Интервью с военным

Глава 1 Сборный пункт и «зелёная» юность

Часть 1. Сборный пункт и «зелёная» юность

Интервьюер: Спасибо, что согласились встретиться. Знаю, у вас времени в обрез, да и тема… не из простых. Давайте начнем с самого начала. Как вы вообще туда попали? Срочная служба или сразу осознанный выбор?Военный: (улыбается, трет переносицу, на руке заметен старый шрам от осколка) Да какое там «осознанный», о чем вы говорите. Мне девятнадцать лет было. Ветер в голове гулял такой, что стены в доме дрожали. Учился в техническом техникуме на автомеханика, ну как учился… числился, короче говоря. Весна, девчонки, гитара у подъезда до трех ночи, дешевое портвейн-вино, портфель с одной тетрадкой на все предметы. Думал, что жизнь — это бесконечный праздник, который никогда не кончится.И вот в один прекрасный день прихожу домой под утро. На кухонном столе бумажка лежит, серая такая, на плохой туалетной бумаге напечатанная. Повестка. Мать сидит за столом, глаза на мокром месте, платок в руках комкает. Отец молчит, сигарету за сигаретой курит прямо в форточку, только в кулак глухо кашляет. А мне, понимаете, дураку, даже смешно стало. Ляпнул еще что-то вроде: «Да ладно вам, мам, сгоняю на годик, постреляю, мужиком вернусь». Думал: «Ну какая армия? Где я, с моими патлами до плеч и гитарными аккордами, а где танки?» Молодой был, глупый до невозможности. Казалось, что со мной ничего плохого в принципе случиться не может, что вся эта армейская романтика — это кино какое-то, где после титров все живые встают и идут пить пиво.Привезли нас на областной сборный пункт. В народе его «холодильником» звали. И вот там-то первая краска с меня и слетела. Запах там стоял… я его, наверное, до гробовой доски не забуду. Это смесь хлорки, махорки, дешевого пота сотен таких же испуганных, растерянных пацанов, которых согнали со всей области. И страх. Он прямо в воздухе висел, густой такой, хоть топором по нему бей. Вот там до меня впервые дошло, что лафа закончилась. Нас выстроили в очередь, и бритоголовый детина с машинкой в руках за пару минут превратил мою модную шевелюру в кучу мусора на полу. Смотришь потом в зеркало в туалете — а там вместо привычного тебя какое-то яйцо испуганное с ушами. Глаза огромные, шея тонкая.Потом выдали форму. Форма тогда была еще старого образца, «афганка» дубовая. Она пахла складом, нафталином и какой-то вековой сыростью. Ремни с бляхами дубовые, которые надо было тереть пастой ГОИ до посинения. И сапоги. Кирзачи обычные. Нам же никто не объяснил, как портянки мотать. Мы их как носки накрутили, кое-как в сапоги влезли и пошли маршировать по плацу. Я в первый же день стер пятки и подъемы так, что кожа сошла вместе с мясом, кровь через ткань проступала. Шел в строю, зубы сжал, слезы из глаз брызжут, а остановиться нельзя — сзади триста человек напирают, и сержант орет так, будто у него мегафон вместо глотки. Помню, упал вечером на нары на сборном пункте, ноги гудят, смотреть на них страшно, и в голове одна мысль, черная-черная: «Если я тут за первые сутки чуть не сдох, то как я целых два года протяну? Всё, хана мне».

Глава 2 Перелом в учебке

Часть 2. Перелом в учебке

Интервьюер: Сильно ломало в первые месяцы? Все-таки жесткая дисциплина после свободной, разгульной жизни.Военный: Ломало — не то слово. Переламывало с хрустом, через колено. Самое тяжелое — это ведь не физическая нагрузка, как многие думают. К бегу по утрам, к турникам, к вечному недосыпу тело привыкает быстро. Недели три-четыре — и организм сдается. Организм у человека вообще тварь живучая, он подстроится под любой кошмар, лишь бы выжить. Ты начинаешь бегать пять километров с автоматом и противогазом и даже не замечаешь, как легкие перестают выплевываться наружу.Тяжелее всего было психологически. Представьте: на гражданке вы были личностью. У вас были свои маленькие права, свои привычки. Вы могли проснуться в десять утра, могли чай попить, когда захочется, могли просто в стену повтыкать часок. А тут ты никто. Ты элемент системы, деталь в огромном механизме. У тебя нет имени — есть фамилия и звание «рядовой». Тебе говорят, когда вставать — «Рота, подъем!», и у тебя есть ровно сорок пять секунд, чтобы одеться, намотать эти чертовы портянки и встать в строй. Тебе говорят, когда ломать ложку в столовой, когда бежать, когда, извините, в туалет ходить по команде.Нас привезли в учебку под Читу. Забайкалье, климат конченый: летом жара за сорок, пылища, зимой минус сорок пять и ветер такой, что лицо за минуту обветривается до корок. Ротой командовал старшина — сибиряк, прапорщик Корпачев. Мужик огромный, кулачище с мою голову, лицо как из гранита высечено, голос — трибуны стадиона глушить можно. Мы его боялись до икоты. Он нам в первый же день, когда мы в казарму зашли со своими вещмешками, сказал фразу, я её на всю жизнь запомнил: «Вы сюда, танкисты хреновы, приехали не служить. Вы сюда приехали выживать среди себе подобных. Дома вы были маменькиными сынками, а здесь вы сырое мясо. Я из вас либо людей сделаю, либо вы в лазарете сгниете. Вопросы есть?» Вопросов, понятное дело, не было. Мы тогда на него обиделись смертно. Думали — вот гад, издевается над нами, садист патлатый. А ведь он прав был, понимаете? На все сто процентов прав.Армия — она ведь как лакмусовая бумажка. Она обнажает в человеке все говно и все золото, моментально, без остатка. На гражданке ты можешь годами носить маску приличного парня, ходить в костюмчике, маме помогать, вежливо со всеми здороваться. Попадает такое «чудо» в казарму, где условия экстремальные, где жрать хочется всегда, где спать дают по четыре часа — и всё. Через неделю парень превращается в форменную крысу. Начинает у товарища последнюю сигарету из кармана воровать, пока тот на тумбочке стоит, или в столовой пытается у соседа кусок масла отжать, или, что еще хуже, бежит к замполиту стучать на пацанов, чтоб себе наряд послабже выбить.А другой парень — дома был баламутом, хулиганом районным, на котором все учителя и менты крест поставили, придурком конченым считали. А здесь, в казарме, этот хулиган в критический момент твою шкуру спасает. Видит, что ты на марш-броске уже синеешь, падешь, ноги подкашиваются — он молча берет твой автомат, твою радиостанцию, вешает на себя и тащит тебя на загривке оставшиеся два километра. И делит с тобой последний сухарь, который ему из дома прислали втихаря. Вот тут ты и понимаешь, кто человек, а кто шелуха.

