Инструкция по узурпации

Глава 1

Глава 1. Осенний ветер

Осенний дождь, начавшийся так тихо и незаметно, моросил уже десятый день подряд. Ливень не размывал небеса, но непрерывный, мелко моросящий изморговец нес с собой пронизывающий холод поздней осени, плотным саваном укутывая бескрайние поля.

Темно-серые, тяжелые тучи низко нависли над землей. Леса давно стояли обнаженными — беспощадное увядание сорвало с деревьев их пышное убранство. Ныне старые дубы и вязы застыли угрюмыми исполинами, а глубокие трещины в их копьях и коре поглотил темный бурый мох.

Десятидневная слякоть превратила почву в непроходимое месиво. Даже на тракте — королевском тракте — повсюду разверзлись грязные лужи и вязкая топь. Пешие путники проклинали эту дорогу, и лишь редкие повозки, запряженные выносливыми быками, медленно пробивались сквозь грязевые заторы.

Это был домен Тантор в графстве Сэнт под управлением герцогства Хэбор. Через весь домен тянулась широкая королевская дорога. В погожие дни здесь кипела жизнь, туда-сюда сновали купцы и гонцы, но сейчас дождь очистил тракт до полного запустения.

К востоку от дороги простирались безбрежные поля. Озимые давно убрали, и на опустевшей земле строгими рядами высились скирды соломы. Вдали, сквозь пелену, угадывались силуэты тяжелых водяных мельниц. Где мельницы — там и вода: под ними тихо несла свои воды река Тантор, устремляясь далее к полноводному судоходному каналу.

К западу же от тракта, шагах в пятистах, сквозь дождевую мареву проглядывали очертания небольшого поселения.

На пустующей дороге наконец появился одинокий путник. На вид ему было около тридцати лет. Лицо тонкое, с точеными, даже изящными чертами, хоть и истощенное, больное, с желтоватым оттенком. Однако дай этому человеку сытный обед да отлей пару недель отдыха и кожа его белизною посрамила бы любую девицу. По всему было видно: перед нами не мозолистый неотёсанный смерд, а человек ученый, привыкший держаться за перо, а не за плуг.

В тонком сюртуке из дешевого холста, он дрожал всем телом от злого ветра. Ежась и прижимая руки к груди, бедняк пытался плотнее запахнуть свои пожитки на худом, точно сухая жердь, туловище, и, спотыкаясь в грязи, перебегал дорогу по направлению к деревне.

Деревня именовалась Ловон. Насчитывала она три-четыре десятка дворов, и добрая половина жителей носила фамилию Ловон — все они приходились друг другу ближней или дальней родней.

Едва ступив на окраину, мужчина вдруг радостно охнул. Под развесистым дубом у дороги он кое-что приметил. Ноги его, только что весившие будто пудовые гири, вдруг обрели небывалую легкость. Он подбежал к дереву и поднял из грязи едва дышащего хорька. Зверь был крупный, локтя в два длиной, с густым, блестящим, совершенно не испорченным мехом.

— Ха! Вот они, двадцать медяков! — у него аж дух перехватило от восторга. Человек даже приплясал на месте.

— Эй, Никчемный Ловон! Мы первые его нашли, а ну положи на землю! — раздался за его спиной холодный и дерзкий детский голос.

Мужчину, разумеется, звали не Никчемный Ловон. Его имя было Дариус Ловон, а второе «Наёмное перо» — так острили у него за спиной целых пять лет. Это прозвище сидело у него в печенках, точно отравленный заноза.

В глаза его так, конечно, никто из взрослых не звал — обращались просто «Дариус». Но у деревенских мальчишек, как известно, что у дураков на уме, то и на языке: подслушают взрослые сплетни и ляпают прямо в лицо.

Дариус вспыхнул от обиды, но, обернувшись, тут же осекся. Перед ним стояли трое мальчишек лет семи-восьми. Заводилой был плотный, наглый крепыш в дорогом суконном дублете и ладных кожаных сапожках. Он стоял, выпятив грудь, словно упитанный драчливый петух. Несмотря на моросящий дождь, упругий лоб мальчишки блестел от пота, а от головы даже шел легкий парок.

— А, это ты, малый Фурст. Что же ты сегодня не в приходской школе?

Гнев с лица Дариуса мигом улетучился, уступив место подобострастной улыбке. Спина его сама собой согнулась в поклоне. Этот толстячок был сыном управляющего поместьем, Романа Лурда, и ссориться с этой семьей Дариус никак не мог себе позволить.

Двое других оборванцев за спиной крепыша тоже носили фамилию Ловон и по родословной приходились ему племянниками. Однако в их дерзких глазах не было ни капли уважения к старшему родичу.

— А твое какое собачье дело, где я должен быть?! — гаркнул барчук, в точности копируя спесивые повадки своего папаши. — А ну брось штуку и проваливай отсюда!

Дариус, привыкший к подобным окрикам, лишь тоскливо посмотрел на хорька в своей руке. Чутье подсказывало ему: зверя придушил его собственный пес, старый Черныш. Это же целых двадцать монет! А эти сопляки только зря испортят ценную шкурку.

— Господин Фурст, сделай милость... уступи мне хорька...

— Чё сказал?! — взревел мальчишка. — А ну бей его!

Трое сорванцов разом швырнули в него заранее заготовленные комья грязи. Дариус не успел даже закрыться руками: липкая глыба влепила ему прямо в лицо и грудь. В одном из комков оказался острый булыжник — он со свистом рассек ему лоб, и по больному, желтушному лицу Дариуса струей потекла алая кровь.

Дикая боль вспыхнула в пробитом лбу. У Дариуса закружилась голова, а перед глазами поплыли темные круги. Встревоженный и испуганный, он, тем не менее, не выронил драгоценного хорька. Зажав рану рукой, он во весь дух бросился бежать вглубь деревни.

— Ах ты гад, отдай нашу добычу!

Троица мелких мерзавцев и не думала отставать. Они гнались за ним по пятам, увлеченно швыряя в спину убегающему комья жидкой грязи и щебень.

Жилище Дариуса ютилось на самом юго-западном краю деревни. Участок окружал покорёженный по пояс плетень, за которым стояли три покривившиеся мазанки под худыми соломенными крышами.

Этот дом мог бы служить идеальной иллюстрацией к поговорке «голы как соколы». В комнате не было даже нормального оконного рамы — оконный проём от ветра и пронизывающего дождя защищала лишь старая доска. Из всей обстановки здесь имелась лишь старая дубовая дверь да две скудные пожитки: в углу пылился отслуживший свое сундук с облупившимся лаком, а на лежанке стоял перекошенный столик, ножка которого была криво примотана пеньковой бечевкой.

На этой самой лежанке, подогнув под себя ноги, сидел мальчик пяти-шести лет. Он был увлечен чтением, с головой ушедший в книгу. На ребенке висела пожелтевшая от времени и носки старая овчинная душегрейка.

Волосы мальчугана были уложены, а густые, смоляные брови придавали лицу выразительность. Несмотря на нежный возраст, парень вымахал ладным и длинноногим — на вид ему можно было дать все семь или восемь лет.

Рядом с ним, опустив тяжелую морду, сидел огромный, мускулистый черный пес. Кобель пускал слюни и не сводил блестящих бусинок-глаз со сломанной миски, где лежал оставшийся от обеда черствый кусок хлеба.

Выждав момент, когда маленький хозяин отвлечется, пес осторожно потянулся пастью к миске. Но едва нос коснулся края, мальчик ловко прижал собачью морду ладонью.

— Я же тебе уже отдал половину, несытая твоя душа! — с ухмылкой пожурил он пса, слегка хлопнув его книгой по лбу.

Черныш виновато опустил голову и тихо заскулил, но взгляда от корочки так и не отвел.

— Ну ладно, ладно! Держи еще половину.

Мальчик положил книгу на столик, разломил остаток хлеба пополам и бросил кусок на пол. Пес мгновенно спрыгнул с лежанки, но, сколько ни нюхал солому, ничего не нашел. Он недоуменно повернулся и уставился на хозяина.

Мальчик хитро улыбнулся и раскрыл обе ладони — оба кусочка оставались у него! Разобиженный пес грозно гавкнул, снова вскочил на лежанку, сбил мальчишку с ног и принялся усердно вылизывать ему лицо.

Мальчик зашелся веселым хохотом: — Перестань! Перестань, щекотно! На, забирай свою долю!

Получив заветную вкуснятину, счастливый пес прыгнул на пол и убежал во двор.

Мальчика звали Курт Ловон. В своей прошлой жизни он носил то же самое имя. Он родился и вырос в далёкой южной глуши, где его семья перебивалась с хлеба на воду — точь-в-точь как сейчас. В тот памятный год он сдал вступительные испытания с высшим баллом и поступил в престижный университет. Чтобы собрать деньги на его учебу, старому отцу пришлось обойти всю деревню и влезть в страшные долги.

В университете Курт учился как проклятый, из года в год оставаясь лучшим студентом на курсе. Но на третьем году учебы — желая вырваться из нищеты и помочь отцу расплатиться с долгами — он совершил роковую ошибку. Пользуясь своими выдающимися знаниями, он согласился за деньги сдать государственные экзамены за другого человека.

Он не рассчитал. Сын богатого покровителя, который не мог решить простейшую задачу по арифметике, неожиданно для всех занял первое место в округе. Скандал выплыл наружу. Курта с позором отчислили, его имя попало в газеты, и он просто не нашел в себе сил вернуться домой и взглянуть в глаза отцу.

Терзаемый раскаянием и стыдом, Курт тяжело заболел. Вскоре его перевели в реанимацию онкологического отделения, где он и угас.

А когда он вновь открыл глаза, то обнаружил, что его вытащили из деревенского колодца, и сам он каким-то чудом превратился в шестилетнего мальчишку в землях далёкой Империи.

С тех пор прошел уже месяц. В глубине глаз Курта всё ещё таилась тихая печаль. И дело было вовсе не в царящей вокруг бедности — он успел привыкнуть и к этой деревне, и к соседям. Его угнетало другое: он совершенно не понимал, в какую именно эпоху его забросила судьба. От местных он слышал лишь о диких северных варварах да об Империи, но какая именно это была эпоха?

Отец твердил ему, что сейчас идет первый год после победы над варварами. Но какому веку это соответствует, Курт понятия не имел.

И лишь десять дней назад отец, уставший от расспросов, обронил ключевую деталь: одиннадцать лет назад скончался прежний государь, получивший посмертный титул Солнцеликий. Тут-то Курта и осенило: на престоле восседал не кто иной, как император Крэйган.

Закат великой династии, порог катастрофы... Узнав это, он и вовсе пал духом.

Но больше всего его донимал отец. Дариус из кожи вон лез, одалживая по знакомым книги, и каждый день вдалбливал сыну мысли о важности сдачи имперских экзаменов. Для Курта его собственный жизненный крах словно произошел только вчера. Он поклялся себе, что в этой жизни больше никогда не прикоснется к экзаменационным билетам! Однако его новый отец боготворил имперскую службу и считал проверку знаний единственным смыслом жизни.

«Такова жизнь! — повторял отец. — Если ты не учишься и не сдашь испытания на должность, ты так и останешься никем и никогда не выбьешься в люди!»

Сегодня спозаранку они с отцом снова сцепились из-за этих экзаменов. Отец устроил ему жестокий нагоняй, бросил напоследок ту самую фатальную фразу и ушел, испортив мальчику настроение на весь оставшийся день.

Курт аккуратно сложил листок со сделанными им заметками по хронологии эпохи. Сегодня его ждало небольшое открытие: отец как-то обмолвился, что прежний государь скончался одиннадцать лет назад. Сопоставив трагический год катастрофы и двадцать пять лет правления нынешнего императора Крэйгана, Курт методом обратного отсчета вычислил, что на дворе стоял 1111 год. До рокового первого года под девизом Солнца оставалось всего пятнадцать лет. Эх! Страна на пороге гибели и разорения, а отец всё пытается заставить его учиться и пробиваться в чиновники!

— Гав! Гав! Гав! — внезапно из двора донесся тревожный и частый собачий лай.

Курт удивился, соскочил с лежанки и выбежал на улицу.

— Черныш, ты чего? — мальчик присел рядом с псом и тихонько погладил его по густой шерсти на холке.

Старый Черныш никогда не лаял бы попусту. Это был поразительно умный и смышленый пес, натасканный на ловлю полевок и крыс — из-за его усердия все коты в деревне остались без работы.

За этот полезный навык деревенские души в нем не чаяли и регулярно подкармливали пса всем миром, спасая Курта от лишних забот о собачьем пропитании.

Что же с ним стряслось сегодня? Пес вился у ворот и находился в небывалом яростном возбуждении. Заметив, как Черныш уткнулся носом в щель между досками и надрывно лает наружу, Курт поднялся и приложился глазом к щели.

В следующую секунду всё его тело вытянулось в струну, а к горлу подступила лютая ярость от увиденного.

За воротами разворачивалась неприглядная картина: его отец, спотыкаясь в липкой грязи, бежал к дому. Он был с ног до головы вымазан бранной слякотью, а с разбитого лба по лицу хлестала кровь. Чуть позади с гиканьем и хохотом за ним гонялась троица сопляков, непрерывно швыряя в спину взрослому мужчине камни и комья земли.

