Инквизитор в наследство

Глава 1

Катя непослушными пальцами вставила ключ в замочную скважину. Ключ провернулся со ржавым скрежетом, несмотря на то что последний раз им пользовались всего месяц назад. Квартира встретила ее холодом и гулким эхом, словно это была не двушка в сталинке на Октябрьском поле, а дворцовая зала в Царицыно. Запаха запустения тоже не было. Хотя все окна со старинными двойными рамами были закрыты наглухо.

Звонок телефона застал ее, когда Катя, так и не сняв плащ, бродила по квартире, разглядывая тяжелую мебель темного дерева, потертый диван, прикрытый вязаным пледом, и портрет бабы Иры, как Катя называла в детстве бабушку Ираиду Яновну.

— Катенька, ну как ты, осмотрелась? — голос мамы был удивительно ласков и даже слегка испуган.

— Да, мам, спасибо, все хорошо.

Девушка, прижимая телефон плечом, открыла окно на кухне. Тишина квартиры давить на уши перестала. Шум машин долетал сюда, хоть и едва слышным гулом. Потом она вдохнула поглубже и решительно распахнула холодильник, ожидая увидеть там зарождение новой цивилизации. Бабушку увезли в больницу внезапно, и домой она уже не вернулась. А квартира оказалась закрыта, и ключа ни у кого не было. Ключ волшебным образом оказался у адвоката, который огласил завещание, объявив единственной владелицей квартиры ее, Катю, и тут же торжественно передал ей документы и связку ключей. Но холодильник был чист и пуст. Да и вообще во всей квартире не было ни разбросанных вещей, ни ампул от лекарств или облаток от таблеток на столе. Словно не было срочного вызова скорой и больницы. И бабушка знала, что домой она уже не вернется, и тщательно к этому подготовилась. Катя печально вздохнула.

— Катюш, — выдернул ее из воспоминаний голос мамы в трубке, — мы тут посовещались с папой. Ну что тебе одной в пустой квартире жить? Возвращайся домой. А в бабушкину квартиру Ромка въедет. Он женат, ребеночек скоро появится, ему нужнее...

— Мам. — Катя подавила растущее раздражение, которое поднималось в ее душе каждый раз, как родители рассказывали, что Ромочка старше, умнее и вообще он мальчик, поэтому Катя должна уступать и слушаться. А если Ромка и съел Катины конфеты, так ему расти надо и энергии мальчики тратят больше. — Ну ты же слышала завещание. Бабушка запретила жить в квартире кому-то, кроме меня.

— Ой, да кто узнает?! — фыркнула мама. — А тебе тут и в институт ближе ездить будет, да и ординатура тут есть рядом, я узнавала.

— Ну, — Катя неуверенно почесала бровь, — ездить, наверное, действительно ближе.

Девушка захлопнула холодильник и вернулась в комнату.

— А бабуля уже старенькая была, не подумала, — мама почувствовала слабину и постаралась закрепить успех.

— Действительно, так будет лу... — Катя столкнулась взглядом с бабушкой, которая взирала на нее с портрета строго и укоризненно. Высокая, сухопарая, похожая на какую-нибудь графиню, бабушка и предположить не могла, что ее последняя воля не будет выполнена. —Знаешь, мам, я должна сделать, как хотела баба Ира. Прости, мамуль, мне тут еще сумки разбирать, а уже ночь на дворе. Пока-пока. Целую! — выпалила Катя и нажала отбой, а потом и перевела телефон в режим полета, холодея от собственной храбрости. Она еще никогда так явно не шла против воли родителей. И если бы не бабушка...

Конечно, ничего она не разобрала. Настроение было испорчено. Сердце еще долго колотилось как бешеное после разговора с мамой. Катя вскипятила чайник, сунула в чашку какой-то пакетик с травяным чаем, которых у бабушки было в изобилии. Черный чай и кофе Ираида Яновна не признавала. То ли чай обладал каким-то сонным действием, то ли разговор и переезд так утомили Катю, но после чаепития у девушки едва хватило сил переодеться в халатик и рухнуть на диван, укрывшись вязаным пледом.

Проснулась она среди ночи от ощущения, что в квартире кто-то есть. Рядом раздались легкие шаги, потом шепот, смешок, и все стихло. Девушка лежала, обмирая, под пледом, боясь пошевелиться или громко вдохнуть. Потом кто-то процокал когтями по паркету, как большая собака, задел боком диван и дохнул Кате в ухо. Этого девушка уже не выдержала. Она взвизгнула, метнулась к выключателю, зашарила по стене. Выключателя не было. И только дойдя до последней степени ужаса, Катя вспомнила, что она в бабушкиной квартире и выключатель здесь выше. Она хлопнула по нему рукой, и комнату залил яркий электрический свет. В комнате никого не было. Катя нашла в коридоре бабушкину палочку с тяжелым набалдашником в виде львиной головы, перехватила ее на манер дубинки и обошла квартиру. Никого. Дверь заперта на замок. Помаргивающая люминесцентная лампа равнодушно освещала лестничную клетку за дверным глазком. Окна были закрыты. Катя порылась в шкафчике и нашла коробочку с травяными чаями, откуда она вчера так бездумно выудила пакетик. Череда, мята, ромашка. Вроде ничего такого, что могло бы вызвать столь яркие сны. Возможно, разговор с мамой так взбудоражил ее, что ей приснился кошмар. Катя села на диван, прижимая ладонью колотящееся сердце. В зеркале напротив отразилась бледная растерянная девушка с тонкой черной косой и испуганными глазами. Катя провела рукой по волосам, приглаживая выбившиеся из косы прядки. Видимо, действительно кошмар.

Спать хотелось ужасно. Девушка уселась поудобнее, свила себе из пледа подобие гнезда. Палку с львиной головой и мобильник положила рядом. Свет выключать не стала. Глаза тут же стали слипаться, но она упрямо смаргивала и таращилась в пустоту, ожидая, когда же за окном рассветет. Однако сон скоро окончательно сморил ее.

Когда она проснулась, в комнате было темно. В голове вдруг раздался въедливый писк, а в животе скрутился холодный комок. Какие-то мелкие существа маршировали мимо ее кровати в коридор. Сотни лапок барабанили по полу в едином ритме. А еще там кто-то дышал. Хрипло, с надрывом, но стараясь, чтобы его не услышали. А потом тоненько застонал. Катя нащупала телефон и палку и одним движением включила фонарик на телефоне и замахнулась. В луче фонарика в воздухе мелькнуло что-то черное, заставив ее заорать, и пропало. Кто-то из соседей, впечатленный ее вокальными данными, застучал по батарее. Этот бытовой звук вдруг успокоил ее. Настолько, что девушка набралась храбрости, по стеночке пробралась к выключателю и нажала его. Свет загорелся. Комната была пуста. Только посреди комнаты лежал ее синий плащ, который она вчера бросила на кресло. Впервые после разговора с мамой у Кати появилась робкая мысль, что отдать квартиру Ромке, а самой пожить с родителями — не такая уж плохая идея.

Блеклый ноябрьский рассвет Катя встретила на кухне. Она сидела у окна и пила мелкими глотками кипяток. Бабушкины травяные чаи она теперь брать опасалась. Страшно хотелось кофе. Но ни кофе, ни молока у бабушки не было. Здесь вообще ничего не было, даже круп или аптечки с лекарствами, которых у пожилых людей всегда бывает много.

После второго пробуждения спать дальше Катя побоялась. Зажгла во всей квартире свет, обошла комнаты, заглядывая во все шкафы и держа на изготовку палку с набалдашником. Странное у нее возникло ощущение — будто не в жилой квартире она была, а в музее. В серванте стоял слегка запылившийся сервиз. Рядом с ним лежал, поблескивая гранями лезвия, кинжал с медной рукояткой, обмотанной кожаным шнуром. В шкафу на плечиках висели платья и меховая жилетка. В выдвижном ящике стола — с десяток наточенных карандашей, лупа и коробочка со скрепками. Но обычного домашнего скарба, который мгновенно заполняет жилую квартиру, особенно у пожилых людей, не было. Никаких баночек с кремами, облаток с таблетками, пакетов из-под молока под рассаду, шерстяных носочков, стоптанных тапочек. Ничего. А ведь раньше бабушка всегда находила и игрушку, и конфету, и горсть сушек для маленькой Кати. Да и будучи взрослой, девушка регулярно забегала к бабушке. И в холодильнике всегда находилось что-то к чаю. Один раз Катя промокла под дождем, и для нее в шкафу нашлись и теплые носочки, и меховые тапочки, и связанная вручную кофта. Так куда же это все делось?! И что же тут произошло в последние дни?

Под окнами бибикнула машина. Катя вздрогнула от резкого звука и посмотрела на часы. Все, можно сбегать в магазин и купить себе кофе и молока. И что-нибудь на завтрак. А после завтрака она позвонит маме, извинится и скажет, что готова отдать квартиру Ромке. Вторую ночь она тут не перенесет.

Когда Катя вернулась из магазина, на пороге ее квартиры стоял брат.

Катя всегда боялась ездить на здешних лифтах с железной решеткой и дверками, которые нужно открывать и закрывать самостоятельно. Поэтому она взбежала на шестой этаж пешком и запыхалась.

— О, Кэт, привет! — Брат осмотрел ее с ног до головы. — Ты чего такая взъерошенная? Плохо спала? Ужасный жених приснился на новом месте?

— И я тебя рада видеть, Ром, заходи, — вздохнула девушка. — Ты чего не позвонил?

— Так у тебя телефон не отвечает. Мать на уши встала. Тебя спасать послала.

Катя вытащила телефон и обнаружила, что он так и остался в режиме полета. За ночными странностями Катя напрочь об этом забыла.

Она со скрежетом и лязгом повернула в замке ключ — как ворота крепости открыла. В комнате все было по-прежнему. Даже плащ валялся посреди комнаты. А вот в кухне что-то ритмично капало. Девушка, почувствовав неладное, бросилась, прямо в ботинках, на кухню и охнула. Из крана тонкой прерывистой струйкой текла вода. Сток был заткнут тряпкой, и в раковине было полно воды. Стайкой белоснежных корабликов в раковине плавали бабушкины пакетики с травяными чаями. Перевернутая коробка из-под них валялась на полу. Вода из раковины через край стекала на пол, образовав уже большую лужу.

— Ну ты и раззява, малая! — Ромка так же, как и девушка, прошел на кухню в кроссовках и успел узреть следы зарождающегося апокалипсиса. — Первый день живешь, чуть потоп не устроила! Ты мозг у родителей оставила, когда переезжала?!

— Да это не я, — растерянно пробормотала девушка, вытаскивая тряпку из несанкционированного водоема и выключая воду. — Оно само! И тряпки тут еще вчера не было.

— Сама прилетела?! — съехидничал Ромка, но как-то рассеянно. Он уже осматривал квартиру. Ромка у бабушки бывал редко. Он был старше Кати на семь лет и к тому времени, когда бабушка осела дома, уже вовсю устраивал свою личную жизнь.

— Слушай, а ничего такая квартирка. Старый фонд! Ремонт бы тут еще и окна пластиковые поставить! — крикнул он из комнаты, пока Катя металась вокруг лужи, пытаясь придумать, чем ее убрать. Ни швабры, ни тряпки у бабушки не обнаружилось, и Катя, помучившись, решила пожертвовать на это дело свое полотенце.

— Ремонта тут тысяч на четыреста! — Ромка вернулся на кухню, когда Катя собрала в горсть размокшие пакетики с травяным чаем из раковины и пыталась понять, куда делось бабушкино ведро из-под мусора.

Ведра не было нигде.

— В общем, — голос Ромки зазвучал решительней, — мы с родителями подумали — одна ты это дело не потянешь. Давай, Катильда, собирай манатки и дуй к родителям. А я пока тут поживу. Куда тебе такие расходы с твоей стипендией. Вот повзрослеешь, начнешь работать, тогда и поговорим о твоем самостоятельном житье!

— Подожди, что значит — вы решили? А меня что, не надо спросить? — Катя вытряхнула на стол из магазинного пакета банку кофе, бутылку молока и упаковку сушек, сунула в него размокшие пакетики и пристроила его на углу раковины.

— Катрин, а что тебя спрашивать? — Ромка попытался покровительственно потрепать девушку по голове, но она уклонилась. — Ты даже кран закрыть не можешь! А под нами пять этажей, между прочим! Затопишь — потом не расплатимся! Ты, что ли, со своей стипендии платить будешь? Родаки! Вот и не жужжи, Недо!

Ромка по-хозяйски принялся хлопать шкафчиками, с изумлением разглядывая содержимое. Точнее, его полное отсутствие.

— Знаешь что?! — Катя вскипала редко, но если уж случалось, остановиться сразу не могла. Последней каплей оказалось прозвище, которым Ромка наградил ее почти с рождения и вот уже двадцать лет никак не мог забыть. — Я тебя сюда не звала! И съезжать я отсюда не буду! Ясно?! Бабушка мне эту квартиру оставила, значит, у нее на это были причины!

Она наступала на брата, сжав кулаки, и Ромка попятился от неожиданности.

— Остынь, бешеная! А на родителей тебе наплевать, выходит?!

— С родителями я сама разберусь! А ты давай! Топай отсюда!

Что-то, видимо, было в ее взгляде такое, что брат, на голову выше ее и в два раза шире в плечах, махнул рукой и попятился в коридор. Совсем без ответа отступать ему не хотелось, поэтому уже в коридоре он обернулся и, прежде чем выскочить за дверь, бросил ей, как в лицо плюнул:

— Ты к бабке даже в больницу не приехала, а в квартирку сразу переехала! Сразу же!

Катя зашипела и бессильно стукнула по стене рядом с захлопнувшейся дверью. Ромка знал ее до кончиков ногтей и прекрасно понимал, как можно побольнее уколоть. Да, она не успела к бабуле, хотя спешила изо всех сил. И после поедом себя ела за ту спонтанную поездку на шашлыки с однокурсниками.

...Тогда стоял теплый сентябрь. Ветра не было, и золотистые кленовые листья срывались с деревьев по одному, кружа в своем последнем вальсе, пока не коснутся земли.

Катя помнила, как у нее подпрыгнуло и неровно забилось сердце, когда зазвонил мобильник и высветился мамин номер.

— Катя! — всхлипнула мама. — Катенька, бабушке совсем плохо, в больницу отвезли. Очень тебя зовет, приезжай скорее!

Голос мамы оборвался рыданиями, а потом прервалась и связь.

Леха подвез ее тогда на станцию, в город ехать не рискнул. Все ребята уже приняли, а на дороге постоянно дежурили гаишники. Дальше она помнила плохо, урывками. Как совала мятые сотки в окошко кассы — слезы лились, и она никак не могла посчитать, сколько там тех соток. Потом она ехала, прижимаясь в тамбуре к холодному стеклу, и ей казалось, что электричка еле тащится. Была бы ее воля, выскочила бы и толкала сзади. Дальше она ничего не помнила. Только после — как потерянно стояла в пустой больничной палате, где на единственной кровати уже не было белья, только матрас. И пахло как-то странно — сушеными травами и речной водой. Почему-то этот запах ей и запомнился больше всего...

В дверь позвонили.

— Ну что тебе?! — рявкнула Катя раньше, чем распахнула дверь. Впервые она разозлилась настолько, что готова была дать пинка Ромке и не посмотреть, что этот лось больше и сильнее ее.

— Можно войти? — За дверью стоял темноволосый мужик лет тридцати в кожаном плаще. Тяжелый взгляд его черных глаз примораживал к месту. От этого взгляда хотелось пригнуться или хотя бы отгородиться чем-то побыстрее. И только вежливость не позволила Кате захлопнуть дверь.

«Нет! — толкнулось беззвучно ей в висок, — не впускай!»

— Нет, нельзя, — быстро сказала Катя. — А вы кто?

Мужчина нахмурился, и она утвердилась в своем желании поскорее закрыть дверь.

— Инк… Инспектор… пожарный, — нехотя процедил он.

— И документики у вас имеются? — Катя и сама не поняла, откуда у нее прорезался противный тон прожженной скандальной тетки. Но мужчина вызывал у нее такую антипатию, что находиться с ним даже на одной лестничной клетке было неприятно.

Судя по его кислому лицу, ее внезапно вспыхнувшее чувство было взаимным.

— Пожалуйста. — Мужчина вынул из-за пазухи красную корочку, хитро махнул ей в воздухе и раскрыл перед лицом девушки. — Кантария Александр Романович.

Катя посмотрела на корочку, потом на мужчину, потом снова на корочку.

— Вы знаете... — Она улыбнулась самой приятной своей улыбкой, отступила назад в квартиру и, пока тот ожидал продолжения, захлопнула дверь, задвинув большую щеколду.

— Уходите! — крикнула она уже из-за двери, прижимаясь к ней спиной, — а то я полицию сейчас вызову!

Корочка, которую ей показал мужчина, внутри оказалась абсолютно пустой. Просто чистая белая бумага.

— Эй! — В дверь грохнули кулаком. — Ты чего, ненормальная, дверь открой! Пожарная безопасность! Соседи на запах дыма от тебя жалуются!

Сначала полтергейст, потом брат, теперь этот бандит. Для нервов девушки это оказалось непосильным. Катя сжала острые кулачки, зажмурилась и отчаянно завизжала.

— Все-все, ухожу, замолчи только! — услышала она сквозь собственный визг голос мужчины. А потом — торопливые шаги по лестнице.

По батарее уже привычно забарабанили соседи.

Глава 2

Девушка замолчала, прижала ухо к двери, прислушиваясь к быстрым удаляющимся шагам. Услышала, как негромко хлопнула дверь подъезда. Кинулась на кухню, распахнула окно и высунулась, высматривая бандита. Окна выходили не во двор, а на улицу, но двор у бабушки был колодцем с единственным выходом-аркой, забранным ажурной решеткой. Решетку на ночь запирала консьержка, и попасть внутрь можно было либо имея ключ, либо вызвонив кого-то из дома. Через некоторое время она разглядела фигуру мужчины в черном кожаном плаще. Он вышел на улицу, остановился в задумчивости, поглядывая направо и налево. А потом вдруг резко обернулся и уставился прямо на ее окна. От неожиданности Катя с писком съехала с подоконника и присела, надеясь, что бандит ее не успел увидеть. А потом, пригибаясь, захлопнула окно, заварила наконец себе кофе с молоком и села за стол, раздумывая о том, в какую ужасную передрягу она попала.

Ночевать одна в квартире она больше не хотела ни за какие коврижки. Где-то на улице ее караулил неведомый бандит, который пытался пробраться к ней в квартиру под видом пожарного инспектора. Самое простое было бы позвать на помощь родителей и Ромку. Сказать, что раскаивается и просит забрать ее из этого страшного места. Родители, конечно, простят. И тут же примчатся спасать. Но еще раньше примчится Ромка. Катя вспомнила самодовольное выражение на его лице. В ее ушах зазвучал его голос: «Вот и не жужжи, Недо!»

Девушка и сама не заметила, как у нее сжались кулаки. А то, что она прикусила от злости губу, она поняла, только когда вскрикнула от боли.

Недо — это была кличка, которой Ромка дразнил ее все детство, когда родителей не было рядом. Да и когда женился и съехал, вспоминал на каждом семейном торжестве. Вроде бы в шутку, с доброй улыбкой. Но у Кати каждый раз выступали от обиды слезы. Родилась Катя в шесть месяцев, недоношенной. И даже пару месяцев пролежала в больнице, пока не набрала необходимый вес. Да и потом так и осталась очень худой, мелкой, с острыми локтями и тонкими пальцами. Доходяга, совсем не похожая на брата. Ромка, напротив, был кровь с молоком, русый и широкоплечий, с девичьим румянцем на щеках. Недоноском он назвал ее первый раз лет в шесть, во время их ссоры. А потом и подробно объяснил, что это слово обозначает. Катя тогда нажаловалась маме, и брату сильно попало. С тех пор он ни разу не называл ее недоноском. Просто — Недо.

Ну нет! Пусть уж лучше неведомый полтергейст ночами и бандит во дворе, но Ромке квартиру она не отдаст! И не съедет! Придется разбираться самой. Катя решительно промаршировала в комнату и распахнула свой чемодан. Сегодня же надо распаковать все вещи и до вечера докупить в магазине все необходимое! Чтобы обратно пути не было.

Кантор вышел из подъезда жутко недовольный собой. Рутинный вызов грозил обернуться нудным разбирательством. Да еще и сверхурочной работой, долгой и муторной. Когда не нежить надо прищучить, а работать с людьми. Это Кантор ненавидел больше всего. Дверь открыла девчонка — черноволосая, черноглазая и худая до невозможности. Он сначала даже решил, что подросток. Но нет, девушка. И даже с вполне оформившейся фигуркой. Не ведьма, это он проверял на автомате, не желая во второй раз попасть в ту же ловушку. Дальше оставалась ерунда — проникнуть в квартиру, зачистить лаз, ликвидировать утечку, если таковая окажется в квартире, и откланяться.

Наперекосяк все пошло, как только он показал корочку. Девчонка почему-то не увидела напыление и резонно перепугалась. Визжать она умела громко и противно, у него даже уши заболели. Как оружие ее визг был выше всяких похвал. Дальнейший контакт грозил скандалом и привлечением внимания соседей. Пришлось срочно и позорно сбежать.

Кантор вышел на улицу, задрал голову и нашел ее окна. Одно было открыто, но девчонка в нем не маячила. Только штора колыхнулась. От окон фонило, они плыли и подрагивали, как мираж в раскаленном воздухе. Давно ему эта квартира не нравилась, да только ходу туда ему не было. Бабка сказала тогда: «Еще раз придешь — пожалеешь. А с нежитью я сама разберусь, ни одна тварь не пролезет!» И честно держала слово. Лихая была бабка. Жесткая, хитрая. Ни разу не попалась инквизиции, хотя шеф только что лисой вокруг не увивался, надеясь хоть на один прокол. Правда, надо отдать ей должное, бабка никогда не пользовалась своей силой во вред. Пару раз на операциях, может, и решала исход в свою пользу. Но, во-первых, кто же инквизицию в операционную пустит? А во-вторых, на такое нарушение шеф был готов закрыть глаза. Только никогда бы в этом не признался. Потому что ведьмам и некромантам веры нет. Никогда. Эту простую истину вдалбливали им на курсах инквизиторов с первого дня.

Похоже, квартира-то и искажала напыление. Теперь придется работать хитрее и тоньше. Или Ираклия попросить подменить его с девчонкой. Но это совсем уж позор. Чтобы старший инквизитор — да не справился с банальной утечкой четвертого уровня?! Да его погонят из отдела ссаными тряпками. И правильно сделают. К тому же, если дело в квартире, Ираклия она также разоблачит. Придется наведаться к этой доходяге еще раз...

Ко второй ночи Катя готовилась как к полноценной осаде. Сбегала в магазин, закупила продуктов. В хозяйственном отделе запаслась фонариком, батарейками, свечами и спичками. Долго спрашивала у консультанта, есть ли в рулоне фольги хоть какой-то процент серебра. Когда уходила из магазина, обернулась и увидела, как парень рассказывает что-то молоденькой смешливой кассирше, указывая пальцем на нее, а девушка хихикает, прикрыв рот рукой. Ну и ладно! У Кати есть проблемы поважнее.

Дома она по-быстрому сварила себе макарон и заварила кофе. Поела, потом помыла тарелку и тщательно закрутила воду и газ. Убрала от раковины все тряпки и полотенца подальше на тумбочку. Потом подумала, сложила их в пакет, а пакет убрала на окно. Задержалась у окна, разглядывая бегущую внизу реку из огоньков машин. В одну сторону — желтые, в другую — красные. Свои вещи Катя разложила в полупустые шкафы, аккуратно перенеся бабушкины на одну полку. За стопкой кофт обнаружила коробочку, в которой что-то гремело. Катя открыла крышку и долго разглядывала камешки, завернутые в пергаментную бумагу. Камни были простые, серые голышики, которые можно было найти у реки. Насколько Катя знала, бабушка на море ни разу не ездила, романтических историй за ней не водилось, и чем были так дороги бабушке именно эти камни, Катя догадаться не смогла. Впрочем, последние события показали, что бабу Иру Катя почти не знала. Девушка закрыла крышку и убрала коробочку под бабушкины вещи.

Катя еще раз глянула на мобильник. Десять сорок. Часов у бабушки тоже не было. Раньше Катя ориентировалась по бою соседских часов. Не было у бабушки и телевизора или радио. Даже кладя привезенный ноутбук на стол, Катя испытала смущение. Зато два книжных шкафа под потолок были заставлены книгами. На их фоне платяной шкаф выглядел карликом. В первом были справочники по медицине, словари и другая научная зубодробительная литература. Во втором — все остальное, но такое же серьезное и научное, как можно было судить по строгим серым, коричневым или темно-синим переплетам. Среди этого сурового литературного наследия ярким пятном выделялись две разноцветных обложки — «Сказки народов мира» и «Легенды Севера». Книжки, которые бабушка читала Кате в детстве. Девушка провела пальцем по таким знакомым корешкам и улыбнулась. Попыталась достать из ряда книгу сказок, но она стояла плотно, точно обложки соседних книжек прилипли к ней. Тогда она дернула посильнее, и книжка выскочила, уронив на пол пару своих соседок справа и слева. Одна из упавших книг раскрылась, обнажив пожелтевшие страницы. Настолько старые, что обветшавшие края были неровными. Катя наклонилась над книгой — это был какой-то справочник, сплошь заполненный формулами с короткими вставками обычного текста. Видно было, что справочником пользовались часто и долго. Поля были исписаны пометками, уголки некоторых страниц загнуты. Катя пролистала все и застыла, не веря своим глазам. Между обложкой и последней страницей лежала фотография. Судя по всему, фото было сделано спонтанно и без ведома людей, которых фотографировали. На фоне бабушкиного дома, вполоборота к фотографу, стояла красивая молодая женщина с породистым носом и длинными черными волосами. Женщина была смутно знакомая. Кто-то из Катиного детства. Вроде бы родственница, вроде бы очень дальняя. И еще откуда-то Катя знала, что родственница эта сильно не любила бабушку, а может, наоборот. Вспоминался какой-то сердитый разговор на бабушкиной кухне. Катя тогда проснулась, за окном было темно, из кухни падал полукруг желтоватого света, а еще там ругались. Катя тогда побрела на кухню, попить. Голоса сразу стихли. Она успела увидеть бабушку, стоявшую напротив этой женщины. Они обе были покрасневшие и злые. Но женщина все равно была красивой, как принцесса из сказки. Бабушка схватила Катю за руку, молча развернула и подтолкнула к выходу из кухни. Катя тогда оглянулась, впервые ощутив на себе этот взгляд. Недобрый взгляд. Ей в спину смотрела та самая принцесса. Внимательно. Оценивающе. Больше Катя ничего толкового не смогла вспомнить и принялась дальше рассматривать фотографию. Рядом с женщиной на фото, что-то записывая в блокнот, стоял тот самый тип в черном плаще, что пытался сегодня проникнуть в ее квартиру. Одет он был почти так же, как и сегодня, на ее лестничной клетке, только выглядел гораздо моложе. Тяжелый примораживающий взгляд никуда не делся. Фото было нечеткое, но именно мужчину фотографу удалось поймать в фокус. Похоже, ради него оно и было сделано. Катя перевернула фото. На обратной стороне твердым бабушкиным почерком было написано полустертое слово: «Внима...»

Сердце опять подпрыгнуло и забилось где-то у горла. Катя оглядела квартиру, которая выглядела чужой и враждебной, не желающей принимать девушку. Диван насупился, цветастый плед съехал с него наполовину, будто пытался сбежать из этого страшного места черно-серо-коричневых вещей. Шкафы взирали угрюмо. Даже бабушка Ира с портрета смотрела неодобрительно, точно уже сомневалась, а правильно ли она решила отдать свою квартиру внучке.

— Да я и сама этого не знаю, бабуля! — прошептала Катя, ощущая, как в носу щиплет от подступающих слез. — Но раз уж так получилось, буду выполнять твою волю до конца… Знать бы еще, что я должна сделать...

В кухне раздался звон разбитого стекла. Девушка бросилась туда. Чашка. Точнее, бывшая чашка. Та самая, которую она тщательно помыла и спрятала в шкаф. На полу покачивались осколки. Это был уже прямой намек: «убирайся отсюда!».

— Ну уж нет! — Катю, как тогда с Ромкой, охватила ярость. — Вам не выжить меня отсюда!

Она вытащила веник — нарочито громко, хлопнув дверцей шкафа, — замела осколки и ссыпала их в ведро. Новенькое, зеленое. Сама купила сегодня в магазине. Поставила рядом веник с совком. Вообще, эта квартира плохо влияла на Катю. Раньше она и не подумала бы спорить с родителями, скандалить с братом. А уж спорить с полтергейстом, вместо того чтобы убегать с визгом, зажав уши, даже Ромка не стал бы. Но все равно было страшно. Так страшно, что Катя решилась.

Она взял мобильник и побыстрее, пока не передумала, набрала номер Лешки. Длинные гудки, казалось, гремели на всю квартиру. С Лешкой после смерти бабушки она не то чтобы поссорилась, скорее отдалилась. То дополнительные пары, то переезд, то подработка в больнице нарисовалась. Лешка сначала пытался ее вызвонить, назначить встречу, но потом как-то быстро успокоился и занялся своими делами. Встречаясь в институте, он по-прежнему обнимал ее и чмокал в щеку. Они договаривались, что обязательно сходят куда-нибудь после пар, посидят, а то и поедут к Лехе, но то у одного, то у другого находились какие-то важные дела. Стыдно сказать, Катя испытывала облегчение от этого. Но сейчас ей определенно нужна была его помощь. Катя уже собиралась нажать отбой, когда трубку сняли.

— Але! — раздался сонный и какой-то недовольный голос. На заднем фоне ей послышались голоса, но они резко стихли, как будто говорящим показали кулак.

— Леш, — Катя никогда не умела подводить к нужной теме, поэтому приступила сразу к делу, — мне нужна твоя помощь! Я тут к бабушке переехала, а в квартире что-то странное творится. Можешь ты сегодня переночевать у меня?!

Леха молчал, только чем-то шуршал.

— Леха?.. — Кате показалось, что связь прервалась, но парень наконец ответил:

— Слушай, Катен, мне сейчас не совсем удобно, да и сплю я уже. Давай завтра, а то мне к первой паре и в понедельник патанатомия еще, ты же знаешь…

— Знаю, — упавшим голосом сказала Катя. — Ты знаешь, да, мне тоже к первой паре. Ладно, давай, пока.

— Катен, ну мы же завтра увидимся в институте? Может, в кафешку сходим к Армену? А потом можешь у меня остаться.

— Да, конечно, — рассеянно сказала Катя, — конечно, сходим, пока.

— Целую, Катен, до завтра! — Леха чмокнул ей в трубку и дал отбой.

Она оглянулась. Шкафы злорадно смотрели на нее. И как Катя раньше не видела, что ручки на дверцах и косые стеклянные вставки шкафов складываются в злорадные ухмыляющиеся рожи? Девушка затравленно оглянулась. Видимо, придется держать оборону самой. У нее первой парой была судебная медицина, преподавал которую лютый бывший военный хирург. И опоздание или, не дай бог, сон на лекции грозили жуткими проблемами. Если он видел хоть малейшую незаинтересованность, зачет ему потом сдать было невозможно. А значит, ночью надо было хоть немного поспать. Хоть самую каплю, чтобы не вырубиться на лекции. Две бессонные ночи она не выдержит.

Катя прошлась по квартире, зажгла везде свет, потом в третий раз проверила воду и газ, а также устойчивость посуды и тяжелых предметов. Подтащила к дивану табуретку из кухни и разложила на ней телефон, фонарик, свечи со спичками, бабушкину трость и молоток, который нашла в бабушкиной комнате под кроватью. Потом укрылась пледом и закрыла глаза. Под веками сразу заструилась серая муть, и Катя провалилась в сон, как с обрыва рухнула.

Проснулась девушка от острого чувства страха. Света не было. Сердце колотилось у горла, дыхание сбивалось. Двинуться она при этом не могла. На грудь словно положили каменную плиту. Перед глазами на фоне окна метались смутные тени. И все это происходило в полной, какой-то инфернальной тишине. Она хотела закричать, но горло сжала невидимая рука, и девушка только захрипела. Она задергалась, пытаясь сбросить с себя невидимый груз. И вдруг все кончилось. Тяжесть с груди исчезла, за окном слышался негромкий шум шин от несмолкаемого шоссе. Штора колыхалась, как от ветра, теней не было. Но девушке было уже достаточно. Она слетела с дивана, схватила телефон, ключи и выскочила за дверь, на ходу застегивая плащ. Все же она явно переоценила свои силы. В квартире было страшно, очень страшно, и она не желала больше оставаться там ни секунды.

Пришла в себя Катя на улице, далеко от дома. Лицо обдувал прохладный ветер. Кленовый лист сорвался с ветки и едва не шлепнул ее по лицу, отвильнув в последний момент. Катя подняла глаза. Небо было ясное, звезды, уже мелкие, едва видимые, осенние, перемигивались на черном небе. Было холодно. По улице рядом проезжали редкие машины. Катя вытащила телефон посмотреть время: два двадцать. Куда податься в такой момент, когда закрыто даже метро, она не знала. Катя огляделась и с удивлением узнала местность, а потом и перепроверила, прочитав на подсвеченной вывеске название улицы. Лехина квартира была в паре минут отсюда. Каким образом она успела пройти несколько километров, Катя не помнила. Но это было не главным. Главное — это то, что Леха — мужчина. И сможет ее защитить от того ужаса, что творится вокруг нее. И пусть обида острым царапающим семечком еще сидела в груди, мысль о Лешке согрела и успокоила ее. Пусть он балбес и балабол, но он поможет, когда все узнает. А самое главное — он даст Кате выспаться. Еще хотя бы пару часиков. Катя потопталась и решительно направилась в сторону Лехиного дома.

Сначала она осторожно поскреблась, потом постучала, а потом и позвонила. За дверью была тишина. Девушка попробовала набрать Лехе на мобильный, но он был недоступен. Облом. Хотя странно: он же говорил, что спит уже. Ключей от Лехиной квартиры у Кати не было. Девушка собралась уходить и, вымещая раздражение, напоследок вдавила кнопку, слушая, как звонок разливается трелью по пустой квартире. Она уже собралась убрать палец, как дверь приоткрылась. Леха, закутавшись в простыню, стоял в прихожей и щурился от яркого света.

— Катен, ты?! — Он придержал дверь, не давая ей открыться совсем уж широко. — Николаева, ты чего это среди ночи?!

— Лех, я… — проскулила Катя, ощущая, как щиплет в глазах — еще немного, и разревется от облегчения. — Спаси меня, пожалуйста, мне страшно!

Леха открыл рот, собираясь что-то ответить, как вдруг за его спиной в комнате зажегся ночник над кроватью и капризный женский голос пропел:

— Лешик, ну кто там?!

Парень дернул рукой, словно собирался захлопнуть дверь перед Катиным носом, но потом понял, что спалился дальше некуда, и лишь махнул рукой.

— Прости, Катен, но ты сама виновата! — торопливо пробормотал он. — Я же мужчина, а от тебя ласки хрен дождешься. Колючая, ершистая. Тут не подходи, так не смотри. А мне нормальная баба нужна, покладистая и доступная.

— «Баба»?!

Перед глазами Кати все плыло. Сама не зная зачем, она все же выглянула из-за плеча Лехи. Среди одеял в кровати торчала светлая голова с короткой стрижкой. Оля, кажется, с Лешкиного потока. Полненькая и смешливая девушка, которая постоянно строила глазки и Лехе, и еще половине потока.

— Ты прав, — медленно, как во сне, произнесла Катя, — я действительно не баба!

Она развернулась и бросилась вниз по лестнице. Кажется, Лешка что-то кричал ей вслед. Но эхо дробило и умножало стук ее каблучков по ступеням, заглушая звуки. К тому же сердце бухало как бешеное.

Больше Катя никуда не пошла. Она села на автобусной остановке, пустой и продуваемой ветром, и застыла, уставившись в одну точку. Ее охватило какое-то оцепенение. Идти ей было больше некуда. С родителями и братом она поссорилась, из собственной квартиры ее выжили, а теперь выяснилось, что и парня у нее нет. Да, видимо, и не было никогда. Ниточки, связывающие ее с этой реальностью, обрывались одна за другой с печальным треньканьем. Наверное, именно в таком состоянии люди кардинально меняют свою судьбу. Бросают все, что нажили за жизнь, и шагают куда-то в новую неведомую даль. Но у Кати и нажитого-то не было. Ничего она за свои двадцать лет не нажила. Разве что квартиру бабушкину.

Очнулась от горьких дум Катя, когда к остановке подошел автобус, похожий на светящийся космический корабль, и распахнул двери в ожидании девушки. Но Катя только помотала головой. Ей еще уехать на другой конец города не хватало без денег и документов. Из задней двери почти выпал немолодой помятый мужичок, нетвердым шагом, несколько зигзагом, добрел до лавочки и сел рядом с Катей. Поглядывая на девушку с изрядным интересом. То ли как на симпатичную девушку, то ли как на собеседника и возможного собутыльника. Оба варианта Катю не устраивали. К тому же она сильно замерзла. Поэтому она встала и с неприступным лицом пошла вдоль улицы. Куда подальше. Мужичок даже привстал, надеясь догнать девушку. Но сила притяжения возобладала над желанием пообщаться, и он шлепнулся обратно на лавку.

Глава 3

Катя стояла на другой стороне дороги и рассматривала бабушкин дом. Почти все окна в доме были темные. Только на втором этаже справа светилось чье-то мягким оранжевым светом. Наверное, там горел ночник. И справа от Катиного балкона горел свет за красной шторой. Катя знала, что там жил художник Карл Яковлевич — немолодой, ворчливый и одинокий. Он часто работал ночами.

— Что ж, надо идти! — вздохнула она и шагнула на дорогу.

Она могла поклясться, что секунду назад дорога была пустой в обе стороны. И светофор на перекрестке вхолостую помаргивал желтым. Но справа раздались отчаянный гудок и визг шин по асфальту. Как в замедленной съемке, девушка видела, как к ней приближается капот темно-синего внедорожника, как в отчаянном крике беззвучно разевает рот водитель, выкручивая руль. Шевельнуться у нее не получилось, все ее тело налилось свинцом. Поэтому она просто зажмурилась, ожидая развязки. Мгновения застыли, растянулись карамельными нитями. Раздался удар. А потом ее смахнуло, как назойливую муху огромной ладонью. Катя отлетела в сторону, ударилась копчиком и боком. И наступила тьма. Оказалось, что быть сбитой машиной — это почти не больно.

— Эй, ты как? Жива? — раздался над ней встревоженный мужской голос. Ее подхватили, посадили, а потом аккуратно потрясли, придерживая за плечи. — Да приди же в себя, малахольная! На излете ведь толкнул! Эй, приди в себя!

Катя открыла глаза. Она сидела на обочине рядом с развернутой боком и уткнувшейся в столб машиной, за которой виднелся изогнутый тормозной след. Сверху продолжали осыпаться осколки от разбитого фонаря, звонко цокая по капоту. Над ней стоял мужчина в черной кожаной куртке, придерживая ее за плечи. Его низкий голос дрогнул от волнения:

— Ты в порядке? Где болит?

Катя медленно ощупала себя. Болели только копчик и локоть. Но признаваться в этом было неловко. Значит, ей не померещилось, что толчок был совсем легким. Основной удар принял на себя столб, а ее просто толкнуло после, боком машины. А она уже навоображала себе невесть что.

— Нигде не болит. — Она поднялась, опираясь на руку мужчины.

— Так что ж ты под машину бросилась, ненормальная?! — Ее собеседник тоже пришел в себя и разозлился. — Если жизнь надоела, так зачем других подставлять?! Или ты пьяная?

— Простите, я случайно! — Катя виновато подняла глаза на мужчину, и вдруг ее приморозило к месту от ужаса. Рядом с ней, поддерживая ее за плечи, стоял сегодняшний бандит с тяжелым взглядом, который утром так жаждал попасть в ее квартиру.

В его глазах тоже мелькнул огонек узнавания. Катя взвизгнула и забилась в руках бандита. Почему-то сильнее всего испугало ее то, что на них были черные кожаные перчатки. «Это чтобы не оставлять отпечатков пальцев!» — мелькнуло у нее в голове. То ли держал бандит ее не так сильно, то ли разжал пальцы от неожиданности, но Катя, внезапно для самой себя, вырвалась. Отскочила, едва не упав, выровнялась. И отчаянно, как вспугнутый заяц, бросилась через дорогу к бабушкиному дому. Мужчина что-то кричал ей вслед и даже прошел несколько шагов за ней. Но это только подстегнуло девушку. Решетка во внутренний двор бабушкиного дома была давно заперта, и Катя трясущейся рукой принялась тыкать магнитным ключом в отверстие, ожидая каждую секунду, что сейчас бандит схватит ее за плечо. Наконец попала и под одобрительное пиликанье нырнула за спасительную решетку и захлопнула ее. И только тогда обернулась. Бандит уже не глядел в ее сторону, рассматривая машину, и говорил что-то по мобильнику. Потом поднял глаза и продолжил говорить, указывая на нее пальцем.

Катя отскочила от решетки и бросилась к подъезду.

Пришла в себя она дома, сидя на диване с ногами и обхватив руками колени. В квартире было тихо и сумрачно. Свет помаргивал, как от перепадов напряжения, словно собирался погаснуть. Но это почему-то перестало наводить на девушку ужас. Она смотрела в одну точку. Слишком много всего случилось за эти три дня. Свет снова моргнул и погас, и вдруг ваза, стоявшая доселе на шкафу, полетела вниз и с грохотом разлетелась на сотни осколков. Но Катя только вздрогнула. Серая смутная тень в полумраке комнаты соскользнула со шкафа и начала медленно приближаться к девушке. Катя смотрела на тень широко раскрытыми глазами, не предпринимая ничего.

Видимо, существует какой-то предел удивлению и ужасу, и сегодня Катя его уже преодолела. Она почувствовала, как по щекам ее потекли горячие слезы. Впервые за этот день.

— Ну вот, теперь я осталась совсем одна, — тихо и горько пожаловалась она тени, — и никто мне не может помочь.

Тень остановилась. А Катя, больше не обращая ни на что внимания, подтянула сползший с дивана плед, укуталась в него и свернулась калачиком.

— Делай что хочешь теперь, — пробормотала она, ощущая, что слезы катятся уже неостановимо и стекают на обивку дивана.

Смутное пятно постояло, потом обрело объем и форму, подползло к ней и вдруг вспрыгнуло на диван, весомо, как большой кот. Потом свернулось большим мохнатым колобком и прислонилось к ней, согревая ледяные ноги девушки. Катя осторожно опустила руку и дотронулась до колобка. Он был теплый, меховой. Но шерсть была жесткой, не как у кота, а как у какого-то дикого зверя. Пах колобок тоже странно — лесом и влажной землей. Но Кате было все равно. Она всхлипнула еще раз и вдруг принялась рассказывать ему все, что случилось за эти дни. Выплескивая все свои накопившиеся за это время ужас, отчаяние и страх. Колобок мерно колыхался, вслушиваясь. Ноги согрелись от его тепла, а слезы перестали течь.

— Спасибо, — прошептала Катя. — Дай мне еще пару часиков поспать, даже если ты меня потом схарчишь, ладно?

Колобок дрогнул, словно усмехнулся, и прижался к ней еще сильнее. Катя закрыла глаза, ощущая, что впервые после смерти бабушки ей стало спокойно, как будто она действительно вернулась домой.

Утром Катя проснулась от писка будильника на мобильном. Долго пыталась сфокусироваться на нем и понять, где же она находится. Потом ее взгляд наткнулся на осколки вазы, и ее как холодной водой окатило: полтергейст в виде теплого мехового шарика, лежавший в ногах! На диване никого не было. Катя на всякий случай ощупала диван, осмотрела плед. Но ни мехового полтергейста, ни шерстинок, свидетельствующих о том, что он существовал в реальности, не было. Катя вздохнула и поплелась в кухню за совком и веником. Похоже, полтергейст ей привиделся на грани сна и реальности. А благородное подсознание подсунуло ей галлюцинацию в виде невидимого кота, чтобы девушка хоть немного выспалась.

Уже заметая осколки, Катя вдруг ахнула: судебная медицина, про которую она совсем забыла! Первая пара! Совок и осколки с грохотом полетели на пол. Катя заметалась по квартире, хватая то сумку, то ботинки, то плащ. Выскочила за дверь, потом вернулась, проверила газ, воду и снова выскочила на лестничную клетку, с грохотом захлопнув дверь. Девушка вихрем промчалась по лестнице, бухнула дверью подъезда и помчалась на остановку, к которой как раз подъезжала маршрутка.

Она не заметила, как с другой стороны улицы выехал темно-синий внедорожник с битой фарой и помятым капотом. Машина остановилась у дома. Из нее вышел мужчина в черной куртке, пиликнув магнитным ключом, открыл решетку и скрылся в подъезде, откуда только что вылетела девушка. Через несколько минут он уже стоял разглядывая дверь ее квартиры. Потом он провел ладонью по периметру двери, не касаясь, нахмурился, чертыхнулся и неторопливо пошел вниз по ступенькам, о чем-то напряженно размышляя.

...Возвращался Кантор ночью, злой и уставший. Три прорыва — и это только за сегодня. И все в жилых квартирах. Понятно, что люди для нежити — кормовая база. Но чтобы так нагло и безмозгло лезть — это надо было совсем голову от голода потерять. Или, наоборот, получить от кого-то четкий приказ и подчиняться ему. Последний вызов был из Зеленограда, из квартиры на втором этаже у бабульки божьего одуванчика. В квартире густо пахло кошками. Но ни одного хвостатого Кантор так и не увидел. Похоже, кошки почувствовали прорыв и попрятались кто куда. Зато бабулька оживилась при виде «пожарного инспектора», ходила за ним по пятам, шумно комментируя каждое его действие. Пришлось попросить чашечку чая. И пока старуха гремела на кухне большим железным чайником и шумела водой, Кантор быстро заделал пробой и пришлепнул самого наглого и жирного сосуна, который пытался просочиться у него под ногами. Мелочь сбежала сама, но это нестрашно, без подпитки от пробоя инкубационный период они не пройдут и развоплотятся сами через несколько часов. Действовать пришлось быстро, бабка уже шаркала обратно. За резкий выброс энергии он поплатился слабостью и отупением. А потом еще пришлось минут двадцать чаевничать с бабкой, слушая про ее болячки и Мурзиков. За руль в таком состоянии лучше не садиться, но не бросать же теперь машину.

Кантор завел мотор. Немного посидел, положив голову на руль, ожидая, пока утихнет головокружение, а машина прогреется. Снаружи накрапывало. Стекло покрывалось мурашками мелких капель, которые безжалостно смахивали дворники. Потом на стекло шлепнулся желтый кленовый лист, зацепился за дворник и принялся ездить вместе с ним по стеклу. Пришлось выходить из теплого салона, отцеплять. Голова раскалывалась. Звонил Ираклий, звал в бар посидеть, отдохнуть, намекал на хорошую компанию. Но он отказался. Такие перерасходы энергии лучше всего лечатся горячим душем и сном, а не алкоголем. Говорят, еще секс хорошо восстанавливает. Но что-то Кантор этого не заметил. Уж лучше чашку кофе после душа. Ираклий звонил еще пару раз, но Кантор сбрасывал его. Ничего не хотелось — ни пить, ни флиртовать с пьяненькими офисными фифами. И опять-таки машину бросать придется.

На обратном пути он попал во все пробки, которые только можно было собрать. И везде из-за аварий. Слишком много аварий было на МКАДе. Надо завтра аналитический отдел напрячь. Пусть соберут статистику за последние дни. Что-то многовато для обычного осеннего обострения. Как бы и тут нежить не подсуетилась. И если так, значит, день перестает быть томным. Значит, уже не зеленый уровень — мелкие пакости, разовые прорывы, — а как минимум желтый — массированная атака на границу с частыми локальными прорывами. С таким уже придется к шефу идти за допуском.

На Маршала Бирюзова он свернул уже глубокой ночью. С отвращением вспомнил, что именно здесь дом той доходяги, с которой у него будет очень много головняка в ближайшее время. Она спит, небось, давно уже. Или нет. Интересно, ее саму-то нечисть не донимает? Хотя такую заразу поди дойми! Кантор на мгновение отвел глаза от совершенно пустой дороги, глянул на ее окна. Свет не горел, только справа на ее этаже светилось чье-то окно за красной шторой. И вдруг прямо перед машиной выскочила на дорогу девчонка. Сделать он почти ничего не успевал. Только круто вывернуть руль сначала в одну, потом в другую сторону. Машину занесло и потащило боком.

Он заорал что-то нецензурно-отчаянное, а потом раздался удар и сверху посыпалось крошево осколков от разбитого фонаря. Основной удар пришелся в столб. Девчонку машина легонько пнула — напоследок и боком. Видимо, исключительно в отместку. Удар был чисто символический. С качелей и то сильнее слетаешь. Но девчонка шлепнулась сначала на задницу, а потом и плашмя и замерла. Только успев выдохнуть, он снова перепугался. А если упала она неудачно, там головой на камень например?! Кантор выскочил из машины, перенес нарушительницу на обочину и аккуратно потряс. Волосы у нее свесились на лицо, и Кантор никак не мог рассмотреть, что же на этот раз подсунула ему судьба.

— Эй, ты как? Жива? Где болит?

— Нигде не болит. — Девочка, кривясь, поднялась, придерживаясь за его руку, а потом откинула со лба волосы и виновато взглянула на него.

— Ах ты ж...

В принципе, такие слова девушкам употреблять не следует. Даже если она уже совершеннолетняя мадам, вступившая во владение бабкиной квартирой. Доходяга таращилась на него с невыразимым ужасом. Особенно почему-то на его руки. А потом забилась, как пойманная в силки птица.

— Стой ты! — Он попытался перехватить ее покрепче, но рука соскользнула. — Под машину опять попадешь, ненормальная!

Но она даже не слышала. Вырвалась, отскочила, изогнувшись и едва не потеряв равновесие. А потом бросилась через дорогу, зигзагом, как вспугнутый с лежки заяц. Хорошо хоть, дорога на этот раз была действительно пустой. Кантор проследил, чтобы она благополучно добралась до подъезда. А потом развернулся и пошел оценивать ущерб для машины.

Проснулся он по сигналу будильника. Под утро приснился кошмар, как сосуны прорываются сразу с нескольких точек в его квартире и мгновенно, без инкубационного периода, обретают объем и вес. С тонким въедливым писком сосуны наступают на него, разевая пасти, полные тонких игловидных зубов. Они теснят его к стене, а Кантор, отбиваясь и теряя силы, пытается рассмотреть, кто же там за ними — неясная фигура в черном — под средневековый — плаще и с черным провалом вместо лица.

Кантор резко сел, пытаясь понять, куда делись сосуны и почему писк продолжается. Потом помотал головой, нащупал и выключил мобильный.

— Надо все же сменить звонок на будильнике, а то когда-нибудь не проснусь, блин, — пробормотал он и поплелся в ванную.

Голова была тяжелая. Во рту было гадостно, как будто он вчера все же пил с Ираклием. Отцепил от зеркала в ванной очередной листочек с каракулями и кривым сердечком, поплескал водой в лицо и пошел пить кофе. Старенькая кофеварка тарахтела, за окном кто-то упорно заводил машину, накрапывал дождь. В квартире было зябко и влажно. Вчера он забыл закрыть форточку на кухне. Хотелось никуда не идти, съесть что-нибудь калорийное, замотаться в одеяло и подавить на массу еще часиков пять-шесть. Шеф вчера обещал отгул, но, скорее всего, он отменится, особенно если подтвердится его версия о желтом уровне, и поэтому Кантору сначала хотелось закончить одно дело. Он пил горячий кофе маленькими глотками, посматривал в окно и крутил в голове идею, пришедшую ему в голову после аварии. Вчера идея ему показалась отличной. Сегодня — глупой и бездарной. Но других вариантов все равно не было. И для этого нужно было хотя бы побриться. Кантор потрогал подбородок и зашипел, уколовшись о щетину. Значит, все же сначала на Маршала Бирюзова, а потом в контору на доклад к шефу. Он поморщился. Первый пункт ему совершенно не нравился. Хуже было только явиться к шефу и сказать, что не смог зачистить прорыв, потому что взбалмошная девица не дала войти в квартиру. Кантор в один глоток допил кофе и пошел в ванную бриться.

Но сегодняшний день изо всех сил пытался доказать ему, что может дать фору утру по гадостности. Сначала позвонил Ираклий и голосом умирающего лебедя попросил прикрыть его перед шефом, пока он срочно соберется и приедет с другого конца города.

— Баран, — беззлобно буркнул Кантор, — попадешься ты когда-нибудь со своими дамами!

— Да ладно, Кантор, не бубни. — Голос напарника удивительным образом сочетал в себе превосходство и униженные интонации. — Это ты у нас глыба, можно сказать глыбища, на которую только издалека любоваться можно. Вчера не приехал, а я ведь девчонкам обещал. Ну и сам себе дурак!

— Приехал бы вчера, сегодня оба дохли бы и некому тебя перед шефом было бы прикрыть!

— Так ты прикроешь?! — оживился Ираклий, от волнения у него даже акцент прорезался.

— На пару часов и в последний раз, Ираклий!

— Конечно-конечно, — предельно честным голосом подтвердил напарник и дал отбой.

Глава 4

Второй подставой оказалось то, что девчонки дома не было. Хотя, судя по следу, она была здесь пять минут назад. Кантор провел рукой вдоль стыка двери с косяком. Судя по всему, убежала до вечера. Придется ехать на доклад к шефу и позориться, да еще этого грузинского балбеса прикрывать. Кантор вздохнул и пошел вниз по лестнице.

Шеф был сегодня суров. Об этом свидетельствовала идеально прямая спина секретарши Леночки, а также щелчки клавиатуры — быстрые, нервные. Леночка печатала, будто разбегающихся жучков на клавиатуре давила. На Кантора глаз не подняла, только кивнула — сначала ему, а потом в сторону двери начальства — и едва заметно вздохнула. Мол, иди, смертничек, вызывали уже.

Кантор и пошел. Шеф сидел в своем любимом кресле, обложившись бумагами. Компьютер он не то чтобы не признавал, но всегда говорил, что материалы изучать ему лучше с листа. А не эти вот буковки на мониторе. Печатал и разбирался в программах при этом получше других. Чем часто ставил в тупик новых айтишников, к которым он обращался с какой-либо проблемой. Поэтому Копатыч обычно и посылал к шефу именно новеньких. Чтобы, так сказать, прошли боевое крещение. Как на флоте за компрессией практиканта отправить с кастрюлей. И самим поржать можно, и у шефа целый день хорошее настроение. Кантор сам пару раз был свидетелем, как вытягивалось лицо новенького айтишника после того, как седой, коренастый мужик с крупными руками обычного работяги вдруг обрисовывал ему проблему, вероятную причину и возможные пути ее решения. Как с лица айтишника сползало самодовольное выражение — опять, мол, дед кнопку «пробел» не может найти — и проступало изумление. Выходили обычно они от шефа тихие и задумчивые. Говорят, шеф и Копатыч под коньячок любили поржать над этим вместе.

Но сейчас шеф был мрачен. В черной мантии с капюшоном и сведенными бровями он напоминал некроманта из сумеречной зоны.

— Вы, Аркадий Иваныч, еще косу за кресло поставьте — от вас подчиненные вообще без инфаркта не выйдут, — негромко сказал Кантор, прощупывая почву.

— Заходи, Кантор. — Шеф откинул капюшон. — Кондей просто в шею дует, зараза. И рассказывай, какими это судьбами у тебя на участке четыре прорыва и один третий день не закрыт? — В голосе шефа послышались угрожающие нотки. — Подчиненные твои где? Ираклий на планерку не явился. Васильева отзвонилась, что заболела.

— Видите ли, Аркадий Иваныч… — Кантор вздохнул, понимая, что придется врать и шеф это, скорее всего, считает. — Последний незакрытый пробой — на Бирюзова, в квартире ведьмы Николаевой. Там сейчас внучка заправляет. В самой квартире блок на вход, нужно разрешение, а она не дает. От окон фонит — уровень третий, не меньше. Не знаю, что там бабка понаставила, буду разбираться. Ираклий, — Кантор слегка поморщился, но продолжил, — он поехал разнюхать, что и как с этой внучкой. Вечером, как вернется, наведаюсь к ней еще раз.

— Девчонку зовут Екатерина Николаева — студентка-медичка, двадцать лет, сама не ведьма, но квартира ее приняла, судя по всему. Иначе б она там и дня не продержалась, — шеф выудил из стопки листок, зачитал информацию и перекинул его Кантору. — Между прочим, за тебя работу делаю, Кантор. Теряешь хватку!

А вот это было уже обидно. Настолько, что Кантор не удержался:

— А в ваших листочках не указано, что пора вводить желтый уровень, потому что прорывов гораздо больше, и не только в нашем районе?

Шеф замер с занесенной над стопкой рукой. Кантор рисковал. Если выяснится, что его гипотеза ошибочна, полетит его головушка с плеч. Будет потом сосунов где-нибудь в Подмосковье гонять. Под началом того же Ираклия.

— Откуда информация? — Аркадий Иванович подобрался и посмотрел на Кантора остро, внимательно. И отвечать придется тоже четко и внятно.

