Инженер Его Величества. Книга 1

Глава 1. Пустой дар

Ледяной дождь шёл третьи сутки, и вся Иркутская область понемногу превращалась в один большой каток.

Я стоял у трансформаторной подстанции посёлка Нижняя Речка и смотрел, как провода на опорах обрастают льдом. Толстым, мутным, в палец. Под такой тяжестью провод провисает, опоры кренятся, а потом где-нибудь в поле рвётся линия, и посёлок остаётся без света.

Так и вышло. В шесть вечера отключилась линия на Нижнюю Речку. К восьми мы выяснили, где обрыв: в двух километрах от посёлка. К десяти приехали. Но сначала — сюда, на подстанцию. Прежде чем лезть на провод, линию надо заземлить с обеих сторон.

Рация на поясе хрипнула:

— Ветров, приём. Что у вас на Речке?

— На месте, — ответил я. — Сейчас посмотрим.

— Семён Ильич, — Костя переминался с ноги на ногу и стучал зубами. — Ну чего мы ждём? Линия же отключена. Диспетчер сказал — фидер на головной выкинули.

Косте было двадцать два. Год в бригаде, руки золотые, голова пока пустая. Хороший парень. Поэтому я и держал его на коротком поводке.

— Ждём, Костя, потому что ты ещё не проверил отсутствие напряжения.

— Да откуда ему взяться? Всё ж выключено!

— Отключить. Вывесить плакаты. Проверить, что напряжения нет. Наложить заземление, — я загибал пальцы в мокрой перчатке. — Потом трогать. Не наоборот.

— Это когда-то давно писали.

— Это писали кровью, — сказал я. — Тех, кто торопился.

Костя вздохнул так, будто я лишил его праздника, и пошёл к машине за указателем напряжения.

Я вышел за ограду подстанции, к дороге, туда, где потемнее и потише. Вокруг стояла та особенная тишина, какая бывает только в обесточенном посёлке. Ни одного горящего окна. Ни одного фонаря. Холодильники не гудят, телевизоры не бормочут. Только дождь стучит по льду, да где-то лает собака.

И ещё что-то.

Я прислушался. У старых сетевиков на некоторые звуки уши как у собаки.

Где-то на краю посёлка, за огородами, мерно тарахтело. Тук-тук-тук-тук. Ровно, упрямо.

Дизельный генератор.

Я выругался про себя. Кто-то из местных не стал сидеть в темноте и завёл генератор. Это ничего. Беда в том, как его подключили. Если по уму — через переключатель, который отрезает дом от сети, — никакой беды. А если, как у нас любят, прямо в розетку, через самодельный провод с двумя вилками…

Тогда ток от генератора пойдёт не только в дом. Он уйдёт в сеть посёлка. Дойдёт до нашей подстанции. И трансформатор, который обычно понижает напряжение для домов, сработает наоборот. Повысит. Тысяч до десяти вольт.

И «отключённая» линия, на которую сейчас полезет Костя, окажется под напряжением. С другой стороны. С той, откуда никто не ждёт.

— Костя! — заорал я.

Он уже был у подстанции. Указатель так и торчал у него из кармана куртки. Видимо, решил, что проверка — это для стариков, а он и так всё знает. Он стоял на обледенелой площадке и тянулся штангой заземления к выводу линии.

— Стой! Назад!

— Да всё нормально, Семён Ильич, я только…

Я не помню, как пробежал эти десять метров обратно. Помню, что под ногами был лёд, а в голове одна мысль: только бы не успел.

Я схватил его за пояс и рванул на себя. Костя полетел в сугроб.

А я поскользнулся.

Ноги ушли вперёд, тело — назад, рука взлетела вверх, к выводу. Я ещё успел подумать, что это очень глупо. Тридцать лет в сетях. И так глупо.

Потом была вспышка — белая, как сварка. И тишина.

Даже генератор больше не тарахтел.

* * *

— …слухач.

Голос был сухой и скучный. Так зачитывают приговор, который всем давно известен.

— Тальцев Даниил Андреевич, — продолжал голос. — Дар определён как слухач. Сила дара — ниже третьей ступени. Для обучения в Императорском училище Жил непригоден.

Кто-то хихикнул. Потом ещё кто-то. Потом засмеялся весь зал.

— Слухач… — прошелестело где-то сбоку. — Такие жилы портят.

Я открыл глаза.

Я стоял. Это первое, что меня удивило: я стоял, а не лежал в сугробе. Ноги держали. Ничего не болело, если не считать головы. Голова раскалывалась, как после двух смен подряд.

Второе, что меня удивило, — зал.

Высокий, с колоннами, с галереей наверху. Под потолком висели светильники: матовые шары, внутри которых горел ровный голубоватый свет. Не лампы. Я на своём веку перевидал все лампы, какие бывают. Эти светились иначе — как будто изнутри, без нити и без мерцания.

Передо мной стоял стол под зелёным сукном. За столом сидели трое в тёмных мундирах с серебряными шнурами. На столе лежал прозрачный шар размером с арбуз. В глубине шара еле теплилась бледная искорка.

А вокруг стояли люди. Человек шестьдесят. Молодые, лет по восемнадцать, по двадцать, в одинаковых серых сюртуках. И все смотрели на меня.

Я посмотрел на свои руки. Тонкие пальцы, чистые ногти, ни одного шрама. Не мои руки. У меня на левой ладони был ожог от девяносто восьмого года, а на правой не хватало кусочка мизинца.

— Тальцев, — сказал председатель, худой старик с бакенбардами. — Вы меня слышите?

— Слышу, — сказал я. Голос тоже был чужой. Молодой, ломкий.

И тут в голову хлынуло.

Не воспоминания даже. Обрывки. Как будто кто-то вывалил на стол коробку чужих фотографий. Даниил Тальцев. Девятнадцать лет. Младший сын. Род старый, но бедный. Отец, Андрей Тальцев, полгода назад погиб на семейном узле, где-то под Ольховом. Мать умерла давно. Старший брат в столице, они не разговаривают.

Училище Жил. Два года учёбы. И вот сегодня — испытание дара. Последний шанс.

Который он, судя по смеху, провалил.

Слухачей не любили. Считалось, что тот, кто слышит силу, может её и сглазить. В деревнях таких гнали от узлов палкой. А в училище слухачей после испытания не держали ни дня.

Я стоял и пытался не упасть. В голове было два человека, и оба пытались говорить одновременно. Один — инженер пятидесяти четырёх лет, который только что умер на обледенелой подстанции. Другой — мальчишка, которому стыдно так, что хочется провалиться сквозь паркет.

Ладно, сказал я себе. Разберёмся. Сначала — где мы и что происходит. Как на любой аварии.

— Слухач, — громко сказал кто-то в первом ряду. — Как и папаша. Тот тоже всё слушал. Так и дослушался.

Смех стал громче.

Я повернул голову. Говорил высокий парень с красивым надменным лицом. Сюртук на нём сидел лучше, чем на остальных, а на пальце горел перстень с синим камнем. Память мальчишки подсказала: Аркадий Зарецкий. Сын князя. Громовик второй ступени. Лучший на курсе.

И мальчишка его ненавидел. И боялся.

Я посмотрел на Аркадия спокойно. Я таких видел. В каждой организации есть свой Аркадий — молодой, громкий, с папой в нужном кабинете. Обычно такие хорошо говорят на совещаниях и плохо держат отвёртку.

Аркадий, кажется, ждал, что я покраснею. Я не покраснел. Он нахмурился.

— Тишина, — сказал председатель, не повышая голоса. — Испытание окончено. Тальцев, вы свободны. Документы получите в канцелярии.

Я должен был повернуться и уйти. Мальчишка внутри меня этого хотел больше всего на свете.

Но я не мог. Потому что я слышал.

Это было странное ощущение. Не звук. Скорее, гул — где-то в зубах и в кончиках пальцев. Ладони вдруг стали тёплыми, как будто я держал их над горячей плитой. И это тепло тянуло меня в одну сторону. Вправо и назад.

Я обернулся.

У стены, за бархатной занавеской, стоял высокий шкаф из тёмного дерева с бронзовыми ручками. От шкафа под потолок уходили толстые медные тросы. К светильникам.

Гул шёл оттуда. И он был неправильный.

Я всю жизнь слушал, как гудят трансформаторы. Ровный низкий гул — норма. Гул с дребезгом, с подвыванием — что-то не так. Этот шкаф гудел так, как гудит щит, который сейчас загорится.

Я принюхался. Пахло воском, духами, пылью от бархата. И ещё — еле-еле — горячим лаком. Так пахнет изоляция, которая начинает плавиться.

Я посмотрел на светильники. Они горели ровно. Но если смотреть долго, было видно: дальние шары, у окон, светят чуть слабее ближних. И едва заметно подрагивают.

Перегрузка. Или плохой контакт где-то внутри. Скорее, и то и другое. Всё, что включено в зале, тянет силу через один шкаф. А шкаф старый. А зал сегодня полон, и все шары горят на полную.

— Господин председатель, — сказал я. — Отключите, пожалуйста, щит. Вон тот, за занавеской.

Смех оборвался. Стало очень тихо.

Председатель посмотрел на меня так, будто стол под зелёным сукном вдруг заговорил.

— Что?

— Он перегрет, — сказал я. — Внутри плохой контакт. Через несколько минут там будет пожар. Людей надо вывести, а щит отключить.

Секунду все молчали. А потом зал взорвался хохотом.

— Он слышит! — Аркадий согнулся пополам. — Господа, слухач слышит! Пустой дар, а туда же!

— Тальцев, — председатель побагровел. — Это щит Императорского училища. Его заговаривали лучшие мастера губернии. Немедленно покиньте зал.

Я не покинул.

Знаете, в чём разница между инженером и чиновником? Чиновник боится выглядеть глупо. Инженер боится, что кто-нибудь погибнет. А я инженер. Позориться я давно не боюсь.

Я пошёл к щиту.

— Стоять! — крикнул кто-то.

Двое служителей в ливреях загородили мне дорогу. Я попытался обойти. Один взял меня за локоть. Хватка у него была крепкая, а тело у меня было мальчишеское, лёгкое.

И в этот момент гул в зубах взвыл.

Я почувствовал это раньше, чем услышал. Ладони обожгло, будто я схватился за сковородку. А потом из-за бархатной занавески раздался хлопок. Негромкий, сухой, как будто лопнул воздушный шарик.

Занавеска вспыхнула.

Шары под потолком мигнули все разом, ярко, до белизны, — и погасли.

Зал утонул в темноте.

Закричали сразу все. Кто-то завизжал. Кто-то побежал, кто-то упал, загрохотали стулья. В темноте горела только занавеска, и в её рыжем свете метались тени.

Служитель отпустил мой локоть. Я этого и ждал.

Я не стал бежать к дверям. Я пошёл к щиту.

Было темно, но мне не нужен был свет. Я слышал. Щит гудел, как улей, в который ткнули палкой. Внутри ещё шла сила — бешеная, рваная. Где-то у самого пола искрило.

Рядом с занавеской стоял парень. Худой, в очках, совсем мальчишка. Он застыл и смотрел на огонь не мигая. Ещё шаг — и рукав у него загорится.

Я схватил его за шиворот и отшвырнул в сторону. Он упал на паркет, очки отлетели. Ничего, очки найдутся.

Я сорвал горящую занавеску на пол. Затоптал. Обжёг ладонь, не обратил внимания.

На боковой стенке щита был рычаг. Большой, бронзовый, с костяной ручкой. Любой электрик узнает такой с закрытыми глазами. Главный рубильник. Что бы тут ни было вместо электричества, рубильник есть рубильник.

Я взялся за ручку двумя руками и рванул вниз.

Внутри щита что-то щёлкнуло. И гул оборвался.

Сразу стало тихо. Гудение в зубах ушло, ладони остыли. Только пахло гарью и горелым бархатом.

Я выдохнул. Хорошо. Огня нет, сила отключена. Теперь надо найти, где был контакт, пока его не...

Дверь в конце зала распахнулась. Вбежали служители с масляными фонарями. Свет запрыгал по колоннам, по перевёрнутым стульям, по бледным лицам.

И остановился на мне.

Я стоял у щита, держась за рычаг. Рядом на полу лежала обгоревшая занавеска. У стены сидел тот парень, уже без очков, и шарил руками по паркету.

Картина, прямо скажем, была не в мою пользу.

— Это он, — сказал Аркадий Зарецкий. Голос у него был тихий и очень довольный. — Господа, вы все слышали. Он сказал, что будет пожар. И пожар был.

— Сглаз, — прошептал кто-то.

— Порча! — сказал кто-то громче. — Слухачи же умеют портить жилы! Мне бабка рассказывала!

— Это не порча, — сказал я. — Это перегрузка и плохой контакт. Откройте щит, я покажу, где...

— Молчать!

Председатель стоял у стола. В свете фонарей его лицо было серым. Пятьдесят лет, наверное, этот щит работал. И сгорел именно сегодня, при всех, на его испытании. Ему нужен был виноватый. Очень нужен.

Он на секунду взглянул на обгоревший щит. Быстро, цепко — как смотрит человек, который всё понял. И отвёл глаза.

А виноватый стоял прямо перед ним и держался за рычаг.

— Тальцев Даниил Андреевич, — медленно сказал председатель. — За порчу казённого имущества и неподчинение вы отчислены из Императорского училища Жил. Без права восстановления. Вон.

Я отпустил рычаг.

Я мог бы спорить. Мог бы открыть щит и показать обгоревший контакт. Но я посмотрел на лица вокруг и понял: никто не станет смотреть. Им не нужна правда. Им нужно, чтобы виноват был кто-то другой.

Я это тоже видел. В каждой организации.

— Хорошо, — сказал я. — Только щит до проверки не включайте. Иначе в следующий раз загорится с людьми.

Я пошёл к дверям. Толпа расступалась передо мной молча, широко, чтобы ненароком не задеть.

Проходя мимо Аркадия, я остановился на секунду.

— Перстень у вас красивый, — сказал я. — Только камень в нём тоже греется. Я слышу. На вашем месте я бы снял, пока палец цел.

Аркадий машинально посмотрел на свою руку. Я не стал ждать, что он скажет.

Про перстень я, кстати, не соврал. Камень гудел тонко и противно, как комар. Что с ним — я пока не понимал. Но гудел он неправильно.

У самых дверей меня догнал тот парень в очках. Одно стекло у него треснуло поперёк. Память мальчишки про него молчала: кажется, за два года они ни разу не заговорили.

— Я видел, — сказал он быстро и тихо, будто боялся, что услышат. — Из-под занавески искрило. Внизу, у пола. Ещё до хлопка.

— Видел — и молчал, — сказал я.

Он покраснел до ушей.

— Меня бы тоже выгнали. — Он помолчал. — Лёва. Кравец. Я записал всё, что вы говорили про контакт. Слово в слово.

Он показал маленькую потрёпанную записную книжку. Огрызок карандаша торчал у него из-за дужки очков.

— Пригодится, — сказал я. — Береги.

Он моргнул от этого «ты». Ну да. Для него я был однокурсником, а не мужиком, который годится ему в отцы.

Человек, который записывает, в мире, где все верят в порчу. Это, пожалуй, было первое хорошее, что со мной здесь случилось.

* * *

Документы мне выдали в канцелярии за пять минут. Видимо, очень хотели, чтобы я ушёл поскорее.

Пожилой писарь протянул мне тонкую папку, а сверху положил конверт.

— Это вам тоже, — сказал он, не глядя мне в глаза. — Утром пришло. Из Ольхова.

Я вышел на крыльцо. Был поздний вечер. Над городом висела морось, фонари вдоль улицы горели тем же голубоватым светом, что и шары в зале. Я сел на холодную ступеньку и долго смотрел на свои чужие руки. На левой ладони вздувался ожог от занавески. Первый шрам на новой руке.

Значит, так. Я умер. Это, наверное, надо было как-то пережить, но пока не получалось. Слишком много всего сразу. Как при большой аварии: сначала работаешь, а страшно становится потом.

А теперь я — Даниил Тальцев. Отчисленный студент с пустым даром. В мире, где вместо электричества какая-то «сила», которая течёт по медным тросам, гудит в щитах и греет контакты. Совсем как ток.

Совсем как ток.

Я вдруг понял, что улыбаюсь.

Этот мир не знает, что такое закон Ома. Здесь заговаривают щиты. Здесь пожар от перегрузки называют порчей. Здесь человека, который чувствует, где греется контакт, считают пустышкой.

А я тридцать лет только этим и занимался.

Я вскрыл конверт.

Письмо было от нотариуса. Сухим казённым языком мне сообщали, что старший брат, Николай Андреевич Тальцев, отказался от наследства в части Ольховского жильного узла. Посему узел со всеми долгами и обязательствами переходит младшему сыну покойного, то есть мне.

В конверт был вложен ещё листок. Почерк — корявый, крупный, с нажимом, будто писал человек, который больше привык держать молоток, чем перо.

«Барин Даниил Андреевич. Приезжайте. Не продавайте узел, Христом-богом прошу. Батюшка ваш не хотел бы. А только знайте: на нём никто не продержался. Ни один. Смотритель ваш, Ефим».

Я сложил письмо и убрал в карман.

На нём никто не продержался.

Отец этого мальчишки погиб на этом узле полгода назад. Как именно — память молчала. Мальчишка этого не знал. Или не хотел знать.

А я, как назло, очень хотел.

Я встал, поднял воротник и пошёл по улице, под голубыми фонарями, слушая, как гудит в них чужая сила.

Ровно. Пока ровно.

Глава 2. Проклятый узел

Поезд до Ольхова шёл двое суток, и почти всё это время я молчал.

За окном тянулась рыжая октябрьская степь, по утрам белая от инея.

Мне повезло: в купе второго класса, кроме меня, ехал только один попутчик. Это был круглый говорливый человек в мундире почтового ведомства, лет пятидесяти, с бакенбардами и корзинкой пирожков. Звали его Пётр Саввич. Говорить он начал ещё на перроне и, кажется, не собирался заканчивать до самой Казани.

Меня это устраивало. Когда человек говорит без остановки, можно не говорить самому. А мне надо было слушать. Память мальчишки выдавала мир кусками, как плохая рация: тут слово, там картинка, а между ними треск.

— Вы, молодой человек, в Ольхов по делу или к родне? — спросил Пётр Саввич в первый же час.

— По наследству, — сказал я.

— А-а, — он сочувственно покачал головой. — Наследство — дело хлопотное. Я вот от тётки получил дом в Сызрани. Так там крыша течёт, а налог плати.

И он рассказал мне про тётку, про крышу и про налог. Потом про сына, который служит на телеграфе. Потом про жилы.

Вот тут я перестал смотреть в окно.

— …а у нас в губернии, сами знаете, жилы старые, — говорил Пётр Саввич, жуя пирожок. — От Истока до Казани ещё ничего, тянут. А дальше — кто во что горазд. Напор садится, к вечеру лампы еле тлеют. Говорят, на Камском Истоке опять неладно.

— Истоке? — переспросил я.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Ну как же. На Урале, на Каме. Откуда сила-то идёт. Вы, простите, где учились?

— В Училище Жил, — сказал я. И, подумав, добавил: — Недолго.

— А, — Пётр Саввич понимающе кивнул. — Ну ничего. Учёба, она не всем впрок.

Я не стал спорить. Я думал.

Истоки. Места, где сила выходит из земли, как нефть или газ. Их немного, и все казённые. От Истоков сила идёт по жилам — медным тросам на опорах, которые здесь называют стоянами. Идёт под высоким напором, потому что, как сказал Пётр Саввич, «чем выше напор, тем дальше доходит, так ещё Первые мастера заповедали».

Я чуть не рассмеялся вслух.

Первые мастера, кем бы они ни были, заповедали очень правильную вещь. Чем выше напряжение, тем меньше ток при той же мощности. Чем меньше ток, тем меньше провод греется по дороге. Чем меньше греется, тем меньше потерь. Высоковольтные линии придумали не ради красоты. Здесь до этого дошли, только записали не как закон, а как заповедь.

— А почему жилы по три? — спросил я, глядя в окно.

Вдоль путей тянулись стояны, тёмные, просмолённые, с белыми чашками изоляторов. На каждом — три троса. Не два, не четыре. Три.

— Как почему? — Пётр Саввич даже перестал жевать. — Так положено. Тройка. Две жилы — сила хромает. Четыре — гневается. А три — ровно идёт. Это ещё моя бабка говорила.

Три фазы, подумал я. Бабка ваша, Пётр Саввич, была права. Просто не знала почему.

Мне стало легче. Совсем немного, но легче. Этот мир был странным, но не безумным. Он подчинялся тем же законам, что мой.

* * *

На вторую ночь Пётр Саввич уснул, а я остался сидеть у окна.

Поезд стучал на стыках. За стеклом проплывала тёмная степь, редкие огоньки деревень. В купе горела лампа под матовым колпаком. Тускло, с лёгким дрожанием. Я машинально прислушался к ней. Она гудела тонко и слабо, как уставшая муха. Сила в ней кончалась.

Я сунул руку во внутренний карман.

Просто так. Не думая. Как сто раз на дню. Рука сама потянулась туда, где у меня всегда лежал телефон.

Карман был пуст.

Конечно, пуст. Это был не мой карман и не мой сюртук. И телефона здесь нет. И не будет. И звонить мне некому, потому что та, кому я хотел позвонить, осталась в другом мире.

Лена.

Дочь позвонила мне в тот вечер, около девяти. Мы как раз выезжали на Речку. Я посмотрел на экран, увидел «Ленуся» и нажал «отклонить». Написал: «На аварии. Перезвоню».

Не перезвонил.

Ей тридцать один. Она живёт в Новосибирске, у неё муж, работа и кот. Звонит раз в неделю, по воскресеньям. А это была среда. Последние годы я обычно говорил «да, нормально», «да, ем», «да, на работе». И клал трубку первым.

Утром ей, наверное, позвонили из компании. Или из полиции. Я не знал, как это делают. Я видел, как погибают на линии. Ходил на похороны, держал за плечи вдов. А как сообщают своим — не знал.

Я долго сидел, держа руку на пустом кармане.

Потом убрал её. И стал смотреть в окно.

* * *

В Ольхов поезд пришёл вечером.

Вокзал был маленький, жёлтый, с часами на башенке. Над перроном горели шары, такие же, как в училище, только тусклее. Я вышел с одним саквояжем: всё имущество Даниила Тальцева помещалось в нём с запасом.

— Извозчика, барин? — подскочил мужик в армяке.

— К жильному узлу Тальцевых, — сказал я.

Мужик сразу перестал улыбаться.

— К узлу? — Он посмотрел на меня, на саквояж, снова на меня. — На ночь глядя?

— А что?

— Да ничего, — сказал он быстро. — Полтинник.

Полтинник, судя по его лицу, был ровно вдвое больше, чем стоило. Двое других извозчиков, услышав «к узлу», отвернулись и занялись своими лошадьми. Я заплатил.

Мы ехали через город, и я смотрел.

Ольхов был похож на десятки райцентров, которые я объездил за жизнь. Центр — каменный, с собором, гостиным двором и чугунными фонарями. Здесь было светло. Чем дальше от центра, тем ниже дома, тем шире улицы и тем тусклее свет. А за рекой, на Заречье, фонари еле светили и подрагивали, как свеча на сквозняке. Мне было видно их с набережной: редкие жёлтые точки на том берегу.

Я знал этот рисунок. В конце длинной перегруженной линии напряжение проседает. Дальние лампы всегда первыми садятся. Когда вечером весь город включает свет, на окраину не хватает.

А вот дрожь — это уже не просадка. Просадка даёт свет тусклый, но ровный. Дрожь значит, что кто-то или что-то дёргает сеть. Это я запомнил.

— Давно так? — спросил я извозчика, кивнув на тот берег.

— С весны, — ответил он, не оборачиваясь. — Как старый барин помер. Царствие ему небесное. — Он перекрестился. — Говорят, узел-то проклятый. Сначала его прибрал, теперь и город к рукам приберёт.

— Узел никого не прибирает, — сказал я. — Узел просто перегружен.

Извозчик промолчал. Но перекрестился ещё раз.

* * *

Узел стоял за городом, на пригорке над рекой.

Издали он был похож на маленькую крепость. Высокая кирпичная ограда, ворота, за оградой — тёмные силуэты: что-то большое, круглое, похожее на чугунные бочки в человеческий рост. От бочек во все стороны расходились стояны с жилами. В сторону города, за реку, к заводам.

Извозчик остановился шагов за сто от ворот.

— Дальше не поеду, барин. Уж извиняйте.

— Почему?

— Лошадь боится, — сказал он. Лошадь стояла совершенно спокойно. — Дотащите сами, тут недалеко.

Я взял саквояж и пошёл. И чем ближе к воротам, тем громче становился узел.

Гул. Низкий, тяжёлый, с подвыванием. Так гудит трансформатор, который работает на пределе. У меня заныло в зубах, а ладони потеплели, как тогда в зале. Свежий ожог на левой ладони задёргало. Только сейчас гул был везде, со всех сторон, словно я стоял рядом с огромным больным зверем.

Вблизи узел выглядел жалко. Ограда облупилась. Ворота держались на одной петле. А на воротах, на столбах, на ближайших стоянах — повсюду висели ленты. Красные, белые, выцветшие до серого. Связки сушёной травы. Деревянные ладанки на бечёвках. На одном столбе была прибита маленькая иконка в жестяном окладе, и под ней кто-то нацарапал крест.

Я остановился и посмотрел на всё это.

Всю жизнь я видел, как люди заклинают технику. Шофёры вешают на зеркало иконки. Монтёры не говорят «последний раз», говорят «крайний». У меня самого в машине лежал старый болт, который я подобрал после своей первой аварии и с тех пор возил с собой «на удачу».

Но здесь было другое. Здесь ленты висели не рядом с ремонтом, а вместо ремонта.

— Стой! — раздалось из темноты. — Кто идёт?

Я поднял голову.

За воротами в темноте стоял человек. Я видел только силуэт и ствол. Ствол смотрел мне ровно в грудь, и держали его умело.

— Узел не продаётся, — сказал голос. — Так и передай своему Крюкову. Хоть десять раз приходите.

— Я не от Крюкова, — сказал я.

— А от кого же? Ночью-то?

— Я Даниил Тальцев.

Человек молчал секунду. Потом шагнул вперёд, в свет единственного фонаря над воротами. Старик. Невысокий, крепкий, в тулупе нараспашку, с белой бородой лопатой. Он посмотрел на меня долго, внимательно, снизу вверх.

Ружьё медленно опустилось.

— Барин, — сказал он. Голос у него дрогнул. — Даниил Андреевич. Приехали. А я уж думал — продадите.

— Ты Ефим?

— Я. Я самый. — Он опомнился, торопливо закинул ружьё за спину и полез открывать ворота. — Да вы ж меня помнить должны. Я вас ещё вот таким на закорках катал. На узле-то.

Память мальчишки откликнулась слабо. Запах махорки. Большие руки. Чья-то борода, колючая и тёплая. Больше ничего.

— Помню, — сказал я. Это была почти правда.

Ефим кивнул. Помолчал.

— На похоронах-то вас не было, — сказал он. Без упрёка, просто как есть. — Николай Андреевич сказал — экзамены у вас.

Я не нашёл, что ответить. Мальчишка внутри меня съёжился. Экзаменов в апреле не было. Он просто не поехал. Испугался.

Ефим потянулся за моим саквояжем.

— Давайте донесу.

— Сам, — сказал я.

Он посмотрел на меня с лёгкой обидой, но отступил. Я не сразу понял, почему отказал. Саквояж был лёгкий. Просто я так привык. Сам донесу, сам проверю, сам сделаю. Надёжнее.

* * *

Сторожка была внутри ограды, у самых ворот. Тесная, жарко натопленная, с печкой, лавкой, столом и иконой в углу. На столе стоял самовар.

Ефим возился с ним, а я сидел и слушал. Не Ефима. Узел.

Даже сквозь кирпичные стены он гудел. Неровно. Тяжело. А в какой-то момент где-то справа, за стеной, раздался тонкий звук. Не гул, а писк. Быстрый, мелкий, как будто что-то маленькое пробежало по проводу. И пропал.

— Что это? — спросил я.

— Где?

— Вот сейчас. Пискнуло.

Ефим прислушался, пожал плечами. Он не слышал. В его годы такой тонкий писк уже не слышат. А у Даниила уши были девятнадцатилетние, и я вдруг понял, что слышу ими лучше, чем своими последние лет двадцать.

— Крысы, поди. Их тут прорва. Я им отраву кладу, а им хоть бы что. — Он поставил передо мной стакан в подстаканнике. — Пейте с дороги-то.

Я выпил. Чай был крепкий, горький и очень горячий. Я протянул стакан за вторым.

— Рассказывай, — сказал я. — Что с узлом?

Ефим сел напротив, положил на стол большие тёмные руки.

— А что рассказывать, барин. Плохо с узлом. Вы ж сами слышите, как гудит. Ревёт, как корова недоеная. По вечерам, как весь город лампы зажжёт, так на Заречье свет садится. А то и вовсе гаснет. Жилы греются. Летом на одном стояне лента загорелась. Вот прям на глазах.

— Где висела?

— У самого зажима, где жилу сращивали, — вздохнул Ефим. — Я ж её сам туда и вешал, пока чинили. От порчи. А она сгорела. Значит, порча сильнее. Сила — она что вода: где тонко, там и рвётся.

Я помолчал. Где тонко, там и рвётся. Загорелась у сростка — значит, контакт там раскалился. Плохой контакт, большая нагрузка, и соединение греется, пока не начнёт поджигать всё, что на нём висит. Объяснять это в первый же вечер было бесполезно. Это я тоже проходил. Сначала нужно что-то починить. Потом уже объяснять.

— Монтёры есть? — спросил я.

— Были. — Ефим загибал пальцы. — Савелий ушёл в мае. Митрич в июне, как сына его жилой обожгло. Прохор в августе, к Зарецким переметнулся, Зарецкие платят больше. — Он разжал ладонь. — Остался я. Да я не монтёр, я смотритель. Я при узле сорок лет. При вашем дедушке ещё начинал.

— Сорок лет, — сказал я.

— Сорок, — кивнул Ефим. — Я тут каждый болт знаю. Каждую бочку. Вон та, — он махнул рукой куда-то за стену, — это вторая. Перекройщик, по-учёному. Она с весны воет. А первая молчит, первая хорошая.

Перекройщик. Железная бочка, в которую входит сила под высоким напором, а выходит — под низким, для города. Я мысленно перевёл: трансформатор. Масляный, судя по виду. «Воет» — значит, перегружен.

А вот «первая молчит»…

Исправный трансформатор под напряжением не молчит никогда. Он гудит, даже когда на нём нет никакой нагрузки. Раз первая молчит — значит, её выключили. И весь город сейчас тянет одна вторая бочка. Неудивительно, что она воет.

Ладно. Это завтра.

— А Крюков кто? — спросил я.

Ефим нахмурился.

— Управляющий у Зарецких. Компания у них, «Зарецкая жильная». Полгубернии под ними. Хотят и наш узел. Приезжали уже, и не раз. Бумаги какие-то совали. Говорят, долгов на узле столько, что лучше продать, пока дают. — Он помолчал. — Может, оно и правда. Бумаги вон, на полке лежат. Я не читал. Я грамоте-то плохо. Письмо вам и то три вечера писал.

Я посмотрел на полку. Там лежала стопка бумаг, перевязанная бечёвкой, толщиной в палец.

Ладно. Завтра.

— Ефим, — сказал я. — А как погиб отец?

В сторожке стало очень тихо. Только самовар тонко посвистывал, да за стеной гудел узел.

Ефим долго молчал. Смотрел в стол. Потом заговорил, тихо и медленно, как говорят о том, о чём много раз думали ночами.

— В апреле это было. Ночью. На заречной тройке одна жила оборвалась. Ветром ли, льдом ли — не знаю. Батюшка-то ваш сам пошёл. Он всегда сам шёл. Не любил, чтоб другие лезли, говорил — надёжнее самому.

Я ничего не сказал. Но внутри что-то неприятно сжалось.

— Мы ту тройку отключили, — продолжал Ефим. — На узле, вот этой рукой, рычаг вниз. Я потом ещё ладонь приложил, проверил. Я сорок лет жилы руками проверяю. Я не ошибся.

Он поднял на меня глаза. Мокрые, красные, старые.

— Жила была мёртвая, барин. Холодная. Я сам проверял.

Он помолчал.

— А его убило.

Глава 3. Тридцать дней

Утром на узле был иней, а к девяти часам приехал пристав.

До этого я с рассвета сидел над стопкой бумаг с полки. Бечёвку, похоже, не развязывали с весны. Внутри были счета за медь, прошлогодние письма из Приказа, две записки от Крюкова с вежливой просьбой «обсудить будущее узла» и копии векселей Волжско-Камского земельного банка. Отец брал под узел деньги. Много, в три приёма. Подлинников векселей в стопке не было, только копии. Где подлинники, я пока не понимал.

Когда к воротам подъехала пролётка, я уже стоял у второй бочки и слушал, как она воет. При дневном свете узел выглядел ещё печальнее, чем ночью. Ржавые бока перекройщиков. Облупленные стояны. Жилы, провисшие так, что в одном пролёте почти касались бурьяна. И ленты, ленты, ленты.

— Барин! — крикнул от ворот Ефим. — К вам!

Пролётка была казённая. Из неё вылез невысокий полный человек в шинели с медными пуговицами, с портфелем под мышкой. Он оглядел узел так, как оглядывают дом, который скоро пойдёт с молотка: быстро, оценивающе и без всякого сочувствия.

— Тальцев Даниил Андреевич? — спросил он.

— Я.

— Судебный пристав Козлов. — Он раскрыл портфель. — Имею вручить вам уведомление. Распишитесь.

Я расписался. Пристав протянул мне бумагу, и я пробежал её глазами.

Казённый язык во всех мирах одинаковый. Через три фразы у меня заныло в висках, как от мелкого шрифта. Но смысл я понял. Те самые векселя. Сорок восемь тысяч рублей. Срок уплаты истёк в сентябре.

— Сорок восемь тысяч, — сказал я вслух.

— С процентами — пятьдесят одна тысяча двести, — поправил пристав. — Держатель векселей готов ждать до первого декабря. Далее — опись и торги.

— В бумаге сказано — банк. А держатель кто?

Пристав посмотрел на меня с некоторым интересом. Видимо, юнцы из столицы таких вопросов обычно не задавали.

— Векселя в августе выкуплены у банка третьим лицом, — сказал он. — Имя держателя указано на обороте.

Я перевернул бумагу.

«Зарецкая жильная компания. В лице управляющего, господина Василия Семёновича Крюкова».

— Понятно, — сказал я.

Вот где подлинники.

Зарецкая. Ефим вчера это уже говорил, а я не связал. Как Аркадий. Губерния, видно, маленькая.

— И вот ещё, — пристав протянул мне второй конверт, плотный, с сургучной печатью. — Из Жильного приказа. Шло на имя покойного, но раз теперь вы владелец…

Он козырнул, сел в пролётку и уехал. Вся процедура заняла четыре минуты. Профессионал.

* * *

Письмо Приказа было коротким.

Ольховский жильный узел подлежит ежегодной ревизии. Ревизия назначена на шестнадцатое ноября. В случае, если узел не обеспечит потребную нагрузку города Ольхова, концессия на узел будет отозвана и передана иному держателю.

Ниже стояла чья-то размашистая подпись и приписка мелким почерком: «Иной держатель — желающих довольно».

На казённой бумаге так не пишут. Похоже, кто-то в Приказе уже знал, кто будет этим «иным держателем».

Я посмотрел на дату. Сегодня было семнадцатое октября.

Тридцать дней.

— Чего там, барин? — спросил Ефим. Он стоял рядом и делал вид, что не заглядывает через плечо.

— Через месяц ревизия. Если узел не потянет город — заберут.

— А долг?

— Долг у Крюкова. До первого декабря. Но если узел заберут, долг платить будет нечем.

Ефим помолчал.

— Хитро, — сказал он наконец. — Так они, значит. С двух концов.

— С двух концов, — согласился я.

Это была хорошая, грамотная схема. Не надо ничего ломать, не надо никого убивать. Просто купить долги и подождать ревизии. Если узел её не пройдёт, концессию отдадут «иному держателю», и я даже догадывался кому. А узел без концессии — это груда ржавого железа, которую Крюков потом заберёт за долги.

Красиво. Я бы восхитился, если бы это делали не со мной.

* * *

Крюков приехал через час. Как будто ждал за углом, пока уедет пристав.

Он подкатил в лёгкой коляске на резиновом ходу, с кучером в синем кафтане. Сам вышел неторопливо, огляделся, поправил шляпу. Лет сорока пяти, гладкий, ухоженный, в хорошем сером пальто. Улыбка у него была мягкая, почти отеческая.

Ефим увидел его, плюнул и ушёл за сторожку. Ружьё он, слава богу, оставил внутри.

— Даниил Андреевич! — Крюков протянул мне руку, стянув замшевую перчатку. — Василий Семёнович Крюков. Счастлив знакомству. Примите мои глубочайшие соболезнования. Батюшка ваш был человек редкий. Редкий.

— Спасибо, — сказал я и пожал руку. Рука была мягкая и прохладная.

— Я, собственно, ненадолго, — сказал Крюков. — Вижу, пристав у вас уже был. Неприятная формальность, но что делать. Вы человек молодой, вам эти дела, должно быть, в тягость. Вы ведь учились?

— Учился.

— Вот и славно. Вот и учитесь дальше. — Он улыбнулся шире. — А узел — это обуза, Даниил Андреевич. Тяжёлая, грязная, опасная обуза. Сами видите. — Он обвёл рукой ржавые бочки и ленты. — Кто его только ни держал — никто не удержал.

— Я слышал.

— Компания готова избавить вас от этого бремени. — Крюков достал из внутреннего кармана сложенный лист. — Мы гасим векселя. Целиком, до копейки. И сверх того платим вам двадцать тысяч наличными. На учёбу, на жизнь в столице. Вы будете свободный и обеспеченный молодой человек.

Я взял лист и прочитал.

Двадцать тысяч. Плюс долги. Итого около семидесяти. Узел с концессией на губернский город, по самой скромной оценке, стоил тысяч двести. Даже в таком виде. Даже с воющей бочкой.

Треть цены. Причём долг компания заплатила бы самой себе. А живыми деньгами — двадцать. Десятая часть.

— Щедро, — сказал я.

— Мы ценим память вашего батюшки, — скромно сказал Крюков.

Я сложил лист и протянул обратно.

— Нет.

Улыбка на лице Крюкова не дрогнула. Только глаза стали чуть внимательнее.

— Простите?

— Узел не продаётся, Василий Семёнович.

Крюков помолчал. Потом аккуратно убрал лист в карман и вздохнул, как вздыхает учитель над нерадивым учеником.

— Даниил Андреевич, голубчик. Вы ведь понимаете, что через месяц ревизия?

— Понимаю.

— И что узел её не пройдёт? Это я вам не как покупатель говорю, как специалист. Второй перекройщик у вас воет с весны. Первый и вовсе выключен. Монтёров нет. Денег нет. А жилы, знаете ли… — он сочувственно покачал головой, — жилы иногда сами рвутся. Сами. Без всякой причины. Вот как у вашего батюшки.

Он сказал это мягко, участливо. Как будто о погоде.

А я отметил другое. Откуда он знает, что первый выключен? Это видно только со щита, изнутри ограды.

Я посмотрел на него внимательно. Тридцать лет я разговаривал с подрядчиками, чиновниками и директорами. Я знал этот тон. Так говорят люди, которые уже всё решили и теперь только вежливо сообщают тебе о твоей судьбе.

— Жилы сами не рвутся, Василий Семёнович, — сказал я. — Им всегда кто-нибудь помогает. Ветер, лёд, перегрузка. Или человек.

Крюков смотрел на меня секунду. Две. Потом рассмеялся, легко и добродушно.

— Вот! Вот это по-тальцевски! Батюшка ваш тоже любил пошутить. — Он надел перчатку. — Подумайте, Даниил Андреевич. Предложение в силе до ревизии. После ревизии оно, увы, станет… несколько скромнее.

Он кивнул, сел в коляску и уехал.

Из-за сторожки вышел Ефим.

— Ну что? — спросил он хмуро.

— Не продал.

Ефим посмотрел на меня долго. Потом сказал:

— Батюшка ваш так же ему ответил. Слово в слово. «Узел не продаётся». Это в марте было.

— А в апреле его убило, — сказал я.

Ефим ничего не ответил. Перекрестился и ушёл в сторожку.

* * *

После обеда я обошёл узел.

Один, с блокнотом, который нашёл в отцовском столе. Ефим хотел пойти со мной, но я сказал: сам. Мне нужно было не слушать байки, а смотреть. Я так привык. На новом объекте первым делом обходишь всё сам, ногами, и только потом задаёшь вопросы.

Узел был устроен понятно. Сюда с Камского Истока приходила главная тройка под высоким напором. Входила в две бочки-перекройщика. Из бочек выходили тройки пониже напором и расходились по городу: на центр, на заводы, на Заречье, на пристань. Всё это соединялось через щит в кирпичной будке, где стояли рычаги и обереги.

Обычная подстанция. Только старая и больная.

Я шёл от стояна к стояну и записывал.

Вторая бочка выла. Я подошёл вплотную, и гул ударил в зубы так, что пришлось отступить. Бок у бочки был горячий, как печка, а по нему из-под крышки стекало тёмное масло. Перегрев: масло расширяется и гонит через прокладку. Ещё месяц такой работы, и она либо загорится, либо замкнёт.

Первая бочка стояла рядом и молчала. Рычаг на щите — вниз. Я хотел было его поднять, но остановился.

Её выключили. Кто-то, когда-то. Зачем — я не знал. А включать то, что выключено неизвестно почему, — верный способ узнать почему. Самым неприятным образом. Записал в блокнот: «Первая. Выяснить, кто и когда».

Соединения были хуже бочек. На половине стоянов жилы были не срощены, а скручены. Скрутка, перетянутая проволокой, а сверху — лента. Красная, заговорённая. Я тянул ладонь вверх, к скруткам, но не ближе чем на шаг. К живому я не прикасаюсь. Дар отзывался: где ровным теплом, где жаром, как от углей. На трёх соединениях жар был такой, что я отдёрнул руку и отступил ещё на шаг. Там контакт держался, как говорят у нас, на честном слове. И на ленте.

Через два часа у меня был список на четыре страницы. И голова, которая раскалывалась так, будто я весь день просидел под гудящим трансформатором. В общем-то, так оно и было. Дар брал своё.

Я сел на ящик у будки и посмотрел на свой список.

Тридцать дней. Один старик-смотритель. Ноль монтёров. Ноль денег. Одна больная бочка, одна выключенная. И город, который каждый вечер требует света.

Ладно. Бывало и хуже.

Вообще-то не бывало. Но так говорить полезно.

* * *

Вечером, за чаем, я спросил Ефима о главном.

— Ты говорил, жилу отключили. Рычаг вниз. И ты проверил ладонью. Холодная.

— Холодная, — кивнул Ефим.

— А как вы вообще проверяете? Всегда ладонью?

— Так а как ещё, барин? — удивился он. — Живая жила — тёплая. Гудит, если ухо приложить. А мёртвая — холодная. Это все знают.

Я поставил стакан.

Вот оно.

Жила тёплая, когда по ней идёт ток. Когда к ней подключён город, лампы, станки. Ток греет медь, это закон. Да и живая, исправная жила греется едва-едва: в апрельскую ночь на ветру её ладонью и вовсе не почуешь. Греются плохие контакты, а не провод. А если на другом конце никого нет, если линия оборвана или отключена, тока нет. Нагреваться нечему. Жила холодная.

А напряжение при этом может быть. Полное, смертельное. Напряжение не греет. Его ладонью не почувствуешь. До тех пор, пока не замкнёшь собой.

Холодная — не значит мёртвая. Холодная значит только, что ладонь ничего не почуяла.

— Ефим, — сказал я медленно. — Жилу на Заречье отключили здесь, на узле. А другой её конец куда шёл?

— Как куда? На Заречье. По улицам, по домам.

— А больше никуда? На заводы, на мельницы? Может, там кто-то свою силу держал? Свой малый Исток, свой запас?

Ефим нахмурился, подумал.

— Не слыхал, — сказал он. — Да и откуда у кого на Заречье свой Исток? Это ж казённое дело.

Я кивнул и стал перебирать варианты, как на любом разборе аварии.

Ефим перепутал рычаг? Сорок лет на узле. Вряд ли. Наводка с соседней тройки, что идёт рядом на тех же стоянах? Бывает, и убивает. Но заречная тройка идёт по своим стоянам одна, рядом с ней живых жил нет. Остаётся третье.

В тот вечер в Нижней Речке кто-то включил в розетку генератор. И «мёртвая» линия ожила с другой стороны.

Здесь, в апреле, жилу отключили на узле. Проверили ладонью: холодная. А потом отец полез её чинить. И его убило.

Значит, с того конца в неё кто-то подал силу.

Печники про такое говорят «обратная тяга». Когда дым идёт не в трубу, а из трубы в дом. Вот и назову так. Обратная тяга.

Я не знал, откуда она взялась. Не знал, случайно это вышло или нет. Но я знал, как это бывает. Я на собственной шкуре это знал.

— Ефим, — сказал я. — А заземь в ту ночь ставили?

— Заземь? — Он махнул рукой. — Батюшка не любил это. Говорил: пустое, раз холодная. Обряд для старух.

Обряд для старух. Правило, написанное кровью, здесь считали обрядом для старух.

— Какие тройки у нас сейчас отключены?

— Заречную-то Савелий ещё в апреле сростил, до того как уйти, — сказал он. — А отключена одна. Северная. На Сурковскую суконную фабрику. Батюшка ваш её ещё зимой обрезал, за неуплату. Сурков, купец, полгода не платил, вот он и обрезал. Она с тех пор мёртвая стоит.

— Где у неё вывод?

— Да вон, за будкой. Крайний стоян. А что?

— Ничего, — сказал я. — Спать иди.

* * *

Я вышел, когда Ефим уже храпел.

Ночь была ясная, морозная. Узел гудел за спиной, вторая бочка подвывала. Луна светила так ярко, что я видел каждую ленту на стоянах.

Крайний стоян за будкой. Северная тройка. Рычаг на щите — вниз, я проверил. Жилы уходили в темноту, к городу, к фабрике, которую обрезали за неуплату.

Мёртвые.

Я подошёл к стояну. Нижний вывод был на уровне груди: стальной зажим, медный хвост жилы, закопчённая чашка изолятора в изморози. Низко. Слишком низко для вывода под напором. Кто-то здесь очень хотел, чтобы до него было удобно дотянуться.

Нормальный человек сейчас пошёл бы за указателем напряжения. Но указателей здесь не было. Здесь была ладонь. И у меня была ладонь, которая слышит.

Я не стал касаться самой жилы. Я положил руку на деревянный стоян, чуть ниже изолятора. Днём я себе такого не позволял. Мороз, дерево сухое. Рискую. Но в меру.

И прислушался.

Сначала ничего. Тишина и холод.

Потом, очень слабо, как пульс под пальцами у спящего человека, я почувствовал.

Тонкую, едва заметную струйку. Она шла с жилы по грязной, заиндевелой чашке изолятора в дерево стояна. Утечка. А утекать может только с живой жилы.

Северная тройка не была мёртвой.

Глава 4. Сначала заземление

Ефима я разбудил в начале второго ночи.

Он сел на лавке, нашарил ружьё и только потом открыл глаза.

— Кто?

— Я. Одевайся. Идём гулять.

— Куда, барин? — Он посмотрел в чёрное окно. — Ночь же.

— Северная тройка живая.

Ефим застыл с одним валенком в руке.

— Да как живая? Я ж сам… рычаг-то внизу.

— Рычаг внизу, — согласился я. — А жила живая. Значит, сила в неё идёт не от нас. С того конца. Хочу посмотреть, откуда.

Ефим посидел. Потом молча натянул второй валенок, снял с гвоздя фонарь и тулуп.

— Ружьё брать? — спросил он.

Я подумал.

— Бери. Но не стреляй.

* * *

Северная тройка шла от узла вдоль оврага, по окраине, к суконной фабрике Суркова. Версты две. Мы шли под ней, от стояна к стояну, и я слушал.

Близко к жилам я не подходил. На каждом третьем стояне я останавливался и клал ладонь на дерево, ниже изоляторов, как час назад у будки. И каждый раз ловил ту же тонкую утечку: слабое покалывание, как от шерстяной варежки. Жила оставалась живой всю дорогу. Не сильно. Но не мёртвая.

— А может, это… — Ефим замялся. — Может, она сама? Ну, от старой силы. Батюшка ваш, бывало, говорил, жила после отключения ещё дышит.

Я остановился и посмотрел на него.

— Он так говорил?

— Говорил. Что, мол, отключишь — а она ещё дышит. Потому и надо ждать.

Я покачал головой. Отец знал больше, чем записал. Отключённая жила и правда может ударить. Только дышит она не сама. И не с зимы же.

— Это не старая сила, — сказал я. — Старая давно бы ушла. Её кто-то подаёт.

С версту от узла стояны северной тройки подходили к оврагу. Здесь, в узком проходе над оврагом, заречная тройка на пару пролётов сходилась с городской, той, что на центр: две линии рядом, в десятке шагов друг от друга. А северная пересекала их обе. На одной высокой опоре она шла понизу, заречная поверху, каждая на своих изоляторах.

Я остановился под общей опорой. И сразу понял.

Дар взвыл. Здесь гудело так, что заныли зубы. Сверху, с заречной тройки, шёл сильный ровный поток. А на нижней, северной, — тот же поток, только тоньше. Как будто их кто-то соединил.

— Фонарь, — сказал я. — Подними повыше.

Ефим поднял. Жёлтый свет упал на опору.

От верхних жил к нижним тянулись три медных провода. По одному на каждую жилу. Толстые, новые. Там, где сползла тёмная тряпка, медь блестела. Их навесили на крюках, с длинного шеста, прямо под силой: подцепил, дёрнул — и висит. А чтобы никто не заметил, обмотали тряпкой.

Перемычки.

Кто-то взял живую заречную тройку и соединил её с отключённой северной. И сила пошла по северной. В одну сторону — к фабрике Суркова. Бесплатно. Туда шёл ток, потому его и было слышно здесь, под опорой.

А в другую — к нам. На узел. На вывод, который на уровне груди. На «мёртвую» жилу, за рычагом, который внизу. Туда шёл не ток, а напор. Он стоял у рычага и ждал. Ток гудит, напор молчит. Поэтому всю дорогу я слышал его только ладонью.

— Подсос, — сказал Ефим глухо. — Батюшка ваш такие находил. Два раза. Заявление писал.

— И что?

— А ничего. — Он помолчал. — А я гляжу — у Суркова по ночам окна горят. Думал, свечи жгут.

— Значит, Сурков знал, что ничего не будет.

— Сурков никого не боится, — сказал Ефим. — У Суркова свояк — полицмейстер.

Я молча смотрел на перемычки.

Вот так и гибнут люди. Не от злого умысла. От жадности и лени. Купцу было жалко платить. Его монтёру было лень думать, что будет с тем концом. И если завтра кто-то на узле полезет к северной тройке, проверив её ладонью, — его убьёт. Как убило отца.

В апреле такой перемычки быть не могло. Северную обрезали ещё зимой, заречную в тот день отключили на узле. Тянуть было неоткуда. Значит, там было что-то другое. Но схема та же. Обратная тяга. Сила, которая приходит не с той стороны, откуда её ждут.

— Снимаем, — сказал я.

— Сейчас? — Ефим посмотрел на перемычки, потом на меня. — Барин, они ж под силой. С двух концов. Убьёт.

— Убьёт, если снимать как попало. Мы снимем правильно.

* * *

Правильно — значит, по порядку. Этот порядок я знал наизусть, как молитву. Тридцать лет я заставлял молодых повторять его вслух перед каждой работой. Отключить. Повесить знак. Проверить, что напряжения нет. Заземлить. Только потом трогать.

Не наоборот. Никогда наоборот.

Сначала — отключить. Перемычки держали силу от заречной тройки. Значит, отключать надо заречную. На узле.

Мы вернулись. Две версты туда и обратно по морозу в два часа ночи — это не то, о чём мечтаешь в девятнадцать лет. И уж тем более в пятьдесят четыре.

В щитовой будке было темно. За стеной выла вторая бочка. Ефим светил фонарём. Я нашёл рычаг заречной тройки.