Глава 3 Армейская кухня и законы выживания

Часть 3. Армейская кухня и законы выживания

Интервьюер: А кормили как? В народе же куча баек про армейскую еду — про бигус, про кашу-сечку, которой можно стены конопатить.Военный: (смеется, качает головй) О-о, бигус! Это не просто байка, это культурный код советской и российской армии. Это легенда, окутанная ужасом. Представьте себе огромные чаны в столовой, где варится квашеная капуста. Но капуста не простая, а третьесортная, которая на складах лежала со времен царя Гороха, полугнилая. Запах от этой столовой стоял на всю часть такой, будто там взвод мамонтов одновременно сдох, разложился и его решили подогреть. Первые полгода службы мы к этой жиже вообще прикоснуться не могли. Тошнило от одного запаха.Ели в основном хлеб серый, мазали его маслом — этот кусочек круглый, прозрачный, на который все молились как на икону. И чай. Чай всегда был черный, как смола, и сладкий-сладкий, туда сахара не жалели. Видимо, повара понимали, что мы иначе просто ноги протянем, нужна была глюкоза, чтоб пацаны на плацу в обморок не падали. Каша эта — перловка, мы её «болтами» звали или «шрапнелью». Она застывала в тарелке за две минуты так, что её можно было ножом резать, как пирог.Но знаете, в чем фокус? Приходит зима. Вас выгоняют на полигон на тактические учения. Неделю ты живешь в палатке, которую топит печка-буржуйка, дрова сырые, дым в глаза, изо рта пар идет. Весь день ты ползаешь по снегу, копаешь окоп для стрельбы лежа в мерзлой земле — а земля в Забайкалье как бетон, её кирка не берет. Ты выматываешься так, что пальцы на руках не разгибаются, зубы стучат с такой скоростью, что говорить не можешь, только мычишь. И вот привозят полевую кухню. Открывают термосы, и оттуда — этот самый бигус. Горячий, пар столбом.И ты берешь алюминиевую миску, пальцы от холода её не чувствуют, берешь ложку и жрешь эту вареную капусту с салом так, что за ушами трещит. И кажется тебе, Господи, что ничего вкуснее ты в своей жизни не пробовал и не попробуешь никогда. Никакие деликатесы, никакие рестораны «Мишлен» на гражданке не сравнятся с этим счастьем — горячая еда на лютом морозе после двенадцати часов пахоты.Армия очень сильно и быстро сбивает с человека всю спесь, всю эту гражданскую шелуху и капризы. Ты моментально начинаешь ценить самые простые, базовые вещи, на которые дома даже внимания не обращал. Горячая вода из-под крана, когда можно просто помыть руки не ледяной жижей — это счастье. Сухие носки, без дырок — это роскошь, доступная королям. Час поспать днем, лицом в подушку — вообще путевка в рай. Ты понимаешь, как мало человеку нужно для того, чтобы чувствовать себя нормально.

Глава 4 Выбор пути и возвращение в систему

Часть 4. Выбор пути и возвращение в систему

Интервьюер: После срочной службы вы решили остаться. Почему? Что заставило подписать контракт? Ведь это уже не принудиловка, а сознательный шаг в профессию, где, мягко говоря, могут убить в любой момент.Военный: (закуривает, долго смотрит на огонек зажигалки, потом тушит её, вспомнив, что мы в помещении, крутит фильтр в пальцах) Знаете… я дома себя не нашел. Вот просто не нашел и всё. Вернулся я через два года в свой родной город. Форма ушитая, аксельбанты, дембельский альбом под мышкой — гордый, как павлин. Думал, сейчас приеду, и все ахнут. Ну, встретили, обняли, поплакали. Проходит неделя, другая, месяц. Праздники кончились, начались будни.Я смотрю на своих друзей прежних — а они ничуть не изменились. Сидят все у того же подъезда, пьют все то же пиво из двухлитровых пластиковых бутылок. Разговоры у них пустые, ни о чем. И проблемы у них, понимаете, мне казались какими-то игрушечными, детскими. Один сидит, чуть не плачет — ему девчонка на смску три часа не отвечает, трагедия мирового масштаба. Другой исходит говном, потому что машину батину поцарапал об забор. Третий думает, где бы денег перехватить на новые шмотки модные.А я стою среди них и понимаю, что я чужой. У меня внутри как будто выжжено все было. Я там, в забайкальских степях, за эти два года научился за чужие жизни отвечать. Я командовал отделением, у меня в подчинении было девять человек, такие же пацаны. Если кто-то из них заболел, накосячил или сапог потерял — получал за это я, по полной программе. Я научился понимать, что такое настоящее мужское слово, когда от твоего «сделаю» зависит, будет рота спать или будет всю ночь плац топтать. Там все было честно, прозрачно: вот враг, вот друг, вот приказ, который надо выполнить, кровь из носу.А на гражданке все какое-то серое, размытое. Куча полутонов, лжи, суеты этой мышиной, где каждый пытается друг друга подсидеть, обмануть, урвать кусок побольше. Помыкался я месяца четыре. Устроился охранником в торговый центр — ну а куда еще после армии без высшего образования? Стоял у входа, смотрел на этих сытых, безразличных людей, которые мимо меня с пакетами ходили. И такая тоска меня взяла, такая гниль болотная внутри образовалась, что хоть в петлю лезь. Понял, что заживо гнию в этой сытости.Плюнул на все в один день. Собрал вещички в сумку, матери ничего не сказал, пошел прямо в военкомат. Прихожу, говорю: «Оформляйте контракт». Военком на меня посмотрел, усмехнулся: «Что, сынок, гражданка не приняла?» — «Не приняла», говорю. Мать, конечно, когда узнала, выла белугой. «Мы тебя живым, здоровым дождались, из такой глуши вытащили, куда ты опять лезешь, дурак?!» А я не мог по-другому. Меня тянуло туда, где есть четкость, где есть смысл у каждого твоего действия.Но контрактная служба — это, конечно, уже совсем другая история. Это не срочка, где тебя за ручку водят и учат плац подметать ломом от забора и до обеда. Тут началась жесткая, профессиональная боевая работа. Меня после отбора отправили в бригаду специального назначения. И вот там-то я и понял, что такое настоящая война, без романтики и кинематографических спецэффектов.

Глава 5 Первая кровь и кювет

Часть 5. Первая кровь и кювет

Интервьюер: Ваша первая горячая точка. Помните свои ощущения, когда впервые попали под реальный, плотный обстрел? Не на полигоне с холостыми, а когда по вам бьют прицельно, чтобы убить.Военный: Такое не забывается. Мозг эту картинку намертво выжигает в памяти, можно даже не пытаться стереть. Год называть не буду, место тоже, скажем так — южное направление, горы, перевал. Зеленка кругом густая, плотная, мышь не проскочит. Жара стояла невыносимая, под сорок градусов. Бронежилет к телу прилипает, под ним все преет, чешется, пот глаза заливает, разъедает до слез. Мы шли колонной, три БТРа, перебрасывали нас на новую точку. Я сидел на броне первого БТРа, сверху, «по-походному». Курил, щурился на солнышко, о чем-то своем думал, пейзажами любовался. Красиво там, понимаете: горы, небо синее-синее, птицы какие-то летают. Идиллия, блин.И вдруг — щелчок. Знаете, такой короткий, сухой звук, будто сухая ветка в лесу под ногой сломалась. Хлесткий такой. И парень, который рядом со мной сидел на колесе запаски, Антоха… мы с ним еще в учебке пересекались… он просто молча начинает боком заваливаться. Медленно так, как в замедленной съемке показывают. Я еще повернулся к нему, подумать успел: «Ты чего, дурак, шутишь так глупо? Упадешь же под колеса». А у него из-под шлема, из-под правого уха, уже струйка темная течет, густая, и глаза стеклянные, в никуда смотрят.И в ту же секунду начался ад. Загрохотало, заухало со всех сторон сразу. Эхо в горах страшное, оно звук искажает, отражает от скал, и ты в первые секунды вообще не соображаешь, откуда бьют — слева, справа, сверху? Пули по броне звенят — «дзынь-дзынь-дзынь» — как крупный град по железной крыше дачи. И звук этот такой противный, в самые уши въедается.Страх… Знаете, врут во всех этих книжках и фильмах, когда показывают героев, которые с криком «За Родину!» или «Ура!» бросаются грудью на амбразуру с чистым, ясным взором. Хрень это все собачья. Первое, что ты чувствуешь, когда по тебе начинают лупить из автоматов — это дикий, животный, первобытный, парализующий ужас. У тебя внутри все сжимается в один маленький, ледяной комок. Желудок куда-то в позвоночник уходит. Ты хочешь стать песчинкой, молекулой, зарыться в этот асфальт, в грязь, в камни, слиться с землей, лишь бы тебя не заметили, лишь бы этот свист прекратился. Тебя трясет мелкой дрожью, крупной дрожью, зубы чечетку бьют, ты автомат в руках удержать не можешь — пальцы как чужие, ватные, не слушаются. Воздуха резко перестает хватать, рот сухой, как пустыня Сахара, язык к небу прилип.Я просто скатился с брони в кювет, лицом в какую-то грязь, в колючки уткнулся, руками голову закрыл и шепчу губами: «Мамочка, мамочка, миленькая, забери меня отсюда, я не хочу, пожалуйста…» Мне двадцать три года было, я три года в армии отбарабанил, сержант, а лежу в канаве и маму зову, как пятилетний ребенок, который коленку разбил. И знаете что? Это нормально. Там всем страшно. Кто говорит, что не боялся — тот либо врет напропалую, чтобы крутым казаться, либо он психопат конченый с атрофированным инстинктом самосохранения. Но такие в первом же бою и погибают, потому что лезут куда не надо.

