INSIDIAS - Три пути человечества

Глава 1 - Подземный вечер.

Бункер жил и стонал — трубами, насосами, скрежетом дверей. Это было похоже на огромный перегнойный организм: кто-то стучал шпателем по отросткам грибницы, кто-то тащил по коридору колеса с металлическими частями для ремонта переборок, а где-то глубоко рычала декадентская помпа, борясь за каждый литр чистой воды.

К питчасу столовая — сердце поселения — гудела, словно сама была наполнена электромоторами. Обитатели Бункера, такого же вечного, как их усталые лица, толпились у обшарпанных столов: в центре за чанами с кислой похлёбкой, по периметру — за шумом разговоров и перешёптываний. Каждый приходил сюда не просто есть — питчас был единственным моментом, когда все оказывались вместе и можно было хоть вздохнуть свободней.

— Ого, смотри, опять кто-то насос заклинил! — раздался голос Рэйни, ловко протискивающегося к столу. Он был коренаст и лыс, но энергии в нем было, казалось, на троих.

— Может, тебя туда и отправят? — дразнил его Джек, зная, что Рэй не растеряется ни среди проводов, ни сгоревших контактов. Бет незаметно бросила взгляд на Рэйни, и пальцы сами легли на тканевый, неказистый гаечный ключ — мягкую игрушку, которую она связала сама, и теперь таскала на плече, как оберег. Бет была из тех, кто смотрела обычно хмуро, но чувствовала глубже других. В толстых митенках, с иголкой за ухом — она считалась пытной вязальщицей, её работы украшали и рукавички малышей, и защитные намордники взрослых.

— Если насос опять заест, ты не вылезешь из техотсека до следующего питчаса! — попробовала пошутить она, хотя вышло чуть слишком заботливо.

— Только бы не пришлось менять опять клапана, — ухмыльнулся Рэйни, — мать говорила: «Рейки — головой, гайки — руками». А у меня и то, и другое целое!

Из глубины столовой доносился металлический гул: старшие вручную тянули канализационный шланг — тот самый, что часто рвался у поворота, заставляя весь ярус вонять еще сильнее. В это время, чтобы залить тёплой водой столовые баки, механики-дежурные бытовали в респираторах даже здесь: мелкая пыль, грибные споры, редкие испарения — всё смешивалось до каши, что прилипала не только к фильтрам, но и к щетинам. Джек натянул маску покрепче. Его глаза блуждали по комнате, где сплеталась привычка подчиняться со страхом сказать что-то не по уставу. За соседними столами обсуждали распределение пайков и сколько ещё хватит подшитых фильтров, а в дальнем углу — кидали друг другу связки вязаных перчаток. У каждого своё: старики подрезали пакли для утепления, кто-то возился с восстановленной лампой, кто-то ремонтировал изоляционный костюм — всё в пространстве этого глухого гудящего мира было связано с делом, с пользой, с выживанием.

Рэйни вдруг вполголоса обратился ко всем троим:

— После питчаса я снова должен идти на осмотр распределителей. Но если надо разок стащить тебя на соседнюю ветку, — кивок на Джека, — чтобы встретиться, как раньше…

— Может, вы уже засядете вместе на своей любимой вентиляции и бросите всё на самотёк, — буркнул Джек, отмечая не без зависти: дружба этих двоих больше напоминала медленный вальс притяжения, где никто не торопился делать первый шаг.

Бет подвернув шнурок игрушки-ключа:

— Не трожь Рэйни! Он же тебе потом три раза спасёт фильтр, когда у тебя клапан потечёт.

— Да и тебе тоже, — усмехнулся Рэйни и хлопнул по дружески Джека по плечу.

В этот момент, из распределителя громко хрипнул дежурный сигнал:

— Механики — на проверку. Вязальщицы — готовить мешки и рукава!

Толпа начала расходиться, и ребята вышли на подъярус. Здесь, в глубоком коридоре, свет от старых ламп был едва заметен, а воздух пах затхлостью, теплотой рук и множеством лет, проведённых под землёй. Все трое привычно шагали друг за другом, их маски потели от дыхания. В каждой были различимые царапины и следы мелких ремонтов, как у большинства жителей — у каждого поколения свой рисунок из потёртостей.

— Слушай, Бет. Покажешь мне новый узор вечером? — вдруг тихо сказал Рэйни, когда тени уже вытянулись.

— Если найдёшь ещё немного ниток… А если нет, дам свой старый на вечер — для тебя всё сошью, — ответила она, стараясь казаться безразличной, но игрушка-ключ заёрзала у неё на ремне особенно заметно.

— Вы только не засядьте в вязании, а то я опять останусь один на дежурстве у шлагбаума, — пошутил Джек и вдруг понизил голос: — Может, как только старшие лягут, опять попробуем пробраться к аварийному клапану? Там сейчас пусто, и слухи о треске заглохли.

Рэйни кивнул серьёзно

— Главное — не вляпаться в начальство.

Бет только улыбнулась

— Ну что, мальчишки, на счёт три? Кто первый доползёт до шахты, тому лишняя порция грибовок.

Их смех отразился в сводах шахты, смешавшись с гудением труб и движением большого подземного механизма — общины, которая вот уже триста лет не знала иной жизни, кроме этой: между кашей, фильтрами, вязаными игрушками и вечным ремонтом.

---

Коридоры были узкие и низкие — каждый раз приходилось пригибать голову из‑за ржавых прогонов, ища опору среди нескончаемо влажных перил и старой обмотки кабелей. В отдельных закутках еще мерцали тусклые огоньки: там кто‑то зашивал порванную спецовку, чистил забившийся фильтр или просто дремал, завёрнутый в тряпичную пелену. Рэйни первым шагнул к двери аварийного клапана, привычно постучал костяшками три раза — условный сигнал, чтобы обозначить своим. За дверью было темно, лишь местами блестели неровные лужицы конденсата, словно осколки другого мира.

— Давай, Джек, твой черёд, — шепнула Бет. — Я в прошлый раз чуть не налетела на ашалелого дежурного.

Джек присел на корточки, оглядевшись по сторонам, осторожно подвигал покоцанную панель. За её краем, в пласте ремонтного коридора, пахло сырой резиной и озоном от недавно прогоравших проводов.

— Никого, — прошептал он, поманив жестом друзей.

Рэйни просочился первым — ловко, привычно, ни разу не споткнувшись. Можно было не сомневаться: если бы не он, они бы тут и недели не продержались сами. Бет подтянулась последней, привычно прижав к груди мягкий вязаный ключ. Внутри было чуть просторнее, чем в жилых коридорах: стояли две массивных трубы, на стене — чёрный распределительный щит, облепленный отметками прошлых ремонтов.

— Сейчас покажу, как перемкнуть старый сенсор, — хвастливо сказал Рэйни. — Если потом кто спросит, это не я был — а Крот из третьего яруса!

Он вынул из кармана железную спицу, аккуратно снял верхнюю крышку с прибора. Джек между делом рассматривал коробку для запчастей: среди полезных мелочей попадались настоящие сокровища — обломок старой монеты, стеклянный шарик, даже кусочек прозрачного пластика с неровными краями.

— Вот ведь раньше делали, — пробормотал Джек. — Смотри, Бет, нашёл что‑то.

Она элегантно выуживала из кармана нитку, пробовала связать петельку на найденной детали — так рождались новые безделушки, которыми потом они хвастались тайком друг перед другом.

Рэйни, не отрываясь от ремонта, предложил:

— К ближайшему питчасу я починю распределитель, а вы пока прикройте вход! Если кто пойдёт — свистнете.

— Не кисни, герой, — поддразнила его Бет, прислонившись к трубе. В маске она выглядела совсем взрослой, но в глазах мелькала всё та же детская игривость. Джек неспешно рассматривал старую маркировку на стене: здесь когда‑то был запасной выход или какой‑то агрегат, теперь — просто покосившаяся вывеска и лавка-решётка для ремонта. Внезапно сверху раздался звонкий механический удар, потом громкое шипение.

— Тише! — прошептал Джек, — кто‑то идёт!

Трое прижались друг к другу, прислушиваясь. В коридоре скривился чей‑то силуэт. Но это оказался Мьют — худощавый старик, со странной манерой таскать за собой кучу ключей.

— Вы опять тут? — оглядел он их с ленивой улыбкой. — Не боитесь, что вас заметят?

— А ты? — выпалила Бет чуть дерзко.

— Я боюсь только остаться без фильтров, — ухмыльнулся Мьют. — Сейчас будут проверять вентиляцию насосной, если что — предупрежу.

Он легко исчез, оставив за собой едва слышный звон связки похожих на игрушечный брелок ключей.

— Ну, вроде никто больше не идёт, — выдохнул Джек. — Слышали, вечерняя проверка на том ярусе.

В этот момент по системе прошёл тихий вибросигнал — начальство требовало быстро вернуться на центральный круг. Это значило: приближалась внеплановая сверка. Кто‑то что‑то натворил или сломал, и теперь всех соберут ради допроса — или наказания.

— Быстро обратно, — скомандовал Рэйни, пряча свои инструменты. — Если нас не досчитаются, папаша твой точно оставит меня у насосов на ночь. Бет с яростью сунула в карман любимого ключа, проверила, чтобы не зацепить им расплетённые швы на поясе, и первой побежала к выходу. Когда они вернулись на центральный ярус, столовая была уже полна — гудела, шумела, кто‑то спорил из‑за распределения пайка, кто‑то менял лоты на починку обуви, а в углу уже стояли трое дежурных — грозные, в тёмных масках. Грядёт разбирательство. В воздухе повисла тревога, но не паника — а вечная, привычная для Бункера неуверенность: быть замеченным не в том месте, не в то время.

---

В центральной столовой суета утихала, словно по команде. Дежурные, похожие лицами из-за одинаковых масок, быстро перекликались, сверяя списки, не пуская никого в боковые коридоры. Старшие смотрели сурово: в их глазах читалось раздражение — им не нравились внеплановые сборы, только сбивали распорядок. Край стола для молодёжи заняла тишина. Джек нервно барабанил пальцами о багровую краску пластика — взгляд его отца обжигал сильнее, чем сырой воздух. Рэйни, снимавший со щеки каплю пота, пытался казаться спокойным; Бет вертела на пальце игрушечный вязаный ключ, внезапно затаив дыхание.

— Откуда возвращаетесь? — прозвучал чужой бас с порога.

Вошёл надзиратель смены, одетый чуть строже других: синий ремень на изношенном комбинезоне сразу обозначал его статус.

— Мы у сортировщиков были, — попытался ответить Рэйни, играя на правде: туда он действительно должен был идти.

— Только там с вами не видели технику, — сухо перебил надзиратель. — И не троих.

Фокус внимания резко переключается на Джека. Его отец — Райдер-старший — встал, тяжело уронив ладонь на стол, будто хотел не одёрнуть, а продавить до пола.

— После вечернего сигнала кто разрешал уходить к аварийным отсекам?

Тишина уплотнялась, казалось, вся комната слушала только этот стол.

У Джека тихо сжались кулаки, но он выдержал взгляд.

— Мы… проверяли распределитель. Там автомат трещал, — сказал он, стараясь держать голос ровно.

— Сами взяли работу? — холодно осведомился Райдер-старший. — Без заявки мастеру? Без допуска?

Рэйни попытался вмешаться:

— Это я подозреваю, что клапан пропускал. Могло бы быть опасно…

— У нас не принято делать «на глаз». Всё по воле Хрона, всё — под присмотром старшего! — перебил другой взрослый. — Нарушение — сразу на распайку или лишение пайка!

Кто-то из взрослых одобрительно поддакнул, у кого-то зашевелился страх. Отец всё ещё не сводил взгляда с Джека.

— После смерти матери — думаешь, тебе всё можно? Думаешь, защитит дружба с этим безответственным головорезом? — он повернулся к Рэйни, словно тот был виноватым по умолчанию. Рэйни чуть побледнел, но не отступил:

— Не моя вина, что у вас в обходной поломка. Джек — не хуже старших знает схему. Может, попробуйте хоть раз выслушать, а не просто кричать?

В воздухе будто треснуло что-то невидимое. Вокруг стола двигаться стало опасно: внимательные взгляды цеплялись за каждое движение. Райдер-старший чуть подался вперёд.

— Я не позволю моему сыну зарываться ещё глубже в яму, чем мы все сидим. И не собираюсь его вытаскивать из грязи, в которой сами решили ковыряться!

Джек чувствовал — сейчас ещё секунда, и голос внутри него вырвется, скажет что-то, что нельзя будет забрать назад. Но Бет тихо, незаметно сжала его запястье:

— Не надо, — прошептала она под дых, — сильный не тот, кто громче.

В этот момент надзиратель жестом потребовал:

— Все трое — в мастерскую! И чтобы по отдельности сегодня — смену на расчистку и вечером доклад мастеру. А лишний паёк пусть отдают на следующий цикл.

Взрослые наконец отвели глаза, шум в зале начал постепенно возвращаться, словно ничего и не было. Рэйни послал отцу Джека долгий, пронзительный взгляд:

— Если бы не мы — эта труба давно бы текла. Уж лучше я в мастерах опасен, чем вы в списках бесполезны…

Отец, не ответив, ушёл в сторону распределителя.

Выйдя из зала, они шли по коридору, каждый возвращал себе дыхание — сперва коротко, неровно, а потом всё уверенней. У первой же переборки Бет еле слышно сказала:

— Проклятая эта система, всюду ловушки, всюду углы!

Джек наконец выдохнул.

— Не могу больше жить и слушать, как будто я ничей, никто. Всё в этом мире держится на том, чтобы лишь не высовываться, не говорить, не делать…

Рэйни покивал, вытирая грязь с ладоней:

— Если бы хоть один взрослый пытался слушать, хоть раз… А то всё — только указки и крики.

Бет улыбнулась слабее:

— Мы же всё равно станем старшими, когда этот мир будет нашим. Только бы не забыть себя…

Казалось, до следующего питчаса была ещё вечность. Но впервые вместо страха внутри потрескивало что-то другое. Непримиримое. Так за очередной рабочей сменой и крохотной отвоёванной дырой для себя трое всё лучше понимали: самая опасная поломка — не в клапанах, а в правилах, что губят волю. И тьма не всегда в глубине коридоров.

---

В мастерской пахло старым металлом, жжёным пластиком и чем-то слабо химическим — смесью смазки, пыли и грибных спор. Это было святилище механиков. Полки вдоль стен ломились от инструментов: тряпичные свертыши с железками, коробки с пружинами, великоватые разводные ключи древнего поколения. Солидные стеллажи вваливались друг на друга, а в центре — стол с мощной лампой, где грибы-подсвечники отдавали флуоресцентный розоватый свет. Джек сел чуть поодаль, молча перебирая ветхий ящик с мелкими деталями. Бет уселась за треснутую скрутку кабеля, аккуратно достав и маленькие вязальные спицы: пока мальчишки работали, она всегда управлялась с нитками, заодно ловко подкладывая подручный материал в общую копилку. Рэйни уже привычно облачился в рабочий передник — у механиков единственная роскошь: плотная ткань с нашивками и шрамами прожитых лет. Он вдел в уши шумоизолирующие затычки и принялся разбирать мелкую механику от старого насоса.

— Вот ведь дали работы, — Бет широко зевнула, — и лишний паёк отобрали, будто мы зря суетимся.

Рэйни, не отрываясь от дела, буркнул с трудом скрываемой досадой:

— Они бы сами один раз полезли в клапан для развлечения… Джек, подай-ка головку на двенадцать, вон ту, справа.

Джек поискал нужную деталь, задел локтем коробку — из неё посыпались гвозди и прищепки, которые старшие экономно сберегали для ремонта обуви.

— Прости, — шепнул он, — зря я тогда ответил в зале. Лучше бы вы умолчали обо мне.

Бет мотнула головой:

— Если бы не ты — нас бы на самом деле засадили к грибникам на неделю. Ты всегда вперёд полезешь. Даже если опасно.

Рэйни поднял голову:

— На то друзья и есть — искать, чинить, если не хочешь снова жить, как все. Без малейшего риска они бы тут одичали.

Он помедлил, потом сунул Джеку в руки старую треснувшую маску респиратора.

— Присмотри: фильтр тут забит, но если правильно вычистить, можно разобрать и поставить на место заглушку. Даже пару часов продержит, если что.

Разнеслась череда рутинных хлопков: ключи, отвертки, стук каблуков старших, возня за стеной — всё это звучало, как сердцебиение поселения. Вскоре в рабочий отсек зашёл Мьют, ленивый и внимательный:

— Вам тут сдать мешки для пайков, — он протянул целую охапку неспешно сшитых мешочков. Бет тут же перехватила их, на ощупь выискивая свои метки.

— А мне нужен кто-то посильнее, чтоб подмог у вентиля с той стороны, — он глянул на Рэйни.

— Всегда пожалуйста, — отозвался тот, бросая взгляд на Джека и Бет.

Когда Мьют и Рэйни ушли прочищать вентиль, Джек и Бет остались вдвоём за длинным столом. Джек перебирал сцепки гаек, а Бет, спрятав глаза, вывязывала новое ушко для игрушечного ключа — если потеряется, будет запасное.

— Ты знаешь, — сказала она негромко, — иногда мне кажется, что выхода нигде нет. Сколько поколений нас зарывают в эту работу, а никто не пытается понять: а что, если поискать дальше… Бывает у тебя такое?

Джек кивнул:

— Мне будто не хватает воздуха не в респираторе, а внутри.

Она скривила губы:

— Вот если бы тайно ускользнуть ночью… вдруг выбраться мимо насосов.

— Туда, где никто уже не ходит? – переспрашивает Джек.

— Например, к южной переборке. Там, где красная табличка — “ЗАПРЕЩЕНО”. Мне Рэйни рассказывал: по схеме там должен быть аварийный переход, вроде как, куда‑то глубже… Никто с тех пор, как закрыли ярус, даже не пробовал попасть туда.

Джек оживляется:

— А если соберём инструмент, старые фильтры и запас ниток для твоего ключа? Можем попробовать!

— Сегодня не получится — надзиратели кругом. Следующий питчас — когда все на дежурстве у главного бака…

В этот момент на пороге появился Рэйни, стряхивая с респиратора грязь:

— Слышу планы! Без меня ни шагу. На юге всё так заварили, что только механик пролезет. Если решитесь — скажу, как отключить сигнализацию по старой схеме.

— А если нас поймают? — с опаской спросила Бет.

— Тогда будем вместе на распайке, зато вместе, — ответил Джек, и впервые улыбка проскользнула сквозь респиратор.

— Решено, — тихо сказал Рэйни. — Завтра после питчаса. Я отвлеку старших у вентиляции. Берём всё, что может пригодиться, и идём. Хотя бы узнаем, есть ли у Бункера второй выход… Или хоть какая-нибудь правда.

Они переглянулись. Впервые за много питчасов день стал казаться не серым.

В этот вечер работа казалась легче, будто за шумом ключей и цикадой вентилятора уже скрывалась новая жизнь — не по чётким ячейкам, а вне схемы. В мастерской, полном звонов и огня старых ламп, трое друзей договаривались о самом важном шаге в своей жизни: сделать то, чего до них не рискнул.

---

Питчас к вечеру был напряжённее обычного — то ли сама столовая становилась теснее, то ли разрастающаяся тревога сближала людей, как воздушный голод. После ужина все, как обычно, расходились по своим закуткам, но сегодня Джек смотрел на уставших взрослых и думал, что больше не хочет быть похожим на оседлых стариков с застывшим взглядом. Он тайно проверил содержимое мешка — туда легли: старый, но ещё рабочий респиратор с запасным фильтром, моток крепкой бечёвки, складной ключ Рэйни и обломок компаса (нашедший когда-то у затопленного яруса). Бет сшила всем по паре утеплённых перчаток и, совсем незаметно для просмотра, уложила трёхцветную верёвку, в которую вплела фигурку-ключик. Каждый знaл: её удачу в серьёзном деле лучше не отвергать. Перед отходом на ночную уборку Джек, будто невзначай, подошёл к мастерской, где уже ждал Рэйни. Тот тёр руки, нервно глядел по сторонам:

— Я займусь сигналкой, чтобы не подняла шум. У нас миксов сорок — не больше, пока основной сторож пьёт свой ночной чаёк у центральной насосной. Лучше поспешить.

В дальнем переходе появлялась Бет — в привычных митенках, глаза к глазам, плечи по-детски упрямы.

— Всё взяла: наш ключ, немного ниток, да набор для мелких заделок. Запасные фильтры тоже здесь, — хлопнула по мешку.

— Если что-то пойдёт не так, летим сразу к северному отсеку, — тихо сказал Рэйни, — там всегда можно смешаться с первыми рабочими. Главное — не встрять в обход ночного дежурного.

— А если «что-то» — это поломка или ловушка? — уточнил Джек.

— Тогда работаем так: я чиню, Бет — следит, а ты — сторожишь подход, — быстро сказал Рэйни. — Все вместе до конца.

Они взглянули другу в глаза, первое серьёзное молчание повисло между ними. Потом уже всё пошло как-то легче: набросили рабочие куртки поверх обычных, поправили респираторы — и отправились вглубь. Первым шёл Рэйни — привычный к инженерному лабиринту бункера. Внутренние туннели в ночную смену почти пусты: только хрипели где-то насосы и изредка проскальзывал свет фонаря сменщика, спешащего, чтобы лишний раз не нарваться на начальство. В боковом коридоре у аварийного южного шлюза Рэй присел у стенного блока, вытащил петлю скрученных проводов и касанием коротко замкнул «усики» щитка. От этого старый металлический индикатор моргнул и замер — сигналка сбита:

— Тридцать минут тишины, не больше, — шепнул он.

Джек и Бет быстро проверили снаряжение. В респираторах было душно, но без них — ни шага, тут воздух пах не просто сыростью и пылью: споры за засовами — хуже любой плесени. За первой переборкой был длинный туннель, за которым все трое раньше видели только табличку “ЗАПРЕЩЕНО”. Дальше — глухой резиновый ковёр, много валявшихся когда-то крепёжных ящиков, низко нависший потолок. Джек шагал с опаской, прислушиваясь к каждому звуку.

— Осторожнее, тут иногда ямы — плиты осели, — предупредил Рэйни. — А мне мать говорила, тут у кого-то щиколотка застряла навсегда.

Вдоль стены росли странные грибы, не похожие на «домашние» съедобные: их шляпки светились мягким зеленоватым светом, и если дотронуться — спрыгивала мелкая пыльца.

— Красиво, — прошептала Бет, — жаль, что не для кухни.

Они шли дальше, пока туннель не сузился, по стенам побежал густой, почти невидимый конденсат. Рэйни попробовал свет ржавой переноски из мастерской: в мутном луче появился полосатый проход вниз.

— Там, — указал он. — По карте должна быть дублирующая секция, которую запирали ещё три поколения назад.

Он покопался в потёртой схеме, сверяясь с каждый изгибом. Крышка у перегородки поддалась тяжело. За ней — чёрная толща, уже другая атмосфера: воздух стоял гуще, лампочки выгорели почти все, но был проход глубже. В самом конце — старый аварийный выход на техническую галерею, утыканную заброшенными агрегатами, баллонами под крышками, скрученной проводкой. В двери — запечатанный люкс красным штампом, ржавый, в двух местах пробитый и забитый кусками пластика.

— Вот он, — подтвердил тихо Рэйни, — второй ярус, нет активных зачисток. Дальше ни один рабочий с нашего поколения не бывал.

Но дверь не открылась так просто, как надеялся Рэйни — пришлось использовать и их связку, и его тяжёлый ключ:

— Вместе, — выдохнул Джек. — Раз, два, тянем!

Металл со скрипом дал слабину, вдруг из-за заслонки на них дохнуло потоком иной, более сырой и тяжёлой духоты. Фонарик вырвал из темноты отражение какой-то блестящей панели — и кучу покрытых плесенью ящиков.

— Вот тебе и запретная зона, — Бет утёрла со лба пот, — тут как будто никто не был сто лет, только грибы и мрак.

В этом пространстве время тянулось иначе, звук шагов делался более глубоким. Джек шагнул первым:

— Смотрите, тут… какие-то знаки, буквы на стенах. Не те, что на наших ярусах.

Бет осторожно провела пальцами по символам:

— Древние. Может, старое сообщение.

Рэйни, прижав игрушечный ключ к груди, посмотрел с совсем иным лицом — взрослым, собранным:

— Теперь — наш ход. Если что-то найдём, возвращаемся только втроём. Никому — ни слова, пока не поймём сами.

Где-то под ногами скрипнули доски, откуда-то из глубины прошло едва слышное эхо — звук чужого механизма или просто старого железа. Но трое не отступили. Они знали: назад дорога будет трудной, но сегодня они впервые перешли черту — туда, где начинается неизвестное.

---

За проржавевшей переборкой царил иной, первобытный мрак. Воздух был тяжелее, чем в любом дыхательном проходе: глухо и скользко, будто стены выдавливали влагу прямо в лица. Рэйни первым проверил опору, хрустнул сапогом по рассыпающейся пластовой доске и осветил вперёд. Их фонарики выхватывали куски странного пространства: повсюду стояли заплесневевшие ящики, какие-то старые, уже невиданные приспособления. В некоторых кучах лежали обломки масок старого образца — большие, странно вытянутые, с давно истлевшими фильтрами. У стены виднелись похожие на реликвии инструменты: массивные ключи, барабаны проводов, даже чья-то старая куртка, сохранившая отпечаток давней жизни.

Бет аккуратно касалась стен — тут росли почти прозрачные грибы с тонкими ножками, и их биолюминесцентное марево бросало на потолок причудливые узоры.

— Посмотрите, — шёпотом, чтобы не потревожить эхо, позвала она, — тут что-то написано…

На стене был слабо различим трафарет: "Тех. отсек-Ю-2. ВНЕ ПЛАНА. ЛИЧНЫЙ ДОСТУП."

Рядом ржавыми буквами: "ПРОПУСК СТРОГО — ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО".

— Почему так запечатали? — замер Джек.

— Может, что-то опасное, — ответил Рэйни, вглядываясь, — или ценное. Лишние руки не должны были сюда пройти…

Они осторожно пересекли прочерченный коридор, стараясь ничего не уронить: под ногами хрустели, будто кости, обломки сломанных деталей, кое-где гудел воздух в старых трубах, невидимой сетью пронизывая нижние уровни бункера. В одной из ниш нашли большой ящик с выцвевшим клеймом — будто три чёрточки и круг. Внутри — покорёженная электроника, платы, провода, записи на неизвестном им языке. Рэйни бережно вынул одну схему, повертел в руках:

— Никогда таких не видел... Это не как у нас.

— Может, работа тех, кто строил первые этажи, — предположила Бет.

Они шли дальше, один из закутков оказался складом испорченного обмундирования; кое-где валялись порванные фильтры или крашеные жгуты для ремонта. Чем глубже спускались, тем гуще становился мрак и ощущение, что самим воздухом здесь не дышали слишком давно. Темнота в запретной зоне была вязкой и тяжёлой, будто глина. Мокрый воздух казался гуще даже, чем у Пустхора. Фонарики друзей с трудом пробивали эту вязь, вырывая из мрака рваные рукава старых комбинезонов, крючья, покосившиеся шкафы с неизвестными эмблемами. Здесь не ждали хозяев сотни лет. Рэйни скользил вперед первым — в руках старый гаечный ключ, в глазах жадный блеск механика: столько здесь было неузнанного, что сердце билось чаще и будто тревожней.

— Осторожнее, — шептал он, — тут может всё что угодно зацепиться…

Джек двигался ровно, но внутри всё дрожало. Бет шла между ними — повернув вязанный ключ-оберег к себе, на всякий случай. Время от времени она останавливалась у странного светящегося гриба, трогала его спицей, будто искала скрытый механизм. Глубже, за завалом из остовов шкафов, послышался глухой металлический стук.

— Слышите? — Бет перевела дыхание на шёпот.

— Похоже на эхо… — задумался Джек.

За очередной ржавой дверцей они обнаружили длинное, низкое помещение, похожее на звездолётный отсек из старых сказок. Среди ящиков высился настоящий монстр: массивный корпус бура, покрытый чёрной угольной вздутой краской. В воздухе стоял запах масла и чужой жизни.

— Это… бур! — ахнул Рэйни.

Но не вещь потрясла их — на консоли управления, словно охваченный сном наяву, лежал человек. Не местный: его мягкий скафандр был странного, почти серебристого цвета, на груди — синее клеймо наполовину истёрто. Рядом с ним, навалившись на консоль, явно в смертной судороге застыл тёмный, остроуглый, совсем не похожий на человека сломанный силуэт — Мантис? Из той самой легенды у костров, о которой давно уже почти не вспоминали всерьёз. Ребята застыли: даже воздух не сразу вернулся в лёгкие. Перед ними лежала не только разгадка, но и абсолютный страх. Бет первой сделала шаг, невольно сжав своего вязаного ключа так, что сбоку он стал похож на детскую игрушку-компас.

— Это… человек?! — дрожащим голосом спросила она. — Смотри на значок!

Джек не смел подойти ближе, но свет его налобного фонаря вырвал черты незнакомца. Лицо — осунувшееся, покрытое фильтратом крови и грязи, но молодое. На рукаве, словно искаженным языком, написано : Лин Фрэй – Ват-лидер. Кровь тёмными пятнами скользила по манжете. С другого края консоли, полуобнимая его уже скрюченной когтистой конечностью, застыл чудовищный труп, теперь это был лишь расчленённый остов с продырявленной грудью. От него исходил химический, невыносимо чужой, отвратительный запах. Рэйни, не отпуская нагрудный фильтр маски, присел к человеку, дрожащей рукой проверил пульс:

— Всё… — выдохнул. — Ещё жив. Совсем слабо.

Бет, подавив слёзы, звучно глотнула и шагнула следом:

— Он… настоящий, живой. С поверхности. С поверхности!

— А это… — она не осмелилась смотреть на монстра из кошмаров — ведь они только в сказках были…

Джек сразу понял: всё, во что верили взрослые, рушилось на глазах. Бур работал — и кто-то через толщу веков прорвался к ним. Здесь не место страхам, только трём друзьям и правде.

— Смотрите, — прошептала Бет, — он дышит! Его прикрыл бур… Он прятался…

Прошло всего лишь мгновение, но в жизни троих случилось что-то большое: страх отчётливо смешался с надеждой.

Рэйни перевёл взгляд с консоли на Джека и Бет:

— Нам нужно его спасти! Узнать всё! А это…

Рэйни ткнул ногой в труп зверя — и даже сквозь маску, казалось, пересилил детский страх окончательно.

— Это — враги или просто жертвы? Теперь важнее понять, чего бояться.

Джек зажал ладони на лице:

— Мы… Мы нашли правду раньше взрослых.

На секунду над могильной тишиной зависла только мысль: отныне их трое — первая разведка нового мира, где реальны и люди снаружи, и приходящие из тьмы чудовища. А Лин Фрэй — их первый живой мост через полусказочное прошлое в опасное, настоящее – теперь.

---

Они склонились над лежащим человеком. Бледный, еле слышно дышащий через полуоторванную маску, он был жив — и сам этот факт тряс их больше страшилок про демонов Мантис. Джек осторожно коснулся плеча чужака, а Бет приложила к его губам мокрую ткань из фляги.

— Эй… — тихо, почти по-детски звал его Джек, — Очнись… ты слышишь нас?

Рэйни нащупывал пульс у шеи мужчины:

— Жив, но едва-едва…

Лицо Лина дёрнулось. Он попытался что-то сказать, хрип вырвался из пересохшего горла — ни звука. Бет вновь промокнула ему губы, в этот момент он вдруг раскрыл глаза. Взгляд — тяжёлый, отчаянный, дикий. Три фигуры в респираторах — последние, что видели его за гранью сна.

— Н-нужно… — Он с трудом сглотнул, чуть приподнявшись, — Сигнал… В механическую… консоль…

Он на секунду выронил сознание, но по его судорожному жесту они поняли: требуется дотянуться до панели управления бура.

— Помоги, — прошептала Бет.

Рэйни быстро осмотрел схему на пульте, увидел большую клавишу с неистёртым знаком. Без лишних вопросов Джек подскочил на выступ, и весь их маленький отряд, за решётками респираторов, вдруг стал одним целым.

— Вот здесь! — Бет опознала нужную панель.

— Жми! — подал знак Лин, его рука слабо легла на остывший рычаг.

Когда пальцы легли на клавиши, системы бура вдруг проснулись. Из-под пола, из глубины, пошёл жар, зарычали цепи, треснул глухой свет внутри контрольного стекла. Все лампы на мгновение ожили: бура заиграли ослепляющими всполохами красного и белого цвета. На панели бегущие знаки сменялись строками текста на незнакомых языках.

Лин с трудом выдохнул, склонившись на панель:

— Сообщение… Вверх… Подземные… Люпрома… Ж… Живы…

С консоли вспыхнул короткий передающий сигнал. Где-то высоко послышался рёв, будто цепная реакция, а затем — треск, удары и искры внутри механизма. Произошла вспышка, и силовые предохранители с треском начали плавиться — что-то в механизме сработало не так.

— Уходим! — заорал Рэйни.

Пламя и дым охватили внутренности бура. Огонь прожигал записи, плёнки, инструкции, даже труп монстра стал распадаться на угли. Всё, что было открытием века — сгорело у них на глазах. Они выскочили из консольного отсека последними силами, бросились обратно к тоннелю. Железные стены дрожали от пожара и вспышек. Дым забивался в респираторы, руки Бет дрожали сильнее мускулов. Джек оглянулся — следов не осталось: правда гасла в одном коротком, болезненном пламени. Когда они оказались в безопасности старого яруса, вся троица тяжело опустилась на пол. Позади — только сажа и опалённые остатки выдумок.

— Весь мир будет думать, что нам приснилось, — простонал Джек с горечью, глядя на пустую ладонь.

— Никто не поверит… — сказала Бет и уткнулась лицом в свой вязаный ключ.

Рэйни молча посмотрел на друзей, и во вздохе его впервые не было ни злости, ни восторга.

— Но мы знаем. И теперь нам придётся доказывать это самим.

По их ритуалам уже давно начался утренний питчас. Доказательства исчезли. Осталась лишь истина, идущая за тремя через пустые, таинственные глубины. Сигнал вверх был отправлен, но вместе с ним в дыму исчез и человек с поверхности — единственный мост между их забытым миром и далёкой правдой. Вспышка выбила всех троих обратно в спасительный, хоть и чёрный от копоти, туннель.

Рэйни подтащил большую железную дверь, захлопвнув за собой:

— Всё, — выдохнул он с удушливым скрежетом в горле, — мы не могли иначе…

Наступил гнетущий холод. Все трое сидели на корточках у ржавых гермодверей, не в силах поверить, что произошло. Бет прижала к груди чернеющий вязаный ключ — будто только в этом осталась хоть какая-то ниточка к детству и надежде. Прошло несколько мучительно долгих минут.

Наконец Джек встал первым, едва заставив себя говорить:

— У нас больше нет ни бура, ни доказательств, ни… ни того, кто хоть что-то знал о поверхности.

— Его и вправду звали Лин… и он был из другого мира, — шепнула Бет, не открывая лица.

За спиной клубился едкий дым, в нём сгорала их попытка вырваться из подземного вечера. В лицо бил страх — но теперь это был не страх неизвестного, а страх одиночества перед истиной, которую никто не поверит. Они поплелись по туннелю обратно. Паёк на сегодня был потерян, но что важнее — исчез и прежний смысл питчасы, работы, даже молчаливых забот. На подходе к рабочим отсекам Рэйни остановился, налёг на стену:

— Я не вернусь туда, — проговорил он хрипло. — Хоть кто-нибудь из взрослых поверит, если мы расскажем?

— Нет, — ответил Джек, и голос его впервые звучал вовсе не по-детски. — Теперь у нас только то, что мы видели сами. Только мы и знаем — всё, что рассказывают о поверхности, не выдумки.

Бет молчала. Только стиснутые пальцы выдали — и пустой взгляд в синеву лампочки на воротах.

— У нас нет улик, — подытожил Рэйни, чуть усмехаясь, — но есть то, что может быть началом.

Тихий шёпот Бет был полон внезапной упрямой силы:

— Всё равно кто-то когда-то услышит. Даже если не из наших… однажды, кто-то.

Они шли дальше — не зная, встретит ли их порицание или вовсе изгнание, но впервые зная больше всех в Бункере. Теперь в их руках была не просто тайна сгоревшего бура — но и новая, крепкая дружба и жгучая страсть к поиску настоящей правды. И это — было начало совсем другой, взрослой истории.

Глава 2 - Обелиски Пустхора.

Пути обратно казались бесконечными, хотя с поверхности все они вели неизбежно — в сердце деревни, в свет полустёртых ламп и к глухому звону рассветных смен. Троица вернулась едва живыми: чужое пламя будто впиталось в кожу, сажа не желала отмываться ни водой, ни молитвой про себя. На каждом шагу казалось — за плечом смотрят. Но всё вокруг жило, как прежде: пахло грибами, кисло-сладко коптил тщедушный завтрак, в мастерских визжали пилы и бренчали пустые ведра. Никто не спросил их вслух, что случилось, но взгляды были остры, как лезвия. В утреннем распределении заданий Бет дрожащими руками принимала куклы-мешки на зашивку, Джек пытался рутинно укладывать инструменты, а Рэйни убеждал себя не сверлить взглядом вечно похмельных старших. Всё было, как всегда, — и было уже невыносимо прежним. Словно кто-то пробил в их мире дыру, через которую привычная рутина вытекала неуловимо и быстро. Цикл длился муторно и напряжённо. Рабочие мерно шатались между мастерской, складом, грибницами, но в каждом углу шептались и обменивались взглядами: слух о ночном пожаре разрастался, собираясь в ком мятых сплетен.

— Ночью чуть запретную секцию не подпалили!

— Нечисто… кто-то играется с Хроном, а зря — точно беда случится…

— Дети вечно лезут куда нельзя, так и до демонов недалеко!

Те, кто исподтишка заметил сажу на лице Рэйни или бедра Бет, уже строили версии. Для старших же уже всё было решено: нужно «встряхнуть цепь», проверить веру. По расписанию, этим вечером собиралась Дума — главное общее собрание, где выносились все беды и все надежды. Люди стекались в большой отсек — Здесь, в кольце глиняных идолов с розоватым свечением, стояли целыми семьями. В каждом идоле был вделан кусок того самого Хрона — легендарного кристалла-спасителя, что, по учению, когда-то три сотни лет назад провёл энергию в издыхающий бункер, удержал тепло, дал последнюю искру и защиту.

---

В центре на алом камне возвышался главный идол: массивная чаша с мощным затаённым светом внутри. По периметру — статуэтки поменьше, с вкраплениями кристалла, что тускло светились сквозь века. Когда замолкли последние шепоты, на возвышение поднялся Райдер-старший — отец Джека, главный Чтец Хрона. Его лицо, в бороздах, казалось вырезанным стамеской. В зале для Думы, на фоне многоголосого приглушённого гула, Райдер-старший всегда был фигурой почти неестественной, недосягаемой. Он вышел из-за алтаря плавно, как призрак ритуалов и древних страхов. На нем — три слоя длинных, тщательно расшитых платьев; верхний — густого чернильно-синего цвета, с пылающими на солнце лентами из стекла и бисера, отороченный мехом прежних теплиц. Второй — насыщенно-малиновый, хрустящий от вшитого серебра, с сотнями крошечных розовых камней, будто отражающих отсвет Хрона в идолах. Нижний держал тепло тела, высокий, обшитый золотыми нитями, и чуть выступал из-под прочих, выдавая возраст такой роскоши. Всё его тело было покрыто украшениями: на запястьях поблескивали драгоценные металлические браслеты и массивные кольца на каждом пальце — и на каждом золотой коготь, искусно выгнутый вниз и отточенный, будто для боя. Эти ритуальные когти ознаменовали его как самого сильного в общине — того, чей дух сильнее скверны демонов и любого соблазна из кромки внешнего мира. Вокруг шеи Райдер носил ожерелья из обсидиана, меди, кусочков малахита и кварца — символы династии Чтецов, каждый камень наделённый легендами рода и, конечно, крошечным микрокристаллом Хрона в оправе. На лице у него был респиратор — не простой утилитарный, а отлитый тонкой работой: с серебряными вставками, бескрылым гербом деревни, изошедший причудливой вышивкой традиционных символов — восходящего света, замкнутой петли, ока Хрона. И больше всего вниманием приковывала шевелюра: длинные густые дреды, сцепленные крошечными, плотно пригнанными к волосам железными кольцами, местами — украшенные острыми трубками, переливающимися розово-жёлтым, словно тёплый след дыхания самого бога-кристалла. Когда он поднимал руку — золотые когти поблескивали огнём свечи в идоле, а по залу проходила лёгкая дрожь восхищения и суеверного страха. Голос Райдер-старшего был глубок и тяжёл, как у колокола; его речь не просто обрывала тишину — она властвовала над ней:

— Дети Хрона… Сыны тьмы, что держим свет, слышьте! Каждый наш вздох дарован Хроном, да будет он хранителем и судьёй. — Он шёл вдоль идолов, неся перед собой скипетр с вделанным в вершину осколком кристалла. Розовый свет чуть дрожал на его лице.

— Дьяволы Скверны, забытые наверху, давно мечтают прорваться сквозь наш щит!

Его дреды покачивались, а когти поочерёдно касались каждого идола — будто благословляя народ.

— Скверна, поселившаяся на поверхности, изломала разумы, родила бесов Мантис, изуродовала братьев, что некогда были нам роднёй! Но мы… — его рука взметнулась, золотые когти зацепили отблеск свечи, — …мы стоим, потому что наш кристалл не погас, а вера крепче железа!

Паства замерла; даже у самых юрких подростков захватило дыхание. Только сейчас Джек, стиснув кулаки, осознал, как сильно отец отличается от любого обычного жителя: он — почти живое воплощение Хрона, страшный и прекрасный одновременно, — символ того, почему никто не спорит с традицией вслух. Райдер склонился над семьёй одной рукой, золотыми когтями совершив быстрый, почти незаметный знак защиты:

— Кто усомнился во Хроне, пусть вспомнит — только здесь мы живы. Только здесь, под щитом кристалла и волей Чтецов, нет скверны, нет демона!

Он тяжело посмотрел на молодых, задержав особенно долгий взгляд на сыне, и голос его был спокоен, но упрёк резал сильнее побоев:

— Каждый, кто ставит под сомнение свет, играет с вечной ночью. Всё, что мы есть — лишь потому, что нашу веру хранят сердца сильнейших.

В этот момент зал и вправду раскололся на дыхание: старшие будто напитались силой Хрона и словом Чтеца, а среди молодых впервые не только страх и смущение мелькнуло — впервые разросся глухой гнев и упрямство. Толстый, сладковатый полумрак Думы давил. Розовое мерцание Хрона в идолах шевелилось на лицах, расчерчивая морщины старших и плотно стиснутые губы молодежи. Джек стоял чуть позади, между плечами Рэйни и Бет. В сердце пульсировала злость и горечь, но годы послушания пытались удерживать язык. Он ловил отцовский взгляд — тяжёлый, как плита, пронизывающий его мысли до самой сути. В голове то и дело вспыхивали воспоминания о том, что они видели: сожжённый бур, Лин, демонический остов, крик зовущий наружу. И всё это — страшнее, но чище и реальнее любого рассказа про древние испытания или обереги из Хрона. Руки Джека потели, а тик в левой ноге никак не сбивался. Его отец — каменное воплощение традиции, власть, воплощённая в трёх слоях платьев, кольцах и осколках Хрона. Но сегодня Джек ощущал отчётливо: между ними пролегает пропасть. Райдер-старший закончил речь и оставил над залом утяжелённое молчание. В этот момент Джек почувствовал, что не выдержит — если сейчас не скажет, то больше не сможет смотреть в зеркало без отвращения.

— Отец… — шагнул он вперёд. Голос сначала дрогнул, но крепчал с каждым словом. — Почему наш свет — это запертая дверь? Почему вера в Хрона стала страхом любого движения влево, любого самостоятельного вопроса? В зале зашептались. Бет попыталась ухватить Джека за рукав, Рэйни сжал кулаки, готовясь вставить слово или оттащить друга. Райдер остановился, его когти лёгкими касаниями ударили о дерево кафедры.

— Ты забываешься, сын мой, — прошипел он, не повышая голоса, что только усилило напряжение. — Всё, что вне Хрона — скверна! Мантис возникли из сумятицы, из сомнения. Те, кто пошёл против света — стали демонами. Джек, впервые не отводя глаз от отца, продолжил:

— Я видел то, о чём вы не решитесь даже молиться. Там, за дверьми южного отсека, не миф! Бур — настоящий! Человек с поверхности был жив, а Мантис — был не просто сказкой, а мясом и кровью. Всё горело, всё исчезло. Но правда — жива. Вы отвернётесь даже теперь?!

Идолы в зале будто потускнели. Бет и Рэйни нервно смотрели по сторонам — несколько подростков кивнули в полутьме, старшие же начали горячо гудеть, требуя обуздать смуту. Одна из бабушек жалобно помолилась про себя перед кристаллом. Райдер-старший шагнул вниз, чтобы быть выше сына даже на земле.

— За ересь, за сомнение в силе Хрона, за желание вытащить скверну в наш дом мы искупаем вину так, как искупала каждая семья триста лет!

— Дума требует испытания для сомневающихся!

Толпа одобрительно загудела. Бет расплакалась, но встала плечом к другу. Рэйни взял Джека за руку: ни шагу назад.

---

Райдер-старший громко провозгласил:

— По древнему обычаю, пусть трое, запятнавшие себя, будут низведены к работе в Пустхоре: деревне прокаженных мицелием.

— Без ночи и отдыха, без прикосновения к Хрону, без еды, кроме раз в два цикла, до тех пор, пока дело их не очистится трудом.

Шёпот пробежал по залу. Пустхор — самое страшное место у жителей подземелья: там гниют отроки Хрона, очищают от плесени вентшахты, невозможный грибковой спёртый воздух, где погибали даже лучшие из молодых.

— Если скверна в их душах исчезнет — Хрон укажет знак. Если нет — братья получат урок завета на поколения вперёд.

Джек услышал, как в толпе одна из малых девочек вдруг выдохнула, а другой подросток отвернулся, стиснув ладони в кулак. Всех детей пугали изгнанием в Пустхор за плохое поведение, но не всерьёз. Отец приблизился к сыну так, что их лица оказались на одном дыхании:

— Сильнейший не тот, кто хулит, — прошептал он, явно для троих. — Сильный — кто хранит свет, когда все — тьма.

Джек ничего не ответил. В сердце его всё смешалось: злость к отцу, ненависть к нему как к чтецу, жалость и гордость. Он почувствовал стыд и боль — но впервые это были настоящие, его собственные чувства, не навязанные системой.

Рэйни, обливаясь потом, прошипел:

— Мы выстоим. Мы покажем, что есть правда — даже если Хрон против.

Бет кивнула сквозь слёзы:

— Пусть знают, что мы не ослабнем.

---

Трое стояли в мрачном коридоре, ожидая конвой из двух немногословных охранников. Райдер-старший ещё раз взглянул на них так тяжело и холодно, будто никогда не был ни отцом, ни другом. За спинами, у глиняных идолов, толпились другие жители, смотрели украдкой, шептались — с жалостью, страхом, с противной смесью злорадства и суеверной опаски. Бет сжимала дрожащие пальцы, обрывок от шерстяного ключа она стиснула до боли — её рука белела на фоне серого рукава. Рэйни горел напряжённым бунтарским страхом: зубы стучали тревожно, он весь был будто на взводе, готов сорваться на бег или выкрикнуть что-нибудь яростное, но горло сдавливало ощущение безысходности. Джек же был замкнутый, обмотавшись в себя, в голове у него роились вопросы: «Не здесь ли всё кончится? Не здесь ли правда о границе воли?».

Пустхор из детских рассказов представлялся чем-то вроде преисподней. Все, кого отправляли туда, или возвращались совершенно другими — смотрели в пол, молчали, сутулились, — или не возвращались вовсе. Когда пришли охранники, герои почувствовали мерзкое спокойствие: приговор окончателен, и можно хотя бы не мучиться ожиданием. Вход в Пустхор — низкий железный люк, цепкая вонь сырости и грибницы ударила в лицо уже на первой ступени. Из чистой части Бункера их уже было не узнать — на облагающем покрытии одежды выступили пятна, на шее и лбу — новые капли пота и, кажется, даже лёгкий зуд, будто кожа сразу начала реагировать на чуждую атмосферу. Их вывели в просторный сырой зал, где не было привычного розового света Хрона — только грязновато-жёлтый свет ламп, а по углам выросли настоящие белёсые леса из грибов. Стены — трещины, в которых плесень и мицелий ползли друг на друга, где-то среди теней стояли низкие фигуры в тяжёлых, грязных халатах, с пустыми, поглощающими все оттенки лицами. Встретил их старик — лицо было покрыто тёмным налётом по скулам и ушам, а голос звучал приглушённо, как в парнике:

— Здесь не разговоры ведут, здесь ферментируют, — произнёс он монотонно, не глядя им в глаза. — Брать из раздатки ведро, резак и щётку. Ряды от второго до шестого — ваши теперь.

Работа началась сразу, без объяснений:

— Райдер, очищай мицелий под полками, где влажно — не трогай, где сухо — скрести до песка и собирай в ведро.

— Девка, твоя работа — сортировка спор: смотри, чтобы в отсевах не попадались очень тёмные, их сразу в чёрную корзину.

— Лысый — сбор шляпок с верхнего яруса и подбор сросшихся: не рви резко, только проворачивай.

Повсюду пахло сырыми грибами, солёными выделениями и старым потом. Кусты мицелия росли даже у основания деревянных ботинок, ткань одежды быстро намокала, кожа начинала чесаться. Иногда между рядами мелькали прокаженные — качающиеся, медленные фигуры в балахонах, а издалека раздавались тихие мольбы или монотонные молитвы. Один мальчишка-младший работник, бледный и с белёсыми веками, прошёл мимо настолько медленно, что казалось — он не заметил новеньких вовсе. Обед (по местному — «чавтва») был быстро и без церемоний: каждому — миску густой серой похлёбки и ломоть холодной мякоти. Все ели в молчании, глядя в пол, никто не разговаривал.

Во второй половине цикла ребят отправили выносить отвал гнилого гриба. У выхода на свалку они увидели одну из жутких легенд Пустхора: фигура женщины, почти полностью обросшей белым мицелием, сидела у стены и тихо покачивалась, напевая под нос неведомую никому песню. На её лице проступали странные, почти неживые узоры, а дыхание было будто чужим, влажным, очень тихим и долгим. Вечером, перед короткой молитвой-перекличкой, все пустхоровцы садились на корточки вдоль стены. Люди шептали почти беззвучно имена, что, по поверью, не даёт мицелию съесть остатки памяти. Джек с тоской отметил: здесь не ждут перемен, не злятся и не ропщут — всё вовнутрь, вглубь грибной темноты. Их собственное горе — на этом фоне было попыткой не сойти с ума. В сыром крохотном уголке троица лежала плотнее друг к другу, чем когда-либо прежде. Бет несколько раз дрожала, слушая шорох в углу: будто кто-то живой шевелится в толще гриба за перегородкой.

Рэйни весь вечер ворчал:

— Мы не станем такими, слышите? Не дадим…

Но Джек смотрел в потолок, чувствуя, как страх становится физической тяжестью, а внутри уже проклёвывается мрак сомнения: а вдруг мицелий прорастает и в тех, кто верит в борьбу? Они договорились не сдаваться. Но на исходе первого цикла у каждого растекалось в груди невысказанное: "А вдруг это наша последняя остановка?"

---

Сумерки в Пустхоре тянулись вязко, как и всё здесь. После изнурительного вечера Джек, Бет и Рэйни сидели в уголке, где деревянные подпорки были покрыты толстой коркой мха, а мицелий щетинился мягким пушком прямо из щелей досок. Воздух был наполнен невыносимой духотой, прелостью, и в этом полумраке даже слабый свет казался зловещим. Тишина густела, и только вдалеке, по фермам, затихал чей-то шёпот, похожий на глухую молитву. Они не могли уснуть — в груди клокотал комок боли и унижения. Перед закрытыми глазами расцвечивались образы отца Джека, строгого, почти чужого; в памяти навязчиво звучал его голос:

— Порядок важней чувств, Джек. Страдайте, если должны. Только так Хрон остаётся чистым.

Джек стиснул кулаки, мало чего ощущая кроме бессильного гнева. Мысли швырялись, как крысы: предательство? Наказание? Или это был просто способ окончательно зажать их волю, навсегда?

Бет лёжа украдкой вытирала щеки:

— Он ведь не только тебя наказал, Джек. Он всем нам указал на то, что мы никому не нужны.

На душе у всех был ледяной сквозняк. Рэйни тяжело дышал, и шептал, чтоб никто не услышал:

— Если тут остаться, мы исчезнем. Как они — станем этим… деревом без корней.

Из дальнего угла, от просевших фермачей, донёсся осторожный скрип; лёгкие шаги, тише щелчков от падения капель с грибниц. С межрядья вынырнул юноша двадцати лет — чуть старше ребят, взъерошенный, в потертых серых одеяниях, лицо — необычно чистое, только на шее тёмные точки спор. Он присел рядом, поглядел — взгляд умный, цепкий, в нём не было той затяжной пустоты, что у других.

— Не спите? — произнес он, почти шёпотом.

— Здесь вообще возможно спать? — глухо ответил Джек.

Парень повернулся. Звали его Том. Он сначала молчал, потом нарушил обет местного молчания — перемена в голосе как надежда, перешептывалась с напором.

— Я всё жду, когда нас заметят, — признался Том. — Не так, как жалеют — а по‑настоящему. Здесь ведь всё держится на нас; без Пустхора всё наверху сгниёт за месяц. А они только молятся своим идолам, будто сами не в грязи родились.

Ему не отвечали — зубная мука этой мысли шлила под грудью у каждого.

— Мой мастер говорил: Освободишься ты только, когда захочешь вместо стариков — себя сюда тащить. А я не хочу, — Том смотрел искоса, слова будто прорывались сквозь страх.— Мне кажется, не всегда так было. Кто-то когда-то пытался говорить вслух… Но, может, если кто-то ещё кроме меня не согласен — тогда могу поверить: что-то изменится.

Он смотрел на Джека с надеждой: встретил ли он наконец кого-то, кто готов к переменам? Бет цепляла взгляд за плавающий свет фонаря. Рэйни впервые за сутки позволил себе улыбку уголком губ.

— Значит, ты тоже не согласен с этой политикой, — пробормотал Джек. — Только бы все мы не сдались раньше времени.

Этой ночью, когда с потолка капли воды стучали по гнилым фермачам, а вдалеке кто-то всё ещё шептал свои имена грибнице, надежда оказалась тише, но крепче страха. Джек впервые с момента наказания подумал: возможно, не зря он не стал молчать тогда, в думе. И если перемены где-то появятся, то только в таких ночных разговорах между теми, кто всё ещё отказывается притворяться частью мёртвого леса.

