Инженер 1: паровая империя

Глава 1. Чужая память

Декабрьский вечер 2024 года располагал к размышлениям столь же мрачным, сколь и бесплодным. За окнами лаборатории Московского технического университета имени Баумана метель, словно разбушевавшийся призрак минувшего века, заметала дорожки и скамейки, превращая современный кампус в подобие старинной гравюры. Я, Дмитрий Александрович Коротков, кандидат технических наук и по совместительству неисправимый мечтатель, склонился над лабораторным столом, где под ярким светом галогенных ламп покоились компоненты, способные, при должной осторожности, воскресить грохот Крымских баталий.

Селитра. Сера. Древесный уголь. Троица, известная человечеству с незапамятных времен, но в XIX столетии еще не достигшая того совершенства, которое могло бы спасти русскую армию от позора Альминских высот.

— Семьдесят пять процентов калийной селитры, — бормотал я, отмеривая кристаллы с точностью аптекаря. — Пятнадцать угля, десять серы... Хотя нет, постойте.

Я остановился, держа в руке мерную ложечку, и почувствовал, как мои серые глаза, отражавшие свет приборов, затуманились дымкой исторических грез. Передо мной, словно наваждение, возникали бастионы Севастополя, где русские пушкари, проклиная несовершенство отечественного пороха, наблюдали, как неприятельские ядра летят дальше их собственных. Как нелепо! Изменить всего лишь пропорции, добавить толику химического знания, и ход истории мог бы повернуться совсем иначе.

Музейная экспозиция «Крымская война: технология поражения» должна была открыться через неделю, и я, взявшись за воссоздание аутентичных образцов вооружения, предавался своему любимому занятию, сетованиям на упущенные возможности.

— Если бы тогда, в пятьдесят шестом, — произнес я вслух, как имел обыкновение делать в одиночестве, — кто-нибудь додумался применить знания современной химии...

Рука моя дрогнула. Селитры в ложечке оказалось явно больше, чем следовало.

Впрочем, многолетняя привычка к осторожности взяла свое. Заметив излишек белых кристаллов, я тотчас стряхнул лишнее обратно в банку и отмерил положенное количество с педантичностью, которая, как уверяла покойная супруга, делала из меня невыносимого зануду.

— Зато живого зануду, — усмехнулся я, вспомнив ее слова.

Смесь легла в ступку ровными слоями, и я принялся растирать компоненты с тем неторопливым тщанием, какое подобает человеку, имеющему дело с веществами взрывчатыми. Однако мысли мои витали отнюдь не в безопасных пределах настоящего, а блуждали по лабиринтам прошедшего, где каждый поворот сулил новые поводы для сетований.

Жизнь моя, надо признать, сложилась довольно курьезно. В тридцать два года я обладал научной степенью в сфере технических наук, скромной квартирой на Профсоюзной улице и репутацией чудака, который знает о машиностроении XIX века больше, чем иной его современник. Коллекция старинных чертежей, которую я собирал с университетских лет, занимала половину жилплощади.

Жена, не выдержав конкуренции с чертежами парового двигателя образца 1840 года, подала на развод три месяца назад. Друзей у меня было немного. Кому интересно выслушивать лекции о несовершенстве русских доменных печей времен Крымской войны?

И тут память моя, словно злокозненный театральный суфлер, подсунула три эпизода, которые особенно ярко характеризовали мою склонность к историческим фантазиям и разного рода креативным отклонениям.

Первый случился еще в детстве, когда мне было лет двенадцать. Отец взял меня на дачу к своему приятелю, инженеру-строителю, который хвастался самодельной баней. Пока взрослые пили чай на веранде, я забрался в предбанник и принялся изучать устройство печки. Заметив, что дымоход проложен неоптимально, я взял уголек и начертил на стене схему правильной конструкции с расчетами тяги.

Когда хозяин обнаружил мои художества, сначала рассердился, но потом, присмотревшись к чертежу, задумчиво почесал затылок. Через год он действительно переделал дымоход по моей схеме. Отец был одновременно горд и смущен. С одной стороны, сын оказался прав, с другой - разрисовал чужую стену без спросу. «У тебя, Дима, — сказал он тогда, — голова инженерная, а вот такта маловато будет».

Второй эпизод произошел полгода спустя на конференции по истории техники. Я выступал с докладом «Металлургические проблемы Российской империи 1850-х годов» и настолько увлекся, что предложил собравшимся коллегам мысленный эксперимент: что, если бы в то время появился инженер, обладающий современными знаниями?

Аудитория внимала благосклонно, пока я не начал в красках расписывать, как именно такой специалист мог бы модернизировать Тульский оружейный завод. Председательствующий профессор Величко прервал меня замечанием, что мы занимаемся историей, а не альтернативной фантастикой.

Третий же случай, самый курьезный, приключился лишь месяц назад на дне рождения у коллеги. После третьего тоста за именинника я принялся с пафосом доказывать собравшимся, что попади я в 1856 год, то за двадцать лет превратил бы Россию в индустриальную державу, способную на равных соперничать с Англией и Францией. Кто-то из гостей язвительно заметил, что для начала неплохо было бы научиться управляться с современной кофемашиной, которая третий день ломается у меня на кафедре.

Воспоминания эти промелькнули в сознании за какие-то секунды, пока я размешивал порох деревянной лопаточкой. Смесь получалась на редкость однородной. Черная, мелкозернистая, готовая воскресить громы давно отгремевших сражений.

— Вот так, — пробормотал я с удовлетворением, — теперь можно и испытать.

Отмерил небольшую порцию в металлическую чашечку, предназначенную для демонстрационных взрывов. Все делал строго по инструкции. Безопасное расстояние, защитное стекло, огнепроводный шнур достаточной длины. Опыт многих лет научил меня осторожности.

Но, видимо, не вполне достаточной.

Я поднес спичку к шнуру, отошел за защитный экран и приготовился наблюдать за тем, как маленький фейерверк осветит лабораторию. Порох вспыхнул, но не так, как ожидалось. Не ярким, коротким всполохом, а яростным, злобным пламенем, которое мгновенно перекинулось на рассыпанные рядом кристаллы селитры.

Я успел только подумать, с удивительной отчетливостью, словно время замедлилось: «Вот дурак-то! Не заметил, что насыпал лишнего…»

А потом пришло озарение, последнее и самое горькое: «Если бы я был там, в пятьдесят шестом... если бы мог предупредить их об ошибках...»

Взрыв поглотил эту мысль вместе со всем остальным.

***

Первое, что я ощутил, возвращаясь к жизни, это запах. Не резкий химический аромат современной больницы, а что-то совсем иное.

Смесь карболовой кислоты, немытых тел, застарелой крови и того особенного духа человеческих страданий, который, казалось, пропитал самые стены. К этому букету примешивались еще табачный дым и едкий чад керосиновых ламп.

Звуки не менее красноречивы. Стоны, сдавленные всхлипы, бормотание в бреду - симфония госпиталя военного времени, где смерть была частым и не слишком желанным гостем. Где-то скрипели половицы под тяжелыми шагами, звенели металлические миски, доносились приглушенные голоса.

Я попытался открыть глаза и тут же пожалел об этом. Голова раскалывалась так, словно кто-то методично бил по черепу кувалдой. Веки казались налитыми свинцом, а во рту стоял вкус, который можно было описать разве что как помесь медного купороса с протухшей водой.

«Где я?» — промелькнула первая связная мысль, за которой тотчас последовала вторая, куда более тревожная: «Кто я?»

Память услужливо подсунула последние секунды в лаборатории - взрыв, вспышка, ощущение полета... А потом провал. И вот теперь это место, пропитанное запахом смерти и карболки.

С величайшим усилием я заставил себя приоткрыть глаза. Надо мной простирался закопченный потолок с балками, между которыми гнездились паутины. Никакого белоснежного пластика современных клиник, только грубо обструганное дерево и известковая побелка, давно утратившая первоначальную белизну.

Медленно, превозмогая головокружение, я повернул голову. Справа, на соседней койке, лежал человек с перевязанной головой, из-под бинтов сочилась сукровица. Слева еще один страдалец, судя по всему, лишившийся левой руки. Длинный зал уходил вдаль, и везде десятки таких же коек с ранеными.

«Госпиталь, — констатировал я с удивительным хладнокровием. — Военный госпиталь. Но какой? И когда?»

Попытался пошевелить руками - получилось. Ноги тоже, кажется, были на месте. Значит, не парализован. Это уже неплохо.

Тело мое, слава богу, повиновалось, хотя и не без труда. Медленно, как старик, я поднял правую руку, потом левую.

Пальцы двигались, хотя и казались какими-то чужими. Странно, что руки выглядели моложе, чем должны. Кожа более смуглая, без привычных мозолей от работы с паяльником, зато с новыми, явно от рукояти сабли или пистолета.

Стоп, какой такой сабли? Какого пистолета?

Чтобы ответить на эти вопросы, я потряс головой, отгоняя наваждение и еще раз огляделся.

Больница, если это можно назвать больницей, представляла собой длинный барак с двумя рядами коек. Между ними едва помещался проход, где сновали санитары в засаленных халатах.

У некоторых кроватей стояли табуретки с мисками и кружками, явно не фарфоровыми, а простыми глиняными. Постельное белье, некогда белое, теперь имело серо-желтый оттенок и источало кислый запах пота и лекарств.

Окна располагались высоко под потолком, и в них виднелось мартовское небо. Свет падал скупо, большую часть освещения давали коптящие керосиновые лампы, развешенные на крюках по стенам. В углу зала стояла железная печка, вокруг которой громоздились ведра, тазы и прочая утварь медицинского назначения.

Воздух был спертым, пропитанным испарениями человеческих тел, йода, спирта и чего-то еще, возможно, хлороформа. Временами доносились звуки операций из соседнего помещения - глухие стуки, звон инструментов, приглушенные крики. Анестезия в эту эпоху, очевидно, была роскошью, хотя хлороформ уже применялся в Европе — помнилось, что его начали использовать еще в сороковых годах 19 века.

Я попытался сесть на койке. Голова закружилась, но устоять удалось. Ноги казались ватными, но держали.

Медленно я поднялся и придерживаясь за спинки кроватей, двинулся вдоль прохода. Несколько раненых проводили меня заинтересованными взглядами, видимо, мое пробуждение после долгого забытья было ярким событием в здешней монотонной жизни.

В дальнем углу зала, рядом с рукомойником, висело небольшое зеркало в потрескавшейся деревянной раме, видимо, из офицерской каюты или барского дома, реквизированное для нужд госпиталя.

Стекло мутноватое, с желтыми пятнами по краям - серебряная амальгама местами облупилась, но отражение давало вполне различимое. Я приблизился к нему, держась за стену, и то, что увидел, заставило меня схватиться за подоконник.

В зеркале на меня смотрел незнакомец. Моложе меня лет на пять, если не больше, с правильными, почти аристократическими чертами лица.

Темно-каштановые волосы, слегка вьющиеся, светло-карие глаза вместо моих серых. Подбородок с ямочкой, которой у меня отродясь не было. Кожа смуглее, чем у современного кабинетного работника, руки жилистые, с мозолями от сабельной рукояти. Только общее выражение лица показалось знакомым - та же привычка слегка прищуривать глаза, тот же скептический изгиб губ.

Но самое поразительное, на лице виднелись следы недавнего ранения. Шрам над левой бровью, еще розовый, не успевший побледнеть. На виске едва заметная вмятина, словно осколок чего-то тяжелого задел кость, но не пробил череп.

— Александр Дмитриевич Воронцов, — произнес я вслух, и имя это всплыло в памяти само собой, словно давно мне знакомое.

— Очнулись, ваше благородие? — раздался за спиной голос.

Я обернулся и увидел мужчину средних лет в сером халате, больше похожем на рубище. Лицо обветренное, руки в старых пятнах, явно не от йода, но от чего-то менее медицинского. На голове старая военная фуражка без кокарды.

— Степан я, медбрат, — представился он, заботливо поддерживая меня под локоть. — Три недели вы без памяти лежали, господин капитан. Уж думали, не очнетесь. Француз вас миной здорово тряхнул под Малаховым курганом.

«Француз? Мина? Малахов курган?» Обрывки чужой памяти начали всплывать, как пузыри в болотной воде.

— Где... где я? — прохрипел я, и собственный голос показался мне странным, более низким и хрипловатым.

— В Севастополе, ваше благородие. В главном госпитале. Март месяц на дворе, пятьдесят шестого года.

Мир вокруг меня качнулся, словно палуба корабля в шторм. 1856 год. Крымская война. Я действительно попал туда, куда так страстно мечтал.

— Однако-ж, — пробормотал я, стараясь стоять прямо.

В голове что-то щелкнуло, словно затвор старого ружья, и хлынули чужие воспоминания. Малахов курган. Ночная вылазка. Треск французских штуцеров. Вспышка взрыва совсем рядом...

— Малахов... — прохрипел я, массируя виски. — Да, помню. Мина... саперная галерея...

— Вот-вот! — оживился Степан. — Вы тогда со взводом саперов пошли французскую галерею взрывать. Геройски, можно сказать. Только вот мина их раньше рванула, чем ваша.

Картина прояснилась. В памяти всплывали обрывки: темный подземный ход, запах сырой земли, шепот товарищей, шипение огнепроводного шнура... А потом оглушительный грохот и провал.

— Сколько... сколько человек? — с трудом выговорил я.

Степан понуро покачал головой:

— Из двадцати трое выжили. Остальных так и не нашли, завалило.

Семнадцать человек. Семнадцать жизней на моей совести, нет, на совести Александра Воронцова. Но ведь теперь я и есть Воронцов, не так ли?

— А война? — спросил я, хватаясь за его рукав. — Что с войной?

— Кончилась, ваше благородие. В феврале мирный договор подписали. Крым возвращаем, флот разоружаем... — Степан сплюнул в сторону. — Худо дело обернулось, ваше благородие. Срамно получилось.

В висках застучало. Парижский мирный договор 1856 года. Россия потерпела поражение. Черное море стало нейтральным, флот уничтожен, крепости срыты... Все то, о чем я читал в учебниках, теперь происходило на моих глазах. Это действительно реальность или плод моего воспаленного воображения?

— Куда... куда меня отправят? — Голос дрожал от напряжения.

— Да в отпуск, небось, ваше благородие. По ранению полагается. А там видно будет. Может, в Петербург, может, в полк какой определят... — Степан подмигнул. — Вы не печальтесь. Живы остались, уже счастье. А награда вам положена, представление подавали еще тогда, до ранения. Вы бы вернулись к себе, ваше благородие. Не ровен час, скурлыкнетесь на пол, в вашем положении поболе лежать надобно. Помочь вам?

Я потряс головой, не обращая внимания на боль. Не надо, сам разберусь. Побрел к кровати.

Новые обрывки памяти: письма домой в тульское имение, скудные сбережения, мечты о карьере военного инженера... И еще что-то, смутное, но важное. Какие-то планы, проекты...

— Степан, — я обернулся и вовремя окликнул медбрата, который уже собирался отойти, — а документы мои где? Бумаги всякие?

— В сундучке под койкой, ваше благородие. Все цело, не извольте беспокоиться. И часы ваши карманные тоже. Хорошие часики, швейцарские...

Я осторожно вернулся к своей постели, чувствуя, как с каждым шагом чужая жизнь все плотнее обволакивает сознание. Александр Дмитриевич Воронцов, инженер-капитан, сын мелкого тульского помещика, выпускник Николаевской инженерной академии... Двадцать восемь лет, холост, в чинах не особенно быстро продвигается...

«И теперь я - это он, — подумал я с содроганием. — Или он - это я?»

Глава 2. Странные советы

Когда Степан отошел к другим раненым, я осторожно присел на край койки и попытался привести в порядок мысли. Чужие воспоминания всплывали волнами, то ясные и отчетливые, то туманные, словно увиденные сквозь матовое стекло.

Александр Дмитриевич Воронцов. Двадцать восемь лет от роду. Инженер-капитан. Сын покойного штабс-ротмистра Дмитрия Николаевича Воронцова, владевшего небольшим имением в Тульской губернии. Мать - урожденная Анна Сергеевна Лермонтова, дальняя родственница поэта, скончалась от чахотки, когда мне... то есть ему... было шестнадцать.

Образование - домашние учителя, затем Николаевская инженерная академия в Петербурге. По выпуску служба в саперных частях, участие в строительстве укреплений, а с началом Крымской войны - оборона Севастополя.

Но кем он был как человек? Память услужливо подбросила три эпизода, которые многое объясняли в характере моего предшественника.

Первый случился в академии, на третьем курсе. Во время практических занятий по фортификации Александр заметил ошибку в расчетах преподавателя, полковника Шильдера, человека весьма влиятельного и не терпящего возражений.

Большинство курсантов предпочли бы промолчать, но Александр поднял руку и вежливо указал на неточность. Шильдер сначала рассердился, потом проверил расчеты и вынужден был признать правоту студента. После занятий он задержал Александра и сказал: «Воронцов, вы правы, но такая прямота в армии может дорого обойтись. Учитесь быть осторожнее».

Александр ответил: «Простите, господин полковник, но если крепость рухнет из-за неверных расчетов, осторожность мне не поможет». Шильдер только покачал головой: «Упрямый вы, Воронцов. Это может погубить вас».

Второй эпизод произошел уже в Севастополе, в самом начале осады. Александр играл в карты с офицерами гарнизона и проиграл месячное жалованье. Не потому что не умел играть, а потому что не мог устоять перед соблазном рискнуть.

Когда денег совсем не стало, он поставил на кон свои золотые часы, подарок покойного отца. Проиграл и их.

Партнеры великодушно предложили отыграться, но Александр покачал головой: «Долг платежом красен. А часы... что ж, сам виноват». Месяц он питался одним хлебом и чаем, пока не получил следующего жалованья.

Третий случай был совсем недавним, за неделю до того злосчастного взрыва. К Александру подошел купеческий сын Митрофанов, разбогатевший на поставках провианта, и предложил сделку: за пятьсот рублей серебром инженер должен был «не заметить» недостатки в фортификационных работах, которые выполняла артель Митрофанова.

Александр выслушал предложение, а потом спокойно ответил: «Батенька, за такие речи вас следовало бы к коменданту отвести. Но я человек добрый — просто уходите и больше с подобными предложениями не суйтесь». Митрофанов ушел, бормоча что-то о «гордых дворянчиках», а Александр остался без денег, но с чистой совестью.

Храбрый, честный и безрассудно прямолинейный. Неудивительно, что карьера у него шла не слишком успешно, таким людям в армии приходилось нелегко.

«А теперь в этом теле живу я, — подумал я с горечью. — Дмитрий Коротков, который мечтал изменить ход истории. Что ж, судьба предоставила мне такую возможность».

Мои размышления прервал голос из дальнего конца палаты:

— Воронцов? Александр Дмитриевич? Батюшки мои, да ты в сознание пришел!

Я поднял голову и увидел человека, который с трудом приподнялся на локте. Он лежал на койке, стоящей через несколько мест от моей. Лицо смуглое, с черными усиками, левая рука в повязке. Память послушно подсказала: поручик Павел Иванович Мещерский, артиллерист, сослуживец еще с академических времен.

— Павел? — отозвался я неуверенно, все еще не вполне веря тому, что происходит.

— Ну конечно! — Мещерский осторожно спустил ноги с койки и, придерживая раненую руку, направился ко мне. — Три недели я на тебя смотрел и думал: неужто так и не очнется? А ты вот, гляди-ка, живехонький!

Он присел на край моей кровати, внимательно вглядываясь в мое лицо.

— Узнаешь меня? — спросил он с тревогой. — А то говорят, после таких контузий бывает, что человек все забывает...

— Узнаю, — кивнул я, и это было правдой. Чужая память исправно подсунула нужные сведения: Мещерский, сын псковского помещика, веселый малый, большой охотник до женского пола и карточной игры. В академии мы с ним дружили. Потом судьба развела их по разным частям, но в Севастополе встретились снова.

— Слава богу! — облегченно вздохнул Павел. — А то уж думал, совсем тебя французы доконали. Помнишь, как это случилось?

Я осторожно кивнул:

— Галерея... мина... Не все ясно, но помню.

— Геройство чистое, — качал головой Мещерский. — Пошел со своими саперами французскую галерею взрывать. Знал ведь, что опасно, их мина могла раньше сработать. А пошел. Потому что кто-то должен был идти, и ты решил, что лучше тебя никто не справится.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону.

— Семнадцать человек потеряли, — тихо добавил он. — Хороших ребят. Но галерею взорвали, французам пришлось свои планы менять. Так что не зря...

В голосе его слышалась горечь. Очевидно, потери товарищей давались ему нелегко.

— А ты как? — спросил я, кивая на его перевязанную руку.

— Да ерунда, — махнул здоровой рукой Павел. — Картечь задела, кость цела. Через месяц как новенький буду. А вот ты... Александр, скажи честно, голова-то как? Все ли помнишь?

Вопрос был коварный. Я попытался нащупать границу между своими воспоминаниями и памятью Воронцова.

— Не все, — признался я осторожно. — Последние дни перед взрывом какие-то туманные. И вообще... в голове словно марево стоит.

— Это бывает, — понимающе кивнул Мещерский. — Доктор Струве говорил, что при таких контузиях память не сразу восстанавливается. Главное, не торопись, потихоньку все вспомнится.

Теперь, когда он сидел рядом, я мог лучше разглядеть товарища. Лицо у Павла южное, скуластое, с тем особым загаром, который дают степные ветры. Черные усы щегольски подкручены, несмотря на госпитальную обстановку.

— А что там, в мире? — спросил я. — Степан сказал, что война кончилась...

— Кончилась, да не так, как хотелось бы, — мрачно отозвался Мещерский, поправляя воротник больничной рубахи. На шее у него виднелась тонкая золотая цепочка, явно дорогая вещь, которую даже в госпитале не решились отобрать. — Парижский мир подписали. Условия... ну, сам понимаешь, не в нашу пользу.

Глаза у него темные, почти черные, с хитроватыми морщинками по углам, выдавали человека, привыкшего к шуткам и легкой жизни.

— Флот наш на Черном море разоружают, — продолжал он, понизив голос. — Крепости велено срыть. А главное, всему миру показали, что мы отстали. Отстали безнадежно.

Руки у Мещерского смуглые, с длинными пальцами.

— Ты представляешь, — продолжал он, — их ружья бьют на триста сажен, а наши на сто пятьдесят. Их пушки делают по десять выстрелов, пока наши один. Про пароходы и говорить нечего… А знаешь, что самое обидное? — Мещерский наклонился ближе, и я почуял запах табака и одеколона, видимо, друзья навещали его и приносили штатские радости. — Все эти новшества не такие уж сложные. Нарезные стволы, новые сорта пороха, паровые машины... Будь у нас толковые мастера да заводы получше, не уступали бы никому.

— Думаешь? — осторожно поинтересовался я.

— Уверен! — Усы его дрогнули от волнения. — Вот ты, например, в академии всегда говорил, что русский ум не хуже заграничного. Помнишь, как ты с Шильдером спорил про укрепления нового типа?

В памяти всплыла смутная картина: аудитория, чертежи на доске, спор о том, как лучше располагать бастионы...

— Помню что-то, — неопределенно ответил я.

— Так вот, — оживился Мещерский, — теперь-то время пришло эти идеи в дело воплощать. Война показала все наши недостатки. Значит, будут реформы. А где реформы, там и возможности для толковых людей.

Щеки у него, несмотря на госпитальную бледность, сохранили здоровый румянец, видно, натура крепкая.

— Возможности... — задумчиво повторил я.

— Именно! — Павел хлопнул здоровой рукой по колену. — Александр, да ты же помнишь, как в академии чертежи разные рисовал? Все новые конструкции придумывал?

В голове что-то щелкнуло. Воспоминания о тетрадках с набросками, о бессонных ночах над расчетами...

— Так что не унывай, — подмигнул Мещерский, поднимаясь с койки. — Поправляйся скорее. Нам с тобой еще многое предстоит сделать.

Он осторожно вернулся к своему месту, а я остался наедине с мыслями, которые роились в голове, как потревоженные пчелы. Дмитрий Коротков и Александр Воронцов - два человека в одном теле.

Один знал будущее, другой понимал прошлое. Как объединить две эти личности? Без последствий для меня?

После разговора с Мещерским я почувствовал, как усталость навалилась на меня тяжелой волной. Веки сами собой начали смыкаться, и я провалился в глубокий, странный сон.

Снились мне две жизни одновременно. То я стоял в московской лаборатории, склонившись над чертежами парового двигателя, то шагал по брустверу Малахова кургана под свист пуль. То читал современные учебники по материаловедению, то слушал лекции в Николаевской академии. Память Дмитрия Короткова переплеталась с воспоминаниями Александра Воронцова, словно две реки, сливающиеся в одну.

Особенно ярко снилась мне академия. Высокие залы с гипсовыми бюстами императоров, скрип перьев по бумаге, запах чернил и сургуча.

Я видел себя молодым, увлеченным, чертящим проекты новых укреплений. Рядом стоял Мещерский, подсказывая что-то... А потом картина менялась, и я уже работал в XXI веке, объясняя студентам принципы работы паровой машины.

Постепенно два потока воспоминаний слились в один, и когда я проснулся от звука шагов, то уже четко понимал: я - Александр Дмитриевич Воронцов, но с душой и знаниями Дмитрия Короткова.

К моей койке приблизился высокий седоватый человек в чистом белом халате. За ним семенил молодой лекарь с кожаной сумкой в руках.

— Господин капитан? — произнес приближающийся мягким голосом с легким немецким акцентом. — Я доктор Карл Струве, старший лекарь госпиталя. Наконец-то вы очнулись! Позвольте осмотреть вас.

Струве выглядел лет на пятьдесят пять, с умными голубыми глазами за золотыми очками. Седые волосы аккуратно причесаны, борода подстрижена. Руки длинные, с тонкими пальцами хирурга, чистые, что в нынешние времена было редкостью.

— Доктор, — отозвался я, стараясь говорить ровно, — что со мной было?

