Инженер из будущего

Глава 1. Начало

2026 год, город Красноярск, поселок Солонцы

Максим Егоров проснулся без будильника. В двадцать семь лет организм уже сам знал, когда нужно открывать глаза, чтобы успеть сделать всё, что запланировано, и не потратить ни одной лишней минуты на то, что запланировано не было. Командирские часы, доставшемся еще от отца, показывали 5:47.

За окном было темно. Февраль в Солонцах это всегда темно, если только не высыплет снег, который подсвечивает ночь снизу. Но снега в этом году было мало, и в окно частного сектора гляделась только густая сибирская чернота да редкие огни таких же домов на улице Пограничников.

Максим пошевелил пальцами ног, с наслаждением потянулся, хрустнув суставами, и сел на кровати. Спал он на жестком ортопедическом матрасе, без подушки и почти привык. Говорил, что от подушки шея затекает, когда сутками стоишь над чертежами или гнёшься над станком.

Дом, в котором он жил, был не просто домом. Это была территория личного господства.

Три года назад он взял участок в три сотки на окраине Солонцов: голая земля, пара чахлых сосен и бетонный забор соседа сзади. Сейчас здесь стоял двухэтажный сруб из ангарской сосны, который Максим собирал своими руками, как конструктор. Ни одной бригады. Ни одного наёмного шабашника. Только он, отец (когда приезжал из Ачинска помочь с тяжелыми балками), и два его друга детства, которых он отпаивал пивом за подмогу.

Он спустил босые ноги на пол. Пол был теплым. Еще два года назад, когда заливали стяжку, Максим настоял на водяном теплом полу во всем доме, кроме мастерской. Провел котел, смонтировал коллекторную группу сам. Соседи крутили пальцем у виска, типа «зачем тебе это, парень, проще батареи поставить». А теперь, когда за окном минус тридцать, а он ходит по дому босиком и открывает форточку, потому что жара, соседи уже не крутили пальцем. Они просили помочь сделать так же.

— Не, мужики, — усмехнулся Максим, натягивая старые, заношенные, но безумно удобные джинсы и фланелевую рубашку. — Я вам схему нарисую, а руки свои прикладывать некогда. Работа.

Работа была на «Красмаше».

Красмаш это не просто завод. Для Красноярска это всё равно что Балтийский завод для Питера или ЗИЛ для старой Москвы. Огромная промзона, въезд по пропускам, своя столовая, своя поликлиника, своя атмосфера тяжелого металла и государственной тайны. Максим работал там инженером-технологом в цехе №7. В официальных бумагах значилось «производство спецтехники», но все, кто там работал, знали: мы делаем то, что стреляет, едет и защищает.

Он прошел на маленькую кухню, заставленную техникой, которую он тоже собрал или модернизировал сам. Чайник стоял не простой, а с самодельным термодатчиком на ардуине, который подогревал воду ровно до девяноста градусов и выключался. Рядом гудела кофемашина, а именно восстановленная итальянская «Rancilio», купленная за копейки на авито и доведенная до ума. Максим принципиально не покупал новую бытовую технику, если мог починить старую. Это был своего рода спорти для души утеха.

Пока варился кофе, он включил планшет, висевший на магните над столом. Планшет был самодельной сборки: корпус, распечатанный на 3D-принтере, мощная начинка, которую он выкупил с рук у какого-то майнера, разорившегося на прошлогоднем обвале крипты. Экран загорелся, выдав ленту новостей.

2026 год, февраль.

Новости, как обычно, не радовали, но и не пугали. Где-то в мире опять стреляли. Цена на нефть скакнула. В Госдуме обсуждали новый закон о такси. Максим пролистнул всё это ленивым движением пальца. Политика его интересовала мало. Он считал, что настоящая власть не в Думе, а там, где люди умеют делать вещи руками и головой. Власть это умение превратить кусок металла в деталь, а деталь в машину, которая работает.

Кофе был готов. Он налил его в большую керамическую кружку грубой ручной работы, это была память о женщине, с которой они расстались два года назад. Она лепила из глины, говорила, что это терапевтично. Максиму терапевтично было точить на станке. Они не сошлись характерами.

Она говорила: «Макс, ты как робот. Ты всё можешь починить, кроме отношений».

Он отвечал: «Отношения это не схема. Тут нет инструкции».

Она ушла к какому-то менеджеру, который носил её на руках и дарил цветы. Максим цветы не дарил. Он мог починить её стиральную машину, мог собрать ей компьютер, мог за ночь перебрать двигатель в её старой «Тойоте», чтобы она не боялась ездить на дачу. Но цветы... Цветы он считал нерациональной тратой денег, которые можно потратить на новый лобзиковый станок или хороший сварочный инвертор.

Сейчас, допивая кофе, он поймал себя на мысли, что не помнит её лица. Только кружку. Странно. Значит не его женщина.

Он поднялся на второй этаж, где у него была мастерская.

Это было святая святых. Место, куда он запрещал заходить даже отцу без стука. Здесь стояли три 3D-принтера, которые он собрал из китайских комплектующих, доведя их точность до параметров промышленных образцов. На полках, вдоль стен, громоздились коробки с микроконтроллерами, платами, шестеренками, редукторами. В углу гордо возвышался токарно-фрезерный станок с ЧПУ «Хоббимат», переделанный до неузнаваемости. Максим поставил на него новые направляющие, заменил шпиндель на более мощный, перепрошил контроллер. Теперь на этом станке можно было выточить деталь с допуском в пару микрон, если руки растут откуда надо. А у Максима они росли именно оттуда.

Сегодня утром он хотел доделать кое-что для себя. Для души.

На верстаке, застеленном плотной тканью, стоял каркас человекоподобного робота. Метр двадцать ростом, собранный из алюминиевого профиля и напечатанных на принтере поликарбонатных сочленений. Это был проект «Фёдор-2». Первого «Фёдора» он собрал ещё в институте, и тот мог ходить, но неуклюже, как пьяный матрос. Второй должен был уметь держать равновесие даже если его толкнуть, и, в перспективе, манипулировать мелкими предметами.

Максим сел на табуретку, придвинул к себе ноутбук с открытой средой программирования и запустил калибровку сервоприводов. Моторы тихо зажужжали, рука робота плавно поднялась, сжалась в кулак, разжалась.

— Ну, здравствуй, — сказал Максим роботу. — Сегодня научу тебя ложку держать. А то стыдно: голова есть, а поесть сам не можешь.

Он мог говорить с техникой. С людьми у него выходило хуже, а с техникой легко. Она не врала, не капризничала, не требовала цветов. Если что-то сломалось, была причина и её можно было найти и устранить. Четко, логично, предсказуемо.

В восемь утра он загрузил в «Ниву» рюкзак с термосом и ноутбуком, завел двигатель и выехал со двора. «Нива» была 2018 года, четырёхдверная, «Бронто» с мощными порогами, лебедкой и зубастой резиной. Максим купил её битую, восстанавливал сам, перебрал двигатель, поставил шноркель (хотя в городе он был не нужен, но выглядело красиво) и довёл подвеску до идеала. В этой машине он знал каждый болт. Она тоже была частью его мира: понятного и подконтрольного.

Дорога до завода заняла сорок минут. Солонцы это окраина, почти пригород. Ехать нужно через Северное шоссе, мимо огромных торговых центров, мимо вечно строящихся жилых комплексов, мимо пробок, которые начинались ровно в 8:15. Максим стоял в пробке и барабанил пальцами по рулю в такт какой-то старой песне «Арии», играющей из динамиков (колонки он тоже спаял сам, взяв за основу акустику от старого "Sven"а и заменив динамики на более качественные).

«Красмаш» встретил его знакомым запахом. Запах завода это смесь металлической пыли, машинного масла, запах от сварки и разогретого пластика. Для кого-то это вонь, для Максима это был парфюм.

На проходной охранник дядя Витя, читающий детективы в планшете, кивнул:

— Здорово, Максим. Опять раньше всех.

— Дела, дядь Вить.

— Смотри, заработаешься — начальство не оценит. У нас знаешь как? Главное не работать, а отмечаться.

— Оценю, — усмехнулся Максим, прикладывая пропуск.

Цех №7 гудел. Здесь собирали узлы для чего-то, чему Максим даже в мыслях не давал названия. Официально «изделие 77». Неофициально это ходовая часть для новейшего танка, который должен был прийти на смену Т-14 «Армата». Работы было много. Чертежи, допуски, сплавы.

Он прошел в свой закуток, небольшое помещение, отгороженное стеклом от основного цеха. Стол, компьютер, кульман (да, кульманы еще живы на «Красмаше», резервный способ работы), и целая стена стеллажей с документацией.

На столе уже лежала записка от мастера: «Егоров, зайди к технологам в 10:00, по 4-му узлу вопросы».

Максим смял записку и кинул в корзину. Вопросы у технологов были всегда. Обычно тупые. Типа: «А почему здесь допуск плюс-минус пять соток, а мы на станке столько не выдержим?» Приходилось объяснять, что если они не выдержат допуск, то через тысячу километров пробега у танка развалится подвеска, и экипаж сгорит нахрен в первой же атаке. Технологи не любили Максима. Слишком умный, слишком правильный, слишком много знает о том, чего знать не должен по штатному расписанию.

В 10:15 он выше из кабинета главного технолога. Лицо было каменным. Разговор, как обычно, ни к чему не привел. Ему сказали: «Мы работаем по старым лекалам, менять ничего не будем, не твоего ума дело». Максим хотел сказать, что старые лекала это говно, и они, технари, просто боятся ответственности. Но сдержался. Бесполезно.

Он прошел в цех, к станкам. Там, внизу, среди рабочих, было проще. Они понимали язык металла.

— Макс, глянь! — крикнул токарь дядя Коля, пожилой мужик с прокуренными усами. — Гильза какая-то хреновая, резьбу срывает.

Максим подошел, взял в руки блестящую стальную гильзу, повертел, прищурился. Достал из кармана штангенциркуль (свой, личный, японский «Mitutoyo», который стоил как половина его зарплаты). Замерил.

— Коля, у тебя резец тупой. И режимы резания не те. Ты подачу убери, скорость добавь. Металл капризный, видишь, налипает.

— Да я всегда так точил!

— Раньше сталь другая была, — терпеливо сказал Максим. — Сейчас легированная, с хромом. Её по-другому надо. Давай покажу.

Он встал за станок, включил обороты, плавно подвел резец. Стружка полетела тонкая, синеватая, красивая. Через минуту новая гильза была готова. Дядя Коля покрутил её, приложил резьбовой калибр, входило как по маслу.

— Ну, голова, — уважительно сказал токарь. — Слушай, а может, тебе в наладчики пойти? А то сидишь в своей стекляшке, бумажки перебираешь.

— Бумажки тоже нужны, Коль. Без бумажек мы таракашки, тут все в кузнецах до пенсии проходим.

— Ну-ну, — хмыкнул дядя Коля.

Максим вернулся к себе. Обедать не пошел. Достал термос с остатками кофе и бутерброд с сыром, который собрал утром. Ел и смотрел на чертеж «изделия 77» на экране монитора.

Мысль, которая мучила его последний месяц, снова пришла в голову. Ходовая часть у этого «изделия» была откровенно слабым местом. Катки, подвеска, балансиры: всё это было рассчитано на старую школу, на запас прочности, который закладывали ещё в семидесятые. Но тогда танки весили меньше, а требования были другими. Сейчас навесили динамическую защиту, новые модули, комплексы активной защиты и масса танка поперла. Ресурс ходовой упал катастрофически.

У Максима была идея. Он даже сделал расчеты. Нужно было изменить геометрию балансира и применить другую марку стали. Не ту, что указана в ТУ, а ту, что используется в гражданском секторе для тяжелых карьерных самосвалов. Сталь дороже, но ресурс вырастет втрое.

Он знал, что если он сунет эту идею начальству, его пошлют далеко и надолго. Внедрение новой стали это согласования с металлургами, с заказчиком, с военной приемкой. Это риск. Проще сделать как всегда, а то, что танкисты будут менять подвеску после каждых пятисот километров это уже не их проблема.

Максим вздохнул, свернул чертеж и открыл личную папку с пометкой «Робот». На экране появилась трехмерная модель «Фёдора-2». Вот здесь, в виртуальном мире, он был полным хозяином. Никаких тупых технологов, никаких старых лекал, никакой военной приемки. Только законы физики и его собственные мозги.

Он просидел за моделированием до самого вечера, лишь изредка отвлекаясь на звонки и текучку. В пять вечера, когда завод начал гудеть, готовясь к смене, он собрал рюкзак и вышел.

Дядя Витя на проходной улыбнулся:

— Нормально сегодня, не засиделся.

— Завтра с утра пораньше, дядь Вить. Дела.

— Какие у тебя дела, кроме железяк?

— Железяки и есть дела.

Дома его ждал ужин. Он умел готовить. Не ресторанно, но сытно. Гречка с тушенкой (тушенку делал сам из свинины, купленной у знакомого фермера), соленые огурцы (тоже сам, в погребе стояла бочка) и квашеная капуста.

Поев, он снова поднялся в мастерскую. Робот стоял на месте, терпеливо ждал. Максим включил паяльник, достал плату управления. Нужно было пропаять один контакт, который вызывал сомнения. Он любил этот момент: вечер, тишина, только тонкое жало паяльника и запах канифоли.

Часа в два ночи он закончил. Робот теперь должен был не только держать ложку, но и, по задумке, самостоятельно нажимать кнопки на пульте. Максим отошел на шаг, полюбовался творением.

— Ну, Федя, завтра экзамен.

Он спустился вниз, принял душ (бойлер тоже собирал сам из накопительного бака и ТЭНов с терморегулятором) и рухнул в кровать. Тело гудело от усталости, но в голове было чисто и ясно. Еще один день прожит правильно. Что-то сделано. Что-то улучшено. Мир вокруг стал чуточку более управляемым.

Засыпая, он посмотрел в окно. Там, за стеклом, в темноте угадывались огни Красноярска: далекого, шумного, чужого города, в котором он бывал редко, только когда нужно было купить запчасти или забрать заказ с почты. Его мир был здесь, в этом доме, в этой мастерской, на этом заводе. Замкнутый, понятный, надежный. И он не хотел никого в него впускать.

Он не знал, что завтра этот мир перестанет существовать.

Что через двадцать четыре часа он откроет глаза не в своей спальне, а в промерзшем бараке, где пахнет махоркой и гнилой соломой, а за стеной кто-то хриплым голосом затянет «Из-за острова на стрежень».

Что на календаре будет не 2026 год, а 1935-й.

И что всё, что он умеет, а именно умение работать руками, головой, любовь к металлу и ненависть к дурацким инструкциям станет не просто профессией, а оружием.

Оружием, которое может изменить историю.

Но пока он просто спал. И ему ничего не снилось. Он просто устал.

Глава 2. Изделие 78

Февраль в этом году выдался сумасшедшим. Для Сибири это обычно означает одно: мороз так мороз, снег так снег. Но 2026-й словно решил проверить местных на прочность капризами. То ударит минус сорок, так что птицы замерзают на лету, то вдруг повалит мокрый снег с дождем, превращая улицы в каток, а потом снова хватанет так, что стены трещат.

Максим не жаловался. Дом держал тепло, «Нива» заводилась с полтычка, а на заводе было всегда жарко: и от печек, и от работы. Но сегодня, в это хмурое утро середины февраля, когда за окнами цеха №7 клубилась липкая серая муть, похожая на смесь тумана и промышленного смога, он впервые за долгое время почувствовал смутную тревогу.

Она пришла ниоткуда. Просто когда он заваривал утренний кофе в своей стекляшке, рука на мгновение дрогнула, и несколько капель пролились мимо кружки на стол. Максим чертыхнулся, вытер бумажной салфеткой и списал всё на недосып. Вчера до двух ночи возился с «Фёдором», допиливал программу захвата предметов. Робот уже почти слушался, но мелкая моторика хромала. Серводвигатель на указательном пальце работал с рывками, пришлось перепаивать контакты.

— Егоров! — в стекляшку постучал костяшками пальцев начальник цеха, Виктор Семенович Пахомов. Мужик старый, опытный, из тех, кто начинал еще при Советском Союзе простым фрезеровщиком, а дорос до начальника цеха. Носил всегда один и тот же поношенный пиджак с памятным значком «Ветеран труда» и не признавал компьютеров, предпочитая бумажные графики и личный контроль.

Максим поднял голову от монитора.

— Зайди ко мне. Разговор есть.

Тон у Пахомова был необычный. Не привычно-ворчливый, когда нужно было просто поругать за опоздание или неверно заполненный формуляр, а какой-то... официальный, что ли. Осторожный.

Максим допил кофе одним глотком, накинул халат поверх фланелевой рубашки и вышел в цех. За станками гудело, летела стружка. Рабочие кивали ему, так как уважали. Парень свой, простой, хоть и с двумя высшими. Не зазнается, всегда подскажет, если деталь не идет.

Кабинет Пахомова находился в торце цеха, в двухэтажной пристройке. Поднявшись на второй этаж, Максим толкнул дверь с табличкой «Начальник цеха №7».

— Проходи, садись, — Пахомов указал на стул напротив своего стола, заваленного папками и чертежами. Сам он стоял у окна, глядя на заснеженные крыши заводских корпусов. Повернулся, прошелся взглядом по Максиму, словно оценивая.

— Сколько тебе лет, Егоров?

— Двадцать семь, Виктор Семенович.

— Двадцать семь, — повторил Пахомов. — А на заводе который год?

— Пятый. После института сразу сюда.

— Грамоту имеешь. Две грамоты. Красный диплом политеха, потом еще курсы повышения при «Станкине» в Москве. Я твое личное дело смотрел.

Максим молчал, ожидая продолжения. Начальник цеха просто так личные дела не пересматривает.

— Скажи мне, Егоров, — Пахомов присел на край стола, сложил руки на груди. — Ты про «изделие 78» что-нибудь слышал?

Максим на мгновение задумался. Название было ему незнакомо. Но по интонации Пахомова он понял: это что-то серьезное.

— Нет. Не слышал.

— И не должен был, — кивнул Пахомов. — Потому что его официально не существует. Даже индекса в общей номенклатуре нет. Работы ведутся в отдельном корпусе, на территории завода, но как бы отдельно. Людей туда набирают по особому списку.

Он помолчал, словно взвешивая, стоит ли говорить дальше.

— Там запарка случилась. Наладчик их основной, Смирнов, вчера в больницу попал. Инфаркт. Мужику пятьдесят три, сердце не выдержало. А оборудование стоит. В Москву звонить, нового ждать это недели две, а то и месяц. Заказчик, сам понимаешь, из главных. Им нужно вчера.

— Я-то тут при чем? — осторожно спросил Максим. — Я технолог, ходовой частью занимаюсь. К новым разработкам доступа не имею.

— Имеешь, — Пахомов полез в ящик стола и выложил перед Максимом синюю пластиковую карточку с чипом и фотографией. На карточке значилось: «Егоров М.С., инженер-исследователь, допуск 2-Б». — С сегодняшнего дня имеешь. Подписано лично директором.

Максим взял карточку, повертел в руках. Фотография на ней была его, старая, еще с прошлогоднего продления пропуска. Но должность стояла другая, и допуск выше на два уровня, чем у него был.

