Инна в паутине своих страстей

Пролог

Ты большая в любви.

Она идет по узкому темному коридору. Потолок почти касается макушки. Это даже не коридор – какой-то маленький подвальчик, больше похожий на бункер. С кричащей вывеской где-то на улице «Гадания, привороты, сглаз». Она во всё это не верит – она не дура. Но снова в памяти всплывает утренняя история Жени в инстаграме: он в сладких ночных объятиях миловидной девушки. А хочется – чтобы он был в объятиях Инны.

– Ну, – говорит тучная женщина в балахоне, освещенная совершенно несуразным шаром-лампой. – Я всё о тебе вижу.

Инна думает, какая же это дурацкая ситуация. Она как будто попала в сериал «Гадалка» - с такой же плохой актерской игрой. У нее рука покрылась мелкими зудящими пятнышками, и она их чешет, чешет – с самого утра, с того момента, как увидела Женю. Ее Женя. В глазах плещется такая дикая первобытная ненависть, что, если эта чертова гадалка, сидящая за круглым столом, поможет ей, то она продаст всё ради этого: бабкину квартиру в советском стиле, старенький телефон, учебу бросит. Она не сходит с ума. Она в порядке. Она трясется, не от холода – от злости, клокочущей в груди. И сердце стучит панически.

Она не верит в гадания. Она хочет ухватиться за эту призрачную надежду, как утопающий – за маленькую соломинку. И ведь понятно, что соломинка его не спасет, а он всё равно – держится.

– Что видите? – с сомнением спрашивает Инна, давая густо накрашенной гадалке шанс на придумывание истории.

– Мужчину собралась приворожить… – загадочно махая полными руками над разноцветным шаром из магазина безделушек, шепчет та.

Инна еле слышно цокает языком – это легко. Для таких выводов гением быть не нужно. Избитый сюжет. Несчастная девчонка с разбитым вдребезги сердцем пришла из-за парня. Всё. Другое дело – копнуть глубже. Инна медленно, играясь с псевдогадалкой, подходит к столу. Она кружит над женщиной, точно хищник – над маленькой худенькой добычей. У нее зрачки неестественно расширены, они заслонили цвет глаз.

Гадалка дергает рукой, но взгляд у нее не меняется – она не выходит из образа.

– Имя у него такое… – гадалка прикрывает веки, глазные яблоки под ними активно двигаются. У нее лицо испещрено мелкими возрастными морщинками. Когда она открывает глаза, то тут же впивается взглядом в бледное лицо Инны, из которого словно жизнь высасывают. – Как у твоего любимого поэта.

Инна пальцами обхватывает края стола, немного стаскивает с него длинную бархатную скатерть. Ей кажется, что это место по атмосфере больше напоминает притон. Слова гадалки заставляют насторожиться, приоткрыть губы в предвкушении, всё внимание подарить ей одной, как будто она – центр вселенной. Итак, женщина таинственно ухмыляется своим мыслям. Она думает – стоит ли посвящать эту малохольную девицу во все тонкости работы.

– А какой у меня любимый поэт? – спрашивает дрожащим от нетерпения голосом Инна. Ее всю трясет – теперь на место ненависти приходит больная эйфория. Она чувствуется, как получается нащупать шанс, почти за него хватается, но никак не может ухватиться.

– Евгений Евтушенко, конечно же.

Инна восторженно хлопает в ладоши. Ее воспаленный безумием взгляд мечется по стенам, исполосованным непонятными надписями. Она пребывает в восторге. Вокруг пахнет удушливым цикорием. Только сейчас замечаются две белые кофейные чашки с жидкостью внутри. Не спрашивая разрешения, Инна пьет то, что стоит ближе к ней. Привкус кофе, но с какими-то травяными добавками. Легкий полумрак, нарушаемый только ярким светом круглой лампы, не дает погрузиться в черноту собственных мыслей.

Женщина раскладывает карты. Только это – не какие-нибудь таро. Это самые обычные игральные карты с дамами, валетами и королями. Инна удивляется, ставит чашку на круглое блюдце, приподнимает изящно бровь:

– Вы будете гадать по этим картам? – не понимает она.

– О нет, – качает головой гадалка, улыбаясь зловеще (а может, это свет так странно на нее падает). – Сыграем в «дурака»?

– Издеваетесь? – недоумевает, злится Инна, чуть было не вскакивает со стула, но ноги у нее ватные, голова налита свинцом, и она чувствует себя устало-возбужденной. Хочется почему-то сыграть в карты. – Какой там козырь? – она смиренно берет в руки шесть карт, не задается вопросами, глупым взглядом цепляется за лицо валета с усами. Ее Женя лучше в миллион раз.

– Червы, – ядовитым голосом выплевывает гадалка. – У меня десятка.

– А у меня восемь, – говорит Инна и бросает шестерку крести. – А на что играем?

– Побеждаешь ты – дам тебе действенный совет по приворожению и ничего взамен не попрошу, – чеканит механическим голосом, точно диктор с радио, гадалка. Ее взгляд больше не возвращается к Инне – он поглощен игрой. – Побеждаю я – приворот тоже будет, но цена станет неподъемной.

– Я подниму, – решительно заявляет Инна, сжимает челюсти, зубы ее скрипят, стираются, но она так старается над игрой, так рьяно желает победить.

– Вот нужен тебе этот мужик? – хмыкает гадалка, меняя равнодушие на будничную дружелюбность. Как будто две старые подружки встретились и проводят время за милыми разговорами.

– Нужен, я же его люблю уже…

– Пять лет, знаю-знаю, – скучающе тянет гадалка и притворно зевает. – У всех у вас одна проблема – зацикленность.

– В смысле? – Инна не понимает и оттого злится, сжимает карты, мнет край одной из них.

– Полюби себя – окружающие тоже влюбятся. Вот такая хорошая и безопасная истина.

– Я люблю себя. – Раздражение так и сквозит в голосе Инны. Она хмурится болезненно, ее нижняя губа немного дрожит. – Женя говорит, что я не его типаж.

– Думаешь, приворот поможет тебе стать его типажом? – в открытую насмехаясь над несчастной, гадалка обнажает желтоватые зубы. Такая улыбка при разноцветном сине-красно-желтом свете лампы выглядит пугающей.

Инна покусывает длинный ноготь большого пальца. Ей очень не хватает терпения. Немного сосредоточенности, хладнокровия – и она бы победила. Но у них остается по две карты. Инна старается не показывать своего страха, но у нее обе карты – маленькие, простенькие. И она кидает одну из них, доверяя свою жизнь течению. А гадалка без труда отбивает. Последняя минута растягивается в вечность. Сладко-горький привкус появляется на языке от предвкушения финала. Вспотевшие пальцы мелко дрожат. Женщина легко роняет карту, словно знает – итог предрешен.

Инна ее подбирает. Биться ей нечем. Сожаление очень ясно отпечатывается на ее лице.

– Я люблю вот это разочарование, – смеется гадалка. – Теперь я даю тебе право уйти или остаться. Оцени мою доброту.

– Я не уйду.

– Мне нравится эта решительность, – качает головой гадалка, немного подвисает, раздумывая о своем. – Только она может выйти тебе боком.

И вдруг – Инна взрывается. Боль минувших дней находит выход здесь – в пустом, душном, пыльном подвале какой-то неприметной хрущевки. Она бы заплакала, но палящее солнце выжгло всю воду. Она бы закричала, и она кричит на эту опасную, эту страшную, эту непонятную женщину, которая всё терпит и терпит.

– Хватит морочить меня! Скажите, что мне сделать и я, блять, сделаю! Волосы его принести? Я хоть каждый волосок за ним подберу. Может, вам денег надо? Так я найду, это окей!

– Скажи мне, – у гадалки взгляд вдумчивый и пронзительный – она им очень долго смотрит на Инну, прежде чем вынести какой-то вердикт. – Какой у тебя главный страх?

– Я… – Инна заметно тушуется, вдруг ее секундное чувство неистовой злости рассеивается и она, обескураженная, задумывается над вопросом.

– Честно, только честно, – крупный указательный палец гадалки рассекает густой воздух. За ложь она убьет. – Бедность тебя не пугает, собственная смерть тоже. А что пугает?

– Ну… – Инна нервно чешет руку, покрытую краснотой. Чешет до ярких полос, до боли, чуть ли не до крови. – Я боюсь смерти близких. И одиночества.

– Тогда… – гадалка вся подбирается, улыбается победоносно, локти ставит на стол, пальцы прикладывает к подбородку. Она ликует. Внутри всё трепещет. Это чувство ей ужасно нравится. – Моя цена такова: если вдруг ты захочешь избавиться от его любви, если разлюбишь его, то он, привязанный к тебе, умрет.

– Это же херня какая-то! – восклицает Инна, ударяя ладонью по столу. Она расплывается в радостной улыбке. – Я люблю его больше всех на свете, с чего бы мне вдруг перестать?

– Жизнь – штука ой какая переменчивая, – гадалка качает головой, хихикает над своими мыслями.

Инна не вдается в подробности ее слов, не раздумывает долго – опьяненная приблизившимся шансом на успех она готова схватиться за него и не выпустить. Ей кажется, что если она промедлит хотя бы минуту, то гадалка и ее шатер-подвал испарятся бесследно. Гадалка не торопит, ждет, постукивает длинными отросшими ногтями по столу, глядит в упор на обреченно влюбленную. Она думает, что любовь – самое страшное зло из всех существующих. И она радуется где-то в глубине души, что эта напасть обошла ее стороной.

Инна подается вперед, немного наваливается на стол, широко распахивает глаза, безумная в своей решимости и решительная в своем безумстве. Ее трясет от нервного ожидания, по телу волнами разносятся самые разные чувства: от бешеного желания поскорее увидеть Женю до нетерпения перед теми словами, которые он, влюбленный, скажет ей потом при встрече. Гадалка криво улыбается:

– То есть всё решила прям? – ее глаза злобно сверкают. – Прям всю жизнь готова его терпеть?

– Да, – решительно и бездумно заявляет Инна, как помешанная, как умалишенная, зацикленная на своей расплывчатой цели. – Говорите, что нужно сделать.

– Итак, – гадалка вытаскивает из продолговатой деревянной шкатулки длинную сигаретку и неспешно закуривает, как бы показывая, что торопиться ей, в отличие от Инны, некуда. – Для того, чтобы не чувствовать потом себя обязанной, поясняю еще раз: вмешательство в человеческие чувства – это очень серьезно, тут нужно хорошенько подумать.

– Я подумала, – перебивает, точно острым лезвием отрезает, Инна. – Давайте уже непосредственно к делу.

– Какая нетерпеливая, – желчно усмехается гадалка. – Ну, тогда слушай. Я дам тебе одну штучку, которую вы с твоим несчастным должны выпить на закате на открытой местности, на природе.

– На какой еще открытой местности? – Инна злится, плотно сжимает губы, бросает на женщину недовольный взгляд – ей нужна определенность, ни больше, ни меньше.

– Ну, гора какая, холм, мало что ли открытых мест в городе?

– Звучит как пранк.

– Можешь не верить, – лукаво пожимает плечами гадалка, а сама смотрит в упор, как бы испытывает на стойкость. – Но если не проверишь, то не узнаешь. А какие у тебя еще есть варианты? Сдается мне, что ты совсем отчаялась.

– Вы правы, – Инна качает головой, стискивает зубы, недовольная правдой.

И стремглав у нее в воспоминаниях проносятся все эти костюмированные шаманские обряды, все эти дорогущие и совершенно бесполезные призывы нечистой силы. И вдруг – мимолетная надежда в лице полной женщины в длинном платье. И надежда эта – ничем не подкрепленная, но всё еще самая ощутимая из всех, которые были. Инне вручают два маленьких стеклянных пузырька с чем-то розоватым.

– Зелье любовное? – скептически смеется Инна, но ловит себя на жуткой мысли, что, как бы смешно ни выглядело всё это со стороны, она готова рискнуть.

– Можно и так сказать, – неопределенно качает головой гадалка. – Потом, после того как выпьете, положи ему в карман свою вещь, маленькую, так, чтобы она точно не вывалилась.

Затем, сосредоточенная, она достает откуда-то из-под стола, укрытого длинной скатертью, продолговатый серый камень.

– Договор, – говорит, положив камень перед Инной. Та удивляется:

– Мне типа расписаться на нем? Что за приколы?

– Камни впитывают энергию, – устало поясняет гадалка, словно мать – несмышленому младенцу. – Они умнее, чем можно подумать.

– Ага, – Инне плевать. Дайте ей уже это таинственное снадобье и позвольте побежать на поиски Жени. Она протягивает руку немного вперед, открывает ладонь. – Чем тут расписаться? Ручка есть? Маркер?

– Кровь от указательного пальца.

Инна вздыхает:

– Ну почему в таких сюжетах всегда фигурирует кровь?! – она обреченно закатывает глаза. – Ладно, режьте уже.

Гадалке два раза говорить не нужно – выудив откуда-то из закромов кривой осколок зеркала (Инна задается вопросом – а продезинфицирован ли он?), она впивается острым углом в указательный палец Инны и безжалостно вдавливает, разрывая мягкую податливую кожу. Это – совсем не укол в больнице. Инна слегка дрожит и даже пищит. Несколько темно-красных капель падают точно на середину камня, отмеченную мелким кружочком.

Гадалка расплывается в загадочной улыбке, понятной только ей. Инна, когда обряд завершен и камень благополучно спрятан, немедля хватает склянки с жидкостью и убегает, словно сейчас из-за угла выпрыгнут ее друзья и знакомые и закричат, что она – дура набитая, раз поверила в такую несусветную ересь. Инне плевать, что они все подумают, за кого ее примут. Пока она бежит по бесконечным ступенькам у нее одни мысли в голове – поскорее бы услышать от Жени что-то приятное, хотя бы просто насладиться его вниманием, подаренным только ей одной.

Она хватается за перила, спотыкается в темноте и вдруг – наваливается на тяжелую подъездную дверь всем весом. Улица встречает ее приятной прохладой. Взгляд цепляется за вывеску с гаданиями. Инна уходит как можно дальше от этого места. Сердце ее панически стучит. Глупые ноги ведут ее к студенческому общежитию, где обычно обитает Женя, окруженный красотками-старшекурсницами.

Ей очень хочется, чтобы вся эта мистическая дребедень оказалась действенной.

Глава 1

Ты смелая.

На этаж, где обитает их факультет, она залетает стремительным ураганом. Девчонки-соседки, сидящие на кроватях, неопределенно поглядывают на взъерошенную, покрасневшую от быстрой ходьбы Инну. У нее глаза – огромнейшие. Везде, куда суется голова Инны, после ее ухода остаются незатихающие перешептывания. Ей наплевать – у нее одна цель.

– Она совсем тютю, да? – удивляются между собой девчонки.

– Везде своего Вавилова ищет…

– Так девчачий же этаж.

– А он тот еще бабник, поэтому где женщины – там и Женька, – хихикает какая-то бесцветная (в данную минуту для Инны – все бесцветные) девчонка и пилит, пилит свои километровые ногти.

У Инны Воскресенской всю жизнь всё по полочкам, а сейчас, сегодня, вчера, месяц и пять лет назад всё как-то вихрем закружилось, сбилось в кучку, разметалось. Чертова встреча с чертовым талантливым и красивым до одури художником испортила ее грандиозные и дальновидные планы. Там и учеба была на отлично, и цели. А теперь она, как полоумная, мечется в поисках. Вся – сама не своя. Вся – не в себе. Это чувство ее ужасно злит, скребется под ребрами, но оно – навязчиво-неотступно.

Инна врывается в кухню. Это мерзкое место. Три плиты плотно друг к другу прижаты и всё время грязные, жирные, а порой – даже с едким черным налетом. Тут всегда пахнет жареным луком, уксусом и, в общем-то, ничем больше не пахнет, потому что нормальной едой студенты редко питаются. Единственное широкое окно со старой деревянной рамой не дает вдохнуть полной грудью. Там всего одна жалкая форточка, и чтобы распахнуть ее – нужно залезть на узкий подоконник, который весь облупился так, что краска обычно впивается в коленки.

Женя сидит на деревянном дряхлом стуле, лениво раскачивается на нем, а вокруг него, точно возле шейха арабского – куча девчонок, заглядывающих ему в рот. Красивый, подкачанный, с длинными пальцами и талантами, которые можно эксплуатировать и эксплуатировать («Ой, Жень, а нарисуешь меня?»), он сидит, вальяжный, наслаждается своим положением, всей этой ситуацией в целом.

Местные ребята, которые модненьким свитерам и водолазкам предпочитают треники и олимпийки, его, конечно, недолюбливают. А с другой стороны – странно, если бы долюбливали или даже перелюбливали.

В общем, Инна несется к нему. Плечами всех расталкивает, выслушивает ругательства в свою сторону, привлекает внимание присутствующих и главное – самого Жени. Его светлые глаза врезаются в лицо Инны. Он смотрит равнодушно, но неприятная надменность проскальзывает в этом взгляде. Он пытается объяснить ей безмолвно, что, мол, у него, если осмотреться, вокруг девчонок пять точно, кто-то из них в миллиард раз красивее этой фанатично-влюбленной Инны, он может выбрать любую, если только захочет, поманит, а та побежит.

– Ты что? – не понимает Женя, сощуривается, взирает снизу вверх (но по ощущениям – сверху вниз) на Инну, оценивает ее вид, усмехается. Яд сочится с его неестественно-розовых губ. Он громко усмехается, напоказ. – Сколько раз еще мы будем проходить через это? Снова и снова, снова и снова.

– Просто подними зад и пойдем, – шепчет Инна.

Всё еще острая на фразы, она становится благоговейно-тихой при этом человеке. Если бы они были в мультике – над ним бы загорался нимб, всё вокруг облачалось бы в тень, а он один светился бы, словно божество. Таким она его видит. Несмотря на эту едкость и недружелюбность.

Инну просто пиздецки бесит, когда он, этот Женя Вавилов, видит в ней только гребаную собачонку, которая и дружить с ним согласна, только бы хоть как-то взаимодействовать, пересекаться, разговаривать, в конце концов. Ей все подруги (она их растеряла, когда шла к сердцу Жени) говорили и некоторые продолжают говорить, что, блин, хватит, всё, Инна, соберись, забудь, найди себе нормального, адекватного парня, способного ценить любовь и любить в ответ, а не только получать восхищения.

Женя поначалу весело улыбается, глазки у него хитренько блестят, а потом, когда Инна злится и тащит его за рукав кофты, дико бесит своим взбалмошным поведением, он и сам чувствует злость, чувствует, как вот эта всепоглощающая неприязнь наэлектризовывается между ними. Инна тащит его в коридор, в конец коридора, под пристальные взгляды проходящих мимо девчонок в халатах и с полотенцами на головах. Там окно большое и цветок, за горшком которого всегда прячутся дешевые вонючие сигареты. Боже, как же Инна не любит этот запах и как же часто ее рука непроизвольно тянется к его источнику.

Женя складывает руки на груди, брезгливо отмахивается от Инны, отходит на один шаг, как бы разграничивая между ними всё – жизни, пути, общежитие. Воскресенской как-то всё равно, что он там думает – она больше сосредоточена на своих переживаниях, неспособных найти выход из бесконечного каменного лабиринта. Ее снова трясет, прямо как в коморке той гадалки, от воспоминаний о которой уже становится жутковато. Одну руку она держит в кармане кофты на замке. Боится, что пропадут пузырьки. Она всё еще думает, что вся эта затея – верх идиотизма. Тем не менее, останавливается у окна, открывает форточку. Пальцы лезут за коричневый высокий горшок, в поддон, где в мешочек обернуты сигареты. Одну берет сама, другую протягивает Жене. Тот качает головой. Молчит. Пытается понять, кто сдастся первым.

Начинает в итоге он:

– Знаешь, бесит, что нас все обсуждают. – Начинает издалека, вкрадчиво, медленно, пленительно, черт.

Инна заслушивается. Сигарета тлеет в ее пальцах. Она невесомо касается ее губами, густой дым выдыхает на улицу и молится, только бы этот волнительный момент не испортил дядька-охранник, который сам обычно курит во дворе и подслеповато посматривает в окна, но из-за солнца ни черта не видит.

– Что обсуждают? – спрашивает Инна, как бы не понимая. На самом деле ей нравятся сплетни. Хотя лучше было бы, окажись они вовсе не сплетнями.

– Нас. – Повторяет Женя. Его просто раздражает компания несуразной Инны Воскресенской, которая порой напоминает помешанную шизофреничку. – Ты вообще понимаешь, как нелепо мы выглядим?

– Нет, – пожимает плечами Инна. Правда пожимает, искренне, без всяких игр. – Я же не зациклена на мнении общества. Мне как-то похер. А тебе, походу, важно, чтобы тебя все облизывали.

– Если тебе это так не нравится, – хмыкает Женя, скалится, смотрит с презрением, не оставляя ничегошеньки от этой миловидности, которую он дарит всем, кроме Инны, – просто отъебись от меня. Найди себе другого лоха.

– Мне и одного хватает.

После встречи с гадалкой у Инны подозрительно быстро прорезались коренные зубы.

Женя устало улыбается, но на этот раз без злобы и лицемерия – правда улыбается, запрокидывает голову, даже коротко смеется, приятно, раскатисто. Его почему-то забавляет эта странная перемена в Инне – как будто у нее вдруг изменился план, она переменила все свои цели и наметила их в другую сторону. Если так, то Женя только рад. Дружить-то с Воскресенской он не прочь, но терпеть ее влюбленные взгляды – отвратительно.

Он вспоминает, как, стоит ему подняться на этот этаж, десятки безумных глаз обращаются к нему, следят за каждым его шагом с придыханием. А он идет, не дышит, старается держаться ровно, безупречно, чтобы здешние первокурсницы им любовались. И как среди этих однообразных глаз встречается та самая, которая выводит из себя. И как он сразу хмурится, злится, сбегает, прячется в чужой девчачьей комнате под недовольные визги. А Инна за ним, идет медленно, как бы показывая, что никуда Женьке от нее не деться – он ее навеки. Если бы они оба могли жить тысячу лет, то ему пришлось бы страдать гораздо дольше.

– Ты вообще из художественного училища, – напоминает Инна, как будто Женя мог забыть такую информацию о себе. Он неопределенно жмет плечами, фыркает, гримаса раздражения четко отпечатывается на его лице. – Ты че здесь трешься вечно?

– Тут самые клевые девчонки, – едко чеканит он и нарочно смотрит в глаза, в самую их глубь, чтобы, блин, показать ей всё-всё. – Ты буквально обламываешь мое общение с ними, когда вот так маячишь перед глазами!

Инну его слова, его злость, издевки и ненависть обижают, конечно, расстраивают очень, но она стойко терпит всё, потому что помнит о своем преимуществе перед этим парнем – у нее в кармане всё еще лежат два пузырька с каким-то псевдоволшебным любовным зельем. Она старается сильно не надеяться, не мечтать, но невольно представляет, как Женька ее полюбит до головокружения, как они будут прогуливаться по паркам на зависть всем-всем-всем. Но пока Женя смотрит недовольно, с ехидством каким-то даже.

– Ау, придурочная, тебе че надо?

– Вообще или на данный момент? – опомнившись, спрашивает Инна. Она приторно-кокетливо улыбается, сверкает подкрашенными глазками, любуется недовольным бледным лицом, которое ей так нравится. – Мне нужно, чтобы ты пошел со мной в лес.

– Че? – Женя изумляется и уже совсем нешуточно – у него глаза по пять рублей и брови норовят на лоб залезть.

Инна его обескураживает. Ей нравится удивлять и уж тем более интриговать. Она сразу вспоминает все эти модные гайды из инстаграма, где гламурные женщины из Москвы учат завоевывать мужские сердца дурацкими играми. Жене не нравится удивляться, но он честно себе признается, что Воскресенская выворачивает его мозг наизнанку и почти залезает внутрь, как таракан, которого не ждешь, но который не спрашивает чужих мнений, чтобы что-то сделать.

Женя хочет уйти, но стоит на месте. Женя хочет послать к чертям Инну и почти открывает рот, но она его ловко опережает, знает, как облупленного, умело хватает за живое, за важное:

– Там вид красивый, – загадочно протягивает она. – Я подумала, что ты мог бы написать там картину. Я слышала, что у тебя сейчас проблемы с учебой.

– Откуда ты всё слышишь? – фыркает Женя, впрочем, уже мягче.

– Свои источники, – Инна весело подмигивает, тушит сигарету о грязный подоконник и бросает окурок в окно, хотя вроде как осуждает тех, кто беспардонно мусорит. От нетерпения ее слегка потряхивает. – Я просто хочу сходить туда, а одной стремно.