— Тяжелейшая контузия, — ответил Струве, присаживаясь на стул рядом с койкой. — Французская мина взорвалась в пяти саженях от вас. Чудо, что остались живы.

Он жестом велел молодому лекарю подать инструменты и принялся осматривать мою голову.

— Трещина теменной кости, к счастью, без смещения, — бормотал он, ощупывая череп. — Множественные осколочные ранения лица и рук... Видите эти шрамы? Металлические осколки пришлось извлекать пинцетом.

Пальцы его были удивительно нежными для человека, привыкшего к грубой военно-полевой хирургии.

— А слух? — спросил я, заметив, что левым ухом слышу хуже.

— Контузионная тугоухость, — кивнул доктор. — Частичная потеря слуха в левом ухе. Это, увы, навсегда. Но главное, что мозг не пострадал. Хотя... — он снял очки и протер их. — Три недели беспамятства - это очень серьезно. Не замечаете ли провалов в памяти?

— Замечаю, — честно признался я. — Особенно последние дни перед взрывом.

— Это нормально при таких травмах. Постепенно многое восстановится. — Струве вновь надел очки. — Но головные боли будут беспокоить еще долго. Я прописываю вам настойку опия, по десять капель при сильных болях.

Молодой лекарь что-то записывал в журнале. Я заметил, как дрожат его руки. Видимо, недавний выпускник, еще не привыкший к виду крови и страданий.

Наши размышления прервал протяжный стон с соседней койки. Там лежал молодой солдат с перевязанной рукой, я видел его еще утром, когда просыпался. Тогда он выглядел вполне бодро, даже шутил с санитарами.

— Горячка, — коротко констатировал Струве, подходя к больному.

Солдат метался на койке, бормоча что-то бессвязное. Лицо пылало жаром, губы запеклись, глаза блестели нездоровым блеском.

Струве осторожно развернул повязку на руке раненого, и я увидел страшную картину: рана, которая еще несколько дней назад, судя по всему, была обычным пулевым ранением, теперь воспалилась и гноилась. Края ее почернели, от повязок исходил тошнотворный запах.

— Третий день как началось, — тихо сказал доктор, качая головой. — Еще утром надеялся, что обойдется, но теперь...

Он не договорил, но я понял: человек умирает. Обычная пуля задела мышцы руки, ничего смертельного, а теперь медленная, мучительная агония от заражения.

— А ведь рана была чистая, — продолжал Струве, словно говоря сам с собой. — Я сам ее обрабатывал, осколки извлекал... Инструменты, правда, те же, что и для предыдущих больных...

Молодой лекарь отвернулся, видимо, не мог смотреть на страдания.

Именно в этот момент, глядя на умирающего солдата, я понял: молчать больше нельзя. Каждый день промедления - чьи-то жизни.

— Доктор, — осторожно начал я, — а скажите... от чего у нас в госпитале так умирают? Ведь многие наверняка поступают с не слишком тяжелыми ранениями…

Струве горестно покачал головой:

— От заражения крови, капитан. Рана вроде бы заживает, а потом начинается нагноение, горячка... И все, человека не спасти. Это бич всех госпиталей. В мирное время из десяти раненых умирает трое-четверо, а на войне - половина, а то и больше.

— А отчего это происходит? — поинтересовался я, прекрасно зная ответ.

— Миазмы, — вздохнул Струве. — Вредные испарения. Плохой воздух в палатах. Слабость организма после ранения... — Он замолчал, потом добавил тише: — Хотя я иногда думаю, что дело не только в этом.

— А в чем же еще?

Струве оглянулся, убеждаясь, что нас никто не слушает:

— Видите ли, в Германии, в Гейдельберге, где я учился, один профессор замечал странную закономерность. Он требовал промывать инструменты после каждого больного, мыть руки... Коллеги считали это чудачеством, но у него пациенты выздоравливали чаще. Словно в грязи и нечистоте кроется что-то... губительное.

Сердце мое забилось сильнее. Неужели судьба сама подсказывает, с чего начать?

— И что же, — медленно произнес я, — никто не пробовал применить эти методы здесь?

— Боже упаси! — всплеснул руками Струве. — Главный лекарь Василий Порфирьевич - человек старой школы. Он считает подобные идеи блажью и потерей времени. А я... я всего лишь ассистент, не мне решать.

В голосе его слышалась затаенная горечь человека, который видит страдания и смутно догадывается, как их можно облегчить, но не может действовать.

— А если попробовать осторожно? — предложил я. — Хотя бы с несколькими больными?

Струве внимательно посмотрел на меня:

— Откуда у инженера такие мысли о медицине?

Я приготовился к этому вопросу:

— В академии мы изучали и анатомию, и физику... А еще я много читаю. И думаю, а если в инженерном деле точность и чистота важны, то почему в лечении должно быть иначе?

Доктор задумчиво кивнул:

— Интересная мысль... Очень интересная.

Я взглянул на страдающего солдата и добавил:

— А что если попробовать так: промыть инструменты не просто водой, а крепким винным спиртом? И руки тоже. А повязки... может быть, прокипятить их перед наложением?

Струве поднял брови:

— Спиртом? Любопытно... А зачем кипятить?

— Ну, — я попытался найти объяснение, которое не вызовет подозрений, — в академии нас учили, что высокая температура убивает... разрушает многие вредные вещества. Может быть, и те миазмы, что вызывают нагноение, тоже не выносят жара?

— Логично, — медленно произнес доктор. — Весьма логично. А главное, попробовать можно без особого риска.

Молодой лекарь перестал дрожать и внимательно слушал наш разговор.

— Начнете с этого больного? — кивнул я в сторону солдата.

— Увы, для него уже поздно, — вздохнул Струве. — Но следующих... да, попробую ваш способ. Только тихо, без лишнего шума.

В дальнем конце палаты появилась женская фигура. Высокая, стройная, в темном платье с белым передником поверх.

Светлые волосы убраны под скромный чепец, но несколько локонов выбились и обрамляли правильное, удивительно красивое лицо. Она несла поднос с лекарствами и двигалась между кроватей с той особой грацией, которая выдает аристократическое воспитание.

— А, Елизавета Петровна, — заметил ее Струве. — Разрешите представить, капитан Воронцов, наш чудесно выздоровевший пациент.

Женщина подняла глаза, и я увидел их цвет. Серо-голубой, как зимнее небо. Взгляд умный, внимательный, изучающий.

— Очень приятно, господин капитан, — произнесла она низким, чуть хрипловатым голосом. — Елизавета Петровна Долгорукова. Рада видеть, что вы пришли в себя.

Она слегка поклонилась, и я, несмотря на слабость, попытался приподняться на койке в ответ.

— Честь имею кланяться, сударыня, — проговорил я, не в силах отвести взгляд от ее лица.

Струве что-то говорил о необходимости дальнейшего осмотра, но я его уже не слушал. В голове крутилась только одна мысль: кто эта удивительная женщина, и что заставило дочь знатного рода работать сестрой милосердия в военном госпитале?

Глава 3. Первые наброски

Струве что-то говорил о необходимости дальнейшего осмотра, но я его уже не слушал. В голове крутилась только одна мысль: кто эта удивительная женщина, и что заставило дочь знатного рода работать сестрой милосердия в военном госпитале?

— Елизавета Петровна помогает нам уже третий месяц, — доктор заметил мое внимание к девушке. — Одна из немногих дам, кто решился на столь необычный шаг.

— Позвольте осведомиться, — обратился я к ней, стараясь не выдать того волнения, которое вызывало ее присутствие, — не слишком ли тяжело для дамы вашего положения находиться в подобном месте?

Елизавета подняла на меня взгляд, прямой, без кокетства, какой бывает у женщин, привыкших мыслить серьезно.

— А что, по-вашему, должно составлять занятие дамы моего положения? — спросила она с едва заметной усмешкой. — Вышивание по канве? Игра на фортепиано? Чтение французских романов?

Вблизи она казалась еще более привлекательной. Кожа матово-белая, с легким румянцем на щеках, не от румян, а от морозного воздуха, которым она дышала по дороге в госпиталь.

— Ну... — замялся я, — общество полагает...

— Общество полагает многое, что не всегда справедливо, — перебила она, поправляя поднос с лекарствами. — Скажите мне, господин капитан: когда ваши солдаты умирают от ран, какое им дело до того, дворянка ли подает им воду или крестьянка?

Струве с интересом наблюдал за нашим разговором, изредка кивая.

— Вы правы, — согласился я. — Но все же... что привело вас сюда?

На мгновение в ее глазах мелькнула боль, но она тотчас взяла себя в руки:

— Жених мой, поручик Трубецкой, пал под Инкерманом в первые месяцы войны. И я поняла: довольно жить пустой, бесполезной жизнью. Если мужчины проливают кровь за Отечество, то женщины должны эту кровь останавливать.

Пальцы у нее были длинные, изящные, но удивительно ловкие, видно, что она не просто играет роль сестры милосердия, а действительно освоила это ремесло.

— Примите мои соболезнования, — тихо произнес я.

— Благодарю, — она слегка наклонила голову. — Но знаете, что меня более всего поражает? Сколько талантливых, образованных людей мы теряем из-за невежества. Не только на войне, везде.

— Как это понимать?

— А так, что в России женщин не учат ничему, кроме танцев и языков. А ведь среди нас есть умы, способные постичь науки не хуже мужских. — Ресницы у нее были длинные, темные, а когда она говорила о серьезных предметах, то слегка хмурилась, отчего между бровей появлялась едва заметная складочка. — Я, например, изучала анатомию и химию с домашними учителями. Отец считал это блажью, но дядя мой, покойный Петр Сергеевич, был инженером и говорил, что знание - сила.

— Анатомию? — удивился я, а Струве заинтересованно поднял брови. — Это весьма необычно для дамы.

— Почему же? Если я намерена лечить людей, не должна ли знать, как устроено человеческое тело? — В голосе ее звучала легкая насмешка. — Или вы полагаете, что женский ум не способен вместить подобные сведения?

— Напротив, — поспешно возразил я, — судя по вашим словам, весьма способен. Просто... в обществе не принято...

— Вот именно! — оживилась она. — Не принято. А между тем, сколько пользы могли бы принести образованные женщины! Сколько врачей, учителей, даже инженеров мы теряем, запирая половину народа в неведении!

Струве одобрительно кивнул:

— Елизавета Петровна права. Во многих европейских странах женщины уже получают медицинское образование. В Англии, например...

— А у нас что? — перебила его Долгорукова. — У нас барышне положено томиться от скуки, пока не выйдет замуж, а после - томиться от скуки в роли супруги. И так до самой могилы.

Говоря это, она расправила складку на переднике, движение было отточенным, профессиональным. Видно, что месяцы работы в госпитале научили ее множеству разных дел.

— Но ведь есть и другие занятия для дам, — осторожно заметил я. — Благотворительность, например...

— Благотворительность! — в ее голосе прозвучала легкая горечь. — Раздавать милостыню с высоты своего величия? Устраивать балы в пользу бедных, где на украшение зала тратят больше, чем собирают для нуждающихся? Нет, господин капитан. Это тоже игра, только более лицемерная.

— Елизавета Петровна суровый судья светского общества, — улыбнулся Струве. — Но справедливый.

— Не суровый, доктор, а просто... усталый от бессмысленности, — тихо ответила она. Голос ее стал задумчивым, почти печальным. — Знаете, господин капитан, когда видишь, как умирают молодые люди... понимаешь, как мало времени у нас есть. И как преступно тратить его впустую.

В этих словах была такая искренняя боль, что я невольно почувствовал к ней глубокое уважение. Не просто восхищение красотой или умом, уважение к человеку, который сумел переосмыслить свою жизнь перед лицом утраты.

— Простите, — спохватился Струве, — я слишком увлек вас разговором. Елизавета Петровна, вам нужно обойти еще полдюжины больных, а господин капитан должен беречь силы.

— Конечно, доктор, — она взяла поднос, но задержалась на мгновение. — Господин капитан, надеюсь, мы еще побеседуем. Мне редко доводится встречать людей, способных к серьезному разговору.

— Буду счастлив, сударыня, — ответил я, и в этих словах не было ни грана светской вежливости.

Она направилась к другим больным, а я проводил ее взглядом, размышляя о том, какие странные повороты принимает судьба. Три дня назад я был инженером в московской лаборатории XXI века, а теперь лежу в севастопольском госпитале и влюбляюсь в аристократку середины XIX века.

— Замечательная женщина, — тихо проговорил Струве, заметив мой взгляд. — Но будьте осторожны, капитан. У нее очень острый ум. Иногда мне кажется, что она видит людей насквозь.

Эти слова отозвались в душе тревожным звоном. Действительно ли Елизавета Петровна так проницательна? И не заметит ли она во мне то, что должно остаться тайной?

***

Я быстро восстанавливался. К концу недели мышцы мои настолько окрепли, что лежать неподвижно стало просто мучительно. Привычка к деятельности, воспитанная годами работы, и в академии, и в лаборатории XXI века, требовала движения, дела, применения знаний.

Получив от Струве разрешение вставать и прогуливаться по госпиталю, я принялся за внимательное изучение этого заведения. То, что открылось моим глазам, повергло бы в ужас любого врача двадцать первого столетия.

Воздух в палатах был настолько спертым, что порой перехватывало дыхание. Две железные печки, установленные в начале и конце длинного зала, создавали удивительно неравномерный климат.

Оядом с ними больные задыхались от жара, а в противоположных углах дрожали от холода. Окна располагались высоко под потолком и открывались редко. Считалось, что «сквозной ветер» вреден для раненых.

Но хуже всего обстояло дело с водой и нечистотами. Санитары с утра до вечера таскали ведра из колодца, расположенного во дворе госпиталя. Для мытья больных, стирки белья, приготовления лекарств, все это требовало бесконечных походов через весь двор. А зимой, когда дорожки покрывались льдом, каждый такой поход становился испытанием.

Что до отхожих мест, то они попросту отсутствовали. Для каждого больного под кроватью стоял глиняный горшок, который санитары выносили по мере наполнения. Запах, который при этом распространялся по палатам, был невыносимым, особенно летом. Да и сейчас, в марте, когда в помещениях держалось тепло, вонь усиливалась с каждым днем...

— Господи, — пробормотал я, остановившись у окна и пытаясь вдохнуть хоть немного свежего воздуха, — как люди вообще выздоравливают в таких условиях?

— А никак не выздоравливают, — отозвался знакомый голос.

Я обернулся и увидел молодого лекаря, того самого, что дрожащими руками записывал назначения Струве.

— Алексей Петрович Соколов, — представился он с почтительным поклоном. — Не имел чести быть представленным должным образом, ваше благородие.

— Александр Дмитриевич Воронцов, — ответил я. — А что вы хотели сказать насчет выздоровления?

Соколов оглянулся, убеждаясь, что нас никто не слушает:

— Осмелюсь доложить, господин капитан: из десяти поступающих трое скончаются не от ран, а от госпитальной горячки. Воздух затхлый, нечистоты кругом... А Василий Порфирьевич все изволит повторять: «Так заведено, так и быть должно».

— А нельзя что-нибудь изменить?

— Дерзнуть бы предложить его высокоблагородию хоть малейшее нововведение, — горько усмехнулся молодой врач, — тотчас вопросит: «А в московских госпиталях как поступают?» Коли ответствуете, что по-иному, изволит заключить: «Стало быть, неправильно поступают».

Мы прошли в соседнюю палату, где лежали особенно тяжелые больные. Здесь духота была еще сильнее, многие раненые страдали лихорадкой, и их тела источали болезненный жар.

— А вентиляцию никто не пробовал устроить? — спросил я как можно небрежнее.

— Что изволили сказать, ваше благородие? — не понял Соколов. — Вентиляцию?

— Ну... систему для обновления воздуха. Чтобы свежий поступал, а затхлый выходил.

— А как это, позвольте полюбопытствовать?

Вместо ответа я попросил принести мне бумагу и карандаш. В углу палаты стоял старый стол, за которым дежурные писали отчеты. Я присел к нему и принялся набрасывать схему.

Простейшая система приточно-вытяжной вентиляции: воздуховоды от печей, разводящие теплый воздух по углам помещения, и вытяжные каналы под потолком, выходящие наружу. Ничего сложного, даже крепостные плотники справились бы.

— Видите, — объяснял я Соколову, — теплый воздух от печки по этим каналам пойдет в дальние углы. А здесь, наверху, устроим вытяжение. Плохой воздух будет уходить на улицу.

— А откуда свежий поступать будет?

— Вот отсюда, — я указал на нижнюю часть схемы. — Небольшие отверстия в стенах, но не прямо, а с поворотом, чтобы сквозняка не было.

Соколов внимательно изучал чертеж:

— Хитро измышлено... А воду как подавать намерены, господин капитан?

Я перевернул лист и начал рисовать вторую схему. Деревянные трубы от колодца, проложенные под землей, чтобы не замерзали. Простейшие краны в каждой палате. Система слива для грязной воды...

— Если воду подвести прямо в палаты, — объяснял я, увлекаясь, — санитарам не придется таскать ведра. А для нечистот можно устроить особые места с промывкой...

— Господин капитан, — прервал меня осторожный голос, — позвольте взглянуть на ваши чертежи.

Я поднял голову и увидел Елизавету Петровну. Она стояла рядом со столом, и в ее серо-голубых глазах читалось нескрываемое изумление.

— Простите, не хотела подслушивать, — сказала она, — но не могла не заметить... Какие необычные идеи. И чертежи... они поразительно подробны.

Сердце мое екнуло. Неужели я выдал себя? Современный инженер никогда бы не смог так легко и быстро набросать подобные схемы, не имея соответствующего опыта...

— Это просто... наблюдения, — пробормотал я. — В академии нас учили думать о практических вещах...

— В академии учат фортификации, — спокойно заметила Елизавета Петровна, — а не гражданскому строительству. Откуда у вас такие познания в области... как вы это назвали... вентиляции?

Вопрос повис в воздухе, как дамоклов меч.

Я медленно отложил карандаш и поднялся со стула, стараясь придать лицу выражение легкой иронии:

— Сударыня, вы льстите моим скромным познаниям. Всякий, кто имел несчастье жить в казармах и наблюдать, как устроен солдатский быт, невольно задумывается о способах его улучшения. А что до чертежей... — я слегка пожал плечами, — в Николаевской академии нас учили не только копать траншеи, но и мыслить.

Елизавета Петровна внимательно посмотрела на меня, словно пытаясь разгадать какую-то загадку, но промолчала.

— Алексей Петрович, — обратился я к лекарю, — не соблаговолите ли проводить меня к Василию Порфирьевичу? Полагаю, следует испросить дозволение, прежде чем предлагать какие-либо усовершенствования.

— Слушаюсь, господин капитан, — поклонился Соколов. — Только предупреждаю: его высокоблагородие не жалует никаких перемен. Человек старой закалки.

Мы направились к кабинету главного лекаря, расположенному в отдельной пристройке к основному зданию госпиталя. Елизавета Петровна проводила нас взглядом, и мне показалось, что в этом взгляде было больше любопытства, чем следовало бы.

Василий Порфирьевич Беляев принял нас в небольшой комнате, заставленной медицинскими инструментами и книгами. Человек лет шестидесяти, с седой бородой и строгими глазами, он носил чин штаб-лекаря и имел репутацию врача опытного, но крайне консервативного.

— Господин капитан, — произнес он, не поднимаясь из-за стола, — Алексей Петрович доложил, что вы желаете со мной побеседовать. Слушаю вас.

Тон был официальным, почти холодным. Видно, что Беляев привык держать дистанцию с пациентами, даже если те офицеры.

— Ваше высокоблагородие, — начал я почтительно, — осмеливаюсь предложить некоторые скромные улучшения в устройстве госпиталя. Полагаю, они могли бы способствовать скорейшему выздоровлению больных.

Беляев поднял брови:

— Улучшения? А что, по-вашему, в нашем госпитале устроено неправильно?

Вопрос был явно провокационным, но я приготовился к нему:

— Отнюдь не неправильно, ваше высокоблагородие. Просто... в ходе службы в различных местах империи мне доводилось наблюдать разные способы устройства казарм и лазаретов. И некоторые приемы показались достойными внимания.

— И что же это за приемы? — недоверчиво спросил Беляев.

Я развернул свои чертежи на его столе:

— Система проветривания палат, ваше высокоблагородие. Видите, теплый воздух от печей разводится по всему помещению, а затхлый удаляется через вытяжные каналы.

Главный лекарь едва взглянул на схемы:

— Капитан, у нас госпиталь, а не какой-нибудь столичный особняк. Мы лечим людей проверенными способами, а не занимаемся архитектурными фантазиями.

— Но ваше высокоблагородие, — осторожно возразил я, — плохой воздух способствует распространению болезненных миазмов...

— Миазмы! — фыркнул Беляев. — Молодой человек, я тридцать лет практикую медицину. Знаю, что вредно, а что полезно. А вы предлагаете мне переделывать весь госпиталь по каким-то инженерным выдумкам.

Я понял, что прямой подход не действует. Нужен другой аргумент, более сильный и понятный для человека его склада.

— Ваше высокоблагородие, — произнес я, понизив голос, — позвольте задать нескромный вопрос. А что, если вышестоящее начальство поинтересуется, почему в нашем госпитале смертность выше, чем в петербургских?

Беляев насторожился:

— О чем вы толкуете?

— Война окончена, — продолжал я тем же тоном. — Скоро начнутся проверки, ревизии. Будут сравнивать показатели разных госпиталей. И если окажется, что где-то больные выздоравливают быстрее... Вопросы могут возникнуть самые неприятные.

Лицо главного лекаря помрачнело. Очевидно, мысль о возможных неприятностях с начальством его серьезно встревожила.

— А вы полагаете, что ваши нововведения могут улучшить статистику?

— Уверен в этом, ваше высокоблагородие. В чистом, проветриваемом помещении раненые выздоравливают быстрее. Это проверенный факт. — Я слегка наклонился к нему через стол. — А представьте, приезжает инспекция из Петербурга, видит образцовый порядок, низкую смертность... Кто получит благодарность? Кого отметят к награде?

В глазах Беляева мелькнула алчность. Награды, отличия, продвижение по службе, вот что действительно его волновало.

— Хм... — протянул он, разглядывая чертежи с новым интересом. — А сколько времени потребуется на эти усовершенствования?

— Начать можно с одной палаты, ваше высокоблагородие. В качестве опыта. Если результаты окажутся хорошими, распространим на весь госпиталь. А если нет... — я пожал плечами, — просто вернем все как было.

— И много ли это будет стоить?

— Самые простые материалы. Доски, жесть для воздуховодов... Работать могут выздоравливающие солдаты, им полезно будет двигаться.

Беляев долго молчал, изучая схемы. Наконец произнес:

— Хорошо. Попробуем в третьей палате, там больные не слишком тяжелые. Но с условием. При первых признаках ухудшения все прекращаем. И никому ни слова о том, чья это была идея, пока не увидим результаты.

— Конечно, ваше высокоблагородие, — поклонился я. — Буду крайне осторожен.

— И еще одно условие, — добавил главный лекарь, пристально глядя на меня. — Работы будете вести под наблюдением доктора Струве. Он человек толковый, немецкая аккуратность. Проследит, чтобы не наделали глупостей.

— Слушаюсь!

Выходя из кабинета, я едва сдерживал улыбку. Первый шаг сделан. Теперь главное не подвести и действительно добиться улучшений. Иначе о дальнейших экспериментах можно забыть навсегда.

Глава 4. Начало работ

Утром следующего дня, когда солнце едва пробилось сквозь затянутые дымкой окна госпиталя, я отправился на поиски людей, способных воплотить мои замыслы в жизнь. Дело это оказалось куда более затейливым, нежели представлялось накануне.

Хозяйственные службы госпиталя размещались в длинном деревянном бараке позади главного корпуса. Здесь, среди мешков с овсом и штабелей дров, царствовал интендант поручик Николай Семенович Жуковский, человек тучный, благодушный и крайне подозрительный ко всяким нововведениям.

— Мастеровых людей требуете, господин капитан? — переспросил он, не отрываясь от гроссбуха, где скрупулезно записывал расход керосина. — А на какую надобность, позвольте осведомиться?

— По распоряжению главного лекаря, — отвечал я уклончиво, — требуется произвести некоторые плотницкие работы в третьей палате.

Жуковский недоверчиво покосился на меня поверх очков:

— Хм... А не проще ли обратиться к городским подрядчикам? У нас тут люди больные, не до столярничества им.

— Работа несложная, — настаивал я. — К тому же выздоравливающим полезно движение. Доктора рекомендуют.

После четверти часа препираний интендант наконец соизволил провести меня по помещениям, где размещались служители различных специальностей. В углу столярной мастерской, устроенной в бывшем сарае, я обнаружил человека, который сразу привлек мое внимание.

Фельдфебель Василий Кузьмич Морозов, так представился он, вставая с низкой скамеечки, где строгал деревянную заготовку, производил впечатление мастера истинного. Лет сорока пяти, среднего роста, но крепко сложенный, с руками, покрытыми старыми шрамами от инструментов. Лицо обветренное, с густыми русыми усами и внимательными серыми глазами.

— Честь имею явиться, ваше благородие, — произнес он, вытирая ладони о кожаный фартук. — Чем могу служить?

— Василий Кузьмич, — обратился я к нему, разворачивая свои чертежи на верстаке, — требуется выполнить особенную работу. Вот, изволите видеть...

Морозов наклонился над бумагой, и я заметил, как его глаза внимательно следят за линиями чертежа. В отличие от многих военных, он явно умел читать технические схемы.

— Воздуховоды, стало быть, — пробормотал он, проводя пальцем по изображению. — От печки к углам палаты... А это что за каналы наверху?

— Для вытяжения плохого воздуха, — объяснил я. — Видите, теплый воздух пойдет снизу, а затхлый будет уходить через верхние отверстия.