— Я не просил, — сказал он.

— А никто не спрашивает, — отрезал Пахомов. — Ты у нас единственный, кто с этой электроникой на «ты» не по бумажке, а по жизни. Я знаю, ты у себя дома станки с ЧПУ пересобираешь, роботов паяешь. Смирнов мне сам сказал перед тем, как скорая его увезла: «Если что, берите Егорова из седьмого. Он один в голове разбирается, как эти блоки работают. Я ему как-то схему показывал, он сразу въехал».

Максим вспомнил. Месяца два назад к ним в цех заходил пожилой мужчина в сером халате, представился Смирновым, сказал, что из «спецлаборатории», и показал кусок какой-то схемы на планшете, спросил, что Максим думает по поводу разводки питания. Максим тогда глянул, ткнул пальцем в явную ошибку в расчете сечения дорожек. Смирнов крякнул, почесал затылок и ушел. Максим забыл об этом через пять минут.

— Помню, — кивнул он.

— Ну вот. Так что собирайся. Через час машина придет, отвезут тебя в тринадцатый корпус. Там введут в курс дела. Задача простая: запустить установку, провести калибровку и сдать сменщику. Смирнов говорил, там всего три дня работы оставалось до полной готовности. Справишься будет тебе премия, благодарность, может, даже квартиру от завода дадут. Не справишься... — Пахомов развел руками. — Но ты справишься, я знаю. Иди.

Максим вышел из кабинета с синей карточкой в руке. Сердце билось ровно, но в голове уже прокручивались варианты. «Изделие 78». Сверхсекретная разработка. Новый тип питания. Судя по обрывочным словам Смирнова месяц назад, там были какие-то запредельные плотности энергии. Конденсаторы? Аккумуляторы? Или что-то совсем новое?

Он вернулся в свою стекляшку, закрыл все чертежи на компьютере, убрал личные вещи в рюкзак. На секунду задержался, глядя на фотографию «Фёдора-2» на заставке телефона. Робот стоял на верстаке, гордый, почти живой.

— Потерпишь, — сказал Максим телефону. — Вернусь и доделаем тебя.

Машина приехала ровно через час, неприметный серый «УАЗ-Патриот» с тонированными стеклами. За рулем сидел молчаливый мужик в камуфляже без знаков различия. Максим сел на заднее сиденье, и машина покатила по заводским дорогам мимо цехов, складов, котельных.

Тринадцатый корпус стоял на отшибе, почти у самой бетонной стены, окружающей завод. Обычное с виду здание из силикатного кирпича, этажей в пять, с маленькими окнами. Но охрана на входе была как в банке: рамки металлодетекторов, сканеры сетчатки глаза, вооруженные люди в форме ведомственной охраны.

Максима встретил невысокий сухой мужчина в очках, лет сорока, с усталым лицом и въедливым взглядом.

— Волков, главный инженер проекта, — представился он, пожимая руку. — На словах: вы наша последняя надежда. Смирнов, сволочь такая, подвел. Сердце, блин, у него заныло именно сейчас. Идемте, покажу хозяйство.

Они прошли через несколько дверей, открывающихся по карточкам и кодам, спустились на лифте на минус второй этаж. Здесь было стерильно чисто, гудели системы вентиляции, пахло запахом мощной электроники.

Лаборатория поражала. Огромный зал, заставленный стойками с оборудованием. Осциллографы, анализаторы спектра, какие-то блоки в металлических корпусах, опутанные толстыми кабелями. В центре зала, на массивной станине из немагнитной стали, стоял ОН.

Объект, ради которого всё затевалось.

Внешне это напоминало гибрид старого лампового усилителя и фантастического реактора. Металлический шар диаметром около метра, покрытый медными шинами и керамическими изоляторами. От шара тянулись толстенные кабели к пульту управления, утыканному тумблерами, индикаторами и жидкокристаллическими экранами.

— Изделие 78, — Волков обвел рукой конструкцию. — Опытный образец автономного энергетического модуля. Начинка тут наше всё. Если кратко: это аккумулятор нового типа. Ёмкость как у хорошей дизель-генераторной станции. Вес всего двести килограммов. Время зарядки два часа от обычной сети. Ресурс десять лет без потери емкости. Если пойдет в серию, танки будут ездить на электротяге, а подводные лодки месяцами не всплывать.

Максим присвистнул. Он достаточно разбирался в физике, чтобы понимать: такое или невозможно, или требует каких-то принципиально новых решений. Графен? Ионно-литиевые с каким-то прорывом? Или совсем уж экзотика?

— На какой физике работает? — спросил он.

— Не твоего ума дело, — отрезал Волков, но без злобы, скорее по привычке. — Тебе не физику знать надо, а систему управления. Вот это, — он подвел Максима к пульту, — твоя епархия. Контроллер, блоки сопряжения, софт. Смирнов собирал эту часть, он один во всём разбирался. У нас все электронщики больше по железу, а здесь софт сырой, багов много, нужно калибровать вручную.

Максим сел за пульт. Экран загорелся, показав мнемосхему установки с сотнями параметров. Он пробежался глазами по меню, открыл несколько вкладок. Интерфейс был корявым, явно писался наспех разными людьми. Но логика прослеживалась.

— Дайте документацию, — сказал он.

Следующие три часа он изучал схемы и программы. Волков крутился рядом, отвечал на вопросы, иногда звонил кому-то по защищенной связи. Максим погрузился в работу с головой. Это было интересно. Сложно, запутанно, но интересно.

Ближе к вечеру он понял главное: система была переусложнена. Тот же Смирнов, видимо, был фанатом многоступенчатой защиты, и напихал в программу кучу перестраховочных модулей, которые только мешали друг другу. Из-за этого возникали сбои синхронизации, и установка не выходила на рабочий режим.

— Надо переписать блок синхронизации, — сказал Максим Волкову. — Там алгоритм кривой. Он пытается выровнять фазы, но из-за задержек в цепях обратной связи получает не те данные и уходит в защиту.

— Переписать? — Волков потер переносицу. — А сколько времени?

— Если не отвлекаться, то дня два. Если работать по ночам, то завтра к вечеру сделаю.

— Делай. Смирнов говорил, ты головастый. Посмотрим.

Максим остался в лаборатории. Принесли ужин в контейнерах: нормальную заводскую еду, котлеты с пюре, салат, чай. Он жевал, не отрываясь от монитора, правил код, запускал симуляцию, снова правил.

Волков уехал домой около десяти вечера, оставив Максима одного с дежурным электриком и охраной. Лаборатория погрузилась в тишину, нарушаемую только гулом вентиляции и тихим писком приборов.

Максим работал до двух ночи. Глаза слипались, но он уперся. Нашел еще несколько ошибок в разводке питания управляющих плат, там, где Смирнов месяц назад показывал схему. Ошибки были те же, что он заметил тогда: неправильный расчет сечения дорожек на шинах питания. На малых токах это было незаметно, но при выходе на полную мощность тонкие дорожки могли просто выгореть.

«Надо менять топологию платы», — подумал Максим. Но это уже было не в его компетенции. Для переделки платы нужны новые текстолит, травление, монтаж. Неделя работы минимум.

Он решил, что завтра скажет об этом Волкову, а пока просто пропишет в софте программное ограничение тока на этих узлах. Это снизит максимальную мощность процентов на десять, но зато установка не сгорит.

В три ночи он рухнул спать прямо в лаборатории, на кожаном диване в комнате отдыха. Спал тревожно, ворочался, снилось что-то про искры и летящие по проводам шаровые молнии.

Следующие два дня пролетели как в тумане.

Максим практически не выходил из тринадцатого корпуса. Спал урывками по три-четыре часа, ел, что приносили, и снова садился за пульт. Он перелопатил тысячи строк кода, перерисовал половину структурных схем, заново откалибровал датчики обратной связи.

На третий день, ближе к вечеру, он запустил финальную симуляцию. Все параметры были в зеленой зоне. Система вела себя стабильно.

Волков стоял за спиной, нервно курил в углу (курить в лаборатории запрещалось, но он был главным инженером, ему можно).

— Готов? — спросил он.

— Готов, — ответил Максим. — Можно пробовать на реальном железе. Но предупреждаю: у вас там на плате питания тонкие дорожки. Я в софте ограничил ток, но если пойдет лавинообразный процесс, то защита может не успеть.

— А без ограничений?

— Без ограничений плата сгорит гарантированно. Но мощность будет полная.

— Заказчику нужна полная, — поморщился Волков. — Ладно, черт с ним, пробуй с ограничениями. Покажем, что работает, потом будем плату переделывать.

Максим кивнул и начал процедуру запуска. Пальцы летали по клавиатуре, вводя команды, на экране мелькали цифры. Вокруг загудело сильнее. Шар в центре зала начал слегка вибрировать, по медным шинам пробежали голубоватые искорки статики.

— Напряжение растет, — сказал Максим, глядя на показания. — Ток в норме. Пять процентов... десять... двадцать...

На тридцати процентах мощности система вдруг издала странный звук, такой низкий, гудящий, словно где-то далеко гудела трансформаторная будка под нагрузкой.

— Что это? — насторожился Волков.

— Не знаю, — Максим вгляделся в графики. — Параметры в норме. Может, резонанс с корпусом?

Он добавил мощность до сорока процентов. Гул усилился. Лампы дневного света на потолке начали мигать.

— Похоже на помехи в сети, — сказал Максим. — У вас питание нормальное?

— Должно быть нормальное, отдельный фидер от подстанции, — Волков побледнел. — Егоров, может, на сегодня хватит? Выключи.

— Сейчас, — Максим потянулся к кнопке аварийного остановки. Но в этот момент экран перед ним моргнул, цифры поплыли, и по всему залу пронесся электрический разряд, похожий на шаровую молнию. Она вылетела из шара, ударила в потолок, рассыпалась искрами.

Максим почувствовал, как волосы на голове встают дыбом. Воздух запах чем-то так сильно запах, что защипало в носу.

— ОТКЛЮЧАЙ! — заорал Волков.

Максим вдавил красную кнопку. Ничего не произошло. Система не реагировала. Он нажал еще раз, потом дернул аварийный рубильник на стене. Тот щелкнул, но питание не отключилось.

— Не работает аварийка, — сказал Максим, стараясь сохранять спокойствие, хотя сердце уже колотилось где-то в горле. — Похоже, обратный пробой через сеть. Напряжение пошло по проводам.

В этот момент из шара ударила еще одна молния, но не в потолок, а прямо в пульт управления. Максим не успел отпрыгнуть. Разряд ударил его в руку, которой он держался за край стола. Тело пронзила чудовищная боль, перед глазами вспыхнул белый свет, и он услышал собственный крик, смешанный с грохотом и гулом.

А потом всё исчезло.

Не стало ни лаборатории, ни Волкова, ни гула, ни боли. Осталась только бесконечная белая пустота, в которой Максим висел, не чувствуя тела. Это длилось мгновение или вечность, он не мог понять.

В какой-то момент пустота начала обретать очертания. Сначала появились звуки, такие далекие, приглушенные, словно через толщу воды. Потом запахи: сырость, прелая солома, дерево, махорка.

А потом боль вернулась. Дикая, жгучая боль в левой руке, от которой хотелось выть.

Максим попытался открыть глаза. Веки не слушались, были тяжелыми, словно свинцовыми. Он сделал усилие и сквозь мутную пелену увидел над собой низкий дощатый потолок. Щели между досками, сквозь которые сочился тусклый серый свет.

Он попытался пошевелиться и понял, что лежит на чем-то жестком и колючем. Солома. Он лежит на соломе.

Голова гудела, в ушах стоял звон. Максим приподнялся на локте (правом, левая рука отказывалась слушаться и горела огнем) и огляделся.

Маленькое помещение, сложенное из грубых бревен, законопаченных мхом. В углу грубо сколоченный стол, на столе стояла глиняная кружка и лампа-коптилка. Вместо стекла в маленьком окошке что-то мутное, похожее на бычий пузырь. Холодно. Так холодно, что дыхание вырывается паром.

Максим посмотрел на свою левую руку и замер.

Рука была в порядке, целая, не сгоревшая. Но от пальцев до локтя тянулся причудливый узор, похожий на татуировку или шрам в виде ветвистой молнии. Кожа в этих местах была красной, воспаленной, но не обожженной. Словно электричество оставило на нем свой след навсегда.

— Твою ж дивизию, — прохрипел Максим собственным голосом, который прозвучал чужим и хриплым.

За тонкой дощатой перегородкой послышалось движение, кашель, а потом чей-то сиплый старческий голос спросил:

— Эй, мил-человек? Очухался, никак? Лежи, лежи, не вставай. Щас управлюсь с печкой, приду. Чудны дела твои, Господи... В одном исподнем, среди зимы, на пороге... Как ты тут оказался-то, родимый?

Максим закрыл глаза. Мысли путались, но одна пробивалась сквозь туман, четкая и страшная:

Он не дома.

Глава 3. Чужой

Первое, что Максим осознал окончательно и бесповоротно, что ему очень холодно.

Холодно так, как не бывает холодно в современном городе с его центральным отоплением, тёплыми полами и машинами с подогревом сидений. Это был холод иной, первобытный, проникающий в самую сердцевину костей. Холод, от которого сводило мышцы и зубы начинали выбивать дробь против воли.

Он лежал на чём-то жёстком, колючем и пахнущем так, как пахнет только долго лежалая солома: мышами, сыростью и ещё чем-то кислым, несвежим. Сквозь щели в дощатом потолке тянуло сквозняком, и каждая струя воздуха казалась лезвием, режущим кожу.

Максим попытался сесть и чуть не закричал от резкой боли в левой руке. Она прострелила от пальцев до самого плеча, ослепительно-белая вспышка, заставившая на мгновение потерять фокус. Он поднёс руку к лицу и увидел тот самый узор: ветвистые линии, похожие на застывшую молнию, тянулись от запястья почти до локтя. Кожа вокруг них была красной, воспалённой, но сами линии казались почти чёрными, словно впаянными в тело.

— Что за чертовщина... — прошептал он, трогая узор пальцами правой руки. Кожа была горячей, но не повреждённой, не обожжённой. Словно электричество не сожгло его, а оставило метку, татуировку из света.

За тонкой перегородкой заскрипели половицы, кто-то закашлялся надсадно, по-стариковски, и зашаркал в его сторону. Дверь грубо сколоченная, из неструганых досок отворилась со скрипом несмазанных петель.

На пороге стоял старик.

Таким стариков Максим видел только в чёрно-белых фотографиях из архивов или в фильмах про войну. Низкий, сгорбленный, в грязной холщовой рубахе, подпоясанной верёвкой, и в таких же портах, заправленных в стоптанные валенки с подшитыми голенищами. Лицо это сплошная сеть морщин, щетинистое, с глубоко посаженными глазами, которые смотрели на Максима с острым, цепким любопытством, смешанным с тревогой. Из-под ветхой шапки-ушанки торчали седые космы.

— Очухался, мил-человек? — голос у старика оказался скрипучим, но не злым. — Ну, слава тебе, Господи. А я уж думал, помрёшь. Второй день маешься, мечешься, кричишь чего-то непонятное. Я тебя водой отпаивал, чем богат.

Максим смотрел на него и не мог произнести ни слова. Второй день? Он провалялся здесь два дня? И этот старик... отпаивал его? Кто он? Где он? Что за маскарад?

— Где я? — спросил Максим, и голос его прозвучал сипло, хрипло, будто он неделю не пил. В горле действительно пересохло так, что язык прилипал к нёбу.

— Известно где, — старик переступил порог, прошаркал к столу, взял глиняную кружку, зачерпнул из деревянного ведра, стоящего в углу, и протянул Максиму. Вода была ледяной, пахла каким-то болотом, но Максим выпил её жадно, расплескав половину на грудь. Холод обжёг горло, но жажду утолил.

— В Солонцах ты, — сказал старик, присаживаясь на корточки напротив. — Деревня наша Солонцами кличут. Красноярского краю, Емельяновского района. Только район теперича не Емельяновский, а Емельяновский, да... Слышь, мил-человек, а ты откуда сам-то будешь? И как на пороге моём очутился в исподнем одном, без одежи, без документов? Я уж думал, беглый ты какой с этапу, ан нет, не похож. Руки у тебя нежные, барские, нерабочие, а сам молодой...

Каждое слово старика падало в сознание Максима, как камень в воду, расходясь кругами непонимания и ужаса. Солонцы. Емельяновский район. Это было его место. Его дом. Посёлок Солонцы, где он жил, был в Емельяновском районе. Но деревня? Какая деревня? В Солонцах уже лет пятьдесят никаких деревень нет, только частный сектор, коттеджи, новые многоэтажки. И район — да, Емельяновский, это верно. Но говор... Говор старика был странным, каким-то... старым. Слова, которые он употреблял: «исподнее», «одежа», «этап», «теперича». Так не говорят в двадцать шестом году.

— А одежда моя где? — спросил Максим, пытаясь взять себя в руки. Паника накатывала волнами, но он привык мыслить технически, логически. Сначала факты, потом выводы. — На мне была одежда. Куртка. Штаны. Ботинки.

— Не было ничего, — старик покачал головой. — Голышом лежал. Я тебя утром на пороге нашёл, аккурат перед рассветом. Снегом припорошило, весь посинел уж. Думал, покойник. Затащил в избу, оттирать начал, дыхалку проверил вроде живой, оказывается, теплится едва. Ну, положил вот сюда, на сеновал, укрыл, чем мог. А одёжи не было. Никакой.

Максим судорожно сглотнул. Одежды нет. Ни куртки, ни рюкзака, ни документов. Ни телефона. Ничего. Только трусы и майка, в которых он был в лаборатории. Но на нём были джинсы и фланелевая рубашка, когда он работал за пультом. Он точно помнил. И ботинки, такие высокие рабочие ботинки с металлическим подноском. Куда это всё делось?

— А вы... — Максим запнулся, не зная, как обратиться к старику. — А вы кто?

— Я-то? Дорофеич я. Иван Дорофеич, — старик усмехнулся беззубым ртом. — Местный, тутошний. Бобыль одинокий. Живу вот, век доживаю. Сын на фронте сгинул в германскую, жена померла давно. Один я. Тебя вот Бог послал.

Максим закрыл глаза. В голове гудело. Германская война это Первая мировая. Сын погиб на Первой мировой. Значит, старику должно быть... Если сын воевал в 1914-1918, значит, старику сейчас как минимум под семьдесят, а то и под восемьдесят. В двадцать шестом году двадцать первого века люди так не живут. В деревнях так не говорят.

— Дорофеич, — сказал Максим, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А какой сегодня день? Число какое?

— А Господь его знает, — старик почесал затылок. — Февраль на дворе. Морозы стоят. Я по церковному календарю живу, по старому стилю. А по-новому, сказывают, двадцатый нынче год с чем-то...

У Максима остановилось сердце. Потом забилось с удвоенной силой.

— Какой год? — спросил он, почти выкрикнул.

Старик посмотрел на него с недоумением, даже с испугом.

— Ты чего, мил-человек? Годов-то не помнишь? Тридцать пятый на дворе. Февраль месяц. Ты это... головой, видать, сильно ушибся? Вон и рука у тебя странная, словно молнией жжёная. Может, лекаря позвать? У нас в деревне знахарка есть, бабка Агафья, она травами лечит, заговоры знает...

