Инвестор. Железо войны

Глава 1: ¡Viva Villa!

Аннотация: Черный Вторник позади, наш современник, известный в Интербеллуме как Джон Грандер, вышел из биржевого краха мультимиллионером. Куда девать деньги? Какая идея дурацкая, а какая нет? Как не свернуть себе шею? Можно ли купить любовь? Почему жизнь превращается в производственный роман? Неужели советский меч ковался в Испании? Успеет частный бронекорпус к испанской увертюре Второй Мировой? Эти и другие интересные вопросы ждут вас во второй книге серии!

***

В оконном стекле вспыхнула гранями маленькая дырочка, от нее звездой разбежались трещины. Никто еще ничего не понял, только в ушах противно свистнуло и раздался шлепок, а Панчо уже валил и накрывал Джонни.

— Снайпер! — заорал Ося, нырнул на пол и перекатился под стену, не дожидаясь второго выстрела.

Ларри скользнул за шкаф, выдернул пистолет, но успел краем глаза охватить сцену:

— Дом напротив! Шестой этаж!

В коридоре тут же затопали башмаки детективов охраны и хлопнула дверь, но всего этого стрелок не видел: он вскочил и кинулся бежать, матерясь на ходу.

А ведь так все хорошо начиналось…

Во-первых, удалось арендовать квартиру в нужном месте — после Черного вторника 1929 года вслед за обвалом рынка рухнул спрос на дорогое жилье, а высоко задиравшие нос биржевые брокеры и тому подобная публика бросились из престижного даунтауна врассыпную, как тараканы. Многие в попытке срезать косты переехали ближе к Гарлему, в Бруклин и даже за Гудзон, в Нью-Джерси.

Конечно, лучше стрелять в объект на улице, но наблюдение подтвердило, что Грандер вел себя замкнуто, почти не выходил, в город выбирался спонтанно, к тому же вокруг него постоянно толклись два-три нанятых охранника. Так что оставалось ловить момент из дома напротив.

Подходящую квартиру снял для Майкла один ловкий парень, даже без оформления договора — управляющий зданием при виде наличных потерял волю и позволил целый месяц кантоваться в жилье, не уведомляя домовладельца. И сам выдал ключ от черного хода, чтобы арендатор мог избежать лишних глаз.

Во-вторых, позиция получилась удачная: на этаж выше цели, в девяноста метрах, через шумный длинный перекресток, из глубины комнаты. Ничего сложного: поставил стол, на него валик, сиди да жди. Не то, чтобы это очень нужно, особенно сейчас, после смерти заказчика, но работу следовало довести до конца, тем более, что слухи о незаконченном деле могли в будущем лечь пятном на репутацию.

В-третьих, удалось побороть кретинскую раму. Стрелять через стекло так себе задача, хоть расстояние небольшое, но все равно есть искажения, да к тому же неизвестно, насколько отклонится пуля. Держать окно постоянно открытым довольно странно даже в не очень холодном нью-йоркском ноябре, не говоря уж о том, что это просто заметно.

Целый день ушел, пока блок с противовесом и подставкой не заработал как следует — раму то перекашивало, то она открывалась не полностью. Это в России или Европе можно подпружинить и мгновенно распахнуть створки, а здесь другая конструкция: вверх-вниз.

Майкл натер полозья воском для гладкости, подобрал вес, в итоге все заработало как надо: выдерни подпорку у противовеса — рама и откроется.

В-четвертых, за несколько вечеров удалось незаметно затащить на лежку не только винтовку, но и несколько банок с керосином, пакетов с едой, питьем и прочими мелочами для относительно комфортного ожидания, вроде туалетной бумаги — бог весть, сколько придется торчать на позиции. За то же время он установил примерный распорядок в квартире напротив, теперь оставалось только не упустить подходящий момент.

В-пятых, пока ждал, отрешился от зависти и злобы. Если все время думать о том, что Грандер родился с серебряной ложкой во рту, что к нему липнут деньги и бабы, что ему все время везет, можно в решающий момент сорваться. В общем-то, так и вышло в первый раз, когда в прицеле показался «золотой мальчик» — Майкл дернул веревку, но неудачно ударился локтем, зашипел, а за эту долю секунды цель пропала.

А вот второй момент, черт бы его побрал, все никак не наступал. В квартиру напротив приходили и уходили люди, курили у окна, пили кофе, делали черт его знает что еще — но нужная голова в прицеле так и не появлялась.

Вместо нее в коридоре лязгнула дверь лифта и раздался громкий голос управляющего:

— Две трети нанимателей съехали, мистер Каннингем!

— Не кричите так, я не глухой! — проворчал начальственный бас. — Что вы предприняли для поиска новых жильцов?

— Дали объявления, убрали квартиры перед осмотром…

— Результаты?

— Никто не появился…

— Плохо работаете! — рявкнул бас. — А ну-ка, покажите мне убранные квартиры. Нет, не эту, вот эту!

В дверь хозяйски ударили костяшками пальцев, и Майкл бесшумно скользнул из комнаты в кухню.

— Но какая разн…

— Открывайте!

Когда в замок вставили ключ, Майкл уже стоял за шкафом, сжимая в руках пистолет. На этаже все остальные квартиры пустовали и оставалось надеяться, что выстрелов никто не услышит.

Дверь скрипнула, снова затараторил управляющий:

— Эту квартиру убирали одной из первых, успела запылиться…

— Безобразие! Уберите снова! И делайте это еженедельно! Откройте следующую!

Щелкнул замок, но Майкл стоял неподвижно до тех пор, пока не уехал лифт и не затихли все звуки. Он вытянул вперед руку, растопырил пальцы — н-да, надо успокоиться, с таким тремором стрелять невозможно.

Сделав несколько гимнастических упражнений с глубоким дыханием, он вернулся к креслу и столу с уложенной на скрученные матрасы винтовкой. И как на зло, стоило только приложиться к прицелу, в окне напротив мелькнула голова Грандера.

Чертыхнувшись сквозь зубы, Майкл дернул за веревку и, не глядя на падающий вниз противовес, потянул спуск.

И тут же проклял себя за поспешность — раму заколодило, пуля обожгла нижнюю планку, оставив дымящуюся дорожку.

В доме напротив хрустнуло стекло и все фигуры мгновенно исчезли из поля зрения — о следующем выстреле нечего и думать, надо немедленно уносить ноги, не дожидаясь, пока охрана Грандера догадается и прибежит прочесывать здание. Тем более, застрявшую на полпути раму наверняка отлично видно.

Пнув ногой керосиновую банку, Майкл быстро похватал необходимое, мимолетно пожалев, что придется бросить пристрелянную винтовку, зажег спичку и кинул ее в лужу, прикрыв за собой дверь.

Черная лестница вывела его в двор-колодец. Майкл застегнул пальто, поправил шарф и шляпу, спокойно вышел на параллельную улицу, закурил и не спеша двинулся к тому самому шумному перекрестку.

У полицейской машины два человека что-то настойчиво пытались объяснить копу, указывая на полуоткрытое окно шестого этажа, а от парадного входа несся возмущенный бас мистера Каннингема, которого едва не уронили набежавшие детективы.

Майкл культурно выкинул окурок в урну и спустился в сабвей.

Все, что требовал контракт, он сделал. А уж убит Грандер или нет, станет ясно из вечерних газет, но в любом случае, из страны придется смываться — наверняка ищейки уже встают на след. Против судьбы идти трудно, хотя можно упереться и поломать ее, добить Грандера во что бы то ни стало, но какой в этом смысл, если никто больше не заплатит? Значит, надо отсидеться, вернуться после того как волна уляжется, все забудется, и никакого ущерба репутация не понесет.

До вечера он выписал аккредитивы в банке, обменял ваучер на билет в конторе пароходства, забрал саквояж с чемоданом из камеры хранения на Пенсильвания-стейшен и уже перед самым отходом трансатлантика купил вечерние газеты.

Ни одна из них о стрельбе на Манхэттене не сообщала и Майкл решил считать это знаком — раз господь хранит «золотого мальчика», пусть так оно и будет. Тем более что с живым и здоровым Грандером он чуть было не столкнулся в коридоре лайнера.

***

Панчо накрыл Джонни не раздумывая, а чиркнувшая по голове пуля только добавила Вилье ускорения. В голове шумело от удара, а когда до рта добралась слабая струйка крови, мистер Фрэнк Вилья отключился как тогда, под Монтерреем.

В двенадцать лет Панчо твердо знал, что ему предстоит закончить школу, а потом учительскую семинарию, скажи кто-нибудь, что ему вскоре предстоит стать бойцом Северной дивизии своего полного тезки генерала Вильи — не поверил бы. В самом деле, сын уважаемого в Чиуауа учителя стоял заметно выше детей городских поденщиков, выше того класса поголовно неграмотных пеонов, составлявших армию генерала без малого полностью. Зимой Панчо даже носил ботинки, в то время как большинство его сверстников продолжали бегать босиком.

Конечно, он не принадлежал к местным богачам и спокойно дружил с мальчишками из бедных кварталов — разумеется, с теми, кто ходил в школу, невзирая на трудности. Один из них, Хуан, как только началась восстание против диктатуры Порфирио Диаса, уговаривал Панчо бежать и примкнуть к вождям крестьянских отрядов. Но у Панчо перед глазами стояла будущая карьера на ниве народного образования и он постоянно отказывался.

Ровно до того момента, когда генерал Уэрта совершил переворот и его войска вошли в Чиуауа, преследуя разбитые отряды повстанцев. Когда Панчо вернулся из школы, вместо дома дымилось пепелище, и никого из родных не оставалось в живых — отца и двух братьев расстреляли за «поддержку либералов», а что случилось с женщинами, даже не хотелось думать.

— Что сидишь?

Панчо поднял глаза — над ним на лошади возвышался драгун с недобрым узким лицом, нос да скулы.

— Дом был… — всхлипнул Панчо. — Семья…

— Дом весь вышел! — зло сплюнул всадник. — А сестренка была хороша, да…

Панчо, не помня себя, вскочил и бросился на солдата, но только для того, чтобы получить сапогом в лицо и без памяти рухнуть в смешанную с золой пыль.

В себя он пришел нескоро и долго сидел, молча глядя на остатки улицы — каратели не пощадили никого, и некогда веселая Двадцать девятая превратилась в обезлюдевшие руины. Вечером его забрал Хуан и привел к себе домой. Наутро они продали единственное что осталось у Панчо — ботинки и на крестьянской повозке выбрались из города.

Через два месяца скитаний они прибились к одному из отрядов «генерала Вильи», который только что взял пограничный город Сьюдад-Хуарес, и через Рио-Гранде к повстанцам тут же потекло оружие из Estados Unidos*.

Estados Unidos (исп.) — Соединенные Штаты.

Северная дивизия славилась быстрыми маршами — почти все ее бойцы ездили верхом и вскоре Хуан и Панчо, служившие посыльными при одном из подразделений, тоже получили по небольшой лошадке. Поначалу было трудно, и Хуан все время посмеивался над «белоручкой», но мало-помалу Панчо выучился чистить, седлать и кормить лошадь, а ко времени взятия Торреона стал отличным наездником.

За Торреоном генерал Вилья взял Сан-Рафаэль, за Сан-Рафаэлем — Сальтийо и двинулся в обход через Паредон, но федералы, как тут называли правительственные силы, выслали навстречу целых шесть тысяч человек. Помеха не так чтобы очень большая, но армия могла выиграть время и понастроить вокруг Монтеррея укреплений.

В перестрелках Панчо и Хуан бывали и раньше, но настоящее боевое крещение они приняли у микроскопического селения Азуфроста. Невысокие горы синели на горизонте и зеленели поближе, лениво встающее солнце освещало равнину с небольшими холмами и проплешинами желтой земли меж зарослей колючего чапараля. Вдоль дороги торчали несколько белых зданий католической миссии и домиков, откуда жители сбежали, едва заслышав о приближении воюющих сторон, а на возвышенности в стороне поблескивала биноклями ставка генерала Вильи. Командиры разглядывали поле сражения, где выдержавшие первый натиск федералы спешно укрепляли батареи.

Мальчишки, оба верхом, стояли чуть ниже, косясь на генерала в ожидании приказов и нервно проверяя, хорошо ли приторочены к седлам одеяла-серапе, затянуты ли ремешки шпор и подпруги. Чтобы перебить тянущее чувство внизу живота и успокоить сердце, которое билось то часто, то медленно, Панчо застегнул до горла видавшую виды полотняную куртку, доставшуюся ему при дележе трофеев в Торреоне, еще раз подогнал ремень карабина и поводья. Рука сама раз за разом пересчитывала тридцать патронов в висевшем через левое плечо бандольере — все для того, чтобы не начать неудержимо болтать, показывая свой страх.

— Бить по дороге! Не дайте им подвезти снаряды! — раздалось с холма.

Смуглый до черноты мексиканец с пиками усов вразлет, весь перепоясанный патронташами, кинул руку к сомбреро и галопом скатился с холма. Через несколько минут пушки вильистов заговорили чаще и громче — орудия Северной дивизии были объектом неустанной заботы генерала и поводом его законной гордости. Он вообще демонстрировал неожиданные подходы и умения для человека с происхождением из пеонов, минимальным образованием и разбойной молодостью — глубокие рейды кавалерии, санитарные поезда, мощная артиллерия…

— Мой генерал! — отсалютовал взмыленный посыльный. — Федералы теснят Ортегу!

— Фелипе, — повернулся к свите командующий, — усильте правый край!

Он еще раз поднес бинокль к глазам и долго глядел на распадок Дельгадо, откуда, согласно замыслу, в тыл федералам должна ударить кавалерия посланного в обход Родольфо Фьерро. Там, за спинами солдат правительственных войск, мобилизованные пеоны вовсю махали лопатами, вгрызаясь в сыпучую мексиканскую землю. Еще немного — и там пролягут траншеи, выбить федералов из которых конники не смогут…

— Огонь на левый фланг, не дайте им вырыть окопы! Черт побери, где Родольфо? Эй, chikos*, а ну пулей за этим лентяем! Передайте полковнику, чтобы поспешил, иначе упрется в окопы!

Chikos (исп) — мальчишки, ребята, парни етс.

Хуан тут же закинул карабин за спину, хлестнул лошадь и радостно завопил, скрываясь в тучах пыли:

— Панчо, за мной!

Панчо замешкался, но тут же поскакал следом, чихая и стараясь придерживать карабин, чтобы не бил по спине. Едва устроив железяку, он вдруг понял, что в обход они не успеют, и заорал Хуану:

— Стой! Стой!

— Чего тебе? — слегка притормозил и дал нагнать себя напарник.

— В обход не успеем, надо наперерез!

— Там же федералы… — оторопел Хуан.

— Проскочим у них под носом!

— Если нас убьют, мы не выполним приказ! — продолжал цепляться Хуан.

— А если мы поскачем в обход, убьют людей Фьерро!

— А пушки?

— Никто не будет стрелять по двум всадникам! — настоял Панчо.

Хуан несколько побледнел, но кивнул и повернул лошадь в сторону распадка.

Справа от них вовсю грохотал бой, с противным вжиком высоко над головой пролетали шрапнельные пули. В центре равнины, над Азуфростой, поднимался столб черного дыма, но федералы крепко держались за стенами миссии Пресвятой Девы Гваделупской, отбивая одну атаку за другой и выкашивая вильистов пулеметами и орудиями.

На поле перед поселком кучами грязного тряпья здесь и там валялись убитые, между ними вспухали фонтанчики пыли, выбитые шальными пулями. Ветерок мотал над равниной пороховую гарь, запахи горячего металла, густеющей на солнце крови и конского пота.

Насчет пушек Панчо не ошибся, в них никто не целился, но скакавшим вдоль атакующих цепей мальчишкам досталось немало перелетов. После каждого взрыва Панчо зажмуривался и открывал глаза только после того, как проходило удивление — надо же, еще жив! Как он ни храбрился, но чем дальше, тем больше наползал страх, ужасно хотелось развернуть коня и кинуться в тыл. Но он не мог потерять лицо перед Хуаном, который отставал, и его приходилось понукать и подбадривать. Панчо держался в седле, убеждая себя, что происходящее вокруг просто страшный сон, что грохот снарядов только чудится, что еще одно мгновение — и он проснется если не в своей кровати в Чиуауа, то на попоне в тыловом лагере.

Они проскочили, несмотря на оглушительную пальбу в их сторону, и перехватили колонну Фьерро как раз на середине распадка, откуда до позиций федералов оставалось не больше двух километров.

По взмаху руки полковника шедшие короткой рысью кавалеристы прибавили ходу и уже через пять минут разворачивались широкой лавой за неготовой позицией засуетившихся федералов. Сквозь ряды конников к полковнику протиснулся худой паренек в дырявой широкополой шляпе, с висевшей на груди медной трубой.

— Давай, Мануэлито! — хищно оскалил зубы Фьерро, выдергивая винтовку из седельной кобуры.

Горнист, ровесник Панчо и Хуана, вдохнул полной грудью и приложил медь к острому индейскому лицу…

Резкий металлический скрежет на секунду перекрыл и стрельбу, и звуки пушек. Некоторые перекрестились, некоторые закусили ремешки шляп или фуражек, но все тронули коней шпорами и двумя шеренгами двинулись вперед, привставая в стременах.

Сердце Панчо ухнуло вниз, оставив в груди звенящую пустоту, но он, не обращая внимания на страх, вместе со всеми послал лошадь вперед.

— В атаку! — скомандовал горнисту полковник.

Снова проскрежетала труба, всадники переходили на галоп под звон сбруи и грохот копыт. Эскадроны понеслись вперед под нарастающий крик:

— ¡Viva Villa! ¡Viva Villa!

¡Viva Villa! (исп.) — Да здравствует Вилья!

Навстречу ударил одинокий пулемет, до слабых позиций федералов оставалось несколько сотен метров, над головой оранжевыми облачками разорвалась шрапнель. Какофония атаки разрасталась, в нее вплелись ржание лошадей, винтовочные и пистолетные выстрелы, крики раненых и умирающих.

Снаряд угодил прямо в центр строя, выбив Фьерро из седла. Он по инерции пролетел вперед, пробежал несколько шагов и упал в пыль, но тут же вскочил и запрыгнул на подведенную другим бойцом лошадь.

— За мной! За мной! — контуженный, но живой полковник размахивал карабином, увлекая своих людей в атаку.

Панчо мчался следом, со злорадством заметив, что федералы дрогнули и обратились в бегство, те же, кто не побежал, падали один за другим под градом выстрелов.

— ¡Viva Villa! — заорал Панчо, воздев вверх винтовку.

Но поддержали его бойцы или нет, уже не услышал. Из-под копыт в небо ударил столб огня, лошадь засеклась, грянулась оземь и следом кубарем свалился Панчо. Пыль забила рот и нос, последнее, что он увидел потухающим взглядом — месиво из крови, кишок и костей, в которое превратилась его лошадь.

Он валялся на санитарной повозке, когда через два дня его нашел посыльный из штаба и передал приказ — немедленно явиться. Панчо с трудом встал и с помощью посыльного добрел через лагерь к стоявшему на путях составу.

К нему сгоняли взятых после очередного боя федералов — по преимуществу, молодых крестьян, которых загребли по мобилизации. Причем воинская повинность действовала избирательно — большинство сдали в армию их хозяева-латифундисты, избавляясь от «ленивых», «строптивых» или «слишком умных». Покрытых копотью и пылью солдат обыскивали и отталкивали к таким же, и они смиренно сбивались в кучу, как стадо овец, понемногу успокаиваясь и усаживаясь на землю. В стороне лежали и стонали раненые, некоторые уже кончились.

Чуть поодаль под винтовками часовых собрали сельских конных полицейских «руралес» и офицеров в некогда синей униформе.

Окно вагона со скрипом опустилось вниз, и генерал отдал короткий приказ:

— Руралес перевешать, офицеров расстрелять.

После чего Вилья выбросил наружу обглоданный маисовый початок, заметил Панчо и сделал приглашающий жест.

Черт его знает, у кого генерал Вилья подрезал салон-вагон, но Панчо, еще слабый после контузии, покачнулся: роскошь буквально ударила его по глазам. Темно-зеленые бархатные портьеры на окнах и темно-зеленая бархатная обивка стен и диванов, золотые кисти и золоченая мебель, хрустальная люстра на потолке и хрустальные бокалы на столе…

Там же стоял видавший виды медный котелок с вареной кукурузой.

— Почему ты не выполнил приказ?

— Мы доставили сообщение, как и было приказано! — слабо возразил Панчо.

Генерал раздул ноздри:

— Шутить со мной вздумал, щенок?

Обалдевший от такого приема Панчо только открыл рот, чтобы оправдаться и рассказать подробности, но генерал вскочил, схватил его за руку и оттащил в угол, подальше от сидевших за столом соратников.

— Не смей мне врать или будешь кормить ворон, как эти! — он злобно махнул рукой в сторону окна, за которым к перекладине деревянной башни водокачки уже пристраивали петли из толстой веревки.

Панчо собрался с тающими силами и твердо ответил:

— Прошу справиться у полковника Фьерро, мы доставили сообщение, и я был с ним в атаке.

— Полковник ранен и без сознания, — почти прошипел генерал, не сводя с него недоверчивых глаз.

— Мы сделали все, что возможно, — стоял на своем Панчо.

— Этого мало, — шевельнул усами генерал, — мои люди должны делать и невозможное!

Он помолчал, отпустил рукав Панчо и выдохнул:

— Ступай, я распоряжусь о тебе.

Пошатываясь, Панчо побрел вдоль состава. От локомотива тянуло угольным дымком, каленым железом и паром, из клубов которого неожиданно появился Хуан — в новенькой форме, которую носили солдаты-федералы, но в сомбреро вместо фуражки и с двумя узкими полосками на рукаве.

— Капрал… — удивленно протянул Панчо. — Когда успел?

— За доставку сообщения полковнику Фьерро!

— А что же ты про меня не сказал?

Хуан только хмыкнул и пожал плечами.

— Я думал, ты мне друг, — внезапно ослабевший Панчо присел на подножку вагона.

— Прежде всего я боец генерала Вильи! И ничего тебе не должен!

Мысль о том, что ему никто ничего не должен, здорово помогла Панчо выжить в следующие несколько лет.

***

Панчо лежал на кровати в комнате с наглухо задернутыми шторами. Тампон, прижатый к голове, почти перестал напитываться кровью — еще полчаса и можно будет ехать на причал.

— Потом Хуана и меня послали к генералу Сапате, с целым отрядом для верности. Добрались не все, Хуан потерялся, а половина отряда полегла в засаде. А когда я добрался до Сапаты, оказалось, что Хуан попал в плен и выдал наш маршрут…

Джонни неразборчиво выругался под нос.

— Потом… — Панчо попытался приподняться на локте.

— Лежи, лежи, — слегка надавил ему на плечо Ося.

— Потом генерал Вилья поссорился с генералом Каррансой, и нам пришлось воевать со вчерашними союзниками.

— Обычное дело для революции, — хмыкнул Джонни.

— Да уж, — поддержал его тяжелым вздохом Ося.

— Два года боев, до самого поражения при Агуаскальентесе. И не единой царапины, кроме той контузии, да вот сегодня, — усмехнулся Панчо и потрогал тампон.

— А что с Хуаном?

— Не знаю, кажется, его повесили.

— А ты?

— Партизанил до самого конца, до третьего сражения за Сьюдад-Хуарес, когда мы проиграли каррансистам и гринго. Я не хотел покидать Мексику, но все было кончено, Северную дивизию рассеяли, я сумел перебраться через границу, в Штаты…

— Хотел стать богатым человеком? — Ося дружески ткнул кулаком в бок Панчо.

— И это тоже, — страдальчески сморщился однофамилец генерала. — Но прежде всего, у меня в Мексике ничего не осталось. И обратной дороги туда, скорее всего, нет.

— Почему? Богатому человеку везде рады, — удивился Джонни.

Панчо помолчал, словно решая, нужно ли рассказывать все до конца, но все-таки договорил:

— Еще до Сьюдад-Хуареса мне попался узкомордый… Тот, что сестру…

Джонни слегка прижал руку Панчо ладонью.