Глава 6 Командир и механика боя

Часть 6. Командир и механика боя

Интервьюер: Как удалось этот страх перебороть? Что заставило подняться, взять оружие и начать стрелять в ответ? Ведь из кювета еще надо голову поднять.Военный: Командир наш помог, Саныч. Капитан, мужик тертый, за плечами две чеченские кампании, весь синий от татуировок и шрамов, зубов половины нет. Он в этом кювете оказался рядом со мной. Он не стал меня успокаивать, по головке гладить. Он матом так рявкнул, с такими трехэтажными конструкциями, что у меня, кажется, контузия моментально прошла и мозги на место встали. Он не кричал красивые лозунги типа «В атаку, орлы!». Он орал конкретные, жесткие рабочие команды: «Михалыч, сука, пулемет к бою, подави вон тот куст на холме! Левый фланг, не спать, дави зеленку короткими! Работать, парни, работать, мать вашу, иначе нас тут всех как куропаток перещелкают! Сержант, оглох?! Огонь по правому склону!»И вот этот его спокойный, злой, абсолютно уверенный и звенящий голос подействовал на меня как ведро ледяной воды на алкаша. Паника ушла. Страх остался, конечно, но он трансформировался в какой-то бешеный адреналин, в чистую механику. В голове как будто тумблер переключили. Включается мышечная память, все то, чему тебя учили на полигонах до седьмого пота, до кровавых мозолей, когда ты эти движения тысячи раз повторял.Руки сами вспомнили, что делать. Вскинул автомат, снял с предохранителя, поймал в прицел мелькание в зеленке — короткая очередь, три патрона. Перебежка за валун. Упал, перекатился. Перезарядка — пустой рожок в разгрузку, новый с щелчком в приемник, передернул затвор. Ты в этот момент перестаешь думать о смерти, о том, что пуля может прилететь тебе в лоб. Твой мозг занят исключительно решением тактических задач. Тебе нужно подавить вон ту огневую точку, нужно прикрыть Сашка, который пополз к раненому, нужно удержать свой сектор, чтобы к нам в тыл никто не зашел.Мы тогда отбились. Полтора часа этот бой шел, судя по часам. А мне казалось — ну минуты три, ну пять от силы пролетело. Время на войне — штука странная, оно там течет совершенно по-другому. Оно то растягивается, как резина, когда ты ждешь прилета мины и слышишь её свист, который длится вечность, то схлопывается в одну секунду, когда идет ближний бой.Когда все затихло, боевики отошли вглубь зеленки, а наши вертушки подошли и начали обрабатывать склоны Нарами, наступила тишина. Оглушительная такая тишина, только в ушах звенит после стрельбы. Я сел на землю, прислонился спиной к обгоревшему колесу БТРа, достал пачку сигарет. Пытаюсь поднести спичку — а не могу. Пальцы ходуном ходят, рука трясется так, будто я неделю беспробудно пил. Спичка ломается, одна, вторая. Посмотрел на свои ладони — они все черные от пороховой копоти, в грязи и в крови Антохиной… я же его хватал, пытался затащить за броню, думал, живой еще. И вот в этот момент, когда напряжение спало, меня вывернуло наизнанку. Прямо там, у колеса, на глазах у всех. На коленях стоял и блевал желчью. Саныч подошел, молча похлопал по плечу тяжелой ладонью, протянул свою фляжку с водой. Сказал тихо, без издевки: «С крещением боевым, сынок. Живой, не зацепило — значит, воевать будешь. Иди умыйся».

Глава 7 Окопная правда и эмоциональная анестезия

Часть 7. Окопная правда и эмоциональная анестезия

Интервьюер: Вы упомянули потерю товарища. Как на войне переживается смерть тех, с кем ты еще утром делился сигаретой, смеялся, строил планы? Есть вообще время оплакивать, горевать?Военный: Времени нет. И, вы знаете, это, наверное, величайшее спасение для человеческой психики, которое придумала природа. Если бы там, на передовой, ты садился и начинал плакать, убиваться над каждым погибшим товарищем, устраивать поминки и рефлексировать, ты бы сошел с ума на вторые сутки. Или сам бы поймал пулю из-за потери концентрации.Там включается такой особый режим… я его называю «эмоциональной анестезией». Душа человека в боевых условиях очень быстро покрывается такой толстой, непробиваемой коркой, мозолью. Ты видишь труп парня, с которым еще полчаса назад анекдоты травил, и твой мозг регистрирует этот факт абсолютно сухо, как компьютер. «Так, Антохи больше нет. Задачу за него выполнять мне. Надо забрать его рожки с патронами, у него три штуки оставалось, нам пригодятся. И гранаты забрать». Все. Никаких слез, никаких заламываний рук.И еще одна мысль появляется, страшная мысль, циничная, за которую на гражданке меня бы в психиатрическую клинику заперли или расстреляли. Ты смотришь на убитого и подсознательно думаешь: «Слава Богу, что это он, а не я». Это чистый, первобытный эгоизм, инстинкт выживания животного. Ты радуешься тому, что ты дышишь, что у тебя руки-ноги целы, а то, что товарищ погиб — ну, значит, судьба у него такая, не повезло парню. Если эти мысли в себе расковыривать, можно себя возненавидеть. Но там это помогает выжить.Слезы… слезы приходят потом. Намного позже. Когда командировка заканчивается, когда вас вывозят из зоны боевых действий, сажают на транспортник и привозят на родной аэродром. Помню, прилетели мы после той первой трехмесячной бойни. Привезли нас в расположение части, мы сдали оружие в оружейку, заходим в свою казарму. А там тишина, чистенько все так. И стоят наши койки в ряд. И четыре койки в углу — пустые. На них просто матрасы аккуратно свернуты в рулоны, и подушки сверху лежат голые. И на тумбочке Сашка осталась лежать недочитанная книжка, детектив какой-то копеечный, пачка сигарет недокуренная, фотография его девчонки улыбающейся из Саратова.Вот тут-то нас и накрыло. Всех разом, лавиной. Мы закрылись в каптерке у старшины, выставили на стол две бутылки водки. Мы не пили — мы её глушили, как воду, стаканами, без закуски. И сидели, мужики здоровые, шрамами покрытые, которые три месяца в грязи и крови валялись, и выли, просто выли, как волки на луну. Лица в подушки прятали, чтобы молодые солдаты, призыв новый, не слышали, как ветераны плачут. Сопли, слезы по рожам размазывали.Потому что там, на войне, ты не можешь себе позволить расслабиться. Дашь слабину — рассыплешься, потеряешь бдительность — погубишь и себя, и группу. Там ты обязан быть железным, монолитным. Но железо, как известно из физики, от усталости металла тоже имеет свойство ломаться и крошиться. Вот мы в той каптерке и крошились.