Максим не слышал его. Он сидел на соломе, обхватив голову здоровой рукой, и пытался дышать. Воздух входил и выходил с трудом, лёгкие сжимались, в глазах темнело.

Тридцать пятый. 1935 год.

Это невозможно. Это бред. Это сон. Это галлюцинация от удара током. Он лежит в больнице с аппаратом ИВЛ, и ему снится кошмар. Сейчас он проснётся, и рядом будет сидеть Волков, и скажет: «Ну, Егоров, напугал ты нас. Трое суток в отключке был». Или Пахомов принесёт котлеты из столовой. Или Фёдор-2 будет ждать его в мастерской.

— Не может быть, — сказал он вслух. — Не может быть. Это нереально.

— Чего не может? — старик подполз ближе, заглянул в лицо. — Эй, мил-человек, ты не пужайся. Ты кто вообще? Имени хоть своего помнишь?

— Максим, — ответил Максим автоматически. — Егоров Максим Сергеевич.

— Максим, значит, — старик удовлетворённо кивнул, словно получил важную информацию. — Хорошее имя, крещёное. А по батюшке Сергеич, стало быть. А откуда ты, Сергеич? И как на пороге моём оказался?

Откуда он? Из двадцать шестого года. Из две тысячи двадцать шестого. С завода «Красмаш», где собирают танки, которые этому старику даже не снятся. Из дома с тёплым полом и роботом на втором этаже.

— Из Красноярска, — сказал Максим. — Я из Красноярска.

— Из города, значит, — старик посмотрел на него с новым интересом. — А чего ж в таком разе в исподнем по морозу разгуливаешь? Замерзать пошёл? Али самогонки перебрал да заблудился?

Максим не знал, что ответить. Как объяснить этому человеку, который живёт в избе с печным отоплением и коптилкой вместо лампочки, про эксперименты с квантовыми накопителями, про разряд, пробивший пространство-время? Старик решит, что он сумасшедший, и выгонит на улицу. А на улице февраль 1935 года. Минус тридцать, минимум. В одном белье он продержится минут пятнадцать.

— Я не помню, — сказал Максим. — Совсем ничего не помню. Как здесь оказался не помню. Что до этого было тоже. Всё в голове смешалось.

Он надеялся, что это прозвучит достаточно убедительно. Старик смотрел на него долгим, изучающим взглядом, потом вздохнул.

— Бывает. Контузия, видать. Или в голову ударило. Вон рука у тебя, гляди, какая, молния метку оставила, значит, сильно било. Ладно, Сергеич, живи пока. Разберёмся. Бог даст, память вернётся. А не вернётся и так сгодишься. Работящий, поди? Руки-то вон какие, хоть и нежные, а видно, что при деле были. Мозоли есть.

Мозоли. Да, Максим работал руками всю жизнь. Собирал станки, паял платы, точил детали. Мозоли были на пальцах, на ладонях, въевшиеся, незаживающие. Руки инженера, но руки рабочего.

— Работать могу, — сказал Максим. — Я много чего могу.

— Ну и ладненько, — старик поднялся, кряхтя и держась за поясницу. — Лежи пока, отдыхай. Я похлёбку сварганю, покормлю. А там видно будет. Весна скоро, работы в колхозе много, может, и пристроишься. Документы только тебе надо бы... ох, с документами беда. Без пачпорта ты никто. Беглый, подозрительный. Загребут в НКВД и поминай как звали. Надо думать.

НКВД. Это слово Максим знал из учебников истории. Народный комиссариат внутренних дел. Тридцать седьмой год ещё не наступил, но репрессии уже шли полным ходом. Человек без документов в 1935 году это приговор. Лагеря или расстрел.

— Дорофеич, — сказал Максим, — а вы можете меня не выдавать? Никому не говорить, что я здесь без документов?

Старик обернулся от печки, которую начал растапливать, и посмотрел на Максима с хитринкой.

— Я, Сергеич, всю жизнь тут прожил. Своих не сдавал. А ты теперь вроде как свой, раз Бог на порог привёл. Молчи уж. Язык без костей болтать не буду. Ты отлежись, оклемайся, а там придумаем что. Может, в колхоз устроим, паспорт справим. Время сейчас тёмное, но люди везде люди.

Максим кивнул и откинулся на солому. Тело ломило, голова гудела, левая рука пульсировала болью. Но мозг уже работал, лихорадочно, судорожно, пытаясь осмыслить случившееся.

Он в прошлом. В 1935 году. В деревне Солонцы, которая в его времени была пригородом Красноярска с коттеджами и асфальтовыми дорогами. Здесь это, судя по всему, глухая деревня, где нет электричества, нет связи, нет ничего.

Как он сюда попал? Экспериментальный генератор. Разряд. Вспышка. А потом полная пустота. И ожог на руке. Что это было? Перемещение во времени? Или просто галлюцинация, а он на самом деле умер и попал в ад, где ему показывают чужую жизнь?

Но боль была слишком реальной. Холод был слишком реальным. Запах прелой соломы, махорки, щей, которые старик начал варить на печке всё это было не сном.

— Дорофеич, — позвал Максим. — А где другие дома? Вы сказали, деревня. Тут много людей?

— А кто ж их считал, — отозвался старик от печки. — Дворов сорок, поди. Колхоз у нас, «Красный пахарь» называется. Скотина, поля. Мужиков мало, больше бабы да дети. Мужиков война побила, да и в город многие подались, на стройки. У вас в Красноярске, говорят, заводы строят, работы много.

У вас в Красноярске. Максим усмехнулся про себя. Для этого старика он тоже горожанин, приезжий. А для себя он человек из будущего, который знает, что через шесть лет начнётся война, которая убьёт миллионы таких, как Дорофеич. Которая сожжёт эти деревни, перепашет поля снарядами, оставит воронки вместо домов.

— А заводы, говорите, строят? — спросил Максим, чтобы поддержать разговор. — Какие заводы?

— Да кто ж их разберёт, — старик помешал в чугунке длинной деревянной ложкой. — Красмаш, слышал небось? Завод военный, говорят, танки делать будут. Или пушки. Наш председатель ездил в город, рассказывал — строят там что-то огромное, рабочих тыщами набирают. Может, и тебе туда податься? У тебя руки золотые, глядишь, и пристроишься.

Красмаш. Завод, на котором Максим работал последние пять лет. В 1935 году его только начинали строить. Историю завода он знал: основан в 30-е годы, первые цеха запущены в 1936-м, а во время войны выдавал продукцию фронту. Теперь он сам оказался в том времени, когда завод ещё строился.

— Подумаю, — сказал Максим. — Сначала оклематься надо.

— Оклемаешься, — кивнул старик. — Ты молодой, здоровый. Вон рука у тебя жжёная, а не гниёт, не чернеет. Значит, жить будешь.

Он вытащил из печки чугунок, поставил на стол, налил в деревянную миску мутного варева, в котором плавали кусочки картошки и что-то, похожее на крупу. Протянул Максиму.

— Ешь. Больше нету ничего. Хлеб чёрствый, но я тебе дам.

Максим взял миску трясущимися руками. Горячая жидкость обожгла пальцы, но он не чувствовал боли. Он смотрел в миску и видел в ней не похлёбку, а всю свою прошлую жизнь, которая исчезла, растворилась, как сон.

Он вспомнил свой дом. Тёплый пол. Кофемашину. «Фёдора-2», стоящего на верстаке с недописанной программой. «Ниву» во дворе. Отца в Ачинске, которому он обещал приехать на выходные. Мать, которая умерла пять лет назад, но чья фотография стояла на полке в гостиной. Друзей, знакомых, соседей, всех, кого он больше никогда не увидит.

Их больше нет. Для них он исчез, пропал, может быть, погиб при взрыве. А для него они ещё не родились. Их прадеды сейчас где-то живут, работают, любят, воюют. Целая цепочка жизней, которая приведёт к его родителям, к нему самому. И если он что-то изменит в этом времени, они могут просто исчезнуть.

Эта мысль ударила наотмашь. Максим замер с миской в руках, глядя в одну точку. А если он уже изменил? Самим фактом своего присутствия? Если его появление здесь это уже катастрофа для будущего?

— Ты ешь, ешь, — сказал старик, заметив его состояние. — Не думай ни о чём. Завтра новый день, там и думать будем. А сейчас ешь и спи. Сил набирайся.

Максим послушно зачерпнул ложкой похлёбку и отправил в рот. Вкуса он почти не чувствовал. Просто тёплая солёная жидкость, которая заполняла пустой желудок и согревала изнутри. Он ел медленно, методично, как выполнял любую работу доводя до конца.

Доев, он вернул миску старику и снова лёг на солому. Старик укрыл его каким-то рваным тулупом, пахнущим овчиной и потом.

— Спи, Сергеич. Утро вечера мудренее.

Максим закрыл глаза. В темноте перед ним стояли лица: отца, мамы, коллег с завода. Потом они сменились лицами незнакомыми, людьми в старых фотографиях, крестьянами, рабочими, красноармейцами. Они смотрели на него с немым вопросом: ты кто? Ты зачем здесь?

Он не знал, что ответить.

Проваливаясь в сон, Максим вдруг отчётливо осознал одну вещь: назад дороги нет. Тот разряд, который перебросил его сюда, был случайностью. У него нет машины времени, нет способа вернуться. Он застрял в 1935 году навсегда. И теперь ему предстоит как-то выжить в этом чужом, страшном, голодном и холодном мире, где завтра могут арестовать, расстрелять, сослать, убить просто потому, что ты не такой, как все.

Но он выживет. Он инженер. Он умеет работать руками и головой. Он знает то, чего не знает никто в этом времени. И если судьба дала ему этот шанс или это проклятие, то он должен его использовать.

— Посмотрим, — прошептал Максим в темноту. — Посмотрим, кто кого.

За тонкой стенкой завывал февральский ветер. Где-то далеко, за десятки километров отсюда, строился Красмаш: завод, на котором он работал в будущем. Строился, чтобы через десять лет ковать оружие для победы.

Максим заснул, и ему снились странные сны. В них он шёл по бесконечному полю, усеянному танками. Танки стояли ржавые, мёртвые, и среди них бродил «Фёдор-2», жалобно скрипя сервоприводами и ища своего создателя.

Проснулся он от яркого света, бьющего в глаза. Сквозь мутный пузырь на окне пробивалось солнце, такое белое, холодное, зимнее. В избе было тепло, топилась печка, пахло хлебом и ещё чем-то съестным.

Максим сел. Тело слушалось лучше, голова почти не болела. Левая рука всё ещё горела, но уже не так сильно. Он посмотрел на неё, узор никуда не делся, но краснота вокруг него спала, линии стали бледнее, словно вживались в кожу.

— Проснулся? — старик сидел за столом и строгал ножом какую-то деревяшку. — Ну, доброе утро. Трое суток проспал. Я уж думал, не встанешь.

Трое суток? Максим попытался вспомнить, но в памяти был только тот первый разговор, а потом темнота.

— Долго, — сказал он.

— Организм молодой, восстанавливается, — старик отложил нож и подошёл. — Дай-ка руку гляну.

Максим протянул левую руку. Старик взял её, повертел, посмотрел на узор, покачал головой.

— Диво дивное. Молния, стало быть, пометила. У нас в деревне, годов двадцать назад, мужика тоже молнией убило. А на тебе только след. Значит, жить долго будешь.

Он отпустил руку и кивнул на стол.

— Садись, поешь. Хлеб я испёк, щи вчерашние остались. А после поговорить надо.

Максим сел за стол, с трудом сдерживая дрожь в руках. Еда была простой, грубой, но после трёх дней голода казалась невероятно вкусной. Он ел жадно, торопливо, давясь горячим хлебом.

Старик смотрел на него молча, потом заговорил:

— Ты, Сергеич, не из простых, я понял. Руки у тебя не крестьянские, хоть и в мозолях. Говоришь складно, не как наши мужики. И на руке у тебя знак. Ты, видать, человек учёный. Из тех, кого в городе инженерами зовут. Я прав?

Максим замер с ложкой в руке. Старик оказался наблюдательным. Не так прост, как кажется.

— Прав, — сказал он после паузы. — Я инженер. Работал на заводе.

— На каком? — старик прищурился.

— На Красмаше, — ответил Максим, решив, что врать бесполезно. — Только...

— Только? — подхватил старик.

— Только завод ещё не построили, — тихо сказал Максим. — Он будет построен через год. А я работал на нём... намного позже.

Старик смотрел на него долго, очень долго. В избе было тихо, только потрескивали дрова в печке.

— Ты это серьёзно, парень? — спросил он наконец. — Не шутишь?

— Не шучу, Дорофеич. Мне самому не верится. Но это правда. Я из будущего. Из две тысячи двадцать шестого года. Там тоже есть Красмаш, и я на нём работал. А потом случился несчастный случай, и я оказался здесь. Я понимаю, как это звучит...

Старик перекрестился.

— Господи Иисусе... — прошептал он. — Вот это дела... А ну, докажи. Скажи, что будет.

Максим задумался. Он не был историком, но основные вехи знал.

— Будет война, — сказал он. — Через шесть лет. С немцами. Страшная война, на четыре года. Миллионы погибнут. Но мы победим. Потом будет атомная бомба, полёт в космос, развал Союза... Много всего.

Старик слушал, не перебивая. Лицо его стало белым, как мел.

— Война, говоришь? С немцами? А мы-то с ними мирно живём. Торгуем. Дружбу водим.

— Мирно, — кивнул Максим. — Но это ненадолго. Гитлер придёт к власти, и начнётся.

— Гитлер? Это кто?

— Пока неизвестный. Но скоро станет известно. Очень скоро.

Старик помолчал, потом поднялся и подошёл к окну.

— А что мне с этой правдой делать, Сергеич? Кому сказать? Скажу и за сумасшедшего примут. Или за врага народа. А ты тут при чём? Зачем ты здесь?

— Не знаю, — честно ответил Максим. — Может, случайность. Может, судьба. Может, чтобы я что-то изменил. Только я не знаю, что именно. И не знаю, можно ли менять историю. Вдруг я сделаю хуже?

Старик обернулся, посмотрел на него долгим взглядом.

— А ты не делай хуже. Ты делай лучше. Ты инженер, говоришь? Значит, умеешь строить. Вот и строй. Помогай людям. А там ну как Бог даст.

Максим кивнул. В словах старика была простая мудрость, которую он, с его техническим складом ума, как-то упустил из виду. Не надо пытаться объять необъятное. Надо делать то, что умеешь. А там видно будет.

— Спасибо, Дорофеич, — сказал он. — За всё спасибо. За то, что не выгнали. За то, что поверили.

— А я не знаю, верю ли, — усмехнулся старик. — Может, ты контуженый. Может, бредишь. Может, правда. Мне-то какая разница? Ты человек. Живой. Значит, помогать надо.

Он подошёл к сундуку в углу, покопался и вытащил старую, застиранную одежду, а именно ватные штаны, телогрейку, шапку-ушанку, валенки.

— Одевайся. Мой покойный зятёк оставил. Примерно твоего росту был. Ходить будешь, показываться людям. А там решим, что дальше.

Максим взял одежду. Она пахла старостью, пылью, но была тёплой. Он начал одеваться, и каждое движение отзывалось болью в израненной руке, но он терпел.

Когда он оделся, старик оглядел его и кивнул.

— Ну, похож на человека. Пошли на улицу, покажу тебе деревню. И людей увидишь. Только помни: ты это Максим, племянник мой, из города приехал погостить. Понял? Никакого будущего, никакого Красмаша. Племянник, и всё.

— Понял, — сказал Максим. — Племянник.

Они вышли из избы. Февральское солнце слепило глаза. Снег скрипел под валенками. Воздух был чистый, морозный, пахло дымом из труб, навозом и свежестью.

Максим огляделся. Вокруг стояли такие же бревенчатые избы, крытые тёсом и соломой. Между ними петляли тропинки, протоптанные в снегу. Где-то лаяли собаки, скрипела колонка, бабы в ватниках и платках тащили вёдра с водой.

Он стоял посреди 1935 года, в деревне, которая через девяносто лет станет его родным посёлком с коттеджами, асфальтом и интернетом. Здесь не было ничего из того, что он знал. Только снег, мороз и люди, которым предстоит пережить страшную войну и великую эпоху.

— Ну что, Сергеич, — сказал старик, хлопнув его по плечу. — Добро пожаловать. Жить будем.

Максим глубоко вдохнул морозный воздух, чувствуя, как лёгкие наполняются холодом и жизнью.

— Будем, — ответил он. — Будем жить.

Глава 4. Соседи

Первая неделя в 1935 году выдалась для Максима временем открытий. Открытий болезненных, странных, иногда смешных, а иногда до слёз горьких.

Он жил у Дорофеича, спал на сеновале, ел скудную крестьянскую еду и постепенно привыкал к мысли, что это теперь его жизнь. Другой нет. И не будет.

Старик оказался кладезем житейской мудрости. Он не задавал лишних вопросов, не лез в душу, но всегда был рядом, когда требовалась помощь или совет. По утрам они топили печь, варили похлёбку, а потом Дорофеич уходил по своим делам в колхозную конюшню, к соседям, или просто сидел на завалинке, грелся на скупом февральском солнце и курил самокрутку с вонючей махоркой.

Максим отлёживался. Рука болела, но уже не так сильно, узор на коже побледнел и теперь напоминал не свежий ожог, а старый шрам, оставшийся после неудачного контакта с электричеством. Он разглядывал его подолгу, пытаясь понять природу. Это был не просто рисунок, линии имели сложную, почти геометрическую структуру, напоминающую дорожки печатных плат. Иногда ему казалось, что под кожей что-то пульсирует, слабо, едва заметно, но стоит прислушаться к ощущениям и пульсация исчезает.

— Спишь, Сергеич? — Дорофеич просунул голову в приоткрытую дверь. — Выходи, дело есть.

Максим выбрался из-под тулупа, натянул ватник и вышел на крыльцо. День стоял ясный, морозный. Снег искрился так, что глазам больно. Дорофеич стоял у поленницы и задумчиво почёсывал затылок.

— Дровишки кончаются, — сказал он. — В колхозе, конечно, дадут, но сам понимаешь, по блату, по знакомству. А мне уже тяжело махать топором. Семьдесят три года, Сергеич, не шутка. Поможешь?

— Конечно, — Максим оживился. Дело, работа это было то, что могло отвлечь от тяжёлых мыслей. — Где колун?

— Колун-то есть, — Дорофеич усмехнулся в седые усы. — Да ты хоть раз в руках его держал, колун-то? Руки у тебя, видать, к другому приучены.

— Держал, — Максим вспомнил, как строил дом. Колун он тогда использовал, но больше для грубой работы, основное делалось современными инструментами. Но навык остался. — Справлюсь.

Дорофеич принёс колун, такой старый, заточенный до блеска, с топорищем, отполированным ладонями до гладкости стекла. Максим взял его, прикинул вес, балансировку. Инструмент был хороший, настоящий, рабочий.

— Пойдём, покажу делянку.

