Инженер 2: Тульские диковинки

Глава 1. Дорожные тяготы

Карета дернулась особенно сильно, я ударился плечом о деревянную стенку. Пальцы машинально ухватились за ременную петлю, прибитую над окном, единственную опору в этом трясущемся ящике на колесах. За окном мелькали голые холмы Крымского полуострова, дорога уходила лентой меж каменистых склонов.

— Эх, дороги наши! — весело заметил купец Савва Лукич, сидевший напротив. — Неровности одни. Но привыкнешь, ваше благородие, куда деваться-то.

Я кивнул молча. Привыкнуть. Три версты от станции, и спина уже затекла, кости ломило от непрерывной тряски.

Савва Лукич Громов оказался словоохотлив. Дородный мужчина лет пятидесяти, в добротной синей поддевке с медными пуговицами, окладистая борода тщательно расчесана, руки крупные, привычные к счетам и гирям. Второй гильдии купец, торговавший по всей империи, от Москвы до Одессы. Сидел он развалившись, занимая большую часть скамьи, у ног тяжелый кожаный саквояж.

— А я вот каждый год раз по пять эдак по нашим дорогам мотаюсь, — продолжал он, поправляя поддевку. — Товар возить, договоры заключать. И ничего, жив-здоров. Правда, спина побаливает, это верно. Но дело требует. Вы вот в Тулу едете, говорите? Город знатный! Я там у Петра Ивановича Баташева закупаюсь, у заводчика. Самовары его, знаете ли, по всей России славятся.

— Слышал, — ответил я коротко.

Ямщик на козлах, не оборачиваясь, крикнул лошадям что-то непонятное. Карета подпрыгнула на очередной выбоине, затем накренилась вправо, колесо угодило в глубокую колею.

Ямщика звали Степан. Мужик лет тридцати пяти, коренастый, с обветренным лицом цвета старой кожи. На голове помятая шапка-ушанка, хотя апрель уже вступил в права. Зипун серый, латаный-перелатанный, сапоги когда-то хромовые, теперь просто грязные. Руки держали вожжи уверенно, привычно. За плечами у него висела небольшая холщовая сума, припасы на дорогу. Степан правил четверкой без особых понуканий, лошади знали дорогу сами.

— Эх, тряхнуло! — Савва Лукич хохотнул, придерживая свой живот. — Ваше благородие, вы небось впервой так далеко в карете едете?

— Приходилось, — ответил я. — Но после госпиталя кости еще не окрепли совсем.

— А, точно, точно! Вы же контуженный. Доктора-то вас залечили?

— Залечили.

Савва Лукич покачал головой сочувственно:

— Война дело худое. Хотя для торговли, признаться, выгодное. Армия все скупала: сукно, провиант, порох. Барыши были, не скрою. Но жалко народ, конечно. Вас вот контузило, других в землю легло. Царство им небесное.

Я промолчал. За окном потянулись редкие деревья, чахлые дубки да кустарник. Апрельское солнце светило ярко, но без тепла. Ветер гнал по дороге облака пыли.

Карету снова тряхнула. Я переместился на край скамьи, пытаясь найти положение поудобнее.

Скамья деревянная, обитая жестким конским волосом, набитым в продавленный тюфяк. Спинка короткая, едва доходит до лопаток. Окна без стекол, завешены брезентовыми шторками, которые пропускают пыль и холод. Пол застлан грубой рогожей, от которой пахло старой кожей и табаком от предыдущих пассажиров.

Внутри кареты тесно. Савва Лукич занимал больше половины своей стороны, я сидел напротив, наши колени почти соприкасались. Под ногами торчали углы дорожных сундуков, один мой, другой купеческий. Потолок низкий, обтянутый парусиной, местами продранной. В углах паутина.

— А вы в Туле давно бывали, Савва Лукич? — спросил я, больше чтобы отвлечься от неудобства.

Купец оживился:

— Давно! Лет десять с ним дела имею. Город замечательный, оружие там делают лучшее в империи. Хотя, говорят, англичане теперь обогнали. Ну да это военные разговоры. А для торговли самое место! Заводов множество, народу тьма, все при деле.

— Производство налажено хорошо?

— Как вам сказать... — Савва Лукич почесал бороду. — Мастера тульские золотые руки имеют, это точно. Но заводы старые, машин мало. Все больше руками работают. Слышал, что новый директор хочет перемены какие-то ввести, станки заморские ставить. Да старики противятся, боятся новшеств.

Я кивнул. Типичная картина. Россия вечно отстает от Европы на десятилетия, а консерватизм душит любые попытки модернизации.

Карета накренилась влево. Степан на козлах заругался вполголоса, колесо угодило в особенно глубокую яму. Удар пришелся прямо по рессоре, я ощутил, как всю конструкцию тряхнуло снизу вверх.

— Дорога, — пробурчал Савва Лукич, — хуже не придумаешь. Хорошо, что апрель сухой выдался. А то бы увязли в грязи по самую ступицу. Бывало, сутками на одном месте стоишь, ждешь, пока высохнет.

Я выглянул в окно. Дорога действительно отвратительная. Глубокие колеи, выбоины, камни. Кое-где виднелись лужи, остатки недавних дождей. Обочины размыты, следы от десятков колес превратили тракт в месиво застывшей грязи. Когда ветер поднимал пыль, она забивалась в нос, скрипела на зубах.

Через час езды в спине началась ноющая боль. Постоянная тряска давала о себе знать, позвоночник не привык к такой нагрузке после недель госпитальной койки. Я попробовал откинуться на спинку, но она оказалась слишком твердой и короткой. Попробовал сесть прямо, но при очередном ухабе снова ударился плечом о стенку.

Савва Лукич, видимо привычный к дороге, дремал, покачиваясь в такт движению. Его голова падала на грудь, борода шевелилась во время храпа.

Степан на козлах периодически покрикивал на лошадей:

— Эй, гнедая! Не отставай! Взяли, взяли!

Лошади шли ровной рысью, но на подъемах сбавляли шаг, пыхтели. Четверка рабочих животных, не ахти какой масти, две гнедые, одна вороная, одна рыжая. Упряжь старая, местами подвязанная веревками. Дуги скрипят, колокольчики под ними монотонно звенели.

Верст через пять карета остановилась. Степан спрыгнул с козел, подошел к колесам, осмотрел.

— Что там? — окликнул я.

— Да так, ваше благородие, проверить надо. Колесо скрипит. Давно менять пора, да денег у конторы нет.

Он постучал по ободу, покачал спицы. Одна из них действительно шаталась.

— Доедем? — спросил Савва Лукич, высунувшись из окна.

— Доедем, куда денемся. До следующей станции верст десять, потерпит.

Степан полез обратно на козлы, щелкнул кнутом. Карета тронулась.

Я откинулся на сиденье, закрыл глаза. Тряска продолжалась. Монотонная, изматывающая.

Скрип рессор, стук колес по камням, позвякивание колокольчиков. К этому добавлялись звуки самой кареты: скрип досок, дребезжание оконных петель, шарканье багажа по полу.

Жара начала усиливаться. Солнце пекло в брезентовую крышу, внутри становилось душно. Я приоткрыл шторку окна, но сразу же в лицо ударила пыль. Пришлось закрыть обратно.

Савва Лукич проснулся, потянулся, достал из кармана платок, вытер лицо:

— Жарко, а? Апрель, а уже печет. Хорошо, что не июль. В июле в этой коробке вообще париться приходится.

— Вентиляции нет никакой, — заметил я.

— Вентиляции? — переспросил купец, не понимая слова. — Это что такое?

— Проветривание. Чтобы воздух свежий поступал, а старый уходил.

— А-а! — догадался Савва Лукич. — Верно говорите. Окна б побольше сделать, что ли. Только пыль тогда еще хуже лезть будет.

Я промолчал. Объяснять принципы вентиляции сейчас не хотелось. Да и бесполезно, карета почтовая, казенная, переделывать ее никто не станет.

Проехали мимо небольшой деревни. Несколько изб, крытых соломой, огороды, плетни. У колодца стояли бабы с ведрами, равнодушно глядели на карету. Собаки залаяли, побежали следом, но быстро отстали.

— Скоро станция будет, — объявил Савва Лукич. — Там лошадей сменят, отдохнем маленько. Может, чайку выпьем.

Я кивнул. Отдых требовался позарез. Спина ныла, ноги затекли, в голове сплошная каша от тряски и жары.

До станции добрались через час. Небольшое здание из бревен, побеленное известкой, конюшня рядом, несколько навесов. Двор утоптан лошадиными копытами, пахнет навозом и смолой.

Степан осадил лошадей, спрыгнул с козел:

— Приехали, баре! Станция Бахчисарайская. Полчаса стоянки.

Я вылез из кареты, с трудом разгибая затекшие ноги. Савва Лукич вывалился следом, охая:

— Эх, дорога! Все кости переломала.

Внутри станции небольшая горница с длинным столом и лавками вдоль стен. В углу русская печь, на которой кто-то дремлет. Смотритель, старый солдат в потертом мундире, записывал что-то в толстую книгу.

— Чай давай, Сидорыч! — распорядился Савва Лукич. — И калачей, если есть.

Через несколько минут на столе появился чайник с кипятком, глиняные кружки, сахар колотый, черствые калачи.

Я сел на лавку, потягивая горячий чай. Тело постепенно отходило от тряски, но знал, через полчаса все начнется снова.

— Далеко еще до Симферополя? — спросил я смотрителя.

— Верст восемьдесят останется, ваше благородие. К вечеру доберетесь, ежели не сломаетесь.

— Часто ломаетесь?

— Бывает. Кареты старые, дороги худые. Прошлую неделю барин один до Симферополя трое суток добирался, ось треснула на полпути. Пока новую привезли, время прошло.

Савва Лукич хмыкнул:

— Вот и едешь, и молишься, доехать бы без приключений.

Я допил чай, вышел во двор. Степан возился около кареты, осматривал колеса. Подошел ближе.

— Как дела?

— Да так, ваше благородие. Колесо скрипит, спица шатается. До Симферополя дотянет, а там на станции починить надо.

Я присел на корточки, осмотрел проблемное колесо. Спица действительно сидела неплотно, обод треснул в одном месте. Ступица изношена, смазки давно нет.

— Давно эту карету не ремонтировали?

Степан почесал затылок:

— Да уж года два, наверное. Денег в конторе нет, все на войну ушло. Вот и катаемся на развалинах.

Я выпрямился. Карета действительно в отвратительном состоянии. Рессоры просевшие, подвеска жесткая, амортизация никакая. Кузов дребезжит, доски рассохлись, щели повсюду. Крыша протекает, видны подтеки от дождя. Кожаные ремни, на которых держится кузов, истерлись, местами подвязаны веревками.

— Эх, карета, — пробормотал Степан с грустью. — Служила верой-правдой, теперь дышит на ладан. А новую не дадут, денег нет.

Смотритель высунулся из двери:

— Степан! Время! Запрягай свежих!

Ямщик пошел к конюшне. Через несколько минут вывел новую четверку, отдохнувших лошадей, но таких же заморенных, как предыдущие. Начал перепрягать.

Я вернулся в горницу. Савва Лукич доедал последний калач, запивая чаем.

— Поехали, что ли, ваше благородие? Степан лошадей меняет.

— Поехали.

Мы вышли, забрались обратно в карету. Степан взобрался на козлы, взял вожжи, щелкнул кнутом:

— Но, пошли!

Карета тронулась. Тряска возобновилась с новой силой.

До Симферополя добрались к закату. Переночевали на станции, поужинав щами и кашей. Утром выехали дальше, на север, через Перекоп, в бескрайние степи Малороссии.

Дорога становилась все хуже. Крымские холмы сменились ровной, выжженной ветром равниной. Колеи глубже, ухабы чаще. Степан ругался вполголоса, объезжая особенно опасные выбоины.

Савва Лукич к третьему дню пути осунулся, потерял прежнюю веселость. Сидел молча, придерживая живот, морщился при каждом толчке.

— Век бы не видеть этих дорог, — пробурчал он на второй день после Перекопа. — Спина отваливается, кости ноют. Хорошо еще, что почечуй не шалит.

Я промолчал. У меня болело все, от шеи до поясницы. Контузия давала о себе знать, голова раскалывалась при каждом особенно сильном ударе. Приходилось стискивать зубы, держаться за ременную петлю.

Степан на козлах тоже изменился. Перестал покрикивать на лошадей, правил молча, угрюмо. Лицо осунулось, глаза покраснели от пыли и недосыпа. На станциях валился спать, едва успев перекусить.

Четвертый день пути. Утро выдалось пасмурное, ветер гнал низкие тучи. Мы выехали с очередной станции на рассвете, дорога шла через степь, ни деревца, ни кустика, одна трава по колено.

Верст через десять карета начала крениться вправо сильнее обычного. Степан придержал лошадей, обернулся:

— Ваше благородие, кажись, худо дело. Колесо совсем разболталось.

— Останавливайся, — приказал я.

Карета встала. Я вылез, обошел сзади. Правое заднее колесо действительно сидело криво, спицы шатались, обод треснул еще в двух местах. Ступица скрипела при малейшем движении.

Савва Лукич высунулся в окно:

— Что там?

— Колесо. Скоро совсем развалится.

Купец негромко выругался, вылез из кареты, подошел. Посмотрел, покачал головой:

— Эх, дела. До следующей станции далеко?

— Верст двадцать пять, — ответил Степан, слезая с козел. — Не дотянем. Сломается на полпути, хуже будет.

Он присел на корточки, осмотрел колесо внимательнее. Пощупал спицы, покачал обод, заглянул в ступицу.

— Все, — вынес вердикт. — Спица одна совсем треснула, еще две на ладан дышат. Обод расщелился. Ступица без смазки, стерлась насмерть. Дальше ехать нельзя, развалится к чертовой матери.

— И что делать будем? — спросил Савва Лукич раздраженно. — Сидеть здесь, пока нас волки не сожрут?

Степан выпрямился, снял шапку, почесал затылок:

— Назад возвращаться, верст десять. Там на станции мастер есть, починит. Но день потеряем, а то и два. Да еще денег возьмет, небось.

— Сколько? — поинтересовался купец.

— Рублей пять попросит. За работу, за материал.

— Пять рублей?! — взвился Савва Лукич. — Да это грабеж средь бела дня! За одно колесо!

— А вы как хотели? — огрызнулся Степан. — Спицы новые нужны, обод менять. Работа не легкая. Мастер тоже кормиться хочет.

— Кормиться! — фыркнул купец. — Обдирать проезжих, вот чем они промышляют!

Я обошел карету кругом, осматривая остальные колеса. Левое заднее тоже выглядело неважно, пара спиц шаталась, обод потрескался. Передние получше, но тоже изношенные.

— Степан, — окликнул я. — У тебя инструмент есть какой?

Ямщик кивнул:

— Есть. Топор, молоток, клещи. В ящике под козлами лежат.

— Доставай. И смотри, есть ли запасная спица.

— Спица? — переспросил он недоуменно. — Зачем?

— Чинить будем. Сами.

Савва Лукич уставился на меня:

— Как это, сами? Вы что, колесо чинить умеете? Ах да, вы ведь инженер…

— Посмотрим.

Степан полез под козлы, вытащил деревянный ящик, открыл. Внутри действительно нашлись топор, молоток, клещи ржавые, моток веревки, несколько гвоздей. Запасной спицы не оказалось.

— Нет спицы, — констатировал ямщик. — Значит, все равно назад возвращаться придется.

Я присел перед сломанным колесом, внимательно осмотрел конструкцию. Колесо деревянное, классическое для нынешнего времени.

Ступица центральная часть, в которую вставлена ось. От ступицы расходятся спицы, четырнадцать штук, вставленные в гнезда. Спицы соединяются с ободом, деревянным кругом, обитым железной шиной. Одна спица треснула посередине, еще две расшатались в гнездах ступицы.

Обод треснул в трех местах, дерево рассохлось, железная шина не спасла. Ступица стерлась изнутри, смазки давно нет, металл оси протер дерево.

Савва Лукич стоял рядом, сопел недовольно:

— Ну и что, ваше благородие? Видите сами, полная развалина. Без мастера не обойтись.

— Может быть, — ответил я уклончиво.

Встал, обошел карету еще раз, изучая конструкцию. Кузов держится на кожаных ремнях, прикрепленных к раме. Рама деревянная, дубовая, соединена металлическими скобами. Рессоры железные, но жесткие, почти без прогиба. Под рамой две оси, передняя и задняя.

Степан следил за мной с недоумением:

— Ваше благородие, вы чего разглядываете-то? Колесо сломалось, надо назад ехать, мастера звать.

— Погоди, Степан. Дай подумать.

Я снова опустился на корточки перед колесом, задумался. Починить спицу без запасной невозможно. Но можно попробовать временно укрепить, стянуть веревкой, подложить клин. Нам бы лишь доехать до следующей станции, там уже ремонтировать как следует.

Обод треснул, но шина еще держит. Можно стянуть трещины проволокой, если найдется. Или той же веревкой, туго обмотав.

Ступица, вот тут сложнее. Стерлась изнутри, люфт большой. Смазки нет, трение огромное. Можно попробовать набить тряпок, пропитать салом, хоть как-то уменьшить износ.

— Степан, у тебя сало есть? Или масло какое?

Ямщик покосился на меня:

— Сало? Есть немного, в суме. Для еды берег.

— Давай сюда. И веревку всю доставай.

— Ваше благородие, — начал было Степан, но я перебил:

— Делай, что говорю.

Он пожал плечами, полез в суму, достал завернутый в тряпку кусок сала. Граммов двести, не больше. Протянул мне неохотно:

— Вот. Только зря, по-моему. Колесо все равно не починить.

Я взял сало, развернул. Савва Лукич фыркнул:

— Что вы, ваше благородие, задумали? Колесо салом мазать? Не поможет ведь.

— Увидим.

Достал перочинный нож из кармана, срезал кусок сала, начал втирать в ступицу. Жир размазывался по стертому дереву, забивался в щели между осью и гнездом. Работал молча, тщательно, покрывая всю внутреннюю поверхность.

Степан смотрел молча, хмуро. Савва Лукич отошел в сторону, сел на траву, вытащил кисет, начал крутить цигарку.

Закончив со ступицей, я взялся за треснувшую спицу. Осмотрел трещину, сквозная, посередине, но концы еще держатся в гнездах. Взял веревку, начал туго обматывать место трещины, виток за витком. Веревка пеньковая, толстая, держит крепко.

— Молоток давай, — бросил Степану.

Он молча протянул инструмент. Я вбил конец веревки между витками, закрепляя обмотку. Потом взялся за расшатавшиеся спицы, вытащил из гнезд, обмотал концы тряпками, чтобы сидели плотнее, загнал обратно. Молотком подбил, добиваясь плотной посадки.

Обод обмотал веревкой в трех местах, где трещины. Туго стянул, завязал узлами. Железная шина держала дерево, веревка добавляла прочности.

Выпрямился, вытер руки о траву. Колесо выглядело не ахти, веревки торчали, обмотки кривые. Но вроде держалось.

— Покрути, Степан.

Ямщик подошел неохотно, взялся за обод, провернул. Колесо скрипнуло, но повернулось. Спицы не сломались, обод не развалился.

— Ну... — протянул он скептически. — Может, и доедем. До станции-то. Только не быстро, потихоньку придется.

— Потихоньку и поедем.

Савва Лукич поднялся с травы, подошел, осмотрел результат работы:

— Хм. Интересно получилось. Веревками связали. Думаете, довезет?

— Должно. Главное, не гнать лошадей, ехать осторожно.

Купец хмыкнул:

— Ладно уж. Все лучше, чем назад тащиться. Поехали, что ли?

Глава 2. Ремонт

Мы забрались обратно в карету. Степан взобрался на козлы, взял вожжи. Тронул лошадей шагом, очень осторожно.

Карета поехала медленно, аккуратно объезжая ямы. Отремонтированное колесо скрипело громче остальных, но пока держалось.

Я откинулся на сиденье, закрыл глаза. Руки болели, непривычная работа. Но я чувствовал себя хорошо. Проблему решили, до станции доедем.

Савва Лукич молчал некоторое время, потом не выдержал:

— Ваше благородие, а вы, часом, не по какой части инженер, не по столярной? Ловко вы с колесом управились.

— В том числе по столярной, — ответил я коротко.

— В том числе? — переспросил купец с уважением. — Вот оно что. Ну тогда понятно. Инженеры у нас народ мастеровой, золотые руки. Сам видел, как в Москве мост через Яузу строили, красота! Чугунный весь, ажурный. Инженер англичанин руководил, но наши мастера работали.

Я молча кивнул.

Карета катила дальше. Степан вел лошадей шагом, объезжая камни и ямы. Починенное колесо держалось, хотя скрипело и постанывало.

Через час увидели впереди деревья, признак что подъезжаем к станции. Еще через полчаса подъехали. Небольшая, такая же, как все предыдущие, бревенчатое здание, конюшня, двор.

Степан осадил лошадей, спрыгнул, сразу бросился осматривать колесо. Покрутил, пощупал, выпрямился:

— Довезло. Веревки держат, спица не сломалась. Ваше благородие, вы мастер, чего говорить.

Савва Лукич вылез из кареты, потянулся:

— Ну и слава богу. А то б мы до вечера торчали в степи. Голодные, злые.

Смотритель вышел на крыльцо, пожилой мужик в засаленном тулупе:

— Здравствуйте, господа. Лошадей менять?

— И колесо чинить надо, — добавил Степан. — У тебя мастер есть?

— Есть. Кузнец Федор. Сейчас позову.

Через несколько минут из сарая вышел кузнец, мужчина лет сорока, широкоплечий, в кожаном фартуке. Руки мощные, обожженные, лицо словно закопченное.

— Что надо? — спросил он хрипло.

— Колесо, — Степан показал на заднее правое. — Надо починить. Спицы менять, обод укреплять.

Кузнец подошел, присел, осмотрел. Увидел веревочные обмотки, хмыкнул:

— Это кто ж так связал? Ловко, надо сказать. До станции довезло?

— Довезло, — ответил я.

Федор поднял голову, посмотрел на меня оценивающе:

— Вы, барин, сами чинили?

— Я.

— Мастер, значит. Руки правильные. — Он снова склонился над колесом, ощупал спицы, обод. — Можно починить. Спицу одну новую поставлю, остальные подтяну. Обод укреплю, железом стяну. Ступицу смазать надо, там совсем стерлась.

— Сколько времени? — спросил Савва Лукич.

— Часа три. Может, четыре.

— А денег?

Федор почесал затылок, прикидывая:

— Рублей пять. Работа, материал.

— Пять?! — возмутился купец. — За три часа работы?!

— За работу, за спицу новую, за железо, — невозмутимо ответил кузнец. — Не хотите, не надо. Поезжайте дальше на этом колесе. Только до следующей станции не доедете, развалится по дороге.

Савва Лукич скривился, но спорить не стал. Пять рублей, деньги немалые, но выбора нет.

— Ладно, — буркнул он. — Чини. Только быстрее.

Федор кивнул, позвал помощника, молодого парня с туповатым лицом. Они вдвоем начали снимать колесо с оси.

Я стоял рядом, наблюдая за работой. Смотрел, как они отвязывают мои веревочные обмотки, осматривают спицы, ступицу. Федор работал неторопливо, но уверенно, видно, руки привычные.

Вытащили сломанную спицу из гнезда, отложили в сторону. Помощник принес новую, свежевыструганную, еще пахнущую деревом. Федор примерил, подтесал топором, загнал в гнездо ступицы. Потом вставил другой конец в обод, подбил молотком.

Остальные спицы подтянул, проверяя прочность каждой. Обод осмотрел, трещины зачистил, стянул железными полосами, прибитыми гвоздями.

Ступицу вытащили, очистили от грязи, набили внутрь пакли, смоченной в дегте, импровизированная смазка.

Я подошел ближе, когда они работали над ступицей:

— Федор, а если бы не паклю с дегтем использовать, а сделать специальный вкладыш? Из более твердого дерева, пропитанного маслом?

Кузнец оторвался от работы, посмотрел на меня:

— Вкладыш? Это как?

— Ну, вставку такую. В ступицу, чтобы ось не терла само дерево колеса, а терла вставку. Вставка износится, заменил новой, а само колесо целое.

Федор задумался, почесал бороду:

— Умно. Правда, работы больше. Вкладыш этот вытачивать надо, подгонять. Но идея толковая, чего говорить. У меня один барин как-то просил похожее сделать, для кареты своей. Только у него из меди вкладыш, дорогой.

— Медь хорошо, но можно и из дерева твердого. Дуб, например, или граб.

— Граба у нас нет, — мотнул головой кузнец. — Дуб есть. Могу попробовать, если барин заплатит.

Я покачал головой:

— Сейчас не надо. Времени нет. А вот в будущем попробуй.

Федор кивнул, вернулся к работе.

Я отошел, сел на завалинку у конюшни. Достал из кармана записную книжку, начал делать зарисовки. Рисовал колесо, ступицу, спицы. Прикидывал, как можно улучшить конструкцию.

Рессоры нужны другие, мягкие, с хорошим прогибом. Можно использовать многослойные стальные пластины, соединенные болтами. Амортизация будет лучше.

Кузов можно подвесить не на кожаных ремнях, а на рессорах. Тряска уменьшится в разы.

На колеса надо вкладыши в ступицы, как я говорил Федору. Регулярная смазка, лучше не дегтем, а настоящим машинным маслом.

Обивка внутри - мягкие подушки, а не жесткий конский волос. Спинки выше, с наклоном.

Вентиляция - окна с регулируемыми жалюзи, чтобы воздух поступал, но пыль не лезла. Можно сделать воздуховоды в крыше, с заслонками.

Освещение - фонарь внутри, масляный или свечной. Чтобы вечером можно читать, а не сидеть в темноте.

Записывал быстро, сокращениями, чтобы не забыть. Идеи текли потоком, годы инженерной практики в прошлой жизни давали о себе знать.

Савва Лукич вышел из здания станции, подошел, заглянул через плечо:

— Что это вы, ваше благородие, рисуете?

— Чертежи. Как карету улучшить можно.

Купец присмотрелся к рисункам, покачал головой:

— Не понимаю ничего. Какие-то закорючки, линии. У вас, инженеров, свой язык, видно.

— Можно и так сказать.

— А что там улучшать-то? Карета и есть карета. Четыре колеса, кузов, лошади тянут. Веками так ездили, и ничего, довозили.

— Довозили, — согласился я. — Только спины у всех болят, кости ломит. А могло бы быть удобнее.

— Удобнее? — купец хмыкнул. — Ну ежели б мягкие подушки поставить, да окна побольше сделать, было бы лучше, это верно. Только кто ж это делать будет? Конторы почтовые и так еле концы с концами сводят.

— Тот, кто умнее, сделает. И обгонит остальных.

Савва Лукич покосился на меня с любопытством, но спорить не стал. Зевнул, потянулся:

— Пойду-ка я вздремну, пока чинят. А то дорога вымотала.

Ушел обратно в здание. Я остался сидеть, продолжая делать записи.

Федор с помощником закончили работу через три с половиной часа. Поставили колесо обратно на ось, проверили крепление, покрутили.

— Готово, — объявил кузнец. — Теперь верст триста проедете, не сломается. Потом опять смазать надо будет, но это уж на следующей станции.

Степан осмотрел работу, кивнул одобрительно:

— Ладно сделал. Спасибо, Федор.

Савва Лукич вышел, протирая глаза, видно, всерьез заснул. Я отдал ему два рубля. Купец взял, полез в карман, достал кошелек, отсчитал три рубля, передал кузнецу все пять:

— Получай. Только чтоб до Москвы довезло, а то приеду обратно, спрашивать буду.

Федор ухмыльнулся:

— Довезет, барин. Мы крепко делаем.

Мы забрались в карету. Степан взобрался на козлы, тронул лошадей.

Поехали дальше.

Карета действительно шла лучше, колесо больше не скрипело так отчаянно, тряска уменьшилась слегка. Но ненамного.

Я сидел, глядя в окно, думая. Починили колесо, хорошо. Но это временное решение. Вся карета требует модернизации. А лучше совсем новая конструкция, с учетом современных принципов механики.

Интересно, удастся ли в Туле найти мастеров, которые поймут мои идеи?

Глава 3. Поломка

Станция Павлоград. Утро шестого дня пути. Апрельское солнце поднималось над степью, выжигая остатки росы. Воздух свежий, пахнет полынью и конским навозом.

Мы стояли во дворе станции, ожидая, пока Степан перепряжет лошадей. Савва Лукич потягивал остывший чай из глиняной кружки, я разминал затекшие ноги, расхаживая по двору.

К станции подъехала телега, запряженная парой лошадей. На козлах сидел возница , молодой парень в холщовой рубахе. В кузове, на тюках с товаром, устроился пассажир.

Пассажир слез с телеги, отряхнул полы сюртука. Мужчина лет сорока, среднего роста, плотного сложения. Лицо круглое, румяное, маленькие глазки бегают, изучая обстановку. Бородка жидкая, рыжеватая, тщательно расчесана. На голове картуз с лакированным козырьком, на ногах сапоги, яловые, начищенные.

Одет он в черный суконный сюртук, добротный, но видавший виды. Воротник засален, локти потерты, пуговицы разнокалиберные, видно, меняли не раз. Под сюртуком жилет серый, в мелкую клетку, часовая цепочка серебряная, идет через петлицу.

Подошел к смотрителю станции, достал бумажник, показал бумагу. Смотритель кивнул, записал в книгу.

Возница с телеги начал стаскивать багаж. Три тюка, перевязанные веревками, тяжелые, судя по тому, как мужик натужно тащил каждый. Потом сундук, обитый железом, с массивным замком, размером с добрый ларь. Возница вдвоем с помощником еле справились.

Савва Лукич, допив чай, подошел к новоприбывшему, поздоровался:

— Здравствуйте, милостивый государь. Вы тоже в путь собираетесь?

Тот обернулся, поклонился:

— Здравствуйте, здравствуйте. Рогожин Кузьма Матвеевич, купец третьей гильдии, из Ростова. В Харьков еду, на ярмарку. А вы, почтенный?

— Громов Савва Лукич, купец второй гильдии. В Москву направляюсь.

Рогожин оживился:

— В Москву? Вот и славно! Значит, путь наш вместе ляжет, до самого Харькова. А вы на чем едете?

Савва Лукич кивнул на нашу карету:

— Вот, на почтовой. Места еще есть, если что.

Рогожин подошел к карете, обошел кругом, заглянул внутрь. Поморщился:

— Тесновато. А багаж мой влезет?

— На крышу привяжем. Ямщик управится.

Рогожин почесал бородку, прикидывая. Посмотрел на свою телегу, возница уже собирался уезжать обратно.

— А сколько до Харькова ехать?

— Дня три, может, четыре. Смотря как дорога пойдет.

— Хм. На телеге неделю трястись придется. — Рогожин решился. — Ладно, поеду с вами. Сколько платить?

Поторговался для приличия, сбил на полтора рубля, согласился. Расплатился со своим возницей, тот уехал.

Увидев багаж Рогожина, Степан остановился посреди двора, руки в боки:

— Это что ж такое? Три тюка да сундучище? Да мы с таким грузом не поедем!

Рогожин только улыбнулся в ответ:

— Да ничего, любезный, везти же надо. Вот, держи. — Достал три рубля серебром, протянул. — За труды. Довезешь до Харькова, еще получишь.

Степан взял деньги, повертел в руках, посмотрел на карету, на багаж, на деньги снова. Вздохнул:

— Ладно. Грузите. Только потом не жалуйтесь, если что.

— Чего жаловаться-то? — беззаботно отозвался Рогожин. — Карета крепкая, лошади здоровые. Довезет!

Савва Лукич подошел ко мне, наклонился, сказал вполголоса:

— Ваше благородие, не нравится мне это. Перегрузим мы карету. И так она еле дышит.

Я кивнул:

— Вижу. Но Степан согласился. Поедем.

Тюки взвалили на крышу кареты, привязали веревками. Сундук еле втиснули внутрь, поставили между сидениями. Рогожин забрался следом, устроился рядом с Саввой Лукичом на его половине скамьи. Внутри сразу стало тесно, колени упирались в сундук, повернуться негде.

Карета просела под весом. Рессоры скрипнули жалобно, кожаные ремни натянулись до предела. Я выглянул в окно, видно, как прогнулась задняя ось, колеса почти касаются кузова.

Степан взобрался на козлы, взял вожжи. Щелкнул кнутом, лошади двинулись с места. Медленно, натужно. Карета покатила, скрипя на каждом стыке.

Первые версты прошли без происшествий. Дорога ровная, укатанная. Но карета стонала. Доски кузова поскрипывали, рессоры визжали при каждой неровности. Кожаные ремни натягивались и ослабевали в такт движению, слышно, как они трутся о металлические скобы.

Савва Лукич и Рогожин разговорились о делах. Обсуждали цены на зерно, таможенные пошлины, надежность поставщиков. Голоса монотонные, сливались с грохотом колес.

Я сидел молча, глядя в окно. Степь тянулась бесконечная. Желтая трава по пояс, редкие кустарники, вдали курганы. Небо затянуто облаками, ветер гнал их на восток. Пахло пылью и прелой травой.

Через час дорога пошла хуже. Колеи глубже, выбоины чаще. Лошади сбавили шаг, пыхтели. Карета подпрыгивала на ухабах, кузов раскачивался из стороны в сторону.

При очередном толчке я увидел, как одна из задних рессор прогнулась сильнее обычного. Металл напрягся, в месте крепления к раме появилась тонкая трещина. Еще не критично, но тревожно.

— Степан, — окликнул я, высунувшись в окно. — Помедленнее. Рессора трещит.

Ямщик обернулся:

— Слышу, ваше благородие. Еле ползем уже. Лошади и так выбились.

Действительно, четверка шла медленным шагом. Холки мокрые от пота, головы опущены. Степан не погонял, берег их.

Еще через полчаса впереди показалась пыль. Много пыли, столбом. Я привстал, выглянул, увидел на дороге обоз.

Три телеги, запряженные парами волов, нагруженные мешками. Зерно, судя по виду.

Дорога в этом месте шла между двумя канавами, справа и слева глубокие промоины, размытые весенними водами. Разъехаться трудно, нужно одному сворачивать.

Степан придержал лошадей, крикнул:

— Эй, любезный! Сворачивай! Почтовая карета!

Возница обоза, мужик лет пятидесяти, небритый, в замасленном зипуне, даже не поднял голову. Волы шли своим ходом, медленно, упрямо. Телеги громыхали, мешки покачивались.

Степан крикнул громче:

— Слышь, ты! Дорогу давай!

Возница наконец повернул голову. Лицо красное, опухшее, глаза мутные, пьян. Оскалился:

— А я с барином еду! Важный груз везу! Сам сворачивай!

— Какой барин?! — заорал Степан. — Волов гонишь! Нам срочно ехать надо!

— И мне срочно! — возница плюнул в сторону. — Не уступлю!

Савва Лукич высунулся из окна:

— Ты, мужик, совсем одурел?! Почтовую карету задерживаешь!

— А мне что до вашей кареты! — огрызнулся возница. — Дорога общая!

Обоз приближался. Волы шли неспешно, но неумолимо. Аршин двадцать осталось, потом пятнадцать.

Степан выругался, дернул вожжи вправо:

— Держитесь, господа! Объезжаем!

Карета свернула с наезженной колеи, правыми колесами съехала на обочину. Земля здесь мягче, трава скрывает неровности. Левые колеса остались на дороге.

