Инспектор Двора Стальных Чудес

Глава 1 Ноль даров и миллион проблем

Голова гудела, будто внутри нее устроили кузницу какие-то невидимые гномы с похмелья. Каждый удар молота по наковальне отдавался резкой, разрывающей болью в висках. Я застонал, пытаясь приоткрыть глаза. Ресницы слиплись, будто их склеили дешевым клеем. С трудом разлепил.

Потолок. Неровные, почерневшие от времени и сырости бревна. Между ними кое-где торчала труха, а в углу красовалась паутина таких эпических размеров, что, казалось, вот-вот из нее вылезет Шелоб и спросит, не видел ли я ее колечка. Воздух был холодным, сырым и пах… чем-то затхлым. Плесенью? Старой пылью? Отчаянием? Возможно, всем сразу.

«Кофе… — первая связная мысль пробилась сквозь туман боли. — Где мой чертов кофе? Крепкий, горячий, с горьковатой пенкой…» Я машинально потянулся рукой туда, где обычно стояла любимая кружка. Вместо прикроватной тумбочки мои пальцы шлепнулись на что-то холодное и шершавое — грубо струганные доски пола. Холод пронизывал тонкую ткань рубахи (рубахи? С каких пор я сплю в рубахе?), заставляя меня сжаться в комок под каким-то тощим, дырявым одеялом.

Попытался приподняться на локте. Тело отозвалось пронзительным стоном в каждой мышце и суставе. Будто меня всю ночь таскали по булыжникам в мешке. И это тело… Оно было *не мое*. Слишком легкое, слишком костлявое, слишком… молодое. Я посмотрел на руку, вылезшую из-под одеяла. Длинные, бледные пальцы. Никакого шрама от старой драки у основания большого пальца правой руки. Паника, липкая и холодная, полезла из живота к горлу.

«Алексей… Алексей Рогозин… шестнадцать лет… последний отпрыск рода Рогозиных…» — обрывки чужих мыслей, чужих воспоминаний ворвались в мою голову, словно пьяные матросы в кабак. Картинки мелькали, обрывочные и яркие: суровое лицо мужчины (отец?), теплая улыбка женщины (мать?), грохот, крики, темнота… Потом — долгая дорога в убогой повозке, холод, голод, и везде — шепот, смешки, тыканье пальцами: «Бездарный. Выродок. Проклятый род.»

Рогожка. Родовое поместье. Звучало-то как солидно! А на деле… Я с трудом поднял голову, оглядывая горницу. Помойка мироздания, не иначе. Полуразрушенная печь в углу, сложенная из камней, кое-где уже вывалившихся. Одно крошечное окошко, застекленное мутной слюдой, пропускало скупой серый свет. Стены, когда-то, видимо, беленые, теперь покрыты пятнами плесени и копоти. Мебели — минимум: грубый стол, табуретка, да эта самая лежанка, на которой я валялся. И холод. Вечный, пронизывающий холод.

«Бездарный Рогозин, — с горькой усмешкой прошептал я. — Лёха, дружище, ну ты влип. Влип по самые помидоры, причем в какую-то допотопную фэнтезийную помойку.» Кофе здесь, похоже, и не нюхали. Трагедия вселенского масштаба.

С трудом сполз с лежанки. Пол ледяной. Ноги подкосились, и я едва удержался, схватившись за шаткий стол. Голова закружилась. Чужая память подкидывала новые «подарочки»: долги. Огромные, как гора. Земли, когда-то принадлежавшие роду, конфискованы или распроданы за бесценок. Осталась только сама Рогожка — жалкий клочок земли с полуразрушенным теремом да заросшими бурьяном полями, которые некому и нечем обрабатывать. Картина маслом. Нищета, уныние и полный… ну, в общем полный капец.

Дверь скрипнула. В проеме возникла широкая, коренастая фигура. Лицо — как топором вырубленное из старого дуба: морщинистое, обветренное, с добрыми, но усталыми глазами цвета мокрого сена. На нем был потертый зипун, перетянутый веревкой вместо пояса.

— Боярин… Алексей Михалыч? Очнулись-таки? — голос хрипловатый, как скрип несмазанной телеги, но в нем слышалась искренняя радость. Никита. Дядька Никита. Единственный человек, оставшийся верным дому Рогозиных, когда все остальные слуги разбежались, почуяв запах тонущего корабля. В его глазах читалась смесь жалости и какой-то упрямой, почти наивной надежды. Надежды на что? На меня? На этого тощего, «бездарного» пацана в теле которого я теперь копошился? Бедный старик. Оптимист.

— Никитушка… — выдавил я, голос звучал чужим, высоким и хриплым. — Что… что случилось? Голова… раскалывается.

Играть в беспамятство — самое оно. Хотя какая тут игра? Я и правда не помнил, как именно «я» — этот Алексей — угодил в постель. Чужая память щедро снабжала фактами, но не чувствами и не последними событиями.

— Да уж, боярин, нелегко вам пришлось, — Никита покачал головой, шагнул в горницу. Он нес деревянную миску, от которой слабо парило. — Вчера на крыльце споткнулись, головой о косяк… Здорово стукнулись. Уж я думал… — Он не договорил, махнул рукой. — Нате, похлебайте горяченького. Все, что нашлось — пустые щи, да и те не густы. Но горячее.

Он поставил миску на стол. Я подошел, заглянул. «Пустые щи» — это было сказано сильно. Вода, чуть подкрашенная капустным листом, плавал одинокий обломок морковки. Ресторан «У Последней Нищеты» приветствует гостя.

— Спасибо, Никитушка, — сел на табурет, взял деревянную ложку. Суп был горячим, и это было единственное его достоинство. Глоток теплой жидкости хоть немного разогнал ледяной ком в желудке. — А что… что вообще происходит? Как дела в Рогожке?

Я знал ответ. Но надо было поддержать разговор. Да и посмотреть на реакцию.

Никита тяжело вздохнул, уселся на край лежанки, скрипя половицами под своим весом.

— Да что дела, боярин… — Он махнул рукой в сторону окна. — Все как было. Крыша на амбаре совсем прохудилась после последнего дождища. Западная стена ограды завалилась. Поле… ну, что поле. Бурьян да крапива в рост человека. Без рук, без скотины, без семян…

Он умолк, глядя куда-то в пол. Потом поднял на меня глаза, и в них снова мелькнула эта дурацкая надежда.

— Но вы же очнулись! Значит, не все пропало. Вы — Рогозин. Роду еще быть!

Я чуть не поперхнулся своим «супчиком». Энтузиазм Никиты был трогательным, но совершенно необоснованным. Я, Рогозин? Я был каким-то офисным планктоном из другого мира, закинутым сюда непонятным образом! Что я мог сделать? Написать жалобу на плохое обслуживание в эту реальность?

— Ну, да, очнулся… — пробормотал я, ковыряя ложкой в миске. — А что с долгами? Помнится, там… суммы космические.

Чужая память услужливо подкинула цифры. Голова заболела сильнее уже не от удара, а от их величины.

Лицо Никиты помрачнело.

— Долги… да. Подати за три года не плачены. Штрафы набежали… Проценты… — Он сглотнул. — Наместник Крюков… грозное письмо прислал. Вчера. Как раз перед тем, как вы… споткнулись.

— Письмо? — Я насторожился. В таких мирах письма от начальства редко несут добрые вести.

— Ага. С нарочным. — Никита полез за пазуху, достал потрепанный, запечатанный сургучом свиток. — Велели вам лично в руки вручить. Читать не стал, неграмотен я.

Я взял свиток. Сургуч был с оттиском какой-то печати — птица, терзающая змею. Веселенькая символика. Сломал печать, развернул грубую бумагу. Почерк был вычурным, с завитушками, но читаемым. Я пробежал глазами. Суть сводилась к следующему:

Боярину Алексею Рогозину. По причине хронической неуплаты государственных податей и накопившихся пеней в размере… (далее шли цифры, от которых зашевелились волосы под моей несуществующей шапкой)… предписывается явиться в Град Засекин, в палаты Наместника, на пятый день сего месяца (то есть послезавтра!) к полудню для дачи объяснений и внесения положенных сумм. В случае неявки, будет инициирована процедура конфискации оставшегося в собственности ответчика имущества, включая усадьбу Рогожка, в счет погашения долга.

Подпись: "Наместник Губернии, Боярин Сидор Терентьевич Крюков.»

Я опустил свиток на стол. В горнице стало еще холоднее. Град Засекин. Столица губернии. По чужим воспоминаниям — место недоброе, полное спесивых бояр, алчных купцов и подлых чиновников. А я — «Бездарный Рогозин», нищий, должник. Иди туда, где тебя презирают, и умоляй отсрочку у толстого, жадного наместника, который, судя по всему, уже потирал руки, прикидывая, как распродать Рогожку с молотка.

— Ну что, Никитушка, — сказал я, пытаясь вложить в голос бодрость, которой не чувствовал. — Похоже, нам с тобой светит маленькое путешествие. В гости к его превосходительству Крюкову.

Никита смотрел на меня с тревогой.

— Боярин… Алексей Михалыч…, а вдруг…

— Вдруг он нас накормит пирогами и простит все долги? — усмехнулся я горько. — Не дождемся от старого хрена. Но сидеть тут и ждать, пока придут и вышвырнут нас на мороз, тоже не вариант. Надо ехать. Готовь повозку… если она еще едет. И найди, чем поживиться в дорогу. На пустых щи далеко не уехать.

Никита кивнул, тяжело поднялся.

— Слушаюсь, боярин. Попробую что-нибудь… раздобыть.

Он вышел, оставив меня наедине с ледяным ветром, завывавшим в щелях стен, миской с тошнотворной бурдой и свитком, который лежал на столе, как приговор.

Я подошел к крошечному окну, отодвинул порванную шторку. Вид открывался… душераздирающий. Заросший бурьяном двор. Полуразрушенные сараи. Покосившаяся ограда. Дальше — бескрайнее поле, захваченное крапивой и репейником, упирающееся в мрачный, темный лес на горизонте. Помойка мироздания. И я здесь. Алексей «Бездарный» Рогозин. Без денег, без сил, без магии, с кучей долгов и билетом в один конец в логово местного бюрократического дракона.

— Кофе, — прошептал я, прижав лоб к холодному, шершавому косяку окна. — Хоть глоток кофе… Но ветер лишь злее завыл в щели, срываясь на смех над моей глупой, несбыточной мечтой из другого мира.

*****

Голова все еще ныла, как колотушка в старом часовом механизме, но уже не так неистово. Пустые щи Никиты, хоть и были гастрономическим преступлением, хоть немного согрели и придали сил. Я стоял во дворе, вернее, на том, что когда-то было двором, а сейчас больше напоминало плацдарм для наступления сорняков. Передо мной стояло… транспортное средство. Ну, или то, что Никита гордо именовал «повозкой».

— Никитушка, — начал я, скептически оглядывая конструкцию из покоробленных досок, двух кривых оглобель и колес, которые, казалось, вот-вот развалятся от стыда. — Это… это она точно до Засекина доедет? Не развалится по дороге на щепки?

Никита, возившийся с какой-то веревкой, заменявшей сбрую нашей тощей кляче (еще одно «сокровище» Рогожки — лошадка по кличке Косьма, больше похожая на живой скелет, обтянутый шкурой), обернулся. На его морщинистом лице читалось легкое негодование.

— Как не доедет, боярин Алексей Михалыч? — Он похлопал ладонью по шаткому борту. — Крепка! Отцом вашим, покойным Михаилом Федорычем, срублена! Дороги только нынче… ох, какие дороги. Да и Косьма — конь хоть и немолодой, да духом крепок!

Косьма, как бы в подтверждение своих духовных скреп, уныло опустил голову и флегматично жевал жалкую травинку, пробившуюся сквозь щель между камнями мощеного (вернее, когда-то мощеного) крыльца. «Духом крепок» — это, пожалуй, было сильно сказано. Он выглядел так, будто единственное его желание — тихо скончаться здесь и сейчас, не утруждая себя поездкой в Засекин.

— Ладно, ладно, — вздохнул я, понимая, что выбора у нас все равно нет. — Грузи, что есть.

Никита кивнул, суетливо начал закидывать в повозку узелок с каким-то тряпьем (наша «дорожная сумка»), мешочек с сухарями, напоминавшими куски обожженного дерева, и флягу с водой. Кофе, увы, так и не материализовалось. Видимо, в этом мире его действительно не изобрели. Еще одна причина считать местную цивилизацию глубоко несостоявшейся.

Мы тронулись. Тронулись — это громко сказано. Косьма неспешно поволок наше «крепительное сооружение» по едва заметной колее, утопавшей в бурьяне. Скрип несмазанных колес и хриплое дыхание лошади стали саундтреком нашего эпического путешествия. Я сидел на жесткой доске, служащей сиденьем, и пытался не думать о том, как будет болеть спина через час. Или через полчаса.

Рогожка медленно уплывала за спиной, скрываясь за холмом. Последнее, что я увидел — покосившаяся крыша терема и одинокий дымок из трубы. Надеюсь, Никита не забыл потушить очаг. Было бы иронично, пережить все это, а потом вернутся на пепелище из-за забытого полена.

Дорога, как и предупреждал Никита, была ужасной. Колеса то и дело проваливались в рытвины, подбрасывая меня на сиденье так, что зубы клацали. Пейзаж вокруг не радовал: бесконечные поля, больше похожие на дикие луга, редкие перелески, какие-то жалкие деревеньки вдалеке. Серое небо, серые краски, серое настроение.

Мы ехали уже какое-то время. Я клевал носом, убаюканный монотонным скрипом и покачиванием, как вдруг Никита ткнул меня локтем.

— Боярин, глянь-ка, — прошептал он, указывая кнутовищем вперед. — Стражники.

Я встрепенулся. Впереди, у развилки дорог, стояла небольшая будка из грубых бревен. Возле нее двое мужчин в странных доспехах. Не рыцарские латы, к которым я привык по фильмам, а что-то… другое. Комбинация кольчужных рубах и твердых пластин на груди и плечах, шлемы с подвижными нащечниками, напоминавшие самурайские. На поясах — не только мечи, но и какие-то странные, компактные арбалеты с блестящими, будто стеклянными, вставками на ложе. Техномагия? Ого. Значит, мир не *совсем* допотопный.

Один из стражников лениво опирался на алебарду, другой что-то записывал на восковую табличку. Они перегородили дорогу бревном. Косьма, не дожидаясь команды, остановился, почуяв возможную опасность или просто усталость.

— Куда путь держите? — лениво спросил стражник с алебардой, даже не глядя на нас. Его взгляд скользнул по нашей жалкой повозке и заскучал.

— В Град Засекин, господин стражник, — почтительно ответил Никита, снимая шапку. — По делу к его превосходительству Наместнику.

— Наместнику? — Стражник с табличкой поднял бровь, наконец-то удостоив нас внимания. Его взгляд остановился на мне. Холодный, оценивающий. — А это кто? Боярин, что ли? Какой-то… тщедушный.

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не страх, нет. Скорее, раздражение. «Тщедушный». Да, спасибо, заметил.

— Боярин Алексей Рогозин, — четко произнес я, стараясь держать спину прямо, несмотря на тряску в повозке. — Из Рогожки.

— Рогожки? — Стражник с алебардой фыркнул. — Слыхал. Поместье… эээ… небогатое. А Рогозин… — Он прищурился, и в его глазах мелькнуло презрительное узнавание. — А, это тот самый… «Бездарный»?

Слово повисло в воздухе, тяжелое и гадкое. Никита сжал кулаки на вожжах. Я почувствовал, как кровь ударила в лицо. Хотелось врезать этому усатому хаму. Но здравый смысл (и полное отсутствие боевых навыков в этом теле) удержали меня.

— Я — Алексей Рогозин, — повторил я, глядя стражнику прямо в глаза, стараясь вложить в голос всю возможную твердость. — И мы едем по вызову Наместника. Вы задерживаете государево дело?

Стражник с табличкой усмехнулся.

— Ого, заговорил! — Он что-то отметил на табличке. — Ладно, ладно, проезжайте, «боярин». Только смотрите, в Засекине таких… как вы… не любят. Шею могут свернуть, если не в своем квартале окажетесь. Особенно Волконские. Они там нынче сильны.

Он махнул рукой. Его напарник лениво откатил бревно в сторону. Никита щелкнул вожжами, и Косьма, вздохнув, как паровой котел перед последним рывком, потащил нас дальше. Я сидел, сжимая кулаки, чувствуя на спине их насмешливые взгляды. «Бездарный». Шею свернуть. Волконские. Веселенькие перспективы.

Мы проехали еще с полверсты, когда я почувствовал странное движение у себя на колене. Что-то белое и пушистое мелькнуло с краю зрения. Я вздрогнул.

— Что за…?

На моем колене сидела белка. Не просто белка — альбинос. Белоснежная шерстка, розовые ушки и нос, и глаза… невероятно яркие, золотые глаза, которые смотрели на меня с вызывающим любопытством. И держала она в передних лапках… мой последний сухарь! Тот самый, похожий на уголь.

— Эй! — вскрикнул я инстинктивно. — Отдай! Это мой завтрак! Ну, или ужин… или что там теперь будет!

Белка не испугалась. Она лишь наклонила голову набок, ее золотые глаза блеснули хитринкой. И вдруг в моей голове… прозвучал голос! Нежный, но дерзкий, с ехидными нотками.

— *Отдай? Сам ты отдай! Кто первый схватил, того и сухарь! А ты что, бледный червяк, даже за едой не уследил? *

Я замер. Уставился на белку. У меня галлюцинации? От удара головой? От голода? От отчаяния? Белка невозмутимо откусила кусочек сухаря, громко похрустывая.

— Никитушка… — я обернулся к вознице. — Ты… ты слышал?

Никита оглянулся, увидел белку и улыбнулся.

— А, белочка! Редкая, альбинос. Красивая. Давно не видел таких у нас. Не прогоняй, боярин, тварь безобидная. Пусть полакомится, у нас и так еды…

— Да не в этом дело! — перебил я. — Она… она в голове у меня! Говорит!

Никита смотрел на меня с нарастающей тревогой.

— Боярин Алексей Михалыч… может, голова еще болит? Или солнце припекает? Альбинос — редкость, но чтоб говорила… Это ж зверь лесной.

В это время в голове снова прозвучал тот самый голос, теперь уже явно издевательский:

— *Ха! Деревенщина! Ему и в голову не придет! А ты, червяк, похоже, не совсем дурак. Услышал меня. Интересно… Очень интересно.*

Белка доела сухарь, облизнула лапки, потом прыгнула с моего колена на борт повозки. Она повернулась ко мне, ее золотые глаза сверкнули.

— *Ну что, бледный и голодный? — прозвучало в голове. — Если хочешь еще сухарей… или хоть что-то съедобное… ищи меня на развалинах. Там, где старые камни пахнут пылью и сталью. Может, и договоримся. А пока… пока! *

Она цокнула зубами, что явно было смехом, и одним прыжком исчезла в придорожных кустах. Я сидел, ошарашенный, глядя на пустое место на борту. Развалины? Старые камни? Пахнут пылью и сталью? Что это было? Галлюцинация? Или… первый признак того, что я окончательно схожу с ума в этом чертовом мире?

— Никитушка, — сказал я тихо, все еще не веря своим ушам. — Ты знаешь… какие-нибудь развалины поблизости? Старые? Очень старые?

Никита нахмурился, почесал затылок.

— Развалины… Гм. Ну, есть, боярин. Родовая усыпальница Рогозиных, вон за тем перелеском. Давным-давно заброшена, после… после несчастий. Почти развалилась. Камни там старые, темные… И холодно там всегда, как в могиле. А что?

Я посмотрел в сторону, куда умчалась белка. За перелеском. Пахнет пылью и сталью? Усыпальница?

— Так, — пробормотал я, чувствуя, как по спине снова бегут мурашки, но уже от чего-то другого. Не от страха. От предчувствия. — Так, Никитушка. Запомни это место. После Засекина… нам надо будет туда заглянуть. Обязательно.

Косьма флегматично тянул нашу повозку дальше, скрип колес сливался с нарастающим гулом в моей голове. «Бездарный»? Стражники? Волконские? Наместник? Долги? Теперь еще говорящая белка-альбинос с золотыми глазами и странным приглашением на развалины? Дела мои, Лёха Рогозин, шли явно не просто плохо. Они шли по какому-то совершенно эпическому, сюрреалистичному сценарию. И почему-то мне казалось, что кофе в этом сценарии так и не предвидится. Совсем.

Глава 2 Прием у Крокодила (он же Наместник Крюков)

Град Засекин оказался… больше, чем я ожидал. И грязнее. Узкие улочки, спрессованные деревянные дома в два-три этажа, кричащие вывески лавок, вонь конского навоза, человеческого пота и чего-то жареного, но неаппетитного. Народу — тьма. Крики разносчиков, скрип телег, ругань извозчиков. Наш убогий экипаж с Косьмой выглядел тут как заплатка на бархате — жалко и нелепо.

Палаты Наместника выделялись. Не то чтобы дворец, но большое каменное здание с чугунной оградой и парой стражников у ворот в таких же самурайско-русских доспехах, как на выезде. У одного на арбалете поблескивал тот же стеклянный кристалл. Техномагия. Интересно, что он делает? Заряжает болты? Наводит?

Нас впустили не сразу. Заставили ждать во дворе, пока Косьма уныло жевал скудную траву у коновязи, а я пытался отряхнуть с кафтана самую очевидную пыль дороги. Никита нервно мял шапку в руках.

— Спокойно, Никитушка, — пробормотал я, хотя самому спокойно не было. — Сейчас мы этого Крюкова… очаруем.

Наконец, нас проводили внутрь. В прихожей пахло воском, кожей и… жиром. Как в дешевой забегаловке. Мраморный пол, но потертый. Гобелены на стенах — сцены охоты и сражений, но какие-то тусклые. И везде — изображения крокодилов. На гербах, на дверных ручках, даже вышитые на портьерах. Символика Наместника? Зловещая какая-то тварь для символа власти.

Лакей в ливрее с тем же крокодильим гербом на груди провел нас по длинному коридору и распахнул высокие двустворчатые двери.

— Боярин Алексей Рогозин к его превосходительству, — прокричал он и отскочил в сторону, как от прокаженного.

Кабинет Наместника был огромным, душным и кричаще богатым на фоне нашей Рогожки. Ковры, тяжелая дубовая мебель, золотые канделябры. За огромным, как лодка, письменным столом из темного дерева восседал сам Сидор Терентьевич Крюков.

Он был толст. Не просто полноват, а монументально, аппетитно толст. Его тело заполняло кресло, как тесто тару. Лицо — лунообразное, лоснящееся от пота, несмотря на прохладу в кабинете. Маленькие, заплывшие жиром глазки-бусинки блестели хищно. Он что-то писал гусиным пером, даже не глядя на нас. На нем был расшитый золотом кафтан, который явно трещал по швам.

— А-а, Рогозин… — заговорил он наконец, не поднимая головы. Голос был густым, сиплым, как у человека с хронической одышкой. — Опоздали. Полдень било. Время государево дорого.

Я посмотрел на часы в углу комнаты — массивный техномагический механизм с шестеренками и светящимся циферблатом. Они показывали пять минут первого. Наглость.

— Простите, ваше превосходительство, — сказал я, делая полупоклон, как требовал этикет (чужая память услужливо подсказала). — Дорога… оставляла желать лучшего. А повозка наша…

— Дороги? Повозки? — Крюков отложил перо, наконец-то взглянул на меня. Его взгляд скользнул по моему поношенному кафтану, задержался на Никите, стоявшем чуть позади, и вернулся ко мне. В глазах читалось откровенное презрение. — Это не мои проблемы, мальчик. Моя проблема — это пустая казна губернии. И ваши долги. Очень… значительные долги.

Он потянулся к стопке бумаг на столе, вытащил знакомый свиток — его же письмо. Развернул с театральным вздохом.

— Подати за три года не плачены. Штрафы за просрочку… Пени… Проценты на проценты… — Он тыкал толстым, украшенным перстнями пальцем в строчки. — Цифра, молодой человек, астрономическая. Можете себе представить?

— Могу, ваше превосходительство, — ответил я ровно. — Но Рогожка… она не приносит дохода. После смерти родителей… разорение. Нет рук, нет средств…

— Слезы сиротки? — Крюков фыркнул, и его жирный подбородок затрясся. — Не трогают. Долг есть долг. Государство требует. Или платите… — Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Или конфискация. Последний клочок земли, ваша жалкая Рогожка, пойдет с молотка. Чтобы покрыть… ну, хотя бы часть убытка казны. Решение практически принято.

В груди что-то холодное и тяжелое сжалось. Конфискация. Полный крах. Бездомные. Я сглотнул.

— Ваше превосходительство, прошу… отсрочки. Хотя бы год. Я найду способ… восстановить хозяйство… заплатить…

— Год? — Крюков рассмеялся, и смех его звучал как хрюканье раздраженного кабана. — Да вы что, мальчик? На что? На вашу знаменитую «смекалку»? Или на вашу… — он ехидно подчеркнул, — «Искру»?

Дверь в кабинет снова открылась, и лакей почтительно пропустил троих человек. Моя спина напряглась еще больше. Антагонисты. Чужая память тут же выдала досье.

Первым вошел **Глеб Волконский**. Высокий, подтянутый, лет пятидесяти. Лицо — холодное, резкое, как высеченное из гранита. Глаза — серые, без единой искорки тепла, оценивающие меня с высоты своего положения. Одет безупречно, в темно-синий кафтан из дорогой ткани, на пальце — массивный перстень с фамильным гербом (волк, терзающий солнце). Он лишь скользнул по мне ледяным взглядом и направился к свободному креслу, не удостоив приветствия.

За ним ввалился **Добрыня Волконский**. Парень моего возраста, но вдвое шире в плечах. Лицо — наглое, самодовольное. Он сразу же уставился на меня, и на его губах расплылась издевательская ухмылка. На ладони его правой руки вспыхнул и завис небольшой шарик малинового пламени. «Искра». Он подбросил его, поймал, снова подбросил, явно демонстрируя силу и свое превосходство. «Бездарный» против «огненного кулака». Контраст был очевиден.

И замыкала процессию **Мариша Звягина**. Девушка лет восемнадцати, хрупкая, как фарфоровая куколка. Белокурые локоны, большие голубые глаза, нежный румянец. Одета в нежно-голубое платье, от которого веяло дорогими духами. Она подошла ко мне, сложив ручки у груди. На ее лице — маска искреннего сочувствия.

— Алешенька! — прозвучал ее голосок, сладкий, как патока, и ядовитый, как цикута. — Бедный, бедный мальчик! Как же тебе не повезло! Такая ноша… и совсем один! — Она протянула тонкую ручку, будто желая коснуться моего рукава, но не дотронулась, словно боясь испачкаться. — Сидор Терентьевич, — она обратилась к Крюкову, и тот сразу же расплылся в улыбке, — неужели нельзя как-то помочь бедному Алешеньке? Он же… он же совсем пропадет без Рогожки! — В ее голубых глазах стояла фальшивая слеза.

Крюков расцвел под вниманием юной боярышни.

— Боярышня Мария, вы — образец милосердия! Но долг есть долг! Закон суров! — Он развел руками, изображая беспомощность. — Увы, даже для… таких, как молодой Рогозин.

Добрыня громко фыркнул и подбросил свой огненный шарик почти до потолка.

— Пропадет? Да ему и пропадать-то нечего! Разве что эту развалюху продать на дрова! — Он громко захохотал. Глеб Волконский лишь холодно покосился на сына, но не одернул. Мол, пусть потешится.

Я стоял, сцепив зубы до боли. Внутри все кипело от ярости и унижения. Этот толстый крокодил. Этот холодный змей Волконский. Этот тупой хам Добрыня. И эта… эта сладкая змея Мариша с ее фальшивым сочувствием. Они все тут, наслаждаются зрелищем, как добивают последнего Рогозина. Как скребут по дну моей гордости грязными когтями.

— Ваше превосходительство, — проговорил я, заставляя голос звучать максимально спокойно, хотя внутри все дрожало. — Я понимаю суровость закона. Но прошу… возможности. Хотя бы минимальной отсрочки. Чтобы найти выход. Род Рогозиных… он служил государству верой и правдой…

— Род Рогозиных, — перебил меня Глеб Волконский ледяным тоном, впервые обращаясь ко мне напрямую. Его серые глаза буравили меня. — …известен своим… угасанием. И неспособностью выполнять элементарные обязательства. Не вижу смысла затягивать агонию.

В этот момент в моей голове… прозвучал знакомый дерзкий голосок!

— *Хозяин! Ты там? Я в дыре над потолком! Пахнет пылью и жиром… фу! *

Белка! Она пробралась по вентиляции? Я еле сдержал взгляд, не подняв его к потолку. В кабинете действительно виднелись декоративные решетки.

— *Слушай сюда! Твой толстый крокодил… только что получил подарочек от этого ледяного змея! Маленький мешочек… туго набитый. Звенело… оооо, как звенело вкусно! Золотом, не иначе! Когда змей вошел, то сунул ему в руку, пока ты на других пялился! *

Информация ударила, как обухом. Волконский дал Крюкову взятку? Прямо сейчас? Чтобы ускорить конфискацию? Чтобы Рогожка досталась им за бесценок? Подлость. Наглая, циничная подлость.

Я посмотрел на Крюкова. Его толстые пальцы действительно нервно перебирали что-то под краем стола. Наверное, тот самый мешочек. На его лоснящемся лице было написано нетерпение — поскорее отделаться от меня и подсчитать барыши.

Волна ярости накатила с новой силой, но теперь в ней была не только злость, но и… азарт. У меня появился козырь. Слабенький, но козырь.

— Ваше превосходительство, — начал я снова, и в голосе моем появились новые, металлические нотки. — Я понимаю, что сумма велика. Но, быть может, существуют… архивные дела? Старые документы? Возможно, не все расчеты были верны? Или… — я сделал едва заметную паузу, глядя прямо в его заплывшие глазки, — …возможно, есть обстоятельства, которые… *перевешивают* даже строгость закона? Обстоятельства, которые стоит… *перепроверить*?

Я не стал говорить прямо про взятку. Слишком опасно. Но намек был прозрачен. Я видел. Я знаю.

Крюков замер. Его маленькие глазки сузились до щелочек. Он почуял угрозу. Тучное тело напряглось. Он перевел взгляд с меня на Волконского. Тот сидел по-прежнему бесстрастно, но в его ледяных глазах мелькнул едва уловимый холодок — предупреждение или вопрос?

— Что… что вы имеете в виду, юноша? — спросил Крюков, и его голос потерял часть своей уверенной сипоты.

— Просто мысль, ваше превосходительство, — я склонил голову, изображая почтительность. — В таких серьезных делах… важна абсолютная ясность. Каждая копейка. Каждая… *монетка*. Чтобы потом не возникло… недоразумений. Может, стоит дать мне… ну, скажем, месяц? Чтобы я смог тщательно всё изучить? В архивах? Перепроверить суммы? Авось, и ошибка найдется. Или… решение более взвешенное придет.

Тишина в кабинете стала гулкой. Добрыня перестал подбрасывать огненный шарик, удивленно уставившись на меня. Мариша прикрыла ротик изящной ручкой, ее голубые глазки округлились. Глеб Волконский смотрел на Крюкова, его лицо было каменным, но я видел, как сжались его пальцы на ручках кресла.

Крюков побагровел. Пот выступил у него на лбу крупными каплями. Он нервно потер ладонью подбородок, украшенный редкой щетиной. Он понимал. Понимал прекрасно. Этот «бездарный» пацан только что намекнул, что знает про взятку. И угрожал… архивными разбирательствами? Разоблачением?