Они вышли за околицу. Деревня Солонцы оказалась небольшой дворов сорок, не больше. Избы стояли вдоль одной улицы, утопающей в снегу. Где-то лаяли собаки, скрипел колодец, бабы в ватниках и платках тащили воду. Мужиков почти не было видно, либо на работе в колхозе, либо в городе на стройках, либо... Максим знал это «либо». Либо убиты на той войне, которую здесь называли Германской, либо умерли от голода и болезней.

За околицей начинался лес. Берёзы, осины, кое-где сосны. Дорофеич указал на поваленные стволы, присыпанные снегом.

— Сухостой. В колхозе разрешили взять, всё равно гнить будет. Распилишь на чурбаки, расколешь, к дому перетаскаем. Недели на две хватит.

Максим осмотрел стволы. Работа предстояла серьёзная, но он не боялся физического труда. В конце концов, он дом построил своими руками, а это не чета дровам.

— Сделаем, — сказал он и взялся за пилу.

Часа через три, когда солнце начало клониться к закату, Максим уже прилично наломался. Спина ныла, ладони горели, но поленница у дома Дорофеича заметно выросла. Старик приносил ему воду, смотрел с одобрением и приговаривал:

— Ишь ты, городской, а как машет. Видать, не зря тебя судьба ко мне закинула. Помощник будешь.

Максим разогнулся, вытер пот со лба (несмотря на мороз, работа согрела его так, что хоть раздевайся) и вдруг услышал голоса. Женский голос и детский, тоненький, плаксивый.

Он обернулся.

По улице, мимо дома Дорофеича, шла молодая женщина. Шла тяжело, сгибаясь под тяжестью двух полных вёдер, подвешенных на коромысле. Рядом с ней плёлся маленький мальчик, лет четырёх, в огромном ватнике и шапке, закрывающей пол-лица. Мальчик хныкал и хватался за подол материнской юбки.

— Мам, ма-ам, я есть хочу...

— Потерпи, Ванятка, — голос у женщины был усталый, но мягкий. — Домой придём, там картошка есть. С молоком.

Максим замер, глядя на неё. Она была... красивой. Не той стерильной, глянцевой красотой, к которой он привык в двадцать первом веке, а какой-то другой, настоящей. Русые волосы выбивались из-под платка, щёки раскраснелись на морозе, глаза такие большие, серые, с длинными ресницами, они смотрели устало, но в них было столько жизни и тепла, что Максим почувствовал, как ёкнуло сердце.

Женщина поравнялась с ним, скользнула взглядом и вдруг споткнулась. Ведро качнулось, вода плеснула через край, облив её валенки. Она вскрикнула, попыталась удержать равновесие, но коромысло соскользнуло с плеча, и оба ведра полетели в снег, расплёскивая воду во все стороны.

— Чёрт! — вырвалось у неё. Она присела на корточки, глядя на пустые вёдра, и по лицу её побежали слёзы. — Воды-то... за водой так далеко ходила... Ванятка, ну как же ты...

Мальчик испуганно смотрел на мать и тоже начинал хныкать громче.

Максим не думал. Он просто рванул к ней, подхватил вёдра, поставил их прямо.

— Не плачьте, — сказал он. — Я помогу. Где колодец?

Женщина подняла на него заплаканные глаза. Они были огромные, мокрые, и Максим почувствовал, как внутри что-то переворачивается.

— Да вон там, за поворотом, — она махнула рукой. — Только далеко, я сама...

— Сидите здесь, — перебил Максим. Он подхватил вёдра, прикинул, как удобнее их нести, и быстрым шагом направился к колодцу.

Колодец оказался старым и скрипел так, что, казалось, вот-вот развалится. Максим быстро набрал два ведра, пристроил коромысло на плечо (навыков ношения коромысла у него не было, но он быстро сообразил, как это делается) и двинулся обратно.

Женщина стояла на том же месте, прижимая к себе мальчика и глядя на него с удивлением и надеждой.

— Вы... — начала она, когда Максим поставил вёдра перед ней. — Спасибо вам. А вы кто? Я вас раньше не видела.

— Племянник я Дорофеича, — сказал Максим, вспомнив легенду. — Максим. Из города приехал погостить.

— А, вон оно что, — женщина улыбнулась, и улыбка её преобразила лицо. — А я Наталья. Наталья Петровна Ковалёва. Мы с Дорофеичем соседи, через два дома живём.

Она протянула руку, и Максим пожал её. Ладонь у неё была маленькая, но мозолистая, рабочая.

— А это Ванятка, сын мой, — она погладила мальчика по голове. — Скажи дяде спасибо, Ваня.

— Пасибо, — пробубнил мальчик из-под шапки и снова захныкал: — Мам, есть хочу...

— Я провожу вас, — сказал Максим. — Вёдра тяжёлые.

— Да что вы, не надо, я сама...

— Я провожу, — повторил он тоном, не терпящим возражений.

Он подхватил вёдра, и они пошли по улице. Ванятка семенил рядом, то и дело спотыкаясь и хватаясь то за мать, то за Максима.

Дом Натальи оказался таким же, как у Дорофеича, а именно: бревенчатый, с маленькими окнами, крытый тёсом. Только чуть побольше и чуть поухоженнее. Калитка была покрашена, наличники резные.

Максим занёс вёдра в сени, поставил на лавку.

— Спасибо вам огромное, — Наталья сняла платок, тряхнула волосами. — Вы даже не представляете, как выручили. Я сегодня с утра на ферме, потом за водой, Ванятку из садика забрала... Совсем вымоталась. А тут ещё эти вёдра...

Она всхлипнула, снова сдерживая слёзы. Максиму стало неловко. Он не умел обращаться с плачущими женщинами, в его времени это решалось как-то иначе, что ли. Или он просто не сталкивался.

— Давайте я помогу ещё чем-нибудь, — сказал он. — Дрова поколоть? Печку растопить?

— Что вы, что вы, — Наталья замахала руками. — Неудобно как-то, вы и так...

— Мне не сложно, — перебил Максим. — Я всё равно без дела. Покажу Дорофеичу, что я не зря хлеб ем.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Ну, если не сложно... Дровишки у меня есть, поколоть бы надо. А я пока Ванятку покормлю.

Максим вышел во двор. Поленница была почти пустая, жалкие остатки, щепки да корьё. Рядом валялся колун, такой же старый, как у Дорофеича. Максим взял его, взвесил в руке. Инструмент был затуплен, топорище шаталось.

— Ну, с этим надо что-то делать, — пробормотал он.

Он нашёл в сарае молоток, клинья, напильник. Быстро подогнал топорище, заклинил, наточил лезвие. Через полчаса топор был готов к работе.

Дрова лежали тут же, во дворе: несколько берёзовых чурбаков. Максим взялся за дело. Работа спорилась. Удары ложились точно, поленья раскалывались с характерным треском. Он вошёл в ритм и не заметил, как переколол всё, что было.

— Ох ты, господи, — раздалось за спиной. Максим обернулся. На крыльце стояла Наталья, прижимая руки к груди и глядя на него с восхищением. — Да вы же за час всю поленницу сделали! Я бы за день не управилась.

— Работа несложная, — Максим вытер пот. — Главное, чтобы топор острый был. А у вас он тупой был и топорище болталось. Я подправил.

— Да что вы говорите? — Наталья спустилась с крыльца, подошла к поленнице, потрогала аккуратно сложенные дрова. — Ну, спасибо вам, Максим. Прямо не знаю, как и благодарить. Может, поужинаете с нами? У меня картошка с салом, чай...

Максим хотел отказаться, неудобно навязываться, но живот предательски заурчал. Он только похлёбку утром ел, а работа отняла много сил.

— Если не прогоните, — сказал он.

— Да что вы, — она улыбнулась. — Заходите. Ванятка, иди дядю Максима зови!

Мальчик выскочил на крыльцо, схватил Максима за руку и потащил в дом.

В избе было тепло и чисто. Стол застелен домотканой скатертью, на окнах занавески с вышивкой, в красном углу иконы. Пахло печёным хлебом и ещё чем-то вкусным.

Наталья хлопотала у печи. Максим сел на лавку, Ванятка примостился рядом и смотрел на него во все глаза.

— Дядя Максим, а вы откуда?

— Из города, — ответил Максим.

— А город большой?

— Большой.

— А там тракторы есть?

— Есть. И не только тракторы.

— А танки? — глаза мальчика загорелись. — Я танки люблю. Мне папа говорил, он на танке ездил. На войне.

Максим почувствовал, как что-то сжалось внутри. Он посмотрел на Наталью. Та стояла у печи, отвернувшись, и плечи её чуть заметно дрогнули.

— Папа у Вани погиб, — тихо сказала она, не оборачиваясь. Ванятка тогда ещё не родился. Так и не увидел отца.

Максим не знал, что сказать. В его времени такие слова говорили совсем о другой войне, об Афгане, о Чечне. Но боль была та же.

— Он герой, — сказал он наконец. — Твой папа герой, Ваня.

Мальчик кивнул, очень серьёзно, и прижался к Максиму.

— Садитесь за стол, — Наталья поставила на стол чугунок с картошкой, миску с солёными огурцами, тарелку с салом. Налила в кружки горячего чая, густо заваренного, с мятой. — Угощайтесь, чем богаты.

Максим ел и чувствовал, как тепло разливается по телу. Не только от еды, а еще от этого дома, от этой женщины, от этого мальчика, который смотрел на него с обожанием. Впервые за долгое время он почувствовал себя... нужным.

После ужина он помог Наталье убрать со стола, вытер посуду (она смотрела на его старания с улыбкой, сразу видно, не привыкла, чтобы мужики помогали по хозяйству), и собрался уходить.

— Спасибо вам, Максим, — сказала она в дверях. — За дрова, за всё. Приходите ещё. Ванятка будет рад.

— Приду, — пообещал Максим.

Он вышел в темноту. Мороз усилился, небо было звёздным, таким звёздным, каким он не видел его никогда в городе. Где-то залаяла собака, скрипнула калитка.

У дома Дорофеича его ждал старик.

— Ну что, Сергеич, помог соседке? — спросил он с хитрым прищуром.

— Помог, — Максим пожал плечами. — Дрова поколол, топор поточил.

— Топор, говоришь? — Дорофеич усмехнулся. — А я гляжу, долго ты там с топором возился. Часа три, поди?

— С час, — поправил Максим. — Остальное за ужином сидел.

— Ну-ну, — старик потёр руки. — Наташка-то баба видная, правильная. Молодая, а одна мыкается. Ты, гляди, не обидь.

— Да что вы, Дорофеич, я просто помочь...

— А я ничего, — старик поднял руки. — Я за ради бога. Живите, помогайте. А теперь спать иди, завтра дел много.

На следующий день Максим снова пошёл к Наталье. Просто так, проверить, не нужно ли ещё чего. Нужно было, крыльцо подгнило, задвижка на калитке сломалась, дверь в сарай перекосилась.

Он работал, а Наталья носилась по хозяйству, то в сарай, то в дом, то в огород (в снег, правда, пока ничего не сажали, но прибиралась). Ванятка вертелся под ногами, задавал бесконечные вопросы и мешал, но Максим не прогонял его. Наоборот, дал ему маленький молоток и велел забивать гвозди в старую доску. Мальчик был счастлив.

К обеду Максим починил всё, что можно было починить, и даже соорудил новую скамейку у крыльца из остатков досок.

— Ну, вы просто волшебник, — сказала Наталья, оглядывая результаты его трудов. — Я и не думала, что так можно. Скажите, Максим, а вы где так работать научились? В городе?

— В городе, — уклончиво ответил Максим. — Работа у меня была такая. С руками связанная.

— А сейчас? — она посмотрела на него с любопытством. — В гости приехали или надолго к Дорофеичу?

Максим задумался. Легенда легендой, но надо было что-то решать с будущим. Вечно сидеть на шее у старика не получится. Да и сам Дорофеич намекал, что в колхозе нужны рабочие руки.

— Надолго, наверное, — сказал он. — Думаю здесь остаться. Работу искать.

— В колхоз бы пошли? — оживилась Наталья. — У нас председатель хороший, мужиков не хватает. Платят, правда, не ахти, но картошкой, молоком помогают. И паспорт обещали сделать, если работать хорошо.

— Подумаю, — кивнул Максим.

Он уже почти собрался уходить, когда случилось то, что он потом долго вспоминал с улыбкой.

Ванятка, который всё это время возился с молотком и доской, вдруг подбежал к Максиму и торжественно протянул ему... дохлую мышь.

— Дядя Максим, глянь, какого я зверя поймал! — заявил мальчик с гордостью.

Мышь была серая, пушистая и очень мёртвая. Максим отшатнулся.

— Ваня, откуда это у тебя?!

— Кот принёс, а я забрал, — объяснил мальчик. — Красивая, да? Мам, глянь, какая красивая!

Наталья, вышедшая на крыльцо, всплеснула руками.

— Ванятка, брось сейчас же! Фу, гадость какая!

— Не гадость! — обиделся мальчик. — Это зверь. Я его дяде Максиму дарю. Ты же мне гвозди дал, вот я тебе подарок.

Максим смотрел на мышь, на серьёзное лицо Вани, на Наталью, которая пыталась не расхохотаться, и вдруг понял, что улыбается. Широко, искренне, как не улыбался уже много лет.

— Спасибо, Ваня, — сказал он, принимая мышь за хвост двумя пальцами. — Очень... ценный подарок. Я её... эээ... Дорофеичу отнесу. Он котов любит, может, пригодится.

Наталья прыснула, закрыв рот ладошкой. Ваня засиял от счастья.

— Правда, понравилось? Я ещё поймаю! У нас кот каждый день мышей ловит.

— Не надо, — быстро сказал Максим. — Одной достаточно. Очень... познавательно.

Он отнёс мышь в кусты, выбросил подальше, и ещё долго оттирал руки снегом, чувствуя себя полным идиотом. Но на душе было почему-то тепло и легко.

Слух о том, что у Дорофеича появился работящий племянник с золотыми руками, разнёсся по деревне быстро. Через неделю к нему уже приходили с просьбами: топор наточить, дверь поправить, крыльцо починить, задвижку смазать. Максим никому не отказывал. Работа помогала не думать о прошлом, о будущем, о том, что он здесь навсегда.

Особенно он старался для Натальи. Заходил к ней почти каждый день, приносил дрова, чинил, что сломалось, играл с Ваняткой. Она кормила его ужином, поила чаем, и с каждым днём Максим чувствовал, как прирастает к этому дому, к этим людям.

Но не всё было гладко.

Однажды, когда он возился во дворе у Натальи, прилаживая новую ручку к колодцу, на улице появился мужик. Здоровенный, лет сорока, в тёлом ватнике и с наглым лицом. Он остановился у калитки, оглядел Максима и усмехнулся.

— Это что за хахаль у тебя, Наталья?

Наталья, вышедшая на крыльцо, побледнела.

— Тебе какое дело, Силантий? Иди своей дорогой.

— А такое, — мужик открыл калитку и вошёл во двор. — Что я тебе уже полгода проходу не даю, а ты всё ломаешься. А тут какой-то щенок городской объявился и сразу к тебе в дом полез. Нехорошо, Наталья. Не по-людски.

Максим выпрямился, положил молоток и внимательно посмотрел на Силантия. Тот был выше его на полголовы и шире в плечах, но Максим не боялся. В его времени драться приходилось редко, но он знал, что в критической ситуации адреналин творит чудеса.

— Уходи, — сказал он спокойно. — Здесь тебе не рады.

— О, щенок разговаривает, — Силантий шагнул к нему. — А ну, пошли вон отсюда, пока цел. Это моя земля, я тут первый.

— Ты тут никто, — Максим стоял на месте. — Иди, говорю.

Силантий замахнулся, но Максим был готов. Он ушёл в сторону, подсек ногу противника, и здоровяк рухнул в снег лицом вниз. Поднялся, злой, красный, но нападать снова не решился.

— Ты ещё пожалеешь, — прохрипел он, отряхиваясь. — Я тебя, городского, в колхоз не пущу. Председатель мне друг. Узнает, что ты без документов и в НКВД сдам.

— Сдавай, — пожал плечами Максим. — А я расскажу, как ты вдову с ребёнком терроризируешь. Думаешь, НКВД таких, как ты, любит?

Силантий побагровел, сплюнул и выскочил за калитку.

Наталья стояла белая как мел. Максим подошёл к ней.

— Всё хорошо. Он больше не придёт.

— Придёт, — прошептала она. — Он злопамятный. Он председателю нажалуется, вас выгонят...

— Не выгонят, — Максим взял её за руку. — Я никуда не уйду.

Она посмотрела на него, и в глазах её стояли слёзы.

— Зачем вы ввязываетесь? Вам-то что за дело до нас?

— Есть дело, — просто сказал Максим. — Вы мне не чужие.

Она ничего не ответила, только прижалась к нему на мгновение, и тут же отстранилась, словно испугавшись.

— Идите, Максим. Ванятку из садика (место, где домохозяйства договорились оставлять детей пока взрослые работают) забирать пора.

На следующий день к Дорофеичу пришли. Не Силантий, а сам председатель колхоза, такойневысокий, коренастый мужик в кожаном пальто и кубанке, с усами и внимательным взглядом.

— Тот самый племянник? — спросил он, оглядывая Максима.

— Тот самый, — кивнул Дорофеич. — Хороший парень, работящий.

— Слыхал уже. Слыхал и про вчерашнее, — председатель усмехнулся. — Силантия ты, парень, хорошо уделал. Давно его надо было проучить. Только он теперь на тебя злой, будет палки в колёса ставить.

— Я ничего плохого не делал, — сказал Максим. — Защищал женщину.

— Это похвально, — председатель достал кисет, свернул цигарку. — Только без документов ты здесь никто. А работать надо. Колхозу люди нужны. Я вот что предлагаю: иди к нам. В ремонтную мастерскую. Говорят, ты с железом на ты. У нас техники много, а чинить некому. Будешь работать, получишь паспорт, прописку. И Наташку эту, Ковалёву, защищать сможешь официально. А то ведь примазался к бабе и неизвестно кто.

Максим посмотрел на председателя. Тот смотрел прямо, открыто. Похоже, мужик был свой, правильный.

— Согласен, — сказал Максим. — Когда приступать?

— Да хоть завтра, — председатель хлопнул его по плечу. — Мастерская через два дома от правления. Приходи утром, покажу, что к чему. И документы делать начнём. А с Силантием я сам поговорю. Ещё раз тронет, то выгоню к чертям собачьим.

Он ушёл, а Дорофеич довольно потёр руки.

— Ну, Сергеич, с почином. Теперь ты свой, деревенский. А там, глядишь, и Наташка твоей станет.

— Да какая она моя, — отмахнулся Максим, но сердце забилось быстрее.

Вечером он снова пошёл к Наталье. Рассказал про председателя, про работу в мастерской. Она слушала, и глаза её светились.

— Я рада за вас, Максим. Правда. Вы хороший человек.

— Я не ради себя, — сказал он. — Ради вас с Ваней.

Она опустила глаза.

— Вам не надо ради нас. У вас своя жизнь.

— У меня теперь одна жизнь, — тихо сказал Максим. — Здесь. И я хочу, чтобы в этой жизни вы были рядом.

Наталья подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она улыбалась.

— Глупый вы, Максим. Совсем городской, глупый. Женщину с ребёнком любить это себя не жалеть.

— Я и не жалею.