— Заречье без света останется, — сказал Ефим.

— На час-другой. Ночью там все спят. Переживут.

Я взялся за рычаг. И тут из-под щита, из щели между стеной и медными шинами, на меня глянули два глаза.

Маленькие, круглые, зелёные. Как у кошки, только меньше.

Я застыл. Ефим тоже увидел — и сразу полез в карман тулупа.

— Ах ты ж… — прошипел он. — Опять тут, паскуда. А я-то на крыс грешил. Сейчас, барин, я его…

В руке у него была жестянка. Отрава.

— Стой, — сказал я.

Существо вылезло из щели целиком. Оно было размером с крупную крысу, длинное, гибкое, похожее на хорька. Только мех у него был не бурый, а тёмно-серый, с голубоватым отливом. И по шерсти, по самым кончикам ворса, бегали крошечные синие искры. И зверёк тихо попискивал. Тот самый писк, который я слышал в первый вечер.

— Искрик, — с ненавистью сказал Ефим. — Силу жрёт. От них все беды. Где искрик завёлся — там жила гниёт. Дайте, барин, я его…

— Подожди.

Искрик не убегал. Он сидел на шине и смотрел на меня. А потом повернулся и прижался боком к одному месту — к болтовому соединению на шине второй бочки. Прижался и затих, жмурясь, как кот у печки.

Я поднёс ладонь, не ближе шага. Дар ответил жаром. Соединение было горячее. Плохой контакт. Сила там сочилась мимо, утекала, грела медь.

Искрик пил эту утечку.

Не он портил жилы. Он приходил туда, где они уже были испорчены. Ефим видел искрика у гнилой жилы и думал, что искрик её сгноил. А было наоборот.

— Он не вредитель, Ефим, — сказал я. — Он указатель.

— Чего?

— Он показывает, где утечка. Где плохой контакт. Где греется. Вот, смотри — к какому болту прижался? Горячий болт. Перетягивать надо.

Ефим смотрел на искрика, на болт, на меня. На лице у него была такая сложная борьба, что мне стало его жаль. Сорок лет он травил этих зверьков.

— Убери отраву, — сказал я. — Пожалуйста.

Ефим медленно убрал жестянку в карман.

— Чудной вы, барин, — сказал он. — Совсем как батюшка. Тот тоже их не травил. Говорил, жалко.

Искрик ещё раз сверкнул на меня глазами и исчез в щели. Искорки на его шерсти погасли последними.

Ладно. Потом разберёмся. Сначала дело.

Я опустил рычаг заречной тройки.

Гул в будке стал тише: от второй бочки ушла часть нагрузки. В открытую дверь было видно, как за рекой погасли фонари Заречья.

Отключить — сделано.

Теперь знак.

Я взял с полки дощечку, кусок угля и написал крупно: «НЕ ВКЛЮЧАТЬ. НА ЖИЛЕ ЛЮДИ». Повесил на рычаг. Потом подумал и примотал рычаг к скобе проволокой. Знак — это хорошо. Проволока лучше.

— Это зачем? — спросил Ефим.

— Чтобы, пока мы там, никто его не поднял. Ни ты, ни я, ни Крюков, ни святой дух.

— Да кто ж ночью…

— Вот и я не знаю кто, — сказал я. — А тот, кто включит, не спросит, работаешь ли ты на жиле.

* * *

Обратно к оврагу мы шли с поклажей. Ефим нёс фонарь, топор, длинный сухой шест и ружьё за спиной. Я — моток толстого медного провода из кладовой, железный штырь, отцовские монтёрские когти и второй шест, такой же длинный. К нему я привязал матовый шар-светильник, что висел в будке на крюке. Медный колпачок шара я развернул кверху. Им и собирался касаться жилы. А сбоку к шару прикрутил короткий хвост провода, на пядь, торчком: чтобы ток через шар было куда отдать.

Указатель напряжения. Самодельный, кривой, но честный.

Я помнил это ещё с техникума. Если коснуться жилы под высоким напряжением лампой на изолирующей палке, через лампу пойдёт крошечный ток. Не по цепи, а просто в воздух, в провод, в собственное тело лампы. Этого хватит, чтобы она слабо засветилась. А на мёртвой жиле она останется тёмной. Здешние шары светились от силы так же, как наши лампы от тока. Я надеялся, что это сработает и здесь.

С пригорка перед оврагом Ефим вдруг остановился и показал рукой.

— Гляньте, барин. У Суркова темно.

На краю города, где час назад светились фабричные окна, стояла чёрная коробка.

— Заречную мы выключили, — сказал я. — А с ней и Суркова.

У оврага я сначала проверил указатель на живом. Живой рядом осталась только городская тройка, та, что идёт на центр. Я сходил к её соседнему стояну. Поднял шест и коснулся колпачком её жилы.

Шар слабо засветился голубым.

— Ишь ты, — сказал Ефим.

— Работает, — сказал я. — Теперь смотри.

Я вернулся к общей опоре. Коснулся шаром верхних жил, заречных, по очереди. Темно. Нижних, северных. Темно. Перемычек. Темно.

Дар тоже молчал. Я положил ладонь на заиндевелое дерево опоры. Ничего. Ни потока, ни покалывания.

— Мёртвая, — сказал Ефим.

— Проверено, — поправил я. — Мёртвая — это когда заземлил.

Я вбил железный штырь в мёрзлую землю у подножия опоры. Бил обухом топора, Ефим светил. Земля промёрзла на вершок, дальше пошла мягкая, сырая. Я загнал штырь по колено. Потом нарезал провода и сделал связку: три коротких конца, скрученных в один. Потом вторую такую же. Длинные хвосты от обеих прикрутил к штырю. Первую связку закинул на крюк длинного шеста.

— Отойди, — сказал я Ефиму. — На три шага. Мало ли.

— Так мёртвая ж.

— Отойди.

Он отошёл.

Я поднял шест и зацепил концы связки за верхние жилы, по одному. Крайнюю, ту, что ближе к городской, — последней. Закоротить и посадить на землю.

Щёлкнуло.

Коротко, сухо. Между проводом и крайней жилой проскочила синяя искорка, с ноготь. Ефим охнул, присел и вцепился в ружьё.

Потом стало тихо.

— Это что было? — шёпотом спросил он. — Барин, она ж мёртвая была! Шар не горел!

— Шар не горел, — сказал я. — Шар слабое не видит. А рядом идёт городская, живая. Жила возле живой набирается от неё. Немного. Шару мало, а человека дёрнет. Вот она и отдала — в землю, а не в меня.

— Так это… батюшка ваш и говорил. Дышит.

— Не дышит она, Ефим. От соседки набирается.

И тут я подумал об отце. Наводку я вечером отбросил: решил, что заречная идёт одна. А она не одна. Только рядом с городской она идёт два пролёта, здесь, над оврагом. С такого куска — искорка, а не смерть. Отца убило другое.

Ефим всё смотрел на штырь. Долго.

— Это, выходит, заземь, — медленно сказал он. — Это вот она и есть.

— Она и есть.

— А я думал… — Он махнул рукой. — Я думал, это так. Для порядка. Как ленту повесить.

— Лента — для порядка, — сказал я. — А это — чтобы домой вернуться.

Вторую связку я так же зацепил за нижние жилы, северные. Искры не было: эти жилы уже сидели на земле через перемычки. Но когда я сниму перемычки, северная повиснет сама по себе. Пусть висит заземлённая. Только потом, когда обе тройки были закорочены и посажены на землю, я надел когти и полез на опору.

Перемычки я снимал минут двадцать. Руки мёрзли, крюки примёрзли к жилам и сидели туго. Работали, видно, не дураки. Ефим светил снизу и тихо ругался — то ли на Суркова, то ли на мороз, то ли на меня.

Наконец третий медный провод упал в заиндевелую траву. Я спустился и собрал все три. Новенькие. Хорошая медь. Дорогая.

— Пригодится, — сказал я.

Потом мы сняли заземление: сначала с жил, потом из земли. Строго в обратном порядке. Вернулись на узел. Я размотал проволоку на рычаге, снял дощечку и поднял рычаг заречной. Вышел из будки.

За рекой одна за другой зажглись фонари Заречья.

А северная тройка, за своим рычагом, который внизу, затихла. Я проверил. Ладонью и шаром.

Но мёртвой я её называть не стал. Мёртвая — это когда заземлил. Я вбил у будки тот же штырь, скрутил из остатков третью связку и набросил её на все три вывода северной. Перемычки можно повесить снова. Пусть тогда сила уходит в землю, а не в человека.

Было без четверти пять. Я сел на ящик у будки, и меня вдруг затрясло. Не от холода. Просто так бывает после работы под напряжением. Отпускает.

И только теперь заломило виски. Тупо, тяжело, как после бессонной смены. Под опорой дар взвыл, а платить пришлось сейчас.

Ефим принёс мне кружку горячего чая. Постоял рядом.

— Барин, — сказал он. — А покажите мне потом. Как вы этот шар-то… ну, проверялку. Я тоже хочу. Чтоб не ладонью.

Я посмотрел на него.

Всю жизнь старик проверял жилы ладонью. И вот, в шестьдесят с лишним, в пять утра, на морозе, попросил научить по-другому.

— Покажу, — сказал я.

* * *

Полицмейстер приехал в девять.

Высокий, грузный, в шинели с серебряным шитьём. Лицо у него было такое, будто перед ним всю жизнь снимали шапку и он уже перестал это замечать. С ним были двое городовых. Он не стал заходить за ворота. Встал в воротах, заложил руки за спину и оглядел узел, как свой огород.

— Тальцев? — спросил он.

— Я.

— Полицмейстер Ольхова, Гаврила Петрович Буслаев. — Он не протянул руки. — Мне доложили, что этой ночью на северной окраине некто повредил имущество купца первой гильдии Суркова. Медный провод-с.

— Провод висел на моей жиле, — сказал я. — Без разрешения. Это называется кража силы. За неё полагается штраф. Я могу написать заявление.

Буслаев посмотрел на меня сверху вниз. Неторопливо, тяжело.

— Можете-с, — сказал он. — Я его даже приму. И положу в стол. Где и батюшкины ваши заявления лежат.

— А провод?

— Провод вы вернёте. Сегодня. Купец Сурков — человек уважаемый, благотворитель. Больницу кормит. А вы, сударь мой, второй день в городе.

— Верну, — сказал я. — Охотно. Только запишите, Гаврила Петрович: медь, которую я снял с жилы узла, принадлежит купцу Суркову. Он за ней сам пришлёт? Или вы отвезёте?

Один из городовых кашлянул в кулак.

Буслаев долго смотрел на меня. Лицо у него не изменилось. Только глаза стали внимательнее.

— Остры вы, сударь мой, — сказал он наконец. — Батюшка ваш тоже был остёр. — Он помолчал. — Я вас предупреждаю один раз. По-хорошему, как сына покойного. Ещё раз тронете чужое — посажу. За самоуправство и порчу имущества. И узел ваш на время следствия опечатаю.

Он развернулся и пошёл к пролётке. Городовые потопали за ним.

Ефим стоял у меня за спиной.

— Свояк, — сказал он тихо. — Говорил же я вам.

— Говорил, — согласился я.

Я смотрел вслед пролётке. Опечатать узел на время следствия. За месяц до ревизии.

Это была уже не угроза. Это был план.

Глава 5. Почему горит перекройщик

К полудню вторая бочка задымила.

Я как раз сидел на ящике у будки и пытался понять, сколько я не спал. Выходило — вторые сутки. Голова гудела не хуже бочки. До ревизии оставалось двадцать девять дней.

— Барин! — Ефим выскочил из-за угла без шапки. — Барин, горит!

Я встал.

Над второй бочкой поднимался дым. Не чёрный, а сизый, жирный, и пах он не гарью, а горячим маслом. Так пахнет сковородка, которую забыли на плите.

Я подошёл. Не вплотную, на два шага. Ближе не пускал гул: он бил в зубы, в виски, в самые корни волос. Из-под крышки, по шву, сочилось масло и тут же курилось на горячем боку.

— Не горит, — сказал я. — Пока не горит. Масло гонит через прокладку, оно и курится.

— А как загорится?

— Тогда весь город сядет в темноту. И надолго.

Ефим перекрестился на бочку, как на икону.

Я стоял и слушал. Первый раз я слушал не всю бочку целиком, а то, что из неё выходило. Из второй бочки на город уходила городская тройка, та, что на центр: три жилы на одних стоянах. И дар вдруг разложил их гул, как аккорд на ноты.

Две жилы гудели ровно, вполголоса. А третья, нижняя, ревела. Вдвое громче остальных. Не на чуть-чуть. Вдвое.

В виске кольнуло тонко, как иглой. Так дар раньше не умел. И брал он за это, видно, отдельно.

Вот оно что.

— Ефим, — сказал я. — Кто сажал дома на эту тройку?

— Как кто? Монтёры. Прохор больше, весь последний год.

— А на какую жилу сажал?

Ефим поскрёб в затылке.

— Так на нижнюю. До неё с лестницы достать. А до верхних лезть надо.

Дом ведь садится не на одну жилу, а на пару, на две из трёх. И почти все пары, какие я видел на этой тройке, шли через нижнюю.

Я закрыл глаза. Половина аварий в мире начинается не с бури и не с вредителя. С лестницы.

* * *

Из компании приехали через час. Дым над узлом, похоже, разглядели с пристани.

Пролётка была хорошая, лакированная. Из неё вышел господин лет пятидесяти, в длинном сюртуке цвета сырой золы, с тростью. На трости был набалдашник из мутного камня. За ним вылез второй, помоложе, в картузе и в рабочей куртке, с деревянным сундучком на плече.

Ефим, стоявший рядом со мной, вдруг перестал дышать.

— Прохор, — сказал он.

Молодой посмотрел на него и тут же отвёл глаза.

— Здорово, дядь Ефим.

Господин с тростью не обратил на это внимания. Он смотрел на бочку. Долго, с удовольствием, как оценщик на чужое добро.

— Мастер-оберегатель Ипполит Карлович Сазонов, — сказал он наконец, не поворачиваясь. — Зарецкая жильная компания. Василий Семёнович узнал о вашей беде и прислал меня. По-соседски.

— Как быстро Василий Семёнович узнаёт о моих бедах, — сказал я.

— Дым видно на полгорода, сударь. — Сазонов повернулся ко мне. Лицо у него было холёное, гладкое. — Ваш перекройщик гневается. Это слышно даже без дара.

— Гневается, — согласился я. — И на что, по-вашему?

Сазонов улыбнулся. Ему нравилось объяснять.

— В каждом перекройщике живут три духа силы. Три жилы, как завещали Первые мастера. Пока духи в согласии, перекройщик поёт. А когда один пересилит двух других, начинается гнев. Ваш оберег ослаб и больше не держит согласия. Его нужно усилить. Три новые печати, заговор на ночь. Шестьсот рублей, и к утру всё утихнет.

Я слушал и думал, что он почти прав. Почти во всём. Три жилы. Одна пересилила двух других. Он описал перекос фаз, как его описала бы старуха-знахарка: точно по признакам и мимо по сути.

— А что делает оберег, Ипполит Карлович? — спросил я.

— Хранит перекройщик от гнева.

— Как именно хранит?

Сазонов посмотрел на меня, как лекарь на больного, который спорит с диагнозом.

— Когда гнев становится нестерпимым, оберег разрывает связь. Бочка засыпает и остывает.

— То есть выключает её. Сам. Пока она не сгорела.

— Можно сказать и так.

— А усилить оберег — значит, чтобы он терпел дольше. Не выключал.

— Именно.

— Тогда она не выключится, — сказал я. — Она сгорит.

Прохор за спиной Сазонова переступил с ноги на ногу. Сундучок на его плече качнулся.

Сазонов помолчал. Улыбка у него осталась, только стала тоньше.

— Вы, кажется, учились в Училище Жил, Даниил Андреевич? Я слышал, вас отчислили. Слухач. Дар пустой.

— Отчислили, — сказал я. — Пойдёмте, я вам кое-что покажу.

Я провёл его в будку. Ефим шёл следом, Прохор остался у ворот.

Щит был тёплый. Оберег второй бочки висел на своём месте: медная пластина с выбитыми знаками, на двух болтах, в стороне от шин. Я показал на него.

Я взял шест с шаром, который так и стоял у стены с ночи, и коснулся пластины колпачком. Темно. Потом положил на оберег свою ладонь. Холодный.

— Положите ладонь, Ипполит Карлович. Он не под силой, я проверил.

Сазонов поколебался. Потом положил. Подержал.

— Холодный, — сказал я. — Ваш оберег тут ни при чём. Он вообще не сработал ни разу: бочка воет с весны, а её так и не выключило. А теперь вот сюда. Только ладонь на шаг, не ближе. Тут живое.

Я показал на болтовое соединение на шине второй бочки. То самое, к которому ночью прижимался искрик.

Сазонов поднёс руку. Даже он, не слухач, почуял жар с шага. Он отдёрнул ладонь.

— Горячо, — сказал он.

— Горячо, — согласился я. — Беды тут две, мастер. Первая — в бочке. Нижняя жила тянет вдвое больше двух других. А греется от этого не вдвое, а вчетверо. Жар растёт быстрее тока. Вот обмотка этой жилы и греет масло, оно и курится. А вторая беда — здесь. Плохой контакт. Медь окислилась, болт ослаб. Сила идёт через него, как вода через засор. Чем горячее, тем хуже контакт. Чем хуже контакт, тем горячее. И стоит этот болт как раз на нижней жиле. На той, на которую ваш Прохор весь год сажал новые дома, потому что до неё с лестницы достать.

Сазонов молчал.

— Это не гнев, мастер. Это болт и лестница. И стоит это не шестьсот рублей, а гаечный ключ и день работы.

Ефим за моей спиной тихо, с наслаждением крякнул.

Сазонов медленно вытер ладонь платком. Посмотрел на щит. Потом на меня.

— Вы очень уверены в себе для слухача, молодой человек, — сказал он. — Когда она загорится, а она загорится, пришлите за мной. Цена будет двойная.

В дверях он задержался и ещё раз оглянулся на щит. Быстро, коротко. Так смотрит человек, который понял больше, чем сказал.

Он вышел. Я слышал, как он сказал у ворот: «Прохор, едем». Хлопнула дверца.

Я вышел следом. Пролётка уже тронулась. Прохор не сел в неё. Он стоял у ворот с сундучком и смотрел не на меня, а на первую бочку.

— Даниил Андреевич, — сказал он тихо. — Первую не включайте.

— Почему?

— Её в ту ночь выключили. Когда батюшку вашего… — Он запнулся. — Оберег на ней заклинило. Поднимете рычаг — не знаю, что будет. Никто не знает.

— Кто выключил?

Прохор поднял на меня глаза. Серые, усталые, виноватые.

— Я, — сказал он.

С пролётки крикнули: «Прохор!» Он повернулся и побежал догонять.

Я стоял у ворот и смотрел ему вслед. Вот откуда Крюков знал, что первая бочка выключена. «Видно только со щита». А кто видел щит в ту ночь? Прохор. Который через четыре месяца ушёл к Зарецким.

— Ефим, — сказал я. — Почему ты мне не сказал, что первую выключил Прохор?

— Так я ж не знал, барин. — Ефим смотрел вслед пролётке. Лицо у него стало землистым. — Я заречную тогда опустил, вот этой рукой, да с батюшкой вашим к стояну ушёл. А в будке Прохор оставался. А после… после не до бочек было.

Он не договорил.

Я записал в блокнот: «Первая. Выключил Прохор, в ночь гибели. Оберег заклинило. Почему?» И подчеркнул два раза.

А ниже ещё одну строчку: «Оберег второй. Масло дымит, а он не сработал. Почему?»

Это потом. Сейчас горела вторая.

* * *

Чинить болт под силой нельзя. Это я знал так же твёрдо, как своё имя. Своё прежнее имя.

Значит, вторую бочку надо выключать. А первая молчит. Значит, город останется без света. Весь.

Я посмотрел на солнце. Два часа дня. Самое удачное время, если такое вообще бывает: светло, лампы не горят, заводы на обеде. Час без силы город переживёт. Три — поворчит. А если бочка загорится вечером, город будет сидеть в темноте неделю.

— Ефим, — сказал я. — Беги на пристань, на завод и в больницу, к доктору. Скажи: узел встаёт на починку. До сумерек. Пусть доктор до темноты ничего не начинает.

— А вы?

— А я начну.

— Барин, давайте я с вами. Я подержу, посвечу…

— Беги, Ефим. Без тебя они не поверят. А без меня бочка не встанет.

Он посмотрел на меня, хотел что-то сказать и не сказал. Ушёл.

Я опустил рычаг второй бочки.

Гул оборвался разом, как ножом. Только масло ещё потрескивало на горячем боку. А потом стало так тихо, как бывает после колокола, когда звон уже кончился, а в ушах ещё стоит. Я услышал воробьёв на крыше будки. За всё это время я ни разу их не слышал.

Я постоял у бочки. Масло курилось всё слабее. Через полчаса перестанет.

Потом посмотрел на первую.

Если бы она работала, я перекинул бы город на неё и чинил вторую спокойно, без темноты. Один рычаг вниз, другой вверх. Полминуты. Рука сама потянулась к щиту.

И остановилась. Теперь я знал, кто её выключил. Но не знал, почему. А включать то, что выключили неизвестно почему, — верный способ узнать почему. Я это уже говорил себе вчера. Правило от этого хуже не стало.

Знак. Дощечка, уголь: «НЕ ВКЛЮЧАТЬ. НА ЖИЛЕ ЛЮДИ». Проволока на рычаг.

Проверить. Шар на шесте, колпачком ко всем трём шинам. Темно. Ладонью, на шаг. Ничего.

Заземлить. Я скрутил связку, посадил её на землю у будки, набросил на шины. Искры не было. Только потом я взял ключ.

Ефим вернулся, когда я уже разобрал соединение. Запыхавшийся, красный.

— Сказал, — выдохнул он. — На пристани ругаются. На заводе пожали плечами: у них обед до трёх. А доктор велел передать: ждёт до сумерек, а потом режет, хоть при свечах… — Он увидел шест с шаром у меня под рукой. — Барин, а дайте я проверю. Как вы ночью. Я смотрел, я запомнил.

— Уже проверил, — сказал я. — Подай лучше напильник.

Он подал. Постоял. Отошёл к двери.

Медь внутри соединения была чёрная. Не тёмная, а именно чёрная, как сажа, с зеленью по краям. Окалина. Болт был ослаблен на полоборота. Полоборота — а сколько от этого жару.

Я зачищал медь, пока она не заблестела. Обе поверхности, до чистого металла, ровно, чтобы ложились друг на друга всей плоскостью, а не краешком. Потом собрал соединение, добавил третий болт и затягивал их по кругу, понемногу каждый, как затягивают колесо. Не со всей силы, а ровно.

На двух других жилах соединения были получше, но я перебрал и их. Если уж разбирать, то всё.

Это была половина дела. Вторая половина висела на стоянах по всему городу.

* * *

Перекос не чинят ключом. Его чинят руками и ногами.

Нижняя жила тянула вдвое, потому что через неё сажали всё подряд: дома, лавки, фонари. Значит, часть отводов надо было пересадить. Снять с пары, где нижняя, и посадить на пару верхняя со средней. Чтобы на каждую жилу пришлось поровну.

Сила была снята со всего города, и лучше времени для этого не будет.

Я надел отцовские когти, взял ключ, моток провода, шест с шаром, штырь, топор и вторую связку и пошёл по тройке. Тройка сидела на земле у щита. Но земля с одной стороны — это половина земли. Отца убило с того конца. Поэтому у каждого стояна, где лез наверх, я сначала касался жил шаром, потом вбивал штырь и набрасывал связку. И только потом лез. Отработал — снял, вытащил штырь, понёс к следующему. Одному на это уходит полдня. Вдвоём один ставит землю, другой работает. Обратная тяга мне за эти сутки уже мерещилась.

— Барин, — сказал Ефим, догоняя. — Я ж знаю, где какие отводы. Где Прохор кого сажал. Я вам покажу, быстрее будет…

— Я услышу, — сказал я. — Иди к узлу, Ефим. Сторожи рычаг.

— Да кто его тронет, он же проволокой…

— Сазонов далеко не уехал. Проволоку и снять можно. Ефим.

Он остановился.

— Батюшка ваш тоже всё сам ходил, — сказал он мне в спину. Негромко.

Я пошёл дальше.

«Я услышу», — сказал я. И только на третьем стояне понял, что сморозил. Сила была снята. Слушать было нечего. Я полез наверх и увидел три отвода, и все — через нижнюю. Какой из них куда, какой нагружен сильнее — без тока не скажешь. Пришлось идти по каждому отводу глазами, от стояна до дома, считать окна и прикидывать.

Ефим знал бы это наизусть. Но я его отослал. Вернуться — значит признать. Я полез на четвёртый.

Я лазил по стоянам до сумерек. Пересадил двенадцать отводов. Кожевенная и половина Мещанской ушли с нижней на верхнюю пару. Лавки у рынка я оставил как были: там стояли чужие отводы, и разбираться с ними одному было уже некогда.

К четырём руки перестали чувствовать ключ. К пяти голова раскалывалась так, что я спускался со стояна медленно, по одному шагу, как старик. Пятьдесят четыре года вдруг догнали девятнадцатилетнее тело.

* * *

Когда я вернулся на узел, было уже темно. Ефим сидел на ящике у будки, с фонарём, и смотрел на рычаг. Как я велел.

— Всё? — спросил он.

— Всё, что успел. Снимаем землю.

Снял связку с шин, потом от земли. Рассказал ему, кого куда посадил: Кожевенную и половину Мещанской — с нижней на верхнюю пару. Размотал проволоку, снял дощечку. Взялся за рычаг.

И остановился.

Вот сейчас. Если я ошибся, если где-то пересадил не так, если болт затянут криво — я это узнаю через секунду. Вместе со всем городом.

Я поднял рычаг.

Бочка загудела.

Я ждал воя. Того, к которому привык за эти дни. Но воя не было. Был гул, ровный, низкий, мощный. Как у исправной машины, которая просто работает.

Я подошёл и встал рядом. Прислушался. Три жилы гудели почти одинаково. Нижняя ещё чуть громче, но не вдвое. Громче на четверть, не больше.

— Не воет, — сказал Ефим. Тихо, будто боялся спугнуть. — Барин. Она не воет. Первый раз с весны.

Я поднёс ладонь к боку бочки, на шаг. Тёплая. Рано радоваться: она за день остыла. Настоящая проверка будет через час, на вечернем пике. Но главное было не в тепле. Главное было в гуле.

Мы с Ефимом вышли за ворота, на край пригорка.

Внизу, на окраине, горела Кожевенная. Не пожаром, а окнами. Жёлтыми и ровными, как бусины на нитке. Не тлеющими, как все эти вечера. Дальше, за поворотом, светилась Мещанская — та половина, что я пересадил. Отсюда, с пригорка, были видны даже фонари у калиток.

— Это ж они с лета без света сидели, — сказал Ефим. — Каждый вечер. Как зажгут — так тлеет еле-еле, хоть свечку жги.

— Знаю, — сказал я. — Они сидели на нижней жиле, на самом конце. Жила перегружена, к вечеру нагрузка растёт, напор на конце проседает. Им доставались одни остатки.

Ефим смотрел на окна. Потом на меня.

— Барин, — сказал он осторожно. — А больница-то на том конце. На верхней жиле сидит. Ей и так всегда мало было. А вы ведь Кожевенную на верхнюю…

Я прикинул. Верхняя теперь не тяжелее нижней. Выдержит. Пик пройдёт.

— Завтра, Ефим, — сказал я. — Всё завтра.

Я сел обратно на ящик. Мне нужно было пять минут. Просто посидеть. Просто закрыть глаза.

Открыл я их оттого, что Ефим тряс меня за плечо. Фонарь у него в руке ходил ходуном. Было совсем темно, и бочка за спиной гудела уже не ровно, а натужно, на пределе. Вечерний пик.

А в ворота колотили. Кулаком, со всей силы.

— Тальцев! — кричал кто-то с улицы. — Тальцев здесь?

Ефим открыл. В калитку ввалился мужик в белом фартуке поверх тулупа. Фартук был в пятнах. Тёмных.

— Доктор Лемке послал, — выдохнул он. — В больнице свет сел. В операционной лампы еле тлеют. А у доктора на столе ребёнок.

Глава 6. Первая категория

До больницы было две версты, и бежать туда было бессмысленно. Свет доктору я мог дать только отсюда, с узла.

— Сколько у него времени? — спросил я санитара.

— Не знаю. — Он вытер лицо рукавом. — Доктор сказал: беги. Я и побежал.

Я встал. Голова гудела, но думать уже было можно.

Бочка выла на пределе. Вечерний пик: весь город разом зажёг лампы, и вся эта сила шла через вторую бочку. Одну-единственную. От напора на самом конце городской тройки оставались крохи. Больница сидела на этом конце.

Ефим был прав. Кожевенную я посадил на ту же верхнюю пару, где больница. Мальчик на столе — это моя арифметика.

Пересаживать отводы ночью, на ощупь, — долго. Значит, надо снять с бочки нагрузку. Не с больницы. С кого-то другого.

Я вошёл в будку и посмотрел на рычаги. Центр. Заводы. Заречье. Пристань.

Пристань. Склады, конторы, кабаки. Вечером там считают деньги и пьют. Ни то, ни другое не умрёт до утра.

Я опустил рычаг пристани.

Бочка вздохнула. Гул стал тише, ровнее, без дребезга. Я слушал её секунд десять. Напор на шинах поднялся. Не сильно, но поднялся.

— Ефим, — сказал я. — Повесь на рычаг пристани знак. Если кто придёт ругаться — скажи, до утра. Я в больницу.

— Барин, вы ж на ногах не стоите…

— Значит, поеду на санитаре.

Санитар, кажется, принял это всерьёз.

* * *

Больница стояла на северной окраине, у самого оврага. Двухэтажная, кирпичная, с садом за чугунной оградой. В окнах первого этажа горел свет. Не яркий, жёлтый, с рыжиной, но горел.

Доктор вышел ко мне через полчаса. Высокий, сухой, лет пятидесяти, в халате с засученными рукавами. Руки он только что вымыл, но под ногтями ещё темнело. Он посмотрел на меня поверх очков, как смотрят на схему с ошибкой.

— Вы Тальцев?

— Я.

— Лемке. Карл Фёдорович. — Он не протянул руку, а просто кивнул. — Мальчик будет жить. Аппендикс. Ещё час — и был бы перитонит.

Я сел на скамейку в коридоре. Ноги вдруг стали ватные.

— Свет загорелся минут через двадцать после того, как я послал Степана, — продолжал Лемке. — Не полный. Но достаточный. Это вы сделали?

— Я выключил пристань.

Лемке поднял бровь.

— Вы выключили пристань, — повторил он, — чтобы дать свет моей операционной.

— Да.

— Гут. — Он помолчал. — А завтра? Послезавтра? Каждый вечер, господин Тальцев, у меня в шесть часов садится свет. Мы оперируем днём. Роды принимаем при свечах. Это губернская больница, а не изба знахарки.

— Понимаю.

— Ваш покойный отец обещал мне отдельную жилу. Два года назад.

— А я вам её дам, — сказал я. — Завтра.

Лемке долго смотрел на меня.

— Вы очень молоды, чтобы обещать, — сказал он наконец.

— Я старше, чем выгляжу, Карл Фёдорович.

Он чуть усмехнулся. Кажется, впервые за этот вечер.

* * *

В моём мире это называлось «первая категория». Больница, водокачка, котельная. То, что нельзя оставить без света ни на минуту, потому что там умирают люди. Таких кормят отдельно. От своей жилы, а лучше от двух, с разных сторон. Чтобы, если одна оборвётся, другая держала.

Одна жила у больницы уже была: городская, та, что садилась каждый вечер. Своей не было. Но у меня была ещё одна жила. Мёртвая.

Северная тройка, которую отец обрезал Суркову за неуплату, шла от узла вдоль оврага. И проходила за больничным садом, в двух пролётах от больничной стены. Я заметил это ещё ночью, когда мы искали перемычки. Тогда это ничего не значило.

Теперь значило всё.

Утром, за кружкой Ефимова чая, я разложил на ящике блокнот и нарисовал.

— Северную на больницу? — Ефим смотрел на мой рисунок. — Барин, так она ж сурковская.

— Она моя. Сурков за неё не платит. Отец её обрезал, а я ей найду дело.

— А фабрика?

— А фабрика пусть платит. Тогда и подумаем.

Отрезать фабрику руками, сняв два последних пролёта перед ней. Их жилами протянуть отвод к больнице. Стояны мне отдаст плотник с Кожевенной, в долг, а то и даром: у него теперь вечером горит свет.

А потом я посчитал дальше, и вышло неприятно. Больница на полном напоре возьмёт втрое против своих нынешних крох. Пристань я с утра уже вернул. И в вечерний пик бочка снова завоет. Значит, кого-то надо будет снимать с пика. Не больницу. Не Кожевенную, которая только вчера увидела свет.

Я знал, кого.

Купеческая. Главная улица Ольхова. Витрины, вывески, люстры в окнах второго этажа, фонари у каждого крыльца. По силе одна Купеческая брала, как вся Кожевенная и Мещанская вместе. А лавка Суркова, со светящейся вывеской во всю стену, стояла там посередине.

Я пошёл в кладовую и вынес три медных провода. Короткие, новенькие. Хорошая медь. Дорогая.

— Это ж сурковские, — сказал Ефим. И вдруг заулыбался. Медленно, во весь рот. — Барин. Это ж сурковские перемычки.

— Я же говорил: пригодится. На ввод через стену как раз хватит.

За медью так никто и не пришёл. Ни Сурков, ни Буслаев. Прийти за ней — значило признать подсос.

* * *

Работали мы весь день. Я говорю «мы», потому что в этот раз Ефим со мной пошёл. Я не позвал. Он просто взял шест с шаром и пошёл следом, и у меня не нашлось сил его отослать.

Мёртвую северную надо было проверить. Мёртвая — это когда заземлил, а не когда тебе так сказали. На стояне за два пролёта до фабрики я потянулся за шестом.

— Дайте я, — сказал Ефим.

И, не дожидаясь ответа, пошёл сперва не к северной, а к фонарю у дороги, на городском отводе. Коснулся колпачком. Шар засветился.

— Работает, — сказал он сам себе. Как я тогда у оврага.

Потом вернулся и коснулся жил северной. По очереди. Одной, второй, третьей. Шар не горел.

— Темно, — доложил он. — Все три.

Я посмотрел на него. Потом на шар. Хотел проверить сам. Сил спорить не было. Потом, когда он положил шест и взялся за штырь, я всё-таки тихонько тронул колпачком крайнюю жилу. Темно.

Землю он тоже поставил сам. Вбил штырь обухом, примотал хвост, набросил связку.

— Земля-матушка, — приговаривал он, — прими лишнее, не моё.

Неловко, медленно. Но в правильном порядке.

Теперь северная сидела на земле с двух концов: у узла, на выводах, ещё с той ночи, и здесь, у фабрики. Между ними можно было работать.

Я снял два пролёта до фабрики. Три жилы, свернул кольцами и понёс к больнице. Между северной тройкой и фабрикой теперь был воздух. Пусть Сурков попробует пустить через воздух хоть что-нибудь.

Потом мы поставили два стояна: один у больничной ограды, второй у самой стены. Плотник помогал, санитары держали. Я натянул на отвод фабричные жилы. А сурковскую медь пустил на ввод через стену, в подвал.

В подвале стоял щиток, который ещё отец поставил два года назад и так и не подключил. На нём висела бумажка, выгоревшая до желтизны. Отцовской рукой: «Под отдельную жилу».

Я постоял перед ней.

Отец собирался. Не успел.

Старый ввод с городской тройки я оставил и поставил на щитке переключатель. Ставил в полдень, между операциями: Лемке на двадцать минут сам выключил у себя городской ввод больничным рубильником. Я проверил щиток шаром, посадил на землю и только потом взялся за ключ. Поставил, снял землю со щитка — и только тогда кивнул Лемке: включайте. И заодно предупредил: в два часа у него будет ещё полчаса без света, и в эти полчаса никого не резать.

Одна жила или другая, не обе разом. Обе разом — и через больницу пойдёт обратная тяга на ту, которую чинят. Теперь, если своя оборвётся, санитар перекинет рукоять на городскую. Слабую, тусклую, но живую. Это ещё не настоящая первая категория. Но уже не изба знахарки.

Землю у фабрики я снял сам, как только мы кончили у больницы: за ней теперь был только пустой стоян и воздух. А Ефима отправил на узел. К рычагу центра.

В два часа, как ударили на Троицкой, Ефим опустил центр. Повесил знак, примотал проволоку. Центр на полчаса остался без силы. Заводы, Заречье и пристань, на своих рычагах, и не заметили. Я уже стоял у рынка, под отводом Купеческой. Шар. Земля. И поставил на отводе разъединитель из отцовской кладовой.

Снял землю, вышел на открытое место и поднял на шесте белую тряпку. С пригорка рынок видно. В половине третьего Ефим поднял центр. До ревизии оставалось двадцать восемь дней, а я ставил на отвод разъединитель, чтобы гасить главную улицу.

Потом вернулся на узел и осмотрел вывод северной. Тот самый, что был на уровне груди, вдвое ниже соседних. Он ещё сидел на земле. Я записал высоту и болты: новые, не отцовские. Поднял его на место. Кто опустил и зачем — вопрос в блокнот. Вопросов там становилось больше, чем ответов.

Теперь — снять землю с выводов: сначала с жил, потом из земли. Я обошёл щит, посмотрел, не осталось ли где хоть одного хвоста. Только потом взялся за рычаг.

В пять часов я поднял рычаг северной тройки.

Ефим с шаром ушёл к больнице заранее. Как шар на вводе засветится — перекинуть рукоять на северную. Оттуда ему надо было к шести успеть к рынку. Мы так договорились.

* * *

Рвать разъединитель под нагрузкой нельзя: дуга сожжёт и его, и того, кто тянет. Поэтому в шесть, когда бочка снова завыла, я на полминуты опустил рычаг центра. Город мигнул. Ефим у рынка в темноте разомкнул Купеческую шестом и дважды мигнул мне фонарём. Только тогда я поднял рычаг.

Купеческая погасла. На ней остался один фонарь на углу, от соседнего отвода, чтобы извозчики не ломали ноги. Остальное — до девяти, когда пик спадёт.

Бочка перестала выть.

А над оврагом, на северной окраине, горели окна больницы. Когда город мигнул, они не мигнули. Ни одно. У больницы теперь была своя жила.

Ефим вернулся через полчаса, запыхавшийся.

— В пять перекинул, барин! Шар на вводе загорелся, я рукоять — на северную, и лампы пошли. Доктор вышел, постоял, ничего не сказал. Только вот так сделал.

Ефим кивнул один раз, коротко и сухо. Получилось очень похоже на Лемке.

* * *

Сурков приехал через час.

Я его раньше не видел. Он оказался не толстым, как я почему-то думал, а крепким, широким, с короткой седой бородой и цепкими глазками. Одет просто, но сапоги стоили, наверное, как моя бочка. С ним никого не было. Это мне понравилось меньше всего.

— Даниил Андреевич. — Он снял шапку и даже слегка поклонился. — Сурков, Илья Кузьмич. Мы с вашим батюшкой знакомы были.

— Помню, — сказал я. — Он вам северную обрезал.

Сурков не смутился. Он только улыбнулся в бороду.

— Было дело. Горячий был человек, царство ему небесное. Я, Даниил Андреевич, человек простой. Больнице вашей вон крышу перекрыл, за свой счёт. Торговый. Мне ссориться ни к чему. — Он вынул из-за пазухи конверт и положил на ящик рядом со мной. — Тут пятьсот. На ремонт. Узел-то у вас, говорят, совсем плох. А вы мне Купеческую верните. И северную на фабрику. А про медь мы с вами забудем. И Гаврила Петрович забудет, я ему скажу.

Пятьсот рублей. Половина моего списка.

Я посмотрел на конверт. Не взял.

— Северная теперь кормит больницу, Илья Кузьмич, — сказал я. — А Купеческая получит свет в девять. Каждый вечер, пока я не поставлю вторую бочку. Если хотите свет на фабрике — заплатите долг за зиму. Тогда поговорим.

— Это вы так решили?

— Так решила бочка. Она одна, а вас много. Больница первая. Потом водокачка. Потом дома. Лавки — последние.

Сурков долго смотрел на меня. Улыбка в бороде не пропала, но глаза за ней стали совсем маленькими.

— Лавки, значит, последние, — сказал он. — А вы знаете, Даниил Андреевич, кто в этом городе платит за свет? Не больница. Больница казённая, она платит, когда казна вспомнит. Платит Купеческая. Вы сейчас тех, кто вас кормит, посадили в темноту ради тех, кто вам должен.

Это было правдой. Неприятной правдой, но правдой. Я промолчал.

Сурков взял конверт с ящика и спрятал обратно за пазуху.

— Завтра вся дума будет знать, что новый Тальцев гасит купцов, — сказал он, надевая шапку. — Город у нас маленький, Даниил Андреевич. Тут без купцов никто долго не живёт.

Он ушёл. В девять Ефим снова сходил к рынку, а я снова на полминуты опустил центр. Но это было потом. А пока Ефим, стоявший у будки, тихо выдохнул.

— Пятьсот рублей, — сказал он. — Барин. Пятьсот.

— Слышал.

— Это ж медь. Это ж Савелия назад позвать.

— Знаю, Ефим.

Он посмотрел на меня, хотел что-то сказать и махнул рукой.

* * *

Утром город гудел. Ефим ходил на рынок и вернулся с полной корзиной новостей. На Купеческой говорят, что Тальцев сошёл с ума. В думе говорят, что надо писать губернатору. В трактире говорят, что сын весь в отца. Последнее, по-моему, должно было звучать как ругательство.

Зато плотник с Кожевенной сам вызвался ходить к рынку с шестом, в шесть и в девять. За свет. Ефим показал ему разъединитель и шар и, по-моему, остался собой очень доволен.

— А на Кожевенной что говорят? — спросил я.

Ефим подумал.

— На Кожевенной ничего не говорят, барин. На Кожевенной свечи перестали покупать.

К полудню у ворот остановилась больничная пролётка. Из неё вышел Лемке, а за ним, легко, не держась за поручень, спрыгнула девушка.

Лет двадцати. В тёмном рабочем платье, в кожаном фартуке, с волосами, убранными под платок. На поясе у неё висел холщовый чехол с инструментом. Лицо узкое, с острым подбородком и очень внимательными глазами, которые за одну секунду обошли весь узел: бочки, будку, стояны, меня.

На мне глаза задержались чуть дольше. Без особого восторга.

— Господин Тальцев, — сказал Лемке. — Я подписал письмо в думу. От имени больницы. В нём сказано, что если свет на Купеческую вернут за счёт моей операционной, я сам поеду к губернатору. Я подумал, вам следует это знать. — Он помолчал. — Илья Кузьмич перекрыл нам крышу. Теперь, полагаю, будет течь.

— Спасибо, Карл Фёдорович.

— Не за что. Я врач, а не благотворитель. — Он кивнул на девушку. — А это Варвара Сомова. Она чинит обереги в больнице. Говорят, лучше неё в губернии нет. В ту ночь, на скамейке, вы спрашивали, почему ваш оберег не сработал.

— Я спрашивал?

— Вы много что говорили, — сказал Лемке. — Вы спали сидя.

Варвара подошла к будке, заглянула внутрь, потом посмотрела на меня.

— Так это вы тот барчук, — сказала она, — которого из Училища выгнали? Слухач?

— Тот самый.

— А правда, что вы в Училище щит спалили? Сглазом?

— Он сам сгорел. Я только предупредил.

— Ну да, — сказала она. — Так все и говорят. — И вошла в будку.

Ефим за моей спиной хмыкнул. Лемке сделал вид, что не слышал.

Я вошёл следом и сразу повёл её к первой бочке. К её оберегу на щите, к тому, что заклинило.

Варвара посмотрела. Не тронула. Только присела и долго разглядывала пластину сбоку, против света.

— Этот заклинило под силой, — сказала она. — Сейчас не сниму, тут возиться надо, да и бочку вашу смотреть. Дня через три. — Она поднялась и потянулась ко второму оберегу.

— Стой, — сказал я. Взял шест и коснулся пластины колпачком. Темно. — Теперь можно.

— Барчук, я обереги с двенадцати лет трогаю.

— Тем более.

Она посмотрела на меня. Потом на шар. Ничего не сказала, но, кажется, запомнила.

Провела пальцем по знакам, выбитым на меди, медленно, как слепой читает книгу.

— Старый, — сказала она. — Знаки стёрты, медь устала. Он не сработал, потому что дряхлый. Такой давно менять надо. Это не порча, барчук. Это у вас хозяйство такое.

— А на тройках?

На каждой тройке у щита висел свой оберег, поменьше. Свой сторож на каждую улицу.

— Тройки посмотрю. — Она обернулась к Ефиму. — Дед, а оберег с заречной, что стоял на ней в апреле, — где он?

Ефим вдруг стал очень тихим.

— Савелий снял, — сказал он. — Когда жилу сращивал. Новый поставил, а старый в ящик бросил. Говорил: этот, видать, сгорел, раз не уберёг.

— Покажи.

Ефим принёс из кладовой ящик. В ящике, под тряпками, лежала медная пластина с почерневшим краем.

Варвара взяла её, повернула к свету и замолчала. Надолго. Впервые за всё время, что она здесь была, у неё не нашлось колкости.

— Я его заберу, — сказала она наконец. — Посмотрю у себя. Тут свет не тот.

Я хотел спросить, что она увидела. Но она уже шла к пролётке, завернув пластину в платок.

* * *

Вечером, в шесть, город снова мигнул, и Купеческая погасла. Бочка перестала выть. В девять город мигнул ещё раз, и Купеческая вернулась. Это становилось распорядком.

В десятом часу в ворота постучали. Не кулаком, как санитар, а коротко, костяшками. Три раза.

Ефим открыл. В калитке стояла Варвара. Одна, без Лемке, в накинутом на плечи платке. В руках она держала тот самый оберег.

Она подошла ко мне. Положила пластину на ящик, под фонарь.

— Его испортили нарочно, — сказала она. — Это не износ.

Глава 7. Оберег, который не сработал

Варвара положила пластину на ящик, под фонарь, и сдвинула платок, чтобы мне было видно.

Было начало одиннадцатого. Узел гудел ровно, пик прошёл. Ефим стоял у будки с самоваром в руках и забыл, зачем его нёс.

— Смотрите, барчук, — сказала она. — Только руками не трогайте. Он мне ещё нужен.

Я посмотрел.

Медная пластина в ладонь длиной. По ней шёл выбитый узор: завитки, черты, кружки. Красивый, как оклад на иконе. Я видел такие на щите каждый день, но никогда не разглядывал.

— Обереги не слушают, — сказала Варвара, — их читают. Вот тут сила входит. — Она показала ногтем, не касаясь. — Идёт по узору, как вода по канавке. Узор широкий, сила течёт, не замечает. А вот тут, видите? Посередине. Узор сходится в одну черту. Тонкую, как волос. Мы её зовём горлышко.

— Вижу.

— Пока силы сколько положено, горлышко её пропускает. А если силы станет больше, чем надо, горлышко не выдержит. Выгорит. Связь разорвётся, и всё, что за оберегом, останется без силы. Сам собой, без всякого рычага. За миг. Потому он и оберег: он бережёт.

Я смотрел на тонкую черту и слышал, как у меня в голове щёлкнул чужой, земной переключатель.

Плавкая вставка. Предохранитель. В моём мире его ставили в каждый щиток, от квартиры до подстанции. Тонкая проволочка, которая сгорает первой, чтобы не сгорело всё остальное. Здесь до него дошли своим путём и выбили его на меди, с завитками. А принцип тот же.

— А теперь сюда, — сказала Варвара.

Она повернула пластину. Поверх горлышка, прямо по тонкой черте, лежала заплатка. Медная полоска шириной в палец, прижатая к узору и пропаянная по краям серым припоем. Аккуратно, ровно, без капель. Хорошая работа. Если бы не то, для чего её сделали.

— Горлышко запаяно, — сказала Варвара. — Наглухо. Через такую латку пройдёт любая сила, хоть впятеро больше. Она не выгорит никогда. Оберег, который никогда не рвёт связь.

— Жучок, — сказал я.

Варвара подняла на меня глаза.

— Что?

— У нас… — Я запнулся. — Там, где я учился, это называли жучком. Когда вместо того, что должно сгореть, ставят то, что гореть не будет.

— Жучок, — повторила она медленно, будто пробовала слово на зуб. — Хорошее слово. Мерзкое.

Ефим поставил самовар на землю.

— Так это что ж выходит, — сказал он хрипло. — Это ж не оберег, выходит. Это ж… дура медная.

— Хуже, — сказала Варвара. — Дура медная хоть не врёт. А этот висел, как настоящий. Знаки на месте, узор на месте. Кто не читает, тот и не заметит.

— А край? — спросил я. — Савелий решил, что он сгорел.

— Край почернел не от горлышка. — Она показала ногтем на тёмную кайму. — Грелась вся пластина, пока через неё шла сила. Шла и шла, а рваться ей было нечем.

* * *

— Где он висел, Ефим? — спросил я. — На щите?

— Не, барин. На заречном щите свой стоит, малый. А этот батюшка ваш сам на стоян повесил. У брода, где заречная через реку идёт. Говорил: если на Заречье беда, чтоб город за собой не тянуло. Отсечёт, и всё.

Я закрыл глаза и представил ту апрельскую ночь.

Жила оборвалась на Заречье. Отец пошёл чинить. Ефим опустил рычаг на узле. Жила была мёртвая. Холодная.

Но по ней пришла сила. Не от нас. Через чью-то врезку. Где эта врезка, я до сих пор не знал. Но знал другое. За рекой заречная идёт одна, соседей у неё там нет, подцепиться не к чему. Значит, чужая сила входила в неё по эту сторону реки. И к месту обрыва, за реку, шла через брод. Через этот оберег.

А оборванный конец жилы лежал за рекой в мокрой апрельской траве. Это замыкание на землю. Как только чужая сила дошла бы до обрыва, через траву, через мокрую землю пошёл бы ток, куда больше, чем положено всему Заречью. Настоящий оберег у брода выгорел бы в ту же секунду. Ещё до того, как отец взялся за жилу. Чужая сила оборвалась бы у брода, и жила за рекой осталась бы мёртвой.

А на стояне висел жучок. Он не выгорел. Ток шёл в землю через обрыв, жила оставалась под силой. И отец за неё взялся.

Я открыл глаза.

— Такую латку за минуту не сделаешь, — сказал я. — Тут работы на час. С паяльником, с огнём. На стояне так не напаяешь.

— Не напаяешь, — согласилась Варвара. — Её снимали. Паяли где-то в мастерской, на столе. Потом вешали обратно.

— А когда?

Она снова наклонилась над пластиной, повернула её ребром к свету.

— Не в апреле. Видите, апрельский нагар с края лёг поверх припоя? Значит, латка тогда уже стояла. А под нагаром припой уже тусклый, и сажа въелась под край ещё до апреля. Не неделя. Месяца два, может, три.

За два-три месяца до смерти отца кто-то снял оберег со стояна у брода, запаял горлышко и повесил его обратно. И с тех пор по заречной могла идти любая сила, с любой стороны, и ничто не рвало связь.

Не ради того, чтобы убить отца. Ради того, чтобы чужая сила могла ходить по нашей жиле и её ничто не останавливало. Как подсос у Суркова, только хитрее. А отец просто полез на жилу в ту ночь, когда эта сила по ней пошла.

Или не просто.

Ефим проверил жилу на узле, и она была пустая. Отец дошёл до обрыва, а это не меньше часа. Значит, чужая сила пришла не раньше. Пришла, когда он уже был у обрыва. Случайно так не бывает, ровно в тот час, ровно в ту ночь. Её включили.

Это была уже не поломка. Это было убийство.

— Кто у вас тогда работал, дед? — спросила Варвара.

— Савелий, Митрич, Прохор, — тихо сказал Ефим. — И я. И батюшка ваш.

Никто из нас не сказал вслух следующего вопроса.

* * *

Перед уходом Варвара попросила фонарь и ещё раз пошла в будку. К первой бочке, к тому оберегу, что заклинило.

Она его не тронула. Присела, поднесла фонарь к самому краю пластины и смотрела, не мигая. Потом выпрямилась.