— Сосуны лезут чересчур нагло, как будто они бессмертные. Ординальная шкала уже неделю выше нуля. Аналитики вам еще сводки аварий по городу не приносили?

— Не-ет, — медленно протянул шеф. Потом, не сводя взгляда с Кантора, протянул руку к коммутатору и набрал номер. — Вересова ко мне попросите. И пусть сводки захватит. И по аварийности тоже.

Когда шеф закончил разговор, Кантор встал. Откланиваться лучше сразу, уходить быстро. А там шеф, может, и забудет, если Кантор все же ошибся.

Он уже выдохнул и спустился в буфет, который у них находился в подвале. Заказал у тети Лены ватрушку с чаем, когда в кармане завозился телефон.

— Кантор! — загремел голос шефа на всю столовую, казалось, из обеих мембран. — Откуда ты узнал и почему раньше не доложил?! Немедленно ко мне!

Кантор сморщился, вынул изо рта надкушенную было ватрушку, вздохнул и под сочувствующими взглядами тети Лены и парочки молодых инквизиторов направился в кабинет к Аркадию Ивановичу. Казалось, что они в начале какого-то грандиозного шухера. Но оказалось — не казалось. Не видать ему отгула. Ни сегодня, ни в ближайший месяц, а то и два. Но интересно, с чего это вдруг?

В кабинете у шефа уже сидели Вересов, Копатыч и Леночка. В углу скромно притулился Ираклий, старавшийся не отсвечивать и дышать в сторону. Смежники уже тоже были здесь: по другую сторону стола сидели светлый и темный парень, неуловимо похожие друг на друга. Шеф опять накинул капюшон. «Надо все же ему как-нибудь поставить косу в кабинет. Хотя бы первого апреля!» — подумал Кантор, тихонько присев на свободное кресло, которое тут же предательски заскрипело.

Совещание было в самом разгаре. За спиной шефа на экране горела карта города, пестревшая желтыми треугольничками — местами прорывов. И было их непривычно много. Кантор с ходу насчитал штук тридцать. А были еще и зеленые — «наклевки», где тоже требовалось внимание. Один треугольничек тревожно помаргивал оранжевым — хорошо хоть не красным. И, кажется, Кантор знал, по какому адресу он находится.

— ...да у нас столько инквизиторов не будет, — закончил фразу Вересов. — Если аколитов хотя бы на «наклевки» бросить, может быть, справимся, а так — нет.

Черный и белый синхронно возмущенно посмотрели на Вересова.

— Что скажут смежники? — напрямую спросил у них шеф.

— Мы уточним. Перезвоним сразу, как получим добро.

— Запрос в ГАИ послали? — Аркадий Иванович обернулся к Копатычу.

Тот солидно кивнул и снова углубился в планшет, который в его толстых пальцах казался игрушечным.

— Хорошо. — Шеф поднялся и стукнул ладонями по полированной поверхности стола. Все остальные тоже поднялись. — Я готовлю приказ о желтом уровне. Ждем ответа от смежников и ГАИ. Все отзываются из отпусков. Свободны.

Заскребли ножками отодвигаемые стулья и кресла. Кантор тоже собрался уходить. Слова шефа, как выстрел в спину, застали его, когда он уже взялся за ручку двери:

— Кантор, останься.

Кантор скривился, но развернулся. В принципе, он знал, о чем пойдет речь. И понимал, что сейчас придется обещать. Ох, как же не хотелось.

— Я знаю, Аркадий Иванович! — сыграл он на опережение. — Обещаю, что сегодня же я попаду в квартиру Николаевой и заделаю пробой. Обещаю.

— Иди. Доложишь. Утром.

Когда шеф начинал говорить короткими рублеными предложениями, лучше было действительно очень быстро уйти. Но Кантор не успел. Уже в закрывающуюся дверь он услышал:

— Не сможешь — уволю. Иди в аколиты. Мне не нужны амебы.

— Хорошо, Аркадий Иванович! — Кантор сказал последнее слово, уже прикрывая дверь.

Кивнул Леночке, яростно печатавшей что-то, и побежал вниз. А вот это было уже серьезно. Очень серьезно. Шеф был спокойным и даже флегматичным. Карами он грозил крайне редко. В минуты сильного душевного волнения. Но, сказав раз, всегда выполнял сказанное. Даже если сам жалел потом. Поэтому на планерках всегда стояла кристальная тишина. А все его указания выполнялись быстро и безукоризненно.

Ираклия брать с собой не стоило. Нужно было оставить его как незасвеченный резерв на случай своего провала. Главное, чтобы доходяга… точнее, Екатерина Николаева не ушла на сегодня в загул и не осталась ночевать у кавалера. А то завтра полетит с него мантия. И хотя инквизиторы бывшими не бывают, влачить свое существование на подхвате он не хотел. Лучше в дворники. Он представил, как по требованию того же Ираклия будет ходить и собирать информацию, беседовать со старухами на лавочках, выясняя, не доносятся ли странные звуки из соседней квартиры. Обычно оказывалось, что доносятся и спасу от этих звуков нет. Да и вообще «в ночь на Ивана Купалу эта новая молодая шалава… (здесь обычно Кантор поправлял на „соседку“) …да, соседка в непотребном виде по крыше разгуливала…».

Кантор сам не заметил, как сжал зубы и перешел на бег. Сначала — в аналитический отдел, собрать сведения о Николаевой. А потом — на Маршала Бирюзова, молясь, чтобы хозяйка квартиры вернулась пораньше.

Подходил Кантор к дому восемь на Бирюзова с чувством мрачного удовлетворения. В телефоне у него висел увесистый файлик с полной информацией на Николаеву и даже с фото профиль и анфас. Фото, конечно, были излишни. Он и так на нее уже успел полюбоваться. Но при случае можно Ираклию показать. Решетка во внутренний двор колодцем еще была открыта. Во дворе было уже темно, темнее, чем на улице. Хотя из многих окон падал мягкий абрикосовый свет, ложась на асфальтовую дорожку перед подъездами, бордюр и узкую полоску палисадника, усыпанного желто-оранжевыми кленовыми листьями. Кантор открыл скрипучую дверь. Универсальный ключ от подъездов полагался только старшим инквизиторам, чему Кантор был очень рад. Ираклию, например, приходилось использовать свое обаяние. Кантор этого терпеть не мог. Но сегодня, видимо, придется. Кантор со вздохом почесал гладко выбритую щеку со свежей царапиной, поправил в крафтовой бумаге три цветочка, похожие на разноцветные большие ромашки. Продавщица называла их, но у Кантора название вылетело из головы сразу после выхода из магазина. Да и какая, к лешему, разница?

Перед тем как нажать кнопку звонка, Кантор провел ладонью по периметру двери, не касаясь ее. Николаева была дома. Вернулась недавно, чем-то встревоженная. Ну что ж, во славу инквизиции!

Кантор вдавил кнопку звонка и попытался придать своему лицу выражение благожелательности. Что у него никогда особо не получалось. В глубине квартиры раздались легкие торопливые шаги.

— Кто там? — раздался приглушенный дверью высокий голос девушки…

Квартира встретила ее холодом и парой кленовых листьев, залетевших из приоткрытой створки окна. Хотя Катя была уверена, что все закрыла перед уходом. Сил пугаться или ругаться не было. Сегодня была практика в Третьей городской больнице, о которой девушка напрочь забыла. В результате все теплые местечки расхватали, а ее отправили в приемник в травму. Там ее так укачало к обеду, что хирург, которому она была отправлена в помощь, сжалился и выставил ее продышаться на воздух, а потом отправил заполнять истории болезни. Сначала в компьютере, а затем в бумажных картах. К концу рабочей смены у Кати устала рука, слезились глаза, а на ее любимые джинсы пьяный мужичок со сломанной ногой широким жестом смахнул открытый пузырек с зеленкой. Джинсам пришла окончательная и бесповоротная хана. Поэтому приехала Катя еле живая, кинула сумку в угол, мечтая только об одном — раздеться и завалиться спать. И в идеале — чтобы призраки и полтергейст вели себе ночью потише и дали ей выспаться. Поэтому звонок в дверь заставил ее застонать от отчаяния.

— Кто там? — спросила она и встала на носочки, заглядывая в глазок. А потом отпрыгнула как ошпаренная. На лестничной клетке стоял тот самый бандит, который сначала пытался пробраться к ней в квартиру, а потом задавить машиной. Сейчас, впрочем, выглядел он гораздо приличнее. Побритый, причесанный, в руке он сжимал букет ее любимых цинний. Держал при этом бедные цветы как палку, перехватив посередине.

— Что вам надо? — спросила Катя, прислонив губы к щели между дверью и косяком.

— Послушайте, вы вчера чуть под мою машину не угодили! Я хотел скорую вызвать, но вы сбежали. Вот пришел удостовериться, что с вами все в порядке.

— Со мной все в порядке, уходите! — крикнула Катя, не торопясь открывать дверь.

Ей вдруг сдавило виски, как в прошлый раз. В голове раздался высокий нарастающий писк, в животе скрутился комок, холодный, как лягушка. Закружилась голова, и Катя помотала головой, отгоняя дурноту.

— Девушка, — мужчина в сомнении почесал затылок, — я понимаю, что кажусь вам странным, но я действительно пожарный инспектор, меня Кантария Александр зовут! Хотите — просто Кантор. Вот мои документы!

Мужчина вытащил и помахал перед глазком какой-то корочкой. Внутри на это раз было что-то написано, и даже фотография была видна. Но от тряски разглядеть ее не представлялось возможности.

— Так, может, все-таки…

Высокий отчаянный вопль раздался так неожиданно и близко, что мужчина выронил букет, а Катя — бабушкину палку, которую прихватила, опасаясь, что бандит может начать ломиться в квартиру.

Крик не прекращался и был такой страшный и дикий, словно рядом резали кого-то. Хотелось зажмуриться, присесть и зажать уши, лишь бы не слышать этого.

Мужчина между тем метнулся к квартире напротив. В этой квартире жил художник Карл Яковлевич. Кантор приложил ухо к двери, потом провел рукой вдоль стыка и вдруг, отскочив, с разгона бросился на дверь. Кате показалось, что дрогнули стены, но высокая соседская дверь устояла. Крик на мгновение смолк, а потом кто-то заорал еще выше и отчаяннее.

Кантор разбежался почти от Катиной двери и снова с разгона ударился в соседскую. Раздался треск, и дверь, на вид прочная, вдруг проломилась, перекосилась, наполовину открывшись и повиснув на одной петле. А Кантор пролез в образовавшуюся щель и исчез в соседской квартире. Снизу уже раздавались топот ног и голоса. Кто-то бежал наверх, кто-то суматошно спрашивал, что случилось. Катя не выдержала, сбросила цепочку со своей двери, проклиная свою осторожность, потратила драгоценную минуту, чтобы открыть оба замка, на которые закрылась сразу, как увидела гостя, и рванула к Карлу Яковлевичу. Может, там медицинская помощь нужна. А она тут прохлаждается.

Когда она выскочила, у двери уже топтались две соседки снизу, осторожно заглядывая внутрь. Из квартиры доносились крики и грохот, как будто там шла драка. Катя протолкалась вперед с дежурным: «Пропустите, врач», пробралась через полуупавшую дверь и застыла в ужасе, прикрыв ладонью рот.

Маленькая Катя часто бывала у Карла Яковлевича вместе с бабушкой. Иногда взрослые вместе пили чай, но чаще ругались на взрослые темы. Хорошо, если ругали кого-то третьего. Но если вдруг их взгляд на обсуждаемый вопрос расходился, они начинали ругаться все яростнее и яростнее, и маленькая Катя уходила тогда в коридор — рассматривать картины. На стенах коридора Карла Яковлевича всегда висели его картины в массивных рамах. Сюжет часто повторялся: избушка посреди сумрачного леса и тусклый неверный свет в ее окошке. Катя любила представлять себя маленькой доброй колдуньей, одиноко живущей в этой избушке. Сейчас все эти картины лежали на полу, вырванные из рам. Сами толстенные рамы были разломаны, как будто их на куски изрубили. Там же валялись разбросанные тюбики и кисти. Стены были залиты красками, как будто кто-то плескал на них из банок. А посреди всего этого бедлама боролись Кантор и Карл Яковлевич. Точнее, сцена, которую Катя застала, напоминала удушение бедного художника бандитом. Карл Яковлевич был крупным мужчиной с длинными полуседыми волосами. Кантор был не такой мощный, тем не менее он удерживал яростно вырывавшегося художника поперек груди. Карл Иванович рвался так, словно увидел самого дьявола. Глаза его вылезли из орбит, лицо было красным и мокрым.

— Они здесь! — орал он. — Пусти, сволочь! Они здесь! Не мешай мне! Убью!

— Что вы делаете?! — заорала Катя Кантору, вжимаясь в стенку коридора.

Точнее сформулировать вопрос — кому сейчас нужно срочно помочь — она не смогла. То ли хлестать по спине бабушкиной палкой Кантора, то ли помогать ему удерживать взбесившегося художника.

— Вызывайте скорую! Он сошел с ума! — проорал Кантор.

В этот момент Карл Яковлевич откинул голову назад, очень удачно (или неудачно, смотря с чьей стороны смотреть), подбив отвлекшемуся Кантору подбородок. Тот схватился за челюсть. Карл Яковлевич, не ожидавший столь легкой победы, вырвался, упал на четвереньки и тут же снова вскочил. Его покрасневшие, совершенно сумасшедшие глаза сфокусировались на застывшей у двери Кате.

— Еще одна! Ведьма! — рявкнул он густым, низким, совершенно не похожим на его голосом и рванулся вперед. Катя с писком выкатилась из квартиры, зацепившись за перекошенную дверь и растянувшись уже на лестничной площадке под ногами соседок, которых было уже четверо. Женщины отпрянули и побыстрее увеличили расстояние до двери, сбежав на половину лестничного пролета вниз. Катя вскочила и обернулась, ожидая увидеть выскакивающего из квартиры Карла Яковлевича, жаждущего ее смерти. Но Карл Яковлевич опять извивался в захвате Кантора, и Катя побыстрее рванула домой за мобильным. Вызвать скорую. И полицию заодно. Пусть лучше они разбираются.

Глава 5

Было уже пять часов утра, когда полицейские уехали. Карла Ивановича увезли еще раньше врачи, спеленав ремнями с зажимами. Художник больше вырываться не пробовал. Он только пытался заглянуть каждому из жильцов в глаза и повторял жалобно, как милостыню просил:

— Они здесь, слышите! Спасайтесь! Они пожрут вас!

Проходя мимо Кати, шарахнулся от нее, будто призрака увидел, и по-звериному оскалил зубы. Соседки снизу бодро рассосались, и отдуваться за всех пришлось Кате и Кантору. Сначала их долго опрашивали, постоянно возвращаясь к началу и задавая вопросы чуть по-другому. Потом вызвали слесаря поставить на место дверь, но, пока ждали, уходить из квартиры им запретили. Катя сдалась, отпросилась домой и принесла всем кофе с сушками. Кантор вежливо дернулся ей помочь, но тут полицейский Кантора завернул. А с Катей отправил своего напарника. Брать что-то у бедного Карла Яковлевича Катя посчитала постыдным. Потом все сидели и ждали, когда слесарь закончит работу. За окном уже начал разгораться неяркий октябрьский рассвет. Небо было ясное, на его фоне желтые кленовые листья, украшенные по краешку зубчиками изморози, сверкали, как новогодние игрушки. Но сил любоваться красотами природы у Кати уже не оставалось. Она клевала носом, забравшись с ногами в старое кресло и вздрагивая от громких стуков, издаваемых слесарем. Судя по подлокотникам, перемазанным краской, это было любимое кресло Карла Яковлевича. Полицейские сидели в телефонах, Кантор бродил по коридору, разглядывая изломанные в ярости картины. На многих из них был все тот же странный пейзаж — поздняя осень, облетевшие, какие-то серые деревья и маленький домик с желтым окошком посреди леса. На некоторых домик был на фоне оранжевого, совершенно невозможного рассветного неба. Если Карл Яковлевич действительно хотел добиться такого эффекта, то он был безусловно талантлив. Потому что при взгляде на уютный домик с резным крылечком продирал мороз от ужаса. В детстве Кате нравились эти картины, сейчас же хотелось побыстрее отвернуться. Говорили, что Карлу Яковлевичу приходили его сюжеты во снах. И если так, Катя искренне сочувствовала художнику.

Когда слесарь закончил, полицейские оживились. Потрясли девушку за плечо.

— Идемте, — полицейский, снимавший показания, махнул ей рукой, — забирайте своего друга и выходите. Надо закрывать и опечатывать квартиру.

Катя хотела возразить, что Кантор не ее друг, но потом только вяло махнула рукой и двинулась в сторону, куда указал полицейский. Кантор стоял спиной к ней, лицом к раскрытому шкафу художника. Стоял неподвижно, будто заснул.

— Эй, Кантор, — девушка аккуратно положила руку на плечо мужчины. — Нас отпустили, пойдемте.

Мужчина крупно вздрогнул, как будто его действительно разбудили, и обернулся. Он был очень бледен. До синяков под глазами. И неяркий рассвет был ни при чем. Он глянул на Катю странно. Потом помотал головой и кивнул, будто через силу:

— Да-да, идемте.

Они вчетвером вышли на лестничную клетку. Полицейские заперли и опечатали дверь. Отсалютовали Кате с Кантором и оживленно ссыпались по лестнице. Катя осталась наедине с мужчиной, и по спине ее пополз холодок. Что-то странное было в нем. И страшное.

— Ну, до свидания! — Она попятилась к своей двери, нащупывая ключи. Когда Катя вылетела из квартиры на вопли, она, конечно, о них не думала, но, когда возвращалась за кофе, квартиру все же закрыла.

— Девушка… — Кантор сделал к ней неуверенный шаг, но, увидев, что Катя напряглась, остановился. — Вы не могли бы помочь мне? Мне нужно умыться у вас и, может, выпить еще кофе, иначе я не доеду. Пустите меня ненадолго, мы ведь с вами уже, считай, друзья…

Кантор сделал еще один небольшой шаг к ней, Катя синхронно, как в танце, отступила. Под ее ногой что-то хрустнуло. Она опустила глаза и увидела циннии. Те самые, что Кантор держал в руках и, видимо, бросил, когда рванулся спасать художника. Катя машинально подняла цветы. Но ведь он сразу пришел к ней с цветами. Зачем? Убедиться, что с ней все в порядке? Ну, значит, убедился. Полночи сегодняшней у него было. Пока протокол оформляли.

«Не пускай», — толкнулось едва слышно ей в висок, и в этот раз она тоже была совершенно согласна с этим.

— Не пущу, — сказала Катя, заметив, как дрогнуло лицо Кантора на этих словах, быстро открыла ключом дверь и юркнула в квартиру.

Она вспомнила, что насторожило ее в квартире Карла Яковлевича, когда она позвала Кантора. Прежде чем обернуться, тот дернул рукой, словно что-то взятое из шкафа в карман спрятал.

Ломиться следом мужчина и не думал, но стоял с таким отчаянным лицом, что Катя чуть не передумала. Она еще постояла у глазка, наблюдая, как Кантор, пошатываясь, подходит к ступенькам и садится прямо на них. А если он действительно себя плохо чувствует?! Терзания довели Катю до того, что она заварила кофе в своей любимой чашке (все остальные чашки остались в опечатанной квартире Карла Яковлевича, и она только сейчас об этом вспомнила). Высыпала на блюдце остатки сушек и высунулась на лестничную клетку.

— Не пущу, но кофе дам, — сказала она, протянув мужчине чашку. — Чашку потом на ступеньке оставьте.

Кантор молча кивнул, взял чашку и отвернулся. Задумался он очень глубоко и даже не вздрогнул, когда Катя захлопнула дверь. Девушка постояла еще немного, прислушиваясь к звукам на лестничной клетке, потом пожала плечами и пошла на кухню. Там на столе лежали циннии. Одна целая и две надломленные. Катя погладила бедные цветы, притащила из ванной тазик с водой и положила их туда. Может, отойдут.

Потом посмотрела на телефон, на рассветное небо за окном, и вздохнула еще горше. Спать ей оставалось два часа. Если пропустит фарму, то три. Зачет по фарме она уже сдала, а значит, можно и три. Катя нырнула под покрывало не раздеваясь. Блаженно потянулась, распрямляя скрюченную от сна в кресле Карла Яковлевича спину, и счастливо вздохнула. Сейчас ей почему-то совсем не было страшно.

Уже на грани яви и сна она успела почувствовать, как что-то увесистое и мягкое вспрыгнуло на диван и круглым теплым шариком устроилось в ногах. А потом Катя провалилась в колодец сновидений.

Проснулась Катя не по будильнику. В окошке сверкало солнце, отражаясь в желтых листьях и окнах дома напротив. Небо было голубым и высоким, как ранней весной. Сначала сердце подпрыгнуло, заставив ее в панике отбросить плед и схватиться за телефон. Проспала! Но часы показывали вполне приличные восемь тридцать пять утра. Еще даже доспать можно. Катя потерла глаза и проморгалась. Но легкая дымка в квартире никуда не исчезла. А потом девушка осознала, что ощущает запах гари. Сердце снова подпрыгнуло, на этот раз вместе с Катей. Девушка слетела с кровати и бросилась на кухню. Удивительно, но на кухне все было спокойно. Полотенце не пылало, крупы в шкафчиках были на местах. Даже циннии ожили и теперь бодро топорщили лепестки в тазу. Катя секунду полюбовалась ими и бросилась в комнату. Обежав гостиную и бабушкину спальню, которую она обычно держала закрытой, Катя остановилась в сомнениях. Нигде ничего не горело, не тлело и не дымило. Удивительно, но ЧП на этот раз случилось не в ее квартире, и это было очень странно. Катя еще раз осмотрелась, пошла открыть окно, чтобы проветрить от дыма. И в это время в дверь позвонили.

За дверью стоял худощавый мужчина с черными вьющимися волосами. Горбинка на носу придавала ему определенное очарование. И совершенно не вязались с его обликом форменная куртка ЖЭКа с зелеными светоотражающими полосами и сумка с инструментами.

Пока Катя разглядывала его в глазок, мужчина позвонил еще раз, а потом и застучал кулаком в дверь.

— Девушка, откройте, срочный вызов, у вас задымление! — Он сунулся к глазку, попытался там что-то рассмотреть. А потом сунул в глазок корочку. Опять красную, опять непонятную.

— Нет у меня никакого задымления! — рявкнула Катя. — Идите снизу проверьте!

— Девушка, ну у меня вызов! Пустите, мне проверить нужно, отчитаться! — заныл мужчина, растеряв свое обаяние.

Катя и сама не понимала, почему упирается. Но что-то слишком часто пытались попасть в ее квартиру разные непонятные типы. Начиная с ее брата и заканчивая этим недоразумением. Никого не пустит. Вообще никого! Хотя задымление действительно было.

Девушка подошла к окну и распахнула его. Дышать стало легче, а потом и дым, скопившийся в комнате, понемногу выветрился. Катя поежилась. Погода была не летняя. Она прислушалась к тому, что происходило за дверью. И двинулась на кухню пить кофе и завтракать. Вокруг квартиры творится какая-то нездоровая суета. Но Катя справится. Для начала она застрахует бабушкину квартиру. Потом повесит дополнительные замки. А на выходных перероет здесь все. За чем бы ни рвались злоумышленники в квартиру, Кате стоит это найти первой.

Девушка прислушалась. Похоже, второй тоже отчаялся и ушел. Катя прихватила бабушкину палку и осторожно выглянула в щелочку, готовая в любой момент броситься обратно. Лестничная клетка была пуста. Только на ступеньке возле Катиной двери стояла чашка из-под кофе и блюдце с маком, осыпавшимся с сушек. Катя забрала чашку и потащила ее к раковине. Интересно, как там Кантор? Добрался хоть до дому? Слишком плохо он выглядел вчера. И совсем интересно, что же такое он взял в доме Карла Яковлевича? А он что-то взял. Теперь Катя была в этом совершенно уверена.

Звонок по мобильному раздался, когда Катя уже была готова выскочить за дверь. До маршрутки оставалось пять-семь минут. Как раз добежать до остановки.

— Да, мам.

Катя выглянула в глазок, потом приложила свободное от мобильного ухо к двери и только потом отщелкнула замок и выглянула на площадку.

— Ты как там, Катен?! — раздался бодрый голос матери. — Уже в институте?

— Еще только еду. Фарму отменили, — соврала она. Рассказывать матери все, что происходит сейчас вокруг нее, она не хотела. Родители запаникуют и потребуют, чтобы она съехала. Придется ругаться. Опять. К тому же ей совершенно не хотелось услышать что-то вроде: вот видишь, мы же тебя предупреждали! Она взрослая совершеннолетняя барышня. И справится самостоятельно.

Мать пропустила информацию про фарму мимо ушей, и вообще, кажется, вопрос носил риторический характер, исключительно для поддержания беседы.

— Слушай, Катен, к тебе Ромка хотел вечером заехать. — Мать понизила голос, будто не хотела, чтобы кто-то в квартире слышал ее. — Ты во сколько дома будешь?

— За-чем?! — Катя увидела выворачивающую из-за угла маршрутку, когда вышла из двора, и рванула вперед. Следующую ждать двадцать минут. Тогда она точно опоздает на вторую пару. Голос сбился, трубка прыгала у уха. Мамин голос что-то бормотал, то отдаляясь, то приближаясь. И Катя никак не могла ухватить суть.

— Так когда? — настойчиво повторила мама. — Ромка после работы сможет приехать, в семь будешь?

— Ага! — подтвердила Катя, как раз добежав и влетев в закрывающуюся дверь маршрутки. И не успев толком обдумать, стоило ли так опрометчиво сообщать родителям свои планы.

— Ну вот и ладно, — торжественно заключила мать. — Он тебе все и передаст!

Мама дала отбой. Трубка пискнула и замолчала. Катя покачнулась в отъезжающей маршрутке, ухватилась за поручень и озадаченно уставилась на мобильный.

И на что она только что подписалась?! Все же неуемное желание родителей подружить родных брата и сестру выливалось в довольно странные ритуалы. Например, любые посылки или передачи для Кати от родителей привозил Ромка. Наверное, родители надеялись, что они с Ромкой начнут поневоле общаться, а там, глядишь, и сблизятся. А если у Ромки в семье кто-то заболевал, родители настаивали, чтобы он срочно звонил Кате. Она же лучше знает. «Онажеврач!» На деле выходило по-иному. Ромка бесился из-за того, что его вечно гоняют к Кате то в институт, то домой. Родакам он этого высказать, как послушный сын, не мог и отыгрывался на Кате. Кате тоже ни к чему были вечные звонки по телефону из серии: «А вот тут такое красное, круглое и чешется, что это может быть?» Но если терпеть их она могла, то помочь — далеко не всегда. А когда она пыталась сказать, что она всего лишь студентка второго курса, а не врач, это воспринималось в штыки. В общем, отношения ухудшались. А если учесть, что они с детства были не очень, ситуация уже больше походила на холодную войну.

Подъезжая к институту, Катя облилась холодным потом, потому что не могла вспомнить, закрыла ли она, убегая, дверь в квартиру или забыла, отвлекшись на разговор с мамой.

Катя пронервничала целый день, представляя, как толпы Канторов с их грузинскими подельниками потрошат бабушкину квартиру, со злодейским хохотом вынося из нее несметные богатства. На лекциях Катя слушала вполуха, а на практикуме по судебной медицине словила двойку по лабораторной и пересдачу. Пришлось оставаться после пар. В результате во двор Катя вбежала уже в семь пятнадцать. С ужасом представляя Ромку, в бешенстве топчущегося перед ее дверью. И даже Канторы с подельниками померкли перед этим ужасным видением.

Лифт застрял где-то наверху. Там кто-то топотал, хлопала дверь лифта, но ехать вниз он так и не думал. Помаявшись, Катя махнула рукой и бросилась вверх по лестнице. Ультразвуковой писк ввинтился ей в уши между третьим и четвертым этажами. Девушка схватилась за голову и согнулась пополам. Уши заломило, в животе заворочалась ледяная жаба, закружилась голова. Так сильно ее еще ни разу не накрывало. Она едва не упала и вынуждена была схватиться за перила. Проморгавшись, чтобы разогнать черные пятна, плавающие перед глазами, она осторожно двинулась по лестнице вверх, придерживаясь за стену.

Ромка лежал на боку между пятым и шестым этажами. Его русые волосы разметались. Белый пластиковый пакет, который он продолжал сжимать в руке, выглядел целым. Но из него что-то вытекало. Красное и густое, как томатный сок. Хорошо, что пакет лежал на отлете и было видно, что течет что-то из пакета, а не из Ромки. Два вдоха Катя ошарашенно смотрела на эту кошмарную картину, а потом бросилась к брату. Пульс у него прослушивался, но слабо. Ран на теле не было. Нос был разбит, но крови было немного и она уже остановилась. Похоже, прошло уже минут пять после падения. «Какая шикарная практика по судебной медицине», — мелькнула у Кати циничная непрошеная мысль. Девушка ее отогнала и схватилась за телефон. Надо было вызвать скорую.

Но тут позади раздались шаги.

— Что случилось?! — раздался за ее спиной встревоженный мужской голос.

— Не знаю, — ответила Катя, не отводя глаз от брата, потому что в этот момент ей показалось, что его ресницы дрогнули и он зашевелился. — Похоже на обморок, надо вызвать скорую.

Она подняла глаза и шарахнулась, едва не покатившись кубарем с лестницы. За ее спиной стоял Кантор. Он же и поймал ее за руку, когда, неловко отшатнувшись, Катя не нащупала носком кроссовки ступеньки и едва не улетела вниз.

— Послушайте, это уже глупо — так шарахаться от меня! — спокойно и очень устало произнес он. — Мы с вами полночи провели с двумя полицейскими. Которые проверили и меня, и вас вдоль и поперек. Неужели вы думаете, если бы я был бандитом или маньяком, они так просто отпустили бы меня?

— Хорошо. — Катя высвободила свою руку и взобралась на пару ступенек повыше. — Но почему вы тогда появляетесь в этом доме каждый раз, как…

Договорить она не успела: Ромка застонал и открыл глаза.

Когда скорая уехала, Катя осталась сиротливо стоять на обочине, обнимая себя за плечи. На улице было темно и зябко. Ветер шумел в кронах высоких тополей, стоявших с этой стороны улицы. Врач брать ее с собой в машину отказался. А когда она заикнулась, что она тоже медичка-студентка, лишь криво усмехнулся и сказал, что тогда она сама должна все понимать. Кантор вел себя безупречно. Помогал переложить Ромку на носилки, помог снести его вниз.

Когда Ромка пришел в себя, он Катю не узнал. Точнее, узнал, но как-то странно. Глаза его сфокусировались на склонившейся над ним Кате, потом расширились, как от ужаса.

— Ты! — прошептал он. — Исчадье! Изыди!

Обе руки его работали очень даже хорошо, как оказалось. И если бы не реакция Кантора, лететь бы Кате вниз по лестнице после мощного удара родного брата. Ромка в юности занимался боксом, и то, что своими ногами Катя после этого удара не ушла бы, если бы вообще встала, не вызывало сомнений. Но Кантор, так и оставшийся стоять за ее плечом, внезапно схватил ее поперек живота и дернул назад. Кулак Ромки просвистел в паре сантиметров от ее скулы. На этот удар ушли все его силы, и он снова обмяк, закатив глаза. Кантор поставил Катю на ступеньку и поддержал, ожидая, пока она восстановит равновесие.

— Наверное, черепно-мозговая, — неловко сказала Катя, — она может вызвать галлюцинации в момент прихода в сознание.

Глава 6

И теперь Катя стыла на ветру, не спеша подниматься к себе. Ромкиной жене и маме она уже позвонила. Мама, как водится, всплакнула, покричала, а потом сбросила звонок. Видимо, побежала вызывать такси. Ленка, Ромкина жена, выслушала сухо, спросила, где и когда это случилось, и повесила трубку. Уже отключаясь, Катя услышала нелицеприятный эпитет, высказанный, видимо, в ее сторону, когда Ленка думала, что Катя уже не слышит. Она на это не обиделась. Сама понимала, что ситуация куда как серьезная. Мозг — штука темная, и что и насколько Ромка там повредил, никто не знает. Отложенные последствия — тоже вещь неприятная. В учебнике только по отложенным две страницы, мелким шрифтом исписанные.

Кантор вернулся в подъезд, когда Ромку еще грузили в скорую. Катю он дожидаться не стал. Но шел очень торопливо, как будто опаздывал на какое-то важное событие и Катя здесь была вообще ни при чем. Вот только до сегодняшнего дня появлялся он около бабушкиной квартиры исключительно по ее душу.

Катя покосилась направо, туда, где светился ярким люминесцентным пятном вход в метро. Сейчас бы махнуть рукой на все проблемы и рвануть к Лехе. Уткнуться ему в плечо, разреветься, рассказать все свои страхи и услышать, что она глупенькая и все это ерунда. И все решаемо.

Катя покрутила мобильник в кармане и не стала его доставать. И вообще, давно надо было Леху из телефонного списка удалить.

Она вздохнула и пошла к себе в квартиру. По лестнице, чтобы потянуть время, а заодно еще раз осмотреть место падения Ромки. Ничего подозрительного она так и не обнаружила. Между пятым и шестым этажом краснело пятно сока. У стенки стоял пакет, который был у Ромки в руке. Кто-то аккуратно переставил его, чтобы не мешался. В пакете хрустели осколки стекла, в которых девушка без труда опознала бутылку из-под гранатового сока. Кулек с творожниками, которые обычно пекла мама. Кулек был порван, и творожник пропитался соком, размяк и развалился. А рядом лежала плотная связка бумаг, перевязанная коричневой бечевкой. По виду — старые, написанные еще от руки. Половина бумаг была красная от сока, буквы на них расплылись и почти растворились. Но вторая половина была сухой. Катя побыстрее вытащила бумаги. А шуршащий стеклом и истекающий остатками сока пакет донесла до мусоропровода и выкинула.

На шестом этаже она столкнулась с Кантором. Он спускался то ли с седьмого этажа, то ли с чердака. Лица на нем не было. Катя даже испугалась. Посеревший, с темными кругами под глазами, он спускался ощупью, как будто внезапно ослеп. И это было так страшно, что Катя прижалась к стене, пропуская Кантора мимо себя. Мужчина пошатывался, как пьяный, придерживаясь за перила. Катю он как будто не заметил. С одной из ступенек он едва не сковырнулся, и спасло его только то, что он крепко держался за перила. Мужчина был совсем не похож на себя самого получасом ранее. Была бы Катя не медичкой, она подумала бы, что у Кантора плохо с сердцем. Но здесь было что-то настолько другое, что девушка зависла, пытаясь поставить диагноз. А когда отмерла и бросилась вниз, чтобы спросить, не нужно ли теперь ему вызвать скорую, Кантора на лестнице уже не было. Хотя ни лифта, ни хлопка подъездной двери она не слышала. По спине девушки прополз холодок. Словно где-то было открыто окно.

Что-то творилось.

Что-то такое, о чем дети в лагере рассказывают друг другу под одеялом с фонариком наряду с черной рукой и гробиком на колесиках. Чему никогда никто не верит, но свет на всякий случай ночью не выключают. Просто так, на всякий случай.

Катя поежилась и побежала в квартиру. Квартира встретила ее теплом и запахом застарелой пыли. Девушка даже остановилась от неожиданности, настолько разительной была перемена. Потом она потрясла головой и додумалась потрогать батареи. Батареи были теплые. Отопление обещали дать еще неделю назад, но что-то все откладывали.

Сначала Катя переоделась, закуталась в плед и принялась дозваниваться до больницы, куда отвезли Ромку. Дело это было обычно небыстрое, но внезапно, может, из-за позднего времени, трубку взяли почти сразу же. Сухой отчет по пациенту ясности не прибавил, но успокоил. Температура тридцать пять и восемь, сознание ясное, не спутанное, состояние стабильное, утром придет его лечащий врач, тогда и звоните. Катя выяснила на всякий случай еще приемные часы и решила после института заехать навестить его. Как раз время будет уже под конец приемных часов, и, может быть, она не столкнется ни с мамой, ни с Ленкой. Объясняться с ними, а потом выслушивать, что если бы она не вздумала жить самостоятельно и осталась бы с родителями… Можно и Карла Яковлевича навестить, апельсины занести. Кажется, у художника родни не осталось. А с таким скандальным характером и друзья были сомнительны.

Катя напилась чая, вымыла и высушила наконец волосы. Запихала грязное белье в стиральную машинку, помучившись с подачей воды и даже самостоятельно разобравшись, где она включается. Памятуя о происках полтергейста в квартире, Катя поставила машинку на самый короткий режим. И приготовилась не спать, пока стирать та не закончит. Не хотелось бы ей потом разбираться со злыми затопленными соседями с пяти нижних этажей. Девушка налила себе еще одну чашку чая, притащила ее и горстку сушек в комнату и наконец выложила на стол бумаги, которые она нашла в пакете у Ромки.

Набор бумаг был странным. Квитанция на оплату квартиры еще из сберкассы, где реквизиты писались ручкой от руки. В графе «Оплата» стояли нули. Тем не менее квитанция выглядела оплаченной — поверх реквизитов красовалась синяя печать, а корешок был оторван. Запись рукой бабушки — что-то на латыни. Латынь Катя проходила на первом курсе и наискосок. Но все же сумела разобрать, что это перечень каких-то растений с указанием их объема. Почему-то в унциях. Что делать с растениями в этих пропорциях, сказано не было. Вероятно, нужно было сделать какой-то отвар. Нижняя часть листа была неровно оторвана. На надрыве была изображена стилизованная кастрюля с поварешкой и трогательным цветочком. Кроме квитанции, там была старая фотка не в фокусе. Виднелась улица Маршала Бирюзова с молодыми, еще тонкими тополями. В центре фотки молодой светловолосый мужчина с длинными волосами, забранными в хвостик (и это, видимо, еще в советское время), беседовал с другим, темноволосым и коренастым. Оба явно не подозревали, что их фотографируют. Была еще потертая старая записная книжечка. Но Катя рано обрадовалась. Плотные пожелтевшие листы записной книжки были пусты. Только переложены сухими обесцветившимися от времени былинками. Чем был когда-то этот гербарий, Катя не знала. Может, тем самым набором растений из списка с кастрюлькой. Было еще несколько бумаг, но гранатовый сок так качественно разъел чернила, что разобрать, что в них было, не представлялось возможным.

Книжечка, кстати, пострадала меньше всего. Замочек, скреплявший верхнюю и нижнюю части между собой и не дававший книжке раскрыться, пока не нажмешь на маленькую кнопочку, сохранил все растения в целости и сохранности. Она еще покрутила в руках все бумаги, потом признала, что не может разгадать этот квест, и осторожно разложила их на просушку. Возможно, что-то должен был сказать Ромка. Возможно, мама что-то знает. Но звонить маме уже поздно. Катя покосилась на экран мобильника. Начало первого. Машинка еще стирала.

Тогда девушка взяла чистый лист и попыталась расписать странности, которые ее пугали в последнее время в бабушкиной квартире. И под пунктом один у нее шел странный чернявый мужчина под именем Кантор. Катя пыхтела, черкала, хмурилась. Она взмокла, но все же расписала все вопросы и, откинув со лба волосы, полюбовалась на свою работу. Не зря же Шерлок Холмс был ее любимым персонажем с самого детства. И о нем был единственный фильм, который с ней подсаживалась смотреть и бабушка, отрицавшая телевидение как факт.

В результате список выглядел так:

«1. Кто такой Кантор и что ему нужно в моей квартире?

2. Почему сошел с ума Карл Яковлевич и почему назвал меня ведьмой?

3. Что случилось с Ромкой?

4. Что за бумаги принес мне Ромка и зачем? И не из-за них ли с ним это случилось?

5. Почему в квартире происходят странные вещи (окно, раковина, разговоры, кот (?))?».

Катя прислушалась. Машинка начала отжимать белье. По звукам выходило так, что она готовилась взлететь и выруливала на взлетную полосу. Кто-то из соседей нервно застучал по батарее.

— Да поняла я, поняла, — смущенно прошипела Катя, — не буду больше ее так поздно включать! Кто ж знал-то!

Машинка наконец отстиралась и затихла. Катя дождалась, пока погаснет красная кнопка, и быстренько развесила белье. Делала она это механически, все больше погружаясь в себя. И все больше ей казалось, что она что-то упустила. Слишком нелогично все было. Во всех преступлениях, как учили все знаменитые сыщики, должен быть мотив. Кому и для чего нужна та череда странных событий, происходивших в доме? И есть ли тот таинственный злодей, под чьим руководством и происходят все эти события? Или это какое-то кошмарное стечение обстоятельств? Карл Яковлевич вполне мог свихнуться от одиночества. Творческие люди склонны к меланхолии. Диагноз Ромки она узнает завтра. Вполне может быть, банальный гипертонический криз. Он сейчас настигает и молодых. Странности, творившиеся в бабушкиной квартире, вполне могли быть игрой ее воображения. Слишком много было волнений после похорон бабушки и оглашения завещания. Слишком мало она спала в первые дни. Кантор… Тут стройное течение Катиных мыслей было нарушено. Поведение Кантора не вписывалось в привычные каноны ни злодея, ни спасителя. Сначала он пытался проникнуть в ее квартиру, потом едва не задавил машиной. А потом спасал ее... или от нее соседа. А потом стоически сносил тяготы бессонной ночи в квартире Карла Яковлевича.

«Кстати! — Катя налила себе еще чашку чая и утащила ее к дивану. Завернулась в плед и откинулась на спинку дивана, грея руки о чашку. — Полицейские проверяли его вдоль и поперек. Может, стоит как-то узнать у них, что за человек этот Кантор? А главное — кто он? Злодей, желающий моей смерти, или секретный агент, расследующий какое-то дело в моем доме?»

Глаза начали слипаться. Катя осторожно поставила чашку на ручку дивана и легла, свернувшись калачиком под пледом. Значит, так и решим — все события, творившиеся вокруг нее, были или стечением обстоятельств, или ее богатым воображением. А от Кантора надо держаться подальше, будь он хоть бандит, хоть секретный агент. Катя уже начала уплывать в сон, когда явственно услышала величественную поступь чьих-то лап по скрипучему паркету комнаты. А потом увесистая тушка вспрыгнула на диван, примостилась в ее ногах. Тушка тихонько вибрировала, как будто беззвучно мурлыкала, а еще грела ей ноги.

Катя осторожно погладила свою пушистую галлюцинацию и тихонько шепнула:

— Каждому сыщику нужен свой помощник. Буду звать тебя Ватсоном.

Тушка согласно дрогнула, как будто усмехнулась.

Вечером после лекций Катя прикупила конфет, апельсинов в красной пластиковой сетке, сушек и отправилась в шестьдесят седьмую больницу. Больница была вроде бы рядом, но добираться туда было жутко неудобно. Расположена она была в лесопарковой зоне, и подъезд к ней был только с одной стороны. Да еще и транспорт там ходил редко и нерегулярно. А потому — набитый под завязку. Катя стояла, прижавшись к оконному стеклу, наблюдая, как изо рта вырывается облачко пара при дыхании. Салон троллейбуса почему-то не отапливался. Стекло уже запотело от ее дыхания. Повинуясь странному порыву, Катя нарисовала на запотевшем участке длинного червя с маленькими глазками и пастью, наполненной острыми игловидными зубами. Рисунок получился до того неприятный, что Катя тут же стерла его ладонью, ощущая, как по спине отчего-то пробежал холодок. А еще появилось ощущение чужого, неприятного взгляда. Девушка, пользуясь тем, что троллейбус остановился и люди задвигались, пробираясь к выходу или, наоборот, проталкиваясь поглубже в салон, резко развернулась и завертела головой, пытаясь найти любопытствующего. Непраздные взгляды Катя чувствовала с детства и могла почти со стопроцентной уверенностью сказать, кто и с каким чувством на нее смотрел. Но тут, как ни вертела она головой, не смогла определить. Вот прошла мимо женщина в бордовом пуховике, неся под мышкой туго перевязанный бечевкой пакет. Хмуро взглянула на Катю, как на препятствие, которое еще придется обходить, и стала дальше пробираться к выходу. Мужчина в черной кожаной куртке со светлыми волосами и вовсе не посмотрел на нее. Углядел удобное место рядом с поручнем и юркнул туда. Катя вздохнула и сама начала пробираться к дверям. Кто буравил ей спину взглядом, она так и не поняла. Единственное, что можно было с уверенностью сказать, — смотревший явно испытывал к ней недобрые чувства. Очень недобрые.

В шестьдесят седьмой больнице Катя была на практике всего два раза, да и то в приемном. Поэтому не рассчитывала на снисхождение. Но медсестра в справочном ее неожиданно узнала и, воровато оглянувшись, протянула белый халат.

— На третий иди, там сейчас Борис Михайлович, с ним и поговори.

Борис Михайлович был невролог с каким-то космическим стажем, седой шевелюрой и болезненно-острым языком. Спуску ни персоналу, ни студентам он не давал, но медсестры почему-то религиозно его обожали. А его знаменитое «ну-с», с которого он начинал обращение ко всем провинившимся, знала не только вся шестьдесят седьмая больница, но и весь медицинский институт. Попасть к нему на диплом считалось карой божьей. Зато и специалистов он выпускал отменных. Катя подумала, как она сейчас будет выспрашивать у профессора о здоровье Ромки. В красках представила, как и куда он ее пошлет, и лоб у нее покрылся испариной. Будь ее воля, она ни за какие коврижки не сунулась бы к нему, да и вообще в ординаторскую, в обход общих правил. А получила бы общую информацию в справочном столе, сдала бы передачу и ретировалась. Но отнекиваться, после того как к ней так по-доброму отнеслись, было поздно и неудобно.

Она шла по узким коридорам, пахнущим хлоркой и гороховым супом. За стеклянными дверями палат была тишина. Телевизоров в неврологии не было. Телефоны не разрешали. Пациенты спали или читали книги. Прогуливались по коридорам, поддевая спадающие тапки. Ординаторская профессора была в самом конце коридора. Вдруг кто-то схватил ее за руку и втянул в ответвление коридора с хозяйственным лифтом. Катя едва не упала и вскрикнула от неожиданности. А потом и от ужаса. На нее, оскалившись в хищной улыбке, смотрел Карл Яковлевич. В полосатой пижаме и тряпичных больничных тапочках, со всклокоченной шевелюрой, он должен был бы производить комическое впечатление. Но у Кати от страха отнялся язык. Художник был явно не в себе. Он оглядел Катю с ног до головы и удовлетворенно кивнул, словно всю жизнь шел к цели, а потом вдруг до нее остался один шаг. Карл Яковлевич расставил руки, словно хотел заключить Катю в объятия. Портили впечатление только скрюченные пальцы, как когти хищника. Размениваться на разговоры он не стал. Прошипел только: «Ведьма!» — и бросился на девушку. Катя с писком отскочила и заметалась по площадке. Выход перекрывал сумасшедший художник, лифт не работал, и больше способов убраться с этого пятачка два на три метра не было. Разве что окно. Почему Катя не кричала, она и сама не знала, горло пережало от ужаса. Возможно, если бы она закричала сразу, ей успели бы прийти на помощь — не медсестры, так пациенты.

Глава 7

А так художник в три прыжка настиг ее. Его пальцы сжали Катино горло с неимоверной силой. И Катя, издав слабый хрип, почувствовала, как в глазах темнеет. Уже теряя сознание и падая, она увидела рычаг, сто раз уже закрашенный зеленой больничной краской по всем сочленениям и явно не рабочий, и рванула его. Все же погибать совсем без сопротивления было обидно. И рычаг внезапно сдвинулся.

Пришла в себя она от холода и боли в горле. Открыла глаза и тут же закрыла. Над ней склонился сам Борис Михайлович Князев.

— Ну-с, Николаева, — пробасил он, — решили облегчить себе жизнь и из врача в пациенты переквалифицироваться?!

Катя вздохнула и разжмурилась. За спиной Бориса Михайловича стояли медсестры и — почему-то — бледный и взволнованный Ромка.

— Здравствуйте, Борис Михайлович. — Катя поразилась, как хрипло и незнакомо звучит ее голос, и поднялась, перебирая руками по кушетке. — Что случилось?

Борис Михайлович оглянулся, словно только сейчас заметил свиту за своей спиной, и повелительно махнул рукой:

— Почему в ординаторской посторонние?!

Медсестры, уловив перемену настроения шефа, тут же исчезли из кабинета. Ромка попытался упереться, но женщины, подхватив с двух сторон под руки, буквально вынесли его из кабинета. Щелкнул замок. Князев запустил руку в волосы и с сомнением подергал себя за прядь.

— У одного из пациентов началось обострение, и он напал на тебя, — вздохнул Князев. — И теперь я должен вызвать полицию, чтобы зафиксировать сам факт нападения, а также выдать медицинское заключение. Но…

Борис Михайлович замялся и снова подергал себя за волосы. Дернул сильнее, чем ожидал, и болезненно сморщился.

— Но?.. — подсказала Катя.

— Но меня попросили этого не делать.

— Кто? — ошарашенно выдохнула Катя и закашлялась.

— Причинить вред тебе Карл Яковлевич не успел, хотя и очень пытался. — Князев проигнорировал Катин вопрос и, видимо, чтобы не смотреть ей в глаза, принялся ходить по кабинету. — Ты вовремя дернула механический тормоз. Здание старое, и раньше этим тормозом стопорили механический лифт. Ни тормоз, ни лифт уже не рабочие, но, отпустив тормоз, грохот ты произвела преизрядный. Я думал, этаж рушится. Поэтому уже через минуту у лифта был весь персонал. Карла Яковлевича удалось оттащить. Повреждение мягких тканей незначительное, отек спадет через несколько часов. — Князев постоял, глядя в высокое окно и покачиваясь с носка на пятку, а потом резко развернулся и сел за стол. — Стоцкий Карл Яковлевич переведен в психиатрию. За ним установлено круглосуточное наблюдение.

Князев замолчал и уставился на Катю, словно ожидая от нее какой-то реакции.

— П-понятно. — Катя сползла с кушетки, наклонила голову к одному плечу, потом к другому, ожидая головокружения, но чувствовала она себя неплохо. — Я вообще к Ромке, к брату, пришла.

— Николаев Роман Игоревич поступил вчера вечером с признаками переутомления. Упадок сил, низкое давление, паническая атака. Сейчас показатели у него в норме, но мы понаблюдаем его еще пару дней.

— Спасибо. — Катя повертела головой, надеясь обнаружить свою передачу Ромке, но апельсины и сушки исчезли. Уточнять куда в такой ситуации Катя посчитала бестактным. — Тогда я пойду.

Она уже открыла дверь, когда за ее спиной прозвучал усталый голос Бориса Михайловича:

— Я все же позвонил в полицию. Не терплю, когда мне указывают, как мне требуется работать!

— И что? — Катя обернулась.

Князев сидел, склонившись над журналом дежурств.

— Ничего, там мне сказали то же самое. Что оформлять этот случай не нужно.

— Ага, — Катя задумчиво кивнула и аккуратно прикрыла за собой дверь.

По больничному коридору она шла в полной тишине и пустоте. Больных и любопытных то ли разогнали, то ли они сами разбежались от греха.

Как Катя доехала до бабушкиного дома, она не помнила. Слишком многое нужно было обдумать. Под ногами хрустели прихваченные морозом листья. Над головой россыпью битого хрусталя поблескивали звезды. Машин и прохожих на улице почти не было, и Катю вдруг накрыло чувство огромного, просто-таки чудовищного одиночества. Она внезапно оказалась совсем одна против большого, неизвестного и страшного мира. Как птенец, выпавший из гнезда. Легкая добыча как для кошки, так и для случайного прохожего.

Катя открыла решетку во внутренний двор, когда кто-то положил ей руку на плечо.

— Николаева Екатерина Михайловна? — Рядом с ней стоял белобрысый полицейский с тонким, породистым лицом и волосами, забранными в короткий хвостик.

— Да. — Катя хотела отпустить решетку, но полицейский галантно придержал ее, подождал, пока она зайдет во двор, и шагнул следом.

— Вы проходите свидетелем по делу Стоцкого Карла Яковлевича, и нам нужно уточнить некоторые детали. Не могли бы мы пройти к вам?

— Хорошо, — Катя завороженно кивнула и направилась вслед за уверенно шагавшим к ее подъезду полицейским. — А что случилось?

Потом вспомнила о том, что хотела выспросить в полиции про Кантора, и забросила пробный шар: — А разве у Кантора, то есть Кантарии Александра, вы уточнить эти детали не можете?

Может быть, Кате показалось, но при имени Кантора полицейский заметно скривился.

— Мы поговорим с ним чуть позже. — Голос у полицейского был низкий. Таким не с потерпевшими разговаривать, а арии в оперном театре выводить милое дело.

Они уже подходили, когда увидели, что кто-то сидит на лавочке рядом с подъездом. Свет от телефона освещал лицо склонившегося мужчины. Он поднял глаза, услышав их шаги, и Катя узнала Кантора. Он был в черной кожаной куртке и капюшоне толстовки.

— Добрый вечер! — Кантор поднялся, откинул капюшон, чтобы она его узнала, но приближаться не торопился. — Могу я с вами поговорить? Это очень серьезно.

— Хорошо. — В присутствии полицейского Катя почувствовала себя гораздо увереннее. — Мы можем все вместе поговорить, тут и товарищ как раз…

Катя заметила озадаченный взгляд Кантора и обернулась, не закончив фразы.

Полицейского рядом с ней не было. И вообще никого не было. Только кусты вдоль детской площадки помахивали голыми ветками да пустые качели поскрипывали. За решеткой двора негромко шумели машины.

— Товарищ?.. — осторожно переспросил Кантор, не дождавшись продолжения.

— Тут полицейский приходил, — растерянно пробормотала Катя, — насчет Карла Яковлевича.

И, понимая, что выглядит глупо и неубедительно, добавила:

— Светловолосый такой, попросил детали уточнить.

И заметила, как хищно подобрался Кантор.

— Что ты ему сказала? — неожиданно резко спросил Кантор.

Чувство опасности вдруг накрыло ее, как тогда, когда она первый раз услышала крик помешавшегося художника.

— Ни… ничего, — пробормотала она, отступая назад и нащупывая в кармане телефон и газовый баллончик.

Телефон скользнул ей в руку сразу, а газовый баллончик, как назло, завалился за подкладку и зацепился за нее острым носиком.

Но Кантор уже взял себя в руки и поднял их ладонями вверх в примиряющем жесте.

— Все, все, все, Катя, успокойтесь, пожалуйста, нам нужно поговорить. И разговор этот очень серьезный. Понимаю, что не внушаю вам доверия, поэтому готов на разговор где угодно. Если хотите, пойдем в любое людное место. Хоть к вашим знакомым в гости. Только разговор должен быть конфиденциальным.

Катя отступила еще на пару шагов и остановилась в задумчивости. Как-то не вязались у нее образ бандита и «конфиденциально» в его речи. Быстро перебрав всех знакомых, Катя с сожалением поняла, что вести Кантора не к кому. С родителями впору было выставлять статус «все сложно», с Лешкой она рассталась. А лучшая подруга жила в Бельгии, и единственное, чем могла помочь, — посмотреть на Кантора с экрана ноута. Пока он будет коварно убивать Катю. Да и стоит ли вести незнакомого типа в чью-то квартиру?

— За перекрестком кафешка есть, — неуверенно предложила Катя, прикидывая, хватит ли ей денег на карточке хотя бы на кофе.

Они сидели, разделенные белым квадратным столом на ножке. Со стен на них взирали средневековые дамы разной степени знатности в деревянных рамах.

Катя помешивала свой латте, который Кантор вместе с тарелочкой печенья принес ей сам. Не спрашивая разрешения и ее вкуса. На удивление, попал. Себе он взял черный кофе и тост. И теперь разглядывал ее тем самым примораживающим взглядом. И молчал.

— Вы хотели поговорить? — напомнила Катя, резко дернув ложечкой, которая так звонко цвиркнула о стенку чашки, что Кантор вздрогнул.

— Простите, — сказал он, словно очнувшись. — Мы начали знакомство черт знает как. Вы теперь наверняка считаете меня каким-нибудь бандитом, а то и главой преступной группировки. Так больше продолжаться не может, нам нужно объясниться.

Катя разглядывала Кантора и раздумывала, как может преобразиться человек, когда начинает говорить. Только что перед ней сидел не меньше чем наемный убийца, но вот он заговорил — и стал нормальным парнем. Чуть-чуть мрачноватым, но понятным и живым. Катя внезапно сообразила, что и не тридцать ему вовсе, как она решила в первый раз. Двадцать пять, а может, и того меньше.

— Видите ли, — продолжил мужчина, чуть наклонившись к ней и понизив голос, — я являюсь сотрудником некой организации, которая контролирует психологический микроклимат в домах. Дело это новое, неизвестное, чтобы не тревожить жильцов, мы представляемся пожарными инспекторами. В вашей квартире появилась некая аномалия, которую требуется устранить. Но для этого мне необходимо хоть минут на двадцать попасть к вам в квартиру.

Катя уже не мешала латте, а настороженно смотрела на мужчину расширенными глазами.