– А со мной типа норм? – Женя недоумевает, возмущается. Инна думает, что если бы он правда был так недоволен, то вряд ли продолжил бы стоять.

– Ну мы же друзья.

Слышать подобное из уст фанатично влюбленной Инны странно. Вообще она себя странно ведет сегодня: трогательно-романтичный взгляд сменился на туманность и разгадать ее не представляется возможным. Жене остается одно – покорно следовать за ее мыслью, которую она тянет и тянет, ну прямо как резину.

– Без всякого, Вавилов, – усмехается Инна, а сама почему-то представляет их поцелуй в лесу, среди всяких диснеевских пений птиц. – Просто пошляемся по лесу, соберем всю грязь и разбежимся по домам.

– Я хз, о чем с тобой говорить, – Женя предпринимает кричащую попытку выкрутиться, сбежать, спастись из цепких рук Инны и от ее хищного взгляда. – Ну типа мы же прям разные.

Инна фыркает, пальцы запускает в волосы, оттягивает кончики, смотрит Жене в глаза и ничего там не видит. Думает – если зелье это мутное не прокатит, то она возьмет и поцелует его просто так, без всякого. И так вцепится, так вопьется ноготками, что Женька будет вопить и брыкаться. Господи, она же не может взять и опустить руки, ну честное слово. Инна Воскресенская не была бы собой, если бы после первой же неудачи отчаялась. И пусть Вавилов пока плохо осознает шаткость своего положения, совсем скоро до него снизойдет вся бешеная влюбленность, хранившаяся долгие годы в большом-большом девичьем сердце.

Она ловит его за живое. Как будто хватает щипцами за кровоточащую рану и давит, давит. Он правда с ума сходит от ускользающего вдохновения. Давно его перестали интересовать виды за окном общаги, давно он потерял азарт от вида чистого холста, который призывно смотрит и манит. Что-то очень соблазнительное есть в предложении Инны, хотя оно и не лишено гадкого привкуса вот этого вот дешевого подката. Он с сомнением спрашивает:

– Ты себе парня не нашла? – так, словно от ее ответа будет зависеть его решение. И Инна это чувствует на молекулярном уровне. Она выпрямляется, прячется за длинными пушистыми ресницами, добавляет образу нарочитой загадочности и пожимает одним острым плечиком:

– Есть один на примете, с экономики…

Она врет как дышит. И если среднестатистический человек состоит на семьдесят процентов из воды, то Инна – из паталогического, искусного обмана. Но только скрывать влюбленность она так и не научилась. Она ловит себя на мысли, что видеть этот насмешливый, этот немного «свысока» взгляд Жени – очень болезненно. Как хлыстом по голой спине. Но она глотает обиду на него и с малюсенькой долей ехидства думает – может быть, скоро он будет валяться у нее в ногах и тогда-то она вдоволь насладится своим превосходством. Только отличие их будет в том, что Инна-то отдаст свою любовь ему, всю отдаст, без остатка.

Женя задумчиво кивает. Его тошнит от сигаретного дыма. Его, более того, неправильно-сильно тошнит от Инны. От ее длинных, жестких волос, от губ бантиком, от едких духов, от ее излюбленного голубого цвета. Футболка у нее голубая, шнурки на кроссовках, сумочка. Как же его воротит…

– Позвала бы его, – скалится Женя с отвращением. – На полянке бы потрахались, а че, норм тема.

– Я похожа на шлюху? – Инна улыбается непринужденно, как бы поддерживая милый дружеский разговор. Ее красные-красные губы расплываются в ухмылке. – Интересные у тебя свидания.

Это она только внешне поддерживает образ непоколебимой, равнодушной девушки. На самом же деле ее колошматит не на шутку. Она, блин, в своих сопливых фантазиях представляет, как Женя выпивает вот эту розоватую дичь, как у него в глазах появляются сердечки, как он берет Инну за талию и как целует, а она не то чтобы сильно против. И у нее желудок скручивается в узел от непринятия другого варианта – того, в котором Женя морщится от мизерного пойла, плюется и косится на Воскресенскую, как на сумасшедшую, а потом и вовсе сбегает. И почему-то второй вариант, сжимающий сердце до размеров кулачка, кажется самым мерзотно-правдоподобным.

Она слегка прищуривается, чтобы не видеть недовольство на лице Жени. Ее дико бесит его бегство и то, как он дает шансы всем девчонкам, что хоть немного на него западают, всем, блин, но не ей, никогда не ей. И это самое-самое обидное, потому что уж она бы сделала так, чтобы он не разочаровался, чтобы он понял, как она пиздецки сильно влюблена, а он – нос воротит.

Он чуть выше нее, подтянутый, с прозрачной бледной кожей, с ясным умным взглядом – гребаный художник, ищущий музу в любой женщине. А она, Инна, всегда воспринимается им как пацан, как свой в доску пацан, хотя у нее вообще-то куча топиков в гардеробе и длинные волосы, но это тоже не показатель.

Она снова закуривает. Они почему-то оказываются во дворе общаги. Кажется, ее сюда уводит Женя – подальше от любопытных девичьих глаз, которые могут всякого подумать, а потом дадут ему от ворот поворот. Ему бы глазками большими и красивыми стрелять, очаровывать дам, миленько с ними кокетничать, а он сидит на сраной деревянной зеленой лавке и смотрит на дерево, трясущееся над головой, со скрипучими ветками и осыпающимися от ветра листьями. А Инна давится мерзостью сигареты, чуть ли не в глотку себе ее пихает, пялится покрасневшими слезными глазами на длинную шею Вавилова.

– Блять, – она обжигается, шипит, тошнотворно скручивает губы в трубочку и отбрасывает потухшую сигарету на асфальт. – Ебаные общаги.

– А они в чем виноваты? – хмыкает неприязненно Женя, кривится, всем своим видом демонстрирует нежелание сидеть рядом с этой дамой на одной лавочке. Изящно закидывает ногу на ногу. Она еще и с миленькой плетеной сумочкой цвета ясного неба. А изо рта валится мусор. – Ненавижу твой мат.

– И меня, – подводит черту Инна. Не прогадывает. То, что она попадает в мысль Жени читается в его туманно-загадочном взгляде. Ни в какой лес он идти не хочет. Инна, если честно, тоже. С каждым годом она чувствует себя всё более помешанной.

– И тебя… – выдыхает Женя. Как от сердца отрывает два слова и отпускает их в свободное плавание.

Не то чтобы Инне легче от его признания, но она немного радуется – он хотя бы не лицемерит. Было бы обидней видеть, как он ее холит и лелеет, потому что боится задеть хрупкое девичье сердце. Но Инна привыкла к пинкам под зад, ей как-то не привлекательна идея быть нежной фиалкой – лучше долголетним кактусом или сразу вековым дубом, способным выдержать все молнии и грозы.

– Что еще тебе во мне не нравится? – стиснув зубы, спрашивает Инна.

Она давит пальцем муравья, ползущего по лавочке, хотя он, вообще-то, ничегошеньки ей не сделал. Смотрит в сторону. Брезгливо вытирает палец об траву. Женя этого не видит, потому что он мечтательно-увлеченный природой. Он почему-то начинает неохотно перечислять:

– Меня тошнит от твоих резких духов, – ему бы еще пальцы загибать для полноты картины, свои дурацкие длинные музыкальные пальцы, но вместо этого он выдерживает драматичные паузы. – От твоего шершавого голоса, как будто по мелкой гальке идешь босиком. От вечно спутанных волос. От голубого, который тебе пиздец как не идет…

Он бы продолжил, но его окликают. Подбегает какой-то пацан местный. Стреляет сигаретку у раздраженной Инны. Спрашивает Женю о девчонке с психфака. Говорит, что на коттедже в субботу намечается тусовка с травой, от которой горло режет. Инна не слушает. Она только с ухмылкой думает, что если план ненормальной гадалки сработает, то ни на какую тусовку Женя уже не пойдет. А если не сработает, то Воскресенская побежит за ним следом, как собачонка.

Потом пацан отбегает к другим ребятам. А они вдвоем остаются на лавке, самой отдаленной от главного входа в общежитие. Инну слегка подташнивает, но она предпочитает игнорировать рвотные позывы. Она вся бледная. Странные длинно-грязные волосы виснут и червями сползают на плечи. Женя, наблюдая за ней, ловит себя на мысли, что эти волосы могли бы обвиться вокруг его шеи удавкой. Трясет взлохмаченной головой.

Он дурнее всех дураков, потому что соглашается на ее авантюру. Она ждет его у общаги, где он сам живет. Всю дорогу они молчат, молчат, только тяжестью дышат и воздух вокруг себя наполняют смердящим унынием. Женя залетает в комнату и вроде бы на этом можно было закончить, но он смотрит в окно на эту придурочную и ему становится ее ужасно жаль, прям до тошноты, до горечи на языке, до болючего кола в грудине. Он хватает рюкзак, бросает туда всякие художественные вещицы вроде старенького альбома и всевозможных карандашей и выбегает. Инна видит его красные щеки и позволяет странной мысли просочиться в голову – может, он уже в нее влюблен? Но он всё еще смотрит странно-жалобно. Как родственники смотрят на обреченных на смерть. Она глотает вязкую слюну и бредет за ним. Он почему-то руководит этим спонтанным походом.

– Самый разгар клещей. – Говорит Инна тихо, робко, потому что они идут по пустынной улице. И говорит так, как будто пытается найти ребяческий повод никуда не идти, развернуться, разбежаться. Только теперь, идя с ним по мостику, она понимает, насколько ее идея безнадежно дебильна. И она дебильна. А он – тем более.

Женя вздыхает. Закатывает глаза. Неожиданно – усмехается. Даже немного походит на живого, блин, человека. Не на скульптуру эпохи Ренессанса или что-то в этом духе, а прям на человека, с присущими ему морщинками и глупыми ужимками.

– Тебя пугают клещи? – удивляется Женя.

Он тащит с собой худой плед, продырявленный сигаретами. Он ненавидит Инну.

– Ну, мало приятного в том, чтобы вытаскивать из себя вот эту вот хуйню.

Жене режет уши. Он проглатывает ее слова и душит их до смерти. Чтобы эти гады больше никуда не расплодились, а передохли в курящей-второкурснице-в-голубой-маечке. У него буквально вяжет во рту, как будто сожрал килограмм хурмы. И в горле скоблит от засухи. Он смотрит на солнце, пробивающееся через накренившиеся над головами деревья, и мысленно подсчитывает время. Мечтает лечь в кровать, заполоненную клопами. Мечтает натянуть большие наушники и слушать всякую фигню типа Доры.

Всю дорогу Инна смотрит на него влюбленными глазами и разве что слюни не пускает. От этого слегка потеют ладони и как-то инстинктивно хочется держать спину прямо, словно он заинтересован в том, чтобы понравиться ей. Хотя он хочет ее от себя отвадить. Думает, может стоит начать гавкать на весь бор или штаны стащить посреди дороги. Потом в отвращении догадывается – последнее ей даже понравится. Мерзко. Пахнет кислятиной. Тут прошел дождь. Сырость. Лужи приходится обходить. Тропа узкая, жмутся плечами. Инну это не смущает, а уверенный в своей привлекательности Женя чувствует неловкость.

Инна опять закуривает. Третья сигарета с тех пор, как они встретились. Или уже четвертая? Он не следит. Ему приходится наслаждаться не свежим воздухом и запахом смолы, а табачным дымом. Его воротит и он уже хочет сбегать в кустики, вывернуть наизнанку и так пустой желудок, но вместо этого выпрямляется сильнее, прям в струнку, прям как каменный, и идет оловянным солдатиком. Очень неуютно. Тишина вокруг и только их дыхание, которое могло бы романтично переплестись в единую мелодию, но вместо этого бьет по вискам и сдавливает череп.

– Как насчет того, чтобы это была наша прощальная прогулка? – спрашивает Женя с щенячьей надеждой в широко распахнутом взгляде. Инна усмехается. Ему кажется – над предложением. На самом деле – от своего скользкого, гадкого замысла. Хочет его всего забрать, уменьшить и посадить в ладошку.

– Хорошая идея, – соглашается не без труда. Играет в равнодушие. Женя даже начинает верить и понемногу расцветает. Его очень легко обмануть. – Только давай без нытья? Хотя бы в последний раз.

Он кивает. Как будто говорят не о безобидных прогулках, а о проводах в лучший мир. Они выходят на милую полянку, усыпанную полевыми цветами, крапивой и одуванчиками. Инна представляет, как они вдвоем бегут по этому полю и держатся за руки. Всё, конечно, в замедленной съемке. Женя расстилает свой дохлый плед и садится, скрестив ноги. На колени водружает альбом. Там всякие глупые, наивные зарисовки простым карандашом: он рисует цветы, панельки, которые проходит, когда гуляет один, рисует лавочки, деревья, всякие магазинчики с их кричащими вывесками и силуэты бесцветных людей.

Он тут же падает в творчество. Инну изнутри скребут сомнения. Она на всякий случай нащупывает в кармане два пузырька и свою маленькую заколку. Может, выбросить? Потом с тоской смотрит на красивое лицо Жени, на ровные черты, на аристократичную бледность рук, на сосредоточенную морщинку между бровями, на напряженные пальцы, на длинные ноги, растянувшиеся во весь плед. Она неловко жмется рядом, но его не отвлекает, слушает одну с ним тишину и редкое щебетание птиц. Она природу не любит. Она – человек бетонных городов, напичканных заводами. Ей там комфортно и хорошо. Это Женьку всегда пленит свобода, природа и величие дурацких деревьев. Это он может наслаждаться молчанием и шорохом листьев, а не прятаться от этого за наушниками. Это про него и для него. Инна не уверена, что для нее найдется место в таком странном, таком естественном мире Вавилова. И уж тем более она не уверена, что он бы в здравом рассудке ее туда пустил.

– Я бы выбрал любую компанию, кроме твоей, – говорит Женя и Инна кивает, ничуть не удивленная его словами. Она отмахивается от противных комаров. – Но сейчас мне почему-то так пофиг…

– Просто природа – это твое? – спрашивает Инна с сомнением. Вообще-то в своей правоте она не сомневается. Женя кивает, едва заметно улыбается одними кончиками губ:

– Ты слишком хорошо меня знаешь… – потом, подумав, добавляет беззлобно: – Меня это дико бесит.

– Ты бы хотел, чтобы на моем месте был кто-то другой? – догадывается Инна. У нее в груди зияет дыра размером с Марианскую впадину. Пальцы мелко дрожат – она прячет их в карманах кофты. Женя дергает плечом:

– Всегда, – расплывчато отвечает он, увлеченный наброском некрасивого облезлого дерева. А мог бы выбрать стоящее рядом – пышное, зеленое. Но предпочел самое уродливое. – Я постоянно думаю, что было бы круто, если бы за мной бегала девчонка, которая мне нравится… А не ты… – на выдохе произносит.

– Не я… – тянет Инна, пробуя на вкус горечь невзаимности. Ей не привыкать быть нежеланной, нелюбимой, второй, третьей, да какой угодно, но только – не первой. Никогда не первой. Всегда маячить рядом и никогда не залезать в сердце.

– Мне жаль, если я разбил твое сердце, – безэмоционально бросает Женя, как будто вдруг осознает, что они находятся в лесу и что опечаленный человек может быть очень опасен. Дежурно извиняется. Но Инна не чувствует искренности и потому хмыкает:

– Бывает.

А про себя добавляет: «Скоро ты меня полюбишь».

И она яростно начинает верить в пузырьки с розовой водой и в заколку. Так начинает верить, как будто если даже там вода простая, раскрашенная гуашью, то она вдруг подействует, потому что у Инны эмоции зашкаливают, и она одними этими эмоциями запросто может зарядить воду на любовь.

– А ты влюблен в кого-нибудь? – спрашивает она, рассматривая красивый профиль Жени. Вообще-то он не красавец. Просто он всегда умел бросаться сладкими фразочками и завораживать девушек.

Он чуть поворачивает голову. Кончик карандаша вдавливает в белый лист. Смотрит на Инну, что-то вычитывая по ее лицу. Качает головой и лениво:

– Не думаю, что создан для любви, – отвечает. Насмешливый. Глумливый. Но немного болезненный. Инна чувствует родство с его болезненностью. Но всё еще не с ним самим.

Пока он рисует, Инна думает, как бы ненавязчиво заставить его выпить содержимое очень странной колбы. Он не дурак. Женя Вавилов редко пьет на тусовках (только если пиво в бутылках) и не пробует наркотики. Он до неприличия, до зубного скрежета опаслив и осторожен. Это правильно, думает Инна. Но это так злит!

– Если ты кое-что выпьешь, – говорит она, наклоняясь немного к Жене. Он смотрит в свой альбом. Они как раз на высокой горке, откуда видно весь город, распростершийся как на ладони, – то я отстану от тебя.

Женя поднимает взгляд. Подозрительно ухмыляется:

– Это звучит очень стремно. Прям пиздец как стремно.

– Знаю, – фыркает Инна, откидывая волосы за спину. Лезет в карман. Протягивает Жене сжатый кулачок, а когда разжимает его – демонстрирует два пузырька с розовой водой. Он, конечно, сомневается.

– Это любовное зелье? – с издевкой спрашивает Женя. Он и не догадывается, как близок к истине. Ему это кажется нелепостью.

– О да, – улыбается Инна, кристально честная. – Ну так что?

– После этого пойдем по домам?

– Обязательно.

Женя откладывает в сторону альбом. Там много лихорадочных линий, далеких от законченного рисунка. Это скорее абстракция. Двигающиеся деревья по бокам, виднеющиеся вдалеке трубы заводов и в середине, в эпицентре всего-всего – старое дряхлое дерево. Какой-то он слишком мрачный, думает Инна. Она представляла его более романтичным, более жизнелюбивым.

А Женя думает, что еще нелепее этот день быть не может. И он злобно забирает одну склянку из рук Инны, холодных, мертвецки холодных. И откупоривает маленькую деревянную крышку, как в вине. И выпивает залпом. И чувствует сладковатый вкус, сперва касающийся языка, а после спускающийся скользкой прохладой по пустому желудку. Он знает, что Инна бы не стала его травить. Она, конечно, с придурью, но не настолько, чтобы в тюрьме сидеть. Он не волнуется. Он спокоен.

Инна тоже выпивает. Ей кажется, что это – бред сумасшедшего. Нелепость происходящего чуть ли не до слез ее доводит. В глазах противно щиплет. Она трет их грязными руками. Во рту остается странное послевкусие. Сладкое, но терпкое, кисловатое, горьковатое и даже острое. Она не понимает, что это и не понимает, зачем в это ввязалась. Рука нащупывает заколку.

Женя поднимается с пледа, нервно срывает его с травы. Инна остается сидеть на мокрой после дождя земле. Он ее совсем не уважает и за человека-то не считает. На легкие давит что-то извне. Они молчат, сосредоточенные на своем. Когда Инна встает на дрожащие ноги, Женя уже уходит обратно, по тропинке, злой и взвинченный. А у нее в руке заколка, которую она должна ему подсунуть. И она бежит следом, устает, краснеет, потеет, но успевает, пока он не видит, сунуть маленькую заколку в карман рюкзака.

– Ты такая дура, так бесишь! – ворчит Женя, не глядя на Инну. Он просто слышит ее шаги, ее тяжелое дыхание, ее мерзкие духи, перебивающие запах свежести и леса. И это всё выводит его из себя. – Я, может быть, давно бы нашел себе девушку, если бы не ты.

Он злится и ругается. Это на него совсем не похоже. Инна дрожит от прохлады повечеревшего леса и его злых слов. Ей даже немного больно. Она только одного не понимает – почему он всё еще не смотрит на нее влюбленными глазами, почему за руку нежно не берет, почему не осыпает с головы до ног комплиментами. Стиснув зубы, она терпит его словесные нападки. Она не защищается и не нападает в ответ – ждет смиренно. Если ее обманули, обвели вокруг пальца, то она такая бестолковая, такая глупая!

– Я буквально мечтаю, чтобы ты отвалила от меня!

Сказав это, Женя вдруг тормозит, и Инна почти влетает в его спину. Он оборачивается, смеряет ее таким яростным, таким неестественно злым взглядом, что Инна вся сжимается от ужаса. У него не глаза – острые осколки, способные пронзить насквозь. Это животная ненависть. Он делает шаг в ее сторону, и она невольно зажмуривается, почему-то интуитивно готовая к удару, но Женя только процеживает, брызжет слюной:

– Хочу, чтобы ты сдохла!

Инне страшно и обидно. Как будто эта чудная вода не просто не приворожила к ней Женю, но и развязала ему язык. Он был терпеливым и относительно вежливым, а тут вдруг стал говорить всё, что копилось в его голове долгие годы. Он правда хочет, чтобы она умерла. Но ему самому жутковато от того, что она теперь знает все его мысли. Это такие мысли, которые никто не должен знать, которые в зародыше должны умереть.

В тяжелом молчании они кое-как добираются до общежития. Дорога обратно занимает гораздо больше времени – по крайней мере, так кажется по ощущениям. Солнце медленно закатывается за горизонт, прежде ясное голубое небо слегка краснеет. Инна останавливается под немигающим высоким фонарем и тянет Женю за рукав. Его взгляд всё еще способен убивать. Тогда она, чувствуя ускользающую, шаткую надежду, спрашивает:

– Ты меня не любишь?

А он злобно плюет ей в лицо, морщась:

– Тебя? Да меня тошнит от тебя, блин! – и весь дрожит, то ли от отвращения, то ли от злости.

Инна верит, что эти Женины эмоции – самые настоящие, которые он долгое время скрывал ради приличия, потому что родители научили его сраной воспитанности, но не научили быть откровенным. Инну трясет от того, что она любит человека, неспособного полюбить ее в ответ. И ей как-то плевать, что от любовных приворотов он не станет искренне ее обожать. Она просто хочет видеть в его глазах восторг, благоговение, робкую нежность.

Они расходятся. Инна дышит так, как будто потеряла что-то очень важное. Наверное, она еще никогда не ощущала свою ничтожность так отчетливо, как сегодня.

Глава 2

Я — робею на каждом шагу.

Кто-то кричит. Она просыпается в своей комнате в общежитии и с трудом разлепляет веки. Солнце вовсю бьется в окна. Вокруг стоит ненормальная духота из-за того, что Катька, соседка, боялась простудиться и закрыла все форточки. Инна не сразу понимает, что это вовсе не крик – девчачий визг, причем почти над ее ухом. Она фокусирует взгляд вперед, врезается в потолок, затем чуть поворачивает голову и вздрагивает всем телом от неожиданности.

Над ней виснет улыбающееся во все зубы лицо. Женино лицо. Он сидит на краю узкой кровати и, подпирая щеки двумя руками, смотрит на спящую, всю потрепанную и не сходившую вечером в душ Инну, умиленными, совершенно безумными глазищами. Она слегка ударяет себя по щеке. Думает, что это как мираж в пустыне – когда человек очень-очень хочет пить и видит всюду источник воды. Но симпатичная вытянутая мордашка Вавилова не пропадает. Тогда Инна, изумленная, но всё еще немного сонная, подскакивает, ударяется затылком об железяку у изголовья и жмется плечом к стене с дебильными зелеными обоями в цветочек.

– Ты такая забавная, когда просыпаешься, – вздыхает Женя, улыбаясь. Совершенно бестолковый взгляд. Инна ничего не понимает, а потом вдруг вспоминает покадрово: лавочка, разговор, лес, плед, снова разговор, пузырьки с водой, злое Женино лицо, дом.

– Это че за нахер?! – возмущается Катька, сидящая на своей кровати в коротенькой пижаме. Она прячется за одеялом, непонимающая. Инна тоже ни черта не понимает.

– Я сама не ебу, – напряженно выдыхает Инна. – Ты комнатой ошибся, дурной?

Женя снова лучезарно улыбается, да так, что ослепнуть можно.

– Я пришел, чтобы пригласить тебя в кафе. Позавтракать. – Говорит он четко, ясно. Короче, трезвый. Инна начинала немного сомневаться, но от него совсем не пахнет.

Она корчится, открывает рот, выпячивает нижнюю губу вперед. Брови как-то сами ползут наверх. Глаза широко распахнуты. Женю эта картина ужасно умиляет, и он снова улыбается, любуясь лицом девушки, которая ему до невозможности приятна.

– Че? – только и вопрошает Инна, взмахивая рукой для пущей экспрессивности. – Че?! – восклицает она еще громче. Смотрит на Катьку в поиске ответов, но та, что-то печатая в телефоне, только пожимает плечами. – Меня? В кафе? Меня?!