— Гм… — он крякнул, откашлялся. — Архивы… Перепроверка… — Он бросил быстрый, почти умоляющий взгляд на Волконского. Тот едва заметно покачал головой — «не сейчас». — Это… нестандартная просьба. Но… учитывая молодость просителя и… печальное положение его рода… — Крюков тяжело вздохнул, изображая величайшее благородство. — Ладно. Месяц. Ровно месяц, юноша. Ни днем больше! Если через месяц долг не будет погашен или не представлен убедительный план его погашения… Рогожка будет продана. Решение окончательное! Засвидетельствуйте, бояре!

Он громко стукнул кулаком по столу для важности. Волконский-старший молча кивнул. Добрыня фыркнул. Мариша вздохнула с преувеличенным облегчением.

— О, Сидор Терентьевич, вы так добры! Алешенька, ты слышишь? Целый месяц!

Я не смотрел на нее. Я смотрел на Крюкова и делал полупоклон, скрывая улыбку, которая рвалась наружу. Маленькая победа. Хрупкая, как лед весной, но победа.

— Благодарю, ваше превосходительство. Вы… очень справедливы. Я не забуду. И непременно… все перепроверю. До мельчайших деталей.

Последние слова я произнес четко, глядя ему в глаза. Он снова побледнел под своим багровым загаром и быстро отвернулся, делая вид, что ищет что-то в бумагах.

— Ладно, ладно. Свободны. Месяц. И чтобы я вас больше до истечения срока не видел!

Мы с Никитой поспешно ретировались. Едва дверь кабинета закрылась за нами, я услышал в голове торжествующий писк:

— *Видал?! Видал его рожу?! Побледнел, как скатерть! А у змея глаз дернулся! Молодец, червяк! Хитро! А теперь — где мои орехи? Я голодна! И воняет тут вашим толстяком! *

Я шагал по коридору, ощущая, как дрожь от адреналина сменяется дикой усталостью. Унижение. Злость. Но и… предвкушение. У меня был месяц. И я знал, где искать рычаги давления на этого жирного крокодила. В пыльных архивах. И первая зацепка была у меня в руках. Вернее, в голове, от говорящей белки. Мешочек. Золото. Волконский. Крюков.

— Никитушка, — сказал я, выходя на запыленный двор, где нас ждала наша «крепительная» повозка и унылый Косьма. — Кажется, нам срочно надо найти… архивы губернские. И прикупить мешок орехов. Самых лучших. У нас появился… ценный союзник.

Никита смотрел на меня, широко раскрыв глаза.

— Боярин… Алексей Михалыч… вы там… с Наместником… как-то странно… Он аж потеть начал…

— Это, Никитушка, — я усмехнулся, впервые за этот долгий день почувствовав что-то похожее на удовлетворение, — называется искусство дипломатии. Или просто хороший блеф. Поехали. Времени у нас — как кот наплакал. Месяц. И надо успеть очень многое.

*****

Месяц. Целый месяц. Звучало как вечность, когда Крюков его озвучивал. Но теперь, стоя на пороге губернского архива Засекина, этот срок казался жалким мигом. Особенно учитывая, во *что* меня только что впустили.

— Вот, боярин Алексей Михалыч, — Никита махнул рукой в сторону здания, больше похожего на полуразрушенный сарай, притулившийся к задворкам наместничьих палат. — Архив. Как велел его превосходительство. Я… я подожду тут с Косьмой. А то там… тесно, наверное.

Он смотрел на низкую, покосившуюся дверь с таким выражением, будто за ней обитал сам Кощей Бессмертный, а не пыльные свитки. Я не стал его переубеждать. Самому было не по себе.

— Ладно, Никитушка. Держись тут. Если услышишь мои вопли о помощи… ну, не знаю, позови стражников. Хотя вряд ли они помогут против бумажного монстра.

Я глубоко вдохнул (что было ошибкой) и толкнул скрипучую дверь. И сразу попал в объятия… пыли. Не просто пыли, а пылевого *шторма*. Миллиарды частичек древней бумаги и, боюсь, чего-то еще менее приятного, взметнулись в воздух, гонимые сквозняком из щелей. Я закашлялся, зажмурился, чувствуя, как эта серая взвесь тут же облепила лицо, забилась в нос и рот.

— А-апчхи! Господи… Это же не архив, это пылевая бомба замедленного действия!

Когда глаза немного привыкли к полумраку (крошечные окошки под потолком пропускали скупые лучи света, пронзавшие пыльные столбы), картина предстала во всей своей «славе». Помещение было огромным, но абсолютно забитым. Бесконечные стеллажи из темного дерева, гнущиеся под тяжестью папок, свитков, книг и просто груд бумаги, сваленных как попало. Проходы между стеллажами были такими узкими, что приходилось поворачиваться боком. Воздух стоял спертый, пахнущий затхлостью, плесенью и безнадежностью. Где-то в глубине что-то шуршало. Надеюсь, мыши. Хотя, учитывая масштабы хаоса, не исключено, что там водились и более крупные твари.

— Э-э-э… Кто тут? — раздался хриплый голос из-за ближайшей горы бумаг. — Живой? Или опять крыса зашевелилась?

Из-за стопки пожелтевших ведомостей высунулась голова. Вернее, то, что от нее осталось. Редкие седые волосы, торчащие в разные стороны, как у испуганного ежа. Огромные, заляпанные грязью очки, съехавшие на кончик носа. И главное — борода. Борода эпических масштабов, седая, пышная и… вся усыпанная перхотью. Крупные белые хлопья сыпались с нее, как снег с елки в январе, смешиваясь с вездесущей пылью и медленно опускаясь на документы.

— Я… Алексей Рогозин, — проговорил я, стараясь не смотреть прямо на эту летающую перхоть. — Мне разрешено… его превосходительством… искать документы. Семейные. Для… доказательств.

— Рогозин? — Архивариус (я предположил, что это он) вылез целиком. Он был маленьким, сухоньким, в засаленном, когда-то черном халате. — А-а-а, тот самый… «Бездарный»? — Он ухмыльнулся, обнажив редкие желтые зубы, и при этом с его бороды слетел целый хлопьевидный заряд. — Ну, раз Крюков разрешил… ищите. Только осторожно! Бумага древняя, хрупкая! И не трогайте мои систематизации!

Он гордо ткнул пальцем в ближайшую стопку, которая выглядела так же хаотично, как и все остальное.

— Систематизации? — не удержался я. — А по какому принципу?

— Принципу? — Архивариус на мгновение задумался, почесав осыпающуюся перхотью бороду. — А по какому хочу! Вот тут — дела по налогам за… э-э-э… лето года Драконьей Засухи. А рядом — реестр пропавших коров за прошлый год. И там же — любовные письма купца Сидорова к жене соседа! Очень трогательно! Все в одном месте — удобно! — Он самодовольно кивнул и скрылся за очередной бумажной грядой, оставив меня в облаке свежей перхоти.

Я стоял, подавленный. Месяц? В этом хаосе? Я скорее найду иголку в стоге сена размером с Кавказский хребет! Отчаяние снова начало подбираться к горлу. Я подошел к ближайшему стеллажу, попытался прочесть выцветшие надписи на корешках папок. «Дела о сборе податей. Уезд Зареченский. Год Быка. Том VII». Рядом — «Рецепты травницы Агафьи. Сборник». А чуть дальше — «Протоколы допросов по делу о пропаже казенного сундука с портянками».

— Систематизация… — пробормотал я, чувствуя, как начинает болеть голова. — Прям как у меня на жестком диске после вирусной атаки.

Я попытался вытащить одну папку. Она заскрипела, и с нее обрушился вал пыли. Я закашлялся снова. А сверху, с верхней полки, на меня упал какой-то высохший кокон. Надеюсь, это была бабочка. Хотя…

— *Хозяин! Ты где? * — в голове прозвучал знакомый дерзкий голос. — *Пахнет тут… познавательно! Старая бумага, мышиные гнезда… и какая-то белая труха летает. Вкусно? *

Я вздохнул с облегчением. Белка! Она пробралась сюда? Я огляделся по сторонам. На одной из потолочных балок, покрытых паутиной, как кружевом, сидела моя белоснежная спутница. Ее золотые глаза сияли в полумраке.

— Тихо! — мысленно ответил я. — Архивариус тут, перхотью вооружен. А я… я тону в этом бумажном аду. Нужно найти что-то связанное с моим родом. Рогозины. Или с Волконскими. Или с Крюковым. Особенно с деньгами. Векселя, расписки, договоры… Любую бумажку, где есть их имена и большие суммы!

— *Хм… Рогозины… Волконские… Деньги…* — Белка почесала за ухом задней лапкой. — *Понятно. Скучно. Но… ореховый бонус в конце? Ты обещал! *

— Обещал! Целую гору самых жирных и вкусных! — мысленно пообещал я. — Помоги!

— *Ладно! Держись, червяк! Сейчас мои малыши поработают! *

«Малыши»? Я не успел опомниться, как Белка издала странный, тонкий свист, почти неслышный для человеческого уха. И вдруг… хаос в архиве приобрел новое измерение. Из-под стеллажей, из щелей в полу, из самых темных углов высыпали мыши. Десятки! Не маленькие серые домовые, а здоровенные, упитанные архивные крысы с блестящей шерстью и умными глазками-бусинками. Они замерли, уставившись на Белку, сидящую на балке, как на генерала перед парадом.

— *Внимание, хвостатый спецназ! * — мысленный голос Белки звучал командным тоном. — *Задание: найти бумаги! Слова: «Рогозин», «Волконский», «Крюков». И значки — цифры, много цифр! Кружочки с палочками! Кто найдет — тому двойная порция крошек с барского стола! Вперед! *

Крысиная армия стремительно рассыпалась по архиву. Это было гипнотизирующее зрелище. Они не просто бегали — они *работали*. Одни карабкались по стеллажам, как заправские скалолазы, вытаскивая папки и свитки. Другие, работая носом и усами, рылись в кучах бумаг на полу. Третьи что-то вытаскивали из самых глубоких щелей. И все это — с невероятной скоростью и тишиной, нарушаемой лишь легким шуршанием бумаги и коготков по дереву.

— Эй! Что это?! — донесся возмущенный крик архивариуса из-за его бумажной крепости. — Крысы! Опять крысы! Да еще и беснуются! Брысь! А ну пошли вон!

Послышалось шлепанье чем-то мягким (вероятно, старой туфлей) по полу. Но крысы, дисциплинированные Белкой, лишь ловко уворачивались и продолжали работу. Архивариус, ругаясь и чихая от пыли, которую сам же поднимал, попытался было организовать оборону, но вскоре сдался, заявив, что идет за кошкой (хотя я сильно сомневался, что кошка в этом царстве хаоса и перхоти вообще водилась).

Я стоял, прислонившись к стеллажу, наблюдая за этой сюрреалистичной картиной. Крысы тащили ко мне папки, свитки, отдельные листы. Я быстро просматривал их, отбрасывая рецепты травницы Агафьи, реестры пропавших коров и любовные письма купца Сидорова. Пыль забивала нос, глаза слезились, но я чувствовал азарт. Это был настоящий квест! С крысиным поисковым отрядом!

— *Вот! Гляди! * — мысленно крикнула Белка. Одна из крыс, крупный седой вожак с обгрызенным ухом, гордо тащил пыльный, свернутый в трубку свиток. Он положил его к моим ногам и отступил, уставившись на меня умными глазками, явно ожидая похвалы.

Я поднял свиток. Бумага была плотной, желтой, но целой. Сургучная печать — та самая, с птицей и змеей, как на письме Крюкова — была сломана. Я развернул его. Красивый, вычурный почерк. Датировано пять лет назад.

Я, нижеподписавшийся Боярин Глеб Волконский, настоящим свидетельствую и обязуюсь перед Боярином Сидором Терентьевичем Крюковым, Наместником Губернии, выплатить сумму в пять тысяч золотых червонцев…

У меня перехватило дыхание. Пять тысяч! Целое состояние!

…за услуги, оказанные в деле пересмотра земельных границ между урочищем Рогожка (родовое владение Рогозиных) и угодьями, прилегающими к моим владениям…

Далее шли юридические тонкости, но суть была ясна: Волконский давал Крюкову огромную взятку за то, чтобы тот *незаконно* пересмотрел границы в пользу Волконских! Именно тогда Рогозины потеряли львиную долю своих лучших земель! Вот оно! Прямая, неприкрытая взятка! И расписка, подписанная самим Глебом Волконским! С его личной печатью в виде волка, терзающего солнце!

— *Ну что? * — прозвучал в голове голос Белки. — *Это оно? Пахнет важностью и… возможностью купить много орехов? *

Я сжимал свиток, ощущая, как дрожат пальцы. Не от страха. От возбуждения. Первая искра надежды. Настоящая, жгучая.

— Это оно, Семёновна! — мысленно ответил я, едва сдерживая торжествующий крик. — Это именно то! Ты… твои малыши… вы гении! Настоящие герои архивного фронта!

— *Орехи! * — немедленно напомнила Белка. — *Помни про орехи! И про двойную порцию крошек для спецназа! *

— Будет всё! — пообещал я, аккуратно сворачивая бесценный свиток и пряча его за пазуху, под кафтан. Сердце колотилось, как барабан. — Будет и ореховый пир, и крошечный банкет! А теперь… тихо уводи войска. Пока перхотный страж хаоса не вернулся с подкреплением.

— *Есть! Отбой, хвостатые! Миссия выполнена! Отход на позиции за печкой! Спасибо за службу! * — скомандовала Белка.

Крысы мгновенно исчезли, словно их и не было. Лишь легкий шелест в углу да облако пыли, медленно оседающее в лучах света, напоминали об их визите.

Я стоял среди бумажного хаоса, но мир уже не казался таким безнадежным. У меня в руках (вернее, за пазухой) была не просто бумажка. Это был рычаг. Крюковский рычаг. И Волконский гвоздь в крышку их спесивого гроба.

— Ну что ж, — громко сказал я, обращаясь к пустому, на первый взгляд, архиву, но зная, что Белка слушает. — Кажется, доказательство найдено. Пора на свежий воздух. И… за орехами. Самых лучших сортов. Ты заслужила, Семёновна. И твои хвостатые гении тоже.

Я направился к выходу, стараясь идти спокойно, хотя внутри все ликовало. Пыль въелась в поры, перхоть архивариуса, возможно, где-то осела на плечах, но я шел, ощущая под кафтаном шуршание бесценного свитка. Первая искра надежды разгоралась в угольном мраке моего положения. И гореть она будет ярко. Достаточно ярко, чтобы осветить путь к победе. Или хотя бы к хорошим орехам. Пока что.

Глава 3 Возвращение в Рогожку и Подарок от Волконских

Воздух в прихожей палат Наместника снова пах жиром, воском и властью, но сегодня этот запах казался мне… сладковатым. Как запах предвкушения. За пазухой, аккуратно скопированная на дешевую бумагу старательным писцом за три медяка (последние наши деньги!), лежала копия той самой расписки. Оригинал был надежно спрятан в Рогожке, под каменной плитой у полуразрушенного очага. Эта копия была моим оружием. Тихим, но смертоносным.

— Боярин Рогозин к его превосходительству, — доложил тот же лакей, глядя на меня с тем же презрением, но теперь в его взгляде мелькало и любопытство. Как это «бездарный» ухитрился выпросить месяц?

Я вошел в кабинет, стараясь держать спину прямо, а лицо — спокойным, даже слегка отстраненным. Как бухгалтер, идущий на рутинную проверку. Никиту я оставил снаружи — нечего ему видеть возможный крах или, наоборот, мой триумф.

Крюков восседал за своим лодкообразным столом, обложенный новыми бумагами. Он что-то сочно жевал, когда я вошел, и поспешно проглотил, оставив жирный блеск на губах. Его маленькие глазки сузились.

— Рогозин? — сипло произнес он. — Что так скоро? Месяц еще не прошел. Нашел уже свои «доказательства»? — В его голосе звучало плохо скрытое раздражение и… нотка тревоги?

— Ваше превосходительство, — я сделал почтительный полупоклон, чуть глубже, чем в прошлый раз. — Явился не с доказательствами, а… с вопросами. Архивные изыскания… открыли некоторые любопытные детали. Требующие… уточнения.

— Какие еще детали? — Крюков отодвинул тарелку с остатками какого-то пирога. — Говорите конкретнее, юноша. Время дорого.

— Конкретно… — Я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза. — …меня заинтересовали земельные сделки пятилетней давности. В районе Рогожки. Помните, тогда были… пересмотры границ? Довольно спорные, как я понял из некоторых… *частных переписок*.

Я специально сделал ударение на слове «частные». Крюков замер. Жирная щека дрогнула.

— Пересмотры? — он попытался бравировать, но голос слегка дрожал. — Все было по закону! Решения Земского Суда! Оспорены быть не могут!

— О, безусловно, ваше превосходительство! — я поспешил согласиться, разводя руками. — Закон священен! Именно поэтому я и хочу во всем досконально разобраться. Чтобы не осталось… никаких неясностей. Особенно в части… *финансовых обоснований* тех решений. Вы же понимаете, для полной ясности картины нужно видеть все документы. *Все* без исключения. Даже те, что… ну, скажем, хранятся не в официальных папках, а в… личных архивах заинтересованных сторон.

Я держал его взгляд. Видел, как его маленькие глазки-бусинки метнулись в сторону ящика стола. Того самого, куда он сунул мешочек от Волконского? Пот выступил у него на лбу крупными каплями, сливаясь в ручейки и скатываясь по щекам. Он нервно сглотнул.

— Личные архивы? Что вы… что вы имеете в виду? — он попытался говорить грозно, но получилось сипло и неубедительно.

— О, ничего особенного, ваше превосходительство, — я улыбнулся самой невинной улыбкой. — Просто… в процессе поисков я наткнулся на упоминания об одном… *очень интересном документе*. Векселе, если быть точным. Старом. На крупную сумму. Связанном как раз с теми землями и… ключевыми фигурами того времени. Очень хотелось бы взглянуть на оригинал. Для… сопоставления фактов. Чтобы исключить любую возможность фальсификации или… недопонимания.

Я не назвал имен. Не назвал суммы. Но намек был прозрачнее чистейшей Байкальской воды. Я *знал*. Знаю про расписку. Знаю, кто, кому и за что.

Крюков побледнел. Не просто побледнел — он стал цвета грязного снега. Его тучное тело напряглось, пальцы впились в ручки кресла. Он задышал часто и поверхностно, как рыба, выброшенная на берег. В кабинете повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь его хриплым дыханием и тиканьем техномагических часов.

— Э-это… это невозможно… — прошептал он наконец. — Какая-то… ошибка… Наверняка подделка…

— О, я тоже так подумал сначала! — воскликнул я с фальшивой живостью. — Но почерк… печать… Выглядят очень убедительно! Право слово, работа мастера! Но, конечно, только оригинал и экспертная оценка смогут расставить все точки над i. И… — я снова сделал многозначительную паузу, — …закрыть этот вопрос *навсегда*. Чтобы больше никто и никогда не мог им… побеспокоить уважаемых людей.

Я подчеркнул «навсегда» и «побеспокоить». Крюков понял. Понял прекрасно. Если он сейчас не даст мне отсрочку, я пойду искать «оригинал» и «эксперта». И тогда… тогда его карьере, а может, и свободе, придет конец. А Волконские его сожрут первыми.

Он заерзал в кресле, как на иголках. Пот ручьями стекал по его вискам. Он смотрел на меня с немым ужасом, смешанным с ненавистью. Этот «бездарный» пацан держал его за горло. И знал это.

— Ладно… — выдавил он наконец, голос был едва слышен. — Допустим… я… нашел ошибку. В подсчетах. Да… явную ошибку! — Он с силой стукнул кулаком по столу, изображая внезапное озарение. — Клерки! Безмозглые твари! Перепутали цифры! Назначили непомерные пени! Это… это надо пересчитать! Тщательно!

Он лихорадочно зарылся в бумаги на столе, вытаскивая знакомый свиток с моим долгом.

— Да… вот же! Ошибка! Грубейшая! — Он начал что-то исступленно вычеркивать и писать на полях. — Видите? Здесь должно быть не пять тысяч процентов, а…, а пятьсот! Совсем другая сумма! Гораздо… лояльнее! — Он пыхтел, его рука дрожала. — И… и конечно, отсрочка! Месяц? Мало! Надо все перепроверить! Даю вам… еще месяц! Да! Ровно месяц! Чтобы… чтобы я мог разобраться с этими бездельниками-клерками и выдать вам окончательный, *справедливый* расчет! И чтобы я вас больше до истечения срока не видел! Свободны!

Он почти выкрикнул последние слова, тыча пером в сторону двери. Его лицо было багрово-серым, жилет под мышками промок насквозь. Он выглядел так, будто вот-вот хватит удар.

Маленькая победа. Хрупкая, но победа. Еще месяц. И признание «ошибки» — уже козырь.

— Благодарю вас, ваше превосходительство, — сказал я с ледяной вежливостью, делая поклон. — Вы… необычайно проницательны. И справедливы. Я ценю ваше стремление к истине. Не сомневайтесь, я тоже приложу все усилия, чтобы… все точки над i были расставлены. *Окончательно*.

Я подчеркнул «окончательно». Он снова сглотнул и отвернулся, делая вид, что погружен в бумаги. Его рука, державшая перо, тряслась.

Затем я развернулся и направился к выходу. Сердце колотилось, но я шел ровно. В прихожей, как по заказу, стоял Глеб Волконский. Он разговаривал с тем же лакеем, но его ледяной взгляд немедленно устремился на меня. Он ждал. Ждал моего униженного вида, моих мольб, может, даже слез.

— Боярин Волконский, — кивнул я ему с подчеркнутой, почти издевательской учтивостью. — Всегда приятно видеть столп нашей губернской знати.

Его тонкие губы сжались. Он ничего не ответил, лишь холодно скользнул взглядом по моей поношенной одежде. Я сделал шаг мимо него, к выходу. И в этот момент… я «споткнулся». Легонько. Искусно. Рука, в которой я держал свернутый в трубочку листок (ту самую копию расписки!), «соскользнула».

Листок упал. Не просто упал. Он упал прямо к его начищенным до зеркального блеска сапогам. И развернулся. Ровно настолько, чтобы четко были видны подпись «Глеб Волконский», печать с волком, сумма «пять тысяч золотых червонцев» и имя получателя «Сидор Терентьевич Крюков».

Я замер, изображая легкое смущение.

— Ой, простите! Неловкость… Архивная пыль, знаете ли, глаза слепит… — я поспешно нагнулся, чтобы поднять бумагу.

Но Волконский был быстрее. Его рука, в безупречной лайковой перчатке, молниеносно схватила листок. Он взглянул на него. Всего на долю секунды. Но этого хватило. Его каменное, бесстрастное лицо не дрогнуло. Ни единой мышцей. Но его глаза… Его ледяные серые глаза… В них мелькнуло нечто страшное. Не гнев. Не страх. А чистая, беспримесная *ярость*. Ядовитая и смертоносная. Как взгляд змеи перед ударом. Он узнал. Узнал мгновенно.

Он не сказал ни слова. Просто сжал бумагу в кулаке так, что костяшки побелели под перчаткой. Его взгляд, тяжелый, как гиря, впился в меня. Он не отдавал бумагу. Он просто стоял, сжимая ее, и весь его вид говорил: «Ты мертвец».

— *Ого! * — прозвучало в моей голове. — *У змея глаза аж пожелтели! Как у моих малышей, когда они сыр видят! Только сыр он явно не любит! *

Я выпрямился, глядя ему прямо в эти ледяные, яростные глаза. Внутри все ликовало.

— Кажется, это моя бумага, боярин Волконский, — сказал я спокойно. — Архивная выписка. Пустячок, но для истории важно. Можно?

Он медленно, очень медленно разжал пальцы. Бумага была смята в тугой комок. Он протянул его мне. Без слов. Его взгляд говорил все.

Я взял смятый комок, сделал легкий, насмешливый полупоклон.

— Благодарю. И… до новых встреч, боярин. Надеюсь, при более… приятных обстоятельствах.

Попрощавшись развернулся и вышел вон, не оглядываясь. За спиной чувствовал его взгляд. Как два ледяных кинжала, вонзенных между лопаток.

— *Хозяин! * — пищала в голове Белка. — *Это было гениально! Толстяк прыгал там как на раскаленной сковороде! А этот змей… он аж задрожал весь, хоть и старался не показывать! Где орехи? Я требую орехи немедленно! И двойную порцию! *

Я вышел на крыльцо, где меня ждали Никита и унылый Косьма. Солнце, пробившееся сквозь тучи, слепило. Я глубоко вдохнул. Воздух пах свободой. Временной, хрупкой, но свободой.

— Никитушка, — сказал я, разглаживая смятый листок и аккуратно убирая его за пазуху. — Кажется, нам светит еще месяц. И… небольшой праздник. Купим орехов. Самых больших и жирных. Наш союзник… он сегодня совершил подвиг. Косвенненько так.

Никита смотрел на меня, широко раскрыв рот.

— Боярин… Алексей Михалыч… вы там… с Наместником… он вас… не съел?

— Пока нет, Никитушка, — я усмехнулся, глядя на мрачные стены палат Наместника.

Пока нет. Но мы с ним… мы только начали игру. И первый гвоздь в крышку их спесивого гроба уже забит. Добро пожаловать в мою игру, господа хорошие. — Я обратился мысленно к тем, кто остался за этими стенами — к толстому крокодилу и ледяному змею. — Располагайтесь поудобнее. Будет… интересно.

— *ОРЕХИ! * — напомнил в голове неумолимый голосок. — *Не забывай, ради чего все это! *

— Не забуду, Семёновна, — мысленно пообещал я, усаживаясь в скрипучую повозку. — Не забуду. К лучшему ореховому магазину, Никитушка! Наш спецназ заслужил пир! А потом… домой. Нам есть над чем работать.

Косьма флегматично тронулся, увозя нас от логова крокодила. А у меня за пазухой шуршали два листка бумаги. Один — смятый, с цифрами и подписью врага. Другой — чистый, пока пустой. План следующих ходов. Игра только начиналась.

*****

Солнце клонилось к закату, окрашивая заросшие бурьяном поля Рогожки в багрово-золотые тона. Красиво, если бы не было так… уныло. Наша повозка, скрипя всеми суставами, словно старик после бани, въехала на знакомый, поросший сорной травой двор. Косьма издал что-то среднее между вздохом облегчения и предсмертным хрипом и замер, поникнув головой.

— Дома, — констатировал Никита, спрыгивая на землю и с тоской оглядывая покосившийся терем и дырявую крышу амбара. — Хоть и не фонтан, а свой угол.

Я вылез, разминая затекшие от тряски конечности. После напряженной игры в кошки-мышки с Крюковым и Волконским, после пыльных архивов и сладкого вкуса маленькой победы, Рогожка встретила нас своим вечным запахом сырости, заброшенности и… навоза. Особенно навоза. Потому что прямо у крыльца красовалась свежая, дымящаяся на вечернем воздухе куча.

— Никитушка? — я приподнял бровь, указывая на «сюрприз». — Это что? Приветственный комитет?

Никита смущенно почесал затылок.

— Да это… Михалка, соседский пацан, помог. Говорит, навоз — лучшее удобрение. Думал, боярин, как вернетесь с победой… сразу дело полезное начнем. Хлебушко ведь сеять надо! А земля-то у нас… знаете какая.

Земля. Да, наша гордость. Песок, перемешанный с глиной и вековой усталостью. Я вздохнул, подходя к куче. Знания из прошлой жизни подсказывали: да, навоз — хорошо. Но свежий — сожжет корни. Его нужно компостировать. Перемешать с соломой, землей, дать перепреть… Месяца три минимум. А у нас — две отсрочки по месяцу и мешок зерна, который нужно было срочно спасать от голодных мышей в амбаре.

— В теории, Никитушка, ты прав, — сказал я, стараясь не вдыхать полной грудью. — Но это… сырье. Ему нужно время. И компоненты. Солома, зола, может, торф… — Я огляделся. Солома? У нас была одна старая, прогнившая копна у сарая. Торф? В болоте за лесом. Зола? Наш очаг — едва щепок хватает. — Эх… Ладно, попробуем хотя бы часть подготовить. По науке.

Наукой в данном случае стал мой скудный опыт дачника-любителя и обрывочные воспоминания школьного курса биологии. Мы с Никитой, кряхтя и ругаясь (в основном он, я мысленно), принялись вилами (одни, с погнутыми зубьями) перемешивать навоз с землей и той самой прелой соломой. Белка, сидя на крыше крыльца, наблюдала за процессом с явным отвращением.

— *Фу-у-у! * — доносился ее мысленный возглас. — *Вы что там делаете?! Это же воняет хуже, чем твой толстый крокодил после пирожков! И зачем? Здесь и так ничего не растет, кроме тоски и репейника! *

— Расти будет, Семёновна, — мысленно парировал я, с трудом выдирая вилы из вязкой массы. — Наука! Прогресс! Удобрения!

— *Прогресс…* — фыркнула Белка. — *Падаешь лицом в навоз — это твой прогресс? Ха! *

Я действительно чуть не упал, поскользнувшись на раскисшей от нашего усердия земле. Никита едва успел меня подхватить. Мы стояли, перемазанные, вонючие, посреди двора, который теперь напоминал не то свалку, не то поле боя после атаки навозными бомбами. Наш «компост» лежал бесформенной, дымящейся кучей, больше похожей на результат чьей-то злобной шутки, чем на будущее удобрение.

— Ну… — Никита неуверенно ковырял вилой в куче. — Теперь как? Ждать?

— Ждать, Никитушка, — вздохнул я, вытирая лоб тыльной стороной руки и оставляя грязную полосу. — Теперь ждать. И надеяться, что до того, как это чудо созреет, мы с тобой не помрем с голоду или Волконские нас не прикончат. Ладно, хоть зерно…

Мы направились к амбару. Несколько жалких мешков с последним зерном — наше скудное сокровище — стоял внутри, на относительно сухом месте. Никита распахнул скрипучую дверь…

И мы замерли.

Внутри было пусто. Мешков не было. На земляном полу валялись обрывки грубой мешковины и рассыпанные горстями зерна. И стояли трое.

Они были похожи на карикатурных разбойников из дешевого балагана. Дешевые маски из некрашеного холста с прорезями для глаз, купленные, наверное, в первой попавшейся лавке. Поношенные, не первой свежести кафтаны. В руках — не внушающие особого страха дубины. Один, повыше, нервно переминался с ноги на ногу. Другой, пониже и шире в плечах, как раз завязывал последний узелок на небольшом мешочке — видимо, отсыпал себе «трофей». Третий, самый тощий, совал горсти зерна прямо в карманы.

— А-а-а! — вскрикнул Никита, схватившись за вилы как за оружие. — Разбойники! Грабители!

«Разбойники» вздрогнули, резко обернувшись. Высокий неуверенно потряс дубиной.

— Эй, старик! Не лезь! Не твое дело! Мы… мы только свое берем! — голос из-под маски звучал фальшиво и неубедительно.

— Свое? — я шагнул вперед, загораживая Никиту. Я не злился. Совсем. Внутри было странно спокойно. Как будто я ожидал чего-то подобного. «Подарок» от Волконских. Очередная мелкая пакость. Предсказуемая. — А что именно ваше? Зерно, выращенное на нашей земле, нашими… ну, в общем, нашими силами? Какое право вы имеете?

Широкоплечий «разбойник» фыркнул, пряча мешочек за спину.

— Право? Право сильного! — он попытался говорить грубо, но получилось смешно. — А ты… ты кто такой? «Бездарный» какой-то! Иди отсюда, пока цел!

Он сделал угрожающий шаг, размахивая дубиной. Никита вскинул вилы.

— Я вас! Я вас сейчас!..