Пусть Курт и не испытывал особой теплоты к своему новому отцу, но семейные неурядицы — это внутреннее дело, решаемое за закрытой дверью. Когда же твоего родителя избивают и унижают чужаки на улице, утираться и смотреть сквозь пальцы он не намеревался.

— Черныш, взять их!

Курт рванул на себя засов. Черныш, издав свирепый «Ау-у!», ядром вылетел во двор.

Пес несся с такой яростью, что мигом проскочил мимо обомлевшего Дариуса. Тот от неожиданности застыл на месте, а затем, увидав, как огромный кобель летит на мальчишек, в ужасе запричитал и застучал сапогами: — Назад! Назад, проклятый!

Но Черныш и не думал слушать. Набрав ход, он яростно выскочил на сопляков. Троица наглецов взвизгнула от ужаса, бросила свои грязные снаряды и драпанула прочь с такой скоростью, будто за ними гнались все бесы преисподней. Вдали лишь эхом затихал отчаянный вопль мелкого барчука Фурста.

— Беда... Беда! Это же неслыханный грех и катастрофа!

Дариус, не зная, за что хвататься, поспешил было вслед за ними, но вскоре вернулся обратно совершенно павший духом — ни мальчишек, ни пса и след простыл.

Ступив во двор, он со всей дуры пнул ничем не повинную деревянную калитку и, скрежеща зубами, прошипел: — Я зашибу эту тварь! Своими руками прибью проклятого кобеля!

— На твоем месте я бы всыпал горячих тем трем недоноскам, а не вымещал злобу на собственной двери и верном псе! — жестко и сухо бросил ему стоявший у порога Курт.

Дариус обомлел и уставился на сына. За последний месяц он кое-как успел привыкнуть к этой недетской, рассудительной речи. С тех пор как мальчонку вытащили из колодца, его будто подменили. Раньше-то он числился главным местным дурачком: целыми днями напролет вместе со своим черным щенком роил норы в полях да наперегонки бегал с собаками, так что вся деревня смеялась и подкалывала Дариуса, мол, «родила сука щеночка».

И надо же — после падения парень кардинально изменился. Стал серьезным, полюбил книги, перестал валять дурака. Отец в нем души не чаял от радости.

Одно только не давало Дариусу покоя и вводило в глубокий тупик: с чего вдруг такой малец питает столь лютую ненависть к учебе и сдаче экзаменов? Да понимает ли он вообще, что это такое?!

Дариус, само собой, учил сына. Целых два года он корпел над дурачком, пытался вложить ему в голову хоть каплю грамоты. Учить недоразвитого ребенка было каторжным трудом, но отец не сдавался, выпивая из себя все соки. И когда мальчишка наконец с горем пополам сумел прочитать четыре строки — пусть спотыкаясь и забывая слова, но подхватывая мысль, стоит лишь подсказать первую букву, — Дариус раздувался от гордости. Кто смеет говорить, что его сын идиот? Он же стихи знает! А ведь в их глуши половина детей и букв-то в глаза не видела!

Не в силах постичь, откуда у шестилетки внезапно прорезался ум, Дариус нашел единственное разумное объяснение: мальчик просто вспомнил всё, чему отец учил его эти два года, просто раньше не мог вымолвить и слова. А падение в колодец, стало быть, «прочистило мозги».

Отвлекись он еще на секунду и увидел бы, как сын уже тащит к колодцу дырявое деревянное ведро.

— Не смей подходить к срубу! — перепугался Дариус. — Я сам!

В два шага он выхватил ведро из рук мальчишки, зачерпнул из глубины холодной воды и кое-как смыл с лица грязь и спекшуюся кровь. В этот момент во двор, виляя хвостом, прибежал Черныш. Он гордо подскочил к хозяину, ожидая похвалы за верную службу.

На самом деле Дариус тоже любил этого пса — ведь когда мальчик свалился в колодец, именно Черныш поднял гвалт и привел людей, спасая ребенку жизнь.

Но сегодня душевная чаша Дариуса была переполнена горечью и унижением. Видя, как кобель перед ним радостно крутит хвостом, он внезапно вспыхнул яростью, схватил прислоненный к стене дубовый дрын и изо всех сил обрушил его на собаку: — Ах ты, тварь бешеная! Из-за тебя нас со свету сживут, взбалмошный черт!

Пес отчаянно завизжал и сжался в комок. Курт, не раздумывая, бросился вперед и накрыл собой собаку. Дариус не успел остановить замах, и тяжелая палка со свистом врезалась мальчику прямо в плечо.

Дикая, пронизывающая до костей боль заставила Курта сжать зубы. Дариус от ужаса выронил дубину. Руки его затряслись, а голос сорвался на фальцет: — Сынок! Сыночек мой, я же не специально! Где болит, покажи?!

Курт, пересиливая жгучую боль, смерил его ледяным, полным ярости взглядом: — Что же ты не выскочил с этой дубиной на тех трех малолетних мерзавцев?! Только и умеешь, что на своих кулаки чесать!

Не слушая оправданий, он вырвал плечо из суетливых рук отца, повернулся и шагнул в дом. Забравшись на лежанку, мальчик уставился в глухую стену. Грудь его вздымалась от гнева. Ему до тошноты надоела трусость и ничтожество этого человека.

В конюшнях местного усадебного хозяйства к Дариусу относились не лучше, чем к последнему конюху: простые конюхи помыкали им, как хотели. Человек, столько лет грызший науки и сушивший мозги над книгами, перед неграмотными слугами не смел даже головы поднять! А сегодня его до полусмерти закидали камнями трое малолетних сопляков, и он опять не вымолвил ни слова против. Всё, на что его хватило — сорвать злобу на верном псе, бросившемся его защищать. Курт, прожив за две жизни в общей сложности двадцать восемь лет, отродясь не испытывал подобной тоски и сокрушительного стыда за собственного родителя.

— Я знаю, ты презираешь отца. Да, непутёвый у тебя отец, никакой от меня пользы... — у самого порога раздался тяжкий, прерывистый вздох Дариуса. — Да только есть люди, с которыми нам, смердам, тягаться не по чину. Я ведь не мальчишек тех испугался, а... Эх, да что тебе объяснять, глупый ты еще. Вырастешь — сам всё поймешь.

Курт даже не шелохнулся, продолжая угрюмо молчать. Поймет он, как же! Будто он не понимает, как устроен этот мир.

Видя, что сын не желает с ним разговаривать, Дариус засуетился, соображая, чем бы загладить вину и порадовать ребенка. И тут его будто обухом по голове ударило — он с силой хлопнул себя ладонью по лбу:

— Ах я старый дурень! Совсем из ума выжил, про самое главное-то и забыл! Глянь-ка, сынок, что я тебе принес!

Он выудил из-за пазухи аккуратный сверток, обернутый сухими пшеничными стеблями, вошел в комнату и с мягкой улыбкой протянул его сыну:

— Это твоя любимая булочка. Отец сегодня специально добежал до местечка и купил её. Она еще теплая, ешь, пока не остыла!

Курт лишь тихо вздохнул про себя. Пусть его отец и был человеком забитым, бессильным перед жестким миром, но сына он любил всем сердцем. Мальчик качнул головой:

— Не хочу, съешь сам.

— Да я два взял, один уже по дороге съел! Этот — тебе. Ладно, мне кое-куда сбегать надо. Ты поешь и ложись, а перед сном засов не забудь накинуть.

Дариусу не давала покоя тушка хорька в углу: нужно было успеть добежать до лавки аптекаря, выручить за мех с жиром несколько медяков.

Отец положил свёрток на перекошенный столик, подхватил из сеней дырявую соломенную шляпу и спешно скрылся за порогом.

Курт посмотрел на бережно обернутую булочку; в животе у него уныло заурчало. В этот момент в комнату с улицы тихо проскользнул Черныш. Вскочив на лежанку, пес виновато заскулил и прижался к боку маленького хозяина.

— Ну что, смельчак, — улыбнулся мальчик, гладя собаку по холке, — сегодня ты честно заслужил награду. Разделим пополам.

Он развернул стебли соломы, вытащил еще хранящую тепло пышную булочку и разломил ее. Одну половину забрал пес, а вторую с аппетитом стал уплетать сам Курт. Густая, слащавая начинка приятно обволакивала язык. Такие сладкие булочки он и впрямь обожал.

Посреди ночи Курта разбудил тихий, прерывистый шёпот. В воздухе поплыл странный, пряный запах. Мальчик с трудом разомкнул веки: из соседней чуланной каморки пробивался слабый, дрожащий отблеск огня. Голос, доносившийся оттуда, принадлежал отцу — тот тихо говорил сам с собой.

Но ведь каморка пустовала, там ничего не было. Что он там делает в такой час?

Любопытство пересилило сон. Мальчик бесшумно соскочил с лежанки и, прижимаясь к бревенчатой стене, на цыпочках подобрался к дверному проему. Чуть подавшись вперед, он заглянул внутрь.

На полу горела одинокая сальная свеча. Перед отцом возвышалась потемневшая деревянная дощечка с рисунком женщины. Курту даже не нужно было подходить ближе, чтобы понять, чье там лицо — это его матери. Сам он совершенно не помнил матери из этого мира: казалось, она угасла от болезни, когда ему едва исполнилось два года. Она была из рода Дин, а отец ласково звал ее Лиша. Из ежедневных сбивчивых рассказов Дариуса мальчик знал, что мать была самой кроткой и прекрасной женщиной на свете. В глубине души Курт не раз жалел, что её не стало — будь она жива, они с отцом наверняка не волочили бы столь жалкое существование.

Отец сидел перед рисунком на коленях и тихо склонял голову, непрестанно шепча слова молитвы. Курт не вслушивался в слова, но его взгляд случайно упал на пол рядом с отцом, и он обомлел. Там лежала внушительная гора медных монет! Примерно по шестьсот-семьсот монет.

Рядом валялся пустой глиняный кувшин, а в углу каморки зияла свежевырытая яма — выходит, отец прятал сбережения в земле.

Курт пока плохо ориентировался в покупательной способности здешней монеты, но знал наверняка: булочка, которую он ел днем, стоила около десяти медяков, а простая пресная краюха и вовсе три монеты.

На эти деньги можно было гору булочек! Пока что жизненные запросы Курта были скромны — он просто хотел быть сытым. Вчера с утра он съел лишь два куска хлеба, днем — половинку свежей, а обедать в этих краях было не принято. Голод донимал его немилосердно.

Зачем же отец, отказывая себе абсолютно во всем, копил такую сумасшедшую охапку денег?

Курт прислушался к полушёпоту Дариуса.

— Лиша... Сегодня я наконец собрал эти деньги. Теперь я смогу исполнить твою последнюю волю — отослать нашего мальчика в городскую приходскую школу. Лиша, ты ведь тоже рада за него, правда?

У Курта перехватило дыхание, в носу защипало, и он поспешно отвернулся.

— Лиша, я знаю, как тебе одиноко там, на том свете... Но ничего, не печалься. Вот вырастет наш сынок, я расплачусь со всеми долгами и приду к тебе. И мы вместе сверху будем смотреть, как он сдаст имперские испытания на должность и станет великим человеком... куда более успешным, чем его никчемный отец...

Курт вытер рукавом слёзы, тихо повернулся и на цыпочках вернулся на лежанку. Взгляд его упал на рваный, висящий на веревке холщовый сюртук отца. Мальчик больше не мог сдерживаться: зарывшись лицом в старое одеяло, он беззвучно и горько зарыдал.

Глава 2

Глава 2. Превышая всякую меру

На следующий день, едва рассвело, на восточной окраине деревни затявкала рыжая сука дядюшки Эрнста. Забыв о братской верности, Черныш спрыгнул с лежанки и, радостно виляя хвостом, умчался на поиски уличных забав.

Потеряв теплого мохнатого «перина», Курт мгновенно вынырнул из глубокого сна. В этот же миг поднялся и его отец.

Сонное сознание Курта ещё с трудом собиралось воедино, но он смутно услышал, как отец выкатил за ворота тачку, одолженную накануне у тетушки Риты. Из прошлых воспоминаний мальчик знал, что отец обычно уходил ни свет ни заря, но сегодня почему-то зашкаливал за привычный график.

— Курт, у меня сегодня дела в местечке, к обеду не жди. В котелке остался бобовый суп, разогреешь и поешь.

— Угу, понял... — пробормотал Курт и тут же снова провалился в сон.

Поспать, впрочем, удалось лишь пару мгновений. Ему приснился жуткий сон: будто его привязали веревками к стулу, а напротив сидит отец и с восторженным треском уплетает пышный пир, решительно отказываясь распутать узлы. От отчаяния и обиды мальчик проснулся. В животе у него уныло заурчало — голод донимал так, что спину сводило.

Курт сполз с лежанки и с изумлением обнаружил, что на улице выкатилось солнце. Золотистый луч пробился сквозь ветви дуба и осветил комнату, рассеяв привычную сырость и полумрак.

