Инспектор Двора Стальных Чудес. Том 5

Глава 1 Неожиданный союзник

Кабак «У Сломанного Колеса» был местом, где время текло медленнее, а воздух был густ от запаха дешёвого кваса, жареного сала и немытого человечества. Хозяин, мужик с лицом, похожим на смятый пергамент, лишь покосился на троих молодых барчуков, ввалившихся в его заведение с разными выражениями горя на лицах. Один — красный, со сбитым набок воротником и гневом в глазах. Другой — бледный, жмущийся к стенке, будто ожидая удара. Третий — в очках, с идеально расчёсанными, но теперь мрачно насупленными бровями, отчаянно пытался оттереть с рукава фиолетовое чернильное пятно. Хозяин вздохнул. Столичная знать. Проблемы. Но их серебро звенело так же сладко, как и у других. Он махнул рукой в сторону самого тёмного угла. Пусть сидят. Лишь бы не дрались.

****

Федот Буревестников пришёл первым. Он плюхнулся на шаткую табуретку так, что та жалобно заскрипела, и, не глядя, ткнул пальцем в сторону хозяина.

— Меда! Крепкого! И чтобы сразу!

Он всё ещё пылал от унижения. Воспоминание о собственном полёте в кусты, о ледяном взгляде Василисы и её шёпоте «идиот» жгло его изнутри сильнее любого вина. И над всем этим — насмешливая, невидимая фигура того самого выскочки Рогозина, который, Федот был теперь уверен, стоял за этим фарсом.

Следом, почти крадучись, вошёл Лупей Огнецветов. Он озирался, как загнанный зверёк, и при виде Федота попытался было ретироваться, но было позно. Буревестников уже заметил его.

— Ты! Бабочник! Иди сюда! Твоя сестрица… — он начал было, но увидел настоящее, животное отчаяние на лице Лупея и вдруг сбавил пыл. — А, да ладно. Садись. Выпьешь?

Лупей, удивлённый таким обращением, кивнул и несмело присел на краешек скамьи.

— М-меня… чернилами облили, — вдруг проговорил он, не смотря ни на кого. — В библиотеке. Я даже не видел кто. Просто опрокинули флакон на мой журнал нарушений. Всё залито. Месяц работы…

В его тихом голосе звучала такая неподдельная скорбь, что Федот даже фыркнул, но уже без злобы.

— Подстроили, ясное дело. Чтоб не рылся, куда не надо.

Дверь снова открылась, впуская Спиридона Каменномостова. Он шёл с прямой спиной, но его обычно безупречный вид был испорчен: растрёпанные волосы на висках и лицо, на котором бушевала внутренняя буря из возмущения и крушения идеалов.

— Это беззаконие, — объявил он, подходя к их столу. — Преднамеренная порча имущества с целью воспрепятствования. Я идентифицировал три возможных мотива, но все они ведут к…

— К Рогозину, — мрачно закончил за него Федот, отодвигая в сторону пустую кружку и ставя перед Спиридоном полную. — Пей. Законничай потом.

Так они и сидели: вспыльчивый силач, затравленный натуралист и оскорблённый законник. Три несчастных наследника, три пешки в огромной игре, в которой они даже не понимали всех правил. Мед был крепок и дешёв. Горечь унижения, общая для всех троих, оказалась ещё крепче. И по мере того, как уровень мёда в кувшине падал, стены между ними начали рушиться.

— Меня за коня выставляют, как рысака на ярмарке! — бушевал Федот, стуча кулаком по столу. — Только и говорят: «Женись, укрепляй род, завоёвывай положение!» А я что? Я — приложение к приданому сестры? Кучер для её брачной повозки?

— М-меня сестра… Василиса… — тихо начал Лупей и, сделав глоток для храбрости, выпалил: — Она считает меня слабым. Ни на что не годным. Говорит, если не выйдет за Рогозина она, то меня отец… отец в управляющие к дальним родственникам отошлёт. С бабочками прощаться.

— А меня отец видит живым дополнением к брачному контракту! — с неожиданной страстью вскричал Спиридон, сбивая очки на переносицу. — Статья о недееспособности в коммерции! Вы понимаете? Он хочет лишить человека юридических прав на его же собственные идеи через институт брака! Это же верх цинизма!