Конечно, это была не спонтанная правда, а отработанная годами легенда их Управления. Проверенная юристами и психологами. Иногда попадались упрямые бабки, одержимые манией преследования, которым проще было выложить с таинственным видом легенду, чем в сотый раз доказывать, что ты пожарный инспектор, пока в спаленке бабки прорыв разрастается до желтого и оранжевого уровня. Красный уровень Кантор не видел еще ни разу. Да его, кажется, никто не видел. Даже шеф или Копатыч. И хвала инквизиции. Если когда-нибудь на карте шефа загорится хоть одна красная лампочка, можно уже никуда не спешить. Как при ядерном ударе — брать простыню и медленно ползти на кладбище, чтобы не создавать панику.

Обычно легенда срабатывала на ура. Но Катя смотрела на него внимательно и недоверчиво. А он, дурак, еще и допустил вначале оплошность. Принес ей кофе в соответствии с ее вкусом. Не сообразив, что знает он об этом из досье шефа. И заметил ее удивленный взгляд.

Кантор посмотрел на тонкую девушку, сжавшуюся на стуле, и вздохнул. Кажется, мимо. Не сработала даже легенда. Придется идти на поклон к шефу, чтобы вызывал спецгруппу, а самому — в дворники. Шеф слово держит.

Мужчина посмотрел на нее и опустил голову. А потом сказал устало и как-то совсем уж безнадежно:

— Помогите мне, пожалуйста!

Он больше не горячился, не давил, смотрел спокойно и печально. И это произвело на девушку большее впечатление, чем все предыдущие его попытки наладить контакт. В конце концов, если пригласить какого-нибудь друга или папу позвать в гости и пустить Кантора в квартиру когда-нибудь днем, ничего же не случится. А там, под надзором, пусть и замеряет свой микроклимат.

— Ну… — вздохнула Катя, только сейчас ощутив, что все это время она просидела неподвижно и ее руки просто-таки затекли на чашке с кофе.

Она отпила кофе и констатировала, что он давно и безнадежно остыл.

— Знаете, наверное… — продолжила она.

— Кантор, и ты здесь! — К ним между столиков пробирался невысокий чернявый парень. Тот самый, который приходил к ней с пожарным удостоверением.

Катя заметила, как поморщился Кантор. Мужчина пробрался к ним, улыбаясь во весь рот.

— Так вот та самая таинственная незнакомка, которая украла сердце нашего Кантора и лишила его друзей компании, а дам — импозантного ин… мужчины! — Чернявый сделал резкий жест, как будто снимает воображаемую шляпу, и отвесил Кате шутливый поклон.

— Ираклий, прекрати, я на работе! — прошипел Кантор, и его лицо снова стало непроницаемым и неподвижным.

— О, простите, — неподдельно расстроился Ираклий. Кажется, он был слегка навеселе. — Надеюсь, у тебя все получится, — конспиративным шепотом на все кафе прошипел Ираклий и, показав большой палец, ретировался.

Катя затравленно оглянулась. На них смотрели. Один из парней за соседним столиком откровенно ухмылялся. Катя почувствовала, что у нее запылали щеки.

— Знаете, я, пожалуй, пойду! — Она вскочила.

Ей очень хотелось опрометью выскочить из кафе, она уже сделала шаг назад, но остановилась, соображая, надо ли сказать, что готова заплатить за кофе, или не нужно. Пока она пыталась сформулировать это, Кантор закрыл лицо руками и с силой растер щеки.

— Вы ничего не замечали странного в вашей квартире за последние дни?!

Катя застыла, ухватившись за столешницу. Ей сразу вспомнились первая ночь, шепот, сотни ножек, марширующих куда-то мимо нее. Разбитая ваза и сток раковины, заткнутый непонятно откуда взявшейся тряпкой. И многое другое. Если она и не хотела ничего говорить, лицо выдало девушку с потрохами. Катя никогда не умела делать покерфейс. Все эмоции были написаны на ее лице. Вот и сейчас она уставилась на Кантора со смесью ужаса и облегчения. Все же приятно получить подтверждение, что сумасшествие временно откладывается, а все таинственные явления в ее квартире имеют под собой основание.

Кантор посмотрел на нее и едва заметно улыбнулся.

— Так вы занимаетесь полтергейстом?— шепотом спросила она.

— Если вам так будет спокойней, то да, — вздохнул мужчина.

Хотел бы он знать, что увидела внучка ведьмы в эти дни в квартире. Обычные люди ни за что не увидят ни прорыв, ни сосунов. Максимум ощутят тревогу, упадок сил и депрессию. И то начиная с желтого уровня. Даже инквизиторы прорывы только ощущали. А сосунов могли узреть в виде едва различимых контуров. Иногда непонятно было, то ли сосун ползет, то ли мушки перед глазами летают от резкого движения. Инквизиторы уровня шефа и Копатыча видели сосунов как белесые сгустки. А вот ведьмы и некроманты могли не только видеть, но и управлять ими. Девушка не была ведьмой. Это проверил Кантор при первой встрече. Это подтвердил шеф. Но, судя по тому, как разгорелись глаза у доходяги, что-то квартира ей показала. Знать бы что…

Нет, совсем доверяться Кантору Катя не собиралась. Для начала она позвонила в Бельгию, обрисовала Лике ситуацию и попросила подругу ждать Катиного звонка не позже, чем через три часа. А если Катя не позвонит, перезвонить Катиным родителям и требовать вызвать полицию. Схема была бредовая, но Катя с ходу не смогла придумать ничего более разумного. Кантор поморщился, но позволил себя сфотографировать и подождал, пока Катя отправит фотку подруге.

Кроме того, прежде чем подняться к себе, Катя стукнулась к соседке снизу — тете Вере — и сообщила ей, что вчера в доме пахло газом, поэтому сегодня по дому ходит пожарный инспектор (махнула рукой на Кантора), проверяет, все ли в порядке. Сейчас вот у Кати проверят. Кантор сносил все приготовления спокойно и отрешенно. Как кот, которого моют, но он уже смирился с таким ужасным издевательством. Только иногда встревоженно поглядывал наверх.

К бабушкиной квартире Катя и Кантор подошли вместе. Катя щелкнула ключом и прошла внутрь. Но мужчина остановился у порога, как в невидимую стену ударился.

— Что же вы? — удивилась она.

— Вы должны меня пригласить в квартиру, — удивленно ответил он, а потом нахмурился, мотнув головой и не делая ни шагу.

«Не пус-скай!» — ткнулось вдруг Кате в висок.

Но она только вздохнула, откидывая упавшие на лицо волосы.

— Ну, проходите, пожалуйста, — вежливо сказала она.

Глава 8

Кантор вздрогнул, поднял на нее глаза, словно не доверяя собственному слуху, а потом шагнул в квартиру, почему-то выставив перед собой обе руки. В прихожей он остановился, склонил голову к одному и другому плечу, будто привыкая к новым ощущениям. И двинулся в комнату. Ультразвуковой писк накрыл ее внезапно, заставил вскрикнуть и зажать уши руками. Ощущение было такое, как будто прямо над ее головой летала и орала баньши. Потом к этому писку присоединились еще и еще. И шипение, злобное, агрессивное шипение, которое шло, казалось, со всех сторон. Катя оперлась спиной на стену прихожей и сползла по ней вниз. Кантор, казалось, ничего не слышал. Он медленно двинулся в комнату, выставив вперед одно плечо, как против сильного ветра. Потом сказал что-то, неслышимое ей за визгом. Остановился, уставившись в стену между шкафом и дверью. Вскинул руки, словно собрался дирижировать оркестром. Катя от постоянного визга, казалось, уже оглохла. Поэтому наблюдала за Кантором, как в немом кино. На мгновение ей даже показалось, что стена комнаты покачнулась, повинуясь движению рук Кантора. Руки Кантора дрожали, словно он держал значительный вес. По шее стекал пот. Лампа под потолком стала помаргивать, как от перепада напряжения. Визг сменился хрипом, а потом и ровным гудением, как в трансформаторной будке. И только Катя убрала от ушей руки и выдохнула, что вроде бы самое страшное закончилось, как мужчина вдруг побледнел и стал заваливаться набок.

Рефлексы, вколоченные на экстремальной медицине, сработали безупречно. Вместо того чтобы броситься прочь от места, где происходит что-то странное, Катя вскрикнула и бросилась к нему. И тут же споткнулась обо что-то невидимое — мягкое, пушистое — и растянулась, проскользив руками по паркету. Свет моргнул, вспыхнул ярко сверхновой звездой и погас. Катя временно ослепла. Перед глазами плавали радужные пятна. Она поползла вперед, наткнулась на руку Кантора и потрясла его. Тот не двигался. Катя попыталась нащупать пульс, но из-за бешено колотящегося сердца не смогла сразу. Пол под ней начал мелко вибрировать. Катя заскулила от ужаса. А потом что-то грохнуло. Сначала Кате показалось, что опять вспыхнула лампочка. Что-то ослепило ее, и она удивленно вздохнула. Она теперь видела темную комнату совершенно четко. Предметы вокруг так и остались темными, но теперь очерчивались светлым контуром. Рядом с тем местом, где раньше стоял Кантор, на стене полыхало желто-оранжевое пятно. Сияние постепенно угасало, но все еще было такой интенсивности, что у Кати резало глаза. А потом она увидела их — больших фосфоресцирующих слизняков размером с крупную кошку. В передней части у них было круглое отверстие, полное острых игловидных зубов. Они издавали тот самый противный писк, но уже слабый, и сползались к Кантору, медленно сужая кольцо. Вот один дополз до мужчины первым и присосался к его руке. Из руки мужчины потянулась оранжевая ниточка, исчезая в полупрозрачном червяке. Было видно, как внутри она распадается на мелкие шарики и прилипает к желудку слизняка изнутри. Катю передернуло от омерзения.

Больше не размышляя, она бросилась вперед и отвесила слизняку пинка.

— А ну, пошел отсюда! — заорала она почему-то низким грудным голосом. Слизень с сочным чпоком отлепился от руки мужчины и улетел в угол. И зашипел оттуда въедливо, угрожающе, приподняв свою морду, полную игловидных зубов, над полом. Остальные ускорились, пытаясь раньше доползти до поверженного Кантора. Вот уже второй присосался к ноге мужчины, и Кате пришлось отвесить еще одного пинка. И еще, и еще. Когда нога касалась слизняка, она проходила сквозь него, как сквозь желе. В месте удара слизень начинал слабо светиться, а Катя словно окунала ногу в ледяную воду. То, что от каждого прикосновения к слизню она теряет силы, она поняла слишком поздно. У нее вдруг сильно закружилась голова, а пол поехал влево, заставив ее рухнуть рядом с Кантором. Падая, головой она угодила ему в солнечное сплетение и, возможно, это спасло их обоих. Кантор застонал и открыл глаза. Выставил руку в защитном жесте — раскрытой ладонью — перед самыми резвыми слизнями.

«Слабая защита от этой дряни», — успела подумать Катя.

Но слизняки вдруг замедлились, а потом развернулись и бросились наутек. Самый жирный и неповоротливый, оказавшийся впереди всех, вдруг начал корчиться, дымиться и издавать тот самый пронзительный писк, от которого у Кати заломило уши.

— Уходим отсюда! — Кантор подхватил девушку под руку и буквально поволок к выходу.

Самого его шатало так, что он умудрился припечатать Катю к косяку, когда проходил в дверь. Слизни не гнались за ними. Наоборот, пытались расползтись куда подальше. Но ощущение того, что, останься Катя с Кантором в квартире, выйти своими ногами они вряд ли смогли бы, все усиливалось. Замок щелкнул под непослушными пальцами девушки, и она буквально вывалилась наружу. А Кантор вдруг остановился, будто в стену врезался, и опять начал оседать вдоль стенки, не сделав буквально последнего шага.

— Кантор! — Проклиная все на свете, Катя подскочила к нему и попыталась вытащить его за порог. Задача оказалась нереальной. Мужчина был очень тяжелым. Явно не по плечу ее пятидесяти с хвостиком килограммам. А тут еще Катя бросила взгляд в сторону комнаты и охнула. На них сплошной стеной из бабушкиной комнаты надвигалась тьма. Как клубящееся облако, медленно, но неотвратимо ползущее вслед незадачливым путникам, оказавшимся в чистом поле без плащей и зонтиков.

— Кантор, — крикнула она, — ну давай, еще шаг остался!

Она поднырнула ему под руку и потянула, но безрезультатно.

— Разреши. Мне. Выйти! — с хрипом выдохнул Кантор.

— Что?! — Катя завертела головой. — Да сделай же ты хоть шаг! Осталось совсем чуть-чуть!

— Раз-ре-ши! — У мужчины начали закатываться глаза.

— Я разрешаю тебе выйти! — От ужаса и абсурдности ситуации Катя заорала так, что эхо пошло гулять по лестничным пролетам, разбегаясь вверх и вниз по этажам.

Кантор последним усилием перевалился через порог. И остался ничком лежать на лестничной клетке. Катя, вцепившись в штанину мужчины, сдвинула его ногу с дороги и поскорее захлопнула дверь. А потом и сама съехала спиной по двери, ощущая, как болит каждая косточка в ее теле. И теперь она не сможет пошевелить ни рукой, ни ногой. После темноты комнаты она плохо привыкала к люминесцентному свету. Глаза резало так, что они слезились.

— Кантор! — Катя потрясла головой, приходя в себя, и попыталась нащупать сначала пульс на шее у мужчины (он был, хоть медленный, но не поверхностный), а потом и мобильник в кармане. Надо вызвать скорую Кантору. Да и ей не помешает осмотр.

— Не надо, — прохрипел завозившийся и приподнявшийся на руках Кантор, когда она тыкала в кнопки на экране. — В психушку уедем, нам никто не поверит.

Катины пальцы зависли над гладким экраном смартфона.

— Как вы себя чувствуете? — осторожно спросила она, снова почему-то переходя на вы.

Мужчина поднялся — сначала на четвереньки, потом осторожно, словно не доверяя собственным ногам, встал. Но потом снова сел, только теперь на ступеньки лестницы, опираясь спиной о железные прутья перил.

— Нормально. — Говорил он без голоса, как будто сильно простыл или просто сорвал его. — Скоро будет лучше.

Катя тоже почувствовала, что может хотя бы отлепиться от стены и сесть не на пол, а на ступеньку по примеру Кантора.

— Что это там было?! — вернулась она к более насущным проблемам.

Кантор посмотрел на темно-коричневую дверь квартиры за ее спиной и вздохнул.

— Я же вам говорил про психоэмоциональный фон, который мы замеряем в квартирах? — Он попытался подняться, придерживаясь за перила. Кантор был бледен до синевы, под глазами залегли тени. Катя вспомнила, что уже видела его таким, когда он спускался в прошлый раз с седьмого этажа. Она еще испугалась, что ему плохо. — Вот именно этим мы и занимаемся. Плотность населения увеличивается, люди вынуждены долгое время находиться рядом друг с другом. Иногда это может выливаться вот в такие вот катаклизмы. Конечно, в это трудно поверить. И наша структура достаточно новая. Исследования только проводятся…

Он говорил и говорил. Гладко и по накатанной, словно заученный текст. И чем увереннее он держался, тем вернее Катя понимала, что он вешает ей лапшу на уши. Выверенную, обкатанную, хорошо продуманную лапшу. И ладно бы это была просто праздная болтовня где-то на прогулке. Но Катя только что потеряла дом, неужели у него не хватит уважения, чтобы сказать ей правду?!

— Прекратите! — От возмущения она даже достаточно живо вскочила на ноги. Правда, ее тут же повело, и девушке пришлось схватиться за перила. — Я же все видела! И слизней этих, и оранжевую трещину в стене!

И замолчала. Потому, что Кантор смотрел на нее так страшно, что ей захотелось заслониться руками.

— Вы видели это?! — прохрипел он.

— Д-да. — Катя отпустила перила и отступила. — Так что это было?!

Кантор вдруг закрыл лицо руками. Потом встал, достал из-за пазухи серый голыш, похожий на тот, что Катя нашла у бабушки в платяном шкафу, и бесцеремонно прижал голыш к запястью Кати. Видно было, что он ошарашен. Но делает что-то привычное, рутинное. Голыш вспыхнул зеленоватым светом и запульсировал, нагреваясь.

— Этого не может быть! Я проверял раньше, — пробормотал мужчина. — Он встряхнул камень, как градусник, и прижал его к другому запястью Кати.

Но девушка уже достаточно пришла в себя. Она отдернула руку.

— Прекратите! Что происходит?!

Однако камень уже успел отозваться на прикосновение к ее руке и опять засветился, продолжал пульсировать в руке Кантора. Тот таращился на него с ужасом. Происходило что-то ужасное и непонятное. Катя, сама не зная зачем, по стеночке отступила к своей двери. Даже с начинкой в виде полтергейста, слизней и темной тучи он сейчас стал казаться ей более спокойным местом, чем лестничная клетка, где находился Кантор.

Мужчина постоял, глубоко о чем-то задумавшись. Потом принял какое-то решение. Он потряс головой и посмотрел на нее. Катя могла поклясться, что он подавлен. А потом, будто бы через силу, Кантор показал ей корочку. Возможно, ту самую, что предъявлял в первый раз в глазок. Только теперь она не была пустой. На белом фоне пульсировал зеленоватый меч, рассекающий то ли лохматую ветку, то ли звезду. Надпись там тоже была, но таким витиеватым шрифтом, что Катя не успела ее прочесть.

— Ты арестована, ведьма! — упавшим голосом, избегая глядеть ей прямо в глаза, сообщил Кантор. — Надейся на милость и уповай на спасение! Это все, что я могу тебе посоветовать!

Ситуация была настолько абсурдной и дикой, что Катя зависла. Кантор убрал корочку, достал что-то вроде пластиковой полупрозрачной коробочки и резко шагнул к ней, пытаясь схватить ее за руку. И тогда Катя сделала самое нелогичное, что можно было сделать в этой ситуации. Пискнув, она толкнула дверь плечом, ввалилась в собственную страшную квартиру, наполненную монстрами, и захлопнула дверь за собой. Снаружи тут же раздался глухой удар. Похоже, мужчина врезался в дверь. В эти минуты Катя соображала очень быстро.

— Я запрещаю тебе входить, Кантор! — крикнула она.

На этом ее самообладание закончилось.

Она съехала спиной по двери, уселась прямо на половичок и зарыдала, уткнувшись лицом в колени.

Кантор еще что-то говорил, потом стучал. Затем все стихло. Но Катя словно впала в транс. Она сидела, погрузившись в какое-то странное состояние. По ее щекам катились слезы. Прихожая едва освещалась светом фонарей, падавшим из кухонного окна, а в комнате перед ней клубилась тьма, проблескивающая оранжевыми искрами. Иногда оттуда раздавалось едва слышное гудение, как от галогенных ламп, потом снова становилось тихо. Островок безопасности — кусочек коридора в пятне слабого оранжевого света — казался ей последним пристанищем. Откуда нет выхода. Неизвестно, сколько бы она просидела, если бы в ее кармане не завозился телефон.

На экране высветилось встревоженное лицо Лики, подсвеченное сбоку светом настольной лампы. Остальная комната тонула в темноте, как и у Кати.

— Катька! — охнула Лика. — Наконец-то! Что с тобой случилось?! Я тебе звоню, ты не берешь! Перепугалась до ужаса. Уже твоим родителям хотела набрать… Ты чего в темноте?! — Лика оборвала сама себя: — У тебя все нормально?! Ты плачешь, что ли?!

— Все в порядке, Лик. — Катя украдкой вытерла слезы. — У нас просто свет отключили. А так все нормально.

— Кэт, у тебя никогда не выходит врать, тебя лицо выдает! Говори, что случилось?! А мужик этот где? Он тебя обидел?! — Лика приблизила лицо к экрану, как будто хотела заглянуть за его кромку. — Да я его!

— Лика, — Катя бледно улыбнулась, — все в порядке! Мужик ушел, а я тут в темноте одна, вот и разнюнилась.

Губы у нее дрожали, как и голос, но помехи связи помогли успешно скрыть это.

— Спасибо, что позвонила, Лик. Посиди со мной немного, и я пойду. А может, и свет включат.

— Давай. — Лика украдкой зевнула в горсть. — А хочешь, я тебе спою?!

И, не дожидаясь Катиного согласия, затянула тихонько, почти шепотом:

— С нами солнце и луна,

Шум дождя и тишина…

Допевали они уже вместе.

Человеческая психика иногда выдает удивительные кульбиты, это им на начальной психологии подробно объясняли. Но Катя вдруг обрела если не спокойствие, то некоторую отрешенность. Она поднялась на затекшие ноги, чувствуя, как в них покалывают иголочки. Подошла к границе комнаты и, не переступая ее порога, хлопнула по выключателю.

Загорелся неяркий, словно в полнапряжения, свет.

— О, смотри, у вас свет дали! — обрадовалась Лика и опять зевнула.

— Спасибо тебе, Лик! Ты даже не представляешь, как ты меня выручила. Извини, что я тебя на полночи загрузила.

— Ага-а, — Лика зевнула, уже не скрываясь, — ну и ладушки. Давай, Катен, не хандри! Все мужики не стоят твоей слезинки. Найдем тебе такого принца — закачаешься! Ага!

— Ага, — Катя слабо улыбнулась, — буду ждать!

— Пока, Катен! — и Лика дала отбой.

Катя осторожно заглянула в комнату. Все было как обычно. Только стена в том месте, где стоял Кантор, еще слабо светилась оранжевым. Да в бабушкиной комнате продолжала клубиться черная туча, сдержанно посверкивая молниями. Но Катя почувствовала, как все поменялось. Цвета даже в приглушенном свете стали яркими, контрастными. Катя различила с десяток различных запахов и точно смогла бы сказать, какой откуда шел. Нежный и сладковатый доносился от окна. Катя почти увидела его — тоненькую ниточку, тянущуюся от букета. Оранжевый, желтый и бордовый цветки бодро стояли в вазе. Циннии, которые принес в тот раз Кантор. Даже надломленный бордовый цветок выпрямился. Катя подскочила к столу, выдернула их из вазы и помчалась на кухню. Распахнула дверцу шкафчика под раковиной и замахнулась переломить стебли и швырнуть их в ведро. Но в последний момент остановилась. Прямо-таки ощущая, как теплится в ее руках жизнь. Которую она собирается оборвать со злости. Катя медленно опустила руку. Разгладила примятые второпях лепестки, вернулась в комнату и поставила цветы в вазу. Провела рукой по головкам. И они благодарно закачались в ответ.

Комната излучала враждебность. Книжный шкаф злобно щурился. Диван набычился, скинув на пол ее любимый плед. И только бабушка с портрета смотрела печально и словно с пониманием.

— Ты знала! — скорее утвердительно сказала Катя портрету. — Ты знала и все равно передала квартиру мне! Но почему, бабушка?! Что я должна была сделать?

Бабушка ничего не ответила. В углу ворохнулось полупрозрачное пятно, похожее на клок тумана. Катя испуганно отшатнулась, но потом различила терпкий запах мокрой шерсти и влажной травы.

— Ватсон, — тихо позвала она и протянула руку к пятну.

Ватсон неласково зашипел, и Катя понятливо отдернула руку.

— Ну ты чего? Тучи этой испугался или Кантора? Так я сама их боюсь. И сама, видно, не справлюсь. Надо родителям позвонить. — Катя глянула на телефон. Часы на экране показывали начало пятого. — Ну, только попозже.

 Песня Сергея Галанина «Страна чудес» на стихи Романа Тимофеева.

Глава 9

Адреналин спадал. Кате стало зябко. Захотелось выпить теплого чаю, укрыться теплым пледом и забыть про этот кошмар. Но силы вдруг оставили ее. Ей едва хватило энергии добраться до дивана, подобрать упавший плед и, закутавшись, упасть на кровать. Уже на границе яви и сна она увидела, как Ватсон ну очень медленно переместился к дивану. Вспрыгнул на него максимально далеко от Кати, потоптался, скомпоновался в плотный клубок и затарахтел, как большой кот. Катя предпочла считать это показателем удовольствия, а не злости. И тихонько вытянула ноги, коснувшись его. Ватсон дрогнул боком, но уходить поленился. И после паузы затарахтел снова. Катя почувствовала, как согреваются ноги, и уснула.

Утром все было на удивление обыденно. Первый морозец набросал легкий узор по нижнему краю окна. Яркое солнце исполосовало комнату. В его лучах весело прыгали пылинки. Ватсон исчез, но никакой пакости не совершил. Все вазы были целы, а в кухне не журчала вода, стекающая на пол. Катя успела умиротворенно вздохнуть, взглянуть на часы, вспомнить, что сегодня выходной и можно подольше поспать, как вдруг сообразила, что ей что-то мешает. В дверь кто-то настойчиво звонил. Открывать Катя никому, кроме родителей, не собиралась. Да и им — только после звонка и когда убедится, что за дверью действительно родители. Но любопытство победило. Катя прокралась к двери, взяла бабушкину палку с львиным оголовьем и приникла к глазку.

За дверью стояла темноволосая девушка с черными цыганскими глазами в обрамлении длинных ресниц. Волосы у нее были забраны тряпичной зеленой резинкой, дутая яркая куртка была расстегнута. Словно она давно уже тут стояла и порядком запарилась. Катя подождала, но девушка не уходила. Только продолжала монотонно, через равные паузы, жать кнопку звонка.

— Кто там? — сдалась наконец Катя.

— Катя, меня зовут Шакар, и нам надо поговорить. — Голос у незнакомки был низкий, бархатный. К нему совсем не подходила ее манера двигаться. Она ни секунды не стояла спокойно. Словно на шарнирах, она то сгибала колено, то постукивала каблуком ботинка о плитку, то поправляла челку, упавшую на глаза.

Катю неприятно удивило, что Шакар знает ее имя.

— Я вас не знаю! — крикнула она и, подумав, добавила на полтона ниже: — И не открою. А если что, вызову полицию!

— Конечно, не знаешь! — непонятно почему развеселилась Шакар. — Но ты все узнаешь, если откроешь дверь и выслушаешь! Ты же знаешь уже, что без твоего разрешения никто не может переступить порог этого дома?!

Катя застыла. Оказывается, ничего не закончилось. И ей не приснились оранжевые слизни, высасывающие из Кантора силы, черная наползающая туча и сам Кантор с корочкой, объявлявший ее ведьмой.

— Говорите так! — крикнула Катя, когда смогла справиться с голосом.

— Могу и так. — Шакар прижала губы к замочной скважине и зашипела: — Но сюда в любую минуту нагрянут инквизиторы, и тогда не поздоровится ни тебе, ни мне! У нас очень мало времени! И лучше всего вообще уйти отсюда как можно скорее.

Творилось что-то жуткое. И творилось вокруг нее, вокруг Кати. Больше не слушая, что там шипит в замочную скважину Шакар, Катя отошла в комнату и набрала маму.

— Мам, мне нужна ваша помощь! — крикнула она в трубку, когда мама ответила.

— Катен, — голос у мамы был запыхавшийся, — я бегу в больницу сейчас, там Ромке надо передачу отнести, ну и с врачом поговорить. Давай вечером, а? Ты же не маленькая уже, а Ромочке сейчас витамины не помешают. Он старший же, у него семья, понимаешь? А что, кстати, у тебя случилось-то?!

— Ничего, — пробормотала Катя. И, поборов желание сразу сбросить звонок, через силу добавила: — Все в порядке, мам. Пока-пока, целую!

А потом вышла в коридор и распахнула дверь.

— Входить запрещаю! — сразу сообщила она Шакар.

— Ой, да больно надо! — хихикнула та, продолжая приплясывать, словно не с Катей поговорить хотела, а в туалет просочиться. И тут же стала серьезной. — Ты знаешь, что ты ведьма, Катя?

Слова Шакар словно вышибли землю из-под Катиных ног. Ночной кошмар, который можно было списать на переутомление и галлюцинацию от переживаний за Ромку, становился дневной обыденной реальностью. В носу у девушки защипало, на глазах выступили слезы.

— Я не ведьма!

— Ага-ага! — Шакар потянулась погладить Катю по плечу, но наткнулась на невидимую преграду и отдернула руку. — Не парься, я сама, как узнала, ревела, но мне-то бабка все обсказала, как пришел срок, ну и дар там передала.

— Я к бабушке не успела приехать в больницу, — шмыгнула носом Катя.

— Да? А как же тогда…

Внизу хлопнула дверь подъезда. Шакар отреагировала на это как кошка, на которую внезапно пшикнули водой. Подскочила и с ужасом обернулась. Послушала шаги, потом шипение лифта и лязганье железной двери этаже где-то на четвертом.

— Слушай, короче, — когда она обернулась, от ее веселости не осталось и следа, — ты ведьма, и теперь на тебя будут охотиться инквизиторы. В квартиру они не зайдут, но могут подкараулить возле. И схватят, пока ты не разобралась, что к чему. В общем, Марк меня к тебе послал. Он все и расскажет, познакомишься с нашими. Только идти надо сейчас. А еще лучше — бежать!

Подъездная дверь хлопнула еще раз, и Шакар, уже явственно побледневшая, дернулась к лестнице. Почему-то не вниз, а наверх.

— В общем, ты как хочешь, а я ухожу! Хочешь все узнать — идем! — И она стремительно, как кошка, перепрыгивая через ступени, взлетела на полпролета вверх и остановилась, заглядывая между перилами вниз и нервно сжимая кулаки.

Хлопнула дверь лифта, и он загудел, поднимаясь вверх. Но и по лестнице кто-то шел, неторопливо и четко печатая шаг.

— Хорошо, я пойду с вами, — решилась Катя, схватила куртку, рюкзак и выскочила за дверь, нащупывая в кармане ключи.

— Инквы! — Шакар крикнула это одними губами, но оттого не менее драматично, слетела вниз на полпролета, схватила Катю за руку и потащила наверх: — Бежим!

Бежала Шакар беззвучно, поближе к стене, чтобы их не видно было в колодец между пролетами. Катя едва поспевала за ней. Они выскочили на последний этаж, когда лифт открылся на Катином этаже. Веселость с Шакар скатилась, как вода со стекла. Теперь она явно трусила. Не раздумывая, Шакар полезла на чердак по хлипкой железной лесенке. На одну из ступенек какой-то ушлый курильщик, загнув крышку, прицепил банку, уже на треть полную окурков. Шакар зацепила ее ногой, и банка лязгнула о стену. Шакар на мгновение замерла и полезла дальше.

— Закрыто там, — попыталась шепотом предупредить Катя.

— Лезь скорее, я из-за тебя пропадать не хочу! — Шакар даже не обернулась.

Катя больше не спорила, поправила рюкзак и полезла следом. Шакар лязгнула чем-то и с усилием откинула чердачный люк. Тот провернулся на петлях и по всем параметрам должен был сейчас изо всей силы грохнуть по чердачному полу. Катя даже сжалась, ожидая удара, но его не последовало. Она не слышала, гонится ли за ними кто-нибудь. Сердце громко колотилось, перебивая все звуки. Из-за стука сердца она почти никаких посторонних звуков не слышала и все время ждала, что вот-вот ее за ногу (а она почти залезла наверх) схватит Кантор. То, что это будет Кантор, Катя почему-то совершенно не сомневалась.

— Руку давай! — Шакар с силой, неожиданной для такой мелкой девицы, втянула ее на чердак. И аккуратно, как хрустальную, закрыла крышку люка и задвинула какую-то ржавую щеколду. — Я тут тряпки постелила, чтобы не загремел, — похвалилась она. — Правда круто?!

— Ага.

Катя огляделась. На чердаке она была впервые. Это было длинное полутемное помещение. Над ними рядами в темноту уходили стропила. Кое-где с них свисали обрывки тряпок. Пол был усыпан щебнем и мусором. По центру по щебню были положены деревянные мостки в две доски. Справа от них торчал наполовину засыпанный мишка с оторванной лапой. Оставшаяся лапа была задрана вверх. Казалось, мишка тонет в щебеночном море. И просит о помощи. Ей бы кто сейчас помог. От нереальности ситуации у Кати кружилась голова.

— Теперь туда! — Шакар прекрасно ориентировалась на чердаке. — Только с досок не сходи — услышат!

Они пробежали всего ничего, но Шакар вдруг, против своего же совета, дернула Катю в сторону, пробежалась по щебню, подскочила к куче огромных покрышек — не иначе как от КамАЗа, — сложенных каким-то жильцом. Шакар откинула брезент, которым они были прикрыты, и юркнула внутрь. Катя могла поклясться, что места там нет даже для одной некрупной девушки, а брезент слишком короток, чтобы спрятаться под ним. Но Шакар внезапно исчезла внутри. Кате успела прийти в голову разная чертовщина — от телепортации до люка под покрышками. Тут Шакар высунулась и бесцеремонно втащила внутрь и Катю. Оказалось, что покрышки были вырезаны изнутри так, что появилась вполне приличная ниша, в которую обе девушки поместились. С минуту они сидели тихо, но ничего не происходило. У Кати зачесалась нога, она захотела развернуться, чтобы устроиться поудобнее. А заодно и спросить, что это за ерунда и долго ли им еще сидеть. Но наткнулась на яростный взгляд Шакар и замерла. И вовремя. Крышка люка, через которую они попали на чердак, откинулась. На этот раз со страшным грохотом. Но хуже было то, что одновременно с этим совсем рядом с покрышками прошуршали по щебню шаги. Катя теперь, если бы захотела, не смогла бы пошевелиться. Ее сковал ужас. Так быстро от люка до них добраться бы никто не смог. И все же кто-то был рядом. Он медленно прошел мимо. Катя даже различила дыхание. Тяжелое, как у принюхивающегося хищника. Он прошел мимо, шаркнул чем-то по брезенту и снова отошел. Со стороны люка послышались голоса.

— Нету!.. Не может… не инициирована…

Откуда на чердаке могло взяться такое гулкое эхо, Катя не знала. Но голоса плыли и двоились, как эхо в железной бочке.

Потом голоса оказались совсем рядом.

— Была?

— Нет, здесь никого…

Первый голос был Кантора, второй, низкий и хриплый, — того, кто внезапно материализовался рядом. Возле люка еще кто-то говорил, но Катя сосредоточилась на этих двоих и обратилась в слух.

— Желтый уровень?

— Скорее всего, шеф сегодня объявит. Аколитов оповестят.

— А с ведьмой что?

— Катя. Ее зовут Катя, — вдруг сказал Кантор. — Будем искать.

Шаги разошлись в разные стороны. Одни ушли вглубь чердака и затихли так же внезапно, как и появились. А вторые — к люку. Лязгнула крышка, и все стихло. Катя только сейчас ощутила, что все это время сдерживала дыхание, и глубоко вдохнула. У нее тут же застучали зубы, и она покрепче сжала челюсти, чтобы не выдать себя. Шакар словно застыла во времени. Сидела не шевелясь, не моргая и, кажется, даже не дыша. Катя ткнула ее локтем, и Шакар вздрогнула.

— Ну что, идем? — Она, отпихнув плечом Катю, протиснулась мимо нее к выходу из их импровизированного домика, повертела головой, а потом и вылезла целиком. — Чисто, выползай!

— А не услышат? — Катя осторожно высунулась. На чердаке никого не было.

— Идем. — Шакар обрела свою привычную жизнерадостность и приплясывала, ожидая свою недавнюю знакомую.

С чердака они слезли совсем не там, где заходили. Люк был другой. Они спустились на второй этаж, и Шакар потянула ее к окну.

— Дальше по пожарной, только там прыгать придется высоко, не сдрейфишь?

Катя только помотала головой. За последние два дня с ней произошло столько ужасного и непонятного, что прыжок с высоты полутора метров был самым обыденным из всего этого.

Ноги она все-таки отбила. И руки испачкала в жидкой грязи. Шакар подождала, пока она встанет и отряхнется, а потом повела ее какими-то дворами. Пару раз они пролезали между прутьями забора. Благо обе были худыми и для этого подходили. Потом оказались во дворце-колодце, Шакар, подпрыгнув, как собачка перед прогулкой, пиликнула магнитным ключом у двери подъезда и рванула вверх по лестнице.

— Ну все, считай, пришли.

Они остановились на втором этаже. Перед старой деревянной дверью с таким ветхим и древним половичком, что, казалось, сдерживает древние волокна вместе только налипшая грязь.

— Заходи, гостем будешь, вина нальешь — хозяйкой станешь, э, — с легкой усмешкой поклонилась Шакар.

Катя затормозила, но девушка неожиданно грубо ткнула ее в спину.

— Да иди ты скорее, или инквов хочешь дождаться?!

Они сидели на маленькой кухне, где едва помещался небольшой квадратный столик, который от любого движения девушек принимался трястись как припадочный. Клеенка на нем лежала старая, потрескавшаяся, бежевая в красные квадраты. Все в кухне было старое, похоже, еще советское. Катю поразил пузатый холодильник с надписью «ЗИЛ», подчеркнутой серебристой двойной полосой. Иногда он взрыкивал, заставляя Катю вздрагивать. Небольшое окно было уставлено цветами в горшках. Да так плотно, что даже свет пришлось включить, хоть за окном был самый день. Традесканции плелись вдоль рамы кверху, переползая даже на карниз. В кухне держался стойкий запах каких-то специй, такой насыщенный, что у Кати свербило в носу. Шакар быстро налила ей в пол-литровую кружку жиденького чая, настрогала косых бутербродов с толстыми заветренными кусками сыра и села на табуретке, поджав под себя ноги и обхватив руками острые колени.

— Ешь, — Шакар кивнула ей на бутерброды. — Сейчас Марк придет, он все расскажет.

Волосы у Шакар выбились из-под резинки и висели прядями вдоль лица. И не черными они оказались, а темно-коричневыми с медным отливом. Шакар неосознанно их все время поправляла. Теперь она выглядела совсем девчонкой. Маленькой испуганной девчонкой. Казалось, сейчас она нервничала даже больше, чем когда увидела инквизиторов.

— Ты сказала, ты… ведьма? — Катя осторожно взяла чашку и отхлебнула.

— Ага. — Шакар тряхнула головой и снова откинула упавшие на лицо волосы. — Да ты не бойся, ничего страшного в этом нет! На метле не летаем, на кладбище в полнолуние не гуляем. Одни плюсы. Как бабка померла, я и на школу забила. И вот год уже все нормально. Даже оценки появляются, как будто хожу. И одноклассников если спросят, скажут, что видели меня если не сегодня, так вчера точно была. С коллективным сознанием вообще легче получается, чем с индивидуальным.

— Что получается? — Катя безнадежно потрясла головой. Она давно перестала понимать, что происходит вокруг нее. И допускала, что, может быть, она сейчас, как Ромка, лежит на ступеньках подъезда без сознания, а это все ее галлюцинация. — Подожди, как — в школу?! Так сколько же тебе лет?!

— Так пятнадцать. — Шакар, не вставая с табуретки, протянула руку и взяла со столешницы у раковины сахарницу. Высыпала в свой чай пять ложек сахара с горкой, так что у Кати, наблюдавшей за ней, свело челюсти, и с наслаждением отхлебнула.

— А с кем же ты живешь? — Катя совсем по-другому посмотрела на Шакар.

— Одна. Я с бабкой жила, родителей не знаю. Теперь вот уже год сама. Марк денег на жизнь дает. Ты не думай, никаких глупостей! — вдруг выпрямилась она, — Я только поручения выполняю, как вот сегодня. Марк шутит, что я его внештатный сотрудник.

— А социальные службы разве не должны были тебя… — Катя замялась, не зная, как поделикатнее сказать про детдом.

— Говорю же, — нетерпеливо фыркнула Шакар, — коллективное бессознательное — оно гибкое и легко поддается коррекции. Потому что не сфокусировано на тебе. Ты как бы не в фокусе и легко сможешь поправить информацию в любую нужную тебе сторону. Это меня Марк научил, первым же делом!

— Так вот, значит, это и есть наша новая ведьма? — раздался за спиной Кати мягкий баритон.

Катя дернулась, ощущая, как подпрыгнуло к горлу сердце.

Глава 10

В коридоре стоял мужчина лет тридцати. Высокий, светловолосый, с карими глазами, он был, наверное, красавцем. Но Катю больше всего поразил его взгляд. Цепкий, внимательный и какой-то отчаянный. Было видно, что он устал. Белки глаз покраснели, как от недосыпа. Катя перевела взгляд на Шакар и увидела, с каким обожанием и страхом смотрит на мужчину она.

— Привет, Марк! — Шакар отмерла и заулыбалась. — Да, инквы уже висели на хвосте, но я смогла ее привести. Я молодец?!

— Ты умница! — Мужчина прошел в кухню, сразу заняв все свободное пространство, и мимоходом потрепал по голове зардевшуюся Шакар. — Что бы я без тебя делал! А теперь брысь в комнату, нам надо поговорить с Катей.

Шакар вскочила и в секунду вымелась из кухни. Мужчина сел на ее место и с легкой гримасой брезгливости отодвинул от себя чашку.

— Здравствуй, Катя, меня зовут Марк, и нам нужно очень серьезно поговорить.

— Я вся внимание, — вздохнула Катя. Она еще не определилась, как относиться к Марку, поэтому вышло резковато.

— Понимаю, — устало улыбнулся Марк. — Я представляю, как тебе сейчас тяжело. Без знаний и подготовки сразу попасть под молотки инквов. Врагу не пожелаешь.

И Марк вдруг улыбнулся так искренне и тепло, что Катя поняла, почему Шакар млеет от него. Под его обаяние было трудно не подпасть.

Марк с силой потер лицо, словно пытаясь стереть с него следы усталости. И начал говорить:

— Ты уже поняла, девочка моя, что в нашем современном мире существуют потомственные ведьмы и… колдуны. Да, это странно, неестественно и отдает бульварным желтым чтивом, но придется принять это как факт. Хотим мы этого или не хотим, но мы есть, у нас есть определенные способности, и, увы, это многим не нравится. Поэтому и существуют инквизиторы. Их служба занимается тем, что ловит и уничтожает нас.

— Что? — Катя вздрогнула так сильно, что чай из чашки, которую она держала в руках, плеснул через край на клеенку.

— Да. — Марк перестал улыбаться. — Все, что мы можем, — это находить таких, как ты, первыми, пытаться спасти из лап инквизиторов и сопротивляться. Увы, Катя, таковы факты.

— Но это же бред! — Катя потрясла головой. — Какое «ловит и уничтожает»! Мы живем в современном мире! Просто надо позвонить в полицию…

Катя наткнулась на насмешливый взгляд Марка и замолчала. Что-то такое было, совсем недавно. Она еще тогда удивилась, но времени обдумать это ей не дали. Точно! Борис Михайлович Князев, невролог от бога! В ушах Кати словно прозвучал его печальный голос: «Я все же позвонил в полицию. И…. меня попросили ничего не оформлять!»

— Да, — сказал Марк, уловив в ее глазах осознание, — увы, инквизиторы — это официальная структура, хоть и тайная. Обратившись в полицию, ты только наведешь инквизиторов на твой след. А потом ты просто исчезнешь бесследно. Полиция даже будет честно расследовать твое исчезновение. Один, два, три года. А потом сложат в папочку твое дело и уберут в архив. И на этом все закончится. — Марк хлопнул ладонью по столу, показывая, как захлопнется папка с делом об исчезновении ее, Кати.

Девушка, представлявшая все это в красках, подпрыгнула от неожиданности. Чай опять плеснул ей на руку, и она, поморщившись, отставила чашку на стол, заметив, что пальцы у нее дрожат.

— Этого не может быть, — прошептала она отчаянно. — Не может быть!

— Возвращаться в твою квартиру тебе сейчас нельзя, — вздохнул Марк. — И в институте показываться тоже. Переночуй у Шакар. Мы попробуем сбить инквов со следа. А после я расскажу тебе, что именно нужно сделать, чтобы инквизиторы навсегда отстали от таких, как ты. Это сложно, но, если мы объединимся, у нас получится. А пока отдыхай, девочка моя.

Он потрепал Катю по плечу и быстро вышел. В коридоре он что-то сказал Шакар, та ему что-то ответила, и хлопнула входная дверь. А Катя сидела как примороженная. Теперь она начала понимать выражение «пыльным мешком по голове стукнутая». Именно так она себя сейчас и ощущала: в голове гулко и пусто, вокруг все будто в мелкой пыли или тумане. А еще очень хочется, чтобы всего этого не было. Интересно, случилось бы все это, если бы она сразу отказалась от квартиры и отдала ее Ромке? Может быть, тогда она не стала бы ведьмой. Да она и не ведьма! — вдруг осенила ее мысль. Это все ошибка! Она же ничего не умеет и не знает. А следовательно…

Такое прекрасное развитие событий ее воодушевило.

— Шакар!

Катя вскочила с табуретки и бросилась в комнату, где шуршала ее новая знакомая. Та как раз застилала белье на узком коричневом диванчике. Видимо, для Кати.

— Шакар! Я же не ведьма! Это просто ошибка! Я же ничего не умею и не знаю, — крикнула Катя.

— И что? — Шакар подняла и отряхнула выроненную от крика Кати наволочку в мелкий застиранный цветочек. — Я тоже сначала ничего не умела, а потом… Потом само начало получаться. Хочешь, научу?

Она подняла руку, развернув ее ладонью вверх, и вдруг на ладони вспыхнул огонек, как от свечки. Катя ахнула.

— Смотри, правда хорошенький? — Шакар поводила рукой из стороны в сторону, и огонек затрепетал, повторяя ее движения. — Хочешь попробовать? Он не горячий!

— Нет, спасибо. — Катя разглядывала три огонька — один на ладони девушки и два отражающихся в ее черных глазах.

— Да ладно тебе, это очень просто. — Шакар прошлась своей обычной вихляющей походкой и вдруг, оступившись, охнула: — Ой, лови, а то на пол упадет — не потушим!

Она начала заваливаться набок, а Катя, замороченная странными словами, схватила огонек, выпавший из руки Шакар и летевший вниз на вытертый синтетический ковер.

Огонек, словно обрадовавшись, сам притянулся к руке Кати и прилип к ладони.

— Ой!

Огонек действительно был не горячий. Точнее, теплая точка в центре ладони, и все. А еще — ощущение уютного, неизбывного счастья оттого, что вот он, совсем рядом. Катя против воли улыбнулась.

— Ну, видишь?! — Шакар выпрямилась из, казалось бы, совершенно невозможного для удержания равновесия положения и захохотала. — А ты еще говоришь, что не ведьма! Думаешь, обычный человек провернет такой трюк?! Э? Фигушки!

— Так ты это нарочно?!

— Ага, — радостно осклабилась Шакар, — интересно было, ну и… Марк попросил.

— Очередное задание?

— Типа того!

— И как теперь его стряхнуть?! — Катя потрясла рукой, но огонек упорно следовал за ладонью.

— А никак, сожми ладонь, он сам впитается.

Катя аккуратно, стараясь не повредить такому хрупкому и теплому огоньку, медленно сжала пальцы. Огонек доверчиво растекся по ее ладони, а потом пропал, всосавшись в кожу, словно вода в песок. Девушка внимательно осмотрела руку, а потом села на свежезастеленную кровать, пытаясь осознать произошедшее. Зато Шакар сияла, приплясывая и вихляясь.

— Видишь, ты ведьма! — пищала она нарочито детским голоском. — Ведьма-ведьма! Неведьма не смогла бы поймать огонек! Да не парься! — сказала она серьезно, прекратив кривляться. — Это ведь действительно классно! Ты же можешь больше, чем обычный человек!

— Что классно?! — заорала Катя. Шакар вдруг взбесила ее до трясущихся рук. А может, и не в Шакар было дело, просто постстрессовый синдром дал себя знать. — Что за тобой гоняются инквизиторы и пытаются убить?! Что приходится прятаться и скрываться?! Бояться вернуться к себе домой?! Жить бродяжкой?!

— Да ладно тебе, все нормально будет. Марк поможет! Марк — он знаешь какой?!

В кармане Кати завозился мобильник.

— Катюш, — мамин голос звучал рассеянно, — я тут от Ромки еду, мимо тебя. Давай заеду, хоть приготовлю что-нибудь? А то ты там, небось, опять макаронами и сушками одними питаешься.

Мамин голос звучал как из другого мира, того, обычного, в котором нет убийц-инквизиторов, ведьм и колдунов. Того, где самым страшным было проспать на лекцию по опрмеду. И куда Кате больше не было пути, если она не хочет подставить никого из своих близких.

— У нас отработка в Градской, мам, — Катя брякнула первое, что ей пришло в голову. — Все выходные. Закончим совсем поздно, я, наверное, тогда к Лехе поеду.

Мама укоризненно вздохнула, услышав про Леху, но ругаться не стала. Почмокала в трубку, велела одеваться теплее и уже в зимние ботинки, а то «завтра обещают уже минус и снег».

Катя пообещала и положила трубку, чувствуя, как глаза пощипывает от скопившихся там слез. Мир для нее поделился на две половины. И все ее родственники и друзья остались там, в прежней жизни.

За окном было уже темно. Шакар света не зажигала, только шторы раздернула, и из окон лился теплый оранжевый свет фонарей.

— Ты есть будешь? А то ложись спать, сегодня у тебя так себе денечек был! — сказала она сочувственно и, дождавшись, пока Катя помотает головой на первое предложение и покивает на другое, сунула ей в руки длинную, белую и, похоже, еще бабкину ночнушку. — На, туалет рядом с кухней, а за зубной щеткой я завтра сбегаю, лады?

— Хорошо, — бесцветно сказала Катя и, быстро переодевшись, упала носом в подушку.

Голова была пустая и гулкая. Ей очень нужно было подумать над всем, что произошло сегодня, но мысли расползались, как туман под лучами солнца. А перед глазами, как только она закрывала их, зажигался хрупкий огонек на ее руке. Который не сможет держать обычный человек.

Проснулась Катя от острого чувства опасности. А еще от ультразвукового писка, который она слышала несколько раз в бабушкином доме.

Слизняка она увидела сразу. Оранжевый, влажно поблескивающий в свете фонарей из окна, он просачивался в небольшой пролом в стене комнаты. Под проломом спала Шакар, разметав волосы по подушке. Во сне она казалась совсем ребенком. Слизняк с натугой проталкивался сквозь пролом, уже наполовину нависая над Шакар, а потом потянул к ней безглазую морду с пастью, полной игловидных зубов.

— А ну, пошел отсюда! — зарычала Катя, чувствуя, как в ней просыпается глухая ненависть к этой твари.

Она подскочила к стене, схватила толстую книгу и дала твари смачного шлепка. Тот заверещал еще противнее, но вместо того чтобы всосаться обратно, от удара вылетел целиком и упал на пол. Был он размером со среднюю собаку.

— Пошел вон, тварь! — низким грубым голосом зарычала Катя, стараясь и напугать тварь, и не разбудить Шакар. И пнула его.

Как и в прошлый раз, ее ногу в месте удара окатило холодом. Но слизняк испугался и бросился наутек, спасаясь за креслом, в котором кто-то сидел. Катя успела еще раз пнуть его, и только потом увидела темную фигуру в кресле и заорала в полный голос.

— Тише, тише! — Марк сидел в кресле, как на представлении. Сейчас он был в темном костюме и с тростью, на которую опирался подбородком, подставив под него сложенные на оголовье трости руки. Он явно наслаждался зрелищем.

Слизняк забился за кресло, попискивая. Один в один собачка, жалующаяся хозяину на истеричную дуру, ни с того ни с сего пнувшую его.

— Ах ты ж… — Катя сказала слова, которые в принципе девушка не должна была знать, а потом бросилась к кровати и завернулась в простыню поверх ночнушки. — Что вы здесь делаете?! — рявкнула она, еще не отойдя от боя со слизняком.

А потом вдруг осознала, что шума они произвели много, а Шакар так и продолжала лежать не шевелясь и, кажется, даже не дыша. Страшная догадка окатила ее ледяной водой: неужели слизняк все же добрался до Шакар раньше? А может, он был не один? Она бросилась к ней, но голос Марка остановил ее:

— Не переживай, она спит. Просто крепче, чем обычно. — Он продолжал сидеть в кресле, откинувшись на спинку. Слизняк под его креслом слабо фосфоресцировал. — Разговор предстоит серьезный, а она совсем еще ребенок.

В ситуации полного абсурда нужно либо принимать условия игры, либо сходить с ума. До этого момента Кате как-то удавалось удерживаться на той грани реальности, где есть обычный мир, а все его странности как-то объяснимы. Но сейчас она вдруг осознала, что всё. Сначала разговор с мамой, потом слизняк, лезущий из стены, чрезмерно крепкий сон Шакар — все это сложилось вдруг в ту критическую массу, которая перевесила чашечку весов с гирькой «вера» на другую сторону. И она абсолютно ясно поняла, что все, что происходит вокруг нее, действительная и абсолютная правда. И придется с этим как-то жить. И она действительно больше не студентка-медичка, а ведьма, за которой охотятся инквизиторы. И вдруг именно это знание успокоило ее. Теперь, когда она поверила, можно было перестать метаться и начать думать, как жить дальше. Катя вздохнула, повязала простыню сбоку узлом на манер сарафана и села на диван, сцепив руки и только сейчас заметив, как они дрожат.

— Ладно, давайте поговорим, — сказала она.

— Твоя бабка была сильной ведьмой, — после небольшой паузы начал Марк. — Дар она передала тебе, хоть и не представляю как. Ведь инквы постарались, чтобы ты не успела с ней встретиться до ее кончины.

— Инквизиторы?! — Катя почувствовала, как сами собой сжались кулаки. — Но как они это устроили?!

— Неважно, — отмахнулся Марк.

— Нет уж! — вдруг уперлась Катя. Она снова как наяву увидела грязное стекло электрички, перечеркнутое косыми нитями дождя, свои побелевшие костяшки пальцев на поручне — «Скорее же, ну!», длинный эскалатор, по которому она бежала, задыхаясь, и пустую палату, пахнущую травами, со свернутым уже матрасом, — и на ее глазах выступили слезы. А еще она почувствовала, как злое отчаяние затапливает ее. — Мне нужно это знать!

— Ну хорошо! — поморщился Марк. — Сама вспомни цепочку событий, предшествующую твоей поездке. Скорее всего, были там какие-то странности.

Катя зажмурилась. Были. Сначала у Сашки родаки получили какую-то суперпутевку и уехали, оставив на все выходные его одного. Тусоваться собирались на квартире, но родители позвонили, попросили сгонять на дачу. Что-то там было — то ли дверь забыли закрыть, то ли ключи выронили, надо найти. Лехе друган вернул долг, а за задержку подогнал ящик хорошего вина. Катя отказывалась, но Леха уж больно просил. И она решила — всего на один вечер. Переночует и на первой электричке… А потом был звонок мамы.

— Вот оно как! — тихо сказала она низким голосом, зло прищурившись. — Значит, инквизиторы решили, что могут распоряжаться судьбами…

И поймала на себе очень довольный взгляд Марка.

— Ты настоящая внучка Ираиды, — сказал он. — Но сейчас нужно другое. Инквы обнаружили твое исчезновение. Сегодня объявлен желтый уровень опасности. И теперь тебя будут искать. А сил и возможностей у них гораздо больше, чем у нас. Медлить сейчас смертельно опасно, и поэтому нам срочно нужно попасть в квартиру твоей бабки.

— Зачем? — удивилась Катя.

— Я не стал бы тебя дергать среди ночи, девочка моя, — Марк тепло улыбнулся, — но ситуация складывается действительно критическая. Шакар брать с собой не будем. Собирайся, я все расскажу тебе по дороге. — Марк кивнул ей и вышел, не дожидаясь ответа.

Катя пометалась по комнате, натянула в полумраке джинсы и кофту, посмотрела на спящую Шакар и вышла. Мужчина ожидал ее в коридоре. Он был уже в черном кожаном плаще. Трость с металлическим оголовьем и гладко зачесанные русые волосы дополняли образ. То ли ганстер, то ли… Додумать Катя не успела. Марк кивнул ей и открыл дверь.

— Подожди, — Катя вдруг затормозила. — А как же слизняк? Там же Шакар спит!

Мгновение Марк смотрел на нее, вспоминая, о чем речь, а потом мотнул головой, сообразив.

— А, ты об этом? Ну ладно, сейчас.

Он, как был в ботинках, шагнул в комнату и протянул руку к только что высунувшемуся из-под кресла слизняку. Тот задергался, заверещал своим противным ультразвуковым визгом и вдруг лопнул, истаяв зеленоватым дымком.

— Ну вот и все. — Марк махнул рукой, словно стряхивая с кисти что-то прилипшее и противное, и вышел за дверь. Катя, ошарашенная, вышла следом.

Глава 11

Заговорила она только в машине.

— Зачем же так?

— Ты про сосуна, что ли? — рассеянно переспросил Марк, больше внимания уделяя дороге, чем девушке рядом. — Не оставлять же его со спящей Шакар.

— Но разве нельзя было его как-то… погуманнее?

И правда, машин было много для ночи. На приборной доске часы показывали начало третьего, а на каждом светофоре тут же выстраивался длинный хвост.

— Куда они все? — удивилась Катя.

— Желтый уровень, — с непонятной Кате удовлетворенностью произнес Марк. — Сейчас многие тревожатся и пытаются забыться. То ли еще будет!

Какой-то лихач вдруг решил перестроиться перед их машиной. Марк резко затормозил. Катя уперлась рукой в бардачок, попав рукой в кнопку. Дверца плавно уехала вниз. Наученная горьким опытом езды на пассажирском сиденье папиной «Нексии», Катя торопливо придержала дверцу бардачка, ожидая, что сейчас из него посыплется куча мелочовки, которую всё руки не доходят разложить по местам, а жадность не дает выкинуть.

Но из бардачка Марка ничего не посыпалось. Катя так удивилась, что невежливо уставилась внутрь. Там почти ничего и не было. Только на темной поролоновой подложке лежала картина в простой деревянной рамке. Тонкий профиль женщины — нос с горбинкой и черные волосы с рыжим отливом — на фоне оранжевого рассвета, избушки и леса — тех самых, которые всегда рисовал на своих психоделических картинах сосед-художник.