Она ничего не ответила, только взяла его руку и прижала к своей щеке. Так они и стояли в темноте, у калитки, под звёздами 1935 года, и Максим впервые за долгое время чувствовал, что не один.

Что у него есть ради чего жить.

Глава 5. Мастерская

Ночь прошла беспокойно. Максим ворочался на сеновале, прислушиваясь к завыванию ветра за стеной и собственным мыслям. Завтра будет первый рабочий день. Не на «Красмаше» с его современными станками и компьютерным управлением, а в колхозной мастерской 1935 года. Что его там ждёт? Ржавые инструменты, сломанная техника, люди, которые не понимают и половины того, что он знает? Или, наоборот, благодатная почва для применения его навыков?

Мысли перескакивали на Наталью. Её лицо, её руки, её глаза, полные слёз и надежды. Она прижимала его руку к своей щеке, и в этом жесте было столько доверия, столько тепла, что у Максима до сих пор сжималось сердце. Он не знал, правильно ли всё делает. Не знал, имеет ли право ввязывать её в свою сумасшедшую историю. Но отступить уже не мог.

Утром Дорофеич разбудил его затемно.

— Вставай, Сергеич. Работничкам полагается раньше всех вставать, позже всех ложиться да спину не разгибать.

Максим спустился с сеновала, плеснул в лицо ледяной водой из ведра, натянул ватник. Дорофеич уже хлопотал у печи, доставая чугунок с кашей.

— Ешь плотно. До обеда не скоро кормить будут, а работать много.

Каша была перловая, с салом, наваристая, жирная. Максим умял две миски, запил кипятком с мятой и вышел на крыльцо. Рассвет только занимался, небо на востоке светлело, обещая ясный день. Мороз пощипывал щёки, но было терпимо.

— Мастерская за правлением, — напомнил Дорофеич. — Иди прямо по улице, мимо Наташкиного дома, там увидишь.

Максим кивнул и зашагал по скрипучему снегу. Проходя мимо дома Натальи, невольно замедлил шаг. В окнах было темно, но из трубы вился дымок, значит, уже топила печь, вставала. Он представил, как она сейчас хлопочет, будит Ванятку, собирает его в садик, и на душе стало тепло.

— Не отвлекайся, — сказал он себе и прибавил шагу.

Мастерская оказалась длинным бревенчатым сараем с покосившейся крышей и парой маленьких окон, затянутых мутным стеклом. Рядом стояло правление колхоза, такой же бревенчатый дом, только побольше и с крыльцом.

Максим толкнул дверь мастерской. Внутри было темно, пахло машинным маслом, ржавчиной, гарью и ещё чем-то кислым, напоминающим прокисшее молоко. Он постоял на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку.

То, что он увидел, повергло его в уныние.

Вдоль стен стояли какие-то агрегаты: тракторные двигатели, колёса, рамы, кучи железного хлама. В углу возвышался скелет грузовика, судя по всему, полуторки, без колёс и без кабины. На верстаке, занимавшем центр помещения, громоздились груды инструментов, таких ржавых, сломанных, перекрученных. Молотки без рукояток, ключи без губок, зубила со сбитыми жалами. Всё это было покрыто толстым слоем пыли и маслянистой грязи.

— Есть кто? — крикнул Максим в темноту.

В ответ послышалось какое-то шевеление в дальнем углу, потом кашель, и из-за груды металлолома вылез человек. Тощий, небритый, в промасленной телогрейке и рваных валенках. Он щурился на свет и почёсывал всклокоченную голову.

— Ты кто такой? — спросил он сиплым голосом. — Рано ещё. Председатель только через час придёт.

— Я Максим. Новый работник. Меня вчера председатель нанял.

— А, новый, — мужик зевнул, прикрывая рот ладонью. — Ну, заходи. Я Федотыч, мастер здесь. Точнее, что от мастера осталось.

Он махнул рукой и побрёл к верстаку, по пути споткнувшись о какую-то железяку и выругавшись матом.

Максим подошёл ближе. Федотыч сел на табуретку, достал кисет и начал свертывать цигарку. Руки у него дрожали.

— Ты, это, не смотри, что бардак, — сказал он, заметив взгляд Максима. — Запчастей нет, инструмент плохой, люди неучёные. А требуют, чтобы работало. Как хочешь, так и работай. Я уже третий год тут, и всё никак.

— А техника какая есть? — спросил Максим, оглядывая нагромождение железа.

— Трактора два «Фордзона», один «СТЗ», грузовик полуторка, но он убитый совсем, молотилка, веялки, сеялки. Всё старьё, всё чинить надо. Механиков нет. Я один, да и то, сам видишь, — он ткнул дрожащей рукой в свою грудь. — Пью, парень. Пью, потому что тошно. Не могу я это всё один. А председатель каждый день ругается: «Федотыч, трактор встал, Федотыч, молотилка сломалась». А я что? Я не бог.

Максим смотрел на него и чувствовал не злость, а жалость. Загнанный человек, который пытается делать невозможное и медленно спивается от безнадёжности.

— Понял, — сказал Максим. — Давай так, Федотыч. Ты не пей сегодня. Я попробую разобраться. Если получится, то вместе работать будем. Если нет, то я уйду. Договорились?

Федотыч посмотрел на него с сомнением.

— Молодой ты больно. И руки у тебя... нерабочие вроде. Городской?

— Городской, — кивнул Максим. — Но руки рабочие. Ты не смотри, что не в мозолях. Я с техникой всю жизнь.

— Ну, смотри, — Федотыч глубоко затянулся, закашлялся. — Ладно. Попробуй. Мне терять нечего. Если председатель узнает, что я пьяный вчера был... выгонит к чёрту. А куда я пойду? Старый я, никому не нужный.

Максим снял ватник, повесил на гвоздь, закатал рукава. Рука с узором заныла, но он привык уже не обращать внимания.

— Давай смотреть, что у нас есть.

Первым делом он взялся за инструмент. Перебрал всё, что лежало на верстаке и вокруг него. Молотки без топорищ: топорища можно выточить новые из подходящей древесины. Ключи с сорванными гранями, если грани совсем убиты, то только в переплавку, но кое-что ещё можно подточить напильником. Напильники, кстати, были, такие старые, сточенные, но рабочие. Зубила надо наточить. Плоскогубцы надо разжать, смазать.

Он работал молча, сосредоточенно, как работал всегда. Федотыч сначала смотрел на него с недоверием, потом с интересом, потом с удивлением.

— Ишь ты, — пробормотал он, когда Максим за полчаса привёл в порядок дюжину ключей. — Ловко у тебя получается. Где учился-то?

— В институте, — коротко ответил Максим. — И на практике.

— Институт, — Федотыч покачал головой. — У нас тут институтских не бывало. Ты, парень, случаем не из бывших? Не из дворян?

— Нет, — улыбнулся Максим. — Из рабочих.

К десяти утра в мастерской стало светлее. Максим отскрёб окна от вековой грязи, и солнечный свет наконец-то проник внутрь. Картина открылась ещё более печальная, чем в полумраке. Стены в подтёках, пол в масляных лужах, в углах кучи мусора.

— Это надо убирать, — сказал Максим. — Где лопата, метла?

— Да есть где-то, — Федотыч почесал затылок. — Только... не до уборки было.

— Теперь будет.

Максим нашёл лопату, метлу, начал выгребать мусор наружу. Через час перед мастерской выросла приличная куча ржавых железяк, битого стекла, гнилых досок и прочего хлама. Федотыч помогал, хоть и кряхтел, но старался.

Когда они закончили с уборкой, Максим приступил к осмотру техники.

«Фордзоны» это американские тракторы, которые поставлялись в СССР в двадцатые годы. Максим видел такие только на картинках в учебнике истории. Один стоял почти целый, только карбюратор снят и валялся рядом на полу. Второй был разобран до состояния «что где лежит совсем неизвестно».

«СТЗ» это сталинградский трактор, копия того же «Фордзона», но уже наша, советская. Этот выглядел получше, но двигатель не крутился, видимо, заклинило.

Полуторка это ГАЗ-АА. Знаменитый грузовик, который делали до войны и во время войны. Этот экземпляр был без колёс, без кабины, с проржавевшей рамой и двигателем, разобранным на запчасти.

— На ходу что-нибудь есть? — спросил Максим.

— Один «Фордзон» вроде работает, — сказал Федотыч. — Но капризный, сука. То зажигание барахлит, то масло гонит. Я с ним замучился.

Максим подошёл к «Фордзону», который выглядел более-менее целым. Открыл капот (вернее, откинул боковую крышку), заглянул внутрь. Двигатель был простой, как три копейки. Четыре цилиндра, карбюратор, магнето. Никакой электроники, никаких датчиков. Только механика и электрика самого примитивного уровня.

— Заводили когда последний раз? — спросил он.

— Да недели две назад. Чихал, но заводился. Потом заглох и больше не встал.

Максим начал проверку. Свечи очень закопчены, зазор неправильный. Провода прилично потрескались, кое-где оголены. Магнето была искра слабая, явно конденсатор дохлый. Карбюратор весь засорён, поплавок залипает.

— Понял, — сказал он. — Лечится. Федотыч, у нас запчасти какие-нибудь есть? Свечи, провода, прокладки?

— Были, да все вышли, — вздохнул тот. — В городе надо заказывать, а денег нет. Председатель говорит: сами чините, из чего есть.

Максим задумался. В его времени это была бы проблема на пять минут, заказал бы в интернете, курьер привёз бы на следующий день. Здесь... Здесь нужно было выкручиваться из подручных материалов.

— Ладно, — сказал он. — Свечи можно почистить и отрегулировать. Провода нужно заизолировать чем-нибудь. Магнето разберём, посмотрим. А карбюратор я промою. Бензин есть?

— Есть. Немного.

— Давай.

Он работал, не разгибаясь. Федотыч подавал инструменты, смотрел, мотал на ус. Максим чистил свечи мелкой наждачкой, выставлял зазоры, изолировал провода кусками старой резины, разобрал магнето, протёр контакты, подогнул пружинки. Карбюратор промыл в бензине, продул все жиклёры ртом (другого способа не было), собрал обратно.

Часа через два он вытер руки ветошью и оглядел результат.

— Попробуем завести.

Федотыч крутанул заводную рукоятку. Раз, другой, третий. Двигатель чихнул, выбросил клуб чёрного дыма и затарахтел. Неровно, с перебоями, но затарахтел.

— Работает! — заорал Федотыч. — Чёрт возьми, работает!

Максим улыбнулся, слушая знакомый с детства звук работающего двигателя. Для него это была музыка. Для Федотыча было чудо.

— Ну ты даёшь, парень! — Федотыч хлопал его по плечу, чуть не плача от радости. — Я с ним две недели мучился, а ты за два часа сделал!

— Это только начало, — сказал Максим. — Долго он так не проработает. Надо свечи новые, провода, конденсатор в магнето. Но пахать на нём можно.

— Председатель будет доволен, — Федотыч вытер слезящиеся глаза. — У нас сев скоро, трактор каждый на счету.

Он хотел ещё что-то сказать, но дверь мастерской распахнулась, и на пороге появился председатель. Тот самый, что вчера приходил, в кожаном пальто и кубанке. За ним маячил Силантий с наглой рожей.

— Что за шум? — председатель прищурился, глядя на тарахтящий трактор. — Федотыч, ты что, самогонки нажрался и решил трактор спалить?

— Никак нет, товарищ председатель! — Федотыч вытянулся по струнке. — Вот, новый работник наш, Максим, двигатель запустил. «Фордзон» ожил.

Председатель подошёл к трактору, обошёл вокруг, заглянул под капот. Двигатель тарахтел, чуть дымил, но работал.

— Ишь ты, — сказал он с уважением. — А ну, заглуши.

Максим перекрыл подачу топлива, двигатель чихнул в последний раз и затих.

— Твоя работа? — председатель посмотрел на Максима.

— Моя, — кивнул тот. — Но это временное решение. Запчастей нет, пришлось из того, что есть.

— А что нужно? — председатель достал блокнот и карандаш.

Максим перечислил: свечи, провода высоковольтные, конденсатор для магнето, прокладки, масло, бензин, смазку. Председатель записывал, кивал.

— В город поедет завтра наша подвода. Закажем, что скажешь. А ты, значит, в технике разбираешься?

— Разбираюсь, — Максим говорил спокойно, без хвастовства. — Могу и другие трактора посмотреть. И полуторку, если надо.

— Полуторку, — председатель поморщился. — Та полуторка уже три года как не ездит. Её только на металлолом.

— Можно попробовать, — сказал Максим. — Если рама целая, двигатель можно перебрать.

Председатель посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты кто такой, парень? Откуда у тебя такие знания?

Максим внутренне напрягся, но вида не подал.

— Учился. В городе. На инженера.

— Инженер, значит, — председатель хмыкнул. — А к нам зачем? В деревню, в грязь?

— К дяде приехал, — напомнил Максим легенду. — А там видно будет. Мне всё равно, где работать. Главное, чтобы дело было.

Силантий, стоявший за спиной председателя, скривился, но промолчал.

— Ну, смотри, — председатель убрал блокнот. — Если дело пойдёт, я тебя пристрою. И паспорт сделаем, и прописку. А пока работай. Федотыч, ты помогай ему, а не пей. Я проверять буду.

— Всё сделаем, товарищ председатель, — закивал Федотыч.

Председатель ушёл, уведя с собой Силантия. Тот на прощание зыркнул на Максима злобно, но ничего не сказал.

— Ну, парень, — Федотыч выдохнул, — ты меня спас. Если бы не ты, выгнал бы он меня. А теперь видишь? Трактор работает. Я снова человек.

— Рано радоваться, — сказал Максим. — У нас тут работы просто непочатый край. Давай второй «Фордзон» смотреть. И «СТЗ». И полуторку.

— Давай, — Федотыч потирал руки. — Я за тобой, как за каменной стеной. Ты главное, говори, что делать.

День пролетел незаметно. Максим разобрал второй «Фордзон», определил, какие детали нужны для его сборки, составил список. Потом занялся «СТЗ», но там оказалось заклинило поршень из-за того, что масло давно не меняли. Пришлось разбирать двигатель, выбивать поршень, чистить цилиндр. Федотыч помогал, подавал инструменты, таскал тяжёлое, и к вечеру они оба вымотались так, что еле держались на ногах.

Но работа двигалась. В мастерской стало чисто, инструмент разложен по местам, запчасти рассортированы. Максим даже нашёл несколько ящиков с новыми деталями, которые Федотыч завалил хламом и забыл про них.

— Вот это да! — Федотыч всплеснул руками, когда Максим извлёк на свет божий коробку с новыми подшипниками и поршневыми кольцами. — Я и забыл, что их привозили года два назад. Всё искал, искал...

— Надо навести порядок, — сказал Максим. — Всё подписать, разложить, чтобы знать, что есть. Тогда и работать легче.

— Сделаем, — пообещал Федотыч.

Когда солнце начало клониться к закату, Максим собрался уходить. Федотыч задержал его у двери.

— Слушай, Максим, — сказал он тихо. — Ты это... спасибо тебе. Я ведь и правда пил от безысходности. А теперь вижу, что дело может пойти. Если ты будешь работать, и я брошу. Даю слово.

— Давай, Федотыч, — Максим хлопнул его по плечу. — Вместе справимся.

Он вышел на улицу. Морозный воздух обжёг лицо после спёртой атмосферы мастерской. На западе догорал закат, небо было розовым и чистым. Максим глубоко вздохнул и почувствовал, как усталость разливается по телу приятной тяжестью.

Ноги сами понесли его к дому Натальи.

Она ждала его на крыльце, кутаясь в большой пуховый платок. Увидев его, улыбнулась и помахала рукой.

— Максим! Я ужин приготовила. Думала, может, зайдёте?

— Зайду, — сказал он и вдруг понял, что очень хочет зайти. Не есть, а просто быть рядом с ней.

В избе было тепло и пахло пирогами. Ванятка уже спал в своей кроватке в углу, утомлённый дневными играми. Наталья накрыла на стол: картошка с мясом, солёные грибы, пироги с капустой, чай с мятой.

— Садитесь, Максим. Рассказывайте, как прошёл день.

Он сел, принялся за еду и рассказывал. Про мастерскую, про Федотыча, про трактор, который завёлся, про председателя, про Силантия. Наталья слушала, подперев щёку рукой, и глаза её светились.

— Вы молодец, — сказала она, когда он закончил. — Я знала, что у вас получится. Вы всё можете.

— Не всё, — усмехнулся Максим. — Но технику могу.

Они помолчали. В избе было тихо, только потрескивала лучина в светце (керосин экономили, жгли лучину). Тени плясали на стенах, создавая уютный полумрак.

— Наталья, — сказал Максим, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. — Я хочу вам сказать...

Она подняла на него глаза.

— Что, Максим?

— Я... — он запнулся. Слова давались тяжело. В его времени всё было проще, просто написал сообщение, позвонил, договорился о свидании. А здесь, глядя в эти глаза, он терялся. — Я очень рад, что встретил вас. И Ванятку. Вы для меня... стали близкими.

Она покраснела, опустила глаза.

— Вы хороший человек, Максим. Добрый. Надёжный. Нам с Ваней таких не хватало.

— Я буду рядом, — сказал он. — Если вы позволите.

Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она улыбалась.

— Позволю.

Он протянул руку, и она вложила в неё свою ладонь. Маленькую, мозолистую, тёплую. Он поднёс её к губам и поцеловал. Она вздрогнула, но руку не отняла.

— Максим...

— Наташа.

Она улыбнулась новому, непривычному обращению.

— Меня так никто не называл. Только мама в детстве.

— А я буду, — сказал он. — Если хочешь.

— Хочу.

Они сидели, держась за руки, и молчали. В этом молчании было больше, чем в любых словах. Максим чувствовал, как от неё исходит тепло, как их дыхание сливается в ритме, как мир вокруг перестаёт существовать.

— Я боялась, — прошептала она. — После смерти мужа боялась всех мужиков. Думала, все как один, что только своего хотят. А вы другой. Вы... настоящий.

— Я не святой, — усмехнулся Максим. — Я тоже хочу. Но не только. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Чтобы Ваня вырос хорошим человеком. Чтобы у вас было всё.

— У нас уже есть, — она посмотрела на спящего сына, на него, на этот бедный, но чистый дом. — Вы есть.

Он привлёк её к себе, и она прильнула, уткнувшись лицом ему в грудь. Он гладил её по голове, вдыхал запах волос, пахло дымом, хлебом и чем-то неуловимо родным.

— Страшно мне, Максим, — прошептала она. — Вдруг вы уйдёте? Вдруг Силантий напакостит? Вдруг председатель передумает?

— Не уйду, — твёрдо сказал он. — И Силантия не бойся. Я его не боюсь. И председатель не передумает. Я сделаю так, что без меня мастерская встанет. Тогда он меня никуда не отпустит.

Она подняла голову, посмотрела на него с надеждой.

— Правда?

— Правда.

Он поцеловал её в лоб. Она закрыла глаза, и по щеке скатилась слезинка.

— Я так устала одна, — прошептала она. — Так устала...

— Теперь не одна.

Они сидели так долго, пока лучина не догорела и в избе не стало совсем темно. Тогда Максим встал.

