Интересная штука - жизнь

Предисловие

Мне было лет пятнадцать, когда одна моя подружка вдруг сказала, что у меня бл…дский взгляд. Уж не помню, с чего разговор начался, но я совершенно искренне не поняла: это как? Она в ответ дернулась:

— Не понимаешь, что ли? Глаза потуши, а то смотришь на всех — и на мальчишек, и на девчонок — как будто заигрываешь.

И я стала тренировать взгляд серьезный. Натурально — тренировать. Садилась перед большим зеркалом, смотрела в него и пыталась понять, что в моих глазах такого нехорошего. Не видела ничего и на всякий случай старалась смотреть очень серьезно. Наверное, перестаралась. Или жизнь побила. Но через несколько лет уже другая подружка как-то спросила:

— А что у тебя всегда такое недовольное лицо? Смотришь на всех, как будто сердишься.

Которая из них была права? Не знаю… Но тогда я пыталась натренировать взгляд уже добрый.

А это было уже много-много лет спустя. Очень много лет спустя, к тому времени я жила уже в Подмосковье. И вот однажды договорились с подругой Леной встретиться в Москве (она там жила). Мы уже несколько лет не виделись, иногда перезванивались-переписывались, жизнь раскидала, завалила делами и заботами. А тут все-таки нашли время для встречи.

Лена не просто моя подруга, она почти двадцать лет была моей начальницей, директором в издательстве, где я работала редактором. Она была строгим директором. Очень строгим. Когда выходила из кабинета и шла по коридору, некоторые работники просто как мышки разбегались по своим норкам, если знали за собой какие-то грешки. Но она, что интересно, в то же время была и очень доброй и справедливой. Если кому-то нужны были помощь, совет или поддержка, шли к ней без всякого страха.

Ну так вот. Встретились мы с Леной, очень душевно посидели в кафе, а потом пошли просто прогуляться. Проходили мимо «Аптекарского огорода» и решили посмотреть, что там внутри. Зашли в главный павильон, а там такая красотища! Натуральные джунгли! Лена подняла голову вверх и говорит так мечтательно:

— Как бы я хотела быть птичкой, чтобы там порхать-порхать…

А я прикусила язык. Не потому, что не ожидала от нее такой сентиментальности. А потому, что мне самой в этот момент захотелось быть… обезьянкой! Качаться на лианах, кидаться вниз в людей кожурой от бананов, хохотать и дразнить всех своей красной попой.

Вот какая я на самом деле? Не знаю… Наверное, и за книгу села, чтобы разобраться в себе.

Глава 1

Глава 1Папка

Как там у Ильфа и Петрова в «Двенадцати стульях»? «Из своей биографии он обычно сообщал только одну подробность: “Мой папа, — говорил он, — был турецко-подданный”».

Так вот, мой отец был картежник и вор. И сдается мне, еще один сын турецкого подданного… Иногда мне хочется сказать это с некоторой долей кокетства. Папка. Мы, три дочери, так звали его и когда к нему обращались, и когда вспоминали о нем уже взрослые. Маму — всегда мамой, а его — папкой, но не было в этом ничего пренебрежительного. Правда, маму между собой иногда называли Железным Дровосеком. За ее характер, несгибаемую волю. А папка — просто папка.

Мама несколько раз так уставала от его выкрутасов, что собирала вещички и выставляла за порог. Когда мне было лет пятнадцать, в очередной его приезд мама поддалась на уговоры и разрешила вернуться в семью. Тогда он прожил с нами почти год, но мама снова не выдержала. Теперь я вспоминаю его рассказы и рассказы о нем.

Хвастался, что курить бросил в семь лет. Мол, в школу пошел, а там стали ругать и пригрозили, что выгонят, вот и бросил. Я, пятнадцатилетняя, слушала, виду не подавала, но в душе-то и удивлялась, и посмеивалась: «Ага, в семь лет бросил, а когда закурил?» А потом к нам гости приехали его сестры, Мария и Ольга, они и засвидетельствовали подлинность истории. Когда папка начал курить, спросить у них постеснялась.

Он закурил снова уже здесь, в Сибири, в колонии. Рассказывал, что год прокурил и бросил, на этот раз уже навсегда. Как он оказался в Сибири и в колонии… Вот тут не знаю, где правда, где вымысел. Он рассказывал, что во время войны в городе Горьком, откуда он родом, одна банда шорох наводила — воровали, грабили. А его мать это наворованное и награбленное перешивала и хранила в доме. От голодной жизни, мол, согласилась: трое детей, муж — инвалид парализованный. Когда банду накрыли и пришли за матерью, папка мой и взял вину на себя. Говорил, побоялся, что мать посадят, а он тогда сестер не вытянет. Правда, потом мы узнали, что на самом деле он был младшим ребенком в семье. И если ему было восемнадцать, то сестрам и того больше, и кого «тянуть» бы пришлось, еще неизвестно. Но что интересно, никогда на ментов не жаловался и не говорил, что посадили его несправедливо. Даже от очень пьяного не слышала от него ничего такого.

В общем, в Сибирь он попал по этапу. В 1952 году освободился, а дальше… Вот тут очень похоже, что не врал. Привезли из колонии в Красноярск на вокзал, выдали документы, билет до Горького, деньги. До поезда оставалось несколько часов, на вокзале и ждал. Подошла девица, предложила… Ну, сами понимаете, что предложила. Ему — 26 лет, после нескольких лет в колонии (а там какие могут быть девушки) пошел за ней, как козел на веревочке. Очнулся на берегу реки Качи, она недалеко от вокзала. Голова в крови; естественно, ни денег, ни документов. Мало того — ни сапог, ни куртки. Мама говорила, что когда он это рассказывал, больше всего жалел сапоги — мол, новые совсем, выдали на освобождение. Но это я сейчас отвлеклась, а он тогда разутым-раздетым притопал на вокзал, в железнодорожное отделение милиции. Оттуда позвонили в колонию и убедились: да, был такой, освобожден по истечении срока. В общем, в отделении выписали справку об утере документов, но денег на дорогу домой не дали, сказали: «Нет такой статьи расходов, а куда ты поедешь без копейки на еду, до Горького добираться больше недели…» Папка не спорил. Хотя, я думаю, вполне бы доехал с его талантом, еще бы и щеки наел. Но он сказать об этом доблестным милиционерам, видимо, постеснялся. В общем, предложили ему пожить пару месяцев в какой-нибудь деревне, поработать в колхозе, заработать на дорогу, да и документы восстановили бы к тому времени. Добраться до деревни на попутке и устроиться на работу помогли. Так он и оказался в Потанино, где жила мама, и передумал возвращаться в Горький.

Из моих воспоминаний о нем. Мне лет семь, мы живем в стареньком деревянном доме. Зима, утро, папка топит печь, мама готовит нам что-то на обед и будит нас: «Люда, Валя, Оля, вставайте!» Не знаю, как сестрам, а мне не то что вставать, даже нос из-под одеяла высовывать не хотелось. Печь уже топится, но избу еще не нагрела. Папка берет нашу одежку и держит над печкой, согреет — несет нам. Быстро натянешь на себя теплую, и вставать намного приятнее. А еще помню, что папка любил бить чечетку. Я, малявка, пыталась повторять за ним. Ноги заплетались, папка смеялся, я не обижалась, смеялась вместе с ним.

Но на головореза из банды, которая держала в страхе город, он не был похож. Мама, смеясь, рассказывала, что он курице голову не мог отрубить. Звал соседа, а сам со двора чуть ли не убегал, чтобы не видеть. А вот на карточного шулера, наперсточника, мошенника-афериста… Вот это было в его характере. Заболтать и уболтать мог кого угодно и на что угодно. И с картами отдельная история…

***

Вот что знаю по маминым рассказам. Поженились, сначала все было нормально, но потом он стал играть в карты. То ли прибился к играющим в деревне, то ли сам подбил всех на игру… Об этом я у мамы как-то не догадалась спросить. Но играть он умел, и однажды принес домой деньги. Много, за месяц в колхозе столько бы не заработал, да и выиграл явно не за один вечер. Мама, как узнала, откуда они, устроила скандал, а папка совершенно искренне удивился и не понял ее: не своровал же, в карты выиграл.

Мама сказала как отрезала: «Таких денег в моем доме не будет!» И папка стал их пропивать. Вместе с теми мужиками, у которых выигрывал. А потом деревенские бабы пришли к маме скандалить, требовали, чтобы мама увезла папку куда угодно, но чтобы здесь его больше не видели. Потому что мужики их теперь и пьют, и деньги из дома тащат. Мама стала с ними ругаться: мол, вы своих мужиков за хвост удержать не можете, а я виновата?! Но они уже в раж вошли, и кто-то в запале крикнул: «Ну, не удивляйся потом, если дом сгорит или корова сдохнет». И мама испугалась. В общем, увезла папку, Люду и Валю (меня еще не было) в другую деревню. Надеялась, что там все будет по-другому. Там и правление колхоза, и милиционер есть, так что и порядка должно быть больше. Только папка снова стал играть, и мама решила не дожидаться, когда к ней снова придут разъяренные жены. Решила переезжать уже в Красноярск. К тому же папка стал пить больше, а в Красноярске, как говорили, была специальная больница, в которой «лечат от пьянства».

***

А теперь о его изворотливости и способности уболтать. Это уже из жизни в Красноярске, через много лет после переезда. История первая. Папка работал на стройке, там случилась авария, и они с напарником обварили ноги. Да так, что месяц пролежали в больнице, а папка потом еще почти два месяца — дома. Ожоги были страшные, в первый месяц он по квартире ходить не мог, в туалет и то с трудом. Но однажды мы пришли домой (мы из школы, мама — с работы) и увидели, что папка спит… пьяный! Вернее, мама это поняла, когда стала его будить. А у дивана, на котором он лежал, нашла бутылку водки, наполовину выпитую. Как она его будила! Нет, ее ярость можно было понять. Откуда водка?! Денег у него не было, ходил он еле-еле, да в принципе не смог бы выйти из квартиры — у него не было ключей, чтобы дверь открыть!

А дело было так. Вышел он днем на балкон, дождался, когда мимо дома пойдет мужик, и… Ладно бы денег ему сбросил с просьбой купить бутылку. Нет, денег у него не было! Он продал мужику бокалы, которые стояли в комнате в шкафчике, а мама уже и не помнила, откуда они взялись. Мужик сбегал в магазин за бутылкой, привязал ее к веревке, которую папка спустил с балкона, потом отвязал от нее же спущенную в авоське покупку. И ведь как-то же папка с высоты третьего этажа убедил мужика, что тому позарез нужны эти самые бокалы! Не хрустальные, а самые обыкновенные, каких в любом промтоварном магазине навалом, пять копеек пучок. И так нужны они оказались мужику, что он пошел в магазин, а это совсем не рядом с домом, купил бутылку, принес, ну и далее по тексту… Мы не знали, то ли плакать, то ли смеяться.

Вторая история произошла года через два. Папку к тому времени мама уже давно выставила вон. Но он опять приехал проситься назад. Мама была непреклонной, и он неделю жил в подъезде. Утром мама уезжала на работу, и он куда-то пропадал, вечером появлялся, нетрезвый, звонил в дверь, просил пустить, клялся, что начнет новую жизнь. И вот так всю неделю. В субботу утром сказал, что уедет домой, в деревню, но попросил денег на билет (свои пропил). И побожился, что вернет до копеечки с первой получки. Мама: «Нет! Денег в руки не дам, пропьешь. Сама билет куплю». Папка согласился. Потом помялся-помялся и говорит: «Я неделю не мылся, пусти хоть в ванную. Я только помыться! А потом поедем на автовокзал!» Мама, естественно, не согласилась: «Ага, сейчас! Тебя в ванную пустишь, потом из квартиры трактором не вытащишь!» Дала полотенце, мыло и 15 копеек на билет в баню. Папка обрадовался даже.

Пришел из бани часа через три, позвонил в дверь, чтобы отдать полотенце. Мама открыла и увидела, что он опять пьяный, а из кармана брюк торчит бутылка водки! Она бушевала так, что слышал весь подъезд. Сволочь, гад! Она троих детей одна растит, от него алиментов не дождешься, так он еще и 15 копеек взял, а у самого деньги были на водку! Схватила в коридоре валенок, лупила его и шумела на весь подъезд. Он только уворачивался: «Лидочка-крошка, не было у меня денег, ей-богу не было!»

Тут дело было так. Пришел в баню, разделся и первым делом постирал трусы и майку (мыло-то мама ему дала). Повесил их куда-то сохнуть, а сам пошел мыться. Когда немного подсохли, он и продал их за бутылку водки. Мама не поверила: «Врешь! Они новые столько не стоят, а твои ношеные! Кому они в бане нужны были?!» Я тоже не поверила. Они же были явно кое-как постиранные, и толком не высушенные, и не глаженые. Какой там товарный вид?! Но папка показал маме, что нижнего белья на нем нет…

***

Помню еще один мамин рассказ. Что на самом деле папка наш татарин и фамилия у нас должна быть другая. Просто в войну папкин отец, мой дедушка, узнав о переселении татар из Крыма, забеспокоился, что и в Горьком может быть что-то такое же, послал жену к какому-то чиновнику со всеми деньгами, что у них были. После этого у них в паспортах и в свидетельствах о рождении детей в фамилиях всего одна буква изменилась: были Сафины, стали Савины. Ну и русскими стали по документам, хотя были татарами. Тоже не знаю, выдумал это мой отец, рассказывая маме, или правда. А еще вспоминается пословица «Поскреби русского — найдешь татарина», так что татарская кровь в нас, наверное, все же есть.

А потом как-то мама рассказала, что бабушка Элла (мамина мама) вообще считала, что наш папка турок. Их мир не брал, ругались часто. Но ругались больше не по делу, а из-за того, что друг друга плохо понимали. По мнению папки, бабушка — эстонка — говорила очень быстро и так, что без бутылки не разберешь. На что бабушка отвечала, что это папка тараторит как татарин. А потом вообще стала говорить: «Не татарин ты, ты — турок!» Мама говорила, что ругались они очень смешно. Действительно, без каких-то серьезных поводов, а так… потому что хотелось поругаться.

А мне сейчас думается, что бабушка Элла, как многие эстонцы, просто плохо выговаривала некоторые русские согласные и говорила она не «Не татарин ты, ты — турок», а «Не татарин ты, ты — дурак!» Просто получалось у нее: «турак».

Но что-то было, было в его характере от того самого сына турецкого подданного. Вот еще одна история. Нам понадобились деньги (не помню, на что), но тогда, не как сейчас, в банке нельзя было взять кредит. Хотя что-то купить в кредит можно было. И мама придумала взять на работе справку для покупки товара в кредит, но ничего не покупать. Прийти в магазин, найти там покупателя, например, телевизора, взять у него деньги, а ему купить телевизор на свою справку. И всем будет хорошо: у нас появятся деньги, у них — телевизор, за который рассчитается мама. Так и сделали. Поехали они с папкой в магазин, папка кому-то предложил такое дело, и вернулись домой с деньгами. И мама посчитала, что это легко. И захотела сделать так еще раз. Но не рассчитала, что во второй раз папки с нею уже не будет (она его снова выгнала). И вернулась из магазина чуть не плача от обиды. С ней никто даже и говорить не стал.

В принципе, я людей понимаю. Подходит женщина и говорит: отдайте мне ваши деньги, я вам сама куплю телевизор. Только рассчитываться за него буду целый год, а деньги ваши заберу себе. А тогда телевизор стоил прилично. Люди и боялись рисковать. Мама решила съездить в магазин еще раз, только взять с собой меня. Мол, увидят люди ребенка, поймут, что она не аферистка, ну и пожалеют, конечно. Меня успокоила: говорить мне ничего не надо, просто стоять рядом. Но говорить мне все-таки пришлось. Маму опять никто не хотел слушать. Кто-то даже милицией пригрозил, я чуть не расплакалась от обиды и страха. Не помню, что я тогда говорила, но вдвоем уговорить кого-то нам все-таки удалось. Мама удивлялась: у папки это получилось с первого раза и очень быстро, она и не думала, что у нее так не выйдет.

***

И вот еще. Мама вдруг начала гадать. Вечером после ужина мы, девчонки, или уроки делаем, или перед телевизором сидим, а она достает карты и раскладывает. Она гадает, а папка ругает ее за это. Она отшучивалась: я ж себе, не людям. Но он еще больше сердился, причем не потому что она верит в гадания, как любой другой мужик сердился бы, а потому что… не умеет, а гадает. Мол, нельзя вмешиваться в судьбу, если не умеешь этого делать. Только навредишь. И так часто нельзя, нельзя каждый день. Правда, когда мама спрашивала у него, что означает какая-то комбинация карт, он нехотя, но отвечал. Умел гадать? Сам гадал? Не знаю, я этого не видела.

А еще папка говорил, что я не его дочь, что мама прижила меня с главным бухгалтером колхоза. Потому что Валя и Люда черноволосые и темноглазые, в него, а я — блондинка с голубыми глазами. Мама в ответ и смеялась, и ругалась. По настроению. Потом к нам приехали старшие сестры папки Ольга и Мария. С неделю гостили, а как уехали, соседки по подъезду сказали маме: «Ну теперь-то понятно, на кого ваша Ольга похожа. На тетку свою, Ольгу. Фигура как под копирку: жопы нет, и сисек на троих хватит».

И вот еще в чем, мне кажется, я была на него похожа. Не помню, чтобы он играл в карты дома. Вообще никогда не видела в его руках карты. И конечно, не видела, как он жульничает. Так что меня этому он, естественно, не учил. Но в юности и даже во вполне зрелые годы я обожала играть в карты. Причем не просто играть, а жульничать при этом. Честно играла и выиграла? Ну ладно. Схитрила, и никто не заметил? Вот это — да!!! Даже если проиграла. Зато получилось, за руку-то не поймали! Вот так, видимо, гены и проявляются. Ой, все! Дальше не буду вспоминать.

***

Сколько раз мама выгоняла папку, а он все приезжал и приезжал. Даже когда нашел себе новую жену, все равно наведывался к нам и просил маму пустить его снова. Правда, мама говорила, что появлялся-то он всегда летом, когда в деревне, где жил с той женой, в это время всегда работы много и на колхозных полях, и в личных огородах. Вот он, мол, и сбегал.

Не знаю… Может, правда от работы бегал. Но он же знал, что мама его не примет обратно, что проживет в подъезде неделю, а потом несолоно хлебавши вернется в деревню. И стоило бегать? Тем более что, мне кажется, ленивым он не был. Когда работал каменщиком на стройке, его по выходным возили строить коттеджи руководителям. Разве ленивого бы возили на такое ответственное дело? Не знаю…

Но вспоминается рассказ мамы про ее отца, моего дедушку. Когда бабушка Элла была беременна третьим ребенком, они решили взять в дом работницу, чтобы помогала по хозяйству. Взяли шестнадцатилетнюю девчушку из совсем бедной, почти голодающей семьи. И все бы ничего, но через несколько месяцев оказалось, что она беременна. И дедушка, чтобы не было скандала — она ж была несовершеннолетней — развелся с бабушкой Эллой и женился на той девчушке. И… постоянно бегал от нее к бабушке Элле. У них даже дважды дети рождались в один год. У той и другой. А когда дедушка уходил на фронт, то в последнюю ночь пришел к бабушке Элле. Мама это помнит, ей тогда было пятнадцать лет.

***

Ох как мама злилась на папку за его пьянки! За то, что денег не зарабатывал, да еще и из дома нес. Но когда умерла Валя, сказала, что надо ему сообщить. Что он Валю больше всех любил и она его больше всех жалела. А я-то думала, наоборот, скажет, что видеть его не желает, что он дочерей не растил, всю жизнь думал только о себе. Дали ему телеграмму, но получили ответ: «Адресат выбыл в связи со смертью»…

Глава 2

Глава 2Мамочка

Между собой мы, сестры, звали маму Железным Дровосеком. За железную волю, абсолютное бесстрашие перед любыми жизненными обстоятельствами, фантастическую выносливость. Иногда звали Стойким Оловянным Солдатиком. Маленькая, но какая сильная! Я удивляюсь, почему у такой матери выросла я, вечный нытик. Вот старшая сестра характером в маму — целеустремленная, энергичная, волевая. А внешне — темноволосая, кареглазая — похожа больше на папку. Я — светловолосая и голубоглазая — внешне мамина копия, а ее характера и близко нет. В сказках третий сын был дурак; в нашей семье, видимо, третья дочь — неудачница.

Я просто не выдержала бы того, что пришлось перенести ей. Я помню. Идем с ней по улице, и все смотрят на ее ноги. Кто-то тут же смущенно или испуганно отводит взгляд, но иногда рассматривают совершенно бесцеремонно, еще и пальцем показывают друг дружке. Мама словно не замечала. Только увидев, что я вот-вот заплачу от обиды, крепче брала меня за руку, улыбалась и подмигивала. Я успокаивалась и улыбалась в ответ.

Однажды она шла с работы, устала и присела отдохнуть на лавочку в сквере. Рядом сидел старичок. Посмотрел-посмотрел на мамины ноги, подсел поближе, погладил ее по коленке и сказал: «А ты от сатаны родилась, у тебя на ногах копытца». Вот что она чувствовала в тот момент?!

Я бы обозлилась на весь белый свет. Мама не была злой. Да, она была строгой, иногда очень строгой. Сейчас я с улыбкой вспоминаю, как она, тоже с улыбкой, меня хвалила: «Молодец! Куплю фуражку, дам померить!»

Что она чувствовала, когда меня выписывали из больницы не потому, что вылечили, а потому, что «девочке осталось жить неделю, максимум десять дней, и лучше ей последние дни провести дома, а не в больнице»?.. Я помню. Мне восемь лет, мама делает мне компресс. Он противно пахнет, он щиплет кожу, мне очень хочется бегать или хотя бы сидеть и играть, а не лежать. И я ною. Мама, чтобы развеселить меня, начинает плясать. Я смотрю во все глаза, открыв рот от изумления. Мама пляшет! Она умеет плясать! В тяжеленных ботинках-протезах получается неуклюже и даже смешно. И я смеюсь. Мама теряет равновесие и чуть не падает. Я реву, она смеется: «Чего испугалась-то? Я же не упала!» Не знаю, от чего тогда я заревела — от страха за нее или от стыда за свой смех… Но, захлебываясь слезами, повторяла: «Мама, не пляши больше! Не пляши больше!»

Только не обо мне сейчас речь. А о том, что я не знаю, было ли что-то такое, чего мама не смогла бы сделать для своих дочерей.

***

Моя мама была маленькой. Вообще-то она всегда была маленького роста, но сначала была маленькой девочкой.

Год был 1932-й. Маленькую девочку отдали в няньки. Недалеко, в своей же деревне. Ей только-только исполнилось шесть лет, но она была смышленой и не боялась сидеть с умирающим мальчиком. У нее совсем недавно умерла младшая сестренка, и она уже знала, что это такое. А с мальчиком надо было просто сидеть рядом, попить дать, одеяло поправить. Папа мальчика умер год назад, а мама должна была ходить на работу. Поэтому и наняла ее, обещав купить за это новое платье.

Однажды утром мальчик долго не открывал глаза, потом открыл и сказал:

— Не буду я с вами жить, я к папе поеду. И фикус с собой заберу.

Маленькая девочка очень удивилась. Он забыл, что его папа умер? А фикус ему зачем? Как он его заберет, он же, наверное, тяжеленный, стоит на полу в большущей кадке, вырос до потолка. Мальчик же его даже с места не сдвинет. Но спорить не стала. Только рассказала все его маме, когда та вернулась с колхозного поля. Несчастная женщина заплакала, и маленькая девочка узнала новое слово — «бредит». А раз бредит, значит, осталось ему уже совсем немного.

На следующий день несчастная женщина на работу в поле не пошла, и на второй день тоже. К вечеру второго дня мальчик умер, маленькая девочка вернулась домой с новым платьем. Прошло совсем немного времени, и она услышала разговоры взрослых о странном деле. Фикус стал болеть и сохнуть; как только его не пытались вылечить, каких только советов не давали, даже в район съездить, к агроному. А потом кадку выставили из дома во двор, к сараю, выбрасывать пожалели: она была прочной и еще могла пригодиться. Фикус свисал с нее черной мертвой плетью. И кто ходил мимо дома, смотрел и удивлялся: неужто и правда мальчишка забрал его с собой, ведь сказал же такое зачем-то? Полгода не прошло… Странное дело.

А потом маленькой девочке исполнилось семь лет, и она стала учиться в школе. Уже умела читать и считать, научилась от старших братьев и сестер, и ей очень нравилось учиться дальше. Сначала в первом классе, потом во втором. Но было немножко обидно: другим детям ставили оценки, а ей нет. Потому что у маленькой девочки была ненастоящая школа. Школа была у нее дома. Даже когда ей исполнилось семь лет, она все равно оставалась девочкой очень маленького роста. Из-за своих ног, из-за которых не могла пойти в настоящую школу. В их деревне не было начальных классов, сразу с пятого по восьмой. Мелюзга ходила в соседнюю деревню. Маленькая девочка физически не смогла бы дойти, поэтому училась дома. Иногда, если с чем-то не могла разобраться сама, ходила к учительнице, которая жила в их деревне.

Ее никто не будил по утрам, чтобы не проспала, не загонял днем с улицы, чтобы учила уроки, не спрашивал вечером, сделала ли домашнее задание. И маленькая девочка прошла программу четырех классов за три года. Ей разрешили сдать экзамены досрочно (в то время сдавали после начальной школы), вот тогда она получила свои первые оценки и с круглыми пятерками пошла в пятый класс в своей деревне.

***

Прошло много лет, маленькая девочка превратилась в девушку, но все равно маленькую. Был 1950 год, она работала счетоводом в колхозе. Однажды в деревенский магазин завезли ткани, и все женщины, работавшие в конторе, в обед побежали покупать, потому что вечером ничего бы уже не досталось. Маленькая девушка быстро идти не могла, пока дошла, пока постояла в очереди и вернулась на работу — опоздала с обеденного перерыва на 20 минут. Председатель колхоза слова не сказал, но через два дня из районного центра прислали стенгазету, а в ней карикатуру. Как некоторые модницы бегают по магазинам в рабочее время. Она посмотрела, усмехнулась и пошла к своему столу. А ее подружка сорвала газету. Обиделась за маленькую девушку, ведь та была очень добросовестной, ответственной и совсем не прогульщицей. А ее нарисовали расфуфыренной такой, да еще и в туфлях на высоких каблуках, хотя она не то что на каблуках, в туфлях никогда не ходила — не было у нее для этого таких ног, как у всех. Вот подружка и рассердилась. Председатель колхоза опять ничего не сказал, запряг лошадь и поехал в райцентр. И вся деревня поняла: поехал защищать смелую подружку. И все гадали: вернется или арестуют за то, что такое допустил. Ведь на стенгазете было написано: «Орган издания партийной организации района». В деревне до сих пор спокойно было, никого не арестовывали, не сажали, никаких таких ужасов. Но газеты сюда приходили и настоящие, и что в стране было, люди знали. Да и приезжавшие из города рассказывали кое-что.

Люди и притихли: вдруг председателя арестуют или он сам-то вернется, но не один, а с конвоем для смелой подружки. Она посмеивалась и хорохорилась, но котомку уже собрала, понимала: если кто-то про опоздание в райцентр сообщил, про сорванную стенгазету там тоже узнают. Вернулся председатель колхоза ближе к ночи, один. И деревня вздохнула спокойно: обошлось. Может, помогло то, что он был фронтовиком с ранениями и медалями. Может, время поспокойнее стало. Кто в райцентр про опоздание донес, в деревне не гадали: других забот не хватает, что ли, думать о всякой мрази…

***

Не могу представить, как мама — с пьющим мужем, с тремя детьми, безногая инвалид — решилась на такой шаг, переехать из деревни в город. Я б, наверное, не смогла. Но это я, а то — моя мама. Она узнала, что есть в Красноярске специальная больница, где лечат от пьянства. А еще рассудила, что у дочерей в городе будет больше возможностей: там и училища, и техникумы, не то что в деревне — школа-восьмилетка, и все.

