прижалась крепче.

— Я принесла чай, — сказала она. — Но он остынет, пока ты стоишь.

— Чай подождёт. Ты — нет.

Она тихо засмеялась. Они стояли так, на гребне плотины, глядя на воду, которая скоро даст им электричество. Но сейчас это было неважно. Сейчас были только её руки, обнимающие его, и её дыхание, и её тепло.

— Помнишь нашу первую плавку? — спросила она. — Ты тогда тоже не спал.

— Помню. Первая плавка, первый кирпич, первый корабль. Каждый раз — как в первый раз.

— Это потому что ты строишь. Это твоё.

— Наше.

— Наше, — согласилась она.

Через час лагерь проснулся. Все собрались у плотины — Большой, Тим, Молот, Тень, Лёха, Алиса. Даже деревенские, которые помогали со стройкой, вышли посмотреть. Сегодня был день, ради которого они работали месяцы.

— Ну что, — сказал Андрей. — Запускаем.

---

Часть 80.2

Он подошёл к первому затвору. Железный щит, закрывающий водовод, ждал своего часа. Андрей взялся за рычаг редуктора. Молот встал рядом — на всякий случай.

— Открываю.

Рычаг повернулся. Шестерни загудели. Затвор медленно пополз вверх. И вода пошла.

Сначала — тонкая струйка. Потом — поток. Потом — ревущий вал, который ударил в лопасти турбины. Турбина дрогнула, завращалась — сначала медленно, потом быстрее. Вал передал вращение на генератор. Генератор загудел.

Андрей смотрел на приборы. Напряжение росло — десять вольт, двадцать, пятьдесят, сто. Лампа, подключённая к генератору, зажглась — сначала тускло, потом ярко.

— Работает! — крикнул Тим.

— Первая турбина запущена, — сказал Андрей. — Теперь вторая.

Второй затвор открыли так же. Вторая турбина завращалась, второй генератор дал ток. Две лампы горели ровным, ярким светом. Двадцать киловатт мощности — достаточно для всей базы на архипелаге.

— Мы сделали это, — сказала Маша.

— Сделали, — ответил Андрей. — Теперь у нас есть электричество.

Лёха заиграл на гитаре — прямо там, у турбин. Тим подхватил на флейте. Большой засмеялся. Молот молча пожал Андрею руку. Тень стояла в стороне и улыбалась.

Алиса подошла к Лёхе.

— Ты играешь, а турбины гудят, — сказала она. — Как оркестр.

— Это лучший оркестр в моей жизни, — ответил он.

— Угу, — она кивнула и чуть придвинулась ближе.

---

Часть 80.3

Вечером устроили ещё один праздник. Лампы, запитанные от турбин, горели над лагерем. Электрический свет — впервые на дальнем острове. Люди сидели у костра, но теперь к огню добавился свет, и тени стали резче, а лица — ярче.

Лёха играл на гитаре, Тим — на флейте. Молот притащил свой барабан. Большой подпевал. Тень снова запела — и снова все замерли.

Андрей и Маша сидели чуть поодаль, на брёвнах.

— Ты счастлив? — спросила она.

— Да. Очень.

— Что дальше?

— Турбины работают, но это только первая очередь. Нужно проложить кабель до базы. Поставить аккумуляторы. Потом — телеграф.

— А потом?

— Потом — отдохнём. Немного. Все заслужили.

— Ты — в первую очередь.

— Я — в последнюю. Но с тобой.

Она улыбнулась. Он обнял её. Свет ламп дрожал на лицах, музыка плыла над лагерем. Где-то внизу гудели турбины — ровно, надёжно. Сердце нового мира.

Позже, когда все разошлись, Андрей и Маша остались у плотины вдвоём. Вода в водохранилище была гладкой, как зеркало. Звёзды отражались в ней.

— Красиво, — сказала Маша.

— Да. Очень.

— Ты помнишь нашу первую ночь на «Основе»? Когда мы построили дом и впервые затопили печь?

— Помню. Ты тогда сказала, что это лучший день.

— А теперь?

— Теперь — лучший год. И он продолжается.

Она поцеловала его — медленно, нежно. Он ответил. Турбины гудели внизу, звёзды горели вверху. Они стояли на плотине, которую построили сами, в мире, который создали сами. И это было правильно.

---

Часть 80.4

Утром Тим проснулся первым. Он пошёл к турбинам — проверить, как они работают. Лампы всё ещё горели. Генераторы гудели ровно. Вода текла через водоводы, вращая лопасти.

Лёха вышел следом, с гитарой за спиной.

— Не спится?

— Хотел проверить, — ответил Тим. — Работает.

— Конечно, работает. Андрей строил.

— И мы помогали.

— Да. Все.

Они постояли молча, глядя на турбины. Потом Лёха сказал:

— Знаешь, что я понял? Мы не просто построили плотину. Мы построили будущее. Электричество, связь, заводы. Всё, что будет дальше — отсюда.

— А что будет дальше?

— Не знаю. Но Андрей знает. А мы поможем.

Тим кивнул. Они пошли обратно в лагерь, где уже пахло кашей и дымом, и где Маша разливала чай по кружкам. Обычное утро. Но теперь — с электричеством.

Конец восьмидесятой главы.

Том 6: глава 81: собрание

Часть 81.1

Электричество работало уже неделю. Лампы горели в мастерской, в больнице, в общей комнате базы. Турбины гудели ровно, вода в водохранилище держалась на нужном уровне. Андрей проверил всё по три раза и наконец позволил себе выдохнуть.

Но отдыхать было рано.

Он собрал всех в общей комнате. Карта островов висела на стене, испещрённая пометками. Лампы горели ярко — теперь не нужно было жечь масло. Андрей стоял у доски с мелком в руке.

— У нас есть электричество, — начал он. — Это большое дело. Но это только первый шаг. Теперь нужно решить, что дальше.