– Ну а кого же еще? – смеется Женя. Впервые – не при ком-то, а при Инне. У нее аж сердце бьется быстрее под свободной майкой.

У нее на голове гнездо из спутанных волос, под глазами потекшая тушь, которую вчера было лень смывать, а одна лямка так и норовит сползти и выпустить на волю грудь. В общем, она совсем не в том виде, чтобы общаться с парнями. Тем более с Женей, который ей до чертиков нравится. Ей совсем непонятно, почему он смотрит так одурманенно-влюбленно. Она, смутившись, прячет лицо в одеяле. А Вавилов гладит ее по макушке.

– Такая смешная… – проговаривает он в пустоту.

Изумленная Катя давится воздухом. Инна от стыда сгорает. А Жене хорошо – он чувствует себя удивительно целостным. Как будто наконец-то нашел недостающую деталь пазла и собрал его полностью. Инна выныривает из одеяла и хлопает ресницами. Нет, думает она, прежний Женька плевался бы от ее вида и приговаривал бы, что она – самая неуклюжая дура на свете. А этот…

Инна хватает его за голый локоть и командует:

– Выйди из комнаты и жди меня на кухне или вообще во дворе! Да, иди во двор!

Она думает, что прежний Женя не позволил бы так с собой говорить и тут же послал бы, встал и отправился по своим делам. Слушать какую-то девицу точно не входило в его ежедневные планы. А этот улыбается, беззаботно пожимает плечами, встает:

– Без проблем. Не торопись, – он машет рукой изумленной, разинувшей рот Кате. – Знаю, что девочки любят долго собираться. Но ты и так красотка! – обращается к Инне.

И тут он делает невероятную вещь. Останавливаясь у двери, уже открывая ее, он вдруг показывает сердце двумя пальцами. Катя – почти в истерике. Инна – задыхается от переизбытка чувств. Во-первых, это парень ее мечты. И показал он сердце не кому-то там, а ей, Инне, ей, блин, показал. А во-вторых, есть свидетель этого сумасшествия, а Катька – это местный новостной источник.

Женя скрывается в коридоре, здоровается с кем-то. Ну вот, думает Инна, сейчас он встретит какую-нибудь красотку и всё внимание подарит ее, напрочь забыв о предложении вместе позавтракать. Такое Инне даже не снилось. Ее распирает от зависти к самой себе. Она уже заранее готовит надменный взгляд, которым будет окидывать всех, кто посмотрит на их невероятную парочку.

– Какого хера?! – выругивается Катя, державшая в себе слишком много слов всё это время. – Блять, это же Женя Вавилов! Бля, бля, бля…

– Я тоже в ахуе… – только и качает головой Инна.

– Тихушница! – вопит Катя, отбрасывая одеяло и прыгая на кровати. – Я просто… я… бля-я! Ты же в него пиздец как давно влюблена…

– Да-а… – протягивает Инна, слегка потускнев.

Вот именно – она давно в него влюблена, и он всегда слал ее лесом, а тут вдруг зелье сработало? Она думает, что было бы неплохо подкинуть мерзкой гадалке чаевых за ее чудодейственный приворот.

Инна подходит к окну. Женя стоит возле лавочки. Ждет ее. У нее сердце сжимается тисками. Она очень много раз представляла себе момент их первого свидания. Перебирала варианты: прогулка по набережной; ресторан; пикник. Но то, что он позвал ее на завтрак в кафе – это верх всего. Ей никакая другая романтика не нужна, пусть только героем ее жизни станет он, Женя Вавилов.

Инна собирается молниеносно и, кажется, она еще никогда в жизни так не собиралась. Катя наблюдает за ней довольным взглядом – ей только на руку, если у соседки появится ухажер, ведь тогда она без труда сможет и сама таскать парней в комнату. А еще у Женьки – миллион друзей в художественном училище, и он мог бы познакомить ее, Катю, с каким-нибудь симпатичным юношей.

– Слушай, а у Женьки есть свободные друзья? – спрашивает она с надеждой, которая ужасно веселит Инну. Просто она спрашивает так, как будто Вавилов принадлежит Инне.

– Я спрошу, – тихо, как бы нарочито недовольно отвечает Инна, а сама ликует, пребывает в восторге, пищит от радости, но внешне выглядит так, словно ничего особенного не происходит, словно ее завтрак в компании Жени – закономерный исход многолетней невзаимности. Она, стоя перед зеркалом, поправляет волосы, немного надменная. – Надо, наверное, идти уже. А то устанет ждать, жарища такая на улице.

Инна бросает мечтательный взгляд в заляпанное старое окно. Катька следит за каждым ее действием, сидя на кровати, и вздыхает, представляя, что у нее когда-нибудь тоже появится парень, который будет так романтично виснуть над ней с утра. Да, думает она, Инне ужасно повезло с этим Женькой. И вообще они – крутая пара, хорошо смотрятся вместе.

– Я всегда знала, что вы сойдетесь! – восклицает она эмоционально.

А Инна злобно ухмыляется – вообще-то Катя раньше больше всех внушала ей, что нужно бросить попытки заинтересовать Женю и найти себе кого-то «по уровню». А теперь – поменяла мнение. Ну это ничего. Инна не злится. Инна думает, что пусть они все смотрят на ее счастье с Вавиловым и захлебываются в той желчи, которую на Воскресенскую выпускали, пока она пыталась найти способ привлечь этого парня.

Махая на прощание соседке, Инна любовно вспоминает о сердце, отправленном Женей. Она опасливо относится к перемене в его отношении к ней – как будто боится, что это может испариться, оказаться злой шуткой. Вчера он был так зол…

Но вот она открывает тяжелую дверь, выходит на улицу, чувствует солнце каждой открытой частью тела и утопает в удушающей жаре. Женя смотрит на нее. У него удивительный взгляд. Оказывается, он умеет глядеть на Инну не только с ненавистью, но и с трепетом. Это воспринимается странно, неправильно, ненастояще. Конечно, в голове сплошь сомнения. Конечно, хочется, точно теплым одеялом, укутаться этим взглядом и вобрать его в себя, запечатлеть в памяти таким же ярким, таким же живым. Как будто всё это – взаправду.

Инна идет к нему и щипает себя, больно, до красноты, чтобы проснуться, чтобы убедиться в сладкой фантазии или неправдоподобной правде. Она вообще не верит происходящему. На ней неудобное шелковое платье с длинными рукавами, которое не пропускает воздух и от этого кажется, что на улице адское пекло. И как-то сразу хочется умыться, хотя у нее вообще-то глаза и брови накрашены. Платье голубое – нелюбимый Женин цвет на Инне. Она его нарочно надела, чтобы позлить, чтобы окончательно разобраться – сработало зелье или Вавилов по-глупому шутит, по-злобному.

Он прикладывает ладонь ко лбу как бы козырьком, скрываясь от слепящего солнца. Ощущение такое, словно если они сейчас доберутся до набережной, то вместо вонючей речки там будет высохшее поле. В Сибири такая погода встречается неприязненно, потому что люди к холодам привыкли.

– Как я тебе, м? – в лоб спрашивает Инна, хотя этикет обязывал ее скромно принять комплимент от кавалера. Женя обезоруживающе улыбается, немного рассеянно и сонно:

– Я поражен…

– Чему? – с хитринкой интересуется Инна, ожидая услышать привычную Женину колкость, но он только робко отводит взгляд и взъерошивает волосы.

– Тому, какая ты красивая… – едва слышно роняет он.

Женя Вавилов делает ей комплимент. Будит, смотрит восторженно, говорит без едкости, сердечки показывает. Она не верит своим глазам, ушам, но очень-очень верит этим мелким мурашкам, которые разбегаются по всему телу от звука этого чарующего голоса, который проникает внутрь нее и всё там расшатывает. У нее слегка подгибаются коленки, и она беспомощно шатается, готовая осесть на прохладную траву. У него взгляд, пробирающийся в душу, желающий засесть в сердце и никогда оттуда не выходить. Он смотрит на нее так, будто она – его главная любовь. Щеки Инны заметно краснеют. Вчера она, как бесцеремонная дура, сыпалась матами похлеще алкашей, а сегодня – трогательно виснет на его крепком плече.

Женя улыбается, подхватывает ее под руку, заправляет за ухо непослушную прядь и вдруг – слегка прижимается к волосам, вдыхает их аромат (хотя там от аромата ни черта не осталось – она полтора дня голову не мыла, вся пропахла улицей, ветром и сигаретным дымом, ну и еще духами). Инна изумленно подмечает:

– Ты же терпеть не можешь мои духи…

– Я? – Женя отстраняется, придерживает ее за плечи, широко распахивает веки, как будто речь идет не о нем. – Неправда. Мне очень нравится твой запах.

Щеки Инны горят. И хотя на улице жара, она понимает – ее состояние и погода никак не связаны. Просто этот Женя – чересчур милый. До дрожи. Настолько милый, что Инна вдруг ловит себя на странной мысли – если бы он всегда был такой с ней, как со своими этими первокурсницами, то она бы не выдержала его взгляда и отдалась ему. Хотя это странно и неправильно. Но теперь она хотя бы понимает, почему он пользуется такой популярностью среди девушек.

– Почему ты сегодня со мной? – удивляется она, заглядывая в его глаза. Цвет как будто изменился. Они всё еще стоят напротив друг друга. – Обычно ты тусуешься с девчонками с третьего этажа…

– М-м… – беспомощно протягивает Женя, силясь отыскать ответ в голове. Или в памяти. Он немного прищуривается от солнца. Его длинные ресницы подрагивают. Он волнуется, прямо как школьник. Всё в Инне кажется ему безупречным. – Шикарная девушка согласилась со мной позавтракать. Почему я должен менять этот шанс на каких-то других девчонок?

Вот тут Инна вообще не верит. Она даже немного разочарована. Этот Женя совсем безукоризненный – мало того, что красивый, как дьявол, так еще и на других девушек больше не заглядывается. Вообще. Это Инна замечает, когда они идут вдоль тротуара, проходят всякие цветастые витрины недоступных для студентов бутиков и замечают девочек с филологического, которые ему машут приветливо и улыбаются кокетливо. А он – игнорирует. Только коротко кивает. Без энтузиазма. Женя Вавилов – русский Дон Жуан, а тут вдруг – игнор.

Он увлечен бесстыдным разглядыванием Инны, граничащим с пошлостью. Но он так трогательно-восторжен, что она ничего против сказать не может, хоть и чувствует неловкость, неуютность. Хочется спрятаться, натянуть на себя одеяло, закрыться.

– Почему ты так смотришь? – злится она.

Женя открывает перед ней дверь и ей хочется отрезать себе язык. Делает широкий жест, говоря, что оплатит всё, что она захочет. Ей не по себе. Инна сконфуженно пялится в бесконечное множество надписей в скромном меню. Это мелкое студенческое кафе, дешевенькое и не самое вкусное, но сюда ходят все здешние ребята после пар. Они сидят за самым дальним столиком, у панорамного окна, рассматривают спешащих по делам прохожих. Уже десять утра.

– Почему ты не на учебе? – спрашивает Инна, когда молчание неприлично затягивается.

Она заказывает грибной крем-суп, Женя тоже что-то, а потом они просто смотрят друг на друга. Всё какое-то постановочное, как будто плохая театральная пьеса – она загадочно водит пальчиком по квадратному темному столу, а он любуется ее серьезным, задумчивым лицом. Словно это – самое настоящее свидание. А ощущение неправильности какое-то надуманное. Инна качает головой, пытаясь освободить мысли, чтобы они белыми голубями или выпускными шарами разлетелись в стороны.

В черной футболке Женя выглядит очень привлекательно – ему идет черный и у него крепкие руки. Он ставит локти на стол, изучает поведение своей спутницы, пытается нащупать момент, когда вдруг понял, что влюбился, но натыкается на пустоту. На стекло. На бетон. Ничего. Ему нравится ее запах, нравятся живые эмоции. И все-таки он думает, что как-то это странно – их совместный поход в кафе. В голове свистит ветер.

Бестелесным голосом, словно ему не принадлежащим, он отвечает, потирая виски:

– Да настроение как-то… не то…

– Что тебя тревожит? – Инна немного подается вперед.

Он сидит на стуле в одном конце маленького стола, а она – на широком подоконнике на мягких подушках. Он тоже пододвигается ближе к столу. Расстояние между ними заметно улетучивается и, несмотря на обилие скучающих людей вокруг, несмотря на дневной свет, бьющий в окна, атмосфера вокруг становится интимной. Они одни – в огромном мире. Инна о таком и мечтать не могла. Теперь она робко касается его мягкой теплой ладони, так, как касаются обычно своего кумира, идола, Бога. Еще чуть-чуть – и она заплачет, прижмется к его пальцам губами, будет умолять навсегда остаться рядом. Напряжение бьет по вискам. Женя и сам напряжен. Он кусает губу.

– Мне кажется, что я давно это должен был сказать… – на выдохе произносит он. Смотрит прямо в широко раскрытые светлые глаза Инны. Там бушует штормовой океан. – Странно, что дикое желание откровенничать появилось только сейчас… – он усмехается своим мыслям, а Инна стыдливо закусывает губу.

«Господи, он же не сделает мне предложение из-за сраного приворота?» – удивляется она мысленно. Собственные мысли звучат так бредово, что хочется только расхохотаться. Она упрямо тупит взгляд в сторону, хотя Женя пытается нащупать единство с ней.

– Только не признавайся мне в любви! – пищит Инна, пряча руки под столом. Женя как раз хотел коснуться ее руки и большим пальцем пройтись вдоль просвечивающих сквозь бледную кожу вен. Он смеется:

– В любви? – и глаза у него правда искрятся озорством. – Может, и это когда-нибудь будет… Пока что просто хочу сказать, что ты мне нравишься.

Инна выдыхает, но не полноценно. Отлично, думает она с ехидством, зелье привлекло Женю, но не настолько, чтобы он уже в любви клялся. Всё как в жизни. Но это даже хорошо, убеждает она себя. Ему нужно узнать Инну. Она-то его знает вдоль и поперек, а он ею никогда не интересовался.

– Как это всё странно… – задумчиво растягивает слова Инна, покусывая нижнюю губу.

– Что именно? – не понимает Женя. Невольная улыбка появляется на его лице сама собой, когда он смотрит на чересчур серьезную Инну.

Она думает – как идиот лыбится. И фыркает. Но вслух, конечно, этого не говорит.

– Вчера ты так ругался, как будто ненавидел меня… – чертит невидимые фигурки на краю стола длинным ногтем.

Женя тянется к ней через весь стол, аккуратно берет за подбородок и приподнимает ее голову, чтобы заглянуть в глаза и участливо покачать головой:

– Ну как я могу тебя ненавидеть? Ты такая милашка, это невозможно! – он снова улыбается. Не ухмыляется вот этой вот едкой ухмылочкой, а нежно улыбается и смотрит заинтересованно, равнодушный к окружающему миру. А время всё тянется, и они всё ждут свои заказы.

Инна так расстраивается из-за его вчерашнего поведения, как будто такое впервые было. Как будто сегодняшний Женя – не результат ее безумных действий и экспериментов. И как будто тот Женя из прошлого правда был в ней заинтересован. Она сама начинает путаться в своих фантазиях и невольно принимает желаемое за действительное.

А потом она думает – что останется от этого Жени, сидящего перед ней, минуту назад держащего ее за подбородок, а теперь поглаживающего руку, если она возьмет и заставит ту мерзкую гадалку отменить приворот? Что тогда? Вся эта прелесть, всё очарование данной минуты рассыпится, построенное на обмане. Ей больно от мысли, что Женя может снова посмотреть на нее злым, колючим взглядом. И она решает – он будет ее всегда-всегда. Ему с ней будет хорошо, ведь она его любит сильнее, чем кого-либо.

Она нервно трясет ногой. Организм требует перекура. Уж больно напряженным и насыщенным на события вышло утро. Быстренько они расправляются с едой, еще немного сидят за столом, очень милые и очень нежные, прямо как тайные влюбленные. Потом выходят на свежий воздух, который оказывается совсем не свежим и не отрезвляющим. Тогда Инна, наконец, дает волю эмоциям, приспускает маску благовоспитанной девицы, вынимает из миниатюрной (господи, кто придумал эти малюсенькие сумки?) сумочки пачку Winston`а, около минуты щелкает колесико зажигалки, грязно выругивается, а потом сует загоревшуюся сигарету в рот, слегка прикусывая ее зубами. За всем этим действием Женя следит очень внимательно, словно впервые видит, что Инна курит.

Они останавливаются у одного из домов. Пять этажей, мерзкий выступ снизу, как будто подобие лавочки, но неудобное. Там мусорка рядом. Инна крепко затягивается, как бывалый курильщик, и пялится вперед, не выискивая опору для глаз, которые быстро краснеют и заполняются слезами. Табак режет горло, скользит к желудку. Ее тошнит от горечи, остающейся во рту после курения. Она курит уже лет семь.

– Зачем ты куришь? – не понимает Женя. Он и прежний этого никогда не понимал. Тем более что Инна всегда плачет, когда курит.

Сейчас он подходит к ней совсем близко, вызывая ускорение пульса и легкую панику в голове, и бережно вытирает пальцами слезу, застрявшую во впадинке под глазом. Ему неестественно больно от ее боли.

– Сначала по приколу курила, - объясняет она слабым голосом. Он по-мужски хрипит. Так хрипел ее отец, и она точно знает значение этого выражения. – Потом только в стрессовые моменты. Мозг походу привык, что когда происходит треш – надо курить. Ну я и курю.

– Бросить пробовала?

– Миллион раз, – усмехается Инна. – Зависимость – это лютая хуйня.

– Ты за сегодня первый раз сматерилась, – с улыбкой подмечает Женя. От него пахнет приятным, но дешевым мужским парфюмом. Инна улыбается в ответ и тушит сигарету об бетонную стену. Впервые за последние дни бросает ее в мусорку, а не на асфальт.

– Ты уже разочарован? – ухмыляется Инна, растягивая бледно-розовые губы. Сегодня она до омерзения утонченная. А изо рта по-прежнему валится грязь.

– Нет, – серьезно качает головой Женя. Взъерошивает свои темные волосы одной рукой. Красивые дорогие витрины сменяются уродливыми девятиэтажками. – Круто, что ты настоящая.

– Зато ты… – вздыхает Инна и, сталкиваясь с непонимающим взглядом, осекается. Женя всё равно ловит ее слова, повисшие в воздухе недоговоренностью.

– Зато я? – переспрашивает он, вскидывая бровь в ожидании. – Что ты хотела сказать?

– Ничего особенного, – отмахивается Инна. – Просто ты такой идеальный…

– Это неправда! – возмущается Женя. – Спроси у Олега, который со мной в комнате! Он скажет тебе, что я жутко храплю!

– Не-ет! – восклицает, изумленная его словами, Инна. Она даже рот открывает от удивления, а Женя только загадочно кивает. – Да ну нет!

– Да! – Женя машет руками. – Блин, да я буквально в разных носках сейчас!

Он выпячивает сперва одну ногу с черным носком, на котором прозаичная надпись «как всё заебало», а затем вторую с таким же черным носком, но на нем уже лицо Ван Гога. Инна звонко смеется:

– Это выглядит так, как будто тебе пятнадцать и ты напялил всё самое ахуенное, типа шаришь.

– Шарю в чем? – смеется Женя.

– Да во всем!

У Инны смех приятный, заразительный даже. Женя думает, что если бы это не нарушало личные границы, то он бы с радостью записал его на диктофон и переслушивал. Ему очень нравится находиться рядом с этой девушкой. Ее живая мимика отпечатывается в его памяти. То, как она смешно хмурит брови, когда злится, и как широко, по-детски восторженно распахивает глаза, слушая его истории из училища. И он почти верит, что его чувство одурманенности Воскресенской – совсем не ложное. Но он всё еще не может отыскать в памяти момента, когда вдруг увлекся ею. Как будто слишком внезапно это произошло…

А впрочем, ему всё равно.

Инна смеется – он счастлив.

Она счастлива – он счастлив.

Они забредают во колодцеобразный двор. Дома высокие и серые, бетонные. Кажется, если Инна громко засмеется здесь, то смех ее впечатается в унылые стены и эхом облетит каждую квартиру, заражая радостью всех обитателей. Несмотря на мелодраматичную грусть, которая преследует ее чаще остальных эмоций, иногда Инна бывает беззаботной и беспричинно-радостной. Но обычно она – маниакальная.

Женя думает, что всё в порядке и так должно быть – чтобы они, как слепые котята, не знающие толк в чувствах, ходили вокруг да около, тыкались об углы и, в конце концов, разобрались со всем. А Инна как во сне – не верит происходящему и, хотя счастью ее нет предела, старается относиться с настороженностью к поведению Вавилова.

– А что тебе во мне нравится? – спрашивает Инна, обессиленно (хотя она, вообще-то, за сегодня ни черта не сделала) усевшись на качели. Ржавые и скрипучие. Грустная, блеклая детская площадка со сломанными каруселями. Женя садится рядом. Он неловко косится на Инну, словно она говорит глупые вещи.

– Ты. – Коротко пожимает плечами Женя.

У него всё просто – он чувствует к Инне тягу. Странное притяжение. Ему почему-то кажется, что оно немножко надуманное, но от этого не менее приятное для него.

Инна густо краснеет. Как чертова школьница. Как невинная простоволосая девочка, которая не умеет общаться с парнями и не может связать два слова между собой, когда идет на первое свидание. Господи, она такая нелепая! Она чувствует себя очень странно, потому что рядом сидит Женя Вавилов, как будто вовсе не он, а другой, более добрый и более расположенный к ней парень. И только его лицо напоминает о Жене.

Инна думает об одном – о том самом неудавшемся поцелуе. И о том, что сейчас всё могло бы получиться, но она впервые хочет не поцеловать его, а поговорить с ним. Никогда еще он не был с ней так разговорчив и так спокойно-добр.

– У тебя нет такого ощущения, что всё это – пиздец как странно? – Инна смотрит перед собой. Женя смотрит на нее. Он не хочет ее отпускать. Никуда. Никогда.

– Честно говоря… – Женя вздыхает, улыбается неловко, ерошит пальцами отросшие волосы, лезущие в глаза. – У меня такое чувство сегодня, как будто я – не я.

Инна хмурится. Взгляды сталкиваются. Молчание тяжело падает на плечи.

– И что думаешь насчет этого? – с сомнением, с опаской спрашивает она.

Ну вот, думает Инна, сейчас он скажет, что всё это было злой шуткой и что он – тот самый Женя, который ненавидит Воскресенскую. Потом будет ходить по общаге и стебаться над наивной влюбленной дурочкой.

– Мне просто сложно принять… – он осекается, покусывает губу, задумываясь.

Солнце мерзко припекает. Ветер лохматит волосы. Инне хорошо и плевать, что она в неудобном душном платье. Главное – рядом с ней очаровательнейший Женя.

– Что именно? – давит, душит, затягивает толстую веревку на шее. Жене тяжело дышать. Он как будто не своим голосом отвечает:

– Я всегда отвергал свою симпатию к тебе… – шепчет он и неотрывно смотрит в глаза Инны. Океан. Космос. Безграничность, которой хочется наслаждаться.

– А она была? – скептически хмыкает Инна.

Они сидят рядом. Качели медленно подлетают вверх, к синему небу, а затем тянутся обратно к земле. Женя протягивает руку, не глядя, и осторожно нащупывает ладонь Инны. Переплетает их пальцы. Жар прилипает к Инне. Это что-то очень интимное. Ее сердце рвется на части. Она не хочет ни идти по каким-то своим делам, ни просто отходить от Вавилова.

– В этом мире нет некрасивых людей, но ты – самая прекрасная… – говорит он грудным, тихим голосом. Инна прячет краснеющие глаза за длинными волосами.

«Бред собачий!» - решительно думает она, отвергая каждое Женино слово. А потом – тихонечко, пока он не видит, улыбается, потому что ничего приятнее она в жизни не слышала. А тут ей говорит всё это парень мечты, тот, о котором она могла только ночами фантазировать и который был так далек, ей-богу, так неприкосновенен.

Вдруг – телефонный звонок. Он, во-первых, спасает горящие щеки Инны, а во-вторых, напоминает, что нужно (хоть и не хочется до одури) возвращаться в реальность, в мир, где у них есть жизнь помимо друг друга. Неожиданно – это телефон Жени. Он его достает из кармана, как что-то чужеродное и незнакомое. На экране простенькое «мама».

Женя медлит. Затем и вовсе отключает звук. Инна удивляется:

– Не возьмешь?