---

В темноте, после короткого сна, Том вновь появился у их лежанки — будто всю ночь ждал, когда они перестанут ворочаться.

— Мне… правда хотелось снова поговорить, — признался он тихо, переминаясь с ноги на ногу. — Заметно же, что вы не из наших. У всех здесь мысли — как у проросшей плесени: что дали, тем и довольствуются. А я всегда хотел понять — что под этой коркой живёт.

Бет тяжело зевнула, от неприятного пробуждения:

— Ты правда не боишься, что тебя услышат?

Том пожал плечами, не без бравады:

— Что, меня тут не слышали? Как родился, так все знают — прокаженный. Я просто… грибам сочувствую, не верю, что всё, что они делают — зло. Видите вот, — он вытянул из-за пазухи засушенную шляпку: золотисто-серую, с мелкими бородавочками. — Это панус. Он цветёт, когда на почве лежит много покойников, но по нему можно понять: ржавеет ли ферма или здесь кто-то был недавно. У грибов свои законы.

Джек с интересом смотрел, как Том поясняет:

— Вон на западном ярусе — фразарный мицелий, по нему тянутся почти все водные ниши. Он вытягивает даже ту влагу, что попадает сверху, — руками описал дугу, — вон ту черную массу на подпорках зовут плесневой росой; если много воды — она голубеет. А здесь, внизу — в основном трупные обелиски. Это… — Том вдруг осёкся, замолчал.

Бет наклонилась ближе, в её голосе прозвучало забытое чувство — научное любопытство,

— Трупные… это как?

Том глухо кивнул, глаза опустил:

— У нас кладбищ нет, по-настоящему. Всех, кто умирает — после ритуала сносят в дальнее хранилище. Оно, знаешь ли, переходит в тёплый коридор — там земля влажнее, чем где-либо, и пол почти весь из старой древесины и покрова из белёсого гриба. Там старики… ну, тела их, — становятся частью подпорок. На них вырастает каменный гриб: шляпа как бедро взрослого, белёсый в центре, по краям — серый, иногда с красными каплями. Мы такие называем… Трупными.

Рэйни содрогнулся:

— Вы что, прямо на людях выращиваете?

Том мягко, с робкой покорностью, пожал плечами:

— У нас иначе не выходило бы — всё же замкнутое… Кто-то должен чем-то быть, когда уходит.

Бет задумалась:

— Когда ты видишь такие ростки — не страшно?

Том впервые за несколько часов тепло улыбнулся, будто жилой свет появился в его мрачных глазах:

— Я вижу не страшное… а правильное, хотя иногда противно. Я записываю, что где растет, как меняется, что кого когда пожирает. Может, когда-нибудь смогу рассказать другим, как лучше жить с этим. Не паразитом быть, а помочь нашему роду. Только никто не слушает.

Джек глянул с опаской:

— Можешь показать… то место?

Том кивнул и знаком позвал следовать за ним. Они прошли под склизкими фермами, миновали тьму, где пахло сильной гнилью и просачивалась вода. В одной из галерей Том остановился, приложил палец к губам, и осторожно ввёл их в сквозной проход. Вскоре потолок понизился, доски стали совсем мягкими, а грибница вдруг запестрела неведомыми оттенками жёлтого, лилового и багрового. Посреди сырого зала вздымались огромные грибы-столбы. Их шляпы и ножки покрывали кости, обрывки лоскутных рубах, сохранившиеся детали амулетов — местами даже угадывались очертания человеческих лиц, обвитых белой пеленой.

— Каждый раз, когда умер кто-то старейший, — шептал Том, — ещё несколько недель вокруг этого гриба не растёт ничего, только паутина спор, будто место принимает нового жильца.

В этом зале было тихо, но не пусто — воздух звенел невидимой жизнью, а слабый, едва уловимый свет просачивался из самих плодов. Том присел рядом с одной из ножек и провёл ладонью по мшистой поверхности:

— Они живут дольше, чем мы помним. Я думаю, что в каждом из них осталась тень кого-то, через десятки лет. Если где-то и есть память — то здесь.

Бет долго молчала, потом сказала с новой, тревожной уверенностью:

— Если мы выберемся, надо рассказать об этом, чтобы таких больше не пришлось выращивать…

Тишина, напоённая тяжелым, запредельным запахом. Джек чувствовал — этот зал, не хуже любого храма, был исповедальней для каждого, кто ещё помнил ярость, горе, или надежду. А Том смотрел снизу вверх, и вновь была в его взгляде живая, несломленная тоска — та, что однажды может попытаться вырваться и прорости через все эти влажные доски наружу.

---

Они возвращались по скрипучим гнилым мосткам, стараясь не наступать на дряблые доски, из которых сочилась мутная влага и вились пучки сизого мицелия. Джек шёл задумчиво, его плечи были напряжены, а в душе клубился неизъяснимый холод. В голове назойливо стучало: «Зачем мы здесь? Почему это происходит именно с нами?» И вдруг он остро вспомнил, — будто ножом полоснуло, — о смерти Лина. в Пустхоре исчезнуть — значит стать частью этого мира навсегда, исчезнуть до крика, раствориться в сырости и мицелии, стать чьим-то забытым отпечатком, прорасти шляпкой у чьих-то ног. Джек молча шагал, сжимая проклятый комок памяти о том, как ничего нельзя было изменить для иноземца. Он почти ненавидел всё вокруг — и Пустхор, и грибы, и отца, и особенно себя за то бессилие. Том посмотрел на него и — видно было — понял без слов. Заговорил, пытаясь согреть хоть немного:

— Боишься? У нас все сначала ревут. А потом старательно забывают. Я вот стал записывать всё, словно это поможет мне самому не исчезнуть незаметно, не раствориться, как те, кого любил… У нас, если хочешь помнить, приходится ухаживать за грибом, что вырос над телом. Только никто не признаётся, чей это. Даже если в душе всё ломается от тоски.

Они замолкли, каждый — с лицом, обращённым внутрь. Кладбище слилось в их сознании: теперь они впервые увидели, как тесно смерть и жизнь сплетены здесь, внизу, и как легко о человеке забывают — как если бы его никогда не было. На мокрых лежанках ребята не могли найти себе места. Все мысли казались ничтожной попыткой вырваться из той судьбы, что поджидала любого в Пустхоре. Том задержался на пороге, шёпотом пообещал показать на следующем цикле пруд, в котором иногда, кажется, отражается небо, будто природа даёт шанс увидеть что-то другое, кроме тлена и ржавых потолков бункера. И в этом первом зыбком согласии между тремя друзьями и чужаком наконец появился росток доверия.

---

Вечером, когда усталость после работы казалась почти нестерпимой — спина горела, руки были в занозах, а под ногами хлюпала вязкая влажная глина, — Том незаметно мелькнул у погрузочного люка и кивнул: мол, за ним. Ребята переглянулись, сбросили рабочие ветоши и, стараясь не привлекать лишнего внимания, потянулись следом. Дорога к пруду пролегала сквозь самые старые деревянные фермы Пустхора. Здесь мицелий нарос целыми пластами, иногда с ветвей деревянных подпорок свисали длинные белёсые нити — словно паутина, что пыталась их задержать. Доски под ногами пружинили и едва не ломались, туман клубился у самого пола, впитывая и пряча все звуки. Том уверенно шагал вперёд, словно знал каждый уголок, каждую тёмную щель. Позади стены вспученной древесины сменялись, простор открылся, и вдруг они ощутили, как влажный воздух стал прохладнее и свежее, будто сюда вела особая трещина из невидимых глубин. Пруд прятался в низине между верёвочными опорами, застилал землю, отражая тусклый грибной свет. Его поверхность была зеркально-чёрной, неподвижной — так ровно, что она казалась порталом, уткнувшимся в мрак пещеры. Вокруг росли волшебные, светящиеся грибы с тонкими ножками и широкими шляпами — на них лежала роса, а по водной глади иногда проносились мутные круги, будто пруд усиливал их собственное дыхание.

— Смотри сюда, — шёпотом сказал Том, указывая на воду. — Видишь?

Бет осторожно нагнулась, и по лицу её что-то скользнуло — отражение, в котором можно было разглядеть не только собственные черты. Казалось, по темной глади плывут контуры облаков, тёплый жёлтый свет, прорисовываются очертания каких-то зеленых ветвей. Джек и Рэйни замерли, у каждого сердце ныло от давней, почти забытой скуки по тому, чего никогда не видел: по простору, небу, солнцу — по всему, что скрыто над тысячами тонн бетона и плоти грибницы. В этот момент стены вокруг, казалось, раздвинулись, потолок стал выше, и боязливое чувство свободы разлилось по жилам. На мгновение они забыли про удушливый Пустхор, растворились в этой призрачной картине: в отражениях жили их мечты о свете, ветре, о простой траве, за которую можно схватиться и не отпустить.

— Иногда, когда долго смотреть, — тихо сказал Том, — можно придумать свой мир. Мне кажется, у каждого тут на дне отражается своё небо.

Бет улыбнулась впервые за многие циклы. Джек выдохнул, отпуская тревогу. Даже Рэйни глухо прошептал:

— Вот бы увидеть это просто так, без грибов и стёкол между.

Неподалеку лениво кувырнулась вода, и круги побежали по глади, ломая призрачную картинку. Но это не мешало радоваться, как будто обыкновенному, но чуду.

---

Влажная тишина пруда, казалось, была вне времени. Ламповый свет отсвечивал по водяной глади грибного омута, и в нём в каждой зыбкой тени рождались мечты о невозможном. Но над этим хрупким покоем вдруг раздался хриплый, надломленный голос:

— Чего тут развалились? Погань родовитая!

Из тьмы на краю пруда выступил грузный силуэт — старый мастер Вельмут, хозяин Тома. Его крепкие, заплесневелые сапоги щёлкнули по маленьким грибным колониям, а за поясом покачивалась длинная щётка с медными зубьями. Лицо мастера было суровым, как старое корневище, глаза — мутные, холодные.

— Томас, — процедил он, — как посмел опять сюда явиться, ещё и сказки свои бормотать? Не за этим к нам из лагеря гнали. Работы мало? Мицелий сам чиститься будет, да? А они, — переведя взгляд на Джека, Бет и Рэйни, — у меня будут ползать до второго светления! Запомните, грязь чужая в Пустхоре долго не живёт.

Том съёжился, не смея возразить. Вельмут схватил его за ворот и больно тряхнул:

— Захочешь сказки рассказывать — сиди в подвале без ужина. За каждый шаг к пруду — неделя на трупном складе. Понял?

Том с трудом кивнул, не встречая взгляд.

— А вы, — старик толкнул ребят под рёбра своей тяжёлой рукой, — на фермы марш! На сегодняшний план работу удваиваю. Сядете, пока в глазах не потемнеет, и не сметь шляться по заначкам.

Он повернулся, раздражённо буркнув про себя что‑то, и с тоскливой неотвратимостью потащил Тома вслед, бросив прощальное, тяжёлое:

— За вашим мнимым небом присмотрю лично. Если ещё раз поймаю — к прокажённым в яму всучу.

Том на прощание бросил ребятам короткий, виноватый взгляд из‑под тяжёлых век, и растворился во мраке поросшей влагой галереи. Возвращаясь к рабочим станкам, ребят будто вновь обволокло плесенью: стены казались теснее, свет — холодней. Но ту картинку отражённого неба они уже не могли выбросить из памяти — и даже угроза не гасила новый, тонкий жар желания сопротивляться серой глухой рутине Пустхора.

---

Дальнейшие циклы в Пустхоре текли медленно, вязко, и от этого казались ещё мучительнее. Работа начиналась с первыми скрипами старых труб — как только в коридорах загорались мутные лампы, их звали к фермах, заставляли скоблить, тяпать, сортировать, таскать тяжёлые ведра трухлявой массы от подъёма до позднего сна по уставу. Том не появлялся: его силуэт больше не мелькал среди опор, не звучал его тихий, живой голос. Словно исчезла последняя нить, связывавшая ребят с чем-то настоящим. На станках, в грибной сырости, в бесконечной толще среди туманивших умы спор, каждый из троих чувствовал, как внутри что-то стягивается тугим комком страха и отчаяния. Старшие следили зорко, с подозрением: теперь шаг в сторону был как вызов самому порядку. Стоило кому-то обернуться или замедлить ход — тут же слышался окрик или тяжёлое молчаливое напоминание.

Джек работал с остервенением — пытался не думать, просто перебрасывал горстями грибную труху, скреб доски до волдырей, лишь бы не дать мыслям захватить его.

Бет стала тише даже обычного: она сжималась под взглядами пустхоровцев, боялась заговорить даже с Рэйни, ведь за любое слово можно было лишиться еды или сна.

Рэйни вбирал в себя раздражение и обиду; с каждым днём внутри него крепла жёсткая решимость: не сдаться, выжить назло всему, но пока — молчать и делать, что велят.

В серых тонах циклов исчезли даже разговоры о былом. Жизнь приняла скупой, почти механический ритм: еда — работа — короткий сон на промёрзшей лежанке — тревожные проблески страха, что так будет всегда. Никто из местных больше не приближался. Пустхор будто закрылся перед ними, утягивая в себя, в серую бездну забвения. Но однажды, когда очередная чавтва подходила к концу и конвой уже был готов отводить их обратно, Джек, взглянув в угол, вдруг заметил между тенями дрожащий свет фонарика. На миг в ответной тьме блеснули глаза. Ему почудилось — или Том всё же смотрит на них откуда‑то из‑под самых старых подпорок. Переход был резким — будто только что сугубая монотонность Пустхора давила ватой, каждый шаг отдавался в костях, но вдруг внутри всё взорвалось: ведь из-за дальних опор манящий огонёк ещё раз вспорхнул и погас, как зов, как детская игра в жмурки. Джек, не раздумывая, вырвался с рабочего места, сердце застучало в висках так, что казалось — его сейчас услышит вся ферма. Он скользил между стоек и влажных толщ, ноги тонули в плесени, а глухое эхо тревожно катилось по пожелтевшим доскам. Огонёк вспыхнул снова — чуть дальше, у самого края тёмного прохода. Джек задыхался, рука дрожала, но тянулась вперёд сама собой, как будто ещё есть шанс: вдруг это Том, вдруг это шанс ещё раз увидеть того, кто не даст сгинуть в этом тёмном болоте окончательно. Но вместо знакомого силуэта за полупрозрачной пеленой свечения вырисовалась фигура, от которой по спине Джека прошёл холодный ток.

Это был не пустхоровец, не даже распределитель в исключительной робе: серо-белый скафандр странной конструкции, глухой шлем с широким тонированным стеклом, по бокам — всполохи светящихся проблесков энергии Хрона. Фонарь был закреплён прямо на броне, и в лезущем в глаза синеватом свету всё вокруг казалось не реальным, почти галлюцинацией. Джек замер. Человек — или нечто в этом костюме — поднял на него лицевую пластину: там не разобрать было ни черт, ни эмоций, только отражение испуганного лица Джека и танцующий отсвет фонаря. И в тот же миг тяжёлое дуло плазмоимпульса оказалось у лба парня, хищно жужжа и вбирая в себя гудящую энергию.

— Не двигаться, — сипло, с чуждым акцентом проговорил незнакомец сквозь синтетический фильтр, и время будто остановилось, сжимаясь в одну мерцающую точку: Джек остался лицом к лицу с чужаком, совсем иным, чем всё, что рождала плесень Пустхора.

Глава 3 - Культурный резонанс.

— Ты это… кто? — прошипел чужак, прищурившись сквозь прозрачный щит маски.

Сзади к нему подошли ещё двое, их шаги громко отдавались в пустоте трубы. Рыжий удивлённо уставился на Джека, словно пытался разглядеть привидение. Третий чуть оттеснил остальных плечом, сканером моргнул по сторонам, потом повернулся к главному.

— Здесь человек, — сказал рыжий, не отводя взгляда. — Настоящий. Молодой… Ты видел вообще?

— Это… невозможный расклад, — тихо заметил худой кадет с хмурыми глазами. — Мы же в пустой зоне по схеме.

Джек не двигался. Воздух в лёгких стал тяжёлым.

— Ты живой? — спросил главный. Голос звучал нереально.

— Я… Джек, — выдавил мальчишка, сразу чувствуя, что отвечает глупо.

Рыжий прошёлся вдоль стены, будто боялся, что сейчас исчезнет пол под ногами.

— Как… ты сюда попал? Тут вообще кто-то есть?

— Я здесь живу, — неуверенно сказал Джек.

— Живёте… — Третий кадет растерянно присел так, как будто смотрел на непонятный экспонат.

— А здесь ещё много людей? — спросил главный.

— Пустхор большой, но люди не любят говорить тут, — ответил Джек честно, не понимая, почему эти люди так удивлены.

Рыжий тронул локоть главного:

— Джордж, этого же не должно быть по данным. Это же реально бункерные?

— Выходит, не врали старые сводки…

— Вот же дрянь, — свистнул рыжий. — Тут всё по-настоящему, ты смотри!

Джек смотрел на них, не зная, что делать. Ему казалось, что его вот-вот прогонят или бросят в коморку — но вместо этого чужаки просто молча разглядывали его, будто нашли существо совсем не отсюда. Джек чуть поёрзал на месте, поджимая плечи, будто вспоминая все правила, которые любили повторять старшие: не встревать, не смотреть в глаза, не спрашивать первым. Но чужаки, кажется, только сильнее на него уставились. Рыжий, тот что держал дуло, вдруг опустил руку. Его лицо было удивлённо-настороженным, почти как у голодной собаки, которая впервые увидела мясо.

— Ты сколько лет тут живёшь, парень? — спросил он аккуратно, но резко.

Джек замялся, потёр грязный рукав комбинезона.

— С рождения, — выдохнул он. — Я… Здесь родился. Так все живут.

Второй — худой, с задумчивым лицом и какими‑то странными кругами вокруг глаз — присел рядом, заглянул Джеку в лицо.

— И вы не знали, что наверху война идёт? Что снаружи есть люди?

— Мы… не должны знать, — осторожно сказал Джек. — Есть Хрон, его Великий слой, есть демоны. Другого не бывает.

Третий кадет, девушка, поправила снайперскую винтовку, взглянула на одного из своих:

— С такими разговаривать надо кодом для детей? — Она слабо усмехнулась, но Джек не понял, шутит она или нет.

Один из кадетов, тот что с кругами под глазами, наклонился чуть ближе:

— Мы не враги. Мы думали, тут что-то вроде заброшки.

Джек в недоумении моргнул.

— Тут просто… грибная ферма, — пробормотал он, — и кладбище. Ещё… стражи ходят.

Рыжий фыркнул, будто сдерживаясь:

— Круто. Значит — вы здесь прям жили. Без войны, без всего.

Он посмотрел на Джорджa — того, что, кажется, был за главного.

— Он как ребёнок, понимаешь? По возрасту, визуально, вроде ровесник, а в голове — глыба…

Он пожал плечами и сбросил с себя напряжение. Девушка коснулась стены плечом и, не смотря на Джекa, тихо проворчала:

— Нас бы так замкнули в казарме на пятнадцать лет, мало кто бы сохранил здравомыслие.

Кадет с кругами под глазами вдруг мягко сказал:

— А как тебя зовут?

— Джек, — повторил тот.

На краткий миг наступила тишина. Даже в коридоре послышался запоздалый скрип опорного лотка и тихое жужжание лампы.

— Вот это да, — сказал рыжий кадет, — никогда не думал, что живьём такое встречу. Джордж, это кто-то записывает?

Джордж, наконец, заговорил после паузы:

— Запишем. Не делайте резких движений.

Он снова посмотрел на Джекa, но теперь в его взгляде было уважение, и, может быть, жалость.

— Мы не причиним тебе зла, — сказал он ровно, простым голосом, стараясь не напугать. — Но вопросов будет много.

— Угу, — вставил рыжий, глядя на Джека, — ты, главное, не бойся. Мы тебя тоже первый раз видим.

Джек ничего не ответил. В груди у него было странно легко и тяжело одновременно: ему впервые не хотелось сразу прятаться или убегать — и это ощущение почему-то пугало куда сильнее любых чужих пушек.

---

Разговор постепенно становился менее напряжённым — Джек чувствовал, что страх уходит, хотя внутри всё ещё было не по себе. Он смотрел на чужаков так, будто ждал, что вот-вот они сменят облик и окажутся игрой света или очередной галлюцинацией. Но они были слишком настоящими, чтобы их можно было прогнать. Он мельком подумал, что выглядит плохо: штаны в грязи, локти потёртые, волосы давно не стриг. Но чужаки смотрели иначе. На их лицах — и недоверие, и, кажется, растерянность.

— Значит, ты тут всегда был? — спросил опять рыжий, теперь без оружия, будто пытаясь быть дружелюбнее.

— Всегда, — Джек кивнул, стараясь не морщиться.

Он вдруг поймал себя на странной мысли: эти люди не похожи на контроллёров — те всегда глухо смотрят мимо и молчат. А эти — смотрят прямо, будто в тебе тоже есть что-то настоящее.

— А что вы… зачем вообще пришли? Тут же темно, — спросил он, осторожно. Обычно лишние вопросы были опасны, но сейчас казалось, что можно спросить всё.

Худой кадет, кажется Салик, улыбнулся грустно:

— Мы ищем… руины, ресурсы, ну и… — он на секунду замялся — …помощи, пожалуй.

— Для чего? — спросил Джек, и тут же внутренне удивился: раньше он бы не решился так отвечать незнакомцу, а сейчас это почему-то казалось правильно.

— Войны, — сказала девушка. Она пристально смотрела в стену между двумя лампами, будто что-то там пыталась понять. — Тебе это ни о чём не говорит, да?

Джек покачал головой, но теперь уже чувствовал себя чуть увереннее. Он старался уловить в речи чужаков знакомые слова, только редко что удавалось — слишком странная у них речь, будто всё время кто-то менялся местами. Он вдруг поймал себя на том, что хочет знать больше — почему они говорят про спасение, кто ещё остался наверху, правда ли есть другой свет кроме ламп и почему у этих людей такие быстрые, сильные руки, будто они привыкли ко всему враждебному сразу. До этого цикла Джек думал, что весь мир кончается в том месте, где стены начинают темнеть от плесени. А теперь вдруг оказалось, что есть другие люди, и они тоже чего-то боятся. Джек не был уверен, как к этому относиться: часть его внутренне закрывалась, всё хотела спрятаться, как учили с детства — но то новое чувство, что чужие и он могут общаться, оказалось чуть сильнее старого страха.

— А как… как там? — Джек всё-таки решился задать главный вопрос, на который сам же пугался получить ответ. — Снаружи. Там… есть небо?

На секунду все замолчали. Салик тихо втянул в себя воздух.

— Есть, — сказал он просто. — Жестокое к осечкам, но есть.

Джек смотрел, как играют тени от ламп на чужих лицах, и вдруг понял, что уже не так боится быть замеченным, как раньше боялся не узнать ничего нового совсем.

— А вы… — нерешительно начал Джек, — вы тут все вместе? Как у вам можно обратиться?

Кадеты переглянулись между собой. Молчание заполнило коридор — каждый, казалось, на миг обдумывал, как и что говорить. Наконец, шаг вперёд сделал тот, что казался здесь главным.

— Джордж, — коротко сказал он, снимая перчатку и протягивая руку ладонью вниз, как это делали чинные наверху. — Джордж Фрэй. Ват-лидер — это мой отряд.

Джек вдруг замер, фамилия эхом обожгла его память. Джек ошарашенно уставился на Джорджа.

— …Фрэй? — выдохнул он, словно боялся ошибиться.

— Да, Фрэй, — подтвердил Джордж. — Знакомая фамилия?

— Лин… Лин Фрэй, — пробормотал Джек, не отводя взгляда. — Он был тут… Мы нашли его на буровой консоли, он был уже — почти…

Он сглотнул, внезапно ощутив комок в горле.

— Он попросил… Он сказал, что нужно отправить сигнал. Мы всё сделали, как он просил. Он… — голос стал тише, — он хотел, чтобы вы знали, что здесь ещё есть люди.

Все в отряде переглянулись — теперь уже с горечью и явным волнением. Рыжий с садиной, едва слышно, ругнулся. Джордж медленно кивнул, впервые всерьёз и очень по-человечески посмотрел Джеку в лицо.

— Лин был моим братом, — тихо признал он. — Мы получили сигнал с того бура. Это основная причина, почему мы здесь.

Джек сжал ремешок на рукаве, пытаясь как-то унять неожиданное горячее чувство внутри. Он не знал, что сказать — просто чувствовал странное облегчение: то, что они сделали с Бет и Рейни, оказалось не зря; сверху действительно откликнулись.

— Спасибо, — добавил Джордж просто, уже искренне и с горечью. Остальные тоже начали представляться. Рыжий чуть с тоской махнул Джеку рукой:

— Оливер Твик. Если что — просто Оливер.

Он быстро повёл плечом, явно не умея стоять спокойно. Рядом тихо кивнул худой парень:

— Салик. Салик Шолохов, — представился он просто. — О твоём народе, среди наших, много легенд.

В голосе звучал едва заметный оттенок усталой вежливости, будто он привык знакомиться с призраками. Чуть в стороне стояла девушка со снайперской винтовкой через плечо. Она смотрела на Джека отрешённо, но голос её был совсем не грубый:

— Амелия Коф, — коротко проговорила она и подняла глаза на мгновение.

Где‑то справа, у стыка трубы, кивнул ещё один, чуть старше, лицо резкое, взгляд острый.

— Стюарт, — только и произнёс он, не добавляя фамилии. Джек моргнул, стараясь запомнить новые имена, и почувствовал странное тепло и тревогу: раньше ему казалось, что таких слов и звуков не существует, но теперь они были здесь, перед ним, и уже не казались страшными или невидимыми. Он вдруг понял, что впервые за долгое время не чувствует в себе ни страха, ни одиночества, только удивление и тихую гордость, что о них, подземных — слагают легенды наверху.

— Ну, раз вы пришли, — наконец выговорил он с шёпотом, — может, это и не конец.

Наступила тёплая тишина. Каждый чувствовал, что теперь между ними и крошечным подземным миром протянулась живая ниточка, и всё впереди могло стать другим.

— Ты храбрый, Джек, — серьёзно сказал Джордж. — Пошли с нами. Здесь лучше не задерживаться, слишком пусто и гулко.

Джордж жестом пригласил вперёд:

— Лагерь близко, — пояснил он, — идём аккуратно, нас тут никто случайный не заметит.

Амелия шла чуть сзади, не спуская взгляда ни с Джорджa, ни с Джека. Стюарт коротко кивнул и двинулся вперёд, проверяя путь. Джек сперва замешкался, ожидая, что Бет или Рэйни вот-вот появятся в тени коридора. Но за спиной оставались только приглушённые капли и собственное эхо — он был один с чужаками. Казалось странным довериться, но что-то в голосе Джорджа вдруг показалось до боли знакомым и понятным. Один за другим они двинулись вглубь, петляя между выступами тёмных труб и зарослями старого мха. Джек всё оглядывался, но никого из своих не видел. Только голоса кадетов выводили из оцепенения.

— Вот, здесь по стене просунься, — сдержанно подсказал Оливер, наклоняясь к щели между ржавыми щитами. — Низкий потолок, не зацепись плечом.

Они миновали почти невидимый лаз — щель замаскированную старым железом и пластиком. Оливер пролез первым, проверив, что всё спокойно, за ним скользнул Джордж, затем Салик и Стюарт. Джек почувствовал руку Джорджа у себя между лопатками — спокойный, крепкий толчок:

— Не бойся, мы рядом.

Теперь тоннель стал узким, а дальше раскрывался в круглую пещеру с высоким куполом: по ободу жёлто тускло светили походные лампы-заряды, вдоль стены стояли матрасы, а посреди грубо сбитый стол.

— Здесь наше укрытие, — тихо проговорил Джордж. — Местные сюда пройти не могут, лаз знают только наши.

Салик поставил на стол алюминиевую кружку с водой, бросил рядом какую-то запечатанную пачку еды. Оливер снял плазмоимпульс, чтобы не нервировать Джека. Амелия села на матрас, наблюдая.

— Можешь тут передохнуть, — сказал Джордж почти устало. — Ты под защитой.

Джек сел, почувствовав, что он буквально впервые за всё своё подземное детство среди чужих смотрел на людей — и уже не чувствовал себя чужим настолько, как всегда. Сердце всё ещё стучало быстро, но тревога отступала, её сменяло очень странное чувство — почти лёгкое. Джек вдруг поймал себя на мысли: он даже не знает, о чём первым спрашивать. Он посмотрел в лицо Джорджа, потом на лампы, потом снова на людей вокруг — и впервые захотел услышать, как там — снаружи.

— А там, наверху, — неуверенно спросил он, — есть ещё… нормальные?

На секунду в лагере все притихли, каждый словно размышлял, сколько и чего вообще можно теперь рассказывать. Джордж поднял руку, не давая Джеку договорить, и перебил мягко, но настойчиво:

— Позже, — сказал он. — То, что наверху, обсудим после. Сейчас главное — ты.

Он подался чуть ближе, и в голосе зазвучала не тревога, а настоящая забота:

— Здесь, внизу, всё… не так, как в наших докладных. Карт нет, входов тоже. Нам нужно понимать, что тут происходит. Ты ведь здесь с самого детства?

Джек кивнул, слегка поражённый такой переменой. В лагере стало совсем тихо, все ждали его рассказа.

— Покажи мне, где ваши жилища? Где основные коридоры, опасные места? Куда лучше не ходить вовсе? Что за «пустые» зоны, куда никого не пускают? — спрашивал Джордж, взгляд его стал очень деловым. Оливер вынул сложенную пластиковую карту и положил перед Джеком.

— Мы нашли только старые схемы, — пояснил он, — но тут многое не сходится. Может, объяснишь? — и чуть улыбнулся, чтобы не пугать.

Джек, смущаясь и чуть по‑детски ёрзая на месте, взял карту дрожащими пальцами. Он впервые оказался нужен людям не как тень, а как знающий. Непривычная свобода пугала и щекотала одновременно.

— Вот тут, — несмело ткнул он в темную линию, — раньше был переход, но его завалило, теперь только по вентиляции…

Он стал объяснять:

— Здесь южный цех. Здесь никто не ходит — стены зелёные и скользкие, там даже лампы не светят. А тут… кладовая, её заблокировали, когда контролёры что-то нашли…

Голос его постепенно креп, а в глазах появилось странное для него самоощущение: он знал чуть больше взрослых, и это придавало силы.

— А вы… зачем спрашиваете? — вдруг не выдержал он. — Вы останетесь тут надолго?

Джордж посмотрел внимательно:

— Смотря как получится. Сейчас главное — чтобы мы понимали, куда идти, если придётся отступать.

Стюарт аккуратно отметил на схеме то что подметил Джек.

— Ты хорошо запоминаешь ходы, — заметил он с уважением.

Джек смущённо улыбнулся — впервые за многие годы кто‑то во взрослой форме говорил ему молодец, будто это что-то значило. В лагере стало уютно и по-настоящему тихо. За стеной слышались только редкие капли воды и далёкий неравномерный стук — может, это Бет с Рэйни всё же возвращались, или подземелье вновь подаёт о себе знак. Джек аккуратно провёл пальцем по схеме, потом приглушённо вздохнул, будто собираясь с духом. Он несколько раз обернулся — будто ловил тени отца на сырой стене — и заговорил, сперва неровно:

— Тут… живут почти все, кого мы знаем. — Он показал на большой отсек под уклоном на карте. — Это наша община. Там очень темно, но есть лампы и много гнилых труб, а над ними — Гнездо, основной отсек.

Он замолчал, потом поднял глаза на Джорджа:

— Мой отец — он тут главный. Его зовут вождём, Чтецом, а некоторые зовут просто по имени.

Джек неуверенно замолчал, ожидая насмешки или окрика, но кадеты слушали внимательно, не перебивая его.

— У нас у всех… у каждого своя работа. Мне с ребятами было назначено работать в мастерской, чинить винты, проводку, Бет занималась вязанием, нам позволяли многое, но если кто ослушается — домой не пустят.

Он взглянул на свои руки: грязные и худые — вдруг почему-то стало стыдно за всё, что было привычно.

— Вот теперь нас сослали в Пустхор, потому что мы пытались помочь твоему брату. Я долго даже не думал, что есть другой путь. Везде только стены, плесень, ржавчина, везде знали порядок: нельзя спорить, никому ничего не рассказывать чужим, всё только приносить в Гнездо… А если кто пропадёт — говорят, что его забрали демоны.

Джек чуть опустил голову и добавил тише:

— Последний период циклов я не мог поверить, что моя жизнь закончится в этом гнилом болоте для прокаженных. Я сын вождя, от которого отрёкся отец.

Он взглянул на Джорджа почти виновато:

— Всех пугают этими местами. Говорят: если ослушаешься — отдашь голос подземелью. Когда нашёл Лина возле бура… было так страшно. Я тогда впервые понял, что можно что-то сделать самому, а не просто бояться.

Он замолчал, потом совсем наивно, искренне добавил:

— Не знаю, зачем я был нужен раньше. До вас я просто был сыном вождя — и всё. Мне всегда казалось, что за пределом Бункера никого нет, и что надо просто не быть хуже остальных… А теперь — я впервые вижу людей, которые не смотрят, как отец, и не говорят, что всё решено заранее.

Джек машинально потёр плечи, в колонке его голоса слышалась усталость всех подземных лет. Кадеты слушали молча — никто не перебивал, только Салик чуть нахмурился, а Оливер задумчиво провёл костяшками по столу. Джордж тихо сказал:

— Иногда чтобы понять, кто ты, нужно долго жить там, где не видно неба.

Его голос прозвучал мягко и необычно тепло для чужака. В лагере на мгновение наступила единодушная тишина — не натянутая, а скрепляющая, будто где-то внутри каждого загорелся тусклый, но упрямый свет, не похожий на лампы в коридоре. Было тихо, но тишина здесь ощущалась иначе: она была наполнена вниманием людей, но не страхом — впервые, пожалуй, за всю его подземную жизнь. Джек всё ещё удивлялся тому, что его слушают, что к его словам относятся серьёзно. На столе между ними лежала карта с пугающе пустыми коридорами, картонная пачка с едой, алюминиевая кружка дожидалась, пока он соберётся с мыслями.

— Дольше всего пугали не коридоры, — проговорил он, наконец, глядя на свои руки. — Страшно было, что тебя вдруг не станет. У нас, если кто лишился веры, если не поклоняется Хрону… Отправляют в Пустхор. Там живут те, кого не защитил розовый кристал. Оттуда… редко возвращаются.

Он смотрел то на лампу, то на Джорджа и жадно ловил по глазам, насколько ему верят.

— Мой отец — Чтец, — сказал Джек тихо, почти со стыдом, — он главный старший. Все прислушиваются к нему, он знает писание, распределяет, кому что можно… А если кто провинился — контролёры или распределители заберут его ночью.

Джордж вслушивался в слова так, будто пытался увидеть за ними не только страх, но и то, что связывает этих людей. В его лице не было ни насмешки, ни поспешного сочувствия, только сдержанная решимость понять. Оливер с пониманием кивнул:

— Значит, вся ваша жизнь держится на вере в этот кристалл? — он с усмешкой взглянул на розовое сияние от плазмоимпульса.

— Да… если его не станет — все решат, что Хрон нас покинул.

На миг повисла тяжелая пауза. Где-то в глубине тоннеля отозвался металлический звук — чужие испугались бы, но Джек узнал тонкий гул бронированной двери: кто-то далеко меняет патруль или открывает склад.

— А за коридором распределения… — добавил Джек, стараясь вернуться к карте и не думать об отце, — идут санблоки. Дети туда не должны ходить. Но если кто болел — их уводили… Чаще всего обратно возвращались совершенно другие люди.

Он привычно опустил голову, словно оправдываясь:

— Гулять нельзя. Только в Гнезде . Там решают, кто достоин получить пай, кто — наказание, а кому положено молчать… Если бы не вы, — он замялся, — я бы так и не понял, что всё это не единственный путь.

Салик к этому времени уже помечал что-то на схеме, Амелия наливала тонкой струёй воду из фляги в кружку. В лагере оказалась именно та тишина, после которой обычно рождаются главные разговоры.

— Джек, — негромко спросил Джордж, — А если уйти… Что тогда?

Он не договорил, будто подумал, что этот вопрос — не абстрактный, а сейчас самый настоящий. У стола коротко продолжал потрескивать фонарь. Кажется, в тоннеле что-то скользнуло. Джек непроизвольно вздрогнул.

— Я не знаю, — сказал он очень честно. — Но единственное, чего не хочу — это чтобы Бет и Рэй пострадали. Даже если для этого придётся нарушить приказ отца.

Амелия кивнула — в её лице мелькнуло уважение. Стюарт подтянул ремень на плече:

— Значит, спустились не зря. Сегодня мы решаем культурные вопросы.

С этими словами тишина стала другой — как будто из лагеря тянулась нить куда-то к глубинным, неизвестным переходам, где под огромной толщей породы решалось не только спасение трёх подростков, а, возможно, и самой веры подземной общины. Далеко в проходе снова раздался едва слышный стук. Джордж поднялся, подал знак готовиться, и все, кроме Джека, быстро заняли укрытия за грубыми стеллажами и матами. За дверью мрачно и глухо раздался женский шёпот:

— Джек! Ты тут? — Голос был Бет.

Вся усталость с плеч Джека ушла в одно мгновение — он бросился было навстречу, но Оливер осторожно дернул его за локоть, показав, чтобы тот не выдавал сразу всех. Сквозь лаз протиснулись сразу два силуэта — Бет и Рэй. Их лица были напуганы, но целы.

— Ты в порядке? Дурень! — прошептала Бет и неожиданно крепко обняла Джека. Увидев чужаков, она оценивающе вгляделась, сжав зубы. Рэй, застыл сзади, глаза его метались — но, увидев карту и инструменты, повесил рюкзак и замер, затаив дыхание. Глухо цокая по камню, чужаки вновь показались на свету — теперь маленький лагерь стал больше похож на импровизированный совет. Вопросы повисли в воздухе на острие затаённого напряжения и новой надежды. Джордж встал так, чтобы видели его только свои и подземные.

— Приветствую вас, — сказал он негромко.

---

Когда Бет и Рэй, тяжело дыша, огляделись, их лица были серыми от усталости и невозможности поверить тому, что они видят. Небольшое помещение напоминало скорее пещерную пустошь и свалку, чем обжитый отсек: обломки пластика, ржавая арматура в стене, слабо мерцали несколько старых ламп на автономных батареях. В стороне стояли странные рюкзаки кадетов, аккуратно собранная аптечка и желтые защитные маски. Джордж стоял, стараясь выглядеть добродушно. Бет и Рэй вжались в угол, едва дыша. С потолка свисали лохмотья старых теплоизоляционных лент, а в воздухе — привычный для них, но непривычный для чужаков запах слежавшейся сырости, горьких медикаментов и плесени. На полу была разметка — стрелка и буквы, почти затёртые, когда-то указывавшие на аварийный выход, которого давно не было. Бет с трудом вскрикнула, переводя взгляд с непривычно чистых лиц кадетов на толстые нарукавные повязки:

— Вы же не отсюда… Джек, кто они?

Джек качнул головой, его волосы давно спутались от сырости — сейчас он выглядел гораздо старше. Он коротко и четко объяснил:

— Они пришли сверху, с поверхности.

В эту минуту стало слишком тихо: слышен только скупой скрежет где-то за стенами, будто о трубу поводили железными крючками. Рэй, пытаясь отдышаться, присел на ящик с медикаментами:

— Это… возможно?

Оливер с Амелией молча усмехнулись. Джордж тихо добавил:

— Вы нетерпеливы, не бойтесь. Мы получили сигнал… и пришли.

Затем всё сразу изменилось. Из коридора донеслось зловещее глухое пение — нараспев выговариваемые по слогам строки древнего псалма, который всегда слышался перед наказаниями. В проёме замаячили силуэты — фигуры в грязных серых плащах с широкими капюшонами. Старшие хозяева Пустхора. Их было не меньше пяти. Они шагали медленно, переплетая руки много раз бинтами поверх одежды, лица наполовину скрыты фильтрующими масками, старые значки контроля едва держались на булавках. С каждым шагом они сдвигались ближе — было понятно, что уйти некуда.

— Поганые дети! — один из них выкрикнул это с кривой усмешкой, — вас требуется вывести для дальнейшего наказания за уход с рабочего места.

Они подошли почти вплотную. В тесной изоляции помещения воздух резко стал густым, напряжённым — тотчас чувствовалась угроза. Джордж встал в полный рост и, не повышая голоса, твёрдо сказал:

— Они под нашей защитой. Вернитесь на свои линии, иначе будете задержаны.

Хозяева двигались дальше, не реагируя, за их спинами поблёскивал самодельный электрошокер, один держал прут с обмоткой из проволоки.

— Вас здесь никто не спрашивал, — бросил другой, шагнув вперёд.

В следующие секунды всё произошло почти беззвучно. Кадеты слажено, без суеты сместились ближе к двери: Джордж и Стюарт зашли справа, Амелия аккуратно оттолкнула Бет и Рэя в тень у стены, Оливер выдвинулся назад, заслоняя проход.

— Работаем, — чётко скомандовал Джордж.

В мгновение всё вспыхнуло:

Стюарт мгновенно ухватил руку ближайшего старшего и резко выкрутил назад, отправив того лицом к стене. Амелия зашла сбоку, зажав на болевой точке в локте палача: тот осел и выпустил палку. Оливер прошёлся кулачными ударами по своре нападающих, оглушая их точным попаданием по ушам, сбивая их с ног хлесткими ударами пяток. Трое старших мгновенно осели, тяжело теряя равновесие, остальные отшатнулись.

— Мы не враги, — твёрдо произнёс Джордж каждому, кто ещё пытался подняться, — уйдите сейчас, иначе вернётесь окольными путями.

Хозяева, поняв, что бой бесполезен, кое-как встали и — с ненавистью, с угрозами, но без особого рвения — отступили в коридор, оставляя после себя запах дешёвых антисептиков и тягучий ритм ушедшего пения. Позади осталась только темнота тоннеля — и момент, когда впервые в Пустхоре не победил страх. В тусклом свете ламп трое отверженных медленно поднялись с пола. Теперь они не просто знали правду, теперь у них были защитники — пусть и такие диковинные, нездешние, окружённые вещами, которых прежде никто не видел. В воздухе повисла гулкая тишина, тоска сырого подземелья, и слабая, почти неловкая, но впервые реальная надежда.

---

Снаружи доносился отдалённый топот, где-то на закопчённых лестницах хлопали тяжёлые двери. На стене, куда в спешке опёрся Рэй, штукатурка обсыпалась, выставляя жёлтые рёбра ржавых труб, усыпанных солью векового конденсата. Свет ламп перемигивался, кидая зыбкие, испуганные тени на стены. Бет первой нарушила молчание:

— Они всё расскажут! Они скажут, что тут не люди, а… Демоны, пришедшие сверху. Наверно, будут просить открыть Пустхор и впустить сюда контроллёров из основного гнезда.

У Джорджа выражение решимости только крепло. Он повернулся к своим:

— Мы не можем ждать, пока сюда двинутся новые силы. Нужно срочно выдвигаться — искать выход, пока нас окончательно не заперли.

Салик быстро осмотрел снаряжение.

— По схеме есть аварийный проход через старый воздушный рукав. Там обрушено, но если расчистить три отсека и оставить за собой заграждение, нас смогут не сразу догнать.

Джек прислонился к холодной металлической стене, чувствуя, как дрожь в коленях медленно сменяется железной решимостью.

— Мы не можем просто уйти, — сказал он тихо, но так, чтобы слышали все.

Джордж, проверявший заряд своего плазмаимпульса, обернулся.

— Объясни.

— Если мы сбежим сейчас — мы станем точно такими же, как старшие. Мы решим за всех. За матерей в детских отсеках, за стариков у фильтров, за детей, которые ещё верят в сказки про демонов.

Джек выпрямился.

— У каждого должен быть выбор. Узнать правду и решить: остаться в этой каменной утробе или выйти на свет.

Рэйни схватил его за рукав.

— Джек, они нас убьют! Старшие наверняка уже в гнезде — ты слышал их угрозы в вентиляции!

— Именно поэтому мы пойдём не к выходу, — Джек повернулся к тускло мерцающей схеме на столе, указывая пальцем в центр сложного лабиринта тоннелей.

— Мы пойдём в Гнездо. В самую сердцевину. Туда, где собирается Дума. Туда, где голос одного может стать голосом многих.

Салик, самый старший из кадетов, хмыкнул.

— Самоубийство. Они окружат нас, и даже наши плазмоимпульсы не спасут.

Тут вмешался Джордж. Молодой командир медленно прошёлся вдоль отсека, его взгляд скользил по ржавым трубам, древним стенам, лицам этих полудиких молодых людей, которые говорили о выборе так, будто это было оружие.

— А если… — начал Джордж, и в его голосе появилась странная нота, смесь расчёта и театральности, — если мы придём не как беглецы? Не как еретики?

Все замолчали. Даже потрескивание фонаря казалось приглушённым.

— Ваш Хрон, — продолжил Джордж, подходя к Джеку.

— Ты говорил, он на великом слое? Что он посылает знаки через кристаллы?

Джек кивнул, не понимая.

— А что, если Хрон наконец услышал молитвы своих детей? Что если он послал… вестников? —Джордж улыбнулся, но в этой улыбке не было тепла — только холодная сталь стратегии.

— Мы пришли с Поверхности. С Великого слоя. Мы — посланники Хрона.

Бет ахнула.

— Но… но вы же не знаете обрядов! Молитв! Вы не…

— А кто проверит? — перебил Джордж. — Вы сами говорите — только Чтец и несколько старших видели ритуалы близко. Остальные знают только страхи и запреты. Мы придём в сияющих доспехах, с оружием, которое светится, как само божество. Мы скажем, что Хрон открыл нам путь через Скверну. Что он зовёт своих детей домой — на Великий слой.

Оливер, обычно молчаливый, присвистнул.

— Блефовать на религиозном поле. Рискованно.

— Но возможно, — сказал Салик, уже оценивая.

— Их общество построено на вере. Если ударить в самое сердце веры…

— Не ударить, — поправил Джек. Его глаза горели. — Дать надежду. Не сказать «ваш бог лжет». Сказать «ваш бог наконец заговорил». И говорит он — выбирайте.

Джордж встретился с ним взглядом. Два лидера, два мира, два понимания свободы.

— Ты хочешь дать им выбор. Я даю тебе инструмент, чтобы этот выбор стал возможен. Но помни — если наш обман раскроется до того, как мы донесём свою правду… нас растерзают как еретиков вдвойне жадно.

— Тогда нужно сделать так, чтобы не раскрылись, — сказал Рэйни неожиданно твёрдо. Он подошёл к Джеку. — Бет знает, где хранятся ритуальные одеяния. Мы знаем, какие слова говорят на собрании Думы. Мы можем… подготовить вас.

— А я ещё знаю, есть голосовые модуляторы в старом коммуникационном центре, — добавила Бет. — Можно сделать так, чтобы ваши голоса звучали... Как эхо из глубины.

Джордж смотрел на этих подростков, которые пять минут назад дрожали от страха, а теперь планировали религиозную революцию.

— Вы понимаете, на что идёте? Это не побег в темноте. Это выход на свет — под прицелом, у всех на глазах.

Джек глубоко вдохнул. Воздух пах озоном, ржавчиной и… свободой. Не той, что даётся бегством. А той, что завоёвывается правдой.

— Я иду в Гнездо. Кто со мной?

Рэйни кивнул. Бет прильнула к нему. Кадеты, Джордж и Стюарт одобрительно молчали.

— Хорошо, — сказал Джордж, и в его голосе впервые появилось нечто кроме расчёта. Уважение. — Расскажите нам всё, что нужно знать о вашем Хроне. И покажите дорогу к этим ритуальным одеждам. Если уж играть роль посланников богов… нужно выглядеть соответственно.

Генератор в стороне вдруг потрещал, и в этот раз искры осветили не страх на их лицах, а решимость. Они не бежали. Они шли в самое сердце тьмы — чтобы зажечь в нём свет выбора.

---

Зал внезапно наполнился невероятной энергией. То, что минуту назад казалось безумием, теперь обретало черты плана. Страх не исчез, но его оттеснила азартная дрожь предвкушения.

Рэйни первым сорвался с места. Его пальцы нервно перебирали складки поношенной куртки.

— Ритуальные одеяния хранятся в крипте под часовней Хрона. Туда ведет старый вентиляционный ход из кухонного блока. Я пролезал там, когда воровал дрожжи для старого Барни.

Джордж кивнул, оценивающе оглядев Рэйни.

— Нам нужно шесть комплектов. Лучше всего подойдут мантии — они самые внушительные и закрывают лицо капюшонами.

Бет уже копошилась у разобранного коммуникационного пульта. Ее тонкие пальцы ловко отсоединяли микросхемы.

— Голосовые модуляторы здесь примитивные, но работают. Рэй может настроить их на низкие частоты, добавить реверберацию. Будет звучать… как из глубокого колодца. Или из-под земли.

Салик и Оливер молча принялись проверять оружие. Плазмаимпульсы зашипели, набирая заряд. Розоватое свечение озарило их сосредоточенные лица.

— Если игра не сработает, придется пробиваться. Лучше подготовиться к обоим вариантам. — Пропыхтел Оливер. Джек стоял посередине, ощущая странную тяжесть на плечах. Не физическую. Тяжесть решения, которое вот-вот изменит сотни жизней. Он смотрел, как его друзья — и новые союзники — превращают безумную идею в конкретные действия.

— Рэйни, тебе понадобится помощь, — сказал Джек. — Вентиляционный ход узкий. Я полезу с тобой.

Рэйни покачал головой.

— Ты слишком широк в плечах, Джек. Застрянешь. Бет, ты сможешь? Ты самая маленькая.

Бет оторвалась от микросхем, кивнула.

— Смогу. Но нужно быстро. Смена караула у часовни через сорок минут.

Джордж подошел к Джеку.

— Пока они добывают одеяния, ты расскажи мне все, что знаешь о Хроне. Каждый миф, каждую молитву, каждый жест. Мы должны быть безупречны.

И они начали. Джек говорил тихо, но четко. О Великом слое — кристаллическом сердце бункера. О Скверне — изначальной тьме, которую Хрон оттеснил, создав пространство для жизни. О том, как первые люди спустились под землю, спасаясь от Скверны, по велению самого Хрона. О кристаллах-резонаторах, через которые Хрон слышит молитвы. О Чтеце — единственном, кто может толковать знаки. Джордж слушал, не перебивая. Его взгляд был холодным и аналитическим. Он запоминал не веру, а факты. Инструменты для манипуляции.

— А знаки? Какие они бывают?

— Дрожание кристаллов. Сны, которые видят несколько человек одновременно. Голоса в вентиляции… которые, — Джек запнулся, — которые, как я теперь подозреваю, могли быть чьими-то голосами.

— Интересно, — пробормотал Джордж. — Значит, система контроля уже использует элементы вашей веры. Это осложняет дело.

В это время Рэйни и Бет уже исчезли в темном зеве вентиляционной решетки. Салик занял позицию у входа в отсек, его плазмаимпульс был наготове. Оливер методично раскладывал на полу содержимое своих подсумков — инструменты, кабели, запасные энергоячейки. Через двадцать минут раздался скребущий звук. Решетка сдвинулась, и появилась Бет, запыленная, но с сияющими глазами. За ней выполз Рэйни, таща за собой тяжелый сверток из плотной темной ткани.

— Добыли, — выдохнул Рэйни, разворачивая сверток. — Шесть мантий, чистых. И сюда же прихватил кадило и амулет. На всякий случай.

Мантии были из плотного, немного грубоватого материала цвета темного пепла. Широкие рукава, глубокие капюшоны, вышитые по краям серебристые нити, изображавшие спирали Хрона. Они пахли ладаном и старостью.

— Примеряйте, — сказал Джек, беря одну из мантий. Она оказалась тяжелее, чем он ожидал.

Один за другим они накидывали одеяния. Ткань скрывала современные доспехи кадетов, делая их фигуры загадочными и монументальными. Капюшоны отбрасывали глубокие тени на лица. Бет тем временем подключила голосовые модуляторы к небольшим клипсам.

— Вот. Прикрепите к воротнику. Говорите прямо в него. Рэй настроил общий канал, так что ваши голоса будут звучать синхронно, с эффектом эха.

Джордж прикрепил клипсу, откашлялся.

— ВОТ ТАК? — Его голос, пропущенный через модулятор, заполнил отсек низким, вибрирующим гулким звуком, который, казалось, исходил со всех сторон сразу. Рэйни вздрогнул:

— Черт… Да, так. Так говорят демоны в детских страшилках.

— Идеально, — сказал Джек, и его собственный голос, усиленный модулятором, прозвучал чужим и властным. — Теперь оружие. Его нужно скрыть, но оставить доступным.

Салик уже решал эту проблему, закрепляя плазмаимпульсы под мантией на бедре специальными креплениями. Рука свободно проходит через прорезь в ткани. Быстро, но не бросается в глаза. Джордж окинул взглядом готовую группу. Шесть теней в пепельных мантиях. Глаза, мерцающие из-под капюшонов. Он медленно поднял руку, и складки ткани зашелестели.

— Мы идем не как просители. Не как беглецы. Мы идем как вестники. Помните это. Каждый ваш шаг, каждый взгляд должен нести уверенность. Вы — голос бога, которого они боятся. Не бойтесь их. Пусть они боятся вас.

Джек почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это была не его речь. Это была речь лидера с Поверхности, человека, который знал, как владеть толпой. И в этот момент Джек понял разницу между ними. Он хотел дать людям выбор. Джордж хотел получить контроль. Их цели совпали, но пути…

— Мы готовы? — спросил Джек, заглушая свои сомнения.

Рэйни кивнул, поправляя ему капюшон. Бет сжала в руке маленький коммуникатор — запасной канал связи. Салик и Оливер обменялись короткими, понятными только им взглядами. Джордж сделал шаг к выходу из отсека. Его мантия колыхнулась, серебристые спирали мерцали в тусклом свете.

— Тогда начинаем. Веди, Джек. Веди нас в Гнездо.

И шестеро теней двинулись в темноту тоннеля, навстречу своей судьбе и судьбе всего подземного народа. Ткань их мантий шуршала по камню, словно шепча древние молитвы, которым они сами уже не верили. Но теперь им предстояло стать живым воплощением этих молитв.

---

Шествие началось в самых нижних ярусах Пустхора, там, где воздух был густым от спор и отчаяния. Тоннель вывел их на грибную ферму — бесконечное подземное поле, где в сизом свете фитоламп росли бледные, мясистые шампиньоны. Между грядок копошились фигуры в пропитанных влагой робах — прокаженные. Те, кого скверна коснулась слишком явно, чтобы жить среди чистых. Когда шесть закутанных фигур в мантиях вышли из тени тоннеля, работа замерла. Сначала замер один, уронив корзину с грибами. Потом другой, заслонившись рукой от непривычного зрелища. Шепот пополз по ферме, как плесень по камню.

