Инженер 3

Глава 1. Забава

На следующий день с утра я работал в мастерской, проверял чертежи для проекта мельницы Баранова. Филипп точил детали для ремонта водопроводного насоса, Трофим ковал крепления, Гришка с Иваном наводили порядок после изготовления насосов для Баташева.

Около полудня в дверь постучали. Я поднял голову от чертежей.

— Войдите.

Дверь открылась, на пороге стоял городовой. Тот самый усатый служака в серой шинели, что вызывал меня на разбор пожара.

— Ваше благородие Воронцов Александр Дмитриевич?

— Да.

— Городской голова Беляев Николай Федорович просит пожаловать в управу. Сейчас. Дело важное.

Я отложил перо, встал:

— Иду.

Надел сюртук, застегнул на все пуговицы, взял фуражку. Обернулся к работникам:

— Семен Михайлович, продолжайте без меня. Вернусь через час-полтора.

— Слушаемся, Александр Дмитриевич.

Вышел вместе с городовым. Тот шагал впереди, молча. Я следовал за ним, гадая, зачем меня вызывают. Может, заказывают еще насосы? Или губернатор решил лично поблагодарить за спасение резиденции?

Дошли до площади. Губернское правление справа, белые колонны, двухэтажное здание с флагом на крыше. Поднялись по ступеням, вошли внутрь.

Городовой повел меня не в кабинет Беляева, куда я приходил в прошлый раз, а в другую часть здания. Коридор длинный, двери высокие, повсюду снуют чиновники с бумагами.

Остановились у резной двери с латунной табличкой: «Зал заседаний городской думы».

Городовой постучал, открыл дверь:

— Капитан Воронцов прибыл.

— Просите, — донесся голос Беляева.

Я вошел.

Зал просторный, высокие окна, длинный стол посередине, вокруг стулья с высокими спинками. На стенах портреты государей: Петр Первый, Екатерина Вторая, ныне правящий Александр Второй.

За столом сидели человек десять. В центре городской голова Беляев, полный, в темно-синем сюртуке с серебряными пуговицами, очки в золотой оправе на носу. Справа от него Крылов в парадном мундире брандмайора, при орденах. Слева Долгих, чиновник казенной палаты, худощавый, с записной книжкой. Дальше по столу незнакомые мне чиновники в темных сюртуках, важные, солидные.

Все повернулись ко мне, когда я вошел.

Беляев встал, остальные тоже поднялись.

— Александр Дмитриевич, проходите, присаживайтесь, — сказал Беляев, указывая на стул напротив себя.

Я подошел, поклонился, сел. Снял фуражку, положил на колени.

Беляев оглядел меня, кашлянул в кулак:

— Итак, господа, приступим. — Он взял со стола бумагу, развернул, начал читать. — Дело о награждении инженер-капитана в отставке Воронцова Александра Дмитриевича за заслуги перед городом Тулой.

Пауза. Беляев отложил бумагу, посмотрел на меня поверх очков:

— Александр Дмитриевич, в ночь на десятое июня сего года в городе случился крупный пожар. Загорелись три деревянных склада у кремлевской стены. Огонь угрожал губернаторской резиденции. Старые пожарные насосы не справлялись. Вы по собственной инициативе привезли новые насосы, изготовленные в вашей мастерской, и организовали тушение. Благодаря этому резиденция его превосходительства господина губернатора уцелела. Верно?

— Верно, Николай Федорович.

— Хорошо. — Беляев взял другую бумагу. — Господин губернатор ознакомился с докладом о пожаре. Распорядился наградить всех, кто участвовал в спасении резиденции. Брандмайору Крылову объявлена благодарность. Пожарным выплачена премия.

Он помолчал, потом продолжил:

— Вам, Александр Дмитриевич, его превосходительство распорядился выплатить денежное вознаграждение. Пятьсот рублей серебром.

Я вздрогнул. Пятьсот рублей! Огромная сумма! Это годовое жалованье смотрителя мастерской!

Беляев продолжал:

— Из этой суммы триста рублей вам лично, за руководство тушением и предоставление насосов. Двести рублей работникам мастерской, которые трудились на пожаре. Распределение среди работников проведете самостоятельно, по вашему усмотрению.

Он отложил бумагу, снял очки, протер платком:

— Александр Дмитриевич, город благодарит вас. Вы показали себя человеком деятельным, инициативным, неравнодушным. Такие люди нужны России.

Я встал, поклонился:

— Благодарю, Николай Федорович. Для меня честь служить городу.

Крылов тоже встал, шагнул вперед:

— Александр Дмитриевич, позвольте и от меня поблагодарить. Без ваших насосов мы бы не справились. Резиденция сгорела бы дотла. Вы спасли не только здание, но и репутацию пожарной части.

Он протянул руку, я пожал. Рукопожатие крепкое, дружеское.

Беляев кивнул чиновнику справа, тот встал, вышел из зала. Вернулся через минуту с кожаной сумкой. Поставил на стол перед Беляевым.

Беляев открыл сумку, достал два увесистых кошелька, перевязанных шнурками. Положил на стол, придвинул ко мне:

— Триста рублей в одном кошельке, двести в другом. Проверяйте.

Я развязал шнурок на первом кошельке, заглянул внутрь. Серебряные рубли, аккуратные стопки. Пересчитал, триста ровно.

Развязал второй, там ровно двести рублей.

— Все верно, Николай Федорович.

— Отлично. — Беляев достал из папки еще одну бумагу. — Распишитесь в ведомости о получении денег.

Я взял перо, обмакнул в чернильницу, расписался. Дата, подпись, должность.

Беляев забрал ведомость, просушил чернила, убрал в папку. Встал, остальные тоже поднялись.

— Ну что ж, Александр Дмитриевич, поздравляю. Работайте так же хорошо. Городу нужны толковые мастера.

Он протянул руку, я пожал. Рука мягкая, влажная, но рукопожатие неожиданно крепкое.

Остальные чиновники тоже подходили, пожимали руку, поздравляли. Долгих сухо кивнул, процедил сквозь зубы:

— Поздравляю. Деньги казенные, расходуйте разумно.

Я поклонился:

— Обязательно, Николай Семенович.

Крылов проводил меня до выхода, по дороге тихо сказал:

— Александр Дмитриевич, губернатор лично интересовался вашими насосами. Я доложил что офицер, инженер, из Севастополя, дело знает. Он остался доволен. Может еще заказы пойдут, серьезные.

— Спасибо за добрые слова, Федор Иванович.

— Не за что. Вы их заслужили. — Крылов хлопнул меня по плечу. — Ладно, идите. Работники небось ждут.

Я вышел из здания, спустился по ступеням на площадь. Кошельки в карманах сюртука оттягивали ткань, тяжелые, увесистые.

Пятьсот рублей серебром. Награда щедрая, неожиданная.

Триста мне это возможность купить новое оборудование для мастерской, запастись материалами, отложить на будущее. Двести работникам, это справедливо, они трудились наравне со мной.

Я шел по площади, мимо лавок, мимо торговцев, мимо снующих людей. Солнце пробилось сквозь облака, осветило улицу, стало теплее.

Вернулся в мастерскую. Открыл дверь, вошел. Работники трудились, каждый при своем деле. Увидели меня, остановились.

— Александр Дмитриевич! — Семен отложил напильник. — Ну, что там? Зачем вызывали?

Я прошел в центр мастерской, положил фуражку на верстак. Достал из карманов оба кошелька, выложил на стол.

— Собирайтесь сюда все.

Работники подошли, окружили верстак. Семен, Трофим, Филипп, Гришка, Иван. Смотрят, ждут.

Я развязал шнурок на втором кошельке, высыпал серебряные рубли на верстак. Звон монет разнесся по мастерской.

— Слушайте, братцы. Губернатор наградил нас за тушение пожара. Пятьсот рублей серебром. Триста мне, двести вам.

Работники ахнули. Гришка даже перекрестился.

— Батюшки! — выдохнул Семен. — Двести рублей!

— Эти деньги я распределю между вами. — Я начал отсчитывать монеты, выкладывая стопками. — Семен Михайлович, тебе пятьдесят рублей. Ты старший мастер, больше всех работал, рычаг насоса качал до упаду.

Семен молчал, смотрел на деньги, глаза влажные.

— Трофим Петрович, тебе сорок рублей. Ты тоже не жалел сил, насосы качал, людей организовывал.

Трофим кивнул, сглотнул:

— Спасибо, Александр Дмитриевич.

— Филипп, тебе тридцать. Ты помладше, но трудился честно.

Филипп поклонился:

— Благодарю, ваше благородие.

— Гришке и Ивану по двадцать рублей. Вы тоже качали насосы, помогали.

Гришка с Иваном переглянулись, заулыбались.

— Это нам? Двадцать рублей? — недоверчиво переспросил Гришка.

— Вам. Заработали честно. Ночь не спали, рычаги качали, резиденцию отстояли.

Я раздал деньги. Каждому вручил в руки, отсчитывая монеты.

Семен взял свою стопку, повертел в руках, посмотрел на меня:

— Александр Дмитриевич... Не знаю, что и сказать. Такие деньги... Это же...

Голос у него дрожал.

— Семен Михайлович, вы заслужили. Работали не жалея себя. Губернатор оценил ваш труд. Теперь можете семьям помочь, обновить одежду, инструменты купить, отложить на черный день.

Трофим тоже держал свои сорок рублей, смотрел на них, как на чудо:

— Александр Дмитриевич, да вы... вы настоящий барин! Не то что прежний смотритель! Тот бы все себе забрал, нам бы копейки кинул!

Филипп кивнул:

— Правда говорит! Сидоров жадный был, как паук. Все себе греб.

Я строго посмотрел на них:

— Я не барин. Я офицер. И деньги эти не мои казенные, наградные. Вы их заработали своим трудом, своим потом. Я просто распределил справедливо.

Семен вытер глаза рукавом, шмыгнул носом:

— Александр Дмитриевич, дай Бог вам здоровья. Мы за вас в огонь и в воду.

Остальные закивали, загудели одобрительно.

Гришка тихо сказал Ивану:

— Вот это награда! Двадцать рублей! Я столько за полгода не зарабатывал!

Иван шепнул в ответ:

— Батюшка Александр Дмитриевич! Золотой человек!

Я поднял руку, призывая к тишине:

— Хватит разговоров. Деньги получили, прячьте в надежное место. Домой понесете, спрячете, где никто не найдет. И никому не болтайте, сколько получили. Деньги любят тишину.

— Слушаемся! — хором ответили работники.

— А теперь за работу. Филипп, заканчивай деталь. Трофим, доковывай крепления. Семен, проверь чертежи для мельницы Баранова. Гришка с Иваном, подметите пол, уберите стружку.

Работники разошлись по своим местам. Настроение в мастерской поднялось до небес. Филипп насвистывал за станком, Трофим колотил молотом в два раза энергичнее, Гришка с Иваном убирали, переговариваясь и посмеиваясь.

Семен подошел ко мне, тихо сказал:

— Александр Дмитриевич, позвольте спросить. А ваши триста рублей? На что потратите?

Я задумался:

— Часть отложу. Часть на оборудование для мастерской. Токарный станок новый хочу купить, получше прежнего. Материалы запасти, медь, латунь, железо. Чтобы всегда под рукой были, не ждать казенных поставок.

Семен одобрительно кивнул:

— Правильно. В дело вложить, лучшее решение.

Он вернулся к своему верстаку, я прошел к столу у окна. Сел, достал чертежи мельницы.

Триста рублей. Хорошие деньги. Можно многое сделать.

Новый токарный станок рублей сто пятьдесят. Материалы рублей пятьдесят. Останется сто рублей на непредвиденные расходы, на развитие мастерской.

А еще предложение Баташева крутится в голове. Совместное предприятие, производство насосов. С такими деньгами можно вложиться, стать не просто наемным управляющим, а партнером. Доля в прибыли больше выйдет.

Надо подумать. Серьезно подумать.

Но сейчас работа. Чертежи мельницы Баранова ждут.

Я взял перо, склонился над листом бумаги.

За окном солнце светило ярко, в мастерской стучали молоты, звенели напильники, насвистывал Филипп.

Хороший день получился.

Вечер застал меня в размышлениях. Я сидел в своей комнате, при свете свечи, перебирал в уме события дня. Награда от губернатора, радость работников, предложение Баташева все это требовало осмысления.

Матрена Ивановна принесла ужин, щи с говядиной, ржаной хлеб, соленые огурцы. Я поел, но аппетита особого не ощущал. Мысли крутились вихрем.

— Александр Дмитриевич, вы какой-то задумчивый, — заметила хозяйка, убирая посуду. — Может, на воздух выйти? День жаркий выдался, духота в комнате. В саду городском сейчас прохладно, народ гуляет.

Я посмотрел в окно. Солнце клонилось к закату, небо порозовело. Действительно, прогулка не помешает. Голова прояснится, мысли улягутся.

— Пожалуй, пройдусь.

Надел чистый сюртук, темно-синий, застегнул на все пуговицы. Повязал галстук, причесался, взял тростьне для опоры, просто так положено при прогулке.

Вышел на улицу. Вечер теплый, тихий. Воздух настоялся ароматами цветущих лип и акаций. По улице изредка проходили люди: купцы с женами, мещане, мастеровые после работы.

Я направился к городскому саду. Это место недалеко от кремля, за белокаменной оградой. Старые липы, дорожки, посыпанные песком, скамейки, фонтан в центре.

Вошел через чугунные ворота. В саду прохладнее, тенистее. Липы шумели кронами, птицы пели последние вечерние песни. У фонтана сидели несколько дам с детьми. Пожилой господин в цилиндре читал газету на скамейке.

Я пошел по дорожке вдоль ограды, медленно, задумчиво. Трость постукивала о песок.

Впереди, у другого фонтана, их в саду два, на скамейке сидела женщина. Одета просто темно-серое платье, легкая белая шаль на плечах, соломенная шляпка. В руках книга.

Я подошел ближе и узнал ее. Анна Павловна Соколова.

Она подняла глаза от книги, увидела меня, улыбнулась:

— Александр Дмитриевич! Какая приятная встреча!

Я остановился, поклонился:

— Анна Павловна. Здравствуйте. Не ожидал вас здесь увидеть.

— Люблю по вечерам здесь сидеть. Тихо, спокойно. — Она показала на книгу. — Читаю Тургенева. «Рудин». Знаете?

— Слышал. Не читал еще.

— Рекомендую. Там о человеке талантливом, но слабом. Много говорит, мало делает. — Она помолчала, посмотрела на меня внимательно. — Вы не такой. Вы делаете больше чем говорите.

Я усмехнулся:

— Стараюсь.

Анна Павловна закрыла книгу, положила на колени:

— Присаживайтесь, Александр Дмитриевич. Если не спешите, конечно.

Я сел рядом на скамейку, положил трость на колени. Фонтан журчал, вода переливалась в каменной чаше. Приятный звук, успокаивающий.

— Гуляете? — спросила она.

— Да. Хозяйка посоветовала на воздух выйти. Голова от дел болит.

— Много работы?

— Достаточно. Сегодня насосы Баташеву доставлял. Потом в управу вызывали. Потом работники... Словом, вышел насыщенный день вышел.

Анна Павловна слегка наклонила голову:

— В управу вызывали? Что-то случилось?

Я колебался, стоит ли рассказывать. Но она смотрела искренне, заинтересованно. Не из праздного любопытства, а с участием.

— Губернатор наградил. За тушение пожара. Помните, я рассказывал на собрании у Баранова?

— Помню. Резиденцию спасли вашими насосами. — Она улыбнулась. — Поздравляю. Какая награда?

— Денежная. Пятьсот рублей.

Анна Павловна ахнула:

— Пятьсот! Это же огромная сумма!

— Триста мне, двести работникам. Я сегодня раздал им деньги. Распределил справедливо я думаю.

Она посмотрела на меня с одобрением:

— Правильно поступили. Многие бы все себе забрали. А вы разделили. Это достойно.

Мы помолчали. Фонтан журчал, воробьи чирикали в липах. Солнце опустилось ниже, тени стали длиннее.

— Александр Дмитриевич, — тихо сказала Анна Павловна, — позвольте нескромный вопрос. Вы упоминали на собрании, что у вас есть знакомая. В Петербурге. Это серьезно?

Вопрос застал врасплох. Я замер, обдумывая ответ.

Елизавета. Письма ее приходят регулярно, теплые, сердечные. Она пишет о Петербурге, о работе в госпитале, о том, как скучает. Приглашает приехать, когда управлюсь с делами.

Я ее помню, конечно. Помню ее доброту, участие, заботу в те страшные дни после ранения. Но чувства... размываются. Расстояние делает свое дело.

А Анна Павловна рядом. Здесь, в Туле. Умная, образованная, понимающая. С ней легко говорить, не нужно притворяться, изображать что-то.

Я медленно ответил:

— Была знакомая. Очень хороший человек. Сестра милосердия, помогала мне после ранения. Мы переписываемся. Но... я не знаю, что из этого выйдет. Расстояние большое. Жизни разные.

Анна Павловна понимающе кивнула:

— Расстояние убивает чувства. Я знаю. Мой покойный муж часто уезжал на стройки. Месяцами не виделись. Это тяжело.

Она помолчала, потом добавила тихо:

— Но когда человек рядом, все по-другому.

Наши взгляды встретились. Пауза. Воздух между нами словно сгустился, наполнился чем-то невысказанным.

Я тихо проговорил:

— Анна Павловна, вы необычная женщина. Не похожи на местных дам. Они только о нарядах и сплетнях. А вы... вы интересуетесь делом, понимаете технические вещи.

Она грустно улыбнулась:

— Муж научил. Он брал меня на стройки, показывал чертежи, объяснял. Говорил, что инженеру нужна жена, которая понимает его работу. — Пауза. — После его смерти я пыталась продолжить. Хотела помогать строителям, вести расчеты. Но общество не приняло. Женщине не место в мужских делах, как говорили.

— Глупость, — резко сказал я. — Ум не зависит от пола. Если женщина может считать, чертить, анализировать, почему бы не помогать?

Анна Павловна посмотрела на меня с благодарностью:

— Вы так думаете? Правда?

— Правда. Я видел в Севастополе сестер милосердия. Они делали то, что не смогли бы многие мужчины. Перевязывали раненых под обстрелом, ассистировали хирургам, спасали жизни. Если женщина способна на такое, почему она не может заниматься инженерным делом?

Анна Павловна вдруг осторожно коснулась моей руки. Прикосновение легкое, почти неуловимое. Но я почувствовал тепло ее пальцев сквозь перчатку.

— Александр Дмитриевич, вы удивительный человек. Не такой, как все здесь. Вы видите суть, а не форму.

Я не отстранил руку. Сидел неподвижно, глядя на ее лицо. Глаза у нее серые, умные, с легкой грустинкой. Губы тонкие, изящные. Черты правильные, благородные.

— Анна Павловна, — тихо сказал я, — вчера на собрании вы спрашивали о моих планах. О проекте мельницы для Баранова. Предложение мое еще в силе. Хотите посмотреть чертежи? Я мог бы показать, объяснить. Завтра вечером, например.

Она не сразу ответила. Смотрела на меня, обдумывая. Потом медленно кивнула.

— С удовольствием. Мне действительно интересно. Муж строил мосты, а мельницы не проектировал. Хочу понять, как это делается.

— Прекрасно. Завтра в семь вечера? Могу зайти к вам, или встретимся где-нибудь.

— Лучше в мастерской, — предложила она. — Там чертежи, инструменты. Я приду сама. Адрес знаю, Заречная улица, дом двенадцатый.

— Буду ждать.

Мы сидели молча еще несколько минут. Фонтан журчал, небо темнело, начали проступать звезды. Где-то вдалеке играла шарманка, доносились обрывки мелодии.

Анна Павловна встала:

— Мне пора. Уже темнеет. Спасибо за разговор, Александр Дмитриевич. До завтра.

Я тоже встал, поклонился:

— До завтра, Анна Павловна.

Она пошла по дорожке к выходу из сада. Я смотрел ей вслед. Походка легкая, грациозная. Шаль белела в сумерках.

У ворот она обернулась, помахала рукой. Я ответил легким поклоном.

Потом она скрылась за оградой.

Я остался у фонтана. Сел обратно на скамейку, смотрел на темнеющее небо.

Сердце билось чаще обычного. В груди что-то теплое, приятное.

Анна Павловна. Встреча с ней оставила странное чувство, словно что-то случилось важное, хотя мы просто говорили об обычных вещах.

Завтра она придет в мастерскую. Посмотрит чертежи. Мы поговорим о мельнице, о технике, о планах.

А может, не только о технике.

Я встал, взял трость, пошел к выходу из сада.

Вечер окончательно сгустился, зажгли фонари на улицах. Я шагал медленно, задумчиво.

Елизавета в Петербурге. Анна Павловна здесь, в Туле.

Сердце мое раздваивается. С одной стороны долг благодарности, память о помощи в трудные дни. С другой живое притяжение к женщине, которая рядом, которая понимает меня, как никто.

Что выберу? Не знаю.

Но завтра придет Анна Павловна. И, может быть, станет яснее.

Я вернулся домой. Матрена Ивановна встретила на крыльце:

— Ну что, погуляли? Полегчало?

— Полегчало, — ответил я.

Прошел в свою комнату, зажег свечу. Сел за стол, достал бумагу, перо.

Написал короткое письмо Елизавете. Сухое, формальное. О делах, о работе, о награде. Ни слова о чувствах.

Запечатал конверт, отложил в сторону. Завтра отнесу на почту.

Потом достал чертежи мельницы, разложил на столе. Посмотрел внимательно, проверил расчеты, добавил несколько пояснений, чтобы Анне Павловне было понятнее.

Работал до поздней ночи.

Свеча оплыла наполовину, когда я наконец погасил ее и лег спать.

В темноте долго не мог заснуть. Думал об Анне Павловне, о ее глазах, о прикосновении ее руки.

О том, что будет завтра.

Глава 2. Осмотр

Я вышел из дома рано, еще до шести часов. Солнце только поднималось над крышами, улицы пустынные, только дворники мели мостовую.

В руках я держал кожаный портфель с инструментами: рулетка, угольник, циркуль, записная книжка, карандаши. Все, что понадобится для осмотра мельницы.

Баранов назначил встречу у своего дома в семь утра. Имение находится в двадцати верстах от города, ехать долго, мы хотели выехать пораньше, чтобы управиться засветло.

Дом Баранова на Дворянской улице, двухэтажный, каменный, с колоннами у входа. Подошел к воротам, они уже распахнуты. Во дворе стояла просторная карета, запряженная четверкой гнедых лошадей. Кучер в темно-синей ливрее проверял упряжь.

У крыльца ждал сам Баранов. Одет по-дорожному: длинный сюртук шоколадного цвета, высокие сапоги, широкополая шляпа. В руке трость с серебряным набалдашником. Борода расчесана, лицо румяное, довольное.

— А, Александр Дмитриевич! — Он приветственно помахал тростью. — Вовремя! Пунктуальность офицерская! Люблю!

Я подошел, поклонился:

— Здравствуйте, Иван Петрович. Готов к поездке.

— Отлично, отлично! — Баранов одобрительно оглядел меня. — Портфель взяли? Инструменты? Хорошо. Мельницу осмотрим как следует, все промерим, оценим.

Он обернулся к дому:

— Анна Павловна! Мы готовы!

Дверь открылась, на крыльце показалась Анна Павловна Соколова.

Я не ожидал ее увидеть. Замер на мгновение.

Она спускалась по ступенькам, держась за перила. Одета тоже по-дорожному: темно-зеленое платье с узкими рукавами, легкий плащ накидкой, соломенная шляпка с вуалью. В руках небольшой саквояж и зонтик.

Увидела меня, улыбнулась:

— Александр Дмитриевич! Доброе утро!

Я поклонился, сняв фуражку:

— Анна Павловна. Доброе утро. Не знал, что вы тоже едете.

Баранов рассмеялся:

— А как же! Я пригласил Анну Павловну погостить в имении на несколько дней. Она согласилась. Заодно и на мельницу посмотрит. Покойный муж ее инженером работал, в технике разбирается. Может, даст дельный совет.

Анна Павловна спустилась к нам, остановилась рядом:

— Иван Петрович преувеличивает. Я не инженер. Просто интересуюсь. Надеюсь, не помешаю?

Она посмотрела на меня вопросительно.

Я поспешил ответить:

— Что вы, Анна Павловна! Напротив, помощь лишней не бывает. Рад будет, если составите компанию.

Баранов довольно хмыкнул:

— Ну вот и славно! Поехали, господа!

Лакей в ливрее вышел из дома, взял саквояж Анны Павловны, отнес к карете. Другой лакей открыл дверцу кареты, откинул ступеньку.

Баранов жестом пригласил:

— Анна Павловна, прошу. Александр Дмитриевич, прошу.

Анна Павловна взошла в карету первой, я помог ей, подав руку. Она легко поднялась, уселась на мягкое сиденье у окна. Я сел напротив, положив портфель рядом. Баранов устроился рядом с Анной Павловной.

Лакей закрыл дверцу, карета качнулась. Кучер цокнул языком, лошади тронулись.

Внутри кареты просторно, удобно. Сиденья обиты бордовым бархатом, окна с кожаными шторками, на полу мягкий ковер. Пахло кожей и древесным лаком.

Карета выкатила со двора, повернула на улицу. Колеса застучали по мостовой.

Баранов откинулся на спинку, вздохнул с удовольствием:

— Люблю поездки в имение. Город душный, суетный. А там простор, воздух чистый, тишина.

— Давно там не бывали? — спросила Анна Павловна.

— Месяца два. Зимой редко езжу, дороги плохие. Весной управляющий приезжал, докладывал. Говорит, мельница совсем развалилась. Вот и решил посмотреть лично, заодно Александра Дмитриевича взять. Пусть оценит, что можно сделать.

Он повернулся ко мне:

— Александр Дмитриевич, расскажу вкратце. Мельница построена еще дедом моим, в шестьдесят втором году прошлого века. Сто лет почти стоит! Водяная, на речке Упе. Колесо огромное, в три сажени диаметром. Жернова каменные, французские, дед выписывал из Парижа.

Я слушал внимательно, кивая.

— Первые годы работала отлично, — продолжал Баранов. — Мололи зерно со всей округи. Мука белая, тонкая, купцы в Москву везли. Дед гордился. Отец продолжил, но особо не следил. Управляющие менялись, кто честный попадется, кто вор. Мельница постепенно ветшала.

— Ремонт не проводили? — спросил я.

— Проводили, но кое-как. Подлатают, подкрасят, и ладно. А толкового инженера не нанимали. Вот и дошла до такого состояния, что теперь еле крутится. Колесо прогнило, жернова износились, вал трещит. Управляющий говорит, еще год-два, и совсем развалится.

Баранов помолчал, посмотрел в окно. За окном проплывали последние дома города, впереди открывалась дорога в поле.

— Хочу восстановить, — сказал он твердо. — Не просто починить, а сделать по-настоящему. Чтобы мельница снова работала, зерно мололи, доход приносила. И чтобы еще сто лет простояла.

Я кивнул:

— Понял, Иван Петрович. Посмотрю, оценю. Скажу честно, что можно сделать.

Анна Павловна тихо спросила:

— Александр Дмитриевич, а вы раньше мельницы чинили?

Я покачал головой:

— Мельницы нет. Но принцип тот же, что у насосов. Механика, передача движения, расчет нагрузок. В Николаевской академии мы изучали теорию машин, гидравлику. Применить можно.

— А паровую машину ставили? — спросил Баранов.

— Видел в Севастополе. На кораблях, на заводах. Сам не ставил, но принцип знаю. Если понадобится, изучу подробнее, посоветуюсь с инженерами в Москве.

Баранов задумчиво покачал головой:

— Паровая машина... Дорого, наверное?

— Дороже водяного колеса. Но надежнее. От воды не зависит. Зимой река замерзает, колесо не крутится. Паровая машина работает круглый год.

— Это верно, — согласился Баранов. — Зимой мельница стоит, мужики возят зерно за десять верст, на другую мельницу. Теряют время, деньги.

Анна Павловна слушала внимательно, потом вмешалась:

— Иван Петрович, а сколько зерна мельница перемалывает? В день, например?

Баранов подумал:

— Раньше мешков тридцать в день мололи. Сейчас едва двадцать. А могла бы и пятьдесят, если наладить.

— Пятьдесят мешков, — повторил я, подсчитывая в уме. — Это около трехсот пудов в день. Девять тысяч пудов в месяц. Приличный объем.

— А сколько платят за помол? — спросила Анна Павловна.

Баранов усмехнулся:

— Видите, Александр Дмитриевич? Анна Павловна сразу про деньги спрашивает! Вот что значит купеческая жилка!

Анна Павловна улыбнулась:

— Муж научил. Он говорил, что инженер должен понимать экономику проекта. Строить красивый мост легко. А вот строить прибыльный мост вот задача.

Баранов одобрительно кивнул:

— Умный человек ваш муж, царствие ему небесное. — Он повернулся ко мне: — Платим по копейке с пуда. Десять процентов от помола берем натурой, мукой или зерном. Выходит около трехсот рублей дохода в месяц. Три с половиной тысячи в год. Но это когда исправно работает. Сейчас вдвое меньше.

Я прикидывал цифры. Три с половиной тысячи дохода в год, солидная сумма. Если вложить в ремонт тысячи две-три, окупится за год-полтора.

— Иван Петрович, вы готовы вложить деньги в восстановление?

— Готов. Две тысячи дам сразу. Если больше понадобится, найду. Только чтобы толком сделали, а не абы как.

— Постараюсь.

Карета катила по грунтовой дороге. За окнами проплывали поля, перелески, деревни. Небо синее, безоблачное. Солнце поднималось выше, становилось теплее.

Мы ехали молча несколько минут. Баранов дремал, откинув голову на спинку сиденья. Шляпа съехала набок, борода колыхалась в такт покачиванию кареты.

Анна Павловна смотрела в окно, задумчиво. Я смотрел на нее.

Профиль тонкий, изящный. Шея длинная, белая. Руки сложены на коленях, пальцы в кружевных перчатках. Платье темно-зеленое облегает фигуру, подчеркивает тонкую талию.

Она повернула голову, поймала мой взгляд. Едва заметно улыбнулась.

Я смотрел ей в глаза, и тоже улыбнулся. Она смутилась, отвела взгляд.

Карета проехала через деревню. Десяток изб, церковь деревянная, колодец на площади. Мужики стояли у околицы, смотрели на проезжающую карету, кланялись. Баба с коромыслом остановилась, перекрестилась.

За деревней дорога пошла в гору. Лошади замедлили шаг, фыркали, налегали на постромки. Карета раскачивалась сильнее.

Баранов проснулся, поправил шляпу:

— Где мы?

— Проехали Большую Грязнуху, — ответила Анна Павловна. — Еще верст пять осталось.

— Ага. Скоро приедем.

Он достал из кармана серебряные часы, открыл крышку:

— Половина девятого. Хорошо едем.

Дорога спустилась с горы, вошла в лес. Сосны высокие, прямые, пахло смолой и хвоей. Птицы щебетали, где-то стучал дятел.

Через лес проехали быстро, минут за десять. Впереди открылось село. Домов тридцать, церковь каменная с колокольней, барская усадьба на пригорке.

— Вот мое имение, — сказал Баранов с гордостью. — Село Ивановское. Сто душ крестьян, земли три тысячи десятин. Лес, пашня, луга. И мельница на речке, за селом.

Карета въехала в село. Крестьяне останавливались, кланялись, снимали шапки. Дети бежали следом за каретой, кричали, смеялись.

Усадьба стояла на возвышении, окруженная садом. Дом двухэтажный, деревянный, выкрашенный в желтый цвет. Колонны белые у входа, балкон на втором этаже, крыша зеленая, железная. Флигель справа, конюшня слева, службы за домом.

Карета подъехала к крыльцу, остановилась. Лакей спрыгнул с козел, открыл дверцу, откинул ступеньку.

Баранов вышел первым, потянулся, размял затекшие ноги:

— Доехали! Александр Дмитриевич, Анна Павловна, прошу!

Я вышел, помог Анне Павловне сойти. Она взялась за мою руку, легко ступила на землю.

На крыльце стоял управляющий — мужик лет пятидесяти, в чистой рубахе, жилете, сапогах. Лицо круглое, загорелое, борода рыжая с проседью.

— Иван Петрович! — Он поклонился низко. — Милости просим! Ждали-поджидали!

— Здравствуй, Егор Матвеевич. — Баранов поднялся на крыльцо, пожал руку управляющему. — Как хозяйство?

— Слава Богу, Иван Петрович. Посевная закончилась, всходы хорошие. Сено начали косить. Скотина здоровая.

— А мельница?

Управляющий поморщился:

— Мельница, Иван Петрович... Плохо дело. Еле крутится. Вчера вал заскрипел, думал, сломается. Мельник говорит, долго не протянет.

Баранов кивнул:

— Знаю. Потому и привез инженера. — Он показал на меня. — Александр Дмитриевич Воронцов, капитан-инженер. Осмотрит мельницу, скажет, что делать.

Управляющий поклонился мне:

— Егор Матвеевич Ноздрев, управляющий имения. Милости просим, ваше благородие.

Я ответил поклоном:

— Приятно познакомиться.

Баранов повел нас в дом:

— Сначала переоденемся, выпьем чаю. Потом на мельницу поедем. Она в версте отсюда, за село, на речке.

Мы вошли в дом. Прихожая просторная, высокие потолки, паркет скрипучий. Картины на стенах: пейзажи, портреты предков.

Горничная в белом переднике и чепце проводила Анну Павловну наверх, в комнату для гостей. Меня проводили в комнату на первом этаже, небольшую, но уютную. Кровать с пологом, комод, кресло у окна, умывальник в углу.

Я умылся, переоделся в рабочую куртку, снял запыленный сюртук, надел что попроще. Взял портфель с инструментами, вышел.

В столовой накрыли чай. Баранов, Анна Павловна и управляющий сидели за столом. Самовар шипел, на столе стояли пироги, варенье, сливки.

Я сел, выпил стакан крепкого чаю с медом. Анна Павловна тоже пила чай, молча, задумчиво.

Баранов разговаривал с управляющим о хозяйстве, о севе, о скотине, о ценах на хлеб.