– Не… – телефон снова прячется в карман. – Как-то не хочу общаться…

– Когда ты последний раз был на парах? – Инна его знает. Хорошо знает. Он смотрит отчужденно, замыленно. Находит глаза Инны и снова тонет, захлебывается, хотя нутром чувствует ненормальность такой реакции.

– Давно.

– Тебе не нравится рисовать?

Женя прощупывает свою голову, переворачивает полки с воспоминаниями. Какая-то свистящая пустота, липкостью заполняющая рассудок. Он никак не поймет, что неправильнее – отказываться от училища или влюбляться в эту девушку с широко распахнутыми ясными глазами. Он кожей ощущает ее влюбленность, но она немного другого характера, какая-то… с отчаянием.

– Я ищу вдохновение, - отмахивается он с недовольством.

В этом недовольстве Инна, наконец, замечает того Женю. Похоже, даже сейчас тема училища – самая болезненная для него.

– Где ты его ищешь?

– В тебе… – соскакивает с губ. Он не помнит, как говорит эти слова. Они звучат механически, как что-то обязательное. Но Инна всё равно ужасно радуется.

Она проявляет инициативу, вдохновленная его добрыми, пленительными словами, и рукой касается его щеки. Он такой теплый, его кожа такая приятная и мягкая. Инна хочет его поцеловать, хочет прижаться к нему всем телом, чтобы он стал совсем ее. Наружу рвется смех, но теперь не воздушный и заразительный – гортанный, идущий из глубин, грубый, хриплый, страшный. Женя качает головой, как бы отряхиваясь от навязчивых мыслей. Он смутно припоминает вчерашний вечер.

– Зачем я говорил тебе все эти грубости вчера? – не понимает он.

Инна до хруста гнет свои пальцы. Мечтает стащить неудобное платье и смыть дурацкий блеск, из-за которого невозможно облизать губы. Снова достает сигарету и закуривает. Второй раз за последний час. Они на детской площадке, где нет детей. Они – ранние пташки. Только ветер свистит вокруг, и листва шуршит над головами. Дым отравляет всё вокруг и организмы двух людей.

– Ты просто… – она задумывается над ответом, заставляя Женю что-то обмозговывать и подозревать. – Ты просто такой человек.

– Жестокий? – губы Жени сжимаются в нить. Он зол на себя и на свое поведение. Думает – сегодня обойдется без грубостей. Противно от своих слов, которые он дарил этой прекрасной девушке, хотя мог дарить цветы. – Мне жаль…

– Мне тоже, – Инна выплевывает это вместе с горечью, въевшейся в язык и нёбо. – Блять. Ебучее платье. Я не создана для милоты…

Женя смеется. Она кажется ему милой и удивительной. Вокруг периодически снуют люди, но им плевать на курящих молодых людей. А молодым людям плевать на всё и самое главное – на себя.

– А по-моему – очень даже создана, - Женя вставляет свою лепту. – Просто будь собой. Я тебя любой приму. И надевай то, что нравится.

Инна кивает. Как-то это всё тошнотворно.

Когда они с Женей все-таки расходятся, ее рвет в общажном туалете. Почему – сама не знает. И вообще она жутко бледнеет, собственное отражение вызывает только омерзение, а руки трясутся, как у законченного алкаша.

Инна бредет в университет, высиживает пары, слушает преподавателя, даже пишет что-то, но из головы не выходит Женя с его этой нежной улыбочкой и милыми фразочками, врезающимися иглами в сердце. Если вдруг сраное заклятье спадет с него к завтрашнему дню, то она повесится.

Катька сидит рядом и написывает миллион сообщений всяким парням из тиндера. Скучающе поглядывает на Инну, у которой подозрительно серое лицо, хотя, по мнению Кати Токаревой, должно быть цветущее и радостное – сбылась ее мечта и она наконец-то сходила с Женей Вавиловым на первое свидание. Неужели – не понравилось?

– Че, как с Вавиловым? – спрашивает Катя в лоб. В этом они с Инной отлично сошлись.

– Ну, нормально…

– Нормально?! – эмоционально восклицает Катя. – Пиздишь! Неужели опять отшил?

– Никто меня не отшивал, – злится Инна. Злится на колючую правду. Отталкивает от себя повисшую на плече Катю. – Я сама его отшить могу в любой момент. Бегает за мной, как щенок.

– Вавилов-то? – прыскает со смеху Катя. Преподаватель на редкость безразличный. – Это ты за ним всю жизнь бегала, как…

– Отъебись.

– Не, реально, че он вдруг с тобой поперся в кафе?

– Ну нравлюсь я ему.

– Пиздец. По-моему это кринжово.

– Ты новые слова выучила, зумерша? – ворчит Инна. Она бы предпочла молча отсидеть неинтересную пару, чем слушать бред от Кати.

– И че, вы типа замутите? – сомневается Катя. Это злит Инну еще сильнее.

– Ну а если замутим, тебе какое дело?

– Ну просто интересно…

А мне, думает Инна, неинтересно. Ей странно и немного непонятно. Всё в голове перемешивается в кашу. Приворот воспринимается, как что-то нереальное, но все-таки – он сработал, блин. А значит, Инна получила то, что хотела. Но у нее почему-то неприятное чувство щемит в груди.

Глава 3

Я плохого тебе не сделаю, а хорошее вряд ли смогу.

Всю ночь снится стремная гадалка, которая повторяет одно и то же – условия приворота. Инна просыпается в четыре утра и, понимая, что больше не уснет, садится за их общий с Катей стол. Ручкой чиркает в пустой тетради: «Приворот. Умрет, если разлюблю. Розовое ебучее зелье. Кровь». Потом смотрит на свою руку, где всё еще красуется свежий порез. Глубокий. Все-таки это не плохо. Подумаешь, подтолкнуть человека к чувствам. Ему от этого ни горячо, ни холодно, а ей, Инне, приятно. Она думала, что теперь, когда Женя наговорил ей кучу комплиментов, она должна успокоиться, но тревога не утихает, давит и давит, давит и давит.

Заниматься рутиной не хочется и не можется. Всё на фоне растущей Жениной любви – ерунда. То, что раньше было обыденностью, воспринимается как что-то ненормальное, дефектное. Зато Женины звонки, Женины сообщения, Женины смайлики-сердечки – это обычно, правильно. Он, неугомонный, пишет ей всю ночь. Почти сто сообщений. Все на один лад: «Думаю о тебе…», «Хочу поскорее тебя увидеть», «Может, завтра прогуляем пары и будем весь день гулять?», «Жаль, что ты спишь», «А я спать не могу».

Мелкие тараканчики бегают в голове Инны в поисках ответов и понимания. Она курит ночью, утром, днем и вечером. Реже, наверное, ест. Она сама уже такая горькая, что тошно. Она как табак, не обернутый в бумажную оболочку. Короче, всё сложно. И она совершенно, абсолютно не знает, где теперь правда, а где обман.

В пять она тормошит Катю, которая подскакивает, как ужаленная и, вытаращив глаза, непонимающе глядит на Инну. Что-то в Инне кажется ей изменившимся. Может, дело в ее безумном взгляде, в расширенных зрачках, в здоровенных синяках под глазами, в смешно спутанных волосах. Выглядит она, в общем-то, очень несобранно, очень устало, очень взвинчено.

– Ты че? – удивляется Катя. Она тянется к телефону и недовольство отпечатывается на ее сонном лице. – Мать, пять утра, а мне ко второй паре…

– Послушай, ты была ахуеть как права… – бессвязно тараторит Инна, покусывая кончик ручки. Глаза у нее налиты кровью, прямо как закатное небо. Она ближе подсаживается к Кате, сжимает ее ногу, спрятанную под одеялом. – Че вдруг Вавилов захотел со мной тусоваться, да? Непонятно, да? Странно, да? Как будто он ослеп или ёбу дал или еще че, просто сам факт, что он за мной бегал весь день, пиздец какой странный…

Катя, всё еще сонная, пытается ухватиться за мысль Инны и последовать за ней, но получается плохо. Мало того, что она сама хочет спать, так еще и у Воскресенской речь какая-то торопливая, сбивчивая. В общем, Катя слегка пугается такой внезапной перемены. Она помнит Инну в прошлом вечере: вот эту милую девушку, которая от нужного внимания вдруг стала мягкотелой, почти любезной, хотя всё еще немного остроугольной. И тут – опять кидается, как бездомная псина.

– Ну… – тянет Катя, потирая глаза. Видя настрой горячечной Инны, она понимает, что сон на сегодня закончен. – Бывает же такое, что человек неожиданно влюбляется. Ну типа разглядел наконец-то в тебе все твои плюсы и понял, что был дураком…

– Не-не, – Инна резко, кукольно трясет головой. В темноте комнаты сложно разглядеть ее лихорадочно бегающие глаза, но Катя, уже привыкшая к отсутствию света, всё замечает. – Это же Женя, он бы в жизни на такую не посмотрел… Он считает меня назойливой мухой и всякое прочее, он вообще очень грубый и постоянно говорит одни гадости, меня аж трясет, когда я вижу его недовольный взгляд и то, как он свои сраные губы надувает при виде меня, хотя со всеми девчонками любезничает и весь такой милый мальчик-зайчик, еще и рисует их поди, блять, я вообще не понимаю, почему он меня зацепил, он же мудак нереальный…

Тут Инну начинает потряхивать. Катя не может только отсутствующе кивать болванчиком – ей приходится принимать участие во всем этом безумии. Она открывает дверцу комода, рыскает там свободной рукой, а другой пытается успокоить Воскресенскую. У нее завалялись всякие антидепрессанты с плохих времен. Она думает, что интересоваться противопоказаниями некогда – надо спасать подругу из ямы самокопания.

– Ну погоди, погоди… – щебечет она, едва различая сон и явь. У нее голова гудит, а перед глазами рябь. Что, блин, не так с этой Инной? Она и раньше была импульсивной, а сейчас как будто окончательно слетела с катушек. Катя трет напряженный лоб и всё-всё обдумывает. – Вавилов реально придурок, это да. Ну он из парней, которые умеют красивую хрень говорить с серьезным лицом. Но! Он публично же никогда никому не признавался, а тебя даже на свиданку позвал…

Телефон коротко звенит. Инна тянется к нему, заглядывает в яркий экран, щурится подслеповато, и протяжно стонет:

– Ну вот! – она трясет сообщением перед лицом Кати. – Опять написывает!

– Не понимаю я тебя, малышка, – Катя качает головой и во взгляде ее отчетливо виднеется осуждение. – Ты щас как будто хвастаешься, что за тобой ухаживает крутой мужик.

Катя заставляет Инну выпить какие-то таблетки и ложится спать. Она спит спокойно, как ребенок, без тревог и кошмаров, а вот Воскресенской совсем не до сна. Она всё думает о Жене, о его прекрасном лице, о глазах, которые впервые за пять лет смотрели на нее с таким интересом, неподдельным интересом. Вавилов смог бы сыграть всё что угодно – но только не влюбленный взгляд.

Утром Инна встает с огромными синяками под глазами. Выглядит она чересчур несчастной для человека, который получил долгожданную взаимность. У нее болит сердце и мысли всё еще лихорадочно бьются в голове, но в целом – всё не так плохо. В телефоне – три пропущенных от Жени. Он будто не спал. Он будто этот вечер и эту ночь жил для того, чтобы написывать Инне.

В семь утра Инна покидает общежитие. Катя спит, в коридорах кладбищенская тишина, никто не разговаривает и не хихикает, а в пустой кухне не находится миловидный Женя Вавилов, закидывающий ногу на ногу и кокетничающий с девчонками. Сегодня Инна выглядит так, как того требует душа: в серой толстовке, широких джинсах и с лохматым пучком грязных волос, которые мыть нет никакого желания. От этого дня она ничего ровным счетом не ждет, только надеется на умиротворенную прогулку по спальным районам.

Во дворе пахнет свежестью после ночного дождя, пахнет скошенной с утра пораньше травой, пахнет предлетней прохладой. Инна почти счастлива. А потом она окидывает лавочки и деревья таким взглядом, как будто это всё – ее личные владения. И узкий тротуар перед ней ковровой дорожкой выстилается, и листья шуршат аплодисментами. Но всё это снова затухает, меркнет, когда в объектив человеческого глаза попадает идущая улыбчивая фигура – Женя Вавилов. Растрепанный, как воробушек. Сонный и какой-то рассеянный. А взор – как у школьника, с ноткой инфантильности.

– Привет! – кричит он, когда между ними еще несколько метров. Инна дергает головой – это ее своеобразное приветствие. Она кривит губы в улыбке, но выходит что-то дохлое и нежеланное. – Чего не отвечаешь? Я думал, ты еще спишь.

– А ты что здесь делаешь? – враждебно спрашивает Инна. Вот так сразу – плюется обвинительным тоном.

Женя не обижается, а только плечами загадочно пожимает:

– Жду тебя.

– Семь утра, – констатирует Инна, недоверчиво щурясь. – Сколько ждешь?

– Ну…

У него вид такой, как будто он вообще домой не ходил. Инна догадывается, что эта мысль – недалека от правды.

– Как давно ты здесь, Жень? – она напирает.

– Не следил за временем… – отмахивается он, но неумело, потому что взглядом мечется куда-то в сторону.

– Был в общаге?

– Да, заходил…

– А потом?

– Ушел часа в два, наверное.

– В два часа? – восклицает Инна, хмурясь. – Ты здесь всё это время сидел?

– Ну да…

И говорит он всё это таким развеселым, непринужденным тоном, как будто ему десять и в своих поступках он не видит ничего странного. Инна, конечно, без ума от романтики, как многие люди, но от этого она чувствует запашок идиотизма.

– Я не понимаю, почему ты так злишься, – улыбается Женя своей самой очаровательной и непосредственной улыбочкой. – Как я мог спокойно спать, когда все мои мысли заняты тобой? К тому же я очень хотел увидеть тебя с утра.

– Ты мог узнать, во сколько у меня пары…

– Ну и во сколько у тебя пары?

– В двенадцать… – вздыхает Инна.

– А вышла ты в семь. Ты же непредсказуемая девушка, нужно соответствовать.

Он такой наивный и открытый, что Инна не знает, как реагировать. Она, честно говоря, обескуражена. Она привыкла крутиться вокруг Жени, навязывать ему свое общество, свое общение, а тут вдруг он сам интересуется ее личностью, обхаживает, демонстрирует явную симпатию. Если он и сегодня будет с ней так приторно мил, то она забудет, что во всем виновата проклятая гадалка и ее привороты.

– Пойдем в кафе? – спрашивает Женя с надеждой во взгляде. Как будто ему – парню мечты – можно отказать. Инна кивает, всё еще роясь в потоке своих странных мыслей.

– Может лучше по городу пошляемся?

Он соглашается, и они идут куда-то бесцельно. У Инны спешный шаг человека, собирающегося прийти к назначенному месту вовремя, а Женя старается поспевать за ней с ухмылкой. Уже через десять минут они стоят у пятиэтажного кирпичного дома со старыми оконными рамами и незастекленными балконами. Тут пахнет мусором, сваленным у забитых зеленых контейнеров. А еще – это уже хорошо знакомый Воскресенской дом. Когда подъездная дверь распахивается, она не медлит и тащит Вавилова за собой, строго-настрого запрещая говорить. У него ворох вопросов в голове, но это всё потом, потом, потом.

Ниже, ниже – страшная лестница тянет их всё глубже в подвал, где, кажется, давно не бывала человеческая нога, но Инна идет так уверенно, что Жене остается лишь подчиниться и идти с ней в ногу, перепрыгивать через большие ступеньки и, наконец, оказаться перед хлипкой деревянной дверью.

– Что там такое? – решается на вопрос Женя, но Инна затыкает ему рот своей теплой рукой, пахнущей мылом с «чайной розой».

– Заткнись! – шипит она, забывая, что рядом с ней – человек, перед которым она обычно тает и благоговеет. Ее пробирает дрожь. Очень хорошо она помнит это место.

Она заходит первая. Женя, доверяя ей, идет следом. Он – теперь ведомый чьей-то натасканной рукой. Внутри всё также: легкая туманная дымка от ароматических палочек из поганого фикспрайса, всякая намешанность ароматов, круглый стол, укрытый бархатом, и неожиданно – врезающийся в нос запах свежей крови, не успевшей свернуться. А напротив двери, то есть лицом к вошедшим, пышная женщина в балахоне и с длинными ногтями телесного оттенка. Она приглашающе кивает. Призывает поближе одними лишь хитренькими глазками. В полутьме всё плохо видно, зато очень чувствуется восприимчивым телом.

– Ты! – шипит Инна, едва не кидаясь на женщину рысью. Женя поддерживает ее за локоть. Ему тут нехорошо, у него кружится голова и всё слегка плывет. Поддержка, в общем-то, нужна ему самому.

Гадалка нависает, как коршун, над своим псевдомагическим шаром, который Инна мечтает засунуть ей в одно нецензурное место. У нее руки чешутся отмудохать эту тварь, но она сдерживается, потому что понятия не имеет – что там еще может быть упрятано в закромах у этой гнусной ведьмы.

– Подвал – ахуительное место! – рычит Инна, не дожидаясь от гадалки никакой реакции. И всё же та тихим внушительным голосом погружает в транс:

– Я знала, что ты придешь, – ее стеклянно-бесцветный взгляд находит во тьме лицо Жени и когтями в него вгрызается. Инна, как бы оберегая свое, загораживает Вавилова спиной. – И несчастного прихватила, - надменно подмечает гадалка, расплываясь в сладенькой улыбке. – Обмену и возврату не подлежит, нужно было читать условия пользования…

– Закрой рот! – кричит Инна, но внутри нее всё стынет от ужаса, что эта женщина может превратить их в каких-нибудь букашек и раздавить своим коротким каблучком.

– Колючая… – снова заговаривает гадалка пленительно-медленно. – Вся болезненная. Чего дрожишь? Не знаешь, как реагировать?

– Он сам не свой… – чужим робким голосом шепчет Инна. Она оглядывается, проверяя, на месте ли Женя, смотрит на его лицо, но видит какого-то незнакомого человека.

– Потому что у него уже нет личности. Ты решила играться им, как куколкой. Родители в детстве не покупали тебе барби? Выросла эгоистичной мразью, хотя ворчала, что твой Женечка такой…

Инна быстро трясет головой, уши затыкает руками и хнычет, стонет, хотя слез у нее нет. Тварь-гадалка говорит ее мысли вслух. Она не отвечает на вопросы, только путает и измывается, играясь. Словно это развлечение – манипулировать человеческими жизнями, маленькими и хрупкими.

Она хочет сказать что-то еще, но с трудом разлепляет веки и обнаруживает себя на улице, среди дрожащих от ветра деревьев и дорожной пыли. И Женька рядом. Тогда она рвется к подвалу, вниз, чтобы свернуть шею этой суке, но натыкается на массивный замок, висящий на двери – никого там нет. Уже нет. Но ведь была, да? Была же?

С Жени спадает дымка наваждения. Он видит вот эту назревающую истерику на лице Инны и совсем не знает, как помочь. Это, то, что внутри него, никуда не пропало. Оно всё еще скребется кошачьими коготками и навязчиво кричит о правильности. Но ему физически больно от чужой боли. И переживания Инны воспринимаются глубже, чем собственные. У них, ей-богу, будто бы одно сердце на двоих, только Воскресенская чувствует лишь себя.

Женя тянет ее за руки и окольцовывает объятиями, в которых Инне хочется утонуть и умереть. Ее любовь так больна и гнила, она это знает, она это ощущает, когда чистейшая душа Жени соприкасается с ее собственной.

– Я хочу пить… – хнычет она, жалкая до омерзения, в его теплое плечо. Он заботливо гладит по спине.

Какое это сраное сумасшествие. Так думают они оба, но в разном ключе. Жене хочется всегда поддерживать эту странную девушку, а Инне – убежать от себя и своих больных фантазий.

– Воды? – с сомнением интересуется Женя. Он ласково заправляет за уши Инны ее непослушные волосы, давно вырвавшиеся своенравно из пучка. Она качает головой:

– Водку. Ну, можно что-то повкуснее. Но надо бухать.

– То есть, снова без учебы? – Женя светло улыбается. Ему очень идет улыбка. Он вообще бесподобен.

Инна немного радуется – несмотря ни на что, теперь рядом с ней очень хороший и очень нужный человек. И главное – он точно ее не бросит и ни на кого не променяет. Они всегда-всегда будут вместе. Однажды купят тихий домик, появится у них собака, Женька отпустит усы и далее по списочку – об этом же мечтают все отчаянно влюбленные?

А пока – в крови бушует молодость. Инна правда до одури влюблена. И теперь это взаимно. Она очень об этом мечтала.

Почему же в груди сердце противно скрипит, нуждающееся в починке?

Она хочет его поцеловать и у нее дрожат ресницы. Она всегда об этом думала – все пять лет их знакомства. Но если сделает это сейчас, то возненавидит себя, потому что поцелуй этот будет со вкусом пустоты.

Она давится первой утренней сигаретой – это вместо полноценного завтрака. Роняет слезы, которые не могут вырваться от сильных переживаний, но появляются во время курения, на светлую толстовку. Женя наблюдает за ней и второй день ловит себя на мысли, что какая-то Инна не такая, что что-то ее гложет, жрет изнутри, а она молчит и терпит, терпит и молчит. Предпочитает переживать свои маленькие трагедии в одиночестве.

– Вместе легче, – говорит он вдруг, привлекая внимание задумчивой Инны. Они снова сидят на детской площадке, но теперь на лавочке, потому что от курения и качели у Воскресенской скручивает желудок. Она непонимающе прищуривается, в ожидании продолжения. – Справляться с мыслями. Я знаю, что это такое – когда они назойливо мельтешат.

Инна закатывает глаза. Она просто хочет побыть с собой. Но она всё еще дико влюблена в Женю, в его до смешного квадратный подбородок, в его привычку поправлять волосы, зачесывая их назад, в его по-детски восторженный взгляд на природу, в его личность, в его душу, в него всего. А у него чувства – беспричинные. Она в них не верит и в этом вся беда. Чувствует его зарождающийся интерес, его желание знать больше, но оно только-только появляется, а глаза – уже влюбленные.

Так не бывает. Хотя Инне очень хочется верить в искренность и правдивость происходящего между ними.

Разве он что-то может знать? Этот Женя, сидящий перед ней. Не тот, который посылал ее и плевался, глазки закатывал при виде нее – этот. Этот – другой. Новый. Это уже совсем не Женя Вавилов. И Инна вдруг вспоминает, как ей почудилось в коморке гадалки, что у него совсем другое лицо. А потом отмахивается, как от страшного сна. Гадалка – бред! Ерунда какая-то. Так не бывает.

Оба пялятся наверх, следят за плывущими мягкими облаками.

– А ты знал, – заговаривает Инна, выбрасывая окурок (на этот раз – в мусорку), - что облака весят несколько сотен тонн?

– Реально?

– Ага.

– А выглядят мягкими и легкими…

– Согласна. Так не бывает… – она задумчиво жует губу. Женя следит за ее неменяющимся лицом. – Ты должен быть в окружении красивых девчонок…

– Мне и одной хватит, – выдыхает Женя. Инну всю трясет от его серьезности. Второй день он то ли морочит ей голову (очень искусно), то ли сходит с ума. Его рука тянется к ее – пальцы переплетаются. Это невинное действие заставляет Воскресенскую нервно вздрогнуть. – Ты почему-то сомневаешься в себе и мне это непонятно. Ты же классная. Красивая, умная, интересная собеседница к тому же. В тебя буквально может влюбиться любой парень, о котором ты только пожелаешь.

Убеждает. Поднимает руку и большим пальцем гладит скулу и подбородок Инны. В его руках она готова жить. И это делает ее такой трогательно-беспомощной, что ей самой тошно. Она всю жизнь об этом мечтала, а теперь чувствует себя так, словно происходит что-то неправильное, извращенное.

Она хочет закричать в пустоту: разве любовь – плохое чувство?

Но ее любовь гниет. Ее любовь вся в трупных пятнах и воняет разложением. Из нее еще чуть-чуть – и черви могильные полезут.

В глубине души она хочет не просто любить – властвовать. И упиваться своим превосходством. И чтобы этот человек был только ее, чтобы ни с кем его не делить.

– Мне любой не нужен, – она качает головой и, всё еще обессиленная своими мыслями, головой прижимается к плечу Жени. – Тебя хочу… – шепчет еле слышно обветренными губами.

Вавилов улыбается:

– Я весь твой.

Она верит.

Идиотка.

Дура.