— Его взял в плен наш разъезд, и тогда я нарушил приказ Вильи доставить языка, я зарезал сукина сына, не дожидаясь, когда его расстреляют или повесят после допроса…

Все помолчали, но Панчо еще не закончил:

— Мне кажется, узкомордый выжил только для того, чтобы я смог отомстить… Так что к югу от Рио-Гранде на меня многие в обиде, если я вернусь, меня, скорее всего, убьют из-за угла.

— Это если ты вернешься под своим именем и начнешь шастать в своих местах, — утешил его Джонни. — Ладно, как там твоя ссадина?

Панчо снял тампон — на ранке уже запеклась корочка, обильно смазанная йодом.

— Пожалуй, я могу ехать.

Глава 2: Первым делом — самолеты!

Как оказалось, просвистевшая над ухом пуля — прекрасное средство для ускорения сборов. Без нее неизвестно сколько валандались бы, тем более, что после моего решения свалить на ближайшем трансатлантике Панчо уперся:

— Не, прямо сейчас нельзя, ничего не успеем!

— Нельзя-нельзя, — облизнулся Ося. — Задачи надо дорешать, инструкции выдать, да просто попрощаться, в конце концов!

Ага, знал я его «задачи» — одна из них с голой попой шастала надысь у меня по квартире. И какие инструкции он всю ночь давал двум оставшимся, тоже догадываюсь.

Но так-то ребята правы: в поездке можно переделать кучу дел, особенно в части планирования и обработки информации, но для этого одних радиотелеграмм мало, а местный аналог Интернета пока только в бумажной форме. Если вещи да зубные щетки накидать в чемоданы можно за полчаса (а то и вообще не брать, а купить по дороге), то вот со справочниками дело куда хуже. «Промышленность Чехо-Словакии», «Бюджетная политика Франции» или даже «Пятилетний план в России: опыт анализа» у нас на полках не стояли, не в пример сочинениям по акциям и биржевой игре.

Беда с книгами в том, что в отличие от Интернета, невозможно сделать нужную выборку — если требовались данные по авиапроизводству Италии, то приходилось запасаться целой кучей изданий, от бюджетных отчетов до путеводителей по отдельным городам. За три дня наши люди выгребли, наверное, все подходящее из всех книжных магазинов на Манхэттене, и еще пару дней я с воспаленными глазами просеивал добытое. Даже с учетом того, что две трети купленного ушло в отвал из-за крайне низкой плотности информации, а то и вовсе ее отсутствия, набралось два неподъемных кофра, пришлось заказывать грузчиков с машиной и тележками для доставки на пароход.

По ходу сборов Ося и Панчо нудели, что торопиться не надо, хорошо бы подождать недельку-другую, а еще лучше месяц, тем более, столько книг, столько дел… но очень резко поменяли мнение после выстрела.

Не успели вернуться детективы, посланные осмотреть здание напротив, как Ося уже сидел в коридоре на чемоданах, слегка подпрыгивая от нетерпения, а Панчо порывался ехать прямо так, с марлевым тампоном. Люди Лаврова без малейших трудностей обнаружили сожженную дотла позицию снайпера — пока пожарные боролись с огнем, винтовка обгорела до ствола — но на этом все успехи закончились. Явно не дурак стрелял: как понял, что промахнулся, квартиру запалил и немедленно сдернул, ищи теперь, куда он нырнул — четыре станции сабвея вокруг!

Оставалось валить из Нью-Йорка по-быстрому, но осторожно.

Вместо привычного авто во двор дома подали грузовики, под тентом кузова нас довезли до портового пакгауза, а уже оттуда по закрытым служебным трапам мы попали на лайнер. Судовая компания, вместо того, чтобы отклонить такой странный запрос на посадку, на цирлах бросилась исполнять, и уже на борту стало ясно, почему — пассажиров в первом классе по сравнению с прошлым разом вдвое, если не втрое, меньше. Один из признаков кризиса: если нет денег, то в первую очередь урезают расходы на роскошь и развлечения.

Даже те, кто после Черного вторника мог себе позволить трансатлантический вояж, вели себя куда сдержанней и не рвались общаться и веселиться. Один персонаж вообще шарахнулся в сторону, едва завидел нас в конце коридора, и заперся в каюте, откуда больше не выходил до самого конца рейса, ему даже еду доставляли стюарды.

Ося мотался по кораблю в поисках свободных девиц и докладывал мне о результатах рейдов, больше от чтения ничто меня не отвлекало. Начал я с теоретиков, для понимания, куда нацелилась передовая военная мысль. С Триандафилловым понятно, и «Размах», и «Характер операций современных армий» я выписал еще из Советского Союза, а вот европейцы, прямо скажем, не порадовали — ни Гудериан, ни де Голль своих нетленок еще не написали. Отличился только Фуллер, но его «Танки в Великой войне» на фоне послезнания смотрелись очень бледно — детский сад, штаны на лямках. Не то, чтобы я крупный специалист, но историю авиации и бронетехники вполне представлял и знал, что впереди немало тупиков развития, возникших из-за невозможности представить боевые действия будущего. В чистом виде «генералы всегда готовятся к прошедшей войне», а уж если это сопряжено с карьерными или финансовыми выгодами…

— Что читаешь? — довольный Ося ввалился ко мне в трехкомнатную каюту-люкс, плюхнулся в кресло, подцепил верхнюю книгу из стопки на журнальном столике и прочел название вслух: — «Крылья войны: рассказ о вкладе Соединенных Штатов…»

— Устарело, — перебил я его. — Там про полотняные этажерки.

— А тебе что надо, межпланетные ракеты?

— Нет, маневренные и скоростные монопланы. А для них необходим мощный двигатель.

— Ну, акций Pratt & Whitney мы набрали, сколько смогли, и еще наберем, считай, если не контрольный пакет, то блокирующий у нас будет.

Ося бросил «Крылья» на место и взял следующую:

— «Структурный анализ и проектирование самолетов. Издание седьмое». Хм… Ты же вроде по радиотехнике?

— И это тоже, — я ткнул в валявшийся на диванчике том «Курсовый радиомаяк для наведения самолетов с настроенной визуальной индикацией геркона» и потер глаза. — Но мне надо иметь представление в целом.

— Угу, — отбросил и вторую книжку Ося. — Кстати, у нас там в портфелях ценных бумаг пробегала некая фирма Allison, тоже двигатели делают. Не нужно?

— Allison, Allison… что-то знакомое, надо подумать.

— Ладно, ты думай, а пока вот что… — он пересел поближе ко мне и заговорщицки прошептал: — Я нашел.

— Что нашел?

— Девчонки, четверо.

— О господи…

— Да сколько можно за книжками сидеть? — вскинулся Ося. — Мы несколько месяцев пахали, как лошади, нас чуть не пристрелили, так неужели нельзя отдохнуть хотя бы в дороге? Зачем мы вообще все эти деньги зарабатывали, чтобы снова горбатиться?

Отложил книжку — в конце концов, паузы необходимы. Главное, их не затягивать.

— Хрен с тобой, что за девицы?

— Как на подбор, брюнетка, шатенка, блондинка и рыженькая.

Я исполнил фейспалм.

— Страсть до чего умные, — тут же оправдался Ося. — Едут на стажировку в Сорбонну, какая-то там филология или философия, я не вникал.

— Понятно, синие чулки. Небось, страшненькие?

— Не, — расплылся Ося, — очень даже ничего!

— Так что ты тут рассиживаешься? Уведут ведь!

— Их Панчо вываживает. Они вторым классом, так что никуда не денутся.

— Почему?

— А что им еще делать? На палубе холодно, а во втором классе не разгуляешься. Не, они за Панчо держаться будут.

Под витражами светового фонаря густо колосились пальмы, но в остальном роскошный гранд-салон первого класса выглядел пугающе пустым. Кроме Панчо с девицами во всем огромном зале в креслах сидели только две пары, да одинокий пианист наигрывал тихую мелодию на краешке оркестровой сцены.

Девчонки оказались действительно ничего, а Панчо вполне уверенно держал разговор — все-таки даже неполное высшее образование полезно.

— Леди, — показал все тридцать два зуба Ося, — как и обещал, представляю вам нашего друга Джонни.

— Какой молоденький, — хмыкнула шатенка.

— Ой, а я вас знаю! — заулыбалась блондинка. — Концерт этого русского, как его…

— Термена? — подсказал Панчо.

— Да, Лео Термена! И ваша лекция перед началом!

— Было дело, — я плюхнулся за столик и осмотрел стаканы.

Мистер Фрэнк Вилья поил девушек оранжадом, но я немедленно прекратил это безобразие: время — деньги, жаль тратить его на длительные ухаживания и соблазнения без перспективы долгих отношений. Подскочившему по мановению руки стюарду я заказал текилу-бум на всех, он дернулся, но тут же разочарованно сник:

— Мы не держим текилу, сэр.

Блин, ну да — тридцатый год, текила идет по разряду «мексиканское пойло», найти ее можно разве что в Техасе. Придется изобретать на ходу…

— Веди к бармену!

За стойкой благообразный седой джентльмен скучающе протирал бокалы и явно обрадовался хоть какой-то работе — дамский коктейль с игристым или газировкой, чтобы сразу бил в голову. Mimosa, смесь шампанского и апельсинового сока, задела струны моего семейного патриотизма, но я выбрал Spritz Veneziano на основе просекко и биттера как более крепкий. Себе же и ребятам заказал «Кровавую Мэри» и страшно удивился, что ее тут не знают. Впрочем, бармен с энтузиазмом выполнил мои нехитрые указания — томатный сок, специи, водка по ножу*, чтобы слои не смешивались — и даже внес предложение добавить лимонный сок или вустерский соус. Я предпочел классику, но свои чаевые бармен заработал на все сто.

Водка по ножу — Джонни, естественно, объясняет вариант, принятый в России.

Как говорил один батюшка насчет выпить: «на воздусях, с закусью, за чужой счет — конца не предвижу!» Замученные научными трудами аспирантки или как их там называют, с энтузиазмом кинулись исследовать ранее недоступные коктейли.

Светский разговор крутился вокруг учебных заведений — Принстона, где учились девушки и моего с Панчо МИТа. От Принстона мы легко перескочили на красоты Нью-Джерси, от Нью-Джерси — на Новую Англию, от нее — на Европу, куда они ехали в первый раз, от Европы перешли к танцам. Пластинки менял вручную один из стюардов — музыкальные автоматы только-только появились на рынке и пока стоили недобрых денег, владельцы компании не рискнули на такие вложения в условиях кризиса.

Девчонки, дорвавшись до бесплатной выпивки и развлечений, довольно быстро пришли в нужное состояние:

— Джо, не наливай нам больше!

— Почему?

— А мы уже такие, как надо!

Со мной отправилась рыженькая, причем «отправилась» — это некоторое преувеличение: девушку пришлось всю дорогу поддерживать и направлять, а в каюте ее просто-напросто развезло.

Почесав затылок, я решил, что это к лучшему — девушка симпатичная, особенно веснушки, но не более того. Искорки или химии, как говорят американцы, между нами нет. В постели-то я не оплошаю, Джонни двадцать два года и здоровья через край, поди тут не справься, но трахаться без хотя бы минимального чувства неинтересно.

Раздел и уложил гостью на громадную кровать, а сам понял, что спать не хочу — в голове после выпитого такая приятная легкость образовалась… Чуть-чуть приоткрыл иллюминатор в гостиной, чтобы поддувал холодный воздух с морской солью, и устроился за рабочим столом, где стопочкой лежали книги и справочники.

Ну что же, приступим.

Цель — пустить кровь фашикам в Испании, в идеале вообще загнать их под шконку. Средства — несколько сотен миллионов долларов и послезнание. Не везде полное, не везде достоверное — если в радиоэлектронике я довольно хорошо представлял пути развития и возможные решения, то в военной технике приходилось опираться на сведения, полученные при занятиях стендовым моделизмом.

Метод — вооружение Испанской республики, чтобы она могла противостоять и франкистам, и немцам с итальянцами. В реале процессу сильно мешала «политика невмешательства», но чтобы здесь что-то поменять, нужно быть как минимум президентом США, да и то не факт, что получится.

Я некоторое время помечтал — с моими капиталами вполне можно занять этот пост, но на выборы 1932 года не успеть, а в 1936 году уже поздно. Так что план, конечно, заманчивый, но при здравом рассмотрении опасный — угробить кучу денег и стать декоративной фигурой? Нет уж, мы сами с усами.

Раз импорт вооружений отпадает, нужно производить их на месте, в Испании. Тем более, что наиболее промышленно развитые районы — Каталония и Астурия — как раз были опорной базой республиканцев.

Значит, танки и самолеты, а к ним — грузовики. Что-нибудь простенькое для начала, типа «Доджа три четверти» или культового «Виллиса», числом поболе, ценою подешевле.

С танками сложнее, но тут я знал, что кроме Сурина можно подписать Кристи и построить что-нибудь типа советского БТ. И сразу в качестве платформы — всего-то на несколько лет опередить чешский танк vz.38, на базе которого делали самоходку, ЗСУ, транспортер и так далее.

Вопрос только, где брать пушки? Затевать отдельное производство?

Полчаса я листал справочники и решил, что лучше закупать у французов — тянуть производство, в котором я ноль без палочки, слишком самонадеянно, а раскармливать заказами немцев с американцами не стоит. Глядишь, и Франция в 1940-м продержится чуточку дольше. Итого — первым темпом строим автозавод, попутно разрабатываем гусеничную платформу и создаем запас орудий со снарядами.

Я подтянул блокнот-органайзер, перелистнул несколько страничек — ага, вот подходящие даты. Надо вызывать в Париж Сурина, завтра же отправлю радиотелеграмму. Вообще, надо в Париже организовать подобие секретариата, хотя бы временного.

Теперь самолеты.

Фактически, только-только вставший на крыло Bf 109 испытывали как раз в Испании, если «Кондор» там крепко заземлить, немцы слегка тормознутся с развитием авиации и с блицкригом в целом. Ну, я так думаю, а раз так, то нам нужен «убийца мессеров». На эту роль вполне подходит любой самолет конца Второй мировой, вот, к примеру, итальянские Reggiane, видел я пару моделек. Что любопытно, их конструктор, Роберто Лонги как раз сейчас должен работать в США, чуть ли не в Seversky Aero Corp, надо посмотреть, что у нас с акциями этой фирмы — и я сделал еще одну пометку в блокнот.

Танки и самолеты надо будет продавать — и расходы хоть как-то покрыть, и вообще делать технику «только для себя» подозрительно. Крупные страны со своим производством вряд ли заинтересуются, а Швеция, Турция, Латинская Америка, Балканы, даже Персия вполне возьмут, если не жадничать с ценой. Вот за их счет отработаем конструкцию. А поначалу можно вообще выпускать трактора, заодно готовить на них механиков и водителей. Уж для тракторов-то рынок сбыта всегда найдется.

Разумеется, продавать надо не самые передовые образцы, а «экспортные варианты». С движками и вооружением послабее, броней полегче, самолеты без герметизации корпуса, с неубираемым шасси, да мало ли чего можно придумать! А самим попутно готовить «заводские комплекты», чтобы в день «М» в полевых условиях быстро установить на технику и получить качественный скачок характеристик. Помнится, у какого-то из советских истребителей скорость после такого апгрейда выросла на полсотни километров.

На экспорт — с дополнительными баками в крыльях (сейчас всем подавай дальность), себе — без них (ниже взлетный вес и выше маневренность). На экспорт — с пулеметами винтовочного калибра, себе — с крупняком и пушками. Нынешний истребитель максимум два пулемета имеет, на «мессер» пытались в развал мотора третий впихнуть, так он грелся и клинил…

В этом смысле отличный самолет — Bell Aircobra, у него движок стоял за кабиной сзади, оставляя весь нос свободным для вооружения. Покрышкин в мемуарах писал — вывел все пушки и пулеметы на одну гашетку, при попадании самолет противника просто разваливался на куски.

Кстати! Вот откуда Allison помню — именно эти движки на «кобрах» стояли! Может, на них и сделать ставку? В сводках по авиапромышленности названия Bell Aircraft пока не попадалось, то есть фирма еще не основана… Это хорошо — купить Allison не проблема, конструктора по фамилии Белл найдет Лавров, будет, чем «мессеров» гонять!

Но танки и самолеты сами по себе красиво смотрятся на постаментах и диорамах, а на деле к ним необходимы службы обеспечения, вспомогательная техника и дохренища людей. С кем начинать не проблема — при нынешней депрессии только кликни, сами набегут, а вот дальше надо растить своих.

Но ко всему этому потребуется и пехота, много хорошо обученной пехоты. И вот где в нее взять людей, похоже, станет самой серьезной задачей. Что-то даст служба охраны, которую непременно придется создавать вокруг заводов, часть специалистов можно нанять, но это капля в море.

Стоп.

Уральский добровольческий танковый корпус! Танки уезжали с завода с заводскими же экипажами! Рабочие в Астурии и Каталонии по определению республиканцы — они и есть мой мобилизационный резерв! Замутить программу «спортивной подготовки», потихоньку выстроить «рабочие дружины»…

Для которых потребуется стрелковка.

Еще полчаса рытья в справочниках, и у меня в голове сложилось понимание. С винтовками все просто — есть такая штука как «испанский маузер», в производстве освоен, армия к нему привыкла, найти инструкторов под него не проблема. Да, специфический патрон, но зачем городить нечто иное, если есть хорошо работающий вариант? Тем более, под этот патрон есть лицензионный пулемет Hotchkiss 1914, выпускается на Fabrica de Armas de Oviedo, прямо в столице Астурии!

Крупняк… Хотелось бы Browning М2, но опять же, есть Hotchkiss 1929. Надо выяснить, во сколько обойдется производство и пулеметов, и патронов к ним. А дальше выписать из Германии классическое «Наставление по пулеметному делу», перевести его на испанский и внедрять методом непосредственного удара. По тем, кто не захочет учиться.

Пистолеты — вообще мимо. Испанские фирмы Astra и Star вопрос закрывают целиком и полностью, да и в грядущей войне пистолет годен разве что для личных дел.

Остается маленькое исключение — автоматы. Нет, разработку промежуточного патрона и оружия под него не осилить, а вот пистолет-пулемет нужен, самое то для экипажей техники. Простой и дешевый, как ППС, но не ППС — это конструкция хороша для СССР-1942, а у испанцев, насколько я могу судить, с технологическим уровнем все очень и очень неплохо. В качестве массового клепать что-нибудь простое, в трубе, как англичане, чтобы не морочиться с разработкой штампованной коробки.

А на будущее… А на будущее нанять Фольмера. Да-да, того самого, который сделал «шмайсер», гы-гы. Он же трудно пробивался, к началу Второй мировой у немцев тыщ пять пистолетов-пулеметов всего было, вот и не надо им такую игрушку, пусть с угробищным МП-18 перебиваются. И не будут наши киношники снимать цепи с закатанными рукавами и пальбой из МП-40 от пуза. Подсказать Фольмеру про чешскую схему Sa23, которую использовали в Uzi, с надвиганием затвора на ствол, получить компактный пистолет-пулемет…

Что же… Я собрал бумаги в кучу и еще раз проглядел их — забавно, но у меня нарисовался «Легион Анти-Кондор», своего рода частный бронекорпус. Если с его помощью зачистить от франкистов хотя бы север, не дать разрезать республику надвое, да еще вломить под Мадридом, совсем другая картинка выйдет.

Жаль, форума моделистов под рукой нет, выложил бы проектик на обсуждение… Само собой, насовали бы мне заклепочники полную панамку, но предложили и много толкового. Так что — чем богаты, на основе того, что я помню и знаю. Блин, да какой форум! Триандафиллов же есть! Ударный корпус — его фишка! Вот кто мне все распишет!

Теперь десерт — радио!

Если я разверну заводы по списку, то на них работать (и обучаться в военно-спортивных клубах) будут мужчины. А вот женщин можно устроить как раз на производство электроники, там важнее аккуратность и внимательность. Проще всего, конечно, строить радиофабрики в самой Америке, но тогда все мои секреты будут утекать со свистом, как бы я не выстраивал систему безопасности. Я не обольщаюсь, из Испании они тоже будет утекать, но с меньшей скоростью и не с таким громким звуком.

Здесь я сведу все свои наработки вместе: стержневые лампы-нувисторы в металлических или керамических корпусах, сборка на печатных платах и стандартных разъемах блоками, заливка компаундом, герметичные никель-кадмиевые батареи (если Хикс успеет их сделать). На выходе должен получиться простой, ремонтопригодный и дешевый приемопередатчик на каждый танк и в каждый самолет. А в качестве гражданской продукции — обычные приемники, которыми я забью баки Телефункену. Тут я точно впереди планеты всей, экспорт обеспечен. Ну и заниматься радарами, магнетронами и тому подобным на перспективу.

Может, это все лажа, но мне кажется, республике будет лучше с моими рациями, танками и самолетами, чем без них. А там — война план покажет.

И, само собой, надо налаживать канал, чтобы мои разработки «утекали» в СССР. Строить заводы там нельзя, все мои технически выверенные и перспективные решения могут в любой момент в свете «единственно верной теории» объявить“классово чуждыми» и пустить под откос. А вот внедрить добытую на западе технологию в Союзе всегда любили, вот пусть и «добывают», с моей помощью. Так что пусть заводами занимаются сами, попросят помочь — помогу, но не более.

Но этим я займусь в Москве, надо только попросить Осю связаться с братом.

Встал, прикрыл иллюминатор — а там уже светает! Это что же, я всю ночь бодрствовал? Прямо мозговой штурм получился…

За спиной ойкнуло — рыженькая проснулась и теперь в ужасе таращила на меня глаза, стоя в дверях спальни. Судя по всему, вчерашняя доза оказалась для нее запредельной, и она не очень понимала, где и как очутилась.

— Ты полагаешь, что как честный человек, я должен теперь на тебе жениться? — мозг мой все еще пребывал в измененном состоянии. — Разочарую, во-первых, ничего не было. А во-вторых, с чего ты взяла, что я честный человек?

— Фрэнк говорил, — испуганно пробормотала она.

— Этот мексиканский негодяй? Наврал, наврал…

— Фрэнк мексиканец? — еще больше обалдела гостья.

Мда. «Расизм — особенность нашей национальной культуры». Мексиканцев за людей не считают, при том, что всего-то лет тридцать назад за людей не считали таких вот рыжих ирландцев.

— Ага, еще какой. Завтракать будешь?

— А можно? — захлопала глазами лисичка.

— Можно все, что не запрещено законом. А закона против завтраков с симпатичными молодыми особами пока не издали. Иди, умывайся.

Она хихикнула, покраснела, как умеют только рыжие, и скрылась в ванной.

Ося выполз на свет божий сильно после полудня и неодобрительно потыкал в мои записи и справочники:

— Все решаешь, куда потратить деньги?

— Не потратить, вложить.

— Все трудишься… — похоже, он вчера добавил после того, как мы разошлись и теперь пожинал плоды неумеренности.

— Ну примерно так, да, — слегка улыбнулся я. — Вкалывать нам еще долго.

— Зачем? У нас денег столько, что хватит и внукам, и правнукам!

— Им сперва родиться и выжить надо, а с этим могут быть большие проблемы.

Я выдал Осе пару таблеток аспирина, стюард мигом принес затребованный сифон с газировкой и лимон дольками. Соратник понемногу порозовел и даже проявил интерес:

— Ну какие проблемы могут быть с размножением? Это же не котировки качать…

— Садись и слушай. А, блин, дай позову Панчо, ему тоже надо послушать…

Битых два часа я рассказывал ребятам о грядущей катастрофе, перед которой померкнет прошедшая Мировая война, о геноциде, о концлагерях, о миллионах убитых… Ося попривык к тому, что я довольно точен в своих предсказаниях, но в этот раз не слишком-то мне и поверил: похоже, я зря увлекся подробностями.