— Тот же припой, — сказала она. — Серый, с той же темнотой. И край пропаян так же, ровно, без капель. Одна рука. Днём я не знала, что искать.

Значит, и первую бочку трогали. Не где-то у брода, а здесь, на моём щите. Та же рука, которая сделала из оберега жучок, сделала что-то и с первой бочкой. И в ту же ночь Прохор её выключил.

— Какая рука? — спросил я.

— Хорошая. — Она поджала губы. — Это меня и злит. Я бы так не напаяла.

Она завернула заречный оберег в платок и спрятала в сумку.

— Его я оставлю у себя. Если он тут будет лежать, его кто-нибудь потеряет.

— А у вас не потеряет?

— У меня, барчук, ничего не теряется. Кроме терпения.

Она пошла к калитке. Остановилась.

— Барчук.

— Да?

— Вы сегодня, прежде чем мне второй оберег дать, шаром его потрогали. — Она помолчала. — Я с батюшкой вашим раза три работала, в больнице, на вводе. Он так не делал. Он ладонью проверял. Как все.

Я не нашёлся, что ответить. Она тоже больше ничего не сказала.

* * *

Она ушла, а я остался стоять у ящика.

Одна мысль не давала мне сесть. Если в апреле у брода висел жучок, то что висит там сейчас?

Савелий повесил новый. Сам Савелий, один из тех, кто тогда работал на узле. А по заречной каждую ночь ходит сила на всё Заречье.

— Ефим, — сказал я. — Не ложись.

Он посмотрел на меня, на тёмное небо, на часы у себя в голове.

— Опять гулять?

— Опять.

Он даже не стал спорить. Только вздохнул и пошёл за тулупом.

Мы договорились так. В два часа ночи, когда Заречье спит, Ефим на узле опускает рычаг заречной, вешает знак и проволоку. Я с шаром и связкой жду у брода. Как фонарь на узле мигнёт три раза — значит, рычаг внизу. С берега пригорок видно.

Я шёл к броду один, с шестом на плече, связкой через спину и когтями на поясе. Шар я проверил по дороге на фонаре у моста: светится. Шёл и думал, что за эти дни в этом мире хожу по ночам чаще, чем за последние десять лет в том.

Стоян у брода стоял на самом берегу, высокий, с подкосом. Отсюда заречная тройка уходила через реку длинным пролётом, провисая над чёрной водой. Внизу шумел перекат.

Фонарь на пригорке мигнул три раза. За рекой погасли фонари Заречья.

Шар — темно. Все три жилы. Штырь в мокрый песок, связка. Без искры. Только потом я надел когти и полез.

Новый оберег висел там, где отец повесил старый. Я снял его, посветил фонарём, повернул ребром к свету, как показывала Варвара. Читать обереги я не умел. Но горлышко увидел: тонкая черта посередине узора, чистая, медная. Без латки.

Настоящий.

Я не знал, кого за это благодарить. Савелия, наверное. Или того, кто не успел добраться до нового.

Я повесил оберег на место и уже хотел спускаться, когда фонарь у меня в руке качнулся и свет скользнул по жилам с городской стороны.

На крайней жиле, в двух шагах от изолятора, медь была исцарапана. Тонкие светлые полоски, по кругу, как от крюка, который закручивали и потом сняли. Я видел такие царапины четыре ночи назад, у оврага. Под сурковскими перемычками.

Здесь тоже кто-то вешал перемычку. Давно: царапины успели потемнеть.

Я посветил вниз, туда, куда эта перемычка могла уходить. Рядом с отцовским стояном, в десятке шагов, из земли торчал пень. Ровный, срубленный у самого корня, уже потемневший. Старый стоян. Чей — не знаю. Провода с него сняли, сам стоян срубили, а пень забыли.

Ниточка. Тонкая, как горлышко на обереге. Но ниточка.

Я спустился, снял землю и помахал фонарём. На пригорке через минуту мигнуло три раза: рычаг вверх. За рекой один за другим загорелись фонари Заречья.

* * *

В сторожке, под утро, Ефим долго возился с самоваром. Наливал, не пил. Потом полез под лавку и вытащил оттуда маленький кожаный кошель, потёртый, с медной застёжкой.

— Барин, — сказал он виновато. — Как барышня про тех, кто тогда работал, спросила, я всё и вспомнил. Вот. Батюшкино. Мне тогда в полиции отдали, что при нём было. А я его не открывал. Рука не поднялась. Простите старика.

В кошеле было три рубля серебром, огрызок карандаша и ключ. Маленький, медный, с бородкой.

В комнате, где я спал, стоял отцовский стол. Блокнот я нашёл в верхнем ящике в первый же день. Нижний ящик был заперт. Я тогда подёргал его и оставил. Ломать отцовский стол не хотелось. Не хотелось, чтобы первым, что я здесь сделаю, был взлом.

Ключ подошёл.

В ящике лежала тонкая папка. Сверху — копия письма, отцовским почерком, крупным, с нажимом. Число: двадцать восьмое марта.

«В Жильный приказ. От держателя Ольховского узла Андрея Тальцева.

Доношу, что на Ольховском узле, а равно, по словам смотрителей, на Казанском и Самарском, замечена обратная тяга. В жилах, отключённых на узле, появляется сила с чужого конца. Источник мне неизвестен. Сила приходит ровно, в такт с нашей. Так сама она не приходит. Её подают нарочно, и подаёт тот, кто умеет. Прошу назначить ревизию. Пока жилы под чужой силой, на отключённых жилах будут гибнуть люди».

Я прочитал два раза. Потом третий, медленно.

В такт с нашей.

Это было самое странное место. Чтобы подать силу в чужую жилу и не устроить пожара, мало просто подключиться. Надо попасть в такт. В моём мире это называлось синхронизацией. Это делали приборами, стрелками, лампами, которые гаснут и вспыхивают, пока ловишь момент. Река такого не умеет. Ветер не умеет. Сила из земли сама в такт не ходит.

И тут я понял, как это устроено. Пока наша жила живая, чужая сила идёт по ней с нашей в ногу. Иначе всё сгорело бы в первый же вечер, и подсос заметили бы сразу. А когда мы жилу на узле отключаем, наша сила уходит. Чужая остаётся одна. И идёт назад, туда, где её никто не ждёт. На отключённую жилу. На человека.

Только держать её на жиле всё время не обязательно. Подсос можно снять и дать снова, когда надо. Как в ту ночь: Ефим щупал — пусто. А через час она пришла. Значит, кто-то знал, что жилу отключили. И знал, когда.

В такт её может подать только человек. Который понимает, что делает.

Ольхов. Казань. Самара. Это не сурковский подсос с тряпкой на перемычке. Это кто-то один. И руки у него доходят везде.

Отец понял это раньше меня. Он не знал слова «синхронизация». Он написал «в такт». Провинциальный держатель старого узла, без учебников и приборов, сам дошёл до того, что я учил по книгам.

Мне вдруг стало жаль, что я его не знал.

Под копией лежал ответ. Казённая бумага, гербовая печать. Число: девятое апреля.

«Сведения, изложенные держателем Ольховского узла, рассмотрены и не подтвердились. Ревизия признана излишней. Держателю рекомендуется изыскать средства на ремонт собственных жил».

На полях карандашом, отцовской рукой: «Не читали. Или читали».

Я сидел и смотрел на эти четыре слова.

Двадцать восьмого марта отец написал в Приказ, что по отключённым жилам ходит чужая сила и на них будут гибнуть люди. Девятого апреля Приказ ответил, что этого нет. Восемнадцатого апреля отец погиб на отключённой жиле.

Через три недели после письма.

Он знал про обратную тягу. Знал лучше всех в губернии. И всё равно полез на жилу, после ладони Ефима. Потому что у брода висел его оберег. Он сам его повесил, чтобы отсекло. «Отсечёт, и всё».

Ефим стоял в дверях. Я и не заметил, когда он вошёл.

— Барин, — сказал он. — Чего там?

— Отец писал в Приказ, — сказал я. — Что его жилы под чужой силой и что на них погибнут люди. Ему ответили, что ему показалось.

Ефим перекрестился. Медленно, тяжело.

— А он и погиб, — сказал он.

— А он и погиб.

* * *

Спать я так и не лёг.

Я разложил на столе всё, что у меня было. Письмо отца. Ответ Приказа. Моё письмо о ревизии. Листок из блокнота со своими вопросами: «Первая. Выключил Прохор. Оберег заклинило. Почему?», «Вывод северной. Болты новые. Кто?»

Двадцать шесть дней до ревизии. А вопросов становилось больше.

Под утро я снова взял в руки ответ Приказа. Девятое апреля. Просто чтобы ещё раз посмотреть на дату.

И увидел подпись.

Размашистую, с длинным хвостом, уходящим вниз через полстроки. Я видел её раньше. Я взял со стола письмо о ревизии, которое пришло мне в первое утро, и положил рядом.

Подпись была та же. Ну так что ж: начальник у Приказа один, он и подписывает.

А ниже, на моём письме, стояла приписка мелким почерком: «Иной держатель — желающих довольно». Я тогда решил, что какой-то писарь в Приказе знает больше, чем положено.

Я перевернул ответ отцу. На обороте, в самом углу, карандашом, тем же мелким почерком, кто-то написал два слова. Видно, для писаря. И стереть забыли.

«Не тревожить».

Отцу отказали в ревизии те же люди, что теперь назначили ревизию мне. Тот же человек. Мелким почерком.

Кто-то наверху знал. Ещё до того, как отец погиб.

Глава 8. Деньги из утечек

Утром двадцать первого октября у меня было двадцать шесть дней, четыре страницы ремонта и девять рублей сорок копеек.

Девять сорок я пересчитал дважды. Больше не стало.

— Пятьсот-то надо было брать, — сказал Ефим. Не со зла, а так, в воздух, разливая чай.

— Надо было, — согласился я. — А потом Купеческая светилась бы, а больница нет. И Сурков знал бы, что меня можно купить за пятьсот.

— А так он знает, что вас нельзя купить за пятьсот, — сказал Ефим. — Может, предложит тыщу.

Это, пожалуй, была первая шутка Ефима за всё время. Я её оценил.

Медь стоила денег. Изоляторы стоили денег. Монтёры стоили денег, если их вообще удастся найти. Ничего из этого не берётся из воздуха.

Зато из воздуха кое-что уходило.

Я давно это чувствовал, с первого дня. Сила входила в узел по главной тройке с Камского Истока, ровным тяжёлым потоком. Расходилась через бочку по городским тройкам. И если сравнить, что входило, с тем, что выходило, — не сходилось. Как в кошельке, который вроде не дырявый, а к вечеру пуст.

Куда-то уходила почти треть.

* * *

В будке было тихо и тепло. Вторая бочка гудела за стеной ровно, без воя. На шине второй бочки, на том самом болте, сидел искрик и смотрел на меня. Я встал посреди будки, в шаге от него, и закрыл глаза.

Обычно я слушал вблизи. Шаг, два, ладонь на вершок. Но в этот раз я не стал подходить ни к чему. Я просто стоял и слушал всё сразу.

Сначала был только гул. Привычный, общий, как шум в ушах. И рядом, у самого плеча, тонкое потрескивание искрика. Оно ложилось поверх гула, как метка поверх карты.

А потом гул вдруг распался.

Я слышал главную тройку, как она входит в узел, толстая, тугая, как натянутый канат. Слышал бочку за стеной. Слышал шины, щит, рычаги. Слышал, как сила расходится по тройкам, каждая своим голосом. И слышал всё это не через ладонь, а через стены. Шагов на пятьдесят вокруг.

А в этом гуле были трещины.

Иначе я не могу это описать. Как трещины в стекле, когда смотришь на свет. Тонкие, неровные линии, где сила шла не туда. Одна у самой бочки, на шине. Несколько где-то во дворе, на стоянах, ближе к воротам. И одна, самая большая, на главной тройке, там, где она входила в узел.

И ещё — на выходе, на городских тройках. Не трещины, а тяга. Будто кто-то пьёт из них по дороге, далеко, за пределами моих пятидесяти шагов. Где именно, я не слышал. Но слышал, сколько их и сколько пьют.

Я открыл глаза. Виски ломило так, что пришлось сесть на ящик.

Искрик смотрел на меня. Потом спрыгнул на пол, пробежал вдоль стены к двери, остановился на пороге и обернулся. Как собака, которая зовёт гулять.

— Ну веди, — сказал я.

Искрик повёл.

Он бежал по двору, низко, вдоль земли, и останавливался у стоянов. У одного, у другого. Встанет на задние лапы, вытянется вверх, к изоляторам, и замрёт, а по шерсти пробегут синие искорки. Я подходил и слушал. И каждый раз это была одна из тех трещин, что я слышал из будки.

Он ни разу не ошибся.

У шестого стояна он сел и посмотрел на меня так, будто спрашивал, долго ли я ещё буду ходить за ним, как за поводырём.

Ефим всё это время стоял у будки с чайником в руке.

— Барин, — сказал он наконец. — Это что ж выходит. Он вам их показывает?

— Показывает.

— Сам?

— Сам. Он идёт туда, где течёт. Ему там сытно.

Ефим долго смотрел на зверька.

— Как звать-то его? — спросил он вдруг. — Раз уж он теперь при деле.

Я подумал.

— Искра.

— Девка, что ль?

— Кто его разберёт, — сказал я. — Пусть будет Искра.

Искра, кажется, была не против. Она вылизывала лапу и на нас не смотрела.

* * *

К вечеру у меня был список трещин. Двенадцать штук. Я разложил их по величине, как раскладывают долги, которых у меня хватало.

Самая большая на узле была на главной тройке, у входа. Там, во дворе, между главным рычагом и бочкой, на трёх стоянах стояли старые изоляторы, ещё дедовские, фарфоровые чашки, закопчённые, в паутине трещин. Под высоким напором через такую грязь и трещины сила текла по отсыревшему за осень дереву стояна прямо в землю. Дерево под чашками было исчерчено чёрными обугленными жилками, как молнией. В ночную сырость оно дымило. Не много на каждом. Но их было девять, и текло день и ночь, круглый год.

Потом шли скрутки. Те самые, с лентой вместо сростки, что я переписал ещё в первый день. Плохой контакт греет. А всё, что греет, — это сила, которая ушла в тепло и до лампы не дошла. Скруток было пять, три самые горячие — прямо во дворе узла. И болт на шине у второй бочки, с которого всё ещё тянуло.

А остальное было в городе. Подсосы. Я их не видел, но слышал по городским тройкам у себя в узле, как сила уходит туда, где за неё никто не платит. Их было пять, и это была добрая половина всех потерь. Этим займусь позже. С подсосами нужен полицмейстер, а полицмейстер у меня известно какой.

Потери в сети почти невидимы. Ночью в туман грязный изолятор тихо потрескивает, и кто не знает, примет его за сверчка. Медь чуть теплее, чем надо. Изолятор чуть грязнее. Скрутка чуть слабее. Чуть, чуть и ещё чуть. А в сумме — треть силы, которая приходит на узел и за которую никто не заплатит.

В моём мире за такие потери снимали начальников сетей. Здесь об этом, похоже, никто даже не догадывался.

* * *

Главную тройку я не мог отключить. Это был вход всего узла. Отключи её — и сядет не центр, не Заречье, а весь Ольхов разом. Даже больница на северной.

Значит, ночью. В три часа, когда весь город спит, на полчаса. И быстро.

Ефим разослал мальчишек: на пристань, на завод, в больницу. Лемке ответил одним словом: «Гут». Мальчишка повторил его так старательно, что вышло «гудь».

В три я опустил главный рычаг. Узел замолчал весь, целиком, впервые с тех пор, как я тут появился. Даже бочка. Слышно стало, как Ефим дышит.

Знак. Шар. Земля. С двух сторон: у главного рычага и у самой бочки, чтобы ни с Истока, ни обратно через бочку ничего не пришло. Я говорил себе эти слова уже как молитву, не думая. Руки делали сами.

На запасные изоляторы денег не было. Но в кладовой у отца лежал ящик новых, нераспакованных, в стружке. Я нашёл его ещё в первый день и записал в опись. Шесть штук, большие, высокие, по клейму — для главной тройки. Отец купил и не успел поставить. На девять чашек не хватало. Значит, шесть худших — долой, а три оставшиеся отмыть и обтереть. Пусть пока так.

Я менял их на холоде, в темноте, при фонаре, который держал Ефим. Каждую новую чашку обтирал, проверял на трещины, ставил, тянул. Двадцать минут. Двадцать пять. На седьмой чашке ключ выскользнул у меня из пальцев и звякнул о камень.

— Барин, — сказал снизу Ефим. — Вы ведь третью ночь не спите.

— Сплю, — сказал я. — Стоя. Подай ключ.

Он подал. Больше ничего не сказал, но фонарь стал держать выше и ровнее.

Тридцать одна минута.

Снял землю у бочки, потом у рычага. Пересчитал: две. Обе висят на гвозде в будке, а не на жилах. Только тогда, на тридцать третьей минуте, я поднял главный рычаг.

Узел загудел. И гудел он по-другому. Не громче и не тише, а чище. Будто из хора вынули одного фальшивящего певца.

Я встал посреди двора и закрыл глаза. Трещин стало меньше. Самой большой не было.

Скрутки я переделал на следующий день, днём, по одной, с короткими отключениями. Двор, потом ближние стояны. Сращивал заново, по-человечески, а не лентой. И болт на шине перетянул заново. Ленты я снимал и складывал в ящик. Ефим смотрел на этот ящик с ужасом, как на ящик с иконами, которые я выкидываю, и молчал до самого заката.

Под закат не выдержал.

— Барин. Одну оставьте. Вон ту, красную. Её батюшка ваш вязал, своей рукой. Пусть хоть на воротах висит.

Я посмотрел на ленту. Выцветшая, в узелках, с сухой травинкой, вплетённой в бахрому.

— На воротах пусть висит, — сказал я. — Только не на жиле.

Ефим повязал её на ворота сам, медленно, бормоча что-то под нос. Работать она не будет. Но и мешать — тоже.

К вечеру двадцать второго я снова слушал узел. Виски снова заныли. Из двенадцати трещин осталось пять — те, что тянули с городских троек. Мелких среди них не было: это были подсосы.

Я посчитал. Из трети силы, что утекала, я вернул почти половину. Ту, что текла через мой собственный двор.

* * *

Возвращённую силу нельзя было положить в карман. Но её можно было продать.

Исток давал узлу ровный поток, день и ночь. Плата за него годовая, твёрдая: сколько ни бери, платишь одно. Днём и вечером этот поток съедали лампы, станки и дыры. А ночью, в росу и туман, когда грязный изолятор течёт сильнее всего, дыры съедали почти всё, что не брал город. Теперь дыр стало вдвое меньше. Ночью у меня оставалась сила, за которую я уже заплатил и которую некуда было деть.

И в уставе Приказа, который я прочёл от корки до корки в первую же бессонную ночь, был пункт: держатель сам ставит цену на ночную силу, лишь бы не выше дневной. Отец этим пунктом ни разу не воспользовался.

Кому нужна сила ночью?

Тому, кто работает ночью.

Двадцать третьего с утра я пошёл к Рогову.

Пивоварня Рогова стояла на берегу, у пристани. Большой кирпичный дом с медными котлами и с трубой, которая дымила днём и ночью. Солод сушат ночью. Насосы качают воду ночью. А свет ему давали только днём, и то вполнакала, поэтому ночью у Рогова горели сальные свечи и пахло так, что пиво, наверное, получалось копчёным.

Матвей Лукич Рогов принял меня в конторе. Пожилой, красный, с руками, похожими на две буханки.

— Тальцев, — сказал он, не вставая, и усмехнулся. — Слыхал, слыхал. Купцов гасите. Больницу светите. А ко мне зачем? Тоже гасить?

— Светить, — сказал я. — Ночью. С полуночи до шести утра. Полной силой. На котлы, на насосы, на свет в солодовне.

Рогов перестал улыбаться.

— А чем платить?

— Деньгами. Ночью сила дешевле. Вдвое дешевле дневной. Договор на месяц, бумагой, при свидетелях. Деньги за месяц вперёд.

— Вперёд, — повторил Рогов. — А если вы через неделю узел потеряете? Мне говорили, у вас ревизия.

— Через двадцать четыре дня, — сказал я. — Если потеряю, остаток верну. Это тоже будет в бумаге.

Рогов долго смотрел на меня. Потом на свои руки.

— А Сурков? — спросил он. — Сурков мне не простит. Мы с ним по одной улице ходим.

— Сурков получит то же самое, — сказал я. — На тех же условиях. Как только заплатит долг за зиму.

Рогов вдруг рассмеялся. Громко, хрипло, хлопая ладонью по столу.

— На тех же условиях, — сказал он. — Ой, не могу. Сурков. Долг за зиму. — Он вытер глаза. — Ладно, Тальцев. Неси свою бумагу. Посмотрю, что ты за зверь.

Бумагу я принёс через час. Рогов прочитал её два раза, ткнул пальцем в пункт о возврате денег и подписал. Триста рублей. Ассигнациями, тут же, из несгораемого шкафа.

В тот же день, ближе к ночи, я так же договорился с банями на Кожевенной. Банщик был человек тихий, долго мялся, крестился на узел, но насос, который качает воду в котёл, ему был нужен до зарезу, а ночью качать удобнее. Ещё сто двадцать.

Четыреста двадцать рублей. Я держал их в руках и думал, что ещё вчера у меня было девять сорок.

Ефим смотрел на деньги так, будто они могли улететь.

— Барин, — сказал он. — Это ж вы силу продали. Которую раньше в землю пускали.

— Я продал дырки, Ефим, — сказал я. — Которые залатал.

Он помолчал, потом осторожно спросил:

— А может, теперь Савелия позвать? Он в Сарапуле, я знаю где. Человек рукастый. Вдвоём бы вам…

— Сначала медь, — сказал я. — Без меди Савелию нечего будет делать.

Это была правда. Наполовину. Вторая половина была в том, что звать человека — значит ему доверять. А из тех, кто работал на узле при отце, я пока не доверял никому.

* * *

На следующее утро я купил медь.

Хорошую, тянутую, на два мотка. Купец Зотов на пристани держал её в своём амбаре и отдал не торгуясь: видно, слышал, что Рогов подписал. Слухи в этом городе, как я понял, ходили быстрее извозчиков. Медь съела триста шестьдесят. На руках осталось шестьдесят, и из них ещё платить за подъём.

Медь была тяжёлая. До узла три версты в гору. Подводы на пристани все ушли под баржу, а гружёную телегу на наш пригорок одна лошадь не возьмёт. Нужны были руки.

Руки на пристани были. Артель грузчиков сидела у амбаров на брёвнах, курила и ждала барж. Человек десять. Посередине, на самом толстом бревне, сидел мужик лет сорока, широкий, как печь. Борода с проседью, руки в шрамах, а на запястьях белые кольца старых рубцов. Такие оставляют кандалы.

— Мне медь до узла поднять, — сказал я. — Два мотка. Плачу.

Мужик посмотрел на меня, на мой сюртук, на мои руки.

— Ты, что ль, Тальцев?

— Я.

— Барчук. — Он сплюнул под бревно. — Батька твой тоже медь покупал. И тоже до узла таскал. А потом его с жилы снимали. Мёртвого.

Артель притихла.

— Плачу вдвое, — сказал я. — Если сегодня.

— Сегодня не могу. Баржа. — Мужик почесал бороду. — Завтра с утра. Деньги вперёд.

— Половину вперёд.

Он помолчал. Потом кивнул.

— Фрол, — сказал он. — Спросишь Фрола, тебе всякий покажет.

Пока я отсчитывал деньги, к Фролу подбежал мальчишка лет восьми, в отцовском картузе, сползающем на нос. Сунул ему узелок с хлебом и тут же умчался, только пятки замелькали. Фрол проводил его взглядом, и лицо у него на секунду стало совсем другим. Потом снова закрылось.

Медь осталась у Зотова в амбаре до утра. Амбар был крепкий, с замком, у самой воды.

* * *

Ночью я не спал. Опять. Сидел над списком и считал, куда пойдёт медь. Сначала заречная, у брода. Потом центр.

Искра сидела у меня на столе, на краю, и смотрела на фонарь. Ефим поставил ей у щита блюдце. Сказал, что не для неё, а для порядка. Блюдце было пустое, конечно. Искра пьёт не молоко. Но Ефим каждый вечер его ставил.

В третьем часу Искра вдруг вскочила. Шерсть у неё встала дыбом, по ней побежали синие огоньки, частые, злые. Так она вставала у утечек. Только эта, видно, была большая. Она смотрела не на меня. На окно.

Я тоже посмотрел.

Внизу, над пристанью, небо было красное.

— Барин! — закричал за стеной Ефим. — Барин, пристань горит!

Первое, что я подумал: Рогов. Моя сила, ночью, на полную, в его котлы. Я прислушался к пристанской тройке — ровно. Не она.

Значит, не Рогов. Я не видел, что именно горит. Но кроме Рогова на пристани у меня было только одно, что могло гореть этой ночью. Амбар купца Зотова. Тот, что у самой воды.

Тот, где лежала моя медь.

Глава 9. Гусиный шаг

В ночь на двадцать пятое октября, в третьем часу, я бежал с пригорка к горящей пристани. Три версты под гору, в темноте, с фонарём в руке.

Ефима я оставил на узле. Перед тем как выскочить за ворота, успел ему крикнуть:

— Встань у пристанского рычага. И смотри на меня. Махну фонарём кругом — опускай.

— А Рогов, барин? Договор же!

— Махну — опускай! Без разговоров!

Он что-то ещё кричал мне в спину, но я уже не слышал.

Опустить рычаг сразу было бы правильно. Я это знал. Тридцать лет знал: горит рядом с линией — снимай напор, потом разбирайся. Но тогда у Рогова во вторую же ночь встанут котлы, а в договоре неустойка. Посмотрю сам, решил я на бегу. Решу на месте.

Это было моё второе решение за триста рублей.

Бежать в девятнадцать лет оказалось легко. Ноги сами несли под гору, дыхание не сбивалось. В пятьдесят четыре я бы на второй версте сел в канаву. Голова только была старая и думала на бегу всякое.

Пристанская тройка шла от узла вниз, к реке, и дальше вдоль амбаров, до самой пивоварни. Последний стоян перед Роговым — у угла зотовского амбара. Я его сам смотрел неделю назад: дерево сухое, крепкое, вкопан глубоко. Простоит ещё лет двадцать.

Если его не жечь.

* * *

Амбар горел весь, от земли до конька. Пламя гудело так, что слышно было за полверсты. Искры летели вверх и гасли над рекой. Пахло горелым деревом, дёгтем и ещё чем-то резким, маслянистым.

Керосином.

У амбара было человек тридцать. Пожарная команда с ручной машиной: двое качали рычаг, третий держал рукав, и струя из него шипела на огне, как плевок на печке. Артель грузчиков таскала воду вёдрами, цепью, от реки. Купец Зотов в халате поверх исподнего бегал вдоль цепи и кричал, что всё пропало. Земля вокруг амбара блестела от воды. Лужи, грязь, мокрый песок.

Я остановился шагах в тридцати и посмотрел вверх.

Стоян у угла горел. Не весь: огонь лизал его снизу, с той стороны, где к нему прижималась стена амбара. Дерево трещало. А наверху, на изоляторах, висели три пристанских жилы. Под напором. Полной ночной силой, на котлы Рогова.

Я их слышал. Ровный, тяжёлый гул. Сила шла по ним к пивоварне, как ни в чём не бывало.

— Отойдите от стояна! — крикнул я. — Все! Шагов на двадцать!

Кто-то обернулся. Кто-то нет. Цепь с вёдрами стояла прямо под жилами, и людям было не до барчука в сюртуке.

— Отойдите, он сейчас упадёт!

Брандмейстер, усатый, в медной каске, повернулся ко мне.

— А ты кто такой?

— Тальцев. Это мои жилы. Уводите людей!

Он посмотрел на стоян. Потом на меня. Потом снова на стоян. И, видно, что-то в моём голосе ему не понравилось.

— Цепь! — заорал он. — Назад! Назад, кому говорю!

Цепь попятилась. Вёдра поплыли назад, из рук в руки.

— И струю на жилы не лить! — крикнул я пожарным. — Вода силу ведёт! По струе в руки придёт!

Парень с рукавом шарахнулся и опустил струю пониже, на угол.

Я обернулся к пригорку и замахал фонарём. Кругом, широко, над головой. Раз. Другой. Третий.

Пригорок молчал. Узел стоял чёрной шапкой на фоне неба. Там, где была будка, горел огонёк. Ефим не отвечал.

Может, не видел. Может, смотрел на пожар, как все.

Стоян застонал.

Это был не треск, а именно стон, долгий, деревянный. Прогоревший низ подломился, и стоян медленно, как в дурном сне, пошёл набок. Жилы натянулись. Одна лопнула со звуком, будто ударили кнутом. Белая вспышка, и конец жилы, свистнув, хлестнул по земле в десяти шагах от угла амбара. Прямо в грязь, в лужи от пожарных вёдер.

Две другие жилы повисли на соседнем стояне, низко, почти до земли, но целые.

А конец третьей лежал в луже и шипел.

* * *

Он шипел, как сало на сковороде. Вода вокруг него пузырилась, над ней поднимался пар. Иногда из-под меди выскакивала короткая синяя искра. И всё.

Ни взрыва. Ни грома. Жила лежала на земле и тихо, деловито отдавала силу в мокрую землю.

Я ждал, что она сейчас погаснет. Оберег на пристанской тройке должен был выгореть. Замыкание на землю, ток вырастает в разы, горлышко рвётся. Так было бы с любым обычным оберегом.

Она не гасла.

И тут до меня дошло, почему.

Позавчера, под договор с Роговым, я сам снял с пристанской тройки старый оберег и поставил другой, из отцовского запаса. С горлышком потолще. Под котлы, под насосы, под ночь на полную силу. Обычный выгорел бы от одних роговских котлов.

А этот держал. И котлы, и лужу. Мокрая земля — не медь: ток через неё идёт большой, но не такой, чтобы порвать толстое горлышко. Жила будет лежать под напором, пока кто-нибудь не опустит рычаг.

А рычаг был в трёх верстах. И Ефим не смотрел на меня.

Я поставил этот оберег своими руками. Позавчера. И рычаг не велел опустить, перед тем как бежать сюда. Оба раза — чтобы заработать триста рублей.

Я закрыл глаза. На секунду. Мне хватило.

Земля гудела.

Сила уходила из жилы в грязь и расходилась кругами, как от камня, брошенного в воду. У самой жилы гул был густой, тяжёлый, он давил в зубы. Шаг дальше — тоньше. Ещё шаг — ещё тоньше. Шагах в восьми-девяти он стихал совсем, растворялся в земле. Я слышал эти круги так же ясно, как видел огонь.

Я открыл глаза и снова замахал фонарём. Кругом. Кругом. Кругом.

Пригорок молчал.

* * *

Лошадь вывел из-за амбара конюх, мальчишка лет пятнадцати. Зотовская, гнедая, в мыле, глаза безумные от огня. Он тянул её за повод вдоль стены, подальше от пламени. Прямо к луже.

— Стой! — крикнул я. — Не туда!

Он не услышал. Или не понял. Лошадь шла широким шагом, храпела, мотала головой. Шагах в пяти от жилы она вдруг дёрнулась всем телом. Встала на дыбы. И рухнула на бок, в грязь, ногами к жиле.

Конюх выпустил повод и отскочил. Его тоже дёрнуло, я видел: он подпрыгнул, как ужаленный, и отскочил подальше. Ему посчастливилось. Он стоял дальше, а отскочил обеими ногами разом.

Лошадь билась в грязи. Недолго. Потом затихла.

Над пристанью стало тихо. Даже пожарные бросили качать. Только огонь гудел, и жила шипела в луже.

— Порча, — сказал кто-то в толпе. — Господи, порча на амбаре.

Кто-то перекрестился. Кто-то попятился. Зотов стоял с открытым ртом и смотрел на свою лошадь.

Это была не порча. У лошади ноги стоят широко. Передние на одном круге, задние на другом, на шаг дальше. Между кругами разница напора. И ток идёт из земли в одну ногу, через грудь, через сердце, и выходит в другую. Человеку с его двумя ногами нужен широкий шаг, чтобы так попасть. Лошади хватило того, что она лошадь.

— Всем стоять там, где стоите! — крикнул я. — Никто не подходит к жиле! Слышите? Никто! Земля вокруг неё под силой! Кто ближе десяти шагов — уходите мелким шагом, ступни от земли не отрывать! И под провисшими не ходить!

Меня послушали. Наверное, из-за лошади. Толпа отхлынула, обходя лужу широкой дугой. Двое грузчиков, стоявших шагах в семи, выбрались на сухое, шаркая, как старики, с вытаращенными глазами.

Я снова поднял фонарь.

И тут закричали с другой стороны.

* * *

Фрол был за жилой. Он стоял у самой воды: таскал от реки вёдра, когда всё случилось, и теперь оказался отрезан от остальных лужей и упавшей жилой. Стоял далеко, шагах в пятнадцати от неё, на сухом. Здоровый, мокрый до пояса, с ведром в руке.

А с нашей стороны, из толпы, к нему бежал мальчишка.

Тот самый, в отцовском картузе, сползающем на нос. Митька. Я узнал его по картузу. Прибежал, должно быть, с пристани за отцом, потерял его в дыму, а теперь увидел. Увидел и рванул напрямую. Через лужу. Мимо жилы, мимо мёртвой лошади. Широкими детскими прыжками, как бегают все мальчишки на свете.

Прямо через круги. Проскочил он живым потому, что на бегу ноги касаются земли по одной. Это я понял потом. Но на мокром песке бегущий мальчишка падает через раз.

— Стоять! — заорал я так, что у самого заложило уши. — Стоять! Ноги вместе!

Он встал.

Встал, как вкопанный, на полушаге. Голос у меня, наверное, был такой, что ослушаться было нельзя. Ноги у него оказались почти вместе, носок к пятке. Повезло.

Он стоял уже за жилой, шагах в шести от неё, между жилой и отцом. На мокром песке. Прямо в гуле.

Я слышал этот гул у него под ногами. Не самый густой, но и не слабый. Пока ноги вместе, обе ступни почти на одном круге, и разница между ними крошечная. Сделай он сейчас один широкий шаг — через него пойдёт.

Митька обернулся на меня. Лицо белое, рот открыт. Он посмотрел на лошадь, лежавшую по ту сторону жилы. Понял. И ноги у него задрожали.

— Митька! — Фрол бросил ведро. — Митька, к тяте! Бегом!

— Не бегом! — крикнул я. — Фрол, молчи!

Фрол уже шёл. Широко, тяжело, напрямик через песок, к сыну. Ещё три шага, и он войдёт в круги.

— Стой! — Я рванулся к нему в обход, по краю, по сухому. — Стой, дурак, ляжешь рядом с лошадью! Ты ему ничем не поможешь!

Он остановился. Не потому что поверил. Я видел его лицо: он смотрел на лошадь, на сына, на меня и ничего не понимал. Только то, что барчук орёт, а лошадь мёртвая.

Я добежал и встал между ним и сыном, у самого края кругов.

— Почему? — сказал он хрипло.

— Земля под силой. Кругами. Чем ближе к жиле, тем сильнее. Широко шагнёшь — ноги на разных кругах, и сила пройдёт через тебя. Как через лошадь. Он стоит ноги вместе, и потому живой. Побежит — поскользнётся на мокром, упадёт, руки на одном круге, ноги на другом. Тогда всё.

— Так что ж ему, стоять до утра?

— Нет. Выходить. Только не шагом, а по-гусиному. Мне нужно, чтобы ты стоял и молчал. Сможешь?

Фрол посмотрел на меня. Долго, секунды две. Потом медленно кивнул. Руки у него висели, как не свои.

Я повернулся к мальчишке. Сел на корточки на краю, там, где гул стихал, чтобы быть с ним вровень. Говорил медленно, громко и спокойно. Как говорил когда-то молодым на подстанции, когда кто-то из них замирал у щита и не знал, что делать с руками.

— Митька. Слушай меня. Ты молодец. Ты всё правильно сделал. Теперь пойдём к тяте. Только по-особому. Как гусь ходит. Видел гусей?

Он кивнул. Картуз съехал ему на глаза. Он не стал его поправлять. Руки боялся поднять.

— Ноги от земли не отрывай. Совсем. Пятку правой ноги ставь к носку левой. Вплотную. Потом пятку левой — к носку правой. Мелко-мелко. Как будто ступни у тебя к земле прилипли. Понял?

Кивнул.

— Иди к нам. Прямо, от жилы, на меня. Давай. Правой.

Он двинул правую ногу. Медленно, по песку, не отрывая. Поставил пятку к носку.

— Хорошо. Теперь левой.

Левой.

— Правой.

Песок был мокрый, тяжёлый, ступни в нём вязли, и каждый шажок давался с усилием. До сухого ему было шага три, если по-взрослому. Гусиным шагом — все десять.

Я слушал гул у него под ногами. Он становился тоньше. Медленно, на волос с каждым шажком. Семь шагов от жилы. Семь с половиной.

Шагах в восьми от жилы он поскользнулся.

Левая нога поехала в сторону, по мокрому, сама. Он взмахнул руками. Фрол за моей спиной охнул, как будто его ударили в живот.

— Стой! — сказал я. — Не падай! Ногу назад, к другой! Тихо!

Митька стоял, растопырив руки, как пугало. Нога ушла на пол-аршина. Я слышал, как через него пошло. Тонко. Слабо: здесь, на краю, разница между кругами была уже маленькая. Его дёрнуло, он зажмурился и заплакал, громко, по-детски. Но ногу подтянул. Медленно, по песку, назад, к другой ноге.

Встал. Ноги вместе. Тихо.

— Молодец, — сказал я. Голос у меня, кажется, всё-таки дрогнул. — Молодец. Всё прошло. Ещё чуть-чуть. Правой.

Ещё три шажка. Два. Гул под ним стал совсем тонким. Потом исчез.

И только тут я почувствовал, что в виски мне будто вбили по гвоздю.

— Всё, — сказал я. — Всё. Беги.

Он побежал. Вслепую, спотыкаясь, мимо меня. Фрол поймал его в охапку, прижал к себе так, что картуз упал в песок, и сел вместе с ним прямо на землю. Сидел и молчал. Только плечи у него ходили.

Я встал. Колени не держали, голова раскалывалась. Пришлось опереться о пожарную бочку с водой.

И в эту секунду жила замолчала.

Не погасла медленно, а оборвалась разом, будто её перерезали. Гул в земле пропал. Шипение в луже стихло. Пар ещё шёл, но уже просто пар.

Я поднял голову. На пригорке, на узле, мигал фонарь. Три раза. Пауза. Три раза.

Рычаг внизу.

Ефим увидел.

* * *

Амбар догорел к пяти утра. Крыша рухнула внутрь, стены сложились, и пожарные заливали уже просто угли. Соседние амбары отстояли.

К жиле я так никого и не пустил. Всю ночь.

— Так ведь рычаг опустили, барин, — сказал мне брандмейстер. — Сам видел, как огонь мигал.

— Опущенный рычаг — ещё не мёртвая жила, — сказал я. — На этой земле от таких слов люди умирают.

Он не понял. Но спорить не стал. После лошади со мной уже никто не спорил.

На рассвете с пригорка спустился Ефим. С шестом, с шаром, со связками через плечо. Сам догадался, что понадобятся. Рычаг он оставил внизу, со знаком и проволокой.

Он подошёл ко мне, бледный, с сухими глазами.

— Барин. Я смотрел на пожар. На огонь. Простите, Христа ради. Вы махали, а я… А потом вижу: жила вспыхнула, и вы всё машете. А я стою и про Рогова думаю, про договор… Потом опустил.

— Ты опустил, Ефим, — сказал я. — Это главное.

Я не стал говорить, что было между первым моим взмахом и его фонарём. Он сделал то же, что я на бегу. Ему и так было плохо.

Шар я сначала проверил на живом: на фонаре у Набережной, он с городской тройки. Светится. Потом коснулся жилы на земле: тёмный. Потом двух других, что висели над песком: тёмные. Только тогда я накинул связки и вбил штыри. С двух сторон от обрыва.

Отец вот так же поверил опущенному рычагу.

Потом я пошёл смотреть медь.

Она лежала там, где была: в углу амбара, в золе, под обгорелыми балками. Два мотка. Целые на вид. Медь в пожаре не горит, она только чернеет.

Я поднял конец провода. Он согнулся в пальцах мягко, без сопротивления, и остался таким, как я его согнул.

Тянутая медь держит жилу на весу, потому что её тянули холодной. От этого она твёрдая и пружинит. А огонь её отпускает. После такой ночи в углях она становится мягкой, как вязальная проволока. Повесь такую на стояны — через месяц провиснет до земли, а в первую же бурю порвётся. На заземления пойдёт. На жилу — нет.

Триста шестьдесят рублей. Перекупщик на пристани за такую даст половину, и то если повезёт.

Зотов стоял рядом, серый, в саже, и смотрел на угли.

— Застраховано, — сказал он вдруг, ни к кому не обращаясь. — Амбар-то застрахован. А товар чужой. — Он посмотрел на меня. — Ваш товар, сударь. Вы уж простите.

Я промолчал. Что тут скажешь. Медь лежала у него, но покупал её я.

Я ещё постоял над углями. Амбар загорелся с задней стены, с той, что к реке. Ни печи там, ни лампы, ни людей. Только вода, медь и запах керосина.

Амбары у воды сами не загораются. Их поджигают.

Фрола с сыном я не видел. Ушли, когда я возился со связками.

* * *

На узел мы с Ефимом вернулись к восьми.

— А Рогов? — тихо спросил он у ворот. — Рогов-то без силы остался. Котлы у него стоят.

— Днём починим, — сказал я. — Ночью у него будет сила.

— Кем починим, барин? Одни мы. И медь…

— Медь сгорела.

Ефим перекрестился.

— Сгорела, — сказал он. — Это ж надо. Я ж говорил: не к добру вы ленту с жилы сняли. Говорил же.

— Ленту я снял три дня назад, — сказал я. — А керосин у амбара разлили сегодня ночью.

Он поднял голову.

— Керосин?

— Керосин.

Я сел за стол и положил голову на руки. Двадцать два дня до ревизии. Шестьдесят рублей минус задаток Фролу. Медь — в лом. Рогов — без силы. Стоян у пристани — сгоревший. И сам я которую ночь без сна.

Сам. Опять всё сам.

Я посидел так, наверное, минуту. Потом встал, взял когти, моток старой проволоки из кладовой и пошёл к воротам. Пристанская жила лопнула у изолятора. Пролёт над огнём придётся перетянуть заново, у всех трёх жил, обгорелый конец вырезать. Остальное цело: срастить и поднять обратно. Нужен был новый стоян. Его можно срубить. А вот вкопать...

Я открыл ворота.

* * *

За воротами стояла артель.

Человек восемь. С топорами, с лопатами, с верёвками через плечо. Двое держали на плечах свежее бревно, длинное, прямое, с ещё белым срезом. Впереди всех стоял Фрол. Без картуза, в той же мокрой рубахе. Митьки с ним не было.

Он посмотрел на меня, потом мимо меня, на узел, на щит, на Ефима. Потом снова на меня.

— Это тебе, — сказал он и кивнул на бревно. — Под стоян. Сосна. Сухая, с прошлой зимы.

Я молчал. Он тоже помолчал. Видно, говорить такое ему было непривычно.

— Задаток твой, — сказал он, достал из-за пазухи свёрток и сунул мне в руку. — Не подняли мы медь. Значит, не за что.

— Фрол…

— Погоди. — Он поднял ладонь. Ладонь была широкая, вся в старых шрамах. — Я тебя вчера барчуком назвал. И батьку твоего помянул. Это я зря. Батьку твоего я знал. Хороший был мужик. Только упёртый, как пень. Всё сам лазил. — Он помолчал. — Ты, видать, тоже.

— Видать, — сказал я.

— Артель у меня на три дня свободная. Баржа пришла и ушла, следующая через неделю. Скажешь, что делать, — сделаем. Ямы, брёвна, таскать. Деньги после. Когда будут.

Ефим за моей спиной тихонько охнул.

Я посмотрел на артель. Восемь мужиков, здоровых, с руками. Они смотрели на меня спокойно и молча. Ни один не улыбался. Никто из них не пришёл бы за барчуком. Они пришли за Фролом.

Мне хотелось сказать «спасибо, я сам». Тридцать лет говорил, привык. Даже рот уже открыл.

А потом вспомнил, что вкопать стоян в одиночку нельзя. Физика.

— Ямы и брёвна — да, — сказал я. — Таскать — да. На жилу не лезет никто, кроме меня. Пока я не скажу. Под жилой работаем, только когда я сниму силу и поставлю землю. Это не обсуждается.

— Это я видел, — сказал Фрол. — Ночью. Лошадь видел.

Он повернулся к артели.

— Слышали? На жилу не лезть. Барин сказал.

Барин. Не барчук. Я это отметил, но вслух ничего не сказал.

Артель двинулась мимо меня во двор, топая и не торопясь. Двое с бревном прошли последними, и Ефим, всё ещё крестясь, распахнул перед ними ворота пошире.

Фрол задержался.

— И вот ещё, — сказал он тихо, чтобы не слышали остальные. — Ночью, пока ты с жилой возился, мы одного взяли. За амбаром, у воды. Бежал с пустой бутылью, от него керосином несло за версту. Мои его скрутили за дальними амбарами и сдали брандмейстеру. Брандмейстер — в часть.

— Брандмейстер мне ни слова не сказал.

— А ему и не велено.

— А из части?

— А из части, — Фрол сплюнул, — к утру отпустили. Полицмейстер сам приезжал, говорят. Сказал: ошибка вышла, человек мимо шёл.

Я не удивился.

— Только до того, как сдать, — сказал Фрол, — он мне вот это совал. Пока его держали. Говорит, отпусти, покажу кому надо, тебе заплатят. Мол, это у них вроде пропуска.

Он разжал кулак.

На ладони у него лежала печатка. Маленькая, медная, с деревянной ручкой, какой ставят оттиск на квитанции и пломбы. На донце, в зеркальном отражении, вырезан знак: молния в подкове. И по кругу три буквы.

Я видел этот знак. Видел в первый же день, на обороте отцовских векселей, синим оттиском, рядом с фамилией Крюкова.

«З. Ж. К.»

Зарецкая жильная компания.

Поджигатели такое в кармане не носят. Разве что чтобы его нашли. А пропуск ему и не понадобился: полицмейстер приехал сам.

Глава 10. Громовик

Вечером двадцать восьмого октября я стоял у дверей Дворянского собрания в отцовском сюртуке, который пришлось ушить в плечах. До ревизии оставалось девятнадцать дней. Доктор Лемке держал меня под локоть, как держат больного, который может сбежать из палаты.

— Вице-губернатор Оболенцев будет в зелёной гостиной, — сказал Лемке. — После второго вальса. Он человек деловой, ему всё равно, кто танцует. Ему не всё равно, где свет. Я скажу ему два слова о больнице. Вы — два слова о графике. Не больше. Гут?

— Гут, — сказал я.

— И, бога ради, Даниил Андреевич, не говорите ему про напор. Говорите про людей. Чиновники не понимают напора. Людей они тоже не понимают, но делают вид.

Мы вошли.

Зал Собрания был белый, с колоннами, с хорами под потолком. На хорах играл оркестр. Под потолком висели три люстры, каждая по сорок шаров, и все до одного горели ровно, полным светом.

Это был мой свет.

Я его слышал. Ровный, спокойный гул в стенах, как дыхание большого спящего зверя. Центральная тройка, через бочку, через подтянутый болт на шине, через двор, где я переделал скрутки. Две недели назад этот зал по вечерам мигал, как пьяный. Сегодня — ни разу.

А Купеческая, через две улицы отсюда, в девять всё равно мигнёт. Её я по-прежнему снимал с пика каждый вечер. На всех силы пока не хватало.

Никто в зале об этом не знал. Это было даже приятно.

— Вы улыбаетесь, — сказал Лемке. — Не надо. Здесь улыбаются только те, у кого есть деньги.

* * *

Меня узнавали. Я это чувствовал спиной.

Сын покойного Тальцева. Тот самый, которого выгнали из училища. Который гасит купцов и ночью продаёт силу пивоварам. У которого на пристани горят амбары и дохнут лошади. Дамы смотрели с любопытством, мужчины — с той вежливой брезгливостью, с какой смотрят на родственника-банкрота на чужих поминках.

Я стоял у колонны, пил тёплый лимонад и считал шары в люстрах. Все горели.

После первого вальса у входа зашумели.

Сначала вошёл Крюков. Его я узнал по голосу. Сладкий, круглый, как пасхальное яйцо. Он что-то говорил предводителю дворянства, кланялся и улыбался всем сразу.

А за ним вошёл Аркадий Зарецкий.

Тело дёрнулось раньше меня, как от ожога. Высокий, красивый, в мундире Императорского училища с серебряной молнией на воротнике. Громовик второй ступени. Он не шёл, а входил, как входят в собственный дом. На пальце у него горел перстень с синим камнем.

Я его услышал, ещё не разглядев. Тонкий злой писк, как у комара. В училище камень пищал тише. Теперь в нём будто что-то натянулось.

— Молодой князь, — сказал Лемке очень тихо. — Наследник компании. Приехал вчера. Говорят, отец прислал его посмотреть, как дела в губернии.

— Как дела у компании в губернии, — сказал я.

Лемке посмотрел на меня поверх пенсне и ничего не ответил.

Крюков подошёл ко мне первым. Сам. Пока Аркадия обступили дамы.

— Даниил Андреевич, голубчик, — сказал он и взял меня за руку обеими ладонями. Ладони были мягкие и сухие. — Какое несчастье с амбаром. Я как услышал, так всю ночь не спал. Медь, говорят, вся пропала?

— Не вся, — сказал я. — На заземления пойдёт.

— На заземления, — повторил Крюков с уважением, как будто я сказал что-то по-латыни. — Вы всегда найдёте, куда пристроить. Батюшка ваш был такой же. — Он вздохнул. — Медь нынче дорога, голубчик. И с каждым днём дороже. А до ревизии сколько? Недели три? Вот видите. Я к чему: моё предложение в силе. Векселя, долг, узел — всё разом, и вы свободный человек. Свободный и с деньгами. Подумайте.

— Я подумал, Василий Семёнович. Ещё тогда.

— Ну, мало ли. — Он похлопал меня по руке. — Тогда у вас был месяц, голубчик. А теперь девятнадцать дней. И медь тогда ещё не горела.

Он улыбнулся и отошёл. Ни одного лишнего слова. Он ничего не сказал про поджог. Он только напомнил, что медь горела.

Лемке извинился и ушёл в зелёную гостиную: ловить Оболенцева до второго вальса.

* * *

Аркадий заметил меня через пять минут. Я видел, как Крюков наклонился к нему и что-то шепнул, а Аркадий повернул голову. Улыбнулся. И пошёл через зал прямо ко мне, и разговоры вокруг стихали там, где он проходил, как стихает птичий базар, когда над ним пролетает ястреб.

— Тальцев, — сказал он громко. — Слухач. Вот уж кого не ждал.

— Князь, — сказал я.

— Господа, — он обернулся к залу, будто представлял меня. — Позвольте вам представить: Даниил Тальцев. Мой однокурсник. Бывший. Единственный человек, который сжёг щит Императорского училища, просто на него посмотрев.

Кто-то хихикнул. Кто-то подошёл ближе.

— Я его не сжёг, — сказал я. — Я предупредил, что он сгорит. А сжёг его плохой контакт. Если бы меня послушали, не сгорела бы даже занавеска.

— Не сгорела бы даже занавеска, — повторил Аркадий с удовольствием. — Слышали? Он и тогда так говорил. Всё знал заранее. Удивительный дар, господа. Пустой, но удивительный. — Он повернулся ко мне. — А у вас, я слышал, теперь пристань горит. И лошади падают замертво. Тоже заранее знали?

— Лошадь убила упавшая жила, — сказал я. — Амбар подожгли. С задней стены, керосином.

— Подожгли, — сказал Аркадий. — Ну конечно. Кто-то вечно вам что-то портит. Отцу вашему тоже, говорят, всё время кто-то портил. Пока он не дослушался.

Это было то же самое, что он сказал в училище. Почти слово в слово. Видно, другой шутки у него не было.

Мальчишка внутри меня сжался. А я — нет. Мне было пятьдесят четыре, и я тридцать лет слушал, как на совещаниях молодые начальники объясняют мне про мою собственную подстанцию.