— Телеграф? — спросил Тим.

— Телеграф — в первую очередь. Но не только он. — Андрей обвёл всех взглядом. — Мы построили базу в пещере, проложили рельсы, запустили ГЭС. Теперь нам нужно обживаться.

— В каком смысле? — спросил Лёха.

— В прямом. Мы живём в пещере. Это удобно, безопасно, но это не дом. Дом — это когда есть место, куда можно прийти и забыть о работе. У нас такое место одно — Бухта Отдыха. Но там нет ничего, кроме пляжа.

— Ты хочешь построить там дом? — спросила Маша.

— Да. Пляжный домик. Небольшой, но основательный. С фундаментом, с окнами на океан, с верандой. Место, куда можно уйти на выходной и чувствовать себя как дома.

Все переглянулись. Идея была неожиданной, но приятной.

— А почему именно сейчас? — спросил Большой. — У нас ещё телеграф не готов, кабель не проложен.

— Потому что люди устали, — сказала Маша. — Я вижу это по пациентам. Все работают на пределе. Нужен проект, который не про работу, а про жизнь. Просто красивый дом на берегу. Для всех.

— Для всех? — переспросила Алиса.

— Для всех, кто захочет отдохнуть. Но строить будем вместе.

Андрей кивнул.

— Это первое. Второе — склад.

— Склад? — Молот поднял бровь. — У нас уже есть склад.

— Это другой склад. В пещере есть ответвление, которое я нашёл месяц назад. Узкий ход, который уходит вглубь скалы. Там температура постоянно низкая — градусов десять-двенадцать, не больше. И влажность стабильная. Идеальное место для хранения продуктов.

— Холодильник? — спросил Тим.

— Почти. Только естественный. Мы обустроим там стеллажи и будем хранить фрукты, овощи, мясо, рыбу. Всё, что портится в тепле.

— А откуда возьмутся фрукты? — спросил Лёха. — У нас только дыни и ягоды с огорода.

Андрей повернулся к карте и указал на один из островов архипелага — небольшой, плоский, с пометкой «плодородная почва».

— Вот здесь, — сказал он. — Третий остров. Я проверял почву: суглинок, богатый органикой, много солнца, ручей с пресной водой. Идеальное место для сада. Большого сада.

— Сада? — Алиса оживилась. — С фруктовыми деревьями?

— Да. Яблони, груши, сливы — саженцы есть на «Основе». Ягоды — малина, ежевика, черника. Орехи — лещина. Всё, что мы собираем в лесу, можно окультурить и посадить. У нас есть плантация каучуковых деревьев — теперь будет и фруктовый сад.

— И кто будет за ним ухаживать? — спросила Тень.

— Все. По очереди. Но главным садовником будет Лёха — он чувствует растения.

Лёха улыбнулся.

— Садовник. Звучит лучше, чем агроном.

— А я помогу, — сказала Алиса. — Я не чувствую растения, но у меня руки есть.

— Это ценно, — сказал Андрей. — Руки нужны всегда.

Он повернулся к доске и дописал:

Пляжный домик.

Холодный склад.

Фруктовый сад.

Телеграф.

— Четыре проекта, — сказал он. — Первый — для души. Второй — для запасов. Третий — для будущего. Четвёртый — для связи. Начинаем завтра.

---

Часть 81.2

Фундамент пляжного домика копали вручную.

Место выбрали на скальном выступе над Бухтой Отдыха — там, где песок встречался с камнем, а пальмы давали тень. Вид отсюда открывался на всю лагуну: бирюзовая вода, белый песок, риф вдалеке. Андрей проверил грунт анализом, убедился, что скала выдержит нагрузку, и только потом дал команду начинать.

Котлован рыли три дня. Большой и Молот дробили скалу клиньями, Тим и Лёха выносили камни. Алиса работала наравне со всеми — таскала щебень, месила раствор, подносила инструменты. И всё это молча, с сосредоточенным лицом. Только иногда она бросала взгляд на Лёху — и тут же отворачивалась.

— Она старается, — сказала Маша, наблюдая за ней.

— Она хочет доказать, что не бесполезная, — ответил Андрей.

— Это заметно. Но Лёха и так на неё смотрит.

— Лёха смотрит, но молчит. А она ждёт.

— Как думаешь, дождётся?

— Обязательно.

Фундамент залили бетоном — тем же римским, что использовали для плотины. Известь, вулканический пепел, песок, щебень. Опалубку сколотили из досок, которые привезли с архипелага. Андрей проверил уровень — идеально.

— Теперь опоры, — сказал он. — Четыре столба из дуба. Каждый — тридцать сантиметров в диаметре, три метра в высоту. Они будут держать веранду и крышу.

— А стены? — спросил Тим.

— Стены — из лёгких досок. Окна — во всю стену, с видом на океан. Крыша — из пальмовых листьев. Внутри — одна большая комната, очаг из камня, полки для книг и гамак.

— Гамак? — Лёха оживился. — Ты обещал мне гамак ещё четыре года назад!

— Обещал. Будет.

Опоры вкопали в бетонное основание. Каждую проверили отвесом. Каждую закрепили железными скобами. Андрей работал вместе со всеми — он не умел командовать со стороны. Маша подавала инструменты и следила, чтобы никто не перегрелся.

К вечеру третьего дня каркас домика стоял. Четыре дубовых столба, соединённых балками. Платформа для веранды. Лестница из трёх ступеней. Всё это было ещё голым, без стен и крыши, но уже можно было представить, каким оно станет.

— Красиво, — сказала Маша.

— Будет красиво, — поправил Андрей. — Когда закончим.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

Она взяла его за руку. Они стояли на платформе будущей веранды и смотрели на закат. Солнце садилось за риф, окрашивая лагуну в розовый. Волны тихо накатывали на песок. Где-то внизу Лёха играл на гитаре, а Алиса сидела рядом и слушала.

