Инспектор по сказкам

Пролог

В большом черном котле кипит какое-то варево. Из темной гущи прорываются пузырьки пара. Порой звонко лопаясь, порой глухо блумпая, они выносят наверх то лягушачью лапку, то мышиный хвостик, то стрекозиное крылышко. Всплывают мелкие комочки тины, змеиные глаза и вообще нечто невообразимое. Это означает одно: варево недостаточно готово, оно не приобрело однородности и потому процесс продолжается.

У котла колдуют две ведьмы: старая и молодая. Их всклокоченные нечесаные волосы вздымаются над головами словно клубы тумана, временами смешиваясь со струящимся над котлом паром, переплетаются друг с другом, а иногда попадают и в сам котел, когда кто-либо особенно сильно над ним склоняется.

Их одеяния выдержаны в лучших традициях стиля "гранж": живописные лохмотья разорваны в определенных местах строго по "золотому сечению", декоративные пятна грязи впечатаны на пропорциональном расстоянии друг от друга. На младшей костюм "адидасовский", на старшей — "левисовский".

―Мышка, сюда! — зовет старая визгливым голосом. Откуда-то из дальнего угла вылезает тихая забитая мышка и, встав на задние лапки перед хозяйкой, складывает передние перед собой.

―Принеси козьих орешков и куриного помета, — приказывает ведьма.

Мышка порскает в темноту комнаты и через несколько мгновений возвращается с белоснежным платочком, набитым пометом и орешками.

Ведьма разворачивает платочек и топает ногами:

―Ты что, первый год у меня? Из-под черной курицы надо! Не знаешь разве? Смотри, будешь там, — и она указывает под потолок, где на суровом шнурке, привязанном к толстой закопченной балке, висит большая связка сушеных мышей. — Или там, — и она указывает в котел, — и неизвестно, где раньше.

Мышка исподлобья косится то под потолок, то в котел, и на глаза ее наворачиваются слезы. Она вновь исчезает и появляется с другим узелком.

―То-то, — удовлетворенно говорит колдунья, бросает принесенное в котел и поворачивается к молодой товарке. — Так ты говоришь, инспектора к нам присылают?

Та молча кивает.

―Ничего-ничего, — самодовольно говорит старуха, — я этих инспекторов за свою жизнь видела-перевидела… — она зажмуривается, а затем вздыхает. — Было времечко! Ладно, может, вернутся снова те денечки. А с инспектором мы справимся.

Младшая еле слышно хмыкает, но сразу прикрывает рот ру­кой и делает вид, что деликатно покашливает.

―Ты вот что, — снова обращается старая к молодой. Та вытягивается чуть ли не по стойке "смирно", — ты достань-ка мне прядь его волос. Срежь как-нибудь.

―Как срезать? — не понимает молодая. — Откуда?

―Вот молодежь! Выстриги, то есть. С головы.

―Как выстричь? — продолжает недоумевать молодая.

―Как, как — стригущим лишаем обернись! Да не надолго, на пару минут. Выстрижешь — и назад. На худой конец, принеси очески из расчески. В парикмахерскую-то он ходит?

―Не ходит он в парикмахерскую, — вздыхает молодая.

―Что, дома стрижется? — настораживается старая. — Жадный, что ли? Или бережется от сглаза? Знает что-то, аль что?

―И дома не стрижется, — продолжает молодая. — Нигде не стрижется. Лысый он. Как карамелька облизанная.

―Лысый?.. — старая растерянно замолкает и молчит очень долго, бормоча что-то вроде "а как же тогда?.. вот незадача-то…" Потом вдруг что-то вспоминает и начинает рыться по горшкам, туескам и баночкам.

―Вот! — победно произносит она, поднимая узкий флакончик зеленого стекла, украшенный руническими письменами. — Средство для ращения волос. Дашь ему… или подбросишь. Только перелей в другой пузырек, поновее. А когда волосы вырастут — срежешь и принесешь мне.

―А если они не успеют вырасти?

―Успеют!

Молодая ведьма исчезает.

Глава 1. Перед отбытием

Сегодня я с самого утра слонялся по Конторе. Делать было абсолютно нечего, и я ничего не делал. Бродил по отделам и службам — искал, с кем словом перекинуться.

Командировочные получены, вещи собраны, экипировка подогнана; осталось разве отметить отбытие да попрощаться с сотрудниками, что я и делал, заходя во все кабинеты по очереди — ну, разумеется, кроме тех, что были закрыты или заговорены.

Отправлялся я только вечером и, несмотря на то, что день отъезда считался днем в командировке, и командировочные за него шли исправно, предпочитал провести его на работе: дома было еще скучнее — я жил один.

Имелся, конечно, вариант пошататься по городу, зайти в бар, посмотреть фильм, но все это наскучило очень давно. На работе у нас гораздо веселее, все друзья и приятели здесь.

К тому же мне хотелось встретиться со знающими людьми, поговорить с ними, заочно ознакомиться (пусть немного) с местом предстоящей командировки, ведь там — в русских волшебных сказках — я еще не бывал. В смысле не бывал долго.

Все бродил вокруг да около, собирал материалы, подшивал отчеты, сам регулярно отчитывался наверх: на сколько повысилась общая колобковость да локальная курочкорябовость, а сам те места сказочные почти в глаза не видывал. А все почему? Образование не позволяло вникнуть в суть, понять до тонкостей, а совесть не давала судить сплеча, безапелляционно, как некоторые наши.

Я не люблю попадать в глупые положения из-за собственной некомпетентности.

Образование у меня хоть и высшее, да специальность по диплому — "Анекдоты". Между прочим, само слово "анекдот" в русском языке произносится неправильно, правильно произносить "агнидот", потому что оно произошло, то есть имеет корнем, слово "Агни", то бишь "дух огня" — в переводе с древнеиндоарийского — и перво­на­чально анекдоты были заклинаниями, дабы умилостивить этого бога. Ему рассказывали разные веселые и интересные истории, словом, заговаривали зубы, а сами в это время вращали палочки для добывания огня или чиркали кресалом по кремню — словом, делали все, чтобы огонь вышел, появился на свет из своего убежища. Кстати, происхождение слова "анекдот" было темой моей дипломной работы, хотя порой мне кажется, что вся вышеприведенная история тоже анекдот, но каково его происхождение — я не знаю.

Вторая часть слова — "дот" — тоже является частью какого-то древнеиндоарийского слова, которое означает "смерть", а все вместе — "смерть огня". Поэтому имеется еще одна версия происхождения слова "анекдот": короткие истории — агнидоты — люди рассказывали долгими зимними вечерами, когда погасал огонь в очаге (по другой версии — пока не погаснет огонь). Словом, когда нечего было делать, а хотелось скоротать время перед отходом ко сну. Какая версия более реальна — выбирайте сами.

Мое новое назначение, кстати, тоже сильно смахивало на анекдот. Надо же, назначили Генеральным Инспектором по сказкам!

Нет, конечно, мне приходилось делать перекрестные инспекции — был я разок Инспектором бытовых сказок (это более близко к моей специализации), побывал в сказках о животных. Даже в древние эпосы — "Калевала", "Манас", нартовские сказания, Старшая и Младшая Эдды — пришлось попутешествовать.

Но чтобы Генеральным…

А произошло все обыденно просто — до обидного. Так обыденно и обидно, что я бы сказал: обиденно просто. Впрочем, часто все начинается с простого. От простого до сложного — один шаг. Но эта мысль совсем уж плоская; одно радует — не моя.

Так вот, вызвал меня вчера шеф и говорит:

―Надо срочно устроить генеральную инспекцию сказок. Задание… не скажу, что архиважное, но поскольку оно пришло оттуда, — шеф ткнул пальцем в небо, — мы обязаны отреагировать незамедлительно. — Он посмотрел на меня. — Ты понимаешь, что это значит?

Я кивнул и покосился на окна его кабинета. За одним шел снег, за вторым — качалась тяжелая виноградная гроздь, за третьим — птички вили гнездо. У шефа кабинет в башне, на три окна.

―Незамедлительно, — повторил он. — А кого я пошлю? Сидорчук только из командировки, Хмэллю еще не вернулся, Иванчикова в декретном отпуске, Леганло в очередном, Бегунков заболел, остальные… — он поморщился, — в общем, собирайся и завтра выезжай. Но не думай, что если бы они были на месте, я бы тебя не послал. Поехал бы и ты, но не один, а в составе большой группы. Во главе группы, — поправился он. — Пора тебе расти… Вся жизнь — сплошной анекдот, — произнес он загадочную фразу, и продолжил: — А пока придется ехать самому. Потом подошлем кого-нибудь, на усиление. Что-то у них в сказках не ладится, сигналы поступают… Вот и поезжай, разберись. Как только кто появится — я подошлю вслед. Деньги получишь в кассе, я распоряжусь. Командировочное удостоверение и все полномочные документы уже выписывают…

―А надолго ехать? — спросил я.

―Да-а… замешкался шеф. — Со сроком определимся позже. В общем, от недели до двух — как будете работать. И еще вот что, — добавил он как-то заторможено. — Пока не прибудет основная масса… брр! — часть комиссии, ты не слишком афишируй свою деятельность.

―Инкогнито? — спросил я.

―Ну, не совсем инкогнито, — замялся шеф, — но не следует упирать на чрезвычайность, на особую важность, на спец­пол­но­­мочия… хотя все это у тебя будет. — Он внимательно посмотрел на меня, похлопывая ладонью по столу. — Не надо, как гово­рится, гнать волну: кричать, требовать, грозить полным разносом. Словом, поменьше шума. Больше ходи и смотри. За­поминай. Потом от­читаешься о том, что увидел и кого встретил. Спокойней себя веди, спокойней.

Я пожал плечами. Я никогда особенно не волновался.

Шеф понял мое пожимание плечами по-своему и сказал:

―Я это к чему? Ты человек молодой, горячий. Получив особые полномочия, можно кто знает чего натворить. Наконец, просто загордиться, нос задрать под облака. Появится желание всех построить, потребовать справки, рапорта… Понимаешь? А этого не нужно. Пока не нужно, — подчеркнул он. — Но… я на тебя надеюсь, — произнес он сакраментальную фразу.

Я кивнул. И деловито спросил

―Кому-нибудь представляться надо?

―Пока нет. Как народ подъедет, и соберетесь вместе, тогда… Но к тому времени у тебя должно сложиться собственное мнение о происходящих событиях. И, надеюсь, появится понимание относительно того, кого куда привлекать, к кому обращаться и что делать. А пока вот тебе шарик, — и он вытащил из недр своего письменного стола (ходили слухи, что они богаче, чем недра Голконды!) небольшой медный шарик, тускло блеснувший затертой поверхностью. — Куда он покатится, туда и ты иди. Но, в принципе, маршрута можно строго не придерживаться. Главное — больше увидеть.

―Ага… — я взял шарик и повертел его в руках. — Что ж, это проще.

Но что проще? Инспектировать сказки? А я их помню?

От сказок у меня осталось что-то смутное: в основном то, что мне читали в детстве. И то потому, что эти сказки у всех на слуху: "Колобок" да "Курочка Ряба". Да, еще "Теремок": кто-кто в теремочке живет? Что же до остальных сказок, так они для меня — темный лес.

И в институте я относился к сказкам как к чему-то несерьезному. А работать пришлось именно со сказками, как нарочно: после защиты диплома не поехал по распределению, а устроился, где пристроился — в Конторе, на свободное место.

Сначала трудновато было — пока отчетность освоил, потом привык, поднабрался опыта. Начальство ценило, коллеги уважали, ну а что не совсем по специальности, так с кем не бывает? А сказки — они и в Африке сказки.

Правда, недавно у нас вакансия в отделе анекдотов открылась — я и перешел туда. Вроде как по специальности теперь работаю. Но поскольку столько времени со сказками вожжался, стал считаться в Конторе специалистом широкого профиля и оказался на хорошем счету. В области кругозора и вообще…

Но, если честно, профан профаном я по сказкам. Да и остальные в Конторе — тоже. Ну, может, два или три человека сумеют Марью-царевну от Марьи-королевны отличить, а остальные вряд ли. Я-то хоть мультфильмы в детстве любил смотреть, да фильмы-сказки Александра Роу, а остальные… Но мои знания да воспоминания — жалкие обмылки, ошметки и огрызки, как я теперь понимаю.

Подумал я обо всем этом, подумал, да и сказал проникновенно:

―Шеф, а нельзя ли разжевать поподробнее? Все же Генеральным Инспектором…

Шеф сначала недовольно поморщился, затем просветлел, достал из бювара бумажку и заглянул в нее:

―Первым делом… м-м-м… проверь водяного. Что-то он недостаточно водянистый.

Я молча внимал.

―Затем, — продолжил шеф, — обрати внимание на общее снижение горынычности в сказках, — он постучал ногтем по столу, — процент абсолютно не пляшет. После этого желательно перейти к резкому обезбогатыриванию в квадрате три-пять-семь, а уж потом…

Я вынул блокнот и принялся записывать. Такое количество сведений запомнить практически невозможно. Шеф даром слова на ветер не бросает. Да и не появился на свете ветер, способный унести веские слова шефа.

―Потом, — шеф переключился с бумажки на отвернутый от меня экран "Хрюндига" — золотого блюдечка оригинальной конструкции, по которому каталось не наливное яблочко, а аппетитная наливная… наливающаяся жирком свинка, постепенно подрумянивающаяся от высокочастотного излучения блюдца.

Дело в том, что все локационные телевизоры — в просторечии золотые блюдечки — излучали. Они не могли не излучать, потому что иначе не работали бы. Принцип действия у них такой: излучить, послать сигнал — а затем уловить отраженный и преобразовать в видимое изображение. Но если в обычных моделях в качестве защиты от обратного излучения использовался яблочный пектин — потому по блюдечкам и катались наливные яблочки — то в модели шефа протектором служило свиное сало. Оно зарекомендовало себя отличной защитой не только от проникающей радиации, но и от более высокочастотных лучей, что, в общем, одно и то же — разница лишь в энергетичности лучевого потока.

Свинка каталась по блюдечку шефа до тех пор, пока не достигала состояния полной готовности. Ну а затем шеф, разумеется, устраивал буйный пир, а снабженцы устанавливали на блюдечко новую свинку, сырую.

Но это все были слухи. Никто лично свинку на экране не видел: шеф всегда закрывал блюдечко занавеской. Но в банкетах все участвовали регулярно — отсюда и возникла легенда. Шеф у нас не жадный, в одиночку поросят не трескает.

―Потом, — бубнил шеф, — не забудь про чертей. Опять у них черт знает что творится!

Я старательно записывал, зная по себе: позже намного легче будет. Направления шеф давал верно.

―Да, и не забудь проверить лягушкоцаревность. Я что-то не пойму: то ли прибор врет, то ли окружающая среда изменилась. Постоянно зашкаливает… Или слишком много жрет, разжирела? На диету посади!

Я продолжал ставить закорючки в блокноте, временами поглядывая на отсвет на стене от монитора. Сейчас по нему бежали ровные строчки диаграмм, время от времени закрываемые темным пятном — не то большим яблоком с длинным черенком, не то маленькой свинкой с коротким хвостиком.

―И колобковость, — начал было шеф, но замялся. И я тут же осмелился вставить:

―Это, наверное, буфет дает наводку.

―Да? — удивился шеф. — Да, возможно… Ну, собственно, и все…

Я поблагодарил, попрощался и вышел.

Глава 2. Долгие сборы

Сначала я зашел в канцелярию и занес несколько мух знакомой лягушке. Она поселилась в стеклянном графине, стоящем на окне с незапамятных времен. Воду в нем давно не меняли, и она чуть ли не загустела. Стекла графина позеленели изнутри, заросли нитевидными водорослями, графин обомшел снаружи.

Смотреть на него было больно и до поселения лягушки. Я постоянно думал, заходя сюда: неужели никого не найдется, кто бы захотел им заняться? То есть вымыть, почистить, сменить воду. Но смельчаков не находилось.

А однажды я услышал из графина звонкое лягушачье кваканье, заинтересовался и подошел поближе. Так и познакомились: лягушка сразу признала меня за своего. Неужели я настолько похож?

Поселил ли ее сюда кто специально, или она случайно набрела на графин, или же очутилась в нем каким-нибудь другим, возможно и сказочным, образом, я не знал. И ни один из канцеляристов — тоже. Они вообще к окну не подходили, предпочитая смотреть телевизор, читать бульварную литературу да играть на компьютерах.

Никого новое явление в графине не заинтересовало, потому и рассказать мне о предыдущей судьбе лягушки никто не смог. Или не захотел.

А я стал с тех пор регулярно заносить ей мух — отчасти из жалости к живому существу, попавшему в непривычные обстоятельства, а отчасти и с тайной надеждой, что когда-нибудь она-таки превратится в царевну, а тогда и припомнит то добро, что я ей сделал. Это людям свойственно добра не помнить, а животные иногда бывают очень благодарны — вспомните хотя бы золотую рыбку, или щуку. Что им мешало махнуть хвостом, да и уйти на глубину? Ничто. Разве что совесть…

По временам лягушка вылезала из воды и усаживалась на горлышко графина — оглядеться по сторонам и погреться под мягкими лучами люминесцентных ламп.

Порой ей перепадало и солнышко из окна, особенно в день генеральной уборки, когда со стекол сметали паутину.

Но мыть окна никогда не мыли — во всяком случае, на моей памяти подобного не случалось. Поэтому иногда я жалел, что у нас нет отдела азбук или букварей с сакраментальной фразой: "Мама мыла раму…" Может, у кого-нибудь бы совесть проснулась. Но неизвестно, как бы ее поняли. А то раму бы вымыли, а стекла — нет. Есть анекдот: дал директор ученику задание окна выкрасить, а тот стекла выкрасил и спрашивает: рамы тоже красить?

Каждый понимает в меру своего разумения. Или из желания понять.

Правда, один луч света падал на графин постоянно. Тоненький-тоненький, прямо как лазерный. Он падал из единственного протертого на стекле пятнышка.

Его проделала муха, невесть как и когда залетевшая в канцелярию. Она не сдохла, как делают все нормальные мухи в неподходящих условиях, а приспособилась и выжила.

Все свободное время — когда не кормилась и не спала, — она билась в окно, причем всегда в одно и то же место, будто намереваясь в конце концов протереть стекло насквозь и вылететь наружу.

Однако дыры она пока не пробила, но пыль смахивала регулярно, и тем счастливила лягушку. А сама, выбившись из сил, сидела возле светового пятна, тоскливыми фасеточными глазами рассматривая свободный мир за окном.

Но, может, муха специально старалась? Так сказать, из чувства противоречия: мол, вы, лягушки, нас едите, а я тебе радость устрою…

Разумеется, это были исключительно мои домыслы, попытка одушевления фауны. На самом деле ни лягушка, ни муха сказочными не были.

Но, несомненно, муха могла доводиться дальней родственницей Мухе-Цокотухе, хотя документов у нее никто не спрашивал.

Чаще всего лягушка просто сидела и скучала, иногда поглядывая по сторонам, надувая для разнообразия горлышко и негромко поквакивая. И тогда я всматривался: не появилась ли у нее на голове золотая корона?

Вот и сегодня, покормив лягушку и посмотрев ей на голову, я машинально притронулся к своей макушке: не появилась ли случайно корона и там?

Это действие навело меня на воспоминание о сегодняшнем утреннем событии, и я принялся размышлять: кто бы мог подбросить утром под дверь моей квартиры пузырек с этикеткой "Средство для ращения волос"? Наверное, Нинуля. Ах, эта Нинуля! Нина-Нинуля! Все равно я на ней не женюсь, несмотря на пузырек, а может, именно из-за пузырька. Да и не только из-за него — замучает заботливостью: "Теплые носки надел? А платок носовой взял? А подштанники пододел?" Фу!

Я вышел из канцелярии, продолжая размышлять.

Не нужны мне волосы, меня лысина вполне устраивает. Стричь­ся не надо — раз, причесываться — два. Колоссальная экономия на шампунях — три. Да и моя эта лысина, не чья-нибудь!

Я вообще люблю все функциональное — джинсы, например. Их гладить не надо. Или свитера — по той же причине. А чтобы не бриться каждый день, я бороду отпустил. Времени свободного — завались. Лежи и отдыхай.

Пузырек я в унитаз вылил. Но лучше бы этого не делал.

Я сначала не поверил этикетке — подумал, что простое издевательство. Да и надоели дурацкие намеки относительно лысины. Вот и вылил. И не смыл сразу — решил, что розыгрыш: налили воды из-под крана, напечатали этикетку на цветном принтере… жидкость-то в пузырьке прозрачная была, разве чуть зеленоватая,— я еще подумал: от стекла, наверное. Хотя пузырек оказался прозрачный. И запаха никакого.

Выплеснул — и забыл. А пузырек пустой в мусорное ведро выбросил, полный не стал бросать. Еще разобьется ненароком, а я страсть не люблю мокрого мусорного ведра.

А потом понадобилось перед уходом на работу зайти в туалет… Батюшки! Всякое желание пропало. И ведь что случилось-то: унитаз волосами зарос. Причем волосы дыбом торчат.

Мысль мелькнула унылая: что ж мне теперь — брить его каждое утро безопасной бритвой? Электрической-то нельзя — вода рядом. И какой станок для этого понадобится? Там ведь кривизна отрицательная, бритву нужно брать полукруглую, а где ее искать?

Кое-как водой из бачка шевелюра унитазная пригладилась, но зрелище оставалось жутковатое. Хорошо еще, в соседнем магазинчике средства для удаления волос продавались. Пришлось срочно покупать два тюбика крема-депилятора и наводить раствор для обезволошивания унитаза. Правда, лишние затраты, но чего не сделаешь ради душевного спокойствия.

И все получилось как нельзя лучше: крем не подвел, унитаз облысел — смотрись, как в зеркало.

Так что теперь у меня с унитазом полный порядок — можно приглашать гостей, никто в обморок не упадет.

Так я думал, бродя по коридорам и заглядывая в отделы.

У Сидорчука я задержался. Тот в который раз перебирал свою коллекцию волшебных палочек — ну словно первоклассник счетные!

Я, как зашел, так сразу и брякнул:

―Что, Сидорчук, считать учишься?

Он в ответ счастливо улыбнулся:

―Пятьсот семьдесят вторая! Еще два года — и будет ровно тысяча!

Где он их только берет — ума не приложу. По моим подсчетам, сказок, в которых фигурируют волшебные палочки, намного меньше, чем их у него накопилось. Я что-то ни в одном отчете не встречал упоминаний ни об одной волшебной палочке. Может, потому что Сидорчук опередил?

И в детстве, помнится, про волшебные палочки не читал. В русских народных сказках, по-моему, их нет. Волшебные кольца, перстни — да, попадаются. Сапоги-ско­ро­ходы, скатерти-самобран­ки — завались. Ковры-самолеты, мечи-кла­денцы — имеются. А волшебные палочки… Сколько я ни напрягал память, вспомнить ничего не смог.

Это все влияние Запада, по-моему. Вот в ихних сказках палочки бывают. Впрочем, я не специалист по сказкам, могу ошибиться.

Командировочные я получил, едва открылась касса, а теперь слонялся по кабинетам в надежде отыскать случайного попутчика. И к Сидорчуку зашел по той же причине, хотя особо и не надеялся. И оказался прав: Сидорчук только рассмеялся в ответ на мое предложение составить компанию:

―Через недельку — пожалуйста. Надоели мне эти волшебники (он специалист по волшебным сказкам) во как, — и он провел ладонью по шее. Да так убедительно, что я машинально посмотрел на стол, куда должна была тотчас же упасть отрезанная его ладонью голова. Кстати, Бегунков рассказывал, что однажды Сидорчук проделал такой трюк. Но Бегунков мог и соврать.

―Хватит с меня волшебников, волшебниц и всяких волшебных дел, — пробормотал я, цитируя Гудвина из "Урфина Джюса и его деревянных солдат".

―Именно, — подтвердил Сидорчук. — Золотые слова. Да ты не переживай, ничего там страшного нет, — успокоил он меня. — Я только что оттуда. Там все спокойно. Чего они бучу поднимают? Погляди лучше, какая резьба, — он взял в руки палочку.

Я решил немного умерить его восторги, а заодно и хорошее настроение, излив на него досаду за отказ, и сказал зловеще:

―Ты помнишь, что стало с коллекцией Пенетратова?

―Ну? — насторожился Сидорчук, хорошо зная, что память на подобные случаи у меня отменная.

―Он собирал ковры-самолеты и насобирал чуть не сотню, — начал рассказывать я, по обыкновению усевшись на угол стола. — Как говорится, "одна, но пламенная страсть". Ни книг он не читал, ни в карты не играл, ни в рестораны не ходил, ни женщин у него не было, а стало быть, и жизни не было…

―Ладно, — прервал меня Сидорчук, морщась, — чем все кончилось-то?

―Как обычно кончается, — пожал я плечами, — помер он. Наследников не оказалось, вещи сдали в комиссионку и распродали. И разошлись ковры-самолеты по рукам. Никто же не знал, что это ковры-самолеты — он никому из наших не говорил, что собирает коллекцию, может, одному-двум. Официально же оно не поощряется, сам знаешь.

Сидорчук с испугом покосился на волшебные палочки. Я увидел его реакцию, тихо порадовался и продолжил:

―А тех, кто знал, не оказалось ни на похоронах, ни когда милиция вещи описывала. То ли в командировках сидели, то ли в отпусках, то ли не захотели пойти, то ли забыли. И висят теперь ковры-самолеты на стенах в разных квартирах, греют спины и бока. А если на полу лежат, то и пятки со ступнями. И никто не знает, что ковры — самолеты. И стоит сказать пару слов… Обидно! Главное, никто не знает, где они теперь, где их моль чикает.

―Да брось ты! — отмахнулся Сидорчук. — Палочки у меня в кабинете. В случае чего… не пропадут.

―Ну, смотри, — я поднялся со стола, — я же не к тому тебе рассказывал, просто вспомнилось…

И я вышел, оставив Сидорчука в жестоком раздумье. А и в самом деле — чего сказки хиреют в последнее время? Да вот такие Сидорчуки и порастаскали волшебства себе на удовольствие.

И чего бы не оставить сказки в покое? Пусть развиваются самостоятельно. Раз уж сделали резервацию, надо и дальше влиять на них как можно меньше. Я-то вот ничего не беру… И вообще стараюсь там лишний раз не появляться, если не посылают.

Старая сплетница Малютова (к которой я заглянул лишь по острой необходимости — отметить убытие в командировочном удостоверении и поставить печать), едва я вошел, что-то ловко накрыла на столе обширной книгой регистрации входящей корреспонденции и принялась вписывать в нее бумажки из толстой кипы, предусмотрительно лежащей сбоку. Сделал вид, якобы занимается делом.

Но я-то прекрасно знал (не уверен, знают ли другие, ни с кем на эту тему разговор не вел: не люблю сплетен), какое такое "что-то" она прятала: это было золотое блюдечко и наливное яблочко. Где она их достала — неизвестно; сама Малютова в командировки не ездила. Должно быть, привез какой-то недоумок.

И теперь она развлекалась тем, что подглядывала за личной жизнью сотрудников Конторы, а также известных мировых личностей — из тех, кто не установил у себя портативных автоматических противоподсматривающих антиблюдечко-антияблочковых устройств (ПА­ПА­БАЯУ), — а потом трепалась об увиденном направо и налево. Причем напропалую привирая — чтобы не догадались о ее деятельности — что она все вычитала в иностранной "желтой прессе" в Интернете. Это на каком же языке? Она и родной почти забыла.

―Отметьте командировочку, Марта Порфирьевна, — медовым голосом попросил я, сдерживая просящуюся на язык кличку: Ехидна Змеевна.

Утопил я бы ее в том меду, как Александра Македонского, если бы мог.

Пока я не узнал, чем она занимается и не поставил себе ПАПАБАЯУ (см. выше) — по большому блату, между прочим, и за большие деньги — она успела сделать мне одну гадость. И, может быть, если бы не она, я бы сейчас… Но не будем о грустном.

―Уезжаете? — не менее сахарно (но сахар-то — с "Бораксом"!) ответствовала она. — Вы бы водички живой мне в сказках прихватили, Иван Александрович…

―Непременно, — пообещал я, — как только начну источник инспектировать, так и наберу баночку. Или фляжечку.

Она отметила мне командировку и я вышел, бормоча себе под нос, чтобы она не услышала:

―Водички тебе живой… мертвой бы тебе водички!

Но бормотание мое явилось прежде всего результатом плохого настроения, возникшего, опять же, по причине общения с Мартой Порфирьевной; а также результатом речевого автоматизма в изыскивании филологических антонимов (живая — мертвая).

Что касается сути дела, то я знал: мертвая водичка ее не возьмет. Был случай… Может, мое сиюминутное плохое настроение как раз оттуда. Вспомнил, что тогда не вышло, вот и мучаюсь до сих пор. И не я один.

Стол ей менять пришлось — она ж принялась протираться над ним. Смоченным водичкой тампоном. Несколько капель упало, стол и рассыпался в труху. А ей хоть бы что!

Но я абсолютно ни при чем: она студента-стажера попросила живой водички привезти. А тот, поскольку ничего в воде не смыслил, попросил Эрлова. А Эрлов сам на Малютову большой зуб имел. Правда, я рядом стоял, но промолчал: не меня же студент спросил, где живая вода? Эрлов сам ему налил, когда узнал, для кого тот старается.

Нет, во избежание несчастных случаев я студента предупредил, чтобы он никому больше воды не давал, и сам бы не пользовался. Мол, до достижения двадцати одного года живой водичкой пользоваться нельзя. Это раз. А во-вторых, ее взбалтывать нельзя, поэтому бутылка под самую пробку налита.

Это я подстраховался, чтобы студент себе не отлил. Эрлову подсказал: "Полней наливай, не жалей!". Помню, студент еще спросил:

―Что, взорвется, как нитроглицерин?

На что я ответил:

―Во-во, как нитроглицерин… он самый.

Ну до чего нынче студент грамотный пошел! Нитроглицерин он знает! Это в каких же сказках нитроглицерин применяется?

Малютову бы в Инспекторы! И по самым страшным сказкам, с плохими концами. После ее инспекции они бы сразу превратились в анекдоты.

Я зашел к Глюданову — покормить золотых рыбок. Он просил меня делать это в его отсутствие. Сам он был на курсах повышения. Неясно, правда, чего… Но я уже говорил, что не люблю сплетен.

Глюданов уверял, что рыбки — настоящие золотые. Но, по-моему, рыбки были обыкновенные аквариумные, совсем не говорящие. Обычные карасиные родственницы.

Во всяком случае, со мной они никогда не разговаривали. Наверное, общих тем не могли найти — гастрономические-то их явно не интересовали, даже наоборот.

И вдруг сегодня одна, неожиданно для меня — сослепу или специально — едва я вошел, всплыла на поверхность и, высунувшись из воды, пробормотала: "Чего тебе надобно, старче, уж седьмой раз приходишь…", но, разглядев, кто пришел, испуганно ойкнула и забилась под водоросли.

Остальные настороженно выглядывали из-за камней, растений и похабного пластмассового убожества — карикатуры на средневековый замок, до которых Глюданов "склонялся сердцем", по его выражению.

Правильно попрятались! Будь моя воля — я бы всех пожарил! Почему? Да потому, что расхолаживают они людей. Вместо того, чтобы работать как следует, все ждут манны небесной — как бы кто их желания выполнил.

Если б не пообещал Глюданову кормить рыбок, я бы ими самими кого-нибудь накормил. Того же кота Василия, например. Слоняется, бедняга, вечно голодный, по Конторе, и на гуслях очень грустно тренькает, пока не покормят. А покормят — засыпает. Для того и играет, наверное.

А я от его игры чуть не сразу засыпаю. Потому и таскаю в кармане пару ирисок — заткнуть ему рот, пока гусли не настроил. Лучше пусть спит, чем играет.

Кинул я рыбкам горсть мотыля; подумал, всыпал еще и сухого корма, щелкнул по стеклу — рыбки судорожно дернулись, но остались на месте, — погрозил кулаком на прощание, и ушел.

До отправления рейсовых сапог-скороходов оставалось полтора часа, и я решил зайти в буфет и немного подкрепиться на дорожку. Да и с собой взять: мало ли что может случиться? Едешь на день, хлеба бери на неделю. Золотое правило! А я на сколько еду? То-то и оно.

Взял я харчо, гуляш, кофе, полсметаны и кусочек хлеба — чтобы не поправляться. С собой — два кружка колбасы "Командировочная", с имитацией под домашнюю, и буханку хлеба "Дальняя дорога".

Да, еще баночку консервов "Щука в томате", ИЧП "Емеля". Что интересно: ешь-ешь, а она не кончается. Потому и крышку завинчивающуюся сделали, многоразовую. Вот как смогли такого добиться? Растет она в банке, что ли?

Но это на совсем уж крайний случай. Колбаса-то с хлебом тоже нескончаемые: сколько ни отрезай — не убудет. Почему два кружка? А запасливый я. Вдруг один откажет и перестанет быть нескончаемым, съестся? Бывали такие случаи, в истории описаны. Резервировать надо ответственные детали. А что может быть ответственней пищи?

На витрине пылились закаменевшие от ожидания Колобки.

Временами то один, то другой хрипло затягивал: "Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел…" но, зацыкиваемый и заталкиваемый окружающими, замолкал. А ну, как бы они в унисон грянули? А ведь были времена, пели хором. Зачерствели, что ли, душой?

Повинуясь какому-то необъяснимому наитию, я вновь подошел к стойке и попросил буфетчицу тётю Груню положить пяток в коробочку. Она сочувственно покосилась на меня, но промолчала.

Колобки, обалдев от неожиданной радости, притихли, примолк­ли, и в коробке лежали, не шевелясь.

Но что творилось, пока она их выбирала! "Меня, меня возьми! — неслось со всех сторон. — Я — самый вкусный!", "А я — самый крепкий!" Видимо, строили разные предположения относительно моих намерений по их использованию.

Что ж, возможно, все они были правы: я и сам не знал, для чего беру колобков.

Но я взял первых попавшихся, так вернее. Начнешь выбирать да перебирать — никогда до цели не дойдешь. Надо использовать то, что имеется под руками.

Я не спеша поел — когда еще за столом питаться придется? Командировка хоть и не совсем в полевые условия, но сказки есть сказки: то попадешь в палаты каменные, а то — во чисто поле. То угостят, да еще и чарочку поднесут, а то, кроме яблочек-дичков, ничего поблизости не окажется. Всяко бывает.

Еще раз переупаковавшись, и в который раз перепроверив документы, я отправился на сапогостанцию, куда прибывали и откуда отправлялись как рейсовые, так и специальные сапоги-скороходы.

Но непосредственно перед самим отбытием посетил, прошу прощения за пикантные подробности, конторский туалет.

Там вовсю шумели камыши, по пояс стояла осока, плавала ряска и цвели кувшинки — сантехники третий год не могли устранить протечку.

У толстого стебля рогоза высунулась щука, задумчиво пожевала в воздухе губами, скосив на меня глаза, и тут же нырнула. Я поспешил осуществить задуманное и вышел прямо на остановку.

Сапоги-скороходы стояли у посадочной площадки. На голенищах белели косо наклеенные путевые таблички: "Контора — сказки".

Я влез внутрь и поморщился: сапогам крайне требовался дезодорант! И как я мог забыть, что именно Сидорчук вернулся сегодня из командировки! А наша техническая служба дезодорант никогда не применяет. Вспомнил бы раньше — захватил бы из дома…

Я повнимательнее присмотрелся к сапогам и расстроился еще больше: сапоги оказались семимильные. Это значило, что пилить мне в них придется всю ночь. Лучше бы я отбыл утренним рейсом. Но пришлось бы день в пути терять, да и командировочные… И что бы я делал в сказках, на ночь глядя? Ладно, поехали. Разве что удастся по пути завернуть в… Но об этом — молчок!

Глава 3. Две ведьмы

Варево продолжает бурлить, постепенно становясь все более и более однородным. Бурая густеющая масса глухо выпускает из себя пузырьки пара, не расслаиваясь на отдельные предметы и явления. На поверхности варева постепенно начинает проявляться изображение.

Две ведьмы склоняются над котлом, бормоча заклинания и переругиваясь друг с другом.

―Не сумела зелье подсунуть, — брюзжит старая, — он его в унитаз вылил. Все рыбы в речке лохматые стали. У рыболовов — инфаркт на инфаркте. Раки в спячку перестали впадать, ползают по льду, как рукавицы меховые. Не могла в пузырек от Диора налить? Или от Нины Ричи? Кто сейчас на советское стекло клюнет? Или, того лучше, с дождиком окропила бы. Никуда бы не делся, выросли бы волосы.

―Мокнуть самой не хотелось, — оправдывается молодая, — прическу вчера сделала.

―Прическу… Вот я повыдеру у тебя волосья — будете с ним на пару затылками светить… Как его увидеть-то хоть?

―Да вот, — суетится молодая, — тут, в котелке.

И она булькает в котел еще щепотку трав.

Жидкость моментально вспенивается, поднимаясь на уровень с краями, потом опускается и успокаивается, хотя и продолжает кипеть. Но кипение происходит как бы под тонкой пластинкой стекла — новая поверхность становится практически зеркальной, только отражает не окружающее, а отдаленное.

Ведьмы склоняются над котелком, едва не стукнувшись лбами — глухой звук, кажется, все же слышится.

―Ну-ка, ну-ка, давай посмотрим, что за инспектор к нам припожалует, — бормочет старая, водя над котлом руками: не то делая пассы, не то разгоняя пар. — Фу ты, черт, морковка застит, глядеть мешает! Зачем ее бросала-то?

―Да она же зрению помогает! — возражает молодая. — Для улучшения видимости.

―Сама знаю! Раньше бросать надо было! Зачем поздно бросила? — старая ведьма еще быстрее двигает руками, отгоняя заблудившуюся непроваренную морковку, искажающую черты лица таинственного инспектора. Наконец, морковка отогнана к краю котелка, вилкой пригвождена к свекле и опутана заклинаниями.

Старая ведьма впивается хищным взглядом в поверхность жидкости, отражающей физический облик Инспектора, и вздрагивает.

―У него что, и лицо лысое? — пронзительно спрашивает она.

―Как это? — растерянно произносит молодая. — Да, усов он не носит… или есть борода? — Она тоже глядит неподвижными глазами в котелок.

В центре розовеет блистающий шар.

―Да нет, — произносит молодая ведьма, в нерешительности наклонив голову, — это он со спины…

―Со спины, со спины, — передразнивает ее старая. — Уши-то куда смотрят, видишь? Не пойму… Наверное, ноппэрапон у него.

―Чего это? — не понимает молодая.

―Сказки читать надо! По-японски значит "человек без лица". Значит, нет у него лица вовсе. Ни носа, ни губ, ни глаз.

―Так не бывает, — нерешительно произносит молодая, — у обыкновенных людей-то… Как он смотрит-то? Чего видит?

―У обыкновенных, у обыкновенных… Он — Инспектор! Значит, необыкновенный, по приказу… Ах, я, дура старая, не догадалась сразу! — старая ведьма ударяет себя по голове кулаком. Раздается тихий звон.

―Что, что такое? — всполашивается молодая.

―Защита у него сказочная стоит, вот что… Или противосказочная? — Старая ведьма задумывается. — Не увидим мы его так, по котелку, вот что. А не увидим — и не узнаем. А не узнаем — ничего-то ничегошеньки ему сделать не сможем! — причитает она, — Погубит он нас, бедных малых крошечек!..

―Да не причитай ты так, — раздраженно морщится молодая, — сейчас он повернется, и мы его увидим. Затылок это…

―Не повернется он! Это защита, заклятие…

―Давай подождем немножко, — просит молодая.

Они ожидают: молодая с нетерпением, старая — с безнадежностью, просто отдыхая.

Голова в котле по-прежнему неподвижно розовеет затылком.

Молодая ведьма пытается поворочать котел. Она наклоняет его то вправо, то влево, а под конец даже переворачивает вверх днищем, но блестящий затылок остается непоколебим. Он продолжает неподвижно находиться в центре, игнорируя окружающее.

―Варево выплеснешь, — предупреждает старуха.

Молодая слушается и ставит котел на место. После этого обе сидят рядом и надолго задумываются. Наконец молодая нерешительно произносит:

―Есть один план…

Глава 4. Среди сказок

По прибытию в сказки я завернул в станционный буфет: проведенная на свежем воздухе ночь дала о себе знать. Не то, чтобы аппетит разгулялся, а просто захотелось с утра согреться, выпить горячего кофейку.

За витринной стойкой буфета перекатывались точно такие же Колобки. Некоторые сонно хлопали глазами и лениво переру­ги­ва­лись, зевая. Так что я мог бы и не тащить их с собой. Но кто же знал, что прогресс и сюда доберется?

"Интересно, — подумал я, — покупает их кто-нибудь для еды, или они служат украшением витрины? И что происходит: купишь ты его, а он от тебя укатывается — как от дедушки с бабушкой — и возвращается назад? Оборот обеспечен, доход стабильный. Потому их, наверное, и не берут. Но мои вроде упакованы плотно".

Кроме колобков, увидел я в витрине и кое-что посолидней: жареные лебеди, вареные раки и копченые щуки; уха a la Demian; копченый эзопов язык; золотые яички, варенные вкрутую.

"Да сказки ли это? — усомнился я. — Может, буфет из басен? Или он находится на пересечении стилей? Какая-то эклектика. Или здесь всегда так было?"

Как было в прошлый раз, я не запомнил, хотя буфет считаю самым главным местом — хоть в сказках, хоть в Конторе.

Но спрашивать, а тем более вмешиваться, я пока не собирался, желая побыть хоть немного инкогнито. Как по просьбе шефа, так и по собственному желанию.

Но увиденное я отметил, и в памяти отложил, однако делать с налета ничего не стал, помня совет шефа не торопиться. Хотя силы в себе чувствовал великие. Так и тянуло их куда-нибудь применить. Но я сдерживался.

Наскоро перекусив (стакан томатного сока, зеленый борщ, биточки с макаронами и чашка кофе с песочным пирожным), я вышел непосредственно в сказки.

Легкий утренний туман расстилался передо мной, укрывая окрестности. Тишина не нарушалась ни единым звуком: все спало. И само солнце не показывалось из-за горизонта. Но восток алел.

Дорога передо мной лежала только одна, и потому я не стал вытаскивать шарик: куда он меня поведет, как не по этой же дороге? Я что-то не слышал, чтобы подобные проводники тащились по бездорожью: проходимость не та.

Я шел и не узнавал местность. Конечно, я здесь появлялся всего два или три раза — больше пропадал на анекдотах. Трудно городскому жителю ориентироваться в пересеченной лесистой местности, но хоть что-то я должен помнить?

Как-то она не сказочно выглядела, что ли. Больше походила на окрестности лесоразработок: валялись обломки сучьев, куски коры, пучки оборванных листьев. Но не всюду, а местами. Кое-где трава оставалась нетронутой, чистой и непримятой.

Вдруг откуда-то из туманной дали послышался глухой четвероногий топот и огромный серый волк с черными таксистскими шашечками на боку резко затормозил передо мной, попеременно мигая зелеными глазами.

―Такси не желаете? — хрипло осведомился он.

―А ты по маршруту, или как?

―По маршруту гуси-лебеди летают, — огрызнулся он. — Поехали?

―Другим разом, — успокоил я его, — пешком пока пройдусь, подышу свежим воздухом.

―Ну-ну, — ухмыльнулся он, — пройдись-пройдись, если ног не жалеешь, — и, резко газанув, скрылся за поворотом дороги.

Не понравилась мне его ухмылка. Может, он по совместительству серым разбойником промышляет? Ну, мне-то его опасаться нечего, но остальные… Надо будет выяснить: нет ли на него жалоб?

Солнце выкатилось из-за горизонта и резво побежало по небу, заметно преодолев едва ли не половину положенного ему на день пути. Ого! Ну и солнце тут… борзое. Или это сказка начинается?

Я миновал поворот, за которым скрылся волк и остановился: дорога раздваивалась: одна уходила в лес, вторая пошла вдоль его кромки.

Не перекресток, но все же. Куда идти? Указателей никаких нет. Вот тут-то шарик и пригодится.

―Беги, беги, — оглядывая окрестность, пробормотал я как бы вслед Серому Волку, которого уже не было видно. — У меня свои провожатые есть.

С этими словами я достал из кармана медный шарик и бросил перед собой.

Шарик засверкал на солнце боками, завертелся на месте, словно выбирая направление — и покатился по дороге, ведущей вдоль леса.

"Вот хорошо-то! — подумал я. — В лес заходить не надо".

Несмотря на утро, лес выглядел довольно мрачно и неуютно.

Шел я бодро и весело, размахивая руками — сумка-рюкзак висела за спиной, — наслаждаясь чистым утренним воздухом, голубым небом, бегущими по нему белыми облаками и окружающей природой: близрастущей травой, дальними лесами на горизонте, полями и перелесками, время от времени поглядывая на поблескивающий на солнце шарик.

Но недолго продолжалась идиллия: из леса неожиданно спикировала ворона, на лету подхватила блестящий шарик и, тяжело глотнув, улетела обратно в лес.

Все произошло настолько быстро, что я не успел среагировать: ни крикнуть, ни кышнуть, ни кинуть чем-нибудь в ворону. Остался стоять на месте, разведя руки и раскрыв рот: классическая поза при ловле галок и ворон. Однако ворона на позу не отреагировала, а исчезла окончательно и бесповоротно, не оглядываясь.

Та-ак. Что же мне делать? Куда идти?

Глава 5. Две ведьмы

―Ура! — ликует молодая ведьма, подбрасывая в ладонях медный шарик. — Удалось! Ух, ты, лапочка моя! — она в который раз бросается обнимать и целовать ворону. Та недовольно ерошит перья и переступает с ноги на ногу.

―Лучше пожрать ей дай! — не выдерживает старая. — Ну-ка, покажи шарик.

Она берет его скрюченными пальцами и принимается поворачивать, бормоча:

―Так, так. Значит, Генеральный Инспектор остался без провожатого? Это, гм, может быть, и хорошо… А вот куда бы он Инспектора привел? Надо отдать его нашим умельцам, пусть снимут информацию о запрограммированном маршруте, — она заворачивает шарик в платок, который стаскивает с головы, и, оставшись простоволосой, прытко выскакивает во двор.

―А может, я отвезу? — нерешительно спрашивает молодая ей вслед.

―Сама отвезу! Мне по пути еще в пару мест заглянуть надо. Следи за котлом! — слышит молодая ведьма голос старой, затем раздается рев взлетающей ступы и перекрывающий его ликующий вопль: — Трепал нам кудри ветер высоты!

―Послежу! — выкрикивает молодая, высунувшись в окно.

Но, вернувшись в избушку, лишь мельком взглядывает на котел, а сама скрывается в дальнем темном углу избушки, бормоча что-то неразборчивое.

Глава 6. На распутье

Действительно, беспорядки тут, — я продолжал идти в прежнем направлении, размышляя о перспективах пребывания в сказках. С одной стороны, теперь я не знаю, куда идти. А с другой — шеф прямо сказал, что маршрута можно не придерживаться. Вот и не буду придерживаться. По не зависящим от меня обстоятельствам.

Единственно, что меня немного беспокоило, так это вопрос: где отмечать командировку? Куда бы ни должен был привести меня шарик, думаю, какое-никакое начальство там нашлось бы. А значит, и печать и подпись на командировке были бы обеспечены. А сейчас… Но, в конце концов, я здесь первый день — осмотримся!

В общем, я довольно спокойно воспринял исчезновение шарика. Как будто так и должно было случиться. Лишь пробормотал:

―Вороны распоясались…

Но сделать ничего было нельзя: даже обернись я ясным соколом, как поймать ворону в гуще леса? Сразу бы в дерево врезался, на такой-то скорости. В лесу только сорокам хорошо маневрировать, с их длинным хвостом. Но представить себя в роли сороки я не мог. Не было у меня таких полномочий.

Меня больше занимала проблема серого волка. С чего вдруг он охамел?

С одной стороны — чего ждать от серого? Он, положим, и раньше особым тактом не отличался: университетов не кончал, институт благородных девиц и по телевизору не видел… А интересно: если он кого из благородных съест, у него благородства добавится?

С другой стороны, поскольку он в сфере обслуживания работает, должен марку держать. Что шеф имел в виду, говоря о "странных вещах"? Не волка же. Зверь — он зверь и есть. Или есть что-то более неприятное или, может быть, даже опасное?

Размышляя таким образом, я набрел на новую развилку, где дорога разделялась на три. У развилки стоял огромный камень, на котором было написано: "А идите-ка вы все!.." — и нацарапаны три расходящиеся в разные стороны стрелки.

Я хмыкнул и принялся тщательно изучать надпись.

Вариантов намечалось несколько: либо старую надпись соскоблили, а сверху нацарапали эту, либо камень оштукатурили и надпись сделана по свежей штукатурке, возможно, сырой, по старинным русским рецептам настенной живописи. Тогда штукатурку можно обстучать, удалить и прочесть, что было написано изначально.

Но имелся и третий вариант: могли заменить весь камень.

Такой вывод я сделал, изучив надпись и отметив, что она ста­рая, и свежих сколов на камне не имеется. Впрочем, это ни о чем не говорило: можно искусственно состарить надпись, например, натерев болотным илом.

Что же тут было написано раньше? Куда идти? Как обычно пишут на камнях-указателях?

Я принялся вспоминать немногие прочитанные сказки: направо пройдешь — коня потеряешь… А может, налево? Нет, скорее направо: если идут налево, обычно приобретают… Но у меня нет коня. Можно ли считать, будто я его уже потерял? Выходит, я пришел справа? Куда же тогда идти, прямо?

Наверное, стоило послушаться волка и сесть ему на спину. Или он привез бы меня куда надо, или же был бы посчитан за коня. Интересно, что тут было написано раньше? А может, такая надпись была всегда?

А-а! Я понял, в чем дело! Герои сказок, повествуя о своих приключениях, придумали, что якобы увидели на камне многозначительную надпись, преду­пре­жда­ю­щую о грозящих опасностях, но, пренебрегнув ею, все равно отправились на поиски… Чего они искали?

Или же герои сами съели коней, а потом придумали байку о надписи… Скорее всего так оно и было — кому бы понадобилось менять камень?

Был бы на моем месте Сидорчук — ему не пришлось бы вспоминать, он спец по этим сказкам. Эх, надо было в детстве больше читать!

Да и с чего я взял, что там должны быть иные надписи? И так ясно написано: идите-ка вы все! Значит, каждый может идти, куда захочет. А чего я хочу? Направо или налево?

"А ничего я не хочу, — подумал я, чтобы не стоять на развилке, — мне, собственно, все равно, куда идти: я — Инспектор! А инспектировать надо все — как справа, так и слева. Да и с чего я взял, что это развилка? Если присмотреться как следует, получается обыкновенное пересечение двух равнозначных дорог, только не под прямым углом, а под острыми, и оттого возникает иллюзия, будто бы дорога растраивается. А на самом деле…"

Я бодро зашагал прямо, решив при случае вернуться сюда и проинспектировать вторую дорогу в оба конца.

Глава 7. Сказки о животных

Долго ли, коротко ли я шел, глядь — навстречу зайчишка‑плу­тиш­ка. Идет, уши повесил, а сам плачет, лапками глаза утирает. Посмотрел я на него и решил повыполнять должностные обязанности — проинспектировать его.

Так. Зайчишка как зайчишка, четыре лапы, пятый хвост, два уха, не три — значит, не мутант. Вроде все в порядке. А чего плачет-то?

―Здравствуй, — говорю, — зайчик. Чего ты плачешь?

―Я не плачу, я смеюсь, — ответил зайчик; захохотал хриплым басом, завязал уши узлом под подбородком, да и прыгнул в кусты.

―Что-то не так, — пробормотал я под нос и пошел дальше, пытаясь обдумать увиденное. Что-то действительно было не так: звери вели себя не как следует. Нужно более серьезно относится к происходящему, а я как-то расхолодился: сказки, ерунда, справлюсь… А работу надо выполнять с полной степенью ответственности, иначе можно в такую глубокую ситуацию залететь…

Я вспомнил известную байку о том, чем отличается умный человек от мудрого — умный с успехом выпутается из ситуации, в которую мудрый не попадет — и со вздохом подумал, что до мудрости мне пока далеко. Что же касается остального, то не мне судить. Некоторые идут к мудрости всю жизнь, да так и не приходят.

Следом за зайчиком тащился медведь и тоже плакал. Но этого я спрашивать поостерегся. Да и причина плача была более чем очевидна: шерсть на медведе висела клочьями, был он какой-то драный, весь потертый. Был бы я на его месте — тоже плакал бы.

Не успел я так подумать, глядь — я уже и есть медведь. Тот самый, ободранный. Иду и плачу.

"Чего это я, думаю, плачу? Причин вроде никаких. Командировку не отметил — так успею еще: две недели впереди".

Причем здесь командировка, я же медведь! Ан нет — я Инспектор, раз о командировке думаю!

И — глядь! — я уже опять Инспектор.

И медведь повеселел, даже подмигнул мне. Понял он, что является слепым орудием в руках темных сил, желающих извести меня. Разжалобить, обозлить, запутать — словом, вывести из равновесия любыми способами — и подчинить своей воле. Но я же Инспектор. И не абы какой, а Генеральный. А значит, и защита у меня генеральная. Мне и думать ничего не надо — она сама защищает. Да я вроде и не думаю.

"Чем хорошо в сказках! — подумал я. — Вот если бы встретился мне где-нибудь в реальном лесу медведь… Да от него бежать надо со всех ног и еще нет гарантии, что убежишь: они только с виду неповоротливые, а бегают — будь здоров. Вспомните мультфильм про Маугли, как Балу за оленем бежал".

Размышления размышлениями, но информацию собирать надо. И потому я постарался собраться с духом, и как можно ласковее обратился к медведю. После трансформации мной овладели почти родственные чувства к нему.

―Медведик, что случилось-то? Может, помощь нужна?

―Какой с тебя помощник, — махнул он лапой. — Ишь, хлипкий какой. Что случилось? Семь шкур с нас содрать хотят — еле вырвался, не дался.

―Ну, я все-таки Инс… (нет, не скажу, инкогнито надо хранить) инструктор по рукопашному бою. Может, что и сделаю. А кто содрать-то хочет?

―И не знаю. Я таких раньше и не видывал. Черные, железные… — он сокрушенно махнул лапой и побрел прочь.

―Роботы, что ль? — пробормотал я. — Несанкционированный прорыв из Фантландии?

Иногда на границе Сказочной страны и Фантландии встречались интереснейшие сюжеты. Между ними и границы-то строго определенной не было: если взглянуть по карте, линия соприкосновения шла столь же изрезанная, как любая государственная граница.

Кое-где они плавно перетекали друг в друга, хотя опытному глазому место контакта было ясно видно: Фантландия более юная страна. А сказителей старых сказок не найдешь почти.

Другое дело, что раньше человеческая фантазия работала на производство сказок, а теперь — на производство фантастики. А в будущем классификация может слиться, или размоется грань, отделяющая фантастику от сказки. Тем более что над этим постоянно работают современные сказители — как сказочники, так и фантасты.

Но это чисто мои рассуждения, а вовсе не теоретическая база под чей-нибудь догмат, вроде Сидорчуковского реформаторства.

Сидорчук утверждает, что надо осовременить сказки и тем самым вернуть им былую славу и привлекательность. Для этого нужно поднять их авторитет, воскресить в народе веру в сказки. А народ уважает силу — не разум, заметьте, а силу. Это каких же идиотов он имеет в виду? Сам вроде не дурак.

Так вот, по Сидорчуку, консолидирующая сила сказок заключена в отрицательных героях. И это несмотря на то, что их постоянно побеждают положительные.

Сидорчук утверждает, что, усилив силу отрицательных героев (даже до тавтологии докатился — надо же!), мы создадим условия, когда положительным героям придется становиться сильнее. То есть, усиливая зло, мы на самом деле усиливаем добро.

"Диалектика, мой друг! — регоча, говорил он. — Диалектика! А то посмотришь на этих хлипких Иванов‑ца­реви­чей, которые картонными мечами машут, потому что стальной поднять не могут, и плюнуть хочется. Тонус им надо поднять, тонус!"

Может, в чем-то он и прав, но, по-моему, для разумного человека источник противоречий должен находиться в нем самом, а не во внешних врагах. Или в окружающей природе: что, обязательно людям воевать друг с другом? Лучше решать проблемы стихийный бедствий: торнадо, цунами, землетрясений. Да и межпланетные, межзвездные путешествия на очереди.

Конечно, при отсутствии непосредственной опасности человек как бы "расхолаживается" — но, опять-таки, не все.

Я вспомнил притчу, с которой однажды столкнулся по пути в Анекдотию. Или когда оттуда шел? Впрочем, неважно.

Так вот: в одном государстве царь решил извести всех поэтов, и издал указ, запрещающий писать стихи под страхом смерти. Все бросили писать, кроме троих. Их отловила стража. И царь... э-э, нет, не казнил! Он дал им все: дворцы, чины, богатство. И после этого из всей троицы только один продолжил писать стихи. Вот он-то и был настоящим Поэтом. Так говорила притча.

Ну, смысл басни ясен: испытание изобилием труднее выдержать, чем испытание нуждой. То есть, зачем что-то делать, если все есть? Ради чего стараться? Животные и не думают: есть что есть — едят, съели все — вымирают. Но люди-то думать долж­ны! Если они люди, конечно, а не человекоподобные существа.

Так я шел и думал. Работа у меня такая: думать. А потом — принимать решения.

В лесу, который вновь появился справа от дороги, прибежав из какой-то невообразимой дали, послышалось неясное шевеление. Сквозь редкие деревья виделись чьи-то движения, слышались возгласы и чуть ли не крики.

Свернув в лес, чтобы выяснить причину беспорядка, я довольно скоро выбрался на поляну, на которой лежала целая куча звериных и птичьих хвостов, а вокруг толпились бесхвостые звери и птицы.

―Сдают, что ли… — пробормотал я. — Положим животы… то есть хвосты, на алтарь звериного Отечества… Или зверского? Зверствующего…

Лев сидел на небольшом возвышении и, судя по всему, контролировал ситуацию. Звери негромко переговаривались. Вертящаяся возле меня сорока, которую очень странно было видеть куцей, разговаривала с зайчихой:

―А лиса-то, лиса! — не то возмущенно, не то восхищенно бубнила она: из-за того, что она говорила шепотом, распознать интонацию было нельзя. — Отхватила самый пышный да длинный!

―Ты бы не спала, тебе бы он и достался, — степенно проговорила зайчиха, время от времени погрызывая морковку, которую держала в лапах.

―Да зачем мне такой! — громко возмутилась сорока, и на нее сразу зашикали с разных сторон. Она продолжила более тихо: — Во-первых, он длинный, а во-вторых, пушистый, его каждое утро расчесывать надо, а мне некогда. Да и тяжеловат он для меня, я бы им по земле мела. С таким высоко не взлетишь.

―Чем занимаетесь? — громко спросил я. Голоса стихли.

―Да вот, хвосты раздаю, — смущенно проговорил лев, утирая лапой усы и хлеща собственным хвостом по бокам.

―Не понял, — честно признался я. — Уточните, пожалуйста.

―Не было раньше у зверей хвостов, — начал рассказывать лев, — и начали поступать жалобы — от лошадей и коров, например. Дескать, гнус их заедает, обороняться нечем…

―Понятно, — прервал я его, — а хвосты где взяли?

―Бог дал, — лев развел лапами и посмотрел на небо.

Я тоже взглянул туда, но ничего не увидел.

―А вы с ним, значит, непосредственно работаете? — догадался я, сделав пальцем несколько вертикальных движений — от льва к небу и обратно. — Напрямую?

―Как-никак, я — царь зверей, — горделиво произнес лев, поглаживая гриву.

―Несть власти аще не от бога, — пробормотал я старинную формулу.

Лев с достоинством кивнул.

Я почему-то живо представил себе другую очередь — по сдаче хвостов. Стоит парочка студентов — один с хвостом по теории волшебства, другой по истории сказок. И в обоих студентах я узнал себя… А что делать: что было, то было. Потом мои мысли потекли в другом направлении, и я почти различил в куче хвостов шлейфы промышленных дымов — "лисьи хвосты"; зеленый исчезающий хвост поезда, на который я когда-то опоздал; хвосты облаков на небе…

Вот эти плыли передо мной в натуре — оказалось, я стою, задрав голову кверху. Не то высматривая бога, до которого в сказках рукой подать (но и бог-то сказочный!), не то ведя учет кружащимся в небе воронам: каждой ли досталось по хвосту?

Лев сидел навытяжку, ожидая дальнейших указаний. Сначала я подумал: как он угадал во мне Инспектора? А потом понял, что в сказках о животных, куда я ненароком забрел, людей быть не должно, тем более в описываемой ситуации. Ну а лев, как царь зверей, просто обязан быть более интеллектуально развитым, чем подданные. Это у людей не всегда так.

Звери выжидательно уставились на меня. Причем по-разному, но, в общем, благожелательно. Разве что зайцы смотрели как-то косо, а быки набычились. Ах, да, их же заедают оводы, и им срочно нужны хвосты… В остальном все было нормально.

―Продолжайте, — махнул я рукой, покидая поляну, на которой возобновилалась раздача хвостов.

Не успел я отойти на несколько шагов, как увидел бегущую навстречу шикарную черно-бурую лису, помахивающую великолепным хвостом. Видно, она не успела им нахвастаться в кругу зверей, вот и ходила вокруг да около, навевая на встречных зависть и грусть.

У корня ее хвоста болтался блестящий фирменный ярлык, которым лиса, похоже, особенно гордилась. Но, к сожалению, названия фирмы я с ходу прочитать не смог. Зато лису узнал: это была та самая лисичка-сестричка, которая бегала отмечать мою командировку, когда я в прошлый раз приезжал к ним в сказки. Но с хвостом она тогда была или нет — я, хоть убей, не помнил. Не обратил внимания.

"Вот повезло-то! — подумал я. — Сейчас она мне поможет!"

― Здравствуй, лисичка-сестричка! — громко сказал я.

Лисичка-сестричка перепугалась и поджала хвост. Но очень аккуратно, чтобы не помять.

―Ой, кто это? — спросила она, озираясь.

―Я! — широко улыбаясь, я выступил из кустов.

―Ох! — вздохнула лиса. — А я чуть не укакалась со страху. Хвост могла бы испачкать. Что же вы так резко! — мягко упрекнула она меня.

―Ты меня помнишь? — спросил я.

―Как же, как же, помню, — завиляла хвостом лисичка. — Вы у нас Инспектором были, я вам командировку отмечала.

―Вот и хорошо! — обрадовался я. — Надеюсь, ты поможешь мне снова в аналогичном деле?

И я достал свои бумаги.

―А то не знаю, куда сейчас обращаться: проводника моего съели…

―О-о! У нас народ такой: чуть что — сразу съедят. Дайте-ка гляну.

Лиса сунула длинный нос в командировку.

―О-о! Да вы теперь Генеральный Инспектор! Поздравляю, поздравляю. Растете.

―Ты мне поможешь? — продолжал расспрашивать я.

Лисичка продолжала внимательно рассматривать документы.

―Нет, — помотала она головой, — не по нашему ведомству. Здесь сказано: "командируется в волшебные сказки". А у нас сказки о животных.

―А не все ли равно? — нетерпеливо произнес я. — Ты вон разговариваешь. Это разве не волшебство?

―Ну-у, — снова помотала головой лисичка-сестричка, — разговаривать что, разговаривать любой дурак умеет. Ты попробуй что толковое сказать, — она осеклась и продолжила после секундной паузы. — Нет, не смогу. Прошлый раз я у своего царя зверей командировку отмечала, у льва. И теперь вам надо у какого-то царя отметить. Таковы правила.

―Вот и отметь у царя зверей, у льва, — настаивал я.

―Нет, — в третий раз помотала головой лисичка, — его подпись будет недействительна. Ищите кого-нибудь другого.

―Ладно, — пробормотал я, складывая бумаги. — Поищем. Но только смотри, никому не говори, что я Генеральный Инспектор. И что я здесь — тоже не говори, — решил предупредить я ее.

―Хорошо-хорошо, — замотала она хвостом, — никому-нико­му. Я буду молчать, как рыба! — и она облизнулась.

Потом помахала хвостом на прощание, и убежала.

"Кто знает, сдержит ли она слово? — подумал я, пробираясь через заросли. — Зря я с ней так…"

Навстречу мне шел волк с топором. Я инстинктивно шарахнулся в сторону, и у меня в голове мелькнуло: "Ну, точно — разбойником подрабатывает!" Я подумал, что он — тот самый Серый Волк, которого первым встретил здесь.

―Да ты не бойсь, не бойсь, — добродушно пробасил волк, — я по дрова…

―С каких это пор волки дрова заготавливают? — растерянно спросил я.

―Да я не по своей воле, — вздохнул волк, — лисичка‑сестрич­ка требует. Живем мы вместе… время от времени. Я в лубяной избушке, а она в ледяной. Холодно ей там, жалуется. Или топи, говорит, или давай меняться… А мало ли как жизнь повернется? Избушка-то у меня родительская…

У меня мозги поплыли: налицо намечалось какое-то несоответствие, но какое — понять я не мог. Нутром чувствовал, а понимать не понимал. Из детских воспоминаний мне почему-то казалось, что лубяная избушка была у зайца, а не у волка. Или возможны варианты?

Поэтому я недоуменно пробурчал себе под нос:

―А если топить… ледяную избушку… не растопит ли ее, и не затопит ли талой водой лисоньку-лису? И не попросит ли она, теперь уже под этим соусом, переселиться в лубяную? — Но волку о своих сомнениях ничего не сказал, а только спросил:

―А Серый Волк, что такси работает, тебе кем-то доводится?

―Двоюродным братом, — вздохнул волк, — загордился… Давно не виделись… Ну, я пойду: лиса ждет. А то замерзнет, сердешная.

И он прошествовал мимо меня.

Я секунду постоял, потом спросил, поворачиваясь к волку:

―А как брата найти, если что?

―В таксопарке! — крикнул волк, указывая топором примерно в том направлении, куда я и шел.

"Ладно, посмотрим", — подумал я, но когда развернулся, чтобы идти, то заметил идущую по тропинке другую лису, рыжую.

Она держала под мышкой гуся… или гусыню — городское воспитание не позволило мне разобрать детали.

Лиса что-то бормотала. Я прислушался.

―За лапоток — курочку, за курочку — гусочку… — бормотала-припевала она.

Вслед за лисой шествовал петух с косой на плечах. Он радостно кукарекал:

―Несу косу на плечи, хочу лису посечи…

Лиса, между тем, никак не реагировала на петуховы угрозы — видно, не та лиса была? Либо слишком занята своей песенкой. Но и петух не спешил догонять лису и взмахивать косой. А ведь мог — заодно бы и гусочку спас.

Я меланхолично пропустил обоих мимо себя, отстраненно подумав, что скоро может произойти смертоубийство: очень уж агрессивно настроен петух.

Впереди посветлело.

"Наконец-то опушка!" — радостно подумал я. Но ошибся.

Здесь кто-то будто провел черту, резко разграничивающую два времени года: лето и зиму.

Я стоял посреди лета, под палящим в зените солнцем, отмахиваясь от налетающих комаров и мошек, не понимающих, что перед ними Генеральный Инспектор, а может, наоборот, понимающих и пытающихся пропищать мне какие-то свои насекомые жалобы, которых я не слышал.

Разительным контрастом выглядела местность по ту сторону черты: зимняя дорога проходила мимо запорошенных снегом сосен, а на ближайшей веточке сидел красногрудый снегирь и чистил клюв.

Издалека послышалось бренчание бубенцов, и из-за поворота дороги выехал санный поезд. Мужики в овчинных тулупах, лисьих и рысьих малахаях покрикивали на заиндевелых лошадей, поглядывая на заходящее солнце. Сани-розвальни были нагружены рыбой: из-под укрывающей их рогожи торчали белые хвосты.

На последних санях сидела рыжая лисичка-сестричка, проворно сбрасывающая рыбку на дорогу. Возница, прищурившись от летевшей в лицо из-под передних саней снежной пыли, не обращал внимания на проделки рыжей плутовки.

"Что-то знакомое", — подумал я, но переходить черту и оказываться в зиме не захотел: экипировка у меня была летней, неподходящей. Не знаю, возможно, зимняя одежда появляется в подобных случаях у Инспекторов автоматически, но я рисковать не стал: опасаюсь простуд. Как-нибудь в другой раз. Да и вечер там. А прыгать туда-сюда кузнечиком не видел смысла. Что это мне, контрастный душ?

После этого я еще несколько раз видел "зимние места" или "зимние пятна", но постоянно обходил их. В одном я увидел Емелю, увлеченно разговаривающего со щукой в проруби. О чем они беседовали, я издали не расслышал, а ближе не стал подходить — по вышеприведенной причине.

Проплутав немного по лесу, я наконец-то выбрался из него и присел на опушке, отдуваясь.

Мимо меня проехал воз, полный репы. Мужичонка-возница нахлестывал коня, настороженно оглядываясь назад — как раз туда, куда я и хотел идти.

"Украл, что ли?" — подумал я, но мер принимать не стал: а вдруг не украл? Зачем огульно обвинять человека.

Отдыхая на обочине, я стал свидетелем еще одного неприятного эпизода: черный восьминогий паук, перебираясь по ниточкам паутинок с дерева на дерево, словно обезьяна по лианам, тащил опутанную толстой веревкой муху, которая уже не сопротивлялась и не жужжала. Паук сладострастно блестел множеством глаз.

"Жрать захотел, — лениво подумал я, наблюдая за пауком. — Закон природы… Вмешиваться не стоит. Природа сама разберется".

Отдохнув, я отправился в путь, и, пройдя не более десятка метров, увидел на расчищенной от леса небольшой делянке медведя, перекидывающего из кучи в кучу репную… репяную… реповую… в общем, ботву репы.

―Мне — вершки, ему — корешки, — бормотал медведь. — Вроде правильно: рассчитались, как договаривались, а только чувствую, что надул он меня. Юридически вроде верно, а по факту…

Я не стал объяснять медведю его права и обязанности, и скоренько миновал его, постаравшись запомнить и этот эпизод.

На этом встречи со зверями не закончились.

По дороге шли лиса и журавль, чуть ли не обнявшись. У лисы на шее висел кувшин, журавль держал под крылом большое пластиковое блюдо.

―Согласись, что в последнем случае ты был не вполне корректен… — тихо выговаривала за что-то лисица журавлю.

―Но и твоя позиция смотрелась неадекватно… — возражал журавль.

Они прошествовали мимо, и дальнейшего продолжения разговора я не расслышал.

Зато услышал тонкий писк со стороны высокой мачтовой сосны. На ней сидел комар и подтачивал нос небольшим оселком, наждачным камнем.

"Не на меня ли точит?" — испугался я.

Комар выглядел очень агрессивно и, заметив меня, сорвался с места.

"Ну, все!" — подумал я.

Но комар меня не тронул. Подлетел, покружился — я увидел у него на боку крошечную сабельку, а в передней лапке маленький керосиновый фонарик с защищающей стекло ажурной металлической сеточкой — и обратился ко мне на чистейшем английском языке:

―Сэр! Не соблаговолите ли вы подсказать, где находится тот злой паук, который поволок в уголок мою нареченную невесту, Муху-Цоко­тоху?

―Во-он туда-туда лети! — зауказывал я ему большим пальцем назад, за спину, а сам усиленно думал: почему на английском? Это ведь Маршак, кажется, делал переводы с английского, из "Сказок Матушки Гусыни", а Чуковский, по-моему, нет. Или я ошибаюсь?

Комарик улетел, воинственно пища.

Немного отдышавшись, я пошел наобум.

Встретились мне коза и семеро козлят, которые шли гуськом. Они вежливо промемекали что-то на ходу; я в ответ помахал им рукой, тоже не останавливаясь.

Но, чуть пройдя, наткнулся на новый распаханный участок, на вторую очищенную от леса делянку, посредине которой торчало ужасающих размеров корнеплодное растение желтого цвета.

Не будучи крупным специалистом агропромышленного комплекса, я, тем не менее, догадался о его родовой принадлежности — других знаменитых растений в сказках вроде не встречается.

Репка! Да и окружение у корнеплода стояло соответствующее: чешущий в затылке дедка, сраженный нежданно богатым урожаем; причитающая бабка, заламывающая руки и утирающая платком то ли слезы счастья, то ли слезы солидарности с дедом; радостно танцующая внучка, непосредственная, как все дети; лежащая в тени репки Жучка, со степенно сложенными лапами и невозмутимым выражением на морде, однако то и дело поглядывающая на хозяина в ожидании команды; выгибающая спину кошка, которую происходящее будто бы вообще не трогало; и задумчивая мышка, вид которой недвусмысленно говорил, что основную тяжесть работы, ясное дело, придется выполнять непосредственно ей.

Я подошел, поздоровался. Мне ответили нестройным хором — похоже, репетировали, но слаженности не достигли.

В глазах у деда явственно затеплилась надежда, однако, смешанная с сомнением.

―Ба! — воскликнул он с наигранным оптимизмом. — Кто к нам пожаловал! Сам Генеральный Инспектор!

―Откуда вы меня знаете? — удивился я.

―Мышка на хвосте новости принесла, — кивнул он на мелкое млекопитающее, со скучающим видом отвернувшееся в сторону от деда.

"Вот, еще и почтальоном служить приходится, — говорило неприязненное выражение ее мордочки. — Все на мне!"

―Хорошая мышка, — похвалил я, чтобы стимулировать малого зверь­ка хотя бы морально, — работящая.

Дедка продолжал:

―Кто еще к нам явиться может? — усмехнулся он. — Помощников-то ниоткуда не дождешься: как уехали в город — так и с концами. Внучку вон подбросили на лето на воспитание, — кивнул он на восьми-девятилетнюю с виду девочку. — А у нас, как на грех, инспекция за инспекцией, урожай убрать некогда…

Не скажу, чтобы его слова меня задели, разозлили или раззадорили. Просто воспитание у меня такое, что не могу не помочь, если пожилые люди вынуждены заниматься непосильным трудом.

Словом, засучил я рукава, ухватился за репку — бабка с дедкой встали рядом, внучка привычно уцепилась за бабкину юбку, Жучка с кошкой тоже где-то пристроились, и только мышка тасовалась вокруг, не находя места — и вытащили репку!

Мышка обиженно пискнула, порская из-под ног: в конце процесса ее чуть не задавили. Можно сказать, обошлись без нее. Но, думаю, она не преминет взять реванш когда-нибудь в другой раз.