— Вы хорошо помните мою семью, князь, — сказал я. — Это делает вам честь. Я вашу тоже помню. По векселям.

Тишина стала другой. Крюков у дверей перестал улыбаться. Аркадий на секунду застыл, потом рассмеялся, звонко, красиво, на весь зал.

— Векселя, — сказал он. — Он о деньгах, господа. В Собрании. Вот вам слухач.

И щёлкнул пальцами.

* * *

С кончиков пальцев у него сорвалась искра. Длинная, синяя, ветвистая, с треском, как будто разорвали полотно. Она прыгнула в бронзовый канделябр на стене, в двух шагах от моей головы. Канделябр звякнул. Запахло грозой. Писк перстня у него на пальце подскочил и больше не опустился.

А люстры под потолком мигнули. Все три, разом. Сто двадцать шаров вспыхнули до белизны и тут же просели, почти погасли, и только потом медленно, нехотя, вернулись к полному свету.

Дамы ахнули. Кто-то захлопал. Оркестр на хорах сбился и замолчал.

Я этого почти не видел. Я слушал.

Канделябр был не просто бронзовый. От него уходил провод к щиту зала, на ту же центральную тройку. Искра ударила в провод, и по нему, назад, в щит, прошёл короткий резкий толчок. Щит охнул. Я это почувствовал затылком.

Молния всегда идёт туда, где ей легче всего уйти в землю. Аркадий целил в канделябр, потому что так красивее. А молния ушла бы туда и сама: бронза, провод, щит, земля. Он этого не знал. Он просто бил туда, где блестит.

— Не надо при щите, князь, — сказал я. — В прошлый раз загорелось.

Кто-то фыркнул. Громко, неприлично. Кажется, сам предводитель. Аркадий обернулся, но фыркнувшего не нашёл: все уже смотрели в потолок.

Он повернулся ко мне. Улыбка у него стала уже.

— Вы, Тальцев, в училище сказали, что мой перстень сожжёт мне палец. Посмели советовать мне, громовику, как носить мой собственный камень. А сегодня вы при всём городе оскорбили мой род. — Он говорил всё громче, чтобы слышали у дверей. — Я требую удовлетворения.

Он поднял руку и стряхнул с пальцев искру прямо мне под ноги.

На паркете у моего ботинка осталось чёрное пятно, круглое, как монета, и запах палёного лака.

В зале стало совсем тихо. Даже Крюков не шевелился.

Это я знал из памяти мальчишки. Искра под ноги — вызов. У громовиков так принято вместо перчатки. Поднимать её нечего: она уже прожгла паркет.

— Громовой поединок, — сказал Аркадий. — Завтра. На рассвете. На Соборном лугу. Секундантов пришлю утром.

* * *

Я посмотрел на чёрное пятно. Потом на Аркадия. Потом на зал.

Сорок человек. Может, пятьдесят. Все ждали.

И тогда я понял, что он сделал. Понял по тому, как спокойно стоял у дверей Крюков. Аркадий не ждал, что я приму. Громовик второй ступени против человека без боевого дара — это не поединок. Если я приму, завтра на лугу он меня убьёт, на законных основаниях и при свидетелях. Если откажусь — я трус. Трусу в этом городе никто не даст ни подряда, ни подписи, ни слова в думе.

Хорошая ловушка. Простая. Как два оголённых провода: за какой ни возьмись, цепь замкнётся через тебя.

Только в моём ремесле на это есть один ответ. Не браться. Не стоять там, где пойдёт ток.

— Громовой поединок, — сказал я. — Это когда двое бьют друг друга молнией, пока один не упадёт?

— Именно, — сказал Аркадий.

— У меня нет молнии.

— Это ваша беда, Тальцев.

— Нет, князь. Это ваша беда. — Я говорил спокойно, не громче, чем надо, чтобы услышали все. — Громовик второй ступени выходит на луг против человека без боевого дара. При свидетелях. Это не поединок. В любом кодексе, который вы назовёте, это называется расправой. Я в расправе участвовать не буду. Ни жертвой, ни палачом.

По залу прошёл шорох.

— Но и от разговора я не бегу, — сказал я. — Если уж выбирать оружие, то я выбираю своё. Слух.

Аркадий моргнул.

— Скажите мне, князь, — сказал я. — Что сейчас у вас в перстне?

Он посмотрел на свою руку.

Сам. Не задумываясь. Как в училище. Как посмотрел бы любой, кому сказали «у вас на рукаве паук».

И весь зал посмотрел вместе с ним.

— Вот видите, — сказал я. — Вы не знаете. А я знаю. Он греется. В училище грелся тихо, а сейчас пищит, как комар у самого уха. Я вам это говорю второй раз, князь. Оба раза бесплатно. В третий раз возьму, как с пивовара. По ночной цене.

Секунду было тихо.

А потом кто-то засмеялся. Не хихикнул, а засмеялся по-настоящему, басом, от души. И следом за ним засмеялся ещё один, и ещё, и через мгновение смеялся уже весь угол у окон, где стояли купцы первой гильдии. Рогов. Я узнал его по смеху: так же он хохотал у себя в конторе, хлопая ладонью по столу.

Аркадий стоял с поднятой рукой и смотрел на перстень. Он медленно опустил руку. Лицо у него пошло пятнами.

— Трус, — сказал он.

Тихо. Но в зале было слышно.

— Живой, — сказал я. — У меня скоро ревизия, князь. Городу нужен свет, а не моя могила на Соборном лугу. Если вам так хочется со мной сразиться — сражайтесь с моим узлом. Он вас подождёт.

Я поклонился. Как учил отец мальчишки, ровно на вершок. И отошёл к колонне.

* * *

Смех кончился быстро. Так кончается дождь в октябре: был и нет, а лужи остались.

Купцы смеялись. А дворяне — нет.

Я видел это по их спинам. Предводитель теперь стоял ко мне боком. Два офицера у окна смотрели на меня, как на человека, который при всех снял штаны. Молодые дворяне собрались вокруг Аркадия, и оттуда, из этого кружка, доносилось одно и то же слово. Негромко. С удовольствием.

Трус.

Это слово не надо было кричать. Его можно было шептать. Оно расходилось по залу кругами, как сила от упавшей жилы. Чем ближе к Аркадию, тем гуще.

Лемке вернулся из зелёной гостиной один.

— Оболенцев уехал, — сказал он. — Сказал, что у него разболелась голова. — Лемке помолчал. — Он сказал ещё, что дворянин, отказавшийся от вызова, может быть прав. Но разговаривать с ним вице-губернатору при всех неудобно. Через неделю, может быть. Не сейчас.

Я кивнул. Я этого ждал.

— Вы были правы, Даниил Андреевич, — сказал Лемке. — Медицински правы. Громовик второй ступени убивает человека без дара за один удар сердца. Я видел такие тела. Я вскрывал. — Он снял пенсне и протёр его платком. — Но в этом зале правота стоит меньше, чем храбрость. Даже глупая. Особенно глупая.

— Знаю.

— Завтра весь город будет говорить, что вы трус. Послезавтра — что вы трус, который продаёт силу пивоварам. Через неделю забудут, почему.

— А потом приедет ревизор, — сказал я. — И будет смотреть не на меня, а на свет.

— Дай бог, — сказал Лемке. — Дай бог, чтобы он смотрел на свет.

Он надел пенсне и посмотрел на меня внимательно, как на снимок лёгких.

— Вы когда спали последний раз?

— Не помню.

— Вот это и есть ваша настоящая беда. А не громовик. Идите домой. Это врачебное предписание.

* * *

Я вышел на крыльцо. Ночь была холодная, с первым морозцем. Над площадью горели фонари, ровно, все до одного. Тоже мой свет.

В кармане у меня лежала печатка. Медная, с молнией в подкове. Я весь вечер чувствовал её через сукно, как камешек в сапоге. Мог бы достать её при всех. Показать: вот, господа, что носят в кармане люди, которые жгут мои амбары. Но тогда завтра печатки бы у меня уже не было. А полицмейстер сказал бы, что я нашёл её на дороге.

Нет. Это для ревизора. Если он будет смотреть.

У нижней ступени стояла карета с гербом. Чёрный лак, серебряная молния на дверце. Та же молния, что на печатке. Только без подковы: подкова — у компании, а молния — у рода. Кучер на козлах кутался в тулуп.

А у дверцы, без шинели, в одном мундире, стоял Аркадий. Ждал. Видно, вышел через другой ход.

Я мог повернуть обратно. Не стал.

Он смотрел, как я спускаюсь. Лицо у него было спокойное. Пятна сошли. Злости в нём тоже не осталось, и это было хуже.

— Ловко, Тальцев, — сказал он. — Про ночную цену — ловко. Купцы будут неделю пересказывать.

— Я старался.

— Знаю. — Он поправил перчатку. Перстень под ней пищал так, что у меня заныло в зубах. — Вы думаете, вы сегодня выиграли. Посмеялись надо мной при лавочниках. Отказались красиво. Ну что ж. Вы правы, на лугу вы мне неинтересны. Три секунды. Это даже не охота.

Он открыл дверцу кареты.

— Мне интересно другое. Вы так любите свой свет, Тальцев. Так им гордитесь. Я весь вечер видел, как вы на люстры смотрите. Как мать на младенца.

Он поставил ногу на подножку и обернулся.

— В день ревизии ваш город будет тёмным, — сказал он. — Весь. Обещаю.

Дверца захлопнулась. Кучер тронул. Карета покатилась по площади, мимо фонарей, и все фонари, мимо которых она проезжала, горели ровно.

Я стоял на ступенях и слушал, как затихает в темноте тонкий злой писк его перстня. Голова гудела, как щит под пиком.

Сражайтесь с моим узлом, сказал я ему. Сам предложил. При всём зале.

Он не грозил. Громовики не грозят. Они обещают.

И у его компании было всё, чтобы обещание сдержать.

Глава 11. График

Двадцать девятого октября, в девятом часу вечера, я стоял у щита и держал руку на рычаге Купеческой. До ревизии оставалось восемнадцать дней. Спал я последний раз позапрошлой ночью, часа три, сидя.

Узел жил на одной бочке. Первая так и стояла молча. Варвара сняла заклинивший оберег ещё на прошлой неделе, но включать бочку я не решался. Та же рука, что запаяла оберег у брода, трогала и её. Пока я не знал, что именно с ней сделали, поднимать на неё рычаг было всё равно что пробовать пальцем, горячий ли утюг.

Вторая бочка гудела. Не выла, как в первый день, но гудела густо, натужно, на самом краю. Как лошадь, которая тянет воз в гору и уже хрипит.

Шесть вечера — город пришёл домой. Семь — зажёг лампы. Восемь — лавки на Купеческой горят все, до последней витрины, мастерские на Кожевенной доделывают дневное, больница готовит операционную на утро. И всё это разом. Всё на одну бочку.

Без пяти девять гул поднялся ещё на волос.

Я опустил рычаг Купеческой.

За окном, внизу, погасла целая улица. Витрины, фонари, окна над лавками. Через минуту я услышал, как бочка выдохнула. Гул стал ровнее.

— Барин, — сказал от двери Ефим. — Давайте я посижу. Вы ж на ногах не стоите.

— Сам, Ефим.

— В одиннадцать подымать. Я подыму. Я тридцать лет подымал.

— Сам, — сказал я. — Иди спать.

Он постоял ещё. Потом ушёл. Я слышал, как он вздохнул за дверью, длинно, по-стариковски, как вздыхают над покойником.

Так было каждый вечер. Каждый вечер в девять я гасил Купеческую, и каждый вечер весь город видел, как она гаснет. Купцы писали губернатору. Сурков писал в думу. А бочка от этого не росла.

Это была не порча. Это был пик.

Узел похож на колодец с одним ведром. Утром воду берут понемногу, по очереди, и ведра хватает. А вечером к колодцу приходит вся улица разом. Ведро от этого больше не становится. Кто-то уходит без воды.

Значит, кому-то надо прийти утром.

* * *

Тридцатого, в десять утра, я стоял в зале городской думы.

Зал был поменьше, чем в Собрании, и без люстр: дума заседала днём, при окнах. За длинным столом сидели гласные. Человек двадцать, почти все купцы. Посередине — городской голова, Аристарх Петрович Мухин, сухой старик с бакенбардами и с колокольчиком под рукой.

Сурков сидел справа от него. Он увидел меня и улыбнулся так, как улыбаются человеку, которого уже похоронили.

Доктор Лемке сидел у стены, на стуле для приглашённых. Рогов — среди гласных, на краю, красный и мрачный, как всегда с утра.

— Господин Тальцев просил слова, — сказал голова. — По вопросу о… — Он посмотрел в бумагу. — О распорядке подачи силы. Прошу. Коротко.

Я вышел к столу. Коротко так коротко.

— Господа. Каждый вечер мой узел даёт на треть меньше силы, чем город хочет взять. Не потому что узел плохой. Потому что весь город хочет её в одно и то же время. С шести до девяти. В остальные часы силы хватает с избытком. Ночью её столько, что я продаю её пивоварне за полцены.

Рогов на краю стола хмыкнул.

— Поэтому каждый вечер в девять я гашу одну улицу, — сказал я. — Иначе погаснет весь город. Вы это видите сами. Я предлагаю этого больше не делать. Предлагаю график.

Я положил на стол лист. Голова взял его двумя пальцами, как мокрую тряпку.

— Пекарни на Мещанской месят и пекут ночью, как и сейчас, — сказал я. — Только теперь при свете, а не при сальных свечах: я даю им силу с часу ночи до шести. Мастерские на Кожевенной и мельница работают в две смены, с шести утра до пяти вечера. После пяти станки встают. Лавки на Купеческой торгуют до семи. После семи их витрины гаснут.

Сурков поднялся.

— До семи, — сказал он. — До семи! Господа, вы слышите? Нам, купечеству, торговать до семи. А после семи что? Сидеть в темноте, как мыши?

— После семи свет нужен тем, кто пришёл с завода домой, — сказал я. — Их в Ольхове тридцать тысяч. Купцов на Купеческой — триста. Вечером силу получают дома, фонари и больница. Ночью — пекарни и пивоварня. Днём — мастерские и лавки. Каждому своё время. И никого не гасят.

— Никого не гасят, — повторил Сурков. — Кроме купечества.

— Купечество я и сейчас гашу каждый вечер, Илья Кузьмич, — сказал я. — В девять. Посреди торговли, без предупреждения. По графику будете гасить сами, в семь, когда закроете лавку. Разницу чувствуете?

Кто-то из гласных хохотнул. Сурков побагровел.

— Господа, — сказал он, повернувшись к столу. — Я напомню, кто нас тут учит торговать. Молодой человек, которого выгнали из училища. Который при всём Дворянском собрании отказался от вызова. Мы будем менять порядок, заведённый в городе сто лет, по слову…

Он замолчал на полуслове. Но слово повисло в воздухе, и все его услышали.

Трус.

— По слову человека, который отвечает за свет, — сказал я. — Других пока нет. Компания Зарецких, насколько я знаю, свой узел в Ольхове не строила. Только векселя покупала.

Тишина. Голова позвонил в колокольчик, хотя никто не шумел.

Тогда поднялся Лемке.

— Позвольте мне, господин голова. Я не гласный. Я врач.

— Прошу, доктор.

— В прошлом месяце, — сказал Лемке, — у меня в операционной три раза гас свет. Дважды в девятом часу вечера. Один раз у меня на столе лежал ребёнок с открытым животом. — Он помолчал. — С тех пор как господин Тальцев дал больнице отдельную жилу, свет у меня не гас ни разу. Но по вечерам он слабеет, господа. Лампы желтеют. Мне этого достаточно, чтобы голосовать за график обеими руками. К сожалению, рук у меня в думе нет. Есть только голос. Вот он.

Он сел.

— Я тоже скажу, — прогудел Рогов со своего края. — Я по ночам и так варю. Мне от этого графика ни тепло, ни холодно. Но у меня зять — пекарь на Мещанской. Он пятнадцать лет месит при свечах и кашляет, как чахоточный. — Рогов посмотрел на Суркова. — А в девять вечера, Илья Кузьмич, у тебя всё равно никто не покупает. Мы ж соседи. Я вижу.

Купцы засмеялись. Не все. Но многие.

Голова долго смотрел на мой лист. Потом на гласных.

— Пробно, — сказал он наконец. — До ревизии. Голосуем.

Голосовали поднятием рук. Одиннадцать — за. Девять — против. Сурков поднял руку против так резко, будто хотел ударить кого-то сверху.

— Принято, — сказал голова и позвонил. — С сегодняшнего вечера. Господин Тальцев, у вас всё?

— Нет, — сказал я. — Ещё одно.

Голова вздохнул.

— Мой узел получает силу по одной жиле. Главная тройка с Камского Истока. Одна. Если на ней упадёт стоян, если её подпилят, если на ней в бурю ляжет дерево — весь город погаснет разом, на дни. Резерва нет.

— И что вы предлагаете? — спросил голова.

— Вторую жилу. Резервную. От другого источника. В семи верстах отсюда, вдоль железной дороги, идёт казённая жила Приказа, с Уральского Истока на Казань. Мимо нас. Если поставить от неё отвод до узла и переключатель, у города будет вторая жила. Не одновременно с первой, — я поднял ладонь, предупреждая вопрос, которого никто не задал, — а вместо неё. Когда первая падает. Через переключатель. Как в больнице.

— Семь вёрст стоянов, — сказал голова.

— Семь вёрст стоянов. И прошение в Приказ от думы. Одному держателю такого не дадут. Городу — может быть.

Секунду было тихо.

— Позвольте, — сказал Сурков. Он уже улыбался. — Позвольте, я правильно понял? У господина Тальцева одна жила. И та не тянет, так что приходится гасить нашу улицу. И он просит у города денег на вторую?

— Я прошу только подписать прошение. Деньги найду сам.

— Зачем вам две, — сказал Сурков, — если и одна не работает?

Тут засмеялись все. Даже те, кто голосовал за график. Рогов крякнул и отвернулся. Голова позвонил в колокольчик, но сам улыбался в бакенбарды.

— Прошение отклоняется, — сказал он. — За несвоевременностью. Вернёмся к нему после ревизии, господин Тальцев. Если вам будет к чему возвращаться.

Я поклонился и забрал свой лист.

Лемке догнал меня в коридоре.

— Вы получили больше, чем я думал, — сказал он. — График. Это хорошо.

— А резерв — нет.

— Резерв — это для людей, которые думают на год вперёд. Таких в думе нет. — Он посмотрел на меня поверх пенсне. — Вы спали?

— Сегодня посплю.

— Вы мне это говорили позавчера.

* * *

Сегодня я не поспал.

График начинался вечером, а до вечера надо было успеть всё. Обойти пекарни на Мещанской и объяснить, что с часу ночи у них будет свет. Обойти мастерские на Кожевенной. Повесить на Купеческой, на каждом фонаре, бумагу с решением думы, чтобы в семь никто не кричал, что это порча. Сходить на пристань, где артель Фрола ставила новый стоян, и самому проверить, как натянули пролёт. Вечером, к шести, вернуться к щиту.

Ефим трижды пытался что-нибудь взять на себя.

В полдень:

— Барин, давайте я на Мещанскую схожу. Меня там пекари знают.

— Сам.

В три:

— Барин, поешьте хоть. Я щи разогрел.

— Потом.

В пять, когда я вернулся с пристани серый, с трясущимися руками:

— Барин, сядьте. Хоть на час. Я у щита посижу, разбужу к семи.

— Ефим, — сказал я. — Не мешай.

Он замолчал. Посмотрел на меня как-то по-новому. Не обиженно. Скорее так, как смотрят на больного, который просит не вызывать доктора.

И ушёл к себе, в сторожку.

Мне было не до того. В голове гудело. Не от силы, а просто так, как гудит у человека, который не спал третьи сутки. Виски ныли с самого утра, ещё с думы. Я поймал себя на том, что прочитал одну и ту же строчку в записях трижды и не понял ни разу.

Ничего. В семь переключить, и можно сидеть.

* * *

В семь часов я встал к щиту.

Порядок я написал себе мелом на доске, крупно, ещё днём. Первое: опустить Купеческую. Второе: поднять Слободскую, тройку дальних рабочих слобод. Раньше вечером её не давали вовсе: слободы сидели при керосине. Именно в таком порядке. Сначала снять, потом дать. Иначе на одну бочку ляжет и то и другое разом.

Сначала снять, потом дать. Это я знал тридцать лет. Это знает любой дежурный на любой подстанции. Это мне снилось, когда я ещё спал.

Тройки на щите шли рядом, четыре рычага в ряд. Центральная, Купеческая, пристанская, Слободская. Таблички над ними отец писал от руки, тушью. Тушь за полгода выцвела. Северная, больничная, висела отдельно, на своём переключателе. А Мещанская с пекарнями сидела на центральной, через свой ключ сбоку щита.

Я взялся за рычаг Купеческой, по выцветшей табличке, и опустил его. Внизу, за окном, погасло несколько огоньков. Я не посмотрел, где именно.

Хорошо. Теперь Слободская.

Я поднял крайний рычаг. Гул в стене сразу пошёл вверх: слободы взяли силу. Тысячи окон, где раньше вечером жгли керосин.

Я сел на ящик. Закрыл глаза. На минуту.

Голова у меня гудела, и я не различал, где гудит бочка, а где — я. Дар молчал. Вернее, он что-то говорил, но через вату, как радио в соседней комнате. Я так устал, что даже не удивился, что подумал словом «радио».

Сколько я так сидел, я узнал потом, по ходикам на стене. Семь минут.

Дверь открылась тихо. Я не услышал. Услышал только шаги: шаркающие, стариковские, быстрые. Ефим прошёл мимо меня к щиту. Не сказал ни слова.

Я открыл глаза.

Ефим взялся за Купеческую. И опустил её. Ту, которую я должен был опустить семь минут назад.

Я хотел что-то сказать. Не успел. Ефим уже поднял пристанскую.

Семь минут назад я опустил пристанскую. Взялся не за тот рычаг.

Внизу, за окном, погасла Купеческая. Витрины, фонари, вся улица разом. А у реки снова зажглись огоньки пристани.

И только тогда я услышал бочку.

Она не гудела. Она выла. Тонко, с дребезгом, как в первый день, когда я приехал. А сквозь вой — тот звук, который я никогда не перепутаю ни с чем: сухое потрескивание перегретой изоляции. Пахло горячим лаком. Слабо. Пока слабо. Бочка и так третий вечер не остывала до конца, а теперь её догнало.

Оберег молчал. Он и не должен был: он рвёт связь при коротком, за миг. А такой перегруз он почует, только когда уже нечего будет беречь.

Семь минут на одной бочке висели и Купеческая, и Слободская. Всё, что я собирался развести. Ток вырос, может быть, на треть. А нагрев растёт с квадратом тока, не с током. На треть больше тока — почти вдвое больше жара. Ещё полчаса, и обмотка начала бы гореть изнутри. А первую бочку на подмену не поднимешь.

Сейчас, когда Купеческая ушла, вой медленно опускался. На тон. Ещё на тон. Бочка остывала. Не сразу. Но остывала.

Ефим отошёл от щита и посмотрел на меня.

— Я её из сторожки услышал, — сказал он. — Она так пела в ту зиму, когда батюшка ваш три ночи один у щита сидел. Я тогда тоже из сторожки прибежал.

Я молчал.

— Таблички я завтра перепишу, — сказал Ефим. — Свежей тушью. А то не видать.

Он не сказал: «Я же говорил». Не сказал: «Вы меня гнали». Не сказал ничего. Взял табурет, поставил его у щита и сел. Спиной ко мне. Лицом к рычагам.

Я должен был сказать спасибо. Я знал, что должен. Слово было у меня во рту, тяжёлое, как гайка.

— Иди спать, Ефим, — сказал я.

— Вы идите, барин, — сказал он, не оборачиваясь. — Я посижу.

Я посидел ещё. Потом встал. Ноги сами донесли меня до топчана в углу будки. Последнее, что я помню: Ефим подкручивает фитиль у лампы, чтобы свет не бил мне в глаза.

Спасибо я так и не сказал. Ни в тот вечер, ни назавтра.

* * *

Я проснулся в шестом часу утра. Проспал десять часов. Первый раз в этом мире.

Ефим сидел на том же табурете. В час ночи он повернул ключ Мещанской, и пекарни взяли силу. В шесть утра должен был опустить. Всё по моей доске, мелом. Лишь одна строчка на доске была переписана его кривым почерком: «СНАЧАЛА СНЯТЬ ПОТОМ ДАТЬ». И подчёркнута дважды.

* * *

Вечером тридцать первого октября я встал у щита снова. Ефим стоял рядом. Таблички над рычагами были свежие, чёрные, с крупными буквами.

В семь Ефим опустил Купеческую. Я поднял Слободскую.

Бочка натужно запела. Густо, тяжело. Но ровно. Без воя.

Внизу, на Купеческой, через минуту в витрине сурковской лавки зажглись свечи. Десяток, в ряд, на самом стекле. Чтобы видели.

Восемь вечера. Девять. В девять я по привычке потянулся к рычагу Купеческой и вспомнил, что она уже два часа как спит. Гасить было нечего.

Десять вечера.

Город горел весь. Я вышел на крыльцо и смотрел вниз, на Ольхов. Слободы, которые раньше вечером сидели при керосине, светились ровно. Фонари на площади. Окна больницы. Ни одна улица не мигнула. Ни одна не погасла.

Первый вечер за полгода, когда Ольхов ни разу не мигнул.

Ефим вышел следом, встал рядом и долго молчал.

— При батюшке вашем такого не было, — сказал он наконец. — Ни разу.

Я хотел ответить, но не ответил.

Потому что услышал.

Не бочку. Не жилы. Что-то другое. Гул города, весь сразу, как дыхание огромного зверя. Так далеко мой дар ещё никогда не доставал. Краем, на секунду, обрывками. Как музыка из-за реки.

И в этой музыке было что-то не так.

Сила с Истока бьётся ровно. Пульс. Удар за ударом, всегда в одном такте, как маятник. Я его слышал каждый день и перестал замечать, как перестают замечать собственное сердце.

А сейчас в городском гуле было два такта.

Один — мой, ровный, с Истока. А второй — почти такой же. Почти. Чуть медленнее. Будто два оркестра играли одну и ту же музыку, но один чуть-чуть отставал. И там, где они расходились, звук то вспухал, то проседал. Медленно. Раз в несколько секунд.

Я посмотрел на фонари на площади.

Они дышали. Чуть-чуть, почти незаметно. Ярче — тусклее. Ярче — тусклее. Раз в несколько секунд. В такт тому, как расходились два оркестра.

— Ефим, — сказал я. — Ты видишь фонари?

Он прищурился.

— Горят, барин.

— Смотри дольше.

Он смотрел. Долго. Потом перекрестился.

— Дышат, — сказал он шёпотом. — Господи, как живые.

В моём мире это называлось асинхронным ходом. Когда в одну сеть работают два источника и один выпадает из такта, напор начинает качаться, и лампы дышат. А по жилам между источниками гуляют токи, которых никто не заказывал. Если вовремя не разъединить, начинают гореть перекройщики. Как, может быть, горела первая бочка в ту апрельскую ночь.

Я бегом вернулся в будку, к бочке. Положил ладонь на кожух, закрыл глаза. Качало и здесь, но слабо, издалека. Бьёт не у меня. Где-то за слободами, за краем, куда я не дослышу.

Я достал отцовские часы и стал считать. Ярче — тусклее. Раз в четыре секунды. Ровно, как метроном.

Разъединять мне было нечего. Я не знал, где он, этот второй. Опусти я хоть все рычаги, он бы остался там, где был.

В виске кольнуло, как гвоздём. Голова тут же выставила счёт за то, что я дотянулся.

Отец писал в Приказ: «Сила приходит в такт с нашей. Подаёт тот, кто умеет».

Раньше этот кто-то умел. Попадал в такт так точно, что его не слышал никто. Даже я.

А сегодня, в первый ровный вечер по графику, слободы взяли силу, которую раньше вечером не брал никто. Часть её, видно, легла и на него. Вчера я этого не услышал: вчера я спал.

Где-то в Ольхове был ещё один источник. Не мой. Не Истока.

И сегодня он сбился с такта.

Глава 12. Чужой пульс

Первого ноября, в десятом часу вечера, я стоял на крыльце узла с отцовскими часами в руке и считал, как дышат фонари. До ревизии оставалось пятнадцать дней.

Вчера было раз в четыре секунды. Сегодня — раз в три.

Ярче — тусклее. Ярче — тусклее. Тот, второй, отставал всё сильнее. И бочка у меня за спиной отвечала на каждое его отставание: коротким глухим толчком, будто кто-то бил кулаком в дверь.

Ещё неделя такого, и толчок станет ударом. А первую бочку на подмену не поднимешь.

— Ефим, — сказал я. — Одевайся. Пойдём искать.

— Кого, барин?

— Того, кто не попадает в такт.

* * *

У щита я оставил Фрола. Он сидел на Ефимовом табурете, огромный, в тулупе, и смотрел на рычаги, как на чужую собаку: и не трогает, и глаз не сводит.

— Ничего не трогай, — сказал я. — Купеческая уже внизу. Если бочка завоет, вот так, тонко, с дребезгом, — опусти Слободскую. Крайний рычаг. Табличка новая, не перепутаешь. Больше ничего.

— А если не завоет?

— Тогда сиди.

— Сидеть я умею, — сказал Фрол. — На каторге научили.

Я вышел и только у ворот понял, что сделал. Оставил узел на человека, которого знал пять дней. Отцу бы такое и в голову не пришло. Мне вчера тоже.

Искра выскочила следом и побежала впереди, мелко, по-кошачьи, задрав хвост.

* * *

Шли мы вдоль Слободской.

Это было просто. Проще, чем я думал. Я шёл под жилой и слушал, как она дышит. Возле узла — слабо, издалека. На краю слобод — сильнее. Качание шло по жиле, как волна по верёвке: чем ближе к руке, которая её трясёт, тем выше.

Значит, рука была дальше. За слободами.

Искра то убегала вперёд, то возвращалась, садилась у моих ног и смотрела вверх, на жилу, и шерсть у неё потрескивала. Утечки она чуяла, как собака дичь. А здесь, видно, утекало много.

Крайний стоян Слободской торчал у оврага, за последней избой. Дальше начиналось поле, чёрное, с первым снегом по межам.

Жила кончалась. А качание — нет.

Я прислушался. Оно шло дальше. Через поле, на восток. Тонкой ниткой.

Искра сидела у последнего стояна и смотрела не на жилу, а мимо, в поле. Потом встала и пошла туда. Шагов через двадцать обернулась. Ждала.

Мы пошли за ней.

В поле, в темноте, стояли стояны. Старые, кривые, через одного без подкосов. Я их и не заметил бы, если бы не Искра: она бежала от одного к другому, как по кочкам.

— Это солеварни, барин, — сказал Ефим. — Казённая копь. Её ещё при деде вашем закрыли, соль кончилась. Жилы с неё сняли.

— Не все, — сказал я.

Я посветил фонарём вверх. На изоляторах висела медь. Тёмная, в копоти, как старая. Но там, где копоть стёрло ветром, медь блестела. Новая. Тянутая. Двух лет не висит.

И она была живая. Я её слышал. Не мёртвая, как думали все в Ольхове, а живая, под напором, с тем самым отстающим пульсом.

Ефим перекрестился.

* * *

До шахты было четыре версты.

Шли долго. Под ногами хрустела мёрзлая трава. Ефим пыхтел, отставал и не жаловался. Я слушал жилу. Чем дальше, тем гуще. Через три версты у меня заныло в висках, а потом и в зубах.

А потом я услышал другое.

Не жилу. Землю.

Под полем, глубоко, что-то гудело. Огромное, ровное, как гудит в трубах большая вода. Я такого не слышал ни разу. Ни здесь, ни там. Будто под ногами лежал мой Камский Исток, только меньше и ближе.

Скважина.

Солеварни бурят глубоко. Ищут рассол. А нашли, видно, не только рассол.

Шахта стояла на пригорке. Деревянный копёр над стволом, чёрный против неба. Сарай, длинный, кирпичный, с узкими окнами. В двух окнах горел свет. Ровный, яркий, полным накалом.

Свет от собственной силы. Посреди поля, где на десять вёрст ни одной жилы, о которой знает узел.

Забор был новый, высокий, из тёса. Ворота заперты. Но в одном месте, у оврага, доски разошлись, и туда вела тропинка. Вытоптанная. Кто-то здесь ходил часто.

— Ефим, — сказал я тихо. — Здесь стой. У дыры. Если кто пойдёт — свисти. Если меня через час не будет — уходи домой. Не по дороге. Полем.

— Барин…

— Это не обсуждается.

Он посмотрел на меня. На сарай. Снова на меня.

— Батюшка ваш тоже так говорил, — сказал он. — Это не обсуждается.

Я пролез в дыру. Искра проскочила раньше меня.

* * *

Дверь сарая была не заперта. Из щели шёл тёплый воздух и запах: машинное масло, горячая медь, озон.

Внутри было светло и шумно.

Посреди сарая, над стволом, стояла медная колонна в два человеческих роста. Ствол скважины. Из неё шла сила. Я её видел даже без дара: воздух над колонной дрожал, как над печью. От колонны тянулись толстые медные шины к огромной бочке, в три раза больше моей. Перекройщик. Понижал напор скважины до городского.

А у бочки, на стене, висел щит. Не наш, деревенский, с костяными ручками. Хороший щит, новый, с медной табличкой.

И на табличке — молния в подкове.

Я сунул руку в карман и сжал печатку. Тот же знак. Тот же рисунок, только больше.

А посреди щита, на самом видном месте, висела вещь, от которой у меня перехватило дыхание.

Три лампы. Матовые шары на медной планке, рядом, в ряд, и на планке — та же молния. Под ними — циферблат со стрелкой. А под циферблатом — колесо. Большое, как штурвал, с деревянными ручками.

Одной стороной лампы сидели на шинах скважины. Другой — на тонкой отдельной жиле, которая уходила в поле, рядом с медной, до самого города. Лампы сравнивали два такта: здешний и городской.

Лампы гасли и вспыхивали. Медленно. Все три разом. Тёмные — светлые. Тёмные — светлые. Раз в три секунды.

Я знал, что это. Я видел такие в музее, в своём мире. На старой станции, где когда-то вручную включали генераторы на сеть.

Синхроскоп. Ламповый.

Только у машины такт держится сам: сцепилась с сетью — и идёт, её сеть ведёт. А у Истока такой сцепки нет. Его ведут руками, всё время, как коня без узды. Чуть зазевался — и он уже не в ногу.

Пока оба конца идут в такт, лампы тёмные. Как только разошлись — вспыхивают. Сидишь у колеса, крутишь, ловишь, чтобы лампы погасли и не загорались. Тогда твоя сила идёт с чужой в ногу. Тогда тебя никто не слышит.

Отец написал: «Подаёт тот, кто умеет».

Здесь умели.

У колеса, спиной ко мне, стоял человек. Без шапки, в одной рубахе, мокрой на спине. Он крутил штурвал то в одну сторону, то в другую, и смотрел на лампы, и ругался вполголоса, зло и безнадёжно.

Лампы вспыхивали.

Он обернулся на скрип двери. Молодой. Серые глаза. Усталые. Виноватые.

Прохор.

* * *

Он не побежал. Не закричал. Посмотрел на меня, потом на Искру у моих ног, потом снова на лампы. Руки со штурвала не снял.

— Даниил Андреевич, — сказал он. — Фонарь ваш с поля видно. С полчаса уж. Не подходите. Я его упускаю.

— Вижу, — сказал я.

— Со вчерашнего вечера. Вы что-то сделали в городе. Нагрузка вечером другая стала. Слободы взяли. Я не успеваю. Мне одному его не удержать, а сменщик запил.

— Я сделал график.

Он коротко засмеялся. Нехорошо, сквозь зубы.

— График. А у меня тут три лампы и колесо. И ещё Василий Семёнович говорит: держи, Прохор, или голову сниму.

Я подошёл ближе. Встал рядом. Смотрел, как он крутит. Он крутил неправильно: поздно и сильно. Лампы гасли на миг и тут же вспыхивали снова, ещё ярче.

— Меньше, — сказал я. — И раньше. Не жди, пока загорятся. Лови, когда только начинают светлеть.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшего. Но сделал. Меньше и раньше.

Лампы потускнели. Ещё. Ещё. Погасли и не загорелись.

Мы стояли рядом и смотрели на три тёмных шара. Секунда. Пять. Десять. Темно.

Прохор выдохнул.

— Откуда вы знаете? — спросил он шёпотом. — Этого никто не знает. Мастер из компании, и тот на глаз крутит.

— Я много чего знаю, Прохор, — сказал я. — Например, что восемнадцатого апреля ты им фонарём светил. С пригорка. Три раза.

Он побелел.

* * *

Говорил он долго. Я не перебивал.

Скважину нашли три года назад. Бурили на рассол для компании, на старой казённой копи, которую Зарецкие взяли в аренду. Пробили глубже, чем надо, и ударило. Не вода — сила. Своя, дармовая, из-под земли. Её по закону надо было объявить Приказу и сдать в казну. Все Истоки — казённые.

Не объявили.

Протянули медь по старым стоянам до слобод. Повесили перемычки на городские жилы. Пять мест. И стали подавать свою силу в наши жилы, вместе с нашей, в такт. Тем, кто платил компании, а не узлу. По бумагам их от узла отписали, будто они без света сидят. А сила в жиле общая: наша да ихняя вперемешку. Сурков платил. Ещё человек тридцать. Купцы, мастерские, салотопня за рекой.

— Днём скважину наполовину сажали, — сказал Прохор. — Тогда эти тридцать с ваших жил брали. Даром. А вечером и ночью — наоборот, мы подавали. Сверх того, что ваш узел давал.

Пять подсосов. Те самые, что я неделю назад слышал как тягу на городских тройках. Я думал, через них воруют. Через них и воровали. А в часы пика — подмешивали.

Подмешанная сила шла в такт. Почти. Когда Прохор ловил — почти в такт. Когда упускал — у меня на узле выла бочка. Как в первый день, когда я приехал. Не только от плохого контакта и перекоса. Ещё и от этого.

Узел, который не держит город. Узел, на котором вечно что-то горит. Проклятый узел. Его так и звали в Ольхове.

А чтобы через Приказ его забрать — всего и нужно было, чтобы он не держал.

— А восемнадцатое? — сказал я.

Прохор долго молчал.

— Заречная у них была самая дойная, — сказал он наконец. — Салотопня за рекой. Ночью работает. Перемычку на заречную повесили у брода, на городском берегу. От старого стояна. А на брод мастер из компании повесил свой оберег, запаянный. Чтобы при их подаче не выгорал.

Жучок. Я это уже знал. Но слышать было другое.

— А я на узле при отце был ихним человеком, — сказал Прохор. — Когда заречную отключали, я им знак давал. Фонарём, с пригорка. Чтобы они на неё не подавали. Чтобы никто не убился. Так договорились. — Он сглотнул. — В ту ночь подача на заречную у них и так стояла снятая: салотопня с полуночи встала. Ефим опустил заречную. Ваш батюшка с ним пошёл к броду. Я дал знак. Три раза, как всегда.

Он замолчал.

— И? — сказал я.

— А через час салотопня снова пошла. И они дали подачу.

Голос у него сорвался.

— Знали. Знак мой видели, записали. И дали всё равно. Рычаг вон. — Он показал на большой рычаг сбоку щита, с той же медной молнией на ручке. — Мне потом сказали: салотопня ждать не могла. Подумали, наверное: старик Тальцев сам ночью на жилу не полезет. Монтёра пошлёт. Утром.

А отец полез сам.

Сила со скважины пошла по заречной назад. Через перемычку у брода, через запаянный оберег, за реку, к обрыву, на мокрую траву. И в руки отцу.

Обратная тяга.

Вот она. Никакой порчи. Никакого сглаза. Никакой мести мёртвых. Чужой источник, который не отключили, потому что за ночь он приносил рубля три.

— А первая бочка? — спросил я.

— В ту же минуту завыла. — Прохор смотрел в пол. — Он с проводом вместе лёг на мокрую траву. Замкнуло на землю, а оберег у брода запаян, не рвёт. Вот скважину тут и тряхнуло, сменщик такт упустил. И по городским перемычкам к вам на узел пошло вразнобой. Бочка как резаная. А оберег на ней не рвал. Его мастер тоже… это. Чтобы при наших качаниях не выбивало.

— И ты её выключил.

— Рычагом. Под силой. Оберег заклинило. — Он поднял на меня глаза. — Я бы и всё остальное… Да было уже поздно. От брода уже бежали.

Тишина. Только колонна гудела, и три лампы на щите оставались тёмными.

— Почему ты ко мне в первый же день не пришёл? — спросил я.

— А кто бы мне поверил, Даниил Андреевич? Слово монтёра против князя. Да меня бы в ту же ночь в Каму. — Он полез за пазуху. — Только я писал. Всё. Тут журнал ведут, подачу по часам записывают. Апрельское сменщик записал. А я, как сюда перешёл, прочёл и приписал, что знаю. Мелко. Между строк.

Он протянул мне тетрадь. Толстую, в клеёнчатом переплёте, затёртую.

Я открыл на закладке.

Восемнадцатое апреля. Почерк ровный, писарский. «Час сорок. Знак с узла: заречная снята». Ниже: «Два сорок. Подача по заречной дана». А ещё ниже — другой рукой, корявой, мелкой, Прохоровой: «Знак был. Дали по распоряжению В. С.».

В. С.

Василий Семёнович. Крюков.

* * *

Я закрыл журнал.

— Прохор, — сказал я. — Сейчас я сниму подачу. Совсем.

— Нельзя, — сказал он быстро. — Тут Сурков на ней, и салотопня…

— Сурков переживёт. Мой узел ночью город и один вытянет. А вот если ты ещё раз упустишь такт на вечернем пике, у меня сгорит последняя бочка. И в Ольхове будет темно. Как раз то, что им нужно.

Я подошёл к щиту. Положил руку на большой рычаг с медной молнией.

Это был не разъединитель. Это я проверил первым делом: рычаг, а не нож. С гасительной камерой, с пружиной. Его можно было рвать под силой. Его для того и ставили.

Я опустил его.

Глухо щёлкнуло. Колонна над стволом не замолчала: скважина гудела, как гудела. Но шины от бочки к жиле перестали петь. Медь на старых стоянах уходила в поле мёртвая.

Я закрыл глаза и прислушался. Далеко, на самом краю, там, где за четыре версты остался город, второй пульс оборвался. Остался один. Мой. Ровный, с Истока.

Где-то там, в Ольхове, фонари перестали дышать.

В виске кольнуло так, что я схватился за щит. Потемнело в глазах. Я постоял, пока не прошло. Ничего. Это цена. Я её знал.

— Рычаг не поднимать, — сказал я. — Скажешь, что я тебя оттолкнул и опустил сам. Это почти правда.

— Они его поднимут, — сказал Прохор. — Утром приедут и поднимут.

— Пусть. До вечера город проживёт и без них. А к вечеру я буду знать, что делать.

Я не знал, что буду делать к вечеру. Но журнал был у меня.

* * *

Ефим ждал у дыры в заборе. Замёрзший, синий. Увидел меня и сразу шагнул навстречу.

— Барин! На вас лица нет!

— Ничего. Держи.

Я сунул ему журнал за пазуху. Под тулуп, к самой рубахе.

— Неси домой. Полем, не по дороге. Спрячь туда, куда сам ничего не прячешь. Никому не отдавай. Даже мне, если я буду не один.

— Барин, а вы?

— Я следом. Мне надо, чтобы ты ушёл раньше.

Он посмотрел на меня. На журнал у себя на груди. Перекрестился и пошёл. Медленно, по-стариковски, через овраг, в поле, в темноту. Искра побежала за ним. Остановилась, оглянулась на меня. И побежала дальше.

Я отдал самое важное, что у меня было, в чужие руки. И отправил их одних в ночь, через поле.

Надо было, наверное, что-то почувствовать по этому поводу. Я ничего не почувствовал. Только висок.

Я пошёл к воротам. Ворота теперь были открыты.

За воротами, на дороге, стояла пролётка. Двое городовых с фонарями. И третий человек, в шинели, в башлыке, грузный, неподвижный.

Он смотрел на меня сверху вниз. Неторопливо. Так же, как в первый раз.

— Тальцев, — сказал полицмейстер Буслаев. — А я ведь вас предупреждал. Один раз. По-хорошему.

Сзади, от сарая, скрипнула дверь. Я обернулся. В дверях стоял Прохор. Он не смотрел на меня.

Значит, сменщик не запил. Сменщик ездил в город.

— Даниил Андреевич Тальцев, — сказал Буслаев. — Вы арестованы. За самоуправство, за проникновение на землю Зарецкой жильной компании. — Он глянул поверх моего плеча, на сарай. — И, как я понимаю, за порчу её имущества. Узел ваш на время следствия опечатан.

— А скважину вы видите, господин полицмейстер? — спросил я. — Незаявленный Исток. В двадцати шагах. Это казённое дело.

— Соляную копь вижу, — сказал Буслаев. — Арендованную. По закону.

Один из городовых взял меня за локоть. Хватка была крепкая. Тело у меня было мальчишеское, лёгкое.

Как в тот первый день, в зале училища.

— Узел опечатан, — повторил я. — А кто у щита?

— У щита, — сказал Буслаев, — теперь будет тот, кого назначит компания. На время следствия. Вы же сами, сударь, говорили: городу нужен свет.

Он кивнул городовым. Меня повели к пролётке.

Я шёл и считал. Пятнадцать дней до ревизии. Узел в руках компании. Рычаг на шахте поднимут утром. А в Ольхове у щита, у моей единственной бочки, сидел Фрол, который умел только сидеть.

Журнал шёл по полю у Ефима за пазухой.

Это было всё, что у меня осталось.

Глава 13. Сосед по камере

Второго ноября, утром, я сидел на нарах в арестной камере при второй полицейской части Ольхова. До ревизии оставалось четырнадцать дней. Узел был опечатан, журнал лежал неизвестно где, а я — вот здесь.

Камера была на двоих. Четыре шага в длину, три в ширину. Под потолком — окошко с решёткой, в окошке — кусок серого неба. На стене, в железной сетке, лампа. Тусклая. Сорок шагов от неё до щита части, я слышал. Контакт в щите грелся.

Поправить я его не мог. Впервые за две недели я ничего не мог поправить.

Сосед сидел на других нарах, напротив, и смотрел на меня поверх очков.

Его привели через час после меня, перед самым рассветом. Немолодой, лет шестидесяти, сухой, в хорошем, но мятом сюртуке, без шапки и без ремня. Объяснил городовому, что его ограбили на тракте, отняли бумажник с паспортом, а в части ему не поверили, что он тот, кем назвался. Городовой буркнул: «Разберутся». И запер.

С тех пор сосед молчал. Я тоже.

— Вы так и будете смотреть на лампу, молодой человек? — сказал он наконец.

— Она греется, — сказал я.

— Лампы для того и существуют.

— Не лампа. Щит в конце коридора. Там контакт плохой. Через месяц сгорит.

Сосед снял очки, протёр их полой сюртука и надел снова.

— Через месяц, — повторил он. — Отчего же не через неделю? Или не через год?

— По звуку.

— По звуку, — сказал он тем голосом, каким говорят «ну-ну». — Николай Карпович. По почтовой части. Был. Пока не ограбили.

— Тальцев. Даниил Андреевич. По жильной части. Был. Пока не арестовали.

Он хмыкнул. Кажется, ему понравилось.

* * *

Скучно в камере становится к полудню. До полудня думаешь. После полудня думать уже нечего, а время идёт так медленно, будто его кто-то держит за хвост.

Около двух часов Николай Карпович спросил:

— За что же вас, Даниил Андреевич? Если не секрет. Вы не похожи на конокрада.

— За самоуправство. Проник на землю компании и испортил её имущество.

— И испортили?

— Опустил рычаг.

— Один рычаг?

— Один.

— Дорогой, видно, был рычаг.

— Очень, — сказал я.

Он подождал. Я молчал. Он не выдержал первым.

— Ну, раз уж нам с вами тут сидеть, — сказал он, — так рассказывайте. Я человек казённый, всю жизнь читаю чужие доносы. Хоть один раз послушаю живую историю.

Я не собирался ему ничего рассказывать. Я собирался сидеть и думать, как отсюда выбраться. Но думать было не о чем: выход из камеры был один, и ключ от него был у Буслаева.

А рассказывать — это всё-таки дело. Хоть какое-то.

* * *

Я начал с узла. С того, что Ольховский узел не проклятый, а просто старый. Что жилы — это медь на стоянах, и сила по ним течёт, как вода по трубам. Только вода трубу не греет, а сила медь греет.

— Это все знают, — сказал Николай Карпович. — Это в училище Жил на первом курсе читают.

— На первом курсе читают, что так завещали Первые мастера, — сказал я. — А почему — не читают.

— А вы знаете, почему?

— Знаю.

— Откуда?

Я помолчал.

— По звуку, — сказал я.

Он фыркнул. Но слушал.

— Ну так скажите, — сказал он. — Почему напор на дальних жилах поднимают? Чем выше напор, тем дальше идёт. Это я и сам знаю.

— Правильно говорят. Только не потому, что завещали. Сила греет медь. И греет не просто по току, а по квадрату тока. Вдвое больше ток — вчетверо больше жар.

— И что?

— А то, что одну и ту же силу можно гнать двумя способами. Низким напором и большим током. Или высоким напором и малым. Поднимите напор вдвое — ток при той же силе упадёт вдвое. А жар в меди — вчетверо меньше. Вот и всё завещание. Гоните далеко на высоком напоре, чтобы медь по дороге не съела половину. А у города бочка опускает напор обратно, чтобы лампы не сгорели.

Николай Карпович подумал.

— Тогда отчего ж не поднять напор ещё вдесятеро?

— Изоляторы. Чем выше напор, тем охотнее сила уходит с меди в землю. Через грязь, через трещины, через сырое дерево. Всё имеет цену.

— Всё имеет цену, — повторил он, будто записал.

Я рассказал про перекос, про бочку, которая выла в первый день. Про больницу, где у Лемке на столе гас свет. Про график, который приняли одиннадцатью голосами против девяти. Тут Николай Карпович оживился.

— Позвольте, — сказал он. — Вы хотите сказать, что Ольхов полгода сидел в темноте не потому, что узел плохой, а потому, что все включали лампы в одно время?

— И поэтому тоже.

— И вам для этого понадобилась дума?

— А кто ещё скажет купцу, что он закрывает лавку в семь?

Николай Карпович засмеялся. Сухо, коротко, будто кашлянул.

— Купцу никто не скажет, — согласился он. — Вам, видимо, тоже за это досталось.

— Досталось, — сказал я. — Но не за это.

* * *

Про шахту я рассказывать не хотел. Это было то, что надо было сказать не соседу по камере, а ревизору. Человеку из Приказа, у которого есть право открыть ворота копи и посмотреть, что там гудит.

Но ревизор приедет через две недели. А я, может быть, через две недели буду сидеть здесь же.

И потом, сосед спорил.

Он спорил не глупо, а как человек, который много читал и мало верит. Задавал вопросы, на которые у меня были ответы. И мне, видно, надо было наконец сказать это вслух. Целиком. Хоть кому-нибудь.

И ещё я посчитал. Если сосед от компании, то компания и так знает, что я знаю: рычаг на шахте опускал я. Нового он им не донесёт. Кроме одного — где журнал. Вот этого я и не скажу.

Я начал с отца.

— Отец погиб на мёртвой жиле, — сказал я. — На отключённой. Рычаг на узле опустили, смотритель жилу ладонью пощупал — холодная. А через час отец за неё взялся, и его убило.

— Значит, плохо опустили, — сказал Николай Карпович. — Или смотритель врёт.

— Опустили хорошо. И смотритель не врёт. Жилу можно отключить с одного конца. А второй конец у неё — где?

— Где-нибудь у потребителя.

— А если к этому концу кто-то подцепил свою силу? Не нашу. Чужую.

— Тогда… — Он нахмурился. — Тогда по ней пойдёт чужая.

— Назад. От потребителя к узлу. Туда, где её никто не ждёт. На мёртвую жилу. На человека. В моём ремесле это называют обратной тягой.

— Но ведь оберег…

— Оберег на той жиле был запаян. Чтобы не рвал.

Николай Карпович долго молчал. Очки он держал в руке.

— Это уже не порча, — сказал он наконец. — Это умысел.

— Это деньги, — сказал я. — Умысла там было рубля на три за ночь.

