Инженер из будущего. Книга четвертая

Глава 1. Кремлёвский разговор.

Книга четвертая. Последний рубеж.

Максим толкнул массивную дубовую дверь и вошёл.

Кабинет Сталина оказался не таким огромным, как он представлял, но каким-то бесконечно глубоким. Высокие окна выходили на Кремлёвскую площадь, и сквозь них лился мягкий августовский свет. Вдоль стен тянулись дубовые панели, на них висели портреты Маркса, Энгельса и Ленина. В дальнем конце, у противоположной стены, стоял длинный стол для совещаний, накрытый зелёным сукном, а ближе к окнам стоял массивный письменный стол с резными ножками, за которым и сидел хозяин кабинета.

Иосиф Виссарионович Сталин курил трубку. Он был одет в простой серый китель без знаков различия, брюки заправлены в сапоги. На столе перед ним лежали бумаги, но сейчас он не читал их, он смотрел прямо на вошедшего. Взгляд у него был тяжёлый, оценивающий, но не враждебный. Скорее, изучающий. Максим уже видел этот взгляд однажды, ранее. Тогда этот взгляд показался ему взглядом вершителя судеб. Теперь, годы спустя, он чувствовал то же самое, но иначе, теперь за этим взглядом стоял не просто страх, а осознание общей ответственности.

— Проходите, товарищ Егоров, — произнёс Сталин негромко, с характерным грузинским акцентом, слегка растягивая гласные. — Садитесь.

Он указал трубкой на стул напротив своего стола. Максим, стараясь не выдать волнения, пересёк пространство кабинета и сел. Портфель с документами он поставил на пол рядом с собой. Сталин проследил за этим движением, но ничего не сказал.

— Докладывал мне товарищ Жуков о ваших успехах, — начал Сталин, не сводя с Максима глаз. — И товарищ Берия докладывал. И товарищ Ворошилов. Все говорят, что вы сделали невозможное. Танки, о которых никто не мечтал. Реактивные миномёты. Новые ружья для пехоты. Даже самоходную артиллерию. — Он сделал паузу, затянулся трубкой и выпустил клуб дыма. — Я помню, как вы начинали. Помню ваш первый танк, помню ту историю с Ежовым. — При упоминании бывшего наркома лицо Сталина на мгновение омрачилось. — С тех пор многое изменилось. Вы изменились. И страна изменилась.

Максим сидел прямо, положив руки на колени. Он знал, что сейчас важно не суетиться, не говорить лишнего, но и не молчать, когда спрашивают.

— Товарищ Сталин, — ответил он, — я делал то, что считал нужным для обороны страны. И я благодарен за доверие, которое мне было оказано.

Сталин чуть заметно кивнул.

— Доверие нужно оправдывать. Вы его оправдали. Но я пригласил вас не для того, чтобы хвалить. — Он отложил трубку в сторону, взял со стола один из листов. — Через несколько недель в Белоруссии пройдут большие учения Западного особого военного округа. Вы слышали об этом?

— Так точно, слышал, — ответил Максим. — Товарищ Жуков упоминал.

— Товарищ Жуков будет на Украине, у него свои задачи. А в Белоруссию поедете вы.

Максим внутренне напрягся. Он ожидал, что его привлекут к каким-то консультациям, но не думал, что направят на учения в качестве самостоятельной фигуры.

— Я солдат или инженер? — спросил он осторожно. — В каком качестве мне ехать?

Сталин усмехнулся уголками губ.

— В качестве технического консультанта. Вы знаете технику лучше, чем кто-либо в стране. Вы знаете, как она работает, как её применять, в чём её слабые и сильные стороны. На этих учениях будет задействовано много новых машин, и ваших, и тех, что сделаны на других заводах. Командование округа должно понимать, как с ними обращаться. А вы должны посмотреть и доложить мне лично, что вы увидите. Не командующему округом, не начальнику Генштаба, а лично мне. Понятно?

Максим почувствовал, как внутри у него всё сжалось. Это было намного серьёзнее, чем он предполагал. Сталин фактически делал его своим личным глазами и ушами на этих учениях, минуя обычную цепочку командования.

— Так точно, товарищ Сталин, — ответил он. — Я всё понял.

— Хорошо. — Сталин снова взял трубку, но не закурил, а просто держал её в руке, постукивая мундштуком по столу. — Теперь другой вопрос. Жуков говорил, что вы считаете войну с немцами неизбежной и даже называете примерные сроки. Он передал мне ваш прогноз. Но я хочу услышать от вас лично. Почему вы так думаете?

Максим ждал этого вопроса. Он знал, что рано или поздно он прозвучит. И он знал, что ответ должен быть выверен до последнего слова. Слишком многое зависело от того, поверит ли ему Сталин сейчас.

— Товарищ Сталин, — начал он, собираясь с мыслями, — я инженер, а не разведчик. Но я анализирую открытые данные. Немецкую прессу, военные журналы, книги их генералов. Гудериан, например, открыто пишет о тактике глубоких танковых прорывов. Они не скрывают своих планов. После падения Франции у них развязаны руки на Западе. Англия держится, но серьёзной угрозы для них не представляет. Вся промышленность Европы работает на вермахт. Им нужны ресурсы: нефть, хлеб, металл. Всё это есть у нас.

Сталин слушал молча, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Кроме того, — продолжил Максим, — есть военная логика. Если бы Гитлер хотел сначала разбить Англию, он бы не держал у наших границ столько дивизий и их число растёт. Это не оборонительная группировка. Это группировка для вторжения.

— Многие товарищи считают, что Гитлер не нападёт, пока не закончит войну на Западе, — заметил Сталин. — Что он не решится воевать на два фронта.

— Он уже воюет на два фронта, товарищ Сталин. В Африке, на Балканах, в Атлантике. Он не боится распылять силы. Но я думаю, что он нападёт не потому, что закончит с Англией, а потому, что хочет застать нас врасплох. Он знает, что наша армия перевооружается. Он знает, что каждый месяц даёт нам новые танки и пушки. И он понимает, что если не ударит сейчас, то через год или два будет уже поздно.

Сталин встал из-за стола и медленно прошёлся по кабинету. Максим тоже поднялся, но Сталин жестом велел ему сесть обратно.

— И когда, по-вашему, он ударит?

Максим понимал, что сейчас наступает самый опасный момент разговора. Если он назовёт слишком точную дату, это вызовет подозрения. Если скажет слишком расплывчато, его прогноз сочтут пустыми гаданиями.