Породила что-то странное и верит, верит, верит

Очень хочет

Верить

Любить

Быть любимой

Любимой

Им

Женей

И никем больше…

***

Под ночь они в баре растворяются на дне стаканов и среди шумной, бьющей по ушам музыки. Потные тела, бестолковые лица, запах едкого табака или чего-то похлеще, хотя откуда здесь взяться запрещенке… Инна трясется среди каких-то девчонок и улыбается им глупо, словно знает всю жизнь и словно готова доверить им все свои страшные тайны. Яркий свет переливается, замедляется, ускоряется, осязается, остается на руках и ногах, на вспотевшем лице, в пластиковом цветном стаканчике.

Инна не чувствует ног. Кажется, у нее защемило пальцы, но она беспомощно трясет руками, возводит их вверх и, в общем-то, выглядит нелепо. Кувалдой по ушам, лейкопластырем по сердцу. Кажется, ее рана потихоньку затягивается. Часики едва подступают к двум – у нее еще целая ночь. Она расплывчатым взглядом выискивает в толпе бесцветных туш родное до язв во рту лицо, следящее за ней с высокого барного стула. Он почти не пьет, чтобы не потеряться в этом безумии. И сраная попса ему не нравится. А уж тем более – еле стоящая на ногах Воскресенская, которую хочется закинуть на плечо и утащить домой.

Но ее желание – танцевать до обморока. И он покорно выжидает, когда она начнет молить о пощаде. Он хочет спрятать ее от этого грязного, порочного мира и увести в свой.

Но какой он –

его мир?

Женя трет большими пальцами виски и давит на них, как бы стараясь выдавить. Выдавить чувства, мысли, мозг и гребаную боль, которая кровоточит, блин, очень сильно. У него такое чувство, как будто он

потерял что-то очень важное и хорошо знакомое ему прежде.

К нему льнут пьяные, растрепанные, с блестящими лицами девушки. Они находят его красивым или просто доступным. Он их всех посылает, но вежливо. До омерзения влюбленный в другую, танцующую среди людей, открытую для чего-то, но такую податливую, что ее нужно доблестно защищать от этого ада. Женя туда не суется – он знает, что если залезет в гущу сумасшествия, то уже не выберется, затянет до утра, до дрожи в коленках, до помутнения в рассудке.

Инна – не глупая. Но ее тянет в такие места и это немного напрягает Женю. Она здесь – как рыба в воде. Умело протискивается к бару, стучит по столу, требует побольше, побольше отравляющей и дурманящей жидкости в организм, забирает стакан и снова ныряет в эпицентр, чтобы слиться с потерявшими личность людьми, чтобы стать с ними одной желеобразной массой. Женя беспомощно вгрызается взглядом в ее тонкую фигуру, выгибающуюся в своеобразных позах в такт музыки, которая уже глохнет и отдаляется, становится водянистой, воспринимается плохо, слова замедляются и остается только ритм, ритм, ритм и вот эти вот биты, выкручивающие руки.

Женя слишком трезв. Он и раньше мало пил, а в таких местах вообще старается быть осторожным. И все-таки, влюбляясь в Инну, он теряет голову. Он залпом осушает стакан, заполненный чем-то синим, и поддается течению, поддается толпе, которая призывно расчищает перед ним путь и пропускает к девушке, оставляющей всю себя в этом поганом клубе. Она вскидывает голову, наутро у нее заболит шея, но сегодня она чувствует себя безупречной,

в данную минуту

она

королева.

Сексуальная. Пластичная. Чувственная. Женя тормозит сбоку. Она его чувствует на молекулярном уровне. Он даже дышит иначе, чем другие. Хотя музыка душит все остальные звуки, кроме разрывающего плоть бам-бам-бам.

Ее уставшие, саднящие веки разлипаются, и она ловит его взгляд своим. Он немного не в тему здесь. Она знает, она ощущает его неловкость кожей. И все-таки она хватает его холодные ладони своими липкими и горячими, притягивает очень-непозволительно-близко (хотя в трезвом состоянии не осмелилась бы), дышит ему в шею, трется об его тело, вынуждает его прикусить губу в напряжении.

– Хочу поцеловать тебя… – сладко тянет она хрипящим голоском.

И ей плевать, если он против и будет отпираться, а ему почему-то плевать, что она пьяная, а он – нет. И она обхватывает его лицо влажными ладонями, притягивает к себе и отчаянно-горько целует. И слезы вдруг струятся по щекам, хотя у нее в голове – туман и эйфория. И она бы прямо здесь стащила с него штаны, но ее бьет крупная дрожь, которую она именует предвкушением чего-то большего.

Господи, какая же она грязная сука.

Женя такой невинно-беспомощный в ее решительных, властных руках. Вот бы он схватил ее и сжал, но его руки виснут плетьми вдоль тела и вообще он чересчур стыдливо-робкий.

Не так он представлял себе их первый поцелуй. Ему хотелось быть романтиком рядом с Инной, а она…

А Инна – это Инна.

Он предлагает принести еще напитков, хотя на самом деле это только предлог, чтобы проветриться у бара, где людей чуть меньше, чем в центре танцпола. Ему душно и его убивает эта атмосфера беспорядочности. Инна же продолжает танцевать, как будто ничего не произошло.

У Жени трясутся руки. Он ставит локти на столешницу, упирает голову, потому что она мгновенно наливается свинцом и тянется к полу, к холоду, туда, где будет хорошо, но не здесь, здесь хорошо не будет никогда. Когда же Женя оборачивается – его глаза горят адским пламенем. Потому что он замечает свою Инну, но не только ее – рядом с ней трется какой-то высокий мудак, что-то шепчет на ушко ласковым голоском и приглашает пройти в укромное местечко или к его столику, где он сидел со своими дружками. У них у всех – одни сальные мысли в голове.

Никто никогда не увидит в Инне столько красоты, сколько видит Женя, ей-богу, никто ее так не полюбит, как он.

И он расталкивает локтями всех, получает в спину толчки и оскорбления, но ему плевать, плевать, он несется туда, где урод пытается пощупать Инну, его Инну, его, его. И Женя толкает гада в спину, тот, неустойчивый, отлетает немного, скользит по влажному от алкоголя полу, толпа визжит, изумленная происходящим, но музыка всё еще пленит, поэтому никто не обращает внимания, когда Вавилов садится на извращенца и лупит его, лупит отчаянно, сильно, больно, лупит по лицу, не жалея себя, вывихивая кисть руки, которая ему, как художнику, необходима больше жизни.

Он думает об одном –

он убьет этого придурка.

У него глаза горят и сердце бешено стучит, всё застилается ненавистью, такой яростью, которую Женя никогда прежде не испытывал к людям. Пальцы покалывают от ощущения чужой крови на коже, но он хочет продолжать, продолжать, пока тварь не издохнет, а у этого лысого, уродливого мужика, который Инночке годится в отцы, нос – не нос. Месиво кровавое. И он стонет, хнычет, что-то невнятное хрипит, захлебывается собственной кровью, глаза моляще бегают по лицу истязателя, но господи, как же Вавилов беспощаден к нему, как же он хочет смерти этого выблядка.

И вдруг – повелительное:

– Прекрати!

Среди орущей музыки и изумленной толпы, замеревшей от увиденного, среди прыгающих ярких цветов, сбивающих с толку, Женя отчетливо распознает ее голос.

Голос Инны.

Хлесткий.

Бьющий наотмашь.

Такой, как будто…

Как будто это Женя – урод.

Она хватает его под локоть, тянет на себя, он, безвольный, позволяет ей руководить собой, своими чувствами, своим телом. У нее твердый шаг. Она волочит его к выходу и грязно, очень грязно ругается на охранников, которые грозятся вызвать полицию. Что ему, Жене, полиция – его сейчас осудит самый прекрасный, самый желанный человек на свете.

Не мог же он стоять и смотреть, как девушку, которая ему ужасно нравится, трогает какой-то говнюк?

Инна толкает его в плечо, и он весь сжимается, горбится, хотя он выше ее на голову. Он больше и сильнее, но теперь вдруг становится маленьким, когда встречает этот взгляд – полный пренебрежения и разочарования.

– Ты дебил? – кричит она, срывая связки. Курящие возле клуба люди странно на них смотрят.

Женя весь дрожит. Наваждение спадает. Уличная прохлада правильно на него действует, и клубная дымка вседозволенности отступает. Он смотрит на Инну, на свои руки, которые все красные и в ссадинах. Хватается за голову, шипит, не узнавая в этом человеке себя.

Это не он.

Хрен знает, кто это – но не он.

– Я должен был смотреть, как он лезет тебе в трусы?! – кричит Женя в ответ не своим голосом. Слова вырываются быстрее, чем он успевает подумать.

Инну трясет от злости. Она вся красная, растрепанная и неожиданно – протрезвевшая. В одно мгновение из ее организма выветрилось всё то, что могло приятно расслаблять еще часа четыре.

– Кто, блять, дал тебе право решать всё кулаками? – она обреченно машет рукой и отворачивается, готовая расплакаться. – Я всё могу понять, я сама не ебаный подарок, но, блять, насилие я никогда не пойму и не приму! Это вообще последнее дело, Жень!

Теперь Женю колошматит от ужаса – он разочаровал Инну. Она смотрит на него злобными глазами и видит в нем врага, но какой он враг, ей-богу, разве он враг для нее? Он беспомощно открывает рот и, не находя слов, снова закрывает. Пытается оправдаться:

– Я тебя спасал…

– Я что, дама в беде, блять? – ругается она, всё еще нервная после увиденного. – Меня не надо спасать, Жень! Я, если надо, сама кого хочешь ебну, если совсем прижмет, но я не хочу, чтобы за меня дрались. Сука, да это вообще не рыцарство, это ебаное насилие, да и пошло это рыцарство нахуй!

Обескураженный Женя садится на бордюр, а Инна останавливается напротив него и всё мечется, мечется в стороны, не зная, куда себя деть. От милого художника с холодными глазами она меньше всего ожидала нечто подобное.

Она присаживается на корточки напротив Вавилова. Его голова низко опущена, он как побитый щенок или нашкодивший ребенок, стыдящийся своего поступка. Инна берет его лицо в свои ладони, заглядывает в тоскливые глаза, но теперь от ее прежней туманной страсти не остается ничего – лишь хладнокровная сосредоточенность. И хотя голова всё еще пуста, хотя тело всё еще готово поддаться музыке, Воскресенская находит внутри себя рычажок контроля и держится за него, чтобы снова не падать в бездну беспамятства.

– А если тебя посадят? – спрашивает она ласково, непривычно, режет этим мягким голоском, как мать, которая в жуткой обиде на свое чадо, но вида не подает. Женя качает головой. – Жень, если тебя посадят? Я буду передачки в тюрьму носить, да? Такой ты хочешь конец для нас?

– Прости… – тянет он устало. Инна вздыхает.

– Что бы ни случилось, насилие – это последнее дело. Всё можно решить другими методами…

– Надо было вежливо попросить его не подкатывать к тебе? – оскаливается Женя в попытке защититься, дать отпор.

– Ты такой дурак… – Инна качает головой и как-то облегченно улыбается. Главное, с ним всё в порядке. – Стоило оно того?

– Конечно, – решительно заявляет Женя, хмуря брови. – Если понадобится, я за тебя всех убью, весь мир сожгу, я никому не позволю…

Инна не позволяет ему закончить. Видя решительность в его светлых глазах, видя ярость и серьезность намерений, она всё прощает, всеми принципами поступается – целует тоскливо-болюче, чувствуя, как рвется грудная клетка, готовая отпустить сердце, чтобы оно оказалось в руках Жени Вавилова. На этот раз он отвечает на ее настырность и даже кладет руку на девичью талию.

Да, если понадобится, он не только мир сожжет ради нее, но и себя. Заживо.

Глава 4.1

Все мне кажется,

– Женя Вавилов избил ради тебя человека – да это первая новость во всей общаге! – кричит восторженная Катя. Она не совсем понимает масштаб проблемы. Вернее, не видит ситуацию так, как Инна.

Инна устало вытягивается на кровати. Лежит. Потолок белый, с мелкими трещинками. Это бывшая коммуналка. Здание в девять этажей. Надо собраться и сесть за учебу, но все мысли заняты Женей и в памяти, как страшный сон, всплывают моменты: разгневанное, искаженное лицо Жени, превратившееся из прекрасного в ужасное; она тащит его к выходу, к воздуху, отправляет всем недовольным средние пальцы и отборные маты; они целуются на обочине, на парковке, сидя на асфальте, как сраные бомжи. Желудок пустой и голова такая же. Ничего романтичного в их ночных поцелуях не было – скорее отвратительное.

Пять лет назад она грезила о Жене, как о романтике с большой дороги, как о джентльмене, коим он казался, когда прохаживался по их общему двору, где они жили когда-то давно, очень давно, так давно, что уже и не вспомнишь – было ли это на самом деле или Инна себе всё нафантазировала. Но было вот что: его злость, его презрение, его равнодушие. Его нелюбовь. Куда это всё делось? Что с ними стало теперь? Почему она чувствует себя такой порочной, такой грязной не физически, а морально? Почему она, оголодавшая, бросается на него со своими желаниями?

– Откуда все прознали? – хрипит Инна, борясь с тошнотой и головокружением.

Только сейчас, в десять утра, она ощущает последствия беспокойной ночи. Катя протягивает стакан с водой и белую таблетку. Глаза у нее горят любопытством и желанием узнать всё из первых уст. Она садится на край кровати, где лежит Инна, и не сводит с той кошачьего взгляда, жаждущего самых красочных подробностей.

– Витька Чернов был там ночью, поминал свое бюджетное место, – хихикает Катя. Миловидная, с правильными чертами лица, но уголки губ всегда тянутся вниз. – Так че произошло? А то щас все так активно это обсуждают, уже, блин, непонятно, где правда, а где пиздеж.

– Что хочешь знать? – Инна, незаинтересованная в разговоре, пялится в потолок. Считает трещинки и представляет, что на ее сердце такие же – черные, витиеватые.

– Вавилов реально побил кого-то? – она так возбуждена одной мыслью, что это может оказаться правдой, что подтягивается ближе к Инне, хлопает длинными ламинированными ресницами.

– Да… – протягивает Инна.

По логике Кати – надо гордиться таким парнем. Она всё измеряет в поступках. Вот эти красивые слова – это, конечно, хорошо, но не так, как, например, смачная драка в грязной подворотне за нее, за Катю Токареву. Она, в детстве перечитавшая и пересмотревшая стандартные сюжеты про доблестных рыцарей и несчастных дам, теперь живет с уверенностью, что да, драка – высшая степень проявления любви.

Она широко раскрывает рот и глаза.

– Слушай, подруга, ты че такая недовольная? – восклицает и негодует Катя. – Ради тебя кому-то морду набили! – Инна вздыхает. – А из-за чего, кста?

– Женя видел, что ко мне клеился какой-то чел…

– Бля, какой же он клевый! Ну не зря же ты в него влюбилась…

– По-твоему, это норм? – фыркает Инна.

И снова – злится. Хотя на Катю-то злиться не должна. Она разве виновата, что Инна так импульсивно, так остро реагирует на насилие? Токарева настороженно хмурится:

– Ну типа… – она машет рукой, рассекая густой воздух (чертово закрытое окно). – Он, как мужчина, защитил девушку, которая ему нравится. А че надо было сделать в такой ситуации?

– Не знаю, – снова – отчаянный вздох. С ноткой сигаретной горечи. И детской тоски по временам, когда не существовало ничего плохого, а было только хорошее. – Я просто думаю всю ночь, что можно было как-то нормально это решить, мы же цивилизованные люди…

– С быдлотой клубной о чем говорить? – со знанием качает головой Катя. – Ты просто дурочка, ищешь минусы в хорошем парне.

– Думаешь – хороший?

– Конечно.

Инна кивает, но сомневается – откуда Катьке, вечной холостячке, дающей советы в делах любовных, знать о таких вещах?

– А это… – Катя снова состраивает хитрую мордашку, ухмыляется, подбирается к Инне ближе, заглядывает в глаза. – Че еще было?

– В смысле?

– Ну, отблагодарила спасителя? – усмехается Катя.

– Блять, – выругивается Инна и неожиданно – улыбается. Такая непосредственность Кати ей ужасно нравится, она даже немного завидует, что сама не может такой стать. – Ну, мы поцеловались…

Катя визжит. Ей бы, думает Инна без укора, фанфики писать. Уж больно она эмоционально-романтичная. Во всем видит любовные сюжеты и шипперит даже тех, кто просто рядом стоит. Зато – не больная, не тонущая в своей нездоровой любви. Да, она как раз-таки – нормальная.

– Блять, это так романтично, я щас кончу, – смеется Катя, забираясь с ногами на свою постель. Хватает телефон. – Мне экстренно надо поделиться этим с девками с филфака. У них там пацанов вообще нет, они же почти все засматривались на Вавилова. Вот они охренеют, когда узнают, что он людей пиздит ради своей девушки!

Инна улыбается мечтательно – ей очень приятно, что ее называют девушкой Жени Вавилова. Но совесть (или ее остатки) вынуждает робко поправить увлеченную перепиской Катю:

– Вообще-то мы не пара… – а сама улыбается во все зубы и чувствует гулкое сердцебиение. – Подумаешь, поцеловались…

– Зай, – важно трясет указательным пальчиком Катя. – Вангую, он тебе сегодня-завтра предложит мутить.

– Да ну… – отмахивается Инна, а в душе надеется, что так и будет. – У Жени же никогда не было серьезных отношений…

– Он и людей никогда не бил. – Говорит Катя и как бы ставит этими словами жирную точку в их ленивом споре. – Согласишься, когда предложит?

– Еще спрашиваешь?

– Ну да, че это я.

Инна влюбленно прикрывает веки. И все-таки, несмотря на случившееся ночью,

она без ума от Жени Вавилова.

И когда он пишет ей миллион сообщений, когда донимает тупыми вопросами, когда отправляет мемы, зовет гулять – она чувствует этих гребаных бабочек в животе, полудохлых, еле живых, но всё еще порхающих. И ей кажется, что она никогда еще не чувствовала себя такой радостной. И в настоящности Женькиных чувств уже – удивительно – нет никаких сомнений. Это даже воспринимается очевидным, закономерным – то, что он рассмотрел в ней девушку спустя пять лет односторонней влюбленности.

Когда Катя убегает на очередную свиданку с парнем из сраного дайвинчика, Инна довольствуется одиночеством, которое сулит ей бесконечные размышления. На назначенную в восемь вечера прогулку с Женей она не спешит – воспоминания очень теплые, им надо подостыть.

А он, дотошный, всё названивает. Только эта назойливость выдает в нем человека, которого приворожили. Тот роковой день больно всплывает в памяти. Если бы она могла отмотать время назад…

Она бы ничего не стала менять.

***

Майская набережная забита людьми. Вечер, пятница – настроение шальное, расположенное к гулянкам. Инна держится немного на расстоянии от Жени, а он так и норовит выгадать момент, поймать ее за руку и идти вдоль скамеечек, забитых бабульками, обхватив ее теплые пальцы. На ней опять платье, но теперь удобное, длинное и приятно ласкающее тело – в общем, теперь всё гораздо лучше. И Вавилов сегодня по-особенному красив: в цветастой рубашке с короткими рукавами, с уложенными волосами, с блистательной (а когда было иначе?) улыбкой. Б е з у п р е ч н ы й. Б е з у к о р и з н е н н ы й.

Нравится он ей до невозможности, до отвращения, до скручивающегося желудка. И рядом с ним она чувствует себя прекрасной, красивой, нужной, потому что он, Женя Вавилов, обратил на нее свое царское внимание. Господи, да она никогда не была так счастлива! Улыбка не сходит с ее лица с момента, как они встретились – снова у общаги, снова у лавки, где всё началось. И сердце сжимается от проникновенной влюбленности. Да, думает Инна, летом любить надо. Именно летом, когда жарко, молодо, страстно. И она его так любит, что башню сносит, что хочется принаряжаться, следить за кожей, хотя он ее любой примет, она для него – невероятная.

И он не перестает это твердить.

– Вчера был странный день… – неловко выговаривает Женя, явно державший в себе эту мысль всю ночь и полдня.

Инна кивает, улыбается дурочкой, а сама ни черта не слушает – только любуется лицом Вавилова, его беленькой улыбкой, ровной осанкой, которую он будто только ради Воскресенской держит. Инна чувствует себя легкомысленной и слегка наивной, как полагается девчонке ее возраста, по уши втрескавшейся в очаровательного молодого человека.

– Я всё думал о тебе…

– Да, я тоже… – кивает она торопливо, пропуская каждую букву мимо себя. – Ой, ну о тебе, в смысле. Не о себе, конечно. Че за бред? Зачем мне о себе думать, да?

Она нервно хихикает, а Женя улыбается. У него в голове с самого утра маячит одна мысль – он хочет жить ради Инны. Она вдруг в одночасье стала его смыслом, его надеждой, маяком, он растерял все свои прежние ориентиры, хотя ощущение потерянности чего-то преследует его уже который день.

Но что такое он мог потерять? Ведь Инна рядом, от нее приятно пахнет цитрусовыми духами, щекочущими нос, она смешно шмыгает носом, слегка простывшая, неумело идет на каблуках, потому что всю жизнь предпочитала им, неудобным, кроссовки. И волосы у нее очень мило уложены, хотя Женя, конечно, понятия не имеет, как много времени она убила на эти «небрежные» локоны, спускающиеся волнами на плечи.

– Что надумал? – нетерпеливо спрашивает Инна и вся она взвинченная, рассеянная, взгляд бегает по лицу Жени, который, оступившись, падает туда, куда лучше бы никогда не ступала его нога – в дебри своей безграничной головы. Он трясет ею, освобождаясь от судорожных мыслей:

– Ты мне очень нравишься. Очень. Я, честно, не знаю, откуда это взялось, – он неловко улыбается, чешет зудящую от волнения щеку, смотрит Инне в глаза, в эти потрясающие голубые глаза с примесью дорожной серости. – Но я уверен, что это серьезно и надолго. Ну типа… я не тот человек, который может похвастаться репутацией верного парня, но с тобой всё иначе, у меня аж сердце колет, когда я думаю, что ты будешь с другим парнем, что мне откажешь…

Инну будто по голове ударяют чем-то тяжелым.

Сердце у него колет.

Сраная гадалка.

Инна опять вспоминает нежеланное, лихорадочно ею отвергаемое – гадалка, приворот, смерть. И отряхивается от этих вспышек, как от грязи, потому что они правда подобны грязи, липнут к ее чистой блестящей коже, тянут вниз уверенно поставленные плечи, грузят чувством вины, которое Воскресенская предпочла бы забыть. Что такое – вина? Глупость. Какое-то бестолковое слово, теряющее смысл, когда Женины глаза щенячьим взглядом изучают ее задумчивость.

Это всё – ерунда. В какой-то миг Инна ловит себя на мысли, что хочет, чтобы привороты и гадалки были чушью собачьей – мол, Женя просто внезапно осознал свои чувства и только сейчас смог открыть их. Но вот эта разъедающая изнутри гадость насмешливым голоском шепчет, когтисто сжимая глотку – она себя путает, водит за нос, саму себя обманывает и при том бесстыдно, нагло, осознанно или полуосознанно, потому что какое у нее к черту может быть осознание сейчас, когда всё как дымка, как сказка, несуществующая фантазия, сон, да как угодно, но ведь с ней рядом Женечка Вавилов, он идет и его непослушные волосы летают, ведомые ветром, ведомые так же, как он сам – Инной.

Господи, какая же она несусветная дура, как легко меняет свои годами формируемые принципы на красивую долгожданную мордашку, вдруг ни с того ни с сего обратившую на нее внимание. И как она прощает ему драку, как прощает себе самообман, как закрывает глаза на всё и как позволяет ему остановить себя за руку, а себе – заглянуть в его глаза, в которых почему-то не читается личность, а читается рабская любовь. Да что она знает о рабской любви со своей многолетней невзаимностью, со своим добровольным отсутствием опыта и других любовей помимо Жени? И она слегка потряхивает головой, как бы отгоняя вечерних мошек, но на самом деле гонит взашей всю эту дребедень, проецирующуюся в ее больном мозгу.

Как она безнадежно больна любовью к нему. И когда он протягивает руку, когда его слегка прохладные пальцы касаются ее подбородка, она безропотно, чуть приоткрыв в ожидании губы, глядит ему в глаза и ей даже чудится в них молящая, кричащая просьба о спасении случайно умирающей души, которая должна цвести и цвести, будто сирень во дворе ее бабушки, жившей где-то в деревеньке, тихой и уютной, лишенной проблем и симпатичных парней, кружащих девичьи головы, а вместо этого гибнет, чахнет, точно отравленная.