Обоз поравнялся с нами. Первая телега прошла рядом, так близко, что я разглядел трещины на мешках, просыпавшееся зерно. Вторая телега тоже. Третья...

Возница третьей телеги, видимо самый пьяный, не удержал волов. Они шарахнулись влево, телега последовала за ними. Удар пришелся в левый бок нашей кареты, в дверь.

Треск. Карета качнулась вправо, еще сильнее. Я схватился за ременную петлю. Савва Лукич и Рогожин покатились на меня, громыхая сундуком.

Степан на козлах заорал, осаживая лошадей. Но карету уже понесло, правое заднее колесо съехало с обочины, провалилось в скрытую травой промоину. Глубокую, с отвесными краями.

Колесо застряло. Карета дернулась, остановилась на мгновение, потом раздался страшный треск.

Сразу несколько звуков слились воедино. Хруст ломающихся спиц. Три, четыре сразу. Звон лопнувшей рессоры, металл не выдержал напряжения, разорвался пополам. Рвущаяся кожа, два ремня из четырех, державших кузов на раме, порвались одновременно.

Кузов осел вправо и назад. Задний правый угол опустился, почти коснулся земли. Внутри все покатилось, сундук Рогожина съехал, придавил Савве Лукичу ноги. Купец взвыл от боли.

Лошади заржали, попытались рваться вперед, но Степан удержал их. Карета встала намертво, перекошенная, скрипящая.

Обоз тем временем удалялся. Возница третьей телеги оглянулся, увидел результат столкновения, и погнал волов быстрее. Через минуту обоз скрылся за поворотом дороги, оставив за собой облако пыли.

Я толкнул дверь, она заклинила, перекосило раму. Пришлось бить плечом. С третьего раза дверь распахнулась, я вывалился наружу.

Степан уже спрыгнул с козел, стоял возле задней части кареты, держась за голову:

— Все. Приехали. Совсем развалилась, мать ее...

Савва Лукич вылез следом за мной, охая. Рогожин протискивался, пыхтя, волоча за собой сундук.

Я обошел карету, оценивая повреждения.

Заднее правое колесо. Обод треснул в двух новых местах, добавились к старым трещинам. Четыре спицы сломались, две пополам, две у основания. Ступица вылезла из гнезда на полвершка, перекосилась. Железная шина держит обод, но еле-еле.

Задняя правая рессора лопнула посередине. Две стальные пластины разорвало, концы торчат в разные стороны. Третья пластина треснула, но держится.

Два задних кожаных ремня порвались. Один у крепления к раме, кожа стерлась и разошлась. Второй посередине, там, где веревкой привязывали. Концы болтаются.

Рама кузова треснула в заднем правом углу. Трещина тонкая, но идет через всю балку. Дерево старое, рассохшееся.

Доски кузова разошлись в нескольких местах, щели в два пальца толщиной. Одна доска треснула вдоль волокна.

Савва Лукич подошел, посмотрел, присвистнул:

— Вот это да. Хуже не придумаешь.

Рогожин вытащил наконец свой сундук, поставил на землю, вытер лоб платком:

— Что ж теперь делать-то будем?

Степан обошел карету кругом, осмотрел все колеса, рессоры, заглянул под раму. Выпрямился, покачал головой:

— Это не починить. Тут новую карету нужно. Колесо развалилось, рессора сломалась, ремни порвались, рама треснула. Все разом.

— А отремонтировать нельзя? — спросил Савва Лукич.

— Можно. Но не здесь. Нужен мастер, инструменты, материалы. До ближайшей станции... — Степан прикинул, — верст двадцать пять будет. Туда и обратно мастера везти, день уйдет. Потом чинить еще день, а то и два. Три дня самое меньшее.

— Три дня?! — взвился Савва Лукич. — Да меня в Москве ждут! Контракт на поставку сукна подписывать надо! Если опоздаю, другому достанется!

Рогожин подхватил:

— И мне в Харьков нужно срочно! Ярмарка через три дня начинается! Не успею, весь товар на руках останется!

Степан пожал плечами:

— Я что могу сделать? Карета развалилась. Пешком пойдете, дня три идти. Верхом, если лошадей найдете, быстрее, но где их взять? Я своих не пущу, казенные.

Савва Лукич начал было ругаться, но осекся. Рогожин сел на сундук, понуро опустил голову.

Я стоял, оглядывая окрестности. Степь вокруг, дорога пустая, ни встречных, ни попутных. До станции далеко, обратно тоже. Солнце клонилось к закату, часов пять вечера, не меньше.

Вдали, верстах в трех-четырех, виднелся дым. Тонкие струйки, поднимающиеся вертикально в безветренном воздухе. Несколько труб, значит, несколько домов. Усадьба или деревня.

— Степан, — окликнул я. — Что там вдали? Откуда дым?

Ямщик проследил за моим взглядом, прищурился:

— Похоже, барская усадьба. Помещик Травин живет, ежели не ошибаюсь. Николай Петрович. Небогатый, но хозяйство держит. Когда-то мимо проезжали, заезжали воды попросить.

— Далеко?

— Версты три с половиной. Может, четыре. По степи напрямик, быстрее будет, чем по дороге.

Я кивнул:

— Пойдем туда. Может, помогут. Или лошадей дадут добраться до станции.

Савва Лукич оживился:

— А может, у них экипаж есть! Наймем! Я заплачу, только бы до Москвы доехать!

Рогожин поднялся:

— И я заплачу! Хоть довезли бы!

Степан почесал затылок:

— Ну, попробовать можно. Только кто-то здесь остаться должен. Карету стеречь, вещи.

— Ты оставайся, — сказал я. — Мы втроем пойдем. Если что, пошлем за тобой.

Степан кивнул:

— Ладно. Идите. Я тут покараулю. Лошадей распрягу, отдохнут.

Мы втроем, я, Савва Лукич и Рогожин, двинулись через степь в сторону дыма.

Трава по пояс, жесткая, сухая. Прошлогодняя, еще не вся выгорела. Местами пробивалась зеленая, молодая, весенняя. Под ногами твердая, растрескавшаяся земля.

Савва Лукич пыхтел, шел тяжело, живот мешал. Рогожин поспевал легче, но тоже отдувался. Я шел впереди, ровным шагом. Контузия давала о себе знать, голова слегка побаливала, но терпимо.

Через полчаса вышли на проселочную дорогу, ведущую к усадьбе. Еще через пятнадцать минут увидели ворота.

Усадьба небольшая. Забор деревянный, покосившийся местами. Ворота открыты. За ними утоптанный, чистый двор. Слева двухэтажный дом, бревенчатый, обшитый тесом, покрашенный когда-то в желтый цвет, теперь облупившийся. Окна с наличниками, крыша крыта тесом, конек украшен резьбой, простой, но добротной.

Справа службы. Конюшня, сарай, баня, еще какие-то постройки. Все старое, но не совсем запущенное. Видно, что хозяйство ведется, хоть и небогато.

Во дворе два мужика чинили забор, вбивали новые колья. Увидев нас, бросили работу, уставились.

Из дома вышел старик в потертой ливрее, лакей, судя по виду. Лет шестидесяти, седой, сутулый. Подошел, поклонился:

— Здравствуйте, господа. Чем могу служить?

Савва Лукич выступил вперед:

— Мы путешественники, с дороги. Карета сломалась, верстах в четырех отсюда. Нужна помощь. Хозяин дома?

Лакей кивнул:

— Николай Петрович дома. Сейчас доложу.

Ушел обратно в дом. Мы остались ждать. Мужики у забора переглянулись, вернулись к работе, но поглядывали на нас искоса.

Через несколько минут из дома вышел хозяин.

Николай Петрович Травин оказался мужчиной лет пятидесяти пяти. Высокий, сухощавый, с прямой спиной. Лицо изможденное, с глубокими морщинами, но черты правильные, благородные. Усы седые, тщательно подстрижены. Одет в домашний сюртук серого сукна, штаны заправлены в сапоги. На руке перстень с печаткой, видимо, родовой.

Вышел на крыльцо, внимательно оглядел нас. Взгляд цепкий, военный. Бывший офицер, без сомнения.

— Здравствуйте, господа, — произнес он негромко, но четко. — Семен доложил, что у вас неприятность на дороге. Прошу, входите. Расскажете подробнее.

Мы поднялись на крыльцо, вошли в дом.

Внутри прохладно, сумрачно. Прихожая небольшая, пол дощатый, стены оштукатурены. Пахнет старым деревом и пылью. Травин провел нас в кабинет.

Кабинет обставлен по-старинному. Дубовый письменный стол, покрытый сукном. Два кресла с потертой обивкой.

Книжный шкаф со стеклянными дверцами, забитый книгами и папками. На стенах портреты в рамах, наверное, предки. Один портрет - офицер в гвардейском мундире екатерининских времен. Другой - дама в пышном платье, прическа высокая, лицо строгое.

Травин указал на кресла:

— Садитесь, пожалуйста. Семен, подай воды. И хлеба с солью, если гости не откажутся.

Лакей ушел. Мы сели. Савва Лукич сразу заговорил, торопливо, сбивчиво:

— Вот какое дело, Николай Петрович. Мы ехали в Москву, я в Москву, этот господин — он показал на Рогожина — в Харьков, а вот господин капитан, — кивнул на меня, — в Тулу. Ехали в почтовой карете, и тут на дороге обоз встретили. Возница пьяный, не уступил дорогу, задел нас. Карета съехала на обочину, колесо провалилось в яму, все сломалось. Теперь стоим, застряли.

Травин выслушал, кивнул:

— Понятно. Неприятная история. Я видел, как обоз проезжал мимо усадьбы, часа полтора назад. Не знал, что они натворили. — Он помолчал, потом добавил: — Что могу для вас сделать, господа?

Рогожин подался вперед:

— Лошадей дать можете? Хоть до ближайшей станции добраться. Мы заплатим!

Травин покачал головой:

— Лошадей, к сожалению, дать не могу. У меня всего три рабочих лошади, и все в поле сейчас. Пахота идет, посевная. Без них никак.

— А людей послать? — спросил Савва Лукич. — За мастером на станцию съездить?

— Людей тоже нет свободных. Работники все при деле. Посевная, как я сказал. Могу разве что завтра утром кого-нибудь отправить, но это не скоро.

Савва Лукич поник. Рогожин вздохнул тяжело.

Травин посмотрел на меня:

— А вы, господин капитан, молчите. Что скажете?

Я встретил его взгляд:

— Николай Петрович, а у вас самих экипаж имеется? Коляска, бричка?

Травин усмехнулся:

— Имеется. Старая дорожная коляска, еще покойного отца. Лет двадцать в сарае стоит, не езжу. Хотел продать когда-то, да кому она нужна в таком виде? — Он задумался. — Впрочем, могу показать. Вдруг пригодится.

Глава 4. Тачка на прокачку

Мы встали, вышли из кабинета. Травин повел нас через двор к большому сараю, стоявшему за конюшней.

Сарай бревенчатый, крыша дранкой. Двери массивные, на кованых петлях. Травин отодвинул засов, распахнул створки. Внутри полутемно, пахнет прелым сеном и старым деревом.

Посередине, под старой тканью, стояло что-то крупное. Травин подошел, стянул чехол. Пыль поднялась облаком, мы закашлялись.

Под тканью обнаружилась дорожная коляска.

Я подошел ближе, осмотрел.

Дорожная коляска четырехместная, кузов закрытый. Дверь одна, с правой стороны. Окна по бокам и сзади, стекла целы, но мутные от грязи. Крыша выпуклая, обтянутая когда-то кожей, теперь растрескавшейся и облезшей. Козлы спереди, для ямщика.

Обошел кругом. Колеса четыре, деревянные, с железными ободами. Спицы дубовые, толщиной в большой палец. Ступицы массивные, с металлическими втулками. Обода покрыты ржавчиной, но держатся крепко.

Рама дубовая, толстая, темная от времени. Соединения на шипах, укрепленные деревянными нагелями. В нескольких местах видны трещины, тонкие, но идущие вдоль волокон.

Рессоры железные, листовые. По две на каждую ось, передняя и задняя. Передние покрыты легким налетом ржавчины, но сохранили упругость, судя по форме. Задние заржавели сильнее, пластины слиплись, утратили изгиб.

Кожаные ремни подвески идут от рамы к кузову. Четыре штуки, по углам. Кожа толстая, некогда прочная, теперь пересохшая. Трещины по всей длине, особенно в местах крепления. Один ремень надорван наполовину.

Присел возле переднего колеса, провел пальцем по ступице. Грязь застарелая, смешанная с остатками смазки, затвердела как камень. Покрутил колесо, идет туго, с натугой. Подшипники забиты, вкладыши наверняка растрескались.

Открыл дверь кузова. Петли заскрипели, но держали крепко. Внутри два сиденья, продольных, друг напротив друга. Обивка когда-то замшевая, теперь изъедена молью. Набивка из конского волоса вылезла клочьями. Пахло плесенью и мышами.

Пол дощатый, доски рассохлись, между ними щели в два пальца шириной. Одна доска треснула по центру, но держалась. Стены обшиты тонкими панелями, местами отошедшими от каркаса.

Савва Лукич стоял рядом, смотрел с сомнением:

— Что, ваше благородие? На этой развалине далеко не уедешь.

Травин усмехнулся:

— Развалина, верно говорите. Отец на ней в Петербург ездил, еще при императоре Александре Павловиче. Потом я в Москву пару раз съездил, в молодости. А после встала, не нужна стала. Двадцать лет простояла, может, больше.

Рогожин подошел, заглянул внутрь кузова, поморщился:

— Да тут мыши, небось, гнезда свили. И обивка вся пропала.

Я обошел коляску еще раз, проверяя каждую деталь. Рама целая. Колеса целые. Оси целые. Рессоры целые. Кожаные ремни пересохли, но не порваны.

Повернулся к Травину:

— Николай Петрович, а если бы я починил эту коляску и довел ее до рабочего состояния, вы дали бы нам взять ее напрокат? С возвратом через месяц или выкупом?

Травин удивленно приподнял брови:

— Починили? Вы? Сами?

— Я инженер. Карету чинить сумею.

— Инженер... — Травин посмотрел на меня внимательнее. — А сколько времени вам понадобится?

— Два дня.

Савва Лукич фыркнул:

— Два дня? Господин капитан, вы колесо веревками обмотали, когда спица треснула, это одно дело. А тут целую коляску за два дня восстановить? Не верю!

Рогожин подхватил:

— Да бросьте вы это! Давайте лошадей наймем, доедем до станции, там что-нибудь придумаем!

Я не ответил, продолжая смотреть на Травина.

Помещик задумался. Походил вдоль коляски, заглянул внутрь, пощупал раму. Выпрямился:

— Господин капитан, вы говорите два дня. А что вам нужно для работы?

— Инструменты, материалы, помощники. У вас есть мастеровые?

— Есть. Плотник Архип, мужик толковый, хоть и угрюмый. Кузнец Тимофей, молодой еще, но руки золотые. Инструменты в мастерских имеются, пилы, рубанки, молотки, клещи. Кузница действующая, горн, наковальня. Материалы... — он задумался, — доски есть, железо есть, кожа найдется, деготь, пакля, гвозди. Что еще нужно?

— Пока хватит.

Травин снова посмотрел на коляску, потом на меня. Помолчал, задумчиво поглаживая усы.

— Господин капитан, скажите честно, вы действительно уверены, что справитесь? Не обижу, если откажетесь. Коляска старая, работы много. Можем попробовать по-другому устроиться, завтра утром пошлю человека на станцию, к обеду вернется с известиями.

Я покачал головой:

— Два дня, и коляска будет готова. Даю слово офицера.

Савва Лукич хмыкнул:

— Слово-то слово, а дело делом. Ваше благородие, вы же сами видите, тут не просто колесо веревкой обмотать. Тут рессоры ржавые, ремни пересохшие, обивка вся истлела. Неделя работы, не меньше!

Рогожин кивнул:

— Верно говорит. Я вот в прошлом году бричку чинил, мастер две недели возился. А тут коляска вдвое больше, да еще в таком запустении.

Травин прошелся вдоль коляски, провел рукой по раме, по колесу. Остановился, обернулся:

— А что именно вы собираетесь делать, капитан? Какие работы?

Я подошел к задней рессоре, показал:

— Рессоры очистить от ржавчины, проверить упругость. Если нужно, усилить дополнительными пластинами. Колеса снять, ступицы прочистить, смазать как следует, поставить вкладыши. Кожаные ремни сплести новые или укрепить старые. Раму проверить, соединения подтянуть. Обивку заменить подручными материалами. Кузов законопатить, щели заделать.

Травин слушал внимательно, кивал:

— Разумно. Но это же целая программа работ. Вы один не справитесь.

— Не один. Вы говорили, у вас плотник есть и кузнец. Они помогут.

— Архип и Тимофей... — Травин задумался. — Архип угрюмый, спорить любит, но дело знает. Тимофей молодой, горячий, но работящий. Могу дать их на два дня, если согласятся.

Савва Лукич покачал головой недоверчиво:

— Николай Петрович, вы что ж, всерьез думаете, что получится? За два дня?

Травин усмехнулся:

— А почему бы и нет? Если господин капитан так уверен... Впрочем, уверенность уверенностью, а проверить надо.

Он снова обошел коляску, заглянул под раму, пощупал рессоры. Выпрямился, посмотрел мне в глаза:

— Знаете что, господин капитан? Предлагаю так... Если вы почините эту коляску за два дня так, что на ней можно ехать без опаски, я дарю вам ее. Совсем, безвозмездно. Все равно мне она не нужна, а вам пригодится. Но если не почините, платите мне двадцать рублей за потраченное время моих работников.

Я кивнул:

— Согласен.

Савва Лукич покачал головой с усмешкой:

— Вот оно что! Пари затеяли! Ну, раз так, то и я ставлю. Пятьдесят рублей, что господин капитан не сделает эту коляску удобнее, чем почтовая карета! Если сделает, плачу. Не сделает, вы мне, ваше благородие, двадцать пять рублей.

Рогожин, видя азарт, тоже оживился:

— И я ставлю двадцать пять рублей на то же! Не верю я в чудеса!

Травин рассмеялся:

— Вот так развлечение! Давно у меня в усадьбе не было таких интересных гостей. Идет, господа. Засвидетельствуем пари письменно, по всей форме. Пойдемте в дом, составим бумагу.

Мы вернулись в кабинет. Травин сел за стол, взял перо, начал писать. Савва Лукич и Рогожин переглянулись, азарт в глазах обоих, но и сомнение тоже.

Я стоял у окна, глядя на двор. Солнце клонилось к закату, тени удлинялись. Во дворе мужики закончили чинить забор, собирали инструменты.

Два дня. За два дня сделать коляску, которая простояла двадцать лет. Починить, восстановить, улучшить.

Задача непростая. Но выполнимая.

— Николай Петрович, позвольте осмотреть ваши мастерские.

Травин кивнул:

— Прошу.

Мы вышел из дома. Справа от входа стояла отдельная постройка кузница. Из трубы шел легкий дымок. Слева столярная мастерская, дверь приоткрыта.

Зашли в кузницу. Помещение небольшое, аршин десять в длину, шесть в ширину. Горн кирпичный, с каменной трубой. Мехи кожаные, на деревянной раме. Наковальня массивная, чугунная, стоит на дубовой колоде. Вдоль стены верстак, на нем разложены инструменты: молоты разных размеров, клещи, зубила, напильники, сверла.

В углу стояли заготовки железа, полосы разной толщины, прутья, обрезки. Ведро с гвоздями, ящик с болтами.

У горна работал молодой мужик, лет двадцати пяти. Лицо закопченное, руки в ссадинах. Рубаха холщовая, залатанная, штаны кожаные. Услышав шаги, обернулся.

— Тимофей, — представил Травин. — Кузнец мой. Отец тоже кузнецом служил, ремесло у них в крови уже.

Тимофей молча поклонился, разглядывая меня с любопытством.

— Понадобится твоя помощь, — сказал я. — Коляску чинить будем. Железные части делать, накладки, болты, рессоры.

Парень кивнул:

— Слушаюсь, барин.

Мы вышли и направились к столярной. Внутри пахло свежей стружкой и сосновой смолой. Два верстака, уставленные тисками.

На стене висели пилы: продольные, поперечные, лучковые. Рубанки, стамески, буравы разных калибров. В углу стояли доски, дубовые, сосновые, липовые. Поленница чурок для токарных работ.

За верстаком сидел мужик лет сорока, обтесывал топорищем заготовку. Широкоплечий, жилистый, с угрюмым лицом. Усы густые, нечесаные. Рубаха расстегнута, обнажая волосатую грудь.

— Архип, — сказал Травин. — Плотник. Все, что по дереву, к нему.

Архип оторвался от работы, оглядел меня без особого энтузиазма.

— Здорово, барин.

— Здравствуй. Работа предстоит. Коляску ремонтировать. Понадобятся новые вкладыши для ступиц, доски заменить, обивку сделать. Надо успеть за день.

Архип почесал затылок:

— За день, говоришь? — Усмехнулся. — Это ж неделя работы, барин. Может, две.

— За два дня самое большее управимся.

— Ну-ну, — недоверчиво протянул Архип.

Мы вернулись к сараю. Степан уже приехал с дороги, привез на лошадях вещи из разбитой кареты. Мой чемодан, сундук Рогожина, тюки Саввы Лукича. Сложил все возле сарая.

— Степан, — окликнул я. — Ты в каретном деле разбираешься?

Ямщик кивнул:

— Как не разбираться. Сколько лет езжу, сколько чинил. Все знаю.

— Хорошо. Будешь помогать. Колеса на тебе. Ступицы чистить, вкладыши ставить, смазку делать.

— Слушаюсь, ваше благородие.

Я распорядился принести из дома бумагу, чернила, перо. Расстелил на верстаке в столярной чистый лист. Я взял перо, обмакнул в чернильницу, начал рисовать.

Сначала общий план. Вид сбоку: рама, колеса, рессоры, кузов. Отметил проблемные места крестиками. Трещины в раме - четыре точки. Рессоры задние на замену. Ремни, менять все четыре. Кузов сделать все щели, доски.

Потом детали. Эскиз железной накладки для рамы, полоса толщиной в четверть вершка, длиной в четверть аршина, два отверстия для болтов. Таких нужно четыре штуки.

Чертеж составной рессоры. Две короткие пластины, каждая длиной в полтора фута, толщиной в три линии. Соединяются через железную скобу с болтом, чтобы подвижность сохранить. Показал принцип. Длинная рессора ломается от резкого удара, две короткие гнутся плавно, гасят толчок в два этапа.

Схему вкладышей для ступиц. Цилиндрические бруски из твердого дуба, диаметром в полтора вершка, длиной в вершок. По два на каждое колесо, всего восемь штук.

Рогожин и Савва Лукич стояли за спиной, разглядывали чертежи.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Савва Лукич. — Какие-то черточки, кружочки.

— Это схема работ, — ответил я, не отрываясь от бумаги. — Чтобы каждый знал, что делать.

Закончил рисовать, выпрямился. Позвал Тимофея, Архипа, Степана. Показал им чертежи, объяснил по порядку.

— Тимофей, тебе надо ковать накладки для рамы. Вот размеры. Железо возьмешь из запасов, какое покрепче. Заодно болты с резьбой, восемь штук. Потом примешься за рессоры. Две составные, по этой схеме.

Кузнец разглядывал рисунок, хмурился:

— А зачем две части делать? Цельную проще выковать.

— Цельная ломается. Видел заднюю рессору на коляске? Лопнула от старости. Составная будет гибче, дольше прослужит.

Тимофей кивнул неуверенно:

— Попробую, барин.

— Архип, ты займешься колесами. Сначала вкладыши, восемь штук, из дуба. Размеры вот. Потом доску в кузове заменишь, видел, треснула. Щели проконопатишь паклей с дегтем.

Плотник слушал, не перебивая. Потом спросил:

— А обивку кто делать будет?

— Вместе сделаем. Степан поможет.

— Ладно, — буркнул Архип. — Посмотрим.

— Степан, на тебе колеса. Снимешь, ступицы вычистишь от старой грязи. Когда Архип вкладыши сделает, поставишь, смазку приготовишь. Сало топленое с графитом смешать, если найдется. Нет, так просто сало пойдет.

— Понял, ваше благородие.

Травин слушал, задумчиво поглаживая усы:

— План у вас, капитан, обстоятельный. Но успеете ли за два дня?

— Успеем. Работать будем до темноты, ночью продолжим при свечах.

Савва Лукич хмыкнул:

— Посмотрим, посмотрим. Жду не дождусь, когда получу мои пятьдесят рубликов.

Я не стал отвечать. Повернулся к мастеровым:

— Начинаем. Тимофей, разжигай горн. Архип, доставай инструменты. Степан, тащи колеса из сарая.

Солнце клонилось к закату. Часов пять, может, шесть вечера. Света еще достаточно, но работать придется быстро.

Степан закатал рукава, подошел к коляске. Взял железный лом, поддел чеку на передней оси. Чека сидела намертво, проржавела за двадцать лет. Пришлось стучать молотком, выбивать. Минут пять он возился, пока не вылетела.

Снял переднее правое колесо, покатил к столярной. Колесо тяжелое, пудов пять, не меньше. Уложил на верстак, начал чистить ступицу.

Грязь внутри засохла слоями, твердая как камень. Степан ковырял железным крючком, выскребал черную массу. Вонь стояла, внутри ведь старое сало, прогорклое, смешанное с пылью и конским навозом.

— Господи, — пробормотал ямщик. — Двадцать лет не чистили. Как вообще ездили?

Он вытащил остатки старых вкладышей. Березовые бруски, потрескавшиеся, раскрошившиеся. Один рассыпался в руках в труху.

— Вкладыши новые нужны, — констатировал Степан. — Архип, возьмешься?

Плотник уже устроился у верстака, перебирал чурки. Выбрал дубовую заготовку, зажал в тиски. Взял пилу, начал отпиливать кружок нужной толщины.

Работал сноровисто, без суеты. Пила шла ровно, стружка летела светлая. Через пять минут отпилил первый кружок, приложил к ступице, впритык. Взял стамеску, начал подгонять, снимая лишнее тонкими слоями.

Тимофей в кузнице разжигал горн. Уложил внутрь сухую березовую щепу, поджег. Пламя вспыхнуло, задымило. Кузнец взялся за рукоять мехов, начал качать. Воздух свистел, огонь разгорался, жар усиливался.

Выбрал из запасов железную полосу, толстую, ржавую, но крепкую. Отмерил нужную длину, уложил в огонь. Полоса начала краснеть, сначала темно, потом все ярче.

Я стоял рядом, наблюдал. Тимофей работал уверенно, знал свое дело. Когда железо раскалилось докрасна, вытащил клещами, положил на наковальню.

Взял молот, начал бить. Удары четкие, размеренные. Металл сплющивался, принимал нужную форму.

Первая накладка готова через полчаса. Прямоугольная пластина, четверть аршина в длину, три вершка в ширину. Края ровные, поверхность гладкая. Тимофей окунул в ведро с водой, раздалось шипение, пар пошел столбом.

— Отверстия сверлить? — спросил кузнец.

— Потом. Сначала все четыре накладки сделай. Заодно болты приготовь.

Тимофей кивнул, вернулся к горну.

Архип тем временем закончил первый вкладыш. Цилиндрический брусок, гладкий, плотный. Вставил в ступицу, сидит туго, без люфта. Показал мне.

— Годится, — сказал я. — Еще семь таких же.

Плотник взялся за следующий. Работал молча, сосредоточенно. Пила скрипела, стружка сыпалась на пол.

Степан очистил первую ступицу, принялся за вторую. Крючком выковыривал грязь, вытаскивал остатки вкладышей. Пальцы черные, лицо потное.

Я подошел к раме коляски, осмотрел трещины. Четыре места требовали укрепления. Два соединения на передней оси, два на задней. Трещины тонкие, но глубокие, идут вдоль волокон дуба.

Взял мел, пометил каждое место крестом. Потом мерной веревкой отмерил расстояния между будущими отверстиями для болтов. Записал на бумаге.

Травин зашел в столярную, принес связку сальных свечей.

— Вечереет. Придется при огне работать.

— Спасибо, Николай Петрович.

Хозяин задержался, наблюдая за работой. Архип выстругивал третий вкладыш. Степан возился с колесом. Тимофей бил молотом по второй накладке.

— Интересно смотреть, — заметил Травин. — Офицера вижу, а работает как простой мастеровой.

— Инженер должен уметь делать руками то, что рисует на бумаге, — ответил я. — Иначе какой толк от чертежей?

Травин кивнул, ушел к дому. Вернулся через четверть часа с кувшином кваса и краюхой хлеба.

— Подкрепитесь, господа. Работа предстоит долгая.

Сделали перерыв. Степан отер руки тряпкой, отхлебнул квасу жадно. Архип отломил кусок хлеба, жевал медленно, не прерываясь от работы. Тимофей выпил кружку залпом, вернулся к горну.

Я выпил немного, откусил хлеба. Квас кислый, хлеб черный, грубого помола. Еда простая, но после дороги зашла хорошо.

Савва Лукич и Рогожин появились к вечеру, прогулялись до сарая. Купцы разглядывали работу с видом знатоков.

— Ну что, капитан? — спросил Савва Лукич ехидно. — Уже сдаетесь?

Я не ответил. Продолжил размечать раму.

— А мне кажется, вы не успеете, — добавил Рогожин. — Всего ничего сделали за три часа.

Архип, услышав это, буркнул не оборачиваясь:

— Болтать не мешки ворочать. Отойдите, мешаете.

Купцы обиделись, удалились.

Вскоре совсем стемнело. Степан зажег свечи, расставил по столярной. Пламя дрожало от сквозняка, тени прыгали по стенам. Архип продолжал работать при свечах, склонившись над верстаком. Лицо сосредоточенное, руки двигались уверенно.

К восьми часам вечера мы подготовили все четыре вкладыша. Степан вставил их в очищенные ступицы двух передних колес. Сидят плотно, без зазоров. Покрутил колеса на осях, идут легко, без скрипа.

— Смазку готовить? — спросил ямщик.

— Давай.

Степан принес из кладовой миску с топленым салом. Густое, желтоватое, с запахом овцы. Разогрел над свечой до мягкости. Потом растер в ладонях, смешал с древесной золой. Графита не нашлось, зола сойдет.

Получилась серая масса, маслянистая. Степан обмазал ею вкладыши, втирая в дерево. Потом смазал оси, вставил колеса обратно, затянул чеки.

— Готово. Передок сделан.

— Теперь задние.

Ямщик принялся за задние колеса. Те же операции. Снять, очистить ступицы, ждать новых вкладышей.

Архип работал не останавливаясь. Пятый, шестой, седьмой вкладыш. Руки натерлись, на ладонях мозоли вздулись, но плотник не жаловался. К десяти часам вечера все восемь вкладышей готовы.

Степан быстро установил их в задние колеса, смазал, поставил колеса на оси. Проверил, покачав раму, колеса крутятся свободно.

— Колеса готовы, ваше благородие.

— Отлично. Теперь рама.

Тимофей к этому времени выковал четыре накладки и восемь болтов с резьбой. Болты толстые, с квадратными головками. Гайки нарезал вручную, метчиком. Работа долгая, кропотливая. Кузнец устал, лицо черное от копоти, руки дрожат.

— Отдохни, — сказал я. — Завтра рессоры делать будешь.

— Слушаюсь, барин.

Он ушел. Я взял накладки, принес к раме. Архип и Степан помогли приложить к трещинам. Отметил мелом места для отверстий.

Архип взял бурав, начал сверлить. Дуб твердый, бурав входит с трудом. Плотник налегал всем весом, крутил рукоять. Стружка сыпалась мелкая, светлая. Одно отверстие на четверть часа работы.

К полуночи мы просверлили все восемь отверстий. Руки у всех натруженные, спины болели от постоянных наклонов.

Я вставил болты, закрутил гайки. Степан подавал кузнечный ключ, я затягивал. Накладки плотно прижались к раме, закрыли трещины. Дубовая балка теперь укреплена железом, не треснет под нагрузкой.

Проверил каждое соединение, подергал, держат крепко.

— Рама готова.

Архип выпрямился, потянулся, хрустнув позвонками:

— Ну, барин, вы даете. Я такого темпа не помню. За полдня как за неделю наработали.

— Это еще не все. Завтра продолжим.

Плотник покачал головой:

— Не знаю, не знаю. Может, и впрямь за два дня управитесь.

Степан задул свечи, кроме одной. При ее свете осмотрели коляску. Колеса стоят ровно, крутятся легко. Рама укреплена накладками. Остались рессоры, ремни, обивка, кузов.

— Хватит на сегодня, — сказал я. — Утром начнем на рассвете.

Архип и Степан ушли спать в людскую. Я вернулся в дом, где Травин выделил мне комнату. Маленькая, но чистая. Кровать с пуховиком, умывальник, свеча на столе.

Разделся, умылся холодной водой из кувшина. Лег, задул свечу. Тело ломило от непривычной работы. Руки болели, спина тянула. Но усталость приятная, рабочая.

Заснул сразу, как только лег.

Глава 5. Конфетка

Проснулся я на рассвете. За окном серело, первые петухи голосили во дворе. Поднялся, умылся. Вода в кувшине ледяная, прогнала остатки сна. Оделся, вышел.

Двор пустой, только кухарка возилась в людской, готовила завтрак. Запахло дымом из трубы, перловой кашей. Прошел к сараю. Дверь приоткрыта, внутри кто-то двигался.

Оказывается, это Степан уже стоял у коляски, осматривал вчерашнюю работу. Увидел меня, поклонился:

— Здравия желаю, ваше благородие. Рано поднялись.

— Работы много. Как колеса?

— Проверил. Держат хорошо, смазка на месте.

Я подошел, сам покрутил переднее колесо. Идет плавно, без скрипа. Вкладыши встали как влитые. Присел, осмотрел раму. Накладки на месте, болты затянуты. За ночь дерево не повело, трещины надежно закрыты железом.

— Отлично. Теперь рессоры. Где Архип?

— Уж идет, барин. Тимофей тоже скоро будет.

Плотник появился через пять минут, зевая. Лицо помятое, глаза слипаются. Но к верстаку подошел без промедления, взялся за инструмент.

— Что делать-то?

— Пока жди. Тимофей рессоры ковать будет, потом твой черед. Займись пока досками в кузове.

Архип кивнул, залез внутрь коляски. Вытащил треснувшую половицу, померил. Пошел к стопке досок, выбрал подходящую.

Тимофей пришел последним, еще сонный. Остановился у двери кузницы, потянулся.

— Готов, барин?

— Готов. Сегодня рессоры делаешь. Составные, помнишь чертеж?

— Помню.

Мы зашли в кузницу. Я показал на оставшиеся заготовки железа, полосы разной длины. Выбрал четыре куска, каждый длиной в два аршина, толщиной в три линии.

— Из этих сделаешь пластины. Четыре штуки, по две на каждую рессору. Потом скобы и болты для соединения.

Тимофей взял одну полосу, поднес к глазам, прикинул на вес:

— Толстовата малость. Расплющить бы надо.

— Расплющивай. Главное, чтобы упругость сохранилась.

Кузнец разжег горн. Щепа вспыхнули, заработали мехи. Воздух засвистел, заревело пламя. Он уложил первую полосу в огонь, стал ждать.

Я вернулся к коляске. Степан вытаскивал старые рессоры, сначала передние.

Открутил болты крепления к раме, снял обе пластины. Рессоры длинные, в три с половиной фута, выгнутые дугой. Металл потемневший, но упругость сохранили.