— Спокойно, Никитушка, — я положил руку ему на плечо. Мои глаза скользнули по «разбойникам». Дешевые маски. Чистые сапоги под кафтанами. Неумелая игра. Да, это были не разбойники. Это были наемные подручные Волконских. Вероятно, конюхи или дворня. Присланы, чтобы досадить, унизить, отобрать последнее. Мелко. Очень мелко. — Пусть берут. Это всего лишь зерно.

Никита аж подпрыгнул.

— Боярин! Да это же последнее! Последние семена! Как же мы…

— Пусть берут, — повторил я громче, глядя в прорези масок. — Забирайте. На здоровье. Только… — я сделал шаг в сторону, давая им путь к выходу. — …только помните. За все хорошее рано или поздно приходится платить. И за это зернышко тоже. Уверен, хозяева ваши… они оценят ваш усердный труд.

Троица переглянулась (насколько это было возможно в масках). Мои слова, сказанные тихо и спокойно, явно смутили их больше, чем крики Никиты. Широкоплечий неуверенно дернул головой.

— Ладно… пошли. Завалили.

Они поспешно, толкаясь, выбежали из амбара, прижимая к себе мешочек и набитые зерном карманы. Высокий споткнулся о порог. Тощий выронил из кармана горсть зерна. Они скрылись за углом, явно направляясь к лесу, где их ждали, наверное, лошади.

Никита стоял как вкопанный, сжимая вилы до хруста в костяшках. На его обветренном лице было отчаяние.

— Боярин… Алексей Михалыч… да как же так?.. Последнее зерно!.. Теперь что сеять будем?.. Чем кормиться?..

Но я не ответил сразу. Смотрел туда, куда убежали «разбойники». И в голове прозвучал довольный голосок:

— *Готово, хозяин! Самый вонючий, тот, что мешочек тащил… я его отметила! Прямо по спине! Наша фирменная смесь: болотная тина, сок вонючки и… э-э-э… немного того, что вы с Никитой так усердно месили. Пахнуть будет… незабываемо! И смыть почти невозможно! *

Я не смог сдержать улыбки. Белка! Пока мы копошились с навозом, она не дремала. И пока «разбойники» нас отвлекали, она совершила диверсию. Пахучая метка на широкоплечем «мешконосе».

— Молодец, Семёновна, — мысленно похвалил я. — Настоящий спецагент. Ореховый бонус обеспечен.

— *Не забывай! * — немедленно напомнила она. — *А теперь что? Зерна-то нет! *

Я повернулся к Никите, который смотрел на меня, как на человека, внезапно тронувшегося умом.

— Не печалься, Никитушка, — сказал я, выходя из амбара и глядя на кроваво-красный закат. — Это зерно… оно было уже не наше. Подарок с душком от Волконских. А за подарки, как известно, нужно благодарить. И мы поблагодарим. Оригинально. — Я потер руки, счищая налипшую грязь. — А сеять… мы сеять будем. Но не только зерно. Мы посеем кое-что поинтереснее. Семена мести. И они уже дают первые всходы.

Я посмотрел в сторону леса, где скрылись «разбойники». Где один из них нес на своей спине не просто мешочек с зерном, а невидимую, но нестираемую метку. Первую ниточку, ведущую обратно к тем, кто их послал.

— Иди отдохни, Никитушка, — добавил я, видя его полное непонимание. — Завтра будет новый день. А нам предстоит… небольшая охота. На вонючего зверька. След уже есть.

Никита покачал головой, что-то невнятно пробормотал про «боярина», «навоз» и «пропащее зерно» и побрел к колодцу умываться. Я остался стоять на дворе. Запах навоза смешивался с запахом прелой соломы и вечерней сырости. Где-то в лесу заухал филин. А у меня в голове уже складывался план. Как найти помеченного «разбойника». Как выйти на Волконских. Как превратить их мелкую пакость в их же большую проблему.

— *Так что, хозяин? * — поинтересовалась Белка, спрыгнув с крыши и усевшись мне на плечо. — *Охота начинается? *

— Начинается, Семёновна, — я погладил ее по белоснежной головке. — Начинается. И первый трофей у нас уже есть. Пахучий и очень говорящий. Осталось только… выследить его логово. Добро пожаловать в игру, господа Волконские. Ваш ход был предсказуем. Теперь — мой.

Глава 4 Ядовитое Чаепитие от Мариши

Утром небо над Рогожкой было серым и сырым, точно промокшая тряпка. Но внутри меня бушевала настоящая буря — холодная, сосредоточенная буря охотника. После «визита» разбойников двор казался еще более унылым, а куча нашего «компоста» — зловещим памятником тщетным усилиям. Никита ковырял ложкой в котелке с пустыми щами, его лицо было мрачнее тучи.

— Никитушка, — сказал я, выходя на крыльцо. — Ты остаешься главным по хозяйству. Продолжай месить наше… эээ… стратегическое удобрение. И присматривай за теремом. А я… пойду по следу.

— По следу, боярин? — Никита поднял усталые глаза. — Какому? От тех вонючих разбойников? Да их уже ветром сдуло!

— Именно поэтому, — я улыбнулся. — Ветер дует, а запах… запах иногда остается. Особенно если он… особенный. Белка?

Моя белоснежная фамильярка мгновенно материализовалась на перилах крыльца, умывая мордочку задней лапкой. Ее золотые глаза блестели азартом.

— *Готово, хозяин! * — прозвучало в голове. — *След еще тепленький! Пахнет нашим фирменным коктейлем: болотная тина, сок вонючей травы «Марьин корень» и… легкий аромат вашего вчерашнего «прогресса». Непередаваемо! Идеально для выслеживания! *

— Отлично, — я мысленно потер руки. — Ведешь. Только осторожно. Сначала надо найти самого носителя аромата. А потом… его хозяев.

— *Как скажешь! Поехали! * — Белка спрыгнула с перил и побежала легкой рысцой к лесу, огибая лужи и кучи бурьяна. Я последовал за ней.

След вел вдоль опушки, потом углубился в молодой смешанный лес. Земля была мягкой после недавнего дождика, и отпечатки грубых сапог «разбойников» были видны четко. Белка шла уверенно, ее белый хвост торчал трубой, как антенна. Она то и дело останавливалась, принюхивалась к земле или коре деревьев, а потом мчалась дальше.

— *Они тут недавно были! * — докладывала она. — *Трое. Один воняет особенно — наш клиент. Шли быстро, но не бежали. Чувствовали себя в безопасности, дурачки.*

Мы углубились в лес. Солнце пробивалось сквозь листву редкими пятнами. Воздух пах хвоей, прелыми листьями и… да, легким, но устойчивым шлейфом той самой «фирменной смеси». Белка вела по едва заметной тропинке, петляющей между елей и берез. Прошло около часа. Лес редел, впереди виднелся просвет.

— *Тише! * — мысленно скомандовала Белка, замирая на толстом суку над моей головой. — *Впереди поляна. И люди. Много людей. И лошади.*

Я осторожно подкрался к опушке и затаился за густым кустом орешника. Передо мной открылась небольшая поляна на самом краю леса. С одной стороны — наши лесные владения, с другой — начиналось аккуратно подстриженное поле, уходящее к видневшимся вдалеке каменным постройкам — усадьбе Волконских «Ясные Зори».

На поляне кипела работа. Пара крытых телег, запряженных сытыми, сильными лошадьми (не чета нашему Косьме!). Рядом суетилось несколько человек в опрятных, но простых одеждах — явно дворовые Волконских. Они грузили на телеги… мешки! Знакомые мешки из грубой мешковины. Тот самый, что унес вчера широкоплечий «разбойник», и несколько других, поменьше — видимо, набитые зерном из карманов его подельников.

И среди них — он! Тот самый «мешконосец». Без маски. Лицо — широкое, глуповатое, с красным, потным носом. Он стоял чуть в стороне, сняв кафтан, и яростно тер свою спину какой-то тряпкой. Его лицо было искажено гримасой отвращения.

— …не оттирается, сволочь! — доносилось его ворчание. — Чем они меня облили?! Пахнет, как в выгребной яме! Барин прибьет, если в таком виде в усадьбу явлюсь!

Один из грузчиков фыркнул.

— А ты, Гаврила, не ной. Работу сделал — и ладно. Зерно-то какое? Жалкое. Полмешка насилу набрали. Барину на корм курам не годится.

— Приказ был — взять и унизить! — огрызнулся Гаврила, снова яростно теря спину. — Взяли! Унизили! А теперь я до весны, видать, с этой вонью ходить буду! Черт бы побрал этого «бездарного» и его вонючее гнездо!

Я наблюдал, холодная ярость кипела во мне, но сдерживалась расчетливым спокойствием. Вот они. Подручные Волконских. Грузят награбленное наше зерно в свои телеги. Прямо на границе владений. Нагло. Презрительно. Как будто выносят мусор.

— *Ну что, хозяин? * — мысленно спросила Белка, ее коготки впились мне в плечо от возбуждения. — *Видал? Как мыши к сыру сбежались! Твои змеи не стесняются! Доказательства — вот они! *

— Доказательства — да, — мысленно согласился я. — Но бумажные нужны. Или вещественные. Что-то, что можно ткнуть им под нос.

— *Хм…* — Белка задумалась. — *Вещественное… А что если…? Смотри! *

Мое внимание привлек сам Гаврила. Он, видимо, решил, что тряпка не помогает, и снял рубаху, чтобы лучше протереть вонючую спину. На снятой рубахе, на груди, красовалась крупная, блестящая пуговица. Металлическая. С выгравированным гербом — Волк, терзающий Солнце. Фамильная пуговица слуг дома Волконских!

— *О! Блестяшка! * — воскликнула Белка. — *И с волком! То, что надо? *

— Точно, что надо! — мысленно подтвердил я. — Семёновна, это твой звездный час! Можешь?

— *Для меня? Пфф! Раз плюнуть! Держи карман шире… вернее, лапу! *

Белка бесшумно соскользнула с моего плеча и исчезла в кустах, как белый призрак. Я затаил дыхание, наблюдая. Она двигалась по земле, используя каждую кочку, каждую травинку как укрытие. Подобралась к куче одежды, брошенной Гаврилой на траву. Пуговица блестела на солнце, как награда.

В это момент один из грузчиков крикнул:

— Гаврила! Хватит вынюхиваться! Помогай грузить! Барин не любит ждать!

Гаврила неохотно побрел к телегам. Белка использовала момент. Она метнулась к куче одежды. Мелькнул белый комочек. Раздался тихий, но отчетливый *хруст*. Белка исчезла так же быстро, как появилась.

— *Готово! * — торжествующе прозвучало в голове. — *Держи, хозяин! Горяченькое! *

Она запрыгнула ко мне на колени, пока я сидел за кустом. В ее зубах была та самая пуговица! Отгрызенная вместе с лоскутом ткани. Герб Волконских был четко виден, а на обратной стороне даже сохранилась часть номера или клейма — «ДВ. Литье. № 14».

— Идеально, Семёновна! — мысленно восхитился я, беря пуговицу. Она была тяжелой, холодной. — Настоящий трофей. Неопровержимое доказательство.

На поляне тем временем закончили погрузку. Грузчики уселись на телеги. Гаврила, морщась от запаха на спине (где Белка нанесла свой «ароматный удар»), устроился на облучке одной из них. Телеги тронулись, направляясь по накатанной дороге к усадьбе Волконских.

Я смотрел им вслед, сжимая в кулаке холодный металл пуговицы. Теперь у меня было все. Расписка Крюкова. Пахучий след. И теперь — вещественное доказательство, связывающее нападение на Рогожку с домом Волконских.

— *Ну что, боярин? * — мысленно протянула Белка, устроившись у меня на плече и гордо выпятив грудь. — *Ваши доказательства доставлены в целости и сохранности! Операция «Вонючий след» завершена на ура! Теперь — моя оплата! Двойная порция «искряков»! Не забудь! *

«Искряки» — это были не просто орехи. Это были редкие, слегка светящиеся в темноте орешки, которые Белка обожала больше жизни. Дорогие, конечно. Но она их заслужила.

— Не забуду, генерал, — мысленно пообещал я, вставая и отряхиваясь. — Двойная порция самых жирных и светящихся. Ты и твой «хвостатый спецназ» вчера совершили невозможное. — Я еще раз взглянул на удаляющиеся телеги, а потом на фамильный герб на пуговице. — А теперь, Семёновна, пошли домой. У нас есть что показать Никитушке. И… пора готовить ответный ход. Очень громкий ход. С пуговицей и распиской в главных ролях.

Мы пошли обратно к Рогожке. Утро уже разгоралось, но в моей душе горел холодный огонь предвкушения. Волконские думали, что отшлепали щенка. Они и не подозревали, что этот щенок только что выследил их логово и унес оттуда кусочек их спесивой шкуры. Игра входила в новую стадию. И фигура «Волк, терзающий Солнце» на холодной пуговице в моем кармане казалась мне теперь не символом силы, а первой трещиной в их каменной спеси. Добро пожаловать в мою игру, господа Волконские. Ваша мелкая пакость обойдется вам очень дорого.

*****

Кабинет Глеба Волконского в его поместье «Серебряный Клинок» дышал холодным достатком и подавляющей властью. Стены, обитые темным дубом, портреты суровых предков, массивная чугунная печь с гербом рода — волком, терзающим солнце. Сам боярин стоял у окна, глядя в темнеющий сад. Его лицо было непроницаемой маской, но в глазах, холодных как зимнее озеро, плавала ядовитая злоба.

В дверь постучали.

— Войдите, — голос Волконского был тихим, но резал воздух, как лезвие.

Вошел Добрыня. Его наглое лицо светилось самодовольством. За ним, робко жались трое — те самые «разбойники», снявшие дешевые маски. Высокий конюх Степан, широкий в плечах кузнец Гаврила и тощий подпарок Федька. Гаврила держал в руках почти полный мешок зерна.

— Отец! — Добрыня расцвел. — Готово! Сделали, как велели! Последнее зерно вымели подчистую! Этот «бездарный»… — Добрыня фыркнул. — …даже пикнуть не посмел! Только стоял, бледный тюфяк! Старый слуга орал, конечно, но его быстро успокоили! — Он явно привирал для важности.

Глеб Волконский медленно повернулся. Его взгляд скользнул по мешку, затем — по троим подчиненным. Они стояли, потупив взгляд, чувствуя ледяное презрение хозяина.

— И он… не злился? — спросил Волконский, его голос был тише шелеста бумаги. — Не кричал? Не рвался в бой?

— Н-нет, боярин, — залепетал Степан. — Спокойный был… Только сказал… что за все хорошее платить приходится…

— И что хозяева наши… оценят, — добавил Гаврила, неловко переминаясь. От него, стоявшего ближе всех к Волконскому, вдруг повеяло странным, резким запахом. Смесью болота, гнилой травы и… чего-то животного. Глеб Волконский едва заметно сморщил нос.

— Оценим, — холодно сказал он. — Мешок оставить. Исчезнуть.

Трое поспешно ретировались, толкаясь в дверях. Гаврила, выходя, задел плечом косяк, и запах усилился. Добрыня фыркнул:

— Фу, Гаврила, ты воняешь, как выгребная яма! В бане был когда?

— Молчи, — отрезал отец. Он подошел к столу, взял со столешницы тяжелую чернильницу из малахита. Рассматривал ее, будто впервые видел. — Они ничего не добились, Добрыня.

— Как это?! — возмутился сын. — Зерно-то отобрали! Последнее!

— Зерно, — Волконский поставил чернильницу на место с едва слышным стуком. — Это пыль. Он позволил его отобрать. Он хотел, чтобы его отобрали. Он даже предупредил их. И он… он спокоен. — Глеб Волконский впервые за вечер поднял глаза на сына. В них горел холодный огонь. — Это опаснее, чем я думал. Этот «бездарный»… он играет. И играет не по-детски.

Добрыня нахмурился, не понимая.

— Играет? Да он тряпка!

— Тряпки не роняют копии векселей под ноги, — Волконский кивнул вниз. — Тряпки не выпрашивают отсрочек у Крюкова, намекая на компромат. Тряпки не спокойны, когда у них отнимают последнее. — Он медленно прошелся по кабинету. — Он что-то знает. Или догадывается. И готовится к ответу. Этот вонючий Гаврила… — Волконский снова сморщился, — …он может быть ключом. Надо его изолировать. Сейчас же. Отправить в дальнюю лесную заимку. Пусть там сидит. И вымыться ему прикажи. Тщательно.

— Да, отец, — Добрыня кивнул, наконец-то уловив серьезность.

— И следи за Крюковым, — добавил Волконский, возвращаясь к окну. Его силуэт на фоне темнеющего неба казался вырезанным из черного гранита. — Толстый дурак струхнул. Может сделать что-то глупое. А мы… — он сжал кулак, — …мы должны быть готовы. Игра только начинается. И этот щенок Рогозин узнает, что значит гневить Волка.

Он стоял неподвижно, глядя в темноту, где где-то за лесом тлели огоньки нищей Рогожки. В его кабинете пахло воском, дорогим деревом и ледяной, непреклонной решимостью уничтожить дерзкого выскочку, осмелившегося бросить ему вызов. Запах же, принесенный Гаврилой, медленно рассеивался, но ощущение угрозы, исходившее от жалкого поместья, только крепло.

*****

День выдался серым и скучным, как вода в нашем колодце после затяжных дождей. Никита возился с тем самым «стратегическим» удобрением, которое теперь напоминало не столько компост, сколько законсервированное отчаяние. Я сидел на скрипучей лавке у крыльца, пытаясь наточить единственный нож, который у нас был — тупой и кривой, как судьба Рогожки. В голове крутились планы: как использовать пуговицу Волконских, как прижать Крюкова распиской… и где раздобыть хоть немного еды, чтобы не питаться одной надеждой и запахом навоза.

Внезапно Косьма, мирно жующий жалкую траву у коновязи, насторожил уши и тихо заржал. По дороге к усадьбе, поднимая тучи пыли, мчалась легкая, нарядная карета, запряженная парой вороных лошадей в яблоках. На дверце красовался герб — переплетенные змеи. Звягины.

— Никитушка, — позвал я, вставая. — Готовься к визиту вежливости. И… спрячь вилы подальше. Сегодня битв не будет. Только тонкий яд.

Карета лихо зарулила на наш унылый двор, резко остановившись в облаке пыли. Лакей в ливрее с тем же змеиным гербом спрыгнул с козел, отворил дверцу, и оттуда, как бабочка из кокона, выпорхнула Мариша Звягина.

Она была картинкой. Нежно-розовое платье, отороченное серебристым мехом, хотя на улице было не так уж холодно. Белокурые локоны, уложенные с немыслимой сложностью. Личико — кукольное, с легким румянцем. В руках — изящная корзинка, покрытая кружевной салфеткой. Она окинула двор быстрым, оценивающим взглядом, в котором мелькнуло легкое презрение, мгновенно смененное сладкой, сочувственной улыбкой.

— Алешенька! Дорогой! — ее голосок, колокольчиком, зазвенел в тишине. — Как я рада тебя видеть! Пусть и в таких… печальных обстоятельствах. — Она грациозно подошла, едва касаясь земли изящными туфельками. Запах дорогих духов — цветочных и приторных — перебил на время запах навоза.

— Боярышня Мария, — я сделал вежливый полупоклон, изображая легкое удивление. — Неожиданная честь. Что привело вас в наши… скромные владения?

— Скромные? — она сделала большие голубые глаза. — Алешенька, не говори так! Это твой родовой очаг! И я… я просто не могла не приехать, узнав о том ужасном происшествии! — Она прижала ручку с корзинкой к груди, изображая волнение. — Эти подлые разбойники! Отобрать последнее зерно! Это же чудовищно! Как ты теперь? Чем питаешься? Бедный, бедный мальчик!

— Как-нибудь, боярышня, — ответил я сухо. — Щи пустые пока не кончились. И… воздухом дышим. Пока бесплатно.

— Не шути так, Алешенька! — она покачала головкой, локоны затрепетали. — Мое сердце обливается кровью! Поэтому я… я привезла тебе гостинец! Немного утешения в этой чаше горестей.

Она сняла кружевную салфетку с корзинки. Внутри лежала красивая стеклянная банка с золотистым рассыпчатым содержимым. Пробка была запечатана сургучом с миниатюрным змеиным оттиском.

— Это… особый чай, — сказала Мариша, беря банку и протягивая его мне с трогательной заботливостью. — Из самых дальних, цветущих долин Японии. Аромат — божественный! Сила — животворящая! Он придает бодрости, проясняет ум… — она многозначительно посмотрела мне в глаза, — …и помогает забыть о невзгодах. Прими, Алешенька, от чистого сердца. Заваришь — и почувствуешь, как жизнь налаживается.

Я взял банку. Стекло было гладким, прохладным. Чай внутри переливался золотом. Красиво. Смертельно красиво? В голове мгновенно прозвучал пронзительный мысленный визг:

— *ФУ-У-У-У! Хозяин! Не бери! Не-е-ет! *

Белка, невидимая для Мариши, сидела на подоконнике открытого окна горницы прямо за моей спиной.

— *Воняет! ВОНЯЕТ СМЕРТЬЮ И ГЛУПОСТЬЮ! * — ее мысленный голос был полон отвращения и тревоги. — *Пахнет… горьким миндалем… и чем-то склизким, ядовитым! Как у той гадюки, что я раздавила прошлой весной! Не пей это! Никогда! Это ОТРАВА! *

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Отравленный чай. Подарок с «чистого сердца». Как же… предсказуемо, Мариша. И как по-деревенски глупо — привезти отраву лично, да еще и с гербом дома.

Но внешне я лишь улыбнулся Марише, делая вид, что тронут до глубины души.

— Боярышня Мария… — начал я, глядя на банку с поддельным благоговением. — Это… это выше всяких ожиданий! Такой драгоценный дар! Я… я не знаю, как и благодарить! — Я прижал банку к груди. — Вы… вы ангел во плоти! Спасительница!

Мариша расцвела от лести. Ее голубые глазки сияли торжеством.

— Пустяки, Алешенька! Главное — чтобы тебе стало легче! Завари его вечерком, когда зайдет солнышко. Налей кипятку, дай настояться… и выпей залпом. Всю чашечку. Тогда и почувствуешь всю его силу! — Она лукаво улыбнулась. — Может, даже… мечты сбудутся?

— О, непременно выпью! — заверил я ее с энтузиазмом. — Весь! До последней капли! Как вы и советуете! Это же ваш подарок! — Я сделал вид, что рассматриваю банку, поворачивая его в руках. — Уверен, он творит чудеса, — продолжал я, протягивая обратно Марише! — Но такой драгоценный чай… мне даже жаль его пить в одиночестве! Может, выпьем вместе? Сейчас? У меня как раз есть кипяток на очаге…

Личико Мариши на мгновение дрогнуло. В глазах мелькнул испуг, быстро смененный ледяной маской.

— Ой, Алешенька, милый! — засмеялась она неестественно звонко. — Я бы с радостью! Но…, но я спешу! Папенька ждет. Дела неотложные. А чай… он именно для тебя! Для твоего… укрепления. Не смею отнимать у тебя и капли! — Она сделала шаг назад к карете. — Я уже задержалась. Прощай, Алешенька! Крепись! И помни — завари и выпей *весь*! Обязательно!

Она грациозно кивнула, лакей ловко подхватил ее, помог взобраться в карету. Дверца захлопнулась. Лошади рванули с места, снова подняв тучи пыли. Мариша махала мне ручкой из окошка, ее лицо сияло сладкой, ядовитой улыбкой. Уверенная в успехе. Уверенная, что ее «ангельский» подарок скоро сделает свое черное дело.

Я стоял, махая ей в ответ банкой, с дурацкой улыбкой на лице. Карета скрылась за поворотом. Улыбка мгновенно сползла с моего лица.

— *Фух! * — мысленно выдохнула Белка, выскакивая из окна и запрыгивая мне на плечо. — *Улетела, гадюка! А я уж думала, она правда согласится попить свой же яд! Было бы смешно! *

— Не рискнула, — холодно констатировал я. Золотистый чай внутри казался теперь зловещим. — Трусовата наша змея. Или просто не настолько глупа. — Я поднес банку к носу, осторожно. Да, едва уловимая горькая нотка миндаля. Почти неощутимая под цветочной отдушкой. Искусная работа. Дорогой яд. — Надо же, Мариша. Не пожалела денег на мое «укрепление».

— *Что с ним делать? * — поинтересовалась Белка, с опаской косясь на банку. — *Высыпать? Закопать? *

— Ни в коем случае, — я убрал банку обратно в карман, подальше и поглубже. — Это… ценный экспонат. Напоминание о гостеприимстве дома Звягиных. И… возможный козырь в будущем. Кто знает, может, пригодится. — В голове уже зрели планы. Как использовать этот яд? Подкинуть кому-то? Или просто пригрозить разоблачением? — А пока… пока сохраним его. Как семейную реликвию. От особенно «добрых» соседей.

— *Главное, чтобы не просыпался! * — панически пискнула Белка. — *А то я тут рядом! *

— Не просыпется, — успокоил я ее. — Пробка крепкая. Гербовая. — Я повернулся к Никите, который стоял у навозной кучи, широко раскрыв рот и зажав в руке вилы, как алебарду. — Все в порядке, Никитушка. Гостья уехала. Оставила нам… сувенир. Теперь продолжим месить наше будущее богатство. И… думать о том, как нам отблагодарить боярышню Марию за ее нежную заботу. Оригинально.

Никита покачал головой, что-то невнятно пробормотал про «боярышень», «чаи» и «непонятные штучки». Я же смотрел в сторону, куда умчалась карета. В кармане у меня лежали две смертоносные вещи: яд от Звягиных и пуговица от Волконских. Игра усложнялась. Появлялись новые игроки. Новые угрозы. Но и новые возможности. Добро пожаловать в мою игру, госпожа Звягина. Ваш ход был изящен. Но мой ответ… он будет незабываемым.

Глава 5 Рождение Легенды о "Неуязвимом"

Вечер опустился на Рогожку, как мокрая серая тряпка. Внутри терема пахло дымом, сыростью и безнадегой. Я сидел у слабо тлеющего очага, вертя в руках злополучную банку с золотистым ядом. Она была тяжелой, холодной, как сама мысль о Маришином «сочувствии». Белка, свернувшись калачиком на моем колене, ворчала во сне, подергивая белоснежным хвостом.

— Боярин Алексей Михалыч! — дверь распахнулась, впуская порыв холодного воздуха и возбужденного Никиту. Лицо его было раскрасневшимся, глаза блестели. — Вести! От Гришки-конюха! С Волконского двора!

Я насторожился. Гришка — наш скупой, но надежный источник слухов из логова Волконских.

— Какие вести, Никитушка? Не тяни.

— Да Добрынька-то ихний! — Никита запыхано сбросил шапку. — Опять разошелся! В кабаке «У Грязного Кабана»! Весь полк, кажись, собрал! Хвастается силой своей, «Искрой»! Пьет, орет, деньги сорит! Кричит, что всех врагов сожжет одним чихом! И про вас, боярин… про вас нехорошо говорит. Что «бездарный червяк» и что скоро… — Никита смущенно замолчал.

— Скоро он мне покажет, где раки зимуют? — усмехнулся я. — Предсказуемо. А что, пирушка еще идет?

— Так точно! Только началась! Гришка мимо бежал, слышал гвалт! Весь Засекин, поди, знает!

В голове, как шестеренки в часовом механизме, щелкнуло. Пирушка. Добрыня. Пьяный. Хвастливый. В кабаке «У Грязного Кабана» — том самом, где он позорился после прошлого скандала. Идеальная мишень. И у меня в руках… идеальное оружие.

Я взглянул на банку, которую подарила Мариша. Золотистый чай внутри, змеиный вензель Звягиных на сургучной пробке.

— Никитушка, — сказал я, беря банку. — У меня к тебе важное поручение. Очень важное.

— Слушаю, боярин!

— Возьми эту банку. Отнеси в кабак «У Грязного Кабана». Найди там боярина Добрыню Волконского. И скажи ему… — я сделал паузу, выдерживая стиль, — …скажи: «Боярин Алексей Рогозин, наслышанный о вашей богатырской силе и могучей „Искре“, шлет вам сей дар в знак глубочайшего уважения. Чай сей — редкий, из дальних стран, придает недюжинной силы и бесстрашия. Боярин Рогозин просит принять сей скромный дар и испить за его здоровье, дабы старые обиды канули в Лету».

Никита уставился на банку, потом на меня, его честное лицо выражало полнейшее недоумение.

— Боярин… Алексей Михалыч… да вы что? Дар? Добрыньке? Да он же вас… он же…

— Именно поэтому, Никитушка, — я улыбнулся. — Именно поэтому. Исполни, друг. Точь-в-точь, как я сказал. И… не задерживайся там. Отдал — и сразу назад. Понял?

— Понял… не понял… — пробормотал Никита, осторожно беря банку, как живую змею. — Ладно… исполню. Только… чай-то… он не… опасный?

— Абсолютно безвредный, Никитушка, — заверил я его. — Просто… очень показательный. Ступай. И помни — «в знак глубочайшего уважения».

Никита покачал головой, сунул банку за пазуху и, бормоча что-то про «чудеса», вышел в ночь. Я остался ждать. Белка проснулась, потянулась и уставилась на меня золотыми глазами.

— *Что задумал, хозяин? * — спросила она мысленно. — *Этот вонючий чай глупому огненному мячику? Зачем? *

— Это, Семёновна, называется «стратегический альянс», — объяснил я, подбрасывая полено в очаг. — Или просто красивая месть. Сейчас ты увидишь. Вернее, услышишь. Думаю, новости придут быстро.

Новости пришли быстрее, чем я ожидал. Не прошло и часа, как в дверь ворвался запыхавшийся Никита. Его глаза были круглыми, как блюдца, а на лице — смесь ужаса и дикого восторга.

— Боярин! Алексей Михалыч! Вы не поверите! То, что там творится! В кабаке! Добрынька-то!..

— Говори, Никитушка, не томи!

— Пришел я… Гвалт стоит! Добрыня в центре, пьяный в стельку, кричит, что он всех сильнее, всех могучее! Я пробился, банку протянул, ваши слова сказал… Он сначала орать хотел, махать кулаками… А потом как увидал банку! Красивую! Золотую! И вензель — змейки Звягиных! Он аж присвистнул! «Рогозин? — кричит. — Да он, видать, страх потерял! Шлет дары! А чай… чай от Звягиных? От Мариши, поди? Ну, слава Перуну, хоть кто-то знает толк в подарках!»

Никита передохнул, глаза его горели.

— И что же он сделал? Схватил банку! Сорвал пробку! А там… ну, ваш чай золотой. Он нюхнул — «Ого! Аромат!» — кричит. А кабатчик ему: «Боярин, дай заварю по правилам!» А Добрыня его дубиной чуть не съездил: «Отстань! Я сам!» Схватил чужую кружку с пивом, выплеснул пиво на пол! Налил туда из банки до половины! Потом кипятку из самовара лоханью долил — аж пар столбом! Помешал ложкой… и… и залпом! Весь этот кипяток! ВСЮ КРУЖКУ!

Никита зажмурился, вспоминая.

— И… о, Господи… Тут же как закашляется! Лицо — багровое! Глаза на лоб! Руками за горло схватился! Потом… потом как заревет! Живот, говорит, внутри разрывается! И… и понеслось! — Никита махнул рукой, не в силах подобрать слов. — Его как вывернуло! Фонтаном! И не пивом, и не едой…, а чем-то жутким! Зеленым! И вонючим! На весь кабак! На гостей! На стены! Он бедный, корчится, орет, как резаный, по полу катается, живот руками давит…, а из него… фу-у-у! Река! Просто река! А запах… запах, боярин! Хуже нашего компоста! В сто раз хуже! Все гости — кто смеется, кто орет, кто блевать бежит! Кабак — война! А банка… банка пустой валяется на полу, все её видят! Со змеиным вензелем! И все кричат: «Звягины! Звягины отравили Добрыню! Это их чай! Их банка!»