— Ой, не делай мне чахотку! Ты хозяин-барин, хочешь спустить все капиталы, так спускай, никто тебя не остановит!

Он помолчал, встал и уже взявшись за ручку двери повернулся и спросил, будто уловив мои ночные мысли:

— А почему бы тебе не стать президентом? Ты адски богат, урожденный американец, молод, красив и знаменит, а? Самая вершина мира, подумай!

— Не, к такому меня жизнь не готовила. Кроме того, президент в США фигура только внешне самостоятельная. Рулят же не видимые с первого взгляда Бильдерберги* и Таммани-холлы*. Так что сунься я в этот гадюшник, меня выпотрошат, сожрут и даже костей не выплюнут.

— Ну, как знаешь, а я пошел развлекаться, а то у меня впереди еще два года забот на бирже. И прошу меня не грузить по крайней мере до прибытия в порт.

— Панчо, — повернулся я к молчавшему весь разговор товарищу. — Ты-то со мной?

Панчо кончиком пальца проверил нашлепку пластыря на голове и уверенно ответил:

— Конечно, я всегда с тобой.

Таммани-холл — теневое руководство Демократической партии в штате Нью-Йорк, Бильдерберг — закрытый клуб политической и финансовой элиты.

Глава 3: Товарищ Эренбург упрощает

Ося постигал тайны филологии, я сидел по уши в таблицах и выкладках, Панчо примыкал к нам попеременно, а лайнер тем временем добрался до Гавра. Агент Кука мгновенно перекинул весь табор с причала на железнодорожную станцию, и через каких-то четыре часа нас встретил его коллега на вокзале Сен-Лазар.

В Париже вместо снега шел дождь, бесчисленные огни реклам удваивались отражениями на мокром асфальте. Вода из-под колес авто брызгала на тротуары, где от потоков шарахались продавщицы и клерки, студенты и чиновники. Город пах вовсе не парфюмом, а холодной сыростью, бензиновой гарью, овощными и рыбными лавками.

Лимузин пронес нас по черным, будто зимние реки, улицам, мимо промокших тентов бистро, блестящих от влаги кованых решеток ворот и балконов, мимо пестрых зданий, слитых в одно пятно — лавки, над ними четыре жилых этажа, мансарда, антрацитовые крыши.

Едва автомобиль величественно пристал к берегу на бульваре Распай, как навстречу бросились и укрыли нас услужливо раскрытыми зонтиками швейцары отеля «Лютеция», багаж подхватили носильщики и сквозь блеск стекол карусельной двери увлекли за собой в роскошный вестибюль.

На толстенных коврах уже выстроились шпалерами лакеи и коридорные во фраках, панталонах и шелковых чулках, совсем как во времена Наполеона. Отточенными движениями персонала руководил солидный распорядитель, чей статус подчеркивали не только холеные седые усы, но и лежавшая на плечах и груди серебряная цепь.

Прямо от стойки я отбил телеграммы Лаврову — найти и пригласить на работу авиаконструкторов Белла и Роберто Лонги, найти и пригласить на работу инженера Джона Кристи, найти в Германии контрагентов для найма специалистов.

Рядом строчил телеграммы в нашу нью-йоркскую контору Ося — немедленно выяснить ситуацию с акциями и положением на рынке двигательной фирмы Allison и авиационной Seversky Aircraft.

Там же, у стойки, портье вручил мне записку — Сурин уже здесь. Ну и отлично, я оставил Осю отправлять последнее сообщение брату в Москву, а посыльному велел пригласить Сурина в ресторан отеля.

За три года, что мы общались дистанционно, Алексей чуть-чуть набрал солидности, чуть-чуть располнел, а залысины стали чуть-чуть больше.

— Мистер Грандер, к чему такие расходы? Вы могли бы снять мне номер в гостинице попроще… — несколько скованно заметил он после приветствий.

В самом деле, еще не потускневшее от депрессии великолепие «Лютеции» на скромного техника действовало подавляюще.

— Алексей, я американец, я умею считать деньги, в конце концов, это моя профессия. Мне гораздо удобнее, если вы будете жить рядом. Но вообще привыкайте, вы теперь главный инженер Sociedad Espan’ol de Automoviles y Tractores, вот документы о регистрации.

Новость Сурина буквально оглушила — он заторможенно принял от меня папку с бумагами и молча перебирал их, не обращая внимания на подошедших Панчо с Осей и суету гарсонов вокруг стола.

Обед, к разочарованию метрдотеля, накрыли без изысков — вино, консоме, бланкет из телятины, сыры на десерт и кофе. Появление блюд с закусками вывело Сурина из ступора и он чуть было не испортил нам аппетит:

— Нет, я не могу…

— Чего именно?

— Я не могу быть главным инженером, у меня нет опыта!

— Ну здравствуйте! Нет уж, реверс врубать поздно, опыт придется приобретать по ходу. Впрочем, — я вспомнил телеграммы, — если все настолько серьезно, то главным инженером я могу назначить мистера Кристи.

Сурин облегченно выдохнул.

Гарсон разлил вино и мы чокнулись:

— За новый завод!

Пока мы ели, я постепенно вводил Сурина в курс дела:

— Как только мы подпишем контракт, в первую очередь от вас потребуется список станков и всего, что необходимо для технологического процесса.

— Но я не смогу все предусмотреть!

— Берите с запасом!

— Но это же расходы… — опять растерялся Сурин.

— Алекс, финансы вас пусть не волнуют, ими занимается вот этот молодой человек, — я некультурно ткнул вилкой в сторону Оси. — Он будет утверждать ваши заявки. Если же вы закупите лишнее, мы найдем ему применение. В конце концов, я собираюсь строить не один завод. Дальше, как только вы составите технологический план, я сведу вас с архитекторами и строителями. Задача — через два года получить первую продукцию. И не надо делать большие глаза, в Советской России поднимают завод за год!

Алексей снова вздохнул, но уже не так глубоко и обреченно. Блин, неужели за несколько лет в Чехословакии он растерял присущие русским размах и лихость? Оставалось надеяться, что это просто результат шока, а в работе он себя покажет.

— А каков будет оклад? — наконец-то задал самый главный вопрос Сурин.

Я написал на салфетке несколько цифр и показал ему, отогнув уголок. Инженер замер, пересчитывая франки в привычные кроны и разочарованно опустил уголки губ — тысяча франков, обычная зарплата рабочего…

— Это в долларах.

Сурин замер, медленно покраснел, а потом двумя пальцами оттянул галстук и воротничок — доллар дороже в двадцать пять раз! Это даже не генеральская, это маршальская зарплата! А чтобы он не решил, что его разыгрывают, я выдал ему чек на такую же сумму:

— Подъемные. Увольняйтесь и перевозите семью в Овьедо, оклад вам пойдет с момента подписания контракта. Если потребуются экстраординарные расходы, дайте знать.

Похоже, Сурина пробрало до печенок, и он медленно сложил чек и тщательно запрятал его в бумажник, а бумажник — во внутренний карман пиджака.

— И еще, Алексей. Как вы теперь понимаете, у меня на вас большие планы, если вы вдруг почувствуете постороннее внимание к вашей особе, немедленно известите мистера Вилью.

Панчо на секунду оторвался от телятины и кивнул.

«Лютеция», как и всякий отель такого уровня, имел собственную телеграфную станцию, так что переговоры с Америкой мы закончили далеко заполночь, утром встали поздно, и я потащил ребят гулять — надо же хоть во второй жизни посмотреть на Париж, в конце концов!

Город пока веселился: блестели вывески ресторанов, в парках и на бульварах декламировали стихи, у редакции маленького журнальчика шел жаркий спор с перспективой драки. Рекламные плакаты на каждом углу навязчиво вбивали в мозг Dubo, Dubon, Dubonnet — слоган «лучшего в мире аперитива». Из кабаре и салонов доносились джаз и свинг, праздные гуляки плясали и старенький чарльстон, и модный шимми, и экзотичный линди-хоп.

Звенели трамваи, дзынькали колокольчики на входе в банки, где стояли в очередях рантье, еще не потерявшие свои сбережения. В газетных киосках продавались отчеты о героических деяниях депутатов Национального собрания, беспрерывно тасовавших кабинеты — меняя Бриана на Тардье, Тардье на Шотана, Шотана снова на Тардье. Как редкая птица могла долететь до середины Днепра, так редкий французский премьер-министр мог просидеть в своем кресле больше полугода.

Те же газеты вещали, что кризиса во Франции нет, что его сдерживают государственные субсидии на тянущееся по сей день послевоенное восстановление и на строительство «линии Мажино».

Мы прошли через Дом Инвалидов, Марсово поле с Эйфелевой башней, Кэ д’Орсе, площадь Согласия, сад Тюильри, Лувр, трехсотлетний Новый мост, Нотр-Дам, Латинский квартал с Пантеоном, сад Люксембург… Не знаю, сколько километров накрутили, но гуляли до вечера, совершенно ошалев от обилия впечатлений. Наконец, от фонтана Обсерватории повернули в сторону гостиницу, но Панчо тут же затребовал отдыха, а Ося — еды.

Как и на всяком большом перекрестке, заведений на стыке бульваров Монпарнас и Распай хватало — Petit Bouillon, Dome, Coupole, Rotonde. Последнюю мы и выбрали, в других негде сесть, а в «Ротонде» полно свободных столиков.

Вдоль торцевой стены, уставленной батареями высоких, низких, пузатых и тонких бутылок с разноцветным содержимым, тянулся бар. В Штатах в подобных заведениях стойку делали хромированную, здесь же обошлись оцинкованной кровельной жестью. Зато никелированной сталью блестел пыхтящий кофейник ведерного размера, перед которым сидела миловидная кассирша в белом фартучке поверх черного платья и белой же наколке в волосах.

Справа завивалась лестница на второй этаж, оттуда звучали танцевальная музыка и шарканье ног. Мы не стали преодолевать обозначенную перегородкой из зеленоватого стекла границу бара и уселись на кожаные сиденья вдоль стены в главном зале. В следующем таком же отсеке двое парижан пили кофе, перед одним на розоватом мраморе столешницы дымилась трубка.

Три гарсона во главе со старшим, тоже все в черном и белом, слетелись к нам как сороки и столь же быстро улетели выполнять заказ. Я еще раз оглядел кафе — высокий потолок со следами многолетней табачной копоти, тесно стоящие столики, зеркала в тяжелых рамах и картины на стенах. Совсем не в стиле ожидаемых «домиков в деревне» и прочей мещанской попсы: рисунки, наброски, парочка холстов маслом вполне в духе современного (как минимум на 1930 год) искусства. Насколько позволял судить мой слабый уровень — нечто вроде закосов под Модильяни и Пикассо.

Первым делом гарсон открыл и поставил на стол вино, а затем принес по моей просьбе вечерние газеты.

— Ого! — увидел я неожиданный заголовок на третьей странице Figaro.

— Что там? — лениво поинтересовался Панчо. — Марсиане в Париже?

— «Советский посол осужден в России на десять лет», — перевел я вслух на английский.

Обычно мы говорили на нем, хотя Панчо нахватался от нас русского, а мы от него испанского, но вот французским я владел один.

— Подробности? — заинтересовался Ося.

— А, нет, не посол. «Временно исполняющий обязанности полномочного представителя СССР господин Беседовски в октябре 1929 года перелез стену посольского особняка и запросил политического убежища во Франции. Наши корреспонденты в Москве сообщают, что на днях он был приговорен заочно к десяти годам заключения за растрату».

— Фигня какая-то, — буркнул Ося и придвинул поданный гарсоном салат.

Фигня не фигня, но просто так дипломаты не бегут. Но тут салат подали и нам с Панчо, так что я отвлекся от мыслей о высоком. Пока жевал, услышал краем уха разговор соседей и насторожился — говорили на русском:

— С тех времен, Володя, как папаша Либион продал заведение новым владельцам, художников и литераторов здесь почти не застанешь.

— Что, совсем?

— Попадаются, изредка. Сидят тут, внизу, переливают из пустого в порожнее, пока наверху танцуют. Никакого сравнения с прежними временами, когда сюда ежедневно заходили Матисс, Ривера, Малевич, Аполлинер… А сейчас из новых разве что Эрнест интересен.

— А что же ты сюда ходишь?

— Здесь пусто, всегда есть места, можно спокойно сесть и поговорить. Так что «Ротонда» превратилась в туристский аттракцион, вон, посмотри, рядом сидят американцы, они приезжают тратить деньги в Париже. Им обязательно нужно сидеть там же, где сидел Пикассо или Модильяни, а сами они ни черта не понимают в искусстве… На редкость тупая нация, их интересуют только деньги.

Блин, вот никогда мне это показное пренебрежение не нравилось, задорновщина какая-то, «ну, тупы-ые». Даже сейчас, после близкого знакомства с Америкой, когда развеялись мои прежние иллюзии о «демократии и главенстве закона», я видел невероятную целеустремленность и работоспособность американцев. В конце концов, если они такие бестолочи, то как сумели построить страну, с которой вынуждены считаться все в мире? Да, нам они не друзья, но вот это «тупы-ые» мешает правильно оценить противника!

— Простите, господин, не знаю вас по имени, — повернулся я через кожаную спинку, — американцы, может, и не понимают ни черта в искусстве, но вот некоторые из них понимают по-русски.

Говоривший справился со смущением (если оно вообще было) моментально, узкое лицо даже не изменилось в цвете и не дрогнуло ни одним мускулом. Он извинился и немедленно принялся выяснять, откуда это такие русскоговорящие американцы взялись. И даже всучил свою визитку, после чего я вынужден был ответить тем же. Пока мы читали напечатанное на маленьких картонках, второй собеседник, Владимир, как-то очень быстро слинял.

— Элайя Эренбур, журналист… — прочел я по-французски.

— Илья Эренбург, если точнее. Журналист, писатель и вообще, — он взмахнул зажатой в кулаке трубкой, вместив в этот жест «Ротонду», Париж, Францию в целом и как бы не весь мир. — А вы тот самый Грандер, электротехник?

— Радиотехник. А это мои товарищи — Иосиф Шварц из России и Франсиско Вилья из Мексики, — представил я ребят мгновенно перебравшемуся за наш столик Илье. — А что вы написали?

— Книгу, в которой действуют американец, русский и мексиканец.

— Однако!

— Правда, там еще немец, француз и негр, — он пригладил зачесанные назад волосы и широко улыбнулся, отчего к уголкам губ от заметного носа пробежали глубокие складки.

Не знаю, как это у него получилось, но гарсоны уже тащили ему прибор и тарелки — я только слегка пожал плечами, нам не в тягость. Тем более собеседником Илья оказался крайне интересным:

— Хотите, познакомлю с Пикассо?

— Я действительно ни черта не понимаю в искусстве, к тому же, мы здесь не как туристы.

— Бизнес?

— Именно, я собираюсь построить пару заводов в Испании. Сейчас набираю сотрудников. У вас нет знакомых оттуда?

— Есть, как не быть, тот же Пикассо. Или Бунюэль и Дали, но, полагаю, это не совсем те люди, которые вам нужны.

— Дали? Сальвадор? Художник?

— Ну вот, а говорите, ни черта не понимаете в искусстве!

Я аж вздрогнул, как только представил, что может понастроить Дали.

Эренбург рассказывал о гнезде сюрреалистов, в котором помимо испанцев и французов водились немцы, итальянцы, сербы и куча других народов. О парижских блошиных рынках, о гуляющих по улицам кошках, о ночующих под мостами клошарах, о вине, которое дешевле воды, о странных законах…

О русских эмигрантах, которых полным-полно в Париже на любой вкус — от упертых монархистов, царских министров и богословов до философов, художников и поэтов. О том, что среди двух тысяч русских, работающих таксистами, можно встретить и князей, но большинство эмигрантов работает на автозаводах и живет в Биянкурске — пригороде Бийон-Бийанкур (я сделал пометочку насчет персонала на будущий автозавод). Что в Париже живут Иван Бунин и Феликс Юсупов, генерал Деникин и атаман Махно (при этом имени встрепенулся Ося). Что эмигранты не только белые, много выехало из Советской России и после Гражданской войны. Что здесь издаются несколько ежедневных газет на русском и множество журналов, в которых продолжаются неоконченные споры (знал бы он, что эти споры будут продолжаться еще лет сто…).

Обед Эренбург честно отработал, а когда прощались, нахлобучил клетчатую кепку и заметил, что хочет написать обо мне статью и, если у меня будет время, он готов подъехать в любой момент.

В гостинице я попросил портье достать мне все книги этого Эренбурга, и персонал потряс меня исполнительностью: с утра мне приволокли целую гору книг, включая пару очерков по архитектуре о замке Эренбург в баварском Кобурге, жизнеописание средневековой графини Эренбурги Мэнской и путеводитель по саксонскому Эренбургу. Среди одноименных изданий нашлось и нужные сочинения, правда, на французском, но после уточнения технического задания мне доставили книги на русском.

Осю и Панчо я засадил за формирование секретариата и за поиск русского технического персонала, желательно из числа тех, кто уехал уже из СССР. Сам же за день проглотил «Хулио Хуренито» и бегло просмотрел «Двенадцать трубок» Эренбурга*. Вот тогда в голове у меня забрезжило — вроде был знаменитый советский журналист с такой фамилией!

«Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников» — первый роман И.Эренбурга, 1921-22, «Тринадцать трубок» — его сборник новелл, 1923.

Вторую нашу встречу я начал с того, что предложил ему работу:

— Вы не хотите стать пиар-менеджером?

— Кем?

— Управляющим связями с общественностью.

— Это что-то американское? — пыхнул трубочным дымом Илья.

— Да, вроде непрямой рекламы. Создание положительного образа предприятия в глазах общества и государства. В том числе и статьями в газетах и журналах.

— Но вы же собираетесь строить в Испании? А я не знаю испанского…

— Выучим вместе, — отмел я возражение.

Через три дня Ося выложил мне на стол список инженеров и техников, которых заинтересовали наши объявления о найме. Небольшой, всего человек на восемьдесят-девяносто. К списку прилагались резюме с описанием опыта и регалий.

— Панчо, нужно проверить, насколько это все соответствует действительности, — передал я пачку Вилье.

— У меня здесь нет людей,

— Найди! Вызови из Америки! Затребуй у Лаврова, он тут многих знает! Короче, через три дня мы едем дальше, оставьте здесь временных заместителей, дайте им подробные инструкции и чтоб ни шагу в сторону!

Ребята понимающе угукнули — они хорошо помнили, как наши излишне самостоятельные сотрудники поломали игру Рокфеллеру и как нам пришлось из той ситуации выкручиваться.

Ося ворчал, что опять вместо отдыха заваливают работой, но тянул. А насчет отдыха он безбожно врал — утром я наткнулся на тех самых блондинку и шатенку, попутчиц-филологинь, когда они выходили из номера мистера Шварца. Коридорный старательно делал вид, что ничего не замечает, а Ося — что он спит и видит девятый сон.

Пришлось сдернуть с него одеяло:

— Тебе не многовато будет?

— Ой, не делай мне мозги! — потянул он одеяло обратно. — Ни одна женщина не может доставить такого удовольствия, как две!

— Ося, ты допрыгаешься до истощения! Что мне потом, содержать тебя в санатории?

— Прекрасная идея… Ай, нет, не надо водой!

Я поставил графин на место и добавил:

— Буду вычитать за каждый день, когда ты не сможешь работать.

— Буржуй-кровопийца, паразит на теле рабочего класса… — пробурчал Ося, запахивая халат.

— Еще скажи, что контра недорезанная!

— И скажу! И молчать не буду!

От запущенного в него яблока из корзины с фруктами Оська увернулся и скрылся за дверью ванной.

Несколько дней ушло на составление планов, обширную переписку и беседы с претендентами. Из числа нанятых я наметил пару человек для «мобильного секретариата» — у них были полноценные паспорта и, следовательно, возможность ездить со мной по миру.

Лавров отчитался по Беллу — инженеров с такой фамилией он нашел даже трех, но не может определить, кто из них меня интересует. Пришлось запросить расширенные данные — образование, кто чем занимался, на кого работали, чем интересуются и так далее.

Через неделю пребывания во Франции, когда мы вчерне закончили наши дела, я снова вытащил ребят на прогулку по городу — неизвестно, когда мы здесь окажемся еще и будет ли у нас время просто побродить и поглазеть.

Мы еще разок сходили в Лувр, прошлись вдоль холодной Сены, по бульвару Сен-Жермен, по Сен-Мишель и Сен-Жак, изредка заходя в бистро, чтобы согреться рюмочкой коньяка. А потом шатались по улочкам Рив Гош, Левого берега, богемного и не такого чопорного, как правый…

Навстречу от т-образного перекрестка не торопясь шел солидный буржуа в шляпе с муаровой лентой, в зимнем пальто колоколом. Он мимолетно повернул к нам лицо с широким носом, бородкой при залихватских усах вразлет и проследовал мимо с идеально прямой спиной, будто проглотил лом.

Откуда взялся тот автомобиль, мы не заметили, но сзади скрипнули тормоза, затопали башмаки, и после короткой фразы раздалось громкое:

— Это произвол! Я буду протестовать!

Мы обернулись — трое полицейских запихивали усатого буржуа в машину, а он отбивался и пытался вырваться. Кое-как его затолкали внутрь, но возня продолжалась в салоне, даже когда машина рванула с места и завернула за угол. Следом за ней с визгом шин понеслась вторая, от которой мы едва успели отпрыгнуть к стене дома.

Секунда — и перекресток снова опустел, только в окнах дома с эркерами дрогнули и закрылись занавески. Милый и развеселый Париж неожиданно повернулся не самой приглядной стороной.

— Что-то мне не нравится здешний режим, — процедил Ося.

— Надо отсюда валить, — добавил Панчо.

Что мы и сделали буквально на следующий день — наконец-то ответил Триандафиллов из Берлина, следом с интервалом в полчаса доставили подтверждение от Марка Спектора.

— Что-то он крутит, — скривился Ося, прочитав сообщение от брата. — Таки лучше я его не знаю, а то нарвем пачку неприятностей.

Персонал «Лютеции» на прощании снова исполнил торжественное построение, агентство Кука обеспечило трансфер на Северный вокзал, и мы отправились в Москву через Германию и Польшу. А вот вечерние газеты, доставленные прямо к поезду, ввергли в состояние шока: «В Париже агентами ГПУ похищен русский генерал Кутепов». И все бы ничего, только на фотографиях — тот самый перекресток, тот самый дом с эркерами и тот самый усач.

Н-да, не церемонилась Советская власть со своими противниками, правильно я решил в СССР заводы не строить. К этому еще Оськину боязнь… что-то засосало у меня под ложечкой.

— Дали по башке и отыграли свое, гори оно огнем, — резюмировал Ося. — Я, пожалуй, вернусь в Париж. Там секретариат безпризорный, мало ли…

— И филология, — буркнул Панчо.

— Лучше да, чем мне предъявят в России.

Но так-то Ося прав — заметут, и концов не сыщешь.

— Хорошо, остаешься за старшего, но смотри мне!

Нам же оставалось надеяться на товарища Триандафиллова, которые присоединился к нам в Берлине, где проходил курс в академии рейхсвера.

Чтобы не оглядываться на попутчиков, я заказывал еду прямо в купе, и мы говорили без помех. Триандафиллов рассказывал о полевых поездках, об учебе в академии:

— Представляете, немецкие офицеры прямо говорили нам: «Ошибка немецкой политики перед мировой войной — разрыв с Россией. Если бы мы воевали в союзе, мы бы покорили мир».

— Ну да, в качестве мальчика на побегушках у немцев, — хмыкнул я.

— Все равно, посещение маневров и слушание лекций очень полезно, мы впитываем наследие лучшей армии Мировой войны!

В этих разговорах я понемногу успокоился — только для того, чтобы снова начать нервничать по мере приближения к советской границе.

Польские пограничники в фуражках с серебристой окантовкой козырьков покинули вагон в Стольпце, а сразу за полосатыми столбами поезд притормозил и на площадки подсели советские наряды.

— Владимир Кириакович, у меня есть непрошенный совет, — решился я.

