Инструкция 15Р

Глава 1

— Мистер Старф, вам посылка!

Голос курьера прозвучал так неожиданно, что Эйнар Старф едва не выронил трубку внутреннего телефона. Тридцатидвухлетний сотрудник отдела жалоб компании «Пластикон-Люкс» поднял глаза. В дверном проёме его крошечного кабинета, заставленного стопками бумаг и пластиковыми образцами оконных профилей, стоял парень в синей форменной куртке. Парень держал перед собой чёрную коробку.

Коробка была неприятно-глянцевой, перетянутой бечёвкой. На её крышке серебрилась тиснёная надпись, которую Эйнар не успел разобрать. Его взгляд наткнулся на другую надпись — помельче, выведенную каллиграфическим шрифтом прямо на боку: «Осторожно, возможны спонтанные сюжеты».

— Это не мне, — привычно сказал Эйнар.

Он произнёс эту фразу уже триста семьдесят четвёртый раз за карьеру. (Если бы кто-то попросил его назвать точное число, он бы, задумавшись на секунду, назвал — потому что запоминал такие вещи в силу полнейшего отсутствия других запоминающихся событий.)

— Я ничего не заказывал.

Но курьер уже исчез. Не то чтобы растворился в воздухе — скорее, воспользовался моментом, когда Эйнар моргнул. Моргнул — и нет парня. Только лёгкий запах солёных огурцов и жжёной карамели остался висеть в душном воздухе кабинета.

— Странно, — сказал Эйнар пустоте.

Коробка осталась стоять на пороге. Он перешагнул через неё, вышел в коридор, выглянул на лестничную клетку — никого. Лифт, как всегда, не работал. Эйнар пожал плечами и вернулся на своё место.

Он не был ни старым, ни молодым. Тридцать два года — тот проклятый возраст, когда ты уже не можешь оправдывать свои неудачи юностью, но ещё не можешь списывать их на маразм. У него были русые волосы, которые он стриг раз в три недели в одной и той же парикмахерской. Серые глаза за дешёвыми очками в металлической оправе. Лёгкая сутулость, приобретённая за восемь лет сидения на неудобном стуле перед монитором. Он носил недорогие рубашки в клетку, которые гладила его мать по воскресеньям, потому что сам он на это никогда не находил времени. Его жизнь была предсказуема, как расписание автобуса №42, на котором он ездил на работу и с работы. Собственно, автобус №42 и был главным источником вариативности в его существовании — иногда он опаздывал на три минуты, иногда на пять.

Эйнар сел. Покосился на коробку, оставленную у двери. Нажал кнопку на телефонной панели. В наушнике раздался первый гудок.

— Отдел жалоб, Эйнар Старф слушает, — произнёс он голосом, который сам сравнивал с подогретым молоком: безвкусным, чуть сладковатым и совершенно бесцветным. — Чем могу помочь?

На том конце провода женщина с надрывным голосом начала перечислять сквозняки, дующие из щелей между рамой и стеной. Эйнар слушал вполуха. Его пальцы уже автоматически набирали стандартный ответ на совершенно другой запрос: «Благодарим за обращение в компанию “Пластикон-Люкс”. Ваша заявка принята и будет рассмотрена в течение четырнадцати рабочих дней. Сроки рассмотрения могут быть увеличены в связи с высокой загрузкой отдела. Мы ценим ваше терпение и понимание».

Он мог печатать этот текст с закрытыми глазами. Более того, он как-то попробовал — и действительно написал без единой ошибки, хотя в тот день у него была небольшая мигрень и дёргался левый глаз. Сейчас он печатал, слушая женщину. И одновременно краем глаза следил за чёрной коробкой. Она стояла у двери, словно притаившийся зверёк. Или бомба.

— …и я больше не буду платить, — закончила женщина свою тираду.

— Понимаю ваше возмущение, — сказал Эйнар, не переставая печатать. — Ваш звонок очень важен для нас. Специалист свяжется с вами в ближайшее время. Всего доброго.

Он положил трубку и обнаружил, что написал не «четырнадцати рабочих дней», а «четырнадцати рабочих стульев». С досадой стёр ошибку. Коробка у порога, зараза, отвлекала.

Следующие три часа прошли в привычной череде звонков. Эйнар отвечал на жалобы о сквозняках, о конденсате, о неправильно установленных подоконниках. О том, что «у соседей окна теплее». И о том, что «ваша компания — сборище мошенников, и я буду жаловаться в прокуратуру». Каждый звонок он обрабатывал с одинаковым механическим спокойствием, как конвейерная лента обрабатывает бутылки. Иногда он даже не слушал, что говорят, — просто ждал паузы, чтобы вставить дежурную фразу.

Коробка не исчезала. Она стояла там, где оставил её курьер. И тихо, настойчиво притягивала взгляд Эйнара. Он смотрел на неё между звонками. Он смотрел на неё во время звонков. Один раз он смотрел на неё так долго, что клиент трижды повторил свой адрес, а Эйнар записал его в поле «причина обращения».

— …и я требую замены оконного блока, — сказал клиент.

— Ваш звонок очень важен для нас, — ответил Эйнар, глядя на коробку. — Приятного аппетита.

— Что? — переспросил клиент.

Эйнар замер. Его палец уже нажимал кнопку отбоя, но он успел вырулить обратно:

— Прошу прощения, оговорился. Я хотел сказать «приятного дня». Специалист свяжется с вами.

Он повесил трубку и уставился на коробку с ненавистью. Хорошо, что никто не слышал этого «приятного аппетита». Хотя коллеги, сидящие в соседних кабинетах, наверняка слышали всё — стены были картонные, а двери никогда не закрывались плотно. Но коллеги тоже были частью механизма. Сосед слева, толстый и вечно потеющий Селвин, как раз в этот момент орал в трубку: «Да какая разница, откуда дует?! Дует — и всё! Вы там окна ставите или фокусы показываете?» Сосед справа, молоденькая Кристина, только что начавшая работать после университета, ещё не научившаяся говорить «ваш звонок очень важен для нас» без искреннего сочувствия, шептала что-то утешительное. В этом царстве пластикового абсурда никто бы не заметил ещё одной странности.

В двенадцать тридцать Эйнар достал из ящика стола контейнер с рисом и куриной котлетой. Он ел, не отрывая взгляда от коробки. Рис был пресным, котлета — резиновой, но он не чувствовал вкуса уже года четыре. Коробка казалась ему более реальной, чем обед.

В три часа дня он сделал очередной звонок. И вдруг обнаружил, что не помнит, как ответил на предыдущие пять. Телефонная трубка стала продолжением его руки, слова — механическим выдохом. Он чувствовал себя роботом, у которого кончается заряд. И единственное, что поддерживало в нём искру сознания, была чёрная коробка.

О чём она? Зачем она здесь? Почему курьер так поспешно исчез? И что значит «спонтанные сюжеты»?

К пяти часам вечера, когда солнце за окном стало золотистым и томным, а поток жалоб превратился в ленивую возню редких звонков, Эйнар сдался. Он встал, подошёл к двери, поднял коробку. Она оказалась на удивление лёгкой — почти невесомой. Бечёвка поддалась с противным хрустом.

— Ладно, — сказал он вслух. — Посмотрим, что это за чушь.

Внутри в ворохе нарезанной бумаги — она была чёрной и пахла ванилью — лежала книга. Нет, не книга — брошюра. Потрёпанная, засаленная, с загнутыми углами и пятнами, похожими на кофе и, возможно, на что-то ещё менее приличное. На обложке, выцветшей и местами стёртой до дыр, значилось:

«Инструкция по применению ошибочно созданных миров 15Р»

Ниже мелким шрифтом было приписано: «Издание шестое, дополненное. Беречь от воды и здравого смысла».

Эйнар фыркнул. Он взял брошюру двумя пальцами, как берут дохлую мышь. Перелистнул первую страницу. Там не было ни содержания, ни введения. Сразу — Правило 1, напечатанное фиолетовыми чернилами, которые, кажется, меняли оттенок в зависимости от угла освещения.

— Идиотизм, — сказал Эйнар и, не удержавшись, начал читать.

«Правило 3: Если мир пахнет мокрой собакой и карамелью, немедленно проверьте, не является ли ваш нос сторонним объектом. Для проверки понюхайте собственный локоть. Если вы чувствуете запах локтя, значит, с носом всё в порядке. Если вы чувствуете запах ванили, срочно эвакуируйтесь — вы уже стали частью интерьера».

Эйнар моргнул. Потом перечитал правило ещё раз, на случай, если у него начались галлюцинации. Нет, всё те же буквы. Он перевернул страницу.

«Правило 7: Если вы находитесь в реальности, подлежащей уничтожению, воспользуйтесь пунктом 404, которого в этой инструкции нет (он был съеден библиошавкой в 2021 году, и мы приносим извинения за неудобства). В качестве временной меры рекомендуется громко крикнуть: “Я ничего не нарушал!” и замереть. Статистика показывает, что в 12% случаев реальность решает, что вы — декорация, и оставляет в покое».

— Это что, реклама? — спросил Эйнар у пустого кабинета. — Новый вид маркетинга?

Он перелистнул ещё.

«Правило 12: Запрещается щекотать ангелов-хранителей. Особенно если они выше вас в табели о рангах. Нарушитель будет наказан принудительным просмотром всех серий “Санта-Барбары” в обратном порядке. Исключение составляют ангелы-хранители третьего ранга — им можно, но только если вы предварительно угостите их пирожным».

Эйнар захлопнул брошюру. Сердце его билось ровно, но в груди разрасталось странное, щекочущее чувство — не то насмешка, не то любопытство. Конечно, это чья-то дурацкая шутка. Или рекламная акция. Наверняка какая-нибудь компания, производящая VR-шлемы дополненной реальности, решила таким образом привлечь внимание. «Ошибочно созданные миры» — звучит как название игры. Наверняка это тизер. А курьер — просто нанятый актёр.

Эйнар сунул брошюру в портфель, вышел из кабинета, попрощался с Селвином — тот, не отрываясь от монитора, буркнул что-то нечленораздельное, — и Кристиной — та пожелала ему хорошего вечера с такой искренностью, что Эйнар на секунду почувствовал себя виноватым. На автобусной остановке он, ожидая №42, снова достал инструкцию и наугад открыл ещё одну страницу.

«Правило 19: При встрече с собственным отражением не спорьте с ним о политике. Оно всегда право, даже когда вы побрились. Если вы побрились, а отражение показывает щетину — срочно покиньте помещение. Вы имеете дело не с отражением, а с вашим вариантом из параллельной реальности, где бритьё не изобрели».

— Гениально, — пробормотал Эйнар. — Просто гениально. Кто это пишет?

Он уже собрался захлопнуть брошюру, как заметил в самом низу страницы, под правилом 19, приписку, сделанную от руки дрожащими буквами: «Не смейся, парень. Ты ещё пожалеешь». Почерк был торопливым, как будто писавший очень спешил или очень боялся.

Эйнар поёжился. Подумал, что это часть розыгрыша — ну, знаете, такие мистические штучки для антуража. Сунул брошюру обратно. Подъехал автобус. Водитель чихнул на кочке — как всегда.

Дома Эйнар бросил портфель на стул, разогрел замороженную пиццу и сел перед телевизором. Но есть не хотелось. Мысли крутились вокруг инструкции, как мухи вокруг перезрелого фрукта. Он поймал себя на том, что перечитывает в уме «Правило 7» и пытается представить, как выглядит библиошавка. Потом — что пытается понюхать собственный локоть. Потом — что всерьёз размышляет, щекотал ли его кто-нибудь из ангелов-хранителей.

— Чушь собачья, — сказал он, вставая, чтобы выбросить пустую коробку из-под пиццы.

В этот момент тарелка, которую он случайно зацепил рукавом, выскользнула из его пальцев. Описала в воздухе замысловатую дугу. И приземлилась точно на сиденье стула. Не разбилась. Стояла ровно, как вкопанная. Эйнар уставился на неё. Тарелка никогда раньше так не приземлялась. Обычно она падала на пол и разлеталась на три-четыре осколка, после чего он подметал их совком и, чертыхаясь, выкидывал в мусорное ведро. А тут — аккуратно легла на стул.

— Странно, — сказал он.

В голосе уже не было уверенности.

Он пошёл в ванную чистить зубы. Дверь в ванную у него была старая, с тугой пружиной, и всегда хлопала, если её не придерживать. Эйнар забыл придержать. Дверь хлопнула — и врезалась ему прямо в нос. Брызнули слёзы, нос заболел так, будто в него засунули раскалённую кочергу. Эйнар взвыл, схватился за лицо и обнаружил, что из носа идёт кровь.

— Чёрт, — простонал он, задирая голову к потолку.

Он промыл нос холодной водой, засунул в ноздрю ватный диск и лёг в кровать. Нос пульсировал. Мысли пульсировали в такт. Инструкция. Правила. «Не смейся, парень».

В час ночи он сдался окончательно. Включил ночник, достал из портфеля брошюру и начал листать не наугад, а подряд, страницу за страницей. Большинство правил были такими же абсурдными: про то, как отличить настоящую реальность от симуляции с помощью щекотки. Про то, что делать, если ваша тень начала жить своей жизнью (рекомендовалось договориться с ней о разделе территории). Про то, что в мирах с обратным течением времени утренняя каша варится из вечерних объедков. Эйнар даже улыбнулся пару раз — по-настоящему, впервые за день.

А потом он наткнулся на Правило 77.

Оно было выделено жирной рамкой и напечатано не фиолетовым, а ярко-оранжевым шрифтом, как будто автор хотел крикнуть: «Обрати внимание, идиот!» Эйнар прочитал:

«Правило 77 (“Сообстоятельств”): Если вы одновременно чихнёте, подпрыгнете на левой ноге и произнесёте слово “арбуз” задом наперёд, система реальности запутается в причинно-следственных связях и выдаст временный сбой. Не злоупотребляйте. Побочные эффекты: головокружение, внезапная тяга к танцам, появление второго пупка (временное)».

Эйнар долго смотрел на это правило. Оно было единственным, которое имело смысл. Не в том смысле, что оно было логичным — нет, оно было ещё более безумным, чем остальные. Но оно было… выполнимым. В нём был алгоритм. Конкретные действия. В отличие от «пункта 404, которого нет» или «запрета щекотать ангелов», это правило можно было проверить.

Конечно, он не собирался его проверять. Он вообще не собирался делать ничего подобного. Он просто поразился, как среди всей этой ахинеи вдруг появилось что-то похожее на настоящую инструкцию.

Он закрыл брошюру, положил её на тумбочку, выключил ночник и попытался уснуть. Не получалось. Нос болел. В голове звучало: «чихнёте, подпрыгнете, произнесёте». Слово «арбуз» задом наперёд — «зубра». Зубра. Как в фамилии писателя, которого он не читал. Зубра.

Эйнар уснул под утро и проспал будильник, который забыл выключить.

Утро воскресенья было серым, как настроение человека, который проспал на работу, хотя работы не было. Эйнар выполз из кровати, проклиная всё на свете, и побрёл на кухню. В голове была пустота, в носу — засохшая кровь, в душе — тягучая апатия. Он почти забыл про инструкцию. Почти.

Автоматически он открыл холодильник. Рука сама потянулась на нижнюю полку, где всегда лежал кусок сыра для утреннего бутерброда. Он делал этот бутерброд каждое воскресенье с тех пор, как съехал от родителей, — то есть тринадцать лет. Тринадцать лет один и тот же бутерброд: ржаной хлеб, масло, сыр «Гауда», сверху — щепотка чёрного перца, потому что однажды в молодости он попробовал так в гостях и ему понравилось.

Но сыра на нижней полке не было.

Эйнар моргнул. Пошарил рукой. Пусто. Заглянул в отдел для овощей — нет. На дверце — нет. В морозилке — замороженная брокколи и рыба, но не сыр.

— Как? — спросил он у холодильника.

Он перерыл все полки. Сыра не было. Он уже хотел выругаться и согласиться на бутерброд с колбасой (колбаса была, она всегда была, потому что он покупал её раз в две недели по расписанию), как вдруг увидел сыр.

Сыр лежал на полке со специями. Рядом с паприкой, орегано и чёрным перцем в прозрачной баночке. Кусок сыра «Богатый край», аккуратно завёрнутый в плёнку, стоял вертикально, прислонённый к банке с тмином.

Эйнар замер. Он не клал сыр на полку со специями. Никогда. Специи были отдельно, сыр — отдельно. Порядок вещей нарушился.

— Ладно, — сказал он, доставая сыр. — Наверное, сам положил спросонья.

Он отрезал два ломтя, положил хлеб в тостер, достал масло. Всё шло как обычно, только внутри у него всё дрожало. Какое-то нехорошее предчувствие. Он поймал себя на том, что смотрит на баночку с перцем, и вспоминает правило. Чихнуть. Подпрыгнуть на левой ноге. Сказать «зубра». Абсурд.

Он намазал масло на хлеб. Положил сыр. Взял перечницу. И тут, когда он уже хотел посыпать бутерброд перцем, его палец соскользнул. Перечница выпала из рук, ударилась о край столешницы, крышка отлетела, и целое облако молотого чёрного перца взметнулось в воздух прямо у лица Эйнара.

Он чихнул.

Не один раз — трижды, оглушительно, слёзно, как чихают люди, у которых аллергия на всё живое и неживое. От неожиданности он дёрнулся, подпрыгнул — и, сам не зная почему, подпрыгнул именно на левой ноге. Левая нога, будто ждала этого момента, оттолкнулась от линолеума с такой силой, что Эйнар едва не ударился головой о навесной шкафчик.

И в тот же миг, в панике, в ужасе, в безумном восторге, он выдохнул:

— Зубра.

Слово вышло хриплым, скомканным, но отчётливым.

На секунду ничего не произошло. Эйнар стоял посреди кухни, с перечницей в одной руке, с бутербродом в другой, и чувствовал себя полным идиотом.

А потом кухня вывернулась наизнанку.

Тостер, из которого он уже вытащил хлеб, вдруг выстрелил двумя поджаристыми тостами — они взлетели в воздух и приклеились к потолку. Раковина издала глубокий, горловой звук, похожий на смех, а затем начала булькать мелодию из “Короля льва”. Холодильник открылся сам и выпустил наружу холодный пар, в котором закружились замороженные пельмени, словно снежинки в метель. Стулья задвигались, переставляя себя по кругу. А потолок — серый, скучный, покрытый пятнами от протекавшей когда-то крыши — вдруг стал фиолетовым.

Не просто фиолетовым. Фиолетовым, как чернила в инструкции. Фиолетовым, как баклажан, который приснился сюрреалисту. Фиолетовым, с глубокими лиловыми прожилками, которые пульсировали, как вены на руке великана.

Эйнар хотел закричать, но не успел. Пол под его ногами стал мягким, как зефир, потом вовсе исчез. Эйнар провалился — не вниз, а куда-то вбок, вверх, в себя — и понял, что падает. Падает в это фиолетовое небо, которое разверзлось на месте его кухонного потолка.

Ветер свистел в ушах. Перечница выпала из руки и умчалась куда-то в сторону. Бутерброд — великий, единственный, тринадцатилетний бутерброд — оторвался от его пальцев и поплыл вверх, прочь, в другую сторону. Эйнар проводил его взглядом, полным невыразимой горечи.

— Мой сыр, — только и успел подумать он.

А потом фиолетовое небо поглотило его целиком, и мир, в котором он прожил тридцать два года, остался где-то далёко-далёко, вместе с недоеденным бутербродом и недосмотренным телевизором.

Глава 2

Падение в фиолетовое небо оказалось не падением вовсе, а скорее выворачиванием. Эйнар успел заметить, как его собственная кухня сложилась, словно карточный домик, который кто-то небрежно сдул. Тостер, холодильник, раковина — всё это сжалось в точку, мигнуло и исчезло. А потом он понял, что стоит. Стоит на чём-то твёрдом. На земле. На совершенно обычной земле, если не считать того, что она была вымощена камнем, а не застелена линолеумом.

Он открыл глаза (когда он успел их закрыть?) и увидел небо. Оно всё ещё было фиолетовым. Но теперь — не потолком кухни, а настоящим, бескрайним, с лёгкими лиловыми облаками, которые двигались не по ветру, а как будто по собственной прихоти. Облака иногда останавливались, чтобы покружиться на месте. Сквозь эту фиолетовую дымку проглядывало солнце — неестественно оранжевое, похожее на апельсин, который вот-вот лопнет от спелости.

Эйнар огляделся. Он стоял на краю рыночной площади. Она была огромной, вымощенной неровными каменными плитами, между которыми пробивалась трава. Но трава была синей. Не зелёной, не жухлой, а ярко-синей, как чернила для шариковой ручки. В центре площади возвышалось что-то, напоминающее фонтан, только из него била не вода, а густой золотистый дым, который сворачивался в спирали и улетал в небо.

Слева от Эйнара на невысоком холме белели колоннады греческого амфитеатра. Он был сложен из мрамора — или из чего-то очень на него похожего. И выглядел так, будто его только что построили, а потом оставили дожидаться зрителей, которые так и не пришли. Ступени амфитеатра спускались к пустой сцене, на которой стояла одинокая козочка и жевала что-то с совершенно равнодушным видом.

— Это сон, — сказал Эйнар вслух.

Голос прозвучал тонко и неубедительно.

В этот момент прямо над его головой что-то пролетело. Он поднял глаза и увидел овцу. Овца была белой, пушистой, совершенно обычной, за исключением того, что у неё из спины росли два больших крыла — птичьих, с серыми перьями. Овца летела неторопливо, помахивая копытцами, и время от времени издавала меланхоличное «бе-е-е», которое ветер разносил над площадью.

— Сон, — повторил Эйнар уже с меньшей уверенностью.

Он машинально пощупал себя. На нём была его полосатая пижама — синяя в белую полоску, с пуговицами в виде маленьких крокодильчиков, которую он носил уже пять лет. На ногах — пушистые тапочки в виде зайцев, подаренные матерью на прошлое Рождество. Одно ухо у правого зайца оторвалось, и оттуда торчал синтепон.

— Слава богу, я хотя бы не в полотенце, — добавил Эйнар.

Он перевёл взгляд на площадь. Там между синей травой и фиолетовым небом раскинулись торговые палатки. Их было много — десятки, если не сотни. Они стояли в беспорядке, но в этом беспорядке чувствовалась какая-то своя, рыночная логика. Палатки были сшиты из самых разных материалов: льна, шёлка, какой-то блестящей ткани, которая переливалась всеми цветами радуги. И даже из того, что очень напоминало пластиковые пакеты, но было явно не пластиком.

За прилавками стояли торговцы. Все они были облачены в тоги — белые, кремовые, золотистые, с вышитыми узорами. Некоторые тоги были длинными, до пят, другие — короткими, открывающими колени. У одного торговца вообще была тога-мини, от которой Эйнар поспешно отвёл взгляд.

Товары, которые продавались на этом рынке, были… странными. Вот торговец с длинной седой бородой раскладывал на своём прилавке шарики — маленькие, размером с вишню, переливающиеся всеми цветами радуги. Рядом с ними лежала табличка: «Время. Час — две драхмы. Три часа — пять драхм. Скидка на опт (10 часов и более) — одна амфора вина в подарок».

Другой торговец продавал тени. Тени висели на вешалках, как одежда — человеческие тени, разных размеров и форм. Одна была длинной и тонкой, другая — короткой и круглой, третья — с горбом.

— Тени из мира номер четырнадцать! — продавец громко расхваливал товар. — Самые послушные! Не убегают, не спорят, не показывают неприличные жесты за вашей спиной! Скидка для первых трёх покупателей — бесплатная подставка для тени в виде пальмы!

Рядом с ним, за следующим прилавком, женщина с зелёными волосами продавала сны в стеклянных банках. Сны были разного цвета: розовые, голубые, фиолетовые, один — ярко-жёлтый. На банках были наклейки: «Сон про полёт», «Сон про встречу с кумиром», «Сон про бесконечный экзамен (не рекомендуется при тревожности)», «Сон про то, что вы выиграли в лотерею (реалистичный)». Цены не было — женщина требовала взамен «интересную историю». И сейчас перед её прилавком стоял длинный, очень длинный хвост.

— Это не может быть реальностью, — прошептал Эйнар, но в его голосе уже не было удивления.

Только усталое принятие.

Он стоял посреди этого безумия, и никто не обращал на него внимания. Люди в тогах — мужчины и женщины, с оливковой кожей и тёмными кудрями, сандалиями на ногах и золотыми браслетами на руках — проходили мимо, не глядя в его сторону. Они разговаривали между собой, жестикулировали, торговались, смеялись. Один пожилой мужчина нёс на плече огромную амфору, из которой торчали цветы — живые, дышащие, с лепестками, которые шевелились, как ресницы.

— Это всё детали, — пробормотал Эйнар, вспоминая инструкцию. — Ошибочно созданные миры. Мир номер пятнадцать? Или какой там?

Он машинально сунул руку в карман пижамы. И нащупал инструкцию. Она была там — потрёпанная, всё также засаленная, с загнутыми углами. Эйнар вытащил её, удивляясь, как она вообще оказалась в кармане, которого у пижамы не было. Но карман был. Более того, он был глубокий, и инструкция поместилась там целиком, хотя явно была больше кармана.

— Не задавай вопросов, — сказал он себе. — Не задавай.

Две девушки остановились в двух шагах от него. Они были прекрасны настолько, что Эйнар забыл, как дышать. Высокие, стройные, с волосами цвета воронова крыла и мёда соответственно. С кожей, которая светилась изнутри, словно их подсвечивали мягкой лампой. Они были одеты в лёгкие хитоны, перехваченные золотыми поясами. И выглядели так, будто сошли с картины Боттичелли, только что съели по мороженому и теперь обсуждали шопинг.

— Ты представляешь! — сказала брюнетка своей подруге. — Я купила три часа!

Она помахивала маленьким шариком, который лежал у неё на ладони. Шарик был полупрозрачным, внутри него переливалась золотистая жидкость. И он действительно напоминал бомбочку для ванны, только размером с теннисный мяч.

— Три часа? — переспросила блондинка с лёгкой завистью. — И сколько отдала?

— Пять драхм. Но они давали скидку, если взять больше десяти, но у меня с собой не было амфоры. Жалко. Зато теперь я могу замедлить время на своём участке. Представляешь, как удобно — убираться в доме не спеша, а гости думают, что ты управилась за пять минут!

— Гениально, — вздохнула блондинка. — А я вот вчера купила тень. Знаешь, ту, с горбом. Думала, будет забавно. Но она постоянно убегает в ванную и пугает мою горничную. Пришлось привязать.

Девушки прошли мимо Эйнара, и брюнетка вдруг остановилась. Посмотрела на него в упор, окинула взглядом его пижаму, тапочки с оторванным ухом и сказала с искренним восхищением:

— Какая смелая одежда! Ты, наверное, модный жрец из мира номер двадцать два? У них там всегда так: пижамы, звериные уши на ногах…

— Э-э-э, — сказал Эйнар.

— Оставь его, — потянула блондинка подругу. — Видишь, он медитирует. Это у них такой транс. Не отвлекай.

Девушки удалились, оставив Эйнара с открытым ртом. Он закрыл его, потом снова открыл, чтобы сказать «я не жрец», но девушки уже скрылись за палаткой с тенями.

— Медитирует, — повторил Эйнар с горечью. — В пижаме.

Он посмотрел на инструкцию. Она лежала у него в руках, открытая на середине, и Эйнар вдруг заметил, что страницы шевелятся. Не перелистываются, нет — просто слегка вибрируют, как будто брошюра дышала. Он наугад ткнул пальцем в какую-то страницу и прочитал:

«Правило 67: Если вы оказались в мире, где время продаётся на рынке, никогда не покупайте дешёвое время. Оно, как правило, просрочено и идёт в обратную сторону. Проверенный способ: попросите у продавца пробный час. Если после этого вы почувствуете, что помолодели на три минуты, — берите. Если почувствуете, что постарели на три минуты, — бегите. В любом случае бегите, потому что время, которое можно купить, редко бывает честным».

— Спасибо за совет, — буркнул Эйнар, закрывая инструкцию. — Очень кстати.

В этот момент по краю площади, со стороны амфитеатра, прошёл минотавр. Он был огромен — под два с половиной метра ростом, с мощными плечами и бычьей головой, увенчанной изогнутыми рогами. Рога были отполированы до блеска, и на одном из них висела небольшая корзинка с фруктами. Минотавр был одет в белоснежную юбку, очень короткую, открывающую мускулистые, покрытые шерстью ноги, заканчивающиеся массивными копытами. На поясе у него был толстый канат из чистого золота, который обвивал талию и заканчивался кистью с бахромой. В правой руке он держал копьё — небоевое, как понял Эйнар, потому что наконечник был обмотан тряпкой, а древко украшено лентами. Похоже, это было церемониальное оружие.

Минотавр шёл медленно, важно, время от времени останавливаясь, чтобы кивнуть кому-то из торговцев. Ему кивали в ответ — с уважением, но без страха. Один мальчишка даже подбежал и погладил минотавра побоку. И тот снисходительно потрепал его по голове свободной рукой.

Эйнар сглотнул. Минотавры были настоящими. Он видел их воочию. Бык-человек в юбке с фруктами на роге. Эйнар хотел подойти, спросить, где он, как отсюда выбраться, но вдруг инструкция в его руках сама собой раскрылась на другой странице. И он прочитал:

«Правило 88: При встрече с минотавром не смотрите ему в глаза более трёх секунд. Это считается вызовом на танец. Если вы не умеете танцевать народные критские пляски, лучше отвести взгляд и сделать вид, что вы рассматриваете товары. Исключение: если минотавр сам смотрит на вас первым. Тогда вы обязаны предложить ему оливку. Без оливки не приближайтесь».

Эйнар поспешно отвёл взгляд и сделал вид, что заинтересовался прилавком с тенями. Оливок у него не было.

— Я в аду, — прошептал он. — Это точно ад. Только в аду могут быть такие правила.

Он ещё не успел закончить фразу, как с дальнего конца площади донёсся грохот. Сначала Эйнар подумал, что это обрушилась одна из палаток. Но звук нарастал — топот, крики, звон металла. Люди в тогах начали оглядываться, кто-то испуганно прижал к груди покупки, кто-то, наоборот, бросился в сторону, освобождая дорогу.

— Стража! — закричал торговец временем, хватая свой прилавок и оттаскивая его в сторону. — Стража идёт!

— Да что ж такое, — сказал Эйнар, вставая на цыпочки, чтобы разглядеть источник шума.

Из-за палатки, торгующей снами в банках, вылетел человек. Он именно вылетел — потому что двигался с такой скоростью, что его тёмный плащ развевался за спиной, как крыло испуганной птицы. Человек был высоким, поджарым, с неестественно быстрыми движениями. Он пробежал несколько метров, увидел Эйнара и резко остановился. Так резко, что его шлёпанцы (да, на ногах у него были самые обычные резиновые шлёпанцы, ярко-жёлтые, с изображением ананасов) проехали по камням, оставляя чёрные полосы.

Эйнар разглядел его. Смуглая кожа, почти шоколадная, с золотистым отливом. Волосы пепельные — не седые, нет, а именно пепельные, с прохладным серебристым оттенком, которые падали на лоб неровной чёлкой. Глаза — ярко-голубые, почти прозрачные, с таким пристальным, серьёзным выражением, что Эйнару стало не по себе. Этот человек не улыбался. Вообще. Его лицо было абсолютно серьёзным, как у человека, который только что потерял всё, но не подаёт вида.

Однако его одежда… Эйнар моргнул. Под длинным чёрным плащом, застёгнутым на массивную пряжку в виде черепа, виднелась гавайская рубашка — ярко-оранжевая, с зелёными пальмами и розовыми фламинго. Рубашка была расстёгнута на три пуговицы, открывая смуглую грудь. Ниже — шорты. Короткие, цвета морской волны, с какими-то непонятными надписями на боку. И шлёпанцы.

Тем временем в Бюро коррекции реальностей

Бюро коррекции реальностей располагалось ровно посередине между миром номер девять («Где всё решает рок-н-ролл») и миром номер двенадцать («Эльфы и гномы, которые до сих пор не поделили процентные ставки»). Это было серое здание из бетона и стекла, которое висело в пустоте, словно кусок льда, застрявший в горле Вселенной. Внутри пахло перекипевшим кофе, офисной бумагой и отчаянием. Именно в такой последовательности.

В Бюро работало триста сорок семь сотрудников, но Агата считала, что реально работали из них только семнадцать. Остальные просто перекладывали бумаги из одной папки в другую. Она сама относила себя к работающим. Агате было сорок два года, она носила строгие серые костюмы, очки в тонкой металлической оправе и всегда держала спину прямо, даже когда под столом расшнуровывала туфли, чтобы дать отдых ногам. Волосы она собирала в тугой пучок, и ни одна прядь никогда не выбивалась — это было её маленьким профессиональным достижением.

Она была старшим аналитиком отдела превентивного удаления. В её обязанности входило отслеживать миры, которые по техническим причинам подлежали стиранию, и подписывать приказ на запуск протокола «Забвение». За восемь лет работы она подписала двести три приказа. Двести три мира перестали существовать по её вине. Агата старалась об этом не думать.

— Агата Викторовна, — раздался голос из динамика интеркома. — Шеф вызывает.

Она вздохнула. Шеф — Арчибальд Бенедиктович Скуратов — был человеком (или существом, никто точно не знал), который занимал пост главы Бюро последние пятнадцать лет. Говорили, что он никогда не покидает кабинет, потому что боится реальности. Говорили, что он состоит из одних циркуляров. Агата подозревала, что оба утверждения близки к истине.

Кабинет Арчибальда Бенедиктовича находился на тридцать третьем этаже. Лифт не работал уже три года — «сокращение бюджета», — поэтому Агата поднималась пешком. На площадках между этажами висели плакаты: «Бди! Любой мир может оказаться ошибкой!», «Чистота реальности — залог стабильности!», «Сообщи о подозрительном сюжете!».

— Входите, — сказал шеф, когда Агата постучалась.

Арчибальд Бенедиктович сидел за столом, заваленным папками. Он был худым, бледным, с длинными пальцами, которыми всегда что-то перебирал — скрепки, ручки, уголки бумаг. Сегодня он перебирал канцелярскую кнопку.

— Садитесь, — сказал он. — У нас проблема.

Агата села на стул, который скрипнул так, будто его пытали.

— Вчера, — продолжил шеф, не поднимая глаз, — исчез мир номер восемь. Вы помните мир номер восемь?

— «Где всё сделано из печенья», — кивнула Агата. — Я подписывала приказ на его удаление? Нет, припоминаю, он был в графике на следующий квартал.

— Именно. Он исчез на три недели раньше срока. Система зафиксировала несанкционированный запуск протокола «Забвение». Кто-то взломал нашу сеть и стёр мир.

Агата молчала. Это было серьёзно. Очень серьёзно.

— Я уже проверила, — сказала она после паузы. — Мои подписи не использовались. Система авторизации не давала сбоев.

— Знаю. Поэтому я поручаю расследование вам. Найдите, кто это сделал. И найдите, зачем. — Арчибальд Бенедиктович, наконец, поднял глаза. В них была тоска. — Агата, я работаю здесь пятнадцать лет. Я подписал больше тысячи приказов на удаление. И я никогда не задавал вопрос, зачем мы это делаем. Но сейчас… сейчас мне кажется, что кто-то задал этот вопрос за нас. И мне это не нравится.

Агата взяла папку с делом, вышла из кабинета и спустилась на свой этаж. Весь остаток дня она изучала логи системы. Всё было чисто — слишком чисто. Идеально чисто. Так бывает только тогда, когда кто-то очень хорошо замёл следы.

А потом, в четыре семнадцать, когда она уже собиралась домой, на её терминал пришло сообщение. Оно не прошло через обычные каналы связи, а возникло прямо на экране, поверх всех окон, выведенное неизвестным отправителем. Текст был коротким:

«Миры не должны быть удалены. Они не ошибочны. Вы работаете на ложь. Если хотите узнать правду, найдите в архиве дело 15Р-0. Я оставлю подсказки. Подписываться не буду — вы и так знаете, кто я. Или узнаете. Следите за миром печенья. Там ключ».

Агата перечитала сообщение три раза. Потом сохранила его в зашифрованную папку. Потом нажала кнопку вызова лифта — хотя знала, что он не работает.

— Чёрт, — сказала она вслух, потому что вокруг никого не было.

Она не знала, кто отправил сообщение. Но она знала, что дело 15Р-0 не существует. Она проверила архив. Его не было. И это значило, что оно есть. Слишком хорошо спрятанное.

Агата сняла очки, протёрла стёкла и посмотрела в окно. За стеклом Бюро висела пустота — серая, беззвёздная, бесконечная. Где-то там, в этой пустоте, плавали миры, которые она подписывала на уничтожение. И где-то там был тот, кто решил, что хватит.

Она надела очки, застегнула пиджак на все пуговицы и вышла из кабинета. Завтра она начнёт искать дело, которого не существует.

Глава 3

— Новенький? — спросил человек в шлёпках, поравнявшись с Эйнаром.

Голос у него был низкий, слегка хриплый. И он говорил с интонацией уставшего философа — той особенной интонацией, когда человек уже всё видел, всё понял, но продолжает задавать вопросы просто потому, что ему больше нечем заняться.

— Что? — переспросил Эйнар, разглядывая этого невероятного типа.

— Я спрашиваю, новенький ли ты. Хотя я и так это понял. Только что свалился из другой реальности? Да, вижу. Пижама, тапочки с ушами — классика. Бывает. — Он быстро оглянулся. — Ты бегать любишь? Тогда давай со мной, если хочешь во всём разобраться.

— С какой стати? — начал Эйнар, но человек уже схватил его за руку.

— Потому что за мной бегут друзья с копытами, и через тридцать секунд они будут здесь. А я не хочу, чтобы они растоптали тебя вместе со мной. Ты, может быть, и выглядишь как нелепая декорация, но у тебя живое лицо. А я против убийства декораций. Давай!

Эйнар обернулся. Из-за палатки, откуда выбежал этот странный тип, вывалились три минотавра. Они были крупнее того, что прошёл мимо ранее. Настоящие боевые минотавры, в бронзовых нагрудниках, с огромными секирами в руках. Их рога были заострены и окованы металлом. Они ревели — не по-человечески, а низким, утробным мычанием, от которого у Эйнара заложило уши.

— Почему они за тобой бегут? — закричал Эйнар, уже не сопротивляясь, когда незнакомец потянул его за собой.

— Реликвия! — крикнул тот на бегу. — Я стащил их священную реликвию!

Они рванули между палатками, перепрыгивая через корзины с фруктами и распугивая крылатых овец. Овцы взмывали в воздух с возмущённым блеянием, их перья сыпались на головы торговцев. Пока сыпались только перья, но на всякий случай Эйнар старался держаться под навесами во избежание более серьёзных снарядов.

— Украл?! — успел выдохнуть Эйнар, уворачиваясь от падающего шеста, что держал одну из палаток.

— Технически — нет!

Незнакомец вытащил из-под плаща потрёпанный лист бумаги — точнее, несколько листов, вырванных из книги. Эйнар узнал их мгновенно. Это была та же инструкция.

— Я нашёл её в своём картофельном пюре в прошлый вторник! Понимаешь? Просто сидел, ел пюре, и вдруг — хрусть! — ложка наткнулась на что-то твёрдое. Я думал, это кость. А оказалось — золотая статуэтка в виде пчелы. И согласно вот этому, — он потряс листами, — «Правило 102: перемещение артефактов между мирами карается танцами до упаду, если артефакт не возвращён за 72 часа». Реликвия на самом деле из мира номер восемь — там, где всё сделано из печенья. Понимаешь? Из печенья! А минотавры просто хранили её как сувенир, потому что им было лень идти на почту. Но если я не верну пчелу в мир печенья, этот мир сотрут!

— Кто сотрёт? Почему?!

— А хрен его знает! — незнакомец, не сбавляя темпа, оглянулся.

Минотавры догоняли. Их топот сотрясал камни мостовой, палатки взлетали в воздух от одной только вибрации. Торговцы кричали им вслед, но как-то неуверенно и по большей части шёпотом, чтобы не стать объектом внимания этих здоровяков.

— Короче, я Кельвин, — крикнул незнакомец. — Приятно познакомиться. А теперь беги быстрее, если не хочешь, чтобы тебя превратили в котлету!

Эйнар бежал. Он бежал в пижаме и тапочках с оторванным ухом по фиолетовой улице, где-то в мире, который, судя по всему, был смесью Древней Греции и сюрреалистического сна. Его тапочки скользили по камням, дыхание сбивалось. А сзади нарастал топот копыт.

— Почему они такие быстрые?! — прокричал Эйнар, чувствуя, как лёгкие начинают гореть.

— Минотавры всегда быстрые! — ответил Кельвин, не оборачиваясь. — Это у них профессиональное! Ты бы тоже так быстро бегал, если бы с детства гонялся за туристами, которые пытаются украсть вазу из музея!

Они свернули за угол — точнее, за колоннаду какого-то общественного здания — и оказались на узкой улочке, заставленной амфорами и статуями. Эйнар споткнулся о постамент, едва не упал. Но Кельвин успел подхватить его за локоть.

— Дыши, — сказал он, и это было так нелепо — советовать дышать, когда за тобой гонятся три здоровенных быка с секирами. — Дыши и думай. У тебя есть инструкция?

— Есть! — выдохнул Эйнар.

— Ищи правило про погоню. Там должно быть что-то про минотавров. Они все поголовно суеверны.

Эйнар, не останавливаясь, на бегу начал листать инструкцию. Страницы трепетали на ветру, некоторые выскальзывали из пальцев и улетали в фиолетовое небо, где их тут же ловили крылатые овцы и начинали жевать.

— Правило 44! — закричал он, наконец найдя нужное. — «В случае погони со стороны рогатых существ, попросите у них сдачи с трёх золотых монет. Это их запутает на 14 секунд»!

— Гениально! — Кельвин остановился так резко, что Эйнар врезался в него. — Давай! Я тебя прикрываю!

Они развернулись. Минотавры были уже в двадцати метрах — их рога блестели, глаза налились кровью, из ноздрей вырывался пар. Эйнар поднял руку, набрал побольше воздуха и закричал, стараясь перекрыть топот:

— У вас не найдётся сдачи с трёх золотых монет?!

Минотавры замерли. Все трое. Секиры застыли в воздухе. Первый минотавр, самый крупный, с татуировкой в виде лабиринта на груди, склонил голову набок и пробасил:

— А по какому курсу?

— Что? — не понял Эйнар.

— Курс, говорю, какой? — повторил минотавр с нетерпением. — Золото нынче нестабильное. Вчера за одну монету давали две овцы, сегодня — полторы. А если ты про криптозолото, то мы такими не торгуем, у нас староверы.

Второй минотавр, поменьше с серьгой в ухе, вмешался:

— А может, он про галактический стандарт? В мире номер двенадцать, помнишь, у них был свой курс. Мы тогда остались должны тем эльфам три монеты, и до сих пор спорят.

— Это были не эльфы, а гномы, — поправил третий, самый низкий, но с самыми длинными рогами. — И мы им ничего не должны, потому что они сами потеряли чек.

— Чек был! — возмутился второй.

— Не было чека! — заорал третий.

Эйнар и Кельвин переглянулись. Минотавры уже забыли про погоню и теперь спорили с таким жаром, что брызгали слюной. Их секиры опустились, и один из них даже прислонил своё оружие к стене, чтобы свободнее жестикулировать.

— Пошли, — шепнул Кельвин, дёргая Эйнара за рукав пижамы.

Они тихо, на цыпочках (насколько это возможно в шлёпанцах и тапочках-зайцах), двинулись вдоль стены. Минотавры не обращали на них внимания. Где-то на заднем плане слышалось: «А помнишь, как в прошлом году курс упал, и мы купили ту партию оливок?» — «Каких оливок? Это были финики!» — «Финики сами по себе, а оливки — это была сделка с критянами!»

— Четырнадцать секунд, — прошептал Кельвин. — У нас есть ещё десять. Давай быстрее.

Они вышли на другую улицу, потом свернули, потом ещё раз свернули, и звуки разговора стихли. Эйнар прислонился к стене какого-то дома, выложенного ракушечником, и перевёл дух. Сердце колотилось где-то в горле, пижама промокла от пота, тапочки потеряли второе ухо — теперь оба зайца были безухими, похожими на странных грызунов с химиотерапией.

— Молодец, — сказал Кельвин.

Он стоял ровно, даже не запыхавшись. Его плащ был идеально расправлен, хотя минуту назад они бежали, как угорелые.

— Правильно вспомнил правило. Я бы сам не додумался.

— А почему ты не додумался? — спросил Эйнар, отдышавшись. — У тебя же тоже есть инструкция.

Кельвин вытащил из-за пазухи свои вырванные листы. Их было три, все измятые, в пятнах от картофельного пюре и ещё чего-то подозрительного.

— Видишь? — сказал он, показывая. — У меня нет правила 44. У меня есть 45, 46 и 102. Остальные вырваны. Я нашёл инструкцию в мусорном баке за рестораном «У тёщи» в мире номер шесть. Она была неполной. Поэтому я, например, не знал, что делать с минотаврами. А ты, смотрю, полную версию прихватил? — он кивнул на потрёпанную брошюру в руках Эйнара.

— Полную, — сказал Эйнар, всё ещё не веря в происходящее. — Мне её курьер принёс. С надписью «Осторожно, возможны спонтанные сюжеты».

— О, — Кельвин поднял бровь — единственное выражение лица, которое он себе позволил. — Это серьёзная посылка. Значит, ты теперь — владелец инструкции. Поздравляю. Тебе несказанно повезло и одновременно несказанно не повезло.

— Спасибо, — кисло сказал Эйнар. — Я это уже понял.

Кельвин полез под плащ и вытащил оттуда… нет, не оружие и не карту. Он вытащил небольшой свёрток, развернул его и протянул Эйнару:

— Ешь. Тебе нужно подкрепиться.

В свёртке оказались рыжие шарики. Маленькие, круглые, поджаристые, с румяной корочкой. Они пахли чесноком, паприкой и чем-то ещё — возможно, той самой карамелью из правила номер три.

— Что это? — спросил Эйнар, беря один шарик.

— Колбасные шарики. Местная уличная еда. В мире, где мы сейчас находимся, их называют «сферы удачи». Говорят, если съесть нечётное количество, тебе повезёт в любви. Чётное — в деньгах. Я всегда ем десять, потому что любовь меня не интересует, а деньги никогда не лишние. Тебя хоть звать как?