— Поздно уже. Мне пора. Завтра на работу.

— Оставайтесь, — тихо сказала она. — Место есть. Ваня на печи спит, я на лавке лягу, а вы на кровати...

— Нет, — он покачал головой. — Не сейчас. Рано ещё. Я пойду.

Она не настаивала. Только взяла его за руку на пороге.

— Придёте завтра?

— Обязательно.

Он вышел в ночь. Мороз усилился, звёзды горели ярко, как алмазы. Максим шёл по скрипучему снегу и улыбался. Впервые за всё время, что он здесь, он чувствовал, что жизнь налаживается. Что есть ради чего просыпаться по утрам. Что есть к кому возвращаться вечером.

У дома Дорофеича его ждал старик.

— Ну что, Сергеич, загулял? — спросил он с хитрой усмешкой.

— В гостях был, — ответил Максим.

— У Наташки?

— У неё.

Дорофеич покивал, попыхивая самокруткой.

— Баба она хорошая. Правильная. Ты её не обижай.

— Не обижу, — пообещал Максим.

— Ну, и ладненько. Спи давай. Завтра снова вкалывать.

Максим забрался на сеновал, укрылся тулупом и долго смотрел в темноту, вспоминая сегодняшний день. Ржавчина. Тарахтение ожившего двигателя. Удовлетворение от сделанной работы. И её глаза. Тёплые, доверчивые, родные.

Он заснул с улыбкой, и впервые за долгое время ему ничего не снилось. Просто крепкий, спокойный сон человека, который знает, зачем просыпаться завтра .

Глава 6. Сеновал

Неделя пролетела как один день. Максим вставал затемно, завтракал тем, что оставлял Дорофеич, и бежал в мастерскую. Работы было невпроворот, но она приносила удовольствие. Впервые за долгое время он занимался делом, которое любил, а именно: чинил технику, возвращал к жизни мёртвые механизмы, налаживал, регулировал, улучшал.

Федотыч оказался мужиком бестолковым, но старательным. Он не понимал и половины того, что делал Максим, но выполнял любые указания с удивительным усердием. Таскал тяжёлые детали, подавал инструменты, чистил, мыл, смазывал. И главное, что не пил. Держался изо всех сил, хотя видно было, как трясутся руки и как тоскливо он поглядывает в сторону сельмага.

К концу недели в мастерской произошли разительные перемены. Пол был выметен и даже выскоблен, стены подправлены, окна вымыты так, что в них лился солнечный свет. Инструмент лежал на верстаке в идеальном порядке: молотки к молоткам, ключи к ключам, зубила к зубилам. Федотыч смастерил несколько деревянных ящиков, и Максим рассортировал все запчасти: болты, гайки, шайбы, подшипники, прокладки, всё было подписано и разложено.

Техника тоже оживала. Первый «Фордзон» после замены свечей и проводов (председатель привёз из города, как и обещал) работал как часы. Второй «Фордзон» Максим собрал практически заново, используя детали из найденных запасов. Двигатель «СТЗ» после расточки цилиндра и замены поршня тоже завёлся, хоть и дымил пока сильно, надо было притереться.

Особой гордостью Максима стала полуторка. Он решил, что списывать её рано. Рама оказалась целой, мосты тоже в порядке, коробка передач была живая. Двигатель разобрали полностью, промыли, прочистили, заменили прокладки, притёрли клапана. Федотыч смотрел на это с благоговейным ужасом.

— Ты колдун, что ли? — спросил он, когда Максим, собрав двигатель, впервые провернул коленвал рукояткой. — Откуда ты всё это знаешь?

— Книжки читал, — отмахнулся Максим. — И практика.

— Какая практика? Ты ж молодой совсем...

— Было дело.

Федотыч не лез с вопросами. Видимо, решил, что если парень работает как чёрт и не пьёт, то остальное не важно.

Курьёз случился в пятницу.

В мастерскую пришли колхозники, притащили сломанную сеялку. Сеялка была древняя, ещё конная, вся ржавая и перекошенная. Мужики, которые её притащили, смотрели на Максима с надеждой и сомнением.

— Федотыч говорил, ты тут главный по технике, — сказал один из них, пожилой, с окладистой бородой. — Сеялка наша сломалась. Зубья погнуло, колёса не крутятся. Посевная скоро, а без сеялки прямо как без рук.

Максим осмотрел агрегат. Картина была печальная: погнуты не только зубья, но и рама повелась, подшипники рассыпались, колёса болтались.

— Долго она у вас так работала? — спросил он.

— Да лет десять, поди, — вздохнул бородатый. — Ещё при НЭПе купили. Чинили, как могли. А тут совсем развалилась.

Максим прикинул объём работ. Раму надо править, зубья менять, подшипники новые точить, колёса перебирать. Дня три, не меньше.

— Оставляйте, — сказал он. — Попробую.

Мужики ушли, а Максим принялся за сеялку. Он разобрал её до последнего винтика, разложил детали по ящикам, прикинул, что можно использовать, что надо выкинуть. Самое сложное было с зубьями, они представляли собой кованые стальные стержни, погнутые в разные стороны.

— Федотыч, — позвал он. — У нас есть кузница?

— Есть, за мастерской. Только кузнец наш, дядя Гриша, помер год назад. С тех пор не топили.

— А уголь?

— Уголь есть. И меха работают.

— Пошли глянем.

Кузница оказалась небольшой, но добротной. Горн, меха, наковальня, бадья с водой. Всё в пыли и паутине, но вполне рабочее. Максим осмотрел инструмент: молоты, клещи, зубила. Всё на месте.

— Растопим, — решил он. — Зубья греть и править надо.

Федотыч развёл огонь, заработал мехами. Угли разгорелись жарко. Максим сунул в горн первый зуб, подождал, пока металл нагреется до малинового свечения, вытащил клещами и начал править на наковальне. Удары молота ложились точно, металл поддавался, возвращая первоначальную форму.

Он увлёкся. Зуб за зубом, удар за ударом. Федотыч поддувал мехами, подавал воду, смотрел с восхищением.

— Ишь ты, и кузнец, оказывается, — бормотал он. — Золотые руки, ей-богу.

К обеду все зубья были выправлены. Максим отложил молот, вытер пот. Руки гудели, спина ныла, но он был доволен. Сеялка оживёт.

— Передохни, — сказал Федотыч. — Я схожу, похлёбки принесу из столовой.

Он ушёл, а Максим остался один. Присел на чурбак, оглядел кузницу. Вдруг взгляд его упал на какой-то предмет в углу, присыпанный угольной пылью. Он подошёл, разгрёб и обомлел.

Это был паровой молот. Небольшой, настольный, но настоящий паровой молот. Ржавый, закисший, но целый. Рядом валялись какие-то детали, похожие на части паровой машины.

— Ничего себе, — прошептал Максим. — Вот это находка.

Он понял, что если этот молот оживить, то работать станет в десять раз легче. Правда, для него нужен пар, а значит и котёл и топка. Но это решаемо.

Вернулся Федотыч с миской дымящейся похлёбки. Максим ткнул пальцем в находку.

— Откуда это?

— А, — Федотыч махнул рукой. — Ещё до революции привезли. Хотели мастерскую паровую ставить, да не срослось. Деньги кончились, потом война, потом революция. Так и валяется.

— Можно это восстановить?

Федотыч посмотрел на него с удивлением.

— Ты и с паром умеешь?

— Разберусь, — усмехнулся Максим. — Это же проще, чем двигатель внутреннего сгорания.

Федотыч покачал головой.

— Ну, ты даёшь, парень. Ладно, давай ешь, а то остынет.

Максим поел, и они вернулись к сеялке. К вечеру она была собрана, отрегулирована, колёса крутились легко, зубья стояли ровно. Мужики, пришедшие забирать, только ахали.

— Ну, спасибо, парень! — бородатый тряс руку Максиму. — Век не забудем. Ты заходи к нам, если чего надо. Мы в долгу не останемся.

— Работа такая, — улыбнулся Максим. — Обращайтесь, если что.

Они укатили сеялку, а Максим почувствовал такую усталость, что еле держался на ногах. Федотыч заметил это.

— Иди домой, Сергеич. Завтра воскресенье, отоспишься. Я сам тут приберу.

Максим кивнул, натянул ватник и вышел. На улице уже стемнело, звёзды высыпали на небе. Он побрёл к дому Дорофеича, но, проходя мимо избы Натальи, остановился.

В окнах было темно. Видимо, уже легла. Он постоял минуту, глядя на тёмные стёкла, вздохнул и пошёл дальше. Не будить же её, в самом деле. Да и сам он сегодня ни рукой, ни ногой. Завтра увидит.

Дорофеич уже спал. Максим тихо пробрался на сеновал, скинул одежду, залез под тулуп. Сено кололось, пахло сухой травой и мышами. Он закрыл глаза и провалился в сон почти мгновенно.

Сколько он проспал, неизвестно. Сквозь дрёму он почувствовал какое-то движение, шорох, запах... знакомый запах. Открыл глаза.

В темноте, в проёме двери на сеновал, стояла Наталья. Лунный свет падал на неё, и она казалась призраком, видением. На ней была только длинная рубаха до пят, накинутый на плечи платок и валенки на босу ногу.

— Наташа? — прошептал Максим, думая, что спит. — Ты как здесь?

Она шагнула внутрь, прикрыла за собой дверь.

— Дверь была не заперта, — тихо сказала она. — Дорофеич спит, я тихо прошла.

— Но зачем? — он приподнялся на локте, всё ещё не веря своим глазам.

Она подошла к нему, опустилась на колени рядом с сеном.

— Соскучилась, — просто сказала она. — Ждала тебя сегодня. Ужин готовила. А ты не пришёл. Я думала, может, случилось что. Потом смотрю, а ты мимо прошёл. Я в окно видела. И не зашёл. Обидно стало.

— Поздно было, — сказал Максим. — Думал, ты спишь.

— Я не спала. Ждала.

Она смотрела на него в упор, и в лунном свете глаза её блестели. Максим протянул руку, коснулся её щеки. Кожа была холодной, замёрзла, пока шла.

— Простынешь ведь, — сказал он.

— С тобой согреюсь.

Она скинула платок, стянула валенки и, откинув край тулупа, скользнула к нему под бок. Тело её было холодным, дрожащим, но руки уже обвивали его шею, губы искали его губы в темноте.

Максим забыл про усталость. Всё исчезло, мастерская, трактора, сеялки, председатель, Силантий. Осталась только она, её тепло, её запах, её руки.

Он поцеловал её, и она ответила жадно, нетерпеливо, словно ждала этого всю жизнь. Рубаха мешала, путалась, и они вдвоём стянули её через голову, отбросили в сено. Её тело в лунном свете казалось фарфоровым: белая кожа, тёмные соски, тёмный треугольник внизу живота.

— Какая ты красивая, — выдохнул Максим.

Она ничего не ответила, только прильнула сильнее, прижимаясь всем телом.

Сено кололось, впивалось в спину, в бока, но они не замечали. Его руки гладили её спину, ягодицы, бёдра, она выгибалась под его ладонями, тихо постанывая. Когда он вошёл в неё, она вскрикнула и закусила губу, чтобы не разбудить старика.

Они двигались в такт, медленно, потом быстрее, потом почти бешено. Сено летело во все стороны, соломинки прилипали к влажной коже, но им было всё равно. Мир сузился до размеров этой тесной каморки, до их тел, сплетённых в одно, до их дыхания, срывающегося на стоны.

Она кончила первой, вдруг выгнулась, впилась ногтями в его плечи и замерла на мгновение, а потом обмякла, тяжело дыша. Он кончил следом, с хриплым выдохом уткнувшись лицом в её плечо.

Они лежали, не в силах пошевелиться. Сено впивалось в нежную кожу, и Наталья вдруг тихо засмеялась.

— Чего ты? — спросил Максим, всё ещё не отдышавшись.

— Сено, — прошептала она. — Везде сено. Колется, зараза. У меня теперь вся спина в соломе.

Он тоже засмеялся, прижимая её к себе.

— Прости, не подумал.

— Ничего, — она поцеловала его в шею. — Это даже хорошо. Запомнится.

Они помолчали, лежа в темноте. Где-то за стеной завозился Дорофеич, и Наталья прижала палец к губам. Максим кивнул. Старик поскрипел, покашлял и затих.

— Слушай, — прошептала она, когда опасность миновала. — В следующий раз лучше у меня. На кровати. Там мягко и сена нет.

— Договорились, — улыбнулся он в темноте.

Она помолчала, потом заговорила снова, уже серьёзно:

— Максим, переезжай ко мне.

Он замер.

— Что?

— Переезжай ко мне. Жить. У меня дом, есть где спать. Ванятка к тебе привык, я... — она запнулась. — Я без тебя уже не могу. Каждый вечер жду, приглядываюсь в окно. А ты к Дорофеичу уходишь. А я одна. Да и ему, старику, легче будет без тебя. Он ведь уже привык один, а тут ты его стесняешь.

Максим молчал, переваривая. Предложение было неожиданным, но... правильным. Он и сам думал об этом, но не решался предложить.

— Ты уверена? — спросил он. — Вдруг люди осудят? Вдова, живёт с мужиком без венца...

— А плевать, — твёрдо сказала она. — Я не одна такая. Вон, у Петровны тоже мужик живёт, и ничего. Главное, чтобы работал и не пил. А ты работаешь. И не пьёшь.

Он усмехнулся.

— Логично.

— Ну так что? — она приподнялась на локте, глядя на него в упор. — Переедешь?

— Перееду, — сказал он и поцеловал её в нос.

Она взвизгнула от радости, но тут же прикрыла рот ладошкой.

— Тихо ты, — засмеялся Максим. — Дорофеича разбудишь.

— А пусть, — шепнула она. — Всё равно завтра узнает. Скажу ему: так и так, забираю твоего племянника к себе.

— А Ванятка?

— Ванятка будет счастлив. Он у тебя на шее висит, как только ты приходишь. Дядя Максим то, дядя Максим это. Я даже ревную иногда.

— Не ревнуй, — он погладил её по щеке. — На всех хватит.

Она снова прильнула к нему, и они лежали молча, глядя в потолок, где сквозь щели пробивался лунный свет.

— Максим, — позвала она тихо.

— М?

— А можно я ещё немного полежу? Уходить не хочется.

— Лежи, сколько хочешь.

Она прижалась сильнее, и вскоре Максим почувствовал, что дыхание её стало ровным и она уснула. Он улыбнулся в темноте и тоже закрыл глаза.

Проснулись они от того, что за стеной завозился Дорофеич, закашлял, зашаркал валенками. Наталья вскочила как ужаленная.

— Ой, мамочки, светает! — зашептала она, лихорадочно натягивая рубаху. — Надо бежать, пока старик не вышел.

— Я провожу, — Максим тоже начал одеваться.

— Не надо, одна добегу. Тут близко.

Она чмокнула его в губы на прощание и выскользнула за дверь. Максим слышал, как скрипнула калитка, как зашлёпали по снегу валенки, и всё стихло.

Он лежал, глядя в потолок и улыбаясь. Всё тело ныло после вчерашнего, но это была приятная усталость. В голове прокручивались события ночи, её слова, её тело, её смех.

— Переезжать, значит, — прошептал он. — Ну что ж, перееду.

Вставать не хотелось, но надо было. Дорофеич уже гремел на кухне посудой. Максим натянул одежду, спустился вниз.

— С добрым утром, Сергеич, — старик сидел за столом, пил чай из блюдца. — Спалось как?

— Нормально, — Максим постарался, чтобы голос звучал ровно.

— А чего это ворочался ночью? Я слышал, возня какая-то была...

— Сено перекладывал, — быстро нашёлся Максим. — Неудобно лежал.

— Ага, — Дорофеич посмотрел на него хитро, но ничего не сказал. — Садись чай пить.

Максим сел, налил себе кипятку. Дорофеич пододвинул краюху хлеба, сахар кусочками.

— Слушай, Дорофеич, — начал Максим. — Я тут поговорить хотел...

— О чём? — старик прихлебывал чай, не поднимая глаз.

— О переезде.

Дорофеич поднял голову.

— К Наташке, что ли?

Максим поперхнулся.

— А вы откуда...

— Дурной, что ли? — старик усмехнулся в усы. — Я хоть и старый, а всё вижу. Она к тебе вечером ходила. Я не спал, слышал.

Максим покраснел, как мальчишка.

— Ну...

— Не нукай, не запряг, — Дорофеич отставил чашку. — Дело хорошее. Баба она правильная, добрая. Ванька парнишка славный. Живите. А я уж тут как-нибудь. Приходи, если что, помогай по хозяйству. Не забывай старика.

— Спасибо, Дорофеич, — искренне сказал Максим. — Вы для меня как отец стали.

— Ладно, — старик махнул рукой. — Собирай манатки. У Наташки и заживёшь.

Максим поднялся на сеновал, собрал свои нехитрые пожитки, по сути, ту самую одежду, что дал Дорофеич. Всё имущество поместилось в холщовый мешок. Он спустился, попрощался со стариком и вышел на улицу.

Солнце уже поднялось, снег искрился. Он зашагал к дому Натальи, и сердце билось часто-часто, как у мальчишки перед первым свиданием.

Наталья ждала его на крыльце, кутаясь в платок. Увидев его с мешком, улыбнулась так, что у него дух захватило.

— Пришёл?

— Пришёл, — сказал он, поднимаясь на крыльцо.

Она взяла его за руку и ввела в дом.

— Проходи, хозяин.

В избе было тепло, пахло пирогами. Ванятка, увидев Максима, завизжал от радости и повис на нём.

— Дядя Максим! Ты теперь с нами будешь жить? Мама сказала, ты с нами будешь жить!

— Буду, — засмеялся Максим, подхватывая мальчика на руки.

Наталья смотрела на них, и глаза её сияли.

Так началась его новая жизнь. В этом чужом, страшном, голодном 1935 году у него появился дом. Настоящий дом, где его ждали, где ему были рады, где он был нужен.

И ради этого стоило прожить всю его прошлую жизнь, чтобы оказаться здесь, сейчас, с ними.

Февраль догорал морозными зорями и короткими, но уже заметно более светлыми днями. Максим просыпался каждое утро в тёплой постели, чувствуя рядом тело Натальи, такое расслабленное, доверчиво прильнувшее, пахнущее сном и теплом. Ванятка сопел на печи, закутанный в одеяло по самые уши, и в избе было так хорошо, так уютно, что выбираться из-под одеяла не хотелось категорически.

Но надо было вставать. Работа не ждала.

Первые недели совместной жизни пролетели как один день. Максим быстро привык к новому распорядку: затемно подъём, лёгкий завтрак (Наталья всегда вставала раньше, топила печь, ставила еду), потом бегом в мастерскую. Федотыч уже ждал его, и они начинали свой рабочий день.

К концу февраля мастерская превратилась в образцовое предприятие. Максим не просто чинил технику, он её модернизировал. На «Фордзонах» усилил рамы, поставил самодельные подшипники скольжения вместо изношенных оригинальных, наладил систему смазки так, что масло перестало течь куда попало. «СТЗ» после капитального ремонта работал как часы, даже тише, чем новые экземпляры.