А дальше я рассказал всё. Про отцовское письмо в Приказ: «сила приходит в такт с нашей». Про то, как вечером тридцать первого фонари задышали. Про поле, старые стояны и новую медь. Про скважину. Про три лампы и колесо.

— Постойте, — сказал Николай Карпович. Очки так и остались у него в руке, забытые. — Постойте. Вы говорите, что под Ольховом есть Исток. Незаявленный.

— Есть.

— Это казённое преступление, молодой человек. Все Истоки принадлежат казне. За сокрытие Истока — каторга.

— Я знаю.

— И компания князя Зарецкого гонит его силу в городские жилы.

— В такт с казённой. Чтобы никто не слышал.

— А вы слышите.

— Я слухач.

— Пустой дар, — сказал Николай Карпович, — как пишут в аттестатах.

— Как пишут в аттестатах, — согласился я.

Он долго молчал. Потом надел очки.

— Красивая история, — сказал он. — Очень красивая. Только вот что, Даниил Андреевич. Я тридцать лет читаю доносы. Каждый второй — красивая история. Злой князь, тайный умысел, погибший отец. А доказательств — нет. Доказательства где?

— Есть журнал.

— Какой журнал?

— Шахтный. Кто, когда, сколько подавал. И кто велел подать в ту ночь, когда погиб отец.

— И где он?

Я посмотрел на него. На его очки. На мятый хороший сюртук. На руки без колец, с чернильным пятном на среднем пальце. Человек казённый. Ограбленный. Которого посадили в камеру ко мне через час после меня, хотя камер в части четыре: я слышал ночью, как гремят четыре замка.

— В надёжном месте, — сказал я.

Николай Карпович посмотрел на меня поверх очков. Долго. Потом медленно кивнул. И в первый раз за день мне показалось, что он не спорит, а соглашается.

— Правильно, — сказал он. — Совершенно правильно. Никогда не говорите этого незнакомым людям в камере.

* * *

Вечером я снова смотрел на лампу.

Тусклую, в железной сетке. Пять часов. Шесть. Город за стеной приходил домой, зажигал свет. Где-то там, на пригорке, у щита сидел человек компании. Я не знал, что он делает с моей бочкой. И не мог узнать.

В семь лампа мигнула. Купеческая, подумал я. Значит, график держат.

А в половине восьмого она задышала.

Ярче — тусклее. Ярче — тусклее.

Я вытащил из кармана отцовские часы. Их у меня не отобрали: Буслаев, видно, решил, что арестанту тоже нужно знать время. Я считал.

Раз в шесть секунд. Медленнее, чем позавчера. Кто-то у колеса крутил аккуратнее Прохора. Но всё равно не попадал.

Подняли рычаг. Конечно, подняли. Утром, как и сказал Прохор.

— Николай Карпович, — сказал я. — Смотрите на лампу.

— Я на неё весь день смотрю. Скучнейшая лампа.

— Смотрите дольше. Секунд двадцать.

Он вздохнул, но посмотрел.

Секунд через пятнадцать он перестал вздыхать. Через двадцать подался вперёд и уже не отводил глаз.

— Дышит, — сказал он тихо.

— Дышит.

— Как вы и говорили.

— Как я и говорил.

Он больше ничего не сказал. Весь вечер. Сидел и смотрел на лампу, и губы у него шевелились: считал.

А я сидел и думал, что бочка у меня на узле сейчас глухо толкается на каждом этом вдохе. И что у щита сидит человек, который не знает, что такое синхронизация. И что если он перепутает рычаги, как я перепутал на днях, рядом не будет Ефима.

Сделать я ничего не мог. Совсем ничего.

Это было хуже, чем всё, что со мной случилось в этом мире. Хуже обледенелой подстанции, после которой я сюда попал. Там я хотя бы держал в руке ключ.

* * *

Третьего ноября, к полудню, за мной пришли.

— Тальцев! На выход! — Надзиратель гремел ключами в замке. — Внесён залог.

Я встал. Ноги затекли.

Николай Карпович не встал. Он сидел на своих нарах и смотрел на меня поверх очков, как смотрел весь вчерашний день.

В коридоре, у стола дежурного, стояли двое. Доктор Лемке в пальто и в пенсне. И Варвара Сомова, в своём тёмном рабочем платье, без фартука, с непокрытой головой, хотя на улице шёл мокрый снег.

— Даниил Андреевич, — сказал Лемке. — Как вы себя чувствуете?

— Как узник, — сказал я. — Кто внёс залог?

— Мы.

— Сколько?

Лемке помялся.

— Пятьсот рублей. Господин Буслаев оценил вашу свободу дороже, чем я свою. Я дал триста. У меня больше не было. Двести внесла Варвара Николаевна.

Я посмотрел на Варвару. Двести рублей. Мастерица оберегов, которая чинит чужое за копейки и живёт в двух комнатах над мастерской.

— Откуда у вас двести рублей? — спросил я.

— Не ваше дело, — сказала она.

— Варвара Николаевна заложила инструмент, — сказал Лемке.

Варвара посмотрела на него так, что он закашлялся.

— Какой инструмент? — сказал я.

— Отцовский, — сказала она, уже не глядя на нас. — Чеканы, резцы. Читальное стекло. Весь набор, в ларце. У ростовщика Пелагеина на Троицкой. Три месяца выкупать.

Я стоял и не знал, что сказать. Отцовские чеканы. Ими она читала обереги, ими нашла латку на жучке. Без них она не мастерица. Без них она — просто девушка, у которой ничего нет.

Она заложила их за меня.

— Зачем? — сказал я. Это было глупо, но ничего другого у меня не нашлось.

— Затем, — сказала Варвара, — что без вас вчера на узле сидел какой-то болван из компании, а ваша бочка выла так, что на Троицкой было слышно. А мне обереги вешать некуда. Не смотрите так. Я не вам. Я узлу.

— Вы врёте, — сказал я.

— Вру, — согласилась она. — Пойдёмте отсюда. Тут пахнет.

* * *

Я вышел на улицу. Мокрый снег, серое небо, лужи. Ольхов.

Свобода оказалась мокрой и холодной. И очень тяжёлой.

Пятьсот рублей. Триста — от доктора, который мне ничего не должен. Двести — от девушки, которая отдала за меня единственное, что у неё было своего. Я стоял на крыльце части и чувствовал себя так, будто меня ограбили. Хотя ограбили как раз их.

Тридцать лет я никого ни о чём не просил. Сам ставил опоры, сам тянул провод, сам отвечал за своих. Когда умерла жена, я не взял ни одного дня. Когда дочь звонила, говорил, что занят. Помощь — это то, что даёшь ты. А не то, что дают тебе.

А теперь двое людей вытащили меня из камеры. И я ничего не мог им вернуть. Ни денег. Ни инструмента. Ни даже нормального «спасибо»: оно опять застряло где-то в горле, как гайка.

— Даниил Андреевич, — сказал Лемке негромко. — У вас такое лицо, как будто вас приговорили, а не выпустили.

— Мне было бы легче, если бы приговорили.

— Я знаю, — сказал Лемке. — Я врач. Таких, как вы, я видел. Вы из тех, кто лучше умрёт, чем позволит себя перевязать. — Он поправил пенсне. — Привыкайте. Вы один в этом городе не вытянете. Это не моё мнение. Это ваш диагноз.

Варвара стояла рядом и смотрела в сторону, на мокрые крыши.

— Спасибо, — сказал я.

Слово вышло хриплое, неуклюжее. Но вышло. Гайка сдвинулась.

— Гут, — сказал Лемке. — Первая перевязка — самая трудная.

Варвара дёрнула плечом.

— Выкупите — тогда скажете, — сказала она. — С процентами.

— Выкуплю.

— Посмотрим.

* * *

На узел я пришёл через час. Печати на воротах не было.

— Мухин подписал, — объяснил по дороге Лемке. — Вчера вечером. После того как человек компании у вас на щите опустил не тот рычаг и на сорок минут оставил без света больницу. У меня на столе был грыжевой больной. Я пошёл к голове сам, в халате. — Он помолчал. — Очень выразительный был разговор. Городской голова решил, что пусть лучше узлом управляет Тальцев, когда выйдет под залог, чем болван с печатью компании. Потому мы и спешили с деньгами.

Ефим ждал у ворот. Увидел меня, перекрестился, хотел что-то сказать и не сказал. Только подошёл и молча, неловко, как медведь, обнял.

— Журнал? — спросил я ему в ухо.

— У батюшки вашего, — сказал он шёпотом. — На кладбище. Под плитой. Куда я сам ничего не прячу.

Я кивнул.

Фрол сидел в будке, у щита, на Ефимовом табурете. Его, оказывается, выгнали вчера утром, а он вернулся вечером, когда человек компании сбежал после больницы. И просидел у щита всю ночь. Ничего не трогал. Только когда бочка завыла, опустил Слободскую. Крайний рычаг. Табличка новая, не перепутаешь.

— Сидел, — сказал Фрол. — Как велено.

Бочка гудела ровно. Пока ровно. До вечера.

* * *

Вечером, в девятом часу, я вернулся в часть.

Не по своей воле: под залогом полагалось каждый день являться и расписываться в книге. Дежурный подвинул мне книгу, не глядя. Я расписался.

Дверь камеры в конце коридора была открыта. Николай Карпович стоял в коридоре, уже в пальто, уже с бумажником, уже с паспортом. Ему, видно, наконец поверили, что он тот, кем назвался.

Он увидел меня и подошёл.

— Даниил Андреевич. Очень рад, что вас выпустили. Мне вас недоставало. Скучнейшая лампа без вас.

— Она и сейчас дышит, — сказал я.

— Я заметил. — Он помолчал. Потом протянул руку. Рукопожатие у него было сухое и неожиданно крепкое. — Я уезжаю сегодня. Дела.

— Почтовые?

— Почтовые. — Он посмотрел на меня поверх очков, и в глазах у него было что-то, чего вчера не было. Не насмешка. Интерес. Такой, с каким смотрят на прибор, который неожиданно показал правду. — Вы мне рассказали очень интересную историю, Даниил Андреевич. Самую интересную за тридцать лет. Я её запомню.

Он надел шапку и пошёл к выходу. У двери остановился и обернулся.

— Посмотрим, как вы справитесь, господин Тальцев, — сказал он.

И вышел.

Я стоял в коридоре полицейской части и смотрел на закрывшуюся дверь. Почтовый чиновник. Ограбленный на тракте. Посаженный в мою камеру, хотя камер в части четыре. Который тридцать лет читает чужие доносы.

Который весь вечер считал, как дышит лампа.

Над дверью висела ещё одна лампа, такая же тусклая. Она дышала. Раз в шесть секунд.

Глава 14. Гололёд идёт

Четвёртого ноября, с рассветом, я пошёл смотреть единственную жилу, на которой висел весь Ольхов. До ревизии оставалось двенадцать дней. Один я не пошёл.

За мной тянулась артель Фрола. Пятеро мужиков с верёвками, кольями и топорами, сам Фрол и в хвосте, с фонарём, хотя уже рассвело, Ефим. Фонарь он взял по привычке. Сказал: «Мало ли, барин. Под землю, может, полезем».

Под землю мы не собирались. Мы собирались посмотреть на главную тройку. Целиком, от узла до Камы.

За две недели я перебрал на узле всё, до чего дотянулся. Двор, бочку, шины, скрутки, обереги на тройках. А главная тройка шла с Камского Истока, с того берега, двенадцать вёрст. Её я видел только у ворот. Остальное было для меня белым пятном. А по этому пятну в узел приходила вся сила, которой жил Ольхов. Одна жила. Без запаса.

Неделю назад я сказал это в думе вслух, и все смеялись.

Теперь смеяться было некогда. После соляной копи я знал, что у меня есть враги, которые умеют вешать перемычки на живые жилы. Значит, и лазить по стоянам умеют.

* * *

Двигались медленно. От стояна к стояну.

Я держался под жилой и слушал. Главная тройка гудела тяжело, басом, совсем не так, как городские. Напор на ней был высокий, и гул от этого был плотный, как от большого колокола, когда звон уже затих, а воздух ещё дрожит.

Ровный гул. Хороший. Изоляторы на стоянах были старые, но чистые. Отец, видно, главную берёг больше всего остального.

Фрол шёл рядом и молчал. Потом, на шестом стояне, спросил:

— Что слушаешь-то?

— Изоляторы.

— И чего они?

— Пока ничего. Если треснет или грязью затянет — потечёт. Потечёт — затрещит. Я услышу.

Фрол хмыкнул.

— Удобно, — сказал он. — А мы лазили. На каждый стоян. Пальцами щупали.

— Пальцами под напором?

— Под напором не лазили. Под напором дураки лазят. Мы ждали, пока снимут. А снимали раз в год, на Пасху.

Я посмотрел на него. Он про это знал. Не из книг, а руками: что под напор не лезут. Хорошо.

* * *

К Каме вышли к полудню.

Река уже стала серой, тяжёлой, по краям прихваченной ледком. Ветер шёл по воде с севера, холодный, мокрый. Через реку шёл переход: два высоких стояна, по одному на каждом берегу, на насыпях, с подкосами и оттяжками. Каждый втрое выше обычного стояна. Между ними висели три жилы, длинные, с провесом почти до середины высоты. Под ними ходили баржи.

Самое длинное место на всей главной тройке. Самое слабое.

На этом берегу у стояна был сарайчик с инструментом и лестница, прикованная цепью. Цепь была на месте. И висячий замо́к на ней.

Я встал под стояном и прислушался.

И сразу услышал.

Тонкое, сухое потрескивание. Не на жиле — выше, на подвесе. Там, где с верхней поперечины свисали три гирлянды изоляторов, на каждой по пять фарфоровых тарелок, и на нижних концах гирлянд висели жилы. Потрескивало на средней гирлянде. На самой верхней тарелке, у поперечины.

— Фрол, у тебя глаза… — начал я по старой привычке и осёкся. Молодые глаза теперь были у меня. Я прищурился сам.

На средней гирлянде, наверху, чернела мазня.

— Дёготь, что ль, — сказал Фрол рядом.

Дёготь. На верхней тарелке. Пополам с сажей, мокрый, грязь к нему налипла. По такой дорожке сила и течёт. Вот оно и трещит.

Только откуда на подвесе дёготь? Его туда никто не мажет. Его туда незачем мазать.

Разве что чтобы что-то спрятать.

* * *

Лестница доставала только до половины. Дальше я полез на когтях.

Фрол стоял внизу и держал верёвку. Ефим стоял рядом и крестился. Артель смотрела.

Полез я, понятно, сам. Фрол сунулся было, но я его остановил.

— Жила под напором, — сказал я. — Полезу до поперечины. Не выше. Поперечина — сторона земли, там нечему ударить. Пока руки не тянешь к нижней тарелке.

— А ты знаешь, докуда тянуть?

— Знаю. Длина гирлянды — мой запас. Пол-аршина от верхней тарелки — моя граница.

Я лез, и ветер с реки рвал рубаху из-под полушубка. Наверху было ещё холоднее. Жила висела подо мной и гудела так, что ныли зубы. Я не смотрел на неё. Смотрел на поперечину.

Добрался. Сел на поперечину верхом, обхватил стоян ногами. Посмотрел на среднюю гирлянду вблизи.

Гирлянда висела не прямо на поперечине. Она висела на железной серьге. Серьга — это толстая кованая скоба, на которой держится всё. Под ней — пять тарелок фарфора. Под тарелками — жила. Половина пролёта через Каму, сто сажен меди, да ещё половина соседнего пролёта — всё держалось на этой серьге.

Серьга была замазана дёгтем. Толсто, с запасом.

Я поковырял дёготь ножом. Под ним блеснуло. Не тёмное старое железо, а светлое, чистое, свежее. Узкая щель, ровная, как по линейке. Пропил.

Серьга была подпилена. На две трети толщины. Аккуратно, с обеих сторон, чтобы держала ровно, не кренилась, не бросалась в глаза. А потом замазана дёгтем, чтобы не ржавела на виду и не блестела.

Дёготь стёк на верхнюю тарелку. Отсюда и треск: мокрый дёготь по фарфору — дорожка для утечки. Не будь его, я бы прошёл мимо. Тот, кто пилил, перестарался с маскировкой.

Я сидел на поперечине, на ветру, над серой Камой, и смотрел на этот пропил.

Сейчас серьга держала. Треть железа держит пролёт в спокойную погоду. Даже в ветер держит. А если на жилу навесить ещё столько же, сколько она весит сама? Или вдвое?

Тогда не удержит.

Кто-то подпилил ровно столько, чтобы серьга держала. До первой тяжёлой погоды.

На поперечине, рядом с серьгой, дерево было изрыто свежими следами когтей. Чужих. Шире моих. Лазили недавно. Неделю назад, может, две. Под напором, до поперечины, не выше. Как и я.

Тот, кто это сделал, тоже знал, докуда тянуть руки.

* * *

Я спустился. Руки замёрзли так, что я едва разжал пальцы на последней ступеньке.

— Ну? — сказал Фрол.

— Серьгу подпилили. Две трети. — Я подышал на пальцы. — Средняя гирлянда держится на трети железа.

Фрол выругался. Длинно, тихо, но без слов, которые нельзя при Ефиме. Артель за его спиной переглянулась.

— Менять надо, — сказал Фрол. — Сейчас. Новую серьгу кузнец к вечеру скуёт.

— Менять под напором нельзя. Чтобы снять серьгу, надо снять с неё тяжесть. А тяжесть — это жила. Жилу трогать под напором — смерть.

— Так отключи.

— Отключу на узле — с Истока она всё равно под напором. Это не моя сторона. Это казённая. Подачу на главную снимает только смотритель Истока. На том берегу.

— Так попроси.

— Попрошу, — сказал я.

Обратно ехали на подводе: Фрол пригнал из слободы. У почты я сошёл, а Фрола погнал к кузнецу на Кожевенную. С наброском скобы и наказом: толще серьги вдвое. Менять мы не могли. Но подстраховать — может быть.

* * *

Телеграф в Ольхове был на почте, на Соборной площади. Я написал на Камский Исток, смотрителю, коротко, как пишут на подстанциях: прошу снять подачу на главную Ольховскую тройку на четыре часа, завтра с шести утра, для ремонта подвеса на переходе через Каму. Опасность обрыва. Держатель Тальцев.

Ответ пришёл через час. Я ждал его прямо на почте, на скамье у окна, и смотрел, как телеграфист выстукивает чужие депеши. В висках ломило с полудня: полдня слушать даром не проходят.

«Подача на Ольховскую тройку прерывается только по предписанию Жильного приказа. Предписание испрашивается через губернское управление. Срок рассмотрения — от пяти до семи дней. Смотритель Истока Гладышев».

От пяти до семи дней.

Я перечитал. Хотел смять бумагу и не смял. Положил в карман.

Смотритель, может, и не виноват. Правило правильное: нельзя, чтобы каждый держатель отключал казённый Исток, когда ему вздумается. В моём мире так же: заявка, согласование, наряд. Только у нас на угрозу обрыва подают аварийную заявку, и отключают за час. Здесь — неделя. Через губернию.

А может, и не в правиле дело. Я не знал, кто такой Гладышев. И сколько ему платит компания.

— Барин, — сказал телеграфист. — Вам ещё одна. Только что пришла, общая. На все узлы и пристани по Каме.

Он протянул мне ещё листок. Серая бумага, лиловые буквы.

«Из Перми. Ледяной дождь идёт с Урала на запад. В Кунгуре налипание льда на телеграфные провода до вершка, обрывы, падение столбов. Ожидается в Ольхове через трое суток, в ночь на седьмое. Принять меры».

* * *

Я сидел на скамье на почте и держал в руках этот листок.

Ледяной дождь.

Я знал, что это такое. Знал лучше, чем кто-нибудь в этом городе. Это когда идёт дождь, а на земле мороз. Капля падает на провод, переохлаждённая, и замерзает на нём мгновенно, слой за слоем. К утру провод в стеклянной шубе толщиной в палец. За сутки — в два. Бывает и в руку. Провод, который весит пуд на пролёт, начинает весить пять. Опоры гнутся. Провода рвутся. А если ещё и ветер — шуба на проводе становится парусом. Провод начинает плясать: подпрыгивает, раскачивается, и соседние жилы бьются друг о друга, искрят, замыкают.

Третьи сутки шёл ледяной дождь в Нижней Речке, когда я в последний раз в жизни стоял у подстанции. Провода на опорах обрастали льдом. Костя переминался с ноги на ногу и стучал зубами. Мы ждали указатель.

Я дождался указателя. Но в посёлке кто-то уже завёл генератор. Обратная тяга. Здесь её называют так же. И убивает она здесь так же.

Я закрыл глаза. На секунду.

Ледяной дождь. Подпиленная серьга на переходе через Каму. Вся сила Ольхова на одной жиле. И трое суток.

Тот, кто пилил, мог знать, что будет такая погода. В Приказе погоду по телеграфу знают раньше, чем на почте.

А может, и не знал. Может, просто пилил и ждал первого же сильного ветра. Это было неважно.

Важно было другое. Когда переход через Каму рухнет, город погаснет весь, разом. Не на час. На неделю, пока не поставят новые стояны на мёрзлых насыпях. На неделю перед ревизией.

«В день ревизии ваш город будет тёмным». Так обещал Аркадий.

Даже не в день. Раньше.

* * *

На переход вернулись уже затемно.

Менять серьгу было нельзя. Но можно было её подстраховать. С той стороны, где земля.

Скобу кузнец сковал к вечеру, как Фрол и обещал. Толстую, с запасом. Фрол привёз её на подводе. И трос — отцовский, из кладовой, стальной, на два пролёта хватит. Схема была простая. Скоба на поперечину, рядом с подпиленной серьгой. Трос от скобы — к верхней тарелке, на её железную шапку, туда, где серьга входит в гирлянду. Трос — внатяг, коротко, ни вершка петли вниз по гирлянде. Если серьга лопнет, гирлянда повиснет на тросе.

Это всё было на стороне земли. Выше верхней тарелки. Длина гирлянды — мой запас.

Полез опять я. Фрол держал верёвку и подавал наверх скобу, трос, ключи. Ветер усилился. Ефим светил снизу фонарём, и свет до меня почти не доставал. Я работал на ощупь, на холоде, и каждый раз, когда тянулся к шапке верхней тарелки, помнил: пол-аршина. Не дальше.

Пальцы перестали слушаться через полчаса. Через час я закрепил последний зажим.

Спустился почти без рук. Фрол поймал меня за ворот на последней ступеньке, как котёнка.

— Ну? — сказал он.

— Держит, — сказал я. — Серьгу держит.

— А чего тогда такой?

Я посмотрел на переход. Три жилы, длинные, через всю реку, провисшие почти до половины высоты стоянов. Почти двести сажен каждая.

— Серьгу я подстраховал, — сказал я. — А переход — нет.

Фрол ждал.

— Когда на эти жилы налипнет лёд в палец, — сказал я, — каждая станет тяжелее вчетверо. Провиснет так, что баржа мачтой достанет. Если ветер — запляшут. Средняя будет бить в крайние, пока не замкнёт или не порвётся. Серьга теперь выдержит. А медь — нет. И стояны на насыпях — тоже не знаю. Насыпь мёрзлая, оттяжки старые.

— И что делать?

— Не знаю, — сказал я.

Это была правда. В моём мире от гололёда были средства. Только здесь не было ни одного готового. А до бури оставалось трое суток.

Фрол помолчал, потом сплюнул в снег.

— Ладно, — сказал он. — Придумаешь. Ты вон сколько уже напридумывал.

Он сказал это просто, без насмешки. Как говорят о погоде. И пошёл сворачивать верёвки.

А я стоял у перехода и смотрел, как в темноте по реке плывёт первая шуга.

* * *

На узел мы вернулись на подводе к девяти. Ефим пошёл ставить самовар. Я сел у щита и уставился на рычаги.

В десятом часу у ворот остановилась пролётка.

Я узнал голос раньше, чем открылась калитка. Сладкий, круглый.

— Даниил Андреевич, голубчик! Не прогоните старика? Я на минуту.

Крюков вошёл в будку так, будто бывал здесь каждый день. Снял шапку, отряхнул снег с воротника. Огляделся. Посмотрел на щит, на рычаги, на Ефимов табурет. На меня.

— Сидите, сидите, — сказал он, хотя я и не вставал. — Я по-соседски. Слышал, вы сегодня на Каме были. На переходе.

Он слышал. Конечно, слышал. В этом городе слухи ходили быстрее извозчиков.

— Был, — сказал я.

— Холодно там, на ветру. — Крюков сочувственно покачал головой. — И телеграмму из Перми читали, я полагаю. Все читали. Нехорошая погода идёт, голубчик. Очень нехорошая. В Кунгуре столбы, говорят, как спички.

— Читал.

— Вот и я о том же. — Он присел на край ящика, аккуратно, чтобы не испачкать пальто. — Я к вам в третий раз, Даниил Андреевич. Первый раз — вексель. Второй — на балу, медь. Вы мне оба раза отказали. Я не в обиде, я понимаю, молодость, батюшкина кровь. — Он улыбнулся. — Но теперь, голубчик, послушайте старика. Ваш узел висит на одной жиле. Жила висит на переходе через Каму. А на Каму через три дня придёт лёд.

Он помолчал. Дал мне время подумать.

— Компания даст за узел ту же цену, — сказал он. — Векселя, долг, всё разом. Сегодня. А через три дня, когда переход ляжет в реку, — уже не даст. Узел, который неделю сидит без силы перед ревизией, Приказ заберёт и так. Даром.

Он встал. Надел шапку. Посмотрел на меня ласково, почти с жалостью.

— Отдайте узел, Даниил Андреевич, — сказал он. — Буря сделает остальное. Вы же понимаете.

И вышел, не дожидаясь ответа.

— Нет, — сказал я закрытой двери.

Я сидел у щита и смотрел на неё.

Он не сказал «подпиленная серьга». Он сказал: «когда переход ляжет в реку». Не «если». Когда.

Он знал, на что ставить.

Глава 15. Плавка

Пятого ноября, в четыре утра, я сидел в будке над листом бумаги и не спал. До ревизии оставалось одиннадцать дней. До ледяного дождя — двое суток.

На листе было нарисовано одно и то же, раз шесть, разными линиями. Узел. Главная тройка. Переход через Каму. Исток на том берегу.

В моём мире с гололёдом боролись так. Линию снимают с работы. На дальнем конце три провода накоротко замыкают перемычкой. С ближнего подают ток, большой, вдвое больше обычного, но под пониженным напряжением, чтобы не сжечь всё к чертям. Провода греются, как спираль в плитке. Лёд подтаивает изнутри и сползает. Это называли плавкой. Я её делал раз двадцать, на трёх разных линиях.

Только здесь для плавки надо было снять главную с работы. А снять её мог только смотритель Истока. Через Приказ. Через губернию. Через неделю.

Значит, плавки не будет.

Я сидел и смотрел на рисунок, пока буквы не поплыли.

А потом подумал: а зачем плавить лёд, который ещё не налип?

Ледяной дождь — это переохлаждённая вода. Она замерзает на проводе, потому что провод холодный. Ниже нуля. А если провод тёплый? Если он хоть на пару градусов теплее нуля, капля на нём не замёрзнет. Стечёт.

Значит, не надо ждать, пока налипнет. Надо, чтобы не налипало. Не налипнет лёд — и подпиленной серьге на переходе не придётся держать лишнего. Трос тросом, а вес весом. Греть жилу всю ночь, с самого начала дождя. Не до красна, даже не до горячего — до тёплого. Как греют руки, а не как куют.

А чем греть, если отключить нельзя?

Током. Тем же самым, что идёт по ней всегда. Только больше.

Днём и вечером по главной идёт много силы: город берёт. А ночью — мало. Город спит. Жила остывает. И как раз ночью, по телеграмме, придёт дождь.

Значит, ночью надо, чтобы город брал больше. Много больше. Чтобы по главной шёл ток вдвое против вечернего пика. Всю ночь.

Город столько ночью не возьмёт. Ни Рогов, ни бани, ни пекарни.

Значит, брать буду я.

И жечь.

* * *

Утром я положил лист перед Ефимом.

— Это что, барин?

— Это три кадки, — сказал я. — Большие, дубовые. В них рассол. В рассол на верёвках опущены железные листы. К каждому листу — одна жила главной тройки. А дно у трёх кадок соединено одной медной шиной.

Ефим смотрел на лист, как на икону незнакомого письма.

— И зачем?

— Сила пойдёт с жилы в железо, с железа через рассол, через шину — в другую кадку, в другую жилу. И будет греть рассол. Чем глубже опустишь листы, тем больше силы пройдёт. Тем больше пойдёт по главной. От Истока, через переход, сюда, в кадки.

— И кадки… ну… закипят?

— Закипать не дадим. Пусть греются до шёпота, как чайник, который вот-вот запоёт. Пусть сила уходит в тепло и в пар. Главное — чтобы по дороге она грела жилу.

Ефим долго молчал.

— Барин, — сказал он наконец осторожно. — Это ж вы силу… в рассоле топить будете? Нарочно?

— Нарочно.

— А кто платить будет?

— Никто. Исток мне продаёт ровный поток за годовую плату, ты помнишь. Ночью этот поток раньше съедали дыры. Теперь его съедят кадки. Это та самая сила, за которую я уже заплатил.

Ефим перекрестился. Не от страха, а как будто для порядка.

— Батюшка ваш такого не делал, — сказал он.

— Батюшка мой такого дождя не видел, — сказал я.

* * *

Дальше было главное. И самое трудное.

Я взял второй лист и начал писать, что надо сделать до завтрашнего вечера. Кадки. Рассол. Железо. Верёвки, блоки, помост. Шины. Изоляторы под помост. Оберег на всю эту кухню, чтобы, если листы сорвутся на шину, не сгорел узел. Пост на переходе через Каму: смотреть, налипает или нет. Щит. Рогов. Сазонов, если явится.

Писал и думал: кадки — сам. Шины — сам. Оберег — сам, как-нибудь. Пост — сам, ночью, на переходе, ну а щит тогда кто…

Я положил карандаш.

Список был на двенадцать строк. И напротив каждой я мысленно поставил одно и то же слово.

«Сам».

Двенадцать раз «сам». На полтора суток. С лихорадкой от недосыпа и висками, которые ныли со вчерашнего дня.

Я вспомнил, как перепутал рычаги. Как Ефим молча поднял пристанскую. Как Лемке сказал: «Это не моё мнение. Это ваш диагноз».

Я взял карандаш и вычеркнул первое «сам».

— Ефим, — сказал я. — Позови Фрола.

* * *

Фрол пришёл через полчаса. Сел на ящик, положил на колени кулаки, как две гири.

— Фрол, — сказал я. — Мне нужно три кадки. Большие. Пивные, у Рогова в подвале стоят старые, рассохшиеся, он их на дрова держит. Я ему напишу записку. Мне нужен помост под них. Высокий, на изоляторах, под навесом, чтобы на него не капало. Вокруг — изгородь. Никто к кадкам не подходит, пока они под силой. Ни ты, ни твои, ни я. Листы в рассоле поднимают и опускают верёвками через блоки. Издалека. Верёвки сухие, под навесом, с фарфоровыми вставками у блока. Мокрая верёвка под напором — тот же провод.

Фрол слушал, не перебивая.

— И ещё. На переходе через Каму нужен пост. Два человека. Шалаш у стояна. Фонарь. Всю ночь смотреть на жилы и на серьгу. Налипает лёд — мигать фонарём два раза, раз в час. Не налипает — один раз. С пригорка переход не видно, но с колокольни Троицкой — видно. На колокольне будет третий. Перемигиваться оттуда сюда.

— Это всё мне? — спросил Фрол.

— Тебе.

Он посмотрел на меня долго. Потом на лист с двенадцатью строками. Одна была уже вычеркнута.

— А сам чего? — сказал он.

— Сам — шины и подключение. Там, где напор. Туда — только я.

— Ну, — сказал Фрол. — Это по-честному.

Он встал, забрал записку к Рогову и вышел. У двери обернулся.

— Батька твой так не умел, — сказал он. — Чтобы людям раздавать. Всё сам лазил. Через это и…

Он не договорил. Вышел.

Я вычеркнул ещё три строки.

* * *

С Ефимом было проще и сложнее.

— Тебе щит, — сказал я. — Завтра ночью. Ты и двое Фроловых. Я буду у кадок. Если скажу «вниз» — опускаешь главный рычаг. Только главный. Больше ничего.

— Это я могу, — сказал Ефим. — Это я тридцать лет.

— И ещё. — Я помедлил. — Батюшкины бумаги. Все, что в кладовой. Мне нужна старая схема главной тройки. Где стоят стояны, какой высоты, где переход, где оттяжки. Если есть.

— Есть, барин. Он рисовал. В синей папке.

— Соли на рассол надо мешков десять. Где взять, чтоб не втридорога?

— С копи, барин. У оврага, за забором, старые отвалы лежат. Ещё с моих времён. Ничьи, никто не берёт.

— С копи. — Я посмотрел на него. — Ты её, выходит, помнишь? Когда она ещё работала?

Ефим поднял голову.

— Как не помнить. Я там мальчишкой два года рассол таскал. Пока дед ваш меня на узел не взял.

— Штреки помнишь? Ходы под землёй?

— Помню, барин. Кой-какие.

— Нарисуй. Сколько помнишь. Не сейчас, не завтра — когда сможешь.

— А зачем?

— Не знаю пока, — сказал я честно. — На всякий случай.

Ефим долго смотрел на меня. Потом кивнул и ничего не спросил.

* * *

Варвару я нашёл в мастерской за Троицкой. Две комнаты, верстак у окна, запах олова и канифоли. На верстаке лежали шило, надфиль, гвоздь с расплющенным концом и чужой оберег, наполовину разобранный.

Ларца с чеканами не было. Он стоял у ростовщика. Из-за меня.

Варвара не обернулась.

— Если вы пришли сказать спасибо ещё раз, то не надо, — сказала она. — Мне хватило.

— Я пришёл за оберегом.

Она обернулась.

Я положил на верстак лист и объяснил. Кадки. Рассол. Три жилы главной, напор высокий. Ток — вдвое больше вечернего. Если один лист сорвётся с верёвки и ляжет на дно, на общую шину, ток вырастет втрое. Если два — будет короткое, и ток станет в десять раз больше. Нужен оберег, который вдвое держит, а вдесятеро рвёт. На высокий напор.

Варвара слушала, сначала с усмешкой, потом без.

— Вы хотите жечь силу в кадках с рассолом, — сказала она. — Нарочно. Всю ночь.

— Да.

— Вы сумасшедший.

— Это я слышал. Оберег сделаете?

Она посмотрела на шило. На надфиль. На гвоздь с расплющенным концом.

— Горлышко под высокий напор чеканом выбивают, — сказала она. — Ровно. Тонкая работа. А у меня шило и гвоздь. Как в двенадцать лет, когда отец не давал свой ларец.

— Выкуплю ларец, — сказал я. — После ревизии.

— Если будет ревизия, — сказала Варвара. И вдруг усмехнулась. — Ладно. Шилом тоже можно. Только медленно. К завтрашнему полудню. Сколько силы, говорите, вдвое вечернего? Пишите цифру. Не «много», а цифру. И сколько при замыкании. Я горлышко не на глаз режу.

Я написал. Она взяла лист, прочитала, сложила вчетверо и сунула в карман фартука.

— Идите, — сказала она. — Мешаете.

Я пошёл. В дверях сказал:

— Варвара Николаевна. Спасибо.

— Я же сказала — хватит, — ответила она, не поднимая головы. Но голос у неё был другой.

* * *

Сазонов приехал вечером. Сам. На той же пролётке, что и в первый раз.

Помост к тому времени уже стоял во дворе, под навесом, на шести фарфоровых столбах. Три рассохшиеся пивные кадки Рогова, стянутые новыми обручами, отмокали в колоде у колодца, чтобы набухли и не текли. Фроловы мужики таскали от колодца воду, сыпали соль мешками.

Сазонов прошёл через двор, опираясь на трость, и остановился у кадок.

— Это что же, Тальцев? — сказал он. — Пивоварню открываете?

— Плавку, — сказал я.

— Плавку. — Он обошёл кадку, ткнул тростью в обруч. — Я слышал. Весь город слышал. Будете силу в рассол спускать. Ночью. Как в помойку. — Он покачал головой. — Вы понимаете, что это значит? Исток даёт силу людям. На свет, на тепло, на дело. А вы её — в бочку. Это… это не жильное дело, молодой человек. Это кощунство. Исток такого не прощает.

— Исток не обидчивый, — сказал я. — Это не храм. Это выход силы из земли. Ему всё равно, куда она идёт.

Сазонов помолчал. Потом сказал другое. Негромко, уже без проповеди.

— Хорошо. Забудем про Исток. Вы перегреете жилу. Пустите по ней вдвое против вечернего — она нагреется. Медь отпустится. Провиснет. Через месяц у вас главная до земли повиснет, а в первую бурю порвётся. Я такое видел. На Сарапульской, двенадцать лет назад.

Это был хороший вопрос. Честный. Первый честный вопрос, который я от него услышал.

— Медь отпускается в огне, — сказал я. — Когда раскалится. Я это видел у себя на пристани, в углях. А мне не надо раскалять. Мне надо, чтобы она была тёплая. Как печка, которую протопили с вечера. До красного тут далеко, как до Казани пешком. Вдвое ток — вчетверо тепла. Этого хватит, чтобы вода на ней не замерзала. И не хватит, чтобы отпустить медь. Провиснет на ладонь, пока тёплая. Остынет — подтянется. Отпустить не отпустит.

— А если ошибётесь?

— Тогда я услышу, — сказал я. — Перегретая жила гудит не так, как тёплая. Я слухач. Пустой дар, как пишут в аттестатах.

Сазонов посмотрел на меня долго. Так же, как в первый день у щита: оценщиком. Будто прикидывал, сколько за меня дадут.

— Вы очень уверены в себе для слухача, — сказал он.

— Вы мне это уже говорили.

— Говорил. — Он натянул перчатку туже. — И оказался неправ. Вторая бочка у вас так и не загорелась. — Он помолчал. — Посмотрим, не окажусь ли неправ во второй раз.

У ворот он обернулся.

— В Приказе это назовут безумием, — сказал он. — И я подпишусь.

Он ушёл. Фрол проводил его взглядом и сплюнул в снег.

— Чего приезжал-то?

— Смотреть, — сказал я. — Чтобы потом рассказать, что видел.

* * *

Шестого ноября, к полудню, Варвара принесла оберег.

Он был некрасивый. Узор пробит шилом, неровно, с заусенцами. Горлышко прорезано гвоздём и доведено надфилем. Медь в нескольких местах поцарапана.

Варвара положила его на ящик в будке и отошла.

— Держит вдвое вечернего, — сказала она. — Вчетверо — минуту. Вдесятеро — рвёт сразу. Проверьте, как хотите. Лучше не сделать. Шилом лучше не сделать.

Я взял оберег и повернул к свету. Горлышко было тонкое, ровное посередине, хоть и с рваными краями по бокам. Края не важны. Важна середина.

— Сделано хорошо, — сказал я.

— Сделано шилом, — сказала Варвара. — Не врите.

— Сделано хорошо, — повторил я. — Шилом.

Она покраснела. Чуть-чуть, у ушей. И сразу ушла, не попрощавшись.

К трём часам Фроловы мужики залили кадки. К пяти протянули шины. Кадки вставали после главного рычага, рядом с вводом в бочку: поднят рычаг — сила идёт и в город, и в рассол. Подключал я сам. В пять Ефим опустил главный, город погас на час, по объявлению городской думы, вывешенному с утра. Знак. Шар. Земля с двух сторон. Оберег Варвары — в разрыв перед шинами. Руки делали сами.

Ровно в шесть, в темноте, я снял землю. Пересчитал. Две на гвозде.

Ефим поднял главный рычаг. Внизу, в городе, загорелись окна.

Я стоял у изгороди, за десять шагов от помоста, и держал верёвку от первого блока. Фрол держал вторую. Его парень, рябой, молчаливый, — третью.

— Опускаем, — сказал я. — На вершок. Все разом.

Листы пошли в рассол.

Вода в кадках зашипела. Сначала тихо, потом громче. По поверхности побежали пузыри, мелкие, частые, как в самоваре перед закипанием. Пахнуло горячей солью.

Я закрыл глаза.

Главная тройка загудела по-новому. Тяжелее. Гуще. Как в самый вечерний пик. По ней пошёл ток. Не город его брал — его брали мои кадки. И он шёл от самого Истока, двенадцать вёрст, через переход, через Каму, сюда.

Я не слышал перехода. Он был далеко, за пределами моих пятидесяти шагов. Но я слышал жилу у себя во дворе. Она грелась. Не сильно. Чуть-чуть. Гул стал мягче, как у печи, которую протопили.

— Ещё на вершок, — сказал я.

Листы опустились. Пар над кадками стал гуще.

Гул главной — ещё мягче. Тёплая. Не горячая. Тёплая.

Вторую бочку у меня жгло током, которого никто не считал. Я делал то же самое. Только считал.

— Хватит, — сказал я. — Держать так.

Фрол перехватил верёвку и намотал её на кол. Посмотрел на кадки, на пар, на меня.

— И всё? — сказал он.

— Нет, — сказал я. — Теперь всю ночь.

Горячий рассол проводит лучше холодного. Кадки греются — ток сам ползёт вверх, и листы надо понемногу поднимать. А к полуночи город засыпает, его доля в главной падает — и листы надо опускать. Вверх-вниз, на полвершка, каждый час. По слуху.

А ещё рассол уходит паром. Доливать его под напором нельзя. Для этого Фроловы мужики сколотили длинный деревянный жёлоб, от колодца до кадок, с разрывом посередине: вода с верхнего жёлоба падает в нижний струёй, которая рвётся в капли. По каплям напор не идёт.

* * *

С колокольни Троицкой в восемь вечера мигнули один раз. Мой человек на переходе передал: жилы чистые, лёд не налипает. Да и неоткуда ему было налипать: дождя ещё не было.

Я стоял у кадок и смотрел на пар. Тёплый, белый, он поднимался в чёрное небо и пропадал.

В девять я велел поднять листы на полвершка: рассол разогрелся, ток пополз выше, чем надо. В десять мигнули один раз. В одиннадцать город стал засыпать, главная остывала, и листы пошли вниз на вершок. С колокольни снова мигнули один раз.

Виски ломило. Я слушал жилу пятый час, почти не отрываясь, и голова гудела вместе с ней.

В полночь Ефим принёс мне чай. Кружку, горячую, с мятой. Встал рядом, у изгороди.

— Варвара Николаевна вечером заходила, — сказал он. — Пока вы в будке были. Постояла у ворот, посмотрела на пар и ушла. Велела сказать: оберег держит.

— Держит, — сказал я.

— И ещё велела сказать, — Ефим кашлянул, — что вы всё равно сумасшедший.

Я засмеялся. Впервые, кажется, за неделю.

В первом часу ночи ветер переменился. Наверху, по тучам, пошло тёплое, с запада, неправильное для ноября. А внизу, у земли, мороз держался. Над Ольховом пошли низкие тучи.

Я поднял лицо.

На щёку упала капля. Холодная. Странно, нелепо холодная, холоднее, чем бывает вода. По щеке она стекла: щека была тёплая.

А на рукаве полушубка, куда упала вторая, уже сидела стеклянная бусина. Тёплое течёт. Холодное обрастает.

Посмотрел на навес над кадками. По краю навеса, на досках, на гвоздях, нарастали тонкие прозрачные бусины. Каждая капля, падая, превращалась в стекло ещё до того, как успевала разбиться.

Посмотрел на жилы во дворе. На городские тройки, которые не грелись. На них уже блестела тонкая, как бумага, стеклянная корка.

Посмотрел на главную. Она была тёмная. Мокрая. Чистая. По ней вода стекала.

С колокольни Троицкой мигнули. Один раз. Я ждал второго. Второго не было.

Переход чистый.

Пока.

Глава 16. Ночь, когда гаснет город

В ночь на седьмое ноября, в третьем часу, Ольхов обрастал стеклом. До ревизии оставалось девять дней. До утра — четыре часа.

Дождь шёл ровно, без ветра, мелкий, почти неслышный. И каждая капля, коснувшись холодного, становилась льдом. Ветки на берёзах у ворот уже согнулись до земли, каждая в прозрачной трубке. Забор стоял, как глазированный пряник. Снег во дворе покрылся коркой, по которой нельзя было ходить: ноги разъезжались.

Ефим набросал на дорожку от будки к кадкам золы из печки. Иначе я бы уже раз пять упал.

Кадки шептали под навесом. Пар поднимался белым столбом и тут же оседал на досках навеса инеем. Главная тройка над двором была тёмная, мокрая. По ней стекала вода. Ни бусины льда.

А на городских тройках, которые я не грел, лёд рос.

Я его слышал. Не сам лёд — жилы под ним. Не весь город, конечно: первые пролёты каждой тройки, у самого узла, в пределах моих пятидесяти шагов. Остальное я знал по ним. Жила под тяжестью тянется, как струна, которую подкручивают колком. Тон у неё меняется. Центральная пела выше, чем вечером. Слободская — ещё выше. Купеческая, самая старая, с самыми длинными пролётами, звенела так, что у меня ныло под ложечкой.

С колокольни Троицкой мигнули один раз. Переход чистый.

* * *

В половине третьего поднялся ветер.

Небольшой. С запада. Но на обледенелых жилах и небольшого хватило.

Первой заплясала пристанская. Я услышал это на её выводе: гул стал рваным, будто кто-то дёргал струну рукой, и сила на ней моргала. Я знал, как это выглядит там, у амбаров. Длинные низкие пролёты в ледяной шубе в палец раскачиваются с размахом в аршин, и жилы ходят каждая сама по себе, не в лад.

Средняя подпрыгнула и ударила в крайнюю.

Внизу, у реки, полыхнула белая вспышка. Ещё одна. Треск донёсся через несколько секунд: глухой, как выстрел под одеялом.

На щите в будке хлопнуло. Оберег пристанской выгорел. Как и положено.

Пристань погасла. Пивоварня Рогова погасла. Бани на Кожевенной погасли.

— Барин! — Ефим выскочил из будки. — Пристанская!

— Знаю. Оберег сработал. Так и надо.

— А Рогов?

— Рогов до утра подождёт. Котлы у него не замёрзнут.

Я посмотрел на пристанскую в темноте. Жилы там всё ещё плясали, но уже мёртвые. Пусть пляшут. Мёртвые не замыкают.

Одна тройка из пяти.

* * *

В три часа ночи город начал мёрзнуть.

Я это услышал по жилам. Сначала на центральной, потом на Слободской гул пошёл вверх, медленно, ровно, как вода в бочке под краном. Люди просыпались от холода. Печи к утру остывали, а за окном звенел лёд. И люди включали тепло.

Теплом от силы в Ольхове грелись не все. Дорого. Но ночью сила дешевле, вдвое против дневной. И в мороз её включили даже в слободах. Печи на ночь не топили — понадеялись на грелки. Тепловые плиты, грелки, обереги-обогреватели, у кого побогаче — целые печи на силе. На Купеческой у Суркова, говорят, такая печь в каждой комнате. И все они разом, в три часа ночи.

Ночью, когда сила дешевле. Я сам приучил к этому город, когда продавал её Рогову.

Бочка загудела тяжелее. Я подошёл к ней, положил ладонь на кожух. Тёплый. Не горячий. Ещё нет.

— Ефим. Сколько у нас на часах?

— Пять минут четвёртого, барин.

— Запоминай. Будем слушать.

* * *

В половине четвёртого лёг стоян северной.

Северная тройка шла от узла через овраг к больнице. Та самая, которую я в первую неделю отдал больнице, отрезав от фабрики. На краю оврага стоял старый стоян, кривой, ещё отцовский, с подгнившим подкосом. Я его отметил в списке на ремонт. Под номером одиннадцать. До номера одиннадцать мы не дошли.

До оврага было полторы версты. Так далеко я не слышу. Я слышал только вывод северной у себя на щите. Сначала он зазвенел. Тонко, на пределе, как струна, которую вот-вот порвут. Потом звон дёрнулся. И сразу пошёл гул, тяжёлый, рваный: жилы падали, бились друг о друга и о землю.

Оберег северной хлопнул на щите. Выгорел.

Больница погасла.

Ефим смотрел на меня из дверей будки. Глаза у него были круглые.

— Барин, больница…

— Вижу.

У больницы было две жилы. Своя, северная. И городская, с центральной, через переключатель. Это я сделал в первую неделю, в ту ночь, когда у Лемке на столе лежал ребёнок. Переключатель стоял у больницы, в подвале, на стене. И у переключателя всю эту ночь, как мы договорились, сидел старший санитар, Пантелей, с фонарём.

Договор был простой. Гаснет северная — переводи на городскую. Сам. Не жди ни меня, ни доктора.

Я стоял у щита и слушал центральную.

Минута. Две.

Центральная охнула. Гул на ней прыгнул вверх: больница села на неё всем весом. Операционная, палаты, котельная на силе.

Пантелей перевёл.

Больница загорелась снова. Я видел её отсюда: на дальнем пригорке, за оврагом, сначала одно окно, потом другое, потом весь второй этаж.

Три минуты в темноте. Не больше.

— Слава те господи, — сказал Ефим.

Рано.

* * *

Бочка завыла.

Не сразу. Сначала просто загудела тяжелее, потом выше, потом в гуле появился тот самый дребезг, который я слышал в первый день. И в ночь, когда перепутал рычаги.

Я положил ладонь на кожух. Горячий. Уже горячий.

Перегруз. Центральная тянула больницу. Слободская тянула тридцать тысяч замёрзших людей с их грелками. Купеческая тянула сурковские печи. А бочка была одна. Первую бочку так и не включишь.

Я посчитал в уме. Не цифрами. Звуком. Так звучит бочка, когда на ней на треть больше, чем можно. Почти вдвое больше жара. Ещё час — обмотка начнёт гореть изнутри. Оберег на бочке не спасёт: он от короткого, а не от жара. А потом, когда сгорит, — не будет ничего. Ни больницы, ни слобод, ни Купеческой. Весь город, разом. До весны.

Это и есть каскад. Одно упало — нагрузка перешла на другое. Другое не выдержало — перешла на третье. Так в моём мире гасли целые энергосистемы. Одна линия, потом соседняя, потом станция. Каждая вроде держит, а вместе — нет.

Остановить каскад можно только одним способом. Отрезать. Самому. Раньше, чем оно отрежется само.

Что отрезать?

Больница — нет. Там Лемке. Там люди на столах.

Водокачка на центральной — нет. Мороз, лёд. Если вспыхнет пожар, а вода в трубах встанет, сгорит полгорода.

Слободы — нет. Тридцать тысяч. Там дети в нетопленых избах.

Кадки бочку не грузили: они висели на главной, до неё. Их я не трогал. Кадки — это переход. Сниму их — к утру главная обрастёт, и тогда не будет ни бочки, ни города.

Оставалось два.

Купеческая. Сорок домов, самые богатые в Ольхове. Печи на силе в каждой комнате. У них есть и дрова, и угол у родственников. Переживут.

И усадьба.

Наш дом, тальцевский, на пригорке, за будкой. Отцовский. Тот, где стоял его стол и где я спал. Его грела сила, отдельным отводом от центральной: отец когда-то провёл. Ефимова сторожка — оттуда же.

Это было немного. Но немного — это тоже вес.

Свой — первым.

— Ефим, — сказал я. — Опускай отвод на дом.

Ефим посмотрел на меня. Потом на маленький рычаг сбоку щита, с отцовской табличкой: «Дом».

— Барин, это ж ваш…

— Знаю. Опускай.

— А вы где спать будете? Там же к утру…

— Ефим.

Он опустил.

За стеной будки, на пригорке, погасли окна. Окно отцовского кабинета. Окно моей комнаты. Окно сторожки, где у Ефима стоял самовар.

Бочка выдохнула. Чуть-чуть.

Мало.

— Теперь Купеческую.

Ефим опустил. Внизу, за двумя улицами, погас целый квартал. Витрины, окна, фонари.

Бочка выдохнула. Дребезг ушёл. Гул остался тяжёлый, на пределе, но ровный. Я положил ладонь на кожух. Горячий. Но жар больше не растёт.

Держит.

Ефим стоял у щита и смотрел на тёмное окно сторожки.

— Я тебе свой полушубок отдам, — сказал я.

— Да не в полушубке дело, барин, — сказал он. — Дом же. Батюшкин. На моей памяти в первый раз без света стоит.