Она работала на двух, а то и трех работах одновременно. С 7 до 8 утра мыла полы на швейной фабрике, с 8 до 17 работала там же бухгалтером, вечером — кассиром в фабричном клубе. Потому что папку уже выгнала и одна растила троих детей. Потому что считала, что дети должны питаться не хуже, чем в деревне. Так что каждые выходные шла на рынок и покупала деревенские молоко, сметану, творог, овощи и сверх того — обязательно яблоки. И я — младшая, третья — могла бы, как в других семьях, донашивать одежку за старшими сестрами. Но мама принципиально покупала мне все новое, потом как-то сказала мне, что если бы не покупала, то я все детство проходила бы в обносках, а это несправедливо.

И в интернат меня не отдала, хотя ей предлагали. И ей действительно было бы легче — там я была бы на полном гособеспечении, только на каникулы да на лето приезжала домой. Но она даже рассердилась, что предлагают такое.

Когда мы подросли, маме стало полегче. Мы с Валей помогали ей мыть полы, только ходили не утром, а днем. А Люда вечером работала в клубе. А еще мама оформилась на четвертую работу — стирать полотенца для душевых. Но стирала очень редко. Посчитала: если сдавать полотенца в прачечную, на руках останется больше половины зарплаты. Относить полотенца в прачечную было моей обязанностью.

Хотя… это только нам казалось, что маме стало легче. А на самом деле — мы подросли, значит и расходов стало побольше.

***

… Это было в конце шестидесятых годов. На фабрике — общее профсоюзное собрание. Докладчик в числе прочего громогласно объявил, что в следующей пятилетке планируется начать строительство жилья. В зале — аплодисменты, как и полагается в таких случаях. Не бурные, а так, приличия ради. Никто особо не поверил: швейная фабрика будет стоить дома?! Но мама на следующий день пошла в профком и сказала, что хочет встать в очередь на получение жилья. В профкоме удивились: зачем сейчас-то, строить года через два начнут, если вообще будут. Но маму не остановить, если она что-то решила. Написала заявление и стала первой в очереди. Через год началось строительство первого дома, и все побежали в профком писать заявления.

Но когда дом достроили и сдали, выяснилось, что маме квартира не полагается: в списке она есть, а вот ее заявления нет. Потерялось! Список — это не главный документ, главный — заявление, которого нет. И надо написать другое, и будет мама уже в самом хвосте очереди…

Но как это выяснилось! Маме уже выдали смотровой ордер, она уже и номер квартиры знала. Но когда пришло время получать основной ордер и заселяться, вот тогда ей и сказали о потере заявления. И мама решилась на такое, что мне бы и в голову не пришло. Она решила занять ту квартиру. Попросила соседа взломать замок и взяла меня с собой, потому что из троих дочерей только я еще была несовершеннолетней — мол, меня не накажут. О себе она не думала.

Пришли мы туда часов в пять утра, я даже на полу подремала немножко на одеяле, которое мама прихватила с собой. Потом попили с ней чаю из термоса. И потом у дома зашумело — стали подъезжать машины со вселяющимися. Заселение было организованное, людям выделили машины и грузчиков, вот все в один день и почти в одно время стали заезжать.

Через какое-то время и в нашу квартиру зашли грузчики. А с ними самодовольная девица. Естественно, увидели нас. Весь кураж с лица девицы как водой смыло, она сначала вообще потеряла дар речи. Потом пришла в себя, даже кричать стала, своим ордером размахивать, а видя, что это не помогает, отправила одного из грузчиков за милицией. Пришел милиционер, мама показала ему смотровой ордер, девица — свой, основной. Но милиционер не захотел с нами связываться. Может быть, понимал, что мама права. К тому же инвалид, да еще и с ребенком. В общем, сказал, вызывайте руководство фабрики и разбирайтесь сами, я выдворять из квартиры никого не буду, нет у меня таких полномочий.

Девица оказалась дочкой одного из руководителей фабрики. Приехал ее отец, стал уговаривать маму уйти. Обещал, что нам квартира будет выделена обязательно. Мол, что вы так волнуетесь, и до вас дойдет очередь. На вопрос, через сколько лет дойдет — в очереди уже больше тысячи человек, убедительно так говорил, что сейчас будут строиться по два дома в год, так что ждать придется не так уж и много. В конце концов мама сказала: «Ладно, мы уйдем, но я этого так не оставлю, в Москву поеду! Я на вас найду управу!»

И поехала. Правда, она уже давно собиралась ехать, ей советовали пройти обследование в одной из московских платных клиник (в Красноярске платных в то время еще не было). Так что она решила одним выстрелом убить двух зайцев и взяла две недели в счет отпуска.

К кому она в Москве обращалась, не скажу, хоть и знаю. Расскажу, как все было. Пришла мама по нужному адресу и увидела, что в коридоре перед кабинетом большого начальника огромная очередь. Услышала, что стоять придется, скорее всего, весь день, а то и на другой день прийти. Увидела, что беспокойные ходоки за правдой и справедливостью даже составили список стоящих в очереди, а один мужчина из особо активных перед заветной дверью в кабинет следил, чтобы очередность строго соблюдалась, и никто даже не пытался пройти раньше положенного.

Людей было столько, что все сидячие места в коридоре были заняты, и мама стояла, переминаясь с ноги на ногу, вернее — с протеза на протез. Потом поняла, что стоять уже не может, села прямо на пол. И тогда к ней подошел милиционер, дежуривший там же. И сказал без всяких предисловий:

— Видите того мужчину со списком? Дайте ему три рубля, он вас проведет без очереди.

Вроде как пожалел…

Мама нашла в кошельке трешку, подошла и протянула ее тому мужчине. Он взял и не сказал ни слова, мама даже не поняла, поможет он ей или нет. Но примерно через полчаса он подошел к ней:

— Пошли за мной.

Подвел к двери в кабинет, и когда она уже заходила, сунул ей что-то в руку. Мама от волнения не поняла, что это, а смотреть уже не было времени. В кабинете вели прием несколько помощников того человека, которому мама хотела пожаловаться на несправедливость. Мама села к столику освободившейся девушки-помощницы и все рассказала. Как вставала в очередь на квартиру, как ее обманули. Девушка выслушала и сказала, что пока ничего обещать не может. Сначала надо проверить на фабрике, так ли обстоит дело.

Мама не обиделась, понимала, что проверять такое нужно. И когда уже вышла из здания, тут только вспомнила о том, что держала зажатым в кулаке. Посмотрела. Это был рубль! Видимо, три рубля предназначались не одному тому мужчине, а кому-то еще, кто следил за порядком и соблюдением очереди. А он, видя, что мама инвалид, пожалел ее и вернул свою долю. Или просто пожалел и меньше с нее взял? Не знаю. Но до сих пор почему-то помню про этот рубль, зажатый в маминой руке.

А она, когда возвращалась домой, прикидывала, сколько может длиться проверка, поможет ли ей Москва. Ехала поездом, потому что самолетом было дорого. И в первый же день, как вышла на работу, ее вызвали к директору фабрики. Тот с сожалением стал выговаривать:

— Лидия Александровна, ну зачем же вы в Москве жаловались? Мы бы и сами разобрались во всем. Напишите заявление с первоначальной датой, мы его с той датой и зарегистрируем. Правда, этот дом уже заселен, а вот в следующем, он уже достраивается, вы получите квартиру. Это я вам гарантирую.

В общем, хватило одного только звонка из Москвы, чтобы справедливость восторжествовала. Через несколько месяцев мы переехали в свою собственную квартиру.

***

Мама большую половину жизни прожила в деревне, по сути, и там, и тем более в городе, как сейчас говорят, не жила, а выживала. Денег иногда не хватало на нужные вещи, про модные вещички и думать не могла. Но…

… Мне было тринадцать лет, моей сестре Вале — семнадцать. Мама придумала сшить нам драповые демисезонные брючные костюмы. Брюки и жакеты. Купила ткань, заказала подруге, профессиональной швее, еще зимой, чтобы к весне успеть. Когда мы пошли на примерку, убеждала нас, как это удобно. Вы выпендриваетесь, штаны теплые не носите, жопы морозите в колготочках, а в драповых брюках будет и тепло, и красиво.

Было и тепло, и красиво. И очень смешно, и грустно. В марте мы с ней поехали в Анапу, по профсоюзной путевке «Мать и дитя», потому что я только что переболела холециститом и по тогдашним правилам мне полагалось санаторно-курортное лечение. Мама рассудила, что в марте в Анапе уже точно наступает весна и мне надо ехать в этом самом костюме. Потом, я думаю, о своем решении пожалела. Во-первых, в день приезда в санатории мне устроили форменный допрос. Увели в какой-то кабинет и спрашивали, в каком классе учусь, что сейчас проходим в школе по разным предметам… Я, конечно, ответила, но очень удивилась странным вопросам. Потом мама все объяснила. Я выглядела взрослее, чем была на самом деле (в первую очередь, думаю, из-за костюма), и сотрудники санатория посчитали, что мама взяла с собой на море не больную девочку, а ее старшую и здоровую сестру. Вот и проверяли.

А потом маме пришлось отгонять от меня ухажеров. Не скажу, что они летели на мой костюм как мухи на мед, но раньше я никакого внимания не заслуживала. Некоторые, рассмотрев, что перед ними тринадцатилетняя девчонка, сами ретировались, парочку пришлось шугать маме. Потому что я, во-первых, еще не очень понимала, что им надо, а во-вторых, не умела грубить взрослым.

Но я в этом костюме только одну весну и пофорсила. Летом у меня выросла грудь, за три месяца на три размера. В сентябре я еще походила с распахнутым жакетом, ну как будто мне жарко, вот и не застегиваюсь, но в октябре маме пришлось покупать мне обычное пальто. Потому что жакет на груди не сходился сантиметров на пять. Было обидно. Мама совсем не ожидала такого: у моих старших сестер грудь застряла на нулевом размере, а у меня сразу второй.

… Когда я была уже студенткой, она связала нам с Валей шапочки и шарфы. Я даже удивилась: зачем шарфы такие длинные? Мама сказала: ну как, шею можно несколько раз обмотать, тепло же будет! Я прикола не понимала, пока у кого-то из подружек не увидела журнал мод, а в нем фото шагающих по подиуму девиц вот с такими длиннющими шарфами. Тут тоже расстроилась: я все это время совсем неправильно шарф заматывала. Надо-то было вот так, и получалось бы не только тепло, но еще и модно!

Еще через пару лет мама заказала нам с Валей костюмы-тройки: юбка, жилет и пиджак. Объяснила все опять практичностью: это очень выгодно, можно купить по паре блузок, и получится несколько вариантов: весь костюм-тройка с блузкой; юбка, блузка и пиджак без жилетки; юбка, блузка и жилетка без пиджака. А если с другой блузкой — шесть вариантов получается. А с жилеткой еще и теплее.

Я оценила эту идею, когда кто-то из подружек-однокурсниц сказал, что это сейчас самый писк моды — женские костюмы-тройки! Что во всем Иркутске таких костюмов всего два — у меня и у администратора гостиницы «Интурист». Не знаю, так это или нет, но тут тоже было и смешно, и грустно. В студенческом общежитии, где я жила, раз в месяц устраивали дискотеки. Их тогда называли по-простому — танцами. Так вот, раньше на этих самых танцах парни, в общем-то, не обращали на меня никакого внимания. А как только пришла в новом и модном костюме, двое или трое пригласили на танго, один стал напрашиваться на свидание. Вот и было обидно, потому что заинтересовала их не я, а то, что надето на мне. Правда, было обидно. Ну и смешно, конечно.

Но я сейчас не об этом. Совсем о другом. Казалось бы, это мне надо было за модой следить и у мамы что-то выпрашивать. А придумывала она. Дома я журналов мод не видела — видимо, на швейной фабрике, где она работала бухгалтером, были. Только мама почему-то всегда говорила, что так будет теплее, удобнее, выгоднее. И это были главные аргументы, про «модно» я узнавала уже потом.

… И еще про одежку. Только немножко в другом ключе. Привезла маме на выходные внучку, мою дочку Сашу. И бабушка будет рада, и нам с мужем свобода на два дня. Приехала забирать в воскресенье вечером; пока собирала Сашины вещи, краем глаза увидела, что мама кладет мне в сумочку деньги.

— Ма-ам, ты ничего не перепутала? Это моя сумочка.

— Ничего не перепутала, — даже как-то сердито ответила она.

— А зачем ты мне деньги положила?

— На новую кофточку! Ты второй раз в одной и той же приезжаешь. Что бабки у подъезда скажут — что моя дочь в старье ходит?!

Я, дура, денег не взяла. И только потом, позже, поняла, что бабки у подъезда ни при чем. Тем более что я приезжала в плаще и они мою блузку даже не увидели бы. Просто мама привыкла быть нужной, полезной, а теперь мы, дочери, уже взрослые, со своими семьями, совсем не нуждались в ее помощи. И она никак не могла к этому привыкнуть. Надо было взять те деньги и купить еще одну новую кофточку. Мама была бы счастлива. Только я, дура, гордилась тем, что мы с мужем хорошо зарабатываем и сами можем помогать маме деньгами. Но она очень хотела быть не старенькой бабушкой, а, как когда-то, сильной и энергичной. Она не хотела стареть.

***

Мама была очень строгой. Но иногда она поступала так, что я теперь просто удивляюсь. Когда я училась в восьмом классе, у нас с ней был скандал. Она хотела, чтобы я пошла учиться в училище, в педагогическое или медицинское. Потом сменила гнев на милость и разрешила пойти в девятый класс. Но с условием, что после окончания школы обязательно поступлю в университет. После десятого класса я решила, что поступать буду через год, а пока поработаю.

Здесь сделаю небольшое отступление. Поскольку в школе на УПК я училась на телеграфистку, пошла устраиваться на работу в центральный телеграф. Женщина в отделе кадров, посмотрев мой аттестат, спросила, почему не поступаю в институт. Я ответила, что хочу пока поработать и поступать уже на следующий год.

Она тут же и очень воодушевленно сказала, что через год мне дадут рекомендацию от предприятия, с которой в институт связи можно будет поступить без проблем. Я честно ответила, что поступать хочу на факультет журналистики в Свердловский университет. И… услышала такое, что просто онемела от неожиданности:

— Тогда мы тебя принять на работу не можем. У тебя же как у несовершеннолетней рабочий день будет на два часа короче. Кто-то должен будет в это время работать за тебя, а ты зарплату будешь получать за полный день. Нет, ищи работу в другом месте!

Ошарашенная от услышанного, я вышла с телеграфа. Ну и куда теперь идти устраиваться? Уборщицей, что ли?! Пошла к остановке и, проходя мимо газетного киоска, решила купить газету «Красноярский комсомолец». Мы выписывали «Комсомольскую правду», «Комсомолец» я иногда читала у подружки. А тут вдруг, непонятно с чего, захотела купить. Дома развернула и увидела объявление о том, что в редакцию требуется курьер! Весь вечер как дура переживала, что кто-нибудь придет в редакцию раньше меня и мне места уже не достанется. Я же купила субботний выпуск, а сегодня уже понедельник! А еще переживала о том, что у меня только школа за плечами. А вдруг курьером в газете должен работать человек с более серьезным образованием? Смешная…

В общем, на следующий день приехала в редакцию к 8:00. У мамы и у старшей сестры рабочий день начинался в 8:00, вот и подумала, что надо приехать к этому времени, тогда в редакции увидят, какая я серьезная и ответственная. Приехала и просидела на лестнице два часа. Во-первых, в «Комсомольце» рабочий день начинался в 9:00. А во-вторых, во вторник все приходили в редакцию еще позже, поскольку накануне номер сдавался в печать, все засиживались на работе допоздна и всем было разрешено во вторник приходить в редакцию к 10:00. Первым пришел ответственный секретарь Николай Огородников. Вот так я и попала в «Комсомолец».

Вообще, мне кажется, все это было неспроста. Кто-то сверху мне помог. Сначала добрая тетенька в отделе кадров телеграфа так категорично отказала, потом я вдруг решила купить «Комсомолец». И зачем-то стала читать объявления, хотя никогда раньше не читала. Не знаю… Но не найди я эту работу, может, и не решилась бы поступать на факультет журналистики.

Но это я отвлеклась. Я же про маму рассказываю сейчас. Она тогда все восприняла на удивление спокойно. Ну, что я не стала поступать. Хотя за два года до этого грозилась из дома выгнать, если не поступлю. И я тогда верила, что выгонит, она на наказания была скорой. Малейшего не спускала.

А потом я поступила. С одной тройкой. Творческий конкурс прошла с высшим баллом, сочинение, экзамены по русскому и иностранному сдала на пятерки, а историю никогда не любила и знала плоховато. Тройка была заслуженной. Поскольку все остальные оценки были высокими, проходной балл я набрала, и меня зачислили. Но оставили и без места в общежитии (дело было в Иркутске), и без стипендии. Мама сказала: учись. Буду высылать тебе деньги и на съем комнаты, и вообще на жизнь.

А недели через две после того, как я уехала, заболела Валя, моя сестра. У нее было больное сердце, а тут увезли на скорой с остановки автобуса. Положили в кардиологию. Еще недели через три врач сказала маме, что Вале нужна какая-то радостная весть. Потому что лечение не помогает из-за того, что Валя потеряла интерес к жизни, что-то ее очень тревожит. Как-то так…

Мама стала думать, чем обрадовать Валю. В один из дней, когда шла в больницу, ей повстречалась моя подруга и одноклассница Таня. Она мою сестренку хорошо знала и тоже навестила. Так вот, Таня сказала маме, что Валя очень беспокоится обо мне — как там я, в Иркутске, нормально ли устроилась на съемной квартире и вообще как живу. Мама пошла к Вале и спросила ее: хочешь поехать к Оле и жить там с ней? Сестренка обрадовалась и ответила, что очень хочет. Мама ей: тогда давай выздоравливай побыстрее и поедешь. Валю выписали буквально через неделю, она к этому времени уже чувствовала себя прекрасно. И она поехала в Иркутск, ко мне.

Но это рассказывать сейчас легко и просто. А как маме было на такое решиться? Мне деньги надо посылать и на квартиру, и на еду. А теперь еще и на Валю. В Красноярске сестренка работала продавцом после окончания торгового училища, а в Иркутске куда бы устроилась без прописки? Но мама назанимала денег и отправила ее. И посылала нам деньги.

Правда, потом нам повезло. Мама той самой моей подруги приехала в Иркутск в санаторий и там узнала, что им требуются санитарки. Проще говоря — уборщицы. Пошла к заведующей, рассказала про нас, та ответила, что мы можем прийти. Мама подружки позвонила нашей маме, она дала нам телеграмму, вот так мы и получили работу. Потом даже на двух ставках работали, то есть мыли два участка и получали две зарплаты. И даже маме денег посылали, зная, что она влезла в долги, а отдавать ей было трудновато. Помню, в комнате, где мы жили, над столом был гвоздик в стене, так мы на него вешали корешки от переводов денег.

А я еще хорошо сдала зимнюю сессию и получила стипендию. А потом так же хорошо сдала летнюю, и мне выделили место в общежитии. Так что на второй курс я поехала после летних каникул уже одна, Валя успокоилась, что мне есть где жить, есть на что жить, и осталась дома.

До сих пор думаю: как мама сначала согласилась на мою учебу в Иркутске, а потом отправила еще и Валю ко мне? Но я повторю: не знаю, было ли что-то такое, чего она бы не сделала для своих дочерей. Инвалид, она согласна была работать на двух и трех работах, лишь бы одна ее дочь получила профессию, какую хотела, а другая выздоровела.

***

Мне было шестнадцать. К нам в гости приехали мамины брат и сестра, не виделись лет десять, наверное. После ужина они перебрались от стола на диван, и я, пока убирала чашки-ложки, невольно слушала их разговор. И в какой-то момент едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. Маме было сорок девять, брат и сестра еще старше. А что вспомнили-то вдруг?! Какие-то свои детские и юношеские обиды на свою маму. Как она того не разрешила, туда не пустила… И попробуй ослушаться! Вот в этом месте я чуть не засмеялась. Ведь я почти то же самое могла сказать и про свою маму! И дети дяди и тети наверняка тоже! Но мне даже как-то обидно стало за бабушку Эллу. Я помнила ее старенькой, маленькой такой, совсем беспомощной, почти не ходила, почти не видела. А они: «Накричала, нет чтобы разобраться сначала!»

… Прошло больше двадцати лет. И вот уже я приехала к маме. Не в гости, а со страшной вестью. Умерла ее средняя дочь, моя сестра Валя. Мама выслушала и не заплакала. Она стала кричать, раз за разом повторяя одно и то же слово. Но не «Валечка», не «доченька». Сжав голову руками, она кричала: «Мамочка! Мамочка! Мамочка! Мамочка! Мамочка!» Ей было семьдесят два года, но в этом страшном горе она звала на помощь свою мамочку, которой к тому времени уже и в живых не было. И от ее крика можно было сойти с ума.

А потом маму будто подменили. Она стала звонить мне. Не каждый день, конечно, но я даже немножко злилась. Из-за самого начала разговора. Из-за маминого: «Доообрый вееечер». Протяжного и по интонации совсем на нее непохожего. Я все понимала. Раньше Валя заходила к ней каждый день (работала в соседнем доме, жила на соседней улице). Я и звонила, и заезжала, старшая, Люда, тоже звонила. Но мама-то привыкла с кем-то из нас говорить или даже видеться каждый день. Я понимала, что ей тяжело. Что Валю она не забудет никогда. Что мне надо наплевать на усталость, на домашние дела и поговорить с мамой.

Я и говорила. Но это ее «доообрый вееечер»… Она словно заранее извинялась за свой звонок. Или вроде как разрешения спрашивала поговорить со мной. И я злилась на себя: что ж я за дочь такая, если родная мать извиняется и разрешения спрашивает. А потом злилась на нее: да нормальная дочь, это мама напридумывала что-то! Ведь я еще помнила те времена, когда звонила ей и слышала очень бодрое: «Из дома звонишь? Ты еще на работе?! Тогда чего звонишь, случилось что? Нет? Тогда дуй домой, опять к ночи доберешься». И вот уже она извиняется, а я злюсь.

… Ее давно уже нет с нами. Но иногда мне очень хочется негромко так, вполголоса, позвать: «Мамочка». И услышать в ответ: «Чего зовешь-то? Случилось что?» Ничего не случилось, мамочка. Просто я тебя люблю. Ты же знаешь это?

Глава 3

Глава 3Вернуться бы в детство

Что помню из своего раннего детства? Совсем мало. Помню, мама вдруг разрешила нам пойти в деревенский клуб. Он еще строился, и нам категорически было запрещено ходить туда, потому что стройка не место для детских игр. И вдруг мама разрешила. Это было такое чудо! Мне было пять лет, совсем мало что помню из того времени. Но очень хорошо помню цвет дерева, из которого строили клуб, мне он тогда казался золотым, словно из сказки, в которую нам разрешили заглянуть. И еще помню, как сильно слепило глаза солнце. Золотое-золотое! И запах того дерева, он тоже казался волшебным. Сказочным подарком было снятие запрета.

Уже подростком я узнала, почему мама отпустила нас в клуб. Мы готовились к переезду, мама продавала корову, потому что в город ее не повезешь. И чтобы мы, девчонки, не ревели, когда корову будут уводить со двора, устроила нам путешествие в сказку.

А еще помню, как в нашу деревню прилетал кукурузник. Когда он садился в поле у реки, туда бежали и стар и млад. Я тоже бежала, не поспевала за старшими, но все равно радовалась, что сейчас увижу настоящий самолет…

Очень хочется вернуться в то время хоть на несколько минут. Чтобы вот так же легко бежать. Без боли в коленях, и чтобы сердце выпрыгивало из груди от восторга, а не от гипертонии.

Но это я немножко отвлеклась, сейчас буду рассказывать все-таки о детстве и о школе.

***

В своей первой школе, в первом классе, я почти не училась — постоянно болела и валялась по больницам. Когда все-таки приходила, учительница тут же вспоминала моих сестер и ставила мне их в пример. Что я должна учиться на одни пятерки, как они. Правда, с почерком у меня не ладилось. И первая моя учительница все время грустно так вздыхала и удивлялась: ну надо же, Люда и Валя очень красиво писали, почему же у тебя, Оля, не получается так? Я тоже грустно вздыхала и совершенно искренне не понимала, чем ей не нравится мой почерк, я же так старалась.

Хуже стало в новой школе, во втором классе. Там учительница меня ни с кем не сравнивала, она просто брала дневник и писала маме, чтобы та пришла в школу.

Принесла в школу скакалку и на перемене устроила с подружками шум и гам в коридоре. Все девчонки приносили, и мы на переменках показывали друг дружке, что умеем. У меня скакалки сначала не было, а когда мне ее все-таки купили, вот тогда и случился тот самый шум и гам в коридоре. Учительница вызвала маму.

Пришла в школу в дырявом чулке. Училась во вторую смену, утром мама с папкой ушли на работу, Валя и Люда — в школу, я поленилась встать и проспала. Пока сделала уроки, увидела, что в школу уже опаздываю. Стала одеваться и заметила дыру на пятке; искать целые чулки не было времени, посчитала, что видно не будет. Пришла домой из школы и напрочь забыла про дыру. Балда, конечно. На следующий день все повторилось: опять опаздывала и посчитала, что никто не увидит злосчастную дыру. Лариса Ивановна увидела и вызвала маму в школу.

Мальчишки стали задирать девчонкам подолы, один попробовал задрать мне, огрела его портфелем по хребту. Учительница увидела и вызвала маму в школу.

На большой перемене в столовой съела все, кроме булочки. Положила ее в портфель. Следующим уроком была какая-то контрольная, я все быстро сделала и вспомнила про булку. Стала отщипывать ее в портфеле и отправлять в рот маленькими кусочками. Сосед по парте стал клянчить:

— Я тоже хочу, дай мне.

Я пожадничала. Он же свою съел на перемене, а это моя!

Он пригрозил:

— Не дашь, я Ларисе Ивановне скажу, что ты на уроке булку ешь.

Это меня вообще разозлило. Ну и говори! Не дам!

Он поднял руку:

— Лариса Ивановна, а Савина на уроке булку ест.

Учительница вызвала маму в школу.

Уже на другой контрольной сидящий сзади мальчишка стал тянуть меня за рукав:

— Савина, дай списать, дай списать!

— Да подожди ты! — отмахнулась я.

Я всегда давала списывать, но сейчас-то еще сама не сделала, а он мешал.

Он ткнул мне в спину карандашом, да не просто ткнул, вкручивать стал как отвертку.

— Дай списать, дай списать, дай списать!

Было больно. Я взяла учебник, повернулась и шарахнула пацану по башке. Мальчишка заплакал, учительница вызвала маму в школу.

Самым плохим было то, что мама очень тяжело ходила в своих ботинках-протезах. А жили мы с той учительницей в соседних домах: в одном мы снимали комнату, в соседнем — она. Наши дворы и огороды разделял хлипенький заборчик, зайти Ларисе Ивановне к нам или маме к ней — пара минут. Но маму вызывали в школу, и она шла. Идти было не близко, мне, девчонке, минут двадцать, маме раза в два дольше.

Я тоже, конечно, хороша — могла же маму пожалеть и вести себя получше… Но я же не специально! Совсем не хотела, как-то само получалось. Мама приходила домой, садилась в кухне на табуретку и строго говорила мне:

— Иди сюда!

Я осторожно подходила, она стегала меня сеткой-авоськой (были такие раньше, с ними за продуктами ходили), я, потирая задницу, отбегала. Она снова:

— Иди сюда, иди сюда, бессовестная!

Я подходила, потому что мама бегать за мной не могла. Она снова меня стегала, я снова отбегала. И так раза три, иногда больше. Иногда она успевала схватить меня за руку, и тогда я получала по заднице пару раз подряд и потом уже вырывалась и отбегала.

И вдруг мама перестала наказывать меня этой сеткой. Не вдруг, конечно, — после родительского собрания в конце учебного года в четвертом классе. На нем Лариса Ивановна застращала родителей средней школой. Мол, сейчас класс у нее на глазах, она всех видит, всех контролирует, а в средней школе будут и разные учителя, и разные кабинеты, и вообще с вашими детками нянчиться, как она, уже никто не будет. Так что вы, родители, сейчас должны заняться воспитанием и быть строже, чем раньше. Намного строже, а то потом спохватитесь, да будет поздно. Вот, например, Савиной прямая дорога в колонию для малолетних преступников. Так и заявила.