— Да все они там циники! — рявкнул Федот. — А главный циник — этот Рогозин! Устраивает цирк, потешается над нами всеми! Заставляет нас прыгать через обручи, как дрессированных медведей!

Тишина, повисшая после его слов, была красноречивее любых криков. Все трое смотрели в свои кружки, осознавая горькую правду. Они были по одну сторону баррикад. Баррикад, возведённых их собственными семьями и этим загадочным выскочкой-инспектором.

— Значит… мы все против? — нерешительно спросил Лупей.

— Против них, — кивнул Спиридон, и в его глазах зажёгся холодный, юридический огонёк. — Против системы, которая рассматривает нас как разменную монету. Нам нужна… организация. Чёткие цели.

— Нам нужно ему насолить! — заявил Федот. — Так насолить, чтобы он забыл и думать жениться на ком бы то ни было из наших сестёр! Чтобы он сам от всего этого сбежал!

— Саботировать свадебную гонку, — сформулировал Спиридон. — Дискредитировать сам процесс. Вывести его махинации на чистую воду.

— И… и защитить себя, — добавил Лупей, впервые за вечер выпрямив спину.

Федот с размаху опустошил свою кружку и шлёпнул ею о стол.

— Клянёмся? Помогать друг другу. Мешать ему. И положить конец этому свадебному балагану?

— Клянёмся, — хором, с дрожью в голосе от страха и решимости, ответили Лупей и Спиридон.

Так, в темном углу кабака «У Сломанного Колеса», над тремя пустыми кувшинами, родился **Союз Несчастных Наследников (СНН)**.

Именно в этот момент, в разгар их пьяноватой, но искренней клятвы, дверь кабака открылась беззвучно, пропуская внутрь последнего участника этой странной драмы.

Вошел Силка Хлебодаров.

Он не выглядел пьяным. Не выглядел уставшим, злым или обиженным. Он просто вошёл, как входит в поле серый валун — ниоткуда, и сразу занимая собой всё пространство. Его пустой, безразличный взгляд скользнул по залу и остановился на их столе.

Три наследника замолчали, почувствовав ледяную волну, исходящую от этого молчаливого великана. Силка подошёл к их столу, и его движения были плавными, неестественно правильными. Он не спросил разрешения. Просто сел на свободную табуретку, которая жалобно захрустела под его тяжестью.

Наступила тягостная пауза. Даже Федот не решался нарушить её.

Потом Силка медленно, как будто преодолевая сопротивление воздуха, опустил руку в складки своего простого зипуна. Когда он разжал пальцы, на грубую, испещрённую зазубринами поверхность стола упал маленький, тускло поблёскивающий кристаллик — магический искряк, точно такой, какой Белка искала в своей лаборатории.

Федот, Лупей и Спиридон замерли, уставившись на него.

Силка положил на искряк указательный палец своей другой, огромной руки. И без всякого усилия, без изменения в выражении лица, медленно, неотвратимо надавил.

Раздался тихий, сухой хруст, похожий на растрескивание старых костей. Искряк рассыпался в мелкую, безжизненную серую пыль.

Силка поднял свои пустые глаза и обвёл ими троицу. Его голос, когда он наконец заговорил, был глухим, лишённым всяких интонаций, будто доносящимся из глубокого колодца.

— Вы играете в игры, — произнёс он. — В интриги. В обиды. В месть.

Он сдул пыль с искряка со стола, и она исчезла в темноте кабака.

— Мы играем в выживание. Не мешайте.

Он встал. Его тень на мгновение закрыла всё слабое освещение кабака. Потом он развернулся и так же бесшумно вышел, оставив после себя леденящую тишину и троих наследников, у которых пьяный жар в жилах сменился на совершенно трезвый, пронизывающий до костей холод.

Союз Несчастных Наследников только что получил своё первое, пугающе необъяснимое предупреждение. И игра внезапно стала казаться им не просто опасной, а смертельно серьёзной.