Я ничего не ответил. Сказать было нечего.

* * *

В четвёртом часу у ворот закричали.

Кричал Сурков. Пешком, без шапки, в шубе нараспашку, с фонарём в руке. Шёл по обледенелой дороге в гору, и дорога его не пускала: он делал шаг, съезжал на полшага назад, хватался за забор и снова лез.

До ворот он добрался красный, мокрый, с ледяной коркой на бороде.

— Тальцев! — Голос у него сорвался. — Тальцев, мерзавец! Ты что сделал? У меня жена в спальне! Печь холодная! Купеческая вся тёмная!

— Знаю, Илья Кузьмич, — сказал я. — Это я её отключил.

— Ты… сам?

— Сам. И свой дом отключил. Первым. Бочка не держит. Больница на центральной, водокачка на центральной, слободы мёрзнут. Если бочка сгорит, погаснет всё. И Купеческая тоже, только до весны. Выбирать было нужно. Я выбрал.

— Ты выбрал! — Он задохнулся. — Купечество в темноте, а голытьба в тепле! Я в думу! Я в Приказ напишу!

— Пишите, — сказал я. — Ревизор приедет через девять дней. Ему будет интересно. Особенно про подсос у оврага. Там, говорят, опять перемычку видели.

Сурков открыл рот и закрыл.

Потом повернулся и пошёл вниз. Дорога его не держала. На третьем шаге он сел на лёд и поехал на шубе под гору, до самого поворота, молча, с фонарём в вытянутой руке.

Ефим смотрел ему вслед, и в первый раз за ночь у него дрогнули усы.

Это было почти смешно.

* * *

С колокольни Троицкой мигнули. Один раз.

Переход держал.

Я стоял у кадок и смотрел на пар. Через двенадцать вёрст отсюда, над Камой, висели три жилы главной тройки. Мокрые. Тёплые. Без льда. На подпиленной серьге, на тросе, который я натягивал два дня назад окоченевшими пальцами. Держали. Всю ночь. Весь город на них.

Всё остальное падало. А это держало.

Сазонов говорил: безумие. Варвара говорила: сумасшедший. Крюков говорил: буря сделает остальное.

Буря делала. Только не то, на что он рассчитывал.

* * *

В половине пятого пришёл Фрол.

Мокрый, обледенелый, борода в сосульках. С ним — четверо из артели. Все с верёвками, с топорами, с когтями на поясе. И у каждого через плечо — связка. Три коротких медных конца, скрученных в один, длинный хвост к штырю. Я учил их это делать с первой недели. Каждого. До тошноты.

— Северная, — сказал Фрол. — У оврага лежит. Стоян пополам, жилы на земле. Я видел. Подняли бы.

— Сейчас?

— А чего ждать? Больница на центральной сидит, бочка воет. Поднимем северную — больницу назад на свою. Бочке полегче станет. Может, и Купеческую дашь.

Он был прав. Это я и сам считал последние полчаса. Пока северная лежит, центральная тянет больницу, и бочка на краю. Час-два — ещё ничего. Но к утру город проснётся, начнёт ставить самовары. И тогда край кончится.

А чинить северную надо было лезть. Ночью. Во льду. На отключённую жилу у оврага.

Я посмотрел на Фрола. На его людей. На связки у них на плечах.

Пойти самому — значит бросить щит. А у щита сейчас вся ночь: бочка, кадки, переход, больница. Если я уйду, а бочка снова завоет, Ефим не услышит, когда опускать. Он услышит поздно.

Остаться — значит отпустить Фрола одного. На жилу.

Я был начальником группы подстанций тридцать лет. Я отпускал людей на жилу каждую неделю. Это было нормально. Это и была моя работа: послать, проверить, отвечать.

Но здесь я до сих пор не отпустил никого. Ни разу. Всё сам.

— Северная опущена, — сказал я. — Рычаг внизу. Знак повешу. Оберег на ней выгорел, это ещё одна стена. И больничный переключатель Пантелей держит на городской, не на северной. Северная с обеих сторон отрезана.

— Ну и ладно.

— Не ладно. Перед тем как трогать — шар. Сначала на живом, на фонаре у моста. Потом на жиле. Потом земля. С двух сторон от обрыва. Только потом руки.

— Знаю, — сказал Фрол. — Ты нам это тридцать раз говорил.

— Тридцать первый, — сказал я. — И глянь у оврага, нет ли перемычки на старом месте. Там, где сурковские крюки висели. Найдёшь — не трогай, пока земля не стоит. Иди.

Он кивнул и вышел. Четверо — за ним. Связки на плечах, шар на шесте у рябого.

Я смотрел им в спины, пока они не скрылись за воротами, в стеклянной темноте.

Потом повернулся к щиту. Повесил на рычаг северной дощечку: «НЕ ВКЛЮЧАТЬ. НА ЖИЛЕ ЛЮДИ». Та самая дощечка, которую я написал углём в первую неделю, у оврага. Тогда на жиле был я. Теперь — Фрол.

* * *

Без двадцати пять я слушал северную.

Это было просто: её вывод на щите, за опущенным рычагом, в трёх шагах от меня. Мёртвый. Тихий. Тишина в нём была хорошая, правильная, как в пустой церкви.

Без пятнадцати. Тишина.

С колокольни мигнули: один раз. Переход держал.

Без десяти. Тишина.

Бочка гудела ровно. Кадки шептали. Ефим сидел на табурете, кутаясь в мой полушубок. Я его всё-таки заставил надеть.

Без пяти.

Я услышал.

Сначала решил, что показалось. Виски ломило шестой час, в голове звенело само по себе, без всякой жилы. Но я закрыл глаза. И услышал снова.

На мёртвом выводе северной, за опущенным рычагом, что-то было.

Слабое. Тонкое. Как пульс под пальцами, когда щупаешь запястье у человека, который вот-вот умрёт. Удар. Пауза. Удар.

Сила.

Не моя. Мой рычаг был внизу. Мой оберег выгорел. Больница сидела на городской. С моей стороны в северную не могло прийти ничего.

Значит, пришло с той.

Я открыл глаза. Посмотрел на часы.

Удар. Пауза. Удар. И между ними, медленно, раз в шесть секунд, — то самое, знакомое, отстающее дыхание.

Шахта.

Тот, кто сидел у колеса на соляной копи, подал силу. В северную. Через перемычку у оврага, где я в первую неделю снимал сурковские крюки. Шахта подала туда, где ночью, во льду, без света, северная лежала на земле.

И где у неё сейчас стоял Фрол.

Я Суркову бил наугад. Попал. Перемычку повесили снова. А Фрол не успел глянуть. Или не нашёл в темноте.

Если они проверили шаром до этого — шар показал пусто. Чисто. Мёртвая жила. И они уже лезут руками.

Если поставили землю, как я учил, — земля возьмёт. Если поторопились…

Мёртвая жила ожила.

Я такое уже видел. Один раз. На обледенелой подстанции в Нижней Речке. Ледяной дождь третьи сутки. Отключённая линия. Чужой ток, пришедший с той стороны, откуда не ждали.

Только тогда у вывода стоял Костя. И оттолкнуть его успел я.

А теперь на ней был Фрол.

И до оврага было полторы версты.

Глава 17. Второй раз

Седьмого ноября, без пяти пять утра, я стоял у щита и слушал, как на мёртвой жиле бьётся чужой пульс. До ревизии оставалось девять дней. До оврага — полторы версты.

Полторы версты по льду. Бегом — минут пятнадцать, если не падать. А падать там будешь через шаг.

Пятнадцать минут. Тому, кто взялся рукой за жилу под напором, хватает секунды.

Я стоял и не бежал.

* * *

Ноги сами повернулись к двери. Я это почувствовал: тело мальчишки рвануло, как пёс на цепи. Девятнадцать лет, длинные ноги, лёгкие, как кузнечные меха. Добежал бы. Может быть.

А за спиной осталась бы бочка на самом краю. Больница на центральной. Кадки на главной. Переход над Камой, который держался только потому, что я каждый час слушал жилу и опускал листы на полвершка. И Ефим. Один. Старый. Который слышит бочку из сторожки, но не слышит, когда её пора разгружать.

Если я убегу и бочка сгорит, погаснет больница. Лемке. Операционная. Если перестану слушать кадки, к рассвету главная обрастёт. И тогда погаснет всё.

А если не убегу, Фрол будет один. На мёртвой жиле, которая стала живой.

Нет. Не один.

С ним была земля.

Я вспомнил, как он стоял у ворот час назад. Связка через плечо. Три коротких медных конца, скрученных в один, длинный хвост к штырю. Я учил их этому с первой недели. Каждого. До тошноты. «С двух сторон от работы. Всегда. Даже если шар показал пусто. Особенно если показал пусто».

Если они поставили землю, то сейчас чужая сила, придя по жиле, упрётся в неё. И уйдёт в землю. Мимо рук Фрола.

Если поставили.

Я не знал.

Я закрыл глаза и слушал.

* * *

Пульс на выводе северной бил ровно. Удар. Пауза. Удар. Только чаще, чем неделю назад у колеса, и с каким-то призвуком, будто с хрипотцой. Но в ту минуту мне было не до того. Сила, пришедшая с шахты, шла по жиле от перемычки у оврага. В одну сторону — сюда, ко мне, к опущенному рычагу. Здесь ей было некуда деться: рычаг внизу, оберег выгорел. Тупик.

А в другую сторону — к обрыву. Туда, где Фрол.

И вдруг пульс изменился.

Он не пропал. Он осел. Придавленный, хриплый, как голос у человека, которого схватили за горло. Напор на выводе упал разом, наполовину, и так и остался внизу.

Так садится напор только в одном случае. Когда где-то на жиле его замыкают накоротко, и источник тянет изо всех сил, а дотянуть не может.

Человек так напор не посадит. Человек для жилы — тонкая нитка. Через него пройдёт сотая доля, и он упадёт, а напор даже не дрогнет.

Посадить его может только медь. Связка. Три медных конца, стянутые накоротко, и хвост в землю.

Земля стоит.

Я выдохнул так, что Ефим обернулся.

— Барин?

— Земля стоит, — сказал я. — Они поставили.

Ефим ничего не понял. Но перекрестился.

* * *

Это было только начало.

Скрутка связки замкнула три жилы между собой. Накоротко, через медь. Туда шахта и отдавала теперь всё, что могла. Короткое замыкание. Нарочное. Безопасное для того, кто стоит за связкой.

А хвост связки, уходящий к штырю, держал скрутку вровень с землёй. Только земля была мёрзлая, плохая. Штырь, вбитый в лёд на пол-аршина, держал плохо. И вокруг него по верхней корке расходились круги. Как тогда, на пристани, вокруг упавшей жилы.

А связка — медная, короткая, на обычный ток. Не на всю силу шахты.

Связка будет греться. Зажим на жиле — тоже. Через пять минут. Через десять. Пока не раскалится и не отгорит.

А когда отгорит, земли на этой стороне не будет. Останется вторая, за работой. Одна, на мёрзлом штыре. И сила с перемычки пойдёт по жиле дальше. К Фролу. Он будет уже не за землёй, а на пути к ней.

Я считал. Сколько может отдать шахта в такое короткое. Сколько держит связка. Сколько у Фрола минут.

Выходило мало.

И сделать я ничего не мог. Ничего. Отсюда, из будки, с рычагами, которые здесь уже ничего не решали.

Я стоял и слушал, как на выводе северной хрипит осевший чужой напор. И впервые за обе свои жизни молился. Не богу. Связке. Трём кускам меди, которые сам научил скручивать.

* * *

Искра вскочила.

Она спала на тёплой шине второй бочки. Там, где сидела в первую ночь, на том самом болте. Свернулась, как кошка, хвостом нос прикрыла. А тут вскочила разом, вся. Шерсть встала дыбом. По шерсти пробежали синие огоньки, частые, злые, каких я не видел ни разу. Даже в ночь пожара.

Она смотрела не на меня. Не на окно. На север. Туда, где за стеной будки, за двором, за забором уходила северная жила.

Она что-то слышала. Сильнее меня. Дальше меня.

Утечку. Огромную. Самую большую в её жизни. Там, у оврага, сила рекой уходила в землю. Для искрика это как для голодного запах хлеба через весь город.

— Искра, — сказал я. — Стой.

Она спрыгнула с шины. Метнулась к двери. Дверь была закрыта. Она развернулась, взлетела на подоконник и, не останавливаясь, ударилась в форточку. Форточка распахнулась. Искра исчезла.

Я подбежал к окну. Внизу, на ледяной корке двора, мелькнула синяя искорка. Через забор. Вдоль северной. Вниз, к оврагу, в темноту.

Быстро. Быстрее, чем я когда-нибудь бегал. Даже в этом теле.

— Барин, — сказал Ефим. — Куда это она?

— Туда, — сказал я. — Есть пошла.

* * *

Минуты шли.

Одна. Две. На выводе северной напор стоял низко, прижатый к земле. Связка держала.

Три. Четыре.

Напор на выводе стал дёргаться. Мелко, часто. Вниз — вверх, вниз — вверх. Так дёргается напор, когда где-то на жиле искрит плохой контакт. Так дёргался свет в зале училища за минуту до хлопка.

Там, у оврага, зажим на связке раскалялся. И начинал отходить.

Пять минут.

Дёрганье стало чаще.

И вдруг — успокоилось.

Не пропало. Успокоилось. Как будто кто-то положил на раскалённый зажим мокрую ладонь. Напор стоял так же низко, придавленный. Но больше не дёргался.

Я не знал почему. Отсюда — не мог знать.

Но я видел, как Искра ушла в форточку. И знал, что едят искрики.

У меня похолодели руки.

Искрики едят блуждающую силу. Ту, что течёт мимо, в никуда. Утечку. И у оврага сейчас текла самая большая утечка, какую она видела. Та, что раскаляла зажим и растекалась по мёрзлой корке кругами. Я знал это так, будто видел. Легла на неё и пьёт. Берёт в себя то, что не успевает взять мёрзлая земля.

Она снимала с зажима жар.

Но всё, что берёт искрик, проходит через него. Через маленькое тело величиной с кошку. А там шла сила целой шахты.

— Брось, — сказал я вслух. В пустую будку. Ей, через полторы версты. — Брось, дура. Брось.

Шесть минут.

* * *

На седьмой минуте шахта не выдержала.

Я это услышал. Пульс на выводе северной вдруг рванулся. Удар — короткий, рваный, будто поперхнулся. Ещё удар — сбитый, мимо такта. Потом третий, совсем не в лад.

И всё.

Тишина.

На выводе северной стало пусто. Мёртво. Правильно мёртво. Как в пустой церкви.

Я стоял и держался за щит.

Это и было то, чего я ждал. На что надеялся все эти семь минут, но боялся считать.

Земля не только забирает ток у человека. Она превращает чужую силу в короткое замыкание. А в короткое не может долго работать ни один источник. Ни Исток, ни скважина, ни дизель в Нижней Речке. Там, на шахте, у колеса сидел кто-то и смотрел, как его три лампы сходят с ума, как воет его бочка, как его машина бьётся в коротком. И опустил рычаг. Не ради Фрола. Ради своей бочки.

Связка держалась семь минут. Ровно столько, сколько надо.

Если бы не Искра — может быть, не продержалась бы.

* * *

Я повернулся к Ефиму.

— Ефим. Бочка. Кадки. Ты слышал, как я их слушаю?

— Слышал, барин.

— Если бочка запоёт тонко — опускай Слободскую. Только Слободскую. С колокольни мигнут два раза — значит, лёд на переходе. Тогда буди Сеньку-кадочника, он у кадок спит на соломе, пусть опустит листы на полвершка. На полвершка, не больше. Сможешь?

Ефим посмотрел на меня. Долго. Потом выпрямился. Весь, как мог, со всеми своими годами.

— Смогу, — сказал он. — Идите, барин.

Я пошёл.

* * *

До оврага по льду я бежал двадцать минут. Падал. Четыре раза. Один раз так, что потемнело в глазах. Поднимался и бежал дальше, держась за заборы, за стволы обледенелых берёз, за что попало.

Рассвета ещё не было, но небо на востоке посерело. Дождь стихал.

У оврага горел фонарь.

Северная лежала на земле, тёмная, в ледяной шубе. Стоян переломился пополам у самой земли, верхняя половина висела на жилах, как висельник. А чуть в стороне, у края оврага, стояли пятеро. Фрол и четверо его. Стояли тесно, ноги вместе, как я учил на пристани. Не двигались.

Живые. Все пятеро.

В Нижней Речке Костя торопился. Земли не повесили. Я успел его оттолкнуть — себя не успел.

Здесь не торопились.

Фрол увидел меня и поднял руку. Не крикнул. Просто поднял. Как будто мы встретились на улице.

— Жила, — сказал он, когда я подошёл. Голос у него был хриплый. — Мы уж срастили было. Я за конец держался. Тут как дёрнет. Не в руку. В ноги. Все отскочили. Рябой видел: связка у перемычки вспыхнула, засветилась вся. Мы — назад, ноги вместе, гусём. Как ты говорил. Встали тут. Ждём.

— Земля, — сказал я.

— Земля, — сказал Фрол. — С двух сторон. Как ты говорил. Тридцать один раз.

Он помолчал.

— Тридцать первый как раз и пригодился. Перемычку смотрели — шар показал пусто. А землю всё одно повесили.

Я посмотрел туда, где у перемычки стоял штырь.

Связка на жиле почернела. Зажим оплыл, медь на нём натекла каплями, как воск со свечи. Вокруг штыря на ледяной корке был выжжен круг. Чёрный, с проталиной, на которой дымилась земля.

А на краю этого круга, прямо на штыре, лежала Искра.

Маленькая. Неподвижная. Шерсть на ней обгорела почти вся, кожа под ней была тёмная, будто её коптили. Синих огоньков не было.

Я опустился на колени. Прямо на лёд.

— Не трогай, — сказал Фрол сзади. — Земля ещё…

— Пусто, — сказал я. — Шахта опустила.

Я это слышал: ни на жиле, ни на штыре — ничего. Мёртво. Правильно мёртво.

Я взял её в ладони. Лёгкая. Как пустая рукавица. Тёплая. Чуть-чуть. Изнутри.

Я приложил её к уху. И услышал.

Тонкое. Едва-едва. Потрескивание. Как от сухой шерсти под рукой, только в сто раз тише.

Живая.

— Ну? — сказал Фрол.

— Живая, — сказал я.

Голос у меня, кажется, сломался. Фрол ничего не сказал. Только отвернулся. А рябой парень за его спиной снял шапку.

* * *

Я нёс её обратно за пазухой, под полушубком, у самой груди. Двадцать минут. Не упал ни разу. Сам не знаю как.

Ефим встретил у ворот. Увидел, что я несу. Перекрестился и ничего не спросил.

В будке я положил её на шину второй бочки. На то самое место. У горячего болта, который давно подтянул, но который всё равно чуть-чуть грелся и чуть-чуть, совсем немного, отдавал силу мимо. Утечка. Её любимая еда.

— Ешь, — сказал я. — Ешь, дура.

Она лежала. Не двигалась.

Я сидел на ящике рядом и смотрел. Ефим принёс мне чай. Я не пил.

Минут через десять кончик её хвоста дёрнулся.

Через полчаса по спине пробежал один синий огонёк. Слабый, бледный. Погас.

Через час она открыла глаза.

Посмотрела на меня. Долго. Так, как смотрела в первый день, на шине, когда я ещё не знал, как её зовут.

И снова закрыла. Но огоньки по спине побежали чаще.

Ефим сидел у щита на табурете. Смотрел на неё. Потом полез под лавку и достал блюдце. То самое, которое ставил ей каждый вечер «для порядка». Поставил рядом с шиной. Пустое.

— Для порядка, — сказал он.

— Для порядка, — сказал я.

* * *

К восьми утра дождь кончился. Город проснулся во льду, но со светом. Больница горела. Водокачка качала. Слободы грелись.

Купеческая и наш дом стояли тёмные. Фрол с артелью к полудню обещал срастить северную, теперь уже без чужих перемычек: перемычку у оврага они сняли первым делом и сбросили в овраг. Тогда вернём больницу на свою жилу, а Купеческую — на центральную.

Переход над Камой простоял всю ночь. Чистый. С колокольни так ни разу и не мигнули два раза.

Я сидел у щита и не мог встать. Ноги не держали. Голова гудела, как бочка в первый день. Восьмой час слушания.

И в этом гуле у меня всё время крутилось одно.

Пульс шахты. В ту секунду, когда она не выдержала.

Он рванулся. Поперхнулся. Сбился. Это я и ждал: так рвётся любой источник, когда его сажают на короткое.

Но было ещё что-то. Перед тем, как рвануться.

Я слышал его за семь минут. Через перемычку, через жилу. Слабо, но слышал. Неделю назад, когда я стоял рядом с колесом, он отставал. Плыл. Но бил ровно.

А в эту ночь он хрипел ещё до земли. Короткое тут ни при чём: призвук я слышал в первую же минуту, когда он только пришёл на мёртвую жилу. Бил с надрывом. С хрипом. Каждый удар — будто через силу. Так бьётся сердце у загнанной лошади. Так гудит бочка, которая уже на краю, но её всё равно гонят.

Они гнали скважину. На пределе. Не на половине, как днём, и не в полную силу, как вечером. За пределом. Всю бурю.

Зачем?

Ольхов в эту ночь висел на моём переходе. Город держался на кадках с рассолом и на моей бочке. Если бы переход лёг в реку, как обещал Крюков, город остался бы без Истока. И единственной силой в Ольхове была бы сила шахты. Через пять перемычек. Тому, кто заплатит.

Они готовились. Гнали скважину, чтобы подхватить город, когда он упадёт.

А он не упал.

И скважина, которую всю ночь гнали за пределом, ровно уже не забьётся. Так не бывает — ни с бочкой, ни с дизелем.

Я закрыл глаза и потянулся туда, на четыре версты, через поле, к соляной копи.

И ничего не услышал. Четыре версты — не мои пятьдесят шагов.

Но и не надо было. Я её уже слышал. Семь минут, через жилу. Огромную. Хрипящую. Загнанную.

Сила в ней текла не так.

Глава 18. Шахта

Седьмого ноября, в четыре часа дня, я сидел в будке над Ефимовым рисунком и решал, кого возьму под землю. До ревизии оставалось девять дней. Город отогревался после бури. Северную срастили к полудню, больница вернулась на свою жилу, Купеческая — на центральную. Наш дом снова светился.

Искра спала на шине у тёплого болта. Шерсть на ней ещё не отросла, кожа была тёмная, в пятнах. Но огоньки по спине бежали ровно.

А я думал о скважине.

Всю бурю её гнали за пределом. Я слышал, как она хрипела. Потом её посадили на короткое. Потом бросили. И теперь, в тишине, с поднятым рычагом или с опущенным, — я не знал, — она там, под копью, жила своей жизнью. Без колеса. Без такта. Без меня.

Источник, который загнали, не успокаивается сам. Это я знал по своему миру. Перегретый котёл не остывает оттого, что из него перестали брать пар. Если где-то внутри треснуло, оно трещит дальше.

А если она разорвётся, сила пойдёт не в землю. Она пойдёт по меди. По старым стоянам — в пять перемычек, в городские жилы. В бочку. В больницу. А по жилам компании, которых я и не знал, — куда угодно. В Сарапул. В Казань.

Ждать ревизора девять дней я не мог. И идти через ворота копи — тоже. После той ночи там наверняка сторожили. Буслаев уже показал, кто у них в кармане.

Значит, под землёй.

У щита я оставил Сеньку-кадочника и рябого из артели. С доской, исписанной мелом, и с одним правилом: если бочка запоёт тонко — Слободскую вниз, и больше ничего не трогать.

* * *

Рисунок Ефима лежал на ящике. Неровные линии карандашом на обороте отцовского счёта. Штреки старой казённой копи. Главный ствол — тот, над которым теперь стоял копёр. От него на четыре стороны расходились ходы. На восток — к рассольным камерам. На запад — к оврагу. И на западном конце, у самого края листа, кружок и неровная надпись: «Продух. Лестница. Если цела».

— Продух — это шурф, — сказал Ефим. — Колодец такой. Для воздуха. В овраге выходит, в кустах, его и не видно. Мы через него мальчишками лазили, когда смотритель гнал.

— Сколько от продуха до ствола?

— Саженей триста. Под землёй. Если штрек не завалило.

— А если завалило?

— Тогда назад полезем, — сказал Ефим просто.

Я посмотрел на него. Старый, сухой, сгорбленный. Неделю назад я его гнал от щита. А теперь он один на свете знал дорогу к скважине.

— Пойдёшь? — спросил я.

— А кто ж вас поведёт, барин? — сказал Ефим. — Вы ж там в первом повороте заблудитесь.

* * *

Фрол пришёл сам, не дожидаясь, пока позовут. Левая ладонь у него была перевязана: обжёг о связку, когда отскакивал у оврага. Сел на ящик и молча слушал, пока я объяснял.

— Ты, я, Ефим, — сказал он, когда я замолчал. — А ещё кто?

— Никто. Чем меньше, тем тише.

— А кто тебе, если там чего, оберег прочитает? Ты ж их не читаешь. Ты слушаешь.

Я замолчал.

Он был прав. Если в шахте висит что-то, что держит скважину, — оберег, запаянный или нет, — я его не прочитаю. Я услышу, что там течёт. Но не узнаю, как оно устроено. И кто его делал.

Варвара прочитает.

Семь дней назад я бы пошёл один. Двое суток назад я бы, может, взял Фрола. А сейчас сидел и думал, как сказать девушке, что зову её ночью в шахту, где сидит вся сила компании Зарецких.

Фрол смотрел на меня и ждал.

— Позови Варвару Николаевну, — сказал я.

* * *

Варвара пришла к шести, уже в темноте. В тёплом платке, в высоких валенках, с холщовой сумкой через плечо. В сумке звякало: шило, надфили, гвоздь с расплющенным концом, увеличительное стекло. Всё, что у неё осталось вместо отцовского ларца.

Я объяснил. Коротко, без красивых слов. Скважина. Шахта. Штреки. Что может быть внутри.

Она слушала, сложив руки на сумке. Не перебивала.

— Это опасно, — сказал я в конце. — Я не имею права вас звать.

— Не имеете, — согласилась Варвара. — А зовёте.

— Зову.

Она посмотрела на меня. Долго, прямо, как смотрела на обереги. Будто искала, где запаяно.

— Второй раз за неделю вы у меня что-то просите, — сказала она. — А до того всё сами. Отдаёте, чините, лезете. Оберег шилом — это ещё ладно. А тут — зовёте.

— Учусь.

— Вижу. — Варвара встала и поправила сумку. — Пойдёмте. А то передумаете и полезете один.

* * *

Продух нашёлся в овраге, где Ефим и обещал. Кусты, сухой бурьян под ледяной коркой, а между ними — квадратная яма, обложенная почерневшими брёвнами. Из ямы шёл пар. Тёплый, солёный.

Снизу дышала шахта.

Лестница была деревянная, старая, вмурованная в стенку. Фрол полез первым, пробуя каждую перекладину. Две проломились. Он их перешагнул. За ним Ефим, медленно, со стоном на каждой ступеньке. За ним Варвара. Последним я.

Фонари у нас были масляные. Не шары на силе. Это я решил ещё днём: в шахте, где под ногами течёт столько силы, лучше не нести с собой ничего, что её любит.

Внизу было тепло. Не как в погребе, а как в бане, когда печь уже прогорела. И влажно. Со стен капало. Капли были солёные. На языке оседал привкус, как от слёз.

А гул…

Я его почувствовал ещё на лестнице. Ногами. Через подошвы, через кости, через зубы. А когда встал на дно, он ударил в голову так, что я схватился за стену.

— Барин?

— Ничего.

Это было не ничего.

Сила здесь текла не в жилах. Она текла в земле. Под нами, вокруг нас, во всей толще соли и камня. Широко, тяжело, как полноводная река подо льдом. И где-то впереди, на востоке, эта река собиралась в одно место. В горловину. В ствол скважины.

Я никогда не слышал так много. Даже на Камском Истоке, когда стоял у главной тройки. Там была жила. Здесь было море.

Я сделал шаг. Ещё один. В висках стучало, в затылке ломило, перед глазами плыли пятна.

Что-то тёплое потекло по губам.

Я провёл рукой. Кровь. Из носа. Густая, тёмная в свете фонаря.

— Барин! — Ефим схватил меня за рукав.

— Дар, — сказал я. — Слишком много слышу.

Варвара достала из сумки чистую тряпицу и молча сунула мне в руку. Я прижал её к носу и запрокинул голову. Подождал. Кровь шла и шла.

— Может, назад? — тихо спросил Фрол.

— Нет, — сказал я сквозь тряпку. — Я её слышу. Отсюда. Это и надо.

Я закрыл глаза и заставил себя не слушать всё. Только одно направление. Только восток. Как в шумной толпе слушаешь одного человека.

Получилось. Не сразу. Но гул сузился, перестал бить со всех сторон, стал похож на реку, которую видишь с одного берега. Кровь пошла тише.

— Ведите, Ефим, — сказал я.

* * *

Шли долго.

Штрек был узкий, в рост человека, с крепью из почерневших брёвен. Под ногами лежали рельсы, узкие, ржавые: по ним когда-то катали вагонетки с солью к стволу. Через сотню шагов мы наткнулись на одну. Брошенную. Это был железный короб на колёсах, но не сплошной, а из толстой проволочной сетки. Чтобы рассол стекал.

Фрол постучал по сетке костяшкой.

— Крепкая ещё.

Мы протиснулись мимо неё по одному.

Дважды штрек был завален. Первый раз Фрол и я разобрали завал руками, за полчаса. Второй — Ефим остановился, постоял, пошевелил губами и повёл нас в боковой ход, такой низкий, что пришлось идти согнувшись.

— Тут обходом, — сказал он. — Мы здесь соль воровали, мальчишками. Смотритель не знал.

С каждой сотней шагов гул становился ближе. И с каждой сотней шагов я слышал его яснее.

Он был неправильный.

Нормальный источник гудит ровно. Как Камский Исток, как моя бочка в хорошую ночь. Сила выходит из земли столько, сколько выходит, и ни больше, ни меньше.

А этот гудел волнами. Вспухал — оседал. Вспухал — оседал. И каждая волна была чуть выше предыдущей. Чуть-чуть. На волос. Но выше.

Как пульс у человека с горячкой. Который не падает, а только растёт.

— Варвара Николаевна, — сказал я. — Вы обереги на Истоках видели? На больших?

— Один раз. С отцом. На Уральском.

— Как они гудят?

— Ровно. Отец говорил: как кот на печке.

— А этот?

Она остановилась. Прислушалась. Варвара не слухач. Но тут и не нужно было быть слухачом: гул шёл по камню, по рельсам, по воде на стенах.

— Как кот, которому наступили на хвост, — сказала она. — Только кот размером с дом.

* * *

Ход вывел нас в камеру.

Большую. Высокую. Своды терялись в темноте выше света фонарей. Старая рассольная камера, где когда-то черпали рассол из подземного озера. Озеро было и сейчас: внизу, у дальней стены, чёрная вода, над которой поднимался пар.

А посреди камеры, от пола до свода, стояла труба.

Медная. Толстая, в обхват. Ствол скважины. Тот самый, верхний конец которого я видел в тот раз, в сарае наверху, в виде колонны в два роста. Здесь, на глубине, он проходил сквозь старую камеру, как столб сквозь подвал.

Медь светилась.

Не огнём. Тускло, изнутри, тёмно-красным, как печная заслонка, когда её только начинают топить. А вокруг трубы, на полу, соль спеклась в стеклянистую корку. Пар от озера, касаясь меди, шипел и исчезал.

На трубе, на высоте груди, было приделано колесо. Железное, с рукоятями. Задвижка. Такой перекрывают воду в трубах. Тот, кто строил всё это, сделал её на случай, если наверху что-то пойдёт не так.

Колесо было в чёрной окалине. И не двигалось.

Фрол обмотал рукоять полой тулупа и взялся. Дёрнул. Ещё раз. Медный ствол загудел, как колокол, а колесо не сдвинулось ни на волос.

— Прикипело, — сказал он. — От жара.

Я подошёл ближе. Шаг за шагом. Гул бил в голову так, что я держался за Ефима. Кровь снова пошла. Я не стал вытирать.

Ноги подогнулись. Ефим поймал меня под локоть. Мир на миг ушёл в серое. Потом вернулся.

И услышал.

Внутри ствола сила не просто текла. Она грызла. Обдирала стенки изнутри, как вода размывает трещину в плотине. Каждую минуту ход становился чуть шире. А чем шире ход, тем больше силы проходит. А чем больше силы проходит, тем сильнее она грызёт.

Сама себя разгоняет.

Не неделя. Не до ревизии. До утра, если повезёт.

И я слышал, куда она тянет. Не только к нам, в пять перемычек. Дальше. По чужим жилам, во все стороны.

В моём мире это называли тепловым разгоном. Как канал пробоя в изоляции: прожгло дорожку — по ней идёт больше тока — она шире. Или реактор, у которого вынули стержни. Всё, у чего «больше» порождает «ещё больше», рано или поздно кончается одним и тем же.

— Её нельзя досилить, — сказал я вслух. — Понимаете? Её гнали всю бурю, чтобы взять больше. А она от этого только шире стала. Теперь она сама гонит. Если сейчас взять с неё ещё — она разгонится быстрее. Если ничего не брать — разгоняется медленнее, но всё равно разгоняется. Напор растёт сам: ход шире — из земли давит больше, а брать некому — наверху всё бросили. Вот она и греет медь.

— А если перекрыть? — спросил Фрол. — Колесо это?

— Перекрыть надо. Но колесо прикипело. А если его сорвать силой, рывком, напор в стволе прыгнет. Как в трубе, когда воду резко перекроешь: бьёт так, что рвёт трубу. Как рубильником рвать под нагрузкой — дуга и бросок. Тут надо… — Я замолчал. — Тут надо по порядку.

— По какому?

Я не знал. Ещё не знал.

* * *

Варвара не слушала. Она стояла у трубы, с другой стороны, и светила фонарём на что-то, приделанное к меди.

— Даниил Андреевич, — сказала она. — Подите сюда.

В шаге от трубы, на медной перемычке, что шла от неё вверх, к шинам, висел оберег. Большой, в две ладони. Узор на нём был широкий, сложный, выбитый настоящим чеканом. Хорошая работа. Перемычка была холоднее трубы, но и от неё тянуло жаром в лицо. Только горлышко посередине было закрыто.

Латкой. Медной полоской. Пропаянной по краям серым припоем. Ровно, аккуратно, без капель.

Варвара держала увеличительное стекло на вытянутой руке, прикрыв лицо платком. Рука у неё не дрожала.

— Тот же припой, — сказала она тихо. — Серый, с темнотой. И край пропаян так же. Как у брода. Как на вашей первой бочке. Одна рука. — Она помолчала. — И не потёк. На таком жаре. Значит, он не простой.

— Зачем?

— Чтобы не рвал. — Она выпрямилась. — Это оберег скважины. Он должен был выгореть ещё в бурю. Когда её погнали за предел. Выгорел бы — отрезал бы её от труб наверху. От бочки, от жил. Скважину бы не загнали.

— А его запаяли.

— Чтобы гнать, сколько захочется. — Варвара посмотрела на трубу, на красное свечение меди. — Вот и догнали.

Я стоял и смотрел на латку.

Мой отец. Андрей Тальцев. Его жучок у брода. Первая бочка, которая выла в ночь его смерти. А теперь это. Одна рука. Один мастер. Где-то в компании сидел человек, который умел паять так, что Варвара завидовала, и который по чьему-то слову делал из оберегов мёртвые латки. Одну за другой.

— Ефим, — сказал я. — Сколько отсюда до ствола наверх? До сарая?

— Саженей тридцать, барин. Вон там, за трубой, ход. И лестница. Но там уж их сторожа.

Тридцать саженей вверх. Там колесо у трёх ламп. Рычаг. Щит. И, может быть, ещё одна задвижка, которая не прикипела.

Я сделал шаг к ходу за трубой.

И услышал другое.

Не скважину. Что-то тонкое, злое, пронзительное. Совсем рядом. Ближе, чем я ожидал. Я слушал только восток. Только скважину. И прослушал людей. Тонкий писк, как от комара у самого уха.

Перстень.

— Стойте, — сказал я. Тихо. — Не шевелитесь.

Фрол замер и задул свой фонарь. Ефим присел, прикрыв фонарь полой. Варвара прикрутила фитиль.

В темноте за трубой, в ходе, который вёл наверх, зажёгся свет. Не масляный. Белый, ровный, как от шара. Потом второй. Третий.

И голос. Знакомый. Бархатный, ленивый, с той самой интонацией, с какой он говорил «Слухач» в зале училища.

— Тальцев, — сказал Аркадий Зарецкий из темноты. — Надо же. А я как раз думал, кого мне сегодня хоронить вместе с этой дырой.

Из хода, в свете трёх шаров, вышел он. В расстёгнутой шинели, без шапки. За ним — четверо. С ружьями.

Шары он нести сюда не побоялся. Или не знал, чего бояться.

Перстень у него на пальце не пищал. Он выл.

Глава 19. Молния идёт в землю

Седьмого ноября, около девяти вечера, в старой рассольной камере соляной копи, я стоял в шаге от раскалённой трубы и смотрел на Аркадия Зарецкого. До ревизии оставалось девять дней. До утра, по моему счёту, скважина могла не дожить.

Аркадий стоял в устье хода, в свете трёх белых шаров. За ним — четверо с ружьями. Шинель на нём потемнела, набрякла: в ходе со свода капал рассол. Он не торопился. Он вообще никогда не торопился: торопятся те, кто может не успеть.

— Слухач, — сказал он. — И с ним старик, каторжник и девка с шилом. Это что, твоя армия, Тальцев?

— Это мои люди, — сказал я.

Слово вышло само. В прошлой жизни я так говорил про бригаду — по штатному расписанию. Сейчас это было не по расписанию.

Аркадий усмехнулся.

— Твои люди. Как трогательно. — Он прошёлся по краю света, разглядывая трубу. Перстень у него на пальце выл так, что у меня ныли зубы. — Знаешь, зачем я здесь? Отец прислал. Скважину загнали. Сам видишь. Мастера говорят: к утру её разнесёт. Половину жил губернии вместе с ней. Отцу это, понятно, не нравится.

— Мне тоже.

— А мне нравится. — Он улыбнулся. — Потому что я придумал, как это повернуть. Скважину разнесёт. Ольхов погаснет. Как я тебе и обещал. А утром найдут под завалом слухача. Того самого, который сглазил щит в училище. Который полез в чужую шахту, ночью, тайком. И все видели, как он в бурю что-то жёг у себя на узле. В кадках. Безумец. Все так говорят. Даже ваш маг Сазонов подпишется.

Он развёл руками.

— Слухач сглазил скважину. Скважина взорвалась. Город во тьме. Узел отдают компании. Отец простит мне что угодно за такую историю.

— А люди наверху? — сказал Фрол. Голос у него был тихий и очень ровный. — Сторожа ваши. Те, что в сарае.

— Люди, — повторил Аркадий. Как будто услышал незнакомое слово. — Люди найдутся.

Он поднял руку. С кончиков пальцев побежали синие искры.

— Не стрелять, — бросил он через плечо охране. — Под завалом дырок быть не должно. Я сам.

* * *

Я видел, как он бьёт. В Собрании, в канделябр. Искра ушла туда, где ей легче всего уйти в землю. Через бронзу, через провод, через щит.

Молния не выбирает цель. Её выбирает земля.

А здесь, в камере, земля была везде. Мокрая соль. Рассол на полу, по щиколотку, у дальней стены. Медная труба, уходящая в глубину. И рельсы.

Ржавые узкие рельсы бежали от устья хода, где стоял Аркадий, через всю камеру к рассольному озеру. По ним когда-то катали вагонетки к воде. На самом конце, у кромки озера, колёсами в рассоле, стояла вагонетка. Такая же, как та, мимо которой мы протискивались в штреке. Железный короб из толстой проволочной сетки.

Я понял это за полсекунды. Как понимаешь, где упадёт опора, когда она уже пошла.

— Ефим, Варвара — в боковой ход, на сухую соль, — сказал я, не поворачивая головы. — Ноги вместе. К стенам не прислоняться. Фрол — с ними. Как на пристани. Как у оврага.

— А ты? — сказал Фрол.

— А я в клетку.

И побежал. Краем глаза я видел, как двое охранников, обходя трубу, спускаются к кромке озера, мне наперерез.

* * *

Первая молния ударила, когда я был на полпути к озеру.

Я её не видел. Я её услышал. Короткий злой треск, будто разорвали полотно, и сразу — белый свет, такой, что тени от рельсов прыгнули по стенам. Запахло грозой и палёной солью.

Молния ушла не в меня. Она ушла в рельс в шаге от моей ноги. По рельсу — к озеру. По рассолу — в стороны. Под ногами у меня была сухая соль, ток она почти не берёт. Рельс унёс его туда, где мокро. К воде. К ним.

И двое охранников, стоявших у кромки воды, где рассол растёкся по полу, упали. Разом, как подкошенные. Один выронил ружьё. Другой закричал, тонко, по-детски, и пополз на четвереньках, не понимая, что так ещё хуже.

Шаговое. Как у лошади на пристани. Рассол на полу — та же мокрая земля, только лучше.

— Стой на месте! — заорал я ему. — Не ползи! Следующая придёт туда же!

Он не послушал. Но следующая пришла не туда.

Я добежал до вагонетки. Перевалился через борт. Упал на дно, на мокрую сетку, на колени. Сетка подо мной была холодная, скользкая, вся в соляной корке. Сверху — тоже сетка: у этих вагонеток была откидная крышка, чтобы глыбы не вываливались на поворотах. Я её захлопнул.

Железная клетка. На железных колёсах. На железных рельсах. Колёсами в рассоле.

Лучше не придумаешь.

Я сжался посередине, на корточках. Колени вместе, руки прижаты к груди. Ни за что не держаться. Внутри клетки безопасно, пока не хватаешься за её стены.

* * *

Аркадий ударил второй раз. Прямо в вагонетку.

Мир стал белым. Сетка вокруг меня засветилась, вся разом, каждой проволокой, будто её раскалили. Треск был такой, что заложило уши. Во рту появился вкус меди. Снаружи от такого удара волосы встают дыбом. У меня не встали. Значит, клетка держит.

И всё.

Я сидел внутри. Целый.

Молния ударила в клетку и пошла по клетке. Снаружи. По проволоке, по колёсам, по рельсам — в рассол. Внутрь, ко мне, ей было незачем: внутри была одна пустота и я, а снаружи — железо до самой воды. Ток делится по всем путям, но почти весь уходит туда, где легче. Через человека он идёт, только когда человек этот путь сам себе выбрал.

В моём мире это называли клеткой Фарадея. В самолёт попадает молния — люди внутри даже не замечают. В машину — водитель оглядывается, что там стукнуло. Я видел это в учебниках. Сам, внутри, не сидел ни разу.

Ощущение было странное. Как сидеть в колоколе, по которому бьют молотом.

— Тальцев! — крикнул Аркадий. Голос у него сорвался. — Вылезай!

— Зачем? — сказал я. — Мне тут хорошо.

Бей, думал я. Бей. Каждый удар — из перстня. А перстень уже визжит.

Он ударил в третий раз. Этот прошёл мимо клетки, куда-то в сторону трубы. Я не посмотрел.

* * *

Я не знаю, сколько раз он бил. Пять. Восемь. После четвёртого я перестал считать и начал слушать.

Не молнии. Его.

Перстень на пальце у Аркадия выл с каждым ударом всё выше. Синий камень. Я слышал его ещё в училище: тогда он гудел тонко и противно, как комар. В Собрании, после искры в канделябр, писк подскочил и больше не опустился. А сейчас камень не пищал и не выл. Он визжал. Как перекройщик, у которого вот-вот вспыхнет обмотка. Как щит в зале училища за минуту до хлопка.

Громовик не делает силу из воздуха. Он её где-то берёт и где-то держит. Перстень и был его банкой. Его запасом. А банку, которую раз за разом опустошают до дна и снова набивают до отказа, рано или поздно рвёт. Так рвёт конденсатор, если гонять его через край.

— Аркадий! — крикнул я сквозь сетку. — Снимите перстень!

Он не услышал. Или не захотел.

— Я вам это в училище говорил! — крикнул я. — В Собрании говорил! Дважды бесплатно! Третий раз, как обещал, по ночной цене! Снимите! Он сейчас лопнет!

— Заткнись! — Аркадий поднял обе руки. Над ними скручивалось синее, слепящее, ветвистое, больше, чем всё, что он бросал до этого. — Заткнись, слухач!

Он собрал всё.

Я слышал, как камень в перстне ушёл в визг, который уже нельзя было слушать. Как будто кто-то провёл гвоздём по стеклу у меня внутри черепа.

А потом камень лопнул.

* * *

Это было не как молния. Это было как выстрел.

Хлопок. Сухой, короткий. Вспышка не синяя, а белая, из одной точки, с его руки. И всё, что он собрал над головой, не полетело в меня. Оно ушло вниз. Через руку — и дальше не сквозь него, а по нему: по шинели, набрякшей от сырости копи, по поверхности, в сапоги, в мокрую соль под ногами. Туда, где ему было легче всего. Мокрая одежда его и спасла.

Молния всегда идёт в землю. Даже та, которую держит громовик.

Аркадий отлетел на шаг и упал. На спину. Руки раскинуты. Над правой рукой поднимался дымок.

Тишина.

Только труба гудела. И рассол шипел у кромки, где в него ушла последняя искра.

Я открыл крышку вагонетки. Вылез. Ноги дрожали. Сетка на вагонетке почернела в двух местах, а на одном колесе остался оплавленный след.

Охранники у озера сидели в рассоле, оглушённые. Двое других, у хода, побросали ружья и стояли с поднятыми руками. Перед ними стоял Фрол. С ломом. Не замахивался. Просто стоял.

— Они и не рыпались, — сказал Фрол. — Как увидели, куда твой барчук молнии кладёт, так и бросили. В своих же попал. Кому охота.

Ефим вышел из бокового хода, держась за стену. Варвара — за ним. Бледная, с шилом в руке, будто собиралась с ним на громовика.

Я подошёл к Аркадию.

Живой. Дышал. Глаза открыты. Смотрел в потолок, в темноту, где свет шаров уже не доставал до свода.

Подошвы сапог были прожжены насквозь. Правая рука — чёрная по самый локоть. Не обугленная, но обожжённая, вздувшаяся. Перстня на пальце не было. Только оплавленный ободок, вплавившийся в кожу, и синие осколки вокруг, вросшие в ладонь.

Он перевёл на меня глаза.

— Ну, — сказал он хрипло. — Давай. Чего ждёшь.

— Чего?

— Добивай. Ты ж победил. Я бы добил.

Я посмотрел на него. На его руку. На осколки камня, который я слышал ещё тогда, в зале училища, в первый день в этом мире.

— Знаю, что вы бы добили, — сказал я. — Поэтому вы и лежите, а я стою.

— Это не ответ.

— Ответ такой. Мёртвый княжеский сын — это сказка. Её будут рассказывать в каждом трактире, и каждый раз по-новому. Убил ли его слухач. Сглазил ли. Или сам он полез. А живой — свидетель. Живой будет стоять перед ревизором Приказа и объяснять, что он делал ночью в шахте с незаявленным Истоком. И почему князь послал сына сюда, а не позвал казённого смотрителя.

Аркадий молчал. Потом отвернулся.

— Фрол, — сказал я. — Свяжи его. Не туго. Руку не трогай. Ефим, есть у тебя чистая тряпица?

— Есть, барин.

— Перевяжи ему руку. Варвара Николаевна, можно ваш платок? Ему под голову.

Варвара посмотрела на меня. На Аркадия. Потом молча сняла платок и отдала.

* * *

Только когда Фрол затянул последний узел, я снова услышал трубу.

Я её и не переставал слышать. Всё это время она гудела у меня за спиной, через всю камеру, и я заставлял себя её не слушать, как не слушаешь собственное сердце, когда бежишь. Слушал Аркадия. Слушал перстень. Слушал молнии.

А теперь повернулся к ней.

И понял, что опоздал.

Труба больше не светилась тёмно-красным. Она светилась красным. Ярко. А в одном месте, на высоте груди, чуть ниже задвижки, — почти оранжевым. Там медь вздулась. Небольшой пузырь, величиной с кулак. И от него вниз, по трубе, шла тонкая, светящаяся изнутри трещина.

Я посмотрел на то место. И вспомнил.

Третий удар. Тот, что ушёл не в клетку. Он ударил туда, где была медь, — в трубу. Самый лучший путь в землю во всей камере. Медный ствол, уходящий в глубину, прямо в скважину.

Аркадий бил в меня. А попал в неё.

Гул изменился. Он больше не вспухал волнами, медленно, на волос выше. Он бил. Частыми короткими ударами, будто что-то внутри, в глубине, ломилось наружу. Каждый удар — выше. Каждый — громче. Свежая кровь пошла у меня из носа сразу, без предупреждения, и я её даже не почувствовал.

— Барин, — сказал Ефим. Тихо. Он тоже слышал. Это сейчас слышали все. — Барин, это что?

Я считал удары.

«До утра» — это я считал час назад. Теперь счёт был другой.

— Вразнос пошла, — сказал я. — У нас минуты.

Глава 20. Правильная остановка

Седьмого ноября, в десятом часу вечера, в рассольной камере под соляной копью, медный ствол скважины бил изнутри частыми короткими ударами, как сердце, которое вот-вот лопнет. До ревизии оставалось девять дней. До того, как ствол разорвёт, — минуты.

Я стоял перед трубой и считал удары. Варвара, Фрол и Ефим стояли за мной. У стены лежал связанный Аркадий. Его охранники сидели рядом, без ружей, и смотрели на трубу так же, как мы.

— Бежать? — тихо сказал Фрол.

— Бежать поздно. До продуха — триста саженей. Не успеем. А если и успеем — её разнесёт, и сила пойдёт по меди наверх, по всем жилам, что к ней подцеплены. В город, к нам. В больницу.

— Тогда что?

Я молчал секунду. Потом сказал вслух. Себе. Им. Как говорил когда-то бригаде перед переключением, чтобы все слышали один и тот же порядок.

— Сначала снизить отбор. Потом снять жилы. Потом сбросить напор. И только потом — задвижка. Наоборот нельзя.

— Почему? — спросила Варвара.

— Потому что если наоборот — будет, как с задвижкой, если её рвануть. Рывок — и удар. Останавливать надо так же, как пускают. По порядку. Шаг за шагом. Каждый шаг — когда кончился предыдущий.

* * *

Перед тем как лезть наверх, я сказал Варваре и Ефиму, что готовить внизу. Снять с вагонетки сетчатую крышку. Привязать к ней длинную сухую верёвку. Достать её оберег. И не подходить к озеру. Охранники Аркадия, которых Фрол поднял одним взглядом, пошли помогать без лишних слов.

Наверх вёл ход за трубой. Тридцать саженей ходом, потом короткая лестница, потом люк в полу сарая. Я полез первым. Фрол — за мной.

Люк был не заперт. Я откинул его, высунул голову.

Сарай был тот самый. Медная колонна в два роста посередине, только теперь она светилась тускло-красным, как труба внизу. Щит у стены. Медная табличка с молнией в подкове. Три лампы. Колесо.

У колеса стоял человек. Спиной ко мне. Без шапки, в мокрой рубахе. Крутил колесо то в одну сторону, то в другую, и руки у него ходили, как у пьяного.

— Прохор, — сказал я.

Он обернулся. Лицо серое, глаза пустые. Увидел меня и не удивился. Кажется, он уже ничему не мог удивиться.

— Даниил Андреевич, — сказал он. — Она не слушается. Я кручу, а она не слушается.

— Вижу. Не крути больше. Стой. Руки с колеса не снимай.

Я выбрался из люка. Подошёл.

Три лампы на щите не гасли и не вспыхивали. Они горели. Все три. Ровным, ярким, злым светом. Такт был потерян совсем. Не отставал, не плыл — его просто не было.

А колесо, я теперь знал, было не только для такта. Оно было краном. Сколько силы брать со скважины на шины. Прохор всё это время крутил его вперёд-назад, ловил такт, который уже не поймать, и каждым рывком дёргал скважину то вверх, то вниз.

— Сколько сейчас на шинах? — спросил я.

— Не знаю. Наверх, говорят, всё бросили. А она всё равно даёт. Куда даёт — не знаю.