Глава 8 Возвращение к мирной жизни и призраки прошлого

Часть 8. Возвращение к мирной жизни и призраки прошлого

Интервьюер: Тяжело после такого опыта возвращаться к нормальной мирной жизни, к семье, к быту? Как жена справлялась с вашими постоянными командировками, с этим вечным ожиданием?Военный: (вздыхает тяжело, опускает голову, рассматривает свои пальцы) Жена… Катя моя. Она святая женщина, я это всегда говорил и говорить буду. Честное слово, я не представляю, как она меня терпела все эти годы, за какие такие грехи ей это досталось. Жизнь жены кадрового военного, тем более спецназовца, который из командировок не вылезает — это ведь тихий, незаметный ад при жизни. Ты постоянно живешь в режиме ожидания. Телефон зазвонит посреди ночи — у нее сердце обрывается, она бледнеет. В дверь кто-то постучит громко — она вздрагивает. Они же все знают, как похоронки приносят. Приходят трое — командир части, замполит и врач с валерьянкой. Она каждого стука в дверь боялась до судорог.А когда я возвращался… первые две-три недели после командировки были самыми адскими для семьи. Психика-то не переключается по щелчку пальцев. Ты еще там, в окопе, ты еще ждешь нападения. Я первое время не мог спать на нормальной, мягкой кровати, на чистых простынях. Мне казалось, что это западня, что я слишком расслабляюсь. Я брал спальник, уходил в большую комнату, ложился прямо на пол, на ковер, под голову кулак подкладывал — так привычнее, голова не затекает и ухо открыто, слышно все.Любой резкий звук на улице — глушитель у машины хлопнул, петарду пацаны взорвали во дворе, или ребенок на кухне тарелку уронил — у меня реакция мгновенная, на автомате, на уровне рефлексов. Я падаю на пол, за диван прыгаю, руками голову закрываю и глазами ищу, где мой автомат. Сердце колотится под двести ударов, испарина холодная. Катя сначала пугалась дико, плакала, не знала, что делать. Потом научилась. Она не подбегала ко мне, знала, что могу сдуру спросонок и удар нанести. Она тихонько так подходила со спины, садилась рядом на колени, гладила по голове осторожно и шептала тихо-тихо, как маленькому: «Родной мой, тихо, тихо. Ты дома. Все хорошо. Войны нет. Катя рядом. Ты в Самаре, в своей квартире. Все спокойно».А я лежу, у меня слезы катятся от злости на самого себя, смотрю в этот чистый потолок побеленный, а у меня перед глазами лица ребят погибших, горы эти серые, пыль, которая на зубах скрипит, крики раненых. Очень тяжело перестроиться. Там, на войне, все было предельно понятно. Там ты в каком-то смысле царь и бог своего участка, от твоих правильных действий зависит жизнь людей. Там все настоящее, концентрированное.А здесь приходишь в супермаркет за хлебом, стоишь в очереди. И перед тобой какая-то сытая, ухоженная бабка или тетка начинает устраивать дикую истерику, орать на молоденькую девчушку-кассира из-за того, что ей три рубля сдачи не додали или пакет не тот предложили. И ты стоишь, смотришь на эту сцену, и у тебя внутри закипает такая лютая, бешеная ярость, что кулаки сами сжимаются. Тебе хочется подойти, взять эту тетку за шиворот, встряхнуть хорошенько изаорать ей в лицо: «Ты, дура набитая! Да ты радоваться должна, ты молиться должна каждый день, что над твоей головой мины не летают! Что твой дом сытый и целых, что твои дети и внуки живые-здоровые ходят, что ты хлеб этот жрешь белый, мягкий, не считая крошки! Чего ты орешь, тварь?!»Приходилось прилагать колоссальные усилия, чтобы не сорваться, не натворить глупостей. Закрывался в себе, уходил в гараж, молчал неделями, ни с кем не разговаривал. Многие мои сослуживцы на этом ломались. Не находили понимания на гражданке, начинали водку глушить ведрами, колоться, в криминал уходили — там ведь тоже бывшие солдаты ценились. Семьи рушились пачками. Меня Катя вытащила. Только она, своим бесконечным, ангельским терпением и любовью. Она просто была рядом. Не лезла в душу с расспросами: «Ну расскажи, ну как там было, ну ты кого-нибудь убил?» Знала, что если захочу, если прижмет — сам расскажу. А я не рассказывал. Зачем ей этот кошмар, этот филиал ада в её чистой, доброй голове? Пусть спит спокойно.

Глава 9 Оценка ценностей и человечность

Часть 9. Оценка ценностей и человечность

Интервьюер: Вы сказали, что армия меняет человека навсегда. А в какую сторону больше — в лучшую или в худшую? Чего лично в вас стало больше после стольких лет службы и командировок — жесткости, цинизма, или, наоборот, понимания абсолютной ценности человеческой жизни?Военный: И того, и другого, как ни странно. Это две стороны одной медали, они друг без друга не существуют. С одной стороны, да, я стал очень жестким, местами даже циничным до невозможности. Я органически не перевариваю нытья. Не выношу, когда люди на гражданке начинают мне жаловаться на свою «тяжелую, невыносимую жизнь». Слушаешь какого-нибудь знакомого: «Ой, у меня депрессия, у меня профессиональное выгорание, начальник на меня косо посмотрел, премию на пять тысяч урезал, жизнь кончена, пойду напьюсь». Мне в такие моменты смешно и одновременно противно.Ребята, да вы понятия не имеете, что такое тяжелая жизнь! Вы не знаете, что это такое, когда у тебя на руках, в грязи, истекает кровью девятнадцатилетний пацан, у него полживота вырвано осколком, он бледнеет на глазах, цепляется за твою разгрузку своими слабеющими пальцами и просит: «Командир, пить… дай пить, пожалуйста». А у тебя во фляжке пусто, ни капли воды нет. И ты понимаешь, что вертушка санитарная за ним не прилетит, потому что в горах нелетная погода, туман лег, и ты ничем, вообще ничем не можешь ему помочь, кроме как держать за руку и смотреть, как из него жизнь уходит. Вот это — проблема. Вот это — трагедия и тяжелая жизнь. А все ваши депрессии, выгорания, неразделенные любви и кредиты — это мелкие бытовые неурядицы, которые решаются простым щелчком пальцев и поднятием задницы с дивана.Но с другой стороны… я после всего этого стал намного острее, глубже чувствовать саму жизнь. Понимаете, радоваться каждому прожитому дню. Вот проснулся утром — солнце светит, птицы поют, у меня ничего не болит, спину не ломит. Дочка маленькая прибегает из спальни, босая, прыгает ко мне на кровать, обнимает своими ручонками тонкими за шею и смеется: «Папка проснулся!» Да это же чудо! Чистое, абсолютное чудо, за которое нужно Бога благодарить каждый миг.Там, на войне, ты слишком близко видишь, насколько человеческая жизнь хрупкая штука. Вот стоит парень рядом с тобой — здоровый, сильный, красивый, зубы белые, анекдот рассказывает, смеется. Секунда, один короткий щелчок — и парня нет. Лежит кусок разорванного мяса и тряпки. И когда ты это осознаешь на глубинном уровне, ты перестаешь тратить свою жизнь на всякую херню. На ссоры глупые в семье из-за немытой посуды, на обиды копеечные, на эту вечную, безумную гражданскую погоню за какими-то статусными шмотками, за новыми моделями телефонов, за дорогими машинами в кредит на десять лет.Зачем это все? Зачем вы на это жизнь тратите? На тот свет в «Мерседесе» новой модели еще никто не уехал, и к гробу карманы для стодолларовых купюр никто не пришивал. Земля для всех одинаковая — и для генерала, и для рядового, и для олигарха. Главное — чтобы твои близкие были живы и в безопасности, чтобы дома тебя ждали, чтобы было тепло и чтобы совесть тебя по ночам за горло не держала так, что спать нельзя.