Поблагодарили меня обрадованные огородники; затем совместными усилиями дотащили репку до погреба, и мы вдвоем с дедом спустили ее вниз. А бабка, еще наверху отрубившая добрый кусок от бока репки, запарила его в печи в большом чугунке и, когда мы с дедком умылись у колодца — внучка сливала из резного деревянного ковшика — поставила перед каждым на чисто выскобленный деревянный стол по миске пареной репы.

Должен признаться, что репку они вырастили на славу!

Мышка, правда, ела и кривилась, но уписывала за обе щеки.

Поев, я распрощался с ними и пошел себе дальше.

Глава 8. Река

Дорога, виляя между кустами, привела меня к речке, через которую не было моста. Просто обрывалась на одной стороне реки — и продолжалась на другом. И она не входила в реку, что указывало бы на имеющийся брод, а именно обрывалась довольно крутым берегом, хотя и невысоким.

Может, мост кто-то украл? Однако и следов моста не замечалось. Снова непорядок!

Я принялся вспоминать, хотя и безрезультатно, как в сказках решается вопрос с переправой через реки, но ничего вспомнить не смог. То ли не читал подобных сказок, то ли таких сказок вообще не бывает.

Пока я задумчиво чесал в затылке, надеясь отыскать если не мост, то хотя бы мысль, как обойтись без него — лезть в воду не очень хотелось, хотя река текла обычная, не огненная, — кусты у дороги зашевелились, и из них вылезли три странных существа.

Один был чрезвычайно худой и высокий, второй — толстенький и кругленький, а третий вообще ни на что не похож. Нет! Похож: на поставленную вертикально лодку странной конструкции, смахивающую на помесь плоскодонки и байдарки.

―Кто вы? — спросил я. — Уж не разбойники ли?

―Мы — здешние перевозчики! — хором гаркнули существа, обиженные тем, что их сравнили с разбойниками. — Пузырь, Соломинка и Лапоть.

А, вот кто третий! Ну, мне простительно: лаптей я и в глаза не видел. Но и с первыми двумя не мешает познакомиться непосредственно, а то все догадки, догадки…

―Ну что, поплывем? — деловито осведомился Пузырь, упирая руки в круглые бока. Он, очевидно, был за старшего, по старинной русской традиции, согласно которой управлять должны наиболее толстые, чтобы придать больший вес всему предприятию.

Я заколебался. Какие-то неясные ассоциации троица у меня вызывала, но вот какое? Или это от начинающегося склероза?

―Да ты не беспокойся, — принялся уговаривать меня Пузырь. — Лапоть у нас смоленый…

Лапоть, услышав рекламу в свой адрес, тут же осклабился, и, повернувшись спиной к реке, плюхнулся в воду.

―А хоть бы и не смоленый! — хвастливо добавил Лапоть, ерзая по воде и разгоняя круги. — Все одно ни капли не пропустил бы! Меня настоящий мастер плел! Знаете, какие есть умельцы-лап­те­­пле­тель­цы? По воде люди ходят — и ноги сухие…

―И туеса березовые плетут — заместо кувшинов использовать можно, — похвалилась Соломинка. — Молоко в них хозяйки держат: и долго не скисает, и ни капли не вытечет. Да не изволите ли принять в подарок? — и Соломинка протянула мне небольшой берестяной туесок. — Всем туесам туес!

―Ну, спасибо! — растроганно произнес я, принимая подарок и укладывая в рюкзак-сумку.

―Прошу! — Пузырь широким жестом указал на Лаптя, второй рукой обхватывая Соломинку за талию.

Я осторожно ступил внутрь Лаптя, ожидая, что вот-вот на ноги хлынет вода. Собственно говоря, плавать я умел, и только ста­тус Генерального Инспектора, да споро вывернувшиеся из кустов перевозчики удержали меня от переправы вплавь.

Поэтому я особо не беспокоился: в случае чего — выплыву. Неприятно очутиться в воде одетым, но и это пережить можно. Лето — не зима!

Пузырь ступил вслед за мной, расположился на корме и принялся орудовать Соломинкой как шестом, упираясь в дно, и отталкивая лод… Лаптя к противоположному берегу. Но Лапоть и сам греб руками и ногами, представляя собой гибрид плоскодонной лодки с колесным и винтовым пароходами одновременно; так что передвигались мы достаточно быстро.

―Молодцы! — гаркнул я, едва Лапоть уткнулся в берег.

―Рады стараться! — хором прокричали три паромщика — Пузырь, Соломинка и Лапоть.

―А теперь — сушиться! — сам себе скомандовал Лапоть, бодро выбрался из воды и улегся на травке, подставив бок солнечным лучам. Соломинка прикорнула рядом с ним, Пузырь спрятался в тень.

―При моей комплекции на солнце нельзя, — пояснил он.

―Жалобы, просьбы есть? — спросил я.

―Никак нет! — бодро ответил Пузырь. Лапоть и Соломинка промолчали. Лапоть уже тихонько похрапывал.

―Ну, бывайте здоровы! — попрощался я с перевозчиками и пошел дальше.

"Всем туесам туес", — зацепилась в мозгу фраза Соломинки. Я вынул туесок и рассмотрел его поближе да повнимательней. Туесок как туесок, ничего особенного. А вот фраза… Что-то она мне напоминала, но вот что? Я подумал-подумал, но, ни до чего не додумавшись, вернул туесок в сумку, и зашагал дальше.

Рощица, куда я вошел, вся словно светилась изнутри, да это было и немудрено: березовые рощи всегда светлы и прозрачны.

"Хоть отдохну в сказках! — подумалось мне. — Когда бы еще удалось на природу выбраться?"

Я вспомнил наши так называемые "вылазки", оканчивающиеся дикой головной болью. Неужели нельзя пить меньше? А тут не с кем, поэтому можно просто отдохнуть, почувствовать единство с природой, ощутить себя ее частью…

Природа-то природой, а как быть с командировкой?

Несделанное не давало покоя. Можно не выполнить задания, но не отметить командировку нельзя.

Но куда идти? Шарик пропал, встречающих не положено — раз я почти инкогнито. А значит, Марфа Порфирьевна не дала телефонограмму, чтоб меня встретили.

Придется выбираться самостоятельно. Самому искать начальство, решать вопрос с командировкой, с размещением в гостини… или как, на постоялом дворе? Кстати, скоро ночь надвинется.

Конечно, можно отыскать другую сказку, дневную, и перекантоваться в ней — спать мне пока не хочется.

Нет, не так я представлял здешние места. Вот в Анекдотии —про начальника с секретаршей анекдоты хоть и ходят, однако командировки они отмечают исправно. А тут кого искать? Кто в сказках наиглавнейший — царь? А и вправду…

Свой резон в догадке был. Я даже остановился, чтобы обдумать ее как следует.

Царь предполагает наличие царства, а любое царство-госу­дар­ст­во есть упорядоченная система, организованная структура.

Решено: иду к царю. Правды искать. То есть командировки. С питанием у меня все в порядке: вдобавок ко всему прочему в сумке оказались еще и бутерброды с балыком из Золотой Рыбки. А я и забыл, что положил их. А надоест однообразие — по пути чего‑ни­будь перехвачу. Словом, не пропаду.

И я решительно зашагал по дороге, вдоль которой через каждые пятьдесят метров стоял верстовой столб.

Данный поступок был моей первой — и самой маленькой — оплошностью. Впрочем, нет: первой был отказ от услуг Серого Волка, хотя, если он подрабатывает разбойником… Надо было согласиться, пусть бы вез. Но очень уж у него был свирепый вид. Да и потом, задним умом всякий крепок. А я поступил так, как, казалось тогда, следовало поступить.

Шел я и думал: "Отправляясь к царю, не становлюсь ли я автоматически участником подобных сказок, а, следовательно, и их главным героем? Впрочем, последнее необязательно".

Громкое ауканье — как мне послышалось — отвлекло меня от важных мыслей. Государственных мыслей.

Я отложил их в сторону и прислушался.

Глава 9. Голод и Жажда

Из-за лесочка доносились громкие крики. Я бы даже сказал, истошные вопли. Повторялась одна коротенькая фраза, но что кричали конкретно, разобрать я не мог: слишком далеко.

Я пошел на голос.

Спустя некоторое время звуки смолкли, но через пару минут раздались снова. Теперь они напоминали заезженную пластинку с ее скрипами и хрипами.

"Но все же — живой человек там", — подумал я, ускоряя шаг. Пусть даже он сидит и слушает старую пластинку. Граммофон, наверное, или патефон? Или, как его, фонограф? Вот и посмотрю на этакую редкость, а то все CD, CD…

Кстати, "сидюк" — не оттого ли, что человек сидит сиднем рядом с ним?

Выйдя из леса, я увидел на премилой зеленой полянке плюгавого мужичонку. Он сидел на земле спиной ко мне, разбросав ноги по сторонам, и время от времени вскрикивал: "Есть хочу!", "Есть хочу!".

Услышав шаги, он замолк и обернулся, а, завидев меня, обрадовался и вновь принялся выкрикивать, более оживленно и быстро, почти радостно:

―Есть хочу! Есть хочу! Есть хочу!

Я подошел поближе, в то же время опасаясь, как бы он не набросился на меня. Так сильно хотеть есть…

И, однако, если он действительно давно не ел, то должен был ослабеть от голода, а он во как вопит.

"Терпения у него нет, вот что", — решил я, и спросил:

―Чего ты кричишь?

―Ох, и не спрашивай, — неожиданно слабым голосом отвечал мужичонка. — Очень есть хочется…

Как будто у него имелось два голоса: один для дали, другой для близи. Вроде бифокальных очков или фар дальнего и ближнего света. Что ж, это очень удобно: чтобы не оглушить собеседника громким "дальним" голосом, он включает тихий "ближний".

―А чего ж тебе есть нечего? — я решил выяснить все до конца. — Или ты не заработал?

Я ожидал, что он начнет плакаться, что хозяин обидел, не заплатил заработанное, или неурожай напал на посевы, или он погорелец, или ограбили его…

Но он, быстро вскочив — я отшатнулся в сторону — и картинно подбоченясь, высокомерно произнес:

―Вот еще! Чтобы я — да работал? Сроду такого не будет!

Я несколько опешил от такого напора, но все же решил попенять ему:

―Ну а если б я не появился, кому б ты кричал?

―Кому-нибудь да кричал бы. Кто-нибудь все равно откликнулся бы, — ответил мужичонка, и глаза его хитро заблестели. — Жалостливых людей полно!

―Ну, давай поедим, — усмехнулся я, — мне тоже пора подкрепиться, время к обеду.

―Только ты учти: я очень есть хочу, — сразу предупредил мужичонка.

―Да ничего, — успокоил я его, — думаю, у меня на всех хватит.

―Думай-думай, — сощурился мужичонка.

Чем-то он мне сходу не понравился. Что-то он, похоже, затевал. Ну да ничего: поест — подобреет. Во всяком случае, я на это надеялся. Судя по себе.

Я достал из рюкзака снедь: кружок колбасы и буханку хлеба, и принялся вытряхивать консервы из баночки на одноразовую тарелку.

Банка консервов "Емелина щука в томате", по-моему, представляла собой аналог Рога Изобилия, но настроенного на производство монопродукта, в данном случае — щуки в томатном соусе.

Глаза у мужичонки разгорелись, что у того кота, и он принялся уписывать рыбу за обе щеки едва ли не с той же скоростью, с какой я вытряхивал консервы, а то и с большей.

Я почувствовал, что мой оптимизм накормить его тает на глазах, вместе с поглощаемой пищей.

Скоро тарелка опустела.

Мужичонка взглянул на колбасу и поморщился:

―И это все? — И не успел я опомниться, как он разом заглотал колбасу и откусил полбуханки хлеба.

―Погоди! — я выхватил у него хлеб. — Спрашивать надо!

―Я есть хочу… — неуверенно сказал мужичонка, прислушиваясь к происходящим внутри него процессам. А я и сам не знал, что может произойти, если проглотить мгновенно регенерирующую колбасу? С хлебом-то все ясно: буханка в моих руках вновь стала целой, а вот что происходит с колбасой? Хорошо, что у меня еще один кружок есть, да и щука…

На всякий случай я натряс ему еще одну тарелку рыбы, убрал банку, отодвинулся от него подальше — чтобы он снова не схватил хлеб — и принялся нарезать буханку ломтями.

―Есть хочу… — снова неуверенно протянул мужичонка, косясь на рыбу.

―Ешь, — я отрезал ему с десяток ломтей.

Мужичонка принялся подбирать рыбу с тарелки ломтем хлеба, но как-то заторможено.

―Что ж ты так есть хочешь? — снова спросил я его. — Кто ты таков?

―Голод я, — скромно произнес мужичонка.

―Голод? — изумился я. — Какой это?

―Тот самый, что "Голод — не тетка", — важно протянул мужичок.

―Да вижу, что дядька, — отмахнулся я и непроизвольно пробормотал, цитируя Некрасова: — "В мире есть царь, этот царь беспощаден, Голод названье (или прозванье?) ему".

―Вот-вот, — согласился мужичонка, — это я и есть. Царь-Голод.

―Царь? — я задумался. Может, дать ему командировку отметить? Царь все же…

"Да ну! — рассердился я сам на себя. — Еще проглотит ее, что делать буду?"

―А коли ты царь, чего ж ты голодный? — напустился я на него. — Что за страна, в которой цари голодают?

―Ну… — Голод растерялся. Такая мысль, видимо, не приходила ему в голову. А я подумал: может, взять его в провожатые? Он наверняка все про всех знает.

Потом Голод что-то придумал, или вспомнил.

―Я — обратно царствующий, — нерешительно произнес он. — Когда ничего нет…

―А куда же оно делось? — продолжил я цикл вопросов. — Вон и реки есть, и озера, и поля, и леса… Работать, что ли, некому?

Мужичонка заморгал:

―Я-то все одно работать не буду. А остальные… Мне до них дела нету.

―Ладно, — смилостивился я. В конце концов, если он действительно Голод, это не его функция: следить за тем, чтобы все было. Скорее наоборот.

Я снова натряс полную тарелку рыбы, видя, что с той он помаленьку справился, и продолжал прикидывать: брать его собой или не брать? По идее, главный герой сказки всегда брал с собой попутчиков. Да, но я-то не главный герой. Или как?

Мужичонка продолжил еду, но явно нехотя, скорее по инерции. Судя по постепенно замедляющимся движениям и раздувающемуся брюху, он начал наедаться. Очевидно, колбаса успешно сопротивлялась попыткам желудка переварить ее. Еще немного — и процесс насыщения будет успешно завершен. А я никогда не сомневался в том, что цивилизация способна накормить всех голодных!

Но маленький червячок сомнения требовал своей доли: все же он — Голод! Победишь раз, другой, третий, а потом?… А вдруг Рог Изобилия… то бишь Банка Консервов, сломается? Ну, мало ли: заклинит что-нибудь внутри, и начнет она гнать одну томатную жижу, в лучшем случае, со щукиными костями. Голоду-то, может, и они за счастье: мягкие, пропаренные в автоклаве, а вот за цивилизацию обидно — опозорится. И… вдруг он захочет меня съесть? Такого в напарниках иметь накладно, если не опасно.

И я решил схитрить: со словами "А попробуйте-ка еще вот этой божьей милости…", ясно сознавая, что безбожно перевираю чью-то цитату, я достал из рюкзака-сумки Колобка, но, подавая Голоду, якобы запнулся и выпустил его из рук.

Колобок, не будь дурак, почуял опасность и инстинктивно шарахнулся в сторону. Он перекатился через обочину и запылил по дороге, издавая специфический запах свежего хлеба — Колобки всегда пахнут так в минуты опасности.

Вытерпеть подобное Голод не смог: сверкнув голодными глазами, он вскочил и бросился вдогонку — насколько позволяло раздувшееся брюхо.

Я, побросав в сумку припасы, на всякий случай отправился в противоположную сторону.

Но моя маленькая хитрость не помогла избежать другой встречи: пройдя буквально несколько шагов, я увидел сидящего на берегу озеречки (тут речка впадала в озеро) другого мужичонку, столь же плюгавого, который, однако же, не кричал, а хрипел:

―Пить хочу! Пить хочу!

―Ты кто? — строго спросил я, не без основания подозревая провокацию: что-то они косяком пошли, друг за другом.

―Я — Жажда! — заявил мужичонка.

―А почему не женского рода? — продолжал допрашивать я.

―Не знаю… — мужичонка растерялся.

―Выяснить надо сначала, а потом… — я не договорил и широкими шагами зашагал прочь от мужичонки. Поить его мне было нечем: я как-то позабыл про питье. Понадеялся, что в сказках все экологически чисто — можно, как утверждал Сидорчук, напиться прямо из рек и озер, и потому питья с собой не взял. Пусть из озера пьет, не выделывается! Все не выпьет.

Отойдя, я оглянулся: мужичонка продолжал растерянно смотреть мне вслед. Должно быть, я поступил как-то не так, как поступил бы на моем месте герой сказки. Но я-то не герой! Я — Генеральный Инспектор! А для инспектирования и так сойдет.

―Так, кое-что проверили, — потер я руки. — Здесь как будто все правильно: Голод — голодный, Жажда, — я замялся. Как правильно сказать-то? — Жаждная? Жаждущая? Жаждовая? Жаждючая?

М-да, в формулировках наблюдался непорядок, но устранить его своими силами я не мог: требовались лингвисты.

Размышления мои прервались новой неожиданной встречей. Впрочем, что значит неожиданной? Для меня любая встреча оказывалась неожиданной: будь я крупным специалистом по сказкам, я бы заранее знал, чего ждать за тем лесочком, за этим поворотом событий, а так... Просто идешь и ждешь чего-то неожиданного. А когда надоедает ждать — размышляешь. И до того увлечешься, что когда встретишь то, чего ждал столь долго, что успел и позабыть о нем — тогда встреча и представляется неожиданной. Ну, не именно эта конкретная встреча, но чего-то же я ждал? И что с того, что встречаешь не то, чего ждешь?

Вот и тут: сидел у дороги мужичок. Все, как положено: бородатый, рубаха навыпуск, веревкой подпоясана. Сидел и подкреплялся — завтракал или обедал. Завидев меня, на мгновение прекратил жевать, оценивающе осмотрел: не лихой ли я человек, потом кивнул рядом с собой — присоединяйся, мол.

Я в это время лихорадочно вспоминал, как себя следует вести в подобной ситуации: "Хлеб да соль!"? Кажется, нет. "Исполать (это из палат или с полатей?) тебе, добрый молодец!" Нет, вроде не тянет. Кажись, так красные девицы добрых молодцев приветствуют. "Приятного аппетита!"? Это что-то совсем уж современное. А то вообще как бы не ляпнуть: "Хеллоу!".

А еще я боялся, как бы по привычке не выдать автоматически чего‑ни­будь из подходящего анекдота. Но постарался сосредоточиться, собрался и даже что-то вспомнил, хотя и не был стопроцентно уверен, что вспомнил именно то, что нужно:

―По здорову живать! — причем постарался так смягчить звук "и", чтобы он прозвучал как "е": "жевать" — сообразуясь с ситуацией.

―Благодарствуйте! — ответствовал мужичок и еще раз указал на траву рядом с собой: — Присаживайтесь, откушайте, чем бог послал. — Я не обратил особого внимания на нелепость формулировки, списав ее на некоторую растерянность от неожиданной встречи: "чем", а не "что". Но что-то я сильно придираюсь к сказочным героям.

Я вспомнил, что так и не успел позавтракать — помешали то Голод, то Жажда, — присел рядом с мужичком и достал из сумы все ту же баночку "Щуки в томатном соусе" (ИЧП "Емеля"), второй кружочек колбасы (я сильно подозреваю, что сделана она из одного из трех поросят). И… я не сумел удержать второго из Колобков, случайно заглянув к ним в коробку.

Колобок тут же укатился, пропищав: "Побегу, помогу другу!".

"Компанейские товарищи!" — растроганно подумал я, но остальных трех Колобков перепеленал потуже — каждого в отдельном полиэтиленовом пакете.

―Куда идешь-то, мил человек, — спросил мужик, без особого удивления встретив мою снедь.

―К царю, — со вздохом отвечал я, вспомнив о неотмеченной командировке.

―О! И я к царю. Ты зачем?

―Правды искать. А ты?

―А я несу ему золотую метелку.

―Чего?

―Золотую метелку. Пахал я, значит, поле и нашел золотую метелку. А куда я ее в своей избе дену? Полы мести? У меня для этого голик есть. А для царских палат она в самый раз.

―А ну, покажи. Гм-м-м. Мне кажется, ею и палаты царские мести не получится. Конструкция какая-то странная... Может, ею министров-мздоимцев из кресел выметать надо? Так они и саму метелку уворуют.

―Ничего, царь разберется. На то он и царь.

―Это точно.

Перекусили. Я угостил его консервами и колбасой, он меня — солеными огурцами и салом. Выпить у него не имелось, мне иметь выпивку по штату не полагалось. И ведь не попеняешь снабженцам — инструкция!

После еды, придя в благодушное настроение, я рассказал мужичку о своих предыдущих встречах.

Мужичок, узнав, что я встречался с Голодом и Жаждой, всплеснул руками:

―Да что ж ты их с собой-то не взял! Дальше же обязательно испытание будет: царь — или кто другой по пути встренется — навалит полную гору съестного, выставит несколько бочек с вином или пивом — и заставит все съесть. Вот тут бы Голод с Жаждой и пригодились!

―Кто это навалит полную гору съестного? — нахмурился я. — С чего вдруг? Я им покажу, как добро разбазаривать! Сами съедят, в случае острой необходимости.

Мужичок опасливо покосился на меня, но ничего не сказал.

Я обрадовался, что нашел подходящего попутчика, да еще и проводника — он наверняка должен знать, где царь находится. Но метелка... Что-то я начал вспоминать, но... Не есть ли она какая-то аллегория? Все золотое — для царя? А вообще интересно, какая у них монархия — абсолютная или конституционная? Тьфу ты! Я же в русских сказках — какая может быть конституционная? Самодержавная, конечно.

Видя, что мужичок примолк, я, для поднятия духа, рассказал несколько соответствующих анекдотов, сообразуясь со временем и местом, из чего он заключил, что я — отставной солдат… Я не стал его разочаровывать, и мы, мило беседуя, добрались до перекрестка дорог.

Здесь нас — особенно меня — ждало новое испытание и разочарование: мы встретили нам подобных странников. Но, хотя их путь пересекался с нашим, я с удивлением узнал, что все они тоже идут к царю! При этом двое шли справа налево, двое — слева направо, а трое — нам навстречу! И все — к царю?

―Ребята, — спросил я несколько растерянно, — а вы ничего не путаете? Вы точно идете к царю?

―Знамо дело, к кому же еще идти? — выкрикнул здоровенный парень, лицом немного похожий на Петрушку из кукольного театра.

―А как можно идти к царю, если вы все движетесь в разных направлениях? — поинтересовался я, начиная что-то подозревать.

―Дык смотря к какому царю итить, — продолжил седой рассудительный дедок из встречной партии. — Тебе, милок, к какому надобно?

―А разве он не один здесь? — растерялся я.

Меня чуть не подняли на смех.

―Не-е, милок, в каждой сказке — свой царь, — продолжал дедок. — Я, к примеру, иду к Василию-царю, они, — он указал на вроде бы своих спутников (во всяком случае, двигались они в том же направлении, что и он!) — идут к Царю Дадону, евти, — он махнул рукой направо, — к царю Салтану… А тебе к кому надо?

―Да я и сам не знаю, — почесал я затылок.

―Ты тогда посиди, подумай, а нам некогда: спешить надо, покуда наши цари какую войну меж собой не учинили. Тогда им век не до нас будет.

И они удалились, оставив меня совершенно замороченным.

Царь — не один. Собственно, так и должно быть: раз много сказок, то много и царей. Но куда, в таком случае, следует направиться мне?

―Давай подумаем! — строго сказал я себе, в глубине души надеясь, что статус Генерального Инспектора поможет мне вправить собственные мозги.

Теперь, когда выяснилось, что с царями здесь явный перебор, следовало определиться с дальнейшими действиями. Совершенно очевидно, что ни один из здешних царей-королей не обладает всей полнотой власти, чтобы принять ответственность за всю страну сказок. А мне нужен со всей полнотой, чтобы отметить командировку. Поиск такого царя должен стать глобальной задачей. Прочие задачи должны рассматриваться как второстепенные и будут выполняться лишь попутно.

К таковым можно отнести и выполнение задания по командировке, то бишь непосредственно инспекцию сказок. Поскольку мне все равно придется ходить из сказки в сказку — искать нужного царя, — заодно я и проинспектирую их. На вопрос соответствия генеральной линии и обнаружения нарушений. Или отсутствия таковых.

Но куда идти в первую очередь?

По расстилающимся передо мной дорогам идти нельзя: они никуда не приведут. Вернее, приведут, куда не надо. Что мужички говорили? Там — царь Дадон, тут — царь Долдон, здесь — царь Салтан… или я ошибаюсь? И все не те. Слушай, а может, мне президент нужен? Хоть какой-нибудь, хоть плохонький… Да нет, сказок про президентов пока не придумали. Вот анекдоты — другое дело. К примеру…

Стоп! — прервал я себя. Так размышлять — будешь стоять буридановым ослом.

И я ломанул напрямик через луг, по колышущейся под ветром невысокой траве — мне по колено, не больше. Нимало не задумываясь о том, что, протаптывая новый путь, я вполне могу начать новую сказку…

Глава 10. Две ведьмы

Услышав за окном шум возвращающейся ступы, молодая ведь­ма выскакивает из дальнего угла избушки и наклоняется над котлом, время от времени помешивая варево длинной ложкой и делая над поверхностью пассы.

Входит старая ведьма. Молча шествует через комнату и тяжело опускается в кресло, подняв при этом пару клубов пыли из обивки.

Барабанит пальцами по подлокотнику, сжимает губы.

―Ну? — не выдерживает молодая ведьма.

―Баранки гну! — огрызается старая. — Ничего не понимаю. Нич-чего!

―А что, что такое? — спрашивает молодая недоумевающе.

―Да нет в шарике никакой информации, — морщится старая. — И нельзя понять: то ли ее вообще никогда не было, то ли она самоуничтожилась, то ли…

Она внезапно вскидывается, подбегает к вороне, сонно сидящей на столе у миски недоеденной каши, хватает ее обеими руками, и принимается злобно трясти, шипя сквозь зубы:

―Ты зачем шарик глотала, дура старая? Может, твой желудочный сок на него плохо повлиял? Не могла в клюве донести?

Ворона придушенно каркает и отбивается крыльями.

Молодая ведьма сочувственно смотрит на нее.

―Отпусти птицу, — просит она. — Она-то при чем? В клюве бы не донесла — дебаланс.

Старая ведьма опускает руки. Ворона, трепыхаясь, взлетает на шкаф, отодвигаясь подальше от края, и принимается охорашиваться и оглаживаться, гневно сверкая глазами.

―Извини, нервы, — бормочет старая ведьма, вновь опуска­ясь в кресло и вновь вздымая из него два клуба пыли. — Придется действовать по-другому.

―Можно мне? — робко спрашивает молодая, и протягивает руку к стоящей в углу метле. — Я ему глаза отведу.

―Отведи-отведи, — бурчит старая. — За ручку… И подальше.

И вновь принимается барабанить пальцами по подлокотнику..

Глава 11. Избушка с квасом

Пёр я через поле долго, не оборачиваясь, но когда все же не выдержал и обернулся, то увидел, что развилка исчезла, дорог нет ни одной, а тянущаяся за мной цепочка следов постепенно исчезает, скрываемая распрямляющейся травой.

Обратный путь отрезается. Придется двигать вперед.

Я шел по полю, вспугивая кузнечиков. Они скакали от меня в разные стороны, не разбирая дороги и подтверждая тем самым древнее заблуждение, отмеченное еще Козьмой Прутковым, будто бы кузнечики видят ногами: "Вот кузнечик скачет, а куда — не видит".

Слышат они ногами — это правда. Но только тогда, когда не стрекочут. А когда стрекочут, то сами заслушиваются, как глухари.

В воздух поднимались тучи цветочной пыльцы. От нее першило в горле.

Пчелы и шмели рассерженно взмывали с цветов, но меня не трогали. Должно быть, работала инспекторская защита.

Зато солнце пекло вовсю, будто намереваясь передать моей лысине всю содержащуюся в нем энергию.

Хотелось пить. Жутко.

Я пожалел, что не взял неиссякаемую фляжку. Да и не смог бы, из-за отсутствия в наличии. Говорят, из нее фонтан сделали. Это из питьевой-то воды! Расточители. А кинешься с инспекцией — и попить нечего.

Поэтому когда я заметил стоящий посреди поля — как показалось вначале — киоск с газированной водой, то обрадовался.

И даже не стал задумываться, почему вдруг посреди поля находится киоск с газводой, а просто ускорил шаги — насколько было возможно по высокой траве.

Я шел к киоску и боялся: не мираж ли он?

Действительно, по мере приближения киоск постепенно трансформировался в премиленькую деревянненькую избушку на курьих ножках, под крышей которой легко колыхалась вывеска с надписью "Пиво, воды, соки".

Из окошка выглядывала не иначе как Василиса Прекрасная — по внешнему виду.

―Напиться можно, Василисушка? — попросил я, попутно изучая ассортимент стоящей на стеллажах продукции.

Пива, вопреки вывеске, не обнаружилось. Да и с соками получалось сложновато: мутный осадок на дне бутылок вызывал опасение, что первый глоток может оказаться и последним.

Зато вода имелась в ассортименте. Вода и квас. Кваса даже больше, чем воды, причем в самых разных емкостях и сосудах, украшенных затейливыми этикетками. Да еще и шрифт на них был особенный: вызывающий жажду.

Гм, странно, а на вывеске наличие кваса не отражено. Непорядок! Заметим.

―Какая я Василисушка — Баба-Яга я, — ответила девушка, ни капли не улыбнувшись, но стакан в руки взяла и спросила: — Что пить будем?

Я пробежал глазами по наклейкам бутылок.

―Лимонадика пару стаканчиков. И с собой бутылочку. — Я решил не рисковать. Квас, он, знаете, разным бывает. А пить в незнакомых местах лучше известные напитки. Мало ли…

Лимонад, на удивление, оказался действительно лимонным, холодным и вкусным. Я расплатился, сунул бутылку в сумку, улыбнулся продавщице — она так и не ответила — и пошел дальше, огибая избушку. У двери стояла прислоненная к стене метла. У порога на дорожке виднелись следы прутьев.

"Ну, нет у нее настроения, что поделаешь? — размышлял я, двигаясь по дорожке, по которой, похоже, иногда проезжали и телеги. — Может, с женихом поругалась, с лешим. Оттого и шутки мрачные… Да, а лимонад-то чей: местный или привозной?"

Я достал бутылку и прищурился, разбирая надписи.

Лимонад оказался местным — внизу этикетки я прочел: "Произведено и бутилировано в стольном граде". Но зато состав ингредиентов привел меня в замешательство: под словом "компоненты" было написано: "Черт знает что". И больше ни слова.

Я остановился и задумался: то ли выбросить, то ли не обращать внимания… С одной стороны, слишком оригинально, даже внушает опасения, а с другой — если я именно его и пил, то вкус отменный.

Я хотел было вернуться и потребовать объяснений, но подумал, что у продавщицы всегда есть отговорка: мол, не она производит. И вообще ничего не знает: не нравится — не берите.

Но хорошо, что я взял с собой бутылочку: будет вещественное доказательство.

На тропинке навстречу шли двое детей: девочка — чуть постарше, и мальчик.

Девочка вежливо поздоровалась со мной; мальчик, не поднимая глаз, тянулся вслед за девочкой, и канючил:

―Солнышко высоко, колодец далеко… Жар донимает, пот выступает…

"Ты смотри: какой маленький, а как здорово рифмует!" — поразился я. У нас разве Глюданов мог легко бросаться рифмами. Хотя, признаться, и задалбывал ими же.

Что ответила девочка, я не услышал. Да и не посчитал нужным вмешиваться: идут дети, младший капризничает — что тут необычного?

Я не стал ни останавливать их, ни подсказывать — "Верной дорогой идете, товарищи!" — они и так шли в правильном направлении, и скоро сами должны были увидеть избушку с квасом.

"Не маленькие, разберутся", — подумал я, провожая их взглядом и поворачиваясь в прежнем направлении, чтобы продолжить путешествие.

Но то ли повернулся слишком быстро, то ли солнце сумело-таки допечь меня, то ли лимонад оказался чересчур крепким, но стоило сделать всего два шага — и я почувствовал легкое головокружение.

Окружающее на мгновение помутнело, причем муть появилась не в глазах, а снаружи: исказились линии окружающего, придавая ему легкий акварельный вид.

Но потом все разъяснелось, акварельные тона пропали, и я, сделав еще пару шагов, узрел перед собой чудесную речушку, на которой расположилась премиленькая водяная мельница. За мельницей разливался небольшой зеркальный прудик, из глубины которого доносилось завораживающее пение русалок. Над водой начинал слоиться вечерний туман.

"Наверное, пересек границу сказок", — подумал я. Совсем незаметная.

Мне показалось, что я различаю границу, разделяющую соседние сказки. Иногда заметить ее было нетрудно: скажем, на одних деревьях листва только начинает распускаться, а на других уже большая. Но самыми интересными контрастами были, конечно, соседствующие времена года: на одной яблоне цветы распускаются, на другой зеленая завязь зреет, а на третьей — спелые да румяные яблоки ветви оттягивают. И все это почти рядом!

Главным моим открытием к концу первого дня пребывания в сказках было то, что они дискретны. То есть каждая имеет более или менее очерченные границы, зону влияния, за пределы которых герои выходить не могут. А если и выходят, то с ними ничего произойти не может; в чужих сказках они исполняют, самое большее, роль статистов, массовки.

Раньше я ничего подобного не замечал, но раньше я и не был столько времени в сказках, тем более в разных. А бытовые настолько похожи друг на друга, что границ не заметно. И в сказках о животных — звери везде звери. А если совсем честно признаться — не присматривался я к сказкам.

Но — не знаю, в оправдание или в осуждение себя — в волшебных сказках я был всего два раза. Один раз с шефом ездил — чисто ознакомительно, и один раз с Сидорчуком: разбирали какой-то конфликт со Змеем Горынычем.

Я, помнится, тогда не стал вникать в суть вопроса: мое присутствие свелось лишь к тому, что я поставил подпись на каком-то пергаменте с зеленой восковой печатью. Хотя подпись я мог бы поставить и в Конторе: привез бы Сидорчук бумагу, я бы и подписал.

Я ему так тогда и сказал. А он ответил, что вопрос хоть и не очень важный, однако решать его необходимо строго комиссионно, причем комиссией минимум из двух человек, для чего он меня и взял. А если привозить бумагу в Контору ради одной моей подписи, то ему, Сидорчуку, пришлось бы мотаться в сказки дважды, а это вовсе не с руки. Да и экономии командировочных средств не получилось бы, и нас бы не поняли. Тем более что в этом случае затягивалось решение вопроса по времени.

"И ничего с тобой не случилось — прогулялся", — добавил он.

Настроение у него тогда было отвратительным, у меня тоже, так что мы едва не переругались.

Но потом он пришел с бутылкой вина, и мы распили мировую. Я поставил ответную, признал, что был не прав в первую очередь, просто личные обстоятельства складывались так, что ехать не хотелось. Правда, в целом поездка получилась удачной: обернулись одним днем, хотя командировку выписывали на три.

Из поездки мне запомнилось одно: я выяснял, хотя и не выяснил, почему Змея Горыныча называют Змеем Горынычем? Не помню только, у кого выяснял: у Сидорчука, у самого Змея Горыныча, или у кого-то еще? Если у Сидорчука — то в сказке или по возвращении? Впрочем, неважно.

А может, и выяснил, но позабыл. Помнится: то ли оттого, что Змей Горыныч живет на горе, то ли оттого, что в нем горит огонь, то ли по какой третьей причине.

Глава 12. На мельнице

Пели русалки что-то до боли знакомое — не то из оперы "Руса­лоч­ка", не то нечто народно-старинное, а, может, и современ­ную стилизацию вышеназванного. Будь у меня абсолютный слух или музыкальное воспитание, а не жуткие нелады и с тем и с другим, я обязательно сказал бы, что именно они поют.

Я принялся вспоминать, в какой сказке могут быть русалки, но ничего не вспомнил. Должно быть, из серии приключений Ивана-дурака. Или Ивана-царевича. Мало их там, вернее, тут, имеется?

Из мельницы вышел некто высокий, обсыпанный мукой с головы до пят и остановился, озирая окрестности.

Я подошел поближе и поздоровался. Мне не ответили.

―Вы здешний мельник? — спросил я.

―Какой я мельник, — человек махнул рукой и побрел к пруду. Наверное, умываться. Во всяком случае, я бы на его месте подумал прежде всего об умывании.

Когда он, не раздеваясь, плюхнулся в воду, русалки смолкли. Я прождал долго: мне хотелось поговорить с ним, выяснить, кто он такой, что делает на мельнице, и тому подобное, но он все не выныривал. По моим внутренним ощущениям прошло с полчаса, хотя по часам — не более пятнадцати минут.

Русалки молчали, должно быть, уплыли вверх по течению. А может, нырнули вслед за нырнувшим — защекотать? Функции русалок я представлял себе весьма смутно. Или это кикиморы щекочут? В памяти незамедлительно всплыло:

"В заколдованных болотах там кикиморы живут

Защекочут до икоты, и на дно уволокут".

И в каком родстве между собой находятся русалки и кикиморы? Те и другие живут в воде. Но одни в грязной болотной, а другие — в чистой речной, или озерной. Это от того, должно быть, и поведение их различается: русалки поют, а кикиморы… Ворчат, что ли?

Размышляя, я прошелся по мельнице — должен же кто-то здесь остаться? Пошатался по лестницам, поднимаясь под самый верх и оглядывая из узеньких окошечек оба пруда — верхний и нижний; спустился к самой воде, оглядел обомшелое и покрытое прилипшей тиной большое мельничное колесо; потрогал отполированные деревянные шестерни — все механизмы на мельнице были выполнены из дерева.

Никого не обнаружилось. Пахло запустением и — все же — мукой. Кто вот только ее мелет? И кто и как привозит молоть — наезженной дороги к мельнице не наблюдалось, да и ненаезженной тоже.

Виднелась лишь единственная уходящая к лесу узкая тропинка. Но я-то вышел не из леса. Куда же делать та тропинка, что привела меня сюда? Или сделала свое дело и ушла?

А мелющие, они что, мешки на спине таскают? Или по воде привозят?

Я посмотрел на речку, на пруд — дорог и там не имелось. Вообще не было видно никаких следов. Ни на траве, ни на воде.

"Здесь и заночую", — решил я. Надо же и русалок послушать — когда еще придется? Определить их репертуар, а может, и поучиться пению. Могу я отдохнуть хоть немного?

Но тут прилетел филин.

Сел на подоконник и посмотрел на меня круглыми глазами.

―Ты что, ночевать здесь собираешься? — осведомился он.

―А что, есть варианты? — мрачно спросил я.

―Сюда же по ночам черти приходят! — ужаснулся он, и его круглые глаза сделались еще круглее.

―Ну и что? — спросил я.

―Они же тебя съедят! — ухнул филин. — Ты хоть в мельничный ковш заберись, да осени себя крестным знамением… крест-то у тебя есть?

―У меня кое-что получше есть, — процедил я сквозь зубы, и сунул ему под клюв бляху Генерального Инспектора.

Филин испуганно ухнул, хлопнул крыльями и улетел.

Несмотря на это, его слова вселили в меня тоскливые мысли.

Я заглянул в мельничный ковш. Его стенки покрывал тонкий слой муки.

"В ковш не в ковш, там испачкаться можно, — подумал я, — но спрятаться желательно. Хотя бы на время, чтобы не спугнуть чертей. А то увидят меня — и убегут. А вот если я первый их увижу, то мои они будут, не отвертятся. Придется им на все вопросы отвечать. Чертей-то тоже инспектировать нужно", — я достал из сумки экземпляр "Чертячьего устава" и наскоро пролистал его, пока было не очень темно.

Укрыться я решил за бочкой, в углу. Подстелил кучу старых мешков, привалился к бочке и задумался.

Слова филина о чертях пробудили воспоминания о моей самой первой инспекции — в НИИН, научно-исследовательский институт нечисти.

Меня аж передернуло, когда я вспомнил, что там увидел. Правда, то была своего рода проверка: выдержу ли я? Если после такого не уйду — значит, буду работать. Что и получилось.

Ох, не время было вспоминать такое, ох, не время! И все же мне завспоминалось…

Глава 13. НИИН

―В понедельник пойдешь в НИИН на инспекцию, — коротко сказал шеф, вызывая меня и вручая задание (Тогда мы с ним общались более официально: я был совсем молодым сотрудником). — В общих чертах. Проверка плановая, но отчет представлять не нужно. Если не будет эксцессов, разумеется.

Я пожал плечами, кивнул и вышел.

Проработал я к тому времени в Конторе с полгода, познакомиться успел со всеми, с некоторыми даже подружиться. Близился конец пятницы, на выходные намечался небольшой пикничок. Об инспекции ли думать? Начнется неделя, тогда и подумаем. Мелькнула, правда, мысль, что в понедельник — 13 число, но я не считаю себя суеверным человеком, поэтому дальнейшего развития мысль не получила.

Институт НИИН располагался в незнакомом районе города, довольно далеко от остановки автобуса, и добираться туда пришлось пешком.

Испытания в тот день начались с самого утра, еще по пути.

Мне переходили дорогу сплошные черные кошки. Они шли одна за другой, временами сливаясь в одну длинную полосу, разорвать которую, казалось, не было никакой возможности. Мне представлялось, что они описывают вокруг меня черную спираль, подоб­ную удаву, все туже и туже сжимая кольца.

Во рту у меня скоро стало сухо от непрерывного плевания через левое плечо. На само левое плечо я боялся взглянуть: что творилось там?

И потому я смотрел прямо и направо, читая вывески: "Часовая мастерская", "Минутная мастерская", "Секундная мастерская". "Салон-причесон" (наверное, парикмахерская), "Салон-мя­сон" (не то магазин мясопродуктов, не то кабинет лечебной физкультуры или бодибилдинга), "Салон-колбасон" (ну, тут я и не знаю, что поду­мать), "Гниль-бар", "Агент­­­ст­­во "Секс-сервис" — и символ: змея, обвивающая кровать,

Возле здания института росли пирамидальные тополя. У ствола одного из них я заметил нечто непонятное: не то кучку грибов, не то подсохший человеческий мозг. Но под тополями, помнится, грибы не растут.

И все же я благополучно добрался до дверей института, ничто не помешало. Вороны, правда, каркали всю дорогу, и довольно хрипло. А что им еще оставалось делать? — весна.

В просторном вестибюле с зелеными яшмовыми стенами меня сразу тормознул вахтер, держащий руку на турникете:

Куда? Пропуск!Где здесь внутренний телефон? — просипел я: забыл откашляться на улице, и пришлось сделать это сейчас. После чего добавил нормальным голосом: Меня ждут. Я пришел с инспекцией.А мне что? Нехай начальство разбирается. Мне сказано: не пускать никого. Вот я и не пускаю.Несмотря на предъявленные документы, телефон мне он не доверил, номер набирал сам и смотрел подозрительно до того самого момента, пока мне пожали руку. Крепко, значительно.

Сребросветов, — представился подошедший, — Викрус.Вахтер тщательно сверил фотографию на принесенном пропуске с оригиналом, после чего освободил турникет.

Я взглянул на пропуск. Фотография была действительно моя, не более чем недельной давности — я как раз купил новую рубашку. И я прекрасно помнил, что с тех пор не фотографировался. Но промолчал.

Пожалуй, начнем с преисподней, — зловеще произнес провожатый, проходя по коридору и останавливаясь возле бронирован­ной двери, украшенной, словно инкрустацией, каббалистическими знаками. Он приложил руку к металлической пластинке на стене, и дверь открылась. — Там вы увидите, с чем нам приходится иметь дело.В лаборатории, куда мы вошли, имелось множество интересных вещей. Во-первых, сами стены. Они были тоже металлические, и тоже покрыты каббалистическими знаками, напоминающими восточную чеканку.

Затем — приборы. Половину из них я никогда не видел, относительно второй половины сомневался: видел ли? За дверцами стеклянных шкафов висели скафандры.

Сейчас экипируемся, — сказал провожатый, подводя меня к креслу, наполовину закрытому приборной доской, смахивающей на пульт управления реактивным лайнером. — Но сначала — анализы.Он усадил меня в кресло, нацепил на руки и ноги тонкие браслеты датчиков, сверху опустил шлем.

Тридцать секунд, — предупредил он. Вряд ли вся процедура заняла больше. Но я подумал: а зачем мне это нужно? Или таков порядок, ритуал?

Все в норме, — скучно произнес он, — давление, пульс… Мне так не казалось. Несмотря на полную уверенность в себе, я немного волновался.

Викрус, — спросил я осторожно, — а зачем это?На всякий случай. Перед тем, как спустить вниз, проверяют каждого. Нервы крепкие? — вдруг спросил он.Медкомиссию прошел, — пожал я плечами.Значит, крепкие: знаю я, как они зверствуют. Это прозвучало шуткой, но я не улыбнулся:

Преисподняя — это на самом деле, или фигурально?Жаргон. На самом деле — обычный подвал, виварий. В НИИЧАВО бывать приходилось?Читал у Стругацких.А я там был. В командировке. У нас немножко похуже, контингент другой. Да ты сам увидишь, — он неожиданно перешел на "ты" — очевидно, лимит совместно проведенного времени стал соответствовать его понятию "хорошее знакомство". — Пойдем одеваться.Мы подошли к скафандрам. Легкими бы я их не назвал, но движений они не стесняли.

Не космические, попроще. Обычная защита, четырехслойные. На каждой оболочке — заклятие. Вернее, они освящены соответствующим образом, по канонам основных религий. И еще какой-то, из древних африканских верований. Все мы, говорят, из Африки произошли. В конце концов, Египет — та же Африка, а культ мертвых у них был развит, будь здоров!К чему такие предосторожности? — спросил я. Викрус усмехнулся:

На тот случай, чтобы нечисть не тронула, если ненароком вырвется. Лишняя степень защиты никогда не помешает. Видишь амулеты? Скафандр был обвешан металлическими, деревянными, стеклянными и кожаными побрякушками.

Этот, к примеру, "от дурного глаза". А там их хватает. Даже с лишком.На широком поясе скафандра висел острый нож-финка в ножнах, фляжка и обширная деревянная кобура.

"Стечкин", — предупредил Викрус мой вопрос. — Управляться умеешь?Приходилось, — буркнул я, проверяя, как ходит лезвие ножа в ножнах. Очень легко.Как ты знаешь, нечисть боится острой стали. И пули серебряные.А во фляжке что, святая вода?Она самая. Но можно и пить, если во рту пересохнет. Ну что, пошли? Дверцы лифта находились рядом со стеклянным шкафом. Разошлись они бесшумно, не в пример отдельным надоевшим друг другу семейным парам.

Мы ступили на площадку лифта. Перед тем, как двери закрылись, Викрус повернулся и покачал рукой, как бы прощаясь. Я тоже поднял руку.

Это что, ритуал?Нет: дал знать ребятам, что мы готовы. Они ведь за нами наблюдают, через телекамеры. Бункер под постоянным контролем. Иначе нельзя.Опускались мы долго и абсолютно тихо — ни гула электромоторов, ни шорохов, ни тресков.

Лифт гидравлический, — пояснил Викрус, — чистейшая святая вода. Тоже ступень защиты. Есть еще аварийный выход — винтовая лестница, но ею никто не пользуется.Серебряная? — уточнил я.Конечно. На безопасности лучше не экономить. Потом дороже обойдется.А что, бывали случаи? Он покачал головой:

Бог миловал. Но кто знает, что может случиться. Стараемся предусмотреть любую неприятность. Это ведь не ящик Пандоры, это намного хуже.Лифт остановился, двери раздвинулись, мы вышли.

Подземелье выглядело чистым, сухим и светлым. Совсем не походило на преисподнюю. Я так и сказал Викрусу. Он усмехнулся:

Так и должно быть. Потому что здесь наша власть. Подожди, еще увидишь настоящее мрачное подземелье, хотя… Как-нибудь расскажу тебе… или другие расскажут.Мы шли по коридору, пол которого сиял абсолютной пустотой, зато под потолком через равные промежутки были установлены телекамеры и спаренные с ними крупнокалиберные пулеметы — кажется, ДШК.

Сюда бы ШКАСы лучше подошли, — проговорил Викрус. — Бывают такие проворные твари…Пули тоже серебряные?Тоже. Вернее, стальные с серебряной оболочкой. Для снижения расхода серебра. Хотя эффект практически тот же. Сейчас у нас некоторые ведут эксперименты с посеребренными пулями… экономисты! — ругнулся он. Коридор растроился. Висели указатели: "Привидения и призраки" — налево, "Упыри и вурдалаки" — прямо. Направо — "…" я не успел прочитать, там было много чего написано, и мелкими буквами. Мы свернули налево.

Собственно, подземелье одно, — пояснил Викрус. — Указатели — для удобства пользования.Здесь коридор освещался приглушенным светом матовых ламп. Вокруг заметался словно рой светлячков — повсюду порхали маленькие размытые пятнышки с неясными очертаниями.

Вот и привидения, — пояснил Викрус, — это еще мелкие… А вот покрупнее.Сбоку пронеслось что-то белое, стенающее и заламывающее руки. Сквозь него просматривалась бетонная стена с раковинками на штукатурке. Второе такое же зависло на несколько секунд прямо передо мной, как бы рассматривая. Ни одной четкой линии — облачко, туман, пар. И два черных провала вместо глаз. Я шагнул вперед, и оно исчезло.

Навстречу по коридору шел фосфоресцирующий скелет, позвякивая костями и задумчиво покачивая черепом. Челюсти слабо щелкали. За скелетом тянулись обрывки цепей. Скелет виделся четко, сквозь него не просвечивало, и я понял разницу между призраком и привидением.

Это, скорее, курьезы, — пояснил Викрус, — вреда от них никакого, разве перепугают кого. Здесь держим совершенно свободно, да они и не собираются никуда удирать: сами пришли. Тянет их сюда, что ли. Дух чувствуют.А… — начал было я.Есть еще призраки великих людей, — предупредил он мой вопрос. Это классика. Самозапуск энергетической оболочки человека… в общем, ничего опасного. Другое дело вот эти, — и он подвел меня к ажурной решетке из черненого серебра.За ней стояли двухголовые скелеты. У некоторых позвоночник раздваивался от лопаток, у иных — от середины спины, а у остальных — от копчика.

Последствия радиации? — спросил я. — Эхо Чернобыля?Нет. Следы деятельности наших врагов по разуму.Не понял.Инопланетяне натворили, зловредные. Откуда, думаешь, нечисть берется? Они пытаются сматрицировать создания, способные существовать на Земле без отторжения.Снова не понял.Земля, с населяющими ее живыми организмами — людьми, животными, растениями — представляет собой единое целое. Биоценоз или ноосфера — называй, как хочешь. Но если с каким-то элементом что-то не так — она болеет.Кто — она? Земля. К примеру, погибли динозавры — и Землю охватили гигантские катаклизмы.А не наоборот?В том и дело, что нет, — усмехнулся Викрус, — предыдущие датировки ошибались — речь-то идет не о миллионах лет, не о десятках — о сотнях миллионов. Динозавры были разумными. Но они пошли по пути биологической цивилизации, изменяли тело, а когда изменений накопилось столько, что структура тел перестала соответствовать структуре биополя Земли, они вымерли.Ага, — некоторое время я переваривал услышанную новость. — А инопланетяне? Хотят захватить Землю. Она ведь уникальна — единственная во всей Вселенной. Но мощь ее велика, представь: целая планета. Они хотят ослабить ее изнутри, создать существ, которые, будучи во всем похожи на людей — химически, энергетически — психологически бы людьми не являлись. То есть таких, которые не будут беречь ее. Тогда произойдет разрушение тонких струк­тур земного психополя, и она окажется во власти врагов. Но мы разработали контрплан, — он замолчал и посмотрел на меня.Кажется, я понял. Может, не все, но какая-то ясность забрезжила передо мной, словно привидение во мраке.

Пойдем дальше? — спросил Викрус. Я кивнул.Призраки все более превращались в материальные тела. Если у входа содержание материального в них составляло не более полупроцента — об этом говорили материалометры и реаломеры, развешанные у клеток — и призраки походили на сильно разреженный газ, то, чем дальше мы шли, тем все большее число показывали приборы: призраки сгущались. Соответственно менялась и защита: к сплошному остеклению боксов добавилась металлическая сетка, а затем и легкий радужный туман силового поля.

Хватило бы и одного силового поля, — пояснил Викрус, — Стекло не от них, а для них. Защищает. Оно — кукарекоустойчивое. Может, знаешь: нечисть боится петушиного крика. Стекло поставили для перестраховки: вдруг кто из посетителей вздумает закукарекать? Крик пусть не настоящий петушиный, но повредить может.А если вырвутся? — спросил я. — Надо организовать круглосуточное дежурство боевых петухов.Оно организовано, — кивнул Викрус, — наверху. Защита предусмотрена многоступенчатая, и дрессированные петухи занимают в ней положенное место.Я хмыкнул.

А в свободное от дежурства время, — мечтательно добавил Викрус, — они выступают в нашей самодеятельности. Советую сходить на концерт, — порекомендовал он.Обязательно, — кивнул я.Отделение призраков закончилось, пошли клетки с упырями.

Упырь, — произнес Викрус голосом экскурсовода, — представляет собой продукт крайней деградации человеческой личности, не желающей трудиться на благо общества, и предпочитающей паразитировать как на обществе в целом, так и на отдельных особях. Крайним представителем деградировавшего семейства упырей является головная вошь. Он улыбнулся:

―Кое-кто хочет водить сюда экскурсии. "Для просвещения широкой публики", — передразнил он. — Это фрагмент сопроводительной речи. Вот маразм! Пострашнее нечисти.

Вампиры мне не понравились. Были они какие-то одноликие, с выкаченными глазами, давно не стриженными кривыми когтями и острыми-преострыми зубами.

Некоторые полуразложились и при резких движениях теряли куски сине-зеленой плоти, скользкой и отвратительной на вид.

А чем вы их кормите? — спросил я.Конечно, кровью, — ответил Викрус. — Они привыкли, зачем лишать их привычной пищи?А кровь где берете?Добровольцы-доноры сдают. Мы не берем ни грамма полноценной крови, которая могла бы пригодиться людям. Сдают больные СПИДом, венерическими заболеваниями, туберкулезом. Мы хорошо платим, больные зарабатывают на лечение. Так что…"А что?" — подумал я, но ничего не сказал.

Несмотря на неаппетитные картины, запаха я не чувствовал — вентиляция работала хорошо.

Рамы осиновые, — пояснил Викрус, — отпугивают. Действительно, к стеклам упыри не приближались.

Среди вампиров встречались мужчины и женщины, вурдалаки были сплошь мужчины, причем почему-то жгучие брюнеты, а вот половую принадлежность упырей определить я не смог. Викрус попытался растолковать мне разницу между упырем, вампиром и вурдалаком, но было похоже, что сам он не специалист, а потому я попросил его воздержаться от пояснений. Но разница несомненно, имелась, иначе зачем бы у боксов висели таблички: "Упырь обыкновенный", "Вурдалак внутризубый", "Вампир многочелюстной", и им подобные.

Есть мнение, — выразился Викрус, — что инопланетяне создали упырей для взятия проб крови. А потом забыли о них, и те мутировали самостоятельно.Что же дальше? — спросил я, когда мы прошли мимо упырей.Монстры, — выдохнул Викрус, — основное поле моей деятельности. Здесь, правда, и оборотни, но это от недостатка места, пора расширяться.Секция "Оборотни" начиналась кошкой, свиньей и вороной. Кошка мирно лакала молоко с блюдечка, свинья чавкала из корыта, ворона сидела нахохлившись. Зато вервольфа, вероятно, зациклило: его изображение дрожало, как на экране телевизора: волк-человек-волк-человек-волк-человек-волк-человек, так что видно было сразу обоих, а рассмотреть — нельзя никого.

Дальше зоопарк пошел самый натуральный: лиса лениво щурилась на электрический свет, плел паутину в углу огромный паук, обезьяны прыгали с ветки на ветку.

Это японский раздел, — пояснил Викрус.А-а, так вот почему лиса…Да, света она не боится, это у нее глаза такие.Тут мы особо не задерживались: звери — они и есть звери. В человеческом облике никто из них перед нами не предстал. Никаких отклонений во внешнем виде зверей не замечалось.

Их и не может быть, — заметил Викрус. — Этих инопланетяне не создавали. По сути, это не жи­вот­ные, а люди. Обычные оборотни.Как это?.. Да так. Создание животных связано почти с теми же трудностями (которые встали в свое время и перед господом-богом), что и создание человекоподобных, а потому для чего тратить время и материалы? Лучше сразу имитировать человека. И потом: человек инстинктивно сторонится животных, за исключением разве что кошек и собак. Но сами кошки и собаки очень чувствительны к подменам: нечисть в своем обличии за версту чуют. И, почуяв неладное, расправляются сразу. Не то, что человек.Пройдя через двойную дверь шлюза, мы очутились в монстрятнике. Здесь защита выглядела еще солиднее: проемы были усилены толстыми железными решетками с острыми, как бритва, гранями. Попробуй-ка схвати такую рукой. Или лапой.

Как в зоопарке, — подумал я вслух, шагая мимо зарешеченных боксов, — куда тут все запомнить.А запоминать ничего не надо, — заметил Викрус, — это для ознакомления. В памяти все равно отложится, и если вдруг встретишь кого наверху — сразу вспомнишь.Вы их специально отлавливаете?Да, организуем плановые чистки. Бригады, оснащенные монстрометрами, реаломерами и индикаторами потусторонности регулярно объезжают "горячие точки". Нам сообщают о явлениях полтергейста, воскрешения из мертвых, встречах с пришельцами, о любом призраке. Бывают и казусы: как-то сообщили, что поймали двух йети на Алтае. Проверили — туристы из Йемена. Пришлось отпустить. Экстрасенсы попадаются. Народ-то разный звонит. Кто от страха перед необычным, кто от излишнего рвения, кто по глупости, кто из зависти. Один недавно на соседа донес: ходит, дескать, тот по воде, аки посуху. А тот левитацией на дому овладевает.Мы пошли по кругу огромного зала, затем перешли во второй, третий…

Если бы не огоньки приборов, установленных в нишах стен, можно было подумать, что находишься в космическом зоопарке, или музее, где экспонаты были живыми, хотя не все походили на живых.

Вот, например, ведрозуб, — обратил мое внимание Викрус. Обыкновенное оцинкованное ведро, с ручкой и маленькими пятнышками ржавчины на дне. Но по внутреннему краю ведра торчали острые зубы, а сам край, если присмотреться, слегка пульсировал, меняя очертания — от круга к овалу. Как будто задумчиво пожевывал губами.А это зачем? — спросил я. Викрус пожал плечами:

Наверное, на первых порах инопланетяне не знали, с чего начать. А может, хулиганили — тоже путь борьбы с людьми.Я пошел вдоль боксов, разглядывая и читая таблички.

"Трубчак ветвистый" — нечто вроде водопроводной раздаточной гребенки. Схватка с ним, должно быть, напоминает борьбу Лаокоона со змеями.

"Половой глотатель" — обыкновенный покрашенный пол со щелястыми досками.

Доски неожиданно раздвигаются, — пояснил Викрус, — и… Дальше было ясно.

"Хват стуловидный" — я бы даже сказал "полукресловидный", потому что с подлокотниками, как в кинотеатрах.

В кинотеатре его и взяли,— подтвердил Викрус."Дверной зажимщик" — дверь как дверь, не отличил бы. Даже следы от таблички остались: темный прямоугольник и пара шурупов, оставляющих ощущение неприятного взгляда.

Мимикрии они научились, — сказал Викрус, — мастера. Отколупни сверху чешуйку, сделай анализ — краска."Лампочник вспыхивающий" — подобие сигнальной лампы, горящей пульсирующим светом.

Обладает гипнотизирующим воздействием. Усыпляет человека, а потом съедает. Поэтому стекла специальные, гипнопоглощающие, во избежание инцидентов. Я представил, как, усыпив жертву, этот мерцающий ночник спускается по стене, цепляясь маленькими коготками и волоча за собой шнур, добирается до человека, раздирает грудь, и погружает лампочку в дымящуюся рану. По самый цоколь…

"Столец присасывающий": полированный, отделанный инкрустацией, на гнутых ножках в стиле барокко. Он притягивал взгляд. Хотелось сесть за него, положить руки, склонить голову… и ни о чем думать не пришлось бы. Впрочем, был и другой вариант стольца — потрескавшийся, обшарпанный, с отбитой полировкой, покрытый следами бесчисленных кружек с кипятком, которые на него ставили, залитый всеми мыслимыми напитками — от кока-колы и томатного сока до самогона из гранатовых зернышек и зубного эликсира. Этот тоже притягивал, но по-иному.

В общем, не было ни одного предмета домашнего обихода, который коварные пришельцы не постарались извратить во вред людям. Запомнился "Унитазоид хватающий" — шикарный гарнитур голубого цвета на стройных ножках. Того и гляди — хапнет.

Не впечатляет? — спросил Викрус. — Внешне, может, смешно, но это живые существа, учти. И они хотят есть… Ладно, пойдем, посмотрим настоящих монстров.Едва я переступил порог следующего зала, как у меня перехватило дыхание. В мягком полумраке розовато-лилового цвета плавно перемещались обнаженные женские тела умопомрачительных форм. Фигуры притягивали внимание и кружили голову одновременно. Тугие бедра и груди, талия, плечи… — описывать подробнее просто не хотелось. Хотелось… Хотелось.

Стервоид голозубый, — прервал созерцание голос Викруса и я вздрогнул. Нет, вздрогнул я чуть раньше — когда перевел взгляд на лицо, по обыкновению мужчин сначала рассмотрев находящееся внизу. Лица не было. Шея слегка намечалась, и неплохая, но на шее сразу сидели острозубые челюсти, такие же мощные, как и все, что я увидел. Одни челюсти, без лица.

Питается исключительно мужчинами, — заметил Викрус, — но при случае не брезгует никем. Смотрится?Очень, — искренне признался я. — Если бы не…Сирены тоже подманивали мореплавателей сладкозвучными голосами.Да, а их у вас нет? Викрус пожал плечами:

Мифология не по нашему ведомству. А может, это они и есть. Мутации…Мы перешли к следующему боксу и я, не успев приблизиться, отшатнулся: на меня шел ужасный… нет, не человек, монстр.

Оскаленная пасть, треугольные горящие глаза, острые звериные уши. Не доходя до решетки, он повернулся — близко подходить боялся — и я вздрогнул вторично, увидев, что на затылке у него красуется точно такая же морда.

Двулик страшный, — прокомментировал мой испуг Викрус.Как двуликий Янус, — попытался улыбнуться я.Нет, Янус имел разные лица, а у этого одно, хотя фактически два. А это что за Шива? — спросил я, останавливаясь у очередного окна, где подобием осьминога извивалось многорукое туловище. Едва я попал в поле его зрения, ладони моментально прилипли к стеклу, а зубы на ладонях бессильно заскользили по гладкой поверхности.Полипод зубастый. Головы, как видишь, нет. Да она ему и не нужна, он думает другим местом, — подмигнул Викрус, — его мозг очень небольшой и находится вокруг прямой киш­ки. Такие вот анатомические особенности. Шива… Если бы это был Шива. С Шивой можно договориться. А это — тупая и безмозглая скотина. Фигурально выражаясь, конечно.Зубы на ладонях полипода продолжали скрести о стекло и, как ни любопытно было рассматривать, скрежет действовал на нервы.

Позже, когда мы поднялись на поверхность, и я вернулся в Контору, то заглянул в справочник: мне показалось, что я ошибся, упоминая Шиву. И я не ошибся: я действительно ошибся! Шива имел две руки. Четыре руки было у Кали — индийской богини смерти. Но исправить свою ошибку перед Викрусом я уже не мог. Оставалось лишь подивиться его деликатности. Впрочем, кто знает, о чем он подумал?

Следующий экспонат понимал, что находится за прочным стеклом, и лишь злобно шипел, но временами все же протягивая к окну длинные лапы, вооруженные мощными когтями, с которых капал яд. Когтей было не менее десяти на каждой руке. Рук, правда, две.

Ногтевик ядовитый, — обозначил его Викрус. Трехгранные когти были острые, длинные, хищно изогнутые, с желобком по внутреннему краю, откуда сочился яд.

Дальше ничего интересного, — Викрус попытался провести меня мимо стеклянной решетки с висящей табличкой "Ухокрыл мышевидный", но я чуть задержался и взглянул: как будто вместо головы посадили распухшую, раскормленную летучую мышь, так что на месте ушей трепетали крылья.―Передвигается в основном по ночам, любит теплые и сырые места, питается, чем придется. Очень любит выедать печень. Здесь у него пунктик. Ты мог видеть его в каком-нибудь фильме ужасов. Некоторое время я думал, что пришельцы насмотрелись наших фильмов, решили, что персонажи реальные, и стали их копировать. Теперь я так не считаю. Психологию нашу они хорошо изучили, вот что. Знают, что нравится людям, что — нет; как нас удивить, разжалобить, чем поразить. Не всех, не каждого, но "среднестатистического человека" — пожалуй.

Я смотрел, слушал и хмыкал с глубокомысленным видом.

Вот этот представляет некоторый интерес, — Викрус подвел меня к очередному боксу, где пол клетки был усыпан пальцами, руками, ушами, носами и ногами.Это "регенерат хрупкий", — сказал Викрус, — как осторожно ни двигается, а нет-нет, да и зацепится — за стенку, за кровать, за кормушку… Да просто нога за ногу заденет — и пожалуйста — обломилась. А то еще пальцы начинает в истерике ломать, или руки заламывает — прямо трагический актер из провинции. Хорошо хоть восстанавливается все легко и быстро.Скорость регенерации замеряли? — деловито спросил я, чтобы хоть что-то спросить. Викрус кивнул головой, и продолжил:

Ну а представь, повстречаешься ты ним на улице? Привет-привет. Он подаст тебе руку, ты пожимаешь ее, встряхиваешь, а она — обломилась. Какова реакция? Ступор, то есть замрешь от неожиданности. И он этим воспользуется — и набросится.А весь не сломается? — вопросил я.Да-а… — протянул Викрус. — Действительно… Скорее всего, он с кем-то в паре работает. Но с кем?А может, они его для другой цели создали?Для какой? Проверить действие системы регенерации. Я смотрю, они все однофункциональные: у одного одно хорошо развито, у другого — другое. Может, опытные экземпляры? Не совсем. Вреда они много приносят. Не все, но некоторые — точно. Этот, правда, не очень, — и он указал на следующий бокс с табличкой: "Полицефал почкующийся". Бедняга маялся: в каждой из его двух рук было по голове, а третья росла. И у нее, маленькой, страшно чесался нос. Она делала ужасные гримасы, дула вверх, но ничто не помогало. Полицефал не выдержал: бросил одну голову на пол — ту, что держал в левой руке — и с наслаждением набросился на нос пятерней. На полу уже валялось несколько голов.Почкуется, — пояснил Викрус, — как только новая голова созревает, он одну бросает, а новую отламывает. А там следующая почечка, росточек маленький. Можно остаться и посмотреть.И мы остались и посмотрели. Так оно и было.

―Одна глава сменить другую, — процитировал Викрус, глядя на часы, — спешит, дав третьей полчаса.

Даже меньше, — пробормотал я. Меня слегка мутило. Было не страшно — противно.Нечисть — она и есть нечисть, — согласился Викрус. — Грязное дело, гадкое. Но это цветочки — для всеобщего обозрения. А есть такие, от которых ни решетки, ни стекла не спасут. Они — там. И он показал на бронированную дверь в конце тоннеля. На ней было написано одно слово, коротенькое слово из двух букв. Написано мелом от руки, и мел почти стерся, или кто-то затушевал специально — но оставалось видно, чтó написано.

Туда пойдем? — мой уснувший интерес вновь пробудился.Викрус покачал головой.

Нет, сегодня не пойдем. Снаряжение не то. Покажу на прощание еще одного. Вон, сидит сбоку. Только не делай скоропалительных выводов. Его посадили здесь, потому что еще можно не держать там, — Викрус кивнул на бронированную дверь, — но мне кажется, что он — конечный продукт. Они добились своего, создали, что хотели. Он — самый страшный.Викрус подвел меня к последней клетке. Воображение мое строило самые невероятные картины. Но…

Мужики! Дайте закурить — ухи опухли. Обычный человек. Даже побритый. Ну, костюм чуть-чуть помят, ну, без галстука — так сколько таких на улицах.

А ты что здесь делаешь? — не выдержал я.Да понимаешь, по ошибке схватили. Аппаратик у них какое-то не то показал, меня и сцапали. Сижу, томлюсь — хоть бы жене сообщили. Вторые сутки уже.Приспособляемость поразительная, — вполголоса говорил мне Викрус, — это самообучающаяся система с высокой скоростью адаптации. Но тоже сбойчики дает. Он тут третий месяц; вначале кричал "менты поганые!", ругался матом, а теперь — вот. Не удивлюсь, если через недельку будет сама галантность. Он съел одного человека…Как съел? — не выдержал я.А черт его знает. Не буквально, конечно. Поглотил, испарил, аннигилировал… не знаю. И никто не знает. Был с ним рядом человек, и исчез. Внешне никаких изменений. А приборы показывают двойное изменение плотности. И на обычных весах сто шестьдесят килограммов. А сам видишь какой. Сейчас опять голодный. Но не жрет ничего. И внешне это никак не проявляется.Викрус продолжал говорить еще что-то, мужик тоже скулил сквозь осиновые прутья, но я никого не слышал. Я встретил только один взгляд монстра, потом он убрал глаза, ну а тут не выдержал, глянул — и мне хватило. Не ненависть, и даже не волчий голод… Было в них что-то настолько нечеловеческое, что я содрогнулся. Воистину говорят: глаза — зеркало души. А если души нет? Вот такой взгляд я и увидел.

Кто знает, сколько таких наверху, среди людей, — услышал я слова Викруса. — Когда этого обнаружили, поиск стали вести круглосуточно. Пока ничего. А вдруг приборы не чувствительны?Мы молча возвращались к лифту. Усталость чувствовалась. Еще бы, столько пройти, и еще больше увидеть.

Глазки пулеметов и телекамер смотрели нам в лица. Ощущение было неприятное.

Когда сняли скафандры, Викрус секунду колебался, потом пригласил меня к тому же креслу:

Давай, на всякий случай, проверим. Я сел.

Все в норме, — сказал Викрус, снимая датчики, — а уж я думал… Ну что, будешь работать?Буду, — кивнул я. Так я и знал, что все было проверкой профпригодности!

Глава 14. Черти и леший

Вспоминая, я чуть задремал, склонив голову к бочке, так что не уверен: не приснилось ли мне что-нибудь дополнительное к тому, что я видел в НИИНе?

Разбудило меня, прогнав дремоту, неявное шевеление и постукивание. Но, открыв глаза, я ничего не заметил.

Близилась полночь. Из леса доносилось уханье совы. Или то был давешний филин? Настолько в орнитологии я не разби­рал­ся.

В свете луны на пол то и дело падали тени: за окном охо­ти­лись летучие мыши. Жили они, вероятно, здесь же, под крышей мельницы.

От неясных шорохов и скрипов, населявших старое здание, становилось немного жутковато. Темнота таила в себе нечто опасное, но фонарик я не включал. Во-первых, боялся спугнуть чертей, а во-вторых… вообще-то было довольно светло от луны. И я ждал.

Черти появились внезапно — наверное, так полагалось. Их было трое, и выглядели они весьма натурально — то есть так, как должны выглядеть настоящие черти согласно уставу: в шерсти (длиной не менее одного и не более трех сантиметров), с копытами (аккуратно подстриженными) и рожками (наточенными и густо смазанными солидолом).

Один из них держал в руках фонарь со свечой внутри, второй — колоду карт, а третий — грубейшее нарушение! — бутылку вина и три стакана стопкой. Нигде и ни в каком уставе не сказано, что черти пьют. Да полно, черти ли это? Может, бомжи замаскировались, или участники художественной самодеятельности?

Они расселись вокруг мельничного камня, выпили по первой, и принялись сдавать. А я все мучился, как следует выйти? С шумом и гамом устроить им разнос, построив по команде "смирно", или же тихо и незаметно? И как к ним обращаться: "товарищи черти"? Чушь. "Граждане"? Как-то официально и зоной попахивает. Нет у них нашего подданства, какие они граждане? Мистеры, месье? Это совсем абсурдно.

А когда мне в голову пришло определение "джентльмены", я окончательно рассвирепел, последний раз порылся в памяти — и вспомнил какую-то сказку, в которой герой попал в аналогичную ситуацию и отлично из нее вышел. Все же помню что-то!

Я выступил из-за своего укрытия и гаркнул:

―Здорово, черти!

У них карты из рук попадали, а вздрогнули они так, что со стропил пыль посыпалась, а мельница жалобно заскрипела.

Но скоро они пришли в себя, опомнились, поздоровались, указали место в кругу.

―Садитесь, гостем будете, — предложил старший (по званию, должности, или по возрасту? Знаков различия на них не было, а определить разницу в возрасте я бы не сумел). Младший (те же условности) принялся раздавать карты на четверых, а третий — очевидно, средний, поскольку других эпитетов не осталось, — достав неизвестно откуда четвертый стакан, наполнил его вином.

―Здорово ты гаркнул, аж в ушах зазвенело, — признался он. — Подумал: шеф подкараулил. Похожие голоса у вас, — добавил он, понизив свой.

―У всех начальников, наверное, голоса схожие, — усмехнулся я.

―Ты, что ль, начальник? — насторожились черти.

―Я — Генеральный Инспектор! — произнес я.

―Ва… ваше… ваше превосходительство! — хорошо, что черти не взяли стаканы в руки, а то повыпускали бы их, как карты. — Не прикажите казнить, прикажите слово молвить!

―Говорите, — милостиво разрешил я.

―Ешка, Етыка и Гулям, — представил всех старший, Ешка.

―Как хорошо-то! — вырвалось у Гуляма.

―Что хорошего? — решил выяснить я.

―Да хоть раз с Генеральным Инспектором с глазу на глаз поговорить, без начальства!

―Что, притесняют? — удивился я.

―А как же! Среди чертей, как и среди людей, есть черти первого, второго, третьего сорта… Одни работают, а другие пьют да гуляют…

―И тебе обидно? — уточнил я.