Впервые за десять дней засияло солнце! Курт радостно ойкнул, слетел с лежанки и босиком выскочил во двор. Солнечный свет заливал ладный плетень, на деревьях наперебой щебетали птицы, а воздух, умытый дождями, пах свежей землей и теплом.

С жадностью втянув носом свежий воздух, мальчик неохотно вернулся в дом. Дверь в чуланную каморку была полуоткрыта, и его взгляд сразу упал на незасыпанную яму в углу. Тут его и осенило: отец сказал, что у него «дела в местечке»... Он пошел вносить взнос за его учебу!

По правде говоря, перспектива идти в деревенскую приходскую школу совершенно не вдохновляла Курта. Он отлично представлял себе эти сельские классы: несколько деревень скидываются на кошель, нанимают какого-нибудь суховатого, глуховатого судейского писаря или престарелого бакалавра, и тот заставляет ватагу ребятишек целыми днями зазубривать старинные законники и богословские трактаты. Курт сильно сомневался, что этот наставник знает хотя бы половину того, что помнит он сам.

Но больше всего досаждало другое: отец потащил в город целых шестьсот монет. Шестьсот монет — это кровью и потом выжатые медяки, целая гора булочек! Курт со вздохом разогрел бобовый суп и принялся уныло уминать её.

В этот момент за плетнем раздался добродушный женский голос: — Лиза, не беги так быстро, дорога слизкая, упадёшь!

И тут же во двор, размахивая забавными тугими косичками, вприпрыжку влетела крошечная девчушка: — Дурачок, а мы с бабушкой к тебе в гости пришли!

Солнечный свет будто насквозь пробил грудь Курта, и на душе у него мгновенно стало тепло и светло.

— Я здесь! Ой... подожди секунду!

Он выскочил было на порог, но тут же в ужасе закрутился на месте и рванул назад — надевать сапоги... и штаны!

Крошечная девчушка в пестром стеганом душегрейчике прикрыла рот ручонкой и весело завизжала: — Бабушка, а Дурачок без штанишек бегает! Голой попкой сверкает!

Курт с пылающими от стыда ушами кое-как выгреб наружу. Вот уродство-то — выбежал перед людьми без штанов, как последний дикарь.

Пришедшие были его соседями — тетушка Рита и ее трехлетняя внучка Лиза. Раньше у тетушки Риты был целый курятник, но теперь осталось всего две несушки — всему виной набеги хорьков. Кабы не Черныш, передушивший хищников, тетушка осталась бы и без них, поэтому старая женщина души не чаяла в псе и постоянно перепадала ему сытная кость.

Внучке ее, Лизе, исполнилось три года — а по современным меркам едва набегало два. Девчушка была бойкая, с румяными, точно спелые яблоки, щечками. Больше всего на свете она любила играть с Куртом. И хотя её мать опасалась, как бы дочь не набралась от «дурачка» глупостей, Рита всегда защищала мальчика и частенько приводила внучку в гости, никогда не приходя с пустыми руками.

Тетушка Рита выудила из узелка ещё теплое вареное яйцо и ласково вложила его в ладонь Курта: — Только из кипятка, ешь, пока горячее!

— Спасибо, тетушка! — смущенно пробормотал мальчик и спрятал яйцо в карман.

Старушка с улыбкой погладила его по затылку: — Ты чего же? Сберечь хочешь?

— Дурачок, ешь скорее! А съешь — я тебе ещё одно дам! — хихикнула Лиза и засунула ему в другой карман второе яйцо.

Курт очистил скорлупу и стал медленно жевать. В носу у него невольно защипало. Последние дни он стал чересчур сентиментальным.

— Дурачок, расскажи сказку! Что там дальше было? Поймал тот мальчик монаха?

— Ладно, сейчас расскажу, — Курт усадил малышку на деревянный порог и продолжал повествование о битве Трех Королей. Но, отговорив пару минут, замялся — его донимал один важный вопрос.

Он мягко погладил ручонку Лизы: — Я сейчас спрошу кое-что у твоей бабушки, а потом доскажу.

— О чем спросить хочешь, Курт?

— Тетушка... а мой отец... он правда кругом в долгах?

Ночные причитания отца открыли Курту глаза на причину их беспросветной нищеты: отец отдавал долги.

Тетушка Рита тяжело вздохнула: — Эх, задолжал твой отец господину Линду, страшно сказать какую сумму. Когда матушка твоя преставилась, на место на погосте, на дубовый гроб, на помин да на священников ушло, говорят, огромная сумма. Все до единого медяка он у господина Линда в долг брал. Вот твой батюшка и пошел к нему в усадьбу конюхом отрабатывать. А по вечерам еще в ратушу да к книжникам бегает — рукописи переписывает, чтобы хоть какую монету на хлеб наскрести. И за отца, и за мать тебя четыре года в одиночку тянет... Ох и несладко ему приходится, видит Бог.

Курт промолчал. Теперь ему стало понятно, почему его отец, будучи родовитым сородичем семьи Ловон, гнул спину на положении бесправного слуги. Но как подумаешь, что за эти годы отец сумел скопить лишь шестьсот монет... Да когда же он с ними расплатится?! До скончания веков?!

Тетушка Рита с глубокой жалостью посмотрела на бедного ребенка. Такая сумма! Да еще и под такой драконовский процент. Отдать подобный долг за всю жизнь этим двоим не светило ни при каких обстоятельствах.

Старушка и сама не могла понять, на какие такие похороны могло уйти столько денег — большинству крестьянских семей за весь свой век не скопить и половины этой суммы. Но расспрашивать не стала: она знала, что за этим крылась какая-то темная, нечистая тайна.

Стоявшая рядом Лиза подняла свое румяное личико и звонко пролепетала: — Бабушка, а давай мы поможем Дурачку отдать эти деньги!

Тетушка Рита с нежностью погладила внучку по тугой косичке: — Эх, глупенькая... Там такие деньги, что и нашей семье вовек не расплатиться.

В этот самый миг калитка во двор с грохотом распахнулась, и внутрь влетел отец Лизы, дядька Шольц. На своей широкой спине он тащил окровавленного человека.

— Отец!

Курт мгновенно сорвался с места. В избитом до полусмерти бедняге он без труда узнал своего отца, Дариуса.

— Курт, скорей подсоби втащить его в дом! А я бегом за лекарем!

— Не надо лекаря... Со мной все в порядке... — еле слышно прошелестел Дариус.

Курт подскочил и подставил плечо. Глаза отца заплыли багровыми кровоподтеками, вся грудь была в темных пятнах запекшейся крови, из уголка губ струилась алая нить, а лицо казалось белее мела.

— Дядя Шольц, что с ним произошло?!

— Сперва занесем его, потом скажу.

Втроем они кое-как втащили Дариуса в комнату и уложили на лежанку. Избитый мужчина тяжело, с хрипом перевел дух: — Слава Богу... Не забили до смерти... Жив еще Дариус.

— Пресвятые предки, да его же до кровавой рвоты избили! Какой ирод это сделал?! — гневно воскликнула тетушка Рита.

— Управляющий Лурд со своими холуями. Напали ни за что ни про прочего... Слыхал я, еще и все деньги у него отобрали.

Кровь мгновенно ударила Курту в голову. Не молвив ни слова, он развернулся и вихрем выскочил из комнаты.

Дариус вспыхнул от страха и прохрипел: — Шольц, держи его! Он же еще ребенок!

Шольц пулей вылетел во двор и обомлел: Курт выскочил из сарая с заточенным топором для дров в руках. В один прыжок Шольц сгреб мальчишку в охапку и мертвой хваткой прижал к себе: — Ты с ума сошел?! Брось топор!

Курт отчаянно забился в его руках: — Отпусти меня! Я пойду и зашибу этого выродка!

Шольц обладал невиданной силищей — мог взрослого быка с ног свалить, во всей округе не находилось ему равных. Но сейчас он с изумлением почувствовал, что едва удерживает этого мальчонку. Откуда в ребенке взялась такая бешеная мощь?! Шольц невольно обомлел.

И все же Курт был слишком мал. Дядька силой вырвал топор из его пальцев, крепко сжал мальчишеские плечи и взглянул ему прямо в глаза: — Настоящий муж мстит не сломя голову, а выждав время. Даже за десять лет месть не опоздает! Силой и дурной отвагой ничего не решишь, понял меня?!

Бушующий пожар в голове Курта стал понемногу утихать, но ненависть, плескавшаяся на дне глаз, лишь стала глубже и темнее. Он молча кивнул и, обернувшись к старухе, тихо сказал: — Тетушка, уведите Лизу домой. Она еще маленькая, незачем ей это видеть.

Малышка Лиза стояла рядом, ни жива ни мертва от страха. Но уловив, что Дурачок прогоняет её, тут же надула губы: — Не пойду я никуда!

Тетушка Рита внезапно хлопнула себя по лбу: — Ох, совсем из ума выжила! У меня ж дома целебная мазь от ушибов есть! Лиза, бегом с бабушкой за снадобьем!

Старуха увлекла упирающуюся внучку за собой. Курт, переводя дыхание, повернулся к Шольцу: — Что бы там ни было, а деньги я верну. Отец собирал их по медяку, я не позволю этим тварям их отнять.

— Не ходи никуда!

Дариус, шатаясь, ковылял к порогу. Схватившись за дверной косяк, он тяжело и прерывисто дышал: — Черныш покусал его сынка... Это... это я сам отдал деньги за лекарства.

— Он лжет! — снова закипел Курт. — Когда это Черныш кого-то кусал?! Он и пальцем не тронул его мальчишку!

— Я... я сам отдал... Пожалуйста, не ходи... — Дариус покачнулся и едва не рухнул.

Шольц поспешно подскочил и подхватил его под руки: — У тебя же внутренние органы отбиты, тебе двигаться нельзя! Пошли на лежанку, ложись! И за Курта не бойся — хоть он и мал, а умом поразительно рассудителен.

— Шольц... прошу тебя, не учи его мести... Ненависть слишком тяжела, она сгубит его...

Шольц мягко улыбнулся: — Я все понимаю. Ложись и молчи, береги силы.

А во дворе Курт застыл, отрешенно глядя в небо. Теплые солнечные лучи согревали его тело, но в самой глубине души заледенел непробиваемый, лютый холод.

Ещё не рассвело. В качестве стола Курт приспособил массивный сундук из дерева и при свете мигающей свечой неустанно выводил буквы за буквой. Он записывал историю о битве Трех Королей. Сказку эту он успел рассказать Лизе уже раза два, знал до мельчайших подробностей и мог переносить на бумагу не задумываясь.

Кувшин для зерна пуст, в кошельке — лишь две дыры. Дома — беспросветная нищета, а рассчитывать на то, что отец поднимется и пойдет зарабатывать, не приходилось. Спасать положение мальчику нужно было самому.

Предания о походе Темного короля за священными текстами в эпоху Смут бытовали в самых разных народных сказаниях, и Роберт Кротовский в будущем лишь собрал их воедино. Курт же выкристаллизовал самые яркие сюжетные ходы из памяти и филигранно вплел их в свое повествование. История о противостоянии Трех Королей получилась дерзкой, захватывающей, полной крутых поворотов и интригующих завязок — из тех, что заставляют читателя судорожно переворачивать страницу за страницей.

Над этой повестью на разговорном языке он корпел уже десять дней. Вышло без малого пятьдесят тысяч букв, и дело шло к финалу. Ему требовалось обрубить сюжет на самом напряженном месте, оборвав на острейшей интриге — чтобы лавочник из книжной лавки сам пришел его искать.

В этот момент с лежанки донесся сухой кашель отца. Лекарство, принесенное тетушкой Ритой, оказалось удивительно действенным: всего за три дня отец пошел на поправку. Вот только тело его оставалось совсем слабым. Тетушка Рита забила и заварила для него старую несушку, чтобы подкрепить силы. Настоящая благодетель не требует громких слов — Курт молча запечатлел этот долг в своем сердце.

— Курт, который час? — слабо спросил Дариус, приподнимая голову.

— Рано еще!

Дописав последнюю строку, Курт с облегчением отложил перо. Дело было сделано. Собрав рукопись, он зачерпнул из котла миску горячего куриного бульона, подошел к лежанке, помог отцу сесть и с мягкой улыбкой произнес:

— Отец, выпей бульона, а потом еще поспи.

Дариус сделал пару глотков, взглянул на темный проем двери и нахмурился:

— Курт, ты чего поднялся в такую рань?

— Упражняюсь в прописи, — находу бросил мальчик.

Видя такую усердность, Дариус проникся глубоким умилением и наставительно произнес:

— Великий поэт сказал: «Богатство и знатность даются лишь через тяжкий труд, а мужу надлежит прочесть пять возов книг». Курт, будешь и впредь так стараться — обязательно увидишь свое имя в золотом списке победителей!

Отец и трех слов не мог вымолвить без упоминания имперских экзаменов, что резало Курту слух. Помогая ему допить бульон и уложив обратно, мальчик вышел во двор.

— Курт, ты куда?

— Дрова колоть. Надо успеть с утра отнести дяде Дэну.