Допили чай. Баранов встал:

— Ну что, Александр Дмитриевич? Поехали на мельницу?

— Поехали.

Анна Павловна тоже встала:

— Я тоже поеду. Если позволите, конечно.

Баранов улыбнулся:

— Разумеется! Одевайтесь потеплее, там у речки прохладно.

Через десять минут мы ехали на бричке, легкой повозке на двух колесах. Управляющий правил лошадью. Баранов сидел рядом с ним, я с Анной Павловной на заднем сиденье.

Дорога шла через село, мимо изб, огородов, выгона, где паслись коровы. Потом свернула в поле, спустилась к речке.

Речка Упа текла медленно, широко. Вода темная, берега заросшие ивами и камышом. Посередине течения торчали сваи старой запруды.

А на левом берегу стояла мельница.

Я увидел ее и замер.

Здание деревянное, двухэтажное, почерневшее от времени. Крыша провалилась с одной стороны, бревна покосились. Окна выбиты, ставни свисают на одной петле.

Сбоку огромное водяное колесо. Три сажени в диаметре, как говорил Баранов. Но половина лопастей сгнила, отвалилась. Вал, на котором держится колесо, потрескался, покрылся мхом.

Запруда прорвана, вода течет мимо колеса, не крутит его.

Внутри мельницы что-то скрипело, потрескивало. Ветер гулял в пустых проемах окон.

Бричка остановилась у мельницы. Мы слезли.

Баранов обвел рукой:

— Вот она, мельница дедовская. Видите, Александр Дмитриевич?

Я молча смотрел на разруху.

Анна Павловна тихо сказала:

— Боже мой. Как запущено.

Баранов вздохнул:

— Да. Запущено. Но вы, Александр Дмитриевич, скажите честно, можно восстановить? Или проще новую строить?

Я медленно обошел здание, осматривая со всех сторон. Потрогал бревна, прогнили насквозь. Заглянул в окно, внутри хаос, обломки жерновов, сгнившие мешки, мусор.

Повернулся к Баранову:

— Иван Петрович, восстанавливать эту мельницу бесполезно. Она развалилась полностью. Нужно строить новую. С нуля.

Баранов нахмурился:

— Дорого выйдет.

— Выйдет. Но по-другому никак.

Анна Павловна подошла ближе:

— Александр Дмитриевич, а если построить новую, но не такую, как была? Современную, с паровой машиной, как вы говорили?

Я посмотрел на нее, потом на Баранова:

— Можно. Даже лучше. Паровая мельница производительнее, надежнее. Работает круглый год. Но будет дороже.

Баранов задумался, глядя на развалины:

— Насколько дороже?

— Три тысячи рублей. Может, три с половиной.

Баранов молчал, обдумывая. Потом кивнул:

— Ладно. Осмотрите все подробно. Сделайте расчеты, чертежи. Потом решим.

Я кивнул, достал из портфеля записную книжку, карандаш:

— Начнем.

Осмотр мельницы занял несколько часов. Я обмерил здание, зарисовал расположение, спустился к запруде, осмотрел русло реки. Анна Павловна помогала, держала конец рулетки, когда я измерял ширину фундамента, записывала в книжку цифры, которые я диктовал.

Управляющий Громов показывал, рассказывал:

— Вот тут раньше амбар стоял, для зерна. Сгорел лет десять назад. Тут желоб, по которому вода на колесо шла. Прорвался позапрошлой весной, не чинили. А вот жернова, французские. Один треснул, второй цел, но сточился.

Баранов ходил следом, рассматривал, вздыхал. Видно, тяжело ему смотреть на разруху дедовского хозяйства.

К полудню закончили. Солнце поднялось высоко, жара началась. Я вытер пот платком, убрал инструменты в портфель.

— Все, Иван Петрович. Осмотрел. Данных достаточно.

— Ну и как? — спросил Баранов. — Что скажете?

— Скажу за обедом. Подробно, с расчетами.

Баранов кивнул:

— Правильно. Поехали обедать. Проголодались небось.

Мы вернулись в усадьбу на той же бричке. Анна Павловна сидела рядом со мной, молчаливая, задумчивая. Платье у нее запылилось по подолу, на руках следы от веревки рулетки. Но она не жаловалась, не капризничала. Работала наравне.

В усадьбе накрыли обед в столовой. Комната большая, светлая, окна в сад. Стол дубовый, длинный, на двенадцать персон. Накрыли только на четверых, Баранова, меня, Анну Павловну и управляющего.

Сели. Баранов во главе стола, я справа от него, Анна Павловна слева, управляющий в дальнем конце.

Подали обед обильный, деревенский. Щи со сметаной, жареный гусь с яблоками, картофель печеный, огурцы соленые, грибы маринованные. Пироги с капустой, с мясом, с вишней. Квас в глиняных кувшинах, водка в графине.

Баранов налил себе водки, мне предложил. Я отказался:

— Спасибо, Иван Петрович. Не пью днем. Голова потом тяжелая.

— Правильно! — одобрил Баранов. — Офицерская выдержка! Егор Матвеевич, а ты составь компанию.

Управляющий налил себе, они выпили, закусили огурцом.

Анна Павловна пила воду с лимоном, ела мало: немного щей, кусок гуся, пирожок.

Я ел с аппетитом. После утренней дороги и нескольких часов работы на воздухе проголодался изрядно.

Баранов отхлебнул кваса, вытер усы салфеткой:

— Ну, Александр Дмитриевич, докладывайте. Что с мельницей?

Я отложил вилку, вытер рот, откинулся на спинку стула:

— Иван Петрович, старую мельницу восстанавливать нельзя. Здание сгнило, фундамент просел, колесо развалилось. Даже если починить, через год-два снова развалится.

Баранов нахмурился:

— Это я понял. Дальше?

— Нужно строить новую мельницу. С нуля. На новом фундаменте, из кирпича или камня.

— Дорого.

— Дорого. Но по-другому никак.

Управляющий вмешался:

— А водяное колесо новое поставить? Плотину починить?

Я покачал головой:

— Водяное колесо устаревшая конструкция. Зависит от воды. Летом речка мелеет, колесо еле крутится. Зимой замерзает, совсем встает. Весной половодье прорывает плотину, как прорвало несколько лет назад, я слышал.

— А что тогда? — спросил Баранов.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил четко, обдуманно:

— Предлагаю построить паровую мельницу. Современную, производительную. С паровой машиной вместо водяного колеса.

Баранов поднял брови:

— Паровую? Это как?

— Объясню. — Я достал из кармана карандаш, взял со стола чистую салфетку, начал чертить. — Вот здание мельницы. Каменное, прочное. Два этажа. Внизу котельная, там паровой котел, топка. Наверху машинное отделение, там паровая машина, жернова, механизмы.

Баранов, Анна Павловна и управляющий придвинулись ближе, смотрели на рисунок.

— Паровая машина приводит в движение главный вал. От вала идут ремни к жерновам. Жернова крутятся, мелют зерно. Мука высыпается в мешки.

Я нарисовал схему передачи движения: вал, шкивы, ремни, жернова.

— Преимущества паровой машины, — продолжал я, загибая пальцы. — Первое: работает круглый год, не зависит от воды. Второе: мощность постоянная, можно регулировать. Третье: производительность выше водяного колеса вдвое, а то и втрое.

Баранов слушал внимательно, кивал.

— Четвертое преимущество, — продолжал я, — можно установить несколько пар жерновов. Например, четыре пары вместо двух. Производительность увеличится вдвое. Вместо тридцати мешков в день будете молоть шестьдесят.

Управляющий присвистнул:

— Шестьдесят мешков! Это же...

— Триста шестьдесят пудов в день, — подсчитал я. — Десять тысяч восемьсот пудов в месяц. При десяти процентах с помола получите тысячу восемьдесят пудов муки в месяц. По три рубля за пуд - три тысячи двести сорок рублей дохода.

Баранов откинулся на спинку стула, задумался. Губы шевелились, считал.

— Три тысячи в месяц... Тридцать шесть тысяч в год...

— Почти сорок тысяч, если работать без перерыва, — уточнил я.

Анна Павловна тихо сказала:

— Александр Дмитриевич, а расходы? Уголь для топки, ремонт машины, зарплата рабочим?

Я кивнул одобрительно:

— Правильный вопрос. Расходы будут. Уголь около пятисот рублей в год. Жалованье машинисту, истопнику, мельникам, грузчикам еще тысяча двести. Ремонт, масло, запчасти еще триста. Итого около двух тысяч рублей расходов в год.

— Выходит, чистая прибыль тридцать четыре тысячи, — подсчитал Баранов.

— Примерно так. Если загрузка полная.

Баранов молчал, глядя на салфетку с чертежом. Потом спросил:

— А строительство? Сколько денег, сколько времени?

Я обдумывал этот вопрос все утро, пока обмерял старую мельницу. Прикидывал стоимость материалов, работ, оборудования.

— Три с половиной тысячи рублей, — ответил я. — Может, четыре. Из них: здание с фундаментом тысяча рублей. Паровая машина с котлом полторы тысячи. Жернова, механизмы, монтаж - тысяча. Непредвиденные расходы - пятьсот.

— Четыре тысячи, — повторил Баранов медленно.

— Окупится за два месяца работы, — добавил я. — Дальше чистая прибыль.

Баранов посмотрел на управляющего:

— Егор Матвеевич, ты что скажешь?

Управляющий почесал затылок:

— Дело рискованное, Иван Петрович. Паровая машина штука новая, непривычная. Вдруг сломается? Вдруг работать не станет?

— Работать станет, — уверенно сказал я. — Я рассчитаю, спроектирую, построю. Буду лично следить за монтажом. Проверю каждую деталь.

Анна Павловна вмешалась:

— Иван Петрович, позвольте высказаться. Я не инженер, но логика подсказывает. Старую мельницу все равно нельзя использовать. Строить придется новую. Водяную или паровую, выбор за вами. Но паровая производительнее, надежнее, окупится быстрее.

Баранов посмотрел на нее с уважением:

— Дельно говорите, Анна Павловна.

Он налил себе еще водки, выпил залпом, не закусывая. Задумался, барабаня пальцами по столу.

Я молчал, ждал. Торопить нельзя. Баранов человек осторожный, решение принимает взвешенно.

Наконец он заговорил:

— Александр Дмитриевич, скажу честно. Дело заманчивое. Очень заманчивое. Сорок тысяч дохода в год это огромные деньги. Но и риски есть. Четыре тысячи вложить для меня не разорение, но и не пустяк.

Он помолчал, потом продолжил:

— Вот что предлагаю. Вы сделайте подробный проект. Чертежи, смету, расчеты. Покажете мне. Я посоветуюсь с толковыми людьми, инженерами, купцами. Если все сойдется, если убедят меня, делаем. Договорились?

Я кивнул:

— Договорились, Иван Петрович.

— Когда проект будет готов?

Я прикинул в уме. Чертежи здания день. Расчет паровой машины еще день. Смета, спецификации, тоже день-два.

— Через три дня.

— Хорошо. — Баранов протянул руку через стол. — По рукам?

Я пожал его руку:

— По рукам.

Анна Павловна улыбнулась, довольная. Баранов откинулся на спинку стула, вздохнул с облегчением:

— Ну вот и славно! Теперь можно доесть спокойно. Егор Матвеевич, вели подавать десерт!

Управляющий встал, вышел. Вернулся через минуту с горничной. Та принесла поднос с вареньем: вишневым, клубничным, малиновым. Еще медовый пирог, сметану в глиняном горшочке, чай в самоваре.

Мы ели десерт, пили чай. Разговор перешел на другие темы. Баранов рассказывал о хозяйстве, о планах на сенокос, о ценах на хлеб в этом году.

Анна Павловна слушала, изредка задавала вопросы. Я ел медовый пирог, запивая крепким чаем.

После обеда Баранов предложил отдохнуть:

— Александр Дмитриевич, располагайтесь в своей комнате. Полежите, вздремните. Дорога утомительная, осмотр долгий. Вечером прогуляемся по саду, поужинаем. А завтра с утра обратно в Тулу поедем.

Я поклонился:

— Благодарю, Иван Петрович.

Прошел в свою комнату, лег на кровать, не раздеваясь. Лежал, смотрел в потолок. За окном щебетали птицы, шелестели листья в саду. Тихо, спокойно.

В дверь постучали. Я встал, открыл.

На пороге стояла Анна Павловна.

Глава 3. Проект

Анна переоделась, вместо запыленного дорожного платья надела легкое летнее, светло-голубое. Волосы распущены, падают на плечи волнами. Лицо слегка раскрасневшееся, глаза блестят.

— Александр Дмитриевич, — тихо сказала она, — не помешала?

— Что вы, Анна Павловна. Проходите.

Она вошла, я закрыл дверь. Анна Павловна остановилась у окна, смотрела в сад. Молчала. Я стоял у двери, не подходя ближе.

— Хотела сказать... — начала она, потом замолчала. Повернулась ко мне. — Нет, неправда. Не хотела ничего говорить. Просто... не могла оставаться в своей комнате. Думала о вас.

Мое сердце забилось сильнее.

— Анна Павловна...

Она подошла ближе, остановилась в шаге от меня:

— Александр Дмитриевич, я вдова. Мне тридцать лет. Я знаю, чего хочу. И чего не хочу. Не хочу притворяться, что чувствую только уважение к вашему уму.

Голос у нее дрожал.

Я молчал, не находя слов. Все правила приличия, все условности вылетели из головы.

— Скажите мне остановиться, — прошептала она. — Скажите, что у вас есть невеста в Петербурге. Что я веду себя недостойно. Скажите, и я уйду.

Я должен был остановить ее. Должен вспомнить о Елизавете, о приличиях, о том, что мы в доме Баранова.

Но не смог.

— Не уходите, — услышал я свой голос.

Анна Павловна шагнула вперед, положила руки мне на грудь. Смотрела снизу вверх, она ниже меня на полголовы.

— Я не умею играть, притворяться, — прошептала она. — Я считаю, что нужно быть честной. С самой собой и с другими.

Она поднялась на цыпочки, коснулась губами моих губ. Легко, неуверенно.

Я обнял ее за талию, прижал к себе. Поцелуй стал глубже, страстнее. Она ответила с тем же жаром, впилась пальцами мне в плечи.

Мы целовались долго, забыв обо всем. О Баранове в соседнем крыле дома, о слугах за дверью, о приличиях.

Потом она отстранилась, дыша часто. Лицо раскрасневшееся, губы припухшие, глаза затуманенные.

— Господи, — прошептала она. — Что я делаю...

Я взял ее лицо в ладони:

— То, что хотим оба.

Она закрыла глаза, прижалась щекой к моей ладони:

— Александр Дмитриевич, я... Я не ветреная женщина. После смерти мужа никого не видела. Два года одиночества. Но вы... Вы разбудили что-то во мне.

Я поцеловал ее в лоб, в закрытые веки, в щеки.

— Анна Павловна, — прошептал я, — я не хочу обесчестить вас. Если продолжим... это будет означать...

Она открыла глаза, посмотрела серьезно:

— Я понимаю. И я готова. Но только если вы тоже. Если это не мимолетная слабость для вас.

Я крепко обнял ее. Мы снова целовались. Руки ее скользнули мне на шею, пальцы запутались в волосах. Я гладил ее спину, чувствуя тепло тела сквозь тонкую ткань платья.

Потом она отстранилась, тяжело дыша:

— Нам нужно остановиться. Пока не поздно. Это дом Баранова, нас могут застать.

Я кивнул, с трудом отпуская ее:

— Вы правы.

Она поправила платье, пригладила волосы дрожащими руками:

— Александр Дмитриевич, что теперь?

Я взял ее руку, поцеловал пальцы:

— Теперь мы с вами будем наслаждаться жизнью.

Анна Павловна улыбнулась сквозь слезы:

— Я буду ждать.

Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Я остался один. Подошел к окну, открыл его настежь. Глубоко вдохнул свежий воздух.

Сердце колотилось как бешеное. Губы хранили вкус ее поцелуя. Руки помнили тепло ее тела.

Спать я лег не сразу. Долго не мог уснуть. Остаток ночи метался в кровати, часто просыпался.

На следующий день с утра я снова осмотрел мельницу.

После обеда Баранов предложил отдохнуть, но я отказался:

— Иван Петрович, если позволите, начну работу над проектом прямо сейчас. Пока свежи впечатления от осмотра, пока сложились цифры в голове.

Баранов удивился:

— Прямо сейчас? Да вы отдохните, успеете еще.

— Отдохну потом. Работа не ждет.

Баранов задумался, потом кивнул:

— Что ж, хорошо. Егор Матвеевич покажет вам кабинет в флигеле. Там большой стол. Светло, тихо. Располагайтесь. Что понадобится, бумага, чертежные инструменты, все дадим.

— Благодарю.

Управляющий проводил меня во флигель, небольшое одноэтажное здание в саду, в стороне от господского дома. Внутри просторный кабинет, окна в три стороны, дубовый стол у окна, книжные шкафы вдоль стен, в углу диван.

— Здесь работал покойный отец Ивана Петровича, — пояснил Ноздрев. — Любил тишину. Сейчас редко кто сюда заходит.

Он принес стопку чистой бумаги, чернильницу, перья, линейку, циркуль, угольник.

— Если что понадобится, велите прислуге. Она тут рядом, в кухне.

— Спасибо, Егор Матвеевич.

Управляющий ушел. Я остался один.

Сел за стол, разложил перед собой инструменты. Взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернила.

Начал чертить.

Сначала план местности. Речка Упа, берег, место старой мельницы. Рядом наметил новое здание, чуть выше по течению, на более прочном грунте.

Фундамент. Обычный каменный фундамент здесь не подойдет, почва у реки влажная, весной подтапливает. Просядет через год-два.

Нужны сваи. Длинные, прочные.

Я вспомнил технологию из двадцать первого века. Железобетонные сваи. Но здесь, в середине девятнадцатого, бетон еще не применяют широко. Портландцемент только-только изобрели в Англии, в России его почти нет.

Но можно сделать аналог. Деревянные сваи, длиной в три сажени, заостренные, пропитанные смолой. Забить их по периметру будущего здания, густо, через аршин. Сверху обвязать брусом, залить известковым раствором с битым кирпичом, получится прочная платформа.

Я нарисовал схему свайного фундамента, проставил размеры, подсчитал количество свай, понадобится около ста штук.

Дальше здание. Кирпичное, двухэтажное. Первый этаж котельная и машинное отделение. Второй этаж - мельничный зал с жерновами, мешками, механизмами.

Но постойте. Баранов говорил о рисках, о том, что паровая машина может сломаться. Что если сделать не просто паровую мельницу, а комбинированную?

Я вспомнил схему, которую когда-то читал в прошлой жизни. Горизонтальная турбина. Старинная конструкция, простая и надежная. Она работает даже при маловодье, когда обычное водяное колесо встает.

Можно установить две системы привода. Основная паровая машина, работает круглый год. Резервная водяная турбина, работает весной и летом, когда много воды. Если паровая машина сломается, мельница продолжит работать на водяной тяге. Если река обмелеет, переключимся на пар.

Универсальная мельница. Двойная надежность.

Я быстро набросал схему. Главный вал, к которому подключены оба привода. Паровая машина справа, водяная турбина слева. Система муфт позволяет включать любой привод отдельно или оба вместе.

Жернова. Четыре пары, как планировал. Но не каменные, а металлические, чугунные, с нарезными бороздками. Прочнее, долговечнее, можно точить заново.

Передача движения от главного вала к жерновам, через систему деревянных зубчатых колес. Дерево дешевле металла, и зубья можно делать сменными. Изнашиваются, вынул старые, вставил новые. Можно обить колеса железным ободом для прочности.

Я чертил быстро и уверенно. Рука двигалась сама, словно помнила все эти конструкции из другой жизни.

Просеиватели. Многоступенчатая система: грубая мука отделяется от тонкой, отруби отсеиваются отдельно. Три сорта муки на выходе, первый и второй сорт, отруби на корм скоту.

Вентиляция. В мельнице всегда пыльно, мучная пыль взрывоопасна. Нужна хорошая вентиляция, вытяжные трубы в потолке, приточные окна внизу. Воздух циркулирует постоянно, пыль не скапливается.

Противопожарные меры. Огнетушители, например бочки с водой на каждом этаже. Железные двери между котельной и мельничным залом. Песок в ящиках.

Я работал не отрываясь. Чертеж за чертежом, расчет за расчетом. Солнце клонилось к закату, тени в кабинете стали длиннее.

Постучали в дверь. Я поднял голову:

— Войдите.

Вошла Анна Павловна. В руках поднос с чаем и пирогами.

— Александр Дмитриевич, вы работаете уже весь день и вечер. Нужно подкрепиться.

Я только сейчас заметил, что проголодался. Встал, размял затекшую спину:

— Благодарю, Анна Павловна.

Она поставила поднос на край стола, посмотрела на чертежи, разложенные по всей поверхности:

— Боже мой! Вы столько успели!

— Еще не закончил. Половина работы впереди.

Она придвинулась ближе, разглядывая чертежи:

— Это план здания? А это что за колеса?

— Зубчатые передачи. Для привода жерновов.

Я налил себе чаю, откусил пирог. Анна Павловна стояла рядом, изучала чертежи.

— А можно я помогу? — тихо спросила она. — Как вчера. Я могу чертить простые детали, переписывать расчеты набело.

Я посмотрел на нее. Глаза блестят, лицо оживленное. Ей действительно интересно.

— Конечно. Садитесь рядом.

Она села на стул рядом со мной. Я показал ей незаконченный чертеж зубчатого колеса:

— Вот. Нужно начертить двадцать четыре зуба по окружности. Расстояние между зубьями одинаковое. Можете?

— Попробую.

Я дал ей циркуль, линейку, чистый лист. Она начала чертить, аккуратно и медленно. Линии ровные, углы точные.

Я продолжил работу над общей схемой мельницы. Мы сидели рядом, чертили молча. Слышно только скрип перьев, шуршание бумаги.

За окном стемнело. Я зажег лампы на столе. Желтый свет разлился по кабинету, блеснул на чертежах.

Работали до поздней ночи. Анна Павловна закончила чертеж зубчатого колеса, я проверил, все верно, ни одной ошибки.

— Отлично, Анна Павловна. Теперь вот эту деталь начертите, корпус подшипника.

Она взялась за новый лист.

Мы работали слаженно, как будто делали это годами. Она чертила детали, я собирал их в общую схему. Она переписывала расчеты набело, я проверял, исправлял.

Часы на стене пробили полночь. Я отложил перо, потер уставшие глаза:

— Хватит на сегодня. Устали.

Анна Павловна кивнула, откинулась на спинку стула:

— Да. Но как интересно! Я столько узнала!

Я посмотрел на чертежи, разложенные по столу. Половина проекта готова. Еще день-два работы, и можно показывать Баранову.

— Анна Павловна, спасибо за помощь. Без вас возился бы намного дольше.

Она улыбнулась:

— Мне приятно помогать вам, Александр Дмитриевич.

Наши взгляды встретились. Возникла неловкая пауза.

Потом она встала:

— Мне пора. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Анна Павловна.

Она вышла. Я остался в кабинете, смотрел на чертежи.

Проект выходит хорошим. Очень хорошим.

Двойная система привода: паровая машина плюс водяная турбина. Производительность втрое, если не вчетверо выше старой мельницы. Окупаемость за два месяца.

Баранов согласится. Обязательно согласится.

Я погасил лампы, вышел из флигеля. Ночь теплая, тихая. Звезды яркие, ясно виден млечный путь.

Прошел в дом, в свою комнату. Разделся, лег.

Мгновенно заснул.

Утром проснулся рано, с рассветом. Оделся, умылся, быстро позавтракал. Вернулся в кабинет во флигеле.

Продолжил работу.

К полудню снова появилась Анна Павловна:

— Добрый день, Александр Дмитриевич. Я могу помочь?

— Доброе утро. Конечно.

Она села рядом, мы продолжили чертить.

Около трех часов дня появился управляющий:

— Александр Дмитриевич, Иван Петрович велели передать, что он уехал по делам в соседнее имение. Вернется завтра к вечеру. Просил не беспокоиться, располагайтесь как дома.

Я кивнул:

— Спасибо, Егор Матвеевич.

Управляющий ушел.

Мы остались вдвоем с Анной Павловной. Работали весь день, делали перерывы на обед и ужин.

К вечеру второго дня проект был готов.

Я разложил все чертежи по порядку. План местности. Схема свайного фундамента. План здания: первый этаж, второй этаж. Схема паровой машины. Схема водяной турбины-мутовки. Система зубчатых передач. Жернова. Просеиватели. Вентиляция.

Двадцать листов чертежей. Плюс смета: подробный расчет стоимости материалов, работ, оборудования.

Анна Павловна стояла рядом, смотрела на разложенные чертежи:

— Александр Дмитриевич, это... это грандиозно. Такой мельницы нигде нет.

Я кивнул:

— Нигде. Это первая в России мельница с двойным приводом. Паровая машина плюс водяная турбина. Работает всегда, при любых условиях.

— Баранов согласится?

— Должен согласиться. Цифры говорят сами за себя.

Я показал ей смету. Общая стоимость строительства три тысячи восемьсот рублей. Окупаемость два месяца. Чистая прибыль тридцать пять тысяч рублей в год.

Анна Павловна медленно проговорила:

— Если он согласится... Если мельница заработает... О вас заговорит вся губерния.

Я усмехнулся:

— Может быть. Но сейчас главное довести проект до конца.

Она повернулась ко мне:

— Я верю в вас, Александр Дмитриевич. Вы сделаете эту мельницу. И она станет чудом.

Мы стояли близко. Я чувствовал аромат ее духов, видел, как трепещут ресницы.

Хотел обнять ее, поцеловать. Но сдержался. Не здесь, не в доме Баранова.

— Спасибо, Анна Павловна. За веру. И за помощь.

Она улыбнулась:

— Благодарить меня не за что. Мне было интересно. Очень интересно.

Мы еще постояли молча, глядя друг на друга. Потом она тихо сказала:

— Мне пора. До завтра.

Но не двинулась с места. Стояла, глядя на меня.

Я тоже не мог отвести взгляд. Сердце билось все сильнее.

Она шагнула ближе. Я взял ее за руку, притянул к себе. Чувствовал тепло ее ладони сквозь рубашку.

— Скажите мне уйти, — прошептала она. — Скажите, что не хотите меня. И я уйду. Навсегда.

Я покачал головой:

— Нет, такого сказать я не могу.

Она смотрела на меня снизу вверх. Губы приоткрыты, дыхание учащенное.

— Тогда не отпускайте меня.

Я притянул ее к себе, поцеловал. Жадно, страстно. Она ответила с той же силой, обвила руками мою шею.

Мы целовались долго, забыв обо всем. Руки мои скользили по ее спине, талии. Она прижималась ко мне всем телом, я чувствовал ее сердцебиение.

Потом я оторвался от ее губ, тяжело дыша:

— Анна... Если продолжим... Я не святой. Не смогу остановиться.

Она посмотрела мне в глаза:

— Не останавливайтесь. — Она коснулась пальцами моих губ: — Я вдова, Александр. Знаю, что такое брак. Знаю, что такое близость. И хочу этого. С вами. Сейчас.

Она взяла мою руку, положила себе на грудь. Я чувствовал, как бешено колотится ее сердце под тонкой тканью платья.

— Возьмите меня, — прошептала она. — Сделайте своей. Сейчас... сейчас я хочу принадлежать вам.

Последние остатки разума покинули меня. Я поцеловал ее снова, страстно, требовательно. Руки сами расстегивали пуговицы на спине ее платья.

Она помогала, торопливо стягивая с моих плеч сюртук, расстегивая рубашку.

Мы двигались к дивану в углу кабинета, не прерывая поцелуя, спотыкаясь, тихо смеясь.

Я опустил ее на диван. Платье соскользнуло с плеч, обнажая белую кожу, изгиб шеи, ключицы. Я целовал ее шею, плечи, слышал ее прерывистое дыхание.

— Александр, — шептала она, — Александр...

Руки ее расстегивали мою рубашку, скользили по груди, по спине. Прикосновения жгучие, будоражащие.

Я стянул с нее корсет, чувствуя, как она вздрагивает под моими пальцами. Она закрыла глаза, запрокинула голову.

— Смотри на меня, — прошептал я. — Хочу видеть твои глаза.

Она открыла глаза, посмотрела на меня. Взгляд затуманенный, полный желания.

— Хочу тебя, — прошептала она. — Хочу.

Я целовал ее грудь, живот, слышал ее стоны, чувствовал, как дрожит ее тело.

Потом мы слились воедино. Медленно, нежно. Она вскрикнула тихо, впилась ногтями мне в спину.

Мы двигались в одном ритме, дыша в унисон. Мир сузился до этого дивана, до ее тела под моим, до ее губ, шепчущих мое имя.

Потом волна накрыла нас обоих. Она выгнулась, закусила губу, чтобы не закричать. Я уткнулся лицом ей в шею, чувствуя, как содрогается все тело.

Мы лежали, обнявшись, тяжело дыша. Пот блестел на нашей коже в свете ламп. Сердца билась бешено, постепенно успокаиваясь.

Анна повернула голову, посмотрела на меня. Глаза блестят, губы припухшие от поцелуев.

— Не жалеешь? — тихо спросила она.

Я поцеловал ее в лоб:

— Ни секунды. А ты?

— Нет. — Она прижалась ко мне. — Никогда не жалела.

Мы лежали молча. За окном стемнело совсем, слышались только ночные звуки. Стрекот сверчков, шелест листвы.

Она тихо сказала:

— Нам нужно вернуться в дом. Слуги заметят отсутствие.

Я кивнул. Мы поднялись, одевались молча, помогая друг другу с пуговицами, застежками.

Анна поправила волосы, пригладила платье. Я надел сюртук, повязал галстук.

Она подошла ко мне, встала на цыпочки, поцеловала нежно:

— Спасибо, Александр. За то, что вернул меня к жизни.

Я обнял ее за талию и поцеловал в губы. Мы снова сплелись в объятиях.

Из флигеля вышли только через полчаса. Она пошла в дом через главный вход, я через боковой, чтобы не идти вместе.

В своей комнате я разделся, лег. Закрыл глаза.

На губах еще хранился вкус ее поцелуев. Тело помнило прикосновения.

Глава 4. Начало

На следующий день приехал Баранов и в полдень передал через Ноздрева, что хотел бы встретиться. Я видел что с ним прибыли другие помещики, видимо чтобы вместе выслушать презентацию моего проекта.

Лакей принял мою фуражку и трость, указал в сторону большой гостиной

— Господа уже собрались. Прошу за мной, ваше благородие.

Я прошел через анфиладу комнат. В руках держал кожаный портфель с чертежами, двадцать листов плотной бумаги, результат трех дней непрерывной работы. Пальцы сжимали ручку портфеля крепко, пожалуй, даже слишком. Волнение? Пожалуй. Этот проект нечто большее, чем просто заказ. Это возможность доказать, на что способен паровой двигатель в российских условиях.

Лакей распахнул двустворчатые двери. Гостиная огромная, сажени четыре в длину. У стен диваны, обитые зеленым бархатом. В центре массивный дубовый стол, за которым сидели несколько человек. Баранов во главе, румяный, довольный. Справа от него Анна Павловна в темно-синем платье с белым воротничком, волосы убраны в строгий пучок. Слева несколько незнакомых мне помещиков. Лица настороженные, скептические.

Баранов поднялся навстречу, широко улыбаясь:

— А, Александр Дмитриевич! Милости просим! Господа, позвольте представить капитан-инженер Воронцов. Человек, который построит нам невиданную доселе мельницу.

Помещики переглянулись. Один из них пожилой, с седой бородой лопатой и тяжелым взглядом скептически хмыкнул. Другой, помоложе, в золотых очках, постучал пальцем по столу.

Баранов обвел рукой присутствующих:

— Позвольте представить. Михаил Андреевич Вертинский, владелец имения Красное, три версты от моего. Алексей Николаевич Свиридов, сосед справа, имение Светлое Поле. Василий Степанович Башмаков, земли в Богородицком уезде. Анну Павловну вы, конечно, знаете.

Я поклонился:

— Господа, имею честь.

Вертинский тот самый, с седой бородой буркнул:

— Здравствуйте. Так вы тот самый инженер, который собирается паровую машину на мельницу ставить?

— Именно так, Михаил Андреевич.

— Хм. Посмотрим, посмотрим.

Свиридов, в золотых очках, поправил их на переносице:

— Слышали мы о вас, капитан. Говорят, насосы ваши хороши. Но мельница дело иное. Тут не просто воду качать. Тут мука, зерно, тонкие механизмы. Ошибетесь весь урожай испортите.

Башмаков добавил:

— И денег стоить будет немало. Баранов говорит, три тысячи. За такие деньги можно две водяных мельницы поставить. Или три ветряных.

Я спокойно выслушал. Ожидал подобных возражений. Помещики люди консервативные, новое принимают с трудом. Нужно убедить их цифрами, расчетами, фактами.

Баранов жестом пригласил меня к столу:

— Присаживайтесь, Александр Дмитриевич. Покажите чертежи. Объясните господам, что задумали.

Я сел, положил портфель на стол, раскрыл. Достал чертежи, разложил их по порядку. Первый лист план местности с рекой Упой, старой мельницей, обозначением нового здания.

— Господа, позвольте представить проект паровой мельницы с дополнительным водяным приводом. Конструкция двойная: основной двигатель паровая машина мощностью в двенадцать лошадиных сил, резервный водяная турбина горизонтального типа.

Вертинский наклонился над чертежом, прищурился:

— Двойная, говорите? Зачем? Или одно, или другое.

— Михаил Андреевич, двойная система дает надежность. Паровая машина работает круглый год, независимо от погоды. Весной и летом, когда воды много, можно использовать турбину, экономия угля. Если машина сломается, переключаемся на воду. Если река обмелеет, работаем на паре.

Свиридов толкнул очки выше:

— Звучит разумно. А производительность?

Я достал второй лист, схему внутреннего устройства. Четыре пары металлических жерновов, система зубчатых передач, просеиватели.

— Четыре пары жерновов работают одновременно. Каждая пара перемалывает в час до тридцати пудов зерна. Итого сто двадцать пудов в час. За десять часов работы тысяча двести пудов. Старая мельница Ивана Петровича давала не больше четырехсот пудов за те же десять часов.