Я закрыл глаза и прислушался. Здесь, наверху, рядом с шинами, слышно было чётче, чем внизу.

Шины гудели. Сила с колонны шла на них, а с них — на рычаги. Пять рычагов в ряд, с медной молнией на ручках. Пять жил. Те самые пять перемычек в городские тройки. И ещё две, толще, — куда-то на восток. Я не знал куда. Жилы компании.

Все семь рычагов были подняты.

Никто их не опустил. Ни после бури, ни после короткого. Подачу Прохор снимал одним рычагом, большим, сбоку, а сам щит так и стоял на всех жилах. Скважина кормила всё, к чему была подцеплена, и ни один рычаг не был опущен по порядку.

На столе у колеса лежала толстая книга в тёмной коже. Раскрытая.

— Крюков велел до утра сжечь, — сказал Прохор, не поднимая глаз. — А я не успел. Или не захотел.

— Фрол, книгу видишь? Потом, — сказал я. — Шаг первый. Прохор. Колесо. Медленно. На себя. Не рывком. На четверть оборота. Потом жди, пока я скажу.

Прохор повернул. Четверть оборота.

Я слушал колонну. Гул чуть-чуть сел. На волос. Удары внизу, в глубине, стали не тише, но реже. Совсем немного.

— Ещё четверть.

Он повернул.

Ещё реже.

— Ещё.

Мы так прошли полный оборот. Медленно, по четверти, с паузами. Удары в глубине стали реже, как у человека, которого перестали гнать. Минуты стали десятками минут.

— Хватит, — сказал я. — Держи так.

* * *

— Шаг второй, — сказал я. — Фрол. Рычаги. По одному. Крайний левый первым.

— Под силой?

— Это рычаги, не ножи. С гасилками, видишь, камеры сверху? Их можно рвать под силой. Но — по одному. И после каждого — ждать.

Фрол взялся за крайний левый рычаг. Посмотрел на меня.

— Давай.

Он опустил. Щёлкнуло, в камере над рычагом коротко треснуло, и одна жила ушла. Перемычка у оврага. Та самая.

Колонна чуть просела. Я ждал. Считал удары.

— Следующий.

Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Пять перемычек в городские жилы. После каждого Фрол ждал, держа руку на рычаге, пока я не кивал. После каждого колонна чуть оседала.

Две толстые, на восток, я велел опускать последними. Там было больше всего.

Шестой — щелчок, треск, вспышка в гасилке, такая, что Фрол отдёрнул руку.

— Ничего, — сказал я. — Так и должно. Последний.

Седьмой.

Колонна загудела по-другому. Глуше. Тяжелее. Как вода в трубе, у которой закрыли все краны, но не перекрыли насос.

Теперь скважине было некуда отдавать силу. Совсем. Ни в город, ни на восток. Всё, что она выдавливала из земли, оставалось в ней. В стволе. В меди.

Напор рос. Я слышал, как он растёт.

Почему город — первым, я знал. Сунем железо в рассол, пока жилы на скважине, — ствол будет дёргать на каждом вершке, и каждый рывок уйдёт по перемычкам в город. Город надо отрезать, пока скважина ещё держит. А потом уже с ней разбираться один на один.

— Шаг третий, — сказал я. — Самый плохой.

* * *

Внизу, в камере, всё было готово. Варвара ждала у вагонетки.

— Наверху на столе книга, — сказал я ей. — Крюковская. Потом.

У неё в сумке был оберег. Второй. Запасной. Тот, что она резала шилом под мои кадки, когда делала первый: «на случай, если первый не выйдет». Горлышко прорезано гвоздём и доведено надфилем. Держит вдвое, вдесятеро рвёт. По вершку — как раз столько, сколько брала кадка. Пока звенит — не больше.

— Я его на всякий случай взяла, — сказала она, когда я спустился. — Вы же всегда во что-нибудь влезете.

План был простой и страшный.

Напору в стволе нужен выход. Не рывком — понемногу. Как вода из перегретого котла: не крышку срывать, а приоткрыть кран.

Выход был. Рассольное озеро. Чёрная вода у дальней стены. Рассол, тёплый, тяжёлый. Та же самая кадка, что у меня во дворе, только размером с церковь. Опусти в неё железо, соединённое со стволом, — сила пойдёт в рассол. Греть воду. Уходить паром. Уходить в землю.

Но озеро большое. Если сунуть туда железо сразу, по самую грудь, — это будет не кран, а пробоина. Короткое. Удар на весь ствол.

Значит, как с кадками. По вершку.

А между стволом и озером — оберег Варвары. Если ток рванёт сверх меры, если что-то пойдёт не так, горлышко выгорит, и связь порвётся сама. Раньше, чем ствол.

Крышку с вагонетки, сетчатую, железную, в сажень длиной, уже сняли. Верёвку, длинную, сухую, с сухих полок у хода, уже привязали. Я сам прикрутил к краю крышки медный конец. Медь — через оберег Варвары — к скобе на стволе. Выше задвижки. Там, где медь не вздулась.

Подключал я. Один. Остальных отогнал к ходу.

Знак, шар, земля — в этот раз не годились. Тут не отключишь. Тут всё под силой, и всё будет под силой до самого конца. Значит, другое правило: длина. Дерево. Сухая верёвка. И руки — только на изоляции, только там, где медь не достанет.

Я закрутил последнюю гайку и отошёл.

— Фрол. Опускай. По вершку.

* * *

Фрол стоял с верёвкой в руках на доске, брошенной на соль. Ноги вместе. К воде не ближе сажени: я велел. Озеро под силой — та же пристань, только мокрее. Сетчатая крышка висела над водой.

Он опустил её на вершок.

Вода зашипела. Пар рванулся вверх белым столбом. Оберег Варвары на скобе загудел — я его слышал, тонкая, натянутая нота.

Удары в стволе стали реже.

— Ещё вершок.

Шипение громче. Пар гуще. Озеро у кромки забурлило. Оберег звенел, как струна.

— Ещё.

Я слушал три вещи сразу. Ствол. Оберег. Озеро. Голова раскалывалась. Кровь из носа текла уже не каплями, а ровно, и я перестал её вытирать.

Ствол. Удары реже. Напор садится.

Оберег. Звенит. Держит. Вдвое он держит долго, рвёт только вдесятеро.

Озеро. Кипит. Принимает.

— Ещё.

Пар заволок полкамеры. Свет фонарей тонул в нём. Верёвка в руках у Фрола тяжелела от пара. Ещё полчаса — и она станет проводом. Варвара стояла у стены, прижав ладони ко рту, и смотрела на свой оберег.

— Держи так. — Я поднял руку. — Держи. Не трогай.

Удары в стволе стали совсем редкими. Удар. Пауза. Долгая. Удар.

Медь на трубе темнела. Из красной — в тёмно-красную. Из тёмно-красной — в бурую.

Напор уходил. В рассол. В пар. В землю.

— Шаг четвёртый, — сказал я. — Задвижка.

* * *

Колесо задвижки было на трубе, на высоте груди. В окалине. Час назад Фрол рвал его изо всех сил и не сдвинул.

Сейчас медь остыла. Окалина треснула. Я положил на колесо руку через полу полушубка — горячо, но уже не жжёт.

— Фрол. Вдвоём. Медленно. Не рывком.

Мы взялись. Фрол за одну рукоять, я — за другую. Надавили.

Ничего.

Ещё.

Колесо скрипнуло. Сдвинулось на ноготь.

— Стой! — сказал я. — Жди.

Ствол ответил. Удар — чуть сильнее. Как вздох. Потом снова тихо.

— Дальше. Ещё чуть.

Мы крутили колесо больше получаса. По пальцу. По четверти оборота. После каждого движения ждали, пока ствол затихнет. Фрол ни разу не спросил «почему так медленно». Ни разу не рванул. Руки у него были в волдырях, левая — в повязке, и пот капал с бороды на рукоять.

Последний оборот колесо прошло само. Мягко, легко, будто кто-то с той стороны отпустил.

Удары в стволе стихли.

Гул остался. Глубокий, огромный, как вода в трубах. Но ровный. Не вспухал. Не рос.

Скважина спала.

Разгоняется она, когда горло открыто, а брать некому. Как мельница без жернова: вода есть, крутить нечего, колесо идёт вразнос. Закрой горло — и вода стоит. Давит, но не течёт. А грызёт она, когда течёт. Потому задвижка — последней: трещина держит, пока в стволе не бьёт.

Я опустился на колени прямо на соль. Голова звенела так, что я не слышал собственного дыхания.

— Всё? — спросила Варвара. Голос у неё был тонкий-тонкий.

— Всё, — сказал я. — Снизили. Сняли. Сбросили. Закрыли. По порядку.

* * *

Тогда и заскрипел свод.

Негромко. Где-то наверху, в темноте, над трубой. Потом — с другой стороны, над озером. Потом — где-то в стене, совсем рядом. Посыпалась соль, мелко, как песок с потолка.

Ефим поднял голову.

— Барин, — сказал он. — Это она. Соль. Рассолом подмыло, жаром подсушило. Сейчас сядет.

Я понял. Озеро. Пар. Горячая медь. Всё, что мы сделали, чтобы спасти скважину, грело соль вокруг неё. Стены камеры, которые двадцать лет стояли в сырости, за час прожарило насквозь.

— Уходим, — сказал я. — Все. Сейчас.

— Сюда, — сказал Ефим. — Не тем ходом. Тем завалит первым. Этим. Мальчишками лазили.

Фрол взвалил Аркадия на плечо, как мешок. Охранники пошли следом, держась друг за друга. Ефим пошёл первым, с фонарём.

Варвара на секунду задержалась.

— Подождите, — сказала она. — Наверху. Лампы. И книга.

— Какая книга?

— Та, про которую вы сказали «потом». — Она уже лезла в ход за трубой, к лестнице. — Потом — это сейчас.

— Варвара!

— Минута!

Она исчезла в ходе. Я полез за ней.

Наверху Прохор стоял у колеса, как я его и оставил. Руки на рукоятях. Колонна посреди сарая остыла до бурого, гудела ровно.

Варвара уже снимала со щита планку с тремя лампами. Шилом вместо отвёртки. Выкручивала винты по одному, ровно, быстро. Медная молния в подкове на планке блестела у неё в руках. Клеймо компании. Тут не отопрёшься.

Книга лежала на столе. Толстая, в тёмной коже, с медной застёжкой. Я открыл. Столбцы. Даты. Фамилии. Суммы. «Сурков Илья Кузьмич — за ноябрь». «Салотопня за рекой — за октябрь». И внизу каждой страницы — подпись. Размашистая, с завитком. «В. Крюков».

Я закрыл её. Варвара протянула руку.

— Книгу — мне, — сказала она. — У вас руки трясутся.

Она сунула книгу в сумку, к шилу и надфилям.

— Прохор, — сказал я. — Уходи. Через ворота. Сейчас. Скажешь — скважину закрыли, и копь садится. Пусть все уходят от сарая.

Он посмотрел на меня.

— А вы?

— А мы — своим ходом. Наверху у ворот люди Крюкова. С доской и книгой нам туда нельзя.

Он кивнул. И вдруг сказал, тихо, не мне, а куда-то в сторону:

— Батюшка ваш про вас рассказывал. Говорил: Даниил у меня слухач, пустой дар, его к узлу не подпустят. И смеялся. По-доброму. А потом говорил: а может, он один и услышит.

Он отпустил колесо и пошёл к воротам. Не оглядываясь.

* * *

Мы спустились обратно. Свод сыпал солью уже горстями. Ефим ждал у лаза, светил снизу. Фрол с Аркадием на плече стоял за ним.

Ефим вёл нас низким ходом, тем, где мальчишками воровали соль. Согнувшись. В темноте, с одним фонарём. За спиной трещало.

Через сотню шагов, когда мы уже выбрались к рельсам старого штрека, сзади ухнуло.

Не взрыв. Глухо, тяжело, как будто где-то в глубине уронили гору. Пол под ногами качнулся. С крепи посыпалась труха. Ветер, тёплый, солёный, ударил в спину, задул Ефимов фонарь.

Тишина.

Потом Ефим чиркнул спичкой и снова зажёг фитиль. Руки у него не дрожали.

— Камера села, — сказал он. — И сарай, поди, с ней.

— Скважина? — спросил Фрол.

Я прислушался. Глубоко, под ногами, под тоннами осевшей соли, что-то гудело. Огромное. Ровное. Без ударов.

— Спит, — сказал я. — Под крышкой. Под горой. Теперь её только заново бурить.

Главная улика — под горой. У нас — доска с лампами и книга.

Шли долго. Ефим дважды садился на рельсы отдыхать. Фрол нёс Аркадия и ни разу не попросил смены. Мы вышли через продух к рассвету. Восьмого ноября. Небо над оврагом было серое, низкое, тихое. После бури — ни ветра, ни дождя. На кустах висел лёд.

Наверху, там, где стоял сарай над копью, поднималась пыль. Белая, соляная. Медленно, как дым от потухшего костра.

Варвара сидела на краю ямы, прижимая к груди медную планку с тремя лампами. Сумка с книгой висела у неё на плече. Фрол сгрузил Аркадия на снег. Ефим стоял и смотрел на пыль.

Аркадий на снегу молчал. Охранники разбежались ещё в овраге, едва увидели небо.

* * *

На узел мы пришли к восьми. Аркадия заперли в кладовой у будки. Ефим сам повесил замок. Сенька-кадочник выскочил из будки нам навстречу, весь красный, с бумагой в руке.

— Барин! Барин, телеграмма! Ночью! Из Приказа! С нарочным с почты прислали!

Я взял бумагу. Серая, казённая, с лиловыми буквами.

«Держателю Ольховского узла Тальцеву. По распоряжению Жильного приказа, ревизия Ольховского узла переносится. Назначена на девятое ноября. Ревизор прибудет утренним поездом. Статский советник Бельский».

Девятое.

Завтра.

Не через восемь дней. Через сутки.

Я стоял у ворот, в изодранном полушубке, с засохшей кровью на губах, и смотрел на эту бумагу. Варвара с книгой Крюкова стояла рядом.

Город светился. Своим. Без скважины. Больница светилась. Наш дом светился.

А до ревизии оставались сутки.

Глава 21. Бумажная война

Восьмого ноября, в девятом часу утра, я сидел в будке над телеграммой Приказа и пытался заставить голову думать. До ревизии оставались сутки. Спать я не мог: только закрою глаза — и снова слышу, как бьёт изнутри медный ствол.

Варвара ушла домой с книгой Крюкова в сумке. Сказала: «У меня целее будет. У вас тут ходят». Планку с тремя лампами Ефим завернул в мешковину и спрятал туда же, где неделю назад прятал шахтный журнал. К отцу. Под плиту.

Аркадий сидел в кладовой под замком. Фрол сидел на пороге кладовой. С ломом.

А я сидел и считал.

Ревизор приедет утренним поездом. Будет смотреть узел. Будет смотреть город на вечернем пике. Если город продержится — концессия наша. Если нет — нет. А у меня по-прежнему одна жила. Главная. С подпиленной серьгой на переходе через Каму. И с Камским Истоком на том берегу, где смотритель Гладышев отвечает на телеграммы через неделю.

Резерва не было. Тот самый резерв, над которым смеялась дума.

* * *

В десять Фрол позвал меня к кладовой. С порога, не вставая.

— Четверо не вышли, — сказал он.

— Кто?

— Мои. Из артели. Сенька и рябой пришли, ещё двое пришли. Четверо — нет. Я Сеньку на пристань гонял. Сидят на брёвнах, курят. — Он помолчал. Лицо у него было тёмное. — Им заплатили. По пять рублей на брата. Чтобы сегодня и завтра не выходили. Кто платил — молчат. Но я и так знаю.

— Крюков.

— Крюков. — Фрол сплюнул. — Я им сказал… — Он не договорил. — Ладно. Неважно, что я им сказал. Не придут.

Я посмотрел на него. Здоровый, тяжёлый, с перевязанной ладонью. Два дня назад он стоял на мёртвой жиле у оврага. Вчера ночью нёс Аркадия по штрекам на плече. А сегодня ему стыдно за своих.

— Это не ты, — сказал я. — Это пять рублей. Пять рублей — это недельный заработок. Я бы на их месте тоже подумал.

— А я бы не взял, — сказал Фрол.

— Ты — нет. Поэтому ты здесь, а они на брёвнах.

Перекупить их стоило бы двадцать рублей. И завтра Крюков дал бы им по десять.

Фрол посмотрел на меня. Потом кивнул и снова сел на порог.

* * *

В одиннадцать приехал Крюков.

Не один. С ним был человек в чёрном сюртуке, с портфелем, гладко выбритый, в золотом пенсне. Он молча поклонился и встал у двери, как тень.

Крюков вошёл в будку, огляделся, снял перчатки и улыбнулся мне так, будто мы старые друзья, которые давно не виделись.

— Даниил Андреевич, голубчик. Вы живы. Слава богу. А мне донесли, что вы вчера под землёй сгинули. Вместе с моей копью.

— С вашей копью, Василий Семёнович?

— С арендованной, — поправился Крюков без малейшей заминки. — У казны. Солеварня, рассол, всё по бумагам. — Он вздохнул. — А теперь её нет. Ночью села. Сарай, щит, вся снасть — под землю. Убыток, голубчик, такой, что и сказать страшно.

— Мне жаль, — сказал я. — Скважину вашу тоже жаль. Незаявленную.

Крюков даже бровью не повёл.

— Какую скважину? — сказал он. — Там рассольная копь. Была. — Он повернулся к человеку у двери. — Эдуард Францевич, будьте любезны.

Человек в пенсне шагнул вперёд и раскрыл портфель.

— Присяжный поверенный Ланге, — сказал он. Голос у него был сухой, ровный, как бумага. — По поручению Зарецкой жильной компании. Имею честь вручить вам три бумаги.

Он положил их на ящик передо мной. Одну за другой.

— Первая — копия прошения компании в Жильный приказ. Об отзыве концессии на Ольховский узел ввиду того, что в ночь на седьмое ноября узел не удержал нагрузку города. Купеческая улица, пристань, пивоварня и собственная усадьба держателя были оставлены без силы. Свидетели прилагаются.

— Вторая, — продолжал он, — уведомление. Векселя покойного Андрея Тальцева, держателем коих является компания, подлежат оплате первого декабря. Компания требует обеспечения долга. Узлом.

— Третья — жалоба губернскому прокурору. О проникновении держателя Тальцева на арендованную компанией землю повторно, в ночь на восьмое ноября, и о причинении компании ущерба. Обрушение копи. Утрата имущества. И удержание князя Аркадия Зарецкого, сына владельца компании, против его воли.

Он закрыл портфель.

— Компания предлагает, — сказал он, — все три бумаги отозвать. Немедленно. Взамен — передача концессии компании до ревизии, добровольно. Векселя в этом случае гасятся. Жалоба отзывается. Князь Аркадий освобождается, и о вчерашнем никто не вспоминает.

Крюков развёл руками. Улыбнулся.

— Видите, голубчик, как по-хорошему. Все остаются живы. Никто никуда не садится.

* * *

Я взял первую бумагу. Прочитал. Медленно, всю.

Потом вторую. Потом третью.

Ланге ждал. Крюков ждал. Ефим у щита перестал дышать.

— Эдуард Францевич, — сказал я. — Вы устав Жильного приказа читали?

— Разумеется.

— Целиком?

Ланге чуть приподнял бровь.

— В той части, что касается дела.

— А я целиком, — сказал я. — В первую же ночь, когда сюда приехал. От корки до корки. Делать было нечего, а спать — страшно. Там есть статья. Про отзыв концессии. Сорок третья. Концессия отзывается, если узел не держит нагрузку города при ревизии. При ревизии, Эдуард Францевич. Не в бурю. Не накануне. При ревизии. А в бурю, сказано в примечании, держатель обязан сохранить силу на нужды первой очереди. Больница. Водокачка. Казённые учреждения. Остальное — по возможности. Больница в ту ночь не гасла дольше трёх минут. Водокачка не гасла совсем. Купеческую и свою усадьбу я снял сам, чтобы не сгорела бочка. Ровно по примечанию. Пристань и пивоварня погасли сами: на пристанской провода заплясали и замкнули, и оберег отработал, как положено. Это не провал узла. Это защита. Свидетели прилагаются. Доктор Лемке у меня в ту ночь оперировал.

— Три минуты, господин Тальцев, — сказал Ланге, — это не «сохранил».

— В примечании сказано «сохранить силу», а не «не прерывать», — сказал я. — Три минуты — это переключение больницы на городскую. Доктор Лемке подпишет, что за три минуты никто не умер.

Ланге помолчал. Крюков перестал улыбаться. Не совсем — на четверть.

— Вторая, — сказал я. — Векселя. Срок — первое декабря. Сегодня восьмое ноября. Обеспечения до срока закон не требует. Требует только оплаты в срок. Оплачу.

— Чем? — мягко спросил Крюков.

— Это уже моё дело, Василий Семёнович.

— А третья?

Третью я положил сверху, отдельно.

— Третью оставьте, — сказал я. — Пусть идёт к прокурору. Я буду рад. Только к ней прокурор, наверное, захочет услышать, что именно делали сын владельца компании и четверо его людей с ружьями ночью в арендованной рассольной копи. И почему рассольная копь гудела так, что я слышал её за версту под землёй. И почему, когда копь села, у вас наверху в сарае был щит на семь жил с медной молнией в подкове. Рассолу семь жил ни к чему.

Тишина.

Крюков смотрел на меня. Долго. Улыбка у него осталась, но в глазах не осталось ничего.

— Вы очень устали, голубчик, — сказал он наконец. — Вам мерещится.

— Ревизору расскажу, — сказал я. — Пусть он решит, мерещится или нет.

Крюков надел перчатки. Медленно, палец за пальцем.

— Как угодно, — сказал он. — Эдуард Францевич, бумаги оставьте. Даниилу Андреевичу полезно будет перечитать. На досуге.

Они ушли. У ворот Крюков обернулся и посмотрел — не на меня. На кладовую. На Фрола с ломом на пороге. Посмотрел спокойно, как смотрят на часы.

* * *

Через час кладовая оказалась пустой.

Фрол сидел на пороге и не отходил. Ни на минуту. Клялся потом всеми святыми, а он, кажется, не знал ни одного. Висячий замок был на месте, целый. Дверь была заперта.

А в задней стене кладовой не хватало двух досок.

Их вынули снаружи. Аккуратно, без шума, вместе с гвоздями: гвозди лежали тут же, в снегу, в рядок. Кто-то пришёл огородами, со стороны оврага, пока Крюков с Ланге отвлекали нас бумагами. Выставил доски и прислонил к стене. Вывел Аркадия. И ушёл.

Следы в снегу вели к оврагу. Там, на дороге, они кончались. На мёрзлой колее остались отпечатки колёс. Широких. Не телега — карета. Мальчишка с соседнего двора видел её у оврага: чёрный лак, серебряная молния на дверце.

Только теперь я понял, на что смотрел Крюков у ворот. Не проверял. Любовался. Аркадия к тому времени уже выводили.

— Я не слышал, — сказал Фрол. Голос у него был глухой. — Ни звука. Я ж тут сидел.

— Ты сидел у двери, — сказал я. — А они ушли в стену. Никто не сторожит стену.

— Я должен был.

— Ты — один. А их было, судя по следам, трое. И они знали, где ты сидишь.

Фрол долго молчал. Потом сказал:

— Значит, свидетеля у тебя теперь нет.

— Нет, — сказал я.

Это была правда. Живой сын князя, который сам пришёл в чужую копь с ружьями, был лучшей уликой, чем любая книга. А теперь он ехал в карете с серебряной молнией куда-то, где его не найдёт ни прокурор, ни ревизор.

У меня остались книга Крюкова. Планка с тремя лампами. Шахтный журнал под плитой у отца. И сама копь — под горой соли.

И сутки.

* * *

В два часа я поехал к вице-губернатору.

Поехал не один. Лемке ждал меня на углу Соборной, в пролётке, с бумагой в руке.

— Я ему вчера написал, — сказал Лемке, когда я сел рядом. — Ещё до вашей шахты. Про больницу в бурю. Про то, что вы её держали. Про три минуты. Оболенцев ответил сегодня утром. Одной строкой: «Пусть Тальцев приходит в два». Это у него означает «я заинтересован». Или «я хочу посмотреть, как вы будете выглядеть на скамье подсудимых». Я не знаю, что из двух.

— Узнаем, — сказал я.

Оболенцев принял нас в кабинете, где пахло сургучом и холодным чаем. Лет пятидесяти, лысеющий, жёлтый, как старый пергамент, с внимательными глазами чиновника, которого невозможно ничем удивить, потому что он всё уже видел на бумаге.

— Тальцев, — сказал он, не вставая. — Тот, кто отказался от громовой дуэли.

— Тот, ваше превосходительство.

— И кто в бурю держал больницу, пока дума спала.

— И тот.

— И на кого компания Зарецких сегодня утром прислала мне жалобу. Три жалобы, если быть точным. — Он постучал пальцем по стопке бумаг на столе. — Вы популярны, Тальцев. Что вам нужно?

Я положил перед ним лист. Тот самый, который в думе голова взял двумя пальцами, как мокрую тряпку. Только переписанный заново, сегодня ночью, в будке.

— Резерв, — сказал я. — Вторая жила для города.

Я объяснил. Коротко, как в думе, только без купцов. Город висит на одной жиле. Одна жила — одна авария, и город в темноте. В ночь бури она чуть не легла. Завтра ревизия, и у компании есть все причины сделать так, чтобы ночью она легла. А второй жилы нет.

— В семи верстах от города, — сказал я, — вдоль железной дороги идёт казённая жила Приказа. Транзит, с Уральского Истока на Казань. Железная дорога проходит за соляной копью, в версте. А от копи к Ольхову идут старые казённые стояны солеварни. Четыре версты, до слобод. Те самые, на которые компания повесила новую медь. По ней и гнала в город силу со своей скважины. Медь висит. Стояны стоят. Скважина под горой. А от слобод до узла — ещё две версты по моей же Слободской. Семь вёрст.

Оболенцев не перебивал.

— Если от казённой жилы поставить отвод, — сказал я, — версту новых стоянов, до копи, — и подцепить его к этой меди, у города будет вторая жила. До самого узла. А у меня на узле — переключатель. Либо основная, либо резерв. Не обе сразу. Как в больнице в бурю: перекинул — и держит.

— А медь, — сказал Оболенцев, — компании.

— Медь компании висит на казённых стоянах без разрешения казны, — сказал я. — По ней шла сила незаявленного Истока. Это улика. Её надо арестовать. До ревизии. А раз она всё равно висит под арестом — пусть хоть город по ней светит. Под надзор ревизора.

Оболенцев откинулся в кресле. Посмотрел на меня. Потом на Лемке.

— Доктор?

— Если завтра ночью город погаснет, — сказал Лемке, — у меня в больнице будут умирать люди. Я не знаю, что из всего этого законно, ваше превосходительство. Я знаю, что в бурю он меня не бросил.

Оболенцев долго молчал. Потом взял перо.

— Временный аварийный отвод, — сказал он, медленно, будто диктовал себе. — От казённой транзитной жилы. На казённых стоянах солеварни. Медь, висящая на них без разрешения, — взять под охрану полиции до прибытия судебного следователя, с передачей городу во временное пользование. Под надзор ревизора Жильного приказа, прибывающего девятого. До его решения.

Он писал, и перо скрипело.

— Вы понимаете, Тальцев, — сказал он, не поднимая головы, — что, если завтра ревизор скажет, что я превысил полномочия, я скажу, что меня ввели в заблуждение? Вы и доктор.

— Понимаю, ваше превосходительство.

— Хорошо. — Он посыпал лист песком, стряхнул и протянул мне. — Тогда постарайтесь, чтобы он этого не сказал.

* * *

Обратно я ехал с бумагой за пазухой и считал.

Верста новых стоянов. Двадцать пролётов, не меньше. Ямы в мёрзлой земле. Медь — на три версты, тройкой. Изоляторы. Переключатель на узле. И четыре версты старых стоянов солеварни — проверить каждый, подтянуть, что провисло, снять компанейские перемычки, повесить свои. И на Слободской — отдельная тройка рядом с городской, до самого щита.

До утра.

С половиной артели. С Ефимом, которому седьмой десяток. С Фролом, у которого рука в повязке. И с шестьюдесятью рублями, которые у меня остались после меди, сгоревшей на пристани.

Медь. Её не было.

Изоляторов на версту тоже не было.

Лемке сидел рядом и молчал. Потом сказал:

— Вы опять считаете, как будто вы один.

— А как ещё?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Я врач, не механик. Но я заметил: вы считаете людей, которые не пришли. А тех, кто пришёл, не считаете.

Я не нашёлся, что ответить.

* * *

На узел я вернулся в сумерках.

Ещё на подъёме понял: у ворот что-то не так. Голоса. Много голосов. Фонари. Телега, гружёная чем-то тяжёлым, накрытым рогожей.

Я подошёл ближе.

У ворот стояли люди.

Рогов — красный, огромный, в тулупе нараспашку, с двумя своими пивоварами. За ним — пекари с Мещанской, человек пять, обсыпанные мукой по локоть, видно, прямо от квашни. Банщик с Кожевенной, тот самый, тихий, который крестился на узел. Двое санитаров из больницы, в шинелях поверх халатов. Сенька-кадочник и рябой — это они, выходит, бегали по слободам. И ещё человек десять, которых я не знал по именам, но видел: из слобод.

А у телеги стоял купец Зотов. Серый, хмурый, в той же шубе, что на пожаре.

— Тальцев, — сказал Рогов громко, на весь двор. — Тут слух прошёл, будто вам до утра жилу надо провести. Вторую. Для города. Будто вам вице-губернатор бумагу подписал.

— Подписал, — сказал я. — Откуда…

— Слухи в этом городе ходят быстрее извозчиков, — сказал Рогов. — Сами говорили. — Он кивнул на телегу. — Зотов медь привёз. Полная телега. Тянутая. В долг. На всё не хватит, но начать можно.

Если знает пекарь с Мещанской, подумал я, — знает и Крюков.

Зотов шагнул вперёд и откинул рогожу. Под ней тускло блестела медь.

— Амбар-то у меня застрахован был, сударь, — сказал он, не глядя мне в глаза. — Я страховку получил. А ваша медь у меня сгорела. Нехорошо выходит. Отдадите, когда сможете.

Я стоял у ворот и смотрел на них.

Пекари в муке. Банщик. Санитары. Слободские мужики. Рогов, которому я продавал ночную силу и которому в бурю погасил котлы. Зотов, который был ни в чём не виноват.

Четверо Фроловых не пришли. Им заплатили по пять рублей.

А эти пришли. И им никто ничего не заплатил.

Фрол стоял за моей спиной. Я слышал, как он тяжело дышит.

— Ну что, барин, — тихо сказал он мне в затылок. — Считай теперь.

Глава 22. Те, кому он светил

Восьмого ноября, в седьмом часу вечера, во дворе узла стояло сорок человек, и все смотрели на меня. До утреннего поезда, которым приедет ревизор, оставалось двенадцать часов.

Я стоял на ящике у будки, с фонарём, и раздавал работу. Как когда-то в своём мире, в аварийную ночь, перед бригадой. Только там у меня была бригада, а здесь — пекари.

— Три участка, — сказал я. — Первый — от железной дороги до копи. Верста. Новые стояны, двадцать штук. Ямы в мёрзлой земле, брёвна, медь. Это Фрол. С артелью и со слободскими. Кто умеет копать мёрзлую землю — к Фролу.

Десяток рук поднялся. Слободские.

— Второй — старые стояны солеварни. Четыре версты, от копи до слобод. Стояны стоят, медь висит. Надо пройти каждый. Где подкос сгнил — подпереть. Где медь провисла — подтянуть. И снять все компанейские перемычки на городские жилы, их пять. Это — Рогов с пивоварами и пекари. Лезть никуда не надо, только смотреть, светить и звать. На стояны полезу я сам. Или Фрол.

— А третий? — спросил Рогов.

— Третий — по Слободской. Две версты, от слобод до узла. Новую тройку рядом со старой, на тех же стоянах, на новых крюках. Это санитары доктора Лемке и банщик. И Ефим с ними — показывать, где какой стоян.

— А вы, барин? — спросил Ефим.

— А я — здесь. Переключатель. Чтобы утром город можно было перекинуть с одной жилы на другую, и обратно. И чтобы обе разом ни в коем случае не сошлись.

Я спрыгнул с ящика.

Сорок человек стояли и ждали. Потом Фрол сказал: «Ну, чего встали? Слышали барина», — и двор зашевелился.

* * *

Работа пошла так, как идёт только у людей, которым никто не платит.

Фрол пересчитал своих и увёл к железной дороге на трёх подводах. Без четверых. Тимоха — в их числе. Медь Зотова, брёвна с Роговского двора, лопаты, ломы, верёвки. Пекари шли за Роговым, с фонарями, в чём пришли: кто в тулупе, кто в одной фуфайке поверх белого фартука. Санитары взяли носилки — не для больных, для изоляторов. Банщик нёс на плече моток проволоки и молчал, как всегда, только крестился на каждый стоян.

А я сел у щита с отцовской схемой из синей папки и стал думать, где поставить переключатель.

Выключатель — это да или нет. А переключатель — это рычаг на три положения, как стрелка на железной дороге. Главная — город на Камском Истоке. Резерв — город на транзитной, с Уральского. А между ними — середина, где город ни на чём. И в этой середине — самое главное. Нельзя, чтобы рычаг хоть на миг коснулся обеих сторон сразу. Два разных Истока. Два разных такта. Сведи их хоть на миг — и будет то, что было в ночь гибели отца в первой бочке. Только хуже.

Напор у них, по счастью, один. Все казённые жилы губернии ходят на одном высоком напоре — так завещали Первые мастера, и тут они были правы. Старые стояны солеварни ставили под тот же напор: солеварня брала много. Изоляторы на них большие, как на главной. Значит, резерв войдёт в узел на том же напоре, что и главная, и пойдёт в ту же бочку. Переключатель встанет перед бочкой, на высокой стороне.

Значит, сначала разорвать. Подождать. Потом сомкнуть.

Ефим стоял рядом и смотрел на схему.

— Барин, — сказал он. — А что если перепутать?

— Не перепутаем. Ты будешь держать, я — переключать. И на ручке напишем крупно: «Сначала в середину. Счёт до трёх. Потом дальше».

— Это ж я вам уже писал, — сказал Ефим. — Мелом. «Сначала снять, потом дать».

— Значит, ты уже умеешь.

Ефим крякнул и полез за мелом.

* * *

К десяти вечера во двор вошёл Рогов.

Не со своего участка: он должен был быть на солеварне. Красный, запыхавшийся, с каким-то свёртком под мышкой. Свёрток был тяжёлый и звякал.

— Тальцев, — сказал он. — Варвара Николаевна где?

— В будке. Делает оберег под переключатель.

— Чем делает?

— Шилом.

— Вот, — сказал Рогов и сунул мне свёрток. — Пусть не шилом.

Я развернул мешковину. Там был ларец. Тёмного дерева, с медными уголками, потёртый. Я его никогда не видел. Но понял сразу.

— Рогов…

— Днём выкупил, всё не мог занести, — сказал Рогов, отдуваясь. — Пелагеин на Троицкой. Двести рублей плюс проценты за неделю. Мои пивовары за месяц больше пропивают. Ты мне в бурю котлы погасил, Тальцев. Я всю ночь злился. А утром Лемке у меня в конторе сидел и рассказывал, кто тебя из части вытащил. И за что она свой ларец отдала. — Он махнул рукой. — Ладно. Отдай ей. Сам. Я пошёл на свою солеварню, там пекари без меня всё перепутают.

Он ушёл.

Я стоял во дворе с ларцом в руках.

Потом вошёл в будку. Варвара сидела на ящике у лампы, низко склонившись над медной пластиной, с шилом в одной руке и надфилем в другой. Она не подняла головы.

— Если вы опять за оберегом, — сказала она, — он будет к полуночи. Не раньше. Шилом быстрее не…

Я поставил ларец на ящик перед ней.

Она замолчала. Посмотрела на ларец. Потом на меня. Потом снова на ларец. Руки у неё остались в воздухе — с шилом и надфилем.

— Это не я, — сказал я. — Это Рогов. Пивовар. Сказал: «Пусть не шилом».

Варвара положила шило. Медленно открыла ларец. Внутри, на тёмном бархате, лежали чеканы, резцы, тонкие молоточки, увеличительное стекло в медной оправе. Всё на своих местах.

Она провела по ним пальцем. Не взяла. Просто провела. Как будто проверяла, настоящие ли.

Потом закрыла ларец и отвернулась к стене.

Я вышел. Иногда человеку надо, чтобы рядом никого не было.

Через час оберег под переключатель был готов. Ровный, чистый, выбитый чеканом. Горлышко — тонкое, ровное, как волос.

Варвара положила его передо мной и сказала, не глядя:

— Передайте Рогову, что он дурак. И что я ему должна.

— Передам.

— Только первое — громко. А второе — тихо.

* * *

Около полуночи начало болеть то, что я обычно не замечаю.

Голова. Шея. Спина. Ладони, ободранные позавчера о колесо задвижки. Я ставил переключатель и думал, что тело у меня девятнадцатилетнее, а устало оно, как у старика за пятьдесят. Видно, это не тело устаёт. Это голова.

К часу ночи переключатель стоял на щите. Большой, на три положения, с ручкой из старого дуба и надписью мелом. Резервная жила входила в него снизу, через оберег Варвары. Главная — сверху, через свой. Между ними, в середине, — пусто. Разрыв в пол-аршина.

Врезал я его тогда же, сняв главную на десять минут. Город погас. Перед работой — шар: темно. Лемке я предупредил и об этом. Потом проверял десять раз, на мёртвой главной, в каждом положении. Не шаром, руками и глазами: садятся ли ножи в губки до упора, нет ли щели, и сколько вершков разрыва в середине. Меряли с Ефимом деревянной линейкой. На главной — контакт с главной, на резерве — с резервом. В середине — разрыв. Ни в одном положении обе стороны не сошлись.

Ефим сидел рядом и молчал. Потом сказал:

— Барин. А вы ели сегодня?

— Не помню.

Он сходил в сторожку и принёс миску щей. Холодных. Я съел, не заметив вкуса.

* * *

С участков приходили люди. Кто за верёвкой, кто за фонарём, кто просто сказать.

В два часа пришёл пекарь с Мещанской. Молодой, обсыпанный мукой по самые брови.

— Барин, на солеварне, на третьем стояне от копи, медь в землю ушла. Провисла. Рогов говорит, сами не подымем.

Я пошёл. Взял когти, шар, связку. Полез. Шар — темно: медь компании была мёртвая, скважина спала под горой. Связка на всякий случай. Подтянул. Слез. Пекарь светил снизу и смотрел на меня так, будто я полез на колокольню без лестницы.

— Барин, а вам не страшно?

— Страшно, — сказал я. — Поэтому сначала шар, потом связка, потом руки.

— А нас научите? — спросил он. — Шару этому?

— Научу. Потом. Не сегодня.

Он кивнул и посветил мне на дорогу.

В три пришёл мальчишка. Митька. Фролов сын. В отцовском картузе, сползающем на нос. Принёс от отца записку, нацарапанную углём на щепке. Читать Фрол не очень умел, писать — ещё меньше, но я разобрал: «двадцать стоят. меть висит. ждём.» «Меть» — через «т».

Митька стоял у ворот и смотрел на меня. Не говорил ничего. Только смотрел. Так же, как смотрел на пристани, когда шёл ко мне по мокрому песку, пятку к носку.

Я присел перед ним на корточки.

— Отцу скажи: хорошо. Скажи: в пять подключаем. Пусть ждёт у дороги.

Митька кивнул. Развернулся и побежал к воротам, где его ждала подвода со слободскими. Не по-гусиному. Обычно. Как бегают все мальчишки на свете.

* * *

В половине пятого я стоял у железной дороги.

Казённая транзитная жила шла вдоль насыпи на высоких стоянах. Три жилы, толще моих, с высоким напором, гудели ровно, тяжело, как главная тройка у Камы. Сила с Уральского Истока шла по ним в Казань. Мимо нас. Мимо Ольхова.

Рядом с крайним стояном, у будки разъездного смотрителя Приказа, стоял сам смотритель. Пожилой, в форменной шинели, с фонарём. Степан Ильич. Он вышел, когда Фрол постучал, и теперь держал в руках бумагу Оболенцева и читал её второй раз.

— Аварийный отвод, — сказал он. — Временный. Под надзор ревизора. — Он посмотрел на меня поверх бумаги. — Я, сударь, тридцать лет на этой жиле. Никто ни разу не просил к ней прицепиться. Все только жаловались, что мимо идёт.

— Я тоже жалуюсь, — сказал я. — Только с бумагой.

Он хмыкнул.

— Снять подачу на четверть часа могу, — сказал он. — Ночью, на пустом. У Казани своя вторая жила, с Камы. Перетерпит. Больше — не могу, мне голову снимут. Успеете за четверть часа?

— Успеем.

— Тогда подниму, когда ваши отойдут. — Он посмотрел на Фрола, на слободских, на новые стояны, которые уходили от насыпи в темноту, к копи. — Двадцать стоянов за ночь, — сказал он. — В мёрзлую землю. Я такого и не видел.

— Я тоже, — сказал я честно.

Ровно в пять Степан Ильич ушёл в будку и опустил рычаг. Транзитная жила замолчала.

Знак. Шар — темно. Земля с двух сторон. Только потом — руки.

Я полез.

Фрол лез со мной. Не потому что я разрешил. Потому что я его попросил. Сам. Вслух. «Фрол, лезь со мной. Одному тут не успеть».

Мы подключили отвод за одиннадцать минут. Три зажима на три жилы, с перехлёстом, с запасом. Я затягивал, Фрол держал. Руки у меня не дрожали. Руки у Фрола — тем более.

Слезли. Сняли землю. Пересчитали: две. Фрол пересчитал отдельно и сказал вслух: «Две».

Я махнул фонарём Степану Ильичу. Он поднял рычаг.

Транзитная жила загудела снова. И вместе с ней загудел наш отвод, наша верста, наши двадцать стоянов, уходящие к копи. Я почти слышал, как сила пошла по ним: ровно, спокойно, без единого хрипа. По версте новых. По четырём вёрстам старых. По двум по Слободской.

До самого узла. До моего переключателя.

Который стоял на главной. А резерв ждал внизу, за разрывом.

* * *

Проверять надо было сразу, до рассвета, пока город спит. Лемке я предупредил с вечера: в шесть больница погаснет ещё дважды, по три секунды, пусть никого не режет.

В шесть утра я стоял у щита. Ефим держал руку на главном рубильнике: если что пойдёт не так, сразу рвать. Варвара стояла у двери и смотрела на переключатель. Фрол сидел на ящике, грязный, в изодранной рубахе, и ел холодные щи из Ефимовой миски.

— Сначала в середину, — прочитал Ефим надпись мелом на ручке. — Счёт до трёх. Потом дальше.

Я взялся за дубовую ручку.

С главной — в середину. Щелчок.

Внизу, за окном, город погас. Весь, разом. Фонари, окна, больница на пригорке.

Раз.

Два.

Три.

Дальше — на резерв. Щелчок.

Город загорелся.

Не сразу ярко. Сначала тускло, будто нехотя, потом ровнее. Фонари на площади. Окна в слободах. Больница.

Я слушал бочку. Гудела. Ровно. Тише, чем на главной, слабее, — резерв был тоньше, это я знал, — но ровно. Без хрипа. Без воя.

— Держит, — сказал я.

Ефим перекрестился. Варвара закрыла глаза. Фрол поставил миску на ящик и ничего не сказал.

Я перекинул обратно. С резерва — в середину. Раз, два, три. Дальше — на главную. Город мигнул и снова загорелся, уже ярче.

Две жилы. У Ольхова — две.

Над которыми смеялась дума.

* * *

Я вышел за ворота.

Они стояли там. Все. Сорок человек. Кто сидел на брёвнах, кто прямо на снегу, кто стоял, привалившись к забору. Грязные, замёрзшие, в мучной пыли, в мазуте, в соли, с ободранными руками. Рогов, красный, с расстёгнутым тулупом. Пекари. Банщик, который крестился. Санитары. Слободские. Сенька, рябой. Степан Ильич, приехавший с Фролом на подводе посмотреть, куда ушла его транзитная. Митька у отца на коленях, спит, картуз набок.

Они смотрели на меня.

Я должен был что-то сказать. Я знал, что должен. Тридцать лет я говорил бригадам после аварий: «Нормально отработали. Расходимся». Это я умел.

А здесь это не годилось.

Слово стояло у меня в горле. То самое. Которое я выдавил у части Лемке и Варваре, хрипло, как сломанную пружину. Которое так и не сказал Ефиму в ночь, когда перепутал рычаги.

Я открыл рот.

— Спасибо, — сказал я.

Голос сорвался. Я откашлялся и сказал ещё раз. Громче. Чтобы слышали все.

— Спасибо.

Никто ничего не ответил. Рогов кашлянул и отвернулся. Пекарь, обсыпанный мукой по самые брови, шмыгнул носом. Банщик перекрестился, на этот раз не на узел, а на меня.

А Фрол, который вышел следом и стоял за моей спиной, тихо сказал:

— Ну вот. А говорил — не умеешь.

Это было тяжелее, чем вся буря.

* * *

Искра закричала, когда я вернулся в будку. Пока все мы стояли у ворот, в будке не было никого. Я оставил узел пустым. В первый раз за месяц. Ради одного слова.

Не закричала — зашипела. Пронзительно, тонко, как вода на раскалённой сковороде. Она стояла на шине главной бочки, на том самом месте у горячего болта, выгнув спину. Шерсть, ещё не отросшая, торчала клочьями, и по ней бежали синие огоньки. Злые. Частые.

Она смотрела за бочку. Туда, где в тени, между бочкой и стеной, был узкий проход к вводу главной тройки.

Там кто-то был.

Я услышал его раньше, чем увидел. Не шаги — железо. Тонкий скрежет напильника по меди. По болту на шине главного ввода. Там, где вся сила Камского Истока входила в узел.

— Фрол! — крикнул я.

Фрол уже был в дверях. Он не спрашивал. Он просто прошёл мимо меня, за бочку, в тень, и выволок оттуда человека за шиворот. Одной рукой.

На руках у него — толстые просмоленные рукавицы. В проходе, где он стоял, — сухая доска.

Человек упал на пол будки и закрыл голову руками.

Молодой. Широкий. В артельной фуфайке. Я его знал: видел на пристани, на брёвнах, в тот день, когда первый раз пришёл к Фролу за медью.

Фрол смотрел на него сверху. Лицо у Фрола стало такое, какого я ещё не видел.

— Тимоха, — сказал он.

Один из тех четверых. По пять рублей на брата.

Я подошёл к шине. Болт главного ввода был подпилен. Не сильно. Не до конца. Ровно настолько, чтобы держать, пока ток спокойный. А вечером, на пике, когда город возьмёт всё, что может, он бы начал греться. Потом искрить. Потом отгорел бы. Прямо на глазах у ревизора.

Та же рука. Тот же почерк, что на серьге у Камы. Не Тимохина, конечно. Тимоху научили.

— Кто велел? — спросил я.

Тимоха молчал.

— Тимоха, — сказал Фрол. Тихо. — Скажи барину, кто велел. Или я тебя сам спрошу.

Тимоха поднял голову. Посмотрел на Фрола. Потом на меня. Глаза у него были мокрые и злые.

— Это не я, — сказал он. — Не я придумал. Мне дали напильник и сказали где. Пять рублей, и ещё десять потом.

— Кто дал?

— Не знаю. Человек от Крюкова. Не знаю его.

Он помолчал. А потом вдруг засмеялся. Нехорошо, сквозь слёзы.

— Да и какая разница, — сказал он. — Это всё так. Для порядка. Болт этот. Вам всё равно отключат Исток. Сегодня. На пике. Мне сказали: если болт не выгорит — ничего. Всё равно отключат.

Глава 23. Пик

Девятого ноября, к утреннему поезду, на перроне Ольховского вокзала я ждал ревизора Жильного приказа и не спал вторые сутки. Сегодня была ревизия. Вечером — пик. А утром Тимоха сказал, что вечером отключат Исток.

Поезд опоздал на четверть часа. Пар, свистки, носильщики. Из второго класса вышли трое: два молодых чиновника в форменных шинелях с портфелями и третий, немолодой, сухой, в очках, в хорошем, но мятом сюртуке.

Я его узнал сразу. По очкам. По тому, как он посмотрел поверх них на перрон, на фонари, на меня.

Он подошёл и остановился в шаге.

— Даниил Андреевич, — сказал он. — Очень рад, что вас выпустили.

— Николай Карпович, — сказал я. — По почтовой части.

— По почтовой. — Он чуть наклонил голову. — Статский советник Бельский. Ревизор Жильного приказа по Камской губернии. Ограбили меня, если хотите знать, по-настоящему. На тракте, под Сарапулом. Бумажник, паспорт, всё. Паспорт восстановили. А в части меня не узнали — тоже по-настоящему. Я решил не настаивать. — Он помолчал. — Было любопытно, кого ещё туда приведут.

— Привели меня.

— Привели вас, — согласился Бельский. — И вы мне рассказали очень интересную историю. Самую интересную за тридцать лет. — Он поправил очки. — Я сказал тогда: посмотрим, как вы справитесь. Вот. Приехал посмотреть.

* * *

Он смотрел весь день.

Не так, как смотрят ревизоры, которых я видел в своём мире: бегло, по бумагам, с чаем в кабинете. Бельский прошёл узел пешком, от ворот до последнего болта. Заглянул в бочку. Послушал, как она гудит, приложив ухо к кожуху. Посмотрел на первую бочку, выключенную, с пустым гнездом от снятого оберега. Посмотрел на кадки под навесом, пустые, с солевой коркой по краям.

— Это и есть ваше безумие? — спросил он.

— Это и есть, — сказал я.

— Маг Сазонов написал в Приказ, что вы жгли казённую силу в рассоле. Нарочно. Всю ночь.

— Жёг.

— Зачем?

— Чтобы на переходе через Каму не налипло. Не налипло. Переход стоит. На подпиленной серьге.

Бельский поднял бровь.

— Подпиленной?

Я показал ему болт с главного ввода, который Тимоха не допилил. И рассказал про серьгу. Он слушал, не перебивая, и один из молодых чиновников записывал.

Потом он долго стоял у переключателя. Смотрел на дубовую ручку, на надпись мелом, на три положения.

— Вторая жила, — сказал он. — Над которой смеялась дума.

— Вы и это знаете.

— Я много чего знаю, Даниил Андреевич. Читаю чужие бумаги. — Он достал из портфеля лист. Я узнал подпись. — Аварийный отвод. Временный. Подпись Оболенцева. «Под надзор ревизора». — Он посмотрел на меня поверх очков. — Это значит — под мой надзор.

— Значит, под ваш.

— Ну что ж. — Бельский вернул лист в портфель. — Я его пока не отменяю. Пока.

* * *

К обеду он сел в будке, на Ефимов табурет, и достал часы.

— Устав, статья сорок третья, — сказал он. — Вы её цитировали поверенному Ланге. Я читал его жалобу. Концессия отзывается, если узел не держит нагрузку города при ревизии. Ревизия — сегодня. Нагрузка — вечером. Я буду сидеть здесь с шести до утра и смотреть. Если город погаснет — я напишу одно. Если нет — другое. Остальное, что вы мне рассказали в камере, — потом. Отдельно.

— А если его погасят нарочно?

Бельский не удивился. Я бы на его месте тоже не удивился.

— Тогда, — сказал он, — тем более интересно.

Я вышел во двор и собрал своих.

Фрол. Ефим. Варвара, которая пришла с утра и не уходила. Сенька, рябой. Рогов прислал двух пивоваров «на случай, если надо что поднять». Лемке был в больнице, но прислал санитара Пантелея с запиской: «Сегодня не режу никого, кроме тех, кого нельзя не резать. Предупредите, если что. Л.»

— Вечером, — сказал я, — нам отключат Исток. Тимоха не врал. Ему незачем было врать. На том берегу — Гладышев. Ему заплатили. Он опустит рычаг на пике, когда весь город будет гореть. И Ольхов погаснет на глазах у ревизора. По статье сорок третьей.

— А резерв? — спросил Фрол.

— Резерв есть. Только он слабее. Транзитная идёт в Казань, у неё своя нагрузка. Наш отвод — тонкий, семь вёрст. Весь город на пике резерв не вытянет. Вытянет, может, три четверти.