****

Агафья Каменномостова стояла за тяжёлой портьерой в покоях отца, прислушиваясь к его ровному, довольному храпу. В руке она сжимала сложенный вчетверо листок — черновик письма в университет, который так и не был отправлен. Из-за двери, в смежной комнате, доносилось сдавленное бормотание её брата Спиридона. Он вёл записи, пытаясь восстановить испорченный журнал. «Союз Несчастных Наследников»… Брат пробормотал это название во сне, и её острый ум мгновенно сложил два и два. *Бунт.* Неумелый, наивный, но бунт. Угроза всем планам, в том числе и её собственному, хрупкому договору с Рогозиным. Она смотрела на чёрное окно, где отражалось её бледное, решительное лицо. Риск был огромен. Но риск бездействия — потерять единственный шанс на свободу — был ещё больше. Она глубоко вздохнула, поправила безупречно гладкие волосы и бесшумно выскользнула из покоев. Нужно было идти к тому, кто, как и она, оказался в эпицентре этого нарастающего шторма. Ей нужен был союз внутри союза. Или, точнее, контроль над всеми ими.

****

О том, что наследники собрались и что-то затевают, мне доложил Никита. Он, красный от смущения, пробормотал, что «мальчики те, барские отпрыски, в кабаке сидели, крепко разговаривали, а потом к ним тот, тихий из Хлебодаровых, подходил… и чего-то там хрустнуло».

Я слушал, и во рту у меня медленно сохло. План, мой гениальный, многослойный план «свадьбы всех со всеми», только что дал трещину размером с царские ворота. Неудачники объединились. И объединились *против меня*. Вместо того чтобы стать послушными пешками в моей игре, они сами решили стать игроками. И хуже того — к ним подходил Силка. Что это могло значить? Угроза? Предупреждение? Или, страшно подумать, предложение сотрудничества от Хлебодаровых?

Я метался по лаборатории, сжав виски. Белка сидела на столе и наблюдала за моей паникой с философским спокойствием.

*— Ну, что я говорила? Живой материал всегда непредсказуем. Особенно когда его пинают со всех сторон.*

*— Не помогай! — мысленно взвыл я. — Они всё испортят! Они начнут тупо пакостить, привлекут внимание, всё раскроют! И Хлебодаровы в этом бардаке точно заберут своё!*

*— Может, предложить им вступить в твой «клуб женихов»? Сделать их союзниками?*

*— После сегодняшнего? Они меня на дыбу вздернут при первой возможности!*

В этот момент в дверь постучали. Три чётких, негромких удара. Не как у моих шпионов и посыльных. Как у кого-то, кто ценит время и не любит неопределённости.

Я замер. Белка мгновенно нырнула под стопку чертежей.

— Войдите, — выдавил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Вошла Агафья Каменномостова. В тёмном, строгом платье, с безупречной осанкой и лицом, на котором можно было бы высекать юридические кодексы. Она закрыла за собой дверь и окинула лабораторию коротким, оценивающим взглядом.

— Боярин Рогозин. Кажется, у нас возникли общие оперативные затруднения.

Я уставился на неё. Из всех возможных гостей она была последней, кого я ожидал увидеть в этот момент.

— Барышня Каменномостова? Какими судьбами? И… какие затруднения?

— Не притворяйтесь, — сказала она сухо, подходя к столу, но не садясь. — Мой брат Спиридон, несмотря на повреждение основного журнала, имеет привычку вести черновые заметки на вощёных дощечках. Он неосторожен в состоянии… эмоционального возбуждения. Я знаю о встрече в кабаке. Я знаю о так называемом «Союзе». И я знаю, что их следующей целью будете вы.

В моей груди что-то ёкнуло. Паника начала сменяться холодной, острой настороженностью.

— И вы пришли… предупредить меня? Из сестринской любви?

— Из любви к собственному будущему, — поправила она меня. — Наш договор, боярин Рогозин, ещё в силе. Я по-прежнему хочу университет. Вы — по-прежнему не хотите жениться. Бунт моего брата и его новых… союзников ставит под удар и ваши планы, и мои. Если они начнут неумело саботировать испытания, это привлечёт внимание наших отцов и Князя. Расследование. Дополнительный контроль. Мне будет гораздо труднее исчезнуть. Вам — гораздо труднее остаться холостым.

Она говорила чётко, логично, как будто разбирала скучный судебный прецедент. И в этой ледяной логике была своя жуткая убедительность.