―Конечно, обидно! Ладно бы принимали правильные решения, а то ляпнут что-нибудь с пьяных глаз — такие убытки стране… пеклу приносят, а нам опять отдуваться, пояса затягивать.

―Так-так, — бодренько сказал я. Ну, тут-то я разобраться смогу, а вот как у нас? Звать чертей с перекрестной инспекцией? — Еще какие жалобы есть?

―Да… — нерешительно сказал Етыка, — не жалоба, а так, в разрезе предыдущего…

―Ну-ну, — поощрил я его.

Черт, поминутно запинаясь и оговариваясь, рассказал душещипательную историю о том, как ему пришлось целый год работать на мужика за то, что съел у того всего-навсего горбушку хлеба.

―Нет, вот тут я вполне согласен с вашим начальством, — решительно сказал я, — у мужика последняя горбушка хлеба оставалась — а ты что, не мог себе другой еды найти?

Черт сидел, повесив голову. Видя такое раскаяние, или настроение, я спросил Ешку:

―Ну, а ты что расскажешь?

―У меня другое было, — начал рассказывать черт, — ко мне нанялся парень, решил заработать умение оборачиваться разными зверями. Задал я ему задание: за одну ночь расчистить от камней поле, вскопать землю, посадить яблоню — и утром принести мне яблоки. А он и спрашивает: тебе что важнее, чтобы я все сделал, или чтобы яблоки принес? Я и ляпнул: яблоки! Очень уж сладенького захотелось. Зима на дворе, думаю, откуда он их возьмет?

―Э-э, батенька! — рассмеялся Гулям. — При нынешнем развитии транспортных средств доставить из Южного полушария яблоки — плевое дело! Надо было сказать так: мне не нужна твоя работа, мне надо, чтобы ты мучился!

Тут из невообразимого далека, из-за леса, донесся петушиный крик, и черти исчезли.

Я выглянул в окошко. Небо посветлело.

"Часа четыре", — определил я и зевнул. Можно немного поспать, заработал.

И я прикорнул на лавке.

Разбудило меня чье-то покашливание, из того же угла, в котором сидел я сам, дожидаясь чертей. Я обернулся туда и сел, думая: не вернулся ли кто из них. Но ошибся.

В углу, на бочке, сидел бородатый и лохматый дедок в полосатых штанах и серой рубахе. Он курил короткую пенковую трубку. Такого деда я никогда не видел.

"Может, привидение?" — подумал я. Но вряд ли привидения курят, а дым от дедова самосада щипал глаза.

―Ох-хо-хо! — вздохнул он. Я продолжал сидеть молча, размышляя о том, что правильно выбирал место для засады: действительно, трудно сразу разглядеть, есть там кто или нет.

―Чё молчишь? — не выдержал он. — От молодежь пошла. Хучь бы поздоровался.

―Здравствуй, дедушка, — произнес я, слезая с лавки.

―Здравствуй, милок, — отозвался он, не трогаясь с места и продолжая сверлить меня острыми глазками (позже я обнаружил в рубашке две или три дырки). Потом затушил трубку, выбил о край бочки и положил в карман.

―Ну, чего здесь делаешь, рассказывай.

Я решил не раскрывать инкогнито и прикинуться если не лаптем, то валенком:

―С чертями беседовал…

Дедок расхохотался. Он смеялся, раскачиваясь из стороны в сторону, и бочка под ним скрипела и шаталась. Мне даже страшно стало: вдруг бочка развалится, а он упадет, да и рассыплется вслед.

―И чего они интересного нарассказали? — внезапно прекратив смеяться, спросил он.

―Почти ничего, — сдержанно произнес я.

―То-то, — дедок неожиданно легко (чего я, собственно, и ожидал, на ветхого деда он не походил — крепенький старичок, как грибок-боровичок) спрыгнул с бочки и подошел поближе. — Нашел кого спрашивать, чертей. Да они правды ни за что не скажут, даже если знать будут! Черти — они черти и есть. От русалок и то больше толку, бесхитростные: что думают — то говорят. Да ты, ежли хочешь, побеседуй с ними опосля. Песенку тебе споют… — усмехнулся он.

Мы вышли наружу. Было светло, но утренний туман искажал очертания предметов. Легкая сырость прилипала к лицу.

Я оглядывался по сторонам — мне показалось, что лес снова изменился. Или так и должно быть? Столько сказок на свете — неужели в каждой один и тот же лес фигурирует? Он просто обязан быть всякий раз другим — хотя бы в зависимости от того, кто читает сказку. В одну и ту же реку нельзя войти дважды, что уж говорить про один и тот же лес?

Дедок между тем тянул за собой.

―Что, на русалок смотреть? — зевая, спросил я.

―А чего на них смотреть? Вертихвостки. Пойдем-ка лучше ко мне, наливочки выпьем. Я тебя со старухой познакомлю, поговорим. А то скучно у нас: все одно и одно, редко нового человека встренешь.

"Верно, какая-то старая сказка, — смекнул я. — Из тех, что не в каждый сборник включают. Читателей мало, вот ему и скучно".

Дед потащил меня через лес. Я едва поспевал за ним. Идти было легко, хотя лес не потерял дремучести ни на грош — вокруг оставалось практически то же, что и раньше. И шли мы не по тропинке, а напрямик, через кусты и заросли. Но они расступались в стороны, пропуская нас.

Жизни в лесу стало намного больше: просыпаясь, начинали перепархивать с ветки на ветку птицы; прошуршал в траве еж — наоборот, укладываясь спать. Заяц, выскочив из кустов, удивленно повел ушами и снова скрылся в кустах.

Все это было интересно само по себе: часто ли я, городской житель, бываю за городом? Но еще большее очарование придавали происходящему речи старичка, знавшего, казалось, всех птиц и зверей в лицо. Он разговаривал с ними беспрестанно, то спрашивая, то отвечая — я заблудился в его бесконечных отрывочных диалогах. А кое-кому дед шептал на ушко — как, например, белке, спустившейся с еловой ветви ему на ладонь и что-то тихо процокавшей.

Однако шли мы уже довольно долго, а дом, который он обещал, все не показывался.

―Ай-я-яй, — вдруг спохватился дедок, — а где избушка-то? Никак круг дали? — и он указал на наши же следы на примятой траве. Но я заметил, что в глазах его бегают лукавые огоньки.

―Что, — засмеялся он, — видать лешака по походке?

―Вы — леший? — удивился я, хотя мог бы и раньше догадаться: кто может так свободно общаться с лесными жителями? Не лесник же. Хотя, наверное, хороший лесник в чем-то сродни лешему.

С каждой минутой мне нравилось здесь все больше и больше. Хотя неясная тревога не желала оставлять меня в покое. Нет, она шла не от старичка-лесовичка, а находилась вне его, была как бы рассеяна в окружающем пространстве.

Леший больше не кружил, а уверенным шагом направился к избушке, четко нарисовавшейся за укрытыми утренней дымкой деревьями. Деревья в дымке, а избушка — нет! Сказка, да и только.

Леший распахнул передо мной дверь:

―Входи, гостем будешь!

Я немного нагнулся, чтобы не задеть головой за притолоку — дверь была низковата для меня — и вошел.

Избушка внутри напоминала обычные крестьянские избы, которые мало изменились до сегодняшнего дня. Электронные атрибуты нашего века отсутствовали. Простой дубовый стол, широкие лавки у стен, пара табуретов, занавески на окнах — и, конечно, большая русская печь, возле которой хлопотала хозяйка.

Лешачиха поклонилась мне в пояс, я ответил тем же, и опустился на лавку. Бревна стен были сухими: изба стояла на хорошем месте. Кому и знать здешние места, как не лешему!

―Давай каши, жена! — гаркнул леший, доставая из шкафчика в углу бутылку настойки. — Рябиновая. От всех болезней. Такой тебе пить не доводилось.

Он налил настойку в небольшие берестяные стаканчики. Хозяйка тем временем разложила по мискам кашу из чугунка.

―Ну, за знакомство! — подмигнул леший.

Мы выпили. Настойка действительно была особенной, такой мне раньше пить не приходилось: и сладковатая, и горьковатая, и… в общем, букет необыкновенный.

Я зачерпнул деревянной ложкой рассыпчатую кашу и поднес ко рту. Пахло прекрасно. А вот вкус… Вкуса не было вовсе. Никакого. Ни намека, ни капельки. Должно быть, я непроизвольно поморщился, потому что леший посмотрел на меня, попробовал кашу и крутанул глазами на жену:

―А вкус, вкус где? Забыла положить?

―Ох, ты, батюшки! — всплеснула она руками. — Забыла!

Она мигом приволокла откуда-то горшочек с чем-то и, притрусив, перемешала. Я недоверчиво попробовал. Каша получилась отменная!

―Что-то я не припомню сказок о лешем… — рассеянно пробормотал я.

―А мы не сказки, — усмехнувшись, произнес дед, — мы — быль.

―Быль? — я задумался. Я, наверное, не туда забрел. Быль вне моей компетенции. Но интересно: леший — быль!

―А ты куда идешь-то? — спросил дед.

―Да вот ищу, где командировку отметить? Не подскажешь?

―Командировку? — леший задумался. — Попробуй вот что…

Он перегнулся через стол и принялся шептать мне на ухо.

―Но смотри, никому не говори! — предупредил он.

―Спасибо… — пробормотал я. Несколько неожиданно, но, быть может, ему виднее.

Мы вышли из избушки, и он указал направление, которого я должен придерживаться.

―Прямо по тропинке, — сказал он.

―Спасибо, — поблагодарил я его.

―Я не могу рассказывать, я могу только подсказать, — добавил леший, — ты должен обо всем догадаться сам. В сказках не бывает, чтобы все подносилось на блюдечке.

―Но ты же не сказка, ты — быль, — поддел я его.

―И в былях так же, — серьезно сказал дедок-леший. — Это в современности предложат кучу рецептов на любые случаи жизни. И все — ложные. Или чужие, а их нельзя применять, даже в сходных ситуациях. Самому решать надо …

―Ничего, решим, — самоуверенно сказал я, — я ведь Генеральный Инспектор!

―Ну, бывай! — вздохнул дедок.

―До свиданья, — отозвался я.

Глава 15. Две ведьмы

Молодая ведьма сидит в кресле и сосредоточенно грызет ногти на руках.

―И черти его не взяли! — вдруг восклицает она, на секунду отрываясь от увлекательного занятия.

Старая, до того нервно шагавшая по комнате, останавливается и насмешливо смотрит на нее:

―Ты хотела, чтобы его черти взяли? — И столько сарказма в ее голосе, что у молодой живо пересыхает в горле. Она шарит под креслом и вытаскивает оттуда бутылку лимонада.

―Черт знает что, — бормочет она, то ли читая этикетку, то ли просто так, про себя.

Делает несколько глотков из бутылки, после чего вновь грызет ногти, закусывая лимонад. Потом вновь запивает.

―Делать будем по-моему, — решительно говорит старая ведь­ма и подходит к котлу. Берет кочережку и разгребает перемигивающиеся угольки в стороны. Обматывает руки фартуком, снимает котел с огня и ставит его посреди комнаты на табуретку.

Глава 16. Неожиданные встречи

Шел я все лесом, лесом. Лес был дремучим, чрезвычайно дремучим: он бесперестанно дремал, а временами даже чуть всхрапывал. И ни веточки, ни листочка не колыхалось в нем.

Замечание мое особенно справедливо для листочков — они, если и захотели, не колыхнулись бы. Потому что вокруг сплош­няком стояли одни ели — вековые, двухвековые, трех… А которые не стояли, те лежали в буреломах.

Космы мха свисали с ветвей и с вывороченных корней, узловатые соцветия которых распростирались в разные стороны, точно щупальца гигантских засушенных осьминогов.

Словом, передо мной представал настоящий сказочный лес. Заколдованный. И заколоденный — колоды валялись по сторонам от тропинки, но на самой тропинке их не было: очевидно, по ней ходили. Но представлять, кто бы мог отбрасывать в стороны столь огромные стволы, не хотелось: становилось страшно. Одна надежда, что это был добрый человек. А вторая — что мой статус Генерального инспектора по сказкам что-нибудь да значит.

Едва я отбросил в сторону мешавшую зрить толстую еловую лапу, передо мной возникла полянка — и не полянка, полянища. На которой недавно велись лесоразработки: дерн был изрыт, травостой нарушен.

Она поразила меня не размерами: при современной технике вырубить участок тайги — не проблема. И не тем, что на поляне не замечалось ни малейшего следа вырубки — ни пенечка, ни щепочки — все можно убрать и унести, было бы желание.

А вот то, что находилось на поляне, действительно поражало. Своей абсурдностью.

Представьте маленькую замызганную хибарку с покосившимися стенами и подслеповатым окошечком, затянутым пересохшим бычьим пузырем с разводами бывших кровеносных сосудов, проколотом в одном месте ржавым гвоздем.

"А какие еще хибарки можно встретить в дремучей-дремучей тайге, а тем более в сказочном лесу?" — подумалось мне. Но…

Над хибаркой громадилась в полкрыши вывеска с золотыми буквами: "Снабженческо-сбытовая организация (ССО)".

Чуть пониже висела табличка поменьше: "Транспортировка, отгрузка, отправка".

Еще ниже и еще меньше: "Блистающий лицензионный контракт сказочного мира" — но это я прочел позже, когда подошел непосредственно к домику.

Вокруг хибарки и поодаль от нее высились бочки. В основном по три ряда в высоту, но кое-где и по два, и в один. Почти всю полянку заполонили.

Судя по запаху и прилипшей к клепкам чешуе, внутри бочек содержалась (сейчас или когда-то) селедка. Национальную принадлежность селедки — то есть была ли она норвежская, исландская, или какая другая — я не смог определить, хотя слышал, что есть спецы, которые по одной чешуйке могут рассказать не только о возрасте, росте и весе, но укажут и место Мирового океана, где данная рыбина выловлена. Я к таким уникумам не отношусь.

Я бы долго стоял и оглядывал бочечные ряды, не зная, что предпринять и как реагировать на происходящее.

Внезапно между клепками одиноко стоящей бочки — к счастью, стоящей ближе к избушке, а не ко мне — образовались тонкие щели, стала сочиться мутная жидкость, появилась пена, и усилился отвратительный запах прогорклого селедочного рассола.

Бочка задрожала. Я отошел подальше — несмотря на то, что находился на безопасном расстоянии. И вовремя: проржавевшие обручи с легким треском лопнули, на траву посыпались дубовые клепки, полился рассол и заскользили блестящие, с унылыми глазами, селедки.

Они соскальзывали с чего-то большого и круглого, находящегося в бочке и покрытого толстым слоем слизи.

Когда селедки перестали скользить, я зашел с наветренной стороны и взглянул.

На траве, свернувшись калачиком, в окружении верных и преданных селедок, мирно спал Водяной. Или же Царь Морской — на фотографиях, во всяком случае, они очень похожи, тем более что являются дальними родственниками. Сивая борода с вплетенными маринованными водорослями целиком укрывала его от палящих лучей полуденного солнца.

"А что в других бочках? — автоматически подумал я. — Не Золотые ли рыбки и не Емелины ли щуки? Пряного посола. Откуда-то они берутся? Вот отсюда их и поставляют…"

Сколько я ни ел щук и рыбок в нашем буфете, никак не мог привыкнуть, что они каким-то способом — сказочным, а каким же еще? — самовоспроизводятся снова и снова. Но есть ли предел воспроизводству? Очевидно, когда-то кому-то этот вопрос предсто­яло прояснить.

"Должно быть, на экспорт отправляют, — подумал я, — и всё, небось, беспошлинно… Шеф ничего не говорил о подобном производстве. Если бы оно шло под эгидой Конторы, он бы не преминул упомянуть. А с точки зрения инспектирования сказок я вижу грубейшее нарушение, особенно в отношении Водяного. Или, тем более, Морского Царя!"

И я решительным шагом направился к домику — хижине, избушке, офису — или как его здесь прозывают?

Но внутри никого не оказалось.

Интерьер домика выглядел последним достижением в области евроремонта — что разительнейше контрастировало с внешним видом, и что я обязательно отражу в отчете — но носил следы поспешного бегства или тщательного обыска: торчали выдвинутые из столов ящики, шкафы зияли пустотой, слегка покачивая распахнутыми настежь дверцами.

В самих шкафах не было ни бумаг, ни полок, ни даже тремпелей — так что их предназначение определить не удалось.

На одном из столов обнаружилась большая лужица фиолетовых чернил, которые начали подсыхать. Чернильницу, из которой они пролились, должно быть, унесли совместно с остальными вещами.

По размеру чернильного пятна и степени матовости поверх­ности я определил скорость подсыхания (в Конторе часто приходилось сталкиваться с подобным явлением) и установил, что домик покинули не более часа назад. Однако следов свежей колеи любого вида транспорта вблизи не наблюдалось. Не было их и на грязной дороге, начинающейся за хибаркой.

"В ступе улетели, не иначе, — подумал я, — или на ковре-само­лете. Видимо, не все Пенетратов собрал, царствие ему небесное! А может, новый соткали — где-то же их выпускают? Или…" — я представил эскадрилью метелок (помелов, помёл?), улетающую от домика и вздохнул: все могло быть. Оставалось искать и искать.

Однако поднимать тревогу не стоило: я Инспектор не уголовного розыска. Мало ли кто и по какой причине заставил свернуть производство?

И не стал я связывать поспешное бегство из офиса-избушки со своим появлением: кто мог знать, что я приду именно сюда? Я и сам этого не знал.

Зачерпнув ковш воды из стоящей в сенях бочки, я вышел — плеснуть на Водяного. Ему-то чистая вода, небось, больше по нраву, чем селедочный рассол. Ихтиандру-то не поклиматил: испортил себе легкие, бедняга.

А Водяной, интересно, тоже двоякодышащий, или как?

Водяному, похоже, рассол тоже не очень нравился: оттуда, где я оставил его спящим, он исчез. Но исчез, судя по всему, своим ходом.

Рассыпавшаяся бочка осталась лежать на прежнем месте, поблескивая обручами — с внутренней стороны они почти не заржавели, странно, — и селедки вяло трепыхались в траве (это соленые-то?! Во дают…), благоухая по-своему (да, соленые!), а вот Водяного нигде не было видно.

Длинный слизистый след тянулся к дороге, и еще немного по дороге. Потом слизь исчезла, но я продолжил идти в выбранном направлении: деваться Водяному было некуда: раз пошел сюда, значит, пойдет и дальше. По крайней мере, не заметно, чтобы он сворачивал с дороги в сторону.

Я шагал по обочине — грязные колеи, полузаполненные водой, меня не прельщали. Водяной же тащился по ним в прямом и переносном смысле, время от времени выбирая местечко поглубже, опускаясь в лужу и с наслаждением плескаясь там.

Он разбрасывал по сторонам мокрые водоросли и мелких рыбешек, почему я и определил, что он тут барахтался. Да еще по большим пятнам непросохшей грязи, подобно крыльям бабочки расстилающимся по обе стороны колеи.

Видимо, у Водяного — как у всех лягушек, отдаленным род­ствен­ником которых он, несомненно, являлся — на воздухе пересыхала кожа, и он стремился хоть как-то облегчить страдания.

До чего интересно быть следопытом, разгадывающим кем-то оставленные следы!

Но дальше Водяной забеспокоился: остановился на краю дороги, всматриваясь в лес — в этом месте накапало довольно много, — а потом решительно свернул направо.

Его путь указывали подсохшие капельки грязи и небольшая селедочка, с тоской глядящая вслед ушедшему повелителю.

Нет, все же это был Царь Морской. Так обожать можно только Царя!

Я устремился в ту сторону, куда смотрели печальные глаза селедки.

И за первыми же необъятными стволами деревьев обнаружил колодец с обомшелым бревенчатым срубом. Со стороны дороги сруб был перепачкан все той же слизью.

Заглянув внутрь, я отметил, что вода совсем рядом, и, следовательно, Водяному (или Царю Морскому? Я немного сомневался: моря-то нет!) соскальзывать в воду пришлось недалеко.

Но следовать за ним я не собирался. Хотя по всему предполагалось, что, прыгни я в колодец, ничего плохого не случится: просто окажусь в подводной (а может, подводно-подземной) стране. Но ощущения обычного человека перебарывали полномочия Генерального Инспектора.

Поэтому я, боязливо покосившись на воду, вернулся на дорогу, утешаясь мыслями о том, что многое надо осмотреть на суше — что и сделаю сначала, — а под воду и под землю успею. Двое суток не прошло, как я здесь, в самом-то деле!

Чуть подсохшая глинистая почва легко вминалась каблуками, не волочилась за обувью и не прилипала: не успела превратиться в настоящую грязь. Знать, дожди шли недолго, а до той поры царила сущая засуха. Кое-где даже корка на земле не размокла как следует.

Парило.

"Снова дождь будет", — подумал я.

Из-за леса наплывали облака. Сначала маленькие, белые, по одному, а потом все гуще и гуще. Гуще и чернее.

Шли они тремя параллельными полосками, и я вспомнил прочитанную когда-то в "Технике-молодежи" статью о глобальной энерге­тической структуре, которой подчиняется весь земной шар. По ана­лизу тектонических разломов, русел рек, и Бог знает чему ещеуста­но­вили, что Земля представляет собой прообраз гигантского кристал­ла — додекаикосаэдра (кажется так, если я правильно запомнил).

И крупнейшие города находятся в узлах кристалла, и все сущее подчиняется структуре незримой энергетической сети, покрывающей планету.

"И не только Земля представляет собой гигантский энергетический кристалл: сама Вселенная сгруппирована из отдельных ячеек, стенки которых состоят из галактик. А внутри — пустота…"

Думалось на ходу хорошо. Недаром древнегреческие перипатетики размышляли, прогулива­ясь. Я даже забыл о необходимости прятаться, когда пойдет дождь. Но прятаться было некуда: деревья исчезли, сменившись невысоким кустарником.

"То же самое справедливо и по отношению к облакам: их рисунок на небе образует аналогичную энергокристаллическую сетку. Похоже, пример этой сетки я и наблюдаю в настоящее время…"

Я остановился. Три полосы облаков исчезли. Из-за небольшой рощицы, встающей на пути, над вершинами деревьев поднимались три черно-дымных столба, в которых временами проскакивали огненные искры, а порой и сами клубы окрашивались красной оторочкой.

"Пожар, что ли? — подумал я. — Какой-то уж очень упорядоченный. Может, асфальтобетонный завод на три котла построили? Видал я такие — ну и вонища же! Это же надо додуматься: в таком месте! Совсем не думают об экологии!"

Я поспешил через лесок, перманентно принюхиваясь. Гарью не пахло. Значит, пожара не было. Более того, не чувствовалось и запаха дыма.

"Что же это может быть?" — думал я, торопясь.

Деревья расступились, и я вышел на новую объемистую поляну. И снова замер.

Посреди поляны стоял, неподвижно задрав кверху головы, стиснутые сложными механическими приспособлениями, Змей Горыныч трехголовый, и печально изрыгал вверх три огненных факела. Картина немного напоминала групповой пожар на нефтяных приисках.

Вокруг Змея Горыныча по бесчисленным лесам, лестницам, подставкам и подмостям лазили и сновали маленькие человечки с рулетками, линейками, пробоотборниками и другими всевозможными приборами и инструментами. Мимо меня, важно посвистывая, прошел гном с молотком, которым он небрежно помахивал, и пригоршней торчащих гвоздей в другой руке.

Стоять в одиночестве и рассматривать живописную картину пришлось недолго: ко мне подскочил гном в фуражке с высокой тульей, на которой золотом поблескивала техническая кокарда — скрещенные молоток и разводной ключ — и заверещал:

―Приветствую Вас, Инспектор! Ведется планово‑профилак­ти­че­ская проверка имеющихся систем Змея Го­ры­ныча трехголового, модель АСМ-Х-350!

―Есть проблемы? — поинтересовался я, пропуская мимо ушей его слова и принимая вид знающего человека, посвященного во все технические тонкости. А как же: nobles oblige, то есть положение обязывает. Не мог же я признаться, что вижу Змея Горыныча второй раз в жизни?

―Где их не бывает? — гном пожал плечами, убавив немного прыти, что больше соответствовало его солидному положению, росту и виду — он был намного выше и толще любого из сновавших вокруг гномов, хотя борода его была вовсе не седая и не столь длинная.

―А что с ним? — попытался уточнить я.

―Да, в общем, ничего особенного. Немного упала температура выхлопа и яркость пламени, генерируемого Горынычем. Но я считаю причиной глобальное загрязнение окружающей среды. Понимаете, не та пища, не та вода, снизилось содержание кислорода в воздухе, повысилось количество водяных паров, углекислого газа — парниковый эффект, — а в результате падает теплотворная способность топлива, уменьшается коэффициент теплопередачи и удельная теплота огнеобразования… Мы приняли ряд мер: поставили более тонкие перегородки, что позволит скомпенсировать снижение удельной теплоты сгорания и повышение зольности топлива. По всей видимости, придется менять и подъязычные катализаторы — слишком быстро зашлаковываются. Кроме того, придется посадить его на особую диету. А то как бывает: начинает жрать что попало, здоровье ухудшается, а организм требует спецпитания. Закон постоянства гомеостаза пытается поддержать состояние тела в прежнем состоянии, вот и начинает он требовать, чтобы ежедневно девушку на съедение предоставляли… а кто на это пойдет? Отсюда конфликты.

―Для того и создана ваша служба? — догадался я.

―Да, — важно кивнул он, — профилактика, текущий ремонт, замена отдельных деталей, капитальный ремонт… Все, что касается режимов огнедышащего зверья.

Фонтаны огня тем временем погасли, а в воздухе распространился ощутимый сернистый запах. Защипало глаза.

―Многосернистое топливо, — пожаловался гном. — Всякой дрянью приходится пользоваться, лишь бы поддержать марку: раз огнедышащий — обязан изрыгать огонь. А поставщики… — он махнул рукой.

Я хмыкнул.

Гномы между тем закончили работу и теперь сворачивались: убирали леса, зажимы. Змей осторожно водил головой из стороны в сторону, разминая затекшую шею и беспрестанно зевал — челюстям тоже досталось. Долго потягивался, расправляя крылья — точь-в-точь курица, утром слетевшая с насеста.

"До чего все летающие существа похожи друг на друга!" — умилился я.

Потом Горыныч забил крыльями по земле, разбежался — перед ним виднелось подобие взлетно-посадочной полосы — и тяжело взлетел.

Гномы исчезли — как сквозь землю провалились. Да так оно, собственно, и было.

На поляне не осталось практически никаких следов: ни капель солярки, ни потерянных болтов. Только примятая трава, да несколько глубоких борозд, проделанных когтями Горыныча, когда он в нетерпении сучил ногами. Но борозды он сделал после исчезновения гномов — я уверен, иначе бы они все убрали.

"Вот как надо работать!" — подумал я и пошел дальше, размышляя о том, что неплохо в отдельном приказе — а можно и в общем — отметить отличную работу гномов по восстановлению пиролептических свойств Змея Горыныча.

Глава 17. От сказки к сказке

Возвращаться по старой дороге я не захотел: там я уже все видел. Да и здесь смотреть стало не на что: Змей Горыныч улетел, гномы исчезли. Дороги, правда, тоже не осталось: испарилась вслед за гномами. Будто они ее скатали и унесли с собой. А может, так и случилось?

Некоторое время я шел по взлетной полосе Змея Горыныча, но потом она закончилась; потянулись реденькие кусты. Заросли постепенно густели и вскоре стали совершенно непроходимыми.

Но оказалось, что и в куче неприятностей может отыскаться нечто полезное: продираясь сквозь кусты, я неожиданно очутился возле источника с живой водой.

Чтобы ни у кого не возникало сомнения, возле источника на аккуратном столбике нержавеющей стали красовалась табличка: "Живая вода".

Если бы табличка торчала на гнилой суковатой палке, я бы заподозрил неладное: вода мертвая.

Но я и так засомневался: почему столбик металлический? И принялся размышлять: будь действительно вода живая, и будь табличка не на металлической трубке, а на палке, что бы случилось?

Испарения живой воды оживили бы палку, она бы стала зеленой, с листьями и цветами. Следовательно, если бы табличка висела на зеленой ветке, я бы ни мгновения не сомневался: вода живая. Но столбик оказался металлическим. А вдруг это сделано для предотвращения вредного влияния мертвой воды?

Что же делать? Разумеется, проверить. Практика — критерий истины. Это железное кредо, которым я неукоснительно руководствуюсь в повседневной жизни. В более популярном изложении оно звучит как "Доверяй, но проверяй".

Я внимательно осмотрелся по сторонам, изловчился и поймал муху, неосторожно севшую на рукав. Взглянул на нее — не Цокотуха ли? Не то неприятностей не оберешься.

Затем чуть придавил ее и бросил в источник.

Муха с размаху ударилась о воду и скрылась в глубине. Ее провлекло по течению несколько сантиметров, затем она всплыла и взмыла в воздух со свирепым жужжанием. Но меня не тронула.

"Может, набрать живой воды для Малютовой? — подумалось мне. — Вдруг она от нее лучше станет? Живее?"

Я принялся размышлять: может ли живая вода сделать живого человека более живым? В смысле добрее, веселее… Повлияет ли она на Малютову именно так, как всем хотелось бы? Или наоборот, сделает еще хуже?

А между размышлениями работал: вылил из бутылки подозрительный лимонад и доверху заполнил водой. Надо стремиться к тому, чтобы исполнение решения минимально отстояло от принятия. Особенно если оно не опрометчивое. Но для того и существует хорошее правило: "Не руби сплеча!"

Несколько капель (что неизбежно: я ведь набирал из открытого источника, а не из-под крана) попали мне на руки, и я поразился чудесной силе живой воды: пропали мельчайшие шрамики и ссадинки, которые обязательно возникают у любого человека, занимающегося физическим трудом хотя бы время от времени.

"Умыться, что ли? — мелькнуло у меня в голове. — Да ну, не стоит. Вдруг шевелюра вырастет. Или… замаскируюсь так? Вот инкогнито будет! Ладно, успею — вода-то с собой. Если что…"

Должно быть, у родника постарались гномы — поставили табличку с надписью. А из-за тяги к технике укрепили на трубке, заставив меня помучиться в сомнениях. Но я на них не в обиде: мозги размял. Главное, понял, почему поставили металлический столбик: сухая палка от живой воды ожила бы и вымахала в такой столб, что табличка оказалась бы на недосягаемой высоте, а тогда кто бы узнал, что на ней написано? А металл не растет.

Ходьба по кустам — утомительное занятие. Даже при наличии тропинок. А уж при их отсутствии!..

Я пожалел, что пришлось отпустить сапоги-скороходы. Я вообще не понимаю правила, согласно которому обувь, используемая для транзита между Конторой и сказками, не может применяться в поездках по сказкам. Нет, я согласен, что нельзя в таких сапогах ходить по нашему миру — несоответствие сразу бросится в глаза, да и фасон старорежимный. Не место в нашем мире подобным вещам. Но в сказках! Сами герои только и знают, что шастают в сапогах-скороходах взад-вперед. А нам, вишь, нельзя! Может, из карантинной безопасности? Чтобы инфекцию не занесли? Но тогда могли предусмотреть на стоянке другие сапоги. Так сказать, местных линий, каботажные. Мы­сли­мое ли дело — пешком сколько вышагивать!

Я подумал, что мог бы, пользуясь полномочиями Генерального Инспектора, оставить сапоги себе. Но вспомнил, что они достались мне после возвращения Сидорчука; вспомнил ужасный запах, вырывающийся из сапог при каждом шаге и преследующий меня всю ночь… и согласился, что выдержал исключительно потому, что ветер дул навстречу и вонь быстренько сдувало назад. Сидорчук — это, братцы, такой фрукт! Я бы сказал "гнилой фрукт", но — нет: к Сидорчуку подобное определение не относится. Разве что к запаху. Но запах — это нечто большее, чем запах гнилых фруктов; более того, на запах гнилых фруктов он совсем не похож. Я бы рискнул заявить, что запах Сидорчука — это нечто большее, чем сам Сидорчук… но последнее выглядит сильным преувеличением и на определение не тянет. Поэтому я застыдился своих мыслей, вздохнул, и терпеливо зашагал, вцепившись в лямки рюкзака-сумки.

Наперешагивавшись через заросли кустарника, я решил облегчить себе жизнь и выломать длинную палку, на которую можно опираться, как на посох, а также раздвигать ветки склонившихся до земли деревьев.

"А чего я хожу пешком, а не летаю?" — подумалось вдруг. На эту мысль меня натолкнул вид сухой жердины, сильно смахивающей на рукоятку метлы.

Поискав глазами, я обнаружил множество прутьев, которые, будучи связанными надлежащим образом, превратили бы палку в полноценное помело… Но дало бы это мне хоть что-нибудь?

В сказках часто летают на метлах… как их, Бабы-Яги? Или Ёги? Почему бы и мне не воспользоваться подобным видом транспорта? Тем более что определенное знакомство с данными средствами передвижения у меня имеется: я вспомнил, как, инспектируя некогда институт "ГИПРО­ВОЛ", или "НИИсказка" (точно не помню), нарвался на аналогичную историю, непосредственно связанную с проектированием… помелов? Помёл? Словом, именно того, что мне было нужно сейчас …

Глава 18. "ГИПРОВОЛ"

В проектной части института "ГИПРОВОЛ" проектировали новую метлу для Бабы-Яги. ГИПом — то бишь главным инженером проекта — назначили Петрония Аполлинарьевича Непомнящего, выделив под его начало два отдела: отдел прутьев и отдел рукояток. Работа предстояла не ахти сложная — всего одна метелка, и срок потому тоже установили небольшой: два месяца.

У каждого отдела существовали неписаные законы, традиции и амбиции, которые свято поддерживались начальниками отделов.

Отдел рукояток кичился мечами-кладенцами — точнее, их рукоятками, в которых, по словам рукоятчиков, и заключался основной секрет. Прославились они также рукоятками контроллеров трамвайных вагонов: в современных сказках трамвай — самый распространенный вид транспорта; после него идут велосипеды и троллейбусы. Вспоминали также рукоятку той самой лопаты, на которой должен был подаваться в печь Ивашечка — согласно технологическому процессу. Рукоятчики гордились, что смогли вмонтировать в двойные стенки рукоятки третий закон Ньютона, а по-простому — устройство с отрицательной обратной связью, благодаря которому вталкиваемая лопата тотчас возвращалась обратно с той же силой. Так что Ивашечка мог не упираться ногами в устье печи. Навряд ли он выдержал бы напор даже в одну бабьеяжиную силу, если бы не чудо-рукоятка.

Прутьевики особо ставили себе в заслугу электровеник… Но они проектировали и кое-что еще: плетенки, плетни‑оборотни, банные корзины и сплетни, распространяемые по институту. А кроме этого — еще и разноразмерные дозы "березовой каши" для учебных заведений и домашнего пользования, что являлось весьма кропотливым занятием, так как требовало чрезвычайно тонкого и точного расчета.

Рукоятчики в ближайшее время грозились перейти на проектирование волшебных авторучек, прутьевики отвечали увеличением выпуска плетеной мебели и фасциев для ликторов в стиле "ретро" — улавливая возникшую в народе тягу к седой старине.

Короче говоря, это были два отдела, во всем соперничающие друг с другом.

И надо же было такому случиться — впрочем, все закономерно: плох тот солдат, который не мечтает стать генералом, — что каждый начальник отдела втайне лелеял мечту стать ГИПом, поэтому назначение Непомнящего оба восприняли как личное оскорбление. И хотя палок в колеса ставить не стали — даже Кучеров Михей Игнатович, которому по должности полагалось (как заведующему отделом рукояток), — но на донышке души закопошилась мыслишка: свою работу сделать отлично, но заложить в нее такие подводные камни, что согласовать их не смог бы ни один ГИП, будь он не то что семи, а семижды семидесяти семи пядей во лбу. Попытаться-то попытался бы — на то он и руководитель по должности, — а выполнить бы не смог.

Непомнящий взялся за дело рьяно, но с умом. Вызвав к себе поочередно Кучерова Михея Игнатовича и Сипайкина Евграфа Валентиновича, он осуществил ловкий тактический ход с далеко идущими стратегическими последствиями. Он выдал каждому лично им модифицированные задания, в которых идея проекта выворачивалась наизнанку, да при этом еще и ставилась с ног на голову.

Суть заключалась в том, что он объявил Евграфу Валентиновичу (зав. отдела прутьев), что нужно запроектировать метлу без рукоятки, но с отверстием под нее — якобы под виртуальный шланг для пылесоса, а также в целях экономии материала.

Михею же Игнатовичу Непомнящий сообщил, что нужна метла, но без прутьев: они-де раздражают Бабу-Ягу в полете — шумят, трещат, и от них сыплются искры, когда Баба-Яга пытается применить форсаж. "А что ж это будет за метла?" — удивился Евграф Валентинович. "Вот такая метла, современная, — отвечал Непомнящий. — Главное, обратите особое внимание на гладкость поверхности и скругленность верхней части. Должна летать не хуже ракетного обтекателя!"

Однако опасности подстерегали оба отдела совсем не с тех сторон, с каких ожидали Кучеров и Сипайкин. Оказалось, что в проектном задании не оговорена максимальная скорость метлы, а это влияло на многое: выбор материала прутьев (и рукоятки), их толщину (то же самое). Не указывалась и допустимая ветвистость. Требовалось учесть степень покрытия рукояток (и прутьев) корой, возможное обескоривание — как исходного сырья, так и возникающее в процессе эксплуатации.

Все вышесказанное определяло технологию обработки: необходимость предварительного запаривания прутьев, вид пропарочного раствора и количество необходимых добавок, температурный интервал запаривания; время — год, месяц, день и час — срезания прутьев (и рукоятки!), срок сушки или подвяливания (в этом случае досушивание производится в готовом изделии), силу стягивания прутьев в единый пучок. А относительное расположение прутьев разной толщины? Одно это могло свести с ума кого угодно и требовало не один компьютеро-час работы.

И все же оба отдела справились с заданием в срок! Оба начальника находились на седьмом небе от счастья.

И вот тогда-то в полной мере проявилось коварство Непомнящего! Когда оба начальника отдела, торжествующие, положили ему на стол свои произведения — рукоятку без прутьев и прутья без рукоятки, но с отверстием под оную, — он тут же, на их глазах, собственноручно соединил их, таким образом получив обычную стан­дарт­ную метлу! Но с заданными параметрами.

Вспомнив эту историю, я пожалел, что слабо вникал в свое время в деятельность института "ГИПРОВОЛ", отнесясь к инспекции как к чему-то формальному и по сути не нужному. А теперь оказалось, что сугубо теоретические изыскания — как мне казалось тогда — помогли бы теперь изготовить оригинальный вид транспорта своими силами, и летать в свое удовольствие. Я ведь не думаю, что бабы-яги получают метелки откуда-то. Скорее всего, делают на месте, из подручного материала, но, разумеется, по утвержденной технологии. Так что, изучи я ее… Но, впрочем, что жалеть о прошлом? О нем надо думать, пока оно еще будущее.

Глава 19. Вдоль по сказкам

Сквозь кусты замаячила дорога. Обрадованный, я продрался сквозь последние ветки и, отряхиваясь, остановился на обочине.

И замер.

Неподалеку от меня, прямо на травке, сидел какой-то парнишка и сосредоточенно общипывал белые и серые перышки с собственных крыльев-рук. Или рукокрыльев.

"Икар? Дедал? — начал размышлять я: что-то осталось от институтских знаний. — Нет, Дедал вроде с бородой должен быть. Он уже в возрасте, если Икар его сын. Значит, Икар? Но тот, помнится, упал в море и утонул. Вот чудак: летать научился, а плавать — нет. Или настолько сильно грохнулся с большой высоты, что оглушило? Или не утонул, если он передо мной? Слух пустили, что утонул, а на деле… Дедал и придумал, чтобы сына повернее спасти. Или это не Икар? А кто? Ангел божий? А что, в сказках и черти, и ангелы бывают".

Так я думал, пока подходил к парнишке.

Он увидел меня, вскочил, взмахнул было остатками полуобтрепанных крыльев, но потом всмотрелся в мое лицо, успокоился и снова сел, но сразу же вскочил и поздоровался.

―Здравствуй, паренек, — ласково ответил я, и пошутил, указывая на крыло. — Казенный инвентарь портишь?

―Да какой там казенный, — буркнул парнишка, морщась и продолжая выдирать перышки из крыльев, — добрые лю… гуси дали, от Бабы-Яги спастись.

―Так-так-так, — заинтересовался я, наклоняясь и подбирая перо. Обычное гусиное, инвентарного номера не проставлено. Неучтенное? В сказках, мне казалось, все должно быть переписано, измерено и учтено. — А ты сам кто будешь?

―Ивашечка, — снова буркнул паренек. — Ивасик-Телесик. Гуси-гуси, гусенята, возьмите меня на крылята… Взять не взяли, а по перышку скинули, спасибо и на этом. Вот, смастачил себе крылья, да и улетел. А не то изжарила бы меня Баба-Яга в печке, как я дочку ее…

Я внутренне ахнул, смутно припоминая что-то. Нравы тут, однако… Фактически передо мной — убийца. Маленький, несовершеннолетний. Но ничего не попишешь: сказки. Тем более что создавались они наверняка в те времена, когда мораль была совершенно другая. Нельзя было, наверное, иначе поступить. Впрочем, это можно проверить…

―А по-другому нельзя было? — осторожно спросил я. — Девушка все же, а ты ее — в печь.

―Девушка, — криво усмехнулся он. — Видели бы вы эту девушку! Крокодилы красивее. Да не в том дело, — спохватился он. — Нель­зя было по-иному. Тут либо ты, либо тебя, — он опустил голову. — Как на войне…

Я хмыкнул.

―Главное ведь что, — он с надеждой поднял на меня глаза, — ежели бы они меня в печь не совали, рази я взбеленился бы? Мы ить, русские, смирные люди, пока нас не затронешь. А тронешь — пеняй на себя!

―Ну, иди с богом, — попрощался с ним я. — Теперь-то домой?

―Домой, — вздохнул Ивашечка, — тятька с мамкой ждут. Я — их единственная опора и надежда… Прощевайте.

―Будь здоров, — ответил я, и тоже продолжил свой путь.

Абстрактное зло, абстрактное добро — об этом хорошо спорить на семинарах в институте, да иногда трепаться в курилке Конторы. Ладно, когда волк съедает зайца — трофическая цепочка, она же пищевая. Но людоедством заниматься, действительно, непорядок. Так что можно отметить, что Ивашечка действовал в порядке необходимой самообороны… хотя, возможно, и превысил пределы оной. Но кто в горячке боя, тем более спасая собственную жизнь, может трезво оценить эти пределы? Особенно когда тебе грозит смертельная опасность? Да и не судья я, не адвокат — Инспектор.

И ведь что получилось: ну, изжарил он дочку Бабы-Яги, но сама-то Баба-Яга осталась? Эх, забыл я его спросить! Если осталась, то она себе другую дочку родить сможет, да не одну…

А интересно, от кого? От Кащея Бессмертного? От Змея-Го­рыныча? От Лешего? Черт их знает, как бабы-яги размножаются! Надо будет у Сидорчука спросить — он наверняка знает. А может, партеногенезом? Тьфу! Далось оно мне… Не в этом суть.

А суть в том, что количество зла в мире от поступка Ивашечки не изменилось, или уменьшилось лишь на время — пока не появится у Бабы-Яги новая дочка.

Я не буду рассматривать чисто теоретическую проблему о том, что поступок Ивашечки сам по себе является злом: даже в этом случае одно зло — дочка Бабы-Яги — оказалось уничтоженным другим — поступком Ивашечки. Поступком, заметьте, а не самим Ивашечкой! Он просто спасал свою жизнь, а злым изначально, от природы, никогда не был.

Тем, кто считает, что количество зла уменьшилось, могу возразить, что Баба-Яга резко компенсировала кажущееся уменьшение общего зла (вследствие исчезновения молодой бабы-яги) значительным увеличением собственного зла — зла на Ивашечку, — так что баланс остался прежним.

Что же мы имеем? Да то, что демагогические высказывания Сидорчука не имеют под собой никакой почвы! То есть добро просто обязано быть с кулаками, и обязано давать отпор злу.

А что получится в обратном случае? То есть если принять идиотскую доктрину Сидорчука о необходимости увеличения количества зла в мире и последующем автоматическом увеличении количества добра — по известном принципу "на то и щука в море, чтобы карась не дремал"?

А получится вот что: съешь дочка Бабы-Яги Ивашечку, мы имели бы двух Баб-Яг, способных к размножению, и ни одного Ивашечки, как бабоягоборца! Количество зла в мире возросло бы многократно! И в самом деле: две Бабы-Яги родят еще по одной дочке — и их станет четыре! Затем — восемь, затем — шестнад­цать, тридцать две… и так далее в геометрической прогрессии. Так что прав был Ивашечка, абсолютно прав!

Размышляя так и продолжая шагать по сказке, я наткнулся на кузницу, возле которой обтрепанная донельзя старуха уговаривала почесывающего в затылке кузнеца:

―Ковалик, ковалик! Скуй мне такой тонюсенький голосочек, как у Ивашечкиной матери!

Мне не составило особого труда соотнести предыдущую встречу с Ивашечкой и сиюминутную; из чего я сделал вывод, что двигаюсь от конца сказки к началу. А как с другими сказками? Могу ли я их пересекать по диагонали, к примеру?

Кузнец, между тем, закончив почесывания затылка — то одной рукой, то другой, то обеими — развел руки в стороны и пожал плечами в классическом жесте недоумения.

―Где я возьму тебе такой голосок? Что я, звукотехник?

―А ты скуй, — продолжала настаивать Баба-Яга.

―Проще фонограмму поискать, — наконец догадался туго соображающий кузнец.

―Поищи, — согласилась Баба-Яга, — мне все равно, лишь бы верно звучало.

Кузнец удалился в кузню и принялся греметь железками, а Баба-Яга вынула откуда-то зеркальце, косметичку и принялась охорашиваться.

Я забрал немного влево, чтобы не проходить мимо нее. В общем, мне показалось, что тут все в полном порядке.

Далее я прошел по берегу озерца, на середине которого маячила какая-то лодка, но находился ли в ней Ивашечка, или же кто иной, разобрать я не мог, а засим и вовсе покинул сказку.

Глава 20. Две ведьмы

―Ну что, убедилась? — ворчливо спрашивает старуха. — Он ничего не заметил! О, это очень серьезный противник. Кого попало оттуда, — она указывает пальцем вверх, — не пришлют.

―Может, отвлечь его? — предлагает молодая.

―Куда и как? — сурово интересуется старуха.

―Ну-у… например, в древнегреческие мифы. Там девушек полно: нимфы, наяды…

―А если ему и туда надо? Он же Генеральный Инспектор! Тогда ты, вместо того, чтобы помешать ему — поможешь. Там разве все готово? Забыла разве?

―Но он же Инспектор по сказкам! Зачем ему мифы? Подумает, что они — культурная программа. И начнет развлекаться.

―Программа… Он инспектор с широкими полномочиями, на уровне Генерального. Вот смотри — старая тычет пальцем в разложенные на столе документы.

Молодая долго всматривается в бумажки, яростно сопя, и с возрастающей свирепостью произносит:

―У-у-у, шайтан!

Потом вдруг хватает бумаги со стола и швыряет их в котел с остывающим варевом. Из котла вылетает огромный клуб пара, от которого обе ведьмы раскашливаются.

Молодая выхватывает из котла документы, жадно впивается глазами.

―Не действует! — стонет она, отбрасывая бумаги в сторону.

―Эх вы! — кривится старуха, — молодежь!

Она подходит к окну, раскрывает его и кричит что-то в клубящуюся мглу.

Тотчас же над ее всклокоченными седыми космами появляются, кружась, гуси-лебеди…

Глава 21. Попутчик Николай

Я увидел сидящего на обочине дороги голого по пояс парня, который склонился над рубашкой, что-то над ней делая. Обычный деревенский — тьфу! — сказочный паренек. И деревенский, впрочем, тоже, только деревня начала позапрошлого века.

―Здравствуй, паренек! — сказал я.

―Здравствуйте, — проговорил парнишка.

―Как тебя зовут? — спросил я.

―Николай… — робко представился он.

―Бог в помощь! — произнес я, вспоминая. — Что, вшей бьешь?

―Нет, карту смотрю, — сказал парень, приподнимаясь.

―Карту?! — я удивился необычайно.

Во-первых, из-за разительного несоответствия облика парня с его словами, а, во-вторых, потому, что карты сказок, по словам некоторых наших деятелей, в природе не существовало. И вот неожиданно встречается человек, который говорит, что смотрит карту… э-э, да он, быть может, смотрит карту своей, одной-един­ст­вен­ной сказочной страны, а я почему-то подумал обо всей Стране сказок.

―Ты из какой сказки? — строго спросил я.

―Я не из сказки, — замотал головой паренек, — Я с Васильевского острова.

―Откуда?! — сильнее поразить меня было невозможно. Ну разве прямым попаданием молнии.

―Из Ленинграда… Петрограда… то есть, Санкт‑Пе­тер­бур­га.

―А тут что делаешь?

―Сказки изучаю.

―Сказки? А разрешение у тебя есть?

―Какое разрешение? А какое нужно? Шестьсот сорок на четыреста восемьдесят достаточно? Или надо восемьсот на шестьсот? А может, тысяча шестьсот на тысяча четыреста?

―Ну, командировка у тебя имеется… Кто тебя сюда направил?

―Никто… Я сам.

―Как это — сам? — не понял я.

―Да так. Я очень люблю сказки. И решил изучать их на месте. И в движении.

―Ну-ну, — у меня потерялся дар речи. В сказки, самостоятельно, по собственной инициативе…

Паренек увидел мое замешательство и решил разъяснить:

―Вы понимаете, встречаются совершенно противоположные варианты, разночтения. Например, в сказке о царевне-лягушке Иван-царевич сжигает лягушечью кожу. И после этого возникает развилка во времени…

―Во времени? — я поднял брови.

―Во времени, в пространстве, в сказочной реальности — неважно.

―Как — неважно? Надо запротоколировать, учесть, принять меры…

―Нет, слушайте, это я просто так, для примера.

―А-а-а… ну, для примера годится.

―Так вот. По первому варианту царевна-лягушка остается с Иваном, потому что ей не во что одеться. То есть, сжигая кожу, Иван-царевич разрушает чары. По второму варианту сжигание кожи, наоборот, разлучает влюбленных, и Ивану-царевичу приходится вновь отправляться в путешествие, преодолевать множество препятствий, чтобы выручить невесту.

―Как можно влюбиться в лягушку… — недоверчиво пробурчал я.

―Он ее увидел сердцем! — вдохновенно воскликнул Николай.

―А, ну если так, — согласился я, пытаясь вспомнить оптические свойства сердца.

Николай набрал в грудь воздуха, чтобы продолжать, но я остановил его:

―А ну-ка, разреши посмотреть, — и потянулся за листком бумаги, лежащим на Николаевой рубашке.

Тот с готовностью протянул его.

―Я ее сам нарисовал, — пояснил он. — Тех мест, где успел побывать.

―А-а, так это кроки… — я немного успокоился. Во всяком случае, широкомасштабного заговора против меня не замышлялось, и шеф не дал мне карту не потому, что не захотел, а потому, что ее действительно не существовало в природе — из-за чьей-то лености, недосмотра, глупости, наконец. А парень сам, по собственной инициативе… Может, оформить его сказочным картографом? Надо будет поговорить с шефом. Парень-то, думаю, согласится. У нас полный пансион, и…

―А вы что здесь делаете? — спросил Николай. — Вид у вас, смотрю, совсем не сказочный. Или… вы из современной сказки?

―Нет, я не из сказки, — покачал я головой. — Я — Генеральный Инспектор.

―Генеральный Инспектор? — переспросил Николай.

―Да, — подтвердил я. Бляху я ему решил не показывать. Все равно на него не подействует, раз он не сказочный персонаж.

―И что вы делаете?

―Инспектирую сказки.

―Как инспектируете?

―Смотрю, проверяю, сравниваю. Привожу в соответствие.

―В соответствие с чем? — заинтересовался Николай.

―Ну… с самими собой. Сказки должны оставаться сказками. Без всяких новомодных… искажений.

―А-а. А я наоборот: ищу схожесть сказок с современностью.

Теперь не понял я, и уточнил:

―То есть?

―Я изучаю отношение сказок и современной жизни, — скромно сказал Николай.

―Объясни-ка поподробней, — попросил я. — Только давай в тенечек спрячемся, чего жариться на солнце.

Мы укрылись за кустиками, и Николай начал, причем весьма агрессивно. Я такого и не ожидал от него.

―Вы знаете, почему во всех сказках герой три раза подвиги совершает? — напустился на меня Николай.

Была у меня версия, но я решил ее попридержать: интересно услышать свежего человека, а себя успею услышать. И потому спросил:

―Почему?

―Да потому, что это символизирует пространство трех измерений! То есть он подходит каждый раз по новому измерению. Заходит с новой стороны, использует каждую степень свободы.

―Ну, Коля, ты и даешь! — только и смог сказать я.

―Это еще не все! — вдохновенно произнес Николай. — Вы знаете, о чем я думаю?

―Откуда мне знать? — удивился я. — Мысли читать я не умею…

―Я думаю, что сказки — это отражение реальности, но старой реальности, которая была много-много лет назад. Или той, которая будет. То есть если поток времени замкнут, и наше будущее есть наше прошлое…

―Короче, — попросил я, — а то запутаешься во временах.

―Да… — Николай был явно недоволен, что я не дал ему развить тему. — Так вот, сказка о хрустальном своде небес на самом деле есть быль о городах в приполярных областях, прикрытых стеклянной, или силовой, крышей от снега, мороза, да и от диких зверей. Сказка о трех китах говорит о понтонных плавучих городах. Просто в сознании детей так отложились рассказы старших о том месте, где они живут…

―Любопытная гипотеза, — вежливо сказал я.

―Мальчик-с-пальчик, — продолжил Николай, — легенда о клонировании…

―Погоди, — прервал я его. — Мальчик-спальчик? Мальчик, который беспробудно спит? Не брат ли он спящей красавицы? Что-то я о ней слышал. Черпиков, помнится, просил достать снотворное, которым она пользовалась: у него нелады со сном…

―Да нет, — улыбнулся Николай. — С пальчик — величиной с пальчик. Рубила баба капусту, да и отрубила себе мизинец…

―Как неосторожно! — поморщился я. — Верно, в раж вошла. Ярая в работе?

―Вроде того, — согласился Николай. — Но я о легенде.

―Ну-ну, — одобрил я его.

―И забросила мизинец за печку. А из него мальчик появился. Легенда о клонировании.

―Что ж, вполне возможно, — резюмировал я. — Ну а выбрать ребенку пол, я полагаю, особых проблем не составило?

―Совершенно верно, — подтвердил Николай.

―Эк эти древние! — удивился я. — Все-то они знали. Что ж забыли-то?

Николай пожал плечами:

―Я и хочу добраться до истоков. Может, мировые войны виноваты, может быть — мирный атом, может, еще что…

Николай замолчал, чуть приподнявшись и, приложив руку козырьком к глазам, всмотрелся в даль.

―Тс-с! — сказал он, указывая на быстро приближающиеся фигурки двух человек.

Все произошло при нас: бежали-бежали парень с девушкой, да вдруг остановились, но нас будто не замечают. Но мы в кустах сидели, мудрено с дороги заметить.

Девушка и говорит парню:

―Слышишь, земля гудит? Это за нами гонятся. Оберну я себя пшеницей, а тебя — дедом, и будешь ты меня сторожить.

―Это по мне! — глуповато ухмыльнулся парень. А Николай прошептал мне на ухо: "Это разумно!" Но девушка пресекла все поползновения парня, легко отбив его руку:

―Не до того сейчас! Спросят тебя: не видел ли ты парня с девушкой? А ты и скажи: "Видел, когда эту пшеницу сеяли!"

Так и сделала — только легкая дымка закурилась вдоль дороги. И — глядь! — расстелилось пшеничное поле, и старый дед ходил вдоль дороги с клюкой, отгоняя невесть откуда взявшихся ворон.

Вдали показалось облако пыли. Когда оно выросло, мы увидели, что бежит Змей. Увидел деда у пшеницы — и к нему.

―Не видел ли парня с девушкой? — запыхавшись, спросил Змей.

Дед обстоятельно откашлялся и сказал, не перепутав:

―Видел, когда эту пшеницу сеяли!

Змей свистнул и говорит:

―Эту пшеницу косить пора, а они вчера пропали, — и поворотил назад.

Едва он скрылся, пшеница стала девушкой, а дед — парубком, и они побежали дальше.

―Змей не так глуп, — провозгласил Николай, вылезая из кустов. — Я ближе лежал, и слышал, как он пробормотал: "Тут можно и во временнýю петлю попасть!" А то, вы думаете, почему он назад повернул? Они ведь вчера пропали, понимаете, а дед их видел чуть ли не полгода назад: пшеница-то озимая! Но змей слишком много знает — тут мы имеем дело с явным случаем "горя от ума": если бы он ничего не знал о петле времени и не боялся попасть в нее, то мог бы легко поймать их на логическом несоответствии. Ложь слишком очевидна: вчера пропали, а говорит, что прошло полгода.

―Ну что, пойдем? — предложил я ему.

―А… поесть у вас ничего не найдется? — нерешительно попросил Николай.

―Ох, извини! Я сразу не предложил, — спохватился я, доставая порядком надоевшие мне припасы.

―У-у! — только и смог проговорить Николай, набрасываясь на еду.

Глядя на него, и мне пришлось включиться в процесс. Когда мы немного подкрепились, я спросил, вспомнив свою старую, так и нерешенную проблему:

―А каких ты ближайших царей-королей знаешь?

―Царь Дадон, царь Долдон, — начал перечислять он, — царь Македон, царь Закидон…

―Стоп-стоп-стоп! — прервал я его. — Кто из них самый главный?

―Да они все считают себя главными, каждый из них, — пожал плечами Николай, — из-за того и дерутся постоянно, войны ведут.

―Хорошо, а кто тогда самый умный, кто не воюет?

Николай задумался.

―О! Есть тут один… Безголовый.

―Безголовый? — удивился я. — Это прозвище такое? То есть его прозвали так из-за того, что он не воюет, его более разумные соседи — как они себя считают?

―Да вы не спешите, — поморщился Николай, — я сам все расскажу.

―Извини. Просто неприятно находиться в подвешенном состоянии. Хоть у меня командировка на две недели, я всегда предпочитаю сначала отметить ее, а уж потом заниматься делом. Как-то некомфортно себя чувствуешь, — признался я.

―Да… мне легче, — согласился он. — Ну, слушайте. Безголовым царя — или короля, я точно не помню — называют потому, что у него действительно нет головы…

―Что, совсем? — не выдержал я.

―Да…

―А как же он живет? — удивился я.

―Но это же сказка, — улыбнулся Николай, — а в сказках это довольно распространенное явление. Например, у Баума принцесса Белинда имела несколько сменных голов…

―Всадник без головы, — кивнул я глубокомысленно.

―Это немного не тот случай, — покачал головой Николай. — Но у Безголового на самом деле есть голова, как и у Белинды, только он редко ею пользуется.

―А почему? — задал я вопрос.

Николай пожал плечами:

―Не знаю. Но я разговаривал с его подданными — они говорят, что когда он бывает без головы, то принимает более мудрые решения, чем с головой…

―Вот как? — поразился я. — Отчего же?

―Мне кажется, решения без головы определяются насущными потребностями человеческого тела: еда, питье, отдых. То есть он думает о развитии сельского хозяйства, производстве товаров повседневного потребления: одежды, обуви и прочего. А когда надевает голову, ту начинают осенять разные идеи, не имеющие ничего общего с действительными человеческими потребностями.

―Какие идеи? — решил уточнить я.

―Ну, например, о мировом господстве, чем страдают все его соседи, и из-за чего ведут постоянные войны.

―Ага! — согласился я. — Наверное, идеи — это что-то вроде вирусов в мозгу.

―Поэтому он и старается надевать ее как можно реже, — пояснил Николай.

―Молодец! — согласился я, подумав, что, не мешает посетить его соседей и поотрывать им головы. Вдруг это лишит их агрессивности и заставит больше думать о под­данных? Да, несомненно, так и следует сделать: зачем они стоят во главе государств, если не заботятся о людях?

―А вы какие сказки инспектируете? — спросил Николай.

Я вкратце рассказал ему свою историю — с самого начала, умолчав о некоторых подробностях.

―Мне не нравится ездить на Сером Волке, — заметил Николай, — запах от него… хуже псины. И шерсть колется сильно.

―Ты на нем ездил? — ахнул я. — И куда он возит?

―Да куда захочешь, — развел руками Николай. — Такси есть такси.

―А случайно не спрашивал, чего он в такси подался? — задал я вопрос.

―Спрашивал.

―И почему? — заинтересованно спросил я.

―Скучно, говорит, без дела. Сидишь-сидишь, рассказывал он, или по лесам рыскаешь — никакого удовольствия. А тут — новые люди, новые встречи…

―Понятно, — пробормотал я. — Никаких других действий с его стороны не проистекало?

―Нет, — удивленно сказал Николай, — а каких действий? Съесть меня он не пробовал…

―Ладно, — я поднялся, оставив вопрос Николая без ответа. — Раз Серого Волка нет, пойдем пешком.

Зря я подозревал Серого в бандитизме — Николая-то он не тронул.

Шли мы недолго: за ближайшим поворотом дороги наткнулись на мужичонку, который пас богатырского коня. И настолько разительным было несоответствие размеров першерона с размерами мужичонки, что я не удержался и спросил:

―Чей же это конь?

―Мой, — спокойно произнес мужичонка.

―А ты, наверное, Фома Беренников? Из тех, что одним махом семерых побивахом? — не удержался Николай.

―Что вы! — осклабился мужичонка. — Простой я человек, не богатырских кровей.

―Да и тот не из великанов, — пожал плечами Николай, а я спросил:

―А почему конь богатырский?

―Да он только смотрится богатырским! — засмеялся мужичонка, — А на деле на ём и пахать нельзя!

―Больной, что ли? — сдвинул брови Николай.

―Сам ты больной! — зашелся смехом мужичонка. — Смотри! Конь, стой!

Конь тяжело осел, рассыпался серебряными монетами. Порядочная куча получилась!

―Берите, сколько хотите! — распорядился мужичонка. — А то он у меня скоро в дверь конюшни не пройдет.

―Это кстати! — оживился Николай, наклоняясь за серебром. — Спасибо тебе, добрый человек!

Мужичонка стоял, посмеиваясь, пока мы набивали серебром торбы — я решил присоединиться к Николаю. Опять же, экономия командировочных. В сказках лучше всего расплачиваться сказочными деньгами, местными.

―Спасибо тебе большое, — снова сказал Николай, когда деньги стало некуда совать. — Откуда ты такое чудо достал?

―Но! — скомандовал мужичонка.

Конь вернул себе первоначальный облик, и принялся вновь щипать травку. Но мне показалось, что теперь он стал немного меньше ростом…

―Оттуда, — мужичонка поднял глаза вверх. — От бога. Подарил он мне, значит, коня. Конь как конь. А скажешь "Стой!" — рассыпается в серебро, и тогда бери, сколько хошь. Скажешь "Но!" — снова конем становится. Но, вишь, какая незадача: есть он ест, как любой конь. А навоза от него нету. И потому пухнет он, растет. Все больше и больше серебра получается. Я и нищим раздавал, и сельчанам — у нас теперь все не хуже царя живут: на серебре едят и нужники серебром облицовывают. Я уже и клады закапывал, — шепотом признался он нам. — Прямо не знаю, что делать.

―Что-нибудь придумаем, — бодро заверил его Николай и посмотрел на меня.

―Придется, — кивнул я. — Проблема обозначена. Я думаю, всегда можно найти место, где требуется серебро.

―Помогите, помогите, — закивал головой мужичонка, — век вам благодарен буду!

Мы распрощались.

―Вот ведь как, — задумчиво произнес Николай. — Не было у него серебра — просил, много стало — не знает, куда деть.

―Все хорошо в меру, — пробормотал я.

―Хочешь, расскажу тебе современную сказку? — предложил Николай.

―Расскажи, — согласился я. — Все веселей будет идти.

Глава 22. Сказка Николая

―Жил-был Иван-царевич, — начал Николай. — И задумал он жениться.

"Ну вот, — подумал я, — и этот об Иване-царевиче рассказывает. Сейчас все в царевичи лезут. А где же Иван-дурак? А я-то думал, что в сказках Иван-дурак на каждом шагу встречается. А его пока что нигде не видно".

Николай продолжал рассказывать:

―И никак он не мог отыскать себе невесту: одни в топ-модели подались, другие в путаны, третьи — за границу уехали, с теми же целями. И решил Иван-царевич сходить к ворожее, старушке-алхи­муш­ке, народной целительнице, которая сама одна народ исцеляет, а все остальные от народа давно отступились и перестали на него внимание обращать.

Пришел, значит, Иван-царевич к ворожее, рассказал о своей беде, и спрашивает:

―Подскажи, бабушка, где мне счастье свое найти?

―Да, — сказала старушка-алхимушка, — долгое тебе предстоит путешествие, множество приключений встретишь на пути. Но ты не переживай, транквилизаторов не пей и наркотиками не балуйся — и без них обойтись можно. Счастье твое за тридевять земель, в тридесятом царстве, в железном замке у Змея Горыныча.

―Ого! — сказал Иван-царевич. — Далековато переть придется. А нельзя ли на каком попутном транспорте туда добраться?

―Регулярных рейсов в те края нет, — отрезала старушка, — на чартерные тоже надежды мало, а вот дам я тебе несколько волшебных вещей — они и помогут.

Перво-наперво дала ему старушка вирус гриппа в стеклянной пробирке: самый опасный подарок, с которым надо обращаться очень осторожно.

―Встретится тебе на пути девица, а она змеям сестра. Бросит перед тобой щетку, и станут из щетки солдаты появляться — тут ты пробирку и открой.

Дала еще старушка-алхимушка Ивану-царевичу две коробочки пластмассовые. На одной коробочке было написано "Fe", а на другой — "S".

―В одной коробочке, — предупредила она, — железобактерии, они железом питаются. Ты их просто так не пускай, а только когда дойдешь до змеева железного замка. А во второй — серо­бак­те­рии, те серу едят. Да смотри, не перепутай!

―А коня нельзя? — спросил Иван-царевич, подбрасывая на ладони пробирку да коробочки. — И меч-кладенец. Чем я змея рубить буду? Да и пешком идти несподручно.

―Что я тебе, конезаводчик? — огрызнулась ворожея, но задумалась. Потом ее лицо подобрело: — Пойдешь к колдуну в услужение, даст он тебе три задания. Выполнишь — получишь коня.

―А что за задания-то?

―У колдуна узнаешь.

―А как я колдуна найду? — упорствовал Иван-царевич. — Ты говори сразу, не тяни.

―Ах, да, — спохватилась старушка-алхимушка.

Дала она Ивану-царевичу шарик от шарикоподшипника. "Куда он покатится, говорит, туда и ты иди!"

Всем известно, что шарики в шарикоподшипниках имеют наилучший пробег, то есть могут прокатиться много километров. Но не все знают, что иногда они разрушаются от чрезмерной нагрузки. Ивану-царевичу не повезло: шарик треснул, когда катился по камням. И ведь отошел не так далеко от дома, хоть возвращайся.

Сел Иван-царевич и заплакал: куда теперь идти? А шарик треснувший в руке держит.

Вдруг зашевелился он, слетела с него верхняя железная скорлупа, и оттуда вылетела маленькая стальная птичка: модель самолета ЯК-50 в масштабе 1:25. Шарик-то яйцом оказался.

"Не печалься, Иван-царевич! — сказала птичка. — Иди за мной, я тебе дорогу покажу!"

Пошел Иван-царевич вслед за стальной птичкой.

Шел-шел и пришел к колдуну — как старушка-алхимушка и говорила. Обрадовался колдун, что Иван-царевич к нему пожаловал — и задал работу: дал деревянный топор и велел вырубить весь лес. Правда, топор был из железного дерева, а лес — бальсовый. Помучиться, конечно, пришлось, но Иван справился.

"Колдун, видать, африканский был, — подумал я. — Или где еще могут бальсовые деревья расти?"

Дал колдун Ивану-царевичу другое задание: вычистить хлев. Но едва Иван-царевич взял вилы и выбросил из двери первый навильник навоза, как в каждое окно — а их в хлеву было десять — влетело точно по такому же навильнику. Не знаю уж, что тому было причиной: конструкция вил или конструкция хлева?

Иван-царевич призадумался, внимательно осмотрел вилы и перевернул их зубьями назад.

―А если так? — сказал он сам себе.

Так навоза он подцепил меньше, потому и через окна влетело меньше.

―Ага! — догадался Иван-царевич. Перевернул вилы и давай черкать рукояткой по навозу. И, хотя не выбрасывал ни кусочка, количество навоза в хлеву резко пошло на убыль. Еще две или три черты — и пол заблестел первозданной чистотой. Даже послышался аромат свежеструганных сосновых досок.

―Вот так-то! — удовлетворено произнес Иван-царевич, откладывая вилы в сторону.

Примчался разъяренный колдун.

―Кто тебе помог? — заорал он.

―Голова, — спокойно отвечал Иван-царевич.

―Как это? — растерялся колдун. — Чья? Кто посмел!

―Это элементарно, — произнес Иван-царевич. — Если не получается так — попробуй по-иному. Вот и все колдовство. Эволюция всегда так поступает.

―Хорошо, — буркнул колдун. — Я еще доберусь до твоей эволюции… А пока получай другую работу: сходи-ка к змею трехглавому и забери у него Красоту неописанную. Я одолжил ему на время, а он не отдает.

―Так ты мне хоть меч какой-никакой дай, — попросил Иван-царевич, — сам знаешь, змеи других аргументов не признают.

Дал колдун Ивану-царевичу саблю из углепластика.

―Другой меч этого змея не возьмет, — уверил он.

Хмыкнул Иван-царевич, повертел саблю в руках — легкая очень! — и сунул за пояс.

Пришел к Змею и спрашивает:

―Ты у колдуна Красоту брал?

―Брал, — сознался змей.

―Придется возвращать, — сказал Иван-царевич.

Покосился Змей на саблю в руках Ивана-царевича, вздохнул и отвечает:

―Не могу.

―Почему?

―Коллекцию собираю, — признался Змей. — Я — коллекционер!

―Халявщик ты! — не выдержал Иван-царевич. — Такая красота должна людей радовать, а ты и сам на нее не смотришь, и людям не даешь смотреть.

―В музей сдать, что ли? — усмехнулся Змей. — Так оттуда ее все одно похитят.

―Кто похитит? Разве что такие же скоты, как ты! — не выдержал Иван-царевич и хотел срубить Змею все три головы. Но потом решил немного повоспитывать Змея — а вдруг еще не все потеряно? — и голов рубить не стал.

―Если бы ты знал, как радостно обладать чем-то, — вздохнул Змей.

―Радость обладания ничто по сравнению с радостью причастности. Когда ты имеешь — ты всего-навсего имеешь. А когда ты причастен… — глаза Ивана затуманились, — ты ощущаешь себя сотворцом. Когда ты скрываешь красоту — ты вор вдвойне. А когда даришь, отдаешь — ты делаешь счастливым сотни людей, не только себя.

―Что мне другие люди? — уныло усмехнулся Змей.

―Неужели тебе приятно, чтобы тебя ненавидели, чем чтобы любили?

Змей призадумался.

―Когда ненавидят, — продолжал Иван-царевич, — желают смерти, болезней, всяческих напастей… Не думаю, чтобы это пошло тебе на пользу.

―Желудок прихватывает, — признался Змей, — и почки плохо работают. Память иногда слабеет…

―Вот видишь! — подхватил Иван. — Это люди тебе зла желают — за то зло, что ты им сделал.

―Я исправлюсь, — пообещал Змей и, вздохнув глубоко, выпустил Красоту на свет.

―То-то, — погрозил ему Иван-царевич пальцем и пошел к колдуну за конем.

Так, мол, и так, Красоту Змей отдал, она к людям пошла.

Скривился колдун и говорит:

―Не так я хотел, чтобы ты задание мое выполнил, ну да ладно. Саблю я тебе оставляю, а коня… а коня, за то, что ты Красоту отпустил, а не ко мне привел, сам сделай, — и подает Ивану-царе­ви­чу коробку с конструктором для детского технического творчества. А на коробке написано: "Сделай сам" и "Конь домашний".

Открыл Иван-царевич коробку — высыпалась из нее груда костей. Захохотал колдун страшным голосом и пропал.

А Иван-царевич остался перед кучей костей. Что делать? Лошадиную анатомию он не изучал. Да и человеческую плохо знал, если честно признаться. Хотел плюнуть на это занятие и пойти пешком, как раньше, да взыграло у него ретивое. "Как это, — подумал он, — я, Иван-царевич, да паршивого коня не соберу?"

Бился он над конструктором три дня и три ночи. Ох, и пришлось ему помучиться! Но собрал-таки Иван-царевич из костей конструктора скелет коня. Сел на него — и поскакал. Выглядело это довольно импозантно.

Скакал он, скакал, не разбирая дороги, три дня и три ночи, и прискакал к самому пеклу, где черти жили. А там запах серный — дышать невозможно, и проехать нельзя. Конь даром что костяной, а и то кашлять начал. Пятится и вперед идти не хочет.

"Ага! — смекнул Иван-царевич. — Надобно чертями заняться".

Спешился он, сел у входа и принялся равномерно встряхивать коробочку с серобактериями, что ему старушка-алхимушка дала.

―Эй, ты чего хочешь делать? — вскинулся высунувшийся из дыры чертенок.

―Да вот, — сказал Иван-царевич, потряхивая коробочку, — сейчас как напущу на вас серобактерии, они живо всю основу вашего ада к рукам приберут. Через некоторое время у вас серой и пахнуть не будет.

―Э-э, нет, ты погоди! — запротестовал чертенок. — Сейчас я деду скажу! — и он исчез в дыре входа.

Вернулся чертенок назад и говорит:

―Дедушка просил не пускать бактерий. На вот тебе аппарат мгновенного клонирования, для создания несметной армии.

―Для чего она мне? — спросил Иван-царевич. — Мне лучше противогаз дайте! И коню — тоже.

―Это же суперсолдаты! — изумился чертенок. — В целях экономии, сказал дедушка, кора больших полушарий у клонов практически отсутствует, ее место занимает гипертрофированный мозжечок. Махаться мечами они могут идеально. Ну а солдаты такому бравому парню всегда сгодятся.

―Как же с ними управляться? — спросил Иван-царевич.