Никита выдохнул, вытирая пот со лба.

— Я… я ноги унес! А там еще кричат: «А Рогозин-то! Он же тоже должен был пить этот чай! Мариша ему дарила! Говорили! А он — цел! Неуязвимый! Его хотели отравить, а яд на Добрыню подействовал!» Так и пошло: «Неуязвимый Рогозин!» и «Звягины — отравители!» Теперь весь Засекин, поди, гудит!

Я слушал, стараясь сохранять каменное лицо, хотя внутри все ликовало. Все сработало! Как по нотам! Глупость Добрыни, банка с отравленным чаем, публичный позор… и рождение двух прекрасных, нужных мне легенд! «Неуязвимый Рогозин» — отличный щит. «Звягины-отравители» — идеальный раскол между кланами.

— Молодец, Никитушка, — похвалил я. — Отлично сработал. Иди отдохни. Заслужил.

Никита, все еще потрясенный увиденным, побрел к себе на лежанку, бормоча что-то про «фонтаны» и «неуязвимых».

Я остался один. В очаге потрескивали дрова. Белка подняла голову, ее нос сморщился.

— *Фу-у-у, * — мысленно протянула она. — *Представляю, как там воняло! Этот огненный мячик… он теперь надолго запомнит твой «дар»!

Я подошел к окну. Ночь была темной, беззвездной. Где-то там, в кабаке «У Грязного Кабана», Добрыня Волконский, потомок гордых воинов, переживал, пожалуй, самый унизительный момент своей жизни. По всему Засекину ползли слухи: о коварстве Звягиных, пытавшихся отравить его, и о «неуязвимом» Рогозине, над которым яд не властен.

В кармане у меня лежала фамильная пуговица Волконских. В архиве — расписка Крюкова. А в умах людей Засекина — две новые легенды, посеянные мной сегодня.

— Первый гвоздь в гроб, господа хорошие, — прошептал я в темноту. — Добро пожаловать в мою игру. Следующий ход… будет еще эффектнее. Обещаю.

*****

Утро после «чаепития» Добрыни встретило Рогожку непривычным спокойствием. Никита, все еще под впечатлением от вчерашних кабацких новостей, с удвоенным усердием месил наше «стратегическое удобрение», периодически останавливаясь и покачивая головой со словами: «Неуязвимый… подумать только!». Белка с видом победительницы, требовала обещанные «искряки», но довольствовалась пока обычными орешками из последних запасов. Я же обдумывал следующий ход, вертя в руках злополучную пуговицу Волконских. Расписка Крюкова, пуговица, легенда о неуязвимости… Инструментов становилось больше. Но как сложить их в смертоносный пазл?

Тень упала на двор. Я поднял голову. В воротах, скрипящих от ветра, стоял человек. Высокий, сухопарый, в потертом, но чистом холщовом балахоне, подпоясанном простой веревкой. На голове — остроконечный колпак странника. Из-под него выбивались пряди седых, неопрятных волос и спадала длинная, тоже седая борода. В руках — посох из причудливо изогнутого сука. Но больше всего поражали глаза. Темные, почти черные, не по возрасту живые и пронзительные. Они смотрели на меня с таким знанием, будто читали все мои мысли о пуговицах, расписках и отравленном чае.

— Мир дому сему, — произнес он голосом, похожим на шелест сухих листьев, но удивительно четким. — Алексею ли Михалычу Рогозину кланяюсь?

— Это я, — ответил я, вставая. Внутренний сигнал тревоги замерцал слабым, но упорным огоньком. Странник. Знающий мое имя. Появившийся слишком вовремя. — Чем обязан, старче?

Старик шагнул во двор, окинул взглядом покосившийся терем, навозную кучу, унылого Косьму и Никиту с вилами. В его темных глазах не было ни презрения, ни насмешки. Скорее… печальное понимание.

— Игнат меня зовут, боярин. Странник. Знахарь. А когда-то… знавал твоих родителей. Михаила Федорыча да Аннушку свет Васильевну. Добрые люди. Сильные духом. — Он вздохнул, и вздох этот был тяжелым. — Горько видеть родовое гнездо в таком… запустении. Да и тебя, последнюю искру Рогозиных, меж волков да гадюк затерянную.

Никита замер с вилами, уставившись на старца с открытым ртом. Белка, сидевшая у меня на плече, внезапно напряглась. Ее тело стало жестким, как доска. В голове прозвучал тихий, но яростный шипящий звук, похожий на разрыв ткани:

— *Фффсссс! Хозяин! Осторожно! Пахнет… фальшью! Старой, как эти камни, и хитрой, как лисья нора! Не доверяй! *

Я едва заметно кивнул, не отводя взгляда от Игната. Беличий нюх меня еще ни разу не подводил. Фальшь? Значит, маска. Но какая игра?

— Родителей знали? — спросил я, делая вид, что тронут. — Редкий гость нынче вспомнит о них добрым словом. Проходите, старче, отдохните с дороги. Никитушка, воды старцу, да что-нибудь… — Я развел руками, указывая на нашу тотальную нищету.

— Не трудись, добрый человек, — Игнат махнул рукой в сторону Никиты, но его проницательный взгляд скользнул по нашему скудному хозяйству. — Я не за пищей. Зашел — старую память почтить. Да… помочь чем могу. Вижу, темные силы не дремлют. Кругом враги, да порча на земле. — Он ткнул посохом в сторону поля, заросшего бурьяном. — Земля-то… больна. Отчаянием да злобой пропитана.

Он подошел к нашей навозной куче, нагнулся, взял щепотку «компоста», растер между пальцами, понюхал. Поморщился.

— Тщетные усилия, боярин. Силой одной, без знания, землю не исцелить. Нужны травы особые. Заговоры. Защита от сглаза да порчи, что висят над Рогожкой, как воронье. — Он выпрямился, его темные глаза снова впились в меня. — Я могу помочь. Знаю травы, что оживят землю. Знаю обереги, что отвадят злые силы. Позволь пожить тут недолго? На сеновале, в углу… Помочь тебе встать на ноги. В память о родителях твоих.

Предложение висело в воздухе. Слишком гладкое. Слишком удобное. Слишком… вовремя. После нападения «разбойников», после «чая» Мариши, после позора Добрыни — вдруг является добрый волшебник-спаситель? Слишком сказочно, чтобы быть правдой.

— Помощь всегда приятна, старче Игнат, — ответил я осторожно. — Особенно в нашем положении. Но что вы хотите взамен? Мир не без корыстных, как говорится.

Игнат улыбнулся. Улыбка была широкой, добродушной, но его глаза оставались непроницаемо-темными.

— Взамен? Да что с меня взять, бродяге старому? Кров на ночь. Миску похлебки. Да… радость видеть, как Рогожка воспрянет. Род сильный был. Сильный… и загадочный. — Он сделал паузу, многозначительно посмотрев за мою спину, в сторону темного перелеска. — Сила вашего рода, Алексей Михалыч… она не только в «Искре», которой тебя обделили. Она в земле. В камнях. В крови. Скрыта. Зарыта. Ждет своего часа.

Мои внутренние антенны насторожились до предела. «Зарыта»? Куда он клонит?

— Зарыта? — переспросил я с наигранным непониманием. — Что вы имеете в виду, старче?

— Родовая усыпальница, — прошептал Игнат, понизив голос, хотя вокруг, кроме нас, Никиты и Белки, никого не было. — За леском. Старые камни. Говорят, там не только прах предков покоится. Там… знания. Сила древняя. Оставленная для того, кто сумеет найти. Для последнего Рогозина. — Он пристально посмотрел на меня. — Ты чувствуешь ее зов, Алексей? Чувствуешь, как камень стонет под тяжестью забытых тайн?

В голове снова прошипела Белка:

— *Ложь! Пахнет старой ложью и… чем-то острым! Металлом! Не слушай его! Он ведет тебя в ловушку! *

Я сделал вид, что задумался, потирая подбородок. Ловушка? Вполне возможно. Но… интересно. Очень интересно. Почему его так тянет к этой усыпальнице? Что он там хочет? Или кого хочет туда заманить?

— Усыпальница… — проговорил я медленно. — Да, есть такая. Заброшенная. Запертая. Я там… не был. После смерти родителей как-то не до того было. Выжить бы.

— Пора, боярин, — настойчиво сказал Игнат. — Пора открыть дверь. И не только в камне. В себе. Потенциал твой… он не в магии, что у всех на виду. Он глубже. В смекалке. В упорстве. В крови предков. Там, в темноте усыпальницы, ты можешь найти ключ. Ключ к силе Рогожиных. К возрождению рода. Подумай.

Он не стал ждать ответа. Повернулся и направился к покосившемуся сараю.

— Я, с позволения хозяина, на сеновале пристроюсь. А завтра… завтра начнем землю лечить. Травы нужные знаю. — И он скрылся в полутьме сарая, оставив нас в недоумении.

Никита подошел, почесывая затылок.

— Странный старик, боярин… Глаза… как угольки. И про усыпальницу… Жутковато как-то. Туда и днем-то не всякий сунется.

— Да, Никитушка, странный, — согласился я, не отрывая взгляда от темного проема сарая. — Очень странный. И слишком… осведомленный. Будем осторожны. А пока… продолжай месить наше будущее богатство. И не болтай с ним лишнего.

Я отошел к крыльцу, Белка недовольно перебирала лапками у меня на плече.

— *Видал? * — шипела она мысленно. — *Как он на усыпальницу-то поглядывал? Как на лакомый кусок! А про «кровь предков»… фу! Пахнет он не предками, а чужим потом и медью! Явно что-то замышляет! *

— Не сомневаюсь, Семёновна, — мысленно ответил я. — Не сомневаюсь. Но играем по его правилам? Пока — да. Пока он на виду. Пока мы наблюдаем. — Я повернулся и посмотрел туда, куда указывал Игнат. Сквозь редкие деревья перелеска виднелись темные, поросшие мхом и бурьяном камни родовой усыпальницы Рогозиных. Полуразрушенная, запертая, забытая. Хранительница тайн? Или ловушка?

— *Идем? * — мысленно спросила Белка, ее нос повел в сторону усыпальницы. — *Посмотрим, что там за «ключ» он пророчил? Там пахнет… сталью, пылью… и чем-то опасным. Как старые ловушки. Орехов там нет, я проверяла. Только паутина и скелеты мышей.*

Я долго смотрел на темный силуэт усыпальницы. Искушение было велико. Раскрыть тайну? Узнать, что там? Проверить слова Игната? Но холодный расчет брал верх.

— Идти надо, — мысленно согласился я. — Но не сейчас. Сначала — разобраться с живыми змеями. С Крюковым и его долгами. С Волконскими и их спесью. С Звягиными и их ядами. Заработать хоть немного денег, чтобы не умереть с голоду, пока копаемся в древностях. — Я повернулся к Белке, глядя ей прямо в золотые, непостижимо умные глаза. — А орехи тебе, моя таинственная помощница, не видать, пока не скажешь, кто ты на самом деле? Откуда эти золотые глаза? И почему слышишь меня?

Белка замерла. Ее взгляд стал отстраненным, загадочным. Она цокнула зубами один раз, тихо и многозначительно. Потом быстро спрятала мордочку в пышном белом хвосте, как будто стыдясь или обдумывая ответ. Никакого мысленного слова не последовало. Только тишина и чувство глубокой, древней тайны, окутавшее ее маленькую фигурку.

Я вздохнул. Одна загадка накладывалась на другую. Старец Игнат с его темными глазами и навязчивым интересом к усыпальнице. Белка с ее нечеловеческим интеллектом и нераскрытым прошлым. И сама усыпальница — молчаливый каменный страж над секретами рода, который я даже не считал своим.

В сарае послышался шорох сена. Игнат устраивался на ночлег. Где-то в лесу заухал филин. Я стоял на крыльце своего нищего поместья, зажатый между долгами настоящего и тайнами прошлого, под пристальным взглядом золотых беличьих глаз, хранящих молчание.

Глава 6 Наследие "Бездарного" Прадеда

Рассвет застал меня за изучением пуговицы Волконских. Металл был холодным под пальцами, волк на гербе оскаливался с немым презрением. В сарае послышалось шуршание сена — Старец Игнат проснулся. Его присутствие висело над Рогожкой, как назойливая мошкара. Слишком удобный. Слишком осведомленный. Слишком настойчиво толкающий к усыпальнице.

— *Хозяин, * — мысленный голос Белки был тише обычного, настороженным. — *Старый козел проснулся. Пахнет… затаенным ожиданием. И овсом. Он воровал овес у Косьмы! *

Я сунул пуговицу в карман. Игнат вылез из сарая, потягиваясь с преувеличенным скрипом костей. Его темные глаза сразу же нашли меня.

— Доброго утречка, боярин! — крикнул он с деланной бодростью. — Воздух-то какой! Чистый! Самое время… делом заняться. Землю лечить. Травы нужные поищем?

— Земля подождет, старче, — отрезал я, вставая. — Сегодня у нас… семейное дело. — Я посмотрел в сторону перелеска, где виднелись серые камни усыпальницы. — Решил последовать твоему совету. Проведаю предков. Может, и правда, что-то важное найду.

Лицо Игната осталось невозмутимым, но в его глазах мелькнуло что-то острое, жадное. Быстро погасшее.

— Мудрое решение, Алексей Михалыч! — он кивнул, делая вид, что поправляет холщовую суму через плечо. — Мудрое! Сила рода — в памяти о нем. Пойти с тобой? Поддержу, коли что…

— Не стоит, — вежливо, но твердо парировал я. — Это… личное. Ты лучше Никите помоги с тем компостом. Он все никак не поймет, сколько золы сыпать.

Игнат замер на мгновение, потом махнул рукой.

— Как знаешь, боярин. Как знаешь. Я тут… травки полезные поищу. Для земли. — Он отвернулся, но я чувствовал его взгляд, впившийся мне в спину, пока я шел к лесу.

Белка, сидя у меня на плече, мысленно фыркнула:

— *Повезло, что не полез за нами! А то бы пришлось ему в суму шишек набить. Или паука ядовитого подкинуть. Овсяный вор! *

— Тише, Семёновна, — мысленно усмехнулся я. — Сохраняй боевой дух для главного. Дверь там, говорят, крепкая.

Дорога к усыпальнице была недолгой, но мрачной. Тропинка, когда-то протоптанная, почти исчезла под слоем прошлогодней листвы и буйно разросшегося папоротника. Воздух становился сырее, холоднее. И вот они — древние камни, поросшие мхом и колючим ежевичником. Небольшое, приземистое здание из темного, почти черного камня. Сводчатая крыша местами провалилась, окна-бойницы забиты щебнем и паутиной. Массивная дубовая дверь, окованная почерневшим от времени железом, казалась частью скалы. И на ней — замок. Не просто засов, а здоровенный, витиеватый механический замок, покрытый толстым слоем ржавчины. Сложный. Дорогой. И явно не открывавшийся десятилетия.

— *Ого, * — мысленно присвистнула Белка, спрыгивая с плеча и подбегая к двери. — *Крепыш! И пахнет… железом, ржавчиной и мертвой надеждой. Вкусненько? *

— Не для наших зубов, — вздохнул я, толкая дверь плечом. Она не поддалась ни на миллиметр. — И ключа, ясное дело, нет. Придется ломать. Или… — я посмотрел на Белку, — …искать другой вход. Окна, может?

Белка подняла мордочку, ее золотые глаза сузились.

— *Окна забиты. Крыша провалена, но там паутина в три слоя и, кажись, гнездо ос. Не вариант.* Она потерлась щекой о холодный металл замка. — *А этот замок… он же зовет! Чувствуешь? Как будто шепчет: «Сломай меня!»*

— Шепчет он или нет, но сломать его… — я осмотрел массивный механизм. — Без кувалды нереально. А кувалды у нас, увы, нет.

Белка встала на задние лапки, упираясь передними в ржавую скобу замка. Ее носик сморщился.

— *Гадость какая! На вкус, наверное, как ржавая ложка! И орехов внутри нет, я чувствую! Сплошное разочарование! * Она облизнулась. — *Но… если хозяин просит…*

— Не надо геройств, Семёновна, — поспешно сказал я, но было поздно.

Белка вцепилась острыми, неестественно белыми зубами в толстый прут замка. Раздался скрежет, от которого по спине пробежали мурашки. Не металла о металл, а… будто сталь грызет камень. Искры! Из-под ее зубов полетели мелкие ржавые искры! Белка зажмурилась, издавая мысленный визг, больше похожий на работу дрели:

— *У-у-у-у-х! Твердый! Противный! На вкус как сто лет грязи! И орехов НЕТ! *

Но она не отпускала. Ее маленькое тело напряглось до предела, когти впились в двери. Скрежет усиливался. Дверь дрогнула. С замка посыпались хлопья ржавчины. И вдруг — громкий, отчаянный *хруст*! Не прут сломался. Сломалась… замочная скважина? Вся лицевая часть замка вокруг нее!

Белка отпрыгнула, отплевываясь, ее белоснежная мордочка была перепачкана рыжей ржой.

— *Фу-у-у! Гадость! Никакого удовольствия! Ореховый бонус должен быть тройной! И ванна! Срочно! *

Я толкнул дверь. Скрип был леденящим душу, как крик мертвеца. Замок, вернее, то, что от него осталось, беспомощно болтался на скобе. Дверь подалась, открывшись на десяток сантиметров. Оттуда пахнуло холодом, пылью веков и… не тленом. Сухой пылью и камнем.

— *Не пахнет костями, * — подтвердила мои мысли Белка, снова забираясь на плечо и вытирая мордочку о мой кафтан. — *Пахнет… бумагой? Старым деревом? И… маслом? Машинным? Странно.*

Я вжал плечо в щель, изо всех сил надавив. Дверь, скрипя и стеная, медленно поползла внутрь. В лицо ударил поток ледяного, спертого воздуха. Я шагнул внутрь, моргнув, чтобы привыкнуть к полумраку.

Ожидание мрачного склепа с гробами и костями развеялось мгновенно. Это не была усыпальница. Это была… мастерская? Лаборатория? Тайник!

Помещение было небольшим, прямоугольным. Вдоль стен стояли массивные дубовые столы, заваленные… не останками, а рукотворными предметами! Покрытые вековой пылью свитки и книги. Странные, замысловатые механизмы из латуни и темного дерева, напоминающие то ли часы, то ли астролябии, то ли оружие. Склянки с засохшими жидкостями. Чертежи, покрытые сложными схемами и аккуратным, угловатым почерком. И в центре одного из столов, под слоем пыли, но явно на почетном месте, лежала толстая, кожаная тетрадь. На обложке вытиснено: «Дневник. Семён Рогозин».

— *Ого, * — прошептала Белка мысленно. — *Ни одного черепа! Зато шестеренок — хоть отбавляй! И бумаги… горы бумаги! Твой прадед, видать, был книжным червем покруче тебя! *

Я подошел к столу, смахнул пыль с обложки дневника. Кожа была потрескавшейся, но прочной. Я открыл его. Первая страница.

Сие записки Семёна Рогозина, инженера-механика, недостойного слуги Двора Его Сиятельства Князя Владимира Стальные Чудеса, начаты в лето от Сотворения Мира 7490-е, месяца октября в 10 день…

Инженер-механик! Прадед служил при Дворе Стальных Чудес! Легендарной техномагической академии! Я лихорадочно листал пожелтевшие страницы. Не стихи, не молитвы. Чертежи! Схемы! Расчеты! Описание опытов!

…сие устройство, сиречь «самодвижущаяся повозка» на парух горячих, испытано сего дня. Скорость — умеренная, дыма — как из печи адской, шума — оглушительный. Князю угодить не удалось. Сказал: «Шумно, воняет, лошадей пугает. К чему сие, когда есть добрые кони?» Обидно. Сила-то какая пропадает!..

…опыты с «Искрой» для освещения улиц. Кристаллы аккумулируют свет, но нестабильны. Взорвался очередной блок, чуть лабораторию не спалил. Магистры ржут: «Кухаркины дети с огнем играют!» А кухаркины дети, Семён, свет дадут, когда эти «искряные господа» впотьмах сидеть будут!..

…разработал схему усовершенствования водяной мельницы. Производительность возрастет втрое! Показал Архимастеру. Тот посмотрел, усмехнулся: «Зачем усложнять то, что и так работает? Мужики пусть крутятся сильнее». Тупица. Завидует, что не сам додумался…

Страница за страницей раскрывали историю гениального, но непризнанного изобретателя. Человека, опередившего свое время. Человека, чьи идеи глумились консерваторы и завистливые магистры.

— *Хозяин, глянь-ка сюда! * — мысленный возглас Белки вырвал меня из чтения. Она сидела на другом конце стола, перед развернутым, огромным чертежом. — *Что это? Ловушка для великанов? *

Я подошел. На пожелтевшей бумаге была изображена сложная схема какого-то агрегата. Цилиндры, поршни, котлы… и подпись:

Проект Парового Плуга „Богатырь“. Для поднятия целины и тяжелых глин. Расчетная сила — 20 коней. Требует доработки системы подачи угля…

Рядом валялись мелкие детали — винтики, пружинки, крошечные шестеренки. И… рецепт. Простой, написанный на обороте счета за железо:

Состав для кваса хмельного, дающего бодрость духа и ясность ума. На бочку воды: солод ячменный — 5 фунтов, хмель — 1 фунт, ягоды можжевельника сушеные — горсть, дрожжи — …

Квас! Прадед изобрел рецепт кваса! И паровой плуг! И самоходные повозки! И уличное освещение! Его гений бился о стену непонимания и зависти! Как мой… о стену «бездарности» и долгов.

Я стоял посреди пыльной камеры, держа в руках дневник прадеда Семёна, ощущая странную, жгучую связь через века. Мы были разными. Он — гений механики в мире, тяготевшем к магии. Я — жалкий «бездарный» в мире, где «Искра» решала все. Но нас объединяло главное: нас не понимали. Над нами смеялись. Нас считали неудачниками. И оба мы боролись. Он — чертежами и расчетами. Я — пока только смекалкой и говорящей белкой.

— *Ну что, хозяин? * — Белка запрыгнула на стол, уставившись на меня своими неземными золотыми глазами. — *Нашел ты свою «силу рода»? Куча старых бумажек и железяк? *

Я посмотрел на дневник, на чертеж парового плуга. Потом на Белку.

— Нашел, Семёновна, — ответил я тихо, но с внезапно нахлынувшей уверенностью. — Нашел кое-что поважнее призраков или сокровищ. Нашел… наследие. Знание. — Окинул взглядом чертежи — паровые плуги и самоходные повозки. Мир еще не готов к ним? Значит, мы его подготовим.

Посмотрел на портрет сурового мужчины в очках, нарисованный на обороте одного из чертежей. Мой прадед. Семён. Я докажу, что Рогозины еще способны удивить мир. Даже без «Искры». Особенно без нее.

Взял дневник, и несколько самых многообещающих чертежей. Остальное пока оставалось здесь, в каменном храме забытых идей. Дверь мы прикрыли, как смогли. Замок, конечно, не восстановить. Но теперь это было наше место. Наша тайна.

По дороге назад, Белка внезапно мысленно сказала:

— *Там… в углу. За большим сундуком. Пахнет… не только маслом. Пахнет… стальным зверем. Спящим. Опасным. Твой прадед… он не только квас варил, хозяин.*

Я остановился, оглянувшись на темный силуэт усыпальницы. Стальной зверь? Спящий? Опасный? Что еще скрывали эти камни?

— Потом, Семёновна, — ответил я, прижимая к груди дневник. — Сначала квас. Потом стальные звери. По очереди. Иначе с ума сойдешь. Или нас сожгут на костре как еретиков. Идем. Нас ждет Никитушка. И наш новый… квасной бизнес.

Белка фыркнула, но поплелась следом. А у меня в голове уже кипели планы: где взять солод? Хмель? Ягоды можжевельника? И как все это превратить в оружие против долгов и насмешек. Первая искра надежды разгоралась в холодном мраке Рогожки. Искра, зажженная не магией, а смекалкой и наследием «бездарного» прадеда.

*****

Вечерний тусклый свет едва пробивался сквозь закопченное окошко терема. Я сидел у потрескивающего очага, положив на колени тяжелый кожаный фолиант — дневник прадеда Семена. Белка, свернувшись на табуретке рядом, методично грызла обычный лесной орех, косясь на пожелтевшие страницы.

— *И что ты там нашел, кроме пыли и тоски? * — мысленно спросила она, щелкая скорлупой. — *Хорошо хоть ореховый червь не завелся. А то бы я обиделась.*

— Тишина, генерал, — мысленно огрызнулся я, перелистывая страницу. — Здесь… целый мир. Мир, который мог бы быть другим.

Дневник Семена Рогозина был не просто записями. Это была исповедь гения, запертого в клетке непонимания. Страница за страницей раскрывалась горькая правда: мой прадед, как и я, был «Бездарным». В его жилах не бушевала «Искра». Но в его голове кипела буря идей, способных перевернуть мир.

Изобретения, опередившие время:

«Защита Металла»: Составы на основе масел и минералов! …окунал пластину в смесь купоросного масла и селитряной воды, потом прокаливал. Ржавчина — как ноготь о камень! Назвал «Доспех Стали». Магистры ДСЧ фыркали: «Кухаркина магия! Лучше заговор наговорят!» А кухаркина магия доспехи солдатские сбережет…»*

«Искра-Фонари»: Попытки создать стабильные светильники на кристаллах, аккумулирующих магическую энергию! …опыт № 47. Кристалл «Ледяное Сердце» дал ровный свет 10 часов! Но взорвался при перезарядке. Лабораторию чуть не спалил. Магистр орал: «Варвар! Дилетант! Чуть Двор не угробил!» А свет-то какой был…

Каждая запись — удар по сердцу. Гениальные идеи. Титанический труд. И — стеной — тупое сопротивление, зависть, насмешки консерваторов и магов, цепляющихся за старые догмы. Особенно усердствовал некий Железнобров, прадед нынешнего Архимастера ДСЧ. Он видел в Семене угрозу своему авторитету и делал все, чтобы похоронить его изобретения.

— *Значит, яблоко от яблони, * — мысленно процедила Белка, перевернувшись на спинку. — *Твой прадед тоже головой бился о тупых. Только он — об железные лбы магистров, а ты — о навозную кучу реальности. Прогресс, однако.*

— Не только, — пробормотал я, переворачивая страницу. И тут наткнулся на запись, от которой кровь ударила в виски.

Причина Опалы Рода:

…сего дня вызван на суд Совета ДСЧ. Обвиняют в чудовищном — КРАЖЕ секретных чертежей архимагистра! Сии подлецы показали «улики» — мои же наброски улучшенного кривошипа, якобы «украденные» из сейфа! Ложь! Это МОЯ идея! Записал ее месяц назад! Но… свидетели Волконские. Волконский и его прихвостень Звягин (деды нынешних, видать!) поклялись, что видели, как я пробирался в архив ночью! Подкуплены! Я требую экспертизы почерка и дат! Совет внемлет не мне, а «столпам рода»! Опала. Позор. Изгнан из Дворца Чудес. Роду Рогозиных — черное пятно. Все проекты закрыты, чертежи конфискованы «на экспертизу» (читай — украдены!). Конец. Всему конец. Силы нет. Только Рогожка осталась… да эта тетрадь. Спрячу ее. Может, правнук когда…

Я сжал страницы так, что костяшки побелели. **Волконские! Звягины!** Их предки сфабриковали дело! Оболгали прадеда! Украли его идеи и обрекли род на позор и нищету! Ярость, холодная и всепоглощающая, затопила меня. Так вот откуда корни их ненависти! Они не просто враги — они воры и клеветники, разрушившие жизнь гения!

— *Ух ты, * — мысленно присвистнула Белка, почуяв мои эмоции. — *Так вот где собака порылась! Змеиное гнездо — оно наследственное! Предки твоего прадеда сожрали, а щенки теперь тебя грызут! Логично. Мерзко, но логично.*

— Больше чем логично, — прошипел я. — Это… мотивация. Теперь я знаю, за что им платить. С лихвой. — Я глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Нужно было сосредоточиться. Месть — позже. Сейчас — выживание. И дневник предлагал неожиданный ключ.

Ключевая Находка: Рецепт Кваса.

Среди сложных формул и чертежей, на обороте счета за чугунные болванки, был аккуратно выведен простой рецепт:

Состав для Кваса Хмельного „Богатырский Дух“:

Вода чистая речная — 1 бочка.

Солод ячменный светлый (дробленый) — 5 фунтов.

Хмель сушеный — 1 фунт.

Ягоды можжевельника сушеные (раздавленные) — 1 горсть.

Дрожжи ржаные — кусок с кулак.

Сахар-песок (для сытости) — 1 фунт (не обязательно, но солдаты любят).

Способ: Солод, хмель, ягоды завязать в холщовый мешок, опустить в бочку с теплой водой (как парное молоко). Добавить дрожжи. Поставить в тепло на 3 дня. Мешок вынуть, квас разлить по бутылям, дать постоять еще день в прохладе. Пить с осторожностью — сила велика! Бодрость духа, ясность ума, тепло в костях. Проверено на солдатах гарнизона — хвалили, просили еще. Жаль, Двору не по нраву «мужицкое пойло»…

«Проверено на солдатах… хвалили, просили еще». Эти слова горели в моем мозгу. Солдаты! Простые люди! Им не нужны были паровые повозки или «Искра»-фонари. Им нужно было дешевое, бодрящее, вкусное пойло после караула или марша. И прадед дал им это! Его «Богатырский Дух» был хитом! Но «Двору не по нраву»… Магистры и ему подобные снова отвергли практичное, полезное изобретение из снобизма.

— *Квас? * — Белка подняла голову, ее нос сморщился. — *Это та вонючая бурда, что у мужиков в кабаках? Ты хочешь это варить? Вонь будет на всю Рогожку! *

— Не просто варить, Семёновна, — я ткнул пальцем в рецепт, улыбка медленно расползалась по моему лицу, сметая ярость. — Мы будем это продавать. Как делал прадед. Солдатам. Извозчикам. Работягам. Всем, кому нужно «бодрость духа и ясность ума» за копейки. — Я вскочил, дневник чуть не упал. — Представь! Прадед кормил целый гарнизон! А у нас — последний мешок зерна украли? Не беда! Солод мы сделаем! Хмель… где-то найдем! Ягоды можжевельника — в лесу полно! Дрожжи… у Никиты, наверное, закваска есть!

В голове крутились расчеты. Дешевое сырье. Простая технология. Гарантированный спрос (особенно после вчерашнего «чаепития» Добрыни — народ в кабаках будет жаждать новинки!). Это был не просто способ выжить. Это был первый шаг к независимости. К возрождению Рогожки. К мести.

Белка спрыгнула с табуретки и подошла к дневнику, осторожно ткнув носом в страницу с рецептом.

— *«Ясность ума»…* — мысленно прочитала она. — *Тебе бы не помешало. А «бодрость духа»… Ладно. Попробуем. Но если вонять будет, как вчера Добрыню рвало — я сбегу в лес! И «искряки» меня не остановят! *

— Договорились, — рассмеялся я, ощущая прилив сил, которого не было давно. Не магической «Искры». А азарта. Уверенности. Наследственной смекалки. Я взял дневник и рецепт. — А теперь — будить Никитушку. У нас с ним… срочное квасоварение. Богатырского духа нам теперь ой как не хватает.

Я вышел в сени, где храпел Никита. Запах навоза смешивался с запахом пыли из усыпальницы и сладковатым ароматом старой бумаги. Но теперь в этом коктейле чувствовалась новая нота — надежда. Горьковатая, хмельная, как сам «Богатырский Дух». Прадед Семен, «бездарный» изгой, дал мне оружие. Простое, но действенное. И первая битва за возрождение Рогожки начиналась не на поле брани, а у бродильной бочки.