Башмаков присвистнул:

— Втрое больше? Серьезно?

— Серьезно. И мука тоньше, качественнее. Металлические жернова ровнее каменных, помол однороднее. Система просеивателей отделяет муку высшего сорта от низшего, отруби идут отдельно.

Я разложил следующие чертежи: фундамент на сваях, кирпичное здание в два этажа, схему паровой машины с котлом, цилиндрами, маховиком. Схему водяной турбины, горизонтальное колесо под полом, защищенное от мусора решеткой. Систему передач, вентиляцию.

Помещики молча рассматривали. Вертинский водил пальцем по чертежам, что-то бормотал себе под нос. Свиридов наклонился ближе, изучая детали. Башмаков покачивал головой, то ли от удивления, то ли от сомнения.

Анна Павловна сидела тихо, улыбалась едва заметно. Она помогала мне чертить эти листы, знала проект почти так же хорошо, как я.

Баранов нарушил тишину:

— Ну что, господа? Что скажете?

Вертинский откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди:

— Проект хорош. Не спорю. Но есть вопросы. Первый: паровая машина. Где взять? Сколько стоит?

Я ответил:

— Закажем в Петербурге, на заводе Берда. Английская конструкция, проверенная. Стоимость с доставкой тысяча двести рублей. Доставят через полтора месяца.

— Тысяча двести! — Башмаков ахнул. — За одну машину!

— Машина будет служить двадцать лет. Может, больше. Окупится за год.

Свиридов спросил:

— Второй вопрос: кто будет строить? У вас есть рабочие? Мастера?

— Есть. Опытные плотники и механик. Семен, мастер на все руки. Трофим, кузнец. Еще несколько человек из Севастополя, работали со мной в госпитале, строили вентиляцию. Приедут через две недели. Плюс наймем местных каменщиков, плотников. Человек двадцать пять общей численностью.

— А вы сами руководить будете?

— Буду. Лично. Каждую неделю приезжать, проверять ход работ. Семен будет прорабом на месте, Трофим мастером по металлу.

Вертинский задал следующий вопрос:

— Срок? За сколько управитесь?

— Полгода. К концу октября мельница заработает.

— Полгода? — Башмаков недоверчиво покачал головой. — Это быстро. Очень быстро.

— Успеем. Фундамент заложим за месяц. Стены еще полтора. Монтаж машины и механизмов два месяца. Остальное время отладка, испытания.

Баранов постучал кулаком по столу:

— Господа, хватит вопросов. Давайте о главном. Сколько денег принесет эта мельница?

Я достал последний лист, финансовый расчет. Цифры, написанные мелким почерком.

— Производительность тысяча двести пудов в день. Рабочих дней в году двести пятьдесят. Итого триста тысяч пудов за год. Помол стоит три копейки с пуда. Доход девять тысяч рублей в год.

— Девять тысяч! — Башмаков присвистнул еще раз.

— Минус расходы. Уголь для паровой машины тысяча рублей в год. Жалованье рабочим восемьсот. Ремонт, содержание еще двести. Итого чистая прибыль семь тысяч рублей в год.

Вертинский хмыкнул:

— Значит, вложить три тысячи, получать по семь. Окупается за полгода.

— Именно.

Молчание. Помещики переглядывались. Баранов смотрел на них выжидающе.

Свиридов снял очки, протер платком, надел обратно:

— Скажу честно, капитан. Проект впечатляет. Но остались сомнения. Паровая машина вещь новая, непривычная. Вдруг чего сломается? Вдруг не заработает?

Я ответил спокойно:

— Алексей Николаевич, в Англии паровые мельницы работают уже тридцать лет. Надежность доказана. А у нас еще и запасной вариант водяная турбина. Если машина откажет, мельница продолжит работу.

Башмаков добавил:

— А уголь? Где брать? Сколько стоит?

— Тульский уголь. Возить недалеко, верст двадцать. Пуд стоит пять копеек. В день уходит пятьдесят пудов. Два с половиной рубля. Дешево.

Вертинский задумчиво потер бороду:

— Хорошо. Допустим, мельница заработает. А кто будет зерно молоть? Крестьяне наши? Соседские?

Баранов вмешался:

— Мои и ваши, Михаил Андреевич. И еще из окрестных деревень. Округа на двадцать верст. Зерна хватит. У меня одного триста десятин под пшеницей. Урожай в прошлом году двенадцать тысяч пудов. У вас столько же. У Алексея Николаевича, у Василия Степановича тоже. Итого шестьдесят тысяч пудов только с наших имений. А еще соседи, монастырь Богородицкий, купцы городские.

Свиридов кивнул:

— Это верно. Зерна много. Только вот мельниц мало. Старые еле работают. Приходится в Тулу везти, дорого, долго.

Я добавил:

— Новая мельница решит эту проблему. Перемелет все быстро, качественно, дешево. К тому же можно помол не только для себя делать, но и на продажу. Тульские купцы охотно покупают муку. Белая, тонкая, хорошая, в Москву везут, в Петербург.

Баранов задумчиво кивнул:

— Дело выгодное. Очень выгодное. Но риски есть. Денег вложить надо много. Три тысячи для меня сумма немалая.

Башмаков рассмеялся:

— Вы не разоритесь. У вас имение богатое, доход хороший. Три тысячи вернутся с лихвой.

Баранов пожал плечами:

— Может быть. Но я хочу подумать. Посоветоваться.

Вертинский встал, прошелся по комнате:

— Иван Петрович, скажу прямо. Проект интересный. Капитан Воронцов знает дело, это видно. Но я человек старый, осторожный. Не люблю рисковать. Новшества меня настораживают.

Он остановился у окна, посмотрел на улицу, потом повернулся:

— Вот что предложу. Вы, Иван Петрович, постройте эту мельницу. Мы посмотрим, как работать будет. Если все хорошо, если прибыль пойдет, закажем себе такие же. Договорились? Просто хочу увидеть результат сначала.

Свиридов и Башмаков переглянулись. Свиридов кивнул:

— Михаил Андреевич прав. Давайте так: вы строите, мы смотрим. Если мельница оправдает ожидания, мы следующие в очереди.

Баранов тяжело вздохнул:

— Ладно. Понял. Значит, буду строить.

Он повернулся ко мне:

— Александр Дмитриевич, договор на три тысячи рублей, срок полгода. Согласны?

Я кивнул:

— Согласен.

— Тогда делаем. Завтра оформим бумаги у нотариуса. Часть денег получите сразу, оставшуюся часть после завершения работ.

— Устраивает, Иван Петрович.

Баранов протянул руку через стол. Я крепко ее пожал.

— По рукам, капитан. Теперь вы у меня в долгу. Обещаете мельницу к октябрю, держите слово.

— Держу, Иван Петрович.

Анна Павловна тихо сказала:

— Поздравляю, Александр Дмитриевич. Уверена, все получится.

Я посмотрел на нее, встретился взглядом. Она улыбалась, глаза теплые, доверчивые.

За эти три дня работы над чертежами мы стали ближе. Еще как ближе.

Баранов хлопнул в ладоши:

— Ну что, господа! Дело решено! Прошу к столу! Отметим начинание!

Лакеи внесли подносы с закусками: холодная осетрина, икра паюсная, ветчина тонкими ломтиками, соленые грибы, маринованные огурцы. Графины с водкой, бутылки с красным вином.

Баранов разлил водку по рюмкам, поднял свою:

— За проект! За капитана Воронцова! За новую мельницу, которая прославит наш уезд!

Все подняли рюмки. Я тоже поднял, выпил залпом. Водка обожгла горло, согрела внутри.

Вертинский буркнул:

— Ну что ж, дай Бог. Посмотрим, что из этого выйдет.

Свиридов добавил:

— Мы будем наблюдать с интересом, Александр Дмитриевич. Не подведите.

Башмаков молча кивнул, закусил огурцом.

Разговор перешел на другие темы. Урожай, цены на хлеб, слухи из столицы. Я ел осетрину, пил вино, отвечал на вопросы. Анна Павловна сидела напротив, изредка бросала на меня взгляды.

Через час гости стали расходиться. Вертинский первым поднялся, попрощался, уехал в своей коляске. Следом Свиридов и Башмаков.

Остались мы втроем: я, Баранов и Анна Павловна.

Баранов налил себе еще рюмку водки, выпил, закусил ветчиной:

— Ну вот, Александр Дмитриевич. Мои соседи настроены скептически. Но я верю в вас. Постройте хорошую мельницу, докажите, что паровая тяга лучше водяной. Тогда заказы посыплются со всей губернии.

Я ответил:

— Построю, Иван Петрович. Не сомневайтесь.

— Вот и отлично. Завтра поедем к нотариусу, оформим договор. А послезавтра поезжайте на место, начинайте подготовку. Разбирайте старую мельницу, расчищайте место, нанимайте рабочих.

— Хорошо.

Баранов встал, потянулся:

— Устал я. День длинный вышел. Пойду отдохну. Анна Павловна, вы тоже, небось, устали?

Она кивнула:

— Немного.

— Тогда прошу располагаться. Комнаты готовы, горничная покажет. Александр Дмитриевич, вы тоже оставайтесь на ночь. Поздно уже, темно. Завтра с утра и поедете.

Я с удовольствием согласился.

— Спасибо, Иван Петрович. Остаюсь.

Баранов кивнул довольно, позвал горничную. Та проводила Анну Павловну наверх, я же самостоятельно отправился в свою комнату на первом этаже.

Комната небольшая, но уютная. Кровать с пологом, комод, умывальник, кресло у окна. Свечи горели в подсвечниках, отбрасывая мягкий свет.

Я разделся, умылся холодной водой из кувшина, лег. Долго не мог заснуть. В голове крутились мысли о мельнице, о проекте, о предстоящих работах.

Наконец забылся сном.

Утром проснулся рано, с первыми петухами. Оделся, вышел во двор. Солнце только поднималось, воздух свежий, прохладный. Голуби ворковали на крыше.

В доме уже слышались голоса, стук посуды. Горничные готовили завтрак.

Я прошел в столовую. Баранов уже сидел за столом, пил чай, ел яичницу с ветчиной.

— А, Александр Дмитриевич! Доброе утро! Выспались?

— Доброе утро. Да, спасибо.

— Садитесь, завтракайте. Потом поедем к нотариусу.

Я сел, налил себе чаю из самовара. Горничная принесла тарелку с яичницей, свежий хлеб, масло.

Через несколько минут появилась Анна Павловна. Одета в светлое платье, волосы заплетены в косу.

— Доброе утро, господа.

— Доброе утро, Анна Павловна, — хором ответили мы с Барановым.

Она села рядом со мной, налила чаю:

— Александр Дмитриевич, когда начнете работы?

— Послезавтра. Сначала договор оформим, деньги получу. Потом поеду на место, все организую. Мне придется совмещать с казенной работой в мастерской. Слава богу у нас сейчас мало заказов, мы все свои выполнили.

— Я могу помочь?

Я удивленно посмотрел на нее:

— Чем?

— Не знаю. Чем-нибудь. Может, записи вести, расходы считать. Или с рабочими разговаривать.

Баранов рассмеялся:

— Анна Павловна, вы хотите стать управляющей?

Она улыбнулась:

— Почему нет? Мне интересно. И свободного времени много. Чем дома сидеть, лучше заняться делом.

Я задумался. Помощь действительно не помешает. Особенно в финансовых вопросах, в ведении записей. Я в этом не силен, предпочитаю техническую работу.

— Анна Павловна, если серьезно, буду рад вашей помощи. Только работа непростая. Стройка грязная и шумная. Не женское дело.

Она посмотрела на меня спокойно:

— Александр Дмитриевич, я вдова. Уже давно живу одна. Управляю имением покойного мужа. Привыкла к работе. Не испугаюсь.

Баранов одобрительно кивнул:

— Правильно. Пусть помогает. Заодно присмотрит, чтобы деньги мои зря не тратились.

Я пожал плечами:

— Что ж. Договорились. Спасибо, Анна Павловна.

Она улыбнулась.

Мы доели завтрак, выпили по второй чашке чаю. Баранов велел подать коляску. Через полчаса мы втроем ехали к нотариусу. Для этого пришлось возвращаться в Тулу.

Нотариус принял нас в кабинете на третьем этаже дома на Посольской улице. Пожилой человек в очках, лысоватый, с седыми бакенбардами.

— Господин Баранов, господин Воронцов, прошу садиться. За каким делом пожаловали?

— Да, есть у нас сделка — ответил Баранов. — На строительство мельницы. Три тысячи рублей, срок полгода.

Нотариус кивнул, достал из шкафа толстую гроссбух, раскрыл, обмакнул перо в чернила:

— Диктуйте.

Мы продиктовали условия. Нотариус записал, прочитал вслух, мы подтвердили. Он составил договор в двух экземплярах, на гербовой бумаге, красивым округлым почерком. Мы подписали, он поставил печать.

— Готово. Договор оформлен на законных условиях. Господин Воронцов, желаю успеха.

— Спасибо.

Баранов достал бумажник, отсчитал аванс кредитными билетами, передал мне:

— Первый платеж. Начинайте.

Я взял деньги, положил во внутренний карман сюртука. Тяжесть приятная, обязывающая.

— Благодарю, Иван Петрович. Не подведу.

Мы распрощались с нотариусом, вышли на улицу. Солнце стояло высоко, жарило нещадно. На часах половина двенадцатого.

Баранов вытер платком лоб:

— Жара! Поедем обратно, пообедаем. Александр Дмитриевич, вы с нами?

Я покачал головой:

— Спасибо, Иван Петрович. Мне нужно в мастерскую. Дела ждут. Помощнику рассказать, во что мы ввязались. Материалы заказать.

— Понимаю. Тогда до встречи. Когда поедете в имение?

— Послезавтра. С утра.

— Хорошо. Велю Ноздреву подготовиться. Он поможет с рабочими, с жильем для них.

— Благодарю.

Мы попрощались. Баранов с Анной Павловной сели в коляску, уехали. Я пошел пешком через город к мастерской.

Дорога заняла полчаса. Жара стояла такая, что рубашка взмокла насквозь. Но настроение отличное. Договор подписан, деньги получены. Теперь главное начать.

В мастерской я застал работников за работой. Они чинили какой-то насос, Семен стоял у верстака, вытачивал деталь.

— Семен Михайлович!

Мой старший помощник поднял голову, увидел меня, отложил резец:

— Александр Дмитриевич! Как дела?

— Отлично. Братцы, мы теперь не только насосами занимаемся, но и мельницами. Я подписал контракт с Барановым. Начинаем.

— Мельницу?

— Мельницу.

Семен широко улыбнулся:

— Ну, слава Богу! Давно ждал. Когда едем?

— Да прямо и сегодня, чего время терять. Я, ты. Трофима и Филиппа позже вызову, когда металл понадобится. Еще из Севастополя ребята приедут. Помнишь, я говорил?

— Помню. Вроде хорошие работники.

— Они самые. Напишу им, пусть выезжают как можно скорее. А мы пока начнем сами. Разберем старую мельницу, расчистим место, закажем материалы.

Семен кивнул:

— Ясно. Что брать с собой?

— Инструменты. Пилы, топоры, рубанки, молотки. Рулетку, угольники. Гвозди, веревки. Все, что нужно для плотницкой работы.

— Понял. Соберу.

Я похлопал его по плечу:

— Спасибо, Семен. Без тебя не справился бы.

Он усмехнулся:

— Да ладно, Александр Дмитриевич. Дело интересное. Паровую мельницу строить не каждый день приходится.

Я пошел к столу у окна. Достал чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернила.

Начал составлять список материалов.

Кирпич десять тысяч штук. Известь пятьдесят пудов. Лес сто бревен по три сажени. Доски пятьсот штук. Железо полосовое двести пудов. Медь листовая двадцать пудов. Гвозди разные пятьдесят фунтов.

Список длинный, подробный. Все нужно заказать, доставить, проверить.

— Александр Дмитриевич, а как быть… — начал было Семен.

Глава 5. Фундамент

Накануне мы сидели с Семеном до позднего вечера, считали материалы. Все успели. Он еще много чего спрашивал.

А сейчас я подошел к крыльцу гостиницы, поднялся по ступеням. Семен шагал следом, держа в руках. Одет чисто, белая рубаха, темная жилетка, штаны без заплат.

Вошли внутрь. В прихожей пахло щами, жареным луком, табачным дымом. Справа — конторка, за ней сидел хозяин, Терентий Савельевич Савельев. Дородный мужчина, все с таким же круглым румяным лицом и окладистой бородой.

Увидел меня, поднялся, широко улыбнулся:

— А, господин Воронцов! Здравствуйте, здравствуйте! Экипаж свой решили проведать, небось?

Я подошел к конторке:

— Здравствуйте, Терентий Савельевич. Да, по делу коляски. Приехал за платой.

— Ах да, да! — Хозяин хлопнул себя по лбу. — Совсем запамятовал! Сейчас, минутку!

Он достал из ящика стола толстую конторскую книгу в кожаном переплете, раскрыл, полистал. Нашел нужную страницу, провел пальцем по строчкам.

— Так-с… Коляска ваша диковинная стоит в конюшне. Целая, невредимая. Лошадей кормлю, ямщика Никиту содержу. За месяц аренды получилось… — он водил пальцем, считал, — …семьдесят два рубля. Вычитаем расходы на корм лошадям, содержание конюшни, жалованье ямщику, это двадцать восемь рублей. Остается сорок четыре. По договору пополам делим. Ваша доля двадцать два рубля. Все верно?

Я кивнул:

— Верно.

Терентий Савельевич полез в ящик, достал жестяную шкатулку, открыл. Отсчитал два десятирублевых кредитных билета и две рублевых монеты. Положил на конторку.

— Прошу. Двадцать два рубля.

Я взял деньги, пересчитал, убрал в бумажник. Потом проверил журнал. Все в порядке, цифры совпадали.

— Спасибо, Терентий Савельевич. Как коляска? Все в порядке?

Хозяин сиял:

— В полном порядке, Александр Дмитриевич! Просто прелесть! Спрос огромный! Два дня назад купец богатейший в Москву ездил, пятнадцать рублей заплатил! Вчера помещик соседний на свадьбу невесту возил, тоже пятнадцать! Все хвалят, мягко, удобно, как по воздуху летишь! Народ такого не видывал!

Он наклонился ближе, понизил голос:

— Александр Дмитриевич, а вы случайно не хотите еще одну такую же коляску сделать? Я бы купил! За хорошие деньги! Спрос есть, клиенты спрашивают!

Я покачал головой:

— Нет, Терентий Савельевич. Времени нет. Дела другие навалились. Может, потом.

Хозяин вздохнул разочарованно:

— Жаль, жаль. Ну, ничего, может, передумаете.

Я подумал:

— Впрочем, если найму людей да объясню им что делать, можно попробовать. Или вот что. Вы как раз этим займитесь. Отправьте ко мне мастеровых, я им объясню, что делать. Будут работать под моим руководством. Савельев радостно кивал:

— Все сделаю ваше благородие, как скажете. А сейчас не желаете ли карету свою посмотреть?

Я повернулся к Семену:

— Семен Михайлович, подожди здесь. Схожу проверю, все ли с коляской в порядке.

— Хорошо, Александр Дмитриевич.

Терентий Савельевич повел меня через коридор в заднюю часть здания. Дверь вела во двор, широкий, мощеный булыжником. Справа конюшня, слева амбар. Пахло навозом, сеном, лошадьми.

У конюшни, под навесом, стояла моя коляска. Чистая, блестящая, колеса черные лакированные. Кузов протертый, без пыли. Рессоры смазанные, блестят. Вокруг стояли двое человек, постояльцы, разглядывали, переговаривались.

Я подошел ближе. Обошел коляску кругом. Проверил колеса, целые, спицы крепкие. Кузов без царапин и вмятин. Рессоры не прогнуты, смазаны свежим дегтем. Оглобли прочные, без трещин.

Заглянул внутрь. Обивка чистая, столик складной на месте, фонарь висит под потолком. Занавески на окнах свежие.

— Все хорошо, Терентий Савельевич. Вижу, вы за ней следите.

Хозяин расцвел:

— Еще бы! Как за родной! Никита ямщик каждый день протирает, смазывает, проверяет. Я сам слежу. Это же наша золотая жила!

Один из постояльцев, господин в дорожном сюртуке, обернулся к нам:

— Хозяин, это правда, что вы в найм сдаете?

— Правда, правда, — закивал Терентий Савельевич. — Для приличных господ. По городу десять рублей в сутки, в дальнюю дорогу пятнадцать.

— А куда можно?

— Хоть в Москву, хоть в Калугу! Лошадей хороших дам, ямщика проверенного!

Господин задумался, переглянулся с товарищем:

— Может, и возьмем. Нам как раз в Орел ехать надо. На обычной коляске трястись не хочется.

Я оставил их договариваться, вернулся в здание. Семен ждал в прихожей, присев на лавку.

— Пойдем, Семен Михайлович. Коляска в порядке, деньги получены. Теперь в путь.

— Куда едем, Александр Дмитриевич?

— В имение Баранова. Верст двадцать на юго-запад. Там будем мельницу строить.

Мы вышли на улицу. У крыльца стояла обычная дорожная бричка, легкая повозка на высоких колесах. Лошадь гнедая, запряженная, спокойно стоит. На козлах сидел возница, мужик средних лет, в засаленном армяке и старом картузе.

— Это вы нанял? — спросил я Семена.

— Да. Два рубля до имения просит. Торговался, не сбросил. Говорит, дорога плохая, далеко ехать.

— Ладно. Садись.

Семен забрался в бричку, сел на заднее сиденье. Я сел рядом с ним. Возница тронул вожжами, лошадь двинулась.

Бричка покатила по Киевской улице. Мощеная дорога, по сторонам лавки, трактиры, жилые дома. Народу много, купцы, мещане, крестьяне с возами. Пыль стоит столбом от жары.

Я откинулся на спинку сиденья, посмотрел на Семена:

— Инструменты взял?

— Взял, Александр Дмитриевич. Пилы, топоры, рубанки, молотки. Рулетку, угольники. Гвозди, веревки. Все, что нужно для плотницкой работы.

— Хорошо. Работы будет много.

Семен ухмыльнулся:

— А с вами по-другому и не бывает. Но так даже и лучше.

Бричка свернула на Московскую улицу, поехала в сторону заставы. Город редел, дома становились ниже, беднее. Показались огороды, выгоны с коровами.

Проехали заставу. Город кончился, началось поле. Дорога узкая, пыльная, изъезженная колеями. По сторонам пшеница колосится, желтая, спелая. Вдали виднелись деревни, перелески.

Жара стояла нещадная. Солнце палило в спину. Семен снял картуз, вытер лоб рукавом. Я расстегнул воротник сюртука.

Бричка тряслась на ухабах. Колеса грохотали по камням. Возница погонял лошадь, та шла ровной рысью.

Я смотрел на поля, на дорогу, думал о предстоящей работе. Семен рядом молчал, смотрел по сторонам. Видно, думал о том же.

Выехали за пригорок. Впереди показалась река Упа, блестящая лента меж зеленых берегов. На левом берегу виднелись строения.

— Вон, видишь? — я показал Семену на реку. — Там и будем работать.

Семен прищурился, всматриваясь:

— Вижу. Далеко еще?

— Верст пять. Скоро доедем.

Бричка покатила к мосту через реку.

Мост деревянный, старый, доски скрипят под колесами. Перебрались на другой берег, поехали вдоль реки по проселочной дороге.

Имение Баранова показалось через полверсты. Белый барский дом в два этажа, с колоннами у входа. Крыша зеленая, окна высокие. Вокруг парк старый, липы и дубы раскидистые. Справа флигель, конюшня, амбары. Слева огороды, за ними видны крестьянские избы, деревня при имении.

Возница направил бричку к барскому дому, остановил у крыльца. Лошадь фыркнула, затрясла головой, отгоняя мух.

Мы с Семеном слезли. Я поправил сюртук, вытер пыль с лица платком. Жара невыносимая, рубашка взмокла насквозь.

Из дома вышел управляющий Ноздрев. Тот самый, что встречал, когда я приезжал осматривать мельницу. Одет просто, холщовая рубаха, жилет темный, сапоги кожаные.

— Александр Дмитриевич! — окликнул он, спускаясь по ступеням. — Здравствуйте! Дождались наконец!

Я протянул руку:

— Здравствуйте, Егор Матвеевич. Вот, приехали. Будем начинать.

Управляющий крепко пожал мою руку:

— Слава Богу! Иван Петрович велел все приготовить, как вы просили. Рабочих нанял, жилье для них выделил, инструменты закупил. Все готово.

— Где они?

— У мельницы. Уже разбирают. Бревна складывают, мусор убирают. Пойдемте, покажу.

Я кивнул, повернулся к вознице:

— Подожди здесь. Вернемся, отвезешь обратно в город.

Возница кивнул молча, слез с козел, привязал лошадь к столбу у крыльца.

Мы с Семеном и Ноздревым пошли вдоль реки. Дорога узкая, протоптанная в траве. Солнце палило нещадно. Справа течет Упа, вода темная, медленная. Слева кусты ивняка, за ними луг.

Вскоре впереди показалась старая мельница. Почерневшие бревна, провалившаяся крыша, сгнившее водяное колесо. Рядом копошились люди. Человек десять, не меньше. Разбирали мельницу, складывали бревна в сторону, мусор сваливали в кучу.

Мы подошли ближе. Рабочие увидели нас, остановились, отложили топоры и ломы. Вытерли пот, повернулись навстречу.

Ноздрев окликнул:

— Эй, братцы! Подходите! Хозяин приехал!

Рабочие подошли, выстроились полукругом. Я внимательно их оглядел.

Мужики разные. Молодые и постарше. Одеты просто, по-крестьянски: холщовые рубахи, порты, лапти или сапоги стоптанные. Лица загорелые, обветренные. Руки мозолистые, привычные к работе. Смотрят настороженно, выжидающе.

Ноздрев обвел рукой:

— Вот они, работники. Двенадцать человек, как вы просили. Плотников набрал местных, из деревни Большие Поляны. Толковые мужики, работящие.

Он указал на одного из рабочих, высокого, широкоплечего, с темной бородой:

— Это Степан Кузьмич Дроздов. Старший плотник, артельный староста. Тридцать лет работает, дома строит, амбары, мосты чинит.

Степан шагнул вперед, поклонился:

— Здравствуйте, барин. Степан Дроздов. Рад стараться.

Голос низкий, хриплый. Лицо серьезное, без улыбки. Глаза умные, опытные.

Я кивнул:

— Здравствуй, Степан Кузьмич. Я Воронцов, инженер. Буду строить мельницу. Ты старшим будешь над рабочими?

— Коли велите, буду.

— Велю. Будешь следить, чтобы работали правильно, не ленились. Жалованье получишь больше остальных.

Степан кивнул:

— Понял, барин.

Ноздрев указал на других:

— Это Петр и Иван Медведевы, братья. Тоже плотники хорошие. Это Тимофей Сорокин, Василий Короткий, Андрей Жуков. Все местные, проверенные.

Я оглядел остальных. Лица похожие, крестьянские, простые, усталые от работы. Кто-то смотрел прямо, кто-то опускал глаза.

— Слушайте все, — сказал я громко, чтобы слышали. — Я инженер-капитан Воронцов. Буду строить здесь мельницу новую, паровую. Работа большая, трудная. Продлится полгода. Кто хорошо работает, получит справедливое жалованье, вовремя. Кто ленится, обманывает, выгоню без денег. Понятно?

Рабочие молча закивали.

— Жалованье платить буду раз в неделю, по субботам. Старшему плотнику Степану тридцать рублей в месяц. Остальным двадцать пять. Кормить вас будет имение, три раза в день. Жить будете в бараке, который выделил Иван Петрович. Вопросы есть?

Один из рабочих, помоложе, с рыжими волосами, поднял руку:

— Барин, а когда начинать будем?

— Сегодня. Сейчас осмотрим, что уже сделали. Потом я объясню, что делать дальше.

Рыжий кивнул, опустил руку.

Дроздов спросил:

— Барин, а инструмент свой или ваш?

— Свой приносите, какой есть. Чего не хватает, докуплю. Пилы, топоры, рубанки нужны. Веревки, гвозди. Если у кого нет, скажите, дам.

Степан кивнул:

— Понял. У нас есть все. Мы плотники, инструментом обзаведенные.

Я повернулся к Ноздреву:

— Егор Матвеевич, покажите, что уже сделано.

Управляющий провел нас к мельнице. Подошли ближе. Половина здания уже разобрана. Стены обвалились, бревна лежат в стороне грудой.

— Вот, — показал Ноздрев. — Разбираем старое, складываем бревна. Что годное, откладываем отдельно, на дрова или на что другое. Что гнилое, в костер.

Я обошел вокруг. Работа спорая, видно. Груда бревен справа, аккуратно сложенных. Груда досок слева. Мусор, обломки, щепки, куски гнилого дерева, свален в кучу в стороне.

— Хорошо, — сказал я. — Быстро работаете.

Подошел Дроздов:

— Мужики умелые, барин. Привычные. Еще дня два, совсем разберем. Место расчистим.

Я кивнул, достал из портфеля чертежи. Развернул первый лист, там план местности. Показал Степану:

— Смотри. Вот здесь стояла старая мельница. А новую ставить будем вот здесь, чуть выше по течению. Видишь?

Степан наклонился, прищурился:

— Вижу. Зачем выше?

— Грунт там прочнее. Меньше подтапливает весной. И место ровнее.

Степан покивал:

— Дельно. А фундамент какой?

— Свайный. Сваи деревянные, длиной в три сажени. Забьем по периметру здания, густо, через аршин. Сверху обвяжем брусом, зальем известковым раствором. Получится платформа прочная.

Степан задумался, потер бороду:

— Свайный, говорите… Это правильно. У реки земля влажная, простой фундамент просядет. А сваи держать будут. Отец мой так мост строил, до сих пор стоит.

Я показал следующий чертеж, схему свайного фундамента:

— Вот разметка. Сваи в два ряда, по длинным сторонам здания. По коротким в один ряд. Всего сто штук. Забивать будем бабкой, деревянной колодой на веревках.

Степан изучал чертеж внимательно. Водил пальцем по линиям, считал сваи, прикидывал в уме.

— Сто штук… Это работы много. Дней десять, не меньше. А сваи где брать?

— Заказал у Ивана Петровича. Лес привезут через три дня. Бревна по три сажени, заостренные, пропитанные смолой.

— Хорошо. Значит, пока старое разбираем, место расчищаем. Потом сваи забивать начнем.

Я свернул чертежи, убрал в портфель:

— Точно. Еще надо разметку сделать. Где сваи забивать, где углы здания. Сейчас покажу.

Мы пошли к тому месту, где планировалось новое здание. Чуть выше по течению, сажен на двадцать от старой мельницы. Место ровное, берег тут повыше, меньше заливает весной.

Я достал из портфеля рулетку, деревянные колышки, моток веревки. Семен помог разложить инструменты.

— Степан, зови рабочих. Будем размечать.

Степан кивнул, окликнул мужиков:

— Эй, братцы! Подходите! Размечать будем!

Рабочие подошли, столпились вокруг.

Я начал объяснять:

— Здание будет прямоугольное. Длина двенадцать саженей, ширина восемь. Два этажа. Первый этаж котельная и машинное отделение. Второй мельничный зал с жерновами.

Я отмерил рулеткой двенадцать саженей вдоль берега, воткнул колышек в землю. Потом отмерил восемь саженей перпендикулярно, воткнул второй колышек. Так разметил все четыре угла.

Семен натянул веревку между колышками, обозначив периметр здания.

— Вот, — сказал я, показывая на веревку. — Здесь будет стоять мельница. По этому периметру забьем сваи. Понятно?

Рабочие молча разглядывали разметку. Степан обошел вокруг, проверил углы, потянул веревку, крепко ли натянута.

— Понятно, барин. Место хорошее выбрали. Ровное, высокое.

Один из рабочих, тот самый рыжий, спросил:

— А мы что делать будем? Сваи забивать?

— Сначала доразберете старую мельницу. Уберете весь мусор. Место расчистите полностью. Потом привезут лес. Тогда и начнете забивать. Я покажу, как правильно.

Рыжий кивнул.

Я повернулся к Степану:

— Степан Кузьмич, берешь мужиков, идете к старой мельнице. Продолжаете разбирать. Работаете до вечера, до захода солнца. Завтра то же самое. Послезавтра лес привезут, начнете сваи готовить, заострять, смолой пропитывать.

Степан кивнул:

— Слушаемся, барин.

Я посмотрел на солнце. Стоит высоко, близится к полудню. Жара не спадает.

— Только я не барин, — поправил я. — Инженер. Александр Дмитриевич можете звать. Или капитан, кому как удобнее.

Степан удивленно поднял брови, но промолчал.

— И еще, — продолжил я. — Сегодня я сам тоже работать буду. Вместе с вами.

Теперь удивились все. Рабочие переглянулись, зашептались. Степан нахмурился:

— Это как же, Александр Дмитриевич? Вы… сами? Руками?

— Руками. А как иначе? Я инженер, но плотницкому делу обучен. В Севастополе в госпитале вентиляцию строил, сам воздуховоды собирал, сам гвозди колотил.

Степан покачал головой недоуменно:

— Первый раз вижу, чтобы барин… то есть, господин офицер, сам работал.

— Увидишь еще не раз. Семен Михайлович тоже работать будет. Он столяр опытный, мастер хороший. Вдвоем с вами управимся быстрее.

Семен кивнул, снял жилетку, закатал рукава рубахи:

— Готов, Александр Дмитриевич.

Рабочие стояли, не зная, что сказать. Видно, смущены. Не привыкли, чтобы господа рядом с ними трудились.

Я снял сюртук, повесил на ветку ближайшего куста. Расстегнул воротник рубахи, закатал рукава.

— Ну что, братцы? За работу! Степан, давай топор.

Степан молча протянул мне топор. Тяжелый, широкое лезвие, отточенное до блеска. Топорище дубовое, гладкое от долгой работы.

Глава 6. Материалы

Я взял топор, взвесил в руке. Хороший инструмент.

Мы пошли к старой мельнице. Рабочие последовали за нами, все еще переглядываясь.

— Степан, — сказал я. — Распредели работу. Кто стены ломает, кто бревна относит, кто мусор убирает.