―А ты только подумай о них — сразу же появятся.

"Ого! — подумал Иван-царевич. — Мнемоническое управление! Это мне подойдет".

Взял Иван-царевич, что ему черти дали, и пошел себе дальше.

Идет — глядь: сестра змеева перед ним. Бросила щетку — стало перед Иваном-царевичем войско несметное.

Хотел Иван-царевич сначала свою армию создать, чтобы она со змеевой схлестнулась, да позабыл, что аппарат надо сначала каплей крови зарядить, чтобы было из чего клонам появляться. Пока читал инструкцию к аппарату, пока подумал, что, если зарядит аппарат каплей своей крови, то получится, что он сам гибнуть в сражении будет. А войско змеево все ближе и ближе.

"Вот черти коварные! — возмутился Иван-царевич. — Надо было напустить на них серобактерий!"

Как подумал Иван-царевич о бактериях, сразу вспомнил о пробирке с вирусом гриппа, что ему старушка-алхимушка дала.

Открыл Иван-царевич пробирку, выскочил из нее вирус гриппа, огляделся — мамочки мои! — стоит войско немереное. Он одному солдату в нос заскочил, другому, третьему… размножился, да как накинется на все войско! На кого ни нападет — тот с ног валится, соплями заливается. И пяти минут не прошло — потонуло войско змеи-девицы в собственных соплях.

Дошел Иван-царевич до змеева железного замка, открыл коробочку с железобактериями, да и вытряхнул их на железную стену замка — не стал угрожать, решил сразу действовать.

А Змей сидит за железными стенами, усмехается:

―Никогда тебе, Иван-царевич, не пробиться сквозь стены железные! Каленые они, закаленные!

А бактерии как выскочили из коробочки — глядь! — целый замок железный стоит. Еды — навалом! Набросились на железный замок и давай его есть, давай окислять в строгом стехиометрическом соотношении, превращать в трехокись железа. А она рыхлая!

Ткнул Иван-царевич кулаком в железную стену — стена и провалилась.

Вошел Иван-царевич внутрь, а ему навстречу Змей спешит, саблей вострой размахивает, пикой долгомерной тычет.

А того не понял, дурачина, что железобактерии давно и саблю и пику проели.

Ударил он Ивана-царевича саблей — обломилась сабля, ткнул пикой — обломалася пика. Ощерил он зубы железные, кинулся на Ивана — обломались и зубы. Зарычал Змей, заплакал от досады, да и подох.

А у Ивана-царевича сабля из углепластика была, ржавчина ее не тронула. Размахнулся он, да и отрубил Змею все три головы. На всякий случай: дохлый-то дохлый, а без голов как-то надежнее смотрится.

Победил Иван-царевич Змея, вышел из железного замка, в труху на глазах рассыпающегося, глядь — по пруду белая уточка плавает. Посмотрел Иван-царевич на нее, и сердце ему подсказало, что перед ним — его суженая.

Поманил он ее, подплыла к нему уточка. Взял он ее в руки свои белые, чисто вымытые, и сказал:

―Стань, белая береза позади меня, а впереди — стань красна девица!

Мгновение — и перед ним встала прекрасная принцесса. И только нос ее немного напоминал о том, что совсем недавно она была белой уточкой…

Глава 23. Гуси-лебеди

Николай закончил сказку, и некоторое время мы шли молча.

―Да-а, — протянул я. — Если таких сказок много появится, то я и не представляю, как их инспектировать?

Больше я сказать ничего не успел: внезапно сгустились тучи, и хлынул ливень. В чистом поле укрыться от него было некуда, и мы побежали по дороге к ближайшей рощице, где и укрылись под развесистым дубом, который защищал от основной массы дождя, пропуская лишь отдельные капли.

"Нет, это не волшебные сказки! — отплевываясь, подумал я. — Ни в одной сказке, насколько помнится, проливной дождь не встречается. Колдуны — и то не наколдовывали! Это проливные сказки какие-то!".

Однако это был не простой дождь: глядя на себя и на Николая, я с удивлением заметил, что мы постепенно становимся… золотыми — там, где падала капля, тотчас расплывалось золотое пятно.

Шел золотой дождь.

―А не Зевс ли это шалит? — предположил Николай. — Перепутал…

―Да ну! — я чуть не поперхнулся. — Я вроде не Даная, ты — тоже.

―Кто их разберет, этих древних греков, — пожал плечами Николай. — Им, по-моему, все равно …

―Ты что-нибудь чувствуешь? — подозрительно спросил я.

―Да вроде ничего…

―Я тоже, — произнес я, но на всякий случай принялся отряхиваться: золото лучше носить с собой, чем на себе.

Стоп! А не скрытая ли это форма взятки? Но кто может ее давать, Зевс? При чем тут он? Их же там много богов, на Олимпе…

Отряхнувшись, мы продолжили путь, и, пройдя через рощу, увидели стоящий на опушке большой деревянный ларец, возле которого в кресле-качалке развалился мужичок. С двух сторон его потчевали разными кушаньями два здоровенных детины с одинако­во унылыми рожами.

Увидев нас, мужичок скомандовал:

―А ну-ка, двое из ларца, угостите моих друзей! — таким образом сразу определяя меня с Николаем в число друзей. Я, в принципе, не возражал: угостишь человека — почему бы ему и не стать другом? Но Николай счел своим долгом заметить:

―На самом деле раньше говорилось не "двое из ларца", а "двое из яйца". Вы только взгляните на них: похожи, как две капли воды! Они — близнецы, причем близнецы однояйцовые, — Николай явно собирался углубиться в схоластические дебри.

―Но это не простое яйцо! — вмешался мужичок. — Видите, оно сделано в виде ларца…

―Типа Фаберже? — догадался я. — А для чего?

―Понимаете ли, — снова влез Николай, — поскольку из яйца все возникает, то автор сказки, несомненно, хотел выразить данную идею подобным образом. Но я хотел сказать вовсе не это, а то, что первояйцо, из которого мог возникнуть мир…

―Ладно-ладно, — прервал я его, — мы тебе верим. Но что из этого следует?

―Да, в общем, ничего, — пожал Николай плечами, — просто я хотел сказать…

―И сказал, — мрачно добавил мужичок. — Отдохнуть не дадут. Все балабонят да балабонят. Ровно депутаты в Думе. Эй, двое — в ларец!

Двое быстренько забрались в ларец, мужичонка вздохнул, взвалил ларец на плечи, и удалился.

"Все же и ему иногда потрудиться приходится", — подумал я, провожая мужичка взглядом. Снова случайная встреча? Или в любой случайности заключается скрытый смысл?

Мне в голову закралось смутное подозрение: если ничто не происходит бесцельно, то не была ли символичной и моя встреча с Морским Царем? Может, он и есть самый главный? А что? — вода одна из основных сущностей, наряду с землей, огнем и воздухом. Без воды ни одно живое существо не обходится. Так что вполне может быть, что именно Царь Морской — или Водяной — и должен отметить командировку. Поэтому я вдруг предложил:

―Слушай, Николай, а пойдем-ка вместе в подземное царство? А то одному как-то скучновато… Ты там еще не был?

―Давай, попробуем, — согласился Николай. — Не был. Но предполагаю, что упоминающиеся в сказках царства означают не что иное, как намек на то, что природные богатства находятся под землей. Имеются в виду полезные ископаемые.…

И мы принялись искать ближайший вход в подземное царство. И вскоре отыскали.

―Этот камень закрывает выход на тот свет, — указал Николай.

―Вот это больше всего мне нравится… — пробормотал я, — хоть в воду не прыгать.

―Ну что, полезли? — предложил Николай, примеряясь к камню.

Я заколебался.

"А может, совсем в разные миры попадаешь? — подумалось мне. — Потому и переходов много? Царей-то в "верхнем мире" полно, вот и подземных миров несколько. Водяной в колодец нырнул. Куда я попаду — к Морскому Царю или в иное царство?"

Узнать об этом можно было только проверив. Но если на прыжок в воду без задержки дыхания в прошлый раз я не решился, то тут — пожалуйста: отвалил камень — и вперед!

Моя нерешительность решила все: ничего предпринять мы не успели.

Шумно захлопали крылья и затмили солнце. Огромная стая пернатых белого и серого цвета с длинными шеями и красными носами закружилась над нами.

"Вот алкоголики! — помню, успел подумать я. Но вторая мысль была более миролюбивой: "А не те ли это гуси, что помогли спастись Ивашечке?" Но, как оказалось, не те.

―Этот, что ль? — прокрякал или прокурлыкал один, указывая на меня крылом.

―Он! — хрипло отозвался другой, видимо, вожак, с самым большим клювом. — Я его по фотороботу узнал!

И вся стая ринулась на меня.

"Гуси-лебеди!" — догадался я и принялся отбиваться от них руками и ногами, крича:

―Что я вам — Нильс? Летите отсюда! Мне не надо на юг!

Но вожак только хрипло захохотал и, разглядывая меня в упор одним глазом, ощерил зубастую пасть. Ого! Птеродактили они, что ли? Жаль, что я не орнитолог — это настоящие гуси или нет? А лебеди тогда кто? У них и в самом деле есть зубы, или я вижу результат ознакомительной практики ребятишек из кружка юных стоматологов?

Николай стоял, разинув рот. Но, к его чести, недолго: кинулся мне на выручку. Но гусей было больше, хватало на обоих. Да я и не следил за его действиями: машущие перед глазами серые и белые крылья не давали смотреть. Так что я не знаю, что произошло с Николаем.

Гуси тем временем похватали меня клювами кто за что смог и поднялись в воздух. Впрочем, некоторые, самые потрепанные (я ухмыльнулся), летели в стороне и с трудом взмахивали крыльями. Их шатало в воздухе, они не могли удержаться строго подо мной и закрывать от моих глаз землю, чтобы я не понял, куда меня несут.

Я, конечно, не стал им говорить, что они зря стараются: я все равно не знаю местности. Но запомнить ориентиры пытался — а вдруг пригодится?

Гуси, чрезвычайно довольные собой, переговаривались на лету. Сначала я, раздосадованный на инцидент, не особенно прислушивался к разговору, но потом сознание начало вычленять из гогочущего клекота гусей осмысленные фразы.

―Рассказывают также и другое, — хриплым голосом произнес гусь-лебедь с торчащим пером на голове. — Когда гуси-лебеди загнали братца с сестрой к печке, сестрица стала просить: "Печка-печ­ка, спрячь меня!" Печка и отвечает: "Поешь моего ржаного хле­буш­ка, спрячу!" Девочка пирожок в рот, а сама с братцем — в печь. Ну, их обоих печка и изжарила. Прилетели гуси, схватили два блюда, и понесли бабе-яге…

―А что, по пути ни кусочка не откусили? — ехидно спросил его сосед.

―Ну, разве самую малость, — нехотя признался хриплый. — В самый раз прожарились: печка свое дело знает…

Я расценил их рассказы как попытку запугать меня, а также как наставление ветерана молодому гусю. Удивило другое: повествование гусей о себе в третьем лице.

Глава 24. Две ведьмы

―Гляди, несут, — молодая ведьма, обладающая более острым зрением, первая углядывает возвращавшихся гусей-лебе­дей и болтающегося в их клювах Инспектора.

Летящие силуэты птиц четко вырисовываются на сиренево-фио­­летовом фоне вечернего неба.

―Ну вот, — удовлетворенно потирает руками старая, — отлетался-отпроверялся, голубок! А отправь-ка ты его, — поворачивается она к молодой, — туда, где Макар телят не гонял. Справишься?

Молодая обиженно пожимает плечами и хмыкает.

Старая оценивающе смотрит на нее, потом кивает:

―Ну, смотри. А мне нужно кое-что приготовить… — и она лезет в подпол.

Глава 25. Мифы Древней Греции

Полёт мне запомнился плохо. И потому, что клювы гусей кое-где поприщипывали вместе с одеждой и кожу, и не торопились перехватить поудобнее — может, им так и было удобнее. И потому, что несли они меня теперь спиной вниз, а лицом к небу, так что я практически не видел земли, или надо было сильно выкручивать шею — кто-то из них догадался, и меня перевернули лицом вверх. Да если бы даже и видел? Карты-то у меня все равно не имелось.

Вид сказочных созвездий, которые я вынужденно рассматривал, мало способствовал правильной ориентации: я не изучал сказочную астрономию. Или астрологию? Что в сказках важнее?

А самое главное, что полет завершился ночью, а я в темноте плохо вижу.

Когда меня сбросили на землю, я сначала не понял, что произошло. Только что слышался шелест крыльев, относительно мягкое покачивание в воздухе, да свист ветра в ушах. И вот сильный толчок, почти удар, который смягчили кусты — и тишина. И все.

Гуси напоследок меня пожалели. Либо тоже плохо видели в темноте, потому и бросили в кусты.

А я-то думал, что они занесут меня куда-нибудь в крепость, в зáмок под замóк. Хотя зáмков на Руси отродясь не водилось. Крепости-кремли были, но лишь для совместного укрытия многих людей, а о персональных замках я что-то не слыхал.

И что я могу узнать о том месте, куда они меня принесли?

Тепло… и сыровато. Но не очень — морской бриз веет, не иначе. Может, все-таки крепость? Где-нибудь на территории сказочной Западной Европы? Но звезды как будто видны до самого горизонта, стенами не заслонены. Впрочем, вон там, слева, их что-то закрывает. Ладно, утро вечера мудренее. Надо устраиваться на ночлег.

Первые лучи солнца разбудили меня — оказывается, я лежал лицом на восход, насколько возможно удобно расположившись на обнаруженной во тьме мраморной скамье. Мрамор оставался теплым после дневного солнца, да и климат здесь был более мягкий. Ну и, чего греха таить, моя жировая прослойка тоже немного выручила. Так что выспался я довольно неплохо.

Проснувшись, я обнаружил, что сумка осталась на спине, и порадовался: значит, голодная смерть мне не грозит. И еще это означало, что гуси-лебеди похитили меня не случайно, не с целью грабежа и убийства, а просто чтобы удалить из русских волшебных сказок. Следовательно, они были не простыми разбойниками, как показалось вначале, а являлись чьими-то наемниками, полностью оправдывая жаргонное прозвище "солдат удачи" — "дикие гуси": вели себя очень дико и были гусями фактически.

Скоренько сбегав умыться к морю — оно обнаружилось совсем рядом, под горкой — я сел позавтракать всухомятку.

Когда я вяло прожевывал последний кусок колбасы, ко мне подошел длиннобородый человек в длинном белом хитоне и плаще. Подошел и молча уставился на меня.

―Ты кто? — не совсем вежливо спросил я. Но это объяснялось тем, что я был со сна, а подобной дубине все простительно.

―Я — Вергилий, — с достоинством ответил человек, поглаживая длинную белую бороду, — а ты кто?

―"Колобок", — хотел было ответить я, не знаю с чего, но сдержался, и с не меньшим достоинством ответил: — Иван Алек­сан­дрович Полумяу, Генеральный Инспектор по сказкам…

Не знаю, почему вдруг я ему признался. Особенно если учесть, что меня смутила борода. Мне почему-то казалось, что по древнегреческой моде бороды у него быть не должно. В те времена лица, по-моему, выбривались гладко… хотя и не понятно, чем: Жиллет осуществил свое изобретение гораздо позже. Однако Леонардо да Винчи носил бороду, несмотря на господствующую в средневековой Европе моду на бритые подбородки. Возможно, и сейчас мы имеем случай так называемого молчаливого протеста.

Подумав так, я немного успокоился, хотя собственный поступок остался для меня загадкой. Может, я хотел поразить его? Так сказать, уничтожить титулом и званием? Мало того, что он молча подошел и молча уставился на меня! Ведь это он, кажется, когда-то сказал "Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам!", а эта фраза всегда казалась мне верхом снобизма.

Я представлял себе: сидит этакий сибарит в кресле перед чашечкой кофе, потягивает длинную английскую трубку, и, поглаживая бороду, цедит сквозь зубы в ответ на любую невероятную новость: "Есть многое на свете…" А самого ничто не трогает. Вот я и захотел удивить его.

Однако Вергилий посмотрел на меня как-то недоверчиво.

Я разозлился, вынул из кармана документы, но они оказались неприятно влажными и липкими на ощупь.

Желая несколько подсушить их, я машинально помахал ими в воздухе, чтобы подсушить на теплом древнегреческом ветерке.

Повинуясь взмахам листов командировки, солнце испуганно заморгало, то потухая, то разгораясь вновь.

Вдали послышались тревожные возгласы. Вергилий поднял руки:

―Достаточно, о господин Генеральный Инспектор!

Я спрятал подсохшую командировку в карман.

―Разве вы с нами? — спросил Вергилий.

―Я всегда был с вами, — немного обиженно возразил я. Если я и перешел работать в анекдоты, то не значит, что не сохранил теплого воспоминания о предыдущем месте работы. — Особенно душой…

Но Вергилий, очевидно, имел в виду нечто иное, хотя мой ответ его вполне удовлетворил. Он пробормотал:

―Мне говорили о вас, как о честном человеке…

―Это недостаток? — поинтересовался я, но Вергилий ответил удивительно удачно:

―Смотря где и когда… Я покажу вам все, что мы имеем. Начнем по ранжиру.

И он повел меня по вымощенной тесаным камнем дороге.

Я не стал говорить Вергилию, что послан инспектировать исключительно русские волшебные сказки, чтобы не сужать свои полномочия в его глазах. Но, по счастью, ему хватило демонстрации. Как часто внешний эффект превалирует над сутью!

По правую руку от нас простиралось море, по левую высилась гора. Не Джомолунгма (она же Эверест), не Килиманджаро, и даже не пик товарища Сталина. На ней и шапки снеговой не было!

―Олимп? — деловито поинтересовался я. Других гор Древней Греции я не помнил.

Вергилий хихикнул.

―Олимп там, — махнул он рукой немного левее. — Мы пойдем туда чуть позже. Это Сизифова гора.

После его пояснения я совсем другими глазами посмотрел на привлекшую мое внимание гору: высился, скажем скромнее, очень высокий холм.

У подножия лежало несколько старательно обточенных камней, по форме приближающихся к идеальному шару, по склону проходил скальный желоб — наподобие детских горок. Оттуда камни и скатывались.

Около одного из шаров суетились люди.

―Сизифы, — пояснил Вергилий.

Сизифы, объединившись, дружно вкатили камень на гору и закрепили его там. Перекурив, веселой гурьбой сбежали вниз, за следующим.

―Хочу сделать замечание, — сказал я.

―Какое? — с готовностью наклонился ко мне Вергилий.

―Да Сизифы: я бы на их месте не курил. Заниматься таким тяжелым физическим трудом, на грани спорта, и курить! Или это допинг?

―Скорее всего, — согласился Вергилий. — Но я уточню.

―Не надо, — махнул я рукой.

За Сизифовой горой на обширной зеленой лужайке пасся небольшой табун Троянских коней. Завидя нас, кони вытягивали шеи, немилосердно скрипя при этом. За ними никто не следил.

Зато за пасущимся чуть поодаль стадом Минотавров присматривал почему-то Одиссей, а не Тесей, как можно было бы предположить. Или Тесею настолько надоел один Минотавр, что он решил прочих кому-нибудь сплавить? Или же Одиссей присматривал за обоими стадами? Но почему Одиссей один? Всех ведь по нескольку? Где остальные?

Я его так и спросил. Одиссей лежал, покусывая травинку, но охотно поднялся при нашем приближении, поздоровался и сел, предложив последовать его примеру. Я опустился на мягкую зеленую травку рядом с ним, Вергилий остался стоять.

На первый вопрос Одиссей ответил охотно и скоро:

―Так решили боги, — произнес он, вздымая руки. — А почему один? Остальные в Одессе, — пошутил он. — А если серьезно: Одиссей, значит, первый. Первопроходец, по-гречески. А первопроходцев не может быть много, первый всегда один.

―Какой же ты первопроходец, если не идешь, а лежишь? — и я решил слегка сострить. Плоско, согласен, да видно, голову напекло и ничего более умного не придумалось.

―Набираюсь сил, — невозмутимо ответил Одиссей и вновь откинулся на спину.

Я кивнул, поднялся, и мы с Вергилием пошли дальше.

И почти сразу нам пришлось посторониться: дивизион Гераклов, вооруженный дубинами, маршировал вслед за нами по каменистой дороге. Львиные шкуры запыленно свисали с левого плеча и закреплялись на правом боку, у печени. Хвосты волочились по земле.

―Здравствуйте, Гераклы! — прокричал я.

―Здрасть! — хрипло ответили Гераклы, промаршировав мимо и оставив за собой облако поднятой пыли.

―Но что будет, когда мы встретим сотню Лернейских Гидр? — поежился Вергилий.

Что за намеки?

―А что, есть вероятность? — заопасался я.

―Вероятность есть всегда, — пробормотал Вергилий. Он, казалось, о чем-то напряженно думал.

―А Гераклы разве еще не убили их? — спросил я, пытаясь припомнить, в каком году, или хотя бы в каком по номеру подвиге Геракл уложил Гидру: до Немейского льва или после?

―…или сотню Медуз-Горгон? — сонно продолжал Вергилий.

"Перенапрягся от мыслей — в сон потянуло", — подумал я.

―Ну, на этот случай всегда найдется сотня Персеев, — успокоил я его, вспомнив миф.

―Да, а если мы встретим их раньше?

Слова Вергилия вселили в меня нехорошее подозрение — он будто пытался проверить: что мне о них известно? Ну, древнегреческие мифы я знал хорошо. Когда-то. И потому решил несколько сдвинуть тему разговора.

―Столько Гераклов! — озабоченно произнес я. — Где набраться на всех подвигов?

―А они их совершают сообща, — пояснил Вергилий.

―А-а. Тогда, конечно, им легче. — И я представил, как Гераклы загоняют по пустыне Немейского льва (кстати, они свободно могут решить известную математическую задачу — как поймать в пустыне одинокого льва) или, окружив Лернейскую Гидру, отрывают у нее поочередно головы. — Да, но... если Гидр столько же, сколько Гераклов, значит, и львов было много — вон у каждого шкура через плечо. Как же они справились с ними?

―Львы охотятся в одиночку, а Гераклы — вместе. В единстве — сила! — принялся объяснять Вергилий. — Сначала ухлопали одного льва, потом второго, и так далее. Самым сложным в этой задаче было установить очередность получения шкур: каждому хотелось поскорее нацепить ее на себя. Приходилось кидать жребий. И потом, совершенно необязательно всего много. Что-то встречается и в одном экземпляре. Авгиева конюшня, к примеру, была одна. И Гераклы взяли не умением, а числом, и вычистили конюшню традиционным способом, лопатами и вилами.

Как бы в ответ на его слова мы увидели возвращающихся Гераклов. Они вели на единой цепи свору Церберов.

―А этих тоже поодиночке наловили?

―Да они их просто перегоняют в другое место! Тот подвиг Гераклы давно совершили, а сейчас Церберы уже не те: прикормленные. Они на Геракла и не зарычат даже.

Вергилий повлек меня по дороге. Нас снова обогнали Гераклы, на этот раз — легкой рысцой.

―Чего они бегают туда-сюда? — не выдержал я.

―Учения, — вздохнул Вергилий, — чтобы дисциплина не упала…

Вслед за Гераклами мы вступили в оливковую рощу, а затем — во внезапно открывшийся городской квартал… нет, я ошибся!

Сначала мне показалось, что мы очутились где-нибудь в Чикаго с его небоскребами. Ан нет, то возвышался лес Вавилонских башен. В них кто-то жил: из окон выглядывали удивленные головы, дивясь на Гераклов; в других колыхались занавески и свежевывешенное белье.

Внезапно потемнело.

―Что такое? — поднял голову Вергилий. — Не дождь ли собирается? У нас с ним скоро…

Я последовал его примеру и посмотрел на небо.

Это был не дождь: в вышине медленно проплывала стая Икаров и Дедалов, неспешно помахивая крыльями. Они-то и затмили Солнце.

Икары и Дедалы пролетели, но Вергилий продолжал смотреть ввысь. Он даже приложил руку к глазам, чтобы лучше видеть.

Я сощурился. Темные цепочки летящих предметов на горизонте приближались, и вскоре я узнал их: в небесной вышине тянулись вереницы орлов — к сияющим на горизонте Кавказским вершинам.

―Прометеев, что ль, клевать полетели? — задумчиво протянул Вергилий.

Сзади послышался короткий нервный смешок и зычный голос:

―Да нет, на мясокомбинат в Баку. Я — Прометей.

Мы оба обернулись. Высокий смуглый человек с курчавыми волосами на голове и груди, в белой набедренной повязке и перекинутом через левое плечо белом же плаще стоял позади нас. Вид у него был стройный, сильный и мускулистый. На правом боку бугрился рваный шрам.

―Прометей? Один из многих? — спросил я.

Он покачал головой.

―Нет, всего один. Разве кто-нибудь из людей согласится стать Прометеем? Да и среди богов таких немного.

―М-да-а… Но были же, — растерянно протянул я.

―Были, — жестко произнес Прометей. — Были.

Он вдруг повернулся и пошел прочь. Белый плащ развевался на ветру.

―Чего это он? — посмотрел на меня Вергилий.

―Не знаю. Может, обиделся? — предположил я.

―На обиженных воду возят… — пробурчал Вергилий.

―Не всегда, — тактично заметил я.

―Не желаешь ли ознакомиться с местным рынком? — спросил Вергилий, чтобы изменить тему разговора.

"Древнегреческий язык не знал вежливой формы обращения к одному человеку во множественном лице, — вспомнил я. — Современный английский — тоже. Не значит ли это, что современный английский произошел от древнегреческого?" Но согласился сразу:

―А кстати. Может, экзотику какую увижу.

―Какая у нас экзотика! — махнул рукой Вергилий, но потом согласился. — Для нового человека все внове.

Рынок располагался неподалеку, у подножия Олимпа. Да и что это был за рынок? Просто вышли мы к длинной анфиладе лотков, над ними висела надпись "Базар", и чуть пониже: "Яблочный ряд".

Над другими рядами висели иные вывески.

Экзотику я действительно увидел, причем сразу же.

Геспериды торговали золотыми яблоками.

―Почем? — пошел приценяться Вергилий. Вернулся, разочарованный: — Три драхмы килограмм. Спекулянты.

―Какие они спекулянты? — вступился я за Гесперид. — Свое продают, не чужое. Сами вырастили. И потом, яблоки-то золотые!

―Да реклама это! Позолоченные… Это на самом деле не яблоки, а помидоры — "золотое яблоко", по-французски. А Атлант, бедняжка, их сад сторожит, не зная ни отдыха, ни срока.

―Почему вдруг? — вмешалась пожилая Гесперида. — Они посменно дежурят: сутки отстоял — трое дома… да и держат небо целой бригадой.

―Ах, да! — успокоился Вергилий. — Я и забыл. Тогда ладно, пусть работают.

С яблоками стояла и Афина.

―Что это? — заметался, схватившись за глаза, Вергилий. — Что я вижу? Афина-воительница — и где? В яблочном ряду! Торгует яблоками...

Яблоки были насыпаны в золотой щит Афины. Довольно вместительная емкость, надо сказать.

―А что с ними делать? — обиженно надула она губы (женщина все-таки, хоть и с копьем!). — Все Парисы отдали их мне, одно я съела... — она понизила голос. — Недозрелое. Решила продать. Может, кого на кисленькое потянуло.

―Тебе? А Афродита как же? Ведь по легенде...

―Афродиты, ты хочешь сказать, — презрительно усмехнулась Афина, и сова на ее плече захлопала крыльями. — Их оказалось так много, что море обмелело. Посейдон взмолился, и папочка Зевс превратил их до поры до времени обратно в морскую пену. Вот когда растопят вечные льды Гренландии да Антарктиды — тогда и настанет их время. Тепло будет...

Мы отошли от Афины.

―Почему одних много, а другие в одном экземпляре? — поинтересовался я.

―Не знаю, — Вергилий пожал плечами. — Стохастическая неопределенность, наверное.

Набор продуктов на рынке оказался достаточно обширен, хотя особой экзотики я действительно не заметил: вино, козий и овечий сыр, оливки — свежие и соленые, рыба — в аналогичном исполнении; овощи и фрукты, не поддающиеся исчислению и описанию…

Проходя по рыночным рядам, я обратил внимание, что все весы на рынке имели одинаковую форму, очень напоминающую аналитические весы из учебника химии. Я задался целью выяснить их происхождение, и мы направились в дирекцию рынка.

Оттуда нас переправили в весовую, и я был немало удивлен (но не особенно сильно), встретив там уйму Фемид. Они сдавали весы в аренду и, сняв повязки, зорко пересчитывали получаемые деньги.

По соседству с пищевым располагался рынок вещевой, что было очень кстати. Тут экзотика встречалась гораздо чаще.

Меня привлек веселый перезвон кузнечных молотов.

Гефесты ковали в кузнечном ряду, выстукивая молотами, молотками и молоточками какую-то мелодию. Прислушавшись, я без труда, несмотря на абсолютно немузыкальный слух, узнал в ней "Во саду ли, в огороде..."

―А Зевсы не передрались за место под солнцем? — неожиданно спросил я. — Если уж этих много…

―Дерутся, — махнул рукой Вергилий. С Олимпа, у подножия которого и располагался рынок, доносился глухой шум. — Теперь им некогда обращать внимание на людей. Земля пришла в запустение.

―"И будет она рожать тернии и волчцы", — некстати процитировал я.

―Вот именно, — уныло согласился Вергилий.

―А Марсы где? — тревожно спросил я.

―На полигоне, где же им быть. Спорят, какой из танков лучше — "Чифтен", "Леопард" или "Дракон". Сравнительные испытания устроили...

―А когда испытают?.. — признаться, мне стало не по себе — страшновато, и не совсем до шуток.

―Да ну, — пренебрежительно махнул рукой Вергилий, — тогда Гефесты какое-нибудь новое оружие придумают, и они будут из-за него спорить.

Стимфалиды почему-то продавались не в птичьем ряду, а среди хозяйственного инвентаря. Впрочем, нет, я ошибся: самих стим­фа­лид не продавали. Но их острые стальные перья хозяин рекламировал как самозатачивающиеся ножи.

Мне отчего-то пришла неожиданная мысль: в каком видовом соотношении находятся стимфалиды и птицы Рух? Хотя стимфалиды, судя по всему, ведут род непосредственно от топора, которым Ной рубил ковчег.

Пока я раздумывал, Вергилий тянул меня дальше, чтобы успеть показать как можно больше. И показывал. А я смотрел.

Кто-то — уж не сам ли Буридан? — предлагал Буридановых ослов в качестве индикаторов равенства.

―Используя такого осла, — рассказывал он собравшимся, — не нужно ни весов, ни прочих средств измерения. Технология применения чрезвычайно проста: осел ставится на равном удалении между двумя объектами сравнения. Кстати, для измерения расстояния можно использовать того же осла, чем подтверждается универсализм его функций. В какую сторону он повернет голову, тот объект больше.

Слушать его слушали, но покупали мало. Должно быть, слишком много запрашивал. А может, не было необходимости в точных измерениях.

Прокруст торговал спальными гарнитурами. Сандал, черное дерево, слоновая кость, золотая инкрустация, мягкие матрацы... Цены кусались. Некоторые, взглянув, падали на колени, тихо вскрикнув.

―Мои вещи годятся для людей определенного уровня достатка, — самодовольно поглаживая пузо, говорил Прокруст.

―А как же принцип "всех под одну гребенку"? — спросил я.

―Э-э, времена меняются. Надо учитывать требования рынка. На стандартной массовой продукции нынче не заработаешь.

―А где остальные Прокрусты?

―На фабрике. Должен же кто-то делать эти штуки, — он обвел рукой. — Сколько можно из-за границы возить! Наладили собственное производство. А торгуем по очереди.

Немного постояв и полюбовавшись на мебель, мы отошли. Я обернулся. Над павильоном Прокруста висела вывеска-реклама: "Удобно всем!".

―Пойдем, перекусим, — предложил Вергилий. — Я угощаю. Есть неподалеку необыкновенный ресторанчик…

―Чем же он необыкновенен? — поинтересовался я.

―А вот пойдем, увидишь!

Предложение прозвучало дельным и заманчивым. А, главное, своевременным.

Мы осуществили его в небольшой харчевне — или как назывались подобные заведения в Древней Греции? На ресторанчик, как Вергилий его ни рекламировал, забегаловка не тянула.

―Пойдем! — Вергилий направился прямо на кухню.

По пути я машинально заглядывал к посетителям в тарелки, похожие на небольшие нагрудные щиты Афины-воительницы.

Подавалось практически то же самое, что мы видели на базаре, да и что другое можно было встретить?

―Экологически чистая конфорка! — провозгласил Вергилий, поздоровавшись с хозяином-поваром (им оказался сам Бахус) и указывая на кухонную плиту.

―Плита как плита, — пожал я плечами, — в чем же секрет?

―А вот в чем, — хозяин отпер дверцу.

Там медленно дотлевала птица. Мелкие язычки пламени перебегали по ее тушке.

―Что-то я ничего не понимаю, — признался я. — Это у вас что, жаркое пригорело?

―Да нет! — возмутился хозяин. — Это же птица Феникс!

―Ах, вот как…

―Ты представляешь? — подхватил Вергилий. — Они прилетают к нему на кухню каждый день. Сгорают — и возрождаются, сгорают — и возрождаются! И не надо тратиться на топливо.

―Да, — пробурчал я. — Это очень выгодно.

―Прошу к столу! — предложил Бахус.

Мы прошли, присели, съели и выпили фирменного.

―А теперь я приглашаю посмотреть спортивные соревнова­ния, — предложил Вергилий, когда мы, сыто отдуваясь, вышли из харчевни.

―Это далеко? — спросил я.

―Не очень, — успокоил меня Вергилий.

Шли мы действительно не очень долго: вскоре перед нами блеснула водная гладь.

―Стикс, — коротко пояснил Вергилий.

Я промолчал: мало ли на свете рек с одинаковыми названиями?

Но оказалось, это действительно Стикс, тот самый, что отделяет царство живых от царства мертвых.

"В царство мертвых не пойду! — решил я для себя. — Рановато еще… Не было задания древнегреческое инспектировать. Попал я сюда не по своей воле, так хоть в чем-то свою волю проявлю!"

Но Вергилий меня на ту сторону и не приглашал, а просто привел показать водные состязания.

Соревнование, однако, выглядело малохарактерным для древнегреческой мифологии: десяток Харонов устроили лодочную регату по Стиксу.

На берегу отмерили дистанцию, укрепили колышки и повесили флажки. Лучше бы, на мой взгляд, фляжки — после того вина, которым мы запивали кушанья в харчевне, настроение у меня сложилось соответствующее. Не отказался бы от добавки.

Судья взмахнул рукой — что поделаешь, до стартового пистолета, не говоря об электронной системе старта, здесь пока не додумались — и лодки, пенясь, устремились к финишу.

Первым пришел третий справа Харон. Победитель был увенчан лавровым венком, остальные злобно глядели на него, и, если бы только могли, утопили бы. O tempora, o mores!

Судья соревнований объявил в жестяной рупор, что завтра в это же время и на этом же месте состоится заезд четверок распашных с рулевым.

Рядом соревновались наяды. Уследить за ними было сложно, потому что они практически не отличались от волн: белые барашки волнения пробежали по воде от старта к финишу и, хотя зрители кричали и махали руками, я так и не понял, кто победил. Награждение победительницы состоялось в воде. Но не привлекли они моего внимания: количество наяд в древнегреческой мифологии, насколько я помню, учету не поддается. Это Харон один, поэтому их множество бросилось в глаза.

Больше ничего интересного я не заметил. Нет, тасовались на берегу еще какие-то соревнующиеся, но Вергилий ничего по их поводу не сказал, а я не спросил.

Запомнилось разве что соревнование Купидонов. Да и то особой зрелищности не было: ну, стреляли из маленьких луков в мишень, в центре которой вместо обычного "яблочка" (не песни) — красовалось классическое красное сердце.

Выглядело оно оригинально: было не просто пронзенное стрелой, а прямо-таки утыканное стрелами, словно сердце ёжика… Тьфу, что это я? Ёжики снаружи колючие, а не внутри.

Должно быть, то было сердце Дон Жуана. Я пожалел его: он-то ни в чем не виноват, это все Купидоны. Именно они выбрали его сердце в качестве мишени. А ему пришлось следовать воле богов.

И я, в довершение всего, засмотрелся на проходящую мимо девушку, и она кокетливо улыбнулась, но Вергилий потянул меня за рукав.

―Ты куда смотришь, это же дриада, нимфа деревьев!

―Ну и что? — не понял я.

―Есть одна закавыка, — признался Вергилий. — Была у меня одна дриада, так я после ночи с ней два дня отовсюду занозы вытаскивал.

Я не стал уточнять, откуда именно он вытаскивал занозы, просто отметил для себя, что с дриадами нужно иметь ухо востро… да и с другими нимфами, наверное, тоже: наяды чересчур мокрые и липкие, горные — как их называют? — твердые, исцарапаешься, пустынные — сухие, песок с них сыпется…

―И что, — спросил я Вергилия, делая вид, что дриада меня заинтересовала исключительно с точки зрения инспектирования, — основное клонирование, я вижу, производится на базе древнегреческой мифологии?

―А куда деваться? — развел он руками, — русскую мифологию христианская религия за тысячу лет основательно потрепала.

―Так-таки и потрепала? — прищурив один глаз, осведомился я, и хотел было добавить "батенька", но вовремя осекся, зато лысину погладил точно таким же жестом.

"И откуда это у меня? — испуганно подумал я. — Может, аномалия какая на местности? Тогда ясно, откуда все берется…"

―Не всю, конечно, кое-что осталось, — и Вергилий показал на эскадрилью Баб-Яг, тянувшихся в своих ступах над лесом, образуя четкий журавлиный клин.

Я почувствовал смутное беспокойство. Бабы-Яги… Не много ли их? Хотя и сказок с ними немало. В одной вообще встречалось сразу по три штуки-сестры. К тому же они не только вредили, но порой и помогали главному герою — обычно Ивану или Василию. Дуракам, соответственно.

Я вспомнил дискуссии в институте, когда учился: "Баба-Яга: положительный или отрицательный герой русского фольклора?", входившие составной частью в общий цикл "Положительные черты отрицательных героев".

А, с другой стороны, если Колобков много, и консервов "Емелина щука" много, почему не быть большому количеству Гераклов, Харонов, и… Баб-Яг или Баб-Ёг? Вечно я забываю да путаю… Да нет, скорее, Баб-Яг.

Может, это не повод для волнения? Но запомнить надо.

Подумав так, я успокоился.

―Могу показать еще кое-что, — и Вергилий повел меня на гороховую плантацию.

Принцессы-на-горошине убирали горох. Временами то одна то другая тихо вскрикивала и начинала прыгать на одной ножке, стаскивая с другой туфельку и вытряхивая закатившуюся горошину.

Уже под вечер мы с Вергилием наткнулись на хоровод из дюжины Геростратов, которые, взявшись за руки, кружились вокруг небольшого костра. Танцевали? Тренировались? Или просто грелись? Я так и не выяснил.

―Может, переночуешь? — спросил Вергилий.

―Нет, — отказался я. Чем-то он мне показался подозрительным. Может, гуси-лебеди неспроста меня сюда принесли? Усну, а вдруг что случится?

―Темно, — предупредил Вергилий.

―Первый раз, что ли? — усмехнулся я. — Шаг в сторону — и солнце.

―Ну, бывай, — буркнул Вергилий. — Может, посошок на дорожку, по небольшой амфоре вина?

―Скоро прибуду на длительное время, — пообещал я, — тогда и продолжим.

Последние мои слова будто бы его успокоили.

Вергилий кивнул мне, повернулся и ушел в дом. А я остался на месте. Надо было, конечно, попросить у него какой-нибудь транспорт, но тогда он точно понял бы, что принял меня не за того, за кого принял. Но за кого он меня принял?

"Выберусь сам!" — решил я и бодренько зашагал на север. Почему на север? По отношению к Греции Россия всегда находилась на севере. Вечер сменился утром через три шага.

Я шел и размышлял.

Глава 26. Множества

Еще когда я попал в древнегреческие мифы и увидел первых многочисленных героев, я вспомнил безобидное происшествие, почти шалость, невольным свидетелем которой мне пришлось стать в незапамятные времена — хотя и до того, как я пришел работать в Контору.

Вспомнив и поразмышляв немного, я понял, что будущее присутствует в настоящем, оно пытается дать о себе знать множеством окружающих нас событий. Но мы не всегда способны прочесть его знаки. А если бы могли, то, несомненно, получили бы важные сведения о том, что нас ожидает, и сумели бы повлиять на предстоящее в желательном направлении.

Так вот, в прошлом я не придал особенного значения происходящему, воспринял как курьез, хотя впоследствии получал подобные сигналы неоднократно.

Первый случай произошел со мною в парке.

Я сидел и читал свежекупленную газету. Какую? Не имеет значения. Скажем, "Аргументы и факты".

Рядом остановились парень с девушкой, присели. Я скользнул по ним взглядом: обычные люди.

Парень был с портфелем-"дипломатом".

―Смотри, что у меня есть, — произнес он, раскрывая "дипломат".

Девушка удивленно взвизгнула.

Я непроизвольно скосил глаза.

Знаете, что там было? Котята. Полный "дипломат" котят. И все рыженькие в полосочку.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что все случаи были попыткой подготовить меня к тому, что я увидел сейчас…

Котята переползали с места на место, но не мяукали. Очевидно, были накормленные, и поэтому ощущали себя достаточно комфортно.

Парень аккуратно закрыл дипломат, чтобы не придавить ни одного котенка, и они ушли. Я вернулся к газете, дочитал ее до конца и отправился домой.

Этот эпизод моей жизни остался бы забавной сценкой, годной исключительно для пустого зубоскальства в веселой компании, не получи он неожиданного продолжения, которое, впрочем, выглядело вполне самостоятельным.

Второй случай произошел позже. Я успел забыть первый и не смог провести между ними никаких параллелей. Я и не провел тогда. Это сейчас я свожу их вместе, выстраиваю в одну линию, а тогда…

Я шел домой. Дорога пролегала мимо стройки — рушили старые дома, строили новые. Забор, ее огораживающий, зиял выломанными дырами в досках. И я, проходя мимо, как все нормальные люди в подобной ситуации, механически наблюдал за появляющимся и исчезающим происходящим.

Кран поднял и перенес панель с балконом. Двое рабочих протащили длиннющую арматуру. Еще один провез на тележке голубой баллон с кислородом.

Подъехал самосвал, остановился. Почти рядом со мной — метрах в трех, не более. "Наверное, раствор", — подумал я. Машина загазовала, кузов дрогнул и начал подниматься. Задний борт глухо клацнул и распахнулся. Кузов поднялся повыше и на землю — "не могли постелить чего-нибудь", — подумал я — хлынула темно-буро-красная шевелящаяся масса. На раствор она никоим образом не походила.

Я всмотрелся. И замер, потрясенный. Вы знаете, что там было?

Клопы. Полный самосвал клопов!

Я остолбенел только на минуту, не больше. А потом бросился бежать. Стоит клопам учуять меня — а я находился к ним очень близко, ближе всех, — как они просто-напросто растерзают меня на клочья!

Скорость передвижения человека и клопа несравнимы. Не знаю, что делали клопы после моего бегства — я не боюсь этого слова — и для чего их привезли на стройплощадку, но если их привезли, значит, для чего-то это было нужно. Но надеюсь, что рабочие с ними как-нибудь разобрались.

Я бежал по улице не очень долго — люди только-только начали оглядываться, как я замедлил шаг, справедливо рассудив, что среди толпы клопы не станут ограничиваться одним мной, найдут кандидатуру повкуснее. Поэтому сначала перешел на быстрый шаг, потом на прогулочный, потом на ленивый.

Все эти истории — а точнее, предыстории — я вспомнил, едва попал в древнегреческие мифы и увидел Сизифов, Гераклов, Харонов… И то сказать — задним умом все мы крепки, а если бы внимательней относились к повседневности, то обнаружили бы, что в ней находятся зерна, зародыши будущего — то слово, то фраза, а то и целая мысль.

И это не предвидение — даром предвидения обладают немногие, но оно не дается даром. Вспомните хотя бы печально известную Кассандру, которой не верили не только по наущению богов, а еще и потому, что каждый ее взгляд в будущее вызывал в настоящем такие изменения, что более одного события она предвидеть не могла: мешали возмущения темпорального поля (оно же хроноквантовое). И поэтому следующее предвидение не сбывалось, пусть она видела его столь же отчетливо, как предыдущее. Однако реальность становилась другой, развилка во времени оказывалась пройденной — и "предвидение" Кассандры фактически оказывалось ложной памятью.

Больше ничего особо выдающегося вспомнить не могу — разве что два вагона новеньких копеек, которые мне пришлось как-то разгружать ДЫРЯВОЙ ЛОПАТОЙ… Но это случилось после того, как я начал работать в Конторе. Выезжали мы на подшефное предприятие — теневой Гознак… Но там было совсем по-другому, поэтому я сомневаюсь, что третий случай на самом деле является третьим.

Глава 27. Две ведьмы

―Ты куда его направила? — голос старой ведьмы не предвещает ничего хорошего. Она наступает на молодую, подняв метлу наотмашь. Та отступает, также прикрывшись метлой.

―В мифы Древней Греции.

―Куда?!!

―В мифы Др…

―Ты что?!! Издеваешься или идиотка?!

―А что? Вы же сами приказали отправить его, куда Макар телят не гонял. А туда он их никогда не гонял.

―Т-т-т-т! Да там же у нас… Ах-х-х! Ты же этого не знаешь! Ах, я, дура старая! Не могла пять минут подождать, сама бы гусям сказала, куда нести… В тундру его надо было, к Ыргыргырыгыну! Или, на худой конец, в Соловки! Да лучше бы его в море сбросили, на остров Буян!.. Нет, что я говорю… Что же делать, что делать?!

―Да чего ты переживаешь? — пытается успокоить ее молодая ведьма. — Он же дурак, не поймет!

―Сама ты дура! — орет старая ведьма и идет на молодую товарку с явным намерением выдрать у той всю шевелюру.

Та верещит и закрывается котлом, с трудом оторвав его от табуретки.

Завидев котел, старая ведьма спохватывается и берет себя в руки.

―Ладно, — проговаривает она с явным раздражением. — Дам тебе шанс реабилитироваться.

Глава 28. Из мифов в сказки

Едва за горизонтом скрылись верхушки Вавилонских башен да гора Олимп, над которой по-прежнему вздымалось облако пыли — драка Зевсов продолжалась, — я попытался сориентироваться по сторонам света: куда идти? В которую сторону двинуться, чтобы вернуться в русские народные сказки?

Уж слишком петляли улочки между Вавилонскими башнями — я боялся, что сбился с пути. Требовалось сориентироваться по солнцу, благо утром сделать это нетрудно: встает-то оно всегда на востоке! Особенно в сказках.

Наметив приблизительный север, я туда и направился, благо в ту сторона шла довольно приличная дорога. А с хорошим попутчиком идти веселей.

Ничего удивительно в этом я не увидел: дорогу, скорее всего, натоптали потому, что вела она из варяг в греки… то есть, в моем случае, наоборот — от греков к варягам. А этот путь испокон веков считается торным. Впрочем, к самим варягам я идти не собирался, а намечал остановиться где-нибудь посередине.

Но оказалось, что в сказках совершенно иная география и топология местности.

Не прошло и пяти минут, как передо мной возникла развилка дорог, причем у левой висел дорожный знак "Тупик" — несмотря на то, что она уходила за горизонт — а правую перекрывали монументальнейшие ворота в виде Триумфальной арки, украшенные затейливым восточным орнаментом.

На самом верху ворот арабской вязью, но по-русски, было написано: "1001 ноч" — именно так, без мягкого знака.

Я задумался: что это — ловушка? Или действительно началась сфера влияния арабских сказок? Но чего я туда попрусь? Языков не знаю… Нет, знаю французский — в объеме школьной программы. Но мне же никто не навязывал инспекцию импортных сказок, включая арабские. Зачем же я буду инициативу проявлять?

Я снова развернул командировку: не изменилась ли вдруг формулировка задания?

Нет, вроде все как раньше, вот: "… для инспекции русских волшебных сказок". Русских! А то сказки и в Африке имеются — так что мне, и туда переться?

И я решительно отвернул от арки. В арабских сказках мне делать нечего. Нет, конечно, заманчиво прогуляться вместе с Гарун-аль-Рашидом по Багдаду, посмотреть на восточный базар, поторговаться, что-нибудь прикупить, пожевать… Халва там, говорят, отменная, шербет… Но ничего, ничего, успею. Не в последний раз я в сказках, так что не следует торопиться.

Еще Козьма Прутков, помнится, говорил мне, когда мы сидели в кабачке… как бишь его название? Ну, неважно. Так вот он говорил: "Нельзя объять необъятное!" Сам, правда, на повариху указывал; да и пива мы к тому времени выпили изрядно.

А, в общем, все верно: Греция сзади, Багдад — где-то справа, так что арабские сказки и должны находиться примерно в этом месте. Турецкие, правда, непонятно, куда подевались? Или по другой дороге идти надо было? Нет, сказочная география абсолютно непохожа на истинную.

Не потому ли в Советском Союзе картографы все карты свободного доступа так изменили, что попасть в нужное место можно было лишь случайно, или если хорошо знаешь дорогу визуально? А все почему? Следовали основной доктрине: стремились сказку сделать былью. То есть считали, что неузнаваемо искаженная действительность автоматически становится сказочной.

Если так, то тупиковая дорога не в советские ли сказки ведет? А разве они были? Или имеется в виду советская идеология? Нет, это мои личные домыслы — несмотря на дружбу СССР с арабскими странами, их мифология была различной и рядом находиться они не могут. Ладно, проверить несложно. Пойдем и посмотрим!

И я решительно зашагал по левой дороге. Тупик ли там? Проинспектируем!

Глава 29. Две ведьмы

―Покуда он идет — он наш! Его можно завести куда угодно! — старая ведьма обрадованно потирает руки.

―А куда ты его хочешь завести? — бурчит молодая. Но старая не слушает:

―Есть у меня на примете пара ребят… из арабских сказок. Дэвами кличут. Одноглазые, правда, оба, ну да ничего: меньше в наши дела лыбиться будут. Им русского человека извести — хлебом не корми. Вот они его и изведут. Он как раз в тех местах. Ну а ты пока должна отвести ему глаза…

―Как это? — не понимает молодая.

―Сыграешь роль Бабы-Яги.

―Кого?!

―Бабы-Яги.

―А я кто?

―Ну, неважно… Дашь ему этот клубочек и объяснишь: де-мол, так и так: куда он покатится, туда и иди…

―А на самом деле? — недоверчиво косится на старую молодая ведьма.

―А на самом деле заведет он его туда, куда нам надо.

―А ты чего же? — подозрительно спрашивает молодая. — Ты-то еще больше на Бабу-Ягу похожа…

―Сейчас времена другие, — отмахивается старая ведьма и вздыхает. — Нынешняя молодежь по-иному все понимает, ей модерновое подавай. Так что ты в самый раз сгодишься. Держи клубочек, сиди и жди инспектора!

Старая ведьма подает молодой клубочек, который та прячет в складках многочисленных юбок-лохмотьев.

И исчезает.

―Так… — старая ведьма потирает руками, — а теперь!

Она засовывает четыре пальца в рот и свистит молодецким посвистом.

Перед нею появляются два почесывающихся дэва.

―Смирно! — командует старая ведьма.

―Слушаю, началник! — дэвы вытягиваются во фрунт.

―Слушайте сюда! — приказывает старая ведьма. — Пойдете на опушку леса, вам навстречу попадется Генеральный Инспектор…

―Кто? — не понимает дэв.

―Генеральный Инсп… ах ты, черт, он же по-нашему плохо соображает… Ну, главный, верховный, старший… Большой человек, одним словом.

―Царэвич, что лы? — догадывается дэв.

―Ну… царевич, — с неохотой соглашается Баба-Яга. — Не это главное. Главное, у него будет клубок, вы по нему его и узнаете. Клубок будет перед ним катиться, дорогу ему показывать. Так что не ошибетесь, не спутаете. Зовут его Иваном…

―Клубок? — уточняет дэв.

―Да нет, балда! Человека зовут Иваном. Да, если вдруг Ивана-дурака встретите, его не трогайте — он может пригодиться. Обмен произведем, — старая ведьма плотоядно улыбается. — Ну, летите, голуби! Да не забывайте: Иван-царевич, с клубком!

Дэвы улетают.

―Пусть только найдут его… — шепчет старая ведьма.

Молодой дэв неожиданно возвращается.

―Хазайка, — говорит он с опасением. — Царэвич сыльный?

―Справитесь! — рычит ведьма. — Вас же двое!

―Но царэвичи, я слышал, вооружены. Меч у них, как его… лэдэнец.

―Не беспокойтесь: как только вы его схватите, клубок его вязать начнет, по рукам и ногам.

Дэв улетает, успокоенный.

Глава 30. Носки в подарок

Арабские сказки остались далеко позади, тупика все не встречалось, и я сделал вывод, что знак повесили для того, чтобы ввести путников в заблуждение. А может, позабыли снять: дорогу сделали, а знак оставили. Ну и ладно. Главное, что дорога хорошая: ровная, гладкая. Пусть без твердого покрытия, но идти по ней — одно удовольствие. Особенно пока нет дождя.

Я подумал так и зашагал еще решительней.

Но знак не соврал: дорога упиралась в небольшую речушку, над которой нависал аккуратный мостик… и дальше дороги не было: стеной стоял дремучий лес.

По противоположному берегу речушки резво ползали большие раки, время от времени пересвистываясь.

Сначала я огляделся в недоумении, ища источник свиста — кто бы это мог свистеть? Но потом понял: свистели именно раки.

Больше свистеть было некому: только река и ползающие по берегу раки. Свист раздавался вполне отчетливо.

Я вытаращил глаза: такого чуда никогда не видел! Слышать слышал, а видывать не доводилось.

От удивления я присвистнул тоже. И довольно громко.

Заслышав мой свист, ко мне направился самый крупный рак в косо сидящей на голове пилотке военного образца.

―На усиление? — хрипло спросил он, подползая поближе.

―Я… гм… — растерялся я.

―А, это вы, Генеральный Инспектор! — догадался рак и, вытянувшись на хвосте по стойке "смирно", бодро отрапортовал: — Вверенное мне подразделение военных строителей прокладывает дорогу стратегического назначения! Отсюда — туда.

―Военных? — с трудом выделил я из гущи слов одно, за которое и зацепился. — А с кем воюете?

―Да ни с кем! — махнул рак клешней. — Военным строителям и в мирное время хватает работы.

―Но почему вы — и военные? — продолжал я.

―От природы, — пояснил рак, опускаясь на ноги. — Поскольку ходим в хаки, нас и определили к военным. Опять же: обмундирование не нужно, сэкономили малость. Организовали, разбили на бригады — и работаем.

―Ну, молодцы, — решил немного одобрить его я. Рак слегка покраснел от удовольствия и заводил клешней по песку, разглаживая его. — А как же вы работаете? Можно ознакомиться с технологическим процессом?

―Сейчас покажу, — с достоинством произнес рак.

Он издал длинный протяжный свист, на который из-за леса незамедлительно послышался ответный, похожий по мелодичности.

―Там, за лесом, — пояснил рак, — вторая бригада. Там дорога уже построена. Мы сейчас готовим сбойку через лес.

Он посвистел еще несколько раз, переползая с места на места (ему отвечали), затем остановился, набрал побольше воздуха…

Да как свистнет богатырским посвистом! Мгновенно раздался шум и треск ломающихся деревьев, и через лес пролегла дорога с плотным покрытием из дубовых бревен.

Я прикинул энергию свиста и присвистнул тоже. Но, конечно, гораздо тише.

А, казалось бы, обычное акустическое воздействие — и такой поразительный эффект. Ни дорожных машин не нужно, ни автотранспорта.

―Да-а, — только и смог произнести я. — Как же вы сумели добиться таких поразительных результатов?

―Ну… — протянул рак, — немного постажировались у Соловья-разбойника, но, в основном, природные таланты. Мой брат, — не удержавшись, похвастался он, — оперный певец. Стаканы резонансом раскалывает.

―А если гора на пути? — решил выяснить я.

―То же произойдет и с горой. Если пойдете по нашей дороге, увидите чуть подальше и гору…

―Вас бы к нам, автострады строить! — восхитился я.

―А что, мы можем, — скромно произнес рак и снова слегка покраснел.

Я распрощался с раками — они дружно махали мне клешнями — и отправился сквозь лесок по вновь построенной дороге. На выходе из него я встретил вторую группу раков, которые тихим свистом убирали с дороги мелкий мусор. Я приветствовал их легким кивком, они синхронно, по-военному, помахали клешнями.

Жизнь была прекрасна: светило солнце, дул освежающий ветерок, вдалеке пересвистывались раки. На столбике висела стрелка‑ука­затель влево: "Чертовы Кулички. 2 км".

"Свернуть, что ли"? — подумалось мне. Но поленился и не пошел: чего я там не видел? Время идет, а командировка не отмечена. Вот о чем думать надо!

Я прикинул: возвращаюсь я из древнегреческих мифов, или же инспектирую сказки? Но потом решил, что фактически совмещаю две функции, и на душе стало приятней: по возможностям я приближался к Наполеону, который мог выполнять несколько дел одновременно.

Леса подступали к дороге с обеих сторон, но как-то нерешительно: топтались поодаль и все никак не могли подойти вплотную, словно стеснялись.

На опушке одного из стеснительных лесов я увидел красочно оформленную избушку, расписанную лубком.

Избушка, как положено, стояла на курьих ножках, кокетливо ножку об ножку почесывая. Причем делала это столь грациозно, что сама избушка не шелохалась.

Комары, должно быть, закусали.

"Ножки куриные есть, а клюв или крылья, чтобы комаров отгонять, отсутствуют, — подумал я. — Явная конструктивная недоработка. Надо будет учесть в дальнейшем".

Но при виде избушки обрадовался.

"Вот уже тебе… то есть мне… и русские сказки пошли! То есть я к ним пришел. Раки-то всюду могут быть, а вот избушки на курьих ножках… Сейчас зайду в избушку, спрошу старушку — и покажет она мне дорогу верную… Буду надеяться — не скверную".

Возле избушки гулял, пощипывая травку, козел — золотые рога. При взгляде на него мне почему-то вспомнился Сидорчук. Нет, не потому, что был похож — ни внешнего, ни внутреннего сходства не замечалось. Просто я подумал, что Сидорчук незамедлительно прибрал бы к рукам такое чудо.

Я остановился перед избушкой. Так, теперь что-то говорить надо, куда-то она должна повернуться… Влево, вправо?

Мне почему-то вспомнилась припевка — из украинских сказок, что ли? Что-то вроде "гоп, кумэ, не журысь, туды-сюды повэрнысь…" Но что она передо мной, гопака танцевать станет?

Пока я стоял, разглядывая избушку, она вдруг повернулась сама. Из распахнутой двери выглядывала лучезарно улыбающаяся Баба-Яга — совсем юная, надо сказать… Что-то в этих новых детских сказках, помнится, было… Маленькая Баба-Яга, что ли?

―О, кто к нам пожаловал! — произнесла она с наигранной радостью. Как будто на гармошке губ играла.

―Здравствуй, ба… — я осекся. Как ее звать-то? Бабушка? Какая она мне бабушка? Да и по внешнему виду… А как тогда? Девушка-Яга? Бр-р! А может сразу, как его там: не накормивши добра молодца, да кушаешь? Тьфу! Что я несу? Но отвечать-то надо. И поэтому я сказал нейтрально и сухо:

―Добрый день.

―Заходи, заходи, милок, отдохни с дороги, — предложила Баба… Девуш…В общем, Яга.

―Некогда отдыхать, — сухо произнес я. — Работы невпроворот.

―Аль спешишь куда? — продолжала допытываться Яга.

―Спешу, — кивнул я. — На службе я. Скажи только одно: я сейчас в русских народных сказках нахожусь?

―А где же еще! — закивала головой Дева-Яга (может, назвать ее так?). — В самых что ни на есть, исконных, посконных, извечных…

―Изувеченных? — не расслышав, нахмурился я.

―Заветных, — поправилась Баба-Яга. Нет, лучше буду назвать ее так. Мало ли как она выглядит? А по сути?

―Подскажи, как мне царя самого главного найти? Или кого‑нибудь, кто его заменяет.

―Царя? — на мгновение, как мне показалось, растерялась Баба-Яга. — Ага, вот. Дам я тебе клубочек, куда он покатится, туда ты и иди…

И она скрылась в избушке.

―Ой! — послышался оттуда ее голос.

―Что такое? — спросил я.

―Да клубочек… — Баба-Яга появилась в проеме двери с парой отлично вывязанных тонких шерстяных носков.

Я непонимающе смотрел на нее.

―Ждала я тебя, ждала, да и связала со скуки, — сказала Баба-Яга, подавая мне шерстяные носки.

―Это что, вместо клубка, что ли?

―Да, но ты не бойся: они сами тебя до места доведут. Да и теплее будет. У нас тут вечера холодные…

Собственно говоря, носки поменять не помешало бы: я уже сколько здесь нахожусь, а запасную пару позабыл взять.

―Спасибо, — сказал я, принимая из рук Бабы-Яги носки.

―На здоровьечко! — прокричала Баба-Яга, махая рукой.

Глава 31. Куда носки заведут

Надев носки и пошевелив пальцами, я почувствовал, что они ощутимо тянут меня куда-то. Ну что ж, попробуем довериться им. И пошел в избираемом носками направлении.

"Наверное, принцип их действия точно такой же, как у сапог-ско­роходов", — подумал я, отводя в сторону ветви: дороги носки не выбирали нисколько.

Но если у сапог-скороходов, двигающихся по воздуху, препятствий в небе не находилось — можно было, в случае чего, подняться и над облаками, — то носки двигались по земле, а она не всегда приспособлена для пешего хождения.

Я бы, по возможности, несколько усложнил конструкцию носков: добавил простейший курсограф и гирокомпас — чтобы обходить деревья и более серьезные препятствия, вроде холмов и оврагов. Правда, холмы и овраги пока не попадались, но деревья мешали, так и норовя заехать веткой по лицу: носки взяли неплохой темп. А зазеваешься, можно и лбом об ствол приложиться.

Интересно, как носки ориентируются в пространстве? Я вспомнил, что они — свежесвязанные, следовательно, секрет таился не в носках, а в шерстяной нити. Первоначально они же были клубком. Откуда у клубка берется тяга к определенной цели? Представляет ли шерсть носков (клубка) нечто вроде компаса, притягивающегося к определенным — родственным? — предметам? Но в таком случае можно забрести куда угодно — на шерстомойку, например, или в овечью кошару.

Или же мы имеем дело с куда более сложной конструкцией, в которой каждая шерстинка обладает наведенной памятью, особым образом запрограммированной?

В любом случае без биологического магнита не обошлось — ишь, как тянут! Так и вспотеть недолго.

Мысли переключились на новое направление.

Ну, а если вспотею, что с того? Шерсть — очень практичный материал: ноги вспотеют — носки тут же поглотят влагу. Интересно другое, как изменяются — и меняются ли? — свойства носков в зависимости от количества поглощенного пота? Клубочек-то на подобное не рассчитан. Или рассчитан? Вдруг под дождь попадет, или реку форсировать придется?

Додумать я не успел: носки остановились.

Я огляделся. М-да. И это сюда мне надо?

Глушь глушью. Даже тропинок не видно. Вдали какое-то марево, дымка — не море ли? Куда же они меня завели?

Я стоял и озирался с идиотским видом, как вдруг заметил, что ко мне идут два здоровенных бугая. Одно радовало: на двоих у них было два глаза. Что-то я когда-то о таких слышал…

―Стой! — сказал один. — Пагады!

―Да я вроде и так стою, — растерянно отозвался я, переминаясь с места на места. Не по своей воле — носки беспокоились.

Бугай продолжал:

―Тут должэн Ыван-царэвич ыдты, с клубком. Клубок ему дорогу показывает. Ты, случаем, нэ он?

― Нэт, нэ он, гдэ клубок? Нэт клубок, — ввязался второй. — Нэ он это.

―Ты Ыван? — спросил первый.

―Ыван… — растерянно произнес я, непроизвольно копируя его произношение.

―Да ты глян на нэго — какой он Царэвич — вылытый Ыван‑дурак. Пашлы, за тэм лэсом поищем — чую, русским духом оттуда нэсот.

―Русский дух, русский дух… Для нас вэздэ русский дух — забыл, что ли, гдэ находышся? — поморщился молодой дэв (он был без бороды) и они удалились.

―Дурак, дурак… — пробурчал я, когда они исчезли с глаз, и пошевелил пальцами в шерстяных носках, — не дурнее вас…

Носки нерешительно топтались на месте.

―Что, милые, — обратился я к ним. — Дорогу забыли?

Носки осторожно попытались потянуть меня вслед за дэвами.

―Нет уж, голубчики, — язвительно отрезал я, — мне туда не надо.

Я попытался двинуться в противоположную от дэвов сторону, однако носки неожиданно заупрямились и продолжили тянуть в прежнем направлении.

―Ах, так! — я скинул носки и швырнул на землю. Носки затопотали по траве и скрылись в кустах. Следует отметить, что на этот раз за дэвами они не побежали — или дэвы изменили местоположение.

"Вот тебе и подарочек! — подумал я. — Надо быть осторожным при общении с Бабами-Ягами. Подсадка носочная… шпионы на щиколотках. Тьфу!"

Глава 32. Две ведьмы

―Ты что с клубком сделала, язви тебя в печенку! — напускается старая ведьма на молодую.

―Носки… носки связала… — хнычет та.

―Чего?!

―Носки… А что, нельзя было? Они его все равно черт знает куда завели — клубок свое дело знает. Он заговоренный был, я проверяла… Дело-то не в клубке.

―Заговоренный, заговоренный… Дэвы его съесть должны были, а узнать — по клубку. А завести в далекое место — чтобы свидетелей не было, только и всего. А теперь кого они съедят — я и не знаю… Голодные — жуть. Кота-Котофеевича, должно быть…

―Не надо Кота-Котофеевича! — вопит молодая ведьма, которая либо имеет особые виды на Кота-Котофеевича, либо просто ему симпатизирует.

Потом она вспоминает, что лучший вид обороны — нападение, и напускается на старую ведьму:

―Надо было сразу сказать! Послали на старую базу… там скукотища, ни видика, ни аудика, ни радиока… тьфу! А тут еще моль к клубку подбираться начала, зубы на него точить. Вот я носки и связала…

―Ладно, — перебивает ее старая ведьма, — что сделано, то сделано. Давай думать дальше. Что там у нас в запасе?

―А давай мы его сглазим! — предлагает молодая ведьма.

―Как ты его сглазишь? — стонет старая. — Он сам кого угодно сглазит, если захочет. Чем ты его сглазишь? Хотя… погоди-ка, — она задумывается, — разве Глазуна попросить? Который Степку-кол­дуна сглазил!

―Какого Степку-колдуна? — не понимает молодая.

―Во! — старая поднимает указательный палец. — Так сглазил, что и памяти о нем не осталось. Только старики и помнят… — она осекается и сокрушено качает головой: — Но он же сколько за это возьмет!

―Яичницей-глазуньей? — ехидничает молодая, но старая так смотрит на нее, что та отлетает в угол и принимается причитать: — Я что, я ничего, так, к слову пришлось… А яичницей было бы и лучше: избушка так справно нестись начала!

―Лети к Глазуну, раз такая умная, и договаривайся с ним сама. Но смотри, как бы он сам тебя не сглазил!

―Хм? — молодая ведьма делает глазки. Старая топает на нее ногой:

―Лети ласточкой, двоечница! Раньше надо было гляделки применять, перед Инспектором!

Молодая ведьма улетает. Старая склоняется над котлом.

―И куда же ты, голубчик, теперь собираешься?

Глава 33. Встречи в сказках

Поминутно оглядываясь — не гонятся ли дэвы? — я пересек великолепный зеленеющий лужок и вышел на берег моря. Наверное, я до сих пор в Греции: сплошное побережье! Куда ни пойди, все равно выйдешь к морю.

По морю проплывал корабль.

И возникла у меня мысль гениальная: а не попроситься ли к ним? Тем более что он так близко к берегу идет.

И увидел я стоящих на борту семерых молодцов — лицом к лицу один в одного удался.

"Верно, братья-близнецы, — смекнул я. — Однако! Семеро близнецов — это поискать надо!"

―А что, братцы, — помахал я им рукой, — не перевезете ли меня на ту сторону моря?

Я подумал, что плаванье по морю, вотчине Морского царя, позволит скорее с ним встретиться. Мне снова стало казаться, что он сможет отметить командировку. Но нырять не хотелось. А тут появляется возможность встретить его на его терри… то бишь акватории — отчего бы ею не воспользоваться?

―Отчего не перевезти, — согласились молодцы, — залезай!

Залез я на ветку большого дуба, что простиралась над самой водой, и перебрался по ней прямо на палубу корабля.

―А скажите-ка мне, братья родные, кто вы такие и куда путь держите? — спросил я.

Переглянулись братья друг на дружку, стоя шеренгой.

―Верно ты угадал, братья мы — семь Симеонов, семь родных братьев, — сказал первый.

―А плывем мы по приказу нашего царя воровать для него царевну в иноземном царстве, — добавил второй.

―Воровать — нехорошо, — пробормотал я.

Снова переглянулись братья.

―Сами знаем, — вздохнул третий, — а что поделаешь, ежели царь приказал?

―Это не царь, это пахан какой-то! — рассердился я. — Надо же разграничивать функции: царь — так царь, блюди законы, пахан… свои законы блюсти должен. Но чтобы сразу и царь, и пахан!..

―Да какая разница: царь, пахан, — произнес четвертый.

―Кто-нибудь да накасается на нашу голову, — добавил пятый.

―А у вас что, одна голова на всех? — возмутился я. — Коллективный разум?

В третий раз переглянулись братья.

―Нет вроде, — осторожно произнес шестой, — у каждого своя.

―Так что вы, другого занятия не придумаете, кроме как царевен воровать?

―Мо-ожно, — протянул седьмой Симеон.

―Кто вы по специальности? — спросил я. — Давайте разберемся по порядку.

―Я — кузнец, — выступил вперед первый.

―Отлично! — одобрил я. — Кузнечное дело завсегда до крестьянского прикасается, а крестьянин всех кормит… Тебе всюду рады будут! — а сам подумал: ты смотри, как я бойко говорить начал, да все по-сказочному! Нахватался местных интонаций, видать. Атмосфера здешняя, похоже, влияет.

―А я, — выступил вперед второй, — ежели брат-кузнец скует железный столб, установлю его в землю.

―Монтажник-высотник, значит, — понял я. — Тоже хорошая специальность.

―А я, — сказал третий, — залезу на тот столб и увижу все, что дальних землях делается.

―Телеоператор! — восхитился я. — И валютных командировочных платить не нужно!

―А я, — сказал четвертый скромно, — построил этот корабль.

―Сам? В одиночку? Ну, молодец! — развел я руками. — Просто слов нет.

―А я, — произнес пятый, — могу торговать разными товарами во всех землях.

―И языки знаешь? — уточнил я. Парень кивнул. — Отлично! Купеческое дело — завсегда почетное.

―А я, — сказал шестой, — могу с кораблем, людьми и товарами нырнуть в море, плавать под водою, и далее вынырнуть, где надобно.

―Ну, ты даешь! — сказал я. — Удивительная способность. Суперподводник!

Седьмой стоял молча.

―Ну, а ты чего молчишь? — обратился я к нему.

―Я — вор! — глухо сказал он.

―В законе? — уточнил я.

Парень пожал плечами:

―Царь разрешил, а издал он какой закон или нет — не знаю.

―Та-ак, — я побарабанил пальцами по корабельному поручню. — С царями надо поосторожнее: на словах разрешил, а припрут — от своих слов откажется. Надо было письменный приказ потребовать.

―Царь ведь, — развел руками парень.

―Царь, царь, — пробормотал я. — Ладно, разберемся. А что ты воруешь?

―Все, — пожал плечами парень. — Все могу. Могу и луну с неба украсть.

―Ого! — восхитился я. — А я-то думал, что это прерогатива одного черта… Слушай, а если мы найдем твоим способностям другое применение?

―Какое? — с надеждой спросил парень.

―Сделаем тебя… ну, хотя бы ученым, исследователем! У природы очень много тайн, но она неохотно делиться ими с людьми. Что, если эти тайны у нее украсть?

―А что, я попробую! — загорелся парень.

―Вот и порешили, — согласился я.

Плаванье пошло спокойно. По пути попадались киты, дельфины, наяды… Водяного Царя я так и не встретил.

Проплывая по морю — плаванье в основном шло вдоль побережья, как у древних греков, — в одном месте я заметил сидевшего на берегу мужика с веревкой и торгующегося с ним чертенка в красной шапочке. А Симеоны словно ничего и не замечали.

―А вот возьму веревку, буду море морщить, да вас, проклятых чертей, корчить! — донеслось до меня по воде.

Чертенок заверещал что-то нечленораздельное.

"Сами разберутся", — подумал я, и не стал вмешиваться: чертей я уже проинспектировал.

Ночь на корабле, полная всяческих морских запахов, прошла благополучно. А утром, когда я вышел на палубу, меня привлекло отдаленное мерцание, разноцветное поблескивание на берегу.

"Уж не Морской ли Царь на берегу резвится, чешуей посверкивает?" — подумал я. — Или то маяк с проблесковыми огнями? Во всяком случае надо проверить".

Я попросил Симеона-корабельщика пристать к берегу. Надоело находиться в одной и той же сказке — моя анекдотская привычка, видно, влияла. Или анекдотическая?

Я высадился на берег и увидел, что это и не Морской Царь, и не маяк.

В море купался богатырь. Но не простой: у него по локти руки были в золоте, по колена ноги в серебре, во лбу светил месяц рожками влево, по бокам переливались часты звезды, образуя рисунок неведомых созвездий. Против сердца сияло красно солнышко.

"Какой-то новый камуфляж? — подумал я. — Специально для действий во дворцах, сокровищницах, музеях и алмазных фондах?"

Но оказалось, что это не камуфляж: некоторые подробности его анатомии убедили меня, что он купается неглиже, а вовсе не в камуфляже. Тогда меня посетила новая мысль:

"Нет ли перерасхода драгоценных металлов?" — подумал я. На что я вообще должен обращать внимание? Какие несуразности в сказках может подметить специалист по анекдотам? В анекдотах — да, могу, но и то с оговорками, поскольку неожиданный поворот сюжетной линии создает новый анекдот. Как например:

"Ползут два кирпича по крыше". Первый анекдот.