---

Часть 81.3

Холодный склад обустраивали параллельно со стройкой.

Ответвление, которое нашёл Андрей, уходило вглубь скалы от дальней камеры на среднем уровне. Ход был узким — метра полтора в ширину — и извилистым. Но в конце он расширялся в небольшую камеру, где температура держалась на уровне десяти-двенадцати градусов круглый год.

— Здесь никогда не бывает тепло, — объяснил Андрей. — Скала изолирует от внешнего тепла, а сквозняк с нижних уровней приносит холодный воздух. Идеально для хранения.

— Как погреб, — сказал Лёха. — У моей бабушки был такой.

— Да. Только естественный.

Стеллажи сколотили из досок. На них расставили глиняные горшки с крышками — для ягод, орехов, сушёных трав. Мясо и рыбу подвесили на крючьях под потолком — холодный воздух не давал им портиться. Маша принесла образцы плесени для пенициллина — они тоже хранились здесь.

— Теперь у нас есть холодильник, — сказала она.

— Только без электричества, — добавил Андрей.

— Это даже лучше. Не сломается.

Тень принесла корзину с дынями — первый урожай с огорода на «Основе». Она аккуратно разложила их на нижней полке.

— Здесь они пролежат месяц, — сказала она. — Может, больше.

— Отлично. Теперь осталось заполнить склад тем, что вырастет в саду.

— Когда заложим сад?

— После возвращения с «Основы». Сначала — резина.

---

Часть 81.4

«Возвращение» вышло из бухты на рассвете четвёртого дня.

Трюм был почти пустым — только необходимые припасы и инструменты для сбора каучука. На борту были Андрей, Маша, Лёха, Алиса и Тень. Большой, Молот и Тим остались на архипелаге — заканчивать пляжный домик и присматривать за турбинами.

— Курс — норд-вест, — сказал Андрей. — «Основа». Пятьсот двадцать три километра.

— Двое суток, — добавила Маша. — Как в прошлый раз.

— В прошлый раз у нас поршень треснул, — напомнил Лёха.

— В этот раз не треснет. Я проверил.

Ветер был попутным, волны — небольшими. «Возвращение» шло ровно, рассекая воду. Андрей стоял у штурвала, Маша — рядом. Лёха сидел на палубе с гитарой, Алиса — рядом с ним.

— Ты так и будешь за мной ходить? — спросил он.

— Я не хожу. Я рядом.

— Это одно и то же.

— Нет. Ходить — это преследовать. А быть рядом — это быть рядом.

— И в чём разница?

— В том, что я хочу быть рядом. А не просто иду за тобой.

Лёха замолчал. Он никогда не знал, что отвечать на такие слова. Алиса вздохнула.

— Ты тормоз, — сказала она.

— Я музыкант. У нас ритм медленный.

— У вас ритм — три аккорда.

— Три аккорда — это уже музыка.

Она фыркнула. Но уголки губ дрогнули.

К вечеру первого дня Тень заметила стаю дельфинов. Они шли рядом с кораблём, выпрыгивали из воды, играли. Все вышли на палубу посмотреть.

— Красивые, — сказала Маша.

— Они всегда приходят, когда мы плывём на «Основу», — сказал Андрей. — Как будто знают маршрут.

— Может, знают.

— Может.

Алиса стояла у борта и смотрела на дельфинов. Лёха встал рядом.

— Ты когда-нибудь видела дельфинов? — спросил он.

— Нет. У нас на «Надежде» они не подходят близко.

— А здесь — подходят. Им любопытно.

— Как мне.

— Что?

— Ничего.

Она отвернулась. Но Лёха заметил, что она улыбается.

На второй день показалась «Основа». Знакомый силуэт холма, белая точка маяка, зелёная крыша дома. Андрей стоял на носу и смотрел, как остров вырастает из океана.

— Дома, — сказала Маша.

— Дома.

На пирсе уже собрались люди. Кай, Бабушка, Рыжий, деревенские. Они махали руками, кричали, смеялись. «Возвращение» пришвартовалось, и Андрей первым спрыгнул на пирс.

— Вы вернулись, — сказал Кай.

— Вернулись. С электричеством.

— С чем?

— Долго рассказывать. Но у нас теперь есть свет без огня.

Кай покачал головой.

— Вы не перестаёте удивлять.

Вечером они сидели у костра на берегу. Вода в бухте была спокойной, звёзды — яркими. Лёха играл на гитаре, и все слушали.

— Завтра — за резиной, — сказал Андрей. — А потом — обратно. И телеграф.

— А сегодня? — спросила Маша.

— Сегодня — отдых.

Она прижалась к нему. Он обнял её. Завтра — работа. Но сегодня — тишина. Покой. И дом.

Конец восемьдесят первой главы.

Том 6: Глава 82: Каучук

Часть 82.1

Утро на «Основе» началось с тумана.

Белый, густой, он лежал над бухтой, скрывая пирс и «Возвращение». В лагере было тихо — только потрескивал костёр, разведённый кем-то из деревенских. Андрей проснулся раньше всех и вышел на крыльцо их старого дома.

Маша уже сидела там с кружкой чая. Она была закутана в одеяло — то самое, с заплаткой, которое они сшили в первый год. Утренний холод пробирался под ткань, и она поёжилась.

— Не спится? — спросил Андрей.

— Холодно. И чай остыл.

— Давай согрею.

Он сел рядом и обнял её вместе с одеялом. Она прижалась к нему, положила голову на плечо.

— Так лучше, — сказала она.

— Ты замёрзла.

— Уже нет. Ты тёплый.

— Я инженер. Спроектирован для обогрева.

Она фыркнула.

— Ты говорил это сто раз.

— Скажу сто первый. Потому что это правда.

Она повернула голову и поцеловала его в щёку. Легко, почти невесомо. Он ответил — поцеловал её в висок, потом в скулу, потом в уголок губ.