Мама пришла домой и стала заниматься какими-то делами, не проронив ни слова. Я даже подумала, что она не ходила на собрание. Но спрашивать на всякий случай не стала — как говорится, не буди лихо, пока оно тихо. А мама навсегда забыла про сетку, но про те слова на собрании я узнала от нее уже студенткой.

А разгильдяйкой я все-таки была, меня даже из детского сада выгнали. Правда, этого я совсем не помню, мама рассказала. Проходила я в садик всего месяц. До этого с нами жила бабушка Элла, и я была с ней. Но однажды пришло письмо от ее младшей дочери Мили. Та собиралась рожать, и бабушка Элла поехала на Украину, чтобы помочь ей с маленьким. Вот мама и отдала меня в садик. Но…

То ли мне не объяснили правила, то ли я просто была плохо воспитана бабушкой и не понимала никаких ограничений, только несколько раз уходила из садика домой. Никого не предупредив и, естественно, без разрешения. Деревня у нас была небольшая, так что меня быстро отлавливали и возвращали под присмотр воспитателя и нянечки. Наверное, воспитывали, может, и ругали. А потом случилось настоящее ЧП.

Что такое был детский сад в нашей деревне? Да и в любой другой в то время. Это горшки в самом здании и два туалета на улице. Один — с маленькими отверстиями в деревянном полу — для детей, второй — с большими отверстиями — для взрослых. Во второй детям ходить было категорически запрещено, дети и не пытались. Но я, когда приспичило, побежала туда. Интересно же! Раскорячилась над большим отверстием, не удержалась и ухнула в него почти по пояс. Закричала от страха, прибежали взрослые, вытащили меня, а вечером сказали маме, чтобы она свою девочку в детский сад больше не приводила. Мама стала брать меня с собой на работу, в бухгалтерию колхоза. В общем, разгильдяйка я была на самом деле.

***

Вот вам еще пара маленьких историй из моей начальной школы.

В начале учебного года в четвертом классе Лариса Ивановна объявила, что теперь нам пора учиться писать сочинения. Тема первого: «Как я провел лето». Одноклассники кто с интересом, кто испуганно слушали объяснение учительницы. Я не боялась, уже не раз видела, как писали сочинения мои старшие сестры, иногда приставала к ним с вопросами, и мне уже было интересно написать самой. Вечером написала. Потом вспомнила, как Люда однажды искала какое-то стихотворение для эпиграфа, и захотела, чтобы и у меня тоже был. Спросила у нее, не знает ли она подходящего. Сестра прочитала мое сочинение и в шутку сказала:

— Знаю! «Огонь догорает, кончаю писать, а сердце стремится друзей увидать».

Она пошутила, а я приняла все за чистую монету. Потому что эти строчки были как раз про то, о чем написано в моем первом сочинении. Мне они безумно понравились! Но я поставила их не эпиграфом, а закончила ими свой опус, решила, что так будет даже лучше.

И пришел день, когда Лариса Ивановна на уроке раздала нам наши работы с выставленными оценками. Я не успела посмотреть, что у меня стоит, потому что учительница стала говорить, что мы не справились с заданием, совершенно не умеем писать сочинения. И закончила свой разнос словами:

— Но я вчера, когда проверяла ваши работы, хохотала весь вечер. У нас, оказывается, есть в классе свой поэт! Вы представляете: один из вас закончил свою работу стихами!

И засмеялась.

— Сейчас прочитаю вам это стихотворение! Кто его написал? Поднимите руку, а то я уже не помню.

Все сидели притихшие. Я поняла, что речь про меня, и опустила глаза, чтобы ненароком не встретиться с учительницей взглядом.

— Ну что не сознаетесь?! — с тем же смехом Лариса Ивановна пошла по классу. — Я же сейчас его найду. Ну-ка, открывайте тетради!

Дошла до меня, увидела эти самые строчки и прочитала их всему классу. И снова засмеялась.

— А вы почему не смеетесь?! Вы что, не видите, как это глупо?

Класс ответил нестройным смехом; мне кажется, все просто не понимали, что в этом смешного и глупого. Рано нам было самим отличать хорошие стихи от плохих. Я чуть не плакала от обиды.

История вторая. В четвертом классе к Новому году надо было сделать стенгазету для общешкольного конкурса. Лариса Ивановна сказала прийти к ней домой мне и одному мальчику. Он параллельно учился в художественной школе и красиво рисовал. Я переписывала в стенгазету тексты заметок, он рисовал к ним иллюстрации. Тексты придумывали втроем. Я была счастлива! Это было так интересно! Счастье потускнело, когда Лариса Ивановна сказала мальчику написать в правом нижнем углу стенгазеты слово «редактор» и напротив — его имя и фамилию. Мою фамилию и мое участие не обозначила никак. Вообще никак. Эту историю надо было бы эффектно закончить словами: мол, вот тогда я и поклялась себе обязательно стать редактором газеты, когда вырасту. Нет, об этом я даже не думала. Но когда стала редактором, почему-то вспомнила.

В общем, несимпатичная я какая-то получаюсь. Разгильдяйка, да еще обидчивая такая — вон сколько всего навспоминала. Хотя сейчас думаю: может, Лариса Ивановна была мне дана, чтобы я в новой школе учителей как надо оценила? Или они меня…

***

В той, второй, школе в пятом и шестом классах маму уже никто не вызывал, но в моем дневнике стали появляться двойки. К тому времени я почему-то решила, что самая плохая оценка — это тройка. Что пусть лучше будет двойка или вообще кол, чем противная тройка. И когда меня вызывали к доске, выходила отвечать только в том случае, если была уверена, что отвечу на пятерку. Правда, иногда переоценивала свои силы и получала четверку. Но если считала, что на пять не отвечу (пробегала-проиграла, проленилась), то чтобы не получить тройку, говорила, что не готова.

Учителя удивлялись:

— Как не готова? Ты не выучила заданное на дом?

— Да, — отвечала я.

— Но ты же была на прошлом уроке, слышала объяснение учителя?! Вот иди к доске и вспоминай.

— Нет, — упрямо говорила я. — Я не готова.

— Так тебе двойку ставить, что ли?! — учителя уже начинали сердиться и повышали голос.

— Да.

Зимой в шестом классе я перешла в третью школу. Мама получила квартиру, и мы переехали с правого берега Енисея на левый. Поскольку это случилось в середине четверти, в старой школе мне выдали выписку из журнала с оценками по всем предметам. И я запаниковала: как с такими идти в новую школу?! И попросила маму пойти со мной. Она удивилась: зачем это? Я тебя уже записала, зачем еще идти? Я показала ей выписку. Там по всем предметам были примерно такие оценки: 555 2 45 22 45 2. По всем предметам так, разве что по физкультуре двоек не было. За поведение — неудовлетворительно. Мама посмотрела выписку, вздохнула: ладно, схожу с тобой.

Утром стоим с ней у кабинета директора. Я замечаю имя на табличке — Агния! Никогда такого грозного имени не слышала! Стою, трясусь от страха. Агния В2асильевна подходит, видит нас и удивляется:

— А вы почему здесь стоите? Вы до сих пор не записались? Так вам надо не ко мне, а к завучу.

— Записались, — ответила мама. — В шестой «а».

— А что ж тогда здесь стоите?

— Вот, — сказала мама и протянула выписку.

Агния Васильевна взяла листочек, посмотрела и совершенно серьезно, без малейшего намека на иронию сказала:

— Нам такие ученики очень нужны. Идите в свой шестой «а», я поговорю с классным руководителем.

От счастья я готова была броситься к ней на шею. И провисеть до самого выпускного. Впрочем, так и было. До сих пор помню и люблю ее, Агнию Васильевну. Но я, мне кажется, очень обидела ее. Когда выбрала журналистику, а не математику, которую она у нас преподавала и к которой меня усиленно даже не подталкивала — толкала. До сих пор люблю и никогда не забуду классного руководителя Ирину Никаноровну, преподавателя русского языка и литературы. Я за ними была как за каменной стеной. Только выглядывала посмотреть: все? опасность миновала, можно выбегать?

— Агния Васильевна, ваша Савина опять на перемене за гаражами курила.

— Ирина Никаноровна, вас из милиции спрашивают, что-то про Савину.

Господи, что я тогда вытворяла!

Мне кажется, и они меня очень любили. Чтобы терпеть меня и защищать, надо было очень любить.

А Лариса Ивановна (та, из начальной школы) в какой-то мере была права, предсказывая мне прямую дорогу в колонию для малолетних преступников. После седьмого класса меня поставили на учет в инспекции по делам несовершеннолетних.

Дело было так. Моя подружка познакомилась с парнем чуть постарше нас. И чтобы как-то заинтересовать его, стала собирать дома компанию. Ее мама работала на ликероводочном заводе и принесла домой десятилитровую бутыль спирта, осенью хотела сделать домашний коньяк к своему юбилею. Так вот, подружка отливала из этой бутыли спирт, разводила его, и вся компания пила и веселилась, пока взрослых не было дома. А в бутыль доливали воду, чтобы мать ничего не заподозрила. И так все лето, пару раз в неделю. Кстати, пить мне не понравилось и я почти не пила, а вот курить пристрастилась.

Но дело было не в этом. Где-то в конце августа мама подружки решила, что пора настаивать коньяк. Открыла бутыль и, естественно, поняла: спирт очень разбавлен водой. Очень. Вот тогда всю нашу компанию и поставили на учет в инспекции. Не помню, сколько точно нас было — человек шесть, наверное. Меня, правда, с учета быстро сняли. Сотрудница инспекции приходила в школу, но не помню, с кем разговаривала — с классной или с директором. Может, и с обеими.

Вообще, меня в такие крайности бросало, обалдеть. В девятом классе всем стали предлагать вступить в комсомольскую рейдовую группу. Я записалась одной из первых. Очень хотела! Мне представлялось, что мы, комсомольцы, будем помогать милиции ловить преступников и предотвращать преступления!

Всех записавшихся собрали и предложили выбрать командира. Повисла тишина. Как я потом поняла, все записались без всякого желания, всех уговаривали. И командиром никому не хотелось быть, это и ответственность за других, и отчеты писать. Завуч, собравшая нас, предложила:

— Оля, может, ты будешь командиром?

Я согласилась, жалко было ее. А все обрадовались и единогласно поддержали мою кандидатуру. Ничего романтического в работе рейдовой группы не было. Какие там преступники?! Все, что нам доверили, это после 19:00 проверять, где в это время находятся стоящие на учете в инспекции по делам несовершеннолетних. Им полагалось после 19:00 быть дома. Пару раз мне пришлось проверять ту самую подружку. Ну и еще мы помогали обеспечивать порядок на общешкольных праздничных мероприятиях. Просто стояли вдоль стен с красными повязками. Стояли и скучали, потому что в нашей школе желания нарушить порядок ни у кого не возникало.

В десятом классе мне удалось откреститься от этой скучной общественной нагрузки, потому что меня избрали секретарем комсомольской организации школы.

***

Ну что я все время про грустное, веселое тоже было. Но сначала небольшая предыстория.

Начинается урок. Учитель:

— Открывайте тетради. Савина, где твоя тетрадь?

А я откуда знаю, где она?! Дала кому-то списать, и тетрадка пошла гулять по классу. На перемене перед уроком спрашивала, у кого она. Никто не сознался, кто-то еще надеялся успеть списать.

Учитель еще раз:

— Савина, где твоя тетрадь?

— Дома забыла, — говорю я.

Учитель вздыхает и спрашивает, есть у меня на чем писать или надо дать чистый листок. И только Агния Васильевна очень быстро поняла, в чем дело, отворачивалась к доске или к окну и говорила:

— Отдайте Савиной тетрадь, я жду.

Тетрадка с легким шорохом возвращалась ко мне.

Так вот, теперь о веселом. В восьмом классе учительница истории и обществоведения решила научить нас писать конспекты. Во-первых, это пригодится тем, кто будет учиться дальше, в институтах и университетах. Во-вторых, это еще один способ запомнить хоть что-то из изучаемого материала. Она, конечно, молодец, но мне это вышло боком.

В первый раз все прошло нормально. Она продиктовала нам несколько вопросов, а мы должны были найти ответы на них в статьях или книгах исторических личностей и политических деятелей типа Ленина, Маркса, Брежнева. Ничего сложного: посмотреть в учебнике название статьи или книги, потом взять ее в библиотеке, найти и переписать цитату. Давалось на это недели три, точно сейчас уже не помню. В первый раз кто-то не сделал, кто-то списал у меня, кто-то — у моей подружки Тани, она знала историю и обществоведение даже лучше, чем я. Те, кто не сделал, крепко пожалели. С Галиной Ибрагимовной такие шутки не проходили, получивших двойки она потом вызывала к доске на нескольких следующих уроках, и надо было хорошенько готовиться, чтобы твою фамилию вычеркнули из черного списка.

Вот тут надо представить ее. Фронтовичка, вступившая в партию там же, на фронте. Курила папиросы, дымила как паровоз. Такой образ любили обыгрывать в фильмах о послевоенных годах: очень строгий, почти мужской стиль одежды в серых и черных тонах, вечная папироса в руках, хриплый прокуренный голос. Ну и характер соответствующий.

Еще пара штрихов к портрету Галины Ибрагимовны. Иногда у нее заканчивались папиросы прямо на уроке, она отправляла в магазин кого-нибудь из мальчишек. Да, тогда не было сегодняшних ограничений по возрасту на продажу табачных изделий, но если бы кто-то другой отправил в магазин ребенка, да еще во время урока, да за таким товаром — не поздоровилось бы. Она не боялась никого и ничего, ее все боялись.

Ее любимая фразочка: «Так, дети, я научу вас свободу любить». Причем слово «дети» она почему-то выговаривала так, что слышалось не то уничижительное, не то вообще презрительное «дзети».

Так вот, когда Галина Ибрагимовна продиктовала нам вопросы во второй раз, все решили ни по каким библиотекам не ходить, а списать. Тем более что сам факт списывания останется незамеченным — там же только вопросы и цитаты. За неделю до назначенного срока кто-то из одноклассников спросил, сделала ли я работу. Я ответила, что сделала.

Но после вопроса «Дашь списать?» психанула. Ну здесь-то что списывать? Это же не алгебра или физика, соображать ничего не надо, просто переписать из книжки несколько предложений! Совесть-то надо иметь?! Но когда с тем же вопросом подошла еще одна моя подружка Ира (она училась очень слабенько, ждала окончания восьмого класса, чтобы пойти в швейное училище), ее я пожалела. Но поставила условие: списывать будет у меня дома, тетрадь свою я ей не дам, а то потом опять буду искать по всему классу.

Она пришла ко мне вечером, все списала и счастливая ушла домой. А та моя подружка Таня, что знала историю и обществоведение лучше, чем я, в эти дни как раз болела и в школу не ходила, так что списывать больше было не у кого.

В назначенный срок все сдали свои работы, еще через несколько дней Галина Ибрагимовна раздала их нам, проверенные, со словами:

— Всему классу ставлю тройки: хоть и списали, но в мозгах, надеюсь, что-то осталось. Савиной за то, что дала списать, ставлю два.

Я, честно говоря, онемела. Я дала списать только Ире! Да и как можно увидеть, что она списывала? Там же одни цитаты! И весь класс тут при чем?

Ну и в классе кто-то зашумел. Типа, мы не списывали, мы сами делали. Тоже рассчитывали на то, что списывание здесь никак не докажешь. Ага, не докажешь…

— Савина, прочитай ответ на вопрос три.

Я прочитала. Уже не помню, что за вопрос был под номером три и у какого политика надо было найти ответ. То ли у Маркса, то ли у Ленина… Но в ответе была фраза: «Если у трона кучка… (а дальше то ли богатеев, то ли олигархов — сейчас тоже не помню), то…» Я и прочитала.

— А теперь все читайте свои ответы.

Минуты не прошло, как засмеялся кто-то первый, еще через пару минут хохотал уже почти весь класс. Потому что Ира, когда списывала, пропустила то самое слово, что я забыла сейчас (богатеев или олигархов), и у всех получилось простенько и со вкусом: «Если у трона кучка, то…» Кто-то со смехом даже стал предполагать, что за кучка была у трона.

Но потом одноклассники стали меня защищать. Мол, им-то тройки понятно за что, а Савиной двойку не надо ставить. Не виновата она. Но Галину Ибрагимовну на жалость трудно было развести, я получила двойку.

***

Как Ирина Никаноровна и Агния Васильевна ругали меня за курение! Как-то раз Ирина Никаноровна подозвала меня и говорит:

— Оля, от тебя же табаком пахнет как от мужика! А ты ведь девочка!

И я сдуру спросила у парней-одноклассников, чем можно перебить табачный запах. А они то ли в шутку, то ли всерьез посоветовали жевать чеснок. Наверное, у нас дома редко использовали его в приготовлении обедов и ужинов и я не знала, чем мой эксперимент закончится. Но на следующий день, покурив на перемене, сжевала пару зубчиков чеснока и гордая такая пошла в класс. И в дверях нос к носу столкнулась с Ириной Никаноровной. Видели бы вы, как она поморщилась от запаха, что я издавала. Но сказала она только:

— Оля-а-а…

И я все поняла. Стыдно было не за то, что снова курила, а потому что пахло от меня как от бомжихи.

Однажды на перемене остановила в коридоре Агния Васильевна:

— Зайди ко мне.

Я, обреченно вздохнув, пошла за ней в кабинет.

Агния Васильевна:

— Оля, ну что же ты делаешь, а? Неужели тебе так сильно хочется курить, что ты на перемене бегаешь дымить? Неужели нельзя потерпеть до окончания уроков?

Я, сделав честное-пречестное лицо:

— Я не курила!

Агния Васильевна со вздохом:

— Из окна учительской гаражи видны как на ладони. Мне уже сказали: «Вон ваша Савина опять курит»… Ты так сильно хочешь курить, что не можешь потерпеть до того, как домой пойдешь?

В общем, о том, что я курю, знали и школьники, и учителя. И тем не менее в начале десятого класса меня избрали секретарем комитета комсомола школы. Думаю, ни в одной другой школе Красноярска не было курящих секретарей комитета комсомола. А тут еще и девушка курящая! Вот за что меня так любили Ирина Никаноровна и Агния Васильевна?! Не знаю… Оторва я, по-моему, была. Хоть и училась почти на отлично. Если бы в десятом классе совсем не задурила, могла бы и серебряную, и даже, может, золотую медаль получить с аттестатом зрелости.

***

Это было в десятом классе. Ноябрьские праздники выпадали на вторник и среду, поэтому по всей стране субботу объявили рабочей вместо понедельника, чтобы люди отдыхали с воскресенья по среду. А поскольку в школах суббота и так была рабочей, то есть мы учились, поэтому вместо понедельника сделали учебным днем воскресенье. В таких случаях Ирина Никаноровна в субботу приходила в класс на последней перемене и говорила: «Помните, что завтра учимся по расписанию понедельника?» Все отвечали: «Да, да!» И проблем не было. В этот раз Ирина Никаноровна почему-то не пришла, и после последнего урока кто-то сказал:

— А давайте завтра в школу не придем? Скажем, мы не знали, что учимся, ведь Ирина Никаноровна не пришла.

И все стали бурно обсуждать эту идею. Здорово же! Только надо всем не прийти, тогда нас ругать никто не будет — мы не знали! И тут кто-то сказал:

— Надо всем дать честное слово, что не придем, а Савиной, раз она секретарь комитета комсомола, — честное комсомольское! А то придет и всех нас сдаст.

Было очень обидно. Но я сказала — честное комсомольское, и все, довольные, разошлись по домам.

В воскресенье утром я носа из-под одеяла не высовывала, ждала, когда мама уйдет (она куда-то собиралась) и не заметит, что я не иду в школу. Но она заметила!

— А ты чего лежишь, на урок же опоздаешь!

Я с честными глазами ответила, что сегодня воскресенье, какие уроки? Мама, рассердившись:

— Сегодня вы должны за понедельник учиться, вон все в школу идут!

Наш дом был рядом со школьным зданием, и весь поток учеников маршировал мимо наших окон. Я, снова с такими же честными глазами, сказала:

— Да они, наверное, не знают, что сегодня не учимся. Сейчас все обратно пойдут!

Мама, уже совсем сердитая, пообещала, что она сейчас зайдет в школу и если все-таки сегодня учебный день, я на уроки не просто пойду, а побегу. Хлопнула дверью и ушла. И я осталась ждать, когда она вернется.

Пришла она примерно через час. С сумкой продуктов — видимо, ходила еще и в магазин. Пришла и спокойно так направилась в кухню разбирать покупки. Я — с недоуменным вопросом туда же:

— Так что там в школе?

— Учатся все, в вашем классе нет только тебя и какого-то двоечника, который болеет. Поверила всем, да? Дура!

В общем, когда она пришла в школу и нашла Ирину Никаноровну, та, удивленная, что меня нет на занятиях, пошла в класс. Уж не знаю, что она там говорила, но про наш договор все узнала. Я ушам своим не верила! Как это?! С меня честное комсомольское взяли, а сами струсили все?! И что, мне теперь в школу топать? Я ж успею только на последний урок. Мама успокоила: Ирина Никаноровна разрешила мне сегодня не приходить. Она, видимо, понимала, в каком состоянии я приду и чем это может закончиться. И она была права. Мне хотелось всех растерзать! Но к среде обида прошла. Я пришла в школу спокойная, хотя и готовая к бою. Одноклассники встретили меня как ни в чем ни бывало. Я, честно говоря, с облегчением решила не скандалить. Тогда было обидно, сейчас — смешно. Хотя одноклассники, мне кажется, любили меня.

***

И вот почему я долго выбирала, куда поступать — на факультет журналистики или на физмат, а потом выбрала все-таки журналистику. Не знаю, как сейчас, но тогда в Красноярском университете был физико-математический факультет, а не два разных. И вступительные экзамены абитуриенты сдавали по физике и математике, и два первых года студенты изучали и то и другое, а уж потом, на третьем курсе, было разделение. А физику я в десятом классе невзлюбила.

До этого я ее просто обожала, как и математику. Отлично понимала, очень любила решать задачи. Физик меня тоже любил. Класс у нас был гуманитарный, что ли… Точные науки никто особо не жаловал и особо не понимал. И когда на уроке кто-то не мог ответить у доски или решить какую-то задачку, Юрий Михайлович предлагал нам помочь провинившемуся. Желающих не находилось, он спрашивал одного, другого и, не добившись вразумительного ответа, со вздохом говорил:

— Ну что, Савина, давай выручай весь класс.

Я вставала и отвечала. Я так любила и физику, и учителя, что в девятом классе, когда на литературе нам задали сочинение на тему «Герой нашего времени» (не по Лермонтову, а про настоящие дни), я написала… Во-первых, про мамину подругу. Она работала швеей на фабрике, была Героем Социалистического Труда и такой, что к ней все шли со своими проблемами и бедами. И она всех выручала, всем помогала, что-то правильное советовала, защищала. А во-вторых, написала про Юрия Михайловича. О том, как он интересно преподает свой предмет и первым в городе стал на уроках применять метод академика Шаталова. Специально написал ему письмо с просьбой выслать методическую литературу (прочитал о нем в газете) и стал применять его метод на уроках. Мне было очень интересно. Вот об этом я и написала в сочинении.

Но все изменилось летом после девятого класса. Да, забыла сказать. У физика был один недостаток. Он попивал. На работу пьяным не ходил, конечно, но с жуткого похмелья бывал часто. Ему это прощалось. Видимо, потому что в школе было всего два мужчины-педагога — физик и трудовик.

Так вот, летом, в августе, я собралась куда-то ехать. Сейчас даже и не помню — куда. Пришла на остановку автобуса, и уже когда подошла, только тут заметила физика. Он был с другом, оба пьяные настолько, что, казалось, они держатся друг за дружку, чтобы не упасть. Юрий Михайлович увидел меня и подозвал, мне пришлось подойти.

И он стал нахваливать меня перед другом. Поскольку пьяный, говорил так громко, что слышали все, кто был на остановке.

— Ты знаешь, как она понимает физику?! Да она задачи как семечки щелкает! Ты еще услышишь ее фамилию, она ученым-физиком станет. Запомни ее фамилию — Савина!

И дальше в таком же духе. Потом стал меня обнимать, попытался поцеловать в макушку. Я кое-как вырвалась и прыгнула в первый подошедший автобус. Стыдно было ужасно! Он был таким пьяным, такое говорил…

А потом начался учебный год, и физика как будто подменили. Он, видимо, вспомнил, как себя вел на остановке, и подумал, что я всем расскажу. А может, ему просто было стыдно передо мной… Но он перестал меня замечать. Он в принципе меня не видел! Когда кто-то опять не мог ответить у доски или решить задачу, он предлагал классу помочь провинившемуся. Если находился желающий ответить, все было нормально. Но если только я поднимала руку, меня он в упор не замечал. Начинал орать на нас, мол, что вы тупые такие, как же еще вложить вам в головы элементарные знания… Я тянула и тянула руку, чтобы ответить и тогда бы он перестал психовать, но бесполезно — меня Юрий Михайлович не видел.

А за несколько дней до окончания первой четверти Ирина Никаноровна на одной из перемен подозвала меня и спросила:

— Оля, а что у тебя с физикой?

Я попыталась сделать удивленное лицо, хотя на самом деле была не удивленной, а испуганной. Что Ирина Никаноровна имеет в виду? Но постаралась спросить спокойно:

— А что у меня с физикой?

— Ну ты мне глазками здесь не хлопай. У тебя в журнале по физике нет ни одной оценки.

— Так не спрашивал меня Юрий Михайлович.

— А как он тебе будет оценку за четверть ставить, если в журнале пусто?

Вот тут я даже прибалдела немного. А правда, как? Что ответить Ирине Никаноровне, даже и не знала.

— У вас на этой неделе есть еще урок? Выучи все и подними руку, чтобы он тебя спросил.

Я чуть не расплакалась:

— Ирина Никаноровна, я уже много раз поднимала, Юрий Михайлович меня не спрашивает.

— Тогда подойди к нему на перемене и попроси, чтобы вызвал к доске. Скажи, что у тебя нет ни одной оценки, а четверть уже заканчивается! Поняла? — Ирина Никаноровна уже сердилась.

Я подошла на перемене перед уроком к Юрию Михайловичу с просьбой спросить меня на уроке. Он удивился:

— Зачем это?

Я сказала про оценку за четверть, он, ничего не ответив, пошел в класс. На уроке вызвал меня к доске. Так в журнале появилась пятерка за ответ, а потом и за четверть.

А на каникулах меня избрали секретарем комитета комсомола школы, и я должна была целый месяц по вторникам ездить в райком комсомола на учебу. Учеба была с утра; пока я ездила в райком и училась там организаторским премудростям, в школу успевала только к четвертому уроку. Во вторник вторым уроком была физика. В первый раз Юрий Михайлович моего отсутствия не заметил. Ну или сделал вид, что не заметил. В четверг был еще один урок физики, я на нем присутствовала. А вот во второй вторник физик все-таки спросил у класса, где я, почему меня нет. Кто-то сказал про райком комсомола. Юрий Михайлович сначала высказал классу все, что он об этом думает. Типа, какая может быть учеба в райкоме, когда надо готовиться к выпускным и вступительным экзаменам. А потом уже совсем разошелся и пошел к директору школы. Класс притих и ждал его возвращения. Вернулся Юрий Михайлович успокоившимся и довел урок до конца. Видимо, Агния Васильевна объяснила, что в райком мне ездить надо, а к экзаменам я и так приготовлюсь прекрасно.

Но своего отношения ко мне он не изменил. Пару раз, когда я уже была на уроке во вторник, устраивал мне форменные допросы. Так чему меня там, в райкоме, научили? Какие такие сейчас важные дела у комсомола? И дальше в таком же духе. А к доске по-прежнему не вызывал. На предпоследнем или последнем уроке в четверти спрашивал, ставил оценку и выводил четвертную. И я почти возненавидела физику. Нет, я что-то, конечно, учила и к ответу готовилась, но уже без всякого желания. И прекрасно понимала, что вступительный по физике в универе могу провалить. Вот так я и решила поступать не на физмат, а на факультет журналистики. О чем, в общем-то, не жалею.