— Лето будущего года, — сказал он твёрдо. — Май или июнь. Немцы любят начинать кампании в хорошую погоду, когда земля просохнет и танки смогут идти по полям. Они не станут ждать осени. Им нужно успеть до распутицы.

Сталин остановился у окна и долго смотрел на площадь.

— Вы знаете, товарищ Егоров, — произнёс он, не оборачиваясь, — что многие ваши выводы совпадают с донесениями разведки. Но есть и другие донесения, которые говорят обратное. Я получаю информацию со всех сторон. Часть её это дезинформация, которую подбрасывают нам немцы, чтобы заставить нервничать. Часть это фантазии паникёров. А часть это правда. Отличить одно от другого почти невозможно. Поэтому я и хочу, чтобы вы поехали в Белоруссию. Не только для того, чтобы посмотреть технику. А чтобы посмотреть на людей. На командиров. На их готовность. И доложить мне честно, без прикрас.

Он повернулся и посмотрел на Максима в упор.

— Вы можете это сделать?

— Могу, товарищ Сталин, — ответил Максим, глядя ему прямо в глаза.

Сталин кивнул и вернулся к столу. Он взял со стола небольшую папку и протянул её Максиму.

— Здесь предписание. Оно даёт вам право находиться на всех объектах округа, запрашивать любые документы, касающиеся технического состояния частей, и беседовать с любыми командирами. Подписано мной и наркомом обороны. Если кто-то попытается вам препятствовать, то ссылайтесь на этот документ и немедленно сообщайте мне.

Максим взял папку. Она была тонкой, но тяжёлой, не по весу бумаги, а по тому грузу ответственности, который она на него накладывала.

— Когда мне выезжать? — спросил он.

— Через три дня. У вас будет время подготовиться. — Сталин снова закурил трубку. — И ещё. Жуков говорил мне, что у вас есть чертежи какой-то новой машины. Бронетранспортёра. Вы над ним работали?

Максим внутренне напрягся. Он не планировал поднимать тему БТР на этой встрече, но Сталин, видимо, уже знал.

— Так точно. Мы называем его БТР-40. Четырёхосное шасси, несущий бронекорпус, противоминная защита. Может перевозить двадцать человек десанта. Вооружён пулемётом ДШК с возможностью зенитной стрельбы.

— Жуков в восторге, — сказал Сталин. — Он предлагает запустить производство на Горьковском заводе. Что вы об этом думаете?

— Это правильное решение, товарищ Сталин. Наш завод в Красноярске загружен до предела: танки, «Катюши», РПГ. Если Горьковский автозавод возьмёт на себя БТР, мы сможем сосредоточиться на остальной технике. Но нужна будет помощь, передача чертежей, обучение специалистов.

— Организуете. Вместе с товарищем Козыревым. — Сталин записал что-то в блокноте. — Времени мало, товарищ Егоров. Вы это понимаете?

— Понимаю, товарищ Сталин.

— Тогда идите. Готовьтесь к поездке. И помните: я жду от вас честного доклада. Только честного. Даже если правда будет неприятной.

Максим встал и вытянулся по стойке смирно, хоть и не был до сегодняшнего дня военным.

— Разрешите идти?

— Идите, Егоров.

Он повернулся и направился скорее к двери.

В приёмной его встретил Козырев, который всё это время просидел на том же кожаном диване, листая какую-то советскую книгу. Увидев Максима, он немедленно встал.

— Ну? — спросил он одними губами.

— Потом, — так же тихо ответил Максим. — Пойдём отсюда скорее.

Они вышли из Кремля через те же Боровицкие ворота и сели в машину. Только когда автомобиль отъехал на приличное расстояние, Максим позволил себе выдохнуть.

— Сталин хочет, чтобы я поехал на учения в Белоруссию, — сказал он, глядя в окно. — Техническим консультантом. И докладывал лично ему.

Козырев присвистнул.

— Ничего себе. А Павлов знает?

— Думаю, теперь знает. Или скоро узнает. Это многое меняет.

— Это меняет всё, — согласился Козырев. — Ты теперь не просто инженер с завода. Ты личный представитель Сталина. К тебе будут прислушиваться. Или бояться. А скорее всего и то, и другое. Так что готовься к разному.

Максим задумался. Он знал, что учения в Белоруссии будут проводиться под руководством генерал-полковника Павлова, того самого, который в его истории стал одним из главных виновников катастрофы июня сорок первого. Он знал, что Павлов самоуверен, не склонен прислушиваться к чужим советам и свято верит в старые методы. И он знал, что столкновение с этим человеком неизбежно.

— Козырев, — сказал он, поворачиваясь к майору. — Мне нужно будет подготовить кое-какие документы. Схемы, таблицы, тактические выкладки. Я хочу, чтобы к моему отъезду у меня на руках был полный пакет материалов.

— Сделаем, — кивнул Козырев. — Сколько у нас времени?

— Три дня.

— Мало.

— Другого времени не дали.

Машина мчалась по московским улицам, а Максим смотрел на проплывающие мимо дома, витрины, толпы людей и думал о том, что только что переступил невидимую черту. Раньше он был просто создателем оружия. Теперь он становился тем, кто определяет, как это оружие будет использовано.

Впереди была Белоруссия. Впереди были учения, которые должны были вскрыть все язвы армии и показать, готова ли она к войне. И впереди был Павлов, тот самый человек, который мог либо стать союзником, либо превратиться в самого опасного врага.

Он достал из портфеля папку, которую дал ему Сталин, и ещё раз перечитал предписание. Всё было чётко и ясно: полномочия, подписи, печати. Оставалось только использовать их с умом.

Вечером того же дня Максим и Козырев сидели в маленьком кабинете, который им выделили в одном из зданий наркомата обороны. На столе лежали карты Белорусского округа, списки частей, данные о количестве техники. Максим водил пальцем по карте, прикидывая, куда именно он поедет в первую очередь.

— Вот смотри, — говорил он, не отрываясь от карты. — По данным на первое августа, в округе числится около двух тысяч танков. Но большинство из них это Т-26 и БТ-7. Машины устаревшие, с лёгкой бронёй, с бензиновыми двигателями. Они хороши для парадов, но в бою горят как спички. Новых Т-34 здесь почти нет, их отправляют на Украину, к Жукову.

— А что с авиацией? — спросил Козырев.