— Ты методичный, — сказала она.

— Я инженер. Всё по порядку.

— А какой порядок сейчас?

— Сейчас — беспорядок. Но приятный.

Она засмеялась и поцеловала его уже по-настоящему. Медленно, не спеша. Его руки скользнули под одеяло, обняли её за талию. Она была тёплой, мягкой, родной.

— Ты моя, — сказал он, когда они оторвались друг от друга.

— Твоя. А ты — мой. И я тебя никому не отдам.

— Я и не ухожу.

— Знаю. Но всё равно.

Она снова поцеловала его. Утренний туман окутывал дом, скрывая их от всего мира. Они были вдвоём на крыльце старого дома, который построили своими руками. И это было правильнее всего.

— Сегодня идём за каучуком, — сказал Андрей, когда они наконец отстранились.

— Знаю. Дикие деревья на восточном склоне.

— Да. Их немного, но на первое время хватит.

— А потом?

— Потом — плантация Лёхи. Через несколько месяцев будет первый урожай.

Маша кивнула и снова прижалась к нему. Чай давно остыл, но им было всё равно.

---

Часть 82.2

Дикие каучуковые деревья росли на восточном склоне, у старой шахты.

Их было восемь — высоких, с толстыми стволами и раскидистыми кронами. Они росли здесь десятки лет, и никто не знал, как они попали на «Основу». Может быть, семена занесло ветром. Может быть, предки деревенских посадили их, когда ещё жили здесь.

Андрей, Маша, Лёха и Алиса вышли к деревьям, когда туман рассеялся. С собой взяли вёдра, ножи и глиняные горшки для сбора сока.

— Надрезаем кору наискосок, — объяснял Андрей. — Сок течёт по желобку в горшок. Через несколько часов горшок полный.

— И что потом? — спросила Алиса.

— Потом сок варим. Он сворачивается, превращается в резину. Промываем, сушим — готово.

— И из этого можно сделать шины? Для грузовика?

— Да. И изоляцию для телеграфного кабеля.

Лёха прикоснулся к стволу самого большого дерева. Он закрыл глаза и замер.

— Что ты чувствуешь? — спросила Алиса.

— Оно старое. Очень старое. Ему больше ста лет. Но оно здоровое. Сока много.

— Ты правда это чувствуешь?

— Правда. Оно говорит... не словами. Ощущением. Как будто оно довольно, что мы пришли.

Алиса посмотрела на него с интересом. Потом подошла ближе и тоже коснулась ствола.

— Я ничего не чувствую.

— Это нормально. Это только у меня.

— Жаль.

— Почему?

— Потому что ты чувствуешь то, чего я не могу. А я хочу понимать тебя.

Лёха замолчал. Он не знал, что ответить. Алиса вздохнула.

— Ты тормоз.

— Я знаю.

— Но я всё равно здесь.

— Спасибо.

Она кивнула и отошла, делая вид, что поправляет волосы. Но Лёха заметил, что она улыбается.

Сбор сока занял весь день. К вечеру у них было восемь полных горшков — около двадцати литров сырого каучука. Андрей подсчитал в уме: этого хватит на изоляцию для первых метров кабеля.

— Завтра — варка, — сказал он. — А послезавтра — обратно на архипелаг.

---

Часть 82.3

Вечером они сидели у костра на берегу. Деревенские принесли рыбу, Маша сварила уху. Лёха играл на гитаре, Алиса сидела рядом — теперь уже совсем близко. Тень, как обычно, была где-то на границе света и тени — она всегда там находилась.

Андрей и Маша сидели на перевёрнутой лодке, обнявшись. Звёзды горели над океаном, маяк отбрасывал свой ровный луч.

— Мы собрали каучук, — сказала Маша. — Ещё один шаг.

— Да. Теперь — телеграф.

— А потом?

— А потом — сад. Яблони, груши, сливы. Целый фруктовый сад на третьем острове.

— Ты никогда не остановишься.

— Нет. Но теперь у меня есть ты.

Она улыбнулась и поцеловала его в плечо. Они сидели у костра, смотрели на звёзды и думали о будущем. О саде, который зацветёт через год. О телеграфе, который свяжет острова. О доме на пляже, который уже строится.

Впереди было много работы. Но сегодня — тишина. Покой. И они вдвоём.

Конец восемьдесят второй главы.

Том: 6: Глава 83: Сад

Часть 83.1

Третий остров архипелага был самым маленьким и самым зелёным.

Он лежал к юго-востоку от главного острова — плоский, овальный, покрытый густой травой и редкими деревьями. Ручей прорезал его пополам, впадая в маленькую бухту на восточном берегу. Почва здесь была другой — не известняк, а суглинок, богатый перегноем. Андрей проверил её анализом и сказал: «Лучшее место для сада».

Они прибыли сюда через день после возвращения с «Основы». «Возвращение» пришвартовалось у песчаного пляжа, и все сошли на берег. Лёха первым ступил на траву и замер.

— Здесь хорошо, — сказал он. — Очень хорошо.

— Что ты чувствуешь? — спросила Алиса.

— Земля живая. Она ждёт.

— Ждёт чего?

— Деревьев. Корней. Жизни.

Андрей развернул план сада. Он набросал его ещё на «Основе», пока варили каучук. Прямоугольные участки, разделённые дорожками. Яблони — в северной части, где больше солнца. Груши — в южной, у ручья. Сливы — в центре. Ягодные кустарники — по краям. Орехи — вдоль берега, где почва была более песчаной.

— Саженцы привезли с «Основы», — сказал он. — Пятьдесят яблонь, тридцать груш, двадцать слив. Малина, ежевика, черника — сколько смогли собрать в лесу. Плюс лещина.

— Нам нужно всё это посадить? — спросил Тим.