Глава 10 Приказы и девчушка в подвале

Часть 10. Приказы и девчушка в подвале

Интервьюер: А совесть держит? Бывали моменты, когда приходилось сомневаться в правильности приказов? На войне ведь грань между добром и злом, между защитой и убийством становится очень тонкой, почти невидимой.Военный: (долго молчит, опускает глаза, крутит в руках пустой стеклянный стакан, который стоит на столе, пальцы напряжены) Приказ есть приказ. Это фундаментальное, первое и главное правило любой армии мира. Если каждый солдат в окопе, перед началом атаки, сядет и начнет размышлять над моральной стороной или правильностью приказа командира — армия моментально превратится в цыганский табор, в неуправляемую толпу. И эту толпу уничтожат в первом же серьезном бою. Командиру сверху виднее, у него на столе карта лежит, у него есть связь со штабом и общая картина боя. Ты — винтик в этой машине. Твое дело — крутиться в ту сторону, куда тебя вращают, и выполнять свою задачу максимально эффективно.Но… мы же люди, понимаете? Мы же не роботы железные, у нас программу из башки не сотрешь. Бывали ситуации, когда внутри все просто выло от боли и несправедливости происходящего. Помню, зачищали мы один населенный пункт, поселок крупный. Боевики оттуда ушли, но оставили кучу засад, растяжек, снайперов. Задача жесткая: проверить каждый дом, каждый подвал, каждую пристройку. Оружие наготове, палец на спусковом крючке, нервы натянуты как струны — из любого угла может вылететь граната.Захожу я в один полуразрушенный дом, крыша снесена артиллерией, стены обгоревшие. Спускаюсь в подвал. Темнотища глаз выколи, пахнет сыростью, гарью и тухлятиной. Я фонарик под ствол автомата примотал изолентой, вожу лучом по углам. Снял с предохранителя, готов стрелять навскидку. И вдруг в дальнем углу, за какими-то старыми бочками — шорох. Короткий такой, отчетливый звук.У меня реакция сработала быстрее, чем мысль. Я ствол туда навожу, фонарь выхватывает силуэт, и палец уже начинает выбирать свободный ход спускового крючка. Еще доля секунды, понимаете, один миллиметр — и я бы в этот угол всю обойму всадил, тридцать патронов, в упор. На автомате, потому что страх орет: «Там враг!»И в этот момент луч фонаря падает на лицо… Сидит в углу девчушка маленькая. Года четыре ей от силы. Чумазая вся, личико в саже, волосенки спутались, глазищи огромные, черные, на пол-лица. И прижимает к груди крепко-крепко какую-то куклу старую, ободранную, без головы и без одной ноги. И смотрит прямо на меня, в упор, в этот яркий луч света. И знаете что? Она не плачет. Она не кричит, не зовет никого. Она просто смотрит на меня мертвыми, безразличными глазами. У нее от этого пережитого ужаса, от бомбежек, от голода, видимо, уже и слез-то никаких не осталось, все выгорело внутри у ребенка.У меня в этот момент, клянусь вам, аж ноги подкосились. Руки ослабли, я автомат стволом в пол опустил, спиной прислонился к сырой стене подвала и медленно так сполз на корточки. Дышу тяжело, сердце в ушах стучит: «Тук-тук-тук». Думаю: Господи, я же чуть ребенка не убил. Один миллиметр…Я автомат в сторону отложил, чтоб её не пугать. Пополз к ней на коленях медленно. Стал шарить по карманам разгрузки. У нас в сухпайках давали шоколадки маленькие, «Аленку» нашу обычную, дубовую. Я её нашел, достал, обертка фольгой блестит. Протягиваю ей на ладони: «На, маленькая, на, не бойся, я свой, не обижу». Она смотрит на шоколадку, смотрит на меня. Ручки тоненькие, грязные трясутся дико. Взяла эту шоколадку медленно, к себе прижала, вместе с куклой, и забилась еще дальше под бочку. Я её аккуратно так на руки взял, она легкая, как перышко, одни кости. Вынес её из этого проклятого подвала на свет божий, передал ребятам-медикам нашим из санинструкторской машины.Я потом долго, очень долго не мог спать. Месяцами эта девчушка мне снилась. Сидел на койке ночью, курил в кулак и думал: а если бы у меня палец дрогнул? Если бы я на долю секунды раньше выстрелил, до того, как фонарь её лицо выхватил? Я бы с этим грузом как дальше жил? Я бы ни одной ночи больше не уснул. Я бы в зеркало на себя смотреть не смог, плюнул бы в свое отражение.Война — это страшная, липкая, вонючая грязь. И самая главная, самая тяжелая задача на войне — это не просто выжить физически, не поймать свою пулю или осколок. Главная задача — остаться человеком в этом скотстве. Не превратиться в зверя, у которого только инстинкты остались. Потому что если ты приедешь домой с войны зверем, сожженным внутри, то грош цена твоей победе. Война для тебя не кончилась, она просто переехала внутрь тебя и сожрет тебя до костей.Часть 11. Настоящий патриотизм без пафосаИнтервьюер: Сейчас у нас очень модно говорить про патриотизм. Фильмы патриотические снимают пачками, плакаты везде вешают, речи красивые с трибун толкают. А что такое патриотизм лично для вас, там, на передовой, в окопе? Вы думаете о величии Родины, о государстве, о флаге, когда вокруг все взрывается?Военный: (ухмыляется, качает головой, в глазах появляется усталая ирония) Честно вам сказать? Прямо, без политкорректности? Ни один нормальный, вменяемый солдат в окопе под обстрелом о «великом государстве», «геополитических интересах» или «мировом превосходстве» не думает ни секунды. Вся эта пафосная чепуха — она для трибун, для телевизионных передач, для красивых речей депутатов в чистых костюмах, которые войну только на картинках видели.Там, на передовой, патриотизм человека сужается до очень маленьких, конкретных размеров. Он сужается до размеров твоего окопа, до размеров твоего подразделения. Для тебя Родина в этот конкретный момент боя — это Серега-пулеметчик, который слева от тебя залег и короткими очередями отсекает пехоту противника, давая тебе возможность перезарядиться. Это вон тот пацан-водитель, молоденький, сопливый, который на своей полуразбитой, простреленной «буханке» под шквальным огнем прет к вам, чтобы привезти ящики с патронами и забрать раненых. Родина — это твоя мать, которая сейчас, ты точно знашь, в твоем родном городе стоит перед иконой на коленях и молится, чтобы ты живым остался. Родина — это твоя жена Катя, которая дочку в садик ведет через заснеженный двор.Вот за это ты воюешь. Ты воюешь за то, чтобы вся эта мразь, которая сейчас в тебя из всех стволов лупит, не дай Бог, не пришла в твой родной город. Чтобы они не зашли в твой подъезд, не изнасиловали твою жену, не убили твоего ребенка и не сожгли твой дом. Ты защищаешь свой маленький мир, свою конкретную семью и своих конкретных друзей, которые сейчас с тобой в одной грязи лежат.А флаг… Флаг — это символ государственной власти, мы его уважаем, честь отдаем, все как положено. Но умирают на войне не за кусок цветной ткани. Умирают за людей. За конкретных, живых людей. За то, чтобы те, кто остался там, в тылу, жили нормальной, мирной, спокойной жизнью. Весь этот официальный, глянцевый пафос с солдата слетает в первые три секунды артиллерийского обстрела. Остается голая, суровая, сермяжная правда жизни. Ты защищаешь своего брата по оружию, а он защищает тебя. Если ты побежишь — его убьют. Если он побежит — тебе хана. Вот и вся математика, вот и весь патриотизм. Простой, грубый, пахнущий потом, махоркой и порохом, без единого красивого слова.Часть 12. Финал службы и новая войнаИнтервьюер: Сколько лет вы в итоге отдали службе в армии? И почему все-таки решили уйти, написать рапорт?Военный: Двадцать два года. Почти четверть века в берцах и сапогах. Вся молодость там осталась, вся жизнь, считай. Ушел… спина подвела, здоровье кончилось. Человеческий организм ведь не железный, у него есть предел прочности. Межпозвоночные грыжи такие, что иногда ноги отнимались, последствия трех контузий — голова на погоду раскалывается так, что выть хочется, суставы все полетели. На прыжках с парашютом как-то года четыре назад неудачно приземлился на камни, колено раздробил в хлам, хирурги его потом по кусочкам собирали, на титановые болты закручивали.