— Ещё хуже. Аэродромы расположены впритык к границе, маскировки почти нет. Если немцы ударят внезапно, они уничтожат самолёты прямо на земле. Я видел такую картину. — Он осёкся, поняв, что чуть не сказал лишнего. — То есть, читал о таком сценарии. У немцев это стандартная тактика.

Козырев внимательно посмотрел на него, но ничего не сказал.

— И вот ещё, — продолжил Максим, беря новый лист. — Склады горючего и боеприпасов. Они тоже у самой границы. Если начнётся война, они будут захвачены или уничтожены в первые же часы. Нам нужно будет предложить план рассредоточения. Но это уже не в моей компетенции, я всего лишь технический консультант.

— Ты теперь больше, чем технический консультант, — возразил Козырев. — У тебя предписание за подписью Сталина. Ты можешь докладывать напрямую, минуя Павлова. И Сталин ждёт от тебя честного доклада. Так что не скромничай.

Максим усмехнулся.

— Скромность тут ни при чём. Просто я знаю, что генералы не любят, когда штатские учат их воевать. А Павлов, судя по всему, человек гордый. Придётся действовать осторожно.

— Осторожность — это хорошо, — согласился Козырев. — Но иногда нужно и жёстко.

Они просидели над картами и документами до глубокой ночи, составляя план поездки и перечень вопросов, которые нужно было проверить на месте. Когда Максим наконец отложил карандаш и потёр уставшие глаза, за окном уже начали гаснуть последние фонари.

— Ладно, — сказал он. — На сегодня хватит. Завтра продолжим.

Он вернулся в гостиничный номер, но заснуть смог не сразу. Перед глазами стояло лицо Сталина, его последние вопросы. Максим верил в победу, верил. Но он также знал цену, которую придётся заплатить за победу. И он знал, что в этот раз, в этой реальности, он сделает всё, чтобы эта цена была ниже.

Через три дня, ранним утром, они с Козыревым сели в поезд, идущий на Минск. В вагоне, кроме них, почти никого не было, военное командование предпочитало летать самолётами, но Максим хотел иметь время спокойно обдумать предстоящие действия. За окном проплывали подмосковные леса, сменяясь полями, потом снова лесами. Максим сидел у окна, пил чай и перебирал в памяти всё, что знал о Западном особом военном округе образца августа 1940 года.

Он знал, что Павлов очень опытный танкист, участник войны в Испании, человек, который одним из первых в стране оценил значение бронетанковых войск. Но он также знал, что Павлов склонен к шапкозакидательским настроениям, верит, что врага можно бить на его территории, и не считает нужным уделять внимание обороне. Именно эти качества в его истории привели к тому, что Западный фронт рассыпался в первые же дни войны.

Теперь Максиму предстояло встретиться с этим человеком лицом к лицу. И от того, как пройдёт эта встреча, зависело очень многое.

Поезд мчался на запад, увозя его навстречу судьбе. Где-то там, впереди, лежали поля Белоруссии, которые через год станут полями сражений. Где-то там ждали генералы, не подозревающие о том, что их тактика устарела. И где-то там, в кабинетах Кремля, Сталин ждал его доклада, честного, без прикрас, такого, какой мог стоить ему и головы, и жизни.

Максим отпил чай, посмотрел на своё отражение в тёмном стекле и усмехнулся. Когда-то он боялся всего: Ежова, лагерей, расстрела. Теперь он боялся только одного: не успеть.

Но он успеет. Он должен успеть. Потому что другого шанса не будет.

Глава 2. Белорусский полигон

Поезд прибыл в Минск ранним утром, когда над городом ещё висел туман, а на листьях тополей блестела роса. Максим стоял у окна вагона, глядя, как из серой пелены проступают очертания привокзальных построек, водокачка, склады с облупившейся краской, редкие фигуры железнодорожников в промасленных робах. Вокзал встретил их обычной суетой, негромкой и какой-то сонной, совсем не похожей на московскую толкотню. Носильщики катили тележки, пассажиры с чемоданами спешили к выходам, где-то играло радио. Мирная жизнь. Та самая, которой оставалось меньше года.

Козырев вышел первым, размял затёкшие плечи и огляделся. За те несколько дней, что они провели в дороге, он успел отоспаться, привести в порядок все документы и даже написать несколько писем, которые отправил с попутных станций. Максим же почти не спал: ночами сидел над картами и схемами, делал пометки в блокноте, перечитывал списки частей. Чем ближе они подъезжали к Минску, тем сильнее становилось его внутреннее напряжение.

— Нас должны встречать, — сказал Козырев, поправляя портупею. — Павлов знает о твоём приезде, Сталин лично распорядился.

— Знать не значит ждать с распростёртыми объятиями, — негромко ответил Максим.

На перроне их действительно ждали. У выхода с вокзала стоял черный автомобиль с открытым верхом, а рядом с ним был молодой капитан с петлицами штабного работника. Увидев Козырева и Максима, он вытянулся и отдал честь.

— Товарищ Егоров? Капитан Горемыкин. Прислан встретить вас и доставить в штаб округа. Товарищ генерал-полковник Павлов ждёт вас к десяти утра.

Максим кивнул и сел в машину. Козырев устроился рядом с водителем, и автомобиль тронулся, мягко покачиваясь на брусчатке минских улиц. Город просыпался. Открывались магазины, трамваи уже везли первых пассажиров, дворники подметали тротуары.

— Красивый город, — заметил Козырев, оглядываясь. — Я здесь бывал проездом в тридцать седьмом. С тех пор мало что изменилось.

— Изменится, — тихо произнёс Максим, но так, что расслышал только Козырев.

Штаб Западного особого военного округа располагался в центре Минска, в массивном здании бывшего присутственного места ещё царской постройки. Толстые стены, высокие окна, лепнина на фасаде, всё дышало некой солидностью и незыблемостью. У входа стояли часовые с винтовками, у ворот стоял броневик. Едва автомобиль остановился, капитан Горемыкин проворно выскочил и распахнул дверцу перед Максимом.

— Прошу за мной, товарищ Егоров. Товарищ генерал-полковник уже ожидают.

Они прошли через просторный вестибюль, где на стенах висели карты округа и портреты военачальников, поднялись по широкой лестнице на второй этаж и остановились перед массивной дубовой дверью. Адъютант, сидевший за столом в приёмной, поднял голову и молча указал на дверь.

Максим поправил китель, переглянулся с Козыревым и вошёл.

