Институт Мёртвых Девиц

Дневниковые записи (от лица Киры)

«17 ноября, 1825 года,

Сон мой нынешний не покинет меня, даже когда перо дрожит в руке. Будто сама тень легла на страницы...

Я стояла перед зеркалом, но это была не я. Отражение повторяло движения, но черты его были чужими - будто кто-то примерил моё лицо как маскарадную полумаску. Губы искривились в улыбке, которой я не знала, глаза стали глубже, темнее... а потом стекло задрожало, словно вода от брошенного камня. Я протянула руку - и отражение вытянулось, как пламя свечи на сквозняке. И из этой чёрной дрожи возникла Она...

Белая Дама.

Они шепчутся о Ней в спальнях после отбоя: будто дух её бродит по восточному крылу, охраняя институт от бед. Но в ту минуту я поняла - это не защита. Она смотрела сквозь меня, будто я - стёклышко её лорнета, а за мной простиралось что-то... иное. Холодный свет лился от её платья, как лунные блики на снегу, а в глазах - пустота, глубже колодца в заброшенной часовне.

«Предзнаменование», - прошептал во мне голос, но чей? Может, тех, кто собирался в ту ночь в старой кладовой за библиотекой? Мы клялись молчать о ритуалах, о свечах, о кругах, начертанных мелом на полу... Лидия тогда смеялась: «Просто игра!». Но после того, как её нашли мёртвой, игры стали тише. А сны - громче.

Прости, Господи, мне ль бояться? Но я чувствую - Она пришла не случайно. Зеркало во сне - дверь. И кто-то её открыл...

Завтра пойду в ту комнату . Надо стереть следы. Надо убедиться, что мы не разбудили то, что спало веками.

А если нет?

(Здесь чернила размазаны, будто страницу роняли или спешили закрыть дневник).

Р.S. Пусть это лишь грёзы. Пусть. Но отчего же пальцы пахнут ладаном и воском, как после тех ночей?..»

Глава 1. Тени под паркетом

Октябрьское утро встретило город дождём. Небо заволокло серыми облаками, а туман, словно змея, струился по земле, шепча тайны, о которых никто не знал. Воздух давил, будто пытаясь стереть остатки жизни. Пахло необъяснимой тревогой - и гнилью. Где-то раздался удар колокола. Или показалось?

В Институте благородных девиц, несмотря на ранний час, жизнь уже начинала пробуждаться. София, укрытая тонким одеялом, нехотя разлепила глаза. Сырость и холод пробрались даже сюда, в стены - казалось бы - надёжно защищающие от внешнего мира. Поднявшись с кровати, она ощутила неприятный озноб. За окном висела все та же унылая серость, словно отражение её собственных смутных предчувствий.

В дортуаре царило сонное царство, лишь несколько воспитанниц уже возились, натягивая строгие платья. Воздух был пропитан запахом лаванды и чего-то затхлого, словно старые тайны просачивались сквозь стены. София подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Удар колокола эхом отозвался в её груди, заставляя сердце биться чаще. Что-то было не так.

София чувствовала, как тревога с каждой минутой нарастает. Она не могла понять, что именно происходит, но ощущение неминуемой беды не покидало её. Казалось, институт, обычно такой спокойный и умиротворённый, затаил дыхание, ожидая чего-то ужасного. День обещал быть долгим и полным неясных предчувствий.

Зеркала в коридорах словно шептались и, казалось, следили за каждым движением воспитанниц, будто немые свидетели их жизни. По ночам кто-то рассказывал, что видел отражение в белом одеянии, кто-то слышал стук или стон, просачивающийся сквозь институтские стены, но на самом деле все было не так. Точнее - так, но правда (если её узнать) ужасала. За закрытыми дверями благородного заведения творилось то, чему позже историки не смогут дать объяснения.

За окном раздался удар колокола, заставив содрогнуться стены. София отошла от окна и направилась в умывальную комнату, желая смыть с себя липкий пот, предательски стекающий по спине, и остатки витающей в воздухе тревожности.

Время в институте словно замедлилось. Воспитанницы лениво просыпались, одевались. Даже классная дама, обычно дежурившая по утрам в их дортуаре, казалось, сегодня куда-то запропастилась. Погрузившись в свои мысли, София вскрикнула, когда чья-то лёгкая рука легла ей на спину. Обернувшись, увидела перед собой Мари Ольховскую - подругу.

- Душечка, что-то случилось? - спросила та.

- Ох, Мари! - София вскинула руки. - У меня странное предчувствие, будто скоро должно что-то непременно случиться. Что-то нехорошее. Разве ты не ощущаешь?

Мари молчала.

Отвернувшись к окну. София обхватила себя руками, вновь погрузившись в мрачные мысли. Её тело пробила мелкая, едва ощутимая дрожь.

- Погода скверная. Говорят, нынче в Петербурге солнца не видать, - голос Мари звучал ровно. Но в его нотках чувствовалась тревога.

- Погода, да... - ответила София, не отрываясь от окна.

- И не только погода, София, - Мари подошла ближе, понизив голос до шёпота. - Слухи ходят странные. Говорят, ночью кто-то видел тень в библиотеке. И не просто тень, а женскую фигуру в белом.

София вздрогнула. Истории о призраке Белой Дамы, блуждающей по коридорам института, были хорошо известны всем воспитанницам. Обычно их рассказывали шёпотом по ночам, кутаясь в одеяла, но чтобы увидеть призрак - это уже переходило всякие границы.

- Не говори глупости, Мари, - попыталась отмахнуться девушка, хотя в глубине души ей стало не по себе. - Это всё выдумки, чтобы пугать новеньких.

- Может быть, - неуверенно протянула Мари. - Но я слышала это не от одной девочки. И ещё колокол... Он звонит сегодня чаще обычного.

В этот момент вновь раздался глухой удар колокола, прокатившийся по зданию, словно в подтверждение её слов. София почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она посмотрела на Мари, и в глазах подруги увидела отражение собственного страха. Что-то действительно происходило. Что-то зловещее и необъяснимое. И они, воспитанницы Императорского Института Благородных Девиц, оказались в самом центре этих событий.

София нехотя кивнула, хотя тревога не исчезла. Она чувствовала, что Мари тоже что-то скрывает. В её взгляде мелькнула тень, которую София раньше не замечала. Что-то изменилось, и это «что-то» нависло над институтом, как предвестник бури.

Быстро умывшись. София взглянула на себя в зеркало. Бледная кожа, острые черты лица: скулы, длинный тонкий нос, большие серо-голубые глаза и тонкая линия бровей над ними, пухлые губы цвета завядшей розы. Волосы были словно декабрьский мороз - цвета пепельный блонд, убранные в толстую косу. Её холодная красота заставляла сердца трепетать, а взгляд словно свысока говорил о её недоступности красноречивее любых речей. Но в этот раз он выражал не привычную надменность и лёгкую заинтересованность, а пустоту. Пустоту и страх, сковывающий конечности.

- Душечки, идёмте! Пока классная дама не отругала нас, - в проёме появилась светлая макушка Киры Грац.

- Сейчас-сейчас!

Обменявшись последними взглядами, София и Мари поспешили покинуть дортуар.

Дисциплина в институте была строгая. Куда бы ни шли воспитанницы - будь то обед или прогулка - они всегда выстраивались парами, шагая по длинным коридорам за мадам Лебо. Если по пути им встречались преподаватели или (не дай бог!) госпожа директриса, то девушки тут же склонялись в учтивом поклоне, не поднимая головы - знак приветствия. То же касалось и младших воспитанниц.

На обеде девушки сидели за длинными столами, расположенными вдоль всего зала, которые занимали воспитанницы всех возрастов. Обычно в это время подавали скудный завтрак: кусок хлеба с маслом, чай (едва тёплый), противную жидкую кашу и пару кусочков сыра. Конечно, таким ежедневным рационом сыт не будешь, но директриса считала, что нельзя баловать юных дворянок, иначе в будущей жизни им будет тяжко жить и никто их, сытых и располневших, замуж не возьмёт. Поэтому многие институтки - особенно те, что постарше - прибегали к разным ухищрениям вроде того, чтобы уговорить пепиньерку накупить им фруктов и сладостей. Это было рискованно и почти незаконно, ведь если бы об этом прознала директриса или - тем более! - инспектриса института, то страшно представить, чем бы такая выходка могла грозить! В лучшем случае - выговором и занесением в личное дело с плохой оценкой за поведение, в худшем - исключением и позором. Но, к счастью, пока никто не попадался и лучше бы это так и оставалось.

Провинившихся за обедом было мало - единицы из младших воспитанниц. Зрелище унизительное: бедные девушки стояли вместо того, чтобы сидеть, а к их переднику были пригвозжены чулки. Такое практиковалось повсеместно во всех подобных заведениях страны и в большинстве случаев было эффективно. Но разве можно винить юные души за то, что они любят поспать чуть дольше или проявляют чересчур дерзкие эмоции?! Благо, физические наказания для девушек были запрещены и практически не применялись в современной России.

Когда София заняла своё место, её окликнула Кира, сидящая справа:

- Слышала, сегодня колокол звенел больше обычного...

- Да-да, и вороны летали низко, - подключилась к разговору Лидия Неволина. - Это не к добру.

Девушки были те ещё сплетницы. Пожалуй, обсуждать всех и всё - это было любимым занятием институток в свободное от учёбы время. Они могли из любой услышанной новости или случайно оброненной фразы сделать целую трагедию (или комедию, тут как повезёт). А то, что касалось института, директрисы или самих воспитанниц, привлекало их больше всего.

- Ох, mesdаme, вы опять за своё? Ну сколько же можно повторять, что всё это ложь! Неужели вы и взаправду думаете, что нам что-то угрожает? Если бы это было так, то госпожа Белокрылова или госпожа Дадиани непременно бы нам сообщили, - сказала Настя Спасская. Она была лучшей ученицей , никогда не участвовала в ночных посиделках, тайных вылазках или распространении сплетен, потому что считала себя выше этого. Ну конечно! Будущей фрейлине нужно быть порядочной во всём. - И вообще, не забывайте, что скоро у нас бал, на котором будет присутствовать сам Великий Князь Николай!

Великий князь. Николай Павлович. Младший брат императора Александра I. Он был частым гостем здесь, которого с трепетом ждали даже преподаватели, а его мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна, была покровительницей Воспитательного общества благородных девиц - после Екатерины Великой, разумеется. Бал в честь визита цесаревича явление было нечастое и потому готовились к нему с особым усердием.

Настя Спасская гордо вскинула голову и отрезала очередной кусок хлеба, демонстративно игнорируя перешёптывания подруг. София же, напротив, с интересом прислушивалась к разговору. Её всегда забавляла эта смесь суеверий и светской болтовни. Что-то в этом было такое... живое, настоящее, в отличие от строгих правил и чопорных манер, которым их учили.

- А помните, в прошлом году перед приездом княгини Шаховской тоже колокол звенел тревожно? И что в итоге? Всего лишь сломался механизм, - парировала Кира, стараясь умерить ажиотаж.

- Да, но тогда вороны вели себя тихо! - не сдавалась Лидия. - А сейчас... Они словно что-то предчувствуют.

София усмехнулась про себя. Предчувствуют. Вороны, как и институтки, любили полакомиться слухами. Она окинула взглядом столовую. Лица воспитанниц, от младших до старших, были взволнованы. Даже обычно невозмутимая госпожа Белокрылова казалась немного напряжённой. Бал - это, конечно, важно. Но, возможно, что-то действительно происходит. Что-то, о чём им не говорят. Интрига закручивалась, и София предвкушала, как развернётся эта история.

Она молча слушала их перебранку, ковыряясь вилкой в несъедобной каше. Ей сегодня было не до сплетен - в голове роились совсем другие мысли. Она вспомнила вчерашний разговор с госпожой Белокрыловой, для которого её вызвали к директрисе. Разговор был неприятный, и София чувствовала, что тучи над ней сгущаются.

Вообще, девушка не разделяла всеобщего ажиотажа. Её больше занимали книги и занятия, чем придворные интриги. Она не возлагала на этот бал особых надежд. Да и что ей, сироте, ждать от великого князя? Впрочем, красивое платье и возможность потанцевать ей были приятны, как и любой юной девушке. Но все прекрасно понимали, что главной звездой бала будет отнюдь не Николай, а милая Анастасия, которая всеми силами пыталась выделиться, лишь бы он её заметил - так что у других просто не было шансов.

- Наверное, Настя права - мы не должны поддаваться влиянию, чем бы это ни было, - неожиданно для всех (и для себя в том числе) сказала София. Несколько пар глаз уставились на неё. - Что? Всё это как-то странно. Колокол, вороны, общая атмосфера... Возможно, и в самом деле это погода так действует на нас, - голос Софии дрожал, несмотря на внешнее спокойствие. Она лгала.

- Да, верно, - согласилась Мари, но нахмурилась. Она поддерживала Софию и сейчас не понимала, почему та заняла другую позицию.

- А я считаю, что вы все просто слишком суеверные, - заявила Кира громко, чем привлекла внимание мадам Лебо, дежурившую в столовой. Но добавила тише: - Призраков не существует.

Всё это было неправдой. Все лгали: София, Мари, Настя, госпожа Белокрылова, даже Кира. Особенно Кира. Ведь именно из-за неё начались события, информация о которых была тщательно скрыта в архивах института и которые повлекли за собой череду вопиющего, несоизмеримого ужаса, оставившего след на каждой воспитаннице Императорского Института Благородных Девиц. Но об этой истории позже.

Завтрак прошёл в напряжённой атмосфере и до конца трапезы никто больше не затрагивал этот разговор, болтая на отвлечённые темы. После, всё тем же парным строем, воспитанницы отправились на уроки. Литература, математика, история, география, закон божий, этикет. Девушкам не нравилось учиться, хотя некоторые были жадны до знаний. Система образования в женских институтах хромала: юных дворянок готовили к удачному замужеству и службе при дворе (в лучшем случае), а не к стремлению стать умнее или образованнее. Потому и больше внимания уделялось светским наукам - например, как вести себя в обществе, как общаться с мужчинами или как правильно отказать кавалеру. Многие институтки, выпустившись, часто не знали ничего о том, как жить в современном мире и им приходилось долгое время адаптироваться к новым условиям, болезненно и непоправимо.

Уроки были скучные, преподаватели давали информацию сухо, поверхностно, избегая нужных фактов, и девушки, хоть и слушали, особого энтузиазма не выказывали. Но оценки сами себя не заслужат, поэтому иногда приходилось проявлять инициативу, чтобы хоть как-то заработать нужный балл и не оплошать на итоговом экзамене. Пока что лучшей ученицей считалась Анастасия Спасская, но София, которая шла за ней по пятам, имела все шансы занять её место в этой гонке.

В последние дни все мысли воспитанниц были заняты предстоящим балом. Только заканчивалась основная учебная часть, как девушки тут же шли в бальный зал. Из-за того, что им было запрещено общаться с представителями противоположного пола, юным девицам приходилось танцевать в паре друг с другом. Но, если верить словам госпожи Белокрыловой, на праздник прибудут молодые офицеры военного училища - не столько партнёры для вальса, сколько потенциальные женихи для многих старших учениц.

Для репетиций София выбрала себе в пару Киру, ведь та была идеальным кандидатом для неё - стройная, красивая, всегда выполняющая каждый сложный элемент с безупречной точностью и грацией. Кира была немного наивной, любила зачитываться запрещёнными любовными романами, мечтала выйти замуж за обеспеченного дворянина или иностранного дипломата, а также верила в мистику и потусторонние силы. София искренне любила эту девушку, ведь с ней было легко, она никогда не поддавалась соблазну сплетен, как и Настя, но иногда выбиралась с девочками на ночные «вылазки» в дальнюю комнату института, где они предавались тайным оккультным ритуалам и рассказывали друг другу секреты под свет свечей.

- Как ты думаешь, какой он? - спросила Кира, когда они взялись за руки, чтобы сделать незамысловатое па.

- Кто? - не поняла София.

- Великий Князь. Говорят, он невероятно красив, - ответила Кира, ведя подругу в танце. - Наша Настя уже воображает себя его женой.

- Не говори глупостей, - отмахнулась девушка, встретившись с недовольным взглядом мадам Лебо. - Насте до него нет дела ровным счётом никакого, собственно, как и мне, - она понизила голос. - Классная дама смотрит на нас. Замолчи.

Кира фыркнула, но послушалась.

София не любила все эти разговоры о царской семье, считая их пустой тратой времени. Ну, подумаешь, великий князь! Мало ли великих князей? Да, она уважала императора Александра с супругой, его мать - вдовствующую императрицу Марию Фёдоровну, даже его брата Николая, но никогда не понимала, почему вокруг этого имени всегда был такой фанатичный шепоток. Она не трепетала, когда кто-то упоминал цесаревича Николая Павловича, не писала его имя в тетради как что-то ценное и благоговейное, не хранила его портрет в тумбочке у кровати, чтобы каждое утро просыпаться с его ликом и улыбаться непонятно чему. София была выше этого, а Николай, откровенно говоря, раздражал её своим присутствием уже сейчас, ещё не успев приехать. Она хотела сбить с девочек спесь, сказать, что их фантазии детские и глупые, но понимала, что её слова лишь пустой звук перед влиянием этого человека.

Бальный зал превратился в святилище: воспитанницы в бледно-голубых форменных платьях, словно ангелы, кружились по залу под ритм фортепиано. Люстры в стиле ампир, подсвеченные десятками свечей, создавали иллюзию сияющего рая. Мадам Лебо, строгая и неумолимая в обычной жизни, здесь казалась смягчённой, почти доброжелательной. Она пристально следила за движениями каждой пары, изредка делая замечания и поправляя осанку. София чувствовала на себе её взгляд и старалась танцевать безупречно, демонстрируя грацию и отточенность движений. Любая ошибка, любая небрежность могли стоить ей репутации и лишить шанса на выгодную партию. Ведь бал - это не только развлечение, но и ярмарка невест, где каждая девушка должна продемонстрировать все свои лучшие качества.

Позже, когда репетиция подошла к концу, а мадам Лебо осталась довольна успехами воспитанниц, девушки разошлись по своим дортуарам.

Наступал час личного времени институток, в которое они могли заниматься своими делами - вышивать, в основном. Читать было запрещено (кроме школьной литературы), поэтому девушки часто придумывали что-то своё, некие игры. Но сейчас они ждали заветного часа, когда смогут незаметно покинуть покои и пробраться в ту самую заброшенную комнату, чтобы завершить свой ритуал по вызову суженого.

В дортуаре их уже ждала Вера Лунина, пепиньерка института, которая принесла корзинку различных сластей. Несмотря на запрет воспитанницам покидать стены заведения без разрешения, пепиньерка могла делать это почти беспрепятственно, вед она была если не полноправным членом состава преподавателей, то помощницей директрисы уж точно, а потому та часто посылала её с различными поручениями в город и Вера не вызывала подозрений. Она служила институту уже второй год в качестве пепиньерки и по истечении третьего сможет преподавать для будущих воспитанниц, ведь она отдала этому делу свою жизнь и призвание. Вера носила коричневое шерстяное платье с воротником, и белый передник, а её тёмные волосы всегда были идеально уложены в высокую сложную причёску. Вообще, она была образцом примерности и красоты - прямая осанка, строгий, но мягкий взгляд, и воспитанницы просто обожали её (не только за то, что Вера носила им вкусности или тайно передавала книги и письма), ведь она была простая. В отличие от тех же классных дам и уж тем более инспектрис и госпожи Белокрыловвй, пепиньерка спокойно могла разговаривать с девушками на отвлечённые темы, смеяться, и сама относилась к ним как к младшим сёстрам - с теплотой и любовью.

Вера стояла скромно, глядя куда-то сквозь пространство, в пальто, будто только что пришла с улицы, и в шляпке, а в руках держала плетёную корзинку. Увидев вошедших девиц, она улыбнулась.

- Ох, Верочка! Вас же увидят! - воскликнула удивлённо Китти - Катерина Смолина, подбегая к пепиньерке.

- Я принесла вам то, что вы просили, - сказала Вера, ставя корзинку на небольшой столик у входа. - Здесь фрукты, булочки, немного восточных сладостей и дорогое мыло, - указала на свою ношу, затем оглядела девочек. - Для Лидии письмо, для Китти - посылка от маменьки.

- Спасибо тебе большое, Верочка, - сказала Китти, обнимая девушку, отчего та смутилась.

- Спрячьте, а не то мадам Лебо увидит, -добавила Вера строго. - София?

София, услышав своё имя, оживилась. Она не ждала, что ей тоже что-то передадут, но, видимо, у Веры для неё всё же что-то было. Она подошла.

- Что-то... для меня? - спросила она удивлённо. Вряд ли тётка захотела бы ей что-то отправить - они были не в лучших отношениях, но та иногда вспоминала о нерадивой племяннице и могла прислать открытку к Рождеству или на день рождения, но не более.

- Подарок, - Вера улыбнулась, доставая бумажный свёрток из кармана пальто. - Это от меня.

София взяла его в руки: тяжёлый. Она смутно понимала, что там была книга, но мысли крутились вокруг одного - почему Вера решила сделать подарок именно ей?

- Это... неожиданно. Ты уверена? - спросила она.

- Да. Я знаю, что тебе такое нравится, - ответила девушка и подмигнула. - Только пообещай, что никому не дашь её в руки, это очень редкий и ценный экземпляр.

- Да. Да, конечно...

София держала свёрток, как что-то драгоценное, но любопытство взяло верх и она чуть-чуть приподняла край крафтовой бумаги. Это действительно оказалась книга - в матовой обложке, старинная, с золотым тиснением, об оккультизме. Такого фолианта в деле было нигде не найти в России, потому что книги подобного содержания считались дьявольскими, и потому - были запрещены. Но как Вере удалось раздобыть такой дар? София была бесконечно благодарна ей.

- Девочки, я знаю, что у вас сегодня «сеанс» - поторопитесь, - сказала пепиньерка, кивая в сторону двери. - Через час придёт мадам Лебо, чтобы проверить вас.

- Ты сегодня не присоединишься к нам? - спросила Кира, закидывая в рот виноградину.

Вера улыбнулась.

- К сожалению, нет. Много дел, нужно помочь госпоже Дадиани в её кабинете, - ответила она. - Но вы же потом расскажете мне, что было?

- Конечно, - сказала Лидия.

Вера взглянула на часы и, спешно попрощавшись, вышла.

Воспитанницы приступили к подготовке к ритуалу: распустили волосы, сменили форменные платья на ночные сорочки, зажгли свечи.

- Готовы? - шёпотом спросила Мари.

- Да, - ответила София.

Анастасия закатила глаза. Она никогда не участвовала в этом, потому что считала такие увлечения детскими играми, но почему-то не спешила сдавать девочек директрисе, хотя давно могла. Возможно, её гордость не позволяла пойти на такое , а возможно, она просто ждала повода, чтобы шантажировать - кто знает.

- Может, ты всё же с нами? Просто посидишь рядом, - попробовала вновь уговорить девушку Кира.

- Нет и не проси, - сказала та. - Но если вы попадётесь инспектрисе. Я вас выгораживать не буду.

- Ничего ты не понимаешь, Настя, - осуждающе произнесла Китти.

Девушки вышли.

Коридоры в это время были пусты, потому что большая часть воспитанниц уже спали, но иногда был слышен стук каблуков по паркету и тихий шёпот - это классные дамы проверяли спальни и был риск попасться. Однако, девочки ходили этим путём часто и уже знали все лазейки. Кабинет находился в дальнем крыле, куда редко кто ходит, и потом обнаружить их тайное убежище было сложнее. Даже Настя, которая грозилась рассказать всё инспектрисе, не знала, где именно находится это место.

Когда, наконец, они добрались, то вздохнули с облегчение. Кабинет был пустой, заваленный старой мебелью, которая от времени покрылась толстым слоем пыли. В центре стоял круглый стол - девушки специально его сюда выдвинули, чтобы могли уместиться все. На столе лежало старинное овальное зеркало в позолоченной деревянной раме, а вдоль стола, аккурат напротив мест, где сидели воспитанницы стояли свечи. Убедившись, что за ними никто не шёл, девушки сели.

София положила книгу рядом с собой, которую захватила «на всякий случай», хотя все понимали, что сегодня ритуал будет другой.

- Итак, кто сегодня ведущий? - спросила Мари, поправляя свечи.

- София. Конечно. У неё же теперь есть... та самая книга, - с загадочной улыбкой ответила Кира, кивая в сторону заветного свёртка.

София сглотнула, ощущая внезапное волнение. Она никогда раньше не вела сеансы, но знала все тексты мессы наизусть. Глубоко вздохнув, она взяла свёрток и аккуратно содрала остаток бумаги, выкладывая перед всеми книгу. Страницы пахли свежей бумагой, типографской каской и чем-то сладковато-горьким вроде миндаля. София заметила, как трясутся её руки, как потеют ладони... Она знала, что Кира сделает это лучше неё, но сама предпочитала быть ведомым, а не ведущим.

- Я... боюсь, - она сглотнула. - Пусть сегодня Кира проведёт ритуал.

- Но... - начала Мари.

- Ты же знаешь, нельзя нарушать порядок! Иначе духи разозлятся, - шёпотом сказала Китти. - Пусть София читает заклинание, а Кира держит книгу. Можно же?

- Это не будет нарушением правил, - подтвердила Мари, кивнув. - София?

Та лишь кивнула, пододвигая книгу Кире. Девушка с восхищением смотрела на необычный подарок, осторожно, словно держит дитя, провела пальцем по корешку. Затем распахнула, пробежалась глазами по содержанию выискивая нужную главу, и открыла на странице с заклинанием. Язык был неизвестным, витиеватым, но София, казалось, будто подсознательно понимала текст.

Сглотнув ком в горле, София взяла Киру за руку и девушки повторили за ней. Она начала тихо, следя за пальцем подруги, который водил пл строчкам, и голос её дрожал, но постепенно становился увереннее. Свечи замерцали, а воздух вокруг вокруг них словно загустел. София закрыла глаза, пытаясь представить себе то, что они хотели вызвать. Обычно ничего не происходило, просто приятное покалывание в руках и ощущение лёгкости. Но сегодня было иначе.

- Spiritus noctis, spiritus lunae,

Veni ad nos per speculum,

Ostende nobis quid futurum sit!

(Духи ночи, духи луны,

Явитесь нам через зеркало,

Покажите грядущее!)

Внезапно, одна из свечей погасла. Девушки вздрогнули. В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая только тихим потрескиванием остальных свечей. София остановилась, испуганно глядя на подруг. Мари схватила её за руку.

- Продолжай, - прошептала она. - Нельзя останавливаться.

София продолжила. Она чувствовала, как постепенно её сознание утекает, словно она впадает в транс, звуки смешиваются в один, а собственный приглушённый голос звучит как-то неестественно, будто отдалённо, сквозь толщу воды. Послышался тихий шёпот, который, казалось, исходил отовсюду сразу. София ощутила, как её руки сжимаются сильнее, и поняла, что остальные напуганы не меньше.

Неожиданно вскикнула Мари, показывая пальцем на зеркало. Там, словно тз ниоткуда, появидся силуэт. Он был размыым и нечётким, но было ясно, что это человеческая фигура. Шёпот усилтлся, став более отчётливым и зловещим. София вздрогнула - воздух в комнате стал гуще. Ритуал вышел из-под контроля.

- Мамочки... - воскликнула Кира и резко отдёрнула руку, словно обжёгшись. На страницу упала алая капля. Девушка поднесла руку к лицу и зметила на пальцах кровь, которая тонкой струйкой стекала из её ноздри. - Я...Мне надо...

И, не говоря ни слова больше, Кира выбежала из кабинета, го София успела рассмотреть в её взгляде дикий ужас. От этого стало не по себе всем.

Силуэт в зеркале стал ещё отчётливее, живее и сквозь стекло проступила Её фигура. Белая Дама. Местная легенда гласила, что сто пятьдесят лет назад, ещё со времён основания института, в его стенах погибла юная воспитанница, влюбившаяся в неугодного человека. Она забеременела от него и это стало известно начальнице и, чтобы избежать позора, девушке предложили два варианта: избавиться от нежелательного плода, либо покинуть институт, отправив весь свой род в опалу. Но она выбрала третий - продолжить учиться. Однако, когда скрывать положение стало невозможно, девушку насильно отправили в закрытую лечебницу, где она успешно родила, но её моральное состояние было подорвано: за несколько месяцев, на глазах врачей, она превратилась из юной прелестницы в старуху, без остановок твердя лишь имя своего возлюбленного. С тех пор её призрак живёт в институте как напоминание о том, к чему может привести непослушание.

Белая Дама всегда являлась в белом платье, словно была хоть сейчас отправиться под венец. Но, по поверьям (которые, как и легенда, разрастались с годами от воспитанницы к воспитаннице), если на призраке были чёрные перчатки, это грозило неминуемой смертью; если красная лента - большой любовью, а если однажды увидеть её лицо, скрытое белой вуалью, то увидевший мог моментально лишиться рассудка. Но так как никому до этого не удавалось так близко повстречаться с мистической Дамой, то никто особо в эти приметы и не верил. До сегодняшнего вечера.

Девушки, казалось, не дышали. Страх сковал их движение. Но тут раздался голос, глухой, скрипучи, из недр, старческий:

- Вы осмелились нарушить мой покой. Вы знаете, что случается с теми, к кому я являюсь?

- Мы... - начала Мари, её голос был тих. - Мы хотели лишь попросить кое-что.

Резко вспыхнула одна свеча. Затем ещё, и зажглись остальные свечи, осветив комнату тусклым, желтоватым светом.

- Попросить... И что же вы хотели попросить?

- Покажи суженого, - также тихо сказала Лидия, набравшись храбрости, Она смотрела немигающим взглядом на свою свечу. - Придёт ли?

Подул лёгкий ветерок, словно кто-то открыл окно - но окна здесь не было. София почувствовала, как волос на затылке встали дыбом. В зеркале Белая Дама чуть наклонила голову, словно прислушиваясь. Шёпот стих, уступив место зловещей тишине.

Белая дама начала медленно выходить из зеркала. Ткань её платья шуршала, словно сухие листья, а запах старого погреба и плесени заполнил комнату, пропитал одежду, проник, казалось, в каждую клетку. Лица её всё ещё не было видно под плотной вуалью, но София чувствовала на себе её леденящий взгляд.

- Я хотела любви, - прошептала Дама. - Я верила в сказки. И что я получила взамен? Предательство, боль и вечное заточение в этом проклятом месте. Вы действительно хотите повторить мою судьбу?

Лидия молчала, не отрывая взгляда от свечи - казалось, она упорно пытается не смотреть на призрак, не может принять реальность происходящего. Мари сглотнула, пытаясь справиться с дрожью в коленях. Сердце бешено колотилось в груди, готовое вот-вот выпрыгнуть. София же понимала, что они зашли слишком далеко, разбудили то, что лучше бы оставалось похороненным в прошлом.

Белая Дама протянула руку и увидела, что на ней чёрные перчатки. Ужас пронзил её, словно удар токко. Она попыталась оттолкнуть подругу, предупредить, но тело словно окаменело, и девушка осознала, что их ритуал превратился в смертельную игру.

- Суженый... Придёт... - проскрипел голос из зеркала. - Но не для всех. Любовь всегда требует жертв. Готовы ли вы заплатить?

Девушки молчали, впервив взгляды в мерцающее зеркало. София чувствовала, как страх парализует её, не позволяя сдвинуться с места. Слышны были лишь редкие всхлипы Китти, да прерывистое дыхание Лидии. Атмосфера в комнате накалилась до предела и казалось, воздух можно было резать ножом.