Глава 4

Глава 4

На пути к вере

Меня покрестили, когда мне было двенадцать лет. Мы с мамой были в гостях у ее сестры Мили на Украине. Там же жила и моя бабушка Элла. Не помню, кто из них сказал тогда маме, что я-то у нее некрещеная! Конечно, в Красноярске она побоится вести меня в церковь, а если покрестим здесь, никто и не узнает. Я не спорила, я тогда и с мамой еще не спорила, а тут трое взрослых. Но мне даже интересно было, и боязно, и очень любопытно. А когда уезжали домой, крестная, соседка тети Мили, принесла мне молитву, переписанную на обычный тетрадный листок. «Очень сильная молитва! От любой беды защитит, читай ее почаще». Мама тут же ее забрала и положила себе в сумочку, я же могла потерять.

В Красноярске я быстро забыла о том, что меня покрестили. Крестик мама сняла с меня еще в дороге, икон дома не было, молитвы никто не читал, в церковь никто не ходил даже по большим праздникам. Вспомнила о том листочке уже в десятом классе, после двух случаев, объяснить которые логически не смогла.

… Дело было в конце января, я пришла из школы, пообедала и вдруг захотела спать. Днем захотела! От удивления решила: ну и посплю, уроки можно выучить завтра, в воскресенье. Проснулась с криком и несколько минут приходила в себя.

Это был какой-то животный ужас, от которого бешено колотилось сердце и не хватало воздуха.

Рядом нашим домом строился другой дом. Ну как строился… Котлован вырыт, сваи забиты, на них чуть ли не в шахматном порядке уже укладывали плиты. Мне приснилось, что вот по этой стройке в темноте я убегаю от чего-то страшного. От чего-то такого страшного, что от ужаса не могу оглянуться и посмотреть — что это или кто. Перепрыгиваю с плиты на плиту, бегу мимо строительного вагончика, за ним вижу дыру в заборе. Выскакиваю через нее и… просыпаюсь.

Пошла в кухню, попила воды, кое-как успокоилась и поругала себя: дура! легла спать днем, вот и приснился кошмар.

А вечером позвонила подружка и позвала на каток. Прокатались до самого закрытия. Пока ее автобус пришел, пока я своего дождалась, на остановку к кинотеатру «Космос» приехала уже в двенадцатом часу ночи. У самого «Космоса» увидела, что навстречу мне бежит какая-то девчонка. И вдруг как кинется ко мне: «Ой как хорошо, что я тебя встретила! Ой как хорошо! Я боюсь его, он за мной идет и идет!» Это оказалась моя одноклассница Люба. А в нескольких шагах от нас стоял и закуривал мужчина.

Ну а что?! Стоит мужик, курит себе спокойно, мало ли куда он идет?! А я — комсомолка смелая, и про сон забыла напрочь, вот и пошла ее провожать. Пока шли до ее дома, пару раз оглянулись — нет, не идет никто за нами. Но у дома Люба снова заволновалась, теперь уже обо мне. «Как ты пойдешь одна?! Вдруг тот мужик там еще стоит? Давай брат проводит тебя».

Еще чего! Брат, наверное, спит уже. Да вообще глупость все это! Так я ответила Любе и пошла домой. Но когда проходила у того места, где мужик курил, все-таки посмотрела по сторонам: нет, никого нет, ни единой души. Свернула на улицу Железнодорожников, прошла несколько шагов и вдруг совершенно машинально, без всякой мысли, обернулась.

Он шел за мной! Понял, что я его увидела, — побежал. И ноги сами понесли меня к стройке. Но когда пробежала ее почти наполовину, тут только вспомнила про сон. Потому что впереди никаких вагончиков не было! А где тогда дыра в заборе?! А если ее нет?! Куда я бегу?! Но дальше были только штабеля плит. Пробежала мимо одного, и… дыра! Выскочила через нее, и вот он, наш подъезд, рядом совсем. А из него выходят соседи — муж с женой. Я бросилась к ним, уже захлебываясь слезами. А тот мужик как раз выбежал из-за угла стройки. То ли он не понял, что я убегала от него по стройке, то ли посчитал, что вдоль забора бежать легче и он меня догонит… В общем, он резко остановился и пошел в обратную сторону. Видимо, увидел, что я не одна. Сосед еще крикнул ему вдогонку: «Ты зачем девчонку напугал?! Хочешь, чтобы я позвонил в милицию?!»

Маме, конечно, все рассказала. Она охнула: это, наверное, тот маньяк! Какой еще маньяк, мама?! А такой. Когда четыре года назад строился наш дом, однажды утром рабочие обнаружили у одного из строительных вагончиков труп изнасилованной девушки. Жильцы соседних домов рассказали об этом тем, кто получил квартиры в нашем доме. Убийцу тогда не нашли.

… Утром проснулась и решила провести расследование. Зашла в кухню, посмотрела в окно и тут же метнулась в комнату. Из окна в кухне был виден угол стройки! В комнате из окна был виден уже очень большой кусок котлована, вышла на балкон — с него видна половина стройки и та самая дыра в заборе. Вот! Я видела стройку! Выходила же на балкон и к окнам подходила. Значит, видела, что там есть! И дыру эту видела! Вот и вспомнила, когда бежала. А сон… а что сон? Да это просто совпадение. Так думать было проще и спокойнее. Да вообще забыть! Я и не вспоминала до самого лета.

***

В июне ситуация «сон — реальность» повторилась. Но в этот раз никто за мной не бежал и моей жизни ничто не угрожало. Я сама могла сделать такую ошибку, за которую расплачивалась бы очень больно и долго, если не всю жизнь.

Правда, рассказ придется начинать издалека. Еще в самом начале первой четверти Агния Васильевна, преподаватель алгебры и геометрии, как-то задержала меня в классе после урока и спросила, решила ли я, куда буду поступать. Готовиться уже пора. Я ответила, что или в Свердловск поеду учиться на журналиста, или буду поступать в наш универ, на физико-математический. Но еще не выбрала окончательно. И Агния Васильевна решила помочь мне в этом самом выборе. Через пару дней принесла и показала мне сборник примеров и задач для студентов первого и второго курсов математических факультетов. Хочешь? Я: «Ой, хочу-хочу!» Мне было очень интересно! Примеры и задачи из школьной программы казались легкими и скучными. Но тут-то для студентов! Решала взахлеб.

А потом на очередной контрольной Агния Васильевна предложила мне несколько примеров из этого сборника. Она и раньше так делала: давала всему классу одни, мне другие, посложнее. А тут еще и предложила посоревноваться с ней — кто быстрее решит. Я в восторге не писала, а строчила как пулемет. Написала ответ в последнем примере, подняла глаза от тетради и увидела, что Агния Васильевна сидит и с улыбкой смотрит на меня. Она давным-давно все решила! Но как?! Как можно было решить быстрее меня, если я так торопилась?! Агния Васильевна протянула мне свой листок с решениями: смотри! Я смотрю, а у нее первые примеры, легкие, в два-три действия, записаны коротко: сам пример и сразу ответ. Я удивилась. Разве так можно?

Агния Васильевна ответила все с той же улыбкой:

— Конечно, можно! Это же легкие примеры, их можно решать в уме, записывать только ответ. На первом курсе вы только так и будете делать. Ты же сможешь?

Я прикинула: да, смогу. Возвращаю ее листок, она головой качает: смотри дальше. А дальше шли примеры уже посложнее, в несколько действий. Только у меня этих действий на пять-шесть строчек, а у нее на одну-две.

Агния Васильевна, уже не дожидаясь моего вопроса, объяснила:

— И здесь тоже можно в уме решать, только промежуточные результаты записывать. Так на втором курсе будете решать.

И показала, как это делается.

Я попробовала — получилось! И как мне это понравилось! Во-первых, писанины гораздо меньше, во-вторых, так на втором курсе учат, а я уже поняла принцип и умею! И стала решать и записывать так всегда.

А потом пришла пора выпускных экзаменов, точнее — день экзамена по математике. В кабинет математики еще не запускали, народ в коридоре бурно обсуждал новость о том, что Агнии Васильевны на экзамене не будет, она как директор школы поехала на какую-то городскую конференцию, не то профсоюзную, не то партийную. Так что в экзаменационной комиссии будут незнакомые учительницы, две вообще не из нашей школы.

Я удивилась:

— А чего волнуетесь-то, какая разница — кто в комиссии?

Кто-то оживился:

— Савушка, поможешь нам, а?!

Савушка — это я, потому что фамилия — Савина.

Я ответила:

— Конечно, помогу! Только вы меня не отвлекайте, я сначала свое решу.

Записывала решения так, как научилась. Во-первых, это гораздо быстрее, будет время помочь другим. Во-вторых, увидят проверяющие из комиссии, как я умею решать, и уже точно поставят пятерку.

Через день пошла в школу узнать, как сдала экзамен. Если честно, шла насладиться второй пятеркой, первая была за сочинение. Зашла в школу, вижу, что у стенда, где вывешивали оценки, стоит половина нашего класса и классная, Ирина Никаноровна. Что-то обсуждают. Подхожу, смотрю в список и не верю своим глазам. Напротив фамилии Савина — «неудовлетворительно», и в скобках — 2. У меня! Неудовлетворительно! Двойка! За что?! Я все решила правильно, у меня не было в этом ни малейших сомнений!

Ирина Никаноровна стала меня успокаивать:

— Оля, ты не волнуйся! Агния Васильевна говорит, что у тебя не может быть двойки, она поехала в районо разбираться. Это какая-то ошибка.

Одноклассники попытались меня поддержать:

— Конечно, ошибка! Савушка, не волнуйся, в районо разберутся.

Но я думала уже о том, что скажу маме. В восьмом классе поклялась ей: если она разрешит мне пойти в девятый, после окончания школы я поступлю в университет. Мама хотела, чтобы я после восьмого класса пошла в училище, медицинское или педагогическое, чтобы побыстрее получить профессию и пойти работать. А потом уж, как встану на ноги, думать о высшем образовании. И вот теперь — двойка! И какое мне поступление светит?!

В это время к нам подошла завуч школы и сказала Ирине Никаноровне:

— Агния Васильевна звонила. Говорит, там вообще какая-то глупость, двойку поставили за списывание.

Я дар речи потеряла: за списывание?! Я списывала?! Но тут зашумели одноклассники:

— Вы что?! У кого Савушка могла списывать?! Это мы у нее всегда списываем!

Завуч уже мне:

— Агния Васильевна хочет договориться, чтобы ты пересдавала не осенью, а сейчас, во время экзаменов. Чтобы могла поступать в этом году. Но пересдавать надо будет в районо, перед комиссией, и объяснять, как решаешь. Не побоишься?

Я тут же ответила, что не побоюсь, сейчас же поеду в районо.

Она остановила:

— Сейчас не надо, Агния Васильевна договаривается еще. Иди домой, мы тебе сообщим, как и что.

Дома я буквально рухнула на диван и просидела в шоке до вечера. Немного встрепенулась, когда пришла с работы мама. Она зашла в комнату со словами: «Может, тебе валерьянки накапать? Я купила».

Она уже все знала. Видимо, Ирина Никаноровна зашла после школы в магазин, где мама работала, и все рассказала. И поэтому мама не сердилась. Кстати, тогда, в восьмом классе, именно Ирина Никаноровна помогла мне в том споре. Мама и слышать не хотела про девятый класс, и после очередного скандала я ушла из дома. Проболталась в городе до позднего вечера и пришла к Ирине Никаноровне, попросилась переночевать. Она буквально приказала возвращаться домой и пообещала поговорить с мамой. Обещание выполнила, маму как-то уговорила. И сейчас, видимо помня ту ситуацию, поговорила с ней.

На следующий день ближе к обеду в дверь позвонили. Я открыла, мальчишка лет десяти выпалил скороговоркой:

— Ты Ольга Савина? Агния Васильевна сказала передать, что у тебя пятерка.

И побежал вниз по лестнице.

Я крикнула ему вдогонку:

— А в районо разве идти не надо?

— Агния Васильевна про районо ничего не сказала, — весело прокричал мальчишка на бегу.

Он, наверное, радовался, что поручение выполнил и может бежать по своим делам. Но мне-то было не до веселья, мне еще не верилось. И я пошла в школу. Агнии Васильевны там уже не было, была завуч, она и рассказала все. Члены экзаменационной комиссии посчитали, что десятиклассница не может решать и записывать решение примеров так, как этому учат студентов. Значит — кто-то решил, а она списала. И поставили двойку. Агния Васильевна сначала убедила всех в районо, что она сама меня этому научила, потом звонила в краевой отдел народного образования и в Москву, в министерство. Там и разрешили просто переписать протокол экзаменационной комиссии, поставив другую оценку.

Я пошла домой. Наверное, со стороны я выглядела странно. Пока ждала, чем все разрешится, была как натянутая струна. Даже не плакала, просто застыла. А сейчас шла так, как будто кто-то вырвал из меня и позвоночник, и вообще все кости. Мне самой казалось, что я сейчас упаду. Не в обморок, а просто ноги мягкие такие, подвернутся и меня не удержат. Почему-то в голове была абсолютная пустота. Ни обиды на комиссию, на радости, что все кончилось, ни счастья, что я смогу поступать, ничего пересдавать не надо. Ни единой мысли, одна пустота.

Вечером пришла с работы мама, и я ей все рассказала. Она порадовалась за меня:

— Ну вот и слава богу, давай готовься к следующему экзамену! Когда следующий?

— Послезавтра, — ответила я и пошла в свою комнату.

Села за стол, и тут до меня дошло, что мне предстоит. Мало того, что следующий экзамен был по литературе, а я уже решила, что буду поступать на факультет журналистики, так что мне нужна была пятерка. Так экзамен еще и устный! А мне с моей дикцией даже на простом уроке у доски отвечать было трудно. Если с места да несколько слов, все проходило нормально и даже замечательно. Но у доски, когда нужен был развернутый, подробный ответ, сначала говорила спокойно и членораздельно, но в какой-то момент, сама не замечая, начинала торопиться, запинаться, глотать согласные и вообще слова. Хотя и не сказала бы, что от волнения. Мне кажется, чем лучше знала ответ, тем быстрее начинала тараторить. Учителя уже знали эту мою особенность и старались к доске меня не вызывать, хватало оценок за письменные работы. Но иногда все-таки вызывали, и когда я начинала тараторить и глотать слова, говорили очень по-доброму:

— Оля, ты не волнуйся, не торопись, говори медленнее.

Вот в этом было худшее из зол. Я начинала говорить медленно, но на третьем-четвертом слове вообще замолкала и не могла ничего сказать. Физически не могла. Скулы сводило какой-то судорогой, что ли. Мне кажется, учителя не совсем понимали, почему я молчу. Одни, наверное, считали, что от обиды за замечание, другие — что от упрямства.

И вот теперь я представила, как это будет на экзамене: в билете три вопроса, на каждый надо дать как можно более полный ответ. Я затараторю уже на первом. И кто-нибудь из комиссии вот так же сочувственно, из самых добрых побуждений скажет:

— Ты не волнуйся, не торопись…

И я не смогу говорить.

В общем, я решила, что на экзамен не пойду. Не пойду позориться. Если замолчу, кто-нибудь из комиссии (в ней же будут учителя, меня не знающие) решит, что я не знаю ответа, и пятерки мне не видать как своих ушей. И даже четверки. И что? Теперь уже Ирина Никаноровна будет звонить в Москву: у девочки просто нервы такие, а так-то она знает литературу на отлично?! Нет, не пойду позориться. Тем более что в десятом классе я задурила и на учебу почти махнула рукой. Что-то, конечно, учила, но уверенности в себе не было.

А сейчас еще сказался пережитый стресс, так что не было у меня в тот момент ни физических, ни моральных сил. И я решила, что утром проснусь и за день придумаю причину не ходить на экзамен. Если не придумаю, просто не пойду, и все! А там будь что будет. Вот с такими мыслями и уснула. А ночью приснился сон, что я сдаю экзамен, сдаю почему-то сразу по двум билетам, отвечаю четко, не запинаясь и не заикаясь, и получаю пятерку. Утром сказала маме:

— Мне такой дурацкий сон приснился.

— Какой?

— Как будто я сдаю экзамен сразу по двум билетам, по второму и восемнадцатому.

— А ты их знаешь?

— Знаю, — хмыкнула я, мне этот вопрос показался вообще неуместным, я ж на экзамен не пойду.

— А ты чего плечами-то пожимаешь, ты учи их назубок, вдруг сон в руку?! — рассердилась мама.

И тут в моей голове что-то щелкнуло. Сон в руку! Как зимой! Приснилось и сбылось! А вдруг тоже сбудется и я сдам экзамен?!

И весь мой страх как рукой сняло, я смогу! Села за учебники, повторила второй и восемнадцатый билеты, разошлась и весь день читала, читала, читала. Мне нужна была пятерка! Я была в какой-то эйфории, что ли. У меня все получится! Я не опозорюсь!

Наступил день экзамена. Я и у кабинета стояла с книжкой, но читала уже просто для того, чтобы не думать о том, что будет там, за дверью. Один за другим выходили те, кто отмучился, а потом вышел одноклассник Сережка, двоечник и балагур:

— Кому нужен второй билет? Я его не знаю и положил обратно. Могу сказать, где он лежит!

— Мне нужен, мне! — почти закричала я.

Других желающих не оказалось. Одноклассники проводили меня в кабинет со словами: «Иди-иди, трусиха!»

Зашла, подошла, как сказали, к столику с билетами, но здесь случилось совершенно дурацкое: я перепутала право и лево! Взяла не первый билет справа в нижнем ряду, как говорил Сережка, а первый слева! И обомлела: все, сон не сбудется! Растяпа! Дура! Идиотка! Перевернула билет, чтобы увидеть номер, и вот тут мне стало уже совсем не по себе. Это был восемнадцатый! Я очень хотела, чтобы сон сбылся, чтобы мне достался или второй, или восемнадцатый. Но чтобы так…

Не знаю, каким было мое лицо в этот момент. Ирина Никаноровна (она как преподаватель литературы входила в экзаменационную комиссию) истолковала выражение моего лица по-своему. Сделала вид, что устала сидеть и хочет пройтись по кабинету, встала, прошла по одному ряду между парт, по второму. Подошла ко мне и, демонстративно глядя в окно, чуть слышно прошептала: «Оля, ты что, не знаешь билета?» «Знаю!» — ответила я, от счастья улыбаясь до ушей, я уже пришла в себя. Ирина Никаноровна посмотрела на меня с таким недоумением, которого я никогда не забуду. Мол, а что ж тогда так паниковала?!

Я вышла отвечать, говорила спокойно, медленно и почти не запинаясь. И не затараторила. Ирина Никаноровна стала задавать мне дополнительные вопросы, уже не по билету, а вообще по программе. Один, второй, третий. Я все так же спокойно и членораздельно отвечала. Пока кто-то из комиссии не сказал с улыбкой:

— Ирина Никаноровна, ну хватит уже, видим мы, что она знает на отлично, видим!

— Да? — быстро переспросила Ирина Никаноровна. — Против пятерки никто не возражает?

Никто не возражал.

А потом я пришла домой и стала опять анализировать ситуацию. Почему сон сбылся вот так?! Я даже подумала, что это мама все подстроила. Она же знала, какие билеты были во сне?! Знала! Пошла в то утро на работу, зашла в школу, нашла Ирину Никаноровну и все ей рассказала! И что?! Как все Иринушка устроила? А если бы второй билет взял не Сережка, а кто-то другой, кто его знал, и не положил бы его обратно? А как Ирина Никаноровна могла предвидеть, что я перепутаю право и лево? И даже если бы она решила подстраховаться, как бы на глазах всей комиссии нашла восемнадцатый и переложила в нужное место? И главное: с чего бы тогда посчитала, что я не знаю восемнадцатого билета?! Зачем тогда подходила и спрашивала!? И чему тогда так удивилась?!

Это был единственный шанс хоть как-то объяснить случившееся, но и он не сработал. Что, снова совпадение?! Второй раз?! И именно тогда, когда мне очень нужны были защита и помощь? Почему таких совпадений не было в каких-нибудь простых ситуациях, не таких важных для меня? Я решила: нет, это не совпадение. Это кто-то сверху помог мне. И вечером спросила маму о той молитве, что дала крестная, не выбросила ли она ее.

— Чего бы я ее выбрасывала?! — ответила мама. — Лежит где-то. Поискать?

— Да, — сказала я.

А потом были другие экзамены, выпускные, вступительные, экзамены и зачеты на сессиях, госэкзамены. И я почти каждый раз надеялась, что мне снова приснится сон в руку. Но нет! Кто-то сверху, видимо, решил, что мне хватит одной подсказки. А дальше я должна уже сама. Сама, голубушка, сама…

***

Вообще, странным был мой поход к вере. Читала ту молитву, верила, что она поможет, но церковь, что называется, обходила стороной. К церкви было то отношение, которое и полагалось атеистам: там старички и старушки, там оболванивают мозги. Когда поступала в иркутский университет, подружка, недобравшая баллов, гарантирующих поступление, и ждавшая своей судьбы (все-таки могли зачислить), позвала меня сходить в церковь. Тогда она уже знала, что я читаю молитву, хотя я и не афишировала этого. Пожалуй, это было мое первое посещение храма после крещения. Подружка вела себя даже уверенно, знала, когда надо осенить себя крестом, где стоять, что делать. Мне было удивительно, я совсем ничего не знала и не умела. Поступила подружка. Ее и нескольких таких, недобравших совсем чуть-чуть, зачислили. Правда, не всех, так что подружке повезло. Тогда я не думала, помогло ей посещение церкви или нет.

Прошло много лет, умерла моя сестра. Мне было уже сорок лет. Молитву ту я читала время от времени, в церковь по-прежнему не ходила. Но мама стала просить меня хоть изредка ходить и ставить поминальную свечу за Валю. Я просто забегала в храм, ставила свечу, оставляла поминальную записку и уходила. Потом сама не заметила, как стала ходить чаще. И задерживаться в храме подольше. Там вдруг уходили из головы все тревоги, вся суета. Иногда сам собой приходил ответ на какой-то серьезный вопрос, потому что вся шелуха ненужных мыслей на эти полчаса-час исчезала.

Но… До сих пор удивляюсь, как все было запутано в моей голове. Я слушала слова священника и даже подпевала хору, осеняла себя крестным знамением, но стоило увидеть детей, тут же думала: «Ну их-то зачем сюда водят?! Им зачем головы забивают?!» Если совсем честно, такая каша у меня в голове до сих пор.

***

Это было еще в Красноярске, в Никольском храме. Во время службы в церковь зашел мужчина очень кавказской внешности, подошел к первой же иконе, стал плевать на нее и кричать: «Ну что, где ваш бог? Почему он меня не покарает, если он есть?!» Я, честно говоря, была в шоке. Но тут к нему подошли два прихожанина, не священники. Парень и мужчина, наверное отец и сын. Подошли молча, так же молча взяли его под руки, и, видимо, жестко взяли, он даже не дернулся. И не вывели из храма, а вынесли. Как шкаф. Вернулись минут через пять. Мужик тот в храме больше не показывался.

Второй случай. Во время службы зашли двое мужичков. Пьяные совершенно. По их повадкам мне показалось, что бывшие зеки. Посреди храма бухнулись на колени и стали отбивать поклоны. Прямо лбами в пол. Один после третьего или четвертого такого поклона так лежать и остался, видимо заснул. Второй стал почти кричать слова молитвы. Подошла к нему бабулька из присматривающих за свечками, сделала замечание. Мужик и вовсе от такого разошелся. Встал, руками машет, кричит. Отец Виктор услышал, подошел и что-то ему очень тихо сказал. Несколько слов. Я далеко стояла — не слышала. Но мужик вдруг моментально успокоился и даже, кажется, протрезвел. Закивал, потом схватил своего уснувшего друга и потащил к выходу. Мне до сих пор интересно: что отец Виктор ему сказал? Ведь буквально три-четыре слова. Но ведь успокоил же. И что сказали те двое прихожан хулигану, который плевал в икону…

***

Я уже работала редактором газеты. Моя подруга и журналист Наташа Ольхова привезла шикарный очерк из женского монастыря. Читала взахлеб, таким он был интересным. А в одном месте остановилась и несколько минут сидела, пораженная прочитанным. Сейчас дословно уже не вспомню, но суть такая. Наташа спросила у настоятельницы монастыря, зачем надо целовать руку священнику. Матушка ответила, что один из страшных грехов — наша гордыня. И целовать руку батюшке надо, чтобы покаяться в этом грехе, побороть его в себе. Вот это меня и поразило. Я сразу вспомнила, чтό сама думала, когда видела прихожан, подходящих в конце службы ко кресту (в руках батюшки) и целующих и крест, и руку. Мне это казалось чем-то противоестественным, что ли. Женщины, девушки, парни, мужчины целуют руку мужчине… Потому и сама не могла сделать того же самого. Оказывается, это гордыня. И я решила, что в следующее воскресенье постараюсь побороть ее в себе.

В воскресенье долго не решалась подойти к батюшке, благо люди выстроились в очередь, было время и подумать, и убедить себя. Подошла одной из последних. И уже когда остановилась перед батюшкой, вспомнила, что у меня… накрашены губы! Что я наверняка оставлю след помады и на кресте, и на руке. Прикрыла рот ладошкой, пробормотав:

— Ой, у меня губы накрашены!

Батюшка ничего не сказал, мне кажется, он даже не смотрел на меня. Он просто легонько так тюкнул меня крестом по лбу. Три раза. Тюк-тюк-тюк. И повернулся к следующему прихожанину. А я пошла к выходу, низко опустив голову, чтобы никто не увидел улыбки на моем лице. Но улыбалась я не потому, что мне было смешно. Не знаю, как описать мое состояние. Я как будто оказалась в своем детстве, набедокурила, подбежала к деду, рассказала о своем баловстве, а он меня три раза легонько так щелкнул по лбу: «Ух ты, проказница какая! Больше так не делай!» Вот такое было ощущение. Очень хотелось вернуться, подойти к батюшке, обнять его, прижаться и сказать, как в детстве: «Я больше так не буду! Честно-честно!»

Глава 5

Глава 5От сессии до сессии живут студенты весело

Что-то я снова забежала вперед. Сейчас вернусь. В студенческие годы…

Я, в общем-то, была хорошей студенткой. Рефераты, курсовые, зачеты сдавала вовремя, на практических занятиях была в меру активной, отвечала, когда спрашивали, и даже вызывалась отвечать. В зачетке были четверки и пятерки, пятерок было даже больше. Но иногда я вытворяла такое…

Зимняя сессия. Остался один экзамен, до него три дня. Времени подготовиться хватает, но я еду в аэропорт и покупаю билет на вечер следующего дня. Утром того дня иду сдавать с другой группой. Что, в общем-то, — нарушение правил. Но я чувствую себя такой уставшей от сессии, что иду, не думая, к чему это приведет.

Преподаватель удивляется, но все-таки разрешает сдавать экзамен с этой группой:

— Бери билет.

И тут я говорю такое, что он аж подскакивает с места:

— Я не буду брать билет, я не готовилась.

— Как это не готовилась?! А зачем тогда пришла?

— Поставьте мне тройку, я в семестре отвечала несколько раз, у вас должны быть мои оценки. У меня билет на самолет на вечер, я устала, хочу лететь домой. Если не поставите тройку, я все равно улечу. Я устала.

Преподаватель берет мою зачетку, листает, видит там четверки и пятерки, снова говорит что-то про билеты, экзамен… Я упорно говорю, что хочу домой. Он с психом пишет в зачетке «удовлетворительно» и швыряет ее мне. Попадает по носу. Я, счастливая, хватаю ее и выбегаю из кабинета. И уже выбежав, понимаю, что у меня по носу течет кровь, зачетка оцарапала кожу… Эта тройка, выбитая с кровью, так и осталась единственной тройкой в моей зачетке.

Вот что тогда преподаватель думал обо мне? Неплохая студентка вдруг у всех на глазах вот так бесцеремонно, если не нагло, выпрашивает оценку… Дурная я была.