Кабинет Павлова оказался просторным и светлым. Три высоких окна выходили на площадь, и солнце заливало комнату ярким августовским светом. Вдоль стен стояли шкафы с книгами и папками, на одной из стен висела огромная карта Западного округа с флажками и пометками. За длинным дубовым столом сидел хозяин кабинета генерал-полковник Дмитрий Григорьевич Павлов.

Это был человек лет сорока пяти, плотный, широкоплечий, с крупными чертами лица и налысо стриженными волосами. На нём был отлично сшитый китель с генеральскими петлицами, на груди висели ордена, полученные ещё в Испании. Взгляд у Павлова был тяжёлый, оценивающий, но не враждебный. Скорее, взгляд человека, который привык, что его слово это закон, и теперь пытается понять, кто перед ним: подчинённый, равный или временное недоразумение.

Рядом с Павловым сидели ещё двое. Первый это начальник штаба округа генерал-майор Климовских, сухощавый, с усталым лицом и внимательными, чуть прищуренными глазами. Второй командующий ВВС округа генерал-майор Копец, молодой, энергичный. Оба смотрели на вошедшего Максима с разной степенью любопытства и скепсиса.

— Товарищ Егоров, — произнёс Павлов, не вставая из-за стола, но сделав приглашающий жест рукой. — Наслышаны о вас. Садитесь. Разговор предстоит долгий.

Максим сел на предложенный стул, Козырев остался стоять у двери, молчаливый и незаметный. Павлов бросил на него короткий взгляд, но ничего не сказал.

— Москва сообщила, что вы прибудете в качестве технического консультанта, — продолжил Павлов, откидываясь на спинку кресла. — Скажу прямо: я не очень понимаю, зачем нам консультант. У меня есть штаб, есть опытные командиры, есть налаженная система. Но раз товарищ Сталин считает иначе, то я подчиняюсь. Что именно вы намерены здесь делать, товарищ Егоров?

Максим ожидал такого приёма. Павлов не был груб, но в его словах сквозила плохо скрытая ирония. Зачем нам консультант? У нас всё есть. Типичная позиция человека, который уверен в своей правоте и не любит, когда кто-то пытается её оспорить.

— Товарищ генерал-полковник, — ответил Максим, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и спокойно, — моя задача ознакомиться с состоянием технической части войск округа и предстоящих учений. Я инженер, а не строевой командир. Я знаю, как работает техника, которую создаёт наша промышленность. Знаю её возможности и её слабые места. Моя цель это помочь командованию округа использовать эту технику наилучшим образом. И доложить в Москву о том, что я увижу.

— Доложить в Москву, — повторил Павлов, переглянувшись с Климовских. — Это понятно. Москва любит доклады. Но чтобы докладывать, нужно сначала увидеть. Что именно вы хотите увидеть?

— Для начала хочу увидеть общее состояние войск. Расположение частей, их укомплектованность техникой, состояние аэродромов, складов, полигонов. Затем хочу увидеть сами учения. Я хотел бы присутствовать на всех этапах: от развёртывания до завершающей фазы. И я хотел бы иметь возможность беседовать с командирами частей, которые будут задействованы в манёврах.

Павлов выслушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы правой руки начали выбивать дробь по столу, верный признак скрытого раздражения.

— Хорошо, — сказал он после паузы. — Я распоряжусь, чтобы вам предоставили все необходимые документы. Что касается бесед с командирами, то пожалуйста. Только не отрывайте их от подготовки к учениям. У нас каждая минута на счету.

— Я понимаю, — кивнул Максим. — Благодарю за содействие.

Павлов встал, давая понять, что официальная часть встречи окончена. Максим тоже поднялся. Копец, до этого молчавший, вдруг подал голос:

— Товарищ Егоров, а что вы знаете об авиации?

Максим повернулся к нему.

— Не так много, как хотелось бы, товарищ генерал-майор. Но достаточно, чтобы понимать: самолёт на земле это не оружие, а мишень.

Копец чуть заметно помрачнел, но ничего не ответил. Павлов сделал вид, что не заметил этой короткой перепалки.

— Капитан Горемыкин покажет вам расположение частей и поможет с транспортом, — сказал он. — Если возникнут вопросы, то обращайтесь к начальнику штаба. Желаю успехов.

Максим вышел из кабинета. В приёмной Козырев наконец позволил себе усмехнуться.

— Ну, знакомство состоялось. Как впечатление?

— Тёплое, — сухо ответил Максим. — Очень тёплое. Поехали.

Той же ночью, оставшись один в отведённой ему комнате при штабе, Максим долго не мог уснуть. Он лежал на жёсткой казённой койке, закинув руки за голову, и смотрел в тёмный потолок. Перед глазами стояли лица трёх генералов, с которыми он познакомился сегодня. Три разных человека, три разных судьбы. Он знал их будущее, то будущее, которого здесь ещё не существовало, но которое в его памяти было такой же реальностью, как и этот августовский вечер за окном.

Дмитрий Григорьевич Павлов. Командующий Западным фронтом. Герой Испании, один из первых танкистов страны, человек, который когда-то верил в новую тактику и новую технику, но со временем закостенел, уверовал в собственную непогрешимость и перестал слышать голоса сомневающихся. Максим знал, что в той истории, из которой он пришёл, Павлова арестуют уже через неделю после начала войны. Ему припомнят всё: и разгром фронта, и потерю Минска, и сотни тысяч пленных. Его будут судить, и приговор будет коротким: расстрел. Вместе с ним расстреляют и начальника штаба Климовских, того самого сухощавого генерала с усталым лицом, который сегодня молча сидел рядом с командующим и что-то записывал в свой блокнот. В реальной истории Климовских разделит судьбу своего начальника, хотя его вина в катастрофе будет не большей, чем у многих других. Но тогда, в июле сорок первого, Сталину нужны будут виновные, и ими станут те, кто командовал Западным фронтом.

А третий это Копец. Молодой, энергичный командующий ВВС округа, с лётным значком на груди и гордостью во взгляде. Сегодня он спросил Максима с вызовом: «Что вы знаете об авиации?» и получил ответ, который ему не понравился. Максим знал, что в первый день войны Копец лично вылетит на передовой аэродром и увидит то, о чём предупреждал Егоров: сотни сгоревших самолётов, разбитых прямо на земле, не успевших подняться в воздух. Его авиация будет уничтожена за несколько часов. И тогда генерал Копец вернётся в свой штаб, достанет пистолет и выстрелит себе в сердце. Не из трусости, а из чувства вины. Из понимания того, что его род войска, которому он отдал всю жизнь, перестал существовать, не сделав ни одного боевого вылета.