— Ой, это вы не у Карла Яковлевича заказывали? — удивилась, Катя. — Уж больно пейзаж знакомый.

— Закрой бардачок, — сквозь зубы и крайне неприветливо вдруг прошипел Марк. — На развале как-то по случаю купил.

Катя удивленно обернулась на мужчину, у которого так резко поменялось настроение, но бардачок захлопнула. Мало ли у кого какие секреты. Ей бы со своими проблемами разобраться.

К дому Кати Марк подъезжать не стал. Остановился в переулке на противоположной стороне Маршала Бирюзова и вышел из машины. Окна Катиной квартиры были темными. А вот у художника напротив за красной шторой теплился огонек. То ли кто-то свечу зажег, то ли ночник. Катя видела у Карла Яковлевича такой на стене — в виде свечки в бронзовом подсвечнике. Только вместо фитиля была вкручена маленькая лампочка, светившая неярким дрожащим светом.

— Идем! — Марка осмотр удовлетворил, и он потянул ее за руку.

Во двор они вошли в полной темноте. Только слабые приподъездные лампы пытались отвоевать у мрака хоть немного пространства. Но проигрывали сражение. К ночи действительно подморозило, в воздухе кружились редкие снежинки. Бордюры опушились снежной кромкой и были похожи на разметку на взлетном поле. Марк потянул Катю мимо ее подъезда к соседнему.

— Побережемся, — шепнул он. Трость он прихватил с собой и теперь аккуратно постукивал ею под ногами, будто проверяя, можно ли ступить дальше.

Лифт холодно щелкнул пастью и отвез их на последний этаж. Марк, как само собой разумеющееся, подтолкнул девушку к лестнице на чердак. Они пробирались по чердаку тем же путем, что и Катя с Шакар, но теперь в обратную сторону. Чердак освещала только одна лампочка где-то далеко впереди. Но от этого там было страшнее, чем если бы была полная темнота. В этом призрачном давящем свете все предметы казались огромными. Тряпки, свисавшие со стропил, напоминали привидений, зависших в воздухе. Катя сама не заметила, как догнала Марка и ухватила его за его руку.

— Зачем мы сюда пришли? — прошептала она, чувствуя, как позорно дрожит нижняя губа.

— Инквы могут контролировать подъезд. — Марк опустился на колени перед люком и бережно приоткрыл его. С минуту смотрел и даже, кажется, принюхивался через образовавшуюся щель, потом уже смело откинул крышку и принялся спускаться, буркнув Кате: — Идем.

Вообще, чем ближе они подходили к Катиной квартире, тем суше и холоднее становился голос Марка. Как будто он сосредотачивался, готовясь к бою. И от этого у Кати ползли по спине мурашки.

— Что нам нужно сделать? — спросила она. Они стояли на площадке седьмого этажа. Дом стоял пустой, тихий и гулкий. Катя даже видела с этой точки дверь своей квартиры, сжимая в пальцах ключ. Но Марк все медлил.

— Тебе — ничего. — Он все же начал осторожно спускаться, пропустив ее вперед и держась ближе к стене. — Только разреши мне пройти в твою квартиру. Поверь, ты спасешь этим немало жизней.

На площадке между пролетами он окончательно остановился и кивнул ей — мол, иди. Зачем-то достал из кармана и повязал на лицо черный платок на манер американских ковбоев. Катя стала спускаться, ощущая, как дрожат коленки. Руки тоже дрожали. Катя потянулась ключом к замочной скважине, чувствуя себя вором, пытающимся вскрыть чужое жилье. Шагов за спиной она не услышала.

— Добрый день!

Голос за ее спиной, близкий, знакомый и неожиданный, сработал, как выстрелившая у уха хлопушка. Катя выронила ключ и с ужасом обернулась. За ее спиной стоял Кантор. Девушка прижалась к двери.

— Простите, что напугал вас, нам надо поговорить.

Он выглядел мрачнее обычного, но и только. Дверь художника оказалась приоткрытой. И Кантор, видимо, вышел оттуда.

Наверное, стоило поговорить с Кантором, выслушать его просьбу, а потом скрыться за дверью квартиры и подождать, пока он уйдет. Но она запаниковала. Взгляд ее метнулся вверх по лестничному пролету, туда, где стоял Марк. Всего на секунду, но этого хватило. Кантор, мгновенно подобравшись, проследил ее взгляд, а потом бросился вверх по лестнице. Топот ног, вскрик, удар, еще удар. И ни одного слова. Похоже, мужчины в представлении друг другу не нуждались. Катя пискнула и зажмурилась, разрываясь между желанием юркнуть в квартиру, зажимая уши руками и уговаривая себя, что ничего не было, и необходимостью пробежать хотя бы несколько ступенек вверх, чтобы увидеть, что же там происходит. В те несколько секунд, пока она разрывалась между этими двумя желаниями, что-то изменилось. Звуков стало как-то слишком много для двоих дерущихся мужчин. Катя разжмурилась и успела увидеть, как мимо нее промчались вверх по лестнице еще двое парней в неприметных серых куртках и с одинаковыми прическами. Таких увидишь в толпе и через минуту не вспомнишь. Один из них задел ее рукой, пробегая мимо, но даже не обернулся. А потом раздались удар, вскрик, и наступила нехорошая тишина. Катя только успела поднять ключ и снова застыла, сжимая его в ладони, как мышь с корочкой хлеба. По лестнице, очень довольный собой, спускался Марк, постукивая тростью. Платок закрывал ему рот, но девушка могла бы поклясться, что он улыбается. Следом за ним два парня в серых куртках тащили Кантора. Тот пытался вырваться, но силы были неравны, к тому же левый так хитро заворачивал ему руку, что движения инквизитора были очень ограниченны. Под носом у Кантора была размазана кровь.

— Катя, ты видишь, что счет идет уже на минуты. Инквизиторы сейчас будут здесь. Разреши мне зайти в квартиру, и мы сможем обойти их, девочка моя!

Марк снова был спокоен, уверен и участлив. Но он еще не до конца отошел от схватки с Кантором, и голос его подрагивал. А еще в его голосе слышалось странное самодовольство, как будто возможность причинить боль инквизитору принесла ему ни с чем не сравнимую радость. Возможно, именно поэтому Катя замешкалась. Она подняла глаза на Марка.

— Катя, не впускай его, он… — прохрипел Кантор, тяжело дыша. Продолжить ему не дали: рот ему зажал один из мужчин, но инквизитор вдруг извернулся и, мотнув головой, успел закончить: — некромант!

А потом крик захлебнулся, потому что Марк развернулся и ударил его зло, наотмашь по лицу, по губам, чтобы заткнуть ему рот. И этот удар — не только для того, чтобы Кантор замолчал, а из жестокого удовольствия — решил дело. Маска спасителя пошла трещинами и с шелестом осыпалась. Перед ней стоял хищник, жестокий и злой хищник.

— Разреши мне войти, Катя! — отделяя каждое слово, процедил Марк.

Он по Катиным глазам понял, что притворяться больше нет смысла. Такого ужаса девушка не испытывала никогда. К ней приближался убийца. Это было написано на его лице. Наверное, только от этого инфернального ужаса Катя каким-то немыслимым для нее самой финтом смогла попасть ключом в замочную скважину, держа руку за спиной. И страшно медленно начала падать через порог квартиры, беспомощно наблюдая, как в замедленной съемке, как к ее горлу медленно-медленно тянется растопыренная пятерня Марка. Не дотянулась какой-то сантиметр и уперлась в невидимую преграду. Катя упала на спину и тут же откатилась подальше от двери. Марк ударил по невидимой преграде, и его кулак отскочил, как от резины. И время снова пошло как обычно.

— Так! — Он отошел назад и деловито прокрутилтрость. — Не впустишь?

У Кати от ужаса происходящего пережало горло, и она только молча помотала головой.

— Ладно. — Марк еще раз прошелся туда-сюда по площадке, унимая эмоции, а потом, видимо, так и не успокоившись, развернулся и всадил кулак под дых Кантору. Тот согнулся, повиснув на руках у парней.

Катя же вскрикнула, закрыв на мгновение лицо руками, как будто удар пришелся по ней. Кантор обмяк, то ли собираясь с силами, то ли потеряв сознание. С разбитых губ капала кровь, оставляя на плитке лифтовой площадки яркие капли. Катя не боялась крови и спокойно относилась к боли, как к своей, так и к чужой. В приемном травмпункта, где она проходила практику, к такому быстро привыкаешь. Но она никогда не могла привыкнуть к бессмысленной жестокости. Ее ужасали издевательства над более слабым, тем, кто не мог ответить.

…Еще в детстве в этом самом дворе она увидела, как два взрослых пацана поймали подвального котенка и вяжут ему лапы, переднюю к задней.

— Отпустите его, — попросила она.

Но мучители только обидно расхохотались. И принялись тыкать палкой котенку в морду, заставляя подняться на лапы. Отчаянный писк котенка вдруг слился для нее в один ультразвуковой визг. Ее накрыла темнота…

Когда Катя пришла в себя, костяшки пальцев у нее нещадно болели. А сама она держала котенка, бережно снимая с лап веревку.

— Идиотка бешеная! — заорали пацаны издалека, но, как только она пошла в их сторону, бросились наутек. На руке одного кровоточил укус. У другого была разбита губа и заплывал глаз...

Такого с ней никогда раньше не было, и Катя побоялась рассказывать об этом бабушке…

— Ага. — Марк, оказывается, все это время внимательно смотрел на нее. — Ну что ж…

Он подошел к Кантору и, схватив его за волосы, заставил поднять голову. А потом приставил к шее нож. Катя застыла, боясь вдохнуть и с ужасом наблюдая, как натягивается кожа на шее под ножом.

— Разреши. Мне. Войти! — раздельно произнес Марк. — Иначе инкв умрет.

Его охранники смотрели неуверенно. Видимо, убийство никак не входило в их планы. Но Марк не видел их взглядов, смотря Кате в глаза.

— Нет, — прохрипел Кантор, — не впускай его. Не смей этого делать!

Но Катя больше не могла этого видеть. И когда из-под ножа скатилась капля крови, зажмурилась и заорала:

— Марк! Отпусти его, и я…

«Не пускай, — толкнулся вдруг у нее в голове бестелесный голос, — два умрете».

И тогда она сделала самое глупое, что могла сделать в этой ситуации. Она выскочила на лестничную площадку из такой безопасной для нее квартиры и с кулаками бросилась на Марка, больше не владея собой.

— Не смей, ты! Мерзкий уб… — Больше она ничего не успела крикнуть. Марк до обидного легко перехватил ее и, держа одной рукой, прижал к себе спиной. А другой приставил нож к ее шее.

— Ну что, ведьма? — шепнул он ей, легонько проведя лезвием по шее. — Не дури, иди открой дверь и разреши мне войти!

Он подтолкнул девушку к двери, не выпуская ее плеча. Катя сделала два неуверенных шага и остановилась.

Во всем доме стояла предутренняя сонная тишина. Странная это была тишина. Со времени ее внезапной встречи с Кантором они шумели очень громко. Кричали, дрались. И никто из соседей не вышел узнать, что случилось. Даже просто в полицию не позвонили. Казалось, дом вымер.

И в этой тишине Катя услышала вскрик и звук удара. Марк тоже услышал и успел обернуться, оттолкнув Катю. Кантор, освободившись от захвата подельников Марка, бросился на него, и мужчины сцепились, пытаясь подмять противника. Нож со звоном улетел в сторону. Один из охранников полулежал, упираясь спиной в стену, рядом с дверью Карла Яковлевича. Другой только что поднялся с пола и примеривался, чтобы поудачней вцепиться Кантору в шею.

Сделать Катя ничего не могла, да и не успевала. Даже просто проскочить к лестнице и бежать звать на помощь. От лестницы ее отгораживали Кантор с Марком. Она просто завизжала изо всех сил. Стиснув острые кулачки и прижав руки к груди. Визг оглушил ее саму. Грохнул и пошел гулять эхом от стены к стене. Готовившийся к броску охранник вздрогнул и потерял нужное мгновение. У Кантора в этот момент подвернулась нога, его мотнуло вбок. Марк, сразу же оценив ситуацию и то, что противник находится в неустойчивом равновесии, бросился вперед, надеясь завершить начатое. И в этот миг Катя подскочила к Кантору, схватила его за куртку и резко потянула на себя. Ни удержать Кантора от падения, ни поддержать она не смогла бы. Слишком неравны были весовые категории. Она и не пыталась. Просто чуть-чуть перенаправила его падение. Не вбок, а вперед. И шепнула ему: «Разрешаю!» Кантор споткнулся о порожек ее квартиры, и они кубарем покатились внутрь. Причем Кантор то ли задел ее в падении, то ли она сама приложилась о стену. Но в голове загудело от удара. А перед глазами поплыли темные пятна. Кантор был уже на ногах. Стоял перед дверью. За которой его отражением — таким же побитым и злым — стоял Марк. Оба мужчины тяжело дышали и с ненавистью смотрели друг на друга.

Платок с лица Марка во время драки слетел. По лбу шла набухающая кровью царапина. Кроме того, Катя с немалым удовлетворением увидела, что Кантор, вольно или невольно, сумел отомстить. Нижняя губа у Марка была разбита, и из нее по подбородку стекала кровь.

Мужчины смотрели со все возрастающей ненавистью. И они явно знали друг друга.

— Ты! — прошипел Кантор так страшно, что у Кати мурашки высыпали. — Ты жив?!

— Да, друг мой! Помощь хорошей ведьмы бывает неоценимой. Тебе ли не знать?!

Каждое слово их диалога было наполнено глубоким смыслом, понятным только им одним. Катя видела Кантора в профиль. Но даже с этой позиции она заметила, как помертвело его лицо. У него даже скулы заострились.

— А ты, я вижу, снова решил наступить на те же грабли?! — Марк с кривой усмешкой кивнул на Катю.

— Не надейся! — Кантор головы к девушке не повернул, не отводя взгляда от Марка, но понял, о чем речь. — Этого больше не повторится!

— Ну что ж, удачи, инквизитор! Надеюсь, она будет скудной и недолгой, а эта девка уморит тебя раньше, чем ты должен сдохнуть сам. — Марк сделал непонятный жест, кончиками двух пальцев коснувшись горла, а потом отдернув руку в сторону. Развернулся и в сопровождении своих подельников двинулся вниз по лестнице, прихрамывая на левую ногу. На Катю он даже не взглянул.

Кантор дождался, когда затихнут шаги внизу, захлопнул дверь и схватился за телефон. Набрал номер раз, другой, потом глянул на экран, чертыхнулся и ушел на кухню, не снимая кроссовок. Подать Кате руку, чтобы помочь подняться, он и не подумал. И лицо у него было такое, что Катя всерьез засомневалась, стоило ли пытаться спасать этого самого инквизитора и давать ему разрешение зайти в квартиру.

Когда она вошла в кухню, Кантор стоял спиной к ней у окна, сунув руки в карманы. Свет он не зажег, и Катя видела только его силуэт на фоне светлеющего неба. На звук ее шагов он не обернулся.

— Почему ты разрешила мне войти? — спросил он мрачно и тихо.

Катя села на стул и налила себе воды. То ли от стресса, то ли от удара о стену кружилась голова. Чашка в руке дрожала.

— Потому, что иначе он бы убил тебя, — сказала она и прикрыла глаза, опираясь затылком о стену.

Глава 12

Кате показалось, что в комнате что-то загудело и заскреблось.

«Сейчас, наверное, часа четыре», — прикинула она и вытащила телефон из заднего кармана джинсов. И обнаружила, что тот не пережил бурных событий сегодняшней ночи. По экрану наискосок шла трещина. А на нажатие кнопок он не реагировал. На фоне неба уже можно было рассмотреть ветви, качающиеся за окном под ветром.

— Я ненавижу ведьм, — медленно сказал мужчина. — И я поклялся, что ни одна ведьма больше не уйдет от меня. Я должен задержать тебя и доставить в Управление.

— А потом я исчезну, и никто меня больше не найдет? — горько спросила она.

— Нет. — Кантор удивленно обернулся. — Ты подпишешь соглашение, тебе повесят блокиратор на руку. Ну, это такой блокирующий способности браслет. — Он посмотрел на ее тонкое запястье. — Можно тебе красивый серебряный подобрать. Он не тяжелый. И будешь отмечаться в Управлении раз в месяц. И ты будешь жить как обычный человек! Как раньше, без… без всего этого!

— А что будет, если я откажусь идти с тобой?

Кантор снова отвернулся, усиленно рассматривая что-то за окном. Ничего интересного за окном не было, Катя специально глянула. Только ветки качались да редкие снежинки пролетали.

— Мне придется привести тебя силой. Я не могу оставить тебя свободной. Это слишком опасно… для общества.

На кухню опустилась тишина. Лишь изредка за окном слышался шелест шин автомобилей ранних пташек, спешащих на работу, да из бабушкиной комнаты все громче гудело. Иногда Кате даже мерещились оранжевые сполохи. Но идти проверять она не хотела. Сейчас ей вообще ничего не хотелось. Все тело болело. Катя щелкнула чайником и достала свою чашку. Подумала и поставила вторую. Сыпанула с горкой пару ложек кофе, залила кипятком и плеснула молока. Подвинула вторую чашку на другой край стола, но предлагать Кантору кофе не стала. Сам возьмет, если захочет. Кантор привередничать не стал и сел за стол. Двигался он так же замедленно, как и Катя, а еще кривился на один бок — видимо, отбил то ли в драке, то ли при падении. От горячего губа у него снова начала кровить, и, наверное, ее щипало, потому что Кантор морщился от каждого глотка.

От кофе бодрости у Кати прибавилось и даже голова прояснилась. А еще проснулась откуда-то взявшаяся вдруг злость. Не отчаяние, а именно злость. Она посмотрела на Кантора, сгорбившегося по другую сторону стола. В утренних сумерках его глаза казались черными провалами.

— А что, моя бабушка тоже носила такой браслет? — спросила вдруг она.

Кантор долго молчал, допивая кофе, но потом все же ответил:

— Нет, у Ираиды были особые договоренности с Управлением.

— Так, может, и мне договориться? — Злость поднималась, затопляя ее всю, — на ситуацию, на мужчину, который предлагает ей потерю свободы в обмен на серебряную побрякушку. На всех этих темных личностей, которые крутятся у бабушкиной квартиры и никак не хотят оставить ее и Катю в покое.

— Нет. Такого больше не повторится, — уверенно сказал Кантор.

И Кате сразу стало понятно, что это дело давно решенное. И, видимо, много раз обговоренное.

— Зачем ты и Марк хотели попасть в мою квартиру? — резко спросила она.

Кантор удивленно поднял на нее глаза. Катя больше не могла усидеть на месте. Вскочила. И чтобы хоть чем-то занять руки, схватила чашки и потащила их к раковине.

Чашки звякнули. Руки у нее дрожали, но уже не от усталости или стресса, а от злости. Катя сама испугалась, не понимая, что происходит. Однако сейчас она готова была вцепиться в лицо Кантору и выцарапать ему глаза. Гул из комнаты усилился.

— Здесь место силы. Третий уровень, — тихо сказал Кантор. — Рай для некроманта.

— Некроманта? — Катя попыталась одновременно посмотреть на Кантора и вслепую поставить посуду в раковину. Промахнувшись, сильно стукнула одной из чашек по стенке раковины. По белому боку чашки поползла змеистая трещина. Катя закусила губу от обиды — это была ее любимая.

— Марк — некромант. — Кантор вдруг встал, а Катя разом растеряла свою злость и смелость. Мужчина был гораздо больше и крупнее нее. — Что он здесь хотел сделать и почему ему так важно было попасть сюда, я не знаю. Но то, что он появился здесь, ничего хорошего не сулит. Мне нужно срочно предупредить… мое руководство. Я не хочу принуждать тебя, поэтому давай ты просто пойдешь со мной. Все ведьмы должны состоять на учете в Управлении.

— Ну уж нет! — Катя и сама не понимала, почему она так противится. Всегда максимально законопослушная (ни разу даже шпаргалок не писала), она вдруг обрела самой ей непонятное упрямство.

— Но послушай…

— Нет! — рыкнула она.

Со стороны они, наверное, выглядели бы забавно — костлявый цыпленок против крупного пса.

— Извини, но у меня нет времени тебя уговаривать! — Кантор попытался схватить ее за плечо, но Катя отпрыгнула.

— А я ведь спасла тебе жизнь, инквизитор! — вдруг рявкнула она.

Почему такими пафосными словами и таким низким голосом это получилось, она и сама не поняла. Но Кантор вдруг замер. Секунд тридцать он стоял неподвижно. Потом помотал головой.

— Я дал слово, — с усилием сказал он и снова двинулся на нее. В узкой кухне места для маневра не было. Катя попятилась от него в коридор. Кантор шагнул следом. Но вдруг из комнаты выкатилось и затопило полкоридора темное дымное облако. Катя его ощутила как обычный туман. То есть никак. Облако прошло через нее, не причинив ей вреда. А вот Кантору досталось. Черное облако сбило его с ног и прокатило по полу. И, кажется, теперь он изрядно приложился. Потому что на ноги он встал неуверенно. И помотал головой, приходя в себя. Облако, как морской прибой, тут же откатилось обратно в комнату. Катя с опаской заглянула туда, но увидела там только клубящуюся мглу с оранжевыми проблесками.

— Квартира защищает тебя, — почему-то с явным облегчением в голосе сказал Кантор. Подходить ближе он теперь не рисковал, так и стоял на коврике у двери, куда отодвинула его дымная волна. — И я ничего не смогу сделать.

— Тогда уходи! — Катя произнесла это и поняла, что не хочет, чтобы Кантор ушел. Потому что он был единственный, кто мог объяснить ей хоть что-то в этом сумасшедшем мире ведьм, инквизиторов и некромантов. Но ему обязательно нужно было арестовать ее. — Немедленно уходи! — заорала она.

Кантор еще раз внимательно посмотрел на нее, словно запоминая, и вышел за дверь.

Они стояли, разделенные невидимой преградой — он на лестничной площадке, она в квартире, — и молчали. Кате хотелось задать тысячу вопросов, чтобы понять, как ей жить дальше. Но сформулировать не получалось ни одного. Потому что она знала: на все, что ей приходило в голову, она получит один ответ — «ты должна добровольно пойти со мной и сдаться инквизиции». И она понятия не имела, почему она готова была на все, чтобы этого не случилось. В какой-то момент она подняла руку и повернула ее ладонью вверх. Она хотела попробовать, загорится ли у нее на ладони огонек, как тогда у Шакар. Впоследствии Катя попыталась воспроизвести цепочку мыслей, которые привели ее к этому. Возможно, там было что-то вроде «я не хочу попасть к инквизиторам, потому что тогда я потеряю способности — но у меня их никогда и не было — но огонек у Шакар я же смогла подхватить…» Катя развернула ладонь вверх и представила то упоительное чувство теплого живого огонька в ладони. И он тут же вспыхнул. Катя ахнула от восторга. У нее получилось! А потом она перевела взгляд на Кантора и замерла. Он смотрел на огонь так, как будто это была ядовитая змея, — с омерзением и ненавистью.

Потом он попятился, не отводя от огня взгляда.

— Ты — ведьма! — сказал он, убеждая то ли ее, то ли себя. — Ты ведьма, и ничем этого не изменить!

И, больше ничего не говоря, он бросился вниз по ступеням. Катя печально прослушала дробный топот, хлопок двери, а потом так же, как и Кантор ранее, захлопнула дверь. И пошла в комнату. И только зайдя, сообразила, что в комнате сейчас должны быть черное дымное облако и другая чертовщина. Но комната была как комната. Абсолютно обычная. Разве что у бабушки в спальне дымка небольшая висела. Как туман, уже расползающийся под лучами утреннего солнца. Но скоро исчезла и она.

Ноги Катю больше не держали. Она еле доплелась до дивана и упала на него. Хотела поплакать, жалея себя, но слез не было.

Катя полежала, глядя в потолок, сокрушаясь о своей загубленной молодой жизни. Потом, позабыв, что телефон разбит, вытащила его из кармана, нажала на запуск. К ее удивлению, экран вдруг осветился и телефон начал прогружаться. А после того как прогрузил все программы, тут же обвесился значками пропущенных звонков. И все от мамы.

Телефон показывал полдевятого, солнце в мареве облаков подтверждало показания телефона. Катя набрала маме.

— Катюш! — тут же ответила та, словно сидела с телефоном в руках и пальцем на кнопке ответа. — Ты все еще у Лешеньки?

Кате понадобилось секунд двадцать, чтобы вспомнить, про какого Лешу идет речь. И что она наплела маме во время ее звонка у Шакар.

— У како… А, да, у Леши. Мамуль, что-то срочное?

— Тут к тебе кавалер заходил, — понизив голос до громового шепота, сообщила мама. — Интересный какой, Катюш, только очень уж он старше тебя! Тебе не кажется? Привет тебе передавал.

— Что за кавалер? — Катя почему-то сразу подумала на Кантора. Но зачем ему это?

— Красивый такой, в черном плаще кожаном. Знаешь, сколько такие сейчас в «Ламоде» стоят?! Жалел, что тебя не застал. Я сказала, что тебя по другому адресу надо искать. Что ж ты ему не сказала, что переехала? Мы с папой сегодня к Ромке, я суп приготовила, если есть хочешь, заезжай, ключи, если что, у тебя есть! Закрою на нижний! Целую! — Мама почмокала в трубку, изображая поцелуи, и, когда Катя уже готовилась нажать кнопку отбоя, добавила: — А, вспомнила, Марк его зовут.

В трубке послышались короткие гудки. Катя вскочила, отшвырнув трубку, как будто из нее могла высунуться рука Марка и схватить ее за шею. Побегала по комнате, чувствуя, как прерывается дыхание. Потом заставила себя остановиться и успокоиться. Она пошла на кухню, нарочито медленно, хотя сердце колотилось где-то у горла, заварила себе кофе. Поморщилась, потому что заваривать пришлось в чашке, из которой пил Кантор. Катя ее помыла, даже кипятком обдала, но все же. Вдруг инквизиторство воздушно-капельным путем передается. Станет такой же бездушной сволочью. Сделала себе бутерброд, а потом села за стол и задумалась.

Итак, Марк явно дал понять, что под прицелом оказались ее близкие. Не пустит в квартиру Марка — и с родителями может что-то случиться. И хотя тело требовало немедленно вскочить и бежать, хоть куда-нибудь, Катя медленно вытащила из сумки тетрадку и ручку и села записывать все, что она успела узнать. Потом рисовать стрелочки, пытаясь соединить события и людей. Потом разобраться, что же она тут так начеркала. Действующих лиц оказалось не так уж много. И отдельным, соединенным только одной стрелочкой с Марком, стояло имя Шакар. Пятнадцатилетней ведьмы, помощницы Марка. Она наверняка знала много, если не все, и об инквизиторах, и о некромантах, и о ведьмах. Вспомнив Шакар, Катя повернула руку ладонью вверх и заставила загореться на ней огонек. Этот фокус приводил ее в неизменный восторг, как ребенка, которому выдали яркий воздушный шарик. Ощущение маленького, своего собственного чуда — вот что это было. Катя аккуратно сжала пальцы, заставив огонек всосаться в кожу, и снова уставилась в список. Наверняка Марк не сидит у ведьмочки сутками. А к Кате она относится вроде неплохо. Значит, надо добраться до Шакар и расспросить ее подробнее. До того, как инквизиторы или Марк доберутся до девушки.

Катя еще раз посмотрела на свой кривой-косой список подозреваемых во всех смертных грехах и вздохнула. Да, Шерлоком Холмсом ей не стать.

— Да, уважаемый Ватсон, — подражая голосу Ливанова, сказала она, — вот такая, брат, коллизия!

И вздрогнула, когда услышала в коридоре негромкие шаги, а потом тяжелая невидимая тушка вспрыгнула на свободный табурет, так что тот пару сантиметров проехал по полу. Катя уже так привыкла к невидимому соседу, что ей показалось, она даже иногда видит зыбкие меняющиеся контуры зверя. Размером с большого кота. Решившись, она погладила его, и тот затарахтел, как банальный Мурзик. Диким зверем от него теперь почти не пахло. Так, немного влажной шерстью, и только.

— Чем бы мне тебя покормить? Может, тебе молока или колбасы дать? — Катя сняла с бутерброда полуотгрызенный кусок и, стесняясь, протянула Ватсону. И вздрогнула, когда ей в виски толкнулся тот же самый бестелесный голос, который она слышала уже несколько раз:

«Еда. Сам».

С минуту Катя сидела, сжимая в руке бутерброд и пытаясь поверить, что эта невидимая сущность, оказывается, разумная и даже может говорить. Было от чего сойти с ума. Впрочем, если уж сходить с ума, то это ей надо было делать еще в первую ужасную ночь у бабушки в квартире. А теперь что уж. Надо принять за основу мысль, что тот материальный мир, в котором она прожила двадцать лет, оказывается, не такой уж материальный. Но сначала надо решить, что делать, чтобы избавиться от назойливого внимания как Марка, так и инквизиторов.

— Ты кто? — попробовала она задать следующий вопрос.

Но Ватсон только тихонечко тарахтел себе на стуле и отвечать то ли не желал, то ли сам не знал своего названия.

— Ну ладно, за домом хоть последи. — Катя торопливо допила кофе, сунула в рот остатки бутерброда и, погладив Ватсона по жесткой шерсти, выскочила в коридор. Там она исполнила незамысловатый танец, сначала согнувшись у замочной скважины и прислушиваясь, потом подпрыгивая, чтобы посмотреть в дверной глазок. А потом осторожно приоткрыла дверь и высунулась. Никого на площадке не было. Даже капли крови на кафеле кто-то уже затер, и пол влажно блестел, еще не успев досохнуть. Спускаться Катя предпочла по лестнице, держась поближе к стене, как давеча Марк. Но ни злобных некромантов, ни отрядов инквизиторов по ее душу ни в подъезде, ни во дворе не обнаружилось. Катя, не выходя на открытое пространство, дождалась маршрутки, и только тогда добежала и вскочила в уже захлопывающуюся дверь.

В маршрутке у нее в кармане завозился телефон.

— Николаева, ты вообще где? — прозвучал в мембране возмущенный голос Галки Сергеевой, старосты их потока. — Ни предупреждения, ни справки — ты с дуба рухнула?! Хочешь, чтобы Сан Саныч тебе «не аттестована» поставил? А он может.

— Га-аль, — простонала Катя. Со всеми этими безумными событиями она совсем забыла про институт, а ведь сегодня — и она только что это сообразила — понедельник. — Я тут немножечко приболела, кхе-кхе… Прикрой, а?!

— Ну знаешь, Николаева! Не умеешь притворяться — не стоит и начинать. Колись, что там у тебя?!

— Ну, я… — Катя судорожно пыталась придумать причину, но мозг, затуманенный бессонной ночью, отказывался сотрудничать. — Тут приходил один…

— Да ладно, Николаева, ты парня, что ли, завела?! То-то Леха по институту метался сам не свой, о тебе все выспрашивал.

Катя только сейчас сообразила, как удачно она попала с причиной. Галка с Лехой недолюбливали друг друга начиная с первого курса.

— Ладно. — Голос Галки потеплел. — Дней пять я тебе сделаю. Только думай, где справку добыть. И не «паленую», Сан Саныч убьет! Давай, Николаева, жги! Красивый хоть?

— Обалдеть какой красивый, — буркнула Катя.

И уже на грани слышимости, видимо, когда Галка уже убрала трубку от уха и нажимала на отбой, до Кати донеслось: «Тихоня-то наша...»

Глава 13

Катя покрутила нагревшийся от уха телефон и сунула его в карман. Значит, за эти пять дней надо попытаться во всем разобраться.

М-да, хорошо еще, что Галка не знает — на самом деле мужчин было двое и они дрались не на жизнь, а на смерть за право первым попасть в ее квартиру.

Где жила Шакар, Катя примерно помнила. Несмотря на то что добирались они туда очень окольным путем. Старая пятиэтажка, которая не попала под программу сноса ветхого жилья, но явно ждала его с нетерпением, стояла тихая и умиротворенная, освещенная утренним солнцем. С ночи подморозило, подъездные козырьки припорошило снежком, а лужи поблескивали стрелками льдинок. Окна Шакар Катя вычислила без труда. У нее одной на втором этаже все окно было увито цветами. Плети традесканций свисали по эту сторону занавесок густо, похоже, представляя себя джунглями. К тому же, игнорируя скорую зиму, они цвели мелкими фиолетовыми и белыми цветочками. Свет на кухне горел, сквозь штору была видна тусклая лампочка. Но была ли Шакар одна, Катя не могла сказать. Девушка отошла подальше, на детскую площадку, присела на бортик песочницы, так, чтобы от подъезда ее закрывала еще, видимо, советская железная горка без перил, и приготовилась к долгому ожиданию. Пальцы покалывало холодом. Перчатки она забыла, и поэтому спрятала руки в рукава куртки. Неизвестно, сколько ей пришлось бы ждать Шакар и дождалась бы она или раньше замерзла и уехала, но тут ей сказочно повезло. Катя увидела, как из подъезда вышел Марк, повертел головой и, подняв воротник кожаного плаща повыше, двинулся в сторону остановки. Катя проследила путь некроманта, пока он не скрылся за углом, подождала еще немного, а потом бросилась в подъезд.

Шакар открыла сразу, будто ждала за дверью. И выскочила навстречу с таким радостным лицом, что стало понятно: ожидала Шакар увидеть совсем не Катю.

А потом на ее лице проступило явное изумление и… страх.

— Ты, — выдохнула Шакар и даже отшатнулась, словно хотела запрыгнуть обратно в квартиру и захлопнуть перед Катей дверь.

— Да, я, пустишь? — Катя протянула девочке купленную по дороге шоколадку и пачку сушек.

— Ну… да, заходи. — Шакар была явно в замешательстве. — А ты разве не… Ну ладно, пойдем чай пить.

Они уже сидели за столом, и Катя баюкала в руках чашку с теплым чаем, когда решилась:

— Шакар, а Марк надолго ушел?

— Ну… не знаю, он никогда не говорит точно. Может, вечером вернется, а может через неделю заглянуть.

— Тогда я постараюсь побыстрее. — Катя попыталась принюхаться: ей казалось, что в кухне появился какой-то новый запах, помимо специй и ветхости. И он даже был ей знаком, но она никак не могла вспомнить, что это. — Ты знаешь, кто такие инквизиторы и что они могут нам сделать?

Шакар поежилась. И с тоской глянула в окно.

— Инквизиторы… Это такие люди…

— Да знаю, что люди. Я с одним даже уже познакомилась. — Катя тоже нервно поглядела в окно: все же вероятность внезапного возвращения Марка холодила ей кончики пальцев. — Что они нам… ну, ведьмам, могут сделать? Мне говорили, что на руку вешают какой-то браслет и ведьма лишается способностей. Ну и отмечается потом у них, да?

— Кто это тебе наплел? — зашипела вдруг Шакар, а глаза ее полыхнули такой ненавистью, что Катя отшатнулась. — Это звери, они уничтожают ведьм, которые попадаются им на пути! Отправляют их туда, где никто не выживет! Эти твари… Они… Ты думаешь, почему меня бабка растила?!

— Но ведь он сказал… — Катя вжалась спиной в стену, — только браслет и… все.

— Кто сказал?!

— К-Кантор!

— И ты ему поверила? — И Шакар захохотала — зло, по-ведьмински, сразу став казаться старше. — Ну ты и…

Кто именно она, Катя не успела узнать, потому что в дверь сначала позвонили, а потом для верности и постучали.

Подскочили они обе, хотя, скорее всего, по разным причинам, и замерли, прислушиваясь. В дверь еще раз позвонили, потом постучали, потом заколотили ногой.

— Откройте немедленно, вы нас топите! — раздался истеричный женский голос.

— Да у нас ничего не тече… — Шакар подскочила к двери и распахнула ее, прежде чем Катя успела предупреждающе шикнуть.

— Инквизиция! Оставайтесь на местах!

В квартиру ввалились двое мужчин и женщина, все незнакомые. Седая полноватая женщина держала в руке радужно переливающееся удостоверение. В маленькой прихожей сразу стало тесно.

— Но откуда… — только и успела пискнуть Шакар.

Катя оставалась на кухне, успела отшатнуться за угол, когда дверь распахнулась, и ее пока не увидели. Но это было временно. Спрятаться в кухонке было некуда, а выйдя в коридор, Катя сразу бы обнаружила себя.

— А вы уве-ерены? — донесся до нее низкий и какой-то вибрирующий голос Шакар, совсем не похожий на голос ведьмочки. — Что я ве-едьма?!

— Не-ет, — как-то вяло ответила женщина.

Катя рискнула чуть-чуть высунуться в коридор и увидела, что Шакар смотрит в глаза женщине. Руки у той безвольно опущены, корочка валяется на полу, отсвечивая радужной обложкой. А все трое инквизиторов стоят как в трансе, не двигаясь.

— Может, вам стоит уточни-ить? — с искренним участием, все так же подрагивая голосом, сказала Шакар. — А потом вернетесь, когда ведьма будет здесь.

— Никого нет, — невпопад ответила женщина. — Идем, ребятки, надо уточнить, здесь ли живет девчонка.

Трое инквизиторов развернулись и, деревянно переставляя ноги, вышли за дверь. Шакар, притворив дверь до щелочки, смотрела, как они спускаются по лестнице, проигнорировав лифт. Катя присоединилась к ней и заметила, что на лице у ведьмочки испарина, а волосы мокрые, как после душа.

— Кринж, — буркнула та, захлопнув наконец дверь. — Ну я и влипла. Инквы узнали мой адрес, теперь хрен отстанут! Надо позвонить Марку!

Ведьмочка унеслась на кухню, вернулась со старенькой «Нокией» и принялась тыкать кнопки. Прослушала длинные гудки раз, другой, набрала третий. С каждым разом на ее лице все сильнее проступало отчаяние.

— Блин! — Она скинула четвертый звонок, не дожидаясь его окончания, и швырнула телефон на полку в прихожей. Тот проскользил по гладкой поверхности и ускакал в зазор между стеной и столешницей. Ведьмочка буркнула ругательство, попыталась просунуть руку в узкую щель, потом — отодвинуть тяжелый шкаф, но все без толку. Когда она разогнулась, она едва не плакала.

— Блин, блин, блин, — бормотала она, забыв про Катю, — они скоро вернутся, надо бежать! Она заметалась по прихожей, хватая и роняя куртку, зеленый шарф, кроссовки. Наткнулась на Катю, посмотрела на нее, как будто впервые увидела, и вдруг накинулась на девушку с непонятной злобой: — Это все ты! Это из-за тебя они меня нашли!

— Да я-то здесь при чем?! — отшатнулась Катя.

— Да при том, что если бы Марк тебя не притащил... — Ведьмочка унеслась на кухню, но тут же вылетела обратно. — Возвращаются! Бежим!

Они вылетели из квартиры, словно спасаясь от неведомого монстра. Дверь с первого раза не захлопнулась, и Шакар метнулась обратно, теряя драгоценные секунды. Когда она справилась, внизу хлопнула подъездная дверь и раздались голоса.

— Черт! — беззвучно прошептала Шакар. — Бежим наверх!

Она скинула кроссовки, схватила их в руки и в носках понеслась по лестнице, прыгая через ступеньку. Катя последовала ее примеру. Пока она бежала, в ее мозгу прыгала, как пинг-понговый шарик, только одна мысль — что за последние три дня она уже непонятно сколько раз ничего не понимает, но ей приходится действовать, реагируя на текущие события и давая себе зарок обязательно во всем разобраться, только чуть-чуть попозже.

Они сидели в подвальной кафешке, затерянной во дворах. Вывеска на входе была выцветшая и облупившаяся. Казалось, заведение не особо заботилось о рекламе. Но внутри было неожиданно людно. Кафе то ли было сделано в советской стилистике — круглые столы на высоких ножках, за которыми нужно было стоять, граненые стаканы, в которые крупная тетка в белом халате и колпаке наливала чай из огромного металлического чайника, — то ли так и осталось с советских времен, не особо замечая перемены вокруг. Шакар, похоже, была здесь завсегдатаем. Она уверенно прошла за единственный столик со стульями в темном углу и бескомпромиссно отправила Катю к прилавку за чаем. Катя заказала два чая и два прямоугольных пирожных, покрытых толстым слоем твердой помадки. В духе кафе она ожидала, что тетка предложит рассчитаться наличкой, но та с видом фокусника вытащила из-под прилавка картридер.

— Извини, — сказала вдруг Шакар, когда они уже съели пирожные и почти допили чай. — Не думаю, что нашли нас из-за тебя. Это я с перепугу на тебя наорала. — Она сидела за столом в распахнутой куртке, в зеленой длинной юбке и зеленом шарфе и болтала ногой, подбирая крошки от пирожного с тарелочки. И казалась совсем ребенком, которого привел в кафе строгий родитель. — Только мне теперь совсем жопа. Квартиру мою инквизиторы срисовали. Или меня схватят, или стуканут в опеку. И так, и так кранты. Марк бы наверняка что-нибудь придумал. Только где его теперь найти?

— Слушай, — Кате не понравился ни один из вариантов, особенно с Марком. Все же не дело ребенку водиться с этим преступником, — а пойдем пока ко мне. В квартире только я живу и… — Она замялась, не зная, как рассказать про Ватсона и тучу в бабушкиной комнате.

Но Шакар замерла, даже ногой болтать перестала. Глаза у нее разгорелись.

— А это мысль! — воскликнула она. — К тебе Марк рано или поздно заявится, а там уж мы что-нибудь придумаем. Хотя нет. — Взгляд у Шакар потух. — У тебя же этот... вход закрыт. Не пропускает, мне Марк рассказал.

— Ну и что, я тебе разрешу войти.

— Не, — Шакар даже головой помотала для наглядности, — мы, цыгане, в неволе не живем! Мне нужно, чтобы я всегда могла войти и выйти.

— И куда же ты тогда? — ехидно спросила Катя, надеясь, что девчонка просто красуется или набивает себе цену.

— На вокзал. — Шакар тряхнула головой, так что волосы упали ей на глаза. — Да ты не бойся, прибьюсь к табору, поживу немного, а там, глядишь, и Марк объявится.

Шакар вскочила, словно определила для себя очередную цель и была готова действовать, облизала пальцы, измазанные помадкой, и знакомой вихляющей походкой направилась к выходу. — Ну, бывай, подруга!

— Сумасшедший дом! — пробормотала Катя, понимая, что не простит себе, если с этой девчонкой что-то случится, и крикнула: — Подожди, Шакар, я дам тебе разрешение входить и выходить, когда хочешь!

Окрик нагнал Шакар у самого выхода. Она обернулась — вместе с половиной посетителей кафе, привлеченных странными словами.

Цыганка замерла на мгновение, а потом с визгом бросилась обратно, повиснув у Кати на шее и едва не повалив ее на пол.

— Спасибо, спасибо, спасибо!

С Ватсоном Шакар сошлась совершенно спокойно. Ватсон вышел их встречать в коридор. Шакар с уважением посмотрела на белесое пятно с колышущимися краями, вежливо помахала ему рукой, не пытаясь приблизиться и потрогать.

— Привет!

Ватсон постоял неподвижно, определяя для себя статус гостьи. Потом муркнул нейтрально и удалился в комнату. И — Катя готова была поклясться — подрагивая гордо задранным хвостом.

— Ого, у тебя и домовой есть, — уважительно сказала Шакар, скидывая кроссовки нога об ногу и проходя в комнату. — Я их и не видела, мне только бабка рассказывала.

В комнату Шакар зашла как в музей. Ходила по краешку ковра, разглядывая содержимое шкафов, чинно сложив руки за спиной. Ватсон переместился на шкаф, наблюдая за цыганкой. Катя поняла, что экскурсия может затянуться надолго, и ушла на кухню сварить кофе и приготовить что-то поесть. Ребенка, даже такого на вид взрослого, надо было чем-то кормить. А кулинарные способности Кати ограничивались приготовлением кофе и макарон. Впрочем, сама она могла питаться этим круглый год, но Шакар такое, наверное, не подойдет. Катя похлопала дверцами шкафов и с сожалением признала, что придется идти в магазин.

Когда Катя дошла до дома, она окончательно промокла. На улице стемнело и почему-то потеплело к ночи. Снег сначала пошел крупными липкими хлопьями, красиво кружившимися в темном небе. А потом перешел в дождь. В свете фонарей дождь поблескивал серебряными нитями. Но Кате было не до красот. Она продрогла и даже не стала высматривать, не крутятся ли у подъезда подозрительные личности. Будь то инквизиторы или Марк.

Шакар и Ватсон встретили ее у двери как блудного сына, через много лет вернувшегося в свой дом. Девушка помогла Кате стащить мокрую куртку и унеслась на кухню ставить чайник. Ватсон крутился у нее под ногами, Шакар даже споткнулась о него. Она уже привычно ругнулась по-цыгански. Ватсон так же привычно зашипел и отскочил в сторону. Вообще, Катя заметила, что Ватсон и Шакар спелись. Теперь белесое пятно, все больше обретавшее очертания, крутилось в основном вокруг цыганки. Оказывается, та тоже даром времени не теряла. Вот и сейчас она уже налила Кате чаю, достала сушки и даже вытащила из холодильника сковородку с приготовленной, видимо, специально для Кати яичницей. Яичница уже подсохла по краям, а в одном месте недоготовилась, и там болтался полусырой непрожаренный белок. Катя посмотрела на яичницу и поняла, что не сильно она и проголодалась и вполне обойдется горячим чаем с сушками. Но у Шакар был такой гордый вид, что у Кати язык не повернулся отказаться. Пришлось ковырять яичницу вилкой, откусывая по микроскопическому кусочку. Потом, правда, Катя разохотилась и сама не заметила, как съела почти всю, объев по кругу полусырой белок. За окном завывал ветер, бросая в окно горстями дождь. Шакар сидела напротив Кати, болтая ногой. Рядом с Шакар на соседней табуретке пристроился Ватсон. Из бабушкиной комнаты тихо бурчала молниями туча. А Катя вдруг почувствовала, что она впервые чувствует себя уютно и спокойно в бабушкиной квартире. Как будто она действительно вернулась домой.

— Шакар! — Катя отпила горячего чая и едва не замурлыкала от удовольствия, как Ватсон. Пусть жиденький и слабо закрашенный, но он был горячим. А именно это было сейчас ей нужно. — А до какого класса ты доучилась?

— До седьмого. — Шакар настороженно наморщила лоб, опасаясь нотаций. — Да больше мне и не нужно было. Аттестат дадут, я же там типа учусь. А в эти ваши институты я и так не собиралась!

— А кем же ты будешь, когда вырастешь?

— Как кем — ведьмой! — ни секунды не раздумывая, фыркнула Шакар.

— Ну, ведьма — это не профессия, — осторожно сказала Катя. — Ведьмой ты денег не заработаешь!

— Еще как заработаю! — усмехнулась та и снова показалась Кате взрослой женщиной с жестким холодным взглядом. — Знаешь, сколько желающих на наши услуги? Кому конкурента подставить, кому бумаги какие добыть. Мне Марк много про это рассказывал. Говорит, там сотни тысяч заработать можно. Только он меня пока не пускает. Говорит, мала еще! А че там делать-то?! Даже ты справилась бы!

— Я?! — Катя поперхнулась чаем. — Да ты чего, я не умею ничего!

— Было б чего уметь, э-э! — фыркнула Шакар и снова стала самой собой — подростком с дурашливой полуулыбкой. — Меня Марк этому в первый же день за пятнадцать минут научил. Могу и я тебя, хочешь? Только тут кто-то посторонний нужен!

У Шакар слова не расходились с делом. Она тут же вскочила, накинула свою мешковатую куртку на плечи и, пока Катя не успела ее остановить, выскочила в коридор. Когда Катя вышла следом, Шакар уже названивала в соседскую дверь.

Старуха соседка распахнула дверь почти сразу же, как будто караулила в коридоре. Шакар стояла прямо перед ней.

— Нет нико-ого! Хули-иганы какие-то шу-утят, — глядя соседке в глаза, странным подрагивающим голосом, задваивая гласные, сказала она.

— Хулиганы какие-то! — буркнула та, посмотрела мимо Шакар, а потом вышла на лестничную клетку, едва не столкнувшись с цыганкой. — О, Катюша, и тебе позвонили?!

— Ага, — ошарашенно сказала Катя, стараясь не коситься на кривляющуюся и корчившую рожи за спиной соседки Шакар.

— Вот негодники! — буркнула старуха. — И как они в подъезд попадают?! Уже и двор закрыт, и подъезд, а все равно ведь бегают. Хулиганье!

Продолжая ворчать, она кивнула Кате и захлопнула дверь.

Глава 14

— Видишь?! — Шакар уже была рядом. — Главное — она ожидала увидеть пустую площадку, и она ее увидела. Ты просто ловишь ее взгляд и начинаешь говорить — до того, как она осознает, что видит перед собой. Человеку все равно нужно одну-две секунды сообразить, что это перед ним. Вот в эти одну-две секунды ты должна вклиниться, поняла?

— И все? — Катя утянула Шакар в квартиру и захлопнула дверь, опасаясь, что соседка теперь будет бдеть в глазок. — И никаких заклинаний?!

— Ты че, фильмов пересмотрела? — Шакар поскакала обратно на кухню наперегонки с Ватсоном. — Говорю же, ничего больше. Потому и просто все. Ну, еще ты сама должна быть уверенной в своих словах. Прямо говоришь и представляешь эту пустую площадку. Легче легкого!

— Нет, наверное, я с этим не справлюсь, — вздохнула Катя и отхлебнула остывшего чая. — Это ж сколько всего в голове надо держать!

— Да ерунда! — Шакар махнула рукой, едва не смахнув со стола чашку. — Идем попробуем!

Она вскочила, и Катя едва успела удержать ее за юбку.

— Куда?! Времени почти десять! Завтра потренируемся!

И тут в дверь позвонили.

С Шакар разом скатилось веселье. Она настороженно подкралась к двери и прильнула к глазку. Смотрела она секунд десять, потом отодвинулась от глазка.

— Нет никого, — сказала она как-то странно.

Катя тоже глянула в глазок на всякий случай. Но там действительно никого не было. Пустая площадка. Только белый свет люминесцентных ламп отражался в плитках пола.

К вечеру Катя задумалась, куда уложить спать Шакар. Про бабушкину комнату не могло быть и речи. Там давно и плотно обосновалась туча. Катя уже перестала заходить туда. Только дверь держала открытой. Пару раз попробовала закрыть, не приближаясь и подтолкнув створку бабушкиной палкой. Но туче это откровенно не понравилось, так что Катя вернула все как было и больше не предпринимала попыток поменять что-либо. Диван был раскладной, но в нем, еще когда Катя была ребенком, сломался доводчик. Собственно, маленькая Катя и была причиной поломки, потому что обожала прыгать на нем. С тех пор диван перекочевал в статус нераскладываемых. Кате и бабушке это не мешало. Бабушка спала в своей спальне, Кате с лихвой хватало места на сложенном диване. Раскладушки у бабушки не было. У нее никогда не бывало гостей. Кроме Кати. И теперь Катя догадывалась почему.

Часа через два Катя решила поделиться своей проблемой с Шакар. Но та отнеслась к этому на редкость равнодушно.

— Э-э, думаешь, я в таборе на кровати бы спала, нэ-э-э? — подражая цыганскому акценту, хихикнула она.

Шакар заглянула во все шкафы. Сначала приоткрывая их на щелочку и замирая, а потом распахивая во всю ширину. Раздобыла тощий полосатый матрас, простыню, одеяло и расстелила все это на полу у стены. Повертела головой и стащила с дивана пестрый плед, увенчав этим свое спальное место.

Кате стало неловко.

— Слушай, давай я на полу посплю, а ты на диване? — предложила она.

— Э-э, — Шакар опять принялась вихляться и включила акцент, — как говорят, босой убежал — в сапогах попался. Спи, моя золотая, мне и на полу мягко, как на перине!

— Ой, прекрати!

И Шакар захохотала, блестя белыми зубами.

Они поужинали Катиными подгоревшими котлетами, макаронами и салатом, в который Катя толсто порубила помидоры и огурцы. Катя уже наелась до этого яичницей. А Шакар ела с удовольствием. Если ей и была непривычна такая еда, то она ничего не сказала, а уплетала за обе щеки. Но при этом оставалась тихой и задумчивой. Катя вообще поражалась, как у Шакар быстро меняется настроение — то хохочет от души, то рыдает. При всем при этом Шакар оказалась очень легкой в общении, и уже через час Кате казалось, что цыганка всю жизнь тут жила. Девушка раздобыла чистое полотенце и старую ночнушку, предварительно испросив разрешение у Кати. Новую зубную щетку Катя принесла вместе с продуктами из магазина.

— Ты чего загрустила? — не выдержала Катя, когда разливала чай.

— Да нет, ничего. — Шакар блеснула в улыбке зубами. — Я на новом месте всегда грущу, а потом ничего, лучше, чем на старом, оказывается!

Шакар перетаскала свою посуду в раковину и, пока Катя мыла и убирала ее по шкафчикам, уже улеглась, свернув из одеяла подобие гнезда.

— Спокойной ночи! — Катя погасила свет и прокралась к дивану, по дороге споткнувшись о Ватсона.

— Ага, — сонно буркнула Шакар и тут же засопела.

Проснулась Катя от острого чувства опасности. А еще от того, что гудел Ватсон. Не мурлыкал, не выл, не шипел. Ровно гудел на одной ноте. И от этого Катю подкинуло на кровати, как от удара током. Сердце колотилось у горла. Катин взгляд заметался по комнате. Все было на месте. Туча тихонько бурчала в бабушкиной комнате, Ватсон фосфоресцировал на углу шкафа. В последнее время он полюбил это место. Катя прижала ладонью сердце и попыталась успокоиться, и тут взгляд ее наткнулся на что-то инородное. Матрас с откинутым одеялом. Шакар на матрасе не было. Катя прислушалась. Возможно, Шакар пошла в туалет или в кухню попить воды. Но в квартире царила такая тишина, что сразу было понятно: никого больше тут нет. Катя вскочила, босиком пробежалась в коридор и ахнула. Дверь в квартиру была распахнута. Из коридора протянулась в квартиру дорожка люминесцентного света. А вокруг была все та же тишина. Как в кошмарном сне, когда вроде бы знакомые интерьеры обретают некую зловещесть, ты знаешь, что сейчас случится что-то ужасное, и хочется бежать куда подальше.

Поджимая то одну, то другую босую ногу, Катя выглянула на площадку. Там было пусто. Катя уже собиралась закрыть дверь, как вдруг увидела на ступеньке на полпролета выше что-то зеленое. Она пробежалась по ступенькам босиком, ощущая, как они холодят ступни, и застыла, не решаясь поднять вещь. На лестнице между шестым и седьмым этажами лежал зеленый платок Шакар.

В квартиру все же пришлось вернуться. Хотя бы для того, чтобы одеться и закрыть дверь. Катя металась по квартире, на автомате одеваясь, кидая в рюкзак мобильник, ключ и маленький перочинный ножик. В то, что она найдет Шакар сразу и без проблем, ей не верилось совершенно. Сердце колотилось у горла, заставляя ее дышать чаше. А еще появилось противное сосущее чувство уходящего времени. Казалось, что она опаздывает. Кошмарно опаздывает. Она выскочила из квартиры, захлопнула дверь и побежала наверх, прыгая через ступеньку.

Люк на чердак открылся без стука. За люком были навалены тряпки. Это немного успокоило Катю, ведь тряпки подстилала обычно Шакар, а значит, хоть до этого момента она действовала самостоятельно. Но куда она так торопилась, что потеряла свой любимый платок и даже не заметила этого?

Катя аккуратно опустила крышку люка и закрыла глаза, прислушиваясь и привыкая к темноте чердака. Освещение почему-то не работало. Зыбкий свет лился только из чердачных окошек. Катя услышала невнятное бормотание где-то недалеко, а присмотревшись, различила слабое пятно света за угловатым, размером с будку сооружением из затянутых черным целлофаном палок, которого раньше она здесь не видела. Катя, стараясь не оступиться на щебень, пробралась по доскам до этого сооружения и осторожно, по сантиметру, выглянула из-за него.

За конструкцией на пятачке, освещенном светом единственной свечи, прилепленной на валяющуюся рядом шину, стоял Марк. Он был повернут лицом к Кате, но смотрел не на нее, а на Шакар, которая висела у него на шее. Плечи Шакар вздрагивали, казалось, она только закончила рыдать и все еще не может до конца успокоиться.

— Понимаешь теперь, зачем мне нужно попасть туда? — Марк попытался отцепить от себя Шакар, но та держалась крепко. — Ты поможешь мне? Осталось несколько дней!

— Я не могу… она же меня… приюти-и-ила! — снова зарыдала Шакар.

А Катя превратилась в слух.

— Слушай, — Марк начал раздражаться, — ей ничего не будет, но мне нужен проход! Или ты не хочешь увидеть…

Кто бы ни делал эту странную конструкцию из палок и целлофана, похоже, что доделана она не была. Катя чересчур сильно оперлась о нее, увлекшись разговором, и конструкция начала складываться, шурша и скрипя. Шакар взвизгнула, отпрыгнув в сторону. Марк развернулся сразу в боевую стойку, как рисуют в бульварных фантастических романах разных чародеев — одна рука отведена назад, пальцы скрючены, словно в них сжато невидимое яблоко, другая рука выставлена вперед в защитном жесте, и в ней стиснута черная трость с серебряным навершием в виде черепа. Похоже, Марк ожидал увидеть как минимум десяток инквизиторов. Он увидел Катю, и его лицо расслабилось, а потом приобрело хищное выражение.