Фельдфебель долго изучал схему, изредка качая головой. Наконец выпрямился и посмотрел на меня с нескрываемым любопытством:

— Хитро придумано, господин капитан. Только скажите по совести, где вы такому научились? В академии небось подобного не преподают?

— До службы довелось поработать с разными мастерами, — уклончиво ответил я. — Кое-что перенял.

— А-а, — протянул Морозов, и в его голосе послышалось понимание. — Сами из мастеровых выходите? Потом в офицеры произведены?

Я не стал его разубеждать. В николаевской армии изредка случались подобные карьеры, и такое объяснение выглядело правдоподобно.

— Что же, — продолжал фельдфебель, — дело стоящее. Только вот беда, материалу понадобится много. Доски, жесть для воздуховодов, гвозди... А главное, людей надобно подобрать толковых.

— А есть такие?

Морозов задумчиво огладил усы:

— Есть трое молодцов из выздоравливающих. Егор Мартынов, сапер он, руки золотые. Семен Косых - столяр природный, до службы на мебельной фабрике работал. Да Иван Дуров, кузнечных дел мастер. Только вот...

— Что «только»?

— Да согласятся ли они на такую работу? — Морозов понизил голос. — Они ведь не каторжники, офицер их принуждать не может. А дело новое, непривычное…

— Ну что же, — произнес я, сворачивая чертежи, — давайте познакомимся с этими мастерами. Авось удастся их убедить.

Морозов кивнул и повел меня через двор к длинному деревянному строению, где размещались выздоравливающие. По пути он рассказывал о каждом из троих:

— Егор-то парень смышленый, из костромских. В саперах три года прослужил, знает толк во взрывчатке и земляных работах. Семен, тот вовсе особенный, из петербургских мастеровых. Говорят, у графа Строганова мебель делал, покуда в рекруты не угодил. А Иван... — фельдфебель усмехнулся, — тот силен как бык и упрям как осел. Но коли за дело возьмется, горы своротит.

В казарме мы застали всех троих за картами. Играли в дурака на пуговицы, оживленно переговариваясь и покрикивая друг на друга с той бесцеремонностью, какая свойственна простым солдатам в часы досуга.

— Смирно! — гаркнул Морозов. — Господин офицер!

Солдаты вскочили и вытянулись по стойке «смирно», карты посыпались на пол. Я жестом дал команду вольно и внимательно оглядел каждого.

Егор Мартынов, парень лет двадцати пяти, невысокий, но жилистый, с быстрыми темными глазами и проворными движениями. Лицо смуглое, обветренное, руки в мелких шрамах и ссадинах, какие бывают у людей, привыкших к опасной работе.

Семен Косых оказался полной противоположностью, высокий, белокожий, с тонкими пальцами и внимательным взглядом. Даже в солдатской рубахе он выглядел интеллигентно, что выдавало его городское происхождение.

Иван Дуров же был настоящим богатырем, широкоплечий, с могучими руками и добродушным лицом, украшенным рыжеватой бородой. В его маленьких голубых глазах читалась детская непосредственность.

— Братцы, — обратился я к ним, стараясь говорить просто, без офицерского тона, — есть дело. Работа не тяжелая, но требующая сноровки. Охотники найдутся?

Солдаты переглянулись. Первым осмелился заговорить Семен:

— А что за работа будет, ваше благородие? И... какая за нее плата положена?

— Плата? — я задумался. Денег у меня практически не было, жалованье капитанское - гроши, да и то большей частью задерживалось. — Плата будет особенная. Во-первых, дополнительный паек. Во-вторых, освобождение от нарядов по госпиталю. А в-третьих... — я понизил голос, — работаете для своих же товарищей. Для тех, кто лежит в палатах и мучается.

Егор сдвинул брови:

— А как это понимать, ваше благородие?

Вместо ответа я развернул на солдатском столе свои чертежи. Трое мастеров склонились над бумагой с тем особенным вниманием, какое проявляют люди, понимающие толк в техническом деле.

— Видите, — объяснял я, проводя пальцем по схеме, — в палатах воздух затхлый. Люди задыхаются, болезни от этого хуже идут. А если устроить вот такие каналы...

— Чтоб теплый воздух ходил, а плохой вытягивался, — понимающе кивнул Семен. — Дело разумное.

Иван, который до сих пор молчал, вдруг заговорил низким, густым голосом:

— А Васька-то наш что скажет? — Он кивнул на Морозова. — Он у нас главный мастер.

Фельдфебель усмехнулся:

— Я-то согласен. Дело хорошее. Только вот сумеем ли управиться? Работа тонкая, аккуратности требует.

— Сумеем! — горячо воскликнул Егор. — Чего тут сложного? Доски подогнать, каналы проложить... Семен у нас мастер первый сорт, а я в саперах не зря служил.

— А материал где брать будем? — практично спросил Семен.

— Материал будет, — заверил я, хотя толком не знал, где его раздобыть. — Главное - ваше согласие.

Солдаты снова переглянулись, и я почувствовал, как между ними происходит немой разговор, понятный лишь людям, которые долго служили вместе.

Наконец Егор произнес:

— Согласны, ваше благородие. Когда начинать изволите?

— Завтра с утра, — ответил я, сворачивая чертежи. — Только сначала надобно материал заготовить да третью палату освободить.

— А больных куда девать будем? — поинтересовался практичный Семен.

— Временно разместим в других палатах. Доктор Струве уже договаривается, — соврал я, мысленно отметив, что это надо срочно обсудить с немцем.

Морозов почесал затылок:

— Досок понадобится аршин сорок, не меньше. Жести для воздуховодов - пуда четыре. Гвоздей разного калибра... Где брать-то станем?

— У интенданта попросим, — уверенно произнес я, прекрасно понимая, что поручик Жуковский скорее повесится, чем добровольно выдаст столько материала.

— Ха! — хмыкнул Иван. — Жуковский-то? Он и на гроб родной матери досок не даст.

— А вот мы его и не спросим, — усмехнулся Егор с саперской хитростью. — У меня есть приятель, унтер-офицер Петька Крылов. Он в интендантской команде служит, ключи от складов имеет...

— Тихо! — одернул его Морозов. — При офицере о таких делах не говорят.

Я сделал вид, что ничего не слышал. В николаевской армии процветало снабжение «по дружбе», и было бы наивностью надеяться на иные способы.

— Ну что же, — произнес я, поднимаясь, — до завтра, братцы. Рано утром за работу.

Оставшуюся часть дня я провел в хлопотах по организации предстоящих работ. Первым делом отыскал доктора Струве, который осматривал больных во второй палате.

— Карл Иванович, — обратился я к нему, дождавшись окончания обхода, — завтра начинаем переоборудование третьей палаты. Больных нужно временно перевести.

Струве кивнул:

— Я уже подумал об этом. Двоих тяжелых переведем сюда, во вторую палату. Остальных разместим в первой, там будут свободные койки после... — он не договорил, но я понял: после смертей.

— А сколько времени потребуется на работы?

— Дня четыре-пять, не больше. Главное, не торопиться и все делать аккуратно.

К вечеру я окончательно удостоверился в том, что предстоящее дело будет непростым. Елизавета Петровна, которую я встретил в коридоре, поинтересовалась:

— Александр Дмитриевич, правда ли, что завтра начинается переустройство палаты?

— Правда, — подтвердил я. — А что, есть возражения?

— Напротив, — в ее глазах мелькнуло любопытство. — Мне интересно посмотреть, как ваши теоретические выкладки воплотятся на практике.

В ее тоне слышался вызов, и я не мог отделаться от ощущения, что эта необычная женщина намерена внимательно следить за каждым моим шагом.

Следующий день начался с неприятностей. Едва рассвело, как ко мне явился взволнованный Морозов:

— Беда, господин капитан! Интендант пронюхал про наши планы. Жуковский материал выдавать отказывается, говорит, нет письменного распоряжения от главного лекаря.

Я поспешил к Беляеву, но застал его в самом дурном расположении духа. Василий Порфирьевич расхаживал по кабинету, размахивая руками:

— Капитан! Что за самоуправство? Интендант жалуется, что вы требуете материалы без надлежащих документов! Как это понимать прикажете?

— Ваше высокоблагородие, — попытался я оправдаться, — вчера же договорились...

— Договорились попробовать, а не переворачивать весь госпиталь! — рассердился главный лекарь. — Оформите должным образом требование, подпишу. Но чтобы все по инструкции!

Час ушел на составление бумаг, еще полчаса - на получение материалов от недовольного Жуковского. А когда мы наконец добрались до третьей палаты, там нас ожидало новое испытание.

Больные, которых следовало перевести, категорически не желали покидать привычные места. Старший из них, отставной унтер-офицер с перевязанной ногой, заявил решительно:

— Нашему брату и так житья нет, а тут еще с места на место таскают! Да и зачем вся эта суета? Лежали же как-то, и ничего!

Пришлось долго объяснять, что перемены будут к лучшему, что потом они вернутся в более удобную палату. Струве помогал уговаривать, обещая дополнительные порции лекарств и лучший уход.

Когда палата наконец опустела, мои помощники принялись за работу с тем рвением, какое свойственно русскому человеку, взявшемуся за дело всерьез.

Морозов командовал, как опытный прораб:

— Семен, бери пилу, начинай доски под воздуховоды готовить! Иван, тебе печку обследовать надо, откуда каналы вести будем. Егор, помогай мне балки под потолком промерить!

Я не остался стоять в стороне. Сняв мундир и засучив рукава рубашки, взялся за рубанок. Первые же движения показали, что руки помнят навыки, хотя и не совсем те, что нужны. В XXI веке я работал с электроинструментом, а здесь приходилось больше полагаться на мускульную силу и сноровку.

— Гляди-ка, — удивленно произнес Иван, наблюдая, как я строгаю доску, — господин офицер, да вы настоящий мастер! Рука-то как идет!

— Говорил же, что из мастеровых выходит, — кивнул Морозов. — Видать, смолоду научился.

Работа закипела. Морозов, как истинный мастер, сразу взял командование на себя и принялся распределять обязанности с толком знающего человека.

— Семен, твое дело - воздуховоды, — указал он на груду досок. — Короба делай по чертежу, только не забывай: стыки должны быть плотными, чтоб воздух зря не уходил. Иван, мы с тобой займемся проходами в стенах. А Егор пусть пока балки промеряет, где вытяжные каналы крепить станем.

Я взялся за самую ответственную часть работы, изготовление соединительных элементов. От их качества зависело, будет ли система работать как надо или превратится в обычную груду досок.

Семен оказался действительно первоклассным мастером. Его тонкие, почти женские пальцы управлялись с пилой и стамеской так ловко, что доски словно сами собою складывались в аккуратные короба. Работал он молча, лишь изредка щурился, проверяя точность распила.

— Откуда такая сноровка, Семен? — поинтересовался я, наблюдая, как он подгоняет детали без единой щели.

— Да на фабрике у Гамбса учился, ваше благородие, — ответил он, не отрываясь от работы. — Там немцы работали, строгие были. Говорили: «Русский мастер должен быть лучше немецкого, иначе зачем он нам нужен?»

Иван тем временем орудовал в углу палаты, где требовалось пробить отверстие в стене для подачи свежего воздуха. Богатырская сила его просто поражала, он выбивал кирпичи зубилом и молотом, работая с размеренностью хорошо отлаженной машины.

— Осторожнее, Ваня! — предупредил Морозов. — Стену-то не разрушь!

— Не беспокойтесь, дядя Вася, — хрипловато отозвался кузнец, вытирая пот со лба. — Я стены чувствую. Где можно бить, где нельзя.

Егор лазал под потолком, как обезьяна, отмечая места крепления для вытяжных каналов. Сказывалась саперная сноровка, он безошибочно находил самые прочные балки и определял, куда можно сверлить, не ослабляя конструкцию.

— Господин капитан, — окликнул он меня сверху, — а не много ли отверстий получается? Вдруг потолок ослабнет?

— Правильно думаешь, — одобрил я. — Но видишь, в каком направлении идут балки? Если сверлить между ними, нагрузка распределится равномерно.

К полудню работа приняла организованный характер. Каждый знал свое дело и выполнял его без понуканий. Я же метался между всеми участками, то подсказывая Семену, как лучше соединить короба, то помогая Ивану выбрать правильный угол для отверстия.

Более всего меня поражало, как быстро мои руки вспомнили навыки работы с деревом. Конечно, это далеко не те навыки, которыми обладал Александр Воронцов.

Офицер и дворянин едва ли умел строгать и пилить. Но каким-то чудесным образом знания Дмитрия Короткова сочетались с памятью этого тела, и получалось нечто совершенно новое.

— Смотрите, — сказал я, показывая Морозову, как правильно скреплять элементы воздуховода, — если делать соединение вот так, внахлест, то воздух не будет завихряться в углах.

Фельдфебель внимательно изучил мой способ и опять подозрительно сощурился на меня:

— А это вы где подсмотрели, господин капитан? Тоже в академии? Больно хитро придумано.

— Сам дошел, — ответил я уклончиво. — Если воздух течет, как вода, то и препятствий ему создавать не следует.

После обеда к нам заглянул доктор Струве. Увидев меня с рубанком в руках, он удивленно поднял брови, но ничего не сказал. Зато внимательно осмотрел уже готовые части системы.

— Любопытно, — пробормотал он, заглядывая внутрь воздуховода. — А как вы рассчитали сечение каналов?

Вопрос коварный. Я не мог объяснить ему законы аэродинамики, неизвестные в 1856 году, но и отмалчиваться было нельзя.

— Опытным путем, — ответил я. — Если сечение слишком малое, воздух пойдет медленно. Если большое, тяги не хватит. Надо найти середину.

— Разумно, — кивнул Струве. — А откуда уверенность, что система будет работать?

— А вот это мы завтра и проверим, — сказал я, указывая на почти готовые воздуховоды. — Истина проверяется делом.

К вечеру основные элементы системы были готовы. Семен закончил воздуховоды, Иван пробил все необходимые отверстия, Егор подготовил места крепления под потолком. Морозов с удовольствием оглядел проделанную работу:

— Что ж, завтра начнем сборку. Глядишь, к вечеру и закончим.

Солдаты были довольны. Работа оказалась не такой уж тяжелой, а главное - интересной. Каждый чувствовал, что участвует в деле необычном и важном.

— А что, господин капитан, — спросил Егор, укладывая инструменты, — если наша затея получится, может, и в других палатах такое устроим?

— Посмотрим, — ответил я осторожно. — Сначала надо проверить, как оно работать будет.

Но в душе я был почти уверен, что система заработает. Законы физики одинаковы что в XIX веке, что в XXI. А значит, завтра Севастопольский госпиталь получит первую в России систему принудительной вентиляции.

Вечером, когда солдаты разошлись, я остался один в опустевшей палате. В углу громоздились готовые воздуховоды, на полу валялись стружки и опилки, в воздухе стоял запах свежего дерева.

И мне вдруг подумалось: а что, если это только начало? Что, если знания XXI века могут действительно изменить Россию XIX столетия?

Глава 5. Первые результаты

Утро следующего дня принесло с собой ту особенную суету, которая случается, когда дело подходит к решающему моменту. Мои мастера явились ни свет ни заря, полные решимости завершить начатое.

— Сегодня должно свершиться самое главное, — наставлял я их, пока Морозов раскладывал инструменты. — Сборка должна быть точной. Один неплотный стык, и вся система работать не будет.

Семен уже примерял первый воздуховод к отверстию в печке:

— Сидит как влитой, ваше благородие. Только вот заслонку надо приладить, чтоб тягу регулировать.

— Правильно думаешь, — одобрил я. — Иван, у тебя жесть есть?

Кузнец кивнул и принялся вырезать из листового железа небольшую заслонку. Работал он с той основательностью, какая свойственна людям, привыкшим к тяжелому труду, каждый удар молотка был точным и сильным.

Монтаж системы оказался делом еще более сложным, чем изготовление деталей. Воздуховоды нужно не просто установить, а подогнать так, чтобы все соединения были герметичными, а углы поворотов не создавали излишнего сопротивления.

— Егор, подними этот конец повыше! — командовал Морозов, придерживая тяжелый деревянный короб. — Семен, где у тебя скобы для крепления?

Я лез под потолок вместе с Егором, проверяя каждое соединение. Высота изрядная, да еще балки старые, скрипучие, но обезьянья ловкость товарища вселяла уверенность.

— Вот тут, господин капитан, стык неплотный получается, — показал он на место соединения двух элементов. — Щель маленькая, а воздух через нее уйдет.

— Правильно заметил, — похвалил я. — Семен, принеси пакли, щель проконопатим.

К полудню мы собрали основную часть системы. Воздуховоды тянулись от печки к дальним углам палаты, а под потолком зияли отверстия вытяжных каналов. Оставалось проверить, как все это будет работать.

— Ну что, братцы, — произнес я торжественно, — пора испытывать наше творение. Иван, растопи печку как следует. Посмотрим, пойдет ли воздух куда надо.

Кузнец загрузил топку дровами и раздул пламя. Вскоре печка затрещала, и по помещению начало распространяться долгожданное тепло. Но самое главное впереди, меня мучал вопрос, заработает ли вентиляция?

— Семен, потихоньку открывай заслонку, — велел я. — Егор, смотри на вытяжные отверстия, есть ли тяга?

Столяр повернул самодельную заслонку, и я услышал тихое шипение. Воздух, как миленький, пошел по воздуховодам! Егор, привязавший к палочке клочок пакли, поднес его к вытяжному отверстию.

— Тянет! — радостно воскликнул он. — Ваше благородие, тянет как надо!

Система работала! Теплый воздух от печки распространялся по углам палаты, а затхлый поднимался к потолку и уходил наружу через вытяжные каналы. Впервые за многие месяцы в палате Севастопольского госпиталя появился свежий, чистый воздух.

— Чудеса! — покачал головой Морозов. — И в самом деле работает, как вы обещали.

— А я и не сомневался, — соврал я, хотя в душе тоже испытывал облегчение. Одно дело знать законы физики, другое - воплотить их в жизнь в реалиях XIX века.

Мое торжество было недолгим. В дверях палаты появились две фигуры, и выражения их лиц не предвещали ничего хорошего.

Старший ординатор Крупенников, сухой, желчный человек лет пятидесяти, он смотрел на наши новшества с нескрываемым возмущением. Рядом с ним стоял лекарь Петров, тучный и самодовольный, из тех, кто любит покритиковать чужие дела, не предлагая ничего взамен.

— Что здесь происходит? — резко спросил Крупенников. — Превратили лазарет в столярную мастерскую!

— Осмеливаюсь доложить, — ответил я, стараясь сохранить спокойствие, — устраиваем систему вентиляции по распоряжению главного лекаря.

— Вентиляции! — фыркнул Петров. — Вот до чего дошли! Больницы в театры превращают!

— А между тем, — вмешался в разговор Крупенников, — пациентам от всей этой суеты только хуже. Пыль, стук, грязь... Это не лечение, а издевательство над страждущими.

Я почувствовал, как мои помощники насторожились. Солдаты привыкли подчиняться начальству, и критика старших врачей действовала на них угнетающе.

— Господа, — попытался я возразить, — система еще не закончена. А когда будет готова...

— Когда будет готова, здесь начнутся сквозняки! — перебил меня Петров. — Больные простудятся, горячка усилится. А кто отвечать будет? Вы?

В эту критическую минуту в палату вошел человек, которого я ожидал меньше всего. Это был полковник в безукоризненном мундире, с орденскими планками на груди и суровым лицом, явно привыкший к немедленному повиновению.

— Что здесь происходит? — спросил он властным голосом.

Крупенников и Петров мгновенно вытянулись:

— Полковник Энгельгардт! — пролепетал старший ординатор. — Не ожидали... то есть, какая честь...

— Отвечайте на вопрос, — сухо повторил полковник. — Что за работы ведутся в госпитале?

Крупенников замялся, не зная, как объяснить ситуацию. Петров и вовсе потерял дар речи.

А я понял, что настал момент истины. Либо мой проект получит поддержку, либо все кончится полным провалом.

— Позвольте доложить, господин полковник, — твердо произнес я, делая шаг вперед. — Капитан Воронцов. Устраиваем систему вентиляции для улучшения воздуха в палатах.

Энгельгардт внимательно оглядел помещение, заметив воздуховоды и вытяжные каналы:

— Любопытно. А кто автор проекта?

— Осмеливаюсь признаться, ваш покорный слуга.

— Инженер? — Полковник изучил мой мундир. — Да, вижу. А система работает?

— Господин полковник, — я по-прежнему сохранял спокойствие, — позвольте засвидетельствовать, нам действительно удалось создать нечто замечательное. Уже сейчас воздух в палате стал заметно чище.

— Понятно. — Энгельгардт продолжал испытующе смотреть на меня: — Ну что же, покажите, как работает ваша система.

Я продемонстрировал ему действие вентиляции, объяснил принципы воздухообмена, показал чертежи. Полковник слушал внимательно, изредка задавая вопросы, выдававшие в нем человека образованного.

— Интересно, — произнес он наконец. — А сколько времени потребуется на оборудование всего госпиталя?

— При наличии материалов и людей - недели две, господин полковник.

— Хм... — Энгельгардт задумался. — А какие ожидаются результаты?

— Снижение смертности от последующих заражений, — уверенно ответил я. — Более быстрое выздоровление раненых. Улучшение общего состояния больных.

Полковник долго молчал, обдумывая услышанное. Крупенников и Петров переминались с ноги на ногу, не решаясь возразить в присутствии высокого начальства.

— Хорошо, капитан, — наконец произнес Энгельгардт. — Заканчивайте работы в этой палате. Через неделю приеду посмотреть на результаты. Если они окажутся удовлетворительными, рассмотрим вопрос о распространении вашего опыта на другие военные госпитали.

С этими словами он повернулся и вышел, оставив нас в изумлении от такого поворота событий. Крупенников и Петров, потеряв всю надменность и высокомерие, тоже поспешили удалиться, бормоча что-то невразумительное.

— Ну и дела! — восхищенно произнес Егор. — Сам полковник одобрил!

Неделя пролетела удивительно быстро. Каждый день я наведывался в третью палату, словно садовник, проверяющий всходы долгожданных семян. И результаты превзошли самые смелые ожидания.

Уже на второй день больные начали замечать перемены. Старый унтер-офицер, который поначалу ворчал на переселение, первым обратился ко мне с благодарностью:

— Господин капитан, не знаю, что вы тут наколдовали, а дышать стало легче. И спится лучше, не такая духота, как в других палатах.

Доктор Струве, который навещал экспериментальную палату ежедневно, фиксировал изменения с немецкой педантичностью:

— Удивительно, Александр Дмитриевич, но температура у больных стабилизировалась быстрее обычного. А двое, которые страдали от лихорадки, идут на поправку гораздо активнее.

К концу недели даже скептически настроенный молодой лекарь Соколов вынужден был признать очевидное:

— Ваше благородие, не могу поверить собственным глазам! В третьей палате за всю неделю не умер ни один человек. А обычно... — он развел руками, — обычно двоих-троих хороним непременно.

В назначенный день полковник Энгельгардт явился точно в срок. На этот раз его сопровождал крайне взволнованный Василий Порфирьевич Беляев, который то и дело поправлял мундир и нервно покашливал.

— Ну что, Василий Порфирьевич, — обратился полковник к главному лекарю, входя в палату, — покажите результаты эксперимента вашего капитана.

Беляев, явно желая представить дело в самом выгодном свете, заговорил торопливо:

— Осмеливаюсь доложить, господин полковник, результаты превосходят всякие ожидания! Смертность в экспериментальной палате снизилась до нуля, больные выздоравливают быстрее...

— Не торопитесь, — остановил его Энгельгардт. — Хочу сам осмотреться.

Палата встретила его тишиной выздоравливающих людей. Больные лежали спокойно, без тех стонов и мечущихся движений, которые обычно сопровождают страдания. Воздух стал свежим, без примеси того тошнотворного запаха, что царил в других помещениях госпиталя.

— Доктор Струве, — позвал Энгельгардт немца, — ваше заключение как человека, непосредственно наблюдавшего за ходом эксперимента?

— Господин полковник, — начал Струве, открывая свои записи, — за прошедшую неделю в экспериментальной палате не зафиксировано ни одного случая госпитальной лихорадки. Температура у больных нормализовалась в среднем на два дня быстрее обычного. Жалобы на удушье и головные боли практически прекратились.

Полковник молчал, обходя койки и беседуя с больными. Наконец он подошел ко мне:

— Капитан, ваша система действительно работает. Теперь вопрос практический: сколько потребуется времени и средств на оборудование всего госпиталя?

Я сделал вид, что размышляю, хотя на самом деле уже давно заранее приготовил расчеты:

— Господин полковник, материалов потребуется: досок - восемьдесят аршин, жести - десять пудов, гвоздей - пуд с четвертью. На деньги это составит рублей двести серебром. Времени при нынешнем составе работников - месяц.

— Двести рублей... — задумчиво повторил Энгельгардт и взглянул на Беляева. — Немалая сумма для госпитального хозяйства.

Главный лекарь заметно побледнел:

— Господин полковник, осмеливаюсь доложить... Годовой бюджет нашего госпиталя на хозяйственные нужды составляет всего триста рублей. И тот уже расписан до последней копейки...

— Понятно, — кивнул полковник. — А резервных средств нет?

— Увы, нет, господин полковник. После окончания войны финансирование сокращено. Едва хватает на самое необходимое.

Энгельгардт нахмурился:

— Получается непорядок. Система работает, результаты очевидны, но внедрить ее невозможно из-за отсутствия средств.

— Осмеливаюсь заметить, господин полковник, — вмешался Струве, — что на лекарства для одного только случая госпитальной лихорадки тратится до пяти рублей. А если система предотвратит хотя бы сорок таких случаев...

— Логично, — согласился полковник. — Но деньги нужны сейчас, а экономия будет видна потом. Классическая проблема любых нововведений.

Беляев переминался с ноги на ногу, явно мучаясь от неловкости ситуации:

— Господин полковник, может быть, обратиться к военному министру с ходатайством о дополнительном финансировании?