Свечи начали мерцать всё сильнее, комната заполнилась густым туманом, а из зеркала вырвался ледяной ветер, который словно пронизывал до костей.София зажмурилась, не в силах вынести этот холод. Когда она снова открыла глаза, комната была пустая. Лишь зеркало тускло отражало её испуганное лицо, а свечи горели ровным пламенем, словно ничего и не произошло.

- Это ч-что было? - спросила перепуганная Китти.

- Наша смерть, - тихо проговорила Мари, встретив обеспокоенный взгляд Софии. - На Даме были чёрные перчатки.

Внезапно свеча на месте, где ранее сидела Кира, резко потухла. И где-то вдалеке института раздался дикий вопль - кричали голосом Веры.

Девушки, потушив свечи, поспешили покинуть проклятое место. Уже было неважно, увидит их кто-то или нет, главное, как можно скорее убраться отсюда. За окном была глубокая ночь, и лишь одинокая луна освещала их путь, словно немой свидетель ужаса.

Когда они оказались в основной части института, то увидели небольшую толпу у входа во внутренний двор. Подойдя ближе, София увидела то, на что с таким испугом и растерянностью смотрели зрители. В саду, у фонтана, прижимая руки ко рту в сдерживаемом крике, стояла пепиньерка, её глаза отражали первобытный ужас и бурю, а плечи подрагивал от скрываемых рыданий. И тогда София осмелилась перевести взгляд дальше, на сам фонтан. Там, у подножия бортика, бледная, с открытыми пустыми глазами и раскинутыми в неестественной позе руками, лежала Кира. Она была мертва.

Но, убегая, институтки не заметили, что зеркало покрылось мелкими трещинами, словно кто-то изнутри пытался его разбить. Исчезла подаренная Софии книга, а страница с заклинанием была вырвана. Повсюду была кровь.

Белая Дама вышла на охоту.

Глава 2. Стеклянный мир

Воздух стал гуще от липкого, леденящего душу страха, сковывающего конечности. В это было сложно поверить, но факт оставался фактом: Кира мертва. София почувствовала, как земля уходит из-под ног. Холод пронзил её насквозь, затмевая даже животный ужас, охвативший остальных. Это не могло быть правдой - не после всего, что произошло. Ритуал, задуманный как невинная игра, обернулся кошмаром, от которого невозможно проснуться. Девушка бросила взгляд на Мари, её лицо было мертвенно-бледным, губы дрожали. Китти рыдала, уткнувшись в плечо Лидии, которая, казалось, окаменела от увиденного.

Шум толпы вокруг них словно доносился издалека. Сознание Софии фокусировалось на одной мысли: перчатки. Точнее, на Белой Даме в чёрных перчатках. Это было предупреждение, предчувствие, которое они проигнорировали, приняв за жуткую шутку. Но теперь шутка обернулась трагедией, а легенда стала явью.

Внезапно Вера закричала, сорвав голос, и упала на колени рядом с телом Киры. Её крики разорвали ночную тишину, эхом отдаваясь в стенах института. София понимала, что нужно что-то делать, но парализующий страх не отпускал её. Мозг отказывался воспринимать реальность, отчаянно пытаясь убедить себя, что это всего лишь кошмарный сон.

Лидия, собравшись с силами, попыталась поднять Веру на ноги, привести в чувство, но та отчаянно сопротивлялась, отталкивая её слабой рукой.

- Она забрала её! Она забрала её! - истерично повторяла Вера сквозь слёзы и рыдания. София знала, что они должны бежать как можно дальше от этого проклятого места, но не могла оставить Веру одну. По крайней мере, сейчас, когда пепиньерка стала свидетелем разворачивающегося хаоса.

Тогда София решила взять всё в свои руки, несмотря на всё ещё клокочущий панический ужас в душе, на дрожащие конечности, на бешено колотящееся сердце и холодок на затылке, она подошла к девушке и осторожно коснулась её плеча. Вера вздрогнула и обернулась, глядя на неё глазами, полными безумия. В них плескался такой ужас, что Софии стало по-настоящему страшно. Она обняла пепиньерку, прижимая к себе, пытаясь хоть немного успокоить.

В этот момент, словно в ответ на её раннее сказанные слова, порыв ледяного ветра пронёсся по двору, гася немногочисленные свечи и фонари, погружая всё вокруг в кромешную тьму. И где-то совсем рядом, в этой жуткой незащищающей темноте, раздался тихий, знакомый шёпот:

- Скоро увидимся...

София снова поймала взгляд Веры. В нём, помимо скорби, был немой вопрос. Она знала, что произошло что-то ужасное, что-то, связанное с тем самым ритуалом. И София понимала, что им придётся столкнуться с этим вместе, чтобы выжить и, возможно, попытаться исправить то, что они натворили. Но как? С чего начать? Вопросов было больше, чем ответов, а страх с каждой минутой усиливался.

Нужно было что-то делать, но что? Рассказать кому-то о ритуале? Никто не поверит в эту чушь. А если и поверят, то сочтут их сумасшедшими. Но молчать тоже нельзя. Белая Дама не остановится на одной жертве.

София посмотрела на своих подруг: Лидия, Китти, Мари - они все были в опасности. Девушка знала, что должна защитить их и защититься сама, но как? Она не знала, как бороться с призраком из зеркала, но должна была найти способ. Ради Киры. Ради них всех.

Мари, всегда такая смелая и уверенная в себе, сейчас дрожала как осиновый лист. Лидия, обычно спокойная и рассудительная, смотрела на тело Киры с остекленевшим взглядом. Китти же стояла практически в полу обморочном состоянии, не в силах выдержать зрелище.

На мгновение, Софии показалось, что она снова видит Белую Даму, стоящую у фонтана, но это был лишь обман зрения, вызванный шоком. Она вспомнила слова призрака о жертве - неужели это и была та цена, которую они должны заплатить за своё любопытство? Мари знала. Они все знали, но никто не придал этому значения, погрязнув в предвкушении таинственного суженого. Теперь же, суженый превратился в палача, а любовь потребовала первую жертву.

- Что здесь происходит? - раздался за спиной холодный голос госпожи Белокрыловой.

Воспитанницы расступились, пропуская директрису вперёд. Её взгляд не выражал ничего хорошего, но на мгновение в нём проскользнул ужас, когда она увидела плачущую Веру и тело бездыханной Киры, и тут же во взгляде снова появилась сталь, когда она повернулась к девушкам:

- Надеюсь, Вы оказались здесь случайно и никак не связаны с данным... происшествием? - она говорила чётко, смотря прямо в глаза Софии, будто обвиняя её в случившемся.

- Нет, ma^am, мы просто... - София прикусила язык, поняв, что оправдания бессмысленны. - Нет.

- Немедленно возвращайтесь в дортуар. Я поговорю с Вами завтра, - приказала госпожа Белокрылова тоном, не терпящим возражений. - И ни слова о том, что произошло. Ступайте же.

София почувствовала, как ледяная волна страха обрушилась на неё с новой силой. Слова директрисы звучали не как приказ, а как смертный приговор. Это означало, что госпожа Белокрылова знала или подозревала нечто большее, чем просто несчастный случай. Или пыталась замять скандал любой ценой.

Словно стадо испуганных овец, девушки молча двинулись в сторону дортуара. Их шаги были тяжёлыми, заплетающимися, а спины гнулись под невидимым грузом вины и страха. Крик Веры всё ещё стоял у них в ушах, сливаясь с эхом колокола, который теперь казался похоронным звоном. Образ Киры, лежащей у фонтана с пустыми, застывшими глазами, преследовал их, навязчивый и жуткий. Воздух в коридорах, обычно пропитанный запахом лаванды и пыли, теперь отдавал сыростью подвала и чем-то металлическим, едва уловимым - запахом крови.

Они миновали порог. Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за ними, отрезав жуткую картину двора, но не принеся облегчения. Внутри института царила неестественная тишина, нарушаемая лишь их собственными шагами и прерывистым дыханием Китти. Даже привычный скрип паркета под ногами звучал зловеще громко. Стены, прежде казавшиеся надёжной защитой, теперь давили, храня в себе вековые тайны и только что обретённую, кровавую. Зеркала в тёмных нишах коридоров отражали их бледные, искажённые страхом лица, и Софии чудилось, что в их глубине мелькает белое пятно в чёрных перчатках.

Они шли молча. Каждая была погружена в свой собственный кошмар и хаос мыслей. София думала о Кире: о её смехе во время танца, о наивных мечтах о великом князе, о её тёплой руке, державшей ту проклятую книгу. А теперь были лишь холод, пустота и фонтан. Думала о Белой Даме и её словах про жертву во имя любви. Неужели этой первой, обязательной жертвой стала Кира? И кто следующий: Мари? Китти? Лидия? Или она сама?

В дортуаре было темно и холодно. Никто не зажёг свечу. Девушки молча легли на кровати, словно приговорённые. И без того тонкое одеяло не согревало, лишь подчёркивало холод, идущий изнутри.

- Это мы... - прошептала Китти, её голос сорвался на рыдания. Она уткнулась лицом в подушку, заглушая всхлипы. - Это мы виноваты! Мы её убили!

- Замолчи! - резко, с непривычной для неё жёсткостью, оборвала Мари. Она сидела на своей кровати обхватив колени руками и смотрела в темноту широко открытыми, невидящими глазами. - Никто не должен знать, поняли? Ни слова о том месте. О зеркале. О... Ней.

София молчала. Она лежала на спине, уставившись в потолок, который терялся во мраке. Её тело всё ещё пробивала мелкая дрожь, она чувствовала не только страх, но и гнетущее чувство вины. Это она согласилась на новый ритуал. Она поддалась уговорам. Она открыла книгу и прочла заклинание. Книга... Куда она исчезла? В спешке они не заметили. Страница была вырвана. Зеркало треснуло. Это не случайности - это были знаки предупреждения... или отметины.

- Чёрные перчатки, - прошептала София в темноту, и все вздрогнули, будто она произнесла страшное проклятие. - Она пришла в чёрных перчатках. Для Киры... это был конец. А для нас?

- Не говори! - почти закричала Лидия, впервые заговорив. Её голос был хриплым от сдерживаемых слёз. - Не говори об этом! Может... Может, это несчастный случай? Может, Кира оступилась? Упала? От испуга?

- Госпожа Белокрылова смотрела на Софию, - тихо сказала Мари, её голос звучал отстранённо. - Как будто она знала. Или догадывалась.

- Она не может знать! - запаниковала Катерина. - Никто не знает!Только мы... и Вера.

Вера. Пепиньерка, которая принесла книгу. Котрорая знала об их «сеансах». Которая была в эпицентре ужаса. Что с ней теперь? София представила её бледное, искажённое страхом лицо, её рыдания. Вера была связью с внешним миром, с добротой и нормальностью. Теперь эта связь была порвана кровью и безумием. Что она скажет? Сможет ли молчать? Или её истерика выдаст их?

Внезапно где-то вдалеке, в глубине здания, раздался протяжный, леденящий душу стон. Он был нечеловеческим, полным такой тоски и боли, что по коже пробежали мурашки. Девушки вжались в подушки, затаив дыхание. Стон повторился - ближе, словно проходя сквозь стены, и затих, оставив после себя гнетущую тишину, ещё более страшную, чем сам звук.

- Это Она? - еле выдохнула Катерина-Китти, стуча зубами от страха.

София прислушалась. Тишина была абсолютной. Даже привычные ночные шорохи института замолкли, будто затаившись - казалось, будто само здание замерло в ожидании. Девушка поднялась на локте и посмотрела в сторону окна. Лунный свет слабо пробивался сквозь занавеску, рисуя на полу причудливые тени. Одна из теней у стены - она показалась Софии неестественно густой. И высокой - почти человеческого роста. Она вгляделась: тень не двигалась, но казалось, наблюдает.

- Надо поговорить с Верой, - решительно сказала София. - Она что-то знает. Надо понять, что именно. Может быть, она знает, как остановить это. Или хотя бы защититься, - голос Софии звучал более уверенно, чем она себя чувствовала. Страх сковывал, но мысль о бездействии, о пассивном ожидании смерти, была ещё страшнее. Она вспомнила холодную красоту своего отражения, ту пустоту и страх в зеркале после ритуала. Она не хотела умирать. Не так. Не от рук призрака, вызванного их же глупостью.

Внезапно дверь дортуара тихо скрипнула. Все девушки вздрогнули и замерли. В проёме, слабо освещённая тусклым светом из коридора, стояла Настя Спасская. Она не спала. Её взгляд был ясным, холодным и подозрительным. Она медленно оглядела кровати, останавливаясь на каждой фигуре, особенно долго - на Софии и Мари.

- Где Кира? - спросила Настя ровным, бесстрастным голосом. - Её кровать пуста.

Вопрос повис в ледяном воздухе. Девушки молчали, не в силах вымолвить ни слова. Ужас происшедшего и страх перед Настиной проницательностью сковали языки.

Девушка шагнула внутрь. Её тень легла на пол, длинная и угрожающая.

- Я слышала крики, - продолжила она, подходя ближе к кровати Софии. Её глаза сверкали в полумраке. - Видела, как вас гнали обратно госпожа Белокрылова и Лебо, и как эта пепиньерка... Вера... Была вне себя. А потом - стон. - Она сделала паузу, давая словам проникнуть в самое нутро. - Что вы натворили? Что за игру в дьявола вы затеяли на этот раз? И почему... - её голос стал тише, но от этого только опаснее, - почему Кира заплатила за это первой?

София почувствовала, как кровь отливает от лица. Настя знала. Не всё, но догадывалась. И использовала этот момент. В её глазах не было сочувствия, только холодный расчёт и предвкушение. Бал с Великим Князем был близок, и любая тень на репутации соперниц - особенно на репутации Софии, которая шла за ней по пятам в учёбе - была ей на руку. Смерть Киры была трагедией, но для Насти она могла стать возможностью.

- Мы ничего не знаем, - с трудом выдавила из себя София, отводя взгляд. - Мы спали.

Настя усмехнулась - короткий, сухой, неприятный звук.

- Конечно, спали. Как и всегда, когда вокруг творятся странности. - Она обвела их всех презрительным взглядом. - Утром будет расследование. Госпожа Белокрылова будет задавать вопросы. И инспектриса тоже. И я очень надеюсь, - её голос стал ледяным, - что ваши ответы будут... безупречны. Ради вашего же блага. И ради чести Института. Особенно перед балом. - Она бросила последний многозначительный взгляд на Софию. - Спокойной ночи, mesdames. Если она, конечно, будет спокойной.

Настя развернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Её уход не принёс облегчения - напротив, в комнате повисла ещё более тяжёлая тишина. Угроза Насти была ясна: молчите, или я уничтожу вас. Бал, Великий Князь, честь Института... всё это было важнее жизни одной из воспитанниц и страхов других.

София закрыла глаза. Перед ней стояли образы: мёртвая Кира, искажённое ужасом лицо Веры, тень Белой Дамы в углу, холодные глаза Насти. Они были в ловушке. Межу призраком, жаждущим мести, и человеческой жестокостью, жаждущей власти и положения. Завтра начнётся расследование. Завтра им придётся лгать. Завтра им придётся смотреть в глаза госпоже Белокрыловой, инспектрисе, возможно, даже полиции. А ночью... ночью Она могла придти снова. За следующей жертвой. За Мари? За Лидией? За Китти? За ней самой?

Где была книга? Кто вырвал страницу? Что увидела Вера? И как остановить Белую Даму, прежде чем она заберёт их всех?

София обхватила себя руками, пытаясь сдержать дрожь. Октябрьское утро казалось таким далёким. Тога она чувствовала лишь смутную тревогу - сейчас же она знала: ужас пришёл в Императорский Институт Благородных Девиц. И он только начинался. Долгая, полная неясных предчувствий ночь тянулась бесконечно, а рассвет сулил не облегчение, а лишь новую волну страха и необходимость лжи. Бал с Великим Князем, который должен был стать праздником, теперь висел над ними, как дамоклов меч, последнее яркое событие перед неминуемой катастрофой, которую они сами навлекли на свои головы.

- Нет, - София с трудом подняла голову. Глаза её были сухими и горящими. Страх начал кристаллизироваться в нечто другое - в ярость и решимость. - Вина на всех. Нас было пятеро. И на той, кто дал нам книгу - на Вере.

Имя пепиньерки заставило Мари вздрогнуть.

- Вера... Она знала? Эта книга, откуда она у неё? И почему именно тебе?

Вопросы висели в воздухе, тяжёлые, как свинец. София тщательно скрывала своё увлечение оккультными трактатами, читая их украдкой, пряча под матрасом. Кто мог ей рассказать? Или Вера сама интересовалась этим? А книга - такая редкая, запретная - откуда она у скромной пепиньерки?

София подошла к своему окну. За толстыми стёклами царила всё та же удушающая октябрьская ночь. Туман, как змея, струился по земле, скрывая сад, фонтан и то, что происходило там сейчас. Она не видела, но чувствовала: там заворачивали в грубое полотно тело её подруги, уводили Веру, госпожа Белокрылова отдавала приказы о молчании.

Где-то в глубине здания, словно сквозь сон, снова донёсся глухой, протяжный удар колокола. Один. Торжественный. Погребальный. Он эхом отозвался в пустоте, внезапно образовавшейся в груди Софии. Это был не просто звон. Это был отсчёт Отсчёт до следующей жертвы. Белая Дама вышла на охоту и её шлейф уже протянулся во тьме, выбирая новую цель.

София обхватила себя руками, пытаясь согреться, но холод шёл изнутри, из самой глубины её души, пронизанной страхом и предчувствием неминуемого ужаса. Утро больше не казалось спасением. Оно несло лишь продолжение кошмара. Стены института превратились в ловушку, а они - в загнанную дичь. И первая уже пала.

Девушки разошлись по кроватям, погасили свечи. Но сон не шёл ни к кому. Темнота казалась живой, враждебной. Каждый шорох, каждый скрип половицы заставлял сердца бешено колотиться. София лежала, уставившись в потолок, сжимая край тонкой простыни. Мысли крутились, как бешеные мухи: Вера, её ужас, слова, зеркало с трещинами, силуэт в белом, перчатки, Кирин вопль, оборвавшийся навеки. И этот леденящий шёпот, эхом отталкивающийся от стен...

Утро дало новую волну страха, тщательно скрываемого под маской институтской дисциплины. Весть о смерти Киры Грац облетела институт молниеносно, несмотря на приказ директрисы молчать. Говорили шёпотом: упала, разбилась, сердце. Но в глазах воспитанниц читалось не только горе, но и немой вопрос, подозрение. Многие слышали крики Веры, видели, как вернулись София, Мари, Лидия и Китти - бледные, как привидения. Атмосфера была наэлектризована. София искала глазами Веру, но пепиньерки не было видно. Сердце сжалось от тревоги.

Внезапно, нарушив скорбную тишину, в столовую вошла директриса - в новом дорогом платье, явно купленном накануне. Её взгляд выражал превосходство и власть, но в нём не было ни капли грусти или чего-то, что могло бы напоминать её привязанность к Кире.

- Доброе утро, mesdames! - её голос резал тишину. - Как Вы знаете, вчера вечером случилась трагедия с одной из наших воспитанниц - Кирой Грац. Поэтому у меня есть небольшое объявление, - её взгляд скользил по девушкам, словно вычисляя, кто мог быть причастен к случившемуся. - Полиция не будет вести расследование по этому делу. Причина этой... печальной нелепости - несчастный случай. Юная мадемуазель Грац оступилась, ударилась головой и потеряла сознание. Институт живёт в обычном режиме. Бал в честь Великого Князя Николая Павловича состоится, как и планировалось. Траур будет соблюдён в душах, но не в действиях. Институт должен демонстрировать стойкость и благочестие. - Она посмотрела на Софию, и их взгляды внезапно встретились. - И помните: любые разговоры о произошедшем, любые сплетни будут караться самым строгим образом - вплоть до исключения. Ваша задача - учиться, молиться и готовиться к балу, а не забивать себе голову всякими страхами. Всем хорошего дня.

Госпожа Белокрылова ещё что-то сказала классной даме, а затем, не взглянув на воспитанниц, вышла. В столовой повисла тишина, ещё более давящая и удушающая. София сидела в недоумении: несчастный случай?! Смерть Киры, которую даже не стали расследовать, была несчастным случаем! В это верилось с трудом, ведь они знали правду, знали, что именно убило её. Но, видимо, имидж института был важнее, чем гибель одной из дворянок. Ну конечно - иначе бы среди высшего света разразился такой скандал, что Белокрыловой бы долго пришлось объяснять, как она допустила такое в своём институте. Проглотив возмущение, София уткнулась в тарелку, решив, что разберётся с этим позже.

После завтрака, когда воспитанницы строились парами для перехода в классы, к Софии подошла суровая фигура мадам Лебо.

- Госпожа директриса желает вас видеть, мадемуазель Оболенская, - произнесла она ледяным тоном. - Немедленно. Остальные - на урок Закона Божьего.

Сердце Софии упало: пришло время расплаты. Или - допроса. Мари бросила на неё испуганный взгляд, но София едва заметно кивнула, мол, я справлюсь.

Кабинет директрисы был просторным, строгим, с портретом императора Александра на стене. Она сидела за массивным письменным столом. Её лицо было усталым, но непроницаемым. Рядом стояла госпожа Дадиани, инспектриса, женщина с острым, как бритва, взглядом и репутацией безжалостной следопытки. На была довольно строгой, но справедливой и иногда позволяла воспитанницам поблажки. Но, как и все в институте, она больше всего боялась влияния Белокрыловой, которая в одночасье могла решить её судьбу. В углу, на стуле, сидела Вера. Глаза её были красными от слёз, лицо - мертвенно-бледным,а руки судорожно сжимали платок. Она не смотрела на Софию.

- Мадемуазель Оболенская, - начала директриса, отложив перо. Её голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. - Вы понимаете, почему Вас вызввали?

- В связи с трагической кончиной Киры Грац, мадам? - ответила София, стараясь держать спину прямой, а голос - ровным.

- Именно. Вы были среди тех, кто обнаружил тело? - госпожа Белокрылова сделала паузу, подбирая слова.

- Мы услышали крик пепиньерки Веры Луниной и выбежали во двор, мадам, - ответила София осторожно. - Увидели мадемуазель Лунину в состоянии сильного потрясения и... Киру у фонтана.

- И что Вы делали во дворе в столь поздний час? - вступила госпожа Дадиани, её пронзительный взгляд буравил Софию, а мягкий грузинский акцент обволакивал слух. - Дортуар запирается в десять. Инцидент произошёл ближе к полуночи.

София почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. Ложь должна быть безупречной.

- Мы не могли уснуть, мадам, - сказала она, опустив глаза, изображая смущение. - Скверная погода, нервы. Мы вышли в умывальную комнату попить воды. Услышали крик и не смогли остаться в стороне. Это была мгновенная реакция. Мы понимаем, что нарушили правила.

Госпожа Дадиани недоверчиво хмыкнула. Госпожа Белокрылова перевела взгляд на Веру.

- Мадемуазель Лунина, Вы подтверждаете слова мадемуазель Оболенской? Вы видели их в умывальной перед тем, как выйти во двор?

Вера вздрогнула, подняла заплаканные глаза. Взгляд скользнул по Софии - в нём был не только страх, но и что-то ещё. Предупреждение? Мольба?

- Я не обратила внимания, госпожа директриса, - прошептала она. - Я вышла подышать свежим воздухом, почувствовала себя нехорошо и увидела... - Голос оборвался, она снова зарыдала в платок.

- Успокойтесь, мадемуазель Лунина, - строго сказала директриса, но в её тоне не было сочувствия, лишь раздражение. Она снова посмотрела на Софию. - Очень удобное объяснение. Четверо воспитанниц одновременно не могут уснуть и выходят в умывальную? И именно в ту минуту, когда происходит трагедия? Вы ничего необычного не слышали до крика, ничего не видели?

- Нет, мадам, - сказала София твёрдо. - Только крик мадемуазель Луниной. Больше ничего.

Наступиа тягостная пауза. Госпожа Дадиани изучающе смотрела на Софию, словно пытаясь разглядеть ложь на её лице. Директриса перебирала бумаги на столе.

- Хорошо, я Вас услышала. Надеюсь, рассказы Ваших подруг будут такими же складными, а иначе о случившемся узнает полиция и Вас обвинят в смерти Киры. Вы же не хотите этого, верно? - казалось, директриса наслаждалась смятением Софии.

- Нет, мадам, - ответила она, опустив голову.

- Так и думала,- голос госпожи Белокрыловой звучал удовлетворённо. - Вы свободны.

София сделала реверанс и быстро вышла, чувствуя, как взгляды директрисы и инспектрисы жгут ей спину. Вера так и не подняла на неё глаз.

В коридоре, прислонившись к холодной стене, София закрыла глаза, пытясь унять дрожь. Она солгала. И Вера не выдала их, но и не поддержала полностью. Почему? Страх? Или что-то другое? И главное: что скрывала директриса? Она вела себя так, будто смерть Киры была досадной помехой, пятном на репутации, которое срочно нужно замыть предстоящим балом. Никакого сочувствия, никаких попыток докопаться до истины - только приказ молчать.

Шаг за шагом, София пошла к классу Закона Божьего. Мысли в голове лихорадочно работали. Разговор с Верой был теперь жизненно необходим. И найти то треснутое зеркало в заброшенной комнате. Оно было ключом. Порталом. Ловушкой.

Она открыла дверь в класс. Все взгляды устремились на неё - испуганные, вопрошающие, осуждающие. Мари сидела с каменным лицом. Лидия неотрывно смотрела в молитвенник. Китти прятала заплаканные глаза.

София заняла своё место. Голос священника, читающего псалом, казался далёким и бессмысленным. В голове звучал только колокольный звон, крик Веры и леденящий шёпот:

- Скоро увидимся...

Следующая встреча была неизбежна. София чувствовала это каждой клеточкой своего промёрзшего, охваченного страхом тела. Она сжала руки под партой. Изуродованное тело Киры маячило перед её внутренним взором. Предупреждение было ясным: жертвы будут. Вопрос лишь в том, кто окажется следующим на этом жутком алтаре институтских тайн. София знала одно - она не намерена ждать своей очереди. Она пойдёт навстречу. В логово призрака. К треснувшему зеркау. Она должна понять. Должна остановить. Или погибнуть, пытаясь.

Все они были пешками в чужой игре. Игроки были невидимы, но их присутствие ощущалось в каждом шорохе, в каждом взгляде, в каждой недомолвке. И София решила, что пришло время узнать, кто дёргает за ниточки и ради чего. Бал приближался, и вместе с ним приближалась развязка.

София не заметила, как прошёл урок. Её мысли витали совсем не там, где надо. Она думала о том, сообщит ли директриса семье Киры о потери единственной дочери, или посчитает это кощунством? Что бы ни было, София должна принести соболезнования. Её отец, предводитель уездного дворянства Новгородской губернии, был знаком с отставным генералом Грац, отцом Киры. Поэтому она считала себя обязанной доложить о случившемся, ведь после смерти отца София осталась одна и первое время, пока к себе её не забрала тётка, девушка была под крылом семьи Грац, чему она бесконечно благодарна.

Тяжёлые слова священника о смирении перед волей Господней падали в гробовую тишину класса. София сидела, будто окаменевшая, но внутри кипел ад. Ложь директрисе, угроза Насти, невысказанные ужасы , витающие в воздухе института - всё это сдавливало грудь. А главное - образ Киры, её пустые глаза и странный символ на руке, о котором София вспомнила только сейчас.

Как только прозвенел колокол, София первой вскочила с места. Ей нужно было найти Веру. Сейчас же. Но путь к комнатам пепиньерок преградила Мари.

- Софи! - схватив её за рукав, Мари оттащила девушку в нишу у окна. Лицо её было серым от бессоницы, глаза лихорадочно блестели. - Что там было? Что она сказала7 Вера была? Что с ней?

- Она молчала. Почти. - София понизила голос до шёпота, озираясь. Китти и Лидия робко приблизились, образовав тесный кружок. - Госпожа Белокрылова и госпожа Дадиани... Они не верят в несчастный случай. Они знают, что мы что-то скрываем. Но им это невыгодно. Скандал перед балом ни к чему. Директриса прикрывает институт, а нас использует, чтобы замять дело. Она прямо пригрозила полицией, если наши истории не сойдутся.

- А Вера? - настойчиво спросила Мари. - Что она сказала?

- Она не подтвердила нашу версию про умывальную. Сказала, что не заметила нас, - София нахмурилась, вспоминая Веру. - Она была странная. Не просто напуганная, а словно опустошённая. Но когда она на меня посмотрела... - София замолчала, подбирая слова. - В её взгляде было что-то... Не только страх. Как будто предупреждение. Или вина? Мне показалось.

- Вина? - фыркнула Лидия, нервно теребя воротничок. - Она же больше всех кричала, рыдала. Её чуть ли не силком оттащили от Киры.

- Именно. Слишком много рыдала, - холодно заметила Мари. Её взгляд стал жёстким.

Вопросы висели в воздухе, острые как бритва. Китти всхлипнула.

- Вы думаете, Вера может быть причастна? - прошептала она, с ужасом глядя на институток.

- Не знаю, - честно ответила София. - Но она что-то знает. И я должна с ней поговорить. Сейчас. Пока её не упекли куда подальше или пока Она не добралась до неё следующей.

- Осторожно, София, - предупредила Лидия. - Если она и вправду замешана, или за ней следят...

София кивнула. Страх грыз изнутри, но сильнее его была ярость - на ситуацию, на собственную беспомощность, на ту невидимую силу, что играла их судьбами. Она не могла чидеть сложа руки.

План созрел мгновенно. По институтским правилам, личные вещи умершей воспитанницы должны были собрать и отправить родным. Этим обычно занимались пепиньерки под присмотром классной дамы. В дортуаре Киры могло быть что-то важное. Ключ. Записка. Тот самый дневник, который она вела, и о котором пару раз обмолвилась в разговоре.

- Идите на урок, - приказала София подругам. - Я попробую проскользнуть в дортуар Киры. Сейчас там должен быть бардак, можно затеряться. Может, удастся что-то найти. Ну, вы понимаете.

Мари резко кивнула. Лидия и Китти выглядели испуганными, но согласились.

София ждала, пока коридор опустеет. Сердце колотилось, как птица в клетке. Каждый шорох заставлял вздрагивать. Наконец, она рванула по знакомому маршруту. Дортуар Киры находился в старом крыле, недалеко от их собственного. Дверь была приоткрыта. София заглянула.

Комната была полупустой. Она кровать - та, на которой спала Кира - уже разобрана, матрас свёрнут. На другой, соседней, сидела заплаканная соседка Киры, с которой София не была знакома, убирала свои вещи - видимо, её переселяли. В углу возилась пепиньерка, та самая, что обычно помогала в этом крыле. Она складывала Кирины платья в сундук. Рядом стояла мадам Лебо, наблюдая с каменным лицом.

- Мадемуазель Оболенская? - удивлённо подняла брови классная дама. - Что вам здесь нужно? Вы должны быть на уроке.

София сделала глубокий вдох, изображая искреннюю скорбь.

- Простите, мадам. Я не смогла... Мысли все о Кире, - её голос дрогнул. - Можно я посижу минутку? Проститься мысленно. - Она опустила глаза, сжимая руки. - я тихо. Никому не помешаю.