— Что ж, на ловца и зверь бежит, — улыбнулся он жутковато.

— Извините, что помешала, — глупо пробормотала Катя первое, что пришло в голову, а потом развернулась и бросилась прочь, не разбирая дороги. Что-то закричала Шакар, рыкнул Марк, но Катя даже не обернулась.

Она почти добежала до люка, но тут ей под ногу в темноте подвернулся кусок щебня, и она упала. Катя вскочила, почувствовав в лодыжке тягучую противную боль. Но не успела она сделать ни шагу, как ее плечо накрыла рука Марка и нажала, клоня ее к земле.

— Погоди, — прошуршал над ухом его жутковато спокойный голос. — Мы еще не закончили разговор.

Ногу пронзила боль, и Катя упала на одно колено. Марк тут же перехватил ее за пояс и поволок обратно. Катя брыкалась и визжала, но Марка, кажется, совершенно не беспокоило, что ее крики могут привлечь внимание жильцов. Катя и сама заметила, что ее голос, кажется, вязнет в воздухе, стихая сразу же. Марк доволок ее до поваленной палочно-целлофановой конструкции и уложил на щебень, прижимая одной рукой к земле, а другой вытащив из-за пояса веревки. Он соорудил хитрую петлю, накинул на одно запястье Кати, а когда она отвлеклась, пробуя скинуть веревку, вдруг резко отпустил, перехватил вторую руку и стянул их вместе. Катя попыталась пнуть его, но Марк ловко увернулся, в отместку несильно, но жестко ткнув ее кулаком в бок. Из Кати словно выпустили весь воздух. На несколько секунд ее перестал интересовать окружающий мир, она старалась только вдохнуть воздух в ставшие вдруг твердыми легкие. Когда она пришла в себя и смогла восстановить дыхание, Марк уже сидел на шине, установив рядом с одной свечкой еще пару. Шакар стояла за его спиной, зажимая рот ладонями, и в ужасе таращилась на Катю. Глаза у нее, казалось, занимали пол-лица.

— Ну что ж, теперь поговорим, ведьма! — сказал некромант и оперся ладонями о навершие своей жутковатой трости. Возможно, от волнения Кате казалось, что металлический череп на трости фосфоресцирует.

— Марк! — не отводя рук от лица, прошептала Шакар, но некромант только нетерпеливо отмахнулся, и она испуганно замолчала.

— Итак, ведьма, как ты слышала — мне любой ценой требуется попасть к тебе в квартиру. Ты не захотела сделать это добровольно.

— Я ничего не слышала, — прохрипела Катя и поразилась своему голосу: казалось, небольшой тычок Марка что-то испортил у нее в горле. Звуки оттуда выходили свистящие и едва слышные, голос пропал.

Марк только криво ухмыльнулся — мол, конечно, кто ж признается?

— Так ты пустишь меня в свою квартиру? — официально спросил он.

— Пожалуйста! — едва слышно прошептала за его спиной Шакар, неясно к кому обращаясь.

Спорить с опасным маньяком совершенно не хотелось. Но у Кати в груди жгло, словно там горел огонек одной из свечей. И этот огонь разгорался, затопляя жаром все ее тело. «Нет, нельзя! Нельзя его пускать!» Такого с Катей раньше не было никогда, но она всем существом противилась тому, чтобы сказать «да».

— Нет, — прошептала она.

И тогда Марк ударил ее в полную силу. Катю еще никто не бил. Удар пришелся куда-то в бок. Взвизгнула и что-то заверещала Шакар. Катя скрючилась, ощущая, как боль расползается по всему телу. Неправильная, злая боль. Катю бросило в пот. Перед ней стоял человек с лицом убийцы, и он готов был пойти на все, чтобы добиться своего.

Катя никогда не была героем. Она была самой мелкой и тихой в своем классе. Ее даже не задирали — неинтересно. Родители, когда думали, что она не слышит, вздыхали: совсем наша-то мямля. Ни за себя постоять, ни ответить обидчику. То ли дело Ромка — тот и за словом в карман не полезет, и сдачи даст, если понадобится. Ну, даст бог, и Катьку защитит, все же сестра.

Катя тоже была уверена в том, что она слабачка. И это даже не обижало. Как можно обижаться на то, что просто есть? Поэтому она сама удивилась, услышав свой собственный голос.

— Нет, Марк, ты никогда не пройдешь в мой дом, — эти слова произнесла она сама, но таким уверенным и незнакомым ей самой голосом, что и она, и Марк на секунду замерли.

Некромант тряхнул головой.

— Вот, значит, как!.. — задумчиво произнес он. — Продалась инквам! И ты считаешь, они тебя пощадят?

— Ну нет! — прошипела Катя, пытаясь выкрутиться из веревок, пока Марк отвлекся. — Чем они лучше вас?! Ничем! И те, и другие действуют в собственных интересах, не оглядываясь на обстоятельства. Вы готовы убить, готовы уничтожить, лишь бы добиться своих целей. И я никого из вас не пущу в квартиру моей бабушки! Никогда!

В ее голосе прозвучало столько уверенности, что некромант отшатнулся. А потом в его глазах зажегся уже знакомый ей по его стычке с Кантором огонек ненависти.

— Да, ты права, — хрипло произнес он, — я пойду на все, чтобы добраться до… — Он осекся. — Я слишком долго ждал этого. Много лет ждал. Инквизиторы уже считали меня погибшим и даже перестали искать. Теперь мне поздно отступать, либо я попаду в квартиру, либо ты умрешь, мне нечего больше терять!

— Вы столько лет скрывались, спокойно жили, а теперь ради того, чтобы попасть в квартиру, вы раскрыли себя?!

— Я просчитался, ведьма! Ты это хотела услышать?! — Марк опять подошел ближе, и Катя машинально сжалась, ожидая следующего удара. Но Марку хватило ее испуга. Он криво усмехнулся и прошел дальше, потом развернулся и пошел обратно. — Мне нужно было сразу пристукнуть инква. Тем более кого-кого, а Кантора я пристукнул бы с огромным наслаждением. Но, во-первых, он мог быть не один, а во-вторых, я спугнул бы тебя. А так прекрасная была возможность — всадить ему нож в сердце, отволочь в квартиру художника и оставить там. Пока его не обнаружили, портал был бы открыт. И с этого момента всем было бы уже не до этого.

— Портал? — Катя неприлично вытаращилась на Марка.

— Портал, хранительница! — И Марк вдруг захохотал хрипло и полубезумно, подняв лицо к небу. Точнее, к темным стропилам крыши. С ракурса, с которого на него смотрела Катя, выходило очень жутко. — Информация о портале настолько засекречена у инквов, что рядовые сотрудники даже не подозревают о его существовании! Еще бы! Они знают только свою часть мира. Как букашка в спичечном коробке, они исползали все стенки, они знают каждую трещину коробочки, но даже не предполагают, что существует огромный мир за стенами коробки! И я в кои-то веки понимаю их! Знать о том, что в нашем мире порой рождаются люди со странными, пугающими способностями, контролировать их и иногда уничтожать тварей, пытающихся прогрызть хрупкую скорлупу этого мира, — это одно! А понимать, что рядом с нашим миром существует совершенно другой, действующий по другим законам, но тем не менее живой, дышащий, огромный, и что населяют его не только сосуны — эта информация не всем под силу! Ты знаешь, что среди инквизиторов высокий процент тех, кто сходит с ума?

— А вы поэт, Марк! — не выдержав, съехидничала Катя и получила удар в бок. Не сильный, но болезненный — мол, укороти язык, ведьма.

Глава 15

— Поэт — твой ненаглядный Кантор, — непонятно, но убежденно огрызнулся Марк, однако видно было, что ее выпад достиг цели. — Тупой, тугодумный служака, но все же даже этот романтик от инквизиции, который до сих пор верит в чистоту их целей, начал соображать, что не все так просто и помимо заявленных руководством постулатов есть что-то еще. И начал копать сам. Именно поэтому он оказался в квартире художника так не вовремя. И именно поэтому мне придется пристукнуть тебя. Кантор не оставил мне времени, а ты — возможности подготовить обряд достойно. Именно поэтому ты валяешься на чердаке и скоро тебя зарежут, как курицу, вспоров тебе горло и забрызгав твоей кровью все вокруг.

Марк принялся расставлять по всему чердаку короткие толстые свечки. Как он их зажигал, Катя не могла понять, в глазах все плыло от волнения. Марк подносил руку — и свечка вспыхивала.

— Что вам нужно? — прохрипела Катя.

— Месть и… проверить одну вещь, — спокойно сказал Марк, прохаживаясь по доскам и перехватив трость за середину на манер дубинки. — Месть, бедная внучка ведьмы. Твоя бабка сослужила тебе плохую службу, передав дар, но не рассказав ничего. Ираида была умной. Умной и жесткой. Единственной слабостью ее была ты, Катя. А ведьме нельзя быть слабой. И она стала бояться. Как современной девушке можно рассказать, что ее бабка, которую она так нежно и трепетно любит, — ведьма? И хранительница? Никак. Внучка сочтет бабку сумасшедшей, будет поддакивать, сочувственно глядеть, чтобы не расстраивать. Но не поверит ни единому слову. И Ираида тянула. Тянула, тянула и дотянула. Она почувствовала, что скоро умрет, и позвала тебя к себе. Но тут подсуетились инквы. У них не было всех данных по Ираиде, но они решили подстраховаться. Вывели тебя из игры. И успокоились. Дар Ираида тебе передать не успела. Квартира опечатана заклинанием от посторонних, которое только усилилось после смерти ведьмы. Инквы праздновали победу. Я засчитал себе поражение. Но не тут-то было. — Марк еще раз прошелся туда-сюда. Глянул поочередно в каждое из окон, ничего подозрительного не заметил и продолжил: — Сначала неизвестно откуда всплыл адвокат с завещанием и ключом. Потом квартира приняла тебя. Это был первый удар для инквов. Но и тогда они не забили тревогу, а взяли на контроль. А потом их подвели бюрократия и уровень секретности. Информация о портале в квартире Ираиды была доступна только высшему руководству. Они усилили контроль за квартирой. Тем более что квартира на тебя отреагировала достаточно бурно. Во всем доме стали появляться прорехи, из которых полезли голодные сосуны. Инквы пометили дом желтым, велели Кантору, который отвечал за ваш район, убрать протечки и снова успокоились. Но за квартирой наблюдали не только они. Мы тоже заметили изменение активности. Наш человек у инквов передал нам данные на тебя. Сунуться к тебе под пристальным вниманием инквизиции мы не могли, поэтому просто принялись открывать ходы по всему городу. Желательно в точках подальше от твоего дома. И инквы снова купились и стали искать причину не в хранительнице, а повышение общего фона сочли причиной того, что в твоем доме открылось сразу несколько «трещин».

— Значит, Карл Яковлевич и Ромка пострадали из-за меня? — Катя дрожала, от холода или страха — кто разберет. Руки и ноги затекли. В спину впивались камни, но она терпела. Узнать правду ей было важнее. Пусть и напоследок. Слишком долго она бродила в потемках. Слишком дорого это обошлось и ей, и другим. А Марку сейчас незачем врать. Марк упивался своей победой. А победу всегда хочется кому-то предъявить. Пусть даже и жертве, внучке ведьмы, которая и так скоро исчезнет. Тем более не успеет ничего разболтать.

Марк закончил со свечами. Теперь чердак был освещен теплым неровным светом. Огоньки словно плыли в воздухе, двоились. Иногда Кате казалось, что они складываются в какой-то странный узор. Но стоило моргнуть, и рисунок рассыпался. Кате никак не удавалось понять, что за фигуру она видит.

— Да, они пострадали из-за тебя. Квартира слишком бурно отреагировала на тебя. Даже странно, что она тебя приняла.

— Но откуда же у меня взялся дар, если с бабушкой я так и не встретилась? — спросила Катя.

— Я думал над этим. — Марк впервые обернулся к ней и торжествующе улыбнулся. — Сначала ничего не складывалось. А потом покопал документы о твоем рождении. Ты знаешь, что родилась недоношенной?

— Знаю. — Катя поморщилась.

— Так вот. Твоя мама упала на улице, начался выкидыш. Шестой месяц. Ты не должна была выжить по всем параметрам. Но выжила. И тогда я стал выяснять, как это произошло. Какой-то мужчина толкнул ее в толпе. Твою мать увезли на скорой, твоей бабке сообщили сразу же, и она, бросив все дела, полетела в родовую. Тут совпало сразу несколько факторов: роддом, куда привезли твою мать, был при больнице, в этой больнице работала твоя бабка, у Ираиды как раз была смена. Как она убедила врачей, что будет оперировать твою мать сама, сколько силы она влила, чтобы ты выжила, я не знаю. Но ты выжила. Твоя мать об этом так и не узнала, она уже была без сознания. А Ираида попросила ей не рассказывать. Ну и потом, говорят, она приходила в реанимацию новорожденных и часами смотрела на тебя. И, я полагаю, не просто смотрела. Выхаживала, вливала силу. Дар перешел к тебе в этот момент, я думаю. Вторая странность в том, что даже после этого Ираида осталась… Впрочем, не стоит об этом, — перебил сам себя Марк. — Ждать осталось недолго. Я последний раз предлагаю тебе одуматься и разрешить мне войти в квартиру. Ты видишь, что я абсолютно честен с тобой, в отличие от инквизиторов. Я рассказал тебе все! Портал я открою и здесь. Над твоей квартирой. Но в квартире мне не придется забирать твою жизнь. Я оставлю тебя в живых, я обещаю, девочка моя.

— Не смей меня так называть, — зашипела Катя.

На мгновение Кате показалось, что Марк сейчас ее ударит. Но тот сдержался. Выдохнул. И продолжал как ни в чем не бывало, рассказывая больше, видимо, для себя, чем для Кати:

— А потом Кантор очень некстати обнаружил, что ты ведьма. Представляю себе его рожу в этот момент. Банальный вызов на утечку, пусть и в бывшую квартиру ведьмы, и вдруг бац — дверь опечатана, в квартире кишат сущности третьего, а то и второго, явно оранжевого, уровня, а перед ним стоит и хлопает глазами ведьма. У Кантора ведь пунктик: он ненавидит ведьм. Был у него один неприятный случай. Когда такая же вот красотка его чуть на тот свет не отправила, пока он влюбленные слюни пускал.

Дурацкое стечение обстоятельств — сидела бы ты за дверью и не высовывалась, и он ничего бы не узнал. Попыталась бы разобраться, в чем дело, — тебя забрала бы инквизиция. Но ты умудрилась сбежать, и игра продолжилась. Я послал Шакар забрать тебя из-под наблюдения. У нее потрясающие способности к отводу глаз и расфокусировке внимания. Но действовать нужно было быстро. Кантор наверняка уже мчался к начальству. Одна надежда была на их бюрократические проволочки. Надо было брать тебя и попробовать первым добраться до портала. Времени на подготовку не было. Промедли я немного, и либо ты разобралась бы в ситуации, либо инквы взяли бы тебя в оборот. Но и здесь Кантор умудрился насолить. Что он делал в квартире Карла Яковлевича, замерял ли уровень или заделывали новые трещины, не знаю. Кантор был один, и я решил рискнуть. Тряпки на лицо — и мы скрутили инква. Ох, как мне хотелось свернуть ему шею! Но тогда я спугнул бы тебя. Правда, ты все равно испугалась. Какого хрена ты уперлась, дура?! — Марк вдруг подскочил к Кате и пнул ее в бок.

Девушка вскрикнула от боли и сглотнула всухую. Почувствовала, как безумно трепыхается сердце, сбивая дыхание. Опять липкой противной волной накатил страх. Тот, от которого отказывает разум. И передает управление телу. А тело пытается только выжить. Катя заставила себя замедлить дыхание. Сначала чуть-чуть, потом еще немного. Потом — дышать глубже и ровнее, считая вдохи. И паника отступила. Надолго ли, она не знала. Скорее всего, нет. Паника присела рядышком на шину от КамАЗа, к которой была приделана свечка. Я, мол, тут, недалеко, подожду.

— Ну что ж! — Марк посмотрел на часы, на корчащуюся у него под ногами ведьму и хищно улыбнулся. — Не так я себе представлял этот самый великий день. Ну ничего. Цель оправдает всё. Все средства, — медленно повторил он, словно пытаясь убедить сам себя.

Огоньки свечей, которые раньше были почти не видны, стали ярче. От огонька к огоньку тянулись тонкие лучики, соединяя их в какой-то рисунок. И этот рисунок становился все четче. Но Катя никак не могла понять, что же это. Круг, но не ровный, а с несколькими острыми уголками. Два круга поменьше внутри. Три полосочки вниз. А ниже... И тут Катя поняла, что это стилизованный череп. С пола, где она лежала, это было видно лучше всего. Череп словно пари́л над ними в воздухе. А они находились где-то у него подо ртом. Страшным и беззубым. Дом, словно откликаясь на чужую злобную волю, негромко гудел. Даже звука не было слышно, просто ощущение того, что вот-вот разболятся зубы, а внутри живота что-то екало, отзываясь на низкие ноты. На Катю напало странное оцепенение. Ее разум как будто отделился от тела и с ужасом наблюдал за происходящим внизу. А сама она лежала вялая и едва не теряющая сознание и, кажется, с обожанием пялилась на Марка.

Марк стоял неподвижно, уперев свою трость в камни. И вдруг, подчиняясь какой-то неведомой мелодии, стукнул концом трости по камням раз, другой. На третий размахнулся и всадил трость глубоко в камни и запел, завыл мелодию без слов, от которой у Кати побежали по рукам мурашки. Ее разум метался, пытаясь хоть как-то расшевелить ее тело, но оно лежало безвольное, расслабленное, и только ее собственное лицо, которое она почему-то видела сверху, счастливо и беспечно улыбалось. Ее собственные черные глаза были распахнуты, и в них отражались огоньки свечей. Все сразу. Казалось, в ее глазах горят два маленьких черепа. И уже не схематические, нарисованные свечами, а четкие, натуральные и, кажется, даже объемные.

«Ты! Вставай! Немедленно! Ты, дура! Кретинка недоношенная!» — ее разум ли, душа ли бились и орали, пытаясь хоть как-то достучаться до ее собственного тела. Но было поздно. От того места, где была воткнула трость Марка, начал подниматься дымок. Он густел, как обычный дым. Но не поднимался кверху, а сразу уходил вбок, окутывая Катино тело.

«Вставай! Вставай! Ну пожалуйста!» Кате хотелось заплакать от бессилия, но плакать теперь она не умела.

— Марк, не надо! — смутно знакомая девушка кинулась к Марку, но он выставил вперед руку, не прекращая пения, и ее отбросило в сторону, прокатив по доскам. Она захлебнулась криком.

Дым тем временем окутал Катино тело так плотно, что она уже видела себя нечетко, как за неровным стеклом. Ее контуры смазывались, расплывались, теряли четкость.

А Марк все продолжал петь. И эта песня тянула из нее самой ту силу, которая еще оставалась хотя бы в виде злости и отчаяния.

«Ты гнусный, мерзкий, противны…» — Силы кончались, мысли начали мутиться и путаться.

Катя приготовилась исчезнуть, но тут Марк вдруг закончил свою странную песню. За окнами было черно. Наверное, необычное пение могло привлечь жильцов. Возможно, они даже соберутся вызвать полицию, и тогда Катю успеют спасти. Катя прислушивалась, но ничего не слышала. Только все нарастающий гул. А может, это был лишь обман исчезающего, растворяющегося сознания. Катя вдруг ясно поняла, что вот сейчас она умрет. Она еще раз обвела, хоть и мысленным, взглядом чердак, пытаясь запомнить все, что успеет.

— Ну что ж прощай, хранительница! — Самое странное было то, что Марк смотрел прямо на нее. Не на ее безвольное тело, лежащее где-то внизу. А прямо ей… раньше Катя бы сказала — «в глаза». А теперь, наверное, — в душу. И он видел ее…

Некромант бережно достал нож, и Катя мысленно ахнула — это был тот самый нож с медной рукоятью, обмотанный кожаным шнуром, или точно такой же, как в серванте у бабушки. И, все так же глядя прямо на нее, занес нож над ее телом в коконе дыма.

— Стой, Марк!

Гул дома, который заглушал все звуки, вдруг уменьшился, пропуская такие обычные — торопливый топот ног по щебню и голос Шакар. Сама Шакар, встрепанная и с расцарапанной щекой, влетела в зону видимости Кати и вдруг остановилась, словно в незримую стену впечаталась.

— Марк! Остановись, что ты делаешь?! Она же тоже ведьма! — Цыганка взмахнула руками, сложила ладони в умоляющем жесте, а потом раскинула руки, точно пыталась взлететь.

— Уйди, Шакар! — прошипел Марк.

Нож он теперь держал двумя руками, и стало видно, что удерживает он его с трудом. Кончик ножа вибрировал, а вены на запястьях некроманта вздулись.

Катя получила небольшую передышку. Как свежего воздуха глотнула. И снова рванулась вниз, пытаясь растормошить свое аморфное тело.

— Ты не понимаешь, Марк, она же ведьма, а мы… Мы же только против инквизиторов! Только они причиняют нам боль и зло. Только они мечтают нас уничтожить. Так за что же ты ее?!

— Ты хочешь увидеть мать?! — рявкнул Марк наконец, выведенный из терпения. — Так прими хоть одно взрослое решение! Или всю жизнь будешь за моей спиной отсиживаться?!

— Маму? — Шакар распахнула глаза и снова взмахнула руками, качнувшись вправо и влево. — Но как... маму?!

— Шакар, если ты хочешь, чтобы Мара вернулась, придется пожертвовать хранительницей! Уйди, закрой глаза, зажми уши, но дай мне закончить обряд! Иначе я и тебя… — Марк не успел закончить: дом снова загудел усиленно и громко. Марк, оборвав себя на полуслове, снова, не разжимая губ, затянул свою мелодию. На этот раз она была какая-то потусторонняя и жуткая. Как будто в темном поле слышишь звуки похоронного марша. Откуда, почему — непонятно. Но волосы становятся дыбом и хочется бежать подальше.

На Шакар было больно смотреть. Она металась вдоль невидимой границы, где остановил ее голос Марка, и то ли боялась, то ли не могла пройти дальше. Глаза ее не отрывались от ножа. Дышала она загнанно, будто пробежала пару километров без остановки. Дом гудел все громче. Как огромная железная бочка, по которой ударили железным прутом. На самой верхней ноте свечи вдруг вспыхнули ярче, время замедлилось. А потом все произошло одновременно.

— Нет, Марк, не смей, отпусти ее! — закричала Шакар и все же бросилась вперед. — Пусть уж лучше я…

И в этот же миг Марк разжал пальцы. Нож словно нехотя отлепился от пальцев некроманта и полетел вниз. Кате прямо в грудь. Катя беспомощно и с каким-то восторгом наблюдала за его падением-полетом. Вот нож коснулся дымного кокона, и тот расступился, пропуская его. Катя все ожидала, когда она почувствует боль от удара ножа в сердце. А он летел прямо туда, она это видела. Но боль все не наступала и не наступала. И вдруг что-то темное вылетело из-за спины Шакар, врезалось в дымный кокон, словно взорвав его изнутри. А потом ударило по ножу с металлическим звоном. Искры от удара брызнули во все стороны. И одна из них обожгла Кате щеку. Катя дернулась от боли. И вдруг поняла, что вновь смотрит на все снизу, с земли. И ощущает, как затекли связанные руки, как ноет спина от впившихся в нее камней. И ужас от того, что происходит. И при этом какую-то первобытную радость. От того, что она снова физическая, материальная. Дальше она ничего понять не успела, потому что следующий камень вылетел следом и ударил Марка, уже начавшего разворачиваться в ту сторону, в висок. У Марка дернулась голова, а висок начал окрашиваться кровью. Любой человек от такого удара уже упал бы без сознания, а то и замертво. Но Марк только головой мотнул, как назойливую муху отогнал.

— Ты! — прошипел он. Вид его был страшен, глаза были черными, засасывающими. В зрачках горел череп. Нож, улетевший в сторону, он поднимать не стал. Выудил откуда-то из-за спины свою трость и, перешагнув через Катю и оттолкнув застывшую Шакар, двинулся вперед. Туда, откуда вылетели камни.

Туда, где, держа в руке еще один камень, стоял Кантор.

Глава 16

Свистнула трость, раздался удар металла о металл. Кантор выхватил из-за спины и теперь двумя руками сжимал железный арматурный прут, которым он парировал удар. Но и он прогнулся от удара с виду легкой трости. А Марк, крутанувшись вокруг своей оси, вдруг ударил еще и еще, все время меняя направление и силу удара. Кантор отступал. Ему пока удавалось отбивать удары трости. Но было ясно, что долго он не продержится. У Марка открылись какие-то жуткие нечеловеческие сила и скорость реакции.

— Шакар! — в промежутках между ударами успел крикнуть Кантор.

Этого было достаточно, чтобы ведьмочка наконец отмерла и кинулась, рыдая и размазывая по лицу слезы и сопли, развязывать Катю. Ее пальцы соскальзывали с тугих узлов, и она, ругнувшись, достала откуда-то тонкий ножичек-заточку, похожий на маленький хирургический скальпель. С ним дело пошло лучше. Но даже так они не успели. Звук удара и крик раздались, когда на одной Катиной руке расползлась последняя веревка. Катя как раз отобрала у трясущейся Шакар ножик, чтобы самой разрезать веревки на другой. Они обернулись, и душевного равновесия Кате картина не добавила. Кантор лежал на спине, а над ним нависал Марк. Трость он занес для последнего удара. Кантор еще защищался, выставив перед собой арматурный прут. Но даже Кате было видно, что еще одного удара тростью прут не перенесет.

Трость свистнула в воздухе, Шакар завизжала. Кантор выставил на пути трости прут. Но Марк вдруг в последнюю секунду развернул трость вертикально и ударил Кантора острием, как копьем, целя в солнечное сплетение. Увернуться Кантор не успел, только чуть-чуть поменять положение тела, подставляя трости не живот, а бок. Трость вошла в тело с мерзким чавканьем, пришпилив инквизитора, как бабочку, к земле. Раздался грохот, свечи вспыхнули ярче и затрещали. Кантор, обхватив двумя руками основание трости, пытался выдернуть ее, но все медленнее и неувереннее. А потом Катя увидела, как глаза у Кантора закатились и он обмяк.

— Нет! — прошептала она и вдруг заорала: — Нет!!!

И кинулась к Марку.

— Оставь его, ты, сволочь! — Она вцепилась в руку Марка, пытаясь отодрать ее от трости. Куда там — все равно что заставить памятник Петру Первому опустить указующую длань. Со слабым удивлением Катя увидела, что на другой руке Марка повисла Шакар.

— Марк, не надо! Марк, пожалуйста, не надо! — как заведенная, бормотала та, болтаясь у Марка на руке.

От раны по трости вверх, против законов физики, змеились струйки крови. И словно впитывались Марку в руку. Марк отмахнулся от девушек, и их снесло прочь. Шакар ударилась о стену, сползла вниз и больше не шевелилась. Катя проехалась боком по камням, сдирая кожу даже через одежду. Боль была такая, что на глазах выступили непроизвольные слезы. От боли — и от отчаяния, что она сейчас ничего не может сделать. Марк стоял в той же позе, словно впитывая в себя уходящую жизненную силу Кантора. Катя с тупым отчаянием рванулась к нему. В последнюю секунду она обнаружила, что так и сжимает заточку Шакар, которой перерезала веревки. И, движимая наитием, всадила острие заточки Марку в руку, сжимавшую трость. Марк заорал. Раздался натуральный взрыв. Марка с тростью откинуло в сторону. Катю тоже. В этот раз Провидение решило поберечь Катю, и она прилетела спиной на ту самую целлофаново-палочную конструкцию, которая хоть немного, но смягчила удар. Однако даже такой удар оказался для Кати перебором. Она почувствовала, что перед ее глазами все плывет, попыталась подняться, но все же потеряла сознание.

В себя Катя пришла оттого, что плавно покачивалась, словно плыла по волнам. Ее осторожно спускали с чердака по лестнице, передавая с рук на руки и что-то негромко бормоча, вроде:

— Давай, давай, аккуратнее, рука зацепляется, ты что, не видишь?! Руку девчонке сломаешь!

Сознание сначала зафиксировало слова, потом подключило память, и Катя резко подскочила, отчего два мужчины в черных куртках едва не выронили ее из одеяла, в котором несли, как в гамаке.

— Девушка, все в порядке, лежите спокойно. Вы потеряли сознание на чердаке. Мы сейчас вызовем скорую, вам нужно, чтобы вас осмотрел врач, — успокаивающе сказал высокий смуглый парень с приятным лицом, который шел сзади.

Катя рассеянно рассматривала парня, потому что лежала лицом к нему. И вдруг взгляд ее зацепился за значок инквизитора на лацкане куртки. Маленький, сначала и не разберешь. Но ровно такой же, какой был у Кантора в удостоверении. В реальном удостоверении. Этого ей оказалось достаточно. Изогнувшись, она вывернулась из одеяла и вскочила на ноги. Ее повело сначала в одну, потом в другую сторону. Они находились на площадке последнего, седьмого, этажа, как раз под крышкой люка. Голова закружилась так, что ей показалось — сейчас она кувыркнется через перила и упадет в семиэтажную пропасть между пролетами. Этакий прямоугольный колодец. Чернявый дернулся помочь, но Катя отпрыгнула от него с дикими глазами.

— Не трогайте меня! — рявкнула она.

Голова между тем пришла в меридиан. Так всегда любил говорить Карл Яковлевич, бывший моряк. Дом полнился шорохом шагов и негромкими голосами, но этажом ниже, кажется, еще никого не было. И тогда Катя, как спугнутый с лежки заяц, кинулась вниз. К единственному ей известному месту, где она могла найти защиту и спокойствие. К бабушкиной квартире. Несшие ее инквизиторы то ли не получили насчет нее никаких особых распоряжений, то ли не считали, что она может задать такого стрекача, после того как только что валялась в обмороке. Они только проводили ее удивленными взглядами. Катя трясущимися руками вставила ключ в замочную скважину. Ввалилась в квартиру, развернулась, чтобы захлопнуть дверь. И столкнулась взглядом с седым рослым мужчиной, который только что поднялся по лестнице на ее этаж. У него были крупные черты лица, набрякшие веки и тяжелый цепкий взгляд. На нем был черный плащ с капюшоном, стилизованный под средневековый. Сейчас такие входили в моду у молодежи. Мужчине, несмотря на возраст, он удивительно подходил, ему только косы не хватало — пугать в темных переулках пьянчуг, отваживая их от спиртного на всю жизнь.

И смотрел на нее он так, что Катя сразу поняла: это не праздный прохожий и поднялся он сюда по ее душу.

— Аркадий Иванович, мы… — сверху спустились ее сопровождающие. Чернявый на ходу сворачивал одеяло.

Но Аркадий Иванович жестом остановил говорившего и развернулся к Кате.

— Катя, добрый день, нам нужно поговорить, вы разрешите мне войти? — сказал он ей, подойдя на несколько шагов.

«Нет, нет, нет!» — отчаянно толкнулся ей в висок голос Ватсона.

Но она и так не собиралась пускать инквизитора в квартиру, поэтому молча отрицательно помотала головой.

— Ну что ж! — Аркадий Иванович не смутился подобным приемом.

Махнул рукой второму ее носильщику, и тот, поняв с полуслова, принес начальству стул, причем притащил он его из квартиры Карла Яковлевича, открыв ее ключом. Катя только возмущенно проводила его взглядом. Аркадий Иванович уселся прямо на лестничной клетке на стул, поставив его у Катиной двери, и рукой ей махнул — мол, и тебе тоже советую. Но Катя из чувства протеста осталась стоять. Хотя голова еще кружилась и ноги дрожали.

— Кто вы? — девушка вдруг разозлилась, что все происходит по сценарию Аркадия Ивановича, и перешла в наступление.

— Инквизитор, — обезоружил он ее, заставив подавиться следующим вопросом. — И начальник Кантора, если тебе это интересно.

А Катю как ледяной водой окатило. Конечно же, Кантор! И Шакар. Перед ее глазами встала трость Марка, оплетенная струйками крови, ползущими вверх из раны Кантора.

— Что с ним?! — почти крикнула она.

— Кантор в больнице. Мне уже подтвердили, что прогноз хороший, внутренние органы не задеты. — Аркадий Иванович покачал головой на ее горячность. — И я хотел бы знать, что тут произошло.

— А Шакар? — пискнула она, ощущая, как от облегчения еще сильнее задрожали ноги. И все же села, прямо на пол в коридоре, съехав спиной по стене.

— Шакар? — Аркадий Иванович уставился на нее тяжело из-под нависших век, и Катя поняла, что проболталась. Инквизитор, видимо, ничего о цыганке не знал.

— Нет, я… мне показалось… — заметалась она, еще больше выдавая себя. — Я, наверное… без сознания...

— Катя, — прервал ее мучения инквизитор. — Так получилось, что вы оказались в самом центре очень опасной игры, не имея ни знаний о том, что происходит, ни умений противостоять обстоятельствам. Мы надеялись, что квартира без вашей уважаемой бабушки закапсулируется. А вы, не получив способностей, останетесь обычным человеком. И угроза исчезнет. Увы, стало только хуже. У квартиры появилась новая хозяйка — вы. Квартира вас признала. Но без понимания того, что происходит, вы оказались в огромной беде. А мой сотрудник едва не погиб. Я получил разрешение сделать вам предложение: вы даете нам доступ в квартиру, чтобы мы смогли контролировать портал. А мы обеспечиваем безопасность вас и ваших… друзей. Без браслета, как Ираида когда-то. Теперь дом, конечно, будет под контролем. Но вы все равно находитесь под прицелом. Марк опять попытается добраться до портала через вас, и мы не можем этого допустить. Это слишком опасно для вас… и, признаться, для нас тоже.

Голос у Аркадия Ивановича был спокойный, мягкий и очень уверенный. В такой голос сам по себе можно было влюбиться. Но что-то насторожило Катю в самом начале их разговора и теперь не давало ей спокойно слушать и соглашаться. А с ним хотелось согласиться. Говорил он правильные вещи. А за предложение нужно было хвататься двумя руками. Ведь разве не об этом она мечтала все время?! Чтобы ей больше не приходилось бояться, бежать, опасаться за себя и близких. Она не справится одна и без поддержки. И она действительно ничего не знает и не умеет, разве что зажигать огонек на ладони.

Вот только царапающая «заноза» все мешала. Да что же он такое сказал? Катя мысленно отмотала беседу в начало. Спасибо их преподу по пропедевтике, научившего их запоминать все, что сказал пациент в любой момент опроса.

— Подождите! — сказала вдруг Катя и вскочила. Аркадий Иванович тоже встал. — «А вы, не получив способностей, останетесь обычным человеком», — процитировала она. — Значит, это именно вы подстроили, что я не успела попрощаться с бабушкой?!

И Аркадий Иванович замешкался. Буквально на мгновение. Но Катя, глядевшая ему прямо в глаза, прочитала там ответ и все поняла. И он тоже понял, что обманывать бесполезно.

Он потер переносицу и прошелся по лестничной клетке, выигрывая время.

— Видите ли, Катя… — начал он, и в его голосе больше не было слышно той спокойной уверенности. — На кон было поставлено…

— Вы! — крикнула она так, что эхо отразилось от противоположной стены лестничной клетки. — Да кто вы такие, чтобы решать за людей?! Чтобы в угоду своей чертовой политике вершить их судьбы! Вы… Вы!.. — Она задохнулась, — Демиурги хреновы! Убирайтесь вон от бабушкиной квартиры! От моей квартиры! К которой я никогда вам не разрешу приблизиться! Ясно вам?!

Катя была в такой ярости, что Аркадий Иванович отшатнулся. Смотрел он при этом через плечо Кати, и она, проследив за его взглядом, обернулась. В комнате бабушки клубилась черная туча, проблескивающая оранжевыми молниями, и раздавалось негромкое гудение.

— Так вот, значит, как… — сказал Аркадий Иванович через полминуты, прикрыв глаза ладонью. — Ну что ж, вы не оставляете мне выбора, Катя.

Он отработанным движением вытащил из-за пазухи своего черного плаща корочку и развернул, предъявляя ей переливающийся разворот, на котором проблескивал меч в клубке змей или веток.

— Ты будешь арестована, ведьма! — официально сообщил он. — Надейся на милость и уповай на спасение!

— Убирайся, инквизитор! — в тон Аркадию Ивановичу прошипела Катя. — Попробуйте только троньте меня! Вызову полицию и натравлю на вас всю Третью Градскую! Меня там любят!

Аркадий Иванович, больше ни слова не говоря, развернулся, махнул своим сопровождающим и двинулся вниз по лестнице. Уходили они очень неторопливо и спокойно.

Но именно эта нарочитая неторопливость выдавала горечь их поражения. Этот раунд остался за Катей, хоть она и убей бог не могла понять почему.

В свою комнату она влетела, даже не дождавшись, пока черное облако там рассеется. Сначала не сообразила, а потом увидела, что облако понятливо попятилось и втянулось в бабушкину комнату. Катя на цыпочках добежала до нее и чуть-чуть прикрыла за ним дверь. Из-под стола с дробным топотком к ней кинулся Ватсон и, ласкаясь, боднул ее в колени так, что она едва не упала. Катя видела его как белесое пятно со смазанными краями. Она подхватила тяжелую, несмотря на невидимость, тушку на руки и прижалась щекой к ее жесткой шерсти.

— Эх, Ватсон, Ватсон, — вздохнула она. — Знал бы ты, в какую передрягу мы с тобой попали, бежал бы от меня куда подальше.

Ватсон ощутимо вздохнул под ее щекой, и в висок ей ткнулось лаконичное:

«Смочь!»

Уточнений не последовало, а Катя уже поняла, что общение дается Ватсону с трудом — хорошо если несколько слов за день сможет сказать. И уточнять не стала.

— Ну смогу так смогу, — покладисто согласилась она. — Знать бы только хоть правила этого квеста. Что охраняем, от кого убегаем, за что боремся…

Она с Ватсоном на руках подошла к портрету бабы Иры и вздохнула:

— Эх, бабуля, мне бы хоть небольшую инструкцию. А то все, кого ни спросишь, на тебя только плюются — «ведьма», «ведьма»!..

Ватсон вдруг завозился у нее на руках, а потом извернулся и спрыгнул на пол. Подбежал к книжному шкафу и замер там.

— Ты чего? — Катя пожала плечами и хотела пойти на кухню, но Ватсон смазанным росчерком метнулся через всю комнату и сунулся Кате в ноги, подталкивая к шкафу и опять едва не уронив ее.

— Да что? — Катя подошла к шкафу и уставилась на корешки медицинских справочников.

«Там!» — едва слышно и с ощутимым усилием ткнулся ей в висок голос Ватсона, а белесое пятно на фоне шкафа заколыхалось, теряя четкость и бледнея.

— Ого, ты сегодня разговорчивый! — удивилась девушка.

Судя по поведению Ватсона, шкаф был действительно важен. Девушка повздыхала над монументальностью работы — шутка ли, перебрать два шкафа книг. Однако делать было нечего, и Катя принялась перебирать книги, пролистывая все страницы и складывая отсмотренное в ровные стопки. Но сначала она все же сходила на кухню, заварила себе кофе и открыла новый пакет сушек. Ватсон не отходил от нее ни на шаг и мешался под ногами. И Катя чуть не разбила вторую чашку, споткнувшись об него.

Письмо Катя нашла в «Сказках народов мира». Той книжке, которую бабушка читала ей по вечерам. К тому времени половина шкафа уже была разобрана, а стопки книг занимали пол у шкафа и половину стола. Катя даже по лбу себя кулаком постучала. Могла бы и догадаться начать с детских книг.

Письмо было в конверте с марками. И на нем твердой бабушкиной рукой было написаны ее имя с пометкой «ЛИЧНО» и родительский адрес. То ли бабушка не успела отправить письмо, то ли надеялась, что отправит тот, кто найдет его.

Катя почувствовала, как задрожали руки, она села по-турецки прямо на пол между стопками книг и, подышав ровно, чтобы успокоиться, аккуратно надорвала конверт.

«Моя Катенька», — так начиналось письмо. И эта первая строчка словно спустила какую-то пружину. У Кати по щекам вдруг покатились слезы. Но она торопливо вытерла их и принялась читать. Некогда тут страдать.

«Если ты читаешь это письмо, меня, скорее всего, уже нет. Тут возможны три варианта. Ты живешь с родителями, а квартиру, которую я тебе завещала, ты передала кому-то другому. Тогда, пожалуйста, моя дорогая, не читай дальше. Порви это письмо и забудь о нем. Я тебя люблю!..

Глава 17

Потом было пропущено две строчки, и текст продолжался:

«Возможно, ты живешь в квартире первый или второй день. И здесь очень страшно. Тогда беги. Закрой квартиру, забери ключи с собой и никого туда не пускай. И забудь о квартире и о письме…»

Было пропущено еще две строчки.

«И, наконец, последнее. Ты выполнила мое завещание, ты живешь в этой квартире и ты, скорее всего, уже кое-что поняла. Прости, милая, что я взвалила на тебя эту ношу. Но ничего не поделаешь. Да, ты теперь ведьма и хранительница. Ты живешь в квартире, которая приняла тебя. Теперь никто не сможет зайти или выйти из квартиры без твоего разрешения. А квартира будет защищать тебя от любого посягнувшего на твою жизнь и свободу. У тебя, скорее всего, откроются какие-то паранормальные способности. Какие, я не знаю, но уверена, ты разберешься. Да, Катя, в этом мире существуют ведьмы, колдуны. А ты понимаешь, что, если я, хирург с тридцатилетним стажем, пишу об этом, я уверена в том, о чем пишу. А еще в этом мире существуют инквизиторы. Берегись их всех. Теперь о главном — рядом с нашим миром существует другой. Мы называем его сумеречным. Он населен инородными существами. Мы тоже можем там существовать, но заклинаю тебя: никогда не уходи на ту сторону. Вернуться ты вряд ли сможешь. Граница между мирами тонка, но прочна. Тем не менее сосуны (энергетические сущности, питающиеся жизненной энергией) умудряются пролезть в трещины. Видеть и уничтожить их может ведьма или инквизитор. Творческий человек, скорее всего, ощутит. Творческие люди многое чувствуют, поэтому опасайся Карла Яковлевича, он давно подозревает что-то, хоть и не может ничего доказать.Раз в семь лет наши миры сходятся слишком плотно. И в этот момент переход может быть открыт не только для сосунов. На той стороне слишком много существ, которые с удовольствием подкормятся нашим миром. На этой — слишком много желающих добыть энергии того мира, чтобы провернуть свои дела. Дело хранительницы — не допустить этого. Инквизиторы тоже защищают наш мир от этого, но договориться о том, чтобы вместе защищать переход, мне так ни разу и не удалось. Инквизиторы не желают иметь с ведьмами ничего общего. А я слишком ценю свою свободу, чтобы обменять ее на помощь и защиту. Дни, когда наши миры сходятся, — тридцать первое октября и неделя после. Будь осторожна в эти дни. Возможно, пока ты учишься, тебе достаточно будет просто не выходить из квартиры никуда и никого сюда не пускать в эту неделю. Не дай никому нарушить границу перехода. Иначе люди могут дорого за это заплатить».

Здесь обычный твердый почерк бабушки поменялся. Буквы начали дрожать и заваливаться в бок.

«Это все, что я успела тебе рассказать. Мне пора. Если ты прочитала мое письмо и ничего не поняла, считай это бреднями старухи, которая решила развлечься перед смертью. Если же поняла, будь сильной, девочка моя, я уверена, что у тебя все получится.

Целую, бабушка Ира».

Еще ниже почти уже нечитаемым почерком было написано совсем уж странное:

«Не носи никакие браслеты, берегись большого открытого огня!»

Катя отложила письмо и закрыла глаза. Перед глазами плавали разноцветные пятна. Оказывается, уже стемнело, и письмо она дочитывала в сумерках, все сильнее напрягая глаза. Катя, не задумываясь, развернула ладонь вверх и зажгла на ней огонек. В последнее время у нее это стало получаться автоматически.

— Вот так, — сказала она Ватсону, разглядев в свете огонька белесое пятно в углу. — Марк пытался открыть переход сегодня. А сегодня тридцать первое октября. Но оно уже почти закончилось. Осталось пережить еще семь дней. И можно просто не выходить из квартиры. Не так уж все и сложно!

И тут в дверь заколотили, игнорируя звонок.

— Кто там? — Катя так перепугалась, что даже забыла посмотреть в глазок.

— Катя, открой, это я! — раздался за дверью знакомый голос. Такой знакомый, что Катя без колебаний распахнула дверь и ахнула:

— Ромка, что ты тут делаешь?! Ты же в больнице!

Ромка выглядел неважно. В помятом пальто, бледный. Под глазами залегли тени. Из-под пальто торчали больничные спортивные штаны. Смотрел он на нее диковато. А люминесцентное освещение лестничной клетки вообще делало его похожим на мертвеца.

— Можно мне войти, Катя? — повторил Ромка, не делая попыток нарушить границу квартиры.

— Да, заходи, конечно! — перепугалась Катя. — Тебе плохо?! Родители в курсе, что ты вышел из больницы?

— Нет. — Ромка с явным облегчением зашел, содрал нога об ногу кроссовки и прямо в пальто прошел в комнату.

Движения у него были странные, дерганые. До дивана он дошел ощупью, как слепой, и плюхнулся на него, будто из него выдернули стержень.

— Сестренка, отдай мне квартиру! — без предисловий начал он и облизал губы.

— Ты спятил? — Катя, уже сбегавшая на кухню и принесшая Ромке стакан воды, затормозила, опасаясь подходить. — Ты сбежал из больницы, чтобы обсудить это?

— Да, это очень важно. — Ромка снова облизал губы. — Я готов заплатить тебе за нее столько, сколько она стоит. Или, хочешь, обменяем на нашу!

— Ром, я сейчас позвоню маме и скажу, что ты здесь. — Девушка, так и не донеся стакан до брата, поставила его на стол и попятилась. — Ты не в себе, тебе полечиться нужно!

— Не нужно! — уперся Ромка, привстал, дотянулся до стакана с водой и жадно его выхлебал, стуча зубами о край. — Мне нужно решить сейчас. Я тебе больше денег дам. Хоть две квартиры себе купишь!

— Ром, я не желаю сейчас это обсуждать. — Катя потянулась к стакану, чтобы отнести его на кухню, но брат вдруг вскочил, отгораживая ее от стола.

— А придется, Недо! — Он оскалился, расставил руки со скрюченными пальцами и пошел на Катю.

Катя дернулась — сначала от прозвища, и потом только сообразив, что ситуация вдруг стала опасной. На нее наступал явно безумный брат. И квартиру, судя по всему, он решил добыть любым путем. Пусть даже унаследовав от покойной сестры.

Катя попятилась в коридор, схватила по пути куртку, ботинки и выскочила на лестничную клетку босиком. Ромка впечатался в невидимую преграду, как муха в паутину, и заскреб по ней пальцами. Выглядело это жутко. А еще Катя поняла, что подспудно ожидала, что из комнаты вылетит дымное черное облако и снесет Ромку. Ожидала и боялась этого. Как она ни ненавидела брата за его вечное «Недо», за его подколки и родительское «он мальчик, ему нужнее», она все-таки любила и боялась за него. Но облака не было. А вот брат был, и он был не намерен отступать.

— Выпусти, — прошипел Ромка, совершенно не удивившись такому феномену, как невозможность выйти в открытую дверь.

— Слушай, Ром, — Катя потерла лоб, — Ромочка, приди в себя. Поспи, отдохни, а я скоро. У тебя все нормально будет, ты просто устал. Ты просто перенервничал. Но ты не должен… Все хорошо будет! Я скоро… — И она попятилась.

Сама она едва не плакала. Что теперь делать?! Куда бежать?! Сдать брата врачам? Но там явная психиатрия. А зная всю подноготную — не психиатрия там вовсе. А кто-то на Ромку заклятие наложил или заколдовал. Ох, что она несет… Сказали бы ей это пару лет назад, она бы расхохоталась в лицо оппоненту и шапочку из фольги предложила примерить. А уж инквизиторы подсуропили, или Марк, или еще кто-то, кому переход покоя не дает, этого она узнать не может. И нет у нее здесь ни помощников, ни друзей. Разве что…

Когда обратиться совсем не к кому, приходится обращаться даже к врагам. Катя развернулась и побежала к лестнице.

— У меня не так много времени, сестренка, — долетел вдруг ей в спину голос брата, заставив на мгновение остановиться. Спокойный, какой-то обреченный и нормальный.

А потом хлопнула дверь ее квартиры, закрываясь. Она подышала, пытаясь унять панику, и бросилась вниз по лестнице, на ходу доставая телефон.

Катя набрала номер и, дождавшись бодрого: «Алё!» на фоне музыки и воплей, прокричала:

— Лер! Помнишь, ты хвасталась, что у тебя база скорой есть? Ну очень надо! Ну пожалуйста! — Выслушала недовольное воркотание из трубки и продолжила: — Коробку птичьего молока и все лекции по латыни дам…

Трубка замолчала. Потом согласно угукнула. И Катя выдохнула. Она боялась, что меньше, чем за дежурство, Лерка не согласится.

— Диктуй, — буркнула трубка. Крики смолкли — видимо, Лера вышла туда, где потише.

— Кантор… ой, Кантария Александр Романович, — поправилась Катя, — колотая травма брюшной полости сегодня.

Катя прослушала ответ. «Спасибо» она крикнула, потому что в трубке опять заорала музыка, но ее, кажется, не услышали.

Хоть в чем-то ей повезло. В Третьей Градской ее почему-то очень любил младший медицинский персонал. А значит, пробраться к Кантору в неприемные часы ей, возможно, удастся.

Инквизиторы своих сотрудников ценили. Это Катя поняла, когда поднялась на нужный этаж. Палату Кантору выдали двухместную, но в платном отделении. Тетя Вера, дежурившая в ночную смену, только головой покачала.

— Не знала бы я тебя, Николаева, подумала бы, что ты тут шашни крутишь. — Халат тетя Вера все же выдала и даже шапочку. — Иди уж, непутевая. Кантария твой легко еще отделался.

Катя вошла в полутемную палату и остановилась на пороге, привыкая к полумраку. Кровать стояла у окна. На тумбочке виднелись яблоки в тарелке, бутылка минералки и телефон. Экран его еще не погас, словно хозяин только что положил его. Сам Кантор лежал на спине, одна рука его свесилась бессильно с кровати. Катя подошла, стараясь ступать неслышно. И лишь на половине палаты вдруг разглядела, что Кантор не спит и внимательно смотрит на нее из-под полуприкрытых ресниц. Она замерла, прижимая к груди пакет с апельсинами и водой.

— Что тебе нужно, ведьма? — раздался слабый и хриплый голос инквизитора.

— Как вы… как ты себя чувствуешь? — Катя так и не придумала, как вести себя с раненым инквизитором, но решила, что раз он не утруждает себя обращением на «вы», то и она не будет.

— Отвратительно. Ты рада?

И тут Катя разозлилась. Да кто он такой, чтобы так себя вести?!

— Безумно! — в тон ему буркнула она. — Вот пришла полюбоваться на мучения!

Она промаршировала к его кровати, притащила стул и нахально зажгла ночник над кроватью, чтобы рассмотреть его получше. И тут же перестала злиться. Инквизитору было не очень. К его руке тянулась трубочка капельницы, глаза и щеки запали. Крови, похоже, он потерял много. Лицо было бледным.

— Извини, — вздохнула Катя. — Я тебе тут апельсинов и минералки принесла.

И, поскольку Кантор молча продолжал жечь ее взглядом, продолжила:

— Мне нужна твоя помощь. Я оказалась хранительницей перехода, но совершенно не была к этому готова. Мне нужно понять, что происходит, чтобы не дать Марку или кому-то еще открыть его. Сейчас ко мне пришел брат, которого несколько дней назад забрали в больницу…

Катя, торопясь и заикаясь, изложила Кантору все, что произошло. Тот слушал не перебивая. Даже глаза прикрыл, то ли от слабости, то ли чтобы лучше сконцентрироваться. Но было видно, что слушал… Это обнадеживало. Тем неожиданней были его слова, как только Катя закончила:

— Я никогда не буду помогать ведьме! Я сейчас вообще должен арестовать тебя!

— Заладил! — поморщилась Катя, на всякий случай отодвигаясь от него вместе со стулом на пару шагов. — Во-первых, ты сейчас физически не сможешь этого сделать. А во-вторых, ты же тоже должен быть заинтересован в том, чтобы переход не открылся! Можешь не помогать, не рассказывать никаких секретов. Просто вслух порассуждай, что могло произойти с моим братом и как мне ему помочь?

На этот раз Кантор молчал гораздо дольше. Смотрел на Катю. И Кате от его взгляда становилось все неуютнее.

— Скажи мне, ведьма, — медленно и так тихо, что Кате пришлось придвинуться, чтобы расслышать, произнес он наконец, — что случилось на чердаке, после того как… — и Кантор показал глазами на одеяло.

Катя вздохнула. Вспоминать ей все это было не то чтобы неприятно, но как-то «зябко».

— Твоя кровь из раны бежала по трости вверх, впитываясь в руки Марка, — тоже тихо, наклонившись к Кантору, прошептала она. — Мы с Шакар попытались отцепить руки Марка от трости, но они были как каменные. Он отшвырнул нас. А потом я… Я схватила нож, которым Шакар перерезала веревки, и воткнула его в руку Марка, которой он держал трость. Раздался взрыв, и нас раскидало в разные стороны. А потом я помню только, как ваши инквизиторы тащили меня с чердака.

— Ты воткнула нож некроманту в руку во время обряда? — Кантор уставился на нее, даже приподняться на локте попробовал, но рука подломилась, и он упал обратно на подушку.

— Ну да… Я никогда не… ну, не втыкала ножи в людей. И не планирую! Ну только если в мертвых, в смысле на патанатомии, но это только на четвертом курсе должно… — Катя начала заикаться, понимая, что сейчас выглядит в глазах Кантора не только ведьмой, но и заядлой убийцей, и попыталась объясниться. — Просто ситуация была такая… Ну, видно было, что тебе плохо и становится все хуже. Нужно было что-то делать…

Катя взмокла, понимая, что выглядит дурой, но не зная, как с честью выйти из ситуации. Кантор не собирался ей помогать, все так же молча буравил ее взглядом.

Помогла ей тетя Вера, деликатно постучавшись, а потом просунув голову в приоткрывшуюся дверь:

— Катен, тут через полчаса главгад пойдет. Не знаю, что ему тут среди ночи понадобилось. Слиняй до этого времени, а?!

— Хорошо, тетечка Вера, спасибо!

Тетя Вера скрылась за дверью.

— И потом, — эта пауза в разговоре с Кантором помогла Кате собраться и перестать трусить, — ты же сам помогал Шакар. Вы пришли вместе, и ты окликнул ее…

Теперь, кажется, смутился Кантор.

— Шакар — совсем ребенок. Я и не понял сначала, кто она, темно же было. Она выскочила на меня из подъезда. Глаза дикие, слезы текут. «Там девушку убивают, помогите!» — теперь принялся оправдываться он.

— И ты побежал помогать? — заинтересовалась Катя, опуская вопрос о том, что делал Кантор среди ночи у ее подъезда.

— Сначала просто разобраться. Пока ехали в лифте, познакомились. Тогда я и понял, кто передо мной.

— И даже не попытался арестовать ведьму? — не удержалась от шпильки Катя.

— Сначала я должен был разобраться в ситуации. А потом… я должен был остановить некроманта, — уверенно сказал Кантор. Глаза он при этом почему-то отвел. — Ладно, слушай, давай договоримся. Ты выполнишь одно мое поручение, а я скажу тебе, что делать с братом, ведьма!

— Хорошо, — не раздумывая, тряхнула головой Катя, — что нужно делать?

Когда Кантор закончил говорить, в палату заглянула тетя Вера.

— Катя, а ну, брысь отсюда, главгад уже на этаж поднимается! Потом наворкуетесь, голубки!

— Да мы совсем не… — Катя шарахнулась от инквизитора.

Но тетя Вера слушать не стала. Только глаза страшные сделала. И Катя вымелась из палаты, едва успев схватить ключи, которые ей сунул Кантор. Уходить пришлось через пожарную лестницу, а потом через гастроэнтерологию. Благо и там дежурила знакомая медсестра.

Катя выскочила на улицу и остановилась в растерянности. Все вокруг было белым. В воздухе кружились крупные белые снежинки, уже припорошив и деревья больничного сада, и тротуары со скамейками, и высокий забор. И запахло сразу по-зимнему. Снег, укрывший землю, сразу слизнул все остальные запахи, оставив только запах первого снега. Чистоты и безвременья. Теперь она ощущала запахи гораздо лучше и больше. А краски были ярче. На дорожке еще не было ни одного следа. Будь у Кати больше времени, она бы не ступала на этот белый, проблескивающий искрами и какой-то волшебный ковер, а стояла бы и любовалась этим первым чистым листом наступающей зимы. Но ей нужно было торопиться.