В общем, военно-врачебная комиссия посмотрела на меня, руками развела и списала «под чистую» по состоянию здоровья. Да и, если быть до конца честным с вами… я и сам морально устал. Понял, что ресурс свой внутренний выработал до донышка. Пустой стал, как выжатый лимон. Когда ловишь себя на мысли на полигоне, что тебе уже тяжело бежать марш-бросок наравне с двадцатилетними контрактниками, которые только пришли, что ты отставать начинаешь, задыхаться — все, надо уходить. Нельзя быть обузой для своего подразделения. В спецназе, в нашей работе, если ты отстал хотя бы на полшага, если ты замешкался на секунду — ты подставил под удар всю группу, ты погубил людей. Уходить нужно вовремя, четко и красиво, пока тебя вперед ногами не вынесли.Интервьюер: И как вам сейчас на пенсии? Чем занимается человек, который всю свою сознательную жизнь, больше двадцати лет, только тем и занимался, что воевал и учился воевать?Военный: О-о, сначала выл от тоски, зубами стены грыз. Первые полгода после демобилизации — это был самый страшный кошмар в моей жизни. Представьте: просыпаюсь я каждое утро ровно в шесть часов по привычке многолетней. Подрываюсь с пола, сердце колотится, готов бежать, форму надевать. А бежать никуда не надо. Форму надевать не надо — она в шкафу висит, чистая, с медалями. Никаких приказов, никакой ответственности, никакого планирования операций. Тишина. Сидишь дома один, жена на работе, дочка в школе. Смотришь в этот чертов телевизор, в окно на прохожих. Чуть с ума не сошел от этой ненужности, от этой пустоты страшной. Опять к бутылке потянулся, начал поддавать втихаря, чтоб мозг заглушить. Спасибо ребятам нашим, ветеранам бригады, вовремя прочухали это дело, приехали, встряхнули меня хорошенько, по роже съездили для профилактики, чтоб в себя пришел.Сейчас я работаю. Нашел себя, слава Богу. У нас в городе есть военно-патриотический клуб для подростков, «Витязь» называется. Вот я там сейчас старшим инструктором работаю. С пацанами занимаюсь, с пацанами трудными, из неблагополучных семей, у которых отцы либо сидят, либо спились, которые на улице неприкаянные болтаются. Учу их выживанию в лесу, ориентированию по карте, маскировке, физической подготовкой занимаемся, на турниках киснем, рукопашному бою их учу.Но главное, знаете, чему я их учу на самом деле? Я им на первом же занятии всегда говорю, в глаза смотрю каждому и говорю: «Парни, запомните раз и навсегда. Я не учу вас здесь воевать. Я не учу вас убивать. Я учу вас защищать». Пытаюсь всеми силами вбить в их глупые, молодые, горячие головы, что оружие — это не игрушка из компьютерной игры, это не способ самоутвердиться перед сверстниками или показать на районе, какой ты крутой и опасный. Оружие — это страшная, колоссальная ответственность. Это инструмент смерти, и если ты его взял в руки — ты должен понимать, что обратного пути не будет.Они меня слушают, понимаете, рты пооткрывали, муха пролетит — слышно. Я же для них — живая легенда, герой из крутого боевика. Весь в орденах, шрамы на пол-лица, тельняшка. А я им рассказываю чистую, голую правду. Без всей этой глянцевой прикрасы. Рассказываю, как это больно и страшно — терять своих лучших друзей. Рассказываю, как дико, нечеловечески плачет мать, когда ей привозят цинковый гроб с её сыном. Я хочу, понимаете, я очень хочу, чтобы они выросли сильными, крепкими, настоящими мужиками, которые смогут постоять за себя, за свою девушку, за свою страну, если прижмет. Но я одновременно молю Бога каждый день, чтобы они никогда, ни при каких обстоятельствах в своей жизни не увидели и не пережили того, что довелось увидеть и пережить мне. Пусть они лучше в спортзале воюют.Часть 13. Итог путиИнтервьюер: Если бы у вас сейчас была возможность вернуться назад во времени, в тот самый девятнадцатый год… к тому подъезду, к той гитаре и друзьям. И на кухонном столе лежала бы та самая серая повестка. Вы бы изменили что-то в своей жизни? Попытались бы «откосить», уехать, пойти совершенно другим, мирным путем?Военный: (долго, очень долго смотрит в окно. Там, за стеклом, размазываются серые капли тяжелого осеннего дождя, ветер качает голые ветки тополей. Он медленно достает сигарету, закуривает — в этот раз уже совершенно не обращая внимания на запреты, глубоко затягивается, выпускает густой сизый дым в потолок, интервьюер молчит, не останавливает его)Знаете… это самый тяжелый вопрос, который мне задавали. Я часто сам об этом думаю, когда по ночам не спится. С одной стороны — сколько боли было, Господи. Сколько здоровья я там оставил, на этих камнях проклятых. Сколько ночей не спал, сколько контузий поймал, сколько друзей своих, пацанов молодых, красивых, в землю зарыл собственными руками. Иногда ночью проснешься в холодном поту, сердце из груди выпрыгивает, сидишь на полу, куришь и думаешь: «Господи, за что мне все это? Почему я живой остался, а Антоха, Сашка, Михалыч — там лежать остались?»Но с другой стороны… вот представлю я себе на минуту, что я тогда откосил. Мама по знакомству в больнице сделала бы мне липовую справку, что у меня плоскостопие или язва желудка. И кем бы я стал в итоге? Кем? Спился бы, наверное, на районе к тридцати годам, как половина моих тогдашних дружков подъездных, которых уже и на свете-то нет — кто от водки сдох, кто от наркоты, кого в драке зарезали за бутылку. Или сидел бы сейчас в каком-нибудь душном офисе за копейки, бумажки ненужные с места на место перекладывал, отращивал бы пивное брюхо, плешивел и жаловался бы каждый день в курилке на жизнь, на правительство, на плохую погоду и на то, что начальник — козел. Был бы пустой, никчемной шелухой.А так… я прожил честную, настоящую жизнь. Мне, понимаете, не стыдно сегодня смотреть людям в глаза. Я никого в своей жизни не предал. Я не струсил в бою, не убежал, спину свою за чужие спины пацанов никогда не прятал. Мои медали и ордена на кителе — они не за паркетные парады в Москве, они все до единой потом, грязью и кровью политы, за конкретные дела получены. У меня есть настоящие, верные боевые друзья — такие мужики, которые за меня жизнь свою отдадут не задумываясь, секунды не колеблясь, и они точно знают, что я за них сделаю то же самое. Это на гражданке, в мире бизнеса и выгоды, встретишь один раз на миллион, там все больше про деньги да про интересы разговоры.Так что нет. Наверное, нет. Ничего бы я менять в своей судьбе не стал, если бы даже была такая возможность. Пошел бы ровно той же самой дорогой, шаг в шаг. Только… (голос его на секунду вздрагивает, он сглатывает тяжелый комок в горле) только Антохе бы в тот самый день, на БТРе, перед перевалом… я бы сказал, чтоб он каску свою поглубже на уши натянул, застегнул ремешок. И сам бы с брони слез в кювет минут на пять пораньше, не дожидаясь этого чертова щелчка. А в остальном — все правильно сделал. Жизнь — она штука сложная, ровных, асфальтированных дорог без ухабов ни у кого не бывает. Моя дорога была такой — в пыльных берцах, в камуфляже и с автоматом на плече. И я ни о чем в этой жизни не жалею. Все честно.Интервьюер: Спасибо вам. Огромное спасибо. За эту честность, за тяжелый разговор. И за службу вашу спасибо.Военный: (тушит сигарету о донышко пустой жестяной банки из-под газировки, которая заменяет пепельницу, встает, расправляет широкие плечи, хрустит суставами, протягивает свою огромную, крепкую, мозолистую ладонь для рукопожатия) Да ладно вам, бросьте вы этот пафос… Какая там «служба». Обычная работа, тяжелая, грязная мужская работа. Кто-то же должен её делать, в конце концов, чтобы вы тут спокойно интервью записывали. Ну ладно, пошел я, заболтался тут с вами, у меня там пацаны в клубе в спортзале ждут, пятнадцать минут до тренировки, опять небось без меня маты вверх дном перевернули, обормоты. Удачи вам в вашей работе. Не поминайте лихом.Если вы хотите продолжить работу над этой историей, скажите:Стоит ли добавить новые главы (например, подробно расписать конкретный бой или быт в учебке)?Нужно ли изменить финал или характер героя?Хотите ли вы перевести этот текст в формат прямого монолога (убрать вопросы интервьюера)?Напишите, какое направление выберем для следующего шага.А сделать из этого не интервью, а рассказ