— Что вы предлагаете? — спросил я, уже догадываясь.

— Я предлагаю стать вашим информатором внутри СНН. Мой брат мне доверяет. Он будет делиться планами. Я буду передавать их вам. А вы… вы будете направлять их энергию в безопасное для вас — и для меня — русло. Пусть они думают, что действуют самостоятельно. На самом деле их бунт будет контролируемым.

Я присвистнул. Это было… блестяще. Цинично, беспринципно и блестяще.

— Вы предлагаете предать собственного брата?

— Я предлагаю спасти его от последствий его же глупости, — без тени смущения ответила она. — Федот Буревестников — груб и импульсивен. Лупей Огнецветов — труслив и подвержен влиянию. Мой брат — идеалист, слепо верящий в силу правил. Вместе они способны наломать дров, после которых их просто сломают наши отцы. Я не хочу, чтобы Спиридона сломали. Я хочу, чтобы он… отвлёкся. На что-то менее самоубийственное.

Она наконец села на стул, скрестив руки на коленях.

— Взамен мне нужны гарантии. Не просто ваше слово. Письмо от вас, как от инспектора Двора Чудес, с рекомендацией для приёмной комиссии университета. И… обеспечение безопасного выезда из столицы, когда придёт время.

Я долго смотрел на неё. Эта девушка была, пожалуй, самым опасным человеком из всех, с кем я столкнулся в этой истории. Не потому что она была сильной или connected с мистическими культами. А потому что она мыслила с чистой, безжалостной ясностью. Она видела людей, включая собственного брата, как ресурсы и препятствия. И я понимал, что если мы становимся союзниками, то лишь до тех пор, пока наши цели совпадают.

— А если я откажусь? — спросил я, больше из любопытства.

— Тогда я отойду в сторону и буду наблюдать, как ваш хитроумный план, как и план моего брата, разобьётся о скалы реальности. Я потеряю шанс. Вы потеряете свободу. Возможно, и жизнь, если Хлебодаровы решат, что вы слишком беспокойны. Это не угроза, боярин. Это прогноз.

Она была права. Чёрт возьми, как же она была права.

Я медленно кивнул.

— Хорошо. Сделка. Вы — мои уши в СНН. Я направляю их, куда нужно. Вы получаете рекомендательное письмо и помощь с отъездом. Но, — я поднял палец, — никаких прямых действий с вашей стороны. Никакого риска. Только информация.

— Разумеется, — она кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения. — Я не авантюристка. Я стратег.

Она встала, поправила складки платья. Дело, казалось, было сделано. Но на пороге она обернулась, будто вспомнив о чём-то малозначительном.

— Кстати. Из тех же черновых записей брата. Он помечал не только планы собраний. Он… ведёт наблюдение за всеми подряд. Такой уж у него склад ума. Так вот, позавчера, ближе к полуночи, он записал, что видел из окна библиотеки, как Силка Хлебодаров в одиночестве покидал дворец через потайную калитку в восточной стене. И направлялся не в город, а в сторону старых, заброшенных катакомб. — Она сделала небольшую паузу, давая мне осознать. — Один. Без факела, без фонаря.

Ледяная игла прошлась у меня по позвоночнику. Катакомбы. Темнота. Без света.

— Он… может видеть в темноте? — глупо спросил я.

— Я не знаю, что он может, боярин Рогозин, — тихо ответила Агафья. — Но мой брат, человек, верящий лишь в то, что можно зафиксировать и доказать, записал это. А теперь я передаю эту информацию вам. Как часть нашего… сотрудничества. Подумайте об этом.

Она кивнула мне на прощанье и вышла, закрыв дверь так же тихо, как и вошла.

Я остался стоять посреди лаборатории, а в ушах у меня звенели её слова. «Катакомбы… без света…»

Белка вылезла из-под чертежей, её мех стоял дыбом.