Поручение Кантора оказалось донельзя странным. Если бы не внезапный полуночный обход главврача и тетя Вера, Катя наверняка потребовала бы объяснений. А так пришлось довольствоваться его коротким:

— Можешь мне поверить, мне действительно нужна твоя помощь.

— Честное слово?

— Я никогда не дам слова ведьме!

!

Глава 18

На этом пришлось остановиться. Единственное, что успела сделать Катя, это незаметно переложить телефон Кантора подальше от кровати на соседнюю тумбочку. Чтобы он хоть не сразу смог оповестить свое начальство.

Катя достала из кармана свой телефон и стала забивать продиктованный Кантором адрес, поминутно стряхивая с экрана падающие снежинки.

Через сорок минут поисков Кате разонравился первый снегопад. Сбегая из квартиры, шапку она прихватить не успела. Волосы намокли и свисали сосульками вдоль лица. Капли таявшего на них снега то и дело стекали за шиворот, заставляя девушку ежиться. А нужный дом все не находился. Фонари во дворах почему-то не горели. Навигатор в телефоне все время подвисал, только крутил бесконечное колесико загрузки. Прохожих, чтобы уточнить адрес, почти не было. А тех, кто был, Катя сама обходила стороной. Нашла нужный дом она, когда совсем уж отчаялась. То есть сначала наступила в темноте в грязную лужу, чувствуя, как намокает ботинок, подняла глаза к небу, желая высказать ему, что думает обо всем об этом, и уперлась глазами в табличку с нужным номером.

Ключ подошел, но заходить в квартиру Катя не торопилась. Распахнула дверь и уставилась в темные недра. Однако то ли засада на нее была организована по высшему разряду, то ли Кантор не соврал, но ничего Катя не высмотрела. Вздохнула и пошла в темноту, нащупывая на стене выключатель.

Никого в квартире не оказалось. И ничего необычного тоже. Обычная холостяцкая однушка с минимумом посуды и по-армейски аккуратно сложенной в шкафу одеждой. Единственной странностью был вырванный из линованной тетради лист, на котором старательно, по-детски, было нарисовано сердечко. Так мог рисовать двух-трехлетний ребенок. Но ничего в этой квартире о наличии детей не говорило. Фотографий на стенах и тумбочке не было. Книжный шкаф, так же, как и у бабушки, был большой и тоже забит под завязку. Здесь художественной и научной литературы было пополам. Катя наугад выдернула книжку в неприметном сером переплете, но завязла в терминах еще на этапе названия и вернула ее на место. Что-то по теории поля и множественности пространственных отражений. Потом Катя, мучимая одновременно и любопытством, и совестью, залезла в пару ящиков, поворошила инструкции на разную бытовую технику, документы на водяные счетчики и тому подобную бытовую дребедень и отступилась.

— Разведчиком бы вам работать, господин инквизитор, — с досадой пробормотала она.

И пошла выполнять поручение.

Сначала зажгла во всей квартире свет, потом встала в центре комнаты и, чувствуя себя полной дурой, четко и раздельно произнесла:

— Кантор в больнице, он скоро вернется. С ним все в порядке! Потерпи!

Вздохнула и, стараясь не думать, как она сейчас выглядит со стороны, побежала одеваться. Обещание она выполнила, пусть теперь Кантор выполняет свое. Правду, видать, говорил Марк: среди инквизиторов много тех, кто сходит с ума. Вот и у Кантора, похоже, начала крыша подтекать.

Катя уже оделась и потянулась к выключателю, чтобы выключить свет, когда позади нее в тишине пустой квартиры вдруг раздался явственный всхлип и зашуршала бумага.

Эти едва слышные, но явно не случайные и осмысленные звуки так саданули Кате по натянутым нервам, что она вылетела из коридора, позабыв выключить свет, и побыстрее захлопнула дверь.

Она уже закрыла дверь на ключ и спрятала его в карман, как вдруг различила тихий хлопок подъездной двери. Лифт не зажужжал. По лестнице кто-то поднимался, негромко переговариваясь.

Неужели Кантор все же сдал ее начальству?!

Катя белкой взлетела по лестнице на следующий этаж и затаилась в тени. Света в доме, как и на улице, почти не было, только на некоторых этажах тускло горели аварийные лампочки, едва рассеивая мрак и намечая контуры предметов. Катя села на корточки в углу, прикидывая, успеет ли она сбежать наверх, вызвать лифт и сесть в него, если за ней будет погоня. В таком случае, конечно, лучше вызвать лифт сразу. Но в тишине предрассветного дома звук едущего к ней лифта выдал бы ее с головой. Двери Кантора с ее позиции видно не было, и Катя обратилась в слух. А слух приходилось напрягать. Незваные гости не желали быть услышанными. Сначала затоптались где-то в районе двери Кантора, потом что-то негромко звякнуло. Говорили между собой они тоже тихо, видимо, наклонившись друг к другу.

До нее долетали только обрывки разговора: «…свет горит… не может быть… шеф лично… в больничке валяется… нет, только придержать… инквизитор…»

Если до последнего момента этих людей еще можно было принять за осведомленных воришек, то последнее слово развеяло все сомнения.

И тут в ночной тишине оглушающе громко зазвонил ее мобильник.

Катя подпрыгнула. У незваных гостей что-то упало на пол, металлически загрохотав. Кто знает, увидели бы ее когда-нибудь после сегодняшней ночи, если бы Катя побежала вверх по лестнице. Но девушка, сама не зная почему, завывая на два голоса с неумолкающим мобильным, бросилась вниз. Краем глаза она заметила две замершие фигуры в черных плащах возле двери Кантора, но разглядывать их было некогда. Катя, едва не выбив дверь, вылетела из подъезда и бросилась прочь по улице. Остановилась она, только пробежав насквозь несколько дворов и выскочив к автобусной остановке, к которой как раз подходил автобус. Не посмотрев на номер, Катя влетела в салон и прилипла к стеклу, опасаясь увидеть за собой погоню. Но погони не было. То ли преследователи потеряли ее след, то ли психическая атака удалась и они не решились гнаться за сумасшедшей девушкой. Катя погладила давно умолкнувший мобильный. Оказалось, что под «Полет валькирий» Вагнера хорошо не только просыпаться в институт, но и убегать от неведомых злодеев. Автобус наконец захлопнул двери и отъехал от остановки. Катя выдохнула и посмотрела на пропущенный вызов. А потом на время. И принялась срочно набирать номер. Мама вряд ли звонила бы просто узнать, как дела, в полпятого утра.

…Она не видела, как позади автобуса на дорогу выскочили из переулка двое мужчин в черных плащах. Пробежали несколько шагов, но, поняв, что догонять автобус бесполезно, остановились. Один из них вытащил телефон и начал кому-то дозваниваться…

— Мама, что случилось?!

— Катен!

У Кати оборвалось сердце: мама плакала.

— Катен, Ромка пропал! Из больницы позвонили! К тебе он не заходил? Его ищут. Сейчас главврач приедет, будут полицию вызывать. Папа туда поехал! Может, ты сможешь…

У Кати вырвался облегченный вздох: она опасалась услышать что-то пострашнее.

— Это все?

— Тебе этого мало?! — Мама от удивления даже перестала плакать.

— Ну, нет, я имела в виду, это все новости, какие есть? Я могла бы поспрашивать по знакомым, вдруг…

Предложение было бредовым, но мама ухватилась за соломинку и зачастила:

— Кать, поспрашивай, а! У тебя же есть знакомые в больницах! Если сегодня он не вернется, вызовут полицию. А при такой огласке Ромке будет закрыта дорога в адвокатуру, еще и в дурку поместят, не дай бог!

Катя только вздохнула. Рассказывать маме, что у нее в квартире сейчас сидит явно ненормальный брат, не стоило. Хотя бы ради Ромки надо было попытаться решить эту проблему самостоятельно.

Ромка вырос на книгах о Перри Мейсоне и мечтал стать адвокатом с детства. Стоило хотя бы попробовать помочь ему! Несмотря на то что ей было очень страшно. Катя посмотрела в темное окно автобуса на свое отражение и произнесла фразу, которую часто произносила бабушка, когда ей предстояла сложная операция:

— А бояться я буду потом!

Катя подышала на стекло, нарисовала на запотевшем участке веселый смайлик, хотя ей совсем не было весело, и попыталась определить, где же она находится.

Автобус как раз подъехал к остановке, и Катя увидела, что ей очень повезло. Она находилась недалеко от больницы, где лежал Кантор. Катя выскочила из автобуса и побежала к больнице, срезая дорогу через дворы.

Мужчина сидел в темном кабинете. Свет от компьютера падал ему на лицо. Пальцы порхали над клавиатурой, набивая текст. Во втором окне была открыта карта города, где то и дело вспыхивали зеленые точки. Иногда проскакивала желтая одинокая искра. Но она быстро исчезала. Только одна точка давно и стабильно горела оранжевым. Адрес, где находилась эта точка, мужчина знал наизусть: улица Маршала Бирюзова, дом восемь.

На столе зазвонил мобильный.

— Да?

Мужчина выслушал то, что сказал собеседник. Положил трубку. И с усилием потер лоб.

— Идиоты, — пробормотал он и, отключив компьютер, вышел из кабинета.

— Тетечка Верочка, ну пожалуйста! — взмолилась Катя. — Хотите, я вам инструменты все продезинфицирую или отдежурю в другой раз?! Хотите, на практику запишусь летом к вам в отделение?!

— Катен, да ты с ума сошла?! Не дежурство — дурдом какой-то. — Тетя Вера терла заспанные глаза. — То главгад среди ночи приперся, то тебе тут медом намазано! Сегодня что, затмение?! Ну, чего ты тут крутишься, понятно! Видный парень, не спорю! Но дай ты ему хоть в себя прийти после ранения-то!

— Да тетя Вера, вы чего?! — Катя комкала в руках пакет с конфетами и печеньем — заскочила в ночной магазин по дороге. — Я не из-за этого! Просто мне поговорить надо! Вот пять минуточек, и все!

Она попыталась всучить тете Вере пакет, но та только отмахнулась.

— Знаю я ваши пять минуточек! Потом из палаты не выгонишь! И как ты только охрану на входе прошла?! Ну ладно, Николаева, дело молодое, иди уж!

Катя уже выскочила из ординаторской, чувствуя, как пламенеют уши. Поэтому решила сделать вид, что не услышала. Оправдываться было глупо. Только еще больше уверит тетю Веру в ее чувстве. А как она прошла охрану, Катя тем более рассказывать не желала. Потому что до прохода охраны в пакете лежали не только печенье и конфеты.

Кантор не спал. Лежал и глядел в потолок. Его телефон снова был у него на тумбочке. На звук ее шагов он приподнялся на локте и требовательно уставился на нее.

— Я все сделала, как ты сказал. — Катя положила ключи на тумбочку и села рядом с кроватью. — Теперь ты выполняй обещание.

— И что там было? — Инквизитор закрыл глаза, пропустив мимо ушей вторую часть ее фразы, так что Катя вдруг испугалась, нет ли в их инквизиторском кодексе пункта о том, что обмануть ведьму — это благое дело.

— Ничего, — нервно ответила она. Но Кантор продолжал молчать, и она добавила: — Когда я уже уходила, кто-то вздохнул и бумага зашуршала.

Сказала это она, скорее проверяя — как отреагирует Кантор и не послышалось ли ей это все. Но Кантор кивнул, как будто только этих слов и ждал.

— Теперь ты! Ты обещал! — встревоженно напомнила она.

— Я ничего и никогда не обещаю ведьме! — сказал Кантор.

Но как только Катя успела облиться холодным потом, представив, что Кантор просто надул ее, инквизитор продолжил:

— Похоже, твой брат одержим! И, кажется, я знаю имя некроманта, который умеет накладывать такие заклятья.

— Марк?

— Да, похоже, он. По крайней мере, на момент, когда я последний раз о нем слышал, только он обладал такой силой.

— Погоди, но некромант же только мертвых поднимает из могил, или…

— Ты слишком хорошо осведомлена об обрядах некромантов, чтобы быть невиновной, ведьма! — вдруг бесцветным голосом сообщил ей Кантор. — И я вынужден буду арестовать тебя!

— Но я в фильмах видела... и книжки… — испугалась Катя, на всякий случай вскочив со стула и отойдя на пару шагов. Схватить он ее, конечно, не схватит, но, если попытается, придется спасать уже его самого и звать тетю Веру.

Тут она увидела, что Кантор чуть заметно улыбается.

— Ну ты! — возмутилась она. — Я чуть со страху не умерла!

— Ладно! — После ее новостей из квартиры Кантор пришел в прекрасное расположение духа.

Катя даже подумала, не стереть ли эту самодовольную улыбку новостями о нежданных гостях у его двери, но решила поберечь эту новость напоследок.

— Нет, мертвецы — это миф, — продолжил Кантор. А вот обряды на крови или с личными вещами человека — это да. Бывает, что в процессе обряда человек и становится мертвецом, тут уж как повезет. Но поднять его и подчинить своей воле некромант не сможет.

— Так, значит… — Катю передернуло.

— У Марка — если это Марк — какая-то вещь твоего брата и привязка по крови. Причем вещью твой брат пользовался последние несколько лет. Она должна отражать его сущность. А кровь должна быть взята недавно.

По больничному коридору кто-то прошел, словно нарочно притормозив у из двери, и Катя склонилась к Кантору.

— Книжка про адвоката Перри Мейсона! — сказала она, понизив голос. — Маленькая, толстенькая, черно-золотая. Ромка с ней не расставался. Родители подарили. Что мне сделать, чтобы он перестал быть таким… ну, одержимым?

— Вернуть книгу, — буднично сказал инквизитор.

Катя, ожидавшая услышать про какой-то сложный обряд в полночь на перепутье трех дорог с черным котом, удивилась.

— А кровь? — недоверчиво уточнила она.

— Ну, если хочешь, можешь книгу потом влажной тряпочкой протереть.

В коридоре раздались шум, топот ног нескольких человек, а потом дверь в палату распахнулась.

— Кантор, извини, что среди ночи, но нам нужно срочно… — В палату уже заходил грузный седой мужчина в черном плаще. За его спиной маячили еще двое. А за ними тетя Вера, делавшая Кате какие-то знаки и продолжавшая ругаться, что «это не ночное дежурство, это какой-то дурдом! А отделение — не отделение, а проходной двор!».

— Аркадий Иванович? — изумленно уставился на вошедшего Кантор.

Но шеф Кантора уже не смотрел на своего подчиненного, он во все глаза таращился на Катю.

— Ты! — изумленно выдохнул он. — Что ты здесь делаешь?!

— Уже ухожу! — Катя наконец расшифровала знаки, которые ей подавала тетя Вера из-за спины шефа инквизиторов, и попыталась проскочить к выходу, но дорогу ей преградили два парня в черных плащах.

— Нет, не уходишь! — весомо и тяжело произнес Аркадий Иванович. — Мы не договорили, Катя!

Один из парней деликатно выпроводил тетю Веру и захлопнул дверь палаты. С кровати за всем происходящим наблюдал Кантор. Аркадий Иванович сел на стул в центре палаты и откинулся на спинку, сцепив руки на животе. Охранники маячили у двери. Катя затравленно оглянулась. Палата находилась на первом этаже, но окна были закрыты уже по-зимнему. И даже ручки с рам были сняты, чтобы пациенты не курили втихую в палате. Как будто этого было мало, возле каждого окна еще был наклеен стикер с перечеркнутой сигаретой. За окнами была темнота.

— Все, Николаева, добегалась! — спокойно и очень по-домашнему сказал шеф. — Давай прекращать этот балаган.

А один из охранников направился к ней с полупрозрачным волнистым чехлом, как раньше Кантор.

Сдаваться совсем уж без боя Катя не собиралась. Бабушка ее не поняла бы. Но она прекрасно видела, что сопротивление лишь отсрочит ее поражение. Бежать было некуда, ее окружали инквизиторы.

Охранник попытался взять ее за руку, но Катя резво отбежала за пустую кровать, по дороге схватив из тарелки Кантора яблоко и метнув его в охранника. Даже близко не попала.

— Прекрати, Николаева, это глупо, — поморщился Аркадий Иванович, не двигаясь — только руки на животе, как в театре. — Ты же понимаешь…

Охранник, которому не хотелось выглядеть глупо, внезапно перегнулся через кровать и попытался схватить ее, но Катя была начеку. Она отпрыгнула к кровати Кантора, схватила всю тарелку с яблоками и сыпанула их в сторону преследователя. Яблоки застучали по полу, раскатываясь. Но одно из них все же попало охраннику в плечо. Тот взревел и бросился вперед. Катя сиганула через кровать и едва не угодила в руки второго охранника. Дернула пустую кровать, заставив ее выкатиться на середину палаты, а сама юркнула за ее спинку, на какое-то время отгородившись от обоих преследователей. Лезть на больничную кровать ногами охранники, видимо, постеснялись, а сбоку протиснуться не хватало места.

— Ти-ха! — гаркнул раздраженно шеф инквизиторов. — А ну, прекратить!

Все замерли, даже Катя, вцепившись в спинку кровати и тяжело дыша.

Глава 19

Она стояла, отгородившись от всех спинкой больничной кровати, несчастная и растрепанная. Коса давно расплелась. Волнистые от влаги волосы свисали вдоль лица. Бледная, с тенями, залегшими под глазами. Видимо, давно не спала толком. Но при этом она не пыталась давить на жалость. Как та… И ему снова и снова приходилось себе напоминать, что перед ним потомственная ведьма. Даже если она в облике худой и несчастной девчонки. Это ведьма — злая, хитрая и упрямая. Но в злую и хитрую упорно не верилось. А вот в упрямую — очень даже. В ее глазах горел какой-то внутренний огонь. Словно отсветы пламени, полыхавшего в ее душе. По этому взгляду он мог безошибочно сказать, чьей внучкой была Катя. Он видел такой взгляд только однажды, когда не вовремя сунулся к шефу передать срочное сообщение от Копатыча.

…Шеф и Ираида стояли напротив, разделенные столом, прожигая один другого ненавидящими взглядами. Видимо, Кантор вломился в тот момент разговора, когда аргументы уже закончились. Но оппоненты так и не поняли друг друга. И никогда не поймут.

— Ты понимаешь, что браслет для ведьмы — это смерть? — сказала вдруг Ираида тихо. Уже не пытаясь убедить, просто чтобы это не осталось невысказанным. — Потеря способностей, депрессия, а затем медленное угасание. Лет десять-пятнадцать! Ведьма с браслетом долго не живет. И ты знаешь это. И в какие бы красивые слова о безопасности общества ты ни облекал свои действия, все равно ничего не изменится. Ты убийца, Аркадий!

— Ираида, ты…

— Нет, ты никогда не наденешь на меня этот браслет! — прошипела Ираида и, круто развернувшись, двинулась к двери.

— Ты не оставляешь мне выбора! — крикнул ей в спину шеф.

— Только попробуй! Ты знаешь, что будет! — рявкнула она, не оборачиваясь, и выскочила за дверь, столкнувшись с Кантором нос к носу.

В ее черных глазах полыхало пламя. Она зыркнула на него, на мгновение приморозив к месту, а потом вышла. Через полминуты грохнула входная дверь, так, что у них на втором этаже по стыкам дверей пыхнуло пылью.

Кантор проводил ведьму взглядом и пошел к шефу. Тот сидел за столом, там же, где раньше стоял, положив голову на сцепленные в замок руки. Он поднял на Кантора глаза.

— Шеф, Копатыч просил передать, что партия браслетов готова. Сегодня привезли.

— Хорошо, — сказал шеф каким-то надтреснутым голосом. — На Николаеву браслет не записывайте, передайте в запасник. — И словно через силу добавил: — Под мою ответственность…

Как назло, перед его глазами начали всплывать сцены из их с Катей прошлых встреч:

…Катя бросается на Марка с кулаками из такой безопасной и спокойной квартиры…

…Катя вцепляется своими тонкими птичьими пальцами в ворот его куртки, они летят кубарем через порог ее дома…

...Он сам тащит Катю прочь от сосунов, пытаясь удержать меркнущее сознание... Уже дома он обнаружил у себя три укуса, а сосуны просто так не отцепляются…

И вдруг он представил, как должна себя чувствовать девушка, оказавшаяся одна против всего мира. Когда ее привычная реальность рухнула, а за помощью в новой реальности обратиться не к кому. Именно поэтому она пришла к нему. Не потому, что доверяла или испытывала симпатию. Потому, что больше не к кому.

...Инквизитор не должен испытывать симпатию к подозреваемым в ведьмовстве…

...Инквизитор не должен доверять ведьмам и некромантам…

…Инквизитор никогда не должен рассказывать об инквизиции и ее методах посторонним…

Хреновый из него получился инквизитор.

— Аркадий Иванович, — услышал Кантор в тишине свой собственный голос. — Не нужно надевать на Николаеву браслет. Под мою ответственность!

Кантор увидел, как шеф поменялся в лице. Он прекрасно считал отсылку. Аркадий Иванович набрал воздуха в грудь, приготовившись ответить Кантору. Судя по выражению лица, вряд ли вежливо и, возможно, даже не совсем цензурно. Но тут дверь палаты распахнулась.

— Что тут происходит?! — в дверях стоял главврач (в интернатуре его называли главгад или главгуд — в зависимости от того, распекал он сегодня младший медицинский персонал или скупо хвалил). За его спиной маячили трое коренастых медбратьев, а из-за их широких спин злорадно выглядывала тетя Вера.

— Простите, у нас здесь совещание. — Аркадий Иванович поднялся и показал главгуду какую-то корочку.

Кате было страшно интересно какую, но Аркадий Иванович заслонял ее спиной.

— Ну что ж… — Главгуд внимательно изучил корочку и сочувственно покивал (у Кати оборвалось сердце). — Я только студентку свою заберу, и мы не будем вам мешать. — Главгуд махнул рукой Кате. И та, пока никто не опомнился, выбралась из-за спинки кровати и юркнула за спины медбратьев под опеку вездесущей тети Веры.

На мгновение воздух в палате сгустился между главврачом Третьей Градской и шефом инквизиторов. А потом главгуд коротко кивнул и вышел из палаты. И Аркадий Иванович промолчал, признавая поражение.

За дверью Катю ждали медсестры из гастроэнтерологии — сестры-близняшки Зина и Зоя. Как только она вышла в коридор, девушки подхватили ее под руки и, ни слова не говоря, потащили к пожарной лестнице. Оставаться на этаже не стали, поднялись в гастро. Катю запихнули в ординаторскую и закрыли на ключ, сказав, чтобы сидела и не высовывалась, пока шумиха не уляжется.

Сначала Катя чутко прислушивалась к происходящему за дверью. Но ничего так и не услышала. Гастроэнтерологическое отделение было на втором этаже над хирургией. Минут двадцать Катя бродила по периметру ординаторской, поглядывая в окно. Снизу все было тихо. Только иногда шаги слышались. А окна ординаторской выходили не на главный вход, а на больничный парк, в котором помахивали голыми ветками яблони, и только. Один раз через парк пробежала темная фигура, закутанная в куртку и капюшон, оставляя за собой на тонком снегу цепочку следов. Но фигура помахивала пакетом из местного круглосуточного магазинчика и воровато оглядывалась. Похоже, это был или больной, неизвестно как сбежавший из палаты за продуктами, или кто-то из младшего медперсонала. И Катя успокоилась. Адреналин спал, и девушка сначала замерзла, а потом вдруг ее потянуло в сон. Катя присела на диван и укрылась потертым клетчатым пледом, а потом положила голову на подлокотник и, сама от себя не ожидая этого, уснула.

Тетя Вера шумно ворвалась в ординаторскую, распираемая эмоциями и новостями. Катя подскочила, путаясь в пледе и пытаясь сообразить, где она и что произошло. Зина с Зоей зашли следом с чайником, пряниками и сушками в пластиковой миске.

— Ну, ты видела нашего глава?! А? Орел! Как он этого типа отшил! Грит, оставьте нашу студентку в покое, и баста! — Тетя Вера налила всем своего фирменного чая и уселась в кресло, положив ногу на ногу. — Не буду его больше главгадом называть! Кстати, Катен, что они от тебя-то хотели?

Катя потерла глаза, отхлебнула тети-Вериного чая с мятой из сунутой под нос чашки, обожглась и принялась часто дышать, остужая нёбо. Заодно и выиграла время, чтобы подумать, что сказать.

— А что, они уже ушли?

— Ушли, ушли, Зинок следила. Минут сорок кругами ходили, но глав на высоте был. — Мысль тети Веры уже поскакала дальше: — Наверное, из органов по поводу ранения этого — кавалера твоего.

— Он не мой…

— В любом случае глав, то есть Геннадий Георгиевич, сказал, что Николаева ни в чем таком замешана быть не может и нечего над ребенком измываться! Ну классный же, да?! А вы его еще ругали!

Зина с Зоей переглянулись и прыснули. Откровенно говоря, глава ругала в основном тетя Вера. Она же и придумала прозвище главврачу, которое потом пошло в народ.

— В общем, глав… Геннадий Георгиевич сказал, что ты теперь, Николаева, должна к нам в интернатуру идти, поняла?!

— Ага. — Катя сжевала сушку и поднялась. — Так, значит, я могу уже идти?

— Давай, точно! Мы же за этим и пришли. Иди, иди, пока эти не опомнились. Но они вряд ли вернутся. Лех Лехич с поста позвонил. Сели в машину и укатили. Злющие-е! Похоже, они решили, что ты сразу слиняла и им тут ловить нечего. — Тетя Вера закатила глаза. Потом она схватила свой чайник с заваркой и тоже поднялась. — Иди через приемник, там бригада предупреждена. А мне тоже бежать пора, а то этаж же весь на мне!

Они вышли в пустой полутемный коридор. Больные спали, и в отделении горели только дежурные лампы. Самым ярким пятном была настольная лампа над раскрытым журналом на посту. Лестница к приемнику была направо, к хирургии — налево.

— Спасибо, тетя Верочка! Вы меня очень выручили! — Катя не удержалась, подскочила и чмокнула тетю Веру в щеку. А потом бросилась к лестнице.

— Беги, мил-моя, беги. — Тетя Вера вздохнула и, когда Катя уже не могла видеть, перекрестила ее: — Дай бог, чтобы твоя любовь была долгой и взаимной… Не то что моя!

После эксцентричного ухода шефа Кантор долго лежал с закрытыми глазами. Сначала он пытался уснуть, потом — просто прогнать непрошеные мысли. Но перед его мысленным взором прокручивалась и прокручивалась картинка: Катя сбегает под защиту местных медиков, и шеф меняется в лице. Очень нехорошо меняется. Если бы шеф сделал такое лицо на совещании, в кабинете еще несколько минут стояла бы кристальная тишина. А все присутствующие инквизиторы мысленно прощались бы со значками. Кантор понял, что заснуть не удастся, сполз с кровати и по стеночке побрел в коридор. Вездесущей медсестры на посту не было. Только лампа горела над столом. Здесь недалеко он в прошлый раз приметил окно, почему-то не заблокированное на зиму. В отличие от остальных, окно было старое, рассохшееся. Из-под рамы снизу дуло. Создавалось ощущение, что больнице просто не хватило денег на полный ремонт, и в торце коридора остался этакий винтажный уголок с деревянным окном и дерматиновой лавкой. Окно выходило в больничный сад, где качали голыми ветками какие-то деревья, а цепочка следов пересекала его наискосок. Кантор попытался приоткрыть окно, и ему почему-то это удалось. Свежий холодный воздух ворвался в пропахший гороховым супом, хлоркой и лекарствами коридор. Сейчас весь сад просматривался насквозь через голые ветки. Никого в саду среди ночи не было. Поэтому Кантор сразу увидел ее. Катя шла, настороженно оглядываясь по сторонам и закусив губу. Она шла к выходу из парка чуть в стороне от первой цепочки шагов. Кантора она не видела. Она проходила как раз под его окном, вдруг что-то насторожило ее, и девушка шустро юркнула к стене больницы, прижавшись к ней и вглядываясь в сторону центрального входа. Тонкие пальцы она сцепила в замок и поднесла ко рту, согревая их собственным дыханием. Кантор стоял почти рядом за темным стеклом и даже на расстоянии ощущал, как ей сейчас холодно и страшно.

Инквизитору нельзя слушать ведьму.

Снег шел крупными хлопьями, забеливая дорожки. За Катей осталась цепочка следов на только что выпавшем снегу. Свет от фонаря упал ей на лицо. Девушка была бледной, осунувшейся. Видать, давно нормально не высыпалась.

Инквизитору нельзя сочувствовать ведьме.

И Кантор вдруг подумал, как тяжело пришлось этой хрупкой девушке в последние дни. С точки зрения современного человека, она попала в проклятую квартиру, за ней начали охотиться бандиты и фанатики, ее чуть не принесли в жертву, ее чуть не убил собственный брат и чуть не сожрали сосуны. Сама ее картина мира сейчас рвалась в клочья. Но она продолжала жить и упрямо сопротивляться обстоятельствам. Продолжала идти вперед, оставляя за собой цепочку узких следов.

Инквизитору нельзя разговаривать с ведьмой.

— Катя, — негромко окликнул он ее сквозь оконную щель.

Девушка вздрогнула так крупно, что было заметно даже отсюда. И завертела головой, ища, кто ее окликнул. Наконец она додумалась посмотреть в окно. Кантор помахал ей рукой. И увидел, как вспыхнули радостью ее глаза. Они теперь смотрели друг на друга с расстояния в пару метров, разделенные стеклом. Катя запрокинула голову, чтобы видеть лицо Кантора. И, похоже, во всем этом сумасшедшем мире он был одним из немногих, кого она была рада видеть. Он, который ненавидел и презирал ведьм, который ни разу раньше не называл ее по имени, который пытался арестовать ее. И который просто отнесся к ней чуть более человечно, чем система.

— Вам разве разрешили вставать?

— Врач сказал, даже полезно. Какие-то спайки на шве рассасываются. Да и вообще, на инквизиторах все заживает, как на кошках. Издержки профессии, — негромко усмехнулся он, постаравшись пошире приоткрыть створку. Ветер стих, и теперь даже повышать голос не приходилось, чтобы услышать друг друга.

Они замолчали. Снег сыпал и сразу стаивал на ее куртке, оставляя крупные темные пятна. Скоро она совсем промокнет. В ее карих глазах отражались огни из окон хирургии, там всегда горели яркие лампы, даже ночью. Приязни в ее взгляде уже не было. Но было что-то еще. Усталость, отчаяние, может быть, злость? Кантор перебрал еще с десяток настроений, но почувствовал, что не попал.

— Ну, я пойду? Выздоравливайте. — Катя вздохнула. — Я рада, что вам лучше.

Она развернулась и пошла. Теперь точно по чьим-то почти засыпанным снегом следам.

И тут Кантор понял. В ее глазах был отчаянный вопрос, почти просьба о помощи. Но Катя никогда бы не стала ничего спрашивать. Потому что знала: Кантор не ответит. Она — ведьма, он — инквизитор. Он сам каждый раз напоминал ей об этом.

— Катя, — окликнул он ее, когда она отошла уже на пару шагов. — Вы же хотели о чем-то спросить?

Девушка замерла, не оборачиваясь, словно раздумывая, остаться ей или уйти. Но потом все же вернулась.

— Мне нужно спросить… — медленно и задумчиво произнесла она. — Но мне не у кого спрашивать.

Она сказала это так спокойно и безнадежно, что у Кантора сбилось дыхание.

«Выгонят из инквизиторов — уйду в дворники», — подумал он.

— Хорошо. — Он присел на дерматиновую лавочку, облокотившись на подоконник: долго стоять было еще сложно. — Будем откровенны. Все же вы спасли мне жизнь. Давайте на пятнадцать минут забудем, что вы ведьма, а я инквизитор. Спрашивайте!

Катя молчала, явно разрываясь между желаниями уйти и остаться.

— И хватать, и сдавать инквизиторам я вас в эти пятнадцать минут тоже не буду, обещаю, — сказал он. — Так что же вам нужно спросить?

— Мне нужно спросить… все. — Девушка, настороженно глядя на него, подошла, уперлась ладонями в стену. А потом вдруг копившееся в ней все это время посыпалось из нее. И начав, остановиться она уже не могла.

— Я не знаю вообще ничего! Ко мне прибежали, сказали, что я ведьма. В квартире непонятные шорохи и шаги, странная черная туча с молниями живет в бабушкиной комнате. На меня охотятся инквизиторы, на меня охотится Марк. Кто-то хочет убить меня, кто-то арестовать. А я вообще-вообще ничего не понимаю! И я совершенно не знаю, что мне делать дальше. Я даже не могу рассказать ничего родственникам, потому что нарушу волю бабушки, а меня упекут в сумасшедший дом. Я бы так точно сделала — для блага сошедшего с ума, конечно же!

Последние слова девушка почти выкрикнула. И так же резко остановилась, вспомнив, перед кем она раскрывает душу. В глазах ее стояли слезы, но она сдерживалась. Только одна слезинка вдруг сорвалась из уголка глаза и запуталась в меховом воротнике куртки.

Кантор сделал вид, что ничего не заметил. Он помолчал, собираясь с мыслями и пытаясь подсчитать, сколько параграфов устава инквизиторов он уже нарушил и сколько еще нарушит, если расскажет Кате все.

— Даже противники перед дуэлью сначала оглашают правила. Мы оказались с вами по разные стороны баррикад, Катя, но, мне кажется, это не должно помешать нам относиться к друг другу... — Кантор замялся, но все же закончил: — человечнее.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, с опасением и надеждой. Ей очень хотелось верить, но, наученная горьким опытом, она опасалась подвоха. Кантор подумал, что на ее месте уже давно заработал бы стойкую паранойю и мизантропию.

Глава 20

— То, что существуют ведьмы и колдуны в нашем мире, вы уже поняли. И ваша бабушка была одной из них. И есть служба, противостоящая им, — это инквизиция. Вы творите свои неправедные и не очень дела, мы вас ловим. Тут все понятно. Есть некие сущности, которые могут просачиваться в наш мир из другого пространства. Это сосуны. Они энергетические вампиры. Ведьмы их чувствуют и видят, некроманты могут ими управлять. Инквизиторы чувствуют и уничтожают. Потому что, напав в достаточном количестве, они могут высосать человека до смерти. Вот, собственно, и все. Все это рассказывает тот, кто передает дар, перед смертью. Обычно дар передается кровному родственнику и через поколение. Как получили дар вы, Катя, я не знаю. Но если бы дара у вас не было, индикатор бы не сработал.

— Индикатор? — наморщила лоб Катя, а потом сосредоточенно кивнула: — А, камушек?

— Да, — усмехнулся Кантор, — можно сказать, камушек.

Катя слушала очень внимательно. На него она больше не смотрела, уставившись в землю перед собой. Она почти не шевелилась, и у нее на плечах и на волосах уже насыпалось по небольшому снежному холмику. Катя напряженно размышляла, и Кантору не хотелось ей мешать.

— Ага, — медленно произнесла девушка. — Вы ловите, мы убегаем. А что будет, когда догоните?

— Если не совершали серьезных преступлений, просто требуем надеть браслет и периодически отмечаться у нас.

— А если я откажусь надеть браслет?

— Скорее всего, тебя заставят, так или иначе, — он и сам не заметил, как опять начал говорить «ты». Но, когда спохватился, возвращаться к официальному тону было глупо.

— Хорошо. — Из глаз Кати исчезло затравленное выражение. — Насколько официально меня могут ловить ваши инквизиторы?

Теперь замолчал он сам. Потому что теперь нужно было сказать то, что даст Кате козырь в противостоянии с инквизицией. Или промолчать. Катя выжидающе смотрела на него. И он решился.

— Официально ловить тебя будут, только если ты совершила преступление. Обычное или с помощью колдовства, неважно. Тогда полиция и инквизиторы будут работать в связке. Но если ты ничего такого не делала, то здесь полиция фактически на твоей стороне. Инквизиторы могут получить разрешение на твое задержание и «окольцовку», но только если докажут то, что ты опасна для общества. А это очень долго и муторно. Обычно с таким никто не связывается.

— Но чем ведьмы… то есть мы… для вас опасны? Почему за... нами так следят?

— Все законодательство заточено под обычный мир. Ведьмы и колдуны слишком легко могут нарушить закон и остаться безнаказанными. Или кто-то с их помощью захочет нарушить. Государство не может этого допустить. Поэтому все ведьмы должны носить браслет.

— Но ведь вы именно ненавидите ведьм. — Теперь она смотрела прямо на Кантора и не отводила взгляд. — Здесь же не только инструкция, верно?

— Верно, — медленно произнес он и взглянул ей в глаза. Там была засасывающая темнота и оранжевые искры — отражение огней хирургии. — Я ненавижу ведьм. И я дал клятву…

— Кантор, — вдруг услышал он голос Ираклия в коридоре у себя за спиной. — Кантор, ты где?

Катя отпрыгнула сразу на метр. Ее взгляд заметался между кустами в попытке обнаружить засаду. Кажется, она решила, что Кантор просто заговаривал ей зубы, пока остальные инквизиторы окружали ее, рассредоточившись по сумеречному больничному саду.

— Я пойду ему навстречу, чтобы тебя не заметили. — Кантор демонстративно развернулся к ней спиной, чтобы девчонка не натворила глупостей.

— Почему вы… — спросила девчонка ему в спину и замялась.

— Помогаю тебе? — Кантор стоял, не оборачиваясь, чтобы она не увидела его сложное в тот момент лицо. Хотелось бы ему самому это знать. Хотя рабочую версию для успокоения своей совести он придумал: потому что она спасла ему жизнь. — Просто пятнадцать минут еще не истекли.

За окном заскрипели по снегу удаляющиеся шаги. Потом стихли. Он так и не обернулся.

— В тот день, когда я была в вашей квартире, после меня туда пришли два человека в одежде инквизиторов. Они пытались что-то сделать с вашим замком или попасть в квартиру. — Катя сказала это почти шепотом.

А потом снег заскрипел с удвоенной силой. Ведьма удирала от инквизитора. Теперь все было, как и полагается. Она убегает, они ловят.

— Кантор, ты где? — снова раздалось уже гораздо ближе.

Кантор через плечо посмотрел в окно на истоптанный снег у стены, на цепочку узких следов от Катиных ботинок и двинулся прочь от окна, придерживаясь за стену.

— Я здесь, Ираклий, что ты здесь среди ночи позабыл?! — крикнул он.

Катя бежала сквозь дворы к метро по рассветному городу, ничем не отличаясь от ранних пташек, уже выдвинувшихся на работу. Такая же встрепанная, невыспавшаяся и несчастная. Отличие было только в одном: другие точно знали, куда они идут, а Катя нет. Сначала она бежала подальше от Третьей Градской. Чтобы не столкнуться с инквизиторами. Но добравшись до метро, она замедлила шаги. Куда двигаться дальше, она не знала. В квартиру, где ждет ее безумный брат, а вокруг в засаде наверняка сидят люди Аркадия Ивановича, ей возвращаться нельзя. В институт не пойдешь. К родителям? Мама вцепится в нее и не отпустит. И тогда она не сможет ничего сделать для Ромки. Оставалось одно-единственное место. Как и всегда с тех пор, как она переехала в квартиру бабушки. У Кати всегда оставался только один вариант. Хороший или плохой — неважно. Главное, что он был единственный. И Кате это очень не нравилось. Словно чья-то неведомая воля вела ее, оставляя ей иллюзию свободы выбора, которой, собственно, не было. Тот же препод по пропедевтике всегда говорил, что вариантов постановки диагноза, как и лечения, всегда есть несколько. И если вы видите только один, значит, вы рассмотрели не все варианты. У нее по пропедевтике было «хор.», но придумать, как ни старалась, Катя больше ничего не смогла.

И она побежала туда, где Шакар жила раньше, баюкая в кармане газовый баллончик и надеясь, что хоть там она сможет что-то узнать.

Катя бежала, ощущая, как утренний морозец покусывает нос. Начало ноября выдалось по-зимнему холодным. Некоторые модницы в метро уже переоделись в короткие шубки, спеша покрасоваться перед окружающими. Но их усилия пропадали втуне. Остальные пассажиры больше были озабочены поиском свободного места, а сидящие счастливчики либо залипали в телефоны, либо додремывали. Катя повисла на поручне, пытаясь согреться и перестать дрожать. В тонкой осенней курточке было холодно. Волосы так и не высохли после снегопада. Но ждать было некогда. Время уходило, утекая сквозь пальцы. С сожалением покинув теплое метро, Катя пробежалась по похрустывающему насту через палисадник, срезая путь, добежала до подъезда ведьмочки Шакар и взлетела на второй этаж, даже не глянув на окна. Она позвонила, а потом и замолотила в дверь. Даже не зная, чего больше опасаться — того, что дверь кто-то откроет, или того, что в квартире никого не окажется. Что ей делать, если дверь откроет Марк, Катя не знала. Но готова была вцепиться некроманту в горло, отбивая у него книжку Перри Мейсона — черную, маленькую и с золотым ободком. Бессонная ночь, стрессы и отсутствие выбора подарили ей боль в висках, пустую голову и почему-то абсолютное бесстрашие. В похожем состоянии кошка, загнанная в угол стаей собак, вдруг бросается на них, раздирая морды и заставляя обращаться в бегство. Катя молотила и молотила ногой дверь, выплескивая скопившиеся за это время ужас и отчаяние. Шагов она не услышала. Дверь вдруг открылась.

На пороге стояла испуганная Шакар. Она куталась в зеленую вязаную шаль. Веки ее припухли, как будто она совсем недавно плакала. А в глазах плескался ужас.

— Шакар!

— Катя! Что ты здесь делаешь?!

Они сказали это одновременно и замерли, глядя в глаза друг другу, пытаясь определить, что произошло за то время, пока они не виделись.

В черных глазах цыганки плескалась паника. И Катю она видеть была совсем не рада.

— Уходи, — глухо сказала она Кате, пряча глаза. — Так будет лучше!

— И не подумаю. — Катя, удивляясь сама себе, шагнула в квартиру, оттесняя Шакар. — Тебе нельзя здесь оставаться! Марк найдет тебя здесь на раз-два. И тогда тебе не поздоровится. Я не могу оставить тебя здесь.

— Не надо, все в порядке, — бесцветно ответила цыганка, — Марк ничего мне не сделает. Она снова уставилась на Катю, на этот раз почти зло.

За окном гудела машина, убиравшая тонкий слой нападавшего с ночи снега. Во дворе визжали дети. Кто-то монотонно молотил по чему-то гулкому, похоже, палкой по горке. В квартире сверху бормотал телевизор, а за стеной справа жужжал пылесос. Все было так буднично и обыденно, что на Катю на мгновение накатило ощущение нереальности происходящего. Но перед ней стояла девчонка, обычный подросток, и ее надо было защитить от убийцы, который не остановится ни перед чем. Катя была всего на несколько лет старше Шакар, но ощущала странную ответственность взрослого за ребенка. Поэтому она решительно схватила Шакар за руку:

— Ну-ка, идем!

Но именно это прикосновение словно спустило сжатую пружину.

— Отвяжись! — завизжала Шакар. — Отвяжись от меня, отстань! Уйди! Если бы не ты! Если бы не ты, я бы, может, уже увидела свою маму!

И она зарыдала бурно и горько, как рыдают только дети. Шакар сползла спиной по стене и закрыла глаза руками, продолжая рыдать. Снизу хлопнула подъездная дверь, по лестнице начал кто-то подниматься.

Катя, не желая привлекать лишнего внимания, зашла в квартиру и закрыла входную дверь. И вовремя. Потому что Шакар словно прорвало.

— Ты! Ты! — рыдала она. — Да если бы я только знала! Марк мне все рассказал! Это все из-за тебя!

— Да что случилось?! — Катя неловко топталась рядом, не зная, как успокоить цыганку.

— Мама, мама была бы уже дома! Ну почему?! Почему ты не пустила Марка в портал?! Тебе что… ты что… А он бы уже, может, маму привел бы!

— Знаешь что?! — Катя наконец определилась и почти волоком потащила Шакар в комнату. Такие разборки уж лучше устраивать подальше от лишних ушей, а не у тонкой, почти картонной входной двери, где их может подслушать любой проходящий мимо.

Потом она сбегала за водой, и Шакар напилась, стуча зубами о край стакана. Потом Катя полила себе на ладонь и умыла несчастную и икающую от слез цыганку. То ли ее действия пошли на пользу, то ли Шакар выплеснула все, что копила в себе, но цыганка смогла взять себя в руки. Теперь она сидела, глядя снизу вверх на стоящую рядом Катю и вздрагивала, еще не до конца успокоившись.

— Уходи, Катя! — тихо сказала Шакар наконец.

Но девушка вместо этого села рядом, грея Шакар бок, но не пытаясь обнять. Однажды она видела, как бабушка успокаивала женщину, только что попавшую в аварию, и неосознанно копировала действия.

— Хорошо, Шакар, я сейчас уйду, но ты уверена, что тебе ничего не угрожает? Даже если Марк тебя не тронет, то есть еще инквизиторы и опека! Зачем ты вообще сюда вернулась?

— Ничего, Марк сказал, что разберется. — Шакар глубоко вздохнула, как пришедший в себя после глубокого сна человек. — А вернулась я за мобильником. Неудобно было без мобильника. Мы с тобой, когда убегали, не успели его вытащить из-за тумбочки. Тут меня Марк и нашел.

— И рассказал тебе трогательную историю о том, что он рвется к порталу, чтобы вызволить… — Катя заметила, как потемнели глаза Шакар, и замолчала, понимая, что тема для нее болезненная, а она только что допустила дикую бестактность. — Извини. А книги у него с собой не было?

— Была, — равнодушно пожала плечами Шакар. — Маленькая, черная.

— А где она? — Катя напряглась. Это было бы слишком просто. Так не бывает. Это была бы какая-то нереальная удача. Катя в детстве слышала от бабушки несколько раз выражение «ведьминское везение». Может быть, это оно и было?

— Там, — Шакар заторможенно — видимо, у нее наступила стадия обессиливания после истерики — махнула рукой вглубь комнаты.

— Где — там? — Катя вскочила, готовая бежать. Книга, оказывается, была совсем рядом!

— В соседней комнате, на полке, среди других книг, — тихо и вкрадчиво сказал вдруг кто-то от двери.

Катя резко обернулась и завизжала от неожиданности. В дверях комнаты в кожаной куртке со стекающими дорожками воды от стаявшего снега стоял Марк.

— Ну что, ведьма? — Марк улыбнулся, но Кате эта улыбка показалась оскалом зверя. — Теперь наконец мы сможем решить нашу проблему.

Глаза, поняла она, у него были дикие, холодные глаза. В них была темнота и белые искры. Марк медленно наставил на нее свою трость с набалдашником с серебряным черепом. Ту самую, что воткнулась тогда в бок Кантору, ту, по которой бежали струйки крови, впитываясь в ладонь Марка. Трость была чистой и отполированной, но Катя с ужасом смотрела на ее наконечник, и ей казалось, что оттуда то и дело срываются красные капли. Этот наконечник как будто гипнотизировал ее. Ей захотелось оказаться где угодно, лишь бы подальше отсюда. А потом она и сама не поняла, что произошло. Воздух словно сгустился и начал дрожать, слоясь на вероятности. Катя сделала маленький шажок в сторону, заходя, как за угол, за край реальности, и сказала низким, глухим голосом:

— Ты не за-астал здесь никого, Ма-арк! — звуки сами растягивались, словно цепляясь за пласт реальности, который Катя пыталась оттянуть в сторону, и произносились с трудом. В животе что-то дрожало от напряжения. Катя чувствовала, как по виску стекает капля пота. Но у Марка глаза стали такие же, как у той тетки из опеки. Пустые и бессмысленные. Он стоял истуканом, потерянно опустив руки. Шакар тоже застыла, как переводная картинка. На ее лице жили только глаза. Ее отчаянный взгляд метался между Марком и Катей, но Шакар пока ничего не предпринимала, и это внушало надежду.

— Здесь нет этой суки. Надо искать в другом месте, — безэмоционально произнес Марк и развернулся в сторону входной двери. Он уже сделал несколько шагов в коридор, уже тянул руку к входной двери. Как вдруг в густой, почти желейной тишине старой квартиры, перерубая натянутые струны реальности, грянул «Полет валькирий» из Катиного рюкзака. Подпрыгнули все. Шакар даже немного взвизгнула. Оборвавшиеся нити реальности хлестнули Кате по животу так, что она даже вдохнуть не сразу смогла.

В детстве соседский мальчишка как-то пнул ее ногой в солнечное сплетение — до брызнувших из глаз слез и невозможности вдохнуть. Ощущения были похожими. Они с Марком стояли друг напротив друга, ошалело моргая и приходя в себя. Катя согнулась, упершись ладонями в колени. Так было легче дышать. В ее голове билась одна-единственная мысль: какая же она идиотка, если не выключила звук на телефоне уже после того раза. Телефон в рюкзаке продолжал звонить. У Кати по-прежнему все плыло перед глазами и дрожали ноги, но тут ее обожгла страшная мысль: если она сейчас не заберет Ромкину книгу, второго шанса у нее не будет! Взбодренная этой мыслью, она бросилась мимо Марка и Шакар в другую комнату. Ту, на которую махнул рукой Марк, отвечая на ее вопрос о книге. Ее мотнуло от слабости, она приложилась к стене и тут же увидела книгу. Черная, с золотым узором книжка, которую она тысячу раз видела у Ромки в руках или на столе, стояла на книжной полке среди других книг совершенно обыденно. Полка эта висела на стене над письменным столом, на котором были навалены потрепанные тетради, учебники за восьмой класс с исчерканными надорванными обложками. Катя уперлась рукой в стол, подпрыгнула и, вцепившись в корешок, дернула книгу, знакомую ей до последней завитушки, обрамляющей надпись, на себя. Книга осталась у нее в руках, а остальные осыпались на стол и частично на пол. Одна чувствительно стукнула ее уголком в плечо, заставив зашипеть.

Глава 21

— Стой, хранительница! — Марк стоял в дверях комнаты, перегораживая выход. Теперь он наставил на нее трость, целясь наконечником ей в сердце, а левую руку отведя для замаха. Катя прижала к груди книгу, отгораживаясь от Марка. Телефон наконец-то замолчал, и тишина давила на уши. — Ты не уйдешь отсюда с книгой. Но мы можем договориться. Портал в обмен на разум твоего братца.

Говоря все это, Марк хищно улыбался и описывал кончиком трости круги.

— Нет! Тебе никогда не добраться до перехода, некромант!

Это, наверное, не Катя сказала, настолько яростно и уверенно прозвучали эти слова. Но, судя по тому, как удивленно смотрели на нее Марк и Шакар, осторожно выглядывавшая из-за его плеча, произнесла это все же она. Катя отчаянно пыталась снова поймать то ощущение, как тогда, когда она смогла отойти за край реальности и отвести глаза Марку, но ничего не получалось.

— Тогда тебе конец. — Марк махнул занесенной рукой, как будто кидал невидимый снежок. Катя, пискнув, рванулась в сторону, чувствуя, как накатывает слабость и комната плывет перед глазами. То ли Марк промахнулся, то ли она сама успела увернуться, но слабость скатилась с нее, как вода с листа клена. И она вместе со всеми успела услышать голоса в коридоре:

— Есть кто дома? У вас тут открыто! Мы из опеки. Девочка! Шакар, нам надо с тобой поговорить!

Женщина с пухлой сумкой и высокой прической заглянула в комнату. Вероятно, Катя и Марк с занесенной тростью представляли собой дивное зрелище, потому что глаза у нее округлились. Из-за ее спины выглядывала худая женщина в очках и длинном пуховике почти в пол.

— Здра-авствуйте, — заикаясь, пробормотала первая, переводя взгляд с Марка на Катю.

Шакар словно растворилась в глубине комнаты. Марк раздраженно помахивал тростью, как кот хвостом.

— Девочка, это ты Шакар Па-пуш? — женщина обращалась к Кате. Фамилию она выговорила по слогам, сверяясь с папкой.

— Да, это она! — внезапно сказал Марк, заставив Катю подавиться своим честным ответом.

— А вы кто? — Женщина с ног до головы оглядела Марка. Лицо ее сделалось подозрительным. Особенно неодобрительно она смотрела на трость с черепом.

Марк сглотнул, придумывая достойный ответ. Похоже, он не был готов в данный момент общаться с опекой.

— Это дя-адя Шакар, Марк, — вдруг прозвучал за спиной тетки бархатный подрагивающий голос Шакар, та резко обернулась, столкнулась взглядом с цыганкой и замерла. Сумка съехала у нее с плеча и хлопнулась на пол.

— Галь, ты чего?! — Вторая, тощая в длинном пуховике, заляпанном по подолу грязью, подергала ее за рукав.

— Я го-оворю, я тетя Шакар, мы офо-ормили докуме-енты, и теперь она под нашей опекой. — Голос Шакар подрагивал больше обычного, с виска сорвалась капля пота. Ее шатнуло, и она, отступив на шаг, уперлась плечом в косяк двери, чтобы не упасть.

Но теперь обе женщины замерли, полуоткрыв рот и уставившись на цыганку. Марк тоже старался не двигаться. Катя, с застывшей улыбкой и прижав к груди книгу, принялась медленно отступать к выходу. Марк дернулся было за ней, но остановился, оценив обстановку. Пройти в коридор, не задев ни одну женщину из опеки, он не мог. Шакар продолжала что-то говорить. Но Катя больше не слушала. Это был ее единственный шанс сбежать. А может быть, и выжить. Ощущая себя актером в театре абсурда, она пятилась, пока не уперлась спиной во входную дверь.

— Дядя, тетя, я пошла гулять! — крикнула Катя и выскочила за дверь, захлопнула ее и понеслась вниз по ступенькам. Совершенно как подросток, отпущенный строгой мамой на улицу. Когда захлопывала за собой дверь, она услышала монотонный голос женщины с высокой прической:

— Гулять — это хорошо. Свежий воздух полезен детям!

Она ехала в метро, прижимая к груди книгу и ощущая, как бешено колотится сердце. Книга была та самая, Катя проверила, когда спускалась по эскалатору. На развороте была размашистая папина подпись: «Будь юристом!» Папа обожал краткие пожелания. Обложка в одном углу показалась ей липкой, и девушка одержимо терла ее влажной салфеткой, с ужасом наблюдая, как та постепенно окрашивается в розовый цвет. В голове колотилась только одна мысль: не соврал. Кантор не соврал, значит, на Ромку действительно был наложен сглаз, или как это правильно называется. А значит, теперь ей нужно только вернуть книгу Ромке, и все будет хорошо. От этой мысли она едва не подпрыгнула. Что ни говори, она до последнего не верила, что у нее получится помочь Ромке. Слишком зыбкими были шансы. Слишком страшным был противник. И случившееся в квартире Шакар казалось просто чудом. Да и вообще все было прекрасно. Все было просто замечательно! Брата она спасет, от инквизиторов будет держаться подальше, а Марка и его братию просто на пушечный выстрел не подпустит к квартире. Отсидится в ней. Хоть академ возьмет, но отсидится. А потом портал закроется, и она сможет жить спокойно. Она же теперь хранительница!

Возможно, из-за этого самого великолепного настроения неприязненный взгляд, упершийся ей в спину, она почувствовала, только подъезжая к «Полежаевской». Катя замерла, прижавшись к поручню и не оборачиваясь. Стояла она неудобно, стекол, чтобы увидеть в отражение, кто же на нее смотрит, напротив не было. Катя зажмурилась и прислушалась к себе. Взгляд был персональный. Предназначавшийся явно ей. Неприязненный и опасный. У нее даже между лопаток зачесалось. Кто-то за ее спиной собирался совершить действия, которые причинят ей вред. Вряд ли этот кто-то планировал напасть на нее в вагоне. Но если она выйдет на улицу — она в опасности. Оставалась последняя возможность. Катя беспечно перехватилась за поручень, словно собиралась ехать еще долго, и постаралась незаметно согнуть колени, приготовившись прыгнуть.

— Станция «Полежаевская», — равнодушно сообщил механический женский голос.

Катя продолжала стоять. Даже на поручень оперлась, словно собралась вздремнуть.

— Осторожно, двери закрываются, следующая станция «Октябрьское поле», — рутинно предупредил голос в динамике.

Двери со скрежетом поехали в пазах навстречу друг другу. И только когда они проехали половину пути, Катя вдруг распрямила ноги и выскочила в сужающуюся щель.

Она пробежала почти до эскалаторов, и только тогда рискнула обернуться. Голова поезда уже исчезла в тоннеле, но вагон, из которого она выскочила, как раз проезжал мимо нее. К стеклу двери приплюснулась искаженная злобой рожа одного из соратников Марка. Того самого, который придерживал Кантора за плечи, пока Марк его бил. Они встретились глазами, и мужчина, поняв, что провалил всю конспирацию, хищно улыбнулся. А потом провел большим пальцем по шее, показывая Кате, что с ней будет, если она попробует попасть домой. Катя застыла. Поезд уже давно уехал, даже шум от него затих, а она все стояла. Мимо нее проходили к эскалатору люди, обтекая ее с двух сторон. Кто-то молча, а кто-то и бурчал себе под нос нелицеприятные эпитеты. Но Катю словно заморозили. Ничего, оказывается, не закончилось. И она опять одна против всего этого странного и непонятного мира. И теперь ей никто не поможет. Единственный человек, который относился к ней если не с симпатией, то хотя бы без ненависти, лежал в больнице с ранением. Остальные только и ждали, чтобы схватить ее. Наконец толстый мужик в короткой, едва прикрывающей пузо куртке толкнул ее так сильно, что она едва не отлетела к стеклянной кабинке диспетчера и очнулась. Из туннеля как раз выезжал следующий поезд. Ехать на нем, возможно, прямо в лапы освободившегося и, скорее всего, еще больше обозленного Марка и его сообщников не хотелось. Катя проводила взглядом уезжающий поезд и достала телефон. На экране висела «трубочка» неотвеченного вызова. Катя сначала долго смотрела на нее, пытаясь вспомнить, когда умудрилась пропустить звонок, а потом истерически рассмеялась: в квартире Шакар, когда она пыталась отвести глаза Марку, а телефонный звонок разрушил только что возведенную реальность. С того момента прошло уже больше часа. Катя ткнула «Ответить» и встала наконец на эскалатор. Ехать на ее станцию метро глупо. Но проехать или пройти поверху можно попробовать. Не похоже, чтобы у Марка были сотни союзников, готовых оцепить весь район.