"Ползут два кирпича по крыше. А особенно левый". Второй анекдот.

"Ползут два кирпича по крыше — старый и молодой". Третий анекдот.

"Ползут два кирпича по крыше. Подползают к краю. Старый и говорит: "Ну что, полетели?" Молодой отвечает: "Так ведь дождик, погода нелетная". Старый ему: "Ну и что? Лишь бы человек хороший!" — четвертый анекдот.

А есть еще и пятый!

Летят кирпичи вниз. Молодой говорит старому: "Зря мы полетели, они же в касках!" Старый: "Эх, ты, зелень! Гляди, как надо!" — и кричит вниз: "Эй, мужики!" Рабочие задирают головы: "А?"

Этот анекдот, пока я приближался к богатырю, неожиданно потянул за собой другие:

Летит стая напильников над Техасом. Вожак смотрит вниз: "Что за черт? Третий день летим — а до сих пор пятница!"

Это так называемый абстрактный анекдот. Или другой, тоже абстрактный, но пародирующий известную тему:

Беседуют два друга. Один говорит другому: "Представляешь, возвращаюсь вчера из командировки, открываю шкаф — а там мужик голый!". Друг спрашивает: "Ну, а что твоя жена сказала?" "Так я не женат!"

Все ясно, все на месте. Ни убавить, ни прибавить. Но довольно об анекдотах! Я понимаю: ностальгия, тоска по работе, но — хватит. Я нахожусь в сказках, поэтому и думать следует о сказках.

Как поступить в данном случае? Может ли богатырь ходить с золотыми руками и серебряными ногами, или же налицо какое-то нарушение? Может, он сам, по своей инициативе, ноги себе высеребрил и руки вызолотил? Без санкций? Должен ли я указывать ему на нарушение, или нет?

Впрочем… что-то я начинал вспоминать: сунул он куда-то руки — стали золотыми, сунул ноги… нет, не помню. Как можно сунуть ноги? Что серебряные стали — ясно, а вот куда он их сунул? В детстве читал сказку, на уроке. Даже не вспомню: дочитал, или отобрали книгу? Наверное, отобрали, иначе бы помнил, что там дальше было.

Так что я богатыря не затронул. Искупался он, оделся, кивнул мне — и ушел. А я остался. Чесать затылок.

Что делать? По всему выходит, надо в воду прыгать. Надо Морского Царя отыскать, командировку у него отметить. А у кого еще? Не у Ивана же дурака?

Я поежился: это ж придется нырять и не выныривать! А ну, как утону?

Я понимал, конечно, что именно утонув, я попаду в Морское Царство, но кем? Подданным?

Оставалось надеяться, что полномочия Генерального Инспектора помогут и здесь. Или хотя бы здесь: кажется, до сего момента я ими не злоупотреблял, поэтому надеялся, что моя сила и мощь остались на месте.

Но мне снова повезло: едва я собрался с духом и хотел прыгнуть в воду, какой-то паренек подошел к морю, остановился рядом со мной и ударил по воде белым прутиком.

Море расступилось, и он пошел себе спокойненько по дну, перешагивая через морских звезд и обходя осьминогов, которые и сами старались уползти в более мокрые места.

Удивленный, я последовал вслед за ним.

Ну и грязища же на дне! Никто, видать, не убирает. При случае попеняю Морскому Царю. Но после того, как отмечу командировку.

Приходилось выбирать песчаные места, посуше, поэтому я катастрофически отставал от паренька и никак не мог спросить: по своей ли инициативе он проделал такой трюк, или же специально ради меня?

Забота трогала, но неясность оставалась. И чинопочитания я не люблю.

Но, во всяком случае, я надеялся, что уж теперь-то Морской Царь, возмущенный немыслимым беспорядком в своей вотчине, непременно явится сюда, дабы привести все в соответствие, а уж тогда-то я с ним и побеседую.

Однако сколько мы ни шлепали по лужам грязи — парень впереди, все больше удаляясь, а я сзади — никто на шум не вышел: вода продолжала стоять по бокам прохода двумя зеленовато-стеклян­ны­ми стенами, внушая легкое опасение по поводу того, что произойдет, если действие палочки вдруг прекратится.

Даже паршивой любопытной русалки не выплыло! Рыбы какие-то таращились сквозь воду, однако не подплывая слишком близко к проходу.

Так мы и протопали сквозь море — оно, по счастью, оказалось не слишком большим. Так, заливчик какой-то. Или проливчик.

Когда я выбрался на берег, парня нигде не было видно. Море осталось расступившимся. То ли он намеревался вернуться, то ли заметил меня и оставил его раскрытым.

Я посидел немного на берегу, суша ноги и ожидая кого-нибудь: появления Морского Царя, или возвращения парня, но так никого и не дождался.

Глава 34. Буря-богатырь

"Случайные встречи, — думал я. — Сколько их у меня будет? Да тут, собственно, все встречи случайные. Это если бы я куда специально шел, а то все сказки подряд проверяю, что под руку… или, вернее, под ноги, попадаются. О, глянь, никак волк"? — обратил я внимание самого себя, и уставился на дорогу.

По дороге бежал волк. Точь-в-точь такой же серый и с зелеными глазами, как волк-такси, что встретился мне в первые минуты пребывания в сказках. Увидел меня, остановился.

―Привет! — сказал я. — Ну что, поехали?

Посмотрел волк на меня изучающе, клацнул зубами и сказал:

―Ну, ежели бы ты не был Генеральным Инспектором, я бы тебя съел!

―Это почему? — удивился я.

―Очень уж нагло себя ведешь.

―Ты такси или нет? — возмутился я.

Волка аж перекорежило.

―Какое… какое я тебе такси! Ты присмотрись получше!

Я присмотрелся.

Серый — он серый и есть. Много ли я волков видел? Шерсть с синевато-стальным отливом, кое-где с подпалинами… вроде все нормально.

Я пожал плечами.

―Лучше, лучше смотри, — настаивал волк.

Я наклонился поближе.

"Не этого ли он ждет? — мелькнула мысль. — А ну, как сейчас хапнет!.."

Но волк стоял смирно, словно не дыша — бока не вздымались. Хм…

Подпалины оказались не подпалинами, а… ржавчиной. И шерсть на нем торчала стальными иголками. Очень жесткая, должно быть, была.

―Ну? — нетерпеливо спросил волк.

―Ничего не понимаю, — вздохнул я. — Волк как волк…

―У-ух! — снова скрутило волка. — Неужель не видно? Железный же я!

―Железный? — удивился я. — А почему?

―Потому что на самом деле я — двенадцатиглавый змей, — пояснил волк.

―Такой маленький? — не понял я.

―Большой! — чуть не взвыл волк, скрипя зубами от моего непонимания.

―А как же ты внутри у себя помещаешься? — пробормотал я, продолжая недоумевать. Тупость какая-то на меня напала.

―Ну, смотри! — почти простонал волк.

И начал расти, одновременно трансформируясь.

Миг — и передо мной… да нет, это уже я перед ним! — стоял двенадцатиглавый змей.

―Ого! — только и пробормотал я.

―Ну, теперь-то ты понял? — проревел змей.

―Понял, — кивнул я. — Мне повезло, что я тебя встретил, а то пришлось бы специально искать. Да и тебе повезло…

―А что такое? — испугался змей.

―Да хочу выяснить один вопрос…

―Какой? — покосился змей.

―Вот у тебя двенадцать голов, так? — начал я.

―Сам видишь! — самодовольно произнес змей. Головы победно поглядывали друг на друга.

―Перекличку не делаете? — деловито спросил я.

―Да кто ж куда может деться? — удивился змей.

Головы ревели синхронно, ловко попадая в унисон. Еще бы: давно спелись!

―Да, и еще это… — поморщился я. — Чуть-чуть потише, пожалуйста. И второй вопрос: если двенадцать голов, значит, двенадцать мозгов?

―Вестимо, так, — согласился змей. Но некоторые головы, я заметил, задумались.

―Почему же каждая голова не тянет в свою сторону? — продолжал я. — Как удается добиться синхронности поступков?

―Э-э! — протянул змей. — Чего захотел! Это — тайна моя. Я ее никому не открою, даже Генеральному Инспектору.

―Ну, хорошо, пусть так. Теперь вопрос из другой области: вот у тебя две ипостаси: железный волк и двенадцатиглавый змей. А к какой сущности ты больше сердцем склоняешься? — спросил я, вспомнив почему-то формулировку Глюданова.

―Железного волка, — признался двенадцатиглавый змей.

―А почему? — продолжил я.

―Ну-у… как бы тебе это объяснить? — наморщился змей. — Волк компактен, и в то же время в нем заключена небывалая силища. Волк неуязвим, потому что железный…

―Ну да, — пробормотал я, — пока кумулятивным снарядом не попробовали, вот и неуязвим.

Змей не слушал и продолжал:

―Волку легче спрятаться, хотя бы в стае волков. А двенадцатиглавые змеи стаями не летают.

―Это точно? — переспросил я.

―Точно, — подтвердил двенадцатиглавый змей. — Не переносят конкуренции. Своих двенадцать голов, а если еще и чужие…

―Во! — удивился я. — Прямо как женщины! — и, видя, что змей покривился на такое сравнение, добавил: — Ну и бегал бы волком, для чего в змея перекидываешься?

Змей невесело усмехнулся:

―Рыцари тоже не всегда латы носят. Знаешь, как тяжело волком быть? Все тело стискивает, хочется побыть на свободе, на воле… А змей — это как в домашних тапочках, — пояснил он.

―Так-так, — покивал я.

Змей переминался с ноги на ногу. Ног у него, я заметил, было четыре. По одной ноге на каждые три головы.

―Еще вопросы будут? — нетерпеливо спросил он. — А то застоялся я с тобой.

―Беги, — вздохнул я. — Спасибо за интервью.

Змей стремительно уменьшился в волка, щелкнул на прощание зубами и запылил по песку, оставляя неровную дорожку следов.

Я посмотрел ему вслед, потом повернулся, чтобы идти в прежнем направлении, и увидел впереди столб. На столбе была укреплена резная доска с надписью.

Надеясь, что это путевой указатель, я поспешил к столбу. Наконец хоть какая-то информация! А то и спросить не у кого.

На доске, путаясь в старославянской вязи, я сумел разобрать — по крайней мере, понял суть — что на этом месте из моря выезжают три змея: шести-, девяти- и двенадцатиглавый. Но была ли доска установлена в память о знаменательном событии, либо же как предостережение — до меня не дошло.

С тем же успехом доску можно было посчитать маршрутной табличкой — наподобие тех, которые вывешены на каждой оста­новке общественного транспорта. Если уж тут бегают волки-такси, почему не быть и змеям-автобусам? Тем более что и железный волк, как оказалось, двенадцатиглавый змей…

Но в таком случае термины "шести-, девяти- и двенадцатиглавый" могли относиться к вместимости, грузоподъемности змеев (Горынычей? Или не Горынычей? Все ли змеи здесь — Горынычи? Надо будет выяснить), когда пассажиров считают "по головам". Таким образом, змеи представляли собой нечто вроде малолитражных автомобилей, или же микроавтобусов.

Но, однако же, термин "змей" мог относиться в равной степени и к водителям зме… автобусов. В этом случае он намекал на некие их про­фес­сиональные качества.

У меня в голове, едва я подумал об этом, закрутилась слышанная когда-то песня из серии "городского фольклора": "ты молодчина, ты не шофер, а змей!"… или не "змей"?

Но это если рассматривать в положительном плане. Если же рассматривать в плане отрицательном…

Я подумал немного и засомневался: при чем тут песня? Скорее всего, я неправильно прочел надпись: в институте с древнеславянским у меня было неважно, а в Конторе мы им практически не пользовались, разве что Сидорчук вворачивал иногда какое‑нибудь словцо. Поэтому я и не понял: действительно ли речь идет о грузоподъемности змеев? А может, о том, сколько человек они могут проглотить зараз?

На всякий случай я постарался удалиться от столба с табличкой на безопасное расстояние. И заметил спешащих навстречу трех богатырей — пешком, без коней.

"Ага! — подумал я. — Наверное, все-таки там — остановка, и они не хотят опоздать к приходу (прилету?) змеев".

Богатыри поравнялись со мной и поздоровались. Мы разговорились.

Богатырей звали Иван-царевич, Иван девкин сын и Буря-бога­тырь Иван коровий сын. Удивительное имя! Никогда раньше такого не слыхал.

―А скажи-ка, добрый человек, — спросил меня Буря-бо­га­тырь, — не видал ли ты поблизости доску с надписью, где говорится, что в этом месте из моря выходят три змея — шести-, девяти- и двенадцатиглавый?

―Вон там, — указал я рукой. Так значит, эти змеи — амфибии? А я всегда думал, что змеи должны быть пресмыкающимися. Чего они в море-то живут? Или это водяные змеи?

―Спасибо, — поблагодарили богатыри, и поспешили к недавно покинутому мной месту. Верно, боялись опоздать.

―А куда вы направляетесь? — прокричал я им вслед.

―Биться со змеями! — раскатисто ответил Буря-бога­тырь Иван коровий сын.

Вот те на! А я-то думал… Нет, такое зрелище пропустить нельзя.

―Погодите, и я с вами! — закричал я, и побежал следом, про себя решая, что если вдруг кто-либо из Конторы поинтересуется, чего я вздумал ввязаться в драку — но, собственно, в саму драку я не собирался ввязываться — то отвечу, что следовало учесть количество ударов, затраченных на поражение одной змееединицы, а заодно и количество голов, отсекаемых змеям, дабы не было никаких приписок или, наоборот, сокрытий.

"Кем бы представиться богатырям? — думал я, лихорадочно догоняя богатырей. — Репортером газеты "Волшебные новости?" Хроникером-сказителем? Певцом-бояном?"

Но богатыри ни о чем не спросили, так что напрасно я перебирал варианты. То ли поняли сами, то ли им это было неважно.

Буря-богатырь Иван коровий сын и Иван девкин сын приняли меня, в общем, нормально, да и Иван-царевич никак не выразил своего неудовольствия, только пробурчал что-то под нос, отворотясь в сторону.

―Ежели что с нами случиться, — насупив брови, проговорил Иван девкин сын, — людям расскажешь.

―Да что с нами может случиться, — отмахнулся Буря-богатырь Иван коровий сын, — если вы спать не будете.

―У меня в последнее время бессонница, — пообещал я.

―Не о тебе речь, — отмахнулся Буря-богатырь, — но, может, и пригодится.

Иван девкин сын и Иван-царевич обиженно поджали губы, но ничего не ответили.

Невдалеке от указателя стояла избушка. (А я и не заметил ее. Но я-то шел вдоль побережья, а она пряталась в дюнах). Разумеется, на курьих ножках. Других фундаментов тут, похоже, не признавали. Конек крыши украшала петушиная головка.

Я счел подобное несоответствие подозрительным: ножки — куриные, а головка — петушиная. Для петушиных ножек шпоры казались коротковаты. Уж в чем в чем, а в куриных ножках я разбираюсь: немало перевидал в конторской столовой! Петушиные намного жестче.

Сразу за избушкой начинался лес корабельных сосен — для укрепления песчаного берега, я так понимаю.

Избушка, естественно, стояла к лесу передом, защищая вход от свежего морского ветра. Глухая стена смотрела на море.

Буря-богатырь, едва завидев избушку, закричал:

―Избушка-избушка, стань к лесу задом, а ко мне передом!

"Во раскричался, — подумал я, — лишь бы власть свою показать над бедной избушкой".

Избушка, заскрипев, нехотя повернулась. По скрипу я определил, что скрипели суставы куриных ножек — у избушки, верно, развился ревматизм от пронизывающей сырости осенне-зимних штормов, и я посетовал, что летом она не имеет возможности хотя бы походить в морской воде, грязями помазаться, полечить суставы. Вот как зачастую бывает: и болезнь и лекарство находятся рядом, а воспользоваться лекарством не получается! Или она иногда выбирается сама? Надо будет уточнить у службы эксплуатации. Либо подсказать самой избушке: кто будет заботиться о ее здоровье, если не она сама?

Да и разминаться регулярно ей не помешало бы: прогулки по бережку устраивать, какую-никакую гимнастику делать.

"Зачем он ее повернул? — подумал я, глядя на хлопающую под порывами ветра дверь. — Сквозить ведь будет! Наверное, печь раскрытая, вьюшка не задвинута".

Но потом понял, что такое положение избушки более выгодно богатырям из военно-тактических соображений: из нее проще выбежать, если заметишь приближающегося змея — не придется огибать избушку. Хотя для небогатырей, полагаю, было пред­почти­­тельнее прежнее положение, по тем же соображениям: заметил змея, выбежал — и скорей в лес, прятаться. Змей и не увидит. Но у богатырей своя логика, им сражения да славу подавай.

Мы вошли внутрь.

Посреди избушки стоял накрытый стол, полный различных местных кушаний и напитков.

"Командировочные сэкономлю!" — радостно подумал я. Я давно подозревал, задолго до этой командировки, что на буханке хлеба, колбасе, а тем более на банке щуки установлены скрытые счетчики (равно как и на скатерти-самобранке), учитывающие количество пользований. А уж потом бухгалтерия находит способ высчитать истраченное. Например, под благовидным предлогом амортизации предоставленного казенного оборудования. Поэтому любая неучтенная трапеза автоматически шла мне в плюсы.

―Вот, братцы, — произнес Буря-богатырь, — если бы не я, вам бы ничего этого не было.

"Логично, — подумал я. — Откуда только он узнал? Может, у него deja vu? Или он обладает проскопией, предвидением будущего, опережающим отражением?"

Но уточнять не стал, пустил на самотек. Быть может, все откроется само собой.

Мы сели, пообедали.

―Вы братья, что ли? — поинтересовался я, глядя, что они похожи, как три капли воды — только сейчас обратил на это внимание. До того как-то специально не присматривался. Но имена-то у всех одинаковые! А прозвища — разные.

Богатыри переглянулись.

―Тут такая история вышла, — нерешительно произнес Иван девкин сын, поглядывая на Ивана-царевича. Тот молчал. Иван девкин сын продолжил. — Десять лет не было у нашей королевы детей, что ни делали, у каких лекарей не лечилась. Кликнул тогда король клич: кто, значит, сможет излечить королеву, тому выйдет награда. Кто-то и надоумил короля, что следует королеве съесть щуку златокрылую, тогда у нее дитё и появится. Щуку поймали, приготовили, королева ее съела. А воду с чешуей да щучьими внутренностями, пока они в ведре у кухни стояли ("Да, с санитарией здесь неважно, — подумал я, — канализация отсутствует начис­то"), корова выпила. А моя мать, — он потупился, — пока несла королеве щуку изготовленную, крылышко отломила да попробовала. И родились мы в один день: я, Иван-царевич, да Буря-богатырь Иван коровий сын. И начали расти не по дням, а по часам. А как выросли — пошли себе славы искать.

―Удивительная история… — пробормотал я.

Услышанное настраивало на размышление, съеденное — на отдых.

Я попробовал осмыслить полученную информацию, насколько возможно. Но влезать в идею генетического программирования не стал, лишь подивился, как это детям, фактически неродным, столь легко раскрыли тайну их рождения? Не потому ли они и покинули отчий дом — когда узнали? Малые ведь совсем, не соображают ничего. Даром что росли не по дням, а по часам — психика‑то за физическим ростом явно не поспевала, вот детьми и остались.

Меня занимало другое. Ясно, что в троице заправляет Буря-богатырь Иван коровий сын. Он оказался самым сильным, самым смелым, да и — чего греха таить? — самым умным. А все почему? Корова, его мать, съела сырые внутренности рыбы, тогда как царица (мать Ивана‑ца­ревича), и девка-чер­навка (мать Ивана девкина сына) — жареные куски.

Это говорит о пользе сыроедения: ферменты, содержащиеся в златокрылой щуке, претерпели значительные изменения при тепловой обработке рыбы. Проще говоря, не стоило щуку жарить! Надо было съесть ее сырой — вот тогда Иван-царевич оказался бы сильнее и умнее всех: царице бы больше досталось. Но кто сможет съесть здоровенную сырую щуку без приправ, не имея подобных пищевых традиций?

Хотя, продолжая рассуждать логически, если Иван девкин сын появился на свет от того, что его мать съела всего-навсего одно крылышко, один плавничок от щуки — и тоже жареной! — то малый кусочек сырой рыбки могла бы проглотить любая женщина.

А отсюда легко сделать вывод, что царь упустил грандиозную возможность получить целую армию-рать из одних богатырей, если бы отдал соответствующие распоряжения, указ. Я назвал бы его так: "О расчленении щуки златоперой на максимально возможное число кусков и о скармливании данных кусков всем женщинам царства… королевства, в возрасте от… до… лет" — ну, разобрались бы. Я уж не говорю о возможном разведении данной рыбы. Но кто из государей действительно заботится в первую очередь о благе государства, а уж затем о своем собственном? Всяк в первую голову прежде думает о себе. И получается на деле, что собственные интересы правителей мешают интересам государства. А подумай они чуток — и себе хорошо, и государству.

―Ладно, — произнес Буря-богатырь, прервав мои размышления, — пора и спать ложиться.

"Как в армии перед нарядом…" — подумал я.

Богатыри втроем легли поперек тесовой кровати с периной, я прикорнул у стола, уткнувшись носом в пучок петрушки — ее запах меня успокаивает.

Проснулся я глубокой ночью. На кровати громко храпели два богатыря: Иван-царевич и Буря-богатырь. Почему, кстати, Иван —ца­ревич, если у него мать — королева, и отец — король? Тоже вроде несоответствие.

Ивана девкина сына не было. Очевидно, ушел на дежурство.

Я понял, что проспал, и, стараясь не шуметь, выбрался наружу.

У порога стояла боевая палица Бури-богатыря — она была больше всех по размерам. Я чуть не споткнулся о нее. Что она-то тут делает? Вроде все вчера в избушку ставили. Может, выходил "до ветра"? А палицей — от волков отбивался?

Я последовал его примеру, завернув к кустам.

Ночью окрестная местность выглядела довольно мрачно: завывал ветер, мелкие песчинки жалили припухшее ото сна лицо.

"Сейчас влезу прямо в пасть к змею, — мелькнуло в голове. — Да нет, Иван девкин сын должен дежурить. Оборонит".

Но нигде не было заметно ни одной богатырской фигуры, сколько я ни озирался. А я-то ожидал увидеть его расхаживающим по берегу!

Может, его змей съел? Надо пойти поискать. Все же статус Генерального Инспектора что-то да значит! Двенадцатиглавый змей меня не съел, а уж с шестиголовым я справлюсь. С ним в два раза легче разговаривать, я полагаю.

Ивана девкина сына я нашел… спящим в кустах у таблички‑указателя. Я даже не успел подумать, что лежащий может быть убитым — настолько богатырский храп оглашал окрестности.

В ногах у него стоял привязанным богатырский жеребец, приветствовавший меня тихим ржанием: ему было скучно.

Я посетовал, что не захватил кусок хлеба с солью — а не помешало бы. Но я же не знал, что встречу лошадь!

Нет, но каков богатырь: убил змея — и спать лег! Во нервы! Причем прямо на поле боя: темные пятна — несомненно, крови — усеивали то тут, то там песчаный берег.

Но самого змеева трупа поблизости не наблюдалось. Вот и решай: была схватка или нет? Недобор или перевложение по головам? Куда делся змей? Может, его и не было? А откуда взялся конь? И кровь? И мост?

Рядом со спящим богатырем через болото, примыкавшее в этом месте к морю наподобие мангровых тропических болот, простиралась неведомо откуда взявшаяся гать — настил, сделанный из набросанных друг на друга и кое-где переплетенных между собой ветвей.

Я не сомневался, что конь — змеев: откуда бы он мог появиться? Но где же труп?

Я побродил немного по берегу, поискал змеиных остатков, но ничего не заметил.

Светало.

"Завтра вообще спать не лягу! — решил я. — Надо же посмотреть, как все произошло".

Я вернулся к мосту-гати, чтобы рассмотреть ее детальней.

Гать оказалась сделанной из калиновых ветвей — я узнал их по специфическому запаху и нескольким красным гроздьям, оставшимся на ветках.

"Так, все верно, — отметил я. — Калинов мост в первозданном виде. Но почему через болото? Во всех сказках вроде бы пишут "через море"? Нет ли здесь ошибки, которую необходимо исправить?"

Потом откуда-то из глубин памяти всплыло слово "марь". Марь — болото! Кажется, в некоторых языках и наречиях болото именуется марью. Тогда понятно! Кто-то, рассказывая сказку, имел в виду калинов мост (от слова "мостить") — гать — через болото. А другой, из-за созвучия слов "марь" и "море", понял так, будто мост — прочный, деревянный, с перилами, сваями и настилом (а какой еще может быть мост?) — сделали через море. Отсюда и кажущаяся несуразица. Действительно, в море могут жить лишь водяные змеи, зато на болотах водится самая разная нечисть, в том числе и змеи многоголовые.

Все это я вспомнил, пройдясь немного по калиновому мосту, после чего преисполнился гордостью за свою память: об этом рассказывал на лекциях профессор Свистоперов. Он всегда горячился так, что я в воспоминаниях будто снова очутился на лекции: такова была его энергетика.

Под взбугрившимся в одном месте калиновым мостом я наткнулся на отрубленные змеиные головы — они просвечивали сквозь ветки настила зеленоватым фосфоресцирующим светом.

Как я их сразу не заметил? Темновато было, и я туда не дошел, побоялся, если честно: вдруг еще какая гадость из болота вылезет?

Аккуратно пересчитал головы: ровно шесть штук. Итак, с одним змеем покончено. Но осталось еще два!

Я вернулся к Ивану девкину сыну.

Первые лучи солнца брызнули из-за песчаных дюн.

Люблю встречать рассветы! Как жаль, что редко получается. Да и в городе солнце встает из-за домов, а это совсем не то, что из-за горизонта. Была б возможность…

Закопошился Иван девкин сын. Поднялся, пошатываясь, встал на ноги, посмотрел на коня, пожал плечами и обратился ко мне:

―Ты никого в округе не видел?

―Никого, — ответил я, начиная смутно о чем-то догадываться, — я только что пришел. А что случилось?

―Да вот, — усмехнулся Иван девкин сын, — покуда ты спал, мы вечером проснулись и бросили жребий. Выпало мне идти первому. Буря-богатырь наказал: придешь, говорит, на берег, на калинов мост — по нему, дескать, змеи из глубины мари-болота выезжают, обмыться в море, — выскочит перед тобой кувшинчик да начнет плясать. Так ты, говорит, наплюй на него и разбей. А я не наплевал — и вот, коня мне господь дал.

―Бывает, — протянул я, глубоко подозревая, что дело обстояло следующим образом: этот обалдуй заснул, загипнотизированный пляской кувшинчика, а Буря-богатырь сам порубил змея, да еще и коня этому идиоту презентовал. Что ж, мне все стало ясно, и оставаться здесь дольше не имело смысла. Конечно, заманчиво посмотреть, как происходит схватка, однако торчать в одной сказке, когда надо проверить множество, я не мог.

―Ладно, — сказал я. — Не забудь под калинов мост заглянуть, во-он в том месте — можешь, поймешь что.

Иван девкин сын послушно поплелся, зевая, к месту захоронения змеевых голов, а я поспешил в избушку, за сумкой.

Суть сказки я понял, а это главное.

Войдя в избушку и увидев, что богатыри еще спят: Иван-царе­вич по привычке, Буря-богатырь — после сечи со змеем. Я тихонечко взял свою сумку и выбрался из избушки.

Ивана девкина сына я застал на прежнем месте: он сидел на камне и чесал затылок в жесточайшем раздумье.

―Ты понял? — спросил я.

―Кажись, да, — сознался он.

―Тогда не все потеряно, — сказал я. — Ну, будь здоров. Приятелям — привет.

―Постой, ты куда? — вскочил Иван девкин сын.

―Ждут меня, — ответил я, и зашагал прочь от моря.

Глава 35. В пути-дороге

Шел я, шел, солнце поднималось все выше, и мне захотелось есть.

Только я примерился присесть где-нибудь на травке да перекусить, глядь — яблоня невдалеке проявилась. А яблоки на ней все сплошь золотые да серебряные.

"Что за черт? — подумал я. — Белый налив да золотой ранет на одном дереве привитые? Непохоже вроде. Утреннее освещение влияет? А неплохо яблочко с утра зажевать: после ночи такое неприятное ощущение во рту — тем более зубы вчера не почистил…"

Но едва я подошел и протянул руку за яблоком, ярко сверкающим золотым боком, как оно резко пошло вверх, и вся яблоня вытянулась — будто делая утреннюю гимнастику, упражнение "руки…" то есть "ветви вверх".

―Чего лапы распускаешь? — услышал я шипящий голос. — Не про твою честь яблочки рощены!

Я растерялся:

―А про чью?

―Про Ивана Быковича. Извел он моего супруга, змея шестиголового, вот я ему и отомщу: возьмет он яблочко — тут ему и смерть, враз лопнет!

―Сп…спасибо, что предупредила, — запинаясь, пробормотал я. — А чего же ты тайну-то выдаешь?

―Ты — Инспектор, тебе можно, — вздохнула яблоня-змея.

―А зачем яблоки золотые да серебряные? — продолжал пытать я. — Не подозрительно ли? Не лучше ли сделать обычные, антоновку там, или мельбу?

―Да ну! — скривилась змееяблоня, сморщив ствол. — На золото да на серебро вернее клюнут. Богатства-то всякому хочется.

―Дураки, может, какие и клюнут, — ляпнул я, не подумав. Я-то имел в виду, что если человек проголодался и увидел яблоню, то логичнее съесть яблоко, а не гнаться за драгоценностями. А змея — ну, она змея и есть — поняла по-своему. И я сразу попался:

―Ты-то клюнул! — торжествующе произнесла она. — Вот и другие так же.

Я почувствовал, что краснею: это же надо так подставиться! Ей-богу, порубал бы яблоню на куски, будь у меня меч или топор. Вот змея! Ехидна! Еще хуже Малютовой!

―Я хотел взглянуть поближе, что за диковинка такая, — попытался оправдаться я, — у меня на даче тоже яблони есть. (Да нет у меня никакой дачи! Но что-то же надо говорить!) Думал, может, черенок возьму…

―Для прививок сейчас не сезон, — отрезала яблоня-змея. — Да, еще вот что: если по этой дорожке пойдешь, дальше мои сестры-невестки будут — одна колодезем с золотой да серебряной чашами обернулась, а другая — золотой кроваткою. Если не я, то они уж точно Ивана Быковича изведут!

―Да кто такой этот Иван Быкович? — спросил я.

―Разве ты не знаешь? — изумилась змея. — Я же тебе сказала: побил он мужьев наших, змеев.

―Может, Буря-богатырь Иван коровий сын? — осторожно спросил я.

―Нет, Иван Быкович, — твердо возразила змея-яблоня.

―Тот, что от коровы рожден? — продолжал выяснять я.

―Он. А говоришь, что не знаешь, — недоверчиво протянула змея.

―Так его зовут Буря-богатырь Иван коровий сын, — покачал я головой.

―Нет, Иван Быкович! — досадливо покачала ветвями яблоня.

―У королевы не было детей, ей посоветовали съесть златоперую рыбу, корова выпила помои с потрохами — и родила сына? — выпалил я на едином духу.

―Ну, таких подробностей я не знаю, — поморщилась яблоня, — но что-то подобное, несомненно, случилось. Без огня дыма не бывает.

―Так, может, это разные сказки? — растерянно протянул я. — Хотя и очень похожие?

―Ну, не знаю, — сварливо произнесла яблоня. — Это вы у себя, наверху, разбирайтесь. А мое дело — извести Ивана Быковича, и я его изведу. А ты ступай себе дальше, не мешай.

―Прощай! — махнул я ей рукой: не желать же здоровья отрицательному персонажу, воплощению зла.

―Про сестриц не забудь! — крикнула змея мне вслед. — Не трогай их!

Колодец с двумя плавающими в нем чашами — серебряной и золотой — я миновал молча, хотя вода едва не переливалась через край, и меня сильно подмывало выдать что-нибудь из моих любимых анекдотов. Или хотя бы спросить: откуда, мол, у змеи вода берется? Или это яд вовсе, не вода? Серпентологов бы сюда. Столько змеиного яда пропадает!

Золотую кровать у дороги я тоже миновал, не задерживаясь. Но смотрелась она еще более нелепо, чем яблоня или колодец. Представьте: золотая кровать с парчовыми подушками и периной — на зеленом лугу! Только у идиота не возникнет вопроса, откуда она здесь появилась. Впрочем, я не спросил по другой причине: будучи предупрежденным ее сестрой, а вовсе не потому, что такой вопрос не пришел в голову.

Глава 36. Поля, леса и горы

Луг пересекала река. Достаточно широкая и быстрая. И переправы поблизости не наблюдалось.

Я пошел вверх по течению, надеясь, что рано или поздно дойду до таких мест, когда можно будет спокойно переплыть через реку, если раньше не встречу моста или парома. А если пойти по течению, то, скорее всего, снова выйду к морю.

Но я встретил мост. Причем необычный, из золота и серебра. Одна мостовинка была золотая, другая — серебряная, одна стоечка перильца — золотая, другая — серебряная.

Поскольку охраны у моста не наблюдалось, я решил, что он не является стратегическим объектом, и спокойненько пошел через мост. И на самой середине встретил человека с пучком перьев, которыми тот обмахивал перильца.

―Комиссию ожидаете? — поинтересовался я. — Госприемку?

Не может же быть, что мост приготовили специально к моему приходу — откуда они знали, что я пойду именно здесь? Но закопошилась досадливая мыслишка: а вдруг? Плохо я блюду инкогнито. Но я ошибся.

―Вроде того, — буркнул парень, продолжая работу. — Скоро король проедет.

―Король — это серьезно, — легкомысленно сказал я, чтобы хоть что-то ответить, и прошествовал по мосту.

У меня сразу отпали вопросы: почему да отчего из серебра да из золота сделано, и нельзя ли было на те же средства пять, а то и десять мостов построить? Конечно, на мой взгляд, лучше бы сделали десять мостов — не пришлось бы чертовать по берегу столько времени. Но, раз король выступил заказчиком данного сооружения, значит, может самодурствовать как хочет. Деньги-то, небось, все равно не свои.

―Стоп! — скомандовал я сам себе и остановился. — Король?

Я быстренько вернулся назад. На всякий случай. А вдруг? Короли такого ранга, чтобы ходить по золотому, пусть и с серебром, мосту, не часто встречаются.

―Скажи-ка, парень, а король ваш командировки отмечает?

Парень пожал плечами:

―Я не в курсе. Пиры закатывает — будь здоров! Я к его дочке сватаюсь, — неожиданно сознался он. — Вот, сделал ему подарочек…

―Гм… — я посмотрел на мост совершенно другими глазами. — А средства откуда? По тебе не скажешь…

―Да есть у меня волшебное кольцо… Перекинешь его с руки на руку — явятся двенадцать молодцев, и все сделают.

―Мечта идиота… — пробормотал я. — Ну, а королевство ваше велико?

―Вон от того леса до тех гор, — указал он рукой.

―Ага, — догадался я. — На глобальное не тянет. Ладно. Будь здоров. Удачи тебе… удачно жениться.

―Спасибо! — расцвел парень глуповатой улыбкой типично королевского зятя.

Миновав мост, я заспешил к горам. Ну, не заспешил, но очень скоро пошел. А чего прохлаждаться? Ночь на носу.

Горы оказались необычными: мало того, что они стояли, как на параде, вытянувшись в одну линию, еще и материал их был нетрадиционный.

Первой стояла Железная гора. Сама по себе. Прямо как в Магнитогорске, или на Курской магнитной аномалии, хотя там — железная руда, а тут — ясно видно — чистое железо: ни точки ржавчины. Как на железной колонне в Дели.

"Можно ли ее расценивать как минеральный ресурс? — задумался я. — Насколько высока вероятность сказку сделать жизнью, а затем извлекать из нее полезные ископаемые?"

Следом, как по ранжиру, выстроились три драгоценные горы: гора золотая, гора серебряная, гора бронзовая.

"Как символы веков? — задумался я. — Будто памятники соответствующие. Нет, если эти горы входят в черту королевства, то оно еще очень и очень ничего. Богатенький король. Такому, действительно, только золотые мосты в подарок и преподносить. Знал парень, чем будущего тестя пронять".

Следующая гора была бриллиантовая, ограненная под алмаз Орлов — чуть ли не точная копия. Она сверкала радужными искрами под лучами заходящего солнца.

Над бриллиантовой горой кружил черный ворон.

Уж не тот ли это ворон, что точит клюв об алмаз в индийской притче о секунде вечности? А что, я вполне могу и в притчу забрести. Но каков ворон — так огранить алмаз! Почище Спинозы работает!

На горы я лезть не стал, наткнувшись на известную пословицу, окружавшую горы наподобие бархатных веревок в музеях. Золотым шитьем на бархате красовалась надпись: "Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет!".

"Ты смотри, — подумал я, — а ведь надпись можно расценить и как провокацию…"

Я обошел горы вокруг. Наверх-то я не полезу, а вот…

В бронзовой горе темнела пещера.

"Про пещеры, надеюсь, никаких пословиц нет?" — подумал я.

Меня словно потянуло войти. Мало ли… А вдруг это вход в подземное царство? Заодно и отмечу командировку у Морского Царя. Или переночую, если никого в ней нет.

Я приблизился ко входу в пещеру, сделал несколько шагов внутрь.

И остановился.

Мне навстречу из глубины пещеры двинулся… глаз. Огромный, черный, с дьявольскими красными искорками в нем. Меня бы в нем поместилось штук пять или шесть.

―Иридодиагностику проходил? — строго спросил я.

Глаз моргнул и остановился.

― Я вижу, у тебя глазное дно нарушено. Неправильное питание? Нездоровый образ жизни? Перегрузки на работе? Причина-то должна быть? Отвечай.

Глаз молчал.

―Или ты говорить не можешь? — догадался я. — Рта у тебя нет? Понятно. А руки-ноги?

Глаз покачался из стороны в сторону.

―Тоже ясно… Что же мне с тобой делать? Куда бы тебя пристроить? Циклопу на подмогу? Вторым глазом? Тогда он циклопом быть перестанет. Зато будет нормально видеть, стереоскопически, как все нормальные люди. Ну что, вторым пойдешь?

―Вторым не пойду, — неожиданно звучно произнес глаз. — Только первым. У меня твердый принцип: всегда и во всем, если быть, то быть первым.

―Хорошо, — согласился я, — будешь первым. Придется уговорить первый глаз циклопа стать вторым. Надеюсь, у него нет твердых принципов.

Что-то крутилось в голове. Что-то, связанное с циклопами. Куда-то я его намеревался пристроить… Но, как я ни вспоминал, ничего не вспомнилось. Поэтому я спросил, чтобы потянуть время:

―Как тебя зовут?

―Глазун, — охотно ответил глаз.

―Через эту пещеру я смогу попасть в подземное царство? — спросил я.

―Нет, — вздохнул Глазун. — Я тут живу… жил. Один, скучно…

―Понятно, — пробормотал я. — Ну что ж, жди вызова. А то можешь сам прогуляться в древнегреческие мифы. Отсюда — вон туда, наискосок. Найдешь?

―Найду! — не сдерживая радости, сказал Глазун. — Утречком побегу! Сейчас боюсь на острое наткнуться…

―Ну, бывай, — кивнул я.

―До свиданья, — моргнул Глазун, и мне показалось, что в нем блеснула слеза.

Я вышел из пещеры.

―Неужели наконец исполнится моя мечта? — услышал я за спиной замирающий шепот Глазуна.

Глава 37. Две ведьмы

―Купили! — бесится старая ведьма, бросаясь из стороны в сторону и не находя себе места. — Переманили! И яичницу съел — и Инспектора не сглазил! Вот они, кадры какие пошли!

―Да кто же его знал, что ему скучно одному в пещере? — оправдывается молодая. — Что у него мечта жизни: с кем-нибудь на пару работать? Инспектор предложил — и в самую точку попал.

―Вот! — старая тычет в сторону молодой пальцем. — Я что говорила? Инспектора просто так не возьмешь! Думать надо, думать!

И обе склоняются над котлом с убывающим варевом.

Глава 38. Пересекая сказки

Вечерело. Вдали засветился огонек.

"Пастухи костры жгут! — мелькнуло у меня в голове. — Можно переночевать с ними. У костра, в ночном. Романтика!"

Я заспешил на огонек.

Но то оказались не пастухи: на ветке железного дерева сидела жар-птица, спрятав голову под крыло. Судя по всему — спала.

"Обидно, — подумал я, — придется обойтись без романтики".

Жар-птица чем-то напоминала птицу Феникс в плите Бахусовой харчевни. В желудке забурчало.

"А может, на ней можно колбасу разогреть?" — предположил я.

Сказано — сделано: осторожно, чтобы не разбудить жар-птицу, я оторвал от котелки кусок колбасы и, насадив на прутик, поднес к жар-птице. Когда жир зашкварчал, я опустил прутик и с удовольствием сгрыз горячую колбасу.

"А интересно, — подумал я, проглатывая последний кусок, — она родственница с Фениксом или нет?"

Но ответа на этот вопрос получить было неоткуда, и я принялся укладываться спать, выбрав место неподалеку от жар-птицы, но не под ней — во избежание эксцессов. Мало ли чем может капнуть? Пожары лесные да степные от чего случаются? Вот то-то… Да и листочек или веточка с дерева свалятся — уколоть могут, разбудят, а я сон ценю.

Жар-птица освещала окрестности наподобие ночника. При желании можно было представить, что находишься в ночном у догорающего костра.

Перед глазами начали появляться обрывки снов, и я потихоньку уснул.

А когда проснулся, жар-птицы на ветке не было — улетела.

"Жаль, — подумал я, — завтракать всухомятку придется".

Несколько выжженных пятнышек на траве под веткой, где сидела Жар-птица, я все-таки усмотрел и тихо порадовался своей предусмотрительности.

Позавтракав, я поднялся на ближайший пригорок: оглядеть окрестности.

То ли я дал маху, то ли кто завел меня, как давеча старичок-леший; но справа снова появилось болото, и в глубь его уходил калинов мост — это что, тот же самый, только с другой стороны? Или же болото и мост новые, а просто у них мода такая: через любое болото устраивать калиновый мост?

Слева высились горы. Обычные, не драгоценные.

Передо мной снова расходились три пути: в обход болота, по калиновому мосту, и через горы.

Калинов мост я отверг сразу. Он привел бы меня прямехонько в змеиное логово, а в нем инспектировать нечего — и так ясно, что осталась всего пара змеев: девяти и двенадцатиглавый. Так чего зря время терять?

Через горы я не пошел бы, даже если бы хотелось, а мне не хотелось: я помнил предупреждение поговорки. Так что оставался всего один путь, в обход болота. По нему я и двинулся.

И вскоре услышал настоящий лягушачий концерт.

Дивясь такому неурочному исполнению — обычно лягушки квакают вечером — я направился на звуки и заметил целую кучу отчаянно сражающихся лягушек. Они налетали друг на друга, отвешивали соперницам звонкие шлепки, оплеухи и пощечины. Кто передними, а кто и задними лапами. Тем самым лягушки оправдывали одно из своих народных названий — лягвы.

―А ну, тихо! — гаркнул я. — Чего расшумелись?

Лягушки мигом стихли, и я с удивлением заметил, что на головах у некоторых имеются золотые короны.

Другие, охорашиваясь передо мной, озирались по сторонам и чего-то разыскивали в близлежащей грязи. Отдельные особи с радостным кваканьем поднимали из болота бесформенные комки грязи и, наскоро прополоскав в ближайшей луже, водружали себе на голову… такие же короны!

Вскоре все лягушки сидели передо мной в коронах.

"Ого! — подумал я. — Это что же: все — царевны-лягушки"?

Я их так и спросил.

―Да! — хором квакнули царевны-лягушки.

―А чего не поделили? — продолжил я свои расспросы. — Болотное царство?

Лягушки загалдели снова и подняли над головами… стрелу.

―Иван-царевич стрельнул — она к нам и прилетела. Вот мы и выясняем, на ком из нас он жениться должен. Он-то один, а нас — много!

И они снова кинулись драться, больше не слушая моих криков и увещеваний.

Но кричал я недолго: решил поберечь горло. Лезть в болото тем более не хотелось, поэтому я плюнул туда, и пошел себе мимо.

"Вот и неразбериха началась! — подумал я. — Видимо, о ней и говорил шеф, когда имел в виду беспорядки? Что вообще можно отнести к беспорядкам? Митинги, шествия? Или это просто побочный результат Вергилиевых экспериментов? Где-то у них стоит суперумножитель, да и умножает все подряд".

Дорога между тем становилась все суше и суше, болото уходило вправо, а передо мной вновь замаячил лесок. Крепенький такой лесок, из столетних дубов. Но маленький — на дремучую чащобу не тянет.

Как его правильно назвать? С одной стороны — лес, дубы могучие, в два и три обхвата. А с другой — за полчаса вокруг обойти можно. Лесочек? Бороща? Подборок?

Я не успел перебрать все варианты: затрещали сучья и сверху, мне едва не на голову, свалился здоровенный парнишка.

―Ты кто такой? — спросил я, успев отскочить в сторону.

―Сверхдуб, — ответил парень.

Поглядел я на него: крепкий, кряжистый, поперек себя толще. Но до двух обхватов не дотягивает. Если же сравнивать с Запорожским дубом — был я там как-то на экскурсии, — то сравнение явно не в пользу парня. Или у него мания такая?

Увидел он, как я его недоверчиво разглядываю, и пояснил:

―Сверхдуб — это потому, что я шел над дубами, поверх них.

―Ага, — протянул я, — ну, так бы сразу и сказал.

Парень разглядывал меня как-то недоумевающе. Не узнавал, что ли? Или кого ожидал встретить, а тут — я?

―А теперь как пойдешь? — поинтересовался я. — Дубы-то кончились.

―Да как все, — махнул он рукой. — Пешком.

―Кстати, — спросил я, — королевского замка поблизости не видно?

―Туда, — махнул он рукой примерно в том же направлении, куда я шел.

―Спасибо, — я поблагодарил, и мы расстались.

"Королевский замок, королевский замок, — подумал я, — зачем я о нем спросил? Не собираюсь ведь туда идти. Так, разговор поддержать…"

Я просто отметил для себя, куда не следует идти — и двинулся перпендикулярно сказке.

Вышел из нее, и продолжил путь на север — чтобы хоть куда-то идти, а не бесцельно шататься из стороны в сторону. И мое упорство было вскоре вознаграждено!

Наконец-то я увидел первое типично сказочное чудо! И вот какое: река передо мной текла молочная, берега у нее расстилались кисельные.

Через речку переброшен был подвесной бубличный мост, ажурный, словно вологодские кружева.

Пить мне не очень хотелось, но от молочка да от киселька отказаться не смог: спустился по дрожащему под ногами берегу — из крутого овсяного киселя — и малость отхлебнул из реки.

Жирность молока показалась мне достаточной, немного превышающей стандартные три с половиной процента. Но уточнить, не ошибся ли я, было не у кого: речка попалась неразговорчивая.

В сказке о гусях-лебедях (я опасливо огляделся по сторонам), одной из немногих, которые я помнил с детства, речка — эта, или подобная ей — уговаривала Аленушку: "Съешь моего киселька с молочком!", а сейчас молчит. Видимо, реклама ей больше не требовалась: рынки сбыта определены, и поставщики сырья — гарантированы.

Но и столпотворения народа у реки не наблюдалось.

"Вот люди, — подумалось мне. — И река у них течет молочная, и берега кисельные, а на дармовщину не особенно западают. Другие бы вповалку лежали вокруг, да от лени еле-еле рот разевали, чтоб очередную порцию киселя или молока пропустить, а эти — нет. Знать, работают хорошо, себя и семью обеспечивают, надобности в пособиях не имеют…"

А потом я подумал, что оттого и текут здесь реки молочные в берегах кисельных, что люди — работают. Работают, а не ждут манны небесной.

Напился я молочка, отломил от берега крутого — в обоих смыслах — кусочек киселя, сунул в рот, прожевал, да и пошел себе дальше.

Но шел недолго: впереди показалась вторая река. Она желтела той неестественной желтизной, которая свойственна немногим рекам. Я уж было подумал: не филиал ли это Хуанхэ, которая желтая от размываемых лёссовых берегов?

Но нет: оказалось, что передо мной — пивная река.

"Не с пивзавода ли течет? — смекнул я. — Решают таким способом транспортную проблему: ни трубопроводов не нужно, ни бочек. Однако же, как влияет на качество конечного продукта данный способ транспортировки?"

Я решил попробовать, и прилег на бережку, опустив руки в пиво, чтобы набрать и попить из пригоршни.

Тут меня ожидало еще одно приятное открытие: берег был сложен из соленых орешков и воблы. Или вобла сама выбросилась на берег и присохла?

Пиво оказалось отменным! Единственное неудобство — что приходилось пить из ладоней, а ими за один раз много не зачерпнешь.

Похоже, река течет не с пивзавода — там пиво похуже.

Места, видно, здесь необычные: молочную реку я прошел, теперь пивную… Что-то дальше последует?

Отряхнув руки от пива, я поспешил вперед. И не ошибся.

Третья река, попавшаяся на дороге, имела почти такой же пивной цвет, как и предыдущая, и я сначала подумал, что мне должна встретиться не одна пивная река: сортов-то пива сколько? Но потом решил, что если каждому сорту будет соответствовать своя река, или хотя бы ручей, то я просто-напросто заблужусь в их лабиринтах — даже если не стану пробовать все подряд.

Да и берега сильно отличались от берегов предыдущей реки — были сложены из калачей и пряников.

"Уж не мед ли бежит? — подумал я. — Да жидковат что-то…"

Зачерпнул, попробовал… Похоже на мед. Вкусно, необычно. И сладковато, и кисловато, и хмельновато, и резковато. Никогда подобного не пил. А потом до меня дошло: да это же старинной рецепт хмельного медового напитка!

Попробовал еще разок, более обстоятельно. Снова понравилось. В голове слегка зашумело.

Четвертая рука… то есть река… текла вином. Красным, крепким, шибающим в нос сложным букетом.

Ее я только понюхал и чуть-чуть лизнул из ладошек. Вино с пивом — это, знаете ли, такой ерш…

Пятая река текла водкой. Ее я пробовать не стал: я же говорил, что не люблю смешивать. Да и пить в одиночку, без компании…

Короче, перевалил я через мостик водочной реки — толстенное коричневое бревно, вроде палки копченой колбасы… а может, то она и была? — и пошел, продолжая приблизительно выдерживать ранее выбранное направление. Но не просто так, не бездумно, а наоборот, тщательно обдумывая происшедшее со мной переключе… приключение.

Еще на берегу винной реки я забеспокоился: не наблюдается ли фильтрации в подпочвенные воды? Нет ли подтопления колодцев? Не испортило ли в них воду? Следовало бы опросить местное насе­ле­ние, но я не вполне был уверен, что последуют жалобы.

Нет, я не стал рассматривать предположение, а отмел с ходу — будто эти реки создали специально для того, чтобы опоить меня. Да и попробовал я совсем немного, дегустаторы на работе больше употребляют.

Единственное, о чем я пожалел, когда опомнился… то есть отошел… подальше от всех рек, — что не проверил, из чего состоят берега винной да водочной рек? Или не запомнил? Винная, скорее всего, течет в берегах из жареного мяса с овощным гарниром, а вот водочная… не иначе, как в берегах из селедок и соленых огурчиков с помидорчиками.

―Нет, но каковы люди! — я не переставал восхищаться местными жителями. — Такие чудеса на земле имеют — и не пользуются. Берегут, гордятся. А могли бы все растащить, все выхлебать. И не стало бы чуда.

Глава 39. Новые встречи

Границу сказки я пересек незаметно для себя — и не потому, что продолжал находиться под легким влиянием алкоголя. Это была одна из "неконтрастных" границ: не из зимы в лето, и не из весны в осень, и не из ночи в день. Это была граница из сумрака в сумрак, а то, что из вечернего сумрака в утренний — так кто заметит подобное? Так я попал из вечера в утро, минуя ночь.

И сразу же начались новые встречи.

Гляжу — едет всадник белый на белом коне.

"Должно быть — Дантес, — мелькнула в голове первая мысль. — К Пушкину поскакал". А вторая была такая: "А, может, ко мне: белая горячка?"

"Да ну, так сразу? — спасла третья мысль. — Так рано?"

И действительно было рано: солнце еще не всходило.

Хотел я задержать белого всадника, да он мелькнул — и исчез. Стало рассветать.

Проскакал мимо красный всадник на красном коне.

"К Петрову-Водкину поехал,— подумал я. — Купать коня и позировать".

Взошло солнце. А я все иду. Весь день шел, никого на пути не встретил, и ничего со мной не случилось. Ну, и на том спасибо. Пару раз только и останавливался: поесть, да наоборот. Вот в сказках про поесть часто говорят, а про наоборот — молчок. Но у меня все получилось идеально, как в сказке, несмотря на несколько однообразную пищу.

Начало темнеть. Проехал черный всадник.

Я остановился в недоумении: а это кто? Уж не Зорро ли?

Покрутил головой: у кого бы спросить?

Глядь — идет девушка.

―Здравствуй, девушка, здравствуй, милая! Как тебя зовут?

―Василисушка.

―А куда ты идешь, на ночь глядя?

―За огнем к Бабе-Яге.

―Ого! А что, у вас в деревне огня нет?

―А мы на хуторе живем.

―А-а. На вот тебе зажигалку, иди домой.

―Да мы уже пробовали, — грустно сказала Василисушка, — сколько огня откуда ни приносили — весь гаснет.

―Да? — я почесал затылок. И ко мне эта нехорошая привычка переползла. Заразная, наверное. Ретровирусами передается. Нет, зажигалка должна работать, но… — Может, проводить тебя?

―Не надо, у меня куколка-помощница есть, матушкино благословение, — и она показала спрятанную в складках платья маленькую куколку. Куколка весело покивала мне головой и покрутила ручкой. Не у виска, перед собой.

―Не беспокойся за нас, Генеральный Инспектор! — пропищала она.

―Ну, раз так, — растерялся я, — идите.

Василиса ушла, а я почти тотчас пожалел, что отпустил ее. По крайней мере, можно было попроситься переночевать, если не у нее, то уж у Бабы-Яги — наверняка.

Но пока было относительно видно, и я попытался пробираться по слегка белеющей под ногами тропинке. Однако вскоре она начала играть со мной, то неожиданно петляя, то прячась под кустами.

Я остановился.

Куда идти? Ночью, в лесу, без компаса, не обладая звериным чутьем…

Хотя спать решительно не хотелось. Да и где бы я мог прикорнуть? Под кустиком? Чтобы пришел серенький волчок и ухватил за бочок?

И вдруг я услышал две пары шагов по тропинке — широкие грузные и легкие топотушки, — и два голоса: грубый мужской и тонкий детский, девчоночий.

Но не бросился к ним навстречу, а наоборот, спрятался за ствол дуба. Что-то мне в грубом голосе показалось странным, даже неприятным.

Итак, я укрылся за ствол дерева.

В неярком свете луны мимо меня протопали двое. Мужик — с всклокоченной шевелюрой, заросший бородой по самые глаза — держал за руку маленькую девочку с аккуратно заплетенными косичками. В другой его руке я заметил тускло блестевший при свете луны топор.

Мужик настороженно озирался по сторонам.

―Что, страшно? — спросил он девочку хрипнувшим голосом.

―Страшно, — вздрагивая, призналась она.

―Тебе что. А мне еще домой возвращаться!

Я насторожился. Всем своим существом специалиста по анекдотам я почувствовал: он. Сама структура построения фраз "вопрос‑ответ" в присутствии слушателя — меня — и вся сложившаяся ситуация легко классифицировались как так называемый "черный" юмор, или, другими словами, "садистский анекдот".

Неужели я неведомым путем попал в Анекдотию? Если так, то мне здесь делать нечего: у меня командировка в сказки. Пусть они идут своей дорогой, а мне — насколько я помню из предыдущих посещений — надо идти в противоположную сторону. И ориентироваться не нужно: видишь, куда идут герои анекдота — двигайся в обратную сторону, не ошибешься.

Или же границы нарушились, и перемешались все страны и области? То-то шеф и говорил про непонятное, творящееся в сказках. А что здесь непонятного? Мне либо все понятно, либо все непонятно. А одно непонятное от другого непонятного я не отличу. Да и понятное от непонятного — тоже. Когда же шеф подмогу пришлет? Неделю я здесь, не меньше — по внутренним ощущениям. Если же считать по сказочным дням и ночам, так вообще чуть не полгода. Надо внести предложение выплачивать командировочные в зависимости от того, в скольких сказках крутиться приходится и сколько ихних дней и ночей проживать. Или уж за вредность сказочную доплачивали бы, что ли…

Нет, не время думать об этом. Передо мной — критическая ситуация. Если я в анекдоте — ладно: с анекдотами управляться умею.

А если я ошибаюсь? Я такого анекдота раньше не слышал. Выходит, он появился после того, как я прибыл сюда? А если это не анекдот? И готовится кровавое убийство?

И я осторожно пошел вслед за громилой (я бы даже назвал его громиллой, так он был похож на гибрид громилы и гориллы) и девчушкой, выбирая момент, чтобы наброситься на мужика, вырвать у него топор, а уж потом, с топором в руках, разобраться с его истинными взглядами и намерениями.

Вдалеке, сквозь стволы деревьев, засветились окошки.

Разбойничья избушка? Вот некстати. Он что, пришел с добычей отчитаться перед главарем?

Анекдоты воспринимаются людьми как часть жизни, вырванная из контекста, иначе бы они были непонятны и неинтересны. Недаром говорится, что все анекдоты берутся из жизни. Однако, несмотря на это, никто и никогда — поверьте мне! — не изучал ситуацию, в какой они образуются, то есть не изучал контекст.

Сейчас, похоже, мне представился именно такой случай: встре­ча с контекстом анекдота. Мне, как специалисту, это обещало быть интересным — если передо мной действительно анекдот.

Мужик с девочкой вышли на небольшую полянку перед домиком. В окне, перекрывая свет, маячили какие-то тени, словно высматривая подходящих.

Я напрягся. Не будет же он убивать ее прямо на полянке? Или наоборот, его обязали зарубить ее публично? И место-то какое для меня неудачное: открытое пространство, незаметно броситься не получится. Да, если выскочит вся банда, не знаю, что и буду делать. Но не отдавать же ребенка на растерзание! Эх, надо было напасть на него по дороге!

―Ну, вот и пришли, — произнес мужик, останавливаясь перед домиком.

Скрипнула дверь.

Девочка взвизгнула… и бросилась навстречу открывающейся двери.

―Папа! Мама! — закричала она. — Я пришла!

Родители уже спешили к ней.

―Как праздник? — спросил отец, подбрасывая дочурку.

―Весело! — радостно сообщила она, обнимая его.

―Ну, спасибо, — сказал отец, передавая дочь матери и пожимая руку мужику с топором. — Как добрались?

―Страшновато в лесу, — признался мужик, — но дошли спокойно: ни волков, ни лихих людей не встретилось.

―Может, останешься? — предложил отец.

―Да нет, чего там, — начал отнекиваться мужик, потряхивая топором, — я же не один, а с помощником.

―Ну, смотри. А то заночуй, — предложил лесник снова.

―Нет, я пойду, — отказался мужик и зашагал мимо меня — я едва успел укрыться за деревом.

Да, анекдоты — это часть жизни, вырванная из контекста. И они зачастую могут быть поняты совсем не так, как произошло на самом деле. Впрочем, подобное относится не только к анекдотам.

Глава 40. У Бабы-яги

В Анекдотию я попал или не в Анекдотию? — задумался я. Но, как ни хотелось очутиться в знакомых местах — ну хоть на денечек! — я решил вернуться и отыскать избушку Бабы-Яги, к которой шла Василиса, чтобы переночевать. Заодно и проинспектирую. А может, Василисе помочь надо? Куколка куколкой, но что она может?

Избушку я нашел неожиданно быстро. Очевидно, в сказках действовали совершенно иные законы ориентирования и месторасположения. Я понял их так: если хочешь где-то очутиться, надо очень сильно захотеть, а потом довериться ногам — и они приведут тебя, куда пожелаешь.

Так и получилось: стоило мне подумать, а потом пойти наугад, по наитию — и вот я стою перед высоким тыном, сложенным из переплетенных между собой человечьих костей. На его высоких острых спицах торчат черепа с горящими глазницами, а запоры ворот оформлены в виде загребущих рук, вцепившихся друг в друга.

"В соляной кислоте, должно быть, кости вымачивала, — мельк­нуло у меня в голове, — чтобы гибкими стали…"

―Эй, бабушка! — заорал я, барабаня в ворота. — Встречай гостя нежданного, незваного!

―Фу-ты, ну-ты, раскричался! — послышался из-за тына недовольный голос, и ворота начали медленно отворяться. — Русским духом не…

Она увидела меня и осеклась.

―Господин Генеральный Инспектор! — всплеснула она руками. — Да какими же судьбами! В нашей глуши — и такая персона! Сейчас мигом все приготовлю: и выпить, и закусить.

―И поспать, — добавил я, позевывая.

Маринованные грибочки у Бабы-Яги оказались отменные. Вишневая наливочка, правда, не очень к ним шла, поэтому я ограничился парой рюмочек — "за знакомство" и "за здравие", чтоб не подумала ничего дурного.

―Что проверять будете? — поинтересовалась Баба-яга.

―А все подряд, — спокойно сказал я. — Да хотя бы вот это!

И я потянул к себе толстенную книгу, лежащую на кухонном столе.

"Колдовская, наверное", — подумал я, и перевернул ее, чтобы прочитать название.

"Полный перечень блюд, приготовляемых из Ивашечек, Терешечек и Аленушек. Пятое издание", — прочитал я на обложке.

―Ну-ну! — только и смог сказать я.

―А это специальная печь для запекания Ивашечек, — пояснила Баба-Яга, показывая на небольшую печурку.

―Любопытно, — наклонился я, изучая конструкцию. И куда же они помещаются?

―Вы можете проверить самостоятельно, — засуетилась старуха.

―Нет уж, спасибо! — я стремительно выпрямился. А то еще, чего доброго… то есть злого, возьмет и сунет в печку. — А скажи-ка, бабушка, как мне найти…

―Не невесту ли? — вкрадчиво спросила Баба-яга.

―Что ты, что ты! — замахал я руками.

―А зря, — с сожалением произнесла Баба-яга. — Я бы тебе подсобила. Тут давеча Иван-царевич проезжал, я ему такую кралю наворожила…

―Так он же проезжал, — прервал я ее, — а я пешком иду. Что я невесту, на себе понесу?

―Сама пойдет! — живо подхватила Баба-яга, надеясь, что-та­ки уломала меня, и я согласился. А я просто хотел найти достойный выход из тупика, но не находил. Может, ей залежалый товар сбыть надо? Подвезли партию, а не разбирают. А она вроде менеджера, процент от продажи имеет.

Баба-яга продолжала:

―Сама пойдет! Ноги у нее крепкие!

―У тебя что тут, брачная контора? — сухо осведомился я, решив действовать сугубо официально.

―И-и-и, батенька, чем только заниматься не приходится! — игриво протянула Баба-яга и заговорщицки подмигнула мне, не подозревая о моем коварстве.

―А лицензия у тебя есть? — сурово спросил я, думая, что вот тут-то и поймал ее. — И налоги уплачены?

―А как же? — удивилась она, словно ожидала подобного вопроса. Вытянула откуда-то свиток пергамента и развернула его.

Я углубился в изучение свитка, чувствуя себя законченным идиотом: данный вопрос выходил далеко за пределы моей компетенции и должен был решаться соответствующими налоговыми органами.

Да и не разбирал я в полутьме избушки ничего из витиевато написанных письмен. Но продолжал исправно делать вид.

Баба-Яга спокойно смотрела на меня, не делая попыток дать взятку, из чего я сделал вывод, что она действительно ничего не боится: то ли настолько хорошо владеет собой, то ли бумаги выправлены верно.

―Ладно, — недовольно пробурчал я. — Вроде правильно.

―А как же! — обрадовалась Баба-Яга, принимая свиток из моих рук и пряча его на прежнее место. — Молочка испить не желаете?

―Молочка? — переспросил я. — У тебя тут и коровы есть?

―Да нет, тараканьего!

―Тараканьего?!

Оказалось, вечером, перед моим приходом, Баба-Яга подоила тараканов и я смог увидеть настоящее тараканье молоко.

Посмотрел с превеликим любопытством. Но пить не стал, как она ни уговаривала.

Постелила она мне в светелке, а сама легла в горнице. Заглянув на кухню попить воды, я заметил, что ее поваренная книга лежит раскрытой на столе, и глазницы черепа слабо освещают ее.

Стало немного жутковато, но я знал, что Генерального Инспектора Баба-Яга не тронет. Не тронет — и все тут. Во всяком случае, эта Баба-Яга.

―Сам уснешь? — спросила Баба-Яга. — А то есть у меня кот-баюн, славно сказки сказывает!

―Нет, — отказался я, — спасибо, сам усну.

А сам подумал: "В сказках — и рассказывает сказки! Интересно, какие?" Но передумывать не стал: о коте-баюне рассказывали не совсем хорошие вещи…

Череп Баба-яга использовала в качестве светильника и в моей комнате. Освещал он хорошо, но какое-то неприятное ощущение оставалось: это ведь не стилизованная под кость пластмасса, а кость настоящая.

―Темновато немного, — пробормотала старуха, — пришлось один черепок отдать. Тут девчонка малая за огнем приходила, моя крестница… Да вы не беспокойтесь: она вернет! — упредила Баба-яга мой вопрос. — Да на ём и инвентарный номер проставлен…

―Это Василиса, что ли? — догадался я.

―Вы и ее знаете? — ахнула Баба-Яга.

―По должности положено, — скромно заметил я.

―Ну, тогда я спокойна! — заявила Баба-яга. — Ежели вы в курсе…

―Да, кстати, — спросил я. — Я давно хотел спросить: а почему тебя так называют? У тебя действительно костяная нога?

―Протез это, — буркнула Баба-Яга. — Как-то неудачно со Змеем Горынычем сцепилась. Вот и отгрыз он мне по пьяни…

―Там такие злые бесы — чуть друг друга не едят… — пробормотал я.

Теперь-то я понял, глядя на Бабу-Ягу, почему Малютова никогда не просила привезти молодильных яблок, а всегда только живой воды: от молодильных яблок помолодела бы она лет на двадцать, и стала бы таким чудовищем, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Во всяком случае, лучше бы не сделалась, а вот хуже — наверняка. Есть такие люди, облик которых не меняется с возрастом, но если одни выглядят вечно юными, то другие — такие, как Малютова — гм! Короче говоря, сейчас ее возраст наиболее оптимально соответствовал внешнему виду.

Ночь прошла без эксцессов, да и спал я без снов.

Утром, когда я проснулся, завтрак стоял на столе, но Баба-Яга отсутствовала. Рядом с заботливо прикрытой полотенцем тарелкой на столе угольком было написано: "Улетела по делам".

Я позавтракал и тоже ушел, по своим.

Глава 41. По сказкам

Из леса я выбрался довольно скоро, и близь опушки увидел свисающую с облака веревку.

―Что за непорядок? — осведомился я у задравшей голову толстенной бабищи, опиравшейся на широкую деревянную лопату, которой хозяйки достают пироги из печи. Не помню вот только, как она называется.

―Да вот, мужик на небо залез, — тонким жалобным голосом отвечала бабища, — а слезать не хочет!

―Не могу я слезть, не могу! — послышался возмущенный вопль, и над краем облака показалась всклокоченная голова. — Как я слезу-то? Спрыгивать — высоко, а веревка — короткая!

―А ты сверху отрезай, а снизу — наставляй, — предложила бабища, — так и спустишься.

―Погодите, — остановил я ее, — а как он туда залез-то?

―Да как-как, — закудахтала тетка, — посадил он боб. Боб рос-рос, до самого неба дорос. Вот он, дурень, и решил залезть. Залезть-то залез, а боб возьми да засохни…

―Поливать надо было! — услышал я крик мужика. — Да тебя, лентяйку, не допросишься!

―А ты мне говорил, да, говорил? — заорала в ответ бабина и добавила уже спокойным голосом: — Вот он там и остался.

"М-да, — подумал я, — прообраз космического лифта. И ведь, главное, как просто: ни космодромов строить не надо, ни ракет космических — сажай себе бобы, да поливать не забывай. Но, опять-таки: а возвращаться как, если экспедиция длительная? Вымерзнут зимой ростки-то!"

―Вон! — закричала толстуха, указывая пальцем куда-то вдаль. — Вон мужик зерно веет, а полова кверху летит! Хватай ее и вей веревку!

И она погнала облако широкими взмахами лопаты прямо к веющему зерно мужику.

Мне очень хотелось досмотреть, как будут развиваться события, но я пошел прочь: что-то начало вспоминаться. Эту сказку я, помнится, читал — была она короткая, и я ее осилил. Вроде никаких отклонений от сюжета не замечалось. Там дальше должно быть что-то вроде "полову он вил-вил, дохлую крысу завил…", а потом "крыса ожила, веревку перегрызла, мужик упал в болото и завяз…", но в конце концов выбрался благополучно. А поскольку жена находилась рядом с ним, я не видел необходимости оставаться: живым он остался, а предупреждать о предстоящей крысе, пожалуй, не стоило — это нарушило бы ход сюжета. Хорош бы я был Инспектор, если бы вмешивался в сказку!

Тем более что меня стала занимать другая мысль: если покопаться в сказках, то, оказывается, можно отыскать множество современных вещей, и вещей, которые еще будут изобретены.

Может, Николай был прав? Интересно бы продолжить разговор на эту тему. А то и в Контору его взять. Ввести новую должность — эксперта сказок по связям с современностью.

Я вспомнил "технико-молодежные" анализы творчества Жюля Верна, Герберта Уэллса, Александра Беляева… еще кого-то анализировали, не помню… с подробными расчетами: сколько было произведений, сколько сбылось, скольким — предстоит сбыться.

И пожалел, что наши родные народные сказки никто и никогда не анализировал, на сей предмет. Или просто я не сталкивался с таким анализом? А интересно предположить — если отнестись к сюжетам сказок ретроспективно, — что подразумевали сказители, например, под яйцом с Кощеевой смертью?

Обидно получается: Библию проанализировали, кучу пророчеств отыскали, а сказки — в загоне? Несправедливо… Недаром кто-то сказал: "Сказка — ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок". Извлекать урок надобно!

Взять хотя бы сказку о путешествии на небо по бобовому ростку…

И тут меня другая мысль осенила: а что, если сказки — отражение действительных событий, происходивших в прошлом? Существовала, к примеру, некая могущественная цивилизация до нас, строила космические лифты — вот вам и сказка о бобовом ростке; строила гигантские стеклянные купола в приполярных областях… да почему обязательно в приполярных, джунгли Амазонки и пески Сахары тоже не особо благоприятны для жилья — и вот тебе миф о хрустальном своде небес. А что: те, кто живет под куполом, вполне могут дойти до того края, "где земля с небом смыкается…".

Так что многое можно объяснить ретроспективно. Например, миф о Вавилонской башне — строительством огромной ретрансляционной станции мировой телефонной сети, с автопереводчиками. Строили-строили, а громоотвод забыли поставить. Вот молнией туда и долбануло… Или пожар случился, как на Останкинской телебашне. Вот и возмущение богов… Интерпретировать любой факт можно по-разному. Но Николай, кажется, именно об этом и говорил.

А сказочки о царствах из яиц — медном, серебряном и золотом… Кто знает, что сейчас происходит: создание нового на основе старых сказок, или же просыпается генетическая память на открытия? С новым уровнем осмысления…

Стоп! Есть, есть люди, которые занимаются переосмыслением сказок!

Я вспомнил, как ходил с инспекций в НИИФИ — научно-исследовательский институт фантастических идей. Это была, помнится, моя вторая инспекция — после НИИНа. Молодой я тогда был, неопытный…

Глава 42. Про курицу, которая несла какие угодно яйца

Шеф вызвал меня и сказал:

―Нужно проинспектировать НИИФИ.

Я не понял:

Что такое НИИФИ?Научно-исследовательский институт фантастических идей. Больше, к сожалению, ничего не знаю. Он недавно вошел в нашу структуру, и надо получить о нем хоть какое-то представление. Вот и выясни, что у них к чему, и как обстоят дела.НИИФИ, НИИФИ… Нии фи…га себе, — думал я, — заданьице: пойди туда — не знаю куда, принеси то, не знаю что. Наверное, никого более серьезного под рукой не нашлось — утешал я себя, — вот шеф и поручил задание мне. А может, посчитал несерьезной саму тему, и решил, что несерьезный человек лучше с ней справит­ся?

Директора НИИФИ на месте не оказалось, ведущих специалистов — тоже: были на каком-то научном симпозиуме. Меня сопровождал заведующий хозчастью, человек со множеством ключей.

Мы шли по длиннейшему коридору из розового туфа, мимо белых дверей, на которых вырисовывались четкие черные надписи: "Проблема №1", "Проблема №2", "Проблема №3".

Это наши проб­лем­­ные лаборатории, — пояснил Семен Васильевич, так его звали. Возле загадочной двери с табличкой "Проблема №оо" я остановился.

Что это? — спросил я. — Неужели мы зашли так далеко? А я и не заметил…Нет, — улыбнулся мой провожатый. Очевидно, историю этой лаборатории знали все. — Это "Проблема №8", но сейчас исследования зашли в тупик, ребята ищут обходные пути — вот и решили отразить это в названии.Зайдем? — предложил я. Не стоит, — попытался удержать меня спутник, — это ведь не совсем по профилю института. Сказка… Наша Контора прежде всего сказками и занимается, — решительно отрезал я, отворяя дверь.Первое, что я увидел: прямо перед дверью белая курица клюет с пола маленькие сапожные гвоздики, которые ей сыплет из бумажного кулька парень в белом халате. Второй парень копался с паяльником во внутренностях какого-то прибора. Но второго я заметил позже, а то, что он был с бородой, еще позже. Сначала мое внимание привлекла курица.