Расколка дров была работой, которую подогнал ему дядька Шольц. В доме — хоть шаром кати, даже с едой беда, а так мальчик мог наколоть дров сельчанам и выменять хоть какую-то горсть зерна.

Дариус смахнул сбежавшую слезу. В душе его смешались стыд и глубокое утешение. Глядя в темный потолок, он тихо прошептал:

— Лиша, погляди на нашего мальчика... Ему ведь всего шесть лет, а какой разумный!

На улице постепенно светлело. Курт во дворе вовсю махал топором. Принесет ли рукопись хоть какую-то монету — дело темное, да и ответов из лавки жди не меньше полумесяца. Далекая вода ближний пожар не потушит, а кувшин с зерном пуст уже сейчас.

Мальчик коротко выдохнул, и топор вспыхнул молнией. Чурбак толщиной с руку мгновенно разлетелся на две равные половины.

Ловким взмахом руки он отправил обе щепы точно на поленницу за три шага от себя. Курт и сам не знал, откуда в нем эта сноровка: дурачок, в тело которого он попал, хоть и был скудоумен, но обладал феноменальной телесной ловкостью.

Он поставил следующий чурбак, взмахнул топором — хрясь! — и кусок дерева отлетел в сторону, едва не задев подошедшего к дверному проему Дариуса.

— Отец, ты чего поднялся?

— Я вспомнил об одном очень важном деле.

— О каком же?

Дариус откашлялся:

— Курт, сейчас я поведу тебя в родовой храм.

— Не пойду! — Курт мгновенно помрачнел и с яростью расколол полено пополам.

К так называемому клану Ловон он не питал ни малейшего почтения. Он ни разу не видел, чтобы сородичи хоть пальцем о палец ударили ради них с отцом. К тому же Лурд, искалечивший его отца, был управляющим у самого главы клана. Это вызвало у Курта глухую вражду к роду, граничащую с лютой ненавистью.

— Ты обязан идти!

Голос Дариуса ощутимо взлетел. В прочих вопросах он готов был уступать сыну без конца, но когда речь заходила о родовом храме, кроткий отец преображался.

— Ты из колодца живым выкарабкался — это предки с небес перст защиты занесли! — с глубокой, почти суровой серьезностью чеканил Дариус. — Я перед ними обед дал, обряд совершил. Ты обязан сам прийти, склонить голову и воздать им благодарность за спасение!

— Давай хотя бы подождем, пока ты окончательно на ноги не встанешь, — попытался соскочить Курт. Ввязываться в перепалку с едва оправившимся от тяжелых травм родителем не хотелось.

Но Дариус разгадал эту хитрость и решительно качнул головой:

— Сил у меня достаточно. Откладывать поход в святилище нельзя. Все одно идти придется, так к чему тянуть? Сходим сегодня и дело с концом.

Курт помолчал с секунду и сухо отрезал:

— Ладно. Но уговор сразу: ниц перед ними я падать не стану!

В домене Тантор род Ловон считался кланом древним и многочисленным — поговаривали, будто велся он от знатных дворян прошлых династий.

Главное святилище клана возвели прямо у подножия горы Херс. Нынешним главой являлся Вэнс Ловон — один из самых влиятельных и богатых помещиков во всем домене. Именно у него Дариус и отрабатывал свой неподъемный долг, ухаживая за барскими лошадьми.

Родовой храм стоял поодаль от проезжего тракта, в абсолютном уединении. Вокруг него тесной стеной поднималась вековая сосновая и кедровая роща. И хотя стояла пора, когда деревья сбрасывают листву, вечнозеленые исполины высились гордо и сурово, придавая этому месту особый трепетный и священный дух.

Дариус с почтительным трепетом омыл лицо и руки в струящемся у ворот горном ручье. Курт же, воспользовавшись моментом, выудил из воды двух юрких пескарей — забрать домой на уху. Лишь после того как отец окликнул его раза три, мальчик неохотно переступил порог святилища.

Со времен старой эпохи родовой храм служил для всякого клана сердцем его духовной, культурной и общественной жизни. Это был узел, связывавший воедино всех родичей; даже императорские дома возводили собственные святилища Великих Предков.

Даже самый нищий смерд ухитрялся выкроить в своей мазанке уголок.

Каждый год, в первый день Нового года, в клане Ловон устраивали Большое Жертвоприношение. Весь род, облачившись в лучшие одежды, стекался к родовому храму. Если кто-то в этот день находился на чужбине и физически не успевал вернуться, он обязан был сотворить молитвенный поклон вдалеке от дома.

Помимо новогоднего торжества, малые жертвоприношения устраивались на праздники. А в дни кончины родоначальников отдельных ветвей родичи собирались в храме уединенными группами.

Поклонение предкам для люда было делом столь же естественным и привычным, как еда или сон. Самым же страшным и позорным наказанием для провинившегося сородича считалось лишение права участвовать в родовых жертвоприношениях — подобное клеймо смывалось лишь кровью и сопровождало человека до самой могилы.

Видно было, что в ближайшие дни здесь намечалась крупная церемония. Двор выстелили коврами, вековые кроны деревьев украсили сладостями. Пара бронзовых статуй в человеческий рост, отлитых в форме звериных голов, застыла по краям двора, словно верные и могучие стражи.

Сам родовой храм Ловон занимал не больше двух акров земли. Огражденный кирпичом, он делился на несколько частей. Перед входом простирался просторный двор для обрядов — когда сородичей набивалось слишком много, они стояли под открытым небом. В центре двора высился раскидистый старый вязь — растрескавшийся, узловатый, насчитывающий не меньше ста лет от роду.

В центре комплекса располагался Главный чертог, где покоились великие предки. По бокам примыкали фланговые пристройки. Левая — чертог Совета, где старейшины разбирали дела рода, а правая — Чертог Справедливости, где вершились суды и карались провинившиеся.

В доменах и деревнях законы не имели практически никакой силы — истинной властью здесь обладал лишь закон клана.

Слева от пристроек тянулся крытый коридор, ведущий в крошечный задний дворик — там жил смотритель храма.

Едва ступив во двор, Дариус пал на колени и с глубочайшим трепетом трижды отвесил поклон.

Курт прекрасно понимал значимость этого места, но душой оставался глух. Его ноги сейчас казались двумя негнущимися железными ломами — заставить их подогнуться для поклона было совершенно невозможно.

Дариус разгадал упрямство сына, но осрамиться перед духами предков боялся, а потому лишь глубоко вздохнул и не стал насильно гнуть мальчишку к земле.

— Курт, я схожу к твоему дяде. А ты пока ступай в Главный чертог, покажи почтение. Я сейчас приду.

Отец спешно ушел на задний двор искать смотрителя. Курт обвел двор равнодушным взглядом: единственное, что привлекло его внимание — огромные бронзовые статуи. Прикинув в уме, за сколько таких истуканов можно сдать на лом, он неторопливо шагнул к дверям Главного чертога.

Створки массивной двери были лишь слегка прикрыты. Внутри угадывалось какое-то движение. Курт прильнул глазом к щели и обомлел.

У жертвенного стола стоял седеющий мужчина средних лет. Наровясь не шуметь, он воровато сцеживал жертвенное вино из ритуального кувшина в собственную маленькую бутылку.

Курт застыл в изумлении: надо же, кто-то дерзнул воровать алкоголь прямо с алтаря!

Глава 3

Глава 3. Врагам суждено сойтись

Курт замешкался, не зная, стоит ли выдавать воришку. В этот момент за перегородкой раздались поспешные шаги, и в проёме арочной двери появился Дариус. Потёртый вид и растерянность выдавали его с головой: — Странно, да куда же он запропастился? Курт, дяди нет на месте. Давай сначала так поклонимся!

Громкий голос Дариуса перепугал ночного гостя. Мужчина судорожно запихнул бутылку за пазуху, махом вернул ритуальный кувшин на место и сделал вид, будто протирает алтарь. В ту же секунду Курт, сдерживая ухмылку, шагнул через порог: — Отец, да тут есть кто-то!

— Ох, испугал! А, так это Курт! Сколько лет, сколько зим, — мужчина скрыл испуг за наигранной радостью. — Совсем взрослеет парень.

Дариус обрадованно всплеснул руками: — А я тебя по всему заднему двору ищу, брат!

Перед ними стоял Даррен Ловон — троюродный брат Дариуса. Человек гибкого ума, скользкий, но с хорошими связями в клане. Не принадлежа к главной ветви, он всё же ухитрился втереться в доверие к главе рода и получить тёплое местечко смотрителя родового храма.

На вид ему едва дашь тридцать, но борода и шевелюра уже пробиты сединой. Длинная, аккуратно подстриженная борода в локоть длиной придавала ему вид эдакого умудрённого ученного. Дорогой халат разительно отличался от заскорузлой, латаной-перелатаной рубахи худого Дариуса.

Заметив, что мальчишка даже не подумал склонить голову в приветственном поклоне, Даррен недовольно нахмурился, а затем заговорщически шепнул Дариусу: — Курт вроде парень смышлёный. Отчего ж в деревне его все «Дурачком» кличут?

— Раньше и впрямь умом слабоват был, — вздохнул Дариус. — Да предки смилостивились, просветили мальчика после той беды с колодцем.

Пока взрослые шептались, Курт любопытствующим взглядом окидывал Главный чертог. Изнутри помещение казалось величественным: массивные балки, задвинутые в угол дубовые столы для родовых пиров. Но главное — двухуровневый резной плацдарм, занимавший добрую половину зала. На нем, точно ступенчатая пирамида, высилась сотня каменных гробов с именами предков.

Внимание мальчика привлёк самый верхний ярус. По правилам, на вершине должен стоять один гроб основателя рода в этом домене. Она действительно стояла по центру. Но чуть выше и в стороне пристроилась ещё одна. И на ней... не было имени.

— На что засмотрелся, Курт? — подошёл Дариус.

— На ту, самую верхнюю. Отец, а наши предки чиновниками были?

Дариус расправил плечи, радуясь, что сын впервые проявляет интерес к корням: — Смотри, Курт. По центру — наш первопредок. В годы правления основатель нашей династии служил генералом империи. Звали его Роман Ловон. У него было семеро сыновей, и младший из законных в годы императора Юлиуса переселился сюда, в Тантор. От его четверых сыновей и пошли наши четыре ветви.

Курт призадумался. Имя «Роман Ловон» показалось ему знакомым. Точно! Поэт, а главное — родной младший брат последнего герцога Тантора, легендарного поэта Самуэля Ловона!

— А что это за безымянный гроб над ним? — указал мальчик.

Дариус вгляделся и аж ахнул: — Даррен! Как гроб предка оказался безымянным?!

— Так послезавтра главная ветвь устраивает жертвоприношение, — развёл руками Даррен. — Глава лично достал её. А это муляж. Завтра день неблагоприятный, вот сегодня в полдень её и вытащили. Мне приказом велено две ночи прямо в чертоге спать, глаз с неё не спускать.

— Безрассудство! — возмутился Дариус. — По уставу её выносят лишь раз в десять лет!

— Мне-то откуда знать? — хмыкнул смотритель. — Глава решил — кто ему перечить станет?

— Отец, так чей же это гроб? — вмешался Курт.

Дариус замялся: — Вырастешь — узнаешь. Пока рановато тебе такие вещи ведать.

— Да чересчур ты строг! — фыркнул Даррен, недовольный упрёками брата. Он присел перед мальчиком: — Курт, это — истинная гордость нашего рода. Человек, стоявший на самой вершине мира. Понимаешь?

«На самой вершине»... То есть герцог? Курт быстро сопоставил факты. Сам Самуэль Ловон?

— Тот самый, что написал «Осенний хмель»! — вырвалось у мальчишки.

Даррен от неожиданности отшатнулся и подскочил как ужаленный. Дариус замахал руками: — Я ему ничего не говорил! Как бы я смел суесловить о таком?!

Смотритель снова присел перед ребёнком, внимательно всматриваясь в его глаза: — Курт... Кто тебе это сказал?

— Вы же сами и сказали! Если сидел на престоле — кто ещё это может быть, кроме Самуэля Ловона?

Оба взрослых ошеломлённо уставились друг на друга, потеряв дар речи. Первым опомнился Дариус и строго одёрнул сына: — Курт! Не смей вслух произносить священное имя предка! Это величайшее неуважение!

— Курт, да откуда ж тебе изведано имя предка?! — окончательно растерялся Даррен.

Курт лишь с легкой ухмылкой пожал плечами: — А я пару дней назад в книжице его стихи читал: «Поблёк пылающий венец, Поникнул ствол, и вянет сочный лист. Пришел веселию конец, А над прудом лишь осенний свист. Хладеют топи и воды́, И ветер чертит скорбные кресты. Прошли безумные труды, Лишь прах и хлад даруют нам кусты» Вот оттуда и догадался.

Даррен долго и тяжело вздыхал, после чего обернулся к брату: — Эх, Дариус... Такой самородок растет, настоящий драгоценный алмаз! Не отдать его в городскую приходскую школу — да это же грех перед Богом!

Лицо Дариуса мгновенно посерело и пошло бледными пятнами.

— Курт, далеко не уходи! Я с дядей пару слов перемолвлю и идем! — крикнул во двор Дариус.