— Василий Порфирьевич, — усмехнулся Энгельгардт, — вы представляете, сколько времени займет такая переписка? Месяцы, если не годы. А за это время сколько людей умрет от той же госпитальной лихорадки?

Я почувствовал, как радость от успеха сменяется горечью разочарования. Система работала, результаты оказались налицо, но бюрократические препоны грозили похоронить все начинание. Николаевская машина государственного управления не предусматривала быстрых решений, особенно когда речь шла о деньгах.

— Значит, все напрасно? — тихо спросил я, не в силах скрыть отчаяния.

Энгельгардт внимательно посмотрел на меня:

— Капитан, я не сказал, что дело безнадежно. Просто нужно искать нестандартные решения. В конце концов, если ваша система действительно так эффективна, найдутся люди, готовые в нее вложиться.

— Какие люди, господин полковник?

— Подумайте сами. Кто заинтересован в том, чтобы солдаты и офицеры выздоравливали быстрее? Кому выгодно иметь эффективную военную медицину?

Вопрос повис в воздухе. Беляев молчал, Струве задумчиво покусывал губу. А я понимал: полковник прав, но найти таких людей и убедить их вложить деньги в неизвестное новшество будет крайне непросто.

— Господин полковник, — произнес я, сделав шаг вперед, — позвольте предложить решение, которое не потребует изменения госпитального бюджета.

Энгельгардт поднял брови:

— Слушаю вас, капитан.

— Видите ли, — начал я, стараясь говорить уверенно, — наша система доказала свою эффективность. Значит, найдутся люди, заинтересованные в ее распространении. Прежде всего, те, кто сам прошел через госпитали и знает их недостатки.

— Продолжайте, — кивнул полковник.

— Офицерский корпус, господин полковник. Сколько наших товарищей лежало в лазаретах? Сколько видело, как гибнут раненые не от пуль, а от дурного воздуха? — Я почувствовал, как в голосе появляется искренняя страсть. — Если обратиться к офицерским собраниям с рассказом о результатах эксперимента...

— Хм, — задумчиво протянул Энгельгардт. — Подписка среди офицеров? Интересная мысль. А какую сумму вы рассчитываете собрать таким способом?

— При правильном подходе - рублей сто, господин полковник. Но этого недостаточно. Поэтому предлагаю второй путь - обращение к благотворительным обществам.

Беляев нервно откашлялся:

— Капитан, частные пожертвования в казенное учреждение требуют особых разрешений...

— Василий Порфирьевич, — перебил я, — а что, если оформить это не как пожертвование в госпиталь, а как финансирование конкретного проекта? Проекта по улучшению военной медицины?

— Объясните подробнее, — потребовал Энгельгардт.

— Например, существует «Общество попечения о раненых и больных воинах», — продолжал я, вспомнив немного сведений из истории. — Под покровительством великой княгини Елены Павловны. Такие организации имеют право финансировать новаторские проекты в области военной медицины.

— Но как убедить их в необходимости вложений? — спросил главный лекарь.

— Очень просто. Представить им подробный отчет с цифрами и фактами. За неделю эксперимента смертность в третьей палате составила ноль процентов против обычных пятнадцати. Срок выздоровления сократился в среднем на три дня. Если перевести это в деньги...

— Любопытно, — Энгельгардт наклонился ближе. — И во что это превратится?

— Экономия на лекарствах — тридцать рублей в месяц. Более быстрое выздоровление означает, что каждую койку можно использовать чаще, это еще сорок рублей условной экономии. Плюс снижение расходов на похороны... — Я делал быстрые подсчеты в уме. — В год госпиталь экономит не менее тысячи рублей. При первоначальных вложениях в двести.

— Впечатляюще, — кивнул полковник. — А как вы намерены представить проект благотворителям?

— С вашего разрешения, господин полковник, я готов выступить в офицерских собраниях Севастополя и Симферополя. Рассказать о системе, показать чертежи, продемонстрировать результаты. Офицеры сами видели ужасы госпитальной жизни, они поймут важность дела.

Беляев задумчиво покусывал губу:

— А что касается «Общества попечения»... Там ведь нужны связи, рекомендации...

— Они у нас есть, — уверенно ответил я. — Елизавета Петровна Долгорукова любезно согласилась помочь с составлением обращения к великой княгине. Ее семейство имеет влияние в столичных кругах.

— Долгорукова... — повторил Энгельгардт. — Это которая, родственница князя? Да, это серьезная поддержка. Но хватит ли одних рекомендаций?

— Не одних, господин полковник. К обращению приложим медицинские отчеты, чертежи системы, расчеты экономической эффективности. И еще пригласим представителей Общества лично осмотреть результаты эксперимента.

Полковник долго молчал, обдумывая предложение. Наконец произнес:

— Капитан, ваш план имеет логику. Но он требует времени и усилий. Готовы ли вы взять на себя организацию всего этого дела?

— Готов, господин полковник! — воскликнул я. — Более того, предлагаю действовать по двум направлениям одновременно. Пока я объезжаю офицерские собрания, Елизавета Петровна поможет подготовить обращение в Петербург.

— А если не удастся собрать нужную сумму? — спросил Беляев.

— Тогда начнем с малого, — ответил я. — Оборудуем еще одну-две палаты на собранные средства. Результаты заговорят сами за себя, и деньги на продолжение найдутся.

Энгельгардт кивнул:

— Разумно. Хорошо, капитан, даю вам месяц. Если за это время соберете хотя бы половину нужной суммы, поддержу ваш проект официально. Составлю рапорт в военное министерство о перспективном нововведении.

— Благодарю, господин полковник! — Я едва сдерживал радость. — Не подведу!

— А я распоряжусь, чтобы вам предоставили необходимые документы для выступлений, — добавил он. — Справки о результатах эксперимента, рекомендательные письма... Дело того стоит.

Беляев спросил:

— Господин полковник, а что если вышестоящее начальство спросит, откуда в госпитале взялись частные деньги?

— Василий Порфирьевич, — усмехнулся Энгельгардт, — а мы им честно ответим: от людей, которые заботятся о здоровье русских солдат больше, чем иная казенная контора. Думаю, такой ответ будет понятен любому разумному человеку.

С этими словами он направился к выходу, оставив нас в состоянии восторженного возбуждения. План был составлен, перспективы обозначены. Оставалось только превратить слова в дела.

Глава 6. За пределами госпиталя

Впервые за долгие недели госпитального заточения я переступил порог того мира, который некогда именовался героическим Севастополем. То, что предстало моим глазам, могло бы повергнуть в уныние любого, кроме разве что археолога, изучающего древние развалины.

Весенний ветер с моря нес запахи йода, гниющих водорослей и того особенного духа разрушения, который остается после больших сражений. Город лежал перед морем словно побитый великан.

Кое-где торчали обломки стен, кое-где зияли воронки от бомб, а между ними, как грибы после дождя, выросли временные постройки из досок и парусины.

Улица, по которой я шел к офицерскому собранию, некогда носила гордое имя Большой Морской. Теперь же от ее былого великолепия сохранились лишь отдельные здания, да и те основательно потрепанные неприятельскими снарядами.

Особняк адмирала Корнилова стоял без крыши, зато его окна аккуратно заложены кирпичом. В доме генерала Хрулева разместилась французская торговая контора. Над входом развевался трехцветный флаг, а у ворот сновали местные мальчишки, предлагавшие услуги переводчиков.

Но более всего поражала бухта. Там, где еще год назад гордо стояли линейные корабли русского флота, теперь торчали из воды мачты затопленных судов, словно кресты на морском кладбище.

«Двенадцать апостолов», «Святослав», «Храбрый», все эти корабли со славными именами покоились на дне, принесенные в жертву военной необходимости. А между ними сновали английские и французские пароходы, нагруженные товарами для восстановления города.

— Александр Дмитриевич! Батенька мой!

Я обернулся на знакомый голос и увидел Павла Мещерского, который направлялся ко мне с той стороны, где некогда высились укрепления Малахова кургана. Выглядел он куда лучше, чем в госпитальные дни. Рука зажила, лицо приобрело здоровый румянец, а в глазах снова появился тот веселый огонек, который я помнил по академическим временам.

— Павел! — обрадовался я. — Когда выписался?

— Да уж неделю как на свободе, — отвечал он, пожимая мне руку здоровой десницей. — А ты что, в город по делам? Или просто воздухом подышать вышел?

— По делам, — ответил я. — В офицерское собрание направляюсь. Есть один проект, хочу товарищам рассказать.

Мещерский заинтересованно поднял бровь:

— Проект? Какой такой? И где ты его взял, позвольте осведомиться?

Пока мы шли к зданию бывшего Дворянского собрания, одному из немногих, уцелевших после бомбардировок, я рассказал ему о системе вентиляции, о результатах эксперимента, о необходимости найти деньги для продолжения работ.

— Вот тебе и наш тихий инженерчик! — восхищенно покачал головой Павел. — А я-то думал, ты только чертежики рисовать умеешь. Оказывается, и дело настоящее затеял.

Мы миновали площадь, где когда-то стоял памятник адмиралу Ушакову. Сейчас на его месте красовалась куча строительного мусора, а рядом трудились артели каменщиков, судя по говору, местных татар. Они восстанавливали фундамент под какое-то новое здание, работая споро и весело, несмотря на мартовскую прохладу.

— А настроения в офицерской среде какие? — поинтересовался я. — Поддержат мою затею или пошлют подальше?

— Настроения... — Мещерский замялся. — Знаешь, Александр, народ у нас теперь какой-то особенный. С одной стороны, все понимают: надо что-то менять. Война показала наши недостатки слишком ясно. С другой стороны, боятся. Начальство не любит инициативы, а карьеру портить никто не хочет.

Мы свернули в переулок, где между развалин ютились временные лавчонки. Торговцы предлагали самый разнообразный товар, от английских консервов до трофейных французских сабель. Особенно бойко шла торговля спиртными напитками: портвейн из осажденных запасов, французский коньяк, английский виски. Видимо, желание забыться после пережитых ужасов было общим для всех жителей.

— Но вообще-то, — продолжал Мещерский, обходя лужу, — ребята готовы поддержать толковое дело. Особенно если это касается медицины. Все же через госпитали прошли, знают, что к чему.

— А денег у народа есть?

— У кого как. Иные еще жалованье военное не потратили, иные уже торговишкой занялись. — Он указал на лавочку, где продавали медали и ордена. — Видишь, поручик Засядко орден продает? Нужда заставила. А вон капитан Лебедев, тот, наоборот, на продаже трофеев разбогател.

Мы приближались к зданию собрания, большому каменному дому с колоннами, чудом уцелевшему среди всеобщего разрушения. Только крыша новая, из оцинкованного железа, да стены кое-где заделаны свежим кирпичом.

У входа толпились офицеры в потертых мундирах. Кто курил, кто о чем-то оживленно беседовал.

— Смотри, — шепнул мне Мещерский, — это все наши, севастопольские. Народ бывалый, но осторожный. Если сумеешь их убедить, считай, дело в шляпе.

Я оглядел собравшихся и узнал многие лица. Вот капитан Орлов из саперного батальона, с которым мы вместе строили укрепления на Малаховом кургане. Вот поручик Фролов, артиллерист, потерявший в боях левый глаз. Вот штабс-капитан Балонов, чья рота держала оборону на четвертом бастионе...

Все эти люди прошли через ад осады, видели смерть и страдания, знали цену человеческой жизни. Если кто и мог понять важность улучшения военной медицины, так это именно они.

— Ну что, батенька, — подбодрил меня Мещерский, — пора превращать мечты в реальность. Пойдем, представлю тебя как изобретателя и реформатора.

Я глубоко вздохнул морским воздухом, в котором смешивались запахи йода, дегтя и человеческого пота, и направился к входу в собрание.

Зал встретил меня дымным полумраком и гулом голосов. Длинная комната с высокими потолками, некогда украшенная лепниной и позолотой, теперь носила на себе следы военного времени. Люстра висела обмотанная тряпьем, стены кое-где заделаны грубыми заплатами, а вместо изящных кресел стояли простые деревянные скамьи.

За столами, покрытыми казенным сукном, расположились человек двадцать офицеров разных чинов и родов войск. Большинство курило, создавая в зале ту особенную атмосферу, которая бывает только в мужских заведениях военного времени. Запах табака смешивался с ароматом чая из самовара, стоявшего в углу на треножнике.

— Господа! — громко произнес Мещерский, входя следом за мной. — Представляю вам капитана Воронцова, того самого инженера, о котором я вам рассказывал.

Разговоры стихли, и на меня обратились внимательные, слегка усталые взгляды людей, переживших слишком многое. Я узнавал лица, кого-то по госпиталю, других по службе, но большинство мне знакомо лишь мельком.

— Господа, — начал я, разворачивая на столе свои чертежи, — хочу поделиться с вами опытом, который может спасти немало солдатских жизней.

Капитан Орлов, с которым мы вместе минировали французские подступы, наклонился над схемами:

— А это что такое, Александр Дмитриевич? Какие-то каналы...

— Система вентиляции для госпитальных палат, — объяснил я. — Видите, воздух от печки идет по воздуховодам в дальние углы, а затхлый поднимается к потолку и выходит наружу.

— И это работает? — недоверчиво спросил поручик Фролов, поправляя повязку на глазу.

— Работает, и весьма успешно. За неделю эксперимента в оборудованной палате не умер ни один человек. В тотвремя как обычная смертность - трое-четверо из двадцати.

В зале возник заинтересованный гул. Штабс-капитан Балонов встал со своего места:

— Позвольте осведомиться, капитан, сколько стоит устройство подобной системы?

— Для одной палаты рублей десять. Для всего госпиталя - двести.

— Двести рублей... — задумчиво повторил кто-то из задних рядов. — Сумма подъемная. А что от нас требуется?

Я почувствовал, что настроение аудитории благоприятное, и воодушевился:

— Собрать средства и показать начальству, что офицерский корпус способен на благородные дела. Мы защищали отечество оружием, теперь можем защитить его наукой.

— Правильные слова! — отозвался поручик из артиллерии. — Я готов дать пять рублей.

— И я тоже! — подхватил Орлов.

По залу прокатилась волна одобрения. Мещерский уже доставал записную книжку, готовясь записывать взносы, когда в дверях появилась фигура, мгновенно изменившая атмосферу собрания.

Полковник Клейнмихель, человек высокий, сухощавый, с холодными серыми глазами и тщательно завитыми усами, вошел в зал с видом человека, привыкшего к беспрекословному повиновению. Я знал его репутацию. Родственник влиятельного сановника, карьерист и консерватор, видевший крамолу в любом отступлении от заведенных порядков.

— Что здесь происходит? — спросил он ледяным тоном, оглядывая собравшихся.

Мещерский поспешил ответить:

— Наш товарищ делится опытом улучшения госпитального дела, господин полковник.

— Опытом? — Клейнмихель подошел к столу и едва взглянул на мои чертежи. — А кто разрешил проводить подобные собрания? И кто дал право собирать деньги среди офицеров?

В зале воцарилась тишина. Я почувствовал, как напряглись сидящие передо мной люди.

— Господин полковник, — осторожно начал я, — мы не собираем деньги, а обсуждаем возможность добровольных пожертвований на благое дело...

— Добровольных пожертвований! — презрительно фыркнул Клейнмихель. — Молодой человек, вы представляете, что такое самовольный сбор средств в армейской среде? Это нарушение дисциплины, это... — он сделал паузу для большего эффекта, — вольнодумство.

Слово прозвучало как удар хлыста. В николаевской России обвинение в вольнодумстве могло навсегда погубить карьеру.

— Позвольте, господин полковник, — вмешался капитан Орлов, — речь идет о спасении человеческих жизней...

— Речь идет о нарушении субординации! — резко оборвал его Клейнмихель. — О том, что молодые офицеры берут на себя несвойственные им функции. Есть начальство, есть положенные инстанции. Хотите улучшить госпитальное дело, тогда подавайте рапорт по команде.

— Но господин полковник, — попытался возразить я, — система уже опробована, результаты налицо...

— Капитан, — холодно произнес Клейнмихель, — вы забываете, с кем говорите. Я не обязан выслушивать лекции от младших по чину. Тем более, от людей, устраивающих самовольные сборища.

Воздух в зале стал густым от напряжения. Я видел, как некоторые офицеры отводят глаза, не желая связываться с неприятностями. Другие, наоборот, сжимают кулаки, но молчат, потому что спорить с полковником было себе дороже.

Именно в этот критический момент поднялся Мещерский. Лицо его было спокойным, но я заметил, как напряглись вены на его шее:

— Господин полковник, позвольте внести ясность в происходящее.

— Слушаю вас, поручик.

— Никакого самовольного сбора здесь не происходит, — произнес Мещерский твердым голосом. — Согласно статье сто двадцать третьей Воинского устава, офицеры имеют право делать добровольные пожертвования «на улучшение быта товарищей и облегчение участи нижних чинов». Что мы и намерены делать.

Клейнмихель нахмурился:

— Поручик, вы передергиваете. Речь в уставе идет о помощи семьям погибших, об устройстве солдатских школ...

— Речь идет об улучшении быта, господин полковник, — невозмутимо продолжал Мещерский. — А что может быть важнее для быта солдата, чем здоровый воздух в госпитале?

По залу прокатился одобрительный шепот. Я с восхищением смотрел на своего друга, он нашел именно тот аргумент, который мог обезоружить противника.

— К тому же, — добавил капитан Орлов, воодушевившись поддержкой, — полковник Энгельгардт уже ознакомился с проектом капитана Воронцова и дал ему положительную оценку.

— Энгельгардт? — Клейнмихель заколебался. Раз уж его коллега одобрил проект, спорить с представителем военно-медицинского ведомства было совсем ни к чему.

— Именно так, — подтвердил штабс-капитан Балонов. — Полковник лично осматривал экспериментальную палату и остался доволен результатами.

Клейнмихель понял, что ситуация выходит из-под контроля. Видно было, что он ищет способ сохранить лицо, перегруппироваться и одновременно отступить без потерь.

— В таком случае, — произнес он наконец, — господа офицеры вольны распоряжаться своими деньгами по собственному усмотрению. Но предупреждаю: любая деятельность должна вестись строго в рамках уставов и под контролем командования.

С этими словами он повернулся и направился к выходу. У самых дверей остановился и добавил, не оборачиваясь:

— И помните, господа, что инициатива дело похвальное, но дисциплина превыше всего.

Когда шаги полковника затихли в коридоре, зал словно ожил. Заговорили все разом, обсуждая происшедшее и выражая мнения о действиях Клейнмихеля.

— Да, заставил же он нас трепетать! — нервически засмеялся поручик Фролов. — Такой взгляд, как будто сейчас всех под арест отправит.

— А Мещерский молодец, — одобрительно кивнул Орлов. — Устав знает лучше самого Клейнмихеля.

— Что ж, господа, — обратился ко мне Балонов, — раз препятствия устранены, пора переходить к делу. Сколько нам нужно собрать?

Я разложил на столе свои расчеты:

— Рублей сто будет достаточно для начала. Остальное попробуем получить из других источников.

— Принимается! — заявил Мещерский, доставая кошелек. — Записывайте. Поручик Мещерский - десять рублей.

— Капитан Орлов - пять рублей, — присоединился сапер.

— Поручик Фролов - три рубля, — добавил артиллерист.

Один за другим офицеры называли суммы. Кто давал много, кто мало, но равнодушных не было. К концу собрания в записной книжке Мещерского значилось семьдесят восемь рублей, больше, чем я смел надеяться.

— Остальное доберем на следующей неделе, — заверил меня Балонов. — У меня есть знакомые в Симферополе, тоже заинтересуются.

Выходя из собрания, я чувствовал одновременно торжество и тревогу. Деньги собраны, поддержка росла, но появление Клейнмихеля показало, что у проекта есть серьезные противники. И если влиятельный полковник решит помешать делу, бороться с ним будет непросто.

— Не унывай, — подбодрил меня Мещерский, заметив мое настроение. — Главное, что начало положено. А Клейнмихель... таких людей надо просто переигрывать. Действовать быстрее, чем они успевают среагировать.

Мудрые слова. Но смогу ли я следовать этому совету, покажет ближайшее будущее.

***

Особняк Долгоруковых на Дворянской улице чудесным образом уцелел во время бомбардировок, хотя соседние дома превратились в руины. Двухэтажное здание с мезонином и колоннами у парадного входа сохранило тот величественный облик, который свойственен лучшим образцам провинциальной дворянской архитектуры.

В малой гостиной, обставленной мебелью красного дерева и украшенной семейными портретами, Елизавета Петровна принимала гостью, визит которой мог оказаться решающим для судьбы всего предприятия.

Графиня Евдокия Петровна Ростопчина, дама лет пятидесяти, с умными карими глазами и седыми волосами, уложенными по последней столичной моде, была весьма значительной фигурой в высшем свете. Вдова героя двенадцатого года, мать троих сыновей-офицеров, она имела связи не только в Петербурге, но и в Москве, где ее салон посещала вся интеллектуальная элита.

— Милая Елизавета Петровна, — говорила графиня, изящно держа фарфоровую чашку с чаем, — ваш рассказ о капитане Воронцове меня заинтриговал. Но скажите мне честно, не слишком ли смелый это план?

Елизавета осторожно отложила вышивание, над которым работала во время беседы:

— В каком смысле смелый, графиня?

— В том, дорогая моя, что любые технические новшества в наше время рассматриваются с подозрением. Особенно если они исходят от молодых офицеров. — Ростопчина понизила голос. — Мне доводилось слышать разговоры в столичных салонах. После войны многие винят в поражении именно недостаток консерватизма, избыток западных влияний.

— Но ведь система вентиляции - это не политика, а медицина, — возразила Елизавета.

— Милое дитя! — грустно улыбнулась графиня. — В России любое нововведение становится политикой. Тем более если оно касается армии.

Разговор прервал негромкий стук в дверь. Вошла горничная и доложила:

— Барыня, к вам секретарь тайного советника Бутурлина. Желает видеть графиню.

Ростопчина и Долгорукова переглянулись. Имя Бутурлина хорошо известно в консервативных кругах, старый сановник славился непримиримостью к любым переменам и одновременно влиянием на самые высокие сферы. А его секретарь, конечно же, полностью соответствовал повадками своему сюзерену.

— Проводите, — велела Елизавета, хотя и почувствовала внезапную тревогу.

Глава 7. Расширение проекта

В гостиную вошел человек средних лет, в безукоризненном чиновничьем сюртуке, с тщательно выбритым лицом и холодными глазами. Коллежский советник Борис Андреевич Зубов представился с церемонной вежливостью, напоминающей ползание змеи меж камней в пустыне.

— Графиня, сударыня Долгорукова, — начал Зубов с той особенной вкрадчивостью, которая свойственна опытным чиновникам, — его превосходительство тайный советник поручил мне осведомиться о состоянии дел по восстановлению города. Как известно, правительство намерено выделить значительные средства на возрождение Севастополя, и мнение местных влиятельных семейств весьма важно для выработки правильной политики.

Елизавета и графиня переглянулись. Подобные визиты в последнее время случались часто, столичные чиновники то и дело приезжали изучать ситуацию и составлять отчеты.

— Что именно интересует его превосходительство? — осведомилась Ростопчина.

— Прежде всего, он хотел бы поблагодарить за всемерную поддержку, оказываемую вами и вашим семейством. А еще выразить восхищение вашим самоотверженным уходом за страждущими солдатами. Как они, кстати, себя чувствуют? Как относятся к итогам конфликта? И еще интересно, не высказывают ли какого-либо недовольства? Может, критику? — Зубов достал записную книжку. — Особенно среди офицерского корпуса. Поражение в войне могло породить нежелательные настроения.

Можно было сделать обиженную физиономию и объявить о том, что Долгоруковы не шпионят для правительства. Но поскольку от Бутурлина многое зависело в проекте Воронцова, девушка сдержалась.

— Осмелюсь заверить, — ответила Елизавета спокойно, слегка прищурив глаза, — что никаких антиправительственных настроений я не наблюдаю. Офицеры озабочены восстановлением, лечением раненых...

— Лечением? — Зубов поднял голову, как гончая, почуявшая добычу. — А как обстоит дело с медицинским обслуживанием? Нет ли жалоб на организацию госпитального дела?

— Напротив, — с энтузиазмом ответила графиня, — там происходят весьма отрадные вещи. Знаете ли, один молодой офицер, капитан Воронцов, разработал замечательную систему улучшения воздуха в палатах. Результаты просто поразительные!

Зубов мгновенно насторожился:

— Систему? Какую систему? И откуда у капитана подобные знания?

Елизавета почувствовала, что разговор принимает нежелательный оборот, но отступать было поздно. Она добавила:

— Инженерную систему вентиляции. Капитан Воронцов - выпускник Николаевской академии, человек образованный...

— И где он почерпнул идеи для этой... системы? — голос чиновника стал холоднее. — Не из иностранных ли источников?

— Отнюдь! — поспешно заверила графиня. — Это плод его собственных размышлений и наблюдений.

Зубов отложил перо и внимательно посмотрел на собеседниц:

— Сударыни, имею честь довести до вашего сведения озабоченность его превосходительства подобными явлениями. Вполне возможно, что этот офицер увлекся новомодными тенденциями из западных держав и теперь намерен подать ходатайство в правительство о финансирования своих проектов.

Графиня Ростопчина напряженно выпрямилась в кресле:

— И что же в этом предосудительного, коллежский советник?

— Сударыня, — Зубов говорил тоном человека, объясняющего очевидные вещи, — Россия потерпела поражение в войне именно потому, что слишком увлеклась западными новшествами, забыв о собственных традициях. Его превосходительство полагает, что нам нужно не подражание иностранцам, а возвращение к проверенным временем методам. Кроме того, вы даже не представляете, сколько сейчас появилось подобного рода проходимцев, желающих, словно гнус, присосаться к вымени государства и питаться его финансами. И это в то время, когда казна совсем опустела!

— Но ведь улучшение медицинского обслуживания... — начала Елизавета.