— Кати, алло, наконец-то, нам надо поговорить! — трубку сняли, и смутно знакомый голос заговорил сразу, словно боялся, что она прервет звонок. — Ты все не так поняла!

Катя машинально сошла с эскалатора и двинулась вперед в толпе, пытаясь понять, откуда ей знаком этот голос. Не смогла и глянула на экран. «Лешка». Еще пару минут ей потребовалось, чтобы сообразить, что за Лешка, и лишь после этого она охнула. Ну конечно, Лешка — ее бывший парень. Которого она застала с Оленькой в самый неподходящий момент. Катя поразилась, насколько далекими и ненастоящими показались ей те события. Леха продолжал что-то бубнить в трубку, и Катя опять поднесла ее к уху:

— …ну что ты хочешь, чтобы я сделал? Хочешь, на новогодние праздники махнем в Турцию по горящей путевке?

Толпа вынесла Катю к краю проезжей части к автобусным остановкам. Катя остановилась рядом с черно-синим джипом, ожидая паузы в Лехином монологе, чтобы отказаться и распрощаться. Бросать трубку просто так она считала невежливым. Как вдруг дверь джипа с ее стороны приоткрылась. За рулем сидел шеф инквизиторов — Аркадий Иванович. Пассажирское место рядом с ним пустовало, и он приглашающе похлопал по нему рукой, предлагая Кате садиться. Катя неприлично взвизгнула и отпрыгнула в сторону, заставив шарахнуться от нее подвыпившего мужичка, проходившего рядом. Девушка крутанулась на месте, оценивая обстановку, но окружавших ее со всех сторон инквизиторов с ходу не заметила. Леха встревоженно что-то переспрашивал в трубке. Кажется, все ли у нее в порядке и нужна ли помощь.

— Катя, успокойтесь, пожалуйста! — Аркадий Иванович вышел из машины, но приближаться к ней не стал, наоборот, облокотился на капот так, чтобы машина разделяла их. — Я хочу вам помочь!

— Свежо предание, да верится с трудом, — пробормотала Катя, на всякий случай увеличивая расстояние между ними на пару шагов. Ее отвлекал назойливый бубнеж над ухом, и она сбросила звонок. Неприлично, не попрощавшись.

— И все же. Сейчас у вас не самая устойчивая позиция, чтобы отказываться от любой помощи. — Слово «любой» шеф инквизиторов выделил особо. И, поскольку Катя продолжала молчать, продолжил: — Предлагаю сделку. Вам нужно попасть в квартиру и вернуть книгу брату. Но сделать этого вы не можете. Потому что квартира под наблюдением некромантов. Попробуете пройти — окажетесь в их лапах. И тогда никто вам уже не успеет помочь. Я помогу вам пройти в квартиру, а вы пустите меня и моих… коллег к порталу и...

— Нет! — выпалила Катя, не дожидаясь, пока он закончит.

— И все же, если вам понадобится помощь и вы готовы будете ее принять, вот телефон, — Аркадий Иванович обошел машину, положил визитку на бордюр. Потом сделал жест, будто отдавал ей честь, сел за руль и сразу же тронулся, влившись в поток машин.

Катя проводила машину взглядом, подошла к визитке, сначала тронула ее носком ботинка и лишь потом подняла. Уголок визитки был испачкан в грязи. Но буквы проступали четко. Точнее, не буквы, а номер. Телефонный номер безо всяких пояснений. Катя качнулась с носка на пятку, размышляя, сразу выкинуть визитку в мусорку или все же оставить. Ничего не придумав, выбрала золотую середину: оставит, но только до того момента, как сможет расколдовать Ромку. О котором шеф инквизиторов был просто-таки потрясающе осведомлен.

А потом села на остановке и задумалась. Уже наступали ранние сумерки. Падали редкие снежинки, которые в свете фар роились мелкими белыми мухами, казалось, нарочно слетавшимися на свет. Мимо проходили прохожие, мрачные, нахохлившиеся, еще не приноровившиеся к морозцу. Кутаясь в пуховики, они прятали носы в воротники. В сумерках лица их казались серыми. Настроение у Кати было под стать окружающей действительности. Кажется, ее все же загнали в угол. Грозная ведьма-хранительница на поверку оказалась сопливой девчонкой. И теперь ей придется либо стать ритуальной жертвой сумасшедшего некроманта, либо получить пожизненный арестантский браслет у инквизиторов. Но это лучше, чем если с Ромкой что-то случится. И мама этого точно не переживет. А то, что Ромка их любимец, так что ж. Катя достала из кармана визитку инквизитора и отерла с уголка грязь. Ну…

Она уже набрала половину номера, как телефон зазвонил сам.

— Кати, слушай, я же чувствую, что у тебя проблемы! — торопливо выпалил Леха. — Галка трепалась, что ты себе парня завела… — Леха подвесил паузу, ожидая подтверждения или опровержения своих слов, но Катя молчала, и он продолжил: — Давай я подъеду, порешаем! Ага?!

— Ага, — вдруг, сама от себя не ожидая, решилась Катя. — Слушай, Лех, у меня правда проблема, небольшая. Помоги, а?

— Ага! — В голосе парня послышалось плохо скрываемое торжество. — Конечно, Кэт, говори, что делать нужно!

— Подъезжай на Бирюзова, надо книгу одному человечку передать. Прямо очень надо!

— Чего?! — Катя как наяву представила, как у Лехи вытягивается лицо. — Книгу передать?!

Кажется, он посчитал, что Катя так над ним решила поиздеваться.

— Не-не, ты меня правда очень-очень выручишь! — Катя попыталась придать своему голосу самое ласковое выражение, но от усталости и холода получалось не очень.

Леха посопел в трубку, определяясь. Но все же решил не сдавать позиции.

— Окей, но потом мы с тобой идем в кафешку и все обсуждаем, лады?!

— Лады, — вздохнула Катя. Если бы все ее проблемы решались так же просто.

Они стояли на другой стороне улицы Бирюзова, разглядывая дом ее бабушки. Катины окна были темными. Брат свет так и не включил. Катя с содроганием представила, как Ромка там сидит один в темноте, а вокруг что-то шумит, топает, задевает его холодной лапой, как в Катину первую ночь в бабушкиной квартире. Как бы Ромка концы от ужаса не отдал. Окна Карла Яковлевича тоже не светились.

Леха тем временем решил, что момент подходящий, подобрался со спины и попытался заключить Катю в объятия, но та невежливо вывернулась.

— Вот, — она сунула Лехе ключ и книгу. — Дверь откроешь ключом, книгу передашь моему брату Ромке. И запомни: в квартиру я тебе зайти и с Ромкой выйти РАЗРЕШАЮ!

Последние слова Катя чуть не проорала в сторону дома, Леха аж отшатнулся.

— Ладно, ладно, я понял. — Он натянул по брови свою модную шапочку-бини с китайским иероглифом на лбу.

— И помни, книжка очень ценная, что бы ни случилось, береги ее!

— А потом что? — Леха, кажется, заразился Катиным беспокойством и перестал дурачиться.

— Что угодно! — рыкнула Катя, исчерпав терпение. — И в кафе к Армену сходим, и поцелую, и лабу по теории медицины сдам за тебя, только донеси книгу!

Леха картинно направил на нее указательные пальцы — мол, заметано — и наконец перешел дорогу и скрылся в арке ее дома.

Совесть успела изгрызть Катю до основания ровно за пять минут. Все же Леха обычный человек… На этом месте девушка истерически хихикнула, поняв, какими категориями она теперь оперирует. И все же… Катя с ужасом представляла, то как у Лехи отбирают книгу некроманты под руководством Марка, и вот он уже корчится на земле в пентаграмме из свечей, а Марк с сатанинским хохотом втыкает в его грудь свою трость, то как шеф инквизиторов с отеческим неодобрением вытаскивает из ослабевших Лехиных рук книгу, Леха оседает без памяти, а подручные шефа оттаскивают его в темный уголок, чтобы не отсвечивал. Зачем книга может понадобиться шефу, Катя придумать не успела. Зато она все ясней и ясней понимала, что допустила страшную ошибку: нельзя приплетать к их ведьмовско-инквизиторским разборкам обычных людей. И эта мысль была настолько внятной и четкой, что затмила все остальные. Кате даже показалось, что за ее плечом стоит бабушка Ираида и неодобрительно качает головой. Она-то даже родной внучке до смерти не признавалась. И тогда Катя, не раздумывая больше, бросилась через дорогу к своему дому.

Глава 22

Когда она белкой взлетела на шестой этаж, презрев лифт, Леха только открывал дверь, неловко тыкаясь ключом в замочную скважину. На ее шаги он не обернулся. Ни Марка, ни его подручных рядом не наблюдалось. Катя даже ощутила странную мимолетную досаду. Леха как раз справился с замком, распахнул дверь и, вскрикнув, отшатнулся. В темном коридоре, сразу за дверью, неподвижно стоял Ромка. Как кукла или выключенный робот. Потухшие глаза, равнодушный взгляд.

— Э-э-э, тут тебе книгу Катя попросила передать. — Леха потоптался, протягивая Ромке книгу, но, поскольку тот не двигался и даже взгляда на Леху не перевел, помахал перед лицом Ромки ладонью:

— Эй, бро, ты че, спишь, что ли? — Леха похлопал его рукой по плечу. Рукой, в которой была зажата книга. И задел книгой Ромку.

Ромка вдруг ожил, будто пришел в себя, вздохнул так глубоко, что, казалось, не дышал до этого минут пять, и взял книгу.

Катя расслабилась, чувствуя, как дрожат ноги. Но в этот момент кто-то схватил ее поперек живота и резко дернул назад, одновременно нажимая куда-то в район шеи. Катя рванулась, взвизгнула, а потом попыталась заорать. Но ее так стиснули, что она захлебнулась криком. Ее тащили в квартиру Карла Яковлевича. Откуда, вероятно, и выскочил неведомый противник. Она брыкалась, но без толку. Ощущая, как темнеет в глазах, Катя все же изогнулась и попыталась цапнуть неприятеля зубами за руку. Укусить не удалось, только чиркнула зубами по коже, пахнущей краской и железом. Но даже этого неприятель не ждал. От неожиданности он ослабил хватку, и Катя все же успела вскрикнуть: «Лех!..» Дальше ее опять сжали, втащили в квартиру и захлопнули дверь. Последнее, что Катя увидела, это то, как Ромка с Лехой прощаются на пороге ее квартиры за руку. Ромка прижимает к груди книгу. И оба они совершенно не обращают внимания на крики и возню в двух шагах от них. Похоже, Катя и неприятель оказались для них за углом реальности. И Катя пока знала всего двоих, кто мог устраивать такие фокусы. Шакар. И Марк.

В квартире художника было сумрачно. Тяжелые бордовые шторы были задернуты. Обломки картин кто-то стащил в центр комнаты и накрыл тряпкой. В комнатах уже царил запах запустения. Такой бывает в нежилых помещениях. Хотя Карла Яковлевича не было всего несколько дней. Да и в квартире постоянно были то инквизиторы, то, оказывается, некроманты. Незнакомец разжал пальцы, Катя тут же извернулась, попытавшись опять проделать тот же трюк и укусить его, но тот отдернул руку, так что Катя только больно и вхолостую клацнула зубами. Незнакомец толкнул девушку, и она упала в кресло с ручками, измазанными красками. И наконец смогла рассмотреть того, кто ее схватил.

Мужчина был высок, одет в черный плащ, на лице его был платок, который он тут же стянул, давая себя рассмотреть.

— Марк, — охнула Катя, понимая, что ей пришел конец. На этот раз Марк проведет-таки обряд, и никто больше ей не поможет. Ромка с Лехой, судя по затихшим голосам, уже ушли. А Кантор лежал в больнице. Но Марк почему-то не торопился тащить Катю на чердак и рисовать пентаграмму. Он устало плюхнулся в кресло.

— Что, хранительница, добегалась?

Катя затравленно молчала. Марк казался изможденным, но оттого не менее страшным. Кроме того, в его голосе звучала странная уверенность.

— Мне долго пришлось уговаривать Шакар, — так же доверительно и тихо продолжил он, — поверь мне, она отчаянно сопротивлялась. Но все же другая чаша весов оказалась тяжелее, не твоя. Не суди ее строго…

— Что с Шакар? — встревожилась Катя, привставая с кресла.

— С ней все в порядке. А будет еще лучше, если все получится! — с этими словами Марк как-то мгновенно перетек из кресла, где он сидел, в вертикальное положение и вдруг оказался рядом с ней. Катя сначала почувствовала укол в руку, и только потом увидела в руке Марка маленький шприц. Девушка отдернула руку, но Марк лишь довольно улыбнулся. Шприц был пустой, а у Кати на запястье набухла маленькая, с горошину, папула.

— Что, что вы сделали?! — Катя попыталась подняться, у нее закружилась голова, и она упала обратно в кресло. В горле появился холодок. — Что это?!

Марк хищно улыбнулся, от его усталости не осталось и следа.

— Я мог бы сказать тебе, что это яд, а противоядие ты получишь, если пустишь меня к порталу. Но у некромантов, в отличие от инквизиторов, есть понятие чести.

— Весьма странные понятия. — Катя закашлялась.

— Ну уж какие есть! Поэтому сейчас ты просто уснешь, до полуночи еще несколько часов. Набирайся сил, они тебе понадобятся.

— Я даже не собира… — и Катя провалилась в темноту.

Когда она открыла глаза, в комнате никого не было. За окнами было темно. По всей квартире были зажжены только маленькие настенные светильники в виде бронзовых свечек. В прихожей что-то слабо скреблось. Катя вскочила и боком, по стеночке двинулась в коридор. Там в полумраке у открытой входной двери, неловко упираясь плечом в стену, стоял Кантор. Светильники придавали его лицу нездоровую окраску, кожа казалась сероватой, но это был, несомненно, он.

— Кантор! — вскрикнула Катя.

— Наконец-то! — Инквизитор был бледен, но едва заметно улыбнулся. — Я нашел тебя! — Он смотрел так умиротворенно и счастливо, что у Кати отчего-то сбилось дыхание.

Кантор был другим. И взгляд у него вовсе не был тяжелым. И было еще что-то в этом взгляде. Что-то такое, что Кате вдруг очень захотелось рассмотреть. Она даже подалась вперед, чтобы увидеть. Но Кантор внезапно начал падать, оставляя на стене страшный кровавый след. И только теперь Катя увидела, что его бок залит кровью.

— Кантор! — взвизгнула она и попыталась подхватить мужчину. Тот оказался тяжелым, Кате тут же пришлось сесть, приняв на себя вес бессознательного тела.

Она судорожно обшарила спину мужчины, опасаясь нащупать там рукоятку ножа или дырку от пули, но куртка была целая. И даже сухая. Светильники художника давали совсем немного света. Красноватого, дрожащего, тревожного. Тишина ночного дома давила на уши. Катя попыталась крикнуть, позвать кого-нибудь на помощь, хоть соседей, хоть инквизиторов, но ее отчего-то совсем слабый голос вяз в полумраке. Паникуя все больше, Катя выбралась из-под руки Кантора, попыталась открыть дверь, но замки не поддавались. И вдруг Кантор пошевелился.

— Помоги, — прошептал он, — Катя, помоги мне. Я потерял слишком много крови. Мне нужно к порталу. Если успею… — Его глаза снова начали закатываться.

Но Катя словно очнулась. Она метнулась на кухню Карла Яковлевича, подхватила чашку с чем-то похожим на застоявшийся чай и выплеснула его на лицо Кантора. Заварка, остававшаяся на дне чашки, кляксой расплылась у него по щеке. Тот вздрогнул и открыл глаза.

— Идти сможешь? — Катя поднырнула под его руку и потянула вверх что есть силы. От страха за мужчину даже приподняла его наполовину, чувствуя, как в животе что-то екает. Но тут Кантор наконец сообразил, где он, и сам заскреб ногами. Общими усилиями они смогли принять вертикальное положение. Подпирая друг друга, как пьяные, и шатаясь.

— Чем тебе поможет портал? — без обиняков спросила Катя прерывающимся голосом, потому что все силы уходили у нее на то, чтобы не упасть. Удержать вес мужчины в два раза тяжелее нее она, конечно, не могла. Но, видимо, служила той самой подпоркой, которая позволяла ему удерживать вертикальное положение и не падать.

— Залечит, ты не знала? — заплетающимся языком пробормотал Кантор. — Портал поможет остановить кровотечение, до больницы не доеду!

Тут Катя поняла, откуда могла взяться кровь. Ну конечно же! Его прежняя рана, которую нанес Марк там, на чердаке, — она еще не успела толком зарубцеваться. Кантор не должен был напрягаться, а он, вместо того чтобы отлеживаться после ранения, примчался сюда. И, вероятно, еще и сцепился с Марком. Но зачем? Мысли в ее голове метались обрывочные и совершенно сумасбродные. Одновременно с этим Катя тащила Кантора вперед. Хорошо, что мужчина вроде бы пришел в себя и уже достаточно бодро сам перебирал ногами. Они перешли через площадку. Всего несколько метров до ее двери, но они показались ей очень долгими. На полпути Катю окатило ледяной водой ужаса, что ключи остались у Лехи, дверь захлопнулась, а пока она Леху будет искать, Кантор тут и истечет кровью. Но дверь в ее квартиру была приоткрыта.

— Разрешаешь? — хриплым и будто даже незнакомым голосом пробормотал Кантор.

— Я разрешаю тебе войти в квартиру! — четко произнесла она, и они вползли в коридор. В последний момент Кантор ногой зацепил порожек, навалился всем весом на Катю, пытаясь удержать равновесие, и этого Катя не выдержала. Они упали на пол. Это было так обидно, когда до цели оставалось совсем немного, что у девушки из глаз брызнули слезы. Катя, отчаянно закусив губу, тут же вскочила, готовая тащить мужчину дальше хоть волоком до комнаты с порталом.

Но оказалось, что этого уже не требовалось. Кантор вдруг встал сам. Уверенно и плавно. Как встает совершенно здоровый человек, отлично владеющий своим телом. В коридоре было темно, только свет с лестничной клетки проникал сквозь полуоткрытую дверь. Катя видела Кантора против света, и он ей показался больше, чем раньше. Она поняла, что происходит что-то неправильное. Что-то непоправимое и ужасное. Катя отступала назад, пока не уперлась в косяк, завороженно наблюдая, как мужчина шарит по стене, нащупывая выключатель.

Вспыхнул свет, на мгновение ослепив Катю. Девушка проморгалась, ощущая, как холодок ползет по спине. Кантор стоял напротив нее, злорадно улыбаясь. Крупинки заварки, прилипшие к его левой щеке, смотрелись как уродливые родинки. А потом он провел рукой по лицу, словно стирая трудовой пот. Воздух под его пальцами задрожал, как марево над автотрассой в жаркий полдень. И лицо начало плавиться там, где он провел рукой. Выглядело это ужасно. Но, похоже, Кантору совсем не было больно. Потому что он продолжал улыбаться. Только теперь перед ней с крошками заварки на левой щеке стоял не Кантор, а Марк.

Катя подавилась вдохом.

— Да, внучка ведьмы Шакар — уникум, — сказал Марк невпопад. — Только ей под силу приготовить зелье для такой трансформации. И все же я рисковал. Шакар могла напутать с ингредиентами. При всей своей гениальности она жутко взбалмошная и невнимательная, — в голосе Марка появились отеческие интонации. — Кроме того, ты могла назвать имя Кантора, когда разрешала мне войти, и тогда я не смог бы переступить порог. Я очень рисковал, но оно того стоило! И все получилось. А значит, удача сейчас на моей стороне. Не вставай у меня на пути, ведьма!

Говоря все это, Марк наступал на Катю. Мягко, как кот, он плавно шел маленькими шагами, внимательно присматриваясь, словно опасаясь, что Катя может что-то отчудить. Катя отступила в комнату и продолжала пятиться, пока не уперлась спиной в стену у серванта. Рядом была приоткрытая дверь бабушкиной комнаты. Внутри бурчала и явно негодовала туча. Но почему-то ничего не предпринимала. Только молнии в ее брюхе стали посверкивать чаще и гул усилился.

— Молчи! — рявкнул Марк в сторону бабушкиной двери так, что даже Катя вздрогнула. — Теперь ты не сможешь достать меня!

Туча загудела громче и на пару тонов повыше. Марк прислушался и, видимо, что-то разобрал в этом гудении. Потому что вдруг расхохотался, доставая из-за пазухи странный узкий нож, похожий на увеличенный скальпель.

— А так? — крикнул он, направляя нож на Катю. — Теперь я знаю, как заставить тебя пропустить Мару…

Со стороны выглядело все очень жутко, но, вероятно, красиво. Полумрак большой комнаты, разбавляемый только светом из коридора, где так и осталась открытой входная дверь, и оранжевыми сполохами молний из бабушкиной комнаты. Безумный некромант в черном плаще, тонкая полоска стали, поблескивающая у самого Катиного горла. Со стороны… Катя отдала бы все что угодно, чтобы наблюдать все это со стороны, но она была в самом что ни на есть эпицентре событий. И эти события развивались со страшной скоростью и вообще не в ее пользу.

Похоже было, что привратник сдался. Тон его гудения стал ниже. Молнии почти перестали сверкать в его брюхе. И сразу стало темнее. Но как-то уж слишком сразу. Катя сначала не сообразила, в чем дело, а потом вдруг увидела, что не только свет от молний померк. Оказывается, возле ее входной двери, загораживая свет из коридора, очень тихо стояли несколько человек. Среди них она знала только одного, но профессия остальных додумывалась без труда. Первым, почти полностью перегораживая проем, стоял шеф инквизиторов Аркадий Иванович. И он вовсю жестикулировал, пытаясь ей что-то сказать. За его спиной стояли еще двое. Кажется, Марк, что-то услышал, а может быть, его насторожил Катин заинтересованный взгляд, но он вдруг начал оборачиваться. В последний момент Катя вдруг поняла, что ей показывал Аркадий Иванович. Понял это и Марк и вдруг молниеносным гадючьим броском вцепился Кате в горло. Катя захрипела. И последний воздух она потратила на то, чтобы просипеть, стараясь не потерять взгляд Аркадия Ивановича до того, как скажет:

— Я разрешаю вам пройти!

Потом у нее в глазах потемнело, и она потеряла сознание.

Приходила в себя она долго. Ей казалось, что она плывет по волнам, а солнце припекает ей макушку. Хотелось прикрыть лицо от лучей, бьющих прямо в глаза, но руки были тяжелые, прямо-таки свинцовые. И она никак не могла их поднять. Потом солнце закрыла черная тяжелая туча, бурчащая оранжевыми молниями. Туча неторопливо выплыла из бабушкиной комнаты и теперь висела над Катей. Она была очень раздраженная, молнии копились в ее брюхе. Маленькие молнии сливались ручейками в молнии побольше, и наконец они слились в один оранжевый шар, готовый вот-вот поразить Катю — за то, что она допустила некроманта к переходу. Катя пыталась крикнуть, что она не хотела, но губы были сухие и шершавые и еле двигались. Ей удалось прошептать что-то невнятное. Но туча вроде бы поверила и стала отдаляться. А потом Катя увидела бабушку. Ираида Яновна сидела рядом с ней на диване, как раньше, когда она укладывала маленькую Катю спать. И гладила ее по голове сухой морщинистой рукой.

— Что мне делать, бабушка? — шепнула Катя.

Опять вышло только шипение, но бабушка, кажется, ее поняла. Она наклонилась к Катиной голове — Катя ощутила ее теплое дыхание — и вдруг резко, грубым мужским голосом крикнула:

— Когда уже эта сдыхоть очнется, мы долго не удержим привратника!

Катя открыла глаза. В последний момент шестым чувством поняв, что не стоит себя выдавать, лишь слегка разжмурилась, сквозь ресницы разглядывая окружающую обстановку. В комнате царил полумрак, и за окнами было темно. Где-то за головой Кати, то ли на кухне, то ли в коридоре, горел свет. Его отсветы падали в комнату, немного подсвечивая мужчин, бесцельно бродивших по комнате и как-то очень бесцеремонно разглядывавших обстановку. В изголовье, там, где в ее сне сидела бабушка, сидел Аркадий Иванович, разглядывая какие-то бумаги. Катя скосила глаза и увидела, что это ее исчерканные заметки. Те самые, в которых она, вообразив себя детективом, пыталась расписать, что же она знает о странных людях, пытавшихся попасть в ее квартиру. Ватсона нигде не было видно. Но Катя буквально ощущала его присутствие, надеясь, что домовому хватит ума не высовываться. Марка она заметила, только когда он зашевелился и застонал. Он лежал спеленатый как младенец, завернутый в простыню, в углу у окна. На его щеке чернела то ли грязь, то ли кровоподтек. Один из мужчин подошел и пнул его. Не сильно, но Катя скривилась. Удар был бесцельным, только из удовольствия. Никакой опасности Марк сейчас для них не представлял. Похоже, ему крепко досталось в момент проникновения инквизиторов в квартиру. От удара голова Марка безвольно мотнулась. Стон прервался. А у Кати потемнело в глазах от злости. И снова зашумело в ушах, как в детстве — тогда, с котенком.

Глава 23

— Нет, ну, в принципе, направление мыслей верное, — вырвал ее из оцепенения голос Аркадия Ивановича. — Для совершенно несведущего человека ты удивительно быстро начала разбираться в ситуации. А самое главное, начала сразу реагировать. Можно сказать, первый уровень профтеста на инквизитора ты бы прошла.

Шеф инквизиторов разжал пальцы, и листки с шелестом посыпались на пол. Он встал и прошелся туда-обратно, разминая затекшие ноги. Катя поняла, что притворяться бессмысленно, открыла глаза и попыталась подняться. Но тут ее ожидал неприятный сюрприз. Она сама была спелената тонкой простыней. Ни веревок, ни особых узлов не наблюдалось. Но попробуй выпутайся из этой ловушки. Катя подергалась, поняла, что бесполезно. Аркадий Иванович не торопился. Подождал, пока Катя сама убедится в бессмысленности своих попыток, потом кивнул кому-то из подручных. Светловолосый парень подошел, схватил Катю за плечи и усадил ровно, прислонив ее к спинке дивана для устойчивости. Сделал он это не зло, но равнодушно, как тюк с бельем переложил. И в этот момент привратник, углядев в его действиях угрозу для Кати, вдруг рванулся из бабушкиной комнаты. Черный дымный язык выплеснулся вперед. Аркадий Иванович выхватил из-за спины трость Марка и вонзил ее в центр языка, пригвождая его к полу. Подручный в тот же миг выхватил нож и ткнул лезвие под подбородок Кате, со страхом глядя на корчившийся дымный язык в шаге от него. Язык остановился, а потом медленно втянулся обратно. Трость дыму никак повредить не могла, но все же Катю не оставляло ощущение, что привратнику только что нанесли серьезную рану.

Аркадий Иванович встал, постукивая тростью об пол. Разминая ноги, по-хозяйски прошелся по комнате, рассматривая шкафы с книгами, стол. Остановился он у поникших уже цинний. У Кати все рука не поднималась их выкинуть. Провел над ними рукой, шевеля толстыми пальцами. У портрета бабы Иры задержался чуть подольше, покачав головой. Катя наблюдала за ним с дивана с ненавистью. Охранник — светловолосый парень — стоял рядом с ней, сжимая ей плечо. Нож он держал открытым в руке, но к шее девушки его пока не подносил. Марк лежал неподвижно на полу и, кажется, не дышал. Теперь Катя разглядела, что под его головой растекалась небольшая лужа крови. В комнате бабушки клубилась тьма, просверкивающая оранжевыми молниями, но оттуда не показывалась.

Аркадий Иванович, вероятно, заметил нетерпеливые Катины взгляды.

— Привратник, — сказал он, поигрывая тростью Марка, — это не просто сгусток энергии в определенной точке пространства. Это живой организм. Думающий, чувствующий и, возможно, даже имеющий свои привязанности. А возможно, просто защищающий то, что защищает его. Если понимаешь это, то в дальнейшем все становится гораздо проще. Привратник защищает хранительницу перехода. Но сейчас он видит, что его вмешательство может навредить хранительнице больше, чем невмешательство. Поэтому он ничего не сделает. Держи нож ближе! — рявкнул он вдруг светловолосому, и тот дернул рукой, едва не поцарапав Катю.

Теперь лезвие касалось шеи, и Катя сглотнула.

— До полуночи осталось полтора часа. — Аркадий Иванович сел на скрипнувший стул спиной к окну.

— Зачем вам это? Зачем вам нужен переход? — не выдержала она. — Вы руководите мощной организацией. Власти вам хватает. Деньги? Но как в этом поможет переход и сумеречный мир?

Аркадий Иванович дернулся, услышав ее слова.

— Значит, ты в курсе чуть больше, чем я думал, — сказал он. — Тогда тем более не стоило медлить. А причины, названные тобой, слишком мелки. А если я, скажем, пассионарий? И моя цель жизни — взорвать сумеречный мир, чтобы сосуны больше никогда не досаждали людям?

— Тогда вы глупы, — холодно сказала Катя, в такой напряженный момент вдруг обретая некое подобие спокойствия и уверенности. — Вы похожи на человека, который отмахивается от комаров, взрывая вокруг себя гранаты. Вряд ли вы знаете, как поведет себя наш мир, если будет уничтожен сумеречный. Если миры так плотно связаны, что имеют проницаемую границу, значит, уничтожение того мира может запустить уничтожение нашего.

Аркадий Иванович расхохотался

— Узнаю брата Колю, — непонятно сказал он. — Ты вылитая Ираида. Понятно теперь, почему квартира приняла тебя. Плоть от плоти.

— Значит, квартира сильно завязана на личность хранительницы? — заинтересовалась Катя.

— Конечно!

Рука Марка вдруг едва заметно дернулась, заставив вздрогнуть Катю. Аркадий Иванович обошел вокруг него, легонько ткнул некроманта носком ботинка в бок, проверяя, но тот больше не шевелился.

— Я скажу тебе больше — переход не будет жить без хранительницы и закапсулируется в течение года.

— Тогда я вообще не понимаю. Вы хотели меня отстранить от квартиры. Она бы закапсулировалась, и тогда все ваши страдания были бы напрасны?

— Ну почему же. — Аркадий Иванович, накинув капюшон плаща, сел спиной к шкафу и лицом к Кате и Марку, чтобы видеть их обоих. — Нам достаточно было бы отстранить от квартиры тебя. В идеале — чтобы ты не получила способностей. Квартира бы ушла к брату, а потом он получил бы очень щедрое предложение от богатого магната, движимого ностальгией. Продал бы ему квартиру и был бы счастлив. Переход может признать не только близкого родственника, но и человека одной крови, имеющего колдовской потенциал.

— О ком это вы? — ахнула Катя, потому что что-то вдруг забрезжило на самой границе ее памяти. Какие-то детские воспоминания.

— Не твое дело, выскочка! — осадил ее Аркадий Иванович. — Этого было бы достаточно для того, чтобы у меня были шансы. Для этого было все готово. Но тут появились ты и этот адвокат с ключом. Как Ираида успела это провернуть, ума не приложу!

— Если вы были преданы моей бабушке, вы должны уважать ее волю.

— Нет, — очень быстро ответил Аркадий Иванович. — Ты вообще не понимаешь, о чем идет речь. В память об Ираиде я готов только не пристукнуть тебя прямо сейчас. И поверь, это большая, очень большая уступка. Потому что ты, мелкая дрянь, умудрилась попить моей крови побольше иного некроманта. Но тебе это все равно не поможет. Передав тебе переход, Ираида подписала тебе приговор. Ладно, почему квартира приняла тебя, я могу сказать: ты вылитая Ираида. Такая же бешеная и упертая. Но почему ты так вцепилась в эту квартиру?! Ведь уже на второй день ты должна была бежать отсюда с визгом, теряя тапочки. Вот этого я понять не могу!

— А очень хочется? — не выдержав, съехидничала Катя.

Аркадий Иванович оказался выдержаннее Марка и пинать поверженного врага не стал. Пропустил ее колкость мимо ушей.

— Да, это было бы интересно,— спокойно сказал он. — Но не более того! Просто еще один кусочек в мозаику реальности.

— Потому, что… — сказала Катя и замолчала, задумавшись.

А действительно — почему, собственно? Сначала ее до дико стучащего сердца выбесил Ромка. Так, что она решила: ни за что она не отдаст ему квартиру. Но потом? Когда она поняла, что творится что-то странное и ужасное, почему она решила остаться?

— Наверное, потому, что я хотела исполнить волю бабушки, — неуверенно сказала она.

— И все? Дура, — печально сказал Аркадий Иванович. — Из-за твоей упертости пострадало много людей.

— Это кто?! — возмутилась Катя.

— Кантор, — припечатал ее шеф инквизиторов. — Кантор дважды едва не погиб. Его ожидает разжалование в аколиты или изгнание, а для него это хуже смерти, поверь мне. Ничего этого не было бы, если бы ты не уперлась.

— Не переваливайте на меня свою вину, — резко сказала Катя. — Это были ваш план и ваши интриги! Вы сами подставили вашего лучшего сотрудника. Но зачем?! Неужели цель, которую вы себе поставили, стоит того? А самое главное, как вы это сделали?

Аркадий Иванович негромко рассмеялся.

— Все очень просто, бедная внучка ведьмы! Да, мне пришлось играть фактически против Ираиды (он обернулся к портрету и слегка поклонился), а твоя бабка смогла даже с того света устроить нам кучу проблем. Да, я давно решил, что смогу предоставить переходу нужного хранителя. Достойной смены у Ираиды не было. Тебя, доходягу, мы даже не брали в расчет (а зря, как выяснилось). Передать квартиру она могла только тебе или брату. За братом была установлена слежка. А тебя, когда пришел час, мы постарались услать подальше. Но это не сработало. Ты получила ключ и стала хранительницей.

На своем уровне я засекретил информацию о переходе. Мотивируя тем, что рядовым инквизиторам не нужно этого знать.

Сначала я просто ждал. Ждал, когда же ты сбежишь, а квартиру выставят на продажу из-за того, что там никто не живет. Кантора я отправлял, как и положено, на закрытие трещин, ругал за то, что он никак не может попасть в квартиру. О, если бы он доложил мне сразу, что стоит блок на вход. Но Кантору не позволила гордость. И он бился с тобой до последнего. Пока не обнаружил, что ты — ведьма. Об этом он сразу доложил мне. Но было поздно. Ты всполошилась и начала разбираться, что же творится. Что ж, и на этот случай у меня был план. Я оповестил Марка.

— Что?! Так вы с Марком были заодно?! — Катя попыталась вскочить, но охранник, придавив рукой ее плечо, усадил на место.

— Нет, — совершенно искренне засмеялся Аркадий Маркович. — Инквизитор никогда не должен договариваться и ведьмами и некромантами. Но почему бы случайно не обмолвиться нужным людям о том, что ты хранительница и переход скоро будет открыт? А мы скоро схватим тебя.

Марк помчался выцарапывать тебя из наших цепких инквизиторских лап со своими головорезами, я приготовился арестовывать вашу некромантскую шайку как раз в момент открытия перехода. И тут вмешался Кантор. Он уже давно начал копать там, где не нужно. Еще с момента нашего с Ираидой разговора о браслетах. Этим идеалистам так дорого дается крушение идеалов… Как только он понял, что жизнь не черно-белая, а инквизиторы не белые, увы, Кантор стал искать концы. Что он нашел у Карла Яковлевича, что решил вернуться туда еще раз, я не знаю, а он не говорит. Но очень скоро скажет. Это вопрос времени.

— Что вы сделали с Кантором?! — испугалась Катя.

— Не переживай. — Аркадий Иванович по-отечески похлопал ее по плечу. — Ты скоро это узнаешь…

— Вас бы не пустил переход!

— Что ж, представь, что тебя тащит к переходу злобный некромант, ты упираешься, визжишь, но силы не равны. А тут появляются благородные инквизиторы, которые хотят тебя спасти и схватить злодея… Или злобный некромант тащит тебя на заклание на мрачный чердак! Ритуальный нож, свечи, кошмарный череп. Инквизиторы приходят тебе на помощь и вытаскивают из-под ножа, рискуя жизнью!

— Да, — вынужденно признала Катя, — я бы вас пустила.

— Но ты и здесь устроила нам сюрприз. Твоя подружка-побродяжка, вместо того чтобы помогать Марку, в ужасе бросилась прочь и прибежала прямо в объятия Кантора, которого я решил держать поблизости, если ты упрешься. И вместо красивого спасения я получил раненого сотрудника, за которого еще отписываться замаешься, и бессознательную тебя. Когда ты пришла в себя, мы даже не успели объяснить, что именно мы спасли тебя. Ты отказалась вести любые переговоры, спрятавшись от нас в квартире. В больнице у меня не было полномочий, чтобы задержать тебя. К этому моменту ты всех боялась, никому не доверяла и, кажется, заработала манию преследования. Единственный человек, который еще мог тебя уговорить, был Кантор — слишком уж вы спелись. Но ему я не мог раскрыть всю правду.

— Потому что он…

— Как он при этом умудрился проникнуться сочувствием к тебе, я не знаю, — не слушая ее, продолжил Аркадий Иванович — похоже, он больше говорил сам с собой. — Ты знаешь, что один раз он уже обжегся, поверив ведьме, и ее тоже звали почти как тебя?!

Наверное, Аркадий Иванович ожидал от нее другой реакции, но Катя лишь задумчиво улыбнулась, как человек, который наконец решил какую-то загадку.

— Так вот почему он никогда не называл меня по имени?!

Аркадий Иванович удивленно посмотрел на нее. Катя не знала, почему ему так нужно все ей рассказать. Возможно, это была потребность выговориться, как у убийцы перед жертвой.

— Он никогда не называл меня по имени. Только «ведьма». Меня это всегда удивляло. И даже обидно было. — Теперь Катя улыбалась тепло и печально. — Мы все же, так получилось, много вместе испытали.

— Ты сумасшедшая? — сказал шеф инквизиторов.

Впервые Катя увидела его встревоженным. Каменные спокойствие и уверенность дали едва заметную трещину.

— Я — хранительница! — улыбнулась она ему, теперь совершенно искренне. — Хранительница — это ведь не та, кто открывает переход. Хранительница — это та, кто охраняет оба мира от таких людей, как вы, Аркадий Иванович! Не так ли?! И я уверена, бабушка охраняла переход от вас всеми силами. Костьми готова была лечь, чтобы вы им не воспользовались. Хотя вы были неплохими знакомыми. Я не права?!

Катя увидела, как лицо шефа инквизиторов пошло красными пятнами. Похоже, девушка, сама того не зная, попала в какую-то болевую точку. Но она уже устала бояться и убегать. А когда устаешь бояться, обретаешь спокойствие и уверенность.

— Ну что ж! — Аркадий Иванович подскочил к ней и стиснул ее руку. Ее ладонь полностью утонула в его широкой руке. Он забрал у охранника нож, и Катя почувствовала, как кончик ножа ткнулся ей в бок, отбивая охоту дергаться. — Пожалуй, я все же не был настолько обязан Ираиде, чтобы оставить тебя в живых! — рявкнул он. — Но сначала ты увидишь! Сейчас уже почти полночь. Пора!

Он кивнул светловолосому, и тот помог Кате подняться, а потом жестом фокусника одним движением скрутил с нее простыню. Аркадий Иванович грубо толкнул ее в сторону бабушкиной комнаты, где клубилась туча, даже не подождав, пока она восстановит равновесие. И туча заволновалась. Она явно видела их приближение и была в растерянности. Молнии сверкали все чаще, ровный гул усилился. Но туча не пересекала порога бабушкиной комнаты. Аркадий Иванович выставил перед собой трость Марка острием вперед и тащил Катю перед собой, прикрываясь ей, как щитом. На шкафу размазанно мелькнуло белесое пятно и стало приближаться к ним, явно крадучись.

— Не надо, Ватсон, — шепнула Катя. — Ты ничего не сможешь сделать!

— Что?! — Аркадий Иванович сбился с ровного шага, он был непривычно бледен. Он все сильнее сжимал Катины пальцы, ей было уже больно. Было видно, что туча страшит шефа инквизиторов, но отступать он не намерен.

Где-то за стенкой глухо заворчали часы и принялись отбивать полночь.

Примерно на шестом ударе шеф инквизиторов и Катя нырнули в черную мглу тучи. Раньше Катя ничего не чувствовала, когда туча проходила через нее. Но сейчас она ощущала всем телом то гудение, которое обычно издавала туча. Как будто попала в зону электрического поля. Ее руки покрылись мурашками, а волоски на коже встали дыбом. Сначала Катя видела очертания бабушкиной комнаты, но потом мгла сгустилась, и Катя вообще перестала что-либо видеть. По ее ощущениям, они уже давно должны были врезаться в бабушкину кровать. Но они шли и шли, а удара все не было. Пол под ногами стал проминаться. Катя мельком глянула вниз, но не увидела даже своих ног. Молнии вокруг них засверкали ярче, потрескивая разрядами над ухом. Катя видела, как они впиваются в пол справа и слева от нее. И девушка инстинктивно вжимала голову в плечи, каждую секунду ожидая, что следующая молния ударит уже в них. Но ничего не происходило. А потом туча вдруг стала редеть. Они вышли на свет, и Катя ахнула.

Глава 24

Они были не в квартире. Да даже и не в городе. Вокруг них простиралось унылое поле с жухлой травой, какая бывает ранней осенью. Шагах в двадцати начинался лес, а на краю леса стоял домик. Обычный дом из потемневших бревен, со слабо светящимся желтоватым окошком и полусгнившим крылечком из двух ступенек. Девушка ахнула — сначала потому, что поняла: они все-таки попали в сумеречный мир. А второй раз — когда осознала, откуда ей знаком этот домик на краю леса. Этот домик она видела с самого детства на многих картинах Карла Яковлевича. Он рисовал этот домик в разное время года, при разном освещении, чаще на фоне оранжевого заката, а может, рассвета, но это совершенно точно был он.

— Так, значит, Карл Яковлевич уже был здесь! — изумилась Катя.

— Прошли! — Аркадий Яковлевич оттолкнул ее так сильно, что она упала на траву, зацепившись за полузасохший комель дерева. А шеф инквизиторов воздел руки к пасмурному низкому небу и расхохотался: — Мы прошли! Переход не смог отличить меня от проводимого! Что ж ты, Ираида! Надеюсь, ты видишь меня сейчас! Я сделал это!

Он подхватил только начавшую подниматься девушку и потащил ее к домику. Казалось, он вдруг стал сильнее и энергичнее. И плащ у него на плечах в этом антураже смотрелся гораздо органичнее, чем в Москве. Катя успела только раз оглянуться, надеясь запомнить место перехода, если ей удастся бежать. Но позади них ничего не было. Никаких заметных ориентиров. Только поле и лес. Больше девушка не успела ничего сделать: Аркадий Иванович, едва не носом протащив ее по ступеням, распахнул дверь избушки и втолкнул ее в темную комнату. А потом еще в какую-то клеть, встроенную в угол комнаты, и захлопнул дверь. Катя споткнулась обо что-то и полетела на земляной пол. Вставать она не торопилась, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Свет в избушке давали едва тлеющие угли в печи и маленькие, затянутые мутной пленкой окошки. Аркадий Иванович взял горсть щепочек, пару поленьев и положил их на угли. Щепки трещали и дымили, не желая разгораться, — видимо, были совсем отсыревшими. Но Аркадий Иванович терпеливо раздувал их. Наконец дрова оплелись огнем, а в комнате стало чуть светлее. Катя поднялась на ноги и огляделась. Комната была обставлена просто — стол, два стула, топчан с матрасом, из которого во все стороны торчала солома, печь с лежанкой и та самая клеть. Клеть была собрана из толстых кривых веток и занимала угол комнаты напротив двери. Прутья были вкопаны в земляной пол, а вверху упирались в потолок. Как они были закреплены там, видно не было. В клети стояла короткая лавка, и все. Пахло в комнате влажной землей и плесенью. Вряд ли в этом домике кто-то жил. А еще было очень зябко. Катя поняла это, когда ощутила, что дрожит уже не от страха, а от холода. Она была в джинсах и пусть плотной, но все равно футболке. А это не лучшая одежда для осенних прогулок. Даже если это не поздний московский ноябрь, а некое осеннее безвременье сумеречного мира.

— Эй, вы же понимаете, что вам это просто так с рук не сойдет?! — крикнула Катя инквизитору, но тот даже не обернулся.

Катя вцепилась в прутья клети и уставилась на него. Аркадий Иванович вел себя по-хозяйски: развел огонь, вытащил откуда-то из-за печи котелок, сходил в сени и вернулся с ведром воды.

Когда котелок на огне начал посвистывать, закипая, а инквизитор выставил на стол две деревянные кружки, дверь в сторожку скрипнула.

— Ты опоздала, — сказал Аркадий Иванович, колдуя над котелком и не обернувшись.

— Не думала, что ты придешь сегодня, я жду тебя уже неделю. — В комнату зашла женщина в плаще, очень похожем на плащ инквизитора. Она откинула капюшон, и Катя увидела высокую темноволосую женщину с волосами, забранными в растрепанный пучок. Незнакомка была красива той статной породистой красотой, при которой идут и королевские платья, и обноски. Глаза у женщины были золотисто-коричневые, на носу горбинка, а на скуле небольшая родинка.

Женщина мельком глянула на Катю, совершенно не удивившись девушке в клетке, и присела на лавку поближе к огню.

— Это она? — кивнула она Аркадию Ивановичу на Катю.

— Да, — кисло поморщился тот.

— А похожа. — Женщина подошла поближе к клети и уставилась на Катю. — Вылитая Ираида. Не вздрагиваешь, когда на нее смотришь?

— Не преувеличивай, — поморщился Аркадий Иванович. — Характером — да, такая же стерва. А внешне вообще не то.

Но было видно, что тема ему неприятна. Женщина это увидела и засмеялась низким грудным голосом. У нее был очень красивый смех. Наверное, от такого смеха мужчины должны были терять голову. А вот у Кати почему-то от ее смеха побежали по спине мурашки. И вообще ей было жутко от того, что они так спокойно обсуждали Катю, не обращая на нее никакого внимания, как будто она была вещью или… или уже была мертвой.

— Что теперь? — сказала женщина, вдоволь насмотревшись и снова сев за стол.

— Сейчас начнется безвременье, — сказал Аркадий Иванович, глянув на часы. — Сегодня уже не успеем. А завтра с утра можем ехать. У тебя все готово?

Женщина снова посмотрела на Катю и засмеялась.

— Конечно, готово! Смотреть идем? — Она отпила из чашки, которую ей подвинул Аркадий Иванович, и встала.

— Идем. — Аркадий Иванович из своей чашки так и не выпил.

Они открыли дверь и вышли на крыльцо. В это время домик вздрогнул и начал покачиваться. Клеть была напротив двери, и Кате был виден небольшой участок поля из-за плеча женщины. Но дальше поля больше не было. Домик был окружен густым туманом, который стелился на уровне крыльца. Плотные белые облака двигались навстречу, как волны. Создавалось ощущение, что домик плывет по ним. А еще в облаках то тут, то там посверкивали оранжевые искры. Они двигались прямо на домик, и их становилось все больше и больше. А когда первые приблизились, Катя увидела, что это не искры, а полупрозрачные сосуны, сосредоточенно ползущие куда-то. Внутри каждого что-то светилось. Иногда то один, то другой поднимал безглазую голову и шипел. Пространство вокруг полнилось шипением и попискиванием. На крыльцо сосуны взобраться не пытались, равнодушно обползали дом, словно он делал своих обитателей невидимыми для этих тварей. Аркадий Иванович и женщина бестрепетно стояли на крыльце.

Катя потрясла головой, отвлекаясь от гипнотической картины, и наконец попыталась думать критически. Вряд ли ей стоит ждать чего-то хорошего от этих двоих. А значит, нужно хотя бы попытаться что-то предпринять. Катя вытащила из заднего кармана джинсов телефон и потыкала кнопки. Бесполезно. Шкала уныло показывала отсутствие связи. Впрочем, девушка не особо надеялась. Судя по тому, что инквизитор не пытался отобрать ее телефон, он прекрасно знал, что позвонить здесь она никому не сможет. Сейчас этот кусок пластика годился разве для того, чтобы, сопротивляясь, швырнуть его кому-нибудь из противников в голову. Но Катя решила поберечь это на крайний случай. Она обошла свою темницу по периметру, пытаясь найти намек на дверь и замок, но дверь словно растворилась среди этого сплетения веток. Внизу они были намертво вкопаны в землю, вверху сплетались в подобие монолитного купола. Это Катя выяснила, встав на лавку и посветив телефоном. Катя хотела подпрыгнуть и повиснуть на ветках, проверяя их на прочность, но тут она услышала голоса возвращающейся парочки и спрыгнула с лавки.

— …слишком много стал разнюхивать, — говорил Аркадий Иванович, — боюсь, что и его придется… — Он закрыл за собой дверь и неопределенно покачал рукой, как будто изображал плывущую рыбку.

— Кантор? Никогда бы не подумала, — засмеялась женщина, а Катя, услышав имя инквизитора, вздрогнула. — Какой он сейчас?

— Заматерел, — пожал плечами Аркадий Иванович, — потенциал неплохо нарастил. Если бы не его принципиальность, можно было бы попробовать уговорить. Но нет, там все настолько безнадежно…

— Ты же покажешь мне его? — Женщина снова села за стол, закинув ногу на ногу, и Катя увидела, что она в кожаных штанах и высоких сапогах. Женщина принялась отхлебывать остывший напиток.

— Да, видимо, придется. — Аркадий Иванович достал из-за пазухи плоскую серебряную фляжку. В свете огня на ее боку блеснула гравировка — меч, перерубающий не то клубок змей, не то лучистую звезду. Криво улыбнувшись, протянул фляжку женщине и после ее отказа отпил сам. — Я попросил его завтра подойти к ведьминой квартире. Ираклий и Ян уже будут там. Они и помогут упаковать буйного пациента.

Катя забралась на лавку с ногами, обхватила руками колени и попыталась согреться. В избушке становилось все холоднее. Парочку ее мучителей согревали теплые плотные плащи и огонь печи, рядом с которым они сидели. А у Кати уже руки покрылись мурашками. Через окошки ей было видно, как все до горизонта затянуто белесым туманом с оранжевыми искорками ползущих сосунов. Домик словно плыл куда-то по этому туманному морю. Аркадий Иванович продолжал о чем-то негромко беседовать с женщиной. Но Катя уже прекратила вслушиваться. Весь ужас ситуации обрушился на нее, придавив бетонной плитой. Ей вдруг стало совершенно ясно, что она предназначена на заклание во имя темных целей этих двоих. Именно поэтому Аркадий Иванович не разговаривает с ней и не отвечает на вопросы. Каким бы ты ни был мерзавцем, наверное, трудно смотреть в глаза тому, кого завтра придется убить. И нет никого, кто может помочь здесь. Сам мир чужой и непонятный, и, если Катя сгинет здесь, ее никто никогда не найдет. Да и будут ли искать, если Аркадий Иванович предоставит нужный отчет — там, в Москве. И она ничего сейчас не может сделать. У нее даже никаких ведьминских качеств нет. Подумав об этом, Катя вспомнила Шакар, сложила ладонь лодочкой и представила огонек. Он тут же, как будто только этого и ждал, вспыхнул у нее на ладони, согревая и освещая ее.

С ним стало немного легче, как будто туго натянутую струну немного ослабили. И руки уже не мерзли. Катя легла на короткую лавку, свернувшись калачиком и отставив в сторону руку с огоньком. Не сжигает ей руку — глядишь, и ее не сожжет, если ей во сне вдруг понадобится повернуться.

Утро встретило ее оранжевыми лучами, бьющими прямо в глаза через окошки. Катя попыталась сесть и поняла, что тело затекло до бесчувствия. Кроме того, в доме было очень холодно, у нее даже пар изо рта вырывался при дыхании. Женщина уже суетилась, накрывая на стол, печь была растоплена, но, видимо, недавно.

Аркадий Иванович вышел откуда-то из-за печи, вытирая гладко выбритое лицо полотенцем. Туман за окном окрасился в оранжевый цвет под лучами солнца и редел. Сосунов больше не было видно. Женщина пару раз оглянулась на Катю, задумчиво покачалась с носка на пятку, а потом направилась к клети.

— На, — она присела на корточки и протянула ей корочку хлеба — натурально только корку, с которой была обломан мякиш. Смотрела она при этом с интересом.

— Себе оставьте, — буркнула Катя, не подходя к решетке, — я вам что, животное?

— Ну точно Ираида! — расхохоталась та и вернулась к столу.

— Отстань ты от нее. — Аркадий Иванович нахмурился. — У нас и без этой хранительницы дел по горло.

В дверь постучали. А потом вошли еще двое в плащах. Подошли к огню, грея руки, и откинули капюшоны. Один оказался лысым мужиком с приплюснутыми ушами, второй — рыжим худосочным парнем с жиденькими усиками над верхней губой. Оба поклонились женщине, а потом повернулись к Аркадию Ивановичу.

— А где остальные?

— Ждут открытия перехода. А Кантору и четверых за глаза хватит. Идем!

— Трусы, ждут они…

На этом диалог прервался. Все быстро поели. Кате еду не предлагали, и она сидела на лавке, стараясь не смотреть в их сторону. Как назло, запах разогретого в печи хлеба щекотал ей ноздри, и девушке приходилось сглатывать голодную слюну. Дальше все действовали быстро и четко, как по заранее обговоренному плану. Женщина кивнула на Катю лысому, и тот, легко открыв клеть, вытащил за шкирку забившуюся в угол и даже пытавшуюся брыкаться Катю. Легко, как куклу. Руки он ей тут же стянул за спиной и положил Катю себе на плечо, как свернутый ковер. Ее не пытались ни уговаривать, ни запугивать. Да и сама Катя, как по уговору, тоже не пыталась заговаривать с противниками. Создавалось жутковатое впечатление, что так и надо. Что обе стороны действуют по заранее заготовленному сценарию, по которому они действовали и сто, и двести, и тысячу лет назад. Вот только Кате подробности этого сценария никто не удосужился сообщить.

Они вышли на поле небольшим отрядом и направились к его центру. Туман исчез. Иногда в траве то тут, то там проблескивала оранжевая искорка, но как Катя ни приглядывалась, она не могла понять, что это. Впереди шли Аркадий Иванович с женщиной. Катя унизительно болталась за спиной своего конвоира, то и дело тыкаясь носом в его спину. Его куртка пахла выделанной кожей и почему-то металлом. Пару раз ей удалось посмотреть назад, но ничего интересного там не было. Только темный домик, который в детстве она любила разглядывать на картинах Карла Яковлевича. Да еще сумрачный лес, постепенно проступавший сквозь тающий на его границах туман.

Почти никто не разговаривал. Только один раз Аркадий Иванович сказал:

— А ты неплохо подготовилась. И с какой точностью он определяет переход?

— Я слишком долго ждала, — жестко заметила женщина. — Нам хватит.

— Ты сильно изменилась, Карина.

Катя вздрогнула, услышав имя.

Женщина в ответ рассмеялась:

— Нет, я просто стала собой.

Домик уже скрылся за горизонтом, хотя, казалось, прошли совсем немного. Возможно, они спустились в низинку.

— Ну все, пришли, — сказала наконец женщина.

Лысый поставил Катю на ноги и придержал, чтобы она не упала. Катя подняла глаза и поняла, что мера была не напрасной. Перед ними было поле, где они проходили вчера. Сегодня прямо посреди поля был вкопан столб, обложенный дровами. Рядом стояла зеленая металлическая автомобильная канистра, совершенно чужеродно выглядящая в этом антураже. А рядом лежали две палки, обмотанные на концах тряпками, — будущие факелы.

— И все же ты уверена? — Аркадий Иванович обратился к женщине с сомнением. Кажется, не одного его шокировал вид будущего костра. — А отречение и браслет?

— Увы, нет, — женщина сказала это далеким от печали голосом. — Если переход принял ее, то только так, ты знаешь. Ты что, решил идти на попятную?

— Нет, — буркнул Аркадий Иванович, — писанины потом будет много.

— Тебе не привыкать, мой бедный офисный крыс! — расхохоталась женщина. Но быстро стала серьезной. — Скоро полдень. Ты обещал мне…

— Да, конечно. — Аркадий Иванович подошел к Кате, перехватил ее у лысого и прижал к шее нож.

— Ты же хочешь домой, ведьма?! — противно-ласково спросил он.