***

А вот в такие истории, кажется, только я могла вляпаться. Сдаю зачет по лыжам, решаю срезать путь, на лыжах я не очень, а идти до финиша далеко. Продираюсь через какие-то сугробы мимо кустов, меня обгоняет парень, шутит над тем, что я хочу схитрить, я смеюсь в ответ. Прихожу к финишу… Зачет принимает тот самый парень!

Он сделал вид, что не видел меня, но покраснеть мне все-таки пришлось.

***

В этой истории ничего поучительного нет. Просто смешно.

Сидим с подружкой в кинотеатре, смотрим фильм. Вдруг она говорит:

— Смотри, у парня перед нами куртка синяя. У моего брата такая же, только черная.

Я:

— У парня не синяя, а зеленая куртка!

Она:

— Синяя!

Я:

— Зеленая!

— Синяя!

— Зеленая!

— Синяя!

— Зеленая!

Спорим хоть и увлеченно, но не на весь зал. Но в какой-то момент парень поворачивается к нам и говорит:

— У меня коричневая куртка.

Сидящие на нашем и переднем ряду ржут…

***

Это было на четвертом или пятом курсе. Какой-то московский институт затеял чуть ли не всесоюзный опрос-исследование, а отдувались студенты со всего Союза. С нашего курса человек десять, каждому выдали список респондентов и анкеты. Вопросов было много, сейчас даже и не вспомню ни одного. Но я на этом деле даже производственную травму получила. Пришла в нужный дом, нашла нужную квартиру, позвонила. Открыл мужчина лет шестидесяти. Я только представиться успела, а он схватил меня за плечи, стал трясти и кричать на весь подъезд:

— А-а-а, американская наймитка! И здесь меня нашли! Сколько вас еще придет? Думаете, если я на закрытом заводе работал, так сейчас вам все тайны выдам?! Просчитались! Не купите! Ничего я вам не расскажу!

И с этими словами толкнул меня так, что я чуть ли не кубарем слетела вниз по лестнице. Не сильно, но все-таки разбила колено и локоть. Куратор потом посочувствовала:

— Ну надо же! Мы ж выборку делали по спискам из ЖЭКов, а там нет сведений о здоровье. Он, видимо, психически больной.

Да уж, мне было не только видимо, но и ощутимо ссадинами.

Но это еще не вся история. Дальше веселее было.

Когда все опросы сделали, мне сказали собрать анкеты у однокурсников и сдать проверяющим из Москвы. В назначенный день и час с пухлым пакетом пришла куда сказали. Перед дверью кабинета топчутся такие же горемыки, всем хочется побыстрее отделаться от общественной нагрузки. Из кабинета вылетают счастливые. Я зашла сдавать анкеты последней.

У парня, что был передо мной, листочки проверяла женщина, мне достался мужчина. Он вежливо представился: фамилия, имя, отчество, доцент такой-то кафедры, что-то еще. Интеллигентный такой, импозантный даже. Я отдала пачку анкет, он стал их очень внимательно читать, прямо видно было, что он каждое слово, каждую цифру просматривает.

Его коллега отпустила парня минут через двадцать, заскучала, потом даже занервничала, листочки с места на место раз пять переложила, авторучкой по столу постукивала, потом предложила свою помощь доценту. Тот вежливо отказался: не беспокойтесь, идите отдыхать. Она ушла, чуть ли не хлопнув дверью. Доцент облегченно вздохнул:

— Ну наконец-то ушла, она не выносит табачного дыма, а теперь можно покурить. Вы не будете против?

Я пожала плечами. Он закурил:

— А вы не курите? Может быть, тоже хотите?

Я, конечно, хотела, и даже настроение поднялось: с сигаретой легче будет переждать эту бодягу. Доцент настроение испортил, потому что через минуту сказал:

— О нет, женщина не должна докуривать сигарету до фильтра.

Я не поняла. Он объяснил:

— Женщина должна выкурить сигарету только на две трети, но не больше.

— А если мне этого мало?

— Тогда надо эту затушить и закурить другую.

Я чуть не задохнулась от возмущения. Я, между прочим, каждый день шваброй машу по два часа, чтобы заработать в том числе и на сигареты. На стипендию не пошикуешь. А он мне — «две трети»! А еще доцент! Да какой он доцент, хлыщ московский! Вслух, конечно, не сказала. Но если честно, немножко расстроилась: вот как, оказывается, московские девушки себя ведут, а я… А вот фиг вам! Буду по-старому курить!

Он вернулся к проверке анкет. Проверял еще с полчаса, потом вдруг сказал:

— Все, надо прерваться. У меня встреча в семь часов, не пойти не могу. К восьми, думаю, освобожусь. Вы можете прийти в гостиницу к восьми часам? Все анкеты надо принять сегодня, завтра утром мы возвращаемся в Москву.

И что я подумала?! Хам, нахал, я не такая, я жду трамвая? Не-е, я подумала: е-мое, вот влипла! Это мне сейчас надо будет часа полтора по городу шляться, в общагу ехать нет смысла, пока приеду, надо будет уже обратно пилить. Он половину анкет больше часа проверял, вторую еще столько же проверять будет, и когда я в общагу вернусь? Часов в десять? Это же весь вечер насмарку! Вот влипла!

И тут услышала, что он говорит дальше.

— Может, вы боитесь идти в гостиницу? Вы скажите, я вас пойму. Конечно, Иркутск — город маленький, разговоры могут пойти.

Я обрадовалась так, что чуть не захлопала в ладоши. Ура! Есть отмазка! Скажу, что боюсь, и можно будет слинять, а не ждать в гостинице, когда он остальные анкеты проверит.

Слиняла минут через десять, доценту столько и хватило, чтобы просмотреть оставшиеся листочки. И уже когда ждала трамвая (в буквальном смысле, не в переносном), вдруг включила мозги. А чего я должна была бояться? Иркутск — город маленький? Ага, прямо деревня в три двора. Разговоры пойдут? Какие разговоры, это он о чем вообще? Ой… Об этом, что ли? Да он, кажется, еще и подзуживал меня, на слабо брал. Надеялся, что наивная провинциалочка не захочет отставать от москвичек, выкуривающих сигарету только на две трети, дернет плечиком, и скажет, что она такой ерунды не боится, и в гостиницу придет? А зачем в эту гостиницу вообще надо было идти? Он вторую половину анкет проверил минут за десять, сразу так нельзя было? Зачем в гостиницу-то идти надо было? Ой… Ну нет… Он интеллигентный такой, импозантный даже мужчина, и вообще доцент. Нет… Не мог он меня за этим звать. Не может быть…

Честно говоря, я и сейчас думаю: может, зря на хлыща наговариваю и сама дура?

***

И еще история из моей студенческой жизни, о преддипломной практике. Я проходила ее в Омске, в газете «Омская правда». Главный редактор устроил меня и мою однокурсницу в гостиницу цирка, она была недалеко от редакции, и платить нам ничего не надо было. Красота! За неделю до окончания практики однокурсница вдруг сорвалась и уехала домой. Что-то случилось у нее, не помню уже. Да я толком с ней и не успела поговорить, из командировки вернулась, чуть ли не в дверях увидела ее с чемоданом. Она уехала, а администратор гостиницы стала доставать меня вопросами, когда же и я уеду, почему однокурсница уехала, а я нет. Потом уже почти требовать начала. Мешала я ей чем-то? Мне б пожаловаться главному редактору, но как-то неудобно было, и я вяло отбрыкивалась от тетеньки. За два дня до отъезда, вечером, она сказала мне, что приезжает московский цирк, так что ко мне кого-то подселят, гостиница переполнена.

Я и не возражала:

— Ну хорошо, подселяйте.

Она еще:

— А они ночью приезжают, мне придется вас разбудить.

Я и с этим согласилась.

Ночью проснулась от громкого стука в дверь. Открыла, увидела администратора и фигуру, что маячила за ее спиной. Махнула рукой: заселяйте! И пошла досыпать, с головой укрывшись одеялом от света и шума.

Утром проснулась, поняла, что проспала и опаздываю, на пять минут залезла под душ, сижу на кровати, крашу глаза. И тут слышу:

— А тени вам надо чуть погуще положить и брови подкрасить, их у вас совсем не видно.

Я подпрыгнула на кровати как ужаленная, зеркальце, коробочка теней и кисточка полетели на пол. Голос… мужской! На кровати напротив лежал парень! Нет, я не голая сидела перед ним, халатик на мне был. Но я же спала не в нем, надела, когда встала. А после душа надевала, пардон, трусы и бюстгальтер вот тут, у кровати, а потом уже халат! Он видел меня тогда?! Я, конечно, сама балда, могла же посмотреть, кто спит в одном номере со мной. Но и администратор хороша, вот зачем его подселила?!

А он еще стал извиняться, что так меня напугал. И что я же видела его ночью, когда открыла дверь, неужели не помню?! И что он может уйти к друзьям, спать придется на полу, но он потерпит, если я против его присутствия в моем номере. Всего же две ночи, как сказала администратор.

Он считал, что я могу быть не против! Он нормальный вообще?! В психе в пять минут побросала вещи в чемодан. В редакции заведующая отделом культуры, у которой проходила практику, еще и посмеялась:

— А парень-то хоть ничего, симпатичный?

Как будто я разглядывала!

На оставшиеся два дня она меня и приютила, пообещав, что с администратором разберется главный редактор, когда вернется из отпуска.

А насчет бровей парень был прав, я потом пригляделась и стала их тоже чуть-чуть подводить. Но если кто-то захочет пошутить о том, что парень так хорошо разбирался в тонкостях макияжа, то не надо. Как я узнала (все-таки столько прожила в их гостинице), тогда многие цирковые, не только коверные, подводили и глаза, и брови, и даже использовали румяна и белила. Для работы, разумеется.

Глава 6

Глава 6

Почти криминальные истории

Да-да, в моей жизни были три почти криминальные истории.

Мне — девятнадцать, я приехала домой на летние каникулы. Практика у первокурсников была совсем несерьезная, я ее еще в Иркутске прошла, и впереди было почти два месяца свободы. Но уже в начале второй недели я заскучала. И занес меня черт на барахолку и сунул под нос импортные осенние сапоги. Просить денег у мамы совесть не позволила, это ж хорошая месячная зарплата. И я поплакалась на жизнь подружке. Эх, сейчас бы подзаработать, да кто меня на месяц, даже и на полтора, возьмет?! Где такую работу вообще можно найти?! Через день Татьяна позвонила и сказала, что нашла, нашла мне такую работу! В один их техникумов нужен на месяц сторож для спортзала.

Я так обрадовалась! Какая работа у сторожа? Хочешь — сиди, хочешь — лежи, хочешь — зарубежку читай. И вообще, сутки через двое. И вообще, сейчас в техникуме каникулы, никто глаза мозолить не будет. А деньги будут! Подружка мне: «Дуй по этому адресу, найдешь там завхоза, я ему про тебя сказала».

Дунула я по указанному адресу, нашла завхоза. И здрасьте не успела сказать, как он рукой махнул: «Да, знаю про тебя, пошли объект покажу». Я вприпрыжку за ним: ура, берут! Объект оказался не таким уж большим: собственно зал для занятий, пара раздевалок, душевые с туалетом и подсобка. Завхоз мне сунул ручку, лист бумаги — пиши заявление. Написала.

Кстати, студенты на занятия приходили. Небольшая группа, сборная техникума по баскетболу, что ли. Приходили не каждый день и на час-полтора. Стучали мячами, меня не беспокоили. Хотя по ночам было не очень, пару раз на свет приползали пьянчужки. Один раз такого мотылька пришлось милиции сдавать, полночи стучал в окно, просился переночевать. Но в остальном-то лепота!

Только вот через две недели тот же самый завхоз пришел за полчаса до окончания моей смены, сунул мне ручку и лист бумаги — пиши заявление.

Я офигела. Мне ж еще две недели работать, что случилось? Он в ответ: «Ты дурочку из себя не строй!» И чуть ли не потащил меня в зал для занятий. Зашли, показывает на серое пятно над дверью: «Это что?» А откуда я знаю, как оно появилось?! Я, честно говоря, и не заходила сюда. Так, заглядывала проверить, закрыты ли окна. Он опять мне про дурочку, а потом… про часы, которые там висели три года!

По словам завхоза выходило: часы эти я сперла. Ну или мои дружки, сути не меняет. И видеть меня он после такого не желает, и чтоб духу моего здесь больше не было! Расчет выдаст завтра.

Уже из дома позвонила Татьяне. Она посоветовала выдохнуть, разберется. Часа через два звонит: «Ну что, сидишь-боишься, ждешь, когда за тобой наряд милиции приедет?» И хохочет! Я чуть не обматерила ее от обиды: «Ты чего ржешь?! Меня в воровстве обвинили, а тебе смешно?» И слышу в ответ: «Да он тебя за одну из моих малолеток принял! Можешь выходить на работу, порвал завхоз заявление».

В общем, подруга моя работала в инспекции по делам несовершеннолетних (училась заочно на юридическом в университете). И по долгу службы летом устраивала своих трудновоспитуемых подростков на работу. Кого на три месяца, чтобы на каникулах не шастали без дела, кого-то на постоянку. Завхоз и посчитал, что я такая вот состоящая на учете в милиции. Я еще раз выдохнула, хоть и удивилась: принять меня за малолетку в мои девятнадцать, да еще с моим третьим размером груди. Но… часы! Их же кто-то украл! Их найти надо!

Татьяна в ответ:

— О, про часы я забыла. Ладно, сами разберутся. В милицию позвонят, если надо.

С часами разобрались очень интересно.

Прихожу я на работу через два дня, а сменщица моя, пенсионерка-хохотушка, с хохотом меня и встретила:

— Все-таки решила вернуться, не все еще своровала?

Я тоже посмеялась. И тут же снова вспомнила: часы! Их искать-то будут?! В милицию заявили? Сменщица рукой махнула: а что их искать?! Висят себе на месте. С них три года пыль никто не вытирал, а сейчас даже помыли. Я бегом в зал: висят! Чистенькие такие, аж сияют от радости, что их на место вернули.

… А сапоги я так и не купила. Получила расчет, поехала на барахолку, но таких уже не нашла. От обиды решила ходить в старых.

***

Это была поездка на отдых. Все произошло в тот год, когда я после окончания школы решила не поступать в университет, а пойти работать. В редакции сдружилась с курьером Наташей. Однажды она пришла ко мне в кабинет (я работала учетчиком в отделе писем) и сказала, что накануне познакомилась с очень интересной девушкой.

— Слушай, она веселая такая, компанейская! Ее парень зовет на выходные на базу отдыха, он туда с друзьями-спортсменами едет.

— И что? — я не очень поняла, зачем Наташа завела весь этот разговор.

— Так он сказал, что ей, наверное, скучно будет два дня без подружек. Что можно кого-то еще пригласить. Она спросила, нет ли у меня подружки, я про тебя сказала! Она зовет нас с собой! Поехали, а? В пятницу вечером… Поехали…

Меня не надо было уговаривать. Мне очень захотелось побывать на базе отдыха. Я слышала, конечно, про них, но никогда еще там не отдыхала. Интересно же посмотреть — как там и что.

В общем, в пятницу вечером встретились с этой девушкой на автовокзале и поехали на базу отдыха. Отъехали от Красноярска на довольно приличное расстояние, вышли на нужной остановке и еще прилично так топали по лесу до той самой базы отдыха. Но расстояние не ощущалось, мне такие выходные казались чем-то нереальным, из кино или книжек.

Пришли. Заходим в здание и видим в холле накрытый длинный стол. А на нем батарея спиртного. Как-то неприятно стало, но мне тогда было интереснее рассмотреть тех, кто за этим столом сидел.

Парни, человек десять, даже больше, наверное. В общем, сели мы с ними ужинать, перезнакомились. Я чуть-чуть пригубила налитое мне в бокал вино и больше пить не стала, знала уже, что наутро от выпитого будет плохо. А вот ела с удовольствием. Еда была ресторанная какая-то и очень вкусная. Ко мне стал клеиться один из парней, я вежливо отвечала на его комплименты, подкладывала себе салатиков, рыбки и колбаски и с интересом наблюдала за остальной компанией. Пили все, в общем-то, не много. Ели, травили анекдоты, хохотали. Веселая такая и даже приятная компания.

Просидели так, наверное, часа два, потом парни стали расходиться по комнатам, я, честно говоря, даже не заметила, как за столом остались та девушка со своим парнем, Наташа и рядом с ней парень, и я, а рядом тот самый, что клеился ко мне. Потом ушли девушка со своим парнем. И мой ухажер сказал, что уже пора идти отдыхать.

— Пойдем покажу тебе, где будешь спать.

Встали из-за стола и пошли. Я заметила, что и Наташа с ее парнем тоже встали, только пошли в другую сторону. Но значения этому не придала. Ну мало ли…

Подошли к одной из комнат, зашли, я стала шарить рукой по стене, чтобы найти выключатель, было темно, и тут парень буквально толкнул меня на кровать. Падая, я увидела, что в комнате стоят еще три кровати, а на них лежат парни! Хотела уже возмутиться: мол, я что, спать буду с ними в одной комнате?! Но не успела даже слова сказать. Парень навалился на меня и стал раздевать. Я, естественно, начала отбиваться, еще очень плохо понимая, что происходит, и тут он ущипнул меня за грудь. Причем со знанием дела так ущипнул. За самый сосок и очень больно. И я закричала и от боли, и от страха:

— Наташа, Наташа, Наташа!

Парень от неожиданности отпрянул, я вырвалась и выбежала из комнаты. В тот же момент из другой двери выбежала Наташа. Судя по ее лицу и глазам, с ней произошло что-то такое же. Мы с ней только-только успели перевести дух, как из третьей комнаты вышла та самая девушка.

— Девочки, вы чего расшумелись? Идите спать! — она сказала это так, как будто сама уже спала. Потирала глаза и даже зевнула. Но так наигранно!

Мы с Наташей поняли, что она нам не помощник и не защитник и что выбираться отсюда надо самим. Буквально побежали к входной двери, схватили пальтишки и сумки. Но не тут-то было! У двери уже стоял тот самый парень, от которого я убегала. У нас на глазах он демонстративно закрыл дверь на ключ и повертел этим ключом у нас перед глазами.

— Девочки, ну куда вы?

Мы с визгом побежали в другую сторону, забежали в туалет и закрылись в нем. Парень подошел, подергал ручку. Понял, что мы закрылись, и даже как-то примирительно сказал:

— Девочки, ну хватит уже шуметь, давайте выходите, мы вас ждем.

От этого «мы» нас как будто ледяным душем окатило. Но выходить мы не хотели, теперь уже прекрасно понимая, чем это для нас закончится. На наше счастье, в туалете было окно, а на нем не было решетки. Вылезли и помчались куда глаза глядят. Минут через пять опомнились. Куда бежим? Оказалось, что не к дороге, а, наоборот, в глубь леса. Но возвращаться на базу отдыха было страшно. Осмотрелись по сторонам, увидели просвет между деревьев и пошли туда. Еще минут через десять вышли на дорогу. Прикинули, в какой стороне Красноярск, и пошли. Еще через несколько минут нас догнала машина. Мы помахали водителю, он остановился и согласился довезти нас до города.

В понедельник утром я спросила Наташу, что сказала ей та девушка, чем все объяснила.

— А ничего не сказала. Она мне не позвонила, — усмехнулась подруга.

— Так ты ей позвони! Это же ужас был!

— Не смогу позвонить. У меня нет ее телефона, она мне на домашний звонила, своего не дала. И вряд ли позвонит, — все так же усмехаясь, сказала она..

Не знаю, как ее, но меня колотило еще несколько дней. Сами собой в голову лезли мысли о том, чем могла закончиться поездка.

***

А в конце следующей истории можно даже посмеяться.

Я уже работала, но еще не была замужем. Мне выделили путевку в дом отдыха. Надо было ехать поездом. В поезде познакомилась с девушкой, которая ехала по такой же путевке и туда же. Разговорились. Поскольку поезд прибывал в городок ночью, а дом отдыха был, как мы уже знали, далеко за городом, стали думать, как до него добираться. Вариантов было два. Либо на вокзале ждать утра и потом ехать к месту назначения автобусом, либо искать такси. Решили все-таки ехать ночью, вдвоем не так страшно. Такси не было, были частники. Сели к одному такому. Едем. Вдруг эта девушка говорит водителю, что нас на выезде из города ждут наши друзья, мол, надо их тоже взять. Я поняла, почему она так вдруг сказала. Боялась, что он ограбит нас и выкинет из машины где-нибудь в лесочке. Если еще и не настучит по головам. Она такой сценарий и в поезде обсуждала. Я сначала не очень-то боялась, но посчитала, что девушка эта, наверное, опытнее меня и ей лучше знать, как бывает. Так что не спорила.

Так вот, в ответ на ее слова водитель что-то буркнул, мы даже и не поняли — что. Тут уж и я забоялась. Потому что, во-первых, вспомнила вдруг ту давнюю поездку на базу отдыха, а во-вторых, потому что каким-то он стал очень хмурым. Видок и так был не очень приятный, что ли. А тут еще и кепку почти на глаза натянул. Вот и представьте. Три часа ночи, кругом леса и поля, темно. И он такой зловещий прямо. И я стала подыгрывать соседке. Говорить: что-то, мол, парни уже заждались нас, наверное, скорее бы увидеться. Выезжаем за город, водитель просто вжимается в руль, вообще ничего не говорит, что странно. Обычно такие таксующие очень словоохотливые, а этот набычился и молчит. В общем, очень мы забоялись. Парней, конечно же, никаких не было, ну мы и стали переговариваться между собой, мол, вот какие бессовестные, не дождались нас. Приезжаем в дом отдыха, рассчитываемся с водителем, и тут он говорит:

— Ой, девчонки, как вы меня напугали! У нас в последние полгода таксистов грабит какая-то банда отморозков. Избивают, и деньги забирают, и машины. Один водитель от удара по голове скончался. Милиция их ищет, да что толку! Я уж подумал, что вы из той банды, раз вас парни будут за городом ждать. Фу-у-у, как напугали!

Смотрим, а у него пот по лицу ручьями льется! Даже жалко его стало. Но ничего не стали говорить, просто попрощались и пошли. Потом, днем, пообсуждали ночное приключение. Наверное, это было смешно: мы его боялись, а он — нас. Но перед глазами сразу всплывало лицо этого водителя с ручьями пота. И нам, и ему в тот момент было не до смеха. Хотя… сейчас вспоминать смешно.

Глава 7

Глава 7Работа — не волк…

Мне очень повезло: я любила и люблю свою работу. Хотя чаще бывала не уверена в себе так, что теперь вспоминаю с улыбкой. Да и случалось всякое.

… Я работала тогда корреспондентом в заводской многотиражной газете. Вернее, только-только вышла из декретного отпуска. Кроме меня в редакции работала еще один корреспондент — Наташа. И, естественно, редактор — Света. А еще в штате числилась редактор радио — Нина. У нее был свой кабинет с необходимым оборудованием, но она обязана была бывать на планерках в редакции и иногда по заданию редактора газеты что-то писать нам. Теперь немного опишу всех. Мне — двадцать семь лет, Наташе — столько же, только она родилась в феврале, а я — в июне. Света, редактор — чуть старше, ей почти тридцать. Но выглядит даже моложе нас — высокая, стройная как березка. Красавица! А как она материлась! Никогда больше я не встречала человека, который бы матерился так же красиво. И вроде ведь слова-то одинаковые, но она могла сказать так, что заслушаешься. И совсем не грязно получалось, а так мило…

Но это я опять отвлеклась. Пора рассказать о Нине. Она много старше нас. Ей уже чуть за сорок, мать троих детей, старший сын служит в армии, двое других еще живут с ней. Она — мать-одиночка и по тем временам пользовалась из-за этого какими-то привилегиями.

А теперь о том, что случилось. Уж не знаю, почему Нина вдруг решила, что хочет стать редактором газеты. То ли просто вот такая карьеристка, то ли считала, что Света слишком молодая редактор, и ей не хотелось работать под ее началом. В общем, не знаю. Только она, как потом выяснилось, решила Свету подсидеть. Сначала написала письмо в городской комитет КПСС о том, что в редакции газеты устраивают гулянки — пьют прямо в кабинете, там же и курят, а еще критикуют политику партии и правительства. Но не подписала письмо своей фамилией.

В горкоме прочитали: фу, анонимка! И отправили в районный комитет КПСС. Тогда как раз началась перестройка и борьба за гласность, в том числе — борьба с анонимками. В райкоме прочитали: фу, анонимка! И переправили в партийный комитет нашего предприятия. И вот туда вызвали редактора Свету, она была членом партии, тогда редактором мог стать только коммунист. Да и вообще, партком фактически приглядывал за работой редакции.

Показали Свете письмо. Она прочитала и фыркнула:

— Не так уж и часто мы устраиваем «гулянки». На Новый год, Восьмое марта, ну и на дни рождения. А кто не устраивает?! В заводоуправлении все так делают. Мы ж не напиваемся, подумаешь, по нескольку глотков вина выпьем! И не курим мы в кабинете, ходим на лестницу, там место для курения! А что критикуем политику партии и правительства, так сейчас перестройка и гласность, имеем право. И вообще, это анонимка, а мы сейчас боремся с анонимками!!! Партия борется!!!

Секретарь парткома примирительно так сказал в ответ:

— Да, конечно, Светлана Ивановна, я с вами полностью согласен. Но вы уж как-нибудь поосторожнее, чтобы не было больше таких писем.

Света вернулась в кабинет и рассказала нам с Наташей. Мы повозмущались-поохали, а потом стали думать — кто мог эту гадость написать. Кто?! Почти сразу на Нину и подумали. Не любила она не только Свету, но и нас тоже. На планерках была вечно всем недовольна, спорила с редактором, ехидничала… Но поскольку доказательств у нас не было, ей мы ничего не сказали. Просто стали меньше общаться, только на планерках и только по делу.

А она поняла, что ее «сигнал» цели не достиг, и решила действовать по-другому. Но ей надо было избавиться не только от Светы как редактора, но и от меня. Потому что в то время в районном комитете партии существовали списки резерва. Ну то есть чтобы знать, кого назначить начальником того или иного подразделения на тот случай, если уволится прежний руководитель. Так что ей надо было подсидеть еще и меня. Потому что в том списке резерва значилась моя фамилия. У Наташи еще не было высшего образования, она как раз только заканчивала учиться на заочном в иркутском университете.

Так вот, пришла Нина в кабинет редакции, когда там никого не было (ей давали ключ на вахте, поскольку она писала для газеты). Пришла и на пишущей машинке, что стояла на моем рабочем столе, отстучала письмо от моего имени одному из заместителей директора предприятия. Он был еще и председателем жилищной комиссии, которая распределяла квартиры очередникам. Вот ему Нина и написала. Вроде я прошу выделить мне квартиру без очереди, а в ответ обещаю не писать ничего критического ни про него, ни по его службу.

А еще написала открытку главному инженеру от имени Светы. Уж не знаю, почему открытку. Может, потому что у Светы не было своей пишущей машинки и она пользовалась моей или Наташиной. А может, решила, что два письма — это будет уже перебор. В открытке просила выделить талон на приобретение автомобиля. Тогда машину нельзя было просто так купить. Это был дефицит. Их распределяли на предприятиях — давали талоны на приобретение лучшим работникам. Ну и блатным тоже, конечно, давали. Но не о блатных сейчас речь. В общем, написала в один день и отправила по почте. В один день письмо и открытка пришли адресатам.

Главный инженер прочитал открытку, порвал и выбросил в урну. А заместитель директора прочитал письмо и побежал с ним в партком. Мол, смотрите, что мне Неизвестных написала! В парткоме прочитали и созвали внеочередное заседание. Членом парткома был и главный инженер. И когда он услышал про повестку заседания, тут же рассказал про открытку. Отправили за ней секретаршу секретаря парткома. Она ее из урны достала, склеила, и все, естественно, узнали содержание. Вот тогда в партком пригласили и Свету.

Она прочитала открытку, опять фыркнула и сказала:

— Это не я писала, почерк не мой! Могу принести что-нибудь из мной написанного, и вы сверите.