— Жрецы … здесь? В Пустхоре?

— Они идут из глубины. Из темных тоннелей.

— Посмотри на мантии… это жрецы Высшего круга.

Джек шел первым, чувствуя, как под капюшоном выступает холодный пот. Он знал эти лица. Старуха Марта, у которой от постоянной сырости дрожали руки. Молодой Генри, попавший сюда за то, что усомнился в распределении пайка. Дети, рожденные уже здесь, с бледной кожей и слишком большими глазами. Один из прокаженных, мужчина с обвисшими плечами и шрамом через лицо, медленно опустился на колени. За ним — другой. И еще. Скрип коленей по влажному камню. Пустые, полные страха и надежды взгляды, устремленные на них. Джек хотел остановиться. Хотел крикнуть, что они не жрецы, что они такие же, как они. Но рука Джорджа легла ему на предплечье под мантией — твердо, без возможности возразить. Шествие не должно прерываться. Вестники не останавливаются для черни. Они прошли мимо, оставляя за собой волну шепота и прерывистых вздохов. Рэйни шёл по одаль от группы, дышал неровно. Он узнал в одном из склонивших голову парня, своего дальнего родственника, сосланного год назад. Бет шла с ним рядом, сжала кулаки, ее губы плотно сомкнулись. Путь вел вверх, по узким служебным лестницам, мимо гудящих насосов, фильтрующих воду из подземных озер. Здесь воздух стал чище, но тяжелее — пахло озоном и горячим металлом. Они входили в инженерный пояс Гнезда. Трубы толщиной в человеческое тело оплетали стены и потолок, словно артерии каменного исполина. Генераторы гудели низким, нервирующим гулом, мерцали контрольные лампы. Техники в промасленных комбинезонах замирали, уставившись на незваных гостей. Здесь не кланялись — здесь смотрели с немым вопросом и настороженностью. Эти люди знали механику, а не молитвы. Для них появление жрецов в священных одеяниях среди турбин и панелей управления было таким же нарушением порядка, как плесень в стерильной камере.

— Что происходит? — окликнул их седой механик с гаечным ключом в руке. — Высший круг не санкционировал работ в этом секторе.

Джордж, не замедля шага, повернул голову в сторону механика. Его модулятор выдал низкий, безличный гул.

— ПУТЬ ХРОНА НЕ ТРЕБУЕТ САНКЦИЙ. ОСВОБОДИ ДОРОГУ.

Голос, обработанный модулятором Бет, звучал нечеловечески. Он не шел из груди Джорджа — он вибрировал в самом воздухе, исходя отовсюду и сразу. Механик отшатнулся, прислонившись к трубе. Его ключ со звоном упал на решетчатый пол. Шествие двинулось дальше, оставляя за собой перешептывающихся техников. Слух пополз вперед, быстрее их шагов.

Чем выше они поднимались, тем оживленнее становились тоннели. Появились жилые отсеки — двери в каменных стенах, редкие лампы, женщины с корзинами белья, дети, игравшие камушками. Здесь реакция была иной. Не страх прокаженных и не настороженность техников, а благоговейный ужас. Люди замирали, прижимая детей к себе. Старики молились особыми словами, предназначенными для великого пришествия — они сжимали руки к поясу как можно сильнее, изображая кристалл Хрона. К ним выбежал мальчик лет семи, с любопытством тараща глаза. Мать с визгом схватила его и оттащила в сторону, зажимая ему рот ладонью. Джек видел это. Видел, как вера, которую он хотел использовать как инструмент освобождения, в первую очередь парализует. Она не делала этих людей сильнее — она делала их маленькими и покорными перед любым, кто наденет правильную мантию.

Они приближались к сердцу Гнезда — к центральному залу, Думе, от которой радиально расходились главные тоннели. Воздух здесь циркулировал лучше, гудел от активности. Впереди показались двойные кованые двери, ведущие в зал Думы. У дверей стояла охрана — двое стражей в кожаных доспехах, с древними, но хорошо содержащимися дробовиками. Стражники напряглись, увидев приближающиеся тени. Оружие было поднято, но не направлено — сомнение читалось в их глазах. Атаковать высший круг было немыслимо. Но пропустить непрошеных гостей — нарушение приказа.

— Стой! — крикнул старший, мужчина с сединой в бороде. Проход закрыт. Заседание Думы не назначено. Предъявите печати.

Джек почувствовал, как у него перехватило дыхание. Они не думали о печатях. Они думали о вере, о театре, но не о бюрократии. Джордж сделал шаг вперед, опередив Джека. Его мантия колыхнулась. Он медленно поднял руку — не для того, чтобы показать печать, а чтобы протянуть пустую ладонь. Затем повернул ее, и в свете фонаря что-то блеснуло на его пальце. Не печать, а перстень с кристаллом. Кристалл резонировал с низким гудением генераторов, начиная светиться изнутри мягким розоватым светом.

— МОДУЛЯТОР, — тихо сказал Джордж, и Бет нажала что-то на своем пульте.

Голос, который зазвучал в следующий миг, был уже не просто обработанным. Он был многоголосым. В нем звучали и Джордж, и Джек, и даже далекий гул машин, сливаясь в единый потусторонний хор.

— ХРОН ОТКРЫЛ ВРАТА. ЕГО ВОЛЯ — ЕДИНСТВЕННАЯ ПЕЧАТЬ. ОТСТУПИ.

Кристалл на пальце Джорджа вспыхнул ярче. Свет ударил стражникам в глаза. Они зажмурились, отпрянули. Их дробовики опустились. Старший стражник, борясь с дрожью в руках, медленно отступил от двери. Его лицо было бледным. Он кивнул напарнику.

— Отк… откройте им... Откройте врата.

Скрип железных петель прозвучал громче любого грома. Двери расступились, открывая длинный, слабо освещенный коридор, ведущий к залу Думы. Оттуда доносились приглушенные голоса — заседание, которого не должно было быть, уже шло. Джордж обернулся к своей группе. Его глаза под капюшоном встретились с глазами Джека. В них не было торжества. Была холодная готовность к последнему, самому опасному акту спектакля.

— Мы входим. Помните — вы не просите аудиенции. Вы ее требуете. Вы — голос, которого они ждали всю свою жизнь, даже не зная об этом.

И шестеро теней переступили порог, оставляя за собой ошеломленных стражников и гулкий шепот Гнезда, который уже полз по всем тоннелям, от ферм до генераторов. Весть о посланниках Хрона уже родилась. Теперь предстояло решить, станет ли она благой — или последней вестью старого мира.

---

Зал Думы был вырублен в самой сердцевине скального массива, имея форму неправильного овала, напоминавшего гигантскую каменную почку. Воздух здесь был сухим, пропитанным запахом старого камня, воска и власти. По стенам, в специальных нишах, горели масляные светильники, их колеблющийся свет отбрасывал на потолок пляшущие тени, похожие на сплетающиеся корни.

В центре зала стоял массивный стол из темного, отполированного временем сланца. Вокруг него, на грубых каменных скамьях, восседали те, кто держал в своих руках нити жизни подземелья — распределители и контролёры.

Распределители сидели по правую руку от пустующего главного места. Их было пятеро, мужчины и женщины с одинаково усталыми, подсчитавшими всё на свете лицами. Они были одеты практично, но с намёком на статус: плотные куртки из обработанной грибной кожи, перепоясанные ремнями, с висящими на них табличками-шифраторами и мерными цилиндрами. Их пальцы, покрытые чернильными пятнами и мелкими шрамами, перебирали свитки пергамента — отчёты о запасах муки из лишайника, грибного белка, чистой воды, медикаментов. Они не смотрели друг на друга, их взгляды были прикованы к цифрам, к балансу, к вечному дефициту. Их власть была скучной, тяжёлой и абсолютно необходимой. Они решали, кто сегодня получит полную пайку, а кто — половину. Кто из прокаженных получит новые бинты, а кто умрёт от заражения. Их лица были масками безразличия, выработанного годами принятия невозможных решений.

Контролёры занимали левую сторону. Их было семеро, и они резко контрастировали с распределителями. Если первые были мозгом выживания, то вторые — его кулаками и глазами. Они сидели прямо, в стёганых дублёнках, поверх которых были надеты кожаные нашивки с символами надзора — всевидящее око в треугольнике. На поясах у каждого висела дубинка из упругого корня и арбалет с короткими болтами. Их лица были каменными, взгляды — бдительными и подозрительными, скользившими не по свиткам, а по присутствующим, выискивая малейший признак неповиновения или сомнения. Старший контролёр, грузный мужчина с багровым шрамом от уха до подбородка, методично потирал большую фалангу пальца — нервная привычка человека, привыкшего к немедленному подчинению.

А над всем этим, во главе стола, на возвышении, напоминавшем низкий трон, высеченный из цельного сталактита, восседал Чтец Хрона, Райдер-старший, отец Джека.

На его груди, поверх всех платьев, висели ожерелья — несколько рядов, от коротких, туго облегающих шею, до длинных, спускающихся на живот. Там звенели и перебирались зубы неведомых тварей, позвонки, просверленные кристаллы кварца, медные пластинки с выгравированными запретными формулами.

Лицо Райдера-старшего было бледным, почти восковым, с глубокими тенями под глазами. Его взгляд, лишённый какой-либо теплоты, медленно скользил по собравшимся, будто взвешивая, оценивая, вычисляя лояльность. Он не участвовал в перешёптываниях распределителей и не обращал внимания на бдительность контролёров. Он просто существовал здесь, как сама скала, как воплощение незыблемого порядка, установленного Хроном. В его присутствии воздух казался гуще, а свет светильников — тусклее, будто поглощаемый бездонной чёрной дырой его власти.

Именно в этот момент, когда старший контролёр начал доклад о нарушителях в Пустхоре, тяжёлые двери в конце зала со скрипом распахнулись, впуская шестерых закутанных в пепельные мантии теней. Все головы, включая голову Чтеца, медленно повернулись к входу. Золотые когти на руке Райдера-старшего замерли, а затем слегка впились в камень, издав тонкий, скрежещущий звук. Тишина, воцарившаяся в зале, была густой, как смола. Шесть фигур в мантиях замерли на пороге, их лица скрыты глубокими капюшонами. Масляные светильники колебались, будто от холодного ветра, пришедшего из тёмных тоннелей. Первым нарушил молчание старший контролёр, вскочив с места.

— Кто вы? Как смеете вторгаться в зал Думы без вызова?

Голос, который ответил, был низким, многоголосым, вибрирующим в стенах. Он исходил от центральной фигуры — Джорджа.

— МЫ ПРИШЛИ ПО ВОЛЕ, КОТОРАЯ ВЫШЕ ВАШИХ ВЫЗОВОВ. МЫ — ВЕСТНИКИ С ВЕЛИКОГО СЛОЯ. ХРОН ОТКРЫЛ ВРАТА.

По залу прокатился сдавленный вздох. Распределители перестали перебирать свитки. Контролёры схватились за оружие, но не решались обнажить его. Все взгляды устремились к трону. Райдер-старший не шелохнулся. Только его золотые когти медленно провели по сланцу, оставив едва заметные царапины. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но он резал тишину, как сталь.

— Великий Слой закрыт. Скверна отрезала нас. Ложные вестники — худшая из ересей. Снимите капюшоны. Покажите лица, которые осмеливаются рядиться в священные одежды.

Это был приказ, произнесённый с ледяной уверенностью. Джордж сделал шаг вперёд, его мантия колыхнулась.

— ЛИК ВЕСТНИКА ОСЛЕПИТ ТОГО, КТО НЕ ГОТОВ УВИДЕТЬ. ХРОН ГОВОРИТ ЧЕРЕЗ НАС. ОН УСТАЛ ОТ ВАШЕГО СТРАХА. ОН ЗОВЁТ СВОИХ ДЕТЕЙ ДОМОЙ, НА СВЕТ.

— Свет? — Райдер-старший слегка наклонил голову. Его глаза, холодные и пронзительные, впились в скрытое лицо говорящего. — Ты говоришь о свете, чужестранец? О том самом свете, что выжигает плоть и разум? О том свете, от которого наши предки спрятались здесь, в утробе камня, по велению самого Хрона? Ты либо глупец, не знающий Писаний… либо провокатор.

Он медленно поднялся с трона. Тяжёлые платья зашелестели. Кольца и ожерелья зазвенели тихой, угрожающей песней. Его фигура, увешанная металлом и камнями, казалась огромной в колеблющемся свете.

— Я — Чтец Хрона. Я единственный, кто слышит его шёпот в кристаллах. И сейчас он мне шепчет… что передо мной — обман. Контролёры. Сорвите с них эти кощунственные тряпки. Пусть все увидят лица лжецов.

Контролёры, ободрённые приказом, двинулись вперёд, дубинки наготове. Но в этот момент вперёд шагнула другая фигура — та, что стояла чуть позади и левее Джорджа. Это был Джек. Его голос, пропущенный через модулятор, зазвучал, но в нём, сквозь искусственный гул, пробивалась знакомая Райдеру-старшему интонация.

— ОСТАНОВИТЕСЬ. ВЫ НЕ ИМЕЕТЕ ПРАВА ПРИКАСАТЬСЯ К ВЕСТНИКАМ. ВАША ВЛАСТЬ — ПЫЛЬ ПЕРЕД ВОЛЕЙ ХРОНА.

Райдер-старший замер. Его взгляд, до этого рассеянно скользивший по группе, внезапно сфокусировался на этой конкретной фигуре. На манере держаться. На ширине плеч под мантией. На едва уловимом движении руки.

— Ты… — прошептал Чтец, и в его голосе впервые появилась не злоба, а нечто иное. Острая, леденящая догадка. Он сделал шаг вниз с возвышения, приближаясь. Контролёры замерли в нерешительности. — Ты говоришь о праве? Ты, кто прячет лицо? Сними капюшон. Сейчас. Я приказываю тебе как Чтец. И как отец.

Последние слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Распределители переглянулись. Контролёры затаили дыхание. Джордж напрягся, его рука под мантией потянулась к скрытому оружию. Джек стоял недвижимо. Он понимал, что игра окончена. Маскарад рухнул, разбитый не логикой, а отцовским инстинктом. Медленно, будто против собственной воли, он поднял руки к капюшону.

— Не надо, — резко сказал Джордж, но было уже поздно.

Джек сбросил капюшон. Тусклый свет упал на его знакомое, упрямое лицо, на коротко остриженные волосы, на глаза, полные не страха, а вызова. В зале ахнули. Старший контролёр грозно пробормотал что-то безбожное. Распределитель, сидевшая ближе всех, в ужасе отпрянула, опрокинув чернильницу. Райдер-старший застыл в двух шагах от сына. Его восковое лицо не дрогнуло, но в глазах что-то надломилось, сменившись чистой, беспримесной яростью. Золотые когти на его руках сжались так, что костяшки побелели.

— Джек, — произнёс он, и это имя прозвучало как приговор. — Мой сын. Мой наследник. В одежде жреца. В стае с чужаками. Лжец и еретик в одном лице.

— Это не ложь, отец, — голос Джека дрогнул, но он не опустил взгляд. — Хрон действительно зовёт. Но не через тебя. Он зовёт через правду. Правду о поверхности. Правду о том, что мы не одни. Правду, которую ты скрывал!

— Правду? — Райдер-старший засмеялся, и этот звук был страшнее крика. — Ты называешь правдой бредни чужаков? Ты, которого они одурманили? Ты предал нас. Предал нашу веру. Наш дом. Свою семью.

— Я пытаюсь спасти их! — выкрикнул Джек, его голос сорвался с модулятора, зазвучав по-человечески, отчаянно. — От этой тюрьмы! От страха! От жизни в темноте, где ты решаешь, кому есть, кому дышать, кому жить!

Тишина. Райдер-старший медленно обвёл взглядом зал, видя шок, смятение, зарождающееся любопытство на лицах. Это было хуже всего. Сомнение, посеянное его же кровью. Его рука с золотыми когтями дрогнула.

— За такие слова… за такой бунт… есть только одно наказание, — произнёс он ледяным тохом. — Вечное изгнание в Пустхор. Пожизненное. Без права на помилование. Без имени. Контролёры, возьмите его. И этих… его сообщников.

Контролёры снова двинулись, теперь увереннее. Джордж и остальные сбросили капюшоны, обнажив оружие. Заскрежетали плазмаимпульсы, набирая заряд. Воздух запахло озоном.

— Стойте!

Это снова крикнул Джек. Но теперь не в микрофон. Он выступил вперёд, становясь между отцом и кадетами. Его глаза горели.

— Ты говоришь о наказании, отец. Ты говоришь как Чтец. Но я бросаю тебе вызов не как сын отцу. А как наследник — Вождю.

Он сделал глубокий вдох, и следующее слово прозвучало на весь зал, чётко, громко, по всем древним канонам, которые он знал с детства:

— УНОПРОППАТ!

Слово ударило по залу, как обвал. Даже Райдер-старший отступил на шаг, его глаза расширились от невероятности. Распределители вскочили. Контролёры замерли в полушаге.

— Ты… что? — прошипел Чтец.

— Унопроппат, — повторил Джек, и голос его окреп. — Поединок Вождя и его наследника за власть. По древнему закону, который старше даже тебя. Закону крови и права. Я вызываю тебя, Райдер-старший, Чтец Хрона. Если я побеждаю — твоя власть, твой титул, твоё право толковать волю Хрона переходят ко мне. Если ты побеждаешь… — Джек выпрямился. — Тогда я принимаю любое твоё наказание. Даже смерть.

Он повернулся к замершим в шоке членам Думы. По их законам, вызов унопроппата был священным. Его нельзя было игнорировать. Он отменял все текущие приговоры. Это был суд богов и стали. Райдер-старший смотрел на сына. Ярость в его глазах сменилась холодной, расчётливой жестокостью. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки.

— Так, — тихо сказал он. — Значит, ты хочешь власти, мальчик? Хочешь решать судьбы? Хочешь, чтобы они тебя слушались? — Он медленно снял с пальцев самые массивные кольца, одно за другим, кладя их на трон. Золотые когти блестели на его руках. — Хорошо. Я принимаю твой вызов. Унопроппат будет. Здесь и сейчас. Перед лицом Думы. Перед лицом Хрона.

Он расправил плечи под тяжестью трёх платьев.

— Пусть все увидят, чем заканчивается бунт мальчишки. Пусть увидят, как ломается прут, осмелившийся подняться против скалы.

Зал замер. Воздух наэлектризовался. Спектакль вестников закончился. Начинался древний, кровавый ритуал смены власти, из которого живым выйдет только один.

---

Воздух в зале Думы стал густым, как перед грозой. Члены Думы отодвинулись к стенам, образовав вокруг центрального пространства неровный круг. Свет масляных светильников выхватывал из полумрака лишь две фигуры: отца и сына.

Райдер-старший медленно снял с себя самое тяжёлое внешнее платье — меховую мантию. Она упала на каменный пол с глухим стуком. От неё остались два других слоя, стеснявшие движение меньше. Но главным оружием оставались золотые когти на его руках. Он сжал и разжал пальцы, и металл зловеще блеснул. Джек сбросил мантию жреца, оставаясь в простой, потёртой одежде подземного рабочего. У него не было когтей. Не было колец. Только его тело, его гнев и его правда. Он принял боевую стойку, которой его учил старый стражник в обмен на лишнюю пайку — низкую, устойчивую, готовую к рывку.

Правила Унопроппата были просты и жестоки: поединок до полной неспособности одного из противников продолжать бой или до смерти. Оружие — только то, что было на бойцах в момент вызова. Посторонняя помощь запрещена. Круг, очерченный присутствующими, — граница.

— Начинай, мальчик, — прошипел Райдер-старший, делая первый, скользящий шаг вперёд. — Покажи, чему ты научился, прячась в тёмных углах.

Джек не ответил. Он сконцентрировался. Отец был тяжелее, медленнее, но каждый мускул в его теле был отточен годами не физического труда, а подавления сопротивления. Его атака была внезапной и стремительной. Не кулак, а раскрытая ладонь с золотыми когтями, рвущаяся к лицу — не чтобы ударить, а чтобы ослепить, окутать. Джек рванулся в сторону, чувствуя, как острия когтей чиркают по его щеке, оставляя тонкую, горящую линию. Первая кровь. В зале ахнули.

— Быстро, — усмехнулся Райдер. — Как крыса. Отец твоего дружка, наверное, тоже был быстр. Тот, по вине которого умерла твоя мать.

— Что? — вырвалось у Джека, и он едва увернулся от следующего удара — низкого, в живот.

— Ах, да, — продолжал отец, его движения были методичными, как работа машины, загоняя Джека к стене. — Ты же не знаешь. Как мило. Она хотела тебя уберечь. От правды. Как и я.

Он сделал ложный выпад влево, и когда Джек инстинктивно прыгнул вправо, золотой коготь впился ему в плечо. Боль была острой и жгучей. Джек вскрикнул, вырвался, отступив. На его куртке проступило тёмное пятно.

— Правды о чём? — сквозь зубы спросил Джек, пытаясь отдышаться.

— О том, что ты не первый, кто бросает мне вызов, — голос Райдера стал тише, интимнее, страшнее. Он снова пошёл в наступление, его удары теперь были не столько чтобы ранить, сколько чтобы загнать, окружить, подавить. — Двадцать лет назад. Твой друг, Рэйни... у него был отец. Сильный. Умный. Идеалист, как ты. И твоя мать... моя жена... она с ним соглашалась. Они шептались о "новых путях". О контакте с поверхностью. О том, чтобы ослабить хватку.

Джек отбил очередной удар предплечьем, кость болезненно встретилась с металлом. Он откатился, вскакивая на ноги.

— Они пришли ко мне. Вместе. С требованием. Не с просьбой — с требованием изменить законы. И он... Мэтью Коэль, упрямый ублюдок... он бросил мне вызов. Унопроппат. Прямо здесь.

Райдер остановился, его грудь слегка вздымалась. В его глазах вспыхнуло что-то давно похороненное — не сожаление, а холодное удовлетворение.

— Он был хорошим бойцом. Почти как ты. Но у него не было... решимости. Не было готовности сделать всё, чтобы победить. — Чтец медленно поднял руку, и Джек увидел, что на одном из золотых когтей, на самом кончике, до сих пор сохранился крошечный, почти невидимый скол. — А у меня была.

Он ринулся вперёд с новой яростью. Теперь его атаки были не просто точными — они были безжалостными, рассчитанными на убийство. Джек отбивался, отступал, чувствуя, как силы покидают его. Рана на плече ныла, кровь заливала рукав.

— И когда он упал... — продолжал Райдер, преследуя сына, — твоя мать бросилась между нами. Кричала, чтобы я остановился. Что достаточно. Что он побеждён. — Голос Чтеца дрогнул, но не от эмоции, а от напряжения очередного удара, который Джек едва парировал. — Но Унопроппат не знает «достаточно». Он знает только победителя и побеждённого. А она… она встала на сторону побеждённого. Предала своего Вождя. Своего мужа.

Джек, оглушённый услышанным, пропустил удар. Золотой коготь впился ему в бок, неглубоко, но болезненно. Он свалился на одно колено, хватая ртом воздух.

— Так что я дал им то, чего они хотели, — голос Райдера навис над ним, тихий, леденящий. — Вечность вместе. В темноте. Я объявил, что Скверна забрала их обоих. Что они пали жертвой ереси о поверхности. И все поверили. Все, кроме тебя, как выясняется.

Джек смотрел на кровь, капающую с его бока на каменный пол. Кровь его отца. Человека, убившего его мать. Убившего отца Рэйни. Охранявшего ложь, ради которой жили и умирали сотни людей. В его глазах потемнело. Не от боли. От ярости. Чистой, белой, всепоглощающей ярости. С низким рыком, который вырвался из самой глубины его существа, Джек рванулся с колен. Не в сторону. Вперёд. Прямо на отца. Райдер-старший, уверенный в победе, был застигнут врасплох этой безумной, самоубийственной атакой. Он занёс руку для последнего удара, но Джек проскочил под ней. Не пытаясь ударить. Он вцепился в руку отца. В ту самую руку где был скол на когтях. Они свалились на пол, сцепившись в клубок конечностей, крови и ярости. Райдер, оказавшийся снизу, пытался вывернуться, ударить свободной рукой. Но Джек, питаемый адреналином и ненавистью, был сильнее. Он схватил запястье отца и с диким усилием ударил им о каменный пол. Раздался сухой, противный хруст. Райдер вскрикнул от боли — первый человеческий звук за весь бой. Золотые когти звякнули о камень. Джек не остановился. Он снова ударил. И снова. Пока пальцы в золотых нарукавьях не разжались, беспомощно и неестественно. Пока когти не отцепились и не откатились в сторону, сверкая в пыли. Затем Джек вскочил на ноги, оставив отца корчиться на полу, хватаясь за сломанную руку. Джек был весь в крови, дышал хрипло, но стоял. Он подошёл к ближайшему золотому когтю, поднял его. Металл был тёплым от чужой крови. Он повернулся к залу. К бледным, потрясённым лицам распрределителей и контролёров. К своим друзьям, замершим у стены. Он подошёл к отцу, склонившемуся над своим искалеченным запястьем. Райдер-старший поднял на него взгляд. В его глазах не было больше ни ярости, ни презрения. Только шок. И страх. Страх побеждённого. Джек поднял золотой коготь. Весь зал затаил дыхание, ожидая последнего удара. Ожидая мести за мать. За отца Рэйни. За всех. Но Джек не опустил его. Он лишь с силой швырнул коготь на пол перед лицом отца. Металл звякнул, подпрыгнул и замер.

— Я не ты, — хрипло сказал Джек. Его голос был сломанным, но твёрдым. — Унопроппат окончен. Я — победитель. Твоя власть — моя. Твой титул — мой. А твоё наказание… — он окинул взглядом зал, видя в глазах людей не только страх, но и пробуждение чего-то нового. — Твоё наказание — жить. Жить и видеть, что будет дальше. Видеть, как твоя ложь рушится. Как твой страх проигрывает надежде.

Он отвернулся от отца, шатаясь, пошёл к центру зала. К пустующему трону. Он не сел на него. Он просто опёрся о каменную плиту, чувствуя, как дрожь охватывает всё его тело.

— Унопроппат окончен, — сказал он, и его слова, тихие, но отчётливые, прозвучали на весь зал. — Чтец Хрона повержен. Да здравствует… новый путь.

И в тишине, последовавшей за его словами, только тяжёлое, прерывистое дыхание поверженного отца нарушало новую, хрупкую реальность, которая только что родилась в этом каменном зале, полном крови и тайн.

Глава 4 - Новое дыхание земли.

Тишина в зале Думы была тяжёлой, как свинцовый плащ. Она впитала в себя звон упавшего золотого когтя, хриплое дыхание поверженного Чтеца и немое потрясение двадцати пар глаз, уставившихся на Джека. Он стоял, опираясь о холодный сланец трона, чувствуя, как дрожь отступающей ярости сменяется ледяной пустотой. На плече и боку жгли раны. На щеке сочилась кровь. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что разрывало его изнутри. Мать. Он убил мать. Райдер-старший, скрючившись на полу, хватал ртом воздух, прижимая сломанную руку к груди. Его глаза, когда-то всевидящие и властные, теперь смотрели в никуда. Первым нарушил тишину старший контролёр — тот самый, с багровым шрамом от уха до подбородка. Его звали Грон. Он сделал шаг вперёд, и его рука инстинктивно легла на рукоять дубинки.

— Этот… поединок… — его голос, обычно громовой, теперь звучал надтреснуто. — Он не может быть законным. Мальчишка…

Джек поднял голову. Его взгляд встретился со взглядом Грона. Не вызов. Не угроза. Просто — констатация.

— Закон Унопроппата старше этих стен, Грон. Победитель получает власть. Без обсуждений.

— Ты не Вождь! — выкрикнул Грон, и в его глазах вспыхнула ярость, смешанная со страхом. Страхом перед неопределённостью. — Ты — мальчишка, который поднял руку на отца! Еретик!

В зале зашептались. Распределители переглянулись. Младшие контролёры замерли в нерешительности. Джек медленно спустился с опоры трона. Каждый шаг отдавался болью в рёбрах, но он не позволил этому отразиться на лице. Он подошёл к Грону так близко, что мог видеть каждую морщину на его лице, каждый шрам, каждый след усталости в глазах человека, который тридцать лет следил за порядком в каменной тюрьме.

— Я — Джек Райдер-младший, — сказал он тихо, но так, чтобы слышали все. — Победитель в Унопроппате. По закону наших предков — Вождь этого бункера. Ты можешь оспаривать это. Можешь попытаться поднять против меня оружие.

Он сделал паузу, его глаза скользнули по дубинке на поясе Грона, потом вернулись к его лицу.

— Но тогда ты станешь тем, в чём обвиняешь меня. Еретиком. Предателем закона. И каждый, кто последует за тобой, разделит твою судьбу.

Грон замер. Его челюсть сжалась так, что послышался скрип зубов. Он смотрел на Джека, ища в его глазах слабость, неуверенность, страх. Не находил. Находил только холодную решимость и усталость. Усталость не от боя, а от лжи, в которой он жил все эти годы.

— Что… что ты хочешь? — наконец выдавил Грон.

— Первый приказ, — сказал Джек, отступая на шаг, чтобы видеть всех. — Через три часа — общее собрание на центральной платформе. Каждый житель Гнезда, от старейшин до младенцев на руках, должен быть там. Контролёры обеспечивают порядок, но не принуждение. Распределители оповещают свои сектора.

Он обвёл взглядом зал.

— И передайте всем: кто не придёт — тот сам отказывается от своего голоса в том, что будет дальше. От своего будущего.

Молчание. Потом один из младших контролёров — парень с тёмными волосами, которого звали Марк — выступил вперёд.

— Приказ будет исполнен, Вождь.

Грон резко обернулся к нему, глаза полные от ярости. Предательство в его собственном отряде. Джек кивнул Марку, затем снова посмотрел на Грона.

— Ты служил моему отцу тридцать лет, Грон. Ты поддерживал порядок. Теперь порядок изменился. Ты можешь принять это и служить дальше. Или… ты можешь уйти. В Пустхор. На покой.

Это был не приговор. Это был выбор. И в этом была вся разница между старым миром и новым.

Грон стоял, его могучая грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на поверженного Чтеца, на молодого Вождя, на своих подчинённых, которые уже начинали по-другому смотреть на него. На мир, который рухнул за один бой.

Он медленно, будто каждое движение давалось с невероятным усилием, снял с пояса ключ-табличку старшего контролёра — символ его власти. Положил её на ближайший стол.

— Я… ухожу, — прохрипел он. — Но не в Пустхор. В свой отсек. Чтобы видеть, во что ты превратишь наш дом, мальчишка.

И он развернулся и вышел. Его шаги гулко отдавались в коридоре, постепенно затихая.

В зале снова повисла тишина, но теперь иного качества. Решение было принято. Пусть не всеми. Но принято.

Джек повернулся к остальным.

— Марк, ты теперь — старший контролёр. Организуй оповещение. Лео, — он кивнул второму молодому контролёру, — помоги ему. Остальные — разойдитесь по своим отсекам. Через три часа на платформе.

Люди начали расходиться. Медленно, ошеломлённо, но расходиться. Распределители бережно собрали свои свитки. Контролёры, бросая последние взгляды на поверженного Чтеца, покидали зал. Оливер и Салик унесли окаменевшее но живое тело Райдера-старшего в покои, по просьбе Джека. Когда тяжёлые двери закрылись, в зале остались только Джек, его друзья и кадеты. Джек позволил себе опуститься на ступеньки трона. Дрожь, которую он сдерживал, наконец вырвалась наружу.

— Ты хорошо справился, — сказал Джордж, подходя. — Для первого приказа.

— Я только что отправил в отставку человека, который тридцать лет поддерживал здесь порядок, — прошептал Джек, глядя на свои окровавленные руки. — Что если я ошибся?

— Ты дал ему выбор, — сказала Амелия. — Больше, чем когда-либо давал твой отец.

Рэйни подошёл к окровавленному золотому когтю, лежащему на полу. Поднял его. Металл был холодным и тяжёлым.

— Что с ним делать? — спросил он, глядя на Джека.

— Выбросить, — сказал Джек. — Выбросить в самую глубокую шахту. Чтобы никто и никогда больше не носил такие вещи.

Он поднялся, превозмогая боль.

— Теперь нужно готовиться к собранию. Вы, — он посмотрел на кадетов, — покажете им правду. Всю правду. О Поверхности. О войне. О Мантис.

Джордж кивнул.

— А они? Они готовы услышать?

— Они должны быть готовы, — сказал Джек. — Потому что завтра, или через неделю, или через месяц — правда всё равно придёт к ним. Лучше, чтобы она пришла от нас. С выбором. А не от них. Со смертью.

Он посмотрел на дверь, за которой уже слышались голоса — сначала тихие, потом громче. Шёпот, который нёсся впереди бегущих контролёров, уже достиг первых жилых отсеков. Новый Вождь. Общее собрание. Выбор. Революция, начатая в тишине каменного зала, уже вырывалась наружу. И теперь предстояло самое сложное — не завоевать власть, а доказать, что ты достоин её. Не силой, а правдой.

---

Мастерская по ремонту фильтров, где Джек провёл половину своего детства, стала временным штабом. Воздух здесь пах оловом, кислотой и напряжением. Джек сидел на старом рабочем столе, пока Джордж обрабатывал его раны. Спрей-антисептик шипел, соприкасаясь с кожей.

— Поверхностные, но глубокие, — констатировал Джордж, накладывая самостягивающуюся повязку на бок. — Твоему отцу не хватило последних сантиметров, чтобы попасть между рёбер.

— Он не целился убить, — тихо сказал Джек. — Он хотел сломать. Унизить.

— Но ты не сломался.

В это время в мастерскую начали стекаться люди. Первым пришёл старый Мьют — заведующий мастерской, сухонький, сгорбленный, с глазами, похожими на две чёрные бусины. Он шёл, опираясь на самодельный костыль из трубы и всё так же тихо звенел своей связкой ключей.

— Слышал, повысили тебя, мальчик, — бросил он, не здороваясь. — Теперь ты отвечаешь не только за сломанные фильтры, а за все сломанные головы в этом камне. Он подошёл к столу, где Салик проверял плазмаимпульс, и прищурился.

— Это что, оружие демонов?

— Плазмаимпульс, — коротко ответил Салик. — Эффективнее ваших дробовиков в десять раз.

— И громче, наверное, — хмыкнул Мьют. — У нас тут тишина ценится. Триста лет учились не шуметь, чтобы не привлекать внимание.

— Внимание чего? — спросила Амелия, настраивая портативный проектор.

Мьют повернулся к ней, и в его гладах мелькнуло что-то древнее и усталое.

— Внимание того, что может быть снаружи. Или внутри. Когда живёшь в камне, каждый звук — потенциальная угроза.

В мастерскую входили другие. Молодые техники, с любопытством разглядывающие оборудование кадетов. Несколько стариков из соседних отсеков. Женщины с детьми робко жались у входа.

— А что будет с нами? С теми, кто в Пустхоре? — спросил парень с бледным лицом и руками, испачканными землёй.

— С вами будет то, что вы выберете, — ответил Джек. — Впервые за триста лет у вас будет выбор.

В углу мастерской старый распределитель Гаррет о чём-то тихо говорил с Джорджем. Их разговор прервал внезапный гул снаружи — народ уже шёл к центральной платформе. Рэйни и Бет вернулись, протискиваясь сквозь толпу.

— Платформа заполняется, — доложил Рэйни. — Пришли почти все из верхних отсеков. С нижних уровней идут медленнее — многие боятся.

— Боятся чего именно? — спросил Джордж.

— Всего, — просто сказала Бет. — Нового Вождя. Вас. Будущего. Когда триста лет живёшь в одном режиме, любое изменение кажется концом света.

Мьют подозвал к себе Джека.

— Слушай, мальчик, — прошептал он так, чтобы слышали только они двое. — Ты выиграл бой. Это хорошо. Но теперь начинается настоящая война. Война за умы. И твой отец не просто так держал их в страхе. Страх — простая эмоция. Её легко понять. А надежда… надежда сложнее. Она требует веры. А вера требует доказательств.

— У нас есть доказательства, — сказал Джек, кивая в сторону проектора.

— Технологии — не доказательства, — покачал головой старик. — Они — диковинки. Игрушки. Доказательство — это когда человек, глядя на тебя, видит не нового Вождя, а того, кому можно доверить жизнь своего ребёнка. Понимаешь разницу?

Джек понял. Он посмотрел на толпу в мастерской. Они смотрели на него с любопытством, со страхом, с надеждой. Но доверия… его ещё не было. Его нужно было заслужить.

— Пора, — сказал он громко. — Ведём всех на платформу.

Он сделал шаг к выходу, и толпа расступилась. Не так, как расступались перед его отцом — с благоговейным ужасом. Сейчас это было иначе — с осторожностью, с вопросом в глазах. Джек шёл первым. За ним — кадеты. Потом — Мьют, другие старики. Потом — молодёжь. И так, как живая река, они выплеснулись из мастерской в главный тоннель, присоединяясь к потоку людей, которые текли со всех сторон к сердцу Гнезда. По пути Джек слышал обрывки разговоров:

— …говорит, наверху война…

— …а они кто? Демоны?..

— …Джек всегда был хорошим парнем, помогал…

— …а если это ловушка?..

— …устал, устал от этой темноты…

Они подходили к центральной платформе — естественному амфитеатру у главного генератора. Место уже было заполнено людьми. На верхних ярусах, у входа в жилые отсеки, теснились те, кто пришёл первыми. Ниже, ближе к сцене — те, кто посмелее. В проходах стояли контролёры, но теперь они выглядели неуверенно. Джек поднялся на центральную возвышенность — ту самую, где когда-то его отец произносил проповеди о Хроне и Скверне. Отсюда открывался вид на всё собрание. Тысячи лиц. Бледных, испуганных, уставших, любопытных. Людей, которые всю жизнь дышали отфильтрованным воздухом и страхом. Он обернулся. Кадеты заняли позиции вокруг платформы. Джордж кивнул — проектор готов. Мьют стоял чуть в стороне, опираясь на костыль, его чёрные глаза-бусины внимательно изучали толпу. Джек взял портативный усилитель, который дал ему Джордж. Его голос, усиленный и немного искажённый технологией, разнёсся по каменному залу:

— Люди Гнезда! Вы пришли сюда, потому что слышали — что-то изменилось. И это правда. Сегодня утром я вызвал на Унопроппат Райдера-старшего. И победил.

По толпе прокатился гул. Кто-то ахнул. Кто-то зашептал.

— По древнему закону, я — ваш новый Вождь. Но я пришёл не для того, чтобы править. Я пришёл, чтобы дать вам то, чего у вас не было триста лет. Правду. И выбор.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание.

— Эти люди, — он указал на кадетов, — пришли с Поверхности. Они не демоны. Не боги. Они — такие же люди, как мы. И они принесли нам правду. О мире наверху. О том, что происходит. И о том, что ждёт нас всех.

Джек посмотрел на Джорджа. Тот кивнул.

— А теперь… слушайте. И смотрите.

Джордж включил проектор. Над платформой возникло голографическое изображение. И собрание замерло. Над головами тысяч людей повисло небо. Но не то, что рисовали в старых детских книжках — голубое, с белыми облаками. Это было нечто иное. Мерцающая, переливающаяся жёлто-серым светом, плёнка облаков, плотных, как вата, пропитанная ядом. Они клубились медленно, тяжело, и сквозь них пробивался тусклый, болезненный свет — солнце, но искажённое, будто смотрящее на мир сквозь толстое грязное стекло. По толпе прокатился сдавленный вздох. Никто из них не видел неба. Никто, кроме кадетов.

— Это — Поверхность сейчас, — голос Джорджа, усиленный и чёткий, разнёсся по залу. — Небо, которое вы жаждали триста лет. Оно не голубое. Оно — сернистое. Воздух, который вы вдыхаете через фильтры здесь, — чище того, что там.

Голограмма ожила. С неба начал падать дождь. Но не прозрачные капли, а жёлтые, мутные струи, которые, достигая земли, оставляли дымящиеся пятна. Кислотный дождь.

— Вода, которая даёт жизнь, там — оружие. Она разъедает кожу, металл, камень. Без защиты можно ослепнуть за минуту.

Изображение сменилось. Теперь это была панорама пустоши — бескрайнее пространство, покрытое серой, потрескавшейся коркой. Над ним висел смог — не дым, а взвесь мельчайшей сернистой пыли, которая колыхалась в воздухе, как живая субстанция, поглощая и без того скудный свет.

— Скверна, о которой вам говорили, — реальна. Но это не демоны. Это — химия. Крилсер. Атмосфера, которая убивает неприспособленных. Как она убила миллиарды людей.

Лица в толпе были бледными. Некоторые старики закрывали глаза, другие крестились. Молодёжь смотрела, заворожённая ужасом. Но затем изображение снова переключилось. Смог рассеялся, и показалось то самое тусклое солнце, но теперь — над чем-то иным. На фоне ядовитого неба возвышались биокупола. Огромные, прозрачные структуры, похожие на мыльные пузыри невероятного размера. Внутри них — зелень. Настоящая, сочная. Деревья с листьями. Трава. И люди — крошечные фигурки, ходящие по дорожкам без скафандров, без респираторов.

— Но есть и это, — голос Джорджа стал твёрже. — Мы не просто выживаем. Мы боремся. Строим островки жизни посреди смерти. Биокупола — это наши крепости. Наши дома. Места, где дети могут бегать без фильтров. Где можно увидеть зелёный лист, а не бледный гриб.

В толпе пронёсся шёпот. На лицах появилось нечто, кроме страха — изумление. Тоска. Некоторые женщины прижимали детей, указывая на зелень внутри куполов. Голограмма снова сменилась. Теперь это была масштабная боевая операция. Вид с высоты. Десятки, сотни фигур в лёгких экзокостюмах с характерными силуэтами плазмаимпульсов. Они шли цепью по выжженной земле. А навстречу им двигалось нечто иное.

— Мантис…

Даже в голограмме они выглядели чуждо. Не люди. Не животные. Гуманоидные, но с неестественными, плавными движениями. Их хитиновые панцири отливали жирным чёрным блеском в тусклом свете. Маски вместо лиц. Они не бежали — они скользили по местности, будто их суставы работали на иной физике.

— Мантис, — повторил Джордж, и в его голосе впервые прозвучала холодная, отточенная ненависть. — Инопланетяне. Для них сернистый газ — воздух. Кислотный дождь — вода. А мы… мы — чужаки. Инфекция. Которую нужно стереть.

На голограмме вспыхнули выстрелы. Не яркие лучи плазмаимпульсов людей, а какие-то мутные, зеленоватые сгустки энергии. Где они попадали в скалу — камень пузырился и плавился. Попадали в экзокостюм — материал коробился, и фигура человека падала, дергаясь в конвульсиях.

— Их оружие использует химию их мира. Для нас это — концентрированная смерть. Они не воюют за территорию. Они… очищают среду. Как вы очищаете свои фильтры от спор.

Изображение стало крупнее. Один из Мантис, его маска повернулась прямо к зрителю. Ни глаз, ни рта — лишь сложная решётка фильтров и тёмная, сложная линза. Он поднял руку, и из запястья выдвинулось нечто вроде широкой закруглённой иглы. Он наклонился над упавшим человеком, и игла вошла в шлем. Голограмма выключилась. Резко. Наступила тишина, густая, давящая. Джордж сделал шаг вперёд, к краю платформы. Его лицо было суровым в тусклом свете реальных, подземных светильников.

— Вот правда, которую мы принесли. Мир наверху — это ад. Но это — наш ад. И мы в нём сражаемся. Не потому что хотим. Потому что должны. Потому что если мы проиграем — не останется ничего. Ни биокуполов. Ни зелени. Ни людей. Останутся только они. И их вечная, серая пустошь.

Он обвёл взглядом толпу, его глаза искали и находили отдельные лица — старика, ребёнка, женщину с младенцем.

— Вы спрятались здесь на триста лет. И вы выжили. Но выживание — не жизнь. Это — ожидание смерти. Сейчас у вас есть выбор.

Джордж указал на Джекa.

— Ваш новый Вождь дал вам этот выбор. Вы можете остаться. Мы поможем вам укрепить этот бункер, превратить его в полноценное убежище, биокупол под землёй. Вы будете принимать беженцев, растить детей в безопасности. Или…

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое сердце.

— Или вы можете выйти с нами. Добровольцами. Научитьcя воевать. Научитьcя выживать там. И сражаться за право всего человечества — и вашего, и нашего — за будущее. Не за выживание. За жизнь.

Тишина в зале была абсолютной. Даже дыхание казалось громким. Тысячи людей переваривали то, что увидели и услышали. Ад наверху. Чудовищ. Но и, зелень. Солнце. И выбор. Настоящий, страшный, взрослый выбор. Джек вышел вперёд, рядом с Джорджем. Он смотрел на свой народ и видел в их глазах то же, что чувствовал сам: леденящий ужас. И где-то глубоко, под ним — крошечную искру чего-то иного. Не надежды ещё. Но решимости. Решимости наконец-то перестать бояться.

— Вы услышали правду, — сказал Джек, и его голос, без усилителя, нёсся по залу, чистый и твёрдый. — Теперь решайте. Но решайте не только за себя. Решайте за своих детей. За тех, кто придёт после. Каким будет их мир? Каменной тюрьмой? Или… чем-то большим?

Он отступил, давая пространству наполниться гулом начавшихся обсуждений, споров, шёпота, плача. Первый шаг был сделан. Правда, как серная кислота, пролилась на триста лет лжи. Теперь предстояло увидеть, что останется после реакции.

---

Тишина после речи длилась несколько секунд, которые показались вечностью. Затем из толпы поднялась рука. Женщина лет сорока, с усталым лицом и руками, покрытыми шрамами от работы на грибных фермах.

— Если они… эти Мантис… инопланетяне, — её голос дрожал, — то откуда они взялись? И зачем им наша планета? Если там такой ад, как вы показываете…

Джордж кивнул, как будто ждал этого вопроса.

— Мы не знаем точно, откуда они. Как утверждают древние источники, они напали на землю после того, как люди открыли для себя хронид, тот самый кристалл, которого вы боготворили. Мантис присвоили планету себе, создав удобные условия с помощью своих станций. Учёные считают, что они пришли из системы с сернистой атмосферой. Возможно, Венера-подобного мира. Для них наша планета после катастрофы стала идеальной средой. Как для нас — ваш бункер.

— Но зачем им воевать? — крикнул молодой парень с верхнего яруса. — Если им тут так хорошо, пусть живут! Мы же здесь, под землёй!

Амелия, стоявшая рядом с Джорджем, сделала шаг вперёд. Её голос был тихим, но нёсся по всему залу.

— Они не просто живут. Они… преобразуют. Делают планету полностью пригодной для себя. Уничтожают всё, что может производить кислород. Все растения, все водоросли, все… люди. Потому что даже наше дыхание для них — яд. Мы меняем химический состав атмосферы просто тем, что существуем.

Старый распределитель Гаррет поднялся с места. Его голос, привыкший отдавать приказы, звучал твёрдо:

— Вы говорите о биокуполах. О зелени. Но если они уничтожают всё, что производит кислород… как ваши купола ещё стоят?

Джордж обменялся взглядом с Саликом, затем ответил:

— Защитные поля. Химические барьеры, которые имитируют состав их атмосферы снаружи. Делают купол невидимым для их сенсоров. Но это энергозатратно. И не вечно. Каждый купол — это осаждённая крепость. Которую они пытаются взять. Каждый день.

Из толпы поднялся старик, которого все знали как деда Чака. Ему было за девяносто, он один из немых, кто помнил времена до ужесточения законов.

— А оружие? — его голос был хриплым, но ясным. — У вас есть оружие против них. Покажите.

Салик поднял свой плазмаимпульс. Оружие зашипело, набирая заряд, и его ствол засветился розоватым свечением.

— Плазмаимпульс. Прожигает их хитин. Ваш бог, Хрон — основа работы этого устройства. Пускай для нас это и не божественная сущность, но проводник знатный. Но чтобы убить, нужно попасть в уязвимые места — соединения суставов, фильтрующие органы. Их панцирь отражает большинство наших стандартных зарядов.

— А у них что? — спросил кто-то из толпы.

Оливер, до этого молчавший, ответил:

— Химическое оружие. Концентрированные выбросы сернистых соединений под высоким давлением. Кислотные распылители. Нейротоксины, которые действуют через дыхательную систему. И… кое-что ещё.

Он замолчал, и в его глазах промелькнуло что-то тёмное.

— Что ещё? — настаивал Чак.

— Генетическое влияние, — тихо сказал Джордж. — Они не только нас истребляют, но и проводят эксперименты. Некоторые люди после этого… сходят с ума. Другие… становятся послушными, как марионетки.

По толпе прокатился волновой шёпот. Страх, который был абстрактным, теперь приобрёл конкретные, жуткие очертания. Молодая женщина с младенцем на руках встала. Её лицо было бледным.

— А дети?.. Что они делают с детьми?

Джордж опустил глаза. На секунду. Потом поднял их, и в них была такая боль, что даже самые скептически настроенные старики замолчали.

— Дети… для них не представляют ценности. Они не берут пленных. Не делают рабов. Они просто… очищают территорию. Полностью.

В зале кто-то всхлипнул. Женщина прижала ребёнка к груди так крепко, что тот захныкал. Тут поднялся Мьют. Он опирался на костыль, но его чёрные глаза-бусины горели.

— Вопрос не в том, что они могут, — сказал он, и его голос, обычно тихий, теперь звучал удивительно чётко. — Вопрос в том, что можем мы. Триста лет мы прятались. Боялись. И что? Стали сильнее? Нет. Стали слабее. Забыли, как бороться. — Он посмотрел на Джека. — Ты дал нам выбор. Хорошо. Но выбор — это не между плохим и худшим. Выбор — между смертью в темноте и смертью на свету. Или… жизнью, которую нужно отвоевать.

Он повернулся к толпе.

— Я стар. Мне нечего терять. Но я видел, как три поколения рождались и умирали в этом камне. Никто из них не видел солнца. Настоящего. И если есть шанс, что наши дети увидят… — он сделал паузу. — Тогда я выбираю свет. Даже если это последнее, что я выберу в жизни.

После его слов в зале наступила новая тишина. Не шоковая. Не испуганная. Задумчивая. Молодой техник Кей поднялся.

— А если мы выберем остаться… и помогать строить убежище? Что мы можем сделать? У нас же нет ваших технологий…

Джордж улыбнулся — впервые за весь разговор.

— У вас есть кое-что более ценное. Знание этого места. Знание систем жизнеобеспечения. Умение выживать в ограниченном пространстве с ограниченными ресурсами. Мы можем дать технологии. Вы можете дать мудрость выживания. Вместе… мы можем создать нечто, что переживёт и эту войну.

Вопросы продолжались ещё час. О деталях. О шансах. О том, как будет проходить обучение. О том, как будут защищены те, кто останется. Джек, Джордж и кадеты отвечали честно. Не приукрашивая. Не скрывая рисков. И по мере того как шло время, что-то в толпе начало меняться. Страх не исчез — он был слишком глубоким, слишком древним. Но к нему добавилось нечто иное. Осознание. Осознание того, что мир больше, чем их каменные стены. Что угроза реальна. И что у них, впервые за триста лет, есть не иллюзия выбора, а настоящий, пусть и страшный, шанс. Когда вопросы начали иссякать, Джек снова вышел вперёд.

— Вы услышали ответы. Теперь вам нужно время. Чтобы подумать. Чтобы обсудить с семьями. Завтра, в это же время, мы соберёмся снова. И те, кто решит — поднимут руку. Без принуждения. Без угроз. По велению сердца.

Он сделал паузу, глядя на тысячи лиц.

— А сейчас… расходитесь. Дышите. Думайте. И помните: какой бы выбор вы ни сделали — вы будете правы.

Люди начали расходиться. Медленно, задумчиво, группами. Обсуждая. Споря. Плача. Но уже не в панике. А с тяжёлым, взрослым пониманием того, что детство — их общее, трёхсотлетнее детство в страхе — закончилось. Джек следил, как они уходят. Он чувствовал невероятную усталость. Но также — странное облегчение. Правда была сказана. Теперь всё зависело от них. От этих людей, которые триста лет боялись теней, а теперь должны были решить, готовы ли встретиться с настоящим монстром. Рядом с ним стоял Джордж.

— Хорошо провели собрание, — сказал он. — Для первого раза.

— Они испуганы, — прошептал Джек.

— Так и должно быть. Только дурак не боится войны с тем, кто дышит кислотой. Но страх — не конец. Это — начало осторожности. А осторожность сохраняет жизни.

Они стояли на опустевшей платформе, слушая, как эхо последних шагов затихает в тоннелях. Ночь в подземелье наступала как всегда — тихо, без заката. Но эта ночь была иной. Впервые за много лет люди засыпали, зная, что утром им предстоит не просто выживать, а выбирать своё будущее.

---

После того как последние жители разошлись по своим отсекам, зал опустел. Масляные светильники горели тускло, отбрасывая длинные, пляшущие тени на каменные стены. Группа ребят с кадетами отправились в Думу. Прямо на том месте, где утром пролилась кровь в Унопроппате, теперь горел импровизированный костёр — не настоящее пламя, а переносной термоизлучатель кадетов, дававший мягкое тепло и оранжевый свет, напоминающий огонь. Вокруг него расположились Джек, Рэйни, Бет, кадеты и несколько старейшин, включая Мьюта и Гаррета. В воздухе витал запах старого камня, озона от оборудования и чего-то нового — открытости, которая была здесь немыслима ещё сутки назад. Джек сидел, прислонившись к основанию трона, его раны ныли, но боль была терпимой. Он смотрел на костёр, на лица, освещённые его светом.

— Вы хорошо сегодня справились, — сказал Мьют, попивая что-то тёплое из металлической кружки. — Не приукрасили. Не сюсюкали. Сказали как есть. Это редкость.

— Правда редко бывает удобной, — отозвался Джордж, сидевший напротив. Он чистил свой плазмаимпульс, движения его рук были точными, автоматическими.

— А теперь, — сказал Рэйни, глядя на кадетов, — расскажите нам правду о себе. Не о войне вообще. О вас. Как вы… стали такими?

Тишина. Только тихое гудение термоизлучателя. Кадеты переглянулись. Первым заговорил Оливер. Он сидел, сгорбившись, его пальцы нервно перебирали складки экзокостюма.

— Мой отец был киллером. Престижным. Убивал земдюнов — Людей, управляющих разными регионами на поверхности. Хорошо платили. — Его голос был монотонным, как будто он рассказывал не о себе, а о постороннем. — Мы жили в руинах старого города. У нас была еда, оружие, даже генератор. Я учился стрелять с шести лет. Не чтобы защищаться. Чтобы продолжать дело.