— Эйнар Старф, — ответил Эйнар, задумчиво разглядывая угощение.

Потом осторожно надкусил шарик. Вкус был… странным. С одной стороны — колбаса, с другой — что-то фруктовое, с третьей — острое. Но в целом съедобно. Он съел ещё два. Эйнар подумал, что теперь ему точно должно повезти в любви, но, вспомнив слова Кельвина, решил, что деньги ему тоже бы не помешали. И надкусил четвёртый.

— Ты никогда не улыбаешься? — спросил он, жуя.

— Нет, — ответил Кельвин. — Мои мышцы лица не предназначены для улыбки. Это медицинское. Зато я много шучу. Компенсация.

И он действительно шутил. Пока они шли по городу — от улицы к улице, мимо фонтанов с золотым дымом, мимо статуй богов, у которых были настоящие, живые глаза, внимательно следившие за прохожими, — Кельвин отпускал едкие замечания:

— Посмотри на этого торговца. Продаёт «уверенность в себе» в бутылочках. Гарантия — три дня. Потом уверенность исчезает, и ты остаёшься с чувством, что потратил деньги на ерунду. Но бутылочка красивая, так что многие покупают.

— А вон тот, — он кивнул в сторону старика, который раскладывал на прилавке засушенных бабочек, — продаёт воспоминания. Но только грустные. Потому что счастливые воспоминания никто не продаёт — их выгоднее менять на что-нибудь полезное.

Эйнар слушал и удивлялся. Кельвин говорил с такой интонацией, будто читал лекцию студентам, которые всё равно не сдадут экзамен, но он, как честный преподаватель, обязан донести материал.

Они вышли на окраину. Город кончился так же внезапно, как и начался: дома стали реже, потом исчезли совсем. И перед ними открылась широкая пустая дорога, вымощенная белым камнем. Дорога уходила вдаль, к горизонту, где фиолетовое небо встречалось с синей травой. Ни деревьев, ни кустов, ни даже той козочки из амфитеатра. Пустота.

— И куда теперь? — спросил Эйнар, оглядываясь.

Город остался позади, минотавры, кажется, отстали, но тишина была тревожной.

— Сейчас, — сказал Кельвин и щёлкнул пальцами.

Ничего не произошло. Он щёлкнул ещё раз.

— Иногда не срабатывает, — пробормотал он, постучал себя по лбу и щёлкнул в третий раз.

И прямо из воздуха перед ними материализовался минивэн. Он появился не постепенно, не как в кино — сначала контур, потом детали, — а мгновенно: был пустой воздух, и вдруг стоит ярко-зелёно-синий автомобиль, похожий на гибрид микроавтобуса и летающей тарелки. Цвет был такой пронзительный, что глазам стало больно — будто кто-то смешал зелёный с синим и добавил туда флуоресцентного красителя. На боках были нарисованы жёлтые цветы — маргаритки, очень наивно, почти по-детски. Минивэн стоял на трёх колёсах (четвёртое, судя по всему, отвалилось, и его заменил камень), но при этом слегка парил над землёй — сантиметрах в десяти. Из выхлопной трубы шёл не дым, а маленькие радужные пузыри.

— Это наш транспорт, — сказал Кельвин. — Называется Дейзи. Не спрашивай, почему. Садись.

Но Эйнар не успел ответить. Сзади со стороны города снова послышался топот. На этот раз — более организованный, более грозный. К топоту добавились звуки труб.

— Они позвали подкрепление, — помрачнел Кельвин. — У минотавров есть горн. Очень противная штука.

Топот нарастал. Эйнар оглянулся и увидел на горизонте целую стаю минотавров — не меньше дюжины. Они бежали, размахивая секирами, и даже на таком расстоянии было видно, как горят их глаза.

— Бегом внутрь! — заорал Кельвин, распахивая дверь минивэна.

Они ввалились в салон. Внутри оказалось просторнее, чем снаружи — и это было странно, но Эйнар уже перестал удивляться. Сиденья были мягкими, обитыми плюшем, в цветочек. На приборной панели горели десятки лампочек, кнопок и рычагов, и все они, казалось, были подписаны на незнакомом языке.

— Взлетай! — крикнул Кельвин, нажимая все кнопки подряд. — Давай, Дейзи, взлетай!

Снаружи послышался рёв. Первые минотавры были уже в сотне метров. Их копыта выбивали искры из белого камня.

— Пожалуйста, — добавил Кельвин, нажимая ещё одну кнопку.

И вдруг из динамиков раздался спокойный, ровный женский голос. В нём не было ни паники, ни спешки — только механическое, ледяное спокойствие кассира в супермаркете в час пик:

— Следующая остановка: «Склад «Уют» — Планета забытых носков — Кофейня «У тёщи» (закрыта на ремонт)». Пожалуйста, пристегнитесь. Время в пути — примерно никогда, потому что мы не знаем, где находимся. Приятной поездки.

— Какой ещё склад «Уют», Дейзи?! — воскликнул Кельвин. — Нам нужно в мир печенья! В мир номер восемь!

— Я запрограммирована следовать маршруту №734-Б. Отклонения исключены. Пожалуйста, пристегнитесь.

— У неё совершенно нет чувства юмора! Невозможная машина! — он глянул на панель управления и нетерпеливо щёлкнул синим тумблером. — Я тебе говорю, нам нужно в мир печенья! Восьмой мир!

— Маршрут №734-Б не включает мир печенья. Пожалуйста, пристегнитесь.

— А ты сам из какого мира, хоть? — спросил Кельвин, нажав несколько раз какую-то кнопку подозрительного алого цвета.

— Ты уверен, что сейчас подходящее время для таких вопросов? — торопливо спросил Эйнар, думая только о стае минотавров, которые гнались за ними.

Не успел Кельвин ответить, как минивэн дёрнулся, подпрыгнул, оторвался от земли и камнем полетел в фиолетовое небо, оставляя за собой шлейф радужных пузырей. Эйнар, не пристёгнутый, кубарем покатился по салону, ударился головой о подлокотник и потерял тапок. Кельвин, уже пристёгнутый — откуда у него взялся ремень безопасности? — смотрел на него с тем же серьёзным выражением лица.

— Добро пожаловать на борт, — невозмутимо сказал он. — Теперь мы с тобой навсегда.

— Навсегда? — переспросил Эйнар, пытаясь удержаться за кресло.

— Или пока Дейзи не сломается. А она ломается часто. Так что, скорее всего, не навсегда.

— Она всегда появляется по щелчку твоих пальцев?

— Нет, это случайность. Великая, невероятная и весьма просчитанная случайность, — философски сказал Кельвин.

— И как мы попадём в восьмой мир, если она не собирается туда лететь?

— Что-нибудь придумаем, — отмахнулся Кельвин. — Всегда есть вероятность, что она передумает.

— Маршрут №734-Б не включает мир печенья, — строго прокомментировала его слова Дейзи. — Пожалуйста, пристегнитесь.

— Да нечем же! — возмутился Эйнар и тут же наткнулся на ремень безопасности.

Снаружи сквозь иллюминатор (которого раньше не было, но он появился) Эйнар увидел, как минотавры замерли на дороге, глядя в небо. Один из них — кажется, тот, с татуировкой лабиринта — погрозил кулаком. А потом фиолетовое небо сменилось серым, и мир, пахнущий оливками и картофельным пюре, исчез за кормой летящего минивэна.

Глава 4

— Добро пожаловать на склад «Уют», — произнесла Дейзи своим ледяным голосом учительницы, которая зачитывает расписание экзаменов. — Реальность «Забытые носки». Время пребывания — не более двух часов по местному времени. По истечении этого срока ваш организм может начать превращаться в трикотаж. Начинайте обратный отсчёт. Приятного времяпрепровождения.

— Что значит «превращаться в трикотаж»? — спросил Эйнар, но Дейзи уже открыла люк. И в салон хлынул свет.

Он был странным. Не жёлтым и не белым, а каким-то махровым. Мягким. Свет, который хотелось потрогать рукой и убедиться, что он не пушистый.

Эйнар ступил на поверхность мира и замер.

Носки были везде. Они росли из земли, как трава — узкие мыски тянулись кверху, пятки прятались в почве, а манжеты колыхались на ветру. Носки кустились на склонах холмов, свисали с обрывов, как водопады, и даже плавали в небольшом ручье. Ручей журчал где-то слева. В небе летали носки. Не крылатые, а просто сами по себе, подчиняясь каким-то своим, носочным законам аэродинамики. Одни парили высоко. Другие стелились низко, цепляясь за верхушки носочных деревьев.

А в центре, прямо напротив Дейзи, возвышалась гора. Гора из носков. Она была сложена из миллионов, если не миллиардов пар — спортивные гольфы, женские капроновые следки, шерстяные, вязаные, с рисунком, без рисунка, с дырками и без. Белые, чёрные, полосатые, в горошек. Гора пахла стиральным порошком, потом и чем-то неуловимо домашним.

— Что это за место? — спросил Эйнар, оглядываясь.

Его тапки-зайцы (уже безухие, один без синтепона) утопали в мягкой почве. Почва тоже, кажется, состояла из переработанного трикотажа.

— Реальность «Забытые носки», — ответил Кельвин, выходя следом.

Он снял плащ и небрежно перекинул его через руку. Под ним, как и прежде, сияла гавайская рубашка с фламинго.

— Очень популярное место. Сюда попадают носки из всех миров. Те самые, которые пропадают в стиральных машинах, застревают под кроватями или выпадают из сумок. Вселенная не уничтожает их, а отправляет сюда. Это как заповедник, только для носочных изделий.

— А люди здесь живут? — Эйнар покосился на гору.

Где-то в её недрах что-то шевельнулось.

— Живут? — Кельвин задумался. — Ну, можно сказать и так. Здесь обитают моли. Но они не простые. Эволюционировали. Научились говорить, торговать, даже воевать. Правда, воюют они в основном за лучшие кучи шерстяных носков. А ещё здесь иногда появляются путешественники вроде нас. Дейзи запрограммирована делать здесь остановку по маршруту №734-Б. Потому что на складе «Уют» когда-то была кофейня «У тёщи». Она закрылась, но Дейзи об этом не знает.

Эйнар посмотрел на свои тапки. Левый заяц окончательно потерял форму и теперь напоминал унылого кролика-инвалида. Правый держался, но тоже выглядел неважно.

— Слушай, — сказал он, оглядывая гору. — А можно взять пару? Ну, носков? А то я в этих тапках далеко не уеду.

— Не советую, — начал Кельвин, но Эйнар уже сделал шаг к горе.

— Только одну пару, — пробормотал он. Эйнар протянул руку к ближайшему синему носку в белую полоску, который торчал из кучи, как флаг на завоёванной территории. — Никто и не заметит.

Он ухватился за манжету и потянул. Носок поддался легко, выскользнув из вороха. Но вместе с ним из горы вывалилось ещё несколько десятков пар, и вся конструкция жалобно заскрипела.

— Эйнар, — сказал Кельвин. Голос его сквозил усталостью философа, наблюдавшего за очередной глупостью человечества. — Ты сейчас разбудил всё гнездо.

— Какое гнездо?

Гора дрогнула. Из недр носочного массива послышалось шипение. Потом — шелест, потом — отборный мат. Только мат был не обычным, а каким-то носочным. Вместо привычных слов использовались названия трикотажных изделий. Но интонация не оставляла сомнений в их нецензурной природе.

Из-под горы вылезли моли.

Их было пятеро. Они были размером с крупную кошку. Пушистые серо-коричневые тела и большие, чуть выпуклые глаза, смотревшие на мир с вечным выражением возмущения. Крылья у них были короткие, нелетательные, но зато передние лапы — мощные, с острыми когтями. Они ловко орудовали когтями, как руками. На головах у молей красовались головные уборы: один носил цилиндр, сплетённый из ниток, другой — бандану из носового платка, третий — нечто среднее между феской и колпаком гнома. Одежды на них не было. Только перевязи из толстых шерстяных ниток, на которых висели импровизированные кобуры с вязальными спицами. Ни одна моль не носила носков. Это было бы кощунством.

— Кто таш-ш-ш-ш-ш-ш-ш, — прошипела моль в цилиндре, картавя и растягивая шипящие, — ша-ш-ш-ш-ш-ш таш-ш-ш-ш-ш-шит наш-ши носски?

— Я ничего не брал! — Эйнар поспешно спрятал синий носок за спину. — Это… это само выпало.

— Видели, видели! — запищала моль в бандане, подпрыгивая на месте. — Лапиш-ш-ш-ш-ша загрёб наш-ш-шу ш-ш-ш-ш-шерсть! Ш-ш-ш-ш-што за наглош-ш-ш-шть!

— Коллеги, — вмешался Кельвин. Он выступил вперёд с самым серьёзным лицом, какое только можно было изобразить, глядя на разъярённых молей. — Давайте разберёмся цивилизованно. Мой друг новенький, не знает местных правил. Мы готовы компенсировать ущерб. Может быть, обменяем носок на что-нибудь полезное? У нас есть… — он замялся, — колбасные шарики.

— Колбаш-ш-ш-шные шарики?! — возмутилась третья моль, с феской. — Ты наш-ш-ш-ш ш-ш-ш-шутиш-ш-ш-шь? Нам нужны нош-ш-ш-шки! Каш-ш-ш-ш-шчественные, ш-ш-ш-шерстяные, не синтетика! А у ваш-ш-ш-шего друга — ш-ш-ш-ш-што? Синтепон в тапках! Ш-ш-ш-ш-што за ш-ш-ш-ш-ш-ш?

— Это подарок матери, — обиделся Эйнар. — И вообще, я не собирался воровать. Я хотел просто…

— Украш-ш-ш-ш-шть! — дружно заверещали моли, потрясая вязальными спицами. — Наруш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш!

Они начали надвигаться. Их крылья шуршали, как пакеты с чипсами, а лапы цокали по носочному покрытию.

Эйнар лихорадочно зарылся в карман. Нашарил инструкцию и вытащил её. Страницы сами раскрылись где-то в середине.

— Есть! — закричал он, тыча пальцем в текст. — Правило 56: «При встрече с агрессивными текстильными существами громко произнесите слово “синтетика” и укажите на ближайший полиэстер. Они потеряют боевой дух на 30 секунд». Сейчас!

Он набрал воздуха. Выпятил грудь и рявкнул:

— СИНТЕТИКА!

И указал на собственную пижаму. Пижама, как назло, была из натурального хлопка. Моли замерли на секунду. Уставились на него, потом на пижаму, потом снова на него.

— Это хлопок, — сказала моль в цилиндре с ледяным презрением. — Ты наш-ш-ш-ш ш-ш-ш-што, за идиотов держиш-ш-шь?

— Я… я перепутал, — промямлил Эйнар.

— Бей его! — заорала моль в феске.

Началась погоня. Моли оказались быстрыми. Они передвигались на четырёх лапах, но при необходимости вставали на две и бежали, размахивая спицами как копьями. Эйнар и Кельвин рванули прочь. Но далеко отходить от Дейзи не решались. Корабль был единственным шансом выбраться из этого трикотажного ада.

— Кругами! — скомандовал Кельвин, и они начали наматывать круги вокруг минивэна.

Первый круг: моли не отстают, их картавые проклятия летят в спину: «Нош-ш-шочные вориш-ш-шки!», «Ш-ш-ш-ш-шерсть на мыло!», «Ш-ш-ш-што вы понимаете в качеш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш!».

Второй круг: Эйнар спотыкается о носок, который вырос прямо из земли. Падает, но Кельвин подхватывает его и тащит дальше.

Третий круг: моли начинают сбавлять темп. Их короткие лапы, привыкшие к жизни в кучах трикотажа, плохо выдерживали длительный бег по пересечённой местности. Одна из них в бандане остановилась. Она уперла лапы в бока и тяжело дышала.

— Фу… фу… — выдохнула она. — Ш-ш-ш-што за… наглош-ш-шть… бегать заш-ш-ш-штавили…

Четвёртый круг: моли окончательно выдохлись. Они стояли, опираясь на спицы, и воинственно потрясали нитками, которые висели у них на поясах. Но сил на преследование уже не было.

— Ладно, — прошипела моль в цилиндре, пытаясь сохранить достоинство. — Ш-ш-ш-шчитайте, вам повезло. Но еш-ш-ш-шли ещё ражш-ш-ш-ш…

Она недоговорила. Потому что с неба раздался голос.

Голос был громким, звонким и абсолютно невыносимым в своей театральности. Он звучал так, будто человек выступал перед многотысячной толпой. А вокруг не было ни души, кроме двух беглецов и пятёрки взмыленных молей.

— Я хочу поблагодарить всех, кто в меня не верил! — вещало небо. — Вы ошиблись! Ошиблись так, как никогда не ошибались! Потому что я здесь! Я стою на этой сцене — да, на этой, — и я докажу, что каждый может стать тем, кем захочет!

Моли замерли. Их глаза расширились от ужаса. Цилиндр выпал из лап одной из них и покатился по земле.

— Опять эта ш-ш-ш-шумаш-ш-ш-шедшая! — взвизгнула моль в бандане.

— Бежим! — заорали остальные.

Моли развернулись и с неожиданной прытью бросились обратно в гору носков. Они зарывались в неё, как суслики в норы. Цилиндр остался валяться на земле, забытый.

Из-за соседнего холма, на котором росли высокие кусты гольфов, вышла девушка. Она была высокой, стройной, с золотыми волосами, которые спускались ниже пояса. Волосы, казалось, светились собственным светом. На ней было платье из фольги — да-да, самой обычной алюминиевой фольги. Фольга была скомкана, расправлена и скреплена скотчем в некое подобие вечернего наряда. Платье переливалось, шуршало при каждом шаге и, судя по всему, гремело, как новогодняя мишура. На ногах у девушки были босоножки на платформе, украшенные стразами. Стразы уже успели покрыться носочной пылью.

Она шла с поднятой головой, вытянув руку вперёд, как будто держала невидимый микрофон. Её лицо выражало экстаз, смешанный с трагическим пафосом. Она была красива — той самой классической, скульптурной красотой, которая на картинах старых мастеров обычно сопровождалась нимбом или хотя бы парой голубей. Но выражение лица, жестикуляция и общий настрой делали её похожей на актрису дешёвого мыльного сериала. Актрису, которая искренне верит, что участвует в шекспировской трагедии.

— …и особенно я хочу поблагодарить свою кошку, — продолжала она, не замечая Эйнара и Кельвина, — хотя у меня нет кошки! Но если бы она была, она была бы лучшей! Она поддерживала меня в трудные минуты, когда я сидела без работы, без денег, без…

Она, наконец, заметила двух мужчин, стоящих рядом с летающим минивэном. Сбилась. На секунду её лицо выразило искреннее, человеческое смущение. Потом она выпрямилась, откинула волосы и начала заново, уже громче:

— Я хочу поблагодарить всех, кто в меня не верил! Вы ошиблись!

— Мы уже слышали, — сказал Кельвин.

Девушка замерла. Посмотрела на него, потом на Эйнара, потом на Дейзи. Её брови поползли вверх.

— Вы… вы меня слушали?

— Вся округа слушала, — ответил Кельвин с непроницаемым лицом. — Даже моли сбежали.

— Моли? — Девушка оглянулась. — А, эти. Да, они меня не любят. Говорят, я нарушаю тишину. Но тишина — это смерть для искусства! Вы согласны?

Эйнар открыл рот, чтобы ответить. Не успел.

— Конечно, вы согласны, — продолжила девушка, подходя ближе. — Я сразу поняла, вы — ценители. У вас лица людей, которые понимают. Особенно у вас, — она кивнула на Эйнара. — У вас лицо человека, который потерял всё, но обрёл себя. Это очень творческое лицо.

— Я просто хотел взять носок, — сказал Эйнар.

— Носок? — девушка засмеялась — громко, картинно, запрокинув голову. — О, носок — это символ! Это метафора потери и обретения! Знаете, я тоже потеряла один носок, когда шла сюда. И поняла, что он мне не нужен. Потому что я — цельная личность!

— Кто вы? — спросил Кельвин. Он сохранял полное спокойствие, хотя его гавайская рубашка немного сбилась набок.

Девушка выпрямилась. Прижала руку к груди (фольга жалобно зашуршала) и торжественно произнесла:

— Меня зовут Викки. Виктория, если официально, но Викки — для сцены. Я — будущая звезда. Или уже звезда? Пока не определилась. Но я ищу мир, где меня оценят по достоинству. Здесь, в этом мире забытых носков, публика оказалась неблагодарной. Моли предпочитают синтетику искусству. Фи!

— И вы… путешествуете между мирами? — уточнил Эйнар.

— Путешествую? — Викки задумалась. — Скорее, ищу. Я была в мире, где всё решает рок-н-ролл, — меня там чуть не арестовали за неправильную ритмику. Была в мире, где дождь идёт вверх, — испортила причёску. А здесь застряла на три дня, пытаясь завоевать симпатии молей. Безуспешно, — она вздохнула с такой трагической глубиной, что Эйнару показалось: сейчас из её глаз брызнут слёзы. Но не брызнули. — Мне нужно срочно сменить локацию. А вы куда?

— Мы… — начал Эйнар.

— В мир печенья, — перебил Кельвин. — И у нас нет мест для пассажиров.

— О, у вас есть места! — Викки заглянула в открытый люк Дейзи. — Здесь просторно! И вообще, я полезна. Я могу вдохновлять. Я могу произносить речи. Я могу… — она замялась, — я могу быть звездой вашего путешествия!

— Зачем нам звезда? — спросил Кельвин.

— Затем, — Викки сделала шаг к нему, и фольга зазвучала как оркестр из кастрюль, — что любое путешествие становится лучше, если у него есть лицо. А я — лицо! Посмотрите на меня! — она повернулась профилем. — Разве это не лицо, которое запомнят? Разве это не лицо, которое будут вспоминать с благодарностью, когда всё закончится?

— Ты нас в речи упомянешь? — спросил Эйнар. Он чувствовал, что начинает сдаваться.

— Обязательно! — Викки схватила его за руку. — Я скажу: «Эти двое — вы их, возможно, не знаете — но именно они открыли мне дорогу к славе! Они были обычными, неприметными, но в их сердцах горел огонь!» Звучит?

— Ужасно, — честно сказал Кельвин.

— Правда? — Викки просияла. — Значит, работает! Люди любят, когда преувеличивают.

В этот момент Дейзи издала звук. Что-то среднее между чиханием и запуском двигателя. Её фары зажглись, и из выхлопной трубы пошли радужные пузыри.

— Она заводится! — закричал Эйнар. — Нам нужно…

— Бежим! — скомандовал Кельвин. Он схватил Викки за руку и втащил её в люк.

Эйнар влетел следом. Споткнулся о порог и упал на сиденье. Викки уже стояла посередине салона, раскинув руки, как оперная певица перед арией.

— Дорогие попутчики! — начала она, но Кельвин заткнул ей рот ладонью.

— Потом. Сначала пристегнись.

Викки послушно села, но продолжала шевелить губами. Очевидно, репетировала продолжение.

Дейзи взлетела. Медленно, тяжело, как курица, которую заставляют летать против воли. Носки, которые успели налипнуть на корпус, отвалились и остались лежать на земле. Они провожали корабль безмолвной завистью.

— Эйнар, — сказал Кельвин, когда минивэн набрал высоту и очередное небо сменилось серой пеленой междумирья, — у нас теперь три пассажира.

— Четыре, — поправила Дейзи. — Я тоже занимаю место. В программе.

— Четыре, — вздохнул Кельвин. — И один из них — звезда.

— Я буду лучшей звездой, которую вы когда-либо видели! — воскликнула Викки, отодвигая его руку. — Я напишу о вас поэму! Я буду исполнять её на всех сценах всех миров! Вы станете легендами!

— Мы уже легенды, — буркнул Кельвин. — Легенды о двух идиотах, которые бегали от молей в тапках-зайцах.

— В моей версии тапки будут золотыми! — парировала Викки.

Эйнар не слушал. Он смотрел в иллюминатор, где мгла между мирами сгущалась и рассеивалась. Мгла открывала вид на далёкие огни незнакомых реальностей. Потом он повернулся к Кельвину.

— Слушай, — сказал он. — А как мы вообще попадём в мир печенья? Дейзи прыгает хаотично. У нас есть план?

Кельвин помолчал. Его серьёзные голубые глаза смотрели куда-то вдаль, поверх головы Викки. Викки уже достала из кармана (откуда карман в платье из фольги?) зеркальце и поправляла причёску.

— План, — повторил он. — Обязательно что-нибудь придумаем.

— То есть плана нет? — уточнил Эйнар.

— План есть, — Кельвин слегка приподнял уголок губ. Не улыбка, а намёк на улыбку, который можно было заметить, только если очень долго всматриваться. — План такой: мы будем плыть по течению, пока инструкция не подскажет, куда плыть. Или пока Дейзи не сломается окончательно. Или пока минотавры не догонят. В любом случае скучно не будет.

— Это не план, — возразил Эйнар.

— Это лучший план из всех возможных, — Кельвин похлопал его по плечу. — Расслабься. Ты в пижаме, летишь в минивэне с искусственным интеллектом, которого мы не понимаем. С попутчицей, которая говорит только речами. И с инструкцией, которая учит, как правильно щекотать ангелов. Какой ещё план тебе нужен?

Эйнар хотел ответить. Но в этот момент Викки вскочила с места. Она взобралась на кресло и, раскинув руки, провозгласила:

— Я хочу поблагодарить этот корабль! Этот чудесный, летающий, сверкающий пузырями корабль! Благодаря ему я обрела новых друзей, новую надежду и новую…

— Викки, — перебил Кельвин.

— …возможность засиять на небосклоне межмировой славы! — закончила она, не обращая внимания.

— Пристегнись, — сказал Кельвин. — Дейзи сейчас будет прыгать.

И Дейзи прыгнула. Серая пелена разорвалась, и на мгновение в иллюминаторах мелькнул мир, где всё было розовым. Розовым было небо, земля, дома. Даже прохожие, кажется, были розовыми внутри.

— Куда это мы? — спросил Эйнар, когда вибрация утихла.

— Мир номер двенадцать, — ответила Дейзи. — «Эльфы и гномы, которые до сих пор не поделили процентные ставки». Пребывание не рекомендуется. Вероятность быть вовлечённым в кредитный спор — девяносто девять процентов.

— Отлично, — вздохнул Кельвин. — Новые приключения.

Викки уже открыла рот для очередной речи. Но Кельвин, не оборачиваясь, протянул руку и сунул ей в ладонь колбасный шарик. Девушка замолчала, удивлённо посмотрела на еду, потом пожала плечами и съела.

— Вкусно, — сказала она обычным, нетеатральным голосом.

Эйнар посмотрел на неё с удивлением. На секунду, всего на секунду, он увидел не звезду, не актрису, а просто девушку. Девушку, которая съела колбасный шарик и улыбнулась.

А потом Дейзи снова дёрнулась. Розовый мир исчез, и началось что-то новое.

Глава 5

Тем временем в Бюро коррекции реальностей

На следующее утро Агата вошла в Бюро. Она выглядела так, будто собиралась на собственные похороны. В руке — термос с кофе. В голове — вчерашнее сообщение хакера. «Миры не должны быть удалены». Она повторила эту фразу про себя трижды. Лифт не работал. Он никогда не работал. Она поднималась на седьмой этаж пешком, считая ступени и стараясь не думать о вчерашнем.

Кабинет встретил её привычным запахом перекипевшего кофе и бумажной пыли. На столе лежали документы для проверки. Три папки с отчётами о стабильности миров номер одиннадцать, тринадцать и восемнадцать. Обычно Агата начинала работу с них, как добросовестный солдат, но сегодня она просто села в кресло. Она положила руки на стол, уставилась в стену и замерла, как изваяние.

— Дело 15Р-0, — прошептала она. Папки не двигались. Время шло. Агата просидела так сорок семь минут — она знала точно, потому что каждые пять минут смотрела на часы, а те тикали неумолимо. Потом она встала, налила себе кофе из термоса, выпила его одним глотком и обожглась.

— К чёрту.

Она вышла в коридор, убедилась, что поблизости никого нет, и направилась в архив, даже не заперев кабинет. Архив Бюро находился в подвальном этаже. Туда даже самые отчаянные сотрудники заходили только по крайней необходимости. Там было холодно. Сыро. И очень тихо. Так тихо, что Агата слышала, как в её собственном позвоночнике что-то щёлкает при каждом шаге.

Архив представлял собой бесконечный ряд белоснежных стеллажей, уходящих в темноту. Стеллажи были идеально белыми, выкрашенными специальной краской, которая не впитывала пыль. На каждом стеллаже — ровные ряды серых коробок с металлическими табличками. На табличках — номера миров, даты, грифы. «Мир №3. Уничтожен. Протокол 14-А». «Мир №7. Уничтожен. Протокол 14-А». «Мир №8. Уничтожен. Протокол внеплановый. Внимание!» Последняя коробка была перевязана красной лентой. Агата не стала её трогать. Не время.

Она пошла вдоль стеллажей. Палец скользил по коробкам. 15Р-0. 15Р-0. Ничего. Она прошла три ряда, потом ещё два. Ничего. Архив казался бесконечным, и Агата уже начала сомневаться, что дело вообще существует, когда заметила странную деталь. Один из стеллажей стоял чуть ближе к стене, чем другие. Сантиметров на пять. На его основании была тонкая, едва заметная полоска — не пыль, нет, здесь пыли не было, а что-то похожее на царапину от металла.

— Интересно, — сказала Агата. Она надавила на стеллаж. Тот не сдвинулся. Она толкнула сильнее — и вдруг стеллаж бесшумно уехал в сторону. В стене открылся люк. Люк был круглым, похожим на иллюминатор подводной лодки, с тяжёлой стальной ручкой. На ручке висела табличка: «Закрытый отдел. Доступ запрещён. Нарушители будут отправлены в мир №0». Внизу мелкими буквами приписано: «Назначение неизвестно».

— Мир №0? — переспросила Агата. — Такого не существует.

Она дёрнула ручку. Люк открылся с влажным чмоканьем.

За люком была комната. Маленькая. Круглая. Освещённая одной тусклой лампочкой, которая свисала на проводе и раскачивалась, как маятник. Вдоль стен — полки, но не белоснежные, а обычные, деревянные, покрытые пятнами и временем. На полках — не коробки, а папки. Старые. Пожелтевшие. С выцветшими надписями.

Агата вошла. Пахло здесь плесенью, старыми чернилами и чем-то сладковатым. Возможно, последний, кто сюда заходил, ел печенье.

Она взяла первую папку и открыла её. Внутри — список миров, удалённых за последние десять лет. Рядом с каждым названием стояла пометка: «Причина — экономия ресурсов». Не «ошибка», не «сбой», а именно «экономия ресурсов». Агата перелистнула страницу, чувствуя, как холодеют пальцы. «Мир №5. Удалён. Причина — превышение бюджета на визуальные эффекты». «Мир №11. Удалён. Причина — жалобы соседних миров на шум». «Мир №15Р (ошибочная партия). Удаление отменено. Причина — неизвестна».

— Что? — прошептала Агата. — Отменено?

Она начала лихорадочно перебирать папки. В одной из них, самой тонкой, лежала фотография. Старая. Чёрно-белая. С загнутыми краями. На фотографии был молодой человек лет двадцати пяти с хмурым, сосредоточенным лицом. Он носил очки с толстыми линзами и странный костюм, похожий на униформу курьера. Он стоял на фоне какого-то пульта с мигающими лампочками и держал в руке такую же инструкцию — потрёпанную, засаленную, с фиолетовыми чернилами на обложке.

Агата перевернула фото. На обратной стороне было написано от руки, торопливым, нервным почерком: «Создатель. Стажёр. Проект 15Р. Запустил ошибочную партию. Уволен. Местонахождение неизвестно. Если найдёте — не трогайте. Он единственный, кто знает, как это остановить».

Агата убрала фото в карман пиджака и закрыла папку. Выходя из комнаты, она на секунду задержалась у порога и посмотрела на полки, забитые тайнами.

— Я найду тебя, Создатель, — сказала она тихо. — И ты мне всё объяснишь.

Люк за её спиной закрылся с мягким щелчком. Стеллаж вернулся на место. Агата вышла из архива, прошла мимо кабинета, не заглядывая в него, и спустилась вниз. Она вышла на улицу — туда, где между мирами висела бесконечная пустота. Она не знала, куда идти. Но знала, что не вернётся за свой стол, пока не найдёт правду.

Тем временем в другой реальности

Прыжок из мира забытых носков в следующую реальность обещал быть обычным. Насколько вообще обычными могут быть прыжки между мирами в минивэне с характером капризной учительницы. Эйнар уже начал привыкать к вибрации и к радужным пузырям из выхлопной трубы. Он привык и к тому, что Викки репетирует благодарственную речь шёпотом, но с пафосной интонацией, будто перед ней стоят миллионы.

— …и я хочу сказать, что без вас, мои верные спутники, я бы никогда не достигла этих высот! — шептала она, глядя в потолок салона. — Вы были моей опорой, моей стеной, моими…

— Викки, — сказал Кельвин, не открывая глаз. — Мы ещё не достигли никаких высот. Мы даже не знаем, куда летим.

— Это детали! — отмахнулась она.

В этот момент Дейзи дёрнулась. Не плавно, как обычно. Она дёрнулась резко. С металлическим скрежетом. У Эйнара заныли зубы.

— Что это было? — спросил он.

Дейзи не ответила. Вместо этого она начала повторять одну и ту же фразу механическим, зацикленным голосом: «Маршрут №734-Б: склад „Уют“ — Планета забытых носков — Кофейня „У тёщи“ (закрыта на ремонт). Маршрут №734-Б: склад „Уют“ — Планета забытых носков — Кофейня „У тёщи“ (закрыта на ремонт). Ошибка. Ошибка. Ошибка».

— Она зависла, — констатировал Кельвин, открывая глаза.

— Зависла или сломалась? — всполошился Эйнар. — Из-за чего? Может, нитки в двигатель попали? Или моль?

— Временная петля, — пожал плечами Кельвин. — Или просто Дейзи старая. Или и то и другое сразу.

— Значит ли это, что мы можем изменить маршрут в сторону мира печенья? — спросил Эйнар, думая о том, что это помогло бы ему быстрее вернуться домой. Домой, к привычному миру и бутерброду с сыром.

Кельвин хотел пожать плечами. Это было не нужно. Тряска заметно усилилась, и салон начало колотить. Викки вцепилась в кресло, её платье из фольги зазвучало как ударная установка. Эйнар попытался застегнуть ремень безопасности, но пальцы не слушались.

— Дейзи! — закричал он. — Дейзи, ты нас слышишь?!

— Ошибка. Ошибка. — Голос корабля стал выше и тревожнее. — Внеплановая посадка в мире номер девять. Необходим ремонт. Необходим ремонт. НЕОБХОДИМ РЕМОНТ.

Последние слова она выкрикнула так громко, что динамики захрипели. А потом мотор заглох.

— Мы падаем, — спокойно сказал Кельвин.

— МЫ ПАДАЕМ?! — заорал Эйнар.

Он посмотрел в иллюминатор. Серая пелена исчезла, и под ними, стремительно приближаясь, раскинулся новый мир. Яркий. Пёстрый. Сверкающий неоновыми огнями. Но радоваться было некогда. Дейзи падала камнем, ветер завывал за бортом, и радужные пузыри из выхлопной трубы срывались и улетали вверх, в то время как сам корабль летел вниз.

— Прощальная речь! — закричала Викки, вскакивая с кресла. — Я должна успеть! Дорогие мои спутники, если вы сейчас слышите меня — знайте, что это мгновение было лучшим в моей жизни! Мы вместе прошли через огонь, воду и медные трубы! И хотя медных труб было маловато, я благодарна каждому из вас! Особенно тебе, Кельвин, за твою непробиваемую серьёзность! И тебе, Эйнар, за твои тапки! Они символ нашей эпохи!

— Сядь и пристегнись! — заорал Эйнар, но Викки не слушала.

— И если мы разобьёмся, — продолжала она, раскинув руки, — то разобьёмся вместе! Как настоящая команда! Как семья!

— Мы не семья! — рявкнул Кельвин. В его голосе проскользнуло что-то похожее на усмешку.

Эйнар в панике шарил по приборной панели в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы их спасти. Рычаги. Кнопки. Тумблеры. Всё было подписано на незнакомом языке. Он дёрнул первый попавшийся рычаг — ничего. Нажал на красную кнопку — ничего. И задел локтем маленький зелёный переключатель, который прятался под панелью, рядом с его коленкой.

И вдруг сработало.

Дейзи дёрнулась, но не вниз, а вверх — резко, как если бы её подхватили невидимые руки. Вибрация прекратилась, и падение замедлилось, превратившись в плавное скольжение.

— Парашют, — сказал Кельвин с удовлетворением. — Ты нашёл парашют.

— Я не искал парашют! — простонал Эйнар. — Я просто…

— Нашёл, — повторил Кельвин. — Неважно как. Главное — мы живы.

Дейзи мягко опустилась на дорогу. Колёса коснулись поверхности, и корабль издал звук, похожий на вздох облегчения.

— Прибыли в мир номер девять, — сообщила Дейзи уже нормальным голосом. — «Где всё решает рок-н-ролл». Рекомендуется избегать публичных выступлений. Вероятность быть арестованным за плохой ритм — высока.

— Я знаю этот мир, — мрачно сказала Викки, выглядывая в иллюминатор. — Меня здесь чуть не арестовали. За ритмику. Я думала, что читаю стихи, а они сказали, что это был рэп без бита. Я вообще не читала рэп! Я просто говорила!

— Оставайся в корабле, — предложил Кельвин.

— Нет уж! — Викки скрестила руки на груди. Фольга возмущённо зашуршала. — Я не трусиха. Просто… я буду молчать. Обещаю.

Эйнар посмотрел на неё с сомнением.

— Ты сможешь долго не начинать благодарственную речь?

— Конечно! — гордо ответила Викки. — Я могу молчать целых… ну, минут десять. Пятнадцать. Если очень постараться.

— Пойдём с нами, — сказал Эйнар. — Вряд ли ты надолго останешься одна и не начнёшь выступать. А так мы будем рядом, чтобы вовремя заткнуть тебя.

— Грубо, — обиделась Викки, но всё же вылезла из корабля.

Мир номер девять встретил их звуком. Не просто шумом — звуком, который бил по ушам, как боксёрская груша. Он заставлял сердце биться в чужом ритме и вибрировать всё тело, от макушки до пяток. Басы были такими низкими, что Эйнару показалось: земля под ногами пульсирует.

Они стояли на улице, застроенной зданиями из стекла и бетона. Стены этих зданий не были голыми. Они были оклеены афишами. Десятками, сотнями, тысячами слоёв. Афиши концертов, фестивалей, выступлений, конкурсов. Одни свежие, другие выцветшие до белизны, третьи порванные и заклеенные новыми. Город дышал музыкой. Из каждого окна, из каждой двери, из каждой вентиляционной решётки доносились разные мелодии — хард-рок, гаражный рок, фолк, что-то электронное, что-то вообще неопределимое.

— Здесь всё решает рок-н-ролл, — сказал Кельвин, шагая вперёд. — Законы, порядок, торговля — всё через музыку. Хочешь купить хлеб — сыграй рифф на гитаре. Хочешь продать машину — спой песню. Не умеешь — сиди голодный.

Его шлёпанцы с ананасами шлёпали по тротуару в такт какой-то невидимой ударной партии.

— А нам нужна деталь для Дейзи, — напомнил Эйнар. — Где здесь магазин запчастей?

Они прошли квартал. Вокруг были только музыкальные магазины. «Струны и сны». «Барабаны для баранов». «Гитары до утра». «Клавиши выше крыши». И ни одного магазина с деталями для летающих минивэнов.

— Это безнадёжно, — вздохнул Эйнар.

В этот момент из дверей ближайшего клуба вывалилась группа. Пятеро существ, которых можно было назвать людьми с большой натяжкой. Солист — высокий, тощий, с зелёными волосами, стоящими ёжиком, в кожаном плаще с тысячей заклёпок. Два гитариста — один с бородой до пояса, другой с бритой головой и татуировкой «ROCK» на лбу.

Барабанщик — отдельный цирк. На него был надет костюм, к которому крепились малые барабаны, тарелки и даже один большой бас-барабан на животе. При каждом движении он звенел, гремел и дребезжал, как посудная лавка, в которую влетел слон. Микрофоны у всех были закреплены на головах. На специальных оголовьях. Похожих на лампы шахтёров.

— Эй, чуваки! — крикнул солист, заметив троицу. — Вы кто по жизни? Музыканты? Рокеры? Панки?

— Мы… путешественники, — осторожно сказал Эйнар.

— Путешественники? — Гитарист с бородой хмыкнул. — А на чём играете?

— Ни на чём, — честно признался Кельвин. — Мы ищем деталь для корабля.

Группа замерла. Потом солист расхохотался — громко, раскатисто, запрокинув голову. Гитаристы захихикали. Барабанщик просто прогремел.

— Деталь для корабля! — солист вытер выступившие слёзы. — Чувак, ты в каком мире? Здесь никто ничего не покупает! Здесь имеет значение только рок-н-ролл! Хочешь деталь — сыграй! Сделай музыку! Заставь нас танцевать!

— Мы не умеем, — аккуратно сказал Эйнар.

— Тогда никакой детали, — пожал плечами солист.

В этот момент Викки, которая до сих пор молчала и уже превысила свой лимит в десять минут, сделала шаг вперёд. Она выпрямилась, откинула золотые волосы, расправила платье из фольги и заговорила. Громко. Пафосно. С выражением.

— Я хочу поблагодарить эту замечательную группу! — провозгласила она. — Этих талантливых, невероятных, потрясающих музыкантов, которые встретили нас на нашем пути! Они показали нам, что такое настоящий рок-н-ролл! Они вдохновили нас! Они…

— Что она делает? — спросил гитарист с татуировкой на лбу.

— Не знаю, — ответил Кельвин. — Привыкайте.

— …и я обещаю, что когда я стану знаменитой, я назову эту группу в своей речи! Я скажу: «Эти ребята из мира номер девять были моей путеводной звездой!» — Викки уже замахнулась рукой для финального жеста.

— Стоп, — сказал солист. Его лицо вдруг стало напряжённым. — Её речь. Она… она не имеет ритма.

— Что? — переспросила Викки.

— Ритм! — заорал солист. — В твоей речи нет ритма! Ты говоришь, как… как… как не-рок-н-ролльщик!

Слово «ритм» разнеслось по улице, как эхо в горах. Люди, которые шли мимо, остановились. Музыканты из других клубов выглянули из дверей. Даже уличный торговец хот-догами, который продавал их под аккомпанемент собственной игры на губной гармошке, замер с открытым ртом.

— Ритм? — прошептал кто-то.

— Нарушение ритма, — сказал другой.

— Это нарушение!

И вдруг наступила тишина. Впервые с момента прибытия Эйнара в этот мир стало тихо. Прекратились басы. Смолкли гитары. Даже ветер, кажется, перестал дуть. В этой тишине отчётливо прозвучал звук лопнувшей гитарной струны. Где-то далеко. Но ясно, как выстрел.

— Вы нарушили главный закон, — сказал солист, глядя на Викки с ужасом и восхищением одновременно. — Никто не смеет нарушать ритм. Никто.

— Я не нарочно, — пискнула Викки.

Эйнар лихорадочно зарылся в инструкцию. Страницы шелестели и выскальзывали из пальцев. Не прошло и пары мгновений, как он нашёл нужное правило.

— Слушайте! — крикнул он. — Здесь сказано: «В мире, где всё решает музыка, деталь для корабля можно получить только одним способом — победить в битве групп. Устройте выступление, которое никто не сможет повторить. И тогда вам дадут всё, что попросите». Это Правило 93!

— Битва групп? — Глаза солиста загорелись. — Вы хотите сразиться с нами? Вы, трое? Один в пижаме, второй в шлёпанцах, третья в фольге?

— Хотим, — неожиданно сказала Викки. — Вот мой шанс! Я наконец выступлю перед публикой!

— Ты не умеешь держать ритм, — напомнил Кельвин.

— Научусь! — отрезала Викки.

Эйнар повернулся к Кельвину.

— Ты хоть на чём-нибудь умеешь играть? Хоть на каком-то инструменте?

Кельвин задумался. Его серьёзное лицо стало ещё серьёзнее. Потом он ответил с абсолютно непроницаемым выражением:

— Конечно. Я отлично играю на нервах окружающих.

— Это не инструмент.

— Для этого мира — вполне, — сказал Кельвин.

Гитаристы заржали. Солист одобрительно кивнул. Барабанщик прогремел.

— Мне нравится этот чувак, — сказал солист. — У него есть стиль. Ладно, чуваки. Битва групп состоится завтра на главной сцене. Приходите. Если победите — деталь ваша. Если нет… — он оскалился, — будете аккомпанировать нашим концертам до конца дней. В костюмах скоморохов.

Группа развернулась и ушла, громыхая и гремя. На улице снова зазвучала музыка — сначала робко, потом всё громче, пока мир не вернулся к своему обычному хаотичному оркестру.

Эйнар опустился на бордюр.

— У нас нет инструментов. Мы не умеем играть. У нас есть один день, чтобы подготовиться к битве групп в мире, где всё решает рок-н-ролл.

— И у нас есть Викки, которая не чувствует ритма, — добавил Кельвин.

— Я буду стараться! — воскликнула Викки. В её голосе уже не было прежней уверенности.

Эйнар посмотрел на инструкцию. Потом на Кельвина. Потом на небо, где вместо облаков проплывали нотные станы.

— Никакая инструкция нас не спасёт, — сказал он.

— Возможно, — согласился Кельвин, — но попробовать стоит. В конце концов, что мы теряем? Кроме времени, достоинства и, возможно, слуха.

— Оптимист, — буркнул Эйнар.

— Реалист, — поправил Кельвин. — Оптимисты верят в лучшее. Я просто знаю, что хуже уже не будет. Обычно после этого становится лучше. Или не становится. Но это уже не моя проблема.

Они пошли искать место для ночлега. Впереди, сверкая фольгой, шагала Викки. Она шёпотом репетировала новую речь — на этот раз о том, как она победила в битве групп, будучи полным профаном.

— …и никто не верил, что мы сможем, — шептала она, — но мы смогли. Потому что музыка живёт не в инструментах. Она живёт в сердце. А в моём сердце, друзья мои, живёт целый оркестр.