— Слушаю, Джонни, вы всегда умеете заинтриговать.

— Напишите рапорт в ОГПУ о наших разговорах.

— Зачем? — удивился комкор.

— Мне кажется, что вскоре в РККА начнутся гонения на бывших офицеров и обвинения в шпионаже.

— Вы уже знаете об аресте Снесарева?

— Нет, кто это? — теперь удивился я.

— Бывший начальник Военной академии.

— Не знал. Но вы напишите рапорт.

— И что там писать?

— Да все подряд, как можно подробнее. Не хотите в ОГПУ — напишите в Разведупр или что там у вас. Ей-богу, не помешает.

Триандафиллов замолчал, тем более, что поезд лязгнул буферами, окутался паром и замер на путях станции Негорелое. Мимо стоявших на каждой площадке часовых-пограничников в вагон поднялась проверка, они шли вдоль купе, перелистывая паспорта, пока не добрались до нас:

— Американские граждане?

— Да.

— Следуйте за нами.

Глава 4: Дорогая моя столица

Триандафиллов пошел тоже — то ли из солидарности, то ли товарищи командиры еще НКВД не боятся. Скорее, второе — кто гражданскую прошел, да на высоких должностях, да еще из царских офицеров, как Владимир Кириакович, все время под прицелом ЧК, свое отбоялись. Может, потому так вольно себя в начале тридцатых и держали.

Сотрудники пока еще не всесильных, но весьма серьезных органов занимали скромное помещение в здании станции — три проживших бурную жизнь канцелярских стола, разнокалиберные стулья, несгораемый шкаф пенсионного возраста и непременные плакаты на стареньких обоях.

Пограничники (или кто они там) образу суровых, но справедливых органов соответствовали — насупленные брови, плотно сжатые губы и общая решительность показывали буржуям в нашем лице, что час расплаты близок, тут вам не у пронькиных ребят. Общее впечатление несколько смазывал неприметный мужичок, сидевший в уголке не снимая пальто, с видом «я вообще не отсюда».

Главным украшением погранпункта, помимо портретов Ленина, Дзержинского и Менжинского, служил монументальный письменный прибор «Смерть мировой контрреволюции!» — тяжелые, как канализационные люки, и такие же круглые крышки чернильниц со щитами и мечами ВЧК-ОГПУ. В целом прибор тянул килограмма на три ценной бронзы, увесистая штука сразу вызывала уважение и трепет.

Стояла она перед человеком с зелеными петлицами, который старательно заполнял бумаги, изображая чрезвычайную занятость, и стопку паспортов от доставившего нас сотрудника принял с выражением недовольства. Правда, оно тут же сменилось на недоуменное, стоило ему просмотреть документы:

— А где мистер Шварц?

— В Париже.

— А вы тогда кто? — он уставился на Триандафиллова, нахмурив одну и приподняв другую бровь.

— Командир и военный комиссар 2-го стрелкового корпуса.

Икнул чекист или нет, я не заметил, но он засопел, еще раз перелистал паспорта, недовольно зыркнул на подчиненных и метнул взгляд на мужичка в пальто. Мужичок всеми силами прикидывался мебелью и таращился в окно.

Пограничник встал, одернул суконную гимнастерку и деревянным голосом выдал:

— От имени ОГПУ приношу свои извинения. Счастливой дороги.

После такого афронта таможню мы прошли влет, разве что привели ее в изумление двумя кофрами книг. Но поскольку среди них подрывной литературы не оказалось, то были отпущены с миром.

— Интересно, почему он так быстро откатил назад?

— Категория, — как о само собой разумеющемся ответил мне Владимир Кириакович.

— Категория чего?

— Служебная. У него четыре кубика на петлицах, шестая категория, а комкор минимум двенадцатая, выше только командармы.

Ага, то есть нашими деньгами это как капитан против генерал-полковника. Да, нравы почти вегетарианские — лет через десять любой генерал при виде сержанта госбезопасности вздрагивать будет.

Удачно, нечего сказать. И очень удачно, что Ося остался в Париже, а то попал бы как кур в ощип. Но Марк-то каков, удружил братцу! Нет, правильно я решил держаться подальше от Москвы…

Москва, тем не менее, приближалась с каждым оборотом колес, и во время остановки и обеда в Минске Триандафиллов спросил:

— Газеты писали, что вы собираетесь строить заводы в Испании?

— Да, есть такие планы.

— А что вы думаете о Беренгере, новом председателе совета министров Испании?

Что диктатор Примо де Ривера сложил полномочия (нехарактерный для диктаторов жест, вообще-то) и выехал частным лицом в Париж, я, разумеется, знал. Но впереди у испанцев, до самой гражданской войны, шесть лет суматохи с выборами-перевыборами, восстаниями и заговорами, запоминать каждого премьер-министра попросту бессмысленно — их сменится десяток, что ли. Так что о Беренгере я имел самые общие представления, предполагая, что гораздо важнее будут контакты с властями на местах, где возникнут мои заводы — чиновники средней руки обычно сидят на своем месте при любых изменениях наверху.

— Генерал как генерал, — пожал я плечами. — Усы, ордена да эполеты. Обычная биография для испанского военного: академия, колониальные войны, губернаторство. Сомневаюсь, что он внесет какую-то свежую струю.

— Слушайте, Джонни, а почему Испания?

— Конкуренция меньше. Как это, первый парень на деревне, да?

— Понятно, понятно, — усмехнулся комкор, — ну да, там только «Испано-Сюиза» да стрелковое производство в Астурии.

— А вот кстати, Владимир Кириакович, я до сих пор не точно представляю, что там производить.

— То есть как?

— Ну, в общих чертах понимание есть, те же радиостанции…

При слове «радиостанции» глаза Триандафиллова затуманились.

— … те же грузовики, но у меня более объемная идея. Вот смотрите, всякие страны любят покупать линкоры или броненосцы, одним махом увеличивая военно-морскую мощь. А для сухопутных вооружений ничего подобного нет, набирают в год по зернышку.

— Вы что же, хотите сухопутные линкоры продавать?

— Ну, с некоторой натяжкой — да. Комплект вооружений на ударный корпус: танки, автомобили, артиллерию, самолеты, радио, трактора.

— Ну так стройте тракторный, автомобильный и авиа заводы!

— Вопрос в соотношениях. Сколько надо танков, сколько самолетов и так далее. Потому хочу вас попросить расписать мне такой идеальный корпус. Ну, представьте, что у вас есть доступ к любому вооружению в мире — к орудиям Круппа или Шнейдера, к танкам Виккерса, истребителям Фиат…

— … радиостанциям Грандера, — в тон мне продолжил Триандафиллов, но как-то без энтузиазма. — Вы задаете интересные вопросы, но забываете, что я военнослужащий.

— Тем лучше, я готов сделать официальный запрос Штабу Красной армии, с оплатой исполнения в валюте. Вашим коллегам она в командировках точно не повредит.

— Это интересно, но я обязан доложить товарищу Ворошилову.

— Да хоть Рыкову, только не тяните, время — деньги, как говорят у нас в Америке.

Что на перроне Белорусско-Балтийского вокзала у нашего вагона появится Марк Спектор, я сильно сомневался, хотя очень хотел поглядеть ему в глаза. Но нет, толпились встречающие, носильщики расхватывали чемоданы, и только паренек с упрямой челюстью разглядывал пассажиров, внимательно прищурившись.

Он-то и подошел к нам и представился агентом Интуриста:

— Кротких Петя, то есть Петр.

Совсем юноша… может, ровесник Джонни Грандера, может, моложе на пару лет.

— А где Марк? — полюбопытствовал я.

— Откомандирован в Одессу, — без малейшей растерянности ответил Петя и отвернулся.

Ну да, понятно, «Интурист»… Мои подозрения подтвердил и сам Петя, когда при заселении в «Метрополь» тихонько попросил:

— Вы уж не убегайте от меня, а то большой фитиль вставят.

Стоянку такси у «Метрополя» занимали вперемешку извозчики и авто, над ними веял коктейль навоза и бензина — заправочная колонка располагалась метрах в тридцати от входа. По Театральному проезду, Петровке и Неглинной гремели трамваи, так что я сперва даже не понял, почему мое естественное желание иметь номер с окнами во двор вызвало такое замешательство. Но ларчик открывался просто — не все номера успели отремонтировать.

Гостиница вернулась к своему первоначальному назначению меньше года назад и следы 2-го Дома Советов настырно лезли сквозь краску поспешного обновления. Причем ладно бы только следы проживания известных партийцев или работы советских учреждений, так нет!

— Такую гостиницу изгваздали, — бухтел рабочий, меняя обшивку дверного проема, — натуральный барак устроили!

Он поддел косяк и выковырял из-под него ворох окаменевших окурков:

— Дикие люди, одно слово, даром что партейные! Рази ж так можно!

Во 2-й Дом Советов селили без разбора наркомов, сотрудников новых учреждений и простых партийцев, из которых многие были даже не «от станка», а прямо-таки «от сохи». Вот они и относились к «буржуйским роскошам» соответственно. Краны после них текли, двери скрипели, сквозняки гуляли, так и пропал бы калабуховский дом, но стране срочно потребовалась валюта. Ради такого дела из «Метрополя» выселили всю партийную когорту и вновь пригласили иностранцев.

Обжегшись с первым опытом, превращение 1-го Дома Советов обратно в гостиницу «Националь» начали все-таки с масштабного ремонта и реконструкции. Нам же пришлось довольствоваться «Метрополем», где новый персонал самоотверженно боролся со следами недавнего революционного прошлого и очевидным образом проигрывал выучкой с выправкой персоналу «Лютеции». Членство в профсоюзе и верность партии это, конечно, хорошо, но в доме нужно держать еще умения и опыт.

Претворение в жизнь начертанного вдоль восточного фасада девиза «Только диктатура пролетариата в состоянии освободить человечество от гнета капитала» мы наблюдали воочию: на первом этаже, вместо полагающихся гостинице такого класса бутиков и дорогих заведений, имелись простецкий «Мосторг», столовая, книжный магазин, сберегательная касса и клуб профсоюза транспортных рабочих.

Триандафиллов не стал тянуть резину, и, едва мы успели разместиться и ознакомиться с предложенной программой, от него явился посыльный из числа младших командиров. Воть хоть что делай, но пижонство в Арбатском военном округе неистребимо — и треугольнички на петлицах у него эмалевые, и шинель словно одним куском отлита, и сапоги сияли так, будто никакого снега на улицах нет.

Откозыряв, посыльный подал записку «Наркомвоенмор категорически против. Попробую доложить т.Куйбышеву не позднее, чем завтра. Прошу оставаться все время на связи, т.Калиновский извещен».

Что же, оставалось ждать и выполнять культурную программу — экскурсию по городу и визит в Третьяковку. С зимней поездкой по Москве меня примирили две вещи: автомобиль с печкой и купленная в том самом «Мосторге» ушанка, своего рода дань традиции.

Их блюли не только мы и будущие поколения американских туристов, но и Горкоммунхоз и Гордортранс. Первый затеял укладку асфальта на Тверской прямо по снегу, второй настолько ловко организовал движение, что мы постоянно утыкались в заторы. Это в городе на два с половиной миллиона человек, тысяч на пятьдесят повозок и от силы тысяч на пять автомобилей!

— Спорят, — вздохнул Коротких на мой вопрос о причинах. — Кто говорит, надо город-сад строить вдоль Ярославской дороги и расселять туда, кто, наоборот, предлагает «разомкнуть кольцо» и двигаться в сторону Ленинграда. Пока оба города не сольются…

Я чуть было не перекрестился — свят, свят, свят!

— Ну, это дело далекого будущего, — продолжил я, как только мы снова тронулись. — А сейчас-то что делается?

— Спорят… — опять вздохнул Петя. — На пятилетку запланировали метро построить, из центра до Каланчевки, да только воз и ныне там. Зато асфальт кладут, а то местами улицы вообще непроезжие были.

Прошлый раз мы были в СССР четыре года назад, а какая разительная перемена! Не уверен, что это именно из-за «великого перелома» и свертывания НЭПа, может, просто из-за того, что летний Питер более презентабелен, чем зимняя Москва, но очереди в булочные мы видели. И Петя все-таки раскололся, что карточки на хлеб уже год как действуют.

И в целом впечатление от города и людей такое же — вместо ощущения сытости пришел внутренний напряг, что ли… Ну, вроде как голодный человек сел за стол, увидел кучу еды, успел набить рот, успокоился, но через пять минут у него все снова отобрали.

В Замоскворечье с нескольких магазинов снимали старые вывески владельцев и кооперативов, заменяя их на государственные. И этот простое действие снова убедило меня, что в СССР строить нельзя — в любую секунду может грянуть политическое решение, заводы заморозят или переориентируют, и все замыслы с подготовкой уйдут псу под хвост.

У Третьяковки мы затормозили под чертыхания водителя — лед, скользкий булыжник и ни разу не зимние шины создавали убийственное сочетание. Но шофер справился, проскользив всего лишь пяток лишних метров.

Удивительно, но «революционного искусства» за десять лет в галерее почти не появилось — так, несколько картин, основа осталась прежней. Перов, Федотов, Репин, Суриков, Шишкин… Проникся даже равнодушный к живописи Панчо.

Тем более странно прозвучало предложение по окончании тура:

— Мистер Грандер, если вам интересно, есть возможность купить некоторые картины из запасников…

Блин, я чуть матом не послал. Понятно, что стране нужна валюта, но зачем же национальное достояние разбазаривать? Представитель Государственной закупочной комиссии или кто он там от моей перекошенной рожи шарахнулся в сторону и больше о продаже не заикался.

А я, наверное, в первый раз шкурой прочувствовал идеологию «мировой революции», для победы которой не жалко ничего.

И никого.

Дулся до вечера, несмотря на попытки Коротких и Панчо растормошить меня.

Испорченное настроение усугубили явившиеся в «Метрополь» Триандафиллов и Калиновский, которых мы с Панчо пригласили на ужин. Товарищи командиры прибыли во всем сиянии — мундиры, портупеи, надраенные сапоги, шик-блеск-красота! Но должен отметить, что в ресторане кроме них военных не оказалось — дорого, даже для двенадцатой категории, а тырить миллионы из военного бюджета тут не принято. Вот разбазарить на какую фигню — это запросто.

Тему частного бронекорпуса пришлось отложить в сторону — товарищ Ворошилов категорически и в упор против. Триандафиллов пытался утешить тем, что обратился к знакомому по Восточному фронту Куйбышеву, тоже члену Политбюро и председателю Всесоюзного совета народного хозяйства. Вместо танков беседовали о телефонизации Москвы, о том, что во многих городах и поселках вокруг электричества нет в принципе…

— Обязательно будет! — уверенно заключил Калиновский. — Сейчас электрифицируют железные дороги, а с ними и все поселения вблизи.

— Ну так железные дороги не везде…

— Ничего! — оптимистично отвел мои возражения Константин. — Электричество обязательно появится!

— Когда же?

— А это как план покажет. Если не в первую пятилетку, то во вторую.

Ну так-то да, большой скачок даст результат, лет через пять. Вот только комбриги и комкоры жили на всем готовом и цену этих преобразований не ощущали.

Рано утром меня со всей вежливостью, но крайне непреклонно разбудили — по мою душу прибыл все тот же арбатский порученец и передал записку от Триандафиллова, что Куйбышев согласился меня выслушать. Едва мы с Панчо позавтракали, как явился второй посланец и вручил запечатанное в конверт с литерами «В.С.Н.Х.» приглашение явиться в 14:00 к товарищу Куйбышеву.

Такими приглашениями не разбрасываются, и ровно в два мы входили в кабинет на площади Ногина.

Куйбышев являл странное сочетание: громадная залысина на полголовы и густая шевелюра на оставшейся половине, живые внимательные глаза и мешки под ними, высшая государственная должность и ношеный полувоенный френч…

— Проходите, мистер Грандер, мистер Вилья! — поднялся он нам навстречу. — Присаживайтесь.

Пока я устраивался, он молчал, но сразу же перешел к делу:

— Я в курсе решения товарища Ворошилова, но, думаю, мы сможем вам помочь. Разумеется, если вы поможете нам.

— Каким образом?

— Например, участием в закупках оборудования.

От неожиданности я малость отшатнулся, но Куйбышев, приняв мою реакцию за отказ, кинулся убеждать:

— Объем закупок на многие миллионы долларов, в том числе заводы целиком. Вот список возводимых предприятий, можете ознакомиться.

Мать моя женщина! Да уж, совсем травоядные времена, государственные секреты за просто так первому попавшемуся миллионеру показывают… Ну вот никак у меня не укладывалось в голове, что товарищ Куйбышев не понимал, сколько стоит такая информация. Или это предложение, от которого я не смогу отказаться?

Панчо тем временем листал список — на сорока листах, на каждом позиций по тридцать! Это что же, тысяча с лишним заводов одним махом? Проняло не только меня, но и Панчо, так-то за несколько дней в России он заметно прибавил в языке — то есть не только слушал и кивал изредка, а вставлял с акцентом одно-два слова.

Вот он и вставил:

— Вы даете нереальные планы. Это волюнтаризм.

Я чуть сквозь землю не провалился — мало того, что всякой фигни от меня нахватался, так еще и применил в самый подходящий момент! — и кинулся исправлять положение:

— Большая часть останется недостроенной, вы заморозите средства. Тут лучше меньше, да лучше.

— Вы читали Ленина? — уставился на меня председатель ВСНХ,

— Нет, но это азы бизнеса, концентрация капиталовложений.

— Вы не представляете, с каким энтузиазмом наши люди участвуют в строительстве! — вспыхнули глаза Куйбышева. — Кроме того, половина средств идет всего на пятьдесят предприятий!

— Тем более, какой тогда смысл разбрасываться на остальные? Или у вас безработица и некуда девать специалистов? — как можно более наивно спросил я.

Вот совсем мне не улыбалось становиться «полезным буржуем» при Советском правительстве — и в Москве будут всегда с подозрением относиться, и в Америке тоже, за связь с коммунистами. Потому и задал такой вопрос, что твердо знал — безработицы нет, а дефицит специалистов дичайший.

— Значит, не хотите, — поскучневшим голосом резюмировал Куйбышев.

— Почему же? Я могу помочь, причем там, где я понимаю, в биржевой торговле. Да-да, я умею качать рынок и влиять на цену. Если мы синхронизируем наши действия, то вы сможете покупать на минимуме, а я — зарабатывать на колебаниях.

— Вряд ли ваши усилия смогут сильно поменять цену на заводы.

— При ваших объемах, — я потыкал в список, — даже изменения в полпроцента могут принести десяток миллионов. Но только при соблюдении полнейшей секретности.

В самом деле, не хватало мне еще напрямую с советскими шпионами контачить — пусть не в посольстве, которого пока нет, так в «Амторге», где каждый второй коминтерновец, а каждый первый из Иностранного отдела ОГПУ. Чем больше людей будут считать, что мои поездки в СССР — дань необходимой для джентльмена эксцентричности, тем легче мне будет. Тем более Лавров уже намекал на интерес ко мне со стороны мальчиков Гувера. Слабый пока интерес, предварительный, но зачем дожидаться, когда он перерастет в разработку?

На обратном пути в гостиницу, когда автомобиль карабкался по Лубянскому проезду, Петя заерзал на сиденье и показал на на большую афишу поперек фасада Политехнического музея:

— Маяковский выступает! Хотите посмотреть? Лучший наш поэт!

Я с сомнением глянул на Панчо — мне-то интересно, а вот каково мекиканцу? Простой разговор еще туда-сюда, но поэзия?

— Хотим, — вдруг раздухарился Панчо.

Большую аудиторию музея набили для отказа, но Петя немыслимым образом ухитрился ввинтить нас внутрь. Хотя почему немыслимым — вокруг кругами распространялся шепот «Американцы! Миллионер! Грандер, который радиотехник!». Не иначе, студенты меня признали, к тому же о визите писали газеты. К нам с другого конца зала, перешагивая через сидящих в проходах на ступеньках, пробрался Кольцов и долго тряс руку.

Маяковский возник на маленькой дугообразной сцене после громовых слов «Расступись! Расступись!» и сразу же начал читать.

— «Во весь голос», — шепнул мне Кольцов, — последняя его работа.

Пол, кажется, вздрагивал под шагами Маяковского, а стекла дребезжали от его голоса. Большая часть зала слушала не отрываясь — и застывший в кулисе пожарный, и дежурный милиционер у входа в аудиторию, и смешно тянущие шеи, чтобы лучше видеть поэта, рабфаковцы на галерке.

Несколько человек кривили лица, а компания в юнгштурмовках* вообще позволяла себе переговариваться и шикать, только шансов перекрыть мощный голос Маяковского у них не было. Странная вообще кучка — значки кимовские*, звездочка на флаге, а держат себя так, что мне вспомнилось слово «хунвейбины».

Юнгштурмовка — гимнастерка с отложным воротником и накладными карманами, носилась с портупеей. КИМ — коммунистический интернационал молодежи, тогдашнее название комсомола.

Меня Маяковский потряс не стихами, а образом, тем, что наши паранормальщики называли «аурой». Да еще папиросой в уголке рта — только представить, что в мое время кому-то разрешили дымить во время выступления в общественном месте! Я даже забыл про духоту, про потеющих в натопленной аудитории слушателей — и вместе со мной забыли все остальные.

Но стоило ему закончить читать…

Ух, как взволновался зал! Овация пополам со свистом, крики, лезущие на сцену…

— У вас гигантомания! — вопил один.

— Вы попутчик советской власти! — вторил другой.

— Вы считаете всех нас идиотами! — орал третий.

— Ну что вы! — неожиданно оскалился поэт. — Почему всех? Пока я вижу только одного!

Зал грохнул смехом, первый натиск Маяковский отбил. Дальше пошли записки и короткие выступления

— «Маяковский, вы труп, ждать от вас в поэзии нечего!» — прочитал он одну из бумажек и тут же резанул: — Странно, труп я, а смердит он…

Наконец, до выступления дорвались хунвейбины и понеслось! Обвиняли в какой-то «мальцевщине», в непролетарском происхождении, в прежнем участии в ЛЕФе и РЕФе, в поездках за границу, в несоветском образе жизни… Каждое из таких обвинений лет через семь потянуло бы на червонец без права переписки, а пока мальчики и девочки резвились. И чем больше они резвились, тем больше у меня росла симпатия к большому человеку на маленькой сцене.

Маяковский спокойно выслушал все, и только когда разгоряченный комсомолец бросил «Вы буржуй!», невежливо ткнул в меня пальцем и прогремел:

— Не я, а он!

И пока все оборачивались, ушел.

— Давай, давай быстрее, познакомлю! — буквально потащил меня за рукав Кольцов.

Через час мы сидели все в том же ресторане «Метрополя».

— Не понимают, — обиженно гудел Володя, как он просил его называть. — Или не хотят понять. Даже спрашивают, когда я застрелюсь, представляете?

— Ну, дураков у нас на сто лет вперед припасено, — утешал его Кольцов.

— Ей-ей, проще застрелиться и не видеть этих рож.

У меня внутри похолодело: а ведь он действительно застрелился, и как бы не в 1930 году…

— Что, неужели все так плохо?

— Устал. «Баню» Мейерхольд поставил, так РАППовцы чуть не съели. Вступил в РАПП, так ничего не изменилось, «певец богемы», не желаете ли… Все хотят меня в сторону сдвинуть, свои стишата протолкнуть! — его вдруг понесло и он начал выговариваться. — Выставку сделал, «Двадцать лет работы», ни один поэт не пришел. Ни-о-дин! А без поддержки тяжело, будто голодаешь…

Понемногу до меня дошло — у него то, что называлось депрессией и выгоранием.

— Э-э-э, Володя, вам нужно срочно отдохнуть! На месяц-другой, к теплому морю…

— У меня загранпаспорт изъяли, — как-то обреченно поник Маяковский.

— Надо помочь, — неожиданно сказал Панчо, понимавший разговор с пятого на десятое, но ощутивший надлом поэта.

Теплая волна шарахнула меня изнутри — в конце концов, если не мы, то кто?