*— Видишь? Даже твой новый союзник приносит тебе не только помощь, но и новые загадки. И страхи.*

*— Она права, — мысленно прошептал я. — Что может делать человек в абсолютной темноте подземелий? Идти на ощупь? Или… ему не нужен свет?*

*— Или он идёт не туда, куда нужно глазам, — мрачно добавила Белка. — А туда, куда его ведёт что-то другое. Тот самый «гул» в голове. Хозяин…*

*— Знаю, — перебил я её. — Ещё одна причина, почему план должен сработать. И почему Силку Хлебодарова нужно обязательно… женить. Вывести из игры. Занять чем-то земным, человеческим. Даже если он сам человеком не является.*

Но сначала нужно было обуздать бунт трёх других. С помощью их же сестры. Мир становился всё более и более перевёрнутым. И я понимал, что если не буду действовать быстро и хитро, то тьма из тех самых катакомб скоро накроет и меня.

Глава 2 Ночная экспедиция и древний ужас

Белка не спала. Она сидела на подоконнике лаборатории и смотрела в ночную тьму, её нос трепетал, улавливая малейшие движения воздуха. Оттуда, с востока, от старых стен, ветерок иногда доносил запахи сырой земли, гниющих кореньев и чего-то ещё — сладковатого, металлического, древнего. Того самого запаха, что исходил от Силки. Она слышала разговор с Агафьей. Катакомбы. «Без света». Каждый её инстинкт, природный и техномагический, кричал, что туда лезть не стоит. Но её любопытство, эта вечная, жгучая искра, что была в неё заложена, грызла изнутри сильнее страха. Она видела, как Лёха нервно проверяет карманы: огниво, смоляной факел, нож. Он тоже боится. Но идёт. Потому что иначе тьма сама придёт к ним. Она спрыгнула с подоконника и легонько ткнула его лапкой в щёку. *Пора. Пока ночь глухая.*

****

Идея следовать за Силкой Хлебодаровым в кромешной тьме заброшенных катакомб была, без сомнения, одной из самых дурацких в моей жизни. А учитывая насыщенность последнего времени, это о чём-то говорит.

Мы заняли позицию накануне, в сумерках, спрятавшись в развалинах старой сторожки неподалёку от той самой восточной калитки. Никиту я, естественно, оставил дома — его талант к саботажу был бесценен, но к тихой слежке он подходил как слон к фарфоровой лавке.

Белка, закутанная в тёмный лоскут, сидела у меня на плече, не шелохнувшись, её глаза были прищурены, а всё существо напряжено в ожидании. Мы ждали долго. Настолько долго, что я начал подмерзать и сомневаться в словах Агафьи. Может, Спиридон всё выдумал? Может, Силка просто любит ночные прогулки?

И вот, когда луна скрылась за тучами, превратив мир в сплошное чёрное покрывало, калитка бесшумно отворилась. Из неё вышел он. Не крался, не оглядывался. Просто шёл ровным, неспешным шагом, будто вышел пройтись до колодца. Он действительно не нёс никакого света. Его тёмная фигура была едва различима на фоне ещё более тёмной стены, и только лёгкий скрип подошв по щебню выдавал его движение.

Мы выждали, пока он скроется за первым поворотом тропы, ведущей к скалистому обрыву за городом, и ринулись вслед. Белка, сидя у меня на голове, стала моим навигатором.

*— Левее. Камень. Тише. Он не оглядывается, но… он может чувствовать иначе.*

*— Прекрасно утешаешь,* — мысленно проворчал я, спотыкаясь о корень.

Силка привёл нас к скале, поросшей колючим кустарником. Со стороны — просто ещё один участок обрыва. Но он, не замедляя шага, юркнул в, как мне сначала показалось, сплошную стену из лоз. Мы подобрались ближе. За живой завесой зиял чёрный провал — низкий, узкий вход, больше похожий на нору. От него пахло холодом, сыростью и тем самым сладковато-металлическим душком.

*— Ну что, герой? —* спросила Белка. *— Вперёд, за светом разума и смоляным факелом?*

*— Ага. Прямо за человеком, которому свет не нужен. Логично.*

Я зажёг небольшой факел. Пламя зашипело, выхватив из тьмы неровные стены древнего, вырубленного в скале туннеля. Спуск был крутым. Воздух становился гуще, холоднее, и тишина давила на уши, становясь почти осязаемой. Мы шли долго. Туннель то сужался, то расширялся, местами его своды подпирали сгнившие балки. Следов Силки мы не видели — он не оставлял ни отпечатков, ни оброненных вещей. Как призрак.