— Эти оставим, — сказал я. — Очистишь от ржавчины, смажешь дегтем, поставишь обратно.

— Слушаюсь.

Ямщик принес железную щетку, начал счищать налет. Работал старательно, водил щеткой вдоль пластин. Ржавчина сыпалась красной пылью. Через полчаса рессоры засверкали почти как новые, темно-серые, с легким блеском.

Степан принес деготь в глиняной плошке, обмазал пластины с обеих сторон. Деготь черный, густой, резко пах. Ямщик втирал его тряпкой, покрывая металл тонким слоем.

— От ржавчины защитит, — пробормотал Степан. — И скрипеть не будет.

Установил передние рессоры обратно, прикрутил болтами к раме и к кузову. Проверил натяжение, пружинят хорошо, прогибаются под нажатием руки.

Теперь задние. Степан открутил их, вытащил. Рессоры совсем плохие, ржавчина проела металл насквозь в двух местах. Одна пластина лопнула посередине, вторая треснула, но еще держалась. Упругости не осталось, обе рессоры прямые как палки.

— Эти выбрасываем, — констатировал ямщик.

— Выбрасываем. Тимофей новые делает.

Степан отнес старые рессоры в угол сарая. Я подошел к задней подвеске, осмотрел крепления. Болты проржавели, но держали. Гайки откручивались с трудом, пришлось стучать молотком по ключу.

Тимофей в кузнице выковал первую пластину. Железо раскалилось добела, кузнец вытащил его клещами, положил на наковальню. Молот застучал, удар за ударом, размеренно. Полоса расплющивалась, становилась шире и тоньше.

Работал Тимофей сноровисто. Переворачивал заготовку, бил с разных сторон, выравнивал края. Металл остывал, краснота тускнела. Кузнец снова засовывал в огонь, раскалял, продолжал стучать молотом.

Через час он приготовил первую пластину. Длиной в полтора фута, шириной в два вершка, толщиной в две линии. Края ровные, поверхность гладкая. Тимофей придал ей легкий изгиб, выпуклостью вниз, для пружинящего эффекта.

Окунул в воду. Раздалось шипение, поднялся пар. Вытащил, показал мне.

— Годится?

Я взял пластину, согнул руками. Металл пружинит, сопротивляется, но возвращается в исходную форму. Хорошая упругость.

— Годится. Еще три таких же.

Тимофей вернулся к горну.

Архип тем временем закончил с половицей. Выпилил новую доску, подогнал по размеру. Доска сосновая, светлая, без сучков. Уложил на место, прибил гвоздями. Встала ровно, щели исчезли.

Теперь занялся щелями в стенах кузова. Доски обшивки рассохлись, между ними зазоры. Архип нарезал паклю на полосы, пропитал дегтем. Конопатил щели, забивая паклю стамеской. Работа медленная, кропотливая. Каждая щель требовала времени.

— Зачем это? — спросил плотник. — Все равно сквозь обивку не видно.

— Видно не будет, зато ветер не задует. В дороге теплее сидеть.

Архип хмыкнул, продолжил работу.

Я занялся кожаными ремнями подвески. Старые совсем никуда, пересохли, потрескались. Один порван наполовину, остальные ненадежные. Все четыре требовали замены.

Степан принес из сарая остатки старой упряжи. Кожа толстая, прочная, но тоже потрескавшаяся. Отобрали куски получше, разложили на верстаке.

— Резать будем полосами, — сказал я. — Длиной в два аршина, шириной в три пальца. Потом сплетем косичкой, для прочности.

Степан взял нож, начал резать. Лезвие острое, кожа с трудом поддавалась. Пилил туда-сюда, отрезая полосы ровно по линейке. Нарезал двенадцать полос, по три на каждый ремень.

Я показал, как плести. Три полосы закрепить с одного конца, переплетать как косу. Получается толстый ремень, тройной прочности. Между полосами кожи вплетал пеньковые веревки, для усиления.

Степан понял сразу, взялся за дело. Руки у ямщика ловкие, привычные к веревкам и ремням. Первый ремень сплел за полчаса. Получился крепкий, гибкий, в три пальца толщиной.

— А веревка зачем? — спросил Степан.

— Пенька возьмет рывки на себя. Кожа не порвется так быстро.

Ямщик кивнул, принялся за второй ремень.

Тимофей к десяти часам выковал все четыре пластины. Разложил на верстаке, остывать. Потом принялся за соединительные элементы, скобы и болты.

Скоба железная, П-образная, толщиной в полпальца. Тимофей выгибал раскаленный пруток на наковальне, придавая форму. Концы расплющивал, сверлил в них отверстия буравом. Через эти отверстия пройдут болты, соединяющие две пластины вместе.

Работа тонкая, требующая точности. Кузнец старался, язык высунул от усердия. К двенадцати часам приготовил две скобы.

Я взял первую пару пластин, приложил концами друг к другу. Наложил скобу сверху, совместил отверстия. Вставил болт, накрутил гайку, затянул. Получилась составная рессора, две части, соединенные подвижно через скобу.

Взял за концы, согнул. Пластины прогнулись одновременно, но не полностью, сначала сработала одна, потом подключилась вторая. Двухступенчатое гашение удара, именно то, что нужно.

— Смотри, Тимофей. Вот принцип. Одна длинная рессора ломается от резкого толчка. Две короткие гнутся по очереди, нагрузка распределяется равномерно.

Кузнец разглядывал конструкцию, в глазах появилось понимание:

— Хитро придумано, барин. Правда, хитро.

Собрали вторую составную рессору по тому же образцу. Обе готовы к установке.

Степан закончил четвертый ремень, показал мне. Все четыре лежали на верстаке, ровные, плотные, крепкие. Проверил каждый, потянул руками, держат надежно, пенька не рвется, кожа не трескается.

— Отлично. Теперь устанавливаем.

Начали с рессор. Степан и Архип подняли коляску своеобразным домкратом, толстым дубовым бруском, подсунутым под раму. Кузов приподнялся, задние колеса оторвались от земли.

Я залез под раму, примерил первую составную рессору. Крепления старые, болтовые. Совместил отверстия в рессоре с отверстиями в раме, вставил болты. Архип подавал инструмент, я затягивал гайки снизу.

Рессора встала. Выгнутая дугой, пружинящая. Концы я прикрепил к кузову, те же болты, те же крепления. Проверил рукой, пружинит хорошо, прогибается плавно.

Вторую рессору установили так же. Обе задние уже готовы. Убрали домкрат, коляска опустилась на колеса. Качнул кузов вниз, рессоры сработали мягко, гася нажим. Отпустил, кузов вернулся на место плавно, без рывка.

— Работают, — сказал Степан с уважением в голосе. — Видать, правда лучше старых будут.

Теперь ремни. Прикрепили их к раме железными скобами, которые Тимофей выковал вчера. Скобы забили в дубовую балку, загнули концы. Ремни пропустили через скобы, затянули узлами.

Вторые концы ремней прикрепили к углам кузова. Там тоже скобы, старые, но держат крепко. Ремни натянулись, взяли на себя вес кузова вместе с рессорами.

Качнул коляску снова, кузов закачался на ремнях и рессорах одновременно. Движение плавное, без резких толчков. Подвеска работает как задумано.

Архип закончил конопатить щели, теперь осматривал обивку. Старая замша изъедена молью, набивка из конского волоса вылезла клочьями. Оторвал остатки обивки, выбросил. Внутри кузова остались голые доски и каркас.

— Чем обтягивать будем? — спросил плотник.

— Сначала набивку сделаем. Есть свежее сено?

— В сарае навалом.

— Тащи сюда.

Архип сходил в сарай, притащил охапку сена. Луговое, прошлогоднее, но сухое, пахнущее травами. Мы начали набивать им сиденья.

Степан укладывал сено плотно, утрамбовывал руками. Я придерживал, формировал равномерный слой. Сена ушло много, оба сиденья набиты до толщины в три вершка.

Сверху обтянули холстом. Архип принес рулон грубого холста из кладовой. Отрезали куски нужного размера, натянули на сиденья, прибили мелкими гвоздями по краям. Холст держал сено внутри, создавал ровную поверхность.

— Жестковато, — заметил Степан, присев на сиденье.

— Сейчас исправим.

Лакей Травина с разрешения хозяина принес из дома старые одеяла. Шерстяные, поношенные, но целые. Сложили каждое вдвое, уложили поверх холста. Одеяла добавили мягкости, теперь сиденья упругие, удобные.

Прибили одеяла теми же гвоздями, по периметру. Спинки сидений обтянули холстом без набивки, достаточно, чтобы не царапало спину.

Архип отошел, оглядел работу:

— Гляди-ка. Почти как новая.

Боковины и потолок обтянули тем же холстом. Панели прибили обратно, скрыли каркас. Внутри коляски теперь стало чисто, опрятно. Пахнет свежим сеном и деревом, без плесени и мышей.

Проверил пол, новая доска встала ровно, щелей нет. Потолок целый, без дыр. Окна протерли влажной тряпкой, стекла стали прозрачными.

Уже полдень. Мы работали без перерыва с рассвета, все устали. Руки грязные, одежда пыльная. Но основное сделано, рама укреплена, колеса готовы, рессоры установлены, ремни на месте, обивка новая.

Осталось добавить усовершенствования.

Но сначала обед. Травин велел накрыть стол во дворе. Кухарка принесла чугунок со щами, краюху хлеба, кувшин молока. Присели передохнуть все вместе, я, Степан, Архип, Тимофей. Ели молча, уставшие.

Савва Лукич вышел из дома, подошел к коляске. Обошел кругом, заглянул внутрь. Лицо у купца стало удивленное.

— Ишь ты, — пробормотал он. — И правда, почти готова. Не ожидал, не ожидал…

Рогожин тоже подошел, осмотрел. Постучал по колесу, покачал раму. Качнулась плавно, рессоры сработали мягко.

— Хм, — протянул купец. — Может, вы и правда успеете.

Я ничего не ответил. Доел щи, запил молоком. Вытер руки о штаны, поднялся.

— Степан, отдохнул?

— Так точно, ваше благородие.

— Тогда за дело. Теперь доделаем мелочи.

Мы вернулись к коляске.

— Архип, можешь сделать складной столик? Чтобы внутри салона крепился?

Плотник почесал затылок:

— Столик? Зачем?

— Чтобы в дороге удобнее было. Бумаги разложить, чай пить. Полезная вещь.

— Ну, могу. Только какого размера?

Я показал руками, столешница четверть аршина на полтора фута. Небольшая, но достаточная. Архип кивнул, пошел к верстаку.

Выбрал липовую доску, легкую, не тяжелую. Разметил, отпилил по размеру. Обстругал рубанком, сняв неровности. Поверхность стала гладкой, приятной на ощупь.

Подошел Тимофей:

— Барин, а мне что делать?

— Петли нужны. Две штуки, чтобы столик откидывался.

Кузнец вернулся в кузницу. Я слышал, как застучал молот, Тимофей ковал петли из железных полос. Работа быстрая, петли простые. Через полчаса принес две железные петли с отверстиями для гвоздей.

Архип прибил петли к столешнице, потом к передней стенке салона изнутри. Столик откидывался вниз, упирался в подпорку, деревянную планку на шарнире. Поднял столик, встал горизонтально, держался крепко. Опустил, прижался к стенке, не мешал.

— Ловко, — заметил Архип. — Правда, удобно будет.

— Теперь жалюзи на окна.

Плотник нахмурился:

— Это что такое?

— Шторы деревянные. Чтобы солнце не слепило, но воздух проходил.

Объяснил конструкцию. Тонкие планки из ясеня, нанизанные на шнуры. Планки горизонтальные, друг над другом. Шнуры по краям, можно поднимать и опускать.

Архип задумался, потом кивнул:

— Попробую.

Нарезал планок из ясеневой доски, тонких, в полпальца толщиной, длиной по ширине окна. На каждое окно по десять планок. Всего окон три, два боковых и одно заднее. Тридцать планок вышло.

Обстругал каждую, сделал гладкими. Просверлил в краях отверстия буравом тонким. Продел в отверстия льняные шнуры, завязал узлами. Планки повисли на шнурах, одна под другой, с зазором в полпальца между ними.

Прибил верхние концы шнуров к оконным рамам изнутри салона. Жалюзи повисли. Потянул за нижний шнур, планки поднялись, собрались вверху, окно открылось полностью. Отпустил, и планки тоже опустились, закрыли окно, но свет проходил через щели между ними.

— Хитро придумано, — сказал Степан, разглядывая. — Никогда такого не видел.

— В Европе давно используют. У нас редкость пока.

Архип сделал жалюзи на все три окна. Работал быстро, наловчился. К трем часам дня закончил.

Теперь освещение. Травин дал масляный фонарь из дома, жестяной, с прозрачными пластинами слюды вместо стекла. Фонарь небольшой, но яркий. Масло конопляное, фитиль толстый.

Тимофей выковал кронштейн, железный крюк с резьбой на конце. Ввинтили его в потолок салона по центру. Подвесил фонарь на крюк. Зажег для проверки, свет ровный, яркий, падает на оба сиденья. Читать можно без труда.

— Вечером пригодится, — сказал я. — В дороге темнеет рано.

Степан принес из кладовой кожаные ремешки, остатки от старых вожжей. Прибил их внутри салона над окнами, по два на каждую сторону. Держаться за них можно во время тряски, удобно.

Тимофей подошел:

— Барин, а подножку не хотите? Чтобы легче входить?

— Хорошая мысль. Сделай.

Кузнец выковал железную подножку, полосу шириной в три вершка, длиной в полфута, изогнутую для прочности. Края загнул вниз, получились крепления. Прибил подножку под дверью коляски. Встал ногой, держит крепко, не прогибается.

Архип протер всю коляску снаружи льняным маслом. Масло впиталось в дерево, проявило текстуру дуба и сосны. Кузов потемнел, приобрел благородный блеск. Дерево заблестело как полированное.

Тимофей натер железные части, рессоры, болты, накладки, смесью сажи и сала. Металл стал черным, блестящим, как вороненый. Ржавчина исчезла под слоем защитной смазки.

Колеса покрыли дегтярным лаком, смесью дегтя и скипидара. Архип мазал кистью, сделанной из свиной щетины. Лак ложился ровно, блестел на солнце. Колеса стали черными, глянцевыми.

Степан вытер стекла окон влажной тряпкой изнутри и снаружи. Стекла заблестели, стали прозрачными как слеза.

Последний штрих - табличка. Тимофей вырезал на медной пластинке гравировку тонким зубилом. Буквы неровные, но читаемые: «Усадьба Травина. Апрель 1856». Прибил табличку над дверью снаружи.

Отошел на несколько шагов, оглядел коляску целиком. Преображение разительное. Вместо запыленного развала - добротный экипаж. Кузов блестит маслом, колеса черные лакированные, железо вороненое. Внутри чисто, обивка свежая, жалюзи на окнах, столик складной, фонарь под потолком.

Савва Лукич вышел из дома, увидел коляску, остановился как вкопанный:

— Батюшки мои! Это та же самая? Не может быть!

Рогожин подбежал, обошел кругом:

— Да это ж совсем другая коляска! Где вы такую взяли?

— Та же самая, — ответил Степан с гордостью. — Только руки приложили как надо.

Травин вышел следом, остановился рядом с купцами. Хозяин молчал долго, разглядывал коляску внимательно. Провел рукой по кузову, потрогал колесо, заглянул внутрь. Лицо удивленное, но сдержанное.

— Господин капитан, — сказал он наконец. — Я видел много мастеров за свою жизнь. Но такого... — Помолчал, подбирая слова. — Вы не просто отремонтировали старую. Вы создали заново.

— Основа ваша, Николай Петрович. Я только привел в порядок.

— Нет, — покачал головой помещик. — Это больше чем ремонт. Это искусство.

Архип и Тимофей стояли в стороне, слушали. На лицах гордость, редко когда барин так хвалит работу.

— Надо испытать, — сказал Савва Лукич неуверенно. — Может, она только снаружи хороша, а ехать неудобно?

— Испытаем, — согласился я. — Степан, запрягай лошадей.

Ямщик повел упряжь из конюшни. Четверка лошадей, тех самых, дорожных. Не породистые, но крепкие, рабочие. Гнедые, одна саврасая. Степан запряг быстро, привычно. Пристегнул вожжи, закрепил постромки.

Коляска стояла готовая. Я открыл дверь, жестом пригласил внутрь:

— Прошу, господа.

Травин сел первым, устроился на заднем сиденье. Савва Лукич залез следом, уселся напротив хозяина. Рогожин протиснулся последним, сел рядом с Саввой Лукичем. Я сел рядом с Травиным.

Степан взобрался на козлы, взял вожжи. Тронул лошадей, коляска плавно двинулась с места. Колеса покатились бесшумно, смазанные ступицы работали без скрипа.

Выехали за ворота усадьбы, на проселочную дорогу. Дорога разбитая, колеи глубокие, всюду торчат камни. Степан погнал лошадей рысью.

Коляска покатила быстрее. Первая колдобина, кузов качнулся, рессоры сжались, ремни натянулись. Толчок мягкий, почти незаметный. Вторая ямина, то же самое. Плавное покачивание, без резких ударов.

Савва Лукич сидел, вцепившись в ремешок. Лицо напряженное, ждал сильной тряски. Но тряски не было. Коляска катила ровно, мягко, словно по гладкой дороге.

— Господи помилуй, — прошептал купец. — Да это ж совсем не трясет!

Рогожин сидел с открытым ртом:

— Я такого не видел никогда. Как будто по воздуху летим!

Травин молчал, но глаза его блестели. Хозяин усадьбы привык к комфорту в молодости, когда служил в гвардии. Потом годы в глуши, без удобств. Теперь снова почувствовал, что значит ехать с удобством.

Проехали три версты по разбитой дороге. Степан развернул лошадей, поехали обратно. Обратный путь такой же, плавный, мягкий, без тряски.

Я сидел, наблюдая за реакцией пассажиров. Савва Лукич расслабился, даже улыбнулся. Рогожин откинулся на спинку сиденья, мягкую, обтянутую холстом. Травин смотрел в окно, но я видел, что он доволен.

Вернулись в усадьбу. Степан остановил лошадей у крыльца. Все вышли из коляски. Савва Лукич заговорил первый:

— Ваше благородие, я признаю свое поражение. Вы сделали невозможное. Вот ваши пятьдесят рублей.

Достал кошелек, отсчитал серебряные монеты. Протянул мне. Я взял, пересчитал, все верно.

Рогожин тяжело вздохнул:

— И мои. Честно выиграли, что тут говорить.

Отдал деньги неохотно, но без споров.

Травин стоял молча, рассматривал коляску. Потом повернулся ко мне:

— Господин капитан, я сам не верил, что такое возможно. За два дня, даже меньше, превратить развалину в такой экипаж... Вы не просто инженер. Вы мастер высочайшего класса.

— Спасибо, Николай Петрович. Без ваших мастеровых не справился бы.

— Тимофей, Архип, — позвал хозяин. — Подойдите.

Кузнец и плотник подошли, вытирая руки о рубахи.

— Вы хорошо поработали. Дам каждому по рублю сверх жалованья. И ужин сегодня особый будет.

Мастеровые поклонились, довольные. Рубль, деньги для них немалые.

Травин повернулся ко мне:

— Теперь о главном. Как я и говорил, забирайте. Мне эта коляска не нужна, а вам пригодятся. Да и жалко такую работу делать временной. Вы вложили в нее душу, она должна быть вашей. Считайте коляску своей.

— Благодарю, Николай Петрович.

Архип подошел ближе, посмотрел на коляску с гордостью:

— Мастер вы, барин. Дай бог вам здоровья. Такой скорости я не видел за всю жизнь.

Тимофей кивнул:

— И правда. Мы тут месяц бы возились, а вы за два дня сделали. И не просто починили, улучшили.

Степан стоял у коляски, гладил рукой по кузову:

— Красавица получилась. Таких по всей России мало.

Солнце клонилось к закату.

Травин распорядился накрыть стол на веранде. Ужин обильный, щи с мясом, каша гречневая, пироги с капустой, квас холодный. Ели все вместе, я, Травин, Савва Лукич, Рогожин, Степан. Архип с Тимофеем ужинали в людской, но хозяин велел дать им лишнюю порцию мяса.

После ужина Травин достал графин водки, разлил по рюмкам:

— За успех, господа. За мастерство капитана Воронцова и за добрую дорогу.

Выпили. Водка жгучая, хлебная, крепкая. Закусили пирогом.

Савва Лукич вздохнул:

— Жаль, что мне в Москву надо, а не в Тулу. А то бы попросился с вами ехать. На такой коляске приятно путешествовать.

Рогожин кивнул:

— И мне бы не отказаться. Но у меня путь другой.

Травин улыбнулся:

— Может, капитан еще коляску сделает. По заказу. За хорошую плату.

— Может быть, — ответил я. — Когда дела в Туле закончу.

Разговор перешел на другие темы. Травин рассказывал о службе в гвардии, о походах, о дуэли, после которой вышел в отставку. Савва Лукич жаловался на московских конкурентов. Рогожин хвастался удачными сделками на ярмарках.

Я слушал вполуха, уставший. Руки ныли от работы, спина болела. Но усталость приятная. Дело сделано, цель достигнута. Коляска готова, деньги выиграны, впереди дорога в Тулу.

Завтра утром выезжаем.

Глава 6. В Тулу

Утро выдалось ясное, прохладное. Солнце едва поднялось над крышами усадебных построек, косые лучи пробивались сквозь редкие облака. Во дворе пахло навозом, свежим сеном и дымом из кузнечной трубы.

Коляска стояла у крыльца, запряженная четверкой казенных лошадей. Степан проверял упряжь, подтягивал ремни, нащупывал прочность постромок. Вожжи перебирал в руках, привычно, без суеты.

Я вышел на крыльцо, застегивая последнюю пуговицу мундира. Воздух обжег легкие свежестью, содрал остатки сна. Чемодан с бумагами и инструментами уже лежал на крыше коляски, привязанный веревками. Рогожин и Савва Лукич стояли у кареты, о чем-то негромко разговаривали.

Травин вышел следом, одетый в помятый сюртук, волосы не причесаны, борода всклокочена. Видимо, специально поднялся проводить. На крыльцо за ним высыпали дворовые. Старик Семен в потертой ливрее, кухарка в переднике, два мальчишки-конюха.

Архип-плотник вышел из столярной мастерской, вытирая руки о холщовую рубаху. Лицо угрюмое, как всегда, но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Подошел, остановился в двух шагах, покачал головой:

— Мастер вы, барин. Дай бог вам здоровья.

Голос хриплый, негромкий. Я протянул ему руку. Архип удивленно пожал, ладонь у него жесткая, в мозолях, пальцы крепкие. Затем кивнул и отступил.

Из кузницы вышел Тимофей, лицо закопченное, на руках свежие ссадины. Подошел ближе, заложил руки за спину, посмотрел на коляску с явной гордостью:

— Ваше благородие, коли что с колесами приключится, смазывайте дегтем почаще. Через каждую станцию проверяйте, не пересохли ли. И вот еще... — он полез за пазуху, достал небольшой сверток, завернутый в тряпицу. — Тут запасные болты, два для креплений, один для оси. На всякий случай.

Я взял сверток, развернул. Болты ровные, резьба аккуратная, головки круглые. Добротная работа.

— Спасибо, Тимофей. Пригодятся.

Парень заулыбался, смущенно почесал затылок и отошел.

Травин спустился с крыльца, подошел к коляске, обошел ее, провел рукой по боковой стенке. Рессоры блестели свежей смазкой, кожаные ремни туго натянуты, обивка внутри аккуратно прибита. Заглянул в окно, оглядел сиденья, кивнул с удовлетворением.

— Господин капитан, — сказал он, обернувшись ко мне, — давно у меня в усадьбе не случалось столь занятных событий. Два дня пролетели незаметно. Жаль, что расстаемся.

— А я благодарю вас за гостеприимство и помощь Николай Петрович. Без вашей поддержки ничего бы не вышло.

Травин махнул рукой:

— Да что там! Вы сами все сделали, я только мастеровых дал. Архип, правда, ворчал первые полдня, говорил, что ничего не выйдет. А потом втянулся, даже с интересом работал. Тимофей вообще сказал, что за всю жизнь не видел, чтобы человек так быстро придумывал и исполнял. — Он помолчал, задумался. — Приезжайте, господин капитан, коли будете в наших краях. Всегда рад.

— Спасибо. Если дорога приведет, обязательно заеду.

Травин кивнул, протянул руку. Пожали друг другу руки крепко, по-мужски. Ладонь у него сухая, жесткая, с мозолями от сабельной рукояти, сразу видно, старый офицер, привычный к оружию.

Рогожин и Савва Лукич уже попрощались, забрались в коляску и расселись по местам. Рогожин устроился у окна, разложил на коленях платок с пирогами, которые кухарка дала на дорогу. Савва Лукич копался в саквояже, проверяя, все ли на месте.

Я сел последним, закрыл дверцу. Коляска качнулась, рессоры мягко приняли вес. Никакого скрипа, никакого треска, только легкое покачивание, плавное, почти незаметное.

Степан цокнул языком, тронул вожжами. Лошади двинулись, коляска покатилась по двору, колеса шуршали по утоптанной земле. Обернулся, Травин стоял на крыльце, махал нам. Архип и Тимофей стояли у мастерских, смотрели вслед. Махнул в ответ.

Коляска выехала за ворота, свернула на дорогу. Усадьба осталась позади, скрылась за поворотом. Впереди дорога уходила лентой меж полей, пашни темнели свежей вспашкой, кое-где пробивалась молодая зелень озимых.

Рогожин откусил пирог, прожевал, кивнул с удовольствием:

— Эх, хороша кухарка у Травина! Пироги что надо. — Посмотрел в окно, потом на меня. — Ваше благородие, я уже говорил, но не грех повторить. Признаться, не верил я сначала, что вы эту коляску за два дня в порядок приведете. Думал, так, пустая затея. А теперь вон, едем, и тряски почти нет. Диво.

Савва Лукич захлопнул саквояж, устроился поудобнее, вытянул ноги:

— И правда диво. Я вот всю жизнь по дорогам мотаюсь, на разных экипажах ездил, и на почтовых, и на частных. Такой мягкости не припомню. — Он покачал головой, усмехнулся. — Пятьдесят рублей проиграл, не жалко. За такую науку можно и заплатить.

Я молчал, глядя в окно. Коляска катила ровно, без рывков, без скрипа.

Рессоры работали, как надо, гасили толчки, кожаные ремни держали кузов без перекосов. Дорога шла неровная, колеи глубокие, камни торчали кое-где, но внутри коляски толчки почти не ощущались. Рогожин и Савва Лукич разговаривали, смеялись, делились пирогами. Я смотрел в окно, думал о предстоящем.

Тула. Оружейники. Завод. Переговоры с Писаревым. Неизвестность.

Степан погонял лошадей, что-то негромко свистел под нос. Солнце поднималось выше, день разгорался. Впереди показалась почтовая станция, маленькая, покосившаяся изба с конюшней сбоку.

Первая станция показалась через два часа пути. Покосившаяся изба с конюшней, двор утоптанный, навоз кучами по углам. Степан остановил коляску, соскочил с козел, начал распрягать усталых лошадей.

Смотритель вышел на крыльцо, пожилой отставной солдат с седыми усами. Увидел коляску, остановился, прищурился. Подошел ближе, обошел кругом, заглянул в окно, пощупал рессоры.

— Это что за диковина такая? — спросил он, почесав затылок. — Не видал таких. Откуда везете?

— Недалеко отсюда — ответил Рогожин, вылезая размять ноги. — Инженер починил. Ехать удобно, тряски почти нет.

— Вот как? — Смотритель присвистнул, потрогал кожаные ремни, заглянул под раму. — Работа ладная. А сколько таких делать?

— Это не делают, дядя, — усмехнулся Савва Лукич. — Это штучное изделие. Господин капитан за два дня сотворил.

Смотритель покачал головой с сомнением, но ничего не сказал. Ушел в конюшню выводить свежих лошадей.

Я остался в коляске, вытянул затекшие ноги, откинулся на спинку. Голова чуть побаливала, но терпимо.

Через окно видел, как Рогожин и Савва Лукич пошли к избе, купили у баб квасу, хлеба, соленых огурцов. Степан поил лошадей у колодца, поглаживал гнедую по шее.

Коляска стояла неподвижно. Рессоры чуть просели под весом, но не скрипели. Кожаные ремни натянулись ровно, без перекосов. Работа вышла добротная, на совесть.

Я смотрел на рессоры, на оси, на колеса, и в голове сама собой всплыла мысль.

Самоходная карета.

Экипаж, который движется без лошадей. Не новая идея, первые попытки делались еще в конце прошлого века.

Кюньо во Франции построил паровую телегу, правда, она опрокинулась на испытаниях и больше не поднялась. В Англии сейчас есть несколько образцов паровых дилижансов, но все они тяжелые, неповоротливые, годятся только для ровных дорог.

А можно ли сделать нечто лучшее?

Я прикрыл глаза, начал перебирать варианты.

Первый вопрос, какой тип двигателя.

Паровой? Самый доступный в эту эпоху. Технология отработана, котлы делают, машины тоже. Но паровик требует воды, топлива, растопки. Тяжелый котел, громоздкая машина. Для стационарной установки подходит, а для экипажа?

Тогда может двигатель внутреннего сгорания? Теоретически возможно, но технологии еще нет. Точная обработка цилиндров, поршневые кольца, система зажигания, все это требует оборудования, которого сейчас просто не существует. Может, через десять-двадцать лет, когда заводы наладят производство точных деталей.

Электрический? Красивая идея, но нет аккумуляторов достаточной емкости. Гальванические элементы слабые, тяжелые, дорогие. Электромотор можно сделать, но где взять энергию?

Пружинный механизм? Теоретически можно накрутить огромную пружину и ехать, пока не раскрутится. Но энергии хватит на несколько верст, не больше. Игрушка, а не транспорт.

Вывод очевиден. Паровой двигатель единственный реальный вариант.

Но какой именно?

Классическая машина Уатта? Слишком громоздкая. Котел большой, низкое давление, малая мощность на единицу веса. Для фабрики подходит, для экипажа нет.

Котел высокого давления? Опаснее, но компактнее и мощнее. Трубчатая конструкция, вода в тонких трубках, огонь снаружи. Быстро нагревается, пар получается горячий, плотный. Французы уже делают такие котлы для паровозов. Можно взять за основу.

Двигатель компактный, двухцилиндровый. Цилиндры вертикальные, кривошипно-шатунный механизм на одном валу. Золотниковое парораспределение, проще клапанного, надежнее. Маховик небольшой, только для сглаживания хода.

Передача на колеса? Цепная или зубчатая. Цепь проще, не требует точной обработки. Можно сделать из звеньев, соединенных штифтами. Звездочки выточить на токарном станке.

Управление? Рычаг для изменения подачи пара, тормоза механические на задние колеса. Руль можно сделать рулевую колонку с червячным механизмом, поворачивающую передние колеса.

Вес... Я быстро прикинул в уме. Котел пудов пятнадцать, машина пудов десять, рама и кузов пудов двадцать, топливо и вода еще пудов десять.

Всего около пятидесяти пудов, почти тонна. Много. Но лошадей не нужно, значит, можно везти больше груза или пассажиров.

Скорость? Если мощности хватит, можно разогнаться до десяти верст в час. Быстрее лошадиной рыси. На хороших дорогах до пятнадцати.

Проблемы... Их множество. Дороги ужасные, такая машина застрянет на первой же колее. Нужны широкие колеса с резиновыми ободами, чтобы не проваливались. Где взять резину? Из Англии везти? Дорого.

Топливо. Дрова? Слишком громоздко, возить с собой не наберешься. Уголь? Лучше, но тоже тяжелый. Нефть или керосин? Идеально, но нефтяных промыслов в России пока мало, керосин дорогой.

Безопасность. Котел под высоким давлением может взорваться. Нужны надежные клапаны, манометр, опытный кочегар или механик, который следит за давлением.

Ремонт. В дороге что-то сломается обязательно. Нужны запчасти, инструменты, знания. А сейчас не каждый кузнец починит паровую машину.

Я открыл глаза. Рогожин и Савва Лукич возвратились с хлебом, жевали на ходу. Степан запряг свежих лошадей, проверял постромки.

Самоходная карета... мечта. Красивая, но пока несбыточная. Через годы, может, когда заводы наладят производство, когда дороги станут лучше, когда появятся мастера, умеющие обслуживать такие машины.

А пока лошади. Надежные, привычные, не требующие сложного ремонта.

Но идею я запомнил. Записал мысленно, отложил на будущее. Когда в Туле осмотрю заводы, поговорю с мастерами, пойму, что можно сделать, а что нет.

Степан запряг лошадей, забрался на козлы. Рогожин и Савва Лукич залезли в коляску, расселись, разложили хлеб с огурцами.

— Поехали, ваше благородие? — крикнул Степан.

— Поехали.

Коляска тронулась, колеса заскрипели. Рессоры мягко приняли вес, кожаные ремни натянулись. Станция осталась позади.

Следующая появилась через четыре часа. Солнце клонилось к закату, тени удлинялись. Дорога шла меж полей, распаханных под пар, кое-где виднелись крестьянские избы, дым из труб.

На этой станции внимания к коляске уделили больше. Смотритель, молодой мужик лет тридцати, вышел встречать, увидел экипаж и застыл с открытым ртом.

— Это что за штука?

— Дорожная коляска, — ответил Савва Лукич, вылезая. — Удобная, тряски почти нет.

— Первый раз вижу такую. А где взяли?

— Капитан починил. Инженер он.

Смотритель подошел, обошел коляску, пощупал рессоры, заглянул под раму. Присвистнул.

— Работа ладная. А долго чинили?

— Два дня.

— Два дня? — Смотритель покачал головой. — Не верю. Тут на месяц работы.

Рогожин хохотнул:

— И мы не верили. А вот поди ж ты, поехали.

К коляске подошли еще двое, ямщики со двора, небритые мужики в зипунах. Оглядывали с интересом, переговаривались вполголоса. Один даже залез внутрь, посидел на сиденье, покачался.

— Мягко, — признал он. — И правда мягко. Не то что наши колымаги.

Степан менял лошадей, поглядывал на коляску с гордостью. Видимо, приятно везти не обычную почтовую развалину, а нечто особенное.

Я снова остался в коляске, не стал вылезать. Прикрыл глаза, попытался отдохнуть.

Но мысли не давали покоя.

Паровая машина. Котел, цилиндры, передача.

А если сделать совсем компактный вариант? Не для дальних поездок, а для города.

Легкая коляска на двух или трех колесах, маленький котел, одноцилиндровый двигатель. Мощности хватит на двух-трех пассажиров и небольшой груз. Скорость верст пять-семь в час, но зато маневренность, не нужно кормить лошадей, содержать конюшню.

Для Тулы, для Москвы может пригодиться. Извозчики разорятся, конечно, но прогресс неумолим.

Или паровой омнибус. Большая карета, вмещающая человек двадцать. Котел мощный, двухцилиндровая машина, прочная рама. Ходит по расписанию между городами, перевозит пассажиров дешевле, чем почтовые кареты. Англичане уже пробуют такие, правда, местные жители протестуют, пугают лошадей, портят дороги.

А дороги... вот главная проблема. Пока они в таком состоянии, никакая самоходная машина не пойдет. Нужно мостить камнем, делать твердое покрытие. Англичане используют щебень, утрамбованный катком. Макадам, кажется, фамилия изобретателя. Технология простая, но требует денег и организации.