Максим закрыл глаза. Он видел этих людей сейчас, живых, спорящих, отдающих приказы, пьющих чай. И он знал, что через год двоих из них расстреляют, а третий покончит с собой. Можно ли это изменить? Можно ли спасти их, предупредить, заставить действовать иначе? Он не знал. Но он знал, что если система не изменится, если Павлов не прислушается к его советам, если Копец не рассредоточит аэродромы, то их судьба будет именно такой. И ещё сотни тысяч других судеб, гораздо менее известных, сложатся так же трагически.

Он перевернулся на бок и долго смотрел на лунный свет, пробивающийся сквозь занавеску. У него был шанс изменить историю. Но этот шанс нужно было использовать с умом. И начинать следовало прямо завтра.

Следующие три дня Максим и Козырев провели в разъездах. Капитан Горемыкин, приставленный к ним в качестве сопровождающего, оказался толковым офицером: он знал округ, знал людей и умел организовать транспорт в таких местах, где, казалось, никакого транспорта быть не могло. На потрёпанной машине они исколесили весь центральный сектор округа от Минска до Белостока и от Гродно до Бреста.

Увиденное приводило Максима в состояние, близкое к отчаянию, хотя он и старался не показывать этого. Он знал, что всё будет плохо. Но он не ожидал, что настолько.

В первый же день они посетили танковый полк, расквартированный в сорока километрах от границы. Командир полка, немолодой уже подполковник с усталым лицом, встретил их радушно, провёл по территории, показал технику. На бумаге в полку числилось сто двадцать танков. В реальности машин было около восьмидесяти, из них на ходу всего чуть больше половины. Остальные стояли с разобранными двигателями, без гусениц, без аккумуляторов. Запасные части отсутствовали.

— Почему так? — спросил Максим, хотя знал ответ.

— Не завозят, товарищ Егоров, — виновато ответил подполковник. — По плану должны были в прошлом квартале, но не пришло. Ждём.

— А люди?

— Люди есть. Механики хорошие, сами ремонтируют, что могут. Но запчастей нет.

Максим записал это в свой блокнот и двинулся дальше. Та же картина повторялась в мотострелковом полку, в артиллерийском дивизионе, в батальоне связи. Техника старая, изношенная, запчастей нет. Боеприпасы в недостатке, особенно бронебойные и осколочные. Горючего в обрез, и то хранится в бочках под открытым небом.

На второй день они поехали на аэродром. Копец, видимо, не забыл вчерашний разговор, и встречал их лично. Он с гордостью показывал новенькие истребители И-16 и бомбардировщики СБ, выстроенные ровными рядами вдоль взлётной полосы. Машины действительно были хорошие внешне: свежая краска, блестящие винты, чистые стёкла кабин.

Максим обошёл стоянку, внимательно глядя по сторонам. Самолёты стояли плотными группами, крыло к крылу. Никакой маскировки: ни сетей, ни зелени, ни камуфляжных чехлов. Сверху, с высоты, эта стоянка выглядела как идеальная мишень для одного-единственного бомбардировщика.

— Товарищ генерал-майор, — спросил Максим, обращаясь к Копецу, — почему самолёты не рассредоточены? И почему нет маскировки?

Копец пожал плечами.

— Маскировка портит внешний вид машин. И потом зачем нам маскироваться? Мы не собираемся воевать на своей территории. Если враг нападёт, мы будем бить его в воздухе.

Максим промолчал. Он знал, что спорить сейчас бессмысленно. Вместо этого он записал в блокнот: «Аэродромы: отсутствие маскировки, плотное расположение самолётов. Склады ГСМ в открытом доступе».

На третий день они поехали к границе. Там, в пятнадцати километрах от передовой линии, располагался один из складов боеприпасов. Огромная территория, обнесённая колючей проволокой, с рядами деревянных бараков, в которых хранились снаряды, мины, патроны. Охрана была взвод солдат с винтовками. Часовые на вышках.

Начальник склада, пожилой интендант с орденом Красной Звезды на груди, встретил их радушно, предложил чаю. Максим от чая отказался и попросил показать учётные документы.

— Документы в порядке, товарищ Егоров, — улыбнулся интендант. — Всё учтено, всё по описи.

— А почему склад расположен так близко к границе?

Интендант удивился.

— А где ж ему быть? Здесь удобно: рядом железная дорога, подъездные пути. В случае чего быстро отгрузим и на фронт.

Максим записал в блокнот: «Склад № 17 всего 12 км от границы. Эвакуация невозможна при внезапном нападении».

К вечеру третьего дня они вернулись в Минск. Максим сидел в гостиничном номере, пил чай и перебирал свои записи. Козырев, устроившись на соседней кровати, молча курил.

— Ну что, Егоров? — спросил он наконец. — Что думаешь?

— Думаю, что всё гораздо хуже, чем я предполагал, — ответил Максим, не поднимая головы от блокнота. — Танки старые, запчастей нет, горючего не хватает, аэродромы не замаскированы, склады у самой границы. Связь проводная, легко рвётся. Радиостанций почти нет, а те, что есть, не работают на нужных частотах. Пехота учится по уставам двадцатых годов. Командиры уверены, что воевать будем на чужой территории.

— И что ты будешь докладывать Сталину?

— Правду. — Максим закрыл блокнот и посмотрел на Козырева. — Только правду. Но не сейчас. Сначала нужно посмотреть учения. Тогда картина будет полной.

В дверь постучали. Вошёл капитан Горемыкин.

— Товарищ Егоров, — сказал он, — завтра утром начинаются учения. Командующий просил передать, что ждёт вас на командном пункте в восемь ноль-ноль.

Максим кивнул.

— Передайте, что я буду вовремя.

Капитан вышел. Максим подошёл к окну, отдёрнул занавеску и долго смотрел на темнеющее минское небо. Где-то там, за лесами и полями, на расстоянии одного дневного перехода, стояли немецкие дивизии. Готовые к броску. Ждущие только приказа. А здесь, в штабе Западного округа, готовились к учениям, не подозревая, что эти учения это последняя репетиция перед катастрофой.

Он отвернулся от окна, сел за стол и начал писать. Ему нужно было подготовить не просто доклад, а план действий. План, который он представит Сталину после учений. План, который, если его примут, мог изменить ход будущей войны.

Он писал до глубокой ночи, пока чернила не начали расплываться перед глазами, а пальцы не занемели от усталости. Козырев давно уже спал, накрывшись шинелью. За окном гасли последние огни. Минск затихал, не зная, что через год его улицы будут объяты пламенем.