И вдруг туннель кончился. Он вывел нас в… не кладовую, не склеп, не пещеру.

Это была часовня.

Высокий зал, грубо высеченный в скальном монолите. Стены были не просто камнем — они были тщательно обработаны, сколоты в подобие ровных плит. И на этих стенах…

Я поднял факел выше. И замер.

Фрески. Потускневшие, покрытые вековой пылью и солевыми налётами, но сохранившие чёткие, жуткие очертания. На них были люди. Но не такие, как сейчас. Они были в странных, облегающих одеждах без швов, с блестящими вкраплениями на груди и голове. Их лица были сосредоточенными, почти скорбными. Они шли. Шли вглубь земли, по тому же туннелю, что и мы. Несли на плечах какие-то ящики, тянули сани. А рядом с ними…

Рядом с ними шли другие существа. Они были похожи на людей, но… не совсем. Выше, тоньше в кости. Их лица были скрыты капюшонами или шлемами, но в некоторых местах краска сохранилась лучше, и в углублениях капюшонов светились точки золотой краски. *Глаза.* И эти существа не просто шли. Они словно *просачивались* в стены, в пол, сливались с камнем. Один рисунок изображал, как такое существо наполовину уже находится внутри огромного кристалла, похожего на глыбу необработанного кварца.

Это была не миграция. Это было… возвращение. Или погребение заживо.

*— Хозяин… —* тихо позвала Белка. Её голос в моей голове звучал сдавленно.

*— Вижу,* — мысленно ответил я, и комок подступил к горлу. — *«Дети Сада».*

В центре зала, прямо под сводом, стояла каменная гробница. Простая, без украшений, массивная плита на таком же массивном постаменте. Она выглядела древнее самих стен. От неё веяло таким немым, безвозрастным покоем, что становилось не по себе.

Я подошёл ближе, не в силах оторваться от фресок. Сюжет развивался. Люди в странных одеждах наблюдали, как последнее золотоглазое существо растворялось в центральном кристалле (он был изображён на дальней стене, прямо за гробницей). Потом люди разворачивались и уходили. А на последней фреске… на последней фреске были изображены уже знакомые фигуры. Люди в простых, грубых одеждах, с лицами пахарей. Они стояли на страже у входа в туннель. Первые Стражи. Хлебодаровы.

Я обернулся, чтобы поделиться этим открытием с Белкой. И увидел, что её нет на моём плече.

Она сидела в углу зала, прижавшись спиной к холодному камню. Вся её шёрстка ощетинилась, хвост был обёрнут вокруг тела, а золотые глаза, широко раскрытые, были устремлены на фрески с выражением чистого, неподдельного ужаса. Она дрожала.

*— Белка? Семёновна, что с тобой?*

Она не ответила сразу. Потом её мысленный голос донёсся до меня, слабый, прерывистый, как сигнал сквозь толщу воды.

*— Я… знаю это место.*

*— Что?*

*— Я ЗДЕСЬ БЫЛА.*

Она вжалась в камень сильнее, будто пыталась провалиться сквозь него.

*— Эти стены… этот холодный воздух… этот запах пыли и старой энергии. Он у меня в… в памяти. Обрывки. Не вижу всего, но чувствую. Меня здесь… — она замерла, с трудом подбирая слова, — …создавали? Или… хоронили? Не знаю. Но это место знает меня. И я… я боюсь его. Хозяин, уходим. Сейчас же. Пока оно не проснулось.*

Ледяная рука сжала моё сердце. Я никогда не видел её такой. Даже при встрече с Хлебодаровым она злилась, тревожилась, но не испытывала этого животного, первобытного страха.

— Хорошо, — прошептал я вслух. — Уходим. Сейчас.

Я сделал шаг назад от гробницы, намереваясь подойти к ней и взять на руки. И в этот момент за моей спиной раздался низкий, протяжный скрежет, от которого кровь застыла в жилах.

Я медленно обернулся.

Массивная каменная плита, закрывавшая гробницу, сдвигалась. Не упала, не раскололась. Она плавно, с мерзким скрипом трения камня о камень, съезжала в сторону, открывая чёрную, бездонную пустоту внутри.