Степан кивнул, повернулся к мужикам:

— Петр, Иван, Тимофей, берите ломы, валите стены дальше. Василий, Андрей, таскайте бревна, складывайте в груду! Остальные убирайте мусор, щепки, обломки!

Рабочие разошлись по местам. Петр с Иваном, братья Медведевы, взяли ломы, подошли к стене. Начали подковыривать бревна снизу, раскачивать.

Я подошел к куче обломков: сгнившие доски, куски крыши, щепки. Начал рубить длинные доски на короткие части, чтобы удобнее в костер складывать.

Топор врезался в древесину с глухим стуком. Гнилое дерево крошилось, щепки летели в стороны. Удар, еще удар. Доска раскололась пополам.

Семен работал рядом. Он взял двуручную пилу, вместе с одним из рабочих, рыжим, которого звали Федор, пилили толстое бревно, слишком длинное для перетаскивания.

Пила визжала, зубья скрежетали по дереву. Опилки сыпались мелкой струей. Семен работал споро, привычно, держал ровный темп. Федор старался не отставать, тянул пилу в такт.

Я рубил доски, складывал обломки. Работа простая, но тяжелая. Жара невыносимая, пот тек ручьями. Рубашка промокла насквозь за десять минут.

Рабочие сначала косились на меня, удивлялись. Потом привыкли, работали рядом. Степан командовал, показывал, куда что складывать.

Братья Медведевы раскачивали стену ломами. Бревна скрипели, качались. Наконец один конец стены рухнул с грохотом. Поднялось облако пыли.

— Убирайте! — крикнул Степан. — Растаскивайте бревна!

Мужики набросились на обломки. Таскали бревна, складывали в груду. Работа кипела.

Я отложил топор, подошел к упавшей стене. Взялся за бревно вместе с Василием Коротким, невысоким крепким мужиком. Бревно тяжелое, сажени три длиной, почерневшее от времени.

— Давай, поднимай! — сказал Василий.

Мы подняли бревно, понесли к груде. Шагов двадцать. Бревно врезалось в плечо, давило. Донесли, бросили на кучу.

Василий вытер пот, посмотрел на меня с уважением:

— Сильный вы, Александр Дмитриевич. Не каждый господин такое потянет.

— Привык. В армии служил, на войне. Там не до барства.

Мы вернулись за следующим бревном.

Работали до полудня без остановки. Жара усиливалась. Пот лился ручьями, одежда вся промокла. Но работа спорилась. Вторая стена тоже рухнула. Бревна растащили. Мусор собрали в кучу, подожгли. Костер запылал, дым поднялся столбом.

Ноздрев принес воду в деревянной бадье, ковш жестяной. Рабочие столпились, пили жадно. Я тоже зачерпнул ковш, выпил залпом. Вода ледяная, вкусная, из колодца.

— Отдохните, — сказал я. — Полчаса. Потом продолжим.

Рабочие расселись в тени у кустов. Кто-то лег на траву, закрыл лицо картузом. Кто-то курил трубку.

Я сел рядом с Семеном. Тот вытирал пот рукавом, дышал тяжело.

— Устал? — спросил я.

— Немного. Жара проклятая. Но ничего, справляемся.

Подошел Степан, присел на корточки рядом:

— Александр Дмитриевич, вы хорошо работаете. Не ожидал от барина, не обессудьте за прямоту.

— Говорил же, я инженер. Привык руками работать.

— Вижу. — Степан помолчал, потом спросил: — А мужики как вам? Работают как надо?

— Хорошие. Споро работают, не ленятся. Ты их правильно гонишь.

Степан довольно кивнул.

Отдохнули полчаса. Потом снова принялись за работу. Разбирали остатки крыши, стропила, обломки жерновов внутри мельницы.

К вечеру старая мельница полностью исчезла. Остался только фундамент каменный, почерневший, поросший мхом. Место расчищено. Груды бревен, досок аккуратно сложены. Мусор сожжен.

Солнце клонилось к закату. Жара спала, подул легкий ветерок с реки.

Я вытер пот, оглядел работу. Хорошо. За день управились. Завтра можно начинать заниматься новой мельницей. Можно было бы оставить старую, но я хотел порядка. Старая мельница как бельмо на глазу, мешала, сбивала с рабочего ритма. Посмотришь на такую и делать ничего не хочется.

Степан спросил:

— Александр Дмитриевич, закончили. Что дальше будем делать?

Я достал из портфеля чертежи, показал ему план:

— Я поеду в город, материалы заказывать. Кирпич, известь, железо. Вернусь через день. Если привезут лес, начинайте делать сваи. До того ждите.

Степан кивнул:

— Хорошо, Александр Дмитриевич. Все сделаем.

Я повернулся к остальным рабочим, собравшимся вокруг:

— Слушайте, братцы! Вы сегодня хорошо поработали. Молодцы. Надеюсь так и продолжите впредь.

Рабочие закивали хором:

— Так и будем, Александр Дмитриевич!

— Тогда свободны. Идите ужинать, отдыхайте.

Рабочие пошли в сторону барака, где им выделили жилье. Шли усталые, но довольные. Переговаривались, смеялись.

Я надел сюртук, взял портфель. Семен тоже оделся, поправил жилетку. Пошли к барскому дому. Возница дремал в тени, лошадь щипала траву.

Я окликнул:

— Эй, любезный! Поехали обратно!

Возница вскочил, протер глаза:

— Сейчас, барин, сейчас!

Отвязал лошадь, забрался на козлы. Мы с Семеном сели в бричку.

Возница тронул вожжами. Бричка покатила от дома, по дороге вдоль реки к мосту.

Я откинулся на спинку, закрыл глаза. Разом навалилась усталость. Спина ныла, руки болели, на ладонях мозоли.

Но сейчас мной овладело приятное чувство. Мы стартовали. Старая мельница разобрана, место расчищено.

Все идет по плану.

Семен сидел рядом, молчал. Тоже устал, видно.

Бричка переехала мост, покатила по дороге обратно в город. Солнце садилось за горизонт, небо краснело. Вечерело.

Я открыл глаза, посмотрел на закат. Красивый вечер. Теплый, тихий.

— Семен, — сказал я. — Завтра начнем с материалов. Надо заказывать кирпич, известь, железо. Подрядчиков нанимать, каменщиков, плотников. Дел много.

Семен кивнул.

Бричка катилась по дороге. Впереди показались крыши Тулы, колокольни церквей. Город встречал огнями в окнах.

Въехали в город, покатили по улицам. Людей мало, вечереет, лавки закрылись. Где-то звонили к вечерне.

Довезли до мастерской на Заречной. Возница остановил лошадь у ворот.

Я слез, достал из кармана два рубля, отдал вознице:

— Держи. Спасибо.

Возница взял деньги, поклонился:

— Благодарствую, барин! Коли еще понадоблюсь, обращайтесь!

Он развернул бричку, уехал. Я попрощался с Семеном, отправил его домой. Сам отправился проведать мастерскую. Гришка убрался там, когда я пришел, он как раз ужинал. Хлебал щи. Увидел меня, вскочил.

— Все в порядке, Александр Дмитриевич, все ушли я тут это… трапезничаю.

Я пожелал ему приятного аппетита, убедился, что все хорошо и отправился домой.

Утром проснулся рано, с рассветом. Оделся быстро, вышел из комнаты, не разбудив Матрену Ивановну.

На улице свежо, прохладно. Солнце только поднималось над крышами. Воздух чистый, без дневной пыли.

Дошел до мастерской. Семен уже ждал у ворот, в чистой рубахе и жилетке, картуз в руках.

— Доброе утро, Александр Дмитриевич.

— Доброе утро, Семен. Вовремя. Пойдем, дел много.

Мы зашли в мастерскую. Гришка спал за стеной как мышь. Я достал из стола записную книжку. Семен наморщил лоб:

— Много всего надо купить, Александр Дмитриевич. За день успеем?

— Успеем, если не мешкать. Сначала на кирпичный завод. Потом на склад стройматериалов. Железо и медь закажем на оружейном заводе. Пойдем.

Мы вышли из мастерской, зашагали по Заречной улице. Город просыпался. Мастеровые шли на заводы, лавочники открывали ставни. Где-то звонили к заутрене.

Кирпичный завод стоял на окраине города, за рекой Упой. Шли минут сорок. Дорога пыльная, вдоль заборов и огородов.

Завод большой: несколько сараев, печи для обжига, штабеля кирпича под навесами. Пахло глиной, дымом. Работники копошились, грузили кирпич на телеги.

Контора в небольшом домике у ворот. Я постучал, вошел. Внутри душно, накурено. За столом сидел хозяин, Кузьма Петрович Глинов, толстый мужик лет пятидесяти, в грязной рубахе и жилете. Борода рыжая, лицо красное, в испарине.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я Воронцов, инженер. Хочу кирпич заказать.

Глинов поднял голову, оглядел меня, привстал с легким поклоном:

— И вам не тужить, ваше благородие. Сколько надо?

— Десять тысяч штук. Красный, обожженный, без трещин.

Глинов присвистнул:

— Десять тысяч! Это много. Что строить будете?

— Мельницу. В имении Баранова.

— А-а-а, Баранов. Знаю. Богатый помещик. — Глинов почесал бороду. — Десять тысяч… Могу дать. Только не сразу. По тысяче в неделю. За десять недель весь заказ выполню.

Я нахмурился:

— Десять недель? Это долго. Мне быстрее надо.

— Быстрее не могу. Рабочих мало, печи не справляются. По тысяче в неделю это максимум.

Я задумался. Десять недель это два с половиной месяца. Можно уложиться, если правильно организовать стройку. Сначала заложим фундамент, пока подвозят кирпич. Потом начнем класть стены.

— Ладно, — согласился я. — По тысяче в неделю. Когда дадите первую партию?

— Через три дня. Сейчас обжигаю, через три дня будет готово.

— Хорошо. Сколько стоит?

Глинов достал счеты, защелкал костяшками:

— Кирпич по два рубля за сотню. Десять тысяч будет двести рублей. Доставка до имения Баранова еще тридцать рублей. Итого двести тридцать.

— Дорого.

Глинов пожал плечами:

— Везде так. Кирпич хороший, обожженный, крепкий. Доставка дальняя, верст двадцать. Лошадей нанимать надо, телеги.

Я поторговался еще, сбил до ста семидесяти рублей. Глинов нехотя согласился.

— Аванс давать будете?

— Дам. Сто рублей сейчас, остальные после поставки.

Я достал бумажник, отсчитал сто рублей кредитными билетами, положил на стол. Глинов пересчитал, спрятал в ящик стола.

— Договорились. Через три дня первая тысяча будет готова. Куда везти, к дому Баранова?

— Да, в его имение, к старой мельнице. Управляющий встретит, покажет, куда складывать.

— Хорошо. — Глинов достал грязную тетрадь, записал: «Воронцов. Десять тысяч кирпича. Аванс сто рублей».

Мы попрощались, вышли.

Семен шел рядом молча. Потом сказал:

— Ловко вы его, Александр Дмитриевич. Сто семьдесят рублей.

— А как иначе. Кирпич нужен, без него мельницу не построишь.

Мы пошли обратно в город. Следующая остановка это склад стройматериалов на Московской улице.

Дошли через полчаса. Склад большой, огороженный забором. Ворота распахнуты. Внутри штабеля досок, бревна, бочки с известью, ящики с гвоздями.

Конторка у входа. За ней сидел приказчик, молодой парень в очках, с тонкой бородкой. Записывал что-то в гроссбух.

— Здравствуйте, — сказал я. — Мне нужны доски, известь, гвозди.

Приказчик поднял голову, увидел меня, вскочил, поклонился:

— Чего угодно ваше благородие.

— Доски пятьсот штук, толщина вершок, длина три аршина. Известь гашеная пятьдесят пудов. Гвозди пятьдесят фунтов, разные: большие для стропил, средние для обшивки, мелкие для деталей.

Приказчик записывал, кивая:

— Доски есть. Известь есть. Гвозди тоже. Когда нужно?

— Как можно скорее. Завтра или послезавтра.

— Можем послезавтра отгрузить. Куда везти?

— В имение Баранова, верст двадцать от города. К старой мельнице.

Приказчик кивнул, записал. Потом посчитал на счетах:

— Доски рубль за десяток. Пятьсот штук пятьдесят рублей. Известь сорок копеек за пуд. Пятьдесят пудов двадцать рублей. Теперь гвозди тридцать копеек за фунт. Пятьдесят фунтов пятнадцать рублей. Итого восемьдесят пять рублей. Доставка десять рублей. Всего девяносто пять.

Я покачал головой:

— Не пойдет. Что так дорого? Давай скидывай. И доставку и цену.

Тоже долго торговался. Приказчик даже вызвал хозяина. Когда тот узнал, что заказ для Баранова, согласился на скидку. Сошлись на пятидесяти рублях с доставкой.

— Вот теперь устраивает, — кивнул я. — Когда привезете?

— Послезавтра утром. Часам к десяти.

— Хорошо. Аванс нужен?

— Половину сейчас, половину при доставке.

Я отсчитал двадцать пять рублей с полтиной, отдал приказчику. Тот выписал расписку, подписал, поставил печать.

Мы вышли со склада.

Семен посчитал на пальцах:

— Уже двести с лишним рублей потратили. Много.

— Это еще не все. Железо и медь будем заказывать. Там еще дороже будет.

Мы пошли на оружейный завод. Огромное предприятие в центре города, за высоким каменным забором. Ворота с караулом, часовой в мундире.

Я подошел:

— Капитан-инженер Воронцов. Мне нужно на склад металлов.

Часовой козырнул, пропустил.

Прошли через двор, мимо цехов, кузниц. Грохот стоит невероятный: повсюду бьют молотами, скрежещут станки, гудят печи. Сотни работников сновали туда-сюда.

Склад металлов в дальнем углу завода. Большой сарай, внутри стеллажи с железными полосами, листами, прутьями. Пахнет металлом, маслом.

Кладовщик старый солдат с седыми усами, в выцветшем мундире.

— Здравия желаю, ваше благородие, — козырнул он. — Чем могу служить?

— Мне нужно полосовое железо, двести пудов. Листовая медь, двадцать пудов.

Кладовщик записал в журнал:

— Можем дать. Только не со склада. Со склада только по нарядам от начальства. А вам придется заказывать в кузнечном цехе. Они выкуют, продадут.

— Куда обращаться?

— К мастеру Тарасову. Цех номер три, вон там. — Он показал в окно на длинное здание с трубами.

Мы пошли к цеху. Зашли. Внутри адская жара, дым, грохот. Пылали горны, молотобойцы колотили железо. Кузнецы работали, обливаясь потом.

Нашли мастера Тарасова, огромного мужика, с руками как кувалды, в кожаном фартуке. Лицо закопченное, борода черная.

— Здравствуйте, — сказал я, перекрикивая грохот. — Мне нужно заказать железо и медь!

Тарасов подошел, вытер руки тряпкой:

— Сколько?

Я назвал наши запросы.

Тарасов задумался:

— Железо могу дать. Медь сложнее, ее мало. Но постараюсь найти. Когда нужно?

— Через неделю!

— Успею! Какая цена?

Я знал примерные цены. Железо на заводе всегда дешевле, чем на рынке.

— Сколько просите?

— Железо рубль за пуд. Двести пудов двести рублей. Медь десять рублей за пуд. Двадцать пудов двести рублей. Итого четыреста.

Дорого, но справедливо. Медь действительно дорогая, редкая.

— Не пойдет, — сказал я. — Кто у вас тут решает по цене? Мне нужна скидка.

Тоже пришлось поторговаться. Тарасов никого не звал, решал сам. Мы стояли и спорили минут сорок, перекрикивая грохот кузниц. Наконец мне удалось скосить цену до трехсот восьмидесяти рублей.

— Половину сейчас, — сказал кузнец и вытер лоб. — Горазды вы торговаться, однако, ваше благородие.

Я отсчитал деньги, отдал. Тарасов спрятал в карман фартука, протянул огромную руку:

— По рукам, ваше благородие?

— По рукам.

Мы пожали друг другу руки. Рукопожатие крепкое, аж кости хрустнули.

— Через неделю приходите, — сказал Тарасов. — Все будет готово. Куда везти?

— Можете доставить в имение Баранова? Верст двадцать от города.

Тарасов покачал головой:

— Не можем, ваше благородие. Мы не возчики. Сами организуйте доставку. Заводскую телегу дам до городских ворот, дальше сами везите.

— Хорошо. До ворот привезете, там заберу.

Мы попрощались, вышли из цеха.

На улице показалось прохладно после кузнечной жары. Я вытер пот платком.

Семен посчитал:

— Потратили уже столько, ваше благородие. Что там осталось от нашего аванса.

— Хватит не переживай . Теперь надо нанять возчиков, чтобы отвезли железо и медь в имение.

— Где искать?

— На базарной площади. Там всегда возчики стоят, работу ищут.

Мы пошли на базар. Площадь большая, шумная. Лавки, телеги, народу толпы. Торговцы кричат, покупатели торгуются.

У края площади стояли возчики с телегами. Человек двадцать, не меньше. Ждали заказчиков.

Я подошел к одному, мужику средних лет, в рваном армяке, с бородой клочками.

— Здравствуй. Работа есть. Надо груз везти из города в имение Баранова. Верст двадцать. Груз тяжелый, железо и медь, двести двадцать пудов.

Возчик почесал бороду:

— Двести двадцать пудов? Это много. Одной телегой не увезти. Две нужны, а то и три.

— Сколько возьмешь?

— За одну телегу пятнадцать рублей. За две тридцать.

Я поторговался, сбил до двадцати пяти за две телеги.

— Когда нужно везти? — спросил возчик.

— Через неделю. В понедельник. С утра. Подъедете к оружейному заводу, там заберете груз, повезете в имение Баранова. Управляющий встретит.

— Ясно. Деньги когда?

— По рублику за телегу сейчас, остальное после доставки.

Я отдал ему деньги. Возчик пересчитал, кивнул:

— Договорились. Как вас звать?

— Воронцов.

— Я Егор Сидоров, ваше благородие. В понедельник с утра буду у завода.

Мы попрощались.

Семен спросил:

— Все, Александр Дмитриевич? Больше ничего не надо?

Я достал записную книжку, проверил список:

— Кирпич заказан. Доски, известь, гвозди заказаны. Железо и медь заказаны. Доставка организована. Вроде все.

— А лес? Сваи?

— Сваи Баранов заказал, сегодня привезут в имение. Сто бревен по три сажени.

Семен кивнул.

Я посмотрел на солнце. Стоит высоко, близится к полудню.

— Пойдем обедать, — сказал я. — Потом в мастерскую вернемся, дела доделаем.

Мы зашли в трактир на Московской улице. Небольшое заведение, столы деревянные, лавки. Народу мало, обеденное время еще не началось.

Заказали щи, кашу, пироги с мясом. Поели с аппетитом. Запили квасом.

Я расплатился, мы вышли на улицу.

— Семен, — сказал я. — Теперь пошли в мастерскую. Там хватает работы. Насосы доделывать надо.

— Хорошо, Александр Дмитриевич.

Мы пошли обратно на Заречную. Дел много, времени мало. Но главное сделано, материалы заказаны, доставка организована. Скоро все начнет прибывать в имение. Можно строить фундамент, класть стены.

Когда я вошел в мастерскую, первым делом увидел недавнего знакомого.

Глава 7. Встречи

Мы вернулись в мастерскую часа через два после обеда. Солнце стояло высоко, жара не спадала. По улице шел редкий народ, все попрятались от зноя.

Я отпер дверь, вошел. Внутри душно, пахнет маслом, металлом. Семен прошел следом, снял картуз, повесил на гвоздь.

Работников не было, отпустил их до вечера. Только Трофим стоял у горна, что-то ковал. Увидел нас, кивнул молча, продолжил работу.

Но помимо него в мастерской находился еще один человек. Приказчик. Я узнал его сразу, Степан Кузьмич Шорохов, приказчик купца Баташева. Мы встречались недавно, когда делали насосы для фабрики Баташева.

Мужик лет сорока, среднего роста, плотный. Лицо круглое, бритое, глаза умные, хитроватые. Одет все также богато: темный сюртук, жилет с золотой цепочкой, сапоги начищенные. В руках шляпа, трость с серебряным набалдашником.

— Здравствуйте, Александр Дмитриевич, — сказал он, вставая со стула. — Не помешал?

Я подошел и протянул руку:

— Здравствуйте, Степан Кузьмич. Нет, не помешали. Какими судьбами?

Шорохов пожал мою руку, снова сел на стул. Положил шляпу и трость на стол.

— Жарко сегодня, — сказал он, вытирая лоб платком. — Проклятая жара. Хоть бы дождь пошел.

— Да, жарко.

Шорохов убрал платок, посмотрел на меня внимательно:

— Александр Дмитриевич, я по делу. От хозяина моего, Николая Федоровича Баташева. Он велел вам передать, предложение насчет совместного дела все еще в силе. Помните, мы говорили?

Я кивнул. Конечно, помнил. Вот ведь неугомонный, не хочет бросать это дело. Когда я устанавливал насос для фабрики Баташева, купец предлагал совместное дело. Мастерская по производству насосов, паровых машин, гидравлического оборудования. Баташев вкладывает деньги, я знания и работу. Прибыль делим пополам.

Тогда я не дал окончательного ответа, сказал, что подумаю.

— Помню, — ответил я. — И что хозяин ваш говорит?

— Николай Федорович говорит так: дело выгодное, перспективное. Насосы нужны всем, заводам, фабрикам, помещикам, городу. Спрос большой, предложения мало. Если организовать производство правильно, можно зарабатывать хорошие деньги. Очень хорошие.

Шорохов наклонился ближе, понизил голос:

— Николай Федорович готов вложить пять тысяч рублей на первых порах. На оборудование, материалы, наем рабочих. Вы будете главным инженером, руководить производством. Прибыль делить пополам. Первый год прибыли может не быть, все уйдет на развитие. Но со второго года дело пойдет, деньги потекут рекой.

Я слушал молча. Предложение интересное. Очень интересное. Пять тысяч рублей большие деньги. На них можно организовать настоящую мастерскую, купить станки, нанять рабочих. Делать не только насосы, но и паровые машины, мельничные механизмы.

Но есть опасения. Баташев купец опытный, хитрый. Может обмануть, обвести вокруг пальца. Прибыль делить пополам это на словах. А на деле?

— Степан Кузьмич, — сказал я осторожно. — Предложение интересное. Но есть вопросы. Как именно делить будем? Договор какой? Кто распоряжается деньгами?

Шорохов улыбнулся:

— Все по-честному, Александр Дмитриевич. Договор письменный, у нотариуса заверенный. Николай Федорович вкладывает деньги, получает половину прибыли. Вы вкладываете знания и работу, тоже получаете половину. Мастерская общая, решения принимаете вместе. Деньгами распоряжаетесь тоже вместе, расходы согласовываете, ведете отчеты.

— А если не сойдемся во мнениях? Если возникнет спор?

— Тогда третейский суд. Так в договоре пропишем. Или другой вариант, найдете третьего партнера, он будет судьей в спорах.

Я задумался. Предложение выгодное. Почему бы не устроить производство и не продавать насосы улучшенной конструкции? Такие, которые могу делать и я сам, по технологиям будущего? Это же какие перспективы открываются, аж дух захватывает.

С другой стороны, торопиться не стоит. Надо внимательно прочитать договор, обдумать условия.

— Степан Кузьмич, — сказал я. — В целом я согласен. Но надо обсудить детали. Лично встретиться с Николаем Федоровичем, поговорить.

Шорохов обрадовался:

— Отлично! Николай Федорович как раз просил передать, приглашает вас сегодня вечером к себе. Часам к семи. Поужинаете, обсудите все спокойно, без спешки.

Я покачал головой:

— К нему домой? Нет, Степан Кузьмич. Давайте встретимся на нейтральной территории. В трактире, например. Или в городском собрании.

Шорохов удивился:

— Почему? У Николая Федоровича дом хороший, удобный. Поговорить можно спокойно, никто не будет мешать.

Ага еще чего. Именно поэтому я не хотел встречаться у Баташева. У него дома я гость, он хозяин. Психологическое преимущество на его стороне. А мне нужно равноправие. Встретимся на нейтральной территории, тогда разговор пойдет по-другому.

— Я предлагаю где-нибудь в другом месте. Где меньше посторонних людей, — уклончиво сказал я.

Шорохов посмотрел на меня внимательно, прищурившись. Потом усмехнулся:

— Хитрый вы, Александр Дмитриевич. Ну ничего, Николай Федорович тоже не промах. Хорошо. Где встретимся?

Я подумал:

— В гостинице «Московская». Там есть отдельные комнаты для переговоров. Хозяин Терентий Савельевич меня знает, даст хорошую комнату.

— Ладно. В семь вечера в «Московской». Я передам Николаю Федоровичу.

— Передавайте.

Шорохов встал, взял шляпу и трость:

— Тогда до вечера, Александр Дмитриевич. Не опаздывайте. Николай Федорович ценит пунктуальность.

— Не опоздаю.

Мы пожали друг другу руки. Шорохов вышел, закрыл дверь за собой.

Я остался сидеть за столом в задумчивости. Совместное дело с Баташевым. Пять тысяч рублей. Половина прибыли. Заманчиво. Очень заманчиво.

Но надо быть осторожным. Внимательно прочитать договор. Условия обдумывать. Баташев купец богатый, влиятельный. Может придавить, если что.

Нужен совет. Хороший юрист или человек опытный в торговых делах.

Я встал, посмотрел по сторонам. Семен сидел у верстака, чинил какой-то инструмент.

— Семен, — позвал я.

Он поднял голову:

— Да, Александр Дмитриевич?

— Сегодня вечером уйду пораньше. В семь встреча с купцом Баташевым. Дело обсуждать будем. Мастерскую закроешь?

— Закрою. А встреча по какому делу?

— Да тоже самое, что и раньше. Совместное предприятие предлагает. Мастерскую по производству насосов и машин. Он деньги вкладывает, я работаю.

Семен задумался, покачал головой:

— Смотрите осторожнее, Александр Дмитриевич. Купцы народ хитрый. Обмануть могут. Но дело хорошее.

— Знаю.

— Правильно. Дай Бог вам удачи.

— Спасибо.

Я сел за стол, раскрыл тетрадь с расчетами. Вечер обещает быть интересным.

Мы с Семеном проработали в мастерской до вечера. Разбирали насосы, проверяли детали, чинили инструмент. Работа обычная, повседневная.

Вскоре пришли остальные работники. Трофим продолжал работать у горна, ковал что-то. Филипп принялся точить втулки на станке. Гришка с Иваном убирали стружку, мели пол.

Я работал за верстаком, собирал клапан для насоса. Медные детали, пружины, прокладки. Все подгонял, проверял размеры.

Семен рядом чертил деталь по моим указаниям. Карандаш скрипел по бумаге, линии ложились ровно.

Часы на стене пробили половину седьмого. Я отложил инструменты, вытер руки тряпкой.

— Семен, заканчиваю на сегодня. Надо собираться.

Семен кивнул:

— Хорошо, Александр Дмитриевич. Удачи вам на переговорах.

— Спасибо.

Я умылся из таза холодной водой. Вытерся, переоделся в чистую рубаху. Надел сюртук, поправил галстук. Причесался, посмотрел в зеркало. Вид приличный, деловой.

Взял портфель, положил туда записную книжку, перо, чернильницу. Может, договор сразу подписывать будем, надо быть готовым.

Вышел из кабинета. Семен стоял у верстака, смотрел на меня:

— Как князь нарядились.

Я усмехнулся:

— С купцом встречаться. Надо солидно выглядеть.

— Понятно. Ну, идите. Мы тут закончим, мастерскую закроем.

— Хорошо. Всем спокойной ночи.

Вышел на улицу. Вечерело, солнце клонилось к закату. Жара спала, подул легкий ветерок. По улице шли люди, торопились домой после работы.

Я зашагал по Заречной в сторону центра. До гостиницы идти минут двадцать неспешным шагом.

Шел, обдумывая предстоящий разговор. Что спросить у Баташева? Какие условия выдвинуть? Главное не соглашаться сразу, торговаться, выбить себе лучшие условия.

Пять тысяч рублей большие деньги. Но половина прибыли это справедливо? Может, потребовать больше? Или наоборот, согласиться на меньшее, но получить полный контроль над производством?

Надо послушать внимательно, что предложит Баташев. Потом решать.

Прошел мимо губернского правления, там уже темные окна, чиновники разошлись по домам. Свернул на Киевскую улицу. Впереди показалась гостиница, двухэтажное здание с вывеской.

Окна первого этажа светились, трактир работал в полную силу. Народу внутри много, слышны голоса, смех, звон посуды.

Я поднялся на крыльцо, вошел. В прихожей пахло щами, жареным мясом, табаком. Справа дверь в трактир, оттуда доносился гул разговоров. Слева лестница наверх. Прямо стойка, за ней сидел молодой парень в жилетке, тот самый, что всегда тут дежурит.

Увидел меня, вскочил:

— Добрый вечер, ваше благородие! Александр Дмитриевич!

— Добрый вечер. Хозяин на месте?

— Сейчас позову!

Парень побежал куда-то в глубь здания. Вернулся через минуту, за ним шел Терентий Савельевич Савельев, хозяин.

Увидел меня, расплылся в улыбке:

— Александр Дмитриевич! Вот и вы! Здравствуйте, здравствуйте! Рад видеть!

Он подошел, крепко пожал мне руку.

— Здравствуйте, Терентий Савельевич. Мне нужна отдельная комната. Для переговоров. На час-два.

— Конечно, конечно! Есть хорошая комната на втором этаже. Тихая, удобная. Стол, стулья, лампы. Чай подать?

— Подайте. И что-нибудь перекусить. Закуски легкие.

— Будет, будет! — Терентий Савельевич хлопнул в ладоши. — Пирожки свежие, ветчина, сыр, огурцы соленые. Водочки поставить?

Я задумался. Водка на переговорах может помешать, голова затуманится. Но с другой стороны, может Баташев не откажется выпить.

— Поставьте. Но немного. Графинчик небольой.

— Хорошо! — Терентий Савельевич вдруг осекся, посмотрел на меня внимательно. — Александр Дмитриевич, а вы помните, мы с вами о каретах разговаривали?

Я кивнул:

— Помню. Вы хотели, чтобы я еще одну такую же сделал. Даже не одну, а побольше, если получится.

— Вот-вот! — Хозяин оживился, глаза заблестели. — Только теперь у меня идея получше появилась! Я тут мастера одного нашел, Артемия Скобова. Каретный мастер, опытный, руки золотые! Тридцать лет кареты делает, экипажи всякие. Раньше у помещика работал, теперь на себя трудится, заказы берет. Хотя в последнее время у него трудности, мало кто ему заказывает.

Терентий Савельевич наклонился ближе, понизил голос:

— Так вот, я с ним разговаривал. Показал ему вашу коляску, объяснил, как вы ее переделали. Он посмотрел, все осмотрел внимательно, и знаете что сказал? Говорит: «Это не просто ремонт, это новая конструкция! Рессоры так поставить, ремни так натянуть — я тридцать лет работаю, такого не видел!». Восхищался, одним словом!

Я молча слушал. Куда клонит хозяин?

Терентий Савельевич продолжал:

— И вот я думаю, Александр Дмитриевич: а что, если нам совместное дело организовать? Вы инженер, светлая голова, придумываете конструкции новые. Матвей Ильич опытный мастер, руки умелые, любую карету собрать может. А я деньги вложу, мастерскую дам, заказы найду. Втроем работать будем! Кареты делать, экипажи, коляски диковинные! Спрос огромный будет, народ такого не видывал!

Он выжидающе смотрел на меня, в глазах горел азарт.

Я задумался. Предложение интересное. Кареты действительно нужны, спрос есть. Моя коляска всем нравится, расхваливают. Можно наладить производство, деньги зарабатывать.

Но времени нет. Совсем нет. Разорваться на части не получится. Мельницу надо строить, полгода работы. Насосы для пожарной части делать. Теперь еще с Баташевым дело новое открывать. Когда кареты делать? Если только делегировать полномочия этому мастеру, Скобову.

— Терентий Савельевич, — сказал я осторожно. — Идея хорошая. Но сейчас у меня времени нет. Заказов много, все руки заняты.

Хозяин замахал руками:

— Да не сейчас, Александр Дмитриевич! Не сейчас! Я понимаю, вы человек занятой. Потом, когда сможете. Главное, подумайте, согласны ли в принципе? А Матвей Ильич пока чертежи готовить будет, инструмент подбирать, место искать под мастерскую.

— А мастер этот где сейчас? — спросил я.

— Здесь! Рядом живет! Я его адрес на всякий случай узнал, думал, сначала с вами поговорить, потом позвать. Хотел вас познакомить!

Я посмотрел на часы. Без четверти семь. До встречи с Баташевым пятнадцать минут. Сейчас разговаривать некогда.

— Терентий Савельевич, — сказал я. — Сейчас мне разговаривать некогда. У меня через пятнадцать минут важная встреча. Но вот что: пусть ваш мастер приходит. Часа через два, когда переговоры закончатся, я с ним встречусь. Поговорим, посмотрю, что он за человек.

Терентий Савельевич обрадовался:

— Отлично! Договорились! Я ему скажу, пусть подойдет! А вы проведите переговоры спокойно, без спешки!

— С кем встречаюсь, вы знаете?

— Знаю, знаю! Слышал уже. Купец Баташев, самоварный король! Важная персона! — Хозяин понизил голос. — Слышал, он с вами дело какое-то затевает?

— Возможно. Посмотрим, что предложит.

— Ну, дай Бог, чтобы все удачно вышло! Пойдемте, покажу комнату!

Терентий Савельевич повел меня по лестнице на второй этаж. Коридор длинный, двери в номера по обеим сторонам. В конце коридора отдельная дверь, резная, дубовая.

Хозяин отпер, распахнул дверь:

— Вот, прошу!

Я вошел. Комната просторная, чистая. Большой стол посередине, вокруг шесть стульев с мягкими сиденьями. У стены диван, обитый зеленым бархатом. Окно с тяжелыми шторами выходит на улицу. Лампы на столе и на стене. Пахнет воском, табаком, чистотой.

— Отличная комната, — сказал я. — Подходит.