— Давайте так… я попробую добиться вашего выезда и буду ждать вас в Париже, хорошо?

Свой порыв я успел проклясть раз двадцать, пока договаривался с властями, но в конце концов я выцарапал и справку по бронекорпусу, и загранпаспорт Маяковскому, и нормальные условия для работы по советским заказам. Правда, товарищ Ворошилов на меня наверняка зуб вырастил, ну да мне с ним детей не крестить.

Провожали нас Кольцов, Триандафиллов, Петя и Калиновский. Командиры сияли — Ося после моей телеграммы мгновенно перевел деньги Штабу РККА. Константин все порывался рассказать про свой «полчок» — первую бронетанковую часть, но Владимир Кириакович его сдерживал.

Как и при встрече, Петя все время озирался, но потом расцвел, когда к вагону подошли двое — блондин в проволочных круглых очках «а-ля Кольцов» держал под ручку темноволосую и темноглазую даму, похожую на испанку.

— Это наши друзья, словацкий инженер Ян Кочек и его жена Анна, — представил их Петя и тихонько добавил: — Товарищ Куйбышев просил передать, что Ян будет координировать часть закупок.

Ну вот у меня и куратор образовался.

Глава 5: Увидеть Париж...

Полдня Миша Крезен метался по каюте в раздражении — надо же, за свои деньги приходится прятаться, как крысе! Но потом успокоился и понемногу обнаружил приятные особенности своего положения: его никто не видит, не донимает пустыми разговорами, можно отоспаться и перечитать десяток книг из судовой библиотеки. Морской курорт!

Отдохнувший и посвежевший, на берег в Гавре он сошел чуть ли не самым последним из пассажиров — только после того, как своими глазами убедился, что «золотого мальчика» и его прихвостней увезли. Добраться до Парижа человеку с одним чемоданом и полным саквояжем долларов пара пустяков, приличную гостиницу ему посоветовал еще стюард на пароходе, а банк, где можно арендовать ячейку — портье. Оставалось исполнить гимназическую мечту и увидеть Париж, о котором столько рассказывала мама!

Однако реальный Париж, зимний, мокрый и холодный, разительно отличался от воображаемых картинок детства. И что еще хуже, сильно проигрывал Нью-Йорку — асфальтовая река волшебных Елисейских полей оказалась не шире Бродвея, восхитительную Эйфелеву башню почти догнал по росту Крайслер-билдинг, а Эмпайр-Стейт так вообще вскоре превзойдет. Своих же небоскребов в столице Франции не водилось в принципе.

Вместо удобных сигналов для пешеходов тут на перекрестках торчали ажаны в промокших плащах, а ручеек французских машин сильно уступал мощному нью-йоркскому потоку хрома и лака. В гостинице дуло из всех щелей, а когда он пожаловался портье, ему выдали набитые ватой длинные тканевые мешочки — подкладывать под дверь. Парижане на тротуарах, в метро и кафе выглядели не так энергично, как нью-йоркцы, хотя жизнь в Большом Яблоке сейчас не сахар.

Может, все дело в зиме…

Михаил навел справки о Грандере, чтобы не пересечься с ним, затем, как культурный человек, прошелся по музеям и достопримечательностям и… заскучал. Приобретенная американская деловитость не давала сидеть на месте, к тому же, каждый день пусть ненамного, но уменьшал сбережения.

К исходу первой недели Крезен решил поискать работу и, пожалуй, впервые за последние десять лет задумался — а что он умеет? Воевать да стрелять, вот и все. Хорошо еще не забыл французский, вдолбленный дома и в гимназии, да обрывки из других предметов, но кому здесь нужны латинские глаголы и тонкости наводки пулеметов?

В таком раздрае Михаил отправился на второй завтрак — мимо сияющего стеклами, но совершенно безлюдного автосалона «Пежо» на углу, мимо свернутых по случаю снега полосатых маркиз* лавок и магазинов, в облюбованное кафе на углу.

Маркиза — тканевый навес над витринами

Сидевший при входе человек с бородкой пускал лысиной зайчики от электрических ламп, но сразу неотрывно уставился на Крезена. Михаил покосился на него, сел и принялся изучать меню. Лысый таращился, едва не раскрыв рот, они несколько раз сталкивались взглядами, но тут же отводили глаза.

Наконец, лысый решился, отбросил салфетку, встал и подошел:

— Прошу прощения, господин Крезен?

— Не имею чести…

— Миша! Не узнаешь? — расплылся в улыбке лысый.

За десять прошедших лет поручик Закржевский утратил копну соломенных волос, но сохранил почти детскую улыбку.

— Господи, Дима! — признал его Крезен и поглядел на лысину: — Но где…

— Сползло, — потеребил бородку Закржевский, все так же радостно улыбаясь.

— Давай за встречу! Как ты, где ты, кого из наших встречал?

Дмитрий махнул гарсону, тот мгновенно перенес прибор на стол Крезена, выслушал скороговорку заказа и удалился. Пока сослуживцы перебирали старых друзей, перед ними встали рюмки с аперитивом, который Михаил выпил с сомнением:

— Горький какой-то…

— Так это же Dubonnet, в него хинин специально добавляют!

— Нет уж, лучше водки.

Полчаса они вспоминали, перебивая и хватая за руки друг друга, пока не дошли до текущих дел.

— Я теперь гражданин Франции, мьсе Зарже, — с оттенком гордости сообщил бывший поручик.

— Как удалось? Я слышал, французы не любят давать гражданство…

— Иностранный легион. Алжир, Марокко, Сирия. Собирались в Тонкин отправить, да у меня полтора срока вышли, уволился.

— Не тяжко там?

— Да ты что! — снова разулыбался Дима. — После того, что мы пережили? Вспомни Донбасс! Так что Африка это пустяки, жарко разве что. Но зато наших полно, у нас в кавполку у четвертого эскадрона знаешь, какая песня была?

Закржевский собрался, настроился и запел:

Dans les Djebels ou sur les routes

Va le quatrieme escadron

Qui est, vous l’savez sans doute,

L’escadron de tradition.

Как он не фальшивил, Крезен все равно узнал:

— Это же наш марш, дроздовский!

— Точно!

За такое дело пришлось выпить не аперитива, а водки, хоть и яблочной — кальвадоса.

— А ты-то где?

— Да вот, работу подыскиваю… — неопределенно ответил Миша.

— Наших на автозаводы берут, «Рено», «Пежо», «Ситроен», — начал Дима, а потом перевел взгляд на вешалку за спиной друга, где висели недешевые пальто и шляпа, с сомнением оглядел дорогие костюм, галстук, запонки… — но ты не похож на безработного.

— Без дела скучно, — опрокинул рюмку Крезен.

— В Иностранный легион не хочешь? — катнул пробный шар Закржевский.

— Нет, спасибо, навоевался, — отрезал Миша, про себя же подумал «а гангстеров тут нет, киллеры не нужны». — Если в армию, то чтобы не воевать.

— Ага, и чтобы деньги платили!

— Именно! — друзья весело чокнулись.

— Ну смотри, я бы рекомендацию дал в легион, пять лет и гражданство Франции.

— Спасибо, Дима, но у меня американское.

— Американское? — вытаращил глаза Закржевский.

Крезен вытянул из внутреннего кармана краешек паспорта. Дима на минуту задумался, а потом вкрадчиво спросил:

— А военным советником в Испанское Марокко не желаешь? Там нужны люди с опытом.

— Советником?

— Ну да, ходить и пальчиком показывать, как надо. И пять тысяч франков в месяц.

На такую сладкую должность наверняка требовались рекомендации посерьезнее, чем в Иностранный легион — так и оказалось, отчего Крезен загрустил. Но Дима продолжал свивать кольца вокруг:

— Ты полковника Жаданова помнишь?

— Артиллериста? Конечно!

— Он ближайший помощник командира 1-го корпуса генерала Витковского*…

Витковский В.К. — командир 1-го армейского корпуса (французского отдела) в составе Русского общевоинского союза (РОВС).

Миша кивнул — еще бы не знать начальника Дроздовской дивизии!

— У Витковского есть связи с испанцами.

— С чего вдруг он даст рекомендацию? У него, небось, офицеров-дроздовцев полный эшелон!

— Ты же английский знаешь? — напряженно смотрел Дима.

— Разумеется.

— Тогда пошли.

Друзья закончили завтрак, и Дима потащил Мишу к «одному старому знакомому». На боковой улочке, в стороне от шикарных, хоть и полинявших, парижских магистралей стоял обыкновенный, покрытый легким налетом городской копоти дом: в нижнем этаже гараж и бензиновая колонка, на втором конторы, над ними жилье.

Некогда сияющая табличка извещала, что тут обосновалось некая компания SIEB, занятая импортом и экспортом изделий из дерева. После стука и пары условных фраз прямой как палка секретарь, пригласил их в мрачноватую приемную, увешанную образцами продукции. За дверью тарахтела пишущая машинка и бубнил голос, читавший текст, несло горячим сургучом для печатей.

Однако у полковника Жаданова, гладко причесанного «коммерсанта» со взглядом, будто он вычислял прицел и трубку для открытия стрельбы, небольшой кабинет разительно отличался от приемной. Пока Дима вполголоса докладывал радушно встретившему друзей хозяину, Миша огляделся и подобрался — пусть здесь пахло пылью, но это была пыль от штабных бумаг и приказов! Пусть обои давно требовали замены, но портрет Врангеля со стены смотрел сурово и непреклонно, а свежие папки с делами подтверждали, что Русская армия жива.

Хмель сам собой вылетел из головы, и когда полковник Жаданов обратился к нему, Крезен мгновенно встал по стойке смирно и, кажется, даже прищелкнул каблуками. Впрочем, следующий вопрос начисто разрушил служебную ауру:

— Почему вы не состоите в РОВС, штабс-капитан?

— Не хочу, — сдерзил Михаил и нагло уселся на стул, не дожидаясь приглашения.

Дима напрягся, а полковник Жаданов вдруг рассмеялся:

— А знаете, это даже и хорошо, что не состоите!

Он смотрел, как Крезен лениво перебрал пачку журналов на столе — половина оказалась советскими, вроде «Наши достижения», «Жилище и строительство», «Металлист» и «Рабочий народного питания».

— Врага надо знать, в особенности его слабые места, — как-то даже ласково заметил Жаданов.

Мишу окатила жаркая волна зависти — кто-то еще дерется с красными! Или, по крайней мере, готовится к драке. Не то чтобы стыд, но тянущая истома появилась в груди, а полковник, почуяв перемену, придвинул стул, сел на него и заговорил, будто ставил задачу батарее:

— Недавно большевицкими агентами похищен наш руководитель, начальник РОВС генерал Кутепов. К похищению причастны несколько граждан Америки, во всяком случае, их видели на том месте, где генерала затолкали в машину. Нам требуется допросить хотя бы одного из них.

— Но чем я могу помочь?

— Вы американский гражданин, вы сможете спокойно навести справки лично или отвлечь персонал, остальное наша забота. Не беспокойтесь, стрелять и нарушать закон вам не придется, более того, после допроса мы оставим американца в покое.

Все очень благостно, но Михаила заставил усомниться жесткий прищур, словно полковник глядел в панораму наведенного на врага орудия:

— Помогите нам, штабс-капитан, и мы поможем вам.

— Вы уверены, что он причастен? У меня могут быть большие проблемы, если всплывет, что я действовал против… — попытался выторговать лучшую позицию Крезен.

— Скажем так, процентов на девяносто. Он якшается с большевиками и переписывается с ними.

— Хорошо. Что я с этого буду иметь?

Жаданов и Закржевский иронично переглянулись — как Америка меняет людей!

— Я гарантирую, что генерал Витковский даст приказ полковнику Халяпину, служащему сейчас советником Африканской армии Испании, затребовать вас на службу.

«Пять тысяч франков» — мелькнуло в голове Михаила. — «И наверняка на всем готовом. Перекантоваться год-два и можно возвращаться».

Разные чувства обуревали его: нежелание праздности, сожаление, что устранился от общего дела, боязнь обмана, белая зависть к тем, кто продолжал бороться…

— Я согласен. Что нужно сделать?

Операцию спланировали вечером, и уже не следующий день Крезен явился в компанию, занятую наймом для американского проекта.

Не в пример конторе, где его принимал Жаданов, тут все дышало не пылью, а большими деньгами: уже само размещение в солидном здании на авеню Оперы предполагало немалую арендную плату. Мраморная лестница, ореховые двери, сияющий паркет сразу же настраивали на уважительное отношение. В большой приемной, совсем недавно пережившей ремонт, на диванах и креслах вдоль стены рядком сидели соискатели, ожидая, в какую из дверей их пригласят секретарши.

В том, что таких дверей было не одна, не две, а целых шесть, Крезен сразу опознал американский размах и деловитость — зачем тянуть по одному человеку, если широким фронтом все можно сделать быстро?

Тарахтели пишущие машинки и звенели телефоны, за время ожидания посыльные несколько раз передавали телеграммы…

Михаил подал свою анкету симпатичной блондинке, улыбнулся ей и получил в ответ дежурную улыбку и предложение подождать на диванчике, где уже ерзал упитанный господин, круглыми глазками и розовыми щечками похожий на бойкого поросенка. Он сразу же принялся изливать свою нервозность в болтовне:

— Вы представляете? Трем инженерам, с отличным послужным списком, отказали. И главное, почему?

— Почему? — вежливо переспросил Крезен.

— Им не нужны архитекторы и строители!

— Наверное, у них свои подходы…

— Ну так-то да, по слухам, проект составляет какое-то чикагское бюро, но Павел Андреевич прекрасный инженер, с обширным опытом, с самим Шуховым работал!

— А откуда такой наплыв? — Михаил повел рукой, охватывая жестом всех собравшихся.

— Американцы! — поднял указательный палец собеседник. — До объявления о найме они опубликовали несколько статей о будущем заводе. Дескать, все по последнему слову науки и техники, квартиры для сотрудников и все такое. Да вот, поглядите сами…

Сосед порылся в кармане, достал сложенную в несколько раз газету, буквально всунул ее в руки Крезена и потыкал пальцем в нужное место.

Михаил еще раз оглядел приемную — все чинно дожидались вызова, три секретарши, все на подбор блондинки, деловито занимались бумагами или отвечали на звонки — и пробежал статью под непрекращающиеся излияния соседа. Конвейерная сборка, собственное конструкторское бюро, поселок персонала, карьерные перспективы на последующих заводах, достойная оплата… Весьма завлекательно для европейцев, хотя по американским меркам… по американским меркам тоже завлекательно, особенно сейчас, когда многие потеряли сбережения или работу после биржевого краха.

— Напрямую к начальству не допускают, своего рода фильтр, — жужжал над ухом «поросеночек». — Вот, кстати, полюбуйтесь!

В одном из кабинетов противно дзынькнул зуммер, и сразу же откуда ни возьмись в него скользнули два широкоплечих молодых человека, перекатывая мускулы под пиджаками.

— Это безобразие! Ретрограды! — доносилось все громче из кабинета, пока, наконец, молодые люди не вывели из него всклокоченного посетителя под белы руки. — Ваши взгляды устарели! За шароходами будущее!

Его вытолкали на площадку и без малого не спустили с лестницы.

— Изобретатели, — вздохнул сосед. — Некоторые с таким прожектами лезут, что оторопь берет. Настоящее безумие, только время у занятых людей отнимают. То превращение кислорода в удушливый газ, то концентратор воздуха, то лучи смерти, представляете? Один специально из Берлина прикатил, предлагал растопить арктический лед. Не удивлюсь, если кто американцам вечный двигатель притащит, французская-то Академия наук уже сто пятьдесят лет, как такое официально не принимает.

— Простите, не знаю вашего имени-отчества…

— Евгений Иванович, — охотно назвался сосед.

— Евгений Иванович, а вы не думали, что это может быть… м-м-м… аферой?

— Думали, голубчик мой, еще как думали! Но они, — тут он понизил голос до драматического шепота, — платят неплохие подъемные! А Эммануила Евсеевича и Виталия Николаевича, как только подписали контракт, тут же командировали в Испанию, выбирать площадки.

— А что, французов не берут?

— Берут, пополам на пополам. Кого угодно берут, лишь бы подходили под требования.

Словно в подтверждение этих слов распахнулась дверь второго слева кабинета и оттуда вышел, раскланиваясь на ходу, очевидный француз. Лицо его горело воодушевлением, он высокомерно оглядел собравшихся и гордо удалился.

— А я, — сосед тряхнул щечками и показал пухлую папку, — третий раз прихожу, затребовали рекомендации с прошлых мест. Ну и где прикажете добывать рекомендацию с завода «Дукс», я вас спрашиваю? У большевиков?

Но тут вызвали штабс-капитана, и он, оставив говорливого соседа убиваться в одиночестве, шагнул в открытую секретаршей дверь — только для того, чтобы задохнуться от неожиданности.

Крепко сбитая шатенка в строгом деловом костюме тоже оторопела и распахнула ореховые глаза. Вся легенда «инженера Пьянкова-Питкевича» полетела к чертовой матери. Нужно было выкручиваться, и как только дверь захлопнули, оставив их вдвоем, Михаил шагнул вперед и сгреб Флоренс в охапку.

Она вздрогнула, но не оттолкнула, а только покраснела от шеи вверх, и Михаил хозяйским жестом спустил ладонь с ее талии на ягодицы. Флор на мгновение прижалась к нему, но на попытку поцелуя пискнула:

— Сумасшедший! Дай хоть замок закрою!

Она дернулась к двери, но Михаил, не выпуская ее из объятий, сделал два танцевальных шага назад и запер сам. А потом развернул Флор спиной к себе и легонько подтолкнул к обширному столу. Она просеменила на каблучках и уперлась животом в край, а Михаил потащил ее подол вверх. Последним усилием Флоренс дотянулась до трубки:

— Нинель, я занята, никого не пускать!.

Когда она закончила говорить и угнездила трубку на рычаги, Михаил уже расстегнул свои брюки и спустил ее трусики до колен. Через секунду она охнула и вцепилась руками в края столешницы.

— Ма-айк… — простонала Флоренс, и Михаилу пришлось плотно зажать ей рот.

Не зря говорят — в одну воду нельзя войти дважды. Это было хорошо, даже очень хорошо, но все равно не так остро, как после побега из спикизи. «Возможно, не хватает стрельбы за спиной», — мысленно усмехнулся Михаил.

Флоренс с раскрасневшимся лицом наводила порядок в шелковом великолепии чулок, подвязок, панталончиков и нижних юбок, поглядывая на Михаила, который, не дожидаясь просьб, распахнул створку балкончика — им обоим надо было охладиться.

— Откуда ты взялся? — она провела пальчиками по его плечу.

— Из Нью-Йорка, — пожал Михаил плечами.

— Зачем?

— Хотел тебя увидеть.

— Врешь, — поглядела исподлобья Флоренс, но Михаил видел, что ей приятно.

— А ты здесь как? — перевел он стрелки.

— На пароходе познакомилась с хозяевами, приняли на работу, — слегка отвернулась она.

— Познакомилась… в постели, да? — укол ревности удивил самого Крезена.

Но Флоренс легкомысленно отмахнулась — совершенно по-французски.

За пятнадцать минут, которые им потребовались, чтобы отдышаться, согнать румянец и вернуться в благопристойный вид, Михаил вытянул все нужные данные — хозяева живут в гостинице «Лютеция», сейчас в отъезде, один должен вернуться из Гавра, где он встречает чикагского архитектора, завтра, двое других — послезавтра.

Во всяком случае, полковник Жаданов принял сведения с большим удовлетворением и немедленно развил кипучую деятельность.

В назначенный час Крезен, в белом шелковом кашне и с тростью, вошел в «Лютецию» и потребовал у распорядителя показать ему номера-люкс, якобы для планирующего визит в Париж патрона, американского нефтяного магната Лоренса Льюиса. Пока Крезена водили по номерам, к гостинице подкатил автофургон мебельной компании, из которого грузчики в рабочих блузах вытащили большой фанерный ящик.

Один из них, утирая бородку снятым с лысины беретом, объяснил швейцару на служебном входе, что привезли комод на замену сломанному. Швейцар собрался было позвонить в дирекцию для уточнения, но едва взялся за трубку, как получил в нос от самого здорового из грузчиков и сложился за стойку.

Распорядитель, заслышав некоторую суматоху на первом этаже, нахмурился и сделал было движение в сторону беспорядка, но Крезен небрежно придержал его костяным набалдашником трости:

— Любезный, мы не закончили.

Распорядитель поклонился, но при первой же возникшей паузе отправил коридорного проследить, а чуть позже, когда отбыл Крезен, проверил и сам.

Но к тому моменту грузчики успели почти все задуманное — они легко дотащили ящик до номера в бельэтаже и постучались. Открылась, как ни странно, дверь соседнего номера, но выглянувший оттуда брюнет мгновенно получил струю из резиновой груши в лицо, упал на колени и потерял сознание.

Пока двое из грузчиков затаскивали его обратно, появился и блондин из первого номера, крайне недовольный вторжением. Из второй груши тут же распылили густое облако химиката, а затем, не приближаясь вплотную и прикрывая лица платками, забросили тело в ящик и вынесли его обратно, выронив в суматохе комнатную туфлю. Ящик доволокли до фургона, хлопнули дверцы, взревел мотор…

Тревогу поднял распорядитель, обнаруживший лежащего в отключке швейцара, а чуть позже, когда развеялся густой запах дурмана и пришел в себя брюнет, в гостиницу примчались десяток полицейских из комиссариата 6-го арондисмана*.

VI-e arrondissement — один из двадцати районов Парижа.

Над мостами вставало солнце, отражаясь в незамерзающей Сене. На гранитных парапетах набережных букинисты уже разложили свои богатства — целых два километра, от самого Сите до моста де ля Конкорд и Кэ д’Орсе! Печатное слово нынче, пусть самое древнее и редкое, было богатством очень условно — не то что покупателей, даже любопытных водилось мало, и за каждым с надеждой следили глаза старых книжников в беретах, замотанных шарфами по самые глаза и трепетно перебирающих старинные фолианты руками в перчатках с обрезанными пальцами.

Обычно летом, у самого края воды или на баржах, торчали десятки рыболовов, но в холодный сезон железные борта пустовали — на стрелке Сите, похожей на нос линкора, вообще никого не было, если не считать короля Анри IV. Сидя на коне, в латах, лавровом венке и с жезлом в руке он взирал на город, который стоил мессы.

Крезен гулял в стометровом узеньком скверике стрелки, угадывая, с какой стороны появится Дима — от конических черных крыш Консьержери, с Нового моста или с набережной Орфевр.

Закржевский появился со стороны одноименной с мостом станции метро, на редкость собранный, и сразу перешел к делу:

— Держи, Миша, это рекомендательное письмо к полковнику Халяпину, он уже знает, Витковский известил. Доберешься до Мадрида — телеграфируй.

— А где его искать?

— Вот тебе адрес и на всякий случай телефон в Военном министерстве, Африканский отдел, они знают, как его найти.

По американской привычке не принимать ничего в темную, Крезен, не обращая внимания на гримаску товарища, распечатал и прочитал письмо:

— Отлично, спасибо, Дима. Как все прошло?

— Прекрасно, — показал острые зубы с железной коронкой Закржевский. — Рабочая блуза она ведь как шапка-невидимка, никто тебя не замечает. Химия из пульверизатора, мокрые носовые платки, все сработало отлично, вытащили клиента в ящике под видом мебели на ремонт.

— У вас есть кто свободно говорит на английском? Если что, я могу перевести.

— Не надо, — отказался от помощи Дима, — он знает и французский, и русский.

Нехорошее чувство, которое бывает при больших неприятностях, поднялось снизу живота и ударило горячей волной в голову. Уже зная ответ, Крезен тихо спросил:

— Как ты говорил его зовут?

— Я не говорил, но…

— Отвечай, — прошипел Михаил, придвинувшись вплотную.

— Грандер, Джон Грандер.

— Идиоты… — простонал Крезен.

— Выбирайте выражения, штабс-капитан! — возмутился Закржевский.