В России денег нет, организация хромает. Значит, дороги останутся плохими еще лет двадцать, если не дольше.

Тогда другой путь: рельсы. Железная дорога. Локомотив тянет вагоны по рельсам, не зависит от состояния грунта.

Англичане уже строят, французы тоже. В России первая железная дорога между Петербургом и Царским Селом, но это больше игрушка для царского двора.

А нужны настоящие, длинные линии. Москва-Петербург, Москва-Нижний Москва-Владивосток. Тысячи верст рельсов, десятки станций, сотни паровозов. Революция в транспорте, в торговле, в промышленности.

Но это дело государства, а не частного инженера. Мне до таких масштабов далеко.

Пока нужно сосредоточиться на доступном. Наладить производство на заводе, построить паровую машину для привода станков, может, сделать несколько образцов для продажи другим заводам. Заработать авторитет, деньги, связи.

А потом, через годы, может, и до самоходных экипажей дойдет очередь.

Я открыл глаза.

— Ваше благородие, отдохнули? — спросил Савва Лукич, залезая в коляску. — Сейчас поедем. До следующей станции часа три, там ночевать будем.

— Готов.

Коляска тронулась. Солнце садилось за горизонт, небо розовело. Дорога впереди уходила в сумерки.

***

Третий день после прощания с Травиным. Солнце поднялось над горизонтом, прогнало утренний туман. Дорога шла меж полей, пашни темнели свежей вспашкой, кое-где виднелись деревни, избы под соломенными крышами.

Близ Харькова Рогожин начал собирать вещи. Вытащил из-под сиденья сундук, проверил замок, похлопал по крышке ладонью. Савва Лукич смотрел с усмешкой:

— Ну что, Кузьма Матвеевич, товар целехонек?

— Целехонек, — ответил Рогожин, завязывая тюк. — Хорошо, что с вами ехали. На телеге дня четыре дольше пришлось бы трястись.

На станции близ Харькова Рогожин попрощался. Вылез из коляски, вытащил сундук и тюки, сложил возле крыльца. Обернулся, подошел к окну.

— Ваше благородие, спасибо за компанию. И за науку, — сказал он, глядя на меня. — Увидел, как настоящий мастер работает. Хоть и проиграл денежки, не жалко. Такое редко увидишь.

— Счастливой торговли, Кузьма Матвеевич. Чтоб товар весь разошелся.

Рогожин усмехнулся, поклонился, отошел к тюкам. Степан тронул вожжами, коляска покатилась дальше. Обернулся, Рогожин стоял у станции, махал рукой.

В коляске стало просторнее. Савва Лукич растянул ноги, устроился поудобнее, достал из саквояжа пирог, откусил.

— Хороший купец, хоть и мелковат, — заметил он, прожевав. — Но дело свое знает. Таких в России тысячи. Мотаются по ярмаркам, товар возят, живут без особой роскоши, но и не бедствуют.

Я молча кивнул, глядя в окно. Дорога уходила на север, к Москве.

Через четыре дня, на одной из станций простился с Саввой Лукичом.

Станция побольше прежних. Каменный дом с мезонином, конюшня, навес для карет, постоялый двор. Во дворе толпились проезжие, купцы разговаривали о делах, ямщики меняли лошадей. Чувствуется, что Москва поблизости.

Савва Лукич собрал вещи, саквояж, узлы с товарами. Степан помог стащить все с крыши, сложить у крыльца.

— Ну что ж, ваше благородие, — сказал Савва Лукич, протягивая руку, — расстаемся. Спасибо за компанию. Не скучно ехать с таким попутчиком.

Пожали друг другу руки. Ладонь у него мягкая, теплая, привычная к деньгам и счетам.

— Счастливо добраться, Савва Лукич. Пусть ваш контракт будет выгодным.

— Спасибо, ваше благородие. И вам желаю всего наилучшего. — Он помолчал, затем добавил с легкой усмешкой: — Уж вы там, в Туле-то, этих оружейников наших проймите. Больно заносчивы стали, на старых порядках сидят, не двинутся. А перемены нужны, без них никуда.

— Постараюсь.

Савва Лукич поклонился, подхватил саквояж, пошел к постоялому двору. Обернулся на пороге, помахал рукой. Я ответил тем же.

Степан впряг свежих лошадей, забрался на козлы. Я сел в коляску, закрыл дверцу. Теперь один. Впервые за все дни пути совершенно один.

Коляска тронулась. Станция осталась позади.

Тишина внутри стояла непривычная. Не слышно разговоров, смеха, споров.

Только скрип колес, цоканье копыт, свист ветра за окном. Рессоры работали мягко, плавно гасят толчки. Сиденье удобное, спина не болит. Можно откинуться, расслабиться, думать.

Дорога шла меж лесов, сосны стояли ровными рядами, между стволами пробивалась молодая трава. Солнце клонилось к западу, тени удлинялись. Вечер близко.

Еще одна станция. Степан остановил лошадей, спрыгнул с козел. Я вылез размять ноги. Смотритель вышел на крыльцо, увидел коляску, присвистнул:

— Вот это экипаж! Первый раз вижу такой. Откуда везете?

— С юга, — ответил я коротко. Уже привык к восторгам публики.

— Работа ладная. Кто делал?

— Разные мастера помогали.

Смотритель обошел коляску, потрогал рессоры, заглянул внутрь. Покачал головой с одобрением.

— Красота. Ехать удобно небось?

— Удобно.

Он еще постоял, поглядел, потом ушел в конюшню выводить лошадей.

Я зашел в дом станции, купил хлеба, молока, вареных яиц. Вернулся к коляске, поел, стоя у окна. Степан поил лошадей, проверял упряжь.

— Ваше благородие, — окликнул он, — до Тулы осталось верст сорок. К ночи доедем, если не задерживаться.

— Поехали.

Сел обратно в коляску. Степан забрался на козлы, тронул вожжами. Лошади двинулись, колеса заскрипели.

Последние версты. Солнце садилось, небо розовело, затем темнело. Звезды начали пробиваться сквозь сумерки. Дорога шла прямая, ровная, видимо, ближе к городу ее лучше содержали.

Я сидел у окна, вглядывался в темноту. Впереди должны скоро показаться огни.

И вот они появились. Сначала редкие, отдельные точки. Потом больше, чаще. Окна домов, фонари на улицах, факелы у ворот.

Тула.

Коляска въехала на широкую улицу, мощеную камнем. Колеса застучали по булыжнику. По обе стороны тянулись дома, двухэтажные, каменные, окна светились. Вывески над лавками: «Мануфактурные товары», «Железо и скобяные изделия», «Трактир».

Народу на улицах мало, вечер поздний. Изредка проходили прохожие, кутались в тулупы, спешили по своим делам. Проехала телега с дровами, возница окликнул лошадь сонным голосом.

Степан вел коляску уверенно, видимо, знал город. Свернул на другую улицу, потом еще на одну. Остановился у двухэтажного дома с вывеской «Гостиница».

— Приехали, ваше благородие. Лучшая гостиница в городе. Купцы здесь останавливаются, господа проезжие.

Я вылез из коляски, размял затекшие ноги. Воздух прохладный, пахнет дымом из труб, навозом, металлом. Город мастеров. Город заводов.

Над крышами виднелись фабричные трубы, высокие, кирпичные. Из некоторых шел дым, значит, работают и ночью. Вдали слышался глухой стук молотов, звон металла. Оружейные заводы не спят.

Степан стащил мой чемодан с крыши, поставил у крыльца. Распряг лошадей, карету оставил в стороне рядом с другими экипажами. Подошел, снял шапку:

— Ваше благородие, довез как обещал. Коляска ваша теперь, документы у вас. Мне пора обратно, на станцию.

Я достал кошелек, отсчитал деньги, добавил сверх оговоренного. Степан поклонился, засунул деньги за пазуху.

— Спасибо, ваше благородие. Дай бог вам здоровья и удачи в делах.

— Спасибо тебе, Степан. Возвращайся осторожно.

Он забрался на лошадь, тронул пятками, повел остальных за собой. Я смотрел, как ямщик удаляется, пока он не скрылся с лошадьми за поворотом.

Остался один. В чужом городе, ночью, с чемоданом в руках.

Я подхватил чемодан, поднялся по ступеням на крыльцо гостиницы. Толкнул дверь, вошел внутрь.

Начинается главное.

Глава 7. Прибытие

Солнце поднималось над крышами, золотило купола церквей. Я вышел из гостиницы около восьми часов, застегнул мундир до последней пуговицы, поправил фуражку.

Город просыпался. По Киевской улице тянулись телеги с дровами, углем, мешками. Возницы покрикивали на лошадей, щелкали кнутами. Мимо прошла женщина с корзиной, в платке, юбка волочилась по пыльной мостовой. Двое мальчишек-подмастерьев бежали куда-то, таща тяжелый ящик с инструментами.

Пахло дымом из труб, свежим хлебом, навозом. Из открытых окон кузниц доносился стук молотов, ровный, методичный. Где-то визжала пила, кто-то колол дрова во дворе. Обычные звуки города мастеров.

Я шагал не спеша, разглядывая Тулу. Дома большей частью двухэтажные, каменные, побеленные или покрашенные в желтый, серый цвет. Окна с ставнями, крыши железные или деревянные. Вывески над лавками: «Железо и скобяные изделия. Купец Иванов», «Мануфактурные товары» , «Самовары фабрики братьев Баташевых».

Самовары. Значит, производство уже налажено. Интересно, какие там стоят станки, как организован процесс.

Через три квартала улица расширилась, вывела на площадь. Посередине собор, белокаменный, с золочеными куполами. Вокруг каменные здания в два-три этажа. Справа здание с колоннами, табличка «Губернское правление».

Я поднялся по ступеням на крыльцо. У входа стоял городовой в форме, с алебардой. Кивнул мне, пропустил без вопросов, офицерский мундир служил пропуском.

Внутри пахло пылью, чернилами, табаком. Коридор длинный, потолки высокие.

Пол деревянный, скрипучий, натертый воском. Стены выкрашены в бледно-зеленый цвет, кое-где штукатурка облупилась. Вдоль стен двери канцелярий, медные таблички: «Казенная палата», «Строительное отделение», «Канцелярия губернского инженера».

Последняя то, что мне нужно.

Я остановился у двери, постучал. Изнутри послышалось приглушенное:

— Войдите.

Повернул ручку, вошел.

Комната большая, окна выходят на площадь. Щедро льется свет, пылинки плывут в лучах. Три стола, за ними писари, пожилые чиновники в поношенных сюртуках. Перья скрипят по бумаге, один из них что-то бормочет себе под нос, сверяя цифры в гроссбухе.

Четвертый стол стоит у окна, отдельно. За ним сидел человек лет пятидесяти, в очках, с поредевшими волосами, зачесанными назад. Лицо усталое, серое. Сюртук темный, воротничок накрахмаленный, но уже потертый на сгибах.

Он поднял голову, посмотрел на меня поверх очков.

— Чем могу служить, ваше благородие?

— Капитан Воронцов, — представился я, подходя ближе. — Приехал по приглашению статского советника Писарева. Вот письмо.

Достал из внутреннего кармана конверт, протянул. Чиновник взял, развернул медленно, словно каждое движение давалось с усилием. Глаза пробежали по строкам, губы чуть шевелились.

Отложил письмо на стол, снял очки, принялся протирать платком.

— Алексей Петрович уехал.

Молчание. Я стоял, ждал продолжения.

Чиновник надел очки обратно, посмотрел на меня.

— В Петербург. Две недели назад. По высочайшему повелению. Государь вызвал, по каким-то делам техническим. Когда вернется, неизвестно.

Я кивнул, не подавая виду, что новость неприятная.

— Понятно. А кто временно исполняет его обязанности?

— Павел Захарович Зубков, надворный советник. Он теперь заведует техническим отделением и всеми мастерскими при заводе.

— Можно с ним увидеться?

Чиновник помедлил, потом встал, натянул сюртук, застегнул пуговицы.

— Пойдемте. Проводить надо, а то заблудитесь.

Мы вышли в коридор, прошли вдоль стены. Чиновник шагал медленно, волоча ноги. Остановился у двери с новой табличкой, еще блестящей: «Технический отдел. Надворный советник П.З. Зубков».

Постучал, приоткрыл дверь:

— Павел Захарович, к вам офицер. По делу.

Из-за двери донеслось сухо:

— Пусть войдет.

Чиновник посторонился, кивнул мне. Я вошел, он закрыл дверь за моей спиной.

Кабинет небольшой, но очень аккуратный. Ни одной лишней бумаги.

Стол чистый, на нем чернильница, песочница, стопка папок, перевязанных ленточками. Справа шкаф с книгами, тома Свода законов Российской империи, с темно-зелеными переплетами. На стене портрет государя Александра Николаевича, часы с маятником, тикают мерно.

За столом сидел человек лет сорока пяти, сухощавый, с остроконечной бородкой, подстриженной по последней моде. Волосы темные, с проседью, зачесаны назад, смазаны помадой. Лицо узкое, скулы выступают, глаза серые, холодные. Одет безукоризненно, темный сюртук, белоснежный воротничок, галстук повязан идеально. На груди орден Святой Анны третьей степени.

Он поднялся, кивнул, жест вежливый, но без тени радушия.

— Капитан Воронцов?

— Так точно.

— Садитесь.

Указал на стул перед столом. Я сел, спину держал прямо, руки положил на колени. Зубков опустился обратно, сложил руки на столе, пальцы переплетены.

— По какому вопросу?

Я достал письмо, протянул через стол.

— Получил приглашение от статского советника Писарева. Прибыл для обсуждения условий службы на Тульском оружейном заводе.

Зубков взял письмо, развернул. Читал медленно, внимательно. Лицо не изменилось, ни одна мышца не дрогнула. Отложил письмо на стол, аккуратно разгладил края.

— Письмо датировано двадцать девятым марта. Алексей Петрович в то время занимался набором специалистов для обновления производства. Однако ситуация изменилась. Он отозван в столицу. Я временно исполняю его обязанности.

Пауза. Зубков смотрел на меня, глаза холодные, немигающие.

— Приглашение от официального лица, — ответил я ровно. — Подписанное управляющим заводом. Полагаю, оно сохраняет силу.

— Приглашение не в счет. — Голос сухой, четкий. — Я отвечаю за расходы казны. Оружейный завод имеет штатное расписание, утвержденное министерством. Все должности укомплектованы. Вакансий нет.

Я молчал. Ждал.

Зубков наклонил голову, изучал меня.

— У вас есть опыт работы на оружейных предприятиях?

— Нет. Но есть опыт инженерной работы. В Севастополе занимался модернизацией госпитального хозяйства. Вентиляционные системы, водоснабжение, механическое оборудование.

— Госпиталь, — повторил Зубков. — К оружейному производству это имеет какое-то отношение?

— Принципы механики универсальны. Насосы, вентиляторы, станки, все работает по одним законам. Знания переносятся.

— Принципы, — снова повторил Зубков, словно пробуя слово на вкус. — Однако нам нужны не принципы. Нам требуются настоящие специалисты. Ствольщики, которые двадцать лет стволы сверлят. Замочники, которые замки собирают с закрытыми глазами. Штыковщики, которые сталь закаляют по отцовским рецептам. Вы таковым являетесь?

— Нет. Но могу освоить любую специальность за короткий срок.

Зубков усмехнулся, без тени юмора.

— За короткий срок. Уверенность похвальна, капитан. Но на заводе нет времени на обучение. Производство идет, заказы ждут.

Он открыл одну из папок, достал лист, пробежал глазами.

— Вот ваш послужной список. Имеется из канцелярии военного министерства, когда Писарев запросил. Инженер-капитан Александр Дмитриевич Воронцов. Николаевская инженерная академия, фортификация и механика. Служба в саперном батальоне. Затем прикомандирован к Севастопольскому военному госпиталю. Занимался улучшением вентиляции, водоснабжения, прочими хозяйственными вопросами.

Он поднял глаза.

— Лестные рекомендации от полковника Энгельгардта, начальника медицинского отдела. Хвалит ваши способности, усердие, находчивость. Все это прекрасно. Но, повторяю, к оружейному делу отношения не имеет.

Я сидел неподвижно. Лицо спокойное, руки лежат на коленях. Уже быстро просчитал ситуацию в которую попал.

Зубков не заинтересован. Возможно, считает приглашение Писарева самоуправством. Возможно, просто не любит перемен. Или боится ответственности за новых людей.

Не важно. Главное найти рычаг.

— Господин надворный советник, — произнес я ровно, — я понимаю ваши сомнения. Но я проделал путь от Севастополя до Тулы по официальному приглашению. Потратил средства, время, силы. Неужели нельзя найти какое-то применение моим знаниям?

Зубков молчал. Пальцы постукивали по столу. Часы на стене тикали. Где-то в коридоре хлопнула дверь, послышались шаги, затихли.

Наконец он вздохнул, открыл другую папку.

— Впрочем... Есть одно местечко. Незначительное, правда.

Достал лист, положил передо мной.

— Насосно-гидравлическая мастерская при заводе. Обслуживает городскую пожарную часть, ремонтирует водоподъемные механизмы для казарм, иногда делает насосы на заказ для частных лиц. Предприятие небольшое, восемь работников числится. Должность смотритель мастерской. Чин по гражданской службе коллежский секретарь, девятый класс. Жалованье двести рублей серебром в год. Квартирных не положено, найдете сами.

Он посмотрел на меня, ожидая реакции.

Я взял лист, пробежал глазами. Краткое описание мастерской, перечень обязанностей, условия службы.

— Предыдущий смотритель?

— Уволен месяц назад. За пьянство и нерадение. Мастерская в плачевном состоянии. Пожарная часть жалуется, что насосы не ремонтируются. Брандмайор Крылов уже дважды подавал рапорты губернатору.

Зубков сложил руки, смотрел на меня внимательно.

— Если согласитесь, будете на испытательном сроке три месяца. Наладите дело останетесь. Не наладите уволим. Справедливо?

Я смотрел на лист. Двести рублей в год нищенское жалованье. Восемь работников крохотная команда. Ремонт насосов работа грязная, неблагодарная.

Но выбора нет. Не в деньгах дело. Возвращаться в Севастополь признать поражение. Или бежать к Лизе, как побитая собачка, вымаливать хорошее место? Нет уж увольте. А здесь хотя бы крыша над головой, пусть скромная, и дело, пусть незначительное.

Главное это начало. Точка опоры. Покажу, что могу наладить работу даже в запущенной мастерской. Потом будут другие возможности.

Я поднял голову, встретился взглядом с Зубковым.

— Согласен.

— Прекрасно. — Он взял перо, обмакнул в чернильницу, начал писать. — Пройдете в общую канцелярию, там оформят бумаги. Присяга завтра в десять часов утра, здесь же. Мастерская находится на Заречной улице, дом двенадцатый, рядом с пожарной частью. Ключи получите у брандмайора Крылова, он вас введет в курс дела.

Он дописал, просушил бумагу песком, протянул мне.

— Предписание о назначении. С сегодняшнего дня вы числитесь смотрителем насосно-гидравлической мастерской. Удачи, господин Воронцов.

Встал, протянул руку. Я тоже поднялся, пожал руку. Ладонь сухая, холодная, рукопожатие формальное.

— Хотя, признаться, — добавил Зубков, отпуская мою руку, — не особо верю, что у вас получится. Мастерская запущена основательно. Рабочие распустились. Оборудование в плохом состоянии. Но посмотрим. Может, вы меня удивите.

Усмешка мелькнула на губах, исчезла.

Я кивнул, ничего не ответил. Взял предписание, сложил, убрал в карман. Повернулся, направился к двери.

— Господин Воронцов, — окликнул Зубков.

Я обернулся.

— Отчеты подавать каждый месяц. Первого числа. Расходы, ремонты, заказы. Все должно быть документировано. Казна любит порядок.

— Понял.

Вышел, закрыл дверь за собой.

В коридоре тихо. Писарь, который меня провожал, исчез. Я постоял, прислушался. Где-то внизу звякнул колокольчик, кто-то поднимался по лестнице.

Двести рублей. Восемь работников. Насосы.

Вместо большого завода грязный сарай.

Что ж. Начнем с малого.

Я направился к выходу. Шаги гулко отдавались в коридоре.

Спустился по лестнице, вышел на крыльцо. Солнце поднялось выше, день обещал быть жарким. Площадь наполнилась народом, торговцы раскладывали товар, телеги подвозили мешки с зерном.

Заречная улица. Дом двенадцатый. Пожарная часть.

Пора познакомиться с новым местом работы.

Я остановился на площади. Так куда же идти? Название знакомое, река Упа делит город пополам, Заречье, стало быть, на другом берегу.

Прохожий, купец в поддевке, остановился неподалеку, закуривал трубку. Я подошел:

— Не подскажете, как пройти на Заречную улицу?

Купец выпустил дым, прищурился:

— Заречную? Да это через весь город, батюшка. Вон туда, — махнул рукой на юг, — по Киевской до моста, мост перейдете, там направо. Улица третья от реки. Верст пять, не меньше.

— Благодарствую.

Купец кивнул, пошел дальше. Я двинулся в указанную сторону.

Площадь осталась позади. Киевская улица широкая, мощеная булыжником. По середине колея от телег, по краям пешеходные дорожки. Дома выстроились плотно, фасад к фасаду. Первые этажи заняты лавками, конторами, мастерскими. Вывески пестрят: «Кожевенные товары», «Табак и чай», «Скобяная лавка купца Петрова».

Прошел мимо лавки с самоварами. В витрине, за стеклом, выставлены образцы: от маленьких, на два стакана, до огромных, пудовых, расписанных узорами. Медь начищена до блеска, краны в форме петушиных голов. Работа тонкая, искусная.

Дальше мастерская оружейника. Не заводская, частная. В окне ружья, пистолеты, холодное оружие. Один из стволов украшен инкрустацией, серебром по вороненой стали. Дорогая вещь, на заказ делали, наверное.

Улица ожила. Время близилось к полудню, народ вышел по делам.

Телеги двигались в обе стороны, возницы покрикивали, лошади фыркали. Навстречу шла женщина с корзиной, платок повязан узлом под подбородком, юбка в заплатах. Мимо пробежал мальчишка с узлом, должно быть подмастерье несет готовую работу заказчику.

Запахи менялись. Пекарня пахла свежим хлебом, дрожжами. От кузницы несло углем, раскаленным железом, потом. От кожевенной мастерской тянуло резким, едким запахом дубления. Из трактира ароматно пахло щами, жареным салом, перегаром.

Я шел не торопясь, всматривался в город. Тула производила впечатление рабочего, делового места. Не столица с ее лоском и парадностью. Не провинциальная сонная дыра. Город мастеров, где каждый занят делом.

Прошел квартал, другой. Дома тут ниже, беднее. Одноэтажные постройки, бревенчатые, кое-где обшитые досками. Окна маленькие, под крышами чердаки, откуда торчали связки лука, сушеные грибы. Дворы открытые, видны сараи, колодцы, поленницы дров.

Справа небольшая площадь, церковь. Белокаменная, одноглавая, колокольня невысокая. Ограда деревянная, ворота распахнуты. Во дворе старик в длинном подряснике подметал ступени, метла шуршала по камню.

Дальше рынок. Торговые ряды, навесы, телеги с товаром. Крестьяне торговали овощами, яйцами, молоком. Баба в платке выкладывала на прилавок редьку, морковь, лук. Рядом мужик продавал дрова, поленья сложены аккуратной поленницей. Еще дальше мясные ряды, туши свисают с крючьев, мясники в запачканных фартуках зазывают покупателей.

Голоса смешались:

— Редька свежая! Кому редьку!

— Дрова березовые, сухие! Три рубля воз!

— Баранина, говядина! Эй, почтенный, подойди!

Я миновал рынок, вышел к мосту. Река Упа раскинулась широко, вода темная, медленно текущая.

Мост деревянный, на каменных опорах, перила крепкие. Настил под ногами прогибался, скрипел. Подо мной проплыла баржа, груженная углем, два бурлака на веслах, лица красные от натуги.

С моста открывался вид на город. Слева заводские корпуса, трубы высокие, из некоторых валил дым. Должно быть, литейные цеха, кузницы. Справа жилые кварталы, церкви, зелень садов. Вдали, на холме, виднелось здание с башней, кремль, говорили, старинный, еще с шестнадцатого века.

Перешел мост, ступил на правый берег. Заречье встретило тишиной. Здесь улицы уже, дома беднее. Мостовой нет, только утоптанная земля, кое-где лужи от вчерашнего дождя. Заборы деревянные, покосившиеся. Собака пробежала через дорогу, поджав хвост, скрылась в переулке.

Я остановил прохожего, мужика в холщовой рубахе, лаптях, с топором за поясом.

— Где Заречная улица?

Мужик посмотрел недоверчиво, потом сообразил, что перед ним офицер, снял шапку.

— Да вон, ваше благородие, третий поворот. Там прямо до конца, увидите пожарную часть, каланча высокая.

— Спасибо.

Пошел дальше. Свернул на третью улицу.

Глава 8. Смотритель мастерской

Заречная оказалась длинной, прямой, тянулась вдоль реки. Дома стояли редко, меж ними пустыри, огороды, сараи. Где-то квохтали куры, в сарае блеяла коза.

Впереди показалась каланча, деревянная башня с площадкой наверху. Рядом кирпичное здание в два этажа, с железной крышей. Двор широкий, ворота распахнуты. Внутри виднелись пожарные обозы, телеги с бочками, лестницы, багры, мотки веревок.

Я подошел ближе. У ворот, на скамье, сидел пожарный, парень лет двадцати пяти, в форменной куртке, фуражка сдвинута на затылок. Чистил медную каску, тряпкой натирал до блеска.

— Брандмайор Крылов здесь?

Парень вскочил, вытянулся.

— Так точно, ваше благородие. В конторе. Вон в той двери, первая слева.

Кивнул на здание. Я прошел во двор.

Пожарные занимались делом: один проверял упряжь, подтягивал ремни; двое других мыли телегу, вода лилась из ведер, пена стекала на землю; четвертый точил топор на камне, летели искры.

Поднялся на крыльцо, толкнул дверь. Коридор узкий, пахло дымом, кожей, конским потом. Дверь слева приоткрыта, изнутри доносились голоса.

Постучал.

— Войдите!

Я вошел. Комната небольшая, окна выходят во двор. Стены завешаны планами города, картами улиц, схемами расположения водоемов. В углу стойка с оружием, ружье, сабля, каска на крюке. Стол массивный, покрыт бумагами, журналами, картами.

За столом сидел мужчина лет пятидесяти, широкоплечий, грудь колесом. Усы седые, густые, борода подстрижена коротко. Лицо обветренное, загорелое, в мелких морщинах. Руки большие, на костяшках шрамы, видимо, не одно дело тушил голыми руками. Одет в форменный мундир пожарного офицера, воротник расстегнут, у шеи виднелся красный шрам, старый ожог.

Напротив, на стуле, сидел другой пожарный, помоложе, записывал что-то в журнал.

Брандмайор поднял голову, оценивающе посмотрел.

— Вам чего, капитан?

— Воронцов. Александр Дмитриевич. Назначен смотрителем насосной мастерской.

Брандмайор встал резко, стул скрипнул. Подошел, протянул руку:

— Федор Иванович Крылов. Брандмайор городской пожарной команды. Вот как? Новый смотритель? Ну что ж, посмотрим.

Рукопожатие крепкое, ладонь твердая, как дерево. Крылов указал на стул:

— Садитесь. Тебе можно идти, — кивнул помощнику. Тот поднялся, козырнул, вышел, прикрыл дверь.

Я сел. Крылов опустился обратно на свое место, откинулся, сложил руки на груди.

— Значит, вас прислали мастерскую в порядок приводить?

— Так точно.

— Дело нужное, — кивнул Крылов. — Скажу прямо, без обиняков. Мастерская ваша никуда не годится. Предыдущий смотритель, Сидоров, пьяница и бездельник. Насосы чинил через пень-колоду, больше обещал, чем делал. Половина насосов не работает. Третья часть вообще развалина.

Он встал, подошел к окну, посмотрел на двор.

— Видите вон ту телегу?

Указал на большой обоз с ручным насосом. Медный цилиндр, рычаги, шланг свернут кольцом.

— Это наш главный насос. Должен давать струю на пять саженей, а то и на шесть. Сейчас еле на две выплескивает. Кожаные клапаны износились, поршень ходит неплотно, где-то воздух подсасывает. Сидорову говорил починить. Обещал к Пасхе. Пасха прошла, не починил. К Николину дню обещал. Николин день прошел, опять ничего.

Крылов обернулся, посмотрел на меня.

— А тем временем город горит. В прошлом месяце пожар на Гончарной улице. Четыре дома сгорело. Могли бы спасти, если бы насосы работали как надо. Губернатор рассвирепел, Зубкову нагоняй дал. Вот Зубков и уволил Сидорова. Да толку-то? Мастерская как стояла заброшенная, так и стоит.

Вернулся к столу, открыл ящик, достал сложенный лист бумаги.

— Вот список неисправностей. Три ручных насоса требуют ремонта. Один совсем развалился, только на запчасти годится. Водоподъемный механизм в казармах оружейного завода стоит уже месяц, воду поднять не может, рабочие ведрами таскают. Купец Баташев заказывал насос для самоварной фабрики полгода назад, заплатил задаток, насоса до сих пор нет. Грозится в суд подать. Вот вам и вся картина.

Протянул список. Я взял, развернул, пробежал глазами. Перечень внушительный, но ничего невозможного. Клапаны заменить, поршни подогнать, прокладки поставить новые. Работы недели на две-три, если материалы есть и руки не кривые.

— Материалы где хранятся?

— В мастерской должны быть. Медь, кожа, железо. Хотя кто его знает, может, растащили. Рабочие у Сидорова были те еще.

— Рабочие остались?

— Числятся восемь человек. Но работают от силы трое-четверо. Остальные либо пьют, либо воруют. Сидоров их покрывал, должно быть, долю имел. Теперь они думают, что все сойдет с рук, новый смотритель таким же будет.

Крылов сел, взял со стола трубку, набил табаком, чиркнул спичкой, затянулся. Дым пошел густой, синий.

— Ну что, господин капитан? Не передумали? Дело-то, сами видите, гиблое. Я вот за десять лет трех смотрителей сменил. Один спился, второй сбежал, третий вон уволен. Может, и вы не усидите.

Я сложил список, убрал в карман.

— Не передумал. Где мастерская находится?

Крылов усмехнулся, выпустил дым.

— Вон там, за сараем. Увидите, не ошибетесь. Табличка на двери висит. Пойдемте, провожу, заодно ключи отдам.

Поднялся, взял с полки связку ключей, повесил на палец. Вышли в коридор, потом во двор. Солнце припекало, тени от зданий стали короткими. Запахло навозом, сеном, водой из бочек.

Крылов повел меня вдоль забора, мимо конюшни. Лошади стояли в стойлах, жевали сено, одна фыркнула, мотнула головой. Дальше сарай с дровами, поленница сложена до крыши.

Еще дальше покосившийся деревянный сарай, одноэтажный, крыша провалилась с одной стороны. Стены почернели от времени, кое-где доски отвалились. Над дверью полустертая вывеска: «Насосная мастерская».

Крылов остановился, покачал головой:

— Вот ваше хозяйство. Красота, да?

Подошел к двери, вставил ключ в замок, повернул. Замок заржавел, скрипнул, но поддался. Дверь открылась со стоном петель.

Внутрь хлынул свет, осветил картину запустения.

Помещение большое, сажен десять в длину, сажени четыре в ширину. Потолок низкий, балки прогнулись. Пол земляной, утоптанный, завален стружкой, опилками, металлическими обрезками. Пахло сыростью, плесенью, старым маслом, мышами.

Вдоль стен верстаки, покрытые слоем пыли и грязи. На них валялись инструменты: молотки ржавые, клещи, напильники, зубила. Все беспорядочно, как бросили, так и лежит.

В углу токарный станок, старый, немецкий, по клейму видно. Станина чугунная, патрон заржавел, суппорт заклинило. Ремень привода оборван, валяется на полу. Рядом точильный круг на подставке, камень треснул.

У противоположной стены кузница. Горн сложен из кирпича, на колоснике зола, холодная. Мехи висят, кожа растрескалась, дыры заделаны тряпками. Наковальня стоит, но рог обломан, поверхность в выбоинах.

По углам детали насосов. Цилиндры медные, поршни, клапаны, шланги. Все разобрано, раскидано, словно кто-то искал что-то, перерыл да и бросил.

Крылов зашел внутрь, оглянулся.

— Здесь еще ничего. Вон там, в дальнем углу, склад. Там материалы должны быть. Медь листовая, прутки, кожа для прокладок. Хотя, повторяю, может, растащили.

Он повернулся ко мне.

— Рабочие приходят к семи утра. Вернее, должны приходить. На деле половина опаздывает, кто-то вообще не является. Жалованье получают первого числа каждого месяца в казначействе. Расходные материалы заказываете через канцелярию Зубкова, подаете заявку, вам выделяют. Отчеты подаете раз в месяц, первого числа. Все расписываете, что сделано, сколько потрачено, какие заказы выполнены.

Я кивнул, медленно обошел мастерскую. Заглянул в дальний угол. склад, как и говорил Крылов. Полки деревянные, на них остатки материалов. Листы меди, покрытые зеленой патиной. Моток кожаных ремней, изъеденных мышами. Железные прутья, проржавевшие. Ящик с гвоздями, наполовину пустой.

Вернулся к Крылову.

— Когда могу приступать?

— Хоть сейчас. Ключи вот, держите.

Протянул связку. Я взял, повесил на палец. Три ключа, большой от замка, средний, наверное, от склада, маленький непонятно от чего.

— Рабочие знают, что назначен новый смотритель?

— Не знают. Сидорова уволили месяц назад, с тех пор они сами по себе. Приходят когда хотят, делают что хотят. Никто не контролирует. Завтра утром явятся, познакомитесь.

Крылов затянулся трубкой, посмотрел на меня внимательно.

— Ну что, господин капитан? Страшно не стало?

Я обвел взглядом мастерскую. Грязь, хаос, разруха. Сломанные станки, ржавые инструменты, разобранные насосы. Запущенное хозяйство, распущенные рабочие, нищенское жалованье.

Но я видел не это. Я видел возможности.

Станок можно починить. Горн можно разжечь. Инструменты почистить, наточить. Детали разобрать, понять, как устроены. Рабочих проверить, оставить толковых, избавиться от пьяниц и воров.

Месяц работы, и мастерская заработает. Два месяца, и первые насосы будут починены. Три, и заказы пойдут.

А там... там посмотрим.

Я повернулся к Крылову, посмотрел ему в глаза.

— Не страшно. Приступлю завтра утром. Через неделю наведу порядок. Через месяц ваши пожарные насосы будут работать исправно.

Крылов усмехнулся, покачал головой.

— Самоуверенный вы, капитан. Месяц... Сидоров год обещал, так ничего и не сделал.

— Я не Сидоров.

Крылов помолчал, потом кивнул.

— Ладно. Верю на слово. Если что понадобится, обращайтесь. Мы с вами теперь, считай, коллеги. Я огонь тушу, вы воду подаете. Без вас мне никак.

Протянул руку. Я пожал. Рукопожатие крепкое, мужское, без фальши.

— Договорились.

Крылов вышел из мастерской, я остался. Закрыл дверь изнутри, на засов. Тишина опустилась, только где-то капала вода, мышь пробежала по балке, скрылась в щели.

Я стоял посреди мастерской, руки за спиной, оглядывал помещение. Медленно, методично, оценивал каждый угол.