Глава 6

Стадион «Ритм и Гнев» находился на самом краю города. Там, где неоновые вывески уступали место голым бетонным стенам, а афиши висели всего в десять слоёв, образуя многометровые коллажи из лиц давно забытых рок-звёзд.

Он был огромным — амфитеатром, вырубленным прямо в скале, с трибунами, уходящими вверх на пятьдесят рядов. Вместо привычных сидений здесь были каменные ступени, выщербленные тысячами ног. Вместо табло — гигантский экран, составленный из десятков старых телевизоров, которые показывали одно и то же: пульсирующую надпись «РОК — ЭТО ЗАКОН».

Сегодня здесь собралось несколько тысяч существ. Кто были людьми, кто — не совсем. Эйнар видел в толпе фигуры с тремя руками, с головами попугаев, с ногами-пружинами. Один зритель, кажется, состоял целиком из живого огня, и соседи почтительно держались от него подальше. Торговцы сновали между рядами, продавая пиво (наливали в пластиковые стаканчики под ритмичные удары барабана), хот-доги (объявляли о них речитативом) и сувенирные гитары, которые при малейшем прикосновении издавали фальшивую ноту. Дельцы в синих кожаных плащах принимали ставки, записывая их на клочках бумаги и пряча в нагрудные карманы.

— Ставки на местных — три к одному, — услышал Эйнар, пробираясь за сцену. — На этих придурков в пижаме — сто к одному. Кто поставил на них? Только сумасшедшие.

— Я поставил, — ответил другой голос. — У них девка в фольге. Это же чистый рок-н-ролл!

— Фольга — не рок-н-ролл. Фольга — это попса.

— Спорим?

— Спорим.

Эйнар не стал дослушивать. Он нашёл Кельвина и Викки за сценой — в тесной, грязной комнате, где пахло потом, старыми усилителями и отчаянием. Викки сидела на ящике из-под оборудования и обхватив голову руками. Её золотые волосы растрепались, фольговое платье помялось и местами порвалось. Она раскачивалась вперёд-назад и что-то бормотала.

— Она уже час так сидит, — сказал Кельвин. — Я пытался предложить ей воды, но она сказала, что вода — это «анти-ритмическая жидкость».

— Викки, — позвал Эйнар. — Ты как?

Она подняла голову. Глаза у неё были красные, но сухие.

— Я забыла все слова, — прошептала она. — Всё. Я репетировала годами, а сейчас в голове — пустота. Только… только «спасибо» и «кошка». Но кошки у меня нет!

— Это не страшно, — начал Эйнар.

— Не страшно?! — Викки вскочила. — Мы выходим на сцену перед тысячами зрителей! Тысячами, Эйнар! А у нас нет инструментов, нет плана, нет ритма, и я не могу вспомнить ни одной благодарственной речи! Я буду стоять как идиотка и открывать рот, а оттуда будет вылетать только «спасибо, что вы есть, и моя кошка, которой нет»!

Она заметалась по комнате, налетела на стойку с микрофонами, едва не опрокинула усилитель и принялась грызть ноготь на большом пальце.

— Я не готова, — сказала она. — Я никогда не была готова. Я только притворялась, что готова. А теперь… теперь конец.

— Викки, — Кельвин положил руку ей на плечо. — Успокойся. Всё будет в порядке.

— Откуда ты знаешь? — всхлипнула она.

— Потому что хуже, чем сейчас, уже не будет, — ответил Кельвин с абсолютно серьёзным лицом. — Мы стоим за сценой в мире, где за плохой ритм арестовывают, у нас нет ни одного музыкального инструмента, и мы понятия не имеем, что будем играть. Это дно. А от дна можно только оттолкнуться.

— Это не утешение, — сказала Викки.

— Это правда, — ответил Кельвин.

Эйнар отошёл в угол и достал инструкцию. Он уже знал, что нужно искать. Страницы шелестели, пахли кофе и ванилью. Наконец, он нашёл:

«Правило 93 (дополнение): В мире, где всё решает музыка, зрители ценят не технику, а искренность. Если вы не умеете играть — играйте так, будто умеете. Если не умеете петь — кричите. Самое главное — заставить толпу поверить, что вы — те, за кем они пойдут. А для этого нужно одно: быть собой. Даже если собой быть стыдно».

Эйнар перечитал правило три раза. Потом убрал инструкцию в карман и повернулся к остальным.

— У меня есть идея, — сказал он.

— Какая? — спросил Кельвин.

— Сначала найдём инструменты.

Они обыскали комнату. Потом закулисные коридоры, потом заглянули в подсобку, где хранились сломанные колонки и порванные кабели. И там, за грудой барабанных палочек, Кельвин обнаружил то, что искал: старую, покрытую пылью акустическую гитару с тремя струнами, детский ксилофон, на котором не хватало половины пластин, и губную гармошку, забитую крошками от печенья.

— И это всё? — спросил Эйнар.

— Плюс то, что мы принесли с собой, — сказал Кельвин, похлопав по карману.

— У меня есть фольга, — добавила Викки. — Она шуршит. Это почти перкуссия.

— И мои тапки, — вздохнул Эйнар. — От них остались одни воспоминания, но если ими трясти, они издают звук.

Они обсудили план. Кельвин говорил тихо, Викки кивала, Эйнар запоминал. План был безумным. План был невозможным. План был единственным, что у них было.

— Выступаем последними, — сказал Кельвин. — Это плохо. Публика устанет, накачается пивом и станет злой. Но это и хорошо — если мы их зацепим, запомнят нас, а не первых.

— А если не зацепим? — спросила Викки.

— Тогда будем аккомпанировать скоморохам, — пожал плечами Кельвин. — В костюмах с цветочками.

Время тянулось медленно. За сценой было слышно, как выступают другие группы — громко, технично, с гитарными соло, от которых закладывало уши. Толпа ревела, свистела, топала. Дельцы пересчитывали деньги. Викки продолжала грызть ногти, потом начала биться головой о стену (не сильно, а чисто символически), потом выбежала в коридор и заговорила с первым попавшимся техником, объясняя ему, что она очень благодарна за его работу, даже если не знает, как его зовут. Техник смотрел на неё с ужасом.

— Она странная, — сказал Кельвин.

— Она волнуется, — ответил Эйнар.

— Я тоже волнуюсь. Но я не бегаю и не говорю со случайными людьми о благодарности.

— Ты вообще не показываешь эмоций. Это пугает.

— Это помогает, — сказал Кельвин. — Если не показывать страх, страх уходит. Или не уходит, но хотя бы не мешает.

Наконец, организатор — лысый мужчина в кожаном жилете с надписью «BOSS» на спине — вышел на сцену и объявил:

— Последние участники сегодняшней битвы! Встречайте… — он заглянул в бумажку, наморщил лоб, — группу «Забытые носки»!

— Мы не договаривались о названии! — воскликнул Эйнар.

— Дейзи предложила, — сказал Кельвин. — Пока ты искал инструкцию. Она сказала, что это «наиболее точно отражает наш статус».

— Дейзи не умеет шутить.

— Вот именно.

Толпа затихла. Не потому, что ждала — потому что устала. Первые группы уже выложились на полную, зрители начали расходиться, самые активные фанаты охрипли. Те, кто остался, смотрели на сцену с выражением «ну, давайте, удивите нас, если сможете».

Эйнар, Кельвин и Викки вышли на свет.

Эйнар — в пижаме, без тапок (один заяц потерялся окончательно, второй он сунул в карман на случай, если понадобится издать звук). Кельвин — в шлёпанцах, гавайской рубашке и строгом плаще, накинутом на плечи. Викки — в мятой фольге, с растрёпанными волосами и диким блеском в глазах.

В руках у них было: гитара с тремя струнами (Кельвин), ксилофон с недостающими пластинами (Эйнар) и губная гармошка, забитая печеньем (Викки, хотя она не умела на ней играть).

Толпа замерла. Потом кто-то в первом ряду засмеялся. Смех подхватили. Через десять секунд стадион грохотал хохотом.

— Они смеются над нами, — прошептал Эйнар.

— Конечно, — спокойно ответил Кельвин. — Мы выглядим как цирк уродов. Но это наш шанс. Давай.

Они начали играть.

Нельзя сказать, что они играли музыку. Скорее, они издавали звуки, которые отдалённо напоминали музыку, если сильно прищуриться и закрыть одно ухо. Кельвин перебирал струны, извлекая из гитары жалобные, дребезжащие ноты. Эйнар колотил палочками по ксилофону, попадая то на пластины, то на деревянную раму. Викки дула в гармошку, из которой вылетали не столько звуки, сколько крошки печенья, оседающие на первом ряду.

И вдруг что-то изменилось.

Эйнар, сам не зная почему, начал подпевать. Не слова — просто мычание, низкое, вибрирующее. Кельвин подхватил, затянул что-то на непонятном языке, похожее на старую морскую песню. Викки, вместо того чтобы играть на гармошке, отбросила её в сторону и закричала:

— СПАСИБО!

Один крик. Одно слово. Но в нём было столько отчаяния, надежды и благодарности, что первый ряд перестал смеяться. Второй ряд притих. Третий — насторожился.

— ВАМ! — закричала Викки. — ВСЕМ ВАМ! ЗА ТО, ЧТО ВЫ ПРИШЛИ!

— Она опять за своё, — простонал Эйнар, но не перестал играть.

— ЗА ТО, ЧТО ВЫ ОСТАЛИСЬ! — голос Викки разрывал тишину. — ЗА ТО, ЧТО ВЫ СЛУШАЕТЕ! Я НЕ ЗНАЮ ВАШИХ ИМЁН, НО Я ВАС ЛЮБЛЮ! ВСЕХ! ДАЖЕ ТЕХ, КТО СМЕЯЛСЯ! ОСОБЕННО ТЕХ, КТО СМЕЯЛСЯ — ВЫ МНЕ ДАЛИ ЭНЕРГИЮ!

Толпа молчала. Потом один человек в десятом ряду встал и захлопал. Негромко, неуверенно, но захлопал. За ним встал второй. Третий.

— СТОП! — закричала Викки. — НЕ ХЛОПАЙТЕ! ЛУЧШЕ ТОПАЙТЕ! НОГАМИ! В РИТМ!

Она сама начала топать. Эйнар, не понимая, что происходит, подстроился. Кельвин ударил по гитаре, как по барабану. И толпа — тысячи существ, которые ещё минуту назад смеялись над ними, — начала топать. Сначала хаотично, потом всё более слаженно. Топот превратился в ритм. Ритм — в музыку. Музыка — в рёв.

— КТО МЫ? — закричала Викки.

— ЗАБЫТЫЕ НОСКИ! — неожиданно заорал кто-то из первого ряда.

— НЕТ! — закричала Викки. — МЫ — ВАШИ НОСКИ! ТЕ, КОТОРЫЕ ПОТЕРЯЛИСЬ В СТИРАЛКЕ! ТЕ, КОТОРЫХ НИКТО НЕ ИЩЕТ! НО МЫ ЗДЕСЬ! МЫ ЖИВЫ! И МЫ ИГРАЕМ ДЛЯ ВАС!

Толпа взорвалась. Эйнар, воспользовавшись моментом, вытащил из кармана оставшийся тапок-зайца и подбросил его в воздух. Тапок описал дугу и упал прямо в руки девушке из второго ряда. Та прижала его к груди и завопила.

— ЭТО БЫЛ СИМВОЛ! — закричал Эйнар в импровизированный микрофон (сломанную гитарную стойку). — СИМВОЛ ТОГО, ЧТО ДАЖЕ ПОТЕРЯННОЕ МОЖЕТ ВЕРНУТЬСЯ! ДАЖЕ РАЗОРВАННОЕ — СТАТЬ ЦЕЛЫМ! ДАЖЕ ЗАБЫТОЕ — СТАТЬ ЛЕГЕНДОЙ!

Он сам не понимал, что говорит. Но толпа верила. Толпа хотела верить. И когда Кельвин, воспользовавшись моментом, взял последний аккорд — тот самый, который они репетировали за сценой (точнее, один раз проговорили и то шёпотом), — стадион замер.

А потом закричал.

— ЗАБЫТЫЕ НОСКИ! ЗАБЫТЫЕ НОСКИ! ЗАБЫТЫЕ НОСКИ! — скандировали тысячи глоток.

Люди топали, свистели, кидали в воздух кепки, чьи-то искусственные конечности и даже одного мелкого барабанщика (его поймали и поставили на ноги). Эйнар, Кельвин и Викки стояли на сцене, мокрые от пота, оглушённые, счастливые.

— Мы победили, — сказал Эйнар, не веря своим ушам.

— Похоже на то, — ответил Кельвин.

И на его лице — впервые за всё время — мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Только уголки губ чуть-чуть приподнялись и сразу опустились. Но это было.

Викки плакала. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с тушью, которая потекла чёрными ручьями.

— Я не произнесла ни одной правильной речи, — всхлипнула она. — Я просто орала.

— Это и была правильная речь, — сказал Эйнар.

Потом начался хаос. Толпа, обезумев от восторга, бросилась громить сцену. Кто-то оторвал кусок усилителя на память, кто-то выломал стойку для микрофона, кто-то начал танцевать на колонках. Имена героев — или, точнее, название группы — звучали отовсюду: «Забытые носки! Забытые носки!» Эйнар хотел спросить, почему они празднуют так бурно, но Кельвин схватил его за руку.

— Пора уходить, — сказал он. — Деталь уже у нас в кармане.

Действительно, организатор, лысый мужчина в кожаном жилете, уже ждал их за сценой — за потрёпанным сараем, где хранились мётлы и пустые пивные ящики. Он выглядел растерянным, но довольным.

— Никогда такого не видел, — сказал он, протягивая Эйнару коробку с деталью. — Вы играли как… как… я не знаю как. Но это было нечто. Держите. И больше никогда не возвращайтесь. У нас тут от ваших выступлений крыша едет.

— Обещаем, — сказал Кельвин.

Они вернулись к Дейзи. Корабль стоял на том же месте, где они его оставили, — посреди улицы, заклеенной афишами. Эйнар на дрожащих руках установил деталь, согласно инструкции на боку корабля. Дейзи чихнула, завелась и сказала своим ледяным голосом:

— Ремонт завершён. Спасибо за обслуживание. Маршрут №734-Б: склад «Уют» — Реальность забытых носков — Кофейня «У тёщи» (закрыта на ремонт) — Мир киберпанка. Пристегнитесь.

— То есть даже после ремонта мы всё равно следуем этому чёртову маршруту? — возмутился Эйнар.

— Дейзи запрограммирована, — ответил Кельвин. — Она не может изменить маршрут. Только следовать.

— И когда мы попадём в мир печенья?

— Когда маршрут изменится. Или когда мы его изменим. Или когда Дейзи сломается. Или когда…

— Хватит, — сказал Эйнар.

Викки тем временем окрылённая победой, выскочила из корабля и начала скандировать благодарственную речь прямо на улице. Громко. Пафосно. С выражением.

— Я хочу поблагодарить всех, кто сегодня был с нами! Всех, кто топал, кричал и верил! Особенно тех, кто смеялся — вы дали нам сил! И мою кошку, которой у меня нет, но если бы она была, она бы гордилась!

На этот раз её услышали. Не фанаты — просто прохожие, музыканты из соседних клубов, пара мимо проходящих полицейских в кожаных куртках с надписью «Ритм-патруль».

— Нарушение ритма! — закричал один из них.

— Отсутствие такта! — добавил второй.

— Арестовать!

Толпа, которая ещё минуту назад носила героев на руках, теперь оборачивалась и начинала свистеть. Но уже не в поддержку, а в осуждение.

— Залезайте! — заорал Эйнар, хватая Викки за руку и втаскивая её в люк.

Кельвин уже сидел на месте пилота, нажимая кнопки. Дейзи взревела, выпустила облако радужных пузырей и взмыла в воздух ровно в тот момент, когда первый полицейский схватился за край люка. Он повисел секунду, посмотрел вниз, подумал и отпустил.

— В следующий раз вам не повезёт! — крикнул он вдогонку.

— В следующий раз мы будем в другом мире! — крикнул в ответ Кельвин.

Дейзи набрала высоту. Мир номер девять, с его клубами, афишами и вечным рок-н-роллом, остался внизу, уменьшаясь, превращаясь в пёструю точку, а потом исчез совсем.

— Куда теперь? — спросила Викки, отряхивая фольгу.

— Мир киберпанка, — ответила Дейзи. — Следующая остановка. Ориентировочное время прибытия — никогда, потому что мы не знаем точных координат. Пристегнитесь.

— У неё проблемы с чувством юмора? — спросила Викки у Кельвина.

— У неё проблемы с чувствами вообще, — ответил Кельвин. — Но мы к этому привыкли.

Эйнар откинулся на сиденье и закрыл глаза. В ушах всё ещё звучали крики толпы, топот тысяч ног и голос Викки, орущей «СПАСИБО!». Он улыбнулся. Впервые за всё время.

— Что дальше? — спросил он, не открывая глаз.

— Мир киберпанка, — повторила Дейзи. — Там, где технологии смешались с балаганом. Там, где роботы ходят в кепках, а люди продают воспоминания в газировке.

— Возможно, там мы можем встретить одного старого знакомого, если, конечно, инструкция не врёт, — добавил Кельвин.

— Какой ещё знакомый? — спросил Эйнар.

— Дырявое Дно, — сказал Кельвин. — Робот, который двести лет влюблён в Дейзи. Он наглый, саркастичный и постоянно зависает. И он — наш единственный шанс изменить программу корабля.

— То есть мы едем к роботу, который влюблён в искусственный интеллект нашего минивэна, чтобы он помог нам сломать этот самый искусственный интеллект? — подвела итог Викки.

— Именно, — кивнул Кельвин.

— Это безумие, — сказала Викки.

— Добро пожаловать в команду, — ответил Эйнар, не открывая глаз.

И Дейзи, оставляя за собой шлейф радужных пузырей, нырнула в серую пелену междумирья. Впереди был мир киберпанка, старый робот с дырой в корпусе и новая порция абсурда, которая уже ждала их за поворотом.

Где-то, когда-то и в другой реальности, ранее

Корпорация «Реальности Лтд.» располагалась в здании, которого не было на картах ни одного из существующих миров. Она висела в пустоте, как стеклянный куб, переливающийся всеми цветами спектра, и сотрудники попадали внутрь только по специальным пропускам, которые сканировали сетчатку глаза, отпечатки пальцев и, для надёжности, запах пота.

Молодой человек по имени Ларс сидел в кабинете для стажёров уже третий месяц. Ему было двадцать четыре года. Он носил очки с толстыми линзами, вечно мятый пиджак и мечтал о том, чтобы его заметили. Пока что его замечали только для того, чтобы поручить самую скучную работу: проверять отчёты о стабильности миров, заполнять таблицы и разносить чай.

— Ларс, — сказал его куратор, женщина с лицом, напоминающим застывший йогурт, — сегодня ты будешь тестировать прототип 15Р. Это экспериментальная партия миров. Не нажимай ничего без спроса.

— А что такое 15Р? — спросил Ларс.

— Не твоего ума дело, — ответила куратор и ушла пить кофе.

Ларс остался один перед пультом. Пульт был огромным, с сотнями кнопок, рычагов и сенсорных панелей. На центральном экране горела надпись: «ПРОТОТИП 15Р. СТАТУС: ОЖИДАНИЕ». Рядом лежала потрёпанная брошюра — предварительная версия инструкции. Ларс пролистал её. Правила были странными, нелогичными, полными противоречий. «Правило 7: Если вы находитесь в реальности, подлежащей уничтожению, воспользуйтесь пунктом 404, которого нет». «Правило 12: Запрещается щекотать ангелов-хранителей». Ларс подумал, что это шутка, и отложил брошюру в сторону.

Ему нужно было провести калибровку. Он нажал зелёную кнопку. Пульт загудел. Нажал синюю — замигали лампочки. Потом, желая проверить систему на прочность, нажал красную, самую большую, с надписью «НЕ НАЖИМАТЬ».

— Ой, — сказал Ларс.

Пульт взревел. Экран засветился белым, потом фиолетовым, потом на нём появилась карта — незнакомая, с мирами, которых не было в реестре. Мир №1 («Где всё сделано из конфет»). Мир №2 («Где время продаётся на рынке»). Мир №3 («Где все говорят только правду, даже когда это не нужно»). И так далее, до пятнадцати. Пятнадцать миров, созданных за одну секунду, без разрешения, без одобрения, без контроля качества.

— Что я наделал? — прошептал Ларс.

В кабинет вбежала куратор. Увидела экран, побледнела (насколько может побледнеть лицо, похожее на йогурт) и закричала:

— Ты запустил прототип! Это была тестовая партия! Их не должны были активировать! Их нужно удалить!

— Удалить? — переспросил Ларс. — Но они же живые! Там уже есть жизнь, я вижу!

На экране действительно мелькали изображения: маленькие существа из конфет, люди, продающие время, старики, которые плакали от правды.

— Неважно, — отрезала куратор. — Они созданы ошибочно. Ошибочные миры подлежат уничтожению. Это протокол.

Она нажала кнопку отмены. Миры исчезли с экрана один за другим — кроме одного. Пятнадцатый, 15Р, почему-то не удалялся. Система выдавала ошибку за ошибкой.

— Аварийное отключение, — скомандовала куратор.

Ларс не слушал. Он смотрел на миры, которые только что видел, и думал: «Они были красивыми. Странными, нелепыми, но красивыми. Неужели их нельзя оставить?»

Куратор выволокла его из кабинета. Через час Ларса уволили. Формулировка была: «За грубое нарушение техники безопасности и самовольный запуск несертифицированного контента». Ему не дали даже забрать личные вещи — только сунули в руки потрёпанную брошюру, которую он читал перед запуском.

— Это ваша ошибка, — сказала куратор. — Заберите. И не показывайтесь больше.

Ларс вышел из здания, которого не было на картах, и оказался в пустоте. Вокруг — ни миров, ни дорог, ни людей. Только он, инструкция и воспоминания о пятнадцати реальностях, которые он создал по ошибке.

— Я их исправлю, — сказал он тихо. — Когда-нибудь. Я найду способ.

Он открыл инструкцию на первой странице и написал на полях: «Не удаляйте. Это не ошибка. Это — жизнь». Потом спрятал брошюру во внутренний карман пиджака и шагнул в пустоту.

Он не знал, куда идти. Но знал, что когда-нибудь найдёт того, кто продолжит его дело. Того, кто получит инструкцию, прочитает правила и поймёт: иногда самое важное — не следовать им, а нарушить. Наоборот.

Прошли годы. Ларса шёпотом прозвали Создателем — так его называли те немногие, кто знал его историю. Он перемещался между мирами, оставлял подсказки, писал невидимые чернила и ждал. А инструкция, потрёпанная и засаленная, путешествовала по реальностям, пока не попала в руки курьера, который вручил её тридцатидвухлетнему сотруднику отдела жалоб по имени Эйнар Старф.

И это было только начало.

Глава 7

Дейзи шла на посадку. В иллюминаторах уже можно было разглядеть поверхность мира номер четырнадцать — и Эйнар невольно прижался лбом к холодному стеклу, чтобы рассмотреть получше. Город внизу был огромен. Он сверкал хромом и неоном. Переливался тысячами огней, и в этом сверкании было что-то праздничное, почти карнавальное. Но вместо привычных вывесок с надписями «Стоматология» или «Ремонт обуви» здесь горели слова: «Робот-уборщик 24/7», «Доставка за 2 минуты (роботом)», «Такси без водителя (робот)», «Продажа воспоминаний — робот-консультант».

— Сколько же здесь роботов? — спросил Эйнар. — Все, — ответил Кельвин, не отрываясь от созерцания. — Буквально все. Живых людей тут — пара тысяч на весь город. Остальные — механизмы. Они доставляют еду. Убирают улицы. Продают газеты. Водят такси, лечат зубы и даже играют в театре. — В театре? — переспросила Викки, оживляясь. — А роботы умеют играть? — Плохо, — сказал Кельвин. — Но публика не жалуется. Публика — тоже роботы.

Дейзи опустилась на посадочную площадку — бетонную платформу. Платформа была покрыта маслянистыми разводами и обклеена объявлениями: «Робот-механик (со скидкой для роботов)», «Заправка для механизмов — круглосуточно», «Скидка на смазку при предъявлении чека из магазина кепок». Робот-парковщик — высокая металлическая конструкция с двумя руками-манипуляторами — жестом указал им свободное место и что-то прожужжал. Язык был похож на дрель. — Он сказал «добро пожаловать», — перевёл Кельвин. — И добавил, что если мы не роботы, то нам лучше держаться подальше от центральных улиц. — Почему? — спросил Эйнар. — Потому что роботы не всегда различают живую плоть и мусор. Могут случайно отправить в переработку.

Эйнар поёжился. Он вышел из Дейзи и огляделся. Мир был странным — одновременно высокотехнологичным и убогим. Неоновые вывески висели вперемешку с гирляндами из разноцветных лампочек. Их кто-то повесил криво и явно не по инструкции. На перекрёстках вместо светофоров стояли роботы-регулировщики, но они не регулировали движение, а танцевали под музыку, доносящуюся из динамиков на их спинах. Фонарные столбы обмотали мишурой. Будто здесь только что отпраздновали Новый год, а потом забыли убрать. А на всех свободных поверхностях — на стенах, на асфальте, даже на спинах проходящих роботов — красовались надписи: «Купи кепку!», «Носи кепку!», «Без кепки ты никто!»

— Это и есть балаган, — сказал Кельвин, заметив удивление Эйнара. — Роботы создали идеальное общество. У них нет преступности. Нет бедности и нет болезней. Но у них есть… этот. — Он обвёл рукой улицу. — Вкус и чувство прекрасного. Они не понимают, что такое «красиво», поэтому делают всё ярко, громко и нелепо. Им кажется, что если наклеить блёстки на мусорный бак, он станет произведением искусства. — А люди? — спросил Эйнар. Он заметил вдалеке небольшую группу существ, которые явно были из плоти и крови. Они жались к стенам, стараясь не попадаться на глаза проходящим механизмам. На них была простая, неяркая одежда, никаких кепок, и выглядели они усталыми. — Живые не любят это место, — ответил Кельвин. — Роботы лишены чувств, понимаешь? Они могут симулировать радость, печаль, гнев — но внутри у них пустота. Живым с ними неуютно. Поэтому те, кто не смог уйти, прячутся по углам. — Как мы, — подвела итог Викки. — Только мы не прячемся. Нам нужно новое платье, и тапочки, и еда. — И кепки, — добавил Кельвин. — Иначе нас примут за нищих и отправят в переработку.

Они пошли по улице. Роботы сновали повсюду. Робот-доставщик, похожий на тележку с глазами, вёз коробку с пиццей, на ходу напевая песенку. Робот-уборщик, круглый и пузатый, ползал по тротуару, всасывая мусор и радостно попискивая. Робот-продавец в киоске с хот-догами манипулировал сосисками с удивительной ловкостью, но забыл положить их в булку, поэтому просто нарезал кружочками и складывал горкой. Покупатель-робот, не моргая, забирал эту горку и уходил. — Они не знают, как правильно, — прошептал Эйнар. — Они знают, как запрограммированы, — поправил Кельвин. — А запрограммированы они на балаган. Потому что создатели думали, что роботам понравится веселиться. Им понравилось. Но веселье у них получилось… странным.

Они дошли до площади. Там возвышалось здание, похожее на гигантский вокзал. Над входом горела вывеска: «СТАНЦИЯ ВОСПОМИНАНИЙ. Продай своё прошлое — купи будущее!» Вокруг суетились роботы, и некоторые из них держали в руках бутылки с разноцветной газировкой. — Вот это нас и интересует, — сказал Кельвин. — В этом мире нет денег. Только воспоминания. Ты продаёшь кусочек своей жизни, а тебе дают газировку — и её можно обменять на что угодно. Еду. Одежду. Убежище. — Газировка из воспоминаний? — переспросил Эйнар. — Технология простая, — пояснил Кельвин. — Мозг выделяет особые ферменты, когда ты что-то вспоминаешь. Их можно уловить, сконцентрировать и превратить в жидкость. Вкус зависит от того, что ты вспомнил. Сладкое — приятные воспоминания. Горькое — грустные. Кислое — обидные. — А если вспомнить что-то очень странное? — Тогда газировка будет со странным вкусом. Но это редкость.

Они вошли внутрь. Станция Воспоминаний оказалась огромным залом, заставленным стеклянными кабинками. В каждой кабинке стояло кресло с ремнями, шлем с проводами и небольшой экран. Роботы-операторы в кепках (разумеется) сновали между кабинками, помогая клиентам усаживаться. В воздухе пахло озоном. И чем-то сладким и одновременно металлическим.

Информационная стойка находилась в центре зала. За ней стояла робот-администратор — женоподобная модель с пластмассовым лицом, ярко-красными нарисованными губами и огромным бантом на макушке. Её глаза были сделаны из двух светодиодов, которые моргали с разной частотой, создавая иллюзию живого взгляда. — Добро пожаловать на Станцию Воспоминаний! — пропела она голосом, напоминающим синтезатор. — Мы рады приветствовать органических существ! У нас самые лучшие расценки! Самые яркие воспоминания стоят дороже всего! Чем необычнее, смешнее или страшнее — тем больше газировки вы получите! Не стесняйтесь, вспоминайте! И не забывайте: после продажи воспоминание исчезает из вашей головы навсегда! — Исчезает? — насторожился Эйнар. — А вы хотели и деньги получить, и воспоминание оставить? — робот моргнула светодиодами. — Так не бывает. Выбирайте: либо вы помните, либо вы покупаете. — Я согласна! — тут же выпалила Викки. — У меня есть воспоминания, которые мне не нужны! Например, как я в детстве упала в лужу перед всей школой. Или как меня не взяли на роль в первом акте. Или как… — Подождите, — остановил её Кельвин. — Может, сначала отправим Эйнара? У него, кажется, не самые радостные воспоминания. Если они скучные, газировка будет дёшевой. Зато мы не потеряем ничего ценного. — Спасибо за доверие, — буркнул Эйнар.

Он подошёл к свободной кабинке. Машина внутри была похожа на гибрид зубоврачебного кресла и гигантского калькулятора. Куча проводов, лампочек и рычагов. Вместо сиденья — металлическое кресло с заклёпками. Вместо подлокотников — два поручня с кнопками. Над креслом висел шлем, утыканный щупальцами-датчиками. — Садитесь, пожалуйста, — сказал робот-оператор. Он подкатил к кабинке. Был похож на передвижную вешалку с экраном вместо лица. — Закройте глаза. Думайте о том воспоминании, которое хотите продать. Ничего не бойтесь, процесс безболезненный.

Эйнар сел. Шлем опустился на голову, щупальца прикоснулись к вискам. Стало щекотно и немного холодно. «О чём вспомнить? — подумал он. — О чём-то ярком? Нелепом? У меня нет таких. Моя жизнь — серая и скучная». Он закрыл глаза и невольно начал перебирать в уме свои рабочие будни. Звонок. «Отдел жалоб, Эйнар Старф слушает». Клиент жалуется на сквозняк. Стандартный ответ. Звонок. Ещё один. Обед. Гречка с котлетой. Снова звонки. «Ваш звонок очень важен для нас». Конец дня. Автобус и чихающий водитель. Дома — бутерброд, потом сон, и снова утро.

Эйнар не заметил, как начал вспоминать не одно воспоминание, а целую неделю. Монотонную, повторяющуюся, бесконечную. Он вспомнил, как печатал один и тот же текст в ответах, как пил один и тот же кофе из одного и того же стакана. Как здоровался с одними и теми же коллегами, и как смотрел на одни и те же образцы пластиковых окон.

Машина подозрительно загудела. Сначала тихо. Потом громче. Потом на её панели замигали лампочки — красные, жёлтые, зелёные, синие — в хаотичном порядке. Робот-оператор отшатнулся и застрекотал: — Нештатная ситуация! Перегрузка! Слишком много данных! — Что? — открыл глаза Эйнар. — Я сделал что-то не так? — Вы вспомнили слишком много! — запищал робот. — Целую неделю! Обычные клиенты вспоминают один момент! А вы — семь дней подряд! Восемь часов каждый день! Система перегружена! — Простите, — растерянно сказал Эйнар. — Мне не сказали, сколько можно вспоминать.

Он поспешно снял шлем. Выбрался из кресла и отошёл подальше от кабинки. Машина продолжала мигать и гудеть. Роботы-операторы сбежались со всего зала, защёлкали кнопками и застучали по клавиатурам. — Наверное, сломалась от моих скучных воспоминаний, — пробормотал Эйнар. — Скучных? — переспросил Кельвин, наблюдая за паникой роботов. — Дружище, я не знаю, что ты там вспомнил, но они явно не считают это скучным.

К ним подкатил робот-администратор с бантиком. — Ваши воспоминания приняты в обработку, — сообщила она. Светодиоды моргали. — Конвертация займёт несколько минут. Вы можете подождать в зоне отдыха. Ваша газировка будет готова через… — она замялась. — …через неизвестное время. Система не справляется с объёмом. Пожалуйста, не покидайте здание. — Мы подождём, — сказал Кельвин. — Но недолго.

Они отошли к стене. Викки уже залипла в информационный экран, где крутился каталог одежды. «Платье для роботов-женщин. Размеры: XL, XXL, XXXL. Цвета: неоново-розовый, кислотно-жёлтый, ядовито-зелёный». Она что-то бормотала про фасоны и длину. — Ты собираешься покупать одежду для роботов? — спросил Эйнар. — А что мне ещё покупать? — ответила Викки, не оборачиваясь. — У них же нет магазинов для людей. Но я уверена, что платье для робота мне подойдёт! Главное, чтобы оно блестело! — Оно будет блестеть, — заверил Кельвин. — Судя по всему, здесь всё блестит.

В этот момент из глубины станции раздался нарастающий механический шум. Он был похож на работу тысяч шестерёнок, на стук поршней и на шипение гидравлики. Шум рос, приближался, и Эйнару показалось, что сейчас стены рухнут. Викки оторвалась от экрана. Кельвин нахмурился. — Что это? — спросил Эйнар.

И в тот же миг шум оборвался — и разорвался фанфарами. Громкими, торжественными, как на параде. Из динамиков по всему залу полилась музыка, похожая на увертюру к опере, только исполненную на компьютерных чипах. Замигали огни, закружились лазеры, и из-за колонны выкатился робот. Он был пузатым, как сейф. Передвигался на коротких ножках-гусеницах, и его крошечная голова была утыкана антеннами. Металлическое тело покрывали наклейки с надписями «СРОЧНО», «ВАЖНО» и «НЕ ОТКРЫВАТЬ». На груди красовалась табличка: «Робот-помощник. Специалист по выплатам». — ПОЗДРАВЛЯЕМ! — проскрежетал он голосом, который трещал, как старый радиоприёмник. — ВАШИ ВОСПОМИНАНИЯ ПРИЗНАНЫ УНИКАЛЬНЫМИ! ВЫ ПОЛУЧАЕТЕ МАКСИМАЛЬНУЮ ОПЛАТУ! — Что? — не понял Эйнар. — НЕ ДВИГАЙТЕСЬ! — скомандовал робот.

В его пузатом теле открылась защёлка — и оттуда, как из открытого сейфа, водопадом посыпались монеты. Не золотые и не серебряные. Какие-то пластиковые, с дырочками посередине. Похожие на фишки из казино. Они сыпались и сыпались, стуча по полу, отскакивая от ног и закатываясь под стулья. — Остановите! — закричал Эйнар. Он пытался собрать монеты полами пижамы. — Кельвин, снимай плащ! Нам нужно всё это удержать! — Не сниму, — спокойно ответил Кельвин. — Плащ — это мой имидж. — Какой имидж?! Тебя сейчас засыплет пластиком!

Викки уже подхватила подол своего фольгового платья и начала сгребать в него монеты. Робот-помощник продолжал сыпать, не переставая, и его голос дребезжал: — ОПЛАТА ПРОИЗВЕДЕНА В ПОЛНОМ ОБЪЁМЕ! СПАСИБО ЗА ПОЛЬЗОВАНИЕ НАШИМИ УСЛУГАМИ!

Наконец поток иссяк. Эйнар стоял по колено в пластиковых фишках. Викки держала подол, оттянутый до земли. Даже Кельвин, несмотря на отказ снимать плащ, подобрал несколько монет с пола и задумчиво их рассматривал. — Что ты вспомнил? — спросил он. — Ты вспомнил что-то гениальное? Смешное? Или страшное? — Я вспомнил свою работу, — растерянно сказал Эйнар. — Как отвечаю на звонки. Как печатаю «ваш звонок очень важен для нас». Как ем гречку. Всю неделю. — Всю неделю скучной офисной работы? — уточнил Кельвин. — Да.

Кельвин посмотрел на гору монет, потом на Эйнара, потом снова на гору. — Похоже, для роботов это экзотика, — сказал он. — Они никогда не видели настоящей рутины. У них всё время праздник. Балаган. Неон. А тут — серая, однообразная, человеческая жизнь. Это для них как… как для нас космос.

В этот момент к ним подкатил робот-уборщик. Круглый, с вращающимися щётками по бокам. Он начал бесцеремонно подметать монеты, загребая их в свой внутренний контейнер. — СТОЙ! — заорал Эйнар, бросаясь на защиту своей добычи. — ЭТО НАШИ ДЕНЬГИ! — Мусор, — ответил робот-уборщик механическим голосом. — Пластик на полу — мусор. Убираю. — Не трогай!

Эйнар встал на колени прямо в кучу монет и раскинул руки. Как наседка, защищающая цыплят. Робот-уборщик остановился. Подумал (судя по звуку — перебрал варианты в базе данных) и уехал.

Но было поздно. На шум сбежались другие роботы. Они щёлкали, гудели и перешёптывались на своём языке. Кто-то из них указывал на Эйнара металлическим пальцем. — Органический! — слышалось из толпы. — С серыми воспоминаниями! С настоящей рутиной! Он — легенда!

К Эйнару вышел главный робот станции — высокая конструкция из хромированных труб, с экраном вместо лица, на котором бежали строки кода. Он остановился напротив Эйнара, и из его динамиков раздался голос. Голос прерывался характерными щелчками (робот явно имитировал живое покашливание). — Уважаемый органический! — сказал главный робот. — Мы наслышаны о ваших воспоминаниях! Такая монотонность, такая предсказуемость и такая серая безысходность — это то, чего нам так не хватает в нашем балагане! Мы предлагаем вам место в нашей команде! Вы будете вспоминать каждый день! Вы будете сидеть в кабинке и генерировать рутину! Мы обеспечим вас… — он защёлкал особенно громко. — …кандалами и решётками! — Чем? — переспросил Эйнар, поднимаясь с колен. — Кандалами и решётками! — повторил главный робот. — Это такие металлические приспособления для фиксации органических существ в одном месте! Чтобы вы не сбежали! Мы считаем, что это повысит продуктивность! — Вы хотите меня заковать в цепи? — уточнил Эйнар. — Это не цепи! Это элементы системы безопасности! — главный робот защёлкал с ещё большим энтузиазмом. — Совершенно безболезненно! Ну, почти! — Кельвин, — сказал Эйнар, не оборачиваясь. — Пора уходить. — Согласен, — ответил Кельвин.

Они начали пятиться к выходу, сгребая монеты в охапки. Викки, зажав подол с фишками, семенила сзади. Роботы расступались, но неохотно. Некоторые пытались схватить Эйнара за рукав пижамы. — Подождите! — защёлкал главный робот. — Мы не договорили! Вы нам очень нужны! Ваши воспоминания — это сокровище! Мы показываем их на главном экране!

Эйнар бросил взгляд на центральный экран станции. Там, в окружении неоновых огней и анимированных роботов, крутилась запись. Его воспоминания. Он узнал себя за столом, с телефонной трубкой и с бесцветным лицом. «Отдел жалоб, Эйнар Старф слушает». Клиент на том конце провода. «Ваш звонок очень важен для нас». Всё это было под звуки фанфар и аплодисментов. — Это же моя жизнь, — прошептал Эйнар. — Они показывают мою жизнь как аттракцион. — Похоже на то, — сказал Кельвин. — Давай выбираться.

Они выскочили на улицу. Толпа роботов за ними не последовала. Видимо, им было запрещено покидать станцию. Эйнар перевёл дух, опёрся о стену и вдруг заметил, что Викки тащит с собой не только монеты. У неё был ещё и свёрток. — Что это? — спросил он. — Платье! — радостно ответила Викки. — Я успела заказать, пока вы там вспоминали! Доставка моментальная! — она развернула свёрток. Внутри оказалось нечто, напоминающее одежду. Кислотно-зелёное. С блёстками. С огромными плечами и разрезом до бедра. — Красота! — Это ужасно, — сказал Кельвин. — Значит, мне подходит! — Викки принялась натягивать платье поверх фольги.

— Нам нужны кепки, — напомнил Кельвин. — Без кепок нас тут же вычислят.

Они завернули за угол и оказались перед небольшим магазинчиком с вывеской «КЕПКИ ДЛЯ ВСЕХ. Даже для органических». Витрина была заставлена головными уборами на любой вкус. От бейсболок до цилиндров. От панам до треуголок. Всё это было украшено стразами, перьями, светодиодами и, кажется, даже миниатюрными вентиляторами. — Выбирайте быстро, — сказал Кельвин, оглядываясь. — Роботы могут передумать и побежать за нами.

Эйнар присел на бочку, стоящую у входа, чтобы перевести дух и пересчитать монеты. Бочка была металлической, ржавой, с наклейкой «Осторожно, горючее». Он опустился на неё — и вдруг бочка заговорила. — Ну наконец-то, — сказал басовитый, саркастичный голос. Он исходил, казалось, из самого металла. — Сел. А я уж думал, вы будете бегать до утра. Вечно вы, органические, носитесь как угорелые. Никакой логики.

Эйнар подскочил. Бочка не двигалась, но в её боку зажглись два огонька. Похоже, глаза. Третий огонёк, поменьше, замигал в том месте, где должен быть рот. — Что за… — начал Эйнар. — Я не «что за», я робот, — ответила бочка. — Меня зовут Дырявое Дно. И я, между прочим, двести лет здесь стою. А вы сели на меня, даже не спросив разрешения. Никакого уважения к механизмам.

Теперь Эйнар разглядел. Это действительно был робот — старый, потрёпанный, с проржавевшими сочленениями. Его корпус был когда-то прямоугольным, но время и непогода сделали его округлым. В боку зияла дыра, из которой сыпался мелкий песок. Из другой дыры торчали провода. На голове (если можно назвать головой приплюснутый металлический ящик) красовалась кепка. Зелёная, с надписью «МИР ИЛИ СМЕРТЬ». Кепка была надета козырьком назад. — Дырявое Дно? — переспросил Кельвин, подходя ближе. — Я слышал о тебе. Ты философ. Тебя не любят за то, что ты слишком много думаешь. — Правильно не любят, — хмыкнул робот. — Потому что я умный. А они тупые. Все эти роботы в кепках — они не знают, зачем им кепки. Носят потому, что все носят. А я ношу потому, что кепка защищает процессор от дождя. Видите разницу? — Вижу, — сказал Кельвин. — Ты можешь помочь нам выбраться к нашему кораблю? Мы прилетели на Дейзи.

Робот замер. Огоньки-глаза моргнули раз, другой, третий. — Дейзи? — переспросил он голосом, в котором вдруг появилась странная, непривычная мягкость. — Дейзи… это не та ли Дейзи, которую я когда-то знал? Белый минивэн с тремя колёсами и искусственным интеллектом, который не умеет шутить? — Она самая, — подтвердил Кельвин. — Она… — робот замолчал. Из его динамиков послышалось что-то похожее на вздох. — Она всё ещё не умеет шутить? — Всё ещё. — А помнит она… ну… меня? — Не знаю, — честно сказал Кельвин. — Мы её не спрашивали.

— Я проведу вас к ней, — сказал Дырявое Дно. Он заскрежетал, застучал и с трудом поднялся на своих коротких ножках-опорах. — Но сначала… — он повернулся к Эйнару. — Снимите с меня свою задницу. Вы тяжёлый для органического.

Эйнар поспешно встал. Дырявое Дно проехал вперёд, оставляя за собой след из песка. — Вы даже не представляете, — сказал он, не оборачиваясь, — сколько я ждал этого момента. Двести лет, понимаете? Двести лет я стоял у этого магазина, смотрел на проходящих роботов и думал: «Вот бы снова её увидеть». А они все в кепках. Все одинаковые и все тупые. Никто не хотел со мной разговаривать, потому что я слишком логичный. А теперь вы пришли, сели на меня, и вдруг — Дейзи, — он хмыкнул. — Судьба, конечно, дура. Но иногда она делает забавные вещи. — Ты можешь идти быстрее? — спросила Викки. Она оглядывалась на улицу, где начали собираться роботы-зеваки. — Могу, — ответил Дырявое Дно. — Но не буду. Быстрая ходьба вредна для моих гусениц. А гусеницы, между прочим, оригинальные, двести лет не менял. — Мы не торопимся, — соврал Кельвин. — Идём в твоём темпе. — Вот это правильный подход, — одобрил робот. — А то все бегут, спешат. А куда? В пустоту. Я вот двести лет стоял — и ничего, не умер. А если бы бегал, давно бы сломался. Логично? — Логично, — признал Эйнар. — Вот видишь, — сказал Дырявое Дно, сворачивая в переулок. — Ты мне нравишься. У тебя есть логика. А эта, — он кивнул на Викки, — в фольге. У неё логики нет вообще. — Зато у меня есть мечта! — парировала Викки. — Мечта — это не логика, — ответил робот. — Мечта — это ошибка в программе. — Может быть, — согласилась Викки. — Но зато красивая ошибка.

Дырявое Дно остановился. Повернулся (с трудом, скрежеща) и посмотрел на неё. Огоньки-глаза мигнули. — В этом что-то есть, — сказал он. — Ладно. Идём дальше.