— Да. И не просто посадить — правильно. Ямы — полметра глубиной. На дно — компост. Саженец — по центру. Корни расправить, засыпать, полить. Лёха будет проверять каждое дерево.

— Я проверю, — подтвердил Лёха. — И помогу им прижиться.

— А я помогу тебе, — сказала Алиса.

— Ты всегда помогаешь.

— Это потому что ты тормоз.

— Знаю.

Она фыркнула, но уголки губ дрогнули.

---

Часть 83.2

Посадка заняла три дня.

С утра до вечера они копали ямы, носили воду из ручья, расправляли корни, засыпали землёй. Лёха прикасался к каждому саженцу, чувствовал его состояние. Этому дереву нужно больше воды. Этому — меньше солнца. У этого корни слабые — нужно подвязать. Андрей проверял почву анализом, следил за составом. Маша и Тень готовили еду и подносили саженцы. Большой и Молот таскали компост и копали самые глубокие ямы.

К вечеру третьего дня сад был засажен. Сто деревьев и несколько десятков кустов стояли ровными рядами на зелёном склоне. Маленькие, тонкие, с нежными листьями. Пройдут годы, прежде чем они начнут плодоносить. Но начало было положено.

— Красиво, — сказала Маша.

— Будет красиво, — поправил Андрей. — Когда вырастут.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

Лёха стоял в центре сада, закрыв глаза. Он чувствовал, как корни впитывают воду, как листья тянутся к солнцу. Сто жизней. Сто будущих яблонь, груш и слив. И он был частью этого.

Алиса подошла сзади.

— Ты опять завис.

— Я слушаю.

— Что они говорят?

— Они говорят «спасибо». Не словами. Но я слышу.

Она помолчала. Потом сказала:

— Ты странный. Но хороший.

— Спасибо.

— Это не комплимент. Просто факт.

— Я знаю.

Она встала рядом. Они смотрели на сад, который заложили вместе. И что-то между ними становилось прочнее.

---

Часть 83.3

Холодный склад в пещере пополнился первыми запасами.

Дыни, привезённые с «Основы», уже лежали на стеллажах. К ним добавились сушёные яблоки — старый запас, который Кай передал в благодарность за саженцы. Маша разложила травы для лекарств. Тень принесла корзину орехов из леса на «Основе». Мясо и рыба висели под потолком.

— Теперь у нас есть резерв, — сказал Андрей. — Если урожай не взойдёт, если шторм отрежет нас от «Основы» — у нас есть еда.

— Сколько мы можем продержаться? — спросила Маша.

— На полгода. Может, больше.

— Это хорошо.

— Это надёжно.

Она взяла его за руку. Они стояли в холодной камере, окружённые запасами, которые создали сами. И это было правильное чувство — чувство защищённости.

---

Часть 83.4

Вечером на пляже у Бухты Отдыха горел костёр.

Пляжный домик ещё не был готов — стены стояли, но крыши не было. Однако веранда уже держалась на опорах, и на ней расстелили одеяла. Лёха играл на гитаре, Тим — на флейте. Молот притащил свой барабан. Тень пела — и все слушали.

Андрей и Маша сидели на краю веранды, свесив ноги. Внизу плескалась лагуна, подсвеченная звёздами.

— Сад заложен, — сказала Маша. — Склад заполняется. Домик почти готов.

— Да. Мы много сделали.

— Что дальше?

— Телеграф. Через месяц плантация Лёхи даст каучук. Тогда начнём делать кабель.

— А пока?

— А пока — отдых. Немного. Все заслужили.

Она прижалась к нему.

— Знаешь, что я хочу? — спросила она.

— Что?

— Я хочу, чтобы этот сад увидели наши дети.

Он посмотрел на неё. Она смотрела на звёзды.

— Увидят, — сказал он. — Обязательно увидят.

Она улыбнулась и поцеловала его. Долго, нежно. Потом ещё раз. И ещё.

— Это чтобы запомнил, — сказала она.

— Я всё запоминаю.

— Знаю. Поэтому ты и есть ты.

Они сидели на веранде, обнявшись, пока луна не поднялась над океаном. В саду на третьем острове маленькие саженцы тянулись к небу. В холодном складе дыни ждали своего часа. На пляже горел костёр, и музыка плыла над водой.

Жизнь продолжалась.

Конец восемьдесят третьей главы.

Том 7: Глава 84: Экскурсия

Часть 84.1

Идея пришла Каю.

Когда Андрей в последний раз был на «Основе» за каучуком, старейшина отвёл его в сторону.

— Мои люди спрашивают, — сказал Кай. — Они слышали про электричество, про плотину, про подземную базу. Они не понимают, о чём речь. Но хотят понять.

— Ты хочешь, чтобы я объяснил?

— Я хочу, чтобы ты показал. Привези их на архипелаг. Пусть увидят своими глазами.

Андрей задумался. Потом кивнул.

— Два дня туда, два обратно. Три дня на месте. Неделя. «Возвращение» возьмёт пятнадцать человек.

— Они будут спрашивать, — предупредил Кай. — Много спрашивать.

— Пусть. Вопросы — это хорошо. Значит, им интересно.

Так через месяц, когда плантация Лёхи дала первый промышленный сбор каучука, а пляжный домик наконец обрёл крышу, «Возвращение» отправилось в рейс за пассажирами.

На борт поднялись пятнадцать деревенских — мужчины, женщины, подростки. Кай остался на «Основе» — сказал, что уже стар для таких путешествий. Но вместо себя отправил Бабушку — ей самой было любопытно. И ещё одну женщину по имени Мира — мать Тима. Она не видела сына почти полгода и очень скучала.

Путь до архипелага занял двое суток. Всё это время деревенские стояли на палубе, смотрели на океан и гадали, что их ждёт. Лёха играл на гитаре, Алиса разносила чай. Андрей и Маша отвечали на бесконечные вопросы — про двигатель, про навигацию, про подводные течения.