Токарный станок. Немецкий, добротный, фирма неизвестна, но качество видно. Заржавел, но чугун крепкий, не треснул. Можно разобрать, почистить, смазать, собрать заново. Неделя работы.

Кузница. Горн требует ремонта, кирпичи заменить, колосник новый поставить. Мехи починить или новые сделать. Наковальню не заменишь, но можно работать и с обломанным рогом, для грубой работы хватит.

Верстаки. Очистить, инструменты разобрать, ржавчину убрать, заточить. День работы.

Детали насосов. Разложить по типам, понять, что к чему. Составить список недостающих деталей. Еще день.

Склад. Проверить материалы, составить опись, заказать недостающее. Полдня.

Рабочие. Завтра утром посмотрю, кто чего стоит. Толковых оставлю, остальных вон.

План сложился сам собой. Четкий, ясный, ничего лишнего.

Я подошел к окну, выглянул. Двор пожарной части виден целиком. Пожарные закончили мыть телегу, теперь проверяли упряжь.

Лошади стояли в стойлах, жевали сено. Каланча возвышалась над крышами, на площадке наверху дежурный, смотрит на город, высматривает дым.

За двором крыши домов, дальше река, блестит на солнце. Еще дальше заводские трубы, дым стелется, ветер гонит на восток.

Тула. Город мастеров. Город, где делают лучшее оружие в России. Город, где я начну заново.

Не с оружейного завода. Не с большой должности. С грязной мастерской, сломанных станков, ремонта насосов.

Но это начало. Точка опоры.

Архимед говорил: дайте мне точку опоры, и я переверну мир.

У меня теперь есть точка опоры. Пусть маленькая, пусть убогая. Но моя.

Я отошел от окна, оглядел мастерскую еще раз.

— Начнем, — произнес вслух, голос прозвучал глухо в пустом помещении. — С завтрашнего дня начнется новая жизнь. И эта мастерская станет лучшей в Туле.

Или я не инженер.

Я вышел, запер дверь на замок, повесил ключи на пояс. Солнце клонилось к западу, тени стали длинными. Пора возвращаться в гостиницу, готовиться к завтрашнему дню.

Проснулся на рассвете. За окном серело небо, во дворах кричали петухи. Я встал, умылся холодной водой из таза, оделся.

Новое жилье оказалось скромным. Комната в доме вдовы Матрены Ивановны на Заречной улице, в пяти минутах ходьбы от мастерской.

Десять рублей в месяц, включая обеды. Комната маленькая: кровать, стол, стул, сундук для вещей. Окно выходит во двор, где растет старая яблоня и бродят куры.

Вчера, после осмотра мастерской, я вернулся в гостиницу, собрал вещи, распрощался с хозяином. Тот удивился:

— Что, так быстро съезжаете, ваше благородие? Не понравилось?

— Все устроило. Просто ближе к месту службы переезжаю.

Он покачал головой, но спорить не стал. Помог донести чемодан до извозчика.

Комнату я нашел по совету Крылова. Брандмайор сказал:

— На Заречной есть вдова, комнаты сдает. Чистоплотная, готовит неплохо. Двое моих пожарных у нее жили, не жаловались.

Матрена Ивановна встретила приветливо. Женщина лет сорока пяти, полная, в платке, лицо круглое, добродушное. Показала комнату, назвала цену, я согласился сразу. Она обрадовалась:

— Вот и славно! Офицер в доме это хорошо, солидно. Обеды буду готовить, белье стирать. Самовар утром и вечером. Водку не держу, так что если выпить, ходите в трактир, не носите в дом.

— Не пью, — ответил я.

— Совсем? — удивилась она. — И то хорошо. От пьянства одно горе. Мой покойный муженек вот допился, царствие ему небесное.

Вчерашний день я провел за бумагами. Утром явился в канцелярию губернского правления, присягнул, получил официальное назначение. Озеров, титулярный советник, вручил мне толстую папку с документами:

— Вот устав мастерской, штатное расписание, инструкции, формы отчетности. Изучите. Первый отчет подадите через месяц.

Потом зашел в казначейство, оформил получение жалованья. Двести рублей в год, выплата помесячно, шестнадцать рублей шестьдесят шесть копеек. Нищенские деньги, но пока хватит.

Остаток дня провел в комнате, изучал документы. Штат мастерской: восемь работников, должности кузнец, слесарь, токарь, четыре подсобных рабочих, сторож.

Жалованье работникам от двадцати до сорока рублей в год, в зависимости от квалификации. Смета расходов на материалы триста рублей в год. Список обязанностей: ремонт пожарных насосов, обслуживание водоподъемных механизмов для казенных учреждений, выполнение частных заказов с разрешения начальства.

К вечеру все выучил наизусть.

Теперь, в предрассветной тишине, я застегнул мундир, готовясь к первому рабочему дню. Матрена Ивановна постучала в дверь:

— Александр Дмитриевич! Самовар готов, каша на столе!

— Спасибо, сейчас выйду.

Позавтракал быстро. Каша гречневая, хлеб свежий, чай крепкий. Матрена Ивановна суетилась у печи, подкладывала дрова:

— Идете на службу? На мастерскую? Слышала, что туда нового смотрителя назначили. Так это вы?

— Я.

— Ну и дело вам досталось! — Она покачала головой. — Там такие работнички! Пьяницы, бездельники. Предыдущий смотритель, Сидоров, с ними водку пил, вместе воровали. Говорят, медь из мастерской таскали, на рынке продавали.

— Это изменится, — сказал я, вставая из-за стола.

Матрена Ивановна посмотрела на меня с сомнением, но промолчала. Я надел фуражку, вышел во двор.

Рассвет разгорался. Небо из серого становилось розовым, потом золотым. Воздух свежий, прохладный, пахло росой, дымом из печных труб, навозом с огородов. Кричали петухи, где-то мычала корова.

Я прошел по улице до пожарной части. Двор еще пустой, ворота распахнуты. Пожарные обозы стоят, накрытые брезентом. Из конюшни доносилось ржание, кто-то кормил лошадей.

Мастерская рядом. Я подошел к двери, вставил ключ в замок, повернул. Замок поддался с усилием. Дверь открылась, скрипнув петлями.

Внутри темно. Я распахнул ставни на окнах, впустил свет. Мастерская предстала в прежнем виде, грязная, захламленная, заброшенная.

Я снял мундир, повесил на гвоздь у двери, остался в рубашке. Закатал рукава. Взял с верстака метлу, начал подметать. Стружка, опилки, металлические обрезки собирались в кучи. Вынес во двор, в яму за сараем.

Вернулся, продолжил уборку. Пыль поднималась облаком, садилась на лицо, лезла в нос. Я чихнул, вытер лицо рукавом, продолжил работать.

Время шло. Солнце поднялось выше. За окном послышались голоса, шаги, скрип ворот пожарной части.

Часы на башне пробили семь.

Я отложил метлу, вышел из мастерской, встал у двери. Руки за спиной, спина прямая. Ждал.

Глава 9. Первые дни

Минут через десять со стороны улицы показались фигуры. Трое мужчин, шли не спеша, переговаривались. Один высокий, плечистый, в кожаном фартуке. Второй пониже, тощий, лицо небритое. Третий совсем молодой, парень лет восемнадцати, кепка сдвинута набок.

Они подошли ближе, увидели меня, замерли.

Высокий заговорил первым:

— Это вы новый смотритель?

— Александр Дмитриевич Воронцов. Смотритель мастерской. А вы?

— Трофим Кузнецов, — представился высокий. — Кузнец. Вот уже семь лет здесь работаю.

Голос хриплый, пропитой. Лицо красное, с багровыми прожилками на щеках и носу. Руки большие, жилистые, пальцы в мозолях. Фартук закопченный, прожженный во многих местах. От него тянуло перегаром.

— Филипп Иванов, — представился тощий, не добавляя отчества. — Слесарь.

Лицо узкое, небритое, глаза хитрые, бегающие. Одет в поношенную куртку, штаны заплатанные. На поясе сумка с инструментами. Руки грязные, под ногтями чернота.

— Гришка, — буркнул молодой. — Подмастерье.

Парень низкорослый, худой, лицо мальчишеское, но глаза взрослые, настороженные. Одет бедно. Холщовая рубаха, штаны из грубой ткани, лапти. Волосы светлые, торчат из-под шапки.

Я кивнул.

— Где остальные?

Трофим пожал плечами:

— Матвей и Кузьма не приходят уже неделю. Видать, в запое. Степан, токарь, вчера сказал, что заболел. Егор, сторож, вообще не видел его с месяц.

— Восемь человек по штату, пришли трое, — констатировал я.

— Так всегда, — хмыкнул Филипп. — Кому охота работать, коли не за что? Жалованье нищенское, работы навалом, смотритель старый только пил да на базар металл носил продавать.

— Это кончилось, — сказал я спокойно. — Заходите в мастерскую.

Они переглянулись, но пошли за мной. Я распахнул дверь, вошел первым. Они остановились на пороге, оглядели помещение.

— Че, убираться начали? — удивился Трофим.

— Начал. И вы продолжите. — Я повернулся к ним, посмотрел в глаза каждому. — Слушайте внимательно. Один раз скажу, повторять не буду.

Они притихли.

— С сегодняшнего дня в мастерской новые порядки. Работа начинается ровно в семь утра. Кто опаздывает больше чем на четверть часа тому штраф, вычет из жалованья. Кто не является без уважительной причины, увольнение после второго раза.

Филипп хмыкнул, но я продолжил, не обращая внимания:

— Пьяным на работу не приходить. Кто явится пьяным отправлю домой без оплаты дня. Повторится тогда увольнение.

— Да кто ж не выпьет... — начал Трофим.

— Я не запрещаю пить. Пейте дома, вечером, в выходной. Но на работе трезвыми. Это понятно?

Трофим буркнул что-то неразборчивое, кивнул.

— Воровство, — продолжил я, — караю немедленным увольнением и передачей дела полиции. Медь, железо, инструменты все числится по описи. Буду проверять. Кто украдет пойдет под суд.

Филипп скривился, но промолчал.

— Жалованье будет выплачиваться в срок, как положено. Но заработать его надо. За выполненную работу полная оплата. За простой по вашей вине вычеты.

Я обвел их взглядом.

— Кто согласен работать на этих условиях, оставайтесь. Кто не согласен, можете уходить прямо сейчас. Задерживать не буду.

Молчание. Трофим почесал затылок, посмотрел на Филиппа. Тот пожал плечами. Гришка стоял тихо, глаза опущены.

— Ну, раз вы тут, — проговорил наконец Трофим, — попробуем. Хуже не будет.

— Будет хуже, если не справитесь, — ответил я. — А теперь за работу. Первая задача привести мастерскую в порядок. Трофим, ты разбираешь горн, смотришь, что требует ремонта, составляешь список материалов. Филипп, ты чистишь инструменты, раскладываешь по местам, ржавчину счищаешь. Гришка, подметаешь пол, моешь верстаки, выносишь мусор. Я займусь токарным станком.

Они не двигались. Трофим нахмурился:

— Это мы сейчас должны все это делать?

— Сейчас.

— А Сидоров...

— Сидоров уволен. Я не Сидоров. Выполняйте.

Филипп хмыкнул:

— А если не хотим?

Я подошел к нему, остановился в шаге. Посмотрел в глаза. Филипп попытался выдержать взгляд, но отвел глаза первым.

— Не хочешь иди. Дверь вон там. Но имей в виду, других мест в городе для слесаря сейчас нет. Оружейный завод набор не ведет. Частные мастерские переполнены. Будешь сидеть без работы и без денег.

Филипп помолчал, сглотнул, потом буркнул:

— Ладно. Буду делать.

— Вот и хорошо.

Я отошел, взял со стола листы бумаги, карандаш.

— За работу. Время не ждет. К полудню хочу видеть результат.

Трофим вздохнул, снял с плеча суму, достал молоток, зубило. Пошел к горну, начал осматривать кирпичную кладку. Филипп подошел к верстаку, недовольно поднял ржавый напильник, стал счищать налет тряпкой. Гришка схватил метлу, принялся подметать углы.

Я подошел к токарному станку, присел на корточки, осмотрел станину. Чугун крепкий, трещин нет. Патрон заржавел, но это поправимо. Суппорт заклинило, надо разобрать, почистить, смазать.

Достал из кармана складной нож, начал отворачивать винты крепления суппорта. Металл поддавался с трудом, резьба заржавела. Пришлось постучать рукоятью ножа, винт сдвинулся с места.

За спиной послышались шаги. Обернулся в дверях стоял еще один человек.

Мужчина лет тридцати, среднего роста, плотный. Лицо круглое, бритое, глаза умные, внимательные. Одет чисто, рубаха белая, жилетка темная, штаны без заплат. В руках узелок с инструментами.

— Здравия желаю, — поздоровался он. — Семен Михайлович Косых, токарь. Слышал, новый смотритель назначен. Это вы?

Я встал, вытер руки о тряпку.

— Александр Дмитриевич Воронцов. Значит, ты токарь?

— Так точно. Семь лет на этом месте работаю. Вернее, должен работать, только станок не ходит уже месяца три. Сидоров все обещал починить, да руки не доходили.

— Сейчас дойдут. Как раз занимаюсь. Помогать будешь?

Семен оживился:

— С удовольствием! Этот станок красота, немецкий, добротный. Жаль на него смотреть в таком виде.

Положил узелок на верстак, подошел, присел рядом. Взглянул на суппорт, покачал головой:

— Эх, запустили... А ведь механизм точный, тонкий. Вон, винт подачи заржавел. И каретка заклинила. Надо разбирать полностью, чистить, смазывать.

— Этим и займемся, — сказал я. — Инструмент есть?

— Есть. Вот, принес свой. — Развязал узелок, достал набор ключей, отверток, напильников. Все чистое, ухоженное.

Мы принялись за работу. Семен оказался толковым, знал станок досконально. Подсказывал, как отворачивать заржавевшие гайки, где смазывать, как проверять люфт.

Время шло. Солнце поднялось выше, лучи заглянули в окна, осветили мастерскую. Пыль плясала в воздухе.

Трофим стучал молотком по кирпичам горна, выбивал треснувшую кладку. Филипп складывал инструменты на верстаке, бормотал что-то себе под нос. Гришка подметал, вытирал верстаки мокрой тряпкой.

Около девяти в дверях появилась еще одна фигура. Молодой парень, лет двадцати, широкоплечий, с добродушным лицом. Волосы рыжие, веснушки россыпью на носу. Одет в рабочую куртку, штаны заправлены в сапоги.

— А это кто? — спросил он, указывая на меня.

Трофим обернулся:

— Новый смотритель. Воронцов. А ты кто?

— Иван Григорьев, подсобный. Вчера не пришел, хворал. Живот схватило, думал, помирать буду. Сегодня полегчало.

Он подошел ближе, разглядывал меня с любопытством.

— Значит, вы нас теперь будете начальствовать?

— Буду, — ответил я, не отрываясь от работы. — Если захочешь работать найдется дело. Если нет можешь идти.

— Работать хочу, — сказал Иван. — Только платить будут?

— Будут. По штату. Двадцать рублей в год, если хорошо работать будешь. Меньше, если плохо.

Иван почесал затылок:

— А что делать надо?

— Иди помогай Гришке. Верстаки мыть, пол скоблить. Потом разберем детали насосов, надо понять, что к чему.

— Ладно.

Он сбросил куртку, засучил рукава, пошел к Гришке. Гришка молча протянул ему тряпку. Они принялись работать вместе.

К полудню мастерская преобразилась. Пол чистый, верстаки вымыты, инструменты разложены по местам.

Горн разобран, Трофим составил список необходимых материалов, кирпичи огнеупорные, глина, железный колосник. Филипп сложил инструменты на полке, заточил несколько ножей и зубил на точильном камне.

Токарный станок разобран наполовину. Мы с Семеном вытащили суппорт, винт подачи, каретку. Все части лежали на верстаке, покрытые ржавчиной и старой смазкой.

Я распрямился, размял спину. Руки грязные, лицо вспотело. Вытер лоб рукавом.

— Перерыв на обед. Час времени. В час дня все здесь.

Трофим с Филиппом переглянулись, но ушли без возражений. Семен начал складывать инструмент.

— Вы обедать пойдете, Александр Дмитриевич?

— Пойду. А ты где обедаешь?

— Дома. Живу недалеко, пять минут ходьбы. Жена готовит, дожидается.

— Иди. Не опаздывай.

Семен кивнул, ушел. Гришка с Иваном тоже собрались уходить. Я окликнул Гришку:

— Постой.

Он обернулся, насторожился.

— Ты сегодня хорошо работал. Старался. Почему?

Гришка помялся, потом тихо сказал:

— Работа нужна. Больше негде. Мать одна, братья маленькие, кормить надо.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— Откуда родом?

— Из деревни, верстах в десяти от города. Отец помер два года назад, я в город пришел, работу искать. Сидоров взял подмастерьем.

— Сидоров платил?

Гришка усмехнулся горько:

— Как платил... Месяцами задерживал. Говорил денег нет, казна не выделяет. Я ждал, молчал. А куда деваться?

Я кивнул.

— Теперь будет по-другому. Работай честно получишь честную плату. Обманывать не буду.

Гришка посмотрел мне в глаза, словно пытаясь понять, правда это или обман. Потом медленно кивнул:

— Спасибо, ваше благородие. Буду стараться.

— Иди обедать.

Он ушел. Я остался один. Запер дверь на ключ, пошел к себе на квартиру.

Матрена Ивановна встретила на пороге:

— Ну как, Александр Дмитриевич? Справились с работниками?

— Пока справляюсь.

— А говорят, они буйные, непокорные.

— Увидим.

Пообедал вкусно. Щи, каша, хлеб. Запил квасом. Матрена Ивановна убрала посуду, спросила:

— А те двое, Матвей с Кузьмой, придут?

— Откуда ты про них знаешь?

— Так вся улица знает! Пьяницы известные, каждый день в кабаке сидят. Сидоров их покрывал, вместе пили.

— Не придут уволю, — сказал я. — Места лодырям нет.

Вернулся в мастерскую ровно в час дня. Семен уже ждал у двери. Следом пришли Трофим с Филиппом. Гришка с Иваном прибежали чуть позже, запыхавшиеся.

— За работу, — скомандовал я. — Трофим, продолжай горн. Филипп, начинай разбирать насосы, раскладывай детали по типам, поршни отдельно, клапаны отдельно, цилиндры отдельно. Гришка с Иваном, помогайте Филиппу. Семен, со мной, доделываем станок.

Работа закипела. Часы летели незаметно. Солнце двигалось по небу, тени изгибались на земле.

Из горна вылетали куски кирпича, Трофим ругался, кашлял от пыли. Филипп раскладывал детали насосов, удивленно разглядывал медные цилиндры:

— Вот это работа... Кто ж так делал? Поршень кривой, клапан трещину дал...

Мы с Семеном чистили суппорт. Ржавчина счищалась с трудом, приходилось тереть проволочной щеткой, обрабатывать керосином. Семен бормотал:

— Эх, запустили красоту... А ведь станок добрый, точность даст хорошую, если правильно настроить.

К концу дня мы почистили суппорт, смазали, установили обратно. Винт подачи ходил свободно, без закусываний. Каретка двигалась плавно.

— Завтра ремень поставим, попробуем прокрутить, — сказал я.

Семен кивнул, довольный.

Трофим закончил с горном, подошел, вытирая грязные руки о фартук:

— Вот список, что нужно. Кирпич огнеупорный штук двадцать. Пуд огнеупорной глины. Колосник железный один, размер такой-то. Мехи надо кожу, аршина два хорошей, толстой.

Я взял список, просмотрел.

— Хорошо. Завтра подам заявку Зубкову, выделят материалы. Через неделю горн заработает.

Трофим усмехнулся:

— Через неделю? Оптимист вы, ваше благородие. Я бы месяц заложил.

— Месяц тратить не будем. Неделя и горн готов. Справишься?

Трофим почесал бороду, потом кивнул:

— Попробую. Если материалы дадут вовремя.

— Дадут.

Часы на башне пробили шесть. Рабочий день закончился.

— Все свободны, — сказал я. — Завтра в семь утра здесь. Не опаздывать.

Они разошлись. Семен ушел первым, вежливо попрощавшись. Трофим с Филиппом ушли вместе, переговариваясь вполголоса. Гришка с Иваном побежали, торопясь домой.

Я остался один. Обошел мастерскую, проверил, все ли на местах, закрыл окна, запер дверь.

Первый день закончился. Работа началась.

Явились шесть человек из восьми.

Что ж. Завтра посмотрим. Если не явятся уволю, найду других.

Я шагал по улице к дому. Солнце садилось, небо розовело. Воздух остывал, пахло вечерней свежестью, в воздухе полно дыма из труб, пахло готовящимся ужином.

Разом навалилась усталость. Спина ныла, руки гудели, ладони натерты. Но внутри удовлетворение. Первый день прошел неплохо.

Второй день начался так же, как первый. Проснулся на рассвете, умылся, позавтракал кашей у Матрены Ивановны, вышел на улицу. Утро стояло свежее, прохладное, небо затянуто облаками. Пахло дождем.

Пришел к мастерской в половину седьмого. Отпер дверь, распахнул окна, впустил воздух.

Вчера успели прибрать помещение, теперь выглядело терпимо. Пол чистый, верстаки вымыты, инструменты разложены. Токарный станок разобран наполовину, детали лежат на верстаке, ждут сборки.

Снял мундир, повесил на гвоздь, закатал рукава. Подошел к станку, взял суппорт, начал чистить резьбу винта подачи проволочной щеткой. Металл поддавался с трудом, ржавчина въелась глубоко.

Без четверти семь в дверях появился Семен. Поклонился:

— Доброе утро, Александр Дмитриевич.

— Доброе, Семен Михайлович. Помоги-ка винт закрепить, пока я резьбу дочищу.

Работали молча, сосредоточенно. Через десять минут пришел Трофим, кряхтя и покашливая. От него слабо тянуло перегаром, но не так сильно, как вчера. Поклонился, прошел к горну, начал разбирать вчерашнюю кладку, кирпичи треснули, надо менять.

Еще через пять минут вбежали Гришка с Иваном, запыхавшиеся, явно торопились, чтобы не опоздать. Сбросили шапки, поклонились:

— Здравствуйте, ваше благородие!

— Здравствуйте. Продолжайте вчерашнее, детали насосов разбирать, раскладывать по типам.

Они кивнули, пошли к дальнему верстаку, где громоздились разобранные насосы.

Филипп появился последним, минуты через три после семи. Вошел, снял шапку, кивнул:

— Доброе утро, ваше благородие.

— Доброе. Опоздал на три минуты. Следующий раз штраф.

Филипп поморщился, но промолчал. Прошел к своему месту, взял напильник, начал точить зубило.

Работа закипела. Семен держал каретку станка, я прикручивал суппорт обратно. Трофим стучал молотком, выбивая старые кирпичи. Гришка с Иваном тихо переговаривались, раскладывая медные поршни.

Часы на башне пробили восемь. Затем девять.

Я закончил с суппортом, начал устанавливать винт подачи. Семен подавал ключи, придерживал детали. Работали слаженно, без лишних слов.

Около половины десятого за окном послышались шаги. Голоса. Два человека шли к мастерской, медленно, вразвалку, переговаривались.

Я выпрямился, вытер руки тряпкой. Посмотрел на дверь.

Трофим тоже услышал, обернулся, нахмурился:

— Это Матвей с Кузьмой идут. Вот паразиты...

В дверях появились двое. Мужчины лет тридцати пяти и сорока, оба небритые, одежда мятая, грязная. Один сутулый, среднего роста, лицо одутловатое, опухшее. Второй высокий, костлявый, лицо желтоватое, нездоровое. От обоих несло перегаром, табаком, немытым телом.

Они остановились на пороге, осмотрелись. Увидели меня, переглянулись. Потом сняли шапки, небрежно кивнули.

— Здравствуйте, ваше благородие, — сказал сутулый. — Это вы новый смотритель будете?

Голос хриплый, интонация вроде бы почтительная, но с издевкой. Поклонился неумело, нехотя, демонстрируя неуважение.

Я отложил тряпку, подошел ближе. Встал в двух шагах от них, посмотрел в глаза.

— Я. Александр Дмитриевич Воронцов, смотритель мастерской. А вы кто такие?

Сутулый шагнул вперед, поклонился чуть ниже, но все так же небрежно:

— Матвей Сидоров, ваше благородие. Работник здешний. Давно тут служу, года четыре, поди.

Высокий тоже поклонился:

— А я Кузьма Васильев, ваше благородие. Тоже работаю здесь давненько.

Глава 10. Дисциплина

Я молчал, разглядывал явившихся работничков. Матвей опустил глаза, но улыбался в усы. Кузьма смотрел прямо, но взгляд бегающий, скользкий.

— Где вы были вчера? — спросил я ровно. — Почему не явились на работу?

Матвей развел руками, изобразил страдание на лице:

— Хворали, ваше благородие. Господь покарал, видать. Лихорадка меня схватила, три дня без памяти лежал. Сил не было встать.

Кузьма подхватил:

— И я хворал, ваше благородие. Живот свело так, что думал, помирать буду. Еле-еле отлежался. Сегодня только полегчало маленько.

Я смотрел на них молча. От них несло перегаром. Глаза красные, веки припухшие. Руки дрожат. Похмелье, очевидное и неприкрытое.

— От вас перегаром несет, — сказал я холодно. — На три сажени.

Матвей опустил глаза, но улыбка не исчезла:

— Лечились, ваше благородие. Водочкой изнутри прижигали. Народное средство, вестимо. От лихорадки помогает.

Кузьма закивал:

— Точно, ваше благородие. Дедовский способ. Три чарки в день принимать, и хворь проходит.

Я повернулся, прошел к верстаку, взял лист бумаги, развернул. Штатное расписание мастерской. Пробежал глазами список работников. Нашел нужные строки.

— Матвей Иванович Сидоров, подсобный рабочий. Кузьма Васильевич Васильев, подсобный рабочий. Жалованье двадцать рублей серебром в год каждому. Так?

— Так, ваше благородие, — подтвердил Матвей.

— Когда последний раз являлись на работу?

Они переглянулись. Кузьма почесал затылок:

— Да вот... неделю назад, поди. Или чуть больше. Точно не упомню, ваше благородие.

— Неделю, — повторил я. — Значит, семь дней не работали. Почему?

— Так хворали же, ваше благородие! — Матвей развел руками. — Не по своей воле. Болезнь приключилась.

Я положил бумагу на верстак, повернулся к ним. Посмотрел прямо в глаза.

— Вы пьянствовали. Целую неделю. Не работали, не приходили, даже не известили о причине отсутствия.

Кузьма вкрадчиво улыбнулся, сделал шаг вперед:

— Ваше благородие, да не серчайте вы. Мы люди простые, слабые. Бывает, что и выпьем маленько. С кем не бывает? А работу мы свою знаем, не сомневайтесь.

Матвей подхватил, голос стал заискивающим:

— А Прохор Семеныч, прежний смотритель-то наш, человек понятливый очень. Не придирался к малому. Если кто захворает али задержится, не серчал. Добрый человек, все его жалели.

Кузьма закивал:

— Точно, ваше благородие. Мы с ним ладили. Он нас жалел, мы его уважали. Так-то оно лучше выходит, когда по-доброму... По-христиански, значит.

Я молча слушал. Понимал, что они делают.

Намекают, будь как Сидоров, покрывай пьянство и воровство, тогда и мы тебя оставим в покое. Откажешься, будут проблемы.

Посмотрел на них еще раз. Матвей фальшиво улыбался, руки сложил на груди. Кузьма ждал, глаза хитрые.

— Сидоров уволен, — сказал я ровно. — За нерадение и попустительство воровству. Теперь здесь другие порядки.

Улыбка на лице Матвея дрогнула. Кузьма нахмурился:

— Воровству, говорите, ваше благородие? Так мы тут ни при чем...

— При чем, — перебил я. — Семен Михайлович.

Семен, стоявший у станка, обернулся:

— Слушаю, Александр Дмитриевич.

— Сколько платят работнику, который неделю не является на службу?

Семен понял, что я делаю. Ответил четко:

— Не платят ничего, Александр Дмитриевич. Кто не работает, тот не ест.

— Правильно. — Я повернулся обратно к Матвею и Кузьме. — Значит, за неделю отсутствия вам не положено ничего. Более того, вы явились в нетрезвом виде. Это неуважение к казенной службе.

Матвей открыл рот:

— Так мы ж, ваше благородие...

— Молчать, когда начальник говорит, — оборвал я его.

Матвей осекся, закрыл рот. Кузьма потупился, переминался с ноги на ногу.

Я прошелся вдоль верстака, взял другой лист бумаги. Опись склада, составленная недавно.

— Вчера провел осмотр склада, — сказал я, не поднимая глаз от бумаги. — Недостает меди листовой, два пуда. Латуни прутковой полпуда. Кожи выделанной три аршина. По расходным ведомостям Сидорова все это списано на ремонт насосов. Но насосы не сделаны. Где металл?

Тишина. Матвей с Кузьмой переглянулись. Кузьма заговорил первым, голос дрогнул:

— Да мы... мы тут ни при чем, ваше благородие! Это, поди, Прохор Семеныч продал... Он всем заведовал, мы только работали...

— Прохор Семеныч показал в ведомостях, что материалы пошли на дело, — сказал я холодно. — Но дела не было. Значит, кто-то вынес металл из мастерской и продал. Кто?

Матвей побледнел, руки опустил:

— Не знаем, ваше благородие... Мы простые люди, нам таких дел не касаться...

Я повернулся к дальнему углу мастерской, где Гришка с Иваном разбирали насосы:

— Григорий. Подойди сюда.

Гришка вздрогнул, поднял голову. Иван замер. Гришка медленно встал, подошел, остановился в стороне, опустил глаза.

— Ты видел, как эти двое выносили что-то из мастерской? — спросил я.

Гришка молчал. Кузьма повернулся к нему, уставился, прищурил глаза. Матвей тоже смотрел, поджав губы.

— Григорий, — повторил я тверже. — Отвечай. Не бойся.

Гришка сглотнул, поднял глаза:

— Видел, ваше благородие, — сказал тихо. — Два раза видел. Месяц назад медь в мешках выносили. Потом латунь. Сидоров разрешал, говорил, что это обрезки, все равно выбрасывать.

У Кузьмы потемнело лицо, он шагнул к Гришке:

— Ты смотри, мальчонка, чё мелешь...

— Стоять! — рявкнул я. Резко, командно. Кузьма замер, обернулся. Я смотрел на него холодно, сложив руки за спиной. — Еще шаг и отправлю в полицию прямо сейчас. За угрозу свидетелю.

Кузьма попятился, опустил глаза:

— Я ничего, ваше благородие... Просто хотел спросить...

— Молчать.

Он замолчал. Матвей стоял, съежившись, мял шапку в руках.

Я повернулся к Гришке:

— Спасибо, Григорий. Можешь вернуться к работе.

Гришка кивнул, поспешно отошел. Кузьма проводил его злобным взглядом, но ничего не сказал.

Я подошел еще ближе, остановился перед Матвеем и Кузьмой. Посмотрел на них сверху вниз, с холодным презрением.

— Кража казенного имущества, — сказал я медленно, отчетливо. — По закону сто ударов розгами и в солдаты на двадцать пять лет. Или каторга в Сибири на восемь лет. На мой выбор как смотрителя.

Кузьма побледнел, губы задрожали. Матвей судорожно мял шапку.

— Ваше благородие... — начал Кузьма дрожащим голосом.

— Семья у меня, — выдавил Матвей. — Дети малые...

Кузьма вдруг упал на колени, руки сложил перед собой:

— Батюшка! Помилуйте! Не губите! Бес попутал! Больше не будем!

Матвей тоже опустился на колени, затрясся:

— Христом-Богом молю, ваше благородие! Простите! Мы ж не думали! Сидоров сам велел!

Я смотрел на них. Стояли на коленях, трясущиеся, жалкие. Внутри шевельнулось презрение.

— Встаньте, — сказал я холодно. — Не пресмыкайтесь.

Они поднялись, дрожа, глаза бегали туда-сюда.

— Я мог бы отдать вас под суд, — продолжил я. — Закон на моей стороне. Свидетель есть, опись составлена, недостача подтверждена. Достаточно написать донесение в полицию, и через неделю пойдете под конвоем в Сибирь.

Молчание. Только Матвей тихо всхлипывал.

— Но не хочу марать руки, — сказал я. — Вот что сделаю.

Пауза. Они ждали, затаив дыхание.

— Уходите прямо сейчас. Считайте себя уволенными. Жалованья не получите, пойдет в счет украденного. Если увижу вас еще раз на пороге этой мастерской, отправлю в полицию без разговоров. Если услышу, что распространяете сплетни обо мне или о мастерской, будет то же самое. Понятно?

Кузьма торопливо закивал, поклонился в пояс:

— Понятно, ваше благородие! Уходим! Больше не придем! Слова не скажем!

Матвей тоже кланялся, прижав руки к груди:

— Спаси Христос, ваше благородие! Простите, коли что... Мы тихо, мы никому...

— Вон отсюда, — сказал я.

Они попятились к двери, кланяясь на ходу, споткнулись о порог. Выскочили на улицу.

Я подошел к двери, посмотрел им вслед. Потом повернулся.

В мастерской тишина. Все замерли. Трофим стоял у горна, молот в руке, смотрел широко раскрытыми глазами. Филипп положил напильник, глядел приоткрыв рот. Семен перестал возиться со станком. Гришка с Иваном замерли у верстака.

Трофим первым нарушил молчание. Опустил молот, почесал бороду, сказал почтительно:

— Вот это, ваше благородие... Правильно сделали. Таким только страху давать.

Филипп кивнул, сказал гораздо уважительнее, чем вчера:

— Они-то думали, что и вас обведут вокруг пальца, как Сидорова. Ан нет.

Семен подошел ближе, поклонился:

— Александр Дмитриевич, позволю заметить, вы совершенно правильно поступили. Эти двое всю мастерскую разворовали. При Сидорове тут вообще беспредел стоял.

Я посмотрел на них. Трофим смотрел почтительно. Филипп больше не ухмылялся. Семен одобрительно кивал. Гришка стоял тихо, но взгляд потеплел.

— Запомните, — сказал я ровно. — Кто ворует, пойдет под суд. Кто пьянствует на работе, вон без разговоров. Кто работает честно, получит щедрую плату и мою защиту. Это всем понятно?

Все закивали. Трофим энергично. Филипп осторожно, но покорно. Семен с достоинством. Гришка с Иваном торопливо.

— Хорошо, — сказал я. — Продолжаем работу. Мы потеряли много времени.

Вернулся к токарному станку. Взял ключ, начал затягивать гайки крепления. Семен подошел, молча подал другой ключ. Дальше мы работали в тишине.

Трофим встал у горна заработал молотом. Филипп точил инструменты скрежеща напильником. Гришка с Иваном тихо разговаривали разбирая детали.

Работа продолжалась. Но теперь атмосфера изменилась.

Трофим работал сосредоточенно, не отвлекаясь. Филипп больше не откладывал инструмент, не прохлаждался. Даже Иван, который вчера частенько бездельничал, теперь старается.

Я затянул последнюю гайку, выпрямился, осмотрел станок. Суппорт на месте, винт подачи ходит свободно. Завтра поставим ремень, попробуем прокрутить.

Семен вытер руки тряпкой:

— Александр Дмитриевич, позволите слово?

— Говори.