Глава 3. Учения: день первый

Первый день больших учений Западного особого военного округа начался задолго до рассвета. Ещё затемно, в половине четвёртого утра, Максим проснулся от дальнего, едва различимого гула. Сначала ему показалось, что это ветер шумит в кронах сосен, но звук был слишком ритмичным, слишком механическим. Танковые моторы. Где-то там, на исходных позициях, уже прогревали двигатели. Учения начинались.

Он лежал на жёсткой койке в маленькой комнате при штабе округа, глядя в тёмный потолок, и пытался собраться с мыслями. Последние несколько дней слились в один бесконечный марафон: встречи, осмотры, записи, разговоры с командирами, бессонные ночи над картами и докладами. Он видел достаточно, чтобы понимать, что армия, которую он застал в Белоруссии, была не готова к той войне, что надвигалась с запада. Но сейчас, в этот предрассветный час, всё это отходило на второй план. Сейчас начнётся главное испытание и не для него, для всей системы.

Он встал, умылся ледяной водой из жестяного рукомойника, оделся в тщательно выглаженную форму. Сегодня он должен выглядеть безупречно. Не потому, что волновался о собственном виде, а просто знал: генералы, с которыми ему предстоит стоять на командной вышке, оценивают всё, и небрежность в одежде будет воспринята как неуважение. А неуважение здесь не прощали.

Козырев, как всегда, уже был на ногах. Майор стоял у окна, застёгивая портупею, и смотрел на светлеющее небо.

— Не спится? — спросил он, не оборачиваясь.

— Какой уж тут сон, — ответил Максим, затягивая ремень. — Сегодня главный день.

— Сегодня первый день, — поправил Козырев. — Учения продлятся ещё как минимум три дня. Или пять. Зависит от того, как пойдёт.

— Пойдёт, как всегда, — мрачно заметил Максим. — Красиво, парадно и совершенно неготово к реальной войне.

Козырев повернулся к нему. В сером утреннем свете его лицо казалось вырезанным из камня.

— Ты слишком мрачен, Егоров. Может, не всё так плохо?

— Может, и не всё, — согласился Максим, беря с тумбочки свой неизменный блокнот. — Но то, что я видел за эти дни, мне очень не нравится. И сегодня я увижу ещё больше.

Ровно в четыре часа они вышли из гостиницы. У подъезда уже ждала черная машина с брезентовым верхом, за рулём сидел знакомый шофёр, немолодой сержант с прокуренными усами. Капитан Горемыкин, назначенный сопровождающим, стоял рядом, проверяя по списку какие-то бумаги. Завидев Максима, он вытянулся и отдал честь.

— Товарищ Егоров, к шести ноль-ноль приказано быть на главном командном пункте. Учения начинаются с артиллерийской подготовки.

— Знаю, капитан, — ответил Максим, забираясь в машину. — Поехали.

Автомобиль тронулся, мягко покачиваясь на ухабах. Минские улицы были пустынны, только редкие фигуры дворников мелькали в предрассветных сумерках. Город ещё спал, не зная, что всего в сорока километрах отсюда, на полигоне, сейчас начнут грохотать орудия, имитируя войну, которая через год станет реальностью.

В машине молчали. Козырев, сидевший на переднем сиденье, сосредоточенно курил папиросу, пуская дым в приоткрытое окно. Горемыкин перебирал бумаги. Максим смотрел, как за окном проплывают тёмные силуэты домов, заводских труб, водокачек. Всё это было таким мирным, таким обыденным, что на мгновение ему показалось: никакой войны не будет. Это просто дурной сон, наваждение, и сейчас он проснётся в своём времени, где всё это уже случилось и где ничего нельзя изменить.

Но он не спал. И изменить кое-что было ещё можно.

Главный командный пункт Западного округа располагался на невысоком пологом холме в двадцати километрах от Минска. Место было выбрано удачно: отсюда открывался широкий обзор на равнину, уходящую к самому горизонту. Сейчас, в предрассветной дымке, эта равнина казалась бесконечной: поля, перелески, редкие деревеньки с тёмными окнами, ни единого огонька. Где-то там, километрах в пятнадцати к западу, были оборудованы позиции условного противника «синих». А ещё дальше, за линией государственной границы, стояли настоящие немецкие дивизии. Ждали своего часа.

У подножия холма уже выстроились машины командования: несколько черных машин, две бронемашины, санитарный фургон, грузовик связистов с катушками проводов. Повсюду сновали офицеры с планшетами, связисты тянули линии к вышке, часовые в новеньких касках застыли через каждые пятнадцать метров. Всё выглядело образцово, почти как на параде. Максим отметил это краем сознания, но ничего не сказал.

На вышку они поднялись без четверти шесть. Павлов уже был там, стоял у поручня, вглядываясь в утренний туман, и о чём-то негромко переговаривался с начальником штаба Климовских. Рядом с ними находились ещё несколько генералов: командующий артиллерией округа, начальник связи, представитель наркомата обороны, чью фамилию Максим не запомнил. Чуть поодаль, в углу вышки, сидел на раскладном стульчике человек в штатском. Он не представился, но Максим сразу понял: НКВД. И этот человек будет наблюдать не столько за учениями, сколько за всеми присутствующими, включая его самого.

— Товарищ Егоров, — Павлов заметил его и коротко кивнул. — Вовремя. Через пятнадцать минут начинаем артподготовку. Займите место у левого крыла, там хороший обзор.

— Благодарю, товарищ генерал-полковник.

Максим прошёл на указанное место, положил блокнот на широкие деревянные перила и достал карандаш. Козырев остался внизу, ему было поручено следить за работой связистов и фиксировать все перебои. Горемыкин стоял рядом с Максимом, готовый в любую минуту передать приказание или принести нужный документ.

Солнце ещё не взошло, но край неба на востоке уже начал светлеть, окрашивая облака в бледно-розовые и золотистые тона. Воздух был свежим, даже прохладным и чувствовалось, что лето близится к концу и скоро наступит осень. Где-то далеко, у самого горизонта, ещё висел остаток ночного тумана, медленно растворяясь в первых лучах.

Ровно в шесть ноль-ноль тишину взорвал первый залп.

Грохот был такой, что доски вышки задрожали под ногами. Где-то за лесом, на закрытых позициях, ударили гаубицы, их глухой, утробный гул прокатился над равниной, и через несколько секунд на позициях «синих» взметнулись первые разрывы. Земля вздыбилась черными фонтанами, дым заволок горизонт, и через минуту уже невозможно было разобрать, где небо, а где земля.