И вот Женя тянется за поцелуем, который был таким очевидным, но у Инны всё равно перехватывает дыхание от этих нескольких секунд, когда он нерешительно замирает в сантиметре от ее лица, и ей приходится брать инициативу в свои руки, хотя иногда очень-очень хочется побыть маленькой и хрупенькой, как все эти девочки-цветочки, таящие в сильных руках своих партнеров. И Инна сама делает этот малюсенький, но очень значимый шаг, сама накрывает его тонкие губы своими, сама, всё сама. Может быть, проносится в ее голове, ей-богу, всего на мгновение, но проносится, может быть, он вообще этого не хочет, может он потому и притормозил, что вдруг с него сползли, как с ящерицы кожа, эти чертовы чары и теперь он видит перед собой уродство, не привлекавшее его все эти годы и даже вызывавшее омерзение? Но Женя отвечает на поцелуй, они стоят посреди набережной, облитые закатным красно-рыжим светом, с осторожностью, присущей малышам, изучают друг друга и теперь их поцелуй не кажется дерзким, лишенным трепета, теперь в нем невинность и нежность.

От Жени исходит запах парфюма: резкого и стереотипно-мужского (если такие, конечно, существуют). Контрастирует с ее приторным девчачьим ароматом. Хотя обычно она вообще духами не пользуется, у нее на половину аллергия, от некоторых просто воротит, но тут вдруг достала из закромов духи годовой давности и решила полфлакона на себя пролить, чтобы Вавилов очаровался окончательно. Но разве он может быть очарован сильнее? Ему уже сносит крышу, и он утопает в этих запахах, в этих губах, в этих нежных руках, которые гладят его по спине и как бы требуют большего.

И вот он отлипает от Инны и она, недовольная таким исходом, протяжно стонет, а вокруг люди снуют и бабульки смотрят на них с осуждением, потому что это срамота, потому что нельзя любить кого-то страстно и жгуче, потому что вокруг всё сгорит, если они не остановятся. Женя искренен в своем поцелуе? Инна верит, что губы не умеют врать.

Прошлый Женя развратно ухмыльнулся бы, потому что есть какая-то особенная магия в том, чтобы разводить девушек на поцелуи и прочие ласки, а этот отходит на пару шагов, смотрит нежно и в глазах такая детская, что ли, простота, вот это вот чувство бесконечной, всепожирающей любви, которая всё вынесет и переживет.

И Инна, глядя на такого Женю Вавилова, снова ловит себя на кошмарной для нее, влюбленной, мысли –

это кто угодно, но не Женя.

Бесспорно, милый и чуткий парень, но он – не Женя Вавилов. И взгляд у него неправильно затуманен, как будто он под веществами, как будто он физически здесь, но душевно давно покинул это тело, заставляющее его выбирать Инну.

– Я хочу написать тебя… – на одном дыхании проговаривает Женя и заливается румянцем, как будто в его предложении есть что-то интимное.

– Меня? – волнение бьется в груди, как второе сердце. Инна видит серьезность во взгляде Жени и сдается. – Но ты больше по природе…

– И что? – отмахивается он. – У меня сейчас нет вдохновения, нужно разнообразие.

– Хорошо…

Это не Женя Вавилов.

Кто же это?

Глава 4.2

будто бы по лесу без тропинки ведешь меня ты.

Вечером этого же дня они пробираются в общежитие художественного училища, Женя выгоняет из комнаты двух недовольных парней, которые собирались позвать к себе девчонок из другого корпуса и даже припасли для такого случая бутылочку дешевого вина, но другу всё же помогли, налету уловив его амбициозные планы.

Все Женины товарищи наслышаны о странной Инне Воскресенской, о которой сперва говорилось с пренебрежением и даже отвращением, а теперь вдруг – с благоговейной любовью.

Все смахивали это на мягкую творческую натуру, падкую на влюбленности.

Но Женя – не мягкий соплячок, которого можно очаровать за пару дней.

– Всё норм? – интересуется Олег, когда Женя собирается закрыть дверь перед его носом. – Чел, ты же не употребляешь? – с сомнением щурится, вглядываясь в туманные глаза.

– Осуждаю наркотики, – хмыкает с небрежной улыбкой Вавилов. – Вали уже.

– Оке, но если че – я на связи.

Прежде чем окончательно скрыться в коридоре, Олег машет рукой сидящей на заправленной кровати Инне. Такая вальяжная, такая спокойная, как будто она тут руководит парадом. Она кивает в ответ и улыбается, но нет, нет, это совсем не улыбка, Олег сравнивает это кривляние со злобным оскалом и ему заранее не нравится эта девушка, хотя он о ней ровным счетом ничего не знает. Он только подмечает, что во всем ее поведении, в манере держать себя перед незнакомыми людьми, прослеживается мерзотная властность, словно она не студенточка исторического факультета, а гребаный губернатор их города.

И в голове его, спускающегося по лестнице, крутится одна въедливая мыслишка – кто она, блин, такая?

Женя запирает дверь на щеколду, которую им постоянно откручивает комендант, чтобы они не курили и не пили в комнате, и поворачивается к Инне лицом. Она с ногами сидит на его кровати, спиной прижимаясь к холодной стене. Глаза таинственно поблескивает, светлые волосы ловят солнечные лучи, губы приоткрыты, и вся она до неприличия привлекательная для Вавилова. Ну просто – ангел, сошедший с небес и упавший именно в его руки.

И только Инна чувствует в груди эту разрастающуюся с каждым днем червоточину, которой у ангела, увы, быть не должно.

Его влюбленный взгляд поднимает ей настроение и, если честно, самооценку. Она в одно мгновение превращается из бедной овечки, бегающей за красивым мальчиком, в жрицу, в хищницу, способную затянуть удавку на любой понравившейся ей шее.

Она

любит

Женю Вавилова?

– Я люблю тебя, – говорит она, чувствуя, что эти слова больно лезут вверх по горлу и нуждаются в жизни. И, конечно, этих громких слов требует момент. Интимный, тихий, любовный.

Женя замирает на секунду, анализируя – какие чувства в нем просыпаются от этих слов. Он копается в мыслях, в памяти, переворачивает все потайные ящики и вдруг задумывается, что ничего необычного не ощущает, что голова не тяжелеет и рассудок не теряется от любви, но сердце почему-то гулко выстукивает, как бы противясь его размышлениям.

Просто Инна всегда его любила. И он это знал.

И все-таки ноги несут его к ней, к заправленной некрасивым коричневым пледом кровати, куда он приземляется, не чувствуя связи с телом. Груз отрицания, отвержения и недовольства виснет на нем мертвой тушей, он отряхивается от этого, избавляется от привкуса тошноты и глушит что-то странное-головное в глубоком поцелуе с Инной. Его рот так и хочет шепнуть что-то такое же мечтательно-обнадеживающее, но Женя предпочитает словам поцелуй, чтобы заткнуть собственное непослушание.

– Это наш четвертый поцелуй, – протягивает он вместо ответного признания. Инна кусает щеку изнутри и тупит взгляд в пустоту. Она знает, почему он не может сказать это.

Его ненависть к ней сильнее приворотов и прочих чар.

Его ненависть жрет всё вокруг.

Инну трясет. Женя думает, что это из-за вентилятора, тянется к нему, отключает. Снова возвращается в прежнее положение, однако теперь атмосфера между ними колючая. Как будто за миг они стали друг другу совсем чужими и ненужными. Вавилову больно – физически больно – от мысли, что Воскресенская его бросит, что он станет ей не нужен, не интересен, не-

– Я должен тоже это сказать… – он облизывает сухие губы, у него от волнения болит живот и в горло впиваются мелкие иголочки. Инна внимательно глядит, молчит, глядит, дышит. – Я не могу… Сам не пойму… Я же чувствую к тебе что-то, почему у меня не получается сказать это?

Инна кивает. Женя думает – обижается. На самом деле – понимает. Она, блин, понимает его поведение и ее бесит до чертиков, что сраный приворот, сраное розовое сопливое зелье, сраная маленькая заколка дают сбой или не дают полного эффекта. Тот нахальный, напыщенный Женя Вавилов внутри этого, нового, идеального, сопротивляется и делает это отчаянно, борется за то, что ему дорого – настоящесть чувств.

– Поделись со мной своими мыслями, – скулит Женя, манекен, кукла, марионетка, пластик, просто бестолковая запрограммированная вещь, вызывающая у Инны тошноту от своего внешнего сходства с тем Женей. – Своими переживаниями… откройся мне…

Инна отодвигается от него. Находит взглядом свое спасение – небольшой мольберт в углу комнаты. Улыбается непринужденно:

– Ты хотел написать меня.

Она важно усаживается. Спина – натянутая струна. Руки укладывает на колени. Взгляд пленительный и хищный. Она тянется к своей маленькой плетеной сумочке, вынимает оттуда круглое зеркальце-расческу и помаду. Красит губы. Ядовитый красный. Цвет вина, смерти и страсти. Стреляет глазками в сторону Жени, сидящего рядом. Как преданный пес следит за каждым ее движением, ловит ее дыхание, впитывает приятный запах шампуня и духов, это, конечно, совсем другое дело, не то, что у них, пацанов, постоянно воняет никотином, немного потом и резким парфюмом.

– Я готова.

Женя думает, что она, вообще-то, всегда готова. Она всегда красивая, ровная, даже если у нее прыщ будет на пол-лица – невероятная. Он хочет обнимать и целовать ее целыми днями, не отпуская. Он хочет быть с ней целую жизнь. Но голова болит от противоречивой мысли, желудочным червем проникающей внутрь – он же не любит ее. А что тогда? Но его тянет и тянет ненормально, неправильно, инстинктивно.

Он садится на табуретку перед мольбертом, весь горбится. Инна принимает какие-то дурацкие позы, смеется, запрокидывает голову, растягивает красные-красные губы в живой улыбке. Он бы хотел запечатлеть ее в этом моменте, маленькую, красивую, сидящую на его кровати в его общаге.

Рука дрожит.

Инна это видит и снова возвращается мыслями в тот злополучный день, в котором было потно, душно, тягуче и зловеще – в день, когда Женя избил того мужика.

– Ты повредил руку? – спрашивает она, мгновенно меняя улыбку на тоску.

Женя интуитивно пытается спрятать дрожь, но это не имеет смысла, ведь Инна видела всё, что ей нужно было увидеть.

Она часто думает о своей гниющей личности.

– Ерунда, – качает головой Женя, неловко улыбаясь. Дрожащие пальцы обхватывают черную кисть.

В том, как он макает кисть в краску, есть что-то неумелое.

Он ведет линию вдоль холста, и линия эта выходит очень неуклюжей, очень дрожащей. Женя хмурит брови. Посматривает на серьезную Инну, которая, поверив его пресному «ерунда», села, закинув ногу на ногу и теперь немигающе глядит в стену. Пальцы немеют, и влажная кисточка летит на пол, оставляя черное пятно на светлом линолеуме.

– Блин… – удрученно вздыхает Женя. Улыбается, как идиот. А у самого – глаза красные и на мокром месте.

Инна подскакивает с места, почему-то очень быстро к нему подбегает, присаживается рядом на колени. Она не понимает или делает вид, что не понимает. Изумляется, сжимая губы с маленькую красненькую ниточку:

– Что с тобой?

Женя качает головой, прикусывает губу и демонстративно трясет правой рукой, как вещью:

– Не работает.

– Болит?

– Не работает! – полукричит он. Срывается. Горбится, становится малюсеньким, жмется лбом к своим коленям и неожиданно – шмыгает носом.

– Я не понимаю… – Инна механически гладит его по спине. – Ты почему в больницу не пошел?

Женя что-то неразборчиво отвечает.

А потом поднимает голову и въедается в лицо Инны таким грустным взглядом, что она немного пугается. Ей даже кажется, что на самом деле он не грустно на нее смотреть хочет, а рассерженно.

Неужели, думает она недовольно, зелье ей подсунули бракованное?

– Жень, посмотри на меня, – она обхватывает его холодное лицо и поднимает, как какую-то вещь. И глядит в его глаза, пальцами вытирает длинные дорожки слез. Он дышит резко, глубоко и рвано. Что-то очень его тревожит. – Расскажи, что с тобой?

Он делает глубокий вдох и на выдохе скороговоркой проговаривает:

– Я не умею рисовать. Раньше умел, а сейчас пытаюсь, и дичь какая-то получается, линии дурацкие, как будто впервые кисточку держу…

Он со злостью отталкивает от себя мольберт и тот, повинуясь, плашмя летит на пол, разбрызгивая открытые краски.

В голове скребется вопрос – зачем она с ним так поступила? Но любая попытка задать его получается безуспешной. Как будто что-то контролирует его тело, его чувства, эмоции и даже речь, а что именно – он не в состоянии понять. И от этого особенно больно под сердцем.

Он проваливается в панику. Мир сужается, темнеет, лицо Инны, до этого державшее его на плаву, вдруг мутнеет, становится неясным и все чувства обостряются до предела. Женя слышит биение своего сердца, которое подкатывает тошнотой к горлу и хочется склониться над тазиком, как после дикой пьянки, но он с утра ничего не ел и, наверное, последние пару дней ничего не ел тоже, этого он уже не помнит, помнит только, как Инна ему мило улыбалась всё это время и как они разговаривали о всяком, как ее взаимность приятно в нем отзывалась. А сейчас он не может ухватиться за воспоминание о моментах с ней, как за спасательный круг, поэтому барахтается в ледяной воде своих страхов и тревог. Его волной накрывает такая лютая, такая беспроглядная отчаянность, что он вдруг отчетливо понимает – ему не выползти из этого живым, нет уж. Он ртом хватает воздух, глаза его чуть ли не выкатываются, даже касания привлекательной девушки не вызывают должных чувств. Он тонет. Он скоро умрет.

Она целует его дрожащие губы, его щеки, на которых застыли слезы, его веки и всего его, а он завис, как в трансе – ни слова сказать не может, ни вдохнуть нормально, полной грудью. Это как сонный паралич – его парализовало, он не может двинуться, не может очнуться. Он сам не понимает своих эмоций. Почему ему так больно от неспособности рисовать?

Почему ему так больно?

Ведь Инна рядом, она предел его мечтаний, она близко, она теплая, живая, а это – всего лишь картины несчастные. Внутри такая рваная дырища, такая засасывающая пустота. Это как болезнь, это как рак, пожирающий медленно, но бесповоротно. Ему больно. Он трясется в ее руках. Тогда Инна предпринимает странное решение, которое кажется ей единственно верным. Она стаскивает с себя голубую рубашку. Как будто голая женская грудь должна вернуть Женю к жизни прежним, таким же неунывающим и осмысленным. Она шепчет ему на ухо, забираясь в подкорку мозга, заставляя впечататься каждое слово в мозг, вдолбиться намертво туда:

– Мне мало тебя, – она вдруг чувствует себя сильной и сексуальной.

Его рука нащупывает ее голую талию и сжимает, больно впиваясь в кожу, как в борт случайно проплывающего мимо корабля. И взгляд слегка разглаживается, дыхание постепенно нормализуется. Он чувствует себя чуточку лучше, когда над ним, страдальцем, эта очаровательная девушка.

Он не говорит ни слова. Тянет ее на себя, потом переворачивает на спину, сам зависает сверху и целует каждый сантиметр оголенного тела. Инна млеет от этих чутких касаний, в которых есть что-то очень бесстыдное и даже животное. Сбоку валяется мольберт и капли красок, липнущие к телу. Инна вытягивает шею и слегка постанывает, ей нравится Женя, нравится его тело, нравится то, как он ее целует, как покусывает кожу, как медленно, дразня, ласкает. У нее все мысли разом вылетают из головы, все сожаления и бесконечные самокопания отходят на второй план, на потом, на лучшие времена. Пока она сосредотачивается на запахе Вавилова, на его хватке, которая, оказывается, умеет быть не только беззащитной. Ей нравится быть ведомой в таком деле. У нее беспомощно дрожат колени, когда он уверенно снимает с нее белье, когда ставит на шее яркий засос, не спрашивая разрешения, неожиданно осмелевший.

Она тонет, но не так, как тонул он – это приятнее, это вызывает в ней такие эмоции, о которых она никогда не подозревала. Она не думала, что может быть такой жадной, такой ранимой, такой счастливой. Женя позволяет ей укусить свою руку, чтобы любопытные соседи не слышали сладкие стоны, позволяет расцарапать себе спину, позволяет всё, о чем она только пожелает. Он целует ее бедро, ее шею, грудь, ему нравится аромат не только ее волос, но и тела. В нем есть что-то ванильно-ореховое, ненавязчивое.

Он манит ее неторопливостью, заставляет хныкать от нетерпения и молить о большем, о нем. Женя тянется к комоду, вынимает презерватив и тогда, когда он, наконец, становится ее частью, она почти умирает. Затылком больно ударяется об пол, стискивает зубы, вся краснеет и вообще выглядит странно с разметавшимися по линолеуму светлыми волосами. Он с ней так нежен, как никто еще не был. Она хочет от него немного властности, а он не способен сделать ей больно и вдруг, окончательно избавившись от ужасов своей головы, он возвращается – робкий, осторожный. Наклоняется к ее уху, спрашивает рваным голосом:

– Тебе хорошо?

А она только кивает и не позволяет ему больше трындеть, чтобы он, внимательный, не нарушил атмосферу, целует, нуждаясь в нем всём, чтобы он целиком и полностью принадлежал ей одной. Она такая дикая и такая эгоистичная, что ей самой иногда дурно от этого.

Когда они заканчивают, Женя снова липкий и приторный: застегивает на Инне рубашку, заплетает ее растрепанные волосы в слабую косу, улыбается нежно и всё еще невинно, хотя ничего невинного между ними не остается. И из-за его этой милой улыбочки она чувствует себя сукой последней, грязной дрянью, для которой секс – ерунда. Хотя она всегда, все эти пять лет, втайне ото всех представляла, как Женя Вавилов в порыве очередной ссоры возьмет ее, развернет к себе спиной и…

Впрочем, этот Женя – совсем другой. Он такой сладенький, что после секса с ним хочется проблеваться. Хотя, стоит признать, у Инны по-прежнему дрожат ноги. Она садится на кровать и утыкается взглядом в свое маленькое зеркало. Вся помада размазалась по лицу. У Жени тоже всё в помаде.

– Я не знаю ни одной девушки, которая привлекала бы меня сильнее, чем ты…

Он нежно улыбается, а в глазах стоит густая тоска по тому, о чем он не может сказать вслух и что не способен грамотно сформулировать. Инна всё знает. Но ей почему-то думается, что случившееся должно их очень-очень сблизить, связать крепкой цепью.

Внешне – тот же Женя. И только что он с ней переспал.

Но взгляд гадко напоминает – это он не по своей воле.

Инне совсем не стыдно.

Глава 5

Мы в дремучих цветах до пояса.

Она открывает скрипучую дверь общажной комнаты. На лице читается яркая скорбь, в глазах дрожит туманная задумчивость, красная помада напоминает о хищной настроенности. Не ожидавшая увидеть подругу так поздно Катя подскакивает на месте. Ее взгляд быстренько скользит по внешнему виду вошедшей, мозг делает свои выводы, а рот готовится задать интригующие вопросы, только Инна ее опережает своим горько-кислым и немного сожалеющим:

– Мы переспали.

Катя почти падает. Охает, подбегает к соседке, тащит ее, безвольную, к кровати, усаживает, и только после этого с придыханием, давясь нетерпением, вопрошает:

– С кем? С Вавиловым? – она трясет головой, не веря.

– С ним.

– Почему ты тогда выглядишь так, как будто с похорон бабки пришла? – изумляется Катя, готовая выпытывать все самые яркие подробности. – Неужели он так плох?

– Он прекрасен… – с сожалением вздыхает Инна, взгляд которой устремлен на плакаты, висящие на стене Кати: корейцы и модные подростковые сериалы.

– Ваще ниче не понимаю, зай! – ворчит недовольная таким ответом Катя. Она слегка тормошит уставшую Инну за руку и скулит, прижимаясь к теплому плечу подруги. – Что тогда тебе не нравится?

– Это был не он… – вслух рассуждает Инна, как будто Катя в курсе всех событий, случившихся за последние дни.

– В смысле?

– Женя бы никогда со мной не переспал, – немного оттолкнув Катю, Инна ложится на кровать, сворачиваясь в клубок. Какая-то тоскливо-депрессивная, думает Токарева с раздражением. – Он меня ненавидит.

– Тогда почему переспал? – не унимается она. Ей этими сплетнями еще со всем потоком сохнущих по Вавилову девчонок делиться.

– Потому что я его заставила.

Катя решает, что в Инне слишком много драмы, а Инна думает, что это настолько неправдоподобная правда, что ей очень неудобно таким делиться.

– Ну че он, маленький что ли? – возмущается Катя. – Разве можно взрослого парня заставить заняться с тобой сексом? Да он по-любому тебя хотел!

– Этот, может, и хотел, – вздыхает Инна, бесцельно считая на рубашке Кати черные клеточки. – А тот – нет.

– Ты меня щас пипец как запутала…

– Понимаешь, – снова вслух говорит Инна то, что должно было остаться лишь в ее мыслях, – я все эти дни верила, что что-нибудь из этого выйдет и что он будет вынужден меня любить, у него типа выбора не останется. А теперь получается, что я себя обманывала…

– Подруга, – нравоучительным тоном начинает Катя, – ну мы же видели этот его влюбленный взгляд, это же не просто так, не из воздуха же он появился.

– Это тоже безвыходное. Этого он тоже не хочет. Ты не видела его глаза сегодня. За всей этой ебучей любовью скрывалась такая лютая ненависть, вот прям на одно мгновение, но я ее заметила. И мне очень страшно стало. Я думаю, что если вдруг отпущу его сейчас, то он…

– В смысле – отпустишь?

– Он же никогда мне не простит этого. У меня и раньше шансов не было, а теперь он вообще смерти мне будет желать каждый день, отвечаю, реально, так и будет.

– Ну не, зай, Женьке ты, конечно, никогда раньше не нравилась, но смерти желать…

– Он именно это и сделал в тот день, когда…

– Когда что?

– Ай, забей…

Инна отворачивается к стене. Строит вокруг себя такую крепкую возвышенность, чтобы никто сквозь нее не пробрался. И все-таки в маленькие щели просачивается робкое Катькино предложение:

– Может, выпьем? Пойдем куда-нибудь в бар, вдвоем, с девизом «без мужиков»? – она растеряна, но очень хочет помочь, поддержать. Инна бросает раздраженное:

– Он всегда внизу, у лавочки. Мимо не проскочишь, блять.

Катя хмыкает, говорит, что это бред какой-то, а потом выглядывает в окно и изумленно распахивает глаза – а ведь он и правда там. Стоит, как оловянный солдатик, глядит по сторонам и всё ждет, ждет, когда выйдет Инна, хотя они распрощались буквально полчаса назад, хотя она уверенно заявила ему, что планирует провести вечер и ночь в кровати, потому что устала. А он ей сказал, что будет ждать, всё равно будет ждать, ему как-то плевать на ее слова.

Разве этого она добивалась?

У нее в крови теперь только животная ярость бурлит. Катя вздыхает, качает головой, задергивает штору (как раз в этот момент Женя поднимает голову и смотрит точно в их окно, как механический) и обнадеживает своей безмятежностью (конечно, думает Инна, не за ней же парень мечты по пятам ходит, как чертов сталкер):

– Ну, не беда. Щас порыскаем по этажу и у кого-нибудь найдется бухлишко. Пять сек.

Она выбегает из комнаты, оставляя Инну в темноте, в одиночестве и в потоке мыслей. Она долго размышляет о неправильности происходящего, о том, что Женя – свободный человек, вольный любить кого-то по своей инициативе, а не по чужому приказу. А потом она как бы невзначай вспоминает его губы, его улыбку, которую он никогда раньше ей не дарил, его сверкающие влюбленностью глаза, его руки, способные быть сильными в нужный момент, его стройное тело, его запах, его укоризненные взгляды, когда она тащит к губам зажженную сигарету. Никогда не осуждает, к ее касаниям относится с трепетом, без вот этого омерзения, без надменности, без ненависти.

И пусть, пусть он настоящий никогда бы ее не полюбил, осудил бы за то, что она им как куколкой играется, ей плевать, главное, что сейчас она наслаждается его присутствием, его вниманием, заботой, пусть и чрезмерной, приторностью взглядов. Он ее любит, ну конечно, конечно же он ее любит, иначе и быть не может, но куда это всё денется, если она пойдет к той мерзкой гадалке и попросит ее снять приворот? Не может же он просто взять и забыть, как его руки ее ласкали, как он наслаждался ею, как оставлял темные следы на шее. Нет, она не пойдет, как она может пойти туда, если ее жизнь опять вернется: скучная учеба, бестолковые разговорчики с подружками, одинокие вечера, мечтательные взгляды, направленные на Женю, который никогда не смотрит в ее сторону, потому что ему от одного ее вида противно на душе.