Мадам Лебо, известная своей суровостью, на мгновение смутилась. Смерть воспитанницы - форс-мажор, и даже железные правила института трещали по швам. Она бросила взгляд на всхлипывающую соседку и на пепиньерку.

- Пять минут, mesdame, - она кивнула в сторону кровати Киры. - И не трогайте ничего.

София кивнула, благодарность искренне блеснула в её глазах. Она осторожно прошла и села на краешек соседней кровати, спиной к мадам Лебо и девочкам. Перед ней был остов Кириного спального места: голые доски, тумбочка с выдвинутым ящиком. В ящике лежало несколько мелочей - ленточка от шляпки, сломанный карандаш, пустой флакон из-под ухов. Ничего, что могло бы помочь.

Дневник. Где же он? Кира прятала его под матрасом, в потайном кармашке, сшитом ею самой. София знала, потому что видела однажды. Она бросила беглый взляд на свёрнутый матрас, прислонённый к стене. До него - рукой подать, но мадам Лебо видела её в спину. Рисковать сейчас - безумие.

Пепиньерка взяла Кирину подушку, чтобы встряхнуть наволочку. И вдруг что-то маленькое и тёмное выскользнуло из-под подушки и упало на пол с тихим шлепком. София едва не вскрикнула. Это была записная книжка в кожаном переплёте, потёртом по углам, с изящным вензелем «К.Г.» на обложке. София сразу узнала его - дневник!

Пепиньерка, занятая подушкой, не заметила падения. Книжка лежала в тени, между ножкой кровати и сундуком. Мадам Лебо отвернулась, что-то говоря другой воспитаннице.

Сейчас или никогда. София, притворяясь, что поправляет складку на юбке, резко наклонилась. Её пальцы схватили прохладную кожу переплёта, движение было молниеносным. Она выпрямилась, сунув драгоценную ношу глубоко в карман передника. Сердце бешено стучало, кровь гудела в ушах. Она боялась поднять глаза, чувствуя себя преступницей, пойманной с поличным на месте преступления.

- Мадемуазель Оболенская, ваши пять минут истекли, - раздался ледяной голос мадам Лебо. - Прошу вас, в класс. Немедленно.

София вскочила, сделала неглубокий реверанс.

- Спасибо, мадам. Простите за беспокойство, - голос показался Софии чужим.

Она вышла, чувствуя жгучий вес дневника в кармане. Она сделала это. Теперь у неё была ниточка, ведущая к правде.

*

Вера Лунина не появлялась в столовой за обедом. Дежурная пепиньерка шёпотом сказала, что ту отпустили домой - «в связи с тяжёлым потрясением». Но «домой» - значило в каморку персонала в самом глухом крыле института.

Вера сидела на краешке жёсткой койки, спиной к двери. Она не плакала. Она смотрела в маленькое, мутное зеркальце на стене, но смотрела не на своё отражение. Её взгляд был расфокусированным, устремлённым куда-то внутрь или сквозь стекло. На лице не было и следа недавней истерики или скорби. Оно было пустым. Абсолютно спокойным. Лишь уголки губ были чуть поджаты, будто в лёгком раздражении или сосредоточенности.

Это была не Вера. Её знали как милую, немного робкую, всегда готовую помочь девушку. Эта женщина на койке излучала холодную отстранённость. И в этой отстранённости было что-то знакомое... То самое ощущение пустоты и древнего ужаса, что исходило от Белой Дамы в зеркале.

Вера медленно подняла руку и провела пальцем по стеклу зеркальца - нежно, почти ласково. Потом её губы шевельнулись. Это был беззвучный шёпот, обращённый к отражению - или к тому, что было за ним.

Вера вдруг резко встала, словно очнувшись. Её лицо мгновенно преобразилось, на нём появилось привычное выражение усталой печали. Она вздохнула, повернулась и замерла.

В дверном проёме стояла дежурная пепиньерка, застывшая с подносом в руках. На её лице читался испуг и растерянность. Она явно не ожидала увидеть Веру уже пришедшей в себя, да ещё и стоящей на ногах.

- Вера? - робко выдохнула девушка. - Ты как? Принесла тебе поесть. Бульон...

Вера медленно перевела на неё взгляд. Усталая печаль не исчезла, но в глубине её глаз, куда обычно никто не заглядывал, мелькнуло что-то другое. Не раздражение, не гнев - холодное, почти безразличное оценивание. Миг - и оно погасло, растворившись в привычной влажной дымке тоски.

- Спасибо, Катя, - голос Веры звучал тихо, чуть хрипло, но узнаваемо. Она сделала шаг к двери, её движения были сдержанными, чуть заторможенными, как у человека после долгого плача или болезни. - Поставь на стол, пожалуйста.

Катя поспешно вошла, поставила поднос на маленький табурет, служивший столом. Её взгляд скользну по лицу Веры, ища следы недавнего «тяжёлого потрясения». Но она видела только опухшие веки и бледность - обычные спутники горя.

- Ты не хочешь поговорить? - неуверенно предложила Катя. - Или, может, позвать кого-нибудь? Мадам Лебо?

- Нет, - ответила Вера, слишком быстро. Она поймала себя, смягчила интонацию: - я просто поем и лягу. Очень устала.

Она подошла к подносу, глядя на парящий пар над бульоном. Катя не решалась уйти, чувствуя какую-то неловкость, невидимую стену.

- Ладно, - протянула она. - Если что, я рядом. Мы все - рядом.

Вера кивнула, не поднимая глаз от тарелки. Катя, облегчённо вздохнув, что самое страшное осталось позади, выскользнула за дверь, тихо прикрыв её.

Щелчок замка прозвучал гулко в маленькой каморке. Вера не двинулась с места. Пар от бульона постепенно рассеивался. Тишина сгущалась, становясь осязаемой.

Тогда она медленно, очень медленно подняла голову и снова посмотрела на дверь. Печаль на её лице не дрогнула, но уголки губ едва заметно напряглись. На мгновение. Лишь на одно неуловимое мгновение.

Затем она повернулась к еде. Движения её были плавными, почти неестественно лёгкими, когда она потянулась за ложкой - как будто тело вспоминало другую походку, другую грацию. Она села на край койки, спиной к двери и лицом к маленькому, мутному зеркальцу, висевшему на стене. Но прежде чем опустились взгляд, её глаза на долю секунды метнулись в сторону зеркала.

В его мутной глубине, в слабом отблеске тусклой лампочки, мелькнуло неясное пятно. Бледное, как дымка. Или как лицо. Оно было там и исчезло. А Вера Лунина, с привычно скорбным выражением, поднесла ложку с бульоном ко рту. Её рука не дрогнула.

*

Белая Дама была не просто призраком. Она имела слугу. Здесь, в стенах института. И следующая жертва уже выбрана. София знала это с ледяной ясностью. Бал приближался, ночь будет долгой, а тени - очень густыми. И белый шлейф от платья вечной невесты уже протягивался в темноте, выбирая, кому из них суждено встретиться с Белой Дамой лицом к лицу следующей. София сжала в кармане дневник Киры. Это была не просто ничтока. Это было оружие. И она должна была научиться им пользоваться до наступления темноты.

Дневниковые записи (от лица Киры)

«1 ноября, 1825 г.

Как странно... Как странно порой поворачиваются мысли. Сегодня вечером, готовясь ко сну, я долго смотрела в это старое зеркало в нашей умывальной. Оно было в тяжёлой раме, чуть волнистое, будто вода стоит. И в свете моей свечи лицо казалось то моим, то чужим. Глаза уходили Куда-то вглубь, будто смотрела не я сама, а кто-то другой из моего тела. На минуту даже показалось, что уголки губ дёрнулись в улыбку - не мою! - холодную и знающую. Я резко отвернулась, сердце колотилось, как птица в клетке. Глупости, конечно. Усталость. Вечные сочинения по Закону Божьему...

Свеча коптит, отбрасывая пляшущие тени на стены дортуара. Тишина такая, будто сам институт затаил дыхание после отбоя. А в ушах звенит от шёпота и сдавленного смеха - мы только что вернулись из той комнаты.

Ритуал. Слово-то какое важное, а на деле - полутёмная конура, запах плесени и воска, наши перешёптывания, похожие на шипение испуганных гусей. Мари читала что-то на непонятном языке - то ли латынь, то ли что похуже, - голосом низким и непривычно серьёзным. Мы сидели в кругу, держась за холодные руки, свечи отбрасывали наши огромные, корчащиеся тени на стеллажи с хламом. Казалось, воздух сгустился, стало дышать труднее. И холод... Внезапный, пронизывающий, будто из щелей в полу потянуло могильным сквозняком. Не приведи Господи!

И вот тогда... Было ли это? Или померещилось от страха и усталости? Мне почудилось, будто в дальнем углу, где груда старых тряпок и сломанной мебели, что-то шевельнулось. Не крыса. Что-то большее, бесформенное и на мгновение вобравшее в себя весь скудный свет. Сердце упало куда-то в пятки. Я вскрикнула - негромко, но этого хватило. Лидия резко обернулась, свеча в её руке дёрнулась, пламя коснулось старой деревянной статуэтки Богородицы, что валялась в углу. Треснул сухой звук - у фигурки отломилась рука. Лидия замерла, глядя на сломанное дерево, и улыбка у неё вдруг стала какой-то чужой. Не её жизнерадостной, а кривой, почти злой гримасой. «Значит, приняли», - прошептала она так, что кровь в жилах стыла.

Господи, что мы надеали? Это была лишь глупая девичья шалость, игра в тайное общество, как в ромнах Анны Радклиф. Но этот холод, этот сломанный лик, и тень в углу... Неужели мы действительно что-то позвали? Приоткрыли дверь, в которую лучше бы не стучаться?

Завтра девонки будут смеяться над моими стрхами. Скажут, что я воображеньем больна. Надо бы сходить в тот кабинет днём, при свете, стереть меловые круги, собрать воск. Надо убедиться, что там ничего нет. Ничего.

И вот я сижу одна. В дортуаре тихо, все спят. А я не могу. Мысли путаются. Почему я так испугалась? Из-за зеркала? Из-за Лидиного шёпота? Или из-за этих глупых историй о Белой Даме? Господи помилуй... Но что-то щекочет нервы, как иголкой. Тот кабинет... Он такой тёмный, пыльный. Его давно не используют длятзанятий. Но почему тогда дрожь в коленях? И почему отражение в зеркале сегодня вечером смотрело на меня чужими глазами?

Но почему же я тогда не могу согреться? И пчему, когда я закоываю глаза, мне видится не темнота, а зеркало в конце коридора? Оно такое тёмное ночью, будто в него можно... провалиться.

(Несколько строк ниже, другим почерком, более неровным):

Проснулась от кошмара. Будто в том зеркале кто-то был. Не я. Какая-то тень. Белая? Взгляд - пустота. Господи, помилуй. Это лишь от нервово. Лишь от нервов».

Глава 3. Бал Сатаны

С того дня прошла неделя. Воспитанницы были погружены в подготовку к балу, ко встрече с Великим Князем, в тяготы будней. Никто не вспоминал о случившемся, никто не хотел думать о возможных последствиях в будущем, ведь все знали - смерть Киры не несчастный случай. И страх, пронзивший стены Института, витал в воздухе, напоминая о пережитом ужасе. Но госпожа Белокрылова тщательно фильтровала поток поступающей информации, разговоры шёпотом после отбоя, даже взгляды. Её внешнее спокойствие казалось непоколебимым.

Однако, не всё было так идеально, как того хотелось. Младшие воспитанницы боялись. Боялись ходить по одиночке, спать без свечей, выходить в сад, где была обнаружена мёртвой Кира. И София понимала их беспокойство - нельзя было оставаться равнодушными, когда внутри всё кричало о справедливости. Она хотела найти убийцу. Хотела знать правду. Но дневник Киры молчал - вероятно, она действительно что-то знала, но боялась. Как боятся они все. И София была уверена - нет, она знала, - что директриса знакома с убийцей и покрывала его. Но почему? Страх? Репутация? Нет, здесь было что-то более глубокое. Что-то личное.

Но постепенно страх сменялся предвкушением. Завтра - бал! Вот оно - то, ради чего девушки жили всё это время. Не столько из-за шанса познакомиться с благородными джентльменами (хотя и это тоже, разумеется), сколько выгулять свои творения, платья, созданные своими руками. Весь последний месяц (несмотря на трагические события)воспитанницы усердно трудились нард нарядами - каждой хотелось создать что-то уникальное, запоминающееся, чтобы оставить след в истории. Возможно, многие надеялись на то, что их заметит Николай Павлович, окажет знаки внимания или даже замолвит слово во дворце о службе фрейлины, но все понимали - Великий Князь неприступен, как скала. К тому же, женат и имеет детей. Но что мешает юным нимфам предаваться сладким грёзам, верно?

Сегодня был так называемый «разгрузочный» день - девушки отдыхали, доштопывали свои платья, готовились к балу и, конечно же, ждали финальной репетиции. Завтра всё должно быть безупречно, ведь опозориться перед лицом Великого Князя и курсантов - немыслимо! Что подумают люди, когда молва об этом пройдёт по высшему свету Петербурга?!

София сидела на краю своей кровати, держа в руках клубок тончайших кружев цвета сливок, но мысли её были далеко. Предстоящий бал не приносил ей ожидаемого восхищения или облегчения, наоборот - лишь усугублял поток негатива, что витал в воздухе с того самого дня. Это было несправедливо. Нечестно. Киры больше нет, а они титулом графини? Конечно, она могла бы попытаться кокетничать и попробовать поговорить с Николаем Павловичем лично, потребовать немедленных объяснений, устроить скандал, чтобы изобличить Белокрылову и доказать её причастность к смерти одной из воспитанниц, но понимала, что это не только недопустимо для благородной леди, коей она и являлась, но и немыслимое, вопиющие кощунство по отношению к Короне и тем, кто ей служит! Она - леди, а не своенравная барышня из крестьянской слободы.

Вокруг суетились другие воспитанницы, восхищённо охая и кружась перед зеркалом, словно только что получили посылку с самыми лучшими нарядами по последней моде Парижа. София, однако, не разделяла их энтузиазма, но не противилась, как того можно было ожидать. Комната пестрела разными оттенками розового, голубого, фиолетового, белого - каждое платье было прелестнее другого! Её же платье было простое, невычурное, но по меркам времени элегантное и изысканное - её матери, но перешитое по современной моде с сохранением стиля старшей графини Оболенской. Нежно-розовое, как утренние бутоны, из тонкого французского шёлка, его юбка струилась словно волны, при каждом движении бёдер, а пышные рукава-фонарики открывали вид на бледные, тонкие, но не лишённые изящества руки. Лиф был скроен из более плотного сукна того же цвета, с серебряными костяными пуговицами и бархатными лентами, аккуратно повязанными бантиками на груди. Сейчас она пришивала кружева к воротничку и рукавам, создавая ещё больше ощущения воздушности и лёгкости. У Софии не было цели соблазнить или заигрывать, но ей хотелось, прежде всего, показать свою женственность и природную красоту и грацию.

К ней подошла Мари.

- Посмотри, душечка, какая прелесть! - восхищённо воскликнула она, прижимая к груди бледно-голубой шёлк. - Маменька привезла из Лондона! Мagnifique!

София подняла голову, чтобы что-то сказать, но внезапно дверь распахнулась и в дортуар вихрем ворвалась запыхавшаяся Китти, румяная и возбуждённая, с огромными глазами.

- Вы не поверите, mesdames! Великий Князь приедет раньше, чтобы справиться у директрисы о приготовлениях! Репетиция переносится на сейчас! Все в бальный зал, живо! - она говорила быстро, сбивчиво, глотая окончания, но так, чтобы смысл её слов дошёл до каждой воспитанницы. - Госпожа Белокрылова в ярости. Говорят, утром у неё была стычка с кем-то из высших чинов!

- Что? - спросила Мари, первой придя в себя и прерывая поток слов. Новость не укладывалась в голове. - Китти, ты уверена? В самом деле, Николай Павлович решил посетить нас прямо сейчас? Я не понимаю, как же так? Отчего же?

- Да-да, я сама слышала, как госпожа Белокрылова с кем-то разговаривала в своём кабинете - судя по голосу, это был мужчина и, вероятнее всего, доверенное лицо Князя, - залепетала Катерина. - Oh, mon Dieu!

Находившиеся в дортуаре воспитанницы засуетились. Каждый визит августейших членов был строго согласован и, если Его Милость вдруг решил внезапно приехать, нарушая все нормы приличий и договорённостей, то значит ли это, что ничего хорошего ожидать не стоит? Вероятнее всего - по крайней мере, Софии хотелось так думать, - его визит связан с тем, что произошло на прошлой неделе. С Кирой. Вряд ли госпожа Белокрылова придавала огласку смерти воспитанницы, тем более, в вышестоящие инстанции, но что, если Николай или (упаси бог) сам Император как-то прознали об этом? Наверняка агенты Третьего Отделения были даже здесь, в святая святых. Тогда скандала не избежать. Тогда отменят бал. И тогда... Что «тогда», София не хотела знать. Ей было важно отомстить за Киру. И она сделает это - с помощью Николая или без него. План появился сам собой.

- Странно всё это, не находите? - спросила Мари, присев на краешек кровати и понизив голос, зная, что любопытные уши (это она про Настю) могут подслушать. - Сначала Кира, теперь это. Нет, не подумайте, что я как-то осуждаю действия Николая павловича, но обычно ни он, ни Государь, ни кто-либо ещё из императорской семьи не приезжали столь спешно. О нет, только не говорите, что бал отменят! - её восклик прозвучал громче, чем она планировала.

- Я думаю, если бы было что-то столь ужасное, как мы себе вообразили, то госпожа Белокрылова нам уже сообщила бы об этом. - София старалась говорить ровно, но голос всё равно дрогнул. Она крепче вцепилась в кружева. - Не знаю.

- Настя, душечка, а ты что думаешь? - Мари неожиданно повернулась к кровати девушки, где та уже примеряла платье. - Неужели тебе всё равно на то, что творится в институте?

Все взгляды уставились на неё.

- Право, Мари, оставь меня в покое! - отмахнулась Настя, не отрываясь от зеркала. - У меня платье не застёгивается, вот о чём я думаю! И вообще, с чего бы князю интересоваться какой-то там Кирой? Наверняка просто проверяет, как идёт подготовка к балу. Нужно же ему где-то развлекаться.

София почувствовала укол раздражения. Насте, как всегда, было плевать на всех, кроме собственной персоны. Но в её словах был смысл. Возможно, они зря нагнетают обстановку. С другой стороны, интуиция Софии кричала об обратном. Слишком много странных совпадений за короткий срок. И то, что Спасская так снисходительно относится к произошедшему, к тому, что одну из её сокурсниц хладнокровно убили (а София была почти на сто процентов уверена, что Киру убили!), выбило её из колеи. Нет, теперь она точно не сможет молчать! Кто бы что ни говорил, какие бы правила не стояли перед ней, девушка ни перед чем не остановится, чтобы найти убийцу подруги и доказать всему высшему свету, что Любовь Белокрылова скрывает страшные тайны и жуткие вещи, творящиеся в стенах Императорского Института Благородных Девиц!

София стиснула зубы. Ярость клокотала в ней, подталкивая к действию. Настя со своим равнодушием, Мари со своими страхами, наивность Китти и Лидии казались такими жалкими и беспомощными. Неужели они не понимают, что молчание равносильно соучастию? Что если убийца Киры останется безнаказанным, то кто может гарантировать, что следующей жертвой не станет одна из них?

Нужно было срочно что-то делать. Говорить напрямую с Николаем Павловичем - самоубийство. Девушка понимала, что её действия могут иметь серьёзные последствия. Но страх перед возможным наказанием не мог сравниться со страхом жить в мире, где зло остаётся безнаказанным. София верила, что правда должна восторжествовать, и она сделает всё возможное, чтобы этого добиться. Даже если ей придётся рискнуть всем.

Настроения не было. Мысли роились в голове, как стая пчёл, мешая думать. Закончив с кружевами (она шила механически, погружённая в свои думы), София отложила платье и подошла к окну. За ним вдалеке раскинулся ухоженный сад Института - тот самый, где так внезапно оборвалась жизнь Киры. По спине пробежал холодок. Она невольно вспрмнила бледное лицо девушки с застывшим на нём выражением ужаса в глазах. Неужели никто, кроме неё, не чувствует вины? Неужели бал затмил собой всё? Разве Кира заслужила того, чтобы о ней все забыли? Честь и достоинство, о которых так любит твердить директриса, сейчас были втоптаны в грязь.

Вздохнув, София достала из небольшой бархатной шкатулки в комоде старый медальон - единственную вещь, которую ей разрешила оставить госпожа Дадиани, ведь по правилам института воспитанницам запрещалось носить какие-либо украшения, кроме скромного нательного крестика. Внутри медальона был портрет её матери, той самой графини Оболенской-старшей, чей стиль и память она так старалась чтить. Она скончалась от чахотки, когда София была ещё совсем маленькой, оставив ей в наследство лишь титул, долги и несколько фамильных драгоценностей. Отец же, будучи человеком чести и служивший на благо Отечества, погиб на фронте, защищая империю, о чём София узнала пару месяцев назад. Институту благородных девиц она была обязана покровительству дальней родственницы, кузине своей матери (той самой тётки) - Элеоноре Вальдемаровне Демидовой-Юрьевской, вдове отставного генерала и ныне живущей в роскошном имении с кучей прислуги, дававшая приёмы знатным дворянским семьям. София была ей не нужна, но понимая, что если Элеонора перестанет платить за её нахождение в стенах Института, девушку отправят домой. А это значило лишь то, что спокойствию «убитой горем» тётушки придёт конец.

София прижала медальон к груди. Завтра бал. Завтра она должна выглядеть безупречно. Не ради Великого Князя, не ради возможной фрейлинской службы, а ради памяти матери и чести семьи Оболенских. Она не позволит страху парализовать себя. Она будет танцевать, улыбаться, блистать. И в этой суматохе, в этом вихре музыки и света, она постарается найти хоть какую-то зацепку, хоть что-то, что поможет ей разгадать тайну смерти Киры.

И пусть госпожа Белокрылова хранит молчание, пусть стены Института пропитаны страхом, София Оболенская не отступит. Она найдёт убийцу. Она добьётся справедливости. Иначе какой смысл носить титул графини?

Её размышления прервал звон колокола, созывающий воспитанниц на генеральную репетицию. Он прокатился по коридорам, резкий и властный, сметая следы девичьих разговоров и суеты. В дортуаре воцарилась мгновенная, звенящая тишина. А затем - метясь туда-сюда, а глаза их горели каким-то нездоровым лихорадочным огнём. Сегодня можно было не надевать наряды, подготовленные к балу, их оставили на долгожданный вечер. Надев форменные платья, девушки выстроились парами как раз в том момент, когда в спальню вошла мадемуазель Лебо.

- Mesdames, не нужно разводить паники. Идём дружно, не отстаём, ведём себя прилично, - её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась нотка беспокойства.

Мари взяла Софию под руку.

- Ох, душечка, что будет, что будет! У меня мандраж, - зашептала она. - А если он разочаруется? Если посчитает нас недостойными? Что-то мне не очень хочется опозориться перед князем.

- Не будь наивной, Мари. Ему абсолютно плевать на нас, он лишь делает свою работу, - сказала София, сама не веря в свои слова. Действительно ли Николай заинтересован в этом, или он здесь лишь по просьбе совей матери, вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, патронирующей Институт? И почему именно он, а не Александр Павлович? - Не будет же он, в самом деле, выбирать себе фаворитку среди институток?

- Если бы это было так, то уверена, Настя бы самая первая к нему побежала, - хихикнула Мари, понизив голос.

- Ну да, они бы точно спелись, - добавила София тише, так, чтобы слышала только она сама.

Весь институт буквально стоял на ушах. Встречающиеся в коридорах горничные, пепиньерки или младшие воспитанницы шептались, прижимаясь к стенам. Весть о визите Великого Князя облетела всех и теперь каждая норовила преподать себя, показать со всех сторон и очернить своих соперниц. Николай ещё не приехал, а за него уже всё решили.

В бальном зале уже собрались преподаватели и некоторые из старших воспитанниц, помогавшие в организации. Госпожа Белокрылова стояла у стены, наблюдая за происходящим с непроницаемым выражением лица. Почти всё здесь уже было готово к завтрашнему балу: золотые люстры с тысячами свечей, до блеска отполированный пол, выглаженные портьерные шторы, и зеркала. Повсюду были огромные зеркала и, казалось, что со всех сторон на тебя смотрят десятки твоих отражений, будто повторяющих движения вальса или полонеза. И посреди всего этого блеска и изящества стоял простой стул - вероятно, для Николая Павловича.

- Mesdames, как вы, наверное, уже слышали - сегодня нас почтит своим присутствием Великий Князь Николай Павлович, - заговорила Белокрылова, когда все старшие воспитанницы ввалились в кабинет. - Поэтому для начала давайте повторим основные правила: никаких разговоров с князем без нужды или пока к вам не обратятся, никакого прямого взгляда - вы должны быть покорны, как скала. Давайте покажем ему и Императрице, что вы действительно благородные девицы. А теперь - встаём в шеренги.

Девушки послушно выполнили действие. Получилось несколько ровных, длинных линий, пестреющие бледным голубым цветом. Всё тело ныло от предвкушения и какой-то внутренней эйфории от осознания того, что сейчас сюда войдёт сам Николай Павлович. Говорят, он считался чуть ли не одним из самых красивых царских отпрысков мужского пола в Европе. Так ли это было на самом деле, ещё предстояло выяснить.

К директрисе подошёл взволнованный лакей, что-то шепча ей на ухо. Она резко подобралась, выпрямилась, натянула на лицо маску доброжелательности и громко произнесла:

- Великий Князь Николай Павлович Романов.

По залу пробежал гул возбуждённых голосов, быстро сменившись кристальной тишиной, когда дверь в зал отворилась и вошёл ОН. Это был не тот юноша с портретов, которые София, к слову, видела лишь раз. Он был невероятно высок, строен, в идеально сидящем чёрном вицмундире с золотыми пуговицами, но без эполет и аксельбантов. Он был в белых лайковых перчатках и со шпагой за поясом - словно солдат, в любой момент готовый ринуться в бой. Его прямая осанка и напряжённая линия плеч выдавали в нём военного. А лицо... Боже, его лицо! Он был словно Аполлон, снизошедший до простых смертных. Белая гладкая кожа, высокие резко очерченные скулы, прямой нос, густые слегка вьющиеся русые волосы и эти невероятные льдисто-голубые глаза в обрамлении пушистых ресниц, которые, казалось, могли выжечь душу.

Николай встал рядом с Белокрыловой и окинул взглядом девушек, медленно переводя его с одной на другую. Все стояли, послушно склонив головы и опустив глаза, не смея поднять ответного взгляда, боясь не столько выговора от инспектрисы, сколько исходящего от князя духа власти.

- Приветствую вас, девицы, - его голос был низким, бархатистым, словно мёд, отдаваясь тихой вибрацией от зеркальных стен зала. - Я приехал убедиться, что подготовка к балу проходит успешно. И что вы готовы продемонстрировать нам свои таланты, достойные Империи, - он сделал паузу, давая информации впитаться в мозг. - Как вы знаете, императрица Мария Фёдоровна - патрон Императорского Института Благородных Девиц, и вы обязаны не опорочить её имя. От того, как вы себя покажете завтра, будет завесить ваша выпускная оценка и рекомендации. Ваша судьба. И я надеюсь, что вы все прекрасно это понимаете.

Девушки послушно закивали, не поднимая голов. Николай снова одарил их взглядом, который был ощутимым даже в последних рядах. София неожиданно подняла голову и посмотрела князю прямо в глаза, словно бросая ему вызов. Их взгляды задержались на несколько секунд, изучая друг друга, словно они могли что-то рассказать. София почувствовала, как её бросило в жар, но глаз не отвела. На лице Николая, казалось, не дрогнул ни один мускул, лицо оставалось беспристрастным, а глаза - эти ледяные бездны - изучали её, и Софии даже показалось, что в них промелькнуло узнавание. Но это длилось мгновение, никем незамеченное, кроме них двоих. Николай Павлович резко отвёл взгляд.

- У нас мало времени. Давайте начнём. Госпожа Белокрылова? - он обратился к директрисе, давая ей слово. Он подошёл к приготовленному для него стулу и сел, закинув ногу в кожаном сапоге на другую.

- Так точно, Ваше Высочество, - сказаа она. - Девицы, по местам! Начинаем с полонеза.

Встрепенувшись, девушки разделились на пары. Полонезом обычно начинался любой бал, это был танец-приветствие, танец-открытие. Пары выстраивались в колонны и начинали шествие по залу, затем делали «арочку» и входили в неё, а затем снова шли по залу. Далее обычно следовал менуэт - не танец даже, а прелюдия к нему. Кавалер и дама словно заигрывали друг с другом, приглашая к танцу, делая поклоны и практически не касаясь друг друга. Раньше менуэт танцевали только двое, затем к ним присоединились другие пары, сейчас же - стоя в центре зала, его выводили шесть девушек, отобранных для этого, остальные же стояли по краям, делая вид, что обмахиваются веерами. Был ещё вальс. Обычно, его исполняли в перерывах между основными элементами и за вечер гости могли станцевать вальс около восьми, а то и десяти, раз.

Николай смотрел с непроницаемым выражением лица, постукивая пальцами в белых перчатках по своему колену. София физически ощущала его взгляд, даже если он не смотрел на неё. Она кружила в повороте какую-то воспитанницу, механически выполняя сложные па, но мысли её были далеки от блеска зала и восторженных шёпотов.

Они двигались по залу плавно, словно грациозные лани, их голубые платья кружились вслед за ними, делая девушек похожими на ангелов. В воздухе приятно пахло запахом свечей, сандала, чего-то лёгкого, цветочного и духами Cuir de Russie, которыми пользовался Он.

Неожиданно Николай поднял руку.

- Довольно.

Он не кричал, не приказывал. Его голос звучал спокойно, но в нём чувствовались стальные нотки, от которых по спине пробежал мурашки. Девушки замерли. Госпожа Белокрылова, казалось, не дышала, ожидая вердикта августейшего судьи. Николай Павлович поднялся во весь свой огромный рост, поправил вицмундир.

- Я увидел достаточно, - сказал он. - Уровень подготовки к балу... приемлемый. Завтра вы должны блистать, должны быть идеальными. Империя надеется на вас, - мужчина повернулся к директрисе. - Пройдёмте в ваш кабинет, чтобы обсудить организационные моменты... А вы, девицы, ступайте в свои дортуары. Вам нужно выспаться. Отбой - в десять.

И он, не глядя ни на кого, вышел из зала. По шеренгам пронёсся взволнованный шёпот - все были под впечатлением от встречи с самим Великим Князем! Но шёпот тут же смолк. Когда к институткам подошла Белокрылова. Лицо её не выражало ничего хорошего.

- Mesdames, вы сегодня проявили себя достойно, - казалось, эти слова давались ей с трудом. - Но это не значит, что можно расслабиться. Впереди ждёт бал, где, возможно, решится судьба кого-то из вас. И я очень надеюсь, что на следующее утро газеты будут писать только о том, какие вы умницы и красавицы, - это было предупреждение. Предупреждение тем, кто не собирается молчать. Белокрылова знала. И не хотела, чтобы об этом узнал кто-то ещё. - А теперь возвращайтесь в спални. Вы слышали слова Великого Князя.