— Они как дети, — сказала Маша. — Всё им интересно.

— Они никогда не видели ничего, кроме «Надежды» и «Основы», — ответил Андрей. — Для них это другой мир.

На рассвете третьего дня показался архипелаг. Гора, пещера, пирс. «Возвращение» вошло в бухту и пришвартовалось.

Деревенские сошли на берег и замерли. Перед ними был не просто остров — перед ними была дорога, уходящая вглубь скалы. Рельсы, вагонетки, паровоз, который пыхтел у входа.

— Это что? — спросил один из мужчин.

— Поезд, — ответил Тим. — Он возит руду. Хотите прокатиться?

Деревенские переглянулись. Поезд? Прокатиться? На железной машине, которая пыхтит паром?

— А это... безопасно? — спросила Мира.

— Абсолютно, — сказал Андрей. — Тим — лучший машинист на архипелаге.

Тим чуть покраснел от гордости.

— Покажешь нам? — спросила Мира сына.

— Конечно, — ответил Тим. — Завтра с утра. А сегодня — отдыхайте. Вы долго плыли.

---

Часть 84.2

На следующее утро Тим встал затемно.

Он проверил паровоз — давление в норме, вода в котле, уголь загружен. Вагонетки выстроены на рельсах — чистые, с деревянными скамьями, которые Молот сколотил специально для гостей. Тим протёр рычаги ветошью и улыбнулся. Сегодня он покажет матери, чему научился.

Деревенские собрались у входа в пещеру. Они ёжились — утро было прохладным, из пещеры тянуло сквозняком. Но любопытство пересиливало холод.

— Готовы? — спросил Тим.

— Готовы, — ответила Мира. Она смотрела на сына и не узнавала его. Он стоял у железной машины, как капитан у штурвала.

— Тогда забирайтесь. Держитесь крепче.

Деревенские расселись по вагонеткам. Тим дёрнул рычаг. Паровоз загудел, выпустил облако пара и медленно покатился по рельсам вглубь пещеры. Женщины ахнули, мужчины схватились за борта. Стены пещеры поплыли мимо, освещённые масляными лампами. Ветер дул в лицо — не холодный, но свежий.

— Мы едем под землёй! — крикнул кто-то.

— Да! — ответил Тим. — Глубина пятьдесят метров. Это главный ход. От него отходят ветки к углю, к руде, к реке.

— К реке? Под землёй?

— Да. Она течёт через пещеру. Мы используем её для охлаждения.

Мира покачала головой. Она не понимала половины слов, но видела: её сын знает, о чём говорит.

Паровоз остановился у большой камеры. Здесь была база — жилые комнаты, мастерская, больница, общая столовая. Лампы горели ровным электрическим светом. Деревенские вышли из вагонеток и замерли.

— Свет без огня, — прошептала Бабушка. — Тот самый.

— Да, — сказал Андрей. — Турбины на дальнем острове дают электричество. Кабель ещё не проложен, но здесь работает временный генератор.

— И вы всё это построили сами?

— Сами.

Бабушка подошла к стене, коснулась рукой. Камень был прохладным и сухим.

— Вы живёте под землёй, как духи гор, — сказала она. — Но духи были злыми, а вы — добрые.

— Мы не духи, — сказала Маша. — Мы просто люди.

— Люди, которые творят чудеса.

После базы пошли в серебряную камеру. Лёха встал в центре, хлопнул в ладоши — и эхо отразилось от сводов, умножилось, запело. Деревенские ахнули.

— Здесь мы устраиваем концерты, — сказал Лёха. — Акустика — как в соборе.

— В чём? — спросила Мира.

— В большом храме. Звук летает.

— Я никогда не была в храме.

— Теперь будете. Мы устроим концерт сегодня вечером.

---

Часть 84.3

Первый день завершился концертом.

Лёха готовился к нему весь вечер. Он настроил гитару, проверил флейту Тима, расставил лампы по краям серебряной камеры так, чтобы свет падал на своды и отражался от кристаллов. Молот притащил барабан. Тень стояла в стороне и ждала своего момента.

Деревенские расселись на каменных скамьях, которые Большой вытесал специально для таких случаев. Они перешёптывались, оглядывали своды, трогали кристаллы на стенах.

— Как в пещере духов, — сказала Бабушка. — Только духи не поют.

— Эти поют, — ответил Андрей.

Лёха вышел в центр камеры, поднял гитару. Тим встал рядом с флейтой. Молот сел за барабан. Тень отступила в тень — она всегда начинала оттуда.

— Это песня про наш первый дом, — сказал Лёха. — Про «Основу», про маяк, про океан.

Он заиграл. Три аккорда, простая мелодия. Но в этой камере, под этими сводами, она звучала как целый оркестр. Тим подхватил на флейте, Молот — на барабане. А потом запела Тень.

Её голос был низким и глубоким. Он заполнил камеру, отразился от стен, умножился. Деревенские замерли. Они никогда не слышали ничего подобного — музыки, которая рождается под землёй и уходит в небо.

Когда песня закончилась, тишина стояла несколько секунд. Потом Бабушка сказала:

— Это было... как молитва.

— Это была песня, — ответил Лёха.

— Нет. Молитва. Вы поёте, и горы отвечают. Это дар.

Лёха не знал, что ответить. Алиса, сидевшая в первом ряду, смотрела на него и молчала. Но когда он встретился с ней взглядом, она чуть кивнула. И этого было достаточно.

Концерт продолжался до поздней ночи. Лёха играл, Тим подхватывал, Тень пела. Деревенские слушали. А когда всё закончилось, Мира подошла к Тиму и обняла его.

— Я горжусь тобой, — сказала она.

— Я просто играл, — ответил Тим.

— Нет. Ты жил. И это главное.

Конец восемьдесят четвёртой главы.