Здравствуйте, Семен Васильевич! — хором грянули ребята, увидев нас. Курица переполошилась и захлопала крыльями, точно петух, собирающийся закукарекать, но кукарекать не стала, а побрела за шкаф, подбирая укатив­шиеся гвоздики. К вам инспектор из Конторы, — представил меня Семен Васильевич, — расскажите ему о своей работе, — а сам закрыл за собой дверь.Иван, — представился я.Саша, — произнес стоящий и наклонил голову синхронно с кульком. Гвоздики хлынули потоком. Курица тотчас подскочила и принялась ловить их раскрытым клювом, словно струю воды. Мы ей ничего не запрещаем, — пояснил Саша. — Она у нас уникум. Володя, — произнес, привставая, бородатый, у которого я только что заметил бороду.Ребята, — взмолился я, — вы расскажите мне сами, чем занимаетесь, что считаете нужным, вопросов я задавать не буду, это моя вторая инспекция, так что… Саш, ты покажи пока нашу коллекцию, а я сейчас подойду, — Володя кивнул на внутренности раскроенного прибора. Курица расклевала масс-спектрограф, — пояснил Саня, ведя меня между шкафами куда-то в угол. — Вообще-то в лаборатории одиннадцать человек, но ребята в разъездах. Ищут аналогичные экземпляры. Сам понимаешь, для науки единичных случаев не существует. Вот если бы у нас было несколько таких куриц…Саша привел меня в угол и усадил за стол, на котором лежала амбарная книга ("Лабораторный журнал №51" — прочитал я на обложке), а сам прислонился к углу застекленного шкафа, на полках которого лежали куриные яйца. Вернее, предметы в виде куриных яиц — овоиды. Я не могу назвать их в точности куриными хотя бы потому, что все они были разноцветные, причем первые два не лежали, а висели под верхней крышкой, будто приклеенные к ней.

Мы расположили их строго по таблице Менделеева, — пояснил Саша.До меня что-то стало доходить, но с трудом.

Черное яйцо, два желтых, красное, серебристо-белые, серо‑ме­тал­лические, фиолетовое, бурое…

Вот это, — Саша взял яйцо, — осмиевое. Попробуй. Он передал яйцо мне в руку, и я чуть не выронил его. Яйцо весило не меньше четы­рех килограммов! Теперь я понял:

Эти яйца — чистые химические вещества?Чистейшие. Семь девяток после запятой — больше класс прибора не поз­воляет, — он присел на вертящееся кресло. Я почувствовал себя исследователем. Все-таки я тоже что-то читал в этой области и поэтому считал себя не полным профаном.

Как они получаются? — спросил я. Курица несет, — пожал плечами Саша, — как обычно. Нет, я хотел узнать, знаете ли вы, что происходит внутри курицы при формировании яйца?Для этого пришлось бы ее вскрыть, а это невозможно. Вот когда у нас будет много таких кур, тогда, может быть…Вам известны работы Азимова в этом направлении? — продолжал спрашивать я. В самых общих чертах, — Саша откинулся на спинку кресла и улыбнулся, — но, помнится, он предпочитает работать с гусями… Мне его вариант представляется совершенно неправдоподобным. Нашу кури­цу я отношу к совершенно иному типу. Трудно предположить, что мы имеем столь часто переналаживаемую систему. У Азимова, насколько я помню, гусь нес одни золотые яйца. Это гораздо проще…А ваша курица? Несет золотые?Иногда, — он привстал и подал мне блестящее красновато‑жел­тое яйцо. — Вот оно. Червонное золото. А как насчет мышки? — пошутил я, кладя яйцо на край стола. — Мышка бежала, хвостиком махнула… Хвостик отшибет, — усмехнулся Саша, — Оно ведь литое.Так что же из него может вылупиться? — удивился я. Ничего. Это просто кусок золота в форме яйца. Поэтому и разбиться оно не может. А если бы было иначе… Она не хочет их высиживать, а с инкубатором ничего не получается, — пожаловался он, — мы пробовали подбирать режимы, но…Жаль. Меня всегда интересовало, что бы вылупилось из золотого яйца, если бы не злодейка‑мышка. Кстати, ваша курица не прямой пото­мок Курочки Рябы? Кто ее знает, — пожал он плечами, — может, и потомок. Какие-то гены, надо полагать, определенно присутствуют. А ты не заду­мывался над тем, — встречно спросил он меня, — почему во многих сказках птицы несут необычные яйца, или встречаются необыч­ные яйца? Хрустальное, например, или яйцо с Кощеевой смертью, или яйца — медное, серебряное и золотое — в которых скрывается соответствующий дворец. Чаще всего почему-то золотые. С чего бы?Наверное, из-за ожидания чуда, — пожал я плечами, — народная фантазия. А про себя поразился: насколько они углу­би­лись в проблему! У нас, кажется, Глюданов занимался недолгое время чем-то подобным, да и то, на мой взгляд, лишь для того, чтобы обеспечивать себя свежей курятиной — пока она ему не приелась, и он не переключился на кроликов. Во всяком случае, меня он угощал неоднократно — и глазуньей, и омлетами, да и жарено-парено-печеными курами в разных видах. А потом — кроликами…

Да нет… Скорее, все эти истории — не что иное, как отражение действительно происходивших случаев. Кстати, мы читали недавно, как где-то в Бразилии обычная курица, до того ничем не отличающаяся от своих товарок, вдруг снесла яйцо диаметром десять и длиной двадцать сантиметров. Вес яйца достигал двух килограммов. Вот о материале яйца ничего не говорилось. Мы послали запрос, но ответа пока не получили. Да? А я что-то не слышал.Случайные мутации, — продолжал Саша, устремив взгляд куда-то внутрь себя и сцепив руки. — Они, конечно же, не наследуются — ведь из золотого яйца не может вылупиться цыпленок. Даже если во всем остальном оно будет обычным, кроме оболочки, цыпленок не сможет пробить золотую скорлупу — для этого он сразу должен стать необычным… а такое стечение обстоятельств представляется вообще невероятным: чтобы сразу появилось и невероятное золотое яйцо, и из него вылупился бы невероятный — золотой?— цыпленок. Такое возможно только в сказке, а в жизни встречается достаточно редко. Из истории нам не известно ни об одном подобном яйце. Их, скорее всего, считали делом рук ювелиров, но специфические особенности, присущие только действительно снесенному яйцу… Извини, — спохватился он, — углубился в свои мысли.Ничего-ничего, — кивнул я. Вот поэтому они и нашли отражение в сказках, — закончил он. Сказка ложь, да в ней намек, — пробормотал я.Именно! — подхватил Саша. — Шлиман поверил Гомеру и нашел Трою. Мы поверили в сказку о Курочке-Рябе — и вот результат, — он обвел рукой стеллажи с яйцами.Да-а… А где вы нашли эту курицу? — поинтересовался я.На одной птицефабрике. Володька работал там лаборантом и заметил, что одна курица несет мраморные яйца. То есть яйца в мраморной скорлупе. Мрамор — та же известь. Это означало начало мутации. Он взял ее — и к нам. Организовали лабораторию. Повезло, можно сказать.Чисто случайно, — согласно кивнул я.Почти. Эта курица — не та курица. Эта вылупилась из одного из мраморных яиц. Что тут было! — он засмеялся. — Птичий двор! Мы ведь должны были исследовать, из всех ли яиц вылупятся необычные куры. Вот и высиживали все подряд. А это яйцо мы термостатировали при трехстах градусах, тоже чисто случайно: полетел регулятор температуры. Но больше, увы, ни одной подобной не вылупилось, все остальные оказались обыкновенными цыплятами. Мы их вырастили и съели.Тоже неплохо, — одобрил я. — Добро не пропало.Еще в цыплячьем возрасте, — продолжал Саша, — она проявила особый характер: расклевывала поролоновую обивку кресел, изоляцию проводов, лабораторную посуду, даже платиновый бюкс раздолбала — из-за него был грандиозный скандал… Вам повезло, что это оказался не петушок, — посочувствовал я, — сейчас хоть яйцами компенсируете. Стоп-стоп-стоп-стоп. А как же она несет яйца, без петуха-то? Вы что же…Вообще-то куры несутся и без петуха, — ответил Саша. Я мысленно дал себе по уху за такую промашку. — Просто цыплят из таких яиц не вылупляется. Но вероятен, очевидно, и партеногенез. Вот только условия…Наверное, потому из них ничего и не выводится? — предположил я. — Кстати, какое яйцо она снесла первым?Я не помню… Надо посмотреть по журналам… Я сейчас, — попытался он подняться.Нет, не надо, это я так, — удержал я его. — А вот эти яйца она так и несла, — я указал на стеллаж, — строго по таблице Менделеева?Нет, это я их так уложил. Для большей наглядности. Там на них есть номерки, порядковые. С учетом у нас строго! — заметил он. — Но это еще что! Любопытно ртутное яйцо, или бромовое, — он подал их мне, привстав с места.Яйца дрожали, подаваясь под нажимом, но упрямо сохраняли прежнюю форму.

Их оболочка прочна, как… я даже не знаю, как что. Какая мышка, ее танком не раздавишь! Совершенно необычные свойства. Может, важнее, чем сама курица. Ответвление в иную проблему! И еще: мы проверяли их на радиоактивность — все, в которых возникали сомнения. И что же? Ни одно яйцо из так называемых радиоактивных элементов не излучало, даже короткоживущие, не то, что урановое или плутониевое.Выходит, пленка не пропускает продуктов распада? — перебил я его.Или же они под ней не распадаются. Мы передали часть яиц атомщикам, пусть повозятся. Кстати, — он понизил голос, — всего она снесла сто двадцать семь штук… Да-а, — протянул я. — И что же, ниоткуда ничего не вылупи­лось?Из этих — нет.Из этих? Значит, есть и другие? — меня захватывало все больше и боль­ше. Саша не успел ответить: подошел Володя.

Ты уже ознакомил инспектора со вторым этапом развития нашей ку­рицы?Да я как раз собирался…Давай скорее, это интереснее, чем смотреть на таблицу Менделеева, да еще в таком однообразном виде. Саша вздохнул, пробормотав: "Мировые загадки…" и полез в шкаф. Он открыл дверцу — я, вытянув шею, наблюдал за ним, но внутренность шкафа скрывалась за широкой Сашиной спиной, и я мог видеть то, что он доставал, лишь когда экспонаты оказывались на столе.

Я присвистнул. И было, от чего. Вещи, представленные на обозрение, выглядели разнообразно: трудно высказаться более определенно.

Были среди них и яйца. Вот этого я как бы и не ожидал. Внутри одного из них пылал неугасимый огонь…

Тепло еле ощутимо касалось лица, но когда я со всеми предосто­рожностями взял яйцо в руки — оно оказалось совсем холодным.

Они что, все в такой оболочке? — спросил я, положив яйцо.Да в том-то и дело, что не все. Вот, — Володя дал мне свинцовое, на котором напильником сделали два глубоких пропила, — мы хотели определить: скорлупа это или что-то иное? А оно оказалось сплошным, без скорлупы. Но закономерности в образовании или отсутствии оболочки установить не удалось. Там, — он указал на стеклянный шкаф, — свинцовое лежит в оболочке. Когда яйцо может повредить самой курице, оболочка образуется обязательно — мы так полагаем.А вы ее чем-то специальным кормите? — поинтересовался я.Нет. Корм она отыскивает сама. Правда, мы пытались воздействовать на формирование медного яйца, скормив ей обрезки проволоки, но это, кажет­ся, был единственный случай. Да, — подтвердил Саша, — она клюет, что хочет и нам приходится угадывать, чего ей надо, иначе она расклевывает приборы… И приходится чинить, — подхватил Володя. А это все, — я указал на стол, — вылупилось из яиц?Да. Причем некоторые мы не инкубировали, яйца оказались самовысиживаемыми. Другую часть курица высидела сама, а некоторые мы не рискнули подвергать инкубации. Например, вот это, — он взял в руку "огненное яйцо", — кто знает, что из него может вылупиться? Всепожирающий огонь? Надо хоть чуточку думать, к чему могут привести подоб­ные эксперименты, как бы это ни было любопытно. Хорошо, что оно не оказалось самовылупливающимся, — поежился я.Хорошо, — кивнул Володя. — А недавно она снесла яйцо, из которого самостоятельно вылупилось облачко тумана.Облачко тумана? — удивился я.Да. Вон висит в углу, — он указал в угол лаборатории.Действительно, под потолком висело маленькое синеватое облачко, и на стене рядом постепенно расплывалось сырое пятно.

Мы не знаем, что из него получится, — пожаловался Саша, — что уж говорить про огонь.А если выгнать облачко на улицу? — предложил я. — Во время тумана?Да ну! Выпустить джинна из бутылки? Мы пытаемся испарить его. И он указал на тонкий красноватый луч лазера, бьющий в угол комнаты.

Кажется, уменьшается, — заметил Володя.А как вы определяете, какие яйца можно инкубировать?Сложный вопрос, — признался Володя. — Сейчас мы почти ничего не инкубируем, после таких случаев, — он кивнул на "огненное" яйцо и на облачко тумана. — А раньше отбирали в основном те, что были с керамическими оболочками. И термостатировали их. Некоторые так и остались без изменения.Должно быть — болтуны, — вставил Саша. Да… Или нужны какие-то иные режимы. Мы ведь действуем в основном по наитию. А одно так и пропало, — Саша махнул рукой.Да, — вспомнил Володя. — Снесла она одно… Кануло — и заметить не успели. Вот на этом самом месте. Пробило перекрытия, — вот, паркет меняли — он стукнул ногой по двум светлым паркетинам на темном фоне пола, — и ушло в землю.А может, это было не сверхтяжелое яйцо, а всепроедающая жидкость? — предположил я, вспомнив анекдот об Эдисоне.Нет. Жаль, я не могу показать перекрытия снизу — там все замазали и забелили. Дыра была проломлена. Если и жидкость, то только нейтронная, не иначе.Да-а-а, — я повернулся к столу и взял в руки маленький трактор. "Бела­русь", как определил я. Голубенький, с оранжевыми колесами и трубой, он поблескивал стеклышками кабины на проникающем в окно солнце.Вот это да! — восхитился я. — Прямо такой и вылупился? Да, — помрачнел Володя, — еще одна проблема. Их вылупилось несколь­ко. Но сохранился только один, вот этот. Остальные умерли… или подохли? — растерянно повернулся он к Саше. Тот пожал плечами:

Сломались… Обмякли и рассыпались. Или завяли и съежились — как лучше сказать? От голода, должно быть.А чего ж вы их не кормили? — вырвалось у меня.А чем кормить? — снова пожал плечами Саша. Ну-у, чем… Соляркой, наверное. Маслом. Машинным.Так то же больших, — подал голос Володя. — А это маленькие.Действительно, — я задумался. Цыплята тоже подохнут, если их кормить зерном. А что едят маленькие трактора?Потому-то он и не вырос, — продолжал Володька. — Хорошо хоть сохранился.А что-нибудь выросло? — повернулся я к нему.Да. Велосипед, — сказал Саша и почему-то вздохнул. — Стоит у меня дома. Его кормить не надо. Но почему-то стеклопластиковый…Тоже неплохо, — одобрил я и наклонился к следующему экспонату, очень непонятной вещи. Всматривался я в нее долго — трудно было разобрать, что передо мной — а когда всмотрелся, понял: какой-то завод. По-моему, металлургический. С бездоменным производством. Во всяком случае, с высоты птичьего полета он выглядел бы именно так. И то я не узнал бы его, если бы не пролетал как-то вблизи Оскольского электрометаллургического комбината. Тоже не вырос? Тоже… И куда бы мы его дели? Да-а-а… Завод требует много места. И потом, ему же нужно электричество, вода, газ, мазут… что там еще? Ему необходимо сырье. Наконец, рабочие руки. Или он был бы завод‑авто­мат? Все равно, наладчики нужны. А жаль. Если бы можно было выращивать из яиц заводы, фабрики, города… — Вы бы уж постарались, нашли как-нибудь условия их выращивания, — попросил я. Ищем, — буркнул Володя, — пока ничего не получается. А это что? — я взял следующую штучку. Модель фотонного звездолета, я так понимаю, — пояснил Володя. — Вернее, недоразвитый фотонный звездолет, эмбрион звездолета, цыпленок‑звездолет.Перебирая предметы, стоящие на лабораторном столе, я нашел еще несколько потенциально полезных вещей.

А это? — я взял в руки странное сооружение из стержней и шариков.Володя пожал плечами.

Сами не знаем. Должно быть, это относится к далекому будущему: оно еще будет изобретено. Курица опередила наше время. Тут несколько таких штучек. Некоторые выросли, и мы оттащили их в подвал, чтобы не мешали. Никак не можем определить, куда приспособить.Ну, и правильно, — сказал я. В голове слегка шумело.Курица, сидевшая на шкафу, провожала меня оценивающим взглядом, поворачивая голову то направо, то налево.

Как же мне отчет писать? О параллелях со сказками? Может, зря я зашел сюда — в других лабо­раториях было бы интереснее? Вряд ли. Интересно и здесь, но как описать увиденное?

А напишу-ка я так, — решил я. — Мол, существует на свете курица, потомок Курочки Рябы, боковая линия. И она несет самые разнообразные яйца, в том числе и такие, из которых вылупляются заводы. К сожалению, заводы погибают в цыплячьем возрасте, и пока нет возможности вырастить их. Зато есть направление деятельности! Я, правда, не знаю, что может сделать Контора в подобных обстоятельствах. Пусть шеф решает. Мне, главное, доложить об увиденном.

Ладно, ребята, — сказал я, поднимаясь, — пойду я. Устал от ваших диковинок. Как-нибудь попозже зайду — может, вам удастся добиться значимых результатов… Володя проводил меня до самого выхода из института. Саша побежал за це­ментом: курица начала расклевывать стену. Я чувствовал себя невозможно уставшим, но нашел силы вяло поинтересоваться у Володи:

Интересно, что делают в других лабораториях? Чем занимаются?А ты приходи, я тебя по всем проведу, — пообещал он. Приду обязательно, — согласился я.Шеф остался недоволен отчетом.

―Почему-то из всех сказок тебя угораздило наткнуться именно на эту! Знаешь ли ты, что сказка о Курочке-Рябе лежит в истоках становления Конторы?

―Неужели? — удивился я.

―Конечно! — подтвердил шеф.

И поведал мне удивительную историю, из коей следовало, что в сказке о Курочке-Рябе мышка на самом деле являлась Инспектором по сказкам. Ее направили для внесения исправлений в сказку. Но в то время Контору возглавлял сухой и — шеф подчеркнул — черствый человек: прослышав, что курочка начала нести золотые яйца, он возмутился:

―Курица не может нести золотых яиц! — и заложил одну руку за отворот мундира.

Для исправления вопиющего несоответствия (по мнению тогдашнего шефа) в сказку был послан молодой Инспектор. К сожалению, он недостаточно оценил поэтичность народного творчества и, разумеется, наломал дров: разбил золотое яйцо, заставив плакать бабку с дедом, а затем изменил генетический аппарат курицы таким образом, что та перестала нести золотые яйца.

―Разрушил чудо, другими словами, — грустно сказал шеф. — И это еще не самое страшное. Хуже всего, что извратилась суть сказки! А теперь появилось столько вариантов, что первоначаль­ный оказался погребенным под их грудой. Чего только не рассказывают! — он печально покачал головой. — И что сначала курочка снесла простое яйцо, а мышка его разбила и лишь после этого курочка в утешение стала нести золотые яйца! Если бы было так, сейчас бы вокруг бегали сплошь золотояйценесущие куры!

Судя по его словам и внутренней боли в голосе, я понял, что мышкой был он сам — во времена его молодости практиковалось максимальное сближение с природой, а любое вмешательство в сказку обставлялось кучей специфических атрибутов: маскировкой, вживанием в образ персонажа и тому подобное.

―Короче, — сказал шеф. — В ближайшее время снова пойдешь туда, и обойдешь весь институт. Напишешь понемногу о многом. Конспективно. Нам нужна общая картина.

Я так и сделал. Но о том, что еще увидел в НИИФИ, расскажу как‑нибудь попозже.

Могу добавить одно — в завершение предыдущей истории: когда через два месяца я вновь отправился в НИИФИ, то встретил в коридоре Володю. Выглядел он задумчиво.

Привет! — поздоровался я. — Как ваша курица? Удалось научиться кормить завод?Он махнул рукой.

Курицы-то нет.Что, издохла? — встревожился я. Нет, просто исчезла. Должно быть, она снесла какое-то совсем уж необыкновенное яйцо…

Глава 43. Встречи продолжаются

Вспоминая историю с курицей, я оглядывался по сторонам. Кажется, я заблудился. Предыдущая сказка показалась мне слишком близкой к бытовым. Или они вперемешку расположены?

И я снова пожалел, что у меня нет карты страны сказок. Впрочем, плана Конторы, по-моему, тоже нигде нет…

Срочно требовалось у кого-то что-то спросить.

Язык, говорят, до Киева доведет. Вон идут три девушки — у них и спрошу.

Но, когда девушки подошли поближе, всякое желание что-либо спрашивать пропало. А, казалось бы, что такого? Но язык прилип к гортани.

Ситуация: идут три девушки. Одна… одноглазая. Но не кривая, а с циклопьим глазом посреди лба. Вторая — вполне обычная девушка, симпатичная, на мой взгляд. А третья… аж с тремя глазами, равносторонним треугольником.

―Здравствуйте, девицы, здравствуйте, кра… — начал было я заранее заготовленную фразу, но осекся, замялся, забегал взглядом по лицам: и душой кривить не хочется, и обидеть их — тоже. Но перевел взгляд на их фигуры и сумел закончить: — савицы… Чьи вы такие будете?

―Мы — сестры родные: Одноглазка, Двуглазка и Триглазка, — важно произнесла старшая. Та, что с тремя глазами.

―А коли вы сестры, чего же младшую обижаете? — упрекнул я, указывая на одноглазую. — Поделилась бы ты с нею глазком, как раз по два у каждой стало бы.

Усмехнулась девица, и отвечает:

―Нисколько не обижаем: подрастет немного — появится и у нее второй глаз, а до моих лет доживет — и третий будет.

Я обалдел. Слов у меня не нашлось: я только судорожно глотнул в ответ, и они прошествовали мимо меня, пересмеиваясь.

"Они, видимо, дочери стоглазого Аргуса", — подумалось мне. В голове вновь закопошились обрывки лекций по древнегреческой мифологии. А в мифах-то я его и не встретил! Мало ходил и мало видел? Ну конечно, у меня всего два глаза. А если сто глаз умножить на сто Аргусов… Вот это соглядатай! Ну, ладно…

Позади трех сестер шла еще одна девушка, с двумя глазами, и вела на веревке корову. Нет, ошибаюсь: она держала в руке веревку, а корова шла сама.

―Здравствуйте, дядюшка, — тихо поздоровалась девушка. А может, корова? Я был не вполне уверен.

―Здравствуй, милая, — рассеянно ответил я, сворачивая на тропинку, ведущую в другую сказку, но ничего не спросил. Тоже, небось, средненькая. А подрастет — и третий глаз прорежется. За ним четвертый, пятый…

То ли дело котята из анекдота… — я невесело усмехнулся. Где они, те котята?

Котят, ясное дело, не было.

Зато стояли на обочине дороги, рядом с вросшим в землю большим камнем, Змей Горыныч о трех головах (небольшого размера, с корову), да парень в традиционной сказочной одежде: в лаптях с онучами, сине-полосатых штанах с красным кушаком, и простор­ной рубахе-косоворотке. Парень чесал затылок.

Я давно заметил, что данное занятие является наиболее популярным в сказках, и решил выделить его в отдельный пункт отчета о командировке.

Змей что-то назидательно выговаривал парню.

Я осторожненько подошел поближе. Змей пусть и невелик ростом, а все-таки Змей.

―…и не найдешь ее, — услышал я слова Змея.

―Чем занимаемся? — преувеличенно бодрым голосом спросил я.

―Да вот, — Змей перепончатым крылом указал на парня, — пошел свататься, да не смог невесты приискать. Ну, думаю, помогу человеку, покажу место.

―Невеста — под камнем? — изумился я, и у меня в голове закопошились нехорошие мысли: покойница, что ли? А они оба — некрофилы…

―Да где же ей быть-то? — удивился в свою очередь Змей, — В подземном царстве живет. Царица она там.

"Опять подземное царство на пути, — мелькнуло у меня в голове, — то Водяной нырнул под землю, то — вот… Неспроста, видать. Третий раз встречаю вход в подземный мир".

Я поежился. Несмотря на особую условность третьего раза в сказках, я предпочитал доверяться собственным ощущениям. А они просили тепла и света.

Змей повернулся к парню.

―Ну что, Егорушко, отвороти камень: что желаешь, то и получишь.

Парень и так, и этак старался; заходил то справа, то слева, но камень оказался не по его силенкам, и он отошел, понурившись.

―Дак нет же тебе невесты, Егорушко! — провозгласил змей и пропал. Откуда-то издали донеслось, уже не столь торжественно и высокопарно: — Хиляков каких-то присылают! Камушка паршивого поднять не могут.

Парень тоскливо сплюнул и отправился восвояси.

Вот-те на! Что же дальше? Сейчас и дорогу спросить не у кого будет: змей исчез, уйдет и этот Егорушко слабосильный, и останусь я снова один. Посмотрел кусок сказки — и все? Долго я буду по их обрывкам путешествовать? Может, в самом деле надо под землю спуститься? Вдруг разгадка — там? Да и сказка неожиданно заинтересовала: что в ней происходило раньше, что будет дальше? Я такую что-то не припоминаю, не читал.

―Эй, Егорушко, погоди! — позвал я.

Парень остановился.

―Чего тебе? — хмуро спросил он издали, явно намереваясь исчезнуть.

―Куда ты теперь? — спросил я.

―Домой пойду, — развел он руками, — раз силенок маловато…

―Качаться будешь? — заинтересовался я. — Бодибилдингом заниматься?

Парень пожал плечами. Должно быть, не понял.

―Раньше думать надо было, — попенял я ему, — протеинами питаться… Ты сам у родителей? Один?

―Не-а, еще два брата у меня.

―Так чего же сюда один пришел? — удивился я. — Или они женаты уже?

―Не-а. Я — старший, — пояснил он.

―А они — малые?

―Не-а, им тожеть пора.

―Тем более! Пришли бы вместе, навалились гуртом, отвалили бы камень. Втроем-то легче, — посоветовал я.

―И точно! — просиял Егорушко. — Пойду-ка я за братьями! Спасибо тебе, добрый человек!

Он поклонился мне в пояс, и побежал, высоко подпрыгивая от восторга.

"Ну вот, — удовлетворенно подумал я, — и навели порядок…"

Вдруг из ниоткуда возник Змей и вразнобой закачал всеми тремя головами:

―Ах, Иван Александрович, Иван Александрович! Что же вы наделали? Сказку хотите разрушить?

Не скажу, что я испугался, но опешил.

―Как это? — растерянно произнес я. — Почему разрушить?

―Да очень просто. По сказке как должно быть? Старший брат не поднял камень, средний — не поднял, а младший…

―Это который дурак? — уточнил я.

―Зачем так грубо? — обиделся Змей. — Он не дурак. Просто самый младший. Его, как обычно, все шпыняли, никто всерьез не принимал, а он…

―Ага, — задумался я. — Фрейдистский комплекс?

―Не совсем, — помотал головами Змей, но тоже задумался.

―А невеста — одна? — решил на всякий случай уточнить я. Если одна, то, конечно, я поспешил.

―Три… — растерянно пробормотал Змей. — Каждому по одной…

―Так в чем же дело! — обрадовался я. — Пусть втроем и действуют! В единстве — сила.

―А как же "сказка ложь, да в ней намек…"? — возразил Змей.

―Будет другой намек, — предложил я. — Кончается-то чем?

―Как обычно, — пожал плечами Змей, — тремя свадьбами.

―Ну вот! — облегченно вздохнул я. — Мы ничего практически не меняем, лишь чуть-чуть подкорректируем серединку. Так сказать, в духе эпохи.

―Да? — Змей задумался, потом нерешительно протянул. — Ну разве что в духе эпохи… Ладно, посмотрим.

―Да чего смотреть! Сейчас действительно будет намек: дружно — не грузно, а врозь — хоть брось. А раньше что было?

―Д-да… — согласился Змей и вдруг предложил: — А кстати, не хотите ли попробовать, Иван Александрович?

―Что именно? — не понял я.

―Да поднять камень!

―Вот этот?

―Да.

―А что там?

―Да подземные же царства: медное, серебряное и золотое. А вы ведь холостой, насколько мне известно?

Я подозрительно покосился на него, и с опаской подошел к камню. Атлетом я себя никогда не ощущал, однако отчего-то вдруг захотелось померяться силушкой… с кем, с Егорушкой? Да хотя бы и с ним!

Камень глыбился над моей головой.

―Да ну… — протянул я, и хотел было отступиться, разом позабыв минутное бахвальство.

―Это ничего не значит, — успокоил меня Змей, — у сказок свои законы.

Я прикоснулся к камню. Камень подозрительно легко зашевелился, намереваясь тотчас отвалиться от прикрываемой им дыры в земле. Мне пришлось придавить его на место.

Змей разочарованно плюнул средней головой. Правая что-то прошептала ей на ухо.

Это я увидел боковым зрением, и несколько насторожился.

―Ну нет уж! — спохватившись, отскочил я от камня. — Еще и вправду отвалю, спущусь вниз и придется на ком-нибудь жениться. А это мне пока ни к чему, — твердо заявил я.

―А как же учет подземных богатств? — вкрадчиво поинтересовался Змей. — Там же целых три царства: медное… ну, это ладно, мелочь — а еще серебряное и золотое. Вдруг недовложение в котором обнаружится?

―Позже, — заявил я твердо. — Вот подойдут три брата, спустятся вниз, тогда и я за ними. По горячим следам, так сказать.

―Ну, ладно, — разочарованно промурлыкал Змей и снова исчез.

Почему-то у меня осталось легкое недовольство. Я даже не мог сказать, на кого: на себя? На змея? На ситуацию? Но не отправляться же действительно под землю?

Я прислушался к своим ощущениям. Нет, под землю не хотелось. Потом, попозже. Невесты-то кого под землей ждут? Женихов, богатырей. Не Инспектора, во всяком случае.

Глава 44. Бык печеный

Раздумья мои неожиданно прервал донесшийся откуда-то издалека запах жареного мяса.

Удивленный, я остановился и стал принюхиваться. Я ведь сегодня так и не позавтракал! Или позавтракал, но не пообедал?

Следуя указаниям носа, я пришел на удивительное место, очень напоминающее картину И.Шишкина "Среди долины ровныя…", с небольшими отличиями.

Прямо передо мной стоял дуб. Дуб, а не сосна. Крученый — весь узловатый, перекрученный. Под дубом лежал бык печеный, в боку у него торчал нож точеный, а в заду — прошу прощения за столь экзотически эротическую подробность — чеснок толченый. Не очень эстетично, но зато функционально.

"Наверное, потому его сюда поместили, — подумалось мне, — что в пасти чеснок держать нельзя: бык не переносит чесночного запаха. К тому же припекает слизистую ротовой полости. Правда, прямая кишка тоже весьма чувствительна к подобным вещам… Тьфу, о чем это я? Бык-то — печеный!

Кстати, я всегда хотел поближе разобраться в вопросе: что такое печеный? На мой взгляд, это либо приготовленный на вертеле над углями, либо в горячей золе — наподобие печеной картошки. Ничего другого печеного я представить не мог. Все остальное получалось либо жареным, либо вареным.

Но, в любом случае, попробовать очень хотелось. Я никогда не упускаю возможности продегустировать местные деликатесы. Сколь­ко можно колбасой да консервами питаться!

Бык лежал на брюхе, и я сразу оценил удобство подобной позы: все вкусные места были легко доступны, находились как на ладони. Шкуры, естественно, на быке не было, а вот румяная хрустящая корочка, наоборот, была.

Нож резал мясо, что масло. Слюнки текли у меня синхронно с выступающим из-под ножа прозрачным жирком.

Первый ломтик я сжевал без чеснока — хотелось ощутить чистый вкус печеного мяса. Вышло недурственно, но несколько пресновато: явно не хватало соли. Подумав, что чеснок просто обязан быть перемешан с солью, я отрезал еще один кусок мяса и осторожненько подошел… к необычной чесночнице. Хвост быка был кокетливо повернут на бок.

Ломтик мяса я протягивал с опаской: а вдруг это какая-то провокация, и бык, едва я прикоснусь к чесноку, заревет, захохочет, вскочит на ноги, заорет на меня… Я старался быть готовым ко всему: сказка есть сказка.

Но ничего не произошло: бык не подавал признаков жизни, лежал, как и положено печеной говядине, неподвижно.

С чесноком и солью мясо пошло намного лучше, хотя на этот раз мне показалось, что с чесноком более гармонично сочетается горячее мясо. А к холодному лучше всего пошла бы горчица.

И тут ветерок вновь донес до меня запах именно горячего мяса. И причем не издалека: с противоположного бока быка.

Удивленный, я сделал несколько шагов, сжимая в руке нож — в том числе для самообороны — и зашел на другую сторону бычьей туши. От этой половины явственно веяло жаром.

Сделав несколько хирургических надрезов, я подцепил на лезвие кусок мяса и поднес к носу. Мясо было горячим, и пахло соответственно! Оно едва не шкварчало. А я-то думал, что пока до­шел сюда, бык остыл — та-то половина холодная. Кто тогда его приготовил? Или он постоянно такой, сам по себе, по-сказочно­му?

Вот теперь я понял, что мои отношения с печеным быком достигли полной гармонии: горячее мясо с чесночно-соляной смесью оказалось просто восхитительным!

Насытившись, я с размаху воткнул нож на прежнее место — в холку холодной стороны быка, чтобы тот, кто придет после меня, не обжег руки — и удалился, оставив в себе теплые воспоминания да килограмма полтора печеного мяса.

Отойдя немного, я остановился: что-то мешало покинуть столь гостеприимное животное. Появилась какая-то отдаленная мысль о некоем несоответствии, которое отметило подсознание именно в связи с печеным быком. Удовлетворение, вызванное насыщением, сменилось недоумением: главное, главное-то я забыл! Имелась какая-то специфическая формула, связанная с быком…

Да! — я вспомнил.

Все, все было на месте: и дуб, и бык, и нож, и даже (гм!) чеснок. Но формула, формула-то звучала так: на море-окияне, на острове Буяне, стоит дуб крученый, под дубом лежит бык печеный, в боку у него торчит нож точеный, а в заду — чеснок толченый!

Я вспомнил! А говорят, что сытое брюхо к учению глухо!

Я преисполнился чувством собственной полноценности. Поэтому вернулся и еще раз обошел вокруг быка.

Действительно, все сходилось: дуб — крученый, ствол перекрученный, узловатый… Бык — печеный, причем пропеченный в меру, без пересушенностей и сыроватостей. Я удовлетворенно цыкнул зубом и выковырнул застрявшее между зубов волоконце мяса. Нож — точеный, отлично наточенный. Помню: резал хорошо. Чеснок — толченый как надо, без кусочков, равномерно перемешанный с солью. Соли тоже в самый раз.

А вот самого главного и не было: ни моря-окияна, ни острова Буяна!

Налицо имелось значительное несоответствие. И его надлежало запомнить.

Глава 45. Две ведьмы

―Слушай, а может, его купить? — неожиданно предлагает молодая ведьма.

Старая растерянно смотрит на нее.

―Слушай, и верно! — ахает она. — Сидим-сидим, мозги сушим, головы ломаем, — перед ней на столе лежит сухая препарированная таранка, и стоит жбан с пивом, — а решение-то на поверхности плавает! Вот! — и она торжествующе подцепляет золотой кругляшок, всплывший снизу и колышущийся на поверхности варева в котле.

―Навалим ему мешок денег — и пусть убирается восвояси! — подхватывает молодая ведьма.

―А кто же ему предложит? — задумывается старая.

―Да не все ли равно? — машет рукой молодая.

―И верно, — соглашается старая.

Глава 46. По пути

Начались скитания. Я вырывался из одной сказки и тут же вламывался в следующую: бред фантастов о параллельности миров обрел для меня реальное воплощение. Только воплощение было сказочным.

Я почти перестал воспринимать окружающее, только хлопал глазами, кивал, с кем-то соглашался, кому-то отказывал, с кем-то спорил…

Запомнилось немногое: увидел я как-то проплывающий по небу летучий корабль, с которого махала руками целая толпа народа.

"Принцип антигравитации использует, не иначе", — вяло подумал я. Но ничего не предпринял.

Потом мне встретилось удивительное деревце, склонившееся над утоптанной полянкой.

С серебряным звоном на землю падали золотые монеты.

"Не фальшивые ли? — привычно задумался я. — Монеты золотые, а звон почему-то серебряный? Надо бы выяснить место чеканки да изучить технологию: возможно, есть хищения?"

Я набрал монет — для будущего анализа — и постарался запомнить место произрастания дерева.

Следующее царство на моем пути тоже впечатляло.

Ребята тут ходили — будь здоров! Туловище у них было человеческое, а голова — змеиная.

―Вы не думайте, — глухо сказал один из них, — мы не всегда были такими. Заколдовали нас.

―А как же вы допустили? — возмутился я.

―Так нас же не спрашивали, — пояснил человеко-змей.

―Но вас, я гляжу, чисто внешне заколдовали, мозги-то у вас человеческие остались. Чего же не бунтуете? Против… — я запнулся, — против заколдователей?

Он только развел руками и отошел в сторону. Откуда я знаю, может, они как раз и вынашивают заговор. Но не рассказывать же о нем первому встречному, будь он трижды Генеральный Инспектор!

А потом смотрю — возвращается. И не с пустыми руками. Два "дипломата" в руках. Или это уже не он был?

"Не котята ли снова? — мелькнуло в голове. — А во втором — щенки. Борзые… "

Но последнее слово относилось непонятно, к чему: то ли к щенкам, то ли к местным жителям. А в дипломате оказались не котята.

―Слушай, Инспектор, — сказал человеко-змей, — от себя отрываю. Бери гроши и дуй отсюда.

―Не понял, — сказал я. — Как это: дуй?

―Да так. Что тебе, дома делать нечего? Никто не ждет? Жена, дети не плачут?

―Нечего делать, — помотал я головой. — Один я. Никто не плачет.

―Ну, а деньги тебе нужны? — продолжал въедливо докапываться человеко-змей.

―Деньги всем нужны, — уклончиво ответил я.

―Тогда выбирай, — сказал человеко-змей и распахнул передо мной оба "дипломата".

Один был вплотную набит долларами. Судя по фильмам, которые мне довелось посмотреть, помещалось их здесь ровно миллион.

Я посмотрел на них скептически. Где гарантия, что они — не фальшивые? Это одно. И где гарантия, что доллар вечно останется мировой валютой? Вот второй "дипломат" выглядел намного заманчивее.

Второй "дипломат" вмещал в себя сплошь золотые червонцы.

Оказывается, куча золотых монет смотрится намного впечатляюще, чем пачки денег в "дипломате". Но такая тяжесть… Как я их тащить буду?

―Это что, взятка? — на всякий случай осведомился я.

―Она самая, — с готовностью кивнул змеечеловек.

―А не боишься, что привлеку? — поинтересовался я.

―А что мне? — пожал плечами змеечеловек. — Я — заколдованный, с меня взятки гладки.

―Значит, если что, я один виноват? — рассвирепел я.

Но отказался от взятки не поэтому: неизвестно, сколько еще мне по сказкам таскаться, и все время такую тяжесть с собой носить? Вот если бы я сегодня отъезжал, ну, тогда можно было бы подумать. А так…

Тем более что у меня золотых в рюкзаке полно — от денежного дерева.

Я сделал вид, что страшно разъярен, махнул на змеечеловека рукой, развернулся и решительно зашагал в сторону…

И сразу вышел в другую сказку.

Здесь Иван‑ца­ре­вич препирался с избушкой на курьих ножках.

―Стань, говорю, ко мне передом, а на запад — задом!

―Да что я, перекоситься должна? — возмутилась избушка. — Ты сам-от с юга подошел! Ты или думай, что говоришь, или географию учи!

―Ворочайся, ворочайся, не шуми, — пробурчал Иван. — Я царевич, или кто?

―Попривыкали! — завопила избушка. — В аттестате, небось, пятерки стоят, а сам — дурак дураком!

―Я приказываю тебе повернуться! — Иван-царевич повысил голос.

―Послушай, думаешь, легко выполнять идиотские приказы? — укорила его избушка. — Подумай сначала и скажи, как положено: к себе передом, а к лесу задом. Где перед, где зад — видишь?

―Крутись скорей, мне некогда! — гаркнул Иван-царевич.

―Тьфу! — плюнула избушка.

―Еще плюется! — обиделся Иван-царевич, видя, что криком ее не проймешь, а если драться с избушкой, то можно и куриной лапой по носу получить.

―Ты хоть какое-то понятие об архитектуре имеешь? — разбушевалась избушка. — Ты хоть разбираешься, где у меня перед, где зад? Вспомни Маяковского: "Это будет перёд, называется фасад…"

Я постоял-постоял немного, послушал, как они ругаются, но ничего нового для себя не открыл, и пошел дальше. Да, со знаниями — и с воспитанием — у Ивана-царевича было слабовато.

Набрел я, уже под вечер, на ватагу крепких парней, отрекомендовавшихся купцами. Во всяком случае, обоз с товарами был при них, а купцы они или разбойники, я бы ручаться не смог. Скорее, купцы — справные с виду.

―Гляди, какое у нас чудо имеется, — похвастались они.

―Какое же? — спросил я.

―Котел кипит без огня, — указали караванщики.

―Держу пари — атомный, — пробормотал я.

Я пожалел, что нет у меня счетчика Гейгера, либо какого другого радиометра. Но, несмотря на опасения, кулеша из котла поел с удовольствием. И к кулешу для сугрева у караванщиков было.

Глава 47. У дороги

Следующий день был едва ли не как две капли воды похож на предыдущий: снова я метался из сказки в сказку без остановок.

Бродил я, бродил — устал. И решил немного отдохнуть. Добрел до перекрестка дороги и плюхнулся на первую попавшуюся кочку, густо обросшую травой. Ноги гудели от пройденных расстояний. И почему в сказках никогда не говорится об усталости героев? Наверное, у них выносливость сказочная. А мне требовалось отдохнуть. К тому же на перекрестке выше вероятность повстречать кого-либо. Недаром именно на пересечении торговых путей испокон веков устраивались ярмарки, возникали города и прочие крупные объекты.

"Другое дело, — подумал я, — что сказочные герои идут-идут, да в конце концов куда-то приходят, а я вынужден скитаться из сказки в сказку с инспекторскими проверками".

Сидел я в одиночестве недолго: на дороге справа показался бегущий паренек, преследующий катящееся по пыли кольцо.

―Куда бежишь? — приветствовал я его. — Кольцо, что ли, уронил?

―Нет, — запыхавшись, проговорил паренек, — дала мне ведь­ма кольцо, сказала: куда покатится — за ним и иди, там и счастье най­дешь, — и побежал дальше.

―Конечно, — пробормотал я, провожая его взглядом, — все логично: будешь больше бегать, приобретешь спортивную форму, станешь лучше себя чувствовать, здоровье появится, а там и счастье не за горами.

А потом я подумал, что в катящемся и указывающем путь кольце нет ничего удивительного: пересекая при движении линии магнитного поля Земли, кольцо индуцирует в себе электрический ток, который превращает его в электро­магнит, а тот ориентируется в магнитном поле Земли, указывая направление.

Продолжая думать, я набрел на мысль о том, что ведьмы — коварные существа: вон как одна меня подвела с носками!

Вспомнив Бабу-Ягу, я хмыкнул.

А память продолжала самопроизвольно углубляться в прошлое — от усталости я не мог ей помешать — и на поверхность всплыл инцидент с медным шариком, который дал шеф (Гм! Выходит, он сыграл роль ведьмы? Ну-ну). И что, если я потерял шарик, значит, не найду счастья? Да, и в самом деле: как мне теперь вернуться в Контору?!

Мысль эта поразила меня настолько, что я остался сидеть, даже когда что-то проскакало по дороге: я явственно слышал стук копыт, скрип колес, ржание лошадей, свист бича, но ничего не увидел. То ли морок какой, то ли невидимки проехали.

Но потом я немного успокоился: варианты возвращения существовали. Во-первых, я пока что не нашел Морского Царя. Во-вторых, волк-такси отвезет в любую точку страны сказок — по словам Николая, — а значит, и на сапогоскороходную станцию. В-третьих… шеф поможет. Не было в Конторе случаев, чтобы кто-то пропадал. Что тут, война идет? Обычная инспекционная проверка. Паниковать нет причин.

Я приободрился, и с повышенным вниманием уставился на дорогу. Издалека послышался конский топот. Да какой!

Меня чуть не укачало. Кочка принялась так подпрыгивать подо мной, что я пожалел, что нет в руках уздечки, а ноги не вдеты в стремена. Вот насколько заразительным был топот!

Гляжу: конь бежит — земля дрожит.

―Стой! — скомандовал я, а затем спросил: — Куда бежишь, конь?

Конь остановился и сплюнул. Ну и нравы же у них!

―А куда деваться? — неожиданно грустно произнес он. — Какой-то дурак крикнул: "Сивка-бурка, вещий каурка! Стань передо мной, как лист перед травой!" А для меня это ключевая фраза.

―Ключевая? — не понял я. — То есть родниковая?

Сидение на солнцепеке давало себя знать: начали появляться мысли о воде. Но уходить не хотелось: было интересно.

―Зомбированный я, — с тоской в голосе и в глазах пояснил конь, — ничего не могу с собой поделать: бегу на зов. И выполняю все дурацкие желания. Хорошо еще, желания примитивные: попить-поесть, одеться покрасивее…

―А если не выполнять? — осторожно спросил я. А в голове мелькнуло: "Вдруг какой-нибудь волк выучит эту фразу и призовет коня. Сожрет ведь животное"!

Конь невесело усмехнулся:

―Не получается. Этого идиота кто-то надоумил в одно мое ушко влезать, а из другого — вылезать. А там же мозги по соседству. Так свербеть начинают, так щекотно становится — все, что угодно, сделаешь, лишь бы от щекотки избавиться. Ой, извини, заболтался я с тобой, а он уже ногами топочет! — И конь умчался.

―Лист перед травой, лист перед травой, — пробормотал я. — Где-то я встречал что-то подобное…

И я вспомнил, что пока шел от Вергилия, то попал на удивительное поле. Очень уж стереорегулярно оно выглядело: здесь попарно росли листок и травинка, листок и травинка. То ли плантация, то ли имитация, то ли парк, то ли чья-то буйная фантазия.

"Странно", — подумал я тогда, но ничего не понял. А оно, оказывается, вот что! Но что именно, я не додумал, пораженный надвигающейся встречей. Вот где необходимо действительно серьезное вмешательство!

По дороге шел паренек, весь в синяках да кровоподтеках.

―Кто тебя избил? — ужаснулся я.

―Да никто! — возмутился парень. Как оказалось впоследствии — добрый молодец. — Сам я!

―Как это? — не понял я.

―Да вот так! — отвечал добрый молодец. — Не знаешь, что ли: чтоб ясным соколом оборотиться, надо об землю удариться, а опосля из сокола в молодца — вдругорядь удариться надоть. Вот я и ударяюсь. А земля-ить твердая!

―Сочувствую, — только и смог пробормотать я. — А по-иному нельзя? Чтобы не ударяться?

―Нельзя, — сокрушенно покачал головой добрый молодец.

―Ну, тогда терпи, — только и смог вымолвить я.

―Терплю, — хмуро пробормотал парень, и прямо на моих глазах со всего размаха ударился о землю, жалобно вскрикнул, обернулся ясным соколом и, тяжело взмахивая израненными крыльями, полетел в сторону горизонта, а я остался сидеть на прежнем месте.

Гляжу — идет человек, а у него одна нога к уху привязана.

―Ого! — не выдержал я. — Да ты, случаем, не транссексуал из кузнечиков? Они, говорят, слышат ногами!

―Да ну тебя! — обиделся человек. — Скороход я. Коли отвяжу ногу — занесет меня на край света.

―Тогда ты правильно сделал, что ногу к рукам прибрал, — посочувствовал я.

Скороход прошел мимо: проскакал на одной ноге.

Мне понравилось сидеть и смотреть. Будто парад принимаешь, вождем себя чувствуешь. Хоть на малой кочке, а выше всех сам себе кажешься. Надо почаще такой способ инспекции практиковать. "Как будто под тобой проходят тысячи… лес флагов, рук трава…" Так, кажется, у Маяковского? Трын-трава.

Смотрю — идет другой человек, несет хворост.

―Здоров был! — приветствовал я его. — Куда хворост несешь!

―В лес, — отвечал мужик.

―В лес? Хворост? — удивился я.

―Да это не простой хворост, — отвечал человек. — Как разбросаю его — вмиг войско вокруг меня очутится.

―Вот как? А что войско в лесу делать будет? — продолжал я допрос.

Человек почесал затылок.

―Об этом я не подумал, — признался он, поворачивая обратно. — Пойду, отнесу назад…

Другой нес пук соломы.

―Эй, куда солому тащишь? — крикнул я.

―А в село, — спокойно отвечал человек.

―А что, в селе соломы мало?

―Да это, вишь, не простая солома: коли разбросать ее — вмиг вокруг мороз трескучий сделается.

―А в том селе у тебя что, враги живут?

―Да нет… — растерялся человек. И чуть солому не выронил.

―Тогда для чего ты им хочешь сельскохозяйственные культуры поморозить?

―Об этом я и не подумал, — признался человек и, почесывая затылок, удалился. А я продолжил наблюдения.

Дорога сделалась пустынной, и я перевел взгляд на небо: может, хоть ворон посчитаю?

По небу пролетало что-то, похожее на комара-переростка: с длинным носом, с развевающимися крыльями… нет, одеянием. Увидев меня, оно заложило глубокий вираж, опустилось на землю прямо передо мной, обернувшись высоким худым человеком, который, небрежно помахивая веером, обратился ко мне по-японски.

Не скажу, чтобы я хорошо знал этот язык — так, несколько фраз и мелодик, но, полагаю, от китайского или корейского отличил бы. К тому же одежда и прическа летуна сильно напоминали старинные одеяния японских дворян на иллюстрациях в книге сказок.

Длинный нос, из-за которого я и принял его за комара, немного не доставал ему до пояса. Чего он его повесил?

Но когда человек заговорил, нос опасно уставился на меня: того и гляди — кольнет.

Я недоуменно пожал плечами: мол, не понимаю. И пожалел, что не смотрю нашу встречу по телевизору с синхронным переводом — тогда бы под ним появилась бегущая строка. Ну, на худой конец, в руках бы титры держал!

Он произнес еще несколько фраз, затем поклонился, взмахнул веером и поднялся в воздух.

"Ты смотри, и японец здесь! — подумал я. — Наверное, это какой-то особенный сказочный суперперекресток. Надо будет запомнить место".

Я проводил летящего японца взглядом, и снова посмотрел на дорогу.

По ней шел парень. Не шел — летел.

―Здравствуй, человек! — поздоровался я. — Куда ты спешишь?

―Здравствуйте, — поздоровался он, останавливаясь. — Я никуда не спешу. Просто хожу быстро.

В голосе его слышался явственный клекочущий акцент. Не клокочущий, будто шум горного потока на камнях, а похожий на клёкот горного же орла. Да и смотрел он сверху вниз.

"Орел!" — подумал я при первом взгляде на парня.

―Этот язык тебе не родной? — осведомился я. Ну, мало ли: изучал по радио, вкрались атмосферные помехи. Бывает.

―Родной, — усмехнулся он. — Просто мы с братьями из яиц вылупились. Можно сказать, напополам птицы.

―Как это? — растерялся я.

―Очень просто, — начал объяснять парень. — Дед, наш отец…

―Погоди-погоди, — прервал я его, — что-то я не понимаю. Как это: дед — ваш отец? Лучше расскажи поподробнее.

―Я не так сказал: наш отец — не дед, но приемный…

―Сначала! — железным тоном потребовал я.

―Хорошо, — вздохнул парень. — Начну с самого начала, но коротко. Жили-были дед да баба…

―Ели кашу с молоком, — пробормотал я. Хорошо, парень не услышал и продолжил:

―Детей у них не было. Раз пошел дед в лес за грибами… или на охоту — я уж и не помню, да это и не важно (я мысленно согласился с ним) — и убил птицу на гнезде, а под ней было двадцать одно яйцо. Баба заставила его самого яйца высиживать, он и высидел. Потому мы и вылупились людьми. А акцент остался от настоящих птичьих родителей.

―Понятно, — пробормотал я. — Мы — ме-е-е-стные!

―Что? — переспросил парень, не поняв.

―Да нет, ничего, — сказал я. — Вспомнил аналогичную историю.

―Расскажи, — заинтересованно попросил парень.

―Нет, извини, некогда, — я поднялся. — Спасибо, что напомнил. Пора идти. Ждут меня.

"Вот только непонятно: кто и где", — добавил я про себя.

Однако отдохнул я хорошо, и теперь не мешало бы подзаправиться. Но оставаться на перекрестке не хотелось: слишком много народа, поесть нормально не дадут.

"Интересно, — подумал я, — целый день шел — никого не встретил, а полчаса посидел — и столько встреч!"

Я отправился в путь с надеждой отыскать любой ручеек, любую речку, на берегах которой можно убить сразу двух зайцев: и пообедать, и подать весточку Морскому Царю.

Меня осенила гениальная идея: чего я буду бегать за ним, искать? Вода-то везде едина. Любая водяная живность с радостью выполнит просьбу о встрече с ним.

Пусть знает, что я его ищу, что он мне нужен. Пусть он меня найдет, ему проще.

Нет, трех зайцев: еще и умыться. Запылился я что-то на перекрестке.

Пока я искал ручеек, встретил всадника на коне. Он увидел меня, придержал коня на минуту, и мы поговорили немного.

―Куда путь держишь, добрый молодец? — спросил я его.

―За молодильными яблоками, — отозвался добрый молодец.

―За молотильными? — удивился я. — Зерно молоть?

―Да нет, — пояснил он, — это я простыл малость в дороге, нос заложило. Иван-царевич я, отец у меня старый. Братья поехали, да не вернулись.

―Надо им стараться! — усмехнулся я. — Они, небось, после него править будут?

Иван-царевич понуро кивнул.

―Впрочем, это не мое дело: промеж царей всегда так. А ты, разумеется, самый младшенький, и тебе его жальчее.

Иван-царевич снова молча кивнул.

Я опять подумал о том, что ни разу за время пребывания в сказках не встречал Ивана-дурака. Царевичей было сколько угодно, Иван крестьянский сын встречался, Буря-богатырь Иван коровий сын — был, а вот Ивана-дурака не было. Не было никого, кто бы откровенно признался: "Я — Иван-дурак". Или дураки даже в сказках не признают себя дураками, оценку им дают сказители?

―А ты куда путь держишь? — в свою очередь спросил Иван-царевич, истолковав мое молчание по-своему.

―Я его не держу, — буркнул я: у меня испортилось настроение, от слов Ивана-царевича, должно быть, — он меня держит. А я бы от него с удовольствием избавился…

Иван-царевич не понял, и ускакал в совершеннейшем недоумении. Но, думаю, оно не помешает ему исполнить свой долг.

Глава 48. Новая золотая рыбка

Наконец-то мне удалось отыскать ручеек, умыться и напиться.

Так, два дела сделано. Теперь бы оповестить Морского Царя о том, что мне нужно с ним встретиться. На эту мысль меня навела блеснувшая в глубине ручейка малая рыбка. Не послать ли с ней послание, весточку? Поесть я всегда успею, никто не помешает.

Но передать с рыбкой не получилось: рыбка исчезла. Должно быть, смертельно перепугалась, и мчит теперь, не жалея плавников, подальше от меня. Или можно сказать непосредственно воде? Уплыви с водой…

Я наклонился к ручейку.

―Ручеек, ручеек, передай Морскому Царю, что мне, Генеральному Инспектору, надо с ним побеседовать. На очень важную тему.

Сказал так — и почувствовал себя идиотом.

"Это все равно как говорить в пустое пространство, — подумал я, — или слова на ветер бросать. Если бы я хотел поговорить с духами воздуха, то подобный прием может и привел бы к желательному результату, но с водяным существом…"

Я попытался опустить голову в воду и пробулькать то же сообщение под водой, но у меня ничего не получалось: пузыри воздуха вырывались изо рта и оглушительно лопались возле ушей. Я едва не оглох.

Нет, так ничего не выйдет. Придется слать гонца. А рыбка уплыла.

Я поискал глазами вокруг. Поймать муху? Или кузнечика? Вода — не их родная стихия, поэтому они скорее окажутся съеденными рыбами, которые мне за это и спасибо не скажут — хотя бы потому, что не говорящие. В сказках весьма ограничен набор говорящих рыб: щука Емелина, да Рыбка Золотая. Или я не всех знаю?

Попытаться словить рыбку и отправить ее? Я никогда не причислял себя к удачливым рыболовам. Да и на что ловить? На ту же муху или того же кузнечика? И как объяснить рыбке, чего мне надо? Говорящие они здесь или нет? А слышащие хоть? Я не могу говорить под водой, а они не смогут слышать на воздухе.

В известной сказке о Золотой Рыбке потому, может, у старика со старухой облом получился, что Рыбка их неверно понимала из-за различного коэффициента звукопередачи. Да и ручеек у меня маленький, крупная рыба не водится. А в маленькой сообщение не поместится.

Стоп! Да у меня же… Ф-фух! Как хорошо, что я его не доел!

Я быстренько полез в рюкзак и вынул оттуда бутерброд с балыком из Золотой Рыбки. Потекли слюнки, но я решительно сглотнул их: не время!

Потом вынул флягу с живой водой, предназначенной для Малютовой. Ничего, Марта Порфирьевна и меньшим количеством обойдется. Вот только… никогда я не проделывал подобных экспериментов. Ну да ничего, все когда-то делается впервые.

Главное, действовать смело и решительно! — успокоил я сам себя и осторожно плеснул из фляжки на кусок балыка. Он зашевелился, затрепетал в моих руках — и обернулся Золотой Рыбкой! Свежая вода, хорошая, сильная.

Золотая Рыбка потянулась и произнесла, зевая:

―Чего тебе надобно, старче?

А потом раскрыла глаза, деликатно ойкнула и добавила, игриво похлопывая себя плавником по губам:

―Ох, и долго же я спала!

"Век бы тебе спать, кабы не я!" — чуть было не проговорил я. Слышал где-то подобную фразу. Или с ветерком здешним ко мне прилетела?

Я коротко объяснил Золотой Рыбке суть вопроса, она кивнула и прыгнула в воду.

"Прекрасно! — удовлетворенно подумал я. — Можно сказать, дело сделано!"

На Золотую Рыбку я надеялся. Если и Морской Царь окажется именно тем, кто мне нужен, командировку можно считать отмеченной.

―Ну вот, — произнес я вслух, — теперь, по крайней мере, есть чего ожидать, на что надеяться. А то получается пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю, что…

―Чего изволите! — гаркнуло над ухом. Я вскочил:

―Кто это?

―Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю, что, — обиженным тоном произнесли над ухом, но гораздо тише. — Вы же сами только что сказали…

―А, да-да-да, припоминаю, — начал догадываться я. — Так это ты и есть? А конкретнее? Чем ты являешься?

―Я — то, не знаю, что! — грустно провозгласило что-то.

―Так не бывает, — мягко упрекнул я его. — Всегда можно из функции определить принадлежность, предназначение, а там и до названия недалеко…

―Правда? — с надеждой спросило меня.

―Правда.

―Ура! — снова гаркнул голос во всю мощь, и я поморщился:

―Чуть-чуть потише, пожалуйста.

―Рад стараться! — шепотом произнес голос.

―Тела у тебя, как я понимаю, нет, — я снова опустился на пригорок. — Да ты присаживайся, присаживайся, а то неловко как‑то…

―Спасибо… — растерянно произнес голос и вдруг разрыдался. Заплакал навзрыд.

―Ты чего? — встревожился я.

―Сколько… сколько лет живу, и никто… никто присесть не предложил, — произнес голос сквозь рыдания.

―Прямо уж и никто? — усомнился я.

―Ни единая душа! — признался голос, шмурыгая носом и шумно утирая слезы: они канули в траву, качнув несколько стебельков. — Я вообще словно на отшибе живу, — пожаловался он. — До того скучно, хоть волком вой.

И он завыл — тихо, еле слышно.

―Э-э-э, прекрати! — приказал я, услышав, как вдали кто-то ответил протяжным воем. — Нам только волков тут не хватало.

―Прикажете прогнать? — с готовностью отозвался голос.

―После разберемся, — отмахнулся я, — расскажи что-нибудь о себе.

―Да что рассказывать? — голос развел руками: ветерок пронесся в обе стороны от меня. — Живу один, никем не востребованный, никому не нужный, — голос всхлипнул. — Позабыт, позаброшен…

―Успокойся, — я потянулся, чтобы похлопать его по плечу, но вовремя остановился. — Так ты, значит, пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю, что? Так тебя и зовут?

―Да как сказать… — послышалось нерешительное почесывание в затылке, и на землю посыпалась перхоть, — в общем-то, если рассуждать буквально, я — Неттей.

―Хорошее имя, — похвалил я, лишь бы что-то сказать.

―Вам нравится? — с надеждой проговорил Неттей.

―В нем что-то есть, — повертев пальцами, произнес я.

―Я сам его придумал, — признался он.

―Молодец, — снова похвалил я и замолчал. О чем можно говорить с тем, кого не видишь? О погоде? Молчание затягивалось. Это никуда не годилось, и я решил выяснить, с кем встретился, задавая наводящие вопросы.

―Слушай, — спросил я, — а что ты можешь?

―А все! — хвастливо заявил голос.

―Сейчас проверю! — проговорил я, потирая руки. — А ну-ка, сваргань нам обед из двадцати блюд!

―Нам? — с замиранием в голосе уточнил Неттей.

―Ну, тебе и мне, — пояснил я. — Вдвоем веселей будет.

―Спасибо… — прошептал растроганный Неттей.

Через мгновение все было готово. Стол ломился от яств. Сервировка была дай бог. Как в Метрополе, не иначе.

―Молодец, Неттей! — похвалил я. — Как ты все рационально распределил!

―Вообще-то меня называют еще Шмат-разум, — признался невидимка. — Может быть, поэтому?

"Ого! — подумал я. — Это только шмат разума — и вон что вытворяет! А ежели бы весь разум был задействован? Недаром говорят, что человек использует мозг всего на два процента. Может быть, передо мной тот, кто использует его на все сто?"

Пообедав (я еще раз тихо порадовался, что экономлю на командировочных), я предложил Неттеюё — или Шмат-разуму, или как он захочет назвать себя в следующий раз:

―Пойдешь со мной?

―Пойду! — с готовностью отозвался Неттей. — Хоть мир посмотрю.

Предлагая так, я преследовал свои, вполне конкретные, понятные и эгоистичные цели: обеспечить себе безбедное существование хотя бы на некоторое время.

Идти с невидимым попутчиком — нелегкое занятие. Поначалу я то и дело окликал его, чтобы убедиться, не ушел ли он куда. Но Неттей меня успокоил:

―Не переживай, хозяин, никуда я от тебя не уйду: твое началие мне по нраву. А от добра добра не ищут.

Потом я перестал искать Неттея вокруг: привык, что он постоянно рядом.

Прямо на нашем пути оказалась яма бездонная. Во всяком случае, сверху дна видно не было. Если бы не Неттей, я бы свалился туда: края ямы скрывала трава.

Другой на моем месте запаниковал бы, начал лепетать что-то на тему мистического предопределения. А я остался абсолютно спокоен, лишь спросил:

―Это что?

―Выход на тот свет, — с готовностью пояснил Неттей.

―Еще один? — удивился я. — Сколько же их тут?

―Много. Связь того света с этим намного сильнее, чем о ней иногда думают, — загадочно пояснил Неттей.…

―А… а ты их все знаешь? — нерешительно спросил я. — По моему подсчету, это четвертый.

―Все не все, но кое-что знаю, — уклончиво ответил Неттей с интонацией, напомнившей мне детский анекдот: "Что вы знаете о семействе лютиковых?" — "Кое-что знаю, но не хотелось бы сплет­ни­чать…"

―А нет ли поблизости чего-то менее глубокого и не столь вертикального? — спросил я.

Мне показалось, что я готов отправиться в подземное царство сам. Похоже, Морской Царь меня избегает. Особенно если Золотая Рыбка его предупредила. Пора бы ему была появиться.

Но не прыгать же в бездонную пропасть! Страшновато. Мне бы пешочком…

―Есть! — с готовностью отозвался Неттей. — Прикажете доставить?

―В каком смысле? — не понял я.

―Возьму и отнесу вас, — предложил Неттей. — Прямо ко входу.

―А ты можешь? — поразился я.

Вместо ответа я почувствовал, что поднимаюсь в воздух.

Летели мы недолго, и это было не в пример приятней, чем путешествие с гусями-лебедями.

Поставив меня на площадку перед горой, в которой провалом темнела пещера, Неттей смущенно закашлялся:

―Хозяин, — нерешительно произнес он.

―Чего тебе? — спросил я.

―Я с тобой под землю не пойду, здесь ждать буду…

―А чего так? — не понял я.

―Неловко мне под землей, — признался Неттей.

―Ну, подожди, — согласился я. А что иное можно было сказать?

―Спасибо, — прошептал Неттей.

И я решительно шагнул ко входу в пещеру.

Глава 49. Подземное царство

Вход в пещеру напоминал анальное отверстие какого-то зверя. Нет, мне, конечно, только показалось, я не перепутал одно с другим, как богатырь из анекдота. Просто входить было очень неприятно, да и запахи соответствовали.

Правда, я подумал (для собственного успокоения), что запахи создали нетерпеливцы, которые никогда не успевают добраться до сортира. А тут — пещера, укромное место. Вот и присели недалеко от входа. Или же виноваты те, что собрались под землю, да забоялись.

Поэтому пробирался я внутрь очень аккуратно, глядя под ноги. Потому и обошлось. И туннель был очень короткий: я сделал всего несколько шагов, как передо мной открылось подземное царство.

"Так вот он каков, параллельный мир!" — пронеслось у меня в голове.

Оказывается, под землей пространства едва ли не больше, чем на земле! И леса здесь, и поля, и горы имеются! Небо вот только было не совсем голубое. Какое-то оно было не такое, не совсем наше. С какой-то чернинкой.

По мере продвижения в глубь подземного царства, окружающее постепенно приобретало отчетливый медный оттенок: трава, кусты, деревья, земля, дорога, звери и птицы. Все выглядело, словно свежевыполненная гравюра на меди, где медь не успела окислиться.

"Вот оно, знаменитое медное царство! — подумал я. — Вот сейчас и проверю: наличие имеется, или недовложение!"

Показался и медный замок, похожий на кувшинчик восточной чеканки. Около замка бесновались две медные змеи на медных же цепях. Они рвались к колодцу, находящемуся неподалеку. Судя по всему, они больше изнывали от жажды, чем стояли на страже и обрадовались бы любому прохожему, который облегчит их страдания. Змеи потому и злились, что вода была рядом, а напиться не получалось.

Я напоил змей, набрав медным ковшиком воды из медного колодца — они присмирели, удовлетворенно свернувшись кольцами. Вода была обычная, не медная: я напился и сам.

Вот так всегда: если хозяин забывает о животных, у них появляется новый хозяин. Да и не только у животных.

А может, они — не змеи, а раскормленные ящерицы-медянки? Тогда мне тем более бояться нечего. Но напоил я змей не потому, что хотел обеспечить безопасный проход, а потому, что смотреть на их страдания было невмоготу.

Я вошел внутрь замка. Мне на грудь, обливаясь слезами, бросилась девица-красавица в медном (или же омедненном) платье.

"Конечно, — подумал я, — такую тяжесть на себе таскать — за­пла­чешь. Хромированное или никелированное лучше бы смотрелось, да и весило бы меньше".

Но, оказалось, девица плакала по другой причине.

―Пришел… пришел сюда парень. Я его отправила к серебряной сестрице, как положено, — плакала девица, — так мы с сестрицами уговорились: их царства-то дальше, им еще труднее женихов найти. А он не вернулся, и никого с собой не привел, и никто больше не пришел! Надо было мне его у себя оставить, он ведь предлагал выйти за него замуж! У нас ведь под землей женихов нету-у-у! — и она вновь громко зарыдала.

Я успокоил девушку, как мог, выяснил местоположение серебряного царства и поспешил туда.

Правда, не обошлось без эксцессов: едва перестав плакать, девушка по-хозяйски оглядела меня с головы до ног и задумчиво произнесла:

―А может, ты и есть мой суженый?

―Да какой же я суженный! — возмутился я. — Вполне нормальной комплекции, даже чуть поболее…

Девушка посмотрела на меня недоуменно, но промолчала и более претензий не предъявляла.

Покидая медный замок, я заметил невдалеке от него догнивающие останки шестиголового змея: торчали кожистые крылья, костяной гребень на спине, еще что-то…

"И змеев же тут развелось, — подумал я. — Видно, питомник где-то неподалеку…"

И вдруг меня словно молнией ударило.

"Где, где… — да в древнегреческих мифах! Ну и ну. Вот и питомник. Ну, Вергилий, ну, негодяй! Самого-то главного и не показал… Ладно, буду в следующий раз инспектировать древнегреческие мифы — я тебе припомню!"

Когда окружающее вокруг приобрело серебристый цвет: тра­ва, кусты, деревья, земля, дорога — я вздохнул свободнее. Не потому, что обрадовался — мол, не заблудился и правильно вышел к серебряному царству, — а потому, что и в самом деле дышалось намного легче.

"Серебро — бактерицидный металл, — вспомнил я, — поэтому здесь наиболее здоровый воздух. Все микробы и бактерии уничтожены. Вон, в Индии специально сусальное серебро едят, чтобы организм очистить".

Но я с тревогой подумал, каково придется в золотом царстве: соли золота, наоборот, считаются ядовитыми…

―Ты смотри: не окислился! — восхитился я, рассматривая появившийся на горизонте сверкающий серебряный замок. — Как и медный, впрочем. Очевидно, условия подземного мира существенно отличаются от наших: серебро и медь не темнеют, а медь и не зеленеет. Следовательно, здесь нет кислотных дождей, — сообразил я. — Может, и золото будет не таким вредным? Но лучше поберечься…

И я поспешил к замку.

У ворот серебряного замка на цепях скучали львы.

Даже подраться между собой они не могли — были привязаны так, чтобы друг друга не задирали. А, стало быть, проскочить между ними можно было, перепрыгнув над местом их максимального сближения: сидя на цепи, они могли ходить разве что по дуге. К тому же львы — не собаки: те хотя бы лаяли, а эти молча бросаются. И лишь иногда рычат, а это не так звонко, и на нервы не действует. Недаром говорится: не боюсь собаки, а боюсь собачьего лая.

Но я не стал заниматься эквилибристикой, а просто-напросто напоил львов, да бросил им по куску колбасы. Вот они меня и пропустили.

В замке повторилась прежняя картина: плачущая девушка, упреки и причитания. Но мне было труднее успокоить ее, потому что платок свой я основательно намочил слезами медной девушки, и высохнуть он не успел.

За замком дованивал девятиглавый змей. Вороны шумно обсуждали вкусовые достоинства тех или иных кусков.

Я покраснел и ускорил шаг. До чего же циничные птицы!

Я шел к золотому царству с опаской, не забывая о его ядовитости и размышляя: годится ли вымоченный слезами двух девушек платочек в качестве респиратора, противогаза или простейшей ватно-марлевой повязки?

Но мне повезло: золотой замок я увидел только издали и не успел ощутить на себе его зловредного влияния.

При моем приближении он стремительно съежился, и исчез.

Я остановился: идти оказалось некуда. Похищают на глазах! Не мое ли присутствие тому виной? От меня прячут? Точно: недостача! Ну, сейчас я им задам!

Но с места сдвинутся не успел: заметил идущих навстречу парня с девушкой. Девушка сияла золотопарчовым платьем.

―Эй, ребята, куда золотой дворец подевался? — спросил я.

―А это я махнула платочком трижды слева направо, он в яйцо и свернулся, — заявила девица.

Я задумался: в чем заключается механизм подобного воздействия платка на замок? Не иначе законы пропорциональности работают: у самых глаз и малым платочком можно заслонить большой дворец. Но оставался второй вопрос:

―Кто санкционировал? — сухо поинтересовался я.

―Так мое ведь имущество! — удивилась девица. — Я — хозяй­ка золотого царства.

―А-а, — протянул я, — тогда понятно.

―Теперь идем забирать моих сестриц, — добавила золотая девушка. — Из серебряного и медного царств.

―Ясненько… — протянул я, поворачиваясь к парню. — А ты кто будешь?

―Иван-царевич, господин Генеральный Инспектор! Победил шести, девяти и двенадцатиглавого змеев, освободил трех сестер! Следую на собственную свадьбу! — бодро отрапортовал парень.

―Молодец! — похвалил я его, и добавил: — Совет да любовь!

Иван-царевич и царица золотого царства покраснели, синхронно потупили глаза, дуэтом прошептали "Спасибо!", да и побежали прочь.

Я проводил их взглядом и решил немного побродить под землей, раз уж такая оказия выпала. Мало ли — поищу Морского Царя, например.

Но, сколько ни ходил я по подземным лугам и лесам, сколько ни всматривался в подземные реки — никого не встречалось.

Может, Золотая Рыбка не успела передать Морскому Царю мою просьбу, и он не готов ко встрече?

Более того: в подземелье наблюдалось великое запустение и обезлюживание. В сравнении с ним верхние царства казались перенаселенными.

Создавалось впечатление, будто с исчезновением золотого, серебряного и медного царств вся жизнь здесь полностью прекратилась.

Удивленный, я попробовал отыскать тот самый вход, через который попал сюда, но понял, что не смогу этого сделать: ориентиры изменились неузнаваемо.

―Так, — произнес я вслух, — а как же мне выбраться отсюда?

―Проще простого! — услышал я рядом тоненький голосок и увидел маленького дедка — сам с ноготь, борода с локоть. — Неподалеку сокол обитает, можно договориться.

―Показывай дорогу! — кивнул я. Вот, оказывается, как надо поступать: высказывай желания вслух, и всегда найдется кто-то, кто захочет и сможет их выполнить.

Глава 50. На соколе из-под земли

―Я не простой сокол! — гордо выпрямилась птица… или выпрямился птиц? — Я — сталинский сокол!

―Ни… чего себе! — чуть не вырвалось у меня. Но я удержался. А вот второе — сказал: — Мания величия, что ли?

―Да что вы!… — скривился сокол, уязвленный тем, что его обвиняют в психическом заболевании. И принялся о чем-то думать, подыскивая подходящие слова.

―Ты по крылу-то его постучи! — влез с догадкой дедок, с надеждой глядя на меня: может, что обломится за информацию? Я дал ему золотую монету, и дед исчез.

Я осторожно постучал сокола по крылу.