— Улучшение? — перебил ее Зубов. — А кто сказал, что нашим госпиталям требуются улучшения? Русские богатыри всегда обходились без заморских выдумок. Чистый воздух, простая пища, молитва - вот что нужно для исцеления.

В голосе чиновника слышались нотки той казенной риторики, которая была столь привычна в николаевскую эпоху. Но за напыщенными словами крылась вполне конкретная угроза.

— Коллежский советник, — вмешалась графиня, — позвольте спросить, какие именно меры намерено предпринять начальство?

— Графиня, вопрос решается на самом высоком уровне. Возможно, будет издан циркуляр о недопустимости самовольных технических экспериментов в военных учреждениях. Возможно, виновные понесут дисциплинарную ответственность. — Зубов сделал многозначительную паузу. — Конечно, если влиятельные особы выскажут озабоченность подобной деятельностью, это будет принято во внимание.

Елизавета поняла, что ее пытаются запугать. Но одновременно чиновник предлагал и выход, отказаться от поддержки Воронцова в обмен на покой.

— А что, если эти... нововведения... представить в ином свете? — осторожно спросила графиня. — Не как подражание Западу, а как проявление национального изобретательского гения?

Зубов недоверчиво поднял бровь:

— Объясните вашу мысль, графиня.

— Видите ли, — Ростопчина говорила медленно, обдумывая каждое слово, — можно ведь подать дело так, что наш офицер, своими силами, без всякой иностранной помощи, создал систему превосходящую западные образцы. Разве это не повод для национальной гордости?

— Хм... — Зубов задумался. — Интересная точка зрения. Но как доказать превосходство над западными образцами?

— А очень просто, — подхватила Елизавета, почувствовав, что графиня нащупала правильный подход. — Пригласить иностранных медиков осмотреть результаты. Пусть сами убедятся в эффективности русских методов.

— И опубликовать их заключения в газетах, — добавила графиня. — Показать всей Европе, что наша наука способна на открытия.

Лицо чиновника постепенно прояснялось. Очевидно, идея превратить потенциальную крамолу в предмет национальной гордости пришлась ему по вкусу.

— Любопытный подход, — произнес он наконец. — Если действительно удастся доказать оригинальность и превосходство отечественной разработки... Его превосходительство любит все истинно отечественное.

— Тогда, может быть, стоит не препятствовать эксперименту, а наоборот, обеспечить ему поддержку? — предложила Елизавета.

— При условии правильной подачи, — уточнил Зубов. — Никаких ссылок на западный опыт, никакого принижения традиционных методов. Только прославление нашего ума и отечественной изобретательности.

Когда чиновник откланялся, графиня и Елизавета еще долго сидели молча, осмысливая происшедшее.

— Что вы думаете? — спросила наконец Долгорукова.

— Думаю, мы нашли способ обойти препятствие, — ответила Ростопчина. — Но теперь вашему капитану Воронцову придется быть крайне осторожным. Одно неверное слово, и его объявят либералом и западником.

— Как же тогда дать ход этому проекту?

— Будем ходатайствовать о поддержке, но в совершенно ином тоне. Не о заимствовании европейского опыта, а о торжестве нашего гения. — Графиня грустно улыбнулась. — Какие только маски не приходится надевать, чтобы пробить стену чиновничьего консерватизма!

Елизавета кивнула, понимая, что борьба за проект Воронцова только начинается. И вестись она будет не только в госпитальных палатах, но и в салонах, канцеляриях, в той невидимой сфере влияний и интриг, которая определяла судьбы любых начинаний в Российской империи.

***

Возвращался я в госпиталь уже за полдень, когда мартовский день начал клониться к концу, а над Севастопольской бухтой собирались тяжелые тучи, сулившие ночной дождь. На сей раз избрал я иной путь, нежели утром, через Городскую площадь и далее по Екатерининской улице, желая осмотреть те части города, которые еще не довелось видеть воочию.

Городская площадь встретила меня зрелищем деятельного восстановления. Здесь кипела работа.

Татарские каменщики разбирали завалы, складывая пригодный кирпич в аккуратные штабеля. Женщины с корзинами собирали щебень, а мальчишки таскали воду из временно устроенного колодца. Над всей этой суетой возвышались леса будущего здания, судя по размаху, местные власти затевали что-то основательное.

— Айда, айда! — покрикивал на рабочих десятник, смуглый крымский татарин в белой рубахе и широких шароварах. — Пока солнце не село, надо успеть!

Мимо меня скрипуче проехала телега, запряженная парой выносливых крымских лошадок. В кузове громоздились мешки с известью и цементом, товар явно заграничный, с клеймами французских фирм. Возница, пожилой грек в потертом картузе, ловко управлял лошадьми, объезжая ухабы и лужи.

По Екатерининской улице я шел меж рядов временных построек. Здесь разместился настоящий базар.

Торговцы всех национальностей предлагали самый разнообразный товар. Армянин в длинном халате продавал ковры и шелка, еврей в лапсердаке торговал книгами и письменными принадлежностями, а дородная гречанка расхваливала свои оливки и сыры.

— Купите леденцы! Сладкие леденцы! — кричала молодая девушка, державшая поднос с яркими конфетами. Лицо у нее круглое, добродушное, а в темных глазах светилась та особенная жизнерадостность, какая свойственна южанам.

Возле лавки с железными изделиями остановилась группа рабочих. Кузнец, молодец с могучими руками и закопченным фартуком, показывал им новые инструменты.

— Вот эта пила английская, — объяснял он, держа в руках блестящую ножовку. — Зубья особенные, сталь закаленная. За день работы сделает столько, сколько наша за три дня.

Один из покупателей, плотник в засаленной куртке, недоверчиво качал головой:

— А цена-то какая? Небось втридорога?

— Цена соответствующая качеству, — уклончиво отвечал кузнец. — Зато прослужит годы.

Я прошел дальше, миновав ряды лавочек, и вышел к тому месту, где некогда стояла церковь Святого Николая. От храма уцелела лишь колокольня, да и та с зияющими пробоинами в стенах.

Но вокруг руин уже кипела жизнь. Местный священник, молодой человек с добрым лицом и умными глазами, разговаривал с прихожанами о планах восстановления.

— Батюшка, — говорила ему старушка в черном платке, — а когда же службы начнутся? Душа-то просит...

— Терпение, матушка, — отвечал священник мягким голосом. — Уже договорились с подрядчиками. К Пасхе хотя бы придел восстановим.

Мимо них прошла похоронная процессия. Несколько человек несли простой деревянный гроб.

Провожающие шли молча, лишь изредка перекрестясь. Смерть в послевоенном Севастополе стала делом обыденным, но от этого не менее печальным.

Дальше дорога вела через то, что прежде называлось Дворянским кварталом. Здесь картина была особенно удручающей.

Разрушенные особняки стояли словно выбитые зубы. Кое-где в уцелевших флигелях теплились огоньки света. Новые жильцы приспосабливали остатки барских хором под свои нужды.

У одного такого дома я увидел вывеску: «Трактир «Севастополь». Из открытых окон доносились голоса и звон посуды. Видимо, хозяин решил не дожидаться полного восстановления, а начать дело в том, что осталось от прежнего здания.

На углу улицы стояла группа отставных солдат. Они о чем-то оживленно спорили, размахивая руками. Один из них, сухощавый человек с седой бородой, говорил особенно горячо:

— А что нам теперь делать? Кто нас, калек, работать возьмет? Одна нога, рука нет, какой из меня работник?

— Эх, Степаныч, — отвечал ему товарищ, здоровенный детина с перевязанной головой, — не унывай ты так. Кто-нибудь да пристроит. Ежели поискать, всегда найдется добрый, понимающий.

Они не заметили проходящего офицера, а я поспешил свернуть в переулок, не желая вмешиваться в их разговор. Но слова эти тяжело легли на сердце. Сколько таких искалеченных войной людей будет бродить теперь по России, не зная, как прокормить себя и семьи?

Переулок вывел меня к небольшой площади, где размещался рынок. Торговля шла вовсю. Крестьяне из окрестных деревень продавали овощи, молоко, яйца. Рыбаки предлагали свежую черноморскую рыбу. А в углу площади расположились цыгане с лошадьми, видимо, торговали скотом.

— Бараний, говяжий, свиной! — выкрикивал мясник, быстро затачивая нож над тушами. — Мясо первой свежести!

Запахи были самые разнообразные, от аромата свежего хлеба до резкого духа рыбы и кожи. Все это смешивалось в один густой букет южного базара, такой непохожий на чопорную атмосферу столичных рынков.

Я купил у торговки булку черного хлеба и яблоко. Желудок напомнил о себе после долгой прогулки. Хлеб оказался грубоватым, но вкусным, а яблоко - сочным и сладким, видимо, из хороших крымских садов.

Солнце уже клонилось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона. Пора возвращаться в госпиталь.

Последний отрезок пути проходил мимо военного кладбища. Здесь покоились те, кто не дожил до окончания войны. Ряды деревянных крестов тянулись до самого горизонта. На некоторых виднелись таблички с именами, на большинстве лишь полковые номера да даты смерти.

У одной из могил стояла женщина в черном. Она молилась, изредка утирая слезы платком. Не желая тревожить ее горе, я прошел стороной, но слова молитвы донеслись до меня:

— Упокой, Господи, душу раба Твоего Ивана... Прости ему грехи его, и даруй Царствие Небесное...

Вскоре показались знакомые стены госпиталя. У входа дежурил часовой, молодой солдат с винтовкой на плече.

Увидев офицера, он отдал честь. Я кивнул в ответ и вошел в здание, где меня встретил привычный запах карболки и лекарств.

В своей койке я устроился с тем облегчением, какое испытывает путник, добравшийся до ночлега после долгого перехода. Госпитальная палата встретила меня привычной тишиной. Больные либо спали, либо лежали молча, погруженные в свои мысли и страдания.

Достав из тумбочки потертую записную книжку Александра Воронцова, я принялся изучать записи прежнего хозяина этого тела. Страницы исписаны мелким, аккуратным почерком.

Расчеты жалованья, заметки о службе, адреса знакомых. Но более всего привлекли мое внимание планы на будущее, которые покойный, а теперь я, составлял еще до войны.

«По окончании службы в саперных частях, — читал я, — намерен подать прошение о переводе в инженерное ведомство. Россия нуждается в железных дорогах, мостах, фабриках. Инженер с военным опытом может принести пользу отечеству и на гражданском поприще».

Далее следовали более конкретные размышления: «Тульская губерния богата железной рудой, но заводы наши отстали от английских и французских. Можно ли применить новые способы выплавки? Изучить устройство доменных печей в Европе?»

И еще: «Московско-Рязанская железная дорога требует продолжения. Если удастся получить место в строительной комиссии, можно предложить улучшения в конструкции мостов и насыпей».

Планы эти показались мне на редкость подходящими для моих собственных намерений. Александр Воронцов мечтал о модернизации России, не подозревая, что в его теле теперь живет человек, знающий, как именно эта модернизация должна происходить.

Я перелистнул несколько страниц и наткнулся на запись, сделанную незадолго до отъезда в Крым: «Отец завещал имение в Тульской губернии. Оно заложено за долги и требует восстановления. Требует хозяйской руки и новых порядков. Может быть, стоит попробовать заняться им?»

Дальше шли более личные заметки: «Холостая жизнь начинает тяготить. По возвращении со службы следует подумать о женитьбе. Найти спутницу, разделяющую стремление к полезной деятельности. Не светскую красавицу, а женщину с умом и характером».

При этих словах в памяти всплыл образ Елизаветы Петровны Долгоруковой. Именно такую женщину имел в виду покойный Воронцов, образованную, деятельную, способную стать настоящей помощницей в серьезных делах.

Я закрыл записную книжку и стал размышлять о том, как соединить планы Александра Воронцова с знаниями Дмитрия Короткова. Главное преимущество моего положения заключалось в том, что я знаю будущее.

Крестьянская реформа начнется через пять лет. Железнодорожное строительство получит мощный толчок. Промышленная революция охватит Россию в шестидесятые годы.

Но можно ли ускорить эти процессы? Направить их в более разумное русло? Избежать тех ошибок, которые будут совершены в реальной истории?

Для начала следует завершить дела в госпитале. Система вентиляции - это лишь первый шаг, демонстрация возможностей. Если удастся добиться поддержки влиятельных лиц, можно будет перейти к более масштабным проектам.

Железные дороги - вот где можно применить современные знания с наибольшей пользой. Я помню принципы проектирования железнодорожных мостов, технологии укладки путей, конструкции паровозов. Если получить место в строительной комиссии...

Металлургия - еще одно перспективное направление. Бессемеровский процесс получения стали будет изобретен только через несколько лет, но основные принципы я знаю. А мартеновские печи... Химия чугуна и стали...

Мои мечтания прервал тихий стон с соседней койки. Я повернул голову и увидел того самого солдата, который еще неделю назад метался в горячке от заражения крови.

Глава 8. Палаты

Теперь солдат лежал спокойно, дыхание ровное, лицо хотя и бледное, но без той восковой желтизны, которая выдает близость смерти.

— Как дела, служивый? — тихо спросил я.

Солдат открыл глаза и с трудом повернул голову в мою сторону:

— А, господин капитан... Живой пока, — прохрипел он слабым голосом. — Рука вроде заживать начала. Доктор говорит, что опасность миновала.

— Рад слышать, — искренне ответил я. — Как тебя зовут?

— Сидор Петров, ваше благородие. Из Костромской губернии. В егерском полку служил.

— А что с рукой-то было?

— Да пуля французская задела. Рана вроде небольшая была, а потом загноилась, жар пошел... Думал, не выжить. А тут доктор какую-то новую процедуру применил, спиртом все промывал... И помогло, слава богу.

Значит, Струве действительно начал применять мой совет о дезинфекции! И результаты уже видны. Этот солдат живое доказательство того, что современные медицинские знания могут спасать жизни даже в условиях XIX века.

— Скоро домой отпустят? — поинтересовался я.

— Доктор говорит, еще недельки две полежать надо, а там можно и в отпуск по ранению, — Сидор попытался приподняться на локте. — А вы что же, господин капитан, тоже скоро выписываться будете?

Вопрос этот заставил меня задуматься. Действительно, чувствую я себя уже вполне здоровым.

Головные боли прошли, силы восстановились. Можно бы уже и покинуть госпиталь, вернуться к службе. Но пока проект вентиляции не завершен, уезжать нельзя. Нужно довести дело до конца, добиться внедрения системы во всех палатах.

— Скоро, Сидор, скоро, — ответил я уклончиво. — Дела еще есть незаконченные.

В палату вошел доктор Струве. Он двигался неспешно, с тем особенным вниманием к больным, которое отличает истинного врача от простого ремесленника. У каждой койки он останавливался, проверял пульс, осматривал повязки, тихо переговаривался с пациентами.

Дойдя до койки Сидора Петрова, немец особенно тщательно осмотрел заживающую рану.

— Превосходно, — пробормотал он, разворачивая повязку. — Воспаление почти прошло, края раны чистые, нагноения нет. Еще неделя, и можно будет снимать швы.

— Это все благодаря вашему новому способу лечения, доктор, — благодарно проговорил солдат.

— Не моему, а вот этого господина капитана, — Струве кивнул в мою сторону. — Это его идея - промывать инструменты и руки винным спиртом.

Он подошел к моей койке и присел на стул.

— Александр Дмитриевич, — начал он тихо, чтобы не тревожить других больных, — мне нужно с вами серьезно поговорить. Ваш метод дезинфекции дает поразительные результаты.

— Неужели настолько заметные?

— Судите сами. За последние пять дней я обработал таким способом четырнадцать больных с различными ранениями. Ни у одного не развилось заражение крови. А ведь обычно из четырнадцати как минимум трое-четверо получили бы осложнения.

Струве достал из кармана небольшую записную книжку и показал мне страницу с аккуратными записями:

— Вот, смотрите. Капрал Семенов - пулевое ранение бедра, обработка спиртом и тут же заживление без осложнений. Рядовой Козлов - осколочное ранение плеча, то же самое. И так далее.

— А что говорят другие врачи?

— Пока молчат, — Струве понизил голос. — Я действую осторожно, не афиширую. Но результаты говорят сами за себя. Старший ординатор Крупенников уже спрашивал, отчего у меня больные стали поправляться быстрее.

— И что вы ему ответили?

— Что стал внимательнее следить за чистотой. Он пока не придал этому значения, но скоро заметит закономерность.

Струве задумчиво потер переносицу:

— Александр Дмитриевич, я хочу заручиться вашим согласием на распространение этого метода на весь госпиталь. Официально, с разрешения главного лекаря.

— Боюсь, Беляев отнесется к этому скептически, — возразил я. — Он человек консервативный, не любит нововведений.

— Зато любит хорошую статистику, — усмехнулся немец. — А если показать ему цифры? Снижение смертности на тридцать процентов - это серьезный аргумент.

— Но ведь нужно будет объяснить, на чем основан метод. А я не могу сослаться на научную теорию, это ведь не моя сфера знаний...

— А и не нужно! — воодушевился Струве. — Мы представим это как развитие идей Игнаца Земмельвейса. Венский врач еще десять лет назад доказывал важность мытья рук хлорной известью. Правда, его не очень-то слушали, но статьи его публиковались.

— Земмельвейс... — повторил я, пытаясь припомнить. Но откуда? Пришлось выстрелить наугад. — Да, он работал с беременными, боролся с родильной горячкой.

— Именно! Мы скажем, что развиваем его подход, адаптируя для лечения ранений. Винный спирт доступнее хлорной извести, да и запах приятнее.

Струве наклонился ближе:

— Александр Дмитриевич, представьте: если внедрить этот метод во всех военных госпиталях России, сколько жизней можно спасти! Тысячи, десятки тысяч солдат и офицеров!

В его голосе звучала искренняя страсть ученого, увидевшего возможность принести пользу человечеству.

— Карл Иванович, — осторожно начал я, — а что, если Беляев потребует теоретического обоснования? Объяснения, почему спирт помогает?

— Я сейчас разрабатываю свое объяснение. Но время не терпит. Скажем, что спирт уничтожает миазмы, — быстро ответил Струве. — Вредные испарения, которые вызывают нагноение. Это соответствует принятым теориям, никого не удивит.

— А расход спирта? Василий Порфирьевич наверняка спросит, во что это обойдется госпиталю.

— Пустяки! — махнул рукой немец. — Для дезинфекции достаточно самого дешевого винного спирта. На весь госпиталь в месяц уйдет ведра два, не больше. А сэкономим на лекарствах для лечения осложнений во много раз больше.

Он поднялся и прошелся по палате, обдумывая детали. Сидоров следил за ним блестящими глазами, прислушиваясь к нашему разговору.

— Знаете что, Александр Дмитриевич? Давайте действовать систематически. Сначала я подготовлю подробный отчет с цифрами и фактами. Потом мы вместе пойдем к Беляеву и представим наше предложение как логическое дополнение к системе вентиляции.

— Дополнение?

— Конечно! Чистый воздух и чистые инструменты - это две стороны одной медали. Комплексный подход к борьбе с госпитальными инфекциями. Это будет звучать солидно и научно.

Мысль показалась мне разумной. Действительно, представив оба нововведения как единую систему, можно будет избежать впечатления, что мы то и дело приходим с новыми экспериментами.

— А что, если пригласить на демонстрацию других врачей? — предложил я. — Пусть сами убедятся в эффективности метода.

— Отличная идея! — обрадовался Струве. — Можно устроить что-то вроде практического занятия. Показать, как правильно обрабатывать инструменты и руки, объяснить принципы...

— Только нужно быть осторожным с Крупенниковым, — предупредил я. — Он и так косо смотрит на наши эксперименты.

— Крупенников... — задумчиво протянул немец. — А знаете, что может его убедить? Личный интерес. У него самого рука после операции плохо заживает. Если предложить обработать ее нашим методом...

— Рискованно. Вдруг не поможет?

— Поможет, — уверенно заявил Струве. — Я уже видел, как быстро заживают раны после спиртовой обработки. А если Крупенников сам испытает эффект на себе, станет нашим сторонником.

Разговор наш прервал молодой лекарь Соколов, который вошел в палату с подносом лекарств.

— Карл Иванович, — обратился он к Струве, — Василий Порфирьевич просит вас зайти к нему после обхода. Говорит, есть важные дела.

— Хорошо, скажите, что подойду, — кивнул немец, затем повернулся ко мне: — Александр Дмитриевич, а что если воспользоваться случаем? Пойдемте к Беляеву вместе. Я расскажу о результатах дезинфекции, а вы поддержите как автор первоначальной идеи.

— Сейчас?

— А почему бы и нет? Лучше действовать, пока результаты свежи в памяти. К тому же, чем быстрее внедрим метод, тем больше жизней спасем.

Я взглянул на Сидора Петрова, который смотрел на нас с соседней койке. Еще неделю назад этот человек был на краю смерти, а теперь спокойно выздоравливает. Разве это не достаточное доказательство правильности наших действий?

— Хорошо, Карл Иванович, — решился я. — Пойдемте к Василию Порфирьевичу. Попробуем убедить его в необходимости новых мер.

Врач указал на вереницу кроватей с больными:

— Мне понадобится завершить обход. А уж после я к вашим услугам.

Мы договорились встретиться через час. Струве ушел, а я, оставшись один после ухода Соколова, поднялся с койки и подошел к небольшому шкафчику, где хранились мои пожитки.

Предстоящий разговор с главным лекарем требовал подобающего вида. Нельзя являться к начальству в госпитальном халате.

Мой офицерский мундир висел на деревянных плечиках, аккуратно начищенный стараниями госпитальных служителей. Темно-зеленое сукно с черными бархатными воротником и обшлагами, медные пуговицы с двуглавыми орлами.

Форма инженерных войск образца 1854 года. На воротнике красовались серебряные погоны капитанского чина с двумя просветами и звездочками.

Под мундиром белая полотняная рубаха с накрахмаленным воротничком и черный шелковый галстук. Панталоны темно-зеленого сукна с красными лампасами по боковым швам, отличительный знак офицеров инженерного корпуса. К мундиру полагались белые лосиные перчатки, но в госпитальной обстановке они были бы неуместны.

На ноги полагались высокие сапоги из черной кожи с медными шпорами. Шпоры, правда, в стенах лечебного заведения выглядели бы чудачеством, но снимать их означало нарушить форму одежды.

Особое внимание привлекал офицерский темляк, плетеный шнур с кистями, который полагалось носить на эфесе сабли. Саблю в госпитале, естественно, не носили, но темляк можно прикрепить к поясу как знак офицерского достоинства.

Переодевшись в полную форму, я ощутил то особенное чувство, которое дает военная выправка. Спина выпрямилась, движения стали более четкими и уверенными. В мутном зеркальце, висевшем на стене, отражался не больной, а офицер русской армии.

— Что же вы, ваше благородие, уже выписаны? — полюбопытствовал Петров, но я только покачал головой.

— Нанесу визит к главному врачу, а для этого требуется выглядеть офицером, — пояснил я и уселся обратно на кровать.

Теперь можно приступить к подсчету средств. Я достал кожаный кошелек, где хранились деньги, собранные в офицерском собрании. Разложив на одеяле монеты и ассигнации, принялся внимательно их рассматривать.

Большую часть составляли серебряные рубли, массивные монеты с профилем императора Николая Павловича на одной стороне и государственным гербом на другой. Серебро звенело под пальцами мелодично и весомо, каждая монета приятна на ощупь. Тридцать восемь рублей, солидная сумма.

Полтинники оказались двух видов. Старые, николаевского чекана, с вензелем «НI» под короной, и совсем новые, 1855 года, где уже красовался профиль нынешнего государя Александра Николаевича. Шестнадцать монет по пятьдесят копеек, еще восемь рублей серебром.

Четвертаки и двугривенные были потемневшими от времени и частого обращения. На них едва различались буквы и цифры, но вес серебра чувствовался отчетливо. Мелочь, гривенники и пятачки, звенела особенно тонко.

Среди монет попадались и медные пятаки с изображением государственного герба. Медь была красновато-коричневой, местами покрытой зеленоватым налетом. Эти монеты крупные и тяжелые, каждая размером почти с серебряный рубль.

Особый интерес представляли ассигнации, бумажные деньги достоинством в три, пять и двадцать пять рублей. Бумага была плотной, с водяными знаками, а печать - четкой и красивой. На ассигнациях красовались вензеля императоров и сложные орнаменты, призванные защитить от подделок.

Пересчитав все тщательно два раза, я убедился в правильности суммы. Семьдесят восемь рублей серебром, именно столько записал в своей книжке Мещерский. Деньги собраны честно, каждая копейка пожертвована офицерами добровольно.

Теперь я достал листок с расчетами, составленными еще неделю назад. Материалы для оборудования всех палат госпиталя системой вентиляции: доски — восемьдесят аршин по полтора рубля за аршин, итого сто двадцать рублей. Жесть для воздуховодов - десять пудов по три рубля за пуд, тридцать рублей. Гвозди, скобы, инструменты - еще рублей на двадцать.

Всего требовалось сто семьдесят рублей. Имелось семьдесят восемь. Не хватало девяноста двух рублей, сумма изрядная, но не безнадежная. Если Лизе удастся заинтересовать благотворительные общества, деньги найдутся.

Самое важное теперь - это получить официальное разрешение на начало работ. Беляев обещал поддержать проект при наличии средств. Семьдесят восемь рублей, это уже серьезная заявка, треть от требуемой суммы.

Я аккуратно сложил деньги обратно в кошелек и спрятал его кармане. Затем прикинул детали будущего разговора с главным лекарем.

Первое. Сначала надо отчитаться о собранных средствах. Показать, что офицерский корпус готов поддерживать полезные начинания.

Второе. Предложить начать работы в тех палатах, на которые хватит имеющихся денег.

И третье - осторожно поднять вопрос о дезинфекции как о дополнительной мере борьбы с госпитальными инфекциями.

Последний пункт требовал особой деликатности. Нельзя создавать впечатление, что мы только и делаем, что каждый день придумываем новые эксперименты. Лучше представить это как естественное развитие уже начатых работ по улучшению госпитального дела.