Тогда ей дали «мое» письмо. На него она среагировала почти так же:

— Не могла Неизвестных написать это письмо! Она в партию хочет вступать, очень поддерживает перестройку! И такое письмо?! Нет, не писала она его! Не могла!

На что секретарь парткома ответил:

— Как знаете, Светлана Ивановна. Но все-таки спросите у Неизвестных. А там уже решайте — будет она с вами дальше работать или нет.

Света вернулась в редакцию, на мой вопрос, зачем вызывали, пожала плечами:

— Да, ерунда всякая.

Потом помолчала и как будто невзначай спросила меня:

— Оля, а ты никакого письма не писала заместителю директора?

— Какого письма? — в совершенном недоумении переспросила я.

— Ну, про квартиру без очереди… — совсем уже неохотно сказала Света.

У меня аж дыхание перехватило:

— Ой, Света, это наверняка моя мама написала. Она мне уже всю плешь проела: тебе как молодому специалисту полагается квартира без очереди. Ты когда в партком пойдешь или в профком? Ждешь, когда я за тебя хлопотать пойду? Не стыдно будет? Это она написала! Ой, как неудобно! Кошмар!

А Света в очередной раз хмыкнула в ответ:

— Нет, Оля, твоя мама такого письма написать не могла.

— Какого такого? Что в нем?

— Ну, ты просишь выделить квартиру вне очереди. И, во-первых, обещаешь за это не критиковать ни его самого, ни сотрудников его службы, — сказала Света и замолчала. Как-то так очень многозначительно замолчала.

И я спросила:

— Это во-первых пообещала, а во-вторых?

— Ну что мне вслух говорить? Ты взрослый человек, сама, что ли, не понимаешь, что может обещать женщина мужчине?! — Света уже, кажется, сердилась из-за двусмысленности ситуации.

Я еще не верила своим ушам:

— Ты хочешь сказать, что я пообещала ему стать его любовницей? Ты это имеешь в виду?!

— Ну, можно и так сказать… — почти пряча глаза, сказала Света.

Вот тут мне вообще чуть плохо не стало!

— Что-о-о-о?

— Оля, Оля, ты не расстраивайся! Я сказала, что ты такое письмо не могла написать! И вообще…

И тут она рассказала про открытку, отправленную якобы от ее имени. Меня уже буквально трясло!

— И ты так спокойно об этом говоришь?!

— А что теперь, вешаться, что ли? — парировала Света.

— А как я теперь в цеха буду ходить? Я в каждый номер газеты пишу по три-четыре текста, мне что, теперь идти собирать материал с табличкой на шее «Я не писала этого письма»? Хорошо тебе, ты только по главным специалистам ходишь…

— Но я же сказала, что ты не писала его!

— Сказала, а сама у меня спросила! Зачем? Все-таки были сомнения?! Сколько человек в парткоме, одиннадцать? И, думаешь, у них не возникло никаких сомнений после твоих слов? Они сейчас разойдутся по своим цехам и отделам, и ты думаешь, что никто там не спросит, почему их вызывали на экстренное заседание и что случилось такое серьезное? И они никому не расскажут?! А если и расскажут, то все сразу поверят, что писала не я?! Мой муж работает в ремонтно-механическом цехе, начальник цеха — член парткома. А если он кому-то проболтается и потом это до моего мужа дойдет? Он же в драку кинется! Я ему сегодня все расскажу, конечно. Но если пойдут сплетни, чем это закончится, я даже думать не хочу! Нет, этого так нельзя оставлять!

— А что тут можно сделать? — спросила Света недоуменно.

— Я завтра в милицию пойду, напишу заявление. Пусть разбираются!

— Ты что, серьезно?!

— Конечно, серьезно! Я тебя официально предупреждаю: завтра утром задержусь, потому что пойду в милицию!

— Ой, Оля, подожди! Я же сказала в парткоме… Нет, я должна их предупредить, ты посиди, а я схожу к секретарю парткома…

Ее не было, наверное, с полчаса. И в эти полчаса до меня дошло, чем я пригрозила! А что я в милиции скажу? А есть ли вообще такая статья в уголовном кодексе? Это не клевета, не оговор… А что это?! А если меня там пошлют куда подальше?

Потом пришла Света и с порога попыталась меня успокоить:

— Все, Оля, я договорилась, завтра тебе в милицию идти не надо.

— Почему это? — удивилась я.

— Секретарь парткома решил, что в таком случае будет правильнее обратиться в милицию ему. И уже позвонил. Там сказали, что с таким делом надо идти в прокуратуру.

— И что?

— А то, что он в прокуратуру тоже позвонил. Завтра к нам придет оттуда следователь. Так что приходи утром на работу, будем его ждать.

Она уже совсем успокоилась. И я тоже вздохнула с облегчением: не надо мне никуда идти, придет следователь. Ура!

Он пришел на следующий день, часов в двенадцать. Я, конечно, попсиховала: от прокуратуры к нам ехать минут пятнадцать, у него так много других дел?! А когда он зашел, вообще запаниковала. Совсем молодой! Наверняка опыта никакого!

Зря паниковала. К делу он подошел очень серьезно. То ли наш случай был вообще первым делом в его работе, то ли первым такого характера. Не знаю. Но сначала он с нами побеседовал. Причем несколько раз подчеркнул, что это не допрос, а просто беседа. Спросил, не мы ли писали открытку и письмо, не знаем ли, кто мог это сделать. Мы со Светой в голос сказали про Нину. Наташи не было, она как раз уехала на сессию.

После бесед попросил нас написать несколько предложений под его диктовку. Ну, это было понятно — чтобы сличить почерки наши и на открытке. А потом попросил меня сесть за пишущую машинку и напечатать несколько предложений, тоже под его диктовку. Вот это мне было совсем непонятно! Мы тогда знали, что образцы шрифтов печатных машинок есть в каком-то отделе местного КГБ. Зачем еще печатать мне? Взял бы там образец и сличил! И почему надо печатать только на моей машинке? Про Наташину он забыл, что ли?! Или он уже знает, что письмо напечатано на моей?! Тогда зачем меня еще терзать? Но ничего не сказала, села и отстучала все, что он продиктовал. Тем более что он действительно очень хорошо подготовился к визиту к нам. Достал из дипломата лист бумаги и… ленту для машинки! Сам заправил!

В завершение своего визита попросил меня выбрать пять текстов из моих уже опубликованных.

— Каких? — удивленно спросила я. Удивленно — это еще мягко сказано.

— Любых, — спокойно ответил следователь. — Какие вам больше нравятся.

Отдала, благо подшивок у нас хватало, так что было из чего выбирать.

Через неделю он пришел снова. Сначала опять с нами «побеседовал». Не мы ли писали, не знаем ли, кто писал… Это уже даже раздражало, но ответили спокойно. Потом, достав какие-то бумажки, парень сказал, что почерковедческая экспертиза показала: открытку писали не мы. Мы тут же в один голос спросили:

— А кто? Нина?

— Ну, об этом пока рано говорить, — ответил следователь.

И объявил нам, что согласно справке из какого-то там отдела КГБ письмо было напечатано на машинке с таким-то номером.

Такой был у моей. И тут мне чуть плохо не стало. На моей! И как я теперь докажу, что не я это сделала? Как?! Но тут он сказал, что экспертиза письма и текста, который напечатала я, показала, что письмо отпечатано не мной!

И я, и Света просто в осадок выпали. Как такое можно проверить? Оказывается, можно. Следователь очень спокойно нам все объяснил. У всех нас, когда печатаем, свой индивидуальный почерк. Такой же индивидуальный, как если бы писали от руки. Просто при печатании все люди нажимают на разные буквы с разной силой. И под каким-то там ультракрасным, что ли (сейчас уже не помню точно), облучением видно — один человек печатал или разные. А у меня тогда, на мое счастье, была еще механическая машинка, не электрическая, так что все было хорошо видно.

Я готова была расцеловать его! Ура! Доказано, что не я! Ура! Можно расслабиться. Но парень сказал, что сейчас он ждет результатов третьей экспертизы — лингвистической. Ну, тех моих текстов и письма. Но ее делают в Новосибирске, а потом еще будут утверждать в Москве. Так что придется ждать не меньше месяца. Но меня это уже не расстроило. Я знала, что не мое письмо. И теперь знала, что это подтверждено: не я печатала. Так что была готова ждать и несколько месяцев.

Ждать пришлось три недели с хвостиком. В третий раз пришел к нам товарищ следователь и показал мне несколько листочков с результатами той самой последней экспертизы. Вывод о том, что не я писала письмо, был сделан по трем пунктам. Дословно это объяснение сейчас воспроизвести не смогу, расскажу своими словами. Первый: употребление вводных слов. Ну там: «видимо», «наверное» и т.п. В процентном отношении у меня их в текстах было чуть ли не в десять раз меньше, чем в письме. Второй: употребление усложненных сложных форм предложений. Это когда предложение само по себе сложноподчиненное или сложносочиненное, а в нем еще есть деепричастные или причастные обороты. Такие вот нагромождения. У меня в текстах их было тоже в разы меньше, чем в письме. И третий: принцип построения предложений. В русском литературном языке есть правило: глагол может стоять в любом месте предложения. Но в конце предложения только в том случае, если нужно подчеркнуть значение именно глагола. В просторечии все иначе. Некоторые люди очень часто ставят глагол именно на последнее место в предложении. При любом смысле. Так вот, у меня использование такого построения предложений встречалось в текстах менее чем в трех процентах случаев. И только тогда, когда по смыслу надо было выделить именно глагол. А в письме — более чем в пятидесяти процентах случаев.

Мы со Светой, конечно, поудивлялись разъяснениям, но почти сразу чуть ли не хором спросили:

— Ну сейчас-то вы можете нам сказать, Нина — автор письма? Ведь она, да?

На что следователь опять спокойненько так ответил:

— Нет, вы знаете, не могу. С заявлением к нам обратился секретарь парткома, и мы обязаны предоставить эту информацию ему. А уж захочет он с вами ею поделиться или нет, его дело. Спрашивайте у него.

И ушел.

Света буквально побежала в партком. Вернулась очень быстро и прямо с порога расхохоталась. Не смогла удержаться. В общем, секретарь парткома сказал ей, что для нас главное — вывод, что мы не писали открытку и письмо. А уж кто писал — дело десятое, и нам совсем необязательно это знать. Света возмутилась:

— Как это?! Мы уверены, что писала Нина. А она так и будет работать с нами как ни в чем ни бывало?

— Нет, — ответил парторг, — она еще вчера написала заявление об увольнении, так что больше на радио и с вами работать не будет.

— Вчера написала? — удивилась Света. — Тогда почему ко мне не пришла с заявлением? Она же по штатному расписанию подчиняется мне и это заявление отдать должна была мне. И вообще, мы ее сегодня видели на обеде в столовой.

— Нет, — все так же невозмутимо ответил секретарь парткома, — она имела право написать заявление сразу генеральному директору. А то, что была на обеде, — так, может, пришла подписывать обходной лист.

Вот над этим объяснением мы со Светой потом вместе и похохотали. Ясно же, что ее заставили написать заявление задним числом!

В общем, вот так эта неприятная история и закончилась. Хотя скандал с мужем у нас все-таки был. И в этом я сама виновата. Перемудрила!

Я рассказала мужу про письмо в первый же день, вернее — в первый же вечер, когда пришла с работы домой. Он спросил:

— А какой это замдиректора? Как он хоть выглядит-то?

Ну я и решила дать ему соответствующую характеристику, чтобы у мужа не возникло ни малейших подозрений:

— Да лысый и плюгавый такой, там смотреть не на что!

Через несколько дней муж пришел с работы и так очень спокойно, прямо очень спокойно сказал:

— Ну что, показали мне мужики этого лысого и плюгавого.

И тут мы поругались. Потому что замдиректора не был таким, каким я его описала. Залысины у него просматривались, но совсем небольшие. И был он роста выше среднего, сильно выше среднего. А на лицо… Черты очень правильные, каким-то женщинам он наверняка нравился. Возможно, кто-то считал его даже красивым. Но мне он не был симпатичен. Даже не потому, что побежал с письмом в партком. И до этого не нравился. Выражение лица у него всегда было такое, как будто у него болит что-то. Или он чем-то недоволен. Всегда было такое выражение.

С мужем мы помирились быстро. А на замдиректора я не обижаюсь. Если бы он не пошел в партком, никакого разбирательства не было бы. И никто бы не узнал, что письмо написала не я. А вот сплетни могли пойти, ведь это письмо видела его секретарша. Вдруг бы она кому-то рассказала? Вполне могла бы посплетничать. Я даже представлять не хочу, что было бы в этом случае.

А письмо то я так и не увидела, хотя просила показать. Нет, не дали… Вот, думаю, не показали, потому что там был ужас-ужас? Или почему?

***

А потом Света сказала, что на соседнем предприятии ищут редактора для заводской газеты. И даже обещают в течение первого года работы выделить квартиру. И предложила:

— Рискни, Оля!

И я рискнула. Честно говоря, зажмурившись от страха. Совсем не представляла себя в роли редактора. Одно дело — исполнять эти обязанности на время отпуска Светы, и совсем другое — работать редактором всегда. Самой за все отвечать, самой все планировать и продумывать, ну и так далее. Но меня взяли. За несколько дней до перехода на новую работу одна подружка, смеясь, сказала:

— Ой, дорогая! Ты будь осторожнее: говорят, там генеральный директор ни одной юбки мимо не пропускает!

Я отшутилась:

— Так я же юбок не ношу, всегда хожу в брюках.

И на самом деле я тогда совсем не думала о таких вещах. Мне надо было о работе думать! Но юбки я правда редко носила. Как и платья.

А теперь расскажу, как все было.

Проработала на новом месте, наверное, с месяц. Звонит секретарь генерального директора:

— Ольга Викторовна, генеральный едет сейчас в райком партии на совещание. Хочет, чтобы вы поехали с ним и потом написали про совещание в газете. Выходите на проходную, машина уже ждет вас.

Я, естественно, пошла на проходную, хотя это совсем было не ко времени. Я как раз дописывала текст и параллельно следила за версткой. Работы невпроворот, время поджимало. Но… сам генеральный позвал. Да еще в райком! Вдруг там что-то серьезное. Пришла, увидела машину, села. Директор уже был в ней, только на переднем сиденье. Поехали. И вдруг он говорит:

— Ох, Ольга Викторовна! Вы сели в мою машину на глазах у всего заводоуправления. Что теперь люди подумают? Не боитесь?

Честно говоря, я и сейчас не знаю — что надо было сказать в таком случае. Или что говорят в таком случае женщины, которые умеют флиртовать. А тогда я вообще думала только о том, что опаздываю с версткой газеты, а тут еще эта поездка. Вот и сказала первое, что в голову пришло:

— Да какая разница.

Всю оставшуюся часть пути мы ехали в полном молчании.

Случай второй. Общее собрание партийного и профсоюзного комитетов и совета трудового коллектива предприятия. И много еще всякого народа. Зал полный. Я сижу в первом ряду, потому что у меня в руках диктофон и я хочу записать выступления всех, кто будет выходить к трибуне. Рядом сел начальник одного из цехов. Собрание начинается как-то нестандартно. Раздаются вопросы с мест из зала. Первый вопрос. И я спрашиваю у соседа, кто это говорит. Мол, еще не всех знаю. Он:

— Так это такой-то… Вы у него интервью брали и пару номеров назад опубликовали.

Я смущаюсь и молчу. Точно ведь он! Как я могла забыть его лицо. Раздается второй вопрос. Я опять к соседу:

— А это кто?

Он:

— А это такой-то, про него материал есть в вышедшем номере.

Я уже совсем готова сгореть от стыда. Что за память у меня! Или я такая невнимательная к лицам?! И тут генеральный поднимается из-за стола на сцене и идет к трибуне. Мой сосед решает пошутить:

— А это наш генеральный директор.

И называет его фамилию, имя и отчество. И мы оба смеемся удачной шутке. Уж самого главного-то на предприятии я должна знать в лицо. И вот представьте себе. В зале наступает гробовая тишина. Сам же идет что-то говорить! И в этой гробовой тишине мы смеемся! Как он посмотрел на нас! Честно говоря, я немножко испугалась. А сосед решил меня утешить:

— Не бойтесь, вам он ничего не сделает. С женщинами он не воюет. А вот мне достанется на орехи…

И точно. В перерыве генеральный подозвал моего соседа и куда-то с ним пошел. Сосед после перерыва в зал не вернулся…

***

… День верстки. Доверстываем полосу, на которой идут окончание интервью с начальником одного из производств (назову его здесь Петровым) и пара других текстов. Телефонный звонок из приемной генерального директора предприятия:

— Ольга Викторовна, в четырнадцать ноль-ноль состоится экстренное совещание, приглашены все главные специалисты, начальники цехов и производств. Вы тоже приглашены. Повестка будет объявлена на совещании. Успеете прийти?

Ну как не успею, если до заводоуправления идти пять минут, сейчас на часах 13:50, а экстренное совещание просто так не устраивается, значит, надо будет написать в газете. Прошу корреспондента Иру проследить за версткой. Иду на совещание.

… В приемной человек двадцать, в основном мужчины. Из женщин — я, секретарь, главный экономист и начальник ОТиЗ. Ну и еще, может, кто, сейчас уже не помню. 14:00, секретарь заходит в кабинет гендиректора, выходит через минуту и говорит:

— Товарищи, генеральный разговаривает с Москвой. Как только разговор завершится, он вас пригласит.

Собравшиеся начинают между собой переговариваться. Всем интересно, что за вопрос, почему такая спешка, что там обсуждается с Москвой. У секретаря звонит телефон, она поднимает трубку и тут же передает ее мне:

— Ольга Викторовна, это вас. Ирина Витальевна (ну то есть корреспондент Ира).

Ира говорит, но я из-за шума в приемной плохо слышу. Что-то про конец, который не входит.

Я:

— Что? Не слышу!

Секретарь громко так всех урезонивает:

— Товарищи, вы что так расшумелись?! По телефону поговорить невозможно!

Все закрывают рты, и в этой повисшей тишине я должна была бы сказать в трубку:

— Не входит окончание интервью с начальником производства Петровым? Ира, жалко сокращать сам текст, убирая целые предложения или вообще абзацы. Попробуйте сократить, уменьшив шрифты заголовка и подзаголовка, интервалы между строк.

Я должна была так сказать, но что тут рассусоливать, на совещание вот-вот позовут. И я говорю так, как обычно в такой ситуации говорят в нашей заводской типографии и все при этом прекрасно понимают друг друга:

— Конец Петрова не входит? Ира, жалко его резать, утопчите как-нибудь, а?

Возвращаю трубку секретарю, вижу ее округлившиеся глаза и тут понимаю, что ляпнула. Лихорадочно соображаю: объяснить всем, что я имела в виду под словом «конец», или с объяснением еще хуже получится? Но не успеваю додумать, потому что в приемную заходит… тот самый Петров! Все человек пятнадцать мужиков заржали так, что генеральный вылетел из кабинета с рыком: «Что здесь происходит?!»

Рты все захлопывают, говорить, что произошло, никто не решается. Генеральный уже поспокойнее: «Заходите!», и все, мне кажется, даже с облегчением потрусили в его кабинет на совещание.

Не знаю, правда ли то, что он не пропускал ни одной юбки, но даже если и так, то после этих случаев он, по-моему, должен был вычеркнуть меня из списка.

***

С какими перипетиями получила квартиру моя мама, я уже рассказала. Теперь напишу, как получала я. Мне тоже переживаний хватило. Даже с избытком.

В общем, перешла я работать в другую многотиражку, там мне обещали дать квартиру в течение года. Проработала месяцев восемь, наверное, и решила пойти на прием к генеральному директору, чтобы спросить — когда же мне дадут квартиру-то.

Правда, за две недели до того случилось нечто такое, чему я тогда не придала особого значения. На комбинате работала женщина, не помню имени и отчества, помню фамилию — Барабанова. Она была фронтовичкой, членом КПСС с очень большим стажем, правдолюбкой и правдорубкой. Критиковала всех и вся, невзирая на ранги и прошлые заслуги. За дело, разумеется, критиковала. По-моему, ее все боялись. Так вот, пришла она к нам в редакцию и протянула мне письмо со словами:

— Если побоишься опубликовать, я пойму.

Я прочитала. Она написала о том, какой у нас беззубый и никому ненужный партком. Нет от него никакой пользы.

И я подумала: а почему я должна бояться? Она же не боится! А я обязана напечатать ее письмо. И опубликовала. Да не просто так, а на первой странице, в самом видном месте и с заголовком «Зачем нам партком?» На следующий день после выхода газеты меня в этот самый партком и вызвали. Ко второму секретарю.

Наталья Васильевна спокойно так со мной разговаривала, без крика и угроз.

— Ольга Викторовна, вот, смотрите. Что написано в шапке газеты? «Орган издания партийной, профсоюзной организации, Совета трудового коллектива». Партийная организация указана на первом месте. А прямо под этими словами — письмо Барабановой о парткоме. Вы считаете, это нормально?

Я даже разозлилась на себя. За то, что в первые минуты немножко испугалась. Но виду не подала.

— Я была обязана напечатать письмо, пришедшее в газету. Если вы считаете, что автор не права, ответьте ей. И я ваш ответ тоже опубликую.

В общем, не очень приятный был разговор. Ответа на письмо Наталья Васильевна писать не стала, первый секретарь парткома тоже. Я посчитала, что на этом инцидент исчерпан. Но просчиталась.

Когда через две недели зашла в кабинет генерального на прием по личному вопросу, то увидела там ту самую Наталью Васильевну. Генеральный, выслушав мой вопрос, тут же переспросил у нее:

— Ну, как считаете, пора выполнить наше обещание и выделить квартиру редактору газеты?

Наталья Васильевна ответила, что, по ее мнению, надо еще немного подождать и присмотреться ко мне.

Вот на этом, считай, мой поход по кабинетам за квартирой и закончился. Я решила больше ни к кому по этому вопросу не ходить. Выделят — поблагодарю, нет — выпрашивать не стану.

Редакция находилась в одном здании с типографией, и мы жили одним дружным коллективом. Частенько устраивали чаепития. На одном из них женщины вдруг спросили меня, почему я до сих пор не иду к директору за квартирой. Я ответила, что один раз сходила и этого мне хватило на всю оставшуюся жизнь. Одна из наборщиц, Антонина Алексеевна, была членом совета трудового коллектива предприятия. И решила за меня заступиться. На одном из заседаний совета задала вопрос генеральному про меня. Мол, почти год работает, газета выходит, а он своего обещания так и не выполнил.

Тетя Тоня, конечно, молодец. Решиться на такое! Мало кому пришло бы в голову предъявлять претензии самому генеральному. На скольких совещаниях я уже к тому времени побывала, ни на одном таких смельчаков не видела. Нет, ну вы представляете?! Кто-то посмел напомнить ему об обещании, которое он дал и до сих пор не выполнил! Да еще прилюдно напомнить!

Через несколько дней меня пригласил заместитель генерального, который занимался распределением квартир. Сказал, что квартира мне выделена, но мне надо ее посмотреть, вдруг не понравится. Я сдуру ляпнула:

— Да зачем смотреть-то?!

Но он не согласился:

— Нет, вы все-таки посмотрите, вот ключи.

Пришла в редакцию, рассказала девчонкам, дернула плечами — что смотреть-то, квартира в любом случае лучше, чем комната в семейном общежитии, в которой мы сейчас живем. Зоя, машинистка, тут же меня огорошила:

— Квартира на улице Крайней? Да ты что! Отказывайся! Там домам лет по семьдесят уже. Это ж такая дыра! Дома двухэтажные, развалюхи! Пошли смотреть, и отказывайся!

Пришли с ней. И правда, дом ладно что двухэтажный, но старый совсем, лестница в подъезде — деревянная! Развалюха точно! Квартира двухкомнатная, вроде и большая, комнаты просторные, большая кухня. Но есть только туалет, а ванной нет! До сих пор благодарна Зое, что она уговорила меня отказаться. Ту халупу я потом не поменяла бы на лучший вариант даже с доплатой. В общем, пошла к заму и сказала, что квартира не понравилась. Он ответил, что будет подыскивать другой вариант.

Недели через две снова пригласил прийти. В этот раз мне предложили двухкомнатную квартиру в только что построенном доме! Правда, под самострой, то есть все отделочные работы надо было делать самим и очень быстро, потому что всем выдали ключи четыре месяца назад, а нам — только что. А сдавать дом комиссии будут 30 декабря. Так что нам оставалось всего-то полтора месяца. Но как я была рада!

Муж взял отпуск, я прибегала помогать ему сразу же после работы; домой, в общежитие, возвращались уже поздно вечером. Материалы не покупали, все выдавалось. Правда, обои сестра привезла из командировки, очень красивые, а выдали нам совсем простенькие. Вот мы и поклеили те, что привезла сестра. Но все успели! Ой, как это было! Этаж девятый, лифт, естественно, не работает. Муж берет два ведра с песком, я одно, и почти бегом на девятый этаж. А потом еще воду, или кирпичи, или еще какую-то фигню. Заработала себе за эти полтора месяца и ужасный гастрит, и остеохондроз, потом почти два года лечилась.

Но это все ерунда! Главное, что успели! Комиссия дом приняла, и все стали ждать выдачи ордеров, чтобы можно было вселяться. Потом объявили, что вселение назначено на 7 января, но меня почему-то за ордером не пригласили. Я немножко напряглась, но к заместителю директора не пошла, даже звонить не стала. Как будто чувствовала какой-то подвох. Но решила поступить так, как когда-то сделала моя мама. Вселиться без ордера. А там будь что будет. Муж попросил на своем заводе машину, позвал друзей, и нас перевезли. Я успокоилась — все, переехали — и пошла к заместителю директора за ордером. Вот тут он меня просто огорошил. И это еще мягко сказано.

В общем, по его словам, ордер мне выписан на ту старую квартиру на улице Крайней. А на эту новую — ветерану войны и труда, которому изначально эту квартиру и выделили. Но он тогда, посоветовавшись с женой, от нее отказался. Мол, девятый этаж, а они уже старенькие — ему восемьдесят, ей семьдесят восемь. А если лифт сломается? И самострой — это не для них, им не потянуть отделку. Вот они и попросили ту мою старую квартиру. А сейчас выяснилось, что в том бараке, где они жили, прописан еще и их сын. И вот этот сын категорически против ехать жить в старую развалюху на Крайней. Хочет в новую.

Мне чуть плохо не стало. А что теперь делать? Заместитель директора стал меня успокаивать. Мол, вы пока не переживайте, сын тот сейчас в командировке, вернется, я с ним поговорю, и все образуется. Вы потом просто оформите обмен квартирами. Позвоните через недельку.

Легко сказать — не переживайте! Буквально полгода назад на комбинате произошел случай, который я тут же вспомнила. Секретарь партийной организации одного из цехов по решению трудового коллектива получила трехкомнатную квартиру на вторичное заселение. Сделала ремонт, заехала, и тут кто-то написал анонимную жалобу в райком партии, что она должна была получить квартиру только через два года, а сейчас воспользовалась своим положением. В общем, разбираться тогда не стали. Ей выплатили стоимость ремонта, а квартиру забрали. Я тогда в шоке была: женщина порядочная, секретарем была не освобожденным, работала в этом же цехе. И действительно квартиру ей решили дать вне очереди на общем собрании коллектива цеха. И вот такой итог! А если и у меня вот так заберут? Ну выплатят нам копейки за отделочные работы, и что? В ту развалюху въезжать?!

Через неделю позвонила заместителю директора, он сказал, что сын еще не вернулся из командировки, позвоните через неделю, в пятницу. В среду я пожаловалась на жизнь в редакции, сказала, что не буду звонить, схожу. И если сын не согласился, будем переезжать. Машинистка Зоя на правах более опытной опять решила поучить меня жизни:

— А что ты ходишь к нему с пустыми руками? Так и полгода будешь ходить. Его секретарша — мы с ней раньше вместе в машинописном бюро работали — как-то рассказывала, что к нему приходила одна очередница. Ее муж — таежник, так вот она принесла заместителю генерального ведро черники и что-то еще. И все — вопрос сразу решился. У тебя же муж тоже заядлый таежник, вот и отнеси что-нибудь.