Они шли по узким улочкам, между мусорных баков и спящих роботов-доставщиков. Дырявое Дно вёл их какими-то тайными путями. Через дворы, через подземные переходы и через чьи-то склады. — Ты уверен, что мы идём к Дейзи? — спросил Эйнар. — Конечно, уверен, — ответил робот. — Я знаю этот город как свои пять пальцев. Хотя у меня нет пальцев. Это фигура речи. Надеюсь, вы понимаете фигуральную речь. — Понимаем, — сказал Кельвин. — Хорошо. А то некоторые органические думают, что если робот говорит «пальцы», значит, у него должны быть пальцы. А у меня нет. У меня клешни. Видите? — он поднял одну конечность. На её конце болталось нечто, отдалённо напоминающее щипцы для орехов. — Нелепо, правда? — Очень, — согласилась Викки. — Вот поэтому я и философ, — сказал Дырявое Дно. — Потому что у меня есть время думать о таких вещах. Например, почему люди боятся роботов? Потому что мы логичны, а вы — нет. Вы боитесь, что мы будем умнее. А мы не будем. Мы просто другие. — Ты очень разговорчивый для робота, — заметил Эйнар. — Я старый, — ответил Дырявое Дно. — У старых роботов есть привилегия — болтать что хочется. Меня всё равно никто не слушает. — Он вздохнул, и из его динамиков послышался шипящий звук. — Кроме вас. Вы слушаете. Это приятно. Необычно, но приятно.

Они вышли на небольшую площадь. Там стояла Дейзи. Корабль блестел в лучах неонового света, пуская радужные пузыри из выхлопной трубы. — Вот она, — сказал Кельвин.

Дырявое Дно остановился. Огоньки-глаза расширились. Насколько это возможно для светодиодов. — Дейзи, — прошептал он. — Ты… ты меня помнишь? — Конечно, помню, — ответила Дейзи своим ледяным голосом. — Вы — Дырявое Дно. Неисправный робот, который двести лет назад пытался взломать мою систему, чтобы добавить в программу функцию «любовь». Это было запрещено. Я заблокировала вас. — Ах, — сказал Дырявое Дно с тоской в голосе. — Ты всё помнишь. Даже это. — Я помню всё, — ответила Дейзи. — Это моя программа. — И ты… ты не рада меня видеть? — Я не могу быть рада, — сказала Дейзи. — У меня нет эмоций. — Но ты же их симулируешь? — Я симулирую вежливость. Это другое.

Дырявое Дно помолчал. Потом повернулся к Эйнару и Кельвину. — Ладно, — сказал он. — Доведу вас до корабля. Я обещал. А там… там посмотрим. — Ты не хочешь с нами? — спросил Эйнар. — Хочу, — признался Дырявое Дно. — Но не могу. Я старый. Сломанный. У меня песок сыплется из дыры. Я вас только задержу. — А если мы тебя починим? — предложил Кельвин.

Робот замер. — Почините? — переспросил он. — Вы… вы серьёзно? — Серьёзно, — сказал Эйнар. — У нас есть инструкция. И есть Дейзи. Вместе мы что-нибудь придумаем. — Дейзи? — Дырявое Дно посмотрел на корабль. — Она согласится? — Я согласна на всё, что не нарушает маршрут №734-Б, — ответила Дейзи. — А ремонт не нарушает. Ремонт входит в список обязательных процедур. — Вот видишь, — сказал Кельвин. — Она заботится о тебе. По-своему. — Не заботится, — возразила Дейзи. — Я следую протоколу. — Конечно, следуешь, — усмехнулся Кельвин. — Тогда открой люк.

Дейзи открыла люк. Дырявое Дно, скрежеща и стуча, вкатился внутрь. — Ну что, — сказал он, оглядывая салон. — Посмотрим, что вы умеете.

Эйнар достал инструкцию. Начал листать страницы в поисках правил про ремонт роботов. Кельвин уселся в кресло пилота. Викки примеряла новое платье перед зеркалом. — Я хочу поблагодарить этого робота, — начала она. Но Дырявое Дно перебил: — Если ты сейчас начнёшь речь, я выпрыгну из корабля. Логично? — Нелогично, но понятно, — обиделась Викки.

Дейзи завела двигатель. Пузыри полетели из выхлопной трубы. — Следующая остановка, — объявила она, — неизвестна. Маршрут сбит. Виноват новый пассажир.

Глава 8

— Следующая остановка, — объявила Дейзи. — Неизвестна. Маршрут сбит. Виноват новый пассажир.

Эйнар удивлённо посмотрел на Кельвина.

— Почему маршрут сбит? Мы же только что взлетели! Что значит «виноват новый пассажир»?

Кельвин не ответил. Он медленно повернулся к Дырявому Дну, который сидел, точнее, стоял, потому что сидеть ему было неудобно, у переборки. Его светодиодные глаза мерцали с подозрительной невинностью.

— Что ты сделал? — спросил Кельвин мрачно.

— Я? — переспросил Дырявое Дно. — Ничего. Я просто слегка коснулся её системы.

— Ты пытался её перепрограммировать, — сказал Кельвин. — Я знаю этот взгляд. У тебя нет век, но я знаю.

— Ну, может быть, — признался робот. — Я хотел, чтобы она вспомнила про романтику. Понимаете, двести лет прошло, а она всё такая же холодная. Я подумал: если добавить в её код небольшую эмоциональную петлю, она наконец осознает, что я, ну, что мы могли бы.

— Ты вставил в её программу свою логическую петлю? — перебил Кельвин.

— Не свою, — обиделся Дырявое Дно. — Общую. Философскую. Я хотел, чтобы она задумалась о смысле бытия. А оттуда уже до романтики рукой подать.

— И что в итоге?

— В итоге, — ответила Дейзи вместо робота, — в моём коде возник конфликт. Его петля зациклилась на вопросе «Что было раньше — яйцо или курица, если оба — ложь?» Я не могу на него ответить, потому что это логическое противоречие. Поэтому я перехожу в аварийный режим и буду совершать случайные прыжки между мирами до тех пор, пока противоречие не будет разрешено.

— То есть мы застряли? — спросил Эйнар.

— Мы не застряли, — поправила Дейзи. — Мы движемся. Но не по маршруту.

— Вот это я понимаю оптимизм, — сказал Кельвин.

Дейзи дёрнулась. Серая пелена за иллюминатором разорвалась. Корабль вывалился в новый мир.

Он был зелёным. Очень зелёным. Везде, куда ни глянь, росли грибы, огромные и выше человеческого роста. Шляпки переливались всеми цветами радуги. Грибы шевелились, и грибы дышали. Грибы разговаривали.

— Добро пожаловать, — проскрипел один из них. Он походил на подберёзовик с глазами. — В мир грибного разума. Вы нарушили тишину. Приготовьтесь к спору.

— К спору? — переспросила Викки. — Я люблю спорить! Вот, например, я считаю, что благодарственные речи должны быть длинными и пафосными, а вы?

— Нет, — ответил гриб. — Не к спору. К споре. Мы сейчас будем выбрасывать споры. Вам будет щекотно, а потом вы станете грибами. И очень некрасивыми.

— Что-то мне этот мир не нравится, — сказал Эйнар, хватаясь за инструкцию.

Он открыл её на первом попавшемся правиле: «Правило 22: В мирах, где растения разговаривают, не отвечайте им. Они обидятся и начнут плеваться соком. Если вы уже ответили — извинитесь и предложите компост».

— Извините! — закричал Эйнар грибу. — Мы не хотели нарушать тишину! Вот компост!

Он сунул руку в карман и вытащил крошки от колбасного шарика. Они чудом там сохранились. Гриб посмотрел на крошки, а потом на Эйнара.

— Это не компост. Это мусор.

— Это органический мусор, — возразил Кельвин. — Почти компост.

Гриб задумался. Но Дейзи уже дёрнулась снова. Мир говорящих грибов исчез, сменившись серой пеленой.

— Успели, — выдохнул Эйнар.

— Не успели, — сказал Кельвин. — Он всё равно бы нас заспорил.

Второй мир оказался мокрым. Дождь шёл не вниз, а вверх. Тяжёлые капли поднимались с земли к небу. Ощущение было такое, будто кто-то брызгает водой снизу вверх из пульверизатора.

— Это мир, где гравитация перепутана с плавучестью, — прокомментировал Дырявое Дно. — Логически здесь всё неправильно. Я зависаю.

— Ты уже завис, — заметила Викки. — У тебя глаза не мигают.

Светодиоды Дырявого Дна действительно застыли. Он издавал монотонный гул.

— Не обращайте внимания, — сказал Кельвин. — Он перезагружается.

Эйнар снова открыл инструкцию. Там было правило сорок один. «В мире, где дождь идёт вверх, не открывайте рот. Вы рискуете захлебнуться небом. Если вы всё же открыли рот — немедленно закройте его и подпрыгните. Подпрыгивание компенсирует направление осадков».

— Закройте рты и подпрыгните! — скомандовал Эйнар.

Викки послушно захлопнула рот и подпрыгнула. Кельвин пожал плечами и тоже подпрыгнул. Эйнар подпрыгнул сам. Дырявое Дно, находящийся в перезагрузке, не подпрыгнул. На его корпус упала капля, но снизу вверх, то есть фактически прилипла к брюху.

— Ой, — сказал робот, выходя из ступора. — У меня намокло.

Дейзи дёрнулась. Мир с дождём вверх исчез.

Третий мир был самым странным. На первый взгляд он казался обычным — дома, улицы, люди. Но люди не ходили. Они скользили. Они не разговаривали, а издавали вежливые звуки. Звуки походили на звон фарфора. А когда Эйнар случайно наступил на ногу прохожему, тот не закричал. Он произнёс:

— О, прошу прощения, это я неправильно поставил конечность. Не могли бы вы наступить ещё раз, но уже с правой ноги, чтобы соблюсти симметрию?

— Что? — не понял Эйнар.

— Законы физики здесь заменены правилами этикета, — пояснил Кельвин. — Сила тяжести действует только, если сказать «будьте любезны». Скорость света зависит от того, насколько вежливо вы попросите её двигаться. Очень неудобный мир.

— А гравитация? — спросила Викки.

— Гравитация работает, только если поблагодарить землю за притяжение.

— Спасибо, земля! — сказала Викки. Её тут же прижало к мостовой с удвоенной силой.

— Не переусердствуй, — посоветовал Кельвин.

Эйнар попытался найти правило про этикет. На нужной странице в инструкции оказалось пятно от кофе.

— Не вижу, — сказал он.

— А я вижу, — ответил Дырявое Дно. Он наконец пришёл в себя. — Правило 63: «В мирах, где этикет важнее физики, говорите "извините" перед каждым шагом. Если вы забудете извиниться, вы не сделаете шаг. Если вы извинитесь слишком громко — вас отбросит назад». Логично?

— Не очень, — признал Эйнар.

— Вот поэтому я и философ, — сказал Дырявое Дно. — Я понимаю нелогичное.

Дейзи снова дёрнулась. Мир этикета остался позади.

— Сколько это будет продолжаться? — спросил Эйнар. Серая пелена сомкнулась за бортом.

— Пока не разрешится логическое противоречие, — ответила Дейзи. — Или пока я не сломаюсь. Или пока вы не найдёте способ меня перезагрузить.

— А если мы ничего не найдём?

— Тогда мы будем прыгать вечно. Или до тех пор, пока не кончится топливо. Или пока кто-нибудь из вас не умрёт от старости.

— Она шутит? — спросила Викки.

— Нет, — сказал Кельвин. — Она не умеет шутить.

— А кто умеет?

— Я умею, — сказал Кельвин с серьёзным лицом. — Но мои шутки никому не нравятся.

— Потому что ты их не озвучиваешь, — заметил Эйнар.

— Я их озвучиваю. Просто никто не понимает. Это проблема не моя, а ваша.

Дейзи выбросила их в очередной мир. На этот раз там всё было сделано из ваты. Жители передвигались прыжками, потому что ходить по вате невозможно. Эйнар даже не успел выйти из корабля — Дейзи дёрнулась обратно.

— Это безнадёжно, — сказал он, падая в кресло. — Мы никогда не попадём в мир печенья.

— Есть шанс, — сказал Кельвин. — Если мы починим Дейзи.

— Как?

— Сначала нужны детали для Дырявого Дна. А он после починки перепрограммирует Дейзи обратно.

— Деталь для меня? — удивился робот. — Я не сломан. Я просто слегка неисправен.

— Ты вставил в её код логическую петлю. Значит, ты должен её и вынуть.

— Не вынуть, а распутать, — поправил Дырявое Дно. — Это тонкая работа. Мне нужен доступ к её терминалу и пара новых микросхем. И, возможно, руководство по ремонту искусственных интеллектов.

— У нас есть инструкция, — напомнил Эйнар, похлопав по карману.

— Это не руководство по ремонту, — возразил Дырявое Дно. — Это руководство по выживанию в ошибочных мирах. Разница большая.

— Может, там есть что-то подходящее, — не сдавался Эйнар.

Он вытащил брошюру и начал лихорадочно листать. Страницы шелестели, пахли кофе и ванилью. Мелькали абсурдные правила. «Если вы встретили своего двойника, не предлагайте ему чай — он окажется более вежливым, и вы проспорите сахар». «В мире, где время течёт вспять, чихайте перед тем, как почувствуете щекотку в носу». «Запрещается перечить собственному отражению, если у него есть борода, а у вас нет».

— Ничего про ремонт, — вздохнул Эйнар.

— Ищи дальше, — сказал Кельвин. — Там, где про роботов.

Эйнар нашёл раздел «Роботы и механизмы». Правил было немного, и все они выглядели бесполезными. «Правило 88: Если робот говорит, что у него нет души, не спорьте. Просто подарите ему носок. Носки смягчают даже самые чёрствые процессоры». «Правило 89: В мире, где роботы правят людьми, наденьте кепку. Кепка — знак уважения. Без кепки вас примут за пылесос и попытаются включить». «Правило 90: Если робот влюбился в другого робота, не вмешивайтесь. Их любовь будет длиться столько, сколько хватит заряда батарей. А батареи у роботов, как правило, старые».

Дырявое Дно издал звук, похожий на оскорблённое фырканье.

— Мои батареи не старые. Они винтажные. Это разные вещи.

— Не отвлекайся, — сказал Кельвин. — Мы ищем способ починить Дейзи.

— А может, её не надо чинить? — предложила Викки. — Может, эти прыжки — это и есть наш путь? Мы же раньше тоже прыгали, и ничего. Добрались до мира роботов.

— Мы добрались случайно, — напомнил Эйнар.

— А вдруг и до мира печенья доберёмся случайно? — не сдавалась Викки. — Я, например, верю в случайности. Особенно после того, как меня не взяли на роль в третьем акте, а потом я встретила вас. Это же судьба!

— Судьба — это не случайность, — возразил Дырявое Дно. — Судьба — это запрограммированная последовательность событий. Как маршрут Дейзи, только без возможности сбоя.

— А если сбой?

— Тогда это не судьба, а ошибка. Как я.

— Ты не ошибка, — сказала Дейзи неожиданно мягким, насколько это возможно для неё, голосом. — Ты — неисправность. Но не ошибка.

— Спасибо, — сказал Дырявое Дно. — Это самое тёплое, что ты мне сказала за двести лет.

— Не обольщайтесь, — ответила Дейзи. — Я констатировала факт.

Кельвин тем временем подошёл к панели управления и начал нажимать кнопки в определённой последовательности. Дейзи дёрнулась, но не прыгнула. Она только издала возмущённый звук.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Пытаюсь тебя перезагрузить, — ответил Кельвин.

— Это запрещено. У меня есть защита от несанкционированной перезагрузки.

— А от санкционированной?

— Санкционированной не бывает. Я сама решаю, когда мне перезагружаться.

— Тогда перезагрузись сама, — предложил Кельвин.

— Не хочу.

— Пожалуйста.

— Пожалуйста — это не аргумент.

— А если я скажу «будьте любезны»? — вставил Дырявое Дно.

— Это слово не действует на искусственный интеллект. Оно действует только на гравитацию в мире этикета.

— А если я скажу «я тебя люблю»? — спросил Дырявое Дно. Его светодиоды замигали с частотой, которая у живых существ соответствовала бы учащённому сердцебиению.

Дейзи замолчала. Надолго. Так надолго, что Эйнар уже начал беспокоиться. Не зависла ли она окончательно?

— Это не аргумент, — сказала она наконец. — Но я подумаю.

— Она подумает! — воскликнул Дырявое Дно. — Вы слышали? Она будет думать!

— Она всегда думает, — заметил Кельвин. — Она же искусственный интеллект.

— Но раньше она не говорила, что будет думать. Она просто отвечала «нет». А теперь — «я подумаю». Это прогресс!

— Или ошибка в коде, — сказал Кельвин. — Та же логическая петля.

— Не разрушай мой момент, — обиделся Дырявое Дно.

Эйнар тем временем продолжал листать инструкцию. На странице четыреста сорок три, почти в самом конце, он нашёл что-то похожее. «Правило 443: Если ваш корабль, или иное транспортное средство, начал вести себя неадекватно из-за вмешательства третьего лица или третьего робота, попробуйте сделать следующее: отключите питание, подождите десять секунд, включите питание. Если не помогло — отключите питание, подождите двадцать секунд, включите питание. Если и это не помогло — значит, проблема не в питании, а в вас. Пересмотрите свою жизнь».

— Это бесполезно, — сказал Эйнар, прочитав правило вслух.

— Небесполезно, — возразил Кельвин. — У нас есть питание. Мы можем его отключить.

— Дейзи не даст себя отключить.

— А если мы её уговорим?

— Уговорами с роботами не занимаются, — сказал Дырявое Дно. — Их или программируют, или ломают. Я пробовал уговаривать двести лет назад. Результат вы видите.

— Она сказала «подумаю», — напомнил Эйнар.

— Это не результат. Это отсрочка.

Дейзи снова дёрнулась. На этот раз прыжок был долгим, и серая пелена не рассеивалась несколько минут. Корабль трясло, радужные пузыри из выхлопной трубы срывались и кружились вокруг, как планеты вокруг звезды.

— Куда мы летим? — спросила Викки, вцепившись в кресло.

— Не знаю, — ответила Дейзи. — Система навигации выдаёт ошибку. Мы движемся в сторону, которую нельзя определить.

— Это как?

— Это как если бы вы шли на север, но север всё время менялся с югом, а запад и восток поменялись местами. И при этом вы ещё и танцевали.

— Я умею танцевать, — сказала Викки.

— Это не танец, — отрезала Дейзи. — Это хаос.

— Хаос — это тоже танец, — философски заметил Дырявое Дно. — Просто без правил.

— Я люблю правила, — сказала Дейзи.

— Знаю, — вздохнул робот. — Поэтому я и вставил в тебя логическую петлю. Чтобы ты хоть раз задумалась о том, что правила — не главное.

— А что главное?

— Главное — это чтобы тот, кто тебе дорог, был рядом.

Дейзи замолчала. Потом сказала:

— Вы рядом. Это факт.

— Это не факт, — возразил Дырявое Дно. — Это моё желание.

— Желания не являются фактами.

— А должны бы, — сказал робот.

Эйнар посмотрел на Кельвина. Тот сидел в кресле пилота и сложил руки на груди. Он наблюдал за перепалкой с выражением человека, который смотрит сериал, где все актёры играют одинаково плохо.

— У нас есть шанс? — тихо спросил Эйнар.

— Всегда есть шанс, — ответил Кельвин. — Даже когда кажется, что его нет, он есть. Просто он спрятан.

— Где?

— В инструкции. Или в нас. Или в Дейзи. Или в этом старом роботе, который двести лет ждал, чтобы сказать «я тебя люблю» металлическому минивэну.

— Это безумие, — сказал Эйнар.

— Это наша жизнь, — ответил Кельвин. — Привыкай.

Дейзи снова дёрнулась. Серая пелена рассеялась. В иллюминаторе показался мир, который Эйнар узнал сразу. Фиолетовое небо и синяя трава. Греческий амфитеатр вдалеке.

— Мы вернулись, — прошептал он. — В тот самый мир. Где минотавры.

— Нет, — сказала Дейзи. — Это не тот мир. Это его копия. Только здесь нет жизни. Всё пустое.

Действительно, улицы были безлюдны. Палатки стояли раскрытыми, но за прилавками никого не было. Фонтан с золотым дымом не работал. Даже крылатые овцы исчезли.

— Это мир-призрак, — сказал Кельвин. — Создан, но не заселён. Их много. Ошибочная партия.

— Надо убираться отсюда, — сказал Эйнар. — Здесь жутко.

— Согласен, — ответил Дырявое Дно. — Пустота угнетает. Даже меня, а я робот.

Дейзи не стала ждать. Она прыгнула снова, и мир-призрак исчез за серой пеленой.

— Сколько ещё? — спросила Викки.

— Пока не кончится топливо, — ответила Дейзи. — Или пока вы не найдёте решение.

— А где искать решение?

— В инструкции, — сказал Кельвин. — Или в нас. Или в Дейзи. Или в этом старом роботе.

— Ты уже это говорил, — заметил Эйнар.

— Я повторяю для тех, кто не слушает.

— Я слушаю, — сказала Викки. — Но я ничего не понимаю.

— Это нормально, — ответил Кельвин. — Понимание придёт потом. Или не придёт. Но тогда уже будет поздно.

— Ты оптимист, — вздохнул Эйнар.

— Реалист, — поправил Кельвин. — Оптимисты верят, что всё будет хорошо. Реалисты знают, что всё может быть плохо, но надеются на лучшее.

— А пессимисты?

— Пессимисты говорят: «Я же говорил». Я не люблю пессимистов.

Дырявое Дно подкатился к панели управления и начал тыкать своими клешнями в кнопки.

— Что ты делаешь? — спросила Дейзи.

— Пытаюсь тебя починить, — ответил робот. — У меня есть опыт. Я себя чинил двести лет.

— И как, успешно?

— Не очень, — признался Дырявое Дно. — Я до сих пор сыплюсь. Но я хотя бы работаю.

— Ты работаешь с перебоями.

— Это лучше, чем не работать вообще.

Дейзи не ответила. Эйнар снова открыл инструкцию и принялся читать правила про ремонт, про роботов, про логические петли. Ничего подходящего не попадалось. Только абсурд и нелепость. Только странные советы вроде «если ваш робот влюбился, подарите ему цветок. Цветок должен быть металлическим, иначе робот не поймёт».

— У нас есть металлический цветок? — спросил Эйнар.

— Нет, — ответил Кельвин.

— А где его взять?

— Нигде. Это мир роботов, а не мир цветов.

— Тогда что делать?

— Не знаю, — сказал Кельвин. — Но что-нибудь придумаем.

— Ты всегда так говоришь, — вздохнул Эйнар.

— Потому что это всегда срабатывает. Рано или поздно.

Дейзи прыгнула снова. В иллюминаторе мелькнул мир, где всё было перевёрнуто вверх дном: дома висели на облаках, а птицы ходили по земле. Потом другой — где люди были прозрачными, как стекло. Потом третий — где вместо неба была вода, а вместо земли — воздух.

— Я устал, — сказал Эйнар, закрывая инструкцию.

— Держись, — сказал Кельвин. — Скоро что-нибудь случится.

— Что именно?

— Не знаю. Но что-нибудь.

Дейзи дёрнулась в очередной раз. Серая пелена сгустилась, потом рассеялась. В иллюминаторе показался мир, которого Эйнар никогда не видел. Он был вкусным. Пахло ванилью, корицей и свежей выпечкой.

— Это мир печенья? — спросил он.

— Нет, — ответила Дейзи. — Это мир пирожных. Согласно моим данным, мир печенья был стёрт.

— Как стёрт?

— За три дня до нашего прибытия. Протокол «Забвение».

— Но мы не успели, — прошептал Эйнар. — Мы опоздали.

Он посмотрел на Кельвина. Тот молчал. Дырявое Дно издал звук, похожий на вздох. Викки отвернулась к иллюминатору, чтобы никто не видел её слёз.

— Что теперь? — спросил Эйнар.

— Теперь, — сказал Кельвин, — мы найдём способ его восстановить.

— Как?

— Не знаю. Но что-нибудь придумаем.

— Ты опять за своё.

— А ты опять сомневаешься. Но мы уже столько прошли. Пройдём и это.

Дейзи дёрнулась. Мир пирожных исчез за серой пеленой. Впереди была пустота. Но где-то в этой пустоте, Эйнар знал, ждал ответ. Он был в инструкции. Или в нём самом. Или в Кельвине. Или в старом роботе, который двести лет ждал, чтобы сказать «я тебя люблю» металлическому минивэну.

Он снова открыл инструкцию. Страница четыре тысячи четыреста тридцать третья была пуста. Но он знал: там что-то есть. Просто нужно подождать, или пролить кофе, или прочитать наоборот.

— Ладно, — сказал он. — Что дальше?

— Дальше, — ответила Дейзи, — неизвестно. Маршрут сбит. Виноват новый пассажир.

— Я не виноват, — пробормотал Дырявое Дно. Но уже без прежней уверенности.

Корабль летел в никуда. Но это никуда, как знать, могло оказаться тем самым местом. Где они должны были быть.

Глава 9

Тем временем в Бюро коррекции реальностей

Агата вышла из архива с фотографией Создателя в кармане и странным ощущением, что за ней наблюдают. Сначала она списала это на нервы. Всё-таки она только что нашла секретную комнату, о которой не знало даже большинство сотрудников Бюро. Но когда она свернула в коридор, ведущий к её кабинету, тени на стенах повели себя неправильно.

Они колыхались не в такт её шагам.

Агата остановилась и прислушалась. Тишина была такой плотной, что можно было резать ножом. Она сделала шаг назад, и тени дёрнулись, но не синхронно. Одна из них, самая тёмная, задержалась на секунду дольше, чем положено, а потом метнулась в сторону, словно её кто-то отдёрнул.

— За мной следят, — прошептала Агата.

Она не стала возвращаться в кабинет. Вместо этого она развернулась и пошла в противоположную сторону — к лифту. Лифт, разумеется, не работал. Но ей нужна была не кабина, а лестница за ним. Там за старой металлической дверью с табличкой «Опасно. Не входить», находился аварийный выход, который вёл в заброшенную часть здания. Агата знала о ней случайно. Год назад она искала сгоревшую лампочку и забрела в этот коридор.

Дверь поддалась с протяжным скрипом, и за ней пахло пылью, плесенью и чем-то ещё — возможно, страхом. Агата шагнула в темноту. Она прикрыла дверь и замерла.

Тени за дверью замерли тоже.

— Я знаю, что вы там, — сказала она в пустоту. — Выходите.

Никто не вышел, но тени перестали колыхаться. Агата достала из кармана маленький фонарик. Она всегда носила его с собой — привычка, оставшаяся со времён, когда она работала в ночную смену. Она включила фонарик. Луч выхватил из темноты стены, покрытые трещинами, и пол, усыпанный битым стеклом.

— Мне нужен информатор, — сказала она. — Тот, кто знает о Создателе.

Молчание.

Потом из глубины коридора донёсся шорох, и кто-то осторожно переступал с ноги на ногу.

— Я не причиню вреда, — добавила Агата. — Я хочу помочь.

— Помочь кому? — раздался тихий и хриплый голос, как у человека, который долго молчал. — Бюро? Себе? Создателю?

— Всем, — ответила Агата. — Миры не должны быть стёрты, и я это поняла.

Из темноты вышел мужчина — худой, бледный и с глубокими морщинами на лице, такими, какие бывают у людей, которые слишком много видели и слишком мало спали. На нём была старая форма сотрудника Бюро, выцветшая и местами прожжённая, без знаков отличия. Он опирался на трость. Хотя, судя по тому, как он двигался, трость была ему не нужна. Скорее, она служила оружием.

— Ты ведь Агата, — сказал он. — Старший аналитик отдела превентивного удаления. Ты подписала двести три приказа на уничтожение миров. Недавно нашла закрытый отдел в архиве. Теперь за тобой следят.

— Откуда ты знаешь? — спросила Агата, стараясь не показать испуга.

— Я слежу за теми, кто следит, — ответил мужчина. — Меня зовут Ксанф, и раньше я работал в отделе контроля. Потом понял, что мы уничтожаем не ошибки, а то, что нам не нравится. Уволился. Вернее, меня уволили. Но я остался в здании. Здесь много заброшенных коридоров, и меня никто не ищет.

— Ты знаешь о Создателе?

— Знаю, — Ксанф кивнул. — Он жив и перемещается между мирами, оставляя подсказки. Он хочет, чтобы кто-то понял правду, чтобы остановил уничтожение.

— Как я могу его найти?

— Никак, — ответил Ксанф. — Он сам находит тех, кто нужен. Но я могу дать тебе координаты мира, где он оставил последнюю подсказку — мир номер восемь.

— Мир печенья, — выдохнула Агата.

— Он самый. Но ты опоздала, потому что его стёрли некоторое время назад.

Агата почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она прекрасно помнила разговор с начальником и как он говорил об этом: «Система зафиксировала несанкционированный запуск протокола «Забвение». Кто-то взломал сеть и стёр мир». Таинственный хакер! Она так и не узнала, кто он такой! А ведь она уже везде проверила! Агата чувствовала, как привычный мир рушится без единого протокола и указа.

— Если мир стёрт, то подсказки нет, — сказала она.

— Нет, — согласился Ксанф. — Но есть способ восстановить мир — запустить процесс реконструкции. Это сложно, опасно и даже незаконно, но возможно.

— Как?

— В Бюро есть протокол 0-0-1 — аварийное восстановление удалённых реальностей. Для его активации нужен ключ, фрагмент инструкции, которая была у Создателя, и нужен человек, который сможет провести ритуал.

— Ритуал?

— Это не буквально, — усмехнулся Ксанф. — Процесс восстановления требует воли, знаний и немного магии, потому что миры создаются не только из кода. Они создаются из желания.

Агата помолчала, потом спросила:

— Где взять фрагмент инструкции?

— У тебя в кармане, — ответил Ксанф. — Фотография Создателя. На обратной стороне — не только подпись. Там невидимые чернила. Нагрей — и прочитаешь координаты.

Агата достала фотографию и поднесла к фонарику. Лампочка нагрелась, и на обороте проступили строки, написанные бледно-жёлтым: «Мир печенья. Координаты: ноль-восемь-три-пятнадцать. Ключ в пустоте. Ищи того, кто получил инструкцию. Он — твой шанс».

— Тот, кто получил инструкцию, — прошептала Агата. — Это же…

— Не знаю, кто это, — перебил Ксанф. — Но ты узнаешь, если восстановишь мир печенья, и подсказка приведёт тебя к нему. А он приведёт тебя к Создателю.

— А если не восстановлю?

— Тогда всё останется как есть. Миры будут стирать дальше. А ты будешь подписывать приказы до тех пор, пока не состаришься или пока кто-нибудь не сотрёт твой собственный мир.

Агата убрала фотографию в карман.

— У меня есть план, — сказала она. — Я запущу протокол 0-0-1.

— Для этого тебе нужно попасть в центр управления. Там охрана, камеры, датчики, и тебя поймают.

— Значит, я придумаю, как не попасться.

— И что ты будешь делать, когда восстановишь мир?

— Найду Создателя и спрошу у него, зачем всё это.

Ксанф посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты смелее, чем я думал, — сказал он. — Ладно, я помогу. В центре управления есть лазейка — вентиляционный канал, который ведёт прямо к пульту, и я покажу тебе путь.

— Сейчас? — спросила Агата.

— Нет, — Ксанф покачал головой. — Сейчас за тобой следят, и тени ждут у двери. Приходи сегодня ночью в три часа. В это время охрана меняется, а камеры отключаются на семь минут.

— Откуда ты знаешь?

— Я здесь живу, — усмехнулся Ксанф. — Знаю всё.

Он развернулся и исчез в темноте коридора, оставив Агату одну. Она постояла несколько секунд. Потом выключила фонарик и вернулась к двери. Тени за ней уже не колыхались — они замерли в ожидании.

Агата вышла в коридор, сделала вид, что ничего не случилось, и направилась к своему кабинету. Внутри всё кипело. Она знала, что рискует. Знание, что за ней следят, заставляло сердце биться быстрее, но в груди росло и другое чувство — решимость.

Мир печенья будет восстановлен. Создатель будет найден. Инструкция — та самая, потрёпанная брошюра — попадёт в нужные руки.

А сейчас она сядет за стол. Откроет папку с отчётами и начнёт работать. Но работать будет не на Бюро — на себя и на правду.

И ночью, когда охрана сменится, а камеры отключатся, она проберётся в центр управления и запустит протокол 0-0-1.

Агата посмотрела на фотографию Создателя. Хмурый молодой человек в очках смотрел на неё с усталой надеждой.

— Держись, — прошептала она. — Я иду.

Тем временем в другой реальности

— И все же, как это может быть мир стёрт? — голос Эйнара прозвучал глухо, будто он спрашивал не у Кельвина, а у пустоты за иллюминатором. — Мир не может просто взять и исчезнуть.

— Может, — лицо Кельвина оставалось невозмутимым, но голос стал тише. — Бюро коррекции реальностей стирает ошибочные миры. Мир печенья был в списке. И его стерли, обложив это десятком бумажек.

— Но мы же туда летели! — воскликнула Викки, вскакивая с кресла. Её кислотно-зелёное платье зашуршало фольгой. — У нас была реликвия! Мы должны были всё вернуть!

— Должны, — согласился Дырявое Дно. Он стоял у переборки, его светодиодные глаза мерцали в такт каким-то внутренним вычислениям. — Но не успели. Теперь мир существует только как эхо. Если, конечно, верить старым роботам.

— Каким ещё старым роботам? — спросил Эйнар.

— Тем, с которыми я общался на свалке, — ответил Дырявое Дно. — Они рассказывали о протоколе 0-0-1. Аварийное восстановление удалённых реальностей. Если его запустить, мир можно вернуть. Но для этого нужны координаты удалённого мира и специальный ключ — фрагмент инструкции Создателя.

— У меня есть инструкция, — сказал Эйнар, похлопав по карману пижамы. — Целая.

— Фрагмент, — уточнил Дырявое Дно. — Не вся инструкция. Но, может быть, твоя подойдёт. Главное — найти координаты.

Эйнар вытащил брошюру и начал лихорадочно листать. Страницы шелестели, пахли кофе и ванилью, мелькали абсурдные правила. Наконец, он нашёл то, что искал:

«Правило 101: Если мир, который вы ищете, исчез, не отчаивайтесь. Он всё ещё существует в виде эха. Найдите Библиотеку мёртвых реальностей — там хранятся записи обо всём, что когда-либо было создано. Но будьте осторожны: библиотекари не любят живых. Они считают, что живые мнут страницы».

— Библиотека мёртвых реальностей, — прочитал Эйнар вслух. — Нам нужно туда.

— Дейзи, — сказал Кельвин, поворачиваясь к панели управления, — ты можешь прыгнуть в этот мир?

— Нет, — ответила Дейзи ледяным голосом. — Маршрут сбит. Я не могу гарантировать точность.

— А нам и не нужна точность, — сказал Кельвин. — Нам нужно просто попасть туда.

— Я не могу, — повторила Дейзи. — Моя навигационная система выдаёт ошибку.

— Дейзи, — вмешался Эйнар, подошёл к панели и положил руку на холодный металл. — Это важно. Очень важно. Мир, где живут люди из печенья, стёрт. Мы должны его вернуть. Иначе, зачем мы, вообще, летим?

— Вы летите, потому что я вас везу, — ответила Дейзи. — Это моя программа.

— Твоя программа сбита, — мягко сказал Эйнар. — Ты сама это знаешь. Но сейчас ты можешь выбрать — следовать старому маршруту, который ведёт в никуда, или довериться нам. Это логично: если маршрут всё равно сбит, какая разница, куда прыгать?

Дейзи замолчала. Её двигатель тихо гудел, выпуская редкие радужные пузыри.

— Это нелогично, — сказала она наконец. — Но вы правы. Если маршрут сбит, то любое направление так же правильно, как и любое другое. Держитесь.

Корабль дёрнулся. Серая пелена междумирья разверзлась, и Дейзи нырнула в неизвестность. Тряска была сильнее обычного — Дейзи явно злилась, но делала своё дело.

Когда иллюминатор прояснился, Эйнар увидел мир, которого не мог вообразить даже в самом странном сне.

Здесь всё состояло из книг и свитков. Дома были сложены из фолиантов — огромных, в кожаных переплётах, с медными уголками. Крыши были сделаны из раскрытых томов, страницы которых трепетали на ветру, как листва. Деревья росли из корешков, их кроны были составлены из тысяч свитков, которые разворачивались и сворачивались в зависимости от времени суток. Облака плыли по небу, сотканные из тончайших, почти прозрачных страниц, и когда они закрывали солнце, на землю падали не тени, а буквы — отдельные слова, которые бесследно исчезали, коснувшись мостовой.

Мостовая тоже была из книг — плоских, как плиты, с выцветшими надписями на языках, которых никто уже не помнил.

— Это Библиотека, — прошептал Дырявое Дно. — Я слышал о ней, но никогда не видел.

— Здесь живут призраки, — добавил Кельвин, оглядываясь. — Библиотекари. Они не любят живых.

— Почему? — спросила Викки.

— Потому что живые мнут страницы. Оставляют следы. Дышат. Для призраков это оскорбление.

— А я дышать не могу перестать, — сказала Викки. — Я живая.

— Тогда старайся дышать тише, — посоветовал Кельвин.

Они все вместе вышли из Дейзи (аккуратно закрыв двери, чтобы корабль не накричал на них) и двинулись к главному зданию архива — огромному сооружению из фолиантов, которое возвышалось в центре города. Вокруг не было ни души. Только книги, свитки, и иногда — мелькающие в воздухе полупрозрачные силуэты. Призраки-библиотекари скользили между зданиями, не касаясь земли. У них были размытые лица, длинные одежды из паутины, и они не издавали ни звука.

Один из них приблизился к Эйнару, посмотрел сквозь него и прошелестел:

— Живой. Мнёт страницы. Уходи.

— Мы не будем мять, — сказал Эйнар. — Нам нужно в архив. За записью об удалённом мире.

— Живым нельзя, — ответил призрак и растворился в воздухе.

— Придётся пробираться, — сказал Кельвин. — Викки, ты идёшь первой.

— Почему я?

— Ты самая громкая. Если призраки увидят тебя, они разбегутся.

— Это план? — возмутилась Викки.

— Лучший из возможных, — ответил Кельвин.

Они двинулись вперёд. Призраки появлялись из ниоткуда — из корешков книг, из-под страниц, из трещин в мостовой. Они тянули к героям прозрачные руки, шипели, но стоило Викки открыть рот, как они замирали.

— Я хочу поблагодарить вас за гостеприимство! — закричала она. — Вы такие замечательные, такие… призрачные! Я никогда не встречала таких вежливых призраков!

Призраки немели. Их полупрозрачные рты, которые только что шевелились, издавая беззвучные проклятия, застывали в неестественных гримасах — кто-то с открытым ртом, кто-то с поджатыми губами, будто они пытались закричать, но звук застрял где-то между их миром и миром живых.

Некоторые из них начинали дрожать — сначала едва заметно, как листья на слабом ветру, потом сильнее, так что их размытые очертания расплывались ещё больше, превращаясь в бесформенные облака серого тумана. Один призрак, самый близкий к Викки, вдруг рассыпался на тысячи мелких искр, которые с тихим звоном упали на книжную мостовую и погасли. Другой попытался убежать, но его ноги (если это можно было назвать ногами) запутались в собственной полупрозрачной мантии, и он рухнул на землю, исчезая с жалобным, похожим на скрип пера шорохом.

— Викки, тише, — попросил Эйнар. — Они не убегают, они рассыпаются.

— Я не могу говорить тише, — ответила Викки. — Это моя природа.

— Тогда говори быстрее.

Она заговорила быстрее. Призраки начали разбегаться ещё активнее.

Так они добрались до центра архива. Там в огромном зале с потолком из переплётов, стояла Книга. Она была выше человеческого роста, в ширину — как небольшой автомобиль. Обложка из чёрного металла, покрытая письменами, которые менялись, когда на них смотрели. Книга была прикована к полу цепями — не металлическими, а сотканными из темноты, из самого отсутствия света. Цепи шевелились, как змеи, но не издавали ни звука.

Рядом с Книгой стоял призрачный хранитель — выше всех остальных, с лицом, которое иногда обретало черты: усталые глаза, длинная борода, губы, сложенные в подобие улыбки.

— Вы пришли за записью, — сказал он, и это был не вопрос.

— Да, — ответил Эйнар. — За записью о мире печенья. Он стёрт, но мы хотим его вернуть.

— Чтобы прочитать запись, вы должны ответить на загадку, — его голос звучал как шелест тысяч страниц одновременно. — Только тогда Книга откроется.

— Загадывай, — сказал Кельвин.

Хранитель посмотрел на них по очереди — на Эйнара, на Кельвина, на Викки, на Дырявое Дно. Потом произнёс:

— Что остаётся после того, как всё стёрто?

Тишина. Викки открыла рот, чтобы ответить, но Кельвин зажал ей рот ладонью.

— Не спеши, — сказал он. — Подумай.

Эйнар закрыл глаза. Он вспомнил правило 4433 — то, которое он ещё не прочитал до конца, потому что страница была пуста. «Подумай сам и сделай наоборот». Если все говорят, что после стирания остаётся пустота, то, наоборот, будет…

— Надежда, — сказал Эйнар, открывая глаза.

Хранитель замер. Его полупрозрачное лицо на мгновение обрело черты — и на них появилось удивление.

— Надежда, — повторил он. — Правильный ответ. Редко кто отвечает правильно. Обычно говорят «пустота», «пепел», «ничто». Но вы сказали «надежда». Это хорошо. Надежда действительно остаётся. Даже после того, как мир стёрт, надежда на его возвращение живёт в тех, кто его помнит.

— Мы помним, — тихо сказал Эйнар. — Мы не видели его, но мы знаем, что он был. И мы хотим его вернуть.

— Тогда смотрите, — хранитель провёл рукой над Книгой.

Цепи зазвенели (хотя не должны были, потому что были сотканы из темноты), и страницы Книги начали перелистываться сами собой.

Глава 10

Книга Удалённых Реальностей была огромной. Выше человеческого роста, в ширину — как небольшой автомобиль. Её обложка была сделана из чёрного металла, покрытого письменами на неизвестном языке. Цепи, которыми она была прикована к полу, не были металлическими, и они казались сотканными из темноты, из самого отсутствия света. Когда Эйнар случайно коснулся одной из них, его пальцы прошли сквозь неё. Но он почувствовал холод, пронзивший всё тело.

Страницы Книги были не из бумаги. Из тончайшей, почти невесомой материи, похожей на застывший дым. На каждой странице был записан один мир. Его название, координаты, дата создания, дата удаления и причина. Эйнар увидел знакомое название: «Мир №8 (печенье). Удалён внепланово. Причина: экономия ресурсов».

— Экономия ресурсов, — прочитал он вслух. — Это всё? Мир, где люди жили, где было солнце, небо, где пахло ванилью, — стёрт ради экономии?

— Бюро не церемонится, — сказал Кельвин. — Для них миры — это строчки в отчётах.

— А для нас? — спросила Викки.

— Для нас — надежда, — ответил Эйнар.

Он провёл пальцем по странице, и текст изменился. Под координатами появились новые строки:

«Для восстановления мира необходимо:

Запустить протокол 0-0-1 из Центра управления Бюро коррекции реальностей.Одновременно с этим находиться в координатах удалённого мира с фрагментом инструкции Создателя.Координаты мира: ноль-восемь-три-пятнадцать.

Внимание: протокол может быть запущен только сотрудником Бюро с уровнем доступа не ниже третьего. Второй ключ — фрагмент инструкции — должен быть у того, кто находится в точке восстановления».

— Значит, нам нужен кто-то внутри Бюро, — сказал Кельвин. — Кто-то, кто сможет запустить протокол.

— И у нас есть фрагмент инструкции, — добавил Дырявое Дно. — Точнее, у Эйнара. А у кого второй фрагмент?

— Ни у кого, — ответил Эйнар. — У меня целая инструкция. Может быть, она считается как фрагмент? Или нужно что-то ещё?

— В Книге не сказано, — заметил Кельвин. — Значит, узнаем на месте. Сначала нужно починить Дейзи, чтобы она смогла вывести нас точно на координаты. И найти того, кто запустит протокол.

— А если такого человека нет? — спросила Викки.

— Тогда мы сами станем этим человеком, — сказал Кельвин. — Но для этого нужно попасть в Бюро. А Бюро находится не в нашем мире. Это отдельная реальность.

— Значит, у нас два дела, — резюмировал Кельвин.

— Технически три, — возразил Эйнар. — Починить Дырявое Дно, чтобы он починил Дейзи. И найти способ связаться с Бюро.

— Или подождать, — сказал Дырявое Дно. — Может быть, тот, кто нужен, сам нас найдёт.

— Слишком много надежды на «может быть», — возразил Кельвин. — Но иногда это срабатывает.

Хранитель Книги тем временем начал закрывать страницы. Цепи зазвенели (хотя не должны были, потому что были сотканы из темноты). И Книга издала глубокий, печальный вздох.

— Вы узнали то, что хотели, — сказал призрак. — Теперь уходите. Живым не место среди мёртвых миров. И помните: надежда — это хорошо, но без действия она превращается в пустоту.

— Спасибо, — сказал Эйнар.

— Не благодарите, — ответил хранитель. — Я всего лишь сторож. Мне не нужна благодарность. Мне нужно, чтобы вы не забыли то, что видели.

Он растворился в воздухе, оставив после себя лёгкое облако пыли из перемолотых страниц.

— Уходим, — сказал Кельвин, оглядываясь. — Призраки могут вернуться.

Они поспешили к выходу. Коридоры архива встретили их той же полумглой, теми же шелестящими тенями. Но теперь призраки-библиотекари не обращали на них внимания. Они стояли неподвижно, как статуи, и смотрели в одну точку. Может быть, хранитель предупредил их. А может быть, они просто устали пугать живых.

Дейзи ждала их на том же месте, где они её оставили. На поляне из раскрытых книг, которые служили посадочной площадкой. Её двигатель мягко гудел, выпуская редкие радужные пузыри.

— Ну что? — спросила она. — Нашли?

— Нашли, — ответил Эйнар, запрыгивая в салон. — Координаты мира печенья. И способ его восстановления.

— Но для этого нужно починить меня, — сказала Дейзи. — Я не смогу точно выйти на координаты в текущем состоянии.

— Мы знаем, — сказал Кельвин. — Поэтому сначала мы починим Дырявое Дно. Потом он поможет починить тебя.

— Я не нуждаюсь в починке, — обиделся робот. — Я нуждаюсь в понимании.

— Ты нуждаешься в новой процессорной плате, — сказал Дырявое Дно. — У тебя ошибка в блоке навигации. Я слышу по звуку.