Глава 7 Квасной Заговор

Воздух в Рогожке густел от запахов брожения. Наш «стратегический» компост, которым Никита усердно удобрял крохотный огород у завалившейся ограды, издавал терпкий, кисло-сладкий аромат, смешиваясь с дымком из трубы, где в чугунке булькало нечто, напоминающее ужин. Я сидел на завалинке крыльца, разбирая пожелтевшие страницы дневника прадеда Семёна. Рецепт кваса лежал передо мной, как боевая карта. Солод… хмель… ягоды можжевельника… Дрожжи. Где это все взять в нашей нищей Рогожке? Особенно дрожжи. Без них — просто мутная водичка.

— *Хозяин, он идет, * — мысленно предупредила Белка, сидевшая на крыше и греющаяся на утреннем солнышке. — *Старый козел. Пахнет… травой, землей и… подвохом. Как всегда.*

Я не поднял головы, делая вид, что погружен в чтение. Игнат появился из-за угла сарая, неся в руках охапку каких-то сорных трав. Его холщовая сума была набита доверху. Лицо — добродушное, глаза — все те же черные, непроницаемые колодцы.

— Доброго здоровьица, боярин! — крикнул он бодро, подходя. — Травку полезную насобирал! Для земли, для духа… — Он бросил охапку на землю рядом с моим «учебным столом». — А ты все за книжкой? Не надорвись, дитятко. Глаза молодые — беречь надо.

— Знания, старче, — ответил я, прикрывая ладонью рецепт кваса. — Они тоже силу дают. Силу ума.

— Ума? — Игнат усмехнулся, присаживаясь на корточки напротив меня. Он начал перебирать травы, сортируя их. — Ум — вещь хорошая. Да без удачи да корней родовых — мало толку. Вот земля-то твоя… — он кивнул в сторону жалких всходов репы на нашем «огороде», — …все еще болеет. Порча сильна. Но мы ее вылечим! Терпением да знанием трав.

Он замолчал, сосредоточенно связывая пучки какой-то колючей дряни. Тишину нарушал только шелест страниц и тихое мычание Косьмы у коновязи. Потом Игнат, не поднимая головы, словно размышляя вслух, произнес:

— В Засекине-то, поди, сейчас переполох. Слыхал я по дороге.

— Переполох? — я насторожился, но голос сделал равнодушным. — Из-за Добрыни Волконского? С его… желудочным фейерверком?

Игнат фыркнул.

— Эка невидаль! Молодость, глупость… выветрится. Нет, дело другое. Питейное. Кабатчики да лавочники бунтуют. Хмель, вишь, пропал. Весь казенный урожай — тля какая-то сожрала или морозец побил. Кто их разберет. А поставщики-то… — он многозначительно поднял палец, — …те самые, что под крылом Звягиных ходят. Скандал! Меда нет, вино дорожает, а пить народ хочет. Особенно солдаты да работяги. Бунт, говорят, чуть не случился вчера у кабака. Из-за пустых кружек! — Он покачал головой, изображая скорбь. — Тяжко, боярин. Людям горе запить нечем. А Звягины… те только руками разводят да цены поднимают. Им-то что? Они на медовухе богатеют.

Он бросил быстрый, скользящий взгляд на прикрытый мною рецепт. Слишком быстрый. Слишком целенаправленный.

— Да уж… — пробормотал я, делая вид, что размышляю. — Без питья народ заскучает. И опасным станет.

— То-то и оно! — оживился Игнат. — А ты… — он сделал паузу, как бы подбирая слова. — …ты человек умный. Не зря в книжках копаешься. Не вспомнится ли тебе… старые семейные рецепты? Может, деды-прадеды знали, как из подручного снадобье бодрящее сварганить? Не то что Звягинская отрава? — Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его темных глубинах светился холодный огонек провокатора. — Вот было бы дельно! И людям поможешь, и себе… авось, медяк заработаешь. На хлебушко. А то… — он кивнул в сторону нашего чугунка, откуда несся сомнительный запах, — …одними пустыми щами сыт не будешь.

В голове взвыла сирена. Подстава. Кристально чистая. Игнат знал про рецепт! Должен был знать! Он слишком настойчиво толкал меня к усыпальнице, слишком интересуется моими «знаниями». А теперь «случайно» сообщает о кризисе хмеля и намекает на «семейные рецепты»? Слишком гладко. Слишком удобно.

— *Подстава, хозяин! * — зашипела в голове Белка, спрыгнув с крыши и недовольно цокая коготками по крыльцу. — *Чувствуешь? Пахнет ловушкой за версту! Он хочет, чтобы ты полез со своим квасом! Чтобы Звягины разозлились! Чтобы тебя задавили, как муху! И пахнет…* — она гневно ткнула носом в сторону Игната, — *…старым козлом! Сильнее, чем обычно! *

Я поймал взгляд Игната. Он ждал. Ждал моего согласия, моего энтузиазма. Ждал, когда я клюну на наживку. Внутри все сжалось от ярости и… азарта. Он хочет игры? Хочет подставить меня под удар Звягиных? Отлично. Но он не знает, что я уже вижу его карты. И что в моей руке может быть козырь.

— Рецепты… — задумчиво протянул я, глядя куда-то вдаль, за заросли бурьяна. — Да, старче, что-то припоминается. Бабушка, покойница, говаривала… прадед мой, Семён, он не только механик был. И с травами знался. Что-то про… бодрящий напиток из злаков да лесных ягод. Квасом, кажись, звали. — Я посмотрел на Игната. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнуло торжество — рыба клюнула! — Может, и вправду… попробовать? Авось, и впрямь людям поможет. И нам… на хлеб.

— Мудрое решение, боярин! — Игнат вскочил, изображая восторг. — Мудрое! Сила рода — в памяти его! Я тебе помогу! Травы нужные подскажу! Места, где можжевельник добрый растет! — Он засуетился, собирая свои пучки. — Сейчас, сейчас Никите подскажу, как землю этими зельями удобрить! Чтобы урожай… если что посеешь… лучше рос! — И он поспешил к сараю, где Никита возился с лопатой и нашим зловонным «богатством».

Я остался сидеть. Белка запрыгнула на колени, ее золотые глаза горели негодованием.

— *Ты с ума сошел?! * — мысленно выкрикнула она. — *Он же тебя подставляет! Как на блюдечке! Звягины сожрут тебя с квасом и без соли! *

— Знаю, Семёновна, знаю, — мысленно успокоил я ее, поглаживая по спине. — Но лучшего шанса у нас может и не быть. Кризис хмеля? Это подарок судьбы! Даже если его организовали Звягины (или наш «добрый» старец), чтобы подставить нас… мы можем использовать его по-своему. — Я ткнул пальцем в рецепт. — Наш квас — он не из хмеля. По крайней мере, не только. Ягоды можжевельника — вот наш козырь! Они дадут горечь и аромат. А дрожжи… — я вздохнул, — …дрожжи мы где-нибудь достанем. Украдем, если надо. У кабатчика, у которого Добрыня блевал.

— *Рискованно, * — не унималась Белка. — *Очень рискованно. Звягины контролируют все поставки! Они не позволят тебе продавать даже вонючий квас! *

— Не позволят? — я усмехнулся. — А мы и не спросим. Начнем тихо. Маленькими партиями. Для своих. Для солдат, которые маются скукой и пустыми кошельками. А если понравится… — в моей голове созревал план, дерзкий и опасный. — …если понравится, то никакие Звягины не остановят народную жажду. Особенно если этот квас будет дешев, бодр и… «неуязвим» к проискам врагов. — Я посмотрел в сторону сарая, где Игнат что-то увлеченно объяснял ошарашенному Никите. — А заодно… посмотрим, как поведет себя наш «доброжелатель». Куда он побежит с новостями? К Звягиным? Или к кому поинтереснее?

Белка фыркнула, но ее хвост перестал нервно подергиваться.

— *Ладно. Рискнем. Но ореховый бонус за риск — двойной. И за то, что терпеть придется запах твоего варева! Оно же вонять будет, как… как этот старый козел! *

— Договорились, — я встал, пряча драгоценные листки дневника и рецепт за пазуху. — Пора за работу, генерал. Первая задача: найти можжевельник. Много можжевельника. Нам нужны ягоды. Твои «малыши» могут помочь?

Белка гордо выпрямилась на моем плече.

— *Мои малыши? Пфф! Для них это раз плюнуть! Шишку набьют любому, кто ягоды твои тронет! Поехали! *

Мы двинулись в лес, оставив Игната наедине с Никитой и его травяными наставлениями. Старец посмотрел нам вслед. Его лицо в тени сарая было неразличимо, но я чувствовал его взгляд. Тяжелый, оценивающий. И довольный. Он думал, что ведет меня на убой. Он не знал, что я веду его в ловушку. Ловушку из хмеля, можжевельника и народной жажды. Игра входила в новую фазу. И первый ход был сделан.

*****

Воздух в Рогожке наконец-то пах не тоской и навозом, а… надеждой. Горячей, дрожжевой, с легкой горчинкой. Надеждой под названием «квас». Дневник прадеда Семена лежал у меня на коленях, раскрытый на той самой странице с рецептом. Чернила поблекли, бумага пожелтела, но слова казались живыми:

…солод ячменный — 5 фунтов, хмель — 1 фунт, ягоды можжевельника сушеные — горсть, дрожжи — на кончике ножа, вода чистая — бочка… Для бодрости духа и ясности ума, а также против злого умысла в желудке…

«Против злого умысла в желудке» — это было особенно актуально после чайных приключений. Но главное — «бодрость духа и ясность ума». Нам бы того и другого побольше.

— Никитушка! — крикнул я, отрываясь от драгоценного текста. — Проверь наши запасы! Ищи все, что похоже на солод и хмель!

Никита, привыкший к моим неожиданным приказам, лишь крякнул и полез в полуразрушенный амбар, где царил хаос из поломанных кос, ржавых серпов и мешков с бог знает чем. Я же отправился на охоту за главным ингредиентом — водой. Наше «чистое» озерцо за теремом больше напоминало лужу, где Косьма предпочитал принимать ванны. Колодец — единственный источник. Вода в нем была ледяной, прозрачной и… с легким привкусом вековой древесины ведра. «Чистая» — понятие относительное. Сойдет.

Через полчаса мы с Никитой созерцали жалкие трофеи на грубо сколоченном столе во дворе:

Солод: Не ячменный, а ржаной. И не пять фунтов, а жалкий мешочек, наскребанный по сусекам. Зерна — жесткие, как камушки, явно не первой свежести. Никита уверял, что его дед еще молол их на жерновах. Жерновов у нас не было. Был тяжелый камень и кривое корыто.

Хмель: Никита принес охапку каких-то диких вьющихся растений с шишечками. «Хмель, боярин! Как есть! Сам в лесу рос!» Пахло им… травой. Просто травой. Настоящий ли? Проверки не было. Рискнем.

Можжевельник: Вот с этим повезло. За теремом росло несколько корявых кустов, усыпанных сизыми ягодами. Горькими, как сама судьба Рогожиных. Прадед советовал сушеные, но времени сушить не было. Сойдут свежие. Для «фирменной» горчинки.

Дрожжи: Здесь был полный провал. «На кончике ножа»? У нас не то что дрожжей — хлеба нормального не было! Никита почесал затылок: «А нешто… закваску свою не сойдет? Бабка покойная оставила. В горшочке. Пахнет… э-э-э… бодро».

Он принес маленький, закопченный глиняный горшочек. Я приоткрыл крышку. Пахло. Очень. Кисло, резко и как-то… живо. Что-то внутри пузырилось. Старинная ржаная закваска. Надежда наша. Рискнем вдвойне.

Бочка: Нашлась одна. Дубовая, когда-то для солений. С трещиной у дна, которую Никита забил паклей и замазал глиной. «Держать будет, боярин! Проверено!» — бодро заверил он. Проверено на чем — предпочёл не спрашивать.

— *Ну и ингредиенты…* — прозвучал в голове саркастичный голос Белки. Она сидела на заборе, наблюдая за подготовкой с видом знатока. — *Солод — древнее, хмель — сомнительное, ягоды — горькие, дрожжи — вонючие, бочка — дырявая. Шедевр кулинарии готовится! Гарантирую — пить это будет только Косьма. И то если привяжем.*

— Пессимистка, — мысленно огрызнулся я. — Прадед знал толк! И потом, нам нужен не шедевр, а товар. Хлебный, кисленький, с пузырьками и… запоминающийся. Горчинка от наших ягод — это фишка!

— *Фишка…* — фыркнула Белка. — *С таким успехом можно было и крапивы добавить для «остроты». Но ладно. Чем могу помочь? Поймать мышь для пикантности? *

— Мед, Семёновна! — мысленно воскликнул я. — Рецепт требует меда для подслащивания! Горсть! А у нас… у нас даже сахарной свеклы нет. Без меда будет слишком кисляк.

Белка навострила уши.

— *Мед? Сладкое? * — в ее мысленном голосе зазвучали нотки интереса, быстро смененные подозрением. — *А где его взять? В лавке? У нас же денег нет даже на веревку для этой бочки! *

— В лесу, Семёновна! — я указал в сторону темного перелеска за полем. — Там же где ты коренья для метки «разбойников» брала. Должны быть дикие пчелы. Ульи. Нам нужно немного. Без фанатизма.

— *Дикие пчелы?! * — Белка подпрыгнула на заборе, шерсть дыбом. — *Ты с ума сошел?! Они же злые! Жалят! Больно! И ульи ихние — высоко! На соснах! Я же не дятел! *

— Но ты же ловкая! Быстрая! Неуязвимая! — начал я мысленно подыгрывать её самолюбию. — Кто ещё из белок в округе может похвастаться, что добывал мед для боярского кваса? Это же подвиг! Достойный тройной порции «искряков»! Самых отборных!

Мольба о жалости не подействовала. А вот «искряки» и «подвиг» — сработали. Белка надула щеки, гордо выпрямилась.

— *Ну… если только ради кваса… и искряков… ТРОЙНЫХ! — подчеркнула она. — И… и если меня ужалят, ты вытащишь все жала и помажешь медом! *

— Договорились, — поспешно согласился я, мысленно представляя, как выковыриваю жала из разъяренной фамильярки. — Только осторожно! И быстрее! Солнце к зениту, а у нас солод еще не смолот!

Белка, ворча что-то нелестное про «бездарных хозяев» и «суицидальные задания», метнулась в сторону леса белым призраком. Мы с Никитой тем временем приступили к самому трудоемкому — превращению камнеподобного ржаного зерна в солод. Вернее, в его подобие.

Процесс напоминал пытку. Никита насыпал зерно в корыто. Я брал увесистый булыжник (чистый, выбранный из кучи у ограды) и начинал долбить, растирать, давить. Зерна стреляли во все стороны, как шрапнель. Пыль стояла столбом. Через полчаса мои руки отваливались, а в корыте лежала не мука, а нечто среднее между крупой и трухой с каменной крошкой. Прадед Семен явно имел в виду цивилизованный помол.

— Ничего, боярин! — Никита, весь в белесой пыли, бодрил меня. — В животе перемелется! Главное — дух!

«Дух» у нашего солода был весьма специфический. Пахло пылью, камнем и отчаянием. Мы залили это месиво ледяной колодезной водой в котле (еще одно «наследство» — дырявое, залатанное), добавили сомнительный хмель и горсть раздавленных горьких ягод можжевельника. Получилась серая, неаппетитная жижа, пахнущая хвоей и подвалом.

— Теперь закваска, — процедил я, поднося к котлу зловонный горшочек Никитиной бабки. — Держись, квас…

Я вывалил содержимое горшочка в котел. Закваска с радостным бульканьем пошла ко дну, оставив на поверхности пенистые, пузырчатые разводы. Запах стал еще «бодрее» — теперь к хвое и подвалу добавились нотки старого сыра и чего-то химически кислого.

— *Спасайся кто может!* — в голове пронесся панический мысленный крик. Белка мчалась через двор, ее белоснежная шерсть была перепачкана липкой желто-коричневой массой, а на носу красовалось две здоровенные красные шишки. За ней гнался рой разъяренных пчел, жужжащих, как разгневанные техномагические моторы. — *Жалят! Проклятые полосатые бандиты! Убегай! *

Белка юркнула мне за спину, дрожа всем телом. Пчелы, потеряв цель, покружили над нашим зловонным котлом, явно озадаченные его ароматом, и нехотя потянулись обратно к лесу.

— *Вот! — Белка, задыхаясь, выложила на стол комок липкого, перемешанного с хвоей и пчелиными крыльями меда. — Твой проклятый мед! Добыт ценой нечеловеческих страданий! Искряков теперь — ВЕДРО! Не меньше! И мазь! Срочно! Нос горит! *

Мед был. Настоящий, душистый, дикий. С перхотью пчел и шерстью Белки — но мед. Я аккуратно (очень аккуратно) отделил горсть относительно чистого меда и вывалил его в бурлящую серую жижу в котле. Эффект был мгновенным. Запах смягчился, приобретя сладковато-древесные нотки. Цвет… остался серым, но пузырьков стало больше.

— Герой, Семёновна, — мысленно похвалил я, отыскивая в сундуке тряпку и остатки бабкиной «зажигалки» (крепкой настойки на чем-то). — Настоящий герой квасного фронта! Держи мазь… и спасибо.

Я смазал ее раздутый нос. Белка фыркнула, но притихла, слизывая мед с лапок. Теперь оставалось последнее — перелить будущий квас в бочку и ждать чуда.

Переливание было похоже на боевую операцию. Дырявый котел, треснутая бочка, глиняная замазка, пакля и два человека, покрытых пылью, потом и брызгами квасного сусла. Мы умудрились расплескать добрую четверть. Но основная масса попала в бочку. Никита заткнул дренажное отверстие деревянной пробкой (тоже сомнительной герметичности). Я торжественно водрузил бочку в самый темный и прохладный угол амбара, накрыв ее мешковиной.

— Готово, — выдохнул я, вытирая пот со лба грязной рукой. — Теперь ждать. Трое суток, как прадед велел. Если, конечно, бочка не развалится и закваска не сожрет дно.

— *Пахнет… интересно, * — осторожно понюхала воздух Белка, подкравшись к бочке. — *Сладко, кисло, горько… и очень-очень сомнительно. Как твои планы, хозяин.* — Она чихнула. — *Но искряки я все равно хочу. За страдания.*

Мы стояли втроем — я, Никита и перепачканная Белка — и смотрели на загаженную мешковину, под которой бродило наше сомнительное сокровище. От котла, стола и нас самих несло хмелем, медом, пылью, пчелиной злобой и дикой надеждой. Первая партия кваса по рецепту прадеда Семена Рогозина была запущена. Квасной заговор против нищеты и насмешек начался.

— Главное, Никитушка, — сказал я, глядя на задумчиво жующего Косьму, — чтобы этот наш «богатырский дух» в бутылках никого не убил. А то вместо прибыли получим уголовное дело.

— Будет крепким, боярин! — уверенно хлопнул Никита по бочке. Та зловеще хлюпнула в ответ. — Настоящий рогозинский! С перчиком… то есть, с ягодками!

В этот момент в воротах мелькнула тень. Старец Игнат стоял, опершись на посох, и наблюдал за нашей возней с бочкой. Его темные, непостижимые глаза скользнули по мне, по Никите, по перепачканной Белке, по амбару, откуда несло диковинным ароматом, и остановились на прикрытой мешковиной бочке. На его губах играла едва заметная, непроницаемая улыбка. Он ничего не сказал. Просто покачал головой, словно наблюдая за наивными детьми, играющими со спичками, и медленно пошел к своему сеновалу, оставляя за собой шлейф невысказанных вопросов и ощущение, что наш «квасной заговор» он видит насквозь. Но пока молчит. Пока.

Глава 8 Продвижение по-рогозински

Первая бочка кваса по рецепту прадеда Семёна стояла во дворе Рогожки, скромно прикрытая мешковиной от пыли и любопытных взглядов (если бы таковые вдруг появились). Она булькала. Тихо, но настойчиво. Как желудок перед трапезой. Никита кружил вокруг нее, как волк вокруг незнакомой добычи, то подходя ближе, то отскакивая, словно боялся, что она вот-вот взорвется.

— Боярин… Алексей Михалыч… — он осторожно ткнул пальцем в дубовую клепку. — А оно… не опасно? Прадедушка ваш… он ж техникой баловался. Может, и квас у него… с сюрпризом? Чтобы не только бодрость, а и… крышу сносило?

Я откинул рогожку. Напиток внутри был темно-янтарного цвета, с легкой пенкой. Пахло… специфически. Хлебом, дрожжами, чем-то хвойным и горьковатым от можжевеловых ягод. Не похоже на обычный квас. Сильнее. Острее.

— Опасности, Никитушка, — я хлопнул его по плечу, — подстерегают тех, кто *не* пьет этот квас. А мы будем пить. Вернее, продавать. Вот только как?

Проблема была жирнее, чем Крюков после пиршества. Продать? Кому? Где? У нас — ноль связей, ноль денег на взятки приказчикам рынка или кабатчикам, ноль репутации, кроме клейма «бездарного» и новоиспеченного, но пока неясного статуса «неуязвимого». Дарить по кабакам? На последние деньги? А если не возьмут? Или выльют?

Белка, сидя на краю бочки и с любопытством заглядывая внутрь, мысленно фыркнула:

— *Продавать? Эту вонючку? Да кто купит? Лучше бы орехов посадили! Хоть польза какая-то! *

— * Молчи, критика, — мысленно огрызнулся я. — Это не вонючка. Это… национальное достояние. Прадедов рецепт. И он будет работать. Надо только… найти правильную точку входа.*

Я задумался, глядя на булькающую жидкость. И вдруг — щелчок! Как шестеренка, вставшая на место. «У Грязного Кабана». Где Добрыня Волконский устроил свой незабываемый «фонтан». Где родилась легенда о моей «неуязвимости». И где кабатчик… кабатчик явно не в восторге от того, что его заведение стало эпицентром скандала.

— Никитушка! — я схватил верного дядьку за рукав. — Готовь тележку! Ту, что менее хромая. И Косьму… пусть морально готовится. Едем делать бизнес!

— Куда, боярин? — Никита испуганно посмотрел на бочку, потом на тощую лошадь. — С квасом? Да с нас же смеяться будут!

— Пусть смеются, — я уже катил бочку к тележке, ощущая прилив азарта. — Смех — лучшая реклама. Особенно когда он потом застревает в горле у конкурентов. Белка, следи за периметром! Особенно за Игнатом, если появится!

— *За ореховый бонус — хоть за самим чертом! * — бодро отрапортовала она, исчезая в ближайших кустах.

Дорога в Засекин под скрип телеги и унылое фырканье Косьмы показалась короче обычного. Я мысленно репетировал речь. Ключевые слова: «Неуязвимый». «Дар». «Эксклюзив».

Кабак «У Грязного Кабана» предстал во всей своей убогой «красе» — покосившееся здание, замызганная вывеска с невнятным кабаном, запах дешевого пойла, кислых щей и чего-то вечно пролитого. У входа толпились пара подвыпивших мужичков да тощий солдат в потертом мундире.

Я привязал Косьму к покосившемуся столбу и с помощью Никиты сгрузил бочку на землю. Сердце колотилось, но я сделал глубокий вдох, впитывая запах дешевого заведения. Мой квас пах сильнее. Хлебнее. Бодрее.

— Эй, хозяин! — крикнул я, распахивая дверь. Внутри было полутемно, дымно и шумно. За столиками сидело человек десять — местные босяки, пара извозчиков, еще один солдат. За стойкой, вытирая липкую столешницу грязной тряпкой, стоял сам кабатчик — толстый, лысоватый, с вечно недовольным лицом по имени Ермолай. Он поднял на меня глаза, и в них мелькнуло сначала удивление, потом — раздражение.

— Рогозин? Ты чего? Опять тут скандалить? — он бросил тряпку. — Вон твой «подарок» Добрыньке Волконскому до сих пор от стен отмыть не могу! Запах, понимаешь ли, въелся! Как в ассенизационной бочке побывал!

В кабаке на секунду притихли. Все обернулись. Узнали. Шепот: «Неуязвимый…», «Это ж тот самый…», «Звягины его травили, а он…»

— Мир не без добрых людей, Ермолаич, — я шагнул вперед, стараясь выглядеть максимально безобидно и даже чуть виновато. — Вот я и пришел… загладить вину. Не мою, конечно, но раз уж тут мое имя поминалось… — Я сделал паузу для драматизма. — Принес дар. На пробу. Квас. Особый.

— Квас? — Ермолай фыркнул, подозрительно косясь на дверь, за которой виднелась бочка. — Самогонку что ли гнать вздумал? У меня и своя есть. Крепче некуда. Клиенты довольны.

— Не самогон, Ермолаич, — я покачал головой с улыбкой знатока. — Квас. Рогозинский. По старинному родовому рецепту. Тому самому, что… — я понизил голос, но так, чтобы слышали все за соседними столиками, — …что пьет сам «Неуязвимый». Чтобы силы беречь. И ясность ума. От всех… невзгод. — Я многозначительно посмотрел на пятно на полу — то самое, место «подвига» Добрыни.

Тишина в кабаке стала гулкой. Солдат у стойки выпрямился. Извозчики перестали играть в кости. Все смотрели то на меня, то на дверь, за которой стояла бочка. Легенда работала! Слово «Неуязвимый» действовало как магнитом.

— Рогозинский? — переспросил Ермолай, уже без прежней агрессии, но с недоверием. — И он… с ног не сшибает? Как тот злополучный чай?

— Проверено лично, — я похлопал себя по груди. — Бодрит. Освежает. И главное — дешевле. На порядок. Для простого народа. Для солдат, чтобы в карауле не засыпали. Для извозчиков, чтобы путь не казался долгим. Дарю первую бочку. Бесплатно. На пробу. Если народ оценит… будем поставлять. — Я сделал жест Никите, и тот, кряхтя, вкатил бочку прямо в кабак. Она внушительно булькнула, приковывая все взгляды.

Ермолай подошел, постучал костяшками пальцев по дереву, принюхался к запаху, идущему от пробки.

— Пахнет… крепко, — пробормотал он. — Необычно. «Неуязвимый», говоришь, пьет? — Он посмотрел на меня, в его глазках зажегся огонек практичного интереса. Дар. Дешево. И приманка в виде скандальной известности. — Ладно… ставь в угол. Попробуем. Только если что… ты отвечаешь! Если кто помрет или крышу сорвет — я тебя самого в бочку закрою!

— Договорились, — я улыбнулся. — Наливай, Ермолаич! Первые кружки — в честь открытия… новой эпохи в квасоварении Засекина! На здоровье!

Ермолай не без труда вытащил пробку. Шипение! Пена! Аромат хлеба, хмеля и можжевельника ударил в нос, перебивая запах дешевого алкоголя и щей. Он налил первую кружку — пенную, золотисто-коричневую. Все замерли в ожидании. Кабатчик скептически причмокнул, сделал глоток. Замер. Подержал во рту. Сглотнул. Его брови поползли вверх.

— Ого… — вырвалось у него. — Кислятина… но… бодрящая! И в голове… сразу проясняется! Как утром в проруби! — Он сделал еще глоток. — Даешь солдату! Пусть пробует!

Солдат у стойки, недолго думая, схватил кружку и залпом выпил. Он стоял секунду, вытаращив глаза, потом громко крякнул, ударив себя кулаком в грудь.

— Ё-моё! Огонь! Не жжет, а… будто искры внутри! И голова — ясная! Сразу в строй маршировать хочется! Даешь еще!

Это был сигнал. К стойке ринулись извозчики, босяки, даже второй солдат. Кружки наполнялись, золотистая жидкость пенилась, шипела, исчезала в глотках. Комментарии летели:

— Ничего себе квасище! Не то что наша бурда!

— Как будто живой! Шипит, искрится!

— И голова… правда, легче! Туман какой-то снимает!

— «Неуязвимый» пьет? Неудивительно! С таким квасом хоть в драку, хоть на камаринского!

— Эй, Ермолаич! Долой свою кислятину! Давай Рогозинского! Еще кружку!

Ермолай, растерянно улыбаясь, едва успевал наливать. Его обычный, мутный квас стоял забытый. Бочка с «Рогозинским» таяла на глазах. Никита стоял рядом со мной, его рот был открыт от изумления.

— Боярин… — прошептал он. — Да они… с ума посходили! Пьют как воду! Да еще и хвалят!

— Не воду, Никитушка, — я усмехнулся, наблюдая за ажиотажем. — Пьют легенду. И бодрость. И надежду на то, что глоток «неуязвимости» можно купить за медяк. — Я заметил, как один из подвыпивших мужиков, допив кружку, полез за монетой, чтобы взять вторую. Первые деньги! Медные, засаленные, но — деньги!

Вдруг в дверях кабака мелькнула знакомая физиономия — тощий, юркий паренек в кафтане с едва заметным змеиным вензелем на отвороте. Слуга Звягиных! Шпионить! Он уставился на толпу у стойки, на пустеющую бочку с моим квасом, на довольного Ермолая, и его лицо исказилось немой злобой. Он шмыгнул обратно в переулок, явно бежать с докладом.

— *Видал гадючьего хвостик? * — прозвучало в голове. Белка, незаметно запрыгнула на притолоку. — *Убежал, как ошпаренный! Теперь его хозяйка узнает, что ее медовуху забыли ради твоей кислятины! *

— Пусть знает, — мысленно ответил я, ловя довольный взгляд Ермолая. — Рынок, Мариша, дорогая. Спрос и предложение. Твой сладкий яд — в прошлом. Наступает эра бодрого, народного кваса.

К вечеру бочка была пуста. До дна. Ермолай, протирая потный лоб, отсчитал мне первые, липкие от пива и пота, медные монеты — не за бочку (дар есть дар), а за невероятный наплыв жаждущих.

— Рогозин, — сказал он, суя монеты мне в руку. Его взгляд был деловым. — Этот… квасик твой. Народ ломится. Солдаты с караула прибегали — просят еще. Говорят, в карауле не спать хочется, а песни петь. Гони еще. Сколько сможешь. По той же цене. Только чтоб такой же! С шипением и бодрячком! И… про «Неуязвимого» не забудь упомянуть. Реклама, она ж двигатель… э-э-э… квасоварения!

Я сжал в кулаке первые, честно заработанные в этом мире деньги. Они были тяжелее, чем казалось. Не только медью, но и надеждой. Никита сиял, как медный таз. Даже Косьма, на обратном пути, шел бодрее, словно чувствуя, что его овес теперь чуть более реален.

— Видал, Никитушка? — я тряхнул монетами. — Это только начало. Настоящего Рогозинского кваса. И настоящего бизнеса. Без взяток. Без связей. Только рецепт, смекалка и… хорошая легенда.

— Боярин… — Никита покачал головой, глядя на пустую бочку. — Да вы… магнат теперь! Квасной магнат!

— Пока еще не магнат, — рассмеялся я. — Но путь начат. Теперь гнать квас. Мощнее, больше, бодрее! — Я посмотрел на темнеющее небо. Где-то там, в своих ухоженных усадьбах, Звягины уже получили доклад о том, что их дорогая медовуха проиграла войну дешевому, бодрящему квасу «Неуязвимого». И это было лишь первое маленькое поражение в большой игре. Но такое сладкое… кисло-шипучее… и очень перспективное. Добро пожаловать на рынок, господа. Рогожка входит в бизнес. И уходить не собирается.