****

В покоях боярина Хлебодарова пахло тёплым тестом и дикими травами. Матрёна, стоя у простого деревянного стола, замешивала тесто для пирога. Её движения были неторопливы и точны. Отец сидел в углу и наблюдал, его лицо — всё та же маска невозмутимости. На столе лежала горсть сушёных, странного вида листьев, серовато-фиолетовых, с едва уловимым серебристым отливом.

— Положишь, дочка? — тихо спросил он.

— Положу, батюшка, — так же тихо ответила она, не поднимая глаз от теста. — Ложку. Как для аромата. Он там был, в Сердце. С той тварью. Они вдыхали пыль Сна. Теперь пусть узнают и вкус его стражей.

Она аккуратно, почти благоговейно, измельчила несколько листьев в каменной ступке. Горьковато-сладкий, пыльный аромат заполнил комнату. Боярин Хлебодаров кивнул, довольный. Это было не испытание. Это было послание. Написанное не чернилами, а на языке земли и корней. Послание, которое должен был прочесть только один.

****

После ночного визита в ту кошмарную часовню и бегства от скрипящей гробницы, я чувствовал себя так, будто меня протащили на аркане через все девять кругов дантовского ада. Спать я не мог. Каждый шорох заставлял вскакивать, а в темноте за веками мерещились фрески с золотыми глазами и чёрный провал в каменной плите. Белка была и того хуже. Она отказывалась есть, сидела, забившись в самый тёмный угол лаборатории, и лишь изредка издавала тихое, жалобное цоканье. Она *боялась*. И этот её страх был заразнее любой чумы.

Нужно было срочно что-то делать. Вернуть всё в хоть какое-то подобие нормальности. Или, на худой конец, создать громкий, отвлекающий шум. До этого у меня уже родилась идея третьего испытания — кулинарного. «Приготовить блюдо, которое раскроет вашу сущность». Звучало идиотски, пафосно и как нельзя лучше соответствовало общему тону этого свадебного безумия. Я рассчитывал на полный провал Анфисы (у той, я был уверен, кроме как поджечь кухню, талантов не было), на ядовито-изысканный десерт от Василисы (что дало бы повод громко возмутиться и завести скандал) и на что-нибудь незамысловато-деревенское от Матрёны. Хаос, крики, разборки — идеальный фон, чтобы отсидеться в сторонке и прийти в себя.

Как же я ошибался.

Испытание назначили в одном из малых залов Дворца, куда принесли три переносных очага. Зрителей было меньше — отцы, пара придворных дам из любопытства, Князь Владислав, смотревший на всё с выражением человека, наблюдающего за медленным тонущим кораблём. Я сидел на своём месте «эксперта» с каменным лицом, внутри надеясь только на одно — чтобы это поскорее кончилось.

Первой представляла блюдо Анфиса Буревестникова. Я мысленно приготовился к уголькам в виде котлет или вспыхнувшему напополам с шампанским супу. Она вышла вперёд, отставив плечо, и с вызовом посмотрела на всех.

— Мой отец, — начала она, — часто говорил: сила государства — в его солдате. А сила солдата — в его каше. Потому я приготовила гречневую кашу с тушёнкой. По-походному.

Слуга поставил передо мной миску. Я заглянул внутрь. И обомлел. Каша была… идеальна. Зёрнышко к зёрнышку, ароматная, с аккуратно перемешанными кусочками мяса. Это была не грубая баланда, а образцовое, сытное, мастерски приготовленное блюдо. Я поднял на неё глаза. Анфиса поймала мой взгляд и усмехнулась.

— Что, боярин Рогозин, думали, я только саблей махать умею? У нас в роду есть повар, двадцать лет кормивший полк моего деда. Он меня кое-чему научил.

Она не провалилась. Она сделала всё на отлично, да ещё и с намёком на воинскую доблесть своего клана. Удар был парирован. Я пробормотал что-то одобрительное и отодвинул миску. Первый заход провалился.

Василиса Огнецветова выступила второй. Её десерт был произведением искусства: воздушный безе в виде лебедей, плывущих по озеру из бледно-розового желе. Красиво, изысканно, смертельно скучно. И, что самое главное, абсолютно безопасно. Она сама, с ледяной улыбкой, отломила кусочек и съела, демонстрируя отсутствие яда.