Максим поднёс к глазам бинокль. Картина, открывшаяся перед ним, была одновременно величественной и пугающей. Артиллерия била залпами, методично, словно огромный молот, опускающийся на наковальню. Снаряды ложились густо, перепахивая поле, разнося в щепы макеты дотов и проволочных заграждений. Дым поднимался всё выше, застилая горизонт серой пеленой.

— Хорошо бьют, — произнёс кто-то из генералов за спиной Максима.

— Плотность огня восемь снарядов на гектар в минуту, — доложил Климовских, сверившись с графиком. — Выше нормативов.

Павлов кивнул, явно довольный. Максим молча записывал в блокнот: «Артподготовка плотность высокая, но целеуказания нет. Корректировщиков на передовой не вижу. Огонь ведётся по площадям».

Он был прав. Артиллерия била мощно, но хаотично. Снаряды рвались там, где не было никаких целей, и просто потому, что наводчики не получали точных координат. Корректировщиков с радиостанциями на переднем крае не было, во всяком случае, Максим не заметил ни одной группы. Связь с батареями осуществлялась по проводам, а провода в условиях боя это вещь ненадёжная.

Артподготовка длилась двадцать минут. Потом наступила короткая пауза, такая внезапная, что звон в ушах казался оглушительным, и в небо взвилась красная ракета. Сигнал к началу танковой атаки.

И вот тут началось то, ради чего Максим, собственно, и приехал на эти учения.

Из леса, с исходных позиций, выползли танки. Сначала показались головные машины: лёгкие, стремительные БТ-7, с характерными скошенными башнями и длинными стволами сорокапяток. За ними, соблюдая уставной интервал, двигались Т-26, уже более тяжёлые, но тоже давно устаревшие. Танки шли развёрнутым строем, в две волны, как на параде на Красной площади. Интервалы были идеальными, пятьдесят метров между машинами, сто метров между взводами. Со стороны это выглядело великолепно. Стальная лавина, неудержимо катящаяся на запад.

Максим смотрел и чувствовал, как внутри нарастает холод. Он знал эту тактику. Она называлась «танковая лава» и была разработана теоретиками в начале тридцатых годов. Она была эффектной, но глубоко порочной. Потому что танки шли без пехоты.

Пехота, которой полагалось наступать следом и закреплять захваченные рубежи, только-только начинала разворачиваться в цепи на исходных позициях. Расстояние между танками и стрелковыми батальонами составляло не меньше полукилометра, а местами и больше. В реальном бою это означало, что вражеские гранатомётчики, расчёты противотанковых ружей и просто смельчаки со связками гранат могли безнаказанно расстреливать танки с близкого расстояния, не опасаясь, что их скосят пулемётным огнём или забросают гранатами.

— Почему пехота отстаёт? — спросил Максим, не обращаясь ни к кому конкретно.

Климовских, стоявший рядом, пожал плечами:

— По плану так положено. Танки прорывают оборону, пехота закрепляет успех. Классическая схема.

— Классическая схема годится для маневров, — тихо произнёс Максим, но так, что генерал услышал. — В реальном бою танки, ушедшие вперёд без прикрытия, будут уничтожены в первые же минуты.

Климовских ничего не ответил, только бросил на него быстрый, оценивающий взгляд.

Тем временем танки вышли на рубеж атаки и открыли огонь. Стреляли они неплохо, сказывалась выучка экипажей. Но цели, по которым они били, были расставлены заранее и хорошо видны с дистанции в километр. Макеты дотов, фанерные танки, щиты, изображающие пехоту. В реальном бою враг не будет так любезен, он замаскируется, окопается, откроет огонь из укрытий. И тогда стрельба с ходу по видимым целям станет бесполезной тратой снарядов.

Через час первая линия обороны «синих» была прорвана. Танки ушли в глубину, преследуя отступающего «противника». На поле боя наконец появилась пехота, густые цепи красноармейцев, идущих в полный рост, с винтовками наперевес. Никаких перебежек, никакого использования складок местности. Просто волна людей, медленно катящаяся по открытому полю.

— Красиво идут, — заметил кто-то из генералов. — Как на довоенных плакатах.

Максим ничего не сказал. Он записал: «Пехота наступает густыми цепями, без прикрытия бронёй, без перебежек. В реальном бою это неоправданно высокие потери».

К полудню первый этап учений был завершён. «Красные» выполнили поставленную задачу, прорвали оборону условного противника и вышли в оперативный тыл. Павлов, спустившись с вышки, собрал командиров на короткий разбор прямо у подножия холма. На разбор пригласили и Максима.

— В целом неплохо, — говорил Павлов, стоя перед развёрнутой на капоте машины картой. — Темп взят высокий, взаимодействие между частями налажено. Танкисты сработали отлично, артиллеристы тоже молодцы. Пехота не подвела.

Командиры одобрительно кивали. Никто не задавал вопросов. Никто не высказывал сомнений.

— После обеда продолжаем, — объявил Павлов. — Отрабатываем оборону. «Синие» получают подкрепления и переходят в контрнаступление. «Красные» должны закрепиться на достигнутых рубежах и отбить атаку. Вопросы есть?

Вопросов не было. Максим стоял в стороне, перебирая в уме всё, что увидел за это утро. Он знал, что должен высказаться. Но также знал, что сейчас, на общем разборе, этого делать нельзя. Это будет воспринято как вызов Павлову, как подрыв авторитета командующего. Он решил подождать. Возможно, вечером, когда схлынет первая волна эмоций, он сможет поговорить с Павловым наедине.

После обеда учения продолжились. Теперь отрабатывали оборону. По легенде, «синие», то есть условный противник получили подкрепления и перешли в решительное контрнаступление. «Красные» должны были закрепиться на занятых позициях и отбить атаку.

Вот здесь начались настоящие проблемы.

Первое, что бросилось в глаза Максиму, это полное отсутствие инженерной подготовки позиций. Пехота окапывалась кое-как, наспех, не создавая сплошной линии траншей. Окопы были мелкими, не соединёнными между собой ходами сообщения, без брустверов и укрытий. Танки стояли на открытых местах, не замаскированные, представляя собой идеальные мишени для вражеской артиллерии и авиации. Артиллерийские батареи расположились прямо в поле, без укрытий, без запасных позиций, без инженерного оборудования.