Он замолчал, глядя на огонь.

— Потом пришли, группа скетовцев, которые подчинялись тем, кого отец убил. С лучшим оружием. Они ворвались ночью. Расстреляли родителей на моих глазах. Мать пыталась закрыть меня собой… — его голос дрогнул. — Мне было двенадцать. Я спрятался в подвале, среди трупов и пустых гильз. Сидел там трое суток. Думал, что умру.

Оливер поднял глаза на Джека.

— Потом пришёл Джордж. С отрядом. Он нашёл меня. Я сидел, прижавшись к стене, еле как дышавший сквозь устаревший противогаз, с отцовским пистолетом в руках. Готовый стрелять. А он просто сказал: «Хочешь отомстить — учись выживать. Хочешь выжить — учись думать». И протянул руку. За мной.

Он умолк. Его история висела в воздухе — короткая, жестокая, как удар ножом. Следующей начала Амелия. Она сидела, обняв колени, её лицо в оранжевом свете казалось очень молодым и очень старым одновременно.

— Мы были во Втором корпусе. Держали тоннели под Серным хребтом. Там естественные выбросы SO₂, поэтому Мантис любили эти места. — Она говорила тихо, но чётко. — Они пришли тихо. Сначала — запах. Горькая сера, смешанная с озоном. Потом — звук. Ш-ш-ш-ш… как песок, сыплющийся по металлу. Это работали их суставы.

Она закрыла глаза, как будто снова видела это.

— Они шли строем, но не как солдаты. Как детали одной машины. Совершенно синхронно. Первый, кто попал в засаду — лейтенант Кей. Его экзокостюм пробили не пулей. Лезвием во всю их огромную руку. Дыра в броне начала пузыриться. Дымиться. Это был концентрированный SO₂ на самом лезвии. Его фильтры не справились. Он задохнулся в собственном шлеме.

Салик, сидевший рядом, положил руку ей на плечо. Его лицо было каменным.

— После трёх дней нас осталось пятеро. Потом — двое. Мы забились в вентиляционную шахту. Внизу… они не хоронили трупы. Они их обрабатывали. Что-то выкачивали. От тел шёл пар. И этот запах… сладковатой гнили и серы.

Амелия открыла глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала.

— Самое страшное — они не торопились. Не злились. Просто методично проверяли каждый отсек. Как роботы. Иногда один останавливался, его маска поворачивалась, и из щелей шёл лёгкий дымок. Анализировал воздух. Искал наши следы.

— Мы продержались неделю, — сказал Салик. Его голос был хриплым. — Пока Джордж не прорвался. У них были фильтры нового поколения. Они шли как призраки. А когда нашли нас… я уже почти не отличал их от Мантис. Та же плавность движений. Та же… отстранённость.

Он посмотрел на свои руки.

— Война с ними — это не война. Это дезинфекция. Для них мы — плесень в их идеально сбалансированной серной экосистеме. И они просто очищают поверхность.

Наступила пауза. Все смотрели на Стюарта. Он сидел чуть в стороне, его лицо было скрыто тенью. Он молчал.

— Стюарт? — тихо спросил Рэй.

Стюарт покачал головой. Не в знак отказа. Просто… не мог. Его губы сжались в тонкую белую линию.

— Его история — его собственность, — тихо сказал Джордж. — Когда-нибудь, может быть. Но не сегодня.

Все с уважением приняли это молчание. Иногда отсутствие слов говорило больше, чем любые рассказы. Теперь все смотрели на Джорджа. Он закончил чистить оружие, положил его рядом.

— Я воевал в великой битве за Атлантическое кольцо, — начал он. — Цепь городов-крепостей, биокуполов на месте того, что когда-то было океаном. Теперь там — пустыня из соли и серы. — Он сделал паузу, его глаза смотрели сквозь огонь, в прошлое. — Месяц за месяцем. Кареры, Мантис… Люди. Против нас. Это была не битва. Мясорубка.

Он взял свою кружку, сделал глоток.

— Воевал рядом с братом. Лином. Он был… идеалистом. Верил, что где-то должны быть другие люди. Не сломленные. Не просто выживающие. Настоящие сообщества. — Джордж улыбнулся, но в улыбке не было радости. — Его отправили на миссию поиска. Сканировать старые бункеры. Искать сигналы. Его последние слова в автоматическом рапорте : Нашёл сигнал. Иду на контакт. Потом — тишина.

Джордж посмотрел на Джека.

— А потом мы услышали ваш сигнал. Тот же частотный код. Тот же протокол. И мы спустились…

Тишина снова наполнила зал. Но теперь это была не неловкая тишина, а тишина уважения. Скорби. Понимания.

Старый Гаррет покачал головой.

— Триста лет мы думали, что мы одни. Что весь мир мёртв. А оказывается… там шла война. И люди гибли. И искали нас.

— А мы прятались, — тихо добавил Мьют. — Как дети под кроватью во время грозы.

Джек смотрел на кадетов. На этих людей, которые прошли через ад и пришли сюда не как завоеватели, а как… просители. Как те, кто ищет помощи. Надежды.

— Завтра, — сказал он, — они будут выбирать. И что бы они ни выбрали… мы будем с вами. Все вместе.

Джордж кивнул.

— А пока… — он достал маленький портативный проектор, поменьше того, что использовали днём. — Я хочу показать вам кое-что. Не для собрания. Для вас.

Он включил его. Над костром возникло изображение. Не ужасы войны. Не серное небо.

Восход солнца над биокуполом. Настоящее солнце, не искажённое смогом. Золотистое, тёплое. Его лучи падали на зелёные листья, на траву, на лица детей, которые бежали по полю, смеясь. Без скафандров. Без страха. Затем — ночное небо. Настоящие звёзды. Тысячи, миллионы крошечных огоньков в чёрном бархате космоса. Такие, какими их, возможно, видели предки триста лет назад. И последнее — люди вокруг костра, похожего на их тепловой излучатель. Они пели. Старая, забытая песня. Их лица были усталыми, но счастливыми. Голограмма погасла.

— Это тоже правда, — тихо сказал Джордж. — Не только война. Не только смерть. Это — то, за что мы боремся. То, что можно сохранить. Или… вернуть.

Джек смотрел на тёмное место, где только что сияли звёзды. Он впервые в жизни видел их. Даже на экране. И в его сердце, израненном, усталом, что-то дрогнуло. Не надежда ещё. Но её семя. Крошечное, хрупкое. Но живое.

— Завтра, — повторил он. — Завтра они выберут.

И вокруг импровизированного костра в зале, где веками решались судьбы подземного народа, люди разных миров сидели вместе, глядя на одно и то же пламя. И впервые тишина подземелья была наполнена не страхом, а тихим, тяжёлым, но живым ожиданием завтрашнего дня.

Глава 5 - Последствия выбора.

Утро в подземелье наступило без рассвета. Как всегда. Но это утро было иным. Воздух в тоннелях был густым не от спор или влаги, а от невысказанных решений.

Джек проснулся в своей старой комнате в казарме кадетов. Он сознательно не занял покои Вождя. Те остались пустыми — дверь заперта, ключ у него. Райдер-старший находился под домашним арестом в своих личных покоях, с двумя охранниками у двери — не для того, чтобы не сбежал, а чтобы защитить от возможной мести. Его сломанная рука была зафиксирована, золотые когти сняты и убраны.

Когда Джек одевался, в дверь постучали. Вошёл Марк — новый старший контролёр.

— Вождь, народ уже собирается на платформе. Раньше, чем договаривались. И… ваш отец просит поговорить с вами перед голосованием.

Джек замер на секунду, затем кивнул.

— Хорошо. Проводи.

Личные покои Райдера-старшего были такими же аскетичными, как и всё в бункере, но здесь чувствовалась тяжесть прожитых лет. На столе лежали свитки законов, на полках — ритуальные предметы, теперь покрытые тонким слоем пыли.

Бывший Чтец сидел у стола, его сломанная рука в импровизированной повязке лежала на коленях. Он выглядел меньше. Не физически. Просто присутствие, которое когда-то заполняло собой любую комнату, исчезло.

— Ты не занял мою комнату, — сказал он, не глядя на сына.

— Она не моя, — ответил Джек. — И не твоя. Она принадлежит Вождю. А я пока не знаю, кто я.

Райдер-старший медленно повернул голову. Его глаза, когда-то всевидящие, теперь были просто глазами усталого, побитого человека.

— Они не выберут тебя, — тихо сказал он. — Они выберут безопасность. Темноту. Потому что страх — это всё, что они знают. Всё, чему я их научил.

— Может быть, — сказал Джек. — Но сегодня они будут выбирать сами. Впервые. И это уже победа. Над тобой. Над страхом. Над трёхсотлетней ложью.

Отец смотрел на него несколько секунд, потом опустил глаза.

— Я не прошу прощения, — прошептал он. — Я сделал то, что должен был сделать. Чтобы мы выжили.

— Мы не выживали, отец. Мы умирали. Медленно. По капле. И ты знал это.

Джек повернулся к выходу.

— Ты останешься здесь сегодня. Для твоей же безопасности.

— А завтра? — спросил Райдер-старший.

— Завтра… посмотрим, какой мир мы построим. Может быть, в нём найдётся место даже для тебя. Чтобы искупить. А не править.

Джек вышел, оставив отца в тишине опустевшей комнаты. Дверь закрылась, но не на замок. Просто закрылась.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ГОЛОСОВАНИЯ

Когда Джек вернулся на платформу, процесс уже шёл полным ходом. Люди двигались как два разных потока, разделённые невидимой линией. Но что было удивительнее всего — тишина. Не та тяжёлая, давящая тишина страха, которая царила здесь при его отце. А сосредоточенная, взрослая тишина людей, принимающих самое важное решение в жизни.

Джек наблюдал, стоя рядом с Джорджем.

— Удивительно, — тихо сказал Джордж. — Никаких драк. Никаких истерик. Они... серьёзны.

— Они впервые чувствуют себя взрослыми, — ответил Джек. — Не детьми, которых нужно вести за руку и пугать сказками о демонах.

В этот момент из группы, стоявшей налево, те, кто выбирал остаться, вышла пожилая пара. Муж и жена, держась за руки. Им было лет за семьдесят, их лица были изрезаны морщинами, как карта всей их тяжёлой жизни.

Они медленно пересекли пустое пространство между группами. Остановились посередине. Посмотрели друг на друга. Что-то без слов прошептали глазами. И пошли... направо.

Женщина из левой группы крикнула им:

— Барна! Куда вы? Вам же не вынести тягот пути!

Старуха обернулась. Улыбнулась — впервые за многие годы её улыбка не была гримасой боли или покорности.

— Шестьдесят лет мы просыпались в одной и той же темноте, Лина. Шестьдесят лет ложились в ту же темноту. Я хочу хотя бы раз увидеть, чем заканчивается день. Настоящий день. Даже если это будет последнее, что я увижу.

И они присоединились к правой группе. Их пример оказался заразительным. Ещё несколько пожилых пар последовали за ними.

Но были и обратные движения. Молодой парень лет восемнадцати, который сначала уверенно встал направо, вдруг заколебался. Он смотрел на свою мать, оставшуюся слева. Та смотрела на него с такой болью и любовью, что было видно — она отпускает его, но часть её умирает прямо сейчас.

Парень сделал шаг назад. Потом ещё. И перешёл на левую сторону, обняв мать. Она заплакала, но это были слёзы облегчения.

— Вот она, цена выбора, — тихо сказал Мьют, подойдя к Джеку. — Не все могут заплатить её. И не все должны.

Час истёк. Джек снова поднялся на возвышение. Он окинул взглядом две группы. Соотношение стабилизировалось: примерно пятьдесят пять процентов — налево, сорок пять — направо.

— Время вышло, — сказал он. Голос его нёсся по залу, но теперь в нём не было команды. Было уважение. — Выбор сделан. И какой бы он ни был — он ваш. Честный. Взрослый.

Он сделал паузу, глядя на обе группы.

— Те, кто остаётся — вы не трусы. Вы — основа. Хранители дома. Те, кто сохранит наше наследие, наших детей, нашу историю. Ваша работа будет не менее важной. Вы будете строить убежище не только для себя, но и для тех, кто, возможно, вернётся. Или для тех, кто придёт после.

Затем он повернулся к правой группе.

— Те, кто идёт с нами — вы не безрассудные герои. Вы — те, кто готов заплатить цену за будущее. Не только своё. Будущее всех. Ваш путь будет тяжёлым. Болезненным. Возможно, смертельным. Но он будет вашим. И свет в конце него — настоящий.

Он сошёл с возвышения. Наступила тишина. Потом кто-то на левой стороне начал аплодировать. Сначала тихо. Потом к нему присоединились другие. Аплодисменты не были триумфальными. Они были... благодарными. Уважительными. Тем, кто уходит. Тем, кто остаётся. Самим себе — за то, что сделали выбор. Потом аплодисменты подхватила правая сторона. И две группы, разделённые выбором, аплодировали друг другу через пустое пространство. В этот момент, из главного тоннеля появился Райдер-старший. Он шёл медленно, но без поддержки. Его сломанная рука была в чистой повязке — видимо, кто-то из кадетов оказал медицинскую помощь. Но не это было главным. Главным было его лицо — не сломленное, не кающееся. Холодное. Как камень. Как тот самый сталактит, из которого был вырублен трон. Все замерли. Аплодисменты стихли. Люди смотрели на бывшего Чтеца с той же смесью страха и привычного почтения, что и раньше. Старые привычки умирают медленно. Он остановился в центре платформы, точно на линии, разделяющей две группы. Его глаза медленно обошли зал — левую сторону, правую, остановились на Джеке. В них не было ни признания, ни поражения. Была оценка. Холодная, расчётливая оценка ситуации.

— Интересное зрелище, — сказал он. Его голос, знакомый каждому, гулко разнёсся по залу без всяких усилителей. — Разделённый народ. Разделённые семьи. И всё это вы называете… свободой выбора.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание.

— Триста лет мы были едины. Один народ. Одна судьба. Одна воля. И мы выжили. — Он посмотрел на правую группу. — А теперь… одни уходят на верное смертие. Другие остаются ждать, когда эта смерть придёт к ним. И вы аплодируете этому?

Никто не ответил. Тишина стала тяжёлой, гнетущей. Райдер-старший повернулся к Джеку.

— Ты думаешь, что победил, мальчик? Ты просто расколол камень, который держал нас вместе. И теперь он рассыплется. Песчинка за песчинкой.

Джек вышел вперёд. Его лицо было серьёзным.

— Единство, построенное на страхе и лжи — не единство, отец. Это тюремная камера, где все заключённые молчат, потому что боятся надзирателя.

— А свобода, ведущая к гибели — не свобода, — парировал Райдер-старший. — Это самоубийство, приправленное громкими словами.

Они стояли друг против друга. Не отец и сын. Два принципа. Два мира. Старый и новый.

— Ты можешь говорить что угодно, — сказал Джек. — Но они уже выбрали. И твои слова не изменят их решения.

— Пока, — тихо сказал Райдер-старший, но так, чтобы слышали ближайшие. — Пока не наступят первые потери. Первые смерти. Первое разочарование. Тогда они вспомнят о старом порядке. О безопасности. О твёрдой руке.

Он обвёл взглядом зал, и в его глазах на мгновение вспыхнуло что-то древнее и страшное — не ярость, а уверенность. Уверенность в том, что он прав. Всегда был прав.

— Я буду наблюдать, — сказал он. — Я буду ждать. И когда этот ваш… эксперимент… провалится, я буду здесь. Чтобы подобрать осколки.

Он развернулся и пошёл обратно в тоннель. Его шаги были медленными, уверенными. Не побеждённого. Стратега, отступающего на заранее подготовленные позиции. Когда он исчез из виду, напряжение в зале немного спало. Но что-то осталось. Сомнение. Маленькое, ядовитое семя, которое он только что посеял. Джордж подошёл к Джеку.

— Он не сдался, — тихо сказал он.

— Я и не ожидал, — ответил Джек, глядя в пустой тоннель. — Он верит в то, что делает. И это делает его опаснее, чем если бы он просто ненавидел нас.

— Что будем делать?

— То, что планировали, — сказал Джек, поворачиваясь к людям. — Строить будущее. Быстрее, чем он сможет его разрушить. И надеяться, что мы окажемся правы.

Но в глубине души он знал: отец не ошибался во всём. Первые потери, первые трудности — и это хрупкое единство, рождённое сегодня, может дать трещину. И Райдер-старший будет ждать именно этого момента. Голосование закончилось. Но настоящая битва — за умы, за веру, за будущее — только начиналась. И противник в этой битве знал поле боя лучше, чем кто-либо другой. Потому что он сам его создал.

---

Три дня спустя после голосования в бункере царила лихорадочная активность. Добровольцы проходили первые тренировки под руководством Салика и Амелии. Те, кто остался, начинали укреплять слабые точки бункера. Воздух был наполнен звуками работы, команд, споров — жизнью, какой её здесь не знали веками. Джек и Джордж обсуждали планы снабжения в бывшей мастерской Мьюта, когда в дверь без стука вошёл Стюарт. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало редкую эмоцию — напряжённое ожидание.

— Она здесь, — коротко сказал он.

Джордж мгновенно выпрямился. Его расслабленная поза сменилась чёткой, почти военной выправкой.

— Где?

— У главного входа. Свита из пяти человек. Не в восторге.

Джордж кивнул, повернулся к Джеку.

— Розария Хармор. Наш Дуксис. Она... не то, что вы ожидаете. Будь готов.

Они вышли в тоннель. По пути Джордж кратко объяснял:

— Люпрома не имеет постоянной территории. Мы — кочующий народ, делимся на три корпуса. У каждого — свой ват-лидер. Но над всеми — она. Дуксис. Провидица. Она ведёт нас с первых дней войны.

— Триста лет? — неуверенно уточнил Джек.

— Да. И выглядит... вы увидите сами.

Когда они подошли к главному входу — массивным заброшенным шлюзовым воротам, которые не открывались столетия, — там уже собралась группа. Пять фигур в лёгких, но явно высокотехнологичных доспехах, с оружием нового, незнакомого даже кадетам типа. И в центре — она. Розария Хармор была невысокой, стройной, одета в простой серый плащ поверх практичного комбинезона. Но это было не главное. Главное было её лицо. И кожа. Волосы.

Её кожа имела лёгкий, но явный розоватый перламутровый оттенок, будто под ней светился нежный внутренний свет. Это не было похоже на болезнь или мутацию. Это выглядело... естественно. Как будто она была сделана из другого материала. Её черты были тонкими, почти хрупкими, но в них была такая концентрация воли и опыта, что казалось — она старше самих каменных стен. И её глаза... Они были цвета старого золота, и в них плавало триста лет войны, смерти и надежды, которая не гасла, но и не горела — просто тлела, как уголь под пеплом. Она говорила с Джорджем, и её голос был низким, мелодичным, но каждый звук был отточен как лезвие.

— Семь дней, Джордж. Операция была рассчитана на четыре. Объясни.

Она не кричала. Не повышала голос. Но в её спокойной интонации было больше веса, чем в любой ярости.

Джордж стоял по стойке смирно, но не раболепно.

— Обстоятельства изменились, Дуксис. Мы нашли не руины. Живое общество. Триста лет изоляции. Они... они сохранились.

Розария медленно повернула голову. Её золотые глаза уставились на Джека. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Этот взгляд видел сквозь тебя. Видел не только то, кто ты есть, но и то, кем ты мог бы быть. И кем, возможно, станешь.

— Так это ты, — сказала она. Её голос стал чуть мягче, но не теплее. — Новый Вождь подземного народа. Мальчик, который победил отца.

— Джек Райдер-младший, — представился он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Розария Хармор. Дуксис Люпромы. — Она сделала шаг ближе, и Джек почувствовал лёгкий, странный запах — не серы, не металла. Что-то цветочное, едва уловимое. — Ты разделил свой народ. Часть остаётся. Часть идёт с тобой.

Это был не вопрос. Констатация.

— Они сами разделились, — поправил Джек. — Я лишь дал им выбор.

— Выбор, — повторила она, и в её голосе прозвучала тонкая, почти неосязаемая нота... усталости? Горечи? — За триста лет я видела много выборов. Большинство из них заканчивались смертью. Надеюсь, их будет иным.

Она обернулась к Джорджу.

— Покажи мне их. И покажи мне это место. Я должна понять, стоит ли оно семи дней и риска раскрытия нашей позиции.

Розария прошла по главному тоннелю, и что-то изменилось в воздухе. Люди, которые работали, замирали, глядя на неё. Не со страхом. С благоговением. С чем-то вроде... узнавания. Как будто они видели её во сне. Или в древних легендах. Когда они проходили мимо группы прокажённых, которые чистили фильтры, один из них уронил инструмент. Он смотрел на Розарию широко раскрытыми глазами.

— Ты… ты из старых сказаний, — прошептал он. — Дева Света, что придёт, когда тьма будет гуще всего…

Розария остановилась. Повернулась к нему. Её розоватая кожа в тусклом свете светильников казалась почти неземной.

— Я не дева, — тихо сказала она. — И не свет. Я просто… выжившая. Как и вы.

Но старик покачал головой, не отрывая от неё взгляда.

— Нет. Ты — другое. Ты помнишь солнце. Настоящее. Не то, что на их картинках.

Розария замерла на секунду. Что-то дрогнуло в её золотых глазах — боль, столь древняя, что она стала частью её существа.

— Да, — очень тихо сказала она. — Я помню солнце. Таким, каким оно было. И таким, каким оно могло бы быть.

Она продолжила путь, но теперь шла медленнее. Как будто каждый камень, каждый взгляд, каждый шёпот что-то в ней ранил. Или лечил. Сложно было сказать. Уже в зале Думы, где теперь был разбит временный штаб, она остановилась перед пустым троном. Посмотрела на сланцевую плиту, где ещё виднелись царапины от золотых когтей.

— Здесь правил страх, — констатировала она.

— Здесь теперь правит выбор, — сказал Джек.

Она повернулась к нему. Её золотые глаза изучали его лицо.

— Выбор — это только начало, мальчик. Потом идут последствия. Жертвы. Сомнения. Предательства. — Она подошла к нему так близко, что он снова почувствовал тот странный цветочный запах. — Ты готов нести ответственность не только за тех, кто пошёл за тобой, но и за тех, кто погибнет из-за твоего выбора? За тех, кто пожалеет о нём? За тех, кто проклянёт твоё имя?

Джек не отвёл взгляд.

— Готов.

Она смотрела на него ещё несколько секунд, потом кивнула — коротко, почти незаметно.

— Хорошо. Тогда слушай. Люпрома примет твоих добровольцев. Мы обучим, вооружим. Но не как отдельный отряд. Они войдут в наши корпуса. Растворятся в нас. Станут частью нас. Ты согласен на это?

— А те, кто остался?

— Мы поможем укрепить бункер. Поставим скрытые сенсоры на подходах. Обеспечим связь. Но не больше. Мы не можем защищать тех, кто не готов защищать себя. — Она посмотрела на Джорджа. — Операция продлевается. Ещё на четырнадцать дней. На подготовку. На интеграцию.

Затем она снова повернулась к Джеку.

— А ты… ты поедешь со мной. В верхний корпус. Увидишь, за что воюешь. И против чего. И тогда… тогда сделаешь окончательный выбор. Не за народ. За себя.

Она не ждала ответа. Она уже знала его. Просто развернулась и пошла к выходу, её плащ колыхался, оставляя в воздухе лёгкий шлейф того странного, цветочного запаха. Джек смотрел ей вслед. Он чувствовал, что только что столкнулся не просто с лидером. С эпохой. С живой историей. С чем-то, что было старше этого бункера. Старше, возможно, самой катастрофы. И он понимал — его испытание только начинается. И следующая эпоха будет происходить не в каменных стенах подземелья, а под ядовитым небом Поверхности, среди кочующего народа, который забыл, что такое дом, но не забыл, что такое надежда.

— Со мной пойдут мои советники. — Джек нервно одёрнул уходящего Дуксиса, скорчив как будто уверенную морду. — Рэй и Бэтани.

Розария обернулась на слова Джека, и её розовые волосы — действительно длинные, плавные, словно сотканные из самого вещества грёз, — колыхнулись, уловив движение воздуха. В тусклом свете они отливали перламутром, переливаясь от нежно-розового к почти белому.

— Советники? — её золотые глаза скользнули к Бет и Рэю, стоявшим чуть позади Джека. — У тебя уже есть двор, мальчик-вождь? Или это просто друзья, которых ты не хочешь оставлять?

— И то, и другое, — честно ответил Джек. — Бет знает все системы бункера лучше любого. Рэй… — он посмотрел на друга, — он лучший техник на нашем поколении. И они оба имеют право увидеть мир, за который будут сражаться.

Розария оценивающе смотрела на них. Бет, сжав в руке свой вечный вязанный гаечный ключ, пыталась сохранять спокойствие, но её глаза выдавали смесь страха и жгучего любопытства. Рэй стоял неподвижно, его взгляд был пристальным, изучающим — он впитывал каждую деталь облика Дуксиса, каждый нюанс её поведения.

— Хорошо, — наконец сказала Розария. — Но правила просты. Вы подчиняетесь мне и моим людям без вопросов. На Поверхности нет места демократии. Там есть выживание. Нарушите правило — вас вернут сюда. Или оставят там, если нарушение будет стоить кому-то жизни. Понятно?

Все трое кивнули.

— Тогда собирайтесь. У вас есть два часа. Лёгкая экипировка. Только необходимое. — Она повернулась к Джорджу. — Джордж, обеспечь их базовой защитой. Фильтры последнего поколения. И объясни, что нельзя трогать без разрешения.

Два часа спустя у главного шлюза собралась группа. Джек, Бет и Рэй в предоставленных кадетами лёгких экзокостюмах — не такие массивные, как у военных, но с эффективными фильтрами и базовой защитой от кислоты. За спинами — небольшие рюкзаки с запасом воды, питательных концентратов и медикаментов. Рядом — Розария и трое её сопровождающих из свиты. Их доспехи были иными, чем у кадетов — более плавными, словно вторящими формам тела, с едва заметным свечением по швам. Оружие — не плазмаимпульсы, а что-то более изящное, с длинными стволами и сложными оптическими прицелами. Кадеты с ветеранами оставались в бункере — координировать подготовку остальных.

— Первое правило, — сказала Розария, когда массивные шлюзовые двери с глухим скрежетом начали расходиться впервые за триста лет. — Дышите ровно. Фильтры справятся, но паника расходует кислород быстрее всего.

Перед ними открылся туннель выхода — длинный, наклонный проход, вырубленный в скале. Стены были влажными, покрытыми странными минеральными отложениями, которые светились тусклым зелёным светом. Воздух пахнул иначе — не затхлостью бункера, а чем-то острым, металлическим.

— Биолюминесцентные лишайники, — пояснила Бет, касаясь стены. — Они питаются минеральными испарениями. Значит, где-то есть контакт с внешней средой.

Розария кивнула, и в её золотых глазах мелькнуло что-то вроде одобрения.

— Верно. Этот туннель дышит. Медленно. Но дышит. Поэтому его и не запечатали полностью.

Они шли около двадцати минут. С каждым шагом воздух становился гуще. Появился тот самый запах — серы. Сначала едва уловимый, потом явственнее. Джек почувствовал, как фильтры в его маске зашипели, начав работу. Рэй вдруг остановился.

— Слышите?

Все замерли. Из темноты впереди доносился звук. Не механический. Не голос. Что-то вроде… шелеста. Множественного, лёгкого, как падение мелких камешков. Сопровождающие Розарии мгновенно подняли оружие. Она сама сделала шаг вперёд, её розовые волосы, обычно плавные, словно напряглись, уловив вибрацию.

— Стойте, — тихо сказала она. — Не двигайтесь. Не дышите громко.

Из темноты выплыли они. Сначала казалось, что это просто тени на стенах. Потом тени обрели форму. Небольшие, размером с кастрюлю, существа с множеством тонких лапок. Их панцири были тёмными, почти чёрными, но покрытыми тем же биолюминесцентным налётом, что и стены. Они двигались по стенам, потолку, полу — сотни, может, тысячи. И издавали тот самый шелест.

— Споревы, — прошептала Розария. — Не опасны, если не трогать. Питаются лишайниками и минералами. Но если их потревожить… могут выделять кислотную слизь.

Она медленно, плавно подняла руку, показывая жестом: обходим. Существа, казалось, не обращали на них внимания. Они продолжали своё движение, как живой, шелестящий поток. Группа осторожно, почти на цыпочках, стала обходить их по краю туннеля. Бет замерла, глядя на одно из существ, проползавшее в сантиметре от её ноги. Её глаза за широким стеклом маски были огромными.

— Они… красивые, — прошептала она.

— Всё, что выжило в этом мире, либо красиво, либо смертельно, — тихо ответила Розария. — Чаще — и то, и другое одновременно.

Когда они миновали поток кроулеров, туннель начал сужаться и подниматься круче. Воздух стал ещё гуще. Фильтры зашипели громче. И тогда впереди показался свет. Не яркий. Не солнечный. Тусклый, жёлто-серый, как будто сквозь толстое грязное стекло.

— Конец туннеля, — сказала Розария. Её голос прозвучал иначе — напряжённее. — За следующим поворотом — выход. Готовьтесь. Первый взгляд… он всегда шокирует.

Они сделали последние шаги. Повернули за угол и увидели. Не через голограмму. Не через экран. Своими глазами. Небо. То самое, сернистое, тяжёлое, с клубящимися жёлто-серыми облаками. Солнце — бледное, размытое пятно в этой пелене. Воздух, дрожащий от жары и химических испарений. И мир. Бескрайняя пустошь из потрескавшейся земли, усеянная странными образованиями — то ли кристаллами, то ли окаменевшими остатками чего-то древнего. Вдали — силуэты руин, едва различимые в серой дымке. Джек стоял, не в силах пошевелиться. Его мозг отказывался обрабатывать масштаб. После трёхсот лет жизни в замкнутых каменных пространствах эта бесконечность была ошеломляющей. Подавляющей. Рэй сделал шаг вперёд, к самому краю выхода. Его руки дрожали.

— Так вот он… — прошептал он. — Весь мир. Он… огромный.

Бет сняла одну перчатку, осторожно протянула руку, чтобы коснуться потока воздуха, идущего снаружи. Её пальцы сразу покрылись мелкой серой пылью.

— Кислотность в пределах допустимого для фильтров, но… — она посмотрела на свои пальцы, — частицы размером менее микрона. Они проникают везде.

Розария стояла рядом, её розовые волосы колыхались в токсичном ветерке. Она смотла на пустошь, и в её золотых гладах отражалась не только эта картина, но и все триста лет, которые она видела это небо.

— Добро пожаловать в наш мир, — тихо сказала она. — В мир, который мы пытаемся вернуть. Или… отвоевать заново. Смотря как посмотреть.

Она указала вдаль, где среди серой дымки мерцали едва заметные огоньки.

— Там — наш текущий лагерь – Константаа. Идти около трёх часов. Выдержите?

Джек глубоко вдохнул. Фильтр зашипел, подавая очищенный воздух. Он кивнул.

— Выдержим.

Они сделали первые шаги из туннеля на открытую землю. Песок хрустел под ногами странно, не так, как камень в бункере. Воздух давил, даже через фильтры. Небо нависало низко, гнетуще. Это был не выход из тюрьмы на свободу. Это был выход из одной реальности в другую, более жёсткую, более опасную, но… настоящую. И где-то там, в серой дымке, ждал кочующий народ. И ответы на вопросы, которые Джек даже не успел полностью задать.

***

Первые шаги по поверхности были подобны выходу в открытый космос без скафандра — тот же шок от бесконечности, та же физическая тяжесть другого мира. Песок под ногами был не золотистым, как в старых книгах, а серо-пепельным, мелким, как пыль, и он хрустел с противным, скрипучим звуком, словно под ногами крошилось стекло. Воздух дрожал от жары, но это была не естественная теплота — это был химический жар, исходящий от самой земли. Волны искажённого света поднимались от потрескавшейся почвы, создавая миражи: то казалось, что вдали стоят деревья, но при приближении они расплывались в серую дымку. Небо было самым подавляющим. Оно не было высоким и синим — оно висело низко, тяжёлым желтовато-серым одеялом. Облака не плыли, а клубились медленно, как густой сироп, переливаясь грязными оттенками охры и свинца. Солнце просвечивало сквозь эту пелену бледным, размытым диском, не дающим тени, лишь равномерное, унылое освещение, в котором все цвета умирали, становясь оттенками серого, бурого и больного жёлтого. Розария шла впереди, её розовые волосы, обычно плавные, теперь были стянуты в тугой практичный пучок, но отдельные пряди выбивались и колыхались в токсичном ветерке, словно живые.

— Держитесь ближе ко мне, — сказала она, не оборачиваясь. — Земля здесь непредсказуема. Есть участки, где корка тонкая, а под ней — кислотные болотца или геотермальные выходы.

Ландшафт был сюрреалистичным:

- Кристаллические образования росли из земли, как чёрные, остроконечные цветы. Некоторые были размером с человека, другие — с дом. Их поверхности переливались маслянистыми радужными разводами.

- Окаменевшие останки чего-то огромного — возможно, деревьев или иных форм жизни — торчали из земли, как сломанные кости гиганта, покрытые коркой минеральных отложений.

- Русла рек, давно высохших, извивались по равнине, их дно было выложено гладким, тёмным, почти стекловидным веществом.

- Время от времени из трещин в земле вырывались струи пара с резким запахом сероводорода, и тогда сопровождающие Розарии мгновенно меняли маршрут.

Бет шла, почти не отрывая взгляда от портативного сканера, который ей дал Джордж.

— Уровень SO₂ колеблется от 120 до 300 частей на миллион, — бормотала она. — Для человека смертельная концентрация — 500. Мы на пределе… но фильтры держат. Температура поверхности — 47 градусов. Влажность… почти нулевая. Это не пустыня. Это… духовка с химическими добавками.

Рэй шёл молча, но его глаза не пропускали ничего. Он то и дело останавливался, рассматривая странные камни, прикасался к кристаллическим образованиям в перчатке, нюхал воздух через фильтр.

— Здесь была жизнь, — сказал он вдруг. — Не такая, как сейчас. Другая. Она не умерла. Она… превратилась. В это. — Он указал на чёрный кристалл.

Розария обернулась, и в её золотых гладах мелькнуло что-то вроде уважения.

— Верно. Это не мёртвый мир. Это — изменённый. Мантис не уничтожили экосистему. Они её… переработали. Под себя.

Через час ходьбы они достигли зоны активной геотермальной активности. Земля здесь была покрыта сетью трещин, из которых сочился не пар, а густая, жёлтая жидкость, пузырившаяся и испускающая едкий дым. Воздух стал настолько густым, что видимость упала до десятка метров.

— Серные источники, — пояснила Розария. — Для Мантис это как… минеральные курорты для вас. Они приходят сюда для «подпитки». Держимся подальше.

Они обходили зону по краю, и тут Джек увидел первое свидетельство присутствия Мантис. На плоском камне, покрытом коркой серы, лежал предмет. Не оружие. Не технология. Что-то вроде… инструмента. Изогнутый, из чёрного, не металлического материала, с сложными насечками. Он был частично покрыт тем же жёлтым минералом, но явно искусственного происхождения.

— Не трогай, — резко сказала Розария, когда Джек потянулся. — Это может быть сенсором. Или ловушкой. Они оставляют такие вещи как маркеры территории. Или как приманку.

Она осторожно приблизилась, не касаясь предмета, и что-то щёлкнуло у неё на запястье — маленький сканер.

— Био-органический композит, — пробормотала она. — Живой материал, выращенный, а не созданный. Он… связан с тем, кто его оставил. Если тронуть — они узнают.

Они продолжили путь, теперь ещё осторожнее. Пейзаж снова сменился. Теперь это было поле странных грибоподобных образований — не мягких, а твёрдых, как камень, бледно-лилового цвета, испускающих слабое свечение. Они росли кучками, образуя целые «леса», сквозь которые приходилось пробираться.

— Споровые колонии, — сказала Бет, глядя на сканер. — Не опасны, если не вдыхать споры. Но… они красивые.

Действительно, в этом мёртвом мире они казались чем-то хрупким и прекрасным. Их шляпки переливались, как опал. Именно здесь они услышали звук. Не ветер. Не землю. Механический, ритмичный гул, доносящийся издалека. И вместе с ним — вибрацию, которая шла через землю. Розария мгновенно замерла, подняв руку. Все остановились.

— Вниз, — прошептала она. — Быстро.

Они спрятались за массивным кристаллическим образованием. Розария достала небольшой бинокль с сложной оптикой, посмотрела в сторону гула.

— Патруль Мантис, — тихо сказала она. — Небольшой. Три особи. Идут по периметру. Не нашу территорию. Проходят мимо.

Она передала бинокль Джеку. Он посмотрел. В серой дымке, метров за триста, двигались три фигуры. Даже на таком расстоянии они выглядели чуждо. Высокие, тонкие, с неестественно плавными движениями. Их хитиновые панцири отливали жирным чёрным блеском. На лицах — не маски, а, казалось, часть их самих, сложные решётки и линзы. От их спин тянулись тонкие шланги, соединённые с блоками на поясах. Они шли строем, абсолютно синхронно, не оглядываясь, не разговаривая. Как автоматы. Один из них на секунду остановился. Его «голова» повернулась в их сторону. Из щелей пошёл лёгкий дымок. Джек затаил дыхание. Но через мгновение Мантис развернулся и продолжил путь. Патруль скрылся в дымке.

— Они нас не заметили, — выдохнула Розария. — Но это был близко. Их сенсоры чувствительны к вибрациям и химическим аномалиям. Нам повезло, что ветер дул в нашу сторону.

Они продолжили путь, теперь уже почти бесшумно. Ещё час. И наконец, впереди, в серой пелене, показались огни. Не яркие. Приглушённые, красноватые. И силуэты — не руин, а переносных конструкций, куполов, машин на колёсах с огромными шинами.

— Лагерь Константа, — сказала Розария, и в её голосе впервые прозвучала нота… нежности? Нет. Принадлежности. — Дом. Насколько это слово вообще применимо в этом мире.

Они подошли ближе. Лагерь был организован по кругу. В центре — несколько больших куполов, по периметру — мобильные платформы с оружием, сенсорные вышки. Люди в лёгких доспехах двигались между конструкциями. Никакой суеты. Всё чётко, организованно. У входа в лагерь их встретил высокий мужчина в доспехах, отличных от доспехов кадетов — более тяжёлых, с эмблемой в виде трех переплетённых колец на груди.

— Ват-лидер Третьего корпуса, Кай, — представился он, кивая Розарии. — Вы опоздали на шесть часов, дуксис. Что-то случилось?

— Нашла нечто более важное, чем график, Кай, — ответила Розария. — Привела гостей. Подземный народ. Живой.

Кай уставился на Джека, Бет и Рэя. Его лицо, покрытое шрамами и пылью, выражало недоверие.

— Подземные? Те самые, что по легендам? Они же должны были вымереть…

— Не вымерли, — сказал Джек, снимая шлем. — Мы выжили. И теперь… мы здесь.

Кай смотрел на него несколько секунд, потом кивнул — коротко, без эмоций.

— Ладно. Раз дуксис привела — значит, есть причина. Проходите. Но правила лагеря изучайте быстро. Здесь ошибки стоят жизней.

Он отступил, пропуская их внутрь. Джек, Бет и Рэй переступили порог лагеря Люпромы. Запах сменился — меньше серы, больше масел, металла, приготовленной пищи. Звуки — приглушённые голоса, работа двигателей, шипение фильтров. Они были в другом мире. Больше не в бункере. Не в пустоши. В доме на колёсах, который никогда не останавливается. Среди людей, которые забыли, что значит иметь постоянные стены, но помнят, что значит быть семьёй. Розария обернулась к ним. Её розовые волосы, распущенные снова, мягко колыхались в чистом относительно воздухе лагеря.

— Добро пожаловать в Константу, — сказала она. — Теперь вы увидите, как мы живём. И как мы умираем. И, возможно, поймёте, стоит ли ваш народ того, чтобы ради него рисковать нашим.

Розария повела их через лагерь, её розовые волосы, снова свободно ниспадающие, служили своеобразным маяком в сумеречном свете лагерных фонарей. Воздух здесь был чище — система фильтрации работала на полную, создавая под куполами островки сносной атмосферы.

— Это не постоянное поселение, — объясняла она, указывая на мобильные конструкции. — Мы снимаемся с места за шесть часов. Оставляем только сенсоры и ловушки. Мантис редко преследуют нас напрямую — мы для них как комары, раздражающие, но не стоящие масштабной охоты. Пока.

Они прошли мимо ремонтных доков, где техники в заляпанных маслом комбинезонах чинили ходовую часть огромных вездеходов, мимо медицинского купола с красным крестом на входе — внутри мелькали фигуры в белом, работающие над чем-то на столе, и наконец, мимо тренировочного полигона, где группа бойцов отрабатывала приёмы рукопашного боя в полной экипировке, их движения были жёсткими, экономичными, без единого лишнего жеста.

— Каждый здесь умеет всё, — сказала Розария. — Стрелять, чинить фильтр, оказывать первую помощь, управлять транспортом. Специализация — роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Она остановилась у центрального командного купола — самого большого сооружения в лагере. Внутри горели голубоватые экраны с картами, диаграммами, потоками данных. Несколько операторов, не отрываясь, следили за показаниями.

— Здесь мы координируем все три корпуса, — сказала Розария. — Первый — разведка и диверсии. Второй — основные боевые силы. Третий — логистика, техподдержка, медицина. — Она посмотрела на Джека. — Джордж — ват-лидер оперативной группы в Первом корпусе. Именно его группа нашла ваш сигнал.

Она повела их дальше, к жилому сектору — ряду небольших, но удивительно уютных модулей. Внутри одного из них женщина кормила ребёнка, читая ему что-то с планшета. Ребёнок смеялся — обычный, человеческий звук, который казался здесь чудом.

— Мы рождаем детей в движении, — тихо сказала Розария. — Они учатся ходить в качающихся вагончиках. Их первые слова — часто технические термины. Но они… они наше будущее. Если оно у нас есть.

Она обернулась к ним, и её золотые глаза стали серьёзными.

— А теперь о вас. Вы не здесь как гости. Вы здесь как потенциальные ресурсы. Или как потенциальные потери. Я решу это после того, как увижу, на что вы способны.

Она сложила руки за спиной, приняв позу командира.

— Следующие две недели вы будете проходить ускоренную подготовку в тренировочной группе для пополнения Первого корпуса. Конкретно — в отряд Джорджа. Тренировки будут жёсткими. Инструкторы — безжалостными. Цель — не сделать из вас суперсолдат. Цель — понять, выживете ли вы вообще в первом же реальном столкновении.

Бет побледнела, но кивнула. Рэй лишь сжал кулаки. Джек стоял неподвижно.

— Какие тренировки? — спросил он.

— Всё, — коротко ответила Розария. — Химическая война — работа в условиях предельных концентраций SO₂, смена фильтров на ходу, распознавание токсичных ловушек. Тактика малых групп против Мантис — их слабые места, паттерны поведения, как не попасть под псионическое влияние. Выживание — как найти воду, которую можно очистить, как не съесть что-то смертельное, как перемещаться, чтобы не оставлять следов. И, конечно, оружие.

Она указала на оружейный полигон, где бойцы стреляли по движущимся мишеням.

— Вы научитесь пользоваться не только плазмаимпульсами. Клинковым оружием для ближнего боя. Гранатами с химическими зарядами. Сканерами и средствами маскировки. — Она посмотрела на них по очереди. — И самое главное — вы научитесь слушать. В этом мире тот, кто не слышит, как скрипит песок под ногами Мантис за триста метров, — уже мёртв. Просто ещё не упал.

Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание.

— Инструкторы — лучшие из выживших. Люди, которые прошли через десятки стычек и знают цену ошибке. Они не будут вас жалеть. Они будут ломать вас. Чтобы потом, если вы выдержите, собрать заново. Но уже солдатом. А не мальчиком-вождём из подземелья.

Джек почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не от страха. От предвкушения. Это был вызов. Самый настоящий.

— А если мы не выдержим? — спросила Бет, её голос дрогнул лишь слегка.

— Тогда вы вернётесь в свой бункер, — сказала Розария. — И будете помогать оттуда. И это не будет позором. Это будет… мудрым решением. Не каждый рождён для этой войны. Но каждый должен решить сам.

Она повернулась, чтобы уйти, но остановилась.

— Завтра в пять утра по лагерному времени — первая тренировка. На химическом полигоне. Надевайте всё, что дадут. И готовьтесь дышать тем, от чего вас триста лет защищали фильтры. — Она улыбнулась — впервые, и это было странное, печальное выражение на её лице с розовой кожей. — Добро пожаловать в настоящий мир.

Она ушла, оставив их у входа в жилой модуль, который, как сказала сопровождавшая их женщина, будет их на ближайшие две недели. Модуль был тесным: три спальных места, небольшой стол, шкафчик для личных вещей. Всё прикреплено к полу и стенам — на случай быстрого свёртывания. Бет села на койку, сняла шлем, провела рукой по лицу.

— Дышать серой… — прошептала она. — Наши лёгкие не приспособлены…

— Наши предки дышали этим, — сказал Рэй, глядя в маленькое иллюминатор на серый мир снаружи. — Когда только спустились. Они выжили. Значит, и мы сможем.

Джек стоял посередине комнаты, глядя на свои руки. Руки, которые утром отдавали приказы в бункере. Завтра эти руки будут держать оружие, предназначенное для убийства существ, для которых этот ад — дом.

— Она права, — тихо сказал он. — Это не игра. Это подготовка к реальности. И если мы хотим, чтобы наш народ имел будущее… мы должны пройти через это. Чтобы понять, через что им предстоит пройти.

Он посмотрел на друзей.

— Завтра начинается наше настоящее испытание. Не как двигатель. Как солдат. Готовы?

Бет глубоко вдохнула, кивнула. Рэй лишь сжал кулак — его ответ. За окном модуля серое небо постепенно темнело, переходя в чёрную, беззвёздную тьму. Ночь на Поверхности. Первая ночь в мире, где за каждым камнем может скрываться смерть. И где завтра они начнут учиться не просто выживать, а сражаться за право на будущее.

Глава 6 - Чужие среди своих.

Джек проснулся от собственного дыхания. Оно было слишком громким в тишине отсека — рваным, как будто он продолжал бежать. Несколько секунд он лежал неподвижно, глядя в потолок, который был чужим. Не каменный, не знакомый. Металлический, с тонкими трещинами и следами ржавчины, сквозь которые сочился тусклый серый свет. Настоящий свет. Не искусственный. Он закрыл глаза и попытался выровнять дыхание. Гравитация здесь была другой — тяжелее, что ли. Или это просто после двадцати лет в замкнутых каменных пространствах любой новый мир ощущался как чужой организм, в который тебя засунули без разрешения.

— Проснулся? — голос Бет прозвучал из угла.

Джек повернул голову. Она сидела на краю своей койки, обхватив колени руками. Под глазами — тени. Вязаный гаечный ключ лежал у неё на коленях, и она машинально поглаживала его, как талисман.

— Ты не спала?

— Спала, — она поморщилась. — Потом проснулась. Сон был… странный. Мне снился алтарь Хрона. Но вместо нашего кристалла там стояла я сама. И я светилась.

Джек не нашёлся с ответом. Рэй, лежавший на верхней койке, приподнялся, глянул на них сонными глазами.

— У вас тоже кошмары? А я вот спал как убитый. Впервые за месяц без дежурств, без сирены, без контролёра, который будит в четыре утра на перекличку. — Он потянулся, хрустнул шеей. — Хотя, надо признать, тут хотя бы не душно.

Он ухмыльнулся, но никто не засмеялся. Из-за тонкой перегородки донёсся грубый голос, разрезавший утреннюю тишину:

— Подъём! Через двадцать минут — на плацу. С вещами. Опоздавших не ждём.

Кейн. Инструктор, которого Розария назначила им наставником. Голос звучал так, будто он триста лет только и делал, что будил людей на высадку. Джек сел, опустил ноги на пол. Металлический настил был холодным и шершавым. Он посмотрел на свои руки — они немного дрожали. От недосыпа, от чужого воздуха, от ощущения, что он больше не командует ничем.

— Добро пожаловать в нашу новую жизнь, — тихо сказал он.

Утро на плацу напоминало ему первые собрания в Думе. Только там он был среди своих, знал правила и язык. Здесь же почти все были чужими. Взвод новобранцев Люпромы — человек двадцать — переминался с ноги на ногу в лёгких бронежилетах. Они смотрели на троих подземельников без враждебности. С любопытством. И с лёгким, почти привычным скепсисом.

— А, это те самые, — услышал Джек чей-то голос за спиной. — Из старого бункера, который все считали легендой.

Несколько солдат засмеялись. Джек сжал кулаки, но промолчал. Слишком многое нужно было доказать. Кейн подошёл к ним, остановился напротив. Он был сух, подтянут, с лицом, изрезанным шрамами, будто его много раз собирали заново. Глаза — цвета старой стали.

— Слушайте меня внимательно, снятые с довольствия. Это — утреннее построение. Дальше — марш-бросок. Потом — работа с кистями. Потом — контактный бой. Потом — обед. Потом — снова марш-бросок. Кто сдохнет — похороним по уставу. Но сначала заставим отработать смерть на полигоне, там полезно падать.

Он говорил буднично, почти весело, но глаза оставались холодными.

— Правило одно: здесь нет вашей дыры. Нет ваших стен. Есть только выживание. Сопли вытирать не буду. Вы либо станете воинами Люпромы, либо вернётесь туда, откуда пришли, и будете до конца жизни рассказывать внукам, как облажались. Понятно?

— Понятно, — ответил Джек.

Кейн прищурился:

— Здесь говорят «так точно». Или «есть». Понял?

— Так точно, — повторил Джек, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

Недавно он был старшим. Лидером. А теперь снова стал салагой. Марш-бросок оказался адом. Они бежали по пересечённой местности — по щебню, песку, растрескавшейся земле, где когда-то, возможно, была степь. Ветер нёс мелкую абразивную пыль, которая оседала на фильтрах и заставляла дышать чаще. Каждый вдох давался с усилием — даже очищенный воздух был тяжелее бункерного. Джек старался держать темп, но ноги вязли в сыпучем грунте, а экзокостюм, выданный люпромовцами, сидел на нём как на корове седло — непривычно тяжёлый, с чужими центрами тяжести. Рэй дышал хрипло, на пределе. Бет — хуже всех: она споткнулась на третьем километре, упала на колени, и Джек, замедлившись, помог ей подняться.

— Не останавливаться! — рявкнул Кейн из середины колонны. — Если упадёшь — падай вперёд, а не вниз!

Солдаты Люпромы бежали легко, будто не замечая ни веса брони, ни химического ветра. Некоторые на ходу переговаривались, обмениваясь словами, которых Джек не понимал. «Шпер», «хрон-разряд», «кильда» — обрывки чужих команд, чужого быта. Язык люпромовцев был похож на тот, на котором говорили в бункере, но сильно отличался. Он был более рубленым, будто его полировали поколения под открытым небом, вырезая лишние мягкости. После забега Кейн построил их перед полигоном — ровной площадкой, расчерченной полосами, за которой темнели массивные силуэты тренировочных манекенов.

— Так, снятые с довольствия, — начал он, — сейчас будете учиться падать. Настоящему падению. Не так, как вы падали у себя в подвале, а так, как падает боец. Сейчас покажу. — Он снял шлем, сунул его под мышку. — Смотрите.

Кейн развернулся и побежал — короткий разбег, прыжок, перекат через плечо, вскочил. Всё это заняло две секунды. Движения были отточенными до автоматизма. Джек попробовал повторить. Получилось неуклюже — он приземлился на локоть, и по руке прострелила боль. Кейн не комментировал. Просто показал снова.

— Ваши кости не знают этого грунта, — наконец сказал он. — Это нормально. Через неделю привыкнут. Или сломаются — тут уж как пойдёт.

Бет, стоявшая рядом, вдруг нахмурилась. Она слышала, как один из люпромовцев сказал другому что-то про «кильду». Она не знала этого слова, но по интонации поняла — это относилось к ней. Насмешка.

— Что значит «кильда»? — спросила она у ближайшего солдата.

Тот удивлённо поднял бровь:

— В смысле? Это… — Он замялся, подбирая слово. — Ну, это вроде «слабого звена». Не знаю, как это у вас называется. Законсервировали свой язык?

— Мы говорим на языке бункера, — ответила Бет. — Он так сложился.

Солдат пожал плечами:

— Фильтры у вас, видать, не только воздух чистят, но и слова.

Он отошёл, не дожидаясь ответа. Бет сжала губы. Она чувствовала себя чужой — не потому, что люпромовцы были злыми, а потому, что мир, в который она вышла, имел слишком много непонятных углов. Вечером, в отсеке, Бет сидела на своей койке, обняв колени. Рэй лежал наверху, глядя в потолок. Джек стоял у узкого окна — вернее, у щели, через которую сочился тусклый свет умирающего солнца.

— Они не злые, — тихо сказала Бет. — Они просто… не знают нас. И мы не знаем их. Я сегодня услышала слово шпер — по контексту это вроде бы «щит». Но звучит как ругательство. А кильда — это вообще про слабое звено. У нас такого понятия нет.

— У нас было другое, — ответил Джек, не оборачиваясь. — Внешний. Так мы называли всё, что снаружи. Теперь понятно, что мы сами оказались внешними.

Рэй приподнялся на локте:

— Я заметил ещё кое-что. Они говорят про Хрон иначе. Не как имя, а как обычное слово. Для них это не бог и не святыня.

— А для нас это всё, — сказала Бет. — Вера. Цель. Наказание и прощение.

Она замолчала. Джек понимал, что ей нужно выговориться, но он и сам не знал, что ответить. Слишком многое рушилось за один день.

***

На следующее утро Кейн повёл их в техническую зону. Это был не лагерь в привычном понимании — скорее развёрнутое полевое хозяйство: низкие модули, опутанные кабелями, замаскированные сетями, сквозь ячейки которых пробивался тёплый свет рабочих ламп. Здесь пахло иначе, чем на плацу — машинным маслом, озоном и ещё чем-то металлическим, что Джек не мог определить. Он только знал, что этот запах шёл от хрона. В бункере он чувствовал его лишь во время ритуалов, когда кристалл выносили из алтаря. Сейчас этот запах был повсюду — густой, будничный, как запах хлеба в пекарне. Кейн шёл впереди, не оборачиваясь. Он остановился у одного из модулей и откинул полог. Внутри на низком столе лежал генератор — небольшой, размером с человеческую голову, но сложный, опутанный сетью тонких трубок. В центре его, в стеклянной колбе, вращался осколок хрона. Тускло-зелёный, размером с фалангу пальца, он висел в магнитной подвеске и пульсировал — медленно, ровно, как сердце. Джек замер. Рэй осторожно шагнул вперёд, разглядывая конструкцию. Его глаза — глаза инженера — загорелись.