Вот он пишет короткое: «Скучаю» и так приятно становится внутри, так тепло. Он одним маленьким сообщением может согреть ее в холодные дни, согреть лучше всяких курток и толстовок. Он сейчас влюблен в нее так самоотверженно, так фанатично, у нее внутри всё закипает от этого, от покадровых воспоминаний о мальчишеской общажной комнатушке, где они впервые так сблизились, где впервые были так открыты.

Конечно, это большое упущение – то, что он не может больше творить. И природа его, вероятно, не манит так сильно, как прежде, но он с ней, он влюблен, любовь ведь окрыляет, любовь ведь дарит надежду и всё такое, поэтому Инна спокойна, она приговаривает себе, что приворот просто открыл Жене глаза и что благодаря нему Вавилов получил шанс разглядеть девушку, которая его так сильно любит.

Но как же при всем при этом она бесится от его желания быть рядом с ней двадцать четыре часа в сутки. Это просто в голове не укладывается, она, сама того не ожидая, вдруг устает от его общества, хочет провести время с той же Катей, сходить спокойно на лекции, а вместо этого болтается целыми днями по улицам в компании любимого парня.

Вскоре Катя возвращается с большой двухлитровой бутылкой, в которой какая-то мутная жидкость. Инна недоверчиво следит за тем, как соседка вынимает из тумбочки два граненых стакана.

– Это – самогон! – довольно провозглашает она. – Норм тема, закачаешься.

– Ты где его нарыла? – удивляется Инна. – Истфак богат на алкашку?

– У-у, дорогая моя, – смеется Катя, глядя на подругу, как на несмышленого малыша. – Как еще выживать бедным историкам, если не с помощью бухла?

Она разливает по стаканам самогон. Инна снова лезет с откровениями:

– Я сказала сегодня, что люблю его. Он промолчал.

– Ну еще бы, – хмыкает Катя, усаживаясь на кровать Инны. Вручает стакан. Изящно пьет, как будто внутри красное вино. – Ты ему пять лет одно и то же говоришь. Прям Америку открыла, ага. Фу, –она морщится, глядя на содержимое стакана, – редкостная гадость.

– Помню, – говорит Инна что-то нейтральное (впервые за последние несколько дней тема ее разговоров не касается Жени), - меня как-то мать потащила на дэрэ отчима, там сто-олько родственников было, ебануться можно. Они отплясывали как типичные деды под всякую дичь типа «диалоги тет-а-тет». Ну и заставляли меня пить самогон. А мне было пятнадцать и я была чисто такой винишко-тян!

Катя смеется и ее щеки заметно краснеют. Да, пожалуй, она очень скучает по первому курсу, когда они с Инной только познакомились, много свободного времени проводили вместе, влипали во всякие истории. А теперь, когда время неминуемо близится к выпуску, когда у них остается всего-то паршивый год на гулянки, она испытывает эту щемящую тоску по чему-то далекому, прошедшему и безвозвратному. Она хочет болтать с Инной так же непринужденно, сидеть, пряча бутылку за кроватью, чтобы никто не застукал, обсуждать какую-то фигню и смеяться до боли в животе.

– А что у тебя с твоими мужиками? – интересуется Инна, забываясь в этой уютной атмосфере. И Женя, стоящий под окнами, больше не вызывает раздражение.

– Ой, не, – Катя машет рукой. – Давай сёдня без всякой хуйни. Просто бабский вечер.

– Че, совсем туго со свиданками? – хмыкает Инна, пробуя самогон с легкой опаской.

Да уж, пить что-то такое в студенческой общаге – верх ее мечтаний. А ведь когда-то, лет в семнадцать, она лелеяла надежду на поступление в Москву, чтоб с изящными миловидными парнями разгуливать по знаменитому ЦУМу и сумочки выбирать. Но это всё было когда-то, а осталось только желание просто закончить ВУЗ и просто выжить, прорвавшись через тяжесть эпохи. Однако ж каждая эпоха хороша, хмыкнула мысленно Воскресенская, подумав, что она рассуждает прямо как мать.

– Да они все дебилы какие-то, – машет рукой Катя. – Один купил мне пироженку, а потом проводил до дома и сосаться полез.

– А ты че?

– Нахуй послала.

– А если бы он купил тебе цветы, то попросил бы присунуть, – хихикает Инна, пряча в мутном стакане взгляд. Катя пихает ее локтем, недовольная.

Телефон пиликает. Экран загорается, темнота потихоньку рассеивается. Инна подслеповато щурится, тянется к тумбочке, читает сообщение.

«Хочу тебя увидеть».

Она протяжно вздыхает, веки прикрывает, телефон отключает. Господи, думает, как же надоел. А потом – прокручивает в памяти их совместный вечер. Сама дала надежду, сама зачаровала, сама заставила его быть таким назойливым, как муха, липнущая к говну (Инна – говно), сама всё это намешала, начудила, а теперь – прячется, закрываясь шторами. Она залпом выпивает половину стакана и сразу становится дурно – все-таки там градусов дофига. Катя смотрит на подругу и ни черта не понимает, но молчит, ждет, пока шершавая петля затянется на шее Инны, и только затем интересуется, отставляя в сторону стакан:

– Опять Вавилов? – ее немного подбешивает такая неадекватная Женина любовь. Даже ее, Катю, не имеющую к этому никакого отношения. – Может, выйдешь к нему и скажешь пару ласковых? Реально заебал.

– Ага, – соглашается Инна, вставая. – Ща, минуту, ебну его и вернусь.

– Настрой – во! – порозовевшая Катя вытягивает в темноту большой палец. – Только не по лицу, нафиг он тебе нужен будет с синяком на полморды.

Инна кивает, не вслушиваясь. Натягивает на себя дурацкий кардиган, обтягивающий руки так, что не пошевелить ими, завязывает волосы в низкий хвост и пробегается рассеянным взглядом по темной комнате. Глаза горят, как у дикой кошки. Кажется, думает Катя, залезая в свой телефон, Женьке достанется по самое не хочу. Она-то это воспринимает немного с юмором, как безобидную любовную ссору. Но Инна почему-то хочет убить нахрен Вавилова. Больно ей нужны такие приключения, в которых она – объект чужой безумной страсти.

Сидящая на первом этаже бабуля сперва не хочет ее выпускать, а потом, выглянув в окно и заприметив переминающегося с ноги на ногу симпатичного юношу, сдается. Думает, мол, это дело молодое – любовь. А Инну от этого молодого дела впервые выворачивает.

– Приветик! – Женя счастливый до скрипа зубов и до мерзкого узла, стягивающего живот. Инна останавливается прямо под фонарем, над которым маячит ворох мошек, ищущих солнце. – Не думал, что ты спустишься…

– А че ты думал? – огрызается Инна. Сама не понимает, откуда в голосе столько яда.

– Ну… – Женя хмурится, мнется, сбитый с толку. – У вас шторы задернуты, я думал, вы спите уже.

– Сколько времени?

Женя покорно глядит в телефон. Зазубрено говорит:

– Десять.

– Так хули ты здесь торчишь?

От его милого вида тошнит. Он в симпатичной черной кофточке, у него растрепаны волосы, а глаза сонные, красные, но по-щенячьи преданные, блин. Инна закатывает глаза, потому что уже не может держаться, и идет к лавочке, только бы не видеть его лица напротив своего, только бы не наблюдать в этом взгляде грусть-печаль. Она себе-то раз в миллион лет позволяет быть трогательной и ранимой, а тут перед ней взрослый парень, неспособный быть личностью.

Вот Женя Вавилов был личностью, а этот…

Этот, вообще-то, тоже Женя и тоже Вавилов, но не тот…

– У тебя настроение плохое? – улыбается Женя, взъерошивая свои и без того лохматые волосы длинными пальцами.

– Есть такое, – признается Инна, вынимая сигарету, завалявшуюся в кармане. У нее по каждому карману раскиданы сигареты – на всякий случай. Закуривает, заставляя Женю дышать неприятным для него запахом. – Тошнит малость.

– От чего? Съела что-то не то? – заботливо спрашивает Женя, стоя над Инной. Тенью мельтешит перед ней, надоедая.

– Не, – качает головой Инна, а затем поднимает голову и въедается злым взглядом в по-прежнему красивое лицо Вавилова. Красив, но так раздражает, ну просто до ужаса. – Сладость твоя меня бесит люто.

– Не понял, – безмятежная улыбка снова загорается на Женином лице. Он убежден, что его любят. Да, думает он, у женщин такое бывает, когда они беспричинно злятся.

– Я ненавижу приторное. Ненавижу блядскую сахарную вату и ебучие торты, потому что от них хочется сдохнуть, как будто сожрешь эту ебанину и сразу жопа к чертям собачьим слипнется. Так вот, ты, Женя, ебаный торт. С кремом, с мармеладками и прочей хуетой.

– Но ты меня любишь, – подытоживает Женя и садится рядом, прижимаясь плечом к Инне. Она горбится, крепко затягивается, немного давится и успевает тысячу раз пожалеть о своим импульсивных дневных словах. Взять и признаться в любви человеку, которого не любишь.

Она не этого Женю любит, а того, что безвозвратно пропал.

– Я не тебя люблю, – говорит она, вздыхая. Всё сложно.

– А кого? – улыбается Женя, заглядывая в ее глаза.

Он хочет быть с ней всю жизнь. Почему его так тянет к ней? Почему он не может заниматься другими делами (а какими – другими?)? Почему так зациклен на ней? Почему ему так приятно и так больно от этих чувств, сжимающих грудную клетку?

Он пропал.

Он болен.

У его болезни нестандартное название – Инна Воскресенская.

– Прежнего тебя, – снова вздох. Женя качает головой, улыбка его становится шире, хотя, казалось бы, куда шире?

– А сейчас я какой?

Он считает это забавной любовной игрой. И когда Инна, проигравшая в этой игре, встает, выбрасывает в ржавый мусорный бак сигарету и собирается уйти, он поднимается следом за ней. Хватает за руку. Нежный, теплый, нуждающийся в ней так, как никто никогда не нуждался. Она ему не отвечает. А он берет – и обнимает. Руки Воскресенской виснут от бессилия. Он очень приятно пахнет. К нему хочется прижиматься и, честно сказать, его выходки даже можно терпеть, если он будет по минимуму открывать рот.

Сдается. Вдыхает носом запах, исходящий от кофты. Терпкий, очень мужской. Кажется, она совсем не готова его отпустить. Борясь с собой, она думает в этой ночи, освещенной одним желтым фонарем, что пусть он просто будет рядом и она, ей-богу, она постарается его полюбить, хотя у нее всё сжимается внутри от его липкости, от его притворности, она просто возьмет и примет его так же, как приняла когда-то равнодушного Женю Вавилова.

Этот Женя ее хотя бы любит.

Ее одну.

Она так хочет, чтобы он больше никогда никого не любил, кроме нее.

Глава 6

Не пойму я —

Инна ходит на пары, учится и старается жить так, как будто никакой дикой ереси не произошло в ее жизни за последнюю неделю.

Женя отстраняется от друзей, игнорирует звонки матери, висит на волоске от отчисления и выселения из общежития. Каждая его мысль, ежесекундная, моментная, крутится вокруг Инны Воскресенской, чьи глаза становятся его смыслом, его ночным кошмаром и его будущим.

Иногда, лежа в постели в почти-тишине – просто рядом посапывает Олег, – Женя вдруг отыскивает в памяти то, что составляло его жизнь раньше. Он продирается сквозь густоту тумана своего сознания, открывает светящийся ящичек и наблюдает за собой, как за чужаком. Как будто и не он это вовсе, какой-то странный-странный парень, находящий свое призвание в бесконечных лекциях и практиках, в полукруге мольбертов, в обсуждении просмотренной серии «Атаки титанов», в улыбках, в молодости, в легкости. Он теперь такой тяжелый, правда, за последние дни отяжелел морально.

Он расспрашивает не расположенного к долгим разговорам Олега обо всем: о парах, еде в столовой, о вредных преподавателях. Пытается через эти пространные диалоги отыскать путь к той своей стороне, которая имела цели и мысли, не связанные с Инной, далекие от нее. Он все-таки личность, ведь у него должно быть что-то отдельное, свое, какая-то частная жизнь, делающая людей людьми. Мысленно он всегда в сомнениях, а физически его тянет к общаге университета, тянет к ней, к ее запаху, ее красивым волосам и гнилому языку.

Олег тоже бессовестно прогуливает. У него причина прозаична – он конкретно задолбался и не укладывается в дедлайны. Говорит, что одна преподавательница хочет его завалить и, наверное, придется покупать ей коньячок. Женя сидит на стуле перед холстом и слушает вскользь. Его больше волнуют неровные мазки на белой поверхности. Почему он так волнуется из-за неспособности аккуратную линию прочертить? Кисть, например, всегда казалась ему сложнее карандаша, но он-то и карандашом ничего набросать не может. Как неумелый ребенок, которому только срисовывать, но не творить свое.

– Че ты пытаешься на холсте разглядеть? – усмехается Олег, роящийся в интернете в поисках крутых масляных красок. – Заебала Аксакова, весь мозг вытрахала своими: «Новиков, я быстрее внуков дождусь, чем твою работу по композиции».

– Обо мне че говорит? – без интереса роняет Женя, как бы имитируя жизнь.

Какая может быть жизнь, когда он полтора дня не видел Инну?

– Да че о тебе говорить? – фыркает Олег, недовольный упадническим настроением товарища. – Говорит, в армию заберут и прощай безмятежная жизнь художника.

– Блин, – Женя утыкается лицом в руку, пальцами тянет отросшие темные волосы. Кисточка в его руке трещит. – Не хочется в армию.

– Ну еще бы, – со знанием кивает Олег. – Ты у нас мальчик субтильный, куда уж тебе.

– Пошел ты. Если я щас в армию уйду, не знаю, как тут Инна…

– Блять, опять ты о ней, – Олег закатывает глаза и на катающемся стуле отъезжает от стола, приблизившись к Жене. – Ты о другом думать можешь или у тебя к мозгу сперма прилила?

– Причем тут это?! – возмущается тот, нахмурившись. – Ты не шаришь, это любовь, а не просто всякая гормональная шняга.

– Ну-ну. Поучи художника, чел. Мы натуры нежные, нам музы нужны, – Олег мечтательно вздыхает и вспоминает свою последнюю подружку. – Я тоже так говорил о Даше. А потом о Эле. И об Ане. И о Насте тоже…

– Да ты потому что мудила.

– А ты пиздец ангел, ну прям сама невинность. Берёг свой цветочек, чтобы его сорвала Инночка?

Женя уперто молчит и вскоре Олег затихает. Все-таки Инна эта Олега злит до дрожи. Друга у него отобрала бессовестно, но это ладно, это пройдет, главная проблема, по мнению Олега, в том кроется, что Вавилов совсем охладел к развлечениям и учебе. Раньше он был живой и компанейский, а теперь на него смотреть страшно: весь бледный, болезненный какой-то, с огромными синяками под глазами, постоянно нервный. Новиков даже думает, что друга надо бы сплавить к врачу, пусть его фанатичную зависимость от дурацкой девчонки там подлечат, прокапают его недельку и вернется как новенький. Но ведь Женька никогда не признает, что что-то не то происходит, упрется как баран и будет любую помощь отвергать, будто его убить хотят.

Олегу приходится смириться и молча наблюдать за улыбками Жени, когда тот переписывается со своей Инной. А когда Вавилов пулей вылетает из комнаты, оставив друга с ворохом вопросов, приходит понимание, что что-то с этой Воскресенской не то, какая-то она донельзя странная.

А Женя несется на крыльях любви к общежитию, где ему почему-то рады, но рады немного сухо, не так, как когда-то, когда он был «другим». Он не понимает – разве он сильно изменился? Он ощущает себя почти тем же и с кое-чем более важным, хоть и потерялось что-то, закатилось, забылось, умерло, что ли. Там, где рвано зияет пустота – так пристроилась Инна, но не полностью, не прилипла к ране пластырем, а лишь заштопала неровно, потому что шить она никогда не умела и не любила. И вот ходит теперь по свету некий Женя Вавилов – несуразный, штопанный-перештопанный, рваный, не долеченный, но безгранично влюбленный в кого-то, кого он совсем-совсем не знает.

Кто она такая – Инна Воскресенская?

Красивая.

Любимая.

Влюбленная.

Немного холодная.

Немного далекая.

Немного с собой

и лишь изредка – с ним тоже.

Вот она выходит, уставшая после пар, после бесконечных перечитываний одних и тех же лекций, выходит с небрежным хвостиком, в удобных спортивных штанах, в широкой футболке, скрывающей всю ее. Не просто выходит – парит. Есть что-то прекрасно-изящное в ее слегка подпрыгивающей, как будто всегда взвинченной, походке. И в ее хищных взглядах, бросаемых на прохожих. И в ее постоянстве – господи, честно, никто на этом свете не любит красную винную помаду так, как она. Она может не краситься вовсе, не наряжаться, не делать ничего с волосами – одних этих красных губ, идущих впереди нее, достаточно, чтобы Женя сошел с ума.

Кажется, она его любит. Он это всегда знал, но всерьез воспринял только теперь. И глаза у нее загораются искрой, когда он рядом. Но это так глупо, так по-ребячески, ведь им обоим чуть за двадцать, они еще на шаг приблизились к той самой взрослой жизни, о которой ходят страшные байки. И все-таки он очарован, он сам не знает, почему его сердце панически бьется в груди и почему хочется смущенно улыбаться, когда Инна просто стоит рядом, когда от волос ее исходит запах мятного шампуня и крепких сигарет.

– Привет! – он как дурак улыбается, как дурак заключает ее в объятия, как дурак вдыхает запах волос, удивляясь, насколько же они прекрасны. Он как дурак.

Он и есть дурак.

Она, немного уставшая, вымученно улыбается, словно обязана:

– Приветик.

В сравнении с его голосом ее кажется огрубевшим, немного прокуренным, немного болезненным. Он скрипуч и шершав, но Женя наслаждается возможностью слышать его.

– Скучала по мне? – спрашивает он, точно ребенок, нуждающийся в положительном ответе и никаком другом. – Я вот – скучал!

– Знаю, – пожимает плечами Инна, садится на лавку, закидывает ногу на ногу. Курить не спешит. Выжидающе глядит на Женьку, который мнется возле и никак не решается усесться. – Ты че мельтешишь?

– Ой, – он встряхивает заметно отросшими волосами и робко присаживается, как бы получив разрешение. – Как твои дела? Что нового?

– Что нового, – фыркает Инна, неопределенно закатив глаза. – А старого что? Че интересоваться новым, если старого не знаешь?

– Мне казалось, я всё от тебя уже слышал… – улыбается Женя, но тут же улыбка его мрачнеет, потому что в ответ он получает только болезненное пренебрежение:

– Да что ты? – едко усмехается Инна. – Что ты слышал? О моей любви к тебе? Да разве тебя интересовали мои дела когда-нибудь…

Она вздыхает обреченно – как с недоразвитым говорит. Он же никогда не поймет, что она имеет в виду, потому что у него одна функция заложена – безропотно любить. Инна это уже поняла.

– Теперь интересуюсь, – неловко бурчит Женя.

Нет в нем этого стержня, нет этой всепоглощающей, обжигающей, даже немного больной-притягательной ненависти, что таилась в человеке, который носил когда-то это же лицо и эту же улыбку. Инна помнит, как у нее всё внутри дрожало, когда Женя шел по коридору их общаги, когда он надменно смотрел на нее или недовольно цедил, что не рад ее видеть, что не хочет с ней общаться, что она ему мешает. Ее до нервного тика манила эта отчужденность, эта беспристрастность его манеры общения. А теперь он – пустышка.

Женя Вавилов – самая настоящая пустышка.

– Почему не заходишь к нам? – Инна кивает на серое здание общежития позади них. – Тебя девчонки с филфака заждались.

– Я должен? – Женя не понимает эту язвительную интонацию, с которой Инна ведет разговор. Он ёжится от неприятных ощущений, немного закрывается, прячется «в домик» от ее грубого взгляда.

Как же так? Разве она может смотреть так жестоко на человека, который любит ее всем сердцем?

– Никогда не отвечаешь взаимностью, – с укором подмечает Инна. – Всегда на всех смотришь свысока. Сраный художник. Ты же обожаешь окружать себя девочками, чтобы они все тобой восхищались, чуть ли не в рот заглядывали. Ты не только мне не отвечал… ты всех игнорил…

– Что ты пытаешься сказать? – Женя, обескураженный, находит в себе силы улыбнуться.

Неужели эти гадости она говорит о нем?

Он бы никогда…

– Ты урод, – подытоживает Инна. – Я раньше думала, что хочу видеть твою улыбку, ты же ее показываешь девочкам, которые тебе нравятся, типа чем я хуже. А вот недавно поняла, что ты на всех срал с во-от тако-ой колокольни, – она нервно хихикает, поднимая руку вверх.

– Это не так.

– А как? Объяснишь?

– Я правда был какой-то не такой… – вздыхает Женя. Чертов ранимый творец. – Но сейчас я всё понимаю.

– И что же?

– Ты мне нравишься.

– Пустой звук, блять! – Инна психует, вскакивает на ноги, устремляется вдоль приобщажного скверика, где гуляют редкие студенты и мамочки с детьми. – Ты такой пустозвон, я, блять, хуею! Так и хочется тебя ебнуть!

– Ну ебни! – бежит Женя следом. На них странно косятся молчаливые люди. – Если легче станет, то ебни!

Господи, думает Инна, как ей отрезать эту гребаную пуповину, которой Женечка к ней прирос?

– Не верю ни одному твоему слову! – ругается Инна, руками машет, краснеет и чуть ли не давится истерикой, которая переживаниями всех последних дней наваливается на нее. – Ты вообще шаришь, как надо было подорвать к себе доверие, чтобы тебе вообще, ну прям ни разу, прям ни капельки не верили?!

Она закрывает руками лицо.

Ей плохо.

Ее страшно тошнит. И от лица Жени, и от его измененного поведения, но главное –

от себя.

Женя подходит осторожно, тихий, мягкий, способный подарить ей ту любовь и ту нежность, о которой она так мечтала и которую почему-то отвергает, отталкивает, не желает принимать. Он дышит, его дыхание такое размеренное, Инна понемногу успокаивается. Он из плоти, крови и костей. У него лицо того парня, которого она полюбила пять лет назад, его голос, его глаза, но взгляд, касания, речь – всё это от какого-то другого человека.

Женя живой.

Он дарит тепло.

Эта мысль возвращает Инну обратно.

Женя обнимает ее, притягивает к себе, упирается подбородком в ее макушку. Он дышит. Он спокоен. Он такой мягкотелый, такой сладкий, но принимает каждый ее удар очень смело. Это ценно, думает Инна.

И все-таки кто он такой?

Глава 7

что за цветы.

Инна плутает. Инна наворачивает круги по своей голове. Ей не нравится вот эта тягучая, вязкая работа мозговых механизмов, когда мысль только-только рождается и за ней уже следует табун других. Она бы перемотала их, как старую пленку. Но старые пленки остались в далеком Союзе, а сейчас – эпоха цифры, быстроты, динамики. И в чувствах ее – тоже сплошная динамика. Не то чтобы это удивительно или странно – она к себе успела привыкнуть.

И все-таки – если даже себя иной раз плохо знаешь, живя с собой миллионы лет, то как можно докопаться до чужой личности?

Это похоже на шторм. На бурю. Когда одна волна сильнее другой, накрывает сперва пляж, потом полотнищем захватывает высотные здания, людей, маленьких кудрявых собачек и крутые тачки. Или на случайно упавший клубок ниток – потянешь за нитку и весь клубок покатится по полу, завихляет, станет всё меньше и меньше, а нитка разрастется бесконечностью и вот такая же бесконечность таится не только в голове Инны, но и во всех человеческих головах.

Женя сидит рядом. Солнце красиво падает на его волосы, они блестят, они чистые и мягкие, пахнут едким шампунем. Кажется, эта неделя далась ему непросто, может быть, даже сложнее, чем Инне. Или всё до безобразия легко. Он всё это время думал только о своей любви, не имеющей конца, и о той жизни, что бесследно убежала и затерялась в лесах Тайги.