Вскоре появился Струве, рядом медсестра с подносом в руках, видимо, он только закончил обход и раздачу лекарств больным.

— Ну что, Александр Дмитриевич, готовы к решающему разговору? — спросил он. Медсестра ушла с подносом, и я пожалел, что это не Елизавета Петровна.

— Готов, — ответил я.

Струве внимательно осмотрел мой мундир:

— Вы, как я вижу, не теряли времени. Разумно. Только не забудьте подчеркнуть, что оба нововведения направлены на одну цель - снижение смертности в госпитале.

— А вы подготовили отчет о результатах спиртовой обработки?

— Конечно, — немец похлопал по карману. — Четырнадцать случаев, ни одного осложнения. Цифры говорят сами за себя.

Мы направились к кабинету главного лекаря, расположенному в том же здании, но в противоположном крыле. Путь наш лежал через весь госпиталь, и я невольно заглядывал в открытые двери палат, наблюдая картины, от которых стыла кровь.

В первой палате шла перевязка. Молодой лекарь склонился над солдатом с раздробленной ногой. Больной кусал деревянную палочку, стараясь не кричать, пока врач промывал рану. Запах гниющего мяса был настолько сильным, что я невольно зажал нос платком.

— Терпи, браток, — ободрял солдата санитар, державший его за плечи. — Еще немного, и все пройдет.

Во второй палате царила тишина выздоравливающих. Здесь лежали те, кому повезло больше других, с простыми переломами, неглубокими ранениями. Но даже здесь воздух был спертым, затхлым, пропитанным запахами немытых тел и лекарств.

Третья палата, наша экспериментальная, выделялась разительно. Чистый воздух, спокойные лица больных, отсутствие того удушливого духа, который царил в остальных помещениях. Несколько пациентов даже читали книги или играли в карты, верный признак того, что силы у них восстанавливаются.

Но самое страшное зрелище ожидало нас в операционной, мимо которой тоже пришлось пройти. Через приоткрытую дверь я увидел врача, который ампутировал руку молодому солдату. Больной лежал на деревянном столе, привязанный ремнями, зубами зажал кожаную пробку.

Хирург работал без перчаток, изредка вытирая окровавленные руки о фартук. Инструменты лежали на том же столе, перемешанные с обрывками бинтов и сгустками крови. Ассистент держал артерии пальцами, стараясь остановить кровотечение.

— Быстрее тампон! — рявкнул врач, не поднимая головы. — Кровь идет!

Картина ужасающая, я поспешил пройти мимо. Струве, заметив мое потрясение, тихо произнес:

— Видите теперь, Александр Дмитриевич, почему так важен ваш метод дезинфекции? В таких условиях заражение крови почти неизбежно.

В коридоре попадались носилки с ранеными, которых везли на операции или обратно в палаты. Санитары двигались торопливо, привычно, не обращая внимания на стоны больных. За долгие месяцы войны они видели столько страданий, что сердца их окаменели.

У одной из дверей стояла небольшая очередь. Солдаты с легкими ранениями ждали приема у фельдшера. Они переговаривались вполголоса, изредка поглядывая на нас с тем особенным выражением, какое бывает у людей, привыкших видеть в офицерах либо благодетелей, либо мучителей.

— Доктор, — окликнул нас один из ожидающих, рядовой с перевязанной головой, — правда ли, что в третьей палате воздух стал лучше? Говорят, какую-то новую систему поставили...

— Правда, — кивнул Струве. — И скоро такие же системы будут во всех палатах.

— Слава богу, — облегченно вздохнул солдат. — А то дышать нечем, прямо удушье.

По дороге мы миновали также аптеку, небольшую комнату, где фармацевт готовил лекарства. Полки уставлены склянками с настойками, порошками, мазями. Большинство этикеток написано по-латыни, но некоторые названия я сумел разобрать: раствор опия, камфорный спирт, йодная настойка.

— Карл Иванович, — шепнул я Струве, когда мы поравнялись с аптекой, — а много ли у нас спирта в запасе?

— Винного? Достаточно. Фармацевт заказывает его ведрами для приготовления настоек. Если объяснить ему новое назначение, затруднений не будет.

Наконец мы дошли до административного крыла госпиталя. Здесь коридоры чище, запахи не такие резкие, а из кабинетов доносился скрип гусиных перьев и шуршание бумаг. Мир бюрократии существовал параллельно с миром страданий, почти не пересекаясь с ним.

У дверей кабинета главного лекаря мы остановились. Струве постучал и, дождавшись разрешения, открыл дверь:

— Василий Порфирьевич, дозвольте войти. Капитан Воронцов хотел бы доложить о результатах сбора средств на вентиляционные работы.

Из кабинета послышался знакомый голос:

— Входите, господа, входите. Как раз хотел справиться о ваших делах.

Глава 9. Противостояние

Я здесь уже бывал ранее.

Главный лекарь Василий Порфирьевич Беляев сидел в просторной комнату с высокими окнами, выходящими в госпитальный сад. За массивным дубовым столом, заваленным свитками бумаг и медицинскими журналами, восседал хозяин, человек внушительный как по комплекции, так и по чувству собственного достоинства.

— Милости прошу, господа, располагайтесь, — произнес он, указывая на стулья перед столом. — Чаю не угодно ли? Или, может статься, рюмочку коньячку для бодрости?

— Покорно благодарим, — ответил я, усаживаясь и стараясь придать лицу выражение почтительной решимости. — Осмеливаемся побеспокоить ваше высокоблагородие по делу, которое, дерзаем надеяться, встретит одобрение.

Беляев откинулся в кресле и сложил пальцы домиком, жест, выдающий человека, привыкшего выслушивать просьбы и принимать решения:

— Слушаю вас, капитан. Надеюсь, принесли добрые вести касательно финансирования ваших... хм... архитектурных фантазий?

— Ваше высокоблагородие, — ответил я, доставая кошелек, — офицерское сословие изъявило готовность поддержать полезное начинание. Собрано семьдесят восемь рублей серебром.

Я выложил на стол несколько монет для наглядности. Беляев взял один рубль, повертел в руках, словно проверяя подлинность, и удовлетворенно кивнул:

— Недурно, недурно... Хотя, признаться, ожидал большего. Офицерство нынче стало скуповато на благие дела.

— Это только первые поступления, — поспешил заверить я. — Поручик Мещерский продолжает агитацию в Симферополе, а Елизавета Петровна Долгорукова любезно согласилась ходатайствовать перед столичными благотворителями.

— А-а, Долгорукова! — глаза главного лекаря заблестели. — Семейство влиятельное, связи обширные. Это меняет дело. С такой протекцией и до министерства докричаться можно.

Струве воспользовался его энтузиазмом и наклонился вперед:

— Василий Порфирьевич, позвольте дополнить доклад капитана. Эксперимент с вентиляцией в третьей палате превзошел самые смелые ожидания. Смертность снизилась до нуля, больные выздоравливают заметно быстрее.

— Да, да, слышал, — благосклонно кивнул Беляев. — Полковник Энгельгардт был весьма доволен осмотром. Даже намекнул на возможность представления к награде... — Он значительно посмотрел на меня. — Естественно, в первую очередь главного лекаря как руководителя всех медицинских нововведений.

— Разумеется, ваше высокоблагородие, — согласился я, состроив каменное лицо. — И в связи с этим осмеливаюсь предложить развить успех дополнительными мерами.

— Какими еще мерами? — насторожился Беляев.

Струве достал из кармана свои записи:

— Видите ли, Василий Порфирьевич, чистый воздух - это прекрасно, но недостаточно. Доктор Земмельвейс в Вене доказал, что промывание рук и инструментов препятствует распространению госпитальной горячки...

— Земмельвейс? — переспросил главный лекарь, хмуря брови. — Никогда не слыхал о таком. А вы, часом, не путаете лечебное заведение с прачечной?

— Отнюдь, ваше высокоблагородие, — невозмутимо продолжал немец. — Речь идет о промывании винным спиртом. Я провел эксперимент на четырнадцати больных, ни одного случая заражения.

Лицо Беляева начало медленно багроветь:

— Постойте-ка, постойте! Вы хотите сказать, что наши врачи... что я... работаем грязными руками? Что мы, по-вашему, неумехи какие-то?

— Ни в коем случае! — поспешил вмешаться я. — Карл Иванович имеет в виду дополнительные предосторожности против миазмов...

— Миазмов! — взорвался главный лекарь, вскакивая с места. — Да что вы мне голову морочите заумными словечками? Тридцать лет я практикую медицину, тридцать лет спасаю людей проверенными способами! А тут являются всякие... выскочки... и поучают, как руки мыть!

Он принялся расхаживать по кабинету, размахивая руками:

— Сначала дырки в стенах сверлить, потом каналы какие-то устраивать, теперь вот в спирте полоскаться! Что дальше? Может, еще и молитвы читать над каждой повязкой предложите?

— Василий Порфирьевич, — попытался урезонить его Струве, — но ведь результаты...

— Результаты! — презрительно фыркнул Беляев. — А результаты вот какие будут: приедет начальство из Петербурга, увидит всю эту кутерьму и спросит: «Что это у вас тут происходит? Госпиталь или сумасшедший дом?» И кому отвечать придется? Мне!

Он остановился перед окном и, заложив руки за спину, произнес тоном человека, принявшего окончательное решение:

— Знаете что, господа? Я передумал. Ваша вентиляция - это еще куда ни шло, баловство, но безвредное. А вот эти россказни про мытье рук... Это уже покушение на достоинство русской медицины!

— Но ваше высокоблагородие... — начал было я.

— Ничего не хочу слышать! — отрезал Беляев, поворачиваясь к нам. — Более того, чем больше думаю, тем яснее понимаю, что все эти новшества до добра не доведут. Приведут к смуте, к нарушению порядка.

В голосе его зазвучали металлические нотки:

— А посему постановляю, больше никаких дальнейших экспериментов! Третью палату привести в первоначальное состояние. Полковнику Энгельгардту доложить, что опыт признан неудачным по медицинским показаниям.

У меня похолодело в груди:

— Василий Порфирьевич, но люди выздоравливают...

— Люди всегда выздоравливали! — рявкнул главный лекарь. — Без всяких ваших изобретений! Наш солдат силен духом, ему не нужны заморские выдумки!

Он сел за стол и взялся за перо:

— А сейчас прошу оставить меня. Чуть позже я составлю рапорт о прекращении самодеятельности в госпитале и направлю, куда следует. Довольно экспериментов!

Мы вышли из кабинета, словно облитые ледяной водой. В коридоре Струве покачал головой:

— Александр Дмитриевич, боюсь, мы переоценили его благоразумие. Беляев испугался, что новшества бросят тень на его репутацию.

— Значит, все пропало? — спросил я, чувствуя, как рушатся все планы.

— Посмотрим, — задумчиво ответил немец. — Полковник Энгельгардт - человек разумный. Может, удастся переубедить его не верить Беляеву на слово, а самому оценить результаты.

Из-за двери послышались возмущенные крики. Видимо, Беляев до сих пор переживал наше неуместное вторжение в его компетенцию.

Мы побрели по коридору госпиталя, словно два битых пса, не решаясь поднять глаза друг на друга. Струве шел молча, лишь изредка качая головой и что-то бормоча себе под нос по-немецки. Судя по интонациям, выражения эти едва ли подобали образованному медику.

— Карл Иванович, — наконец нарушил я тягостное молчание, когда мы дошли до поворота коридора, — признаться, не ожидал такой бурной реакции.

Немец остановился и обернулся ко мне. Лицо его было бледным, а глаза блестели, полные недоумения и растерянности.

— Александр Дмитриевич, — произнес он, потирая подбородок дрожащей рукой, — за двадцать лет врачебной практики я видел многое. Видел, как умирают люди от невежества, от предрассудков, от обыкновенной человеческой глупости. Но чтобы руководитель медицинского учреждения сознательно запретил спасать жизни... Это превосходит всякое понимание!

Он прислонился к стене:

— Знаете, что меня больше всего поражает? Не то, что он не понимает сути метода, это простительно. Не то, что боится нововведений, это тоже объяснимо. А то, что он готов пожертвовать человеческими жизнями ради собственного спокойствия!

В голосе доктора звучала такая горечь, что мне стало неловко за свою затею. Я втянул честного человека в авантюру, последствия которой могут оказаться для него роковыми.

— Простите, Карл Иванович, — сказал я. — Не следовало вас в это дело впутывать. Теперь и на вас подозрение падет...

— Ерунда! — резко оборвал он меня. — Дело не в подозрениях. Дело в том, что мы открыли способ спасать людей, а нам запрещают его применять! Это же абсурд, это же... — он запнулся, подыскивая слово, — это же преступление против гуманности!

Струве принялся расхаживать по коридору, размахивая руками:

— Вы понимаете, что завтра, послезавтра в эти палаты поступят новые раненые? И они будут умирать от заражения крови, которое можно предотвратить с помощью рюмки спирта! А мы будем стоять и смотреть, связанные запретом этого... этого...

— Осторожнее, — предупредил я, оглядываясь. — Стены имеют уши.

— Да пусть слушают! — вспылил немец, но тут же опомнился и понизил голос. — Извините, Александр Дмитриевич. Просто мне невыносима мысль, что у нас все еще возможны подобные вещи. Будет ли когда-нибудь такое время, когда врач будет отвечать только перед медицинской наукой и собственной совестью, а не перед чиновничьими предрассудками?

Мы дошли до окна, выходящего во двор. За стеклом виднелись фигуры выздоравливающих солдат, они прогуливались между грядок госпитального огорода, радуясь солнцу, хоть и заходящему и возможности двигаться без боли.

— Знаете, что самое горькое? — продолжал Струве, глядя на них. — Беляев ведь не злодей. Он обыкновенный человек, попавший в систему, которая превращает даже благие намерения в свою противоположность. Он искренне считает, что защищает интересы госпиталя.

— А что теперь делать будем? — спросил я. — Покориться и забыть обо всем?

Доктор повернулся ко мне, и в его глазах я увидел то упрямство, которое свойственно людям науки, столкнувшимся с невежеством:

— Ни за что! Если официально нельзя, будем действовать неофициально. Кто мне запретит лишний раз вымыть руки? Кто проследит, чем именно я их мою?

— Но это же риск...

— Риск? — Струве усмехнулся. — Александр Дмитриевич, настоящий риск - это позволить людям умирать, когда знаешь, как их спасти. А то, что грозит мне за неповиновение начальству, это мелочи по сравнению с угрызениями совести.

Он замолчал, обдумывая что-то, потом добавил тише:

— К тому же, у Беляева есть одна слабость. Он панически боится проверок из Петербурга. А что, если такая проверка действительно нагрянет? И обнаружит, что смертность в госпитале выше, чем могла бы быть?

— Вы хотите донести на него?

— Боже упаси! — поспешно возразил Струве. — Но полковник Энгельгардт человек наблюдательный. Если он заметит ухудшение показателей после отмены эксперимента...

В коридоре послышались шаги. Мы замолчали, и мимо нас прошел санитар с подносом медикаментов. Когда он скрвлся за поворотом, я тихо спросил:

— Карл Иванович, а что если нам самим создать такую ситуацию, которая заставит Беляева пересмотреть решение?

— Как это?

— Ну, например... — я запнулся, понимая, что мысль моя граничит с авантюрой. — А что, если просто подождать? Рано или поздно в обычных палатах начнется вспышка госпитальной лихорадки. А экспериментальная палата останется чистой...

Струве внимательно посмотрел на меня:

— Вы предлагаете позволить людям заболеть ради доказательства нашей правоты?

— Я предлагаю не препятствовать естественному ходу событий, — осторожно ответил я. — Если система работает, разница будет видна без всяких ухищрений.

Доктор долго молчал, борясь с самим собой. Наконец произнес:

— Это цинично... но, возможно, единственный способ открыть глаза упрямцам. Хорошо, будем ждать и документировать все, что происходит. Но предупреждаю, я все равно буду мыть руки спиртом и обрабатывать раны.

Я же задумался о другом. Прежде всего следовало разобраться, что именно произошло с Беляевым. Человек, еще вчера готовый поддержать проект, вдруг превратился в его ярого противника.

Точно ли это произошло под влиянием эмоций? Подобные метаморфозы редко случаются сами собой.

— Карл Иванович, скажите, — сказал я, поглядев в глаза доктору, — я все думаю о нашем разговоре с Беляевым. А не показалось ли вам, что он слишком уж резко он переменился? Вчера был готов поддержать, сегодня запрещает. Такие повороты не случаются без причины. Нельзя ли осторожно разузнать, не было ли каких бесед у Василия Порфирьевича? Не приходил ли кто с жалобами на наши эксперименты?

— Можно попробовать, — задумчиво ответил немец. — У Беляева есть писарь, Семен Логинов. Парень небогатый, семью содержит... Он мне кое-чем обязан, я его отцу, пардон, почечуй пиявками лечил. Пожалуй, расскажет, кто к начальству наведывался.

— Попытайтесь, — попросил я. — Только осторожно. Не дай бог, проговорится.

— Логинов человек понятливый. Скажу, что интересуюсь для медицинской статистики, кто на наши работы жалуется. — Струве поднялся. — А вы что делать намерены?

Я пожал плечами:

— Буду готовить запасные варианты. В конце концов, медицина не мой конек. Если здесь дело не выгорит, придется искать применение знаниям в другом месте.

— Жаль будет, — вздохнул доктор. — Такой проект загубить из-за чиновничьей трусости...

— Не загубим, — твердо ответил я. — В крайнем случае, найду способ вернуть офицерам их деньги и продолжу работу в частном порядке. У меня есть кое-какие планы.

Но все равно, когда мы расстались со Струве, я вернулся в палату с тяжелым сердцем. Ситуация складывалась скверная, и требовала немедленных решительных действий.

Сев за небольшой столик у окна, я достал из тумбочки писчую бумагу и чернильницу. Сначала нужно обдумать стратегию.

Семьдесят восемь рублей офицерских денег жгли мой карман словно раскаленные угли. Каждая монета пожертвована с надеждой на благое дело, каждый рубль - это доверие товарищей.

Отступить теперь означало не просто провалить проект, а запятнать офицерскую честь. Мещерский, Орлов, Балонов и все остальные имели право требовать отчета. Как я смогу объяснить им, что деньги потрачены впустую из-за каприза главного лекаря?

Нет, отступление исключено. Перед тем, как уйти отсюда, надо завершить дело. Но действовать придется осмотрительно.

Однако это не означает, что мне не надо заблаговременно позаботиться о своей судьбе в этом времени и месте.

Я взял перо и начал составлять письмо. Первое - командиру моей саперной роты, полковнику Петру Андреевичу Татищеву.

«Его высокоблагородию господину полковнику Татищеву.

Честь имею донести, что по заключению врачей нуждаюсь в продлении отпуска по болезни на срок до двух месяцев. Контузия, полученная при взрыве французской мины, дает о себе знать головными болями и временной потерей слуха в левом ухе.

По окончании лечения намерен ходатайствовать о переводе в инженерное ведомство для участия в мирных работах по восстановлению края. Полагаю, что опыт саперной службы может принести пользу при строительстве дорог и мостов.

Прошу не оставить меня милостивым содействием в означенном деле.

С совершенным почтением и преданностью остаюсь покорнейший слуга капитан Александр Воронцов».

Письмо получилось в духе времени, почтительное, но содержащее твердое намерение. Татищев человек разумный, поймет, что после такой войны многие офицеры предпочтут гражданскую службу военной. Слог нынешнего времени у меня получался автоматически, за счет памяти прежнего владельца этого тела.

Второе письмо предназначалось статскому советнику Мельникову, главному инженеру Московско-Рязанской железной дороги. Об этом человеке я слышал еще в академии, говорили, что он ценит толковых специалистов независимо от протекции.

«Его превосходительству статскому советнику Мельникову.

Осмеливаюсь обратиться к вашему превосходительству с ходатайством о принятии на службу в качестве инженера путейного ведомства.

Имею честь быть выпускником Николаевской инженерной академии, где изучал механику, строительное дело и фортификацию. Во время Крымской войны участвовал в возведении укреплений и минно-подрывных работах, что дало практический опыт в земляных и каменных работах.

В настоящее время разрабатываю проект улучшения вентиляции в общественных зданиях, который, смею надеяться, найдет применение и при строительстве железнодорожных сооружений.

Готов приступить к исполнению обязанностей по выздоровлении, что ожидается к концу апреля сего года».

Третье письмо я адресовал тульскому губернскому инженеру, человеку, ведающему всеми техническими работами в родной губернии. Там, где остались отцовские земли.

«Его высокоблагородию тульскому губернскому инженеру, статскому советнику Алексею Петровичу Писареву.

Осмеливаюсь обратиться к вашему высокоблагородию с покорнейшим ходатайством о зачислении на службу по инженерному ведомству Тульской губернии.

Имею честь быть уроженцем означенной губернии, сыном покойного штабс-ротмистра Дмитрия Николаевича Воронцова. По окончании Николаевской инженерной академии служил в саперных частях, участвовал в обороне Севастополя, где получил контузию от взрыва неприятельской мины.

В настоящее время, по заключению врачей, нуждаюсь в продолжительном лечении, что делает невозможным дальнейшую строевую службу. Однако полученные знания в области механики, строительного дела и горных работ позволяют надеяться на полезное применение в мирных трудах по развитию губернии.

Тульский край богат железной рудой, но заводы наши, по общему признанию, отстают от европейских образцов. Осмеливаюсь полагать, что опыт военного инженера может принести пользу при совершенствовании местной промышленности.

Готов приступить к исполнению обязанностей по выздоровлении.

С совершенным почтением остаюсь покорнейший слуга капитан Александр Воронцов».

К вечеру, когда в палате зажгли керосиновые лампы, Струве вернулся с новостями. Лицо у него было мрачное.

— Александр Дмитриевич, — тихо сказал он, садясь рядом, — боюсь, дела обстоят хуже, чем мы думали. Логинов рассказал интересные подробности. Сегодня утром, еще до нашего визита, к Беляеву приходил полковник Клейнмихель.

Знакомая фамилия.

— Тот самый, что в офицерском собрании выступал против моего прожекта, — удовлетворенно кивнул я. Пазл сошелся.

— Именно он. Беседовали они долго, больше часа. Логинов слышал обрывки разговора. Что-то про «вредные нововведения» и «донесение в Петербург». После ухода полковника Василий Порфирьевич был крайне взволнован.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Значит, дело принимает серьезный оборот. Клейнмихель человек влиятельный, связи у него в столице обширные. Если он решил бороться с проектом, используя административные рычаги...

— Что еще удалось узнать?

— Клейнмихель оставил Беляеву какую-то бумагу. Официальный документ, судя по печатям. Логинов видел краем глаза, что-то о недопустимости самодеятельности в военных учреждениях.

Картина прояснилась. Полковник не просто высказал недовольство, а принес прямой запрет сверху. Неудивительно, что Беляев испугался и решил прекратить все эксперименты.

— Значит, против нас ведется настоящая кампания, — пробормотал я. — Что же, война так война. Посмотрим, чьи аргументы окажутся весомее.

Глава 10. Развлечения

Струве поднялся с койки и поправил мундир, от которого исходил слабый запах карболовой кислоты. Лицо немца выражало то особенное разочарование, какое бывает у людей, столкнувшихся с торжеством глупости над разумом.

— Что ж, Александр Дмитриевич, — произнес он тихо, чтобы не потревожить других больных, — теперь все ясно. Клейнмихель нанес удар наверняка. Беляев напуган и отступать не станет.

Он направился к выходу, но у самой двери обернулся:

— Впрочем, не все еще потеряно. Подумаем, что можно предпринять. Увидимся завтра.

Когда шаги доктора затихли в коридоре, я остался наедине с грустными размышлениями. За окном сгущались сумерки, а в палате уже зажгли лампы, отбрасывающие на стены желтоватые отблески.

Может, Струве прав, и не все потеряно. Но чем дольше думал я о происшедшем, тем яснее становилось.

Битва за госпитальные преобразования выходит далеко за пределы моих возможностей. Это не инженерное дело, где можно рассчитать нагрузку и выбрать подходящие материалы.

Здесь требуются иные таланты. Умение плести интриги, находить покровителей, лавировать между противоборствующими кланами чиновников.

Я же всего лишь попаданец из двадцать первого века, оказавшийся в чужом теле и чужом времени. Мои знания в области техники, а не дворцовых козней.

Возможно, следует оставить медицинские эксперименты и заняться тем, что мне действительно подвластно. Железные дороги, заводы, мосты - вот где современные знания могут принести пользу без оглядки на интриги влиятельных полковников.

Семьдесят восемь рублей офицерских денег можно вернуть со словами, что проект оказался неосуществимым по независящим обстоятельствам. Честь будет сохранена, а репутация не пострадает. А там, глядишь, найдется применение инженерным познаниям в более благодарной сфере.

— Александр! Да ты что, заболел опять? — рядом раздался веселый голос, прервавший мои невеселые размышления.

Я поднял голову и увидел Мещерского, который стоял между койками в парадном мундире темно-зеленого сукна. Золотые эполеты поблескивали в свете светильников, а на груди красовался орден Святой Анны третьей степени, видимо, наградили за Севастопольскую оборону.

— Павел! Откуда ты взялся? — удивился я.

— Из Симферополя только что. — Он присел на край моей койки, отчего старая рухлядь жалобно заскрипела. — Дела мои на сегодня завершил весьма успешно, доложу тебе. Но сначала взгляни на себя, сидишь тут как сова на могильном камне!

Мещерский достал из кармана серебряную табакерку, украшенную финифтью, и понюхал щепотку табака. Движения его были размашистыми, характерными для человека, привыкшего к широкой жизни.

— А что случилось? — продолжал он, оглядывая палату. — Больные спят, лампы горят, все вроде мирно. Отчего такая кислая мина?

— Да проблемы, Павел. Серьезные проблемы с проектом.

— Какие там могут быть проблемы? — махнул рукой приятель. — Главное, что деньги есть. А деньги, батенька, все двери открывают.