— Мощность… — начал он, но Кейн перебил:

— Это хроновый накопитель. Стандартный, снят с борта старого разведчика. Тянет базовые системы небольшого отряда на три цикла. — Он кивнул на кристалл. — Если сдохнет — заменим. У нас их много.

Бет, стоявшая позади, вдруг тихо сказала:

— У нас… это был алтарь.

Кейн обернулся, нахмурился:

— Что?

— У нас это был алтарь, — повторила Бет. — В бункере. Мы молились на хрон. Считали его богом.

Кейн посмотрел на неё долгим, ничего не выражающим взглядом. Потом перевёл взгляд на кристалл, потом снова на неё.

— Бог, значит, — повторил он. — Что ж… каждому нужно во что-то верить. Но здесь, — он постучал пальцем по генератору, — это просто хороший проводник. Греет, кормит, защищает. А молиться на него — всё равно что молиться на розетку.

Бет побледнела. Джек почувствовал, как внутри что-то оборвалось — то самое, что держало его народ вместе триста лет. Он перевёл взгляд с кристалла на руки Кейна. Грубые, обожжённые, рабочие. Руки человека, который держит бога как инструмент.

— И откуда он? — спросил Джек, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Кейн пожал плечами:

— Меторит, говорят. Упал до войны. Наши предки нашли его, поняли, как использовать. С тех пор крутится вся технология Люпромы: оружие, фильтры, связь, тягачи. Всё на хроне. А до него человечество воевало на химии, радиации. Страшно, но для хроника слишком примитивно, конечно, но жили как-то.

Джек смотрел на кристалл. В бункере его называли Великим Хроном. Ему приносили дары. Его именем отец оправдывал каждый приказ. А теперь он видел, как этот «бог» — всего лишь деталь генератора. Кусок руды, который можно вынуть и заменить.

— Так вы не знали, — донёсся мягкий голос с порога. Розария стояла в проёме, прислонившись к металлической стойке. Её розовые волосы ловили свет ламп, переливаясь. — Ваш народ спрятался под землю до того, как технология хрона стала общей. Вы замуровали себя вместе с верой. А мы — вместе с двигателями.

Она шагнула внутрь, подошла к столу. Провела пальцем по стеклу колбы, не касаясь камня.

— Хрон не бог, Джек. Он просто ресурс. Как вода, как воздух, как руда. Но он — причина того, что мы выжили. И причина того, что мы воюем. Тот, кто контролирует хрон, контролирует жизнь. Вашим предкам не повезло: они спрятались до того, как узнали правду. И создали себе божество из собственного незнания.

Джек молчал. Внутри него шла борьба. Он чувствовал, как рушится мир, в котором он вырос — мир, где были свои правила, свои страхи, своя вера. И вместо него вставало что-то пустое и холодное. Не враждебное. Просто чужое.

— И вы позволяете нам видеть это? — спросил он. — Свою святыню — как расходный материал?

Розария чуть улыбнулась — не насмешливо, скорее грустно:

— Я не позволяю. Ты сам это увидел. Теперь выбор за тобой: цепляться за мёртвый миф или принять правду. Мир не станет мягче от того, что мы отвернёмся.

Она развернулась к выходу, но у порога остановилась, бросила через плечо:

Розария развернулась к выходу, но у порога остановилась, бросила через плечо:

— Вечером у вас первая тактическая тренировка. Руины старого сектора, в часе хода на север. Будете работать с взводом новобранцев. Покажете, чему научились. Или чему не научились.

Она вышла, оставив подземельников наедине с хроновым генератором. Небольшой кристалл в колбе продолжал вращаться — ровно, деловито, без всякой святости.

Бет села на ящик у стены, обхватила голову руками.

— Я всю жизнь верила… — тихо сказала она. — В детстве меня учили, что Хрон видит каждый мой шаг. Что он хранит нас. Что он — причина нашей жизни. А теперь… — Она кивнула на генератор. — Он просто работает. Как мой гаечный ключ. Просто инструмент.

Рэй осторожно тронул трубку генератора, не отводя глаз от кристалла.

— Инженерная логика — она везде одинакова. В бункере мы строили системы, которые работали. Но никто не задавал вопрос «почему». Мы просто принимали, что так надо. Что Хрон дал. А теперь выходит, что всё это время мы просто использовали технологию, не понимая её.

Джек молчал. Он смотрел на кристалл, и в голове прокручивались слова отца: «Хрон — наше начало и наше окончание. Без него мы — пыль». Теперь эти слова звучали иначе. Не как откровение, а как оправдание. Отец знал? Или сам был пленником чужой веры, передававшейся из поколения в поколение?

— Мы не знали, — наконец сказал он вслух. — Мы не могли знать. Мы выросли в закрытом мире, где ответы заменяли догмой. А здесь… — Он развёл руками. — Здесь у них нет догм. Только факты. И эти факты оказались жестокими.

Он посмотрел на Бет:

— Твоя вера не становится ложной. Она была правдой для твоего народа. Но теперь у вас есть выбор — оставить её или признать, что мир сложнее.

Бет подняла голову:

— А ты? Что выберешь ты?

Джек помолчал. Потом взял с полки один из запасных осколков хрона — маленький, тусклый, такой же, как те, что он видел на алтаре. Взвесил его на ладони. Холодный, тяжёлый. Ничего божественного.

— Я выберу правду, — сказал он. — Какой бы она ни была.

***

Тактическая тренировка началась на закате. Солнце здесь было блёклым, жёлто-серым, оно не грело, а давило. Джек с Рэем и Бет стояли в строю вместе с двадцатью новобранцами Люпромы перед тёмной громадой полуразрушенного здания — всё, что осталось от старого города. Оно торчало из песка, как рёбра доисторического зверя: обломки бетона, искорёженные балки, провалы окон. Кейн раздал задачу:

— Внутри — условный пост. Три точки сопротивления. Ваша задача — прорваться в центральное помещение и вывести объект. Время — двадцать минут. Начинаем через пять.

Он отошёл к своим, оставив взвод наедине с собой. Командир новобранцев — сухой, жилистый парень по имени Оливер — посмотрел на подземельников с уже привычной смесью скепсиса и безразличия.

— Короче, план такой, — начал он, разворачивая схему на планшете. — Идём через главный вход. Три группы: левый и правый обход, центральный прорыв. Вы, — он ткнул пальцем в Джека, — идёте в тыл. Прикрываете. Если что-то пойдёт не так — сигнал, отходите.

Джек понимал: их отправляют в тыл, чтобы не мешали. Им не доверяли. Мягко говоря, списывали со счетов.

— А если найдём путь лучше? — спросил он.

Оливер поднял бровь:

— Путь лучше? Это руины. Там один проход.

— В бункере мы триста лет жили в проходах, — спокойно ответил Джек. — Рэй, осмотри здание.

Рэй кивнул, вгляделся в развалины. Его взгляд скользнул по стенам, по уровням, по тому, что осталось от коммуникаций. Через минуту он сказал:

— Второй этаж, восточная часть. Видите провал в плите? Ещё есть старая вентшахта вот здесь. — Он указал пальцем на едва заметное тёмное отверстие на уровне земли, полузасыпанное песком. — Она наверняка выходит внутрь здания. Если очистить вход и проползти по ней, мы выйдем почти у центра сектора — за спинами обороняющихся.

Оливер смотрел на него с недоверием:

— А ты откуда знаешь?

— Я инженер. Я умею читать здания. Особенно старые. У нас в бункере таких ходов было полно.

Оливер покачал головой:

— Это безумие. Вентшахта завалена и не изучена.

— Расчистим, — спокойно ответил Рэй. — У нас есть инструменты. И время.

Оливер хотел что-то возразить, но вмешался Кейн, который незаметно подошёл к ним:

— Дай им попробовать. Если получится — получите тактическое преимущество. Если нет — у нас есть запасной план.

Оливер скрипнул зубами, но кивнул:

— Ладно. Но если они провалятся — пойдём через главный вход, как я сказал.

Джек переглянулся с Рэем. Тот уже изучал вентшахту — низкое, полузасыпанное отверстие, действительно почти незаметное среди обломков. Бет встала рядом с ним, оценивая конструкцию:

— Судя по срезу — это тяжёлый вентиляционный канал. Скорее всего, вёл в технологический отсек. Если не обвалился целиком — внутри должно быть просторно.

— Просторно для крысы, — буркнул Оливер.

Рэй пропустил его слова мимо ушей. Он опустился на колени, начал руками разгребать песок и щебень. Джек и Бет присоединились к нему. Люпромовцы стояли в стороне, наблюдая с любопытством. Кто-то из них тихо спросил у Оливера: Эти что, серьёзно думают туда залезть?

Оливер не ответил.

Прошло минут пять, прежде чем они расчистили вход достаточно, чтобы можно было просунуть голову. Рэй вытащил фонарь, посветил внутрь. Луч упирался в бетонную стену метрах в трёх. Но внизу — провал.

— Там пол обвалился. Есть выход в нижний уровень, — сказал он. — Если спуститься и проползти метров пятнадцать — попадём прямо под центральный сектор. Только нужно чем-то подорвать вот эту перемычку, — он постучал по куску арматуры, — чтобы пролезть.

Бет полезла в свой рюкзак, достала небольшой резак:

— Это твой инструмент. Работал в бункере на броневых плитах. Тут справится.

Оливер покачал головой, глядя на троих подземельников, готовых лезть в дыру, и повернулся к Кейну:

— Командир, они вообще понимают, куда лезут? Это же не просто руины. Это второй рабочий корпус. Здесь каждая балка — могила. Мы даже на полигон сюда не ходим, только когда учения.

Кейн молчал, глядя на тёмный провал. Потом сказал негромко:

— Оливер, заткнись.

Он шагнул к Джеку, посмотрел на вентшахту, потом на руины.

— Это второй корпус Люпромы, — сказал он ровно, без тени пафоса. — Тут делали фильтры и хроновые накопители. Мантис его превратили в руины. Всех, кто был внутри расстреляли. С тех пор тут только учения. — Он помолчал. — Я тут был ребёнком. Из всей моей семьи никого не осталось. Поэтому я сюда и вожу новобранцев — чтобы они знали, за что воюют. План задачи продуман через главный вход. Чтобы смотреть в лицо тому, что случилось.

Он перевёл взгляд на тёмный лаз.

— А вы, стало быть, собрались через чёрный ход. Что ж, это как раз для тех, кто выживает, а не геройствует. Лезьте. Если застрянете — вытаскивать не буду.

Джек кивнул. Внутри всё сжалось от услышанного, но он не подал виду. Влез в отверстие, подтянулся на руках, пополз. За ним — Рэй, Бет и нехотя Оливер. Труба оказалась узкой, но проходимой. Пыль, темнота, острые края обшивки. Пахло старым дымом, который намертво въелся в бетон. Рэй полз первым, освещая путь фонарём. Бет двигалась следом, бесшумно и ровно, все-таки всю жизнь провела в таких тоннелях. Оливер замыкал — Джек слышал его сбитое дыхание. Не от усталости. От оскорбительного неповиновения. Через десять минут они вылезли в просторное помещение — то, что осталось от центрального отсека корпуса. Рэй посветил вокруг: ряды сломанных станков, сваленные столы, обугленные кресла. На стене, частично обрушившейся, виднелась полустёртая надпись. Оливер глянул на неё, прочитал вслух:

— Мы вернёмся.

Он усмехнулся без веселья и ничего больше не сказал. Бет молча провела пальцем по буквам, стирая пыль. Джек не стал задерживаться:

— Хватит. Мы здесь не для экскурсии.

Оливер фыркнул в его сторону и пошёл вперёд. Дальше они действовали слаженно. Рэй быстро нашёл лестницу на верхний уровень и выход внутренних коммуникаций. Через пятнадцать минут подземельники оказались за спинами условных обороняющихся. Оливер, который до последнего сомневался, теперь двигался с ними, коротко и точно выполняя команды Джека. Учебный бой закончился быстро. Джек с Рэем и Бет вывели объект через главный вход, где их ждал Кейн. Люпромовцы, оставшиеся снаружи, молча смотрели на троих подземельников. Кто-то присвистнул. Оливер шёл рядом с Джеком, и на его лице всё ещё была заметна злоба.

— Откуда вы так умеете? — спросил он, когда они вышли на плац.

— У нас триста лет тренировок. Только в замкнутом пространстве, — ответил Джек.

Оливер хмыкнул, но ничего не сказал. До самого конца разбора он молчал, стоя в стороне. Но когда Кейн распустил людей, Оливер двинулся за Джеком.

— Эй, бункерный.

Джек остановился, обернулся.

— Ты думаешь, что если пролез через трубу, то уже всё? — Оливер подошёл ближе, встал вплотную. Глаза у него были холодные, с прищуром. — Твоя уловка с вентшахтой — это хитрость. Она годится для крыс, а не для бойцов. Я хочу посмотреть, чего ты стоишь без своих фокусов.

Рэй шагнул вперёд, но Джек остановил его жестом.

— Где? Здесь?

— Здесь. Прямо на плацу.

Кейн, не ушедший далеко, обернулся. Посмотрел на Оливера, потом на Джека. Ничего не сказал, но и не остановил. Люпромовцы, которые уже расходились, начали собираться обратно — полукругом, как на арене.

Джек скинул куртку, остался в лёгкой поддёвке. Оливер стянул бронежилет, оставшись в облегающей футболке. Он был выше Джека, шире в плечах, и выглядел так, будто всю жизнь только и делал, что выбивал пыль из таких, как Джек.

— Правила простые, — сказал Кейн, вставая между ними. — Корпус на земле — бой окончен. Без оружия. Всё ясно?

Оба кивнули.

Оливер атаковал первым. Он двигался быстро — не так, как новичок, а с выверенной жестокостью ветерана. Джек едва успел уйти от первого удара — кулак просвистел у виска, и он почувствовал ветер на коже. Второй удар пришёлся в блок, и от силы отдачи Джек пошатнулся. Оливер не давал ему опомниться. Серия ударов — прямые, боковые, снова прямые. Джек отступал, блокируя, пропуская часть ударов по корпусу. В бункере он много раз дрался — в учебных спаррингах, в забастовках, в подавлении беспорядков. Но там он был выше противников ростом, мощнее. Здесь же перед ним стоял человек, который провёл на поверхности больше циклов, чем Джек жил. Джек упал на одно колено. Оливер остановился, глядя сверху вниз:

— Вот и всё. Хитрость кончилась.

Джек поднял голову. Лёгкая пульсация в висках — не от ударов, а от злости на самого себя. Он не встал. Вместо этого он рванул вперёд — не вверх, а в ноги Оливеру, подсекая его. Оливер не ожидал этого: от неожиданности он потерял равновесие, рухнул на спину, и Джек в ту же секунду оказался сверху, прижав его предплечье к горлу. Оливер дёрнулся, пытаясь сбросить его, но Джек держал крепко, вложив весь вес. В бункере он точно так же валил противников, которые были сильнее его, — за счёт неожиданности и инерции. Кейн шагнул вперёд:

— Касание есть. Оливер, ты проиграл.

Оливер замер. Секунду смотрел в глаза Джеку, потом расслабился. Джек отпустил его, поднялся, протянул руку. Оливер помедлил, но взял её. Встал, отряхнулся. Кашлянул, потирая горло.

— Хитрость, значит, — сказал он тихо. — Ладно. Хитрость тоже умеет кусаться.

Он развернулся и пошёл к остальным. Люпромовцы расступались, пропуская его. Кто-то усмехнулся, кто-то отвернулся. Оливер не оглянулся. Кейн подошёл к Джеку, окинул его взглядом.

— Руки у тебя хорошие. Но ты слишком предсказуем — держишь блок высоко, корпус открыт. Если хочешь выжить здесь — научись драться по правилам. Не только грязно. Сказал и ушёл, не дожидаясь ответа. Рэй подошёл, тронул Джека за плечо:

— Ты в порядке?

— В порядке. — Джек потёр ушибленное предплечье. — Только вот он прав. Без хитрости я бы ему проиграл.

— Но ты не проиграл, — тихо сказала Бет, встав рядом.

Джек посмотрел на неё, потом на удаляющегося Оливера.

— Пока не проиграл, — поправил он.

***

Вечером, когда они уже сидели в отсеке, в дверь постучали. Джек открыл. На пороге стоял Оливер — без брони, в простой куртке, с небольшим свёртком в руке. Он выглядел не злым, скорее деловитым.

— Держи, — он сунул свёрток Джеку в руки. — От ушибов. Пахнет, конечно, но работает.

Джек развернул — внутри была тёмная мазь в металлической тубе. Запах резкий, травяной, но приятный.

— Зачем? — спросил Джек.

Оливер пожал плечами:

— Ты меня уронил. Я не привык проигрывать. Но и не привык, чтобы из-за меня люди ходили с разбитыми руками. — Он помолчал, глядя в пол, потом поднял глаза: — Завтра встанем на рассвете. Спарринг. Без фокусов. Хочу понять, как ты двигаешься на самом деле.

Джек посмотрел на тубу, потом на Оливера.

— Хорошо. Приду.

Оливер кивнул, развернулся, уже собираясь уходить, но остановился:

— И ещё. Вы говорите по-нашему, но как-то… странно. Слова у вас другие. Я сегодня услышал от Бет слово твердыня. Это что? У нас так не говорят.

Джек усмехнулся в темноте:

— У нас это место, где живут. А у вас?

— У нас это город, — Оливер хмыкнул. — Много ещё таких слов выдумали? Завтра буду знать, над чем смеяться.

Он ушёл, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась. Рэй, лежавший на верхней койке, приподнялся:

— И это всё? Он пришёл мириться?

— Не думаю, — Джек повертел тубу в руках. — Он просто не хочет, чтобы я был сломанным, когда он меня победит.

Бет хмыкнула в темноте:

— Он не победит.

— Посмотрим, — Джек лёг, положил мазь на тумбочку. Но перед тем как закрыть глаза, он посмотрел на руины, видневшиеся через щель в стене. Теперь это место не было для него просто развалинами. Оно было чьей-то памятью. И с этим нужно было жить. Утро началось с холодного воздуха и тусклого света. Джек вышел на плац — пустой, ещё влажный от ночной росы. Оливер уже ждал его, стоя на разминке. Он повернул голову, кивнул:

— Не опоздал. Хорошо.

Они встали друг напротив друга. Оливер двигался осторожнее, чем вчера — присматривался, ждал. Джек тоже не спешил. Несколько минут они ходили по кругу, изучая друг друга. Оливер сделал выпад — Джек ушёл, но не назад, а в сторону, скользнув вдоль корпуса. Он вспомнил уроки отца: «Не отступай. Отступая, ты даёшь противнику время подумать» . Он атаковал сам. Серия коротких ударов — быстрых, но не сильных. Оливер легко блокировал, но Джек заметил: тот чуть запаздывает с движением корпуса. Ещё один обманный замах — и Джек нырнул под руку Оливера, ударив его предплечьем в рёбра. Оливер выдохнул, отступил. Потирая бок, посмотрел на Джека с новым выражением.

— Откуда ты знаешь эти приёмы? Не похоже бункерные уроки.

— Почему ты так решил? — Джек слегка опустил руки, готовый продолжить.

— Потому что вы слабые и гнусные, как…

— Как кто?

Оливер не закончил. Вместо этого он снова атаковал — на этот раз быстрее, жёстче. Джек уходил, парировал, пропустил удар в плечо, но не остановился. Они кружили по плацу, и с каждым обменом ударами Оливер становился серьёзнее, а Джек — увереннее. Через двадцать минут оба тяжело дышали, сидя на песке.

— Ты не плох, — признал Оливер, глядя в горизонт. — Но ты бы проиграл, если бы вчера я дрался всерьёз.

— Если бы ты дрался всерьёз, я бы с самого начала бил тебе в колено, а не в корпус, — ответил Джек.

Оливер усмехнулся, покачал головой:

— Ты, как я погляжу, и драться умеешь, и говорить. Не ожидал от подземной крысы.

Он помолчал, потом встал, отряхнул песок.

— Ладно. Через два дня мы идём патрулировать старые сектора. За ресурсами. Если хочешь — пойдёшь с нами. Пора посмотреть, как работает это место не на учениях, а на деле.

Джек поднял голову:

— А Рэй и Бет?

— Они пусть пока учатся здесь. Там будет не до учёбы. — Оливер посмотрел на него внимательно. — Ты себе на уме — решай сам. Но если идёшь — придётся делать то, что я скажу. Без… — он замялся, подбирая слово, — без твоих бункерных замашек.

Джек кивнул:

— Я понял. Я пойду.

Джек остался на плацу, глядя, как поднимается блёклое солнце. Ветер шевелил песок, задувал под куртку. Он сидел неподвижно, прокручивая в голове разговор с Оливером. Он вернулся в отсек, когда Рэй и Бет уже проснулись. Рэй сидел на полу, разбирая свой вещмешок — раскладывал инструменты, проверял крепления. Бет стояла у окна, глядя на горизонт.

— Ну что? — спросила она, не оборачиваясь. — Оливер тебя не убил?

— Нет. Зато позвал на патруль.

Бет обернулась:

— Патруль?

— Да. Через два дня.

Рэй поднял голову:

— А мы?

— Вы пока остаётесь здесь. Сказал, там будет не до учёбы.

Бет и Рэй переглянулись. В её взгляде Джек увидел то, чего боялся — обиду. Она вышла из бункера, чтобы найти новую жизнь, а её снова оставляют за спиной.

— Я поговорю с Кейном, — добавил Джек. — Попробую, чтобы вы тоже пошли. Оливер просил меня, но я могу настоять.

Рэй покачал головой:

— Не надо. Если мы пойдём все трое и облажаемся — лишимся доверия. Пусть сначала ты докажешь, что мы полезны. А потом уже будем расширять круг.

Джек молча, с долей усмешки, кивнул и сел на свою койку. Следующие два дня прошли в подготовке. Оливер показал Джеку карту старых секторов — территорий, которые Люпрома считала своими, но которые после осады Мантис превратились в ничейную землю. На карте они были размечены как сектора без названий, только координаты и пометки об уровне радиации.

— Мы идём в сектор 14, — сказал Оливер, водя пальцем по потёртому пластику. — Там раньше был склад хроновых концентратов. Вывезти его до осады не успели. Разведка говорит, что туда никто не сунулся, потому что подходы заминированы. Но за три цикла мины могли переосыпаться песком. Или их кто-то собрал.

Джек вглядывался в карту:

— Сколько нас?

— Шесть человек. Я, ты, ещё четверо. Достаточно, чтобы нести груз, и мало, чтобы привлекать внимание. Выходим на рассвете. Будешь слушаться меня — вернёмся все. Начнёшь геройствовать — вернутся только некоторые.

Джек поднял глаза:

— Я не геройствую. Я выживаю.

Оливер посмотрел на него, усмехнулся и хлопнул по плечу:

— Посмотрим.

Глава 7 - Мокрые бледные глаза.

Джек проснулся задолго до сигнала. Лежал, глядя в металлический потолок, и слушал, как за стеной ветер гоняет сернистую пыль. Сегодня он выходил с отрядом. Впервые не как наблюдатель, не как бункерный, которого взяли на пробу, а как боец, которому предстоит доказать, что он чего-то стоит.

Он сел, свесив ноги. Бет спала, свернувшись калачиком, — она всегда спала так, будто пряталась от чего-то. Гаечный ключ лежал у неё под подушкой, торчал концом наружу. Джек знал эту историю — ключ связал Рэй, когда они были почти детьми. Тогда Бет учила его своим методам и между ними что-то теплилось, но бункер не давал чувствам расти.

С верхней койки свесилась голова Рэя:

— Ты чего не спишь? Нервничаешь?

— Немного, — признался Джек.

Рэй спрыгнул вниз, сел напротив, потирая лицо:

— Слушай. Ты иди. А у нас всё нормально будет, мы тут точно не пропадём. Правда, Бет?

Бет не ответила — но было видно, что она не спит. Просто не хочет открывать глаза.

Джек надел бронежилет, проверил фильтры. Движения были ещё непривычными: новая экипировка сидела чужим, тяжёлым панцирем. Потом он подошёл к Бет, коснулся её плеча:

— Я вернусь.

Она открыла глаза. Посмотрела на него долгим взглядом — так смотрят на человека, которого боятся потерять.

— Ты должен.

Джек кивнул, хлопнул Рэя по ладони, коротко и вышел. Дверь за ним закрылась с лязгом. Бет села на койке. Рэй остался сидеть на полу, облокотившись на её матрас. В отсеке было тихо — только гул вентиляции и далёкий вой ветра.

— Ну вот и остались мы вдвоём, — сказал Рэй.

— Да, — Бет провела пальцами по связанному гаечному ключу, который вытащила из-под подушки. — Помнишь, как ты мне его сделал?

Рэй усмехнулся:

— Помню. Ты тогда дежурила у алтаря и всё время теряла свои заколки. Я подумал: сделаю ей что-то, что не потеряется. Только вот заколки не умею. А ключ — ты научила делать.

— Я его ни разу не оставила. — Бет повертела ключ в руках. — Даже когда мы уходили из бункера, я взяла его. Не знаю почему. Просто… это была ниточка. К тебе.

Рэй поднял на неё глаза. В полумраке его лицо казалось старше, чем было:

— Почему ты раньше так не говорила?

— Я боялась. В бункере все знали, что мы… что между нами что-то было. Но ты знаешь, как всем в бункере важна продуктивность, и я боялась, что меня накажут. Или тебя. Поэтому я перестала на тебя смотреть.

— Я понял, — тихо сказал Рэй. — Я всё понял. Я не злился. Я тоже боялся.

Они замолчали. В отсеке повисла тяжесть — не злая, а та, что бывает, когда люди наконец говорят правду, которую носили в себе годами.

Бет перевела взгляд на ключ:

— А потом, когда мы вышли, я поняла, что больше не нужно прятаться. Но не знала, с чего начать.

Рэй подвинулся ближе:

— А сейчас знаешь?

Она посмотрела ему в глаза. Впервые за долгое время — прямо, не отводя взгляда:

— Сейчас знаю. Мы живы. Мы наконец свободны. И мы здесь… Одни.

Рэй взял её руку — ту, что сжимала ключ. Осторожно, будто боялся, что она исчезнет:

— Бет. Я столько лет хотел тебе сказать… что ты для меня — не просто друг. Я, когда дежурство менял, всегда искал тебя глазами. А когда тебя не было — мне становилось не по себе.

— Я знаю, — прошептала она. — Я тоже.

Он отпустил её руку, провёл пальцем по ключу:

— Он же совсем старый. Я сделаю тебе новый. Красивый.

— Мне не нужен новый. — Бет сжала ключ в ладони. — Мне нужен такой.

Она положила голову ему на плечо. Рэй обнял её — неуклюже, но искренне. В отсеке стало тихо, и эта тишина была другой — не гнетущей, а тёплой. Они сидели так долго. Потом Рэй заговорил — глухо, глядя в одну точку:

— Бет. Ты помнишь, что сказал Райдер о моём отце?

Она подняла голову:

— Помню…

— Да. — Рэй сжал челюсти. — Райдер-старший убил его. За то, что он вместе с матерью Джека пытался поднять восстание. Они хотели изменить бункер. Хотели правды. А получили…

— Это не справедливо, — сказала Бет. — Но мы закончили их дело. Дедушка об этом говорил.

Рэй удивлённо посмотрел на неё:

— Твой дедушка?

— Да, он был художником. Писал картины маслом на старых листах металла, потому что холста в бункере не было. У него была маленькая каморка возле третьего склада, и он никому не мешал. Контролёры его не трогали — от старика какой вред?

Рэй молчал, слушая.

— Он знал всё, — продолжила Бет, глядя на ключ в своих руках. — Знал, что Хрон — не бог, а машина. Знал, что верхний мир не мёртвый, просто закрытый. Знал, что Райдер-старший убил твоего отца не потому, что тот был врагом, а потому, что он хотел правды. И знал, что рано или поздно это всё рухнет.

— И что же он делал? — спросил Рэй негромко.

Бет горько усмехнулась:

— Рисовал. Он рисовал то, что видел: серые стены, людей в очередях, алтарь с кристаллом, искривлённые лица контролёров. И одну картину, которую прятал под койкой. Я нашла её после его смерти. Это было изображение… — она замолчала, подбирая слова. — Изображение того, как бункер выглядит снаружи. Как мы выглядим снаружи. Маленький холм посреди пустоши. Вся наша жизнь — просто маленький холм.

Рэй провёл рукой по её спине:

— Он ничего не сделал с этой правдой?

— Нет. Сказал: «Девочка, правда — это бремя. Оно тяжёлое. Я слишком стар, чтобы нести его». И попросил меня никогда никому не рассказывать.

— А ты рассказала мне.

Бет посмотрела ему в глаза:

— Тебе можно. Ты не просто сосед по отсеку.

Рэй наклонился и поцеловал её — осторожно, будто впервые в жизни. Она ответила. Долгий, тихий поцелуй, в котором было всё: годы страха, невысказанных чувств, ночи по разные стороны стен и утро, когда они наконец оказались свободными.

***

Плац встретил Джека ветром. Песчаная крошка била по шлему, свистела в сочленениях брони. Возле модуля уже стояла группа — пять фигур в одинаковых люпромовских жилетах, с разным снаряжением. Кейн стоял к нему спиной, рассматривая карту на планшете. Остальные смотрели на подземельника с любопытством.

— А, новобранец! — Ларс первым отделился от группы, подошёл вразвалку. Оглядел Джека с ног до головы. — Ну, выглядишь не так, чтобы очень. Броня как с чужого плеча.

— Первый раз в такой, — признался Джек.

— Ничего, привыкнешь. Я Ларс. Пулемётчик. Если что — я толстый, за меня можно прятаться. — Он хлопнул себя по животу и засмеялся.

Джек почувствовал, что это не издевательство, а странное, шумное добродушие. Он коротко кивнул. Феликс подошёл следом, сунул руки в карманы:

— Феликс. Механик. Скажи честно — у вас в бункере было оборудование, которое умеет то, чего у нас нет?

Джек задумался:

— Были фильтры, которые работали без замены по двадцать лет. И генератор, который мы собирали из запчастей.

— Хм. — В глазах Феликса мелькнуло что-то похожее на уважение. — Это интересно. После вылазки покажешь.

Стюарт подошёл с термокружкой в руке — тепло улыбнулся:

— Не торопи его, Феликс. Пусть сначала вернётся. — Он протянул Джеку кружку. — Стюарт. Мы уже знакомы, но скоро станем чуть-чуть ближе. Пей, там чай с горькой травой, язву не прожжёшь.

Джек сделал глоток. Тёплый, терпкий, с непривычной горчинкой. По телу разлилось спокойствие.

— Спасибо.

— За что? — Стюарт улыбнулся. — Ты теперь контуженный, я тебя тут пасу. — Он щёлкнул языком и стал чуть серьёзнее. — Пятнадцать лет назад, война за Атлантическое кольцо… Мы открыли один такой бункер, вроде вашего — люди там жили как в могиле, без света, без надежды. А вы вышли оттуда живыми, да ещё с этим вашим… как его… богом. Значит, внутри себя вы несёте что-то, что помогает. Это дорогого стоит, не смотря на то, как мы с вами успели побогохульствовать. — Он ухмыльнулся, громко выдохнув тёплый воздух из ноздрей, создавая очень добродушное мычание.

Джек был тронут, но не знал, что ответить. Он просто ещё раз кивнул. Кейн поднял голову от планшета:

— Оливер, хватит ремни проверять, иди знакомься. Формально ты его уже знаешь.

Оливер подошёл, смотрел спокойно, без враждебности:

— Правильный выбор, крыса.

Джек пожал ему руку:

— Спасибо?

Оливер хмыкнул и отошёл к карте. Рядом с ним стоял ещё один человек — худой, с чёрным каре, почти не смотревший на Джека. Гани.

Джек шагнул к нему:

— Джек.

Гани поднял глаза — тёмные, настороженные. — Гани… Гани Пэд. — представился он тихо, почти нехотя. Его голос был мягким, но в нём чувствовалось что-то напряжённое, как струна перед обрывом. — Ты из бункера?

— Да, — ответил Джек, пытаясь поймать его взгляд, но Гани коротко кивнул и отвернулся. Больше ничего не сказал. Джек почувствовал холодок между ними, но списал его на обычную настороженность разведчика. Ларс хлопнул Джека по плечу:

— Не обращай внимания. Гани всегда такой — молчит, смотрит вдаль и думает о чём-то своём. Он следопыт, ему положено быть загадочным.

— Но он хорош, — вставил Стюарт. — Лучший в своём деле. Если Гани ведёт — мы не заблудимся.

Джек бросил ещё один взгляд на разведчика. Тот стоял неподвижно, будто статуя, и ветер трепал его чёрные волосы. Что-то в его фигуре казалось Джеку неправильным. Но он не мог понять, что именно. Кейн хлопнул по планшету:

— Всё, закончили знакомство. Стройся, выходим через десять минут. Джек — ты в паре с Оливером. Феликс — ты замыкаешь, следи за своим генератором. Ларс — прикрытие, ты в середине колонны. Стюарт — идёшь рядом со мной, если что — работаешь на месте. Гани — ты ведущий. Веди нас через сектор четырнадцать.

Гани кивнул, не поворачиваясь. Джек занял место за Оливером. Тот оглянулся через плечо:

— Держи дистанцию три шага. Не подходи ближе, если не хочешь получить прикладом в лицо, когда я развернусь.

— Понял.

— И главное, — добавил Оливер, — смотри, куда ставишь ноги, и не вертись по сторонам. Пустошь не прощает зевак.

Джек ещё раз мысленно повторил всё, чему его учили в бункере. Но понимал: это другая война, другие правила. Здесь нет стен и знакомых коридоров, здесь только открытое небо, пыль и люди, которых он видит первый раз в жизни.

***

Отсек. Бет и Рэй. Они лежали на койках, переплетя пальцы. Тишина была заполнена их дыханием. Бет положила голову на плечо Рэя, он водил пальцем по её ладони — медленно, как будто запоминал каждую линию.

— А что будет, когда он вернётся? — спросил Рэй.

— Кто, Джек? — Бет улыбнулась. — Он вернётся и расскажет, что там была скучная прогулка, пыль и никакой битвы. А мы будем смеяться.

Рэй поцеловал её кисть, настороженно смотря в потолок:

— А если не вернётся?

— Вернётся. У нас в семье была примета — если человеку нашить заговоренные нитки — он не может погибнуть. А ты сам знаешь как я много штопала его куртку.

Рэй прижал её крепче:

— Нам скоро на тренировку.

Бет прижала его в ответ.

***

Они шли уже два часа. Пустошь была не такой, как Джек представлял. Не мёртвой, нет — на удивление живой в своей суровости. Щебень, редкая колючая трава, трещины в земле, из которых иногда поднимался пар. Небо было свинцово-серым, и лишь иногда сквозь тучи пробивался тусклый луч, похожий на больное солнце. Гани шёл впереди, легко и бесшумно, как будто не касался земли. Он останавливался, прислушивался, смотрел в горизонт и снова двигался вперёд. Джек заметил, что Гани ни разу не обернулся на отряд. Как будто его там не было. Как будто он вёл не людей, а сам шёл куда-то один.

— Он всегда такой? — шёпотом спросил Джек у Оливера.

— Всегда, — так же тихо ответил тот. — Ночью он не спит. Сидит у костра и смотрит в огонь. Я спрашивал — говорит, что видит в огне то, чего не вижу я.

— Странно.

— Он вообще странный. Но надёжный. Иди и не думай.

Джек кивнул, но мысль о Гани не отпускала. Он не мог избавиться от ощущения, что разведчик идёт слишком тихо, слишком плавно, слишком… спокойно для человека, который ведёт отряд в опасный сектор.

К полудню они увидели цель — старую хронитовую вышку. Она стояла на вершине холма, тёмная, облупленная, с обломанными антеннами. Из её основания сочилось что-то, похожее на засохшую смолу. Кейн поднял руку — отряд остановился. Он осмотрел местность через оптику, потом повернулся к бойцам. Голос его звучал приглушённо через фильтр маски:

— Привал. Двадцать минут. Проверить герметизацию, фильтры, боекомплект. Не снимать маски ни под каким предлогом. Джек, проверь стыки брони и шланг подачи воздуха.

Джек кивнул. Он опустился на корточки у валуна, провёл пальцами по сочленениям брони, проверил клапан фильтра. Воздух в маске был сухим, с металлическим привкусом — но это лучше, чем сернистая каша снаружи. Он вдохнул глубже, прислушиваясь к себе. Система работала ровно. Ларс, сидящий рядом, постучал костяшками по своему фильтру:

— Жрать охота. Но лучше потерпеть, чем хлебнуть серы. В прошлый раз один новичок приоткрыл маску на две секунды — теперь три недели в лазарете с ожогами лёгких.

— Пить через трубку можно? — спросил Джек, разглядывая флягу.

— Только профи. — Сказал Стюарт, попивая свой чай из термоса, который по гибкой трубочке, закрепленной на экзоскелете, аккуратно достигал специального клапана в маске. Оливер подошёл бесшумно, как всегда:

— Гани ведёт через распадок, там меньше открытого пространства и ветер бьёт не так сильно. Но дышать там легче не будет. Если фильтр начнёт забиваться — сразу говори. Это не слабость, это техника безопасности.

— Понял.

Джек перевёл взгляд на Гани. Тот стоял поодаль, у самого края обрыва, неподвижный, как статуя. Ветер трепал его чёрное каре, и сквозь прозрачные вставки маски было видно глаза — тёмные, пустые, устремлённые куда-то в горизонт. Джек поймал себя на мысли, что Гани не смотрит на отряд. Он смотрит сквозь них.

— Он всегда такой? — спросил Джек у Оливера.

— Всегда. Я за три года ни разу не видел его без маски. Даже на базе, в герметичных отсеках, он ходит с ней. Странный мужик. Но своё дело знает лучше всех.

Джек хотел спросить ещё, но Кейн поднял руку — сигнал к подъёму.

— Пошли. Гани, веди.

Гани коротко кивнул, развернулся и скользнул вниз по склону, в распадок. Отряд двинулся за ним — цепочкой, соблюдая дистанцию, ступая след в след, чтобы не оставлять лишних следов. Они шли ещё час. Распадок был узким, с крутыми стенами, покрытыми налетом жёлто-белой серы. Местами из трещин поднимались струйки едкого пара — Гани обходил их стороной, не ускоряя шаг, показывая жестами, куда ступать. Джек чувствовал, как фильтр с каждым шагом работает всё напряжённее — воздух здесь был гуще, тяжелее. Дважды отряд останавливался — Гани поднимал руку, замирал, прислушивался сквозь маску. Один раз он резко опустился на корточки и прижался к земле — Джек не сразу заметил, что впереди, в серой дымке, висела туча мелких летающих дронов. Гани показал знаками: ждите. Через несколько минут стая улетела в сторону, и отряд двинулся дальше. К вышке вышли со стороны распада, через груду обломков, когда-то бывших подъездным путём. Вышка стояла в двухстах метрах, тёмная, с обломанными антеннами, похожими на сломанные пальцы. У её основания, частично скрытые ржавыми плитами, угадывались две нечеловеческие, крупные фигуры в серо-голубой броне. Кейн опустился на одно колено, знаком остановил отряд. Через оптику он осмотрел позиции врага, потом повернулся к бойцам и начал распределять роли жестами — на открытом воздухе голосовая связь через фильтры работала плохо, но они понимали друг друга без слов. Оливер и Джек — правый фланг, обход через груду арматуры. Ларс — левый, прикрытие огнём. Стюарт и Феликс — за главным обломком, резерв. Гани — центр, поддержка. Джек кивнул, пригибаясь, двинулся за Оливером. Сердце колотилось где-то в горле, шум собственного дыхания через фильтр казался оглушительным. Броня скрипела при каждом шаге, но он старался ступать тихо, как учили. Груда арматуры лежала в двадцати метрах слева — ржавые балки, бетонные обломки, когда-то бывшие частью ограждения. Оливер двигался бесшумно. Он достиг укрытия первым, опустился на одно колено, поднял винтовку, осмотрел вышку через прицел. Джек занял позицию рядом, повторил его движения. Он смотрел на двух часовых у входа — те стояли неподвижно, слегка покачиваясь. Один из них повернул голову в их сторону, и Джек замер. Но часовой просто осматривал периметр, не заметив их. Оливер показал знаками: «Ждём. По сигналу Кейна». Джек кивнул. Прошло несколько секунд. Ветер стих — это было странно. Пыль, до этого висевшая в воздухе, медленно осела, и видимость стала даже лучше. Джек увидел вышку чётко — тёмные стены, обломанные антенны, ржавые плиты у основания. И тут он заметил движение. Не у входа — сбоку, за грудой старых бочек. Оттуда, бесшумно, одна за другой, выходили фигуры в серо-голубой броне. Пять, шесть, семь. Джек рванул Оливера за плечо, показал рукой. Оливер увидел. Он вскинул винтовку, но было поздно. В тот же момент один из Мантисов поднял руку — Джек успел заметить, что ладонь его была неестественно маленькой, зажатой в блестящем механическом протезе. Жест. И земля вокруг них взорвалась. Нет, не взрыв — это была пыль. Густая, плотная, серая стена, поднявшаяся со всех сторон, будто её выпустили из десятков скрытых баллонов. Видимость упала до нуля за одну секунду. Джек почувствовал, как фильтр забивается, закашлялся, прижал платок к маске — бесполезно. Вокруг — только мутная, клубящаяся тьма, в которой не было ни верха, ни низа.

— Оливер! — заорал он, но голос потонул в шуме. Ответа не было. Джек присел, прижался спиной к бетонному обломку, сжимая винтовку. Он слышал выстрелы — где-то слева, где был Ларс, потом справа, со стороны Кейна. Но не мог понять, где свои, где чужие. И тут из пыли, перед ним, выросла фигура. Она была крупной, выше Джека на голову. Широкая спина, длинные руки, сужающиеся к кистям, на которых блестели металлические протезы. Лицо — пустая чёрная маска, в которой не было ни глаз, ни рта. Ничего. Джек вскинул винтовку, но тисоид оказался быстрее. Удар ногой — Джек даже не понял, как, но нога пришла снизу, выбив оружие из рук. Винтовка отлетела в пыль. Джек откатился в сторону, вскочил, выхватывая нож, но тисоид уже был рядом. Его движения были поразительно плавными — никакой тяжести, никакой инерции, будто он не подчинялся земной гравитации. Удар рукой — Джек едва ушёл, чувствуя, как протез просвистел у самого шлема. Второй удар, ногой — Джек перекатился, вскочил на ноги, оказавшись в двух метрах от противника. Он вспомнил слова Кейна: «Стрелять в грудь или голову. Конечности — бесполезно». Но руки были пусты. Винтовка потеряна. Джек выхватил пистолет из кобуры, выстрелил — тварь дёрнулась, но не упала; пуля задела плечо, но он даже не остановился. Ещё выстрел — в грудь, но тисоид в последний момент сместился, и пуля ушла в сторону. Враг атаковал снова. Теперь Джек увидел, как он бьёт ногой — нога вытянулась неожиданно, как у существа, чьи суставы не знают человеческих ограничений. Удар пришёлся в бок, Джек почувствовал, как ломается ребро, и его отбрасывает к стене. Он сполз на землю, хватая ртом воздух, сквозь маску просачивалась сера. В глазах потемнело. Тисоид медленно приближался. Он не спешил. Он знал, что жертва никуда не денется. В его походке было что-то жуткое — механическое и одновременно живое, как будто каждая часть тела управлялась отдельным усилием воли. Джек нащупал рукоять ножа, зашёл её. Он поднял глаза на врага. И в этот момент из клубящейся тьмы донеслись крики — сначала один, потом ещё и ещё. Вопли, полные боли и ужаса, но не человеческие. Искажённые, с металлическим призвуком, будто кто-то рвал зубами жесть. Монстр перед Джеком остановился. Он повернул голову — чёрная маска, в которой не было ни глаз, ни рта, медленно скользнула в сторону звука. Казалось, он прислушивается. Потом он издал короткий сухой щелчок — не ртом, а чем-то внутри горла — и двинулся прочь, в сторону криков. Он уходил не спеша, но с той пугающей плавностью, от которой у Джека внутри всё сжималось. Джек попытался подняться. Ребро отозвалось вспышкой боли, перед глазами поплыло. Он опёрся о бетонную плиту, встал на колени. Вокруг — серый кипящий туман. Выстрелы гремели то слева, то справа, но невозможно было понять, кто стреляет и в кого. Иногда из тьмы доносились глухие удары, хруст, обрывки команд, заглушаемые фильтрами.

— Кейн! — заорал Джек. — Оливер!

Ответа не было. Только вой ветра, слишком ровный, чтобы быть естественным. И сквозь него — новые вопли. Теперь ближе. Джек замер, пытаясь определить, откуда они. Сзади? Нет. Сверху. Он поднял голову — и увидел. Из пыли, на высоте трёх метров, спускалось нечто. Тёмная масса с длинными конечностями, которая двигалась совершенно беззвучно, пока не коснулась земли. Оно приземлилось в пяти шагах, и Джек увидел, как его суставы — локти, колени, плечи — сложились с неестественной точностью, без единой заминки, с тихим шипением гидравлики. Тисоид. Ещё один. Он шёл к Джеку. Не бежал, не торопился — шёл. Его походка была как у хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Джек сжал нож, но понимал: это бесполезно. У существа на руках блестели протезы-увеличители, а ноги, казалось, были длиннее человеческих в полтора раза. Каждый шаг — короткий, точный, без лишнего движения. Ни одна мышца не дрогнула. Ни один мускул не выдал усилия. Это была машина, но машина из плоти, переросшей себя.

— Стреляй в грудь! — раздался крик справа.

Инстинктивно Джек выхватил пистолет, который каким-то чудом всё ещё висел на поясе, и выстрелил. Три пули. Первая ушла в сторону, вторая попала в ногу — Монстра даже не покачнулся, третья — в грудь. Существо дёрнулось, остановилось на секунду. Из отверстия на груди повалил мутный дым — но это был не пар и не кровь. Что-то едкое, с запахом тухлых яиц, ударило в фильтр. Джек закашлялся, прижал ладонь к маске. А огромная тварь снова двинулась вперёд, как будто ничего не произошло. Он поднял руку — протез со щелчком раскрылся, обнажая чёрное лезвие. Джек откатился в сторону, боль в ребре прострелила всё тело. Он вскочил, но нога предательски подкосилась — он споткнулся о чей-то труп. Опустив глаза, он увидел тело в люпромовской броне. Лица не было видно — маска разбита, из-под неё текла тёмная жидкость. Джек не знал, кто это. Феликс? Ларс? Он отполз назад, и его рука упёрлась во что-то твёрдое — винтовка. Его плазмовинтовка, которую выбил пропавший в дымке оппонент. Он схватил её, перекатился, вскинул ствол. Ужасный массивный ужас с лезвием был уже в трёх метрах. Джек запустил заряд хрона, вызвав гудение и тусклое розовое свечение. Выстрел — не целясь, но попал. Прямо в центр груди. Существо пошатнулось, согнулось и издало тот самый вопль — пронзительный, режущий уши, больше похожий на вой паровозного гудка, чем на крик живого существа. Из груди хлынула густая жидкость, оставляя на земле чёрный, дымящийся след. Труп рухнул на колени и завалился набок, дёрнувшись ещё пару раз. Его конечности продолжали мелко подрагивать — механизмы ещё работали, но организм был мёртв. Джек лежал, тяжело дыша. Винтовка дрожала в руках. Вокруг по-прежнему была пыль, но теперь она начала медленно оседать. Сквозь мутную пелену он разглядел силуэты — несколько фигур стояли у входа в вышку. Свои? Чужие? Он не мог понять.

— Кейн! — закричал он снова. Голос сорвался.

Джек лежал на земле, приходя в себя. Пыль оседала медленно, и мир вокруг был серым, глухим, тяжёлым. Бок горел, рёбра отдавали болью при каждом вдохе — но он был жив. Он слышал только собственное дыхание через фильтр и стук крови в ушах. Шаги раздались неожиданно. Лёгкие, но настойчивые. Приближались со стороны вышки. Джек, опираясь на винтовку, поднялся, вскинул ствол, целясь в направлении звука. Из мутной мглы вырисовался силуэт — знакомый, но какой-то чужой. Гани. Он шёл не останавливаясь, и в походке его не было ничего от разведчика. Он шёл как человек, который уже принял решение. Джек ещё не понял, что произошло. Он видел только Гани — своего проводника, того, кто вёл отряд.

— Гани! — крикнул Джек, опуская винтовку на пару сантиметров. — Что случилось? Где все?

Гани не ответил. Он ускорил шаг, а потом — молниеносно, совсем не по-человечески — сократил дистанцию и ударил. Джек не успел среагировать. Приклад собственной винтовки — нет, Гани выбил её и ударил рукой в грудь. Джек пошатнулся, отлетел назад, но устоял. Гани бросился на него, прижимая к земле, и его руки сомкнулись на горле Джека. Это была не попытка остановить. Это была попытка убить.

— Что случилось?! — прохрипел Джек, хватаясь за руки Гани, пытаясь разжать хватку. — Гани! Остановись!

Но он давил. Его глаза за прозрачными вставками маски были безумными, пустыми, словно он видел не Джека, а кого-то другого. Джек чувствовал, как темнеет в глазах, как мир сужается до хрипа и боли.

— Гани… — выдохнул он, из последних сил. — Я не враг тебе. Скажи мне, что случилось. Мы вместе… придумаем…

Что-то дрогнуло в лице Гани. Хватка ослабла на мгновение. И в этот момент Джек увидел. В прозрачных вставках маски, вблизи, он увидел его глаза — мокрые, залитые слезами, но слезами странными, почти белыми. Горькие, выцветшие, бледно-белые глаза человека, который так долго ненавидел и боялся, что в них не осталось ничего, кроме влаги. Глаза человека, который обязан убить, но не хочет. Джек замер. Он смотрел в эти глаза — и вдруг понял: перед ним не предатель. Перед ним заложник.

— Гани, — прошептал он, — ты плачешь.

Руки Гани дрогнули. Он отпустил Джека, отшатнулся, попятился, споткнулся и сел на землю, закрыв лицо руками. Плечи его тряслись. Он плакал — глухо, беззвучно, страшно. Джек, кашляя, приподнялся на локтях и смотрел на него.

— Я не хотел, — наконец выдавил Гани, не поднимая головы. Голос его был сломанным, скрипучим, как ржавая петля. — Я никогда не хотел. Они управляют мной, Джек. И они сказали: один неверный шаг — и меня разорвёт на части. Одна неверная секунда — и этот кулон взорвёт меня вместе с вами.

Он расстегнул ворот брони дрожащими пальцами. На шнурке висел кулон — маленькая ровная перевёрнутая галочка. Металл тускло блестел, и в нём чувствовалось что-то чужое, нечеловеческое.

— Они видят и слышат через него, — сказал Гани. — Я с детства с этим. С детства. Ты не представляешь, каково это — просыпаться каждое утро и знать, что ты не принадлежишь себе.

Джек медленно поднялся на колени. Винтовка лежала рядом, но он не взял её. Он смотрел на Гани, на кулон, на эти бледные мокрые горькие глаза.

— Мы разберёмся с этим, — твёрдо сказал Джек. — Я помогу тебе. Стюарт — медик, он избавится от кулона. Мы вместе вытащим тебя. Но ты должен перестать слушать их. Ты должен выбрать. Сейчас.

Гани наконец поднял голову. Его бледно-белые глаза, опухшие от слёз, смотрели на Джека с недоверием — и с надеждой, которую он сам, казалось, боялся признать.

— Джек… — прошептал он, — ты не знаешь Криптизы. Той Криптизы, что вырастила меня. Они управляют людьми, отцом, мной. Они продали его, как вещь. Я сам оттуда. Я знаю их. Если мы пойдём к ним за помощью — они убьют тебя и выдадут меня первыми же. Им нельзя доверять. Никому нельзя доверять.

Джек сделал шаг к нему:

— Мне можно доверять.

Гани поднял на него глаза — мокрые, почти белые, с этими горькими, выцветшими от слёз белками. Он смотрел долго, не мигая, будто пытался увидеть сквозь броню и фильтр, не врёт ли Джек. Будто пытался вспомнить, что такое доверие, — слово, которое он, возможно, никогда не знал.

— Ты даже не знаешь меня, — сказал Гани.

— Знаю. Ты вёл нас сюда. Ты был рядом всю дорогу. Ты мог убить меня минуту назад — но остановился. — Джек присел перед ним на корточки, опустился на одно колено, чтобы быть с ним на одном уровне. — Этого достаточно.

Гани на секунду закрыл глаза. Из-под век выкатились мутные, тяжёлые слёзы, оставив светлые дорожки на запылённом фильтре маски. Он сделал судорожный вдох, потом ещё один. Руки его мелко дрожали, когда он потянулся к кулону.

— Я не могу его снять, — прошептал он. — Пробовал. Там внутри что-то… живое. Растёт под кожей. Если я попробую сорвать его силой, он сработает. Я проверял много раз. Каждый раз, когда я пытался избавиться от него, он начинал гудеть. Как предупреждение.

Джек посмотрел на кулон. Маленькая ровная перевёрнутая галочка, тусклый металл, тонкий шнурок, вросший в кожу шеи. Не просто украшение. Ошейник. Ошейник раба.

— Мы снимем его, — твёрдо сказал Джек. — Стюарт — лучший медик, какой у нас есть. Если есть способ снять это без детонации, он найдёт. Но для этого нам нужно уйти отсюда. Вместе. Ты и я.

Гани смотрел на него. В его глазах что-то менялось — медленно, как ледник, который трогается после столетий покоя. Надежда. Страх. И отчаяние, которое никак не могло решиться.

— Джек, — сказал он тихо, чуть дыша, — я родился в Криптизе. Я знаю, что такое договоры, сделки и предательство. Им нельзя доверять. Любой из них продаст тебя за лишний тоннаж воздуха или за безопасность своего статуса. Понимаешь? Ты не сможешь мне помочь. Никто не сможет.

— Плевать на Криптизу, сейчас ты с нами, — сказал Джек. — Я иду с тобой. В Рез-нову, в общины, к людям. Но я не оставлю тебя здесь. Слышишь меня, Гани? Я не оставляю своих.

Гани молчал. Долго. Слишком долго. Он смотрел на Джека, и в его мокрых, почти белых глазах стояла такая мука, что казалось, она выжгла всё остальное.

— Ты хороший человек, Джек, — наконец сказал он еле слышно. — Ты не заслуживаешь того, что я сделал. И я не заслуживаю того, что ты предлагаешь.