Воспитанницы поклонились и вышли. София думала над её словами. Как много было известно Великому Князю? Что именно он знал? Она была уверена, что «обсудить организационные воппосы» - это не про бал. Ярость, страх, ужас - всё смешалось в ней. И среди этого хаоса чувства выделялось отчание. Поиск правды мог стать не только возмездием, но и погибелью для неё.

В дортуаре девушки не стали долго размениваться на разговоры, зная, что приказ князя и директрисы сомнению не подлежит. Они легли, укрышись одеялами, и предались Морфею, грезя о завтрашнем бале. Всё будет хорошо. Бал пройдёт успешно. Никто не умрёт.

*

Утро было обычным. Ничто не тревожило, не пугало, сердце яростно не билось в попытках выскочить из груди - казалось, день предвещал быть мирным. Но что-то всё равно было не так. В воздухе, помимо тонкого шлейфа цветочных духов, было что-то ещё. Предчувствие. Эта противная токая змейка, медленно расползающаяся по всему телу, словно навязчивая мысль. Предчувствие неизбежности.

Воспитанницы уже суетились, судорожно приводя себя в прядок. Кто-то ещё не успел пришить пуговицы к платью, кто-то потерял перчатки, кто-то молился - каждая была занята своим делом. Ещё несколько мнут и начнётся бал. Торжество, которое девушки ждали годами. По традиции института, балы проводились редко, и то лишь с позволения августейшего покровителя, либо - выпускной бал, который ожидает всех старших институток в конце учебного года. Это редкая привилегия в стенах Императорского Института, потому что директриса считает, что чем меньше девицы предаются танцам, флирту и распутству, тем выше вероятность. Что ей удастся сохранить в них благородство и честь - излюбленные качества.

Дверь в спальню приоткрылась, и вошла Вера Лунина. Казалось, больше ничего не напоминало в ней о том, что произошло на прошлой неделе. Она выглядела здоровой, даже румяной, глаза её сияли каким-то странным блеском. На ней было то же коричневое платье, но сидело как-то иначе, по-новому. Возможно, за счёт небольшой броши в виде веточки сирени, или новых серёг, но в этом преображении больше не было той Веры, что рыдала над телом мёртвой киры.

- Вера! - воскликнула Мари, подбегая к пепиньерке и обнимая её. - Мы думали, ты не придёшь!

- Как же я могу пропустить бал? - ответила она, обнимая девушку в ответ. - Госпожа Белокрылова попросила заглянуть к вам - может, надо помочь с чем-то. Вы готовы? Говорят, курсанты уже здесь. И Он тоже.

- Ах! - воскликнула Катерина-Китти, прижимая к себе нежный шёлк платья. - Я так волнуюсь! Боюсь забыть все движения!

- Ну-ну, душечка, туше, - сказала София, гляя на себя в зеркало. Казалось, что в отражении на неё смтрит мать. Она бы ей гордилась. - Волнение - страшный враг, особенно сейчас, когда нам так необхрдимо быть идеальными. Не думай об этом.

- Ох, София, легко тебе говорить, ты всегда кажешься такой собранной, - Китти, казалось, дрожала от волнения.

- Да брось, никто не сравнится с Настей и её знаменитой отстранённостью, - ответила девушка, мхнув рукой в сторону упомянутой воспитанницы.

Анастасия, которая до этого никак не участвовала в обсуждении, повернулась. Лицо её было нечитаемым, но в глазах - София уверена - можно было увидеть пепелище.

- Mesdames, вы бы лучше думали о том, как не опозорить Князя, а не сплетничать, - она говорила ровно, чётко, не глядя на них. - И вообще, разве обсуждение других - это достойное занятие для благородной леди, или к вам это не относится? Я считала, вы выше этого. Но, видимо, вы упорно хотите, чтобы другие думали именно так. Что ж, удачи.

София почувствовала, как внутри неё всё закипает. Да как она смеет! Сначала забирает её первенство в классе, затем внимание князя, а теперь что, и честь её заберёт?! Ну уж нет, София ещё покажет, на что способна княжна Оболенская!

- Не обращай внимания, - сказала Вера. Она всё-таки решила помочь им с платьями. - Ты у нас самая-самая лучшая, и все это знают. Я уверена, что ты сможешь привлечь внимание Великого Князя.

- Спасибо. Ты всегда была так добра к нам, - ответила София, обнимая её.

Последующие десять минут воспитанницы надевали платья, перчатки, делали красивые причёски и приводили себя в порядок. Сегодня бал! То, ради чего стоило достать свои самые красивые платья из сундуков. Вера сообщила, что мадемуазель Лебо уже ждёт в коридоре и что им нужно поторопиться.

Сделав последние штрихи, юные дворянки поспешно вышли из спальни. Действительно, в коридоре стояла мадемуазель Лебо, велевшая им построиться в пары. В зале уже ждали молодые курсанты, и София знала, что ей предстоит танцевать с корнетом Григорьевым (это было заранее обговорено) и притворяться, что всё в полном порядке, когда на самом деле в её душе был полный раздрай. Ладони вспотели, во рту скопилась неприятная слюна, а пот стекал тонкой струйкой по спине, грозясь испортить платье. Вот сейчас дверь откроется, они войдут в зал, все на них посмотрят и начнётся бал. София не любила балы, но отчего-то её сковало волнение.

И вот дверь в бальный зал распахнулась.

Девушек встретил ослепительный свет тысяч свечей, нежные аккорды какого-то романса, который наигрывали музыканты в углу, и несколько сотен пар глаз - преподаватели, воспитанницы младших возрастов, курсанты военного училища, облачённые в безупречные белые кители. Они подходили к девушкам, брали руку для поцелуя и уводили в полонез. София встретила корнета Григорьева лёгким книксеном и улыбкой, принимая его руку в белой перчатке. Музыка в зале сменилась на мелодию полонеза - пора открывать бал!

Пары выстроились вдоль зала в две колонны, образуя ту самую «арочку», чтобы те, кто был в конце, оказался в самом начале. Курсанты вели гладко, по-военному чётко и - на удивление - с некоторой грациозностью и отточенным мастерством. Когда последняя пара прошла через «ворота», все разошлись по сторонам и в проходе, освещённом дневным светом, появился он. Николай Павлович. Он был невероятно красив - казалось, будто он специально наряжался для бала. На нём был мундир его любимого Сапёрного батальона - тёмно-синий, с сиреневыми эполетами и костяными пуговицами на груди, с чёрным бархатным нагрудником, отороченным красной нитью по вороту и манжетам, и поясом, за которым висела длинная, изящная шпага. Это был не просто Великий Князь или военный, это был Император. Великий и ужасный. Он поприветствовал присутствующих кивком, и прошёл вглубь, туда, где стояли директриса и инспектриса Дадиани.

По традиции, во время бала Николай должен был удостоить одну из девиц своим вниманием и пригласить на танец - обычно это должна быть воспитанница, показавшая лучшие успехи в учёбе и набравшая больше всего баллов. София даже не помышляла об этом, потому что знала, что лучшей была Настя и что она как никто другой достойна этого по праву.

Бал продолжался. Полонез сменился вальсом, потом кадрилью. София танцевала безупречно, не думая о движениях. Она не смотрела на корнета, всё её внимание было сосредоточено за его спиной, там, где стоял Николай, о чём-то негромко беседуя с директрисой.

Музыка лилась рекой, заливая зал волнами звуков, то нежных и певучих, то быстрых и ритмичных. София кружилась в вальсе, следуя уверенному руководству корнета Григорьева, улыбалась, отвечала на его учтивые реплики, но её мысли были далеко. Они метались, как пойманная в клетку птица, от лица Насти с её холодным взглядом до ослепительной фигуры Великого Князя, с ленивым интересом наблюдавшего за танцующими.

Она ловила себя на том, что ищет в толпе Веру. Она танцевала с каким-то неистовым, почти болезненным воодушевлением, её глаза горели тем самым странным блеском, а на губах играла загадочная, чуть отстранённая улыба. Казалось, она не просто участвует в бале, а играет какую-то главную роль в невидимом другим спектакле.

После кадрили объявили антракт. Дамы направились к бокалам с лимонадом, кавалеры - к курительной комнате. София, чувствуя, что задыхается от духоты и тягостных предчувствий, выскользнула на небольшой балкончик, скрывающийся в нише за массивными портьерами, надеясь глотнуть свежего воздуха.

- Мадемуазель оболенская, вы пропускаете такой прекрасный день? - голос мадемуазель Лебо прозвучал неожиданно прямо за ей спиной, как удар хлыста. Она стояла в свете зала, и лицо её было непроницаемо. - Госпожа Белокрылова просит всех воспитанниц вернуться в зал. Его Высочество изволит выразить желание открыть котильон.

София вздохнула и покорно поплелась внутрь. Николай действительно поднялся со своего места. Музыканты замерли в ожидании. В зале воцарилась тиина, такая густая, что её, казалось, можно было резать ножом. Он медленным, уверенным шагом прошёл по кругу, словно хищник, выслеживающий добычу, его сапоги отбивали чёткий ритм по паркету. Все вздохнули, ожидая, что он остановится перед Анастасией - первой ученицей, красавицей, идеалом институтки. Никто не сомневался в этом.

Но он прошёл мимо. Очень мимо.

И остановился прямо перед Софией. Она увидела носки его начищенных сапог, и по спине пробежал холодок. Неужели он избрал её? Это ошибка? Или он сделал это специально?

- Мадемуазель Оболенская. - его голос, низкий и властный, заполнил собой всё пространство. - Я слышал, ваша покойная матушка любила танцевать. Сделайте мне честь.

Это было неслыханно. Противоречило всем правилам, всей традиции. Шёпот изумления прокатился по залу. Директриса побледнела. София же подняла голову, и в её глазах вспыхнуло любопытство, смешанное с беспокойством, но на не показала этого. Она сделала глубокий, безупречный книксен.

- Честь всецело принадлежит мне, Ваше Императорское Высочество.

Она положила свои пальцы на протянутую руку Императора в белой перчатке. Его другая рука легла ей на талию тяжёлым грузом. Музыканты ринулись в вальс. Не тот лёгкий, воздушный романс, что звучал вначале, а мощный, торжествующий, почти военный марш, переложенный на ритм вальса.

Они закружились. Все взгляды устремились на них: завистливый и гневный Насти, удивлённый и восхищённый Китти, гордый Мари. Она чувствовала запах духов Николая, твёрдость его плеча под пальцами и его спокойное, размеренное дыхание на своей шее. Он вёл её как на казнь.

- Вы слишком громко думаете, графиня, - сказал он, не разрывая танца. - Вы хотите что-то спросить. Я слушаю.

София прикусила щёку. Стоит ли рисковать сейчас и расспросить его о Кире, пока ей выпала возможность, или оставить всё как есть и ждать, когда все забудут? Она не знала, как Николай отреагирует на это, не была уверена, что ему действительно что-то известно, поэтому сомнения грызли её.

- Я лишь хотела поинтересоваться, как вам бал? - спросила София максимально невинным голосом, чтобы не выдать бурлящие в ней эмоции. - Всё ли вас устраивает?

Николай издал странный звук.

- Бал? Вам действительно интересно, что я думаю про этот бал? - его глос резал, а хватка на ей талии стала железной. - О, поверьте, вас интересует совсем не это, графиня.

София удивлённо вздохнула. Он знал! Или, по крайней мере, догадывался. Но о чём именно?

- О, нет-нет, что вы, Ваше Высочество, я лишь хотела...

- Довольно, - сказал он, резко отстраняясь от неё, показывая этим, что танец окончен. Он взял её руку и поднёс к губам, не касаясь. - Прошу меня простить, мадемуазель Оболенская. Благодарю за танец.

И, прежде чем София успела что-либо ответить, Николай кивнул ей и направился к выходу. Она снова почувствовала на себе жгучие взгляды, на этот раз недоуменные и раздражённые. Эта резкая перемена в Николае настороржила её. Что с ним было не так?

Она пожала плечами и подошла к столу с закусками, взяв лимонад. На другом конце зала стояла Мари и, встретившись с ней взглядом, София прочитала в её глазах то же, что чувствовала сама. Безысходность. Тоску. Холод. Страх.

Неожиданно, гул голосов разрезал дикий крик, а затем раздались какие-то стуки, будто кто-то бежал по коридору. В зал влетела запыхавшаяся воспитанница, которая ранее лишь наблюдала за балом (где она была сейчас?!), и глаза её выржали такой испуг, что слова, слетевшие с уст её, заставили всех замолчать. Даже музыканты перестали наигрывать.

- Там... Возле лестницы... Лизанька, она... Она мертва!

И София поняла. Поняла всё. Противная тонкая змейка предчувствия, медленно ползущая по телу наконец ужалила её прямо в сердце. Бал был всего лишь декорацией. А настоящая пьеса только начиналась, и финал её был неизбежным и ужасным. Она зажмурилась, пытаясь обратно загнать подкативший к горлу ком, и почувствовала, как по её щеке скатывается первая предательская слеза. Бал обернулся кошмаром, и теперь точно ничто уже не будет прежним.

Дневниковые записи (от лица Киры)

‎«15 апреля, 1825 г.

‎

‎Сердце стучит так громко, что кажется, его слышно во всей огромной, спящей громаде Института. Под платьем спрятана свеча, кончики пальцев липнут от воска. Мы – Китти, София, Лидия, Мари и я – крадемся по знакомым, скрипучим переходам, туда, где под самой крышей, среди забытых сундуков и паутины, есть наш уголок тайны. Страшно до дрожи в коленках, но и сладко до головокружения. Это не по правилам, не по уставу. Это наше.

‎Чердак встретил нас запахом пыли, старого дерева и холодка. Единственное окно, затянутое паутиной и грязью, пропускало лишь бледный лунный свет, да и тот терялся в густых тенях. Мы расстелили старую, потертую скатерть – наш алтарь. В центр поставили низкую медную чашу, принесенную Софией – она уверяла, что это фамильная редкость, найденная в дальнем чулане их усадьбы. Лидия, с серьезностью, не свойственной её обычной резвости, выложила вокруг неё кольцо из сухих розовых лепестков – символ тайны и желаний, как она прочитала в одной запретной книжке.

‎Мари зажгла три восковые свечи (не церковные, конечно, а самые простые, купленные у торговца на прошлой неделе) и расставила их треугольником вокруг чаши. Огоньки затанцевали, отбрасывая гигантские, трепещущие тени наших фигур на стропила и кипы старого тряпья. Мир вокруг съëжился до этого круга теплого, неровного света.

‎Мы встали в круг, взявшись за руки. Ладони у всех были холодные и влажные. Воздух стал густым, наполненным ожиданием и лёгким, пьянящим страхом. Китти прошептала начало – слова на каком-то странном, вычитанном ею в той же книге, языке. Звучало нелепо и торжественно одновременно. Мы подхватили, шёпотом, стараясь попадать в ритм, который казался правильным. Голоса сливались, прерывались, снова нарастали. Я смотрела на язычки пламени, отражающиеся в широких глазах Софии, на напряжëнную линию губ Лидии, на бледное лицо Мари, казавшееся в этом свете почти прозрачным. Мы были как единое существо, пойманное в паутину собственной смелости и тайны.

‎В чашу мы бросили щепотку соли (очищение), лепесток розы (сердце) и маленькую, тщательно вырванную страничку из дневника с написанным желанием – самым сокровенным, таким, которое не смеешь произнести вслух даже здесь. Китти поднесла к краю чаши зажжëнную щепку. Мы затаили дыхание. Ветер завыл сильнее в трубе где-то рядом, заставив нас вздрогнуть. Щепка коснулась бумаги. Тонкая струйка дыма поднялась вверх, закручиваясь в причудливые узоры в лунном луче. Мы замерли, следя за ним. Казалось, вот-вот... что-то случится. Проявится знак. Зазвучит голос. Запахнет чужим цветком.

‎Только дым рассеялся, оставив лишь горьковатый запах палëной бумаги и розы. И вдруг – резкий порыв ветра в щели окна! Пламя свечей затрепетало бешено, одна из них погасла с тихим шипением. Во тьме раздался сдавленный вскрик Лидии. Кто-то дёрнул мою руку. И всё – в следующее мгновение мы уже бежали вниз по лестнице, задыхаясь от смеха, страха и дикого восторга. Сердца колотились как птицы в клетке. Мы не видели духов, не слышали голосов, но... что-то было. Трепет в воздухе перед тем, как подул ветер? Или просто наша общая, переполняющая нервозность? Я не знаю. Но на душе – странное смятение. Страшно. Очень страшно, что узнают. Но и... невероятно сладко. Мы прикоснулись к чему-то запретному, большему, чем уроки танцев и французского. Мы зажгли огонь в ночи. И пусть в чаше лишь пепел от странички и смятый лепесток – он розовый.

Как тайна».

Глава 4. Правда без оков

Долгие годы Институт работал без нареканий. Наоборот, в свете про воспитанниц ходили добрые разговоры, а кавалеры уже строили планы на женитьбу с некоторыми из благородных барышень. Никто тогда и представить не мог, что покой благородного заведения будет нарушен самым грубым и безжалостным способом. Сто лет назад начался кошмар, положивший начало роковым событиям, и спустя век он продолжился. Так что же это - проклятие или кара?

Был сырой, пасмурный вечер. За окнами накрапывал дождь, желая разрядиться в ливень. Атмосфера в институте стояла мрачная, плотная, густая, словно туман, даже преподаватели ощущали это гнетущее давление, исходящее, казалось, из каждого угла. Бал неумолимо приближался, и для Любови Белокрыловой это было событием года – а потому всё должно быть идеально. Не каждый день Институт посещает сам Великий Князь!

Час назад наступил отбой и девицы разошлись по своим дортуарам – в этом она не сомневалась. Как и не сомневалась в том, что под покровом ночи некоторые из них нарушают правила. Директриса знала об этом давно, но не препятствовала, желая понять, насколько далеко готовы зайти девушки. Ей было всё равно, чем они там занимались, вызывали ли духов или гадали на суженого, молились ли, – главным было одно: девицы (а их было пятеро) беспрекословно, систематически нарушали правила. В правах Белокрыловой было унизить их, наказать, занести в личное дело, но что толку? Почему-то ей не хотелось ссориться с их семьями перед таким торжественным днём. Возможно, она сделает выговор позже, но это будет потом. А пока...

Из глубин института – кажется, звук разносился со стороны выхода в сад – раздался дикий вопль. Не крик даже. Душераздирающий, полный страха и ужаса, женский вскрик, который разрезал ночную тишину и вмиг нарушил покой спящих стен. Это было не по уставу. Неправильно. Но какая-то неведомая сила заставила Белокрылову снять маску бездушной директрисы и на мгновение стать просто женщиной. Лёгкий холодок пробежал по её спине, она сглотнула, но тут же одëрнула себя. Глупости. Это просто кто-то дурачится, она непременно выяснит кто и накажет его. Однако, через минуту крик повторился, и на этот раз в нём послышались нотки истеричной паники. Она узнала этот голос. Что-то было не так.

Женщина заметила столпотворение ещё до того, как приблизилась к источнику звука. Воспитанницы стояли кругом, прижимаясь друг к другу и что-то шепча между собой, а в центре, у подножия того самого фонтана, раскинувшись в неестественной позе, бледная и бездыханная, лежала Кира Грац. Вид её вызвал сначала странный спазм в животе, а потом, дабы никто не приметил слабость (как же так, неужели неприступная госпожа Белокрылова может испытывать что-то кроме презрения и высокомерия?!), она снова нацепила маску директрисы и, расправив плечи, протиснулась между девушками со словами:

– Что здесь происходит?

Девушки испуганно что-то начали лепетать, и в их сбивчивых бормотаниях просачивались фразы: «упала...», «бедная Кира! Её родители не переживут этого...», «несчастный случай....», «...мертва. О господи, она правда мертва!». Нужно было что-то сделать, как-то остановить панику, иначе эта трагедия может раздуться до немыслимых масштабов, а скандалы сейчас были ни к чему. Белокрылова быстро оценила ситуацию: рыдающая в истерике пепиньерка Вера Лунина, прижимающиеся друг к другу младшие воспитанницы (откуда они только здесь взялись?!), старшие девицы и, кто бы сомневался, та пятёрка злостных нарушительниц режима, среди которых была София Оболенская. Женщине показалось, что именно эта барышня и была той, кто за всем этим стоял, уж больно вольный характер она проявляла.

– Надеюсь, вы оказались здесь случайно и никак не связаны с данным... происшествием? – Любовь Феликсовна говорила чётко, смотря прямо Софии в глаза, будто обвиняя её в случившемся.

– Нет, mesdame, мы просто... – София прикусила язык, потупив взгляд, но глаза её горели холодным огнём. – Нет.

Почувствовав некое превосходство над этими жалкими пташками, которые ещё не осознали, что вылетев из гнезда, им придётся самим добывать себе пищу и отбиваться от врагов, они быстро стали взрослыми, директриса позволила себе улыбку, которая, однако, больше была похожа на оскал.

– Немедленно возвращайтесь в дортуар. Я поговорю с вами завтра, – приказала она тоном, не терпящим возражений. – И ни слова о том, что произошло. Ступайте же.

Воспитанницы ещё что-то пробормотали и, поклонившись, спешно покинули поляну. Веру Лунину пытались утешить подоспевшие пепиньерки, но та, казалось, будто не понимала, что происходит и где она находится. Её тело сотрясали рыдания, в глазах стоял такой ужас, что даже воздух как будто был пронизан прохладой, исходившей из ниоткуда. Госпожа Дадиани, эта восточная гордая женщина, и вместе с ней мадам Лебо, пытались успокоить остальных свидетелей произошедшего и мягко выпроводить в дортуары.

– Ма^ам, что... – госпожа Дадиани осеклась, но продолжила чуть тише: – Что делать с девицей Грац? Слухи могут поползти по городу уже к утру.

– Распорядитесь, чтобы мадам Лебо провела младших воспитанниц в их спальни, а затем пусть встретит доктора, – она говорила властно, холодно, что никто не усомнился в её приказе. – А вы, Розалия Давидовна, будьте добры, зайдите ко мне в кабинет, когда закончите здесь, – развернувшись, чтобы выйти, женщина остановилась у двери и обернулась через плечо: – И чтобы к утру эта территория была чиста. Ничто не должно напоминать барышням о ночном форс-мажоре. Это понятно?

– Да, мадам.

Это было немыслимо. Просто беспрецедентно. Это нарушало все каноны мироздания. Смерть в Императорском Институте Благородных Девиц! Накануне бала! По сравнению с участившимися случаями активности тайных обществ в Петербурге, то, что произошло сегодня – сущий пустяк. Неужели какая-то несчастная гибель девицы, пусть и дочери уважаемого человека, может нарушить все планы? Нет, госпожа Белокрылова этого не допустит. Бал состоится, и она покажет всему лицемерному высшему свету, что её воспитанницы – достойные и благородные леди, которых не сломить ни смертями, ни чем-либо другим. А князь... Уж она придумает, как его умаслить – в конце концов, чего-чего, а дипломатии ей не занимать.

Она подошла к окну и устремила взгляд на улицу – туда, где был Петербург. Где был высший свет, желающий растоптать её репутацию. Она представила лицо Николая Павловича, если бы тот узнал о случившемся: разозлился бы? Промолчал? Приказал забыть? Любовь Феликсовна знала, что ей так или иначе придётся объясняться, не с князем – так с жандармами. В памяти всплыли воспоминания о событиях столетней давности, когда одна из воспитанниц сошла с ума от любви. В тот год, говорят, тоже были странные смерти, словно кто-то вёл какой-то тайный ритуал. Неужели всё повторяется? Неужели на Институте лежит проклятие, одолеть которое не в силу даже Белокрыловой?

Дверь скрипнула. Вошла госпожа Розалия Дадиани, но директриса не обернулась, лишь крепче сложила руки на груди.

– Проходите.

– Всё готово, мадам. Веру Лунину увели в её каморку другие пепиньерки, а тело... Киру Грац забрал доктор Зебельманн для осмотра, – сказала инспектриса. – Что мы будем делать?

– Завтра я сообщу воспитанницам, что произошёл несчастный случай – не нужно, чтобы они думали об этом перед балом. Остальные проблемы будем решать по мере их поступления, – ответила Белокрылова, по-прежнему не глядя на собеседницу.

– Мадам, я не хочу нагнетать, но не кажется ли вам это странным? – осторожно спросила Дадиани.

Любовь Феликсовна резко обернулась.

– Что именно?

– Смерть Киры Грац. Мы не можем отрицать, что это событие напоминает о трагедии столетней давности. Вы же знаете, какие тогда ходили слухи, – ответила женщина, пожав плечами.

– Это просто слухи, не более. То, что было века назад, нас не касается, – сказала Белокрылова тоном, который явно намекал на то, что она не хочет более об этом говорить.

Но где-то в глубине души она и сама понимала, что ситуация была странной. Под её началом не произошло ещё ни одной травмы, ни одного несчастного случая или смерти, а тут – такое. Всё это, конечно, наводило на определённые мысли. Что, если Розалия права? Сто лет назад, когда начались смерти, институт закрыли, а преподавательский состав расформировали, и лишь через пятьдесят лет он снова открыл свои двери для новых девиц, желающих постичь светские науки. Все забыли о том, что произошло, но, кажется, сам институт помнил об этом всегда. И теперь напоминал снова, будто пробуждаясь от долгого сна...

– Но, мадам...

– Нет! – возразила Белокрылова. – Это несчастный случай, и только. Девицы должны забыть об этом как можно скорее.

– А что насчёт отца девушки? Вряд ли генерал оставит это без внимания, а перед балом нам ни к чему связываться с полицией, – попыталась вставить последний аргумент инспектриса.

– Он всегда был бдительным во всём, что касается его дочери, тут вы правы. И он знаком с другими генералами из армии Его Величества, – женщина сжала губы, прищурившись, словно что-то обдумывала. – Нет, сейчас не время. Я должна сначала сама всё узнать, прежде чем сообщать господину Грацу о его дочери. И, надеюсь, – она посмотрела на женщину, – вы тоже это понимаете.

– Разумеется, мадам, – ответила Дадиани.

Наступила звенящая тишина. За окном завывал ветер, по крыше стучали капли начавшегося дождя. И только тиканье стрелок метронома нарушало ровное дыхание тишины, что с каждым новым вдохом давила всё сильнее. Это было неправильно, думала госпожа Дадиани. Рано или поздно генерал заходит увидеть дочь и поймёт, что что-то не так. Великий князь или – не дай боже! – сам император Александр Павлович приедет в Институт с инспекцией. Девицы напуганы, они молчать не будут, и вот тогда-то и настанет час расплаты. Хотела ли она в этом участвовать? Нет. Но выбора не было. Белокрылова просто не оставила ей шанса: все в этом здании подчиняются ей, и нарушить приказ значило получить её презрение или, что ещё хуже, увольнение без права найти хорошую работу когда-либо ещё.

‎– Розалия Давидовна, напомните-ка мне, пожалуйста, кто из наших бывших выпускниц служит при дворе? – неожиданно спросила Белокрылова, по-прежнему глядя в окно, словно всё происходящее её ни на йоту не беспокоило.

‎Госпожа Дадиани вздрогнула, опëрлась руками о спинку стоящего кресла.

‎– Дарья Кунгурцева, Ангелина Девятова, Владлена Зельдина... Юлиана Тиксон... Говорят, она – фаворитка нашего государя Александра Павловича, но слухи, как вам известно, не всегда бывают правдивы, – сказала женщина.

‎Белокрылова повернулась к ней, и улыбка, появившаяся на её лице, не выражала ничего хорошего. Казалось, будто директриса что-то замышляет, она слегка прищурила глаза и ухмыльнулась.

‎– Хм... Фаворитка, значит? – она прошлась туда-сюда, постукивая пальцами по своей руке. – Значит, вот что, моя дорогая. Напишите письмо барышне Тиксон и убедитесь, что она дала ответ, – и, видя вопросительный взгляд госпожи Дадиани, добавила: – Свои люди при дворе – всегда ценный ресурс.

– Вы хотите использовать её в качестве вашего шпиона? – в голосе Дадиани послышалось удивление, брови поползли вверх.

Белокрылова усмехнулась.

– Лучше. Я хочу использовать её связь с императором.

Она хотела было сказать что-то ещё, но тут дверь в кабинет приоткрылась и показалась фигура мадам Лебо. Она выглядела взволнованной.

– Простите, мадам, – сказала она. – Вас зовёт доктор Зебельманн. Говорит, это срочно.

– Хорошо. Передайте, что я сейчас подойду, – сказала она и, понизив голос, вперив в женщину взгляд, добавила: – И, будьте любезны, в следующий раз стучать перед тем, как так бесцеремонно врываться в мой кабинет.

– Извините, мадам, – мадемуазель Лебо склонила голову в почёте и удалилась.

Любовь Феликсовна прошлась по кабинету. Достала из ящика стола несколько папок с досье, пролистала их, закрыла.

– Завтра после трапезы мы с вами опросим свидетелей, и начнём с Оболенской и её компании – уж больно подозрительно они вились возле фонтана, – сказала Белокрылова. – Лучше это сделаем мы, а не какой-нибудь следователь, которому будет выгодна версия об убийстве. Вот досье на всех, кто мог быть причастен, – она постучала по верхней папке. – И нужно проведать девицу Лунину. Кажется, бедняжку очень это расстроило.

***

Из-за того, что всё произошло так стремительно, осматривать тело Киры Грац пришлось прямо в лазарете. Койку, на которую её положили, отгородили ширмой, открыли окна, чтобы в помещение проникал прохладный воздух, и приказали никого не впускать. Доктор Зебельманн, высокий седеющий немец с козлиной бородкой и в очках, был напряжëн. Он что-то говорил своей ассистентке и та записывала его слова в тетрадь.

Белокрылова стояла, осматривая брезгливо их импровизированный морг, и не смотрела на тело. К слову, цвет кожи девушки был синеватый, бледный, она больше походила на мраморное изваяние, чем на девицу. Тем более – на благородную. Она была накрыта белой простынëй, из-под которой торчали только её ноги и кисти рук. Воздух пах спиртом, уже начавшимся разложением, какими-то травами и чем-то сладковатым.

– Что вы можете сказать? – спросила директриса, кивая на Киру.

Доктор Зебельманн забеспокоился, затрясся и начал что-то лепетать, но быстро взял себя в руки.

– При первоначальном осмотре могу сказать наверняка, что это отравление, вызванное неизвестным ядом, – сказал он тихо и подошёл к койке. – Смотрите: вот здесь, на запястье, виден след странного узора, словно цветок какой. А пальцы – будто обожжены.

– Мне нужно больше. Вы сможете опознать, что за яд? – напирала Белокрылова. Ещё не хватало, чтобы в институте кто-то баловался ядом!

– Мадам, понимаете... Я могу попробовать договориться об экспертизе, но это процесс небыстрый... – мямлил Зебельманн. – Возможно, девица сама...

Любовь Феликсовна понимала, что он прав. В России мало специалистов, кто разбирается в ядах, и уж тем более тех, кто может провести такую экспертизу. Если этот немчишка кому-то проболтается о яде, то к ней могут возникнуть неуместные вопросы, а этого случиться не должно. Оставлять Киру здесь, в стенах учебного заведения, тоже было нельзя, поэтому тут требовался план. И надёжные, как швейцарские часы, люди.

– Маркус, скажите, а вы знаете аптеки, где могут продавать яд? – неожиданно спросила Белокрылова.

Доктор молчал несколько секунд, переглядываясь с помощницей, словно решая, можно ли доверять такое таинство этой женщине. Он вздохнул.

– Да, мадам. Думаю, есть несколько вариантов.