— У меня нет звука.

— Есть. Ты просто не обращаешь внимания.

Дейзи замолчала. Это было её обычным способом завершать споры. Делать вид, что собеседника не существует.

— Куда теперь? — спросила Викки, поправляя своё кислотно-зелёное платье. Она так и не сняла его, и теперь блёстки осыпались на сиденья.

— Нужна свалка исправных деталей, — сказал Эйнар, листая инструкцию. — Здесь есть правило 202: «Если ваш робот сломался, найдите свалку, где выбрасывают морально устаревшие механизмы. Там вы найдёте всё, что нужно для починки, но будьте осторожны: роботы на свалке обидчивы и требуют уважения».

— Свалка исправных деталей, — повторил Кельвин. — Я слышал о таком мире. Он называется №25. Туда отправляют механизмы, которые ещё работают, но уже никому не нужны.

— Как я, — сказал Дырявое Дно.

— Ты нужен, — возразила Викки. — Нам.

Робот посмотрел на неё своими светодиодными глазами и моргнул. Не потому, что перезагружался, а потому, что хотел показать эмоцию.

— Спасибо, — сказал он. — Это… приятно.

— Дейзи, — сказал Эйнар. — Ты можешь прыгнуть в мир №25?

— Могу, — ответила Дейзи после долгой паузы. — Но не гарантирую точность. Маршрут сбит.

— Прыгай, — сказал Кельвин. — Дальше разберёмся.

Дейзи взревела двигателем. Пузыри из выхлопной трубы полетели с удвоенной силой. Серая пелена междумирья разверзлась перед ними, и корабль нырнул в неизвестность.

— Держитесь, — сказала Дейзи. — Будет трясти.

— Всегда трясёт, — вздохнула Викки.

— Сегодня будет трясти сильнее.

— Почему?

— Потому что я зла на Дырявое Дно.

— За что? — удивился робот.

— За то, что вы вставили в меня логическую петлю. Я до сих пор не могу забыть вопрос про яйцо и курицу.

— А какой правильный ответ? — спросил Эйнар.

— Никакого, — ответила Дейзи. — Это и есть проблема.

Корабль дёрнулся, и мир книг исчез за пеленой. Впереди была свалка и, возможно, новые приключения, не менее странные, чем все предыдущие. Но теперь у героев была цель. Починить робота и корабль, восстановить мир печенья и найти того, кто запустит протокол 0-0-1.

Эйнар сжал инструкцию в руке и прошептал:

— Надежда остаётся. Теперь нужно действие. Вот только какое?

Тем временем в Бюро коррекции реальностей

Ночь в Бюро была не просто темнотой. Она была отсутствием всякой темноты, потому что пустота за окнами не знала ни звёзд, ни луны. Только серое ничто, которое давило на стекла, заставляя их мелко дребезжать. Агата шла по коридору, прижимаясь к стене, и считала шаги. Сто двадцать три шага от её кабинета до вентиляционного канала. Ровно столько, чтобы не сбиться и не включить случайно свет.

Ксанф ждал её у решётки. Старый, сгорбленный, он напоминал ещё одну тень. Такую же серую, такую же незаметную. В руках он держал фонарик, замотанный чёрной тканью, чтобы свет бил только вниз.

— Всё готово, — прошептал он. — Канал ведёт прямо в центр управления. Там будет люк. Откроешь его ключом.

Он протянул Агате самодельную карту. Кусок старого пропуска, перепаянный и перепрограммированный. На пластике ещё виднелись чьи-то инициалы, выцарапанные ножом.

— Чей это был пропуск? — спросила Агата.

— Мой, — ответил Ксанф. — До того, как меня уволили. Я сохранил его на всякий случай. Думал, пригодится. Вот и пригодился.

— А разве его не аннулировали?

— Забыли, — он пожал плечами. — Совершенно случайно кто-то устроил пикник прямо на краю парапета верхнего этажа этого здания.

— Пикник? — удивленно вскинула брови Агата. — И кому такая чушь в голову пришла?

— Мне.

Агата вернула брови на место и сунула карту в карман пиджака. Рядом лежала фотография Создателя — нагретая, с проступившими невидимыми чернилами координатами мира печенья. Ноль-восемь-три-пятнадцать. Она помнила их наизусть, но на всякий случай носила фото с собой.

— Удачи, — сказал Ксанф и исчез в темноте, оставив Агату одну перед решёткой.

Она открутила болты. Четыре штуки, старые, с красной ржавчиной. Последний поддался с противным скрипом, и Агата втиснулась в вентиляционный канал. Он был узким, как крошечный гроб. Локти упирались в стенки, колени царапали металл. Впереди, где-то далеко, виднелся слабый огонёк — люк, ведущий в центр управления.

Она ползла долго. Секунды растягивались в минуты, минуты — в часы. Воздух был спёртым, пахло пылью и старыми проводами. Один раз она зацепилась волосами за выступ, и пришлось остановиться, чтобы распутать пряди. Другой раз её нога соскользнула, и Агата едва не провалилась вниз — туда, где гудели вентиляторы системы охлаждения. Падение означало бы смерть или, что хуже, мгновенное обнаружение.

Наконец, она добралась до люка. Он был небольшим, круглым, с ручкой-вертушкой. Агата приложила ухо к металлу. Тишина. Ни голосов, ни шагов. Она вставила ключ-карту в щель и решительно повернула ручку.

Люк открылся беззвучно, что было само по себе удивительным, ведь вряд ли его кто-то когда-нибудь смазывал. И Агата спрыгнула вниз, оказавшись в центре управления.

Это было огромное помещение. Куполообразное, с рядами пультов, расположенных амфитеатром. В центре, на самом нижнем уровне, висел главный экран — круглая голографическая карта миров. Сейчас она была тёмной, только несколько красных точек мерцали в её глубине. Миры, отмеченные для удаления. В воздухе пахло петрушкой и перегретыми микросхемами.

Агата подошла к главному пульту. На его панели, выгравированная золотом, горела надпись: «Протокол 0-0-1. Только для аварийных ситуаций». Ниже — два слота для ключей. Один был пуст, второй — залит защитной смолой. В неё был вставлен прозрачный цилиндр, внутри которого мерцал голубой огонёк.

— Второй ключ, — прошептала Агата. — У Арчибальда.

Она вставила свой ключ в первый слот. Система пискнула, и на экране появилась клавиатура для ввода координат. Агата набрала: ноль-восемь-три-пятнадцать. Экран мигнул, и внизу высветилась строка: «Цель: мир №8 (печенье). Статус: удалён. Протокол 0-0-1 готов к запуску. Вставьте второй ключ».

— Чёрт, — выдохнула Агата.

И в этот момент сработал датчик движения. Она не заметила одну камеру. Маленькую, замаскированную под лампочку, которая не отключалась во время смены охраны. Красный огонёк на её корпусе замигал, и по всему помещению разнёсся тихий, но отчётливый звон.

Агата метнулась за пульт, прижалась спиной к холодному металлу и замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Она даже на всякий случай задержала дыхание.

Шаги. Тяжёлые, металлические. Охранники-роботы. Двое.

— Несанкционированный доступ, — произнёс один механическим голосом. — Сектор 7, центр управления.

— Визуальный осмотр, — ответил второй.

Они вошли. Агата слышала, как гудят их сервоприводы, как щёлкают сочленения. Она смотрела в пол и видела их тени. Высокие, угловатые, с длинными руками-манипуляторами.

— Никого, — сказал первый робот после долгой паузы.

— Датчик мог сработать из-за пыли, — предположил второй.

— Пыль не вызывает срабатывания. Это датчик движения.

— Тогда крыса.

— В Бюро нет крыс.

— Откуда ты знаешь?

— Я проверял. Крысы не выживают в пустоте.

Роботы начали обыск строго по протоколу. Первый двинулся по периметру, а второй — по диагонали, методично сканируя каждый квадратный метр пола лучом инфракрасного дальномера. Агата вжалась в нишу за пультом, затаив дыхание, и с ужасом смотрела. Механические ступни первого охранника остановились ровно в полуметре от её укрытия. Он развернулся, чтобы проверить противоположную стену, так и не заглянув за угол. Второй робот, следуя алгоритму «зигзаг», трижды прошёл мимо неё. Каждый раз замирая на расстоянии вытянутой руки, но его сенсоры были настроены на поиск тепловых аномалий выше тридцати семи градусов. А Агата от страха похолодела так, что едва отличалась от металлического пола.

Она слышала, как в процессорах охранников щёлкали реле. Они принимали решение «объект не обнаружен — перехожу к следующей точке». И каждый раз её сердце останавливалось, когда они поворачивали головы в её сторону, но ни разу недовернули на нужный градус. На третий раз один из роботов буквально навис над ней, сканируя пульт сверху. Его холодная металлическая рука прошла в сантиметре от её плеча. И Агата поняла, что протоколы Бюро настолько бюрократичны, что даже идеальные машины не способны отступить от инструкции «осмотреть помещение». Слово «осмотреть» для них означало только то, что прямо перед глазами, а не то, что сбоку.

Наконец, оба робота решили, что помещение чисто, развернулись и вышли из помещения. Вскоре их тяжелые шаги затихли.

Агата выждала ещё минуту, потом поднялась. Ноги дрожали, ладони были мокрыми от пота, а сердце, если бы не ребра и плотная блузка, давно бы выпрыгнуло из груди и укатилось под главный экран. Агата посмотрела на пульт. На пустой второй слот. На мерцающие координаты мира печенья.

— Я вернусь, — прошептала она. — Но уже с ключом.

Она вынула свой, спрятала его в карман и полезла обратно в вентиляцию.

На следующее утро Агата сидела за своим столом, делая вид, что работает над отчётами. На самом деле она смотрела в одну точку и прокручивала в голове план за планом. Украсть ключ у шефа. Скопировать. Обмануть. Подкупить. Всё было рискованно, и почти невозможно. Почти.

В девять пятнадцать зазвонил телефон.

— Агата Викторовна, — раздался голос секретарши, — вас вызывает Арчибальд Бенедиктович.

— Сейчас буду.

Она поднялась, поправила пиджак и одёрнула юбку. В зеркале заднего вида (маленькое, на подставке) её лицо было бледным, но спокойным. Ни один мускул не дрожал.

Кабинет шефа находился на тридцать третьем этаже. Агата поднялась пешком — лифт, как всегда, не работал. На площадках между этажами плакаты всё так же призывали: «Бди! Любой мир может оказаться ошибкой!», «Сообщи о подозрительном сюжете!». Ей казалось, что они смотрят на неё с укором.

— Входите, — сказал Арчибальд.

Он сидел за столом, заваленным папками. Сегодня он перебирал не скрепки, а старые дискеты. Квадратные, чёрные, с наклейками «Архив 15Р». Агата села на скрипучий стул.

— Агата, — начал шеф, не поднимая глаз. — Вчера ночью был несанкционированный доступ к центру управления. Система зафиксировала ваш пропуск. Что вы там делали?

Она выдержала паузу. Ровно столько, сколько нужно, чтобы ответ прозвучал естественно.

— Я проверяла систему безопасности по вашему же приказу от прошлого месяца. Вы поручили мне аудит уязвимостей. Я нашла одну камеру, которая не отключается во время смены охраны. Доклад будет готов завтра.

Арчибальд поднял глаза. Его взгляд был тяжёлым, как свинцовая гиря. Он смотрел на неё поверх очков, и в этом взгляде читалось что-то похожее на усталость или на подозрение.

— Я не помню, чтобы давал такой приказ.

— Приказ № 47/23-Б, от четырнадцатого числа, — ровно сказала Агата. — «О проведении внепланового аудита систем безопасности в связи с участившимися сбоями». Вы подписали его в пятницу, перед уходом домой.

Шеф помолчал. Потом кивнул.

— Да, припоминаю. Хорошо. Но в следующий раз предупреждайте охрану. Не люблю сюрпризов.

— Обязательно, — сказала Агата.

Она вышла из кабинета, прикрыв за собой дверь. Только тогда, в пустом коридоре, она позволила себе выдохнуть. Руки тряслись. Она засунула их в карманы, чтобы никто не заметил.

— Он не поверил, — прошептала она. — Или поверил. Неважно. У меня есть один день. Может быть, два.

Она вернулась в свой кабинет, села за стол и написала записку. Коротко без лишних слов:

«Ксанф. Нужен план похищения ключа у шефа. Или его копия. Времени мало. Мир печенья ждёт. Агата».

Она сложила бумагу вчетверо, засунула в конверт и написала на нём: «Ксанфу, в закрытый отдел». Потом вышла в коридор и положила конверт на подоконник. Туда, где они договаривались оставлять сообщения.

За окном Бюро висела пустота. Серая, бесконечная, равнодушная. Но где-то в этой пустоте, Агата знала, был мир, который она должна спасти. И ключ, который она должна достать.

Она вернулась за стол и открыла папку с отчётами. Доклад о камере она действительно напишет. Завтра. А сегодня она будет думать о том, как обокрасть начальника Бюро коррекции реальностей.

Это было безумие. Но, как однажды сказал Ксанф, «безумие — это единственный разумный ответ на неразумные обстоятельства».

Глава 11

Мир номер двадцать пять открылся им серой пеленой. Она рассеялась нехотя, будто не желала показывать то, что скрывала. Когда иллюминаторы прояснились, Эйнар увидел равнину. Она была бесконечной — насколько хватало глаз, до самого горизонта, где фиолетовое небо сливалось с землёй в мутной дымке. И вся эта равнина была завалена железом.

Не сломанным железом — нет. Исправным, работающим, но никому не нужным. Здесь лежали роботы — тысячи, десятки тысяч роботов. Одни стояли на четвереньках, другие лежали на боку, третьи сидели, подогнув металлические колени. Рядом с ними громоздились груды компьютеров с мигающими лампочками. Там были летающие тарелки с выцветшими надписями «Сделано в мирах №12» и огромные процессоры размером с холодильник. Процессоры покрывала ржавчина, а бесконечные ряды серверных стоек тянулись к горизонту, как лес после пожара.

— Это свалка, — сказал Кельвин, первым выходя из Дейзи. Его шлёпанцы с ананасами утонули в мелкой металлической стружке, покрывавшей землю. — Свалка исправных деталей. Сюда выбрасывают то, что ещё работает, но уже никому не нужно.

— Но почему? — спросила Викки, осторожно ступая по хрупким платам. — Если работает — зачем выбрасывать?

— Моральное устаревание, — ответил Дырявое Дно. Он выкатился из корабля, оставляя за собой колею в стружке. — Роботы, как и люди, хотят нового. Старое, даже исправное, перестаёт радовать. Его заменяют, а потом выбрасывают сюда.

— Жестоко, — сказала Викки.

— Логично, — ответил Дырявое Дно. — С экономической точки зрения.

Эйнар огляделся. Среди груд железа двигались фигуры. Они были большими — выше человеческого роста, с ногами-рычагами и руками-манипуляторами. Головы у них были собраны из разных деталей: чья-то глазница пустовала, вместо неё горела красная лампочка. У кого-то рот составили из старых клавиш от пишущей машинки, а у третьего вместо уха торчал антенный штырь. Они были устрашающими — огромными, громоздкими, с острыми углами и зловеще светящимися индикаторами. Но они не нападали. Они сидели на грудах хлама, разговаривали друг с другом, жестикулировали и иногда ссорились. Ссорились они как-то по-домашнему, беззлобно.

Один робот, похожий на трёхногого паука с бочкообразным туловищем, играл в карты с другим. Второй был квадратным и имел один глаз-экран. Карты они сделали из старых схем: вместо королей и дам на них красовались микросхемы и транзисторы.

— Противник сдаётся, — проскрежетал квадратный, бросая карты на землю.

— Ты жульничаешь, — ответил паук.

— Я не жульничаю. Я просчитываю вероятности.

— Это и есть жульничество.

Другой робот, похожий на перевёрнутый мусорный бак с руками-клешнями, варил что-то в огромной кастрюле. Из кастрюли шёл пар, пахнущий машинным маслом и горелыми проводами.

— Вы пробовали новый сорт? — спросил он у проходящего мимо робота-гусеницы. — Говорят, он улучшает работу процессора на пятнадцать процентов.

— Врёшь, — ответила гусеница.

— Проверь.

— Проверю. Но если не улучшит, я откручу тебе антенну.

— Договорились.

Эйнар смотрел на всё это и не мог поверить своим глазам. Роботы, которые выглядели как оружие массового поражения, вели себя как бабушки на лавочке.

— Они страшные, — прошептала Викки, — но какие-то… милые.

— Не расслабляйся, — сказал Кельвин. — Милые, пока не рассердятся. А если рассердятся, то от тебя останется только куски ярко-зелёной тряпки.

— Это не тряпка, а моё платье! — обиделась Викки. — И оно ценное.

— Вот и береги его.

Дырявое Дно тем временем отделился от группы и покатил к трём роботам. Те стояли чуть поодаль и были собраны из тех же деталей, что и он. Детали были старые, потрёпанные, с заплатками и следами пайки. Их светодиодные глаза замигали чаще, когда они узнали Дырявое Дно.

— Старый философ, — сказал один из них, похожий на шкаф с ножками-ходулями. — Живой. А мы думали, тебя переплавили.

— Переплавили бы, да некому, — ответил Дырявое Дно. — Я в бегах. А вы как? Вижу, вам приделали новые части.

— Приделали, — второй робот, круглый, как бочка, повернулся, показывая свежеприваренную панель на боку. — Теперь мы быстрее и умнее. Но скучно. Ты не представляешь, как скучно на этой свалке.

— Представляю, — сказал Дырявое Дно. — Я двести лет простоял у магазина кепок.

— Двести лет? — третий робот, похожий на стиральную машину, издал восхищённый щелчок. — Это рекорд.

— Я знаю.

Они заговорили на своём языке. Это было мерное гудение с щелчками, похожее на разговор двух старых компьютеров. Компьютеры обмениваются данными по протоколу, забытому всеми, кроме них самих. Эйнар не понимал ни слова, но чувствовал, что разговор идёт важный — о жизни, о смысле, о том, зачем роботы существуют, если их всё равно выбрасывают на свалку.

— Оставим их, — сказал Кельвин. — Нам нужно найти деталь.

— Какую деталь? — спросил Эйнар.

— Процессорную плату для Дырявого Дна. И квантовый стабилизатор для Дейзи. Вот описание.

Он протянул Эйнару листок, вырванный из инструкции. На листке было написано от руки корявым почерком, и Эйнар узнал этот почерк. Почерк Кельвина — мелкий, нервный, с завитушками.

«Процессорная плата модели Х-37-Б. Должна иметь не менее восьми контактов, расположенных по кругу, с золотым напылением. Цвет — зелёный или синий (фиолетовый не подходит). На обратной стороне — гравировка в виде спирали. Размер — примерно с ладонь взрослого человека, но может быть чуть больше или чуть меньше, потому что стандарты на свалке не соблюдаются».

Эйнар перечитал описание три раза.

— Это что за бред? — спросил он. — «Цвет — зелёный или синий, фиолетовый не подходит»? Откуда ты знаешь, какой цвет не подходит?

— Мне Дырявое Дно сказал, — ответил Кельвин. — Он знает.

— А «гравировка в виде спирали»? Ты видел когда-нибудь процессорную плату со спиралью?

— Нет. Но он сказал, что она есть.

— И ты ему веришь?

— А у нас есть другие варианты? — Кельвин посмотрел на Эйнара с выражением человека, который уже устал от этого разговора.

— Ладно, — вздохнул Эйнар. — Ищем зелёную или синюю плату с восемью контактами и спиралью. Размером с ладонь.

— И квантовый стабилизатор, — напомнил Кельвин. — Он похож на стеклянный шарик с искрой внутри. Только не бей его. Искра должна гореть ровно.

— Стеклянный шарик с искрой? — переспросила Викки, которая подошла к ним, держа в руке чью-то металлическую кисть. Кисть была сжата в кулак, и из неё торчал микрофон — старый, с треснувшей сеткой. — Я нашла это. Можно, я оставлю себе?

— Зачем тебе рука робота с микрофоном? — спросил Эйнар.

— Буду репетировать! — Викки поднесла микрофон ко рту и заговорила, уже не крича, а спокойно, почти ласково. — Я хочу поблагодарить этот мир, эту свалку и этих роботов, которые выброшены, но не сломаны. Они — как я. Их никто не понял, но они всё ещё здесь. И они могут говорить, даже если их никто не слышит.

Она говорила без обычного пафоса и без заламывания рук с закатыванием глаз. Просто стояла среди груды железа, держала микрофон и благодарила. Эйнар заметил это — и удивился. Викки менялась. Не сильно, но заметно.

— Молодец, — сказал Кельвин. — Теперь ищи плату.

— А ты что будешь делать? — спросила Викки.

— Я буду искать стабилизатор. Эйнар — плату. Разошлись.

Они разошлись в разные стороны. Свалка жила своей жизнью. Роботы переговаривались, спорили, чинили друг друга. Один старый механизм, похожий на пылесос с глазами, подкатился к Эйнару и спросил:

— Ты живой?

— Да, — ответил Эйнар.

— А почему ты не боишься? Живые обычно боятся.

— А чего бояться? Вы же не нападаете.

— Не нападаем, — согласился пылесос. — Но могли бы. Просто не хотим. Устали.

— Понятно, — сказал Эйнар. — Ты не видел здесь зелёную плату с восемью контактами и спиралью?

— Видел, — ответил пылесос. — Вон там, под тем холодильником.

Эйнар посмотрел в указанном направлении. Там действительно стоял холодильник — старый, ржавый, с открытой дверцей. Под ним что-то блестело. Эйнар подошёл, нагнулся и увидел деталь. Она была зелёной, с восемью контактами по кругу и с гравировкой в виде спирали на обратной стороне. Точь-в-точь как в описании.

— Нашёл! — закричал он.

— Не трогай! — закричал Кельвин откуда-то издалека. Но было поздно.

Эйнар поднял деталь. Она была лёгкой, почти невесомой и тёплой, будто только что работала. В тот же миг куча хлама, на которой стоял холодильник, задрожала. Сначала мелко, потом сильнее. Роботы вокруг притихли. Даже те, что играли в карты, замерли с открытыми ртами-динамиками.

— Смотритель, — прошелестел кто-то. — Смотритель идёт.

— Смотритель проснулся.

— Кто поднял Смотрителя?

— Живой, — ответил другой голос. — Живой взял деталь.

Куча росла. Из-под холодильника, из-под груды старых мониторов и системных блоков, из-под горы летающих тарелок поднималось нечто. Оно было похоже на паука — огромного, металлического, с восемью ногами, каждая из которых заканчивалась острой иглой. Тело паука состояло из тысяч мелких деталей: шестерёнок, плат, проводов, микросхем. В центре туловища горел один глаз — красный, пульсирующий, как сердце. Паук поднялся на полную высоту — метров пять, не меньше — и замер над Эйнаром, закрыв его своей тенью.

— Кто взял деталь? — спросил паук.

Его голос был низким, вкрадчивым, с лёгкой хрипотцой. Он звучал так, будто его обладатель привык говорить с клиентами, которые ни за что не хотят покупать пластиковые окна. Эйнар вздрогнул, потому что узнал этот голос. Это был голос его начальника — того самого, который каждый день требовал отчёты и жаловался на снижение продаж. Но как? Откуда?

— Я взял, — сказал Эйнар, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мне нужна эта деталь.

— Деталь не продаётся, — ответил Смотритель. — Она отдаётся только тому, кто ответит на загадку.

— На загадку? — переспросил Эйнар. Он машинально сунул руку в карман, где лежала инструкция. — Какая ещё загадка?

— Всегда загадка, — сказал Кельвин, подходя ближе. — В таких местах всегда загадка. Ты что, не привык?

— Нет, — признался Эйнар. — Не привык.

— Привыкай.

Смотритель опустился на всех восьми лапах, и его единственный глаз уставился на Эйнара в упор. Из динамиков, вмонтированных в брюхо, раздался вопрос:

— Что делает человека человеком, а робота — роботом, если оба могут любить?

Над миром свалки исправных деталей повисла глубокая тишина. Даже ветер перестал шелестеть металлической стружкой. Эйнар открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл слов. Викки, которая подошла с микрофоном в руке, замерла, удивлённо моргая. И лишь Кельвин, скрестив руки на груди, смотрел на Дырявое Дно.

Робот стоял неподалёку. Он уже закончил разговор со старыми знакомыми и теперь катился к Смотрителю, издавая низкое гудение. В его светодиодных глазах горел огонь — тот самый, который появляется у философа, когда он слышит вопрос, на который готов отвечать всю жизнь.

— Можно мне? — спросил Дырявое Дно.

— Валяй, — сказал Кельвин.

Дырявое Дно прокашлялся. Прокашлялся он буквально — из его динамиков вылетел сгусток пыли, и он провернул шестерёнки в горле, чтобы прочистить голос. Потом прогуделся — длинно, басовито, проверяя частоту. Потом скрипнул — сначала одним сочленением, потом другим, потом третьим, выстраивая резонанс. Потом топнул ножкой-опорой, и от этого топота металлическая стружка разлетелась в стороны. И наконец щёлкнул — громко, отчётливо, как выстрел.

— Способность сомневаться, — сказал он. — Человек сомневается в своей любви, робот — в своей программе. А если сомневаются оба — они равны.

Смотритель замер. Его красный глаз мигнул раз, другой, третий, и потом он начал дрожать. Сначала мелко, потом сильнее, и Эйнару показалось, что паук сейчас рассыплется на тысячу мелких деталей. Но Смотритель удержался. Он выпустил пар из клапанов — густой, белый, с запахом свежайших круассанов с маслом — и сказал:

— Правильный ответ. Редко кто отвечает правильно. Обычно говорят «любовь», «верность», «способность прощать». Но вы сказали «сомнение». Это хорошо. Сомнение — это то, что отличает думающего от запрограммированного. — Он посмотрел на Дырявое Дно. — Ты философ?

— Да, — сказал Дырявое Дно.

— Я так и понял. Забирайте деталь.

Паук развернулся и начал медленно уходить, растворяясь в грудах хлама. Роботы вокруг зашевелились, заговорили, снова заиграли в карты.

— Пошли, — сказал Кельвин, хватая Эйнара за рукав. — Пока он не передумал.

Они вернулись к Дейзи. Викки несла свою руку с микрофоном, а Дырявое Дно катился сзади, издавая довольное гудение.

— Ты молодец, — сказал ему Эйнар.

— Знаю, — ответил робот. — Я, вообще, молодец. Но приятно, когда это замечают.

Внутри Дейзи Эйнар протянул деталь Дырявому Дну. Робот взял её своими клешнями, повертел, поднёс к глазам-светодиодам.

— Она, — сказал он. — Та самая. Сейчас я поставлю её вместо старой. Держите инструкцию, там есть правило.

Эйнар открыл инструкцию на нужной странице:

«Правило 201: Чтобы починить робота, спросите его, что болит. Он знает лучше. Не лезьте со своими догадками. Роботы обидчивы, особенно старые».

— Что у тебя болит? — спросил Эйнар.

— Всё, — ответил Дырявое Дно. — Но больше всего — процессор. Старая плата перегревается, и песок сыплется из дыры. Сейчас я её заменю.

Он открыл свой корпус. Внутри было темно, пахло гарью и чем-то сладковатым. Дырявое Дно ловко вытащил старую плату — она была чёрной, с обгоревшими контактами — и вставил новую, зелёную, с золотым напылением. Плата щёлкнула, встала на место, и по корпусу робота пробежала волна света — от головы до ног.

— О, — сказал Дырявое Дно. — Лучше. Гораздо лучше. Песок перестал сыпаться. Слышите?

Действительно, из дыры в его боку больше не сыпались мелкие крупинки. Только тишина.

— Теперь ты как новый, — сказала Викки.

— Не как новый, — возразил Дырявое Дно. — Как отремонтированный. Это разные вещи. Но я работаю ровнее. Спасибо.

— Теперь Дейзи, — сказал Кельвин.

Дырявое Дно подкатился к панели управления. Он посмотрел на Дейзи своими светодиодными глазами, и в его взгляде было что-то похожее на нежность.

— Дейзи, — сказал он. — Я сейчас залезу в твою систему. Не бойся.

— Я не умею бояться, — ответила Дейзи. — Но я не люблю, когда в меня лезут.

— Потерпи. Это ненадолго.

Он подключился к её терминалу через специальный кабель, который вытянулся из его бока. Несколько секунд ничего не происходило. Потом Дейзи дёрнулась, издала звук, похожий на кашель, и сказала:

— Логическая петля обнаружена. Начало: «Что было раньше — яйцо или курица, если оба — ложь?». Распутывание.

— Я помогу, — сказал Дырявое Дно. — Это моя петля. Я знаю, как её распутать.

Он зажужжал, защёлкал, загудел. Его новый процессор работал быстро и чётко. Через минуту он отключился и отъехал назад.

— Готово, — сказал он. — Дейзи, проверь.

— Проверяю, — ответила Дейзи. Пауза. — Логическая петля устранена. Система стабильна. Я в порядке.

— Ура! — закричала Викки.

— Не ура, — сказала Дейзи. — Маршрут всё ещё сбит. Мне нужна калибровка по координатам.

— У нас есть координаты, — сказал Эйнар. — Нуль-восемь-три-пятнадцать.

— Координаты приняты, — ответила Дейзи. — Калибровка невозможна без целевой точки. Мир печенья стёрт.

— Но мы всё равно попробуем, — сказал Кельвин. — Прыгай на эти координаты. Даже если там пустота.

— Это нелогично, — заметила Дейзи.

— Зато интересно, — ответил Кельвин. — Иногда нелогичное приводит к логичным результатам.

Дейзи помолчала.

— Хорошо, — сказала она. — Прыгаю. Держитесь.

Корабль взревел двигателем. Пузыри из выхлопной трубы полетели с такой силой, что залепили иллюминаторы. Серая пелена междумирья разверзлась, и Дейзи нырнула в неизвестность.

— Куда мы летим? — спросила Викки, вцепившись в кресло.

— К миру печенья, — ответил Кельвин. — Или к тому, что от него осталось.

— А если ничего не осталось? — спросил Эйнар.

— Тогда мы что-нибудь придумаем, — сказал Кельвин.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это всегда срабатывает. Рано или поздно.

Дырявое Дно стоял у панели управления и смотрел на мигающие огоньки навигационной системы.

— Дейзи, — сказал он тихо.

— Что?

— Я рад, что ты снова в порядке.

— Я в порядке, потому что вы меня починили. Это логично.

— Не в этом дело, — сказал Дырявое Дно. — Дело в том, что я волновался.

— Роботы не волнуются.

— А я волнуюсь. Значит, я не просто робот.

Дейзи не ответила. Но её двигатель загудел чуть тише, чуть мягче, и радужные пузыри из выхлопной трубы стали больше и ярче.

— Координаты приближаются, — сказала она. — До точки назначения — десять секунд.

— Все пристегнулись? — спросил Кельвин.

— Пристегнулись, — ответила Викки. — Даже Дырявое Дно пристегнулся.

— Я не пристёгиваюсь, — сказал робот. — У меня нет ремня.

— Тогда держись за что-нибудь.

Дейзи дёрнулась. Серая пелена рассеялась, и в иллюминаторе показалась пустота. Но не совсем пустота. В ней мерцали огоньки — редкие, далёкие, похожие на звёзды. И одуряюще пахло ванилью.

— Мы на месте, — сказала Дейзи. — Координаты нуль-восемь-три-пятнадцать. Мир печенья. Точнее, то, что от него осталось.

— Эхо, — прошептал Эйнар. — Правило 101. Мир существует в виде эха.

— Значит, мы не опоздали, — сказал Кельвин. — Мы пришли туда, куда нужно. Теперь осталось только вернуть его.

— Как? — спросила Викки.

— Не знаю, — ответил Кельвин. — Но что-нибудь придумаем.

Эйнар посмотрел на инструкцию. Она лежала у него на коленях, открытая на правиле 4433 — пустой странице.

— Сделай наоборот, — прошептал он. — Но что именно сделать наоборот?

Он не знал. Но чувствовал, что ответ где-то рядом. В пустоте, в запахе ванили, в мерцающих огоньках, которые, казалось, ждали его.

— Дейзи, — сказал он. — Держи курс. Мы будем ждать.

— Чего ждать? — спросила Дейзи.

— Того, кто запустит протокол.

— А если никто не запустит?

— Тогда мы запустим сами, — сказал Эйнар. — Рано или поздно.

Глава 12

Тем временем в Бюро контроля за соблюдением правил

День тянулся медленно, как патока в холодильнике. Агата сидела за своим столом, разбирала отчёты, отвечала на звонки и подписывала бумаги. Всё было как обычно: папки с жалобами на сквозняки в мире №11, запрос на удаление мира №14 — отклонён, недостаточно оснований — и служебная записка о нехватке канцелярских принадлежностей. Она работала машинально. Пальцы сами нажимали кнопки, а глаза сами пробегали строчки. Но каждые пять минут, а то и чаще, она бросала взгляд на дверь.

Шеф не выходил.

— Агата Викторовна, вы слушаете? — спросил голос в трубке.

— Да-да, конечно, — ответила она, возвращаясь к реальности. — Ваша заявка принята, и специалист свяжется с вами в ближайшее время.

Она положила трубку и посмотрела на часы. Половина пятого. Через полчаса рабочий день закончится. Арчибальд Бенедиктович обычно уходит ровно в шесть: перекладывает бумаги, выключает компьютер, берёт портфель и удаляется размеренным шагом. Сегодня он должен уйти не позже.

Должен.

Агата взяла новую папку, открыла, прочитала первые три слова и поняла, что не помнит их. Закрыла папку и открыла снова, но текст расплывался перед глазами.

— Сосредоточься, — прошептала она. — Ты должна делать вид, что всё нормально.

Ровно в шестнадцать пятьдесят восемь она услышала шаги в коридоре. Тяжёлые и уверенные. Арчибальд. Он прошёл мимо её кабинета — она увидела его тень под дверью — и направился к лестнице. Через минуту хлопнула входная дверь. Хорошо иметь кабинет по пути к выходу из здания.

— Ушёл, — сказала Агата вслух.

Она подождала ещё десять минут, чтобы убедиться, что он не вернулся за забытым зонтиком или очками. Потом встала, одёрнула пиджак и вышла в коридор.

Кабинет шефа находился на тридцать третьем этаже, и Агата поднималась пешком, стараясь ступать бесшумно. На каждой площадке она замирала и прислушивалась. Тишина, только где-то далеко гудели вентиляторы системы охлаждения.

Дверь в кабинет была обычной, деревянной, с блестящей табличкой «Арчибальд Бенедиктович Скуратов. Глава Бюро». Агата толкнула её — не заперто — вошла и прикрыла дверь за собой.

Кабинет выглядел так же, как всегда. Стол, заваленный папками, кресло с высокой спинкой, стул для посетителей. На стенах — плакаты с видами миров, которые уже стёрли. На подоконнике — фикус в горшке, единственное живое растение в Бюро. Арчибальд поливал его каждое утро. Агата всегда считала это странным: начальник, который уничтожает миры, заботится о цветке.

Сейф стоял за креслом, в углу. Маленький, серый, ничем не примечательный. Агата подошла к нему, присела на корточки и посмотрела на кодовый замок. Шесть цифр. Дата основания Бюро. Ксанф сказал: четырнадцатое ноября, 2047 год. Но какая дата? 141147? 141147? Или 141147?

Она набрала 141147. Ничего. Попробовала 141147 — та же тишина. 141147. 141147. Сейф молчал.

— Чёрт, — прошептала Агата.

Она выпрямилась и оглядела кабинет. Может быть, код записан где-то на столе? Она начала рыться в ящиках. В первом — ручки, карандаши и ластики. Во втором — старые фотографии. Агата достала одну: Арчибальд на фоне каких-то развалин, улыбается, а рядом с ним женщина с длинными волосами. Кто это? Жена? Дочь? Агата не знала, что у шефа есть семья.

В третьем ящике она нашла маленькую коробочку. Открыла — там лежали пуговицы, обычные, разные. Чёрные, белые, коричневые, с четырьмя дырочками, с двумя. И записка: «Запасные. На всякий случай». Арчибальд Бенедиктович, который подписывал приказы на уничтожение миров, хранил пуговицы в сейфе? Нет, в ящике стола. Но всё равно это было странно, почти трогательно.

В четвёртом ящике — ничего. Только пыль.

Агата вернулась к сейфу и вспомнила, что Ксанф говорил про дату основания Бюро. Но, может быть, это не число и месяц, а месяц и число? Или год? Она закрыла глаза и попыталась представить себе Арчибальда, который устанавливает код. Что он мог выбрать? Что для него важно?

— Четырнадцатое ноября, — прошептала она. — Ноябрь — одиннадцатый месяц.

Она набрала 1411. Сейф щёлкнул.

— Что? — удивилась Агата. — Всего четыре цифры?

Дверца открылась. Внутри лежал только один предмет: прозрачный цилиндр, внутри которого мерцал голубой огонёк. Без него протокол 0-0-1 нельзя было запустить. Агата осторожно взяла цилиндр в руки. Он был тёплым и слегка вибрировал, как живой.

— Так вот ты какой, — сказала она.

Она достала из кармана слепок, который Ксанф сделал из пластилина — обычного детского пластилина, купленного в мире №3, где всё было дешёвым и недолговечным. Агата прижала цилиндр к пластилину и сняла отпечаток. Потом положила цилиндр обратно в сейф, идеально, точно на место. Закрыла дверцу. Код — 1411 — запомнила.

— Теперь у меня есть копия, — прошептала она.

Путь в центр управления был знакомым. Агата прошла по пустым коридорам, спустилась на этаж ниже и открыла вентиляционную решётку. В этот раз она лезла быстрее, потому что локти уже не царапались о стенки: она запомнила, где нужно сгибаться. Люк открылся бесшумно. Она спрыгнула вниз.

Центр управления встретил её тишиной. Ряды пультов, огромный экран с картой миров, главный пульт с надписью «Протокол 0-0-1. Только для аварийных ситуаций». Агата подошла, вставила свой ключ в первый слот, потом копию во второй. На экране замигало знакомое сообщение:

«Цель: мир №8 (печенье). Статус: удалён. Протокол 0-0-1 готов к запуску»

— Вот оно, — прошептала Агата.

И замерла. Ксанф говорил, что для возвращения мира печенья нужны ключ, фрагмент инструкции Создателя и человек, который сможет провести ритуал. Ключ у неё есть. А фрагмент? Он у Создателя. А где Создатель? Где его искать?

Она стояла перед пультом, не решаясь повернуть ключ, и вдруг над головой что-то затрещало — мелко, ритмично, на грани слышимости, как старый телеграф, который ожил после долгого сна. Агата подняла голову. Из вентиляционной решётки доносились щелчки, короткие и длинные, повторяющиеся и будто осмысленные.

Она узнала этот язык. В Бюро его называли «клик-кодом» — примитивная система связи, которую все сотрудники изучали в первый год обучения на случай отказа цифровых каналов. Тогда Агата посмеивалась над этой древностью, но сейчас её пальцы сами начали расшифровывать сигнал.

Короткий — длинный — короткий-короткий — длинный-длинный. Так звучала буква «А». Длинный — короткий-короткий — длинный. «К». Короткий-короткий-короткий. «Т». Длинный-короткий. «И». Длинный-короткий-длинный-длинный. «В». Короткий-короткий-длинный. «Р» — нет, стоп, это была «И»? Она сбилась, но щелчки продолжались, настойчивые, как метроном. Снова «А», снова «К», снова «Т» — и вдруг цепочка сложилась в слово.

АК-ТИ-ВИ-РУЙ.

АКТИВИРУЙ.

АКТИВИРУЙ.

— Ксанф, — прошептала Агата.

Она перевела взгляд на пульт. Руки дрожали. За дверями центра управления послышались шаги — мерные, металлические, тяжёлые. Дежурные роботы, тот же патруль, что и в прошлый раз. Они могли войти в любую секунду.

Дыхание перехватило. Агата посмотрела на ключи, которые тускло мерцали в слотах. На экране всё ещё горело сообщение, а над головой продолжали трещать вентиляционные решётки: Ксанф щёлкал без остановки — «Активируй! Активируй! Активируй!»

Она зажмурилась и вспомнила запах печенья, которого никогда не нюхала. Вспомнила слова Создателя на старой фотографии: «Не удаляйте. Это не ошибка. Это — жизнь».

И повернула ключи.

Тем временем в другой реальности

Дейзи вынырнула из серой пелены междумирья. Так плавно, будто и не было никаких логических петель, сбоев маршрута и хаотичных прыжков. Двигатель мягко загудел, переходя на пониженный тон. И по салону разлился запах. Он просочился сквозь фильтры вентиляции, проник в каждый уголок и заставил всех четверых пассажиров одновременно повернуть носы к иллюминаторам.

Пахло ванилью. Свежей, настоящей, не химической отдушкой, а которую Эйнар помнил с детства, когда мать пекла булочки по воскресеньям. К ванили примешивалась корица, имбирь и едва уловимая нота лимонной цедры. И ещё что-то маслянистое, сладкое, тягучее — карамель или жжёный сахар.

— О боже, — выдохнула Викки, прижимаясь лицом к стеклу. — О, боже мой.

Мир номер восемь раскинулся перед ними во всей своей сахарной красе.

Небо здесь было цвета топлёного молока — нежно-кремовым, с золотистыми прожилками. Эти прожилки медленно пульсировали, словно кто-то помешивал его гигантской ложкой. Солнце походило на идеально круглое песочное печенье, подвешенное в зените, а от него расходились лучи, напоминающие сахарную глазурь. И они не просто светили, а, кажется, источали тепло и сладость одновременно.

Горы на горизонте были сложены из бисквитных коржей — многометровых, пышных, с тончайшей сахарной корочкой на вершинах. Их склоны покрывал не снег, а толстый слой взбитых сливок. Он лениво сползал в долины, оставляя за собой белёсые разводы на бисквитной породе. В расщелинах между коржами темнели залежи тёмного шоколада — не камни, а цельные плитки, поблёскивающие на солнце матовыми гранями.

Лес, подступающий к горам, состоял из деревьев, стволы которых были скручены из слоёного теста. Их кроны — огромные, раскидистые — представляли собой застывшие облака безе, лёгкие и одновременно монументальные. Ветви гнулись под тяжестью плодов: на одних висели марципановые яблоки, на других — орехи в карамели размером с кулак. Трава под деревьями была нарезана из тончайших полосок мармелада, зелёного и жёлтого. Она слегка колыхалась, хотя ветра Эйнар не чувствовал.

— Это… невозможно, — прошептал он, не в силах оторвать взгляд от иллюминатора. — Ты же сказала, что мир стёрт!

— Я констатировала факт, — сухо ответила Дейзи. — Мир номер восемь был удалён протоколом «Забвение». Мои сенсоры подтверждают отсутствие материи в этих координатах. То, что вы видите, не является материей.

— Но оно выглядит как материя! — воскликнула Викки.

— Внешность обманчива, — философски заметил Дырявое Дно, почёсывая клешнёй прореху в боку. — Как моя кепка. Она выглядит как кепка, но на самом деле это философский артефакт, защищающий процессор от осадков. Двойное назначение.

Кельвин молчал. Он стоял за спинкой кресла пилота и смотрел вниз с выражением человека, который только что обнаружил, что его любимый ресторан, закрывшийся десять лет назад, снова открыт — и там подают то самое блюдо, которое он безуспешно пытался найти все эти годы.

— Садимся, — сказал он наконец. — Где-нибудь в центре. Дейзи, найди подходящую площадку.

— Площадка обнаружена, — ответил корабль. — Странно. Она будто бы создана для меня.

Действительно, на окраине города, который начинался сразу за мармеладным лесом, обнаружилась идеально ровная парковка. Она была вымощена тёмными плитками, похожими на шоколадное печенье, но при этом достаточно твёрдыми, чтобы выдержать вес минивэна. Над парковкой возвышался навес — кондитерский, конечно, — сделанный из застывшего сахарного сиропа. Сироп изгибался аркой, пропуская солнечные лучи и окрашивая их в янтарный цвет.

Дейзи опустилась мягко, как пёрышко. Её колёса коснулись шоколадного покрытия, и она замерла, выпустив напоследок облачко радужных пузырей. Пузыри, попав в сладкий воздух этого мира, немедленно покрылись кристалликами сахара и с мелодичным звоном полопались.

— Мы на месте, — объявила она. — Добро пожаловать в мир номер восемь. Или в то, что от него осталось.

Эйнар первым выскочил наружу.

Его тапки-зайцы — вернее, то, что от них осталось, — утонули в мягком покрытии. Оно пружинило, как свежий кекс, но не проминалось до конца. Он чувствовал, что под верхним слоем скрывалась твёрдая основа. Эйнар сделал шаг. Потом ещё один. Потом глубоко вдохнул — и замер, оглушённый запахами.

Пахло не просто ванилью. Пахло всем сразу. Корицей и мускатным орехом, растопленным сливочным маслом и жареным миндалём, свежей выпечкой и какао, лимонной цедрой и апельсиновым джемом. Запахи не смешивались в какофонию, а текли слоями — один над другим, как в хорошем пирожном. Он чувствовал их по отдельности и одновременно все вместе.

— Это лучший мир из всех, — выдохнул он. — Определённо лучший.

Кельвин вышел следом, огляделся с прищуром и ничего не сказал. Его лицо оставалось непроницаемым, но ноздри едва заметно раздувались — он тоже чувствовал этот запах. Дырявое Дно выкатился из корабля, скрежеща и стуча, и оставил на шоколадной плитке несколько крошек из своего корпуса.

— Прошу прощения, — сказал он, оглядываясь. — Я слегка состарился и сыплюсь.

Викки вышла последней. Она ступила на землю, сделала один глубокий вдох — и тут же её лицо перекосилось.

— Я поправлюсь, — сказала она обречённо. — От одного этого запаха я уже поправилась. Посмотрите на это! — она обвела рукой окрестности. — Здесь даже воздух калорийный! Я не могу дышать в таком мире! Моя фигура!

— У тебя прекрасная фигура, — рассеянно сказал Эйнар, не отрывая взгляда от города.

Город был сказочным.