Том 7: Глава 85: Чудо

Часть 85.1

Второй день экскурсии начался с моря.

«Возвращение» отошло от пирса на рассвете и взяло курс на дальний остров. Деревенские стояли на палубе, кутались в одеяла — утренний ветер был прохладным. Но никто не уходил в каюты. Все хотели видеть.

— Это тот остров, где вы приручили реку? — спросила Бабушка.

— Да, — ответил Андрей. — Там плотина и турбины.

— И электричество.

— И электричество.

Дальний остров показался через час. Знакомая бухта, скалы, река, падающая с уступа. Но теперь всё было иначе: над ущельем возвышалась стена из блоков, а за ней блестело водохранилище — широкое, гладкое, как зеркало.

Деревенские сошли на берег и замерли. Они смотрели на плотину снизу вверх — и она казалась им горой. Рукотворной горой, которая перегородила реку.

— Это... вы построили? — спросил один из мужчин. — Сами?

— Сами, — ответил Андрей. — Двести сорок блоков. Каждый — по пять тонн.

— Как вы их поднимали?

— Кранами. И грузовиком.

Мужчина покачал головой. Он не знал, что такое кран и грузовик, но спрашивать не стал. Просто смотрел.

Андрей провёл деревенских на гребень плотины. Водохранилище простиралось перед ними — голубое, глубокое, окружённое скалами. Вода была такой чистой, что видно было дно у самого берега.

— Это всё вода из реки? — спросила Мира.

— Да. Река текла здесь тысячи лет. Теперь она работает на нас.

— Работает?

— Крутит турбины. Даёт электричество. Свет без огня.

Мира посмотрела на сына. Тим стоял рядом и улыбался.

— Ты помогал это строить? — спросила она.

— Да. Я водил паровоз, возил блоки.

— Мой сын. Водил паровоз.

Она обняла его. Тим замер, потом обнял в ответ.

---

Часть 85.2

Машинный зал встретил их гулом.

Две турбины вращались ровно, без остановки. Генераторы гудели. Лампы горели. Андрей подвёл деревенских к щиту с приборами — манометры, вольтметры, рычаги затворов.

— Здесь мы управляем водой, — сказал он. — Вот этот рычаг открывает затвор. Вода идёт по трубам к турбинам. Турбины вращают генераторы. Генераторы дают ток.

— И всё это работает само? — спросила Бабушка.

— Почти. Нужно следить за давлением, за уровнем воды, за смазкой. Но да — всё это работает.

Бабушка подошла к турбине, коснулась рукой. Металл был тёплым.

— Она живая, — сказала она. — Как сердце.

— Да, — согласился Андрей. — Как сердце.

Он открыл затвор пошире. Турбина загудела громче, лампы загорелись ярче. Деревенские ахнули.

— Вы приручили реку, — сказала Бабушка. — Вы приручили молнию. Вы — как духи.

— Мы — инженеры, — ответил Андрей. — Это немного другое.

— Нет. Это то же самое. Просто вы называете это по-другому.

После машинного зала был сад. «Возвращение» доставило деревенских на третий остров — зелёный, плоский, с ручьём посередине. Сто фруктовых деревьев и ягодные кусты стояли ровными рядами. Лёха провёл гостей между ними, показывая каждое растение.

— Вот это — яблоня. Через пару лет на ней будут яблоки.

— Яблоки? — переспросила Мира. — Как в старых легендах?

— Да. Сладкие, красные. Мы будем их есть.

— А это — груша. А это — слива. А вот там — малина.

Деревенские трогали листья, нюхали цветы. Сад был маленьким, но для них он был чудом — потому что они никогда не видели фруктовых деревьев.

— Вы посадили это сами? — спросил один из мужчин.

— Да. Каждое дерево — своими руками.

— И они будут плодоносить?

— Будут. Через несколько лет. А через год мы расширим сад втрое — посадим ещё двести деревьев. Яблони, груши, сливы, вишни. Хватит на всех.

Мужчина покачал головой.

— Вы живёте будущим. А мы — прошлым.

— Мы живём настоящим, — сказал Андрей. — Просто настоящее у нас — это строить.

---

Часть 85.3

К вечеру деревенские устали. Они сидели на берегу, смотрели на закат и молчали. Слишком много впечатлений для одного дня. Плотина, турбины, сад. Мир, который они не могли представить ещё неделю назад.

Мира сидела рядом с Тимом. Она держала его за руку.

— Ты счастлив здесь? — спросила она.

— Да. Очень.

— Ты не хочешь вернуться на «Надежду»?

Тим помолчал. Потом сказал:

— Хочу. Но не насовсем. Здесь — моя работа. Мои друзья. Моя жизнь.

— Я понимаю. — Она сжала его руку. — Просто скучаю.

— Я приеду. Мы теперь часто плаваем.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Бабушка сидела с Андреем и Машей.

— Вы показали нам чудеса, — сказала она. — Плотину, турбины, сад. Но самое большое чудо — это вы сами. Вы пришли из другого мира и построили здесь свой. И делитесь им с нами.

— Мы не делимся, — ответил Андрей. — Мы строим вместе. Вы — часть этого мира.

— Да. Теперь — да.

Она помолчала.

— Завтра мы уезжаем?

— Нет. Завтра — ещё один день. Мы покажем вам Бухту Отдыха. И только послезавтра — домой.

— Бухта Отдыха? Это где?

— Увидите, — сказала Маша. — Это место, где можно забыть о работе. Просто пляж, просто вода, просто тишина.

Бабушка кивнула.

— Это нам тоже нужно. Не только чудеса. Но и покой.

Конец восемьдесят пятой главы.

Том 7: Глава 86: Бухта Отдыха

Часть 86.1

Третий день начался без спешки.