Он встал. Быстро. Резко. Джек не успел понять, что происходит, когда Гани метнулся к обломку, где лежало ружьё одного из бойцов. Он схватил его, приставил ствол к своему подбородку. Джек пытался что-то выкрикнуть и Гани остановился. Остановился не так, как останавливаются в смятении, а так, будто застрял в паутине и не может пошевелиться. Его остановили не слова Джека. Кулон зазвенел. Тонко, нарастающе, пронзительно. Как будто внутри металла ожил рой насекомых. Гани замер, глядя вниз, на кулон, с ужасом в этих мокрых, почти белых глазах. Он поднял руку, чтобы сорвать его — но было поздно. Раздался короткий сухой хлопок, без вспышки, без дыма. Просто хлопок, от которого воздух дрогнул. Джек успел отвернуться и закрыть лицо, но всё равно увидел краем глаза. Кулон взорвался вместе с его головой — не разнёс её, а сжал, скомкал, как будто металл схлопнулся вокруг черепа. Гани рухнул на землю. Ружьё выпало из ослабевших рук. Тело дёрнулось один раз и затихло. Джек стоял над ним. Стоял, не в силах пошевелиться. В ушах звенело. Он смотрел на то, что осталось от Гани — от человека, который так долго носил на шее смерть, что она стала частью его, — и не мог выдохнуть. Винтовка выпала из его рук, и он опустился на колени рядом, глядя на искореженный кулон, на бледные, уже невидящие глаза, ещё хранившие влагу. Тишина. Только ветер и шорох пыли. А потом — где-то слева, из-под груды обломков, донёсся глухой кашель. Джек вскинул голову. Он узнал этот кашель — Стюарт. Медик был жив. А значит, не всё потеряно. Джек не сразу смог подняться. Он стоял на коленях, глядя на тело Гани, и впервые за долгое время не чувствовал ничего — ни боли, ни ярости, ни страха. Только пустоту, которая заполняла грудь, как сера заполняет лёгкие. Кашель повторился — громче, настойчивее, и Джек заставил себя отвести взгляд. Он поднялся, подобрал винтовку, перешагнул через то, что осталось от кулона и его владельца, и двинулся на звук. Пыль к тому времени почти осела, и он увидел груду бетонных обломков, под которыми угадывалась фигура в люпромовской броне. Стюарт лежал на боку, придавленный плитой, но голова его была свободна, и мутные глаза смотрели на Джека.

— Жив, — выдохнул Стюарт, увидев его. — Чёрт… я уж думал, всё, отбегался.

— Сейчас вытащу. — Джек упёрся в плиту, навалился, чувствуя, как рёбра взрываются болью, но плита сдвинулась ровно настолько, чтобы Стюарт смог вытащить ногу. Медик зашипел сквозь зубы, но выбрался, отполз к стене и тяжело опёрся на неё.

— Что с Гани? — спросил Стюарт, оглядываясь в ту сторону, откуда пришёл Джек.

— Он умер. — не зная что сказать, буркнул Джек.

Стюарт помолчал. Потом сказал тихо:

— Я видел его глаза перед выходом. Пустые. Белые, как молоко. У таких людей всё внутри выгорело давным-давно. Ему бы помочь, а уже некому.

— Не некому, — жёстко оборвал Джек. — Мы ещё здесь. И не всё потеряно. Ты живой, я живой. А где остальные?

Стюарт повернул голову влево:

— Оливер был у той арматуры. Винтовку я слышал — он стрелял. Но потом смолк. Надо проверить.

Джек кивнул и, пригибаясь, двинулся к груде арматуры, оставляя Стюарта у стены. Он обходил воронки, переступал через монструозные, искривлённые тела в серо-голубой броне — тисоиды. Один был с разбитой головой, значит, кто-то бился врукопашную. Или это сделал Оливер.

— Оливер! — позвал Джек вполголоса. Ответа не было. Он подошёл ближе, присел у перевёрнутой бетонной плиты, и увидел его. Оливер лежал ничком, сжимая винтовку, но броня на спине была цела. Джек перевернул его — лицо под стеклом в потёках пота и пыли, но глаза открыты и смотрят осмысленно.

— Живой, — выдохнул Оливер. — Ты как?

— Живой, — ответил Джек и помог ему подняться. Оливер охнул, схватившись за бок, но встал.

— Слышал взрыв, — сказал Оливер, оглядываясь. — Что это было? Граната?

— Кулон Гани. — Джек посмотрел в сторону вышки, потом на Оливера. — Я сам особо ничего не понимаю.

Оливер помолчал. На его лице не отразилось ни удивления, ни гнева. Только усталость человека, который видел слишком много смертей, чтобы каждая оставляла отпечаток.

— А Кейн? Ларс? Феликс? — спросил Оливер.

Джек покачал головой:

— Не знаю. Я не видел их после начала боя. Надо найти.

Они вернулись к Стюарту. Медик сидел у стены, обматывая марлей пробитую ногу, но кровь, казалось, остановилась — он держал рану прижатой ладонью, и на руке темнела корка. Увидев Оливера, он слабо усмехнулся:

— Я уж думал, ты там остался.

— Не дождёшься, — буркнул Оливер.

Джек оглядел поле боя. Пыль осела почти полностью, и теперь он мог видеть окрестности. Вышка стояла тёмная, молчаливая, с обломанными антеннами. Вокруг — воронки, обломки, тела. Ветер нёс запах серы и гари.

— Нужно найти остальных, — сказал Стюарт. — Держимся вместе, прочёсываем территорию, дальше решаем, как уходить.

Они двинулись втроём — Оливер слегка прихрамывая, Стюарт опираясь на руку Джека. Прошли мимо тела Гани. Стюарт на мгновение остановился, посмотрел на искореженный кулон, на бледные глаза, всё ещё открытые, и перекрестился.

— Спи спокойно, — сказал он тихо. — Ты теперь не раб.

Джек сжал зубы. Ничего не сказал. Они прошли дальше. Нашли следы боя у входа в вышку, у груды бочек, у бывшего ограждения. В трёх местах — углубления от мин, разорванная броня, пятна тёмной жидкости, принадлежащей и людям, и тисоидам. И наконец, у самого подножия вышки, они нашли Кейна. Он лежал на спине, раскинув руки, и без защитной маски, беспечно глядел в небо. Глаза его были открытые, бледные, безжизненные. Оливер опустился на колено рядом с Кейном. Он смотрел на его лицо — спокойное, даже мирное, как будто смерть пришла к нему во сне, а не в бою. Но отверстие в груди, ровное, круглое, говорило об обратном. Выстрел в упор.

— Кейн, — тихо сказал Оливер. — Ты был хорошим командиром. Отдохни.

Он протянул руку и закрыл ему глаза. Забрал с его пояса запасные магазины и аптечку, снял рацию с пробитым корпусом.

— Ларс, — напомнил Оливер, оглядываясь.

Они двинулись дальше, держась ближе к земле, ожидая новых атак. Тисоиды не вернулись — по крайней мере, пока не было слышно выстрелов. Тишина стояла такая, что Джек слышал собственный пульс. У ржавого грузовика, стоявшего у ограждения, они нашли Ларса. Он сидел, прислонившись спиной к колесу, сжимая автомат, который так и не успел выстрелить. Горло было разорвано, но крови было мало — иссохла и окислилась в окружении серы. Лицо невидимое под маской, только удивлённые, бледные глаза.

Стюарт покачал головой:

— Быстрая смерть. Он даже не понял, что произошло.

Они замолчали. Постояли над Ларсом, потом Оливер коротко кивнул и двинулся дальше — к груде ящиков у вышки. Там, в тени, они увидели Феликса. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, прижимая руки к животу. Броня была разодрана, прямо под рёбрами чернела рваная рана. Но он дышал. Слабо, прерывисто, но дышал.

— Феликс! — Джек подбежал, опустился рядом. Феликс открыл глаза — мутные, но осознанные.

— Джек… — прошептал он. — Ты живой...

Феликс попытался улыбнуться, но лицо перекосило от боли.

— Жить буду… если Стюарт залатает. Только не тащите меня на себе, я орать буду.

Стюарт быстро подошёл и первым делом начал заматывать рану антисептической марлей, цокнул языком:

— Глубоко, но не смертельно. Если кровь не остановить — да. Сейчас залатаем тебя.

Джек выглянул из-за ящиков. Вокруг по-прежнему никого. Вышка молчала. Пыль оседала на землю, обнажая изуродованный рельеф. Оливер порылся в своих карманах. Он нашёл сложенный вчетверо лист бумаги — карту местности с пометками. И ещё кое-что: маленький прибор, похожий на навигатор, на котором мигала точка. Координаты.

— Это сигнал Маяка, — сказал Оливер, посмотрев на экран. — по нему попадём в лагерь. Сейчас нужно закончить операцию и забрать запасы хронида.

Джек посмотрел на раненого, на уставших людей, на мёртвых товарищей. Внутри него всё было холодным и пустым, кроме одной мысли: смерти не должны быть напрасны.

— Значит, идём через вышку, — сказал он. — Идём через карьеры. Там есть старые тоннели. Я помню карту: они ведут прямо к складу.

Оливер удивлённо поднял бровь:

— Ты запомнил карту?

— Я всё-таки опытная бункерная крыса. — Джек встал. — Помоги поднять Феликса.

— Хорошо, — Продолжил Оливер. — Мы уходим. Берём с собой только то, что нужно: боеприпасы, медикаменты, воду. Остальное оставляем.

Они подняли Феликса. Он заскрипел зубами, но не закричал. Стюарт нашёл кусок арматуры и примотал его к ноге Феликса, чтобы зафиксировать рану. Джек закинул свой рюкзак за плечи, проверил винтовку. Оливер взял оружие Кейна, распределив патроны. Перед уходом Джек обернулся и долго смотрел на тела своих павших товарищей. На Гани — с его кулоном, взорвавшимся вместе с ним. На Кейна — с чувством полного умиротворения. На Ларса — с разорванным горлом. Он надеялся, что они смогут вернуться и с честью похоронить этих прекрасных людей. Всё что он видел в данный момент, были только их мокрые бледные глаза.

***

Плац опустел. Тренировка закончилась, и кадеты, усталые, но довольные, расходились по казармам. Бет шла рядом с Рэем, разминая затёкшие плечи. Вечерний воздух остывал, и она накинула куртку, бормоча что-то про завтрашний кросс. Рэй усмехнулся, но не ответил. Он смотрел на гермозатвор — туда, где за линией ограждения начиналась серая пустошь. Уже стемнело, и только тусклые фонари бросали свет на бетонные плиты, покрытые слоем пыли.

— Они должны были вернуться ещё утром, — сказал Рэй тихо.

Бет перестала разминать плечи. Она проследила его взгляд и тоже посмотрела на гермозатвор.

— Джек справится. Он всегда справлялся, — сказала она, но голос её прозвучал не так уверенно, как ей хотелось.

Они уже почти дошли до казармы, когда вдалеке послышался звук — низкий гул двигателя. Кадеты остановились. Кто-то из ребят обернулся, кто-то прибавил шаг, а потом все замерли, глядя на открывающиеся ворота геромозатвора.

К ним, медленно, тяжело, приближалась открытая платформа — военный транспорт, который выезжал на задания. Но то, что возвращалось сейчас, не было обычным рейсом. Платформа шла без спешки, как похоронный кортеж. И на ней не было никого, кто стоял бы на ногах. Бет сжала кулаки. Рэй молчал. Платформа остановилась у входа на базу. Ворота открылись. Из кабины вышел водитель — в люпромовской форме, без шлема, с лицом человека, который слишком много видел за сегодняшний день. Он обошёл кузов и откинул борт. С платформы первым спустился Оливер. Он был без маски, лицо его было грязным, в потёках пота и серой пыли, но он стоял на ногах. Потом Джек — он поддерживал Стюарта, у которого нога была перевязана какой-то тряпкой. И следом — двое санитаров с носилками, на которых лежал Феликс, бледный, но живой. Бет рванула вперёд, не раздумывая. Рэй последовал за ней.

— Джек! — крикнула она, подбегая.

Джек поднял голову. Он выглядел так, будто постарел на десять лет. Под глазами тёмные круги, на скуле запёкшаяся кровь, куртка разодрана у плеча. Но увидев Бет, он на мгновение замер, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Привет, — сказал он опустошённо.

Бет остановилась в двух шагах от него. Она хотела обнять его, но не решалась — он выглядел так, будто любое прикосновение могло его раздавить.

— Где остальные? — спросил Рэй, подходя. Его взгляд скользил по платформе и был пустым, потому что он уже знал ответ. Джек опустил глаза. Помолчал. Потом сказал ровно, без интонаций:

— Феликс ранен, но живой. Стюарт тоже, видишь. Мы вытащили их. Остальные…

Бет почувствовала, как сердце сжалось:

— Тоесть, и Кейн? — переспросила она. — Как?..

Джек сжал челюсть. Долго молчал, глядя куда-то в сторону затвора, в темноту, из которой они пришли. Потом сказал:

— Он спасся от осады второго корпуса, — Джек запнулся, подбирая слова. — Но умер при вылазке за ресурсы.

Рэй хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Бет шагнула вперёд и всё-таки обняла Джека — осторожно, бережно, как хрупкое стекло. Он вздрогнул, но не отстранился.

— Ты сделал всё, что мог, — тихо сказала она.

Джек закрыл глаза. Вдруг в разговор вступил Стюарт:

— Кейн ветеран войны за Атлантическое кольцо. Не будь это удар из-за спины, предательский удар, он бы не пропустил его.

Сейчас Стюарт вернулся в своё исходное состояние. Загадочный, хмурый и страшный. Смерть Кейна для него значила больше, чем он мог бы об этом сказать и Джек это видел.

— Теперь я заведую новобранцами в этом лагере. Так что утром на построение. Без опозданий. — Сообщил он, осторожно, прихрамывая, по пути в лазарет.

Глава 8 - Очень серьёзные люди.

Розария ждала Джека у гермозатвора. Она стояла неподвижно, как статуя — серый плащ, перламутровая кожа, золотые глаза, в которых тлела древняя усталость. Джек подошёл, остановился в двух шагах. Он всё ещё чувствовал запах пыли и смерти, въевшийся в куртку.

— Вы знали, — сказал он тихо. — Знали, что будет бой. Знали, что они умрут.

Розария не отвела взгляда:

— Знала. Но это не значит, что я хотела их смерти. Это значит, что я знала цену войны. Ту цену, которую ты теперь тоже знаешь.

Джек сжал челюсть. Хотел возразить, но не нашёл слов. Она была права. Он видел Гани, взорвавшегося собственным кулоном. Видел Ларса с разорванным горлом. Видел Кейна — ветерана, убитого предательским ударом. И теперь он понимал, о чём говорила Розария.

— Я отведу тебя обратно, — сказала она. — В твою деревню. Ты примешь решение.

— Я уже принял.

— Твой народ должен услышать это от тебя. Не от меня.

Она повернулась и пошла вперёд. Джек последовал за ней. Обратный путь был тем же — те же тоннели, те же повороты, те же кристаллы и светящиеся грибы. Но Джек шёл по-другому. Он больше не смотрел под ноги, не спотыкался о камни и не вздрагивал от шелеста стысячи лап маленьких споревов. Он нёс в себе то, чего не было раньше — тяжесть, которая меняет походку. Розария шла рядом, молча. Она не торопила его, не заговаривала. Она давала ему пространство. Иногда она останавливалась, пропуская его вперёд на узких участках, и в эти моменты Джек ловил её взгляд — золотые глаза, в которых, казалось, читались все войны, что она пережила. Теперь он начинал понимать их цену. Воздух в тоннелях становился теплее и гуще — они приближались к обжитым уровням. Джек почувствовал знакомый запах масла и влажной земли. Через час они вышли к гермозатвору, и он постучал в смотровое окно. Лязгнули запоры. Дверь открылась — и его встретил гул голосов. Весть о возвращении разнеслась быстро. В главном тоннеле собрались люди. Они выходили из жилых отсеков, из мастерских, из столовой. Они смотрели на Джека — и вдруг кто-то крикнул:

— Райдер-младший вернулся!

И толпа взорвалась. Не просто радостью — ликованием. Люди хлопали его по плечам, жали руки, обнимали. Кто-то из женщин плакал. Кадеты в форме Люпромы протискивались вперёд, выкрикивая его имя. Внезапно он увидел знакомые лица — Амелия, Салик и Джордж Фрей стояли чуть поодаль, широко улыбаясь. Всё то время, пока Джек с друзьями исследовали поверхность, они тренировали людей, принявших сторону наступления, здесь, под землёй.

— Мы знали, что ты вернёшься, — сказал Джордж, подходя ближе.

Джек не ответил. Он смотрел на людей, которые смотрели на него с надеждой. И внутри него всё сжималось. Они встречали его как героя, а он нёс в себе весть о смерти. Он поднял руку, призывая к тишине.

— Где Марк? — спросил он. — Мне нужно, чтобы он собрал всех в Думе.

Марк — молодой контролёр шустро протолкался вперёд.

— Сделаю, Вождь. Через полчаса.

Джек кивнул и, не дожидаясь остальных, направился в Думу.

***

И вот, люди собрались в Думе. Джек поднялся на платформу, где когда-то стоял он же, переполненный девственной решимостью. Розария осталась у стены, среди теней. Он не видел её, но чувствовал её присутствие. Это было странно успокаивающе. Он выдохнул.

— Три недели назад я вышел на поверхность. Я думал, что знаю, что там. Мёртвая земля, ветер, пыль. Но там есть кое-что ещё. Война. Война, которая не ждёт, готовы мы или нет.

Он обвёл взглядом зал.

— Я видел смерть. Хороших людей. Я видел, как человека убил кулон на его шее — ошейник раба. Я видел, как командир, прошедший войну за Атлантическое кольцо, умер от удара в спину. Я видел, как тисоиды рвут людей на части. И я понял одну вещь.

Он помолчал.

— Эта война не закончится сама. Если мы будем прятаться здесь, под землёй, рано или поздно они спустятся за нами. Потому что мы — люди. А для них люди — мусор. Мы для них — тараканы. И если мы не научимся убивать их — они убьют нас. Всех.

В зале стало очень тихо.

— Я вернулся не за тем, чтобы сказать вам, что всё хорошо. Всё плохо. Но у нас есть шанс. Люпрома — Розария и её народ — предлагает нам союз. Они уже дают нам оружие, обучение, защиту. Взамен мы будем воевать рядом с ними. Я знаю, что многие из вас не хотят воевать. Я тоже не хочу. Я хочу, чтобы мои люди росли в мире, чтобы мы могли восстанавливать, а не разрушать. Но чтобы построить мир, нужно сначала выиграть войну.

Он сделал паузу. Сердце колотилось.

— Я принял решение. Мы вступаем в союз с Люпромой. Мы будем учиться воевать. Мы будем сражаться. И если нам суждено умереть — мы умрём свободными, а не на коленях.

Тишина длилась несколько секунд. Потом кто-то в задних рядах крикнул:

— За свободу!

И зал взорвался. Люди вставали, выкрикивали его имя, стучали по скамьям. Кто-то плакал, кто-то улыбался, сжимая кулаки. Джек смотрел на них и чувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он не заслуживал оваций. Он просто сказал правду — и они приняли её. Розария, стоявшая в тени, медленно кивнула. В её золотых глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Когда толпа начала расходиться, к Джеку подошли Бет и Рэй. Бет молча сжала его руку. Рэй хлопнул по плечу:

— Ты сделал это, брат.

Джек выдохнул:

— Я сказал им, что мы будем воевать. Теперь нужно понять, как.

***

Через три дня Розария пришла в деревню вместе с Джорджем Фрэем. Он был её правым плечом, и всегда держал пристальный контроль над её окружением.

— Собирается совет, — сказала Розария без предисловий. — Ты поедешь со мной.

— Кто будет? — спросил Джек.

— Люпрома. Криптиза. Представитель Веспры. И ты — от подземных народов.

Джек усмехнулся:

— Я вчера впервые в жизни воевал, а сегодня уже политик?

Розария едва заметно улыбнулась:

— Так устроен мир. Тот, кто выжил в бою, получает право голоса.

Место встречи — старая станция заброшенного метрополитена. Стены в потёках, ржавые трубы, тусклый свет аккумуляторных ламп. За длинным столом уже кто-то сидел. Джек почувствовал Заманилова сразу. Григорий Заманилов — дуксис Криптизы. Светлые волосы, зачёсанные назад, лёгкая щетина, идеально сидящее тёмное пальто, трость с серебряным набалдашником. Он держался с достоинством человека, который привык, что мир вращается вокруг него. Увидев Джека, он слегка приподнял бровь — изучающе, с лёгкой насмешкой. Напротив него, в торце стола, сидел посол Веспры — в глухом шлеме с модулятором, от которого шёл едва различимый гул. Ни лица, ни имени. Он не двигался. Розария заняла место во главе стола. Джек сел рядом с ней. Джордж остался стоять за её спиной. Розария обвела взглядом собравшихся и начала:

— Мы собрались здесь, потому что у нас общий враг. Тисоиды. Мантис. Они не знают границ между нашими территориями. Они не различают людей по принадлежности. Для них мы все — расходный материал. Но у нас есть шанс переломить ход войны.

Она сделала паузу.

— В зоне Атлантического кольца находится станция Ни'андр. Это основная база Мантис на нашей территории. Там стоят их космические корабли. Если мы захватим станцию, мы получим доступ к их технологиям. Это даст нам преимущество, которого у нас никогда не было. Ни'андр — ключ к победе.

Заманилов усмехнулся:

— Люпрома хочет, чтобы Криптиза проливала кровь за её амбиции? Станция Ни'андр — сложнейший объект. У вас нет ни опыта, ни техники. Мы же можем провести операцию самостоятельно. И тогда корабли достанутся нам.

Розария ответила спокойно:

— Самостоятельно вы лишь поднимете тревогу и потеряете людей. Только объединив силы, мы сможем взять станцию.

Заманилов перевёл взгляд на Джека. Усмешка стала шире:

— А вы, подземельники… Вы вообще сбежали под землю, когда началась война. Трусы, которые вылезли из нор, только когда стало страшно стало быть захоронением в них. Зачем вы здесь? Чтобы умереть в первой же атаке?

Джек сжал кулаки под столом. Но голос его был ровным.

— Мы не сбежали. Мы выжили. Мы сохранили то, что осталось от мира, пока вы воевали за власть. И я видел, как работают ваши методы контроля. Кулон-ошейник, который взрывается по команде. Я видел, как человек погиб из-за вашей системы. Так что, может быть, трусы не те, кто спрятался под землю, а те, кто боится доверять своим людям без ошейника?

В зале повисла тишина. Заманилов медленно поднялся, опираясь на трость. Его глаза сузились:

— Вы — никто, мальчишка. Вы представляете деревню в земле. Не смейте указывать империи на мораль.

Розария подняла руку:

— Стоп. Джек потерял людей в бою. Он имеет право на правду. И правда в том, что если мы будем спорить, Ни'андр останется у Мантис. А мы останемся бороться за качество своего временного существования.

В зале повисла тишина. Заманилов сел обратно, но взгляд его остался холодным. Посол Веспры впервые подал голос. Гул модулятора стал чётче:

— Веспра не участвует в осаде. Веспра — наблюдатель. Но мы признаем союз тех, кто возьмёт Ни'андр. Это наше последнее слово.

Заманилов усмехнулся, поглаживая набалдашник трости:

— Красивое слово. Но Веспра всегда наблюдает. И всегда ждёт, кто победит, чтобы встать на сторону сильного.

Посол не ответил. Тишина затянулась. Джек посмотрел на Розарию. Она сидела неподвижно, и он понял: она ждёт его слова.

— Я не военный стратег, — сказал Джек. — Я не знаю, как брать станции. Но я знаю одно: если мы не пойдём вместе, никто не доберётся. Люпрома без Криптизы ослабнет. Криптиза без Люпромы не сможет взять Ни'андр. Нас всех переиграют поодиночке. Я предлагаю объединить силы. Не из любви друг к другу. Из необходимости.

Заманилов смотрел на него долго. Потом медленно кивнул:

— Возможно, мальчишка не так глуп, как кажется. Но, — он поднял палец, — Криптиза войдёт в операцию на своих условиях. Технологии и корабли Мантис делятся поровну. Координация через мой штаб. Солдаты Люпромы — под общим командованием, но Криптиза сохраняет право вето на ключевые решения.

Розария покачала головой:

— Вето превратит операцию в хаос. Мы согласны на разделение технологий. Но командование — объединённое. Иначе мы не сдвинемся с места.

Заманилов прищурился:

— Объединённое? И кто возглавит?

— Я, — ответила Розария. — У меня больше опыта работы с Мантис.

Заманилов усмехнулся, но ничего не сказал. Он перевёл взгляд на Джека:

— А ты, кротишко? Ты готов подчиняться ей?

Джек встретил его взгляд:

— Я готов подчиняться тому, кто ведёт нас к победе. Если это будет Розария — значит, Розария. Мне не нужна власть. Мне нужен мир, в котором мой народ сможет жить.

Заманилов медленно поднялся:

— Тогда так тому и быть. Криптиза участвует. Но я предупреждаю: если операция провалится, я позабочусь, чтобы все узнали, чья это была вина.

Он развернулся и, постукивая тростью, направился к выходу. У самой двери остановился и бросил через плечо:

— У вас три дня на подготовку. Не подведите.

Он натянул свою элегантную фильтрующую маску и дверь закрылась. В зале остались Розария, Джордж, посол Веспры и Джек.

Джек выдохнул:

— Он что-то задумал.

Розария спокойно кивнула:

— Он всегда что-то замышляет. Мы просто должны быть готовы к тому, что его планы не совпадут с нашими.

Посол Веспры поднялся:

— Джек Райдер. Я передам Веспре: в этом мире есть тот, кому можно верить.

Он ушёл молча, как тень.

Джек остался наедине с Розарией и Джорджем. Он смотрел на карту, разложенную на столе, на станцию Ни'андр — маленькую точку в Атлантическом кольце.

— Три дня, — сказал он. — Этого хватит, чтобы подготовить отряд?

Джордж ответил сухо:

— Хватит, если не спать.

Розария посмотрела на Джека:

— Пойдём. Тебе стоит отдохнуть. Предстоит ещё одно собрание с намшими, кто пойдёт на Ни'андр.

Джек кивнул и направился за ней. Внутри всё сжалось от предчувствия. Он знал: эта станция изменит всё. Вопрос — в какую сторону.

***

По истечении трёх дней подготовки, Розария повела Джека через лабиринт ржавых тоннелей. Они вышли к массивным воротам, которые Джек не видел раньше — гермозатвор с эмблемой Люпромы, выцветшей, но всё ещё различимой. Розария приложила ладонь к сенсору, створки бесшумно разошлись. За ними открылось пространство, от которого у Джека перехватило дыхание. Это была база. Настоящая военная база. Огромный ангар, вырубленный в скальной породе, с высокими потолками, залитый холодным светом. Вдоль стен — ряды оружейных ящиков, койки, тактические столы с голографическими картами. Люди в форме Люпромы сновали между постами — подтянутые, собранные, с оружием за спиной.

— Добро пожаловать в Центральный узел, — сказала Розария. — Раньше это был командный бункер Старого мира. Теперь — сердце нашего сопротивления.

Джек шёл за ней, разглядывая всё. Он чувствовал себя чужим среди этих людей — военных, прошедших огонь и воду. Но, к его удивлению, они смотрели на него не с презрением, а с любопытством. Кто-то кивал, кто-то пожимал плечами. Розария повела его в лазарет. Внутри пахло антисептиком. У дальней стены, склонившись над голографической картой, стоял Стюарт. Он поднял голову, увидел Джека и кивнул — без улыбки, но с тёплой усталостью в глазах:

— Райдер. Рад, что ты добрался.

— Стюарт, — Джек шагнул вперёд и пожал ему руку. — Выглядите так, будто не спали неделю.

— Так и есть, — Стюарт усмехнулся. — Готовлю полк с доходягами Кейна к операции. Но раз ты здесь — значит, всё уже близится к началу.

Джек хотел ответить, но его перебил голос из угла:

— Бункерная крыса собственной персоной.

Джек обернулся. В углу, прислонившись плечом к стене, стоял Оливер — сухой, жилистый, с рельефными мышцами, проступающими сквозь форму. Руки скрещены на груди, на лице — лёгкая усмешка. Но в глазах — не насмешка, а скорее проверка.

— Оливер, — Джек кивнул. — Всё ещё злишься, что я выиграл тот спарринг?

Оливер фыркнул:

— Ты не выиграл. Ты схитрил. Это разные вещи.

— Но ты признал, что я не сломался.

— Признал. Пока что.

Они обменялись короткими взглядами — и Джек понял: это и есть уважение. Не дружба, но доверие бойца к бойцу. Оливер не улыбался, но его поза стала чуть менее напряжённой. Джордж Фрэй появился в дверях лазарета, держа в руках планшет. Увидев Джека, он широко улыбнулся:

— Джек! Наконец можно отойти от деловитого вида. Узнаешь Пустхор? Теперь эти места совсем не забытые.

Джек удивлённо рассмеялся:

— Не может быть, что совсем недавно здесь были только прокаженные и отрёкшиеся.

— Многие из тех, кого твой отец сослал сюда, стали полезными и умелыми солдатами, готовые состязаться с нашими кадетами.

Они обнялись — крепко. Джордж хлопнул его по плечу:

— Рад, что ты с нами. Теперь у нас есть шанс.

Розария, стоявшая в стороне, дала им минуту. Потом подошла ближе:

— Вы все знаете Джека. Вы все знаете, что он не из Люпромы. Но он доказал, что умеет воевать и — главное — умеет думать. Сейчас он будет координировать подземные группы. Он пойдёт с нами.

Оливер хмыкнул:

— Если он не отстанет в марше.

Джек спокойно ответил:

— Готов поспорить, я засыпал под ваш марш всю свою молодость, как раз очень похож на землетрясение, такой же не четкий и хаотичный.

Оливер усмехнулся одними уголками губ и кивнул. Этого было достаточно. Через час все шесть сотен бойцов выстроились на плацу. Три полка — три блока. Первый полк Стюарта, второй Джорджа, третий Оливера. В каждом по двести человек. Форма Люпромы, оружие за спинами, лица — сосредоточенные. Розария поднялась на платформу. Плац затих.

— Мы выступаем утром. Станция Ни'андр — база Мантис. Там их корабли. Если мы их возьмём — мы получим преимущество. Если нет — мы потеряем всё. Я не буду обещать вам лёгкой прогулки. Я обещаю, что каждый из вас будет знать свой манёвр. И что мы не бросим своих.

Глава 9 - Настоящая Рез-нова.

Поздняя ночь. Пустыня дышала песком и холодом — сухой ветер гнал пыль между руинами, которые когда-то были городом. Теперь здесь остались только остовы зданий, торчащие из земли, как сломанные зубы. Ни огней, ни звуков. Только шорох песка и далёкий гул ветра, который, казалось, никогда не стихал. По этой пустыне шёл мальчик. Лет одиннадцати, не больше. Худой, в потрёпанной куртке с чужого плеча и в противогазе, который был ему великоват. Резина хлопала по щекам, стёкла очков чуть запотели от дыхания. На шее, поверх куртки, висел кулон — тусклая металлическая галочка с едва заметной гравировкой. Тот самый, что был ошейником Криптизы. Мальчик шёл спокойно. Он знал дорогу. Между обломками, через пролом в бетонной плите, мимо ржавой арматуры, торчащей из земли как ребра мёртвого зверя. Наконец он остановился перед едва заметной дырой в куче обломков. Мальчик оглянулся, убедился, что за ним никто не идёт, и нырнул внутрь. Внутри оказался бетонный зал. Высокий потолок, массивные колонны, покрытые трещинами и копотью. Когда-то здесь было что-то вроде бомбоубежища или склада. Теперь — точка сбора. В центре стоял мужчина — широкоплечий, с грубым лицом под маской и нашивкой, которую мальчик не мог разглядеть в темноте. Мужчина молча смотрел на вошедшего. Мальчик поднял руку и нажал на кулон. Тот мигнул синим светом — коротко, один раз. Мужчина кивнул и достал из кармана стилус — тонкий, с лёгким гудением. Он поднёс его к кулону на шее мальчика. Раздался тихий щелчок — магнитный замок разомкнулся, и кулон упал в ладонь мужчины. Тот осмотрел его, хмыкнул и бросил в ящик, стоявший у стены. В ящике уже лежала куча таких же кулонов — десятки, а может, и сотни. Они тихо позвякивали, сталкиваясь друг с другом.

— Проходи, — сказал мужчина, не глядя на мальчика. — Сегодня хорошая ночь.

Мальчик шагнул в проход за спиной мужчины. Оттуда уже доносилась музыка. Зал был огромным. Когда-то, наверное, это был цех или ангар. Теперь здесь было темно, но темнота жила — она двигалась в такт звуку. Музыка была тяжёлой, почти физической. Она давила на грудь, на уши, на кости. Гитарные риффы сплетались с электронным грохотом, который резал слух, но при этом заставлял кровь бежать быстрее. В центре зала, на импровизированной сцене из бетонных плит, стояла группа. Вокалист — тощий, с противогазом на голове и голым торсом, — вцепился в стойку микрофона и орал. Не пел — именно орал, срывая голос. Разобрать можно было отдельные слова:

— Скет сосёт!

Толпа взрывалась.

— Власть людей над людьми — общая мышеловка Мантис!

Вой.

— Мы не рабы!

Рёв, похожий на звериный.

Люди танцевали. Вернее, это было невозможно назвать танцем в привычном смысле. Они двигались резко, судорожно, как будто каждым мышцу дёргали за нитку. Кто-то был почти голый — только трусы, противогаз на голове. Вместо фильтров к противогазам были подключены небольшие устройства с трубками, из которых валил пар. Химический запах висел в воздухе — резкий, сладковатый, обжигающий лёгкие. Люди дышали не воздухом. Они дышали дымом. Они вдыхали его глубоко, и глаза их закатывались за стёклами противогазов. Запах был странный — не туман и не гарь. Это был запах настоящего забвения. Запах того, что позволяет забыть, кто ты есть и где ты находишься. Мальчик стоял у входа и смотрел на это. На стене рядом с ним, нацарапанная чем-то острым, была надпись: « Рез-нова это не место — это мышление ». К нему подошёл кто-то в противогазе, протянул трубку с паром. Мальчик покачал головой и отошёл в тень. Он смотрел на танцующих, на беснующуюся толпу, на вокалиста, который уже не кричал, а просто хрипел в микрофон. Музыка стала ещё громче, ещё тяжелее. Световые лучи красного и фиолетового цвета резали туман, выхватывая из темноты лица, руки, противогазы. Кто-то упал на колени, сотрясаясь всем телом — не в такт, а просто от перенапряжения. Двое подняли его и поставили на ноги. Мальчик перевёл взгляд на сцену. Вокалист схватил микрофон обеими руками, рванул его к себе, и из динамиков вырвался такой визг, что мальчик поморщился за стёклами противогаза. Голос вокалиста сорвался в хриплый вой, и толпа ответила ему воплем. Кто-то запустил в воздух пустую бутылку, она разбилась о колонну — брызги искрами сверкнули в свете прожекторов. Мальчик не танцевал. Он стоял и смотрел.

— Не любишь шум? — раздался голос справа.

Мальчик обернулся. Рядом стоял мужчина. Высокий, с короткими тёмными волосами, с лёгкой щетиной. Одет он был странно для этого места — не как танцующий, не как музыкант. На нём был лёгкий экзокостюм: тёмные пластины поверх гибкой ткани, с едва заметными сочленениями на плечах и бёдрах. Поверх экзокостюма — бордовая куртка, расстёгнутая, с высоким воротником. На груди, на уровне сердца, вышивка: слово Скет, перечёркнутое жирной красной линией. Мужчина смотрел на мальчика спокойно, чуть насмешливо. Он не носил противогаз и, судя по всему, не испытывал нужды в химическом тумане.

— Надеюсь, ты пришёл сюда не сдохнуть от этой черти, — сказал он, кивнув в сторону человека, который протягивал мальчику трубку с паром. — Эта дрянь выжигает лёгкие за пару лет. Но кто-то считает, что это лучше, чем дышать воздухом Мантис.

Мальчик снял противогаз — видимо, здесь это было безопасно, раз мужчина не боялся дышать. Лицо у мальчика оказалось бледным, с острыми скулами. Глаза взрослые, не по возрасту.

— А ты кто? — спросил мальчик.

— Майкл Пеннер, — мужчина протянул руку. — Я тут вроде как организатор этого бедлама.

Мальчик пожал руку. Ладонь у Майкла была сухая и тёплая, с мозолями — рабочая ладонь, не гладкая.

— Организатор? — переспросил мальчик. — То есть это ты всё придумал? Музыку, дым, всё это?

Майкл усмехнулся:

— Я создал место, где люди могут забыть, что они рабы. Музыка, дым, крики — это их способ. Мой способ — дать им эту возможность. Хочешь сказать, это плохо?

Мальчик посмотрел на толпу — на людей, которые бились в конвульсиях под грохот, на их закатанные глаза за стёклами противогазов, на пар, клубящийся вокруг них, как живой туман.

— Я не знаю, — честно ответил он. — Я просто не хочу, чтобы они умирали.

Майкл смерил его долгим взглядом. В глазах мелькнуло что-то — не удивление, скорее интерес.

— А ты не простой мальчик, верно? — он наклонился чуть ниже, разглядывая его. — У тебя на лице написано, что ты видел больше, чем большинство взрослых здесь. Ты не вдыхал эту дрянь, не танцуешь. Ты наблюдаешь. Это хорошо. Наблюдатели живут дольше танцоров.

Он выпрямился и кивнул в сторону сцены:

— Тот парень, что орёт в микрофон, — Дез. Он бывший солдат Криптизы. Сбежал, когда его заставили надеть ошейник на собственного брата. Теперь орёт здесь вместо того, чтобы стрелять.

Мальчик промолчал.

— А те, что танцуют, — продолжил Майкл, — они все чем-то сломаны. Кто войной, кто страхом, кто смертью близких. Им нужен этот дым, чтобы забыть. Я не сужу их. Я просто даю им ночь, когда они не чувствуют себя рабами.

Он посмотрел на мальчика сверху вниз, и голос его стал тише:

— А ты, я вижу, живёшь без дыма. Значит, ты ещё не сломан. Или слишком горд, чтобы сломаться. Что скажешь?

Мальчик встретил его взгляд. В глазах у него была та самая взрослая тень, которая не появляется от счастливого детства.

— Я пришёл, потому что слышал, что здесь люди говорят правду. Про Мантис. Про Скет. Про то, что мы — не рабы.

Майкл медленно кивнул:

— Тогда ты пришёл по адресу. Только здесь, внизу, под руинами, можно говорить правду без страха, что тебя услышат их уши. Здесь мы свободны. Хотя бы на одну ночь.

Он положил руку на плечо мальчика:

— Пойдём, я покажу тебе, что мы строим. Не только музыку и дым — а кое-что настоящее. Если ты готов видеть.

Мальчик кивнул, и Майкл повёл его через толпу, прочь от сцены — к дальней стене, где в темноте угадывалась ещё одна дверь. Музыка позади гремела, но мальчик шёл спокойно.Майкл вёл его, не оборачиваясь. Толпа расступалась перед ним — не потому что он был грозным, а потому что его здесь знали. Кто-то кивал, кто-то поднимал руку в приветствии. Майкл отвечал короткими жестами, но не останавливался. Мальчик шёл следом, стараясь не отставать, лавируя между танцующими телами. Пар клубился вокруг, химический запах щипал нос, но мальчик не надевал противогаз обратно. Он хотел видеть всё. Они подошли к дальней стене. То, что мальчик принял за бетон, оказалось фальш-панелью — маскировкой. Майкл нажал на неприметный выступ, и часть стены бесшумно отъехала в сторону, открывая проход. За ним оказался узкий коридор, освещённый тусклыми лампами. Воздух здесь был другой — чище, без химического привкуса. Пахло маслом, металлом и потом.

— Добро пожаловать в настоящий клуб, — сказал Майкл, пропуская мальчика вперёд.

Коридор вёл в помещение, которое разительно отличалось от того бедлама, что остался за стеной. Это был склад, но не музыки и не дыма. Вдоль стен стояли ящики, на стеллажах — аккуратно сложенное оружие. Станковые пулемёты, штурмовые винтовки, несколько гранатомётов, ящики с патронами. В углу — стол с разложенной картой местности. Над картой висела лампа, вокруг стола стояли люди — человек пять, все в такой же одежде, как Майкл: экзокостюм, бордовая куртка, перечёркнутое слово «Скет» на груди. Они обернулись на вошедших. Кто-то поднял бровь, заметив мальчика, но ничего не сказал.

— Свои, — коротко сказал Майкл. — Не отвлекайтесь.

Он провёл мальчика между ящиками к дальнему концу склада, где стоял старый стол и пара табуретов. Здесь было тише. Майкл уселся на табурет, жестом предложил мальчику сесть напротив.

— Вот так, — сказал он. — То, что ты видел там, за стеной, — это для слабых. Для тех, кому нужен дым, чтобы не чувствовать боли. А вот это, — он обвёл рукой склад, — для тех, кто готов эту боль прекратить. Настоящая работа.

Мальчик сел на край табурета. Его руки лежали на коленях, сжатые в кулаки. Он посмотрел на ящики с оружием, потом на Майкла.

— Ты собираешь армию? — спросил он.

Майкл усмехнулся:

— Можно сказать и так. Только не в открытую. Мантис не прощает армий. Криптиза тоже. Но всем нужны люди, которые не боятся грязной работы. А мы как раз такие.

Он встал и подошёл к дальней стене склада, где за ящиками скрывался массивный сейф, вваренный в бетон. Майкл набрал код на панели, створка со вздохом отъехала в сторону. Внутри, на мягкой подложке, лежала… рука. Мальчик невольно подался вперёд. Это была рука человекоподобного существа, но явно не человеческая — суставы чуть длиннее пропорций, серая плотная кожа с металлическим отливом, вместо пяти пальцев — четыре тонких манипуляторов. Кость была обрублена чуть выше запястья, и из среза торчали пучки оптических волокон.

— Это рука полководца Мантис, — сказал Майкл, бережно доставая её из сейфа. — Я снял её с одного из их командиров два года назад. Он командовал зачисткой южного сектора. Теперь его рука работает на нас.

Он снял протез с руки, которую до этого Майкл скрывал от мальчика и надел на её место ту, которую достал из сейфа. Перевернул руку ладонью вверх. На ладони, вживлённый в плоть, был сенсорный тачпад — тёмная пластина, покрытая узорами, похожими на потрескавшуюся корку. Майкл провёл по ней пальцем, и пластина засветилась мягким голубым светом. По ней побежали символы — чужие, угловатые, с острыми штрихами.

— Это язык тисоидов, — пояснил Майкл. — Я выучил его по этим записям. Здесь — ключи доступа к их объектам, коды входов, карты баз. Иногда они передают сообщения между собой. Я читаю их, как открытую книгу. Они считают себя высшей расой, а мы для них — скот. Но скот научился читать их приказы и узнавать, куда они двинутся дальше.

Он опустил руку и она скрылась в рукаве куртки. Но тачпад продолжал слабо пульсировать, отбрасывая свет на лица.

— Это не артефакт, Зак. Это оружие. Я знаю, где Мантис откроют следующий лагерь. Я знаю, какие маршруты они используют для переброски войск. Я знаю имена их полководцев. А ещё я знаю, что Криптиза уже давно не просто воюет против Мантис — она с ними делит этот мир по-тихому. Скетовцы, которых ты видел наверху? Это не солдаты. Это послушные биологические машины. Криптиза делает их из людей, а потом управляет ими, как куклами. Они уже не люди, хотя выглядят как мы.

Зак смотрел на руку, на тачпад, на символы, которые медленно сменяли друг друга. Его лицо было бледным, испуганным.

— Ты хочешь их уничтожить? — спросил он.

— Я хочу, на хрен всех этих космических ублюдков, — жёстко ответил Майкл, вращая имплантом руки. — Мантис — чужеродная сила, захватчики. Криптиза — предатели, торгующие нашими телами. Пусть они объединены, а мы будем собирать силы. Пока Заманилов делает всё, чтобы доказать, что он верховный человек, Мантис гарантированно избавились от войны с людьми, чтобы заниматься своими делами. Но когда наступит момент, мы нанесём удар — по тварям, которые забыли, что в гостях.

Мальчик перевёл взгляд с руки на Майкла:

— И ч… что я должен делать?

Майкл открыл было рот, но в этот момент из основной части клуба донеслись крики — но не радостные, а испуганные. Кто-то заорал, потом раздался грохот, звон разбитого стекла. Музыка оборвалась на середине такта. Наступила тишина, но не мирная — та, которая бывает перед убийством. Земдюн Шейнер — сухощавый человек с бледным лицом и бесцветными глазами. Форма Криптизы сидела на нём идеально, но двигался он как-то странно: плавно, без лишних движений, как марионетка. За его спиной — отряд скетовцев. Человекообразные фигуры в одинаковых серых комбинезонах, с пустыми лицами, без единой эмоции. Они не смотрели по сторонам, не дышали тяжело — из-за чипов, которыми они были напичканы, их нельзя было назвать людьми, они были машинами, обтянутыми человеческой кожей. Майкл крепче закрепил на плече руку полководца. Его лицо не изменилось, но глаза стали холодными.

— Беги, мы найдёмся, — Выкрикнул он Заку. — ищи на стенах Рез-нову, ибо теперь она у нас в головах.

Он натянул на лицо маску с красными линзами, выпрямился и шагнул в сторону прохода. За его спиной Зак видел, как Шейнер ступил в склад, неся с собой запах химического тумана и смерти.

Глава 10 - Осада Ни'андра.

Подъём был не по сигналу — по вибрации. Джек открыл глаза за минуту до того, как загудели генераторы. Он лежал, слушая, как звук нарастает, проходит сквозь стены, сквозь пол, сквозь рёбра. Рядом зашевелились Бет и Рэй. Никто не сказал ни слова. Все трое просто поднялись, оделись и вышли в коридор. Казармы оживали. Вдоль стен — люди. Сонные лица, налитые глаза, руки, автоматически проверяющие оружие. Кто-то молился, кто-то молча смотрел в пол, кто-то поправлял ремни, не глядя. Запах сырой земли, металла и пота. Всё делалось быстро, без лишних движений. И в этой тишине отчётливо чувствовалось то, о чём не говорили вслух. Страх. Джек шёл по коридору, и ему казалось, что воздух вибрирует. Не только от генераторов — от чужого напряжения. Он видел молодого бойца, который не мог застегнуть пряжку — пальцы не слушались. Видел ветерана, который положил руку ему на плечо и спокойно застегнул сам, без слов. Лёгкий кивок — и они разошлись. Бет шла, пересматривая все необходимые медикаменты в сумке, Рэй нёс старый дробовик, который ему выдали на базе, и казался почти спокойным. Они вышли в центральный зал. Там уже строились полки. Шесть сотен человек — шестьсот лиц, на которых читалось одно и то же. Никто не улыбался. Никто не шутил. Вся Люпрома стояла ровными рядами, глядя на платформу, где Розария впервые за всё время была в боевой броне — тяжёлой, поцарапанной, с нашивками, потускневшими от времени. Джек встал в строй вместе со своими. Он смотрел на людей, на лица, некоторые из которых знал. Мелькнул кто-то знакомый — парень с русыми волосами, немного сутулый, с новеньким автоматом в руках, будто он впервые держит оружие. Парень поймал взгляд Джека, смутился, но не отвернулся.

— Том? — Джек шагнул ближе.

Парень кивнул, сглотнул:

— Здравствуйте, господин Райдер. Не думал, что встретимся перед самым пеклом.

— Том… — Джек всмотрелся. Он вспомнил: Том жил здесь, когда эта база была Пустхором. Он показывал Джеку скрытые тропы в тоннелях, учил отличать съедобные грибы от ядовитых. Сейчас перед ним стоял солдат — с оружием, с решимостью, но в глазах всё ещё прятался тот же испуганный мальчик.

— Я всё жду, — сказал Том тихо. — Когда же нас заметят. Благословение всё-таки есть, не зря Хрон в каждой кабуре.

— Ты не обязан идти.

Том покачал головой:

— Обязан. Здесь мой дом. И если все твои усилия были на смарку — мне незачем будет жить. — Он криво усмехнулся. — К тому же, я уже научился стрелять.

Джек хотел сказать что-то ещё, но по рядам прокатилась волна — Розария подняла руку. Тишина стала абсолютной.

— Сегодня мы идём на Ни'андр, — её голос без усилий заполнял зал: без крика, но с железом, от которого не спрятаться. — Многие из вас бояться. Я тоже боюсь. Но страх умирает там, где начинается долг. Вы — солдаты. Вы — надежда тех, кто останется в этих стенах. Не подведите их.

Она опустила руку:

— К лифтам. Выше, к небесам!

Шесть сотен человек двинулись одновременно. Как один механизм. Тяжёлые ботинки стучали по бетону, отдаваясь в груди. Никто не разговаривал. Слышалось только дыхание, шаги и тихое звяканье снаряжения в такт шагов. Джек шёл вплотную к своим. Бет и Рэй — рядом. Он не оборачивался, но чувствовал их присутствие за спиной. Они прошли через шлюз, и Джек увидел лифты. Огромные диагональные шахты — под углом уходящие вверх, в толщу скалы. Платформы размером с целый дом, покрытые ржавыми металлическими плитами. Тросы толщиной в руку уходили в темноту. Верхняя часть лифтов терялась где-то далеко, в желтоватом тумане, где, по расчётам, начиналась зона повиновения Атлантического кольца. Солдаты заполняли платформы. На каждой — по двести человек. У бортов — те, кто держит оружие наготове на случай засады. Внутри — остальные, кто просто сжимал рукояти и ждал начала движения. Центральный лифт принял полк Оливера. Левый — Стюарта. Правый — Джорджа. Джек с Бет, Рэем поднялся на левую платформу. Бойцы заполнили пространство, прижавшись плечом к плечу. Джек оказался у борта, рядом с Томом. Парень сжимал автомат так, что побелели костяшки.

— Не смотри вниз, — сказал Джек тихо.

— Я и не смотрю. Я смотрю туда, где будет Ни'андр.

Где-то сбоку прозвучала сирена. Короткая, резкая. Платформа дёрнулась, лязгнули тросы, и лифт начал движение. Медленно, тяжко, с вибрацией, которая проходила сквозь подошвы и отдавалась в коленях. Огни на стенах шахты поплыли вверх — сначала тусклые, потом всё быстрее. Все люди, как по команде, начали надевать фильтрующие маски. Лифт ускорялся. Диагональ уходила высоко вверх — под углом, из-за чего казалось, что они не едут, а падают вперёд, в темноту. Воздух менялся: становился холоднее, плотнее, с металлическим привкусом. Кто-то рядом сжал челюсть, кто-то закрыл глаза. Джек вслушивался в гул тросов и думал о том, что шесть сотен человек сейчас висят над пропастью, доверив свои жизни стальным канатам. Рэй стоял напротив, покачиваясь в такт движению, и смотрел на проносящиеся стены. Бет прижалась плечом к его плечу.

— Сколько ехать? — спросил Джек.

— Полчаса, — ответил кто-то из бойцов. — Может, больше. У Ни'андра шахта обрывается.

Джек посмотрел вниз. Платформа уходила в рыжий туман, который становился гуще, желтее, странно светящимся. Где-то там, впереди, их ждали Мантис. Через полчаса они выйдут из лифта и начнётся то, ради чего их готовили. Джек почувствовал, что ужасно боится. Не за себя — за них. За Бет, за Рэя, за этого мальчишку, который ещё не научился сжимать оружие без дрожи. Но вслух он ничего не сказал. Только сильнее сжал свой плазмаимпулс и стал смотреть в жёлтую мглу, которая приближалась с каждой секундой. Стены шахты поползли вниз, и стало светлее. Гул стал глубже. Воздух — суше, горячее. Джек сжал поручень, глядя, как дневной свет заливает шахту. Открытое небо. Серо-жёлтое, тяжёлое, с рваными облаками, висящими так низко, что казалось — их можно задеть рукой. Платформа вышла на поверхность. Пустошь была скалистой, изломанной, словно переломанный хребет древнего существа. Всё вокруг было покрыто сернистым песком — липким, едким, то ли жёлтым, то ли серым, сыпучим. Ветер бил в лицо, но не обычный ветер — он приносил с собой песок, мелкий, как пыль, и запах химии. Вдали, по обе стороны, поднимались странные вихри. Огромные циклоны, полные сернистой пыли, бешено вращающиеся столбы — они двигались неспешно, почти величественно, и Джек понял: крилсеры. Ураганы-гиганты, которые рождали фабрики Мантис. Они крутились вдалеке, не приближаясь, но их присутствие делало воздух тяжёлым от напряжения. Ничего не было видно дальше пятидесяти метров. Песок висел в воздухе плотной завесой, сквозь которую с трудом пробивались тусклые розовые огоньки. Они мерцали в дымке — это были маленькие хронитовые генераторы внутри каждого плазмаимпульса солдат . Пульсирующие, они бросали дрожащий свет на осыпающиеся бетонные укрепления, стальные шпангоуты, остовы разбитой техники. Где-то рядом и был Ни'андр. База Мантис. Их цель. Платформы одна за другой останавливались. Солдаты выходили, но никто не снимал масок. Фильтрующие маски стали частью лица, и Джек слышал, как сквозь них дышат люди — тяжело, прерывисто. Винтовки у всех были наготове. Джек шагнул с платформы, и нога утонула в слое песка до щиколотки. Бет сошла следом, автоматически встряхнув сапог. Рэй огляделся, не проронив ни слова. Сернистый песок скрипел на зубах даже сквозь маску. Ветер бил в спину, толкая в сторону. Где-то впереди, из той же мглы, послышался гул двигателей — и через несколько минут, как тени из песчаной завесы, начали проявляться силуэты бронетехники. То была Криптиза. Колонна машин — фосфоресцирующая краска на бортах, ракетные установки на корме, тяжёлые колёса, утопающие в песке. В центре колонны стоял открытый вездеход, и на его платформе, опираясь на трость, стоял Кридич — главный Земдюн Заманилова.

— Как вам атмосфера? — раздался его голос из динамиков. — центр Атлантического кольца. Сернистый рай.

Джордж вышел из строя, поправил маску:

— Сам он, конечно не пришёл.

— Не в полномочиях Дуксиса самолично участвовать в боевых действиях. — Он перевёл надменный взгляд на Розарию.

Он шагнул с вездехода, и песок принял его трость. Вокруг — его солдаты: в чёрной плотной форме, с оружием нового образца, с ровным, почти безэмоциональным строем. Криптиза пришла не делиться — она пришла забирать. Джек увидел ближе этого человека: Высокий, сухой, с бледным лицом, глубокими морщинами у рта и глазами, которые смотрели так, будто всё вокруг уже приговорено. Фильтрующую маску он держал в руке, не надевая. Вместо неё — тонкий платок, закрывающий нижнюю часть лица. Империя Криптизы любила такие жесты, когда можно обойтись без напыщения.