— А четверть?

— А четверть снимем. Сами. Заранее решим, кого.

* * *

Решали в будке, вслух, при Бельском. Он сидел и молчал.

Больница — нет. Водокачка — нет. Слободы — нет: мороз, дети.

Купеческая по графику с семи и так гаснет. Это уже вес. Рогов… Рогову с полуночи. Это потом.

— Кожевенный завод, — сказал Ефим. — На второй смене. До десяти.

— Снимем. Завод переживёт. Утром доделает.

— Мельница на Мещанской.

— Снимем.

— И…

Ефим замолчал. Посмотрел на маленький рычаг сбоку щита. С отцовской табличкой: «Дом».

— И дом, — сказал я. — Первым.

— Барин, опять?

— Опять, Ефим. Свой — первым.

Бельский за спиной что-то записал. Я не обернулся.

* * *

В шесть вечера город зажёгся весь.

Я стоял у щита и слушал, как он зажигается. Слободы. Фонари на площади. Окна больницы. Купеческая, ещё до семи, вся в витринах. Кожевенный завод гудел второй сменой.

Бочка пела. Тяжело, густо, на пределе. Но ровно. Главная тройка с Камского Истока гудела, как колокол: двенадцать вёрст, переход через Каму, подпиленная серьга на тросе. Держала.

В семь Купеческая ушла. По графику, сама. Бочка выдохнула.

В половине восьмого город взял больше. Ужинали. Зажигали лампы. Включали грелки: на дворе было минус десять.

Бельский сидел на табурете с часами в руке и смотрел на окно.

Без двадцати восемь главная замолчала.

* * *

Не загудела. Не взвыла. Не затрещала оберегом.

Просто замолчала. Разом. Как будто кто-то где-то далеко, на том берегу, взялся за рычаг и аккуратно, без рывка, опустил его вниз.

За окном погас город. Весь. Фонари, слободы, больница на пригорке. Над Ольховом стало темно, как в ту ночь, когда я впервые сюда приехал.

Я слышал главную. Пусто. Ни напора, ни тока. Но жила звенела пустая до самого того берега — целая, без надрыва, без земли. Её не порвали. Её выключили. Тишина была чистая, как после правильно опущенного рычага.

Подачу сняли на том берегу. У перехода. Нарочно.

Я взялся за дубовую ручку.

— С главной — в середину, — сказал я вслух. Себе. Ефиму. Бельскому.

Щелчок.

В темноте, пока город был ни на чём, я сказал:

— Дом.

Ефим опустил маленький рычаг. Его не было видно. Только щёлкнуло.

— Кожевенный. Мельница.

Ещё два щелчка. Кожевенный и мельница останутся стоять.

Раз.

Два.

Три.

— Дальше. На резерв.

Щелчок.

Город загорелся.

Не сразу ярко. Сначала тускло, будто нехотя. Фонари на площади. Больница. Окна в слободах. Тусклее, чем до темноты. Но горел.

Весь. Кроме завода, мельницы и отцовского дома.

* * *

Бочка взвыла.

Резерв еле вытягивал. Я это знал. Транзитная гудела у меня в узле тонко, натужно, на пределе. Напор садился: лампы в городе светили желтее, чем должны. Бочка тянула, сколько могла дать тонкая медь на семь вёрст, и просила больше.

Я слушал. Просядет ещё — сниму фонари.

Не просела. Лампы в городе прогрелись, моторы в слободах раскрутились, и бочка перестала выть. Запела. Тяжело. Но ровно. Напор поднялся на волос. Лампы побелели.

Держит.

Бельский смотрел не на меня. На часы. Потом на окно. Потом снова на часы. Ничего не говорил.

* * *

В половине девятого прибежал рябой. Мокрый, задыхающийся.

— Барин! С колокольни мигают! С Троицкой! Переход!

— Что переход?

— Стоит! Говорят, стоит! И сторожевая керосинка у стояна горит! Только жилы, говорят, тёмные. Не гудят.

Конечно, тёмные. Подачи нет. Значит, переход цел, серьга цела, главная цела. Её просто выключили.

Пусть Гладышев теперь поднимает рычаг, когда захочет. Главная у меня за разрывом. Два Истока не сойдутся. Не сегодня.

— Хорошо, — сказал я. — Передай: стоять до утра. Мигать раз в час.

Рябой убежал.

Я обернулся. Бельский смотрел на меня. В первый раз за вечер.

— Вы знали, — сказал он. — С утра.

— Знал.

— И не попросили меня телеграфировать Гладышеву. Предупредить.

— А вы бы предупредили?

Бельский помолчал.

— Нет, — сказал он. — Я бы хотел посмотреть, как вы справитесь.

— Поэтому и не просил, — сказал я. — Мне было нужно, чтобы они это сделали при вас. Предупреди я — Гладышев не тронул бы рычаг. А Крюков нашёл бы другой способ. Без свидетеля.

* * *

В десять я дал кожевенному полчаса — вынуть кожи из чанов, иначе пропал бы товар. Бочка охнула, но вытянула. В половине одиннадцатого я снял его снова.

К одиннадцати город начал засыпать. Слободы гасили лампы. Напор на резерве пополз вверх.

Я поднял мельницу.

В полночь должен был пойти Рогов. Котлы, насосы, солодовня. По договору, на полную ночную силу.

Я стоял у щита и слушал резерв. Тонкий. Натянутый. Если дать Рогова — бочка опять запоёт на пределе. Если не дать — договор.

В будку вошёл сам Рогов. Красный, в тулупе, с фонарём.

— Тальцев, — сказал он. — Мне мои передали: ты на тонкой жиле сидишь? Котлы мои подождут. До утра. Солод не убежит.

— Договор, Матвей Лукич.

— Договор, — сказал Рогов, — я сам писал. Ты его подписал. На эту ночь — порву. — Он сунул руки в карманы. — Ты мне ночью в бурю котлы погасил, я с тех пор злился. А сегодня — не злюсь. Сам не знаю почему. Старею, наверное.

Он посмотрел на Бельского. Ничего не сказал. И ушёл.

Бельский что-то записал.

* * *

Ночь я простоял у щита.

Не сидел. Стоял. Ефим принёс табурет, я сел — и через минуту встал. Сидя я не слышал.

Резерв то проседал, то поднимался. В час ночи пекарни на Мещанской пустили печи на силе. Дом и так стоял тёмный. Я снял фонари на окраине, у оврага. Пекарни испекли хлеб.

В три часа ночи, когда город спал глубже всего, я поднял кожевенный: у них котёл остывал, а остывший котёл утром разжигать полдня.

В четыре на Мещанской кончили печь. Я вернул фонари у оврага.

Всё вручную. Рычаг за рычагом. Как делали в моём мире на старых подстанциях, когда автоматики ещё не было, а была только смена, щит и голова.

Голова болела. Одиннадцатый час слушания. Кровь из носа шла раза два, тихо, и я вытирал её рукавом, не отходя от щита. Варвара принесла мокрую тряпицу и молча сунула мне в руку, как тогда, в шахте.

Ефим не спал. Фрол не спал. Бельский не спал. Он сидел на табурете в углу, с часами и тетрадью, и смотрел. Иногда что-то записывал. Иногда просто смотрел на меня поверх очков.

С колокольни мигали раз в час. Переход стоит.

* * *

В шесть утра, ещё затемно, главная загудела.

Сама. Без моего рычага. Кто-то на том берегу поднял подачу. Наверное, Гладышеву тоже объяснили, что ночь кончилась.

Я её слышал. Ровная. Тяжёлая. Как колокол. Двенадцать вёрст, переход через Каму, серьга на тросе.

Она стояла у меня за разрывом. Не сошлась с резервом. Не могла.

Я выждал. Послушал. Минуту. Две. Ровно.

— С резерва — в середину, — сказал я.

Щелчок.

Город мигнул. Утренний, сонный, почти пустой.

Раз. Два. Три.

— Дальше. На главную.

Щелчок.

Город загорелся. Ярко. Белым светом.

Ефим поднял рычаг дома. За стеной зажглось окно отцовского кабинета.

Я опустился на ящик. Ноги не держали. Руки дрожали так, что я сунул их под мышки.

Бельский встал. Закрыл часы. Убрал тетрадь в портфель. Надел пальто.

У двери он обернулся.

— По сорок третьей, — сказал он, — город не погас. Ни разу. Мигнул дважды: вечером — на одиннадцать секунд, утром — на три. Это я запишу.

Он помолчал. Посмотрел на щит. На переключатель с надписью мелом. На меня.

— Выспитесь, — сказал Бельский. — Завтра в десять. В Дворянском собрании, в зелёной гостиной. Будут Крюков, Буслаев, поверенный Ланге и все, кто захочет. Принесите всё, что нашли в шахте.

Глава 24. Заседание

Одиннадцатого ноября, в десять утра, я выложил на зелёное сукно всё, что у меня было против Зарецкой жильной компании. Вышло немного: тетрадь, книга, две медные пластинки, печатка и доска с тремя лампами. Против нас за столом сидели управляющий компанией, полицмейстер, купец первой гильдии и присяжный поверенный. У каждого было по портфелю.

Зелёная гостиная Дворянского собрания оказалась не гостиной, а залой. Высокие окна, люстра без свечей, старый паркет. Стулья поставили в два ряда, как на венчании: справа — компания, слева — мы. Посередине, во главе длинного стола, — Бельский и два его молодых чиновника с перьями. Сбоку, у окна, в кресле — вице-губернатор Оболенцев. Губернатор третью неделю лечился на водах, и губернией правил он. Рядом с ним — худой человек в мундире судебного ведомства, товарищ губернского прокурора. Оба почти до конца молчали, только иногда что-то помечали в записных книжках. У дверей стояли два жандарма. Это меня успокаивало больше всего остального.

Я проспал вчера четырнадцать часов. Голова была ясная, руки не дрожали. Варвара сказала утром, что я впервые за месяц похож на живого человека. Ефим сказал, что на барина. Я не стал уточнять, что из этого комплимент.

Крюков сидел прямо напротив. Свежий, розовый, в хорошем сюртуке. Увидел меня — улыбнулся. Как всегда.

— Даниил Андреевич, голубчик. Поздравляю с пиком. Говорят, город мигнул всего дважды.

— Говорят, его пытались выключить, — сказал я. — Один раз. Вашими руками.

Улыбка не изменилась. Он умел.

* * *

Бельский постучал карандашом по столу.

— Начнём. Ревизия Ольховского узла закончена. Свой вывод по статье сорок третьей я записал и скажу его в конце. Сейчас — другое. Держатель Тальцев заявил, что смерть его отца, Андрея Тальцева, восемнадцатого апреля, — не несчастный случай. И что за этим стоит Зарецкая жильная компания. Компания заявила, что это клевета.

— Позвольте, господин статский советник, — сказал Ланге, не вставая. Голос сухой, ровный, как бумага. — Это ревизия. Не суд.

— Не суд, — согласился Бельский. — Поэтому я не сужу. Я записываю. А судить будут те, кому я это пошлю. — Он едва заметно повернул голову к окну, к человеку в судебном мундире. — Даниил Андреевич. Прошу.

Я встал.

В своём мире я тридцать лет разбирал аварии. Не на бумаге — на месте, с обгорелым железом в руках. И знал одно: причину аварии не угадывают. Её собирают. От того, что сгорело, назад, звено за звеном. И каждое звено — с вещью в руках. Нет вещи — нет звена. Комиссия верит железу, а не словам.

Сегодня у меня была комиссия.

— Я буду говорить по порядку, — сказал я. — От смерти отца назад. Пять звеньев. На каждое — вещь. И на каждое — человек, который эту вещь нашёл или видел. Не я.

Это я решил ещё вчера, засыпая. Раньше я бы встал и сказал всё сам. Сам нашёл, сам понял, сам доказал. Но я не сам нашёл. И пусть все это видят.

* * *

— Звено первое. Как погиб отец. Восемнадцатого апреля, ночью, на узле сняли заречную тройку. Отец пошёл с Ефимом к броду, на жилу. Снятую. Мёртвую. Через час по ней пошла сила. Не с узла. С той стороны.

Ефим встал. Он был в чистой рубахе и в отцовском жилете, который я ему отдал. Старик держал шапку двумя руками.

— Я заречную опускал, ваше высокородие, — сказал он Бельскому. — Своей рукой. Сам. И с барином к броду ходил. Он на стоян полез, а я внизу фонарь держал. — Он помолчал. — Жила мёртвая была. Я сам опускал. А потом его ударило.

Он сел. Шапку из рук так и не выпустил.

Я положил руку на тетрадь в клеёнчатом переплёте.

— Это журнал тайной скважины компании, под Слободской горой. Его мне отдал в копи их смотритель Прохор. Писарь писал ровно. «Час сорок. Знак с узла: заречная снята». «Два сорок. Подача по заречной дана». А ниже — другой рукой, мелкой, корявой: «Знак был. Дали по распоряжению Вэ Эс».

Бельский перевернул тетрадь, посмотрел. Передал чиновнику.

— Вэ Эс, — сказал Ланге с той стороны стола. — В губернии сотни людей с такими буквами. Каракули неграмотного смотрителя, которого здесь нет. Это не улика. Это сплетня, записанная карандашом.

— Чернилами, — сказал я. — Но вы правы, Эдуард Францевич. Одной тетради мало. Поэтому звеньев пять.

* * *

— Звено второе. Почему защита молчала. На броде стоит оберег. Как только через отца пошёл ток в землю, он должен был выбить. Не выбил. А у первой бочки на узле — такой же оберег, с такой же латкой. Чтобы мой узел никогда не выбивал чужую подачу. — Я подвинул на середину стола две медные пластинки. — Варвара Сомова, мастерица-артефакторша. Это её находка.

Варвара встала. Без шали, в тёмном платье, с прямой спиной. Посмотрела на Крюкова один раз — коротко, как смотрят на сломанную вещь.

— Это оберег первой бочки, — сказала она. — А это — с брода. На обоих горлышко узора закрыто латкой. Медная полоска, пропаянная по краям серым припоем. С латкой оберег сам не выбивает. Хоть что через него пусти.

— И когда, позвольте, эту латку поставили? — спросил Ланге. — Может, вчера. Вами.

— На бродовом поверх припоя лёг апрельский нагар. Нагар — от той ночи. Значит, латка уже стояла. А под нагаром припой тусклый, и сажа въелась под край. Не за неделю. За месяцы. Латку поставили до апреля. Задолго.

— Мастерица без цехового патента, насколько я знаю.

— С патентом, — сказал из-за наших спин доктор Лемке. Он поднялся, грузный, в пенсне. — Патент на её мастерскую выдан управой, я его видел своими глазами. И я ей доверял обереги собственной операционной. Если вам этого мало, Эдуард Францевич, приведу цех. Весь. Половина цеха носит обереги к ней на починку.

Ланге промолчал.

— Тот же припой я видела ещё в одном месте, — сказала Варвара. — Под горой. На обереге самой скважины. Та же рука. Скважины теперь не достать. Но я видела.

Она села. Я заметил, что пальцы у неё сжаты в кулак, так что побелели костяшки. Пока она говорила, ничего такого не было.

* * *

— Звено третье. Кто прикрывал. — Я положил на сукно маленькую медную печатку с деревянной ручкой. — Молния в подкове. «З. Ж. К.» Печатка Зарецкой жильной компании, какой ставят оттиск на пломбы. Её взяли у поджигателя, который в ночь пожара бежал от моих амбаров с пустой бутылью из-под керосина.

Фрол встал. Медленно. Он стоял, и в зале как будто стало меньше места.

— Мы его взяли, — сказал он. — За амбаром. Мои ребята. Он эту штуку совал: отпусти, мол, это у них пропуск, тебе заплатят. Мы его сдали в часть. А штуку эту я себе оставил. — Он повернул голову к полицмейстеру. — А к утру его отпустили. Сами господин полицмейстер приезжали. Сказали: ошибка вышла. Человек мимо шёл.

Буслаев покраснел. Медленно, от шеи вверх.

— Каторжник, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Свидетель — каторжник.

— Бывший, — сказал Бельский, не поднимая глаз от бумаг. — Отбыл. Я смотрел. Продолжайте.

Фрол сел. Стул под ним скрипнул.

Буслаев посмотрел на Суркова. Сурков смотрел в окно. Свояки.

* * *

— Звено четвёртое. Зачем. — Я положил ладонь на книгу в тёмной коже, с медной застёжкой. — Книга лежала на столе в сарае над скважиной. Управляющий велел её сжечь.

— А я вынесла, — сказала Варвара с места. — За минуту до того, как копь села.

Я открыл на закладке и передал Бельскому.

— Столбцы. Фамилии. Суммы. «Сурков Илья Кузьмич — за ноябрь». «Салотопня за рекой — за октябрь». Это те, кто покупал силу у компании. Сила — их, скважинная. А медь — моя. Перемычки висели на моих жилах: у Суркова — на северной, у салотопни — у брода, на заречной. Платили им, а возили по моей жиле. Мимо моего узла. А внизу каждой страницы — подпись.

Бельский поднёс книгу к окну. Долго смотрел.

— «Вэ Крюков», — прочитал он. — Размашисто. С завитком. — Он поднял глаза. — Управляющий. Единственный здесь, кто вправе распоряжаться подачей со скважины компании. Василий Семёнович. Вэ Эс.

Сурков вскочил.

— Это… Я платил компании! Законно! За силу! По договору…

— По какому договору? — спросил Бельский. — Покажите.

Сурков открыл рот. Закрыл. Сел.

Крюков смотрел на книгу. Улыбка у него осталась, только теперь она была чужая, приклеенная, как у куклы.

* * *

— Звено пятое. Как именно. — Я поднял со стола доску. Медную планку с тремя лампами, с молнией в подкове в углу. — Это стояло на щите над скважиной. Варвара сняла её шилом, когда сарай уже трещал. Синхроско́п.

Слово в этом мире не знали. Я его объяснил.

— У каждого Истока свой такт. Как у колокола свой звон. Если в одну жилу дать силу с двух Истоков в разный такт — удар. Огонь. Горит всё, что между ними. — Я провёл пальцем по лампам. — Эта доска показывает, совпали такты или нет. Пока не совпали — лампы мигают. Совпали — гаснут. Тогда и дают. Тихо. Без удара. Так, что на моём узле никто ничего не заметит.

Три лампы. Почему именно три — я отметил ещё в копи. И отложил. Не время.

— А теперь простой вопрос, — сказал я. — Зачем такая доска тому, кто кормит только свою салотопню? Ни за чем. Синхроскоп нужен в одном-единственном случае: когда свою силу вливают в чужую жилу, под чужую. Скважина была пришита к моей сети. К заречной. К северной. Через перемычки. Тихо, в такт, через эту доску. — Я положил планку. — Восемнадцатого апреля моя заречная была снята. Мёртвая. Отец на ней. А салотопня за рекой ждать не могла. И по распоряжению Вэ Эс скважина дала подачу. Через перемычку у брода. Через запаянный оберег. В мёртвую жилу. В руки отцу. Мёртвой жиле такт не нужен: бери и давай. Доска была на все остальные ночи.

Отец писал об этом в своих бумагах: «Сила приходит в такт с нашей. Подаёт тот, кто умеет». Он понял раньше меня. Только доказать не успел.

Тишина в зале стала такая, что я слышал люстру. Медь, без свечей, а всё равно чуть звенела.

— Клеймо компании на доске, — сказал я. — Клеймо компании на печатке. Подпись управляющего в книге. Латки одной руки на трёх оберегах. Журнал. Пять звеньев. Цепь замкнута.

Я сел.

* * *

Ланге встал не сразу. Сначала закрыл портфель. Потом открыл снова и достал бумаги.

— Господин статский советник, — сказал он ровно. — Поскольку здесь прозвучало имя компании, я обязан сделать заявление. Вот доверенность, выданная правлением компании управляющему Крюкову в прошлом году. Прошу заметить: в ней сказано о сборе платы, найме монтёров и содержании имущества. О тайных скважинах, латках и поджогах — ни слова. Правление ни о чём подобном не знало и не уполномочивало. С сего числа доверенность отзывается. Правление само просит следствия по действиям бывшего управляющего.

Он положил первую бумагу перед Бельским.

— Далее. Прошение об отзыве концессии компания снимает. Жалобу господину прокурору на держателя Тальцева компания также отзывает. А взыскание по векселям покойного Андрея Тальцева компания добровольно отсрочивает до окончания следствия.

Он положил ещё три бумаги и сел.

Я смотрел на Крюкова.

Он сидел, как сидят люди, которые поскользнулись и ещё не упали. Секунду. Две. Потом медленно повернулся к Ланге.

— Эдуард Францевич, — сказал он тихо. — Голубчик. А как же…

— Вы о чём-то хотите заявить, Василий Семёнович? — спросил Бельский.

Крюков посмотрел на него. На меня. На дверь, где стояли жандармы. И я увидел, как он считает. Так же, как я считал в камере: что сказать, что промолчать, во что обойдётся каждое слово. Что будет с ним, если он промолчит. И что будет с его домом, с его детьми, если заговорит.

— Нет, — сказал Крюков. — Не хочу.

И улыбнулся. В последний раз. Мне.

Я понял. Его не просто продали. Он сам себя продал — подороже, чем стоила правда. Князь Зарецкий в этом зале чист. Виноват зарвавшийся управляющий.

* * *

Ефим вдруг поднялся и пошёл к двери. Я не успел спросить. Жандарм посторонился. Ефим вышел в коридор и через минуту вернулся. Не один.

За ним шёл Прохор. В том же тулупе, в котором я выгнал его из сарая над скважиной. Без шапки. Седой, сгорбленный, с красными от мороза руками.

— Я его вчера нашёл, — сказал Ефим, ни на кого не глядя. — У сестры, на Мещанской. Сказал: Прохор, ты всю жизнь рядом со мной на узле простоял. Иди, говорю, и скажи. Он всю ночь думал. Пришёл. В коридоре стоял, ждал.

Прохор остановился у стола. Чиновник подал ему стул. Прохор не сел.

— Рука моя, — сказал он и посмотрел на тетрадь. — «Знак был. Дали по распоряжению». Моя. Я это потом написал, когда к ним в копь ушёл. А в ту ночь я на узле был. Знак дал. Три раза, фонарём, с пригорка, как всегда. А видел ведь, что Андрей Тальцев с Ефимом к броду пошли. Видел — и дал. Василий Семёнович наперёд говорил: старик сам ночью на жилу не полезет. Я и поверил. Мне так верить было легче.

Он замолчал. Посмотрел на меня.

— Я вам в копи не всё сказал. Струсил. Не сказал, что видел.

Я хотел что-нибудь почувствовать. Злость. Облегчение. Это был человек, который видел — и дал знак, и мой отец, отец Даниила, умер на мокрой траве у брода. Но я почувствовал только одно: что передо мной ещё один человек, которого Крюков сжёг, как велел сжечь книгу. Только не до конца.

— Вы понимаете, что вас задержат? — спросил Бельский.

— Понимаю, — сказал Прохор. — Мне уж всё равно. Мне ночью спать надо.

* * *

Дальше всё было быстро и по-казённому.

Бельский прочитал вывод ревизии. Ольховский узел нагрузку города при ревизии удержал. По статье сорок третьей концессия остаётся за держателем Тальцевым. Прошение об отзыве компания сняла сама. Временный аварийный отвод от транзитной жилы — оставить до весны, под надзор Приказа. Купцу первой гильдии Суркову — штраф Приказа. В тройном размере. За самовольную перемычку на чужой жиле и за силу с незаконной скважины. И отключение от Ольховского узла на год. Смотритель перехода Гладышев — от службы отстранён: снял подачу с казённой жилы без распоряжения Приказа.

— На год? — сказал Сурков. Хрипло. — А фабрика? Сто человек…

— Свечи, — сказал я. — Окна у вас по ночам горели. Весь город думал — свечи. Вот и посветите.

Сурков посмотрел на меня так, что Фрол за спиной шевельнулся.

Потом в первый раз за утро заговорил Оболенцев. Тихо, не вставая, несколькими короткими фразами. Как правящий губернией, он отстранял полицмейстера Буслаева от должности до окончания следствия. Все бумаги ревизии — по делу о гибели Андрея Тальцева и о поджоге — передавались прокурору.

Товарищ прокурора, худой человек в мундире, встал и сухо, без выражения, распорядился задержать бывшего управляющего Крюкова и смотрителя Прохора до прибытия судебного следователя. Жандармы шагнули от дверей. А товарищ прокурора добавил, что Аркадий Зарецкий, сын князя, объявлен в розыск. За вооружённое нападение на держателя, в чужой копи, при свидетелях.

— Компания окажет следствию полное содействие, — сказал Ланге. И сделал пометку в бумагах.

Жандармы подошли к Крюкову. Он встал сам. Поправил сюртук. Пошёл к двери, не оглядываясь. В дверях пропустил вперёд Прохора. Вежливо. Как всегда.

* * *

Когда все стали расходиться, Бельский задержал меня у стола.

— Ещё одно, Даниил Андреевич. Вы мне в камере говорили про отказ вашему отцу. Покажите.

Я достал из папки сложенный лист. Казённая бумага, гербовая печать. Отказ отцу в ревизии. Внизу — мелким, бисерным почерком: «Не тревожить». И подпись — та самая, что стояла под письмом о моей ревизии.

Бельский смотрел на неё долго. Потом снял очки. Протёр. Надел снова.

— Это не моя рука, — сказал он.

— Я знаю. Чья?

Он аккуратно сложил лист и вернул мне.

— Об этом — не здесь. — Он помолчал. — И, пожалуй, не сейчас. Но держите эту бумагу там, где держали журнал.

Он ушёл к Оболенцеву. Я остался стоять у стола с листом в руке.

* * *

На улице шёл первый настоящий снег. Крупный, медленный, без ветра. Мы шли по Дворянской гурьбой: Фрол впереди, как ледокол, Ефим с шапкой, Варвара рядом со мной. Лемке ушёл в больницу, на ходу сказав, что режет сегодня всех подряд, от радости.

— Пять звеньев, — сказала Варвара. — И ни одного вашего.

— Ни одного, — согласился я.

Она посмотрела на меня искоса. Ждала, что я обижусь. А мне было легко. Как будто снял с плеч мешок, который таскал с самого первого дня, и только теперь понял, сколько он весил.

У ворот узла стоял мальчишка в ливрее. Чужой. Ливрея синяя, с серебряными пуговицами. Он держал в руке конверт и переминался с ноги на ногу: замёрз.

— Господину Тальцеву, — сказал он. — Лично в руки. Ответа не велено ждать.

Сунул конверт и убежал.

Конверт был белый, плотный, дорогой. На сургуче — молния в подкове.

Я вскрыл его прямо у ворот. Внутри лежала карточка. Несколько строк, ровным, красивым почерком.

«Милостивый государь Даниил Андреевич. Примите мои поздравления с успешной ревизией. Искренне сожалею о том, что мой бывший управляющий доставил Вам столько хлопот. Был бы рад познакомиться лично. Уверен, что случай представится. Князь Зарецкий».

Я прочитал её два раза.

Это было самое вежливое письмо, какое я получал в обеих жизнях. И первое, после которого я ночью сам обошёл узел и проверил все засовы.

Глава 25. Свет в окнах

Восемнадцатого ноября я проснулся сам. Не от гула, не от стука в дверь, не от крика «Барин!». Просто открыл глаза, и было утро. За окном сторожки лежал снег, ровный, нетоптаный. В печке трещали дрова. А за стеной гудел узел.

Я лежал и слушал. Вторая бочка — ровно, низко, как большой спокойный кот. Главная тройка с Камского Истока — тяжело, густо, как колокол, который не бьют, а только держат. Резерв на транзитной — тонко, на одной ноте, где-то далеко. Северная, заречная, больничная. Всё на месте. Ни одной фальшивой ноты.

Месяц назад я бы сразу вскочил и пошёл проверять. Сейчас полежал ещё. Минуту. Потом встал.

Ефим сидел в будке на своём табурете и пил чай из блюдца. На щите, между двумя рукоятями, свернувшись клубком, спала Искра. Хвост свешивался вниз и чуть-чуть искрил на кончике, как тлеющая лучина.

Я остановился в дверях.

Ефим посмотрел на меня поверх блюдца. На Искру. Опять на меня.

— Пусть спит, — сказал он. — Заслужила.

До бури он носил в кармане жестянку с отравой. Сорок лет травил этих зверьков. Я велел убрать, и он убрал. В карман.

— А жестянка? — спросил я.

Ефим поставил блюдце.

— Какая жестянка?

— С отравой.

Он помолчал. Покряхтел.

— Выкинул я её. В ту ночь ещё. Когда она к Фролу на жилу побежала. — Он отвернулся к щиту. — Не говорите ей.

Искра приоткрыла один глаз, посмотрела на нас обоих и снова закрыла.

* * *

Деньги пришли в тот же день. Все разом, как вода, когда открывают задвижку.

Первым явился городской голова Мухин и выложил на ящик казначейскую бумагу: долг думы за свет, с самого лета. Пока шла тяжба, дума держала плату — вдруг узел отойдёт компании. Тяжбы больше не было.

— Дума… приносит, так сказать, — сказал голова, не глядя мне в глаза.

Он ждал, что я напомню, как дума смеялась над резервом. Я сказал «спасибо», и он ушёл озадаченный.

Потом пришёл приказчик от Рогова. Матвей Лукич прислал плату за ночную силу. Двойную. С запиской корявым почерком: «За ту ночь, когда я отступился. Не спорь. Р.»

Потом пришла бумага из Приказа. Половина штрафа Суркова, по закону, отходила держателю, с чьей жилы воровали.

Я сел на ящик и посчитал. Впервые с того дня, как оказался в этом теле, у меня сходилось. Не просто сходилось — оставалось. Векселя никуда не делись, только отодвинулись. Но теперь было чем их встретить.

И впервые знал, на что их тратить.

* * *

К вечеру я собрал всех в будке.

Ефима. Фрола. Варвару. Сеньку и рябого. Митьку Фрол привёл сам, за руку, и мальчишка стоял у двери, раскрыв рот, и смотрел на щит.

— Деньги есть, — сказал я. — Значит, так. Ефим. Долг за семь месяцев, с апреля. Не спорь. Все семь. И дальше — смотритель узла. Не сторож. Смотритель. С бумагой от Приказа.

Ефим открыл рот. Закрыл. Взял деньги и держал их в руке, не пряча.

— Фрол. Старший монтёр. Артель — на жалованье, круглый год, а не от аварии до аварии. Сколько тебе людей надо?

— Двенадцать, — сказал Фрол сразу. Видно, думал давно.

— Бери двенадцать. Сенька и рябой — первые.

Сенька покраснел до ушей. Рябой, по-моему, не понял, что произошло, и посмотрел на Фрола. Фрол кивнул ему. Тогда понял.

— Варвара Сомова.

Варвара подняла бровь.

— Все обереги узла. На подряд. Каждый месяц — осмотр. Каждую весну — новые. Ваша цена. — Я протянул ей бумагу. — И ещё. Я хочу, чтобы ваше клеймо стояло на каждом. Чтобы любой, кто полезет туда с латкой, знал, чью работу портит.

Она взяла бумагу. Прочитала. Сложила вчетверо.

— Цену я назову на днях, — сказала она. — И она вам не понравится.

— Мне понравится.

— Посмотрим.

— А я? — спросил от двери Митька.

Все обернулись. Фрол нахмурился. Мальчишка не испугался.

— А ты, — сказал я, — придёшь весной. Когда дороги просохнут. Ефим научит тебя держать шар. Не ладонь. Шар.

Ефим крякнул. Но не возразил.

Я посмотрел на них. На всех. В будке было тесно, жарко, пахло мокрыми валенками и Ефимовым чаем. И я вдруг подумал, что за всю прошлую жизнь у меня не было своих людей. Были бригады. Смены. Подчинённые. А своих — не было. Я их не заводил. Надёжнее было сделать самому.

А здесь они как-то завелись сами. Пока я не смотрел.

* * *

На следующий день я зашёл в больницу.

Лемке водил меня по коридорам, как по своему имению, и показывал лампы. Все горели. Ровно, белым светом. В операционной, в палатах, в подвале у котла.

— Теперь — и в бурю, и ночью, — сказал он. — Не гаснет. Представляете? В бурю. Раньше я в бурю только молился.

В подвале стоял старый щиток. Тот самый, что отец поставил и так и не подключил. Теперь он был подключён: своя жила и городская, через переключатель. Я сделал это ещё в октябре. Тогда подписывать было рано: одна буря — и всё могло погаснуть. А бумажка висела на прежнем месте. Выгоревшая до желтизны, отцовской рукой: «Под отдельную жилу».

Я достал карандаш и подписал внизу, мелко: «Сделано. Д. Т.»

Лемке посмотрел мне через плечо. Ничего не сказал. Только снял пенсне и протирал его краем халата.

* * *

Бельский приехал на узел двадцатого, в сумерках, перед самым отъездом. На пролётке, в дорожной шубе, с одним портфелем. Чиновники ждали его на вокзале.

Он не стал садиться. Постоял у щита, послушал, как гудит бочка, — точно так же, как в первый день, приложив ухо к кожуху.

— Ровно, — сказал он.

— Ровно, — согласился я.

Он достал из портфеля конверт. Казённый, с гербом Приказа.

— Это вам. Пришло вчера телеграфом, я переписал набело. — Он подал конверт. — Можете прочитать при мне. Я подожду.

Я прочитал.

Жильный приказ вызывал держателя Ольховского узла Даниила Тальцева в столицу. Не позднее пятнадцатого декабря. «Для дачи разъяснений по делу о так называемой обратной тяге». Ниже — приписка, суше: в октябре и ноябре на Казанском узле погибли два монтёра, на Самарском — один. Все трое — на отключённых жилах. С начала ноября в Казани — четыре «тёмные ночи»: город гас целиком, без бури и без короткого. В Самаре — две.

Я поднял глаза.

— Это то, о чём писал отец, — сказал я. — В марте. Казанский и Самарский узлы. Он писал, что там то же самое.

— Я знаю. Я читал его письмо. — Бельский помолчал. — Теперь его читают и в столице. Только там уже три могилы вместо одной. И город, который гаснет, когда кто-то захочет.

— В такт, — сказал я.

— Что?

— Сила приходит в такт с тамошней. В Казани, в Самаре, здесь. Так сама она не ходит. Её подаёт тот, кто умеет. — Я сложил бумагу. — Здесь это был Крюков. Но Крюков такую доску не придумал бы. Он умеет считать деньги. Не такты. Кто-то его научил. И, видно, не одного его.

Бельский помолчал.

— Вот поэтому вас и вызывают, — сказал он. — Не меня. Вас. В столице про такты не знает никто. А вы знаете. — Он надел перчатку. — Многие там будут недовольны вашим приездом. Тот, чья подпись стоит под «Не тревожить», — в первую очередь.

— Вы скажете, кто это?

— В столице. Не здесь. — Он чуть улыбнулся. Впервые за все эти дни. — Посмотрим, как вы справитесь.

Он ушёл к пролётке. Обернулся у ворот, кивнул Ефиму. Ефим поклонился ему в пояс. Пролётка уехала.

* * *

Вечером я рассказал своим.

Ефим молчал. Фрол хмурился. Варвара смотрела в окно.

— Месяц, — сказал я. — Может, два. Узел остаётся на вас. На Ефиме и Фроле.

Я сел за ящик, достал лист бумаги и начал писать. Порядок работ. Что делать, если на главной пропадёт подача. Что — если бочка запоёт на пределе. Кого снимать первым. Где запасные обереги. Как говорить с думой.

Исписал полстраницы. Ефим подошёл, посмотрел через плечо. И положил на лист свою ладонь. Тяжёлую, жёсткую, в старых ожогах.

— Не пишите, барин.

— Ефим…

— Отключить. Знак. Шар — сначала на живом. Земля с двух сторон. Людей пересчитать, — сказал он. — Сначала снять, потом дать. Свой — первым. — Он убрал ладонь. — Мы знаем.

Фрол за его спиной кивнул.

Я посмотрел на лист. На свою полстраницы. Порядок работ, который я написал бы для любой смены в своём мире, для чужих людей, которым не доверяешь.

Я сложил лист вдвое и сунул в ящик щита. Пусть лежит. Не понадобится.

— Знаете, — согласился я.

* * *

Пирог Варвара принесла в тот же вечер, позже, когда все разошлись. С капустой, в чистой тряпице, ещё тёплый.

— Я мимо шла, — сказала она.

— Через овраг? В темноте?

— Через овраг. В темноте. — Она поставила пирог на ящик. — Ефим сказал, что вы второй день едите сухари. Это неправильно. Человека, которого вызывают в столицу, нельзя кормить сухарями. Он там опозорит губернию.

— Ефим сказал.

— Ефим много чего говорит. — Она отрезала кусок ножом с узла, которым Ефим обычно резал провод. Я не стал говорить ей, что на прошлой неделе им скоблили нагар с изолятора. — Ешьте.

Я ел. Пирог был хороший. Лучше всего, что я ел в этом мире.

Варвара сидела напротив и смотрела, как я ем. Потом сказала, не глядя:

— Цену за обереги я придумала.

— Ну?

— Когда вернётесь из столицы, — сказала она, — расскажете мне, где вы на самом деле учились. Не в училище. Там такому не учат. Я спрашивала.

Я перестал жевать.

Она встала. Завязала платок.

— Можно не сейчас. Можно весной. Но расскажете. Это и есть цена.

И ушла, не дожидаясь ответа.

* * *

Ночью я не спал.

Сидел в будке один, у щита. Искра спала на своём месте, между рукоятями. Бочка гудела. За окном падал снег.

Я взял чистый лист. Обмакнул перо. И написал наверху: «Ленуся».

Смотрел на это слово.

Потом начал писать. Быстро, не останавливаясь, не перечитывая. Что не перезвонил. Что прости. Что у меня тут снег, и печка, и старик, который пьёт чай из блюдца, и девушка, которая носит пироги через тёмный овраг. Что я теперь опять молодой и опять ничего не понимаю. Что у меня тут, кажется, свои люди. Первый раз в жизни.

Что я помню, как она звонила по воскресеньям, а я говорил «да, нормально» и клал трубку первым.

Что я больше не буду класть трубку первым. Только трубки здесь нет.

Я дописал. Подписал: «Папа».

Перечитывать не стал. Встал, открыл дверцу печки и положил лист на угли.

Бумага потемнела по краям. Вспыхнула. Слово «Ленуся» горело дольше остальных: там чернил было больше.

Я смотрел, пока не осталось ничего. Потом закрыл дверцу.

* * *

Ефим вошёл, когда в печке уже был только пепел. Он, наверное, видел огонь в окне. Посмотрел на печку. На меня. Ничего не спросил.

В руках у него была тетрадь. Тонкая, в клеёнчатой обложке, перевязанная бечёвкой крест-накрест.

— Это батюшкина, — сказал он. — Последняя. Он мне её отдал в марте. Сказал: «Спрячь, Ефим. Отдашь Даниле. Только если он узел удержит. Не удержит — сожги, не читая. Ему это тогда только смерть». — Ефим положил тетрадь на ящик передо мной. — Удержали.

Я смотрел на бечёвку. Завязано было по-отцовски — двойным морским, как на всех его папках.

— Ты знаешь, что там?

— Не знаю. Не читал. — Ефим помолчал у двери. — Только он, когда отдавал, сказал одну вещь. Я тогда не понял. И сейчас не понимаю.

— Какую?

— Сказал: «Если Данила это прочтёт и не испугается — значит, он не мой Данила».

Ефим вышел.

Я долго сидел над тетрадью. Потом развязал бечёвку.

Глава 26. Чужой почерк

Тетрадь была тонкая, в сорок листов, в клеёнчатой обложке, затёртой на углах. На обложке, отцовской рукой, крупно, с нажимом: «Обратная тяга. Не для Приказа».

Я развязал бечёвку и открыл.

Узел за стеной гудел ровно. Искра спала на щите. В печке остывал пепел от письма. Было, наверное, часа два ночи, двадцать первое ноября. Я не смотрел на часы.

* * *

Первые страницы были такие, какие я и ждал. Отец писал, как писал всё: аккуратно, по датам, без лишних слов. Как журнал смены.

«Ольховский узел. Восьмое января. Заречная тройка снята на узле в одиннадцать вечера для смены стояна. В час ночи монтёра Савелия ударило на отключённой жиле. Жив. Обожжена рука. Сила пришла с чужого конца».

«Двенадцатое февраля. Северная тройка снята. Сила на отключённой жиле — слабая, ровная. Ладонью не слышно. Лампа на шесте тлеет».

Лампа на шесте. Почти мой шар. Отец дошёл до него сам, раньше меня. И не успел научить Ефима.

Дальше — Казань. Отец не был в Казани, но писал смотрителям. Ответы он переписывал в тетрадь: кто, когда, на какой жиле. Казанский узел — четыре случая с осени. Один погибший. Самарский — два случая. Ещё одна губерния, Вятская, — один, неясный, «со слов проезжего».

На развороте была карта. Отец чертил её сам, карандашом, по линейке. Кама, Волга, Вятка. Кружки — узлы. Казённые транзитные жилы — двойной линией. И крестики. Красным карандашом. Там, где на отключённых жилах появлялась сила.

Я смотрел на крестики долго.

Они стояли не где попало. Каждый — рядом с транзитной жилой. Каждый — там, где к узлу можно подойти тихо, не через город. Овраг. Копь. Старый солевой промысел. Брошенный завод.

Это была не случайность и не жадность одного управляющего. Это была сеть. Кто-то строил её по губерниям, как строят подстанции: по плану, по расчёту, с запасом. И в каждой точке силу подавали в чужую жилу в такт. Тихо.

Под картой отец написал: «Это не купцы. Купцу хватит одной салотопни. Это кто-то, кто умеет».

* * *

На двадцатой странице я остановился.

Отец рисовал тройку. Обычную, как висит на каждом стояне в этом мире: три жилы рядом. И под рисунком писал, мелко, с вопросами, как пишут для себя.

«Почему тройкой? Первые мастера все казённые жилы вешали по три. Так завещано. Одна жила — не идёт, две — идёт, но бочки гудят и греются, три — ровно. Почему ровно? Никто не знает. Я — тоже. Спросить некого».

И ниже, подчёркнуто: «Обратная тяга идёт по всем трём. В такт. Значит, тот, кто подаёт, знает, почему их три. А мы — нет».

Я перечитал эту строчку. Потом ещё раз.

В моём мире это знает любой студент второго курса. Три фазы. Три тока, сдвинутые друг относительно друга на треть оборота. Один на гребне, второй с гребня уже сошёл, третий только к нему поднимается. Поэтому вместе они дают ровную силу, без толчков. Поэтому мотор крутится сам. А в средней точке, где три жилы сходятся, они гасят друг друга в ноль.

И три лампы на синхроскопе — потому что сверять такт надо по каждой жиле тройки. По лампе на жилу. Вот почему их было три. Я отметил это ещё в копи и отложил.

Отец этого не знал.

А Первые мастера, выходит, знали. Иначе не вешали бы по три. Кто учил их?

Этот вопрос я тоже отложил. Он был больше меня.

Потому что на полях, рядом с отцовским вопросом, была звезда.

* * *

Нарисованная не отцом. Другим карандашом, твёрдым, тонким. Три луча из одной точки, ровно через треть круга. На концах лучей — три буквы, вроде бы наши: А, В, С. А в середине, где лучи сходились, четвёртая. Нерусская. «N».

Нейтраль. Та самая средняя точка, где три тока гасят друг друга.

Под звездой — две строчки. Мелким, бисерным почерком, буква к букве.

«Потому что так вращается. Не ищите, Андрей Андреевич. Вам это не нужно».

Я сидел и смотрел на эту звезду. Не знаю, сколько.

В этом мире её не мог нарисовать никто. Никто не знает, что такое фаза. Никто не ставит на щитах букву «N». Здесь нет ни одной книги, где бы это было написано.

Кроме книг моего мира.

Учебник Касаткина, электротехника, второй курс. Плакат на стене в учебном классе нашего предприятия в Иркутске: звезда и треугольник, синим по белому. Я видел эту звезду тысячу раз. Я сам её рисовал молодым монтёрам, на обороте наряда, этими самыми тремя лучами.

Кто-то здесь знал то же, что знаю я.

Кто-то пришёл сюда раньше меня.

* * *

Я встал. Прошёлся по будке. Сел снова. Руки были холодные.

Я перевернул страницу.

«Пятнадцатое февраля. Ночевал у меня проездом господин из столицы. Назвался инженером при Приказе, фамилии не сказал, сказал — по служебной надобности. Человек учтивый, немолодой, говорит гладко. Спросил, нет ли у меня записей про обратную тягу, он, мол, собирает. Я дал тетрадь. Он читал всю ночь. Утром уехал затемно, не простился. На полях — его рука. Я не понял ни слова из того, что он начертил. Но испугался. Впервые за тридцать лет на узлах — испугался».

Пятнадцатое февраля.

Латку на оберег у брода, сказала Варвара, поставили за два-три месяца до апреля. В январе. Или в феврале.

Я не стал додумывать. Не сейчас.

Дальше: «Двадцать восьмое марта. Написал в Приказ про Казань и Самару. Про такт. Пусть знают».

А ниже, коротко, другим нажимом, как пишут, когда злятся: «Девятое апреля. Отказали. Ревизии не будет».

* * *

Я достал из папки два листа. Ответ отцу из Приказа. И письмо о ревизии, которое пришло мне в первое утро в этом мире.

Положил их рядом с тетрадью. Под звезду.

На отказе отцу — размашистая подпись начальника Приказа, с длинным хвостом через полстроки. Та же, что на моём письме. Начальник у Приказа один, он и подписывает. Это я понял ещё тогда.

Но подпись меня сейчас не занимала.

На обороте отказа, в углу, карандашом, два слова для писаря: «Не тревожить».

На моём письме, под подписью, приписка: «Иной держатель — желающих довольно».

И на полях отцовской тетради: «Потому что так вращается».

Мелкий, бисерный почерк. Буква к букве. Тот же наклон. То же «т» с длинной перекладиной.

Одна рука. Три раза.

Не начальник. Кто-то рядом с ним. Кто пишет на полях чужих бумаг то, чего начальник не подписал бы. Кто в феврале ночевал у отца и читал его тетрадь. В апреле велел его «не тревожить». Через девять дней отец погиб на мёртвой жиле. От силы, которую подали в такт.

А осенью тот же человек приписал на моём письме, что желающих довольно.

Бельский знал, чья это рука. «Это не моя рука. Об этом — не здесь».

Значит — там. В столице.

* * *

И тут я понял ещё одно. Холодно, отчётливо, как понимают на аварии, откуда пришёл ток.

Бельский писал в столицу отчёт о ревизии. Подробно, с цифрами. Я сам видел, как он писал. Про пять звеньев. Про доску с тремя лампами. И про то, что держатель Тальцев объяснил комиссии, что такое такт и зачем нужен синхроскоп.

До меня этого слова здесь не знал никто.

И кроме него.

Он прочитал этот отчёт. Наверняка прочитал: он такие бумаги собирает. Отчёт ушёл — и вызов пришёл следом. Не Бельского. Меня.

Я узнал его по звезде.

Он узнал меня по трём лампам.

Он звал не Тальцева. Он звал меня.

* * *

Последняя исписанная страница была другая. Не журнал. Письмо.

«Данила.

Если ты это читаешь — значит, узел ты удержал. Значит, я в тебе ошибался, и слава Богу. Я думал, ты мягкий. Думал, тебе бы стихи, а не жилы. Прости. Я тебе этого так и не сказал. Всё некогда было.

Я не знаю, кто этот человек. Знаю только, что он понимает про силу больше, чем все маги губернии, вместе взятые. И что он не на нашей стороне.

Я его испугался. Ты, если читаешь это и не боишься, — значит, ты уже не мой Данила. Ты стал другим. Тогда слушай.

В столицу один не езди. Бумагам его не верь. И тому, кто пишет мелко, буква к букве, — не верь вдвойне.

Береги Ефима. Он упрямый, но верный.

Отец».

Я закрыл тетрадь.

И долго сидел, положив на неё ладонь. Как кладут на жилу.

«Прости. Я тебе этого так и не сказал. Всё некогда было».

Час назад я сжёг в этой печке письмо дочери. Где было то же самое «прости». И то же самое «некогда».

Андрей Тальцев писал сыну. Сына больше нет. Есть я. Чужой человек, который прочёл письмо за него.

А моё письмо Лена не прочтёт никогда.

Два отца. Два «прости». И оба не дошли.

Я сидел, и в горле стояло что-то, чего я не чувствовал с той ночи, когда отклонил её звонок. Потом прошло. Не совсем. Но прошло.

«Если не боишься — значит, ты уже не мой Данила. Ты стал другим».

Отец не знал, насколько прав.

Звезды я не боялся. Я её понимал. Я мог бы нарисовать её с закрытыми глазами, и треугольник рядом, и векторную диаграмму.

А того, кто её нарисовал, — опасался. Это разное. Страх — это когда не понимаешь. Я понимал. Он пришёл сюда, как я, из моего мира, с тем же учебником в голове. И выбрал другую сторону.

И он знает всё, что знаю я.

* * *

Ефим вошёл в будку на рассвете. Тоже, видно, не спал. Посмотрел на тетрадь, на два листа под ней, на меня.

— Прочитали, барин?

— Прочитал.

— Испугались?

Я подумал.

— Батюшка звезды испугался, — сказал я. — А я её понимаю.

Ефим долго смотрел на меня. Так он смотрел в тот вечер, когда я впервые приехал на узел и с порога услышал, что вторая бочка греется.

— Батюшка так и сказал, — проговорил он медленно. — Не испугается, говорит, — значит, не мой… — Он запнулся. — Не наш, выходит.

И не договорил. Отвёл глаза. Покряхтел.

— Ефим, — сказал я. — Пятнадцатого февраля у отца ночевал человек из столицы. Ты его видел?

Ефим поднял голову.

— Видел, — сказал он. — Как не видеть. Я ему самовар ставил.

— Какой он был?

Ефим подумал. Долго, по-стариковски, шевеля губами.

— Немолодой. Сухой. Шуба хорошая, а сапоги стоптанные: пешком много ходит, значит. Вежливый. Меня по отчеству звал, а я ему не говорил отчества. — Он помолчал. — Ночью, барин, он к заречной ходил. Я видел с крыльца. Один, без фонаря. Постоял у крайнего стояна, ладонь на жилу положил. Вот как вы кладёте. Долго стоял. Я ещё подумал: чудной, мёрзнет зря.

Отец писал: читал всю ночь. Значит, не всю.

У меня по спине прошёл холод.

— А потом?

— Потом ушёл в дом. А утром уехал затемно. А батюшка ваш после него неделю не спал. Всё сидел над этой тетрадкой. — Ефим кивнул на стол. — Я его спрашиваю: барин, что за человек-то? А он говорит: не знаю, Ефим. Но лучше б я его не пускал.

Мы помолчали.

— Ефим, — сказал я. — В столицу я один не поеду.

Он посмотрел на меня из-под бровей.

— А с кем?

— Ещё не знаю. — Я убрал оба листа в тетрадь, под звезду. — Отец велел. Да я и сам теперь так.

Ефим перекрестился. Не на икону. На тетрадь.

* * *

Я вышел из будки.

Утро было серое, тихое, морозное. Снег за ночь лёг на стояны белыми шапками. Над Ольховом поднимались дымы. В окнах слобод горел свет: зажигали лампы, собирались на работу. Окна больницы на пригорке светились ровно. Пекарни на Мещанской уже топили.

Я прошёл через двор к крайнему стояну. К заречной тройке. Той самой, на которой погиб отец. У которой в феврале стоял человек с мелким почерком и слушал.

Снял рукавицу. Положил ладонь на холодную медь.

Слушал.

Шесть недель назад я слышал жилу, только касаясь её, как пульс под пальцами. Потом — узел через стены. Потом — сеть, огромную, через гору соли, ценой крови из носа.

А сейчас я слышал её всю. Одну жилу. От ладони — через двор, через овраг, к броду, за реку. Версту. Больше. До салотопни, которая теперь брала силу по закону и по счёту. До последнего стояна на том берегу.

И ни боли. Ни крови. Ни гула в зубах.

Просто ток. Ровный. Тёплый. В такт с нашим.

Где-то далеко, за Камой, за Волгой, в столице, человек с мелким почерком тоже, наверное, не спал. И, может быть, смотрел сейчас на чужой отчёт, где были три лампы.

Я стоял, держа руку на меди.

Ток был ровный.

Пока.