– Отлично. Вы поедете туда и расспросите аптекаря, – сказала она удовлетворительно.

Наконец, Белокрылова подошла к койке с Кирой, и, отдëрнув простыню, осмотрела тело. Она была обнажена, белее мела, и только на запястьях виднелись красновато-розовые узоры, складывающиеся в лепестки какого-то цветка.

– Что это за символ? – спросила она, вернув простыню на место.

– Не могу сказать. Но выглядит как печать, – ответил Зебельманн, пожимая плечами. – Но яд идёт не от узоров. Я думаю, это знак какого-то общества. Может, секта или что-то ещё. Вам что-нибудь известно об этом?

Секта. Услышав это, Белокрылова закатила глаза. Какая секта, в самом деле? Разве что Оболенская и её подруги по ночам пропадали в секте. Нет, это глупо. Этого точно не может быть! Или всё же может?.. Если это действительно так, то кто-то из воспитанниц точно должен знать!

– Вы сомневаетесь в моей компетенции, доктор?

– Ни в коем случае, мадам, – поклонился мужчина. – Но эти узоры... Кажется, я где-то видел их.

Белокрылова, казалось, не слышала его. Она ещё раз осмотрела помещение, бросила брезгливый взгляд на лежащую под простынëй Киру, и вновь посмотрела на Зебельманна.

– Где, говорите, находятся эти аптеки? – спросила она, рождая в голове план. – Я подумала, что вы слишком рискуете, поехав один. Вызовете много подозрений, – она улыбнулась, но улыбка была сухая, коварная. – Поэтому я поеду с вами.

План был до смешного прост. Осталось только привести его в исполнение.

Глава 5. Преступление и наказание

Если бы у неё спросили, что произошло в тот день, вряд ли бы София дала точный ответ. Когда юная кофулька вбежала в зал и запыхавшимся голосом сообщила о Лизаньке, всё случилось так стремительно, что до сих пор ощущается лёгкое головокружение. Крики, хаос, суета. Голоса мадам директрисы и Великого Князя, которые пытались воззвать к спокойствию и тишине. Бал был испорчен, а его главный виновник – дико, яростно взбешëн. Это было видно в его движениях, во взгляде, в том, как он пытался взять контроль, по сжатым челюстям, но внешне он оставался ледяной стеной. Кто же мог предположить, что всё так обернётся? Прошло дня два, может, три, – никто не считал – когда директриса собрала всех в большом пустынном зале, который в иное время был репетиционным. Все воспитанницы, от мала до велика, пепиньерки, классные дамы и даже инспектриса, тучно столпились в помещении, прижимаясь друг к другу и перешëптываясь. Все уже понимали, зачем они здесь, и хмурый вид госпожи Белокрыловой лишь подтверждал самые худшие опасения. Женщина вышла в центр, привлекая к себе внимание, и подняла руку в жесте, что сразу все смолкли. – Как вы знаете, за последний месяц в Институте произошло два несчастных случая. Это, несомненно, трагично и ужасно, и родители пострадавших девушек будут немедленно уведомлены, но... – она медленно обвела зал взглядом, словно высматривая, какой эффект оказали её слова на воспитанниц, – но также данные инциденты привлекли внимание великого князя. К сожалению, он помочь нам не может, поэтому я приняла решение закрыть институт на карантин. В зале воцарилась тишина, лишь изредка нарушаемая тихими восклицаниями. Слово «карантин» значило лишь одно: всё отменяется. Родительский день маячил на горизонте – не терпелось рассказать про бал! Возможно, девиц бы даже отпустили домой на пару дней (это было почти невозможно, ибо всё зависело от настроения директрисы, которая, как известно, прослыла той ещё стервой), ведь они так долго ждали этого! Но теперь, когда прозвучало это страшное слово, о встрече с родственниками можно забыть. Хотя те, вероятнее всего, захотят немедленно забрать своих дочерей, если правда всплывёт. Разве кому-то понравится узнать, что их ребёнок мёртв? – Поэтому, – насладившись замешательством, продолжила Белокрылова, задрав голову, как павлин, – все мероприятия, запланированные на ближайшее время, отменяются. Никто не сможет покинуть стены института, никто не сможет войти. И, кроме того, завтра из столицы прибывает следователь. Это решение великого князя. Ну всё, теперь точно об этом узнает весь Петербург! Замять не получилось, и Белокрылова прекрасно понимала, что следователь будет проверять каждого, кто мог быть причастен, особенно её, как того, кто должен был обязан защищать умы и души юных девиц. Если сам Николай Павлович распорядился выслать из столицы своего человека, значит дело дрянь. И стоит помолиться, чтобы про это не узнал государь... Услышав это, София внутренне возликовала: наконец то! Наконец-то тайна смерти Киры (да и Лизаньки, чего греха таить) будет разгадана. Она теперь была уверена почти на сто процентов, что это не «несчастные случаи», не внезапные болезни или ещё что, а то, о чём она знала с самого начала – убийство. И она сделает всё, чтобы доказать это. Следователь был её шансом, крошечным, единственным, но шансом, который нельзя упускать. Но, конечно, София ещё не знала, что сыграть свою главную роль ей только предстоит. И не факт, что после этого она останется живой. Тени никогда не оставляют свидетелей. Особенно тех, кто пытается узнать слишком много... Но из мыслей её вывел голос Белокрыловой, которая всё говорила: – Я надеюсь, уже в ближайшее время мы сможем вновь открыть свои двери... Вам же нечего скрывать, верно? – казалось, она смотрела прямо на Софию и спрашивала её, будто хищник, почуявший жертву. – Мы обязательно выясним правду, не сомневайтесь. А до тех пор я запрещаю вам даже думать о случившемся, иначе следователь может подумать, будто вы как-то к этому причастны. Она не могла знать. София была уверена, что Белокрылова блефует. Но всё же червь сомнения грыз её: если Николай узнал о Кире, то наверняка узнал и об обстоятельствах. Равно как и о том, что она была убита. Директриса не знала наверняка, что София и девушки могут быть причастны, но что-то её настораживало. Безупречная репутация разбилась вдребезги. Поэтому, когда на следующий день после завтрака объявили, что всех вызывают на допрос, это окончательно разбило сомнения о серьёзности происходящего. Никто не видел следователя, но по институту поползли слухи, будто он – сущий ад, и что один взгляд его мог заставить говорить даже мёртвого. Тут же, как выяснила София по слухам, был и сам великий князь – должно быть, он следил за тем, чтобы всё прошло как подобает, дабы избежать очередного «несчастного случая». Она была невиновна, и собиралась убедить в этом всех остальных. Но система не делит людей на виновных и невиновных, ведь если в мире, кажущимся идеальным, происходят убийства юных девиц, то какой же он тогда идеальный? Было совершено преступление, а значит, должно свершиться и наказание. Для Николая Павловича (который, к слову, пожелал присутствовать при допросе, чтобы фиксировать ответы) и следователя решили выделить кабинет Белокрыловой: большой, просторный, со смежной комнатой, которая одновременно являлась и спальной, и гостиной. Сама же женщина временно переселилась в кабинет поменьше, что располагался в том же коридоре. Было оговорено заранее: при «разговоре» должна присутствовать либо одна из классных дам или старших пепиньерок, либо инспектриса, ведь по правилам этикета юным девицам нельзя находиться в одном помещении наедине с мужчиной, а уж с двумя – и подавно, и ничего что один из них сам Великий Князь! Опрашивали воспитанниц по очереди, сверяли показания, фиксировали, а на выходе наказывали молчать, дабы другие не могли подготовить свои ответы заранее. Расчёт был на эффект неожиданности – застав девицу врасплох, она могла сдаться и всё рассказать. Почти весь день София провела в неведении. Она видела, как институтки одна за другой исчезают за дверью и возвращаются молчаливые и бледные (промелькнула мысль про пытки, но она лишь усмехнулась), не говоря ни слова. В её голове зрел план: во-первых, нужно было под мнимым предлогом как-то избавиться от надзирательницы в лице мадам Лебо, которую в итоге выбрали компаньонкой девушек, а во-вторых, уговорить этого следователя, каким бы зверем он ни был, взять её в расследование. Да, была проблема ещё в лице Николая, но это даже могло сыграть ей на руку, осталось лишь дождаться своей очереди... На этот день отменили все занятия, кроме обязательной молитвы, и с самого утра, едва успев прожевать скудный завтрак, воспитанницы отправлялись в «кабинет» – так они называли берлогу, которую предоставили для допроса. – Оh Mon Dieu! * – это был голос Лидии, которая ëрзала и всё время смотрела на дверь такими глазами, словно она вот-вот откроется и оттуда выскочит сам чёрт. – Как вы думаете, что им говорят? Я так волнуюсь! – Волнуешься? Может, тебе есть что скрывать? – спросила Анастасия, которую, казалось, вообще не заботило то, что происходит. – Тот, кто чист совестью перед собой и перед Богом, не боится суда. Я вот лично считаю, что они хорошо сделали, пригласив Николая Павловича быть свидетелем. – Это почему же? – вклинилась в разговор Мари, пытаясь сохранять спокойствие. – Потому что он Великий Князь? – Нет, глупая, потому что он непременно обо всём доложит императору. – Настя! – Разве я не права? – сказала она. – Николай Павлович брат Александра, он ему обо всём докладывает. Да и вряд ли государь уже не в курсе. Так что это только дело времени. София поджала губы. Конечно, она была права, чёрт возьми! Настя всегда права. Больше всего София боялась, что Александр Павлович узнает о случившемся – и тогда прощай, институт благородных девиц. С одной стороны, это было хорошо: никаких уроков, никаких строгих правил и вечного недовольства директрисы. С другой – дом, где её не ждут, и вина вперемешку со стыдом за то, что она не доглядела за Кирой. А ведь её родители были так добры к Софии! Оставалось надеяться, что до генерала Граца ещё не дошли вести о смерти его дочери. Да и, по правде говоря, София отчаянно хотела узнать правду, ведь если одну смерть ещё можно было бы посчитать случайностью, то две – это уже явно дело серьёзное. – Но ведь мы ни в чём не виноваты, – уверенно сказала София, вскинув подбородок. – Ведь так? – Неужели? – парировала Анастасия, желая снова забрать первенство и оказаться в этом споре правой. Да, она обижалась из-за того, что Николай выбрал для танца эту выскочку Софию, а не её, но зато у Насти был главный козырь в рукаве: алиби. – Тогда почему среди нас нет Киры? Это был удар ниже пояса. Она била целенаправленно, в незаживающую рану, словно пытаясь сделать ещё больнее, чем есть сейчас. Глаза Софии вспыхнули огнём ярости, но она лишь поджала губы и сжала пальцы в кулаки, стараясь сохранять спокойствие, ведь её поведение могло быть истолковано как угроза. Сделав глубокий вдох, София натянула на лицо улыбку, которая, однако, больше была похожа на оскал тигра, и сказала: – А знаешь, да. Ты права, – она услышала, как Мари ахнула от шока, – мы виноваты ровно в той же степени, что и ты. Ты ведь наша подруга, мы спим в одной комнате, делимся секретами, а значит, всё, что происходит здесь, касается всех нас. В том числе и тебя. – Это гнусная клевета! Я требую извинений немедленно! – Настя аж подскочила от возмущения. – И что же? Вызовешь меня на дуэль? – София даже не дрогнула, но было видно, как ей трудно себя сдерживать, чтобы не наброситься на Настю тут же. Конечно, Настя этого стерпеть не могла. Гордость, воспитание и репутация не позволяли ей открыто унижать Софию (а как хотелось!), поэтому единственное, что она сделала – сказала правду: – Я думаю, вряд ли Николаю Павловичу понравится, что одна из воспитанниц Императорского Института Благородных Девиц находится здесь на незаконных правах. В комнате наступила тишина. Казалось, даже капли дождя, падающие с крыши, замерли на мгновение. И опять Настя попала в точку. А София мысленно вернулась к тому неприятному разговору несколько дней назад, ещё до всей этой суматохи, когда Белокрылова вызвала её к себе в кабинет. София ожидала, как обычно, что сейчас её будут отчитывать, перебирала в уме все моменты, где могла провиниться, но неожиданно женщина сказала вообще не то, чего девица могла ожидать: – Вас давно навещала тëтушка? Сначала она не поняла, о ком говорит Любовь Феликсовна. Потом не поняла, почему она вообще обращается к ней с таким вопросом. А потом ответила: – Нет. Я думаю, вы и сами это знаете, мадам. – Верно. И у меня для вас есть неприятная новость, – Белокрылова никогда особо не отличалась тактичностью, но на то она и директриса. Сказала – и убила прямо в лоб. Надо держать девиц в строгости, иначе они так и будут падать в обморок от того, что кавалер поцеловал им ручку. – Ваша тëтушка, Элеонора такая-то, больна. Доктор говорит, всё безнадёжно. Вы же понимаете, что это значит? А это значило, что в случае кончины законного опекуна, София могла лишиться финансирования и быть исключëнной из института. Она не любила тётку, как и тётка не любила её, но что-то заставило Софию засомневаться: а так ли плоха перспектива «приживалки», пока от этого есть польза? Остаться без денег и единственной родни не хотелось вовсе. – Поэтому я предлагаю вам выбор: вы можете остаться в институте – я позволю это, но с одним условием, либо... Исключение, конечно же. С занесением в личное дело, – она говорила так, словно спрашивала о погоде, а не решала судьбу одной из своих воспитанниц. – Каким условием? – София не раздумывала ни секунды. – Похвально. И очень опрометчиво, – ответила Белокрылова, обходя девушку вокруг с таким видом, словно осматривала товар на рынке. – Как вы знаете, скоро состоится бал, на котором будет присутствовать Великий Князь Николай Павлович. Говорят, Государю нездоровится и в случае его кончины престол займёт его брат Константин. Или Николай, что маловероятно, но не исключено. – Зачем вы мне всё это говорите? – София пыталась понять, что от неё хочет директриса, но паззл никак не складывался в голове. Неужели она хочет с помощью Софии посадить на трон Николая? Но как?! И зачем ей это? – Потому что вы должны кое-что сделать, – ответила женщина, и опустила руки ей на плечи, стоя за спиной. От этого прикосновения по телу Софии прошла мелкая дрожь. – Мне всё равно, кто из них станет новым императором, не беспокойтесь. Неужели вы подумали, что я хочу использовать вас в большой игре? – Тогда я вообще не понимаю... – проговорила София растерянно почти на одном выдохе. Все эти загадки ей уже порядком надоели. – Что вы от меня хотите? Директриса резко отпустила её, и вернулась к столу. – Вы должны стать любовницей Николая, – просто сказала она, не поворачивая головы. – Что?! – Не поймите меня неправильно, мадемуазель Оболенская. Вам необязательно ложиться к нему в постель, нужно лишь втереться в доверие, а остальное я возьму на себя, – казалось, женщина не слышала Софию, продолжая свою изощрëнную пытку говорить секретами. – Поверьте, так будет лучше для всех. – А если я откажусь? – спросила София, уже зная ответ. – Тогда вы можете собирать свои вещи, – Любовь Феликсовна наконец обернулась. – Но, боюсь, выбора у вас нет. И Софии пришлось согласиться. Она старалась не думать об этом с того дня, благодаря судьбу за то, что дала ей отсрочку, но сейчас, чувствуя приближение разгадки (или, по крайней мере, зацепки на пути к разгадке), София всё решила сама. Она не стала устраивать истерики или вырывать волосы, нет. – Это не так, – сказала она. – Что? София, это правда?! – Мари соскочила с кровати, подбегая к подруге. – Скажи, что Настя что-то напутала! Не молчи! – Я не понимаю, о чём она. Мари, не волнуйся, никто здесь не находится на незаконных правах, – поспешила успокоить её София. – Возможно, Настя и впрямь что-то перепутала. Не правда ли? – Да, что это я, – ответила Анастасия, кивнув. – Кажется, это было с другой девицей. Это далось Анастасии с трудом. Хоть внешне она не подала виду, но София видела по глазам, что им ещё придётся побороться друг с другом. Она как раз открыла рот, чтобы в очередной раз съязвить, но тут в дортуар вошла одна из старших пепиньерок - Марта, кажется, - и назвала имя Софии. Ну вот и всё, настал её час расплаты. Главное, успеть выполнить свой план до того, как всё рухнет. София никогда ничего не боялась: ни смерти, ни бесчестья, ни запятнанной репутации. Но отчего-то сейчас, идя по коридору словно под конвоем, она по-настоящему задумалась о страхе. Ей действительно нечего было скрывать, но она знала слухи о Третьем Отделении и о «псах» императора, которые могли вырыть из недр человеческой души даже то, чего там и в помине не было. Столкнуться с ними боялся каждый, и София не стала исключением. Но тут же страх был смещëн глупой, наивной, заставляющей сердце биться на два аккорда чаще, надеждой. Они точно докопаются до правды. Даже если она будет неприятная. Даже если это может окончательно уронить Белокрылову в свете. Но справедливость всегда находит свой отклик. И те, кто за всем этим стоит, обязательно будет наказан. Когда они подошли к двери, пепиньерка постучала, дождавшись разрешения и, войдя, сказала кому-то: – Девица Оболенская. Софию буквально втолкнули внутрь, и дверь за её спиной захлопнулась. Кабинет был небольшим, тесным, что казался для такого количества людей сказочным домиком для лилипутов. Деревянный стол, два стула, платяной шкаф, забитый какими-то старыми вещами, окно с плотно закрытыми шторами, через которые, казалось, не просачивался ни один луч света. В воздухе пахло затхлостью, лëгкой пылью, воском свечей и, знакомым уже, – Cuire de Russe Николая, что в этой какофонии запахов яростно выделялось, заглушая всё остальное. И только тогда София подняла глаза. За столом, разложив бесконечное количество бумаг, папок, писем, сидел мужчина. Возрастом он был как Николай Павлович, высокий (насколько можно судить о человеке в сидячем положении), стройный, с рельефом мышц, скрытых под тканью белой рубашки. На спинке стула висел его слегка потрëпанный сюртук. Он опирался на локти и смотрел в бумаге, не замечая Софию. Рядом, у окна, стоял великий князь – на нём был простой тёмный мундир без регалий, с одной лишь орденской лентой через плечо. Выражение его лица было бесстрастным, но глаза, казалось, источали ярость веков. София почувствовала, как краснеет, ведь Николай в гневе отчего-то показался ей ещё прекраснее, чем на балу. – Девица Оболенская, присаживайтесь, – это был Николай. София, не церемонясь, села на предложенный стул прямо напротив мужчины, глядя при этом на Николая. Он также не отрывал от неё взгляда. – Итак. Вы знаете, зачем вы здесь? – видимо, он решил говорить прямо, без нежностей. – Конечно, – ответила София. – Но, боюсь, я не могу быть вам полезна, пока здесь есть кто-то ещё. Николай прищурился, пытаясь понять игру. Мадам Лебо, которая до этого стояла в стороне, почти у двери, ахнула от шока. Какое невежество! И ведь эта Оболенская не стеснялась говорить о ней в таком ключе! Вот ведь бесстыдница! – Вы же хотите правду? Я и есть правда, но слухи разносятся быстро, поэтому мне бы не хотелось, чтобы обо мне судачили раньше времени, – продолжила девушка как ни в чём не бывало. Казалось, она не видела ни мужчину напротив, ни мадам Лебо, сосредоточив всё своё внимание на Николае. Он долго смотрел на неё, не меняясь в лице, словно анализируя. Он понимал, что девушка ведёт свою игру – он и сам использовал людей, – но что-то в том, как она себя держит, как смотрит и говорит, заставило его про себя усмехнуться: с Софией явно проблем не оберëшься! Что ж, если она хочет поиграть, он даст ей эту возможность, и пусть правила устанавливают не они. – s'il te plaît, laisse-nous, ** – неожиданно сказал великий князь на французском, обращаясь к мадам Лебо. – Но... Как же это, ваше высочество?! Правила... – начала было она, но Николай её перебил: – Сейчас правила – это я. Будьте добры, оставьте нас ненадолго. Мадам Лебо что-то пробормотала по-французски, откланялась и, бросив на Софию многозначительный взгляд, означающий «тебе конец», удалилась. И вот они остались втроём: великий князь, следователь и София Оболенская. Двое мужчин, от которых сейчас зависела её судьба. – Итак, – наконец, заговорил следователь, отрываясь от своих бумаг. – Расскажите мне всё, что знаете, мадемуазель Оболенская. София подняла взгляд – и обмерла. Если у Николая были глаза знаменитого романовского цвета – яркие и чистые, как само небо, у самой же Софии они были почти льдистые, такие же холодные и непроницаемые, как она сама, то у мужчины напротив глаза были тёмного насыщенного оттенка: то ли бушующего моря в непогоду, то ли неограненного опала, но было ясно одно – в них хотелось утонуть. И София пока не понимала, нравится ей это или нет. Он был красив – не как Николай, величественно и аристократично, но более глубже, что ли. Чуть смуглая кожа, длинный шрам через правый глаз, тонкий нос, чёрные, словно крыло ворона, волосы, мягкими волнами спадающие на плечи. София иначе представляла себе следователей, но этот мужчина разрушал все её стереотипы. – Я ничего не знаю, – сказала она, пожимая плечами. – По крайней мере, не то, что вам хочется услышать. – Прекратите эти игры, – голос Николая был жёстким, стальным. Он смотрел на неё, и на этот раз его глаза открыто пылали огнём ярости. – Либо вы сейчас же нам говорите всё, что знаете, либо я решу, что вы причастны к смерти мадемуазель Грац – и ни ваша фамилия, ни ваш титул вас не спасут. – Угрозы, Ваше Высочество? София откровенно забавлялась. Нет, такими методами они точно ничего не узнают, а возможно даже и усугубят ситуацию. Некоторые девушки гораздо нежнее и чувствительнее её, поэтому такой способ «допроса» явно повергнет их в шок. Главное, чтобы не попадали в обморок. – Ладно, я скажу, – вдруг серьёзно сказала Софи. Она ëрзнула на стуле, и почему-то покраснела – волнение ли? – Но сначала я хочу предупредить вас, Ваше Высочество.

– О чём? – он даже не был заинтересован, думая, что это очередная уловка.

– Знаете ли вы, что директриса использует вас? Незадолго до... бала, – на этом слове голос Софии дрогнул, – она хотела, чтобы я кое-что сделала. Понимаете, моя тётя скончалась и теперь некому оплачивать мою учёбу, поэтому я должна была соблазнить вас, чтобы втереться в доверие и узнать некоторые... скажем так, порочащие честь вещи.

– И что же вы? – спросил Николай.

– Отказалась, разумеется, – ответила девушка. – Я не собираюсь становиться пешкой.

В кабинете стояла тишина. Николай отошёл к окну и повернулся спиной, заложив руки в перчатках в замок.

– Ваша тётя жива.

– Простите?

– Я говорю, ваша тётя Элеонора Демидова-Юрьевская жива. Белокрылова обманула вас, – сказал Николай, не поворачиваясь. – Я подозреваю, что она сделала это специально. Вас использовали, мадемуазель Оболенская.

Это была двойная игра: все использовали друг друга, чтобы добиться своих целей. Даже София – сама того не ведая, конечно же, – использовала и Николая Павловича, и госпожу директрису. Тонкий ход, но пока неизвестно, кто же окажется в выигрыше?

– Что ж, хорошо. Я готова. Давайте ваши вопросы, – просто сказала София, надевая маску обезоруженного противника.

– Нас не представили, – это был уже следователь. Мягкий, низкий голос, который, казалось, шёл из самой грудной клетки, обволакивал, словно бархатом. – Алексей Михайлович Долгорукий, – скривился, – но не тот Долгорукий, о ком вы, вероятно, могли подумать. Благо, Господь отвадил меня от ношения дворянского титула. Итак, мадемуазель. Что вы делали в ту ночь, когда погибла Кира Грац?

Что-что, гадали на суженого! Но не могла же она сказать это? Признаться – и навлечь беду на девочек. Да и в таком случае её план имел риск не осуществиться вовсе.

– Я... спала, – с некоторой паузой ответила София. – А потом мне стало дурно и я захотела подышать.

– Вы же понимаете, что это звучит неубедительно? – спросил Алексей, что-то быстро записав в блокнот.

– Но это так и есть. Можете спросить у девочек, они подтвердят, – сказав это, София осознала, что ляпнула лишнего. Но было поздно – слова уже сорвались с её уст.

– О, не волнуйтесь, спросим, – ответил следователь. – Уверен, что они тоже расскажут о недомоганиях. Но знайте: так не выйдет. Вас не было в спальне, и свидетель подтвердит это.

– А после того, как мы поймëм, что вы говорите одну и ту же легенду, будет понятно, что вы и ваша... шайка скрываете преступление, – Николай подошёл к столу и, оперевшись кулаками, склонился над институткой. – И тогда уже ничто, слышите, НИЧТО не спасёт вас.

София думала. Думала, кто же этот таинственный «свидетель», о котором говорил князь. Настя? Нет. Она хоть и вредная, но не опустилась бы до ябедничества, да и понимала наверняка, что её тоже будут проверять. Мария? Нет, Мари ещё не была на допросе. Тогда кто? О нет, неужели это Белокрылова или, что хуже, инспектриса? Белокрылова знала – или догадывалась – об их ночных ритуалах, но вряд ли бы она стала действовать в открытую. Нет. Это был кто-то, на кого не подумаешь. Вероятно, это был... убийца?

– Для чего тогда весь этот спектакль? Вы же и сами знаете ответ, – парировала девушка. – А я знаю ровно столько же. Или вы подозреваете меня?

– Мы подозреваем всех. А вас, – Долгорукий поднял на неё взгляд, – особенно. Вы слишком остры на язык для благочестивой барышни.

– Чтобы выжить, мышке нужно научиться быть кошкой, – ответила София. – Иначе она первая же попадёт в мышеловку.

— Для выживания мышке не нужно становиться кошкой, — парировал Долгорукий, откладывая перо. Его тёмные глаза, цвета бурого опала, изучали её без единой дрожи. — Ей нужно найти нору поглубже и сидеть там тихо. Вы же, мадемуазель Оболенская, не просто высунулись — вы выскочили на середину кухни и принялись танцевать. При всём параде.

Николай Павлович, до этого наблюдавший за их перепалкой как за матчем в реал-теннис, медленно выпрямился. Его тень, удлинённая тусклым светом лампы, легла на Софию, словно физическая тяжесть.

— Довольно метафор, Алексей Михайлович, — произнёс он, и его бархатистый голос снова обрёл ледяную чёткость. — Мадемуазель, у нас есть свидетель, который утверждает, что видел вас и трёх других воспитанниц — Ольховскую, Неволину и Смолину — покидающими дортуар не для посещения умывальной, а направляющимися в сторону старого библиотечного крыла. За час до крика пепиньерки Луниной.

— И кто этот… свидетель? — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Николай отошёл от окна, и его тень легла на стол, накрыв пол-листа исписанной бумаги.

— Донос поступил анонимно, — сказал он отрывисто. — Но почерк женский. И в нём упоминается не только ваша прогулка к фонтану, но и… комната в восточном крыле. За библиотекой.

Лёд пробежал по спине Софии. Значит, кто-то знает. Знает всё. Она машинально сжала руки под столом, чувствуя, как влажные ладони прилипают к тонкой шерсти платья. Кабинет, зеркало, свечи, книга… Кто мог подсмотреть? Не Настя — она не знала места. Мадам Лебо? Но тогда они уже были бы наказаны. Кто-то другой… Тот, кто наблюдал за ними из тьмы?

София почувствовала, как под корсетом выступает липкий пот. Лгать дальше было бесполезно — это только усугубит вину. Но признаться в оккультизме — значит подписать приговор себе и подругам, вынести сор из проклятой избы института прямиком в высший свет. Белокрылова их сожрёт.

— Я не отрицаю, что мы иногда… нарушали правила, — начала она осторожно, выбирая каждое слово, будто ступая по тонкому льду над пропастью. — Скука, Ваше Высочество. Вечная скука институтской жизни. Да, мы уходили ночью, чтобы посидеть вместе, поговорить… Помещение в восточном крыле заброшено, там нас не могли найти.

— Для разговоров не нужны свечи, меловые круги и старинные фолианты по оккультизму, — почти бесстрастно вставил Долгорукий. Он потянулся к одной из папок, извлёк оттуда листок. Это была та самая вырванная страница с заклинанием. София узнала витиеватый шрифт и тёмно-коричневые пятна — воск? Или кровь? — на углу. — Это было найдено в той же комнате после смерти мадемуазель Грац. Знакомо?

Она не могла дышать. Книга исчезла, а страница — здесь, в руках следователя. Значит, кто-то побывал там после них. Или… Оно само оставило улику.

— Я… не понимаю, — прошептала она, и это была чистая правда. Она не понимала, как мир строгих правил и молитвенников столкнулся с миром, где заклинания оживают, а призраки носят чёрные перчатки.

— Не понимаете? — Николай ударил ладонью по столу, и София вздрогнула. На его обычно бесстрастном лице наконец вспыхнуло настоящее, неконтролируемое чувство. Гнев. Или отвращение. — Две девушки мертвы! Одна — дочь генерала, вторая — из хорошей купеческой семьи! И всё это накануне моего визита, в стенах заведения, которое курирует моя мать! Вы думаете, это игра? Вы думаете, я поверю в ваши детские отговорки о скуке?

— Я не говорю, что это игра! — выпалила София, и её собственный голос зазвучал резко, с надрывом. Все притворства, вся выдержка начали трещать по швам под тяжестью этого леденящего ужаса, который она несла в себе с той ночи. — Вы спрашиваете правду? Хорошо! Правда в том, что мы провели глупый ритуал из книги, которую дала нам Вера Лунина! Правда в том, что мы хотели увидеть в зеркале суженого, как наивные дуры! А вместо этого… вместо этого явилась Она!

Она замолчала, задыхаясь. Слова, вырвавшиеся наружу, повисли в воздухе, странные и нелепые. Долгорукий медленно поднял бровь. Николай замер, его гнев сменился ледяным изумлением.

— Она? — тихо повторил следователь.

— Белая Дама. Призрак. Легенда института, — София говорила быстро, с отчаянием тонущего, хватающегося за соломинку. — Она вышла из зеркала. На ней были чёрные перчатки. А в легендах говорится, что чёрные перчатки — к смерти. И Кира… Кира увидела это первой. А потом убежала. А потом её нашли мёртвой. Вы хотите правду? Вот она! Мы разбудили то, что спало сто лет, и теперь оно заберёт нас всех!

Она умолкла, всхлипывая. Стыд, страх и облегчение от сказанного смешались в комок в горле. Теперь они точно сочтут её сумасшедшей. Отправят в лечебницу. Или исключат. Но, по крайней мере, это будет что-то реальное, а не этот кошмар наяву.

Николай и Долгорукий переглянулись. Молчание затянулось. Наконец, следователь откашлялся.

— Вы утверждаете, что стали свидетелями сверхъестественного явления, которое стало причиной смерти?

— Я не утверждаю. Я знаю, — с вызовом сказала София, поднимая голову. Слёзы высохли на её щеках, оставив стянутость кожи. — Вы можете не верить. Но спросите Мари, спросите Лидию и Китти. Мы все это видели. А после… после мы нашли книгу пропавшей, страницу вырванной, а зеркало — треснутым.

Долгорукий что-то записал, его лицо оставалось нечитаемым. Николай же смотрел на Софию так, будто видел её впервые. Его взгляд скользил по её бледному лицу, заострившимся скулам, горящим глазам.