— Главный земдюн Кридич Вордс, — произнёс он, не протягивая руки. — Заманилов занят. Я представляю Криптизу на поле боя. Надеюсь, это не станет проблемой.

Джек покачал головой:

— Проблемы начинаются, когда кто-то путает союз с предательством. Вы здесь не затем, чтобы сражаться?

Кридич не ответил. Его взгляд ушёл куда-то за плечо Джека и остановился. Джек обернулся — Джордж Фрей, стоявший в пятнадцати метрах и проверявший снаряжение своего полка, поднял голову. На миг их взгляды встретились — и воздух между ними стал плотнее песка.

— Фрей, — голос Кридича прозвучал ровно, но с холодком. — Я думал, ты будешь прятаться за чужими спинами до конца своих дней.

Джордж медленно выпрямился, оставив автомат висеть на лямке:

— Вордс. Я надеялся, ты уже умер.

Кридич усмехнулся — криво, без тепла:

— Твоя пуля тогда прошла мимо.

— Это можно и наверстать, — Джордж шагнул вперёд, но Розария подняла руку, не дав ему приблизиться.

— Хватит. Мы не за этим встретились.

Кридич перевёл взгляд на неё, коротко кивнул:

— Согласен. На одной войне — один вожак.

Он двинулся в сторону, откуда, сквозь сернистую мглу, проступали красные огни Ни'андра. Его люди — в чёрной форме, с ракетными ранцами, с тяжёлым вооружением — выстроились клином. Бет шепнула Джеку:

— Они пришли воевать, или просто посмотреть, как мы подохнем?

— Сложно сказать. — Джек поправил маску. — Но пока они стреляют по врагу — я не жалуюсь.

Он поднял руку, давая сигнал своим. Винтовки вскинулись, строй подтянулся. Впереди, в желтоватой мгле, вырисовывались стены Ни'андра. И ветер, сернистый и злой, толкал их в спину, будто подгонял не вернуться.

Он шагнул с вездехода, и песок принял его трость. Вокруг — его солдаты: в чёрной плотной форме, с оружием нового образца, с ровным, почти безэмоциональным строем. Криптиза пришла не делиться — она пришла забирать. Джек увидел ближе этого человека: Высокий, сухой, с бледным лицом, глубокими морщинами у рта и глазами, которые смотрели так, будто всё вокруг уже приговорено. Фильтрующую маску он держал в руке, не надевая. Вместо неё — тонкий платок, закрывающий нижнюю часть лица. Империя Криптизы любила такие жесты, когда можно обойтись без напыщения.

— Главный земдюн Кридич Вордс, — произнёс он, не протягивая руки. — Заманилов занят. Я представляю Криптизу на поле боя. Надеюсь, это не станет проблемой.

Джек покачал головой:

— Проблемы начинаются, когда кто-то путает союз с предательством. Вы здесь не затем, чтобы сражаться?

Кридич не ответил. Его взгляд ушёл куда-то за плечо Джека и остановился. Джек обернулся — Джордж Фрей, стоявший в пятнадцати метрах и проверявший снаряжение своего полка, поднял голову. На миг их взгляды встретились — и воздух между ними стал плотнее песка.

— Фрей, — голос Кридича прозвучал ровно, но с холодком. — Я думал, ты будешь прятаться за чужими спинами до конца своих дней.

Джордж медленно выпрямился, оставив автомат висеть на лямке:

— Вордс. Я надеялся, ты уже умер.

Кридич усмехнулся — криво, без тепла:

— Твоя пуля тогда прошла мимо.

— Это можно и наверстать, — Джордж шагнул вперёд, но Розария подняла руку, не дав ему приблизиться.

— Хватит. Мы не за этим встретились.

Кридич перевёл взгляд на неё, коротко кивнул:

— Согласен. На одной войне — один вожак.

Он двинулся в сторону, откуда, сквозь сернистую мглу, проступали красные огни Ни'андра. Его люди — в чёрной форме, с ракетными ранцами, с тяжёлым вооружением — выстроились клином. Бет шепнула Джеку:

— Они пришли воевать, или просто посмотреть, как мы подохнем?

— Сложно сказать. — Джек поправил маску. — Но пока они стреляют по врагу — я не жалуюсь.

Он поднял руку, давая сигнал своим. Винтовки вскинулись, строй подтянулся. Впереди, в желтоватой мгле, вырисовывались стены Ни'андра. И ветер, сернистый и злой, толкал их в спину, будто подгонял не вернуться. Джек поднял руку, и его группа, состоящая преимущественно из подземельников, сомкнулась вокруг него. Рядом так же был Салик и Амелия, чтобы поддерживать Джека в его указаниях. По бокам растянулись бойцы Люпромы, занимая позиции за обломками бетонных плит. Сернистая мгла висела плотной завесой, но сквозь неё уже проступали очертания Ни'андра: массивные стены из потемневшего металла, ржавые фермы, въездные ворота высотой метров в двадцать, за которыми угадывались тёмные силуэты кораблей.

— Кридич, — Розария подошла к земдюну, — мои люди пойдут первыми. Твои ракетчики прикрывают с флангов. Как только ворота откроются — техника заходит следом.

Кридич поправил платок на лице, глядя на стены:

— Твои люди пойдут первыми и умрут первыми. Это хороший план.

— Это план, — спокойно ответила Розария. — Если хочешь поменяться местами — скажи сейчас.

Кридич не ответил. Он лишь коротко махнул рукой, и колонна Криптизы развернулась, рассредоточиваясь по флангам. Ракетные установки заняли позиции на возвышенностях, замаскированные под груды камней. Всё делалось быстро, без лишнего шума. Джек стоял у бетонного обломка, проверяя магазин. Пальцы двигались сами, на автомате, а взгляд скользил по стенам Ни'андра. Вокруг ворошился песок, ветер завывал, но сквозь него Джек различал другие звуки — низкий гул генераторов, скрежет металла, что-то, похожее на шаги далеко внутри станции. Джек поднял руку, дал знак своим. Люди зашевелились, занимая назначенные позиции. Вокруг — тишина, нарушаемая только воем ветра и шорохом песка. В этой тишине каждый звук был опасен: скрежет металла, лязг тросов, глухие удары, доносившиеся из-за стен. Джек пригнулся, поправил ремень винтовки, проверил, свободно ли достаётся нож. Он сделал три глубоких вдоха, и посмотрел на серый горизонт, где сквозь тусклую дымку проступало бледное пятно солнца. Где-то сзади щёлкнул переключатель — это Розария открыла общий канал связи.

— Всем подразделениям. Начинаем через шестьдесят секунд. Режим тишины. Сигнал — две зелёные ракеты. После них — огонь на поражение.

Джек кивнул, хотя она не могла его видеть. Он сжал винтовку; песок скрипел под ногами. Прямо перед ним, сквозь мутную завесу, ворота Ни'андра медленно начали приоткрываться, выпуская наружу серый пар, пахнущий гарью.

— Шестьдесят секунд, — сказал он своим. — Готовьтесь.

Рэй усмехнулся, передёрнув затвор. Бет сжала его руку. Ветер затих. В наступившей тишине был слышен только гул генераторов Ни'андра и собственное сердце, стучащее где-то в горле.

— Держитесь, — сказал Джек. И в ту же секунду две зелёные ракеты взмыли в небо, оставляя за собой шипящие хвосты.

Ворота дрогнули. Медленно, со скрежетом, который продирал до костей, они поползли в стороны, выпуская наружу клубы серого пара. А следом за паром ударил свет. Розовый. Яркий. Всепоглощающий. Джек успел крикнуть «Вниз!» — и в ту же секунду воздух вокруг взорвался плазмой. Лучи ударили из створа ворот, слепящие, обжигающие, веером расходящиеся по полю. Песок под их воздействием плавился, превращаясь в стеклянистую корку. Всё заполонило розовым сиянием — как будто само небо стало жидким огнём. Джек вжался в бетонный обломок, чувствуя, как жар прокатывается по спине, по рукам, по маске. Рядом кто-то кричал — коротко, страшно, и крик оборвался. Он поднял голову. Вокруг — хаос. Люди бежали, падали, пытались спрятаться за камнями, но плазма не выбирала — она просто выжигала всё на своём пути. Джек увидел, как двое бойцов его группы — он знал их имена, но не мог вспомнить сейчас — исчезли в розовой вспышке. От них остались только тёмные силуэты на песке. Запах горелого мяса ударил в ноздри даже сквозь фильтр.

— В укрытия! Все в укрытия! — раздался чей-то голос — резкий, командный. Джек оглянулся: Джордж, пригнувшись, двигался вдоль линии обороны, крича на людей, хватая их за плечи, затаскивая за бетонные плиты. Он двигался так, будто не замечал жара, — только направлял, только спасал. Чуть левее Оливер, рванув автомат, выпускал короткие очереди по воротам, пытаясь подавить огневые точки, а его люди, уже наученные, валились в укрытия, перекатывались, занимали новые позиции. Стюарт, сухой и собранный, стоял за обломком колонны и спокойно корректировал своих по связи, словно вокруг не было этого ада. Его голос — ровный, почти будничный — раздавался в наушнике: «Левый фланг, сектор два. Не высовываться. Перезарядка у них двадцать секунд — после каждого залпа. Используйте это время». Джек почувствовал, как Бет вцепилась в его руку. Рэй, пригнувшись, прикрывал их своим телом, направляя дробовик в сторону ворот. Том лежал ничком, дрожал, но оружие не выпускал. Когда плазма на миг рассеяла песок и дым, Джек увидел башню. Она выросла из-за ворот, как будто её не было раньше — чёрная, игольчатая, уходящая в серо-жёлтое небо. Металл, покрытый то ли ржавчиной, то ли тёмной коркой, гладкие стены без окон. А на вершине, пришвартованные к пилонам, висели силуэты кораблей Мантис. Тяжелых, угловатых, с длинными соплами, развернутыми в сторону поля. Их тень накрыла всех — от края до края. Она давила на грудную клетку, на плечи, на саму волю. Джек понял: если эти корабли поднимутся — с этой башни их ничто не остановит. Ни солдаты, ни ракеты, ни союз. И он посмотрел на башню, как на приговор, который надо было отменить любой ценой. Плазма стихла так же внезапно, как началась. Розовое зарево погасло, оставив после себя только тлеющий песок и чёрные силуэты там, где ещё несколько секунд назад стояли люди. В наушнике раздался голос Стюарта — спокойный, будто он читал сводку погоды:

— Перезарядка. Двадцать секунд. Используйте их.

Джордж уже орал в канал:

— Левый фланг — вперёд, к обломкам! Правый — прикрытие! Не дайте им перезарядиться спокойно!

Бойцы Люпромы рванули из укрытий, перебегая короткими перебежками, падая за новые камни. Оливер со своим полком выдвинулся правее, открыв плотный огонь по створу ворот. Автоматные очереди били в темноту проёма, высекая искры из металла. Тому удалось поднять голову и сделать два выстрела, прежде чем Бет отдёрнула его вниз. Джек искал в голове ответ: как пройти? Башня была слишком хорошо защищена, а плазма выжигала поле перед воротами. Мимо пролетела ракета — это Криптиза вступила в игру. Она ударила в район ворот, подняв столб огня и обломков. Кридич, стоящий за своим вездеходом, щурился, оценивая ущерб.

— Розовый свет — сверху, над воротами, — сказал он в общий канал холодно. — Бейте по ним. Пока они открыты — плазма будет стрелять.

Джек опустил взгляд и сквозь дым увидел у подножия башни темнеющий провал. Не ворота — ниже, почти у самой земли, частично скрытый обломками. Старый технический лаз. Ржавый, узкий, но достаточно широкий для двух человек.

— Джордж, — он нажал на тангенту, — я вижу проход у основания башни. Старый тоннель. Если пробраться туда — можно ударить изнутри.

Голос Джорджа зашипел в наушнике:

— Ты хочешь идти туда?

— Да. С моей группой. Лучше никто не знает подземные ходы.

Тишина. Потом:

— Бери четырёх человек. И прикройте с фланга, я дам вам огневой занавес. И, Джек…

— Да?

— Вернись.

Джек отключил связь и быстро обернулся к своим:

— Бет, Рэй, Амелия, Салик. Пойдёте со мной. Есть проход под башней. Мы ударим изнутри, пока они поливают поле.

Рэй усмехнулся:

— Ну наконец-то нормальный план.

Бет молча сжала винтовку. Малик и Амелия переглянулись.

— Я буду контролировать всё на прицеле. — Сказала Амелия, перезаряжая самодельное снайперское ружьё.

Джек поднял руку, подавая сигнал Джорджу. Тот заметил, кивнул — и через секунду по всей линии открылся шквальный огонь. Люпрома давила на ворота, Криптиза била ракетами по башне, воздух снова наполнился грохотом и дымом. В этом хаосе, пригибаясь, цепочкой, Джек повёл своих к провалу под основанием башни. Джек рванул первым. Пригибаясь, перекатываясь через обломки, он нёсся к тёмному провалу у основания башни. За ним — Рэй с дробовиком, Бет с автоматом, Амелия, которая двигалась почти бесшумно, несмотря на тяжёлую снайперскую винтовку в руках, и Салик — сухой, смуглый, с глазами, которые видели в темноте лучше, чем кто-либо. Огонь Люпромы и Криптизы завывал над головами, разнося розовые вспышки и клубы дыма. Джек не думал — он чувствовал: песок под ногами, жар за спиной, деревянный привкус страха во рту. Рядом дышал Рэй, где-то сзади — лёгкие шаги Амелии, а Салик, несмотря на возраст, двигался так быстро, что Джек едва успевал за ним. Провал оказался старым техническим лазом — ржавый люк, сорванный с петель, и темнота, из которой тянуло холодом. Джек замер на краю, давая остальным спуститься. Салик первым скользнул вниз, через секунду донёсся его приглушённый голос:

— Чисто. Лестница цела.

Джек кивнул Бет — она спустилась следом, затем Амелия, плавно, почти не касаясь ступеней. Рэй остался прикрывать вход, пока Джек не хлопнул его по плечу:

— Теперь ты.

Рэй спрыгнул, и Джек, бросив последний взгляд на поле боя — на пылающий песок, на бегущих людей, на чёрную башню, нависающую над всем, — шагнул вниз. Внутри было темно. Не просто темно — почти осязаемо, как плотная ткань. Единственный свет — от маленьких генераторов на оружиях. Лучи резали темноту, выхватывая ржавые трубы, кабели, плиты старого бетона. Воздух был сухим, с металлическим привкусом, отдающим гарью и машинным маслом. Салик шёл первым, уверенно сворачивая то влево, то вправо. Его голос был тихим, но твёрдым:

— Этот тоннель ещё со времён Старого мира. Мантис перестроили верх, но нижний уровень забыли. Я видел такие схемы в архивах Люпромы. Если идти прямо, через триста метров будет развилка: влево — к генераторам, вправо — к центральному энергоузлу.

— Что нам нужно? — спросил Джек.

Салик остановился и обернулся. Его лицо в свете фонаря выглядело высеченным из камня:

— Энергоузел. Если ударить по нему — плазма отключится. И ворота можно будет брать голыми руками.

— А корабли? — вставила Амелия.

Салик пожал плечами:

— Корабли — выше. На пике башни. Их не получится так просто взять.

Джек кивнул:

— Веди.

Они двинулись дальше. Под ногами скрипел песок, нанесённый сквозь трещины. Где-то сверху, сквозь толщу бетона, доносились глухие удары — бой продолжался. Джек считал шаги, пытаясь запомнить путь. Рядом с ним, чуть позади, шла Бет — её дыхание было ровным, такое пространство ей более привычно. Рэй замыкал группу, прикрывая тыл. Амелия, держа снайперскую винтовку у груди, не произносила ни слова, но её глаза сканировали каждый тёмный угол. Салик свернул вправо. Тоннель расширился, и впереди послышался низкий гул — ровный, мощный, как дыхание огромного зверя. Джек ощутил его вибрацию через подошвы ботинок. В свете фонаря стали различимы силуэты генераторных установок, тянущихся вдоль стен. За ними — глубокая шахта, уходящая вниз, в темноту, откуда поднимался тёплый воздух, пахнущий озоном и чём-то ещё, живым. Салик остановился и поднял руку:

— Мы на месте. За той переборкой — энергоузел. Там кто-то будет.

Джек погасил свет от генератора. Остальные сделали то же. В темноте, в тишине, нарушаемой только гулом генераторов и далёкими ударами боя наверху. Пять человек в сердце башни, на глубине, где их никто не ждал. Джек повернулся к Амелии:

— Найди позицию. Прикрывай нас сверху. Салик, Бет, Рэй — пошли. Осторожно.

Амелия бесшумно скользнула в тень у стены, вскинула снайперскую винтовку и замерла, сливаясь с темнотой. Джек кивнул Салику — тот шагнул к переборке, провёл ладонью по ржавому шву и толкнул створку. Та поддалась с глухим скрипом. Джек пригнулся, вошёл первым, пропуская за собой Рэя, Бет и Салика. Энергоузел оказался огромным — высотой метров десять, с колоннами генераторов, уходящими вверх. Плазменные трубы толщиной в человеческий торс тянулись через всё помещение, лениво пульсируя розовым светом. Воздух дрожал от напряжения. И среди этого света, у подножия дальней колонны, стояли люди. Их было четверо. Неподвижные, как статуи, в тёмной форме без знаков различия. Джек сначала подумал, что они спят — но нет. Они просто ждали. Стеклянные глаза смотрели в одну точку, головы слегка наклонены, руки висят вдоль тел. На висках у каждого — едва заметные точки индикаторов, горящие тусклым зелёным. Провод от затылка уходил под воротник — тонкий, гибкий, вплавленный в кожу. Джек замер, поднял руку, останавливая группу. Бет прижалась к стене, Рэй вскинул дробовик, Салик затаил дыхание.

— Это скетовцы, — прошептал Салик, почти беззвучно. — Криптиза всё-таки владеет этим местом. Страшно подумать, что может случиться на поверхности. Чипы. Они не спят. Они чувствуют движение.

— Они нас видят? — спросил Рэй так же тихо.

— Они видят всё. Но пока мы не угрожаем узлу — они не реагируют.

Джек перевёл дыхание. Четыре фигуры. За ними — пульт управления энергоузлом. Всё, что нужно, — пробраться и остановить подачу плазмы. Но эти четверо стояли между ним и целью. Даже если они «не реагируют» — обойти их невозможно. Он шагнул в сторону, пытаясь обойти сектор видимости. В ту же секунду один из скетовцев дёрнулся — неестественно, резко, как марионетка, — и повернул голову в его сторону. Зелёные огоньки на виске мигнули. Затем он снова замер. Рэй выдохнул сквозь зубы:

— Они на движение. Как тараканы.

Джек кивнул. Если они пойдут прямо — скетовцы атакуют. Если они попытаются прорваться бесшумно — скетовцы почувствуют. Нужно было решение. Он оглянулся на Салика:

— Если вырубить чип — человек погибнет?

Салик покачал головой:

— Если вырубить чип — человек выживет. Но станет овощем. Эти люди отдали себя полностью. Они больше не воины. Они — оружие.

Джек посмотрел на скетовцев. Потом на Бет. Та сжала его руку.

— Тогда мы сделаем быстро, — сказал он. — Глушим всех. Амелия, снимай крайнего слева. Салик — подскажи, куда бить.

Салик поднял палец к виску:

— Основание черепа. Прямо под чипом. Один точный выстрел — и он отключится.

Джек поднял винтовку. Выдохнул. И в ту же секунду скетовцы ожили. Все четверо разом. Рывок через зал — быстрее, чем должно быть, — с неестественной синхронностью. Они не бежали — они неслись, как пружины, выпущенные из механизмов. Рэй успел вскинуть дробовик и выстрелить — грудь ближнего вспыхнула, но он не остановился. Пошёл дальше, неся дыру, с тусклым зелёным свечением за раненой плотью. Бет откатилась в сторону, провела очередь — скетовец дёрнулся, но продолжал двигаться. Джек крикнул:

— Основание черепа! Цельтесь в затылок!

Амелия выстрелила с позиции. Третий скетовец беззвучно осел — зелёный свет на виске погас. Салик скользнул к пульту, уклоняясь от удара четвёртого. Джек сделал два шага вперёд, вскинул винтовку и поймал в прицел затылок второго. Выстрел. Тот упал, дёрнулся и замер. Но ближний — тот, с дырой в груди, — всё ещё шёл. Медленно, но верно. Его рука, судорожно сжатая, тянулась к горлу Рэя. Рэй успел перезарядить, ударил прикладом — скетовец отшатнулся, но не упал. Джек выстрелил ему в затылок. Наконец — тишина. В зале стало пусто. Генераторы гудели. Розовый свет работал. Вокруг — четверо тел, разбросанных у колонн. Джек опустил винтовку. Он почувствовал, что его руки дрожат.

— Энергоузел… — выдохнула Бет.

Салик уже работал с пультом. Он оглянулся через плечо:

— Нужно тридцать секунд. Прикрывайте.

Джек подошёл к одному из скетовцев. Темнокожий мужчина с сединой на висках. Зелёный огонёк ещё мигал — чип боролся за жизнь. Вдруг его глаза на мгновение сфокусировались. Он посмотрел на Джека и его значки покрылись кислотно зелёным цветом. Сирена взвыла резко — режуще, как нож по стеклу. Энергоузел наполнился красным мигающим светом. Джек обернулся: из двух боковых проёмов, синхронно, как по команде, вышли скетовцы. Уже не с пустыми руками — с автоматами. Их было семеро. Семь фигур в тёмной форме, с зелёными огоньками на висках и оружием, направленным в сторону пульта.

— Салик! Сколько?!

— Десять секунд! — Салик не оборачивался, его пальцы летали по панели.

Джек нырнул за ближайший генератор, потянув Бет за собой. Рэй — за соседнюю колонну. Амелия выстрелила с верхней позиции — крайний скетовец дёрнулся и рухнул, зелёный огонёк на виске погас. Но остальные продолжали движение. Открыли огонь на ходу. Розовые трассеры заплясали по полу, выбивая искры из металла, срезая кабели. Джек прижался к генератору, чувствуя, как бетон за спиной крошится от попаданий. Бет, высунувшись, дала короткую очередь — двое скетовцев на миг пригнулись, но не остановились. Они двигались, как механизмы: не бежали, не прятались, просто шли — и стреляли.

— У них нет инстинкта самосохранения! — крикнул Рэй, перезаряжая дробовик.

— Знаю! — Джек выглянул. Пятеро. Они приближались к пульту. Салик всё ещё работал. Над головой Джека просвистел розовый луч. Он вжался в укрытие. Краем глаза увидел, как Амелия сняла ещё одного — шестой упал, но одновременно с этим она вынуждена была сменить позицию. Джек понял: через несколько секунд скетовцы будут у пульта.

— Салик, твою мать! — заорал Рэй, вскидывая дробовик. Выстрел — ближний скетовец отлетел назад, но даже падая, продолжал жать на спуск, и его очередь прошила стену над головой Салика.

— Готово! — Салик ударил по последней клавише.

Пол под ногами дрогнул. Генераторы взвыли, свет в помещении мигнул — и погас. Энергоузел умер. Плазма по всей башне — всё, что питало ворота, защиту, корабли, — отключилось. Тьма стала абсолютной. В ней — только огоньки на висках скетовцев, тускло горящие зелёным. И силуэты Джека, уже вскинувшего ночной прицел. Он выстрелил. Один огонёк погас. Рэй, в темноте, почти на ощупь, выстрелил из дробовика, снося ещё одного. Амелия, пользуясь ночным прицелом и своим преимуществом верхней позиции, работала без промаха. Бет короткими очередями, ориентируясь на зелёные огоньки, выкашивала оставшихся. Через тридцать секунд стрельба стихла. В зале — клубы пыли, запах пороха, запах озона от убитого генератора. Зелёных огоньков больше не было. Джек опустил винтовку. Его дыхание сквозь фильтр было частым, рваным. Вокруг — тела скетовцев. Восемь, десять, они уже сбились со счёта. В тишине после боя, нарушаемой только гулом где-то вдалеке, он услышал, как Салик тихо сказал:

— Энергоузел мёртв. Вся башня обесточена. Если у них есть резервный источник — он ограничен.

Джек кивнул. Он повернулся к Амелии, подходившей к нему сквозь тьму. Её лицо в свете единственного тусклого индикатора на её снайперской винтовке выглядело усталым, но спокойным. Она посмотрела наверх.

— Слышишь? — спросила она.

Джек прислушался. Сверху, сквозь толщу бетона, доносился нарастающий гул. Не тот, что издавала плазма. Это был марш в их сторону. Джек медленно обернулся. Голос Кридича Вордса разнёсся по энергоузлу, отражаясь от металлических стен. У проёма, через который они вошли, стоял главный земдюн. За его спиной — ровные ряды бойцов Криптизы в чёрной форме, с оружием наготове. Десятки — в темноте сложно было сосчитать. Зелёные индикаторы на их шлемах горели ровно, без единого колебания. Настоящие солдаты, а не марионетки со скетовскими чипами. Те, кто будут стрелять осознанно. Джек не опустил винтовку. Он смотрел прямо на Кридича, стараясь не выдавать дыханием ту тяжесть, что легла на грудь. Бет рядом с ним, замерла, палец на спусковом крючке. Рэй медленно повёл стволом дробовика в сторону Вордса. Амелия, всё ещё на позиции, не двигалась — но её снайперский прицел, Джек был уверен, уже взял земдюна в своё перекрестье. Салик, стоящий у пульта, перевёл взгляд с одного лица на другое, оценивая, просчитывая, понимая.

— Вы слишком далеко зашли, — голос Кридича оставался ровным, почти будничным, как будто он обсуждал, какая погода на поверхности. — Операция должна была закончиться на выжигании плазмой. А вы, люпромовцы, — отдать честь и сгинуть в пламени.

Джек сжал цевьё винтовки так, что побелели костяшки.

— Ты использовал нас как наживку.

— Как расходный материал, — поправил Кридич без тени сожаления. — Разница тонкая, но принципиальная. Вы должны были погибнуть здесь. Все. Но ты, Фрей, твои люди — вы все строите из себя поганых героев. Генератор отключён, корабли стоят без энергии, ворота больше не защищены. Вы отключили наши машины. Он сделал шаг вперёд. Бойцы Криптизы шагнули следом, рассредоточиваясь веером. Оружие направлено на группу Джека.

— Поэтому, как предателей принципов Криптизы, мы обязаны вас расстрелять. Сейчас.

Тишина. Где-то наверху, сквозь бетон, глухо доносился гул — бой продолжался и уже явно не с Мантис. Но здесь, внизу, время будто остановилось. Джек смотрел на Кридича, и в голове проносились варианты: броситься на него, попытаться прорваться, выторговать время, чтобы Амелия успела выстрелить. Но за спиной Кридича — стволы, направленные на них. И даже если Амелия снимет земдюна — остальные откроют огонь. У них есть секунда, может, две. И нет никакой гарантии, что они успеют добежать до укрытий. Джек почувствовал, как Бет на мгновение прижалась плечом к его плечу. Это был не жест поддержки — это был сигнал: она готова. Она будет драться до конца. Рядом, на границе видимости, Амелия дала короткий сигнал — одними пальцами: "Могу снять затылок. Скажи слово". Но Джек не сказал. Вместо этого он сделал шаг вперёд, оторвав ствол винтовки от груди Кридича. Медленно. Демонстративно вскинул её за спину — стволом вверх, показывая: не угрожаю.

— Ты прав, — сказал он. — Операция должна была закончиться на выжигании плазмой. Ты прав, что мы должны были сдохнуть намного раньше. И ты прав, что по вашим законам — мы предатели.

Он сделал ещё шаг. Уже почти вплотную к Кридичу. Их разделял один шаг.

— Но скажи мне, Вордс. Ты пришёл сюда, чтобы расстрелять нас. А Заманилов знает, об этом?

Кридич качнул головой:

— Заманилов? Я — главный земдюн. Это моя операция.

Джек улыбнулся. Коротко.

— Тогда, может, тебе стоит узнать, что за твоей спиной уже стоит твой дуксис с другим мнением?

Кридич не обернулся. Но его бойцы — да. На мгновение стволы дрогнули, направляясь в сторону прохода, откуда они вошли. Это было мгновение — короткое, как вспышка. И Джек его использовал.

— Стреляй! — крикнул он.

Выстрел Амелии пришёлся не в Кридича и не в его бойцов. Она сняла с потолка тяжёлый распределительный щит, и тот рухнул вниз, между Кридичем и Джеком, высекая сноп искр и поднимая тучу пыли. В ту же секунду Джек — рванулся. Он схватил Бет за руку и бросил её в сторону генератора, за которым они прятались раньше. Рэй, уже поняв манёвр, катнулся вправо, вскинув дробовик. Амелия, сменив позицию на одно движение, уже взяла на прицел крайнего бойца Криптизы. Джек рванулся в сторону, увлекая Бет за генератор. Рэй откатился вправо, вскинув дробовик. Амелия уже сменила позицию, держа на прицеле бойцов Криптизы. Салик прижался к пульту, оценивая обстановку. Кридич, кашлянув от пыли, выпрямился и холодно произнёс:

— Глупо.

Он поднял руку. Скетовцы, стоявшие у колонн, ожили. Зелёные огоньки на их висках мигнули синхронно — и двадцать автоматов поднялись, нацелившись на укрытия Джека. Они открыли огонь без предупреждения. Джек прижался к генератору, чувствуя, как пули выбивают искры из металла. Бет, ответив очередью, свалила двух скетовцев, но те продолжали наступать, перешагивая через упавших. Рэй, матерясь, перезарядил дробовик. Салик, пригнувшись, крикнул:

— Вентиляция! Слева, за пультом!

Джек посмотрел. Ржавая решётка метра на полтора. Если доберутся — смогут уйти. Но скетовцы зажимали их с двух сторон, а бойцы Криптизы, рассредоточившись, отсекали пути отхода. Кридич, стоявший за спинами скетовцев, смотрел на Джека без эмоций:

— Ты проиграл, Райдер. Сложи оружие — и я обещаю, умрёшь быстро.

Джек выдохнул, посмотрел на Бет. Она кивнула. Он сжал её руку и тихо произнёс:

— Прикрой меня.

Бет выскочила из-за генератора, стреляя на ходу. Скетовцы на миг отвлеклись — двое упали, пробитые автоматной очередью. Джек рванул к вентиляции, перекатился, вскинул винтовку и дал длинную очередь, прижимая скетовцев к колоннам. Салик уже срывал решётку. Амелия, с верхней позиции, сняла ещё троих — зелёные огоньки гасли один за другим.

— Живо! — крикнул Джек, пропуская Салика в шахту. За ним нырнула Бет, потом Рэй, прикрывая отход последним выстрелом.

Амелия замерла на миг, глядя на Джека. Из-за генераторов уже выходили скетовцы — их было слишком много. Кридич что-то кричал, но его голос тонул в грохоте очередей.

— Вперёд! — Джек крикнул, но она не пошла за ними. Она продолжила палить по скетовцам, акцентируя внимание на себя. Салик протолкнулся через подземельников и отобрал дробовик у Рэя.

— Мы останемся. Идите.

Джек на мгновение посмотрел на Салика, потом на Амелию и кивнул, надевая фильтрующую маску. Ржавая заслонка захлопнулась за ними с лязгом, пули застучали по металлу — но уже глухо, будто сквозь вату. Джек, тяжело дыша, прижался спиной к холодной стене вентиляции. Темнота, узкое пространство, запах ржавчины и пороха. Бет рядом, её дыхание сбитое. Рэй впереди, подсвечивая фонарём.

— Салик… Амелия… — прошептала Бет.

Джек сжал челюсть. Он не ответил. Не мог. Они остались там — прикрывать отход. Он знал, что это значит. Но если он остановится сейчас — их жертва будет напрасной.

— Вперёд, — сказал он глухо.

Рэй пополз первым, освещая путь. Вентиляция шла вверх, под небольшим уклоном, и через несколько минут туннель оборвался решёткой. Рэй толкнул её плечом — она поддалась, со скрежетом отвалившись в сторону. В лицо ударил горячий воздух, смешанный с гарью и дымом. Джек вылез наружу, щурясь от света. И замер. Они были на нижнем ярусе башни, на открытой площадке, огороженной обломками армированного бетона. Внизу, в нескольких метрах, расстилалось поле боя — то самое, по которому они шли в атаку. Теперь оно выглядело как мясорубка. Трупы. Сотни трупов. Они лежали повсюду — в неестественных позах, в лужах чёрной крови, вперемешку с обломками техники и изувеченными генераторами. Форма Люпромы была повсюду — зелёные нашивки, разорванная броня, пустые глаза, смотрящие в мутное небо. Джордж. Стюарт. Оливер. Возможно, гдее-то среди этих тел — а может, в груде пепла. Джек не узнавал лиц. Он видел только масштаб. Вдалеке, среди дымящихся обломков, двигались фигуры в тёмной форме. Скетовцы. Не с автоматами — с холодным оружием. Длинные клинки, крючья. Они шли медленно, деловито, как мясники на бойне. Один из них наклонился над раненым — парень в рыжей форме, который ещё шевелился, тянул руку к разорванной груди. Скетовец занёс клинок. Раненый вскрикнул. Крик оборвался. Бет рядом с Рэем схватила его за руку, вцепилась, как будто пыталась удержать его на месте. Её лицо было белым, как песок под ногами.

— Боже… — выдохнул Рэй, опуская дробовик. Он смотрел на поле, и в его глазах не было ничего, кроме ступора. — Джек. Все мертвы. Все.

Джек не отвечал. Он смотрел на скетовца, который вытирал клинок о чью-то куртку. Он смотрел на поле, усеянное телами людей, которых он вёл в бой. Людей, которые доверяли ему. Людей, которые умерли из-за плана Кридича. Он медленно, очень медленно поднял винтовку.

— Джек, нет, — Бет потянула его назад. — Их там десятки. Поле простреливается. Нас уничтожат, даже не заметив.

Джек услышал шаги за спиной. Он резко обернулся, вскидывая винтовку — и замер. Из-за груды обломков, шатаясь, вышел Стюарт. Живой. Грязный, с разорванным наплечником, с дорожкой крови на виске, но живой. В руке он сжимал пистолет, но опустил его, увидев Джека.

— Стюарт… — выдохнул Джек. Внутри что-то дрогнуло — неожиданное, тёплое, почти забытое. Он сделал шаг вперёд, схватил Стюарта за плечи, вглядываясь в лицо. — Ты живой. Как? Я думал… Я видел, как вас накрыло.

Стюарт криво усмехнулся — той самой усмешкой, которая означала не всё так просто:

— Почти накрыло. Бетонная плита решила, что я ей понравился. Прижала к земле, но не убила. Откопался, когда стрельба стихла.

Джек кивнул, сжимая плечо Стюарта. Потом перевёл взгляд на второго человека. И здесь радость встречи схлынула, уступив место напряжению. Мужчина стоял чуть позади Стюарта, невозмутимый, как статуя. Высокий, сухой, в длинном чёрном пальто, которое выглядело слишком чистым для поля боя. Седые волосы, зачёсанные назад, острые, внимательные глаза. Лицо спокойное — почти светящееся внутренним знанием, которого никто вокруг не разделял. Но внимание Джека привлекла не внешность. Правая рука незнакомца. Она была не человеческой. Металлические фаланги, тёмный сплав, тонкие тяжи сухожилий, которые двигались под прозрачной плёнкой, — всё это было вплавлено в локоть, переходя в плечо. Рука тисоида — не просто протез, а нечто большее, живое, чужеродное. Она двигалась с лёгкостью, которой не бывает у механики, — плавно, с чуть заметным гудением. Пальцы сжимались и разжимались, будто ощупывали воздух.

— Познакомься, — сказал Стюарт, перехватив взгляд Джека. — Майкл Пеннер.

Джек не сразу подобрал слова. Имя было знакомым. Майкл Пеннер — человек, о котором ходили легенды. Повстанцы Рез-нова, действующие в серой зоне между территориями Мантис и корпоративных анклавов. Никто не знал, где его база, сколько у него людей и чего он хочет на самом деле. Но все знали, что он появляется, когда чаша весов готова качнуться, — и всегда в пользу тех, кто считается обречённым. Майкл сделал шаг вперёд, пружинистой походкой, и протянул здоровую руку. Голос у него был неожиданно мягким, чуть хрипловатым:

— Джек Райдер. Я наслышан о вас. Очень наслышан.

Джек пожал руку, не сводя глаз с лица Пеннера. Тот улыбался — но улыбка не касалась глаз. Они были широко открыты, почти стеклянные, и в них жило что-то… тёплое и одновременно чужое, как свет далёкой звезды.

— Вы представляете, что половина операций Криптизы в этом регионе финансировалась через подставные счета? — спросил Майкл, глядя куда-то мимо Джека. — Я три года убеждал их, что главный бухгалтер — мой человек. Они утверждали, что подчинённый, но я знал: это был его брат. Один был в курсе, второй — нет.

Стюарт переглянулся с Джеком и тихо произнёс:

— Он всегда так. Начинает с одного, заканчивает другим, а потом оказывается, что он был прав, просто не в том порядке.

Рэй усмехнулся, кивнув на металлическую руку:

— И давно ты с ней?

Майкл посмотрел на свою руку, пошевелил пальцами. В его глазах мелькнуло что-то далёкое, почти тоскливое.

— Достаточно, чтобы понять: люди боятся не машин. Они боятся того, что машины внутри нас.

Он развернулся и, не дожидаясь ответа, двинулся вдоль обломков к лестнице, ведущей вверх. Майкл остановился у лестницы, не сделав и трёх шагов. Он обернулся, и в его глазах промелькнуло что-то странное — не усталость, не страх, а тихое знание, которое он давно носил в себе и наконец решил разделить.

— Нет, — сказал он. — Мы не пойдём на пирсы.

Джек шагнул вперёд:

— Что? Криптиза убивает наших людей. Если мы не остановим их —

— Если мы остановим их, — перебил Майкл, — то выиграем один день. Один день, Джек. А завтра Криптиза внедрит новые чипы в новые головы, и всё повторится снова. Поле боя залито кровью. Твои люди мертвы. И они умрут снова, если мы будем бороться с каждой башней по отдельности.

Он подошёл ближе, и его металлическая рука тихо загудела, перебирая пальцами воздух, словно плетя невидимую нить.

— Я видел это. Десять лет. Десять лет я смотрю на эту войну со стороны, и я понял одно: никто из нас не видит её целиком. Люпрома думает, что воюет за территорию. Мантис — за зрелище. Криптиза — за власть. Но всё это — лишь верхушка. Настоящая причина, настоящий двигатель всего этого находится в одном месте. В Корт'рите.

Джек нахмурился:

— Корт'рит? Я слышал это название. Легенды. Мифы.

— Это не легенда, — голос Майкла стал тише, почти шёпотом, но в нём звучала железная уверенность. — Корт'рит — это стены. Стены, построенные до того, как атлантический океан осушили. Они воздвигались между двумя континентами, чтобы осушить то пространство, на котором теперь наше Атлантическое кольцо, и именно там можно увидеть причину, по которой война идёт вечно.

Он посмотрел на дым, поднимающийся над полем боя:

— Мы, повстанцы, мы ждали момента, когда кто-то достаточно отчаянный и достаточно живучий дойдёт до этой точки.

Он перевёл взгляд на Джека. В его глазах не было безумия — только холодная, ясная решимость.

— Мы должны уйти с поля боя. Пусть Криптиза думает, что выиграла. Им плевать на эту башню — они готовятся к большему. А мы... мы отправимся в Корт'рит. Узнаем, что там скрыто. И тогда поймём, как закончить эту войну по-настоящему.

Тишина. Джек пришёл сюда отомстить. Он потерял людей. Салика. Амелию. Сотни других, чьи имена он знал. А теперь этот человек предлагает просто уйти.

— Ты просишь меня бросить мёртвых, — сказал Джек глухо.

Майкл покачал головой:

— Я прошу тебя перестать умирать за тех, кто уже мёртв. И начать думать о тех, кто ещё может жить. Посмотри на поле, Джек. Это не последнее сражение. Это только начало. И если мы не узнаем, что происходит на самом деле, — таких полей будет ещё тысяча. Сотни тысяч мёртвых. И все они будут умирать зря.

Бет шагнула вперёд, встав рядом с Джеком. Она посмотрела на Пеннера долгим, изучающим взглядом:

— Откуда нам знать, что ты не ведёшь нас в ловушку?

Майкл усмехнулся — горько, по-доброму, почти отечески:

— Если бы я вёл людей в ловушки — меня бы здесь не было. Я выживаю, потому что я никогда не вру тем, кто может мне доверять.

Он протянул здоровую руку. Джек посмотрел на неё. Потом на Стюарта — тот кивнул, медленно, но уверенно. Стюарт уже был рядом с Майклом и, кажется, уже принял это решение раньше. Рэй сплюнул на песок:

— Значит, бросаем всё и идём к чертовым стенам, которых даже на картах нет? Звучит как план.

Джек молчал. Внутри шла борьба: долг, ярость, память. Но где-то в глубине, под всей тяжестью, жила мысль: Люди погибли, но не для того, чтобы он погиб рядом с ними. Они погибли, чтобы он искал ответ дальше. Он взял руку Майкла и пожал её:

— Мы идём к Корт'риту. Но если это окажется тупиком — я лично вышибу тебе зубы.

Майкл улыбнулся. — Значит решено.

Глава 11 - Правда о Корт'рите.

Вездеход двигался по мёртвой земле — низкий, угловатый, обшитый панелями, которые меняли цвет под окружающую среду. Корпус переливался серо-бурым, сливаясь с пустошью, и только шлейф пыли выдавал движение. Внутри было тесно и темно; пахло машинным маслом и старым потом. Джек сидел у борта, положив винтовку на колени. За мутным иллюминатором тянулись бесконечные обломки — того, что когда-то было дорогой, а теперь превратилось в ленту рваного бетона и ржавой арматуры. Мысленно он всё ещё был там, на поле. Розария, Джордж, Салик, Амелия, Оливер. Он сжал челюсть и перевёл взгляд на Майкла. Тот сидел в кресле водителя, но руля перед ним не было. Вместо этого он держал левую руку над голографической панелью, которая проецировалась с его запястья. Пальцы двигались плавно, едва касаясь светящихся линий, и вездеход послушно менял направление, огибая особо глубокие воронки. Металлическая правая рука — тисоидная, чужеродная — лежала на подлокотнике, и её индикаторы тихо пульсировали в такт движению.

— Красиво, — тихо сказал Рэй, наблюдая за панелью. — Сам собрал?

Майкл повернул голову, усмехнулся:

— Сам себя уговорил, что это была моя идея. На самом деле — она долго не хотела ко мне приживаться, после того, как я долго пытал её хозяина. Разумные тисоиды, лидеры — это отдельная практика психоизлучения. Их визги вызывают у меня мандраж.

— Любопытно, — хмыкнул Рэй. — И как оно?

— Иногда рука говорит со мной. Шёпотом. Советует, куда идти.

Рэй хотел что-то ответить, но Бет ткнула его локтём в бок. Майкл рассмеялся — сухо, каркающе:

— Не бойся, парень. Шёпот обычно молчит, когда я ем.

В дальнем конце отсека, на двух откидных сиденьях, расположились спутники Майкла. Джек успел лишь мельком взглянуть на них при посадке — и с тех пор они не проронили ни слова. Один — широкоплечий, с грубым шрамом через всю щёку, сжимал старый автомат, как будто это было продолжение его тела. Второй — худой, с бледным лицом и коротко стриженными волосами, сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Оба — в одинаковых серых комбинезонах, с нашивкой перечеркнутого слова скет.

— Это матросы, — Майкл перехватил взгляд Джека. — Они работают на меня, потому что я однажды вытащил их из-под завала в Южном секторе. С тех пор считают, что я спас им жизнь. Я не спорю — спорить с теми, кто молится на тебя, неблагородно.

Широкоплечий повернул голову и коротко кивнул Джеку. Худой остался неподвижным, но Джек заметил, как его пальцы на мгновение сжались. Стюарт, сидевший рядом с Джеком, негромко сказал:

— Случайные знакомства — вполне в манере Майкла.

Майкл не обернулся. Его палец остановился на голографической панели, и вездеход замедлился.

— Мы почти на месте, — сказал он, кивнув вперёд. — Смотри.

Все прильнули к иллюминаторам. Из серой мглы выступила стена.

Она была огромной — настолько, что у Джека перехватило дыхание. Она поднималась, уходя в облака, теряясь в них, занимая собой весь горизонт. Чёрная, гладкая, как стекло, но шершавая, как старая кожа. Это не было зданием — это был разлом. Граница между мирами. Джек вспомнил слова Майкла: «Огромные стены между двумя континентами». Теперь он видел их воочию.

— Раньше это было дно океана, — сказал Майкл, останавливая вездеход. — Когда пришёлся один из трёх предупредительных ударов мантис, до того как они приземлились, появился разлом в тектонических плитах, вода ушла, оставив гигантские кратеры. Кто-то построил тут, внизу, город. А кто-то другой — велел построить стены, чтобы город не накрыл остальной океан. Добро пожаловать в Корт'рит — старейшее поселение на Земле новой эры.

Джек не нашёл слов. Он смотрел на стену, чувствуя себя муравьём перед горой. Бет рядом прижалась к стеклу, и в её глазах отразился тот же благоговейный страх.

— Как мы туда попадём? — спросил Стюарт.

Майкл поднял металлическую руку. На её предплечье вспыхнула карта — трёхмерная, с движущимися точками. Он провёл пальцем по одной из линий:

— Старый грузовой шлюз. Три километра южнее. Раньше его использовали для доставки оборудования. Сейчас он заброшен — если верить моим данным он не заперт.

Вездеход замедлился. Майкл потянул средний палец, останавливая движение, и все прильнули к смотровым щелям. Сначала Джек услышал звук — тонкий, пронзительный, как будто где-то рядом работала циркулярная пила. Потом увидел их. Три тени, скользящие низко над землёй, — они приближались со стороны стены, вырастая из серой дымки. Каждый дрон размером с крупную птицу, с вытянутым металлическим телом и длинным, игольчатым хоботком — сенсором, который покачивался в воздухе, будто нюхая. Они летели неровно, рывками, издавая то самое жужжание — визгливое, навязчивое, заставлявшее зубы сжиматься.

— Москиты Мантис, — тихо сказал Майкл, и голос его стал жёстче. — Они сканируют поверхность. Ловят тепло и движение. Если нас заметят — вызовут патруль.

Джек сжал винтовку, не отводя взгляда от дрона, который прошёл в нескольких метрах от вездехода. Хоботок дрона качнулся в их сторону, замер, будто принюхиваясь. Джек затаил дыхание.

— Они нас видят? — прошептала Бет.

— Маскировка держит оптический спектр, — ответил Майкл, не сводя глаз с голографического дисплея. — Но тепловой — нет. Если они сменят режим — мы засветимся.

Дрон завис. Его хоботок медленно повернулся, указывая прямо на вездеход. Жужжание стало громче. На корпусе дрона загорелся красноватый огонёк — он мигнул дважды, трижды. У Джека рука сама легла на спусковой крючок.

— Не стреляй, — жёстко осадил его Майкл. — Если мы покажем агрессию — они атакуют и вызовут подмогу. Тише.

Дрон повисел ещё несколько секунд. Потом его хоботок развернулся, и он скользнул дальше, к стене, где его встретили два других. Они построились треугольником и ушли в серую мглу, оставив за собой утихающий визг. Джек медленно выдохнул. Он не заметил, как его ладонь вспотела на цевье.

— Это было близко, — сказал Рэй, опуская дробовик.

Майкл не ответил. Он коротко постучал пальцем по панели, и вездеход снова ожил, бесшумно разворачиваясь к тёмному проёму шлюза. Двери были массивными, покрытыми слоем ржавчины, но их створки не сходились до конца — между ними оставалась щель шириной в ладонь. Майкл направил вездеход в щель, и они вжались в кабину, когда борта заскрежетали о камень. Внутри было темно. Единственный свет — фара на носу вездехода, вырывавшая из мрака ржавые стены, облупившуюся краску и бетонный пол, покрытый глубокими трещинами. Вездеход, урча, вполз в темноту, и за ними медленно, со скрежетом, сомкнулись створки шлюза. Майкл заглушил двигатель. Наступила тишина — звенящая, плотная. Пахло сыростью, старостью и чем-то ещё — сладковатым, химическим, чуждым.

— Мы внутри Корт'рита, — сказал Майкл.

Майкл включил фонарь на предплечье здоровой руки. Узкий луч вырвал из темноты ржавые перила и бетонную лестницу, уходящую вверх. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, с привкусом железа и старой химии.

— Грузовой терминал, — сказал Майкл, ступая на первую ступень. Свет металлической руки загудел, проецируя на стену схему. — Ниже — старый исследовательский сектор. Именно там, по моим данным, хранится то, что нам нужно.

Джек двинулся следом, держа винтовку наготове. За ним — Бет, потом Рэй, Стюарт и двое матросов. Они поднимались молча, и каждый шаг отдавался эхом в узком пространстве. Стены здесь были гладкими, но покрытыми слоем копоти и тонкой паутиной трещин. Кое-где виднелись надписи — выцветшие, полустёртые, на языке, которого Джек не знал. Майкл провёл пальцем по одной из них и тихо произнёс:

— Барьер между первичным и вторичным. Они знали, что делают.

Они прошли через несколько дверей — часть была открыта, часть заварена. Майкл останавливался у каждой, сверяясь с картой. Подойдя к одной из дверей, на которой висел красный глазок — сканер, он подвёл к ней запястье и дверь с шипением отворилась. За дверью оказался длинный коридор с низким потолком, стены которого были усеяны ржавыми трубками и кабелями, свисавшими, как мёртвые лианы. В конце коридора — массивная дверь, явно герметичная, с круглым штурвалом по центру. На двери висел старый, выцветший знак с изображением лика тисоида.

— Вот здесь, — сказал Майкл, останавливаясь. Он повернул штурвал — тот поддался со скрежетом, и дверь со вздохом открылась, выпуская облако холодного воздуха. Джек шагнул внутрь и замер. Это была лаборатория — старая, брошенная, но сохранившая следы былой деятельности. Вдоль стен тянулись столы с приборами, покрытыми пылью и ржавчиной. На одном из столов стояли пробирки с остатками жидкостей — некоторых из них Джек никогда не видел. Но в центре комнаты, на отдельном пьедестале, лежал предмет, который притягивал взгляд. Это была матрица. Небольшая пирамида из тёмного металла, с гранями, которые будто светились изнутри. По поверхности бежали линии — микроскопические, переливающиеся, — как будто устройство было живым. Оно лежало в углублении, повторявшем его форму, и под ним тускло мигала панель управления. Майкл медленно подошёл к пьедесталу. Его металлическая рука загудела сильнее — индикаторы замигали почти в такт с линиями на матрице. Он протянул здоровую руку, но на полпути остановился и посмотрел на Джека.

— Ты знаешь, что это? — спросил он.

— Выглядит как ключ, — ответил Джек.

— Это ключ. Но не к двери. Это ключ к системе навигации Ни'андра. Того самого, откуда мы пришли. С его помощью мы сможем запустить корабли Мантис прямо в их главную кладку. — Майкл посмотрел на пирамиду, и в его глазах мелькнул тёплый, почти детский огонёк. — Старые технологии. Они были умнее нас. Они оставили это здесь, чтобы однажды кто-то смог закончить их незавершённую работу. Он осторожно опустил руки на пирамиду. На мгновение комната наполнилась гулом — низким, вибрирующим. Линии на матрице вспыхнули ярче, и Джеку показалось, что он слышит чей-то далёкий голос, почти нашёптывающий. Потом всё стихло. Майкл поднял пирамиду и спрятал её во внутренний карман бордовой куртки.

— Мы идём на балкон, — сказал он, поворачиваясь к выходу. — Вы должны кое-что увидеть.

Он повёл их обратно по коридору, но не к лестнице, а в другую сторону — через разрушенный зал с высокими окнами, выходящими на небо. Стекла было покрыто трещинами, но не выбиты. Майкл толкнул створку, и она со скрипом открылась, впуская ветер — горячий, сухой, с привкусом, от которого у Джека защипало в носу. Джек шагнул на балкон и остановился, поражённый. Перед ними, до самого горизонта, расстилался океан. Но это была не вода. Он был ровным, плотным и желтовато-зелёным, как старая медь. Жидкость покрывала землю сплошным слоем, и там, где её касался ветер, вздымались не волны, а пузыри, лопающиеся с лёгким шипением. От океана поднималась вверх дымка — сернистая, едкая, которую ветер гнал вглубь суши. Джек непроизвольно поднёс руку к лицу, прижав маску плотнее.

— Серная кислота, — подтвердил Майкл, встав рядом с Джеком. Его голос был ровным, будто он говорил о погоде. — Мировой океан. Тот самый, что когда-то давал жизнь. Теперь он убивает за секунды. Кожа, металл, бетон — всё растворяется. Это следствие великого порабощения. Мантис сначала закидали землю тремя зарядами антиматерии, а спустившись, начали массово застраивать планету своими фабриками – крилями. Именно они до сих пор производят крилсеры, заполняющие нашу атмосферу их атмосферой. Сернистый газ быстро обратил мировой океан в кислоту.

Джек смотрел на бесконечную жёлто-зелёную гладь. Пузыри лопались с лёгким шипением, и от этого звука по спине бежали мурашки. Он вдруг почувствовал себя крошечным, ничтожным перед этим мёртвым океаном. Это было не просто место. Это была могила.

— А это, — Майкл поднял металлическую руку и указал на горизонт, — смотри.

Джек прищурился. Вдалеке, за дымкой сернистых испарений, горел огонёк. Одинокий, но яркий, неестественно чёткий. Он пульсировал ровно, как сердце.

— Город?

— Основная колония Мантис, — сказал Майкл, и в его голосе появилась непривычная жёсткость. — Он стоит на том, что осталось от Восточной Африки. Там их база, их заводы, их управляющие центры и кросс площадка для переправы кораблей. Оттуда они ведут войну. И туда мы отправим их собственные корабли, когда вернёмся на Ни'андр и вставим ключ.

Джек долго смотрел на огонёк. Где-то там — враги. Не те, кто стреляет из-за укрытий, а те, кто сидит в тёплых кабинетах и управляет всем этим. Те, кто вживляет людям чипы и шлёт их умирать за свои интересы. Он сжал кулаки.

— Эти корабли, — сказал он, — после запуска направятся прямо туда?

— Прямо в сердце, — подтвердил Майкл. — Старые навигационные модули Корт'рита были созданы для того, чтобы показать им дорогу. Жители Корт'рита, — он указал вниз, на мёртвый океан, — ненавидели Мантис задолго до того, как появилась Люпрома или Криптиза. Они построили это, чтобы однажды уничтожить их раз и навсегда. Но не успели.

Он повернулся к Джеку, и в его глазах вспыхнул холодный, расчётливый огонёк:

— Теперь успеем мы.