— Понял-понял... — донесся с улицы ленивый, сонноватый отклик мальчика.

— Ишь ты, заставить его предкам поклониться — будто на плаху ведешь! У иных сородичей и права-то такого нет, а он благости своей не разумеет! — сокрушенно проворчал отец вслед сыну. Несколько минут назад под нажимом родителя мальчик хоть и опустился на колени, но так и не пересилил себя, чтобы стукнуться лбом о пол.

Впрочем, Даррен не стал придавать значения отсутствию почтения у мальчишки. В голове у него все еще крутилась небывалая проницательность маленького племянника.

— Дариус, ты как хочешь, а способ устроить парня в школу найти обязан! Мы-то с тобой можем выучить его пару стишков нацарапать, а толку? Без связей в доменной гимназии кто его до испытаний допустит? А не сдаст доменный экзамен — представлением на графские испытания не наградит.

— Да ведаю я, ведаю! Да только... эх! С таким трудом крохи скопил и те отобрали. На какие шиши учить? Может... брат, одолжишь хотя бы немного?

Даррен горько ухмыльнулся: — Я б и рад помочь, да ты ж знаешь мою слабость к капле хмельного... Нынче сам в алкогольной лавке в долг вишу, в карманах — ветер гуляет. Ты бы лучше к главе рода сходил. По закону, глава обязан помогать толковым сородичам пробиваться в учении.

Дариус лишь махнул рукой: — Просить у него — что у ростовщика. Разве что заклада не требует, а процент накрутит — любая ростовщичья лавка позавидует.

— Тогда ступай в город, к книжникам! Лавочник Логан вроде звал тебя на переписку книг?

— Так управляющий Лурд отгула не дает, на конюшне спуска не видать!

Даррен вспыхнул и гневно сплюнул: — Да пёс он шелудивый, этот управляющий! Забей на него и ступай. Завтра сам доложу главе, посмотрим, как этот Лурд-чернобрюхий пасть разинет!

Дариус наконец сжал кулаки. Ради будущего сына он решился: придется снова тайком бегать в город и переписывать фолианты.

К тому же за ним висел еще один жуткий, смертельный секрет, о котором он не смел обмолвиться ребенку. Управляющий Лурд выудил из него расписку на пятьдесят монет — якобы за «лечение» покусанного сына. Деньги забрали силой, а остаток велели вернуть в течение месяца. Оставалось чуть больше двадцати дней.

Лурд предупредил четко: дерзнешь не вернуть — он пустит по ветру его сына.

А Курт давно уже выскочил за ворота. У ручья стояла его добыча — пара небольших пескарей. Чтобы рыбешка не уснула, мальчик вылепил из сырой глины на мелководье крошечный загончик.

Не дождавшись отца, он стал переворачивать прибрежные валуны. Удача улыбнулась: под камнями удалось сцапать трех жирных вьюнов! Хранить их было негде, поэтому мальчик не долго думая пришиб рыбин камнем — сегодня вечером выйдет отличная, наваристая уха! При мысли о горячем рыбном бульоне во рту скопилась слюна.

И тут из прибрежной рощи выбралась троица сорванцов. Те самые олухи, что на днях швыряли в его отца грязью и камнями. Заводилой у них выступал сынок управляющего Лурда. Заметив их вороватые повадки, Курт мгновенно нырнул за ствол вековой сосны.

— Линд, я ж тебе говорил: угощения только завтра выставлять станут! — раздраженно шикнул сын управляющего, Фурст. — Мой отец — главный управляющий, неужто он порядка не знает?

— Да я ж на всякий случай! Вдруг паршивки из нижней ветви первыми к еде проберутся? Надо перехватить!

— Фурст, а еда на жертвоприношении и впрямь такая вкусная?

— Еще бы! Во рту сами тают! В нашем домене таких и не купишь. Отец сказывал, их сам господин Троган Ловон из столицы прислал, исключительно для знатных господ! Нам много не надо, стянем по штучке на брата — только попробовать.

Потоптавшись у дверей храма, Фурст съездил приятелю пинка: — Я ж говорил — рано! Из-за тебя впустую протащились!

— О, да это сам Фурст! Вы чего тут вынюхиваете?

Из ворот храма как раз вышел Дариус и лицом к лицу столкнулся с троицей наглецов.

Фурст презрительно хмыкнул и, нарочито возвысив голос, обратился к своим прихвостням: — А хотите, байку расскажу? На днях гонялась за мной одна шелудивая псина. Да так и не сцапала — ни единой волосинки не задела! А я пошел и отцу сказал, будто меня свирепый пес до полусмерти искусал. И угадайте, что было?

Дариус мгновенно вспыхнул, лицо его налилось багровой краской: — Так... так наш Черныш тебя даже не тронул?!

Фурст даже не повернул головы в его сторону, продолжая глумиться: — Отец с дворовыми слугами нашли хозяина той псины и так его впечатали, что из него чуть дух не выбили! Весь отцовский кафтан кровью заплевал! А потом этот слизняк на коленях ползал, да сквозь штаны у четырех слуг пролезал, скулил! Благо отец у меня добрый — всего-то пятьдесят монет за испуг с него сдернул!

— Да твой отец — святой человек! Я б с такого оборванца всю сотню содрал!

— А я бы и тысячу!

Мальчишки зашлись в наглом хохоте и, развернувшись, вальяжно поплелись прочь. Дариус стоял белый как полотно, трясясь от бессильной ярости, но привязаться к барчуку не смел.

В этот момент он заметил у ручья своего сына. Сердце отца ушло в пятки: испугавшись, что мальчишка сдуру бросится на обидчиков, Дариус ринулся вперед и загородил его собой.

Но Курт был поразительно спокоен. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он лишь провожал удаляющуюся троицу ледяным, нечеловечески тяжелым взглядом.

Покинув родовой храм, отец с сыном вышли на шумную улицу. Дариус ненадолго застыл, всматриваясь в постоялый двор и повозки, после чего повернулся к мальчику: — Курт, у меня тут еще одно дельце есть. Ты ступай домой один, хорошо?

Курт помолчал пару мгновений и вдруг задал прямой вопрос: — Отец, ты правда собираешься отдать Лурду еще денег?

— Ну... это... — Дариус вспыхнул до ушей и только через силу выдавлен из себя: — Хоть его сын и не кусан, и за лекарства платить вроде как не за что... Но я ведь сам расписку подписал. На ней черным по белому всё написано. Как же я слово не сдержу?

— А если Лурду завтра взбредет в голову принудить тебя подписать бумагу на сто монет — ты тоже покорно пойдешь отрабатывать?

— Конечно нет! С какой стати?!

— А за эти пятьдесят монет, значит, есть с какой стати?

Дариус застыл с открытым ртом, не найдя, что ответить на такую железную логику ребенка.

Курт продолжал ледяным тоном: — С этими пятьюдесятью монетами можно пойти к главе клана и потребовать суда. Если ты боишься Лурда — оставь это мне. Я сам решу вопрос. Главное — не лезь в это дело и уж тем более не бери ни у кого новых долгов.

Дариус лишь горько усмехнулся. Ребенок есть ребенок, говорит эдакие глупости. Что может решить шестилетний мальчишка?

В этот момент на противоположной стороне улицы, прямо у входа в конный двор, остановилась телега на трех осликах. С нее слез высохший старик с хмурым лицом, перебросил через плечо рваную душегрейку и уныло поплелся в заведение.

У Дариуса загорелись глаза: — Ты беги домой, Курт! А я пойду спрошу, не едет ли кто в город.

— Отец, ты в книжную лавку собрался? — тут же перебил его сын.

— Конечно. А ты к чему спрашиваешь?

Курт выудил из-за пазухи перевязанную стопку исписанной бумаги и протянул родителю: — Отдай это хозяину лавки. Пусть посмотрит, можно ли пустить в печать.

— Это еще что такое? — удивился Дариус, принимая сверток.

— История, которую я рассказывал маленькой Лизе. Я записывал ее, чтобы набить руку в грамоте. Авось получится напечатать и хоть немного заработать.

— Ох и глупый же ты у меня! — Дариус с трудом сдержал улыбку, но, чтобы не расстраивать сына, бережно спрятал рукопись в закрома одежды. — Ладно, поспрашиваю лавочника Логана. А ты сиди дома и заучивай тексты — сдать имперские экзамены не так-то просто!

— Опять ты за свое... Ладно, я понял.

Отец наскоро дал еще пару наставлений и поспешил к постоялому двору — договариваться со знакомым возницей, чтобы доехать до города.

Курт одиноко брёл по улице торгового местечка. Бедность и затаенная ненависть давят на грудь тяжелыми каменными жерновами.

Он вполне мог бы постепенно вытащить семью из нищеты собственным умом. Написать повесть по мотивам «Властелина Кольца», отдать её отцу на печать — прекрасный, верный ход, идеально подходящий под умения Дариуса. А со временем можно было бы наладить кустарное производство нужных в быту вещей: хоть тех же спичек. Монета бы капала.

Заработать — не проблема. Проблема в другом: он принципиально не желал отдавать так называемый «долг» Лурду. Слова барчука Фурста до сих пор со свистом резали уши:

«Так его впечатали, что из него чуть дух не выбили! Весь отцовский кафтан кровью заплевал! А потом этот слизняк на коленях ползал, да сквозь штаны у четырех слуг пролезал...»

Унижение отца въелось в сердце Курта глубже раскаленного клейма. Трое сопляков, конечно, дряни редкие, но с ними можно расплатиться быстрой и жесткой трепкой. А вот Лурда он не простит никогда. Тот не просто искалечил и растоптал его отца — он заграбастал кровных денег и требовал еще. Эта глухая ярость горела в груди мальчика ровным, беспощадным пламенем.

И долги отца, и его бесправное, рабское положение в клане — всё это он сломает и перепишет заново.

Неведомый прежде жар закипел в жилах. Курт крепко сжал зубы и решительным шагом направился в сторону деревни...

К вечеру соседка тетушка Рита принесла весточку: отец уехал на купеческой телеге в город и вернется не раньше чем через десять дней. Если что случится — тетушка обещала присмотреть за домом.

Курт не хотел лишний раз беспокоить соседей. У него были дела поважнее.

Во дворе мальчик отрабатывал быстрый розжиг огнива. В сарае он откопал два последних фитильных трута. Засветив один из них, он тут же резким вздохом погасил пламя. На конце трута остался лишь еле заметный, алый уголек — в таком состоянии фитиль мог тлеть часами, а чтобы вернуть пламя, требовался лишь один правильный выдох.

Но чтобы запалить его с одного раздува, требовалась сноровка: выдох должен быть быстрым, коротким, плотным и сильным. Курт освоил эту технику еще месяц назад, и получалось у него куда ловче, чем у отца.

Ху-у-у! — от резкого порыва воздуха конец трута моментально вспыхнул ярким огоньком.

Мальчик остался доволен результатами: осечек быть не должно.

И в этот самый момент Черныш, дремавший у калитки, резко вскочил на лапы и зашелся громким, предостерегающим лаем.

— Кто там? — окликнул Курт, но за воротами стояла тишина.

Мальчик подошел ближе и припал глазом к дверной щели — на улице никого не было. Он уже собирался повернуться и уйти, как Черныш прижал уши, припал к земле и издав нутряное, зверское рычание, уставился на дубовые створки.

« Неужто за воротами заяц крутится? Не прочь бы ужином разжиться!»

Курт с улыбкой толкнул калитку, желая посмотреть, что так переполошило пса. Но едва створка приоткрылась, снаружи раздался оглушительный, дикий рёв, и в ограду огненным вихрем ворвался огромный красно-бурый мастиф!

Курт застыл на долю секунды и тут же был сбит с ног тяжелой тушей. Мастиф оседлал его и, обнажив бритвенно-острые клыки, рванулся прямо к лицу мальчика.

В последнюю секунду Черныш с яростным лаем прыгнул на пришельца и намертво въелся ему в загривок. Мастиф зарычал от боли, разворачиваясь для ответного укуса. Пользуясь замешательством, Курт откатался в сторону, мгновенно вспрыгнул на ноги и в несколько прыжков добежал до поленницы, сгребая в кулак тяжелый топорик-секач.

Огромный мастиф был вдвое крупнее Черныша — настоящая красная волчина. Вцепившись в дворового пса, он сминал его своей тушей, заставляя дворнягу жалобно скулить от боли.

Курт подскочил и изо всех сил обрушил на голову зверюги дубовое полено! Мастиф на мгновение оглох, взревел кровью налившимися глазами, бросил полуживого Черныша и ринулся на мальчишку.

Но движение ребенка оказалось быстрее! В воздухе мелькнула стальная полоса, и отрубленная передняя лапа пса с брызгами крови отлетела в сторону. Мастиф с диким визгом покатился по земле. Курт с поразительной ловкостью вогнал лезвие прямо в череп! Хруст! — башку зверя развалило пополам. Мастиф дёрнулся пару раз в судорогах и затих, заливая двор алой кровью.

— Паршивец! Да как ты смел забить мою собаку?!