*****

Успех «Рогозинского кваса» был крошечным, как росинка на крапиве, но для нашей нищей Рогожки — настоящим прорывом. Партия, сваренная по рецепту прадеда Семёна, разошлась в кабаке «У Грязного Кабана» быстрее, чем Белка успела сказать «ореховый бонус». Мужики хвалили за бодрость, солдаты — за ясность в голове после третьей кружки, а кабатчик уже намекал на следующий заказ. Мы даже выручили горсть медяков — хватило на мешок дешевого овса для Косьмы и… обещанные Белке орехи. Правда, не «искряки», а обычные лесные, но фамильярка уплетала их с таким видом, будто это амброзия с Олимпа.

— *Ну наконец-то! * — мурлыкала она, удобно устроившись на крыше сарая и громко щелкая скорлупой. — *Хоть какая-то польза от твоих бумажек с чертежами! А то сидели бы без орехов, как бездарные… эээ… то есть, как бедные! *

Но мирная передышка в Рогожке длилась ровно до того момента, когда на наш двор, поднимая пыль и гнев, ввалился приказчик Косых. Тощий, как щепка, с лицом вечного недовольства и остреньким носом, который так и норовил ткнуть куда не надо. За ним ковыляли два стражника в потертых мундирах — явно не элита Засекинского гарнизона.

— Алексей Рогозин! — рявкнул Косых, задрав подбородок, будто я был не боярин (пусть и опальный), а последний конокрад. — По распоряжению его превосходительства Наместника Крюкова! Явиться немедля на допрос!

Никита, мирно копошившийся у нашего квасного котла (теперь главной ценности Рогожки), уронил ложку. Белка замерла с орехом в лапках.

— Допрос? — я поднял бровь, откладывая чертеж прадедовского «улучшенного плуга», который как раз изучал. — По какому поводу, господин приказчик? Не угодили чем его превосходительству отсрочкой? Или просто соскучился?

Косых фыркнул, как раздраженный гусь.

— Шути, шути, боярин! — язвительно протянул он. — Скоро не до шуток будет! Обвинение серьезное! Кража! Казенного имущества!

— Кража? — я сделал удивленное лицо. — У нас? Да вы что? У нас самих красть нечего! Разве что Косьму…, но он, кажись, никому не нужен.

— Не виляй! — Косых ткнул острым пальцем мне в грудь. — Ячмень! Казенный ячмень с поля за речкой! Весь мешок! Исчез прошлой ночью! А свидетели видели, как твой слуга, — он презрительно кивнул на Никиту, — шлялся там вечером! Подозрительно шлялся! И кому ж еще красть, как не тебе? Квас свой варишь! Значит, ячмень нужен!

Никита вспыхнул, как маков цвет.

— Я?! Да я там… лопухи собирал! Для… для компоста! И к вечеру был дома! Боярин подтвердит!

— Боярин подтвердит что угодно! — огрызнулся Косых. — А факты — против вас! Велено доставить тебя к Наместнику! И конфисковать весь краденый ячмень! Где он? Признавайся давай, пока хуже не стало!

Я вздохнул. Предсказуемо, Звягины. Очень предсказуемо. Увидели, что квас хоть чуть-чуть, но пошел — и сразу пакость. Мелкая, гадкая, но способная навредить. Крюков, хоть и боится меня после истории с распиской, но такой повод для давления упускать не станет. Надо было действовать быстро и точечно.

— Краденый ячмень, господин приказчик, — сказал я спокойно, — у нас, увы, не водится. Только свой, жалкий урожай с крохотного поля, да и тот больше на бурьян похож. Но раз уж свидетели видели вора…, — я сделал многозначительную паузу, — …может, видели куда он краденое добро подевал? Непорядок, если приказчик казенных полей не знает, где его имущество. Наместник такого не любит. Помните историю с тем приказчиком, что… э-э-э… потерял целый воз с сеном? Говорят, его потом нашли в болоте. Без сена, но с полным карманом… не то грибов, не то чего покрепче.

Косых побледнел. Его острый нос задрожал. Он помнил ту историю. Все помнили. И карманы того приказчика были набиты не грибами, а взяткой от купца-контрабандиста.

— Это… это не твое дело! — залепетал он. — Ты отвечай за себя! Где ячмень?!

— *Хозяин, * — в голове прозвучал срочный мысленный зов Белки. — *Этот острый носик… он воняет страхом и… свежим хлебом? Нет! Золотом! Чуть-чуть, но пахнет! И… ячменем! Свежим! От него! *

Белка! Ее нюх был безошибочен. Золото и ячмень на самом приказчике? Значит, взятка от Звягиных и, возможно, часть «краденого» у него же! Идеально.

— Мое дело, господин приказчик, — сказал я, делая шаг вперед и глядя ему прямо в глаза, — доказывать свою невиновность. А ваше дело — найти настоящего вора. Чтобы Наместник не подумал… — я понизил голос до угрожающего шепота, — …что вы либо нерадивы, либо… замешаны в исчезновении казенного добра. А это, знаете ли, статья посерьезнее. Штраф? Конфискация? А то и ссылочка куда подальше, где и квасу-то настоящего не попробуешь.

Косых затрясся как осиновый лист. Он явно не рассчитывал на такой поворот.

— Я… я ни при чем! — запищал он. — Я честно служу! Сейчас обыщем твою развалюху — найдем ячмень!

— Обыщите, — развел я руками. — Милости просим. Только учтите — у нас тут мыши. Огромные. Прожорливые. Могут и ваши карманы проверить, если что ценное унюхают. Или в ваш дом сбегают. Они у нас… умные. Очень.

Я многозначительно посмотрел на Белку. Она мгновенно поняла. Ее золотые глаза блеснули азартом. Она тихо цокнула, прыгнула с крыши и исчезла в кустах. На охоту.

— *Служба Грызуньей Разведки, сбор! * — мысленно скомандовала она, и я едва уловил легкий шелест и писк в траве. — *Задание: найти у остроклювого двуногого (пахнет хлебом, страхом и золотом!) блестящие кругляшки и зерно! Кто найдет — тройная порция крошек и защита от кота кабатчика на год! Вперед! *

Пока Косых и стражники с грохотом переворачивали наше скудное хозяйство (под возмущенные вопли Никиты: «Да осторожнее вы! Котел опрокинете!»), Белкина армия приступила к работе. Я видел краем глаза, как серая волна мышей и полевок ринулась за удаляющейся фигуркой приказчика, когда он, не найдя ничего в Рогожке, поспешил к себе, чтобы подготовиться к докладу Крюкову.

*****

Час спустя мы с Никитой (под конвоем все тех же сонных стражников) стояли в уже знакомом кабинете Наместника. Крюков сидел за своим столом-лодкой, пыхтел и хмурился. Перед ним лежал жалкий узелок с горстью нашего, действительно жалкого, ячменя — «улик», изъятых при обыске.

— Ну, Рогозин? — буркнул Крюков, избегая моего взгляда. — Признавайся! Где казенный ячмень? Косых все доказательства предоставил! И свидетелей!

Косых, стоявший рядом, важно надул щеки и кивнул.

— Все чисто, ваше превосходительство! Этот… — он презрительно ткнул пальцем в мою сторону, — …со слугой выкрали! Для своего пойла! Наглая кража!

— Наглая кража, ваше превосходительство, — подхватил я, кивнув. — Совершенно согласен. Только вот… не наша. — Я сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Пока мы тут спорили, до меня дошли слухи… удивительные слухи. Будто бы в доме самого господина приказчика Косых… нашли кое-что интересное. Причем не люди…, а мыши. Очень шустрые мыши.

Крюков нахмурился. Косых побледнел.

— Мыши? Что за бред? — фыркнул Наместник.

— А вот именно что не бред! — раздался голос из прихожей. В кабинет ворвался запыхавшийся гонец. — Ваше превосходительство! Срочное донесение! От квартального надзирателя! В доме приказчика Косых… обыск! По анонимному… э-э-э… наводке!

— Какой еще обыск?! — взвизгнул Косых. — Я не разрешал!

— А ты и не нужен! — гонец вытащил потрепанный листок. — Нашли! Поискали, как велено… и в подполье! Мешочек! Маленький, туго набитый… золотыми червонцами! И… мешок с ячменем! С казенной печатью! Почти целый!

Тишина в кабинете стала гробовой. Крюков медленно поднял свое багровое лицо, уставившись на Косых. Тот стоял, как истукан, лицо его было землистым, губы беззвучно шевелились.

— Зо-золото? — прохрипел Крюков. — Казенный ячмень… в ЕГО доме? Косых?! Объяснись!

— Это… это подстава! — завопил приказчик, падая на колени. — Это не я! Это… это они! Рогозин! Он ведь «неуязвимый»! Он мышей напустил! Оборотней! Мышей-оборотней! Они все подстроили! Я не виноват! НЕ ВИНОВАТ!!!

Он бился в истерике, тыча пальцем в меня и ловя ртом воздух. Зрелище было одновременно жалким и комичным. Стражники с трудом сдерживали смех. Крюков смотрел на него с отвращением.

— Мыши-оборотни… — он с силой стукнул кулаком по столу. — Довольно! Взять этого болвана! За клевету на боярина и… за кражу казенного имущества! В холодную! Пусть там своим оборотням рассказывает! Конфисковать золото в казну! Ячмень… — он брезгливо посмотрел на мешок, — …вернуть на склад. Если мыши не испортили.

Косых выволокли под руки, он все еще вопил про оборотней и невиновность. Я стоял, сохраняя каменное лицо, хотя внутри все ликовало. Белка и ее «спецназ» сработали безупречно!

— А тебе, Рогозин… — Крюков тяжело вздохнул, глядя на меня с новым, смешанным чувством страха и досады. — Извинения. Этот болван… ввел меня в заблуждение. Свободен. И… продолжай свой квас варить. Только… — он понизил голос, — …смотри, чтобы твои… мыши… ко мне в амбар не наведывались. Я их… не люблю.

— Будьте спокойны, ваше превосходительство, — я сделал вежливый полупоклон. — Мои мыши — существа законопослушные. Крадут только у воров. А вас они… уважают. Слишком. — Я подчеркнул последнее слово.

Крюков сглотнул и махнул рукой, давая понять, что аудиенция окончена.

На обратном пути в Рогожку Никита не мог успокоиться.

— Мыши-оборотни! Ха! Видал его рожу, боярин? Белый, как смерть! А как заверещал! «Оборотни!» Да мы бы таких оборотней в почете держали! Зерно ворованное возвращают, золото казне несут! Герои!

— Герои, Никитушка, — согласился я, чувствуя, как на плечо прыгает довольная Белка. — Скромные, серые герои. Заслужившие свою награду. — Я достал из кармана горсть орехов. — Вот, генерал. Тройная порция. Как обещал. И защита от кабатчикова кота — обеспечена. Будешь есть его сметану — скажи, что по моему приказу.

Белка схватила орех, цокая от удовольствия.

— *Легкотня! * — мысленно похвасталась она доедая орех и лукаво посмотрев на меня. — *А про кота… я запомнила. Он у кабатчика жирный, ленивый. Сметану охраняет, а мышей… только пугает. Так что сметанка наша! *

Мы ехали по дороге к Рогожке. Солнце клонилось к закату, окрашивая поля в золото. Квасной котел ждал своего часа. А у меня в голове зрел новый план.

Глава 9 Вызов на дуэль

День выдался на редкость солнечным, что только злее подчеркивало убогость нашей Рогожки. Никита возился с еще недозревшим, но уже бродящим квасом по рецепту прадеда — запах стоял терпкий, хмельной, с горчинкой можжевельника. Я сидел на крыльце, штудируя дневник Семена, пытаясь разобраться в чертежах чего-то, названного им «паро-силовым насосом для осушения болот». Гениально, но где взять столько меди?..

— *Хозяин! * — мысленный голос Белки, обычно такой дерзкий, звучал тревожно. Она сидела на плетне, уставившись в сторону дороги. — *Гляди! Пыль столбом! И не одна повозка… Целый поезд! И флаги… с волками! *

Я поднял голову. По дороге к усадьбе, поднимая клубы пыли, мчалась не просто повозка. Это был небольшой кортеж. Впереди — двое всадников в начищенных доспехах с гербом Волконских (Волк, терзающий Солнце). За ними — легкая, но нарядная коляска. И замыкали — еще два всадника. Нацепили, будто на парад. Или на похороны. Наши похороны.

— Никитушка! — крикнул я, вставая и суя дневник за пазуху. — Гости едут! Знатные! Кажется, наш квасный успех дошел до чьих-то благородных ушей.

Никита вылез из погреба, вытирая руки, и обомлел.

— Волконские? Сюда? Да они ж…

— Они ж приехали показать, кто тут хозяин, — закончил я за него. — Встречаем. С распростертыми объятиями.

Кортеж лихо въехал на двор, едва не сбив Косьму, мирно жевавшего жалкую травинку у забора. Всадники расседлались, приняв боевые позы. Из коляски, не дожидаясь лакея, выпрыгнул Добрыня Волконский.

Он выглядел… не лучшим образом. Лицо все еще было слегка одутловатым и зеленоватым после недавнего «чайного приключения». Глаза, маленькие и злые, как у кабана, горели мстительным огнем. Но одет он был с иголочки — бархатный кафтан, сапоги выше колен, на поясе — парадный кинжал. Он окинул двор презрительным взглядом, его нос сморщился от запаха кваса и навоза. Его взгляд упал на Никиту, потом — на меня. Улыбка, кривая и злобная, расползлась по его лицу.

— А-а, «Неуязвимый»! — гаркнул он так, что, кажется, дрогнули стены терема. — Нашелся! Не сбежал еще! Хорошо! Очень хорошо!

Он шагнул вперед, грубо оттолкнув Никиту, который попытался было заслонить меня. Всадники Волконских окружили нас полукольцом. Белка на плетне зашипела мысленно:

— *Вонючий огненный мячик! Опять пыжится! Чтоб тебя опять пронесло! *

— Чего пожаловали, боярин Добрыня? — спросил я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Квасу попробовать? Он у нас, правда, еще молодой. Может, буркнуть.

Добрыня побагровел. Вспомнил. Его рука дрогнула, будто он хотел схватиться за живот.

— Молчи, червь! — прошипел он. — Твоему пойлу место в сточной канаве! Я пришел не квасюкаться с тобой! Я пришел… — он сделал паузу для драматизма, выпрямившись во весь свой немалый рост, — …чтобы призвать тебя на Суд Чести и Искры! Магический поединок! Через неделю! На городской площади! При всем честном народе!

Он выдержал паузу, ожидая, видимо, моего страха, паники, мольб. Я молчал. Никита ахнул. Белка мысленно завизжала:

— *ЧТО?! Дуэль?! Он с ума сошел! Хозяин, ты же… ты же без Искры! Он тебя в лепешку размажет за секунду! Даже я его боюсь! *

— Суд Чести? — переспросил я, делая вид, что впервые слышу. — За что такая честь, боярин? Из-за кваса? Или из-за того, что вам… не понравился подаренный чай?

Добрыня взревел от ярости. Его лицо стало багрово-фиолетовым.

— ЗА ВСЁ! — заорал он, брызгая слюной. — За твою наглость! За твое жалкое существование здесь, на земле, которая должна быть нашей! За твои козни! За то, что ты… ты… «Неуязвимый»! — Он произнес это слово с таким презрением, будто это было ругательство. — Я докажу всем! Докажу, что ты — жалкий, трусливый БЕЗДАРНЫЙ! Ничтожество! Прах под ногами!

Он тяжело дышал, его кулаки сжались. Вокруг него воздух начал слегка мерцать от неконтролируемого выброса «Искры».

— Пораженный на Суде Чести, — продолжал он, с трудом взяв себя в руки, но голос дрожал от ненависти, — автоматически признается виновным в неуплате долгов! Отсрочка твоя, выпрошенная у Крюкова хитростью, будет аннулирована! И Рогожка… — он широко развел руками, окидывая взглядом наш жалкий двор, — …этот клочок грязи, станет НАШИМ! Окончательно и бесповоротно! Вот за что я вызываю тебя, Алексей Рогозин! На бой! На смертный бой! Если, конечно, у тебя хватит яиц выйти на площадь! А не сбежать, как крыса!

Тишина повисла густая, как болотный туман. Даже ветер стих. Всадники Волконских смотрели на меня с холодным презрением. Никита был белее печки. Белка мысленно металась:

— *Не соглашайся! Это ловушка! Он тебя убьет! Публично! С наслаждением! Скажи нет! Скажи, что это не по правилам! Что угодно! *

Я стоял, глядя на разъяренного Добрыню. Страха не было. Был холод. Холодный расчет. Отказаться? Значит, признать себя трусом перед всем Засекиным. Аннулируют отсрочку. Отнимут Рогожку сразу. Согласиться? Выйти на бой без единого шанса? Верная смерть и тот же итог. Тупик. Казалось бы.

И тут из-за спины всадников, откуда-то с края двора, раздался спокойный, старческий голос:

— Сила рода, Алексей Михалыч… Она не всегда в кулаке. Иногда она… в корнях. Глубоких. Крепких. В том, что сокрыто от глаз.

Старец Игнат. Он стоял, опершись на посох, его темные глаза смотрели на меня не то с сочувствием, не то с… ожиданием? Его лицо было невозмутимым, но в уголках губ таилась едва уловимая усмешка.

— Усыпальница… — продолжил он тихо, но так, что слышали все. — Камни помнят. Ключ… к силе… ждет. Может, стоит заглянуть? Перед таким… важным решением?

Его слова повисли в воздухе. Намек. Прозрачный намек. «Там, в усыпальнице, твое спасение. Сила. Артефакт. Что угодно. Иди, найди, и ты победишь». Сладкий яд надежды. Ложная соломинка. Игнат явно подталкивал меня к гибели, маскируя это под «помощь». Он хотел, чтобы я полез в усыпальницу? Зачем? Чтобы найти что-то? Или чтобы я там… что-то нашел? Навсегда?

Добрыня фыркнул, глядя на Игната с презрением:

— Старая бредятина! Какая усыпальница? Камни? Чтобы кости предков попросить о помощи? Ха! Жалко зрелище!

Я перевел взгляд с Игната на Добрыню. Потом на его всадников. На перекошенное от ужаса лицо Никиты. Внутри все сжалось в холодный, твердый комок. Выбора не было. Вообще. Но если уж идти ко дну, то так, чтобы волны расступились. Или хотя бы громко булькнуть.

Я сделал шаг вперед. Прямо к Добрыне. Достаточно близко, чтобы видеть прыщ на его багровом носу.

— Хорошо, Добрыня Ярославич, — сказал я громко, четко, чтобы слышали и всадники, и Никита, и сам Игнат, и даже Косьма у забора. — Вызов твой… я принимаю. Через неделю. На городской площади. На Суде Чести и Искры. Буду там. Жди.

Тишина стала абсолютной. Добрыня оторопел. Он явно ожидал отказа, слез, мольб. Не такого спокойного согласия. Его рот открылся, но звука не последовало. Даже всадники переглянулись в замешательстве.

— *ТЫ С УМА СОШЕЛ?! * — мысленный вопль Белки оглушил меня. — *ПРЯМО СЕЙЧАС СОШЕЛ! ОН ЖЕ ТЕБЯ ИСПЕПЕЛИТ! Я ЖЕ ГОВОРИЛА! ДАЖЕ МОИ ЗУБЫ НЕ СПАСУТ ОТ ЕГО «ИСКРЫ»! *

Никита ахнул и схватился за сердце. Игнат… Игнат медленно кивнул, и в его темных глазах вспыхнуло что-то странное. Удовлетворение? Триумф?

— Ч… что? — выдавил наконец Добрыня. — При… принимаешь? Серьезно?

— Абсолютно, — я улыбнулся. Без тени страха. С пустотой внутри. — Раз уж ты так жаждешь доказать свою силу… кто я такой, чтобы отказывать? Будет интересно. Надеюсь, ты не разочаруешь публику. А теперь… извини. У меня дела. Квас дображивает. И кое-что… в усыпальнице проверить надо. Как советует мудрый старец.

Я повернулся к нему спиной и направился к погребу, где стояли наши бочки. Жест был оскорбительным. Предельно.

Добрыня постоял секунду, побагровев еще больше, потом дико рявкнул:

— Ладно! Через неделю! На площади! Не явишься — признаешь трусость, и Рогожка наша! ЯВИШЬСЯ — УМРЕШЬ! Запомни, Бездарный!

Он развернулся, плюнул на землю у ног, и, грубо толкая лакея, влез в коляску. Всадники развернули коней. Кортеж рванул с места, подняв еще больше пыли, чем при въезде, и скрылся за поворотом.

Я стоял у погреба, опершись о косяк. Ноги вдруг стали ватными. Руки дрожали. Только сейчас до меня дошло, на что я подписался. Через неделю — смерть. Или позор, ведущий к потере всего.

— *Идиот! * — шипела Белка, запрыгнув мне на плечо и яростно дергая когтями за кафтан. — *Безумец! Самоубийца! Ну зачем?! ЗАЧЕМ?! *

Никита подбежал, его лицо было искажено ужасом:

— Боярин! Алексей Михалыч! Да что ж вы наделали-то?! Он же… он же вас убьет! Насмерть! На площади! При всех! И Рогожку отберут! Да зачем вы согласились-то?!

Я глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь. Пахло пылью, навозом и молодым, бродящим квасом — запахом последней надежды.

— Потому что, Никитушка, — сказал я тихо, глядя в сторону темного перелеска, где пряталась усыпальница, — отказаться — значило проиграть сразу. Согласиться… это шанс. Маленький. Ничтожный. Но шанс. Теперь у нас есть неделя. Всего неделя. Чтобы найти способ… не умереть. Или хотя бы умереть с таким треском, чтобы всем запомнилось.

— *Шанс?! * — неистовствовала Белка. — *Какой шанс?! Ловить его «Искру» зубами?! Я не настолько голодна! *

— Способ, Семёновна, — я повернул голову, глядя на ее золотые, полные паники глаза. — Он есть. Всегда есть. Просто нужно его увидеть. Или… создать.

*****

Засекин гудел, как растревоженный улей. Весть о предстоящей дуэли между «бездарным» Рогозиным и «огненным кулаком» Добрыней Волконским облетела город быстрее чумы. Кабак «У Грязного Кабана» стал штабом для сплетников и букмекеров. Ставки принимались исключительно на то, *как* именно Добрыня размажет Лёху: превратит в пепел за секунду или будет мучить минуту, поджаривая по частям. О моей победе не говорил никто. Даже сумасшедший старик Панкрат, предрекавший конец света от нашествия говорящих лягушек, считал такое невозможным.

А я? Я не учил заклинаний. Не медитировал, пытаясь разбудить несуществующую «Искру». Не махал деревянным мечом в пустом дворе. Моя подготовка к «кровавому побоищу» выглядела, мягко говоря, экзотично.

Я сидел в полутемной горнице Рогожки, заваленный бумагами. Слева — драгоценный, потрепанный дневник прадеда Семёна. Его страницы, испещренные чертежами паровых машин и расчетами прочности, были теперь моей библией. Не потому, что я собирался строить паровой плуг (хотя мысль грела душу), а потому, что прадед был гением систематизации. Его схемы подачи воды в механизмы, таблицы нагрузок на материалы — это был учебник логики, четкости и поиска слабых мест в любой системе. А система Волконских, как я подозревал, была дырявой, как старое решето.

Справа от меня громоздились куда менее вдохновляющие бумаги: стопки пергаментов и дешевой бумаги, добытые из недр губернского архива и (через подкупленного за наш скудный квасной доход писарька Кольку) из канцелярии самого Наместника. Податные ведомости. Договоры купли-продажи. Отчеты о добыче «Искра-Кристаллов» — стратегического ресурса, дающего энергию техномагическим устройствам. Торговые манифесты. Все, что могло пролить свет на финансовые дела клана Волконских.

Пахло пылью, плесенью, дешевыми чернилами и моим собственным отчаянием. Глаза слипались от усталости и мелкого шрифта. Я чувствовал себя бухгалтером, которого заперли в подвале с полувековым хаосом и сказали: «Найди фальшивую проводку до завтра! Или умри!»

— *Хозяин…* — в голове прозвучал жалобный мысленный писк Белки. Она сидела на столе, погрузив мордочку в лапки, и смотрела на меня усталыми золотыми глазами. — *Я слепая. Совсем. От этих твоих каракулей. И крысеныши мои жалуются! Они же не грамотные! Они нюхать должны, а не буквы разглядывать! *

Белка и ее «Служба Грызуньей Разведки» были моим секретным оружием в этом бумажном аду. Пока я копался в цифрах и юридических формулировках, она и ее хвостатое воинство прочесывали самые темные углы архивов и канцелярий, вытаскивая на свет божий то, что чиновники хотели бы похоронить поглубже.

— Терпи, Семёновна, — мысленно ответил я, потирая виски. — Терпи. Это наша пушка. Наша «Искра». Без нее Добрыня меня на арене как котенка обдерет. Ищи не буквы, а… несоответствия. Запахи подделки. Деньги, которые пахнут чужим потом и страхом. Помнишь, как учила крыс находить спрятанное зерно? Тут то же самое. Только зерно — ложь.

— *Фу-у-у, * — фыркнула Белка, но подняла голову. — *Ложь пахнет кисло и склизко. Как старая слизь. Ладно… попробуем.* Она издала короткий, высокий свист, неслышный для человеческого уха. Из-под стола, из щелей в полу мгновенно вынырнули десяток упитанных архивных крыс. Их блестящие глазки-бусинки вопросительно смотрели на свою «генеральшу». — *Слушайте, хвостатые! Новое задание! Ищем бумаги, которые воняют ложью! Кислятиной! И где много-много блестящих циферок! Кто найдет — тому двойная порция сала с хлебом! А не найдет… сами знаете! * — Она грозно цокнула зубами.

Крысы, дисциплинированные и мотивированные, ринулись обратно в щели, шурша и скребя. Белка снова уронила мордочку на лапки.

— *Счастливы? Теперь они будут всю ночь копаться в твоей пыли. А я… я умру от скуки.*

Я не ответил. Я только что нашел кое-что. В сравнительных ведомостях по добыче «Искра-Кристаллов» за последние три года. Официальные отчеты, поданные Волконскими в Казенную Палату, показывали стабильную, но не выдающуюся добычу. А вот в ведомостях, которые проходили через руки подкупленного писарька Кольки (и которые он рискнул «одолжить» за тройную плату квасом)… цифры были на треть выше! Где-то между шахтой и казной исчезали целые возы кристаллов! Укрывательство доходов? Контрабанда? И то, и другое — смертельные статьи для боярского рода.

— Вот оно! — я не удержался и хлопнул ладонью по столу, поднимая тучу пыли. Белка взвизгнула и подпрыгнула. — Смотри, Семёновна! Разница в тридцать процентов! Систематическая! Годами!

— *Циферки…* — скептически протянула Белка, косо глядя на столбцы цифр. — *И что? Они вкусные? *

— Вкуснее твоих «искряков»! — воскликнул я. — Это… это клык! Острый клык, который мы воткнем в горло Волконским! Но нужны доказательства. Не только цифры. Нужны договоры, накладные, свидетельства… что-то осязаемое.

— *Осязаемое? * — Белка навострила уши, ее сонливость как рукой сняло. — *Ты имеешь в виду… вещи? Бумажки с печатями? Золотые монетки? *

— Бумажки с печатями, — подтвердил я. — Особенно печатями. Или подписями. Что-то, что свяжет эти фальшивые цифры с конкретными людьми. С Глебом Волконским. Или его доверенными подлецами.

— *Ха! * — мысленно фыркнула Белка. — *Печати! У этих двуногих печати — как у меня орехи! Теряют на каждом шагу! * Она снова издала командный свист, более энергичный. — *Хвостатые! Смена задачи! Ищем блестящие штучки! Круглые! С картинками! Или бумажки с жирными росчерками на конце! Кто найдет — тройная порция сала! И почесушки за ушком! *

Архивные крысы, не спрашивая лишних вопросов, сменили курс. Теперь они рыскали не столько по бумагам, сколько по углам, за шкафами, под половицами — в поисках утерянных или спрятанных вещественных доказательств.

А я углубился в договоры. Земельные сделки прошлых лет. Волконские активно скупали земли вокруг Засекина, особенно после… после тех самых сомнительных «пересмотров границ», о которых говорила расписка Крюкова. И вот, в договоре купли так называемого «Пустоша Ведьмина Болота» (который, как я помнил из архивных карт, был вовсе не болотом, а плодородной поймой реки) обнаружилась подозрительная вещь. Печать продавца — мелкого разорившегося боярина Юрия Колотушкина — была… кривой. Нечеткой. Как будто сделанной с поддельной матрицы. А подпись самого Колотушкина… она отличалась от его подписи в других, более ранних документах. Была менее уверенной, дрожащей. Словно ставил ее человек под дулом пищали.

— Подделка, — прошептал я, ощущая холодную волну возбуждения. — Наглейшая подделка. Колотушкин либо подписал это под давлением, либо его подпись подделали. А печать… печать фальшивая. Волконские просто украли эту землю!

— *Хозяин! Гляди! * — внезапно просигналила Белка. Крупный крыс с шрамом через глаз (видимо, ветеран «Службы») гордо тащил что-то блестящее. Он прыгнул на стол и выплюнул передо мной… небольшую, но тяжелую металлическую печать! На ней был выгравирован все тот же Волк, терзающий Солнце. Но не фамильный герб для документов — это была личная печать! Та, которой скрепляли особо важные или особо грязные бумаги. На ребре печати читалась надпись: «Г. В. Личн.».

— Глеб Волконский. Личная печать, — я ахнул, поднимая холодный металл. — Белка! Твои крысы… они гениальны! Где нашли?

— *В щели под полом в бывшей конторе управляющего Волконских, * — доложил мысленно крыс, гордо выпячивая грудь. — *Пахла страхом и дорогим табаком. И… кровью. Чуть-чуть.*

— *Молодец, Бородавка! * — Белка мысленно похвалила крыса. — *Тройная порция сала тебе обеспечена! А теперь все — свободны! Осаду снять! *

Крысы мгновенно исчезли, как призраки. Я сжимал в руке печать Глеба Волконского. Она была вещественным доказательством номер один. Неопровержимым.

— *И это еще не все! * — Белка запрыгнула на стопку бумаг и сбросила оттуда на стол небольшой, плотно свернутый пергамент. — *Лови! Из той же щели! Пахнет подлостью и чернилами! *

Я развернул пергамент. Это был договор. На поставку «Искра-Кристаллов низкой очистки». Поставщик — клан Волконских. Покупатель… «Торговый дом „Черный Ворон“. Адрес — княжество Астраханское Сталеплавильное. Враждебное Москве княжество! Контрабанда стратегического сырья врагу! И под договором… размашистая подпись Глеба Волконского и оттиск той самой, только что найденной, личной печати!

— Вот… вот она! — выдохнул я, чувствуя, как руки дрожат от возбуждения. — Не просто укрывательство. Контрабанда! Государственная измена! Своей печатью подписался! Идиот! Или настолько уверенный в своей безнаказанности…

Я откинулся на спинку скрипучего стула, глядя на свои трофеи, разложенные на столе: дневник прадеда (символ моего оружия — ума), расписка Крюкова, кривые ведомости по кристаллам, договор с поддельной печатью на землю Колотушкина, личная печать Глеба Волконского и смертоносный контракт с Астраханью. И рядом — толстая папка, куда я аккуратно подшил копии всех этих «улик».

— *Ну что, хозяин? * — Белка устало уселась на папку, как наседка на яйца. — *Оружие готово? Твоя «бумажная дубина»? *

— Готова, Семёновна, — я потрогал толстую папку. Она была увесистой. Солидной. — Готова. Теперь осталось только… красиво ей взмахнуть на арене. Чтобы весь Засекин увидел, как спесь Волконских рассыпается в прах. Без единой искры. — Я посмотрел на Белку. — А твоему спецназу… тройная порция сала. И хлеба. И пусть Косьма сегодня постоит без овса. Герои заслужили пир.