— Рад стараться! Сейчас чай принесу, закуски. А вы располагайтесь!

Терентий Савельевич вышел, закрыл дверь.

Я снял сюртук, повесил на спинку стула. Прошелся по комнате, подошел к окну. На улице темнело, зажгли фонари. Люди шли мимо, торопились по своим делам.

В дверь постучали.

— Войдите.

Дверь открылась, вошла горничная с подносом. Молодая девушка в белом переднике и чепце. Поставила на стол самовар, чайник, чашки, сахарницу. Потом принесла тарелки с закусками: пирожки с мясом, ветчина тонко нарезанная, сыр, огурцы соленые, хлеб свежий. И графинчик с водкой, рюмки.

— Прошу, — сказала она, расставляя все на столе. — Еще что-нибудь нужно?

— Нет, спасибо.

Девушка присела в реверансе, вышла.

Я сел за стол, налил себе чаю из самовара. Крепкий, горячий, с паром. Отпил, обжег губы. Взял пирожок, откусил. Начинка мясная, сочная, вкусная.

Ел медленно, обдумывая предстоящий разговор. Нервничал немного. Баташев человек опытный, богатый, влиятельный. Может легко обвести вокруг пальца, если не быть осторожным.

Часы на стене пробили семь.

Сейчас придут.

Не прошло и минуты, как снизу послышались голоса. Шаги по лестнице, тяжелые, уверенные. Потом стук в дверь, негромкий, но четкий.

— Войдите.

Дверь распахнулась. Первым вошел Шорохов, приказчик. Следом за ним сам Николай Федорович Баташев.

Купец пожилой, высокий, статный. Лицо широкое, с седыми бакенбардами. Глаза серые, внимательные, умные. Одет богато, но без излишней роскоши: темный сюртук отличного сукна, жилет с золотой цепочкой часов, белоснежная рубашка с крахмальным воротничком. Сапоги начищены до блеска. В руках трость с набалдашником из слоновой кости, дорогая шляпа.

Держится уверенно, спокойно. Видно сразу, что человек привычный к власти, к деньгам, к уважению. Но без высокомерия, без барства. Эдакая купеческая солидность и деловитость.

Я встал, вышел из-за стола.

— Добрый вечер, Николай Федорович. Прошу, располагайтесь.

Баташев кивнул, снял шляпу, передал Шорохову вместе с тростью. Приказчик поставил вещи в угол, сам остался стоять у двери.

Купец прошел к столу, оглядел комнату одобрительно:

— Хорошее место выбрали для разговора. Спокойно, удобно.

Голос низкий, спокойный, приятный. Говорит неспешно, с расстановкой.

Он сел за стол, я сел напротив. Между нами стояли самовар, закуски, графинчик с водкой.

Баташев посмотрел на меня внимательно, изучающе. Я спокойно выдержал взгляд.

Так мы сидели несколько секунд, оценивая друг друга.

Потом купец чуть заметно улыбнулся:

— Ну что ж, капитан Воронцов. Начнем разговор?

Глава 8. Переговоры

Ну что же, давай приступим.

— Начнем, — ответил я пристально глядя на купца.

Баташев откинулся на спинку стула, сложил толстенькие руки на животе:

— Шорохов, полагаю, передал вам суть моего предложения. Да вы и сами знаете, мы с вами уже говорили насчет этого. Совместное дело. Мастерская по производству насосов, паровых машин, гидравлического оборудования. Я вкладываю деньги, вы знания и работу. Прибыль делим пополам, как полагается.

— Да, мы уже говорили и вот теперь можем решить предметно. Но мне не ясны все детали.

— Резонно. — Купец наклонился вперед. — Говорю прямо. Я готов вложить пять тысяч рублей на первом этапе. На оборудование, материалы, наем помещения и рабочих. Вы становитесь главным инженером, руководите производством и разрабатываете конструкции. Полученную прибыль делим пополам.

Я молчал, давая ему продолжить. Пусть выговорится.

— Первый год, — продолжал Баташев, — прибыли может не быть вовсе. Все деньги пойдут на развитие, на закупку инструмента, на обучение мастеров. Со второго года дело должно пойти в гору. Заказы есть уже сейчас. Это другие фабрики, соседские заводы, городская управа, все местные и московские помещики. Через три года мастерская окупится полностью, начнет приносить чистую прибыль. По моим расчетам, тысяч десять-пятнадцать в год самое меньшее. Ваша половина пять-семь тысяч. Неплохо ведь?

Я кивнул:

— Цифры интересные. Но у меня есть кое-какие вопросы.

— Слушаю.

Я открыл записную книжку, посмотрел на свои записи:

— Первое. Пять тысяч рублей вы даете сразу или частями?

— Частями, — ответил Баташев. — Две тысячи сразу, как подпишем договор. Остальные три по мере необходимости. Если нужны станки, я даю деньги. Нужны материалы, я снова выделяю под конкретные нужды. Все по смете, под отчет.

Я нахмурился:

— Под отчет? То есть я должен каждый раз приходить к вам и просить деньги?

— Не ко мне, к Шорохову. Он будет вести все финансы. Собственно, он и сейчас этим у меня занимается. Вы даете смету расходов, он проверяет, утверждает и выдает деньги.

— Так меня не устраивает, — твердо сказал я. — Это значит, что я зависим от приказчика. Он может задержать оплату, не утвердить расходы, потребовать объяснений. Производство из-за этого встанет.

Баташев прищурился:

— А как вы предлагаете.

— А вот так. Пять тысяч даете сразу, целиком. Я распоряжаюсь ими самостоятельно. Веду учет расходов, каждый месяц предоставляю отчет, письменный, с подтверждающими документами. Вы проверяете, но задним числом. Если найдете нарушения или обман, в чем я сильно сомневаюсь, тогда разбираемся. Но текущие решения принимаю я сам, без согласований.

Баташев покачал головой:

— Слишком много свободы. Пять тысяч большие деньги. Растратите или потеряете, и что я получу в таком случае? Шиш с маслом?

— Не растрачу. Я инженер, а не мот. Каждый рубль пойдет в дело. А если не доверяете, зачем предлагаете совместное дело?

Купец усмехнулся:

— Доверяю. Но есть хорошая поговорка, доверяй, да проверяй. Тогда предлагаю компромисс. Три тысячи даю сразу, целиком. Две остальные под отчет, через Шорохова. Первые три тратите как хотите, отчитываетесь раз в месяц, как вы сказали. За остальные две согласовываете крупные покупки, если сумма превышает двухсот рублей разом.

Я задумался. Три тысячи это достаточно на первое время. Можно купить станки, материалы, нанять рабочих. Две тысячи под отчет тоже терпимо, если согласовывать только крупные траты.

— Устраивает, — наконец сказал я. — Но уточню, что согласование крупных трат не должно превратиться в запрет. Я предоставляю смету, вы рассматриваете ее три дня, не больше. Если отказываете, то письменно объясняете причину. Если за три дня ответа нет, то трата считается одобренной. У меня нет времени ждать долго, от этого может пострадать дело.

Баташев кивнул:

— Разумно. Согласен.

Я почесал кончик носа и продолжил:

— Второе. Прибыль делим пополам. Но как считать прибыль? Выручка минус расходы?

— Именно так.

— А жалованье мне? Оно входит в расходы?

Баташев задумался:

— Я не предусматривал жалованья. Ваш доход и так половина прибыли. Туда входит и жалование.

Я покачал головой:

— Так меня не устраивает. Первый год прибыли не будет, вы сами сказали. Значит, я год буду пахать бесплатно? А на что мне жить? Жалование, которое я получаю в мастерской, сущие копейки.

— Справедливое замечание, — согласился купец. — Что предлагаете?

— Фиксированное жалованье. Тысяча двести рублей в год, по сто в месяц. Входит в расходы предприятия. Плюс половина прибыли, когда она появится.

Баташев опять нахмурился:

— Тысяча двести это много. Это же сто рублей каждый месяц из моих вложений. За год тысяча двести, почти четверть всего капитала.

— Не из ваших, а из общих. Это расходы предприятия, как аренда помещения или покупка угля. Я работаю, я должен получать за это деньги. Без жалованья я не соглашусь.

Купец шумно выдохнул, задумчиво барабанил пальцами по столу. Шорохов стоял у двери с непроницаемым лицом, молча слушал нашу беседу.

— Хорошо, — сказал наконец Баташев. — Но не тысяча двести. Шестьсот в год, по пятьдесят в месяц. Первый год. Со второго года, когда прибыль пойдет, жалованье отменяется, остается только доля прибыли.

Я помотал головой:

— Шестьсот мало. Мне нужно снимать жилье, питаться и одеваться. На пятьдесят рублей в месяц не проживешь. Девятьсот в год, по семьдесят пять в месяц. Два года, не один. И только с третьего года, когда пойдет хороший доход, жалованье отменяется.

Баташев поморщился:

— Семьдесят пять многовато. Шестьдесят. И полтора года, не два.

Я подумал. На самом деле шестьдесят рублей в месяц это более чем достаточно. Плюс у меня есть зарплата смотрителя мастерской и доходы от аренды кареты. Жилье у Матрены Ивановны всего десять рублей. Туда входит и пропитание. Одежда и прочие расходы еще двадцать. Остается десять на непредвиденные траты. Можно прожить. Но я торговался из принципа, чтобы выбить лучшие условия во всем.

— Ладно, согласен. Шестьдесят в месяц, полтора года. Потом только доля прибыли. Но только в том случае если доход будет стабильным и превысит мое жалование.

— Договорились.

Я налил себе чаю, отпил. Баташев тоже взял чашку, выпил ее маленькими глоточками.

— Третье, — сказал я. — Управление делами. Кто принимает решения?

— Вы по техническим вопросам. Я по финансовым и коммерческим. Мы вместе по стратегическим направлениям.

— Это слишком размыто. Приведу пример, нам нужно купить новый станок. Это техническое решение или финансовое?

Баташев усмехнулся:

— И то, и другое. Техническое, потому что я не знаю, какой станок нужен. А финансовое, потому что он наверняка стоит немалых денег.

— Вот именно. Значит, мы будем постоянно спорить по таким вопросам. Я буду говорить, что станок нужен, а вы будете говорить, что это дорого, денег нет. Кто в итоге решает окончательно?

Купец задумался:

— И что же вы предлагаете, Воронцов?

Я тоже чуть наклонился вперед:

— Нужно четкое разграничение сфер ответственности. Вы отвечаете за финансы: ведете учет, контролируете расходы, ищете заказы, договариваетесь с клиентами. Я отвечаю за производство: проектирую изделия, организую работу, покупаю оборудование и материалы в рамках бюджета. Бюджет утверждаем вместе, раз в квартал. В рамках бюджета я трачу деньги самостоятельно, без согласования. А вот если уже вышел за бюджет, только тогда согласовываю с вами.

Баташев кивнул:

— Разумно. Но что если я посчитаю, что бюджет слишком большой? Или вы решите, что он наоборот слишком маленький?

— Тогда надо обсудить вопрос, постараться найти компромисс. Если все-таки окончательно не сошлись во мнениях, тогда обращаемся к третейскому судье.

— К кому?

— К независимому лицу. Например, к губернскому инженеру или к другому купцу, которому оба доверяем. Прописываем это в договоре.

Баташев потер подбородок:

— Хорошая мысль. Согласен. Предлагаю кандидатуру - помещик Иван Петрович Баранов,. Человек честный, умный, знает нас обоих. Подходит?

Я кивнул. Баранов действительно порядочный человек, тем более, я строю у него мельницу, поэтому он все равно доверяет мне.

— Подходит.

— Тогда у меня есть важное дополнение, — продолжил Баташев. — Отчетность. Вы ведете учет расходов, я учет доходов. Каждый месяц встречаемся, сверяем цифры, подписываем отчет. Раз в год приглашаем ревизора, он проверяет все книги. Устраивает вас такое?

— Устраивает. Только хотелось бы знать, за чей счет будет работать ревизор?

— За счет предприятия.

— Хорошо.

— Теперь дальше, — сказал я. — Выход из дела. Что если через год, два, три я захочу выйти? Или вы?

Баташев уставился в меня тяжелым взглядом. Говорить о выходе из товарищества накануне открытия все равно что говорить о разводе перед свадьбой:

— Я не планирую выходить. Дело задумано всерьез и надолго.

— Я тоже не планирую. Но жизнь бывает разная. Вдруг я заболею, умру или мне надо будет переехать. Или не дай бог между нами возникнут разногласия, станет невозможно работать. Всякое бывает, кому как не вам это известно. Надо заранее прописать порядок выхода.

Купец опять побарабанил пальцами по столу, потом кивнул:

— Правильно. Предлагаю тогда, что любая сторона может выйти, предупредив за полгода. При этом выходящая сторона получает свою долю хозяйства. Если выходите вы, то получаете половину стоимости оборудования, материалов и готовой продукции. Минус ваши долги перед предприятием, если они будут. Если выхожу я, будет то же самое.

Я тоже подумал. Звучит вроде справедливо, но я увидел подвох.

— А как определять стоимость получаемого хозяйства? Вы скажете, что станок стоит сто рублей, я скажу двести. Кто будет прав?

— Придется привлекать со стороны знающего человека, чтобы дал цену.

— За чей счет?

— За счет того, кто выходит.

Я покачал головой:

— Это меня не устраивает. Если человека со стороны будет нанимать тот, кто выходит, то он будет и платить ему. Значит, такой человек будет заинтересован занизить стоимость, чтобы угодить клиенту. Поэтому предлагаю иначе, такого человека нанимаем вместе, платим пополам. Или каждый нанимает своего, потом просто возьмем среднее арифметическое и поделим.

Баташев усмехнулся:

— Хитрый вы, капитан. Ладно, пусть каждый своего нанимает, берем среднее. Согласен.

— Так, что там дальше? — спросил я, стараясь вспомнить все, что надо решить. — Споры. Как разрешать, если не сошлись во мнениях?

— Мы же уже обговорили это, забыли? Третейский судья Баранов.

— Это по крупным вопросам, вроде бюджета или стратегия развития. А по мелким если будут споры? Каждый раз к Баранову бегать?

Баташев пожал плечами:

— По мелким договариваемся сами. Не договорились, тогда голосуем. У кого больше доля в капитале, тот и решает.

Вот вот, этого я опасался:

— У вас доля больше. Вы вкладываетесь деньгами, а я только делаю работу. Значит, вы всегда решаете, как быть, а я остаюсь в проигрыше.

— А как иначе? Я вкладываю деньги, я же и рискую. Поэтому я и должен иметь больше власти. По-моему, это очевидно.

— Нет, — твердо возразил я. — Я вкладываю свои знания, опыт, репутацию. Без меня ваши пять тысяч бесполезны. Предлагаю считать мой вклад равным вашему. Доли у нас равные, также как и прибыль, пятьдесят на пятьдесят. Голоса тоже равные. Если не сошлись, придется идти к Баранову.

Баташев долго молчал, внимательно рассматривая меня, как будто впервые увидел. Потом медленно кивнул:

— Хорошо. Доли равные. Но тогда с условием, что если предприятие разорится в первые три года, вы возвращаете мне половину моих вложений. Две тысячи пятьсот рублей самое меньшее. Тем более, что я собираюсь вложить больше.

Ох ты, куда загнул. Две с половиной тысячи огромные деньги. Где их взять в случае чего?

— Это невозможно. У меня нет таких денег.

— Тогда и доли не равные, — отрезал Баташев. — Я вкладываю деньги и рискую ими. Если дело прогорит, я теряю все. Вы не вкладываете ничего материального, ничем не рискуете. Хотите равных долей, тогда принимайте на себя весь риск.

Я сжал кулаки под столом. Баташев прав, но он выставил слишком жесткие требования, и это не значит, что я должен им подчиняться.

— Две с половиной тысячи я вернуть не смогу, — сказал я. — Но готов рискнуть иначе. Если предприятие разорится в первые три года по моей вине, из-за ошибок в проектировании или плохой организации работы, тогда я возвращаю тысячу рублей. Если разорится не по моей вине, из-за отсутствия заказов, кризиса, пожара, тогда я не возвращаю ничего.

— А кто будет определять, по чьей вине разорилось предприятие?

— Все тот же третейский судья. Баранов.

Баташев снова сильно задумался. Опять барабанил пальцами по столу. Шорохов у двери неловко переступал с ноги на ногу.

Наконец купец кивнул:

— Согласен. Но не тысяча, а полторы. И не только за ошибки проектирования, но и за нецелевое использование средств, обман, растрату.

— Согласен, — сказал я. Полторы тысячи все равно непосильная сумма, но надеюсь, что до разорения не дойдет.

Подумал, посмотрел на Баташева:

— Кажется, мы обсудили все основные вопросы. Есть еще что-то оставшееся без решения?

Купец покачал головой:

— Нет. Договорились. Завтра Шорохов составит проект договора по всем нашим пунктам. Послезавтра встретимся у нотариуса, подпишем официально. Устраивает вас такой расклад?

Я решительно кивнул, как будто прыгнул в ледяную воду:

— Устраивает.

Баташев протянул руку через стол:

— По рукам, капитан Воронцов?

Я пожал его руку:

— По рукам, Николай Федорович.

Мы потрясли друг другу руки. Купец улыбнулся:

— Приятно иметь дело с толковым человеком. Вы умеете торговаться. Некоторые уступки дались мне нелегко.

Я усмехнулся:

— Мне тоже. Но договор получился справедливый. Мы оба выиграли. К тому же я постарался предусмотреть все, чтобы потом наше дело не пострадало от случайностей.

— Верно. — Баташев встал, взял у Шорохова шляпу и трость. — Ну что ж, капитан, до встречи. К нотариусу пойдем часам к десяти утра. Шорохов зайдет за вами.

— Буду ждать.

Мы попрощались. Баташев с приказчиком вышли из комнаты, вскоре их шаги затихли на лестнице.

Я остался один. Сел обратно за стол, налил себе чаю, уже остывшего. Выпил залпом.

Кажется, переговоры прошли удачно. Я добился хороших условий. Три тысячи сразу, жалованье шестьдесят рублей в месяц, равные доли. Баташев уступил во многом, хотя и не во всем.

Теперь главное внимательно прочитать договор. Проверить каждое слово, каждую цифру. Чтобы не оказалось подвоха.

Я встал, надел сюртук. Посмотрел на часы. Девятый час. Переговоры заняли два часа. Как и рассчитывал.

Открыл дверь и вышел в коридор. Спустился по лестнице в трактир. Народу уже поубавилось, все-таки поздний вечер. За столами сидели постояльцы, пили чай, курили трубки.

Терентий Савельевич стоял у стойки, разговаривал с посетителем. Увидел меня, замахал рукой:

— Александр Дмитриевич! Вот и вы! Как переговоры?

— Удачно, — ответил я коротко.

— Славно, славно! — Хозяин повернулся к человеку рядом с ним. — Вот, Артемий, познакомьтесь. Это Александр Дмитриевич Воронцов, инженер-капитан. А это Артемий Ильич Скобов, каретный мастер.

Я протянул руку. Скобов поклонился, с удивлением пожал ее.

Мужик лет сорока пяти, среднего роста, жилистый. Лицо обветренное, загорелое, с морщинами у глаз. Борода темная, с проседью. Руки большие, мозолистые, пальцы толстые, сразу видно, что это руки мастерового. Одет просто, но чисто: холщовая рубаха, жилет темный, штаны заправлены в сапоги. Глаза умные и внимательные.

— Здравствуйте, ваше благородие, — сказал он низким, хриплым голосом. — Артемий Скобов. Рад знакомству.

— Здравствуйте. Терентий Савельевич говорил, вы каретных дел мастер?

— Так точно. Тридцать лет работаю. Кареты, коляски, дрожки, тарантасы, все что на колесах. Сначала в учениках ходил, потом подмастерьем, потом мастером. У помещика Орлова двадцать лет служил, кареты для всей семьи делал. Год назад ушел на вольные хлеба, теперь сам на себя работаю, беру заказы частные.

Глава 9. Бабка

Голос у Скобова был спокойный и уверенный. Говорил неторопливо, по-деловому. Хотя про то что сейчас дела идут не валко, не упомянул.

— Терентий Савельевич показывал вам мою коляску?

— Показывал. Я все там проверил. — Скобов покачал головой с уважением. — Работа отменная, ваше благородие. Рессоры так поставить, ремни так натянуть, это надо хорошо постараться. Мягко идет, плавно. Дорога плохая, а внутри хоть чай пей.

— Спасибо за оценку.

— Это не оценка, это правда. — Скобов наклонился ближе, понизил голос. — Терентий Савельевич говорил, вы согласны совместное дело организовать? Кареты делать по вашей конструкции?

Я посмотрел на Савельева. Тот кивал, глаза блестели:

— Да, да! Втроем работать будем! Я вкладываю деньги, даю помещение, ищу заказы! Матвей Ильич собирает кареты! Вы придумываете конструкцию, делитесь секретами!

Я задумался. Иль ты какой, секретами делитесь. Идея интересная, но как я все успею? У меня насосная мастерская, еще постройка мельницы, теперь еще и с Баташевым дело затеял. Когда еще каретами заниматься?

— Терентий Савельевич, я же говорил, что времени у меня мало. Очень мало.

— Понимаю, понимаю! — Хозяин замахал руками. — Но послушайте меня хотя бы! Много времени нисколько не потребуется! Вы только нарисуете чертежи под каждый заказ, объясните Скобову, как делать. А уж он сам соберет, а я продам или сдам в наем! Вам всего-то и понадобится, что заходить раз в неделю, проверять работу, и все!

Скобов добавил:

— Я мастер опытный, ваше благородие. Объясните раз, все пойму и запомню. Дальше сам справлюсь. Вам только иногда проверять придется, да советы давать.

Ага еще чего. Знаю я это, раз в неделю. Именно такие маленькие проекты потом займут все время.

Я посмотрел на них. Савельев ждал моего ответа, глаза горели нетерпением. Скобов стоял спокойно, но видно, что тоже заинтересован, хотя старался не показывать.

Хотя с другой стороны, деньги лишними не бывают. Если дело обставить разумно, можно везде успеть. И мельницу построить, и с Баташевым дело развить, и каретами заняться. Тем более, что в мастерской у меня все налажено, там тоже надо только проверять работу. Еще один источник дохода не помешает.

— Ладно, — сказал я. — Давайте обсудим детали. Но не здесь. Где бы тут поговорить спокойно?

— А пойдемте в ту же комнату, где вы с Баташевым сидели! — предложил Савельев. — Там нам точно никто не помешает!

Мы поднялись на второй этаж, вошли в ту же самую комнату. Самовар еще стоял на столе, тут же остались закуски. Я сел за стол, Савельев и Скобов расположились напротив.

— Слушайте, — начал я. — Прежде чем говорить о деле, я задам интересующие меня вопросы. Артемий, какие вы делали кареты? Какие из них были самые сложные?

Скобов ответил не задумываясь:

— Всякие делал. Простые дорожные, двухместные, четырехместные. Выездные, парадные, с лакировкой, позолотой. Зимние сани, летние дрожки. Самая сложная была карета для графа Орлова. Шестиместная, на английских рессорах, с бархатной обивкой, снаружи художественная роспись. Полгода собирал.

— Рессоры сами ставили?

— Сам, вестимо. Английские, листовые. Помещик из Петербурга привозил.

— А сами рессоры делать можете?

Скобов помялся:

— Пробовал. Но сталь хорошая нужна, с правильной закалкой. У местных кузнецов не всегда получается. Английские лучше.

— А если я научу делать рессоры не хуже английских? Из местной стали, с правильной закалкой?

Глаза мастера загорелись:

— Научите, буду благодарен! Это большое дело! Рессоры дорогие, из-за границы долго везти. Свои делать и дешевле, и быстрее!

Я кивнул. Видно, что Скобов толковый мужик, сразу понимает суть.

— Хорошо. Теперь к делу. Терентий Савельевич предлагает совместное производство карет. Я согласен, но с определенными условиями. Первое: я не партнер, а главный конструктор. Разрабатываю конструкции, обучаю мастера, контролирую качество. Раз в неделю прихожу, проверяю работу, даю указания. Больше времени у меня не будет.

Савельев закивал:

— Согласен, согласен!

— Второе: Артемий Скобов наемный мастер. Получает оговоренное жалованье. Собирает кареты по моим чертежам и указаниям. Секреты, которым я его научу: рессоры, ремни, конструкция подвески, остаются моей собственностью. Он может использовать их только в нашей мастерской. Если уйдет работать к другому, то секреты не разглашает. Это пропишем в договоре. Если нарушит, будет платить штраф.

Скобов нахмурился:

— А жалованье какое?

— Сто рублей в месяц. Хорошее жалованье для мастера.

Скобов задумался, быстро посчитал в уме:

— Сейчас я на заказах зарабатываю неровно. В один месяц десять рублей набегает, в другой пятьдесят. Редко когда сто. Так что это по-божески, ваше благородие. Конечно, я согласен.

— Хорошо. Тогда третье условие, — я повернулся к Савельеву. — Вы вкладываете деньги: снимаете или выделяете помещение под мастерскую, покупаете материалы, инструменты, платите жалованье Матвею Ильичу. Я вкладываю знания: разрабатываю конструкции, обучаю мастера, привлекаю первых клиентов, у меня есть связи. Прибыль делим так: мне шестьдесят процентов, вам сорок.

Савельев подпрыгнул на стуле:

— Шестьдесят?! Это много! Я деньги вкладываю, несу весь риск! Должно быть пополам!

Я покачал головой:

— Нет. Без моих чертежей, без моих секретов ваши кареты будут обычными. Такие делают везде. А сейчас конкуренция большая, и цены низкие. А с моей конструкцией эти кареты будут уникальные, лучше всех, ни у кого таких не будет. Цену будем ставить дороже, клиенты будут платить, никуда не денутся. Моя нынешняя коляска тому доказательство. Вы сами видели, какой на нее спрос. А если мы развернемся, я смогу делать кареты еще лучше, которые и князю не стыдно будет подарить.

Савельев заерзал на месте:

— Но я даю деньги! Помещение, оплачиваю материалы, плачу жалованье! Это тоже важно!

— Важно, — согласился я. — Потому вам и будет сорок процентов. Это тоже немало, знаете ли. Но я должен быть главный в этом деле. Без меня мастерская будет как все остальные. Со мной она станет особенная. Короче, Терентий Савельевич, шестьдесят на сорок, или я не участвую.

Савельев повернулся ко мне, но глаза его лихорадочно бегали по сторонам. Он быстро думал и считал в уме.

Скобов сидел молча, не вмешивался. Его это не касалось, он в конце концов просто наемный работник.

Наконец хозяин гостиницы тяжело вздохнул:

— Ладно. Пусть будет шестьдесят на сорок. Но с условием, что сначала всю прибыль не делим вообще, чтобы я мог окупить расходы. И только со второго года начинаем делить. Согласны?

Теперь пришлось думать мне. Разумное условие, почти такое же, как с Баташевым. Первый год действительно лучше всю прибыль вкладывать обратно, докупать инструменты и материалы, расширяться.

— Согласен. Первый год прибыль в дело, второй год делим шестьдесят на сорок.

— Тогда еще условие, — сказал Савельев. — Мастерская будет здесь, при гостинице. У меня во дворе есть большой сарай, он сейчас пустует. Переоборудуем под мастерскую. Платить за него не надо, это мое помещение. Выйдет большая экономия.

Я кивнул:

— Хорошо. Покажете его прямо сейчас, зачем откладывать?

— Покажу, конечно! Пойдемте, посмотрите!

Мы встали, спустились вниз, вышли во двор. На улице уже давно стемнело, у ворот горел фонарь. Савельев взял лампу из конюшни, повел нас к дальнему углу двора.

Сарай оказался большой и деревянный, с железной крышей. Ворота широкие и двустворчатые. Савельев отпер замок и распахнул их.

Внутри темно, пахло сыростью и пылью. Хозяин поднял лампу, свет упал на внутреннее пространство.

Сарай оказался длинный, сажен десять длиной, шириной сажени четыре. Потолок высокий, под стропилами. Пол земляной и утоптанный. По углам свалены всякие ненужные вещи: старая мебель, пробитые бочки и сломанные ящики.

Я прошелся внутри, осмотрел стены. Бревна крепкие, не гнилые. Крыша целая, не течет. Окон нет, но это не проблема, их можно прорубить.

— Помещение подходит, — сказал я. — Надо убрать хлам, настелить деревянный пол, прорубить окна. Поставить верстаки, полки для инструмента. И еще надо бы печь-буржуйку для обогрева зимой.

Савельев послушно кивал:

— Все сделаем! Я найму рабочих, за неделю приведут в порядок!

Скобов тоже внимательно осмотрел помещение, где ему предстояло пахать:

— Место хорошее. Просторно. Карету можно собирать целиком, не в тесноте.

Мы вернулись в трактир. Савельев велел принести бумагу, перо и чернила.

— Давайте запишем условия, — сказал я. — Чтобы потом не забыть, не запутаться.

Я взял перо, начал писать:

«Условия совместного дела по производству экипажей.

1. Участники: Терентий Савельевич Савельев (далее — Савельев), Александр Дмитриевич Воронцов (далее — Воронцов).

2. Савельев вкладывает: помещение (сарай при гостинице), деньги на материалы и инструменты, оплату жалованья мастера.

3. Воронцов вкладывает: конструкторские разработки, обучение мастера, контроль качества, привлечение клиентов.

4. Наемный мастер: Матвей Ильич Скобов, жалованье 100 рублей в месяц.

5. Раздел прибыли: Воронцов — 60%, Савельев — 40%. Первый год прибыль полностью вкладывается обратно в дело, раздел начинается со второго года.

6. Воронцов проверяет работу мастерской раз в неделю, дает указания, обучает мастера.

7. Секреты конструкции (рессоры, подвеска, ремни) - собственность Воронцова. Скобов использует их только в рамках данного дела, не разглашает при уходе под угрозой штрафа в тысячу рублей».

Дописал, просушил чернила, прочитал вслух. Савельев и Скобов внимательно слушали. Услышав о штрафе, мастер поморщился, но ничего не сказал.

— Согласны? — спросил я.

Они кивнули.

— Тогда подписываем.

Я подписался первым. Савельев взял перо, старательно вывел свое имя. Скобов поставил закорючку.

— Это пока предварительная бумага, — сказал я. — Завтра-послезавтра пойдем к нотариусу, оформим договор официально, с печатями.

— Хорошо, — кивнул Савельев. — Когда будем начинать?

Я задумался:

— У меня сейчас времени нет. Мельницу строю, с Баташевым вот тоже открываем. Но вы пока начинайте. Приводите сарай в порядок. Я составлю список закупок. Когда все будет готово, начнем принимать заказы. Через неделю-две, скорее всего.

— Понял. Начну готовить. — Савельев потер руки. — Хорошее дело затеяли, Александр Дмитриевич! Богатеть будем!

Я усмехнулся:

— Если все правильно сделаем, то да.

Скобов молчал, но в глазах его светилось удовлетворение. Он будет получать хорошее жалованье, работать по специальности и вдобавок обучаться всяким новым секретам.

Мы попрощались. Я вышел из гостиницы на улицу.

Поздний вечер, уже стемнело. Улицы пустые. Луна светила сквозь облака.

Я зашагал в сторону Заречной.

***

На третий день после моего отъезда в город я вернулся в имение Баранова. Рано утром выехал на нанятой бричке, добрался к полудню.

Лошадь стояла взмыленная, устала от жары и дороги, изредка фыркала и вела ушами. Возница остановил повозку у барского дома, вытер пот рукавом. Я слез с повозки, огляделся. Тихо. Рабочих не видно. Наверное, на обеде.

Из дома вышел Ноздрев. Вид у него довольный, даже радостный.

— Александр Дмитриевич! — окликнул он, спускаясь со ступеней. — Как раз вовремя! Лес привезли, сегодня с утра!

Я почувствовал, как внутри что-то встрепенулось. Наконец-то.

— Где он? — спросил я коротко.

— У мельницы. Разгрузили уже. Степан рабочих на обед отпустил, скоро они вернутся.

Я кивнул, достал из кармана платок, вытер пыль с лица. Жара стояла нещадная, хуже, чем три дня назад.

— Пойдемте, покажите.

Мы пошли вдоль реки знакомой тропой. Солнце палило вовсю, рубашка под сюртуком взмокла насквозь. Справа медленно текла Упа, вода темная и тихая. Над поверхностью вились мошки.

Вскоре показалось место стройки. Расчищенная площадка, старый фундамент убран, колышки с натянутыми веревками обозначают периметр будущего здания.

А рядом…

Я остановился, глядя на штабель бревен.

Сто сосновых стволов, каждое в три сажени длиной. Ровные и прямые, как стрелы. Нижние концы заострены клином, блестят от пропитки дегтем. Пахнут смолой и свежей древесиной.

Красота.

Я подошел ближе, потрогал ближайшее бревно. Древесина плотная, без сучков. Кора снята начисто. Заостренный конец гладкий, ровный. Пропитка дегтем глубокая, видно по темному цвету дерева.

— Хорошую работу сделали, — сказал я вслух.

Ноздрев довольно кивнул:

— Иван Петрович велел нанять лучших мастеров. С лесопилки на Щегловской заставе. Говорят, они для казны работают, берут подряды на мосты.

Я обошел вокруг штабеля. Бревна сложены аккуратно, рядами, на подкладках, чтобы не касались земли. Каждое пронумеровано мелом: от первого до сотого.

— Когда привезли?

— С рассвета. Шесть подвод, по шестнадцать-семнадцать бревен на каждой. Управились до обеда. Степан принимал, проверял каждую подводу, расписывался о получении.

Я кивнул. Хорошо. Можно начинать.

Послышались голоса. Рабочие возвращались с обеда. Шли гурьбой, переговаривались, смеялись на ходу. Увидели меня, притихли и ускорили шаг.

Степан шел впереди. Завидев меня, снял картуз и поклонился:

— Александр Дмитриевич! Здравствуйте! Вернулись?

— Здравствуй, Степан Кузьмич. Да, вернулся. Вижу, лес привезли.

— Привезли. Хороший лес, отборный. Я проверил каждое бревно. Все ровные, без гнили, пропитка хорошая.

— Молодец. Значит, можно начинать забивать.