— Идиоты! — рявкнул ему в лицо Крезен.

Его шарф распахнулся, обнажая вздувшиеся жилы на шее:

— Вы сошли с ума! Вы даже не представляете, во что ввязались! Черт побери, если бы я знал раньше!

— Да в чем дело, в конце концов? — Дима нервно затеребил бородку.

— В том, что этот парень стоит несколько десятков миллионов долларов, и завтра здесь будет половина агентства Пинкертона, а французская полиция спустит на вас всех своих ищеек!

Глава 6: ...и умереть

Ехавшие в Берлин доучиваться краскомы что в коридорах поезда, что в вагоне-ресторане от нас с Панчо шарахались и старательно делали вид, будто мы их не замечаем. Вероятно, лично наркомвоенмор товарищ Ворошилов накрутил им хвост, чтобы не общались с разными там сомнительными американцами.

Вместо этого с нами настойчиво общался Ян Кочек, расспрашивая о жизни в Париже и Нью-Йорке. Надо отдать ему должное, человек он обаятельный, располагающий — не в пример пани Анне Кочековой, особе замкнутой и малоразговорчивой.

Поезд гуднул, отправляясь от Негорелого, пересек заболоченные поймы Синицкой и Перетути, за окном мелькнул пограничный столб № 778… Я почувствовал нечто вроде облегчения — если поля и березки, оставшиеся за спиной, были безусловно родными, то люди напрягали меня крайностью своих суждений и поступков. Фанатичная вера в победу мировой революции потускнела, но еще сияла, заставляя адептов действовать радикально. Кто не с нами, тот против нас — и никак иначе, жесткое разграничение. А природа, кстати, не любит резких границ, у нее все переходы плавные. Вон, убери столбы и заграждения, и не поймешь, где СССР, а где панская Польша — те же лески и речушки…

В столице Германии красные командиры в нелепо с непривычки сидящих костюмах покинули поезд, а служители Рейхсбана приволокли мне кучу телеграмм. Я начал перебирать их прямо на ходу, в коридоре вагона, когда мне навстречу из своего купе вышел Кочек.

— Все в делах?

— Да, переписка с архитектурно-строительным бюро, вы в этом что-либо понимаете?

— Нет, я больше по механической части, — отмазался «инженер».

— А, вот мне насчет автозавода пишут, вопрос насчет номенклатуры станков…

— Химико-механической, — напряженно улыбаясь, уточнил Кочек.

Вся его общительность и разговорчивость улетучились, а мне веселые бесенята тут же нашептали в ухо, и я выудил из пачки весьма кстати пересланную Осей телеграмму от Хикса:

— О, мне тут вопрос задают, связанный с кадмием…

Не знаю, как пани Анна почувствовала, что инженер Кочек попал в затруднительное положение, но она приоткрыла дверь купе и тягуче позвала:

— Я-ан…

И псевдословак, извинившись, немедленно с облегчением скрылся, отрезав дальнейшее общение захлопнутой дверью.

Понятно, что великая и ужасная советская разведка только отращивает зубы, но я никак не ожидал, что легендирование поставлено настолько тяп-ляп. Ну ладно я, усмехнулся и забыл, а если его начнут спрашивать другие люди? Или, того хуже, заговорят с ним на словацком? Русский-то, похоже, для него родной, во всяком случае, никакого акцента, иного построения фраз или чуждой лексики я в разговоре с ним не заметил.

Сказал, что словак — значит, словак, все верят. Сказал, что инженер — значит, инженер, никто не проверяет. Читал — с кем-то из великих нелегалов как раз в это время случилась до крайности нелепая история, когда он на первом выходе, в Германии, услышал бытовой вопрос на русском и на автомате ответил на русском же. А потом полдня мыкался, искал хвост и готовился к аресту.

Золотые времена. Ни тебе единого шенгенского учета по всем границам с базами данных за последние надцать лет, ни биометрии, ни анализов, которые могут выявить, например, когда и какой штамм гриппа подхватил, а потом сравнить с «биографией» — а мог ли фигурант такой штамм поймать?

Никакой помощи от «инженера» я не дождался и всю ночь разгребал ворох сообщений самостоятельно, под неодобрительные взгляды Панчо, которому мое шуршание мешало спать.

На Северном вокзале Кочеки быстренько откланялись, а мы плюхнулись в авто. В гостинице, зевая с риском вывихнуть челюсть, я заявил Панчо, что если мне не дадут поспать хотя бы два часа, то пусть пеняют на себя, и заперся в номере.

Скрестись в дверь начали, кажется, минут через двадцать, когда я только-только избавился от фантомной железнодорожной тряски и начал проваливаться в сон. Скреблись настойчиво, но вежливо — это не Панчо и не Ося, они бы колотили в дверь без зазрения совести, и это не гостиничные, они бы предварительно позвонили в номер.

Тогда кто посмел?

Либо газетчики пролезли, либо безумные гении, на которых жаловался Ося — начитаются своих «Гиперболоидов» и суют кому ни попадя лучи смерти! Встал, завязал пояс халата и отправился к двери, проклиная неизвестного изобретателя, до сих пор не придумавшего табличку «не беспокоить».

В коридоре, к моему изумлению, обнаружились пять или шесть работяг со здоровенным фанерным ящиком. Стоявший впереди лысый и бородатый посмотрел на цифры на двери, нахмурился и уставился в разграфленную бумагу типа накладной.

А пока я набирал воздуха в грудь, чтобы наорать матом и выпустить все раздражение, мне в лицо брызнули какой-то дрянью из резиновой груши.

Последняя мысль в гаснущем сознании была «Ну спать так спать».

Очухался я в тесной каморке, размерами живо напомнившей мне историю моего попадания, даже машинально скосил глаза посмотреть, нет ли где на полу двух металлических решеток. Но нет — больше похоже не на кладовку, а на камеру. Пошевелился — не связан и рот тряпкой не заткнут, уже хорошо.

Помещение два шага поперек, четыре вдоль, малюсенькое окошко под потолком, железная койка и… и все, если не считать матраса.

Вставать я не торопился, в голове еще клубилась муть, неизвестно, как поведет себя тело. Понапрягал мышцы в статике — вроде ничего не болит, не сломано.

Что любопытно, ни страха, ни беспокойства я не испытывал и отнес это на счет последействия от той дури, чем меня усыпили. Какой-нибудь мощный транквилизатор или что там сейчас принято в морды брызгать? Эфир, хлороформ? Хикса бы сюда, разъяснил бы живо.

Прислушался… за стенкой бубнили, причем на русском, наши неопределенные артикли «ля» ни с чем не спутаешь.

Вот тут я напрягся — а что если советская власть решила мне секир-башка сделать, как генералу Кутепову? Но зачем, вроде мы обо всем договорились…

Нет! Это с Куйбышевым и Триандафилловым все хорошо, а что там Ворошилов и направляющий его Сталин надумали, неизвестно. Нет человека — нет проблемы, так? В Москве пачкаться не стали, во избежание скандала, а в Париже можно еще и на белоэмигрантов свалить… А вдруг это настоящие белоэмигранты — но им-то что от меня надо? Похищение с целью выкупа? Как-то не вяжется, там люди военные, бомбу бросить еще туда-сюда, но киднеппинг?

Отбросил пустые умствования, еще разок перебрал планы на будущее — да, в Испанию. Не Бельгию же в 1940 защищать и уж точно не Польшу в 1939. Опять же, выбор Испании по личным мотивам — два близких родственника там воевали. И вообще мне страна нравится, хоть я там ни разу не бывал. Барселона, Гауди, Андалусия и все такое. Одни названия городов чего стоят — Малага, Херес, Риоха…

Встал, размял руки-ноги и только подошел к двери, как она открылась и на меня уставился тот самый лысый-бородатый, за его спиной еще парочка серьезных мужчин, и все с пистолетами. Блин, я вам что, Одинокий Герой, которым Джонни в детстве зачитывался? Бац-бац и всех уложил?

Я невольно улыбнулся воспоминаниям, что заставило лысого крепче сжать револьвер и отступить на полшага:

— Спокойно! Несколько вопросов, и все! Следуйте за нами.

Меня крепко взяли за локти и по лестнице вывели из подвала в комнату, всей мебели в которой был стул посередине, а в углу — стол и два кресла.

На них сидели два типа, до одури похожие выражением лиц и повадками на военных контрразведчиков, которые мотали нам души в Чечне после не слишком удачного разминирования с потерями. Один недоверчиво хмурился, второй приветливо улыбался — все по классике, злой и добрый. Лысый с еще двумя подельниками стояли у стенки, не спуская с меня глаз, и меня это снова развеселило, даже несмотря уходящую из головы муть и растущее беспокойство.

— Что вы делали 28 января? — резко бросил на французском злой, заметив мою ухмылку.

Ну, если они изображают французов, я тоже буду изображать:

— Я гражданин Соединенных штатов Америки. Немедленно известите американского консула.

— Отвечайте!

— Немедленно известите американского консула. Я буду отвечать только в его присутствии.

Я попытался встать, но сзади нажали на плечи, а когда это не помогло, один из подельников шагнул вперед и без затей ударил под дых.

— Вы обвиняетесь в причастности к похищению генерала Кутепова, — ласково сообщил добрый, наблюдая, как я ловлю ртом воздух. — Вас видели на месте похищения и вам может грозить гильотина.

— Немедленно… известите… американского… консул…

Хрясь! Тот же подельник дал мне по зубам.

— Молодой человек, — добрый подошел почти вплотную. — Вы в очень тяжелом положении, и в ваших интересах рассказать все, как есть.

— Непременно, в присутствии консула, — я сплюнул кровь и снова поднялся.

По почкам врезали ребром ладони с такой силой, что я чуть не взвыл.

Так мы бодались примерно минут пятнадцать, а я все думал, что случится раньше — они сорвутся или меня спасут? Хорошо бы второе, вон их сколько, отметелят дай боже. А есть еще и «форсированные методы», бр-р-р…

Что в гостинице поднялся шухер, я был уверен на сто процентов — не Панчо, так Ося не пережили бы моего молчания сверх объявленных двух часов. Правда, я не знал, сколько валялся в отключке, сколько времени было у ребят на организацию поисков, и насколько они успешны. Но в любом случае, выбираться силой я не вижу возможностей, переговоры отрезаны требованием консула, а если не знаешь, что делать — стой и ничего не делай, целее будешь. Если не пристрелят с целью сокрытия следов.

Злой потихоньку заводился, с доброго тоже доброта слезала, но полиция успела вовремя. Прямо как в кино — скрипнули тормоза, затопали ноги, ажаны в каскетках и блестящих резиновых накидках, «вы арестованы», следом Панчо и парочка нанятых им детективов, а за их спинами встревоженный Ося…

Первые показания с меня сняли прямо в соседнем кафе — после всех приключений жрать хотелось неимоверно, даже несмотря на разбитую губу и синяки. Идти в комиссариат без еды я отказался наотрез. Грузный бригадир полиции вздохнул, повесил на крючок драповое пальто с бархатным воротником и котелок, устроился напротив меня и вытащил из карманов трубку, ручку и блокнот.

От предложенного обеда он отказался, но кофе прихлебывал с удовольствием, пыхал ароматным табаком и заносил мои ответы на бумагу.

— Так вы говорите, кто открыл дверь налетчикам?

— Я сам.

Трубка чуть не выпала, но полицейский подхватил ее рукой и аккуратно положил перед собой:

— Не камердинер?

Вот тут-то я и понял причины его удивления: американский миллионер сам идет открывать, будто у него нет слуг! Это, блин, в XXI веке всякие миллионеры и премьер-министры ездят на велосипедах, в близость к народу играются, вплоть до демонстрации дырок на протертых подошвах. А тут еще крепки нормы сословного общества и «небожители» до простых людей не снисходят…

Камердинер, надо же, какой-то «Дживс и Вустер» получается! Но с точки зрения безопасности полицейский безусловно прав, если не камердинер, то ординарец нужен… После недолгих раздумий, решил вызвать Ларри, мы с ним очень неплохо сработались.

Бригадир терзал меня вопросами еще три чашки кофе, возвращаясь к деталям и словесным портретам, но затем оставил на попечение Панчо.

До вечера меня посетили посол США во Франции, Эренбург, заместитель министра внутренних дел и еще раз грузный бригадир, приставивший ко мне двух полицейских агентов в штатском. Распорядитель, который не находил себе места и не знал, как загладить скандал — еще бы, сперли буквально из-под носа такого постояльца — выделил им диванчик в коридоре и служебную комнатку, после чего я озадачил его изготовлением табличек «не беспокоить».

Утром Панчо доложил некоторые результаты расследования: белогвардейцы, конкретно РОВС, исключительно из-за подозрений в похищении Кутепова. В момент похищения по гостинице шарахался какой-то американец и требовал показывать ему номера, якобы для Лоренса Льюиса. Нефтяному магнату отбили запрос и получили ответ, между строк которого сквозило удивление — какой еще Париж? С персоналом гостиницы поработали криминалисты, словесный портрет будет. На всякий случай нам рекомендовали проверить своих сотрудников. С этими мыслями мы, наконец, отправились на авеню Опера.

Секретариат меня потряс даже не организацией работы и бьющей через край энергией, а двумя знакомыми лицами или, скорее, личиками — блондинки и брюнетки. Две попутчицы-филологини довольно ловко управляли потоком, а на вершине этой иерархии довольно жмурился Ося.

Ничего не имею против его загулов, но есть железное правило — не там, где работаешь или живешь. Много раз видел, как нарушение этого принципа рушило семьи, карьеры, фирмы и большие проекты.

Молча, не говоря ни слова, проследовал в назначенный моим кабинет, там сгреб Осю за галстук и впечатал в стенку:

— Ты их проверил?

— Кого?

— Баб своих! Брюнетку и блондинку!

— А чего их проверять? Нормально работают, получше многих…

Но меня уже несло.

— В гостинице шарился американец, откуда он знал, где шариться? Может, он здесь был? Может, он с твоими девицами знаком? Может, они вообще в сговоре?

В тот момент я еще не подозревал, что попал в десятку.

— Не преувеличивай! — Ося наконец отперся и отошел к столу, поправляя смятый воротничок. — Это у тебя с переляку.

— Говорил тебе, что бабы доведут до цугундера, и снова говорю! От работы отстранить.

— Но…

— Отстранить! Временно. Назначить проверку! Панчо!

— Да, Джонни?

— Пусть люди Лаврова их тряхнут на предмет знакомых и вообще. Как закончат с ними — пусть проверяют остальных. Все подозрительные моменты докладывать мне немедленно.

— Сделаем.

Я раздраженно плюхнулся в кресло и подгреб к себе подготовленные бумаги, из кучи вывалился пухлый конверт. На роскошной бумаге под вычурным гербом — башни, орлы, кресты, львы, дубины, лилии, звезды — шло золотое тиснение на испанском «Маркиз Эстелья и Собремонте».

— Очередной проситель?

Я уже собрался вышвырнуть конверт в мусорное ведро, но Ося воскликнул:

— Стой! Это от Примо де Риверы!

— Так он же помер?

— Ну да, но я успел раньше.

Этот бабник добрался до отставного испанского диктатора, расписал ему наши проекты, развернул панораму Нуэво-Васюков и выцыганил рекомендательные письма к сменившему Примо генералу Беренгеру и к нескольким чиновникам, военным и церковникам рангом поменьше.

— Это неплохо, глядишь, вместо взятки сойдет, — я выдохнул раздражение. — Что еще хорошего?

Финансовый отчет, как обычно у Оси, оказался безупречен, за исключением зарплат — они были существенно меньше намеченных.

— Почему? Мы же договаривались на другие цифры?

— Этого пока вполне достаточно, — объяснил Ося, — к тому же, легче увеличить, чем срезать, ты всегда можешь сыграть «доброго хозяина». Плюс кое-какая экономия, ты же знаешь, не так с деньгами хорошо, как без них плохо.

— Ну, раз ты так заботишься о деньгах, поедешь в Швейцарию.

Ося недовольно сморщил нос — неизвестно, разрешу ли взять с собой секретарш.

— Нам нужны счета в нескольких банках и, самое главное, хранение золота.

— А откуда мы его возьмем? — резонно удивился наш финансовый гений.

— Свободные средства на что?

— Лучше в оборот…

По моему взмаху мы собрались в тесный кружок, и я шепотом, чтобы не дай бог не услышал никто, выдал еще один инсайд из послезнания:

— Через два года Америка уронит доллар, золото будет стоить вдвое дороже.

— Точно? — неверяще вытянулось лицо Оси.

— Точно, депрессия только начинается, свободное хождение золота вообще прикроют.

Помимо банков у меня был еще один интерес в Швейцарии — фирма «Эрликон», точнее, ее 20-мм зенитные автоматы. Лучше бы, конечно, «Бофорс», но я наводил справки и шведы вроде бы еще не приступали к разработке. Ося проникся, особенно когда я навесил еще одну задачу — предварительные переговоры с французами на предмет шнайдеровских пушек, но начал ныть, что одному не управиться.

— Если твои девицы пройдут проверку, можешь взять их с собой, — подсластил я пилюлю, и Ося умчался готовить поездку.

В Испанию мы выбрались ближе к маю, когда собрались все члены нашей делегации — американский архитектор из конторы Альберта Кана, несколько инженеров, детективы от Лаврова, мобильный секретариат и даже Ларри.

Охрану подбирал Панчо, ради такого случая отдав предпочтение тем, кто знает испанский, вроде него самого, остальным приходилось уповать на знание французского или на переводчиков. На весь табор заказали специальный поезд из шести вагонов — салон, два спальных, ресторан, багажный и нечто вроде аудитории, с доской и столами. Еще бы парочку бронеплощадок для солидности и нарядить охрану в красные кожанки для форсу комиссарского — вот бы Европа вздрогнула!

Цветущая Гасконь, она же не менее цветущая Аквитания с Биаррицем остались позади, поезд прогрохотал по мосту с разноплеменными постами и вот она, Испания!

Собственный поезд, как оказалось, очень способствует уважению со стороны лиц, склонных к синдрому вахтера — разного рода полицейских, таможенников и пограничников.

Прямо в Ируне нас встретили инженеры Байков и Сигалов, командированные на Пиринейский полуостров заблаговременно и тут же завалили предварительными наметками и предложениями.

Ирун, Сан-Себастьян, Бильбао, Сантандер, Хихон, Овьедо — строители и архитекторы азартно спорили в вагон-классе с производственниками, а я слушал и болезненно ощущал собственную тупость. Никаких тебе компьютеров и автокадов, никакой информации из Интернета — только собственная голова, логарифмическая линейка и, в лучшем случае, карманный справочник, но предварительный проект эти люди могли рассчитать буквально на клочке бумаги. Настрадавшись и убедившись в их квалификации, я перестал висеть над инженерами и занялся испанским в компании Ларри и еще нескольких человек.

К моменту завершения осмотра в Овьедо все свелось к изначальному плану Байкова с незначительными изменениями.

И вот тогда начался кошмар.

Внешне все обстояло просто великолепно: меня принимали алькальды и губернаторы, местные промышленники и банкиры торопились засвидетельствовать свое почтение. Вокруг клубились десятки людей во фраках, визитках и цилиндрах или в увешанных орденами мундирах. Хозяева древних замков и поместий зазывали в гости, наперебой предлагали поездки в горы и знакомство с достопримечательностями, разве что хвост на поворотах за мной не заносили.

Но — исключительно в неформальной обстановке.

Если купить выбранную землю оказалось достаточно просто, через оформление у нотариуса и банковскую закладную, то выбить разрешение на строительство…

Каждый клерк принимал любой мой запрос исключительно подобострастно, но при этом было видно, что в следующий момент он его засунет в одну из бесчисленных папок и забудет навсегда. Каждый чиновник стремался решать что-либо сам и многозначительно показывал куда-то вверх. Хорошо хоть не кивали на украшавшие каждый кабинет портреты пожилого фата с завитыми усишками, короля Альфонсо XIII.

Тот еще перец, если верна информация Лаврова: на государственные дела забил, подмахивал любые подсунутые ему бумаги не глядя — что о репрессиях, что о финансовых аферах. А сам втихую гулял по бабам и занимался съемкой порнофильмов. Это в католической-то стране!

У каждого начальника имелось собственное представление о том, когда надо появляться в присутствии — и это вдобавок к сиесте! Причем чем выше начальник, тем короче у него рабочий день и меньше приемных часов. А если удавалось к таким бонзам пробиться, то они предпочитали часами говорить о политике, лишь бы не заниматься делами.

Политика, конечно, давала уйму поводов для обсуждения — после отставки Примо де Риверы все как с цепи сорвались. Само правительство, в попытке удержать ситуацию в рамках, распустило Национальную ассамблею и восстановило либеральную конституцию аж 1876 года.

За недолгое время, проведенное в Овьедо, я наблюдал уже два довольно больших митинга — социалистов, республиканцев и еще один поменьше — коммунистов. Первые радовались амнистии политзаключенных, последние требовали вот прям сей секунд установить диктатуру пролетариата.

На этом фоне я с ностальгией вспомнил советских функционеров, по крайней мере, у них слово не расходилось с делом. К стенке — значит, к стенке, строим — значит, уже завтра копают котлован. А эти застряли в XIX веке и не желают «умножать число наемных рабочих, склонных к антигосударственному поведению». И мечтают, что колонии к ним вернутся.

Хуже всего, что уже начались закупки оборудования и его требовалось где-то хранить — вместо того, чтобы сразу отправлять в Испанию, а тут монтировать «с колес».

С другой стороны, утешало, что в арендованный под штаб-квартиру особняк съезжались специалисты, а проект первого завода обретал все большую детальность.

Поводить жалом и познакомиться явилась парочка местных — инженер Эдуардо Торроха и архитектор Мануэль Санчес Аркас. Поначалу хотел уклониться от встречи, но когда мне сказали, что они вот прямо сейчас строят Университетский городок в Мадриде, одолела ностальгия или как это называется — ведь там, в Ciudad Universitaria, погиб прадед.

Торроха больше общался с коллегами, а вот Мануэль, выслушав про наши мытарства по инстанциям, улучил момент и тихо подсказал:

— Начните с поселка. А через годик получить разрешение на завод будет проще.

— Вы что-то знаете?

Но он только загадочно улыбнулся, а я продолжил биться в стенку лбом.

Пышная, пыльная, долгая и бестолковая бюрократия выбесила меня всего за несколько дней и я уже всерьез подумывал, а не дать ли денег каким-нибудь боевикам (а тут они точно в количестве, как минимум, анархисты должны водиться), чтобы всю эту плесень к едрене фене поубивали. Удерживало понимание, что и без меня тут найдется кому разжечь гражданскую войну. И вообще, это же не наш метод!

От радикальных мер меня спас еще один визит. Секретарь-референт доложил:

— Вас хочет видеть Хосе Мария Абехоро Гонзало.

— Кто такой?

— Уроженец Сан-Себастьяна, — зачастил секретарь, заглядывая в папку, — Президент и управляющий строительной компании «Абехоман». У них большой портфель контрактов на общественные работы и строительство. В частности, они заняты на возведении Университетского городка в Мадриде и железнодорожной ветки Кастеллана. Большие связи в Астурии, Кантабрии, Стране Басков и Наварре.

Пока секретарь докладывал весьма подробную справку, я сделал пометку — уточнить у Панчо, кто собирал досье, такая дотошность заслуживает поощрения.

— Хорошо, назначьте встречу.

На следующий день в кабинет, где кроме меня скучал на кресле в углу Ларри, время от времени поправляя кобуру под пиджаком, вошел худощавый горбоносый испанец. Темные глаза под высоким лбом уставились на меня с интересом:

— Весьма наслышан, сеньор Грандер. Полагаю, у вас большие трудности с получением разрешений?

— Да, все верно, — я протянул руку.

— У меня довольно большой опыт в этом деле, — он пожал ее и чуть сощурился. — Если мы договоримся, я мог бы помочь…

Глава 7: Приходите к нам учиться!