Некоторое время все молчали, глядя на огонёк за горизонтом. Ветер трепал волосы, нёс запах серы и чего-то мёртвого. Бет подошла к Рэю и встала рядом, не касаясь, но он чувствовал её тепло. Рэй присвистнул:

— Ну ничего себе. А я думал, мы просто повоюем за холм.

— Холмы кончились, — тихо сказал Стюарт.

Майкл застегнул куртку, пряча матрицу глубже:

— Возвращаемся. Нам нужно успеть зайти на Ни'андр, вставить ключ и запустить корабли до того, как Криптиза что-то заподозрит. У нас есть сутки, не больше.

Они спустились обратно в коридор. Вездеход стоял там же — тёмный, приземистый, готовый уносить их прочь из этого мёртвого места. Матросы уже сидели на местах, широкоплечий — у оружия, худой — у карты. Джек запрыгнул внутрь, помог Бет, и Майкл снова поднял левую руку к голографической панели. Вездеход ожил, плавно разворачиваясь к выходу из шлюза. Двигатели загудели тише, когда Майкл погасил основные фары, оставив лишь тусклые габариты. Они двинулись к щели между створками. Вездеход выехал из шлюза, оставляя позади тёмный проём. Серый свет мёртвой пустоши снова окружил их, и Джек почувствовал, как напряжение чуть отпускает плечи. Майкл вёл машину вдоль стены, держась ближе к теням, и его пальцы двигались по голографической панели мягко, привычно. Некоторое время в кабине стояла тишина. Джек смотрел в смотровую щель на бесконечную равнину обломков и пыли, и в голове его крутились вопросы, которые он не решался задать вслух. Но тишина давила, и наконец он повернулся к Майклу.

— Почему они до сих пор не стёрли нас с лица земли? — спросил Джек. — Мантис. Они сильнее. У них технологии, которые мы даже не понимаем. У них корабли, оружие, чипы. Если они могут сидеть за океаном серной кислоты и управлять всем этим, почему они просто не уничтожат всех нас? Не бомбят города, не травят воздух. Вместо этого они играют в войну через марионеток, как Криптиза.

Майкл молчал несколько секунд, глядя на дорогу. Потом он слегка повернул голову, и в его глазах мелькнуло что-то странное — не презрение, а знание.

— Потому что люди для них — не враги, Джек. Люди для них — помеха. Мусор, который мешает под ногами. Ты не воюешь с муравьями, когда строишь дорогу. Ты просто отгоняешь их или сметаешь, когда они попадаются под колёса.

Джек нахмурился:

— Но вы говорили, что они захватывают земли, базы, ресурсы.

— Для переправы, — Майкл постучал пальцем по панели, и вездеход чуть изменил курс. — Ни'андр для них — блокпост. Промежуточная станция на пути к чему-то гораздо большему. Земля — лишь точка на маршруте. Им нужно удерживать эту точку, чтобы проводить корабли через свою сеть. А для этого им не нужно убивать всех людей. Им нужно лишь, чтобы люди убивали друг друга сами.

Он повернулся к Джеку, и его лицо стало серьёзным:

— Тисоиды не хотят воевать с человечеством. У них война с космической империей, которая в тысячи раз больше и древнее нашей планеты. Земля для них — как камень в реке. Небольшое препятствие, которое можно использовать для опоры. Поэтому они сотрудничают с Криптизой. Зачем тратить ресурсы на подавление людей, если можно позволить людям уничтожать себя самим? Криптиза получает власть и технологии, а Мантис — бесперебойную работу своих станций. Ни одной лишней пули.

Джек помолчал, переваривая услышанное. Потом он тихо произнёс:

— Мы для них — даже не враги. Мы — фон.

Майкл кивнул:

— Хуже того, Джек. Мы для них — инструмент. Пока человечество воюет само с собой, Мантис свободно перемещают флоты, строят базы, подготавливают плацдарм для своей настоящей войны. Каждая война между Люпромой и Криптизой — удар по нашей собственной способности сопротивляться. Каждая смерть — их победа, даже если они не стреляли.

Джек сжал кулаки. Внутри всё кипело — ярость, гордость, отчаяние. Он посмотрел на свои руки, на шрамы. Вся его жизнь — борьба. И вдруг оказалось, что эта борьба была лишь пешкой на чужой доске.

— И как нам с этим бороться? — спросил он глухо.

Майкл усмехнулся — горько, но с огоньком:

— Для начала — перестать быть предсказуемыми. Ударить туда, откуда нас не ждут. Именно поэтому мы вернулись за ключом. Корабли Мантис — не просто оружие. Это мост между их миром и нашим. Если мы направим этот мост обратно в их сердце, мы покажем, что человечество — не муравей, а жало.

Стюарт, сидевший сзади, кашлянул:

— Красиво сказано. Осталось только довезти ключ и не сдохнуть по пути.

Майкл хмыкнул, но не ответил. Он перевёл взгляд на дорогу, и в этот момент его пальцы на голографической панели едва заметно дрогнули. Вездеход замедлился. Джек проследил за его взглядом и увидел: впереди, на пустыре, в полусотне метров, стояла одинокая фигура. Высокая, в тёмном плаще с опущенным капюшоном. Свет от габаритных огней вездехода вырвал из темноты бледное лицо с острыми чертами и глазами, светящимися зелёным. Машина остановилась. Майкл тихо произнёс одно имя, и в кабине повисла давящая тишина:

— Шейнер.

Майкл не выключил двигатель. Вездеход стоял, низко урча, фары выхватывали из темноты фигуру Шейнера. Он не двигался. Просто стоял, сложив руки на груди, и его зелёные глаза смотрели прямо на лобовое стекло. Джек потянулся к винтовке, но Майкл остановил его движением здоровой руки.

— Не надо, — сказал он тихо, почти безразлично. — Ему не нужна причина, чтобы стрелять. Он сам по себе причина.

Майкл открыл дверцу и спрыгнул на пыльную землю. Джек видел через смотровую щель, как Майкл расправил плечи и пошёл навстречу Шейнеру. Не соря, не оглядываясь. Спокойно, как человек, который давно перестал бояться того, кто идёт за ним по пятам. Джек не сдержался и вылез следом, держа оружие наготове. Бет и Стюарт остались в машине, но Джек видел, как Бет перевела автомат в боевое положение. Шейнер ждал. Он стоял так неподвижно, что казался частью пустоши. Когда Майкл подошёл на расстояние нескольких шагов, Шейнер качнул головой. Голос у него был низкий, скрипучий, как несмазанная петля:

— Майкл. Двое суток без сна. Я думал, ты никогда не выйдешь.

Майкл улыбнулся — без тени тепла:

— В клубе ты пришёл и всю мазу обломал, слушал бы музыку и потягивал что-то, что не было бы водой.

— Ненавижу рок, — упрекнул Шейнер, и в его голосе послышалось что-то похожее на сожаление. — Особенно не нравился басист. Жаль, что они больше не играют.

Майкл сделал шаг вперёд, и в его взгляде мелькнуло ледяное пламя:

— Ты казнил их. Трёх лучших исполнителей Рез-новы, которые никогда не держали в руках оружия и не должны были быть рядом с войной. Ты пришёл в клуб, где они играли, и застрелил их, потому что кто-то из твоих земдюнов уродов сказал, что они связаны с повстанцами.

Шейнер наклонил голову — медленно, как хищник, оценивающий добычу.

— Они были связаны с повстанцами. Ты знал это. Они писали песни, призывающие к бунту.

— Они были музыкантами, — голос Майкла дрогнул. — Они пели правду. За это не казнят.

— За это и казнят, — ответил Шейнер без тени эмоций. — Правда опаснее пули.

Он поднял бледную руку, и Джек услышал, как над головой снова началось жужжание. Из серой дымки вынырнули москиты — десятки, может, сотни. Они облепили небо вокруг Шейнера, как рой голодных пчёл, их хоботки подрагивали, нацелившись на Майкла. Один из москитов опустился на плечо Шейнера, и тот погладил его металлическое тельце пальцем, как домашнего питомца.

— Мне поставили чип управления, — похвастался Шейнер. — Они мои глаза и уши. Все, что происходит в радиусе десяти километров отсюда, я вижу. Твой вездеход, твои спутники, твой ключ. — Он кивнул на карман пальто Майкла. — Я знаю, что ты нашёл. И знаю, что ты собираешься сделать.

Майкл не шелохнулся. Джек замер, готовый поднять винтовку, но Шейнер не делал угрожающих движений. Он просто смотрел на Майкла с выражением, в котором сквозило нечто странное — усталость.

— Ты можешь стрелять, — сказал Шейнер. — Но мои москиты достанут тебя раньше, чем ты дёрнешься. Так что предлагаю разговор. Как в старые времена.

Майкл выдержал долгий взгляд зелёных глаз. Потом он медленно, подчёркнуто спокойно, скрестил руки на груди:

— Я слушаю.

Шейнер не спешил отвечать. Он стоял неподвижно, и только москиты вокруг него тихо жужжали, перестраиваясь в воздухе, как живое кольцо. Его зелёные глаза смотрели на Майкла с выражением, в котором трудно было прочитать что-то — слишком долго этот человек учился скрывать свои чувства.

— Двое суток, — наконец сказал он. — Я следил за тобой через каждый москит в этом секторе. Я видел, как ты спустился в Корт'рит. Видел, как ты взял ключ. Видел, как ты выходил с балкона и смотрел на океан. — Он сделал паузу. — Я даже знаю, что ты хочешь сделать с этим ключом.

— Тогда зачем ты здесь? — спросил Майкл холодно. — Если ты знаешь всё, ты знаешь, что я не остановлюсь.

— Останавливаться и не надо, — Шейнер слегка наклонил голову. — Я пришёл не мешать тебе. Я пришёл предупредить.

Майкл прищурился:

— Предупредить? Ты, охотник на повстанцев? Тот, кто казнил моих людей?

Шейнер впервые отвёл взгляд. Он посмотрел в сторону, на серую равнину, где ветер поднимал пыль, и несколько секунд молчал. Когда он заговорил снова, в его голосе появились нотки, которых Джек раньше не слышал — усталость, смешанная с горечью.

— Это была не моя воля, Майкл. Ты знаешь, как работает Криптиза. Они проверяют своих людей. Заставляют делать то, что нельзя взять назад. Чтобы некому было идти обратно. — Он повернулся к Майклу. — Музыканты должны были умереть. Если бы не я — их бы пытали неделями, а потом всё равно убили. Я сделал это быстро. Тихо. Без мучений. Я не горжусь этим. Но это был единственный способ сохранить свою позицию.

Майкл сжал кулаки. Его металлическая рука загудела, индикаторы замигали быстрее.

— Ты хочешь, чтобы я поверил, что ты сделал мне одолжение?

— Я хочу, чтобы ты понял: если ты убьёшь меня сейчас — москиты атакуют вас через секунду. Вы погибнете здесь, у стен Корт'рита, и ключ достанется Заманилову. А если ты выслушаешь меня — вы получите шанс.

Джек шагнул вперёд, держа винтовку наготове:

— Кто ты такой, чтобы предлагать нам шанс?

Шейнер перевёл взгляд на Джека. Изучил его с ног до головы, как врач осматривает пациента.

— Джек Райдер, — произнёс он. — Подземельник. Живая сказка. У тебя есть все основания ненавидеть Криптизу и Мантис. — Он снова перевёл взгляд на Майкла. — Мои москиты видят всё. Я знаю, что на Ни'андре вас уже ждут. Треть командования земдюнов, каждый со своим ополчением скетовцев, под управлением Заманилова. Они знают о ключе и готовы встретить вас огнём. Если вы вернётесь той же дорогой — вы умрёте.

Майкл стоял неподвижно, обдумывая услышанное.

— И что ты предлагаешь?

Шейнер поднял бледную руку, и один москит опустился на его ладонь. Он что-то шепнул — едва слышно, и москит взлетел, сливаясь с роем.

— Есть старая тропа через восточный хребет. Обходит блокпосты. Она займёт лишних полтора часа, но, если я заглушу сигналы москитов на время вашего прохода — они вас не увидят. Я потеряю двадцать процентов роя, но вам дам это окно. Взамен — ты снимешь с меня обвинения в смерти всех обвиненных повстанцев, убитых по воле Заманилова. И когда придёт время ударить по сердцу Мантис — ты пощадишь тех земдюнов, которые не смогли выбирать.

Тишина. Москиты всё так же кружили над головой, но теперь их жужжание казалось тише, будто они ждали ответа вместе с Шейнером. Майкл долго молчал. Потом, очень тихо, он спросил:

— Почему ты помогаешь нам? Ты носишь метку Криптизы. Ты — земдюн.

Шейнер улыбнулся — едва заметно, но Джек поймал эту улыбку. В ней не было жестокости. Только печать чего-то давнего и личного.

— Потому, что я тоже был человеком, Майкл. До того, как они забрали у меня всё, что мне было дорого. Я знаю, каково это — делать зло ради самосохранения. — Он сделал шаг назад, и москиты начали плотнее собираться вокруг него, скрывая фигуру. — Ты получишь свою минуту времени. Не трать её.

Он отступил ещё на шаг, и его фигура начала расплываться в воздухе, растворяясь среди роя. Последнее, что Джек увидел, — зелёные глаза, смотревшие на них в упор, и тонкий, скрипучий голос, уносящийся вместе с жужжанием:

— И всё-таки ты удивил меня, Майкл. Я думал, ты пристрелишь меня на месте.

Москиты поднялись в воздух единым роем, на миг заслонив серый свет, а затем рассеялись, тая в дымке. Шейнер исчез, словно его и не было. Осталось лишь слабое жужжание, которое быстро затихло, и пустота впереди. Джек опустил винтовку, но пальцы не сошли с цевья. Он смотрел на то место, где только что стоял земдюн, и внутри всё ещё кипело недоверие.

— Ты ему веришь? — спросил он Майкла.

Майкл стоял неподвижно, глядя в ту же точку. Его металлическая рука медленно опустилась, индикаторы успокоились.

— Шейнер не из тех, кто врёт по мелочи. Он ненавидит Криптизу больше, чем нас. Если он говорит, что есть тропа через восточный хребет — она есть.

Бет выглянула из вездехода:

— А если это ловушка? Заведёт нас в ущелье, где москиты сожрут нас заживо?

Майкл повернулся к ней, и в его глазах мелькнула усталая усмешка:

— Если бы Шейнер хотел нас убить, он бы сделал это здесь. Ему хватило бы одного жеста. Зачем тащить нас за тридевять земель?

Он запрыгнул в кабину, и вездеход снова ожил, мягко разворачиваясь от стены Корт'рита. Майкл провёл пальцем по голографической карте, и на ней загорелся новый маршрут — изломанная линия, уходящая на восток, через тёмные пятна неизвестной местности.

— Восточный хребет, — сказал он, не оборачиваясь. — Держитесь крепче. Там будет трясти.

Они поехали. Дорога оказалась хуже, чем обещал Майкл. Узкая, каменистая, она вилась между острыми скалами, и вездеход то и дело подпрыгивал на валунах. Несколько раз Джеку казалось, что они застрянут навсегда, но Майкл, словно чувствуя машину, каждый раз находил лазейку, протискиваясь между камнями так, что борта скрежетали, но они продолжали движение. Время от времени над головой пролетали москиты. Они не приближались, но их жужжание то стихало, то усиливалось — будто кто-то невидимый следил за ними откуда-то сверху. Джек не знал, было ли это окно, которое обещал Шейнер, или просто его нервы, но они ни разу не попали в засаду. Через два часа хребет закончился, и впереди открылась знакомая пустошь. Вдалеке виднелись ржавые остовы кораблей на стапелях Ни'андра. Джек почувствовал, как сердце забилось быстрее.

— Корабли, — сказал он.

Майкл кивнул:

— Ждут только сигнал. А сигнал — вот он, — он похлопал по карману куртки, где лежала матрица.

Они оставили вездеход в тени обломков старого крана. Взгляд Майкла был устремлён вверх, на вершину главной башни Ни'андра — тёмной иглы, пронзающей серое небо.

— Блокираторы кораблей управляются оттуда, — сказал он, указывая на башню. — Старый навигационный узел. Там находится центр управления всеми запусками. Ключ подойдёт к панели на самом верху.

Джек посмотрел на башню. Та казалась бесконечной.

— Там наверняка охрана.

— Конечно, охрана, — Майкл уже двинулся к башне, не оглядываясь. — Поэтому идём быстро.

Они вошли внутрь через технический вход. Лестница вилась вокруг гигантской шахты лифта, но лифт не работал — подъёмные тросы были оборваны. Оставались ступени: узкие, металлические, уходящие в темноту вертикально вверх. Джек почувствовал, как ноют ноги ещё до того, как они начали подъём. Они поднимались. Минуты превращались в вечность. Стюарт тяжело дышал, матросы двигались молча, но не отставали. На двадцатом этаже они наткнулись на двух скетовцев — те играли в карты у старого пульта. Рэй выстрелил первым, дробью снёс обоих, не дав им даже закричать. Тела остались лежать на полу, и Джек перешагнул через них, стараясь не думать. На сороковом этаже Бет остановилась, переводя дух:

— Сколько ещё?

— Много, — ответил Майкл и продолжил подниматься.

На пятидесятом этаже они услышали внизу топот. Много ног. Ритмичный, тяжёлый бег, усиленный металлическим эхом лестничной клетки. Стюарт прошептал:

— За нами гости.

Джек выглянул через перила. Внизу, через пролёты, поднимались вооружённые фигуры. Они были ещё далеко, но двигались быстро, слаженно, явно зная, куда идут. Среди них выделялся один — в длинном тёмном плаще, с бледным, резким лицом. Джек узнал его — Кридич. Майкл тоже посмотрел вниз, и его лицо ожесточилось.

— Быстрее. Он не догонит, если мы не будем медлить.

Они рванули вверх, перепрыгивая через ступени. Внизу прогремел выстрел — пуля звякнула о перила. Началась гонка: они бежали по лестнице, а за ними нарастал топот, щёлканье затворов, выкрики. Матросы вдруг превратились в отличных бегунов — широкоплечий держался впереди, заслоняя собой лестничный пролёт, худой прикрывал тыл, время от времени выпуская короткие очереди вниз. На семьдесят пятом этаже Майкл выбил дверь, ведущую на верхнюю площадку. Ворвался внутрь, в большой круглый зал с панорамными окнами. В центре зала — массивный пульт, покрытый пылью, с круглым отверстием в панели. Как раз под матрицу. Снизу уже гремели шаги. Кридич отдавал приказы, его голос эхом разносился по шахте. Майкл выхватил матрицу из кармана, подбежал к пульту. Его пальцы дрожали, когда он вставлял ключ. Кридич улыбнулся, выходя из-за двери:

— Ты думаешь, я не знал о ключе? Я знал, что ты ищешь что-то в Корт'рите. Но мне было плевать. Что бы ты ни нашёл — это не изменит расклад. Люди воюют, Мантис укрепляются, Криптиза управляет хаосом. Так было и так будет.

Джек стиснул зубы. Слова Кридича били больнее пуль. Всё, ради чего они прошли, — превращалось в пыль. Он вскинул винтовку, но двое земдюнов уже держали его под прицелом. Рэй, Бет и Стюарт тоже замерли, понимая, что любое движение — смерть. Майкл стоял у пульта. Его металлическая рука гудела, индикаторы мигали. Он смотрел на экран, где одна за другой вспыхивали зелёные метки — корабли Ни'андра один за другим выходили из режима блокировки. Двигатели оживали, но координаты не были заданы. Тысячи машин стояли на стапелях, готовые лететь — но без курса.

— Ключ только разблокировал их, — тихо сказал Майкл, будто говоря сам с собой. — Им нужен пилот.

Он поднял взгляд на Джека. В его глазах мелькнуло что-то, чего Джек раньше не видел — не усталость и не злость. Спокойствие. Тихая решимость человека, который наконец понял, ради чего живёт.

— Джек.

Майкл сделал шаг ближе. Земдюны напряглись, но не стреляли — Кридич жестом остановил их.

— Сделайте всё возможное, чтобы эта жертва не была за зря.

Майкл резко развернулся и побежал. Не к двери — к широкому панорамному окну, выходящему на стапели. Джек рванулся за ним, но опоздал. Майкл выбил стекло плечом, выскочил на внешний балкон и прыгнул. Джек подбежал к краю и увидел: Майкл приземлился на крышу ближайшего корабля — грузового корвета, самого быстрого из серии. Он уже был внутри кабины через аварийный люк. Двигатели взревели, и корабль начал подниматься — резко, вертикально, оставляя за собой шлейф пламени. Внизу, на стапелях, один за другим оживали другие корабли, но Майкл уходил первым. Его корвет набрал высоту, развернулся носом на запад — туда, где за океаном серной кислоты горел огонёк главной утробы Мантис.

— Он сбежал, — проговорил Кридич, подходя к Джеку. В его голосе не было тревоги — лишь лёгкое презрение. — Как всегда. Сбежал, оставив людей подыхать.

Джек не ответил. Он смотрел, как корвет Майкла растворяется в серой дымке, и в груди разрасталась странная, холодная ясность. Майкл не сбегал. Он летел умирать.

— Жаль, — продолжил Кридич, поворачиваясь к своим людям. — Мог бы остаться и сдохнуть здесь, со всеми вами. Ну да ладно. Уведите их.

Земдюны окружили группу Джека, вырвали оружие, защёлкнули наручники. Стюарт попытался вырваться, но получил удар прикладом в висок и осел. Бет сжала кулаки, глядя прямо в глаза Кридичу, но ничего не сказала. Джек шёл, не сопротивляясь, и в голове его бились только последние слова Майкла.

Глава 12 - Судный день.

Неделя — или вечность. Джек потерял счёт дням: в медицинской палате не было окон, только ровный белый свет, льющийся из панелей на потолке. Койка, в которой он лежал, была жёсткой, пахла стерильным раствором и старой кровью. Руки — пристёгнуты ремнями, но не грубо, а так, будто он мог в любой момент вскочить и разнести всё вокруг. Хотя сил на это уже не было. Каждое утро — или каждый час, он не понимал, — приходил Врач Рафлиз. Он был высоким, худым, с гладким черепом и глазами, в которых горел лихорадочный интерес. На его затылке, в аккуратном ряду, торчали четыре толстых провода, уходящих в панели аппарата жизнеобеспечения, стоящего рядом с койкой. Провода подрагивали при каждом движении Рафлиза, будто он был частью машины, а не человеком.

— Ну-с, — говорил он, входя в палату и потирая ладони, — как мы себя чувствуем? Не спрашиваю, потому что неважно. Главное — организм. Организм у нас отличный. Люпрома недокормила, но недокорм — это даже плюс, проще чистить сосуды.

Он тыкал в шею Джека шприцем, вливая мутноватую жидкость, и в голове вспыхивали странные образы — чужие, холодные, навязанные. Джек сжимал челюсти, стараясь не поддаваться. Но с каждым днём сопротивляться становилось всё труднее.

— Из тебя выйдет отличный скетовец, — говорил Рафлиз, поправляя провода. — Крепкий, злой, с правильными инстинктами. Тот, кто воевал против нас, станет нашим лучшим оружием. Красиво, правда?

Джек не отвечал. Только смотрел в белый потолок и вспоминал небо, которого здесь не было. На пятый — или шестой — день дверь палаты открылась без стука. Вошёл Заманилов. Он был ниже, чем Джек его помнил: приземистый, плечистый, с тяжёлым лицом и тусклыми глазами, в которых не читалось ничего, кроме сытой скуки. За ним стояли двое охранников с автоматами. Рафлиз, завидев начальство, вытянулся и попятился к стене.

— Через неделю — операция, — сказал Заманилов, разглядывая Джека, как мясник разглядывает тушу. — Вживим чип, выставим базовые контуры, и пойдёшь воевать. Будешь там, где больше всего грязи.

Джек хрипло усмехнулся:

— А если я не захочу?

— Захочешь. После операции захочется убивать, но армия, которой ты будешь принадлежать, — наша. Захочет — сделает. — Заманилов поморщился, будто разговор его утомлял. — Но сейчас не об этом. У нас переизбыток пленных, и ты — самый ценный. Поэтому переводим тебя в камеру заключения. Будешь ждать операции там, среди остального отребья.

Он кивнул охранникам. Те отстегнули ремни, подняли Джека, поволокли к двери. Ноги слушались плохо — препараты Рафлиза сделали своё дело. Джек спотыкался, но не падал.

Из двери вышел скетовец — один из тех, кого Джек раньше отстреливал с лица земли. Высокий, плечистый, с залысиной и знакомыми чертами, которые на миг разорвали сознание Джека. Это был Рэй. Только Рэй смотрел безучастно. Мутно. Так, как смотрят вещи — не люди. На его виске угадывался свежий шрам, и под кожей, в месте соединения, чуть заметно светился зелёный индикатор. Операция уже проведена. Рэя не было.

— Знакомься, — Заманилов улыбнулся, показывая редкие зубы. — Твой новый конвоир. Признаться, у нас был выбор — переделать его или списать. Но парень оказался живучим. Что ж, старые связи теперь работают на нас. Это красиво, ты не находишь?

Джек смотрел на Рэя. Тот стоял, держа в руках казённый автомат, и на лице его не было ни одной эмоции. Только пустота. Заманилов наклонился к Джеку:

— Рэймонд, отвести пленного в камеру.

Рэй коротко кивнул и толкнул Джека вперёд. Джек узнал силу толчка — в детстве они так толкались среди труб бункера. Теперь это было не то. Они шли по длинным коридорам, пахнущим плесенью и металлом. Джек молчал, а Рэй молчал ещё сильнее. Один раз Джек окликнул его: «Рэй», — и тот на миг замедлил шаг. Но потом продолжил идти, будто не услышал. Камера была узкой, с бетонными стенами, койкой и дырой вместо туалета в углу. Рэй втолкнул Джека внутрь, и дверь захлопнулась с металлическим лязгом. Свет погас — только тусклая лампочка под потолком, мерцающая ровно настолько, чтобы не дать окончательно ослепнуть. Джек опустился на койку. Пружины жалобно скрипнули. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как пальцы подрагивают. Препараты Рафлиза ещё гуляли в крови, оставляя в голове странный белый шум. Но главное — не это. Рэй. Он видел его. Он видел его глаза — мутные, чужие, безжизненные. Того Рэя, с которым они делили пайку, который хохотал в укрытии и не боялся пить воду из ржавых бочек, — того Рэя больше не было. Осталась только оболочка, управляемая чужим чипом. Джек закрыл глаза. И вдруг — неожиданно, резко, как удар под дых — накатило. Всё, что случилось за последнее время. Восстание в бункере. Первая вылазка. Майкл, улетающий в океан серной кислоты на верную смерть. Башня, Кридич, чёртова неделя на этой койке. И теперь Рэй. Он не плакал с детства. Не помнил, когда вообще плакал. Но сейчас, в темноте этой бетонной клетки, слёзы сами выступили на глазах. Горькие, тихие, никому не нужные. Джек не стал их вытирать — всё равно никто не видел. Он сидел, уронив голову на руки, и позволял себе эту минуту слабости. Он думал: что ему теперь делать? Майкл мёртв — или почти мёртв, улетел в самое сердце войны.Все лидеры Люпромы скорее всего мертвы или так же порабощены. А хуже всего то, что он отправил свой собственный народ на смерти. Бессмысленные смерти. Веспра? Он не имел ни малейшего представления о том, что это. Заманилов победил. Криптиза победила. Люди воюют, Мантис укрепляются, и всё это бесконечно, без конца и края. Ничего не изменить. Ничего. Джек не знал, сколько так просидел — минуту, час, вечность. Очнулся от звука шагов за дверью. Ритмичные, тяжёлые. Ключ скрежетнул в замке, и дверь распахнулась. В проёме стоял Рэй. В руке у него болтался тонкий металлический жезл, наконечник которого светился синеватым разрядом. Он всё так же смотрел мутно, но в движениях появилось что-то механическое, целенаправленное. Рэй сделал шаг и, не говоря ни слова, ударил Джека жезлом. Ток взорвался в плече. Джек дёрнулся, вскрикнул, но ремень на койке держал ногу. Рэй ударил ещё раз — по груди, по руке, без разбору. В голове вспыхнули чужие образы, боль прошила позвоночник, и Джек, собрав остаток сил, рванулся вперёд, сбивая Рэя с ног. Они сцепились на бетонном полу. Рэй был сильнее — сухая, тренированная мышечная масса, не знающая усталости. Но Джек вцепился в него, прижал к полу, держа за плечи, и крикнул — прямо в лицо, в эти мутные глаза:

— Рэй! Это я! Джек! Ты меня слышишь?!

Рэй замер. На мгновение его зрачки сузились, стали осознанными. Губы шевельнулись, пытаясь сложить слово. Кажется, Джек. Он задержал взгляд на секунду — и вдруг отвёл глаза, с силой оттолкнул Джека, поднялся и вышел, не оглядываясь. Дверь снова захлопнулась. Джек остался лежать на полу, тяжело дыша. Всё тело горело от разрядов, но душа горела сильнее. Рэй вспомнил. Пусть на миг — но вспомнил. Значит, он ещё там, внутри. Не всё потеряно. Прошло, может, полчаса. Или час. Сквозь гул в ушах Джек услышал тихий звук — скрежет, будто кто-то царапал стену. Он поднял голову, прислушался. Слева — там, где должна быть соседняя камера.

— Эй, — позвал он. Голос сорвался в хрип. — Кто здесь?

Тишина. Потом — слабый, женский голос:

— Джек? Это ты?

Он узнал его мгновенно.

— Бет?

Она всхлипнула — на той стороне стены, у самой щели вентиляции.

— Они взяли нас всех. После башни. Разлучили. Я думала, ты мёртв.

Джек подполз к стене, прижался лицом к холодному бетону, к щели, из которой тянуло сквозняком:

— Я тоже думал, что это конец. Но Рэй… Бет, я видел Рэя. Он приходил. Он бил меня жезлом, но потом — на миг — он вспомнил меня. Я видел это в его глазах. Он там, внутри. Он борется.

Бет долго молчала. Когда она заговорила, её голос дрожал:

— Я выросла с ним. С самого детства. Мы были всегда вместе. Он всегда был… моим. Я люблю его, Джек. А они забрали его. Самое ценное.

Бет замолчала. Сквозь бетонную стену Джек слышал её прерывистое дыхание, а потом — тихий, сдавленный плач. Она не рыдала в голос — слишком сильной была для этого. Но слёзы душили её, прорывались сквозь стиснутые зубы, и этот звук был хуже любого крика. Джек прижался лбом к холодной стене. Он не знал, что сказать. Все слова казались пустыми и ненужными.

— Бет… — начал он.

— Не надо, — оборвала она. — Просто… побудь рядом. Мне больше не с кем.

Он замолчал. Так они и сидели — разделённые бетоном, но ближе, чем когда-либо. Джек слышал, как она дышит, как пальцы скребут стену с той стороны. И — странно — от этого становилось не так одиноко. Не знал он и того, что Рэй стоял за дверью камеры Бет, прижавшись виском к холодному металлу. Чип в его голове гудел, отдавая приказы — вернуться на пост, доложить о выполнении, забыть. Но сквозь гул пробивался голос. Её голос. Тот самый, который он слышал всю свою жизнь — в бункере, в бою, в минуты затишья, когда она смеялась, запрокинув голову, и тёмные волосы падали на плечи. Бет плакала. Рэю казалось, что внутри его черепа что-то трескается. Он зажал уши ладонями, но голос проходил сквозь них, прямо в ту часть мозга, которую чип ещё не успел захватить. Туда, где хранилось самое важное.

— Джек, — услышал он сквозь шум. — Я люблю его. Если бы он знал, как я люблю его… я бы сказала ему. Если бы он только знал…

Рэй рухнул на колени. Индикатор на виске замигал тревожно — алый, сбивчивый. В голове боролись двое: один — послушный, тупой, выполняющий приказы; второй — тот, кто дрался с Джеком в детстве за последний кусок хлеба, кто прикрывал Бет спиной в засадах, кто умел смеяться даже когда мир рушился. Он закричал. Хрипло, нечеловечески, вцепившись пальцами в собственные виски. Чип затрещал, выдавая сбой, и в этот миг мутная пелена в глазах Рэя лопнула — как лёд весной. Он увидел всё. Себя. Бет. Джека. Всю свою жизнь до операции. И ту пропасть, в которую его столкнули. Трясущимися руками он нашарил у пояса ключ-карту. Поднялся, шатаясь, как пьяный, и — приказ снова накатил, затуманивая сознание. Рэй замотал головой, зажимая виски, и выдавил сквозь зубы:

— Нет. Я — Рэй. Я — Рэй. Я — Рэй.

Он сунул карту в считыватель камеры Бет. Дверь щёлкнула, поползла в сторону. Бет замерла, глядя на него во все глаза — на этого человека с диким, искажённым лицом, с каплями крови на висках, с индикатором, мигающим вразнобой.

— Рэй?.. — прошептала она.

Он сделал шаг к ней. Потом ещё один. Упал перед ней на колени, схватив её колено в свои ладони, и посмотрел ей в глаза — впервые за долгое время осознанно, ясно, по-настоящему.

— Ты сказала… — голос его ломался, — ты сказала, что любишь меня.

Бет всхлипнула и прижалась к нему, обвивая руками его плечи. Рэй обнял её — крепко, по-детски отчаянно, будто боялся, что она растворится. На его глазах блестели слёзы — первые слёзы после операции. Чип продолжал гудеть, пытаясь перехватить контроль, но голос Бет, её тепло, её запах — всё это было сильнее любого чипа.

— Я помню, — прошептал он. — Я всё помню.

Он поднялся, не выпуская её руки. Взял её за плечи, повёл к двери. В соседней камере Джек услышал шаги и вскочил, прижавшись к двери.

— Рэй?!

Рэй остановился у двери Джека. В его глазах металась боль — борьба с чипом не закончилась, но он держался. Он вставил карту в считыватель, и дверь открылась. Джек увидел их — Бет, с мокрыми от слёз щеками, и Рэя, который стоял рядом, дрожа всем телом, но держал её руку так, будто она была его единственным якорем в этом мире.

— Надо идти, — выдохнул Рэй. — Пока я контролирую себя. Внизу… там есть выход. Я видел его, когда водили на пересменку.

Они двинулись по коридору. Рэй шёл первым, то и дело останавливаясь, хватаясь за виски, когда чип посылал новую волну приказов. Но каждый раз он сжимал руку Бет, и та будто заземляла его — возвращала из тьмы обратно. Они спустились в подвал. Воздух здесь был спёртым, пахло землёй, ржавчиной и чем-то ещё — чем-то чужим, но не враждебным. Рэй шёл первым, тяжело дыша, хватаясь за стену свободной рукой. Чип в его голове продолжал бороться — индикатор на виске мигал красным, сбиваясь в рваный ритм. Но он держался, сжимая ладонь Бет так, будто она была единственным, что удерживало его на краю пропасти. Они вышли в широкое тёмное помещение — старый технический отсек, заваленный ящиками и ржавыми трубами. В дальнем конце, у массивной двери, горел тусклый красный свет. Джек напрягся, готовясь к бою, но Рэй остановил его жестом:

— Здесь никого нет. Я проверял.

Они двинулись к двери. Джек уже потянулся к ручке, когда дверь с лязгом распахнулась сама, и в проёме вспыхнул яркий свет фонарей. Джек зажмурился — после темноты подвала это было невыносимо. Когда глаза привыкли, он увидел. Перед ними стояло полтора десятка солдат в серо-зелёной форме, которую Джек никогда раньше не видел. Нашивка на плече — стилизованная звезда, окружённая кольцом. Автоматы направлены в их сторону, но не агрессивно — оборонительно. И среди них, впереди всех, стояла Розария. Джек замер, не веря своим глазам. Она была жива. живая, собранная, с автоматом в руках и теми же золотыми глазами, в которых пророчилось всё.

— Розария?.. — выдавил он.

Она смотрела на него спокойно. В её глазах не было удивления — будто она ждала их именно здесь, именно сейчас.

— Джек. Ты жив. Хорошо.

Она шагнула вперёд, опустив оружие, и жестом приказала своим людям расслабиться. Солдаты опустили автоматы, но не убрали.

— Как ты здесь? — спросил Джек, всё ещё не веря. — Мы думали, ты…

— Погибла, — договорила она за него. — Я знаю. Так и должно было быть. После того как вы скрылись под Ни'андром, Кридич начал свою часть операции, которая не была оговорена. Я знала, что это случиться, но пальба по своим была действительно неожиданной. Я увела часть отрядов вместе с полком Оливера и потом направилась к Веспре.

— Веспра? — переспросил Джек, и в голове щёлкнуло. — Так ты…

— Они говорили, что если начнётся неразбериха с Криптизой, они встанут на нашу сторону. — Розария окинула его взглядом с головы до ног, оценивая состояние. — Ты выглядишь ужасно. Но живой, и это главное. Мы здесь для того, чтобы вытащить тебя. И твоих людей.

Она перевела взгляд на Бет и Рэя. При виде Рэя, с мигающим чипом на виске и искажённым лицом, она нахмурилась:

— Бедное дитя.

— Он держится, — быстро сказал Джек. — Он вытащил нас. Он… борется.

Розария прищурилась, оценивая, но не стала спорить. Подошла к Рэю, заглянула в его глаза — в них металась боль, но сквозь муть пробивалась искра осознанности.

— Держись, — сказала она. — У нас есть люди, которые снимут чип. Не идеально, но смогут.

Рэй кивнул, сжимая зубы. Бет обняла его за плечи, поддерживая.

— Дуксис Веспры ждёт вас, — сказала Розария, поворачиваясь к Джеку. — Он объяснит всё.

Она махнула рукой, и солдаты начали выдвигаться из подвала, рассредоточиваясь по тёмному тоннелю. Розария положила руку на плечо Джеку:

— Ты прошёл через многое. Но самое важное — впереди.

Они вышли в ночь. Над головой распахнулось холодное небо, полное звёзд. Даже сквозь крилсер они явно просачивались, чтобы показаться этому умирающему миру.

***

Где-то глубоко под землёй, на краю Сибири, воздух был сухим и холодным, пахло ржавчиной и отработанным горючим. Штаб Веспры располагался в старом командном бункере прошлой эры, спрятанном под вечной мерзлотой. Сверху о нём не знал никто — радары и дроны видели только безжизненную тундру и ржавые остовы вышедших из строя вышек. Но под землёй, на глубине трёхсот с лишним этажей, кипела жизнь. Два солдата стояли на узком металлическом мосту, перекинутом через глубокую вертикальную пропасть, уходящую в темноту. Внизу, насколько хватало глаз, вились бесчисленные лестницы и переходы, подсвеченные тусклыми аварийными огнями. Ветер гулял в шахте, завывая между балками. Молодой солдат — со светлыми волосами, в расстёгнутом до середины бушлате — курил, опершись локтями на перила. Он смотрел вниз, в чёрную глубину, и стряхивал пепел в пропасть.

— Осталось четыре часа, — сказал он, не поворачиваясь. — Как сменимся — пойду в биокупол, на триста четырнадцатый. Там скоро весенний квартал, обещали зелёную травку и настоящих живых птиц. Я с прошлой осени не видел ничего, кроме бетона и металла. Хочется хоть раз посмотреть на природу, пока я не сдох.

Второй солдат — постарше, с нашивкой ветерана на рукаве — сидел на ящике из-под патронов, разбирая автомат. Он протёр затвор ветошью, подул на него и, не глядя на товарища, ответил:

— Весна — это хорошо. Только я бы сначала узнал насчёт зарплаты. Жена пишет, что младший в школе просит на экскурсию. Хочу сводить их в музей старой эры, на двести тридцать шестой этаж. Говорят, там до сих пор стоит настоящий автомобиль, на бензине. Из времён, когда земля ещё пахла травой, а не серой.

— Музей — это надолго, — усмехнулся молодой. — Успеешь.

— Надолго — не надолго, а деньги нужны. Всё дорожает. Даже в бункере.

Первый докурил и бросил бычок вниз. Огонёк погас в темноте, не долетев и до середины пропасти. Он уже потянулся за следующей сигаретой, когда где-то в стене загудело — низко, протяжно, как древний колокол. Оба замерли. Молодой сунул сигарету в карман и шагнул к панели управления шлюзом. Второй быстро собрал автомат, щёлкнул затвором, встал рядом. На экране панели вспыхнула надпись: «Внешний периметр. Запрос». Из динамика послышался голос — сухой, спокойный, с лёгким акцентом:

— Чапалах на взводе.

Молодой солдат облегчённо выдохнул, нажал несколько клавиш. Массивная дверь шлюза пришла в движение, выпуская пар. Она отъехала в сторону медленно, со скрежетом, и в проёме показались фигуры. Они заходили группами — усталые, покрытые коркой инея и сернистой пыли. Шесть человек. Впереди — высокий мужчина в длинном тёмном плаще, с посеребрёнными висками. Это был посол Веспры — тот самый, что хлопотал о важности Джека. За ним — сам Джек, бледный, с тёмными кругами под глазами, но держался ровно. Бет поддерживала Рэя, который шёл, покачиваясь, сжимая виски, чип на его виске всё ещё мигал алым. Розария замыкала группу, неся автомат на ремне и зорко оглядываясь. Шлюз закрылся за ними, втянув снаружи клубы морозного воздуха и пыли. Фигуры сняли маски. Из-под капюшонов показались лица — обветренные, замёрзшие, но живые. Молодой солдат смотрел на них с любопытством, но не вмешивался. Ветеран коротко кивнул послу и вернулся к своему ящику, делая вид, что ничего не произошло. Посол прошёл мимо солдат, направляясь к лифту в дальнем конце моста. Его шаги гулко отдавались в железной шахте. Он не оборачивался, но говорил достаточно громко, чтобы его слышала вся группа:

— Нам на первый этаж. Главный командный уровень. Там вас ждёт Кристофор Чобан — дуксис Веспры. Он объяснит, что произошло и что нужно делать дальше.

— Чобан? — переспросил Джек, ускоряя шаг, чтобы поравняться с послом. — Такая фамилия странная.

— Старший брат, если переводить на ваш язык, — негромко ответил посол. — Тот, кто ведёт. У нас нет диктаторов и королей. Только те, кто доказал своё право вести. Кристофор доказал трижды.

Лифт открылся, всё зашли. Он бесшумно скользнул вниз. Стены кабины, обшитые натуральным тёмным деревом, что было очень престижно, по меркам Люпромы, так они ещё и мягко подсвечивались тёплым янтарным светом — единственное место во всём мире, где не хотелось сжимать автомат. Джек прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Позади, на полу, сидел Рэй, сжимая голову руками. Бет присела рядом, положив ладонь ему на колено, и что-то тихо шептала. Чип на виске Рэя мигал всё тем же тревожным алым, но в глазах его, сквозь мутную пелену, то и дело проскальзывало живое — узнавание, боль, надежда. Посол стоял у панели, не глядя на остальных. Он просто ждал, глядя на цифры этажей, сменяющиеся на дисплее. Лифт замедлился, издал мягкий сигнал. Двери разошлись, открывая просторное помещение, залитое холодным белым светом. Это был главный командный зал Веспры. Высокие потолки, панели с голографическими картами, стены из металла и стекла. За большим круглым столом в центре, спиной к ним, стоял человек, рассматривая огромную проекцию развернувшейся в воздухе карты мира. На ней, над Австралией, пульсировала алая метка. Человек обернулся. Кристофор Чобан был высок, широкоплеч, с грубым открытым лицом, густой седой щетиной и глазами такого светло-серого цвета, что они казались почти белыми. На нём была простая военная куртка с той же эмблемой, что и у солдат, но с более подробной гравировкой звезды, а на поясе — старый револьвер. Он не выглядел как лидер фракции — скорее как тот, кого война подняла наверх за то, что он умел не умирать.

— Джек Райдер, — проговорил он, голос был низким и спокойным, как у человека, слишком много видевшего. — Олегша говорил о тебе.

— Рэй, — вдруг сказал Джек, не поворачиваясь. — Его нужно вылечить. Снять чип.

Чобан перевёл взгляд на скетовца, сидящего на полу. Тот поднял голову — мутные глаза встретились с серыми глазами дуксиса.

— Снимем, — коротко ответил Чобан. — У нас есть хорошие хирурги. Но сначала, поглядите сюда.

Чобан обвёл взглядом собравшихся — Джека, Бет, Рэя, Розарию, посла. Потом кивнул на голокарту, где над Австралией пульсировала алая метка.

— «Судный день». Секретные ракетные шлюзы по всей планете, со времён старого мира. Все они нацелены на сердце Мантис — Австралию, их главный улей, их командный центр. Мы строили этот план столетиями. Но всегда существовала одна проблема, и мы так и не смогли её решить.

Он выделил на карте несколько красных точек, разбросанных по континентам.

— Радарный центр Мантис. Он находится в основании улья. Стоит нам запустить шлюзы — радар мгновенно засекает старт и активирует противоракетный щит. Удар не долетит до цели. Мы искали способ вывести его из строя, но это невозможно: они защищены лучше, чем любой объект Криптизы.

Джек сделал шаг вперёд. В груди что-то сжалось — он вспомнил серое небо Ни'андра, корвет, уходящий в дымку навстречу океану серной кислоты. Голос его был тихим, но в наступившей тишине прозвучал отчётливо:

— Майкл уже решил эту проблему.

Чобан замер. Его светлые глаза сузились:

— Что ты сказал?

— Ключ разблокировал корабли в Ни'андре. Но он не дал им координат. Майкл сел в один из кораблей сам и полетел на запад. В сторону улья. — Джек встретил взгляд Чобана. — Я видел, как он улетал. Он сказал мне запомнить эту жертву. Я не знаю, долетел ли он, но если он добрался до радарного центра.

Чобан медленно выдохнул. На лице его появилось выражение, которого Джек не видел раньше — смесь удивления и чего-то очень старого, очень уставшего.

— Значит, он полетел умирать, — тихо проговорил дуксис. — Украл свой последний выстрел у врага.

— Он знал, что делает, — сказал Джек. — Он не был из тех, кто сдаётся.

Чобан смотрел на Джека долго. Потом перевёл взгляд на голокарту, где красные точки радаров всё ещё пульсировали — но теперь, в глазах Джека, они казались уже не угрозой, а последним препятствием, которое кто-то уже стёр в пыль.

— Если он уничтожил радары… — Чобан замолчал, обдумывая. — Если он хотя бы пробил брешь — у нас есть шанс. Сколько времени пройдёт, прежде чем Мантис поймут, что радарная сеть повреждена, и поднимут резервные установки?

Он резко повернулся к послу:

— Статус запуска «Судного дня»?

— Все шлюзы на боевой готовности, — ответил посол. — Мы ждали только твоего приказа.

Чобан вновь посмотрел на Джека. В его глазах горел тот самый холодный огонь, который Джек видел в глазах Майкла перед тем, как тот выпрыгнул на балкон станции.

— Тогда мы делаем это. Прямо сейчас. Пока окно не закрылось.

Он подошёл к Джеку и протянул руку:

— Ты принёс нам не ключ, Джек Райдер. Ты принёс нам надежду.

Джек посмотрел на дуксиса. Потом на Бет, на Рэя, на карту, где теперь, вместо пульсирующей угрозы, теплилась возможность. Внутри него вдруг стало пусто и спокойно, как в тот момент, когда он понял, что небо существует. Чобан вёл отрчд через командный зал к массивной двери в дальнем конце. Она открылась бесшумно, и они оказались в помещении, в котором было полно пультов и кнопок. Это был пусковой центр. Вдоль стен тянулись панели управления с десятками экранов, на которых отображались координаты, статусы шлюзов, уровень топлива. В центре возвышался голографический глобус, окружённый роем синих точек. Каждая точка — ракетная шахта, спрятанная под землёй от Сибири до Южной Америки. Все они были нацелены на одну цель. За пультами сидели операторы — люди в таких же простых куртках, с гарнитурами на головах. Они не оборачивались, когда вошли Чобан и Джек; их глаза были прикованы к экранам. Воздух пах озоном и потом. Чобан подошёл к центральной консоли, положил ладонь на считыватель. Механический голос произнёс:

— Дуксис Чобан. Доступ подтверждён. Код «Судный день» активен. Требуется подтверждение приказа на запуск.

Чобан обернулся к Джеку:

— Последний шаг, вы свидетели новой эры. Майкл принёс нам эту возможность. Скажи, стоит ли нам воспользоваться ею?

Джек смотрел на глобус, на синие точки, на алую метку над Австралией. Перед глазами встали лица: Майкл, уходящий в серое небо; Рэй с мигающим чипом; Бет, плачущая у стены; люди в родном бункере.

— Запускай, — сказал он.

Чобан кивнул и нажал кнопку.

— Код «Судный день» подтверждён. Запуск.

По всему миру, от мёрзлой тундры до пустошей, где когда-то были города, начали открываться шахты. Бетонные крышки, покрытые ржавчиной и пылью, сдвигались в стороны, выпуская на поверхность то, что десятилетиями ждало своего часа. Джек смотрел на главный экран, куда транслировалась карта с высоты спутника. Вспышки одна за другой загорались в разных точках континентов. Сначала их было мало — десятка два. Потом десятки стали сотнями. Ракеты поднимались из глубин, оставляя за собой длинные шлейфы огня. Они набирали скорость, уходя в верхние слои атмосферы, и там, в черноте космоса, разворачивались в сторону южного полушария. Тысячи смертей, объединённых одной целью.

— Скорость две с половиной маха, — доложил один из операторов. — Высота — двенадцать километров. Набор продолжается.

Чобан молчал, вцепившись пальцами в край консоли. Джек стоял рядом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В Австралии, в недрах огромного улья, Мантис почувствовали угрозу. Сигналы тревоги прокатились по подземным туннелям. Но их радарные центры — те самые, что должны были дать координаты для противоракетного щита — молчали. Один за другим. Безжизненные, выжженные ударом корабля, влетевшего прямо в сердце главного радарного комплекса. Майкл сделал свою работу. Вслепую, по приблизительным данным со спутников, Мантис подняли несколько перехватчиков. Они взмыли с аэродромов улья, выпущенные в небо как последнее отчаяние. Их радары искали цели, но ракеты шли слишком высоко, слишком быстро, слишком плотным роем. Перехватчики выпустили пару ракет наугад — в сторону восточного побережья. Одна из них нашла цель: ракета взорвалась в воздухе, рассыпавшись осколками, унеся с собой ещё несколько боеголовок. Но это была капля в море.

— Прорыв системы ПРО противника, — доложил оператор. — Сорок процентов боеголовок уничтожено, шестьдесят идут к цели.

Чобан сжал челюсти.

— Шестьдесят — достаточно.

Австралия приближалась. Где-то там, под раскалённой коркой выжженной земли, в сплетении металлических туннелей, кишел улей Мантис — миллионы существ, единый организм, дирижирующий войной на всех континентах. Они почувствовали угрозу, но было поздно. Первая ракета упала недалеко от побережья. Взрыв поднял столб огня и пыли высотой в несколько километров. Ударная волна прокатилась по пустыне, снося всё на своём пути. Вслед за ней — вторая, третья, десятая. Небо над Австралией вспыхнуло, как будто загорелось само солнце. На экране в командном центре алая метка начала распухать, покрываясь оранжевыми и чёрными пятнами. Операторы, не сговариваясь, поднялись со своих мест. Никто не произнёс ни слова — все смотрели на главный экран, где над Австралией распускался огненный цветок. Один за другим взрывы накрывали континент, превращая его в сплошное море пламени. Карта, ещё минуту назад чистая и ровная, теперь горела оранжевым, красным и чёрным.

— Пятьдесят процентов поражения целей, — доложил оператор, голос его дрожал. — Шестьдесят… семьдесят…

Чобан молчал, вцепившись в консоль так, что побелели костяшки пальцев. На его лице не было торжества — только напряжение, высеченное в камне.

Джек смотрел, не отрываясь. Где-то там, под этим огненным штормом, были остатки радарного центра, в который врезался Майкл. Возможно, его тело лежало в эпицентре одного из взрывов, стёртое в пыль. Или, что было бы горькой иронией, он погиб за секунды до того, как мог бы лицезреть свою победу.

— Восемьдесят пять процентов, — продолжал оператор. — Центральный улей поражён. Координационный центр уничтожен.

На экране над Австралией пылала теперь не просто метка — целый континент превратился в ад. Спутниковые снимки показывали, как ударные волны расходятся от эпицентров, поднимая пыль до стратосферы. Грибовидные облака росли, сталкиваясь друг с другом, образуя единый тёмный столб, уходящий в небо. Мантис попытались ответить. В последние секунды, уже ослепшие и оглушённые, они выпустили несколько дронов с поражённых баз — но те не получили координат, кружили над руинами, как мотыльки над костром, и падали, сбитые взрывной волной или просто от потери управления. Их последние приказы умирали вместе с центральным ульем.

— Девяносто процентов. Девяносто пять…

Голос оператора сорвался. Он замолчал и просто смотрел. Внезапно в зале погас свет. На секунду — показалось, что навсегда. Потом вспыхнули аварийные лампы, заливая помещение красным. Экран мигнул, и карта Австралии почернела — сплошное тёмное пятно с редкими оранжевыми прожилками ещё не остывших пожаров.

— Сеть Мантис потеряла связь с Австралией, — произнёс другой оператор, и в его голосе звучало изумление. — Полное поражение. Все каналы связи улья молчат.

В зале повисла тишина. Она была тяжёлой, как бетонная плита. Потом кто-то из операторов выдохнул — и этот выдох прозвучал как приговор:

— Кажется… мы сделали это.

Чобан медленно разжал пальцы, отпуская консоль. Он перевёл взгляд на Джека. В его светлых глазах стояли слёзы — сухие, не пролитые, но стояли.

— Триста лет войны. — Сказала вдруг Розария. Всё это время она сухо наблюдала за происходящим. Она ждала этого момента все три столетия. Джек кивнул. Он не мог говорить. В ушах всё ещё звучали взрывы. Какой ценой. Сзади послышался шорох. Джек обернулся — в дверях пускового центра стояли друзья. Рэй, всё ещё бледный, всё ещё с мигающим чипом, но держался на ногах сам. Бет поддерживала его под руку. На её лице застыло выражение, которое Джек не мог прочитать — смесь облегчения, ужаса и чего-то ещё.

— Что теперь? — спросила она.

Чобан обернулся к ней. Его лицо снова стало спокойным, но в глубине серых глаз горел новый свет.

— Теперь мы поднимаемся на поверхность. Мы собираем выживших. Мы хороним мёртвых. И мы убеждаемся, что из пепла Австралии не поднимется ни один новый улей.

Он посмотрел на Джека:

— Война с Мантис закончена. Но война с Криптизой — нет. Заманилов и его скетовцы всё ещё держат людей в узде. И теперь, без поддержки Мантис, начнётся честная битва.

Джек перевёл взгляд на карту, где чёрное пятно Австралии медленно остывало. Где-то там, в этом пепле, лежал Майкл. И где-то дальше, в бункерах Криптизы, ждал Заманилов.