Глава 11 Настоящий патриотизм без пафоса

Часть 11. Настоящий патриотизм без пафоса

Интервьюер: Сейчас у нас очень модно говорить про патриотизм. Фильмы патриотические снимают пачками, плакаты везде вешают, речи красивые с трибун толкают. А что такое патриотизм лично для вас, там, на передовой, в окопе? Вы думаете о величии Родины, о государстве, о флаге, когда вокруг все взрывается?Военный: (ухмыляется, качает головой, в глазах появляется усталая ирония) Честно вам сказать? Прямо, без политкорректности? Ни один нормальный, вменяемый солдат в окопе под обстрелом о «великом государстве», «геополитических интересах» или «мировом превосходстве» не думает ни секунды. Вся эта пафосная чепуха — она для трибун, для телевизионных передач, для красивых речей депутатов в чистых костюмах, которые войну только на картинках видели.Там, на передовой, патриотизм человека сужается до очень маленьких, конкретных размеров. Он сужается до размеров твоего окопа, до размеров твоего подразделения. Для тебя Родина в этот конкретный момент боя — это Серега-пулеметчик, который слева от тебя залег и короткими очередями отсекает пехоту противника, давая тебе возможность перезарядиться. Это вон тот пацан-водитель, молоденький, сопливый, который на своей полуразбитой, простреленной «буханке» под шквальным огнем прет к вам, чтобы привезти ящики с патронами и забрать раненых. Родина — это твоя мать, которая сейчас, ты точно знашь, в твоем родном городе стоит перед иконой на коленях и молится, чтобы ты живым остался. Родина — это твоя жена Катя, которая дочку в садик ведет через заснеженный двор.Вот за это ты воюешь. Ты воюешь за то, чтобы вся эта мразь, которая сейчас в тебя из всех стволов лупит, не дай Бог, не пришла в твой родной город. Чтобы они не зашли в твой подъезд, не изнасиловали твою жену, не убили твоего ребенка и не сожгли твой дом. Ты защищаешь свой маленький мир, свою конкретную семью и своих конкретных друзей, которые сейчас с тобой в одной грязи лежат.А флаг… Флаг — это символ государственной власти, мы его уважаем, честь отдаем, все как положено. Но умирают на войне не за кусок цветной ткани. Умирают за людей. За конкретных, живых людей. За то, чтобы те, кто остался там, в тылу, жили нормальной, мирной, спокойной жизнью. Весь этот официальный, глянцевый пафос с солдата слетает в первые три секунды артиллерийского обстрела. Остается голая, суровая, сермяжная правда жизни. Ты защищаешь своего брата по оружию, а он защищает тебя. Если ты побежишь — его убьют. Если он побежит — тебе хана. Вот и вся математика, вот и весь патриотизм. Простой, грубый, пахнущий потом, махоркой и порохом, без единого красивого слова.