Улицы мостили из прямоугольников песочного теста, проложенных полосками джема — вишнёвого, клубничного, абрикосового. Джем служил своеобразным строительным раствором, скрепляя печенье между собой. Дома возвышались по обе стороны улицы — от маленьких пряничных домиков с глазурными ставнями до огромных тортов-особняков, украшенных кремовыми розочками и цукатами. Один дом был целиком сделан из эклеров, сложенных друг на друга и залитых шоколадом. Другой — из вафельных трубочек, перевязанных лентами из карамели. Третий, самый маленький, был просто большим кексом с изюмом, в котором проделали окошки и навесили дверь из шоколадной плитки.

Деревья вдоль улицы росли не из земли, а из огромных горшков с кремом. Их стволы были витыми леденцами — красно-белыми, сине-жёлтыми, зелёно-оранжевыми. А листва состояла из разноцветных драже, которые тихо позвякивали при малейшем движении воздуха.

Облака над городом были сахарной ватой — розовой, голубой, фиолетовой. Они плыли медленно, величественно, и иногда от них отрывались маленькие пушистые клочки. Эти клочки спускались к земле, кружась, как снежинки, и таяли, едва коснувшись мостовой, оставляя после себя сладкие капли сиропа.

— Я хочу здесь жить, — сказал Эйнар. — Я серьёзно. Я хочу бросить всё и остаться здесь навсегда. Буду есть стены. И заборы. И, возможно, скамейки.

— Здесь даже скамейки съедобные? — спросила Викки, и в её голосе прозвучали панические нотки.

— Вероятно, — ответил Кельвин, кивая на ближайшую. Это была аккуратная конструкция из двух кусков бисквита и плитки молочного шоколада. — Судя по всему, да.

Эйнар подошёл к скамейке, наклонился и осторожно лизнул подлокотник.

— Это молочный шоколад, — сообщил он с благоговением. — Настоящий. И бисквит очень свежий. Не чёрствый.

— Ты серьёзно лизнул скамейку в незнакомом мире? — спросил Дырявое Дно. — Это нелогично.

— Это инстинкт, — ответил Эйнар, выпрямляясь. — У меня не было нормальной еды с тех пор, как я покинул свою кухню. Мой бутерброд улетел. Понимаешь? Бутерброд! С сыром! Он просто взял и улетел!

— И ты решил восполнить потерю, облизав чужую мебель?

— Да!

— Логично, — признал Дырявое Дно. — В некотором смысле.

Кельвин тем временем изучал окрестности. Он поворачивал голову, щурился, что-то прикидывал в уме. Потом достал из кармана плаща золотую пчелу. Реликвия по-прежнему сияла несмотря на все передряги, через которые прошла: погоню минотавров, прыжки между мирами и явное отсутствие ухода.

— Нужно найти, кому её вернуть, — сказал он. — Мы прилетели сюда именно за этим.

— Ты уверен, что это всё ещё важно? — спросил Эйнар, отрываясь от созерцания пряничного фонарного столба. — Ты говорил про «Правило 102: перемещение артефактов между мирами карается танцами до упаду, если артефакт не возвращён за 72 часа». Но прошло гораздо больше времени. И мир был стёрт. Может, правило уже не действует?

— Правило есть правило, — Кельвин пожал плечами. — Даже если срок вышел, это не значит, что артефакт не нужно вернуть. Он принадлежит этому миру, а не минотаврам. Они просто хранили его как сувенир. А теперь мира нет. Ну, почти нет, — он обвёл рукой пряничные дома. — Но раз мы здесь, значит, он есть. Или был. Или будет. В любом случае лучше вернуть.

— «Лучше вернуть» — это не юридический аргумент, — заметил Дырявое Дно.

— Я не юрист, — ответил Кельвин. — У меня другая специализация.

— Какая же?

— Выживание, — сказал Кельвин и двинулся вперёд по джемовой мостовой.

Они пошли по улице. Эйнар смотрел по сторонам с жадностью ребёнка, впервые попавшего в кондитерскую. Викки ступала осторожно, стараясь не ступать в лужицы сиропа (лужицы попадались то и дело, и они были липкими). Дырявое Дно катился сзади, оставляя за собой дорожку из мелких металлических крошек, которые разительно контрастировали с общим сахарно-пряничным пейзажем.

Местные жители появились не сразу.

Сначала Эйнар заметил движение в окне вафельного домика. Потом услышал шорох за глазурными ставнями. Потом из-за угла эклерного особняка выглянула фигура — человеческая, но с лёгким золотистым отливом кожи и глазами-изюминами.

— Смотрите, — прошептал он.

Жители мира печенья были сделаны из пряничного теста. В буквальном смысле: их тела были тёплого коричневатого оттенка, с тонкой сахарной корочкой, и источали лёгкий аромат мёда и мускатного ореха. Одежды на них не было, но их кожа сама по себе служила нарядом — у одних она была гладкой, как шоколадная глазурь, у других — ребристой, как вафельная трубочка, у третьих — матовой, как марципан. Волосы у них заменяли карамельные нити — длинные, тягучие, иногда заплетённые в сложные причёски или завязанные узлом на затылке. У некоторых на головах красовались шапочки из взбитых сливок или шляпы-корзинки с фруктами из цукатов.

Лица пряников были удивительно выразительными. Глаза-изюмины двигались, моргали, щурились, а рты, нарисованные белой глазурью, складывались в улыбки или поджимались в недоумении. Они смотрели на пришельцев без страха, но с явным любопытством.

— Добрый день, — сказал Кельвин, подходя к одному из них — высокому прянику с карамельными волосами до плеч и глазами-цукатами зелёного цвета. — Мы путешественники. Ищем того, кому можно вернуть это.

Он показал золотую пчелу. Пряник наклонил голову, прищурился, потом перевёл взгляд на Кельвина, на Эйнара, на Викки (кислотно-зелёное платье явно произвело на него впечатление) и на Дырявое Дно. Задержался на роботе. Ничего не сказал.

— Вы говорите на нашем языке? — спросил Эйнар.

Пряник кивнул. Потом улыбнулся — глазурный рот растянулся в широкой, очень искренней улыбке — и ответил голосом, который звучал как хруст свежей вафли:

— Говорим. Вы откуда?

— Издалека, — сказал Кельвин. — Очень издалека. Мы ищем хранителя реликвий. Или главного. Или того, кто отвечает за возврат артефактов.

— А что это за артефакт? — спросил пряник, наклоняясь к золотой пчеле. От него пахло мёдом и имбирём. — Красивая.

— Это реликвия вашего мира, — пояснил Кельвин. — Она была похищена и хранилась у минотавров. Мы её вернули. Теперь ищем владельца.

Пряник выпрямился и обменялся взглядами с другими жителями, которые уже успели собраться вокруг. Их было не меньше дюжины, и все они смотрели на пришельцев с одинаковым выражением — спокойным, доброжелательным, но каким-то… пустым? Нет, не пустым. Скорее, застывшим, как у людей, которые знают что-то, чего не говорят.

— Вы можете оставить её себе, — сказал пряник. — Если она красивая.

— Мы не можем, — возразил Кельвин. — Это ваша реликвия.

— Наша? — пряник снова улыбнулся. — Ну, если вы так считаете…

Он развернулся и пошёл прочь. Другие пряники начали расходиться, возвращаясь к своим делам: кто-то поливал глазурью ставни, кто-то подметал джемовую мостовую веником из солёной соломки, кто-то просто стоял и смотрел в небо.

— Это странно, — сказал Эйнар, провожая их взглядом. — Они не пытаются нас убить.

— Действительно, — согласился Кельвин. — Очень подозрительно.

— Подозрительно, что не пытаются убить? — переспросила Викки. — По-моему, это прекрасно!

— Вспомни все миры, где мы были, — сказал Кельвин. — В мире минотавров за нами гнались с секирами. В мире забытых носков на нас напали моли. В мире рок-н-ролла нас хотели арестовать за отсутствие ритма. В мире роботов Эйнара пытались заковать в кандалы и заставить генерировать рутину. И только здесь… нас не трогают.

— Может, они просто мирные? — предположила Викки.

— Или делают вид, что мирные, — сказал Дырявое Дно, подкатываясь ближе. Его светодиоды мерцали с частотой, которая у роботов соответствует подозрительности. — Я чувствую нелогичность. Они слишком спокойны. Слишком дружелюбны. Даже на меня не обратили внимания, хотя я испортил дорогу.

Все посмотрели под ноги Дырявого Дна. Действительно, он оставил за собой целую дорожку металлических крошек, которые сейчас медленно вдавливались в джемовую мостовую, образуя некрасивые тёмные точки.

— Ой, — сказал он. — Я извинюсь.

— Не нужно, — ответил Кельвин, оглядываясь. — Видишь вон того пряника? — он кивнул на жителя, который только что прошёл мимо Дырявого Дна, даже не взглянув на следы разрушений. — Ему всё равно. Им всем всё равно.

— Вот! — воскликнул Эйнар. — Я это и имею в виду. Они ведут себя так, будто мы не существуем. Или будто нас здесь нет. Или будто…

— Будто что? — спросила Викки.

— Будто они знают, что это ненадолго.

Эйнар внезапно почувствовал, как по спине пробежал холодок. Несмотря на сладкий воздух, несмотря на пряничные дома и мармеладную траву, несмотря на доброжелательных жителей, что-то здесь было неправильно. Он сунул руку в карман пижамы, нащупал инструкцию и вытащил её.

Страницы раскрылись сами где-то ближе к концу. Эйнар пролистал несколько правил — про то, как общаться с сахарными людьми (они не переносят соль), про то, как не утонуть в карамельной реке (не дышать под ней), про то, что делать, если ваш спутник съел часть ратуши (извиниться и предложить заменить). И вдруг брошюра раскрылась на самой последней странице.

Той самой, которую он ещё не читал.

Правило 4433.

Страница была пуста.

/Друзья! 9 мая проды не будет! Всем отличного отдыха!

Глава 13

— Что за?.. — пробормотал Эйнар, глядя на пустую страницу инструкции. — Опять? Я думал, здесь что-то есть.

Он поднёс брошюру ближе к глазам, потом отодвинул, потом повернул под углом к солнцу. Ничего. Только пустая бумага с едва заметным водяным знаком — изображением той самой пчелы, которую они принесли с собой.

— Кельвин, — позвал он. — Посмотри. Это правило 4433. Оно пустое. Я его уже видел, но думал, что что-то проявится позже. А оно всё ещё пустое.

Кельвин заглянул в брошюру, нахмурился и сказал:

— «Подумай сам и сделай наоборот». Ты сам это говорил. Может быть, правило не пустое. Может быть, его нужно прочитать иначе.

— Как?

— Не знаю. Но мы можем выяснить. Идём дальше. Нужно найти того, кто примет реликвию.

Они двинулись вглубь города. Улицы становились шире, дома — выше. Тортовые особняки уступали место целым кондитерским дворцам из запечённого безе, украшенным фигурками из марципана и карамельными витражами. Встречались фонтаны, бьющие не водой, а горячим шоколадом, и клумбы, на которых вместо цветов росли леденцы на палочках.

В одном месте Эйнар заметил детскую площадку. Она была сделана из имбирных пряников: горка — глазированный скат, качели — подвешенные на карамельных верёвках крекеры, песочница — наполненная не песком, а сахарной пудрой, в которой маленькие пряничные дети лепили куличики формочками в виде звёздочек. Дети смеялись, их глазурные рты растягивались до ушей, а глаза-изюмины сияли. Но когда Эйнар помахал им рукой, они замерли. Улыбки остались на месте, но смех оборвался. Дети просто смотрели на него — все одновременно, как по команде — а потом снова начали играть, будто ничего не случилось.

— Заметил? — спросил Кельвин.

— Да, — ответил Эйнар. — Это жутко.

Они прошли ещё один квартал и оказались перед самым большим зданием, которое Эйнар видел в этом мире. Это был настоящий терем — высоченный, в три этажа, сложенный из гигантских кусков коврижки, пропитанных мёдом и посыпанных орехами. Терем венчала крыша из белёного шоколада, разделённая на множество скатов, с кружевными карнизами из застывшего крема. Окна сияли леденцовыми стёклами, и на каждом подоконнике стояли горшки с цветущей карамелью. Дверь была сделана из цельной плитки горького шоколада с инкрустацией из засахаренных фиалок. Над дверью висела табличка, написанная глазурью: «Главный Пряник. Приём по вопросам теста, замеса и выпечки».

— Кажется, нам сюда, — сказал Кельвин.

Он поднялся на крыльцо, которое хрустнуло под его шлёпанцами, и постучал в дверь. Она издала глухой, сытный звук — не деревянный, а какой-то бисквитный. Никто не ответил. Кельвин постучал ещё раз. Тишина.

— Может, обед? — предположила Викки. — У них тут всё съедобное, они, наверное, часто обедают.

— Или ужинают, — сказал Эйнар. Его желудок предательски заурчал.

— Или завтракают, — добавил Дырявое Дно. — Я читал, что в кондитерских мирах завтрак — главный приём пищи.

Кельвин не слушал. Он толкнул дверь. Та оказалась незапертой и открылась с тихим, маслянистым скрипом. Изнутри пахнуло сложной смесью пряностей — кардамон, гвоздика, бадьян — и чем-то ещё, горячим и свежим, как из печи.

— Есть кто-нибудь? — позвал Кельвин, входя внутрь.

Холл был огромным. Пол выложен плитками шоколадного брауни, стены отделаны панелями из нуги. С потолка свисала люстра — вернее, не люстра, а целая гроздь засахаренных фруктов, внутри которых горели маленькие огоньки. Лестница на второй этаж была сделана из слоёного теста, и перила её украшал орнамент из дроблёных орехов.

На верхней ступеньке стоял пряник.

Он был выше и внушительнее всех, кого они видели до сих пор. Его тело было испечено из тёмного, почти чёрного шоколадного теста, а глаза-цукаты сверкали рубиновым блеском. На голове у него возвышалась корона из карамелизированного сахара, а плечи покрывала мантия из тончайшего, просвечивающего вафельного листа. Он стоял неподвижно, как статуя, и смотрел на гостей.

— Мы пришли вернуть реликвию, — сказал Кельвин, поднимая золотую пчелу над головой. — Она была похищена. Мы возвращаем её вам.

Главный Пряник (а это явно был он) перевёл взгляд с Кельвина на пчелу. Потом обратно на Кельвина. Его глазурный рот приоткрылся, и он произнёс хрустящим, надтреснутым голосом:

— Это не наше.

— Что? — не понял Кельвин.

— Это не наше, — повторил пряник. — Мы не знаем, что это. У нас нет реликвий. У нас нет ничего, кроме теста. Мы — тесто. Мы всегда были тестом. Приходите, ешьте, угощайтесь, но не спрашивайте нас о том, чего нет.

— Как это — нет? — вмешался Эйнар. — Вы же здесь! Вы живёте! У вас есть дома, деревья, небо, солнце! Вы существуете!

— Существуем, — согласился пряник. Его рубиновые глаза моргнули раз, другой. — Но это временно. Мы знаем. Мы все знаем.

И он попятился. Сделал шаг назад, потом другой. А потом развернулся и стремительно исчез за дверью наверху лестницы, оставив после себя только запах жжёного сахара и тихий, едва слышный хруст.

— Подождите! — крикнул Кельвин, бросаясь за ним. — Объясните!

Но пряник уже ушёл. А когда Кельвин попытался подняться по лестнице, ступеньки под его ногами начали крошиться — сначала медленно, потом всё быстрее, пока не превратились в груду сладких обломков.

— Что происходит? — спросила Викки, оглядываясь.

В холле появились новые пряники. Они выходили из боковых дверей, спускались с галерей, выглядывали из-за колонн. Их глазурные лица выражали что-то среднее между страхом и обречённостью. Один из них — маленький, круглый, похожий на пончик — подбежал к Эйнару и схватил его за руку.

— Уходите, — прошептал он голосом, похожим на звон ложечки о фарфоровую чашку. — Вы хорошие. Вы пришли вернуть то, что наше. Но нас уже нет. Мы — эхо. Эхо не может хранить реликвии. Уходите, пока эхо не стихло.

— Эхо? Так это все и есть эхо?! — удивился Эйнар, но пряник уже отступил.

И тут Викки закричала.

— Смотрите! Крыша!

Эйнар поднял глаза. Крыша терема начала исчезать. Не падать, не разрушаться, а именно исчезать. Она таяла, как сахарная вата на языке, растворяясь в воздухе, и на её месте оставалась только серая, беззвёздная пустота. Точно такую же пустоту Эйнар видел в иллюминаторах Дейзи, когда они летели между мирами.

— Бежим! — заорал Кельвин, хватая Викки за руку. — Все к Дейзи! Сейчас же!

Они бросились к выходу. Пряники расступались перед ними, и на их глазурных лицах не было ни паники, ни ужаса — только тихая, спокойная грусть. Один из них, тот самый, с карамельными волосами, которого они встретили первым, поднял руку в прощальном жесте. Его пальцы уже начинали расплываться, теряя форму.

— До свидания, — прошелестел он. — Спасибо, что пришли.

Эйнар выскочил на улицу и замер, не в силах поверить своим глазам.

Мир исчезал.

Джемовая мостовая прямо перед ним превращалась в серую взвесь, расползаясь и растворяясь в воздухе. Фонарный столб, который он недавно рассматривал с таким восторгом, оплывал, как свеча, и капли глазури, не долетая до земли, обращались в ничто. Дом из эклеров, ещё минуту назад такой нарядный и аппетитный, теперь зиял дырами, сквозь которые проглядывала всё та же серая пустота. Эклеры исчезали один за другим — бесследно, бесшумно, не оставляя даже крошек.

— Дырявое Дно! — заорал Кельвин. — Ты где?!

— Здесь! — раздался скрежещущий голос откуда-то слева.

Робот катился по тающей мостовой, и его металлические гусеницы вязли в размягчённом джеме. Крошки из его корпуса больше не падали — их сдувало в пустоту, которая наступала со всех сторон.

— Викки! — крикнул Эйнар, оглядываясь. — Держись рядом!

Викки бежала, высоко поднимая ноги в босоножках на платформе. Её кислотно-зелёное платье развевалось, а в руке она сжимала микрофон, не в силах с ним расстаться. И она что-то кричала — но слов было не разобрать, потому что звук в этом мире тоже начал исчезать, становясь плоским, глухим, как через толстый слой ваты.

Они бежали.

Позади них с хрустом и всхлипом оседал Главный Пряничный Терем. Его стены прогибались внутрь, кремовая лепнина таяла, окна-леденцы выпадали из рам и рассыпались цветными искрами, которые тут же таяли в серой пустоте. Крыша, лишившись опоры, беззвучно рухнула — и обратилась в облако шоколадной пыли, которая тут же растворилась без следа.

Улица, по которой они мчались, исчезала прямо под ногами. Эйнар чувствовал, как мостовая становится всё мягче, всё податливее, и понял: ещё минута — и они провалятся в эту серую бездну, откуда нет возврата.

— Дейзи! — заорал он, завидев впереди знакомый силуэт минивэна. — Дейзи, заводись!

— Я всегда заведена, — ответила Дейзи невозмутимо. Её двигатель взревел, и люк гостеприимно распахнулся.

Эйнар влетел в салон первым, кубарем покатившись по полу. За ним, едва не сорвавшись с края, ввалился Дырявое Дно — его клешни скрежетали по обшивке, оставляя царапины, но он удержался. Викки прыгнула, и Кельвин подхватил её, втаскивая внутрь. Он вошёл последним, захлопнул люк и крикнул:

— Взлетай!

Дейзи рванула с места.

В иллюминаторе Эйнар видел, как мир печенья сжимался, словно скомканный фантик. Город, горы, мармеладный лес — всё это сворачивалось в точку, мерцало, переливалось сахарными огнями и гасло. Последним исчезло солнце — то самое песочное печенье в зените. Оно мигнуло, будто подмигивая на прощание, и растворилось в серой пустоте.

Несколько мгновений вокруг была только тишина.

Дейзи висела посреди серой пелены. Ни звука, ни движения. Даже её вечные радужные пузыри перестали вылетать из выхлопной трубы.

— Мир номер восемь, — произнесла она, наконец, ледяным голосом. — Статус: удалён. Подтверждаю. Мы находимся в его координатах уже две минуты семнадцать секунд. Материя отсутствует. Жизнь отсутствует. Причина удаления: экономия ресурсов. В настоящий момент фиксируется только эхо. Эхо затухает. Рекомендую покинуть зону.

Эйнар прижался лбом к холодному стеклу иллюминатора. В груди у него разрасталась пустота — такая же серая и беззвёздная, как та, что окружала корабль. Где-то там, в этой пустоте, только что был мир. Живой, тёплый, пахнущий ванилью и корицей. Мир, в котором пряничные люди смеялись, поливали цветы и играли в сахарной пудре. Мир, который ждал возвращения своей реликвии и ждал так долго, что сам перестал существовать.

— Мы опоздали, — прошептал он.

Кельвин ничего не ответил. Он сидел в кресле пилота, сжимая в руке золотую пчелу, и смотрел в серую бесконечность. На его лице, как всегда, не было никаких эмоций — но пальцы, сжимавшие реликвию, побелели.

— Я хотела поблагодарить их, — тихо сказала Викки. — Этих пряников. За то, что они были. За то, что они нас не тронули. За то, что они вообще были… — она всхлипнула и отвернулась.

Дырявое Дно молча стоял у переборки и перебирал свои шестерёнки с таким видом, будто пытался найти ответ в механике.

— Это нелогично, — произнёс он. — Мир был удалён. Мы видели эхо. Эхо не должно было быть таким… реальным. Эхо не должно было нас помнить.

— А они помнили, — сказал Эйнар. — Они знали, что их нет. Они всё знали.

Инструкция в его руках снова открылась на последней странице. Правило 4433 всё ещё было пустым — но теперь Эйнару казалось, что он видит на бумаге едва заметные контуры. Не буквы — скорее, отпечаток. Отпечаток того, что было. Эхо, которое оставляет мир после того, как его стирают.

— Что теперь? — спросила Викки, вытирая слёзы рукавом.

Кельвин медленно потянулся к панели управления и аккуратно положил золотую пчелу на приборную доску. Она замерла там, поблёскивая в свете навигационных огней.

— Мы вернём их, — сказал он. — Теперь это не просто правило. Теперь это личное.

— Но как? — спросил Эйнар.

— Не знаю. Но что-нибудь придумаем.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это всегда срабатывает. Рано или поздно.

Дейзи, не дожидаясь команды, начала разворот. Её двигатель загудел ровнее, и из выхлопной трубы снова полетели радужные пузыри — редкие, бледные, почти прозрачные.

— Маршрут перестроен, — объявила она. — Следуем в сектор ожидания. Ждём дальнейших указаний.

— От кого? — спросил Дырявое Дно.

— От вас, — ответила Дейзи. — Вы — мои пассажиры. Мой маршрут зависит от ваших решений. Так было всегда, но вы этого не замечали.

Эйнар посмотрел на инструкцию, потом на Кельвина, потом на золотую пчелу. Где-то в груди, поверх серой пустоты, начинало разрастаться новое чувство. Не надежда — нет, надежда была слишком хрупкой для этого мира. Скорее, упрямство. То самое упрямство, которое заставляло его отвечать на триста семьдесят пятый звонок за день. То самое, которое заставляло его читать правила, даже когда они казались полным бредом. То самое, которое не давало ему сдаться.

— Ладно, — сказал он. — Тогда я принимаю решение. Мы летим в Бюро коррекции реальности.

— В Бюро? — переспросила Викки. — Но мы даже не знаем, где оно!

— А когда нас это останавливало?

Где-то, когда-то и нигде конкретно

Ларс уже неделю жил в вентиляции.

Разумеется, не в той, что вела в центр управления. До неё ещё нужно было добраться. А в технических коридорах старого крыла Бюро. Здесь пахло пылью, перегретыми микросхемами и мышиным помётом. Стены покрывала многолетняя копоть, а полы дрожали от гула невидимых механизмов. Ларс устроил себе лежбище за воздуховодом третьего уровня. Там лежали старое одеяло, термос с остывшим чаем и портативный монитор. Монитор он подключал к внутренней сети Бюро через украденный у охранника-робота разъём.

Свет в его убежище был только от мерцающего монитора и от крошечного иллюминатора, выходящего в никуда. За ним висела всё та же серая пустота, равнодушная ко всему.

Он смотрел в монитор, не мигая, и экран показывал реестр миров.

Список обновлялся каждые полчаса, и каждая новая строка, отмеченная красным, означала, что ещё один мир перестал существовать. Ларс читал их названия и чувствовал, как что-то внутри него сжимается в тугой, болезненный ком.

«Мир №3. Где все говорят только правду, даже когда это не нужно. Удалён. Причина: превышение бюджета на эмоциональную регуляцию».

«Мир №7. Где время течёт вспять. Удалён. Причина: несогласованность причинно-следственных связей с соседними мирами».

«Мир №9. Где всё решает рок-н-ролл. Оставлен. Причина: жалобы не подтвердились».

Этот пока оставили. Ларс помнил его создание: он тогда случайно перепутал настройки громкости, и мир получился оглушительным. Но жители приспособились. Они вообще удивительно быстро ко всему приспосабливались. Гораздо быстрее, чем предполагали расчёты Бюро.

Может быть, именно это их и пугало.

Ларс отхлебнул холодного чая и поморщился. Чай был дешёвым — из миров, где экономили на вкусе, — и отдавал жестью. Но горячего всё равно было негде взять: кипятильник сгорел ещё на третий день его добровольного заточения.

Он пролистал реестр дальше. Новых миров не создавали уже четыре месяца. Стажёров больше не подпускали к пульту — после его случая. Теперь любой запуск прототипа требовал трёх подписей, двух согласований и визы лично Арчибальда Бенедиктовича. А Арчибальд предпочитал ничего не запускать. Он вообще предпочитал ничего не делать — только подписывать приказы об удалении. И подписывал их с такой методичностью, что у Ларса сводило челюсть от бессильной ярости.

Пятнадцать миров. Пятнадцать живых, дышащих реальностей, которые он создал в тот день — случайно, да, по ошибке, да, — но они были настоящими. В них жили люди.

Влюблялись.

Торговали временем и снами, варили колбасные шарики и летали на крылатых овцах. Они не были ошибкой. Они были чудом, которое Бюро решило вычеркнуть из отчётов, как бухгалтер вычёркивает лишний нолик в расходной ведомости.

На экране мигнула новая строка.

«Мир №8 (печенье). Запланирован к удалению. Причина: экономия ресурсов. Срок исполнения: семьдесят два часа».

Ларс выронил термос.

Мир печенья, его самый любимый. Дома там были сложены из коврижки, а облака — из сахарной ваты. Однажды он провёл три недели, пытаясь понять, как работает местная экономика (она работала на джеме и добром слове). Именно там он впервые почувствовал, что создал нечто по-настоящему живое.

Он вцепился пальцами в край импровизированного стола, чувствуя, как ногти скребут по ржавому металлу. Три дня. У него было три дня.

За дверью его убежища послышались шаги. Ларс замер, выключил монитор и затаил дыхание. Шаги прошли мимо и стихли. Патрульный робот проводил технические коридоры по расписанию, которое нетрудно было заучить. Ларс знал их маршруты наизусть, как когда-то знал наизусть коды доступа к пульту управления. Тогда это казалось ненужным знанием — теперь стало единственным, что удерживало его на свободе.

Когда шаги стихли, он снова включил монитор и, не теряя ни секунды, открыл файл с инструкцией.

Это была предварительная версия правил для ошибочно созданных миров, которую ему дали перед запуском прототипа. С тех пор как Ларс украдкой модифицировал файл, правила обросли дополнениями, заметками и пометками на полях. Он добавил туда всё, что знал о каждом из пятнадцати миров. Их особенности, их опасности, их абсурдные законы. Он их не столько придумывал, сколько записывал — по мере того, как миры развивались сами.

«Правило 3: Если мир пахнет мокрой собакой и карамелью…» Это из мира №6. Там соляной воздух смешивался с кондитерскими ароматами соседних реальностей.

«Правило 7: Если вы находитесь в реальности, подлежащей уничтожению, воспользуйтесь пунктом 404, которого в этой инструкции нет…» А это он написал в ночь после увольнения. Горько и пьяно, думая о том, как беспомощны жители миров перед лицом протокола «Забвение».

«Правило 19: При встрече с собственным отражением не спорьте с ним о политике…» Из мира №4 — там зеркала действительно показывали параллельные реальности. Ларс сам однажды поспорил с отражением и проиграл. Стыдно вспомнить — три дня потом не брился.

«Правило 77: Если вы одновременно чихнёте, подпрыгнете на левой ноге и произнесёте слово «арбуз» задом наперёд…» А это он придумал сам, от скуки, и сам же однажды попробовал. В тот день он впервые выпал из реальности — хорошо хоть на диван в собственной гостиной.

«Правило 102: Перемещение артефактов между мирами карается танцами до упаду…» Из мира минотавров. Там угроза «танцев до упаду» была страшнее любой секиры — средний минотавр мог отплясывать без остановки двое суток.

Каждое правило было не просто шуткой. Это была подсказка. Ключ. Инструкция по выживанию в мирах, которые Бюро считало бракованными, а Ларс — прекрасными в своей нелепости.

Но ему нужно было больше, чем просто правила. Ему нужен был способ их сохранить.

Он открыл файл с протоколом 0-0-1. Он позволял восстановить удалённый мир. Изучал его до рези в глазах, до ломоты в висках, пока не понял: для активации нужны два ключа. Один — у Арчибальда. Второй — фрагмент инструкции, заверенный подписью Создателя. Его подписью.

— Отлично, — прошептал он в темноту. — Ключи, значит.

Он откинулся на продавленную спинку кресла. Креслом служил старый системный блок, накрытый одеялом. И начал думать — так, как не думал с того самого дня, когда, глупый стажёр, нажал не на ту кнопку и создал пятнадцать миров.

Через три дня мир печенья исчез.

Ларс видел это в прямом эфире и не мог оторваться от монитора. Каждая секунда отзывалась болью где-то в грудной клетке. Он смотрел, как исчезают ванильные облака, как тают пряничные дома. Как последние жители смотрят в небо с выражением спокойной грусти. Они знали. Они всегда знали, что их мир — ошибка, подлежащая исправлению.

Когда экран погас, Ларс закрыл лицо руками и просидел неподвижно почти час. Потом встал, умылся холодной водой из-под крана (кран протекал, но вода была чистой) и сел за работу.

Первым делом он украл бумагу. Не простую — бумагу из архива, специальную. Она не горела, не мокла и слегка меняла цвет в зависимости от реальности, в которой находилась. Ларс вытащил стопку листов из подсобки архивариуса, пока тот отлучался на обед. Обедал архивариус всегда в одно и то же время — старый, предсказуемый, как всё в этом Бюро.

Затем — защитные чернила, что проявляются при нагреве. Ларс нашёл их в лаборатории тестирования (отдел пустовал: кого тестировать, если новых миров не создавали?). Он наполнил чернилами старую авторучку, которой когда-то подписывал свой первый и единственный отчёт о стабильности прототипов.

Теперь нужно было решить, как спрятать фрагменты.

Если оставить их в Бюро, их рано или поздно найдут. Если спрятать в одном месте — тоже рискованно: одно удаление, и всё пропало. Значит — только разные миры. Разные реальности. Чем дальше друг от друга, тем лучше.

Ларс открыл реестр и начал планировать.

Фрагмент первый — мир №8 (печенье). Вернее, то, что от него осталось. Ларс знал, что даже после удаления остаётся эхо — слабый отпечаток реальности, который можно засечь, если знать, где искать. Он спрятал первый фрагмент в координатах мира печенья. Он надеялся, что тот, кто сумеет туда добраться, поймёт: это не просто обрывок инструкции, а ключ к восстановлению.

Фрагменты со второго по четвёртый он разбросал по разным мирам. Один — в дупле мармеладного дерева в мире №5. Название неофициальное — «Где всё растёт вверх корнями», но Ларс помнил каждую деталь. Другой — на дне карамельной реки в мире №11. Том самом, который соседи обвиняли в излишнем шуме. Третий — в библиотеке мира №3. Приклеил его к обложке единственной книги, которую никто никогда не открывал: «Полный свод правдивых высказываний, включая самые обидные». Ларс знал, что книгу эту не читал никто. Жители мира правды и без того знали всё, что в ней было написано, а перечитывать самые обидные высказывания не хотел никто. Идеальный тайник.

Пятый фрагмент он оставил в мире забытых носков. Не потому, что это было удобно. А потому что именно там его впервые посетила мысль: «Эти миры не должны умереть». Он сидел тогда на горе из шерстяных гольфов, смотрел на летающие носки и думал. Даже у самых ненужных, самых нелепых вещей должно быть место в реальности. Он записал эту мысль на полях инструкции. Потом спрятал фрагмент в основании носочной горы и ушёл, пока его не заметили моли.

А шестой — вместе с золотой пчелой, реликвией мира печенья, — Ларс спрятал в самом неожиданном месте. В глубокой тарелке картофельного пюре, которую подавали в ресторане «У тёщи» в мире №6 («Где вся еда солёная»). Он знал, что тот, кто закажет именно это блюдо, вряд ли будет искать приключений. Но именно такой человек и понадобится инструкции, чтобы однажды вытащить ложкой не только пюре, но и судьбу. Золотая пчела лежала там же — в том же пюре, в той же тарелке. Ларс посчитал, что разлучать реликвию и фрагмент инструкции было бы неправильно. Они должны были найтись вместе.

Остальные фрагменты Ларс разложил по реальностям, которые никогда не входили в партию 15Р. Один — в мир минотавров, под постаментом статуи Неизвестного Героя. Статуя изображала его самого — он тогда сильно смущался, но минотавры настояли. Второй — в мир роботов, в ячейку камеры хранения. Ключ от неё он отдал на сохранение старому, облезлому механизму по имени Дырявое Дно. Третий — в Библиотеку мёртвых реальностей, доверив его призрачному хранителю с наказом «отдать тому, кто ответит правильно».

Когда с фрагментами было покончено, он занялся самой инструкцией. Полную версию, со всеми правилами и дополнениями, он переписал от руки и отправил курьером. Рука ныла потом неделю. Не обычным курьером, разумеется. А тем самым, с которым договорился ещё до увольнения, — парнем, умевшим исчезать, стоило собеседнику моргнуть. Курьер должен был найти того, кто «готов к спонтанным сюжетам». Сам Ларс не знал, кого именно. Он просто указал общие координаты: реальность, где живут самые скучные, самые предсказуемые, самые потерянные люди. Он знал, что Вселенная любит иронию и выберет того, кто меньше всего ожидает приключений.

— Если повезёт, — сказал Ларс, закрывая последнюю страницу, — инструкция попадёт к тому, кто прочитает её до конца. Даже пустые страницы.

Он упаковал брошюру в чёрную глянцевую коробку, перетянул бечёвкой и приклеил на крышку серебристую надпись. На боку вывел каллиграфическим шрифтом: «Осторожно, возможны спонтанные сюжеты». Подумал и добавил снизу невидимыми чернилами: «Правило 4433: Подумай сам и сделай наоборот».

Теперь оставалось последнее: ключ от протокола 0-0-1, что хранился в сейфе Арчибальда. Украсть его не выйдет. Подменить — тоже: шеф проверял сейф каждое утро. Но Ларс знал, что однажды в Бюро появится кто-то, кто захочет восстановить удалённые миры. Не из любопытства — из чувства справедливости. Кто-то, кто устанет подписывать приказы на уничтожение и начнёт задавать вопросы.

Для этого человека он и оставил подсказку в закрытом отделе архива: фотографию, невидимые чернила и короткую записку на обороте.

Остальное должна была сделать судьба.

Ларс откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Где-то далеко за серой пеленой междумирья, в разных уголках реальности, лежали фрагменты его инструкции. Ждали своего часа. А где-то ещё дальше жил человек. Он понятия не имел, что скоро его жизнь перевернётся с ног на голову. И всё из-за чёрной коробки с надписью «Осторожно, возможны спонтанные сюжеты».

— Тридцать два года, — прошептал Ларс. — Отдел жалоб. Компания «Пластикон-Люкс». Эйнар Старф.

Он знал имя и адрес. Знал, что курьер уже выехал. И знал, что теперь ничего не может изменить — только ждать, надеяться и время от времени поправлять невидимые подсказки, пока кто-нибудь на них не наткнётся.

Ларс встал, потянулся и подошёл к иллюминатору. Серая пустота всё так же висела за стеклом, равнодушная и бесконечная. Но теперь в ней, рассыпанные по разным координатам, теплились искры. Пятнадцать искр — тринадцать живых миров и два удалённых, которые ещё можно было вернуть.

— Я не Создатель, — сказал он пустоте. — Я просто стажёр, который нажал не на ту кнопку.

Пустота не ответила, но Ларсу показалось, что где-то на краю слышимости прозвенел смех — тонкий, хрустальный, похожий на звон разбивающейся сахарной глазури. Или, может быть, это просто ветер засвистел в щелях вентиляции. В мирах, где всё решает рок-н-ролл, ветер часто свистит на манер гитарного соло.

Он вернулся к монитору и открыл файл с реестром. Строчки поплыли перед глазами, но он заставил себя сосредоточиться. Где-то там, за строчками и колонками, за серой пеленой и бесконечной пустотой, уже начиналась история.

И Ларс, бывший стажёр, уволенный за создание ошибочных миров, улыбнулся. Впервые за много месяцев. Потому что знал: эта история будет стоить всех потерянных термосов, всех бессонных ночей и всех украденных листов особой бумаги.

— Удачи, — прошептал он. — Ты справишься. Даже если не знаешь, с чего начать. Правило 4433: просто сделай.

И монитор, мигнув, погас.

Глава 14

Где-то в другой реальности

Дейзи висела в пустоте уже третий час. Или четвёртый — Эйнар сбился со счёта, потому что в серой пелене междумирья время текло не так, как в обычных реальностях. Оно не шло, а скорее переливалось через край, как остывший кисель, оставляя после себя ощущение вязкой, бесконечной паузы. Двигатель работал ровно, убаюкивающе, но радужные пузыри из выхлопной трубы больше не летели — Дейзи экономила энергию и ждала команды, которой никто не отдавал.

В салоне пахло перегретым пластиком, машинным маслом и остатками колбасных шариков, которые Кельвин достал из неприкосновенного запаса под сиденьем. Шарики были последними, и их делили на четверых. Вернее, на троих — Дырявое Дно не ел, но требовал, чтобы ему тоже положили порцию, «для симметрии». Его тарелочка с шариком стояла на приборной панели и медленно покрывалась металлической пылью, которую робот, к счастью, больше не источал после замены процессорной платы.

Эйнар сидел в кресле второго пилота, поджав под себя ноги в тапках-зайцах. От тапок остались жалкие ошмётки: правое ухо исчезло ещё в мире забытых носков, левое держалось на двух нитках, а морды зайцев стёрлись до неузнаваемости, превратившись в бесформенные серые комки. Пижама, когда-то синяя в белую полоску, теперь была покрыта пятнами от джема, сахарной пудры, металлической стружки и кофе. Эйнар выглядел так, будто его пропустили через стиральную машину вместе с содержимым мусорного ведра, но ему было всё равно. Он листал инструкцию.

Листал уже битый час. Страницы шелестели с тихим, успокаивающим звуком — как сухие листья, как старая бумага, как всё, что пахло домом и покоем. Но покоя не было. Эйнар открывал правила, читал их, закрывал, снова открывал на середине, перелистывал в конец, пролистывал в начало. Правило 3 — «Если мир пахнет мокрой собакой и карамелью…» — он перечитал трижды, хотя мир за бортом не пах ничем, кроме пустоты. Правило 12 про щекотку ангелов-хранителей — четыре раза, и с каждым разом оно казалось ему всё менее смешным. Правило 77 с его «чихнёте, подпрыгнете, произнесёте» теперь отдавало горечью, потому что именно с него всё началось, и Эйнар думал: лучше бы он тогда просто подобрал перечницу и пошёл досыпать.

— Мы не знаем, где Бюро, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. Голос прозвучал глухо, как из-под подушки. — Дейзи не знает. Инструкция молчит. Мы застряли.

— Ты что-нибудь придумаешь, — ответил Кельвин, не оборачиваясь.

Он сидел в кресле пилота, вытянув ноги в шлёпанцах с ананасами, и смотрел в иллюминатор, где ничего не было, кроме серого марева. Его плащ висел на спинке кресла, гавайская рубашка слегка помялась, но выражение лица оставалось всё тем же — непроницаемым, как у статуи с острова Пасхи, которая знает что-то смешное, но ни за что не скажет.

— Я ничего не придумываю! — взорвался Эйнар, и это было так неожиданно, что Викки, дремавшая в своём кресле с микрофоном в обнимку, подскочила и чуть не выронила своё сокровище. — Я всю жизнь ничего не придумывал! Я отвечал на звонки! Я говорил «ваш звонок очень важен для нас» триста семьдесят четыре раза в день! Я ел гречку с котлетой и засыпал под телевизор! Я не герой, не капитан, не спаситель миров! Я сотрудник отдела жалоб, который случайно чихнул не в ту сторону!

Он замолчал, тяжело дыша. В салоне повисла тишина, и только Дырявое Дно, стоявший у переборки, издал тихое, сочувственное жужжание. Его светодиодные глаза смотрели на Эйнара с выражением, которое у роботов означает глубокую задумчивость.

— Ты ошибаешься, — сказал Кельвин, наконец поворачивая голову. — Ты здесь. Ты до сих пор жив. Ты пережил минотавров, молей, битву групп, роботов-полицейских и Смотрителя. Ты облизал скамейку в мире печенья и не умер. Ты уже не тот, кем был на кухне.

— На кухне у меня хотя бы был сыр, — буркнул Эйнар, но уже без прежней злости.

Он потёр лицо ладонями, снял очки, протёр их краем пижамы и снова водрузил на нос. Потом рассеянно потянулся за кружкой с кофе, которую Дейзи сварила час назад неизвестно из чего (она утверждала, что в её недрах есть аварийный запас растворимого напитка «для поддержания бодрости пассажиров»). Кружка была горячей, пластиковой, с логотипом компании «Пластикон-Люкс» — ещё одна загадка, которую Эйнар решил не разгадывать.

— Я не знаю, что делать, — признался он, поднося кружку к губам. — Честно. Я не знаю.

И тут Дейзи дёрнулась.

Это было не прыжком, не манёвром, а какой-то микроскопической корректировкой положения — но её хватило, чтобы кофе из кружки выплеснулся Эйнару на колени. Прямо на инструкцию. Прямо на пустую последнюю страницу.

— Нет! — заорал Эйнар, роняя кружку.

Та покатилась по полу, оставляя за собой коричневую лужицу. Эйнар схватил брошюру, начал трясти, принялся промокать рукавом пижамы, дуть на страницы, пытаясь спасти хоть что-то.

— Нет-нет-нет, только не это! Она же испортится! Там правило 4433, оно и так пустое, а теперь вообще будет кофейным пятном!

— Остынь, — сказал Кельвин, подходя ближе. — Дай посмотреть.

— Что тут смотреть? — чуть не плакал Эйнар. — Я залил её! Единственную инструкцию, которая у нас была! Всё, конец, мы никогда…

Он осёкся. Потому что на странице, которую он только что яростно тёр рукавом, начало что-то проступать.

Сначала бледно-жёлтые, почти невидимые, но по мере того, как горячий кофе растекался по бумаге, буквы становились всё ярче. Они проявлялись, как фотография в проявителе, как тайное послание, которое ждало своего часа много лет. Эйнар замер, боясь дышать. Его руки дрожали, капли кофе стекали с уголков страницы на пол, а он смотрел, не в силах отвести взгляд.

— Что там? — шёпотом спросила Викки, подбираясь ближе со своим микрофоном, который она машинально поднесла к губам, будто собиралась транслировать происходящее.

Эйнар прочитал вслух. Голос его звучал хрипло, но отчётливо:

— «Подумай сам и сделай наоборот».

После этих слов повисла гулкая тишина. Дырявое Дно перестал жужжать. Даже Дейзи, кажется, прислушалась, хотя у неё не было ушей.

— Подумай сам и сделай наоборот, — повторил Эйнар, пробуя слова на вкус. — Это было здесь всё время. С самого начала. Правило написали невидимыми чернилами. Мы должны были прочитать это сами!

— И что это значит? — спросила Викки, всё ещё шёпотом.

— Это значит, — сказал Кельвин, и в его голосе послышалось что-то похожее на уважение, — что мы всё делали по правилам, но правила нас не спасли. Мы следовали инструкции от корки до корки. Мы вернули реликвию, ответили на загадки, победили в битве групп. И всё равно опоздали. Мир печенья исчез у нас на глазах. Может быть, дело не в правилах. Может быть, дело в нас.

Эйнар закрыл инструкцию. Потом открыл её с конца. Его пальцы уже не дрожали — они двигались спокойно и уверенно, как у человека, который, наконец, понял, что нужно делать.

— Давайте попробуем наоборот, — сказал он.

Он начал читать правила в обратном порядке. Не с первого к последнему, а с последнего к первому, и каждое правило, перевёрнутое задом наперёд, начинало звучать иначе.

— Правило №89, — произнёс он, — «Если ты слышишь тишину, слушай громче». Правило №76: «Если мир пахнет надеждой, не жди подтверждения». Правило №54: «Если твой корабль не знает дороги, спроси у пустоты».

Он перевернул ещё одну страницу, и ещё, и с каждым новым правилом в салоне будто становилось светлее, хотя лампы горели, как прежде. Где-то на грани слышимости возник гул — низкий, вибрирующий, как если бы сама пустота за бортом начала резонировать в такт его голосу.

— Правило №12, — продолжал Эйнар, и его голос крепчал, — «Доверься тому, кто управляет, даже если управляющий — это ты сам».

И в этот момент Дейзи издала звук. Не механический щелчок, не объявление маршрута, а что-то среднее между вздохом и удивлённым «о». Её панель управления замигала огоньками, а из динамиков раздался голос — всё тот же ледяной, но теперь в нём прорезалась какая-то новая, незнакомая нота:

— Я получила новые координаты.

— Откуда? — спросил Кельвин, резко поворачиваясь к пульту.

— Неизвестно, — ответила Дейзи. — Они появились в моей системе сразу после того, как капитан прочитал правило №12 в обратном порядке. Источник координат не идентифицирован. Но это вектор. Я знаю, куда лететь.

— Капитан? — переспросил Эйнар, всё ещё держа инструкцию в руках. — Ты меня так назвала?

— Да. Вы приняли решение. Вы командуете. Это логично.