— Белая Дама, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала странная нота — не насмешка, а скорее размышление. — Рассказы о призраке гуляют по институту с его основания. Матушка упоминала их как глупые суеверия, которые следует искоренять. Но вы же понимаете, что это всего лишь байки, чтобы ими пугать таких, как вы?

– А может, ваша матушка права? Вы не видите ничего дальше своего носа, когда дело касается действительно важных вещей, – сказала София громче, чем планировала. Встретив в тот же миг немигающий взгляд Николая, она слегка потупилась.

– Это вопиющее неуважение! – понизив голос, произнёс великий князь. – Я мог бы сейчас за одно это отправить вас в корпус жандармов. Я мог бы одним словом разрушить вашу репутацию и репутацию вашей семьи.

– Но вы этого не сделаете, – не вопрос, а утверждение.

Воздух, казалось, вибрировал от напряжения, исходящего от Николая Павловича. Эта девица сведёт его с ума! Он резко отвернулся, сделав вид, что ему стало невероятно интересно, что же происходит на улице.

– Не стоит переступать границу, которая проведена не вами, мадемуазель Оболенская, – его голос был тихим, но от этого не менее угрожающим. – Вы не понимаете, о чём говорите. Если вас обвинят в убийстве...

София поняла. Они подозревают её. Они думают, что она могла быть причастна к смерти Киры и Лизаньки. И теперь она намерена доказать обратное.

– Меня не обвинят в убийстве, потому что я могу помочь.

Две пары глаз уставились на неё, не понимая.

– Объяснитесь, – жёстко сказал Николай.

– Кира вела записи. Дневник. Вы его не нашли, верно? Потому что я забрала его из дортуара и спрятала, – ответила София, понимая, что своей ложью или сокрытием информации сделает только хуже. Она начинала бояться угроз князя.

– Вы... что?! – Николай аж подскочил. – Вы понимаете, что это сокрытие улики? На нём могли остаться ваши отпечатки. Там могла быть важная информация! Какая же вы безрассудная дура, Оболенская!

– Чем вы можете объяснить свой поступок? – это уже был Долгорукий, его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. Что ж, сдерживать эмоции ему давалось куда легче, чем Николаю.

Честно, София и сама не до конца понимала, зачем она забрала дневник Киры. Возможно, надеялась найти там ответы? Разгадку её гибели? Девушка писала обо всём, и в том числе – о ритуалах.

– В дневнике Кира могла назвать имя убийцы, – ответила она. – Я его читала.

– То есть, вы считаете, что её убили? – спросил следователь, слегка сощурив глаза. – Это весьма... громкое заявление. Очень претенциозное.

Ну а что она ещё могла сделать? Садиться в тюрьму Софии не очень-то и хотелось, а репутация, пусть и шаткая, пожалуй, могла пригодиться. Но она понимала, что эти мужчины не доверяют ни единому её слову. Будь София на их месте, сама бы не верила. Оставался лишь последний вариант.

– Если бы у меня была возможность поучаствовать в этом деле, – начала София, стараясь держать голос ровным, – я могла бы попробовать расшифровать записи Киры.

– Что вы имеете ввиду? – спросил Алексей. Этот разговор уже изрядно начинал надоедать.

– Я была её подругой. Я знала, где она хранит дневник, что в нём пишет. И порой её мысли бывают... хаотичны, что ли. Для непосвящëнного человека это покажется бредом сумасшедшего, а для меня же – шанс понять Киру лучше.

Долгорукий задумался: в словах Софии был толк. Если в действительности такой дневник существовал, то эта институтка была единственной, кто мог помочь им найти зацепку. Довериться в таком деле?

– Принесите мне этот дневник, мадемуазель Оболенская. Я вам не доверяю и хочу лично проследить, чтобы вы не наделали ещё больше глупостей, – сказал следователь, окончательно ставя точку в этом разговоре. – Но это не значит, что вы освобождаетесь от следствия.

– Благодарю за оказанную мне честь, господин Долгорукий, Ваше высочество, – София сделала неглубокий реверанс. – Я могу идти?

Алексей промолчал. Лишь кивнул один раз, что-то записывая в тетрадь. Но уже перед самой дверью, когда девушка собиралась выйти, прозвучал голос Николая из глубины комнаты:

– Вы на особом контроле, София. Помните об этом. И вы всё ещё под подозрением. Больше, чем когда-либо.

Это была угроза – неприкрытая, явная. И всё запуталось лишь сильнее: Николай ей не доверял, Алексей считал главной подозреваемой, Кира была мертва, а директриса вела свою игру. Она не понимала, кому верить, за кем идти – каждая стена в институте, казалось, настроена враждебно. Никто не должен узнать об этом разговоре. И, чёрт возьми, как же ей хотелось поскорее покончить со всем этим и узнать, что же забрало её подругу!

Когда София ушла, за дверью кабинета воцарилась тишина.

— Что вы думаете, Алексей Михайлович? — спросил Николай, глядя в потолок. — Истеричка? Лгунья? Или в её бреду есть хоть малая часть того, что можно использовать для следствия?

Долгорукий аккуратно сложил свои записи.

— Она лжёт. Много и отчаянно. Но не во всём. Про сеанс, про книгу, про зеркало — здесь правда. Она действительно верит в то, что видела призрак. И боится не нас, не наказания, а именно Этого. — Он ткнул пером в воздух. — Врач Зебельманн упоминал некий узор, найденный на запястье у девицы Грац при вскрытии. Цветок. Печать. Но не обычную, а больше похожую на те, что носят сектанты.

— Секта? — Николай брезгливо сморщился.

— Возможно. Или ритуальная символика. Той самой книги, что «нашлась» в заброшенной комнате. — Долгорукий поднялся. — Мне нужно осмотреть то помещение. И поговорить с пепиньеркой Луниной. Её истерика была… слишком яркой. А её последующее спокойствие — слишком подозрительным.

— Вы считаете, она замешана?

— Я считаю, что она — ключ. Кто, как не пепиньерка, мог проносить запрещённые книги? Кто лучше знает все тайные ходы и желания девочек? — Долгорукий натянул сюртук. — А вы, Ваше Высочество? Что думаете вы?

Николай вздохнул, и впервые в этом вздохе прозвучала усталость, не императорская, а человеческая.

— Я думаю, что этот институт — гнездо сумасшествия. И мне нужно решить, спасать его репутацию для матери или выжечь его дотла, чтобы остановить это безумие. Найдите мне убийцу, Алексей Михайлович. Человека. А с призраками… мы разберёмся потом.

***

В каморке Веры Луниной было темно. Единственная свеча догорала, отбрасывая пляшущие тени на стены. Вера сидела на краю койки, неподвижно. В руках она держала тот самый маленький, мутный осколок зеркала, а перед ней на столике стояла чаша. Одета она была подобно Ей, в белое одеяние, словно подвенечное платье, которое оттеняло и без того бледное лицо.

Её губы шевелились, беззвучно шепча слова на языке, которого она не должна была знать. В глубине стекла, в отражении пламени, мелькало не её лицо, а мутная дымка, контуры вуали, тёмные провалы глаз.

«…они близятся к правде… девица-Жрица смотрит в суть… мужчина-Весы взвешивает факты…»

Голос в её голове был сухим, как шелест погребальной савана. Не принадлежащий ей, будто кто-то извне управлял разумом.

«…нельзя допустить… старые долги должны быть оплачены… кровью и страхом… следующий выбор за тобой, сестра…»

Палец Веры медленно провёл по холодному стеклу. В её глазах, обычно отражающих мировую скорбь и тоску, вспыхнул и тут же погас холодный, чужой огонь, отдаваясь дьявольскими искрами где-то в глубине.

— За мной, — просто сказала она в тишину. Не себе. Не зеркалу. А тому, кто стоял за её спиной в густеющей тьме, где тени становились плотнее, а воздух пах морозом и увядшими розами.

Осколок в её руке потеплел, будто отвечая на призыв. И в следующий момент она вонзила его себе в руку – туда, где билась вена. Кровь, алая и густая, хлынула из пореза, стекая по коже, промокая рукава платья, впитываясь, и наполняя чашу собой. Капли попадали на зеркало, на паркет, но Вера словно не замечала этого, заворожëнно следя за тем, как кровь заполняет сосуд.

Её взгляд стал отрешëнным, пустым. Безумным. И она засмеялась. Но в этом смехе не было ничего весёлого – только одержимость, помешательство, скорбь.

«...возмездие придёт... рок поглотит их мечты... круг должен замкнуться...»

Девушка была в трансе. Тело тряслось, покачивалось, дрожало. Глаза закатились настолько, что было видно лишь белки, а безумный смех прерывался для новых слов:

«...твоя жертва принята... прими и ты...»

Она знала, кого Дама назовёт следующим. И будет готова последовать зову.

***

Мысли роились в голове, как стая пчёл, но София отгоняла их. После допроса, казалось, силы решили оставить её, и она вернулась в дортуар молчаливая. Никто не знал, что в стенах «злого кабинета», куда она вошла невиновной, решалась её судьба. Она достала дневник, снова перечитала его, погружаясь в воспоминания.

Кира была солнцем. Яркая, весёлая, порой наивная, она любила жизнь и строила планы на будущее, когда выпустится из Института. Мечтала о женихе и детях. Помнится, обожала своих родителей, несмотря на всю суровость отца. София иногда завидовала ей – у той было всё, чего ей не хватало. И вот Киры не стало. Солнце закатилось и больше никогда не взойдёт.

София прижала дневник к груди. Новый фронт борьбы открывался прямо здесь, в этих стенах, пропитанных ложью и страхом. И она поняла, что отступать уже некуда. Ни вперёд, ни назад — только вглубь лабиринта, в сердце тьмы, что пульсировало в самом основании Института.

Снаружи, над затхлыми крышами, снова ударил колокол. Одинокий, протяжный, будто отмеряющий время до следующего удара.

До следующей жертвы.

Дневниковые записи (от лица Киры)

«20 апреля, 1825 года,

Сегодняшний вечер был необыкновенным, трепетным и страшно увлекательным. Все началось с нашей классной дамы — она, читая нам лекцию о нравах института времен императрицы Анны Иоанновны, обмолвилась, что в старых, полузабытых флигелях воспитанницы тогда были куда более… вольны. И что существовали среди них тайные содружества. Маменька, будучи воспитанницей лет двадцать назад, рассказывала что-то об этом, но тогда я не особо слушала её. А зря.

После урока мы, как пчелы, облепили Катеньку Неволину — она у нас главная книгочейка по части старинных преданий. И она, понизив голос до шепота, рассказала нам о «Дочерях Лилит». Так, якобы, называли себя те девушки сто лет назад. Как первая жена Адама, которая не пожелала покориться. Они не боялись темноты, искали в ней не страхи, а… знания. И силы. Говорят, у них были свои обряды: чтобы увидеть лицо суженого в зеркале при свечах, чтобы сны были вещими, чтобы дух их был непоколебим.

Мы сидели в нашем дортуаре, и от этих слов стало одновременно жутко и сладко. За окном таял снег, капала вода, а в комнате пахло воском от оплывшей свечки и лавандой из наших мешочков. Мы — воспитанницы Императорского Института Благородных Девиц, нас учат кротости, послушанию и благочестию. Но в душе каждой, я уверена, живет что-то иное. Что-то тёмное, крылатое и любопытное.

«А что, если нам… возродить их общество?» — прошептала Лиза, и ее глаза блестели в полумраке. Не как от непослушания, а как от предвкушения великой тайны.

Мы поклялись. Тихо, положив руки на старый сборник французских стихов, как на священную книгу. Мы — новые Дочери Лилит. Пока что наш «обряд» был смешным: мы выставили за окно чашку с апрельской талой водой, «чтобы луна её благословила», и поклялись встретиться после полуночи в пустом классе рисования. Там высокие окна и странные тени от гипсовых бюстов.

Я пишу эти строки уже после. Я дрожу, но не от страха. В классе было холодно, и наши белые ночные сорочки мелькали, как призраки. Мы встали в круг, держа зажжëнные ночники, и прошептали слова, которые сочинила Китти: «Духи ночи, духи сна, откройте завесу, покажите нам то, что скрыто».

И… и мне показалось. В окне, в тёмном стекле, где отражались наши бледные лица и огоньки, на мгновение мелькнуло другое лицо. Незнакомое. Женское. Но не страшное. Строгое и печальное. А может, это просто игра теней и уставших глаз? Может, это наше общее воображение, распаленное тайной?

Помню (всё-таки я не безнадёжна), mamá что-то говорила, будто у Дочерей был тайный символ, коим девицы узнавали других. Цветок или что-то вроде. Эдельвейс. Такой в России растёт только в определённых условиях и встречается редко, а оттого – более заманчивый.

Но теперь эта тайна живёт в нас. Завтра мы принёсем старую ленту и завяжем её на сук старой липы в саду — знак для них, прежних. И нарисуем странный цветок. Знак, что мы здесь. Что ночь теперь принадлежит не только сну, но и нам.

Странное чувство. Будто я переступила через невидимую черту. И за ней пахнет не лавандой, а полынью, старыми книгами и влажным весенним ветром. На душе – радость и предвкушение, но что-то тёмное будто выглядывает из-за угла, ожидая своего часа..»

Глава 6. Король умер. Да здравствует король!

Зима потихоньку вступала в свои права. Первый снег окутывал землю, неуверенно и робко, словно малыш, который только-только учится ходить. Ливни сменялись ветрами, почва под ногами замерзала, а небо из сизо-серого превращалось в белое, словно кто-то разлил молоко на полотнище.

Но в Институте эти изменения, конечно, были заметнее всего: тонкие одеяла, не предназначенные для зимы, не спасали. Воздух в дортуарах и учебных классах был свеж и прохладен, а институтские форменные платья и вовсе ощущались как вторая кожа. С одной стороны, такая температура позволяла поддерживать воспитанниц в тонусе, дабы они не «разомлели в тепле» и не разленились, но с другой... Впрочем, то было решение директрисы, которому беспрекословно подчинялись все. И если кто-то из девиц простужался, вина была исключительно этой девицы.

С наступлением зимы пришли и дурные вести из столицы. Поговаривали, будто среди недовольных дворян зрели бунты, а император ничего для остановки этих бунтов не делал. В то же время, говорили, якобы Государь нездоров и век его недолог. Но никто особо этим слухам не верил – своих проблем хватало.

Долгорукий же, казалось, насовсем осел в кабинете директрисы – расследование зашло в тупик и его это бесило. Каждая воспитанница (в особенности София) была под присмотром, их вещи досмотрены, свидетели опрошены, но улик было слишком мало или не было вовсе. Конечно, все боялись, что случившееся повторится, а потому, в принципе, не дичились такого надзора. Николай, почуяв угрозу в городе, удалился, о чём-то условившись со следователем. Наступила идиллия. Но, как известно, ничего не может быть идеальным, а потому кажущуееся спокойствие лишь сильнее грызло корни беспокойства где-то изнутри.

Уроки проходили как обычно: утренняя молитва, завтрак, этикет. А после нужно было отчитаться перед Алексеем – не было ли чего подозрительного, не болтал ли кто лишнего. Все свыкнулись. София изучала дневник, пытаясь понять, что хотела сказать ей Кира. Там были описаны её мысли про учёбу, планы на будущее и, конечно, ритуалы. Сначала их темп был плавный, игривый, будто всё это не всерьёз, но с каждой новой записью, каждой пометкой и словом, написанным чуть иначе, София понимала, что что-то было нечисто. Кира никогда раньше не считалась странной или юродивой, да и мистицизмом начала увлекаться только ради подруг – душа её лежала куда к более низменным людским увлечениям. А потом... Потом словно Киру постигла напасть – или бес, кто же разберёт. Ей мерещились тени, сны были тревожными, а голос в голове шептал на древнем языке... Она сходила с ума, и никто этого не замечал.

Но тут же разум Софии пытался думать рационально: а было ли то же с Лизанькой? Видела ли она странные символы, слышала ли шёпот? Или то, что происходило, было коллективным помешательством? Но почему тогда другие оставались в здравом рассудке? Вопросов становилось всё больше, а ответов на них никак не находилось, и это сильно удручало. Тогда она и представить не могла, что вскоре пучина безумия настигнет и её, но сейчас София об этом даже не подозревала и потому хотела поскорее докопаться до истины.

Снег за окном кружил в безумном танце, залепляя стёкла белой пеленой. Снежинки падали на землю, задерживались на мгновение, и тут же таяли, словно напоминая о быстротечности жизни. София сидела на подоконнике в пустом классе географии, закутавшись в шаль, и в который раз перечитывала страницы дневника Киры. Пальцы онемели от холода, но она не замечала этого. В голове складывалась жуткая мозаика.

Записи становились всё отрывистее, почерк — нервным, порывистым. Кира перестала говорить о будущем, о платьях и балах. Её мир сузился до ночных коридоров, дрожащего пламени свечи и голоса, который она слышала не ушами, а внутри.

«…она говорит на языке теней. Я не знаю слов, но понимаю смысл. Она зовёт меня сестрой. Говорит, что я избрана. Что моя кровь — ключ…»

«…Лидия смеётся, говорит, что я брежу. Но я видела сегодня в умывальной — на стене, где отвалилась штукатурка, проступил тот самый цветок. Эдельвейс. Он был будто выжжен… или нарисован кровью? Мари не видела. София смотрела прямо на него и не видела! Значит, это только для меня? Это знак?..»

«…страшно. Очень страшно. Но и… сладко. Как будто я стою на краю пропасти и мне хочется шагнуть. Она обещает силу. Обещает, что я больше не буду никем — ни воспитанницей, ни дочерью генерала. Я буду Вечностью. Стоит только принять дар…»

Она перевернула страницу. Последняя запись была сделана в день гибели. Чернила были размазаны, будто рука дрожала или её торопили.

«Сегодня ночью. Всё решится сегодня. Вера принесла новую книгу. Настоящую. Там есть Обряд Отречения и Обряд Принятия. Говорит, это единственный путь. Я больше не могу быть между мирами. Она не даст. Либо я с ними, либо… я стану ей. Мне страшно. Но голос такой настойчивый. Он поёт мне колыбельную из тьмы. Мама, прости…»

София резко захлопнула дневник, словно обжигаясь. Имя Веры заставило её нахмуриться. Значит, пепиньерка не просто знала об увлечении девочек — она направляла их. Подталкивала к чему-то. Она была проводником.

Мысли путались. Нужно было показать это Долгорукому. Но что, если он, рационалист и скептик, просто сочтёт это бредом сумасшедшей и дневник изымет как «не имеющий отношения к делу»? Она не могла рисковать единственной ниточкой, но не могла и допустить, чтобы случилось неизбежное. Следующая жертва была уже избрана, и судьба её зависела только от того, какое решение примет София.

Внезапно дверь в класс скрипнула и приоткрылась. София инстинктивно сунула дневник в складки платья. На пороге стояла Мари. Лицо её было серым от бессонницы, но выглядело бодрым. Мари почти никогда не жаловалась на неудобства – не потому что выросла в сложных условиях со строгими родителями, а потому что таков был её характер, присущий настоящей леди: кротость, достоинство, выносливость.

– Мари? Ты что здесь делаешь?

– Долгорукий послал за тобой. Нас вызвали – говорят, появилась улика, – сказала девушка, голос её был тих, но твëрд.

– Что за улика? – прищурилась София. Это было уже интересно. Неужели у следствия появились зацепки?

– Не знаю. Пошли, а то вряд ли господин следователь будет рад, если мы задержимся, – сказала девушка, то и дело поглядывая на дверь, будто сию же секунду в кабинет кто-то мог ворваться и заметить их. – Нас и так считают причастными.

София поджала губы, но промолчала.

– Как ты думаешь, в самом ли деле этих несчастных убила Она? – тихо спросила Мари, будто этот вопрос был каким-то запретным или крамольным. По сути, так оно и было, но ведь и часть истины в нём тоже присутствует. – То есть, я имела ввиду... Ты веришь в то, что призрак Белой Дамы существует? Я знаю, это всё легенда, слухи, но что, если...

– Мари, послушай меня, – София остановилась, повернувшись к подруге. – Не важно, во что верю я. Важно, что происходит сейчас, а происходит вот что: кто-то безжалостно убивает наших подруг и сестëр, и всё, что мы можем сделать – найти их. Призрак ли, человек ли... – она закатила глаза и поморщилась, – а суть одна: девушки мертвы. Лично я не собираюсь сидеть сложа руки, пока по институту бродит потенциальный убийца.

Внутри Софии шла борьба. С одной стороны, она понимала, что лучше не вмешиваться: мало ли, что это? Вдруг они взаправду разбудили нечто, что сейчас было голодно и мстило за своё пробуждение? С другой, – более рациональной – девушка хотела надеяться, что этот следовательно Долгорукий и Николай Павлович разберутся и восстановят справедливость, ведь для чего тогда всё это затевалось? Но беспокойство, почему-то, не покидало её. Что-то грызло изнутри, словно паразит, от которого не избавиться.

Существуют ли призраки? Разве что призраки прошлого. Нет, тот, кто скрывается под овечьей шкурой, не бестелесный дух. София вспомнила запах, который был с ними в комнате во время проведения ритуала. Раньше она не придавала этому значения, но сейчас отчётливо чувствовала пряные нотки. Это был не тот властный аромат парфюма, что исходил от великого князя (хотя, София могла поклясться, его бы она узнала безошибочно!), а что-то более мягкое, дурманящее, будто женское, что ли. Воспитанницам запрещалось использовать духи, поэтому обладательницей странного запаха могли быть либо кто-то из персонала института (не Белокрылова, у той духи были кричащие, яркие), либо... София не хотела об этом думать.

Кабинет директрисы снова превратился в штаб следствия. Алексей Долгорукий стоял у стола, на котором лежали несколько предметов, завёрнутых в грубую ткань. Николай Павлович, мрачный и молчаливый, смотрел в окно на метель. В углу, бледная как полотно, сидела Вера Лунина. Её руки были спокойно сложены на коленях, взгляд опущен. Но София, войдя, сразу почувствовала исходящий от неё леденящий холод — тот самый, что был в комнате с зеркалом.

– Садитесь, – коротко бросил Долгорукий, не глядя на них. – Мадемуазель Ольховская, подтвердите ещё раз: в ночь смерти Киры Грац вы, Оболенская, Неволина и Смолина проводили оккультный ритуал в заброшенной комнате восточного крыла с использованием книги, полученной от пепиньерки Луниной?

Мари кивнула, едва слышно:

– Да.

– И во время ритуала вы наблюдали некое явление, которое отождествляете с некоей Белой Дамой?

– Да… Она была в зеркале. Потом… вышла.

– А на руках у этого «явления» были перчатки?

Мари вздрогнула и посмотрела на Софию, словно ища поддержки.

– Да. Чёрные.

Долгорукий кивнул и снял ткань с одного из предметов. Это была женская перчатка. Непривычно длинная, из тончайшей белой кожи, но странно старомодного покроя. И она была испачкана в нескольких местах тёмно-коричневыми, почти чёрными подтёками. То ли кровь, то ли...

– Эта перчатка найдена сегодня утром в той самой комнате. За приподнятой половицей. Лаборант подтвердил – пятна являются кровью. Человеческой.

В комнате повисла тишина. Николай обернулся от окна.

– Более того, – продолжил Долгорукий, – анализ показал, что кровь принадлежит разным людям. Одни пятна – старше, им несколько лет, если не десятилетий. Другие… свежие. Совсем свежие.

Он посмотрел прямо на Веру.

– Мадемуазель Лунина. Вы, как лицо, имевшее доступ в это помещение для уборки (официально оно числится кладовой), можете объяснить, как туда попала эта вещь?

Вера медленно подняла голову. Её глаза были пусты, как озёра в тумане.

– Не могу, господин следователь. Я в этой кладовой не была много месяцев. Там пыльно, там завелись мыши. Директриса запретила туда ходить.

Голос её был ровным, безжизненным. Слишком ровным.

– Вы утверждаете, что не передавали воспитанницам книгу по оккультизму? – настаивал Долгорукий.

– Книгу? – Вера чуть склонила голову, будто припоминая. – Ах, да… Это была старая книга французских романтических стихов. Мадемуазель Грац просила её для литературного кружка. Я принесла. Разве это запрещено?

Игра была мастерской. София видела, как Долгорукий стискивает челюсть. Прямых улик против Веры не было. Только слова испуганных девочек против слова образцовой пепиньерки.

– Ваше Высочество, господин следователь, – тихо, но чётко сказала София, наконец вмешиваясь. Все взгляды устремились на неё. – Есть одна деталь. В легендах о Белой Даме говорится не только о перчатках. Говорится о символе. Цветке. Эдельвейсе.

Она наблюдала за Верой. Ни один мускул не дрогнул на её бледном лице. Но в глубине глаз, казалось, на мгновение шевельнулась тень — одобрения или ненависти, София не поняла.

– Эдельвейс? – переспросил Николай.

– Да. Это был тайный знак… одного старого общества воспитанниц, – София решила не произносить названия «Дочери Лилит» вслух. – И этот символ… я видела его в дневнике Киры Грац. Она писала, что он довольно редок и в России растёт только в горах Кавказа.

– Любопытно, – задумчиво произнёс Николай. – Мадемуазель Лунина, мадемуазель Ольховская, благодарю, вы свободны, – он кивнул, не глядя. – Оболенская, задержитесь.

София переглянулась с Мари, одним взглядом говоря что-то вроде «потом расскажу». Дверь закрылась и она осталась одна в логове зверя.

– Итак, – начал Алексей, – пришли результаты вскрытия Лизаветы Мирской. Как и в случае с предыдущей жертвой, на её теле нашли следы яда, – он посмотрел на Николая, тот кивнул – мол, продолжайте, я слежу. – А также на руке девушки был обнаружен... узор. Цветок. Такой же, как и у Киры Грац.

– Эдельвейс, – догадалась София.

Тогда всё сходилось: если убийца выбирал девушек из общества «Дочерей Лилит», то это был не просто ритуал ради ритуала, а что-то более... личное? Будто таким образом он пытался что-то доказать. Но также это значило, что все, кто носит символ цветка, в том числе сама София, в смертельной опасности! Следующей жертвой может стать любая из них.

– Вы понимаете, что это значит? – спросил Николай. Он был чем-то расстроен, всё время поджимал губы, но глаза горели синим пламенем: ему это тоже всё изрядно надоело. – Кто бы это ни был, он не остановится. Помимо цветка и яда у нас других зацепок нет. Но, – он вздохнул, снова отвернувшись к окну, – я запросил информацию о воспитанницах за прошлые годы и выяснилось, что похожая история уже случалась ранее – ровно сто лет назад.

– Группа девиц благородных фамилий решили провести некий... ритуал, приведший к гибели одной из воспитанниц, – продолжил Алексей. – Однако позже произошла история, из-за которой было принято решение закрыть институт на неопределённое время. Он вновь открылся лишь в 1805 году.

– А что за история случилась? – спросила София жадно.

Алексей посмотрел на неё, встречаясь взглядом, словно надеялся в её глазах прочитать ответы на вопросы или признание в преступлении. Но вместо него ответил Николай, по-прежнему не отворачиваясь от окна:

– Воспитанница сошла с ума. Ничего не напоминает?

София призадумалась. Получается, сто лет назад кто-то уже проводил подобный ритуал и принёс жертву? Но тогда выходит, что история повторяется – точь-в-точь, как и тогда. Кто были эти девушки? Кого они вызывали? И почему погибла институтка? Слова о сумасшедшей воспитаннице тоже отозвались в сердце Софии. Где-то она уже слышала эту историю, вот только не могла вспомнить, где именно...

– Мы не знаем имени этой девушки, однако есть вероятность, что ваша «Белая Дама» появилась именно в то время, и сейчас кто-то пытается сыграть на этом, – продолжил следователь. – Мы не можем допустить новых жертв...

– ...поэтому приняли решение усилить патруль, – это был уже Николай. – Несколько гвардейцев из моей личной охраны под видом штатских будут круглосуточно нести службу и докладывать лично мне, – по голосу князя было понятно, что он не шутит. – Они будут следить за всеми. И за вами в том числе.

– И что же, прикажете положить их на свою койку? – спросила София и поняла, что это прозвучало резче, чем она планировала. Она вообще не планировала, если быть точнее.

– Вы не понимаете! – Николай отошёл от стены и приблизился к девушке. – В Институте завёлся фанатик, одержимый легендой. Неужели вы думаете, что он остановится? Может пострадать кто-то из ваших подруг. Черт возьми, София, вы сами можете стать жертвой! Вы этого хотите?!

Он впервые назвал её по имени. Не «барышня Оболенская», не «графиня», не «девица». София. И он... волновался за неё! Могло ли это что-то значить, или было просто элементарной вежливостью, замаскированной под беспокойство? В конце концов, он – великий князь, брат императора Александра, и он женат. Даже если бы София хотела, она не могла претендовать на сердце Николая Павловича.

– Меня эта ситуация уже изрядно раздражает. Мать хочет поскорее разобраться со всем, не привлекая внимания, но как его не привлекать, если постоянно вмешиваются такие неугомонные особы, как вы?

– Простите, Ваше Высочество, я не хотела, просто Кира моя подруга и я должна знать, что с ней случилось, – ответила институтка.

– Нам всем это интересно, – ответил Николай Павлович устало. – Но вернуть её мы не можем. Я понимаю ваше рвение, мадемуазель Оболенская, но сейчас вам стоит... поумерить свой пыл. Дело крайне серьёзное. Не стоит лишний раз привлекать внимание, если не хотите стать следующей, кого найдут мёртвой, – он говорил без приказа, без грубости, просто как уставший человек.

– Вы продолжите заниматься расшифровкой дневника мадемуазель Грац, но теперь за вами будет приставлен человек, – сказал Долгорукий.

– Это приказ, – добавил Николай прежде, чем София успела что-то сказать.

– Я не...

Девушка не успела договорить. Кабинет прорезал грохот, будто удар, который, казалось, раздавался из самых стен. Она узнала этот звук – колокол.

– Что это? – спросил Долгорукий, подскочив со своего места. Он распахнул шторы и выглянул в окно, словно пытаясь найти там источник шума. Но он не прекращался.

Это был не просто колокольный звон – набат. Звук раздавался отовсюду и казалось, будто все колокола города сошли с ума. Сначала это был лишь тихий, отдалённый звон, затем он становился всё сильнее и сильнее, словно сам Петербург ревел об утрате. Грохот стоял в стенах, отскакивая, отдаваясь в ушах и в самом человеческом нутре. Обычно колокола звонили лишь в двух случаях: когда в стране объявляли военное положение и когда скончался кто-то из императорской семьи. И действительно, если прислушаться, можно было уловить в набате скорбные ноты, словно тысячи плакальщиц проливали свои горькие слёзы. Звон не прекращался, грозя выбить окна от нарастающей вибрации. Что-то определённо случилось. Непредвиденное.

София видела, как лицо Николая побледнело. Он сжал спинку стула, на которую опирался, так, что костяшки пальцев побелели. Князь знал, что значит этот колокольный плач – и боялся поверить. И прежде чем он отвернулся к окну, Оболенская услышала, как он произнёс – тихо-тихо, скорее самому себе, всё ещё не веря:

– Александр...

***

Подземелье было таким, как и подобает: каменные стены прочнее крепостных, запах сырости, плесени и монотонный звук падающих с потолка капель. Любому светскому человеку (да что там светскому – любому уважающему себя господину) никогда бы не пришло в голову идти сюда. Если бы кто-то знал об этом месте, разумеется. Это было тайное убежище, скрытое под институтом. Идеальное для того, кто хочет остаться незамеченным. Или исчезнуть.