Андрей объявил, что сегодня не будет ни плотин, ни турбин, ни паровозов. Только пляж. Деревенские недоверчиво переглядывались — они привыкли, что каждый день на архипелаге полон чудес. Но когда они прошли через серебряную камеру, через узкий ход, пахнущий морем, и вышли на белый песок Бухты Отдыха, — все сомнения исчезли.

Лагуна сияла бирюзовым. Скалы укрывали от ветра. Риф глушил волны, и вода была гладкой, как стекло. Песок был таким белым, что резал глаза.

— Это... это как сон, — сказала Мира.

— Это реальность, — ответила Маша. — Наша реальность.

Деревенские разбрелись по пляжу. Кто-то зашёл в воду — тёплую, прозрачную. Кто-то лёг на песок и закрыл глаза. Кто-то просто сидел и смотрел на океан. Они никогда не видели такого места. На «Надежде» были пляжи, но дикие, каменистые, с холодной водой. А здесь — настоящий рай.

Тим учил мать плавать. Мира боялась воды — на «Надежде» женщины не купались в океане, это считалось опасным. Но здесь, в лагуне, вода была спокойной, и Тим держал её за руки.

— Не бойся, — говорил он. — Здесь мелко. Я рядом.

— Ты стал таким взрослым, — сказала она.

— Я просто научился плавать.

— Нет. Ты стал мужчиной.

Она обняла его прямо в воде. Тим замер, потом обнял в ответ.

---

Часть 86.2

Лёха сидел на песке с гитарой. Алиса была рядом — теперь уже без притворства, что она «просто мимо проходила». Она сидела близко, почти касаясь плечом.

— Ты так и будешь играть весь день? — спросила она.

— А что ещё делать? Это же выходной.

— Купаться. Загорать. Разговаривать.

— Я могу разговаривать и играть. Это не мешает.

— Ты невыносим.

— Я музыкант. Мы все невыносимые.

Она фыркнула. Но когда он начал играть медленную мелодию, она закрыла глаза и стала слушать.

Бабушка сидела на плоском камне у самой воды. Маша села рядом.

— Ты говорила, что мы творим чудеса, — сказала она. — Но вот это, — она обвела рукой лагуну, — это создали не мы. Это природа. Мы просто нашли это место и сохранили.

— Сохранили — это тоже чудо, — ответила Бабушка. — Вы могли бы построить здесь причал, или мастерскую, или что-то ещё. Но вы оставили это место для тишины. Это мудрость.

— Это Лёха настоял. Он сказал: «Не всё должно быть работой. Иногда нужно просто лежать на песке».

— Твой друг — мудрый человек.

— Он музыкант. Это почти то же самое.

Бабушка улыбнулась. Она смотрела, как деревенские плещутся в лагуне, как дети бегают по песку, как старики дремлют на солнце.

— Мы никогда не видели такого, — сказала она. — Мы всю жизнь работали. Рыба, сети, лодки. А здесь... здесь можно просто быть.

— Теперь и у вас так будет, — сказала Маша. — Вы построите свой пляж. Или найдёте его. И будете приходить туда отдыхать.

— Вы научите нас?

— Научим.

---

Часть 86.3

Андрей и Маша ушли вдвоём.

Они поднялись по тропинке на скалу, откуда открывался вид на всю лагуну. Отсюда было видно, как деревенские купаются, как Лёха играет на гитаре, как Тень сидит на камне у арки и смотрит на океан. Пляжный домик белел на выступе — ещё без крыши, но уже с верандой.

— Красиво, — сказала Маша.

— Да.

— Ты устал за эти дни?

— Немного. Но это приятная усталость.

— Три дня экскурсии. А кажется — целая жизнь.

— Они увидят свой остров другими глазами. Теперь они знают, что можно жить иначе.

— Мы им показали. Дальше — они сами.

— Не совсем. Лёха останется на «Основе» на пару месяцев — учить их. Поля, сады, инструменты. Они хотят учиться.

Маша кивнула.

— Это правильно. Знания должны распространяться.

— Как свет.

— Как свет, — согласилась она.

Они сидели на скале, обнявшись, и смотрели на закат. Солнце садилось за риф, окрашивая лагуну в розовый. Внизу деревенские собирались у костра. Последний вечер перед отъездом.

— Завтра они уплывают, — сказала Маша.

— Да. А мы продолжим строить.

— Телеграф?

— Телеграф. Каучук уже собран. Кабель начнём делать через неделю.

— Ты никогда не остановишься.

— Нет. Но теперь у меня есть ты. И это главное.

Она поцеловала его — медленно, нежно. Потом ещё раз. И ещё.

— Это чтобы запомнил, — сказала она.

— Я всё запоминаю.

— Знаю. Поэтому ты и есть ты.

Они спустились к костру. Деревенские уже расселись вокруг огня. Лёха играл на гитаре, Тим — на флейте. Тень запела, и её голос наполнил лагуну.

Завтра они отправятся домой. Но сегодня — музыка, звёзды и тишина.

Конец восемьдесят шестой главы.

Том 7: Глава 87: Совет на «Надежде»

Часть 87.1

«Возвращение» пришвартовалось у пирса «Основы» на закате.

Деревенские сходили на берег молча. Они устали — двое суток в пути, трое суток впечатлений. Но в глазах у них горел огонь, которого не было неделю назад. Они видели другой мир. И теперь хотели рассказать.

Кай ждал на пирсе, опираясь на посох. Рядом стояли те, кто оставался — старики, женщины с детьми, рыбаки, не попавшие в экспедицию. Они смотрели на вернувшихся с любопытством и тревогой.

— Ну что? — спросил Кай. — Как съездили?

Мира вышла вперёд.

— Там всё по-другому, — сказала она. — У них есть свет без огня. И поезд под землёй. И плотина, которая держит реку. И сад с яблонями.

— Яблони? — переспросил кто-то. — Настоящие?

— Настоящие. Маленькие пока. Но будут расти.