Он помолчал, подбирая слова:

— Вы сегодня... вы правильно сделали. Эти двое сволочи редкие. Всю мастерскую разворовали при Сидорове. Я хотел уходить, честно скажу. Но некуда идти. На заводе мест нет, частных мастерских мало.

— Теперь не уйдешь?

Семен улыбнулся:

— Теперь нет. Теперь интересно стало. Вы ю начальник толковый. Давно не видел таких. Может, мастерская и правда заработает как надо.

— Заработает, — сказал я. — Даю слово.

Семен кивнул, вернулся к своему месту.

Я подошел к окну, посмотрел на двор пожарной части. Пожарные чистили обозы, проверяли упряжь. Каланча возвышалась над крышами, на площадке наверху стоял дежурный, смотрел на город.

Два дня работы. Осталось шесть работников из восьми. Двоих уволил. Еще один, Егор-сторож, до сих пор не появился, может, это фиктивная должность Мертвая душа. Может, Сидоров платил ему часть жалованья, а остальное забирал себе.

Что ж. Пятеро человек пока достаточно.

Главное, что они вроде работоспособные. Семен толковый мастер. Трофим умелый кузнец, хоть и пьет. Филипп хитрый, но теперь напуган, будет работать. Гришка с Иваном исполнительные.

Можно работать.

Я отошел от окна, вернулся к станку. Взял промасленную тряпку, начал протирать каретку.

Мастерская очищена от балласта. Теперь можно двигаться дальше.

Суппорт уже стоял на месте, винт подачи установлен вчера с Семеном. Но это только начало. Станок требовал полной проверки, настройки, испытания под нагрузкой.

— Семен Михайлович, — позвал я.

Он подошел, вытирая руки о тряпку.

— Слушаю, Александр Дмитриевич.

— Направляющие проверял?

— Проверял. Люфт большой, вершка на полтора каретка гуляет. Для точной работы не годится.

Я присел на корточки, провел рукой вдоль направляющей станины. Металл холодный, гладкий, но посередине чувствовалась неровность. Прижал ладонь плотнее, двигая вдоль, да, выемка, едва заметная, но ощутимая.

— Выработка, — констатировал я. — Станок работал долго, каретка терла одно место. Металл стерся.

— Так точно, — согласился Семен. — При немце, у которого я учился, такое случалось. Он говорил, надобно шабрить. Скребком верхний слой снимать, выравнивать. Потом притирать заново.

Я выпрямился, посмотрел на станок. Шабрение работа долгая, кропотливая. Неделя, а то и больше. Но без этого точности не добиться.

— Хорошо будем шабрить, — решил я. — Только сначала нужен годный инструмент. Скребки.

— Скребков нет, — покачал головой Семен. — У Сидорова их отродясь не водилось.

— Сделаем. — Я огляделся, увидел в углу ящик со старыми напильниками. Подошел, выбрал три самых ровных, хоть и изломанных. — Вот из этих.

Семен взял напильник, повертел в руках.

— Сталь хорошая, немецкая. Только закаленная она, не обработаешь.

— Отожжем, потом заточим, потом закалим заново.

Семен медленно кивнул, с уважением посмотрел на меня.

— Ловко придумано. Давненько я таким не занимался.

Я взял напильники, пошел к горну. Трофим выбивал последние треснувшие кирпичи из кладки, сложив их в кучу.

— Трофим Петрович, работа есть.

Он обернулся, вытер пот со лба.

— Слушаю, ваше благородие.

Протянул напильники.

— Надобно отжечь эту сталь, потом закалить заново. Справишься?

Трофим взял напильники, повертел, взвесил в ладони.

— Справлюсь. Только горн разжечь надо, углей нет. Часа два работы выйдет.

— Делай.

Кивнул, пошел обратно к станку. Семен ждал, прислонившись к верстаку.

— Пока Трофим горн разжигает, проверим остальное, — сказал я. — Винт подачи надобно испытать. Смазку проверить, резьбу осмотреть.

Мы принялись за работу. Я взял масленку, капнул масла на резьбу винта. Семен повернул маховичок подачи. Винт пошел плавно, без рывков. Хорошо.

— Гайка как? — спросил я.

Семен покачал винт из стороны в сторону.

— Зазор есть, но небольшой. Для нашей работы сойдет. Если бы часовые механизмы точить, тогда другое дело. А для поршней, валов хватит.

Я кивнул. Часовую точность нам не требуется. Детали насосов грубее.

— Проверим каретку.

Взялись вдвоем за каретку, потянули. Она двигалась вдоль направляющих, но с трудом. То застревала, то шла рывками.

— Вот это плохо, — нахмурился Семен. — Грязь, видать, забилась. Или масла нет.

Я наклонился, заглянул под каретку. Там, между кареткой и направляющей, виднелась черная масса. Засохшее масло, смешанное с металлической пылью и стружкой.

— Чистить надобно. Снимем каретку, промоем скипидаром.

Семен принес ключи. Мы отвернули четыре болта, крепящих каретку к салазкам. Сняли ее, тяжелая, пудов на пять, еле удержали вдвоем. Положили на верстак.

Перевернули. Нижняя поверхность вся в грязи, засохшем масле, металлической крошке.

— Вот запустили... — покачал головой Семен.

Я взял скребок, начал соскабливать грязь. Она отваливалась пластами, толщиной с палец. Семен подал тряпку, я вытер поверхность. Семен принес миску с промывочным маслом, смешанным со скипидаром, и мы начали чистить.

Скипидар пах резко, разъедал глаза. Я окунал тряпку, тер металл, пока он не заблестел. Семен делал то же с другой стороны.

Работа шла медленно. За окном солнце поднялось выше, лучи легли на пол мастерской.

Филипп точил зубила на точиле, искры летели во все стороны, колесо визжало. Гришка с Иваном разбирали детали насосов у дальнего верстака, негромко переговариваясь. Трофим гремел у горна, складывая новые кирпичи.

Часы на каланче пробили десять.

— Готово, — сказал Семен, выпрямляясь. — Чище не бывает.

Я осмотрел каретку. Металл блестел, как новый. Направляющие на станине тоже очистили.

— Ставь обратно.

Подняли каретку вдвоем, установили на направляющие. Прикрутили болты. Я толкнул каретку, пошла легче, плавнее. Но все равно чувствовалась неровность, выемка посередине направляющих.

— Шабрить все равно придется, — сказал Семен.

— Придется, — согласился я. — Но сначала нужны скребки.

Подошел к горну. Трофим уже сложил новую кладку, замазывал щели глиной. Горн дымил, угли краснели внутри.

— Как дела, Трофим Петрович?

— Да вот, ваше благородие, почти готово. Еще минут десять, можно будет разжигать по-настоящему.

— Хорошо. Как разожжешь, забрось эти напильники.

Положил их на край горна.

— Будет исполнено, ваше благородие.

Я вернулся к станку. Семен уже проверял биение шпинделя, оси, на которую крепится заготовка.

— Ну как? — спросил я.

— Бьет немного. Но терпимо. — Он провернул шпиндель рукой. Тот вращался со скрипом. — Смазки не хватает. И подшипники износились, видать.

Подшипники. Сложный узел. В этом станке подшипники скольжения, бронзовые втулки, в которых вращается стальной вал. Износились, надо менять. А это значит, вытачивать новые втулки.

— Разберем, посмотрим, — сказал я. — Займемся после шабрения направляющих.

Семен кивнул.

— Работы на месяц, не меньше. Станок основательно запущен.

— Месяц не страшно. Главное, чтобы потом работал как надо.

Я отошел, огляделся по мастерской. Трофим раздул мехи на полную, угли разгорелись ярче, жар валил волнами.

Филипп складывал заточенные инструменты на полку. Гришка с Иваном разложили детали насосов по типам, поршни к поршням, клапаны к клапанам, цилиндры к цилиндрам.

Порядок налаживается. Медленно, но верно.

Глава 11. Запасы

— Александр Дмитриевич! — окликнул Трофим. — Горн готов!

Я подошел. Угли раскалились докрасна, жар обжигал лицо на расстоянии аршина.

— Клади напильники.

Трофим взял клещи, уложил напильники на угли. Металл начал нагреваться, сначала потемнел, потом покраснел, потом стал оранжевым.

— Еще погорячее надобно, — сказал Трофим. — Докрасна раскалить, тогда отжиг будет правильный.

Он раздул мехи сильнее. Угли запылали ярче, напильники засветились вишневым цветом.

— Так, — удовлетворенно проговорил Трофим. — Теперь держать надо, минут пять. Потом остывать медленно, прямо в углях. Тогда сталь мягкая станет, можно будет затачивать.

Я кивнул, наблюдая. Металл светился, словно живой. Жар стоял такой, что на лбу выступил пот. Я отошел на шаг, вытер лицо рукавом.

Семен подошел сзади, встал рядом.

— Трофим мастер своего дела, — тихо сказал он. — Хоть и пьет, но в кузнечном деле смыслит. Не каждый отжиг правильно сделает.

— Вижу, — ответил я.

Время тянулось. Трофим следил за углями, подкидывал свежих, раздувал мехи. Напильники лежали в самом жару, светясь ровным красным цветом.

Наконец Трофим кивнул:

— Хватит. Теперь пусть остывают.

Отодвинул угли в сторону, прикрыв напильники. Они начнут остывать медленно, часа за три-четыре. Тогда сталь станет мягкой, податливой.

— К обеду остынут, — сказал Трофим. — После обеда сможете точить, ваше благородие.

— Хорошо. Продолжай работу.

Вернулся к станку. Семен возился с суппортом, проверяя крепление резцедержателя.

— Семен Михайлович, покажи-ка направляющие еще раз. Где выработка сильнее.

Он указал на середину станины.

— Вот тут. Пальцем чувствуете?

Я провел ладонью. Да, углубление заметное.

— Краской надобно проявить, — сказал я. — Сажу с маслом смешать, намазать на направляющую. Потом каретку прогнать. Где краска сотрется, там металл касается, там и снимать надо будет.

— Так и делают, — подтвердил Семен. — Немец меня этому учил. Только сажи у нас нет.

— Есть. — Я показал на потолочные балки. Они закоптились от горна, сажа висела толстым слоем. — Вон сколько. Соскоблим, смешаем с маслом.

Семен усмехнулся:

— И то правда. Не подумал.

Он принес скребок, забрался на верстак, начал соскабливать сажу с балки. Черная пыль сыпалась вниз. Я подставил миску, собирая ее.

Набрали сажи половину миски. Семен слез, принес масленку. Я налил масла в миску, размешал палочкой. Получилась густая черная краска.

— Готово. Теперь намажем.

Взял тряпку, обмакнул в краску, начал мазать направляющую тонким слоем. Краска ложилась ровно, блестела на металле.

— Ставь каретку, — сказал я.

Семен установил каретку на направляющие. Я толкнул ее вперед, потом назад, несколько раз. Потом сняли каретку, посмотрели.

Краска стерлась неравномерно. Посередине широкая полоса чистого металла. По краям осталась краска.

— Вот где снимать, — показал я пальцем на чистую полосу. — вот где металл касается. А по краям зазор, там не трогаем.

Семен наклонился, внимательно разглядывая.

— Понятно. Значит, надобно снять середину, выровнять. Чтобы каретка всей поверхностью касалась, а не только серединой.

— Именно.

Я выпрямился, посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Скоро обед.

— Пока напильники остывают, займемся другим. Надобно проверить, какие у нас материалы есть на складе. Медь, латунь, кожа. Понадобится для ремонта насосов.

— Схожу, посмотрю, — вызвался Семен.

— Нет, пойдем вместе. Хочу сам увидеть, что там.

Мы прошли в дальний угол мастерской, где стоял старый шкаф, склад материалов. Я открыл дверцу. Внутри полки, на них разложены куски металла, кожа, прутки, листы.

Начал доставать, осматривать. Меди листовой три куска, общим весом пудов на пять. Латуни прутковой пуд, не больше. Кожи выделанной несколько кусков, но старой, жесткой. Железа полосового совсем немного.

— Мало, — констатировал я. — Не хватит для ремонта всех насосов.

— Заказать надобно, — сказал Семен. — Через канцелярию Зубкова. Правда, долго идет, недели три-четыре.

— Значит, заказывать надо сейчас. Составим список, подам заявку.

Я достал из кармана бумагу, начал записывать. Меди листовой три пуда. Латуни два. Кожи аршин двадцать. Железа полосового пуд.

— Еще что? — спросил я Семена.

— Олово нужно. Для пайки. И флюс, канифоль или нашатырь.

Записал. Олово фунтов десять. Канифоль фунта три.

— Масло машинное, — добавил Семен. — Для смазки механизмов. И ветошь. Для протирки.

Записал и это. Сложил бумагу, убрал в карман.

— После обеда съезжу к Зубкову, подам заявку.

За окном зазвонили колокола, полдень. Время обеда.

— Все, отдыхать, — объявил я громко. — Час перерыв. В час возвращаемся.

Работники отложили инструменты. Трофим загасил угли в горне, прикрыв их золой. Семен вытер руки. Филипп, Гришка и Иван направились к двери.

— Александр Дмитриевич, а вы где обедать будете? — спросил Семен.

— У хозяйки. Недалеко живу.

— Тогда до встречи.

Они вышли. Я остался один, запер мастерскую, пошел домой.

По дороге думал о станке. Работы много. Шабрение займет дней пять, не меньше. Потом подшипники проверить, может, менять придется. Потом испытать под нагрузкой.

Но это того стоит. Станок основа мастерской. Без него насосы не починить, детали не выточить. Надо сделать все правильно, основательно.

Вернулся в час ровно. Работники уже ждали у дверей. Отпер, вошли.

— Семен Михайлович, проверь напильники. Остыли?

Семен подошел к горну, осторожно тронул напильники рукой.

— Остыли. Теперь мягкие, точить можно.

Я взял напильники, отнес к точилу. Сел, уперся ногой в педаль, начал качать. Точильный круг завертелся.

Приложил напильник к кругу. Посыпались искры, металл заскрежетал. Я вел напильник медленно, формируя угол.

Скребок должен быть острым, но не слишком, градусов под тридцать. Слишком острый сломается, слишком тупой не снимет металл.

Работа требовала сосредоточенности. Я точил, проверяя угол на глаз. Семен стоял рядом, наблюдая.

— Правильно, — одобрительно сказал он. — Именно так немец делал.

Заточил один напильник, принялся за второй. Потом за третий. Получилось три скребка, разной ширины.

— Теперь закалить, — сказал я. — Трофим Петрович!

Он подошел.

— Вот эти скребки накали докрасна, потом опусти в масло. Закалятся.

— Будет сделано, ваше благородие.

Трофим разжег горн заново, положил скребки на угли. Металл нагрелся, засветился красным. Потом он их вытащил клещами, опустил в чугунок с маслом.

Масло вспыхнуло, повалил густой, вонючий дым. Скребки шипели, на них поднимались пузыри.

Трофим вытащил их, положил на наковальню остывать.

— Готово. Теперь твердые, как камень.

Я взял один скребок, провел ногтем по острию. Царапины не осталось, металл закален правильно.

— Отлично. Можно работать.

Вернулся к станку. Семен уже приготовил все, намазал направляющую краской, поставил каретку.

— Начинаем, — сказал я.

Взял скребок, присел на корточки перед станиной. Приложил скребок к направляющей, там, где краска стерлась, где требовалось выработка.

Повел скребком короткими движениями, от себя. Металл снимался тонкой стружкой, почти пылью. Царапающий звук, мелкий, монотонный.

Прошелся по выемке несколько раз. Проверил пальцем, стало чуть ровнее.

— Долгая работа, — заметил Семен.

— Ничего. Будем делать понемногу, каждый день. За неделю управимся.

Он кивнул, взял второй скребок, присел рядом. Мы работали вместе, молча, сосредоточенно.

Время тянулось. Руки устали, спина затекла. Но я продолжал, методично снимая металл слой за слоем.

За окном солнце двигалось к закату. Часы на каланче пробили три, потом четыре.

Филипп точил инструменты, Трофим ремонтировал мехи у горна. Гришка с Иваном разбирали насосы. Работа шла своим чередом.

В пять я остановился, выпрямился. Спина заныла, колени онемели. Семен тоже встал, потянулся.

— На сегодня хватит, — сказал я. — Завтра продолжим.

Мы проверили, сколько сняли. Выемка стала чуть мельче, но еще далеко до идеала. Работы на несколько дней.

— Зато правильно, — сказал Семен. — Потом станок служить будет годами.

Я кивнул.

— Семен Михайлович, завтра с утра продолжишь шабрить. Я съезжу в губернское правление, заявку на материалы подам. К обеду вернусь, продолжим вместе.

— Понял, Александр Дмитриевич.

Часы пробили шесть. Рабочий день закончился.

— Все свободны. Завтра в семь утра.

Работники разошлись. Я запер мастерскую, пошел домой.

Руки гудели, спина ныла. Но внутри разлилось удовлетворение. Началась настоящая работа. Не уборка, не разборка, а ремонт. Станок будет готов через неделю, может, чуть больше. А потом начнем чинить насосы.

На следующий день я как обычно проснулся на рассвете,. Умылся холодной водой из рукомойника, оделся, позавтракал гречневой кашей у Матрены Ивановны.

Хозяйка накладывала кашу, поглядывая с любопытством:

— Александр Дмитриевич, а правда, что вы вчера двоих работников выгнали?

— Правда.

— Говорят, Матвей и Кузьма на коленях просили, а вы не пожалели.

Я отхлебнул чай, посмотрел на нее:

— Воровали казенное имущество. Неделю не являлись на работу. Пожалеть их значит поощрить воровство.

Матрена Ивановна покачала головой:

— Оно-то так, только они семейные. У Матвея трое детей, у Кузьмы жена больная. Как теперь жить будут?

— Должны были думать раньше. До того как воровать начали.

Она вздохнула, но спорить не стала. Налила еще чаю, отошла к печи.

Я доел кашу, вытер рот салфеткой, встал из-за стола.

— Спасибо за завтрак. Вечером вернусь.

— Идите, идите. Ужин будет готов к семи.

Вышел на улицу. Утро свежее, прохладное. Небо затянуто облаками, пахло дождем.

По улице шли мужики на работу, женщины несли ведра к колодцу. Кто-то колол дрова во дворе, мерно стуча топором.

Дошел до мастерской. Отпер дверь, вошел внутрь. Сегодня все работники пришли вовремя, сразу приступили к работе.

Семен встал у станка, проверил вчерашнюю работу по шабрению. Трофим раздул мехи у горна, угли быстро покраснели. Филипп точил зубило на точиле, искры летели. Гришка с Иваном подметали пол.

Я подошел, осмотрел направляющие на станке.

— Как дела, Семен?

— Да вот, проверяю. Вчера хорошо поработали, выемка стала мельче. Еще дня три-четыре, и закончим.

Действительно, поверхность выровнялась заметно. Провел рукой, стало глаже.

— Хорошо. Продолжайте. Я в губернское правление схожу, заявку на материалы подам. К обеду вернусь.

— Ладно.

Я повесил мундир на гвоздь, надел сюртук поверх рубашки. Поправил воротник, взял папку с бумагами, вышел.

На улице уже теплее, солнце пробилось сквозь облака. Шагал быстро, через двор пожарной части, мимо каланчи, на главную улицу.

У ворот пожарной части стоял дежурный, тот же молодой парень, что встречал меня в первый день. Увидел меня, козырнул:

— Здравия желаю, ваше благородие!

Я поздоровался и пошел дальше. За спиной услышал, как он тихо сказал кому-то:

— Строгий новый смотритель. Не то что Сидоров...

Дошел до главной площади. Губернское правление стояло напротив собора, белое здание с колоннами. Поднялся по ступеням, вошел.

В коридоре прохладно, пахло пылью и чернилами. Прошел к канцелярии губернского инженера, постучал, вошел.

Озеров сидел за столом, перебирал бумаги. Поднял голову, узнал меня, кивнул:

— Александр Дмитриевич. С добрым утром. По какому делу?

— Заявку подать на материалы. Для ремонта насосов.

— Проходите, садитесь.

Я сел напротив, достал из папки список, протянул. Озеров взял, пробежал глазами.

— Медь листовая три пуда, латунь прутковая два пуда, кожа выделанная двадцать аршин, олово десять фунтов, канифоль три фунта, масло машинное ведро, ветошь... — Он поднял глаза. — Солидная заявка.

— Для ремонта шести пожарных насосов, водоподъемного механизма на оружейном заводе и изготовления нового насоса для купца Баташева. Все заказы в списке обязанностей мастерской.

Озеров кивнул, отложил список, взял перо, начал переписывать в журнал.

— Заявку приму. Пойдет на утверждение в Москву, через Министерство внутренних дел. Оттуда распоряжение поставщикам, те доставят сюда.

— Сколько времени?

Озеров не поднимая головы, продолжал писать:

— Обычно месяц. Иногда полтора.

Я замер:

— Месяц?

— Бывает и дольше. Бюрократия, знаете ли. — Он дописал, просушил чернила песком. — Заявка от двадцать третьего апреля тысяча восемьсот пятьдесят шестого года принята. Распоряжение отправим с ближайшей почтой, послезавтра.

Я молчал, обдумывая. Месяц ждать невозможно. Крылов требует результатов. Зубков будет рад моему провалу. Работники будут торчать без дела, получать жалованье, и ничего не делать.

— Павел Степанович, а если купить материалы на месте? У тульских купцов?

Озеров посмотрел на меня поверх очков:

— Можете. Только казна возместит расходы по официальным ценам. А у купцов дороже. Разницу придется из своего кармана доплачивать.

— Насколько дороже?

— Процентов на тридцать, а то и на пятьдесят. Купцы накрутку делают.

Я подсчитал в уме. Три пуда меди по казенной цене рублей сорок. У купцов выйдет шестьдесят, а то и больше. Латунь, кожа, олово, еще рублей тридцать сверху. Итого рублей семьдесят-восемьдесят из собственных денег. У меня таких сумм нет.

— Понятно. Спасибо, Павел Степанович.

— Всегда пожалуйста. Как материалы придут, известим. Получите в казначействе по описи.

Я встал, попрощался, вышел.

В коридоре остановился у окна, посмотрел на площадь. Народ сновал туда-сюда, телеги проезжали, купцы торговались у лавок. Жизнь шла своим чередом.

Месяц ждать нельзя. Надо искать другой путь.

Вспомнил слова Семена вчера. Может, у кого из мастеров остатки купить? Или на заводе договориться?

Оружейный завод. Там имеются медь, латунь, железо. Может, договориться о временном займе? Или обмене услугами?

Или купцы. В Туле самоварные фабрики, закупают медь возами. Может, кто согласится дать взаймы?

Баташев. У него заказ на насос висит, полгода ждет. Может, он согласится дать материалы, чтобы быстрее получить насос?

Надо обдумать варианты.

Я вышел из здания, спустился по ступеням на площадь. Пошел обратно к мастерской.

По дороге размышлял. Вариантов немного. С завода вряд ли дадут, там своя бюрократия, не меньше губернской. Купцы дадут только за наличные, причем дорого.

Остается Баташев. У него есть мотивация, нужен насос. Заказ оплачен, задаток внесен. Если предложить материалы взаймы в обмен на первоочередное выполнение заказа, может согласиться.

Надо попробовать.

Вернулся в мастерскую. Зашел, закрыл дверь. Работники трудились, каждый при своем деле. Семен шабрил направляющие, Трофим ковал что-то у горна, Филипп разбирал детали насоса на верстаке. Гришка с Иваном сортировали медные поршни.

Я подошел к Семену:

— Семен Михайлович, как успехи?

— Идет, Александр Дмитриевич. Еще немного, и середина будет ровная. Потом по краям пройдемся, совсем гладко станет.

— Хорошо. Я съездил в губернское правление. Заявку подал, но материалы идут месяц.

Семен выпрямился, вытер лоб рукой:

— Месяц? Долго...

— Слишком долго. Буду искать другой путь. Продолжай работу, к вечеру вернусь.

— Хорошо.

Я снял сюртук, повесил на гвоздь. Надел рабочую куртку, закатал рукава. Взял второй скребок, присел рядом с Семеном.

— Пока думаю, поработаю. Руки не должны оставаться без дела.

Семен усмехнулся:

— Правильно, Александр Дмитриевич. Работа лечит от дурных мыслей.

Мы принялись шабрить направляющие. Работа монотонная, успокаивающая. Скребок царапал металл, сыпалась тонкая стружка. Провел скребком раз, другой, третий. Проверил пальцем, стало ровнее.

За окном колокола пробили десять часов. Время шло.

Около одиннадцати в дверь постучали. Я поднял голову, вытер руки о тряпку:

— Войдите.

Дверь открылась, на пороге показался мужчина лет тридцати, одетый просто: холщовая рубаха, жилет, картуз. Лицо знакомое, видел его у пожарной части.

— Ваше благородие, извините, что отвлекаю, — сказал он, снимая картуз. — Меня Федор Иванович Крылов, брандмайор, просил передать. Может ли он зайти к вам сегодня после обеда? Вы здесь будете? Поговорить надо.

— Передай, пусть заходит. Буду здесь.

— Слушаюсь. — Он поклонился, вышел, прикрыл дверь.

Крылов. Наверное, про насосы спросить хочет, когда ремонт начнется.

Ничего. Поговорим.

Я вернулся к работе. Шабрил направляющие еще час. Потом отложил скребок, выпрямился. Спина затекла, колени заныли.

— Семен Михайлович, на сегодня хватит. Обед.

— Ладно.

Работники отложили инструменты. Трофим загасил горн, прикрыв угли золой. Все вымыли руки, надели верхнюю одежду, разошлись по домам.

Я запер мастерскую, пошел к себе. Обедал у Матрены Ивановны, щи, каша, хлеб. Поел быстро, молча. Хозяйка не разговаривала, видела, что я задумался.

После обеда вернулся в мастерскую. Отпер, вошел. Сел за верстак, достал бумагу, начал думать.

Так не пойдет. Материалы нужны срочно. Баташев единственный реальный вариант. У него мотивация, средства, запасы. Надо предложить выгодную сделку.

Что я могу дать? Быстрое выполнение заказа. Качественную работу. Гарантию. Возврат материалов, когда придут казенные.

Что он получит? Насос через две недели вместо неопределенного ожидания. Налаженное производство. Надежного партнера для будущих заказов.

Должно сработать.

Часы пробили час. Скоро придет Крылов.

Я отложил бумагу, встал, начал ходить по мастерской.

Через четверть часа в дверь постучали. Тяжелый, уверенный стук.

— Войдите.

Дверь отворилась, вошел Крылов. Широкоплечий, в форменном мундире, усы седые, лицо обветренное. Снял фуражку, поздоровался:

— День добрый, Александр Дмитриевич.

— Здравствуйте, Федор Иванович. Проходите, садитесь.

Я указал на лавку у стены. Крылов сел, положил фуражку рядом. Я остался стоять, прислонившись к верстаку.

— Слушаю вас.

Крылов помолчал, разглядывая мастерскую. Посмотрел на станок, на верстаки, на инструменты. Потом перевел взгляд на меня:

— Слышал, вы вчера Матвея с Кузьмой выгнали.

— Выгнал.

— За что, позволите узнать?

Я выпрямился, посмотрел ему прямо в глаза:

— За воровство казенного имущества и прогулы. Недостача меди на два пуда, латуни на полпуда. Неделю не являлись на работу без уважительных причин. Этого достаточно?

Крылов кивнул медленно:

— Достаточно. — Помолчал. — Только вот что скажу. Матвей и Кузьма люди местные. Здесь их все знают. У них семьи. Работы другой не найдут, пойдут по миру.

— Должны были думать раньше.

— Понимаю. Но вы новый человек в Туле. Люди на вас смотрят, судят. Если слишком строго начнете, народ озлобится. Скажут барин приезжий, местных не жалеет.

Я выдержал паузу, потом ответил спокойно:

— Федор Иванович, я не барин. Я смотритель мастерской. Моя задача наладить работу, починить насосы, обеспечить городу исправное оборудование. Для этого нужны толковые работники, а не пьяницы и воры.

— Это верно...

— Матвей и Кузьма воровали. Это факт. У меня есть опись склада, показания свидетеля, расходные ведомости Сидорова. По закону им положена каторга или розги. Я обошелся увольнением. Это милость, а не жестокость.

Крылов потер бороду, задумчиво:

— По закону-то оно так. Только закон не всегда справедливость. У Матвея трое детей малых, у Кузьмы жена больная. Как теперь жить будут?

— Не знаю. Но знаю другое, если я оставлю воров на работе, остальные подумают, что воровать можно. И мастерская так и останется разворованной, как при Сидорове.

Крылов посмотрел на меня внимательно, прищурившись. Молчал долго. Потом вздохнул:

— Ну что ж. Вы правы, Александр Дмитриевич. Закон есть закон. А порядок нужен. — Встал, взял фуражку. — Только скажу одно. Будьте осторожны. В Туле свои порядки. Народ здесь мастеровой, гордый. Не любят, когда приезжие слишком круто берутся.

— Учту. Спасибо за предупреждение.

— Не за что. — Он надел фуражку, направился к двери. Остановился на пороге, обернулся. — А насосы когда чинить начнете?

— Как материалы будут. Работаю над этим вопросом. Надеюсь, дней через пять-семь начнем.

— Ладно. Жду. Город без насосов что корабль без парусов.

Кивнул, вышел. Закрыл за собой дверь.

Я остался один. Прошелся по мастерской, остановился у окна. Смотрел на двор пожарной части. Крылов шел к своей конторе, спина прямая, походка уверенная.

Вернулся к верстаку, сел, взял бумагу. Продолжил расчеты.

Через полчаса услышал стук в дверь. Легкий, нерешительный.

— Войдите.

Дверь приоткрылась, на пороге показался молодой парень в лакейской ливрее. Лет восемнадцати, лицо мальчишеское, но одет чисто, с иголочки.

— Ваше благородие, — сказал он, кланяясь низко, — половой я из гостиницы «Московская». Хозяин, Терентий Савельевич, велел передать, ваша коляска у нас во дворе стоит. Народ собирается, разглядывают. Хозяин просит решить, что с ней делать. Место занимает, а постояльцы интересуются.

Совсем забыл. У меня же экипаж имеется. Я отложил перо:

— Интересуются? В каком смысле?

— Да все спрашивают, ваше благородие, чья коляска, можно ли прокатиться, продается ли. Один купец даже деньги предлагал, двести рублей серебром.

Двести рублей. Хорошие деньги. Но коляска моя работа. Результат двух дней труда и выигранного пари. Жалко продавать.

Хотя содержать тоже дорого. Лошадь нужна, конюшня, корм. Рублей десять в месяц минимум. А коляска сейчас не нужна, я пешком хожу.

Может, сдавать в аренду? Пусть гостиница использует, доход делим. И коляска пристроена, и деньги идут.

— Передай хозяину сегодня вечером приду, решим вопрос.

— Слушаюсь, ваше благородие. — Половой поклонился, вышел.

Я вернулся к бумагам. Коляска подождет до вечера. Сейчас важнее материалы.

Дописал расчеты, отложил бумагу. Посмотрел на часы, без четверти три.

Работники скоро вернутся. Надо встретить их, дать задания на вторую половину дня.

Встал, подошел к станку. Осмотрел направляющие еще раз. Работа продвигается хорошо. Еще три-четыре дня, и станок будет готов. Тогда можно начинать точить детали для насосов.

Но сначала нужны материалы.

Дверь отворилась, вошел Семен. За ним Трофим, Филипп, Гришка, Иван. Все вернулись с обеда.

— Добрый день, Александр Дмитриевич, — поздоровался Семен.

— Добрый. Продолжаем шабрение. Семен Михайлович, работаешь со мной. Трофим Петрович, проверь мехи у горна, завтра понадобятся. Филипп, разбери все детали насосов, разложи по типам. Гришка, Иван, помогайте Филиппу.

Все разошлись по местам. Работа закипела.

Я сел рядом с Семеном, взял скребок. Мы продолжили шабрить направляющие, молча, сосредоточенно.

Время шло. Солнце за окном двигалось к закату. Работа успокаивала, мысли приходили в порядок.

Глава 12. Бартер

Часы на башне пробили четыре. Мы с Семеном закончили очередной проход по направляющим, выпрямились, вытерли руки.

— На сегодня достаточно, — сказал я. — Завтра продолжим.

— Хорошо, Александр Дмитриевич, — охотно согласился Семен. — Поверхность уже стала гораздо ровнее. Еще пара дней и совсем гладко будет.

Я кивнул, отложил скребок. Подошел к умывальнику, плеснул воды на лицо, вытерся тряпкой. Руки гудели от монотонной работы, пальцы затекли.

За спиной раздался стук в дверь. Громкий, уверенный.

— Войдите.

Дверь распахнулась. На пороге стоял мужчина лет сорока, одетый по-купечески. Темно-синий сюртук, жилетка с золотой цепочкой часов, сапоги начищены до блеска. Лицо круглое, бритое, глаза умные, цепкие. В руках шапка из дорогого бобрового меха.

Он вошел, осмотрелся по сторонам, оценивающе разглядывая мастерскую. Взгляд скользнул по станку, верстакам, разобранным насосам на полу. Задержался на мне.

— Здравия желаю, — сказал он, кланяясь. — Степан Кузьмич Шорохов, приказчик Степана Федоровича Баташева, самоварного фабриканта. Вы новый смотритель будете?

Я кивнул и подошел ближе:

— Александр Дмитриевич Воронцов. Да, я новый мотритель мастерской. Слушаю вас.

Приказчик кивнул, прошел в центр помещения. Походка уверенная, спина прямая. Человек, привыкший к деловым переговорам.

— Хозяин велел узнать, когда насос будет готов? Заказывали еще при Сидорове, полгода прошло, а насоса нет. Деньги задаток платили, сто рублей серебром.

Надо же как хорошо, ты мне и нужен. Я как раз сегодня думал о Баташеве.

— Сидоров уволен за нерадение и злоупотребления, — спокойно ответил я. — Я только вступил в должность, разбираюсь с делами. Где документы на заказ?

Приказчик полез во внутренний карман сюртука, достал сложенную бумагу, протянул:

— Вот. Расписка Сидорова о получении задатка и описание требуемого насоса.

Я развернул бумагу, пробежал глазами. Узнал почерк Сидорова, кривой и неразборчивый. Дата октябрь прошлого года. Получено сто рублей серебром в счет изготовления водоподъемного насоса для самоварной фабрики. Срок исполнения три месяца.

Ниже приписано описание насоса. Медный цилиндр диаметром четыре вершка, ход поршня восемь вершков, клапаны кожаные с медными седлами, производительность двадцать ведер в час, высота подъема воды три сажени.

Технические требования разумные. Насос средней мощности, для подачи воды в котлы. Работы недели на две, если материалы есть и руки растут из нужного места.

Я сложил бумагу, вернул приказчику:

— Понятно. Обязательство имеется, задаток получен. Я исполню заказ.

Степан Кузьмич заметно оживился:

— Вот и славно! А когда сделаете? Хозяин очень ждет, производство страдает.

— Сначала вопрос. Скажите, Степан Кузьмич, а у вашего хозяина медь имеется? Листовая, для котлов? И латунь прутковая?

Приказчик удивленно поднял брови:

— Медь? Да завались ее на фабрике! Самовары ведь делаем, медь закупаем возами из Екатеринбурга. А вам зачем?

Я прошел к верстаку, взял свой список материалов:

— Для ремонта пожарных насосов и изготовления вашего заказа. Казенные материалы идут месяц через Москву. А работу начинать надо сейчас.

Степан Кузьмич нахмурился, почесал затылок:

— Так вы говорите, насос наш еще только сделать надо? А у вас тут еще ничего не готово?