Через калитку во двор ломанулась гурьба народа. Впереди шел высокий, оплывший жиром мужик. Морда черная, точно дно котелка, борода и волосы торчат во все стороны — чистый дикий кабан, поднявшийся на задние лапы. Вытаращенные рыбьи глаза гоpели бешенством, а тяжелые желчные брыли делали его облик жутковатым. Курт сразу понял, кто перед ним — увеличенная, взрослая копия мелкого забияки Фурста.

Главный управляющий поместья Ловон — Лурд Роман. Прослышав, будто Дариус собрался в город, он пришел надавить на должника, дабы тот не сбежал. Но его породистый мастиф вырвался вперед и сдох от руки этого щенка! От ярости у управляющего подкосились ноги, а вытаращенные глаза застлала кровавая пелена.

Четверо дюжих слуг за его спиной с немым изумлением разглядывали мальчишку. Бойцовый пёс управляющего в одиночку брал волка, а тут его в два счета разделал шестилетний сопляк! Ну и дьявол!

Сам Курт тоже был слегка озадачен. Он действовал на чистых инстинктах, но то, как чётко он срубил лапу и добил зверя — с холодной расчётливостью и без тени страха, — наводило на мысль: а уж не владел ли он боевыми искусствами в прошлой жизни?

Сохраняя ледяное спокойствие, он окликнул израненного пса: — Черныш, ко мне!

Пёс, волоча окровавленную лапу, подковылял и забился за спину маленького хозяина.

— Дариус, собачий сын! Вылезай, падла! — взревел на весь двор Лурд.

— Отца нет дома. Проваливайте прочь!

— Проваливать?!

Лурд от ярости зашелся нервным смехом и шаг за шагом стал надвигаться на мальчика: — Щенок! Ты зарезал моего любимого пса и думаешь, тебе всё с рук сойдет?! Как расплачиваться будешь, а?!

Заметив опасность, Курт не стал ждать. Он мгновенно рванул вперед и рассек воздух секачом прямо перед сальным животом управляющего! Не будь это лишь предостережением — Лурду выпустили бы кишки на месте.

Управляющий побледнел, в страхе отшатнулся на пару шагов и заверещал слугам: — Бунт! Бунт! Схватить его! Забить палками!

Четверо слуг с дубинами и плетьми стали брать мальчишку в кольцо. Курт был быстр и уворотлив, но в теле шестилетнего ребенка против четверых мужиков долго не простоишь.

И тут от ворот раздался громовой бас: — Совсем совесть потеряли — толпой на дитё лезть?!

Во двор ворвался здоровый, смуглый мужик — сосед, дядька Шольц. Тетушка Рита вовремя заметила неладное и позвала сына.

Слуги мгновенно узнали его и поспешно отступили, прикрывая господина. Один из дворняжек припал к уху Лурда: — Хозяин, это же Шольц по прозвищу «Отчаянный». С ним лучше не связываться — костей не соберем.

Лурд и сам знал о крутом нраве Шольца. Поняв, что силой берега не взять, он злорадно хмыкнул: — Я с тобой драться не собираюсь. Мы люди законные, по правде живем!

Он ткнул пальцем в Курта: — Этот щенок зарезал моего пса! Я пришел спросить с него за убыток!

Курт смерил его пренебрежительным взглядом: — Твой пес ворвался в мой дом, чтобы загрызть меня! Это я с тебя спросить должен!

Дядька Шольц мягко задвинул мальчика за свою широкую спину и обратился к управляющему: — Управляющий Лурд, мы люди взрослые. Собаку жаль, да только коли хозяин за ней не смотрит — туда ей и дорога. К тому же против тебя — шестилетний ребенок. С какими бы жалобами ты ни пошел, правды за тобой не будет. Не так ли?

Лурд кивнул: — Твоя правда. С сопляка спросу нет. Спрошу с его папаши!

Он с треском выудил из закрошек одежды мятый лист бумаги и помахал им перед носом у присутствующих: — Вот расписка его отца! Черным по белому написано! Дариус висит мне пятьдесят монет и обязался вернуть за месяц. Сегодня срок еще не вышел, но долг я заберу прямо сейчас!

Глава 4

Глава 4. Око за око

Шольц смутился и задумался. С распиской не поспоришь: долг есть долг, и отдавать его придется. Но Дариус уехал в город. Как теперь быть?

— Управляющий Лурд, Дариус отбыл в город, приходите в другой день!

Лурд хищно ухмыльнулся: — Знаю я, что он от долгов сбежал! Я мог бы прийти и позже, да вот только пес мой сдох, и просто так это дело не оставишь! Давай-ка, Шольц, выступи поручителем! Пёс мой стоит тридцать монет. Вместе с распиской на пятьдесят — выйдет ровно восемьдесят. Если Дариус не вернет деньги, отдавать будешь ты!

Услышав такую наглость, Курт закипел от гнева. Этот негодяй мало того что силой отжал деньги, так еще и внаглую лжет! Мальчик шагнул вперед: — Дядька Шольц, не слушайте этого балабола! Эту расписку он выбил из отца силой! Никого наш Черныш не кусал, а вся эта «плата за лечение» — чистейшей воды вымогательство! Я этого долга не признаю! А что до его пса — тот вломился в чужой дом, так ему и надо!

Вылупленные рыбьи глаза Лурда налились кровью: — Щенок! Да как ты смеешь клеветать на меня! Ну погоди, я из тебя всю дурь выбивать буду!

Шольц положил тяжелую ладонь на плечо мальчишки и, выпрямившись во весь свой могучий рост, твердо произнес: — Поручителем я не стану. Но Дариус доверил мне сына, и я не позволю тронуть его даже пальцем.

Лурд оказался в тупике — уйти просто так мешала гордость, а нападать было боязно. В этот момент во двор, запыхавшись, прибежал слуга: — Главный управляющий, привезли дары для жертвоприношения! Хозяин просит вас срочно вернуться!

Пользуясь случаем, Лурд отступил, но напоследок скалил зубы и с угрозой прошипел мальчику: — Вот разберусь с ритуалом и поеду в город искать твоего папашу! Ты можешь сколь угодно зубы скалить, сопляк, но я выволоку твоего отца из домена и заставлю расплатиться до последнего гроша! На расписке стоит печать, даже судья ему не поможет! Готовьте с отцом траурные одежды — будете на похоронах моей собаки плакальщиками работать!

— Уходим!

Лурд развернулся и ушел, а четверо слуг подхватили тушу мастифа и поджав хвосты поплелись вслед за хозяином.

Шольц нахмурился, в его глазах читалась глубокая тревога. Он был человеком бывалым и понимал: когда такая бумага оказывается в руках у местного самодура, Дариусу грозит смертельная беда.

Настала ночь. Курт сидел на полу, скрестив ноги и обнимая побитого Черныша. Его глаза в темноте горели ярким, недетским огнем. Времени не оставалось, отступать было некуда. Выжить в этой безнадежной ситуации можно было только одним способом — нанести ответный удар.

Мысль, мельком появившаяся у него вчера в храме, постепенно превращалась в четкий, хладнокровный план. Нужно было продумать каждую мелочь, каждую деталь. Ошибки быть не должно.

Мальчик медленно закрыл глаза. Дневной разговор с Лурдом помог ему осознать одну простую истину: в этом жестоком мире, где сильный пожирает слабого, заставить злодея считаться с тобой можно лишь тогда, когда твой кулак крепче и беспощаднее.

Одной лишь учебой и книгами жизни не защитишь. Как только он разберется с этой бедой, нужно будет всерьез заняться телом.

На следующий день в полуденный час Курт снова пришел к родовому храму. Внутрь он заходить не стал, а ловко взобрался на раскидистую сосну и стал наблюдать. Вчера здесь стояла тишина, но сегодня двор гудел как улей.

Вся территория была заставлена сундуками и коробами. Около десятка сородичей суетились во дворе и в главном зале: одни подметали и кропили землю водой, другие расставляли жертвенные столы и дары, третьи постелили ковры.

Даррен стоял у дверей, делая вид, что помогает, но его взгляд был прикован к двум кувшинам с добрым вином. Это же знаменитая крепкая из графства Хатран! Аромат алкоголя пробивался сквозь запечатанные крышки и щекотал ноздри. Смотритель так исходился слюной, что едва не забыл про завтрашнее празднество.

Молодой сородич со смехом поддел его: — Дядя, а сегодня ночью крысы наше вино не уволокут?

— Ха-ха, да как такое может быть!

Даррен напустил на себя важный, благочестивый вид: — Сколько лет я здесь ночую — разве хоть раз что-то пропало? Нынче ночью я сам буду спать прямо в зале. Посмотрю я на того смельчака, кто решится стянуть кувшин!

Молодые парни дружно расхохотались: — Да у вас каждый раз что-то «пропадает», просто глава закрывает на это глаза!

Даррену стало неловко, и он лишь смущенно кашлянул в усы.

В этот момент из зала вышел строгого вида мужчина среднего возраста. Все тут же смолкли и опустили головы. Это был Крис Ловон — младший брат главы клана Вэнса Ловона. Именно он отвечал за организацию ритуала.

Он строго посмотрел на Даррена: — Старик, прошло ли всё спокойно прошлой ночью?

Даррен тут же расплылся в подобострастной улыбке: — Всё в полном порядке! Будьте спокойны!

Крис обернулся, посмотрел на гроб на самом верху алтаря и серьезно произнес: — Даррен, ты сам понимаешь, что значит этот гроб для нашего рода. Если бы не особый священный час для её выноса, мы бы ни за что не стали выставлять её так рано. Смотри за ней в оба. Если боишься не сладить один — я отправлю пару крепких парней ночевать вместе с тобой. Главное — чтобы не произошло никакой накладки.

— Да правда, не стоит! — Даррен гордо ударил себя в грудь. — Если глава доверил хранение мне, значит, полностью полагается на мой опыт. Чай, не в первый раз дежурю! Будь спокоен.

Крис хотел было настоять на двух молодых помощниках, но раз уж смотритель прикрылся авторитетом главы клана, возражать не стал. Он лишь строго свел брови: — Раз так, отдаю всё под твою ответственность. И чтоб сегодня — ни капли в рот! Понял?

— Клянусь, за весь вечер даже губы не омочу!

Крис повернулся к работающим во дворе сородичам: — Я отправляюсь в город за докупками и вернусь ближе к началу ритуала. Потрудитесь на совесть: закончите всё пораньше, а я передам главе, чтобы каждому выделили награды.

Услышав о щедрой плате, работники заметно повеселели и принялись за дело с удвоенным усердием.

Курт не спешил слезать с сосны. Затаившись в густой кроне, он терпеливо выжидал: внутреннее чутье подсказывало, что троица сопляков обязана появиться.

И не прогадал. Спустя некоторое время вдоль ручья показались три знакомые фигуры. Сорванцы пробирались той же тайной тропинкой, что и накануне. У самой воды разрослись густые кусты, за которыми можно было укрыться и беспрепятственно наблюдать за двором.

Пригнувшись в зарослях, Фурст азартно ткнул пальцем в сторону алтаря: — Вон, видите?! В том красном плетёном коробе! Все сладости там!

— Тсс! Тише ты! — зашипел на него приятель. — Там дядя Даррен во дворе крутится, увидит — мало не покажется!

— Да плевать я на него хотел! — огрызнулся Фурст. — Если за руку не поймает, что он мне сделает?

— Плохо, если он этот короб с собой унесет. Тогда прощались наши сладости.

— Хм... И то верно. Ну и что предлагаете?

— Вернемся ночью. Отец говорил, этот пьяница как налижется — спит без задних ног. Дождемся, пока он вырубится, и заберем.

Пошептавшись еще немного, троица убралась восвояси. Они так и не подняли голов и не заметили, что над их затылками, на раскидистой ветви сосны, замер мальчишка с ледяной ухмылкой на губах.

На закате Курт вновь взобрался на дерево у ограды. Долго ждать не пришлось: вскоре из ворот вышел Даррен. Навесив на калитку тяжелый замок, смотритель с сундучком в руках сияющий поспешил в сторону торгового местечка.

Запертые ворота не были преградой. Мальчик ловко перебрался по ветке на каменную стену и спрыгнул на территорию храма.

Парадные двери и окне Главного чертога были заперты изнутри. Курт прошмыгнул на задний дворик: еще вчера он приметил там одно глухое окно, заваленное изнутри столами, на которое обычно никто не обращал внимания.

Маленький задний дворик жилья смотрителя зарос мхом. В углу пылились пустые винные кувшины, а к основанию фундамента, похоже, годами не ступала нога человека.

Задняя дверь чертога давно рассохлась и была заколота наглухо. Курт подбежал к крайнему окну. Оно располагалось высоко, и росточка мальчику явно не хватало. Оглядевшись, он схватил пустой глиняный кувшин из-под вина, перевернул его кверху дном и использовал как подставку.

Встав на кувшин, Курт дотянулся до деревянной створки. «Хоть бы вышло...» — мысленно обратился он к удаче.

Скрип!

Ветхая рама поддалась и подалась вовнутрь. Засова не было! Курт мысленно ликуя, ловким гибким движением шмыгнул в темный проем.