―Действительно, крепко, — крыло отозвалось металлическим звоном. — Прекрасная сталь! — польстил я соколу. Не говорить же: какой дурак делает летательные аппараты из стали? Алюминий, дюраль, титан — вот "воздушные" металлы!

―Да не поэтому! — снова скривился сокол. — Я сам с Таллина! Понятно? С Таллина — сталлинский!

―Ах, из Таллина! — догадался я. Он, видимо, хотел сказать "из Таллина — таллинский", а мне послышалось: "с Таллина — сталинский". Обилие свистящих звуков в его речи ввергло меня в ошибку. — А на поверхность меня отвезешь?

―Отвезу, — согласился сокол. — Ты только того… собери мяса побольше. Сам понимаешь, с харчами у нас туго…

―Драконятина пойдет? — деловито спросил я.

―Пойдет! — махнул крылом сокол.

Мы забрали туши шести, девяти и двенадцатиголовых змеев, зайдя с той стороны сказки, где они были еще свежими, и вылетели.

Но вороны уже собрались на тушах, и нам пришлось их разогнать. Особого труда это не составило: они сами разлетелись в разные стороны, едва завидели сокола, да и убрались на значительное расстояние.

Вот разве что досадливо каркали нам вслед, но что именно — разобрать было невозможно.

"И когда они успели собраться?" — подумал я, но потом вспомнил, что, по слухам, вороны нутром чуют поживу и слетаются прямо на место предстоящей битвы. Из этого следовало, что у них прекрасно развито чувство предвидения будущего, пресловутая проскопия. Однако ее изучение не входило в мои обязанности и вообще не относилось к сказкам: такое возможно исключительно в реальной жизни. Сказки и без нее обходятся.

Сначала мне было противно хватать куски драконьего мяса голыми руками и кидать в клюв сокола, едва тот поворачивал голову и раскрывал рот, но потом я освоился.

На последнем этапе мяса все-таки не хватило.

На мгновение похолодев (я вспомнил эту сказку: по ней сокол выхватил у героя кусок мяса из бедра), малость посетовав и несколько удивившись, что в сказке герою не хватило мяса от туши одного быка, а мне — от трех здоровенных драконов — я вынул котелку колбасы и принялся отламывать от нее по куску и бросать соколу.

Из-за того, что кусочки были относительно маленькими, ему пришлось чаще поворачивать голову и я заопасался, что она может закружиться. Но ничего, обошлось. Развеялись и мои опасения относительно того, что колбасу с чесноком сокол есть не станет: он глотал с аппетитом, не морщась.

Так и вылетели наружу. Причем, мне кажется, именно из той бездонной дыры, о которой я спрашивал Неттея, и от которой он перенес меня к пещере.

―Какое вкусное мясо ты давал в конце! — шумно вздохнул сокол и неприятно отрыгнул чесноком. Но я стерпел и угостил его на прощание еще одним куском колбасы. Он вернулся в дыру.

"Планировать — не подниматься, — подумал я, — сил хватит. Долетит".

Но другая мысль обеспокоила меня: может, пока я был в подземном царстве, на поверхности больше времени прошло? Что-то я слышал подобное…

Однако проверить, так ли это, я пока не мог: судя по внешнему виду, в окружающей природе изменений не произошло. Но это ничего не значило: сказки не меняются сотни лет.

"Не просрочил ли я командировку?" — мелькнула мысль. Но, с другой стороны, может, все не так уж и плохо: в этом случае меня наверняка ищут.

Глава 51. По сказкам и присказкам

После пребывания в подземном царстве голова работала плохо, мысли бродили мрачные, и все — о командировке. Среди новых попадались и старые.

Кто именно должен отметить командировку? Кто может взять на себя глобальную ответственность за все сказки? Царь ли Морской? Постой, давай подумаем. Что имеем за? Вода — основная жизненная субстанция, одна из четырех стихий, без воды ничто и никто не обходится…

И не является ли плачевное состояние Царя Морского (в бочке) результатом заговора, который на самом деле кем-то был организован против меня?

Я припомнил свое кратковременное превращение в медведя.

Признаться, я как-то легкомысленно отнесся к происходящим вокруг событиям. Должно быть, потому, что не был параноиком, мой жизненный уклад скорее оптимистический, чем пессимистический. Отсюда и такое отношение к возможным врагам и противникам.

Откуда они возьмутся? За мной стоит такая мощь, что у самого, бывает, мурашки по коже ползут. Я ведь могу, по ходу дела, любую сказку уничтожить. А уж подправить, подкорректировать — и сам бог… то есть шеф, велел. Он же так и сказал: "Если увидишь серьезное отклонение — валяй, не стесняйся! Мы поддержим".

Думая так, я чувствовал, что идея отметить командировку превращается чуть ли не в маниакальную, в идею-фикс.

Но шеф говорил также, чтобы я не торопился. Чего же я "гоню волну"? Волну, волну… И тут морская терминология. Это оттого, наверное, что пить хочется. Пойду-ка поищу родничок.

Луг — это такое место, где всегда можно отыскать родник, если, конечно, поискать как следует.

Так и получилось: прогулявшись немного по лугу — я специально разулся, чтобы невысокая травка-муравка ласкала босые ступни — я наткнулся на ручеек, а, поднявшись вверх по течению, увидел и бойко выбивающийся посреди собственного микроозерца родничок.

Положив на траву кроссовки, я достал из сумки лежащий сверху берестяной туесок, который подарила Соломинка, и наклонился над родничком, чтобы зачерпнуть чистой воды.

И отшатнулся: из родничка высунулась всклокоченная голова Морского Царя.

―Ты, что ль, меня ищешь? — мрачно спросил он, глядя чуть искоса.

―Фу, напугал, — вздохнул я. — Отодвинься в сторону, пить охота.

Голова немного сдвинулась влево, я зачерпнул родниковой воды и с удовольствием напился. То ли зеленая водоросль, то ли маленький волосок из бороды Морского Царя остался кружить в туеске. Я осторожно вылил его обратно.

―Хороша у тебя водичка! — похвалил я. Морской Царь внешне подобрел, но произнес по-прежнему хмуровато:

―У меня вся такая… Чего хотел-то? Мне доложили, ищут меня.

―Да, — кивнул я, пряча туесок и доставая бумаги. Лицо Морского Царя мгновенно приобрело кислое выражение. — Командировочку мне не отметишь? Ты над всей водой властен, а вода — основа жизни.

―А? Что? — Морской Царь не понял сразу, о чем пошла речь, но затем облегченно вздохнул: — А-а… Нет, извини, не в моей это власти.

―Почему? — разочарованно спросил я, опуская бумаги.

Морской Царь пожал плечами, вода в роднике заколыхалась.

―Не дано мне. Не могу.

―А кто может? — тупо спросил я. Неожиданный отказ выбил меня из колеи. — Кто-нибудь из властителей четырех стихий?

―Каких стихий? — не понял Морской Царь.

―Ну-у… основных стихий: земля, воздух, огонь и вода.

―Нет у нас стихий. Над подземным царством и водами — я владыка, — Морской Царь расправил плечи с прежним эффектом для воды в роднике, — над воздухом… не слышал, чтобы кто-то властвовал, а огонь… Есть неподалеку огненное озеро, — он махнул рукой в сторону, — за лесом. Ступай туда, поищи — может быть, Огненный царь тебе поможет. Только враждуем мы с ним, — признался Морской Царь. — То он моих подданных высушит, то я его подтоплю.

―Ну, хорошо, — я спрятал командировку. — Теперь последнее: как ты оказался в бочке?

Морской Царь побледнел. Вода в роднике взялась корочкой льда.

―Ну… это… проблемы такие… — и он, не прощаясь, исчез в роднике, разбив ледок.

―Понятно, — пробормотал я. — Ладно, потом разберемся. Возможно, тут какая-то личная драма…

Я поднялся.

"Царь-Огонь и царица Маланья… Или Молонья?" — подумал я. Откуда-то вдруг вспомнилось. Ну, пойдем, посмотрим.

За лесом я наткнулся на огненный ручеек.

Я присел на корточки.

Это не было горение жидкости — чистая струйка пламени извивалась в песчаных берегах и маленькие острые язычки плясали по ее поверхности. Будто огненный дракончик пробирался меж пучков травы.

Листики и травинки по краям ручейка, случайно оказавшиеся на его пути, испуганно отступали, сторонились и пятились назад, почувствовав обжигающий жар. Некоторые слегка потемнели и закурчавились; они болезненно ойкали, тряся краями и остужая их.

Я протянул руку к ручейку. Язычки пламени потянулись к ней, но сейчас же, словно застыдившись, спрятались вглубь, оставив на руке мимолетное ощущение скрытого жара, яростной силы, которая пока дремлет, но готова при случае вырваться на простор и наворотить такого, что заставит содрогнуться окрестности.

Огненный ручеек впадал в огненную реку, а та привела меня к огненному озеру.

Жар ощущался и на том расстоянии, на котором я счел для себя возможным остановиться.

―Эге-гей! — крикнул я. — Огненный царь!

Языки огня заволновались еще сильнее, и из пламени вынырнуло невообразимое существо, состоящее из тех же языков пламени.

―Кто звал меня? — недовольным голосом ревущего пламени проговорило существо.

―Я, — сказал я, и, полагая, что за языками пламени ему не видно, попытался подойти поближе.

―А-а, Генеральный Инспектор! — словно обрадовалось существо. — Чем обязан?

―Командировку у вас отметить можно? — подпрыгивая, спросил я.

―Увы! — проговорило существо. — Бумага и огонь несовместимы.

―У меня такая бумага, что любой огонь вынесет! — я достал командировку и пустил ее по волнам огненного моря.

Огненный царь поймал командировку, внимательно изучил ее и тем же путем вернул обратно.

―Нет, — вздохнул он. — Очень уж глобальные проблемы вы решаете, молодой человек. Была бы командировочка в мои владения, я бы со всем удовольствием. А так — прошу прощения.

И Огненный царь нырнул в глубь огненного озера.

"Та-ак, — подумал я, — ситуация… Кто же и что мне может помочь?"

Подлая память услужливо вынесла на поверхность старинную французскую поговорку: "Dans chaque maleur cherche la femme!".

Поговорку я немедля отогнал в сторону, на память прицыкнул, и зашагал по тропинке, ведущей в сторону от огненного озера.

Одна тропинка привела меня к другой и влилась в нее, вторая влилась в третью, и в конечном итоге вышел я на большую торную дорогу.

Пора было позаботиться и о ночлеге. Поэтому, увидев указатель "Гостиница — 200 м", я свернул туда, и через несколько минут увидел приветливо машущую рукой и широко улыбающуюся девицу. Да какую — кровь с молоком! Крепко сбитую.

При взгляде на нее вспоминались сдобные булочки. Со сливочным маслом…

―Сюда! Ко мне! — припевала она таким голоском, что сердце таяло — что масло на свежевыпеченной булочке.

―Места есть? — спросил я, кашлянув.

―Для вас — всегда! — пропела девица. — Спецномер!

―А как же тебя зовут-то, милая? — поинтересовался я.

―Зовут меня Ирина — мягкая перина! — и зыркнула глазами, сжигая последние печальные раздумья о неотмеченной командировке и о судьбах сказок.

Провела она меня в такие покои, и угостила так шикарно, и смотрела такими глазами, что я засомневался: должен ли я проверять сексуальную силу сказочных героев… то бишь героинь, или же это не входит в пределы моей компетенции?

А уж когда она села на кровать и распустила косу, я решился — еще раз достал командировочное удостоверение и перечитал: "И.А.Полу­мяу… направляется для генеральной инспекции русских волшебных сказок". И все. Но генеральная — значит, всеобщая. Всех сказок и всех сторон сказочной действительности. А сказки бывают и эротические! Значит, можно! В случае чего, у меня есть оправдание.

И я решительно подгреб к Ирине — мягкой перине…

Но никаких действий совершить не успел: подо мной вдруг провалилась кровать, и я полетел вниз. Хорошо бы, если на пол — как я ожидал: ну, мало ли, кровать старая, вес двойной… Но я пролетел сквозь пол — мелькнули распахнутые дощатые створки люка — и свалился, слава богу, на кучу соломы, благодаря чему хоть не переломал руки и ноги.

"Нет, но какие коварные сказочные героини, — думал я, летя в темноте, — у нас максимум, что можно получить от подобной девицы легкого поведения — это СПИД, или что-нибудь из той же серии, а тут — на тебе! — сразу в темницу. Впрочем, в СПИДе тоже ничего хорошего нет".

Глава 52. В подвале

―Нашего полку прибыло! — приветствовал меня кто-то невидимый.

―А что вас тут, целый полк? — охая да потирая бока, поднялся я.

―Полк не полк, а рота наберется. Погоди, я огня заведу… — темный силуэт, который я начал было различать во мраке, удалился, но вскоре воротился со свечой, распространяющей вокруг отвратительный аромат прогорклого сала.

―Мы — братья Ивана-царевича, — признались двое, стоящие по обе стороны от свечи.

―А он где?

―За молодильными яблоками поехал.

―А, так это его я встретил…

Бывает, что в неожиданной ситуации человек в первое время теряется. Вот и я потерялся: голый, в подземелье, без вещей, без бляхи Генерального Инспектора, без командировки… хорошо, что я ее еще не отметил. И кто я теперь? Бомж не бомж — какое-то обиталище у меня есть, не брожу перекати-полем по миру. Это раньше я должен был чувствовать себя бомжем, когда ходил по сказкам, инспектируя их.

И уже закопошилась в сознании гаденькая мысль: а может, так и нужно? Обстоятельства сильнее нас… А тут тепло… пусть не светло, но тепло. И мухи не кусают. Компания, опять же, из таких, как я…

Нет! — я встряхнулся. Сам попал сюда, сознаюсь, виноват. Но выбираться отсюда надо любыми путями и способами.

Но не любой ценой.

А товарищи по несчастью уже собрались вокруг: кто подтрунивал, кто успокаивал, кто рассказывал свою историю — понимал, что от меня ничего путного не добьешься, кроме ряда междометий да бессмысленных фраз вроде "Да как же это?" и "Да что же это?".

Один мечтал:

―Было у меня три ящичка: один откроешь — прекрасный сад разворачивается, никакого садовника не надо, сам за собой ухаживает. Второй ящичек откроешь — прекрасный дворец воздвигается, ни мажордома не надо, ни дворника. А третий ящичек — с целым царством. И все Ирина — мягкая перина отобрала!

―Челюстями щелкать не будешь! — прервал его второй голос.

―А сам-то? — взъелся на него первый.

―Да и сам, — согласно вздохнул второй. — Был у меня топор, да не простой: тяп им да ляп — и вышел корабль.

―Ну, скоро вышел — скоро и затонул, — ехидно ввернул первый.

―А у меня был рог, — ввязался третий, — затрубишь в него — сразу перед тобой пехота, кавалерия, артиллерия. Главное — не перетрубить, а то не знаешь, чем снабжать.

―Вот так всегда: армию сильную все хотят, а заботиться о ней кто должен? — заметил четвертый.

Выслушав ряд историй, я несколько приободрился.

―Послушал, расскажи-ка и ты о себе, — рассудительно произнес кто-то в темноте.

И я начал рассказывать. Строго о своих приключениях-похож­де­ниях, решительно опустив, что я — Генеральный Инспектор: мне было стыдно, что я так нелепо попался, будучи при исполнении важной миссии. Не обязательно им знать это.

Когда я дошел в своих повествованиях до Неттея и произнес:

―Его достаточно было позвать: "Неттей!…" — я замолчал, потому что услышал над ухом тихий шепот:

―Я здесь, хозяин!

―Ты… ты откуда взялся? — ответно прошептал я.

―Еле тебя отыскал, хозяин. Ждал-ждал — не дождался. Ну, думаю, придется назад одному возвращаться. А не хочется на старое место — страх! Пошел по своим следам, и от провала бездонного нашел новый след.

―Да ты прямо ищейка! — удивился я.

―А то! Пока я был тем, не знаю чем, я чего только не перепробовал, — признался Неттей. — Все думал: а может, я это? А может, то?

―Кто был ничем, тот станет всем… — процитировал я что-то из коммунистического фольклора, но спохватился: — Постой! Ты ведь боишься подземелья!

―Да разве это подземелье! — хмыкнул Неттей. — Это погреб. Я подземного мира боюсь.

―Ну, спасибо, — растроганно произнес я.

―Хозяин, — прошептал Неттей, — ваши вещи лежат рядом: сумка, одежда, бляха Генерального Инспектора…

―Да? — я поразился. Вот, оказывается, как…

Слышать я слышал про подобные вещи, а верить не верил. И, оказалось, зря. Что ж, теперь-то я знаю, что делать.

―Друзья! — объявил я во всеуслышанье. — Теперь мы в подвале не останемся!

―А что, что такое? — всполошились люди.

Но не успел я скомандовать Неттею — или применить свои полномочия, — как сверху раздался сильный треск, посыпалась труха, потом в глаза ударил яркий солнечный свет и громкий голос Ивана-царевича приказал:

―А ну, выходите, узники совести!

Или "без совести" — я не вполне расслышал.

Мы выползли из темницы, подслеповато щурясь на солнце.

―Эх вы! — посмеиваясь, сказал Иван-царевич. — Был у меня подобный случай: стала меня ведьма класть у стенки, а я и говорю: "Мне надо к лошади выходить". Она и легла сама. А я думаю: "В чем дело?" — и давай рукой шарить под кроватью. Цап — три винта нащупал. И давай их потихоньку выкручивать. Выкрутил — и полетела ведьма в пропасть бездонную…

―Ну, уж и бездонную! — усомнился кто-то.

―Во всяком случае, оттуда она пока что не вернулась, — сухо сообщил Иван-царевич.

Глава 53. Инспекция продолжается

Освободил нас Иван-царевич, забрал братьев, а остальные бывшие узники разбрелись в разные стороны.

Я чувствовал себя очень скверно. А вроде и не виноват ни в чем. Всего-навсего хотел разок проинспектировать сексуальную силу одной-единственной сказочной героини — и такой облом. Хорошо, закончилось относительно удачно. Нет, теперь — никаких сторонних отвлечений! Работать, работать, и еще раз работать.

Я Неттею так и сказал:

―Извини, дорогой, но попрошу тебя пока ни во что не вмешиваться и советов не подавать. Как будто тебя и нет.

―Слушаюсь, — печально ответил Неттей и замолчал.

А я решительно пошел вперед — куда глаза глядели. Не разбирая дороги от досады.

Смотрю — девушка у столба цепями прикованная.

Мне сразу вспомнилась легенда о Кассиопее, однако моря поблизости не наблюдалось, да и девушка на эфиопку не смахивала.

Она стояла и точила слезы, а ее деловито доковывал цепями к столбу мрачный бородатый мужик.

Слезы падали на лежащий у ее ног камень, проделывая в нем сквозные отверстия. Вспомнилась формула: "Она плачет, а горючая слеза камень точит. Лежит камень — что сот пчелиный, весь в дырах".

"Плакала бы на столб, — подумал я, — источила бы его в пух и прах, да и освободилась бы. Эк женщины недогадливы!"

―Что случилось, девица? — я решил спросить у жертвы. Впрочем, мужик на злодея не тянул — выглядел довольно добродушно, хотя и мрачновато. И ответил он:

―Вишь, змей нас начал одолевать. Воду всю перекрыл, и не дает нам, понимашь, пользоваться источником. А без воды, вишь, ни туды и ни сюды. И приходится нам, понимашь, по девушке в день ему давать…

―Для каких целей? — поинтересовался я, хотя дедуктивный метод давал ответ на этот вопрос.

―Ест он их, понимашь, — вздохнул мужик. Девушка заплакала сильнее, чуть не в голос.

―А девушек по каким критериям отбираете? — продолжал допытываться я. — По весу? Чем больше вес, тем больше змей воды дает? Баш на баш? Тогда девушек надо сажать на спецдиету, чтобы больше весили.

―Ты мне зубы-то не заговаривай! — рассердился мужик. — Мне домой надо. Змей не посмотрит, что ты не баба — враз всех сожрет!

―Да чего ты переживаешь? — легкомысленно заметил я. — Сейчас Иван-царевич приедет, убьет змея, да и освободит ее.

Девушка перестала плакать и стала с интересом прислушиваться.

―Ты лучше вот что скажи, — спросил я. — Почему змей водой распоряжается? Он что, начальник "Водоканала"?

―Да нет, у источника он поселился, — растерянно пояснил мужик. — И распоряжается им.

―А других источников воды нет? — продолжил я расспросы.

―Нет, — мужик не понимал, куда я клоню.

―А скважину пробурить не пробовали? — торжествующе спросил я.

Мужик почесал голову:

―Об этом не подумали, — признался он.

―То-то, — самодовольно произнес я и покрутил головой: не едет ли откуда Иван-царевич? На горизонте затемнела постепенно увеличивающаяся точка.

―Ну, заболтался я с вами, — заторопился мужик. Он вскочил на телегу и хлестнул лошаденку. — Н-но!

―А где же Иван-царевич? — спросила девушка, утирая слезы. — Змей-то уж вон где!

И точно, змей казался вполне различимым. Но где его черти носили? Мужик сказал, что он должен возле источника жить, а он где-то летает. Вот и брали бы воду, пока змей отсутствовал.

Мне в голову закралась страшная мысль: а с чего я взял, что Иван-царевич непременно должен приехать сегодня? Змей ведь до принцессы, царевны, королевны — кто там у них главный? — столько девушек поел, и никто пальцем не пошевелил, молча приводили дракону на съедение. Только когда за принцессу принялся, папаша нашел заступника. А простые девушки никому не нужны… Или это королевна? Но это надо проверить.

―Слушай, — быстро спросил я. — А ты чья дочь? Королевская?

―Нет, — грустно ответила девушка. — Поповна я…

―Тьфу ты! — выругался я. Но что делать — убегать? Не в моих правилах бросать девушку на произвол судьбы, тем более на прямое съедение. Надо что-то делать…

―Ха-ха-ха! — загрохотал змей, призмеяясь… то есть приземляясь и тормозя распахнутыми крыльями.

Воздух ударил мне в лицо, и я зажмурился. Прямо как вертолет… Хорошо хоть не пыль вокруг, трава.

―Девушка на обед, а у тебя мясо послаще — на ужин мне будешь… — продолжил змей стандартную формулу запугивания.

―Ты лучше объясни, почему оставил вверенный тебе пост? — хладнокровно ответил я, доставая бляху Генерального Инспектора и показывая ему. — Тебя поставили источник стеречь, а ты где крутишься? А ну как пришел бы кто, да воды набрал без спроса?

―Ва… ваше преос… ходи… вяще… — забормотал змей. Он наверняка ожидал, что ему ответят "Не уложивши добра молодца, да кушаешь!", а с него отчета потребовали. Но все же справился со смущением и собрался с духом: — Господин Генеральный Инспектор! Не извольте беспокоиться: я источник таким большим камнем привалил — никто не отвалит!

―А сам где был-то? — немного теплее спросил я.

Змей засмущался, отвел глаза в сторону, покраснел:

―Да… тут, недалеко — верст пятьдесят — змеиха знакомая. Так я, значит…

―Понятно, — пробормотал я. — Что же мне с тобой делать? Нарушение.

―Ва… ваше превос… ходи… — забормотал змей.

―Ладно, — смилостивился я. — На первый раз…

Змей затаил дыхание.

―На первый раз… — я тянул паузу, думая, как бы выбраться из такого неудобного положения. И придумал:

―На первый раз останешься без обеда. Сегодня.

Змей вздохнул. Облегченно, но и несколько разочарованно.

―А девушка здесь будет? — спросил он.

―Еще чего! — вспылил я. — Я уйду — ты ее слопаешь! Со мной пойдет. Нечего ей сутки маяться. Да и похудеет, не евши — тебе же хуже. Завтра явится.

Змей вздохнул еще раз.

―Неужели тебя змеиха ничем не кормит? — поддел я его.

―Кормит, — признался он. — Сегодня коровку зажарила…

―Ну, значит, ничего страшного с тобой не случится! — отрезал я, снимая с девушки цепи. — Пускай воду!

Змей отошел в сторону и завозился у большого камня.

―А вода что — отсюда потечет? — спросил я, выясняя технологические подробности. Вдруг пригодится?

―Нет, — с готовностью ответил змей, отваливая камень, — здесь я водяную жилу отмыкаю. Вода у них по колодцам появляется.

―Так-так, — я подумал, что мое глубокомысленое замечание о бурении скважины пролетело мимо: механизм водораспределения остался для меня загадкой. Хотя, появись здесь гидрогеологическая экспедиция, думаю, отыскали бы воду.

―А со мной что будет? — тихо спросила девушка, когда мы отошли в сторону.

―Домой пойдешь, — спокойно ответил я.

―А завтра — снова к змею? Я и сегодня страху натерпелась, а завтра опять? Пусть лучше сейчас съест!

―Утро вечера мудренее — забыла разве? И не кричи так: змей услышит. Скоро все равно Иван-царевич придет, куда ему деваться. Не слыхала, случайно, когда королевну вашу к змею потащат?

―Жребий каждый день бросают, — грустно ответила девушка. — А теперь как будет, и не знаю.

―Ладно, завтра посмотрим.

Мы двинулись из лесу.

―Слушай, а может, убежишь? — предложил я девушке.

―Куда бежать? Везде одно: не этот змей сожрет, так другой.

―Ну-ну, не смотри на жизнь так печально… — пробурчал я.

Не скажу, что нас встретили криками восторга, скорее наоборот. Отец девушки, мне показалось, пробормотал что-то вроде "Инспектора приходят и уходят, а змеи остаются!", но мать плакала от радости: "Хоть денек, хоть ночку дитё дома побудет! И живая! А там видно будет". Мне ее позиция понравилась больше.

Но завтра нам — мне — повезло: прибыл Иван-царевич. Я догадывался, что он специально торопился — ему, верно, сообщили о моем пребывании. Совершить подвиг на глазах Генерального Инспектора — это, полагаю, высокая честь даже для Ивана-цареви­ча. Что ж, я мог доставить ему такое удовольствие.

Правда, кое-кто из местных законников попытался качать права, говорить, что сегодня — не королевнина очередь, что вчера, дескать, змей поповну не доел, так что пускай сегодня доедает.

Таким лоббистам мягко намекнули, что в королевстве проездом, всего на пару дней, оказался Иван-царевич, гроза змеев. И он, конечно, может спасти кого угодно — ему главнее совершить подвиг, — но такую честь, несомненно, следует оказать непосредственно и единственно королевской дочке.

Моя поповна не знала: радоваться ей или печалиться. Но потом утешилась, решив (не без матушкиного влияния), что почет и слава преходящи, а жизнь — всего важнее.

Самого подвига Ивана-царевича я не видел: засиделся в трактире, куда зашел перекусить. Думал, пообедаю, да и пойду посмотрю, как Иван-царевич со Змеем расправляется. Но подзадержался, услышав массу интересных вещей.

Здесь сидели, как мне показалось, герои самых разных сказок — потому что разговаривали о разнообразных вещах. Поэтому я сделал вывод, что границы между сказками не всегда и не везде очерчены достаточно четко. Порой события, явно относящиеся к разным сказкам, происходят буквально в двух шагах друг от друга, но участники событий в упор не замечают соседей. А в других местах, наоборот, ничего не происходит, но герои свободно общаются между собой встречаются… Какие-то особые межсказочные места. Как тогда, на перекрестках, или сейчас в трактире. Что за места?

Вот и здесь: я сидел и расправлялся с обедом, слыша вокруг обрывки разговоров. За одним столиком будто бы совещались заговорщики:

―Намешай Жар-птице сладкого вина с пьяным…

―Да нешто она такого ерша пить станет?

―Делай, что говорю!

За другим столиком рассказывали более обстоятельно:

―Запрягли пчелу в воз, поехали пахать. И вдруг, откуда ни возьмись, медведи. Мед почуяли и на пчелу напали. От семи медведей отбилась пчела, а восьмого не сдюжила: хоть его задрала, но и сама голову в том бою сложила. Семь лощин вощин из нее надавили, а меду — целую колоду.

От третьего столика донеслось восторженное:

―Он въехал на стеклянную гору!

―Еще бы: коня алмазными подковами подковал — и въехал! — рассудительно возражал собеседник.

"Стеклянная гора? — подумал я. — Очень интересно. Металлические я видел, но с ними более-менее ясно: природный ресурс. А откуда взялась стеклянная? Надо пойти посмотреть. Не результат ли чьего-нибудь головотяпства?".

Но с места не двинулся: разморило чего-то. Хотя кроме пива да меда ничего не пил. Решил никуда не ходить, посидеть — авось, еще что-нибудь полезное услышу. А стеклянная гора от меня не уйдет — гора даже к Магомету не пошла, чего мне бояться?

Заодно попытаюсь понять сущность трактира как особой точки сказочного пространства, в которой пересекаются сюжетные линии различных сказок.

Я с удовольствием просидел до вечера, слушая различного рода истории.

Услышал я, среди прочих, историю человека, который повстречал либо того же Голода, с которым встречался и я, либо аналогичного вечно голодного человека, о чем рассказывал так:

―Гляжу, гора еды перед ним лежит. Ну, думаю, все. А он ел-ел — и не наелся.

―Это у него свойство такое, вроде защечных мешков хомяка, — пояснил кто-то. — Когда он ест, то все помещает в запасник, вроде горбов у верблюда. А потом, когда потребуется, возвращает, вроде как корова из желудка жвачку пережевывает. Но съесть может неограниченное количество. Зато потом долго не ест.

"Удобно, — подумал я. — Наелся дома — и поехал в командировку. Плевать потом на отчетность". Но на мгновение задумался: плевать или блевать? Обстановка способствовала: кому-то стало плохо, и его вывели из трактира.

Услышал я и другую историю: кого-то хотели сжечь в бане, а он с Морозом подружился, тем и спасся.

―Топили ту баню три месяца, и так накалили, что к ней и за пять верст не подойти.

―А как же ее топили, — ехидно осведомился кто-то, — ежели к ней подойти-то нельзя?

―Чудак-человек! Да по газопроводу газ подавали! Либо по нефтепроводу. Пока к форсунке подойдет по горячему — нагреется, теплота сгорания повысится, меньше расход топлива будет.

―А-а-а, — разочарованно протянул ехидный: подначка не уда­лась.

После истории о бане начался разговор о женщинах. Но не о простых:

―Змея обернулась красной девицей, да такой красавицей, что ни в сказке сказать, ни пером описать…

И я тихо порадовался тому, что в наше время, при наличии качественной фото- и видеотехники подобные случаи просто невозможны: взглянул на фотографию — и оценил, красавица она, или нечто иное.

―Вот братья и отпустили ее. А она обернулась змеихой — да и проглотила обоих.

―Напрасно отпустили, — заметил я, влезая в разговор. — Ее красота, как предвыборные обещания политиков, а потом все равно змеиная сущность вылезает.

―Да, красота бывает разная… — меня впустили в круг и рассказали еще одну историю, такую длинную, что из нее я запомнил всего одну фразу:

―Какие бы прекрасные волосы у нее ни были, не сомневаюсь: вы не согласитесь, чтобы эти волосы покрывали ее сплошь!

Я рассмеялся и повернулся ко второму соседу, который продолжал рассказывать свою историю, не обращая внимания на то, слушают его или нет:

―Еду я, чувствую, голову припекать начало. Ну, думаю, и солнце взъярилось! А потом думаю: стоп! Какое солнце? Ночь на дворе. Цап рукою, а то сковородка горячая оказалась.

―Вместо шапки на ходу он надел сковороду… — пробормотал я.

―Во-во! — сосед услышал. — И ты знаешь? Ну и слухи сейчас распространяются! Чихнуть не успеешь — все знают.

Какой-то посетитель сорвался с места и рванул к выходу, выкрикивая в сердцах:

―Да что с вас взять? У вас и лягушка была в царевнах!

Его крики остались безо внимания. Один только пробормотал:

―Лучше лягушка, чем полное безвластие!

Этот рассказчик оказался философствующим:

―Иногда незнание бывает полезным.

―Как это? — переспросил я.

―А так. Вспомните историю о стариковой дочке, да о старухиной.

―Это про Морозко, что ли? — уточнил его сосед.

―Нет, хотя история похожая. В Морозко, не скрою, старухина дочка сама виновата: неучтиво отвечала. Я имею в виду историю о медведе.

―Которую?

―Ту самую, когда послала мачеха старикову дочку к медведю. Дочка мышку подкормила, и мышка вместо нее танцевала, пока медведь с завязанными глазами поленьями швырялся, убить хотел. Да не попал. И вернулась старикова дочка с подарками. А когда пошла мачехина дочка, то мышку не покормила, и пришлось самой танцевать. Медведь ее и укокошил поленом.

―В чем же сила незнания? — уточнил я.

―А вот в чем: если бы старухина дочка не знала, что надо говорить и что может произойти, она бы боялась. А если бы боялась, ей бы кусок в горло не полез, как стариковой. А если бы кусок в горло не полез, еда бы осталась, вот и поделилась бы с мышкой. А то она спокойно съела сама, поскольку знала, как следует отвечать, и не нервничала. Потому так все и получилось.

―Если знала, чего не поделилась с мышкой? — влез кто-то.

―Запамятовала, — пояснил рассказчик. — Расслабилась силь­но.

―А с чего ты взял, что у стариковой аппетит со страху пропал? — добавил второй оппонент. — Я, когда понервничаю, наоборот, ем без останову.

Я досиделся до того, что перезнакомился со всеми посетителями трактира, взял кружку пива и принялся обходить столики, попутно прислушиваясь к тому, что говорят за ними. Инспектор я или не инспектор?

Вот почти у самого выхода цыганка держит за руку могучего богатыря:

―Направо махнешь — станет улица, налево — переулочек, — моно­тонным голосом перечисляет она.

―Знамо дело, — соглашается богатырь, — левша я. Не сподручно мне влево бить.

За соседним длинным столом толстячок в широкополой шляпе делится воспоминаниями о далеком странствии:

―И был у него сад с одним деревом… — рассказывает он. — Или теремом? Или деремом? Или дерьмом? Конечно, прежде чем посадить сад, его дерьмом скотским, то бишь навозом, удобряют.

―То есть сад только собирались сажать? — уточняет сосед.

―Ага! — соглашается толстячок, не понимая, с чем.

―Ладно, дальше сказывай.

Я ушел от садово-огородных подробностей и вернулся к тому столику, за которым делились технологией поимки Жар-птиц. Рассказ, верно, шел о давно свершившихся событиях:

―И как, вы думаете, наш Иван царь-девицу схватил? А вот как: понаставил в шатер духов разных, благовониев — с понтом купец. А среди тех духов присоседил болдыречек хлороформа. Начала царь-девица их нюхать да перенюхивать, напоролась на хлороформ, да и заснула. Тут он хвать ее в охапку — и на лодку.

―А мамки-няньки за ним не погнались?

―Какое там! Они на благовония накинулись: на шару ведь.

Еще за одним столиком я услышал знакомую терминологию, касающуюся применения сапог-скороходов:

―Бежал он, бежал, и пробежал около сорока тысяч километ­ров — такие хорошие сапоги-скороходы попались. И очутился в том самом месте, откуда выбежал.

"И стоило ли тогда бегать"? — подумал я.

В общем, просидел я в трактире с обеда и до вечера. Никак не мог оторваться от интересных историй.

Вечером в трактир ввалился Иван-царевич, порядком поддатый, заказал всем пива и принялся рассказывать подробности битвы со змеем. Мне довелось самолично услышать, как он похвалялся перед многочисленными зеваками:

―Ты представляешь, до чего змей обнаглел? Я с него головы рублю, а он кричит: "Да, конечно, если бы вчера Генеральный Инспектор на меня штраф не наложил, дал бы девицу съесть — я бы тебе показал! Я бы не ослаб так, ты бы со мной не справился!"

―Кошмар! — соглашались окружающие. — Давно пора укоротить этим змеям языки!

―Я и укоротил! — заявил Иван-царевич, доставая из сумы несколько раздвоенных змеиных языков и швыряя их на стол. — Трактирщик! Закопти и подай нам к пиву!

―Сию минуту! — трактирщик сгреб змеиные языки со стола и уволок на кухню.

Я незаметно ретировался в гостиницу, так как почувствовал, что все идет к тому, что скоро меня станут угощать копчеными змеиными языками, а меня что-то начала мучить изжога… Нет, такая экзотика не по мне!

Иван-царевич, если и понял мой маневр, то виду не подал. А, скорее всего, не заметил.

Переночевав, я рано утром отправился в путь, и вскоре пересек границу сказки. И попал из ранней осени в раннее лето.

И сразу напоролся на новое приключение.

Глава 54. Две ведьмы

―Это чтой же творится? — причитает старая ведьма. — Поповну он змею не отдал! А теперь вообще неведомо куда отправляется! Задержать, задержать его срочно! У тебя ничего на примете нет?

Молодая ведьма задумывается.

―Есть… Вихрь, — нерешительно говорит она. — Он как раз должен за принцессой Неоцененной Красотой лететь, так чего ему порожняком гонять? Заодно Генерального Инспектора захватит.

―Это в царство-то Неоцененной Красоты? — переспрашивает старая ведьма. — Думаешь, влюбится он в нее, и про все забудет?

Молодая ведьма радостно кивает.

―Ну, не знаю, — нерешительно тянет старая. Но, похоже, ей идея нравится. — Ладно, пущай летит!

Глава 55. Вторая девушка

―Что, опять? — только и смог выговорить я, увидев привязанную к каменному столбу девушку. Да такую красавицу!.. — Что случилось? Снова змей некормленый? Опять продовольственная проблема! Давно пора "зеленую революцию" устраивать.

―Спаси меня, добрый человек! — тихо проговорила девушка. — Влюбился в меня царевич-королевич за мою красоту, а я, бедная сиротинушка, не захотела идти за него замуж, бо страшон он безмерно и не люб мне. Вот он бился-бился, а я не уступаю, не соглашаюсь. И привязал он меня здесь, диким зверям на съедение.

―Что-то новое… — пробормотал я. Я, конечно, не большой специалист по сказкам, но эта была явно не типичная: обычно девицы-красавицы с радостью идут замуж за царевичей-королевичей, не взирая на внешние данные и характер. Наверное, потому, что женщины более прагматичны, чем мужчины: понимают, что у царя и власть, и сила, и деньги… Впрочем, мало ли мужчин согласны за деньги кого угодно поддерживать?

―Или обеднел ваш царь? — прервал я сам себя.

Девушка покачала головой.

―Не люб он мне, — тихо повторила она.

Я продолжил развитие своей мысли уже вслух, приступив к развязыванию веревки. Царь мог бы веревку поприличней взять. Сра­зу видно — экономил. Скупердяй, наверное, а женщины таких не любят.

―Так вот. Чем выгодно выходить замуж за царей? Тем, что жен­щина понимает — умом ли, сердцем, — что ее дети будут обеспечены: сыты, обуты, одеты… Обучены, в конце концов! А красота… Мужская красота — она ведь не внешняя. Если мужчина любит женщину, то заботится о ней, а тем более о ее — своих — детях. Так что, я думаю, напрасно ты отказалась.

Девушка прислушивалась к моим словам, но как-то неохотно.

―Все это я слышала, — вздохнула она, — от мудрецов придвор­ных, которых подсылал ко мне царевич-королевич.

Я мгновенно возгордился: меня причислили к рангу придворных мудрецов. Теперь если что — работу найти легче будет!

―Но ничего не могу с собой поделать: сердцу не прикажешь, — закончила девушка.

―Нет, ты подумай, подумай, — сказал я, распутывая последний узел.

―Хорошо, — кивнула девушка, разминая затекшие руки. — Ох, ноженьки не ходят! — она попыталась сделать шаг и опустилась на травку.

―Давай массаж сделаю! — с готовностью предложил я.

―Чего еще? — возмутилась девушка. — Какой массаж? Ты что, бесстыдник да охальник?

―Да нет вроде, — пожал я плечами, и предложил помощь в иной формулировке. — Давай ноги-то разотру, чтоб кровь разошлась.

―Сама я, — строго промолвила девушка, принимаясь неуверенно и неумело растирать себе ноги.

Я вздохнул и присел рядом. До чего же нравы сильно изменились! Да будь на ее месте любая современная девушка… Нет, я не хочу сказать, что между нами обязательно что-нибудь произошло бы, но уж массаж-то, думаю, сделать она позволила бы.

―Смотри, как надо, — не выдержал я, глядя на ее неумелые, неловкие движения, и принялся на своих ногах показывать основные приемы массажа икроножных и бедренных мышц.

Девушка смотрела внимательно, и потихоньку стала перенимать — сначала неуверенно, потом все более и более ловко и решительно.

―Ну вот, — произнес я, поднимаясь и подавая ей руку, когда она закончила, — немножко потренироваться, и сможешь массажисткой работать. Профессия хорошая, денежная…

―Опять охальное предлагаешь? — нахмурилась девушка.

―Да нет, я не в том смысле, — растерялся я, но спохватился: она вряд ли слышала об эротическом массаже, и ее слова я должен понимать как-то иначе. — Просто у нас, например, спортсменам перед тренировками или играми… и воинам-богатырям… специально мышцы разминают, чтобы травм не было. И вообще полезно массаж делать. Можно обычный — каждое утро, а можно специальные: для похудения, для улучшения самочувствия, лечебный…

―А вот за тебя я бы замуж вышла, — вдруг произнесла девушка, улыбаясь.

Я неожиданно почувствовал, что краснею. Ох уж мне эти сказочные переходы! Только начнешь лекцию читать — она переклю­чается на иное. Что отвечать ей?

―Я пока не могу, — пояснил я. — Я сейчас на службе.

―Дак я и подождать могу, — пожала плечами девушка. — Поживу пока у тятеньки, как раньше. А ты отслужишь свою службу, и приходи.

Ох-хо-хо-хо! Нет, девушка она была ничего, в моем вкусе. Но жениться! Да еще на сказочном персонаже! Правда, ходили слухи, будто кое-кто у нас в Конторе был женат, или женат до сих пор, но…

Я хмыкнул. И принялся лихорадочно обдумывать перспективы собственной женитьбы, взвешивать плюсы и минусы… Нет, жениться пока не хотелось. Потом, может быть, когда-нибудь… И, действительно, лучше именно на сказочном персонаже — чтобы жизнь потекла, как в сказке… "Чем дальше, тем страшнее", — услужливо подсказала память. Я послал ее подальше.

―Пойдем, я тебе свой дом покажу, — взяла она меня за руку. А рука была горячая…

―Стойте! — услышали мы сзади крик и топот копыт.

"Ну, все, приехали! — подумал я. — То есть, досиделись! Если бы ехали, нас бы здесь уже не было.

―Бежим! — воскликнула девушка.

―Подожди, — спокойно ответил я, нащупывая за отворотом куртки бляху Генерального Инспектора.

Но не успел: с противоположной стороны поляны раздался сильный гул, затем громовой голос:

― Вихрь в царство Неоцененной Красоты отправляется с первой платформы!

И меня подхватило Вихрем и унесло.

"Вихри-то тут, оказывается, рейсовые, — успел подумать я. — Вот как следует решать транспортные проблемы! Никаких механических средств. Да они и ни к чему: человеку надо попасть из одного места в другое, а как он туда попадет — неважно. Само транспортное средство можно не брать во внимание. Только… куда вешать табличку с указанием маршрута?"

Да, а где же… где же девушка? Неужели осталась на растерзание сумасброду-царевичу? А, нет, вот она — летит рядом. Сидит, будто в анатомическом кресле. До чего удобное средство передвижения — Вихрь. Надо рекомендовать его для широкого внедрения. Это не сапоги-скороходы с Сидорчуковым запахом! Чисто, свежо. И, главное, нет встречного потока воздуха — словно легкий морской бриз овевает. Нет, Вихри — молодцы! Обязательно отражу их деятельность в отчете.

И как быстро! Пяти минут не прошло — наш полет замедлился, потом мы услышали тот же громовый голос:

―Царство Неоцененной Красоты, конечная! — и мягко опустились на зеленую травку.

Да, удобно, очень удобно. А насчет таблички надо подумать.

―Ну, как, понравилось? — спросил я девушку. Та только трясла головой и разводила руками. — Как тебя зовут?

―Настасья…

―Та-ак. Анастасия, значит. Ну что, Настасья, пойдем, посмотрим, где мы с тобой очутились.

Глава 56. Две ведьмы

―Ты зачем девчонку-то с ним прихватил? — кричит старая ведьма на Вихря.

―А куда ее было девать? — оправдывается тот. — Вы же сказали: Генеральный Инспектор. А Генеральный Инспектор, я знаю, один никогда не ходит. А они вместе шли. Я думал, секретарша!

―Много ты знаешь! — ворчит старуха.

―Я вижу — у него бляха, — продолжает Вихрь. — А к ней я что, под платье полезу? Стесняюсь я! Мне проще пять раз ее туда-сюда сносить, чем бляху на ней высматривать.

―Заберешь девчонку и привезешь обратно! — приказывает старая ведьма.

―Слушаюсь! — Вихрь кивает и исчезает.

Глава 57. В царстве Неоцененной Красоты

Не успели мы пройти и несколько шагов, как вновь налетел Вихрь, и… Настасья исчезла.

Я даже не успел ничего крикнуть — я уверен, Вихрь бы послушался. Ладно, разберусь я с ним!

Он, скорее всего, вернул ее на место, в ее сказку. Значит, главный она персонаж, без нее нельзя.

Что ж, успокою себя мыслью, что русские народные сказки всегда хорошо кончаются, да и займусь инспекторской деятельностью: работы в сказках для Инспектора — невпроворот!

Гляжу — человек руками горы раздвигает.

―Что ты делаешь? — поинтересовался я, и сразу же подумал, что неверно сформулировал вопрос: что он делает, я и так вижу, а вот для чего делает, неясно. И я поправился: — Для чего?

―Да вот, горы раздвигаю, проход делаю, — пропыхтел силач. Инерция его мышления оказалась равной моей, и это меня немного успокоило.

―Ага! — смекнул я. — Полезная у тебя, однако, профессия. Но, я смотрю, народу поблизости живет немного, и твой труд оценить некому. А там Одиссей никак не может между скал-баранов проскочить. Может, сбегал бы, да помог?

―А где это? — спросил великан, утирая со лба пот и пыль — работенка оказалась пыльной.

―В древнегреческих мифах, — пояснил я. Чего мне вдруг вспомнился этот эпизод из странствий Одиссея, не знаю. Само как-то вырвалось. Я Одиссея вроде в другом качестве встретил…

―Понял, — великан кивнул и удалился, покосившись на бляху Генерального Инспектора, которую я нацепил поверх куртки.

Не успел я сделать и трех шагов, как увидел идущего навстречу второго богатыря, несущего на плечах палицу размером с железнодорожный вагон. Да, наверное, и сделанную из него: в нескольких местах из булавы торчали вагонные колеса с ребордами — видно, для того, чтобы супротивнику мало не показалось, когда огреют его острым колесом.

Он недоумевающе оглядывался.

―А скажи-ка, мил человек, — обратился он ко мне, — не видал ли ты великана, раздвигающего горы — Вертигора?

―Вы с ним договаривались о встрече? — деловито спросил я.

―В общем, нет, — пожал богатырь плечами, — должен он быть поблизости, мне Баба-Яга сказала. Я хочу его в товарищи взять. Путешествие-то предстоит дальнее, без спутника тяжело.

―А сам ты кто? — спросил я.

―Я — Иван Горох! — провозгласил богатырь.

―Мозговых сортов? — механически пробормотал я, думая, что, быть может, поступил несколько опрометчиво, отправив Вертигора на помощь Одиссею.

Недостаток растительных белков явно сказывался на моей умственной деятельности: колбаса приелась, щука тоже, вкус репки я давно забыл, а дикий лук-черемшу, который, по слухам, можно собирать на любой полянке, я никогда в глаза не видел, и потому сомневаюсь, что сумел бы отыскать его в том зеленом царстве, что расстилалось сейчас под моими ногами.

А, да! Я вспомнил отличительную особенность луковых растений: стебелек должен быть трубчатый! Но, с другой стороны, лук-порей?

Богатырь не обиделся — видно, понял по-своему.

―Да уж, умишком господь не обидел, — с достоинством произнес он.

Я внутренне покраснел.

―Ты не переживай, — успокоил я богатыря, — он скоро вернется. Одиссею немного поможет, и придет.

Иван Горох кивнул и ушел.

"Отчего так получается, — подумал я, — что некоторые сами угадывают во мне Генерального Инспектора, а другим обязательно доказывать надо?"

Подумал я об этом немного, подумал, да и бросил. Что тут думать? Люди и в сказках делятся на догадливых и недогадливых, на умных и глупых.

Желудок снова забурчал — потребовал своей доли.

Я всякий раз в подобных случаях жалею, что не взял с собой скатерть-самобранку. Генеральному Инспектору она полагается по штату, но у дежурной конторской очень уж скудный ассортимент: ее потуги относительно шербета и прочих прохладительных напитков приводят к тому, что напитки неизбежно оказываются скис­ши­ми. Мощности ей не хватает, что ли? Или аккумуляторы быстро разряжаются?

А вторую скатерть шеф использовал исключительно в качестве представительской, и потому никому не давал. Та, по слухам, могла все…

Так что снова приходилось довольствоваться колбасой, хлебом да щучьими консервами.

Но не успел я раскрыть рюкзак и посетовать на слишком бедное меню, как мимо с посвистом пролетела стая куропаток. Одна, завидев меня, заложила глубокий вираж, затем резко спикировала и приземлилась — лапки кверху — прямо передо мной на лист лопуха.

И я с удивлением увидел, что куропатка — жареная. И выпотрошенная. Вот майонезом, правда, не смазана. Но зато корочка румяная блестит — будь здоров!

―"Давным-давно, еще в те времена, когда по полям летали жареные куропатки…" — услышал я чей-то голос и повернул голову.

Это был Николай. Откуда и как он появился — я не заметил.

―Присоединяйся! — обрадованно кивнул я Николаю на траву рядом с собой. Он плюхнулся на указанное место, и мы обменялись рукопожатиями.

Едва я собрался разодрать куропатку пополам и протянуть ему кусок, как к нему на колени спикировала вторая, точно такая же.

―О! Вот так сервис! — обрадовался он, и с аппетитом принялся за куропатку. Однако сервис оказался недостаточным: несколько капель жира, я заметил, осталось на его штанах.

Я вгрызся в куропатку. Вот зачем приятно ездить в сказочные командировки: питание тут сказочное! Жаль, не знал я этого раньше. Прямо хоть просись назад в сказочный отдел. Ну да ничего: составлю план перекрестных инспекций и предложу шефу — думаю, он подпишет.

У нас в Анекдотии, правда, тоже неплохо бывает, но иногда не очень аппетитно. Вроде этого:

Сидит водка в желудке, подползает к ней вермут: "Подвинься!" — "Не подвинусь!" — "Подвинься!" — "Не подвинусь!" — "А может, выйдем?" — "Выйдем!"

Ну, и прочее в том же духе. А тут — жареные куропатки, экзотика. Много ли я их дома ел? А хоть и в Конторе?

―Как ты спасся от гусей-лебедей? — спросил я Николая, когда мы прожевали по первой порции.

―А они меня не тронули! — удивился он. — Один только клювом в спину долбанул, один по голове крылом заехал, да один за руку укусил, — и он показал руку с зажившими следами мелких острых зубов.

―Ну и гуси! — снова поразился я. — Зубастые!

―А вы как? — в свою очередь спросил Николай.

Я коротко пересказал свои приключения.

У Николая загорелись глаза:

―Вот бы мне побывать там! Я давно хотел узнать, насколько сказки вариабельны, то есть, если вы увидели подземные царства — медное, серебряное и золотое — свернувшимися, то какими увижу их я, если попаду в ту же сказку сразу вслед за вами?

―А что ты можешь сказать по поводу самих царств? — спросил я.

―Что можно сказать? — развел руками Николай. — Будь они наверху, да при полном отсутствии сторожей, размели бы их по кусочкам! Потому и спрятали под землю.

Когда я повествовал о Неттее, у Николая загорелись глаза:

―Да он настоящий друг! — вырвалось у него, когда он услышал, как Неттей разыскивал меня повсюду.

―Друг… — прошептал внезапно оживший Неттей. А ведь сколько молчал! Я уж и позабыл про него. — Друг…

И обратился ко мне:

―Извини, хозяин, но так меня никто не называл: друг. Я хочу быть другом. Я пойду с ним, — и он невидимо кивнул на Николая.

―Что ж, — развел я руками, — раз так, идите…

―Мы только в подземное царство — и назад, — заверил меня Николай.

―Да чего уж там… — махнул я рукой.

―А потом обязательно вернемся, — повторил Николай.

―Ладно, летите, — усмехнулся я.

Глава 58. Две ведьмы

―Так ты знала, что там этот придурок бродит, да? Знала? — наступает старая ведьма на молодую.

―Да он его еще больше запутает! — возражает молодая. — Он теперь ни за что не разберется, как должно быть! Что в сказках, что на самом деле, чего есть, чего нету.

―Да? — старая ведьма останавливается, на минуту задумывается, потом бурчит: — Ну, может быть… ладно, пусть. Хотя… Нет. Давай-ка ты слетай за тинкой, рясочкой, да за лягушками свежими. А я тут пока…

И она, кряхтя, лезет в подпол.

―…запутаю их! — доносится из глубины ее бурчание.

Но молодая ничего не слышит, она уже вышла.

Глава 59. Новые сказки

Неттей убрал обглоданные кости, и они с Николаем исчезли. Я вздохнул и снова пошел сам, в одиночестве.

Шел и терзался: вспомни я о Неттее сам, и колбасу бы есть не пришлось: он бы соорудил такой же обед, как раньше. А если бы я сказал ему "Садись, друг!", то Неттей, может быть, остался бы со мной. И не пришлось бы в перспективе давиться колбасой.

Шел я себе, шел, и долгонько, глядь — стоит небольшой домик. Стены из блинов сложены. Во всяком случае, облицованы блинами. Труба желтая: как показалось, так и оказалось — из масла. Я еще подошел, потрогал, лизнул: масло. Чистейшее сливочное масло!

Ну, как тут было удержаться — мне, измученному диетой из колбасы и щуки? Куропатку, как миниатюрную птицу, принимать всерьез не стоит.

Разумеется, я принялся за блины.

Вскоре ко мне присоединился какой-то человек, и мы вдвоем с ним умолотили всю хатку…

Когда мы проели стены, то увидели, что печь в хатке сложена из прекраснейшего творога. Он заявил, что творог — его любимая еда, и практически единолично умял всю печь: я к тому времени почти наелся. Печь, разумеется, была не очень велика, но тем не менее.

Съев столько, мой случайный компаньон отяжелел и не смог двигаться, поэтому когда по лесу раздался гул и топот, я решил удалиться в густые кусты — по разным причинам, — а он остался на месте.

А как иначе я мог изучить чистоту реакции хозяина хатки на произведенные разрушения? Тем более что на мой аппетит эта сказка не была рассчитана. Да и партнер пробурчал, что разберется сам.

И все же я заметил из кустов, что из предосторожности он залез в недоеденный подпечек. Теперь я совсем успокоился: реакцию мож­но изучать в непосредственной чистоте, без постороннего вли­я­ния.

К хатке подбежало стадо коз. Увидев разрушенный домик, они принялись стенать и вопить, при этом употребляя такие выражения, что мне стало за них неловко.

И, признаться, я несколько удивился: как можно в лесу ругаться площадной руганью? Ну ладно на площади!

Но, поразмыслив, все списал на недостаток воспитания, да еще и на то, что… вообще говоря, какие претензии можно предъявлять к козам? Скоты…

Выпустив основной пар, главная коза приструнила товарок и канализовала их энергию на благие цели, а именно на восстановление, реставрацию и реновацию разрушенного домика.

Козы по-быстрому исправили разрушения, и хатка стала еще краше, чем была.

"Ну, разумеется, — подумал я, — козы дают молоко, из молока делают масло и творог, да и блины на молоке пекут. Так что все нормально, беспокоиться не о чем".

И я с легкой душой удалился, прячась за кустами. А когда выбрался на дорогу — рванул так, что ни одна коза не догонит. Мало ли какие у них могут быть манеры. Если судить по ругательствам, то — отвратительные.

Отбежав, сколько возможно, я постепенно перешел на шаг и принялся глубоко дышать, чтобы унять сердцебиение.

Запах свежего хлеба полосой коснулся моего носа. Мелькнул — и пропал. Раньше я жил около хлебозавода, и этот запах считаю лучшим на свете.

Я закрутил головой, пытаясь определить направление, откуда тянулась полоса запаха.

Нос вывел меня на невиданное место: готовые пироги росли на дереве. И была таких деревьев целая роща. И не только пироги, а и ватрушки, пышки, рогалики, булочки, бублики, баранки…

Среди массы хлебобулочных изделий я неожиданно увидел одного из Колобков, но первого или второго — разобрать не смог. Очень уж они все одинаковые.

Но Колобок, завидев меня, не стал прятаться, а наоборот, скатился с ветки и пошел навстречу, что называется, с распростертыми объятиями, как старый друг.

―Ба, кого я вижу! — широко улыбаясь, пробасил он. — Господин Генеральный Инспектор! Какими судьбами?

―А ты что тут делаешь? — холодно спросил я его.

―Правлю я здесь, — признался он, останавливаясь на полпути и опуская руки. — Царствую. Я среди них — самый бывалый. Я ведь и от дедушки ушел, и от бабушки… Тертый калач, другими словами.

―Хватит врать-то, — прервал я его. Колобок покраснел и стал похож на яблоко Макинтош. — Знаю я, от кого ты ушел! Голод-то не догнал тебя?

―Голод? — Колобок помрачнел. — Сожрал он моего братца, господин Генеральный Инспектор. И крошечек не оставил. Я сам еле-еле улизнуть успел.

―Значит, ты нынешней судьбой доволен? — спросил я, чтобы отвлечь Колобка от тяжких мыслей.

―Да! — важно произнес Колобок, мгновенно меняясь. — Там я был частью массы, а здесь — индивидуум, индивидуальность!

―А булочкой хоть угостишь? — поинтересовался я.

―Да ты что! — возмутился Колобок, едва не поперхнувшись. — Это же мои подданные! Впрочем… — он повернулся к деревьям, кивнул, и два длинных батона-багета, стоящие навытяжку, чуть поклонились, скрылись за стволами деревьев, и через некоторое время вытолкнули на поляну маленького Сухарика. — Вот этого можешь съесть. Он мне на нервы действует!

―Ну, ты даешь! — только и смог выговорить я, но Сухарика решил взять с собой. Только спросил его тихо: — Инакомыслящий? — Сухарик грустно кивнул. — Ладно, посмотрим.

Колобок стоял, подбоченясь.

―Откуда такое дивное царство взялось? — спросил я. — Ты в курсе?

―А как же? — важно ответил Колобок. — Моими стараниями, непосильными трудами… Стоял, так сказать, у истоков, у корней… Сам тесто замешивал.

И он принялся рассказывать, как застал совершенно захиревшее деревохлебное хозяйство, как занимался селекцией, отбором, удобрениями…

Хлебобулочные подданные, раскрыв рты, перемигивались со своих мест маковыми и изюмными глазами.

―А лапшу ты, случаем, не разводишь? — вскоре спросил я: надоело слушать его бред. — На ушах виснет — спасу нет!

Колобок пристыженно умолк.

―Ладно, будь здоров, — сказал я и, прихватив с собой Сухарика, покинул древохлебную поляну.

Уходя, я услышал, как Колобок за моей спиной облегченно вздохнул.

―Ну, а что ты скажешь по поводу происхождения местного хлебного изобилия? — спросил я Сухарика. Он рассказал мне иное.

Оказалось, свинка золотая щетинка проходила в здешних краях по стопам Мичурина: рылом пахала, ногами бороновала, а в результате на деревьях стали расти готовые печеные пироги и пышки.

А Колобок узурпировал власть, пользуясь природной мягкостью местных жителей, да собственной твердолобостью.

―И чем же ты не угодил вашему королю? — спросил я Сухарика.

―Королю! — презрительно фыркнул он. — Жили-были мирно, демократично; вдруг является невесть откуда и начинает: я от дедушки ушел, я от бабушки ушел… Ушел — значит, никому не был нужен! А я сам, может быть, чудом от смерти спасся, — на глаза Сухарика навернулись слезы. — Товарищ называется. В одной пекарне пеклись…

―Постой! — ахнул я, догадываясь. — Выходит, что, ты — тот самый Колобок, что от Голода убежал?

―А вы меня разве не узнаете? — робко спросил Сухарик, подняв на меня полные надежды глаза.

Я присмотрелся…

Действительно, имела место некоторая скругленность бока, присущая одним только Колобкам.

―Да-а, ну и потрепала же тебя жизнь! — нарушил я повисшее меж нами молчание. — Голод?

―Нет, — покачал головой Сухарик, — от Голода я спасся: в реку прыгнул. А она широкая — пока плыл, малость размок. А тут щука… Ну, большую половину и отъела.

―А что же этот-то… говорил, что тебя совсем съели?

Колобок-сухарик невесело усмехнулся:

―Да не умей он врать, разве пришел бы к власти? Кто бы за него проголосовал, кто бы его выбрал, если бы он обещаний не давал? А он давал… Ватрушкам — новую начинку, пирожкам — свежее масло. А откуда бы он взял? — с неожиданной болью в голосе выкрикнул Колобок-Сухарик.

―Ладно, — сказал я. — Ты мне помог, Голод отвлек, и я тебе помогу. Полезай в рюкзак. Ножки-то у тебя маленькие, идти быстро не сможешь.

―Да, — грустно согласился Колобок. — Это я раньше катался… — и чуть не заплакал, скрываясь в рюкзаке. А может, и заплакал, да я этого не увидел.

Застегнув рюкзак, я двинулся дальше, но не успел сделать и десятка шагов, как был остановлен возгласом:

―Эй, Генеральный Инспектор, постой!

Удивленный: ко мне никто так резко не обращался, я остановился и повернул голову.

Ко мне приближался, ковыляя и прихрамывая, Змей Горыныч одноглавый. В зубах у него дымилась сигарета. Голова колыхалась из стороны в сторону, как будто была ему чужая.

―Ты, это… — забормотал Змей, подойдя поближе, — ты погоди…

Он поднял было заднюю лапу, протянул ко мне, но закачался и, чтобы не упасть, поставил на прежнее место.

Я с интересом наблюдал за его эволюциями и не понимал, чего он хочет? Похоже было, что он либо сильно пьян, либо мощно обкурен.

"А интересно, — мелькнула у меня мысль, — как Зеленый Змий действует на Змея Горыныча?"

Больше я ничего подумать не успел: он схватил меня передней лапой, но как-то бережно, не стиснул, хотя и старался — во всяком случае, посинел от натуги. Или от чего-то другого?

―Ты что, охмурел? — закричал я на него.

Змей молчал, качался и собирался с мыслями. Я оглядывал окружающую меня переднюю лапу, пытаясь пошевелиться. Получалось. Так, если рвануться как следует…

Змей мне попался (вернее, я попался ему. Но и он попался мне тоже) неудачной конструкции. Когтистая лапа у него располагалась на конце крыла, и хватку поэтому трудно было назвать железной: основная сила мышц расходовалась на перемещение крыльев, взмахивание ими, а на долю лапы оставалась самая малость — так, равновесие поддержать, уцепившись за близлежащую ветку, если сидишь на дереве.

Или чтобы удержать сигарету, что он и делал левой лапой. Он сильно затягивался — не то от волнения, не то желая пустить мне клуб дыма в лицо. И откуда узнал, что я терпеть не могу табачного дыма? Или это он "косячок" забил, скотина? Тем более!

Наверное, этот Змей впрямую произошел от археоптерикса — судя по анатомическому строению лапы.

―Ты хоть понимаешь, кого хватаешь? — попытался образумить я его. — Я — Генеральный Инспектор!

― А мне плевать, что ты Генеральный Инспектор! — проревел Змей Горыныч и собрался плюнуть, покрутив языком во рту, но не собрал достаточного количества слюны и поэтому передумал. — Ведь я тебя и ищу!

Ого! Даже так? Кашка, я вижу, заваривается нешуточная.

―Теплеет! — произнес я, указывая на небо. — Напильники к северу потянулись!

―Какие напильники! — вскинулся Змей Горыныч, на мгновение ослабив хватку.

Я не стал долго раздумывать, а рванулся изо всех сил, выпал из лапы Змея, метнулся к небольшой норе в толще земли, да и нырнул в нее.

―Драчовые! — оборачиваясь и исчезая в норе, крикнул я.

Вслед мне раздалось злобное хлопанье крыльев.

"Лучше бы на его месте был самолет! — мелькнула в голове идиотская мысль. — Те, по крайней мере, крыльями хлопать не умеют".

Глава 60. У гномов

Но где же я очутился? Что это: противовоздушная щель, полузасыпанный блиндаж, или же…

Мне повезло: передо мной открывался слабо освещенный гнилушками подземный ход. И это было весьма кстати, потому что Змей Горыныч начал, сопя, разрывать когтями землю, и она посыпалась мне за шиворот.

Но работал он ногами, а потому малопроизводительно и непродуктивно — словно гребущая курица. Я его понимаю: ему не хотелось пачкать руки. И, опять же, крылья повредить можно. Да и слабые у него ручонки-то!

Итак, как я ни не хотел попадать под землю, судьба распорядилась иначе, и второй раз направила меня сюда. Но, впрочем, то было подземное царство, а это, похоже, обычное подземелье. Ну что ж, может, именно под землей я и найду ответы на все вопросы? Корни-то где находятся? В том числе корни явлений и событий?

И я двинулся по подземному ходу, удаляясь от сопения Змея Горыныча.

Гнилушки размещались по стенам в строгой равномерности, из чего я заключил, что к организации освещения кто-то приложил умелую руку.

Дальнейшее продвижение по подземному ходу укрепило мою уверенность.

Свет стал ярче, ход расширился, по обеим сторонам начали попадаться просторные пещеры.

Это были мастерские гномов. Здесь они клепали, паяли, лудили, сверлили, — словом, производили тысячи полезных действий.

Я задумался: а когда же они собирают подземные сокровища — золото, серебро, драгоценные камни? Но потом решил, что, во-первых, поскольку гномы и так находятся под землей, нечего им с одного места на другое тяжести перетаскивать. А во-вторых, за столько лет подземного существования они давно все сокровища оприходовали.

Эти замечания, пока я пробирался узкими полутемными переходами-туннелями, всплыли у меня в голове, сознаюсь, не без влияния мультфильма "Белоснежка и семь гномов", который и являлся основным источником сведений о гномах. На деле я увидел нечто совершенно иное.

Нет, были и сокровища — и золото, и серебро, и драгоценные камни, и какие-то невероятные лучащиеся украшения — но главным было не это.

Проходя мимо полуоткрытых пещер-мастерских, я невольно заглядывал внутрь и видел гномов, занятых различными работами.

В отсвете пламени плавильных печей, в треске электросварки, в свете лазерного излучения не было видно ни одного праздношатающегося, либо же стоящего просто так — ковыряясь в носу. Все были задействованы, все выполняли работу, все находились при деле. Да и то сказать: сезон собирательства даров природы проходит, а созидающий труд — вечен.

Глядя на них, хотелось засучить рукава и тоже включиться в работу, в производство, приступить к какому-нибудь делу, все равно к какому: точить детали на токарных станках, строгать или шлифовать, приваривать, прикручивать, подгонять…

Среди прочих гномов я встретил и того старшего гнома, который руководил восстановлением работоспособности Змея Горыныча. Он нес подмышкой туго свернутый рулон чертежей и очень приветливо со мной поздоровался.

―Решили проинспектировать наше житье? — поинтересовался он.

―Да так, немного, — туманно согласился я.

Не сознаваться же, что меня загнал под землю Змей Горыныч, да еще, видать, специфически натасканный на Генеральных Инспекторов.

―А вы куда спешите? — поинтересовался я, кивая на чертежи.

―Появились новые мысли относительно конструкции Змея Горыныча, — ответил гном. Я непроизвольно вздрогнул. — Кстати, не желаете ли взглянуть? — и он развернул передо мной чертеж.

―Конструкции? — мои глаза полезли на лоб, но я удержал их левой рукой. Однако, когда я увидел то, что передо мной развернуто, сопротивление левой руки было сломлено, и глаза прочно утвердились на лбу, пучеглазо удивляясь увиденному.

На большом белом листе хорошей ватманской бумаги, на самом верху каллиграфическим чертежным шрифтом было выведено: "Змей Горыныч, масштаб 1:50", и были четко вычерчены три проекции с указанием необходимых размеров.

Здесь изображался как чисто внешний вид, так и внутренние разрезы — в самых неожиданных плоскостях. Там и сям на свободных местах листа размещались отдельные узлы и детали — мне бросились в глаза "шарнир шеи" и "шарнир лапы", почему-то находящиеся рядом.

―Так он что, неживой? — тупо спросил я. — Машина?

―Кому как, — уклончиво ответил гном. — Кому живой, а кому — не очень.

Тут я подумал, что гном, как настоящий любитель техники, считает каждую машину одушевленным существом, и с этой точки зрения, разумеется… Но додумывать мысль не хотелось: а кем — или чем? — следует считать Змея Горыныча обычным людям? Машиной для убийства? Наверное, так…

Я вспомнил, что гном и наверху, рапортуя мне, говорил что-то подобное, но я как-то пропустил его слова мимо ушей — больше занимала ситуация. Теперь же я стал основное внимание уделять сути явлений.

Гном пустился в сугубо технические разъяснения, но я его не слушал, поглощенный неожиданно открывшимся парадоксом: какое живое следует считать неживым, а какое неживое — живым? Бывают ведь и такие существа: внешне — люди, а по сути — куклы, марионетки.

Увидев мое невнимание, гном нисколько не оскорбился, а, напротив, будто обрадовался. Он понимающе кивнул, извинился, скатал чертеж в рулон и, поклонившись мне, удалился.

Я проводил его несколькими слабыми кивками.

"Живой — неживой", — думал я, пробираясь по подземным переходам и держась за стенку. Но потом немного отошел (от места встречи и от слов гнома): мне помогло созерцание сокровищ, грудами наваленных в пещерах. Спокойный блеск золота и бликующие переливы бриллиантов внесли гармонизирующий элемент в мое состояние, и я стал воспринимать услышанное более спокойно.

Живой — неживой. Какая, в общем, разница? Лишь бы он успешно выполнял свои функции и не выдавал себя за иное.

Поговорил я и с другими гномами — надо же было узнать их жалобы и чаяния. Как ни странно, гномы оказались абсолютно всем довольны. Но, с другой стороны, чего им желать? Работа есть, крыша над головой — тоже, золота — полные подвалы. Чего еще человеку, то есть гному, надо? Так что я успокоился.

В память о моем пребывании подарили мне гномы трость. Телескопическую, складную. В сложенном состоянии — не больше авторучки. И не простую, хотя мне, в хождениях по сказкам, и обычная трость была бы впору.

"Ударишь ею о землю, — сказали гномы, — и очутишься в ста лье от места удара".

Я плохо представлял: сколько это — лье? Но мне почему-то подумалось, что оно характеризует расстояние, которое пролетает пчела, пока на землю тонкой струйкой выливают ведро воды — отсюда и "лье". Но, может быть, я и ошибаюсь.

Плохо было то, что будущее местоположение владельца трости никак не программировалось, а задавалось, судя по всему, при помощи генератора случайных чисел — я поэкспериментировал с нею позже, когда выбрался на поверхность. Вследствие этого использовать трость для целенаправленных путешествий показалось мне невозможным. Так, спастись от неожиданной опасности — другое дело. Или для развлечения при безделье.

Нет, возможно, сами гномы могли путешествовать куда угодно по желанию, но инструкцию по эксплуатации к трости не приложили — полагая, видимо, что с такой простой вещью легко может управиться любой… гм… житель страны сказок.

Поэтому я сложил ее и спрятал в рюкзак — до лучших времен. Или, наоборот, до худших.

Указали мне гномы и дорогу на поверхность — по моей просьбе. Я прикинул, что достаточно удалился от преследовавшего Змея Горыныча, и новая встреча с ним мне не грозит.

Пошел я по подземному ходу, куда гномы направили — и выбрался на ясный свет. Но… наш ли это мир, или подземный? Я почему-то засомневался: и там и тут, как помнилось, есть все: и солнце, и небо…

Я посмотрел на небо.

Да нет, вроде бы наше, голубое, без чернинки.

Значит, царство гномов никак не соединяется с подземным царством? А вроде бы оба под землей находятся. Был тут элемент непознанного, был. Может, впоследствии и удастся распутать эту загадку, но пока приходилось воспринимать окружающее таким, каким оно мне открывалось.

Выход из подземелья гномов оказался в лесу, под белой скалой. Довольно-таки неприметный выход, следует признать. Но я на всякий случай постарался запомнить ориентиры — вдруг понадобится.

Глава 61. Разговор с ученым котом

Начала этой истории, то бишь сказки, я не видел. Я подошел к избушке на курьих ножках…

Ну почему они все будто по одному типовому проекту построены! ГИПРОсказка, должно быть, проектировала? Почему не сделать на утиных лапках, на гусиных — для болотистых мест. Надо выяснить по возвращении, есть ли подобные проекты. Подать предложения…

Хотя, если присмотреться, некоторые отличия в оформлении экстерьера разных избушек, несомненно, имелись. Они явно отражали индивидуальные свойства или пристрастия владельцев. Но раньше я не обращал внимания на отличия, а тут обратил.

У этой избушки с конька крыши свисало несколько сушеных рыбьих скелетиков на суровой нитке, куканом.

Когда я подошел к избушке, на подоконнике раскрытого внутрь окна сидел здоровенный рыжий кот, и уписывал за обе щеки краюху белого хлеба.

Из окошка доносился визгливый старушечий голос:

―Кот! Продери глаза!

―Погоди, доем хлеб — и продеру! — пробурчал кот с набитым ртом.

―Продери, после доешь! — завопила старуха.

―Нашла дурака, — кот саркастически усмехнулся, — тебе про­дери глаза, ты увидишь еду — и сама все стрескаешь. Что, не так?

Старуха замолчала.

―Доем — продеру, — снова пообещал кот, куда более миролюбиво.

Однако, не спеша доев краюху — он жевал все медленнее и медленнее, — кот задней лапой пододвинул к себе стоящую на подоконнике кринку молока, сцарапал тряпицу, которой была замотана горловина, и принялся пить… нет! — смаковать — молоко, блаженно закатывая глаза при каждом глотке и со вкусом облизываясь. У меня прямо потекли слюнки.

―Кот! Продери глаза! — снова закричала старуха.

―Погоди, допью молоко! — пробулькал кот.