Полуторка всё ещё стояла разобранной, но Максим уже прикидывал, как её собрать заново, используя всё, что можно. Двигатель был готов, коробка передач тоже, оставалось сделать кузов и кабину. С кузовом было проще, он деревянный, из досок, сделает любой плотник. А вот кабина... Максим решил, что можно обойтись и без кабины, сделать только ветровой щиток и тент. Для колхозных нужд сойдёт.

Техника конечно в те времена была очень не развитой . Однако конструкторская мысль была уже очень видна .

Глава 7. Весна

В начале марта случилось событие, которое изменило его статус в деревне.

Председатель пришёл в мастерскую с утра пораньше, хмурый, невыспавшийся. Федотыч как раз раздувал горн, а Максим колдовал над карбюратором очередного трактора.

— Егоров, — позвал председатель. — Выйди-ка, поговорить надо.

Максим вытер руки ветошью и вышел на улицу. Председатель стоял, курил цигарку, глядя куда-то вдаль.

— Слушай, — сказал он без предисловий. — Ты как, справляешься?

— Справляюсь, — осторожно ответил Максим. — А что?

— А то, — председатель глубоко затянулся. — У меня забот полон рот. Посевная на носу, а у меня ни одного толкового помощника. Секретарь и тот дурак дураком, учётчик полный пьяница, агроном сильно старый, еле ноги таскает. А ты вон, гляжу, мужик башковитый. И технику знаешь, и с людьми ладить умеешь. Федотыч тебя нахваливает, мужики из бригад тоже спасибо говорят. Давеча сеялку починил, они век не забудут.

Максим молчал, ожидая продолжения.

— Короче, — председатель решительно раздавил окурок валенком. — Будешь моим замом. По хозяйственной части. Чтобы вся техника работала, чтобы инвентарь был готов, чтобы люди не шатались без дела. И вообще за всем присматривай. Я один не справляюсь.

Максим опешил.

— Каким замом? Я же без документов почти...

— Документы сделаем, — отмахнулся председатель. — Я уже говорил с райкомом. Ты как беженец оформляешься, с запада приехал, документы потерял. Таких сейчас много. Пропишем, паспорт дадим, будешь как все.

— А если проверка? НКВД?

— А что НКВД? — председатель прищурился. — Ты враг, что ли? Работаешь, не пьёшь, людям помогаешь. Если враги так работают, пусть побольше таких врагов будет. Не бойся, я прикрою. У меня связи есть.

Максим задумался. Предложение было лестным и одновременно пугающим. С одной стороны, больше власти это больше возможностей что-то изменить, помочь людям. С другой и больше ответственности и больше риска. Но отказываться было нельзя. Председатель не из тех, кто любит, когда ему перечат.

— Согласен, — сказал Максим. — Спасибо за доверие.

— Вот и ладненько, — председатель хлопнул его по плечу. — Завтра приходи в правление, познакомлю с народом, бумаги оформим. А сегодня... сегодня можешь отдыхать. Заслужил.

Он ушёл, а Максим стоял и смотрел ему вслед. Зам председателя колхоза. В 1935 году. Человек из будущего, который становится частью этого мира. Ирония судьбы.

Федотыч, слышавший разговор из-за двери, вышел, сияя.

— Ну, Сергеич, с повышением! Я ж говорил, что ты далеко пойдёшь!

— Рано радоваться, — усмехнулся Максим. — Работы теперь ещё больше будет.

— А мы поможем, — Федотыч потирал руки. — Ты главное руководи, а мы уж исполним.

Вечером Максим пришёл домой с этой новостью. Наталья встретила его на крыльце, как всегда, с улыбкой, но, увидев его лицо, насторожилась.

— Что случилось? — спросила она. — Ты какой-то... другой.

— Случилось, — он обнял её, прижал к себе. — Меня председатель замом назначил.

Она отстранилась, заглянула в глаза.

— Замом? Это... это хорошо?

— Не знаю, — честно сказал Максим. — Это больше денег и продуктов. И больше риска. Теперь я на виду. Если что не так, то спрос с меня.

Она помолчала, потом взяла его за руку.

— Пойдём в дом. Ванятка уже спит. Поговорим.

Они сидели за столом при свете коптилки. Наталья налила чай, подвинула пироги.

— Я горжусь тобой, — сказала она тихо. — Ты за два месяца столько сделал, сколько другие за год не делают. Тебя люди уважают. Это главное.

— А если меня заберут? — спросил Максим. — Если НКВД заинтересуется?

— Не заберут, — твёрдо сказала она. — Я не дам. Пойду к самому начальнику, скажу: он мой муж, отец моего ребёнка, работник от Бога. Пусть докажут, что он враг.

Максим посмотрел на неё с удивлением. В этой хрупкой женщине была такая сила, такая решимость, что он вдруг поверил: она действительно пойдёт и действительно защитит.

— Спасибо, — сказал он. — За всё спасибо.

— Не за что, — она улыбнулась. — Ты мой. А своих я не отдаю.

Он обнял её, и они долго сидели молча, прижавшись друг к другу, слушая, как потрескивает лучина и посапывает на печи Ванятка.

На следующее утро Максим отправился в правление. Председатель встретил его радушно, познакомил с секретарём: тщедушным мужичком с вечно испуганными глазами, с учётчиком красномордым детиной, от которого разило перегаром, и с агрономом древним стариком с трясущейся головой, который, тем не менее, в агрономии разбирался отлично.

— Знакомьтесь, — сказал председатель. — Это Егоров Максим Сергеевич, мой новый зам по хозяйственной части. Прошу любить и жаловать.

Мужики смотрели на Максима с интересом и некоторым сомнением. Молод, слишком молод для такой должности. Но, видимо, слухи о его работе уже разошлись, поэтому вслух никто ничего не сказал.

— Задачи перед тобой, Егоров, стоят такие, — председатель развернул на столе карту колхозных угодий. — Посевная через полтора месяца. У нас три трактора, один грузовик (полуторка твоя, если успеешь), десять конных плугов, пять сеялок, три молотилки. Всё должно работать. Людей у нас всего двести тридцать семь душ, из них мужиков всего семьдесят, остальные бабы да дети. Запчастей нет, денег нет, времени нет. Как будешь выкручиваться это твоя забота.

Максим смотрел на карту и прикидывал. Техники мало, людей мало, времени мало. Но выхода нет. Надо делать.

— Понял, — сказал он. — Разрешите предложения?

— Давай.

— Первое: нужно организовать ремонтную бригаду из толковых мужиков. Федотыч будет старшим. Они займутся текущим ремонтом в полях, а я буду делать капитальный здесь, в мастерской.

— Добро.

— Второе: нужно собрать все запчасти, какие есть, и сделать учёт. Что есть нужно знать, чего нет необходимо заказать заранее. Если денег нет, можно менять на зерно или на работу.

— Попробуем, — кивнул председатель.

— Третье: полуторку я к посевной сделаю. Обещаю.

— Вот это дело, — оживился председатель. — Если грузовик будет, мы горы свернём. Ладно, действуй. Вопросы ко мне в любое время.

Максим вышел из правления с тяжёлой головой. Объём работы предстоял колоссальный. Но он не привык отступать.

Март пролетел в бешеном ритме.

Максим вставал в пять утра, пока Наталья ещё спала, тихо одевался и уходил. Возвращался затемно, когда Ванятка уже был уложен. Но Наталья никогда не ложилась без него. Ждала, готовила ужин, сидела с рукоделием у коптилки.

Работы в мастерской прибавилось. Теперь Максим не только чинил, но и руководил. Федотыч оказался на удивление толковым организатором, когда перестал пить. Он собрал бригаду из трёх мужиков, которые раньше числились в лодырях, а теперь, под его началом, работали как черти.

К середине марта полуторка ожила. Максим собрал двигатель, коробку, мосты, поставил самодельный кузов из досок, соорудил кабину: просто ветровой щиток и тент, но для начала сойдёт. Когда грузовик впервые завёлся и выехал из мастерской своим ходом, вся деревня сбежалась смотреть.

— Ездит! — кричали бабы. — Гляньте, ездит, родимый!

Председатель, прибежавший на шум, облазил грузовик со всех сторон, залез в кабину, посигналил (сигнала, правда, не было, просто покричал «би-би») и вылез с сияющим лицом.

— Ну, Егоров, — сказал он. — Проси чего хочешь.

— Ничего не надо, — улыбнулся Максим. — Работа моя.

— Ладно, — председатель хлопнул его по плечу. — Тогда получай премию. Продуктовый набор от колхоза. Заслужил.

И правда, на следующий день к дому Натальи подъехала подвода, сгрузили мешки: мука, крупа, сахар, масло, даже кусок мяса. Наталья всплеснула руками, когда увидела это богатство.

— Господи, да откуда столько? Это ж на полгода хватит!

— Премия, — сказал Максим. — За работу.

— Максим, это же... это же... — она не находила слов.

— Это наше, — сказал он. — И Дорофеичу отвезём часть. Он один, ему трудно.

Наталья кивнула, и они вместе пошли к старику. Дорофеич, увидев мешки, перекрестился.

— Спасибо, детки, — сказал он дрожащим голосом. — Не забываете старика. Царствие вам небесное при жизни.

— Вы нас не забывайте, — ответил Максим. — Приходите, если что надо.

— Приду, — пообещал Дорофеич.

Вечером того дня, когда Ванятка уснул, Наталья подошла к Максиму, обняла его со спины, прижалась.

— Ты даже не представляешь, что ты для нас сделал, — прошептала она. — Мы же бедствовали. Я работала, работала, а всё равно не хватало. А теперь... теперь у нас всё есть.

— Ещё не всё, — ответил он, поворачиваясь к ней. — Но будет.

Она подняла на него глаза, и в них была такая любовь, такая благодарность, что у него перехватило дыхание.

— Максим, — сказала она тихо. — Я тебя люблю.

— Я тебя тоже, — ответил он.

Она прильнула к нему, и они долго стояли, обнявшись, в темноте избы. А потом он взял её за руку и повёл в спальню.

Те вечера, когда Ванятка засыпал, стали для них священным временем. Максим научился чувствовать тот момент, когда мальчик окончательно проваливался в сон его дыхание становилось ровным, глубоким, и можно было не бояться, что он проснётся.

Наталья ждала. Она могла сидеть с рукоделием, делая вид, что занята, но Максим видел, как она поглядывает на него, как румянец заливает её щёки, как дрожат руки.

Они любили друг друга самозабвенно, жадно, словно каждый раз мог быть последним. Наталья оказалась удивительно страстной, в ней горел огонь, который она годами прятала под маской скромной вдовы. С Максимом она раскрывалась, становилась смелой, даже дерзкой.

Иногда они не могли дождаться ночи. Днём, когда Ванятка был в садике, а работа отпускала Максима пораньше, они встречались в избе, и тогда любовь их была торопливой, шумной, почти безумной.

Но чаще это случалось вечером. В темноте, при свете лучины или коптилки, они раздевали друг друга медленно, смакуя каждое мгновение. Максим изучил её тело досконально: каждую родинку, каждый изгиб, каждую точку, от прикосновения к которой она замирала и выгибалась.

— Ты меня такой сделал, — шептала она ему в плечо после. — Я и не знала, что так можно. Что так бывает.

— Так бывает, — отвечал он, гладя её по спине. — Когда любят.

— А ты правда любишь?

— Правда.

И она засыпала у него на груди, счастливая, удовлетворённая, умиротворённая.

Однажды, в конце марта, случилось то, что он потом долго вспоминал с улыбкой. Ванятка, который, как оказалось, умел притворяться спящим, вдруг подал голос с печи в самый неподходящий момент:

— Мам, а чего вы там делаете?

Они замерли. Наталья покраснела так, что даже в темноте было видно.

— Спи, Ваня, — сказала она дрожащим голосом. — Мы ничего не делаем.

— А чего дядя Максим на тебе лежит?

Максим едва сдержал смех. Наталья зарылась лицом в подушку.

— Он... он меня греет, — нашлась она. — Холодно же.

— А-а, — протянул Ванятка и через минуту засопел уже по-настоящему.

Они долго потом хохотали в подушку, прижимаясь друг к другу.

— В следующий раз тише надо, — прошептала Наталья сквозь смех.

— Это ты громко, — парировал Максим.

— Я? Да я молчала!

— Молчала, но тяжело дышала.

Она шлёпнула его по плечу и снова прильнула.

К началу апреля Максим стал в деревне фигурой почти легендарной. О нём говорили бабы у колодца, мужики в курилке, даже дети и те таскались за ним, когда он проходил по улице.

— Егоров идёт! — кричали они. — Дядя Максим, а покажите, как трактор работает? А можно мы в грузовик залезем?

Он не прогонял детей. Наоборот, иногда останавливался, показывал что-нибудь интересное, давал покрутить руль в неработающей машине. Дети обожали его.

Ванятка ходил именинником. Его отец, не родной, конечно, но настоящий, живой, который с ним играет, учит забивать гвозди, рассказывает про тракторы. Мальчик светился от счастья.

Однажды, когда Максим вернулся с работы пораньше, он застал Наталью в слезах.

— Что случилось? — встревожился он.

— Ничего, — она вытирала слёзы фартуком. — Всё хорошо.

— Не ври. Говори.

Она помолчала, потом выдохнула:

— Силантий приходил.

Максим напрягся.

— Что ему надо?

— Говорил, что я шлюха, что с мужиком живу без венца, что Ванька растёт без отца, а теперь чужой дядя его воспитывает. Грозил в сельсовет написать. Сказал, что тебя выгонят, а меня опозорят на всю деревню.

Максим почувствовал, как закипает кровь. Кулаки сжались сами собой.

— Где он?

— Не надо, Максим, — она схватила его за руку. — Не ходи. Он же специально. Ему только повод дай. Посадят тебя и всё.

— Я не дам ему тебя обижать.

— Ты мне нужен живой и на свободе, — твёрдо сказала она. — А на него плевать. Пусть гавкает. Собака лает ветер носит.

Максим с трудом сдержал ярость. Он понимал, что она права. Силантий только и ждёт, чтобы спровоцировать его на драку. А драка с местным это статья. Это НКВД. Это конец.

— Ладно, — сказал он. — Но если он ещё раз подойдёт к тебе или к Ваньке, то я его убью.

— Не надо убивать, — улыбнулась она сквозь слёзы. — Ты лучше почини что-нибудь. А я пирогов напеку.

Инцидент с Силантием заставил Максима задуматься. Проблема была не в самом Силантии, так как таких везде хватает. Проблема была в том, что его положение, при всей кажущейся прочности, оставалось шатким. Он по-прежнему был чужаком, пришлым, без документов (хоть председатель и обещал их сделать, но процесс шёл медленно). И любой донос мог всё разрушить.

Надо было укреплять позиции. И Максим начал действовать.

Он стал чаще появляться на людях, разговаривать с колхозниками, вникать в их проблемы. Помогал не только с техникой, кому дров наколоть, кому крыльцо подправить, кому телегу починить. Люди привыкали к нему, начинали доверять.

С председателем он тоже нашёл общий язык. Тот оказался мужиком непростым, себе на уме, но справедливым. Они подолгу сидели в правлении, обсуждая планы на посевную, прикидывая, где взять семена, как распределить людей.

— Ты, Егоров, голова, — сказал однажды председатель. — Я таких не встречал. Откуда ты всё знаешь?

— Книжки читал, — отшутился Максим.

— Книжки, — хмыкнул тот. — Ладно, молчу. Твоё дело. Главное, чтобы работало.

Апрель принёс новые заботы. Снег начал таять, дороги раскисли, техника вязла в грязи. Максим организовал бригады для ремонта дорог, наладил вывоз навоза на поля (это было важно для удобрения, хотя в его время уже использовали минеральные удобрения, но здесь приходилось обходиться тем, что есть).

Однажды случилась авария: один из тракторов провалился в промоину и чуть не утонул в ледяной воде. Максим, не раздумывая, полез в воду, цеплял тросы, вытаскивал технику. Вылез весь мокрый, замёрзший до синевы, но трактор спас.

Наталья, увидев его в таком состоянии, сначала отругала, потом расплакалась, потом отпаивала горячим чаем и растирала самогоном.

— Дурак ты, — приговаривала она сквозь слёзы. — Зачем ты полез? Техника дороже тебя, что ли?

— Техника дороже, — усмехнулся Максим. — Без техники посевная встанет. А без меня вы как-нибудь.

— Не смей так говорить, — она прижалась к нему. — Ты нам нужен. Живой.

Он её успокаивал, а сам думал, что в его времени за такое могли бы и орден дать. А здесь просто работа. Обычная, тяжёлая, но необходимая.

К концу апреля подготовка к посевной вышла на финишную прямую. Вся техника работала, инвентарь был отремонтирован, люди распределены. Председатель, глядя на Максима, только головой качал.

— Ну, Егоров, — сказал он как-то. — Если бы не ты, я бы с ума сошёл. Ты как паровоз, все прёшь и прёшь.

— Работа такая, — ответил Максим.

— Ладно, — председатель достал из стола бутылку самогона и два стакана. — Давай по маленькой. За успех.

Максим не пил, но отказываться было нельзя. Они выпили, закусили солёным огурцом.

— Слушай, — председатель закурил. — А что у тебя с Натальей? Серьёзно?

— Серьёзно, — ответил Максим. — Она мне жена.

— Жена, говоришь? — председатель прищурился. — А венчались?

— Не успели.

— Надо бы. В деревне так принято. Да и для порядка. А то Силантий этот всё языком чешет. Может, и правда, оформите?

Максим задумался. В его время штамп в паспорте ничего не значил. Но здесь, в 1935-м, это было важно. И для Натальи, и для Вани, и для его собственного статуса.

— Подумаю, — сказал он.

— Ты подумай, — кивнул председатель. — Я могу с сельсоветом договориться. Быстро сделаем.

Вечером Максим рассказал Наталье о разговоре. Она вспыхнула, опустила глаза.

— Ты хочешь? — спросила тихо.

— Хочу, — ответил он. — Чтобы всё по-настоящему.

Она подняла на него глаза, полные слёз.

— Я согласна.

Ванятка, услышав, что дядя Максим будет теперь его настоящим папой, запрыгал от радости.

— Ура! Папка! Папка!

Максим подхватил его на руки, закружил.

— Папка, папка! — визжал мальчик.

Наталья смотрела на них и плакала. Но это были счастливые слёзы.

Свадьбу решили играть после посевной. Когда закончатся основные работы, когда будет немного свободного времени. А пока жили как жили, в любви и согласии.

Но проблема, затаившаяся в тени, не исчезла. Силантий не успокоился. Он видел, как Максим входит в силу, как его уважают, как Наталья с ним счастлива. И это бесило его невероятно.

Однажды, в начале мая, когда Максим поздно возвращался из мастерской, на него напали.

Трое мужиков, пьяных, злых, выскочили из-за угла. Силантий был среди них.

— А вот и наш герой, — осклабился он. — Что, городской, думал, мы тебе всё простим?

Максим мгновенно оценил ситуацию. Трое против одного. Шансов мало, но сдаваться он не привык.

— Уйди, Силантий, — сказал он спокойно. — Пока цел.

— Это кто ещё цел будет, — Силантий шагнул вперёд, размахнулся.

Максим ушёл от удара, врезал нападавшему в солнечное сплетение. Тот согнулся, хватая ртом воздух. Второй набросился сзади, но Максим успел развернуться, встретил его локтем в лицо. Хрустнуло, брызнула кровь.