Он перебирает длинными пальцами цветок. Ромашка. Маленькая и унылая. В целом – ничего примечательного. Он думает, что Инна – это миллиард ромашек. Ведь миллиард ромашек – это красиво и необычно. Он думает, что Инна заслуживает целый мир и даже чуточку больше.

А Инна думает, что она в этой жизни заслуживает только страданий. Чтобы ее ненавидели, гнали ссанными тряпками отовсюду, чтобы Женя к ней охладел, и чтобы взгляд его снова оброс животной ненавистью.

А он говорит только:

– Хочу любоваться тобой.

А она верит и краснеет. Она чересчур проста в своих любовях. Разве можно так фанатеть от человека, сидящего рядом? Он теперь целиком и полностью – ее. Она его пощупать может, понюхать, даже куснуть, если сильно приспичит. Однако что-то не то. Какая-то пустота ощущается в том месте, где по законам анатомии должно быть сердце.

– Как считаешь, – Женя вновь обрывает ее на полумысли. – Мы с тобой сможем всегда быть вместе?

Что это значит – всегда? А что значит – вместе? Инна знает, как обороняться, как оглядываться в ночной подворотне, как смотреть по сторонам во время перехода через дорогу, как придумывать тысячу способов сбежать из такси от психопата, даже как прыгать через костер. Но она не знает, как любить. Любить односторонне – умеет. А как – взаимно?

И никто никогда не смотрел на нее такими глазами, никто не задерживал на ее лице, покрытом мелкими кратерами от выдавленных прыщей, взгляд на долгие минуты. Как будто она – единственная в мире красотка. Она видит проходящих мимо девушек, которые увереннее ее и красивее, которые умеют подчеркнуть стройность талии и декольте. Но Женя на них не обращает внимания, он увлечен Инной Воскресенской.

– Ты веришь в любовь с первого взгляда? – вдруг интересуется Инна. Невзначай. Сама себя не узнавая в этом любовно-сладком голоске. Она тает от солнца и от пристальных Жениных взглядов.

Что, если колдовство с него спадет, и он будет также ею увлечен?

– Не, бред, – качает головой Инна. Женя глядит на нее с легким прищуром и полуулыбкой.

– Мысли вслух? – догадывается он. Такая дружелюбная интонация от Вавилова ставит в тупик. – Я верю в любовь с первого взгляда. Вообще мне даже кажется, что ты мне понравилась уже давно, но я почему-то это скрывал и не хотел признаваться даже себе самому.

– Этого быть не может.

– Почему ты такой скептик? – усмехается Женя.

Такой непринужденный и легкий.

Как лето.

– Потому что не люблю слишком мечтать, – пожимает плечами Инна и почему-то кладет голову на его плечо. Да уж, думает она, даже если он к чертям собачьим забудет все свои чувства и снова обратится в ненависть, то этот момент, наполненный нежностью и парящей в воздухе влюбленностью, запомнится очень надолго. – Иногда, когда я начинаю фантазировать о лучшей жизни, меня переклинивает и я могу тупо целый день валяться в кровати, думать о каких-то бредовых надеждах, которых никогда не будет. Короче, я стараюсь не надеяться ни на что и не мечтать, чтобы не проебаться.

– Это очень по-русски уныло, – Женя гладит ее волосы. Ему нравится их мягкость, у него мурашки по всему телу, когда пальцы зарываются между прядями. – Кто бы мог подумать, что ты такая обреченная пессимистка.

– Это мне говорит человек, который желал сдохнуть влюбленной в него девушке, – грустно хмыкает Инна, немного отстраняясь. Женя улавливает перемену. Он чувствует Инну, хотя она всё еще кажется ему немного загадочной и чужой. – Если я пессимистка, то ты – самый жестокий на планете человек.

– Наверное… – он внимательно вглядывается в ее глаза, не выражающие ничего особенного. Вздыхает. – Я изменился?

Инна вздрагивает – его голос натягивается струной, становится твердым, как сталь. Как будто он борется со своим старым «я», как будто о чем-то догадывается, но пока не понимает ничего толком. Инна спрашивает с опаской:

– В каком плане?

– Ты постоянно говоришь, что я плевал на твои чувства, – поясняет Женя, ссутулившись. – Но сейчас я чувствую к тебе нежность и у меня не укладывается в голове, что когда-то было иначе.

В общем, Инна принимает странное решение – забить. Она раздумывала обо всем, что произошло за последнюю неделю, сутками, а тут вдруг осенило – нужно просто отдаться во власть момента. Взять и получить наслаждение от пребывания рядом с парнем мечты, сколько бы оно ни длилось. И такой очевидной ей эта мысль показалась, что она позволила себе расслабиться. Берет и самовольно переплетает свои пальцы с пальцами Жени, а тот молча за ней наблюдает и тоже не решается нарушить секунду пресной влюбленности. Это то самое, когда бабочки в животе порхают и музыка в голове играет романтичная, а ты сидишь, очарованный своим спутником, и не можешь им налюбоваться. И мира нет, и людей нет, и забот – тоже нет. Есть только его лицо, в котором читается сплошная любовь-любовь-любовь.

Инна вдыхает воздух, окрашенный в розово-сердечковый. Он сладкий, немного густой и немного давящий, дурманящий, но в целом – это даже приятно. Она ерзает, непривыкшая к такой близости, почему-то очень стыдливая, словно между ними пару дней назад не было чего-то очень интимного и обнаженного. Но Жене ее робость нравится, он прячет улыбку, отворачиваясь, а сам думает, что Воскресенская мила до неприличия. Он просто не может не испытывать к ней всех этих чувств.

Влюбленность.

Нежность.

Окрыленность.

– Чем ты занимаешься целыми днями? – интересуется Инна и в воспоминаниях отчетливо виднеются вечера, когда он, одержимый, караулит ее возле общежития.

Женя берет ее за руку, целует пальцы, а Инна наблюдает с придыханием, потому что ей совершенно нечего сказать, потому что она даже дышать не в состоянии, когда он так мил, когда он источает энергию мужчины ее мечты. Она смотрит в его светлые глаза, сейчас похожие на бледно-голубое небо с редкими тучно-серыми крапинками, и понимает, что в этих глазах – все ее страхи, все чувства, все страсти, вся она, абсолютно голая, абсолютно прозрачная. И она ни за что не отпустит человека, который так на нее смотрит. Вавилов шепчет почти ей на ухо, мягким дыханием лаская кожу, реагирующую на него мурашками:

– Думаю о тебе.

Инна же думает, как это всё глупо – он стал жить ради нее. У нее слегка дрожат руки от странной мысли, что Женя прямо сейчас кинется с моста, если она ему скажет сделать это. И ведь не задумается ни на секунду – как ведомая кем-то игрушка с управлением.

Ее личный Женя Вавилов.

Ее карманный Женя Вавилов.

Ручной.

– Мне только ты нужен, – говорит Инна. Сухие губы нуждаются в поцелуе. Сухое сердце нуждается в чьем-то бескорыстном тепле. – Хотя я всё еще переживаю, что ты в любой момент скажешь, типа всё это – пранк.

– Тебе нужно перестать во всем видеть подвох.

Инна кладет голову на его твердое острое плечо и думает – он прав. Хватит с нее вечной тревоги, вечной подозрительности, дайте ей чертово спокойствие, ей-богу, должна же она и пожить нормально.

Глава 8

Не годятся все прежние навыки.

На следующий день происходит неожиданное – Женя не ждет Инну возле их излюбленной лавочки, не заглядывает в окна. И – внезапно – Инна очень расстраивается. Она выходит на залитую желтым пленочным солнцем улицу и не может зацепиться за знакомые, такие любимые черты – их попросту нет. Улыбка, точно маска, соскальзывает и обнажает разочарованность на красивом лице. А ведь Воскресенская сегодня чувствует себя особенно прекрасной: с утра помыла голову, сделала несколько увлажняющих масок, выпила два стакана воды – в общем, день самой продуктивной инстаграмщицы.

И вот она стоит, зависнувшая в пространстве, покусывает красную губу и тупит взгляд в раскаленный асфальт, а к ней вдруг подлетает тучная женщина с очень приятным и очень добродушным лицом. Глядя на ее блестящий от пота высокий морщинистый лоб и округлые щеки, Инна случайно вспоминает картофельное пюре в университетской столовой.

– Послушай, ведь ты же Инна? – спрашивает женщина. Дыхание у нее сбившееся, а сама она очень красная, явно не выдерживающая майскую жару.

Инна кивает. Кряхтит почему-то. Выходит что-то странное. У нее интуитивно бьется сердце. Женщина как раз оценивающим взглядом пробегается по ее внешнему виду. На кого-то она отдаленно похожа.

– Меня зовут Валентина Дмитриевна, - представляется она, протягивая полную руку. Кожа нежная и мягкая, как тесто. У Инны всё внутри каменеет, горло стягивает от сухости, пальцы пробирает мелкая дрожь. – Я мама Жени…

– Очень приятно! – фальшиво-дружелюбно взрывается Инна, молчавшая чуть больше минуты. Вообще-то ей эта женщина правда нравится, уже нравится, дружелюбие-то совсем не фальшивое, но сердце колотится, кровь отливает от мозга и не остается никаких шансов на здравость.

– Ой, ты чего так дрожишь? – удивляется Валентина Дмитриевна, присаживаясь на лавочку. Ту, где Инна обычно сидит с Женей. Женщина всё еще сжимает руку своей новой знакомой в приветственном жесте, так что обеим приходится сесть близко друг к другу.

Инна недоумевает – откуда у такой приятной и разговорчивой женщины взялся такой хладнокровный сыночек?

– А откуда вы меня знаете? – спрашивает она, конечно же, о другом. И хотя Валентина ей улыбается во все зубы, глаза у нее какие-то грустные. Она качает головой. Шеи у нее будто совсем нет.

– Я звонила Олеже, Женечкиному соседу, чтобы узнать, почему мне не отвечают на звонки. Ну и выяснила, что Женька пары прогуливает уже больше недели, а у них щас сплошные практики. Ну Олежик мне говорит, что у Женечки появилась девочка, Инна зовут – я и пришла.

Инна напрягается. Прячет дрожащие пальцы за спиной. Вид у Валентины Дмитриевны теперь сокрушительный и сокрушенный одновременно. Она вынимает из сумки белый платочек и промокает им уголки густо накрашенных глаз. А потом выпаливает всё, как будто ждала момента, который мог никогда не наступить:

– Что же происходит с Женечкой? – она очень быстро распаляется и в одну секунду из улыбчивой женщины, напоминающей о столовской еде, превращается в убитую горем мать, у которой глаза наливаются спелой краснотой, а слезы струятся по щекам, притормаживая во впадинках у щек. Инна глотает ком пресного напряжения. – Что это с ним? Пары прогуливает, а ведь он всю жизнь рисует, так мечтал поступить в училище… Домой совсем не звонит, не отвечает на смс-ки… Как подменили человека.

У Инны какая-то злая ирония искрится изнутри. А ведь и правда подменили, думает она со злой усмешкой. Подменили, заколдовали, слепили новенького, прямо как робота. Но злость и несуразное веселье быстро тускнеют на фоне глухой боли, ударяющейся о сердце. Валентина Дмитриевна ка-ак начне-ет плакать. И плачет она так, словно ее сын не просто прогуливает –

будто он умер.

И Инна начинает сочувствовать этой женщине, этой матери, ведь она ни в чем не виновата, она просто любит сына слепой любовью, просто хочет видеть его счастливым и благополучным, а тут вдруг вторглась в семейство Вавиловых злодейка и решила захапать себе сладенького мальчика Женю. Поманила, всё что могла показала, подразнила, увлекла в свои зловещие сети и, точно большой черный паучище, сплела вокруг жужжащей мошки свою смертоносную паутину и оставила на медленную гибель.

– А что вы от меня-то хотите? – жалостливо спрашивает Инна, вся такая добрая и понимающая. Валентина хлопает влажными глазами, ресницы у нее слипаются, она глядит открытым, по-детски наивным взглядом на молоденькую студенточку и видит в ней очень хорошего человека. Снова бросается в откровения, которые опасны с малознакомыми людьми:

– Ты попроси его, чтобы он маме позвонил, хорошо? – она умоляет, нет, это не просто мольба – это крик о помощи. Мать должна знать, что с ее ребенком всё в порядке из его уст.

Ощущение всевластия снова кружит Инне голову. Она начинает смотреть на всех немного свысока. Металлический привкус дозволенности ее пьянит. Она на одной ладошке держит Женю и всех, кому он дорог. Шкурка невинной овцы приятно ложится на ее собственную. Валентина хлюпает носом, а Воскресенская сочувственно качает головой:

– Конечно, обязательно, ждите звонка от него, я с ним поговорю.

Валентине Дмитриевне очень нравится эта девочка.

Она совершенно точно чувствует хороших людей.

***

«Я тебе нравлюсь, да?»

«Конечно»

«А вот чисто теоретически…», – сообщение отправляется. – «Если бы я сказала тебе умереть – ты бы смог?»

«А ты бы сказала?»

«Да я же прост прикалываюсь»

«Любовь измеряется в любви или в смерти?»

«А по-твоему как?»

«Ну если я умру, то любви уже точно не будет»

«Это да»

Инна замирает. Экран потухает. Темнота, плотно стоящая в комнате, поглощает. Слышно собственное дыхание, за ним хочется немного понаблюдать украдкой. Катька не сопит рядом, потому что убежала ночевать к родителям, устала от очередей в общий душ и тараканов, переползших из соседского холодильника. Глаза понемногу привыкают ко тьме и уже ничего не рябит, никакие чудища не прячутся по непроглядным углам. Тепло и безопасно, если что – одеяло всегда спасет от монстров, но только внешних, потому что внутренние уже размножились, как паразиты.

Каменная глыба в лице телефона давит на грудную клетку и дышать немного тяжело. Инна всё прокручивает в голове дневной разговор, давящий, палящий, болезненный. Подобие совести скребется под ребрами, приходится открыть телеграм и быстро напечатать человеку, диалог с которым никогда не закрывается:

«Позвони маме»

И он почти мгновенно строчит ответ:

«Вы общались?»

Инна осторожно идет по минному полю. Продирается с длинной толстой палкой по болотистой местности. Ее слегка потряхивает от адреналина, она несмело ступает, проваливается, выравнивается и бежит. Она живучая. Голова Жени для нее пока что самая большая загадка. Было бы неплохо, думает она, выпустить видео об этом аномальном явлении под названием Евгений Вавилов.

Он же живой. Если тыкнуть в него иголкой, то, наверное, пойдет кровь. И все-таки ощущается в нем нынешнем какая-то марионеточность, хотя Инна привыкает, даже начинает потихоньку думать – а может он всегда таким был?

«Было дело»

Господи, как же ее тошнит от этого пафоса, как же у нее сжимается живот от спазмов, как же она хочет взять и нажать на одну кнопочку «добавить в черный список», найти в этом успокоение. Она на секунду представляет его щенячьи глазки, как он увидит, что его отвергли безмолвно, без объяснений, как он из-за нее и ее тупости сделает что-то плохое с собой, а ей потом придется голову класть перед палачами и щурить слипшиеся от слез глаза, избегать родственников и неудобных разговоров. Она уже даже не знает, кому хуже от происходящего – ей, Жене или его страдалице-матери.

Скользкий червь деградации проникает в мозг, всё внутри разжижается, остается только одна мысль, которая не перестает мусолиться на протяжении долгой недели. Бесконечное сомнение. Неконтролируемое чувство превосходства, сладко-горькое на языке.

Женя долго молчит. Остались ли у него самого мысли или он теперь – безделушка, которая всегда думает об Инне?

Примерно через час происходит странное – он звонит. Экран ярко загорается, на нем значится «Женечка» с сердечком, Инна щурится в темноте, смахивает в сторону – принимает вызов. Звучит трещащая по швам тишина. На том конце натужный вздох. Инна, всё это время мучившая себя вопросами без ответов, поддается и делает шаг навстречу.

– Что-то случилось? – спрашивает она и, на самом деле, как в воду глядит. Женя еще немного молчит, а потом заявляет:

– Пообщались с мамой.

Инна не совсем понимает его интонацию, которая звучит как-то плаксиво-сдержанно, как если бы Женя беззвучно плакал и заставлял себя втягивать сопли и слезы обратно. От Инны исходит очень ощутимый и очень колючий холод, пробирающий до костей. Она пытается наделить голос нежностью, но выходит всё еще грубовато:

– И как?

– В общем, – заговаривает Женя и снова замолкает ненадолго. Эта его мягкость начинает Инну порядком раздражать. Дайте ей пистолет и она сперва его застрелит, а потом себя. – Она позвала меня на выходные на дачу. Отец будет, бабушка.

– Поедешь? – без интереса.

Устала

Устала

Господи

Как же она задолбалась.

Женя роняет робкое, любовное, такое себе дуновение юности и невинности:

– Я ей сказал, что только с тобой поеду.

– А она че? – снова – сухость, твердость, каменная стена метров пятьдесят высотой.

– Сказала, что ты ей понравилась, поэтому она только рада будет.

– Блять, ну да, зачем мое мнение спрашивать.

Злится. Хмурится. Темнота пожирает ее лицо, забивается в поры вместе с желчью, пробирается под кости, заставляет недовольно сопеть и кряхтеть. Хорошо, что сейчас в комнате нет Кати, она бы не поняла этой ненависти, что царит в душе Инны.

Воспаленные глаза болят. Они привыкли к темноте, всё вокруг видно очень отчетливо, ясно, прямо как при свете дня. Женя всё молчит, всё растягивает тишину, а потом вздыхает и молчание, зажавшее их в пузырь, лопается, как прыщ.

– Я думал, тебе будет приятно познакомиться с моими родственниками…

– Ты думал, – скрипит зубами Инна.

Она пытается внутри себя нащупать ответ, почему же ей так неприятно от слов Жени, но ничего из этого не получается. Ведь семья Женечки ее приглашает, они ее примут, обязательно примут, посмотрят и скажут, что девочка хорошая, правда худощава немного и глаза какие-то уж очень тоскливые (ты не сирота случайно?), но это обычное дело, это почти традиция – критиковать и поучать. А потом вынесут вердикт – любит. Ведь главное, что любит и что за тоской в глазах прячется вот эта искра, когда смотрит на красивое бледное лицо, ведь это же самое главное.

И она опять сдается, раскисает, как кухонная тряпка в раковине, тает, как воск под действием языков пламени. Она становится лихорадочной, истеричной, тревожной. Все ее мысли крутятся вокруг того, как же сильно она любит Женю Вавилова и при этом – как же сильно она ненавидит его внезапно образовавшуюся, точно опухоль, любовь.

Конечно, она поедет, конечно, ведь это отличная возможность провести больше времени в компании родных Жени, которых он трепетно любит. Или – когда-то любил. До того, как Инна всецело забралась в его сердце и голову, заняла там каждый укромный уголок, вытеснила всё остальное – родителей, друзей, учебу. Сделала его мягким, податливым, влюбленным до одури, готовым на любые приключения, на любые ее авантюры. Она не может не поехать, не может его предать, она же собственноручно его слепила – идеального, такого, который был ей нужен.

– Я с радостью поеду, – не без труда выговаривает она. Женя будет счастлив, как преданный песик, вихляющий хвостиком. Да он уже в восторге – Инна слышит возню на том конце, довольные перешептывания, она даже немного приободряется от мысли, что может вот так одним своим простым решением осчастливить человека. Хотя самой ей очень тошно.

– Правда? – уточняет внимательный Женя. – И ты не расстраиваешься? И не говоришь это для того, чтобы меня обрадовать?

– Правда, правда, – голова гудит от недосыпа и от обилия мыслей в такой поздний час. – Ты че не спишь?

– У меня перевозбуждение, – делится вялыми мыслями Женя.

– А-а, – Инна кивает в темноту. – А когда поедем, кстати?

– Да вот, в пятницу вечером выезжаем.

– Думаешь, все будут в восторге, что ты меня позвал? – хмыкает Инна. Рука затекает, но она упорно прижимает телефон к уху и не планирует отключаться. Будет вздыхать, будет миллион лет искать ответы, но не отключится, это уж точно.

– Да, – без сомнений говорит Женя. Может быть, даже кивает болванчиком, со взглядом доверчивого малыша, открытым, ясным. – Будут шашлыки, пиво, всё как надо, я спасу тебя от противных вопросов, сходим на речку, на звезды посмотрим…

Он перечисляет и голос у него мечтательно-влюбленный. А Инна думает, что он в своих этих фантазиях выглядит чересчур приторным, как будто съел килограмм меда, а потом еще и облился им и идешь весь липкий, весь сладкий. Вот это – про Женю. А у нее уже глаза прикрываются вяло, слипаются, саднят, ноги расслабляются, гудят от долгих прогулок, она готова провалиться в приятный сон часов этак на десять, но Вавилов всё говорит и говорит, у него большие планы на выходные.

И самое отвратительное для Инны во всей этой ситуации то, что она в Жене видит

себя.

Ту, которая представляла их первый поцелуй и ночами мечтала держать за руку парня мечты.

– Звучит круто, – она с трудом ворочает немеющий во рту язык, с трудом находит в себе силы поморгать, уставиться нуждающимся во сне взглядом в темноту, которая всегда молчит. Ей категорически нужен отдых и, быть может, вариант с дачей – не самый плохой. – Я пойду спать, хорошо?

Под вечер, вялая и неприлично расслабленная, она становится квашней – смягчается, подбирает слова, говорит с Женей так, будто они уже лет пять женаты, будто ничего плохого у них не было, сплошь хорошее, сплошь любовное. Он желает ей доброй ночи, заботливо наставляет выспаться, отключается, ну просто не парень, а ее подростковая фантазия, ее грёза. Она почти завидует сама себе, почти ухмыляется от представления, как познакомит своего Женечку Вавилова с матерью, а потом вспоминает, что там она уже не нужна и что нужна она только здесь, только человеку, которого сама же околдовала. И гадко становится, и где-то на задворках темных мыслей мелькает одна скользкая, как покрывшийся тиной камушек на дне мелкой реки.

«Ты не умеешь любить».

И вокруг всё какое-то влажное, липкое, горячее и одновременно холодное. Инна удивляется – как это она не умеет любить? Ведь она любила и до сих пор любит Женю, ведь любит же, ведь он же ей нужен, а это что-то да значит. И ей хочется засмеяться матери в лицо, но в носу свербит, она морщится, часто дышит, машет рукой, прогоняя непрошенные слезы и рассекая густой прохладный воздух. Ее мама всего лишь бухгалтер, она не врач, она не психолог, в голову залезать не умеет, мысли читать тоже пока не научилась. Она просто из тех, кто всегда считает свое мнение верным, да, она из таких, а Инна нет, поэтому у них всё туго, вязко, не срослось. С Женей обязательно срастется, он смотрит на нее вдохновленно, она чувствует себя прекрасной рядом с ним, появляется сразу ощущение, что вот оно, что так и должно быть, что она должна быть – здесь и сейчас.

Но в эту минуту его нет рядом, он не смотрит на нее сквозь плотную стену темноты, не всматривается в идущее рябью лицо, не дарит тепло своего тела и дыхания, не заполняет своим терпким запахом каждый пустынный уголок. И ей становится вдруг очень одиноко, страшно, странно. Кто она – в этой маленькой комнатушке, в этой маленькой общажке, такой незначительной, одинаковой, печально-тоскливой, горько-кислой? Она ежится, кутается в одеяло, натягивает его по самый подбородок, спина слегка потеет, футболка становится влажной, но тело знобит, дрожит, немеет. Инна тянется рукой к телефону, мирно спящему на тумбочке, одергивает себя – не нужно, это лишнее, нельзя давать Жене чрезмерно много надежд, ему будет больно, он будет страдать. А она? Она уже страдает.

Но мысль резвая днем, а ночью она вялая, поэтому очень быстро Инна путается, будто нитками себя обворачивает, теплыми, острыми, стоит только на минуточку, всего-то на одно мгновение прикрыть воспаленные, уставшие веки, как тут же чернота, дымка утаскивает ее в неведомое место, где всегда хорошо. Хотя не всегда – иногда снятся кошмары, реалистичные и жестокие, Воскресенская бежит от своего мучителя, но на самом деле не бежит, а еле ногами перебирает, всё заволакивается тьмой, она пытается открыть глаза, но никогда не получается, она свои мысли-то контролировать не научилась, куда уж до неподвластного сна. И она смиренно ждет, когда трель будильника разорвет уши, втиснется в узкое пространство, растормошит всё, развеет лица и образы.

Но сегодня она спит спокойно, как младенец, не знающий бед. А всё потому, что снится ей что-то очень милое, связанное с Женей.