Степан почесал бороду и замялся:

— Вот только, Александр Дмитриевич… Не знаю, как эти бревна в землю загнать. Они же тяжелые, длинные. Кувалдой не вобьешь.

Я улыбнулся:

— Конечно, не кувалдой. Сейчас покажу и объясню всем, что делать.

Рабочие собрались вокруг. Лица у них сделались любопытные и выжидающие.

Я достал из портфеля лист бумаги, развернул и отдал ближайшему, рыжему Федьке. Там я нарисовал схему копра, треножной башни для забивки свай.

— Смотрите, братцы, — громко сказал я. — Забивать сваи будем, конечно же, не вручную. Построим вот такое устройство. Называется копер.

Показал чертеж. Три толстых бревна, поставленных наклонно, вершинами сходятся вверху. Связаны веревками и скобами. Высота четыре сажени. Наверху перекинут блок. Через блок проходит веревка. На конце веревки подвешена бабка, тяжелая деревянная колода.

— Принцип простой, — продолжил я. — Сваю ставим вертикально под копром. Бабку высоко поднимаем на веревках. Потом отпускаем. Она падает, бьет по свае сверху. Свая вгоняется в землю. Поднимаем бабку снова, опять бьем. И так раз за разом, пока свая не войдет на нужную глубину.

Рабочие молча смотрели на чертеж. Степан прищурился, водил пальцем по линиям, соображая.

— Это… как у колодезников? — спросил Федор. — Они так сруб опускают. Бабкой бьют.

— Точно так, — подтвердил я. — Та же технология. Только бабка потяжелее будет. Пудов двадцать, не меньше.

Степан медленно кивнул:

— Дельно придумано. Силы людские экономит. А веревку какую брать? Тут не всякая сдюжит. Прочную надо.

— Пеньковую. Толщиной в палец хватит. Я уже заказал в городе, скоро привезут. А мы пока начнем копер строить. Понадобятся три бревна для стоек. Вон те, что потолще. И поперечины для крепления. И блок найти надо.

— Блок есть, — сказал Ноздрев. — В амбаре старый, от подъемника. Колесо чугунное, желоб для веревки. Принести?

— Принесите. Посмотрю, годится ли.

Управляющий кивнул, зашагал в сторону усадьбы.

Я повернулся к рабочим:

— Ну что, братцы? Начнем копер городить? Работы на полдня. К вечеру управимся, завтра уже сваи начнем забивать.

Степан скомандовал:

— Петр, Иван! Выбирайте три самых толстых бревна, волоките сюда! Федор, Тимофей, Василий! Ищите длинные жерди, для поперечин! Андрей, Кузьма! Принесите веревки, железные скобы и топоры!

Рабочие разошлись. Работа закипела.

Я снял сюртук, повесил на ветку. Закатал рукава. Жара невыносимая, но делать нечего. Нужно начинать работу. Сват сами себя не забьют.

Братья Медведевы выбрали три бревна потолще остальных. Тяжелые, каждое пудов в тридцать весом. Вшестером волокли их к месту разметки, пыхтя и надрываясь.

Я показал, как их устанавливать. Бревна ставятся под углом, вершинами сходятся вверху, как индейский вигвам. Основания расставлены широко, образуют треугольник. Прочная конструкция, не развалится.

Степан с мужиками подняли первое бревно. Я придерживал снизу, направлял, куда ставить. Бревно тяжеленное, скользило из рук, норовило упасть. Но втроем мы справились, поставили его наклонно, верхний конец подперли жердью.

Второе бревно поставили с другой стороны. Третье замкнуло треугольник.

Вершины сошлись наверху, на высоте четырех саженей. Я велел связать их толстой веревкой, обмотать крест-накрест, затянуть намертво. Федор проворно, как белка, полез наверх. Связал, крикнул сверху:

— Готово, Александр Дмитриевич!

— Спускайся!

Федор спустился. Копер стоял, покачиваясь. Получился высокий и внушительный треножник.

Принесли блок. Старый и чугунный, колесо диаметром в четверть аршина. Желоб для веревки глубокий, гладкий. Я осмотрел, покрутил. Ось скрипит, но вращается. Сойдет.

— Федор, залезай наверх еще раз. Привяжи блок к вершине копра. Крепко, на совесть.

Федор снова полез. Привязал блок веревкой, обмотал несколько раз, завязал узлом.

— Теперь будем делать бабку, — сказал я. — Нужна дубовая и толстая колода. Длиной в аршин, диаметром четверть. Весом пудов двадцать. Есть такая?

Ноздрев почесал затылок:

— Дубовых бревен нет. Только сосна.

Степан подумал, сказал:

— А может возьмем березовую чурку? Береза тяжелее сосны, плотнее. Найдем толстую, обрубим лишнее.

— Годится, — согласился я. — Ищите.

Через полчаса рабочие принесли березовую чурку. Толстая, комлевая часть старого дерева. Обрубили сучки топорами, получилась колода длиной в аршин, диаметром в четверть. Тяжелая, пудов восемнадцать-двадцать.

Один из братьев Медведевых принес железные обручи. Набил их на колоду сверху и снизу, чтобы не раскололась от ударов. Получилась бабка, грозная и тяжелая.

Мы привязали к ней веревку, перекинули через блок наверху копра. Веревка свисала вниз.

Я велел восьмерым мужикам взяться за веревку. Они ухватились, потянули разом. Бабка медленно поползла вверх, раскачиваясь на весу. Мужики тянули, пыхтели, ногами упирались в землю.

Подняли на три сажени. Я скомандовал:

— Держите! Не отпускайте!

Бабка висела высоко, покачиваясь на веревке.

— Теперь отпустите разом!

Мужики отпустили. Бабка с грохотом рухнула вниз, ударилась о землю. Земля задрожала. Пыль поднялась облаком.

Рабочие ахнули. Степан присвистнул:

— Ну и силища!

Я улыбнулся:

— Вот этой силищей и будем сваи забивать. Завтра начнем. А сегодня на этом закончим. Работа сделана, копер готов.

Рабочие разошлись. Я надел сюртук, взял портфель. Солнце клонилось к закату. Жара спала, от реки повеяло прохладой.

Глава 10. Сваи

Утром следующего дня я приехал к имению затемно, еще до рассвета. Хотел начать пораньше, пока не началась жара.

Рабочие уже собрались у барака. Степан выстроил их, проверял, все ли на месте. Увидел меня и подошел ближе:

— Александр Дмитриевич. Готовы. Когда начинать?

— Сейчас. Пока солнце не поднялось.

Мы пошли к месту стройки. Копер высился над площадкой, темный силуэт на фоне светлеющего неба. Бабка лежала на земле, березовая колода с железными обручами. Рядом штабель свай.

— Петр, Иван, Федор, Тимофей! — скомандовал Степан. — Берите первую сваю, волоките под копер!

Четверо мужиков подошли к штабелю, выбрали ближайшую сваю. Взялись за концы, подняли. Тяжеленная, три сажени длиной, но вчетвером быстро справились. Понесли к копру.

Я достал из кармана чертеж, открыл на странице с разметкой. Первая свая должна стоять в углу, на пересечении линий фундамента. Колышек с натянутой веревкой обозначал место.

— Сюда! — указал я. — Точно по колышку!

Рабочие поставили сваю вертикально, заостренным концом вниз. Придерживали руками, свая качалась, норовила упасть.

— Держите крепче! Степан, давай жерди, подпорки!

Степан с Василием принесли три длинные жерди. Приставили к свае с трех сторон, образуя треножник. Связали веревками наверху. Свая встала устойчиво, теперь уже не падала.

Я обошел вокруг, проверил как стоит. Достал примитивный отвес, груз на веревке. Приложил к свае, отпустил. Груз повис, веревка натянулась строго вертикально. Совпала со сваей. Хорошо.

— Ровно стоит, — подтвердил я. — Можно начинать.

Семен с Трофимом принесли толстую пеньковую веревку. Вчера вечером я купил ее в городе, три пуда весом, стоила двадцать рублей. Но качество отменное, прочная, выдержит любую нагрузку.

Семен ловко забрался на копер, по наклонной стойке, как матрос по мачте. Перекинул веревку через блок наверху и также быстро спустился. Один конец веревки привязал к бабке, другой оставил свободным.

— Готово, Александр Дмитриевич!

Я посмотрел на рабочих. Все стояли и ждали. Лица напряженные, настороженные. Никто из них раньше таким способом не работал. Интересно, получится или нет.

— Восемь человек на веревку! — скомандовал я. — Петр, Иван, Федор, Тимофей, Василий, Андрей, Кузьма, Яков! Становитесь в ряд, берите веревку!

Мужики выстроились цепочкой, взялись за веревку обеими руками. Веревка натянулась, но тяжелая бабка еще лежала на земле.

— По команде тянем вверх! Дружно, разом! Готовы?

— Готовы! — отозвались хором.

— Раз! Два! Три! Тяни!

Мужики напряглись, налегли всем весом. Жилы на шеях вздулись, лица покраснели. Веревка туго натянулась и заскрипела. Бабка дрогнула, оторвалась от земли.

— Тяни! Не бросай! — кричал Степан, стоя рядом.

Бабка медленно поползла вверх. Сажень за саженью. Блок вверху вращался со скрипом. Веревка со скрежетом проходила через желоб.

Мужики пятились назад, перебирая руками по веревке. Тяжело, видно по лицам. Веревка норовила выскользнуть из рук, пот лил ручьями. Но они не бросали, а продолжали упрямо тянуть к себе.

Три сажени. Бабка поднялась высоко, почти до вершины копра. Висела, мерно покачиваясь.

— Так держать! — скомандовал я. — Не отпускать!

Мужики замерли на месте, намертво держа веревку. Дышали тяжело, грудь у Федьки и Кузьмы вздымалась и опускалась.

Я подошел к свае, проверил, стоит ли ровно. Заостренный конец точно над колышком. Хорошо.

— Семен, убирай подпорки!

Семен быстро развязал веревки, убрал жерди в сторону. Свая осталась стоять вертикально без опоры, чуть покачиваясь на весу.

Я отступил в сторону, посмотрел на мужиков, держащих веревку. Они напряглись до предела, лица покраснели, а руки заметно дрожали.

— Слушайте мою команду! — крикнул я громко. — На счет три отпускаете веревку разом! Понятно?

— Понятно! — отозвались они.

— Раз! Два! Три! Отпускай!

Мужики разжали руки одновременно. Веревка свистнула, проскользнув через ладони. Бабка рухнула вниз.

Время словно замедлилось. Березовая колода со свистом рассекла воздух, железные обручи блеснули на мгновение. В ту же секунду раздался удар.

Грохот получился оглушительный. Бабка обрушилась на верхушку сваи. Земля вздрогнула под ногами. Свая дернулась, погрузилась в землю. Степан отскочил в сторону, чуть не упал.

Пыль поднялась облаком. Копер качнулся, застонал, но устоял.

Я быстро подошел к свае и осмотрел ее. Верхушка расплющилась от удара, но не раскололась. Свая вошла в землю на четверть аршина. Хорошо, работает.

Рабочие стояли, ошеломленные. Федор опомнился первым, присвистнул:

— Матушки мои! Силища какая!

Василий покачал головой:

— И правда, бьет как молот божий!

Степан подошел, пощупал сваю рукой, покачал головой:

— Вошла крепко. Сидит. А сколько еще надо?

— Еще раз двадцать, не меньше, — ответил я. — Пока не войдет на глубину двух аршин.

Степан вытер пот рукавом:

— Работы много выходит.

— Много. Но другого способа нет. Давайте, братцы, снова поднимаем бабку!

Мужики взялись за веревку. Потянули. Бабка лежала на земле. Степан оттолкнул ее в воздухе, чтобы не задела сваю, а мужики подняли выше.

Снова на три сажени вверх. Снова команда отпускать. Падение, мощный грохот, сильный удар.

Свая вошла еще на четверть аршина.

Третий раз. Четвертый. Пятый.

К десятому удару свая погрузилась на аршин. Мужики выбились из сил, руки стерли в кровь от веревки. Пот лил ручьями, одежда вся промокла.

— Отдохните! — скомандовал я. — Полчаса на перерыв!

Рабочие повалились на траву, тяжело дыша. Слуга принес ведро воды из колодца и ковш. Мужики жадно выпили, проливая воду и громко фыркая, как лошади.

Я сел рядом с Семеном, вытер пот.

— Тяжелая работа, барин, — сказал Семен, искоса глянув на меня.

— Тяжелая. Но нужная. Без прочного фундамента мельница долго не простоит.

— Сколько еще ударов надо?

Я посмотрел на сваю. Торчит из земли на две сажени. Надо загнать еще на аршин.

— Еще десять. Может, двенадцать.

Семен покачал головой:

— Значит, на одну сваю уходит часа два. А свай сто. Это же двести часов работы!

Я подсчитал в уме. Рабочий день десять часов. В день забьем пять свай. Сто свай за двадцать дней.

— Двадцать дней, — сказал я вслух. — Три недели.

— Слишком долго.

— Ничего не поделаешь. По-другому никак.

Отдохнули полчаса. Снова взялись за веревку. Поднимали колоду, опускали на сваю, забивали в землю. Удар за ударом.

К обеду первая свая вошла на нужную глубину. Два аршина в земле, один торчит снаружи.

Я проверил отвесом, стоит строго вертикально. Потряс ее, сидит крепко, не шелохнется.

— Готово! — объявил я. — Первая свая забита!

Рабочие зашумели и заулыбались. Степан подошел, почтительно наклонился:

— Получилось, Александр Дмитриевич! Способ ваш работает!

Я улыбнулся:

— Говорил же. Теперь остальные давайте забивать. За работу, братцы!

Самое трудное это начать. Первая свая забита. Остальные пойдут быстрее.

Вернее, я думал, что они пойдут быстрее. Но я не учел человеческий фактор.

К вечеру третьего дня мы забили двенадцать свай. Работа шла медленно и мучительно. Мужики выбивались из сил, руки стерли в кровь, надорвали поясницы. Даже Степан, крепкий и выносливый мужик, к концу дня еле держался на ногах.

Я сидел у костра, смотрел на копер, на штабель оставшихся свай. Восемьдесят восемь штук. Думал, как быть дальше.

Еще почти три недели такой каторжной работы. Люди не выдержат.

Нужно что-то менять.

Семен подсел рядом, вытер руки тряпкой. Ладони ободраны, пузырятся кровавыми мозолями.

— Александр Дмитриевич, так долго не протянем. Мужики ропщут. Говорят, за такую работу и жалованья мало.

Я кивнул:

— Знаю. Нужно облегчить труд. Думаю, как это сделать.

— А что тут можно сделать? Бабка тяжелая, поднимать ее можно только вручную.

Ну нет, почему же. Я смотрел на огонь и думал. Вспоминал технологии из двадцать первого века. Паровые копры, дизельные молоты. Но здесь, в середине девятнадцатого, таких механизмов нет. Нужно что-то простое, доступное.

Лошадь. Конная тяга. Вместо восьми мужиков лучше просто одна лошадь.

Я вскочил на ноги:

— Семен! У тебя есть бумага и уголек?

— Есть, в мастерской оставил. Сейчас принесу.

Он побежал к сараю, где мы хранили инструменты. Вернулся через минуту с листом бумаги и угольком.

Я расстелил бумагу на колене, начал чертить при свете костра.

Схема простая. Веревка от бабки идет через блок наверху копра, спускается вниз. Но не к людям, а к воротку, горизонтальному валу с рукоятью. Ворот установлен на двух столбах рядом с копром. К рукояти ворота привязана длинная жердь то бишь дышло. Лошадь впрягается в дышло, ходит по кругу, крутит ворот. Ворот наматывает веревку, поднимает бабку.

— Смотри, — показал я Семену чертеж. — Вот копер, вот бабка. Веревка идет через блок, спускается к воротку. Ворот установлен здесь, рядом. Лошадь ходит по кругу, крутит ворот, поднимает бабку. Один человек управляет лошадью, один стоит у копра, следит за бабкой. Остальные отдыхают.

Семен прищурившись разглядывал чертеж:

— Хитро придумано барин. А ворот где возьмем?

— Сделаем. Нужно только толстое бревно, два столба и железная ось. У меня есть кузнец на все руки мастер, выкует. За день управимся.

— А лошадь?

— У Баранова попросим. Или сами наймем, если надо.

Семен кивнул медленно:

— Может получиться. Давайте попробуем.

Я встал и подошел к костру. Рабочие сидели вокруг огня, грелись и тихо разговаривали. Устали как собаки.

— Братцы! — окликнул я. — Слушайте сюда!

Все замолчали и повернулись ко мне.

— Завтра сваи забивать не будем. Будем делать один хитроумный механизм. Чтобы бабку поднимала лошадь, а не мы. Работа у вас легче пойдет и соответственно быстрее.

Рабочие переглянулись. Федор спросил:

— А как это, Александр Дмитриевич? Лошадь что, за веревку тянуть будет?

— Не за веревку. За ворот. Я вам завтра покажу. А сейчас отдыхайте. С утра начнем строить.

На следующее утро я привез с собой Трофима-кузнеца из города. Мы притащили с собой на телеге кузнечный инструмент, наковальню и переносные мехи.

— Трофим, — сказал я, показывая чертеж. — Нам нужна железная ось. Длиной в аршин, диаметром в два вершка. И четыре скобы для крепления столбов. И еще рукоять для ворота, вот такую изогнутую.

Трофим изучил чертеж и почесал бороду:

— Сделаю, Александр Дмитриевич. К вечеру будет готово.

Он принялся за работу. Разложил угли, раздул огонь мехами. Горн запылал. Трофим начал ковать.

Я собрал рабочих:

— Петр, Иван, Василий! Ищите два толстых бревна, по полторы сажени длиной. Это будут столбы для ворота. Федор, Тимофей, Андрей! Вы ищите бревно потолще, диаметром в четверть аршина, длиной в аршин. Это будет вал ворота. Степан, ты со мной. Будем готовить площадку.

Рабочие разошлись. Работа закипела.

Я со Степаном разметил место для ворота. В трех саженях от копра, чтобы лошадь ходила по кругу, не мешая свае.

Вырыли две ямы, глубиной в аршин. Установили столбы вертикально, засыпали землей, утрамбовали. Столбы стояли крепко, на расстоянии аршина друг от друга.

Принесли толстое бревно для вала. Трофим к тому времени выковал железную ось, вставил ее насквозь в середину бревна. Концы оси выступали с обеих сторон на четверть аршина.

Мы подняли бревно, уложили концами оси на столбы. Трофим прибил скобами, чтобы не соскакивал. Получился ворот, горизонтальный вал, вращающийся на оси между двумя столбами.

Трофим приварил к валу железную рукоять. За эту рукоять можно крутить ворот вручную или привязать дышло для лошади.

К полудню ворот был готов. Я проверил его, покрутил рукоять. Вращается легко, ось скрипит, но это терпимо. Можно будет потом смазать дегтем, будет лучше.

Семен принес пеньковую веревку, ту самую, что мы использовали для подъема бабки. Я привязал один конец к валу ворота, намотал несколько витков. Второй конец перекинул через блок наверху копра, спустил вниз, привязал к бабке.

— Готово, — сказал я. — Теперь пробуем.

Ноздрев привел лошадь из конюшни. Гнедую, спокойную и работящую. Мы приладили дышло к рукояти ворота и впрягли лошадь.

— Федор! — скомандовал я. — Веди лошадь по кругу, только медленно!

Федор взялся за уздечку и повел лошадь. Лошадь спокойно пошла по кругу. Дышло толкало рукоять ворота. Ворот начал вращаться. Веревка наматывалась на вал. Бабка медленно поползла вверх.

Рабочие столпились и смотрели с открытыми ртами.

— Работает! — воскликнул Степан. — Матушки мои, работает!

Бабка поднялась на сажень, на две, на три. Лошадь шла неспешно, равномерно. Никакого напряжения, никаких воплей, никакого надрыва. Просто шла по кругу.

Василий присвистнул:

— Вот это дело! Легко идет!

— Стоп! — крикнул я. — Федор, останови лошадь!

Лошадь остановилась. Бабка повисла высоко, на трех саженях. Я подошел к воротку, проверил. Веревка натянута туго, держит. Ворот не проворачивается назад, бабка не падает. Храповик бы сюда, чтобы зафиксировать, но пока и так сойдет.

— Хорошо! — сказал я. — Теперь нужен механизм для быстрого сброса. Чтобы бабку разом отпустить.

Я подошел к воротку и осмотрел его. Нужен рычаг, который мгновенно освобождает веревку. Или просто крюк, который можно выдернуть.

Трофим предложил:

— Давайте я сделаю откидную скобу. Держит веревку, но дернешь, он откидывается, а веревка соскальзывает.

— Отлично. Давай, сделай.

Трофим взялся за работу. Через час он сделал скобу. Железную, с пружиной, она откидывалась при натяжении веревки.

Установили на ворот. Проверили. Действительно, работает, притом очень даже неплохо.

Теперь система полностью готова. Лошадь поднимает бабку, работяга рядом дергает за веревочку, скоба откидывается, бабка падает.

— Ставим сваю! — скомандовал я.

Рабочие быстро установили очередную сваю под копром, закрепили подпорками. Я проверил вертикаль, чтобы стояла ровно.

— Федор, веди лошадь!

Лошадь пошла. Бабка поползла вверх. Поднялась на три сажени.

— Стоп! Убрать подпорки!

Семен убрал подпорки.

— Приготовиться! На счет три дергаю! Раз! Два! Три!

Я дернул за веревочку. Скоба откинулась. Веревка соскользнула с вала. Бабка рухнула вниз.

Снова раздался ужасный грохот! Свая дрогнула, погрузилась на добрую четверть аршина.

— Получилось! — радостно закричал Федор. — Работает как по маслу!

Рабочие загалдели и заулыбались. Степан подошел и низко поклонился:

— Вы, Александр Дмитриевич, настоящий мастер! Облегчили нам работу вдесятеро!

Я улыбнулся. Теперь работа пойдет быстрее. Может, успеем не за двадцать дней, а десять. Было бы неплохо забить сваи за полторы недели.

— За работу, братцы! Пока светло, еще пять свай забьем!

Вот теперь работа пошла. Легко и споро. Лошадь ходила по кругу, поднимая бабку. По команде колода падала на сваю. Они одна за другой входили в землю.

К вечеру мы забили еще семь свай. За один день больше, чем за три предыдущих.

Рабочие под конец дня выглядели довольными и не такими уставшими, как раньше. Руки у них теперь не вылезали из туловища, спины не ломило.

К концу недели мы вошли в ритм. Лошадь исправно ходила по кругу, поднимая бабку и забивая сваи в землю одну за другой. За день мы забивали по восемь-десять свай. Работа шла споро.

Мне теперь уже не было необходимости присутствовать на стройке постоянно, я приезжал только каждое утро, проверял ход работ, следил, чтобы сваи стояли строго вертикально, чтобы глубина везде была одинаковая. Степан руководил рабочими, Семен иногда помогал с измерениями. Все шло по плану.

В субботу, на восьмой день работы, мы забили пятьдесят третью сваю. Уже сделали больше половины. Еще неделя и фундамент будет готов.

Я стоял у копра, проверял отвесом последнюю сваю. Стоит ровно вертикально, а это очень хорошо. Рабочие отдыхали в тени, пили воду и курили трубки. Жара стояла невыносимая, солнце палило нещадно.

Семен подошел, вытирая пот:

— Александр Дмитриевич, как думаете, успеем до вечера забить еще две сваи?

— Конечно, забьем. Пока светло, надо работать.

Вдруг послышался стук копыт, скрип колес. Я обернулся. По дороге от барского дома ехала коляска. Легкая, дорожная, запряженная парой лошадей. Крытый верх, окна с занавесками. Коляска явно не местная, столичная и дорогая.

Степан тоже обернулся, прищурился:

— Кто бы это? Гости к Ивану Петровичу?

Коляска подъехала ближе, остановилась неподалеку от места стройки. Кучер спрыгнул с козел, открыл дверцу.

Из коляски вышел мужчина средних лет, одетый в дорожный сюртук и высокие сапоги. Лицо усталое, обветренное. Он огляделся, увидел нас, направился в нашу сторону.

— Господа, здравствуйте! — окликнул он. — Скажите, это имение господина Баранова?

— Здравствуйте, — ответил я. — Да, имение Баранова. Вы к нему?

— Нет, мы проездом. Хотели бы остановиться, лошадей напоить, передохнуть с дороги. Далеко ли до усадьбы?

— Вон там, — я указал на белый дом в полуверсте. — Управляющий примет.

Мужчина кивнул, собрался идти обратно к коляске, но вдруг дверца коляски открылась снова.

Время словно остановилось.

Из кареты выпорхнула высокая, стройная фигура в дорожном платье темно-синего цвета. Легкая накидка на плечах. На голове дорожный чепец, но из-под него выбились светлые локоны, обрамляя лицо.

Лицо…

Я узнал бы его из тысячи. Правильные черты, серо-голубые глаза, та самая грация движений.

Елизавета Петровна Долгорукова.

Сердце ухнуло вниз, потом забилось часто и гулко.

Она стояла у коляски, оглядывалась. Поправила локон, выбившийся из-под чепца. Повернула голову в нашу сторону.

Наши взгляды встретились.

Глава 11. Невеста

Елизавета замерла, увидев меня. Лицо ее изменилось и побледнело. Глаза расширились, губы приоткрылись. Рука непроизвольно поднялась к горлу.

Несколько мгновений мы стояли так, глядя друг на друга через пыльную площадку стройки. Между нами пару десятка шагов, но казалось пропасть.

Я не мог пошевелиться.

Севастополь. Госпиталь. Ее руки, перевязывающие мою рану. Ее голос, низкий, хриплый. Наши разговоры по ночам, когда она дежурила в палате. Та ночь в комнате, когда я остался с ней до утра. Ее тело под моими руками, ее дыхание у моего уха, ее тихий крик…

И потом другие встречи еще более страстные. И наше расставание, довольно внезапное и поспешное. И наши письма, редкие, осторожные, полные невысказанного.

А теперь она здесь. В имении Баранова. В Тульской губернии, за тысячу верст от столицы.

Семен что-то говорил рядом, но я не слышал. Рабочие переговаривались, показывая на коляску, но я не обращал внимания.

Елизавета сделала шаг вперед. Еще один. Медленно, будто боялась, что я исчезну, если она двинется быстрее.

Мужчина, вышедший из коляски, видимо, слуга или провожатый, обернулся к ней:

— Елизавета Петровна, вы…

Но она не слушала. Шла прямо ко мне. Платье шуршало по траве, поднимая мелкую пыль. Солнце освещало ее лицо, и я видел каждую черту, каждую тень под глазами от усталости долгой дороги.

Она остановилась в трех шагах от меня. Смотрела молча. В глазах столько всего. Радость, страх, надежда, отчаяние. Все вместе, нераздельно.

Я улыбнулся:

— Елизавета Петровна, какой приятный сюрприз.

Голос прозвучал хрипло.

Она молчала. Губы дрожали. Я видел, как она старается сдержаться, не расплакаться здесь, при людях.

Семен стоял рядом, озадаченно почесывая затылок. Рабочие притихли, смотрели на нас с любопытством. Степан почесал бороду, непонимающе глядя на нас.

Слуга подошел ближе, неуверенно:

— Елизавета Петровна, может, пройдемте к дому? Вы устали с дороги…

Она качнула головой, не отводя взгляда от меня:

— Нет. Я… я хочу поговорить с капитаном Воронцовым.

Голос ее дрогнул на последних словах.

Я глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. Нужно взять себя в руки. Нельзя показывать, как сильно она меня потрясла своим появлением.

— Степан, — сказал я, не поворачивая головы. — Продолжайте работу. Я… отлучусь ненадолго.

— Слушаюсь, Александр Дмитриевич, — ответил Семен тихо.

Я снял картуз, вытер пот со лба. Сделал шаг к Елизавете.

Она смотрела на меня снизу вверх, ведь я выше ее на полголовы. В глазах застыли слезы.

— Александр Дмитриевич, — прошептала она так тихо, что только я услышал. — Я… я не могла больше ждать. Я должна была вас увидеть.

Теперь между нами оставалось два шага. Я видел каждую деталь: тонкую пыль на подоле ее дорожного платья, маленькую брошь с камеей на воротнике, россыпь веснушек на переносице, которых раньше не замечал. Или не помнил.

— Не могли бы мы… поговорить? — тихо спросила Елизавета. — Наедине?

Я кивнул, не доверяя своему голосу. Указал в сторону реки, где заросли ивняка давали тень и уединение.

— Пройдемте.

Мы пошли. Я слышал позади приглушенный шепот рабочих, чей-то тихий смешок. Не оборачивался.

Дорожка к реке узкая, протоптанная в траве. Елизавета шла впереди, я следом. Смотрел на ее спину, на изгиб шеи под чепцом, на то, как платье облегало фигуру при каждом шаге. Воспоминания нахлынули с такой силой, что перехватило дыхание.

Севастополь. Ночная комната в госпитале, маленькая, с единственным окном. Свеча на столе, отбрасывающая тени на стены. Ее тело под моими руками, горячая кожа, частое дыхание. Ее глаза, широко распахнутые, смотрящие прямо в мои, когда я вошел в нее впервые, и она вскрикнула от боли, но не оттолкнула…

Я тряхнул головой, отгоняя видения. Сейчас не время.

Мы дошли до реки. Здесь тихо, слышно только плеск воды да шелест листвы. Ивы склонились над водой, ветви касались поверхности. Пахло речной тиной, мокрой травой, какими-то цветами. Солнце пробивалось сквозь листву, играло бликами на воде.

Елизавета остановилась у самого берега. Стояла, глядя на воду. Плечи напряжены, спина прямая. Я встал рядом, на расстоянии шага. Молчал и ждал что будет дальше.

Она заговорила первой, не поворачиваясь:

— Я солгала отцу. Сказала, что еду к тетушке в Орел. А сама… сама приехала сюда. Искала тебя.

Голос ровный, но я слышал в нем напряжение.

— Как ты меня нашла? — спросил я.

— Из твоих писем. Ты писал о Туле, о мастерской на Заречной улице. Я приехала в город, спрашивала о тебе. Мне сказали, что ты сейчас работаешь в имении Баранова, строишь мельницу.

Она повернулась ко мне. Лицо бледное, под глазами тени. Видно, что дорога сюда далась ей нелегко. Но глаза… В них столько эмоций, что я не мог удержать взгляд. Смотрел на реку, на траву, куда угодно, только не на нее.

— Александр, — произнесла она тихо, и сердце сжалось от того, как она произнесла мое имя. — Я не могла больше ждать. Твои письма… они такие редкие, такие короткие. Ты пишешь о работе, о проектах, но ни слова о… о нас.

Я молчал. Что сказать? Что мои письма такие, потому что я пытался дистанцироваться? Потому что между нами тысяча верст, и я откровенно говоря, и вправду забыл о девушке после того, как мы расстались и втайне надеялся, что она забудет, выйдет замуж за кого-то из своего круга, князя или графа, и про меня останутся только воспоминания.

— Я весь погрузился в работу, — начал я медленно, подбирая слова, — ты знаешь, как это у меня бывает. И потом, честно говоря, я думал что ты… что между нами все кончено. Ты так далеко, в столице, рядом с императорским двором, а я тут, в глуши, заведую мастерской чуть больше собачьей конуры. Я не знал, что и думать.

— Кончено? — Она шагнула ближе, глаза вспыхнули. — Как может быть кончено то, что было между нами? Александр, ты… ты мой первый. Единственный. Неужели для тебя это ничего не значило?

Ну да, дурацкая отговорка, признаюсь. Я закрыл глаза, вздохнул.

— Значило. Конечно, значило. Ты… ты была удивительной, Лиза.

Я открыл глаза, посмотрел на нее. Она стояла совсем близко теперь. Запах ее духов, лаванда, что-то еще, цветочное, смешался с запахом реки. Я видел, как бьется жилка на ее шее, как вздымается грудь под корсетом при каждом вдохе.

— Была? — прошептала она. — Ты говоришь обо мне в прошлом?

Я хотел ответить, но она не дала. Шагнула вплотную, положила ладони мне на грудь. Я чувствовал тепло ее рук сквозь рубашку. Сердце колотилось под ее пальцами.

— Я каждый день думала о тебе, — сказала она, глядя мне в глаза. — Каждую ночь вспоминала. Ты не выходил у меня из головы. Я пыталась забыть, пыталась жить дальше, но не могла. И я решила… решила приехать. Увидеть тебя. Узнать, есть ли у нас будущее.

Будущее. Слово повисло в воздухе между нами, тяжелое и требовательное.

Я должен сказать ей правду. Тем более, что я закрутил роман с Анной. Но слова не шли. Я смотрел в ее серо-голубые глаза, видел в них надежду, любовь, отчаяние, и не мог произнести ни звука.

А потом она потянулась ко мне и поцеловала.

Губы мягкие, теплые, вкус знакомый до боли. Я замер на мгновение, а потом ответил на поцелуй. Руки сами обняли ее за талию, притянули ближе. Она прижалась ко мне всем телом, руки скользнули на мою шею, пальцы зарылись в волосы.

Поцелуй длился вечность и мгновение одновременно. Когда мы оторвались друг от друга, я тяжело дышал. Она тоже. Щеки ее раскраснелись, глаза блестели.

— Я скучала по тебе, — прошептала она. — Так сильно.

Я провел большим пальцем по ее щеке, стирая выступившую слезу:

— И я скучал.

Это правда. Я скучал. По ее уму, по нашим разговорам в ночные дежурства в госпитале, по ее смеху, по ее телу. Но это было тогда, в Севастополе, в другой жизни.

А здесь, в Туле, у меня есть Анна.

Боже, что я наделал?

Елизавета прижалась лбом к моему плечу, обняла меня крепче:

— Я собираюсь остановиться в доме господина Баранова. Он любезно согласился приютить меня на несколько дней. Я сказала, что проездом, навестить старого знакомого. Он не знает… никто не знает о том, что между нами.

— Хорошо, — пробормотал я, гладя ее по спине. — Так лучше.

Она подняла голову, посмотрела на меня вопросительно:

— Лучше? Почему?

Я задумался. Как бы ей объяснить?

— Потому что… Я простой инженер, Лиза. У меня нет титула, нет состояния. Твой отец, князь Долгоруков… Он никогда не согласится на наш брак.