— Да. К сожалению, так получилось. Договор есть, задаток получен. Я бы рад выполнить обязательство. Но материалов нет.

Приказчик задумался. Походил по мастерской, руки за спиной, сапоги постукивали по деревянному полу. Остановился, посмотрел на разобранные насосы:

— А сколько времени надо? На наш насос?

Я прикинул в уме. Станок будет готов через три-четыре дня. Цилиндр выточить нужен день. Поршень подогнать тоже день. Клапаны сделать, собрать, проверить, еще три дня. Установить, испытать, тоже один день.

— Если материалы будут, то через две недели.

Степан Кузьмич остановился как вкопанный:

— Две недели? — недоверчиво переспросил он. — Господин капитан, Сидоров полгода обещал и не сделал. А вы две недели говорите...

— Я не Сидоров.

Приказчик посмотрел на меня внимательно, оценивающе. Прищурился:

— Вижу, что не Сидоров. Другой человек. — Помолчал. — А вы уверены? Две недели это серьезно. Хозяин очень ждет этот насос. Производство стоит, воду ведрами таскают! Рабочие время теряют, хозяин гневаться изволит.

— Уверен. Даю слово офицера.

Степан Кузьмич медленно кивнул:

— Слово офицера... Это дело. — Снова задумался, теребя цепочку от часов. — Слушайте, господин капитан. Вы человек разумный, вижу. Давайте так. Я схожу к хозяину, доложу. Пусть он сам решает, давать вам медь или нет. А вы пока подумайте, сколько точно нужно и на каких условиях.

Я кивнул:

— Разумно. Только не откладывайте. Каждый день промедления это день без исправных насосов для города.

— Понял. — Приказчик надел шапку, поклонился. — Тогда вот что. Хозяин сейчас на фабрике, недалеко отсюда. Минут двадцать пешком, не больше. Может, сами пойдете? Поговорите напрямую? Так вернее будет.

Я посмотрел на окно. Солнце еще высоко, до вечера часа три. Успею сходить и вернуться.

— Хорошо. Пойдем.

Степан Кузьмич просиял:

— Отлично! Пойдемте, провожу. Фабрика на Павшинской улице, в Чулковой слободе. Заодно хозяйство наше посмотрите, оцените масштаб производства.

Я снял рабочую куртку, надел сюртук, застегнул на все пуговицы. Поправил воротник, взял фуражку.

Обернулся к работникам:

— Семен Михайлович, я отлучусь на час-полтора. Продолжайте шабрение. Трофим Петрович, проверь колосник в горне, завтра может понадобиться. Филипп, закончи разборку насосов. В шесть часов всех буду, сам приду и закрою мастерскую.

— Слушаемся, Александр Дмитриевич, — отозвался Семен.

Я вышел вместе с приказчиком.

Пошли по улице. Степан Кузьмич шагал бодро, говорил охотно:

— Фабрика у нас большая, Александр Дмитриевич. Человек сорок работают, а то и больше. Самовары делаем разные, от маленьких, на два стакана, до огромных, на двадцать стаканов. Медные, латунные, с чеканкой, с росписью. Хозяин человек толковый, дело знает. Отец его, Федор Иванович, еще в тридцатых годах фабрику основал. А Степан Федорович продолжил, расширил. Сейчас самовары наши по всей России идут, в Москву, в Петербург, даже в Сибирь.

— Слышал о фабрике Баташевых, — сказал я. — Говорят, качество высокое.

— Еще бы! — Степан Кузьмич с гордостью выпятил грудь. — Сам государь наши самовары хвалил! В пятидесятом году нам дали право ставить на изделия государственный герб. Большая честь!

Мы свернули на Павшинскую улицу. Здесь дома попроще, деревянные, между ними дворы с мастерскими, сараями. Пахло дымом, металлом, углем. Слышался стук молотов, звон металла.

Впереди показался большой двор, обнесенный забором. За забором виднелись корпуса, деревянные, крытые железом. Из труб валил дым.

— Вот наша фабрика, — сказал Степан Кузьмич, указывая на ворота.

Мы вошли во двор. Просторный, чистый, посыпанный песком. Справа конюшня, слева склад с медными листами, сложенными штабелями. Прямо три корпуса: кузнечный, паяльный, отделочный.

В кузнечном цехе работали человек десять. Стучали молоты, гудел горн. Рабочие в кожаных фартуках ковали медные листы, придавая им нужную форму. Кто-то выбивал тулово самовара на болванке, кто-то ковал носики, кто-то ручки.

В паяльном цехе стояло человек пятнадцать за верстаками. Паяли детали самоваров, собирали в готовые изделия. Пахло канифолью, припоем. Шипело, дымилось.

В отделочном цехе самовары чистили, полировали, гравировали. Работали спокойнее, аккуратнее. Медь блестела, отражала свет из окон.

— Вот так у нас, — сказал Степан Кузьмич. — Полный цикл производства. От листа до готового самовара.

Я внимательно смотрел, оценивая увиденное. Производство налаженное, организованное. Рабочие знают дело, каждый при своей операции. Материалы хранятся аккуратно, инструменты в порядке.

Хорошее хозяйство.

— Хозяин в конторе, — сказал приказчик. — Пойдемте.

Мы прошли к отдельному зданию в углу двора. Небольшой домик, деревянный, побеленный. Окна чистые, крыльцо крашеное.

Степан Кузьмич постучал, открыл дверь, заглянул внутрь:

— Степан Федорович, можно? Тут капитан Воронцов, новый смотритель мастерской. Насчет насоса поговорить хочет.

Изнутри донесся хриплый голос:

— Пусть войдет.

Мы вошли. Контора небольшая, чистая. Стол массивный, покрытый бумагами. За столом сидел мужчина лет пятидесяти, плотный, широкоплечий.

Борода густая, седая, подстрижена ровно. Глаза серые, умные, внимательные. Лицо спокойное, но жесткое. Человек, привыкший командовать, принимать решения.

Одет богато, но без излишеств. Бархатная, темно-зеленая поддевка, белая шелковая рубаха, сафьяновые сапоги. На пальце массивный перстень с печаткой.

Он поднял голову, посмотрел на меня оценивающе. Взгляд цепкий, проницательный.

— Степан Федорович Баташев, — представился он, не вставая. — Садитесь, господин капитан.

Я подошел, сел на стул напротив. Степан Кузьмич остался стоять у двери.

Баташев откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе:

— Слушаю вас, господин Воронцов. Степан Кузьмич говорит, вы новый смотритель мастерской. Насчет моего насоса пришли?

— Так точно. У мастерской имеется обязательство перед вами. Насос водоподъемный, задаток получен в размере сто рублей, срок исполнения давно прошел.

Баташев хмыкнул, глаза сузились:

— Давно прошел, это мягко сказано. Полгода прошло! Заказывал у Сидорова в октябре, обещал к январю сделать. Январь прошел, ничего. Обещал к Пасхе, опять ничего. К Троице обещал, пусто. Сто рублей задатка взял, пропил небось.

Голос недовольный, жесткий. Человек, которого обманули и которому это не понравилось.

— Сидоров уволен за злоупотребления, — ответил я спокойно. — Я гарантирую, ваш насос будет сделан. Но мне нужны время и материалы.

Баташев наклонился вперед, уперся локтями в стол:

— Время? Сколько?

— Две недели.

— Две недели? — Он недоверчиво покачал головой. — Сидоров полгода тянул. А вы две недели обещаете. Почему я должен верить?

Я встретил его взгляд, не моргая:

— Потому что я не Сидоров. Я военный инженер, офицер. Даю слово, выполню. Если не выполню, верну задаток полностью, из своего кармана.

Баташев молчал, разглядывая меня. Лицо непроницаемое, глаза изучающие. Оценивает, взвешивает риски.

Наконец медленно кивнул:

— Слово офицера... Ладно. Поверю. Но что вам нужно? Как это, нужны материалы?

Я достал из кармана свой список, развернул:

— Медь листовая три пуда, латунь прутковая два пуда, кожа выделанная двадцать аршин. Я уже подал заявку на казенные материалы, но они будут идти месяц через Москву. Я предлагаю вам дать мне взаймы, под расписку. Сейчас. Когда казенная поставка придет, верну.

Баташев взял список, пробежал глазами. Отложил, посмотрел на меня:

— Три пуда меди... Это рублей сорок стоит, не меньше. Латунь еще двадцать. Кожа рублей десять. Итого семьдесят рублей. Деньги немалые.

— Понимаю. Поэтому предлагаю условие, ваш насос делаю первым. В обмен на материалы. Через две недели привезу готовый насос, установлю, проверю. А материалы верну, когда казенные придут.

Баташев барабанил пальцами по столу, задумчиво. Смотрел в окно, на цеха, где работали люди. Потом перевел взгляд на меня:

— Насос мне очень нужен, господин капитан. Очень. Производство расширяю, котлов ставлю больше. Воду надо подавать постоянно, много. Сейчас рабочие ведрами таскают из колодца, время теряется, спины гнут. Насос поставлю, все быстрее пойдет.

Он встал, подошел к окну, сложив руки за спиной:

— Сидоров обещал, не сделал. Вы обещаете две недели. Верить или нет?

Я тоже встал:

— Степан Федорович, я понимаю ваши сомнения. Но посмотрите на факты. Я уже пару дней в должности. Уволил двоих воров, навел порядок в мастерской, чиню оборудование. Работаю, а не пью. Это что-то значит?

Баташев обернулся, усмехнулся:

— Значит. Мне уже докладывали про вас, круто взяли, говорят. Сразу в бараний рог. Двоих выгнали, остальные теперь как шелковые работают. Это хорошо.

Он вернулся к столу, сел, налил себе воды из графина, выпил. Поставил стакан, посмотрел на меня:

— Хорошо, господин Воронцов. Дам вам материалы. Три пуда меди, два латуни, двадцать аршин кожи. Взаймы, под расписку. Но условие, насос мой делаете первым. Ровно через две недели привозите готовый насос сюда. Я лично проверю. Если работает как надо, считаем долг погашенным. Если не работает или привезете позже, возвращаете материалы и задаток.

Я кивнул:

— Согласен.

Баташев протянул руку через стол:

— По рукам.

Я пожал его руку. Рукопожатие крепкое, купеческое, с нажимом. Рука широкая, в мозолях, видно, что человек, знаком с молотом и горном.

— По рукам, — подтвердил я.

Баташев отпустил мою руку, повернулся к приказчику:

— Степан Кузьмич, дай капитану три пуда меди листовой, два пуда латуни прутковой, двадцать аршин кожи выделанной. Запиши в расход. Капитан даст расписку.

— Слушаюсь, Степан Федорович.

Баташев достал из ящика стола чистый лист бумаги, перо, чернильницу. Придвинул ко мне:

— Пишите расписку. Что получили материалы взаймы, обязуетесь вернуть после получения казенной поставки.

Я взял перо, обмакнул в чернила, начал писать аккуратным почерком:

«Я, нижеподписавшийся, инженер-капитан Александр Дмитриевич Воронцов, смотритель насосно-гидравлической мастерской города Тулы, получил от купца Степана Федоровича Баташева взаймы следующие материалы: медь листовую три пуда, латунь прутковую два пуда, кожу выделанную двадцать аршин. Обязуюсь вернуть полученные материалы после получения казенной поставки, но не позднее двадцать четвертого июня тысяча восемьсот пятьдесят шестого года. В обеспечение обязательства изготовлю и поставлю водоподъемный насос согласно заказу от октября тысяча восемьсот пятьдесят пятого года к двадцать четвертому мая тысяча восемьсот пятьдесят шестого года.»

Дописал, просушил чернила, подписался. Дата десятое апреля тысяча восемьсот пятьдесят шестого года.

Протянул бумагу Баташеву. Тот внимательно прочитал, одобрительно кивнул:

— Грамотно написано. Видно, что офицер, образованный человек. — Достал печать, оттиснул на бумаге. — Вот и ладно. Степан Кузьмич, проводи капитана на склад, выдай материалы. Телегу дай, чтобы довез до мастерской.

— Будет сделано, Степан Федорович.

Баташев встал, я тоже. Он обошел стол, подошел ко мне:

— Господин Воронцов, скажу честно. Если сделаете насос как надо, в срок, буду еще заказывать. И знакомым купцам порекомендую. У меня связей много, всем насосы нужны, для фабрик, для домов, для бань. Работы хватит. Но если подведете, как Сидоров, больше дел не будет. Понятно?

— Понятно. Не подведу.

— Вот и хорошо. Идите, Степан Кузьмич проводит.

Я поклонился, вышел из конторы. Степан Кузьмич повел меня к складу.

На складе пахло металлом, маслом, деревом. Медные листы лежали штабелями, аккуратно сложенные. Латунные прутки связаны в пучки. Кожа рулонами на полках.

— Вот, — сказал приказчик, показывая. — Медь лучшая, уральская. Латунь тоже хорошая, без примесей. Кожу сами выделываем, для ремней самоварных.

Он позвал двоих грузчиков, крепких мужиков в фартуках. Те начали грузить материалы на телегу. Медные листы тяжелые, клали осторожно. Латунные прутки связали веревкой. Кожу свернули рулоном. Телега осела под тяжелым грузом.

Степан Кузьмич записывал в тетрадь:

— Медь листовая, три пуда ровно. Латунь прутковая, два пуда. Кожа двадцать аршин. Выдано капитану Воронцову десятого апреля.

Закрыл тетрадь, кивнул грузчикам:

— Довезите до мастерской на Заречной, дом двенадцатый. Помогите разгрузить, телегу верните.

Грузчики кивнули. Один взялся за уздцы, повел лошадь, другой пошел рядом. Телега покатила к воротам.

Я пошел следом. Степан Кузьмич проводил до ворот, сказал на прощание:

— Ну, с Богом, Александр Дмитриевич. Ждем насос двадцать четвертого. Не подведите хозяина.

— Не подведу.

Телега выехала на улицу. Я шел рядом, руки за спиной. Грузчики молчали, только телега поскрипывала.

Теперь главное работать не отвлекаясь. Доделать станок, начать точить детали, собрать насос, проверить, довести до совершенства.

Глава 13. Станок

Телега с материалами медленно катила по улицам, грузчики шли рядом, придерживая поклажу. Я шагал следом, руки за спиной. Солнце клонилось к закату, тени удлинялись.

Через двадцать минут добрались до мастерской. Грузчики завернули во двор, остановили телегу у дверей. Я распахнул двери.

— Заносите внутрь, на склад.

Они начали разгружать. Медные листы тяжелые, несли вдвоем, осторожно. Латунные прутки связаны веревкой, клали на верстак. Кожу рулоном положили на полку.

Семен все еще стоял у станка, проверял сделанную работу. Услышал шум, обернулся. Увидел материалы, подошел, глаза загорелись:

— Это от Баташева?

— От него. Три пуда меди, два латуни, двадцать аршин кожи. Взаймы, под расписку.

Семен взял медный лист, повертел в руках, поднес к свету:

— Отличная медь! Чистая, без примесей! На такой работать одно удовольствие!

Трофим тоже подошел, осмотрел латунь:

— И латунь хорошая. Ковать легко будет.

Грузчики закончили разгрузку, вышли во двор. Я дал каждому по двугривенному на чай. Они поклонились, поблагодарили, уехали с пустой телегой.

Я закрыл дверь, повернулся к работникам:

— С завтрашнего дня начинаем работу над насосом Баташева. Станок доделываем за три дня, потом точим цилиндр. Семен Михайлович, ты со мной работаешь. Трофим Петрович, готовь кузницу, крепеж ковать придется. Филипп, разбери все детали старых насосов, разложи по типам, может что пригодится.

Все кивнули.

Часы на каланче пробили шесть.

— На сегодня все. Расходимся.

Работники собрали инструменты, надели верхнюю одежду, разошлись по домам. Семен ушел последним, на прощание сказал:

— Завтра с утра приступим, Александр Дмитриевич. Станок доведем до ума.

Я остался один. Обошел мастерскую, проверил, все ли на местах, материалы уложены правильно, инструменты убраны. Погасил лампу, вышел, запер дверь на замок.

Постоял во дворе, посмотрел на небо. Вечерело, первые звезды появлялись. Прохладно, пахло речной водой, дымом из труб.

Вспомнил о коляске. Надо решить вопрос с гостиницей, сегодня же. Завтра некогда будет, работа начинается серьезная.

Пошел по Заречной улице к центру. Мимо домов мастеровых, мимо дворов с сараями. Где-то лаяла собака, где-то плакал ребенок. Обычные вечерние звуки.

Дошел до моста через Упу. Река темная, течет медленно. Перешел на другой берег. Киевская улица широкая, оживленная. Купцы закрывали лавки, запирали ставни. Извозчики стояли у трактиров, ждали последних седоков.

Прошел мимо губернского правления, окна темные, чиновники разошлись. Еще квартал вперед.

Гостиница «Московская» стояла в двух кварталах от губернского правления. Здание двухэтажное, каменное, побеленное. Вывеска над входом: «Гостиница и трактир. Номера чистые, кормят хорошо». Окна первого этажа светились, трактир работал.

Я прошел через главный вход, оказался в прихожей. Пахло щами, жареным мясом, табаком. Справа дверь в трактир, оттуда доносились голоса, звон посуды. Слева лестница на второй этаж, где номера. Прямо стойка, за ней сидел молодой парень в жилетке, записывал что-то в гроссбух.

— Добрый вечер, — сказал я. — Хозяин на месте?

Парень поднял голову, узнал меня, вскочил:

— Ваше благородие! Александр Дмитриевич! Сейчас позову Терентия Савельевича!

Побежал куда-то в глубь здания, через коридор. Вернулся через минуту, за ним шел хозяин.

Терентий Савельевич Савельев, мужчина лет сорока пяти, дородный, с круглым румяным лицом и окладистой бородой. Одет по-купечески: темный сюртук, жилетка с золотой цепочкой, блестящие сапоги. Глаза умные, хитроватые, но добродушные. Лицо радушное, привыкшее улыбаться гостям.

— Александр Дмитриевич! — воскликнул он, широко разводя руками. — Вот и явились! А мы уж ждем-пождем! Проходите, проходите!

Он провел меня через трактир, там сидели постояльцы за столами, пили чай, ужинали, в небольшую комнату за стойкой. Видимо, хозяйская контора. Стол, два стула, шкаф с бумагами, сейф в углу.

— Садитесь, садитесь, — Терентий Савельевич указал на стул, сам уселся напротив. — Чаю хотите? Или водочки? У меня отличная, с перцем!

— Благодарю, не надо. Дело обсудить пришел. Насчет коляски.

— А, коляска! — Хозяин всплеснул руками. — Красавица, что говорить! Все любуются! С утра народ не отходит — разглядывают, щупают, спрашивают. Один купец вообще двести рублей предлагал купить! Я, конечно, отказал, не мое дело. Другой просил на неделю взять, в Москву ехать собрался. Тоже отказал. Надобно сначала решить вопрос с вами.

Я кивнул:

— Правильно сделали. Вот что предлагаю, Терентий Савельевич. Оставляю коляску у себя. Сдайте ее проезжим господам в аренду. Доход делим пополам. Как вас такое устроит?

Хозяин задумался, почесал бороду. Глаза прищурились, считал выгоду.

— Пополам, говорите... А сколько брать-то за аренду? И кому давать? Всякий народ бывает, иной и испортить может.

— Давать только солидным господам, дворянам, купцам, чиновникам. Не мастеровым, не мещанам. Цена рублей десять-пятнадцать в сутки, смотря куда ехать. По городу дешевле, в дальнюю дорогу дороже.

Терентий Савельевич присвистнул:

— Десять-пятнадцать! Это хорошие деньги! За неделю рублей пятьдесят набежит, а то и больше!

— Если будет спрос. Коляска необычная, комфортная. Кто раз прокатится, другим расскажет. Слава пойдет.

Хозяин кивал, глаза заблестели:

— Это верно, это верно! У меня постояльцев много бывает, все больше господа приличные. Купцы по делам ездят, чиновники, помещики. Всем коляска хорошая нужна! Да еще такая! — Он шлепнул ладонью по столу. — Дело выгодное, Александр Дмитриевич! Я согласен!

— Тогда условия, — сказал я. — Коляску содержать в идеальном порядке. Каждый день проверять, колеса, рессоры, ремни, обивку. Грязь сразу вытирать, пыль смахивать. Лошадей подбирать добрых, спокойных, не норовистых. Ямщика надежного, трезвого. Если коляска испортится по вашей вине, ремонт за ваш счет. Раз в месяц я буду приходить проверять. Если увижу, что плохо содержится, забираю обратно без разговоров.

Терентий Савельевич энергично закивал:

— Согласен, Александр Дмитриевич! Как за свою родную буду беречь! Слово даю! У меня конюшня отличная, лошадей пять имеется, все спокойные, проверенные. Ямщик Никита у меня работает, человек надежный, не пьет. Коляска у меня как в музее стоять будет, ни пылинки, ни царапинки!

Я смотрел ему в глаза. Хозяин говорил искренне, глаза честные. Человек деловой, понимает выгоду. Коляска ему нужна для привлечения богатых постояльцев. Испортить не даст.

— Хорошо. Еще условие, доход делим строго пополам. Каждое первое число месяца вы приносите мне половину того, что заработали. Записываете в тетрадь, кому сдавали, на сколько дней, за какую цену. Я проверяю.

— Конечно, конечно! — Хозяин вскочил, достал из шкафа чистую тетрадь в кожаном переплете. — Вот, специально купил! Буду записывать каждую поездку! Все по-честному!

Я кивнул:

— Тогда оформим письменно.

Терентий Савельевич достал бумагу, перо, чернильницу. Придвинул ко мне:

— Пишите, Александр Дмитриевич. Вы грамотнее, у вас красивее выйдет.

Я взял перо, обмакнул в чернила, начал писать:

«Я, нижеподписавшийся, инженер-капитан Александр Дмитриевич Воронцов, передаю во временное пользование купцу третьей гильдии Терентию Савельевичу Савельеву, хозяину гостиницы «Московская», дорожную коляску четырехместную для сдачи в аренду проезжим лицам. Доход от аренды делится пополам. Терентий Савельевич обязуется содержать коляску в надлежащем порядке, предоставлять исправных лошадей и трезвого ямщика, вести учет поездок. Расчет производится ежемесячно, первого числа. В случае порчи коляски по вине Терентия Савельевича, ремонт производится за его счет. Настоящее соглашение действует до особого распоряжения».

Дописал, просушил чернила, подписался. Дата десятое апреля тысяча восемьсот пятьдесят шестого года.

Протянул бумагу хозяину. Тот прочитал медленно, шевеля губами, кивая. Дочитал, взял перо, вывел старательно: «Терентий Савельев». Буквы корявые, но читаемые.

— Вот и ладно! — Он встал, протянул руку. — По рукам, Александр Дмитриевич! Хорошее дело начинаем!

Я пожал его руку. Рукопожатие крепкое, влажноватое, хозяин волновался.

— Коляску сейчас покажете?

— Покажу, покажу! Пойдемте!

Мы вышли из конторы, прошли через трактир, вышли во двор. Двор большой, вымощенный камнем. Справа конюшня, слева каретный сарай. По центру колодец с журавлем.

У сарая, под навесом, стояла моя коляска. Чистая, блестящая, колеса черные лакированные. Рядом толпились несколько человек, постояльцы, разглядывали, переговаривались.

— Вон, видите? — сказал Терентий Савельевич с гордостью. — С утра так! Все любуются!

Один из постояльцев, господин в дорожном сюртуке, обернулся к нам:

— Хозяин, это ваша коляска?

— Теперь можно сказать, моя, — ответил Терентий Савельевич важно. — В аренду сдаю. Для господ приличных.

— А сколько стоит?

— Смотря куда ехать. По городу десять рублей в сутки. В дорогу дальнюю пятнадцать.

Господин присвистнул:

— Недешево!

— Зато удобно! — Хозяин подошел к коляске, похлопал по кузову. — Глядите, какая работа! Рессоры мягкие, ремни крепкие, внутри как в царских палатах! Кто раз прокатится, больше на обычной не захочет!

Я стоял в стороне, наблюдал. Терентий Савельевич хорошо торговал, умело расхваливал коляску. Постояльцы слушали, переглядывались.

Еще один господин, помоложе, подошел ближе:

— А можно посмотреть внутри?

— Конечно! — Хозяин распахнул дверь. — Смотрите!

Господа заглянули внутрь, ахнули:

— Вот это да! Обивка бархатная! Столик складной! Фонарь даже есть!

— И занавеси на окнах, — добавил Терентий Савельевич. — Солнце не печет, пыль не залетает. Едешь, как в своей гостиной!

Постояльцы переговаривались, восхищались. Один спросил:

— А когда можно взять? Мне послезавтра в Москву ехать надо.

— Хоть завтра! — Хозяин сиял. — Лошадей запрягу лучших, ямщика надежного дам. Доедете как по облакам!

— Ладно, — кивнул господин. — Договорились. Завтра с утра зайду, оформим.

Терентий Савельевич обернулся ко мне, подмигнул. Лицо довольное, первый клиент уже есть.

Я подошел ближе, осмотрел коляску. Стоит ровно, колеса чистые, кузов без царапин. Хорошо.

— Терентий Савельевич, покажите конюшню.

— Пойдемте!

Мы прошли к конюшне. Внутри чисто, пахло сеном, навозом, конским потом. В стойлах стояли пять лошадей, все крепкие, ухоженные. Гнедые, рыжие, одна серая. Спокойно жевали сено.

— Вот они, мои красавицы, — сказал хозяин с гордостью. — Все рабочие, проверенные. Эта вон, гнедая, самая спокойная. Ее обычно в коляску запрягаем, когда дамы едут. Не пугается, не понесет.

Я подошел к лошади, погладил по шее. Лошадь фыркнула, повернула голову, посмотрела добрым глазом. Действительно, спокойная.

— Хорошие лошади. А где ямщик?

— Никита! — крикнул хозяин. — Никита, иди сюда!

Из дальнего угла конюшни вышел мужчина лет тридцати пяти, в длинном армяке, высокие сапоги, кепка набекрень. Лицо обветренное, загорелое, усы темные. Руки большие, в мозолях. Опытный ямщик, сразу видно.

— Здравствуйте, ваше благородие, — поклонился он.

— Здравствуй. Ты Никита?

— Так точно. Никита Григорьев, ямщик здешний. Уж десять лет как у Терентия Савельевича работаю.

— Пьешь?

Никита замялся, опустил глаза:

— Бывает, ваше благородие... По праздникам, маленько...

— Смотри не пей, — строго сказал я. — Мою коляску повезешь. Если пьяным за вожжи возьмешься, коляску у хозяина отберу и ты без работы останешься. Понял?

Никита вытянулся:

— Понял, ваше благородие! Не буду! Слово даю!

— Вот и хорошо. Береги коляску как зеницу ока. Это моя работа.

— Буду беречь, ваше благородие! Как родную!

Я кивнул, повернулся к Терентию Савельевичу:

— Все в порядке. Первого числа жду вас с отчетом.

— Буду, Александр Дмитриевич, буду! — Хозяин сиял. — Спасибо вам! Хорошее дело затеяли!

Мы вышли из конюшни, вернулись во двор. Постояльцы еще толпились у коляски, разглядывали. Господин, который собирался в Москву, записывал что-то в записной книжке.

Я попрощался с хозяином, вышел на улицу. Вечерело, солнце садилось за крыши домов. На улице народ редел, лавки закрывались. Где-то звонили к вечерне.

Пошел по Киевской улице обратно к Заречной. Шагал неспешно, руки за спиной. Думал.

Завтра начинается настоящая работа. Доделать станок, начать точить цилиндр для насоса. Две недели срок жесткий, но выполнимый. Главное не отвлекаться, работать методично, правильно.

Дошел до моста через Упу. Остановился, посмотрел на реку. Вода темная, течет медленно. На том берегу огни пожарной части, каланча возвышается над крышами.

Перешел мост, свернул на Заречную. Дошел до дома Матрены Ивановны. Зашел во двор, поднялся на крыльцо.

Хозяйка встретила в сенях:

— Александр Дмитриевич! Ужинать будете?

— Буду. Что есть?

— Щи, каша гречневая, сало. Хлеб свежий.

— Хорошо. Через десять минут выйду.

Прошел в свою комнату, снял сюртук, умылся. Матрена Ивановна уже поставила на стол миску со щами, тарелку с кашей, ломоть сала, хлеб.

Я сел, начал есть. Хозяйка хлопотала у печи, доел, поблагодарил, вернулся в комнату. Разделся, лег на кровать. Лежал, глядя в потолок.

Закрыл глаза. Уснул быстро, крепко. Без сновидений.

Проснулся затемно, когда за окном еще не рассвело. Часы показывали без четверти пять. Умылся холодной водой, оделся быстро, тихо вышел из комнаты, чтобы не разбудить Матрену Ивановну.

На улице темно, свежо, пахло росой. Небо на востоке только начинало светлеть. Шагал быстро, по пустынным улицам. Изредка встречались мужики, шедшие на работу, кивали молча.

Дошел до мастерской, отпер замок. Внутри темно, холодно. Зажег лампу, повесил на крюк над верстаком. Свет желтый, неровный, отбрасывал длинные тени.

Снял сюртук, надел рабочую куртку, закатал рукава. Подошел к станку.

Два дня на завершение ремонта. Сегодня надо закончить шабрение направляющих, проверить все узлы, смазать механизмы. Завтра установить ремень, испытать под нагрузкой.

Буду работать больше чтобы быстрее сделать станок.

Взял скребок, присел у станины. Провел рукой по направляющей, еще чувствуется небольшая неровность посередине. Намазал тонким слоем краски, сажа с маслом. Поставил каретку, прогнал вперед-назад. Снял, посмотрел, краска стерлась полосой, но неравномерно. Еще работать надо.

Начал шабрить. Скребок царапал металл, сыпалась стружка тонкая. Движения короткие, методичные. Снимаю слой за слоем, микрон за микроном.

Время шло. За окном посветлело, рассвело. Где-то запели петухи.

Без четверти семь в дверь постучали. Я выпрямился, вытер руки:

— Войдите.

Вошел Семен, удивился:

— Александр Дмитриевич! Вы уже здесь? Который час пришли?

— В пять. Работы много, времени мало.

Семен покачал головой с уважением:

— Вот это хозяин... — Снял верхнюю одежду, подошел. — Давайте вместе, быстрее пойдет.

Мы принялись за работу вдвоем. Семен шабрил одну сторону направляющей, я другую. Работали молча, сосредоточенно.

Часы пробили семь. Пришли Трофим, Филипп, Гришка, Иван. Все принялись за дело. Трофим разжигал горн, Филипп разбирал насосы, подсобные мели, убирали стружку.

К обеду направляющие стали значительно ровнее. Я проверил еще раз краской, теснение почти равномерное. Хорошо.

— На сегодня хватит, — сказал я Семену. — Обед.

Работники разошлись. Я тоже вышел, пошел к Матрене Ивановне. Пообедал быстро, щи, пироги. Вернулся в мастерскую.

Час дня. Работники вернулись. Продолжили шабрение. Еще три часа кропотливой работы. Проводил скребком, проверял краской, снова скребком. Раз за разом.

К шести вечера направляющие стали практически идеальными. Провел рукой, гладко, ровно. Поставил каретку, идет без люфта, плавно.

— Отлично, — сказал Семен. — Теперь такая точность, что хоть часовые механизмы точить.

Часы пробили шесть. Работники начали собираться.

Глава 14. Цилиндр

— Все свободны, — сказал я. — Завтра в семь.

Работнички разошлись. Семен ушел последним, попрощался.

Я остался один. Посмотрел на станок. Направляющие готовы, но еще осталось много работы.

Надо проверить винт подачи, резьба очищена, но смазки нет. Надо осмотреть подшипники шпинделя, там чувствовался люфт. Надо проверить суппорт, все ли болты затянуты, все ли детали на месте.

Зажег еще две лампы, расставил вокруг станка. Света стало больше.

Принялся за винт подачи. Открутил гайку крепления, вытащил винт из корпуса. Тяжелый, стальной, резьба трапецеидальная. Осмотрел внимательно, резьба чистая, без задиров, но сухая.

Взял масленку, начал смазывать резьбу. Масло машинное, густое. Наносил тонким слоем, равномерно, по всей длине. Провернул винт в руках несколько раз, масло распределилось.

Установил винт обратно, закрутил гайку. Провернул маховичок подачи, винт пошел плавно, без скрипа. Хорошо.

Подшипники шпинделя. Открутил крышку передней бабки, заглянул внутрь. Подшипники скольжения, бронзовые втулки, в которых вращается стальной вал. Втулки изношены, видны продольные борозды. Люфт есть, небольшой, но заметный.

Вытащил шпиндель из бабки. Осмотрел вал, поверхность гладкая, без царапин. Хорошо. Взял втулки, осмотрел, изношены неравномерно. Посередине выработка глубже.

Надо притереть. Взял напильник с мелкой насечкой, начал осторожно снимать металл с выступающих мест внутри втулки. Работа тонкая, ювелирная. Снимаю понемногу, проверяю пальцем.

Час работы. Втулки стали ровнее. Установил шпиндель обратно, проверил, люфт уменьшился. Не идеально, но терпимо. Для наших работ хватит.

Смазал подшипники обильно, закрыл крышку.

Суппорт. Проверил все крепления, болты, гайки, винты. Подтянул где нужно. Проверил резцедержатель, зажим работает правильно.

Часы пробили одиннадцать. Спина затекла, глаза устали от тусклого света ламп. Пальцы онемели.

Но станок почти готов. Осталось завтра установить ремень, испытать под нагрузкой.

Погасил лампы, вышел, запер мастерскую. Шел домой в темноте, по пустынным улицам. Луна светила яркая, полная.

В комнате разделся, лег на кровать. Сразу уснул.

Снова встал в пять утра. Так же тихо оделся, вышел в предрассветной темноте. Дошел до мастерской, зажег лампу.

Сегодня установка ремня и испытания. Самое важное.

Ремень для привода лежал на полке, кожаный, широкий, вершка в четыре. Старый, но крепкий. Проверил, нигде не надорван, не растрескался. Пригоден.

Надо установить между шкивом водяного колеса и шкивом станка. Водяное колесо стоит в соседнем сарае, крутится от ручья, отведенного из реки. Оттуда идет вал через стену, на валу шкив. От шкива ремень идет к станкам в мастерской.

Подошел к шкиву станка, проверил, сидит крепко на оси, не болтается. Хорошо. Взял ремень, перекинул через оба шкива. Натянул, проверил натяжение, должно быть тугое, но не чрезмерное. Закрепил.

Часы пробили семь. Пришел Семен, увидел ремень:

— О! Уже установили?

— Установил. Сейчас попробуем запустить.

Вышли в соседний сарай. Там стояло водяное колесо, деревянное, лопастное, диаметром сажени две. Вода из желоба падает на лопасти, колесо вращается. Сейчас колесо остановлено, заслонка перекрывает воду.

— Открывай, — сказал я.

Семен дернул за веревку, заслонка поднялась. Вода хлынула на лопасти. Колесо дрогнуло, начало вращаться. Сначала медленно, потом быстрее. Заскрипело, застонало, давно не работало.

Вернулись в мастерскую. Шкив на стене вращался, ремень начал вертеться. Шкив станка начал крутиться.

Станок ожил. Шпиндель завертелся плавно, равномерно. Без рывков, без скрипа. Красиво.

— Работает! — воскликнул Семен.