На соседних койках больные прислушивались к нашему разговору. Кто-то уже засыпал под мерное потрескивание ламп, кто-то читал при скудном свете книгу или письмо из дома.

— Павел, — понизил я голос, — дело не в деньгах. Дело в том, что против нас ведется настоящая кампания. Клейнмихель написал донос, Беляев испугался и запретил все эксперименты.

— Клейнмихель? — Мещерский нахмурился. — Ну да, гадина редкостная. Но разве мы не знали, что такие препоны встретятся? Всякое новое дело встречает сопротивление.

— Встречает, но не всякое новое дело стоит таких усилий.

— Как это понимать? — Мещерский внимательно посмотрел на меня.

— Понимать так, что, возможно, госпитальная медицина не мое поприще. Здесь нужны не инженерные познания, а умение интриговать, находить покровителей... А этого у меня нет.

— Ерунда! — решительно отозвался Мещерский. — Александр, да ты просто устал. Сидишь тут в четырех стенах, воздухом затхлым дышишь, на больных смотришь...

— А что ты предлагаешь?

— Всякому человеку нужно развеяться! — Мещерский встал и принялся расхаживать между коек. — И особенно такому кроту, как ты. Знаешь, что я тебе скажу? Довольно корпеть над чертежами! Одевайся, пойдем в город.

— Павел, уже поздно...

— Поздно? Да сейчас самое время! В офицерском клубе как раз начинается интересная жизнь. Орлов с Фроловым каждый вечер партию в винт разыгрывают, ставки приличные. А Балонов обещал показать новый бильярдный удар. Говорит, у французов подсмотрел.

Мещерский заговорщически понизил голос:

— А после клуба заглянем в новое французское кафе «Ля Пэ». Там, братец мой, такие дамочки объявились! Одна мадам Розали, рыжеволосая бестия, так играет на рояле, что душа замирает. А ее подруга, брюнетка Селеста...

— Павел, мне не до развлечений.

— Именно поэтому они тебе и нужны! — Мещерский сел обратно на край койки. — Послушай меня как старого товарища. Ты загнал себя в угол, зациклился на одной идее. А любую задачу легче решать свежей головой.

Он достал из жилетного кармана золотые часы на цепочке и щелкнул крышкой:

— Восемь вечера. Самое время для выхода в свет. Переоденешься в парадный мундир, освежишься одеколоном, и мы культурные люди, а не госпитальные затворники.

Доводы приятеля звучали разумно. Действительно, я впервые очутился в этом времени. Почему бы не выйти за пределы лечебного заведения, посмотреть на вечернюю жизнь офицерского сообщества?

Почему бы не увидеть что-то еще, кроме больных и врачей. Может, смена обстановки поможет взглянуть на мои проблемы под иным углом?

— К тому же, — добавил Мещерский, заметив мои колебания, — завтра будет новый день. А сегодня давай просто забудем о всех неприятностях и поживем как нормальные люди.

Я еще раз посмотрел на палату, где под желтым светом ламп лежали больные, потом на окно, за которым манил огнями вечерний город. Решение созрело само собой.

— Хорошо, Павел. Пойдем развеемся.

Мещерский хлопнул в ладоши с видом человека, одержавшего важную победу:

— Вот это дело! Сейчас оденешься в парадный мундир, я тоже приведу себя в порядок, и айда знакомиться с мирной жизнью!

Он направился к своей койке, расположенной через несколько мест от моей, но тут же его окликнул дежурный лекарь, который как раз обходил палату с вечерним осмотром:

— Господа офицеры, куда это вы собрались? На дворе уже темнеет, а вам положен покой.

— Алексей Петрович, — обратился к нему Мещерский с той особенной лаской, которую употребляют опытные служаки, желая обойти препятствие, — да мы ненадолго, часика на два. Воздухом подышать, по городу прогуляться.

— Но поручик, рука ваша еще не совсем зажила...

— Рука как новенькая! — Мещерский энергично взмахнул левой рукой, слегка поморщившись от боли, но тут же скрыв гримасу под широкой улыбкой. — Видите, рука в полном порядке. К тому же, доктор Струве сам говорил, что движение полезно для выздоровления.

Соколов колебался, но Мещерский уже доставал из кармана жилета серебряный рубль:

— А вот за то, что не доложите начальству о нашей маленькой отлучке... Понимаете, дело деликатное, не хотелось бы лишних расспросов.

Молодой врач покраснел, но серебро взял. В николаевской России подобные договоренности считались делом обычным, особенно когда дело касалось офицеров.

— Только до полуночи, — предупредил он. — И если что случится, я вас не выпускал.

Пока я переодевался в парадный мундир, Мещерский тоже приводил себя в порядок. Достал из походного сундучка флакон одеколона «Тройной» и щедро окропил себя ароматной жидкостью. Затем принялся чистить медные пуговицы суконной тряпочкой, пока они не заблестели как золото.

— А как мы до клуба доберемся? — поинтересовался я, завязывая шелковый галстук. — Пешком идти далековато.

— Об этом я уже позаботился, — подмигнул Мещерский. — У госпиталя ждет извозчик. Старый знакомый, Степан Кузьмич. Он меня частенько возит по делам.

Действительно, когда мы вышли из главного корпуса, у ворот госпиталя стояла небольшая коляска, запряженная парой гнедых лошадок. Возница, мужчина средних лет в поддевке и картузе, соскочил с облучка при нашем появлении:

— Здравия желаю, ваши благородия! Степан Кузьмич Волков, к вашим услугам!

Коляска оказалась довольно потрепанной, видимо, пострадала во время бомбардировок. Кожаные сиденья залатаны в нескольких местах, а правое колесо скрипело при движении. Но для разрушенного Севастополя эта колымага считалась роскошным экипажем.

— До офицерского собрания, Степан Кузьмич, — велел Мещерский, усаживаясь на заднее сиденье. — И не торопись, дорога неровная.

— Слушаюсь, ваше благородие! — Извозчик взобрался на козлы и взял в руки вожжи. — Только предупреждаю, через площадь объезжать придется, там еще камни не убрали.

Лошади тронулись с места, и мы покатили по мощеной дороге, огибая воронки от снарядов и груды строительного мусора. Колеса подскакивали на кочках, отчего вся коляска тряслась как в лихорадке.

Мартовский вечер дышал прохладой, но в воздухе уже чувствовалась близость весны. С моря тянул ветерок, принося запахи йода и водорослей.

Кое-где в окнах мелькали светильники. Город постепенно возвращался к жизни.

— Александр, — заговорил Мещерский, поправляя эполеты, которые сбились от тряски, — а не расскажешь ли, что ты теперь задумал делать с твоим прожектом? Может, вместе что-нибудь решим.

Я сказал, что, видимо, замахнулся на неподъемное дело. Лучше мне бросить его. Мещерский слушал внимательно, изредка кивая и цокая языком:

— Да, дела... Но знаешь что? По-моему, вы слишком рано сдались. Есть способы обойти таких вот ретроградов.

— Какие способы?

— А вот об этом и поговорим в клубе. Там соберутся люди влиятельные, имеющие самые разные связи. Глядишь, кто-нибудь и даст дельный совет.

Мы въехали на Большую Морскую улицу, некогда главную артерию города. Справа и слева тянулись развалины особняков, между которыми ютились временные постройки из досок и парусины.

— Гляди-ка, — указал Мещерский на здание с новой крышей, — дом губернатора уже ремонтируют. Значит, деньги в город пошли. А где деньги, там и возможности для разных проектов.

Извозчик осторожно объезжал груду битого кирпича, оставшуюся от разрушенной церкви. Лошади фыркали и косились на непривычные препятствия.

— Степан Кузьмич, — окликнул я возницу, — скажи, а давно ли клуб работает?

— Да уж месяц как, ваше благородие, — отозвался тот, не оборачиваясь. — Сначала французы помещение занимали, для своих офицеров. А как мир подписали, наши обратно взяли. Теперь там каждый вечер музыка играет, господа развлекаются.

Мы повернули на переулок, ведущий к площади, где стояло здание бывшего Дворянского собрания. Даже в сумерках видно, что особняк пережил войну лучше многих других строений. Я уже видел его днем и снова подивился тому, что фасад с колоннами остался цел.

У входа толпились офицеры в парадных мундирах, курили папиросы, о чем-то оживленно беседовали. Из открытых окон доносились звуки рояля и смех.

— Приехали, ваши благородия! — объявил Степан Кузьмич, останавливая лошадей. — Ждать прикажете?

— Жди, — велел Мещерский, кинув ему монетку. — Часа через три-четыре понадобишься.

Мы вышли из коляски, и я невольно поправил мундир. После долгого госпитального заточения возвращение в офицерскую среду казалось почти нереальным.

Звуки музыки, запахи табака и дорогих духов, блеск эполет в свете газовых фонарей. Все это принадлежало иному миру, где нет места страданиям и смерти.

— Ну что, братец, — подбодрил меня Мещерский, поднимаясь по ступеням парадного входа, — готов окунуться в светскую жизнь?

Он повел меня не в большой зал, где проходило памятное собрание по сбору средств, а в соседнее помещение, бывшую малую гостиную. Эта комната оказалась уютнее и интимнее.

Низкие сводчатые потолки, обитые бордовым бархатом стены, несколько кожаных кресел, расставленных вокруг камина.

В углу стоял небольшой рояль красного дерева, за которым негромко наигрывал мелодии молодой поручик. У окон расположились два карточных столика, покрытые зеленым сукном, а возле камина стоял круглый стол с графинами и закусками.

Газовые рожки в виде золоченых лилий давали мягкий, неяркий свет, создавая атмосферу домашнего уюта. Воздух насыщен ароматами дорогого табака, французских духов и легким запахом горящих в камине березовых поленьев.

— Александр Дмитриевич! — окликнул меня знакомый голос.

Капитан Орлов, с которым мы вместе минировали французские подступы, поднялся из кожаного кресла у камина и направился к нам навстречу. Лицо его, обветренное степными ветрами, расплылось в широкой улыбке.

— Батенька, а куда ты исчез? Как дела с твоим проектом? Деньги-то удалось пристроить?

— Планы есть, — уклончиво ответил я, не желая пока рассказывать о препонах, воздвигнутых Беляевым. — Самое главное, что смертность в экспериментальной палате упала до нуля. Больные выздоравливают заметно быстрее.

Мещерский между тем успел заказать у официанта бутылку шампанского и теперь разливал игристое вино по тонким бокалам.

— За успех инженерной мысли! — провозгласил он тост.

Мы выпили, и я почувствовал, как терпкое вино разогревает кровь. После долгих недель госпитальной диеты даже глоток алкоголя действовал опьяняюще.

К нашему столику подошли еще двое офицеров, которых я не знал. Один - высокий и стройный поручик гвардии с холеными усиками, другой - широкоплечий штабс-ротмистр с простоватым, но умным лицом.

— Позвольте представиться, — произнес первый, изящно кланяясь. — Поручик Андрей Николаевич Телегин. А это мой товарищ, штабс-ротмистр Петр Семенович Добрынин.

— Мы недавно прибыли из столицы, — добавил Добрынин. — В свите статс-секретаря, который осматривает ход восстановительных работ.

Телегин достал из серебряного портсигара папиросу:

— А не тот ли вы капитан Воронцов, чьи сборы произвели такой фурор среди местного офицерства?

— Тот самый, — подтвердил Орлов. — Александр Дмитриевич сумел доказать, что офицерские деньги могут приносить реальную пользу, а не только проигрываться в карты.

— Похвально, — кивнул Добрынин. — У нас в гвардии тоже много разговоров о необходимости технических усовершенствований в армии. Но дальше разговоров дело не идет.

К нам подошел еще один офицер, худощавый штабс-капитан с острыми чертами лица и пронзительным взглядом.

— Позвольте присоединиться к беседе, — произнес он. — Штабс-капитан Михаил Юрьевич Беркутов, из кавказских стрелков.

— Михаил Юрьевич недавно из Кавказа, — пояснил Фролов. — Тамошние порядки изучил основательно. Да еще и стихи о них написал.

Беркутов прикурил папиросу от газового рожка:

— Порядки везде одинаковые. Начальство боится нововведений пуще огня. Зато потом, когда система заработает, все вдруг становятся ее горячими сторонниками. А стихи я писал не о порядках, а о красотах гор. Неприступных, как орлиное гнездо.

— Мрачно вы смотрите на вещи, — заметил Телегин.

— Не мрачно, а трезвым взглядом, — поправил его рифмоплет. — Хотя иногда некоторым счастливчикам удается пробить стену бюрократии. Главное - настойчивость и правильный подход.

Мещерский воспользовался паузой в разговоре:

— Господа, мы сюда пришли отдыхать, а не служебные вопросы обсуждать. Орлов, ты обещал партию в вист. Давайте за стол!

Капитан Орлов поднялся с дивана, где сидел с бокалом коньяка:

— С удовольствием! Только предупреждаю, играю серьезно, без поддавков.

Мы направились к карточному столу, покрытому зеленым сукном. Официант уже приготовил новую колоду карт и поставил рядом пепельницу из хрусталя.

— Итак, господа, — произнес Орлов, тасуя карты, — начинаем партию в вист. Ставки по рублю за взятку, договорились?

Глава 11. Игры

Орлов взял в руки новую колоду карт, проверил их целостность и принялся тасовать с профессиональной ловкостью.

— Господа, для тех, кто не знаком с вистом, объясню правила, — начал он, раскладывая карты веером. — Играют четверо, двое на двое. Цель игры - набрать больше взяток, чем противники. В каждой раздаче тринадцать взяток, значит, чтобы выиграть, нужно взять семь или больше.

Он указал на карты:

— Козырь определяется последней картой при раздаче. Старшинство карт обычное: туз, король, дама, валет, и так далее до двойки. Но есть особенность: если у вас на руках нет карты требуемой масти, можете бить козырем или сбрасывать любую карту.

Мещерский достал кошелек:

— А ставки как? По рублю за взятку сверх шести?

— Именно так, — подтвердил Орлов. — То есть если ваша пара взяла восемь взяток, получаете два рубля. Если только пять, то платите два рубля противникам.

Фролов присел за стол и потер единственный здоровый глаз:

— Начинаем, господа. Только играем честно, без плутовства.

Орлов раздал карты, и я взял свои тринадцать. На руках оказались: туз и король червей, дама и валет пик, несколько мелких бубен и треф.

Козырем выпали черви. Неплохо, две старшие карты в козыре давали надежду.

Первые две раздачи прошли для меня неудачно. То ли от непривычки, то ли от волнения, я неправильно рассчитывал ходы и терял взятки, которые мог бы взять. Партнером у меня оказался Фролов, а против нас играли Мещерский и Орлов.

— Эх, Александр, — вздохнул Фролов после очередной неудачи, — ты что, карт никогда не видел?

— Просто отвык, — оправдывался я, выкладывая на стол четыре рубля проигрыша.

Тем временем разговор за столом зашел о недавно подписанном Парижском мире.

— Позорные условия, — мрачно произнес Орлов, сдавая новую партию. — Черное море нейтрализовали, флот разоружили... Да мы теперь на собственном море прав не имеем!

Мещерский поправил карты в руке:

— Зато торговать можно свободно. Французы уже пароходы свои по всему морю пустили, англичане товары возят...

— Торговать! — фыркнул Фролов. — А чем торговать-то? Всюду развалины да пепелища!

Я сосредоточился на картах и вдруг заметил закономерность в игре Орлова. Капитан имел привычку слегка прищуриваться, когда на руках у него были сильные карты, и постукивать пальцем по столу, когда козырей не хватало.

— А вот и неправда, — возразил подошедший к нашему столу Добрынин. — Тут край богатый. Виноград, пшеница, скот... Только организовать нужно правильно.

— Петр Семенович дело говорит, — поддержал его Телегин. — В столице уже разговоры идут о больших инвестициях в восстановление края.

Следующую партию я играл внимательнее. Заметив манеры партнеров и противников, начал рассчитывать ходы более точно. К тому же карты пошли лучше, на руках оказались три туза и несколько козырей.

— А что, господа, думаете ли вы о гражданской службе? — спросил Беркутов, который наблюдал за игрой, попыхивая папиросой. — После такой войны многие офицеры уходят в отставку.

— Я уж подумываю, — признался Фролов, выкладывая на стол десятку червей. — Один глаз, рука плохо двигается... Какой из меня теперь артиллерист?

Мещерский крыл валетом червей, но я положил даму, а партнер - туза. Взятка наша.

— А вот напрасно, — заметил Добрынин. — Сейчас как раз опытные офицеры нужны. Железные дороги строить, заводы модернизировать... Без военной организации ничего не получится.

Мы сыграли еще несколько партий. Сначала ни шатко, ни валко. А потом уже получше для меня.

Я наконец освоился с игрой. Научился читать мимику противников, запоминать вышедшие карты, рассчитывать вероятности.

В предпоследней партии мне досталась неплохая рука: два туза, король-дама пик и несколько средних козырей. Орлов начал с туза треф, но я заметил его привычное постукивание пальцем. Значит, козырей у него мало.

— Интересно, а что будет с нашими крепостями? — размышлял вслух Добрынин, выкладывая карту.

— Срыть велели по договору, — мрачно ответил Фролов.

Я рискнул зайти с короля пик, и правильно сделал, взял чистую взятку. Затем дама пик, и снова успех. Противники явно не ожидали такой наглости.

— Смелые ходы, капитан, — одобрил Мещерский, но в глазах его читалась досада.

Мы взяли восемь взяток, выиграв четыре рубля.

Следующая партия началась еще лучше. На руках три туза, король червей козырем, и приличные карты в остальных мастях. Орлов сдавал и по лицу его я прочитал, что карты у него средние.

— А торговцы-то как радуются миру! — заметил Беркутов. — Уже планы строят, как нас европейскими товарами завалить.

— Пусть завалят, — философски отозвался Фролов, — лишь бы жить мирно.

Я повел от туза пик, собрал три взятки подряд, затем перешел на козыри. Король червей взял, дама червей тоже. Противники начали нервничать, слишком много взяток уходило к нам.

— Девять взяток! — торжествующе объявил Фролов. — Шесть рублей наших!

— Везет же тебе, Александр, — покачал головой Мещерский.

Но самое интересное началось в последней партии. Карты достались просто великолепные: все четыре туза, козырные король-дама-валет червей и король пик. Такая рука выпадает раз в жизни.

Банк к тому времени вырос до пятнадцати рублей. Проигравшие хотели отыграться, и удвоили ставки.

— Господа, — предупредил Орлов, — играем по-крупному. Ставка теперь два рубля за взятку сверх шести.

— Принимается! — азартно отозвался Мещерский.

Я посмотрел на свои карты и понял: либо грандиозный выигрыш, либо столь же грандиозный проигрыш. При неудачном стечении обстоятельств я мог потерять все ранее выигранное и остаться должным.

— А что будет с теми офицерами, кто в отставку подаст? — спросил Добрынин, раскладывая свои карты.

— Кто в деревню, кто на гражданскую службу, — ответил Фролов.

Орлов повел с туза треф. У меня треф не было, и я положил маленького червя, сохраняя тузы. Мещерский взял взятку валетом треф.

Следующий ход - король треф от Мещерского. Снова нет масти, кладу семерку червей. Взятка снова их.

— Плохо дела, — пробормотал Фролов, глядя на свои карты.

Но я не волновался. План простой. Дождаться момента, когда у противников кончатся крупные карты, и тогда взять инициативу.

Третий ход Мещерский повел с дамы треф. Теперь я понял, что у него длинная трефовая масть, и он пытается ее разыграть. Но треф в игре больше нет, значит, дальше он будет вынужден переходить на другие масти.

Мой звездный час наступил на пятом ходу. Мещерский, исчерпав трефы, повел с десятки бубен. У меня бубен не было, и я решился на отчаянный ход, положил туза червей.

— Козырем бьет! — удивился Орлов.

— Рано радуется, — усмехнулся Мещерский, но я заметил, что он слегка побледнел.

Теперь ход был за мной. Туз пик - чистая взятка. Туз бубен, взятка снова моя. Туз червей уже сходил, кладу короля червей, и опять взятка ушла ко мне.

— Батюшки мои! — ахнул Фролов. — Да у тебя же все тузы были!

Дальше дело пошло как по маслу. Дама червей, валет червей, король пик, одна взятка за другой. В итоге мы взяли одиннадцать взяток из тринадцати.

— Одиннадцать взяток! — торжествующе объявил Фролов. — Десять рублей выигрываем!

Орлов и Мещерский сидели с кислыми лицами, подсчитывая проигрыш.

— Ого! — воскликнул Мещерский. — Александр, да ты прямо картежный гений! Двадцать три рубля выиграл за вечер!

— Новичкам везет, — усмехнулся Орлов, но в голосе его слышалось уважение. — Хотя под конец играл уже как настоящий профессионал. Особенно последняя партия, это было мастерски.

Я складывал выигранные деньги, чувствуя одновременно удовлетворение и легкое недоумение. Двадцать три рубля, почти треть от тех средств, что собрали офицеры на госпитальный проект. Неужели карточная игра может приносить больший доход, чем инженерное дело?

— Что же, господа, — произнес Фролов, поднимаясь из-за стола, — партия в карты закончена. Но что скажете насчет бильярда? Балонов обещал показать новый французский удар.

— С удовольствием! — отозвался Мещерский. — Александр, а ты умеешь играть?

— Приходилось, — ответил я уклончиво, хотя опыт игры в бильярд у меня ограничивался несколькими партиями в московских клубах XXI века.

Мы подошли к бильярдному столу из красного дерева, стоявшему в дальнем углу зала. Стол внушительных размеров, около трех аршин в длину и полутора в ширину, обтянут зеленым сукном высочайшего качества. По периметру шли резиновые борта, обшитые кожей.

— Играем в русскую пирамиду, — объявил подошедший штабс-капитан Балонов. — Кто не знает правил, объясню. На столе расставляются пятнадцать белых шаров и один цветной, битком играем.

Он принялся расставлять шары в форме треугольника у дальнего конца стола:

— Цель игры - загнать в лузы восемь шаров. Можно играть любой шар, но сначала биток должен коснуться прицельного шара, а уж потом тот попадает в лузу. Если промахнулся или биток сам в лузу провалился, ход переходит к сопернику.

— А что за французский удар собираешься показать? — поинтересовался Орлов.

Балонов взял кий, длинную палку из ясеня с кожаным наконечником:

— Дуплет называется. Сначала бьешь в один шар, тот отскакивает от борта и бьет второй в лузу. Очень эффектно выглядит.

Он занял позицию у стола, прицелился и нанес удар. Биток покатился к дальнему шару, коснулся его, тот отлетел к борту, отскочил и аккуратно закатился в угловую лузу.

— Браво! — захлопал Фролов. — Действительно, эффектно!

— Теперь ваша очередь, господа, — предложил Балонов. — Кто играет первым?

— Давай, Александр, — подтолкнул меня Мещерский. — Покажи, на что способен наш инженер-изобретатель.

Я взял кий и почувствовал в руках тяжесть хорошо выточенного дерева. Наконечник обмотан кожей для лучшего сцепления с шаром. Приглядевшись к расположению шаров, я начал мысленно рассчитывать траектории.

Физика движения шаров мне хорошо знакома. Угол падения равен углу отражения, сила удара определяет скорость, трение о сукно замедляет движение... Знания математики и механики давали преимущество перед противниками, полагающимися только на опыт и интуицию.

Первый удар я нанес осторожно, целясь в ближайший к лузе шар. Расчет оказался верным. Шар плавно закатился в среднюю лузу.

— Неплохо для начала, — одобрил Балонов.

Второй удар сложнее. Шар стоял под неудобным углом, прямого пути к лузе нет. Но я заметил, что если ударить биток с определенной силой и под определенным углом, он коснется прицельного шара, тот отскочит от борта и попадет в дальнюю лузу.

Мысленно я построил треугольник отражения, рассчитал импульс, учел трение о сукно. Математика не подводила, в прошлой жизни я часто решал подобные задачи на компьютере, моделируя движение различных механизмов.

— Смелый удар задумал, — заметил Орлов, наблюдая за моими приготовлениями.

Я нанес удар, и шар покатился точно по рассчитанной траектории. Коснулся прицельного шара, тот отлетел к борту, отскочил под нужным углом и аккуратно упал в лузу.

— Отлично! — воскликнул Мещерский. — Да ты, батенька, настоящий мастер!

Следующие удары давались все легче. Я уже не просто метил в шары, а строил сложные комбинации, заставляя биток описывать хитрые траектории. Знание законов механики позволяло рассчитывать даже такие удары, которые опытным игрокам казались невозможными.

— Смотрите, — сказал я, прицеливаясь для особенно сложного удара, — если ударить вот здесь, под таким углом, биток коснется борта, отскочит, заденет этот шар, тот покатится к дальней лузе...

— Никогда не поверю! — рассмеялся Балонов. — Слишком много отскоков.

Но удар прошел именно так, как я рассчитал. Биток описал сложную траекторию, шар послушно закатился в лузу, а зрители ахнули от восхищения.

— Чудеса! — покачал головой Фролов. — Александр, да откуда у тебе такое мастерство? В академии, что ли, бильярду учили?

— Арифметика, господа, царица наук, — ответил я, натирая мелом кончик кия. — Углы, скорости, импульсы... Если правильно рассчитать, шар покатится куда надо.

К концу партии я загнал в лузы семь шаров из восьми необходимых. Противники смотрели на меня с нескрываемым изумлением.

— Восьмой шар! — объявил я, прицеливаясь для завершающего удара.

Этот удар оказался самым простым. Шар стоял почти у самой лузы. Легкий толчок, и он послушно провалился в отверстие.

— Победа! — торжественно провозгласил Мещерский. — Александр Дмитриевич выиграл партию всухую!

— Удивительная игра, — признал Балонов, пожимая мне руку. — Никогда не видел, чтобы кто-то так точно рассчитывал удары. Будто не в бильярд играет, а геометрическую задачу решает.