— *Ура! * — мысленно закричала Белка, подпрыгивая. — *Слышали, хвостатые? Пир! А теперь марш отсюда, пока хозяин не передумал! Ищите сало! *

В горнице воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих в очаге поленьев. Я сидел, глядя на свою «дубину». Завтра будет бой. Странный, невиданный в этих краях бой. Бой умов. Бой бумаг против пламени. И у меня было чувство, что прадед Семён, инженер-изобретатель, глядящий на меня с пожелтевшего портрета, одобрительно улыбается в седую бороду. Мы оба знали цену настоящей силе. Силе мысли. Силе факта. Завтра на арене заговорят не заклинания, а цифры, печати и неопровержимые доказательства измены. Добро пожаловать в мою игру, господа Волконские. Ваш огонь встретит мой архивариус.

Глава 10 Ритуал перед Боем

Вечер перед дуэлью висел над Засекиным, как пропитанная порохом тряпица. Воздух был густым, тяжелым, насыщенным ожиданием крови и позора. Моей крови. Моего позора. По крайней мере, так думали все остальные. Со стороны усадьбы Волконских «Ясные Зори» доносился гвалт, способный разбудить мертвых. Вернее, разбудить всех живых в радиусе трех верст и заставить их затыкать уши. Грохот тамбуринов, дикие вопли пьяных голосов, оглушительные взрывы смеха и — периодически — гулкие *бум-бум-бум! * Добрыня, видимо, упражнялся в «огненном кулаке», пуская малиновые залпы в небо или в бедные мишени во дворе.

Доносились обрывки песен — похабных, хвастливых, с обязательными упоминаниями «бездарного червяка», которого завтра «в лепешку размажут». Факелы пылали ярко, озаряя пляшущие тени на стенах усадьбы. Настоящий пир Триумфатора до битвы. Они не сомневались. Ни на секунду. Завтра — легкая победа, публичное унижение Рогозина, конец отсрочке и переход Рогожки в их жадные руки. Глеб Волконский, наверное, сидел где-то там, в тени, с ледяной усмешкой попивая вино, уже деля в уме наши жалкие земли между своими прихвостнями. Их уверенность была таким же оружием, как и огненные кулаки Добрыни.

А по городу, как ядовитая роса, расползались другие слухи. Звягины не дремали. Их сеть шептунов и сплетников работала на полную катушку. В кабаках, у колодцев, на базарной площади — везде слышалось:

— *Слыхали? Рогозин-то… сбежал! Ночью тайком, с одним узелком! * — *Куда ему бежать-то, безродному? В лесу волкам кормом будет! * — *А может, к вражьим землям подался? Изменник! * — *Нет, я слышал — удавился от страха! Вонь на Рогожке стоит — трупный дух! * — *Волконским-то завтра кого бить-то? Воздух? Ха! *

Эти шепотки, подлые и острые, как зубы гадюки, ползли из уст в уста. Цель была ясна: деморализовать, выставить трусом, оправдать заочный приговор, если я вдруг не явлюсь. Мариша, должно быть, потирала свои изящные ручки, представляя, как я корчусь от страха в нашем полуразрушенном тереме. Лука Звягин, ее братец-исполнитель, наверняка лично руководил этой кампанией клеветы, шепча сплетни в самые доверчивые уши.

А на Рогожке было тихо. Сурьезно тихо. Как в гробу перед похоронами. Никита, бледный как полотно, бесшумно возился у очага, пытаясь сварить хоть что-то съедобное из последних крох. Его руки дрожали. Он украдкой поглядывал на меня, и в его глазах читался немой вопрос: «Боярин, да вы с ума сошли? На дуэль? Без Искры?»

Я не был в гробу. Я был за столом. Передо мной лежала не шпага и не магический жезл. Лежала моя «бумажная дубина». Толстая папка, туго перетянутая бечевкой. Внутри — аккуратно подшитые копии: расписка Волконских Крюкову, отчет о нападении «разбойников» (с приложенной фамильной пуговицей Гаврилы), свидетельские показания кабатчика «У Грязного Кабана» о «чаепитии» Добрыни (с упоминанием банки Звягиных), выписки из архивов о незаконных сделках Волконских с кристаллами Искры. Все, что удалось собрать Белкиной «Службе Грызуньей Разведки» и моим скромным талантам систематизатора.

Я перебирал листы, проверяя порядок, четкость подписей, неопровержимость фактов. Каждый лист был шпагой. Каждая подпись — уколом. Вся папка — капканом. Холодное оружие интеллекта против грубой силы магии. Я заворачивал ее в кусок плотного, хоть и потертого холста — защитить от пыли арены и возможного «случайного» огненного шальнопытия Добрыни.

В эту напряженную тишину, как нож в масло, вошел Старец Игнат. Он нес две охапки каких-то увядших трав, но его темные, пронзительные глаза сразу же нашли меня и мою папку. На его морщинистом лице играла маска отеческой заботы, но в уголках губ пряталась едва уловимая тень чего-то другого. Удовлетворения? Нетерпения?

— Алексей Михалыч, — заговорил он своим шелестящим голосом, ставя травы в угол. — Не спишь? Завтра великое испытание. Тяжкое. Душа трепещет, чай?

— Готовлюсь, старче, — ответил я ровно, не отрываясь от папки. — Каждый по-своему.

— Так, так… — Он подошел ближе, его взгляд скользнул по холсту. — Бумаги? Бумагами по «огненному кулаку»? Сила духа — это хорошо, боярин. Но против магии Волконских… одной души маловато будет. — Он сделал паузу, драматичную. — Я… пока копался в усыпальнице, в углу, под камнем… нашел кое-что. Для тебя. На счастье. На защиту.

Он протянул руку. На его заскорузлой ладони лежал предмет. Не камень, не кость. Металлический диск. Размером с крупную монету, но толще. Темный, матовый, без блеска. На поверхности — не герб, не руны, а лишь странные, беспорядочные насечки. Пахло он… ничем. Вообще ничем. Как кусок безжизненного железа. Но от него веяло холодом. Не физическим — каким-то глубинным, пустотным.

— Амулет предков, — торжественно прошептал Игнат. — От злых чар и напусков. От огня и стали. Носи на груди, под одеждой. Он… уравновесит шансы.

Белка, сидевшая на подоконнике и нервно грызя какой-то крошечный, тускло светящийся кристаллик («искряк», последний из запасов), вдруг замерла. Ее золотые глаза расширились. В голове прозвучал не визг, а низкий, предостерегающий рык, похожий на ворчание разъяренной кошки:

— *НЕ БЕРИ! Хозяин, НЕ-Е-ЕТ! Пахнет… пустотой! Холодной и хищной! Как пасть могильного червя! Это не защита! Это приманка! Ловушка! Он хочет, чтобы ты это взял! Чувствую его фальшь — аж зубы сводит! *

Я посмотрел на диск. На его странные, не несущие очевидного смысла насечки. На слишком старательное выражение заботы на лице Игната. *Слишком старательно он меня подводит под удар…* — пронеслось в голове. Зачем? Чтобы диск «случайно» притянул огненный шар Добрыни? Или чтобы он… что-то сделал со мной? Отучил думать? Сделал послушной мишенью? Или это просто отвлекающий маневр, чтобы я не сосредоточился на своем плане?

— Благодарю за заботу, старче Игнат, — сказал я мягко, но твердо. — Дар бесценный. Но… я не верю в амулеты. Верю в разум. В правду. В то, что держу в руках. — Я положил ладонь на завернутую папку. — Это моя защита. И мое оружие. А твой амулет… прибереги для кого-то другого. Кто верит в магию камней.

Игнат замер. Его темные глаза на мгновение сверкнули холодным огоньком — досады? Злости? Быстро погасшим. Он медленно сжал пальцы, пряча диск.

— Как знаешь, боярин, — его голос стал суше, шелест листьев сменился скрипом коры. — Как знаешь. Уповай на свои… бумаги. — Он резко развернулся и вышел, его тень мелькнула в дверном проеме и растворилась в сгущающихся сумерках. Тишина вернулась, но теперь она была колючей. Никита перестал даже притворяться, что варит похлебку, и сидел, уставившись в тлеющие угли, его плечи были сгорблены под тяжестью неизбежного, как ему казалось, краха.

— *Ну вот! * — мысленно фыркнула Белка, снова принявшись грызть кристаллик с яростью, несоразмерной ее размеру. — *Отшил старую лисицу! Молодец! А то этот кружочек… бррр! Мерзость! * — Она сломала острый кончик кристалла зубами. — *Но что теперь? Завтра этот огненный дурак будет орать и пулять огнем, а ты — размахивать бумажками? А если он не даст тебе говорить? Сожжет твою «дубину» с первого чиха? Тогда что? * — Ее мысленный голос дрожал от страха, который она тщательно маскировала под раздражение. — *Если помрешь, кто мне орехи покупать будет? Держись, червяк! Держись крепко! И не вздумай помереть! Я еще не наелась искряков! *

Я подошел к окну, глядя на багровое зарево над усадьбой Волконских. Их пьяный рев доносился даже сюда. Уверенные в себе. Презрительные. Глупые.

— Не помру, Семёновна, — мысленно пообещал я, завершая упаковку папки. Последний узел на бечевке. Крепкий. Надежный. Как моя решимость. — Не вздумаю. У нас с тобой еще ореховый пир будет. Целый склад. А завтра… завтра мы просто покажем всем этим «сильным мира сего», что иногда самое острое оружие — не клинок и не огонь, а вовремя подсунутая бумажка с подписью. Идем спать. Завтра — большой день. День, когда «бездарный» даст бой.

огасил светильник. В горнице стало темно. Только зарево над Волконскими да тусклое свечение кристаллика в лапках Белки, которую она грызла с отчаянной решимостью, будто пытаясь разгрызть саму судьбу, чтобы тавро «бездарного» наконец треснуло. Я лег, положив завернутую папку рядом с собой. Она была тяжелой. Тяжелой от доказательств, надежд и страха. Завтра она должна была стать легкой, как перо правды, сметающей спесь и ложь. Или похоронным грузом всех моих надежд. Ритуал перед боем был завершен. Оставалось дождаться рассвета и выйти на арену. Не с мечом, а с папкой. Не с заклинанием, а с фактами. Игра ва-банк начиналась.

****

Площадь Града Засекина напоминала разворошенный муравейник. Солнце, беспощадное и яркое, пекло спины и макушки собравшихся горожан, купцов, мелких дворян и просто любопытных зевак. Воздух гудел от сотен голосов, смеха, пересудов и предвкушения кровавого зрелища. В центре, на специально сооруженном деревянном помосте, восседали Наместник Крюков (потный и важный, словно индюк на празднике) и несколько городских старшин, исполнявших роль судей «Суда Чести и Искры».

Антагонисты спектакля уже заняли свои места. Добрыня Волконский был воплощением боярской спеси и магической мощи. Его доспехи — не грубая сталь, а чеканный мундир из легкого, но прочного сплава, инкрустированный медными вставками, которые ловили солнце и отбрасывали блики. Нагрудник украшал фамильный герб — Волк, терзающий Солнце. Шлем с подвижным забралом был откинут, открывая самодовольное, пьяное от предвкушения победы лицо. В правой руке, обутой в перчатку с усиленными костяшками, уже клубился малиновый шар чистой «Искры» — «Огненный Кулак» был готов к удару. Он переминался с ноги на ногу, бросая на меня презрительные взгляды и изредка отпуская громкие реплики для толпы:

— Не волнуйся, «Бездарный»! Быстро будет! Как чиркну — пепел! Только дуть не стану, а то разнесет пол-Засекина! Ха!

Его отец, Глеб Волконский, стоял чуть поодаль у помоста, опираясь на трость с волчьим набалдашником. Его лицо было каменной маской холодного презрения. Лишь легкая дрожь в пальцах, сжимавших трость, выдавала напряжение. Рядом, искусно изображая испуг и сочувствие, примостилась Мариша Звягина в нежно-голубом платье, обмахиваясь веером. Ее голубые глазки скользнули по мне, в них мелькнуло что-то змеиное и удовлетворенное. Они все ждали моего уничтожения. Публичного. Окончательного.

А я стоял на краю помоста. В скромном, но чистом кафтане, без единого намека на доспехи. Единственное мое «оружие» — толстая, потрепанная папка из грубой кожи, набитая бумагами до отказа. Я чувствовал ее вес в руке. Не физический — он был ничтожен по сравнению с магическим шаром Добрыни. Вес *знания*. Вес *правды*, которую они все так старались похоронить. Внутри все было спокойно. Холодно и четко, как строки в бухгалтерской ведомости. Белка, невидимая для толпы, сидела у меня за пазухой, ее крошечное тельце дрожало от возбуждения.

— *Готов, хозяин? * — ее мысленный голос был тонкой струной напряжения. — *Он сейчас как пыхнет…*

— Готов, Семёновна, — мысленно ответил я. — Держись крепче. Будет громко. Без огня.

Раздался глухой удар **гонга**. Гул толпы стих, сменившись напряженной тишиной. Крюков поднялся, откашлялся.

— Сие есть Суд Чести и Искры! — провозгласил он сиплым голосом. — Боярин Добрыня Глебович Волконский вызывает на поединок боярина Алексея Михайловича Рогозина для доказательства несостоятельности последнего в оплате казенных долгов и утверждения права Волконских на усадьбу Рогожка! По правилам… — он запнулся, вспоминая формальности, — …первый удар…

Добрыня не стал дожидаться конца фразы. Его лицо исказилось гримасой концентрации и злобного торжества. Магический шар в его руке вспыхнул ослепительно ярко, зашипел, как раскаленное железо в воде. Он занес руку для броска. Толпа ахнула в едином порыве. Мариша прикрыла личико веером, делая вид, что боится смотреть. Глеб Волконский замер.

Я не шелохнулся. Не отпрыгнул. Не поднял руки в защиту. Я просто поднял правую руку вверх, не спеша, с достоинством. Голос мой прозвучал громко, четко и удивительно спокойно, перекрыв шипение магии:

— Прошу прощения, ваше превосходительство господин Наместник! По установленным правилам Судов Чести, если поединок инициирован для оспаривания долговых обязательств, оспаривающая сторона имеет неотъемлемое право предъявить доказательства *до* нанесения первого удара. Не так ли?

Тишина на площади стала гробовой. Шипение магического шара Добрыни внезапно ослабло. Он стоял, замерший в нелепой позе с занесенной для удара рукой, его туповатое лицо выражало полнейшее недоумение. Он явно не ожидал *слов*. Крюков заморгал, его жирные щеки затряслись.

— Э-это… да… — он пробормотал, сбитый с толку. — Теоретически… да. Но…

— Благодарю, ваше превосходительство, — я не дал ему опомниться. — Пользуясь этим правом, я и намерен поступить. Позволю себе… предъявить доказательства.

Я шагнул на середину помоста, поставив свою толстую папку на небольшой столик, предусмотрительно поставленный для судей. Звук папки, шлепнувшейся о дерево, прозвучал громче, чем удар гонга. Добрыня опустил руку. Малиновый шар «Искры» погас с тихим шипящим вздохом. Он смотрел на меня, как баран на новые ворота.

— Что… что за глупости? — рявкнул он, краснея. — Какие еще доказательства?! Ты должен драться, червь!

— Все в свое время, боярин Волконский, — я ответил ледяно, расстегивая ремешки папки. — Сначала — бумаги. Как и положено в цивилизованном обществе. — Я вытащил первую стопку документов, аккуратно подшитых. — Уважаемые граждане! Господа судьи! Ваше превосходительство! Перед вами не просто скучные цифры. Перед вами — история. История жадности, лжи и злоупотребления доверием! История клана Волконских!

Ропот прошел по толпе. Я начал зачитывать, громко, отчетливо, вкладывая в голос всю силу сарказма, на которую был способен:

— **Документ первый: ** Сводные ведомости добычи и продажи «Искра-кристаллов» с рудников, контролируемых кланом Волконских, за последние пять лет. — Я поднял лист высоко, чтобы видели печати. — Как видите, цифры казенные и цифры… *реальные* расходятся. И не на копейки! На **тридцать процентов**! Целых тридцать процентов кристаллов испарились в воздух! Или, вернее, осели в карманах, не облагаемые налогом! Удивительная «магия сокрытия доходов»! Браво, боярин Волконский! — Я кивнул в сторону Глеба. Тот побледнел, его пальцы впились в трость так, что костяшки побелели.

— **Документ второй: ** — я вытащил следующий лист. — Договор о поставках. Казалось бы, обычная торговля. Но взгляните на печать покупателя! — Я указал на оттиск внизу. — Видите? Двуглавый дракон, пожирающий меч! Герб **Ханства Астраханского Сталеплавильного**! Враждебного нам княжества! А что поставляется? Отнюдь не шерсть или хлеб! **Стратегические сплавы! ** Те самые, что идут на изготовление оружия и доспехов для *нашей же* армии! Контрабанда, господа! Государственная измена в чистом виде! И все — с благословения и по инициативе клана Волконских! — Я швырнул лист на стол. Он шлепнулся с громким звуком. В толпе начался гул. Люди переглядывались, кто-то уже кричал: «Изменники!».

Добрыня стоял, как истукан. Его пьяная спесь сменилась тупым ужасом. Он не понимал слов, но чувствовал, что происходит что-то страшное. Глеб Волконский сделал шаг вперед, его лицо было искажено яростью:

— Это… это подлог! Клевета! Не верьте…

— **Документ третий! ** — моя речь перекрыла его крик. Я поднял вверх не бумагу, а знакомую, блестящую **пуговицу с волком**, прикрепленную к лоскуту ткани. — Вещественное доказательство! Пуговица с гербом Волконских, найденная на месте нападения так называемых «разбойников» на мою усадьбу Рогожка неделю назад! Разбойников, которые, как выяснилось, были наемными слугами боярина Глеба Волконского! Нападение, ограбление, попытка запугать — все налицо!

— И наконец, **главный удар! ** — я вытащил последний документ. Самый важный. Копию **векселя-расписки**. — Взгляните! Собственноручное обязательство боярина Глеба Волконского выплатить господину Наместнику Крюкову сумму в **пять тысяч золотых червонцев**! За что? А вот за что: «За услуги, оказанные в деле пересмотра земельных границ в пользу клана Волконских и к ущербу рода Рогозиных»! — Я прочел вслух ключевую фразу. — Проще говоря, господа, за взятку! За подлог! За кражу земель! И подпись — Глеб Волконский! Печать — Волк, терзающий Солнце! Свидетели — есть! — Я указал на подписи внизу документа.

Результат был мгновенным и сокрушительным.

Добрыня стоял, багровый от бессильной ярости и стыда. Его магия погасла, осанка сломалась. Он напоминал пойманного воришку, а не грозного воина. Он тупо смотрел на отца, не понимая, почему тот молчит. Глеб Волконский метнулся к помосту, его каменное лицо треснуло, обнажив животный страх и ярость. — Подделка! Воровство! Убить его! — Но его голос потонул в реве толпы.

Крюков вскочил, как ужаленный. Его лицо стало землисто-серым, пот ручьями стекал по щекам. Он задыхался, хватая ртом воздух. Он понимал — его карьере, а может и жизни, конец. Расписка с его именем! При всех! Толпа взорвалась. Ропот сменился гневным ревом.

— Воры! Изменники! Долой Волконских! — Крики летели со всех сторон.

Кто-то швырнул в помост гнилым яблоком, оно шлепнулось рядом с Добрыней. Мариша Звягина, потеряв всю свою изысканность, с визгом отпрянула, прячась за слуг.

«Дуэль» умерла, не успев начаться. На ее месте родился **публичный трибунал**. Крюков, видя, что волна гнева вот-вот накроет и его, засуетился. Он ударил кулаком по столу, перекрывая шум:

— Тишина! ТИШИНА! — Его голос сорвался на визг. — В свете… в свете вскрывшихся вопиющих обстоятельств… и злоупотреблений… — он глотал воздух, — …долги боярина Рогозина… аннулируются! Считаются недействительными! А в отношении клана Волконских… немедленно начинается полная ревизия! Сию же минуту! Всем оставаться на местах! Стража! Задержать боярина Глеба Волконского для дачи объяснений!

Стражи, растерянные, но повинуясь приказу, двинулись к Глебу. Тот отбивался тростью, крича что-то нечленораздельное. Добрыня стоял посреди помоста, совершенно потерянный, уничтоженный. Его «победа» рассыпалась в прах, смятая грубой силой фактов и бумаг.

Я аккуратно сложил документы обратно в папку. Подошел к краю помоста. Сделал неглубокий, но исполненный ледяной вежливости поклон в сторону Добрыни:

— Благодарю за честный поединок, боярин Волконский. Ваша… бухгалтерия оказалась значительно слабее вашей магии. И, как видите, куда менее надежна. — Я повернулся и сошел с помоста.

Чувство доминации было абсолютным. Сладким, холодным, опьяняющим. Я прошел сквозь расступившуюся толпу, которая теперь смотрела на меня не с насмешкой, а с изумлением, страхом и даже… уважением. Шепот летел впереди меня: «Неуязвимый…», «Бумажной магией владеет…», «Волконских на чистую воду вывел…».

Белка ликовала у меня за пазухой:

— *Видаааал?! Видал их рожи?! Добрынька — как рак вареный! Старый змей — как удав на сковородке! А Крюков — как сало на солнце! Ха-ха-ха! Ореховый пир! Устраиваю ореховый пир сегодня! Самый большой! Для всех мышей! И для себя! Тройную порцию! *

Я не мог сдержать улыбки. Победа. Полная, оглушительная. Долги аннулированы. Волконские опозорены и под ударом ревизии. Репутация «Неуязвимого» укреплена. Рогожка спасена. Казалось, можно выдохнуть.

Уже почти вышел с площади, когда почувствовал **взгляд**. Тяжелый. Колючий. Полный недоброго внимания. Я обернулся.

В глубокой тени под аркой каменного здания стоял Старец Игнат. Его темные, пронзительные глаза были прикованы ко мне. Но в них не было ни капли радости, ни тени одобрения. Там горели досада и расчетливая холодность. Как у шахматиста, чью идеально продуманную партию испортил чужой, неожиданный ход. Он смотрел на меня не как на союзника или ученика, а как на помеху. На вышедшую из-под контроля пешку.

Наши взгляды встретились на мгновение. Затем он не спеша повернулся и растворился в темном проеме арки, словно его и не было.

Улыбка замерла у меня на губах. Тепло победы сменилось внезапным холодком. Белка почувствовала мою перемену настроения.

— *Хозяин? Что случилось? Мы же выиграли! *

— Выиграли, Семёновна, — мысленно ответил я, ускоряя шаг, но образ холодных, недовольных глаз старца стоял передо мной. — Но этот спектакль… он был нужен не только мне. Кому-то еще. И, похоже, мы только что испортили чей-то очень важный план. Идем. Ореховый пир подождет. Нам нужно думать.

Глава 11 Тень Коалиции

Тишина в Рогожке после нашей маленькой победы над Добрыней на «бумажной дуэли» была обманчивой. Как затишье перед бурей. Я чувствовал это костями. Волконские унижены публично. Звягины, хоть и не пострадали напрямую, тоже получили по носу — их попытка отравить меня обернулась позором для Добрыни. Такое не прощают. Особенно такие, как они.

— *Хозяин, — мысленный голос Белки прозвучал тревожно, разрывая мои размышления над картой угодий. — Что-то не так. Сильно не так. Возле поместья Звягиных… пахнет злобой. Густой, липкой. И… старым козлом. Твоим старцем.*

Я насторожился. Старец Игнат? Подозрительный «помощник», который так вовремя появился и так настойчиво пытался втереться в доверие? Он рядом с Звягиными?

— *Где именно? Видишь его? *

— *Нет. Чую только запах. Прячется, гад. Как всегда. Но он там. И с ним… твой ледяной змей и ядовитая змейка. И тупой огненный мячик. Все вместе. Шепчутся в беседке за домом, в саду. Пахнет заговором. Очень гадким.*

Волконские и Звягины? Вместе? После всех их скрытых уколов и соперничества? Это было… плохо. Очень плохо. Значит, я стал для них настолько серьезной угрозой, что они отбросили взаимную неприязнь. Чтобы объединиться против общего врага. Против меня.

— *Слушай, что говорят! * — мысленно приказал я. — *Как можно ближе! Но чтобы не спалилась! *

— *Опасное дело, червяк! Там охрана ходит, хоть и редкая. Но… для меня не проблема! * — в голосе Белки зазвенел азарт. — *Держи уши востро! *

Я отложил карту, встал, подошел к окну. В сторону поместья Звягиных, скрытого лесом. Темнело. Где-то там, в чужом саду, под покровом сумерек, решалась моя судьба. И Белка была моими ушами в самом логове врага.

*****

СОЮЗ ЗМЕЙ И ВОЛКА

Сад поместья Звягиных «Лукоморье» в сумерках был полон теней и ароматов дорогих, ухоженных цветов. Но в уединенной мраморной беседке, увитой плющом, царила атмосфера, далекая от идиллии. Воздух был густым от невысказанных угроз и общего, жгучего желания мести.

Глеб Волконский сидел, выпрямившись как струна, его лицо в полумраке казалось высеченным из льда. Напротив него, грациозно откинувшись на резную скамью, восседала Мариша Звягина. Ее прекрасное лицо освещалось мягким светом подвесного фонаря, но в голубых глазах светился холодный, хищный блеск. Добрыня Волконский мрачно шагал у входа в беседку, изредка сжимая кулак, на котором вспыхивали и гасли малиновые искры.

— …и потому, боярин Волконский, — голос Мариши был сладок, как шербет, — мы должны отбросить прошлые недоразумения. Этот… выскочка Рогозин стал угрозой для нас всех. Он опозорил вашего сына, попытался втянуть мой род в историю с отравлением, и, судя по слухам, даже Крюков пляшет под его дудку. Он… играет выше своего статуса. Гораздо выше.

— Он играет с огнем, — глухо проговорил Глеб. Его ледяной взгляд скользнул по Марише. — И мы его сожжем. Но нужна гарантия. Абсолютная. Чтобы не было даже тени сомнения.

— Гарантия? — Мариша тонко улыбнулась, поправляя кружевную манжету. — Царская Охота. Через неделю. Великий Князь Владислав почтит нас своим присутствием. Хаос, звери, неразбериха… Идеальное место для… несчастного случая. Свидетели? Все будут слишком заняты или напуганы. Кто заметит, как какой-то «бездарный» зазевается на пути разъяренного вепря? Или споткнется на обрыве? Или… — она сделал многозначительную паузу, — …станет жертвой трагической ошибки на охоте? Стрела иногда летит не туда.

Добрыня фыркнул, остановившись.

— Вепри там здоровенные водятся! Вожак, говорят, матерый! Я бы сам его… — он замолчал под ледяным взглядом отца.

— «Несчастный случай»… — Глеб кивнул, одобряя. — Действительно, изящно. Но как? Контролировать зверя невозможно.

Тени у входа в беседку колыхнулись. Из них, словно материализовавшись, вышел Старец Игнат. Его простоватая ряба и добродушное лицо казались здесь чуждыми. Но глаза… Глаза были старыми, мудрыми и бесконечно холодными.

— Зверя контролировать сложно, боярин, — тихо заговорил Старец, его голос был вкрадчивым, как шелест змеиной чешуи. — Но… его можно направить. Разъяренного, раненого… Охотники знают: вепрь-вожак, почуяв кровь и боль, бросается на движущееся. На крик. На яркое пятно… — Он посмотрел на Глеба, потом на Маришу. — Достаточно знать маршрут отряда, где будет двигаться… объект. И уронить каплю нужного снадобья на его путь. Или на его плащ. Остальное сделает инстинкт зверя и… хаос охоты.

Мариша одобрительно кивнула, ее глаза блеснули.

— Старец мудр. Он… поможет. За скромное вознаграждение, конечно.

— Помощь Церкви всегда бесценна, боярышня, — Игнат склонил голову, но в его поклоне не было смирения. — Я позабочусь о снадобье. Сильном. Неотразимом для зверя. Лука, — он кивнул в сторону, где в тени стоял брат Мариши, Лука Звягин, тщедушный и нервный, — …проследит, чтобы оно попало куда нужно. Он… незаметен.

Лука вздрогнул, но кивнул, стараясь выглядеть решительным.

— А политически? — спросил Глеб. — После… его исчезновения. Рогожка? Что скажет Князь?

— Рогожка, — Мариша сделал жест изящной ручкой, будто смахивая пылинку, — станет спорной территорией. За долги. Крюков быстро оформит. Мы… поделим. Тихо. А что до Князя… — она усмехнулась, — …юношеский интерес к какому-то безродному выскочке быстро пройдет. Особенно если выскочка окажется мертв. Великий Князь Владислав ценит… стабильность. И сильных игроков. Какими мы и будем после устранения этой… болезни.

— Болезнь, — Глеб Волконский медленно поднялся. Его тень, удлиненная светом фонаря, легла на Маришу и Игната, как черная пелена. — Да. Он — нарыв на теле нашей губернии. И мы его вырежем. На охоте. Чисто. Окончательно. Добрыня, ты отвечаешь за отвлекающий маневр. Чтобы нужный отряд оказался в нужном месте. Лука — за доставку «снадобья». Старец — за его эффективность. Мариша… — он посмотрел на нее, — …вы обеспечите алиби и нужные слухи после. Всем понятно?

Кивки. Молчаливые, решительные. В беседке повисло согласие, скрепленное ненавистью и жаждой устранения общего врага. Старец Игнат отступил обратно в тень, его фигура растворилась так же незаметно, как и появилась. Но ощущение его присутствия, холодного и расчетливого, осталось.

— До охоты, — сказал Глеб и вышел из беседки, не прощаясь. Добрыня последовал за ним, бросив последний, полный ненависти взгляд в сторону Рогожки. Мариша осталась сидеть, ее лицо в свете фонаря было прекрасной маской, за которой скрывалось торжество предвкушения. Лука зашмыгал носом, глядя на сестру с обожанием и страхом.

Союз змей и волка был заключен. Цель назначена. Механизм смерти запущен.

*****

Я вздрогнул, когда голос Белки вернулся, полный отвращения и тревоги.

— *Хозяин! Слышала все! Гады! Полные гады! Они хотят тебя убить! На охоте! Подстроить, чтобы зверь растерзал! И этот старый козел… он им поможет! У него какая-то вонючая приманка! А тупой мячик и трясущийся Лука будут помогать! *

Холодная волна прокатилась по спине. Не страх. Скорее… ледяная ярость. Так вот оно что. Не просто пакости. Прямо убийство. Используя Царскую Охоту как прикрытие. «Несчастный случай». Чисто. Окончательно.

— *Ты где? Тебя не заметили? * — спросил я мысленно, сжимая кулаки.

— *Я? Конечно нет! Я же профессионал! — в голосе Белки прозвучала гордость. — Сидела на самой высокой ветке над беседкой. Только ветер колыхал листья, да я уши навострила. Они про тебя… такие гадости говорили! «Болезнь», «выскочка»… Аж зло взяло! *

— Хорошо, Семёновна, — я выдохнул, заставляя себя думать холодно и рационально. — Очень хорошо. Ты спасла мне жизнь. Теперь мы знаем их план. Значит… мы можем его переиграть. — Я подошел к столу, снова взглянул на карту охотничьих угодий. Теперь она выглядела иначе. Не как поле возможностей, а как минное поле. — Запомнила, что говорил Старец про снадобье? И про Луку?

— *Конечно! «Капля на плащ или путь». И Лука должен подлить. Пахнет старый козел хитро. Но мы хитрее, да? *

— Намного хитрее, — я улыбнулся без тени веселья. — Намного. Иди домой, Семёновна. Осторожно. Завтра… завтра начнется настоящая подготовка. Мы сделаем так, что их «несчастный случай» обернется против них же. Добро пожаловать на охоту, господа заговорщики. Но дичь здесь будете… вы.