Я подошел, проверил рукой. Шпиндель крутится ровно, вибрации нет. Включил подачу, каретка начала двигаться вдоль направляющих. Медленно, плавно. Отлично.

Остановил, выключил подачу. Колесо остановилось.

— Теперь под нагрузкой проверим, — сказал я.

Принесли заготовку, круглый кусок железа, вершка три в диаметре. Зажали в патроне. Установили резец в резцедержатель. Резец стальной, заточенный под углом.

Снова запустили колесо. Шпиндель завертелся, заготовка закрутилась. Подвел резец к заготовке, включил подачу. Резец коснулся металла.

Завизжало, застонало. Пошла стружка, длинная, золотистая, закручивается спиралью. Резец шел плавно вдоль заготовки, снимал слой металла. Каретка ползла по направляющим без рывков.

Я стоял, внимательно наблюдая. Слушал звук, ровный, без скрежета. Смотрел на стружку, непрерывная, значит резец заточен правильно. Проверил направляющие, каретка идет прямо, не виляет.

Резец прошел по всей длине заготовки, остановился. Я выключил подачу, отвел резец. Остановил колесо.

Вытащил заготовку из патрона, осмотрел. Поверхность гладкая, блестящая, ровная. Провел рукой, нет ступенек, нет волн. Идеально.

— Вот это работа! — Семен взял заготовку, поднес к свету. — Поверхность чище не бывает! На таком станке детали для насосов точить, одно удовольствие!

Пришли остальные работники. Трофим, Филипп, Гришка, Иван. Все толпились вокруг станка, разглядывали.

— Заработал? — спросил Трофим.

— Заработал, — подтвердил я. — Теперь можем начинать настоящую работу.

Я распределил задачи. Семен начал готовить заготовку для цилиндра насоса, отрезал кусок медного листа, скатывал в трубу, паял шов. Трофим ковал крепежные детали, болты, гайки, скобы. Филипп собирал клапаны из старых насосов, проверял, какие годятся, какие нет. Гришка с Иваном чистили медь, латунь, готовили материалы.

Я чертил. Сидел за верстаком с бумагой, циркулем, линейкой. Чертил насос Баташева. Цилиндр, поршень, клапаны, корпус. Рассчитывал размеры, толщину стенок, ход поршня. Все должно быть точно, иначе насос работать не будет.

К обеду уже приготовил чертеж. Показал Семену:

— Вот. Цилиндр диаметром четыре вершка, длиной восемь. Стенка толщиной две линии. Поршень чугунный, с кожаной прокладкой. Клапаны медные, на медных седлах. Корпус из листовой меди.

Семен изучал чертеж, кивал:

— Понятно. Цилиндр я сегодня сделаю. Завтра на станке расточим изнутри, чтобы диаметр ровный получился. Поршень Трофим отольет из чугуна, потом на станке обточим. Клапаны из латуни выточим. Дня три-четыре работы.

— Правильно. Начинай.

День пролетел быстро. К шести вечера цилиндр насоса был готов, медная труба, спаянная по шву, с фланцами на концах. Семен работал споро, руки опытные.

Часы пробили шесть. Работники стали собираться. Я отпустил всех. Семен задержался:

— Ваше благородие, вы опять решили остаться?

Я кивнул.

— Надо цилиндр на станок поставить, расточить изнутри. Сегодня сделаю, завтра сразу к поршню приступим.

Семен посмотрел в окно, уже темнело. Потом на меня:

— Эх, я тоже останусь, Александр Дмитриевич. Работа важная, не бросишь на полпути.

— Спасибо.

Остались вдвоем. Зажгли лампы. Я принес цилиндр, начали устанавливать на станок.

Цилиндр надо зажать в патроне так, чтобы ось совпадала с осью шпинделя. Иначе расточка получится кривая. Установили, проверили, подкладывали деревянные клинья, пока не добились идеальной соосности. Проверил по отвесу, по уровню. Точно.

Запустили станок. Цилиндр завертелся. Взял расточной резец, длинный, на штанге, входит внутрь цилиндра. Вставил резец внутрь, закрепил в резцедержателе. Включил подачу.

Резец пошел внутрь цилиндра, начал снимать тонкий слой меди со стенок. Стружка сыпалась наружу. Проходил медленно, осторожно. Стенки тонкие, можно испортить, снять лишнее.

Прошел по всей длине. Остановил, вытащил резец, проверил диаметр нутромером. Замерил в нескольких местах, вверху, посередине, внизу. Записал размеры.

Вверху диаметр четыре вершка ровно. Посередине на одну линию меньше. Внизу на полторы линии меньше. Неравномерно. Надо еще проходить, снимать больше с середины и низа.

Снова запустил станок, снова провел резец. Еще раз замерил. Стало ровнее. Еще проход. Еще замер.

Часы пробили десять. Семен стоял рядом, подавал инструменты, держал лампу, подсвечивал. Молчал, не отвлекал.

Наконец добился нужного размера. Диаметр везде одинаковый, четыре вершка ровно. Отклонение не больше одной сотой линии. Для насоса достаточно.

Остановил станок, вытащил цилиндр из патрона. Тяжелый, теплый от работы. Заглянул внутрь, поверхность гладкая, блестящая. Провел пальцем, ровная, без ступенек.

— Готово, — сказал я. — Теперь поршень надо сделать, чтобы входил точно. Завтра Трофим отольет заготовку, послезавтра обточим на станке.

Семен вытер пот со лба:

— Хорошая работа получилась, Александр Дмитриевич. Цилиндр как часы.

— Ты хорошо помог. Спасибо, что остался.

— Не за что. Дело общее.

Погасили лампы, вышли. На улице темно, тихо. Светила лкна. Холодно, изо рта шел пар.

— До завтра, Александр Дмитриевич, — попрощался Семен.

— До завтра.

Пошел домой. Усталый, но довольный. Станок работает. Цилиндр расточен. Насос Баташева начал обретать форму.

Еще двенадцать дней до сдачи. Успею.

В комнате разделся, рухнул на кровать. Мгновенно провалился в сон.

Проснулся на рассвете, как обычно. Умылся, оделся, вышел в горницу. Матрена Ивановна уже хлопотала у печи, пахло свежим хлебом и чем-то сладким.

— Доброе утро, Александр Дмитриевич! — поздоровалась она. — Садитесь, завтрак готов.

На столе стояла чашка с молоком, тарелка с оладьями, горшочек с медом. Рядом ломоть свежего хлеба с маслом.

— Оладьи сегодня, — сказала хозяйка, накладывая еще два на тарелку. — На простокваше делала, пышные вышли. Медом полейте, вкусно будет.

Я сел, полил оладьи медом, начал есть. Действительно пышные, мягкие, сладкие. Запил молоком.

— Спасибо, Матрена Ивановна. Очень вкусно.

Она довольно улыбнулась:

— Кушайте, кушайте. Вы ж до поздней ночи вчера работали, я слышала как вернулись. Силы восстанавливать надо.

Доел быстро, поблагодарил, вышел.

На улице свежо, утро ясное, солнце только поднимается. Я быстро шагал на работу. По дороге встречались мастеровые, шедшие на заводы, кивали, здоровались.

Дошел до мастерской без четверти семь. Отпер, вошел. Станок стоял как вчера оставили, цилиндр лежал на верстаке.

Зажег лампу, хотя уже светало. Осмотрел цилиндр еще раз при дневном свете, работа вчерашняя вышла хорошая, поверхность ровная.

Через несколько минут пришел Семен, за ним Трофим.

— Доброе утро, Александр Дмитриевич, — поздоровался Семен.

— Доброе. Трофим Петрович, сегодня главная задача отлить заготовку для поршня. Чугун есть?

Трофим кивнул:

— Есть. Вчера приготовил — старый поршень от сломанного насоса переплавим. Чугун хороший, литейный.

— Отлично. Диаметр четыре вершка, высота два вершка. Вот чертеж.

Протянул бумагу с рисунком. Трофим изучил, кивнул:

— Понятно. К обеду отолью.

Ушел в кузницу, начал разжигать горн. Через открытую дверь было видно, как он укладывает уголь, раздувает мехами, подкладывает куски чугуна в тигель.

Пришли остальные, Филипп, Гришка, Иван. Все разошлись по местам, принялись за работу.

— Семен Михайлович, — сказал я, — сегодня делаем клапаны. Надо выточить из латуни. Четыре штуки, два на всасывание, два на нагнетание.

Достал чертеж клапанов, показал. Семен изучал внимательно:

— Седло клапана коническое, угол тридцать градусов. Тарелка тоже коническая, притереть надо будет. Диаметр два вершка. Работа тонкая.

— Справишься?

— Справлюсь. Латунь у нас хорошая, точить легко.

Мы принялись за работу. Семен отрезал кусок латунного прутка, зажал в патроне станка. Запустили водяное колесо, шпиндель завертелся.

Я встал рядом, наблюдал. Семен подвел резец к вращающейся заготовке, включил подачу. Резец коснулся латуни, металл мягче железа, резался легко. Стружка пошла золотистая, тонкая, закручивалась красивыми спиралями.

Семен работал уверенно, без суеты. Сначала обточил наружную поверхность, получился гладкий цилиндр. Потом отрезал нужную длину. Потом начал вытачивать конус, тарелку клапана.

Как он сказал, это тонкая работа. Угол должен быть точным, тридцать градусов. Иначе клапан не будет плотно прилегать к седлу, вода будет подтекать.

Семен менял угол подачи резца, поворачивал суппорт. Резец шел по заготовке под углом, снимая металл слоями. Постепенно образовывался конус.

Я стоял рядом, следил за углом. Взял угломер, простой инструмент, две планки на шарнире. Приложил к конусу, проверил, точно тридцать градусов.

— Правильно, — сказал я. — Продолжай.

Семен обточил конус до конца, отрезал деталь. Получилась тарелка клапана, латунная, блестящая, с коническим краем. Красиво.

— Теперь стержень надо приделать, — сказал Семен.

Взял тонкий латунный пруток, отрезал нужную длину. Нарезал на конце резьбу, вращал пруток в тисках, водил плашкой. Резьба получилась ровная, мелкая.

Просверлил в центре тарелки отверстие, нарезал внутри резьбу метчиком. Вкрутил стержень, затянул. Клапан готов.

— Один готов, — сказал Семен. — Еще три таких же сделаем.

Работа пошла быстрее, первый клапан дал опыт, последующие делались быстрее. К обеду все четыре клапана лежали на верстаке, одинаковые, ровные, блестящие.

Трофим вышел из кузницы, позвал:

— Александр Дмитриевич! Поршень готов!

Я подошел. На земле возле кузницы лежала форма, две створки из глины, внутри отпечаток будущего поршня. Форма дымилась, глина еще горячая.

Трофим осторожно раскрыл створки. Внутри лежал поршень чугунный, темно-серый, круглый. Еще горячий, от него шел жар.

— Вот, — сказал Трофим с гордостью. — Диаметр четыре вершка, как надо. Высота два. Отливка чистая, раковин нет.

Я присел, осмотрел. Действительно, отливка хорошая. Поверхность ровная, без пузырей, без трещин. Чугун плотный, литейный.

— Отлично, Трофим Петрович. Как остынет, на станок поставим, обточим до точного размера.

— К вечеру остынет.

Часы пробили двенадцать. Обед.

— Все свободны на час, — объявил я.

Работники разошлись. Я тоже вышел, пошел домой. Матрена Ивановна кормила вкусно. Грибной суп, картошка с салом, хлеб. Быстро поел, вернулся в мастерскую.

Семен уже сидел у верстака, делал седла для клапанов. Выпиливал из медного листа кольца, сгибал их конусом, паял.

Я проверил клапаны, которые сделали утром. Взял один, осмотрел конус. Поверхность гладкая, но не идеально гладкая, есть мелкие риски от резца. Надо притереть.

Притирка это финальная обработка. Берешь мелкий абразив, толченый кирпич или наждак, смешиваешь с маслом. Намазываешь на поверхность, трешь деталь о деталь. Абразив снимает мельчайшие неровности, поверхность становится идеально гладкой.

Взял кирпич, раздробил в порошок, смешал с маслом. Получилась серая, густая паста. Намазал на конус клапана, прижал к седлу, начал вращать. Крутил то в одну сторону, то в другую. Паста скрипела, скрежетала.

Через несколько минут вытер, посмотрел. Конус стал матовым, ровным. Приложил к седлу, прилегает плотно, без зазоров. Хорошо.

Притер все четыре клапана. Работа кропотливая, но необходимая. Клапаны должны закрываться герметично, иначе насос не будет держать давление.

К вечеру поршень остыл. Трофим принес его в мастерскую, положил на верстак. Тяжелый, пудов на пять.

— Семен Михайлович, зажимаем поршень, обтачиваем, — сказал я.

Мы вдвоем подняли поршень, установили на станок. Зажали в патроне, проверили, держит крепко. Запустили станок.

Взял резец, подвел к вращающемуся поршню. Чугун резался труднее латуни, металл твердый, хрупкий. Резец визжал, искры летели во все стороны. Стружка шла короткая и ломкая.

Я вел резец осторожно, снимая тонкие слои. Нельзя снять много, поршень станет слишком мал, не будет плотно ходить в цилиндре. Нельзя оставить большим, заклинит.

Обточил по всей длине. Остановил станок, вытащил поршень. Взял цилиндр, попробовал вставить поршень внутрь.

Не входит. Слишком туго. Надо точить еще.

Снова зажал, снова обточил. Еще раз проверил, входит, но с трудом. Еще немного.

Часы пробили восемь. За окном стемнело. Семен зажег лампы, расставил вокруг станка. Остальные работники уже ушли.

Еще проход резцом. Еще проверка. Теперь поршень входит в цилиндр, но идет с натугом.

— Надо притереть, — сказал Семен. — Как клапаны, только дольше.

Взял толченый кирпич с маслом, намазал на поршень. Вставил в цилиндр, начал двигать туда-сюда. Медленно, с усилием. Абразив скрипел, скрежетал. Паста чернела, снимая металл.

Семен встал напротив, взялся за поршень с другой стороны. Мы вдвоем двигали поршень внутри цилиндра, я толкал, он тянул. Потом наоборот. Ритмично, монотонно.

Час работы. Два часа. Руки устали, спина затекла. Добавляли пасты, продолжали тереть.

Часы пробили десять.

— Проверим, — сказал я.

Вытер пасту с поршня и цилиндра. Вставил поршень, идет легче. Двигается плавно, без рывков. Вытащил, посмотрел на свет, блестит, гладкий.

Вставил снова, подвигал. Ходит хорошо, не заедает. Но чувствуется еще небольшое трение.

— Еще полчаса, — сказал Семен.

Мы продолжили. Еще полчаса притирки. Терли, двигали, терли, двигали.

Наконец поршень начал ходить в цилиндре плавно, легко, почти без сопротивления. Но и не болтался, зазор минимальный, правильный.

— Вот теперь правильно, — сказал я.

Семен вытер лоб рукой:

— Господи, устал... Но работа вышла отличная. Такой поршень будет ходить годами, не износится.

Я достал из кармана часы без четверти одиннадцать.

— На сегодня хватит. Спасибо, что остался, Семен Михайлович.

— Дело общее, Александр Дмитриевич. Насос хороший делаем, жалко бросать на полпути.

Мы вымыли руки, погасили лампы. Вышли в холодную ночь, закрыли мастерскую.

— До завтра, — попрощался Семен.

— До завтра.

Шел домой усталый, но довольный. Поршень готов. Клапаны готовы. Цилиндр готов. Осталось собрать корпус, установить все детали, проверить. Дня три работы.

Уложусь в срок. Баташев получит насос вовремя.

В комнате разделся, упал на кровать. Сон накрыл мгновенно, тяжелый, глубокий, без сновидений.

Глава 15. Испытания

Утром я вскочил резво, тело начало привыкать к интенсивному труду. Умылся, оделся, вышел в горницу. Матрена Ивановна поставила на стол горшок с овсяной кашей, кувшин с молоком, ломоть хлеба с медом.

— Доброе утро, Александр Дмитриевич! Ешьте горячее, на дворе сегодня холодно.

Быстро поел, поблагодарил, вышел. Действительно прохладно, небо затянуто облаками, пахло дождем. Бодро зашагал к мастерской.

Проходил мимо пожарной части, когда из ворот вышел Крылов. Увидел меня, помахал рукой:

— Александр Дмитриевич! Стойте!

Я остановился, подождал. Крылов подошел, широкоплечий, в расстегнутом мундире. Лицо озабоченное.

— Здравия желаю, Федор Иванович.

— И вам не хворать. Скажите, как дела с нашими насосами? Когда начнете чинить?

Я посмотрел ему в глаза:

— Сегодня заканчиваю насос для Баташева. Завтра-послезавтра испытаю, отвезу. Потом сразу за ваши возьмусь. Неделя на осмотр, две недели на ремонт всех шести. К середине мая будут готовы.

Крылов кивнул с облегчением:

— Вот и славно! А то я уж беспокоиться начал. Без насосов как без рук. Вчера небольшое возгорание на Павшинской тушили, еле справились. Старые насосы еле-еле воду подают, струя слабая.

— Скоро будет по-другому. Я не просто починю, улучшу конструкцию. Увеличу производительность.

Брандмайор прищурился:

— Улучшите? Это как?

— Увидите, когда закончу. Струя будет дальше бить, воды больше подавать.

Крылов хлопнул меня по плечу:

— Вот это дело! Спасибо вам, Александр Дмитриевич. Город спокойнее спать будет.

Разговаривая мы пошли дальше, я вошел во двор, а Крылов отправился дальше по своим делам.

Дошел до мастерской, отпер. Внутри еще темно, холодно. Зажег лампу, растопил печку-буржуйку в углу, надо прогреть помещение, иначе руки коченеют.

Пока печка разгоралась, осмотрел вчерашнюю работу. Поршень лежал на верстаке, блестящий, гладкий. Цилиндр рядом. Клапаны в деревянном ящике. Все готово к сборке.

Пришел Семен, поздоровался, подошел к печке погреться. Потер руки, подставил ладони к жару.

— Холодно сегодня. Дождь будет, чую. — Он посмотрел на детали на верстаке. — Сегодня собираем?

— Собираем. Корпус сначала надо сделать, потом все установить.

Мы достали медные листы, начали резать ножницами по металлу. Сначала детали корпуса насоса, дно, стенки, крышку. Ножницы скрипели, медь резалась с хрустом.

Семен работал споро, привычно. Руки двигались быстро, уверенно. Я заметил, что он время от времени напевает, тихо, себе под нос. Простой, деревенский мотив.

— Песню поешь? — спросил я.

Семен усмехнулся, не прекращая работу:

— Привычка такая, ваше благородие. С детства. Отец мой плотник, в деревне работал. Учил меня, когда руками делаешь, надо напевать. Ритм задаешь, работа ровнее идет. Вот я и пою, сам не замечаю.

— Хорошая привычка. Не мешает.

— Рад слышать. А то бывало, мастера ругались, мол, не пой, мешаешь. А я без песни не могу, руки сами сбиваются.

Мы вырезали все детали, начали гнуть. Медь гибкая, податливая. Семен брал лист, клал на край верстака, гнул руками, придавая нужную форму. Я помогал, держал с другого конца.

— Семен, а ты откуда родом? — спросил я, чтобы скоротать время.

— Из-под Белева, Александр Дмитриевич. Деревня Малое Коростелево. Отец плотник, мать пряхой работала. Нас пятеро детей. Я старший. — Он согнул лист в цилиндр, проверил размер. — В четырнадцать лет в Тулу приехал, к мастеру Лопатину в ученики пошел. Он меня три года учил, токарному делу, слесарному. Строгий мужик, но справедливый. Бил, когда чего не так, но и хвалил, когда хорошо делал.

Он отложил деталь, взял следующую. Продолжал напевать, руки работали сами собой.

— После учебы работал на разных мастеров. Потом Сидоров взял сюда, в насосную мастерскую. Пять лет уж тут. Жалованье небольшое, но стабильное. Женат, двое детей, мальчик семи лет, девочка четырех. Живем на Заречной, в наемной избе.

— Дети чем занимаются?

— Сын в церковно-приходскую школу ходит, грамоте учится. Умный мальчонка, все схватывает быстро. Хочу, чтобы в люди вышел, не как я, век по мастерским мыкаться. Дочка еще маленькая, с матерью дома сидит.

Семен помолчал, потом добавил тише:

— Жена больная. Чахотка. Третий год кашляет, слабеет. Лечу как могу, но денег на хорошего доктора нет. Церковного батюшку звал, молебен служил. Вроде полегче стало, но ненадолго.

Я посмотрел на него. Семен продолжал работать, лицо спокойное, но в глазах грусть.

— Если что-то нужно будет, скажи, — сказал я. — Может, я помогу.

Семен поднял глаза, удивился:

— Спасибо, Александр Дмитриевич. Спасибо за добрые слова. Пока справляемся. Бог даст, жена поправится.

Пришли остальные работники. Трофим начал соединять стенки детали корпуса. Филипп готовил крепеж, болты, гайки. Гришка с Иваном чистили медь, полировали.

Мы с Семеном собирали корпус насоса. Сначала установили цилиндр в корпус, закрепили болтами. Потом поршень вставили в цилиндр, присоединили шток, стальной стержень, который будет двигаться вверх-вниз.

Семен напевал тихонько, вкручивая болты. Пальцы ловкие, привычные. Я заметил еще одну деталь, время от времени он приговаривал: «Раз-два, раз-два», когда затягивал гайки. Соблюдал ритм, чтобы все болты сидели одинаково туго.

— Еще одна привычка? — спросил я с улыбкой.

Семен смущенно усмехнулся:

— Привычка, да. Лопатин учил, болты затягивать надо равномерно, по очереди, крест-накрест. Чтоб не перекосило. Я счет веду, чтоб не сбиться. Раз-два, раз-два. Смешно, наверное?

— Нет. Правильно. Методичность важна.

Мы установили клапаны, на входе и на выходе. Притертые, блестящие, садились в седла плотно, без зазоров. Закрепили пружинами, латунными, гибкими.

К обеду собрали корпус насоса. Стоил на верстаке медный, блестящий, с точно подогнанными деталями. Красиво.

— На обед, — объявил я.

Работники разошлись. Семен ушел последним, на прощание сказал:

— К вечеру соберем окончательно, Александр Дмитриевич. Завтра испытывать будем.

Я кивнул. Вышел, пошел домой. Пообедал: борщ, каша ячневая, хлеб. Вернулся в мастерскую.

После обеда мы продолжили сборку. Установили рычаг привода, деревянный, длинный, с железной осью. Рычаг соединили со штоком поршня через тягу. Когда рычаг двигается вниз, шток тянет поршень вверх, на всасывание. Когда рычаг поднимается, поршень идет вниз, нагнетание.

Семен проверял все соединения, подтягивал болты. Тихо вел счет: «Раз-два, раз-два». Напевал между делом. Работал сосредоточенно и спокойно. Видно, что человек на своем месте.

Трофим выковал и приклепал крепления для установки насоса на фундамент. Филипп изготовил штуцеры, трубные соединения для шлангов. Гришка с Иваном полировали корпус, натирали до блеска.

К вечеру насос полностью готов. Стоял на полу мастерской, медный, с деревянным рычагом, крепкий, добротный. Все детали на месте, все соединения затянуты.

Я обошел насос кругом, осмотрел внимательно. Проверил каждый болт, каждое соединение. Подергал рычаг, ходит плавно, без скрипа. Поршень легко двигался внутри цилиндра, клапаны щелкали, спокойно открывались, закрывались.

— Хорошая работа, — сказал я. — Завтра испытаем. Если все работает правильно, послезавтра везем Баташеву.

Семен вытер руки о тряпку, посмотрел на насос с гордостью:

— Красавец вышел. Такой должен работать годами.

Трофим подошел, похлопал по корпусу:

— Пайка крепкая, швы ровные. Не потечет.

Да, крепеж весь на месте, ничего не болтается.

Часы пробили шесть. Работники начали собираться.

— Все свободны. Завтра испытания. Приходите в семь, будем проверять.

Все разошлись. Я остался один. Погасил лампы, вышел, запер мастерскую.

На улице накрапывал дождь, мелкий, холодный. Крылов правильно предчувствовал. Натянул воротник, быстро пошел домой.

Матрена Ивановна выглянула из горницы:

— Промокли, Александр Дмитриевич? Переоденьтесь, я чаю горячего поставлю.

Переоделся, сел за стол. Хозяйка принесла чай в большой кружке, тарелку с сушками.

— Кушайте, грейтесь. А то простудитесь еще.

Я медленно пил чай, грелся. Дождь за окном усилился, барабанил по крыше. Было тепло, уютно.

Допил, поблагодарил, ушел в свою комнату. Разделся, лег на кровать. Слушал дождь, думал о завтрашнем дне.

Завтра испытания. Самый важный момент. Если насос работает как надо, это успех. Если нет придется переделывать, искать ошибку, терять время.

Но я все проверил. Размеры точные, детали подогнаны правильно, сборка надежная. Должно работать.

Закрыл глаза. Уснул под шум дождя.

Утром проснулся и сразу выглянул наружу. За окном серо, сыро, вода стекает с крыш. Оделся, вышел в горницу. Матрена Ивановна уже хлопотала у печи.

— Доброе утро! Дождь-то какой, не унимается. Вот, блины напекла, со сметаной ешьте.

На столе стопка блинов, горшочек со сметаной, кувшин с молоком. Я поел с аппетитом.

Дождь мелкий, но холодный. Я натянул воротник, пошел быстрым шагом. По улицам текли ручьи, грязь хлюпала под сапогами.

Дошел до мастерской, отпер. Внутри холодно, сыро. Растопил буржуйку, зажег лампу. Насос стоял на прежнем месте, медный, блестящий, готовый к испытаниям.

Пришел Семен, за ним Трофим, Филипп. Гришка с Иваном пришли последними, промокшие, замерзшие. Все столпились у печки, грелись.

Я внимательнее посмотрел на Гришку. Парень лет шестнадцати, худой, жилистый. Одежда на нем старая, залатанная. Сапоги насквозь промокли. Лицо бледное, под глазами синяки, не высыпается.

— Гришка, ты где ночуешь? — спросил я.

Парень смутился, опустил глаза:

— Да вот... по углам, ваше благородие. То у знакомого в сарае, то в ночлежке за пятак. Денег на жилье не хватает. Жалованье маленькое, половину домой в деревню отсылаю, матери с малыми братьями.

Семен подтвердил:

— Правда, Александр Дмитриевич. Парень мыкается. Иногда прямо здесь ночевал, в углу на соломе, когда Сидоров не видел.

Гришка работник старательный, не ленится, быстро учится. Пусть подмастерье, но толковый. И мается без крыши над головой.

— Гришка, слушай, — сказал я. — Впредь ночевать будешь здесь. В углу мастерской. Постелишь солому, тулуп дам. Печку топить будешь сам, дрова есть. По утрам мастерскую приберешь до прихода остальных. За это вычитать не буду. Устроит?

Гришка вытаращил глаза, не веря:

— Здесь? В мастерской? Правда можно, ваше благородие?

— Правда. Только смотри, огонь разводи осторожно, чтобы не спалить ненароком. И в чистоте тут все держи. Договорились?

— Договорились! — Парень просиял. — Спасибо вам, Александр Дмитриевич! Спасибо!

Семен кивнул:

— Правильное решение. Парень сторожем заодно будет, никто не влезет ночью.

— Именно. Ладно, за дело. Сегодня испытываем насос. Надо вынести бочку с водой во двор, установить насос, подключить шланги.

Мы принялись за работу. Трофим с Филиппом выкатили во двор большую бочку, поставили на подставку. Гришка с Иваном начали таскать ведра с водой из колодца, наполнять бочку. Мы с Семеном вынесли насос, установили рядом с бочкой.

Дождь накрапывал, но не сильно. Работали быстро, чтобы не промокнуть совсем.

Я подключил всасывающий шланг от насоса к бочке. Шланг кожаный, армированный проволокой, чтобы не сплющивался при всасывании. Опустил конец в воду.

Нагнетательный шланг направил в сторону, на землю. Проверил все соединения, плотно, не течет.

— Качай, Семен, — сказал я.

Семен взялся за рычаг, надавил вниз. Рычаг пошел туго, первый ход самый тяжелый, потому в цилиндре остался воздух. Надавил, отпустил. Рычаг поднялся.

Еще раз. Рычаг пошел легче. Внутри цилиндра послышалось бульканье, вода начала всасываться.

Семен качал ритмично, вниз, вверх, вниз, вверх. Что-то напевал под нос, как обычно. Рычаг ходил плавно, ровно.

Я наблюдал за нагнетательным шлангом. Сначала ничего. Потом шланг дрогнул, вздулся. Из конца брызнула вода, рывками, с воздухом.

Еще несколько качков. Вода пошла ровной струей. Мощно била из шланга, летела далеко. Хорошо.

— Не останавливайся, качай, — сказал я Семену.

Семен продолжал качать. Вода лилась непрерывно. Я взял ведро, подставил под струю, засек время. Ведро наполнилось за двенадцать секунд.

За минуту можно наполнить пять ведер. За час триста. По договору в час надо минимум двадцать ведер. Получается в пятнадцать раз больше!

Хотя стоп. Семен качает быстро, на пределе. Во время реальной работы темп будет медленнее. Посчитал, если качать спокойно, выйдет примерно двадцать пять-тридцать ведер в час. Все равно больше, чем требовалось.

— Хватит, — сказал я. — Останавливай.

Семен отпустил рычаг, выпрямился, вытер пот со лба:

— Господи, как качает! Рука устала, а всего минуту работал!

Я подошел к насосу, осмотрел. Корпус сухой, нигде не течет. Все соединения плотные. Клапаны работают четко, слышно, как щелкают при каждом ходе.

— Трофим, попробуй ты, — сказал я.

Трофим взялся за рычаг, начал качать. Мощный мужик, у него руки кузнеца. Качает легко, ритмично. Вода лилась мощной струей.

Я взял шланг, направил вверх. Струя взметнулась высоко, на три сажени, не меньше. Отлично. Такой напор для фабрики Баташева идеален, вода дойдет до котлов на любой высоте.

— Хватит, — остановил я Трофима.

Кузнец отпустил рычаг, покрутил плечами:

— Хорошо идет. Легко качается, не заедает.

Я снова осмотрел насос. Все в порядке. Нигде не подтекает, не скрипит, не дребезжит. Работает как часы.

— Филипп, твоя очередь, — сказал я.

Филипп взялся за рычаг. Мужик постарше, лет сорока, но крепкий. Качал медленнее, чем Трофим, но уверенно. Вода лилась ровно.

Я подошел к всасывающему шлангу, проверил, держится крепко, не срывает. Подошел к бочке, заглянул внутрь, уровень воды заметно упал. Мощно насос забирает.

— Достаточно, — сказал я Филиппу.

Все работники столпились вокруг насоса, разглядывали, переговаривались.

— Вот это работа! — восхищенно сказал Трофим. — Такой насос в пожарной части сгодился бы! Струю на три сажени бьет!

Семен кивнул:

— И производительность отличная. Раза в полтора больше, чем в заказе требовалось.

Я проверил последний раз все соединения. Подтянул один болт, который чуть ослаб от вибрации. Вытер корпус тряпкой, блестит, как новый.

— Насос готов, — объявил я. — Завтра везем Баташеву. Трофим, закажи телегу на утро. Семен, ты со мной поедешь, будем устанавливать на месте. Остальные продолжайте подготовку к ремонту пожарных насосов. Филипп, начинай разбирать первый насос, проверяй каждую деталь. Гришка, Иван, чистите медь, готовьте материалы.

Все кивнули, разошлись по делам.

Мы с Семеном занесли насос обратно в мастерскую, поставили на верстак. Вытерли досуха, обернули тряпками, чтобы не поцарапать при перевозке.

Дождь за окном усилился, дробно стучал по крыше. В мастерской тепло, трещит печка, тлеют угли.

Работа шла своим чередом. Филипп начал разбирать первый пожарный насос, снимал корпус, откручивал болты, вытаскивал поршень. Детали аккуратно раскладывал на верстаке, по порядку. Каждую осматривал, записывал дефекты на бумагу, самому себе понятными закорючками, он умел писать печатными буквами.

Трофим ушел договариваться о телеге. Вернулся через час, мокрый:

— Договорился. Завтра к восьми утра будет. Два рубля за перевозку до Павшинской улицы.

— Хорошо.

К обеду работа шла полным ходом. Филипп полностью разобрал первый насос, разложил детали. Я подошел, осмотрел.

Картина типичная для старого оборудования. Поршень изношен, кожаная прокладка стерлась, металл обнажился. Клапаны пересохшие, потрескавшиеся. Цилиндр изнутри ржавый, с раковинами. Рычаг деревянный, потемневший от грязи и времени, покрыт извилинами по всей длине.

— Тут много работы, ваше благородие, — сказал Филипп. — Поршень новый делать, клапаны менять, цилиндр чистить, рычаг менять.

— Именно, — подтвердил я. — Но мы справимся. У нас теперь рабочий станок, есть материалы. Недели две на все шесть насосов.

Часы пробили двенадцать. Обед.

— Все свободны на час, — объявил я.

Работники разошлись. Гришка задержался, подошел ко мне:

— Александр Дмитриевич, а где солому взять? Для постели?

— На конюшне у пожарной части попроси. Скажешь, я разрешил. Тулуп принесу завтра из дома, у меня старый есть, но теплый.

— Спасибо, ваше благородие! — Парень просиял. — Я теперь мастерскую в порядке держать буду! Каждое утро подмету, печку растоплю, все приберу!

— Вот и хорошо. Иди обедай.

Гришка убежал. Я запер мастерскую, пошел домой.

Пообедал у Матрены Ивановны, щи, каша гречневая, хлеб. После обеда вернулся в мастерскую.

Работники уже вернулись, продолжили работу. Филипп разбирал второй насос. Трофим ковал в кузнице новый рычаг для первого насоса, обжигал в огне дубовую заготовку, гнул, придавая форму. Семен чистил цилиндр первого насоса, скоблил ржавчину, полировал.

Я сел за верстак, начал чертить новые клапаны. Кожаные надо поменять на медные, так будет долговечнее, надежнее. Чертил аккуратно, всякие размеры, углы, резьбы.

Работа шла споро, слаженно. Каждый знал свое дело. Гришка с Иваном помогали, подавали инструменты, убирали стружку, носили детали.

К вечеру первый насос полностью разобран и описан. Второй тоже. Материалы подготовлены. Завтра можно начинать ремонт.

Часы пробили шесть. Дождь за окном стих, небо прояснилось.

— Все свободны, — объявил я. — Завтра в восемь утра везем насос Баташеву. Семен, будь готов. Остальные в семь, как обычно.

Работники разошлись. Гришка остался, начал подметать пол, собирать стружку. Я взял его за плечо:

— Устраивайся поудобнее. Солому принесешь, постелешь в углу, за печкой. Там теплее. Дров хватит на ночь. Утром растопишь, приберешь, к семи все должно быть готово. Понял?

— Понял, Александр Дмитриевич! Все сделаю!

Я вышел, отправился домой. Дорога немного подсохла, грязи меньше. Небо прояснилось, солнце проглянуло сквозь тучи.

Дома встретила Матрена Ивановна:

— Александр Дмитриевич, ужинать будете?

— Буду. Что есть?

— Суп грибной, картошка жареная с салом. Хлеб свежий.

— Отлично.

Поужинал, поблагодарил, ушел в комнату. Сел за стол, достал тулуп из сундука, старый, потертый, но целый и теплый. Завтра отнесу Гришке. Надо было раньше его поселить у нас.