— Что?! — я чуть не задохнулась от возмущения. — Это же взятка!!! Я — коммунист, редактор газеты, и давать взятку?! Нет! Это невозможно! Нет-нет-нет!

Не знаю, то ли Зоя рассказала про мои слова секретарше зама, то ли он сам догадался, что я идейная и от меня ничего не дождешься… Но в пятницу он опять скорбненько так сказал, что сын вернулся, но на ту квартиру не соглашается. И отец его с матерью тоже передумали и хотят новую квартиру. И замолчал. Я, чуть не плача:

— А может, я сама с ними поговорю?

Он:

— Конечно! Поговорите. Может, у вас и получится!

А на вопрос, где они живут, вдруг ответил:

— Так в той вашей квартире на Крайней.

Вот тут бы мне удивиться: как это — хотят новую квартиру, а сами переехали в старую?! Но я уже думала только о том, какими словами буду их уговаривать. Приехала, позвонила в дверь. Открыл сам ветеран. Я зашла, объяснила, кто такая и зачем пришла, и в этот момент из комнаты вышла его жена и буквально со слезами бросилась мне на грудь. Обняла меня и запричитала:

— Миленькая! Не забирай у нас эту квартиру! Смотри, мы уже и ремонт здесь сделали, и дочка живет в соседнем подъезде. Если заболеем, ей к нам совсем близко будет ходить. А туда переедем? И мы к ней не сможем ездить, старые мы уже, а она к нам лишний раз не приедет — далеко, а она работает. Не забирай, миленькая, не забирай!

Я чуть дар речи не потеряла!

— Да я и не собиралась забирать. С чего вы взяли?

Ответил ветеран:

— Так заместитель директора сказал, что эта квартира на два квадрата больше той, вот вы и передумали.

— Я передумала? А мне он сказал, что ваш сын против переезда в этот дом!

— А при чем тут наш сын? — удивился ветеран. — Он давным-давно живет в Сосновоборске, там у него семья, дети. Там он квартиру трехкомнатную получил от завода. К нашей он не имеет никакого отношения!

В общем, обмен мы оформили за неделю. И все были счастливы. Правда, с тем замом я с тех пор старалась избегать разговоров, если в этом не было острой необходимости. Противно было. Он, видимо, ждал взятки или от меня, или от них. Может, и от них, и от меня. А они — старички — недотумкали, и я — коммунистка идейная со всеми вытекающими…

Глава 8

Глава 8Хороша я, хороша, да плохо одета

Недавно посмотрела на себя на видео почти тридцатилетней давности. А ведь хорошенькая была! Прямо как куколка. Ага! Вот эта кукольная внешность мне и мешала. Кукла же безмозглая! Что с нее возьмешь, она только и умеет, что глазками хлопать и губки бантиком делать. Разве такую можно воспринимать всерьез? Сколько проблем у меня из-за этого было! Как мне это мешало! А мне, между прочим, на лице, как на той кукле, все надо было еще нарисовать. Каждое утро надо было рисовать глаза, брови, рот. А до этого наносить тональный крем, румянец. Иначе выглядела как бледная поганка (как иногда шутила мама) или как бледная спирохета (как шутила одна моя подружка). Сейчас мне нравится то, что я вижу на том старом видео. Правда, и тогда я себе иногда нравилась. Но… Вот сейчас как расскажу!

История первая.

Заболели зубы. Прямо сразу несколько, а не один. Пошла в поликлинику.

Врач:

— У вас пародонтит. Это заболевание десен. Ну ничего, проколем линкомицином, и все пройдет. А вы его переносите? Все лекарства переносите?

Я:

— Тетрациклин не переношу, про линкомицин не знаю.

Доктор решила, как полагается, сделать пробу. Накапала мне под язык этого лекарства и велела посидеть. Через несколько минут спросила, как я себя чувствую, не кружится ли голова. И я тут же подумала: «Вот какая же я мнительная! Не спросила бы доктор про голову, ничего бы и не почувствовала, а тут сразу голова закружилась». Ну и бодро так ответила: «Нет!» Не кружится, мол.

Доктор и зашарашила мне два укола — по одному в десны, справа и слева. Я поблагодарила и пошла себе домой.

Выхожу из поликлиники, на улице красота — лето в самом разгаре, солнце, такой теплый-теплый ветерок, и я решила прогуляться по городу. Иду и замечаю, что на меня смотрят все идущие навстречу. Ой как интересно! Это я, значит, сегодня хорошо выгляжу! Не зря потратила время, чтобы волосы уложить да накраситься. И выспалась. Я же неделю отпуска взяла, чтобы зубы полечить. Как здорово! Пародонтит вылечу, это не зубы сверлить да пломбировать, не больно! И целая неделя отпуска! Летом! Надо это отметить прямо сейчас. Вознаградить себя и за такой удачный утренний макияж, и за смелость пойти к стоматологу.

Захожу в кофейню, заказываю чашку горячего шоколада, кусочек торта. Сижу, наслаждаюсь. И млею от того, что в кофейне на меня тоже все смотрят! Доедаю, расплачиваюсь по счету, иду к выходу, мельком гляжу на себя в зеркало у выхода. И охреневаю! У меня щеки раздуты как у хомяка! Натурально как у хомяка. Вот почему на меня все смотрели!!! А я — хорошо выгляжу, макияж… Какой макияж?! Аллергической реакцией на линкомицин это называется. Но смотреть на себя в зеркало всю неделю не могла. Без смеха не могла. Правда — хомяк хомяком. Жалко, что неделя отпуска псу под хвост полетела. Куда с такими щеками пойдешь? Просидела дома.

***

Вторая история.

Доктор (на этот раз не стоматолог, а эндокринолог) все-таки убедила меня лечь на операцию — пора было удалять узел щитовидной железы. И вот что случилось в больнице.

Утром проснулась, лежу себе, потягиваюсь, на работу идти не надо, операция завтра, целый день свободного времени — лепота! И вдруг заглядывает в палату медсестра:

— Женщина, никуда не уходите — профессорский обход!

Я аж подскочила! Профессорский! А я нечесаная, ненакрашенная! Умылась, сижу лихорадочно крашусь. И тут стук в дверь, в палату заглядывает этот самый профессор, а за его спиной маячит толпа студентов.

Профессор:

— Можно?

Я в панике (только один глаз успела нарисовать):

— Но я же крашусь!

Профессор:

— Извините!

И дверь закрывает.

Я опять в шоке. Дура! Что сказала! Профессору! Но теперь-то что уже… Теперь сижу дальше крашусь. Проходит минут десять, опять стук в дверь. Опять заглядывает в палату профессор. На этот раз спрашивает уже с улыбкой:

— А сейчас можно?

Заходит, за ним вваливаются студенты (или интерны, кто их разберет).

Профессор студентам:

— Посмотрите на нее. Что скажете?

Я, честно говоря, опешила. А что они могут сказать? Это у меня он должен спросить, как я себя чувствую, на что жалуюсь. Ведь так же, да?

А он им снова:

— Ну, посмотрите, посмотрите внимательно. Кожные покровы бледные, просто аристократическая бледность. Раз. Румянец яркий. Два.

Я аж плечи расправила и сутулиться перестала. Ой! Как интересно! Как он про меня!

Профессор:

— Глаза блестят. Три.

И я уже совсем как в детстве, на занятиях в балетной студии, спинку вверх тяну! Мне эти раз, два, три очень понравились!

Профессор студентам:

— Так о чем это говорит?

Студенты молчат.

Я — студентам (не вслух, разумеется):

— Скажите, скажите, о чем это говорит!

Студенты молчат.

Профессор, вздыхая:

— Ну это же явные признаки гипертиреоза.

Пфуууух… Я сдуваюсь как воздушный шарик. Это просто щитовидка барахлит, а я-то уши развесила…

***

Эта история случилась несколько лет назад.

Выхожу из парикмахерской, такая красотка-красотка. Ну, мне так кажется. Меня очень интересно покрасили в два цвета, стрижка получилась, брови в порядок привели. Иду по улице, солнышко светит, птички чирикают. Подходят два джигита, ну то есть очень кавказской внешности, и спрашивают, как пройти в глазной центр.

Я:

— Вон, видите красивое здание? Это Ледовый дворец, а за ним сразу — глазной центр.

Один:

— Спасибо, женщина! У всех спрашивали, никто не знает, а вы показали.

Второй:

— Удачи вам, женщина! И с праздником! — И так хитренько: — А вы знаете, какой сегодня праздник?

Я, конечно, подумала, что здесь какой-то подвох. Но представить не могла, что он мне сейчас выдаст.

А он, гордо так:

— День красивой души. У вас душа красивая!

Блин! У меня покраска в два цвета и стрижка не скажу сколько стоят, у меня брови стоят тоже, знаете ли, не баран чихнул. А он: «Душа!»

Хотя… Я потом подумала-подумала и не стала обижаться. Они же глазной центр спрашивали. Слепые, наверное…

***

А это из совсем недавнего.

В супермаркете стою, выбираю печенюшки к чаю.

Сзади подходят парни, и один говорит мне в спину:

— Девушка, не пропустите нас? Подвиньтесь чуть-чуть.

Я (мысленно):

— Да я за «девушку» подпрыгну на месте, чтобы пропустить вас.

Но не сказала ничего, просто посторонилась. Правда, не поворачиваясь к ним лицом. Увидят же, что не девушка, а бабушка уже. Мне, конечно, было бы интересно посмотреть на их лица в этот момент. Но они же меня порадовали, пусть себе идут спокойно дальше.

Глава 9

Глава 9Жили-были…

Чем я своего мужа завлекла? По-моему, куриной ножкой. Дело было на даче у подруги. Вернее, дача еще строилась, и однажды подруга с мужем созвали на помощь рабсилу. Друзей и приятелей, естественно мужского пола. А меня взяли в качестве, как они сказали, поварешки. Варила я суп с курицей. Поскольку народу было много, а курица одна, разрезала ее на малюсенькие кусочки. А одну ножку проглядела, и она осталась в кастрюле целиком.

Часам к трем работники подустали и запросили обед. Вот когда я суп по тарелкам разливала, эта самая ножка ему и досталась. Не скажу, что случайно. Уж очень он мне показался худеньким. Худющим. И глаза голодные-голодные. Что, в общем-то, вполне объяснимо: жил он тогда в рабочей общаге, а мужики разве готовят себе в общагах?.. А тут на свежем воздухе… да бревна полдня таскали. Мне и стало его жалко. Но он, как я теперь понимаю, ножку эту принял за особый знак внимания. По крайней мере когда посмотрел на меня, в глазах что-то такое появилось. Может, конечно, просто благодарен был за то, что я его сытнее всех покормила. Но тем не менее взгляд на мне задержал.

Потом все пошли снова бревна таскать, я чашки-ложки перемыла и пошла гулять по сосновому бору. Гуляла-гуляла и вдруг почувствовала, что мне холодно. День, в общем-то, жаркий был, я надела шорты и майку, теплую кофточку прихватить и не подумала даже. А тут солнце тучи закрыли, ветерок откуда-то взялся. Я бегом к хозяину дачи: «Нет ли у тебя лишнего свитера?» Он в ответ: «А вон возьми свитер брата, ему жарко». Я правда замерзла, я вообще по жизни мерзлячка, натянула свитер — и так мне хорошо стало! Уж не знаю, что в тот момент у меня на лице было написано, но муж мой будущий, по-моему, опять все не так понял. То ли подумал, что я такая счастливая, потому как именно в его свитере хожу… То ли почувствовал себя героем, спасающим девушку от верной гибели…

Вот с этой дачи все и началось. Логичнее, конечно, было бы у него спросить, чем же таким особенным я его завлекла-завоевала. Нет, не буду спрашивать. Сдается мне, это он считает себя завоевателем… Ну в смысле пришел, увидел, ослепил умом, талантом, красотой. Сдается мне, что спорить с ним не надо.

***

В то лето мой муж отправил нас с дочкой в Сочи. К поездке я готовилась очень тщательно. Он привык к сытным домашним ужинам, а тут останется один на двадцать дней! Завтракать не любит в принципе, обедать на работе, конечно, будет, но что это за еда в столовке? По себе знаю: сколько за обедом ни съешь, все равно часа через полтора уже снова голодная. Ну ладно, двойную порцию будет брать. А что делать с ужинами? Ужинать он любит еще как, но не любит готовить. Нет, конечно, голод не тетка, заставит. И я придумала. Купила три ячейки яиц. Чтобы он вечерами мог жарить себе яичницу. Яйца, те, что не вошли в ячейки холодильника, разложила в трехлитровые банки. Купила еще колбасы и сыра.

Уезжала почти спокойная. Но вы бы видели то, что увидела я в аэропорту, когда мы с дочкой вернулись. Нас встречал наш папа. Только похудевший… И я поняла, что он болен. Давно и неизлечимо! Потому что так похудеть за три недели нельзя! Дома мои опасения еще больше укрепились. Он не съел яйца! Значит, у него пропал аппетит. Он съел только те, что были в ячейке холодильника, банки остались почти полными! Не выдержала:

— А почему ты яичницу не жарил? Раньше очень любил.

— А я и сейчас люблю. Пожарь, а… — И так жалобно он это сказал, что я пулей метнулась к плите.

Пожарила яичницу, сделала салат и на всякий случай сварила гречневую кашу на молоке. Вдруг у него открылись проблемы с желудком, тогда лучше не салат, а кашу. Муж уплел все: и яичницу, и кашку, и салатик. С желудком у него явно все было в порядке. А уж с аппетитом тем более. И я, успокоенная, спросила уже напрямик:

— Ты что, без нас совсем не ужинал?

— Сначала ужинал.

— А потом?

— А потом яйца кончились.

— Как это кончились? Их же почти полные банки.

— Да у меня рука в банку не проходит, чтобы достать, — муж был сытым и довольным, он не ворчал на недогадливую жену, он уже улыбался.

Рука у него действительно такая, что в банку не пройдет, таким кулаком быка наповал уложить можно. Что? Почему не догадался яйца на что-нибудь мягкое выкатывать? Догадался. На диван. Только одно раздавил прямо на диване, а второе упало на палас и разбилось. И это была катастрофа. Диван и палас пришлось чистить! Вот с того самого раза он ужинать и перестал. И похудел.

Да не беспомощный он. Кран починить, засорившуюся раковину прочистить — он может. Потому что не женское это дело.

В первые месяцы после свадьбы я никак не могла понять, почему он собирается на работу с таким психом. Нервничал он из-за носков. Сначала я думала, что их мало. Но чем больше покупала, тем больше он раздражался. Все объяснилось однажды в субботу после большой стирки. В то время машинка у нас была еще без сушки, и я вывесила носки на балконе на веревке. Пар восемь, если не больше. Муж вышел покурить и вдруг стал внимательно разглядывать эту самую веревку. Я тоже заинтересовалась, вышла, посмотрела — носки как носки, почти новые все, чистенькие. Ничего не поняла! А он так задумчиво и говорит:

— Слушай, а зачем ты так много носков мне купила? Мне бы и трех-четырех пар хватило. И вообще… они какие-то непарные.

— Как непарные? — удивилась я. — Вот смотри: один зелененький, а вон другой такой же, через пять носочков от этого, вот синий — а вон к нему пара.

— Точно, — он, по-моему, даже обрадовался этому открытию. — А ты не могла бы их в ящик складывать уже по парам?

И тут я поняла, что его так раздражало по утрам. В ящике было очень много носков, но пару надо было искать самому!

А он на мелочи не может отвлекаться! Ну как вам это объяснить… Он добытчик! Его задача — догнать мамонта, убить и в пещеру притащить. Покушать сытно — и в погоню за новым мамонтом. А уж какие корешки и травки его женщина в лесу сорвет, чтобы жареный мамонт был мягким и сочным… Разве это его забота?!

В конце концов, мне не трудно обеспечить ему уютный и сытный тыл. Вот я еще и подумать не успела, что нам холодильник пора сменить, а он в пятницу вечером говорит:

— Поедешь завтра холодильник выбирать? Или доверишь нам с дочкой?

Конечно, доверю. Я в технике все равно ничего не понимаю. Я лучше носочки по парам разложу, а потом постряпаю что-нибудь.

***

Во многих семьях мужья и жены, обращаясь друг к другу, говорят: «отец», «мать». Кто-то зовет вторую половину «рыбкой», «птичкой». Мой муж называет меня по имени, а я его почему-то «мужчиной». Может, чтобы лишний раз себе напомнить, что у меня этот самый мужчина есть? Привыкли оба к этому и не замечаем уже. Заметили, когда переехали в новую квартиру. На первом этаже, окно кухни рядом с дверью в подъезд. На квартиру этажом повыше денег не хватило.

Летом переехали. Однажды приготовила обед, но решила, что пока позову мужа, пока он от телевизора оторвется, я еще успею покурить. Подошла к окну, открыла его пошире, чтобы курить на улицу, и громко так позвала:

— Мужчина, мужчина! Все готово! Идите сюда!

И тут опустила глаза и увидела… у подъезда стоит мужчина (он, видимо, только что вышел) и, совершенно обалдевший, смотрит на меня!

Что он думал при этом, не представляю. Я пулей выскочила из кухни! А муж только посмеялся — пусть, мол, приходит, обеда на троих хватит.

Меня этот случай ничему не научил. Через пару месяцев были выборы. Мы решили сходить, просто из любопытства, на новом месте же. Уже из подъезда выходили, как муж вдруг забеспокоился, что забыл взять паспорт. Я успокоила: оба взяла. Пришли, идем в зал для голосования. Я на входе замешкалась, муж прошел вперед. Я ему:

— Мужчина, мужчина! А паспорт? Он у меня в сумочке!

Муж остановился подождать меня. А я увидела боковым зрением, что какая-то женщина, видимо из наблюдателей, смотрит на нас как хищник на добычу. Она меня слышала!

Мы пошли к столикам, где регистрировали избирателей, и она за нами! Подходим. Муж берет у меня свой паспорт, отдает девушке, которая в списке всех отмечает и бюллетени выдает. Она списывает в свой талмуд его данные и возвращает паспорт. Та женщина паспорт перехватывает, смотрит на фотографию, на мужа, снова на фотографию. И тут мой муж, не понимая, в чем дело, решает пошутить и спрашивает у нее:

— Что, совсем не похож? — и, поворачиваясь ко мне: — Я же говорил, что не похож.

Я никогда бы не подумала, что истерика может быть беззвучной! Бедная женщина думала, что поймала нас на подлоге, а муж на свою фотографию был очень похож!

***

Мой муж — кузнец. Эта история случилась давным-давно, в самом начале лихих девяностых. Какой-то, как тогда говорили, новый русский заказал мужу для камина в свой загородный коттедж всякие там прибамбасы: кожух, решетку, подставку с кочергой и чем-то еще. Муж начал делать и придумал на кожух для украшения отковать петуха. Мол, камин — это огонь, а что символизирует огонь? Красный петух! Отковал и показал заказчику. А тот аж руками замахал: нельзя! Нельзя петуха! Меня ж братва засмеет! Муж тогда и сказал первое, что в голову пришло. А может, тебе тогда отковать волка из «Ну, погоди!»? Во, говорит заказчик, волка можно! Муж и отковал. Представить не могу: коттедж, камин, а на кожухе — хулиган из мультика. Муж рассказывал, что волка с папироской отковал, а кончик папироски покрасил красной краской, ну как будто горит она. Жалко, я кованого не видела, только рисунок. Но классный получился.

А когда мы наконец-то переехали из двухкомнатной в большую трехкомнатную квартиру, муж чуть ли не в первый день скептически осмотрел входную дверь и сказал, что это то еще дерьмо и надо делать хорошую. Вот сейчас закончит большой заказ и сделает. Про дерьмо я была согласна, как согласна и потерпеть пару недель, пока он закончит свой заказ. Буквально дня через три я возвращалась домой с работы уже поздним вечером, уставшая и приболевшая. Насморк, кашель, голова как чугун. Зашла в подъезд, подошла к нашей квартире, уже подняла руку, чтобы нажать на кнопку звонка, и тут же отпрыгнула от двери.

Правда отпрыгнула. Потому что это была не наша дверь и не наша квартира! Я была такая уставшая и больная, что перепутала подъезд и даже не заметила этого! А если бы позвонила и мне открыли?! Вот как неудобно бы вышло! Что же это у меня с головой-то! Повернулась, чтобы побыстрее убежать, пока меня никто не увидел, — подъезд наш! Поворачиваюсь к двери — не наша! И, зараза, красивая такая, аж завидно! Туплю конкретно, но через пару секунд все-таки догадываюсь: квартира наша, просто муж сделал новую дверь и ее уже установили, пока я была на работе!

Звоню, он открывает с улыбкой до ушей, предвкушая мою реакцию. Я, конечно, была рада такой двери! Но мужа очень хотелось убить или хотя бы поколотить. У меня ж первая мысль была, что с головой совсем худо, раз зашла в чужой подъезд и не заметила.

А потом мы переехали из Красноярска в Клин. И муж захотел поставить новую входную дверь и здесь. В этот раз сюрпризов не было. Дверь мне очень понравилась, он ее сделал в форме чемодана. Видели наверняка такие — дорожные чемоданы с двумя широкими ремнями. Вот такую он и сделал. Я очень радовалась — интересно получилось. А еще нравилось, как все ею восхищаются — соседи, гости. Я чуть не лопалась от гордости.

Но прошло несколько месяцев, и я попривыкла к этой двери. И вот однажды в подъезде повесили объявление о том, что завтра с утра будут проверять состояние газового оборудования, так что в квартирах кто-то должен быть. Я не беспокоилась — работаю дома, так что никаких проблем не будет.

Утром сижу за компьютером, работаю, тороплюсь — надо срочно отредактировать текст. Звонок в дверь, я бегу (натурально — бегу) открывать. Пришли двое — парень лет двадцати пяти и мужчина лет пятидесяти. Парень пошел в кухню, мужчина открыл какую-то тетрадку и говорит:

— Какие ремни у вас.

Я впопыхах (текст ждет):

— Ой, а я не знаю, какие у нас ремни! Я в газовых плитах ничего не понимаю!

Парень аж запинается на ровном месте. Мужчина роняет тетрадку, наклоняется, стоит так секунды две, потом поднимает тетрадку и говорит:

— Да я про вашу дверь. Оригинальная!

Бли-и-н! Такой дурой я себя еще не чувствовала! Ага, газовая плита с ремнями безопасности. А еще лучше — с приводными!

***

Вот чего не отнять у моего мужа, так это, по-моему, чувства юмора.

Воскресный день.

Я:

— Второй час дня, скоро Светка придет, а ты до сих пор в трусах ходишь!

Он:

— Так без трусов еще хуже будет.

Прошу мужа помочь мне переставить стол.

Он:

— Мне некогда, я чай кипячу.

Я, уходя в магазин, решаю пошутить. Делаю строгое лицо и говорю:

— Так, без меня не балуйся!

Он (сделав грустное лицо):

— Да я и с тобой уже редко балуюсь.

Сижу простуженная, грею ноги горчицей и жалуюсь:

— Ну почему люди сначала — в детстве, в юности — очень интенсивно растут, ума и сил набираются, а потом — все, стоп! Хватит! А потом вообще стареть начинают, болеть. Почему в природе по-другому не придумано? Пусть бы и дальше не старели, а только сильнее и здоровее становились.

— Ага! — говорит муж. — Представляешь, как бы тогда пенсионеры наркоманов в подъездах пи@дили.

Я:

— О как я хорошо покушала, как вкусно! Я — молодец!

Муж:

— Ты — молодец!

Я, через полчаса:

— Так, однако я переусердствовала. Не надо было так много мне есть. И баклажаны были очень жирные, печенка среагировала. Балда я!

Муж:

— Балда ты! И так всегда. Сначала радуешься, что вкусно было, потом жалуешься, что плохо тебе. Балда!

Я поворачиваюсь к нему, чтобы посмотреть грозным взглядом. Чего это он мне не сочувствует?!

Муж тут же:

— Ой, я это вслух сказал, что ли?

***

Через много-много лет.

… Старик сидел у подъезда, не торопясь курил одну сигарету за другой. Зачем-то притаптывал, а потом ворошил листья, нападавшие к скамейке. Тянул время. Подниматься в квартиру было еще рано. Старуха еще плакала, и успокаивать ее было бесполезно. Ей надо было выплакаться.

Старуха бестолково тыкалась в одну комнату, в другую… На кухне схватила кружку с остатками кофе. Ее, по-хорошему, надо было бы вымыть, но от одной этой мысли чуть не хлынули слезы. Дочка перед отъездом в аэропорт пила кофе, торопилась и помыть кружку не успела. Это дочкина кружка, это дочкин любимый кофе. Обхватила кружку, словно согреть ее хотела, осиротевшую без хозяйки. Или сама погреться, вдруг еще теплая, вдруг еще можно почувствовать тепло дочкиных рук. И тут уже заплакала. От своей глупости — дочка-то уже полчаса как уехала. Поставила кружку обратно на стол, пошла в дочкину комнату. Взяла халатик, который та бросила на спинку кресла. Дочка хотела его убрать в шкаф, но старуха тогда махнула рукой: я уберу, не трать время, такси ждет. Старуха подержала в руках халатик и снова аккуратно повесила его на спинку кресла. Как будто дочка еще с ними, как будто и не уехала никуда. И она вышла из комнаты, чтобы не убирать халат, чтобы дочка подольше побыла с ними.

Старик поднялся в квартиру, положил себе пельменей, поел, зашел в дочкину комнату и сел за компьютер, оставленный дочкой за ненадобностью. Через пару минут старуха услышала крики, звуки выстрелов и взрывов. Старик поставил игрушку про войну. И она опять заплакала. Потому что не могла понять, так же ли тяжко старику расставаться с дочкой, как ей. Или ему все равно, что дочка уезжает? А может, он радуется в душе? Потому что теперь все внимание старухи будет к нему. Только к нему. Теперь вокруг него она будет кружить как наседка. Что приготовить на ужин? Не остыло, может, подогреть? Соли не мало? Тебе сметанки или маслица? А к чаю печенье дать или конфеты?

… Старику, что греха таить, было приятно такое внимание. Правда, с разговорами старуха будет приставать, но это терпимо. Когда дочка жила с ними, старуха часами пропадала в ее комнате, далеко за полночь могли проболтать. Старик не выдерживал, заходил и начинал ругаться. Вроде как спать давно пора, хотя на самом деле из ревности. «Девочки, вам спать не пора?» Они, смеясь, отвечали: «Иди отсюда, мальчик, иди!» Потом нехотя расходились спать. Теперь старуха пыталась говорить с ним. Болтовня утомляла, но не так уж и сильно.

… Старуха пошла на кухню, но вернулась за очками, снова пошла на кухню, еще раз вернулась, теперь уже за рецептом салата. Старик, вообще-то, салаты не жаловал, борщи любил, мясо большими кусками, картошку жареную. Но если салат, какой дочка любила, — ел с удовольствием. Даже если с оливками. Вот старуха и решила сделать такой. Рецепт еще раньше нашла в дочкиных бумагах и заранее все купила. Как будто дочка еще дома, как будто делают вместе с ней. И старика заодно побалует. А что еще остается.

Жили-были старик со старухой…

Глава 10

Глава 10Последние штрихи к портрету

Снова вернусь в молодость.

Мы сидели с подружкой в кафешке. Столкнулись в супермаркете, поохали, как давно не виделись и, надо же, вот так неожиданно встретились. Пошли отметим! Поговорить-то есть о чем. Сколько не виделись? Года три? Ну как ты? А ты? Отлично выглядишь. Стараюсь. А у тебя стрижка класс! О, гляди, какой парень! Да он не один. Ну и что?! Пришел с ней, уйдет со мной! Спорим?

Я попыталась охладить Галочкин пыл:

— А как же женская солидарность? Ты другого выбрать не можешь?

— Правильная ты наша, — усмехнулась Галка. — Все так же скучно и живешь?

Я не ответила. Я стала вспоминать…

История первая. Нам по пятнадцать, мне и моей подружке Фимочке, девице в отличие от меня очень шустрой, а уж по части парней особенно. Вообще-то, она не Фима, а Наталья Ефимова, но это неважно. Важно то, что на этот раз она познакомилась с парнем на шесть лет ее старше. По нашим меркам, уже взрослый мужик. Тем и интересен. А Фимина мать запаниковала — ему ж понятно чего надо! В общем, гулять да дружить разрешила, но при одном условии: я должна быть всегда с ними. Недели две мы и гуляли втроем. Почти каждый вечер. И вот однажды залетает Фимочка ко мне домой, глаза горят:

— Я придумала!