По коридору двигалась тень. Она шла торопливо, оглядываясь каждые два десятка шагов, чтобы убедиться в отсутствии слежки – хотя никто не знал, куда она ушла, но стоило быть осторожнее в любом случае.

Лаборатория находилась в дальнем конце коридора, когда каменные стены сужались на поворотах. В одном из таких поворотов, в нише, напоминающей келью, творилось настоящее чудо. На полках стояли бутыли, пузырьки с жидкостями различных видов и цветов, странные медицинские приспособления, которые больше сгодились бы для пыток, нежели для лечения людей. В воздухе витал сладковатый аромат, исходивший от одной из склянок, стоящих на деревянном столе. Надпись на этикетке была на латыни, однако и без перевода ясно, что в стекле был яд.

– Ты пришла, дитя моё.

Мужчина в белом халате, лет пятидесяти, в смешных круглых очках, суетливо помешивал что-то в котелке.

– Господин.

Фигура поклонилась.

– Ну что? Готово? – спросил «доктор», и в его голосе послышалось удовольствие.

– Да. Яд подействовал. С этой девчонкой пришлось повозиться дольше, чем с генральской дочкой, – ответила девушка, вспоминая предсмертные хрипы. – Нужно что-то более... сильное. Чтобы эти идиоты до конца поверили в призрак.

– Хм. Цианид, белена... Может быть, беладонна? Или мышьяк? О, нет-нет, здесь нужна цикута...

Мужчина ходил вдоль стеллажей с ядами, разглядывая каждый пузырëк и перечисляя их свойства. Галлюцинации, бред, потеря себя, нарушения речи, онемение. Идеальные симптомы, чтобы сымитировать психоз.

– Кто будет следующим? – поинтересовался он.

– Эмилия Гацавали. Грузинская княжна. У её отца, князя Гацавали, огромное имение в Тавризе и виноградники, которые славятся на всю Грузию. Был конфликт с горными князьями, кажется, из-за какого-то долга. Не знаю, к сожалению, как разрешился вопрос, но поговаривают, что у князя большое влияние и ссориться с ним не следует.

– Она одна из них? – спросил тот, кого ранее назвали господином. – Ты ведь знаешь, что делать, верно, дитя моё?

– Разумеется, господин.

Он походил туда-сюда, обрабатывая информацию, и остановился возле ящика с красивыми бутылями причудливой формы. На этикетке что-то было написано по латыни, но он даже не взглянул на неё. Повертел один пузырëк в руках, потом другой, затем снова вернулся к первому.

– Беладонна. Коварная и опасная. Такую определить будет сложно, – сказал он. – Пусть будет библиотека. Замани под каким-нибудь предлогом, спровоцируй ссору, ну а дальше ты знаешь... И убедись, что наше послание получено.

Он передал яд девушке, но заметил, как та колебалась – на какую-то микросекунду.

– И помни, что ты делаешь это на благо общества. Они нам потом ещё спасибо скажут.

– Благодарю вас, господин, – девушка поклонилась и уже собиралась уходить, но вспомнила кое-что. – Есть ещё проблема... Этот столичный следователь, как его там, Долгорукий, слишком много копает. Великий князь помогает ему и они вот-вот найдут архивы. Кажется, уже добрались до истории Белой Дамы. И Оболенская с ними. Она, конечно, ничего не знает, но...

Она замолчала. Меньше всего ей сейчас хотелось, чтобы следователь узнал правду. Ведь тогда всё, к чему она стремилась, чего пыталась достичь, искупая грехи прошлого, всё это могло вывалиться наружу и тогда возмездию придёт конец. Она не может допустить такого.

– С ним будет сложнее. Он всегда на виду и избавиться от него так, чтобы это выглядело как случайность...

– Не надо избавляться, можно просто... убрать на время. Отключить, например. Чтобы не вызывать подозрений. Скажем так, Долгорукий может отравиться поданным угощением в кабинете директрисы, – сказала девушка, хладнокровно предлагая пойти против правил. – И тогда это уже будет не наша вина, а Белокрыловой.

– А ты коварная барышня, девочка моя, – с гордостью сказал господин. – Что ж, мне нравится. Действуй. Ты знаешь, что делать.

– Благодарю за похвалу, ваша св... господин, – она ещё раз поклонилась и, спрятав бутыль с ядом, выскользнула.

Оставалось совсем немного времени, чтобы вывести Эмилию из игры.

***

С того дня, как тишину кабинета разрезал набат колокола, прошло несколько дней. Николай уехал в Петербург и в институте больше не появлялся. Алексей Долгорукий продолжал изучать дело, ожидая дальнейших указаний за неимением нужной информации. Ходили слухи, что в столице неспокойно. То ли что-то случилось с вдовствующей императрицей Марией Фëдоровной, то ли с кем-то из великих князей, ведь часто в разговорах фигурировало имя Константина Павловича. Что-то происходило, но девиц в столичные распри не посвящали, считая, что политика это совсем неженское дело.

Страсти утихли. Казалось бы, смерть Киры и Лизаньки – случайность. Мало ли несчастных случаев происходит, тем более в таком нежном возрасте. Но настойчивость, с которой великий князь требовал расследовать эти смерти, говорила сама за себя. Слишком много совпадений было. Слишком странно. Слишком невовремя. И если Алексей прав, то в институте затаился враг, выжидая следующую жертву. Кто-то повернул стрелку на часах жизни и вот-вот должен пробить заветный час.

Декабрь постепенно вступал в свои права и ноябрьская тоска, поглотившая всё и вся, сменилась робкой надеждой. Первые дни выдались, на удивление, спокойными: занятия шли в обычном режиме, перемежаясь с утренней службой и редкими прогулками по внутреннему саду. Конечно, не всё было так просто – институт словно превратился в карцер, ведь Николай сдержал обещание. На каждом этаже было приставлено по одному офицеру в штатском (они носили с собой оружии, без сомнения), а также к самой Софии – для её же безопасности, как говорил князь, но оба знали, что это не так.

– Ты не боишься? – спросила её однажды Мари, когда они вернулись в дортуар после занятий по танцам.

– Боюсь, – ответила тогда София, и была права.

Она боялась. Не смерти даже, нет, а того, что всё это будет напрасно. Что убийцу не найдут, что дело останется нераскрытым, что она не сможет смотреть в глаза отцу Киры, ведь не смогла уберечь её от напасти... В какой-то мере, она даже готова была умереть – если, конечно, это принесёт кому-то пользу. Но больше всего её пугала неизвестность. Ведь может так статься, что следователь Долгорукий, а с ним и Николай Павлович (о нём думать не хотелось) передумают. Не поверят ей – и всё. Обвинят в причастности, исключат из института и, не дай бог, отправят в тюрьму. Незавидная тогда ждёт судьба девицу, ой незавидная...

– Боюсь, что всё пойдёт не так, – сказала она. – Все что-то скрывают, недоговаривают, а убийца до сих пор на свободе... Нужна ли кому-то моя правда, или они правы и мы просто сошли с ума?

– Не думай об этом. Ты делаешь это для себя, для Киры, но кто делает что-то для тебя? Они того не стоят, – Мари всегда была на стороне подруги, но иногда ей казалось, её забота была уж чересчур. – Честно говоря, я тоже боюсь. А кто не боится? Но мой страх... Он более иррационален, что ли... – Мари погрустнела. – А что, если следующей жертвой буду я?.. Или ты... Или кто-то из девочек...

– Мари, душечка, успокойся. Никто из нас не будет жертвой, – сказала София ровным голосом, пытаясь уверить в этом и себя.

– Ты не можешь этого знать.

Она не могла. И никто не мог. Оставалось только надеяться, что у преступника были другие планы, в которые не входило заманить в ловушку Софию или кого-то из её подруг. Хватило Киры.

‎В один из дней в институт приехала девушка. Молодая с виду барышня, немногим старше самой Софии, но выглядела словно безутешная вдова: чёрное одеяние с головы до ног и вуаль, прикрывающая глаза. Она о чём-то долго разговаривала с директрисой в её кабинете, откуда иногда доносились обрывки: «кончина императора», «весь город скорбит», «какая потеря». Девицу звали Юлиана и, ходили слухи, будто она была фавориткой Александра. Какое же горе её настигло!

‎Король умер. Да здравствует король!

После этого всё встало на свои места: Николай понял, что колокол звонил по брату и уехал проститься. София никогда не была знакома с Александром или его августейшей супругой, случай не представился, однако сейчас ей почему-то стало жаль его. Александр Первый Благословенный, победитель Наполеона, Северный Сфинкс, скончался. Она знала, что многие любили его, особенно после Франции, но сам он страдал после истории с его отцом, Павлом. А эта девушка... Кем бы она ни была, как сильно его ни любила, – никто не заслуживает терять близких людей. София ощутила это впервые, когда потеряла мать. Потом отца.

Чтобы отвлечься от новости, София решила пойти в библиотеку. Помня наказ не привлекать внимание, она решила немного изучить историю института – ведь где-то же должна быть информация о той девушке, что сошла с ума. Очень знакомая история почему-то не отпускала её...

В библиотеке было пусто в это время – после обеда, когда у девушек было немного личного времени, поэтому София могла не волноваться, что кто-то начнёт её отвлекать. Внутрь её пустили без проблем – девицы часто посещают сие место, поэтому ни у кого не возникло подозрений и сомнений насчёт неё. Наверное, оно и к лучшему.

Книги по истории института находились в отдельной секции, куда вход был строго запрещён воспитанницам. Однако, невзирая на правила (когда она вообще их соблюдала?), София направилась именно туда. И тут что-то привлекло её внимание.

Свет свечей отражался от стен, выхватывая маленький предмет. София замерла, не решаясь подойти ближе, но что-то вело её вперёд, словно под гипнозом. И она увидела. На полу, почти под самым стеллажом, торчала запонка. Золотая, явно дорогая, нездешняя, и дразнюче сверкала, переливаясь золотом. Приглядевшись, София заметила ещё одну деталь: орёл. Двуглавый, с опущенными вниз головами. Символ императорского дома. Но кто мог обронить запонку в таком месте, да ещё из царской семьи?! Разве что... Но если это был Николай, то зачем ему понадобились книги из этого отдела?

Сердце заколотилось быстрее, готовое вот-вот выпрыгнуть из груди. Девушка затаила дыхание и, оглянувшись, дабы убедиться в том, что за ней нет надзора библиотекаря, подошла ещё ближе. И заметила то, чего не видела минуту назад: кровь. Тонкая струйка бордовой каплей растекалась из-под полки, заливая пол и запонку. Она осторожно проследила за направлением и обошла стеллаж. От увиденного перехватило дух и хотелось в тот же миг закричать, но воспитание не позволило поддаться эмоциям. На полу библиотеки, с соседним с «запретным» отделом, распластавшись в странной позе, лежала воспитанница. София не узнала её, но, кажется, это была дочь какого-то князя. И она была мертва.

Оправившись от шока, она стала лихорадочно перебирать в голове мысли, пытаясь сложить общую картину: библиотека, отдел по истории института, запонка с двуглавым орлом, девица в крови... Вывод оказался ещё хуже: убийца никто иной, как Николай Павлович, великий князь и брат почившего императора. Он слишком заинтересован в этом деле, проявляет к Софии внимание и не хочет, чтобы она лезла, внезапно уезжает и теперь вот... Что это – случайная ошибка или тщательно спланированная операция, чтобы ввести в заблуждение следствие? Но тогда, выходит, Алексей всё знал и покрывал его с самого начала? Ведь Николай сам пригласил его расследовать смерти...

Осознание происходящего было настолько мощным, что ноги сами подкосились и София почувствовала, как теряет поверхность под ногами. Её успел подхватить вовремя подоспевший офицер (он остался снаружи, но услышал крик) и, увидев открывшуюся картину, всё понял. Но София уже не слышала и не видела, уносясь всё дальше от света.

Снег за окнами продолжал падать, заметая все следы. Тишина в здании была зловещей и полной. Институт, казалось, затаил дыхание, насыщаясь новой порцией страха. Охота продолжалась. И стрелки на часах, словно ожидая команды, пробили свой заветный час.

Глава 7. Тайны следствия

Кабинет Белокрыловой окончательно превратился в оккупируемую следствием квартиру. Алексей Долгорукий, казалось, даже и не думал покидать свой пост – до того прижился, словно клещ какой. Дело зашло в тупик, не было ни улик, ни подтверждения информации, а делать что-то надо было. Он решил изучить всë по новой, вдруг что-то пропустил?

Госпожа директриса была к нему необычайно благосклонна: то любезно преподнесëт вещдоки (их мало, но это хотя бы что-то), то без лишних вопросов достанет нужное личное дело, а то и вовсе – даст доступ собственному серванту. В этот раз так и произошло. Алексей сидел, уткнувшись в бумаги, и мечтал поскорее забыться, как делал всегда, когда нужно было заняться серьёзной работой. Болела голова, несколько бессонных ночей он провёл за чтением книг и документов, и каждый раз травил себя морфием. Ещё начала напоминать о себе старая армейская травма, и это вкупе со всем остальным жутко его раздражало.

Лихорадило. То ли от того, что институт не отапливается и все, в том числе и воспитанницы, должны мёрзнуть, то ли от того, что за окном – зима. Зимы в Петербурге были суровые и никто не хотел спорить со стихией. Тело бросало в жар, голова сильнее гудела, а перед глазами всё плыло, но Долгорукий списал это на усталость и переработку. Чёртова Белая Дама... Он был скептиком и поверить в то, что девушек убивает призрак, не мог. В самом деле, разве это не смешно?! Ну кто, находясь в здравом уме, поверил бы в такую до абсурдного нелепую версию? Алексей охотнее поверит в фанатика, нежели в бестелесного духа и прочую ересь.

Мысли проносились вихрем в голове, сменяя друг друга, споря, не давая ему нормально думать: Кира Грац, Лизанька, Николай, Белокрылова... Всё смешалось, и голова шла кругом. Только Алексей успел было подумать, чем бы можно расслабиться, как в кабинет, словно ведомая его мрачными мыслями, вошла госпожа Белокрылова во всеоружии. Она предпочитала использовать методику обольщения, ведь, дабы добиться от следователя хоть каких-нибудь результатов, – и при этом не имея ввиду ничего предосудительного, – нужно быть отличным дипломатом – и змеёй. Не в том смысле, что затаиться и ждать, а потом сдать с потрохами всех неугодных, а уметь находить лазейки там, где другие этого не видят. Директриса с этим справлялась превосходно, однако на Долгорукого её женские чары и прочие нехитрые манипуляции не действовали.

– Добрый вечер.

– Добрый вечер, – не поднимая головы, ответил мужчина.

– Что же вы всё сидите и сидите? Алексей Михайлович, негоже это, вам нужно отдохнуть, – Белокрылова пыталась добраться до него, до его мужской сути, но ему, казалось, было всё равно.

– Благодарю, я не устал, – врал. Конечно, он устал, это было видно по его лицу. Но останавливаться нельзя – чем раньше Алексей раскроет это дело, тем быстрее вернётся в Петербург и избавится от навязчивого внимания. – Но вы правы, пожалуй, мне и правда нужно немного проветриться.

– Не желаете ли кофею? – спросила Любовь Феликсовна, подходя к серванту, где хранились чайные наборы и различного рода виды коллекционного элитного алкоголя, дарованного благодарными родителями и некоторыми чиновниками, чьих имён лучше не называть. – Или, быть может, коньяку? Подарочный, от князя К. Будет обидно, если так и простоит в серванте, – сказала она любовно, – я не пью, но вы можете брать, если хотите.

Алексей задумался. С одной стороны, он понимал намёки и провокации директрисы, да и совесть на мгновение проснулась, высунула голову и таким мерзким тоненьким голоском пропищала: «Ты же в общественном месте! В Институте Благородных Девиц! Здесь же несовершеннолетние, в конце концов! Ты позоришь звание офицера!», но тут же была послана далеко и надолго, отчего она обиделась и более не высовывалась, зная, что её хозяин – дурак. Наверное, это и было «то самое» для расслабления, о чём Алексей думал, но не знал, что именно. С другой стороны, нужно было, чтобы в голове прояснилось. Морфий постепенно клонил в сон, замедляя действия и умственный процесс, а Алексей Михайлович был уверен, что разгадка близка. Некоторые факты не давали покоя, и требовалась концентрация, которая, с бешеным на события ритмом института, была крайне мала в последние дни.

– А знаете, давайте, – сказал он, откидываясь на спинку кресла и скрещивая на груди руки.

Белокрылова достала из серванта хрустальный гранëный кувшин, наполненный тëмно-янтарной жидкостью и, поставив на поднос стакан, поднесла к столу. Жидкость плясала в стакане, отбрасывая жёлтые блики от свечи.

– Благодарю, – кивнул Алексей, беря стакан.

– Если вам что-то ещё понадобится, можете обращаться к Вере, – сказала госпожа директриса. – Надеюсь, в скором времени вы нас обрадуете хоть какими-то результатами.

– Я тоже на это надеюсь, – ответил следователь.

Белокрылова усмехнулась, но ничего не ответила, лишь кивнула и поспешно покинула кабинет. А Долгорукий тем временем вертел в руках стакан, глядя сквозь стекло на огни свечей. В воздухе витал запах коньяка и – что было весьма странно – миндаля. Не явный, тонкий шлейф, приторный и горьковатый одновременно. Ему это показалось подозрительным, но он быстро отмахнулся – подумаешь, пахнет орехом. Не яд же там, в самом деле? Отринув сомнения, мужчина отпил глоток и откинул голову на подголовник.

Первым воспоминанием пришла служба. Это было десять лет назад, тогда он был ещё восемнадцатилетним юношей, который присоединился к действующей армии во Франции. В тот год шла разгорячëнная война с Наполеоном под командованием императора Александра I. Алексей пробыл в армии недолго, однако застал триумфальный вход в Париж и победу России в 1814-м году. Был ранен, из-за чего получил свой знаменитый шрам, но Александр Павлович за это наградил его медалью. Вообще, с императором у него были хорошие отношения и в будущем тот даже ходатайствовал о переводе Долгорукого на гражданскую службу. В двадцать пять лет он присоединился к составу Особенной канцелярии, а позднее – к Третьему Отделению.

Правда, не обошлось и без происшествий. Во время службы в Измайловском полку, шефом которого был назначен великий князь Николай Павлович, между двумя офицерами произошёл конфликт. Почему-то Николай сразу невзлюбил Алексея – то ли считал его равным себе, то ли ревновал к вниманию своего старшего брата, которым сам был обделëн в юности. Постоянно придирался, отчитывал его, бесился – а ни для кого не секрет, что великий князь ярый сторонник дисциплины и муштры, что впоследствии сделает из него «железного» царя и так называемого солдафона. Но отношения между этими двумя никогда не были хорошими, и даже уговоры Александра Павловича хотя бы стать приятелями по службе, не увенчались успехом, хотя обе стороны и понимали, что так было бы гораздо лучше. Для всех. И вот сейчас, назначенные на общее дело, они были вынуждены сотрудничать и терпеть друг друга: Николай – потому что не хотел перечить матери, которая была патронессой института, Алексей – несмотря на то, что такие дела были не в его компетенции (он всё же больше по политическим преступлениям), должен реабилитироваться, да и сейчас ему прямо-таки не терпится найти преступника, ведь, чуется, что корни уходят куда-то далеко в прошлое и напоминают его собственную историю.

В 1819-м году Алексей был несправедливо оклеветан (он даже не сомневался, кем именно): доложили, будто он участвовал в агитационном движении, порицающем власть и в частности царя. Никто особо не разбирался, кто прав, кто виноват – всех участников группы закрыли по политической статье. Конечно, вскоре Долгорукого выпустили за неимением доказательств и его причастности, с сохранением звания, жалованья и имения, и даже выплатили сверх нормы поощрение, так сказать, чтобы замять дело. Осадок остался неприятным и личное дело было несколько запятнанным, из-за чего в иные времена его могли не принять на службу, однако Александр поспособствовал и пристроил его к себе, смеясь над иронией ситуации (осуждённый за политические взгляды был назначен на должность, связанную с политическими преступлениями. Действительно, иронично).

Мысли путались, язык распухал, глаза слипались. Очевидно, дело было в коньяке и миндальном привкусе, но Алексей упорно сопротивлялся. Закрыл глаза, начал массировать виски, но помутнение не проходило. Стакан был почти полон, и он снова сделал глоток, вновь отдаваясь пучине воспоминаний.

На этот раз перед внутренним взором встал Николай. Странное дело: Долгорукий отчего-то вспомнил его письмо, которое тот написал после смерти Киры. Несмотря на видимую враждебность друг к другу, великий князь уважал Алексея и его расследовательские навыки, поэтому обратился именно к нему, зная, что мужчина не откажет и раскроет дело. В письме том Николай писал о невозможности оставлять произошедшее в тайне дольше, чем полагалось, а также о панике среди институток и их родителей, до которых начали доходить слухи. Было принято решение экстренно вызвать из столицы детектива, и лучшей кандидатуры у императора не нашлось. Алексей подчинился.

Поначалу ему показалось, что дело пустяковое: подумаешь – несчастный случай, такое происходит ежедневно. Но что-то после истории воспитанниц заставило его пересмотреть свои взгляды. Нет, он, разумеется, не верил в мистическую Белую Даму и смертельные ритуалы, он вообще был скептиком до мозга костей, ведь в работе чиновника существовали лишь факты, холодная логика и ум. Призраки и любовные бредни – это удел девиц на выданье, коим неведомо ничего, что могло бы их по-настоящему шокировать. Но, как говорится, чем дальше в лес... И вот уже три жертвы, убитые схожим способом, а убийца по-прежнему ходит по институту. Это может быть кто угодно: от Белокрыловой до Софии, но если они были замешаны, то значит – хорошие актрисы. Каждый попал под подозрение, и распутать этот Гордиев узел становится всё сложнее.

Вот взять, к примеру, способ убийства. Яд. Да не простой, а нервно-паралитирующий, который имитирует апоплексический удар. Мудрено – ничего не скажешь! Однако возникает вопрос: если кто-то убивает воспитанниц, значит, есть и тот, кто этому человеку помогает, ведь яды нынче добыть не так просто, а у институток вряд ли есть такая возможность. Значит, кто-то за этим стоит. Но кто?.. Да ещё и эти символы цветка... Нет, здесь явно есть какой-то тайный смысл – месть ли, следование своей слепой вере или сектантство? Всех жертв объединяло то, что они принадлежали к важным фамилиям, состояли в так называемом сестринстве «Дочери Лилит» и чем-то не угодили одному определённому человеку. Кажется, картина начинала потихоньку вырисовываться.

Очередной глоток янтарной жидкости заставил Долгорукого засомневаться в собственном рассудке: комната поплыла, отблески свечей начали свой адский танец, а в голове нарастал набат, сравнимый разве что со скорбным звоном по почившему самодержцу. И среди всего этого ансамбля перед взором следователя заплясали черти, все как один похожие на его запретное наваждение. И имя этим чертям было София Оболенская.

Эта наглая, невоспитанная, дерзкая девица посмела закрасться в его голову! Мерзавка! Он вспомнил их первую встречу. Тогда, кажется, она не смотрела в его сторону, сходясь в очередной словесной дуэли с Николаем (что уже было дерзостью немыслимой, но её это, видимо, нисколько не беспокоило), но потом всё же удосужилась обратить на него внимание и сказала томно «господин следователь». Алексею хотелось унизить её, осадить, сбить с этой нахалки спесь и заткнуть рот, но что-то его останавливало, когда он смотрел в её глаза. Это не было любовью в прямом смысле слова, не было зависимостью, скорее наваждение, тайна, морок, попытка разгадать, что же скрывается за её холодной благопристойностью, и от этого петля лишь сильнее затягивалась, а Алексей тонул.

София была не просто загадкой – она была опасной. Слишком много знала, слишком пеклась о Кире и своих подругах, слишком дерзко вела себя... Такие барышни обычно пытаются что-то добиться, и не всегда – во благо. Но, действительно, Оболенская была той, с кем Кира проводила много времени и чьи тайны доверяла ей одной, и только София (за исключением, быть может, Мари) могла помочь пролить свет на эти самые тайны, хранившиеся в самой сердцевине души своей погибшей подруги. И вместе с этим, София по-прежнему оставалась подозреваемой, ведь совпадений было достаточно, чтобы считать их весомым доказательством причастности девушки к трагическим событиям.

В самом деле: первая девица была найдена убитой во время проведения ритуала по вызову некой Белой Дамы, и на руке той нашли начертанный символ общества «Дочерей Лилит»; вторая же девица погибла во время бала с великим князем, а третья – в библиотеке, куда зачем-то пошла София и стала невольной свидетельницей произошедшего. И всех жертв связывало то, что они имели символ цветка на запястье и, как ни странно, так или иначе находились в последние минуты жизни рядом с Софией, даже если вовсе не были знакомы. Всё указывало на неё, но что-то не сходилось.

Ежели София Оболенская задумала избавиться от своих соперниц (хотя, например, Лизанька таковой не являлась), то она была очень, очень хороша в том, чтобы водить всех за нос и притворяться невинной овечкой. Не надо быть верующим, дабы понять, что Белая Дама, которую видели девицы, – мистификация. Очень умелая, надо сказать. Но если София во время ритуала находилась в одной комнате с другими воспитанницами, то как она могла убить Киру? А Лизаньку? В тот момент девушка танцевала на балу. Да и Эмилия, когда Оболенская появилась в библиотеке, была уже мертва. Нет, она не причастна. По крайней мере, не в той мере, в какой положено считать виновным в преступлении человека.

Было холодно. Алексей сам не понял, в какой момент его накрыл озноб, но холод был такой силы, что пробирал до костей. Комната поплыла по кругу, словно карусель в детском парке, хрустальный стакан выпал из рук, ударившись об пол (но, на удивление, не разбившись), а сам он с глухим ударом свалился с кресла. В комнату тут же влетела пепиньерка Вера, будто всё это время дежурившая за дверью и привлеченная подозрительным шумом из кабинета. Увидев корчившегося на полу следователя, она не закричала, по обыкновению, но её охватила паника.

– О Господи! Алексей Михайлович, вы меня слышите?

Но он не слышал.

– Боже мой! Кто-нибудь! Помогите!

На её крики сбежались любопытные младшие институтки, но тут же были остановлены появившейся из коридора мадам Лебо, которая как раз совершала вечерний обход и услышала крик Веры.

– Что тут происходит, мадемуазель? – спросила она своим бесстрастным голосом, прекрасно видя ситуацию.

– Я услышала шум, а когда вошла, то обнаружила господина следователя без сознания, – сказала она. – Госпожа Белокрылова попросила меня прислуживать ему, если бы что-то понадобилось.

– Нужно срочно послать за доктором, – сказала француженка громко, рассчитывая на то, что кто-то за дверью услышит. – Помогите мне, – уже обращаясь к Вере. – Нужно привести его в чувство.

В этот раз Вера не паниковала и делала всё, чтобы спасти жизнь человеку: принесла из серванта спирт (водку), шёлковый платок, снятый с шеи мужчины и воду. Тряпку смочили в спирте и стали обтирать лицо, периодически поднося к носу. Но Алексей не реагировал, чем ещё больше усугублял ситуацию.

– Вы что-нибудь знаете? – прищурившись, спросила Лебо.

– Н-нет, мадам, – ответила Вера. – Кажется, госпожа директриса дала ему доступ в свой сервант. Возможно, у него на что-то аллергия, но мне об этом неизвестно.

– Merde.

Вера, не знавшая французского, поняла смысл, и поджала губы. Если следователь умрёт (что, в данной ситуации, было наиболее вероятно), государь с них спустии шкуру. Нет, сначала, конечно, будет допытываться директриса, мол, институт и так погряз во мраке, Петербург уже начинает говорить, а тут ещё и это. Ох, а если об этом узнает Николай Павлович, который, поговаривают, и без того пребывает в скверном расположении духа, угодно– ожидать от него можно чего угодно, – то живым отсюда не уйдёт никто. Ну или, пр крайней мере, не будучи под подозрением. Так дело не пойдёт.

– Что же делать... – бормотала про себя девушка, нащупывая пульс. Один удар, два... – Жив, слава богу, жив!

В кабинете находилась вторая комната, в бытности являющаяся местом отдыха для Белокрыловой, там стоял диван с мягкими подушками и чайный столик, Вера метнулась туда и взяла подушку.

– Нужно подложить под голову.

– Откуда у вас такие познания, мадемуазель Лунина? – чёрт бы побрал этих французов и их языки. – В обучение пепиньерок не входит курс оказания первой помощи.

– Меня научил этому отец, – сказала она, и не солгала. Вера не любила говорить о себе, а потому не собиралась раскрывать подробности более, чем уже сказала.

Когда голову мужчины аккуратно положили на подушку, чтобы создать небольшой подъëм и исключить возможность задохнуться, в кабинете появился доктор Зебельманн. Отстранив Лебо и Веру, он принялся осматривать пострадавшего: редкое, но сильное сердцебиение, широкие зрачки, слабое дыхание, временное онемение. Результат ему не понравился.

– Мадам, я вынужден поговорить с вами наедине, – обратился он к классной даме.

– Конечно. Пройдëмте в коридор.

Они вышли, неосмотрительно оставив Веру одну. Никто не думал, что бедная девушка Вера, которая так любила воспитанниц как своих сестёр, могла бы что-нибудь столь ужасное сотворить, да и кто бы в это поверил? Она всегда слыла натурой чересчур сентиментальной и впечатлительной, потому так и реагировала на смерть Киры, ведь искренне привязалась к ней и не понимала, кто мог совершить такое зло. Но, как водится, актёры привыкли играть свои роли до конца.

– Не томите, доктор. Что с ним? – спросила мадам Лебо.

– Подозреваю, что господина Долгорукого пытались отравить. По всем признакам, вещества были те же, что применяли и к другим жертвам, – сухо заметил доктор, как будто говорил о погоде, а не о жизни человека. – Кроме того, я думаю, что он что-то принимал, поэтому яд не подействовал в полной мере. Алкоголь здесь играет роль нейролептика, притупляет действие яда и потому организм пытается сопротивляться. Господину Долгорукому невероятно повезло, я бы даже сказал, это благословение божие, не иначе.

– Но он будет жить?

– Разумеется. Мне понадобится провести более подробный осмотр, дабы я мог удостовериться в том, что господину следователю ничто не угрожает, – помолчал, потом добавил: – Госпожа Лунина среагировала быстро. Это спасло ему жизнь.

– Благодарю, доктор, – Лебо поклонилась. – Я немедленно сообщу о вашем визите госпоже директрисе.

Это не укладывалось в голове: неужели кто-то действительно настолько ненавидит этот институт, что готов травить даже представителя власти? Если бы последствия отравления были хуже, то ещё неизвестно, какая бы участь ждала остальных. И им очень повезло, что на месте Алексея не оказался Николай, ведь тогда бы никто не стал даже церемониться. Действительно, благословение божие. И если убийца решился на убийство следователя Третьего Отделения, значит, ему удалось что-то найти. А это, как правило, может пролить свет на личность злодея. Осталось только надеяться на лучшее и молиться за здравие, ибо, видит Бог, рано или поздно возмездие настигнет всех.

Распрощавщись, Зебельманн поспешил вернуться в кабинет, чтобы помочь пострадавшему, а мадам Лебо отправилась писать письмо Белокрыловой, которая так невовремя покинула институт. А Вера Лунина, приняв скорбное и задумчивое выражение лица, кое носила последние недели с тех пор, как обнаружила Киру, трижды перекрестилась и, подумав, что Алексею чертовски повезло, пошла прочь.