Благодаря своей гибкости и ловкости Курт без труда пролез сквозь щель между столами, покрытыми толстым слоем пыли, и очутился в Главном чертоге. Смеркалось, но в зале было довольно светло: масляная лампа и две свечи заливали ярким светом переднюю часть алтаря. Однако за плацдармом царила непроглядная тьма.

Завтра на рассвете должен был начаться главный ритуал года.

Курт обошел плацдарм. На огромном жертвенном столе в три ряда покоились дары. На заднем плане: головы барана, свинины и быка. В центре : тушки курицы, утки и рыбы. У самого края, по обе стороны двух свечей, на резных подносах высились пирамиды из фруктов и изысканных сладостей.

Взгляд мальчика сразу упал на белоснежные круглые пряники, о которых так страстно грезила дворовая троица. Говорили, что это столичное лакомство. Самого Курта сладости не прельщали, но он всё же сгреб пару штучек и спрятал за пазуху. Затем нашел на столе небольшую вазочку с узким горлышком — она должна была послужить отличным «сигналом тревоги» и тоже припрятал её.

Продуманный за ночь план требовал безупречной точности. Это вошло у него в привычку еще в прошлой жизни: сначала семь раз отмерь и просчитай каждый шаг, но если уж начал действовать — иди до конца без колебаний.

Он не стал спешить. Внимательно пролез вдоль стен от заднего входа до парадных дверей, изучая каждый угол и намечая пути отхода. И лишь затем, точно дикая обезьяна, ловко взобрался по резным узорам на плацдарм.

Первым делом Курт осторожно снял золотой крест с безымянного гроба, вынес её через окно и спрятал в укромном месте во внутреннем дворике. Вернувшись наверх плацдарма, он замер в темноте. Вся подготовка была окончена. Оставалось дождаться, пока рыба заглотнет наживку.

Первым вернулся Даррен. Смотритель ходил в местечко за вареной свининой — экая радость, на шару перепало такое вино, а закусывать нечем!

Заперев дверь на внутренний засов, он от радости едва не побежал в угол зала, где стояли два заветных кувшина. Хотя глиняные крышки были залиты смолой и запечатаны, для бывалого пропойцы это не составляло труда.

Усевшись по-турецки прямо на пол, смотритель достал тонкую медную трубочку, аккуратно просунул её через край пробки и резко втянул воздух. Прохладная, густая жидкость потекла по трубе прямо в подставленную чашу.

— Хе-хе! Хотел Крис подсадить ко мне двух молодок, думал, пропьёт Даррен священное вино! Чем больше сомневаетесь, тем слаще пить! Подавись своей желчью, Крис!

Бурча себе под нос, Даррен поднес чашу к губам, сделал глоток и от наслаждения прищурил глаза, причмокивая языком: — Ух! До чего ж хороша, заразу её возьми!

Сидящий на плацдарме Курт лишь молча покачал головой. Даррен первым делом даже не взглянул, на месте ли реликвия рода! Не успел заступить на дежурство и тут же припал к жертвенному вину. Абсолютно профнепригодный смотритель. Впрочем, раз глава клана доверил заведение такому пропойце, сам глава ушел от него недалеко.

На улице окончательно стемнело. В зале Даррен налегал на алкоголь, отправляя в рот кусок за куском и невнятно ругаясь с невидимыми собеседниками.

Вдруг Курт заметил, как на окне у входных дверей отобразились три темные детские тени. Сердце мальчика азартно забилось. Рыбка приплыла.

«Ну и идиоты, — мысленно усмехнулся Курт. — Очертания их голов прямо на свете играют, подними смотритель глаза — сразу бы засек!»

Но Даррен был уже в полном астрале. Осушив добрую половину кувшина и сожрав всю свинину, он повалился набок прямо на ковер, бурча что-то несвязное. Спустя пару минут по храму пошел богатырский храп. Пьяный сон сморил смотрителя намертво.

Курт мгновенно воспользовался моментом. Достав из-за пазухи фитиль-трут, он резким движением раздул его до красна и тут же притушил, оставив лишь крошечную алую искру.

В тот же миг за окном раздался шепоток Фурста: — Заснул пьяница! Погнали!

Из щели показалась детская рука и оттянула щеколду. Окно приоткрылось, и три сорванца, точно юркие крысы, один за другим ввалились в зал.

Добравшись до жертвенного стола, они не удержались и тут же заграбастали по сладости. Столичное лакомство покорило не видавшую жизни деревенскую шпану — нежный, холодный и сладкий вкус буквально пьянил.

Забыв о первоначальном уговоре взять всего по штучке, они утащили весь поднос под стол. Следом туда же отправилась тарелка с местной достопримечательностью — жаренная свинина. Забившись под скатерть, троица принялась азартно делить добычу и спорить, сколько можно сожрать, чтобы не приметили взрослые.

Тем временем Курт уже бесшумно спустился с плацдарма и затаился в темном углу. Прикрывая плотной полосой свисавшего полога тлеющий уголек огнива, он выудил из-за пазухи вазочку. Взглянув на дремлющего в шести метрах смотрителя, мальчик замешкался: вазочка тянула на килограмм, такой можно и череп пробить.

Вдруг под ногой попался круглый голыш. Мальчик взвесил камешек на ладони и с легкого взмаха запустил его через зал. Камень щелкнул аккурат Даррену в переносицу!

От резкой боли смотритель взвизгнул и со сна подскочил на месте. Очумело хлопая глазами, он тут же засек под столом троих грабителей, уминающих жертвенную стряпню.

Хмель моментально выдуло из головы. Даррен налился бешеной яростью и взревел на весь храм: — Вы что тут вытворяете, сучьи потроха?!

Этот рев прозвучал как удар грома среди ясного неба. Сидевшие под столом мальчишки от ужаса едва не лишились чувств. Фурст на инстинктах попытался вскочить и дать деру, да забыл, что находится под тяжелым дубовым столом.

Бам! — он со всей дури врезался головой в столешницу. Жертвенный стол покосился и с грохотом опрокинулся! Бронзовые сосуды, тарелки, подносы со сладостями и ритуальные туши животных со страшным звоном и треском полетели на пол, разбиваясь в мелкую крошку. Троица замлела, превратившись в истуканов.

Даррен на секунду обомлел от масштаба катастрофы, но тут же опомнился: чтобы снять с себя вину, надо скрутить ворюг на месте! Точно разъяренный тигр, смотритель бросился вперед и железной хваткой сгреб всех троих за шкирки.

— Ах вы, паршивцы! Вы же весь род без жертвоприношения оставили!

Мальчишки зашлись в истерическом вое: — Дядя! Простите! Мы больше не будем!

— Я-то прощу, да кто меня простит?!

Затаившийся за плацдармом Курт уже собирался раздуть фитиль, как вдруг заметил у своих ног закатившуюся свечу. Она не погасла при падении и ярко горела — настоящая улыбка судьбы!

Смяв уголек огнива, мальчик спрятал его в карман, осторожно поднял свечу и поднес огонь к тяжелым драпировкам. Суконные полога, висевшие под потолком не один десяток лет, высохли до состояния пороха. Стоило язычку пламени коснуться ткани — и гул! — огонь мгновенно взвился вверх ярким факелом.

Курт холодно смотрел на разгорающееся пламя, и в его глазах не было ни капли сомнения. В этом беспощадном мире лишь крайние, жестокие меры способны выбить справедливость для растоптанного отца и переписать их сломанную долю.

Оставив свечу, мальчик мгновенно скользнул к заваленному окну, вылез наружу, прикрыл за собой и на полной скорости рванул за пределы святилища.

А в зале троица сорванцов визжала и брыкалась, пытаясь вырваться из хватки смотрителя. Даррен, закипая еще пуще, потащил их к выходу...

И тут ноздри прорезал густой, удушливый запах гари. Предчувствуя неладное, он извернулся и глянул за спину.

На полу догорала свеча, а подняв голову, смотритель обомлел. Под самым потолком бушевала огненная геенна — все три огромных полога пылали ярким пламенем!

У Даррена подогнулись колени, и он со стоном шлепнулся на пол, лепеча побелевшими губами: — Вы... вы же весь род спалили, проклятые...

Глава 5

Глава 5. Неожиданные гости

Бам! Бам! Бам!

На северной окраине городка, где компактно жили члены клана Ловон, кто-то отчаянно бил в колокол и кричал во все горло: — Пожар! Пожар! Родовой храм горит! Сограждане, скорее на тушение!

Из каждого дома выбегали мужчины и женщины. Схватив деревянные ведра, ушаты и кадки, они наперегонки мчались к подножию горы.

К тому моменту родовое святилище уже полностью было охвачено огнем. Языки пламени взвивались к самому небу, безумно пляса в ночной тьме. Сотни сородичей носили воду из ручья и заливали полыхающий Главный чертог, но подобраться близко никто не смел. Дюжины ведер воды лишь смачивали дубовые ворота, не оказывая на бушующий внутри ад ровным счетом никакого влияния.

Каждому было ясно: резной плацдарм, где покоились гробы предков, уже рухнул. Даже если потушить огонь прямо сейчас, духи прародителей сгорели дотла.

Во дворе мужчина бился головой о землю и заходился в рыданиях: — Я грешен! О, предки! Как я, Вэнс Ловон, взгляну вам в глаза на том свете?!

Этим убивающимся от горя человеком был сам глава клана. Всего через пару часов должно было начаться ежегодное жертвоприношение, и духи предков уже собрались над храмом, готовые принять почести от потомков. И надо же было случиться пожару именно сейчас! Этот огонь, похоже, развеял духов прародителей по ветру!

Но в отчаянии Вэнс крылся и куда более глубокий, страшащий его смысл. Огонь уничтожил главную реликвию и гордость рода. Если завтра из столицы или с юга приедут влиятельные сородичи и потребуют показать её — что он им предъявит?!

Рядом с главой клана стоял ни жив ни мертв Даррен. Он уже успел выложить верховным родственникам свою версию событий, свалив всю вину на троих сопляков, прокравшихся за жертвенными сладостями. Но даже это не унимало дрожи в его поджилки. Смотритель прекрасно понимал последствия: здание храма можно отстроить, но сгоревшый гроб Предка — это невосполнимая катастрофа.

«Эх, зачем я так спешно убегал?! Надобно было хоть её вынести из огня!» — грыз себя Даррен.

В это время Курт уже пробрался на задний дворик. Домик смотрителя пожар пока не затронул. Отперев заднюю калитку, сородичи носили воду через задний двор и плескали на стены чертога. Впрочем, глава клана отсюда ничего не видел, поэтому большинство тушило с фасада, а сзади копошились всего три-четыре человека.

Курт заранее с ног до головы вымочился в ручье, обмотал лицо влажной тряпкой, а сверху накинул пропитанное водой стеганое одеяло Даррена. Выждав момент, когда на него никто не смотрит, он выудил из пустого винного кувшина золотой крест и прижал её к груди, спрятав под одежду.

— Эй! Пошел вон! Здесь опасно, пацан, брысь отсюда! — заметив мальчишку, один из мужчин рванул к нему, чтобы прогнать.

Но Курт ловко вильнул в сторону и отбежал к стене.

Сородичи рассердились: — Ты чей такой несмышленый?! Взрослые тебе дело говорят!

Курт и не думал слушать. Это был его единственный шанс. Шанс поступить в частную школу, шанс списать отцовские долги и заставить весь клан перестать смотреть на его семью как на грязь под ногами.

Приметив, что в восточной части чертога пламя немного спало, он пригнулся и молнией метнулся прямо в охваченное огнем здание.

— Ребенок... Он что, безумный?! — у тушивших отнялись ноги, они дико закричали: — Мальчик в огонь побежал! Спасайте ребенка!

Внутри Главного чертога хоть огонь и ослаб, но густой, едкий дым стоял такой стеной, что ничего не было видно. В прошлой жизни Курт проходил противопожарную подготовку и отлично знал: спастись из горящего помещения можно лишь ползком вдоль стены. Сверившись с изученным загодя маршрутом и плотно прижав мокрую тряпку к носу и рту, он быстро пополз по полу к парадному выходу.

До тушивших фасад людей долетели истошные крики с заднего двора. Все в шоке переглянулись: ребенок бросился в огонь?! Что за бред? Чей это сын?!

Десятки сородичей ринулись к толпе детей у ворот, в страхе выискивая глазами своих сыновей.

И тут из пылающих ворот чертога выскочила маленькая фигура!

Двор взорвался ликующим ревом: — Выбрался! Мальчишка живой!

Курт, у которого от едкого дыма слезы и сопли текли ручьем, сбросил дымящееся одеяло, крепко сжал обеими руками золотой крест и изо всех сил закричал: — Я нашел! Я нашел её!

Даррен подбежал первым, подхватил его и ошеломленно спросил: — Курт?! Ты откуда здесь?!

— Дядя, я тоже тушил! И я нашел этот крест! — Курт высоко поднял над головой крест.

— Боги правые! — ахнули несколько знающих старейшин. — Это же крест Великого Предка!

Даррен от избытка чувств сжал Курта в объятиях, задыхаясь от слез: — Ну и мальчик... Ну и спаситель!

Слезы хлынули из глаз смотрителя: спасение этой реликвии полностью искупало его смертный грех перед кланом!