— Что?

— Хочу Славика проверить, любит он меня или нет. Сейчас позвонишь ему и скажешь, что у меня ангина, температура под сорок, так что я сегодня гулять не иду. А потом расскажешь, как он отреагирует.

Мне тоже интересно стало.

— Давай!

Звоню ему домой:

— Сегодня нас у сквера не жди…

Ну и далее по тексту.

А в ответ слышу:

— Вот и хорошо, наконец-то мы встретимся вдвоем.

Кажется, трубку я бросила раньше, чем сказала: «Нет!»

Кажется, моя физиономия вытянулась так, что Фима буквально вцепилась в меня:

— Что? Что он говорил?

Надо было сразу все рассказать ей честно. Но я вдруг поняла, что… Что парня у меня еще ни разу в жизни не было, а все девчонки только и хвастаются своими победами! И что теперь у меня есть своя собственная победа, и черт с ним, если я никогда и никому не смогу ею похвастаться! Пусть это будет моей маленькой тайной. И я стала врать.

— Он хочет идти к тебе домой, но матери боится. Просит, чтобы я с ним пошла.

— Зачем ко мне домой? Так он переживает обо мне, да?

— Еще как! Очень переживает! Даже спросил, не надо ли тебе каких-нибудь лекарств.

Я думала, что на этом Фима успокоится. Как бы не так. Она вдруг поняла, чем ей это грозит.

— А если он без тебя придет?! Он же поймет, что я его обманула! Звони ему, звони, скажешь, что придешь, как всегда, в восемь к скверу.

— И что? Вдвоем к тебе домой пойдем? — я уже так завралась, что и сама стала в это верить.

— А ты придумай что-нибудь, зубы ему заговори. Ну ты же у нас отличница, умная, что-нибудь обязательно придумаешь. Ну спаси меня, — Фимочка чуть не плакала, так испугалась разоблачения.

Я позвонила и в восемь пришла на условленное место. А что мне оставалось делать? Но Славик все понял по-своему, и двух минут не прошло, как полез обниматься. А со мной случилась истерика. Я предаю подругу! Вырвалась и стала кричать, что он сволочь, что так с девушками поступают только подонки… Много чего кричала. А он так спокойненько выслушал и говорит:

— А сама-то честная, да? Чего ж тогда пришла?

В общем-то, он был прав. Мне ж самой очень хотелось его увидеть. И что он будет говорить, очень хотелось знать. И обниматься с ним тоже захотелось. Так что ответить было нечего. Развернулась и молча пошла домой. Фиму было жалко, но себя еще больше… И парня у меня по-прежнему нет, и Славик на прощание дурой обозвал. Очень презрительно сказал. Вот это было обиднее всего. С тех пор я зареклась отбивать парней не только у подруг, вообще у кого-либо. В знак женской солидарности.

А эта история произошла через несколько лет. Я училась на четвертом курсе в университете, в другом городе. Жила в общежитии. Была весна, я простыла и уже несколько дней не ходила на лекции. Пила микстуру от кашля, варила картошку для ингаляций и целыми днями валялась в постели.

Однажды вечером на пороге нарисовалась Марья. Она снимала комнату в частном доме на другом конце города. И теперь приехала, чтобы навестить болеющую подругу, то есть меня. Но почему-то ее просто распирало от счастья. И я задала вопрос, которого она ждала:

— Чего сияешь как медный таз?

— Угадай! — Марья засияла пуще прежнего.

— Влюбилась?

— Да!

И подруга взахлеб стала рассказывать, что познакомилась с парнем. Что он красавчик, а еще умный, интеллигентный, веселый. В общем…

— Голубая мечта идиотки, — подытожила я. — С какого курса? Что-то я не видела у нас таких.

— И не увидишь! Он лейтенант КГБ!

Я чуть с кровати не кувыркнулась от изумления.

— Поздравляю…

— Поздравлять ты меня в субботу будешь! Ты что, забыла про мой день рождения?! А еще подруга… Приезжай! Между прочим, у моего лейтенанта друг есть. Тоже ничего… Увидел твою фотографию и очень заинтересовался.

В субботу я была у Марьи. Народу собралось много, а ее самой не было. Она умчалась покупать вино: того, что было, видите ли, могло не хватить. Я села за стол и стала приглядываться к компании. По обе стороны от пустующего стула именинницы сидели двое. Он сидел справа. Марья была неправа, он не был красавчиком! Терпеть не могу красавчиков, это такие смазливенькие мальчики, влюбленные в себя… А он был, как бы это сказать правильно? Просто красивым парнем. Наверняка не глупым и даже интеллигентным. Так, по крайней мере, казалось. И вдруг я заметила, что он тоже смотрит на меня. В упор смотрит. И улыбается. И фужер приподнял, мол, давай выпьем вдвоем.

А меня такая паника охватила. Вот это подарочек я подружке устрою! Выручил его друг. Он встал, взял свою тарелку, вилку, бокал и двинулся прямиком ко мне. Пока шел, я и его рассмотрела. Вот тут Марья была абсолютно права: так, ничего… А вот улыбочка противненькая. Знаю я таких, ничего из себя не представляют, но считают, что девки на них должны вешаться пачками.

Подошел, сел. И началось.

— Так вы та самая Машина подружка? Мне Маша о вас так много рассказывала, но оригинал лучше и фотографии, и рассказов. А меня Виталиком зовут.

Представили, да? Офицер КГБ Виталик! Я изо всех сил крепилась и вежливо отвечала. Если б не Марьин парень, я бы легко отшила этого придурка, но тот все смотрел и смотрел на меня… Правда, улыбаться перестал. И тут вернулась Марья. Подлетела к нам:

— О! Я вижу, вы уже познакомились?! Время зря не теряете.

И пошла расставлять вино.

Я успокоилась: подруга на месте, и моя совесть перед нею чиста. Зря успокоилась. Марья с тем парнем стали о чем-то спорить, потом, по-моему, даже ссориться.

И я на глазах у всех стала вешаться Виталику на шею. Чтоб тот козел видел! Ты видишь? Ты мне на фиг не нужен! У меня таких, как ты, еще вагон и маленькая тележка будет! У меня еще лучше будут! Я вот, может, в твоего друга Виталика влюбилась с первого взгляда. Тебе нужна такая дура, которая вешается на шею этому Виталику? Вот то-то же! Так что хватит пялиться, возвращайся к Марье.

Потом кто-то предложил: хватит пить, пора танцевать. За танцами он ушел. Я даже толком и не заметила, когда. И не очень расстроилась: все же видели, что я только с Виталиком и танцую. Хотя он меня уже достал. Прижимается, на ушко пошлости шепчет. И вино подливает так, как будто напоить хочет. И ведь напоил! И еще дал покурить какой-то дряни. Потому что проснулась я утром в комнате хозяйки дома, на одной кровати и под одним одеялом с Виталиком.

Вы бы видели его довольную физиономию! Как будто у нас что-то было! Да ничего не было. Правда, я сначала даже испугалась, потом поняла, что лежу в брюках и блузке. И все равно очень хотелось высказать Виталику все, что я о нем думаю. Еле сдержалась.

А в понедельник я пошла в университет. Три дня бегала как заведенная — сдавала зачеты, получала доступ к экзаменам — и только в среду заметила, что Марьи нет. Вспомнила, что не видела ее ни в понедельник, ни во вторник. Пошла к девчонкам узнать, что случилось. Подошла и поняла, что все эти три дня я не замечала и еще одного. Некоторые однокурсницы смотрели на меня как на врага народа. Правда, сейчас делали вид, что в упор не замечают. Пришлось спрашивать дважды:

— Где Маша?

— Она еще спрашивает! Отбила парня прямо на дне рождения и как ни в чем не бывало спрашивает!

— Я отбила?! — я чуть не задохнулась от возмущения. — Да я с этим Виталиком как идиотка весь вечер… Да он меня в постель затащил… Да я даже не знаю, как Марьиного парня зовут!

— Машиного парня зовут Виталик. А тот парень, что ушел, — его друг. Кто-нибудь помнит его имя?

Кто-то вспомнил: Андрей…

С Марьей мы не то чтобы помирились, обе сделали вид, что ничего не случилось. У меня не хватило духу сказать ей, что я — идиотка — просто перепутала парней. А Виталик оказался еще и женатиком, так что ей в любом случае ничего не светило. Но на девчонок я даже обиделась немного, ведь ни одна не подошла тогда, не сказала, что Виталик уже занят, что отбиваю его у подруги.

Андрей недели через две зачем-то пришел в университет. Мы столкнулись с ним на лестнице. Он что-то спросил, я ответила совершенно невпопад. От злости на себя почти убежала от него, так и не узнав, зачем приходил…

***

Я собиралась в санаторий. Правда, по путевке «Мать и дитя», но все равно отпуск получался самый настоящий. И я радовалась! Хотя было даже немножко стыдно оставлять мужа в душном июльском городе.

В вагоне рядом с нами ехал мужчина. Молодой, спортивного телосложения, симпатичный. Ехал с дочкой. И еще одна женщина. Надежда с сыном и красавец мужчина ехали в тот самый санаторий. Причем Надежда там уже бывала и все знает. Я и глазом не моргнула, как она уже запросто с тем мужчиной о чем-то разговаривала, откуда-то появились чай, пирожные, конфеты. Потом карты. Вот так мы все время и провели. Играли в карты, хохотали над анекдотами. Алексей оказался еще и веселым рассказчиком. Такой вот душа компании.

Ночью пересели из поезда в автобус, добрались до санатория. До обеда дочка спала так, что было не добудиться, а когда пришли в столовую на обед, Надежда встретила их на правах старожила и ввела в курс дела. Алексея заметили все мамочки. И трудно было не заметить — единственный мужчина среди отдыхающих. Не считать же за мужиков двух пенсионеров с внуками.

— Бедные-бедные мамочки, они еще не знают, как им обломилось, — Надежда еле сдерживала смех.

— Почему обломилось? Думаешь, он настолько верный и любящий муж? — разбирая куриную ножку для дочки, спросила я.

— Оля-а-а-а…

— Что?

— Да ладно тебе, ты передо мной наивную девочку не строй. Я что, слепая, не вижу, что он на тебя глаз положил?! И спрашивал уже о тебе!

Я не собиралась заводить курортный роман. Честно! Но если уж совсем честно, его внимание было приятно. Тем более что весь день он крутился около нас с дочкой. А вечером пригласил на дискотеку. Кстати, можете представить дискотеку в санатории «Мать и дитя»?! Правильно, детишки резвятся на танцполе, а мамочки сидят вокруг со скучающими лицами, усиленно пытаясь скрыть раздражение. С кем танцевать-то?!

Алексей пригласил на танец. Ко всему прочему он еще умел танцевать настоящее танго! А я не танцевала бог знает сколько! В общем, получала удовольствие и не сразу обратила внимание на то, что он говорит. Какие-то приятные слова. А когда все-таки постаралась вслушаться, чуть не сбилась с такта. Я — удивительная и восхитительная. Только по его словам выходило, что удивляет и восхищает его то, какая я заботливая, любящая и нежная… мать. Как светятся мои глаза, когда я смотрю на дочку, какими ласковыми становятся мои руки, когда я поправляю ей бантик или воротничок. Я не понимала, к чему он клонит. И тут услышала:

— Не приглядите за моей Ксюхой? Я тут познакомился с местными мужиками. Они в нашу сауну зовут, только их без меня не пустят. Посидим, попаримся, пивка попьем. Я быстро. Сейчас еще десяти нет. К двенадцати приду. Ну или чуть позже. У вас же в комнате три кровати? Пусть Ксюха поспит у вас, а ночью я ее заберу.

Уходили с дискотеки мы вчетвером: он, я и наши девчонки. Блузка на мне разве что не дымилась от взглядов разъяренных мамочек. А мне было смешно!

Когда Алексей забрал дочь, не помню. Но точно не в двенадцать и даже не в час ночи. Я не спала до четырех утра. Ксюха оказалась очень неспокойным ребенком. Просыпалась каждые полчаса. То попить, то пописать, то звала папу. Но я не сердилась. Ну подумаешь, засиделись с мужиками. Ясно же, где пивко, там и водочка. Да пусть расслабится. Мне не жалко.

Завтрак мы с дочкой благополучно проспали. Еле-еле проснулись к обеду. Минут десять я тупо смотрела на букет ромашек, каким-то чудом оказавшийся на окне. В столовую шла, пытаясь представить, как меня встретят. Не угадала! Кто-то уже занял для нас с дочкой места, кто-то заботливо сохранил с завтрака две порции винограда! Мамочки были приветливы, обходительны и как-то уж очень предупредительны. Все объяснила все та же Надежда.

Алексей в сауне был не с мужиками, а… с одной из отдыхающих. А утром уже успел пригласить на свидание другую мамочку. Вот так мы и проводили ночи. Я со своей дочкой и с Ксюхой. Она уже вполне у нас освоилась, даже притащила половину своих игрушек. Он — то в сауне, то в прогулках по ночному лесу, которые заканчивались, естественно, в его номере. То с одной мамочкой, то с другой. И каждое утро на моем окне появлялся свежий букет ромашек.

И все были довольны. Даже Надежда! Сначала она немножко попсиховала: как же ее подругу так кинули! А потом уже хохотала вместе со мной, вспоминая, как все многообещающе начиналось. Ну и кто мог предположить такую развязку?!

Ах да, ромашки… В день отъезда подошел ко мне один из тех двух пенсионеров. Долго и смущаясь что-то говорил, окончательно смутившись, поцеловал руку. Ромашки он приносил. Слава богу, в знак восхищения, а не в качестве утешительного приза.

***

Мама гадала, а отец все время ругал ее за это. Она отшучивалась: я ж себе, не людям. А он еще больше сердился, причем не потому, что она верит в гадания, а потому, что… не умеет, а гадает. Мол, нельзя вмешиваться в судьбу, если не умеешь этого делать. Что только навредишь. Правда, когда мама спрашивала у него, что означает какая-то комбинация карт, он нехотя, но отвечал. А мне, девчонке, было любопытно. И я запоминала: шестерка — дорога, семерка — разговор, пиковая дама — злодейка.

Лучше бы не запоминала. В университет я поехала поступать в соседний областной центр (в нашем нужного мне факультета не было). Поступила и жила в студенческом общежитии. В комнате пять девчонок. Но все постарше меня, успели уже поработать и повидать жизнь. И только я была совершенно неопытной, несмышленой и ничего интересного, как я считала, в моей жизни еще не случалось. И по вечерам в общий разговор мне и вставить было нечего.

Так было до января. В январе все засуетились — Рождество, гадания… И меня осенило: я гадать умею! Вот так и сказала. Для убедительности приврала: меня бабка научила!

Соседки по комнате хмыкнули недоверчиво, а Рая (однокурсница, она квартиру снимала, к нам в тот вечер в гости зашла) тут же и пристала: погадай!

Ну куда мне было деваться? Стала вспоминать, как мать карты раскладывала, какая карта что означает. Но это представить легко, а когда карты лежат — как все растолковать? Я даже запаниковала, но потом как-то самой собой получилось:

— Прибыль тебе падает — туз бубновый, и семейная карта — десятка крестовая. Но под сердцем у тебя печаль. Видишь: вот это ты — дама червей, а под дамой — девятка пиковая. Но ты не переживай, печалиться недолго будешь, все хорошо закончится.

Про недолго и хорошо — это я уже врала, этого я на картах не увидела, да и не смогла бы увидеть. Я ж гадать не умела, просто испугалась и соврала, чтобы Раю не расстраивать.

Потом мы разъехались на каникулы. И вернулись, и я уже забыла о том гадании, но однажды вечером пришла к нам Раина подружка. С той же просьбой: погадай. Я смотрю, а все в комнате как-то странно замолчали. Я отнекиваться. Светка уже настойчиво:

— Погадай, ты Раечке всю правду сказала. И о прибыли, и о семейной карте, и о печали под сердцем. Она тогда уже подозревала, что беременна, но еще сомневалась. Теперь точно знает: беременна. Вот тебе и прибыль, и семейная карта! Только семья у нее будет неполная — она да ребенок. Парень ее и слушать ничего не хочет о женитьбе, а аборт делать ей нельзя: у нее резус…

В тот вечер я не гадала, отговорилась тем, что из-за Раи сильно расстроилась и теперь карты будут показывать только плохое. Надо было сразу сказать, что это совпадение, но… Понравилось мне, как девчонки притихли и на меня поглядывали. Они, видимо, тоже посчитали, что я умею гадать.

Еще недели через две пришел однокурсник, конспекты попросил на выходные, переписать. Мы как раз ужинали и пригласили его. Вот за ужином он и пристал ко мне:

— Ты, говорят, гадаешь хорошо. Погадай мне.

И я опять не удержалась. Даже чай не допила. Разложила карты. Получилось неуклюже:

— Письмо тебе падает. А на письмо деньги легли. Выходит, про деньги письмо. Только это не прибыль — рядом выпало много черной карты.

Еще и шутить стала: ну как это так? Письмо про деньги, но не прибыль. А он аж в лице переменился:

— Да получил я уже письмо. Сегодня утром. Жена в суд подала, на развод. И на алименты. В этот раз, точно разведемся.

Не знаю, от чего мы тогда больше ошалели. От очередного совпадения на картах и в жизни или от того, что он оказался отцом. Господи, мы не то что про ребенка — не знали, что он женат!

Вот после этого я всеми правдами и неправдами отнекивалась, когда опять кто-то просил погадать. Говорила, что часто гадать мне самой очень вредно, что можно только раз в месяц — на растущую луну. В общем, врала, что первое в голову придет.

История повторилась через несколько лет, я уже была замужем. Уже и мамой стала, и квартиру мы получили. Вселялись 7 января. Наши соседи, приехавшие на несколько дней раньше, на правах старожилов позвали в гости. Рождество ведь! Сидели за столом, праздновали, соседка заговорила про рождественские гадания и спросила, не гадаю ли я. И я сдуру ответила, что на картах, немножко. Пришлось ей гадать. Что говорила, уже не помню. Только через месяц она привела ко мне свою сестру. Со словами: ты гадаешь хорошо, погадай Наталье. У нее с мужем дело до развода может дойти, кинь на картах — разведутся или помирятся.

Кинула. И сказала, что насчет мужа она может не беспокоиться. А вот переживать скоро будет. Из-за какой-то женщины. Может, начальнице чем-то не угодит? И врать-то сильно не пришлось: дама падала, и опять карт много черных. Наталья ушла успокоенная, она ведь за мужа опасалась.

Через неделю соседка снова зашла. И говорит: ну как ты хорошо гадаешь! У Натальи мать сильно заболела, врачи говорят, что шансы есть, но лечить ее в Москве надо. Муж Наталье денег дал на Москву. Правда, он без жены снова сейчас по бабам ходит, но горбатого могила исправит. И нечего Наталье дурить, развестись легко, а где потом мужика найдешь? А этот перебесится. До старости же гулять не будет.

Прошло еще сколько-то времени, и та же соседка привела ко мне свою племянницу. Та в двух женихах как в трех соснах заблудилась, а я, значит, должна была сказать, что карты советуют, за кого выходить замуж. У меня аж сердце защемило, ну как на такое гадать? А вдруг она меня послушает и не того выберет? Я очень старалась говорить так, чтобы ничего не было понятно. Но девчонка все мои слова тут же растолковывала по-своему.

Слава богу, хорошо они с мужем живут. Уже и две дочки-погодки бегают. Но я-то первое время очень переживала. И с тех пор зарок себе дала: никогда и никому больше не гадать, даже в руки карты не брать. Я их вообще выбросила. Не хочу я больше в чужие судьбы вмешиваться. А если это совпадения, не хочу больше таких совпадений.

Подружкам и соседкам для убедительности сказала, что в церкви обет дала больше не гадать. Такой аргумент действует безотказно.

***

Было это в 2010 году. Переехали мы в Клин в начале августа, в середине октября муж принес домой деньги за первый выполненный заказ. Ой как я обрадовалась! Наконец-то сможем купить газовую плиту (та, что оставил нам прежний хозяин квартиры, была и по виду просто страшной, и в эксплуатации опасной). А еще купим вытяжку (кухня малюсенькая, как без вытяжки). А еще стиральную машину (старую оставили в Красноярске, и я два месяца была вынуждена стирать все руками). Поехали в магазин, выбрали, оплатили. И тут нам говорят, что сегодня доставки уже не будет, поздно мы приехали, все привезут завтра. Я и не расстроилась, завтра так завтра, больше ждала.

На следующий день сижу за компом, работаю, жду доставку. Звонок в дверь, я бегом открывать — привезли! Открываю дверь и вижу: слева стоят парни, у одного в руках коробка с вытяжкой, у другого — какие-то квитанции. Справа — две женщины, и тоже с какими-то бумажками в руках.

Парень с квитанциями:

— Здравствуйте, доставка товаров, — и, посмотрев в свои бумажки: — У вас вытяжка, газовая плита и стиральная машина.

— Да-да, — говорю я, — проходите.

Одна из женщин:

— Ой как мы удачно пришли-то!

— А вы кто? — удивленно спрашиваю я.

— Мы судебные приставы, пришли описывать имущество за долги, — говорит женщина и тоже протягивает мне бумажки: — Вот постановление суда.

Я, обалдевшая, беру постановление. Парень с вытяжкой наклоняется ко мне, якобы посмотреть, что там написано, а сам тихонечко так, шепотом говорит: «Может, остальное пока не выгружать?»

Я начинаю читать постановление и тут же радостно говорю женщинам:

— Ой, так это не мы вам нужны… Мы эту квартиру купили два месяца назад. А здесь вообще фамилия нам незнакомая. Не прежнего хозяина. Наверное, он кому-то квартиру сдавал.

— А у вас какая фамилия? — спрашивает не без иронии женщина-пристав.

— Неизвестных, — отвечаю я.

— И паспорт можете показать?

— Конечно! И свой, и мужа!

Приношу паспорта, женщины их пристально изучают, парни стоят у двери и ждут. На лицах удивление (это еще мягко говоря). Тот, что с вытяжкой, так ее и не выпускает из рук, не ставит на пол, хотя она и не легонькая.

— Но мы все равно должны составить протокол, что по данному адресу живут уже другие люди, — говорит пристав.

— Составляйте, — соглашаюсь я.

Составили протокол, дали мне прочитать и расписаться. И наконец-то ушли. Парни, все с такими же удивленными лицами, пошли за плитой и стиралкой.

Вот такие сюжеты может закручивать жизнь. Если бы я такое увидела в каком-нибудь сериале, сначала бы посмеялась, наверное, а потом очень скептически бы усмехнулась: «Ну конечно, судебные приставы и доставка товаров заявились прямо в один день, в одно время, минута в минуту!» Но в моей жизни так и случилось. Я, конечно, смеялась, когда рассказывала мужу и дочери. Но если честно, смех был несколько нервный.

***

Это было в девяностые. Честно говоря, не помню точно, какие тогда были деньги. Но не в этом суть. В общем, я была в командировке в Москве. Буквально за день до вылета домой решила купить себе какую-нибудь шмотку. Прикинула, что рублей за двести можно будет купить что-то, тогда от пятисотенной у меня еще останется сдача, на которую можно будет дожить до получки. В ГУМе увидела кофточку за двести восемьдесят рублей. Примерила, очень понравилась. И решилась. Ну поужмусь в расходах, проживем! Подошла к кассе рассчитываться, а продавец вместо того чтобы отдать мне сдачу с пятисотки, разменяла ее и отдала все сотенные. Все пять банкнот! И я сделала вид, что не заметила. Взяла деньги и покупку и пошла к выходу. Шла медленно на тот случай, если вдруг продавщица поймет свою ошибку и догонит меня. Никто меня не догнал и денег не потребовал. И я, счастливая, вернулась в гостиницу.

Утром следующего дня собрала вещички и отправилась в Домодедово. Приехала, когда уже должна была начаться регистрация пассажиров. И тут с ужасом поняла, что это не тот аэропорт! Прилетала я в Домодедово, а вылет у меня должен быть из Внуково!!! И регистрация уже началась! А ехать до Внуково не меньше часа! И я могу не успеть! Побежала к стоянке такси. Все таксисты как сговорились: пятьсот рублей, и повезем.

Я уже натурально заплакала: деньги у меня были, но на что потом до получки жить? И тут один таксист, на таксиста даже непохожий — старик просто, сказал, что довезет меня за двести рублей. Побежали к его машине. Другие таксисты набросились на него с криком: «Ты, что, дурак? Она же опаздывает, она за пятьсот сейчас согласится». Старик никого не послушал, и мы поехали.

Как он гнал! Такое ощущение, что бывший автогонщик! Я даже глаза зажмуривала в некоторых местах. Приехали во Внуково буквально за пятнадцать минут до окончания регистрации. Я отдала ему две сотки, раз пять сказала спасибо и побежала в нужном направлении. Подбегаю к стойке регистрации и вижу на табло объявление о том, что… мой рейс задержан на три часа. То есть я могла не торопиться, не переживать и ехать на общественном транспорте. А тогда же сотовых с интернетом не было и узнать о задержке рейса раньше я никак не могла…

Я еще долго помнила всю эту историю. Вернее, никогда не забывала. Но никому не рассказывала — стыдно было. Я же, по сути, своровала эту кофточку, ну или эти деньги. А что перепутала аэропорты и заплатила двести рублей за такси — так это меня судьба наказала за мое воровство.

Но однажды все-таки рассказала подружке Наде. И она меня просто огорошила:

— А почему ты считаешь, что тебя судьба наказала? Может, эти деньги небеса, наоборот, подарили тебе, чтобы было чем заплатить за такси? Сжалилась над тобой судьба, вот и все.

И я задумалась. И до сих пор не решила, что же это было — наказание или помощь откуда-то сверху. Но совесть до сих пор не дает покоя: нечестно я поступила. Вспоминаю редко, правда, и лучше бы забыть совсем. Не получается…

Вместо послесловия

Вместо послесловия

Иду на остановку, идти не очень близко, даже далековато. Курю. Подхожу к остановке, докуриваю, выбрасываю окурок в урну и тут замечаю, что у меня нет одной перчатки! Ничего не понимаю! Когда и где я могла ее посеять?! Проверяю оба кармана пуховика — нет! Проверяю в сумочке — нет! Иду на саму остановку, сажусь на лавочку и снова проверяю и карманы, и сумочку. Нет! Решаю, что делать. Идти искать? Далеко. И где я ее посеяла? Совершенно непонятно! Да и ее уже, может, кто-то втоптал в тающий снег, или она на дорогу упала, и по ней уже машины поездили, и я ее в талом снегу не увижу. А автобус мой к тому времени уедет, а следующий будет через тридцать минут, они в это время ходят с таким интервалом. Думаю-думаю и подхожу к урне. Решаю, что все-таки надо идти. Перчатки хоть и старые, но любимые. Флисовые, тепленькие и мягонькие. Пойду! И тут… откуда-то сверху, как лист с дерева, падает, тихонечко так, моя перчатка! И ложится на тротуар в двух шагах от меня!

Вот это что было?! Начинаю размышлять логически. Когда я курила и посеяла перчатку, кто-то ее поднял и положил… Куда? А, вот рядом с урной столб, а на нем какая-то фигня типа полочки. Кто-то поднял и положил ее туда. А кто? Когда я курила, рядом стояла только одна девушка. Но она меня видела и должна была, по идее, отдать беглянку мне, раз я ее уронила. И чего вдруг перчатка упала с той полочки, ветра-то нет. Ну или он слабенький такой, что я даже его не замечаю. И упала ни раньше, ни позже, а когда я уже собралась идти на ее поиски. Мистика или нет? Но я никуда не пошла, автобус не прозевала, и перчаточки обе со мной. Мелочь, а приятно! Но… мистика или нет?

Почему я эту историю сейчас рассказала и именно ею решила закончить книгу? Наверное, потому что уверена — в нашей жизни ничего не бывает случайного. Все кем-то или чем-то предопределено. И получается даже интересно.

Конец