— Почему не роют окопы для танков? — спросил Максим у проходившего мимо командира танкового батальона, молодого, лет тридцати, майора с орденом на груди.

Тот удивлённо посмотрел на него:

— А зачем? Танк это наступательное оружие. Он должен маневрировать, а не сидеть в земле.

— Танк на открытой позиции это мёртвый танк, — ответил Максим. — Вы когда-нибудь видели, как работает немецкая артиллерия?

Майор помрачнел.

— Не видел, товарищ Егоров. Но думаю, что наша артиллерия работает не хуже.

Максим не стал спорить. Он записал: «Отсутствие танковых окопов. Танки на открытых позициях. Артиллерия без укрытий. Инженерная подготовка позиций неудовлетворительная».

Но самое страшное произошло через час после начала второго этапа.

Неожиданно выяснилось, что связь между частями «красных» нарушена. Проводные линии, протянутые связистами утром, были повреждены, то ли гусеницами танков, прошедших по ним во время наступления, то ли просто из-за плохого качества проводов. Радиостанции работали с перебоями, одни не могли настроиться на нужную частоту, у других сели аккумуляторы, третьи просто молчали по неизвестной причине. Командиры батальонов не могли связаться с командирами полков, те не могли с дивизией. Управление войсками было потеряно.

Максим наблюдал с вышки, как на одном из участков танковый батальон «красных», не получая приказов, начал действовать самостоятельно. Комбат, видимо, решил проявить инициативу и контратаковать «противника» во фланг. Он развернул свои машины и повёл их в атаку, прямо под огонь собственной артиллерии, которая не знала о его манёвре и продолжала наносить удары по прежним целям. К счастью, снаряды были учебными с уменьшенным зарядом, и никто не пострадал. Но сам факт того, что танковый батальон едва не попал под огонь своих же орудий, говорил о многом.

— Связь! — кричал кто-то из штабных офицеров в телефонную трубку. — Дайте связь с третьим батальоном! Почему молчат?

Но связи не было. Она исчезла, как исчезает вода в сухом песке, так медленно, но неотвратимо. И вместе с ней исчезло управление.

На вышке нарастало напряжение. Павлов, ещё утром излучавший уверенность, теперь мрачно смотрел на карту и молчал. Климовских пытался восстановить управление через резервные каналы, но и они работали с перебоями. Генералы переглядывались, офицеры связи бегали с донесениями, но толку от этого было мало.

— Без связи армия слепа и глуха, — произнёс Максим, ни к кому не обращаясь.

Человек в штатском, сидевший в углу вышки, поднял голову от своего блокнота и внимательно посмотрел на него. Максим встретил этот взгляд, но ничего не сказал.

К вечеру первый день учений завершился с неоднозначными результатами. «Красные» в целом удержали позиции, но какой ценой об этом предпочитали не говорить. Танки, действовавшие без связи, маневрировали хаотично. Артиллерия била по площадям, не имея точных целеуказаний. Пехота закреплялась на рубежах, но окопы были отрыты из рук вон плохо. Если бы это был реальный бой, потери были бы огромными.

Вечерний разбор проходил в штабной палатке. Командиры частей сидели на складных стульях, усталые, пропылённые, и слушали Павлова, который говорил о недостатках. Говорил резко, жёстко, не стесняясь в выражениях.

— Связь это главный провал сегодняшнего дня! — чеканил он, расхаживая перед картой. — Без связи нет управления, без управления нет армии! Я требую, чтобы к завтрашнему утру каждый командир лично проверил состояние радиостанций и проводных линий. Аккумуляторы должны быть заряжены, частоты настроены, резервные каналы подготовлены!

Потом он говорил о плохой инженерной подготовке, о слабом взаимодействии родов войск, о том, что пехота отстаёт от танков, а артиллерия бьёт без корректировки. Говорил правильные вещи. Но Максим слушал и думал: «Проблема не в том, что командиры не хотят исправлять ошибки. Проблема в том, что система не даёт им возможности их исправить. Нет радиостанций. Нет инженерной техники. Нет обученных корректировщиков. Нет опыта взаимодействия. И всё это не появится за одну ночь».

После разбора он задержался в палатке. Павлов, отпустив командиров, сидел за столом, устало потирая виски. Увидев Максима, он жестом пригласил его сесть.

— Ну, товарищ Егоров, — сказал он, — вы видели наш позор. Что скажете?

— Это не позор, товарищ генерал-полковник, — ответил Максим осторожно. — Это системные проблемы. И они решаемы. Но не за один день и не окриками на подчинённых.

— А чем же?

— Техникой. Связью. Обучением. Новыми уставами. Новой тактикой. И самое главное это временем. Но времени у нас, боюсь, почти нет.

Павлов посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Вы говорите загадками, Егоров. Что значит «времени почти нет»?

Максим помолчал. Он знал, что не может сказать правду, не всю. Но кое-что сказать был должен.

— Я анализирую открытые данные, товарищ генерал-полковник, — произнёс он наконец. — Немецкая армия развёрнута у наших границ. Её группировка растёт с каждым месяцем. Если Гитлер решит напасть, у нас будет очень мало времени на подготовку. Месяцы, а не годы.

— Вы думаете, он нападёт?

— Уверен.

Павлов вздохнул, откинулся на спинку стула и долго смотрел на карту, висевшую на стене палатки.

— Знаете, Егоров, — сказал он наконец, — я тоже так думаю. Но не могу говорить об этом вслух. Потому что если я начну готовиться к войне, меня обвинят в паникёрстве. А если не начну, то обвинят в неготовности. Такая вот дилемма.

Максим кивнул. Он понимал эту дилемму лучше, чем кто-либо. Потому что сам жил в ней последние четыре года.

— Я напишу доклад в Москву, — сказал он. — Обо всём, что видел. И предложу конкретные меры. Если вы поддержите меня, товарищ генерал-полковник, это будет иметь больший вес.

— Пишите, — ответил Павлов. — Я поддержу. В конце концов, у нас одна цель.

Максим встал, отдал честь и вышел из палатки. Над полигоном сгущались сумерки. Где-то вдалеке ещё гудели моторы, техника возвращалась в парки. Завтра будет второй день учений. И он покажет, способны ли командиры учиться на своих ошибках.

Он шёл к машине, где его ждал Козырев, и думал о том, что первый шаг сделан. Павлов, пусть и неохотно, признал наличие проблем. Теперь нужно было, чтобы эти проблемы признали в Москве. И чтобы начали действовать. Потому что времени почти не осталось. Совсем почти.