Я погасил светильник, погружая комнату в темноту. Но в голове уже горел яркий, холодный огонь плана. Плана, который превратит ловушку, приготовленную для меня, в капкан для моих врагов. И первым шагом будет… узнать все о вепре-вожаке. И о снадобьях, которые сводят его с ума. И о путях, по которым ходит Лука Звягин. Работа для нашей «Службы Грызуньей Разведки» и одной очень талантливой белки-альбиноса. Игра входила в смертельно опасную фазу.

*****

Проснулся я от назойливого стука в дверь. Не Никитин — тот стучал, как медведь в берлоге, с угрозой сорвать петли. Этот стук был… официальный. Надтреснутый, но важный. Как будто почтальон принес извещение о повышении квартплаты в райцентре.

*— Хозяин! — Мысль Белки пронзила утреннюю дремоту. — К нам пожаловал… посыльный. В ливрее. Пахнет крахмалом и чванством. И держит бумажку с золотым вензелем. Интересно, съедобно ли? *

Я кряхтя поднялся. «Ливрея» и «золотой вензель» в моей Рогожке звучали так же дико, как «курорт на море» или «горячая ванна». Натянул наименее дырявый кафтан и вышел в сени.

На пороге, действительно, маячил паренек в сине-золотой куртке, явно не по размеру. Лицо вытянутое, нос презрительно вздернут. В руках — конверт из плотной бумаги с оттиском двух сплетенных зверей: волка и змеи. Волконские и Звягины. Знакомая «дружба».

— Алексей Михайлович Рогозин? — Голосок тонкий, словно комариный писк.

— Он самый. Чем обязан?

— Вам. Приглашение. — Он протянул конверт, едва касаясь моих пальцев, будто боясь заразы. — От бояр Волконских и Звягиных. На Царскую Охоту в Засекинских угодьях. В честь прибытия Его Сиятельства Великого Князя Владислава. Явиться к полудню послезавтра, к дубовой роще на северной засеке. Со своим оружием и конем. — Последнюю фразу он произнес с едва уловимым издевательством. Бездарному, мол, и оружие-то в руки брать зазорно.

Я взял конверт. Бумага была гладкая, холодная. Как нож гильотины. Внутри — стандартный текст: «Честь имеем пригласить… разделить радость охотничьей забавы… забвение прошлых недоразумений…» Бла-бла-бла. Ложь, замешанная на сале и яде. Приглашение в ловушку. Официальное, красиво оформленное.

— Передайте мою… глубочайшую признательность, — сказал я, заставляя уголки губ дрогнуть в подобии улыбки. — Рад возможности… забыть старое. Обязательно буду.

Посыльный фыркнул — видимо, моя «радость» показалась ему смешной — развернулся и засеменил прочь, пыля ливрейными полами. Я стоял на пороге, сжимая смертельную бумажку. В горле комом встала ярость. Они даже не скрывали! Формальность, прикрывающая убийство. «Со своим конем»… У меня даже лошади-то приличной не было, только старая кляча Никиты. «Забвение прошлых недоразумений»… Да, они явно собирались их «забыть», похоронив меня в лесу.

*— Хозяин, — Белка материализовалась на плече, тыкая холодным носом в щеку. — Пахнешь грозой. И… страхом? Не гоже. Планировать надо! *

*— Страх? Нет, Семеновна. Злость. Холодная, как этот конверт. Они думают, я пойду, как ягненок на заклание? *

*— А ты пойдешь? — в ее мысленном голосе зазвенел азарт.*

*— Конечно, пойду. Иначе — трус. А трусу здесь не выжить. Но идти просто так, чтобы меня там пришили? Нет уж. Надо… найти союзника. Или создать себе щит.*

Только мы с Белкой закончили обсуждать детали нашего авантюрного плана, как нагрянул… ну, скажем так, нежданный гость. Белка грызла припасенный орех, а я пытался представить реакцию князя Владислава.

— Боярин Алексей Михалыч? Мир дому сему, — раздался у ворот спокойный, чуть хрипловатый голос.

Я вздрогнул. Белка моментально спрятала орех за щеку и замерла, уши торчком. В проеме стоял Старец Игнат. Все тот же, в своем потертом, но чистеньком подряснике, с посохом и добродушно-мудрым выражением лица. Только вот глаза… глаза смотрели чуть слишком внимательно.

— Старче Игнатий, — встал я, изображая почтение. Внутри что-то насторожилось. Этот старик появлялся всегда «вовремя». Слишком вовремя. — Заходите, гостям всегда рады. Никитушка, чайку, если осталось!

— Не затрудняйся, чадо, — махнул он рукой, приближаясь легкой, неслышной походкой. Он сел на скамью рядом, положив посох. Белка на моем плече издала едва слышный предупреждающий звук — что-то вроде «кхрр». — Проходил мимо, да душа велела проведать. Слыхал, князь к нам пожаловал? Шумное дело.

— Да уж, — кивнул я, опускаясь рядом. — Весь Засекин на ушах. Охота завтра — главное развлечение.

— Охота-то охота, — вздохнул старец, и его голос вдруг стал серьезным, почти скорбным. — Да не для всех она радостью обернется, чадо. Не для всех.

Вот оно. Пошло. Я почувствовал, как Белка незаметно впилась коготками мне в плечо.

— Да что вы, старче? — сделал я наивные глаза. — Князь же, говорят, милостив. Кто пострадает-то?

— Не от князя беда, чадо, — понизил он голос, оглянувшись будто бы для вида. — От своих же. От тех, кто злобу в сердце лелеет. Слыхал я… — он наклонился ко мне, и от него пахнуло сушеными травами и чем-то еще, неуловимо чужим, — …слыхал я, что кланы Волконских да Звягиных замыслили злое на тебя. На охоте той.

— На меня? — изобразил я искреннее изумление. — Да чем я им помешал? Бездарный я, землишки жалкие…

— Помешал ты им, чадо, своей… живучестью, — произнес Игнат, и в его глазах мелькнуло что-то жесткое. — Да и княжеское внимание — штука опасная для завистников. Так вот, — он вытащил из-за пазухи два предмета: сложенный вчетверо лист пергамента и небольшой стеклянный флакончик с темной жидкостью. — Слухом земля полнится. Говорят, подогнали они из глухой тайги старого вепря-вожжака, магией разъярили. Зверь лютый, с броней как камень, клыки — что сабли. И натравить его хотят… на тебя. В суматохе охотничьей.

У меня похолодело внутри. Вепрь-вожжак — это не шутки. Магически усиленный зверь, настоящий танк на копытах. Даже опытные охотники с Даром его побаиваются. А меня, «бездарного», он разорвет как тряпку. Идеальное «несчастный случай».

— Да вы что, старче?! — вырвалось у меня, и часть испуга была не наигранной. — За что ж им так-то?

— Зависть, чадо, темная сила, — покачал головой Игнат. — Но не печалься. Не оставлю я тебя в беде. Вот, — он развернул пергамент. Это была карта Засекинских угодий с нанесенными тропами. Одна тропа, начинавшаяся недалеко от места сбора охотников, была выделена красной тушью. — Карта сия укажет тебе путь безопасный. Тропа сия почитаема предками, звери дикие ее сторонятся. По ней пройдешь — и вепрь тебя не сыщет. А еще, — он протянул флакон. Жидкость внутри была маслянистой, темно-бурой, и пузырек показался мне подозрительно… новым. Слишком ровное стекло, слишком аккуратная пробка. — Сей феромон отпугивающий. Помажь им подол одежды и руки — запах диким зверям омерзителен. Отпугнет не только вепря, но и всякую мелочь лесную.

Я взял карту. Пергамент был старый, потрепанный по краям — с виду настоящий раритет. Белка на плече едва слышно заворчала.

— Спасибо, старче Игнатий, — сказал я искренне, но с ноткой сомнения. — Нежданная милость… Да как же вы узнали-то? Про вепря-то?

— Стар я, чадо, — улыбнулся он загадочно. — Уши у стариков вездесущи. Да и птицы небесные порой нашептывают. Возьми феромон, не бойся. На травах целебных настоян, вреда не принесет.

Я посмотрел на флакон. Подозрения росли, как грибы после дождя. Слишком гладко. Слишком вовремя. Слишком… настойчиво предлагается эта защита. Особенно феромон. Кто его знает, что там на самом деле? Может, наоборот, привлекает зверей? Или просто яд какой для доверчивого дурачка?

— Благодарю, старче, — я осторожно отодвинул протянутую руку с флаконом. — Карту возьму, великое дело. А феромон… как-то неловко. Штука, видать, редкая, дорогая. Да и запахи я резкие не люблю, чихать начну посреди охоты — неудобно перед князем. Обойдусь картой да молитвой, уповая на Божью милость да ваши мудрые советы.

На лице Игната мелькнуло что-то — досада? Разочарование? — но тут же сменилось все тем же добродушием.

— Как знаешь, чадо, — вздохнул он, убирая флакон за пазуху. — Не уповай только на карту одну. Лес — стихия грозная. Бдительность не теряй. Ну, а я пойду. Дела старые ждут.

Он поднялся, благословил меня наспех и так же бесшумно, как пришел, скрылся за воротами. Я сидел, сжимая в руках пергамент. Карта казалась обжигающей.

— Ну и ну, — прорычала мысленно Белка, вылезая из-за воротника. — Старый козел! И пахнет он… фальшью! И этот пузырек! Я чуть не чихнула от вони, когда он его достал! Ты правильно сделал, что не взял!

— Да уж, Семеновна, — пробормотал я, разворачивая карту. — Помощь… Слишком сладкая помощь. Как приманка в мышеловке. Дай-ка сюда тот эскиз охотничьих угодий, что мы в архиве у Крюкова срисовывали. Тот, что настоящий.

Мы разложили обе карты на крыльце. Сравнили. На карте Игната — та самая «безопасная» тропа, выделенная красным. На нашей, настоящей… этой тропы не было вовсе! Вернее, она была, но… Она была помечена как кратчайший путь к старому логову медведей. А чуть дальше, куда она вела по карте Игната, красовалась жирная пометка: «Вепрь-вожжак. Опасен. Логово».

Я ткнул пальцем в точку слияния «безопасной» тропы и логова вепря. Потом посмотрел на Белку. Она посмотрела на меня. В ее золотых глазах отразилось то же самое понимание.

— Он… он ведет меня прямиком к этому монстру? — прошептала она, шерсть на загривке встала дыбом. — По его карте… я выйду прямо к его берлоге? И если не феромон… то…

— То меня просто съедят на завтрак, — закончил я мрачно. — А феромон… Держу пари, он не отпугивал бы вепря. Наоборот. Он бы сделал меня самым вкусным и желанным кусочком в лесу. Приманил бы зверя за версту. Вот и весь «несчастный случай». Чистая работа. Никаких свидетелей. Волконские и Звягины даже пальцем не пошевелят — просто укажут «охотникам», где я, по их мнению, заблудился. И вепрь сделает свое дело.

Я скомкал поддельную карту Игната. Гнев и холодная ярость пульсировали в висках. Так вот ты какой, «добрый» старец. Вот она, твоя забота. Ведешь подопечного прямиком под клыки разъяренного монстра. Работаешь как часы. Точный, расчетливый удар.

— Интересно, Семеновна, — тихо сказал я, глядя в сторону, куда ушел Игнат. — Кто он на самом деле? Просто услужливый «доброжелатель», подсуетившийся за пару мешков серебра от Волконских? Или… что-то большее? Режиссер этого цирка уродов? Тот, кто дергает за ниточки и Волконских, и Звягиных, и Крюкова? Кто сталкивает всех лбами, пока сам наблюдает из тени?

Белка фыркнула, плюнув шелухой от ореха.

— Кто бы он ни был, хозяин, он воняет козлом. Большим, рыжим и коварным. И его план — дерьмо. Вонючее, липкое дерьмо. Что будем делать?

Я разгладил настоящую карту. Взгляд упал на логово вепря. Потом на «безопасную» тропу Игната. Потом на место сбора охотников. В голове, как шестеренки в механизме прадеда, начали щелкать мысли. Рискованно. Очень рискованно. Но если сыграть на опережение… Если использовать их же план против них…

— Что будем делать, Белка? — переспросил я, и в углах губ заплясала знакомая ехидная усмешка. — Будем готовить сюрприз. Большой, жирный, с клыками сюрприз для тех, кто так любезно позаботился о моем «безопасном» маршруте. И для самого режиссера этого цирка. Пора показать, что в Рогожке не только квас варят, но и капканы ставят. Особенно на козлов.

Старец Игнат… Режиссер… Кто бы ты ни был, старик, твой спектакль только начался. И главная роль, как ни крути, теперь за мной. Посмотрим, чей сценарий окажется убедительнее.

Глава 12 Подготовка к Охоте: Оружие Ума

Гул стоял над Засекиным с самого утра. Весь город — от купцов в шелках до последнего нищего — высыпал на единственную мощеную улицу, ведущую к наместничьим палатам. Воздух дрожал от криков, колокольного звона и топота копыт. Князь Владислав прибывал.

И он прибыл *не так*. Не на карете, запряженной жирными лошадьми. Не в облаке пыли и помпе. Впереди скакал отряд гвардейцев в стальных кирасах, украшенных не золотом, а сложными гравированными узорами, переливавшимися на солнце голубым — признак нанесенных рун защиты. За ними — сам князь. Молодой, стройный, в практичном, но безупречно скроенном камзоле темно-синего сукна и высоких сапогах. Он ехал на великолепном вороном жеребце, чья сбруя была не просто кожаной, а переплетенной тонкими стальными нитями. Но главное — за его спиной, на специальном креплении, покоился предмет, заставивший ахнуть даже видавших виды кузнецов: компактный арбалет с причудливыми оптическими стеклами на ложе и сложной системой рычагов. Техномагия. Орудие с «Двора Стальных Чудес».

Рядом с князем гарцевал Наместник Крюков, пунцовый от напряжения и старания улыбаться, его тучный конь тяжело сопел. Князь Владислав лишь кивал в ответ на восторженные крики толпы, его взгляд — острый, любопытный — скользил по крышам, вывескам, лицам, будто оценивая не столько прием, сколько потенциал этого захолустья. В его глазах не было высокомерия, но было… нетерпение. Терпение человека, привыкшего к другому масштабу мысли и действия. За ним следовала скромная, но внушительная свита: люди в практичных одеждах, с сумками, туго набитыми свитками и инструментами, с умными, наблюдательными лицами.

Я протиснулся сквозь толпу на краю площади перед палатами. Вид князя, его спокойной уверенности, этого *арбалета будущего* — вселил странное чувство. Не надежду — слишком рано. Но… *возможность*. Этот человек был не похож на местных бояр, озабоченных только податями и интригами. Он курировал технологии. Двор Сталых Чудес. А у меня… у меня был дневник прадеда Семена. Гения, опередившего свое время. Чьи идеи могли заинтересовать такого князя.

*— Видал, хозяин? — Белка устроилась у меня на плече, ее глазенки блестели. — Конь! Каков конь-то! И штуковина за спиной… пахнет сталью и… орехами? Нет, не орехами. Пахнет силой. Острой силой.*

*— Видал, Семеновна. Видал. Это… шанс. Единственный шанс выйти из этой охоты живым и, может, даже с выгодой.*

*— Шанс? — Белка навострила уши. — Какой? Подкупить его орехами? У меня есть про запас три штуки! Отборных! *

*— Нет, — я усмехнулся. — Орехи не прокатят. Нужно что-то… весомее. Нужно его заинтересовать. Показать, что я не просто «бездарный» мишень для их стрел.*

*— А что покажешь? Твои чертежики? — Белка скептически цокнула языком. — Кто их разглядит? Он же князь! К нему не подступиться! Его гвардия пахнет сталью и опасностью… не как наши местные оболдуи.*

Она была права. Подойти к князю? Попросить аудиенции? Меня, опального Рогозина, «бездарного»? Смешно. Крюков первым бы придушил такую попытку. Да и князь… он приехал охотиться, а не разбирать проекты провинциальных чудаков.

*— Вот именно, — сказал я, глядя, как князь ловко соскакивает с коня у крыльца палат, небрежно кидая поводья конюху. — Кто их разглядит? Надо сделать так, чтобы он *увидел*. Сам. Случайно. И заинтересовался.*

*— Случайно? — Белка задумалась, почесывая ухо задней лапкой. — Хм… Случайно… А если… — Ее мысли вдруг заструились стремительно, с беличьей прытью. — А если… он *уронит*? *

*— Кто? Что? *

*— Не он! Ты! Нет! Я! — Она запрыгала у меня на плече от возбуждения. — Во время охоты! Хаос же! Всякие крики, кони скачут, звери ревут! Я возьму один твой чертеж… самый красивый, с шестеренками! Подберусь к его коню… и — бац! — уроню ему под копыта! Прямо передним! Он такой важный, конь… наверняка шарахнется! Князь посмотрит вниз — а там! Шестеренки! Циферки! Красота! Он технарь — не сможет не заметить! Поднимет! И… и спросит: «Чье?» А ты тут как тут! Скорбный вид! «Мое, ваше сиятельство, прадедушкино наследие…» И все! Шанс в кармане! Орехов мне за гениальность! *

Я замер. Идея была… безумной. Рискованной до невозможности. Конь мог не шарахнуться, а лягнуть. Чертеж мог затоптать в грязь. Князь мог не заметить. Или заметить и рассердиться на наглость. Гвардейцы могли сцапать Белку как вредину. Миллион причин, почему это не сработает.

Но… других идей не было. Вообще. Это был единственный шанс привлечь внимание князя *до* того, как Волконские или Звягины сведут со мной счеты в чащобе. Шанс, пусть призрачный, превратиться из дичи в потенциально полезного человека. В союзника. В щит.

*— Белка, — сказал я медленно, глядя на ее сияющие от собственной гениальности глазки. — Это… либо гениально. Либо мы оба умрем страшной смертью. Но… — Я глубоко вздохнул. — Другого выхода я не вижу. Готовь лапки. Берем самый эффектный чертеж. «Самодвижущуюся повозку» прадеда. С кучей шестеренок. И… да, орехов тебе потом — целый мешок. Если выживем.*

*— Ура-а-а! — Мысленный визг Белки чуть не оглушил меня. — Охоту устраиваем! Охоту на княжеское внимание! Я — гений! Не забывай про ветчину! *

Я смотрел, как князь Владислав скрывается в дверях палат, окруженный свитой и кланяющимся Крюковым. Тревога сжала сердце. Охота начиналась уже сейчас. И ставки были выше некуда. Моя жизнь — против чертежа прадеда и беличьей ловкости. Я сунул смертельное приглашение за пазуху, рядом с копией чертежа «самодвижки», которую уже мысленно отдавал Белке. Ореховый мешок… Если выживем. Большое «если».

*— Ладно, Семеновна, — мысленно вздохнул я, пробираясь сквозь расходящуюся толпу. — Пора готовиться к балу. Нам нужна карта угодий. И… информация. Все, что знают о повадках княжеского коня. Каждая мелочь. Твой «случайный» сброс чертежа должен быть идеален.*

*— Будет, хозяин! — Белка уже деловито перебирала лапками, будто представляя траекторию падения. — Я ж гений! И ветчины не забудь! Шпионить на голодный желудок — преступление против разведки! *

Я шел, чувствуя, как адреналин гонит кровь быстрее. Страх? Был. Но его перекрывало азартное предвкушение игры. Большой, опасной игры. Где моими фигурами были чертеж, белка и моя собственная голова. А противники — князь, его конь, и пара кланов, жаждущих моей крови. Нормально так, для начала дня. Пора было действовать.

*****

Карта Старца Игната лежала на столе, развернутая, как обвинительный акт. Эта аккуратная линия, ведущая прямиком в логово вепря-вожака, не оставляла сомнений. Они не просто хотели меня убить. Они хотели сделать это эффектно, с помощью «дикого зверя», натравив на меня местную легенду. Грубо. Предсказуемо. Как удар кувалдой по мухе. Но кувалда, если знать куда прыгнуть, может угодить по тому, кто ее замахнул.

*— Значит, драться будем умом, Семеновна, –* мысленно констатировал я, отодвигая злополучную карту и доставая свою, егерскую, испещренную пометками. *— Наше оружие — информация. И щепотка… возбуждающего.*

*— Возбуждающего? –* Белка, грызя настоящий орех на подоконнике, навострила уши. *— Орехов? Я — за! *

*— Не орехов, к сожалению. Хотя идея неплоха — скормить вепрю мешок фундука и посмотреть, уснет ли он. Нет. Нам нужен порошок. «Ярость Зверя». Слышала о таком? *

Белка замерла, носик задрожал.

*— Пахнет! Пахнет гадко! Как… как перебродившая хвоя, перец и злая потливость! Браконьеры им пользуются! Чтоб зверь на приманку шел слепой яростью, не чуя подвоха! Ты хочешь… вепря им накормить? Но он же и так злой! *

*— Не его, –* усмехнулся я. *— Думаю, наши «друзья» сами позаботятся о том, чтобы вепрь был достаточно зол. Нам же нужно… перенаправить его гнев. Сделать так, чтобы его «ярость» сработала против них. А для этого надо знать, где они будут, и иметь под рукой этот самый порошок. Найти бы его…*

*— Найти? –* Белка отбросила скорлупу и встала на задние лапки, боевая. *— Это ко мне! Кто тут главный по находкам? Я! Где искать? У браконьеров? *

*— Ближе. У Луки Звягина. Он — их «исполнитель». Кто, как не он, будет готовить диверсию с вепрем? Должен иметь этот порошок при себе. И наверняка не расстается с ним, как ты с орехами. Найди его. Проследи. И… позаимствуй мешочек. Аккуратно.*

Глаза Белки засверкали азартом опасной авантюры.

*— Позаимствовать у Луки? Да запросто! Он же тюфяк! Нюх — как у спящей лягушки! А я — тень! Невидимка! Ореховый бонус за кражу? Двойной? *

*— Тройной, –* пообещал я. *— Если принесешь целым и незамеченным. И ветчины. Целую гору. Теперь иди. Время дорого.*

Белка исчезла в щели под крышей быстрее, чем я моргнул. Я остался один с картами и нарастающим чувством, что собираю пазл, где все кусочки начинают вставать на свои места. Но пазл этот был с острыми краями.

**(Усадьба Звягиных)**

Лука Звягин нервно шагал по своей каморке в людской избе. На столе лежал небольшой холщовый мешочек, туго перевязанный. От него исходил резкий, тошнотворный запах — смесь хвои, перца и чего-то звериного. «Ярость Зверя». Инструкции сестры были четки: рассыпать порошок на тропе Рогозина незадолго до того, как его направят к логову вепря. Зверь, учуяв запах, придет в неконтролируемую ярость и атакует первого, кого встретит. Идеально.

Лука вздрогнул от скрипа двери. Вошла Мариша, холодная и недовольная.

— Лука! Ты готов? Завтра охота. Ты знаешь, что делать?

— Д-да, сестрица, — закивал Лука, хватая мешочек и суя его за пазуху кафтана. — Порошок тут. Рассыплю, как скажешь. Только…, а если кто увидит? Княжеские гвардейцы…

— Никто не увидит, — отрезала Мариша. — Хаос, Лука. Все будут смотреть на князя, на зверей. Ты — мелкая сошка. Справишься. Не подведи. И не потеряй этот мешок! Без него весь план — прах.

— Не потеряю! Клянусь! — буркнул Лука, крепче прижимая мешочек к боку. Он чувствовал себя гадким и трусливым, но перечить сестре боялся больше вепря.

Он не заметил пару золотистых глаз, наблюдавших за ним из темного угла под потолком. И уж тем более не почувствовал, как легкий, как пух, белый силуэт бесшумно спустился по балке и устроился в тени за его сундуком.

**Возвращение к Лёхе**

Я не терял времени. Пока Белка работала, я отправился в город. Моя цель — старые егеря, знающие угодья как свои пять пальцев. И мой квас был лучшим пропуском в их доверие. Я нашел двоих — деда Савелия, похожего на корявый дуб, и его напарника, хромого Григория, — в их любимом кабаке «У Грязного Кабана». Три кружки моего «боярского» напитка, и языки развязались.

— Вожак? — хрипло засмеялся Савелий, вытирая пену с седых усов. — Ах он гад! Да он нынче зол пуще медного гроша! Косулю задрал на прошлой неделе — так просто порвал, будто тряпку! И не съел! Так, потрепал!

— Да уж, — крякнул Григорий, припадая на здоровую ногу к столу. — Клычища — страсть! И чутье… острей иглы. Особенно на кровь чуток. Раненого зверя или человека — чует за версту, и тогда пиши пропало. Бешеный становится.

— А еще? — допытывался я, делая вид простодушного юноши, готовящегося к первой охоте. — Слышал, браконьеры чем-то его дразнят? Чтобы легче шёл?

Егеря переглянулись. Савелий понизил голос.

— Порошок есть, барчук. «Звериная пылкость», зовут. Или «Ярость». Дрянь редкая. Из кореньев каких-то да трав ядовитых. Пахнет… тьфу! Но зверь от него с ума сходит. Чует — и несется на запах, круша все на пути. Браконьеры им приманку натирают или тропу помечают. Опасно это. Да и незаконно. Князь бы приказал руки отрубить за такое.

— Ужас какой! — я изобразил испуг. — А если… случайно рассыпать? Человек на себя, например?

— Человек-то? — Григорий хмыкнул. — Да вепрь тогда вообще будет будто белены объелся! Любой, кто рядом — мишень. Особенно если порошка много. Рви да мети. Потому и опасно. Штука греховная.

Я мысленно поблагодарил стариков. Информация была бесценна. Кровь. Порошок «Ярость». И направленная ярость вепря. Теперь я понимал, как работает их план. Оставалось его… переиграть.

**Кабинет Глеба Волконского)**

Глеб Волконский полировал свой лучший охотничий рог. Лицо его, обычно мрачное, сейчас светилось злобным удовлетворением.

— Все готово? — бросил он, не глядя на Маришу, сидевшую напротив.

— Лука получил порошок. Знает, что делать, — холодно ответила Мариша. — Старец Игнат… он уверен, что Рогозин пойдет по его карте. Прямо к логову. Все сойдется идеально. Хаос охоты, разъяренный зверь… и несчастный случай. Князь даже не заподозрит.

— Хорошо, — проскрежетал Глеб. — Пусть этот выскочка-бездарь узнает, что значит бросать вызов Волконским. Его кости будут гнить в лесу, а Рогожка… скоро станет моей зимней резиденцией. И никто не посмеет вспомнить о его «подвигах».

— Никто, — согласилась Мариша, ее тонкие губы тронула ледяная улыбка. — Послезавтра, Глеб Мстиславич. Послезавтра мы избавимся от назойливого насекомого. Навсегда.

**Возвращение к Лёхе**

Я вернулся в Рогожку как раз к вечеру. В горнице пахло пылью, старой древесиной и… победой. На столе, гордо выпятив грудь, сидела Белка. Перед ней лежал небольшой, крепко завязанный холщовый мешочек. От него несло той самой «злой потливостью», о которой она говорила.

*— Хозяин! –* ее мысленный голос звенел триумфом. *— Я — гений! Я — тень! Я — королева шпионажа! Примите мешок гадости! *

Я осторожно взял мешочек. Он был легким, но ощущался тяжелым, как грех.

*— Целым? Незамеченным? Лука? *

*— Тюфяк! –* презрительно фыркнула Белка. *— Сидел, нюхал этот мешок, как дурак! Потом сунул в сундук, под рубаху грязную, и пошел ужинать. Я — раз! –* она изобразила молниеносный бросок лапкой, *– и обратно с добычей! Он даже пискнуть не успел! Орехи? Ветчина? Где мои трофеи?! *

*— Молодец, Семеновна! –* я искренне восхитился. *— Настоящий спецагент. Орехи — твои. Ветчина — завтра, с утра. А теперь… –* я развязал мешочек и заглянул внутрь. Там был буроватый порошок с мерзким, едким запахом. *– Нам нужно приготовить «гостинец» для наших друзей.*

*— Гостинец? Из этой вонючки? –* Белка сморщила носик. *— И кому? *

*— Тем, кто будет рядом. С Лукой, наверное. Или с Добрыней. Кто будет наблюдать, как вепрь рвет «бездарного» Рогозина. Надо сделать так, чтобы «Ярость Зверя»… пахла с их стороны. Буквально.*

Я достал маленький пустой мешочек из тонкой, почти прозрачной ткани (остаток от какой-то старой упаковки трав) и маленькую кисточку из беличьего волоса — подарок самой Белки еще в первые дни.

*— Видишь ли, Семеновна, –* объяснял я, аккуратно пересыпая часть зловонного порошка в новый мешочек, *– если просто рассыпать его — эффект будет слишком широким. Нам нужно… точечное воздействие. Локальный источник запаха. На ком-то одном. Или на их лошади.*

Я плотно завязал маленький мешочек, оставив лишь крошечное отверстие. Потом взял кисточку и окунул ее в масло, которым Никита смазывал сапоги.

*— Кисточкой, смоченной в масле, –* я продемонстрировал, *– мы аккуратно обмажем этот мешочек. Масло впитает запах порошка и… замедлит его распространение. Он не сработает мгновенно. Но когда лошадь побежит, нагреется… или когда человек вспотеет от волнения… масло начнет испаряться. И запах «Ярости» пойдет. Потихоньку. Но верно. И вепрь… –* я зловеще улыбнулся, *– почует его. И пойдет туда, где запах сильнее. Туда, где наши милые зрители.*

Белка смотрела на мои манипуляции, широко раскрыв глаза.

*— Хозяин… ты… ты злой гений! –* наконец выдохнула она. *— Это же… изящно! Как отравленные конфетки! А я… я должна его подбросить? Прицепить? *

*— Именно, –* я протянул ей маленький, промасленный, зловонный мешочек. *— Твоя задача — найти Луку (или Добрыню, если Луку не подступиться) во время охоты, в самый разгар хаоса, и прикрепить этот «подарок» куда-нибудь незаметно. К сбруе его лошади. К заднику кафтана. В сумку. Ты — мастер скрытых маневров.*

*— О, да! –* Белка бережно взяла мешочек в лапки, как драгоценность, хотя мордочка ее кривилась от запаха. *— Я его так пристрою, что он и не пикнет! А потом… убегу подальше и буду смотреть, как вепрь гоняется за злыми дяденьками! Ореховый спектакль! *

Я посмотрел на свои «оружие»: карту с их ловушкой, карту с моим обходным путем, и теперь — «наживку» для вепря. Все было готово. Оставалось только дождаться утра. Игры. Где ставка — жизнь. Но теперь я чувствовал не страх, а холодную сосредоточенность хищника, самому расставившего силки.

*— Да, Семеновна, –* мысленно согласился я, убирая порошок и масло. *— Спектакль будет грандиозный. Главное — твой чертеж для князя. Не забудь про него. И про синхронность. Сначала наш «подарок» Луке. Потом избавление от вепря — чтобы князь меня заметил. И только потом — чертеж Пусть представление начинается. Мы готовы дать бой. Оружием ума.*

Белка важно кивнула, пряча зловонный мешочек в свой потайной «карман» (благо, запах ее не смущал).

*— Готовы, хозяин! Орехи в меня, ветчина — завтра, а змеи… пусть трепещут! Их Ярость обернется против них! *

Я погасил светильник. В темноте пахло маслом, порохом «Ярости» и предвкушением завтрашнего дня. Дня Царской Охоты. Дня, когда бездарный Рогозин покажет Засекину, что такое настоящая смекалка. Или умрет, пытаясь. Второй вариант меня не устраивал. Совсем.