Глава 12 Финал службы и новая война

Часть 12. Финал службы и новая война

Интервьюер: Сколько лет вы в итоге отдали службе в армии? И почему все-таки решили уйти, написать рапорт?Военный: Двадцать два года. Почти четверть века в берцах и сапогах. Вся молодость там осталась, вся жизнь, считай. Ушел… спина подвела, здоровье кончилось. Человеческий организм ведь не железный, у него есть предел прочности. Межпозвоночные грыжи такие, что иногда ноги отнимались, последствия трех контузий — голова на погоду раскалывается так, что выть хочется, суставы все полетели. На прыжках с парашютом как-то года четыре назад неудачно приземлился на камни, колено раздробил в хлам, хирурги его потом по кусочкам собирали, на титановые болты закручивали.В общем, военно-врачебная комиссия посмотрела на меня, руками развела и списала «под чистую» по состоянию здоровья. Да и, если быть до конца честным с вами… я и сам морально устал. Понял, что ресурс свой внутренний выработал до донышка. Пустой стал, как выжатый лимон. Когда ловишь себя на мысли на полигоне, что тебе уже тяжело бежать марш-бросок наравне с двадцатилетними контрактниками, которые только пришли, что ты отставать начинаешь, задыхаться — все, надо уходить. Нельзя быть обузой для своего подразделения. В спецназе, в нашей работе, если ты отстал хотя бы на полшага, если ты замешкался на секунду — ты подставил под удар всю группу, ты погубил людей. Уходить нужно вовремя, четко и красиво, пока тебя вперед ногами не вынесли.Интервьюер: И как вам сейчас на пенсии? Чем занимается человек, который всю свою сознательную жизнь, больше двадцати лет, только тем и занимался, что воевал и учился воевать?Военный: О-о, сначала выл от тоски, зубами стены грыз. Первые полгода после демобилизации — это был самый страшный кошмар в моей жизни. Представьте: просыпаюсь я каждое утро ровно в шесть часов по привычке многолетней. Подрываюсь с пола, сердце колотится, готов бежать, форму надевать. А бежать никуда не надо. Форму надевать не надо — она в шкафу висит, чистая, с медалями. Никаких приказов, никакой ответственности, никакого планирования операций. Тишина. Сидишь дома один, жена на работе, дочка в школе. Смотришь в этот чертов телевизор, в окно на прохожих. Чуть с ума не сошел от этой ненужности, от этой пустоты страшной. Опять к бутылке потянулся, начал поддавать втихаря, чтоб мозг заглушить. Спасибо ребятам нашим, ветеранам бригады, вовремя прочухали это дело, приехали, встряхнули меня хорошенько, по роже съездили для профилактики, чтоб в себя пришел.Сейчас я работаю. Нашел себя, слава Богу. У нас в городе есть военно-патриотический клуб для подростков, «Витязь» называется. Вот я там сейчас старшим инструктором работаю. С пацанами занимаюсь, с пацанами трудными, из неблагополучных семей, у которых отцы либо сидят, либо спились, которые на улице неприкаянные болтаются. Учу их выживанию в лесу, ориентированию по карте, маскировке, физической подготовкой занимаемся, на турниках киснем, рукопашному бою их учу.Но главное, знаете, чему я их учу на самом деле? Я им на первом же занятии всегда говорю, в глаза смотрю каждому и говорю: «Парни, запомните раз и навсегда. Я не учу вас здесь воевать. Я не учу вас убивать. Я учу вас защищать». Пытаюсь всеми силами вбить в их глупые, молодые, горячие головы, что оружие — это не игрушка из компьютерной игры, это не способ самоутвердиться перед сверстниками или показать на районе, какой ты крутой и опасный. Оружие — это страшная, колоссальная ответственность. Это инструмент смерти, и если ты его взял в руки — ты должен понимать, что обратного пути не будет.Они меня слушают, понимаете, рты пооткрывали, муха пролетит — слышно. Я же для них — живая легенда, герой из крутого боевика. Весь в орденах, шрамы на пол-лица, тельняшка. А я им рассказываю чистую, голую правду. Без всей этой глянцевой прикрасы. Рассказываю, как это больно и страшно — терять своих лучших друзей. Рассказываю, как дико, нечеловечески плачет мать, когда ей привозят цинковый гроб с её сыном. Я хочу, понимаете, я очень хочу, чтобы они выросли сильными, крепкими, настоящими мужиками, которые смогут постоять за себя, за свою девушку, за свою страну, если прижмет. Но я одновременно молю Бога каждый день, чтобы они никогда, ни при каких обстоятельствах в своей жизни не увидели и не пережили того, что довелось увидеть и пережить мне. Пусть они лучше в спортзале воюют.

Глава 13

Часть 13. Итог пути

Интервьюер: Если бы у вас сейчас была возможность вернуться назад во времени, в тот самый девятнадцатый год… к тому подъезду, к той гитаре и друзьям. И на кухонном столе лежала бы та самая серая повестка. Вы бы изменили что-то в своей жизни? Попытались бы «откосить», уехать, пойти совершенно другим, мирным путем?Военный: (долго, очень долго смотрит в окно. Там, за стеклом, размазываются серые капли тяжелого осеннего дождя, ветер качает голые ветки тополей. Он медленно достает сигарету, закуривает — в этот раз уже совершенно не обращая внимания на запреты, глубоко затягивается, выпускает густой сизый дым в потолок, интервьюер молчит, не останавливает его)Знаете… это самый тяжелый вопрос, который мне задавали. Я часто сам об этом думаю, когда по ночам не спится. С одной стороны — сколько боли было, Господи. Сколько здоровья я там оставил, на этих камнях проклятых. Сколько ночей не спал, сколько контузий поймал, сколько друзей своих, пацанов молодых, красивых, в землю зарыл собственными руками. Иногда ночью проснешься в холодном поту, сердце из груди выпрыгивает, сидишь на полу, куришь и думаешь: «Господи, за что мне все это? Почему я живой остался, а Антоха, Сашка, Михалыч — там лежать остались?»Но с другой стороны… вот представлю я себе на минуту, что я тогда откосил. Мама по знакомству в больнице сделала бы мне липовую справку, что у меня плоскостопие или язва желудка. И кем бы я стал в итоге? Кем? Спился бы, наверное, на районе к тридцати годам, как половина моих тогдашних дружков подъездных, которых уже и на свете-то нет — кто от водки сдох, кто от наркоты, кого в драке зарезали за бутылку. Или сидел бы сейчас в каком-нибудь душном офисе за копейки, бумажки ненужные с места на место перекладывал, отращивал бы пивное брюхо, плешивел и жаловался бы каждый день в курилке на жизнь, на правительство, на плохую погоду и на то, что начальник — козел. Был бы пустой, никчемной шелухой.А так… я прожил честную, настоящую жизнь. Мне, понимаете, не стыдно сегодня смотреть людям в глаза. Я никого в своей жизни не предал. Я не струсил в бою, не убежал, спину свою за чужие спины пацанов никогда не прятал. Мои медали и ордена на кителе — они не за паркетные парады в Москве, они все до единой потом, грязью и кровью политы, за конкретные дела получены. У меня есть настоящие, верные боевые друзья — такие мужики, которые за меня жизнь свою отдадут не задумываясь, секунды не колеблясь, и они точно знают, что я за них сделаю то же самое. Это на гражданке, в мире бизнеса и выгоды, встретишь один раз на миллион, там все больше про деньги да про интересы разговоры.Так что нет. Наверное, нет. Ничего бы я менять в своей судьбе не стал, если бы даже была такая возможность. Пошел бы ровно той же самой дорогой, шаг в шаг. Только… (голос его на секунду вздрагивает, он сглатывает тяжелый комок в горле) только Антохе бы в тот самый день, на БТРе, перед перевалом… я бы сказал, чтоб он каску свою поглубже на уши натянул, застегнул ремешок. И сам бы с брони слез в кювет минут на пять пораньше, не дожидаясь этого чертова щелчка. А в остальном — все правильно сделал. Жизнь — она штука сложная, ровных, асфальтированных дорог без ухабов ни у кого не бывает. Моя дорога была такой — в пыльных берцах, в камуфляже и с автоматом на плече. И я ни о чем в этой жизни не жалею. Все честно.Интервьюер: Спасибо вам. Огромное спасибо. За эту честность, за тяжелый разговор. И за службу вашу спасибо.Военный: (тушит сигарету о донышко пустой жестяной банки из-под газировки, которая заменяет пепельницу, встает, расправляет широкие плечи, хрустит суставами, протягивает свою огромную, крепкую, мозолистую ладонь для рукопожатия) Да ладно вам, бросьте вы этот пафос… Какая там «служба». Обычная работа, тяжелая, грязная мужская работа. Кто-то же должен её делать, в конце концов, чтобы вы тут спокойно интервью записывали. Ну ладно, пошел я, заболтался тут с вами, у меня там пацаны в клубе в спортзале ждут, пятнадцать минут до тренировки, опять небось без меня маты вверх дном перевернули, обормоты. Удачи вам в вашей работе.