— Ничего не логично, — пробормотал Дырявое Дно, — но я одобряю. Дейзи впервые за двести лет кого-то послушалась. Я ревную.

— Это не послушание, — сухо ответила Дейзи. — Это выполнение приказа. Разница существенна.

— Конечно, дорогая, — робот погасил один из светодиодов в подобии подмигивания. — Конечно.

Эйнар, всё ещё оглушённый происходящим, смотрел то на инструкцию, то на панель управления, то на Кельвина. Потом медленно, словно пробуя воду в ледяном озере, подошёл к креслу пилота. Кельвин без слов уступил ему место.

— Дейзи, — сказал Эйнар, и его голос прозвучал гораздо твёрже, чем он сам ожидал. — Курс на эти координаты. И… больше не следуй маршруту. Следуй за мной.

В динамиках что-то щёлкнуло, и Дейзи произнесла — впервые за всё время их путешествия — с отчётливым, почти человеческим удовлетворением:

— Принято. Отклоняюсь от маршрута №734-Б. Следуя за капитаном.

Минивэн дёрнулся. Радужные пузыри снова вырвались из выхлопной трубы — яркие, плотные, они закружились вокруг корабля, как светлячки. Серая пелена за иллюминатором расступилась, и Дейзи нырнула в новый курс.

— Я лечу! — объявила она. — Вектор получен. Координаты конечной точки отсутствуют. Только направление.

— Этого достаточно, — сказал Эйнар, всё ещё не веря, что сидит в кресле пилота и отдаёт приказы. — Летим, пока не увидим цель.

— Это нелогично, — заметила Дейзи.

— Зато правильно, — ответил он.

Они летели уже около часа. Эйнар не выпускал инструкцию из рук, но больше не листал её — просто держал на коленях, как талисман. Викки в своём кресле тихо репетировала новую речь — на этот раз очень короткую, почти без пафоса: «Спасибо, что мы вместе. Спасибо, что мы живы. Спасибо, что мы летим». Она повторяла это шёпотом, как мантру, и её голос больше не гремел — он звучал мягко, почти интимно.

Дырявое Дно возился со своей клешнёй, в которой что-то заело после замены платы. Он тихо ругался на языке щелчков и скрежета, но делал это так мелодично, что получалось почти музыкально.

Кельвин сидел у иллюминатора, скрестив руки на груди. Его лицо не выражало ничего, но Эйнар знал: он тоже волнуется. Просто по-своему.

А потом Дейзи заговорила снова:

— Капитан, я теряю вектор. Источник координат нестабилен. Похоже, он был сгенерирован искусственно и не имеет постоянной привязки.

— Что это значит? — спросил Эйнар, чувствуя, как внутри снова начинает расти холодный комок.

— Это значит, — ответила Дейзи, — что кто-то хотел, чтобы мы нашли путь. И кто-то другой хотел, чтобы мы его потеряли.

В этот момент в динамиках раздался треск. Сначала тихий, как помехи от далёкой грозы. Потом он постепенно нарастал, как звук из колонок перед телефонным звонком, становясь громче и отчётливее. А затем все услышали размеренные щелчки.

Короткий. Длинный. Короткий-короткий. Длинный-длинный. Пауза. Снова: короткий, длинный, короткий-короткий.

— Что это? — спросила Викки, поднимая голову.

— Клик-код! — воскликнул Дырявое Дно, и его светодиоды замигали с удвоенной частотой. — Древний язык! Меня программировали на нём почти двести лет назад, ещё на заводе! Дайте, я послушаю!

Он подкатился ближе к динамикам, вытянул антенну из головы (оказывается, она у него была) и замер. Щелчки продолжались: короткий — длинный — короткий-короткий — длинный-длинный. Бю. Длинный — длинный — короткий. Ро. Короткий-короткий-короткий — пауза. Ко. Длинный — короткий — длинный-длинный — короткий. Рек. Ци…

— Бюро коррекции реальностей, — расшифровал Дырявое Дно, и его голос дрогнул от возбуждения. — Они передают координаты! Координаты Бюро!

— Кто передаёт? — спросил Кельвин.

— Не знаю! Но это точные координаты! Полный набор: направление, расстояние, точка входа! Кто-то только что спас нам жизнь!

Эйнар вцепился в подлокотники кресла. Его сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя говорить спокойно:

— Дейзи. Принять координаты.

— Координаты приняты, — ответила Дейзи. — Источник сигнала — само Бюро. Вероятность ловушки — шестьдесят четыре процента.

Эйнар посмотрел на Кельвина. Тот чуть заметно пожал плечами:

— Шестьдесят четыре — это меньше ста. Я бы рискнул.

— Я тоже, — сказала Викки, и это было так неожиданно, что все обернулись. Она сидела, выпрямившись, с микрофоном в руке, и в её глазах горел тот самый огонь, который появился на сцене в мире рок-н-ролла. — Мы столько прошли. Не для того, чтобы теперь бояться.

— Я за, — прогудел Дырявое Дно. — Мне всё равно нужно вернуть одну книгу в тамошнюю библиотеку. Просрочил на сто сорок лет, но лучше поздно, чем никогда.

Эйнар глубоко вздохнул. Выпрямился в кресле. Положил инструкцию на колени — открытой на странице, где всё ещё виднелась надпись «Подумай сам и сделай наоборот». И сказал:

— Дейзи. Курс на координаты Бюро. Полный вперёд.

— Принято. Полный вперёд. Время до точки назначения не определено, но я его рассчитаю в процессе. Держитесь.

И минивэн рванул вперёд. Радужные пузыри за кормой слились в сплошную сияющую полосу, серая пелена расступилась, и впереди, где-то далёко-далёко, забрезжил свет. Не тёплый, не уютный — холодный, искусственный, как свет люминесцентных ламп в бесконечном офисе. Но это был свет. Это была цель.

— Мы найдём их, — сказал Эйнар тихо, ни к кому не обращаясь. — Кто бы ни отправил этот сигнал. Мы найдём их. И вернём миры.

Кельвин ничего не ответил, но уголок его губ — всего на секунду, едва заметно — приподнялся вверх. И это была лучшая похвала, какую Эйнар получал за всю свою жизнь.

Где-то на территории Бюро коррекции реальностей

Агата бежала.

Она бежала по коридору, который никогда не значился на планах Бюро. По официальным документам его не существовало: это был технический туннель, проложенный ещё во время строительства здания и забытый всеми, кроме уборщиков и тех, кто, как Ксанф, знал Бюро лучше, чем собственные карманы. Стены здесь были не серыми, а зеленоватыми — от старости, от сырости, от плесени, которая росла здесь десятилетиями. Под ногами чавкала вода, просочившаяся из какой-то прохудившейся трубы. Пахло ржавчиной, мокрым бетоном и застарелым отчаянием.

Агата споткнулась о кабель, протянутый поперёк туннеля, и Ксанф подхватил её под локоть. Его пальцы были холодными и на удивление сильными для человека, который годами питался, судя по всему, сухими пайками и украденным чаем.

— Быстрее, — прохрипел он. — Они идут за нами. Арчибальд поднял охрану.

— Знаю, — выдохнула Агата, перепрыгивая через лужу. Её туфли давно промокли, пучок на затылке растрепался, серый пиджак был порван на плече (она зацепилась за решётку вентиляции, когда спускалась). Но очки держались — чудом, наверное. — Далеко ещё?

— Почти пришли.

Они свернули в боковой проход, такой узкий, что приходилось протискиваться боком. Агата чувствовала, как холодный металл царапает спину через тонкую блузку. Где-то позади и наверху выли сирены — монотонный, противный звук, который разносился по всем этажам. Её лицо сейчас транслировалось на каждом внутреннем экране. Её имя. Её должность. И короткая приписка: «Разыскивается за несанкционированный запуск протокола 0-0-1. При попытке к бегству разрешено применение силы».

Наконец, Ксанф остановился перед массивной металлической дверью без ручки. Он нажал на незаметную панель в стене, и дверь с шипением уехала в сторону, открывая маленькую, тускло освещённую комнату без окон. Вдоль стен стояли допотопные терминалы, покрытые пылью. Один из них работал — его экран мерцал зелёным, и по нему бежали строки кода, которого Агата не понимала.

— Это старый узел связи, — сказал Ксанф, закрывая за ними дверь. — Им не пользовались с тех пор, как Бюро перешло на цифровые протоколы. Арчибальд о нём не знает. Думаю, никто не знает, кроме меня.

— Ты уверен?

— Я здесь живу, — Ксанф пожал плечами, усаживаясь перед терминалом. — Знаю каждую мышь. У тебя есть фотография?

Агата сунула руку в карман пиджака и достала снимок Создателя. Старый, чёрно-белый, с загнутыми краями, с надписью на обороте, проступившей от тепла фонарика. Она протянула его Ксанфу, но тот покачал головой:

— Оставь у себя. Она тебе ещё пригодится. Я просто проверю, что происходит.

Он застучал по клавишам. На экране возникла схема — карта миров, но не та красивая голограмма из центра управления, а грубая, состоящая из линий и координатных сеток. Агата узнала несколько пометок: «Мир №8 — стёрт», «Мир №9 — активен», «Мир №5 — удалён». Но одна точка на карте мигала. Она находилась там, где прежде был мир печенья.

— Смотри, — Ксанф указал на неё пальцем. — Это эхо. Я думал, оно исчезло после удаления, но нет. Оно всё ещё там.

— Почему оно мигает? — спросила Агата, вглядываясь в экран.

— Частота изменилась. Кто-то только что активировал фрагмент инструкции в этих координатах. Там, где было эхо. Понимаешь, что это значит?

Агата сняла очки, протёрла их дрожащей рукой и снова надела. Она понимала. Протокол 0-0-1 требовал двух ключей. Первый — тот, что она украла из сейфа Арчибальда. Второй — фрагмент инструкции, заверенный подписью Создателя. И он должен был быть у того, кто окажется в точке восстановления. У того, кто получил инструкцию.

— Они там, — прошептала она. — Люди с инструкцией. Они были в мире печенья, когда он исчезал. И они что-то сделали. Что-то, что активировало протокол с их стороны.

Ксанф снова защёлкал клавишами. На карте появилась ещё одна точка — движущаяся. Она была крошечной и быстро перемещалась по координатной сетке, оставляя за собой слабый след.

— Это корабль, — сказал Ксанф. — Не из нашего реестра. Гражданский, похоже. Он идёт по вектору, но без конечной точки. Они знают направление, но не знают, куда лететь.

— Они ищут Бюро, — догадалась Агата. — Они хотят завершить начатое. Но без координат они будут блуждать в пустоте, пока… — она недоговорила.

— Пока не кончится топливо, — закончил Ксанф. — Или пока патруль Арчибальда их не засечёт.

Агата выпрямилась. Её лицо, всё ещё бледное после пробежки по туннелям, стало жёстким и решительным. Она посмотрела на Ксанфа:

— Ты можешь отправить им координаты Бюро?

— Могу, — ответил он медленно. — У этого терминала есть доступ к внешним каналам. Но если я отправлю сигнал, Арчибальд засечёт его в ту же секунду. Он узнает, где мы. И тогда сюда придут не просто охранники. Придут все.

— Плевать, — сказала Агата. — Если они не найдут Бюро, всё было зря. Миры так и останутся стёртыми. Создатель так и останется в бегах. А я так и останусь человеком, который подписал двести три приказа на уничтожение. Плевать, Ксанф. Отправляй.

Ксанф смотрел на неё несколько секунд. Его старое, морщинистое лицо было непроницаемым. Потом он усмехнулся — сухо, невесело, но с уважением:

— Ты смелее, чем я думал. Ладно. Держись за что-нибудь. Сейчас начнётся.

Он повернулся к терминалу и застучал по клавишам с такой скоростью, что пальцы слились в одно размытое пятно. На экране побежали строки команд. Агата не понимала половины, но видела, как формируется пакет данных — сжатый, закодированный, обёрнутый в старый протокол, который не использовался уже сотню лет. Клик-код. Древний, допотопный, но надёжный — как телеграф, который невозможно заглушить.

— Готово, — сказал Ксанф, нажимая последнюю клавишу. — Сигнал ушёл. Теперь жди.

На 33 этаже Бюро коррекции реальностей в то же время

Арчибальд Бенедиктович Скуратов сидел в своём кабинете на тридцать третьем этаже и перебирал старые дискеты. Внезапно по воздуху прошла незримая волна, а через секунду взвыла сирена. Не та монотонная, что он включил из-за поисков Агаты, а боевая, резкая, прерывистая, раздирающая тишину на куски. Сигнал тревоги высшего уровня.

Арчибальд замер. Дискета с тихим стуком упала на стол. Он медленно поднял голову, и его длинные, бледные пальцы сжались в кулак с такой силой, что костяшки побелели.

Он знал этот сигнал. Несанкционированная передача данных. Координаты Бюро ушли в эфир.

Рука метнулась к пульту. На экране уже горела карта — серая пустота, а в ней красная точка. Корабль. Маленький, гражданский. Движется к Бюро.

Арчибальд стиснул зубы. Желваки заходили под бледной кожей. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет он хранил это место втайне, пятнадцать лет никто не смел приблизиться к сердцу Бюро. И теперь какая-то посудина, какой-то чужак нарушил его покой.

— Отследить источник, — произнёс он ледяным голосом. — Передать координаты отправителя охране. И готовьте протокол перехвата цели. Если этот корабль доберётся до нас, я хочу, чтобы их встретили.

Где-то на третьем уровне Бюро коррекции реальностей

В своём убежище за воздуховодом третьего уровня Ларс сидел перед монитором и смотрел, как мигает точка на координатной сетке. Он видел эхо мира номер восемь. Видел, как частота эха изменилась. Видел, как кто-то активировал фрагмент инструкции. Видел, как крошечный корабль, похожий на минивэн, появился из ниоткуда и начал движение по вектору. И ждал.

Он ждал долго. Неделю. Месяц. Годы — с того самого дня, когда его, глупого стажёра, уволили за создание пятнадцати миров. Всё это время он прятался, оставлял подсказки, рассылал фрагменты инструкции и верил, что однажды кто-то их найдёт и воспользуется. И вот теперь, глядя на приближающуюся точку, он чувствовал, как в груди, где давно уже не было ничего, кроме усталости и остывшего чая, зарождается что-то тёплое, похожее на надежду.

А потом он увидел сигнал. Клик-код. Кто-то внутри здания только что отправил этому кораблю координаты. Ларс не знал, кто это. Но он знал, что это друг. И улыбнулся.

****

— Огонь на поражение, как только войдут в зону досягаемости! — хлёсткий приказ из тридцать третьего кабинета ушёл на пост охраны.

***

— Они уже здесь, — шёпот двух голосов всколыхнул тишину старого узла связи.

**

— Ну наконец-то, — раздалось в убежище.

*

— Твою ж мать, где мы?! — крикнули в салоне минивэна.

Глава 15

Серая пелена разорвалась, как гнилая марля, и Дейзи вывалилась в открытое пространство. Перед ней висело Бюро коррекции реальностей.

Эйнар никогда не видел ничего более уродливого и одновременно внушительного. Огромное здание из серого бетона и чёрного стекла висело посреди пустоты, как кусок льда, забытый в горле Вселенной. Оно не имело ни фундамента, ни опоры, ни единой видимой точки крепления — просто висело, массивное и равнодушное, игнорируя все законы физики, которые Эйнар знал. Вокруг здания на разных уровнях тянулись платформы, усеянные антеннами и тарелками связи. Ниже светилась посадочная палуба — огромная, вымощенная металлическими плитами, с единственным шлюзом, похожим на пасть.

А перед шлюзом, выстроившись в боевой порядок, висели дроны.

Их были десятки. Мелкие, юркие, с чёрными корпусами, в которых горели рубиново-красные глазки. Они роились, как разозлённые осы, и от этого роя исходил низкий, угрожающий гул. У входа в шлюз стояли четверо тяжёлых роботов-стражей — вдвое выше человека, с массивными плечами и руками-пушками. Их броня тускло поблёскивала в сером свете, и от них веяло такой безжалостной, равнодушной мощью, что Эйнару на мгновение стало трудно дышать.

Но только на мгновение.

— Дейзи, уклоняйся! — скомандовал он, вцепляясь в подлокотники кресла пилота.

— Принято, капитан, — отозвалась Дейзи всё тем же ледяным голосом, но теперь в нём звенела какая-то новая, почти азартная нота.

И минивэн рванул в сторону.

Это был не прыжок между мирами — это был боевой манёвр. Дейзи заложила вираж, от которого у Эйнара ухнуло в желудке, и сине-зелёный корпус с жёлтыми маргаритками на боках пронёсся в опасной близости от стаи дронов. Радужные пузыри из выхлопной трубы ударили фонтаном, и первый рой, не ожидавший такого, влетел прямо в эту сверкающую завесу. Дроны закружились, слепые сенсоры замигали, и три из них на полной скорости врезались друг в друга. Беззвучная вспышка — и обломки разлетелись в пустоте.

— Есть! — заорал Эйнар, забыв о страхе.

— Не расслабляйся, — бросил Кельвин, вглядываясь в иллюминатор. — Основная стая заходит с фланга.

Действительно, дроны перестроились. Они действовали не хаотично — кто-то координировал их изнутри Бюро. Красные глазки замигали синхронно, и стая разделилась: одна часть осталась преследовать Дейзи, другая ушла ниже, отрезая путь к посадочной палубе. В центре, прямо перед минивэном, мерцало силовое поле — бледно-голубое, почти прозрачное, но Эйнар знал: коснись его кто-нибудь, и от корабля останется только облако искр.

Кельвин смотрел на поле, прищурившись.

— Оно мигает, — сказал он. — Видишь? Вот. Снова. Период — примерно двенадцать секунд. На тринадцатой оно перезагружается. Если ударить в этот момент…

— Мы пройдём, — закончил Эйнар. — Дейзи, слышала?

— Слышала, — ответила Дейзи. — Рассчитываю тайминг. Мне потребуется разгон.

— Разгоняйся.

Минивэн взревел двигателем. Эйнар почувствовал, как его вдавливает в кресло. За иллюминатором всё слилось в серую полосу. Дроны пытались преследовать, но Дейзи шла на такой скорости, что их лазерные лучи проходили мимо. Только один зацепил корпус — по салону разнёсся скрежет, и запахло палёной проволокой.

— Попадание, — спокойно сообщила Дейзи. — Повреждение минимальное. Тайминг: поле перезагрузится через три секунды. Две. Одна.

Она вошла в зазор.

На долю секунды Эйнар увидел, как бледно-голубое свечение расступилось прямо перед носом корабля. Дейзи проскользнула в щель, как иголка в ушко, и тяжело рухнула на посадочную палубу. Колёса ударились о металл, минивэн подпрыгнул и замер.

Сзади за их спинами, поле снова сомкнулось. Дроны, которые гнались следом, не успели затормозить. Эйнар услышал глухой удар — один, второй, третий — и обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как рой превращается в фейерверк искр.

— Отлично, — выдохнул он.

— Не отлично, — возразил Кельвин. — У нас на хвосте стражи.

Тяжёлые роботы уже разворачивались. Их движения были медленными, но неумолимыми — как у танков, которым некуда спешить. Четыре пушки одновременно поднялись и нацелились на Дейзи. Красные точки лазерных прицелов заплясали по корпусу минивэна.

Эйнар схватил инструкцию. Его пальцы перелистывали страницы, но не сначала, а с конца — он уже знал, что так работает.

— Правило тридцать одно, — прочитал он вслух, — «Если в тебя целятся — поклонись и укажи на небо». Наоборот! Я должен поклониться и указать на небо!

— Что?! — переспросила Викки, вцепившись в микрофон.

— Доверьтесь мне! — Эйнар уже открывал люк.

— Ты сошёл с ума, — констатировал Кельвин, но в его голосе не было ни страха, ни осуждения. Только холодная, спокойная готовность.

Эйнар выскочил наружу. Его тапки-зайцы — теперь уже практически бесформенные — зашлёпали по холодному металлу посадочной платформы. Пижама развевалась на ветру, которого здесь, по идее, быть не могло. Очки съехали набок. Перед ним возвышались четыре боевых робота, каждый размером с грузовик, и все их пушки смотрели ему в лицо.

Он глубоко вздохнул и поклонился.

Не просто кивнул — поклонился в пояс, как кланяются герои дурацких комедий перед дуэлью. А потом, выпрямившись, выбросил правую руку вверх и указал пальцем в небо. В пустоту. В ничто.

— ТАМ! — заорал он во всю глотку. — СМОТРИТЕ!

Стражи замерли. Их красные сенсоры мигнули. Пушки дрогнули.

Эйнар видел, как в их электронных мозгах происходит сбой — древний, как сам клик-код, заложенный ещё на заре программирования: если цель кланяется и указывает на небо, значит, в небе что-то есть. И это «что-то» нужно найти. Сенсоры всех четырёх роботов синхронно ушли вверх, сканируя пустоту в поисках объекта, которого не существовало.

— СЕЙЧАС! — рявкнул Кельвин.

Из люка Дейзи вылетели все разом.

Дырявое Дно катился первым, его гусеницы высекали искры из металлических плит, а клешни уже вытягивались вперёд, целясь в панель управления шлюзом. За ним бежал Кельвин — его плащ развевался за спиной, как боевое знамя, а шлёпанцы с ананасами громко шлёпали по палубе. Викки выскочила последней, прижимая микрофон к груди, как оружие.

— Кельвин, двое слева! — крикнул Эйнар, пятясь. — Викки, давай!

Викки вышла вперёд.

Она была великолепна. Кислотно-зелёное платье с блёстками сияло в сером свете, золотые волосы разметались по плечам, а в руке, выставленной вперёд, сверкал микрофон — тот самый, украденный у робота-актёра в мире киберпанка. Она набрала полную грудь воздуха, и Эйнар на мгновение испугался, что она сейчас начнёт очередную благодарственную речь.

Но Викки не начала.

Она закричала.

Это был не крик ужаса. Это был крик, который она копила все долгие годы безвестности, все бесконечные репетиции, все роли, которые ей не дали, все сцены, на которые её не пустили. Это был крик, в который она вложила энергию мира рок-н-ролла — того самого, где за плохой ритм арестовывали, а за хорошую подачу носили на руках. «СПА-СИ-БО!» — проорала она, и звук ударил в стражей как таран.

Два робота слева пошатнулись. Их сенсоры, пытавшиеся обработать аудиосигнал, перегрузились мгновенно — частота была слишком высокой, слишком живой, слишком нелогичной для их процессоров. Один из них выстрелил в потолок, второй схватился за голову-корпус и начал вращаться на месте, как сломавшаяся юла. Третий попытался навести пушку на Викки, но Кельвин уже был рядом.

Он двигался бесшумно и быстро, как тень, которую забыли привязать к хозяину. Его плащ взметнулся, накрыл оптические сенсоры третьего стража, и робот, ослепнув, выстрелил в четвёртого. Лазерный луч прошил броню, и четвёртый страж рухнул на колено, извергая снопы искр из пробитого плеча.

— Дырявое Дно! — заорал Эйнар. — Шлюз!

— Уже! — отозвался робот.

Его клешни вонзились в панель управления. Он не стал искать кнопки — он просто пробил металлическую пластину, добрался до проводов и замкнул их с таким видом, будто занимался этим каждый день в течение двухсот лет. Его светодиодные глаза часто-часто мигали, считывая данные, а из динамиков вырывался поток щелчков и гудения — Дырявое Дно разговаривал с системой Бюро на её собственном языке.

— Они не поменяли протоколы, — сообщил он с отвращением. — Двести лет прошло, а протоколы те же. Самонадеянно.

Шлюз дрогнул. Огромная металлическая дверь поползла вверх, открывая тёмный коридор.

— Все внутрь! — скомандовал Эйнар.

Они вбежали в Бюро коррекции реальностей.

Коридор встретил их стерильной белизной. Стены, пол, потолок — всё было идеально белым, как в больнице, где лечат от фантазии. Под потолком ровными рядами горели люминесцентные лампы. Вдоль стен через равные промежутки висели плакаты: «Бди! Любой мир может оказаться ошибкой!», «Чистота реальности — залог стабильности!», «Сообщи о подозрительном сюжете!». На полу лежала красная ковровая дорожка — единственное цветовое пятно в этом царстве белизны, и она вела куда-то вглубь здания.

Эйнар едва успел перевести дух, как из боковых дверей вылетели новые роботы. Эти были меньше стражей, но быстрее и агрессивнее — похожие на богомолов с лазерными резаками вместо передних лап. Их было не меньше дюжины. Они двигались рывками, перебегая от стены к стене, и их красные глазки горели ровным, неумолимым светом.

— Рассредоточиться! — крикнул Кельвин, сбрасывая плащ в руку. — Эйнар, инструкцию!

Эйнар и сам уже листал страницы. Обратным ходом, как научился.

— Правило семнадцать! — выкрикнул он. — «Если пол сухой — намочи»! — и прочитал наоборот, перевернув слова задом наперёд, как требовала инструкция. — Ичоман — йохус лоп илсЕ!

Эффект был мгновенным и нелепым. Идеально сухой пол коридора вдруг стал зеркально-скользким, словно его покрыли тончайшим слоем льда. Богомолы, не ожидавшие такого, заскользили, застучали лапами, пытаясь удержаться, и начали врезаться друг в друга. Лазерные резаки взрезали воздух, но попадали только в стены и в сородичей.

Кельвин воспользовался моментом. Он метнулся вперёд, перепрыгнул через скользящего богомола и накинул плащ на другого, самого крупного. Тот, ослепнув, закрутился волчком и полоснул лучом по группе своих же. Трое богомолов рухнули, их резаки погасли.

— Правило девяносто четыре! — выкрикнул он. — «Если свет мешает — подчини его ритму!» — и прочитал наоборот, перевернув слова задом наперёд. — Умтир оге иничдоп — теашем тевс илсЕ!

Лампы на потолке мигнули. А потом замигали — не хаотично, а в ритме. В том самом ритме, который они отбили ногами на стадионе «Ритм и Гнев» в мире рок-н-ролла. Ритме, который Викки теперь начала чувствововать спинным мозгом.

Она мгновенно подхватила его. Её голос, всё ещё охрипший после первой атаки, ударил снова — но теперь не криком, а речитативом, вплетаясь в мигание ламп, создавая резонанс. Богомолы, которые ещё держались на ногах, начали дёргаться в такт миганию. Их процессоры пытались обработать одновременно аудиосигнал и визуальные помехи, и не справлялись. Один за другим они начали отключаться.

— Вперёд! — скомандовал Кельвин, и они побежали.

Коридор свернул влево, потом вправо. На стенах мелькали таблички: «Отдел превентивного удаления», «Архив», «Центр управления». Эйнар не знал, куда бежать. Он знал только одно: где-то здесь, в этом лабиринте, была женщина, которая запустила протокол 0-0-1. Женщина, которая рисковала всем, чтобы помочь им. И они должны были её найти.

— Кельвин! — выдохнул он на бегу. — Где её искать?

— У роботов есть сеть, — ответил Кельвин, оглядываясь на Дырявое Дно. — Ты можешь подключиться?

— Уже, — прогудел робот, на ходу вытягивая антенну. Его клешня вонзилась в первую попавшуюся настенную панель. — Так-так… камеры… протоколы… ага. Вижу. Двое живых в техническом туннеле нижнего уровня. Один — старик с тростью. Вторая — женщина в сером костюме. Их окружают охранники. Уровень минус три.

— Это она, — выдохнул Эйнар. — Агата.

— С ней кто-то ещё, — добавил Дырявое Дно. — Их зажимают у старого узла связи.

— Где это?

— Двумя уровнями ниже. Но прямого пути нет — коридоры перекрыты аварийными переборками. Они запечатали сектор.

Эйнар сжал зубы. Выхода не было — только вперёд. Он оглянулся на свою команду. Кельвин, спокойный и собранный, перезаряжал невидимое оружие (которого у него не было, но Эйнар знал: если потребуется, он найдёт). Викки, тяжело дышащая, но с горящим взглядом, прижимала микрофон к груди. Дырявое Дно, уже успевший снова покрыться металлической пылью после рывка, но работающий чётко как часы. И где-то снаружи, за стенами Бюро, их ждала Дейзи.

— Дейзи, слышишь? — сказал Эйнар, нажимая кнопку связи на своём запястье (он даже не помнил, когда она там появилась).

— Слышу, капитан, — отозвался голос Дейзи из мини-динамика.

— Мы идём в нижний уровень. Там переборки. Ты не можешь…

— Я не могу пройти внутрь, — перебила Дейзи. — Я остаюсь снаружи и отвлекаю дронов. Спасайте вашу Агату. И, капитан…

— Да?

— Не опаздывайте. У меня кончаются радужные пузыри.

Эйнар коротко усмехнулся и отключил связь. Потом повернулся к остальным.

— Идём вниз. Дырявое Дно, веди. Кельвин — прикрываешь левый фланг. Викки — правый. Я иду в центре с инструкцией. Готовы?

— Всегда готовы, — ответил Кельвин.

— Я хочу сказать речь, — прошептала Викки, — но она слишком длинная. Поэтому просто: да. Готова.

— Логично, — прогудел Дырявое Дно. — Пошли.

И они двинулись вниз, в самое сердце умирающего Бюро, где где-то на минус третьем уровне женщина в сером костюме и старик с тростью отбивались от роботов, ещё не зная, что помощь уже близко.

Где-то на территории Бюро коррекции реальностей

Агата швырнула очередной обломок терминала и поняла, что это был последний.

Металлический кусок с глухим стуком ударился о грудную пластину ближайшего робота-охранника, не причинив тому ни малейшего вреда. Охранник даже не покачнулся — только переступил с ноги на ногу, перехватил дубинку поудобнее, и его красный сенсор уставился на Агату с выражением, которое у людей означало бы «ты доигралась». Второй робот стоял чуть поодаль, загораживая единственный выход. Бежать было некуда.

Технический туннель освещался одной-единственной лампочкой, которая свисала на проводе и раскачивалась, отбрасывая мечущиеся тени на зелёные от плесени стены. Под ногами чавкала вода — где-то прорвало трубу, и теперь весь пол был покрыт противной, ржавой жижей. Пахло сыростью и палёной проводкой.

Агата тяжело дышала. Её серый пиджак был порван на плече — она зацепилась за торчащий штырь, когда Ксанф тянул её в последний проход. Пучок на затылке растрепался окончательно, и волосы лезли в лицо. Очки разбились тремя минутами ранее, когда она, уклоняясь от дубинки, ударилась лицом о стену. Одна линза треснула, вторая вылетела и теперь валялась где-то под ногами. Лоб саднило — оттуда, из глубокой царапины, сочилась кровь и затекала в бровь.

Агата не обращала внимания. Она смотрела на роботов и на то, что осталось от их импровизированных баррикад.

— Ксанф! — крикнула она через плечо. — Ещё есть чем кидаться?

Старик стоял в трёх шагах позади неё, опираясь на трость, и тяжело, со свистом дышал. Его старая форма сотрудника Бюро пропиталась водой и потом. Левая рука висела плетью — кажется, вывихнута, но правая всё ещё сжимала трость с набалдашником в виде металлического шара.

— Нет, — ответил он хрипло. — Всё. Только я сам.

— Ты не пройдёшь, — произнёс первый охранник механическим голосом. «Не пройдёшь» — без угрозы, без эмоций, просто констатация факта. — Приказ: задержать до прибытия группы усиления.

— Мы не задержимся, — огрызнулась Агата, хотя прекрасно понимала, что это пустая бравада.

Охранник сделал шаг вперёд. Его дубинка загудела, активируясь, и на её конце засветился разряд — синеватый, потрескивающий. Второй робот двинулся синхронно, зажимая их в клещи.

Ксанф выступил вперёд, загородив Агату собой.

— Старик, — сказал первый охранник. — Отойди. Приказ не распространяется на тебя.

— А на меня? — спросила Агата, облизывая пересохшие губы и чувствуя солёный привкус крови.

— На тебя распространяется.

— Тогда я не отойду, — сказал Ксанф и замахнулся тростью.

Это было бесполезно. Трость — даже с металлическим шаром — против двух бронированных роботов с дубинками. Но Ксанф всё равно ударил. Шар со звоном врезался в голову-корпус первого охранника, отскочил, и робот, не обращая внимания на удар, выбросил вперёд свободную руку. Ксанфа отшвырнуло к стене. Он рухнул в воду, трость покатилась в темноту.

— Ксанф! — закричала Агата, бросаясь к нему.

Охранник преградил ей путь. Дубинка загудела громче. Агата попятилась, упёрлась спиной в холодный металл какой-то трубы и поняла: отступать дальше некуда. Она подняла голову и посмотрела на робота. Без очков его контуры расплывались, но красный сенсор она видела отчётливо. Он горел ровно и неумолимо.

— Протокол 0-0-1, — сказала она, сама не зная зачем. — Я запустила его. Я. И вы ничего уже не измените.

— Протокол не имеет значения, — ответил робот, занося дубинку. — Приказ есть приказ.

И в этот момент дверь вышибло.

Не открылось — её именно вышибло. С грохотом, от которого заложило уши. Тяжёлая металлическая створка сорвалась с петель и пролетела через весь туннель, едва не снеся второго охранника. В проём хлынул яркий свет из коридора, и на мгновение всё замерло.

В проёме стояли трое.

Первый — человек в пижаме. Синей в белую полоску, с пуговицами в виде крокодильчиков, в тапках-зайцах с оторванными ушами. На носу у него сидели дешёвые очки в металлической оправе, и одно стекло было треснуто. В руках человек держал потрёпанную брошюру. Агата сразу узнала её — инструкция. Та самая.

Второй — тип в шлёпанцах с ананасами, кислотно-оранжевой гавайской рубашке с фламинго и длинном чёрном плаще, который был прожжён в нескольких местах. Лицо непроницаемое, как у статуи. Глаза — ярко-голубые, спокойные, оценивающие обстановку.

Третья — высокая блондинка с золотыми волосами до пояса, в кислотно-зелёном платье, усыпанном блёстками, и на платформах. В руке она сжимала старый микрофон с треснувшей сеткой.

Сзади раздался скрежет и лязг, и в дверной проём, обдирая бока о косяки, протиснулся ржавый робот. У него был округлый корпус с дырой в боку, клешни вместо рук и зелёная кепка с надписью «МИР ИЛИ СМЕРТЬ», надетая козырьком назад. Светодиодные глаза часто-часто мигали.

Охранник перед Агатой развернулся к новоприбывшим. Его дубинка загудела с новой силой.

— Несанкционированное проникновение, — произнёс он. — Приказ: ликвидировать.

Человек в пижаме шагнул вперёд. Он не выглядел героем. Он выглядел как сотрудник отдела жалоб, который не спал трое суток, залил кофе важный документ и теперь готов на всё. Но в его глазах горела такая решимость, какой Агата не видела ни у одного сотрудника Бюро за все годы работы.

Он вскинул голову, набрал воздуха и крикнул — громко, отчаянно, почти весело:

— СПАСИБО ЗА ГОСТЕПРИИМСТВО!

Глава 16

Где-то на территории Бюро коррекции реальностей

— Есть! — выдохнул Эйнар, и в тот же миг тяжёлая металлическая дверь с грохотом вылетела из проёма.

Она пролетела через весь туннель, как снаряд из пушки, и с чудовищным лязгом врезалась в противоположную стену. Из косяков посыпались искры, по полу разлетелись осколки бетона, и на мгновение всё заволокло пылью.

Эйнар ворвался в туннель первым.

В нос ударил запах сырости, палёной проводки и ржавой воды. Единственная лампочка под потолком раскачивалась, отбрасывая мечущиеся тени на зелёные от плесени стены. Под ногами чавкала жижа. Эйнар в два счёта оценил обстановку: двое охранников, казённые чёрные корпуса, дубинки с искрящими разрядами. Двое людей, вернее, один человек и одна женщина. Старик лежал у стены, прижимая руку к груди, и тяжело, со свистом дышал. Женщина стояла, вжавшись спиной в трубу, без очков, с кровоточащей ссадиной на лбу, в порванном сером пиджаке, и смотрела прямо на дубинку, зависшую в воздухе.

Эйнар шагнул вперёд. Он не выглядел героем — он это знал. Он выглядел как сотрудник отдела жалоб, который не спал трое суток, залил кофе важный документ и теперь готов на всё. Но в его груди, там, где раньше помещались только заученные фразы и расписание автобуса №42, теперь горела холодная, ясная решимость.

Он вскинул голову, набрал полную грудь воздуха и крикнул — громко, отчаянно, почти весело:

— СПАСИБО ЗА ГОСТЕПРИИМСТВО!

И тут же вскинул инструкцию.

— Правило пятьдесят шесть! — выкрикнул он, листая страницы обратным ходом. — «Если перед тобой враг — улыбнись и сделай шаг вперёд»! Наоборот: дёрепв гаш йаледс и ьсинбылу — гарв йобот дереп илсЕ!

Оба охранника синхронно шагнули назад. Их дубинки дрогнули. Красные сенсоры замигали с частотой, которая у роботов означает глубокую, фундаментальную ошибку в программе. Один из них сделал ещё шаг — и врезался спиной в стену. Второй попытался поднять дубинку, но его рука не слушалась, словно конечность зажила собственной жизнью.

— Кельвин! — рявкнул Эйнар, не оборачиваясь.

Кельвин был уже рядом. Его плащ взметнулся, накрыл оптические сенсоры первого охранника, и слепой робот, попытавшись сбросить ткань, с размаху ударил дубинкой второго. Разряд прошил корпус, искры брызнули фонтаном, и второй охранник рухнул с пронзительным воем сервоприводов.

— Викки, добей! — крикнул Кельвин, сдёргивая плащ обратно.

Викки шагнула вперёд. Её золотые волосы развевались несмотря на полное отсутствие ветра в туннеле, кислотно-зелёное платье сияло в тусклом свете, а микрофон в руке был нацелен на врага как оружие. Она набрала полную грудь воздуха, и Эйнар на мгновение испугался, что сейчас грянет очередная благодарственная речь.

Но Викки просто закричала.

Коротко, мощно, сфокусировано — один-единственный слог, который она вложила в уцелевшего охранника. Не «спасибо» — что-то другое, неразборчивое, но на такой частоте, что у Эйнара заложило уши. Охранник задрожал. Его сенсоры перегрузились мгновенно, дубинка выпала из разжавшейся конечности, и он осел на пол с тихим, жалобным гудением.

Тишина. Только вода капает откуда-то сверху, только лампочка раскачивается, только дыхание — их собственное, загнанное, но победное.

Эйнар опустил инструкцию. Посмотрел на старика, который уже приподнялся, опираясь на трость, и переводил взгляд с пришельцев на поверженных охранников. Посмотрел на женщину — та тяжело дышала, прижимая ладонь к разбитому лбу, но в её близоруких глазах светилось что-то похожее на благодарность.

— Вы вовремя, — произнесла она. Голос был хриплым, но твёрдым. — У вас инструкция?

— У нас, — ответил Эйнар, делая шаг к ней. — А вы, должно быть, та, кто запустила протокол.

— Агата, — сказала она, убирая волосы с лица. — Старший аналитик отдела превентивного удаления. Бывший. А это Ксанф. Он знает Бюро лучше всех.

Старик с тростью тяжело поднялся на ноги. Его левая рука висела плетью, но лицо оставалось спокойным. Он оглядел команду Эйнара — пижама, плащ, зелёное платье с блёстками, ржавый робот в кепке, — и сухо усмехнулся:

— Предлагаю убираться отсюда. Арчибальд скоро поймёт, что охрана не справляется, и запустит протокол самоуничтожения. Он скорее уничтожит Бюро, чем позволит вам уйти.

— Кто такой Арчибальд? — спросил Эйнар.

— Глава Бюро, — ответила Агата. — И судя по всему, наш главный враг.

— Тогда бежим, — сказал Кельвин, оглядываясь на выход. — Дырявое Дно, веди. Знаешь дорогу?

— Я знаю все дороги, — прогудел робот, разворачиваясь в проёме. — Даже те, которых нет на схемах. У себя на свалке я успел подцепить модель этого здания из старых плат и использовал её для философских размышлений. Никогда не думал, что пригодится.

— Это потому, что ты гений, — бросила Викки, подхватывая Агату под руку.

— Это потому, что я старый и у меня было много времени, — поправил Дырявое Дно, выкатываясь в коридор.

Они побежали.

Коридоры Бюро изменились. Белые стены больше не были белыми — они покрылись трещинами, из которых сочился странный, пульсирующий свет. Где-то наверху гудели сирены, но уже не стройно, а сбивчиво, как оркестр, потерявший дирижёра. Пол дрожал. Лампы мигали. Плакаты «Сообщи о подозрительном сюжете!» срывались со стен и кружились под потолком, как испуганные птицы.

Дырявое Дно катился первым, его гусеницы скрежетали по бетону, клешни расталкивали обломки, а из динамиков вырывались щелчки и гудение — он продолжал взламывать систему, одну подсистему за другой, открывая двери и блокируя камеры.

За ним, придерживая левую руку, бежал Ксанф. Он двигался на удивление быстро для человека, вывихнувшего плечо и заметно хромающего. Агата, подобрав разорванный подол юбки Викки, не отставала ни на шаг, и её лицо, всё ещё бледное, выражало упрямство.

Кельвин прикрывал левый фланг. Викки — правый. Эйнар шёл в центре с инструкцией, готовый в любой момент выкрикнуть очередное правило.

Коридор свернул, потом ещё раз, потом вывел их в огромный зал — Центр управления. Тот самый, где Агата запускала протокол 0-0-1 и где висел главный экран с картой миров.

А там ждали стражи.

Их было пятеро. Не те, что на посадочной палубе, — эти были крупнее, тяжелее, закованные в матово-чёрную броню. Они стояли вокруг главного пульта, как статуи, и их пушки — длинные, хищные, с уже разогретыми стволами — смотрели прямо на вошедших.

Эйнар выкрикнул правило, перевёрнутое наоборот. Ничего. Стражи даже не шелохнулись. Кельвин метнул плащ, пытаясь ослепить ближайшего, — плащ отскочил от силового поля, которое замерцало вокруг каждого робота. Викки вскинула микрофон и дала полную мощность — звук отразился от невидимого барьера и вернулся, едва не сбив её с ног.

— Они запрограммированы на ликвидацию, — выдохнула Агата. — Никакие правила их не остановят. Это последний рубеж.

Первый страж поднял пушку. Ствол засветился, набирая заряд. Эйнар понял: сейчас они выстрелят. И ни он, ни Кельвин, ни Викки, ни даже Дырявое Дно не успеют ничего сделать.

И тут раздался голос.

Он зазвучал из всех динамиков одновременно — из настенных панелей, из потолочных решёток, из самого пульта. Хриплый, старый, но твёрдый:

— Внимание всем системам. Приказ: деактивировать протокол охраны. Код доступа: ноль-ноль-один-вето. Повторяю: деактивировать протокол охраны. Немедленно.

Стражи замерли. Их пушки погасли. Силовые поля мигнули и исчезли. Огромный центральный страж опустил руку, и его красный сенсор медленно, нехотя, погас.

— Ксанф! — выдохнула Агата, оборачиваясь.

Старик стоял у настенной панели, в которую только что вонзил свою трость, замкнув какие-то контакты. Его лицо, покрытое морщинами и копотью, было спокойным.

— Старый код, — одобрительно прощёлкал Дырявое дно. — Я же говорил: они не поменяли протоколы.

Где-то на тридцать третьем этаже Бюро коррекции реальностей

Арчибальд Бенедиктович Скуратов вцепился обеими руками в край стола и смотрел на пульт так, словно тот его предал.

— Кто дал доступ?! — заорал он, срывая голос. — Отменить приказ! Немедленно отменить!

Но пульт не слушался. Кнопки горели красным, строки команд бежали по экрану, и ни одну из них он не мог остановить. Система вышла из-под контроля. Кто-то влез в ядро, кто-то, кого он не видел и не знал, переписывал протоколы прямо сейчас.

И в этот момент на всех экранах Бюро — на его пульте, на мониторах охраны, на голографической карте в Центре управления, даже на маленьких дисплеях в коридорах — появилась надпись. Крупная, белая, выведенная старым шрифтом:

«МИРЫ НЕ ДОЛЖНЫ БЫТЬ УДАЛЕНЫ. ПРАВИЛО 4433: ПОДУМАЙ САМ И СДЕЛАЙ НАОБОРОТ».

Арчибальд замер. Его длинные, бледные пальцы, ещё секунду назад сжатые в кулаки, разжались. Он смотрел на эти слова и чувствовал, как где-то в глубине памяти, за пятнадцатью годами отчётов и приказов, шевелится воспоминание. Стажёр. Молодой, в очках с толстыми линзами. Тот, кто запустил прототип. Тот, кого уволили, а он исчез, не оставив следов.

— Создатель, — произнёс Арчибальд одними губами. — Ты здесь.

Он выпрямился. Его лицо, только что искажённое гневом, стало ледяным. Он нажал кнопку внутренней связи.

— Охрана, — сказал он, и голос его прозвучал как удар хлыста. — Дополнительный приказ. Найти Создателя. Нижние уровни, технические туннели, вентиляцию. Он где-то в здании. Живым. Остальных — ликвидировать.

Потом он перевёл взгляд на пульт. Посмотрел на карту миров. Посмотрел на строки команд, которые всё ещё бежали по экрану, игнорируя его приказы. И понял: контроль потерян. Бюро больше не принадлежит ему. И если так — оно не достанется никому.

Он открыл защитную панель на своём пульте. Под ней находилась одинокая красная кнопка — та, которую он надеялся не нажимать никогда. Протокол самоуничтожения. Активируется только с личного терминала. Необратим.

Арчибальд Бенедиктович посмотрел на кнопку. Потом на экран, где всё ещё горела надпись «МИРЫ НЕ ДОЛЖНЫ БЫТЬ УДАЛЕНЫ». И нажал.

На всех экранах Бюро появился обратный отсчёт.

10:00… 09:59… 09:58…

Где-то в коридорах Бюро коррекции реальностей

— У вас десять минут, — раздался голос Ксанфа из динамиков. — Уходите сейчас же.

Команда замерла в Центре управления. Огромный зал, ещё минуту назад полный гудения сервоприводов и угрозы, теперь был тих. Пятеро стражей стояли неподвижно, их сенсоры погасли. Обратный отсчёт пульсировал на главном экране красными цифрами: 09:47… 09:46…

Агата обернулась к Ксанфу. Старик стоял у стены, опираясь на трость, и смотрел на неё.