***

– Как вы себя чувствуете? – спросила Белокрылова, когда через пару дней смогла навестить следователя в лазарете.

Ей незамедлительно доложили о произошедшем и, вернувшись в институт раньше, чем планировала, она – на удивление многих – не стала устраивать скандал, а лишь пожелала встретиться с Алексеем.

– Благодарю вас, мадам, – ответил Долгорукий. Он довольно быстро оправился (сказались годы службы в армии) и даже, находясь не в лучшем состоянии, рвался работать. – От меня не так просто избавиться, как оказалось.

– Вы всё шутите. Что ж, похвально, – она прошлась по палате, не скрывая своей брезгливости и презрения не столько к самому Алексею, сколько к самой ситуации, что ей пришлось снизойти до унижений. – Это моя вина. Мне не следовало предлагать вам выпить.

– Наоборот. Именно это и спасло меня.

– Это – или ваше упрямство. Вы даже сейчас умудряетесь быть следователем, – сухая усмешка вырвалась из её рта. – Мне сказали, что у вас появилась зацепка. Не поделитесь?

Долгорукий знал, что Белокрылова – змея, а весь этот проклятый институт – гнездо, в котором роятся ей подобные. Тут сплетни разлетаются как горячие пирожки на базаре, и неясно, кому можно верить, а кому – нет. Ведь один из этих людей, этих благородных барышень, стремящихся достичь успеха в искусстве обольщения и светскости, стоит за преступлениями, которые в нынешнее время караются смертной казнью.

– У меня есть некоторые догадки относительно того, как убийца действовал, – он говорил медленно, выделяя каждое слово, потому что организм ещё не полностью очистился и голова гудела. – Я думаю, кто-то поставляет яд в институт. Я это уже говорил, но повторю ещё, потому что это очевидно: здесь замешана месть.

– Что вы имеете ввиду? – спросила Белокрылова.

– Это не просто убийства ради убийств, а что-то личное. Все жертвы имели на руке символ цветка, о котором говорила барышня Оболенская, все убиты так или иначе ядами, просто разными по свойствам, – он задумался. – Отсюда я делаю вывод, что убийца выбирает жертв целенаправленно, всех знатных и состоящих в некоем обществе. Но, так как институт состоит преимущественно из представительниц прекрасного пола, то и убийцей является кто-то из них, разве что...

– ...яд поставляется извне, – догадалась женщина, и на её лице отобразилось выражение крайнего удовлетворения. – А где у нас можно купить яд? Правильно: в аптеке.

Аптека. Как он сразу не догадался? Приобрести подобные вещества можно только при предъявлении специальной лицензии, выдаваемой медикам (и то не всегда), а значит, тот, кто снабжает маньяка орудием убийства, мог быть вхож или имел какое-то отношение к институту благородных девиц. И этот человек определённо был врачом. Сомнений не оставалось.

– Мне нужны списки всех бывших работников, мужчин и женщин, которые работали в Институте после его повторного открытия, а также списки выпустившихся девиц, – сказал Алексей, что-то усердно прокручивая в голове. – Эта история тянется уже не первый год и, я думаю, она как-то связана с так называемой Белой Дамой.

– К сожалению, я не смогу вам помочь. Как мне известно, эта информация была изъята и получить её можно, только обратившись к обер-прокурору, – с видимым сожалением сказала Любовь Феликсовна.

– А что же Николай Павлович? Неужели он не сможет нам помочь? По-моему, он не меньше нашего заинтересован в этом деле, – не хотелось признаваться этой женщине, что они с Николаем не очень-то ладят, да и самому обращаться к князю не было желания, что могло весьма сильно задеть его гордость, коей он гордился как своими медалями.

– Его Высочество был осведомлëн об инциденте и передал через посыльного, что вскоре вновь нанесёт нам свой визит, – сказала женщина. – Отчего-то мне кажется, что на этот раз он проявит всю свою императорскую выдержку. Ах, бедная императрица-мать! Потерять сына...

– Как вы думаете, кто станет следующим императором? Говорят, Александр не оставил после себя наследника и престол может занять его брат Константин...

– Кто бы ни был, он будет нашим государем, и нам останется только радоваться и почитать его, – сладкая улыбка затронула её губы, но глаза выражали совсем другое. – Но если вам интересно моё мнение: Николай был бы отличным правителем. Суровым и твёрдым – как и полагается любой великой державе.

Алексей усмехнулся. Он знал, что Белокрылова ведёт двойную игру и поддерживает ту сторону, которая в данный момент была ей выгодна. Если бы кто-то сказал, что Александр Павлович интересуется делом института, она бы непременно заявила, что любит своего императора и поддерживает любое его решение; сейчас же речь шла о Николае Павловиче и, разумеется, Любовь Феликсовна считает своим долгом восхвалять этого юного «солдафона», который как может стать будущим царем, так и нет. Главное – найти выгодный курс и взять из этого максимум полезных данных. А как распоряжаться информацией, это дело уже сугубо личное...

– Николай слишком... Как бы это сказать... Твëрд в своём характере. Империя не выдержит жёсткой руки и дисциплины, которой он следует, – сказал Долгорукий. – Но, должен признать, вы правы: Россия заслуживает его. Как бы неприятен мне не был Николай, но командир он хороший, и я уважаю его за это.

– Вот как? Мне казалось, вы на дух не переносите друг друга, – притворно удивилась женщина.

– Один факт не противоречит другому, – ответил мужчина. – Впрочем, это наше с ним дело. Сейчас же важно разобраться с тем, что творится в институте.

А разобраться действительно было с чем. Не давала покоя история с той девушкой век назад, и с тем, почему о ней нет никакой информации. Если кто-то покрывает преступника, то о каком благородстве может идти речь? И что же это за тайна, за которую могут убить? Вопросов становилось больше, а ответов так и не было.

– Ваше право, – сказала директриса, делая обход по кабинету с вальяжным видом. – Найдите мне убийцу. И тогда, быть может, я подумаю, стоите ли вы того, чтобы быть удачной партией для Оболенской.

И она ушла, оставив после себя шлейф духов и привкус горечи на языке. А Алексей остался сидеть на койке, смотря в пустоту. «Удачная партия для Оболенской». Кажется, он недооценил Белокрылову. Императорский Институт Благородных Девиц был не светским заведением, а логовом крыс, которым управляла крысиная королева. И все, включая Долгорукого, подчинялись её правилам, не зная об этом. А девицы цеплялись друг за друга, словно хвостами, не подозревая о ловушке. Только вот хвосты имеют свойства путаться, а крысы – жить недолго.

Лукавая улыбка тронула губы господина следователя.

– Я обязательно разрушу это крысиное королевство изнутри.

А за окном снег всё падал, падал, падал...

Дневниковые записи (от лица Киры)

«18 ноября, 1825 год

Сегодня случилось то, чего я боялась больше всего. Я шла в умывальную, и свет свечи упал на стену — там, где отвалилась старая штукатурка. И я увидела его. Тот самый цветок. Эдельвейс. Он был будто выжжен на камне… или нарисован кровью. Я позвала Мари, подбежала София — они смотрели прямо на этот знак и ничего не видели! Смеялись, говорили, что у меня разыгралось воображение. Но я-то знаю. Это только для меня. Это знак.

Страшно. Очень страшно. Но и… сладко. Как будто я стою на краю пропасти и мне хочется шагнуть. Она обещает силу. Обещает, что я больше не буду никем — ни воспитанницей, ни дочерью генерала. Я буду Вечностью. Стоит только принять дар.

Я знаю. Кира Грац не должна больше дрожать по углам. Завтра ночью мы снова пойдём в ту комнату. Мы совершим Обряд. Я больше не могу быть между мирами. Она не даст. Либо я с ними, либо… я стану ей.

Мне страшно. Но голос такой настойчивый. Он поёт мне колыбельную из тьмы. Мягкую, тягучую, как зимний ветер в трубе. И я закрываю глаза и вижу не темноту, а белое платье и чёрные перчатки, которые протягиваются ко мне.

Мама, прости.

Мама, помолись за меня.

Мне страшно. Но голос такой настойчивый. Он поёт мне колыбельную из тьмы.

Сегодня ночью. Всё решится сегодня.

Если завтра меня не будет — знайте, я ушла не одна. Она обещала, что мы будем вместе. Навсегда.

Я просто ответила на зов».

Дневниковые записи (от лица Киры)

«5 сентября, 1825 год

Они все лгут. Они учат нас лгать.

Новый учебный год. Бал! Все так бесятся, суетятся, пытаясь угодить, будто великому князю есть до нас дело. «Вас ждёт великое будущее». Ложь, прикрытая красивыми словами. Неужели они думают, что мы кисейные барышни, дурочки, которыми можно играть, словно куклами?

Нужно что-то делать, иначе нас поработят до того, как всё закончится. Правила, правила, правила... Безупречная репутация, благородство крови, манеры и достоинство. Кому нужны эти манеры?!

Maman рассказывала, что они втайне от инспектрис и классных дам нарушали комендантский час, чтобы – не поверите! – погадать.

Нет, глупая идея. Девочки не согласятся на такое, хотя побесить Белокрылову, конечно, не отказались бы.

Но ведь это не просто «побесить». Это… прикоснуться к чему-то настоящему. Тому, что не прописано в уставе. Тому, что не выдают с молоком и молитвой.

Сегодня за обедом кто-то из девочек шепнул, что в старом крыле, за библиотекой, есть комната, куда даже пепиньерки боятся заходить. Говорят, там стоят сундуки с вещами прежних воспитанниц – тех, кто выпустился, а может, и тех, кто… не выпустился. Мари, конечно, побледнела, но глаза у неё загорелись. А у Лидии — так вообще бешеный блеск, будто она уже перерывает эти сундуки.

Шёпотом клялись, что никому ни слова. Ни про комнату. Ни про то, что хотим туда пробраться.

А хотим. Ох, как хотим.

Я чувствую это кожей: в институте душно от лицемерия. Нам велят быть ангелами, но сами же за спиной торгуют местами при дворе, шепчутся о фаворитках, о том, кто на ком женится ради имения. Если они могут играть в свои игры, почему мы не можем – в свои?

Я предложила не просто гадать на суженого (это скучно, в конце концов). Надо что-то настоящее. Тайное общество. Как те девицы сто лет назад, о которых маменька говорила упоминала – забыла название. Но звучало гордо. И страшно.

Я достала из комода старый восковой огарок – наш будущий факел. Мари принесла ленту, которую ей маменька прислала из Парижа, сказала, что завяжем её на сук липы в саду – знак для тех, кто был до нас. Лидия поклялась, что раздобудет мелок, чтобы чертить круги. Китти – что найдёт книги. София… она просто кивнула. Но в её глазах я увидела тот же голод, что и в своих.

Может, это глупо. Может, это всего лишь детская игра, чтобы скоротать долгие вечера перед балом, который ничего нам не даст.

А может – нет.

Я не хочу быть куклой. Я хочу знать. Хочу чувствовать, что за стенами, за правилами, за этим вечным «нельзя» есть что-то другое. Темное. Настоящее.

Завтра после полуночи мы идём в ту комнату. Я возьму свечи. И, если повезёт, мы откроем дверь, которую никто не открывал годами.

Пусть Белокрылова думает, что мы спим.

Пора проснуться.

P.S. Чувствую, эта ночь изменит всё. Не знаю, к лучшему ли. Но выбора нет. Будь что будет».

Глава 8. Белая Дама

Весна! Как красиво в это время: распускаются цветы, опыляя воздух медовым запахом; зеленеет трава – так, что хочется скинуть туфли и пробежаться по полю, беззаботно смеясь и наслаждаясь весной; просыпается природа: птицы начинают свою трель, бабочки, расправив крылья, вылетают из коконов, даже пчёлы и мухи – всё оживает, как от долгого сна. Хорошеет и манит, манит, манит, не давая возможности прикоснуться к частице себя. Таковы правила – лицезреть красоту снаружи, будучи запертыми в стенах института, приличий и бесконечных ограничений. Ах, какая скука смертная!

Ну почему нельзя просто выйти на улицу, прогуляться по саду, наслаждаясь ароматом цветов и природы? Увы, все лимиты прогулок уже исчерпались. Кто придумал эти глупые правила, что девицам положено гулять только летом, и то – ограниченное количество раз? Ну что может случиться за это время, в самом деле?! Мало того, что юные барышни покидают свои семьи на долгих двенадцать лет, имея возможность видеться с родителями только в предназначенные для этого дни, так ещё их ограничивают во всём подряд: в еде, тепле, общении и прогулках. Почему же императрица ничего не делает?

Впрочем, императрица ничего не делала не просто так. Она же императрица, в конце концов, так что какая разница? А директрисе, мадам Гедден-Цербской, не было никакого дела до того, как себя чувствуют воспитанницы, ведь в её компетенцию входило только следить, чтобы никто не нарушал комендантский час, отчитывать провинившихся и решать судьбы людей. А удобство и комфорт своих воспитанниц – дело наживное, они девицы взрослые и должны привыкать к суровой правде жизни, если хотят выжить в свете.

Это обстоятельство крайне беспокоило самих девиц, ведь как это, что они должны быть сами за себя?! Тонкая душевная организация, вечные обмороки от одного неосторожного слова, воздушность мыслей делали их неспособными влиять даже на собственную жизнь. А современные реалии, в этот суровый век кринолинов, дворцовых интриг и войн, располагали к сильному духу и стальному характеру, коими качествами обладали лучшие воины с начала времён. Впрочем, быть кисейной барышней тоже имело свои преимущества – по крайней мере, в том, что касалось дел сердечных.

Слабость и беспомощность так трогали грубые мужские сердца, а томный взгляд из-под вуали мог смягчить даже самого сурового генерала, что лёгкая беспечность и легкомыслие неопытных девиц тут же прощались. Но все эти прелести оставались где-то там, за высоким забором института, за чугунными воротами, которые открывались лишь по особым случаям. Здесь же, в стенах, пропахших воском и старыми книгами, юные девицы учились другому – терпению, притворству и умению ждать.

Однако весна ломала любые барьеры. Даже самые послушные воспитанницы в эти дни становились беспокойными, словно мухи, бьющиеся о стекло. Они шептались по углам, передавали друг другу записочки с запретными стихами и украдкой выглядывали в щëлочки тяжёлых портьер, пытаясь разглядеть хоть клочок неба. Воздух в дортуарах становился тяжёлым от сдерживаемых вздохов, а ночью, когда свечи гасли, многие лежали с открытыми глазами, вслушиваясь в далекий шум ветра за окном.

Мадам Гедден-Цербская чувствовала это весеннее брожение каждой своей костлявой клеткой. Она усиливала надзор: чаще появлялась в коридорах, громче стучала тростью по паркету и строже следила за тем, чтобы ни одна юбка не мелькнула за пределами дозволенного. Но в этом году весна была особенно настойчива. Она просачивалась сквозь закрытые ставни, щекотала ноздри ароматом молодой листвы и, казалось, даже прорастала сквозь каменные плиты пола. Наступала пора любви.

– Аннетт, прошу тебя! – раздался взволнованный шёпот из глубины дортуара.

– Ох, Natalie, пожалуйста... Ты не понимаешь... – ответил ей голос вышеназванной Аннетт. – Если я сейчас не встречусь с ним, когда звезды ярче и воздух чище, я умру. Натали, – девушка говорила быстро, шёпотом, но с придыханием, – друг мой, ты ведь знаешь, как я его люблю!

Натали подошла к окну, опëрлась на подоконник и пристально начала всматриваться в тьму за окном. В душее её бушевали противоречивые чувства: с одной стороны, она понимала, что так долго продолжаться не может, рано или поздно кто-то заметит ночное отсутствие Аннетт и тогда возникнут вопросы; но с другой – Натали искренне любила подругу и хотела, чтобы она была счастлива, даже если для этого придётся нарушать правила и подвергать свою честь риску. Она знала, что скоро встретит свою любовь, и не смела останавливать девушку. Но что-то всё же беспокоило её, гложило изнутри, будто червь, прогрызающий запретный плод. Однако девица была слишком наивна и легкомысленна, чтобы придавать значения какому-то необоснованному предчувствию. Что может случиться, верно?

– Если кто-то однажды заметит тебя, узнает о твоих ночных свиданиях, то мы пропали, Анна! Твоя репутация будет испорчена! – сказала Натали, не оборачиваясь.

– Я буду осторожна, – ответила Анна. – Но я не могу не увидеть его. Когда-нибудь и ты узнаешь, каково это, когда один человек может стать для тебя всем: светом, воздухом, морем, целой жизнью...

– Но он офицер! Встречаться в ночи с мужчиной, тем более не женатым офицером, это клеймо. Вы погубите друг друга, – Натали понимала, что подругу не остановить, но, ослепленная любовью, та не понимала, что своими действиями может разрушить жизнь другого человека. – Ох, Анна...

– Значит, я буду страдать, любя, – сказала Анна, подходя к ней и кладя руку ей на плечо. – Натали, милая, ну пожалуйста... Хочешь, я уговорю отца позволить тебе остаться в нашем имении на всё лето? Но ты дай слово, что не выдашь меня! Иначе я умру от тоски, правда умру.

Анна Лунина была дочерью екатерининского вельможи, уважаемого человека среди сановников и местной аристократии, к чьему мнению прислушивались и чьего влияния боялись, ведь он был вхож в круг общения самой государыни императрицы. Мать её, немка по происхождению, не так давно скончалась от кори, поэтому Анна росла при суровом отце и старых няньках-гувернантках. В детстве она часто любила сбегать со скучных уроков немецкого языка или арифметики, прячась в саду с яблонями. Конечно, когда её находили, то отец злился, гневался, и позволял себе высечь нерадивую дочь, на что Анна обижалась и запиралась в комнате. Правда, быстро забывала все обиды, когда в доме начинало пахнуть свежеиспеченным хлебом. Но как же жаль, что детство быстро заканчивается, и приходится принимать решения, от которых зависят судьбы людей!

– Анна... – Натали коснулась её руки, и в этом прикосновении было столько девичьей солидарности, столько тепла, сколько бывает только между теми, кто вместе делит холод институтских спален и жар тайных надежд. – Будь осторожна. Я буду ждать тебя до рассвета и, если что, скажу, будто тебе нездоровится.

– Спасибо!

Подруги порывыисто обнялись и разнялись, а Анна, оглянувшись, будто кто-то мог за ними исподтишка наблюдать, натянула на голову поглубже капюшон своего плаща и юркнула в дверь. Она знала, что эти встречи рискованны, что рано или поздно директриса или её соседки могут заметить частые отлучки по ночам, но не могла ничего с собой поделать, ведь любовь была слепа. Ах, как можно запрещать любовь!

Условились встретиться в беседке, что у дальнего конца сада во внутреннем дворике. Беседка заросла зелёными листьями растений, которые удачно создавали некий купол, из-за которого находящихся внутри не было видно. Да и вряд ли кто-то пойдёт сюда в такое время – всё было продумано, и до тех пор план не давал осечек. К слову, миновать охранника на входе было несложно – он спал десятым сном, а ключ от дверей Анна уже научилась бесшумно добывать. Не спали только инспектрисы и директриса, которых, впрочем, Анна тоже научилась обходить с помощью хитрости и смекалки. Это прокатывало, но с каждым разом придумывать что-то новое становилось сложнее.

Он уже ждал у дальней колонны, всматриваясь в даль и стоя спиной, заложив руки. Но, услышав звук приближающихся шагов и шелест платья, обернулся с улыбкой на лице. Георгий Руссо, этот наследник итальянских корней, – Жорж, как называли его друзья, – служил кавалергардом при Екатерине в звании полковника, несмотря на свой молодой ещё возраст. Выдающийся рост и качества делали его идеальным кандидатом для охранения государыни императрицы, и он гордился этим, ведь стать кавалергардом мог отнюдь не каждый. Безупречная репутация, древняя родословная и верность своей стране (несмотря на происхождении фамилии, всё же он был русским) – вот что отличало его от других.

Анна, по обыкновению, облачилась в белый капор и платье, что делало её похожей на ангела – она знала, что это нравится Жоржу, и не могла ему отказать. Было волнительно, сердце в груди трепетало, а ладони предательски потели. Хотелось сразу броситься в объятия, сжать, утонуть, и никогда не отпускать, однако приличия обязывали соблюдать дистанцию, и это тяготило влюблённых. Ещё, пожалуй, Анна волновалась из-за тайны, которую вот уже несколько дней хранила в себе, боясь скандала и опалы, если бы кто-то узнал об этом позоре. Возможно, она скажет ему, если наберётся смелости. Но не сегодня.

– Анхен, как вы прекрасны, о мой милый ангел! – воскликнул Жорж, выступая навстречу девице. – Вы словно белая нимфа, которая снизошла до простого смертного, дабы соблазнить его душу и разум!

– Ах, Жорж, перестаньте, – смутилась Анна, вкладывая ладонь в его руку, и в тот же миг оказавшись притянута к нему.

– Ни в коем случае. Мне нравится наблюдать за вашим смущением, это услада для зрака моего, – мужчина проводил Анну до беседки, усадил её, а сам опустился на колени перед ней, не отпуская руки. – Как же вам до сих пор удаётся оставаться незаметной? – поцеловал руку. – Впрочем, это неважно, ведь главное, что вы здесь, со мной.

Анна, казалось, не дышала. Сердце стучало быстро-быстро, словно птица в клетке, готовая вылететь на свободу, стоит только раскрыть дверцу. С последней встречи прошло почти две недели, но как она скучала по нём! Это читалось и в его глазах тоже, но Анна видела, что что-то ещё терзало кавалергарда, и боялась думать, что же именно.

– Ах, Жорж, я вижу, как вас что-то омрачает. Неужели я вам больше не мила? Скажите же, не томите!

– Анна... Милая Анна, я должен вам сообщить, что, – он посмотрел на неё виновато, как щенок, которого застали на месте преступления, – я вынужден оставить вас. Турки на границе снова воюют, и государыня приказала мне сопровождать Потёмкина. Я понимаю, что это может быть ударом для вас, но я вернусь. К вам.

– Ах! Опять война! Милый друг, оставьте! Ни к чему эта война – вы нужны мне здесь. Я не потерплю, если с вами что-то станется, – девушка не скрывала слёз, и Георгий понял, как сильно ранил её своими словами, даже сильнее, чем если бы он погиб.

Перед глазами всплыли воспоминания их первой встречи. Это произошло в прошлом году на императорском балу, где собрались все именитые люди эпохи – Суворов, Потёмкин (будь он проклят!), князь Голицын, императрица – и вместе с тем и юные институтки, которым выпала огромная честь быть представленными ко двору, для которых это был первый бал. Руссо и Анна оказались в паре на один тур танцев, потом он угостил её лимонадом и справился о здоровье её папеньки. Через несколько месяцев завязалась тайная переписка: обменивались записками через доверенных людей, которые передавались под видом подарков или забытых вещей. Сначала это были безобидные стихи, обрывки мыслей, взаимная жажда познать друг друга, но со временем в них добавилась страсть, и содержание записок стало более откровенным, а риск перехвата – огромным. Придумали шифр, которым назначали встречи, а затем общение переросло в глубокую и настоящую любовь, и не было ей преград ни в чём.

– «В болезни страждешь ты... В моём нет сердце мочи

Без крайней горести воззрети на тебя.

Восплачьте вы, мои, восплачьте, смутны очи,

Пустите токи слёз горчайших из себя!

Рок лютый, умягчись, ты паче мер ужасен,

Погибни от моих отягощëнных дум

И сделай, чтобы страх и трепет был напрасен!

Пронзенна грудь моя, и расточен весь ум.

О яростны часы! Жестокой время муки!

Я всем терзаюся, что в мысли не беру.

Стерплю ли я удар должайшия разлуки,

Когда зла смерть... И я, и я тогда умру.

Такою же сражусь, такою же судьбою,

В несносной жалости страдая и стеня.

Умру, любезная, умру и я с тобою,

Когда сокроешься ты вечно от меня». (Сумароков 1760)

Он заговорил. Голос его звучал тихо, но твёрдо, и с каждым словом он вкладывал душу в сии строки, которые как нельзя кстати передавали эмоции, которые Георгий Руссо испытывал в данный момент. Он декламировал о любви так, что любая барышня бы отдала ему свой платок, но Жоржу нужна была только одна, и она боялась его потерять.

– Как красиво и грустно... Это вы написали? – спросила Анна, и в её глазах стояли слёзы.

– Это Сумароков. Придворный поэт.

– Я не знала, что вы умеете так читать. Георгий, пожалуйста... Не оставляйте меня, я... – Анна смяла краешек своего платья, собираясь с мыслями. – Я должна вам кое-что сказать.

– Вы побледнели. Вам плохо, друг мой? – забеспокоился Руссо, заметив странную бледность на лице возлюбленной.

– Нет-нет, всё в порядке, просто я... Я... Я ношу под сердцем ваше дитя, Жорж. Я боялась вам сказать, так как не была уверена сама...

– Анна, – сказал он, и голос его опустился до шёпота. Он взял её руки и поднëс к губам, целая каждый пальчик по отдельности. – Анна, боже мой! Это правда? Вы... Вы... Это же величайший дар, который могла подарить судьба. Отчего же вы боялись?

– Ведь вы офицер, а я простая институтка, и к тому же, это обрекает мою семью на гибель! Я пропала, о Жорж, я пропала...

И она заплакала. Некрасиво, мокро, совсем не по-дворянски, но Жорж лишь обнял её крепче, позволив пережить эти эмоции, и гладил по волосам, шепча слова утешения и ободрения, хотя сам прекрасно понимал, что она права. Если эта тайна дойдёт до государыни, то со службой можно распрощаться, а Анхен... Её отец не простит ей такого проступка и наверняка попросит избавиться от бремени, а саму отошлëт в монастырь до конца дней, и это убьёт её окончательно. Бедная, бедная Анхен! Нет, он не допустит этого. В конце концов, он приближëнный Екатерины, он точно что-нибудь придумает!

– Тише, тише, ангел мой. Всё будет хорошо, я обещаю, – сказал он.

– Но вы скоро уезжаете на войну. А если вы погибнете?

– Нет, этому не бывать. Я вернусь и мы поженимся. Сегодня же пошлю записку вашему отцу. А если он откажется, я украду вас и мы сбежим. Анна, я хочу, чтобы мы стали семьёй, слышите? Я, вы и наше дитя, – Жорж говорил уверенно, и Анна верила – ну, или хотела в это верить, ведь правда была куда жесточе. – Я отбываю через три дня. Пообещайте, что будете ждать, несмотря ни на что!

– Обещаю, Жорж, обещаю, – прошептала девушка.

На улице подул ветер, и листья беседки, овевающие её фасад, слегка покачивались. Небо было чёрным, как выженное поле, и где-то уже виднелись тусклые точки звëзд.

– Вам пора, пока вас не хватились, – сказал мужчина, выпуская её из объятий. – Нам не следует больше так рисковать. Я найду способ передать записку. Помните наш уговор.

Они расцеловались на прощание, и Анна, сглатывая слёзы, отпустила его. Она смотрела ему вслед, пока Жорж не скрылся в тени, а затем, натянув капюшон посильнее, развернулась и побежала обратно. Но в тот момент ни Анна, ни Георгий не знали, что видятся в последний раз, ведь бремя, на которое обрекла себя девушка, было порочным. Тайное стало явным. Любовь, запретная и такая манящая, оказалась невозможной. Честь благородной девицы была опорочена. А из окна своего кабинета, хмурив брови, наблюдала директриса.

Анна ждала весточки от Жоржа, но ни через день, ни через неделю он не связался с ней. Девица не находила себе места, даже не подозревая о том, что её благоверный, милый Жорж погиб в том походе (как сказали ей позже). Она не вынесла этого.

А что было дальше, история уже знает...

Дневниковые записи (от лица Киры)

«20 ноября 1825 года

Какие же они все слепые! Наивные, наивные дураки, которые думают, что благородство – это достоинство. Эта честь, это слепое следование порядку, подчинение, всё это превращает человека в раба. Но именно запретное и недоступное делает человека... человеком. Грех. Сладкий, как плод, что вкусила Ева, и горький, как лживые слова, которым нас учат.

Они думают, что их репутация, их честь, их влияние что-то значит. Ха. Оно ничего не значит, если за этим скрывается трусость и слабовольность. Позор семьи, поруганая честь – разве это трагедия, по сравнению с тем, что кто-то вынужден всю жизнь находиться в тени? О нет, как бы не так. Они не знают, что тень может влиять на их судьбы также, как они влияют на судьбы других. Боль. Страх. Тоска. Обида. Разве этого недостаточно?

И если вернуть себе честь и восстановить справедливость значит совершить грех, то я без раздумий его совершу. Падать мне уже некуда, а проучить этих выскочек надо.

Призраки, безумие, хаос... Они взаправду верят, что Белая Дама способна на такое? Это смешно. Но они боятся не образа, а того, что их об их грехах узнают. Благородные дурочки, которые мечтают о кавалерах и балах, а не оберегают свои жизни... Ведь однажды так может случиться, что кто-то из них случайно оступится, встанет не на ту дорожку, прочтëт не ту книгу или увидит не то отражение в зеркале... Жизнь очень коротка, но не все об этом помнят.

... И знаете, что в этом самое забавное? Они сами создают себе тюрьмы, выстраивая эти хрупкие башни из правил и приличий. А потом с ужасом смотрят вниз, боясь сорваться, даже не подозревая, что башни эти давно уже гнилые изнутри.

Я наблюдаю за ними. Я вижу, как улыбки превращаются в маски, а слова — в яд, когда за ними не следят. Как в полумраке дортуаров, за закрытыми ставнями, эти ангелы во плоти сбрасывают свои крылья, обнажая когти. Им нужна чужая тень, чтобы ощущать себя светлыми. Им нужен чужой грех, чтобы их собственная ложь казалась правдой.

Каждый из них носит в кармане камень, готовый бросить в первого, кто покажется ему слабее. И каждый молит Бога, чтобы этот камень не оказался у него за пазухой, когда придет его час. Но час приходит для всех.

Они боятся не призрака в белом, нет. Они боятся зеркал. Ведь в каждом из этих блестящих глаз я вижу одно и то же отражение — ужас. Ужас, что их тайны, которые они так тщательно закапывают в саду или прячут в старых сундуках, однажды прорастут, как ядовитые цветы. И их собственные дети узнают цену их "безупречной" репутации.

Забавно, что самый страшный грех, который я могу совершить, — это сказать им правду. Сказать, что у их идеального мира гнилое дно. Что их "честь" — это всего лишь договоренность не замечать грязи под ногами.

Так что пусть готовят свои свечи и святую воду. Пусть шепчут молитвы. Но когда в следующую полночь скрипнет половица, а портьера колыхнется без ветра, пусть они спросят себя: это я стучу в их дверь... или их собственная совесть наконец решила выйти на свет?

Они думают, что защищают себя от меня. Но они защищают себя от правды. А правда... правда всегда была единственным грехом, за который нет прощения. И я с огромным удовольствием стану тем самым садовником, что выполет их сорняки. Даже если для этого придется сжечь весь сад дотла.

Ведь там, где не останется света, не будет и тени. И тогда мы все будем равны. Наконец-то.

(Ниже, другим почерком, будто писал кто-то другой):

PS. Если вдруг я сегодня умру, то пусть они знают, что моя жертва была ненапрасна: я лишь закрывала долг».