— Именно так и есть, — улыбнулся я. — Бильярд это прикладная механика. Законы физики одинаковы что для пушечных ядер, что для бильярдных шаров.

Игра принесла мне еще пять рублей выигрыша. Ставки небольшие, но приятные.

— Что же, господа, — произнес Фролов, — теперь точно пора отправляться в кафе. После таких побед Александру полагается отпраздновать успех.

Мещерский потер руки:

— Отличная мысль! В кафе «Ля Пэ» как раз начинается самое интересное.

Мы вышли из клуба уже ближе к полуночи. Мартовский воздух свеж и прохладен, с моря тянул ветерок, приносивший запахи йода и соли.

Звезды на небе сияли так ярко, как не увидишь в XXI веке. Никакого загрязнения от автомобильных выхлопов, только чистое ночное небо и редкие огоньки уличных фонарей.

У крыльца нас ожидал не только наш извозчик Степан Кузьмич, но и еще две коляски, заказанные предусмотрительным Балоновым.

— Господа, рассаживайтесь! — скомандовал Мещерский. — До кафе ехать недалеко, но пешком в парадных мундирах неприлично.

Я устроился в первой коляске вместе с Мещерским, Орловым и Фроловым. Во вторую забрались Балонов, Телегин и Добрынин. Беркутов предпочел остаться в клубе, сославшись на усталость после долгой дороги.

— Поехали! — крикнул Мещерский, и коляски тронулись по мощеной дороге.

Ночной Севастополь выглядел совсем иначе, чем днем. Развалины, днем казавшиеся просто грудами камней, теперь превращались в причудливые тени, похожие на фантастических чудовищ. Редкие газовые фонари отбрасывали желтоватые круги света на мостовую, между которыми зияла непроглядная тьма.

— А знаете, Александр, — заговорил Фролов, устраиваясь поудобнее на скрипучем сиденье, — мне вот интересно: откуда у вас такие способности появились? И к картам, и к бильярду... Будто не офицер, а профессиональный игрок. Причем сразу после ранения. Чудеса, да и только.

— Арифметика, Иван Петрович, — повторил я свой прежний ответ. — В Николаевской академии нас учили мыслить логически, рассчитывать траектории снарядов, углы обстрела...

— Да что там углы! — перебил меня Мещерский. — У Александра просто голова светлая. Он и с вентиляцией разобрался, и с промыванием ран, так что даже немецкий лекарь удивился... Такие люди везде найдут применение.

Орлов задумчиво потер подбородок:

— А не задумывались ли вы, капитан, о том, чтобы эти способности направить в более... прибыльное русло?

— Это как понимать? — насторожился я.

— Да так, что человек с вашими талантами мог бы заработать состояние в карточных клубах Петербурга или Москвы. Там ставки совсем другие, не десятки рубликов, а сотни, тысячи...

— Иван Федорович, вы предлагаете мне стать профессиональным игроком? — В моем голосе прозвучало недоумение.

— А что в этом плохого? — пожал плечами Орлов. — Офицерское жалованье гроши. А тут за один вечер можно заработать годовое содержание.

Фролов нахмурился:

— Орлов, что ты несешь? Офицеру в карты на жизнь играть - позор и бесчестье!

— Почему же позор? — возразил тот. — Многие делают, и ничего. Граф Растопчин, например, во времена своей молодости состояние в картах выиграл.

— Растопчин вельможа, ему можно. А мы с вами служивые люди, — буркнул Фролов.

Мещерский вмешался в спор:

— Господа, да не о картах речь! Александр Дмитриевич способен на куда большее. Вот, к примеру, есть у меня одна идея...

— Какая идея? — заинтересовался я.

— Потом расскажу, не здесь, — загадочно ответил Мещерский. — Скажу только, что связана она с восстановлением города и требует участия толкового инженера.

Наша коляска проехала мимо разрушенной церкви, где теперь ютились бездомные. У костра сидели оборванные фигуры, грелись и передавали по кругу бутылку.

— Смотрите, — указал Фролов на эту картину, — вот она, оборотная сторона войны. Раньше эти люди были солдатами, защищали город. А теперь никому не нужны.

— Печальное зрелище, — согласился Орлов. — Но что поделать? Армию сокращают, жалованье задерживают... Вот люди и бродяжничают.

— А вы говорите - карты, наживаться, — укоризненно произнес Фролов. — Пока одни состояния наживают, другие с голоду пухнут.

Разговор принял неприятный оборот. Мещерский поспешил сменить тему:

— Господа, да не будем о грустном! Мы едем развлекаться, а не мировые проблемы решать.

Вторая коляска поравнялась с нашей. Дорога расширилась, позволяя ехать рядом. Из-за бортика высунулся Телегин:

— Эй, Мещерский! А правда, что в этом кафе французские актрисы выступают?

— Не актрисы, а певицы! — откликнулся тот. — Мадам Розали и мадемуазель Селеста. Голоса у них - заслушаешься!

— А красивые? — с интересом спросил Добрынин.

— Красивые, — подтвердил Мещерский. — Особенно Селеста. Брюнетка такая, глаза темные, фигура... — Он выразительно обвел руками контуры в воздухе.

— Павел Иванович, вы бы поаккуратнее с дамами, — предупредил Балонов. — Французы ревнивы, могут и до дуэли дойти.

— Да какая дуэль! — отмахнулся Мещерский. — Это же артистки, они за деньги рады любому ухажеру.

— То есть это... куртизанки? — уточнил я.

— Ну, не в прямом смысле, — замялся Мещерский. — Они поют, развлекают публику. А там уж как договоришься...

Фролов скептически хмыкнул:

— Смотрите, Воронцов, не влюбитесь часом. Французские дамочки умеют кружить голову.

— Да не мальчик я, — отмахнулся я.

Но в душе шевельнулось любопытство. После стольких недель в госпитале, среди больных и врачей, мысль о беседе с образованной женщиной казалась весьма привлекательной. Пусть даже это всего лишь певичка сомнительной репутации.

На мгновение в памяти мелькнул образ Елизаветы Долгоруковой. Но она сейчас далеко, а француженки, о которых так живописно говорил Мещерский, совсем близко.

Мы свернули на узкую улочку, где дома стояли плотнее и выглядели менее пострадавшими. Сюда, видимо, снаряды не долетали, или враги по какой-то причине щадили этот район.

— Вот и приехали! — объявил Мещерский, когда коляска остановилась у двухэтажного особняка с ярко освещенными окнами.

Над входом висела вывеска на французском языке: «Café La Paix» - если перевести буквально, будет «Кафе Мир». Ирония названия не ускользнула от меня. Заведение открылось сразу после войны, словно символизируя новую эпоху.

Из дверей доносились звуки рояля и женский смех.

— Господа, — торжественно произнес Мещерский, выходя из коляски, — добро пожаловать в мир развлечений!

Глава 12. Кафе

Переступив порог заведения, я словно очутился не в разрушенном Севастополе, а в одном из тех парижских салонов, о которых читал в романах. Впрочем, хозяева кафе приложили немалые усилия, дабы создать иллюзию французской столицы посреди крымских руин.

Просторный зал встретил нас мягким светом газовых рожков, заключенных в молочно-белые плафоны. Стены обтянуты шелковыми обоями нежно-золотистого оттенка, с изящным растительным орнаментом. Вдоль них расставлены высокие зеркала в резных рамах, отражавшие свет ламп и зрительно удваивавшие размер помещения.

Мебель подобрана с изысканным вкусом. Бархатные диваны глубокого бордового цвета располагались вдоль стен, а между ними теснились круглые столики, покрытые безукоризненно белыми скатертями. На каждом столике хрустальная ваза с живыми цветами, удивительная роскошь для города, где еще недавно грохотали пушки.

В дальнем углу зала возвышался концертный рояль из черного лакированного дерева, должно быть, привезенный из самого Парижа. Инструмент выглядел дорого и ухоженно, крышка его сияла, отражая огни светильников.

Воздух насыщен ароматами, незнакомыми большинству севастопольских обитателей. Запах свежесваренного кофе смешивался с благоуханием французских духов, табачным дымом из дорогих папирос и легким ароматом жареного миндаля.

За столиками расположились офицеры разных полков, большинство в парадных мундирах. Кое-где виднелись статские чиновники в сюртуках, а у окна сидела пара пожилых купцов, явно местных, судя по солидности манер и добротности одежды.

— Господа офицеры! — навстречу нам вышел человек средних лет в безукоризненном черном фраке. Лицо бритое, усики аккуратно подстрижены, волосы зачесаны назад и умащены помадой. — Какая честь видеть столь достойное общество в нашем скромном заведении!

Говорил он по-русски, хотя и с заметным французским акцентом, раскатывая «р» и смягчая согласные.

— Месье Гастон, — Мещерский пожал руку хозяину, — для моих друзей лучший столик и лучшие напитки! А мадам Розали у вас сегодня выступает?

— Разумеется, господин поручик! — Гастон расплылся в улыбке. — Мадам Розали уже готовится, а мадемуазель Селеста прибудет с минуты на минуту. Прошу, господа, располагайтесь вот за этим столиком у эстрады.

Он провел нас к большому овальному столу, расположенному в трех саженях от рояля. Официант в белоснежном фартуке поспешил подать стулья с мягкими спинками, обитыми тем же бордовым бархатом, что и диваны.

— Что прикажете подать, господа? — осведомился Гастон, доставая из кармана записную книжицу. — Имеем великолепный коньяк «Мартель», доставленный прямо из Франции. Шампанское «Вдова Клико», тоже подлинное. Из легких напитков могу предложить абсент...

— Абсент! — оживился Телегин. — Давно хотел попробовать эту «зеленую ведьму»!

— Не советую, — покачал головой Мещерский. — От абсента наутро голова раскалывается пуще пушечной канонады. К тому же, говорят, он отнимает мужские силы. Давайте лучше коньяк и шампанское. А к ним что-нибудь из закусок.

— Имеются устрицы, совершенно свежие, привезенные сегодня утром из бухты, — предложил хозяин. — Паштет из гусиной печени, французские сыры, миндаль в сахаре...

— Всего понемногу! — великодушно распорядился Мещерский, явно желавший произвести впечатление. — И счет мне.

Гастон удалился, а мы расселись поудобнее. Балонов достал портсигар из серебра с гравировкой и предложил папиросы. Я взял одну, больше для приличия, хотя курить в прошлой жизни не любил.

Официант принес высокие бокалы из тонкого хрусталя и бутылку коньяка в запыленной оболочке, свидетельствующей о долгом хранении в погребах. Этикетка гласила: «Martell V.S.O.P.», что означало выдержку не менее четырех лет.

— Господа, — торжественно произнес Орлов, когда всем разлили янтарную жидкость, — за приятный вечер и прекрасных дам!

Мы чокнулись, и я пригубил коньяк. Вкус оказался удивительно мягким, бархатистым, с нотками ванили и дубовой коры. Ничего общего с суррогатами, которыми в XXI веке торговали в магазинах у дома.

— Недурно, — одобрил Фролов, причмокивая. — Правда, дороговато небось?

— Рубль за рюмку, — шепнул Мещерский. — Но оно того стоит.

Официант принес на подносе устрицы, разложенные на колотом льду. Моллюски лежали в створках раковин, политые лимонным соком. Рядом стояли щипчики и маленькие вилочки с двумя зубцами.

— Кто не пробовал устриц, смотрите на меня, — взял инициативу Балонов. Он подцепил щипчиками раковину, отделил вилочкой моллюска от створки и одним движением отправил его в рот. — Главное, не жевать, а сразу глотать.

Я последовал его примеру. Вкус оказался странным, соленым, с привкусом моря и легкой горчинкой. Не сказать, чтобы деликатес пришелся мне по душе, но отказываться было неудобно.

Внезапно в зале зазвучали первые аккорды рояля. Все разговоры стихли, все посетители повернулись к инструменту.

За роялем сидела женщина лет тридцати, в темно-зеленом платье с открытыми плечами. Волосы ее, огненно-рыжие, с медным отливом, уложены высокой прической, из которой выбивались несколько игривых локонов. Кожа молочно-белая, почти прозрачная, какая бывает у природных рыжеволосых особ. Лицо правильное, с тонкими чертами, небольшим прямым носом и полными губами, накрашенными алой помадой.

Но более всего поражали глаза. Большие, миндалевидные, зеленого цвета, подведенные темными тенями. Взгляд умный, слегка насмешливый, изучающий публику с высоты своего артистического превосходства.

Руки у нее длинные, с изящными пальцами, которые порхали над клавишами, извлекая мелодию такой красоты, что у меня перехватило дыхание.

— Шопен, — шепнул Телегин. — Ноктюрн ми-бемоль мажор.

Музыка лилась плавно, задумчиво, наполняя зал какой-то особенной грустью. Мадам Розали играла с закрытыми глазами, словно погрузившись в иной мир, где не существовало ни войны, ни разрушений, ни человеческих страданий.

Когда последний аккорд замер в воздухе, зал взорвался аплодисментами. Розали встала, изящно поклонилась и произнесла по-французски нечто, чего я не расслышал из-за шума.

— Она говорит, что следующим номером будет романс в исполнении мадемуазель Селесты, — перевел Телегин, который, судя по всему, обладал чутким слухом и превосходно владел языком.

В зале появилась вторая дама, и я невольно выпрямился в кресле.

Селеста оказалась полной противоположностью рыжеволосой пианистке. Невысокая, изящная, почти хрупкая, она двигалась с той особенной грацией, которая отличает профессиональных актрис.

Платье из темно-синего шелка облегало фигуру, подчеркивая тонкую талию и округлость бедер. Декольте, хотя и не вызывающе глубокое, открывало точеные плечи и ключицы.

Волосы черные, как вороново крыло, уложены низким пучком на затылке, из которого выбивались две изящные пряди, обрамляющие лицо. Кожа смуглая, должно быть, в жилах текла кровь южанки, возможно, испанки или итальянки. Черты лица правильные, но свилетельствующие о недюжинном характере: высокие скулы, прямой нос с легкой горбинкой, упрямый подбородок.

А глаза... Господи, такие глаза я видел разве что на древних фресках. Огромные, темно-карие, почти черные, с длинными ресницами, смотревшие прямо в душу. Брови густые, изогнутые дугами, придавали лицу выражение гордости и независимости.

Губы полные, чувственные, накрашенные темно-красной помадой. На шее тонкая золотая цепочка с маленьким крестиком, единственное украшение, намекающее на то, что дама не совсем утратила связь с приличным обществом.

Розали взяла несколько вступительных аккордов, и Селеста запела.

Голос у нее оказался низким, бархатистым, с той особенной хрипотцой, которая опьяняюще действует на мужчин. Она пела романс на французском языке, слов я не понимал, но музыка говорила сама за себя. Тоска, страсть, неразделенная любовь, все это слышалось в каждой ноте.

— Что она поет? — шепнул я Телегину.

— Песню об офицере, который уехал на войну и не вернулся, — так же тихо ответил тот. — А возлюбленная его ждет до сих пор у окна...

Мелодия закончилась, и снова грянули аплодисменты. Селеста поклонилась, улыбнулась и вдруг бросила взгляд на наш столик. На мгновение наши глаза встретились, и я почувствовал странное волнение.

— Видели? — толкнул меня в бок Мещерский. — Она на тебя смотрела!

— Показалось, — отмахнулся я, хотя сердце забилось чаще.

Розали и Селеста спустились с эстрады и направились к нашему столику. Офицеры вскочили, приветствуя дам.

— Господа, — произнесла Розали по-русски, хотя акцент выдавал француженку, — месье Гастон сказал, что вы желаете составить нам компанию?

— Будем счастливы! — воскликнул Мещерский, подавая ей стул. — Мадам Розали, ваша игра просто божественна!

— Вы слишком добры, господин поручик, — улыбнулась она, садясь. — А это ваши друзья?

Мещерский принялся представлять нас по очереди. Когда очередь дошла до меня, Селеста внимательно посмотрела в глаза:

— Капитан Воронцов? Приятно познакомиться. Я Селеста Дюбуа.

Голос ее звучал мягко, но в нем слышалась нотка насмешки, словно она разгадала во мне нечто забавное.

— Честь имею, мадемуазель, — поклонился я, целуя протянутую руку.

Кожа у нее теплая, с легким ароматом жасмина.

Официант принес еще два бокала и разлил шампанское. «Вдова Клико» оказалась восхитительной, игристое вино щекотало язык мелкими пузырьками.

— Итак, господа, — обратилась Розали ко всем, — расскажите, как вы оказались в нашем скромном заведении? Обычно офицеры предпочитают клубы, где можно в карты сыграть и перемолвиться крепким словцом.

— Мы как раз из такого клуба, — признался Орлов. — Резались там в карты, в бильярд. А теперь решили культурно отдохнуть.

— Культурно! — рассмеялась Селеста, и смех ее прозвучал как серебряный колокольчик. — Вы, господа офицеры, что разумеете под культурным отдыхом?

— Музыку послушать, с образованными дамами побеседовать, — ответил Балонов.

— А вот это уже похвально, — одобрила Розали. — Знаете, в Париже офицеры непременно посещают салоны, где обсуждают искусство, литературу... А у вас в России как?

— У нас по-разному, — вмешался Телегин. — В Петербурге и Москве есть салоны, где собирается интеллигенция. А в провинции, увы, развлечения попроще.

— А вы, капитан, — Селеста повернулась ко мне, — что предпочитаете? Карты или искусство?

Вопрос застал меня врасплох. Я на мгновение задумался, подбирая слова:

— Признаться, мадемуазель, я больше предпочитаю дела, которые приносят пользу людям. Инженерные проекты, технические усовершенствования... Но это не означает, что красота музыки оставляет меня равнодушным.

— Инженер? — заинтересованно подняла брови Селеста. — Как необычно! Расскажите, чем занимаетесь?

И я рассказал. О системе вентиляции в госпитале, о снижении смертности, о борьбе с консервативным начальством. Говорил просто, без лишних технических подробностей, но Селеста слушала внимательно, изредка задавая вопросы.

— Удивительно, — произнесла она, когда я закончил. — Значит, вы спасаете людей, применяя научные знания?

— Пытаюсь, — скромно ответил я. — Правда, не всегда получается.

— А откуда такие познания? — вмешалась Розали. — Неужели в вашей академии преподают медицину?

— Не медицину, а физику, механику... Законы природы одинаковы что для пушек, что для вентиляционных систем.

Селеста задумчиво крутила в пальцах бокал с шампанским:

— Знаете, капитан, мне всегда нравились люди, которые мыслят нестандартно. Большинство офицеров говорят только о службе, наградах, повышениях... А вы совсем иной.

— Благодарю за комплимент, мадемуазель.

Разговор между тем перешел на другие темы. Мещерский расспрашивал Розали о Париже, Орлов делился воспоминаниями о Крымской войне, Фролов травил анекдоты из армейской жизни.

Я же больше молчал, наблюдая за Селестой. Она сидела рядом, изредка прикасаясь рукой к моему плечу, когда хотела что-то сказать. Запах жасмина кружил голову сильнее шампанского.

— А вы бывали в Париже, капитан? — спросила она вдруг.

— Нет, не доводилось, — солгал я, прекрасно помня Париж будущего с его Эйфелевой башней и туристами.

— Жаль. Это чудесный город. Широкие бульвары, кафе на каждом углу, Лувр, Нотр-Дам... — В голосе ее послышалась тоска. — Иногда так хочется вернуться...

— А что вас сюда привело?

— Война, капитан. — Селеста грустно улыбнулась. — Я приехала с французскими войсками, пела для офицеров. А когда подписали мир, решила остаться. В Париже меня никто не ждет, а здесь хоть работа есть.

В ее словах слышалась такая печаль, что мне захотелось утешить эту женщину, сказать что-то ободряющее. Но Мещерский опередил меня:

— Мадемуазель Селеста, а не споете ли что-нибудь веселое? А то романс был слишком грустный.

— С удовольствием! — Она поднялась из-за стола. — Розали, сыграешь канкан?

Рыжеволосая пианистка рассмеялась:

— О, ты хочешь шокировать почтенную публику?

— Почему бы и нет? — подмигнула Селеста.

Розали снова села за рояль, и через мгновение зазвучала бойкая, зажигательная мелодия. Селеста поднялась на эстраду и закружилась в танце, высоко вскидывая ноги и демонстрируя кружевные панталоны.

Зал взревел от восторга. Офицеры свистели, хлопали в ладоши, кричали «браво!». Даже степенные купцы у окна улыбались, забыв о своей чопорности.

Танец закончился, и Селеста, раскрасневшаяся и слегка запыхавшаяся, вернулась к нашему столику.

— Ну как? — спросила она, хватая бокал с водой. — Развеселились?

— Мадемуазель, вы восхитительны! — воскликнул Мещерский.

Она села рядом со мной, и я почувствовал жар ее тела. Запах жасмина смешался с легким ароматом пота, что отчего-то показалось еще более возбуждающим.

— А вы, капитан, что думаете о канкане? — спросила она, глядя в глаза.

— Думаю, что это смелый танец для смелой дамы, — осторожно ответил я.

— Смелой? — Она рассмеялась. — Или бесстыдной?

— Отнюдь. Просто свободной от предрассудков.

— Вы правы, капитан. Я действительно свободна. — В голосе ее прозвучала горечь. — Слишком свободна, как говорят ханжи.

Вечер близился к концу. Часы на стене показывали половину первого ночи. Некоторые офицеры уже начали расходиться, прощаясь с дамами и договариваясь о следующей встрече.

— Господа, — объявил Мещерский, расплачиваясь со счетом, — пора и нам. Завтра служба, не дай бог проспим утренний развод.

Все стали подниматься, но Селеста тихо произнесла, наклонившись к моему уху:

— Капитан, не желаете ли выпить чашечку настоящего французского кофе? У меня есть апартаменты наверху, я живу прямо над кафе...

Сердце екнуло. Предложение прозвучало недвусмысленно.

Я мог отказаться, сославшись на усталость или необходимость вернуться в госпиталь. Мог поступить как порядочный офицер и удалиться вместе с товарищами.

Но почему-то не захотелось.

— С удовольствием, мадемуазель, — ответил я. — Обожаю хороший кофе.

Мещерский, заметив наш негромкий обмен репликами, расплылся в понимающей улыбке:

— Так, так, так... Александр Дмитриевич, кажется, решил остаться для дегустации французских напитков?

— Кофе, Павел Иванович, всего лишь кофе, — невозмутимо ответил я, чувствуя, как краска заливает щеки.

— Ну да, ну да, — хихикнул Фролов, подмигивая здоровым глазом. — Кофе он называет. А мы-то, братцы, знаем, каков этот французский кофеек!

— Господа, — вступилась за меня Селеста, хотя в голосе ее слышалась насмешка, — капитан просто интересуется европейскими обычаями. Разве образованному человеку не пристало расширять кругозор?

— Кругозор! — прыснул Орлов, едва сдерживая смех. — Ох, Воронцов, смотри не расширь его чрезмерно, а то наутро голова болеть станет!

— Завидуете, господа? — Селеста поднялась из-за стола, демонстрируя всю грацию своей точеной фигуры. — Не каждому выпадает честь беседовать с французской дамой о высоких материях.

— О высоких ли? — протянул Балонов, и офицеры снова рассмеялись.

Телегин, единственный сохранивший благородную сдержанность, подошел и хлопнул меня по плечу:

— Александр Дмитриевич, желаю приятного вечера. Только не забывайте, что утром в десять часов у нас назначена встреча с интендантом по поводу материалов.

— Какая встреча? — не понял я.

— Ах да, вы же еще не в курсе, — Телегин понизил голос. — Статс-секретарь, с которым мы прибыли, выразил желание ознакомиться с вашим проектом вентиляции. Мещерский рассказал ему за ужином, господин заинтересовался. Так что готовьтесь представить чертежи и расчеты.

Эта новость отрезвила меня лучше ведра холодной воды. Статс-секретарь! Если столичный чиновник такого ранга обратит внимание на проект, появится шанс обойти местных ретроградов.

— Непременно буду, — заверил я. — Благодарю за предупреждение, Андрей Николаевич.

— Вот видите, — Селеста взяла меня под руку, — господин капитан человек деловой. Даже в минуты отдыха помнит о службе.

— А я бы на его месте о другом помнил! — выкрикнул кто-то из офицеров, и снова раздался хохот.

Мещерский обнял меня за плечи и прошептал на ухо так, чтобы Селеста не слышала:

— Счастливец ты, Александр! Такую красотку подцепил... Только смотри, французы хитрые, не позволь обобрать себя до нитки. И главное, до полудня вернись в госпиталь, а то Беляев хватится и доложит куда следует.

— Не беспокойся, Павел, голова на плечах, — отозвался я.

— Голова-то на плечах, а вот что еще на месте останется, большой вопрос! — Фролов снова прыснул, но Орлов дернул его за рукав:

— Полно тебе, Иван Петрович. Дай человеку спокойно уйти.

Офицеры наконец направились к выходу, оборачиваясь и перешептываясь. Мещерский напоследок показал мне кулак с оттопыренным большим пальцем, жест, означавший одобрение и пожелание удачи.

Розали, наблюдавшая за сценой с едва скрываемой усмешкой, подошла к Селесте:

— Ну что, chérie, еще один сердцеед пал жертвой твоих чар?

— Перестань, Розали, — поморщилась Селеста. — Господин капитан просто культурный человек, с которым можно побеседовать о серьезных вещах.

— О серьезных вещах! — Рыжеволосая пианистка рассмеялась. — Ну-ну, не буду мешать вашей беседе. Только не засиживайтесь до рассвета, завтра вечером снова выступать.

Она направилась к стойке, где месье Гастон подсчитывал выручку вечера.

Мы с Селестой остались почти одни. В зале еще сидели двое-трое посетителей, допивавшие последние рюмки, но они не обращали на нас внимания.

— Итак, капитан, — произнесла Селеста, не отпуская моей руки, — готовы познакомиться с французским кофе?

— Готов, мадемуазель.

— Тогда прошу следовать за мной.