Пил он долго, с придыханиями и длительными остановками, во время которых задумчиво озирал окрестности, да играл зацепившимся за один из передних когтей суровым шнурком с хвостиком домашней колбасы, из чего я сделал вывод, что у котика был обед минимум из трех блюд. Но, увидев блестящие под окном свежие рыбьи чешуйки, понял, что ошибся: минимум из четырех.

―Кот! Продери очи! — в который раз закричала старуха.

―Погоди, — с трудом пробормотал кот. — Последний глоток остался…

Он отставил кринку в сторону и затуманившимся взором уставился куда-то вдаль, в ему одному заметную точку.

―Мне в погоню бросаться надо! — в окошечке показалась скрюченная физиономия Бабы-Яги.

Глаза ее были замазаны чем-то черным. Похоже, сапожным варом, смолой.

―Не то сам побежишь! — пригрозила она.

―Погоня… — задумчиво пробормотал кот и процитировал: — Какой же детектив обходится без погони? Но насколько она необходима в существующей ситуации?

Старуха прервала его:

―Или продирай очи, или беги догоняй девчонку!

―Мне? Бежать? После такого обеда? — медленно проговорил кот. — Это стопроцентное несварение желудка, а ты знаешь, сколь трепетно я к нему отношусь. И потом: я к тебе в скороходы не нанимался. Лучше я продеру тебе глаза… Фу, какая гадость! Чем это она тебя?

―Смолой! — простонала Баба-Яга. — Горячей!

―Нет, она давно остыла, — промурлыкал кот. — Горячую было бы много легче счищать… Слушай, может, ее разогреть? Утюжком… Угли-то в печке остались?

―Продирай! — потребовала старуха.

―Погоди, — сказал кот, — щепочку возьму. Не хочется когти пачкать. Потом не отчистишься. А вылизываться после смолы — брр! Врагу не пожелаю, — и он хихикнул.

―Ты чего? — настороженно спросила Баба-Яга.

―Да эта фраза! — кот едва не застонал от смеха. Он даже бросил щепочку. — Врагу не пожелаю… вылизываться после смолы! Ой, не могу! Враги-то у кошек — собаки! А они никогда не вылизываются! — и кот снова захихикал.

―Продирай! — прервала его старуха.

―Счас, — мрачно произнес кот, разом оборвав смех.

Он оторвал новую щепочку от наличника и принялся осторожно процарапывать старухины глаза от залеплявшей их смолы.

―Продирай живее! Я плачу тебе за службу!

―Позвольте, — кот поднял брови. — Тот жалкий эквивалент наличности, который я получаю, вряд ли способен компенсировать в полной мере все материальные, а самое главное, — он поднял щепочку вверх, — все моральные затраты, которые я несу, находясь у тебя на так называемой службе, — кот скривился.

―А харчи? — напомнила Баба-Яга.

Кот сплюнул тягучей молочной слюной.

―У меня от них пучит желудок, — заявил он. — И вообще, что за манера: попрекать куском хлеба? Кто тебе всех мышей выловил? А? Кто жаловался, что они мешают спать?

―Я, — покорно согласилась старуха.

―То-то, — подобрел кот. — Ну, посуди сама, как я могу торопиться? Девочка — сиротка, а для меня, совершенно незнакомого ей кота, можно сказать, чужого домашнего животного, не пожалела свежей рыбки, — он облизнулся, прекратил процарапывание старухиных глаз и принялся загибать когти, — домашней колбаски, — он снял с когтя бечевочку с хвостиком колбасы и со вздохом опустил за окно, — каравая белого хлеба, — он цыкнул зубом, — и кринки молока…

Кот пригладил усы и вздохнул.

―И ты хочешь, чтобы я побежал за ней и получил несварение желудка? А ведь мыши только и ждут, чтобы я слег! То-то они попируют в избушке, то-то напляшутся на одеяле! И лапок перед этим мыть не будут, заметь, — пригрозил он.

―Ладно, — буркнула Баба-Яга, — продирай дальше.

―Ну, хорошо, — продолжал кот, — предположим даже, что я откликнусь на твою просьбу и помогу поймать девчонку. Какая же судьба ее ожидает?

―Какая? — тупо спросила старуха.

―Ты заточишь ее в подземелье, и будешь давать на обед засохшую и заплесневелую корку хлеба, — кот сплюнул с отвращением.

―Ты должен служить мне! — напомнила Баба-Яга.

Кот выгнул спину.

―Надо подумать: не сделал ли я в свое время грандиозную ошибку, — сообщил он.

―Но мне обязательно нужно ее поймать! — простонала старуха, вспомнив что-то. Она на ощупь перехватила у кота щепочку и принялась продирать глаза самостоятельно.

―Надо уважать свободу личности, — сказал кот, важно поднимая лапу. — Я к тебе на службу нанимался исключительно с таким условием. Конечно, будь на моем месте какая-нибудь паршивая собака, которой все равно: бьет ее хозяин или кидает кости, то, возможно, она и бросилась бы безрассудно в погоню, позабыв о своем драгоценном здоровье. Повторяю: возможно! Я ничего не утверждаю категорически. Мало того: я беру на себя смелость заявить, что и среди людей бывают субъекты, для которых слово хозяина, начальника — превыше всего: чести, совести, здравого смысла, наконец! Такие люди еще хуже псов! — по моему мнению…

Баба-Яга закончила продирать глаза щепочкой, выбросила ее из окошка, плюнула туда же и скрылась в темноте избы.

―Так-то оно лучше, — промурлыкал кот, растягиваясь на подоконнике.

Через несколько минут я услышал за избушкой шум взлетающей ступы, и увидел ее над крышей. Баба-Яга решительно смотрела вперед, прикрывшись ладонью от солнца. Другой рукой она придерживала торчащее назад помело.

Кот приподнял на звук левую бровь, проводил ступу движением глаза и уронил бровь на место.

―Скатертью дорожка, — пробормотал он.

―А не есть ли все то, что дала тебе сиротка, скрытой формой взятки? — вкрадчиво поинтересовался я, подходя поближе.

―Почему скрытой? — взвился кот. Я отшатнулся: реакция кота оказалась неожиданной.

Он вскочил на выпрямленные лапы, шерсть его вздыбилась, хвост торчал трубой, глаза сверкали.

―Почему скрытой? — яростно промявчал он. — Явной, явной формой! Да, она дала мне эти продукты, желая, чтобы я манкировал своими обязанностями, и отпустил ее молча, не поднимая тревоги. Чтобы я не разбудил старуху и дал сиротке возможность замазать ей глаза смолой. Но я и не мог поднять тревогу: у меня был забит рот! Я ел! Это смягчающее обстоятельство. Но даже если вы не хотите принимать его во внимание, скажу другое: вы знаете, что ее ожидало бы у старухи?

―Я слышал, — кивнул я.

―Вы слышали не все! Вернее, я не все сказал. Ее ожидала бы долгая мучительная смерть в темнице или скорая, но не менее мучительная смерть в печке. Да-да-да, эта ведьма свободно могла изжарить сиротку, — кот облизнулся. — И отметьте следующее: в этом случае я получил бы свою долю. Но я отказался от нее! — он гордо выпрямился. — Я предпочел верняк: синицу в руках, то есть в лапах. Я подумал, что лучше сам съем все продукты — а свежая рыба долго не лежит, она могла испортиться, — чем стану надеяться на то, что когда-то, возможно, старуха расщедрится и даст мне кусочек сиротки… — кот всхлипнул.

―Но взятка… — напомнил я.

―А что же вы хотите, — вскинулся кот, — чтобы я отпустил девчонку просто так? Между прочим, у отрицательных персонажей брать взятки не считается зазорным, даже наоборот.

―Считается добродетелью? — поддел я его.

―Считается нормой! — отрезал кот. — Потому-то старуха меня поняла… и уже простила. Если бы у девчонки было чем откупиться, она могла бы и саму старуху подкупить, но, увы! — он вздохнул. Потом подумал малость, и добавил: — Будь у сиротки достаточное количество золота, она могла бы не пачкаться со смолой. Золото замазывает глаза намного надежней.

―Значит, беря взятку, отрицательный персонаж становится положительным? — попытался уяснить я для себя.

―Да, но только с точки зрения другого отрицательного персонажа, — мрачно согласился кот, садясь и эффектно подгибая хвост, — что и вызывает ненависть последнего к первому.

―Ненависть? — не понял я. — Но ты же сказал, что старуха… Баба-Яга поняла тебя и простила?

―Вопрос очень сложный, — кот перевернулся на спину, — все эти соотношения добра и зла, совершаемого положительными и отрицательными персонажами, как по отношению друг к другу, так и по отношению к персонажам противоположного знака.

―А именно? — заинтересовался я, присаживаясь на пенек у окошка.

―Взять хотя бы наш случай, — потянулся кот. — Сделав гадость хозяйке: отказавшись выполнить ее приказ, или промедлив с его выполнением — безразлично — я тем самым вызвал у старухи ненависть по отношению к себе, одновременно сделав ей доброе дело — в понимании зла. То есть, с точки зрения злых персонажей, увеличил количество содержащегося в ней зла…

―Вот как! — удивился я.

―Ну да, она-то на меня разозлилась! — пояснил кот.

Я хмыкнул.

―И это еще не все, — продолжал кот. — Теперь рассмотрим проблему с противоположной стороны: как она повлияла на положительного персонажа, то есть на бедную сиротку, — кот снова всхлипнул. — Давая мне взятку, она не только совершила преступление, предусмотренное статьей… впрочем, неважно, — прервал он сам себя. — Главное: она уверовала, что таким путем сможет многого добиться в любой подобной ситуации! И я боюсь, — он покачал головой, — что со временем из этой сиротки вырастет настоящая, я бы даже сказал, классическая, Баба-Яга.

Он вздохнул и свесил хвост наружу.

―Но, может, дело обстоит не столь скверно? — посочувствовал я.

―Хотелось бы верить, — меланхолично пробормотал кот, задремывая, — хотелось бы верить.

Я попрощался с котом (он не ответил) и пошел от избушки, размышляя: всегда ли мы соотносим свои поступки и, скажем, поступки сказочных героев? Сказка — ложь, да в ней намек? Сколько людей дают взятки, но негодяями не становятся — потому, что часто дают за то, что должны получать по закону. Негодяи стоят между людьми и законом, вот в чем дело. Но к сказкам это отношения уже не имеет. Да и к анекдотам не относится.

Интересное у меня было положение: сказочные герои живут полноценной сказочной жизнью, воспринимают ее как единственную реальность, о другой не помышляют и помыслить не могут. Для них все всерьез: кровь, слезы, смерть. А я хожу сторонним наблюдателем и веду учет: сколько слезинок пролито? Достаточен ли объем выпущенной из ворога крови? Какова величина горя? Хватает ли на всех? Не обманывает ли кто кого в радости, не недовешивает ли, не разбавляет ли радость чем-нибудь другим? Так, что ли?

Да нет, не так — я вспомнил гусей-лебедей. И на меня охотятся, и я могу стать героем сказки… Непонятно, правда, какой сказки. Кто ее, эту сказку, придумал? Каковы у нее действующие лица? Ну, я — это ясно, а кто еще? Есть ли у нее сюжет? Фабула? Завязка, развязка? И какова будет развязка?

До сих пор все шло более или менее нормально: гуси-лебеди хоть и схватили, да не растерзали. Да и не могли они меня растерзать. И никто не сможет. Обмануть, обморочить, запутать — пожалуйста. Подкупить, запугать… ну, не знаю. А уничтожить — фиг. Контора вступится. Всей своей силой. Да и я кое-что могу. Не бревно же я бесчувственное, в конце концов.

Я шел. Вокруг никого не было. Я думал. Уже о другом, об окружающем.

Странно, в сказках всегда столько народа тасуется: то один встречается главному герою, то другой. А тут — никого. Вымерли все, что ли? Ах, да: я ведь не главный герой. Вот в чем дело…

Конечно, если бы я был, к примеру, Иваном-царевичем, то вокруг меня и звери и птицы танцевали бы. Да, и пели бы! В сказках ведь и звери и птицы разговаривают. И мало того, что разговаривают, а еще и являются участниками действия.

Так вот почему здесь тихо! — догадался я. — Лишних зверей и птиц в сказках попросту нет — то есть нет таких зверей и птиц, которые бы занимались чисто звериными или птичьими делами: вили гнезда, делали норы, охотились, выводили птенцов и воспитывали детенышей… Тунеядцев в сказках не держат: все работают, все являются действующими лицами, все несут смысловую нагрузку.

Конечно, — я вернулся к предыдущей мысли, — будь я Иваном-царевичем, звери и птицы подсказывали бы наперебой, куда идти, да что делать: точь-в-точь советники да референты высших должностных лиц…

Интересно, а какова иерархия в сказках? Нет, гласная — точно такая же, как в жизни: на самом верху — прези… царь, король, шах, мат… Интересно: если где-то царит шах, обязательно там же царит и мат. Ша­хи без мата почему-то не обходятся.

А после уж идут советники, царедворцы…

В общем, и в жизни, и в сказках гласная иерархия совпадает, с ней все ясно: Иван-царевич на самом верху, потом идет Иван кухаркин сын (подальше от начальства, поближе к кухне), а замыкает цепочку Иван-дурак.

С негласной иерархией в жизни лучше не разбираться: не один черт ногу сломит; и спустя годы историки ничего понять не могут.

А вот какова негласная иерархия в сказках? Все наоборот: Иван-царевич обычно самый слабый и глупый… ну, скажем иначе, недогадливый. В жизни, правда, тоже так случается, но в жизни стараются замолчать подобную ситуацию, или, по крайней мере, делать вид, что не замечают.

На втором месте — Иван кухаркин сын, или, сокращенно, ИКС. Ты смотри, какая интересная аббревиатура получилась! Может, она что-то обозначает? Он, как-никак, средненький, на них вообще вни­ма­ния мало обращают, и ставку на них не делают. А вдруг? Вдруг когда-нибудь возникнет ситуация, когда именно ИКС… кстати, на примере Александра Третьего — издал он указ о "кухаркиных детях", запрещавший обучение в гимназиях детям "разночинного сословия", а в результате и сам получил бомбу, да и вся Российская империя коту под хвост завалилась. А не издай он указ — все было бы хорошо.

Нет, об ИКСе, то бишь Иване кухаркине сыне надо будет выяснить более досконально.

Вот ведь вертится в голове формулировка, а вспомнить ее не могу. Что-то на тему того, что при определенных условиях его матушка может управлять государством… Вот тогда-то ИКС и проявит свое значение.

Ну да ладно, я отвлекся.

А на самом верху в сказках находится тот, на чью долю выпадает наибольшее количество приключений: тот, кто в конце концов оказывается самым сильным и умным — Иван‑дурак. Так что, если вам вдруг показалось, что у вас в начальниках — дурак, осмотритесь внимательно вокруг: а вдруг вы находитесь в сказке?

Иван-дурак, Иван-дурак… Так мне что, выходит, командировку надо у Ивана-дурака отмечать?

Подумав так, я вздохнул с облечением: по крайней мере, определился новый круг поисков. Чем бродить в чащобах царей, продираясь сквозь их заросли — а царей в сказках видимо‑невидимо! — лучше искать одного конкретного Ивана-дурака. Гм… А если и их здесь много? Но пока, однако, я что-то ни одного не встречал. Мало того: и речи о нем не было.

Ну и… бог с ними со всеми — со зверями, с птицами, с Иванами-царевичами и Иванами-дураками. Надо больше спрашивать, тогда и ясность появится.

За деревьями что-то забелело. Еще несколько шагов, я вышел на опушку леса и…

Глава 62. Город в сказке

Я остановился и раскрыл рот от изумления. Передо мной высился… современ­ный город — с высотными домами, широкими улицами-авто­ма­ги­стралями, на которых, впрочем, не было видно никаких транспортных средств, за исключением повозок и всадников, да и то довольно редких.

"Что это? — подумалось мне. — Из описаний каких-либо современных сказителей?"

Но очень уж четко выглядело и сияющее сверкание чисто вымытых зеркальных окон, и капли росы на сочетании зеленого и красного — кустах роз, длинными вереницами тянущихся вдоль домов. А еще Стругацкие подметили, что у современных авторов подобные описания выглядят очень бледно.

"Скорее всего, это одна из старинных утопий, — решил я,— судя по отсутствию на улицах навозных куч, несмотря на наличие лошадей". Никакой более умной мысли мне в голову не пришло.

Я ступил на улицы города. Да, такого в сказках быть не может. Там город если и упоминается, то разве что мельком — ну, базар или ярмарка какие-нибудь. Ну, или еще… Да нет, не вспомню. А все потому, что сказители мало обращали внимания на города — сказки наверняка создавались гораздо раньше, чем те появились. Вот кто-то и решил восполнить пробел.

А может, я наблюдаю саморазвитие сказки? То есть, поскольку сказители не обращают внимания на города, те решили развиваться сами? И в этом развитии строго следуют духу времени и эпохи, как города в обычном, не сказочном мире.

"Ресторан "Левое ушко", — прочитал я грандиозную вывеску над одной из стеклянных призм. — Гм… ушко… Ну, и сделали бы в виде ушка. А почему "Ушко"?"

В желудке забурчало, и я, прекратив на время задавать себе вопросы, на которые все равно не мог ответить, решительно вошел в ресторан.

Сел за столик, взял меню, посмотрел. Ого!

"Суп из топора", "Кулеш из боронного зуба". Гм… оригинально… А вот это поближе…

Подошел официант.

―Барашка можно? — попросил я.

―А вы его целиком съедите? — задал официант встречный вопрос.

―Как это? — не понял я.

―У нас барашек не простой, — почтительно склонился официант. — Начнем с того, что он самозажаривающийся. Скажешь ему: "Барашек, жаркое!" — и он сам себя свежует, сам себя приготовляет. И ни-ни пережарить или недожарить! Все тик в тик. Но кости ни в коем случае нельзя выбрасывать! Надо их завернуть в баранью шкуру и произнести "Барашек, встряхнись!" — как он тут же оживает. Но только в том случае, если был съеден полностью.

―М-да? А с чего бы вы раскрывали передо мной кулинарные секреты? — покосился я.

― У нас нет тайн от клиентов! — провозгласил официант, гордо выпрямившись. — У нас современный ресторан: бифштексы, по желанию клиента, жарятся в его присутствии, из выбранного им куска мяса.

―Ну, хорошо, хорошо, — произнес я. — Скажите, а гусь у вас такой же удивительный?

―Да, — кивнул официант.

―Тогда принесите гуся, — приказал я. — Думаю, что гуся я осилю.

Официант удалился выполнять заказ, а я не удержался и произнес то, чего не мог сказать в его присутствии:

―А я и не знал, что такие чудеса бывают! И как наши до сих пор гуся или барана не оприходовали? Знать, в редких сказках они встречаются! Неплохо бы завести парочку таких зверей в конторской столовой!

Ожидая заказанное, я мечтал. Но приходили и трезвые мысли:

―Но… запах навоза? И чем их кормить?

Я не успел развить тему: официант принес жареного гуся.

―Скажите, милейший, почему ваш ресторан так называется? — спросил я официанта. — Я не здешний.

―Очень просто, — пожал он плечами, — брэнд взят из сказки о Сивке‑Бурке: "Залез Иван-дурак в левое ушко — напился-наелся, залез в правое — в цветно платье нарядился…"

―Ага! — обрадовался я, но обрадовался другому: первое упоминание об Иване-дураке. Но виду не подал, а продолжил ту же тему: — Спасибо. А где у вас правое ушко?

―Мое — со мной, — прикоснулся официант к своему правому уху.

―Нет, не у вас лично, в городе! — поморщился я.

―Вон оно, — указал официант, — напротив, через улицу. Магазин готового платья.

И точно, над соседним зданием высилась вывеска "Правое ушко". Здания выглядели абсолютными близнецами.

"Гм, а город как называется — Сивкобурковск?" — подумал я, вгрызаясь в отлично прожаренное гусиное крылышко.

Если бы я вошел в город по дороге, наверняка узнал бы его имя: на дорогах обычно установлены дорожные указатели. А со стороны леса никаких указателей не имелось.

Как же его называют? Град Китеж? Тогда уж Ново-Китеж: очень по-современному он выглядит. Да нет, какой это Китеж, пусть даже и новый: ни одной церкви, ни одной колокольни. А если где и есть, то мне на глаза пока не попадались.

Но спрашивать официанта почему-то не хотелось.

Расплатившись серебряными монетами, оставшимися от рассыпающегося коня, я задумчиво вышел из ресторана, не подавая вида, будто что-то понял.

Но, едва вышел, меня охватила бурная жажда деятельности. Было совершенно очевидно, что я попал в самую точку: именно это и имел в виду шеф, говоря о непонятных странностях, творящихся в сказках! Кто-то решил ликвидировать сказки полностью!

Почему я так решил? Очень просто: бездумное осовременивание сказок напрочь лишает их всей прелести. Ведь всюду будет одно и то же: и в реальной жизни, и в сказочной.

Единообразие в материальном и духовном мире заставит человека забыть, где он находится, а это для него чревато исчезновением из реального мира и пленением его миром сказочным, превращением реального человека в сказочного героя, от которого практически ничего не зависит, или зависит очень мало.

Из человека, который волен поступать сугубо по своему собственному желанию, он превратится в пешку, вынужденную действовать в строгом соответствии с правилами сказочной действительности.

Но, поразмыслив малость, я понял, что происходящее одинаково опасно не только для сказочного мира, но и для реального. Сначала исчезает сказочный мир, приобретая черты реальности, а вслед за ним начнут исчезать реальные люди, спутав замаскированные сказки с реальностью. А когда очнутся — будет уже поздно. И что возникнет взамен неустойчивой совокупности реального мира и сказочного — я не знаю и не могу себе представить.

Надо срочно сообщить в Контору, шефу, Сидорчуку — на худой конец. Он, как-никак, ведущий специалист по волшебным сказкам. Необходимо срочно принимать меры!

И я принялся искать по городу телефон.

Но не то, что переговорного пункта, а и обычного телефонного автомата мне не встречалось. Бутафорский город? Это радует. Немного, но радует. Или пока не успели телефонизировать? Некому звонить? А в магазинах, интересно, есть телефоны? У них ведь должна быть сигнализация — на случай пожара, ограбления… И товар они должны как-то заказывать.

Я обратил внимание на первый попавшийся маленький магазинчик — очевидно, ювелирный. Конечно, позвонить отсюда мне вряд ли позволят, но узнать, есть ли в городе телефоны, я смогу.

В витрине магазина были выставлены утка с золотыми перышками и свинка — золотая щетинка. Да не простые, а механические. Утка, правда, всего-навсего сидела и вертела головой, лишь иногда встряхивая крыльями, зато свинка бродила по витрине взад-вперед и создавала впечатление настоящей, живой. Еще и по этой причине данная витрина привлекла мое внимание. И я решительно толкнул дверь магазина.

Прямо в вестибюле меня встретили олень — золотые рога и конь золотогривый. Конь доверчиво обнюхал ладонь, а олень лишь покосился на меня глубоким черным глазом и горделиво отвернул голову.

Поведение зверей и запах, дошедший до меня сквозь любопытство, заставил усомниться: действительно ли звери механические? Пахло, словно в хлеву или на ферме. Наслоения дезодорантов не могли забить естественные ароматы.

"Зооювелирный магазин?" — подумалось мне.

―Чем могу служить? — из неприметного уголка выступил хозяин.

Я ожидал чего-то столь же блестящего, как и витрина, но у него сверкала только лысина, а все остальное, включая лицо и одежду, выглядело традиционно сказочным: борода, рубашка, штаны, лапти из золотистой — золотой? — соломки. Как же они называются-то? Постолы? По-моему, лапти из соломы не делают. Имитация, что ли? Всюду имитация… Или это золотая парча? Но рассматривать лапти я не стал, а, откашлявшись от внезапного першения в горле, вызванного окружающим запахом, спросил:

―Телефон у вас есть?

―А кто это? — пожал плечами хозяин магазина (или приказчик? Впрочем, неважно). — Зверь или птица?

―Нет, — пробормотал я, не зная, что делать: радоваться или огорчаться, — ни зверь, ни птица…

―Насекомое? — продолжал уточнять хозяин.

―Нет, — снова помотал я головой, словно стараясь избавиться от наваждения: в городе живет, а телефона не знает? Может, город не успел протянуть сюда электронные щупальца? Это хорошо. Но и я не могу немедленно сообщить об обнаруженных безобразиях. А это плохо. Хотя, судя по всему, процесс зашел не слишком далеко. А это хорошо. Но я не могу пресечь его развитие в самом начале. А это плохо.

Хозяин, видя мое замешательство, повел руками, показывая окружающее, но с какой-то опаской: уж не сумасшедший ли перед ним?

―Вот конь с золотой гривой, вот олень — золотые рога, вот коза: одна шерстинка у нее золотая, вторая — серебряная, вот баран с золотым руном, вот золотой заяц. Вон свинка — золотая щетинка и утка — золотые перышки, а вон и петушок — золотой гребешок, — и он показал на высокий шкаф, где из щели между шкафом и потолком осторожно высовывалась головка петушка.

Я послушно переводил глаза вслед за его указующим пальцем.

―Есть еще корова с золотыми рогами и с алмазным хвостиком, — добавил продавец, — в подсобке.

Но возле прилавка почему-то находился и соломенный бычок — смоляной бочок.

―А этот почему здесь? — спросил я, кивнув на бычка. — Он же не золотой.

―Зато золото приносит, — и продавец осторожно, чтобы не вляпаться в смолу, погладил бычка по холке.

"Хорошо, что мы не в Индии, — подумалось мне вне всякой связи, — и нет у нас сказок о золотых слонах".

Представить золотого слона в магазине было очень трудно.

―А золотых и серебряных яблок у вас случайно нет? — мне вдруг почему-то вспомнилась змея, обернувшаяся яблоней с золотыми и серебряными яблоками.

―Нет, — развел хозяин руками, успокаиваясь. Похоже, я показался ему настоящим покупателем, правда, перепутавшим магазины, — у нас одни животные. Предметы растительного происхождения в лавке рядом.

―А они там… не знаете, — я решил запутать следы окончательно, — могут ли купить, если им предложишь?

―На комиссию? — догадался хозяин, окончательно успокаиваясь. — Как же, как же, принимают. И мы принимаем, ежели что по нашему профилю. Ну, там, воробушек с алмазными крылышками, я слышал, есть, синичка с золотой головкой, цапля с золотым клювом, мышка с серебряным хвостиком… Приносите, посмотрим.

―Спасибо, — произнес я, направляясь к выходу, — я так и сделаю.

И в самом деле: на витрине соседнего магазинчика лежали аккуратными пирамидами серебряные и золотые яблоки. В правой лежали серебряные яблоки, в левой — золотые, а в центральной яблоки чередовались в шахматном порядке.

"Интересно, — подумал я, — а червяки в них заводятся?" И живо представил себе, как в яблоках живут, соответственно, золотые и серебряные червячки, благополучно прогрызающие путь в массиве золота и серебра. С алмазными зубками червячки, следует предположить… Тоже ценность, червячки эти. А, интересно, гадят они чем? Мелким жемчугом? Или чем-то неописуемым?

В магазинчик я заходить не стал, а двинулся вдоль улицы, намереваясь ознакомиться с данным нарушением — городом — как можно более полно, дабы впоследствии доложить о нем, как полагается. Пусть нет телефона, но город-то есть!

"Парикмахерская "Варвара", — читал я вывески, — ателье "Финист", кафе "Морозко". Такие вполне могут быть и у нас".

Парикмахерская "Петушок — золотой гребешок".

"Парикмахера, видимо, зовут Петя, или гребешок, расческа, у него действительно золотой — и в прямом, и в переносном смысле, — подумал я.

А вот люди из парикмахерской выходили почему-то с намазанными маслом головами.

"Это что за страсти по Прокрусту? Он что, хочет, чтобы у всех были масляны головушки? — я припомнил кое-что из детских сказок. — А, может, сейчас мода такая? Если масло, скажем, репейное? Или это не обыкновенное масло, а бриолин?"

И я снова порадовался, что мне услуги Пети-петушка не нужны. Ведь если я свою лысину маслом намажу — солнце от зависти три дня на небе показываться не будет!

Я шел и подметал глазами вывески:

"Курсы переводчиков с птичьего и со звериного языков", "Круи­зы за тридевять земель", "Охранное агентство "Козлятушки-ребя­туш­ки"".

В продмаг я заходил с опаской: ну-ка, что я тут увижу? Тех же Колобков в хлебном отделе? Консервы с Емелиной щукой?

Кое-что было именно так, как я предполагал. Но кое-что — совершенно иначе.

Сыр катался в масле. Комплекция позволяла: он был кругленький и гладенький.

Мороженое продавалось в виде маленьких снеговичков — аналогов Колобков, я так понимаю. Они что-то напевали.

Я прислушался. Пели они до боли знакомую мелодию, однако слова выговаривали как-то иначе. Текст был другой.

Вслушавшись, я различил старинный романс "Я ушел от Снежной Королевы": "Я ушел от Снежной Королевы, в жаркий жадный рот попался ты".

Зайдя в магазин "Одежда", я прямо у входа обнаружил полный комплект богатырских доспехов.

Продавец в отделе, видя, что я обратил внимание на товары, подмигнул мне:

―Вижу, вы интересуетесь? Могу предложить кое-что… Име­ется рубашка, которую ни стрелы, ни пули не берут. Желаете взглянуть?

Я взглянул, и с удивлением увидел, что это — обычный кевларовый бронежилет. На армейской службе мне частенько приходилось иметь с ним дело.

Видя, что я не вдохновился, продавец нагнулся к моему уху:

―Есть рубашка, надев которую, вы удесятерите свои силы…

―Экзоскелет, что ли? — с недоумением спросил я.

Продавец растерялся и отошел в сторону. А я направился в другой отдел.

На вешалке висели камуфляжные рубашки непривычного оттенка.

"Ты смотри, мода и сюда шагнула!" — подумал я, а вслух спросил:

―Это что, для "зеленых братьев", типа Робин Гуда? — ожидая услышать что-то вроде "Не типа, а для самого Робин Гуда". Но продавщица ответила:

―Рубашки из крапивы, для братьев-лебедей, — и указала на не замеченный мною на рукаве трилистник из остроконечных листьев крапивы, очень похожий на "адидасовский".

Я хмыкнул, но уточнять не стал: для каких именно братьев‑ле­бе­дей? Может, все-таки для зеленых?

Больше ничего примечательного я в магазине не увидел: все было парчовое да ушитое жемчугом… Поэтому я вышел без сожаления.

Перешел улицу, по привычке посмотрев сначала налево, потом направо…

И остановился, как вкопанный. Меня будто громом ударило, молнией поразило, заморозило на месте… Словом, я замер в неподвижности. И произнес только одно слово:

―Обалдеть! — больше я ничего не сумел произнести, увидев перед собой знакомую вывеску Конторы. А что я мог еще сказать? Уж такого я не ожидал! Вот до чего они дошли…

Стоп! — остановил я себя. — А кто, собственно, дошел? Кто такие они? И как вообще кто-то мог позволить такое? Шутки с Конторой обычно плохо заканчивались.

А, может, именно здесь я и должен отметить командировку? Но раньше, насколько я помню, мы никогда не попадали в города: Сидорчук, или шеф, брали мои бумаги и отмечали сами. Может, они сюда летали?

Когда я один бывал в командировках — в НИИсказке, в НИИНе, НИИФИ, да и в Анекдотии, — там были специальные отделы, руководители, которые и отмечали командировки, а здесь…

История поворачивалась другой стороной. Мне в голову налезло штук сто самых разных мыслей, и я стоял, не зная, к какой приступить. Что делать? Войти внутрь? Убежать сломя голову? Пока ее не сломали другие. Или уйти спокойно, медленным шагом, как будто ничего не случилось?

Вот я войду — а там сидят шеф, Сидорчук, Малютова… и я сам. Или меня нет?

―Погоди-ка, погоди, — я сжал голову ладонями, как будто это когда-нибудь помогало, — может, я что-то спутал? Может, я в путешествиях по сказкам прошел столько, что сам не заметил, как вернулся домой?

―Э-э, нет! — возразил я сам себе. — Вот это уж точно невозможно! Никому и никогда не удавалось вернуться из сказок пешком, да еще с неотмеченной командировкой. Значит, что: заговор против Конторы? Хотят подменить нас — этим? — Я посмотрел на дверь. — Зачем, с какой целью?

Да, сюда не одного меня следовало присылать, пусть и с полномочиями Генерального Инспектора, а специальную следственную комиссию. Шеф не знал этого, точно… Гм, а почему не знал? — мысли мои заструились в другом направлении. — Может, наоборот, как раз и знал. Но случайно наверху стало известно о творящихся безобразиях, — и шеф отправил меня, зная… нет, предполагая мое легкомысленное отношение к сказкам. Анекдоты шеф не воспринимает, вот и решил, что я проведу работу, спустя рукава.

Он не знал того, что анекдоты — самая что ни есть соль жизни, что за внешне легкомысленным отношением скрывается глубочайшее проникновение в суть явления. Да и психологическая разрядка в них присутствует, в конце концов. После анекдота человек более глубоко решает свои — да и чужие — проблемы. Так-то.

Значит, знал он все. Знал. И Контора эта — не более, чем филиал нашей. Просто оформлена точно так же, чтобы долго привыкать не приходилось.

Я поискал глазами — нет ли упоминания, что это филиал? — и не нашел.

"Что за чушь я несу? — вдруг подумалось мне. — Да если бы в Сказках велось строительство, да у нас бы все на ушах стояли! Стулья новые пробить — и то проблема. А тут — целый город. Или город построить легче? Нет, бежать надо отсюда, как можно дальше и скорее! А то не посмотрят, что я Генеральный Инспектор… Им же лучше: важную птицу в руки захватить…"

Но, вместо того, чтобы развернуться и побежать по улице, куда глаза глядят, я медленно поднялся по ступенькам — меня словно что-то гипнотизировало — и осторожно потянул дверь на себя…

Глава 63. Две ведьмы

―Куда он исчез? — бормочет старая ведьма, склоняясь над котлом. — Ничего не видать, одна муть.

Она пытается поразгрести появившуюся вдруг откуда-то на поверхности остатков варева пенку, углубляется в гущу на дне, но изображения Инспектора так и не появляется.

―Куда же он делся? — недоумевающе произносит она.

Молодая молча наблюдает за ее суетливыми движениями.

Потом спохватывается, достает из складок юбки заржавевшую зажигалку, раскрывает ее и роняет в котел каплю бензина.

По поверхности котла расплывается радужная пленка, сквозь которую просвечивает какое-то неявное движение.

Обе ведьмы приникают к котлу.

Глава 64. Филиал

Дверь не открывалась. Я потянул сильнее, потом толкнул ее, подозревая, что в волнении перепутал, в какую сторону она распахивается, но дверь осталась закрытой.

Она была заперта. Так. Разгадка тайны откладывается.

Я спустился по ступенькам и бесцельно побрел по улице.

Неужели было бы лучше, если бы дверь вдруг распахнулась, оттуда выскочили бы лешие… да нет, на леших я бы управу нашел… Черти? И на чертей тоже… О! — спецназовцы в камуфляже и черных масках. Вот с этими пришлось бы потруднее.

Магазинчик, вставший у меня на пути, имел сложное название, словно отражая сложившуюся у меня мозгах путаницу: "Хозпродтовары".

Расшифровать-то название я расшифровал — привыкнув за долгие годы к различным аббревиатурам типа ФСБ, ФБР, ЦРУ, ВЛКСМ, Гортопснабсбыт, и им подобным, — а вот понять не смог. Одновременно продаются и хозяйственные и продовольственные товары? Ну, предположим, а почему не написать просто "Хозтовары" и "Промтовары"? Понятней было бы. Или же сократили для экономии места, времени, действия и букв?

Я решил зайти, благо дверь была распахнута, а для особо недоверчивых красовалась и табличка "открыто". Я вошел.

Запах не напоминал запаха продуктового магазина. Пахло сложно: аромат изысканных кушаний и благовоний смешивался с запахом сыромятных ремней, лакированного дерева и свежеотбеленных холстов.

На витринах и прилавках лежали свернутые скатерти, стояли узорчатые и расписные деревянные ларчики, висели полотняные сумки, полотенца, ложки.

Покупателей не было. То ли не сезон, то ли неподходящее время суток, то ли хождение по магазинам не успело войти в привычку жителей и не стало традицией.

Продавец поэтому был один на весь магазин, и не спешил приступать к выполнению своих обязанностей, то есть не закружился вокруг меня надоедливой мухой, беспрестанно жужжа, а наоборот, затаился, словно паук в укромном уголке, поблескивая всеми восемью… Нет, это у паука восемь глаз, а у продавца было четыре; включая два стеклянных, то бишь стеклышки очков.

―Как идет торговля? — поинтересовался я, оглядывая внутренность магазина.

―Завоз был сегодня утром, — отозвался хозяин, приподнимаясь и наполняя пустоту магазина разведением рук. — Мало кто успел узнать.

―Реклама плохо поставлена? — посочувствовал я.

―Да как сказать, — уклончиво сказал продавец. У меня, я заметил, намечалась постоянная путаница в магазинах с угадыванием статуса: продавец или хозяин? А бэйджа на нем не замечалось. — Новые дома комплектуются портативными продуктопроводами, они же скатерти-самобранки, в обязательном порядке, так что покупателей-заказчиков не много: разве кто из жителей старых кварталов забредет.

―А нельзя ли осмотреть товары поближе? — спросил я, внут­рен­не удивляясь, что, оказывается, скатертей-самобранок не так уж и мало, если ими комплектуются все квартиры в новых домах. Впрочем, после того, что я увидел в мифах Древней Греции, после тех множеств нетрудно привыкнуть к мысли, что нечто подобное реально осуществить и в среднерусской действительности. Главное — приложить соответствую­щие силы, знания и умения.

Продавец развернул скатерть-самобранку и ловким профессиональным движением накрыл ею демонстрационный стол.

На скатерти мгновенно возник стандартный утренний завтрак среднестатистического жителя: яичница-глазунья из пары яиц на закопченной сковородке, овсянка в слегка обколотой по краям тарелке с надписью "Общепит", три кусочка хлеба — прямо на скатерти — и стакан чая в алюминиевом подстаканнике.

―Яйца подгорели с одного бока, — заметил я, — а овсянка переварена. Чай слишком бледный, а хлеб…

Стакан, дернувшись, словно обиженный, упал на стол, разлив содержимое на скатерть.

―Ах, я, неуклюжая! — послышался шуршащий голос, и скатерть заколебалась.

Я отшатнулся.

―Ничего-то у меня не получается! — запричитала скатерть. — Такая я неумеха! Вы уж простите: недавно с фабрики, опыта маловато!

―Это что, скатерть разговаривает? — указал я пальцем.

―Конечно, — спокойно произнес продавец. — Сама себя бранит. Встроенный блок обратной связи. Реагирует на недовольный голос хозяина. Самобранка.

―А меню всегда одно и то же? — поинтересовался я.

―В общем… каждый человек может, в определенных пределах, подобрать себе наиболее подходящее. Ну там котлеты, салатики… И это не все. Бывают вариации. А на праздники, соответственно, полный праздничный набор. Но вы же слышали, что она сказала? Молодая, неопытная.

―А, скажем, нечто уникальное изготовить она может? — спросил я. — Какой-нибудь праздничный сюрприз…

―Разве что с перенапряжением мощности, — развел руками продавец.

Мне он понравился. Несмотря на стандартное сказочное одеяние, знания у него были самые современные. Предмет продажи он знал, это чувствовалось.

―Но, согласитесь, комплектовать каждую стандартную квартиру нестандартной скатертью-самобранкой весьма нелепо, — продолжал продавец. — Каждый хозяин впоследствии может определить свои вкусы и привести работу скатерти в соответствие с ними. Приобрести всего-навсего один дополнительный блок, или два. Блоки вплетаются в ткань двойным узором.

―Логично, — согласился я. — А бранятся все?

―Блок самоанализа встроен в схему, — пояснил продавец, — скатерть в первую очередь считает виноватой саму себя, а уж потом начинает искать причины снаружи и обвинять в своих бедах окружающих.

―Прекрасно! — одобрил я. — Некоторым людям не помешало бы иметь в голове подобную схему. А то они… Ну, ладно, — прервал я сам себя, — а что у вас еще есть? Вот это, например, что за сумочка?

―Это волшебная сума, — пояснил продавец. — Стоит сказать "Двое из сумы!", — он предусмотрительно зажал пальцами горловину сумы, — и оттуда выскочат два мóлодца, которые исполнят любое ваше желание.

―Любое? — уточнил я.

―В полном объеме, но лишь в отношении пищекулинарных потребностей, — пояснил продавец, — то есть, попросту говоря, накроют стол.

―Ага! — понял я. — Официанты, значит.

―Не только, — не согласился продавец. — Еще и повара, и кулинары. Едины в трех лицах.

―А ларчик? — продолжал любопытствовать я.

―Подобен суме. Скажете "Двое из ларца!", — он придержал застежку на крышке, — и произойдет то же самое.

―В чем же тогда разница и зачем она? Если есть сума — зачем ларец, и наоборот?

―Все дело в антураже. Есть люди, оформляющие жилище сплошь под дерево — этим подойдет ларец. Есть другие, предпочитающие жить среди полотняных вещей, включая гамаки вместо кроватей и мягкие шкафы вместо шкафов-купе. Эти приобретут суму.

―Прекрасно, — одобрил я. — А это что за сооружение?

И я указал на квадратную деревянную коробку, из которой наполовину высовывался каменный диск с ручкой.

―Жерновцы, — с охотой пояснил продавец и непроизвольно облизнулся, продолжая улыбаться. Очевидно, с ними у него были связаны особо теплые воспоминания. — Стоит повернуть — выскакивает блин да пирог, блин да пирог… Желаете попробовать? — и он с готовностью потянулся за жерновцами.

―Не надо, — остановил я его, — мне мучного нельзя… в больших количествах. К тому же я недавно пообедал.

―Ну что ж, — развел руками продавец, — если так…

―А рядом с ними? Такие же?

―Не совсем. Эти мелют только соль.

―Соль?

―Соль. Намалывают, кому сколько надо.

―Гм. А горшочек рядом с ними?

―Этот варит кашу.

―Любую?

―Да, одну из пятнадцати запрограммированных. Рисовая, пшенная, гречневая, чечевичная, мамалыга…

―Спасибо, достаточно, — поблагодарил я продавца и вышел. Кашей я был сыт по горло.

Выходя, я заметил лежащий на полке у самого выхода рог, очень похожий на Рог изобилия, но останавливаться не стал: следуя логике ассортимента магазинных товаров, рог мог производить исключительно пищевые продукты. На хозтовары он решительно не тянул. Или же это специальный музыкальный отдел? "Маэстро, сочините-ка нам борщику!" Или его можно по совместительству использовать в качестве рожка для обуви? Выяснять подробности я не стал.

Чисто хозяйственный магазин, приветливо распахивающий двери рядом, вначале не привлек моего внимания и я хотел было с ходу миновать его, но потом передумал и вернулся: почувствовал себя разведчиком, который должен собрать как можно больше сведений о противнике.

Если сказать по правде, после встречи с дверью мнимой Конторы я растерялся, не зная, как могу применить здесь, в городе, полномочия Генерального Инспектора, чтобы самостоятельно привести все в соответствие. Вернее, как применить, знал, но не был уверен, могу ли? Имею ли право, должен ли? А вдруг это какая-то дьявольская задумка шефа? Да и в каком объеме я должен вмешиваться? Разрушить город полностью?

Видно было, что хотя он построен не очень давно — лет десять назад, однако успел укорениться, поэтому бесследно уничтожить его не удастся. К тому же я не был уверен, что хорошо знаю все сказки: а вдруг он в каких-нибудь все же присутствует? Потом, потом — доложу шефу, он примет решение. Но вначале посмотрю на его реакцию. Как он поведет себя, когда услышит мой рассказ?

Я вошел в хозмаг и пошел вдоль витрин.

"Кнут-самобой", "Гусли-самогуды", "Унитаз-само…" — я не разобрал, что там было написано, табличку скрывал самонадевающийся хомут.

Под стеклом лежали игральные карты: как пояснил продавец, ими можно было выиграть у кого угодно. Рядом находился кошелек, в котором никогда не кончались деньги… — этот я бы купил с удовольствием. Но, когда увидел цену, понял, что купить его сможет только тот, у кого подобный кошелек уже имеется.

На отдельной витрине лежали гребешок, щетка да полотенце.

―Предметы гигиены? — указав на них, спросил я. — Почему нет таблички?

―Это волшебные вещи, — поклонился продавец. — Бросишь гребешок — лес вырастет непроходимый, бросишь щетку — гора поднимется, полотенце — огненное море разольется.

―А мыло? — спросил я.

―Тоже гора. Причем из мыла. Уж такую вряд ли кто перейдет: враз оскользнется! Тем более что дождик сразу накрапывать начнет, из сгустившихся над горой тучек. Мыслимое ли дело — перейти скользкую мыльную гору!

―Ты смотри! — удивился я. — Какие чудесные вещи, однако встречаются! А этот ящичек?

―Тоже волшебный, — ответил продавец. — Перекинешь с руки на руку — явятся двенадцать мóлодцев и любое дело сделают.

―Вы могли бы назвать свой магазин "Умелые руки", — покачал я головой.

―Руки ничто без головы, — ответил продавец.

В другой витрине я заметил рожок, удивительно похожий на тот, который я только что видел в предыдущем магазине. Ну, уж сейчас отыграюсь!

―Разве это не музыкальный инструмент? — спросил я.

―Для кого как, — пожал плечами продавец. — Скажешь "Двое из рожка!" — выскочат двое с дубинками и так отделают, что запоешь.

―Что же вы говорите-то в полный голос? — возмутился я, вспомнив, как в предыдущем магазине продавец придерживал суму и ларец. — А вдруг они услышат?

―Стекло звуконепроницаемое, — спокойно пояснил продавец.

―А-а, ну, тогда ладно, — успокоился я.

У прилавка стояли метла и клюка.

"Ладно метла, — подумал я, — инвентарь. Но клюка? Продавец вроде не хромает. Спрошу-ка…"

―Метла — или помело, если угодно — предназначена для уничтожения вражеской богатырской силы, — пояснил продавец. — Где прометешь — там будет улица, а поворотишь — переулочек…

―А клюка? — мрачно спросил я.

―Клюкой же сколько зацепишь вражеского войска, столько и в полон возьмешь… — сказал продавец.

Имелись и другие предметы военного назначения: на стене висел меч-само­руб, который показался мне похожим на помесь бумеранга и вертолетного винта — в этом и заключался его секрет; стояла прислоненная к стене дубинка, которая убивает сама. А на полке лежали гусли, но не самогуды, а такие, что дернешь за одну струну — море появится, вторую — корабли на море, третью — корабли начнут из пушек палить.

―Эти вещи нужно, по-моему, в оружейном магазине продавать, — покачал я головой, — и не кому попало.

―Мы и так продаем только по членскому билету союза богатырей, — быстро ответил продавец, но я ему не поверил и распрощался.

"Надо будет и это подчеркнуть в отчете", — подумал я.

Следующим магазинчиком на пути оказался магазин "Молоко". Зашел. Выбор молока был огромен — глаза разбегались. Одного птичьего имелось видов двести — от орлиного до колибриного.

Змеиное молоко также присутствовало здесь. Но на переднем плане выделялись три здоровенных кипящих котла, в которых тоже пробулькивало молоко.

―Желаете искупаться? — вкрадчиво предложил приказчик.

Я поежился:

―Что-то не хочется.

―Напрасно, — посовестил меня приказчик, — искупаетесь — лет на двадцать помолодеете.

―Нет, это для меня много, — отказался я.

Приказчик хотел сказать еще что-то, но, на мое счастье, в магазин вошел парень и громогласно потребовал львицыного молока. Приказчик упилил разбираться с ним, а я тихонечко вышел из магазина.

И чуть не нарвался на охотничью свору. Здесь были и собаки, и волки, и медведи.

"Видать, знатный охотник этот парень", — подумал я, переходя к следующему магазину — "Овощи-фрукты", в витрине которого заметил знакомые золотые и серебряные яблоки.

"Не дал ли я круг?" — подумалось мне. Да нет, оформление вроде иное. И зашел.

Помимо яблок имелся выбор ягод: черные, белые, красные. По виду я их классифицировать не смог, поэтому обратился к продавцу.

―Съешь черные — вырастут рога, съешь красные — обрастешь шерстью, съешь белые — все выросшее отпадет, — объяснил продавец различия в цвете.

―И много покупателей? — спросил я.

―Мальчишки, в основном, балуются, — пожал плечами продавец. — Друг друга разыгрывают.

―Детям — и такие вещи продаете? — возмутился я.

Продавец пожал плечами:

―Жалоб не поступало, потому и запрета на продажу нет.

―Это мы еще посмотрим, — пообещал я и вышел, оставив продавца в жестоком недоумении.

Завидев в отдалении вывеску магазина "Комиссионный", я без колебаний направился туда: в новом, современном городе — и комиссионный магазин? Одно это могло оказаться интересным.

Но, пожалуй, единственное, что меня поразило в магазине, так это продавец. Он, единственный из встретившихся мне до сего времени, был одет не в традиционно сказочную одежду, а, наоборот, в суперсовременную, с такими наворотами, что я не встречал даже среди самых продвинутых слоев молодежи.

―Отпад! — только и смог выговорить я. К счастью, он этого не услышал, а не то разговор наш свелся бы к обсуждению перипетий современной моды.

―Чем могу быть полезен? — устремился он ко мне.

―Сейчас посмотрим, — хладнокровно произнес я, пытаясь собраться с собой, и медленно пошел вдоль прилавков. — Что это: волшебная лампа Аладдина?

―Совершенно верно, — поклонился продавец.

―Оригинально! — не выдержал я. — А как же Аладдин рискнул расстаться со своей лампой?

―Видите ли, — замялся продавец, — я буду с вами предельно честным: лампа с небольшим дефектом.

―С каким же?

―В ней… в ней нет джинна.

―Что?

―Нет джинна.

―Это почему же? Что с ним случилось? Израсходовался? Стерся о желания?

―Видите ли… — продавец замялся, — с этими новыми веяниями… Столько соблазнов вокруг, все хотят жить по-новому. Вот и джинн…

―Что — джинн?

―Говорят, он теперь живет где-то в газовой плите, у одного высокопоставленного лица.

―У мэра города, что ли? — уточнил я.

―Тс-с! — продавец испуганно отстранился от меня. — Я вам этого не говорил!

―Да чего уж там! — усмехнулся я. — Наш шеф тоже скатерть-самобранку захапал. Синдром начальства.

―Вы так неосторожны… — пробормотал продавец, следя за внезапно взвившейся с прилавка и устремившейся к дверям мухой. — И как я ее не заметил, растяпа!

―Муха-цокотуха, что ли? — уточнил я.

―Даже и не знаю… Может быть, всего лишь цокотуха, а может быть — цекатуха. Хорошо, если не чекатуха — вот тогда будет!

―Что будет? — не понял я.

―Вы подвергаете свою жизнь опасности, — прошептал продавец. М-м-м… Разрешите предложить вам расческу!

―Мне — расческу? Вы что, издеваетесь? — и я пригладил лысину ладонью.

―Нисколько! Если эта муха — не простая муха, а "жучок", вам грозят различные неприятности. Поэтому я и предлагаю расческу. Расческа не простая: стоит бросить ее позади себя — и вырастет дремучий лес.

―Вон та, что ли? — спросил я, указывая на витрину.

―Она самая.

―А щетка рядом с нею?

―Из щетки вырастет гора… — несколько неуверенно протянул продавец.

―Не логичней было бы вырастить лес из щетки, а из расчески — горный хребет? — предположил я.

―Может быть, так оно и есть, — согласился продавец, — и я что-то перепутал. Запамятовал.

―А инструкции случайно не сохранились? Что, куда и как бросать?

―М-м-м… вряд ли. Понимаете, у нас комиссионный магазин, новоделами не торгуем.

―Ясно. А где гарантия, что и щетка, и расческа будут работать? Вы проверяли?

―Нет, это вещи разового использования, но… прибор показывает остаточное магическое поле вполне приемлемой величины.

―Прибор?

―Ну да, волшебомер. Вот посмотрите, — он вытащил из-под прилавка неописуемой красоты прибор из чеканной меди и присоединил два проводка к расческе. Медная стрелка на медном циферблате плавно пошла влево и остановилась где-то посредине шкалы, ближе к дальнему краю. — Видите, заряд волшебства вполне достаточен для создания леса средней дремучести. Конному не пробраться. Пеший же если и проберется, то неминуемо поцарапается, причем до крови.

―А щетка? — ревниво спросил я.

Продавец торопливо сунул проводки в щетку. Стрелка отклонилась еще больше.

―Горы будут до облаков: немного пониже, чем орел летает.

―Горный орел? — уточнил я. — А то ведь есть еще и степные, а они летают намного ниже.

―Горный, горный, — успокоил меня продавец.

Я не хотел раскрывать инкогнито — сам продавец почему-то не увидел во мне Генерального Инспектора — и взял и расческу, и щетку, чувствуя себя при этом несколько идиотски.

―Скажите, а шапка-невидимка у вас есть? — спросил я.

―Есть, есть! — и продавец зашарил руками по полкам, причем исключительно по пустым местам, прихлопывая их ладонями.

―Так она что, и сама невидима? — догадался я.

―Да… вот она, — отдуваясь, проговорил продавец. — Но это ничего не значит.

Он надел шапку и исчез.

―Вот видите! — донесся до меня его голос. — То есть, не видите!

―Заверните! — приказал я. — Чтоб я ее не искал, а мог сразу распаковать и надеть.

Продавец упаковал шапку-невидимку, и я сунул пакетик в карман куртки, вместе с расческой и щеткой: пусть будут под рукой. Мало ли…

―Однако же, — заметил я, выйдя из комиссионного магазина, — магазина "Ковры" мне так-таки и не попалось. Видимо, покойный Пенетратов постарался на славу.

Я зашел в аптеку, встретившуюся на пути. Ну, уж здесь наверняка имеется масса разнообразных приворотных зелий, мазей для полетов на Лысую (она же Лисья) гору, всевозможных ядов и прочих "активных химических веществ".

Но я ошибся: ничего ожидаемого я не увидел. Было другое: напротив входа красовалась большущая вывеска "Снотворные".

"Да, — подумал я, — бессонница — болезнь города, болезнь ци­ви­лизации. Вот и отзвуки".

Правда, я бессонницей не страдаю — потому что всегда гуляю перед сном и регулярно проветриваю комнату.

За стеклом витрины лежали: кольцо, заколка, булавка, ленточка, яблоко, а также важно прогуливался кот.

―Кот — это ваш личный, или продается? — осведомился я.

―Да это же кот-баюн! — ахнула аптекарша. — Неужели не узнали?

―Как же его применять? — не понял я. — Чем запивать? Глотать целиком, или можно отщипывать по кусочку?

―Да что вы! — всплеснула руками аптекарша. — Все вещи — просто иное оформление снотворного. А кот рассказывает сказки и убаюкивает.

―Вместо генератора дождевых капель или морского прибоя используется? — заметил я многозначительно. — Особо мурчит?

На соседней витрине блестело небольшое зеркальце.

―А это? — указал я него.

―Это успокаивающее, — пояснила медсестра-продав­щи­ца. — Психотерапевтическое

―В каком смысле? — не понял я. — С постоянным отражением Кашпировского?

―Нет, но дает схожий психотерапевтический эффект. Вот посмотрите, — она поставила зеркало перед собой и заговорила: — Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи: я ль на свете всех милее, всех румяней, да белее?

Зеркальце заверещало тоненьким голоском:

―Ты на свете всех милее, всех румяней, да белее!

―Вот видите! — сказала медсестра, улыбаясь во весь рот и ставя зеркало на место.

―Да. Просто, как все гениальное, — согласился я, провожая зеркало взглядом. Затем вернул взгляд назад и спросил:

―А кольца, ленточки, яблоки… Они разве снотворные? Каков механизм их действия?

―Кольцо по конструкции подобно магнитному браслету. Надетое на палец, оно индуцирует в организме синтез эндорфинов. Ну а те погружают пациента в глубокий и здоровый сон.

―Ленточка действует точно так же? — быстро спросил я.

―Бывают и такие. Но в данном случае сделано проще: тканевая основа пропитывается легколетучим снотворным, и эффект достигается очень быстро.

―А яблоко? — зевнув, поинтересовался я. То ли мне наскучили разговоры, то ли… Да и глаза начали слипаться!

И я решительно направился к выходу из аптеки.

―Постойте! — услышал я вдогонку. — Я не рассказала вам про яблоко!

―Про яблоки расскажете в другой раз, — запинаясь, проговорил я, и на дрожащих ногах спустился со ступенек. — Когда компот из них сварите!

Ну вот. Еще немного — и уснул бы. Заговоры, заговоры, кругом сплошные заговоры. Ухо востро держать надо.

Из города следовало уходить. Даже не то, что уходить — убегать. Пусть и с неотмеченной командировкой. Отмечать ее тут было опасно. Несмотря на то, что здесь имелась и видимая городская власть в виде мэра с его администрацией, а значит, имелись и гербовые печати и подписи. Но я не сомневался, что здешние печати окажутся недействительными.

Сам город был недействительным: его не должно было быть в русских народных сказках. А значит, и печати его мне ни к чему. Да и вообще, лучше покинуть город как можно скорее. Если моим любопытством пока никто не заинтересовался, это ничего не значило. Чтобы сохранить тайну существования города, кто-то мог пойти на далеко идущие меры.

Стоп. А не перестраховываюсь ли я? Ну, город, ну и что? Сказочный город, город сказок… Нет. Город сказок — да, но не сказочный город. Пусть здесь нет зла… видимого зла. Пусть не шастают по улицам вурдалаки и упыри, пусть не пролетают над улицами тучи Баб-Яг (или ёг?), пусть не стонут в ливневой канализации кикиморы, не рыщут по закоулкам вервольфы и черти, Змеи Горынычи не бьют хвостами зеркальных витрин… но город, быть может сам того не желая, одним своим существованием разрушает сказку. Хотели жить, как в сказке, да сказку и испортили.

Странно, раньше я как-то не задумывался об этом. Жил почти в таком же городе, ходил ежедневно в Контору — кроме субботы и воскресенья, — занимался там… черт знает, чем. Контролировал сказки, басни, анекдоты. Чушь собачья! Не надо их контролировать! Они сами знают, что им надо! Кому вообще пришла в голову такая безумная идея — создать Контору? А ведь я воспринимал ее как должное. Каждый день, заходя в буфет, пересмеивался с Глюдановым, пытаясь отгадать: из какого из трех поросят сегодня отбивная — из Наф-Нафа, Ниф-Нифа или Нуф-Нуфа? И ведь, случалось, угадывал! Для меня все было в порядке вещей. Равно как аленький цветочек, росший на подоконнике у Тетешкиной Микуры Селиверстовны. По нему тут Настасьюшка убивается, а Тетешкина его полить вовремя забывает!

Может, прав Сидорчук? А то что получается: Змей Горыныч, вместо того, чтобы съесть меня, во фрунт вытягивается. Хотя… тот, второй — и съел бы. Не в Змее Горыныче, видать, дело.

"А что, лучше б было, если бы первый съел? — мелькнула в голове ехидная мысль. — Все меняется, меняются и сказочные герои. Трусливые становятся менее трусливы, жестокие — менее жестоки. Не к этому ли и стремилась сказка? Главное не в том, чтобы просидеть на печи тридцать лет и три года, а в том, чтобы в конце концов взяться за дело.

Но город, конечно, убивает сказку. И причем буквально: чтобы его построить, надо место где-то взять. Следовательно, некоторые сказки пришлось потеснить. И наш, реальный город — тоже: хорошо, если сказка переходит в кино, в театр, на телевидение, приобретая при этом новые свойства, а если ее заставляют служить… чему? Наживе? Паршивому, завшивевшему золотому тельцу? Да он только прикидывается тельцом, а на самом деле — Змей: искушает душу, высасывает мозг и сердце.

Но как мне выйти из города? Я абсолютно не помню пути, которым пришел. Кажется, я потерял способность свободно путешествовать поперек сказки, или от конца к началу, а только в одном направлении — от начала к концу.

Вот если бы забраться на крышу дома, или на какую-нибудь естественную высоту, и осмотреть город сверху, тогда бы, думаю, я смог определить, куда идти, чтобы выбраться отсюда.

А иначе придется идти наугад, наобум, в надежде, что город скоро кончится, и я снова окажусь в сказках. Привык я к ним как‑то.

Город не мог быть очень большим, иначе о нем давным-давно узнали бы.

И я выбрал наиболее прямую улицу, и двинулся по ней, надеясь, что в конце концов — в конце своего конца — она вернет меня в сказку.

Но и на этом коротком пути мне пришлось остановиться.

Наконец-то я увидел то, что хотел, о чем давно мечтал всю сознательную жизнь — с тех пор, как впервые увидел их в нашем буфете.

Я увидел.

Автоматическую пекарню!

Выпекающую Колобки!

Они вылетали из печки со словами: "Я от бабушки ушел!", но тут же осекались, увидев остальных, и вскоре, взявшись за руки, дружно пели: "Мы от бабушек ушли!"

"Так вот откуда идут эти мелодии!" — подумал я.

Услышав знакомые звуки, из сумки за моими плечами вылез Сухарик и прошептал мне на ухо несколько слов. Я сначала не понял, о чем он говорит. Но он повторил свои слова.

И мне стало не до мелодий. В мою прежнюю наивную мечту вплелась настоятельная необходимость.

―Ты готов? — спросил я его.

Он кивнул.

―Давно. Еще, наверное, когда щука… — он замолчал.

―Но учти: ты полностью потеряешь индивидуальность, ты растворишься в массе Колобков, снова станешь частицей толпы… и, может быть, не лучшей частицей. Ты согласен?

Сухарик потряс головой.

―Я… я надеюсь, что частицы меня, которые перейдут в сотни новых Колобков, не позволят им стать узурпаторами… диктаторами, не позволят властвовать над себе подобными, не позволят забыть: кем мы были, когда были… вместе.

Он судорожно глотнул, потом наполовину закричал, наполовину прошептал:

―Бросай!

В хлебопекарном производстве это называется "подработка" — когда из старого, зачерствевшего хлеба готовится сухарная крошка, которая впоследствии добавляется в новое тесто — чтобы не было брака, чтобы вся продукция шла только первым сортом…

Я без размаха бросил Сухарика в дробилку. Он слабо хрустнул на блестящих никелированных валках — будто вскрикнул, прежде чем превратиться в горстку мелких сухарных крошек, которые тотчас же смешались с полужидким тестом, болтающимся в громадной мешалке и канули, растворившись в бурлящей массе…

Глава 65. За городом

Я вышел из города.

Любое путешествие кончается, кончилось и мое.

Замаячила впереди стена зеленого леса, становясь все ближе и ближе — я чуть не побежал, когда увидел перед собой зелень: не парковую, не лесопарковую, а чисто сказочную, к которой так привык за время странствий по сказкам.

И я перешагнул черту города, нырнул в буреломы, перелез через ствол огромной сосны, по пояс утонул в траве и свалился, отдыхая, на солнечной полянке, украшенной алыми капельками земляничных ягод. Пусть я отошел не очень далеко, но здесь уже начиналась сказка…

Я сбросил рюкзак и упал на спину. Повернув голову, слизнул оказавшуюся рядом ягоду. И замер, глядя в голубое небо.

Полежал, отдыхая, я совсем недолго — я научился отдыхать быстро, как научился шагать безостановочно: ноги окрепли в сказочных странствиях.

"Так, — я поднялся, — сейчас передо мной стоят две задачи: либо отыскать Ивана-дурака, либо найти Серого Волка. Да, можно еще подождать подкрепления: сколько времени прошло, пора появиться усилению, обещанному шефом ".

Я сделал несколько шагов и остановился. На темно-зеленых кустах зрела, как мне показалось, чечевица.

Я наклонился. На кустиках висели малюсенькие "летающие тарелки", поблескивая крошечными иллюминаторами.

А это еще что? И откуда?

Хрустнули кусты.

Я повернул голову направо. Кто там — Серый Волк?

Когда-то я вывел формулу, согласно которой стоило мне о чем-то подумать, как оно вскоре появлялось передо мной. Может, и сейчас так?

Но из кустов вылез не Серый Волк, и тем более не Иван-дурак, а черный металлический бочонок. Мне по пояс, или чуть меньше.

Кусты хрустнули слева, и оттуда показался второй бочонок.

"Черные, железные… — мелькнуло у меня в голове. — Так вот о чем говорил драный медведь! Не туда я пошел, вот что. Не в ту сторону. Не вправо надо было, а влево! Тогда все вскрылось бы сразу!"

К двум бочонкам добавились третий и четвертый. Они окружали меня.

"Точно, из Фантландии, — растерянно подумал я, — а на не сказочных героев мои полномочия не действуют. Ведь сейчас я — Инспектор по сказкам!"

Я попробовал убежать: рванул в просвет между двумя бочонками… но влип в невидимые силовые сети и затрепыхался в них, словно муха в паутине.

Бочонков между тем прибывало все больше и больше. Скоро вся поляна оказалась переполненной ими.

"Ягоды потопчут!" — с отчаянием подумал я. Но заметил, что бочонки парят над землей, используя, видимо, антигравитационный принцип передвижения, и немного успокоился — за сказки перестал переживать. А за себя… Ладно, увидим, что будет дальше.

Меня подняли и понесли по воздуху. Это было мое четвертое воздушное путешествие в стране сказок: первое осуществили гуси-лебеди, второе — Вихрь, третье — Неттей… Четвертое, признаться, было столь же неприятное, как и первое. Чего доброго, так начну бояться и на самолетах летать!

Глава 66. Две ведьмы

―Попался, голубчик! — потирает руки старая ведьма.

―Да погоди ты! — толкает ее в бок молодая. Старая настолько обрадована, что даже не замечает такой фамильярности. — Дальше-то что делать будем?

―Да что угодно! Хотим — съедим, хотим — замучим, хотим — век в темнице держать будем! Он теперь в наших руках, в нашей власти!

―А кто тебе сказал, что в ваших? — изменившимся голосом произносит молодая ведьма. Она берет помело наизготовку и мелкими шажками начинает подступать к старой ведьме.

―Ты что? — пугается та. — Измена? Бунт?

Она хватает свою метелку и обе скрываются в клубах поднявшейся пыли.

Когда пыль рассеивается, становится очевидным, что победил опыт: старой удалось выбить метелку из рук молодой и загнать ее в угол.

―Ну что, чья взяла? — торжествующе говорит старая ведьма. — Ваша?

―Но и не ваша! — огрызается молодая. Она демонстративно достает из складок юбки косметичку и принимается припудривать синяк под глазом, смотрясь в зеркальце.

Старая раскрывает рот, желая что-то сказать, потом вдруг закрывает его, опускает метелку и округлившимися глазами смотрит на молодую.

Та поднимает взгляд от зеркальца и точно такими же глазами смотрит на старую ведьму.

―Так кто же победил? — хором спрашивают они друг друга.

Глава 67. В заточении

Бочонки вернули меня в город, нырнули на лету в круглый туннель, напоминающий туннель метро и, сделав несколько крутых поворотов в полной темноте, внесли и оставили в просторной и, спасибо, освещенной комнате. Темноты я не боюсь, но при свете все-таки лучше.

В комнате стоял стол, пара полукресел, диван-кровать — и все. Узкая дверь вела в совмещенный санузел. Тюрьма.

Дверь щелкнула замком вслед за последним вылетающим бочонком.

Оставшись один, я обнаружил, что шапку-невидимку, щетку и расческу у меня отобрали. Видно, бочонки были натренированы на волшебство. А может, я выронил все, пока мы летели. Но вряд ли чудеса помогли бы — если уж полномочия не помогли, что говорить о волшебных вещах! Правда, рюкзак остался со мной, его не тронули.

Так-так. Только что я был едва ли не верховным распорядителем судеб всех сказок, и — на тебе! — кто-то хочет распорядиться моей судьбой.

На столе что-то скрывалось под белой салфеткой.

"Еда", — невесело подумалось мне. А чему радоваться? Экономии командировочных ресурсов?

Я лениво поднял салфетку, продолжая находиться в расстроенных чувствах. Но надо же осваиваться на новом месте.

Под салфеткой скрывалось золотое блюдечко и наливное яблочко.

Машинально я поднес его ко рту, и чуть было не куснул, но вовремя остановил зубы.

Я вспомнил, что нечто подобное видел у Малютовой, только блюдечко было попроще, фарфоровое, а яблочко — поменьше и позеленее.

Я запустил яблочко по блюдечку. Оно оказалось весьма ограниченным по возможностям: показывало только вести с полей, да мультфильмы. Из первого увиденного выпуска сельскохозяйственных новостей я узнал, что рекордных результатов в заготовке сена добилась Варвара-краса — золотая коса. Лучше нее никто косить не умеет: за день поле выкашивает.

―Вот как? — призадумался я.

Мультфильмы я любил. Но не сидеть же у телеви… то есть у блюдечка с яблочком целыми днями?

А они потянулись незаметно: ни окон, ни часов в комнате не было, блюдечко не информировало о времени суток, так что счет приходилось вести по собственным ощущениям да по часам — они у меня с "вечным" календарем.

Никто ко мне не приходил, никто не предъявлял требований или обвинений. Я смотрел мультфильмы, на всякий случай начал писать отчет по командировке, и занимался гимнастикой. Долгие хождения дали результат: я не мог без движения.

Иногда я размышлял о случившемся.

Мне-то ничего, а вот раньше… Помнится, Сидорчук рассказывал, как его кто-то когда-то в сказках схватил и тридцать лет и три года (по сказочному времени) в цепях продержал, прикованным к стене в темнице. И не давал ни пить, ни есть — вот как бывало! И чисто случайно кто-то дал ему напиться.

―Три ведра зараз выпил! — похвалялся Сидорчук. Мы тогда с ним тоже что-то пили. Вернее, запивали. И холодная вода навеяла на него теплые воспоминания, которыми он решил со мной поделиться. — И упорхнул из темницы!

Может, и мне так надо? Но воды в кране было вдоволь, а, напившись, я отнюдь не порхал.

Я неоднократно принимался стучать в дверь и кричать, но никто не откликался.

И вот на пятый или шестой день моего пребывания в темнице… или светлице? — лампы горели в полный накал, а не вполсвета, как вечером, и не синевато-мертвенным ночным светом — я услышал за дверью страшный шум, гам, треск, крики.

Потом дверь с ужасающим скрипом растворилась. Сама. Но оттуда никто не появился.

Я сидел за столом и с интересом смотрел на дверной проем.

Пахнуло заношенными носками, и на пороге появился Сидорчук.

Но в каком виде: в длинной мантии, со скипетром в руках, и с золотой короной на голове. Опять у него спецзадание!

―Сидорчук! — ахнул я. — Это ты? Наконец-то!

―Кому Сидорчук, а кому — Кощей Бессмертный! — проскрипел обладатель скипетра и короны.

И мурашки поползли по коже от этого голоса.

Глава 68. Спор с Сидорчуком

Помнится, я как-то видел его в этом наряде, когда случайно вошел к нему в кабинет.

Он тогда смущенно хмыкнул и протянул:

―Готовлюсь, понимаешь, к очередной командировке, вживаюсь в роль. Надо провернуть одну операцию…

Я тогда хмыкнул в тон ему и рассказал какой-то подходящий к случаю анекдот. Мы поржали, и я забыл этот случай. А теперь, гляди, вспомнилось.

Я попробовал если не перехватить инициативу, то хотя бы потянуть время — авось, что-нибудь да случится. Прибудет обещанная шефом комиссия, или, чем черт не шутит, сам шеф. И наведут порядок.

―И давно ты… — начал я, и ахнул: ведь это он о себе, как о Кощее Бессмертном, рассказывал — что провисел на цепях тридцать лет и три года, и никто ему пить не давал! Змею на груди пригрели. Как же наши кадровики пропустили? Ну, если об этом узнает шеф…

Сидорчук посмотрел на меня и усмехнулся.

―Теперь понял? — произнес он скрипучим голосом. — Долго я ждал этого часа, долго я крутился между вами, выполняя идиотские задания вашего так называемого шефа. Но теперь — все! Хватит! Теперь в сказках все пойдет по-новому… то есть по-старо­му! По-моему!

Но и я постарался взять себя в руки. У меня появились кое-какие мысли… Интересно, думал ли он об этом?

―А теперь — убирайся отсюда! — громовым голосом провозгласил Сидорчук, картинно указывая рукой куда-то в сторону, и все вокруг затрепетало от обертонов его голоса.

―Нет уж, — как можно ласковее постарался произнести я, — отбытие-то по командировочке я не отметил. И прибытие — тоже. Да и заданьице не выполнил. Так что придется мне здесь малость подзадержаться…

―Давай я отмечу тебе командировку, — протянул Сидорчук… нет, Кощей Бессмертный!.. свою лапу. — Я — единовластный правитель страны сказок!

―Извини, дорогой, — я брезгливо отстранил его костлявую пятерню. И это с ним я здоровался пять лет? — Совместитель не может возглавлять организацию, а ты, я полагаю, из Конторы не успел уволиться? Заявленьице-то не написал?

Сидорчук свирепо, но растерянно посмотрел на меня.

―Не уволился, — пробормотал он. — Не написал…

―Вот видишь! — развел я руками. — О чем может идти речь? А теперь тебя вряд ли уволят. А если явишься в Контору, чтобы написать заявление… — я плотоядно усмехнулся. — Так что уволить тебя смогут только по решению суда, и то если сам туда обратишься. Ну, а суд… — и я снова развел руками.

―Ты больше не Генеральный Инспектор! — завизжал Сидорчук. — Сказки не подчиняются Конторе! Я уничтожу твою командировку!

Попробуй, — спокойно произнес я, доставая бумагу.Сидорчук уставился на нее, напыжился, покраснел, надулся, зашипел, забрызгал слюной, забормотал какие-то заклинания. Командировочное удостоверение даже не шелохнулось. Его неподвижное спокойствие укрепило и мою руку: она перестала дрожать.

А Сидорчук прислонился к стене, положа руку на сердце и тяжело дыша.

―Вот видишь, — я позволил себе слегка усмехнуться. — Инспектор — это не документы, не бумажки. И ты это прекрасно знаешь. Это измененная сущность человека. А от нее просто так не избавишься: приказ нужен. А приказ отменяется другим приказом. А издать его может только та организация, что издала первый… Сидорчук, я тебя не узнаю! Как ты мог позабыть такие элементарные вещи?

Кощей Бессмертный растерянно смотрел на меня.

КОНЕЦ 1-Й КНИГИ