Это отговорка, и мы оба это знали. Но она кивнула:

— Отец… Отец сложный человек. Но я могу его убедить. Если ты действительно этого хочешь.

«Если ты действительно этого хочешь». Вопрос, замаскированный под утверждение.

Я посмотрел на нее, на ее прекрасное лицо, на надежду в глазах, и почувствовал, как внутри все сжалось. Я не могу дать ей то, чего она хочет. Не сейчас.

Но и отпустить не могу. Не могу отказаться от того, что она предлагает, близости, страсти, любви.

Я все-таки другой человек. Попаданец из XXI века, где нравы свободнее, где можно крутить романы с несколькими женщинами одновременно и не считаться подонком. Но здесь, в XIX веке, это недопустимо.

И все же…

— Давай не будем спешить, — сказал я осторожно. — Ты только приехала. Отдохни с дороги. Мы поговорим. Обо всем.

Она смотрела на меня долго и изучающе. Потом медленно кивнула:

— Хорошо. Поговорим. Но, Александр… — она коснулась пальцами моих губ, — я не отпущу тебя просто так. Я приехала за тобой. И я не уеду, пока не получу ответ.

Ответ. На вопрос, который она еще не задала вслух, но который висел в воздухе между нами: любишь ли ты меня? Хочешь ли ты быть со мной?

Я поцеловал ее пальцы, убрал руку от своих губ:

— Я понимаю.

Мы стояли так еще минуту, обнявшись, глядя на реку. Солнце клонилось к закату, тени удлинялись. Вдали слышались голоса рабочих, стук молотов, лязг металла. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.

Наконец Елизавета отстранилась, поправила чепец, разгладила складки на платье:

— Мне пора возвращаться. Господин Баранов наверняка удивится, почему я так долго ехала к нему.

— Да, конечно.

Мы пошли обратно к месту стройки. Молча, на расстоянии друг от друга. Но я чувствовал тепло ее тела, оставшееся на моих руках, вкус ее губ на моих.

У копра нас ждал слуга Елизаветы. Он стоял у коляски, держа поводья лошадей. Лицо непроницаемое, но я видел любопытство в глазах. Интересно, сколько он видел? Слышал?

Рабочие все еще работали. Забивали очередную сваю. Лошадь ходила по кругу, ворот вращался, бабка поднималась вверх. Степан зычно командовал. Семен стоял в стороне, держа в руках чертеж. Увидев нас, он отложил бумагу, подошел.

— Александр Дмитриевич, — сказал он, стараясь не смотреть на Елизавету. — Еще две сваи забили. Вышло пятьдесят пять. К вечеру будет шестьдесят.

— Отлично, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал обыденно. — Продолжайте. Я… провожу гостью.

Семен кивнул, отошел. Но я видел, как он переглянулся со Степаном. Они все видели. Все поняли.

Чудесно. К завтрашнему дню весь околоток будет знать, что к капитану Воронцову приезжала барышня из Петербурга, и они целовались у реки.

Елизавета направилась к коляске. Я пошел следом. Слуга открыл дверцу, подал ей руку. Она изящно забралась внутрь, уселась на мягкое сиденье, поправила юбки.

Обернулась ко мне, улыбнулась. Улыбка та самая, что когда-то пленила меня в госпитале, чуть застенчивая, но с огоньком в глазах:

— До вечера, Александр Дмитриевич. Надеюсь, вы посетите нас за ужином? Господин Баранов наверняка будет рад видеть вас.

Баранов. За его столом будет и Анна. Они вместе почти каждый день, ведь они соседи и друзья. Елизавета встретится с Анной.

Прекрасно. Просто прекрасно.

— Постараюсь приехать, — сказал я, надеясь, что голос не выдает внутреннего смятения.

— Я буду ждать.

Она помахала рукой в перчатке. Слуга захлопнул дверцу, забрался на козлы. Хлопнул вожжами. Коляска тронулась, покатила по дороге обратно к усадьбе.

Я стоял, глядя ей вслед, пока коляска не скрылась за поворотом. Потом тяжело вздохнул, потер лицо руками.

Что я наделал? Поцеловал ее. Обнял. Дал надежду.

А вечером придется сидеть за одним столом с ней и с Анной. Улыбаться, разговаривать, притворяться, что все в порядке.

Я талантливый инженер. Но хороший ли я лжец?

Узнаю сегодня вечером.

Но долго медлить нельзя. Я вернулся к копру. Рабочие уже готовили следующую сваю, пятьдесят шестую по счету. Петр с Иваном Медведевыми волокли бревно от штабеля, пыхтели под от его тяжести. Степан командовал, указывая, куда ставить.

Семен подошел ко мне, вытирая руки тряпкой. Посмотрел внимательно, изучающе. Я выдержал взгляд.

— Все в порядке, Александр Дмитриевич? — спросил он тихо, чтобы не слышали другие.

— Все хорошо, — ответил я коротко. — Старая знакомая из Севастополя. Проездом.

Семен кивнул, но в глазах читалось недоверие. Он слишком хорошо меня знал меня после долгой совместной работы. Чувствует, когда я лгу.

— Понятно, — сказал он нейтрально и отошел к воротку, проверять крепление веревки.

Я достал из кармана платок, вытер лицо. Жара не спадала, хотя солнце уже клонилось к горизонту. Рубашка прилипла к спине, волосы взмокли под картузом. Я снял его, провел рукой по голове.

Нужно сосредоточиться на работе. Забыть на время о Елизавете, об Анне, обо всем этом проклятом переплетении. Сваи не забьют себя сами.

— Степан Кузьмич! — окликнул я. — Как дела?

Степан подошел, утирая пот бородой:

— Да вроде споро идет, Александр Дмитриевич. Лошадка работает исправно, мужики отдохнули.

— Хорошо. Давайте эту ставить.

Мы подошли к месту, где должна встать очередная свая. Я проверил разметку по чертежу. Колышек стоял точно, веревки натянуты правильно. Все по плану.

Рабочие установили сваю вертикально, заостренным концом вниз. Приставили три жерди-подпорки, связали веревками. Свая встала устойчиво.

Я достал отвес, проверил вертикальность. Чуть отклонилась влево. Велел поправить. Степан с Василием толкнули сваю, выровняли. Я проверил снова. Теперь точно.

— Готово. Поднимаем бабку.

Федор повел лошадь по кругу. Ворот начал вращаться, веревка наматывалась на круг. Бабка медленно поползла вверх, раскачиваясь.

Сажень. Две. Три.

Вдруг раздался треск. Резкий и пронзительный.

Я обернулся к копру. Одна из стоек, левая, дрогнула, накренилась. В основании, там, где она входила в землю, показалась трещина. Дерево не выдержало многодневной нагрузки, начало раскалываться.

— Стоп! — заорал я. — Федор, останови лошадь! Немедленно!

Федор дернул уздечку. Лошадь встала как вкопанная. Ворот перестал вращаться. Бабка повисла на веревке, раскачиваясь.

Копер качнулся. Левая стойка прогнулась еще сильнее, трещина расползлась вверх с хрустом. Вся конструкция накренилась влево, опасно и угрожающе.

Рабочие отскочили в сторону, кто-то вскрикнул. Степан сочно выругался.

— Все назад! — скомандовал я. — Отходите от копра!

Мужики попятились. Я стоял, глядя на качающуюся конструкцию. Бабка висела высоко, пудов двадцать веса на конце веревки. Если копер рухнет, она полетит вниз вместе с бревнами. Может убить кого-нибудь.

Нужно срочно укрепить левую стойку. Или опустить бабку, разгрузить копер.

— Семен! — крикнул я. — Скоба! Дергай за веревочку, сбрасывай бабку!

Семен метнулся к воротку, схватился за веревочку, привязанную к откидной скобе. Дернул.

Скоба не откинулась.

Он дернул еще раз, сильнее. Веревочка натянулась, но скоба не поддалась. Заклинило.

— Не открывается! — крикнул Семен, дергая изо всех сил.

Проклятье. Механизм застопорился от долгой работы. Пыль и грязь попали в пружину, скоба заржавела.

Копер качнулся еще раз. Левая стойка прогнулась сильнее, трещина расползлась почти до середины бревна. Еще немного, и сломается.

Глава 12. Ужин

Я бросился к воротку, оттолкнул Семена:

— Я сам!

Схватился за скобу руками, попытался отогнуть. Железо впилось в ладони. Не поддается. Заржавела намертво.

Тогда я схватил топор, лежавший у столба. Замахнулся, ударил по скобе.

Раз. Два. Три.

Железо зазвенело, искры посыпались. На четвертом ударе скоба отлетела, веревка соскользнула с вала.

Бабка рухнула вниз.

Грохот оглушительный. Земля задрожала. Облако пыли взметнулось вверх.

Копер качнулся в последний раз, но уже без нагрузки. Левая стойка устояла, хотя трещина расползлась почти на две трети бревна.

Я выпустил топор, он с лязгом упал на землю.

Рабочие медленно подходили, оглядывая копер. Степан первым заговорил:

— Матушки мои. Чуть не рухнуло все к чертовой матери.

Я кивнул, не в силах говорить. Подошел к левой стойке, осмотрел трещину. Глубокая, почти на три четверти толщины бревна. Еще пара ударов бабки, и стойка сломалась бы пополам.

— Надо менять, — сказал Семен, подходя. — Эта стойка больше не выдержит.

Я провел ладонью по трещине, чувствуя шершавость расколовшегося дерева:

— Да. Менять. Но не сегодня. Уже вечереет. Завтра с утра поставим свежее бревно и укрепим всю конструкцию. А сегодня… на сегодня хватит.

Степан почесал бороду:

— А эту сваю? Не будем забивать?

Я посмотрел на сваю, стоявшую вертикально под копром и до сих пор ждущую своей участи:

— Оставим на завтра. Когда починим копер.

Рабочие закивали с облегчением. Устали за день, видно. И происшествие напугало.

— Свободны, братцы, — сказал я. — Идите ужинать и отдыхайте. Завтра начнем с ремонта копра.

Мужики разошлись, переговариваясь. Я слышал обрывки:

— …чуть не придавило…

— …Александр Дмитриевич вовремя сообразил…

— …скобу-то топором сшиб, молодец…

Семен остался, помогал мне собирать инструменты. Молча складывали топоры, молотки, веревки в ящик. Я чувствовал его взгляд на себе, но не оборачивался.

Наконец он заговорил:

— Александр Дмитриевич, может, оно и не мое дело… Но та барышня…

Я выпрямился, посмотрел на него:

— Семен Михайлович, ты прав. Не твое дело.

Голос вышел резче, чем хотел. Семен поджал губы, кивнул:

— Извините. Не хотел лезть.

Я вздохнул, смягчился:

— Все в порядке, Семен. Просто… сложная ситуация. Разберусь сам.

— Понятно, — он помолчал, затем взял ящик с инструментами, пошел к сараю, где мы их хранили. Я остался один у копра, глядя на покосившуюся левую стойку, на трещину, расползшуюся по бревну.

Словно метафора моей жизни. Все держится, пока держится, но трещины уже появились, и скоро все может рухнуть.

Нужно чинить. И копер, и свою жизнь.

Но как?

Солнце касалось горизонта, когда я вернулся в Тулу. Нанятая бричка довезла меня до мастерской на Заречной улице. Я расплатился с возницей, вошел во двор.

Гришка подметал пол в мастерской, напевая что-то бесхитростное. Увидел меня, прекратил:

— Александр Дмитриевич! Здравствуйте! Трофим Петрович велел передать, что заказ от Баташева готов. Два насоса закончены, третий допиливаем.

— Хорошо, — ответил я рассеянно. — Завтра посмотрю.

Я вышел и отправился домой. Там прошел в свою комнату, потом к шкафу, где хранил сменную одежду. Снял грязную рубашку, забрызганную глиной и потом. Достал чистую, белую и накрахмаленную. Надел.

Сюртук темно-синий, почти новый. Купил у портного на Киевской улице. Стоил дорого, но выглядит солидно. Для ужина у Баранова подойдет.

Я застегнул пуговицы, поправил воротник. Посмотрел на себя в маленькое зеркало, висевшее на стене. Лицо загорелое, скулы обозначились резче за месяцы тяжелой работы. Глаза усталые, но живые. Волосы взлохмачены, нужно пригладить.

Я зачерпнул воды из ведра, умылся. Холодная вода освежила, прогнала остатки дорожной пыли. Вытерся тряпкой, причесался пальцами.

Сапоги. Мои рабочие сапоги грязные, в глине. Я достал вторую пару, выходную. Мягкая, начищенная кожа. Надел, поправил голенища.

Все. Выгляжу прилично. Инженер-капитан Воронцов, приглашенный на ужин к местному помещику.

Я вышел из комнаты. Хозяйка смотрела на меня с любопытством:

— Куда это вы собрались, Александр Дмитриевич? Нарядились как на праздник.

— По делам, — ответил я коротко. — Если кто спросит, вернусь поздно.

— Хорошо.

Я вышел на улицу. Вечерело. Солнце село за крыши домов, небо окрасилось розовым и оранжевым. Улицы опустели, лавки закрылись. Где-то звонили к вечерне, протяжно и монотонно.

До имения Баранова верст двадцать. На извозчике часа полтора-два. Нужно торопиться, чтобы не опоздать к ужину. Надо было переодеться у него.

Я пошел к извозчичьему ряду на Киевской улице. Там всегда кто-нибудь дежурит, ждет седоков.

По дороге думал. О том, что скажу Елизавете. О том, как буду вести себя с Анной. О том, как не дать им понять, что между мной и каждой из них… что-то есть.

Задача невыполнимая. Женщины чувствуют такие вещи. Интуиция у них развита сильнее, чем у мужчин.

Но попытаться стоит.

На извозчичьем ряду застал одного возницу, дремавшего на козлах своей телеги. Старик лет шестидесяти, в засаленном армяке, с седой бородой клочками.

— Дедушка, — окликнул я. — Свободны?

Старик открыл один глаз, оглядел меня:

— Свободен, барин. Куда ехать?

— В имение Баранова. Знаешь дорогу?

— Знаю. Верст двадцать, не больше. Три рубля возьму.

— Дорого.

— Вечер уже, барин. Обратно в темноте ехать. Лошадь кормить надо. Три рубля честная цена.

Я не стал торговаться. Время поджимало.

— Ладно. Три так три. Поехали.

Забрался в телегу, сел на деревянную скамью, жесткую и неудобную. Старик хлопнул вожжами, лошадь тронулась.

Телега покатила по улицам Тулы, потом свернула на Московскую дорогу, выехала за заставу. Город остался позади, впереди открылись поля, перелески, деревни редкие.

Солнце окончательно село. Сумерки сгущались. Первые звезды появились на небе, тусклые, робкие. Воздух остыл, повеяло прохладой. Я застегнул сюртук на все пуговицы, поднял воротник.

Телега тряслась на ухабах. Я держался за край скамьи, чтобы не упасть. Думал о предстоящем вечере.

Я должен вести себя естественно. Не выказывать особенного внимания ни к одной из женщин. Быть вежливым, учтивым, но дистанцированным.

Легко сказать. Трудно сделать, когда одна из них целовала тебя сегодня днем у реки, а со второй ты провел ночь неделю назад.

Я закрыл глаза, откинул голову на спинку скамьи. Усталость навалилась разом. Хотелось спать, забыться, не думать ни о чем.

Но нельзя. Впереди ужин. Испытание. Проверка моих актерских способностей.

Посмотрим, смогу ли я обмануть двух умных, проницательных женщин одновременно.

Телега катила в сгущающихся сумерках. Впереди, за поворотом дороги, уже виднелись огни усадьбы Баранова. Окна светились желтым, приветливым светом.

Я выпрямился, поправил сюртук, провел рукой по волосам.

Пора. Представление начинается.

Телега остановилась у крыльца барского дома. Окна светились теплым желтым светом, изнутри доносились голоса и смех. Я расплатился с возницей, поднялся по ступеням.

Лакей открыл дверь, принял мою фуражку:

— Добрый вечер, ваше благородие. Господа за столом, прошу пройти.

Я прошел через прихожую в столовую. Большая комната, длинная, с высокими потолками. Стены обиты светлыми обоями с золотым узором.

Хрустальная люстра на шесть свечей освещала стол, накрытый белоснежной скатертью. Серебряные приборы, фарфоровые тарелки с синей каймой, хрустальные бокалы для вина. В углу стоял буфет из темного дерева, уставленный графинами и бутылками. За столом уже сидели несколько человек. Баранов во главе, румяный, в темно-коричневом сюртуке с бархатным воротником.

Справа от него Анна Павловна в платье цвета бордо, волосы убраны в высокую прическу, на шее тонкая золотая цепочка. Она повернула голову, увидела меня. Глаза вспыхнули, губы тронула легкая улыбка.

Через одно место от Анны сидела Елизавета. Она сменила дорожное платье на вечернее, светло-серое, с кружевным воротником и манжетами. Чепец сняла, светлые волосы уложила в сложную прическу с локонами. В ушах серьги с жемчугом. Выглядела потрясающе. Когда я вошел, она подняла глаза, и я увидел в них радость, надежду, что-то еще, чего не мог определить.

Дальше я увидел знакомые лица. Вертинский с седой бородой лопатой, хмурый, в черном сюртуке. Свиридов в золотых очках, как всегда протирал их платком. Башмаков, круглолицый, с пышными бакенбардами, наливал себе вино из графина.

А напротив Елизаветы сидел человек, которого я меньше всего хотел видеть здесь. Павел Сергеевич Долгорукий.

Молодой щеголь в узком темно-синем сюртуке, шелковый галстук завязан сложным узлом, на пальцах золотые кольца. Светлые волосы волнистые, тщательно уложенные, лицо гладко выбритое, самодовольное. Он держал в руке бокал вина, рассматривая его на свет, и говорил что-то Елизавете. Она слушала вежливо, но без особого интереса.

Баранов увидел меня, поднялся:

— А, Александр Дмитриевич! Наконец-то! Милости просим! Мы вас заждались!

Все повернулись ко мне. Я поклонился:

— Добрый вечер, господа. Прошу прощения за опоздание. Дела задержали.

Баранов махнул рукой:

— Ничего, ничего! Понимаем, инженер, человек занятой. Прошу, садитесь. Вот здесь, между Анной Павловной и Елизаветой Петровной.

Конечно. Именно между ними. Словно он специально так устроил.

Я прошел к столу, поклонился дамам. Анна протянула руку, я легко коснулся губами ее пальцев. Кожа теплая, запах духов едва уловимый, роза, кажется. Она смотрела на меня снизу вверх, в глазах теплые огоньки, но еще застыл и немой вопрос.

Затем повернулся к Елизавете. Она тоже протянула руку. Я поцеловал ее пальцы, задержавшись чуть дольше, чем следовало. Она улыбнулась, сжала мою руку едва заметно, прежде чем отпустить.

— Добрый вечер, Александр Дмитриевич, — произнесла она тихо. — Как приятно видеть вас.

— И мне, Елизавета Петровна.

Я сел между ними, чувствуя себя как на пороховой бочке. Слева Анна, справа Елизавета. Обе смотрят на меня, ждут внимания. Прекрасно. Просто прекрасно.

Долгорукий поставил бокал на стол, посмотрел на меня через весь стол. Губы тронула насмешливая улыбка:

— О, капитан Воронцов. Какая встреча. Не ожидал вас здесь увидеть.

Голос ровный, но с едва уловимым пренебрежением.

— Взаимно, Павел Сергеевич, — ответил я нейтрально.

Баранов поспешил вмешаться:

— Господа, господа! Мы здесь собрались за дружеским ужином! Александр Дмитриевич строит мою мельницу, Павел Сергеевич сосед и родственник нашей гостьи Елизаветы Петровны. Все свои люди!

Долгорукий криво усмехнулся:

— Родственник дальний. Троюродный брат. Но все же одной крови, Долгоруковы.

Он посмотрел на Елизавету, словно подчеркивая связь между ними. Она опустила глаза, поправила салфетку на коленях.

Вертинский буркнул:

— Ну, хватит родословные выяснять. Давайте есть, пока не остыло.

Лакеи начали подавать ужин. Первым делом суп, прозрачный бульон с пирожками. Запах аппетитный, я вдруг понял, что голоден. Весь день на стройке, толком не ел.

Баранов поднял бокал:

— Господа! Позвольте тост! За нашу гостью, Елизавету Петровну! За ее приезд в наши скромные края! Пусть она увидит, что и в провинции живут достойные люди!

Все подняли бокалы, выпили. Елизавета улыбнулась, поблагодарила. Я тоже выпил, чувствуя, как вино согревает изнутри.

Разговор пошел общий, пустяшный. Вертинский спросил у Баранова о состоянии дорог, он собирался в уезд по делам. Свиридов интересовался, когда начнется сенокос. Башмаков жаловался на управляющего, который, по его мнению, недосмотрел за крестьянами.

Я молча ел суп, чувствуя на себе взгляды обеих женщин. Слева Анна незаметно придвинулась чуть ближе, наши локти почти соприкасались. Справа Елизавета склонилась ко мне, и тихо спросила:

— Александр Дмитриевич, как прошел день? Много сделали на стройке?

Я повернулся к ней:

— Мы сейчас сваи забиваем. Уже две трети сделали. Совсем чуток осталось.

— Это много или мало?

— Нормально. К концу следующей недели закончим. А может и раньше.

Она улыбнулась:

— Вы такой целеустремленный. Это восхищает.

С другой стороны тут вмешалась Анна:

— Александр Дмитриевич всегда доводит дело до конца. Это одно из его лучших качеств.

Голос спокойный, но я уловил в нем легкую колкость. Она защищает территорию. Тонко, изящно, но защищает.

Елизавета посмотрела на Анну через меня, улыбнулась вежливо:

— Вы, кажется, хорошо знаете Александра Дмитриевича?

— Мы соседи с Иваном Петровичем. Часто видимся. И Александр Дмитриевич любезно консультировал меня по некоторым хозяйственным вопросам.

— Как интересно. А в Севастополе я тоже много времени проводила с Александром Дмитриевичем. Он лежал в нашем госпитале. Мы беседовали целыми часами, если не днями напролет.

Тишина. Напряжение в воздухе сгустилось так, что можно резать ножом.

Баранов, почувствовав неладное, громко сказал:

— Елизавета Петровна! Расскажите, пожалуйста, о Севастополе! Как там сейчас? Город восстанавливается?

Елизавета оторвала взгляд от Анны, повернулась к Баранову:

— Восстанавливается, Иван Петрович. Медленно, но восстанавливается. Разрушений много, конечно. Но люди не унывают. Работают, строят заново.

— А госпиталь? Еще действует?

— Да. Теперь там лечат не только военных, но и мирных жителей. Сестры милосердия продолжают служить.

Вертинский хмыкнул:

— Благородное дело. Не каждая барышня согласится работать в госпитале. Кровь, раны, крики, страшно небось.

Елизавета подняла подбородок:

— Страшно. Но необходимо. Кто-то должен помогать страждущим.

Долгорукий вмешался, как всегда насмешливо:

— Сестра милосердия. Романтично. Хотя я слышал, что некоторые барышни ехали в Севастополь не столько лечить раненых, сколько… как бы это сказать… романы заводить. С офицерами. Война, смерть рядом, чувства обостряются. Разве не так, Елизавета Петровна?

Елизавета побледнела. Пальцы сжали салфетку на коленях так, что костяшки побелели. Но голос прозвучал ровно:

— Не знаю, о ком вы говорите, Павел Сергеевич. Я занималась только своими обязанностями.

— Конечно, конечно, — Долгорукий отпил вино, насмешливо глядя на кузину. — Я не о вас лично. Так, общие рассуждения.

Я сжал челюсти, приказывая себе молчать. Подонок. Намекает, причем так, чтобы все поняли, но ничего конкретного не сказал.

Баранов нахмурился:

— Павел Сергеевич, не стоит судить о том, чего не знаете. Сестры милосердия героини. Спасли тысячи жизней.

Свиридов поддержал:

— Правильно. Мой племянник в Севастополе был ранен. Сестры его выходили и спасли. Без них он бы помер.

Долгорукий пожал плечами:

— Я не спорю. Просто говорю, что бывает всякое.

Напряжение немного спало. Лакеи убрали тарелки от супа, принесли второе блюдо, запеченную телятину с овощами. Запах вкусный, мясо сочное, овощи пропитаны соком.

Башмаков, молчавший до этого, обратился ко мне:

— Ну, капитан, как стройка? Когда будет готова мельница?

— Фундамент почти готов. Еще недели полторы. Потом стены, кровля, установка машины. К октябрю закончим, как обещал.

— А паровая машина уже есть?

— Заказана. Придет через месяц.

Вертинский буркнул:

— Надеюсь, не подведете. Баранов вложил немалые деньги.

Я спокойно ответил:

— Не подведу, Михаил Андреевич. Даю слово.

Долгорукий усмехнулся:

— Слово офицера? Как трогательно. Хотя в наше время слова мало что значат. Важны дела.

Я посмотрел на него через стол, выдерживая его взгляд:

— Мои дела говорят сами за себя, Павел Сергеевич. Насосы для пожарной команды работают исправно. Мельница будет работать так же.

— Посмотрим, — Долгорукий отрезал кусок телятины, отправил в рот и медленно жевал.

Баранов поспешил сменить тему:

— Кстати, Александр Дмитриевич! Слышал, вы еще и каретами занялись? У Савельева в гостинице?

— Да. Ему понравилась моя коляска, на которой я приехал сюда, теперь он сдает ее постояльцам. Доход неплохой.

Свиридов заинтересовался:

— Правда? А сколько берет?

— Десять рублей в день по городу, пятнадцать в дальнюю дорогу.

Башмаков присвистнул:

— Недурно! За месяц триста рублей набежит, если постоянно сдавать.

— Примерно так.

Вертинский хмыкнул:

— Вы, капитан, оказывается, не только инженер, но и коммерсант. Разными делами ворочаете.

Я пожал плечами:

— Стараюсь использовать все возможности.

Долгорукий фыркнул:

— Использовать возможности. Красиво сказано. А по-простому хватается за все подряд. Мельницы, насосы, кареты… Не слишком ли много для одного человека?

Я почувствовал, как злость поднимается изнутри. Но сдержался, ответил ровно:

— Справляюсь пока. Если будет слишком много, откажусь от чего-нибудь.

— Вот и правильно, — Долгорукий отпил вина. — А то знаете, как говорят: за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь.

Елизавета холодно вмешалась:

— Павел Сергеевич, по-моему, Александр Дмитриевич прекрасно справляется со всеми своими делами. Не всем дано быть такими трудолюбивыми и талантливыми.

Последние слова прозвучали с легким презрением. Намек понятен: ведь сам Долгорукий белоручка, бездельник, живущий на деньги отца.

Долгорукий стиснул зубы, но промолчал. Лишь глаза сузились.

Баранов рассмеялся, разряжая обстановку:

— Ну вот, господа! Видите, даже дамы защищают капитана Воронцова! Значит, он действительно молодец!

Анна добавила тихо, но так, чтобы все слышали:

— Александр Дмитриевич заслуживает самых высоких похвал. Он не только талантливый инженер, но и порядочный человек.

Она посмотрела на меня, и я снова увидел в ее глазах немой вопрос. Словно она спрашивала: «Правда ведь? Ты и в самом деле порядочный?»

Я хотел отвести взгляд, но не смог. Кивнул ей едва заметно.

Елизавета тоже смотрела на меня. В ее глазах стоял другой вопрос: «Ты помнишь о нас? О том, что было? О то что обещал мне?»

Я сидел между двумя женщинами, чувствуя, как будто стены комнаты сжимают меня как в тисках. Каждое слово, каждый взгляд имеет значение. Одно неверное движение, и все рухнет.

Свиридов, не замечая напряжения, спросил:

— А что, капитан, вы семейный человек? Или холостяк?

Снова повисла тишина. Все посмотрели на меня. Баранов замер с бокалом в руке. Вертинский прекратил жевать. Анна опустила глаза. Елизавета напряглась, ожидая ответа.

Долгорукий усмехнулся, явно наслаждаясь моментом.

Я ответил как можно ровнее:

— Холостяк, Алексей Николаевич. Пока что работа не оставляет времени на личную жизнь.

Башмаков рассмеялся:

— Эх, молодость! Работа, работа! А жениться надо, капитан! Семья, вот основа жизни!

Вертинский добавил:

— Правильно говорит Василий Степанович. Холостяку трудно. Дом без хозяйки, что корабль без руля.

Баранов хитро прищурился:

— Да что там говорить! У нас в округе есть завидные девицы! Образованные, хозяйственные! Взять хотя бы… — он замолчал, спохватившись.

Анна покраснела, уткнулась в тарелку. Елизавета сжала губы в тонкую линию.

Долгорукий расхохотался:

— Иван Петрович намекает на кого-то конкретного? Как интересно!

Баранов замахал руками:

— Да нет, нет! Я так, в общем! Вообще говорю!

Но поздно. Слово уже сказано. Все поняли, кого он имел ввиду.

Я сидел, чувствуя, как горят уши. Нужно срочно менять тему. Срочно.

— Иван Петрович, — сказал я громко. — А когда планируете начинать кладку стен? Кирпич уже весь привезли?

Баранов с облегчением ухватился за смену темы:

— Да, да! Кирпич почти весь! Еще три тысячи штук на днях привезут! Потом начнем кладку!

Разговор плавно перешел на строительство. Мы обсудили технические детали, сроки, материалы. Напряжение спало.

Но я все равно чувствовал на себе взгляды обеих женщин. Анна смотрела с беспокойством. Елизавета с надеждой.

А Долгорукий усмехался в свой бокал, явно что-то замышляя.

Ужин продолжался. Лакеи подали десерт, яблочный пирог с корицей. Затем чай, крепкий, ароматный, в тонких фарфоровых чашках.

Я пил чай, отвечал на вопросы, старался вести себя естественно. Но внутри все сжималось.

Еще немного, и этот вечер закончится. Я смогу уехать и вздохнуть свободно.

А потом придется разбираться с последствиями. С Елизаветой. С Анной. С этим проклятым клубком, который я сам завязал.

Но пока нужно держаться. Еще немного. Только бы продержаться до конца ужина.

Глава 13. Частокол

Часы на каминной полке пробили десять раз. Ужин подходил к концу. Разговоры стихли, гости допивали чай.

Вертинский поднялся первым, вытирая бороду салфеткой:

— Ну что ж, господа. Благодарю за приятный вечер, но мне пора. Завтра с утра мне ехать в поле, проверять управляющего.

Баранов встал, чтобы проводить его:

— Спасибо, Михаил Андреевич, что заехали. Заходите еще.

Свиридов и Башмаков тоже засобирались. Встали, поблагодарили хозяина, вышли в прихожую. Я слышал, как лакеи подали им шляпы и трости, как хлопали двери экипажей.

Мы остались вшестером: Баранов, Анна, Елизавета, Долгорукий и я.

Баранов потянулся и зевнул:

— Устал я что-то. День длинный выдался. Может, на сегодня хватит? Кто остается ночевать?

Долгорукий встал, поправляя галстук:

— Я поеду домой. Верст пять всего, быстро доберусь. — Он посмотрел на Елизавету. — Елизавета Петровна, вы остаетесь у Ивана Петровича?

— Да, — ответила она спокойно. — Иван Петрович любезно предоставил мне комнату.

— Прекрасно. Тогда завтра заеду, навещу. Поговорим о семейных делах. — Он холодно улыбнулся. — О наших общих родственниках.

Прозрачный намек. Он напомнит ей о долге перед семьей, о том, что связь с безродным инженером неприлична.

Елизавета кивнула, не отвечая. Долгорукий поклонился всем, вышел.

Мы остались вчетвером.

Баранов снова зевнул:

— Анна Павловна, вы тоже останетесь ночевать? У меня полно гостевых комнат.

Анна покачала головой:

— Спасибо, Иван Петрович, но я поеду домой. У меня завтра утром много дел по хозяйству.

— Как хотите. Велю запрячь коляску.

Он вышел в коридор, окликая лакея. Я остался в столовой с двумя женщинами.

Наступило тяжелое и давящее молчание. Елизавета смотрела на меня, не отводя взгляда. Анна разглядывала свои руки, сложенные на коленях.

Нужно что-то сказать. Что-то сделать.

Я встал, подошел к окну, глядя на темноту снаружи. Слышал, как шуршит платье Елизаветы, она тоже встала.

— Александр Дмитриевич, — произнесла она тихо. — Мне нужно будет поговорить с вами. Это важно.

Я обернулся. Она стояла в двух шагах, лицо бледное, глаза умоляющие.

— Я понимаю, — ответил я. — Давайте на днях. Я приеду после работы на стройке. Мы поговорим.

— Обещаете?

— Обещаю.

Она выдохнула с облегчением и кивнула. Затем повернулась к Анне:

— Анна Павловна, простите, я устала с дороги. Пойду отдохну. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Елизавета Петровна.

Елизавета вышла из столовой. Я слышал, как ее шаги удалялись по коридору, как хлопнула дверь комнаты.

Мы остались вдвоем с Анной.

Она сидела, по-прежнему глядя на свои руки. Я подошел, сел рядом на диван. Не слишком близко, но и не далеко. Расстояние, которое можно истолковать по-разному.

— Анна, — начал я осторожно.

Она подняла глаза. В них читалась боль, вопрос и сомнения.

— Она… она особенная для тебя? — спросила тихо. — Елизавета Петровна?

Я молчал, подбирая слова. Солгать? Сказать правду? Выбрать нечто среднее?

— Между нами было… кое-что. В Севастополе. После войны.

— Ты ее любил?

Проклятье. Прямой вопрос.

— Я… не знаю. Это было сложное время. Многое казалось иным, чем есть на самом деле.

Анна долго смотрела на меня. Потом тихо сказала:

— Она смотрит на тебя так, будто ты принадлежишь ей. Будто между вами нечто большее, чем просто воспоминания о госпитале.

Я сжал кулаки. Женская интуиция. Проклятая женская интуиция.

— Анна, я… Нам нужно поговорить с тобой. В другом месте, в другое время. Объяснить некоторые вещи. Прояснить ситуацию.

— Прояснить? — В голосе прозвучала горечь. — Что именно прояснять, Александр? — Она встала и расправила юбки. — Мне пора ехать. Коляска, наверное, уже готова.