Вдруг кто-то закричал во весь голос: — Бегите! Крыша рушится!

Народ в панике бросился прочь со двора. Не выдержав тяжести намокшей черепицы, прогоревшие несущие балки родового храма с оглушительным грохотом обрушились внутрь, похоронив под собой остатки чертога.

Глава клана Вэнс окончательно пал духом. Упав на колени перед пылающими руинами, он бился лбом о землю и стенал: — Великий Предок!

В этот момент главный управляющий Лурд шагнул вперед, подхватил Вэнса под локти и тихо попытался утешить: — Глава клана, что случилось — того не воротишь. Держите себя в руках!

Отец Лурда когда-то был личным слугой-пажом старого господина Ловона. С самых малых лет Лурд пользовался безграничной любовью старика, а когда тот вырос — сделал управляющим всего поместья.

Пользуясь покровительством покойного хозяина, Лурд из года в год притеснял соседей и сородичей, вел себя нагло и жестоко, заставляя весь род Ловон сжимать кулаки от молчаливой ярости.

Прошлым летом старый господин покинул этот мир, но Лурд так и не избавился от спеси. Как говорится, яблоко от яблони недалеко падает: его сынок Фурст унаследовал отцовский лютый нрав и полнейшую безнаказанность, что и привело сегодня к катастрофе.

Сгоревший храм и «гибель» реликвии заставили Вэнса возненавидеть управляющего до глубины души. Он с силой оттолкнул Лурда и ледяным тоном произнес: — Поджог родового храма — тяжкий грех по законам нашего рода. Он требует сурового наказания. Двоих сыновей рода Ловон я караю по всей строгости клановых правил. Но твой щенячий отпрыск носит фамилию другую, наши законы над ним не властны. Посему суди его сам, как знаешь!

Лурд в ужасе забормотал: — Хозяин, я... я лично переломаю ноги этому мерзавцу!

Вэнс лишь устало покачал головой: — Как ты его искалечишь — твое дело. Но я обязан дать ответ предкам. На рассвете собирай пожитки и проваливай из нашего усадебного дома!

Управляющий рухнул на колени, запричитав: — Хозяин! Мы с отцом верой и правдой служили дому Ловон сорок лет! Пощадите ради памяти старого господина! Я забью этого выродка до полусмерти прямо перед вами!

Вэнс указал трясущимся пальцем на дымящиеся руины и взревел: — Я-то, может, и пощажу, да духи предков меня не простят! Или ты убираешься с глаз моих долой, или забиваешь своего щенка насмерть!

Лицо Лурда мгновенно стало землисто-серым. В его зрачках вспыхнула ядовитая, лютая ненависть: — Понял... Собака сделала свое дело — собаку на живодерню. Хорошо! Я уйду! Но настанет день, и Лурд вернется за должком!

Он поднялся и, тяжело дыша от гнева, удалился. Вэнс же снова бессильно опустился на колени перед руинами, охваченный паникой перед сородичами из других регионов.

В этот момент Даррен подвел к нему Курта. Не в силах сдержать ликования, смотритель сбивчиво зашептал: — Глава! Этот мальчик... Он вынес из огня крест Великого Предка!

— Что?!

Вэнс резко вскинул голову. Глазам его предстал золотой крест в руках ребенка. Трясущимися пальцами он забрал реликвию, прижал её к груди и замер. Ему казалось, что он спит и видит сон. От захлестнувших чувств глава клана едва не зарыдал во весь голос.

Этот крест был единственной реликвией, которую их далекий предок выхватил из пламени, когда войска империи жгли святилища павшего государства. С тех пор она стала главной святыней их рода.

Когда же императора отравили, испуганный Роман Ловон убрал с креста надписи, превратив её в безымянный крест. Он не дерзнул передать её законному наследнику, а перед смертью тайком отдал третьему сыну от любовницы, велев бежать из столицы. Так она и передавалась из поколения в поколение. Обычно её хранили в запертом сейфе главы, и лишь раз в десять лет выставляли в храме.

Утрата этой реликвии сделала бы Вэнса вечным грешником перед лицом истории. Весь его предыдущий ужас был вызван мыслью о том, что святыня сгорела... И надо же — шестилетний ребенок вынес её из ада!

— Ты... Чей же ты сын, дитя? — дрожащим голосом спросил Вэнс.

Даррен тут же подсказал: — Глава, это сын Дариуса, зовут Курт. Ему всего шесть лет.

— Надо же, сын Дариуса!..

В душе Вэнса вспыхнула глубочайшая благодарность. Он взял мальчика за ручонку: — Курт, тебе ведь всего шесть... Откуда в тебе взялась такая храбрость — ринуться в пылающий огонь за этой реликвией?

Курт опустил голову и тихо, по-детски смущенно пробормотал: — Я... я и сам не знаю. Сначала я просто смотрел, как взрослые тушат. И вдруг прямо над ухом кто-то как закричит: «Спаси меня! Скорее спаси меня!» Меня будто кто-то толкал в спину, я и побежал...

Вэнс ахнул: — И что потом?!

— Мне было очень страшно в дыму. Но тот же голос шептал: «Не бойся, я в восточном углу!» Я пополз вдоль стеночки на восток... и наткнулся на эту реликвию.

Вэнс сгреб мальчишку в охапку и вновь рыдал навзрыд: — Это духи! Духи предков явили свое чудо!

Курт хлопал глазами, едва сдерживая улыбку: глядя на рыдающего главу клана, он и сам почти поверил в то, что только что наплел.

Не успел Курт завести с главой клана разговор про частную школу, как тут же поспешил в деревню. Мальчик умолил дядьку Шольца срочно отправляться в город и предупредить отца: Лурд изгнан из поместья, и платить «плату за лечение» больше никому не надо. Курт опасался, что ничего не знающий Дариус попадет на удочку бывшему управляющему, ведь тот, оказавшись на мели, попытается урвать последний куш.

Шольц без лишних слов сжал шест и спешно направился в город. Уладив главное дело, вымотанный до предела Курт рухнул на лежанку и мгновенно провалился в беспросветный, тяжелый сон.

Пока мальчик спал с чистой совестью, глава клана Вэнс у себя в поместье держал совет с младшим братом, улаживая последствия пожара.

Вэнс был не просто главой рода, но и почитаемым дворянином в домене Тантор, желанным гостем у самого судьи. А его третий младший брат, Крис Ловон, занимал пост центенария в графстве Бронт.

Таким уважением семья пользовалась благодаря среднему брату — Альберту Ловону, получившему должность имперского министериала при королевском дворе.

Следуя традиции прославлять малую родину, Альберт отгрохал в деревне шикарную усадьбу на восемь акров для престарелого отца. После смерти старика прошлым летом здесь обосновался старший брат Вэнс, и усадьба превратилась в официальное гнездо главы клана.

Озябнув за ночь на пожаре, Вэнс отпил горячего и чувствовал себя получше. Поглаживая золотой крест Предка, он негромко произнес: — Крис, не проси за него. Сбором налогов и другой человек займется, Лурд — не пуп земли. На него и так со всех ветвей жаловались. Раньше покойный батюшка его баловал, вот он и распустился. А после смерти отца он и вовсе оборзел — начал сородичей как скот давить! Теперь еще и сынок его храм спалил. Если я его пощажу — сородичи меня с поста главы скинут. На сей раз я твердо решил гнать его в шею, и не только из-за храма. Не заставляй меня переступать через себя.

Крис в роли центенария отвечал за сбор податей. Налоги в империи росли, народ беднел и бунтовал, выбивать монету становилось всё тяжелее. Лурд, хоть и был жестоким лютым зверем, сбором податей заправлял умело и служил правой рукой Криса.

Вернувшись из домена и узнав про пепелище и изгнание управляющего, Крис, не заходя к храму, помчался просить за своего помощника.

Поняв, что старший брат непреклонен, он лишь вздохнул и с горькой ухмылкой уступил: — Ладно, пусть будет по-твоему. Лурд и впрямь многих достал. А что думаешь, если на его место поставить управляющего Роберта?

Роберт тоже был человеком Криса. Раз уж Лурда не спасти, оставалось хотя бы продвинуть своего слугу на пост главного управляющего поместья.

Вэнс устало замахал рукой: — Сегодня ночью такое стряслось, у меня голова кругом. Про Роберта потом поговорим.

Крис бросил взгляд на крест и тихо спросил: — Брат, а эта «реликвия Предка»... ты и впрямь веришь?

— А ты слышал уже?

Крис кивнул: — Да тут все поместье гудит! Но мне чудно. Никогда такого не бывало и вдруг явился дух?

Вэнс раздраженно зыркнул на брата: — Да потому и не бывало, что храм доселе не горел! Ты что, хочешь, чтобы у нас каждый день храмы пылали?!

Крис смутился: — Брат, не кипятись, я ж не про то...

— Знаю я, про что ты! — смягчился Вэнс. — Тебя там не было, ты своими глазами не видел. Все дети врассыпную кинулись, а этот мальчишка один в огонь пошел! В дыму, в аду, без указки свыше — как бы шестилетний пацан нашел эту реликвию? Как бы вылез живым?!

— Но... уж больно всё гладко сходится.

Будь на его месте другой, он бы тоже усомнился. Крис был тертым прагматиком, и его сомнения выглядели вполне естественно.

Но Вэнс видел всё своими глазами и верил свято. Он перебил брата: — На что ты намекаешь? Что шестилетний деревенский сопляк сам поджег родовой храм?!

Крис и сам понял, что перегнул палку с подозрительностью. Подозревать ребенка — глупость. — Твоя правда, брат. Нечего мне тут напраслину возводить.

Вэнс постучал короткими пальцами по столу, а в его глазах вспыхнул азартный, тщеславный огонек. Он подался вперед и зашептал: — Крис, ты главного не понимаешь! Произошло явление духа! Если об этом узнают ветви нашего рода в столице и на юге — наши наконец-то смогут гордо поднять голову!

Вэнс был обычным провинциальным помещиком с узким кругозором. Он думал лишь о престиже перед родственниками, совершенно не размышляя: а что, если весть о чудодейственном явлении духа последнего владыки долетит до императорского двора?!

— Я понял тебя, брат. Что делать планируешь?

Вэнас подумал и отдал распоряжение: — Завтра с утра сходи на пепелище, обдумай план постройки нового храма. А я сам съезжу в деревню. К мальчику.

Во сне Курт ловил рыбу в ручье у подножия горы. Вдруг вода стала глубокой, с головой накрыла его, и он беспомощно забился, не находя ни единой соломинки заступничества. Теряя остатки воздуха, мальчик с тяжелым навзрыдом очнулся, жадно ловя ртом воздух.

Открыв глаза, он увидел перед собой круглую мордашку с озорной ухмылкой. Маленькие пальчики все еще сжимали его нос — не удивительно, что приснился утопленник!

— Курт проснулся! — радостно захлопала в ладоши маленькая Лиза.

Дышать сразу стало легко. Курт сел на лежанку; огромного черного пса и след простыл, а за окном уже вовсю сияло утро.

— Лиза, ты как тут оказалась? — улыбнулся мальчик, погладив девчушку по голове.

— Бабушка послала принести тебе покушать!

Она поставила перед ним плетеную корзинку с едой. Курт, голодный как волк, тут же цапнул один и за обе щеки умял половину, с набитым ртом подмигивая: — И что, уже не называешь меня «глупым»?

— Угу! — девочка с серьезным видом кивнула, копируя тон отца: — «Лиза, твой брат Курт — смышленый мальчик. Не смей больше кликать его глупым!»

Курт хохотнул. Вспомнив кое о чем, он вытащил из укромного угла припрятанное лакомство: — Зажмурься! Брат угостит тебя кое-чем вкусненьким.

Девчушка закрыла лицо ладошками, но сквозь щелки между пальцев хитро подглядывала: — Чем вкусненьким?

Курт отломил кусочек «сладости» — того самого, что припас специально для нее и засунул ей в рот.

— Ой, как сладко! Брат, что это? — ее круглые глазки удивленно округлились.

— На, держи весь! — он вложил остаток пряника ей в ручонки. — Ты ешь сладость, а я поем еду!

Лиза маленькими укусами смаковала угощение, с явным сожалением наблюдая, как тает белое лакомство.

— Вкусно?

— Очень! А как эта сладость называется?

— Это... «пряник», я его на ярмарке в городке купил! — соврал Курт, не рискуя произносить настоящее название столичного лакомства.

Тут из двора донесся голос тетушки Риты: — Лиза! Ты где застряла?

Девочка быстро запихнула последний кусочек Курту в рот, подхватила пустую корзинку и пулей выскочила за дверь: — Курт, я потом еще прибегу играть!

Сладкий сон и три сытных хлебца вернули Курту силы. Умывшись у колодца холодной водой и приведя в порядок одежду, он услышал за воротами голос тетушки Риты: — Дариус сейчас в городе, дома только мальчик.

— Ха-ха, ничего-ничего! Мы как раз к Курту и пришли!

Курт мгновенно узнал голоса: говорил Даррен Ловон. Заскрипела калитка, и во двор один за другим вошли нежданные гости...