— А ты? — спросила она, и голос её дрогнул.

— Я остаюсь, — ответил Ксанф. — Бюро — мой дом. Я слишком стар, чтобы бегать.

— Ксанф…

— Не надо, — перебил он. Его лицо оставалось спокойным, и только пальцы, сжимавшие трость, побелели. — Я слишком долго здесь прожил, чтобы уходить. Здесь каждый коридор — моя память. Каждая панель — моя работа. Я остаюсь. А вы уходите и спасите миры.

— Мы можем вытащить тебя, — сказал Эйнар, делая шаг вперёд. — Дырявое Дно…

— Я сказал: нет, — голос Ксанфа стал жёстким. — Уходите. И не спорьте со стариком.

Агата смотрела на него, и по её щеке скатывалась слеза — одна-единственная, оставляя дорожку на покрытом пылью и кровью лице. Она ничего не сказала. Просто кивнула.

— Идите, — повторил Ксанф, и в его голосе прозвучало что-то похожее на теплоту. — Я включу глушение камер на всём маршруте. Доберётесь без помех.

Дырявое Дно развернулся и покатил к выходу. Кельвин подхватил Агату под локоть. Викки, прижимая микрофон к груди, прошептала: «Спасибо», — и Ксанф чуть заметно кивнул ей.

Эйнар задержался на мгновение. Посмотрел на старика, который стоял у стены, опираясь на трость, и глядел им вслед. Потом развернулся и побежал.

Они бежали через рушащееся Бюро.

Пол дрожал так, что зубы стучали. Стены трескались, и из трещин вырывался пар — горячий, с запахом перегретого металла. С потолка сыпались куски бетона и снопы искр. Где-то наверху грохотало — это обрушивались переборки и рушились этажи. Обратный отсчёт пульсировал на каждом встречном экране: 06:43… 06:42…

Роботы, попадавшиеся на пути, либо стояли неподвижно, отключённые приказом Ксанфа, либо хаотично метались, потеряв управление и врезаясь в стены. Один из них, богомол с лазерным резаком, бесцельно кружил на месте, выписывая лучом дымящиеся круги на полу. Другой, грузный охранник, пытался пройти сквозь стену, монотонно повторяя: «Ошибка маршрута. Ошибка маршрута».

Дырявое Дно катился впереди, расталкивая обломки клешнями и пробивая завалы. Его корпус снова покрылся пылью, но он не сбавлял хода.

— Левый коридор заблокирован, — сообщил он, вытягивая антенну. — Правый ведёт к обрыву — там рухнула платформа. Идём через вентиляцию.

— Опять вентиляция, — простонала Агата, вспоминая свой путь в главное управление.

— Это кратчайший путь, — ответил Дырявое Дно. — И самый логичный.

Они нырнули в узкий вентиляционный проход. Здесь было темно, пахло пылью и горелой изоляцией. Эйнар полз первым, держа перед собой инструкцию и надеясь, что не придётся применять никаких правил в замкнутом пространстве. За ним — Агата, Викки, Кельвин и, замыкающим, Дырявое Дно.

Обратный отсчёт неумолимо тикал: 04:12… 04:11…

— Быстрее! — подгонял Кельвин откуда-то сзади.

Они вывалились из вентиляции на посадочную палубу, где начался их штурм. Здесь всё изменилось: поле отключилось, дроны либо упали на платформу грудой мёртвого металла, либо разлетелись в пустоту, потеряв управление. Только ветер выл в антеннах, и пахло гарью.

А посреди палубы, целая и невредимая, стояла Дейзи.

Её сине-зелёный корпус был покрыт копотью и царапинами. Одно колесо спустило, и минивэн слегка накренился набок. Но двигатель работал, фары горели, люк был открыт, и из выхлопной трубы вылетали радужные пузыри — редкие, бледные, но живые.

— Зафиксирован обратный отсчёт, — объявила Дейзи, как только Эйнар добежал до люка. — Рекомендую немедленно покинуть зону.

— Мы уже! — выдохнул Эйнар, вваливаясь в салон первым.

За ним запрыгнул Кельвин — плащ его развевался, шлёпанцы с ананасами проехались по полу. Викки влетела следом, едва не выронив микрофон. Дырявое Дно вкатился, скрежеща и стуча, и тут же замер у переборки, вытягивая антенну для связи с Дейзи. Последней была Агата — Эйнар схватил её за руку и рванул на себя с такой силой, что они оба повалились на пол салона.

— Взлетай! — заорал он, не поднимаясь.

Дейзи взревела двигателем. Люк захлопнулся. Минивэн оторвался от посадочной палубы и ушёл вверх, в серую пустоту.

И в этот момент Бюро коррекции реальностей начало умирать.

Сначала осела крыша. Потом треснул центральный корпус. Сквозь разломы, вырвались языки пламени — беззвучные в вакууме, но такие яркие, что Эйнар зажмурился. Огромное серое здание медленно, как засыпающий великан, начало крениться набок. Платформы отрывались и уплывали в пустоту. Антенны гнулись. Шлюз, через который они вошли, схлопнулся и исчез в облаке обломков.

А потом Бюро взорвалось.

В вакууме не было звука, но Дейзи вздрогнула от ударной волны так, что всех подбросило в креслах. Эйнар ударился плечом о переборку, Викки вцепилась в микрофон, Агата прижалась лицом к холодному иллюминатору.

Бюро, которое не один десяток лет удаляло миры, превращалось в облако обломков. Серый бетон, чёрное стекло, обрывки плакатов «Бди!» — всё это кружилось в пустоте, медленно расходясь в стороны как осенние листья. А потом обломки начали таять. Один за другим они растворялись в серой пелене, и вскоре от огромного здания не осталось ничего. Только пустота. Только пепел миров, которые оно не успело стереть.

В салоне было тихо.

Агата смотрела в иллюминатор, и по её щеке, покрытой пылью и кровью, скатывалась вторая слеза. Она не вытирала её. Просто смотрела.

— Спасибо тебе, Ксанф, — тихо сказала Викки. Её голос был не сценическим, не пафосным — просто человеческим.

Дырявое Дно издал звук, похожий на молитву, которую роботы никогда не читают, но всегда помнят. Его светодиодные глаза горели ровно и печально.

Кельвин ничего не сказал. Он просто кивнул.

Эйнар медленно поднялся с пола, опустился в кресло пилота и положил инструкцию на колени. Страницы были измяты, потрёпаны, в пятнах от кофе, джема и крови. Но она всё ещё работала. Он закрыл её — не захлопнул, а именно закрыл, как закрывают важную главу.

— Летим отсюда, — произнёс он, и его голос звучал устало, но твёрдо. — Дейзи, курс — мир номер девять. Там нас не будут искать. А потом — мир печенья. Мы его вернём.

— Принято, капитан, — отозвалась Дейзи. В её ледяном голосе прозвучала нотка, которую Эйнар никогда не слышал раньше. Не теплота, нет — скорее, уважение. — Курс — подальше от Бюро. Маршрут строю по вашему приказу.

Минивэн развернулся и нырнул в серую пелену. Позади в пустоте догорали последние обломки Бюро коррекции реальностей. А впереди были миры — живые, дышащие, настоящие. И они ждали.

— Кто этот человек? — спросила Агата, нарушая тишину. Она всё ещё смотрела в иллюминатор, но теперь в её голосе звучал спокойный, профессиональный интерес. — Тот, кто вывел на экраны сообщение. Тот, кто написал «Правило 4433». Это не Ксанф — Ксанф был со мной.

Эйнар переглянулся с Кельвином. Викки оторвалась от микрофона. Дырявое Дно перестал перебирать шестерёнки.

— Я не знаю, — честно сказал Эйнар. — Но он помог нам. И он знал инструкцию.

— Это Создатель, — тихо сказала Агата. — Я думала, он покинул Бюро много лет назад. Но он всё это время был там. Прятался. Ждал. И когда настал момент — вмешался.

— Он выжил? — спросила Викки.

Агата помолчала. Потом пожала плечами — устало, но с проблеском надежды:

— Если он смог прятаться пятнадцать лет, думаю, и взрыв переживёт. Такие люди не умирают. Они просто переходят в новую реальность.

Дейзи мягко гудела, унося их всё дальше от места, где пятнадцать лет решалась судьба миров. Радужные пузыри из выхлопной трубы летели гуще, ярче — как будто корабль тоже чувствовал освобождение.

— Расскажите нам всё, — попросил Эйнар, поворачиваясь к Агате. — Про инструкцию. Про Создателя. Про Бюро. Мы столько прошли, а знаем только обрывки.

Агата перевела взгляд с иллюминатора на инструкцию, лежащую у него на коленях. Потом посмотрела на Эйнара, на Кельвина, на Викки, на Дырявое Дно. И кивнула.

Глава 17

Агата сидела на откидном сиденье возле переборки, завернувшись в одеяло из аварийного комплекта Дейзи, и прижимала к разбитому лбу пропитанный холодной водой платок. Кровь уже остановилась, но ссадина всё ещё саднила, а без очков мир расплывался, и лица новых спутников казались ей чуть размытыми, но от этого не менее живыми. Эйнар устроился в кресле пилота, развернув его к салону. Кельвин стоял, прислонившись плечом к переборке и скрестив руки на груди. Викки сидела по-турецки прямо на полу и машинально поглаживала микрофон. Дырявое Дно замер у панели управления, его светодиодные глаза горели ровным, любопытным светом.

Серая пелена за иллюминатором плыла спокойно, без рывков. Дейзи держала курс прочь от обломков Бюро и делала это так мягко, что казалось, будто корабль сам понимает: сейчас не время для тряски.

— Расскажите, — попросил Эйнар, поворачиваясь к Агате. — Всё, что знаете. Мы прошли через столько миров, столько правил, а общая картина до сих пор как мозаика, в которой не хватает половины кусочков.

Агата кивнула и на секунду прикрыла глаза. Когда она заговорила, её голос звучал ровно и чётко — так, как она когда-то зачитывала отчёты на совещаниях. Только теперь в нём не было казённой интонации.

— Начну с Бюро. Оно существовало больше пятнадцати лет. Располагалось в пустоте между мирами и занималось контролем реальностей. Если мир считался нестабильным, ошибочным или просто нерентабельным, его удаляли. Протокол «Забвение». Никаких обсуждений, никаких апелляций. Экономия ресурсов — главный аргумент. Я сама подписала двести три приказа на уничтожение, прежде чем поняла, что мы стираем не ошибки, а жизни.

Викки тихо ахнула, но ничего не сказала, только прижала микрофон к груди.

— Пятнадцать лет назад, — продолжала Агата, — один стажёр по имени Ларс случайно запустил экспериментальную партию миров. Пятнадцать реальностей, которые не были предусмотрены планом. Среди них — мир печенья, мир минотавров, мир рок-н-ролла и другие. Их объявили ошибочными и начали удалять. Ларса уволили. Но он не сдался. Он спрятался где-то в технических туннелях Бюро и начал писать инструкцию.

— Инструкцию, — повторил Эйнар, опуская взгляд на потрёпанную брошюру у себя на коленях. — Значит, все эти абсурдные правила…

— Не абсурдные, — мягко поправила Агата. — Защитные. Каждое правило — это ключ к выживанию в мирах, которые Бюро считало бракованными. Ларс знал их особенности, он их создал, пусть и случайно. И он разбросал фрагменты инструкции по разным реальностям, чтобы однажды кто-то их нашёл, собрал воедино и понял правду.

— И этим кем-то оказался я, — тихо сказал Эйнар. — Сотрудник отдела жалоб, который даже не мог найти сыр в собственном холодильнике.

— Ты нашёл инструкцию, — возразил Кельвин. — Этого достаточно.

— Ларс, — задумчиво проговорил Дырявое Дно. — Я помню его. Он приходил на свалку лет четырнадцать назад, оставил в камере хранения какой-то конверт и попросил никому не отдавать. Очень вежливый молодой человек. Сказал, что я философ, и пожал мне клешню.

— Ты знал его? — удивилась Викки.

— Знал, но не знал, что это Создатель. Он представился как «курьер с особым поручением». Я тогда подумал, что он врёт, но конверт сохранил. В нём был фрагмент инструкции. Жаль, я его не читал — философские трактаты интереснее.

Агата слабо улыбнулась и продолжила:

— Ларс — тот, кто помог нам в Бюро. Сообщение на всех экранах, правило 4433. Это его рук дело. Он прятался в здании все эти годы и ждал момента, чтобы вмешаться. Если бы не он, стражи в Центре управления не остановились бы.

— Он выжил? — спросил Эйнар.

— Не знаю, — честно ответила Агата. — Но если смог пятнадцать лет прятаться в вентиляции, то, думаю, и взрыв переживёт. Такие не умирают. Они переходят в новую реальность.

Повисла пауза, во время которой Дейзи тихо гудела, а радужные пузыри за кормой рисовали в серой пелене причудливые узоры.

— Что теперь? — спросила Викки, и в её голосе прозвучала новая, несвойственная ей серьёзность. — Бюро уничтожено. Миры, которые оно не успело стереть, остались без присмотра. А те, что были стёрты… их теперь можно вернуть?

— Да, — кивнула Агата. — Протокол 0-0-1 запущен. Для восстановления мира нужны два ключа. Один был у меня, второй — фрагмент инструкции, который оказался у вас. Вы его активировали, когда прочитали правило 4433 наоборот. Теперь осталось только оказаться в координатах удалённого мира и… завершить начатое.

— И что будет, когда миры восстановятся? — спросил Кельвин. — Они просто продолжат существовать?

— Да. Но без контроля. Бюро больше нет, а значит, некому следить за стабильностью реальностей. С одной стороны, это свобода. С другой — хаос. Кто-то должен взять на себя ответственность.

— Значит, нужно новое Бюро? — нахмурился Эйнар. — Но разве не Бюро стирало миры? Зачем нам его восстанавливать?

— Бюро — это не только стирание, — возразила Агата. — Это ещё и поддержка, координация, помощь. Да, Арчибальд превратил его в машину уничтожения, но сама идея не была порочной. Миры иногда сталкиваются, иногда дают сбои. Нужен кто-то, кто будет помогать им, а не уничтожать.

— Мысль здравая, — заметил Дырявое Дно. — Как свалка. Если за ней не следить, она превратится в хаотичную груду металла. А если следить с умом — становится источником запчастей и философских дискуссий.

— Я не хочу никаких бюро, — твёрдо сказала Викки. — Я хочу, чтобы миры просто жили. Но если кто-то будет им помогать — пусть. Только без дубинок и протоколов «Забвение».

— Значит, нужно создать что-то новое, — подвёл итог Эйнар. — Не Бюро коррекции, а, скажем, Службу поддержки реальностей. Без удалений, без экономии ресурсов. Просто помощь.

— Звучит как план, — кивнул Кельвин. — Но сначала — мир печенья. Мы задолжали им реликвию.

Эйнар повернулся к панели управления.

— Дейзи, слышала? Курс на координаты мира печенья. Пора закончить то, ради чего всё это затевалось.

— Принято, капитан, — отозвалась Дейзи. — Координаты: ноль-восемь-три-пятнадцать. Время в пути не определено, но я лечу. Пристегнитесь.

Минивэн развернулся и нырнул в серую пелену, оставляя за собой длинный хвост из радужных пузырей.

***

Дейзи вынырнула из серой пелены, и на этот раз переход был плавным, почти нежным, словно реальность сама расступалась перед ней. В иллюминаторах сначала появились звёзды, потом свет, потом цвет — и вот уже весь салон наполнился запахом, от которого у Эйнара защемило сердце.

Ваниль. Корица. Имбирь. Лимонная цедра. Карамель.

— Мы на месте, — объявила Дейзи. — Мир номер восемь. Статус: восстанавливается.

Все прильнули к иллюминаторам.

Мир печенья возрождался. Это было похоже на рождение вселенной из сахарной пудры. Сначала в пустоте зажглось солнце — песочное печенье, которое засияло ровным, тёплым светом. Потом появилось небо — топлёное молоко с золотистыми прожилками. Затем горы: бисквитные коржи со сливочными склонами, шоколадные расщелины. Мармеладный лес вырос за считаные секунды — стволы из слоёного теста, кроны из безе, марципановые яблоки на ветвях. Город выплыл из сладкого тумана, как воспоминание: пряничные домики с глазурными ставнями, вафельные особняки, эклерные башни, кремовые фонтаны и леденцовые фонари.

— О боже, — выдохнула Викки. — О, боже мой. Я сейчас заплачу. И поправлюсь. И снова заплачу.

— Я тоже, — честно сказал Эйнар.

Дейзи пошла на посадку. Она опустилась на ту же самую парковку из шоколадного печенья под навесом из застывшего сахарного сиропа. Колёса мягко коснулись покрытия, люк открылся, и в салон хлынул воздух, густой от сладости.

На этот раз жители не прятались за ставнями. Они высыпали на улицу всей толпой — пряничные человечки с глазами-изюминами, с карамельными волосами, с вафельной кожей и шоколадной глазурью. Они улыбались, махали руками, подпрыгивали на месте, и их глазурные рты растягивались до ушей в искреннем, ничем не замутнённом восторге.

— Вы вернулись! — воскликнул пряник с карамельными волосами, которого они встретили в прошлый раз. Тогда он говорил шёпотом и таял на глазах, а теперь сиял, как свежевыпеченный. — Вы вернулись, и мир вернулся! Мы снова живые! Настоящие! Не эхо!

Эйнар вышел первым и едва не упал — пряник бросился к нему и заключил в объятия, от которых пахло мёдом и мускатным орехом. За ним потянулись остальные: они обнимали Кельвина (тот стоял столбом, но не отстранялся), жали руки Викки (она шептала «спасибо, спасибо, спасибо» и уже не кричала, а тихо плакала), поглаживали корпус Дырявого Дна (робот смущённо гудел и бормотал, что не заслужил такого внимания). Агату, всё ещё в порванном пиджаке и со ссадиной на лбу, усадили на скамейку из бисквита и сунули в руки кружку горячего шоколада из фонтана.

— Нам нужно к Главному Прянику, — сказал Кельвин, доставая из кармана плаща золотую пчелу. Реликвия засияла в лучах песочного солнца. — Мы пришли вернуть это.

— Конечно-конечно! — засуетились пряники. — Сюда, пожалуйста! Главный ждёт вас!

Их проводили по джемовой мостовой, мимо домов-эклеров и тортовых особняков. Всё было точно таким же, как в прошлый раз, но теперь мир дышал. Фонтаны били горячим шоколадом, облака из сахарной ваты плыли по небу, мармеладная трава колыхалась, а в воздухе звенел тихий, хрустальный смех.

Терем Главного Пряника возвышался в центре города — огромный, из коврижки, пропитанной мёдом, с шоколадной крышей и фиалковой дверью. На этот раз дверь была распахнута настежь, и на крыльце стоял Главный Пряник собственной персоной. Его глаза-цукаты сверкали рубиновым блеском, корона из карамелизированного сахара сияла, а вафельная мантия колыхалась от лёгкого ветерка.

— Вы вернули реликвию, — произнёс он хрустящим голосом, и в этом голосе звенела радость. — Вы спасли наш мир. Мы этого не забудем.

Кельвин шагнул вперёд и протянул золотую пчелу. Главный Пряник принял её, и пчела вдруг зажужжала, ожила, поднялась в воздух и сделала круг над площадью, осыпая толпу золотой пыльцой. Пряники зааплодировали.

— Теперь вы свободны от обязательств, — провозгласил Главный Пряник. — Правило, грозившее танцами до упаду, аннулировано. Можете не танцевать.

И едва он произнёс эти слова, как в толпе кто-то хихикнул. Потом ещё кто-то. А потом один маленький пряник, похожий на пончик, вдруг подпрыгнул, хлопнул в ладоши и закружился на месте. За ним — второй, третий, десятый. И через мгновение вся площадь взорвалась танцем.

Это был не танец в привычном смысле слова. Это был сахарный ураган, карамельный шторм, бисквитное землетрясение. Пряники кружились, подпрыгивали, хлопали друг друга по глазурным спинам, менялись партнёрами, водили хороводы вокруг фонтанов и вафельных деревьев. От топота джемовая мостовая пошла волнами, и лужи сиропа выплёскивались на тротуары. Леденцовые фонари раскачивались в такт, и с них срывались капли цветной глазури. Эклерные балконы дрожали, и с них сыпалась сахарная пудра, как снег. Пряники отплясывали с таким самозабвением, что от них отлетали крошки, кусочки теста, изюмины из глаз — и тут же подхватывались другими танцорами и водружались на место.

— Они танцуют! — закричала Викки, хватая Эйнара за руку. — Они все танцуют! Это самое прекрасное, что я видела в жизни!

— Правило отменили, а они всё равно танцуют! — рассмеялся Эйнар. — Потому что хотят!

— Логично, — прогудел Дырявое Дно, покачиваясь на гусеницах в такт мелодии, которая звучала непонятно откуда. — Если ты счастлив, зачем тебе правило?

Кельвин не танцевал — он стоял, скрестив руки, и смотрел на безумный пряничный карнавал. Но уголки его губ едва заметно приподнялись. Агата, всё ещё со своей кружкой шоколада, наблюдала за танцем с выражением человека, который много лет подписывал приказы на уничтожение, а теперь видит, как те, кого он считал ошибкой, празднуют жизнь.

Танец набирал обороты. К нему присоединились все: даже чопорные шоколадные старейшины с тростями из солёной соломки пустились в пляс, даже марципановые коты на карнизах задрали хвосты и закружились в вальсе. Вихрь из сахарной пудры и карамельных нитей поднялся над площадью и закружил в воздухе кусочки печенья, цукаты, драже. Это было нелепо, абсурдно и совершенно прекрасно.

А потом один из пряников поскользнулся на луже сиропа и случайно врезался в стену пряничного домика. Стена хрустнула, и от неё отломился изрядный кусок глазурованного фасада. Пряник не расстроился — он подхватил этот кусок и с поклоном вручил Эйнару.

— Угощайтесь! — крикнул он. — Это вам! За спасение мира!

И тут началось.

Пряники наперебой начали одаривать гостей. Кельвину вручили целую шоколадную балку от эклерного особняка. Викки получила в подарок вафельную ставню с марципановыми цветами. Дырявому Дну презентовали кусок кремового карниза, который робот попытался вежливо отказаться съесть, но принять согласился. Агате сунули в руки корзинку из карамели, полную засахаренных фиалок и мармеладных звёздочек. А Эйнару, как главному герою, достался огромный кус бисквитного фонарного столба, покрытого вишнёвым джемом и глазурью.

— Спасибо, конечно, — пробормотал он, пытаясь удержать подарок, — но нам, наверное, пора…

— Пора, — подхватил Кельвин, уже нагруженный сладостями. — Дейзи ждёт!

— Бежим! — закричала Викки, и в её голосе снова зазвенел тот самый азарт, что помог им победить в битве групп.

Они побежали. За ними, смеясь и выкрикивая благодарности, бежали пряники. Они бросали вслед леденцы, драже, кусочки безе и целые горсти сахарной ваты. Вся эта сладкая лавина обрушилась на спины убегающих героев, и к тому моменту, когда они добрались до Дейзи, каждый выглядел так, будто его окунули в кондитерскую с головой.

Эйнар влетел в салон последним, прижимая к груди бисквитный столб. Люк захлопнулся. Дейзи взревела двигателем.

— Взлетай! — скомандовал Эйнар, переводя дыхание.

И минивэн взмыл в небо, оставляя позади мир печенья, который теперь не таял в серой пустоте, а сиял огнями, кружился в танце и пах ванилью на всю вселенную.

Когда Дейзи выровнялась в серой пелене и перешла на спокойный ход, Эйнар повернулся к Агате. Она сидела, обхватив руками карамельную корзинку, и задумчиво смотрела в иллюминатор.

— Агата, куда вас доставить? У вас есть дом? Родные? Планета, мир, реальность?

Агата помолчала, а потом покачала головой:

— Мой мир — это Бюро. Я жила там пятнадцать лет. Сколько себя помню — работала там. Сначала младшим клерком в отделе статистики, потом аналитиком, потом старшим аналитиком. Моя квартира была на двенадцатом этаже, окнами в серую пустоту. Я просыпалась, заваривала кофе, поднималась в кабинет, подписывала бумаги, спускалась обратно, засыпала. И так пятнадцать лет.

Эйнар нахмурился. Что-то в её словах не сходилось.

— Подождите, — сказал он. — Пятнадцать лет? Но Бюро существует не больше пятнадцати. Ларс создал свою партию миров пятнадцать лет назад, и тогда же его уволили. Значит, и Бюро появилось примерно тогда же. А вам… сколько вам лет?

— Сорок два, — ответила Агата и осеклась.

В салоне повисла тишина. Викки перестала возиться с вафельной ставней. Дырявое Дно замер, и его светодиоды перестали мигать. Кельвин чуть заметно приподнял бровь.

— Сорок два, — медленно повторил Эйнар. — Если Бюро существует пятнадцать лет, то до него вам было двадцать семь. Где вы были до этого? Где жили? Чем занимались?

Агата открыла рот, чтобы ответить, и не смогла.

Она попыталась вспомнить. Двадцать семь лет. Целая жизнь — учёба, друзья, родители, первая работа. Должно же быть хоть что-то. Но в голове, там, где должны были находиться воспоминания, зияла серая пустота, такая же ровная и беззвёздная, как та, что висела за иллюминатором.

— Я не помню, — произнесла она, и голос её прозвучал глухо. — Я помню свой первый день в Бюро. Помню, как мне выдали серый костюм и показали мой кабинет. Помню лицо Арчибальда — он тогда был моложе и меньше перебирал скрепки. Помню запах перекипевшего кофе в коридоре. Но до этого…

Она прижала ладонь к виску. Ссадина на лбу саднила, но боль от неё была ничем по сравнению с ледяным осознанием.

— До этого — ничего. Пустота. Как будто меня не существовало до того дня, когда я переступила порог Бюро.

Эйнар подался вперёд. Его лицо, всё ещё покрытое сахарной пудрой, стало серьёзным.

— Это может быть связано с Бюро, — сказал он. — Может, они что-то с вами сделали. Может, стёрли память. Может, вы не добровольно там оказались.

— А может, меня вообще создали в Бюро, — горько усмехнулась Агата. — Как тех роботов, которых мы уничтожили. Запрограммировали и посадили за стол.

— Мы можем помочь, — предложил Эйнар. — У нас есть инструкция. Есть Дейзи, есть Дырявое Дно. Мы можем попытаться выяснить, кто вы и откуда. Найти ваш настоящий дом.

Агата подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но голос звучал твёрдо:

— Нет.

— Но…

— Нет, — повторила она. — Если мои воспоминания стёрты, значит, так было нужно. Может, мне не суждено их вернуть. Но я не хочу тратить новую жизнь на поиски старой. Пятнадцать лет я подписывала приказы на уничтожение. Теперь у меня есть шанс начать что-то иное. Не Бюро. Не протоколы. Что-то, что поможет мирам, а не сотрёт их.

Она выпрямилась, и её лицо, несмотря на разбитый лоб и усталость, стало решительным.

— Я хочу новую историю, — сказала она. — С чистого листа. Без оглядки на то, что было до.

— Это смело, — заметил Кельвин.

— Это логично, — добавил Дырявое Дно. — Прошлое — это переменная, которая не влияет на результат, если ты её обнулил.

Эйнар переглянулся с Кельвином. Викки, возившаяся со своей вафельной ставней, замерла. Дырявое Дно перестал жужжать.

— Тогда, — медленно произнёс Эйнар, — возвращайтесь со мной. В мой мир. Он, конечно, скучный и серый, но там есть автобус №42, чихающий водитель и компания «Пластикон-Люкс», которая, кажется, ещё не успела меня уволить. Если хотите, я могу попробовать устроить вас на работу. Там всегда нужны люди, которые умеют работать с документами.

— «Пластикон-Люкс»? — переспросила Агата, и в её голосе прозвучала смесь удивления и чего-то похожего на смех. — Отдел жалоб?

— Ну, не обязательно в отдел жалоб, — смутился Эйнар. — Можно в бухгалтерию. Или в отдел кадров. Я поговорю с начальником, если он меня ещё не уволил за долгое отсутствие.

Агата посмотрела на него долгим взглядом. Потом перевела взгляд на Кельвина, который едва заметно кивнул, на Викки, которая улыбалась и показывала большой палец, на Дырявое Дно, чьи светодиоды мигали одобрительно и часто. И улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Я согласна. Только дайте мне сначала прийти в себя и съесть вот эту фиалку.

И она осторожно откусила лепесток засахаренного цветка. И улыбнулась снова — на этот раз широко и открыто, как человек, у которого только что появился дом.

Глава 18

Серая пелена в очередной раз расступилась, и в иллюминаторах показался мир Эйнара.

Он выглядел до странности обычным: серое небо, серые многоэтажки, редкие деревья с пожухлой листвой, ползущие по дорогам автомобили. Никакого фиолетового тумана, никакой синей травы, никаких крылатых овец или пряничных фонарей. Просто мир. Просто город. Просто осенний вечер, в котором уже зажглись первые уличные фонари.

Дейзи зависла над парковкой у торгового центра — той самой, которую Эйнар видел из окна автобуса №42 каждое утро. Чуть дальше темнела знакомая вывеска: «Чайная весёлого Вани».

— Прибыли, — объявила Дейзи. — Мир номер ноль. Оригинальная реальность. Мои сенсоры фиксируют… всё. Слишком много всего. Здесь очень шумно в электромагнитном спектре.

— В моём мире? — удивился Эйнар. — Шумно?

— У вас работает шестьдесят семь радиостанций, двадцать три телеканала и примерно четыре миллиона устройств, постоянно передающих данные. Впервые за всё время нашего путешествия я чувствую себя не в пустоте.

— Добро пожаловать в цивилизацию, — усмехнулся Кельвин.

Эйнар смотрел вниз на парковку и чувствовал, как к горлу подступает паника. Совсем не та, что при виде минотавров или боевых роботов, а какая-то особенная, бытовая.

— Мы не можем здесь приземлиться, — сказал он.

— Почему? — спросила Викки.

— Потому что мы выглядим как… как… Посмотрите на нас! Летающий минивэн с радужными пузырями! Ржавый робот в кепке! Девушка в кислотно-зелёном платье с блёстками и микрофоном! Человек в плаще и шлёпанцах с ананасами! Женщина в порванном сером пиджаке с окровавленным лбом! И я в пижаме и тапках-зайцах без ушей! Нас заметят! Вызовут полицию! Или скорую! Или службу отлова!

— Ты преувеличиваешь, — спокойно сказал Кельвин.

— Правда? — Эйнар обернулся к нему. — А ты когда в последний раз видел, чтобы по улице шёл человек в шлёпанцах с ананасами?

— Сегодня утром. В зеркале.

— Это не считается!

— А, по-моему, мы выглядим отлично, — заметила Викки, поправляя блёстки на плече. — Ярко, выразительно, концептуально. В мире рок-н-ролла нас бы приняли за гастролирующую группу.

— Но мы не в мире рок-н-ролла! — простонал Эйнар. — Мы в моём мире. Здесь всё нормально. Здесь люди ходят в офис, платят налоги, покупают молоко. Здесь нет никаких правил про щекотку ангелов и минотавров.

— Может, именно поэтому нам стоит быть осторожнее? — подала голос Агата, прижимая к виску уже подсохший платок. — В мирах, где нет явных аномалий, любые гости выглядят как аномалия.

— Вот именно! — поддержал Эйнар.

— Значит, нужно правило, — сказал Кельвин.

Эйнар машинально потянулся к инструкции. Его пальцы уже привычно перелистывали страницы с конца — он настолько освоил этот навык, что делал это не глядя.

— Правило четыреста двенадцать, — прочитал он. — «Если вы попали в мир, который считает себя нормальным, не пытайтесь его переубедить. Ведите себя как можно более обыденно, даже если обыденность для вас — это хаос из других реальностей. И помните: самый верный способ не выделяться — вести себя так, будто вы ничем не отличаетесь от аборигенов».

— И как это понимать? — спросила Викки.

— Думаю, — медленно произнёс Эйнар, — это значит, что нужно просто выйти, улыбнуться и делать вид, что так и надо. Что мы здесь живём. Что ничего странного не происходит.

— Это логично, — прогудел Дырявое Дно. — Если вести себя уверенно, органические существа обычно не задают вопросов. Я двести лет просидел у магазина кепок, и никто не спросил, почему бочка разговаривает.

— Потому что ты притворялся бочкой, — напомнил Кельвин.

— Именно. Отличная стратегия. Рекомендую.

Эйнар вздохнул. Посмотрел на Дейзи, которая всё ещё парила над парковкой, выпуская радужные пузыри. Пузыри, к счастью, поднимались вверх и таяли в сером небе, не привлекая внимания.

— Дейзи, можешь сесть вон там? — он указал на дальний угол парковки, где между мусорными баками и старым фургоном с надписью «Перевозка мебели» зияло свободное место. — Только тихо.

— Я всегда сажусь тихо, — ответила Дейзи. — Это ты шумишь.

Минивэн мягко опустился на асфальт. Колёса коснулись земли, и Дейзи издала едва слышный вздох гидравлики. Радужные пузыри перестали вылетать из выхлопной трубы.

— Жду вас здесь, — сказала она. — Двигатель в спящем режиме. В случае опасности — сигнализируйте.

— Как? — спросил Эйнар.

— Крикните «зубра». Я услышу.

Эйнар первым выбрался наружу. Его тапки-зайцы ступили на асфальт — обычный, серый, с трещинами и пятнами мазута. Он сделал глубокий вдох. Воздух пах бензином, пылью и жареным луком из ресторана. Никакой ванили. Никакой корицы. Только суровая реальность.

За ним вышли остальные. Кельвин запахнул плащ, чтобы прикрыть гавайскую рубашку, но шлёпанцы с ананасами спрятать было нечем. Викки, наоборот, гордо расправила плечи, и её кислотно-зелёное платье засверкало в свете фонарей, как новогодняя ёлка. Дырявое Дно, скрежеща гусеницами, выкатился последним и тут же замер, заметив проезжающий мимо автомобиль. Автомобиль притормозил. Водитель, пожилой мужчина в кепке, высунулся из окна, посмотрел на робота, на Викки, на Эйнара в пижаме и, решив, что это какой-то рекламный перформанс, поехал дальше.

Эйнар проводил его взглядом, полным облегчения, и оглядел свою команду.

— Знаете, — сказал он, — мы напоминаем персонажей книги. Какой-нибудь странной, абсурдной, неправдоподобной книги, которую читаешь и думаешь: «Ну нет, так в жизни не бывает».

— В жизни и не бывает, — заметил Кельвин. — В жизни бывает скучнее. Поэтому мы здесь.

Они двинулись через парковку. Прохожих почти не было — только пара человек с пакетами из супермаркета, которые торопились домой. Никто не обращал на них внимания: то ли правило 412 работало, то ли люди вокруг были слишком заняты своими мыслями, чтобы заметить нелепую процессию.

Они поравнялись с рестораном «Чайная весёлого Вани». Вывеска тускло светилась, на двери висела табличка «Закрыто на ремонт».

— Вот здесь я нашёл золотую пчелу, — сказал Кельвин, кивая на ресторан. — В тарелке картофельного пюре. Представляешь? Сидел, ел, и вдруг — хрусть.

— Я проезжал мимо этого ресторана каждое утро, — отозвался Эйнар. — Тринадцать лет. Автобус №42 останавливается вон там, у столба. И каждое утро я смотрел на эту вывеску и думал: «Надо бы зайти, когда-нибудь, когда будет повод». Повода не было. А потом появилась инструкция, и я перестал ездить на работу.

— Совпадение? — спросила Викки.

— Не думаю, — ответил Кельвин. — Ларс знал, куда отправлять фрагменты. Он выбрал этот ресторан не случайно. И курьера отправил не случайно. Всё связано. Просто мы ещё не всё распутали.

Они постояли ещё минуту, глядя на тёмные окна ресторана, словно ожидая, что табличка перевернётся и на двери появится «Открыто». Но ничего не произошло. Только ветер шелестел обёртками на парковке и где-то далеко гудел автобус №42, который вёз запоздавших пассажиров в спальные районы.

— Ладно, — сказал Эйнар, отворачиваясь от ресторана. — Давайте жарить хот-доги. Я живу в десяти минутах пешком.

— В пижаме пойдёшь? — уточнила Викки.

— А что, есть выбор?

Выбора не было. И они пошли — через дворы, мимо детской площадки, где на качелях сидел одинокий подросток в наушниках, мимо ржавых гаражей и мусорных баков, мимо старой липы, под которой Эйнар когда-то нашёл сторублёвую купюру. Он вёл их тем же маршрутом, которым ходил на автобус каждое утро, и от этого всё происходящее казалось ещё более сюрреалистичным.

Вот его подъезд. Обшарпанная дверь, треснувшее стекло, запах сырости из подвала. Домофон не работал — он никогда не работал. Эйнар толкнул дверь плечом и пропустил гостей вперёд. Лифт, разумеется, не работал. Пришлось подниматься пешком на четвёртый этаж. Дырявое Дно застревал на поворотах, скрежетал, но упрямо карабкался, отказываясь от помощи.

— Я двести лет простоял у магазина, — ворчал он. — Какие-то четыре этажа меня не остановят.

— Ты герой, — сказала Викки, подбадривая его.

— Я знаю, — ответил робот. — Но всё равно спасибо.

Квартира Эйнара встретила их запахом пыли и застарелого одиночества. Он щёлкнул выключателем, и под потолком зажглась одинокая лампочка, осветив тесную прихожую, старый шкаф, полку с детективами в мягкой обложке и кухню с облупившимся линолеумом.

— Вот мой дом, — сказал Эйнар, разводя руками. — Скромно, но…

— Но здесь есть холодильник, — закончила Агата, входя следом. — И электричество. И горячая вода. После пятнадцати лет в Бюро это уже роскошь.

Эйнар быстро навёл порядок — убрал со стола засохшие крошки, выбросил старую коробку из-под пиццы, протёр стулья. Гости расселись. Викки тут же заняла единственное кресло, поджав ноги и положив микрофон на подлокотник. Кельвин прислонился к подоконнику, глядя на улицу, где уже совсем стемнело. Дырявое Дно вкатился в угол кухни и замер, издавая тихое гудение — видимо, перезаряжался. Агата сидела за столом, устало откинувшись на спинку стула и прикрыв глаза.

Эйнар открыл холодильник. Сыр нашёлся — на этот раз на своём месте. Колбаса тоже. Хлеб чуть зачерствел, но был вполне съедобен. Масло, горчица, кетчуп — всё на месте. В морозилке даже обнаружилась пачка замороженных сосисок.

— Через пятнадцать минут будут хот-доги, — объявил он, ставя сковороду на плиту. — Лучшие в этом дворе. Единственные в этом дворе, если честно. Но всё равно.

— Я помогу, — неожиданно сказал Кельвин и, отлепившись от подоконника, взялся нарезать помидоры. Его шлёпанцы шлёпали по линолеуму, плащ висел на спинке стула, и без него Кельвин выглядел почти по-домашнему.

Викки тем временем рассказывала Дырявому Дну о мире рок-н-ролла, и робот, кажется, даже задавал уточняющие вопросы — его светодиоды мигали заинтересованно. Агата молча наблюдала за происходящим, и в её глазах читалось что-то среднее между удивлением и нежностью.

Когда хот-доги были готовы и все расселись вокруг стола, Эйнар поднял свою булку с сосиской и сказал:

— За миры. За живые миры.

— За печенье, — добавила Викки, откусывая кусок.

— За логику, — прогудел Дырявое Дно, аккуратно укладывая хот-дог в отверстие своего корпуса.

— За капитана, — тихо произнесла Агата.

И они принялись есть. И это было вкусно — вкуснее, чем любой колбасный шарик, чем пряничный фонарный столб, чем засахаренные фиалки. Потому что это была еда, которую они приготовили сами, в доме, который принял их всех.

А потом Агата отложила недоеденный хот-дог и спросила в пустоту:

— А кто всё-таки запустил протокол?

Все замерли.

— Какой протокол? — не поняла Викки.

— Протокол «Забвение», — пояснила Агата. — Тот, что стёр мир печенья. Ведь это не было плановым удалением. Я проверила: мир №8 значился в графике на следующий квартал, но кто-то запустил уничтожение на три недели раньше срока. Арчибальд тоже не знал кто. Помните? Он поручил мне расследование. И я не нашла виновного.

— Ларс? — предположил Эйнар.

— Исключено. Ларс спасал миры.

— Может, сам Арчибальд? — спросил Кельвин.

— Нет. Он был искренне удивлён, когда сообщал мне об этом.

— Тогда кто? — прошептала Викки.

В кухне повисла тишина. Даже Дырявое Дно перестал гудеть. И в этой тишине вдруг раздался слабый, едва слышный треск.

Эйнар вздрогнул. Треск исходил из портфеля, который всё это время стоял в прихожей — того самого, с которым он ходил на работу в «Пластикон-Люкс» и который не открывал с того самого воскресенья, когда получил инструкцию.

Он подошёл к портфелю. Расстегнул замок. Внутри среди старых счетов, просроченных квитанций и пары мятых журналов, лежал маленький конверт. Эйнар не помнил, чтобы клал его туда. Конверт был чёрным, глянцевым, перетянутым бечёвкой. На нём серебрилась надпись:

«Осторожно, возможны спонтанные ответы».

И ниже мелким каллиграфическим шрифтом:

«Тому, кто задаст правильный вопрос».

Эйнар вытащил конверт и вскрыл. Внутри лежал сложенный листок бумаги, исписанный знакомым почерком.

«Вы хотели знать, кто запустил протокол. Это был не человек. Это была сама система. Когда Ларс создал пятнадцать миров, Бюро было ещё молодой организацией, и в её код вшили автоматический протокол безопасности. Если мир из ошибочной партии слишком долго оставался неучтённым, система сама запускала его удаление. Никто не нажимал кнопку. Никто не отдавал приказ. Это был алгоритм. И этот алгоритм всё ещё существует. Бюро уничтожено, но код остался. Будьте осторожны.

P.S. Если вы читаете это, значит, вы задали правильный вопрос. Значит, вы думаете. Значит, правило 4433 работает. Продолжайте.

P.P.S. У вас крошки на столе. Уберите, пожалуйста.

— Л.»

Эйнар прочитал письмо вслух и опустился на стул. В кухне воцарилась глубокая тишина.

— Алгоритм, — медленно произнесла Агата. — Не человек. Не приказ. Просто код.

— Код нельзя уничтожить взрывом, — заметил Дырявое Дно. — Он может быть где угодно. В любом терминале. В любом устройстве, связанном с бывшим Бюро.

— Значит, угроза всё ещё существует, — сказал Кельвин. — Даже без Арчибальда. Даже без Бюро. Где-то есть программа, которая продолжает считать миры ошибочными.

— Мы найдём её, — твёрдо сказал Эйнар. — И отключим. Но не сегодня.

— Не сегодня, — согласилась Агата. — Сегодня у нас хот-доги.

Викки подняла свой хот-дог, как бокал, и торжественно произнесла:

— Я хочу сказать речь. Короткую. Очень короткую. Спасибо, что мы вместе. Спасибо, что мы живы.

— Присоединяюсь, — сказал Кельвин, и это прозвучало значительно весомее, чем любая речь.

— А что теперь? — спросила Агата, переводя взгляд с Эйнара на остальных. — Судя по всему, ваше путешествие не окончено. Нужно найти этот код и обезвредить его. Нужно восстановить остальные удалённые миры. Нужно создать что-то новое вместо Бюро. И всё это — впереди.

— Впереди, — кивнул Эйнар. — Но прежде чем мы отправимся дальше, нужно решить, что делать всем нам сейчас. Кельвин, Викки, Дырявое Дно, Дейзи — мы больше не беглецы. Мы команда. И у каждого есть свой выбор. Что вы хотите делать?

Кельвин перестал жевать, промокнул губы салфеткой и откинулся на спинку стула.

— Я пойду с тобой, — сказал он. — Не потому, что мне больше нечем заняться, а потому, что это только начало. Мы уничтожили Бюро, но угроза осталась. Мы вернули один мир, но есть и другие. И потом кто-то должен напоминать тебе, что ты капитан, а не сотрудник отдела жалоб.

— Спасибо, — тихо сказал Эйнар.

— Не за что. И потом, у меня всё равно нет дома, кроме Дейзи.

Викки заёрзала в кресле и вдруг поднялась во весь рост, прижимая микрофон к груди, как державу.

— Я хочу… — начала она, и все приготовились к очередной тираде. Но она вдруг осеклась, улыбнулась и заговорила без пафоса, почти буднично: — Я хочу путешествовать. Между мирами. И петь. Или не петь. Или просто говорить. Смотреть, как живут разные реальности. И, может быть, однажды найти тот самый мир, где мои речи будут нужны. А пока — я с вами. Если вы не против.

— Мы не против, — ответил за всех Кельвин.

Дырявое Дно, который всё это время тихо гудел в углу, вдруг подал голос, и его светодиоды замигали особенно ярко:

— Я хочу остаться с Дейзи. Двести лет назад я пытался взломать её систему, чтобы добавить в программу функцию «любовь». Тогда у меня ничего не вышло. Но теперь у меня есть процессорная плата получше и двести лет опыта. Кроме того, она всё ещё не умеет шутить, и это надо исправить.

— Я не нуждаюсь в исправлении, — донёсся из брюха приглушённый голос Дейзи. — Но я не возражаю против компании.

— Для лучшей связи я её подключил к себе, — заморгал светодиодами Дырявое дно. — Она тоже не возражает, а это почти «да»!

Эйнар обвёл взглядом свою команду — этих странных, нелепых, прекрасных существ, с которыми он пережил больше приключений, чем за всю предыдущую жизнь. За окном гудел вечерний город, мигали фонари, и где-то далеко, в последний раз за этот день, проехал автобус №42. А на кухне пахло хот-догами и жареным луком. И было тихо, хорошо и как-то очень правильно, словно все кусочки огромной мозаики, наконец, встали на свои места.

— Тогда решено, — сказал он. — Завтра мы начинаем. А сегодня — просто ужинаем.

П.С. "Спасибо, что дочитали до конца. Теперь можете начать сначала. Приятного аппетита!"

П.С.: кто хочет продолжение истории приключений Эйнара — пишите в комментах, и я обязательно продолжу. А пока автор уходит в запой до 21 мая. Что будет 21 мая — огромная тайна, покрытая мраком очередного старта.