Я тоже встал:

— Анна, подожди. Дай мне объяснить.

— Завтра, — сказала она, не глядя на меня. — Приезжай завтра. Тогда и объяснишь. Если захочешь.

Она направилась к выходу. Я пошел следом.

В прихожей Баранов помог Анне надеть накидку. Лакей стоял с ее шляпкой.

— Анна Павловна уезжает? — спросил Баранов. — Может, все-таки останетесь? Темно уже.

— Спасибо, Иван Петрович, но я поеду. Дорога знакомая, извозчик надежный.

Баранов кивнул, вышел на крыльцо провожать. Я остался в прихожей. Анна надела шляпку и поправила вуаль.

Повернулась ко мне. Лица почти не видно за вуалью, только легкие очертания.

— Я буду ждать тебя.

— Я приеду, — пообещал я.

Она вышла на крыльцо, спустилась по ступеням. Лакей помог ей сесть в коляску. Кучер тронул вожжами, лошадь двинулась. Коляска покатила по подъездной дорожке, скрылась в темноте.

Я стоял на крыльце, глядя ей вслед. Баранов рядом, закуривал трубку.

— Хорошая женщина, Анна Павловна, — сказал он задумчиво, выпуская дым. — Умная, порядочная. Достойная партия для любого мужчины.

Я промолчал.

Баранов затянулся снова, посмотрел на меня искоса:

— Александр Дмитриевич, вы меня извините, не мое дело, конечно… Но вы смотрите, не запутайтесь там. С дамами, я имею в виду.

Я повернулся к нему:

— Что вы хотите сказать, Иван Петрович?

Он пожал плечами:

— Да так, ничего особенного.

Он замолчал, затянулся снова. Потом добавил тихо:

— Выбирайте с умом, Александр Дмитриевич. Сердце хорошая штука, но голову тоже включать надо. Не хочу, чтобы вы наделали глупостей и потом жалели.

Я кивнул:

— Спасибо за совет, Иван Петрович.

— Да не за что. Ладно, пойду спать. Вы тоже не задерживайтесь, поздно уже. Может, все-таки останетесь переночевать? Комната есть.

— Нет, спасибо. Я поеду в город. Лучше там.

— Как хотите. Велю запрячь.

Через десять минут я сидел в бричке, нанятой у Баранова. Кучер погонял лошадь, мы катили по ночной дороге обратно в Тулу.

Темно, холодно. Луна выглянула из-за облаков, осветила поля бледным светом. Где-то вдали выла собака, протяжно и тоскливо.

Я сидел, закутавшись в сюртук и думал.

Бричка катила по ночной дороге. Впереди, за поворотом, виднелись огни Тулы.

Что случится дальше не знаю.

Но пока я еще держусь.

Еще держусь на этой тонкой грани между двумя женщинами.

Вскоре бричка въехала в город. Ночные улицы пустынны, только редкий фонарь освещал дорогу. Я закрыл глаза, откинув голову.

Утром я проснулся рано, с рассветом. Голова ясная, мысли четкие. Вчерашний ужин остался позади, неприятный эпизод, который нужно разрешить, но позже. Сейчас главное работа.

Умылся холодной водой, надел рабочую одежду. Матрена Ивановна принесла чай и черный хлеб с маслом. Я быстро поел, залпом выпил чай, взял портфель с чертежами.

Через полчаса уже ехал в имение. Старый кучер, что возил меня вчера, узнал и молча кивнул. Я откинулся на сиденье, прикрыл глаза. Два часа дороги это время подумать, спланировать день.

Осталось забить меньше половины свай. При нынешней скорости, восемь-десять свай в день, управимся за пять дней. Потом обвязка, заливка, три дня на схватывание раствора. Итого фундамент будет готов через восемь-девять дней. В срок.

С Елизаветой и Анной разберусь потом. Работа не терпит. Баранов платит деньги, ждет результатов. График плотный. Личные дела подождут.

Доехал до стройки. Рабочие уже собрались и ждали меня. Степан проверял ворот, Семен осматривал веревки после вчерашнего инцидента с заклинившей скобой.

— Доброе утро, — поздоровался я. — Приступаем. Сегодня цель забить самое меньшее восемь свай.

Работа закипела. Лошадь ходила по кругу, бабка поднималась и падала, сваи входили в землю. Я проверял каждую отвесом, следил за вертикальностью и давал команды.

К обеду забили четыре сваи. После короткого перерыва продолжили. К вечеру еще три.

— Семь за день, — подвел итог Степан. — Хорошо.

— Завтра столько же. Работаем до темноты, пока видно.

Я уехал в город. В мастерской Трофим заканчивал третий насос для пожарных. Гришка подметал пол. Я проверил работу, остался доволен.

— Завтра повезем, — сказал Трофиму.

Домой вернулся поздно, поужинал и лег спать. Мыслей о женщинах не было. Усталость, чертежи в голове, расчеты. Заснул мгновенно.

Следующие дни слились в один.

Снова на стройку с рассветом. Работа пошла еще лучше, рабочие вошли в ритм, действовали слаженно. Забили восемь свай. Семьдесят один всего.

Вечером отвез насосы. Крылов осмотрел, остался доволен, подписал приемку. Предложил новый заказ, большой насос.

— Через неделю начну, — пообещал я.

Вернулся в мастерскую, начал чертить новый насос. Работал до полуночи. Конструкция сложнее предыдущих, но выполнимо.

На следующий день Степан доложил, что леса для обвязки уже готовят, Баранов велел привезти брус, толстый и сосновый, по три аршина в обхвате. Завтра-послезавтра привезут.

— Хорошо. Как забьем последнюю сваю, сразу начнем обвязку.

Вечером работал над чертежами насоса. Трофим выковал несколько деталей, показал, качество получилось отличное.

Работа шла как по маслу. После ремонта копер держался крепко, лошадь привыкла к нагрузке, рабочие действовали четко. Конвейер.

Привезли брус для обвязки. Огромные бревна, толстые и тяжелые. Сложили у края площадки. Плотники уже примерялись, как их класть.

Я показал Степану чертеж обвязки, брусья укладываются поверх свай по периметру, соединяются в углах врубкой вполдерева и скрепляются железными скобами. Получится прочная рама.

— Понял, — кивнул Степан. — Дело знакомое. Мосты так строим.

К обеду пятого дня мы забили последние три сваи. Степан скомандовал:

— Готово! Сто свай!

Рабочие обрадованно загалдели. Работа выполнена, можно гордиться.

Я обошел периметр, проверяя, все ли в порядке. Сто свай торчали из земли частоколом, ровными рядами. Двенадцать саженей на восемь. Прямоугольник четкий, углы прямые, сваи вертикальные, на нужной глубине.

Основа готова.

— Отдыхайте пока, — сказал я рабочим. — Потом начнем обвязку.

Через час мы приступили к следующему этапу. Степан распределил людей, восемь человек на подъем бруса, четверо на укладку, остальные готовят скобы и инструменты.

Первое бревно для обвязки подняли вшестером, оно тяжеленное, пудов сто весом. Поставили на торцы двух свай, выровняли. Я проверил горизонтальность, все ровно.

— Все теперь крепим, — скомандовал я.

Федор принес железные скобы, которые Трофим в Туле выковал заранее. П-образные, толстые, с острыми концами. Степан забивал их молотом, скрепляя брус со сваями. Три удара на скобу, и держит намертво.

Так обошли весь периметр. Четыре бруса по сторонам прямоугольника. В углах соединяли врубкой вполдерева, Степан вырубал топором пазы, бревна входили одно в другое плотно, без щелей. Дополнительно скрепляли скобами.

Работа шла до вечера. К закату рама была готова. Я обошел, проверяя каждое соединение. Все крепко и надежно. Рама связала сваи в единую конструкцию.

— На сегодня хватит, — сказал я усталым мужикам. — Завтра начнем заливку.

Утром мы готовили раствор. Степан с мужиками гасили известь в большой деревянной бадье. Добавляли воду и размешивали палками. Известь шипела, дымилась, превращалась в густую белую массу.

Я показал пропорцию, три части извести, две части битого кирпича, одна часть песка. Битый кирпич привезли с разобранной старой мельницы - красные обломки, мелко наколотые молотами.

Смешали их в большом корыте. Получился густой, серо-белый и вязкий раствор.

— Хороший раствор, — одобрил Степан. — Прочный будет.

Начали заливку. Раствор носили ведрами, выливали на платформу между сваями. Разравнивали досками, трамбовали. Слой получался толстый, в четверть аршина.

Работали весь день. К вечеру вся площадь внутри периметра была залита. Ровная серая поверхность, чуть влажная.

Я проверил горизонтальность в нескольких местах. Везде идеально ровно.

— Отлично, — сказал я Степану. — Теперь будет сохнуть три дня. Не трогать, не наступать. Пусть схватывается.

— Понял. А мы что делать будем?

— Готовить место для кирпича. Глинов привезет через три дня первую тысячу. Нужно складировать правильно, под навесом, чтобы дождем не мочило.

Мы так и сделали. Пока раствор схватывался, занимались подготовкой. Построили навес для кирпича, четыре столба, крышу из досок. Расчистили подъездные пути для телег. Разметили место для будущих стен по чертежам.

Я приезжал каждый день, проверял платформу. На второй день раствор побелел, затвердел сверху. На третий стал твердым как камень.

Я встал на платформу, походил. Не прогибается, не трескается. Прочно.

Проверил еще раз. Горизонтальность идеальная, отклонений нет.

Фундамент готов. Надежный, прочный, ровный. Выдержит кирпичное здание в два этажа, паровую машину, жернова, все оборудование.

Степан стоял рядом, смотрел с гордостью:

— Хорошо получилось, Александр Дмитриевич. Такой фундамент лет сто простоит.

— Простоит, — согласился я. — Теперь будем возводить стены. Завтра привезут кирпич, начнем кладку.

Я стоял на готовом фундаменте, глядя на будущее здание в воображении. Стены растут по бокам, сверху встает крыша, внутри устанавливается машина, жернова крутятся…

На следующее утро я не поехал на стройку сразу. Кирпич привезут только к обеду, каменщиков нанимать начнем завтра. Сегодня у меня другие дела.

Баташев. Мы подписали договор о совместном предприятии, но с тех пор толком не обсуждали детали. Я делал для него насосы, он платил, но это обычные заказы. А предприятие дело иное. Нужно детально все обговорить.

Время начинать.

Я оделся в выходной костюм. Темно-синий сюртук, белая рубашка, черный галстук. Начистил сапоги до блеска, причесался, поправил воротник перед зеркалом. Деловая встреча требует соответствующего вида.

Взял портфель с чертежами новых насосов, которые чертил последние вечера. Три конструкции разной мощности, для домов, для мастерских, для фабрик. Универсальная линейка. Можно продавать кому угодно.

Вышел из дома. Утро свежее и прохладное. Солнце только поднималось над крышами, роса блестела на траве. По улицам шли мастеровые на работу, грохотали телеги с товарами.

Я зашагал по Заречной улице к центру. До фабрики Баташева минут двадцать пешком. Можно нанять извозчика, но зачем тратить деньги? Пройдусь, заодно соберусь с мыслями.

Шел быстро, обдумывая предстоящий разговор. Баташев человек опытный, купец в третьем поколении. Умеет считать деньги, знает толк в производстве. Не обманешь, не проведешь.

Но я тоже не вчера родился. Инженер, офицер, попаданец из XXI века. Знаю технологии, которые здесь еще не изобрели. Могу предложить то, чего нет ни у кого.

Главное, говорить уверенно, четко, оперировать цифрами. Купцы цифры любят. Выгода, прибыль, окупаемость, вот что их интересует.

Прошел мимо каменной церкви на площади, свернул на Кузнечную улицу. Здесь гудели кузницы, стучали молоты, пахло раскаленным железом и углем. Кузнецы работали с раннего утра, не теряя времени.

Впереди показались корпуса фабрики Баташева. Высокие кирпичные стены, труба над крышей, из которой вился дым. Ворота открыты, во дворе снуют рабочие, везут тележки с медными листами.

Я подошел к воротам. Караульный, тот самый мужик в тулупе с кнутом за поясом, узнал меня, кивнул:

— Здравствуйте, господин капитан. К хозяину?

— К нему.

— Проходите. Он в конторе, на втором этаже главного корпуса.

Я прошел во двор. Справа складские корпуса, слева открытая площадка с грудами медных листов, ящиками с деталями. Запах металла, масла и дыма. Шум невообразимый: стук молотов, скрежет пил, крики рабочих.

Фабрика живет, работает и производит. Баташев крепко наладил дело.

Я прошел к главному корпусу, двухэтажному зданию с рядом окон по фасаду. Зашел внутрь. Коридор широкий, стены побелены, пол дощатый.

По лестнице поднялся на второй этаж. Здесь несколько дверей с табличками: «Бухгалтерия», «Приказчик», «Хозяин».

Я постучал в дверь с надписью «Хозяин». Из-за двери послышался густой голос:

— Войдите!

Я толкнул дверь, вошел.

Контора просторная и светлая. Два больших окна выходят во двор. У одной стены стоит массивный дубовый стол, заваленный бумагами, счетами, образцами изделий. На столе медная чернильница, перья в стаканчике, толстый, раскрытый гроссбух.

У противоположной стены шкаф с документами, полки с образцами самоваров: маленькие, большие, простые, с чеканкой. Все блестят медью и латунью.

На стене висят два портрета в рамах. Один пожилой мужчина с седой бородой, строгим взглядом, в купеческом кафтане. Надпись внизу: «Федор Иванович Баташев, основатель». Второй икона Николая Чудотворца в серебряном окладе.

За столом сидел Степан Федорович Баташев. Одет по-деловому. Темно-зеленый сюртук, жилет, на шее шелковый платок, завязанный узлом. Борода темная, аккуратно подстриженная, волосы зачесаны назад, блестят от помады. Лицо широкое, добродушное, но глаза цепкие, оценивающие, купеческие глаза, все видят, все подмечают.

Он писал что-то в гроссбухе, когда я вошел. Поднял голову, узнал меня, отложил перо. Лицо расплылось в улыбке:

— А, Александр Дмитриевич! Милости просим! — Он встал, вышел из-за стола, протянул руку.

Я пожал ее крепко. Рука у Баташева широкая, мозолистая, не барская, а работящая. Хоть и хозяин фабрики, а сам когда-то у отца в кузнице работал.

— Здравствуйте, Степан Федорович.

— Садитесь, садитесь! — Он указал на стул перед столом, сам вернулся на свое место. — Чаю хотите? Или, может, чего покрепче? У меня мадера есть хорошая, испанская.

— Чаю, спасибо.

Он хлопнул в ладоши. Вошел паренек лет пятнадцати, в фартуке, видимо, ученик.

— Ваня, принеси чаю. Два стакана. И баранок.

— Слушаюсь, Степан Федорович.

Паренек выбежал. Баташев откинулся на спинку стула, сложил руки на груди, с любопытством посмотрел на меня:

— Ну что, Александр Дмитриевич? По какому делу пожаловали? Новый заказ принесли?

Я положил портфель на колени, открыл, достал чертежи:

— Не только заказ, Степан Федорович. Мы ведь подписывали договор о совместном предприятии. Пора начинать реализацию.

Баташев поднял брови, наклонился вперед:

— О! Вот это дело! Я уж думал, вы забыли. Столько времени прошло.

— Не забыл. Просто работы много. Мельницу строю, насосы делаю. Но теперь фундамент готов, есть передышка. Можно заняться нашим предприятием.

Баташев потер руки, довольный:

— Отлично! Давайте обсудим. Я как раз думал на днях, как лучше организовать производство. — Он придвинул гроссбух поближе, открыл на чистой странице, обмакнул перо в чернила. — Рассказывайте, что придумали.

Я развернул первый чертеж, положил на стол перед ним.

— Смотрите, Степан Федорович…

Глава 14. Расширение

Я развернул первый чертеж, положил на стол перед Баташевым.

— Смотрите, Степан Федорович. Я разработал линейку из трех типов насосов. Три разных рынка, три уровня цены, три категории покупателей.

Баташев придвинулся ближе, изучая чертеж. Я указал пальцем на первую схему:

— Насос домашний, малой мощности. Самый простой. Для колодцев, частных домов, небольших хозяйств. Конструкция элементарная: медный цилиндр диаметром в два вершка, длиной в пол-аршина. Поршень кожаный, с железным штоком. Рукоять деревянная, простая. Клапаны латунные, две штуки.

Баташев кивнул, внимательно слушая.

— Производительность пятьдесят-сто ведер в час. Для домашних нужд достаточно. Себестоимость восемь-десять рублей. Продавать можно за пятнадцать-двадцать пять, смотря кому. Мещанину дороже, крестьянину дешевле.

— А кто будет покупать? — спросил Баташев. — Крестьяне у нас небогатые.

— Не самые бедные. Зажиточные крестьяне купят. Плюс мещане, мелкие лавочники, ремесленники. В Туле таких тысячи. Каждому нужна вода из колодца, а ведрами таскать тяжело. Насос удобнее. Я рассчитываю продавать сто-сто пятьдесят штук в год по Тульской губернии.

Баташев почесал бороду, прикидывая:

— Сто штук по двадцать рублей, это две тысячи выручки. Себестоимость как ты говоришь, тысяча. Прибыль тысяча. Неплохо.

— Это только домашние, — сказал я. — Дальше средние.

Я перевернул лист, показал второй чертеж. Конструкция сложнее: два цилиндра, система клапанов, железная рама.

— Насос средний, для мастерских и небольших фабрик. Двухцилиндровая система, работает плавнее, производительность выше. Триста-пятьсот ведер в час. Клапаны латунные, точеные, рама железная, сварная. Рукоять с рычагом, ее легче качать.

— Зато сложнее делать, — заметил Баташев.

— Сложнее, но ненамного. Нужен хороший токарный станок, винторезный для резьбы, сверлильный для точных отверстий. Себестоимость сорок пять-шестьдесят рублей. Продавать за восемьдесят-сто пятьдесят.

— Кто купит?

— Ремесленники, небольшие фабриканты, помещики для своих мастерских. Спрос меньше, чем на домашние, но маржа выше. Сорок-шестьдесят штук в год реально продать. Выручка шесть-девять тысяч, себестоимость три тысячи. Прибыль три-шесть тысяч.

Баташев тихо присвистнул. Глаза загорелись интересом.

Я положил третий чертеж. Самый сложный. Четыре цилиндра, маховик чугунный, система передач.

— Насос промышленный. Мощный. Для крупных фабрик, рудников, пожарных депо, городских водопроводов. Четыре цилиндра работают последовательно, маховик накапливает энергию, ход плавный. Производительность тысяча ведер в час и больше, зависит от настройки.

Баташев взял чертеж, рассматривал пристально:

— Это уже серьезная конструкция. Сложная.

— Да. Себестоимость сто двадцать-сто пятьдесят рублей. Продавать за двести пятьдесят-четыреста. Покупатели заводчики, городские управы, крупные помещики. Объем небольшой, пятнадцать-двадцать штук в год. Но прибыль с каждого сто-двести пятьдесят рублей. Итого три-пять тысяч чистой прибыли.

Я откинулся на спинку стула, давая Баташеву время переварить информацию. Он молчал, перебирая чертежи, что-то прикидывая в уме.

Наконец кивнул:

— Выходит, общий годовой оборот пятнадцать-двадцать тысяч рублей. Чистая прибыль семь-одиннадцать тысяч. Делим пополам, каждому по три с половиной-пять с половиной тысяч. Хорошие деньги.

— Очень хорошие, — согласился я. — При условии, что правильно наладим производство.

Баташев отложил чертежи, посмотрел на меня:

— А что нужно для производства? Какое оборудование?

Я достал из портфеля второй лист, смету. Положил перед ним:

— Вот расчет. Токарный станок малый у меня есть, в казенной мастерской. Починен, работает. Для домашних насосов хватит. Но для средних и промышленных нужно дополнительное оборудование.

Я показал пальцем на список:

— Сверлильный станок. Критически важен. Без него точные отверстия в цилиндрах не сделать. Триста рублей, можно заказать в Туле, у местных мастеров или купить б/у на оружейном заводе.

Баташев кивнул, записывая цифры в свой гроссбух.

— Винторезный станок. Для нарезки резьбы на штоках, клапанах, креплениях. Четыреста рублей. Заказать можно в Москве, там фирма Гужон, французская, качество хорошее.

— Давно есть, — заметил Баташев. — Месяц-полтора доставка из Москвы.

— Полтора месяца, — согласился я. — Но качество стоит того. Дальше. Точильный станок большой, для шлифовки поршней. Без идеальной гладкости поршень будет цеплять за стенки цилиндра, производительность упадет. Сто пятьдесят рублей. Можно купить уже использованный в Туле, такие иногда продают.

— Хорошо.

— Пресс ручной для гибки листовой меди. Корпуса насосов из меди, надо гнуть листы, придавать форму. Двести рублей. Можно заказать у местного кузнеца, не обязательно покупать новый.

Баташев записывал, не перебивая.

Я продолжил:

— Это для первого этапа. Домашние и средние насосы. Итого тысяча пятьдесят рублей только оборудование. Плюс материалы нужны: медь листовая пятьдесят пудов, латунь двадцать пудов, кожа дубленая десять шкур, железо полосовое тридцать пудов. Еще пятьсот рублей. Плюс инструменты мелкие: напильники, метчики, плашки, штангенциркули, шаблоны. Двести рублей.

Баташев поднял глаза от гроссбуха:

— Уже тысяча семьсот пятьдесят. А промышленные насосы?

— Для них нужно более серьезное оборудование. Большой токарный станок, для обработки крупных цилиндров. Девятьсот рублей. Строгальный станок, для обработки фланцев. Пятьсот рублей. Расточной станок, для точной расточки внутренних диаметров. Шестьсот рублей. Можно заказать в Петербурге, на заводе Берда. Там же, где я заказывал паровую машину для мельницы Баранова.

— Еще две тысячи, — подсчитал Баташев. — Итого почти четыре тысячи одного оборудования.

— Да, — кивнул я. — Но не сразу. Поэтапно. Первый этап, первые два месяца: производим только домашние насосы. Нужно оборудование на тысячу двести рублей. Второй этап, третий-четвертый месяц: добавляем средние насосы. Докупаем еще на тысячу четыреста. Третий этап, пятый-шестой месяц: запускаем промышленные. Последние тысяча четыреста.

Баташев откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Лицо задумчивое.

— Поэтапно разумнее, — сказал он наконец. — Меньше риска. Если первый этап провалится, хотя бы потеряем не все деньги.

— Именно, — согласился я. — Плюс долго везут оборудование из Петербурга. Два-три месяца. Пока они делают большие станки, мы уже начнем домашние насосы продавать.

— Логично.

Я достал следующий лист, смету первого этапа:

— Вот детальный расчет на первые два месяца. Сверлильный станок триста рублей. Винторезный четыреста. Точильный сто пятьдесят. Пресс двести. Материалы пятьсот. Инструменты двести. Расширение помещения четыреста рублей, если управа разрешит пристроить к казенной мастерской или поставить перегородку. Резерв двести на непредвиденное. Итого ровно две тысячи.

Баташев изучил смету.

— А помещение? — спросил он. — Где производить будем? У меня на фабрике места нет, все занято.

Я ждал этого вопроса. Приготовил ответ:

— Три варианта. Первый: расширить казенную мастерскую, где я работаю смотрителем. Преимущества: уже есть помещение, часть оборудования, центр города, рядом с заказчиками. Недостатки: нужно согласовать с управой, возможны бюрократические проволочки.

— Зубков? — хмыкнул Баташев. — Тот еще сухарь.

— Второй вариант: снять складское помещение в торговых рядах. Преимущества в том что это независимость и полная свобода. Недостатки дорого, пятьсот-восемьсот рублей в год аренда, плюс надо переоборудовать.

— Дорого, — согласился Баташев.

— Третий вариант. Использовать часть вашей фабрики. Преимущества: доступ к инфраструктуре, к рабочим, к материалам. Недостатки: мы и так слишком много у вас берем.

Баташев усмехнулся:

— Последний вариант исключаем сразу. Места нет, да и смешивать производства не стоит. Самовары отдельно, насосы отдельно. Второй вариант дорог. Остается первый. Казенная мастерская.

Я кивнул. Именно на это и рассчитывал.

— Тогда мне нужно договориться с управой. С Зубковым.

Баташев налил себе чаю из самовара, стоявшего на столе. Сделал глоток, посмотрел на меня поверх чашки:

— Зубков чиновник осторожный. Любит порядок, бумаги и уставы. Новшества не любит. Как вы убедите?

Я улыбнулся:

— У меня есть план. Представлю расширение как выгоду для города. Больше насосов, безопаснее от пожаров. Частные заказы это дополнительный доход в казну через налоги. Плюс намекну, что если откажет, я уйду из казенной мастерской совсем. Тогда город останется без смотрителя, придется искать нового после Сидорова. Зубков этого не захочет.

Баташев расхохотался, хлопнув ладонью по столу:

— Хитро! Мне нравится! Вы не только инженер, Александр Дмитриевич, но и неплохой переговорщик.

— Учился у лучших, — ответил я сухо. — Но есть еще одна сложность. С Зубковым.

Баташев поднял бровь:

— Какая сложность?

Я откинулся на спинку стула, сложил руки:

— Павел Захарович Зубков и я не в лучших отношениях. Помните историю с насосами? Он прислал инспектора Морозова забраковать мою работу. Потом случился пожар, резиденцию губернатора спасли мои насосы. Беляев отстранил Зубкова от должности до разбирательства. Зубков вернулся, но обида осталась. Он считает, что я его унизил.

Баташев нахмурился:

— Понятно. И вы думаете, он назло откажет в разрешении?

— Не просто думаю, уверен. Зубков чиновник мелочный и злопамятный. Плюс есть еще молодой Долгорукий, сын статского советника. Они оба плетут интриги против меня. Если я приду к Зубкову просить разрешения напрямую, он откажет, сославшись на какие-нибудь формальности.

Баташев задумчиво потер бороду:

— Ситуация неприятная. Что предлагаете?

Я наклонился вперед, понизив голос:

— Обходной маневр. Зубков откажет мне лично. Но если запрос придет не от меня, а от купеческой управы, от группы уважаемых купцов города, ему будет сложнее отказать. Тем более если запрос составить так, что отказ выглядит глупо и невыгодно для города.

Баташев прищурился:

— Объясните подробнее.

Я наклонился ближе:

— Вот план. Вы, Степан Федорович, как купец второй гильдии, пользуетесь уважением в купеческой среде. У вас есть знакомые среди купцов? Те, кто может поддержать?

— Конечно. Шорохов, мой приказчик, сам из купеческой семьи. Плюс Колчин, торгует железом. Мещеряков, владеет суконной фабрикой. Еще трое-четверо найдутся.

— Отлично. Вот что нужно сделать. Вы организуете официальное письмо от имени группы купцов в городскую управу, на имя городского головы Беляева. В письме пишете: «Мы, нижеподписавшиеся купцы города Тулы, заинтересованы в развитии местной промышленности. Готовы вложить средства в создание насосного производства, которое обеспечит город пожарным оборудованием, создаст рабочие места, принесет налоги в казну. Просим содействия управы в выделении помещения.»

Баташев слушал внимательно, кивая.

— Дальше, — продолжал я, — в письме предлагаете два варианта. Вариант А. расширить существующую казенную мастерскую под совместное предприятие. Преимущества - быстро, дешево, используются существующие мощности, город не теряет смотрителя мастерской. Вариант Б. Построить новое здание с нуля на окраине города. Долго и дорого, но купцы готовы финансировать.

Баташев усмехнулся:

— Понял. Вариант А выглядит выгоднее.

— Именно. Письмо составляется так, что любой разумный чиновник выберет вариант А. Быстрее запуск производства, быстрее потекут налоги. Экономия городских средств.

— А если Зубков все равно откажет?

Я улыбнулся холодно:

— Тогда купцы реализуют вариант Б. Но с небольшой поправкой. В письме можно намекнуть, что если городская управа не поддержит, купцы вынуждены будут перенести производство в соседний уезд, где местное начальство более благосклонно к коммерсантам. Город потеряет налоги, рабочие места и репутацию.

Баташев расхохотался, хлопнув ладонью по столу:

— Очень хитро! Ставите Зубкова перед выбором: либо согласиться, либо прослыть чиновником, который упустил выгоду для города!

— Вот именно. Беляев, узнав о письме, спросит Зубкова, почему тот не поддержал более выгодный вариант. Зубков не сможет просто отказать, нужно будет обосновать, почему вариант Б лучше. А обосновать он не сможет.

Баташев задумчиво барабанил пальцами по столу:

— План неплох. Но письмо должно выглядеть настоящим, а не подстроенным. Если Зубков почует, что это провокация, он разозлится еще больше.

— Согласен. Поэтому письмо должны подписать настоящие купцы, не только вы. Человека четыре-пять. Каждый со своей печатью. Текст должен быть деловым, без излишней хвалы в мой адрес. Упомяните меня вскользь, мол предлагаем привлечь к организации производства инженера-капитана Воронцова, который зарекомендовал себя при изготовлении насосов для пожарной части. Все. Не больше.

— А мое имя?

— Ваше имя будет фигурировать больше всего, как одного из вкладчиков. Насосное предприятие купца Баташева. Но акцент на том, что это инициатива купеческого сообщества, а не моя личная просьба.

Баташев медленно кивнул:

— Разумно. Шорохова подключу, он толковый, быстро организует подписантов. Когда нужно письмо?

— Чем быстрее, тем лучше. Завтра-послезавтра. Подадите через канцелярию управы официально. Письмо зарегистрируют, передадут Беляеву. Беляев направит Зубкову на рассмотрение. Зубков получит его как служебное поручение, а не как просьбу от меня лично.

— А если Зубков попытается затянуть? Потребует дополнительных согласований, проверок, разрешений?

Я пожал плечами:

— Возможно. Но тогда включится Беляев. Городской голова заинтересован в развитии промышленности, тем более после истории с пожаром. Если увидит, что Зубков тянет время без веских причин, надавит. А если и это не поможет, у меня есть запасные варианты.

— Какие?

— Брандмайор Крылов. Он может подать официальный запрос от пожарной части, мол нужно расширение мастерской для обеспечения города насосами. Зубкову будет сложно отказать в вопросе пожарной безопасности после истории с резиденцией губернатора.

Баташев одобрительно кивнул:

— У вас все продуманно. Вижу, вы не только инженер, но и стратег. Хорошо. Будет вам письмо. Шорохов займется завтра с утра. Послезавтра подадим в управу. А вы готовьтесь встретиться с Зубковым, когда он получит письмо.

— Как встречаться? Он же должен будет дать ответ купцам, а не мне.

— Формально да. Но на практике Зубков вызовет вас как исполнителя, чтобы уточнить детали. Вот тогда и переговорите. Только держитесь спокойно, уважительно. Не давите, дайте ему возможность согласиться, сохранив лицо.

Я кивнул:

— Понял. Буду дипломатичен.

Баташев допил чай, поставил чашку. Стал серьезным:

— Ладно. С помещением определились. Теперь о деньгах. Я готов выделить первые две тысячи. Но только после того, как договоритесь с управой. Сначала помещение обеспечьте, потом получите финансирование. Договор у нас уже подписан, остается только его реализовать.

— Справедливо, — согласился я.

— Сколько времени нужно на переговоры с Зубковым?

Я подумал:

— Неделю. Максимум десять дней.

— Даю неделю, — сказал Баташев твердо. — Если за неделю не решим, снимем складское помещение. Терять время нельзя, лето быстро пройдет, осень на носу, нужно запустить производство до холодов. Зимой спрос на насосы падает, весной снова вырастет. Успеем к весне наладить дело, захватим рынок.

Я кивнул:

— Недели достаточно. Справлюсь.

— Хорошо. Теперь о закупках. Где конкретно будете заказывать оборудование? Давайте сразу определимся.

Я разложил перед ним еще один лист с пометками:

— Оптимальная стратегия такая. Простое оборудование, точильные станки, прессы, заказываем в Туле. Быстро, две-четыре недели, недорого. Можно купить использованные на оружейном заводе, они иногда списывают старые станки.

— Разумно.

— Среднее по сложности сверлильные, винторезные, заказываем в Москве. Доставка полтора месяца, цены средние, качество хорошее. Есть французская фирма Гужон, надежная.

— У меня связи с московскими купцами есть, — сказал Баташев. — Через них закажем, собьем цены.

— Отлично. И наконец, сложное оборудование, большие токарные, расточные, строгальные, заказываем в Петербурге. Завод Берда или Александровский механический завод. Будут доставлять два-три месяца, дорого, но качество лучшее. Германию и Англию пока не рассматриваем, слишком долго и дорого.

Баташев кивнул одобрительно:

— Толково продумали. Так и сделаем. Я дам вам адреса купцов в Москве и Петербурге, с которыми работаю. Через них закажете, скажете, что от меня. Они дадут цену поменьше.

— Благодарю.

Я собрал чертежи и сметы обратно в портфель. Баташев записывал последние цифры в свой гроссбух.

Наконец он отложил перо, посмотрел на меня:

— Ну что ж, Александр Дмитриевич. Считаю, мы все обсудили. План ясный, цифры понятные, риски просчитаны. Теперь действуйте. Решайте с Зубковым. Как только договоримся, приходите. Выделю первые две тысячи, начнете закупки.

Я встал, протянул руку:

— Договорились, Степан Федорович.

Он крепко пожал мою руку:

— Я в вас верю, Александр Дмитриевич. Вижу, что вы человек дельный, не болтун. Дай Бог нам обоим прибыли.

— Будет прибыль, — пообещал я. — Обещаю.

Мы вышли из конторы. Баташев проводил меня до дверей, на прощание похлопал по плечу:

— Удачи с Зубковым. Чиновник он крепкий, но вы человек военный. Справитесь.

Я спустился по лестнице, вышел во двор фабрики. Шумно и жарко. Рабочие таскали медные листы, стучали молотами в кузнице. Пахло металлом, углем и потом.

Прошел через ворота. Караульный кивнул мне. На Кузнечной людно, работали кузнецы, грохотали телеги, торговцы зазывали к прилавкам.

Я быстро зашагал, обдумывая предстоящую махинацию с Зубковым. Осталось только уломать его.