Первый образцово-показательный коттедж для старшего персонала, предназначенный для Сурина, закончили быстро, и я уже понадеялся, что во второй въеду сам, однако хрен. Приехал законтрактованный главный инженер завода, мистер Джон Уолтер Кристи и с ходу высказался, что жить в гостинице в центре города (а приличные были только там) и тратить целый час в день, чтобы добраться в контору завода и обратно, слишком расточительно.

Сурин пожал плечами и уступил. Втроем, в сопровождении инженеров, охранников и секретарей, мы обошли площадки, где на уже размеченных участках шли земляные работы. Шли с бешеным темпом — рабочих рук хватало с избытком, несмотря на то, что большинству приходилось обитать в армейских палатках, пока не закончат жилье для рабочих. Просто мы платили землекопам по десять песет в день, что было вдвое больше, чем очень приличная зарплата поденщика, и это на фоне максимума, который получали в Астурии квалифицированные металлисты — песет по шестнадцать-семнадцать.

Рабочим поселком занимался Хосе Абехоро и получалось у него неплохо. Для экономии времени мудрствовать не стали, а попросту адаптировали готовый проект общежитий для Мадридского университета, выигрыш получился двойной — компания Абехоро строила то, на чем уже набила руку.

Проигрыш же получился в деньгах — да, Хосе сумел добыть нам все необходимые лицензии и разрешения, но стоило это немало. К тому же я подозревал, что изрядная часть этих бабок осела в карманах пронырливого испанца. Панчо только руками разводил и обещал наверстать в будущем — его «отдел» пока был слаб и не успел нарастить необходимой плотности информаторов и агентуры из местных. Я же относился к перерасходу философски — время сейчас стократ важнее денег, тем более Абехоро сумел выдурить из властей провинции налоговые преференции для нового завода.

На таком фоне неудовлетворенный у нас нарисовался один — Кристи. На малоподвижном узком лице инженера почти не проявлялись эмоции, разве что шевелилась щеточка жестких усов под длинным носом, но в целом долговязая фигура Джона Уолтера скорее выражала скепсис, чем восторг.

Он раскритиковал план, заставив покраснеть Сурина, пренебрежительно отозвался об эскизном проекте автомобиля «Атлантико», забраковал нескольких техников, нанятых на работу, словом, всячески изображал «новую метлу».

Общее настроение выразил Ларри, пробормотавший вполголоса, как только за Кристи закрылась дверь:

— Дать бы ему в рыло…

— Успеем, — поперхнувшись от смеха, я похлопал его по плечу. — Пусть сперва работу наладит.

— Наладит он, — сомневался мой охранник, — у него рожа вечно недовольного. Ну или жрет по лимону каждые полчаса.

Остальные инженеры и техники иногда тоже показывали норов, но в целом процесс притирки шел нормально. Днем кипела работа в двух импровизированных бюро — строительном и конструкторском, по вечерам завезенные господа инженеры дружно садились долбить испанский.

Школа при заводе работала в три смены, с утра до вечера, невзирая на дым и шум стройки — мы учили всех, начиная от чернорабочих. Если мастеров и техников можно было легко навербовать в Штатах, то персонал конвейера проще подготовить на месте. К тому же, по моему плану требовалось создать рабочие дружины из местных.

Не все шло гладко — во-первых, очень уж большой разброс в подготовке учеников, от совсем неграмотных, до имевших какой-никакой «аттестат», а во-вторых, очень мешала нехватка педагогов, готовых и умеющих работать с таким контингентом. А ведь через полгода придется открывать и техническое училище… Так что я старался навещать школу ежедневно, и сам на уроках испанского сидел, и за процессом приглядывал.

Иногда даже сквозь щелочку приоткрытой двери.

В оборудованном под класс помещении у доски стоял Хавьер, высокий парень лет двадцати, и напряженно смотрел на квадрат с диагоналями, нарисованный мелом на черной поверхности.

Учитель дон Херонимо, вылитый Дон Кихот, если бы не маленькие настороженные глаза, молча отошел к окну, в котором по огонькам угадывались улицы города и участки стройки. Оттуда было удобнее наблюдать за мучениями Хавьера, сжавшего губы в тонкую полоску. Где-то на улице ветер раскачивал дерево и оно мерно стучало веткой о стену «тук-тук-тук», будто отсчитывало секунды до того момента, когда лопнет терпение дона Херонимо.

— Ну же, Хавьер! — резко оборвал тишину учитель, для акцента стукнув костяшками пальцев о подоконник. — Или ты решил, что задача решит себя сама?

Парень еще немного побуравил доску тяжелым взглядом, неуверенно поднял руку, ткнул в вершину квадрата, но кусочек мела вырвался из пальцев, упал на пол, подпрыгнул и покатился между столами, оставляя белые следы.

— ¡Imbecil! — тихо, но отчетливо, чтобы его услышали все в классе, прошипел дон Херонимо.

Он подошел к Хавьеру вплотную, ткнул ему в грудь пальцем и еще раз прошипел, обдавая ученика табачным дыханием: — Ты позор для школы!

Смуглый Хавьер покраснел так, что это заметили не только сидевшие в слабо освещенном классе, но и я, стоявший за дверью.

Он сжал кулаки, тяжелые кулаки шахтерского сына:

— Вы не имеете права…

Развернувшись, Хавьер неловко налетел на угол стола, выругался под нос и зашагал к двери, резко распахнув ее — я еле успел отскочить.

Дон Херонимо дернул кончиками длинных усов и, как ни в чем не бывало, открыл классный журнал:

— Тогда к доске пойдет…

Но в классе уже родилось движение — первыми встали двое рабочих с задней парты, потом две девушки, потом коротко стриженый крепыш махнул остальным:

— Пошли!

Загрохотали стулья, упала на пол книга, часть выходила прямо и гордо, часть с оглядкой.

— Немедленно вернитесь! — воскликнул дон Херонимо, но голос его дрогнул и дал петуха.

Через минуту мимо меня вытек весь класс, сидеть остался только один ученик, с ироничной улыбкой он лениво смотрел на процесс. Учитель, не обращая на него внимания, выбежал в коридор, но там уже не было никого, кроме меня и Ларри.

— Сеньор Грандер! — кинулся ко мне дон Херонимо. — Это безобразие! Я требую исключения зачинщиков!

— Разберусь, — повернулся я на каблуках и зашагал за ушедшими, оставив учителя в одиночестве.

Меня встретили молчанием — густым, как бетонная смесь, которую они укладывали утром. С грехом пополам, используя пару сотен знакомых мне слов в духе «моя твоя не понимай», я постарался донести, что срывать занятия нельзя.

— Мы не желаем учиться у дона Херонимо, — насупившись, проговорил крепыш.

— Другой учитель нет, новый искать. Скажи где.

— Габриэла, — несмело предложила девушка из-за спин.

— Она откажется, — с сожалением вздохнул крепыш.

— Ну спросить-то можно? — надавил Хавьер и повернулся ко мне: — Габриэла Уберно, она закончила учительскую семинарию и сейчас…

— Не быстро. Габриэла кто? Адрес?

Крепыш тут же нацарапал на клочке бумаги несколько строк и вручил мне:

— Мы надеемся.

— Хорошо.

Когда я повернулся и пошел, за спиной закипело обсуждение, в котором звучало имя «Карлос». Моего знания испанского едва хватило, чтобы понять что это оставшийся в классе ученик.

— Надо его проучить, — предложил крепыш.

— Подловить вечером и вломить как следует!

— Надо узнать, почему он остался! — охладил горячие головы женский голос.

С директором было проще — французский знали мы оба и пришли к решению направить письма в учебные заведения, выпускники которых могли бы поработать у нас. И в университет, предложив подработать студентам старших курсов. Описать ситуацию, что учениками будут не детишки, а взрослые люди с непростыми характерами. Правда, у нас и учителя получали сильно больше среднего, а если добавить и квартиры для сотрудников…

На крыльце школы пахло, как и везде на территории будущего завода и поселка — пиленым деревом, соляркой движков, цементной пылью. В беседке курили несколько человек, голос Хавьера горячо доказывал:

— Я должен учиться! Я не хочу быть, как отец, как дядя! Шахта… шахта выела их до донышка!

— Завод тоже не рай. Слышал, вчера парень со стропил упал?

В тишине ярче засветились огоньки сигарет.

— Завод дает надежду, — наконец ответил Хавьер. — Можно стать механиком. Или металлистом.

— А что Карлос?

— Карлос инивидуалист, — ответил незнакомый голос и вдруг передразнил: — «Не желаю со всеми, как стадо баранов», тьфу.

Вдали заурчал грузовик, и скрипнули ворота склада — грузы из Хихона доставляли днем и ночью, пока на машинах, но землекопы уже заканчивали насыпь под заводскую ветку железной дороги.

Инженеров мы набрали для старта достаточно, даже с избытком, а вот управленцев заметно не хватало и во многие дела приходилось впрягаться самому. Тем острее я чувствовал растрату времени на разного рода ассамблеях местного бомонда, где вокруг меня вились астурийские промышленники, землевладельцы и церковники.

Мне выедали мозг опасениями, что «американский гигант» подавит мелкие предприятия в Овьедо, что вместо жилья для рабочих надо в первую очередь построить церковь (их вокруг заводской площадки и так восемь или девять), что есть просто великолепный участок земли за смешные деньги, что вот этот замечательный сеньор готов почти бесплатно поставлять мне чрезвычайно нужную (с его точки зрения) хрень, что благотворительный бал, который организует жена губернатора донья Эстефания, затмит все предшествующие…

Больше всего мне хотелось игнорировать эти сборища, но — нельзя, иначе можно очень быстро стать изгоем. Кроме того, в толпе бесполезных личностей все-таки попадались нужные люди, особенно, если на них выводил Хосе Абехоро. Например, очень толковый железнодорожник дон Фелипе помог нам справиться с проблемой перевозки тяжелых прессов, а еще один контакт Абехоро стал фактически нашим постоянным консультантом по местным строительным нормам.

Я разрывался между светскими мероприятиями, инженерами, приемом грузов (из Хихона доставили первые станки и оснастку конвейера), перепиской с Парижем и Нью-Йорком, приемом новых сотрудников — и это при том, что уже пора начинать работу в Каталонии!

Так что в школу для проверки «новой политики» я выбрался нескоро. Пока мы с Ларри откашливались от заполонившей все вокруг строительной пыли, один из моих помощников продолжал зачитывать последние сводки — работать приходилось и на ходу.

В коридоре появились портреты Сервантеса и Колумба, и референт тихо заметил:

— Хорошая инициатива, я бы предложил поощрить.

— Вы правы, запишите, пусть добавят портреты знаменитых испанцев, карту великих открытий, что-нибудь из освободительной борьбы против Наполеона. Школа должна воодушевлять, не рутиной единой жив учебный процесс.

Помощник записал мое педагогическое озарение, мы завернули в коридор, ведущий к кабинету директора, и я замер: голос.

Женский голос.

Он доносился из класса, и я в первое мгновение подумал, что это Таллула.

Но голос вел урок на испанском.

Ларри приоткрыл дверь — он как-то умел делать это так, чтобы петли не скрипели — и дал мне заглянуть внутрь.

Она стояла у доски, спиной ко мне, с тугим узлом черных волос, открывавшим длинную шею. Мел в ее руке выводил цифры с такой уверенностью, будто это не математика, а поэзия:

— Не бойтесь задач, если из них вычесть страх, останется только решение.

Работяги с въевшейся в лица пылью, благоговейно слушали ее, сжимая в натруженных руках карандаши и ручки.

Ее бедра качнулись из стороны в сторону, когда она сделала два шага вдоль доски. Мое горло пересохло, я взмолился, чтобы на лицо она оказалась не хуже, чем со спины, и сглотнул.

Видимо, слишком гулко — она обернулась

— Сеньор Грандер? — удивилась она, не опуская мела.

Светлая кожа, темные глаза, лет двадцать, не больше…

— Меня зовут Габриэла Уберно.

— Мои извинения, сеньорита Уберно, продолжайте урок.

— Сеньора Уберно.

Я поклонился, чтобы скрыть разочарование — она замужем! Но как только прозвенел звонок, ноги сами принесли меня в опустевший класс:

— Расскажите, почему вы согласились работать в заводской школе?

— Потому что ваши инженеры учат их считать гайки, а не мечтать, — она гордо вскинула голову.

— Мечты не накормят.

— Разве? Неужели вы сами не мечтали построить завод? — она вытерла доску и небрежно повесила тряпку на бортик ведерка в углу. — Без мечты нет жизни.

Я шагнул ближе и уловил запах — нет, не духи, просто чистое тело и вездесущий мел.

— Вы хотите, чтобы я построил мечту?

— Я хочу, чтобы вы смотрели им в глаза, — она не отступила. — Как сейчас смотрите в мои.

Идеалистка. А кем еще быть в двадцать лет?

— Людям нужна мечта, а не место винтика на заводе.

Я машинально разворошил стопку исписанных листов на ее столе — задачи, решения, отмеченные красным ошибки, кривые строчки и вдруг рисунок в уголке: автомобиль с крыльями!

Референт деликатно кашлянул: поставки, графики, профсоюзы, неожиданный конфликт конструкторов… Я сунул рисунок в карман.

— Зайдите ко мне в управление, завтра.

— Я занята. У нас сложная тема.

— Тогда я приду к вам.

Она замерла и, словно вычислив время, ответила:

— В восемь. После уроков.

Когда я вышел, накрапывал легкий дождик, прибивая пыль. Я потрогал рисунок в кармане — крылья, блин! Крылья! Здесь есть люди, которые мечтают! Неужели мы с ними не свернем горы?

До заводоуправления наконец-то дотянули телеграфную линию, и если бы не мысли о Габриэле, я бы смог отдаться процессу переговоров с Нью-Йорком и Парижем целиком и полностью.

Кое-как совладав с возбуждением (блин, всю жизнь считал, что предпочитаю блондинок и рыженьких, а тут на тебе!), просмотрел последние отчеты по авиационному направлению.

Небольшая компания Seversky Aero Corp, производитель деталей и приборов, испытывала очень большие сложности и ее можно прикупить со всеми наработками и персоналом. Особенно если это Северский кого надо Северский — лет через десять его фирма под названием Republic Aviation прославится истребителем P-47 Thunderbolt, а позже и реактивным F-84 Thunderjet. Причем конструировал их тоже эмигрант, Картвели. По моей просьбе Лавров навел справки — да, есть там такой, и вообще, у Северского много сотрудников из числа бывших подданных Российской империи.

Вот тут я зачесал репу: одно дело нанимать поодиночке, и совсем другое — сразу коллективом. У каждого есть свои тараканы в голове, с индивидуальными заскоками справиться-то можно, но что делать, если воззрения спаянной группы пойдут вразрез с воззрениями нанимателя? Например, они зачислят республиканцев в «большевики» и наотрез откажутся помогать? Тему оставили на подумать, а пока выкупить у Северского по максимуму патентов и разработок.

Еще Лавров нашел того самого Роберто Лонги, создателя Regiane2000 — итальянец ухитрился вбухать все свои сбережения в покупку маленькой авиакомпании в Нью-Джерси как раз перед биржевым крахом. Сейчас он ожидаемо сосал лапу и на предложение поработать на «самого Грандера» отозвался с восторгом.

После расширенной разработки установили нужного инженера — из трех кандидатов в авиаконструкторы остался только Лоуренс Дейл Белл, которого все именовали Ларри, как моего охранника. А дальше все пошло не слишком гладко — первое предложение Белл сразу отмел, второе тоже, третье притормозили, чтобы выяснить, почему он так он держится за пост генерального директора полудохлой Consolidated Aircraft. Оказалось, ему гарантировали долю в капитале. Я намекнул Владимиру Николаевичу, что тут подходы должны быть такие же, как и при вербовке, человеку нужно предложить то, чего он сам страстно хочет.

Через некоторое время Лавров доложил, что Белл мечтает о собственной авиафирме и, несмотря на возросшие ставки, по-прежнему кряхтит и мнется, мнется и кряхтит. В принципе, можно обойтись и Лонги, особенно с перспективой прихода под мое крыло Северского с компанией, но я уже закусил удила и вызвал Белла к «прямому проводу», хотя такового еще не существовало физически, межконтинентальные телефонные переговоры велись по радиоканалу.

— Мистер Белл, здесь Джон Грандер.

— Добрый день!

— Вы бы не согласились возглавить наш новый авиазавод в Барселоне и разработать для него несколько моделей самолетов?

— На каких условиях?

— Все прежние, плюс как только мы достигнем продаж в двести единиц по всему миру, вы получите долю в двадцать процентов и в дальнейшем завод будет работать под вашим именем.

— Двести??? Это слишком много.

Ну да, Consolidated выпускала самолеты мелкими сериями: Commodore — четырнадцать штук, Fleetster — двадцать шесть… Впрочем, у остальных компаний дела тоже обстояли не лучше — войны нет, государственных заказов кот наплакал, да еще депрессия с падением спроса. Вот лет через пять они забабахают знаменитую летающую лодку «Каталина», вот там счет пойдет на тысячи…

— Двести, мистер Белл, это начало. Я рассчитываю на тысячные тиражи, иначе бы не вкладывался в строительство. Но если вы настаиваете, пусть будет сто единиц.

— Я могу подумать до завтра?

— Конечно, жду ответа.

Обмен сообщениями с Нью-Йорком в силу разницы во времени обычно тянулся допоздна, в этот раз я спохватился только без пяти восемь. Ехать переодеваться уже поздно, за пять минут до школы не добежать, остается «Испано-Сюиза». Да, понты наше все — местное общество просто не поняло бы американского миллионера за рулем какого-нибудь «Форда-А» или, прости господи, «Пежо».

Ларри ловко остановил машину у самого крыльца и я, прыгая через ступеньки, поднялся вверх.

— Сеньора Уберно, я приглашаю вас в ресторан гостиницы «Палас»… — ляпнул я первое название, пришедшее мне в голову и только секунду спустя сообразил, что промахнулся с выбором.

Она посмотрела на меня, как на малолетнего недоумка — ну да, стоит только представить, как мы войдем в самый распальцованный ресторан Астурии, круче которого только Кантабрийские горы*… Она в обсыпанном мелом платье, я в мятом и пыльном костюме — это же пересудов для публики во фраках и вечерних туалетах месяца на два. Да какие два, в спину шептаться еще полгода будут, пока я не отчебучу еще что-нибудь в тот же духе.

Кантабрийские горы — горная цепь вдоль Бискайского залива от Галисии до Страны Басков.

— Да, не подумал… может, вы знаете место, где можно спокойно поужинать? Я целый день ничего не ел, заработался…

— Таверна дядюшки Рауля. Это недалеко, тихо и очень вкусно.

Насчет тихо она оказалась права — после того, как мы заняли столик перед входом, две шумные компании замолкли, а три человека предпочли пересесть подальше. Честно говоря, не знал, что произвожу такое впечатление на простых людей… или это они так боятся учительниц? Хотя не исключаю, что так подействовал взгляд Ларри, севшего по соседству.

Насчет вкусно она тоже не ошиблась, здоровенную миску астурийского супа с фасолью и колбасой я смолотил в один момент и довольно откинулся на спинку. Дядюшка Рауль тут же ловко разлил по стаканам сидр — красиво, с высоты, а кувшин водрузил на середину стола.

Утолив голод, я вдруг заметил, что у сеньоры ни на левой, ни на правой руке нет ни единого кольца. Она перехватила мой взгляд и оторвалась от «карне гобернадо» — томленой в овощах и белом вине постной говядины золотистого оттенка:

— Ищете обручальное кольцо? Не ищите, я вдова.

Блин, это во сколько же она вышла замуж, если успела стать вдовой? С вопросами я, разумеется, не полез, и перевел тему:

— Габриэла, а почему у вас такая светлая кожа? Я всегда считал, что испанцы смуглые.

— До арабского завоевания тут жили вестготы, свевы и вандалы, это германские народы, светловолосые и голубоглазые. Сюда, в северные графства, арабы не дошли, поэтому среди астурийцев встречается нордический тип.

Интересно, не первый раз такое встречаю у чернявых народов — то Чингисхан сероглазый и ни разу не брюнет, то «среди настоящих армян встречаются блондины», это что же, такое общее поверье?

Пока я углублялся в этнографию, она поставила стаканчик сидра и чуть наклонив голову, спросила:

— Какая у вас мечта, Джон?

— Мечта… Для начала построить завод.

Уголки ее рта чуть дернулись, и я поспешил объяснить:

— Не только завод, и не только для прибыли. Я хочу делать лучшие в мире автомобили, простые и доступные. И чтобы их делали лучшие в мире рабочие, образованные и умелые.

Я рассказывал о новых заводских кварталах, о техническом училище, о конструкторском бюро, об инженерах, о запланированном стадионе, о лагерях для детей…

— Стадион? Зачем вам стадион?

— Чтобы мы были одной командой. Чтобы рабочий чувствовал, что это его завод, его команда, его стадион…

— А вы бы получали прибыль…

Я сжал зубы, помолчал и ответил:

— Знаете, я богат, очень богат. Мне, в общем-то, прибыль и не нужна, мне интереснее сделать большое дело. Если я сумею поднять заводы, очень сильно изменится не только Овьедо, но и вся Астурия.

— Это как?

— Через новое отношение к рабочим, через новые заказы и новое строительство. Понимаете, если в курятник поселить страуса, курятник никогда не будет прежним.

Она засмеялась:

— Да уж, нашли с чем сравнить наш край! Не спорьте, здесь действительно курятник, а вы действительно страус. И как этот страус собирается договориться с церковью и профсоюзами?

У меня были ответы, и я уже совсем открыл рот, но вовремя зацепился взглядом за Ларри, наслаждавшегося покоем после ужина. Что я знаю о женщине, сидящей передо мной, кроме фамилии и статуса вдовы? Ничего, и совсем не факт, что стоит говорить ей лишнее. И уж точно не стоило говорить лишнее в таверне.

— С церковью будет трудно, признаю. Но с ней трудно всем, кто затевает нечто большое и новое, так что не я первый, не я последний. А профсоюзы… посмотрим. Надеюсь, у меня получится с ними не конфликтовать, а сотрудничать.

— Сотрудничать, — засмеялась девушка. — Вы даже не можете заставить рабочих соблюдать график из-за сиесты!

Вот же! Нажала на больную точку — сиеста это святое, но дневной отдых ломает всю американскую систему. И что с этим делать, непонятно. Пока я пытался найти, что сказать, она спросила:

— Ну хорошо, а что потом, после завода?

— Потом я начну строить самолеты.

Шедший мимо нас на выход человек налетел на стул, уронил его, спинка сшибла глиняную тарелку, разлетевшуюся вдребезги…

Мы обернулись — рядом стоял Хавьер, красный, как астурийское вино. Он поднял стул, неловко поклонился и пустился бежать со всех ног. Встрепенувшийся от шума Ларри сел обратно, поправляя кобуру.

— Хавьер… Настойчивый парень, — задумчиво проговорила Габриэла. — И он умеет мечтать.

Мечтать? Если на него так подействовали слова о самолетах, то, получается, машину с крыльями рисовал он? Надо его запомнить.

Мы отвезли ее домой, Ларри остался у машины, а я проводил до дверей. На прощание я задержал ее руку в своей чуть дольше, чем позволяли приличия, она слегка вздернула бровь, но руку отобрала не сразу.

На следующий день после нескольких неудачных попыток втянуться в работу я плюнул и зашел к Панчо:

— Новая учительница в школе, что есть по ней?

Он оторвался от своих бумаг и начал шпарить, как по писаному, будто готовился заранее:

— Габриэла Ортега де ла Льоса, по мужу Уберно, двадцать один год, состоятельная семья из Хихона, муж погиб в железнодорожной катастрофе год тому назад, закончила учительскую семинарию в Хихоне…

Но с каждым словом его речь все больше замедлялась, а глаза все больше распахивались. Наконец, он совсем замолчал и уставился на меня, а я на него.