Третий, увидев, как валятся его товарищи, замешкался. Этого хватило. Максим пинком отправил его в сугроб и повернулся к Силантию.

Тот стоял, бледный, с выпученными глазами.

— Ты... ты чего? — залепетал он. — Мы ж пошутили...

— Пошутили, — Максим подошёл вплотную. — Слушай сюда, урод. Ещё раз подойдёшь к моему дому, ещё раз слово скажешь про Наталью или Ваньку и я тебя лично закопаю в том овраге, где прошлогодний снег тает. Понял?

Силантий мелко закивал.

— Пшёл вон.

Тот бросился бежать, спотыкаясь и падая. Двое его подельников, кряхтя, поднялись и поковыляли за ним.

Максим отряхнулся и пошёл домой. Рука саднила, в кровь разбил костяшки. Но внутри было спокойно. Он защитил свою семью.

Наталья ждала его на крыльце, бледная, с трясущимися руками.

— Я слышала крики, — прошептала она. — Боялась выйти.

— Всё хорошо, — сказал он, обнимая её. — Больше они не придут.

Она прижалась к нему, дрожа.

— Я так испугалась за тебя...

— Не надо, — он гладил её по спине. — Я сильный. Я справлюсь.

В избе горел свет, Ванятка спал на печи. Они прошли в спальню, и Наталья, осмотрев его разбитые руки, принялась промывать раны, приговаривая что-то ласковое.

— Дурак ты, — шептала она. — Герой.

— Я не герой, — ответил он. — Я просто люблю вас.

Она подняла на него глаза, и в них была такая бездна нежности, что у него защемило сердце.

— И я тебя люблю, — сказала она. — Очень.

Они легли, прижавшись друг к другу. За окнами шумел ветер, где-то лаяли собаки, а в избе было тепло, тихо и спокойно. Максим закрыл глаза и подумал, что, наверное, именно так и выглядит счастье.

Обычное, человеческое, земное счастье. За которое стоит бороться. За которое стоит жить.

И даже умирать, если понадобится.

Глава 8. Посевная

Май в Сибири это не тот май о которых поют в песнях. Это не зелень и тепло, а грязь, холодный ветер и бесконечная работа, от которой ломит спину и руки не разгибаются. Но для колхозников май это жизнь. Посевная решает всё: будет ли хлеб зимой, будут ли сыты дети, выживет ли деревня.

Максим встал затемно, как всегда. Наталья ещё спала, вымоталась за вчерашний день, стирала, убирала, возилась с огородом. Он не стал её будить. Тихо оделся, вышел на крыльцо.

Утро было серым, небо затянуто тучами, но дождя пока не было. Ветер гнал по улице пыль и прошлогоднюю листву. Где-то залаяла собака, заскрипел колодец.

Максим глубоко вздохнул. Сегодня начиналось главное испытание. То, к чему он готовился два месяца. Посевная.

Он зашагал к мастерской. Федотыч уже был там, возился с тракторами, прогревал двигатели. Увидев Максима, махнул рукой.

— Всё готово, Сергеич! Трактора заправлены, сеялки проверены, плуги наточены. Можно начинать.

— Люди где? — спросил Максим.

— У правления собираются. Председатель наказ даёт.

— Пошли, послушаем.

У правления колхоза собралась почти вся деревня. Мужики, бабы, даже дети прибежали поглазеть. Председатель стоял на крыльце, в кожаном пальто и кубанке, и говорил речь.

— Товарищи! — голос у него был зычный, командирский. — Сегодня начинаем посевную. От того, как мы поработаем, зависит, будут ли у нас хлеб и картошка зимой. Задания доведены до каждой бригады. Техника готова. Люди расставлены. Прошу работать с полной отдачей. Лодырей и пьяниц буду гнать в три шеи. Всё понятно?

— Понятно! — нестройно ответила толпа.

— Егоров! — председатель увидел Максима. — Подойди.

Максим поднялся на крыльцо. Председатель положил руку ему на плечо.

— Вот, товарищи, смотрите. Это Максим Егоров, мой зам по хозяйственной части. Он всю технику подготовил, он же будет руководить работами в поле. Слушаться его как меня. Ясно?

— Ясно, — уже дружнее ответили колхозники.

— По машинам! — скомандовал председатель.

Толпа загудела, задвигалась, разбредаясь по бригадам. Максим спустился с крыльца и направился к тракторам. Федотыч уже завёл первый «Фордзон», тот тарахтел, выбрасывая клубы сизого дыма.

— Поехали, — сказал Максим.

Колонна тронулась. Впереди были тракторы с сеялками, за ними были подводы с семенами, замыкали уже бабы с граблями и лопатами, которые должны были подправлять огрехи. Максим шёл рядом с головным трактором, глядя, как плуги взрезают чёрную, жирную землю.

— Красота, — сказал Федотыч, шагая рядом. — Земля-то какая. Родимая.

Максим кивнул. Он смотрел на эту землю и думал о том, сколько всего она видела. Сколько жизней в неё легло. Сколько ещё ляжет.

Работа закипела.

Первые дни посевной были самыми тяжёлыми. Техника то и дело ломалась: старьё, ничего не поделаешь. Максим метался между тракторами, как угорелый. Один заглох, бежит, чинит на ходу. У второго сеялка забилась, лезет, прочищает, матерясь сквозь зубы. Люди уставали, начинали скандалить, но он умел гасить конфликты: где шуткой, где прикриком, где просто твёрдым словом.

Федотыч оказался незаменимым помощником. Он брал на себя текучку, а Максим занимался сложными поломками. К вечеру они валились с ног, но наутро снова были в поле.

Наталья видела его только утром, когда он уходил, и поздно вечером, когда он приползал, едва живой. Она кормила его, поила чаем, мыла в бане, укладывала спать. И ни разу не пожаловалась.

— Ты герой, — шептала она, гладя его по голове, когда он уже засыпал. — Мой герой.

На десятый день посевной случилась беда. У одного из тракторов лопнул блок цилиндров. Треснул чугун, и двигатель встал насмерть. Федотыч прибежал к Максиму бледный.

— Сергеич, беда. «Фордзон» второй, блок треснул. Всё, каюк.

Максим бросил всё и побежал к трактору. Осмотрел, пощупал, постучал. Трещина была серьёзная, сквозная. В его времени такой двигатель просто заменили бы. Но здесь...

— Есть у нас какой-нибудь металл? — спросил он. — Чугунный лом?

— Есть, — Федотыч почесал затылок. — В кузнице валялся старый котел, чугунный. Толстый.

— Тащи.

Федотыч приволок котёл. Максим осмотрел его, прикинул. Металл подходящий. Можно попробовать сварку. Но сварки не было. Был только кузнечный горн и молот.

— Будем варить кузнечной сваркой, — решил Максим. — Греть до белого каления и проковывать.

— Так это ж... — Федотыч округлил глаза. — Так не делают.

— А мы сделаем.

Они сняли блок, перетащили в кузницу. Максим развёл огонь, раздул меха до предела. Блок грели долго, несколько часов. Когда металл стал почти белым, Максим взял молот и начал проковывать трещину, заваривая её, соединяя края. Удары ложились точно, чугун поддавался, сплавлялся.

Федотыч смотрел на это с ужасом и восхищением.

— Ты колдун, — бормотал он. — Чистый колдун.

К вечеру блок был заварен. Максим остудил его, проверил на герметичность, залил водой, подождал. Вода не текла. Работало.

— Ставь обратно, — сказал он Федотычу. — Завтра утром запустим.

На следующий день трактор завёлся и работал как ни в чём не бывало. Слух об этом чуде разнёсся по всей округе. К Максиму стали приезжать из соседних колхозов: просить помощи, совета, просто посмотреть на человека, который «железо лечит».

К концу мая посевная была завершена. В срок, даже чуть раньше. Поля засеяны, техника убрана на хранение, люди свободны. Председатель, когда подводили итоги, сиял как медный самовар.

— Тысяча двести гектаров, — сказал он, глядя в бумаги. — План перевыполнен на пятнадцать процентов. Ты, Егоров, даже не представляешь, что ты сделал. Если бы не ты...

— Если бы не все, — поправил Максим. — Люди работали как черти.

— Люди, — председатель махнул рукой. — Люди это да. Но без твоей головы они бы просто горбатились впустую. Ладно, хватит скромничать. Получай награду.

Он достал из ящика стола... паспорт. Настоящий, советский паспорт, с гербом и печатями. Максим взял его в руки, раскрыл. Там была его фотография (сняли на той неделе в сельсовете) и запись: «Егоров Максим Сергеевич, 1909 года рождения, уроженец города Красноярска». 1909-й ему прибавили семнадцать лет, чтобы не вызывать подозрений.

— Спасибо, — сказал он, и голос его дрогнул. Теперь он был человеком. Полноценным, легальным. Не беглецом, не призраком.

— Не за что, — председатель хлопнул его по плечу. — Ты заслужил.

Через три дня в деревню приехали гости. Не простые, а из Красноярска, на чёрной легковушке с шофёром. Председатель, увидев машину, аж подскочил.

— Товарищи из города, — сказал он Максиму. — С самого Красноярска. Пошли встречать.

Из машины вышли двое. Один был в военной форме, с нашивками инженерных войск, второй в штатском, в хорошем пальто и шляпе. Оба с портфелями, оба с важным видом.

— Председатель колхоза «Красный пахарь»? — спросил штатский, протягивая руку.

— Он самый, — председатель пожал руку. — Проходите, товарищи. С чем пожаловали?

— С важным делом, — сказал военный. — Где у вас тут Егоров Максим Сергеевич?

Председатель удивлённо посмотрел на Максима. Тот стоял, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Я Егоров, — сказал он.

— Вот это да, — военный оглядел его с ног до головы. — А мы думали, вы старше. Нам про вас такие чудеса рассказывают... Вы, говорят, трактор из мёртвых воскресили, полуторку собрали, посевную образцово провели. Это правда?

— Правда, — ответил Максим.

— Пройдёмте, поговорим, — сказал штатский. — Дело есть.

Они зашли в правление. Председатель налил чаю, достал печенье. Гости сели, разложили бумаги.

— Мы из Красноярска, — начал штатский. — С завода, который строится. Красмаш называется. Слышали?

Максим почувствовал, как сердце пропустило удар. Красмаш. Его завод. Тот самый, где он работал в будущем. Который в этом времени только начинают строить.

— Слышал, — ответил он как можно спокойнее.

— У нас проблема, — продолжил военный. — Строительство идёт, но техника постоянно ломается. Инженеров не хватает, механиков тоже. А тут нам рассказали про вас. Говорят, вы с железом на «ты», любой агрегат почините, а если надо, то и новый соберёте. Это так?

— Так, — коротко ответил Максим.

— Мы предлагаем вам переехать в Красноярск, — сказал штатский. — Работать на заводе. Руководить ремонтной службой, а может, и не только. Люди нужны толковые. А вы, судя по всему, именно такой.

Максим молчал. В голове проносились мысли. Красмаш. Завод, который будет ковать оружие для победы. Там он сможет сделать гораздо больше, чем здесь, в деревне. Там он сможет применить все свои знания, всё, что помнит из будущего. Танки, пушки, технологии. Если он попадёт на стройку, сможет повлиять на то, как будут делать завод. Сможет заложить в проект то, что потом, через шесть лет, спасёт тысячи жизней.

Но здесь у меня: Наталья. Ванятка. Дом. Люди, которые стали ему родными.

— Я подумаю, — сказал он. — Мне нужно посоветоваться с семьёй.

— С семьёй? — удивился военный. — Вы женаты?

— Женат, — твёрдо сказал Максим. — И сын есть.

— Ну так берите семью с собой, — улыбнулся штатский. — Мы предоставим жильё. Не шикарное, но жить можно. Рабочий посёлок строится, бараки пока, но скоро будут дома. Не хуже, чем здесь.

— Спасибо, — кивнул Максим. — Я дам ответ завтра.

— Добро, — гости поднялись. — Завтра мы уезжаем, так что до обеда ждём. Если согласны, то поедете с нами. Машина есть.

Они уехали, а Максим остался сидеть за столом, глядя в одну точку.

— Что думаешь? — спросил председатель. — Дело хорошее. Завод это почётно. И платить будут больше. И перспективы.

— Думаю, — ответил Максим.

Он вышел на улицу и побрёл домой. Ноги несли его сами, а голова была занята одним: как сказать Наталье? Согласится ли она бросить всё и ехать в чужой город, в неизвестность? Ведь здесь её дом, её земля, её могилы.

Наталья встретила его на крыльце, как всегда, с улыбкой. Но, увидев его лицо, насторожилась.

— Что случилось?

— Надо поговорить.

Они зашли в избу. Ванятка возился на полу с деревянными чурками, строил что-то. Максим сел за стол, Наталья рядом.

— Из города приезжали, — начал он. — С завода, который строится. Предлагают работу. В Красноярске.

— В городе? — она побледнела. — Это далеко.

— Километров сорок. Недалеко.

— И что? Ты хочешь уехать?

— Не я. Мы.

Она посмотрела на него, не понимая.

— Мы? Вместе?

— Вместе. Они предлагают жильё. Для всей семьи. Говорят, работа важная, нужная. Я могу там много сделать. Для страны. Для всех.

Наталья молчала. В глазах её стояли слёзы.

— А здесь? Здесь мы бросим?

— Здесь останется Дорофеич. Будем приезжать, помогать. Но жить будем там. Понимаешь, там я нужнее. Там завод будут строить. Танки, пушки. Скоро война...

Она вздрогнула.

— Война? Откуда ты знаешь?

— Знаю, — твёрдо сказал он. — Не спрашивай откуда, но знаю. И должен сделать всё, чтобы наша армия была готова. Чтобы наши люди выжили. Чтобы Ванятка... чтобы у него было будущее.

Наталья смотрела на него долго, очень долго. Потом перевела взгляд на сына, который возился с чурками, что-то напевая.

— Ты правда думаешь, что там будет лучше?

— Я думаю, что там я смогу принести больше пользы. И нам будет лучше. В городе школы, больницы, работа. Ваня вырастет, выучится.

— А если... если тебя там заберут? Если посадят?

— Не посадят, — он взял её руки в свои. — У меня теперь паспорт есть. И работа важная. Буду нужен, как здесь. Даже больше.

Она помолчала, потом вытерла слёзы.

— А ты... ты меня не бросишь там?

— Глупая, — он привлёк её к себе. — Я без вас не могу. Вы — моя жизнь.

Она прижалась к нему, и они долго сидели молча. Потом она отстранилась, посмотрела в глаза.

— Я с тобой. Куда ты, туда и я.

Ванятка, услышав, подбежал.

— А мы куда-то поедем?

— Поедем, сынок, — сказал Максим, подхватывая его на руки. — В город поедем. На завод.

— На завод? Там танки делают?

— Будут делать.

— Ура! — закричал мальчик. — Танки!

Наталья улыбнулась сквозь слёзы, и в этой улыбке было столько любви, что у Максима защемило сердце.

— Спасибо, — сказал он тихо. — За всё спасибо.

— Это тебе спасибо, — ответила она. — За то, что ты есть.

Вечером они пошли к Дорофеичу. Старик встретил их, как всегда, радушно, посадил за стол, налил чаю.

— Слышал, слышал, — сказал он, когда Максим рассказал новости. — В город едете. Дело хорошее. Молодым там место.

— А вы как же? — спросила Наталья.

— А что я? Я старый. Мне здесь век доживать. Не бойтесь, не пропаду. Соседи помогут. Да и вы не забывайте, навещайте.

— Будем навещать, — пообещал Максим. — Обязательно.

— Ну и ладненько, — Дорофеич вздохнул. — Жаль, конечно, расставаться. Привык я к тебе, Сергеич. Как к сыну привык.

— И вы мне как отец, — ответил Максим. — Спасибо вам за всё.

Они обнялись на прощание, и старик перекрестил их обоих.

— Храни вас Господь, детки. И Ванятку храни.

Ночью они долго не спали. Лежали, обнявшись, говорили о будущем. О том, как всё сложится. О том, что ждёт их в городе. Наталья боялась, но старалась не показывать. Максим успокаивал, хотя сам волновался не меньше.

— А вдруг не получится? — шептала она. — Вдруг я там чужая?

— Ты везде будешь своя, — отвечал он. — Ты же со мной.

— С тобой, — повторила она. — С тобой хоть на край света.

Он поцеловал её, и они снова любили друг друга так нежно, медленно, со всей страстью, на которую были способны. Ванятка спал на печи, и можно было не бояться, что он проснётся.

После, когда она уснула, Максим лежал с открытыми глазами и думал. Думал о том, что ждёт его на заводе. О том, что он сможет сделать. О том, что знает дату начала войны. Что знает, какие ошибки были допущены в тридцатые и сороковые. Что может помочь избежать хотя бы части из них.

Но можно ли менять историю? Вдруг его вмешательство сделает только хуже? Вдруг он случайно навредит, ускорит войну или сделает её ещё более страшной?

Он гнал эти мысли. Решений всё равно нет. Он здесь, в 1935-м, и должен делать то, что велит совесть и разум. А они говорят: работай, помогай, строй, защищай. Всё остальное это от лукавого.

Утром они собрали нехитрые пожитки. Много ли надо? Одежда, посуда, иконы Натальины, Ваняткины игрушки. Всё уместилось в два мешка и сундук.

Приехала машина. Та самая чёрная легковушка. Шофёр помог загрузить вещи. Наталья, бледная, но решительная, держала Ванятку за руку.

— Садитесь, — сказал штатский из города. — Места хватит.

Они сели на заднее сиденье. Максим обернулся, посмотрел на деревню. На избу Дорофеича, на мастерскую, на поле, где они работали. Всё это оставалось в прошлом. В прямом и переносном смысле.

— Поехали, — сказал он шофёру.

Машина тронулась, зашуршала по грунтовке. Ванятка прилип к стеклу, разглядывая проносящиеся мимо поля. Наталья сжимала руку Максима, молчала.

Он смотрел вперёд, на дорогу, и думал о том, что ждёт его впереди. Завод. Станки. Люди, которым нужна его помощь. И война, которая неумолимо приближается.

Но теперь у него есть семья. Есть зачем жить и за что бороться. А значит, всё будет хорошо.

Дорога вела в Красноярск. В будущее.

Машина тряслась по разбитой грунтовке, подпрыгивая на ухабах и колдобинах. Ванятка, прилипший к стеклу, восторженно взвизгивал при каждом особо сильном толчке. Наталья сидела напряжённая, вцепившись одной рукой в край сиденья, другой в руку Максима. Она никогда раньше не ездила на автомобиле, и эта трясущаяся, рычащая, грохочущая машина пугала её до полусмерти, хотя она старалась не показывать виду.

Максим смотрел в окно. За стеклом проплывали поля, перелески, редкие деревеньки с такими же, как в Солонцах, бревенчатыми избами и соломенными крышами. Всё это было знакомо и одновременно чужое. Он знал, что через девяносто лет здесь будут асфальтовые трассы, коттеджные посёлки, линии электропередач. А сейчас были только бескрайние поля, лес и редкие людские поселения, утопающие в грязи и нищете.