— «Лёгкость бытия», — сказала она, глядя прямо на меня. — Иногда сущность — в умении сохранять хладнокровие и не позволять внешним обстоятельствам нарушить внутреннюю гармонию. И чистоту.

Её слова висели в воздухе, полные скрытых смыслов. Она намекала и на мои неуклюжие интриги, и на свою непричастность к краже чертежей. Яд был, но не в десерте, а в подтексте. И я ничего не мог с этим поделать. Пришлось похвалить изящество. Второй заход — полный пролёт.

И, наконец, Матрёна Хлебодарова. Она несла своё блюдо просто на деревянной доске, прикрытое полотняной салфеткой. Улыбка её была всё такой же простодушной.

— У нас в деревне, — заговорила она, — самое душевное блюдо — это пирог. С чем бог послал. Я нарвала диких трав, что у самой стены растут, где земля старая, сильная. Пирог «Сон полуденный».

Она сняла салфетку.

Пирог выглядел… неаппетитно. Тесто было грубоватым, сероватого оттенка. Но не это заставило меня замереть. Это был запах.

Сладковато-горький, пыльный, до боли знакомый. Запах той самой часовни. Запах древней плесени, сухих кореньев и той странной, металлической сладости, что витала в воздухе вокруг гробницы.

У меня перехватило дыхание. И в тот же миг я почувствовал, как Белка, сидевшая у меня за пазухой, вся напряглась, словно вжалась в мои рёбра. Потом её тело затряслось. Мелкой, бесконтрольной дрожью.

*— Хозяин…* — её мысленный голос был тонким, пронзительным визгом ужаса. — *Запах… это запах из тех катакомб! Травы… они росли там, у самой гробницы! Я помню этот запах в памяти! Как пыль!*

Я сидел, не двигаясь, глядя на улыбающуюся Матрёну, а внутри у меня всё обрывалось.

*— Спокойно, Семёновна. Может, просто похоже…*

*— НЕТ!* — мысленно закричала она, и в её «крике» была настоящая истерика. — *Это ОНИ! Они знают! Знают, что мы были там! Это послание! Они говорят, что нюхали ту же пыль, что и мы! Это не пирог, это метка!*

Матрёна, тем временем, невозмутимо отрезала большой кусок пирога и протянула его мне на грубой глиняной тарелке.

— Отведайте, боярин. Очень… бодрит. Память освежает.

Её глаза, тёплые и простые, смотрели прямо на меня. И в их глубине, мне почудилось, мелькнуло нечто холодное и знающее. Не угроза. Констатация. *«Мы видим вас».*

Я взял тарелку дрожащей рукой. Запах ударил в нос, вызывая спазм в горле. В зале все смотрели на меня. Князь, отцы, дамы. Ждали, когда я откушу.

— Я… — я попытался заставить себя улыбнуться. — Пахнет… очень необычно. Пряно. Позволю себе отведать позже, вдумчиво. Спасибо, барышня Хлебодарова. Очень… оригинально.

Я поставил тарелку на стол рядом, будто она была раскалённой. Матрёна склонила голову и отошла, не настаивая. Её дело было сделано.

Остаток испытания прошёл в тумане. Я что-то говорил, подводил итоги (формально победила всех «оригинальность подхода»), благодарил. Но мысли мои были там, в подземной часовне, и с жутким пирогом на столе.

Когда всё закончилось, и люди стали расходиться, я остался сидеть, уставившись в ту самую тарелку. Белка вылезла, её мех был взъерошен, а глаза дики.

*— Они следят за нами. Или чувствуют. Сквозь землю, сквозь камень. Этот пирог… это было предупреждение. Вежливое. Следующее может быть не таким вежливым.*

*— Что нам делать?* — мысленно спросил я, чувствуя, как паника, холодная и липкая, подбирается к горлу.

*— Играть дальше,* — неожиданно твёрдо ответила Белка, хотя дрожь в её лапках ещё не прошла. — *Но теперь мы знаем, что играем не только с людьми. И что одно неверное движение… и нас могут пригласить на пирог, с которого уже не встают.*