И только одна мысль долбилась у меня в черепе: Панчо западает на брюнеток…

Глава 8: А девушки потом

Маяковский впечатлил Осю странным сочетанием физической мощи и моральной слабости: едва сойдя с поезда на Северном вокзале, большой и сильный мужчина начал ныть про срочные покупки для некоей Лилечки, которые надо сделать во что бы то ни стало и прямо сейчас. Но советское правительство зажало валюту и надо искать дешевые магазины…

Ося спихнул задачу на водителя и уехал в контору, недоумевая по поводу восторгов Джонни и Панчо насчет «потрясающего поэта» — восхищение друзей плохо вязалось с унылым образом.

Впрочем, вечером гость немного повеселел на ужине в «Лютеции», когда принялся с немалым пиететом рассказывать своим местным знакомым, Эльзе и Луи, про ту самую «Лилечку». Он даже пустил по рукам ее фотографии, что стало вторым диссонансом для Оси — обычная широколицая тетка, таких торговок на Привозе по двенадцать на дюжину, правда, чем-то похожая на Эльзу.

Эренбург тоже присутствовал и потихоньку объяснил Осе расклады — Маяковский много лет западал на Лилю, сестру Эльзы, и вел себя в личной жизни крайне странно, прямо-таки вопреки своему образу «агитатора, горлана, главаря».

Но на следующий день появилась еще одна знакомая Владимира, Татьяна, и он словно забыл про Лилечку. Веселая блондинка потащила его за покупками, пользуясь открытым счетом Джонни. За ней Ося бы приударил и сам, несмотря на ее длинноватый нос, но рядом все время была Клэр, к тому же помнился недавний втык от Грандера насчет «бабы доведут до цугундера». Хорошо хоть Френсис проверку прошла, но, как выразился человек Лаврова, «с замечаниями», и ее пришлось перевести на работу попроще и «отстранить от тела».

Вечером водитель отчитался Осе — куплено все, что требовалось и сверх того. Увидев израсходованную сумму, Ося хмыкнул, но промолчал, памятуя, что Джонни распорядился денег на Маяковского не жалеть. Однако приказал в Париже не задерживаться, а готовиться к отъезду, тем более, что посыльный из советского полпредства доставил давно ожидаемый пакет.

Личный «грандеровский» поезд на этот раз состоял всего из трех вагонов: спального, ресторана и аудиторного, незачем гонять все шесть, когда едет не так много народу. Ося, Клэр, Эренбург, Маяковский с Татьяной, охрана и несколько специалистов. Вообще можно было обойтись одним курьером из числа подчиненных Панчо, но Джонни затребовал «для ознакомления» всех, кроме Маяковского — его ждал оплаченный вперед отель на морском курорте, да еще с открытым счетом. Гуляй — не хочу! Узнав, что им придется сойти на полпути, Татьяна слегка поджала губки, поскольку хотела познакомиться со «знаменитым радиотехником», но ее природная жизнерадостность, и так бившая через край, тут же взяла верх. Буквально захлебываясь словами, она расписывала Володе, как они будут плавать в океане, играть в теннис, кататься верхом…

На перроне в Биаррице они остались вдвоем — очень большой и повеселевший Маяковский, высокая и стройная красавица Татьяна, глядевшая на поэта с гордостью и восхищением, а поезд тронулся дальше, в Испанию.

— Какая женщина! — только и сказал Ося Эренбургу.

Илья закончил раскуривать трубку:

— Да, очень живая девушка. Море поклонников, разнообразные интересы, спорт, радио… Вы знаете, она даже ходит на собрания коммунистов и фашистов!

— Будем надеятся, что Владимиру с ней будет лучше.

— Солнце, море, женщина и оплаченные вперед счета, — пыхнул ароматным дымом Эренбург, — что еще надо поэту, чтобы избавиться от депрессии?

— Поэту… Знаете, Илья, я никак не пойму, почему Джон так носится с этим Маяковским.

— Это потому, что Володю надо слушать не в гостиничном номере, а на сцене, а еще лучше на площади, — Эренбург ухватился за поручень, когда поезд тряхнуло на стрелке. — Его стихи надо орать во весь голос, как он сам и назвал последнюю поэму.

— Хм…

— Нет-нет, не хмыкайте. Он чрезвычайно остроумно расширяет поле русской поэзии, реформирует стих.

— Вы про «лесенку»?

— Лесенка есть инструмент акцентировки.

— И увеличения построчного гонорара.

— Не без того, — ухмыльнулся Илья, — но главное не в этом.

— Я, конечно, в поэзии смыслю мало, — как бы извиняясь проговорил Ося, — но мне кажется, что его рифмы странны, а образы простоваты, что ли.

— Зато крупны! «Тысячи» и «миллионы» — его любимые приемы. Он поэт нового времени, поэт массы. Жаль, что я не сумею перевести его на французский…

Состав пересек границу и потащился по прибрежной одноколейке вдоль Бискайского залива, застревая на станциях и разъездах для пропуска встречных. Часть специалистов покинула поезд по дороге — корпорация Грандера расширяла свое присутствие и затевала новые проекты в Сан-Себастьяне, Бильбао, Сантандере и Хихоне.

Добравшись до Овьедо, поезд свернул на новенькую ветку, шедшую по еще не заросшей травой насыпи в сторону большой стройки. Мимо проползали размеченные трассы будущих улиц, деливших территорию рабочего поселка на кварталы. Большую часть еще ровняли бульдозеры, но кое-где уже вели траншеи коммуникаций, лежали кучи щебня и вставали подмостки из свежего дерева. Чуть вдалеке подводили под крышу первый корпус общежития и несколько домов персонала.

Заводская же территория раскинулась еще шире — если бетонный скелет цехов автомобильного завода вполне просматривался, то все остальное скрывалось за чадом грузовиков и экскаваторов, витавшей в воздухе пылью и непрерывным грохотом техники.

За каких-то шесть месяцев Овьедо, вернее, его восточные пригороды, изменились разительно. Еще год назад каждый прохожий знал встречного в лицо, каждый лавочник, сидевший в теньке перед своим заведением, здоровался со всеми по имени. Изредка гремела по булыжнику повозка с товаром или изящный фаэтон местного богача, но сейчас улицы заполонили вереницы грузовиков, шуршавшие шинами по недавно проложенному, но уже истертому асфальту. Вместо маленькой начальной школы работали три, для детей и взрослых, с утра до самого вечера.

Клэр слегка сморщила носик — ну да, не Париж и уж точно не Нью-Йорк, обычный город тысяч на двести населения, в который вкарячили несколько предприятий «на вырост».

— Джон рассчитывает, что здесь будет создано около сорока тысяч рабочих мест, то есть население города удвоится, — заметил Ося.

— Масштаб, конечно, поражает. Это прямо Кузбасстрой, если вы понимаете, о чем я, — ткнул чубуком трубки в сторону кипения Эренбург. — Но мне кажется, что мистер Грандер слишком разбрасывается. Автозавод и все вокруг понятно, нефтяной терминал и переработка в Хихоне тоже, даже электротехническое производство, все эти магнето, генераторы и так далее… Но радиозавод? Швейная фабрика? Нельзя же объять необъятного!

— У него есть свой пятилетний план, он это называет «замкнутая система».

Поезд, наконец, чухнул паром у небольшого перрона и путешественники выбрались наружу, на небольшую площадь, вокруг которой сияли свежей краской и штукатуркой управление строительства, школа, гостиница, «Народный дом», большой магазин, столовая и два кафе. Почти все стены на высоту человеческого роста заклеены радугой афиш — любительский спектакль, чтения Сервантеса и Лопе де Веги, концерт астурийской музыки, заседание общества охотников, собрание профсоюза транспортников, организация клуба альпинистов, выставка картин художников Овьедо и Хихона, лекция по истории, лекция по развитию техники, лекция по радиосвязи, лекция по археологии… Год назад вместо этой пестроты висело бы одинокое объявление о продаже шкафа или кровати, привлекшее запахом мучного клейстера разве что двух-трех коз.

Встретивший сотрудник быстро разместил всех в гостинице, где в номерах приезжих ждали новые доспехи — резиновые сапоги, брезентовые куртки и невиданные бакелитовые шлемы с широкой полосой, наведенной белой краской.

— А это зачем? — спросил Ося за завтраком у сопровождающего.

— Стройка, — развел тот руками. — Мало ли что с лесов свалится. Мистер Грандер распорядился, чтобы все работники носили, но пока доставили только для инженеров и техников.

— И у всех белая полоса?

— Нет, белая полоса для гостей. У начальства вся каска белая, у рабочих просто бакелит, у специалистов свои цвета.

После завтрака и переодевания парижская делегация отправилась на промплощадку, где, наконец, застали Грандера — Джон зло выговаривал подрядчику, стоя над залитым водой котлованом.

— Но сеньор Грандер! — возражал испанец. — Шурфов недостаточно, то, что мы считали скальным основанием, оказалось просто скоплением валунов…

— Что мешало пробурить больше шурфов?

— Смета, сеньор Грандер, нам утвердили только десять шурфов на площадку.

— Кто утвердил?

— Сеньор Абехоро.

— Blin… Бурите не меньше тридцати, это мой приказ!

— Гм, — прервал разговор Эренбург.

Джонни обнялся с Осей, но не смог отвлечься от проблем:

— Представляешь, все время эта чертова экономия вылезает боком! Бог весть сколько денег по ветру! «Ах, мы хотели подешевле!» — а потом приходится вбухивать в три-четыре раза больше, чтобы ликвидировать последствия!

— А ты уверен, что это по недосмотру, а не специально?

— Не уверен, — буркнул Джонни, — Панчо работает над этим, но и твоих ребят для аудита было бы неплохо подключить. Но с этим позже, поехали, покажу, что где.

В качестве разъездного Грандер использовал нечто вроде автобуса без крыши, с рядами сидений — и видно хорошо, и нежарко на ветерке. Первым делом Джонни потащил хвастаться новым бетонно-растворным узлом.

Горы щебня и песка, тучи въедливой цементной пыли, от которой слезились глаза и хотелось чихать, равномерное урчание бетономешалок, в зевы которых с грохотом опрокидывались тележки наклонного транспортера, текущий по желобу готовый раствор… Над колоннами возводимого цеха вставали в кружалах опалубок арки перекрытий и там, на лесах, копошились десятки рабочих — подавали, укладывали, ровняли бетон…

— Конвейер, настоящий фордовский конвейер! — восхитился Эренбург. — От лопаты с песком до арок крыши! Симфония труда!

Страшный грохот прервал его восторги — справа подкосились деревянные подпорки, накренился помост, рабочие схватились за поручни, но поздно, слишком поздно! Треснула вдоль и раскололась одна стойка, за ней косо срезалась вторая и справа налево пошли рушиться леса, с которых в панике прыгали люди.

— Мать моя женщина… — только и проговорил Джонни с белым закаменевшим лицом.

Но уже через секунду он опомнился и закричал:

— Санитаров! Быстро! Всех сюда! Остановить работы!

Из кучи копошащихся тел и обломков лесов начали выбираться рабочие.

— Вязать носилки! Быстро!

Вдали завыла сирена, первый автомобиль с красным крестом появился буквально через минуту, за ним второй, третий…

На совещание вечером собирались молча, не глядя друг на друга. Ося и Эренбург сидели в уголке большого кабинета, Клэр при виде раздавленных тел впала в истерику и теперь рыдала в гостинице.

— Отчеты, — коротко потребовал Джонни.

На столе перед ним выросла стопка бланков с подписями техников и прорабов. Последним выложил документ седой испанец с торчащей из кармана трубочкой стетоскопа:

— Четверо погибли на месте, еще один умер при транспортировке и один в больнице. Тяжело раненых госпитализировано пятнадцать человек, с мелкими и средними травмами обработано сорок восемь.

Грандер отчетливо скрипнул зубами.

— Причины аварии установлены?

— Сырой лес и поспешная сборка лесов, — проговорил кто-то из сидевших вдоль стены.

— Кто отвечал за работы?

— Строительная компания сеньора Абехоро.

— Tvoy mat’…

Густое молчание прервал Панчо:

— Я докладывал, что «Абехоман» нарушает требования, лишь бы выполнить подряд быстрее и получить деньги.

Джонни метнул на Вилью тяжелый взгляд исподлобья, но Панчо глаза не отвел. Ося явно почуял нехорошее напряжение — казалось, еще секунда, и они начнут орать друг на друга. Но Джонни катнул желваки на скулах и обратился ко всем:

— Работы остановить. Создать группу технической инспекции, во главе поставить… предложить архитектору Мануэлю Аркасу. Провести тотальную проверку соблюдения требований и техники безопасности. Оплаты «Абехоману» прекратить до окончания расследования.

— Но…— попытался возразить один из инженеров.

— Никаких «но». Установить сумму убытков, включая страховые премии семьям за погибших…

— У нас не хватает коек в больнице, никто не ожидал, что может быть так много пострадавших, — влез в паузу доктор.

— Представьте смету на расширение, — скомандовал Грандер. — И включите ее в окончательный итог. И стоимость строительных касок тоже.

Утром за Осей и Эренбургом заехали мрачный Джонни и столь же мрачный Панчо — оба помалкивали и старались не встречаться глазами. На непривычно тихой стройке не работали машины, только небольшие группки рабочих занимались складированием материалов, подравнивали дороги или поправляли леса, провожая «Испано-Сюизу» Грандера тяжелыми взглядами.

В конструкторском бюро с появлением Джонни стихли стрекот арифмометров и шуршание линеек по ватману, инженеры потянулись в свободный от кульманов угол. Там, перед висевшими на стене грифельной доской и экраном, стояли полукругом диванчики и кресла.

Огромные окна от пола до потолка и стеклянные фонари на крыше заливали большой зал потоками света, но настроение после вчерашних событий у собравшихся было не слишком радостное. Джонни уселся за стол с образцами узлов, таблицами и справочниками, слегка сдвинув проектор:

— Мистер Кристи, мистер Сурин, если вы готовы, начинайте.

Кристи, будто и не слышал, так и шуршал в заднем ряду своими бумажками. Сурин вышел к доске и развернул первый чертеж:

— Легкий автомобиль «Атлантико», предварительный проект.

Изображенный на рисунке угловатый уродец походил на роскошную «Испано-Сюизу» разве что наличием четырех колес: рубленый кузов без дверей, открытый верх, никакого хрома или лака…

— … лонжеронная рама, неразрезные мосты с блокирующими дифференциалами, — тем временем тыкал указкой в плакат Сурин. — Двигатель, по нашим расчетам, имеет смысл поставить продольно, при этом будет достигнута хорошая развесовка. Трехступенчатая коробка передач в блоке с двигателем…

— Мощность двигателя определили? — Грандер посмотрел на Кристи.

Американец даже не повернул голову и продолжал заниматься своими делами с отсутствующим видом. Вместо него ответил Сурин:

— Сорок пять лошадиных сил для первой модели, дальше можно увеличить.

Дождавшись утвердительного кивка Джонни, Сурин хотел продолжить, но его опередил один из французских инженеров:

— Для такого двигателя рама слишком мощная, и вообще машина перетяжелена.

— Намного?

— Килограмм на двести от проектного задания.

— Тяжелая рама запроектирована в расчете на дальнейшую модификацию машины, — объяснил Сурин. — Но у нас есть проблема…

— Излагайте.

— У нас нет своего шарнира постоянной скорости, нужен патент.

— Какого шарнира?

— Обеспечивающего равную скорость вращения осей под углом. Есть два патента, французский Tracta и американский Rzeppa…

— Джозеф, — повернулся к Осе Грандер. — Займитесь.

Пока Ося выспрашивал у Сурина данные владельцев патента, Кристи собрал свои бумажки и вышел в стеклянную выгородку, где он оборудовал себе рабочее место. Джонни дослушал презентацию и после короткого обсуждения прошел туда же, оставив свиту дожидаться. Через пять минут, после напряженного разговора с инженером, он вернулся и спросил Эренбурга:

— Что думаете о машине?

— Рабочая лошадка. Но французы покупать не будут, слишком неэстетично.

— Даже несмотря на цену?

— Цена, разумеется, повлияет, но если бы авто выглядело немного элегантнее…

Грандер поморщился и широко зашагал в кабинет к Сурину, за ним последовали остальные — не все, Клэр он оставил в приемной, там же, где остался стеречь дверь Панчо.

— Алексей Михайлович, — обратился на русском Джонни, пользуясь тем, что все знали язык. — Вы хоть приглядываете, чем там занят Кристи?

— Колдует со своей подвеской. Я так полагаю, вскоре ему потребуется провести испытания.

— Хорошо… Вы не упускайте, он хороший инженер, хоть и со скверным характером, набирайтесь опыта.

Сурин кивнул.

— Теперь о машине. Не слишком ли сложно получается?

— Да куда уж проще!

— Смотрите, водить ее будут вчерашние крестьяне, мне важно, чтобы «Атлантико» вышла надежной, простой и удобной в ремонте и обслуживании. Усиленный двигатель какой планируете?

— Шестьдесят лошадей. С ним без груза будет выдавать километров пятьдесят, с грузом в полторы тонны или с прицепом — тридцать-сорок.

— Отлично, то есть с заменой двигателя и пары узлов у нас получится легкий тягач для орудия… Вот еще что: предусмотрите установку на раму вертикальной дуги с вертлюгом в верхней точке.

— Зачем? — изумился Сурин.

— Чтобы ставить туда пулемет. Вес и силу отдачи я вам сообщу в ближайшее время.

Сурин тут же выудил из кармана логарифмическую линейку, сдвинул полозок, потом еще раз, еще…

— Одной дугой не обойтись, нужно ставить и раскосы, иначе отдачей будет выламывать из крепления.

— Ну, вам и карты в руки, рассчитывайте, как правильно.

Когда закрытая часть совещания закончилась, Джонни первым вышел в приемную и чуть не налетел на Панчо. Тот буквально отпрыгнул в сторону, сверкнул глазами, но промолчал. Несколько обалдевший Ося переводил взгляд с одного на другого, когда его тихо спросил Эренбург:

— Джозеф, у вас нет ощущения, что они в ссоре?

— Еще как есть, Илья! Прямо искры летают, неясно только, какая кошка между ними пробежала…

Пробежавшую кошку они увидели чуть позже, на похоронах — в соборе группа молодых рабочих окружала красивую девушку, на которую при каждом удобном случае смотрели Джонни и Панчо. Она же, казалось, не обращала на них никакого внимания, слушая проповедь самого епископа Овьедо и Астурии монсеньора Хуана Батисты Луиса-и-Переза — Грандер приказал сделать все по высшему разряду.

Рыдали женщины в черном, к тому моменту, когда суровые работяги вынесли из церкви на плечах шесть гробов, с Атлантики натянуло плотные тучи, зарядил обложной дождь и без того печальная церемония приобрела унылый вид.

Мэр и епископ остались у собора, прочее начальство рассосалось по дороге, когда процессия под неумолчные гудки техники шла сквозь недостроенный поселок и мимо наполовину возведенного завода.

На городском кладбище промокшие Джонни, Ося и Панчо бросили по горсти земли в могилы, обняли напоследок плачущих вдов и детей, и ушли, оставив на месте только родных и близких.

Уже у ворот кладбища они услышал позади сильный голос:

— Товарищи! Проклятый капитализм снова убил наших друзей…

Джонни резко обернулся, но за толпой говорившего не разглядел.

— Панчо… ты знаешь, кто это?

— Нет, раньше не видел.

— Узнай, — бросил Джонни.

— Интересно, когда, если мы завтра уезжаем в Барселону?

Джонни резко развернулся, Панчо набычился, но между ними влез Ося:

— Стоп-стоп-стоп! Совсем рехнулись? Что случилось-то?

— Ничего, — выдохнул Грандер. — Пошли, нам еще финансы посчитать надо.

Они устроились в управлении, во временной комнатке Джонни, мало походившей на кабинеты мультимиллионеров: никаких тебе картин и скульптур, сплошь чертежи, кальки, папки с отчетами и даже недопаянный то ли приемник, то ли тестер на столике в углу, откуда заметно тянуло канифолью, зато окно от пола до потолка.

После доклада Оси Джонни даже повеселел — истрачено всего около тридцати миллионов долларов и примерно столько же предстоит истратить в следующие два года.

— Мне казалось, что мы угрохали миллионов сто…

— Казалось ему… — протянул Ося и откинулся в кожаном кресле. — Креститься надо, когда кажется! Но вообще-то стоит несколько умерить расходы. Тот же нефтяной терминал, неужели без него не обойтись? Мы что, нефтяники?

— На то количество машин, которое я хочу производить, в Испании попросту не хватит бензина.

— А зачем тебе столько машин?

Джонни молча вытащил советский пакет, привезенный из Парижа, вынул из него пачку листов и передал друзьям. Ося и Панчо склонились над машинописными страницами, едва не стукнувшись лбами.

— На хрена? — только и спросил Ося через несколько минут. — Это же частная армия, назови мне хоть одну причину, по которой она нужна?

— Если для всех, то причина в подготовке инструкторов и демонстрации нашей продукции в боевых условиях.

— И где ты собрался воевать, мистер Грандер?

— Уверяю тебя, с войной дело не задержится,

— Да хоть в Китае, — внезапно поддержал Панчо. — Или в Латинской Америке, там постоянно заварушки.

— Так. Хорошо, — положил отчет Триандафиллова Ося. — А если не для всех?

— Если не для всех, то здесь будет фашистский мятеж.

Всю дорогу до Барселоны в том же личном поезде на три вагона Ося недоумевал — откуда у Джонни такая уверенность? Почему он считает возможным вкидывать деньги в наем инженера Фольмера и чуть ли не покупку у него завода? Есть же знаменитые «томми-ганы», зачем тратить деньги на разработку своего пистолета-пулемета? Да еще неизвестно, выйдет ли что-нибудь из этой затеи… Но Джонни, едва германский агент по найму отчитался о контактах с Фольмером, приказал перетащить немца в Испанию, гарантировав ему собственное производство и полную свободу в проектировании.

Теперь вот «Испано-Сюиза»… Но тут хотя бы можно продать каталонцам лицензии на американские моторы, хоть Pratt & Whitney, хоть Allison, но зачем обязательно строить свой авиазавод? Так и не найдя ответов на уйму новых вопросов, Ося уткнулся носом в блодинистые волосы Клэр и задремал под стук колес.

В Барселоне Эренбург прямо расцвел — настоящий большой город! Полтора миллиона человек! Пока Грандер, Шварц и Вилья прощупывали руководство «Испано-Сюизы», Илья гулял по городу и слушал разговоры, насколько позволяло знание языка. За один день он увидал четыре митинга и бесчисленное количество листовок, криво прилепленных на любую подходящую поверхность. В большинстве говорилось о необходимости снизить арендную плату, часть желала обучения на каталанском языке, но изредка попадались и требования немедленной анархо-коммунистической революции. Изредка потому, что полицейские срывали такие листовки в первую очередь.

— Если вы соберетесь строить тут завод с поселком, у вас будут отличные перспективы, мистер Грандер, — доложил Илья за ужином. — Город за последние десять лет вырос почти вдвое, очень трудно с жильем. За свою комнату рабочие будут вас на руках носить, тем более слухи о ваших заводах в Астурии разошлись по всей Испании. Чего только не рассказывают, прямо-таки рай на земле.

— Отлично, отлично, вот завтра и поедем выбирать площадку…

— И ты будешь мотаться между Овьедо и Барселоной? — дожевал Ося.

— Что поделать, придется.

— А почему бы тебе не обзавестись самолетом? А то сутки на поезде это слишком долго.

Джонни замер, обдумывая неожиданное предложение, а потом вытащил записную книжку и быстро зачеркал карандашиком.

— Ося, отпиши в Москву, Куйбышеву, не продадут ли они лицензию на самолет «У-2» конструкции Поликарпова. И пусть наши ребята в Америке поищут самолет на четыре-пять пассажиров со скоростью километров в двести пятьдесят. По-моему, Сессна уже построил что-то похожее…

— Самоле-ет… — неожиданно протянул молчавший доселе Панчо. — Чур, я буду пилотом!

— Только если вы помиритесь, — ухмыльнулся Ося, разглядывая опешивших друзей. — Ну что, парни, мир?