Правильный ответ был — «безумно». Но у Кати все это время в груди росла ненависть. Как тогда во дворе к двум ублюдкам, мучившим котенка. Она давила на грудь изнутри, она требовала выхода. Эти двое тоже были мучителями. Ради своей выгоды они задумали все это. И какой бы правильной ни была их цель, они готовы были пойти на все, чтобы добиться ее. Ненависть клокотала, заставляя Катю сжимать зубы. Казалось, еще немного, и ее просто разорвет.

— Нет, мне и тут хорошо, — процедила она.

— А придется вернуться! — Аркадий Иванович перехватил насмешливый взгляд женщины и сменил ласковый тон на жесткий.

Он толкнул Катю, заставляя сделать шаг вперед. Она по инерции шагнула и тут же оказалась внутри темной тучи. Такой родной и близкой, что едва не разревелась. Увы, ее конвоир никуда не исчез. Аркадий Иванович по-прежнему крепко держал ее, а нож упирался в подбородок. Катя дернулась, надеясь оторваться и затеряться в этом черном тумане, но инквизитор был готов к ее выкрутасам. На ее плече словно сжался капкан, а нож так резко ткнулся ей под челюсть, отбивая охоту дергаться, что она закашлялась.

Глава 25

Обратный путь показался ей гораздо короче — пара шагов по проминающейся траве. Катя споткнулась — как выяснилось потом, о порожек, — вылетела в свою собственную комнату и шлепнулась на колени. Хватка на ее плече исчезла — Аркадий Иванович еще не показался из тучи, и Катя вдруг поняла, что это ее шанс, быть может, единственный. В комнате ничего не поменялось. Только Марк теперь сидел у стены, все так же замотанный в простыню. Рядом с ним в неярком свете ноябрьского утра маячил белобрысый. Он поставил стул спинкой вперед и сидел, опираясь на нее руками, так, чтобы видеть Марка. Второй охранник валялся на диване, закинув руки за голову. Из кухни появился грузин, тот самый, что приходил к ней под видом ремонтника и которого они с Кантором встретили в кафе. Кажется, Кантор называл его Ираклием. Он что-то дожевывал. Увидев Катю, он остолбенел и натужно сглотнул, пытаясь побыстрее проглотить весь кусок. Внезапность ее появления дало ей небольшую фору. Все это Катя сумела оценить за долю секунды и тут же, прямо с колен, бросилась через комнату к входной двери. Увы, охранники среагировали слишком быстро. Стул полетел в сторону и врезался в Марка, некромант заорал от боли. Больше оглядываться Кате было некогда, но, судя по удвоившемуся топоту, второй охранник тоже не терял времени даром.

— Что вы стоите, ловите ведьму! — рявкнул Аркадий Иванович, вываливаясь из тучи.

Руководящий вопль запоздал. Все и так уже включились в погоню.

Катя бросилась прямо по дивану прочь из комнаты. Увы, на выходе ее уже ожидали. Ираклий вцепился пискнувшей девушке в плечо. Но ему в лицо вдруг, промелькнув по ковру, влетело что-то полупрозрачное. Он заорал и попытался оторвать привидение от себя. Ватсон и сам не стал задерживаться и тут же унесся куда-то прочь, кажется, так же по стене, предварительно украсив лицо парня россыпью кровоточащих царапин. Неглубоких, но, видимо, болезненных, потому что грузин орал, схватившись за глаза и временно потеряв к Кате интерес. Катя оттолкнула его и выскочила в коридор. Белобрысый, оказавшийся вдруг совсем рядом, но которому из-за узости коридора ничего особо не было видно из-за спины Ираклия, махнул рукой вслепую, попытавшись достать девушку. Неизвестно почему, но Катя вдруг оскалила зубы и зарычала на него. Тот сначала отпрянул, но потом бросился за ней. Катя почти добежала, но нога вдруг подломилась, и она упала. До открытой двери оставалось несколько шагов. Позади что-то орал Аркадий Иванович, шипел Ватсон и скулил Ираклий.

— Я держу! — крикнул белобрысый, вцепляясь в девушку, но тут из бабушкиной комнаты вылетела дымная волна и снесла его к стене. Катя поднялась, потрясла головой и прямо на четвереньках рванула к двери. В ее голове билась только одна мысль: «Бежать!»

Бежать из этого сумасшедшего дома как можно дальше. Даже если она больше никогда не сможет зайти в бабушкину квартиру, это лучше, чем если ее вынесут из этой квартиры ногами вперед. Если найдут, конечно. Или она останется всего лишь безымянным холмиком на том поле в сумеречном мире. Она должна была защищать этот переход, но, увы, она проиграла. Куда слабой молодой девчонке весом едва ли за пятьдесят килограммов против всей этой инквизиции, ведьм и некромантов. Даже если среди инквизиторов и попадаются нормальные. И даже если этим нормальным грозит…

Катя распахнула дверь и споткнулась. На пороге ее квартиры стоял Кантор. Он уже занес руку, чтобы позвонить, да так и замер. Другой рукой он опирался на трость. Не элегантную с набалдашником из серебристого черепа, как у Марка, или с головой льва, как у Катиной бабушки. Трость была обычная, больничная — деревянная с пластиковой ручкой. Катя остолбенела на мгновение, но этого оказалось достаточно. В дымном мареве, расползшемся на весь коридор, ничего не было видно, хотя кто-то там кашлял, кричал и скулил. Что-то свистнуло, и Катину шею захлестнула веревка и натянулась так туго, что у девушки в глазах потемнело без помощи тучи.

— Уходи, привратник, — прошелестел совсем рядом с Катей низкий и красивый голос Карины, — иначе я убью ее!

Туча туманным языком сразу же втянулась в комнату. Карина эффектно появилась из марева, перехватила Катю за шею рукой, и ее острые красные ногти впились той в кожу почище ножей.

— Прости, маленькая шустрая хранительница, — даже с каким-то сожалением произнесла она. — Ты мне нравишься, но ты ведь не отдашь переход добровольно?

Потом она перевела взгляд на Кантора и улыбнулась.

— Привет, дорогой!

— Карина?! — Кантор остолбенел. Создавалось ощущение, что он вдруг увидел призрак. — Но ты же…

Женщина обворожительно улыбнулась, продолжая сжимать Катину шею — ровно настолько, чтобы девушка не задохнулась, но и вырваться не смогла.

— Беги, придурок, — захрипела Катя, пытаясь выкрутиться из захвата и отжать от своей шеи пальцы женщины, чтобы вдохнуть хоть немного воздуха. — Я запрещаю тебе…

И сразу стало происходить очень много вещей.

Карина, сообразив, что собирается крикнуть Катя, чуть усилила хватку, и у девушки в глазах потемнело. Она хрипела и извивалась, понимая, что сейчас потеряет сознание.

Красный и потный, из комнаты вывалился Аркадий Иванович. Судя по его помятому виду, привратник и ему успел надавать. Но никаких повреждений не причинил — то ли не успел, то ли не мог.

— Веди ее! — прохрипел Аркадий Иванович, отдуваясь. — Эта стерва мне все нервы уже вымотала. Даже не буду испытывать угрызений совести, когда ее… — Он запнулся, увидев Кантора.

Карина наконец-то перестала сжимать Катино горло, но, перехватив ослабевшую девушку за плечи, заткнула ей рот.

Кантор потемнел лицом и вдруг молча бросился вперед, тут же ударившись о невидимую преграду на входе в квартиру. Катя, вопреки серьезности ситуации, испытала мстительное удовольствие от растерянности на лице Аркадия Ивановича: тот ловил ртом воздух, пытаясь совладать с собой.

Но тут позади Кантора на лестничной клетке появился Ираклий. Это было совершенно нереально, поскольку он только что был в квартире. Как он умудрился выйти из квартиры незамеченным, девушка так и не поняла, разве что из окна сиганул. Но все же это был он — с расцарапанным лицом и застывшей улыбкой он подбирался к Кантору сзади. Катя не успела ни крикнуть, и никак иначе предупредить инквизитора. Подлый удар пришелся Кантору прямо в голову. И, несмотря на то что Кантор был гораздо крупнее Ираклия, он вдруг начал заваливаться на бок.

— Не дай ему уйти! — взвизгнул шеф.

— Ираклий, ты с ума сошел?! — Кантор вдруг легко развернулся, выпрямился и блокировал следующий удар. Сначала рукой, а потом больничной палкой. Он махнул ей, не пытаясь попасть по напарнику, а скорее не давая тому подобраться слишком близко. Но было видно, что сопротивление дается ему тяжело. После пары минут он уже тяжело дышал, а каждый следующий взмах оказывался медленнее и неувереннее предыдущего. Мимо девушки и зажимающей ей рот Карины проскользнул белобрысый.

— Извини, Кантор, начальству виднее. — Ираклий сделал обманный выпад, заставив Кантора вяло отмахнуться. И в это время тому на затылок обрушился кулак белобрысого, подобравшегося сзади. Кантор пошатнулся и обрушился на пол.

— Заносите скорее! — Белобрысый и грузин подхватили Кантора и, кряхтя, потащили его в квартиру.

— Нет, нет, я запреща… — Катя извернулась и попыталась крикнуть, но Карина снова зажала ей рот рукой. Катя укусила противную ладошку.

Карина зашипела, отдернула руку и влепила ей такую затрещину, что у нее в глазах потемнело.

— Мерзавка! — прохрипела Карина, промокая кровь на ладони платком. Катя извернулась и попыталась пнуть ее. Карина изящно уклонилась. Но сталинская квартира все же не дворцовые палаты. В узком коридоре толпилось слишком много народа. Уклоняясь, Карина наступила каблучком на ногу Аркадию Ивановичу. Шеф инквизиторов оказался менее поворотлив, рефлекторно махнул рукой, то ли удерживая равновесие, то ли отталкивая Карину. Катя вывернулась из-под руки женщины и взвизгнула:

— Кантор, я запрещаю входить!

Но ничего не произошло. Точнее, произошло. Белобрысый и грузин занесли наконец Кантора в коридор и сгрузили-свалили его на пол.

— Уф, тяжелый, — отдувался Ираклий.

— Что, нелегко начальство таскать?! — хмыкнул белобрысый.

Катю тут же скрутили. На этот раз веревка на Катиной шее была натянута почти до предела. Карина держала ее конец.

— Не переживай, хранительница, — мурлыкнула она Кате в ухо, — ты не смогла бы ничего сделать. Человека без сознания можно пронести сквозь блокировку. Жаль, что ты этого не знала.

— Идем, Карина, время уходит, — раздраженно сказал Аркадий Иванович. Он никак уже не напоминал того вальяжного и самоуверенного начальника инквизиторов, которого Катя увидела в первый раз. — Обряд нужно начинать уже сейчас.

Тут он оглянулся на Карину и замолчал. Потому что она не слушала его, а смотрела вниз — туда, где у стены лежал еще не пришедший в себя после удара Кантор.

— Так вот какой теперь Кантор, — с задумчивой улыбкой произнесла она. — Ты был прав, он заматерел. Мужчина, а не влюбленный сопляк, как раньше.

Катя прикинула расстояние до двери. Всего пара шагов, и если неожиданно вывернуться из захвата… Пока женщина рассматривала Кантора, веревка на шее ослабла, но ее конец все еще был в пальцах Карины. Может, и ее женщина упустит? Бежать и вопить, как резаная. Что-что, а вопить у Кати получается замечательно. Она незаметно перенесла вес на левую ногу и уже готова была рвануться, но женщина, будто прочитав ее мысли, сжала ей шею, заставив закашляться.

— Не торопись, маленькая хранительница. — Она втолкнула Катю прямо в объятья Аркадия Ивановича. И тот перехватил сначала веревку, сразу до отказа натянув ее, а потом Катю за шею. О том, чтобы вырваться, не могло быть и речи. Катю поволокли в комнату. Туча клубилась и гремела молниями в бабушкиной комнате.

— Может, связать его, шеф? — Ираклий сунулся в комнату, помахивая мотком веревки и боязливо оглядываясь, — было видно, что чувствует себя Ираклий неуверенно.

— Не жалко начальство-то? — Карина обошла Ираклия и, отвесив ему невесомый подзатыльник, прошла в комнату. — Трусишь, зайчик?

Ираклия передернуло, но веревку он отложил. Карина между тем вытянула руки в сторону бабушкиной комнаты, подставив ладони так, словно пыталась согреться от тепла молний.

— Привратник не даст нам пройти на ту сторону. Впервые вижу такую активность. — Она улыбнулась и помахала туче.

Та ответила ей глухим рокотом.

— Сейчас только боязнь навредить хранительнице удерживает привратника. — Карина прошлась вдоль края ковра, цокая подкованными каблучками. — Обряд проводить придется здесь.

— Но как мы это сделаем, здесь ничего не готово? — раздраженно произнес Аркадий Иванович.

— Придется рискнуть. Сегодня последний день излома. Или ты готов следующие семь лет ждать?! А уже после сожжем там… — Карина замолчала, оглянувшись на Катю. Но Катя без труда додумала продолжение: «А уже после сожжем там ее труп».

Ираклий вернулся в комнату. Царапины он замазал зеленкой и теперь напоминал индейца. Ватсон мелькнул пару раз где-то на грани видимости. Но больше в открытое противостояние не вступал. Чему Катя была очень рада. Не хватало, чтобы инквизиторы причинили ему вред.

— Ты же сказала, что обряд будет на той стороне. Там все готово, здесь проводить обряд безумие! — Аркадий Иванович нервничал, и из-за этого все туже натягивал веревку, пока Катя не начала кашлять.

— Задушишь же! — прикрикнула Карина. — Я понятия не имела, что привратник будет так активен! Не знаю, на что Ираида его настроила. Хочешь, чтобы в момент перехода он нас размазал? Чудо, что мы сюда прошли. Если бы я знала, что привратник настолько активен, я бы и не подумала соваться!

— Невозможно проводить обряд инициации в квартире! Ты просто трусишь!

— Ты старый, никчемный лис! Я ждала тебя там семь лет, или ты думаешь, там санаторий?!

Они встали друг напротив друга Злые и красные. Катя даже понадеялась, что они переплюются и забудут про нее. Но тут Аркадий Иванович вдруг успокоился.

— Хорошо, дорогая, — сказал он, шумно выдохнув, — сделаем, как ты скажешь.

— И еще одно! — Карина улыбнулась, как будто другого ответа и не ждала, и кивнула в сторону коридора: — Я хочу, чтобы Кантор остался жив, пока я не закончу обряд!

На мгновение в комнате повисла тишина. Кате показалось, что между Аркадием Ивановичем и Кариной сгустился воздух. Но, уступив однажды, инквизитор не смог отказать и в этот раз.

— Хорошо, — покорно сказал он, — но только если мы заберем его потом с собой. Здесь его оставлять будет нельзя.

За окном разгорался неяркий рассвет. Над городом висели низкие тучи, казалось, царапавшие брюхом крыши домов напротив. За окном гудела, шуршала шинами и ветками обычная московская жизнь. Такая обыденная и теперь далекая. Казалось, она уже была отделена от Кати каким-то непробиваемым и непроходимым стеклом. Все инквизиторы принялись за дело. Откуда-то появились свечи, много свечей. Свечи горели и потрескивали, выбрасывая вверх красноватые искры. Катю положили на диван, обмотав ее веревкой, чтобы руки лежали вдоль тела. Шторы задернули, и теперь в полумраке у всех были жуткие красноватые лица. Даже портрет бабушки Ираиды Яновны, казалось, шевелился. Будто бабушка пыталась выбраться с плоского полотна, чтобы спасти внучку. Карина негромко раздавала указания, сидя за столом. А остальные молчаливо их исполняли, и даже шеф инквизиторов не избежал этой участи. Все они, то ли подчиняясь неким правилам, то ли проникнувшись значимостью момента, говорили только шепотом. Вот белобрысый принес из ванной алюминиевый тазик в веселенький цветочек. Карина поморщилась, но кивнула. Таз наполнили водой и поставили на пол возле Катиной головы. На стол водрузили какие-то склянки, наполненные темной жидкостью — где совсем на донышке, где почти до горлышка. Жидкость слабо фосфоресцировала. По комнате расплывался густой аромат то ли ладана, то ли других благовоний, тяжелый и горьковатый. Туча взрыкивала молниями и искрила, но из комнаты не показывалась. А инквизиторов она словно перестала интересовать. От этого тяжелого аромата и от ужаса происходящего у Кати кружилась голова. Она подергалась, скорее из упрямства, так как и сама видела, что веревки завязаны на совесть. Но сдаваться совсем уж без сопротивления ей не хотелось. Результата это не принесло, только из угла раздался хриплый смешок Марка.

— Что, ведьма, хороши твои спасители? Теперь оба подохнем здесь…

Он сказал это хрипло и едва слышно, но Катя разобрала. По спине бежал холодок. Страх сковывал, леденил пальцы и лишал воли. Страх приближающейся смерти. А в том, что ее не станет после окончания обряда, Катя не сомневалась. А затем ее охватило безразличие и оцепенение. Будто какой-то мерзкий шершавый голосок просачивался ей в сознание и нудел, нудел, постепенно заполняя собой все:

«Не надо сопротивляться, ты ничего не можешь сделать, ляг, замри и исчезни. Ведь тебя почти уже нет. Сопротивляться трудно, оставь это…»

Катя мотнула головой, пытаясь прогнать голосок, но только голова закружилась еще больше и в ушах зашумело.

Глава 26

— Пора начинать, — донесся до нее сквозь шум в ушах голос Карины. Катя с трудом открыла глаза и увидела перед собой женщину с двумя узкими ножами в руках. Карина стояла над ней, освещенная красноватым светом свечей. За ее спиной на стене висел портрет бабушки. Их лица для Кати находились на одном уровне, и вдруг Катя увидела, что Ираида Яновна и Карина очень похожи. Той статной холодной породистой красотой, которая бывает у женщин одного рода. И тут же в ее затуманенном мозгу вспыхнули, разогнав муть, и фотография, найденная у бабушки между страниц книги, и детское воспоминание о ссоре на кухне, свидетельницей которой маленькая стала Катя. Она даже вспомнила взгляд молодой Карины, уткнувшийся ей в спину, когда бабушка уводила ее. Неприятный, оценивавший.

— Так мы родственники? — прошептала она онемевшими губами.

— Да, маленькая хранительница, — помедлив, улыбнулась Карина. — И если бы Ираида не заупрямилась тогда, ты бы не попала в эту ситуацию и прожила бы долгую и, возможно, счастливую жизнь, никогда не узнав ни про ведьм, ни про сумеречный мир. Но она отказалась инициировать меня, когда будет уходить. Мне жаль. — Карина улыбнулась тонко и жестко. И протянула один из ножей Аркадию Ивановичу, подошедшему к ней со спины:

— Пора.

— И правильно сделала! Убийцы! — прошипела Катя, борясь с дурнотой. — Не ищите оправданий, все равно вы убийцы!

Нож в руке Аркадия Ивановича дрогнул. Но тут же продолжил свое движение. Аркадий Иванович первым коснулся кожи Кати. Девушка ощутила холод лезвия у себя на запястье.

— Да где тут вены-то? — пробормотал тот раздраженно. — Птичьи лапки какие-то, а не руки. Подсунула нам Ираида задохлика.

Катя вскрикнула, ощутив мгновенную боль, а потом в таз что-то капнуло. Девушка скосила глаза и увидела, что ее запястье перечеркивает алая полоса, с которой то и дело срываются красные капли.

— Давай вторую, — буркнул шеф инквизиторов, и Карина, заслонив Кате свет, склонилась над ней.

Катя почувствовала боль во втором запястье. А потом сознание ее начало меркнуть.

Карина тут же гортанно вскрикнула и затянула песню, странную, без слов, только с мелодией, будто вода по камням, стекающая все ниже и ниже. Воздух в комнате сгустился, став почти осязаемым. Хотя за окном должно было окончательно рассвести, в комнате становилось все сумрачнее. В темном воздухе под потолком стали проступать неясные белые сгустки. Они шевелились, перемещались, как медузы, отталкиваясь от загустевшего воздуха. А может быть, это были только игры угасающего Катиного сознания. Она увидела, как от ее собственных запястий, там, где были надрезы, вверх начитают тянуться тонкие красные нити. Их становилось все больше, они сплетались, перемешивались между собой. Они росли и тянулись к Карине, которая пела, воздев руки к потолку. Красные нити оплетали ее, создав возле женщины красноватый кокон словно из тонкого тюля. В голосе женщины появились торжествующие нотки. Стало совсем темно. Мужчины застыли по углам комнаты смутными изваяниями. От каждого тянулась, вплетаясь в кокон, белая тонкая ниточка тумана. Уже на грани гаснущего сознания Катя подумала, что Кантору, вероятно, придется не легче, после того как Карина вытянет из Кати всю ее силу и станет хранительницей. Скорее всего, и его пустят на какие-нибудь их инквизиторские нужды, как подопытного кролика. А этот дурак какого-то огонька на ее ладони испугался. Не того он, оказывается, боялся. Катя попыталась представить себе, как она уходит за границу реальности, как ее учила Шакар. Но ей не удалось ни пошевелиться, ни сосредоточиться на этой мысли. Тогда она закрыла глаза, чтобы не видеть своих мучителей, и представила у себя на ладони маленький теплый огонек. И огонек вспыхнул. Она ощутила это сквозь сомкнутые веки. И по тому, как вскрикнула Карина, на минуту прервав свою песню, Катя поняла, что планом заговорщиков это не было предусмотрено. Катя открыла глаза и увидела, что часть красных нитей разорвана, женщина трясет кистью, как будто обожглась обо что-то, а сзади к ней подбирается Ватсон. И теперь, на грани жизни и смерти, Катя видела его не неясным полупрозрачным сгустком, а роскошным белым котом с зелеными глазами и трогательным розовым носом. Шерсть у него была короткая и, видимо, жесткая, к тому же она топорщилась на загривке. Ватсон зашипел. И Катя вдруг поняла, что сейчас произойдет.

— Ватсон, нет! — Катя дернулась, едва не свалившись с кровати.

Но в этот самый момент Ватсон прыгнул. Крик Карины, закрывшейся от кота руками, оборвал еще часть красноватых нитей, соединявших ее с Катей. И слился с шипением Ватсона, гортанным выкриком Аркадия Ивановича и вспышкой, залившей полкомнаты ярким белым светом. Катя как в замедленном кино увидела, как из наконечника трости с черепом, которую сжимал Аркадий Иванович, вылетел столб света и попал в домового, не успевшего добраться до Карины. А потом наступили тишина и темнота. Ватсона больше не было. Только на сетчатке Катиных глаз так и остался белый кот, растопыривший лапы и распластавшийся в прыжке навстречу своей смерти. И Ватсон знал это. Катя почувствовала, как по щеке скатилась горячая слеза. Она сначала даже не поняла, что плачет.

— Назойливая нежить. — Аркадий Иванович криво усмехнулся, держа руку с тростью на отлете. — Продолжай, Карина! Осталось совсем немного. Давай скорее, пока эта доходяга не сдохла.

Женщина казалась растерянной, красные нити, окружавшие ее, истончались и таяли. Белые от мужчин, наоборот, становились толще и оплетали ее. Но она тут же собралась, вскинула руки и продолжила петь. От Катиных запястий опять начали расти тонкие красные нити.

Но Катя больше не слушала мелодию. Она изо всех сил сжимала зубы, ощущая, как в груди ворочается тяжелая густая ненависть к мучителям, только что походя уничтоживших единственное близкое ей существо в бабушкиной квартире. А потом она сжала кулаки и задергалась, пытаясь сдвинуться и разорвать как можно больше нитей, соединяющих ее с Кариной. Получалось плохо. Она видела, как напряженно смотрит на нее Аркадий Иванович. Смотрит, но ничего не предпринимает, боясь прервать обряд. Видела, как блеснули в улыбке зубы Марка. Чему некромант обрадовался, Катя не поняла. Она видела, как заострились скулы у Карины, которую уже почти не было видно за красным коконом с белыми проблесками. А потом вдруг все эти нити налились густым багровым светом, осветив комнату. На мгновение в комнате стало так светло, будто прямо в квартиру заглянуло солнце. Красное, раскаленное, недоброе. Режущий свет сжался в точку в районе Катиной груди, так, что ей сделалось нестерпимо больно. А потом, как бусина по натянутой леске, двинулся по красной нити к Карине, которая замолчала и теперь стояла, закрыв глаза и раскинув руки. Катя поняла, что умирает и умрет, как только огонек коснется груди Карины. Но тут в прихожей что-то несанкционированно грохнуло. Так громко и неуместно, что все вздрогнули. Катя увидела в проеме двери черную шатающуюся фигуру. Кантор застыл на секунду на пороге, оценивая ситуацию и, похоже, еще не совсем придя в себя. А потом реальность для Кати раздробилась на вспышки-видения.

...Мгновение — и Кантор стоит над ней рядом с диваном…

…Темнота…

...Она, как безвольная кукла, висит на руках у Кантора, а тот уже рядом с тучей...

…Темнота…

…Позади в комнате раздаются крики и что-то грохочет. Катя мельком видит перекошенное лицо Аркадия Ивановича и направленную в них трость, из конца которой вырывается белое пламя. Карина стоит в своем коконе, изогнувшись назад, как будто собирается встать на мостик или рухнуть на спину. А по красным нитям бегут огоньки, пожирающие их…

…Темнота...

…Взрыв и вспышка, Кантор ныряет в тучу с проблесками оранжевых молний, и звуки обрезает, как ножом…

…Темнота...

…Неяркий тусклый свет, пожухлая трава, Кантор бережно опускает ее на землю. Пытается сесть рядом, но в этот момент вдруг начинает сам заваливаться куда-то в сторону, держась за окровавленный бок...

«Кантор!» — пытается крикнуть она, но тут наступает темнота, теперь уже беспрестанная.

Катя пришла в себя от холода. Она открыла глаза и долго пыталась понять, где находится. Перед ее глазами была земля, серая и утоптанная. Щеку ей царапал сухой стебель. Катя попыталась сесть, но подтянуться на дрожащих руках удалось только со второго раза. Сначала ей бросились в глаза бинты на запястьях с проступившим на левом пятнышком крови. Чуть выше пропечатался багровый след от веревок. Позже там, скорее всего, проступят синяки. Катя рассматривала свою руку, пытаясь сосредоточиться.

А потом она вспомнила. И резко, так, что закружилась голова, обернулась. Кантор лежал в шаге от нее на боку. Все в той же черной кожаной куртке. Волосы на затылке были выпачканы в грязи. Лица Катя не видела, но отчетливо понимала, что это Кантор. И он не шевелился. Минуту она сидела, унимая дрожь в руках, не решаясь приблизиться и стараясь отогнать от себя панические мысли. Слишком неподвижен был Кантор. Слишком низким и мрачным было небо над ними и тяжел воздух, который словно давил на виски. Потом она потрясла головой, обозвала себя трусихой, дурой и тряпкой и недоделанной медичкой. И ее немного отпустило.

— Кантор! — Она потрясла инквизитора за плечо, боясь, что он сейчас опрокинется навзничь и уставится в серое низкое небо мертвыми открытыми глазами.

Мужчина действительно завалился на спину. А потом вдруг застонал, открыл глаза и резко сел, одновременно отмахнувшись больничной палкой, которую он непонятно как умудрился протащить в этот мир вместе с Катей. Она едва успела отшатнуться. И свист палки рядом с ее лицом, означавший, что инквизитор жив, жив, и вряд ли собирается покидать этот свет и ее, Катю, оказался таким счастьем для нее, что она, сама от себя не ожидая, вдруг бросилась к инквизитору и уткнулась лицом ему в грудь.

— Кантор, ты живой!

Туго натянутая струна ужаса, норовившая вот-вот порваться, вдруг ослабла. И Катя почувствовала, как по щекам ее полились непрошеные слезы. Кантор был рядом, и она больше не была одна. Она рыдала бурно и горько. Стесняясь своих слез и понимая, что остановиться не в силах. А Кантор только осторожно прижал ее к груди, гладил по волосам и молчал. И в этой тишине под низким небом сумеречного мира они впервые вместе проживали все то, что успело с ними случиться. Теперь — вместе.

Катя выплакалась, когда куртка на груди Кантора стала вся мокрая. Она отняла от нее лицо и взглянула инквизитору в глаза. И увидела в них все то, что видела уже однажды — там, в квартире Карла Яковлевича, когда Марк принял его образ. Взгляд Кантора больше не был жестким. В нем были сочувствие и тревога. За нее, за Катю тревога. И говорить ничего было не нужно. Катя вздохнула, как после глубокого сна, впервые за последние пять дней ощущая себя живой. А еще она ощутила, как болят скулы. Похоже, она все время неосознанно сжимала зубы. А теперь наконец расслабилась. Но одна заноза так и осталась на месте. Царапая и мешая глубоко вздохнуть.

— Они убили Ватсона, — тихо и горько сказала Катя.

Белый кот, распластавшийся в полете навстречу своей смерти, так и остался у нее перед глазами, стоило только их закрыть.

— Он пытался спасти меня, и они убили его.

— Мне очень жаль, — печально сказал инквизитор. А потом после небольшой паузы добавил: — Катя.

Солнце пробилось сквозь плотные тучи, найдя узкую полоску чистого неба у самого горизонта. Оно было неяркое, оранжевое. И этот цвет встревожил Катю. Что-то нехорошее было с ним связано.

— Слушай, — она поднялась на ноги, — точно, сосуны. Сейчас начнется ночь и полезут сосуны, если мы не укроемся в избушке!

Катя потянула Кантора за руку, заставляя встать.

— Может, эта гадость и не каждую ночь творится, но лучше не рисковать. Надо найти избушку.

Кантор тряхнул головой, поднялся и похромал рядом, внимательно осматривая темную полоску леса впереди в поисках сливавшегося со стволами домика. Словно знал, что и где искать.

Солнце последний раз осветило унылое поле и окончательно скрылось за горизонтом. Стало сразу значительно темнее и холоднее. Откуда-то подул легкий, но зябкий ветерок. Теперь они шли молча и торопливо, словно в спину им уже дышала неведомая опасность. Полоса леса приблизилась, но словно совсем немного, будто издеваясь. А Катя с тревогой поглядывала на Кантора. Мужчина шел, не сбавляя темпа, не отдыхиваясь, но наметанным глазом она видела, как он все больше налегает на палку при каждом шаге, стараясь скрыть от нее свое состояние. Сама же девушка чувствовала себя на удивление бодро. Хотя после того страшного жертвоприношения, потери крови и бегства чудом было то, что она вообще встала на ноги. Но тем не менее она шла. Не нуждаясь в помощи, ощущая странную легкость в теле. Бинты на запястьях засохли, заскорузли и при ходьбе неприятно царапали кожу. А когда Катя отогнула край одного, чтобы осмотреть свои порезы, она с удивлением увидела, что на их месте уже розовела кожа, как будто после ранения прошло уже недели две. Катя решительно скрутила с запястий бинты и бросила их на землю. После этого полоса леса будто скакнула вперед, как в подтормаживающей компьютерной игрушке. И уже через пять минут они стояли перед крыльцом, осторожно приглядываясь и прислушиваясь. Избушка была тихая и темная. Но ведь где-то здесь бродили оставленные Кариной на вахте сообщники.

Кантор отодвинул затормозившую Катю и двинулся вперед, первым ступив на скрипучее крыльцо.

— Осторожно, там могут быть еще бандиты, — шепотом, хотя после скрипа ступеней в этом не было особого смысла, сказала ему в спину Катя. — Их Карина сторожить оставила.

Кантор на мгновение остановился, потом перехватил палку за середину, приготовившись использовать ее как дубинку, и скрылся за дверью.

Мучительную минуту ничего не происходило. Потом он выглянул и кивнул Кате:

— Заходи.

В избушке ничего не поменялось. Даже кружки остались на своих местах на столе. Там же осталась и корка хлеба, которую Карина предлагала Кате утром. Теперь посреди стола сидела большая мышь и обстоятельно обгрызала ее, держа в передних лапах и сидя на задних. На людей она посмотрела с умеренным любопытством и после паузы продолжила грызть корку так, что крошки сыпались в разные стороны. И только когда Кантор шуганул ее палкой, очень неохотно соскочила со стола и убрела в темный угол. Корку мышь прихватила с собой.

Печь еще хранила тепло, угли, присыпанные пеплом, были горячие и вполне охотно разгорелись. Кантор раздул их, сунул в центр горсть бересты и веточек, вероятно, заготовленных специально для растопки. И вскоре в печи трепетал огонек, все больше оплетая щедро кинутые туда Кантором ветки и почтительно облизывая парочку поленьев, положенных им сверху.

Глава 27

Катя села на лавку и с уважением уставилась на мужчину. Сама она и понятия не имела, как растапливать печь. Разве что в теории. Кантор обернулся и поймал ее взгляд.

— Все детство в деревне, — улыбнулся он, — уже на автомате выходит. Это утром моей обязанностью было, бабка будила и отправляла печь растапливать, я теперь и с закрытыми глазами растопил бы.

Катя невольно улыбнулась в ответ. Она впервые увидела инквизитора таким. Улыбка совершенно преобразила его лицо. Теперь она не дала бы ему и двадцати пяти, а может, так и было. Она так задумалась, что очнулась, только когда пауза затянулась — вероятно, мужчина ждал от нее какого-то ответа.

— А я дитя города, — в тон ему ответила она. — Бабушка была одна, но она в городе всю жизнь прожила и… — тут она запнулась, понимая, что кого-кого, а бабушку Кати Кантор и так прекрасно знает.

— Ладно. — Инквизитор тряхнул головой, пристроил в печь котелок с водой и сел за стол напротив Кати. — А теперь нам надо решить, что делать дальше.

Он снова стал серьезным и даже мрачным. А у Кати сбилось дыхание от страха. Ничего не кончилось. И этот кусочек их разговора — он был как из ее прежней жизни, той, где самым большим страхом для нее было не сдать зачет по пропедевтике.

— Да, давай обсудим. — Катя сцепила руки, почувствовав, что они задрожали. — Ты знаешь, где мы?

— Названия не скажу, но это мир, соседствующий с нами, откуда к нам ползут сосуны. — Кантор прислушался, потом отошел к печке и вернулся с закипевшим котелком. Кипяток он разлил в чашки, предварительно обдав их кипятком на пороге. От возможной заразы — то ли от инквизиторов, чаевничавших здесь раньше, то ли от мышей. Он подвинул одну из чашек Кате и отпил из своей.

— Но откуда ты знаешь?! — Катя так удивилась, что даже перестала бояться на мгновение. — Аркадий Иванович говорил, что никто из рядовых инквизиторов не знает об этом!

Кантор невесело усмехнулся, услышав имя своего начальника.

— Я и не знал, пока не стал задумываться над некоторыми событиями, которые происходили в нашем отделе. Тут не вовремя заглянул в кабинет, там услышал то, что не предназначено для моих ушей. А потом я попал в квартиру к вашему художнику. К этому… Карлу… Яковлевичу, да?

— Д-да. — Катя отпила кипятка, ощущая, как тепло растекается по телу, и наконец перестала дрожать.

— Он гений, ваш художник, — задумчиво сказал Кантор. — Не знаю, был ли он здесь, только он многое знал. Откуда — непонятно. Догадки, сны — кто сейчас скажет? По крайней мере, он не был ни некромантом, ни инквизитором, это точно. Когда я был там в тот раз, когда он сошел с ума, я нашел его записи.

Катя вспомнила Кантора, стоявшего у шкафа Карла Яковлевича, а потом сделавшего странное движение рукой, будто прячет что-то.

— Он называл это место Темной стороной, — продолжил Кантор.

— Твой шеф называет его сумеречный мир, — тихо сказала Катя и замолчала, услышав шорох у порога.

Кантор тоже его услышал и мгновенно оказался у двери. Он долго всматривался в темноту за порогом, потом оглянулся на Катю:

— Смотри!

Девушка подошла и встала за его плечом. Поле, лес и дом были окутаны плотным густым туманом. Он шел волнами, будто под его покровом кто-то или что-то двигалось. Создавалось неприятное ощущение, что к ним под прикрытием невидимости подбирается что-то страшное. Но в шаге от дома туман отступал. Обтекал его, как раньше сосуны, словно домик был под защитой незримого купола.

— Художник называл этот период безвременьем. Ночь и рассвет, когда в Темном мире властвуют существа, его населяющие. И не дай бог ведьма или некромант ступят на землю в этот период. Им несдобровать. Поэтому пережидать такое время нужно в таких домиках. Художник называл их приютами.

— Так эта избушка не единственная? — поразилась Катя.

— Не знаю, это все домыслы Карла Яковлевича. Он оформил все это в виде фантастического рассказа. Но все угадал довольно точно, тебе не кажется?

— И что это значит?

— Значит, что до рассвета никто не сможет прийти или выйти из приюта. А значит, мы можем отдохнуть, не опасаясь, что на нас нападут.

— А если он ошибся? — Катя замерзла и поскорее вернулась к огню. Прижала ладони к беленому боку печки и застыла, ощущая, как отогреваются пальцы. — Если сейчас среди ночи на нас набросится Аркадий Иванович с помощниками?!

— Не набросится. — Кантор тоже вернулся в дом, покрепче запер дверь и подпер ее какой-то палкой, стоявшей в углу. — Как я понял, ты являешься тем ключом, который может провести кого-то в Темный, или давай уж — в сумеречный мир. Иначе вся эта возня вокруг тебя просто не имела бы смысла.

Катя подумала и вынужденно кивнула. Действительно, видимо, именно возможность проходить в сумеречный мир и являлась такой лакомой для Аркадия Ивановича и Карины.

— А если сюда нагрянут бритоголовый и рыжий, которые помогали Карине? — Катя заметила, как при упоминании Карины Кантор едва заметно вздрогнул. Но ответил он так же ровно и спокойно, как раньше:

— А здесь мы пока руководствуемся записями Карла Яковлевича. До рассвета никто не сможет пройти по сумеречному миру.

— А если он все же ошибся?

— Если он ошибся, я покараулю. Но, поскольку нам надо опираться на какие-то начальные данные, будем считать, что это истина. Иначе мы сойдем с ума, не имея возможности использовать ни один факт и барахтаясь в безвестности.

Мысль была настолько интересной, что Катя завистливо вздохнула.

— Логично. Мне бы такой холодный ум в стрессовой ситуации. А мне вечно преподаватели пеняют, что я слишком импульсивная.

— Да уж, — усмехнулся Кантор. — Знаешь ведь, что горе бывает от ума. Похоже, у меня именно тот случай. Слишком много узнал, слишком умно все разложил. И теперь, похоже, меня не оставят в покое. Но пока ложись.

Кантор пошарил где-то на печке, нашел скрученный матрас, расстелил и похлопал по нему:

— Ложись спать, ведьма, тут тепло. А я у двери посижу, покараулю. Не спать глупо, только силы потеряем. А начнется какая-то заварушка, так ты услышишь.

Только теперь Катя почувствовала, что она действительно очень устала. Буквально еле стоит на ногах. Она полезла на печку, ощущая странную признательность инквизитору за то, что он назвал ее «ведьма». Но теперь совсем не обидно, а с ироничной усмешкой. Мол, ты ведьма, я инквизитор, но выбираться из этой передряги придется вместе. Катя забралась на печь и, нащупав у стенки одеяло, протянула Кантору:

— Возьми, там у порога холод собачий.

— Ничего, я привык. — Кантор сказал это тихо, точно и его уже оставили силы. Но одеяло взял и накинул на плечи.

— Кантор! — окликнула Катя, уже закрыв глаза и ощущая, как ноют мышцы, не столько от физической нагрузки, сколько от постоянного напряжения. — А еще что-то в записях Карла Яковлевича было?

— Было, — прозвучало это глухо и как-то странно, но, возможно, голос исказился оттого, что Кантор уже отвернулся к двери и укутался в одеяло. — Я тебе завтра про все остальное расскажу.

— Ага.

Ей хотелось расспросить о чем-то еще, но перед глазами уже заструилась серая сонная муть. Он успела только повернуться поудобнее и руку из-под головы вытащить, чтобы не отлежать. Катя уткнулась в матрас, пахнущий сеном и мышами, и тут же провалилась в сон. Как в обморок упала. Если мышь, шуршавшая в запечье и даже пару раз пробегавшая по краю лежанки, хотела ее напугать, то она потерпела сокрушительное поражение.

Катю разбудило солнце, только поднявшееся из-за горизонта. Солнце нашло узкую полоску между небом, сплошь затянутым облаками, и горизонтом и использовало свои возможности по полной. Оно било прямо в окошко, затянутое пленкой, и было такое яркое, что девушка сначала морщилась и отворачивалась, неразборчиво ругаясь, а потом все же открыла глаза. Перед ее глазами были низкий темный потолок и кусок беленой печной трубы с лохмом старой паутины. Катя моргнула пару раз и только потом все вспомнила. Она осторожно слезла с печки, боясь, что сейчас просто развалится после вчерашних приключений. Уж мышцы точно должны были адски болеть, как после тренировки по волейболу. Но мышцы почему-то не болели. Катя чувствовала себя здоровой и энергичной. В ней словно бурлила и пела кипучая, пьянящая энергия. А еще она выспалась до кончика ногтя. И даже текущие проблемы уже не казались ей такими жуткими, как вчера.

Катя осмотрела запястья. От порезов не осталось даже шрамов. Только бледно-розовые полосы новой кожи.

— Эй, Кантор, ты все же уснул? — Она подошла к мужчине.

Кантор сидел на лавке у двери, с головой закутавшись в одеяло и привалившись боком к стене. Из озорства девушка решила подловить его и, поскольку он не пошевелился от ее слов, она обошла его и заглянула в лицо. И тут же веселье слетело с нее, как вода с неосторожно задетой во время дождя ветки. Кантор не спал. Он смотрел на нее прямо и спокойно. А еще он был неправильно бледен. Под глазами залегли тени, и неверное освещение тут было ни при чем.

— Что с тобой? — испугалась она, хватая его за плечо. — Тебе плохо?

— Нет, — лаконично ответил он и снова замолчал. Скулы его очертились четче, словно инквизитор изо всех сил сжимал зубы.

— Тогда что?! Шов разошелся? Тебе еще лежать надо было и лежать, такие переходы тебе просто опасны!

С силой, которую придал ей страх, Катя развернула мужчину к себе лицом, заставив его сесть ровнее, и, не спросив разрешения, задрала ему куртку вместе с футболкой. И изумленно уставилась на бок Кантора. Нет, посмотреть там, несомненно, было на что. Инквизитор был скорее сухощав и, кажется, не пренебрегал спортом. На животе у него заметно проступали кубики накачанного пресса. Но Катя смотрела не на них. Повязка с бурыми пятнами крови давно уже сбилась и скрутилась в нефункциональный жгут на поясе. Бок Кантора пересекал изогнутый шрам, сантиметра четыре длиной. Как будто Марк не только воткнул трость ему в бок, но и пытался провернуть там. Вот только сам шрам представлял собой такую же розовую полоску, как у Кати на запястьях. Словно рана была нанесена пару лет назад и все давно зажило, оставив только неприятные воспоминания.

— Зажил, совсем, — растерянно сказала она. — Но тогда что с тобой?!

Она кинулась к печке, схватила растопку из корзины, откуда ее брал вчера Кантор, бросила на угли и, не задумываясь, зажгла на ладони огонек и поднесла его к щепочкам. Щепочки затеплились. Катя, стараясь повторить все, что делал вчера Кантор, набросала тонких веточек, а сверху придавила поленом. Видимо, поторопилась. Огонек погас, пустив вверх обиженную струйку дыма. Катя разобрала пирамиду и во второй раз попыталась зажечь огонь. На этот раз она не спешила, хотя руки тряслись от нетерпения. Он дождалась, пока огонек достаточно распробует веточки, набросала их с запасом и только потом аккуратно положила пару поленьев, стараясь не сильно придавливать ветки и оставить между поленьями достаточно места. Возле печки стало теплее и светлее.

— Идем. — Катя потянула Кантора за руку, заставляя подняться, и пересадила на лавку к теплому боку печки. Двигался мужчина хоть и замедленно, но самостоятельно. Катя налила остатки воды из котелка в кружку и протянула Кантору: — Пей.

Тот подчинялся спокойно, беспрекословно и как-то обреченно. Словно знал что-то, чего не знала Катя. И знал, что делать что-то уже бесполезно.

А у Кати сердце колотилось где-то у горла, хотя она и заставляла себя казаться спокойной. Вот он, ее первый опрос больного в стрессовой ситуации. Тот, которым ее пугали преподаватели, пеняя на излишнюю эмоциональность. Кантору было плохо. Они находились даже не на краю земли, а за краем. Без инструментов, учебников, лекарств и возможности получить помощь в ближайшее время. Но что-то надо было делать.

— Когда ты почувствовал себя плохо? Что ты ощущаешь? Где-то болит? — Катя прижала руку ко лбу Кантора, другой ладонью накрыв свой лоб, чтобы сравнить ощущения. Лоб Кантора был холодным и влажным. Бисеринки пота поблескивали на его висках в свете разгоревшегося огня. — Не переживай, сейчас мы что-нибудь придумаем.

— Подожди. — Кантор накрыл ее ладонь своей, и Катя замерла, не решаясь выдернуть руку. — Кажется, я знаю, что происходит.

Инквизитор отвел ее руку от своего лба и, не отпуская ее ладонь, заставил Катю сесть на лавку рядом с ним.

— Все же есть в этом некая ирония, — усмехнулся он. — Я всю жизнь боролся с ведьмами. И вот в финале ведьма пытается вылечить меня, а инквизиторы пытаются убить. И, кажется, у них вот-вот получится, если не так, то иначе. — Он вздохнул. — В записях Карла Яковлевича было еще кое-что. Я очень надеялся, что художник ошибся, но гений остался гением до конца. Он писал, что для ведьм этот мир — прекрасен. Ведьмы набираются здесь сил и энергии. А вот обычные люди не могут долго находиться в сумеречном мире. Человек, оставшийся здесь больше чем на сутки, слабеет и погибает. И это не вылечишь никакими лекарствами.

— Но ты же инквизитор! — воскликнула девушка.

— Инквизиторы — это обычные люди. Чуть более способные и эмпатичные, специально обученные и использующие специальное оборудование. Но все же люди.

На сторожку опустилась гнетущая тишина. Только разошедшийся не на шутку огонь с треском разгрызал поленья, отправляя в дымоход горсти искр. В сторожке стало значительно теплее. Но Катя мерзла все больше. Солнце поднялось выше и уползло за тяжелые ватные тучи. На сумеречный мир опустился привычный полумрак. И теперь только огонь из печи и слабенький свет из окна освещали лицо Кантора. Катя уже открыла рот, чтобы сказать, что все это ерунда и наверняка выход есть. Но замерла, уставившись на огонь. Факты, как кусочки пазла, вдруг посыпались картинками, складывающимися вместе в причудливый узор.

Она вспомнила, как удивилась тому, что она чувствует себя прекрасно сегодня утром, как ее переполняла энергия. Как Аркадий Иванович предложил Карине оставить Кантора в живых, но забрать с собой. И Карина скривилась, признавая поражение. Вспомнила крики Карла Яковлевича, когда его уводили врачи. Он кричал: «Они пожрут вас, а потом утащат к себе, где вы и исчахнете!» И судя по всему, оказался прав.

— Значит, надо срочно выбираться отсюда. — Найдя решение, Катя взбодрилась и сразу же собралась действовать. — Ты сможешь идти?

Девушка подбежала к двери, потом вернулась и схватила инквизитора за руку.

— Давай, если что, я помогу! Я же сейчас сильная!

Но Кантор так и остался сидеть, привалившись к печке, только головой помотал.

— Куда?! С той стороны нас ожидает Аркадий Иванович и остальные мои… коллеги, жаждущие покрошить нас на фарш!

Катя замерла, понимая, что ляпнула глупость. Действительно, переход, даже если они найдут его в чистом поле, выведет их в бабушкину квартиру. Где их будут ждать. Надежды на привратника мало. Как-то Аркадий Иванович сумел приструнить его с помощью трости Марка. А потом Катя вспомнила еще кое-что, и ей стало совсем жутко.

— Кантор, — нерешительно сказала она. — Я слышала, как Аркадий Иванович сказал Карине, что сегодня последний день, когда переход открыт. Потом он закроется на семь лет. Поэтому они так торопились. И бабушка мне писала о том, что главное никого не пускать в переход одну неделю. А это значит, если мы до вечера не выберемся обратно в наш мир, мы тут останемся… надолго.

Катя едва не сказала «навсегда», хотя, скорее всего, так бы и было. Кантор уж точно остался бы. В виде безымянного холмика на опушке перед лесом.

Глава 28

Катя села за стол и сцепила пальцы. Энергия, бурлившая внутри, требовала немедленных действий. Вскочить, бежать, спасать. Разум беспомощно разводил руками. Бежать было некуда. Оба пути вели в никуда. Остаться здесь означало убить Кантора и, возможно, сгинуть здесь самой через некоторое время. Перейти в бабушкину квартиру — погибнуть обоим, да еще и передать переход в руки инквизиторов. Тогда ей и на том свете, какой бы он ни был, покоя не будет. Бабушка проклянет ее, и правильно сделает. Сидеть стало невыносимо. Катя вскочила и принялась мерить шагами сторожку.

— Погоди. — Катя остановилась напротив инквизитора, пораженная мыслью, что пришла ей в голову. — Но Аркадий Иванович был здесь долго, гораздо дольше нас. И чувствовал он себя прекрасно. И они собирались вернуться сюда надолго! А он инквизитор!

— Я думал об этом. — Кантор поднялся и двинулся вдоль стенки к двери. Спину он держал неестественно ровно и налегал на палку, но шел. Он растворил дверь и вышел на крыльцо. Катя выскочила следом. — Похоже, я многого о шефе не знал. Точнее будет — ничего я о шефе не знал. Не удивлюсь, если окажется, что он некромант. — Кантор замолчал и тряхнул головой. — Слушай, отсюда надо уходить прямо сейчас. Думаю, скоро здесь могут оказаться Каринины знакомцы-некроманты. Которые придут узнать, как прошел обряд передачи перехода. Да и тебе, пока есть время, нужно найти другой приют. Здесь тебя быстро обнаружат люди Карины. А в другой местности у тебя будет возможность выжить. Ведьмы и некроманты здесь есть, как мы уже убедились. А значит, есть шанс как-то прожить. Идем, времени мало.

Инквизитор спустился с крыльца и двинулся в противоположную от перехода сторону. Он, похоже, все уже обдумал ночью, все просчитал и принял единственное, как ему представлялось, верное решение. Он опять был мрачен и спокоен. И опять Кате показалось, что ему лет тридцать, а то и больше.

— Ну да, сейчас! — Катя легко обогнала инквизитора и встала перед ним, преграждая ему путь и заставляя остановиться. — Ты собираешься уйти подальше от перехода, возможно, даже найти другой приют, оставить меня там, а потом лечь и помереть, как верный пес, у моих ног?! Замечательное решение, просто-таки классное! Благородно жертвуешь собой, хотя прекрасно понимаешь, что и это не выход. Без тебя я окажусь беспомощна и, скорее всего, пропаду здесь.

— Это единственный выход, ведьма. — Кантор разозлился, даже скулы немного порозовели. — В другом случае мы подохнем оба! А ты умеешь адаптироваться и выживать. Ты две недели противостоишь силам, которые несоизмеримы с твоими. Ты поставила на уши весь инквизиторский корпус. Но ты из-за своей импульсивности просто не можешь понять этого! Отойди с дороги!

Катя тоже разозлилась. И больше всего ее злило то, что Кантор был прав. Другого выхода не было. Точнее, был, но в десятки раз хуже. И все же….

— Знаешь что, инквизитор? — процедила она, встав напротив мужчины нос к носу и даже на носочки привстав, чтобы выглядеть внушительнее. — Куда мне глупой, взбаламошной ведьме до твоих стройных и логичных рассуждений! Вряд ли я уже научусь жить разумом, а не эмоциями. Вот только я совершенно точно знаю, что я не пойду с тобой искать приют. Я вернусь к переходу, я выйду в квартиру бабушки и попытаюсь… — Катя споткнулась, потому что мужчина смотрел на нее как на идиотку, но собралась и продолжила: — И да, я не смогу тебе так грамотно объяснить, почему я это сделаю. Но знаю, что это правильно. Гораздо правильнее, чем тащиться в приют и тихо подохнуть там на радость всем твоим начальникам и твоим бывшим возлюбленным!

Катя бросила последнюю фразу сгоряча, не успев сразу остановиться. И тут же замолчала, увидев, как дернулся инквизитор, словно от внезапной пощечины. Теперь Кантор смотрел на нее почти с ненавистью. Тишина, которая опустилась на опушку после ее слов, была идеальной.

А Катя смотрела в глаза инквизитору, не желая первой отводить взгляд, и думала, что объяснить ему, почему она собирается вернуться к порталу, она не сможет. Да и себе тоже. Слишком сложное это объяснение. Потому, что сердце ей подсказывает, что это будет правильно, потому, что уверенность в этом придает ей сил идти дальше, а не лечь на эту жухлую траву и завыть от ужаса и безысходности. Потому, что она не сможет спокойно жить дальше после того, как Кантор будет умирать у нее на глазах, а она будет видеть, как утекает из инквизитора жизнь по минуте. И знать, что этим оплачены ее безопасность и спокойствие, хотя бы на ближайшее время. Потому, что она не сможет пережить еще одну смерть дорогого ей существа — но в этом она не стала признаваться даже самой себе…

— Дура, — печально и горько сказал Кантор.

— Полная, — подтвердила она. И, больше не глядя на инквизитора, развернулась и двинулась в сторону перехода. Который, кстати, еще нужно было найти.

Прошло, наверное, около минуты, прежде чем она услышала шаги Кантора. Инквизитор шел за ней, упрямо смотря в землю. Катя подождала его и пошла, подстраиваясь под его шаг. Они больше не сказали друг другу ни слова.

Вероятно, они не смогли бы найти переход, если бы не столб, обложенный дровами. Катя видела его раньше, а вот инквизитор, похоже, нет. Он остановился пораженно, уставившись на обстоятельно вкопанный столб, аккуратную стопочку дров, вязанку хвороста и зеленую канистру, потом перевел взгляд на Катю.

— Да, да, да, — вздохнула она, — это по мою душу. Насколько я поняла, Аркадий Иванович и Карина собирались сжечь здесь мое бренное тело после обряда. Они обсуждали это, когда шли обратно. А может, это так полагается при передаче перехода, я не знаю.

Катя сама удивилась, как равнодушно это прозвучало. Будущий костер для нее раньше пугал ее до мурашек одним своим видом. Но теперь, когда Катя сделала свой выбор, она успокоилась. Пугаться надо того, чего можешь избежать. Но какой смысл пугаться того, что уже неизбежно и ты сама идешь ему навстречу? Остается только ждать.

Кантор подошел к столбу и сел, опираясь на него спиной. Катя, подумав, присоединилась к нему. Сев с другой стороны, прислонилась к столбу спиной и закрыла глаза. Солнце, которое было видно только слабым размытым пятном за пеленой серых туч, уже начало спускаться к горизонту.

В десяти шагах от столба слабо фосфоресцировала дымка, едва заметная на фоне облаков. Скорее всего, это и был переход. И нужно было встать и идти, но ей хотелось собраться с мыслями перед этим. Запал, который у нее был у сторожки, вдруг иссяк. То есть Катя все равно была уверена в своем выборе. Но сил, чтобы встать, подойти к переходу и нырнуть в дымку, вдруг не осталось. «Еще пять минут, просто собраться с мыслями», — малодушно подумала она.

— Что ты собираешься делать, когда мы перейдем на ту сторону? — Голос Кантора прозвучал резко. Как будто он едва сдерживался, чтобы не наорать на нее. Катя удивилась, но оборачиваться не стала. Только плечами пожала, лишь потом сообразив, что он сидит спиной и не видит ее.

— Не знаю, — честно ответила она, — все, что я умею, это зажигать в руке огонек, и один раз у меня получилось отвести глаза Марку. Они вряд ли ждут нас сейчас. Может, удастся сразу после перехода опять провернуть этот трюк?

— Жалкая дилетантка, — зло сказал Кантор, — ты даже не представляешь, с какой огромной силой тебе предстоит столкнуться! Аркадий Иванович имеет высшую категорию доступа. Ираклий и Савва — вторую. Но тебе и шефа за глаза хватит. Ему все твои жалкие фокусы — один раз рукой махнуть. Он размажет тебя, даже не запыхавшись, от тебя мокрого места не останется! Ладно, — Кантор вздохнул, — времени у нас действительно мало, а расчет может быть только на внезапность. Другим ничем мы их взять не сможем.

— Да и с внезапностью будут проблемы. — Катя огляделась вокруг. — Если инквизиторы знают о качествах этого мира, они поймут, что мы захотим вернуться именно сейчас.

— Тогда давай подумаем, чего они больше всего не ожидают.

— Ну? — зависла Катя.

— Того, — вдруг со смешком сказал Кантор, как будто ему только что пришла в голову какая-то мысль, — что ты пойдешь сдаваться. Этого они точно ожидать не будут.

— Это почему же? — Кате даже захотелось обидеться, настолько ехидно это у Кантора вышло.

— Да потому, — вдохновенно продолжил развивать свою мысль инквизитор — у него даже голос оживился, — что за эти две недели ты продемонстрировала просто-таки совершенную дистиллированную баранью упертость!

— Так! — Катя все же решила обидеться, но сначала дослушать, уж больно увлеченно вещал Кантор.

— Две недели тебя атакуют инквизиторы, пытаются убить некроманты, но добились лишь того, что ты уперлась еще больше. И это отлично! Значит, если ты выйдешь к ним с поднятыми руками и будешь кричать, что сдаешься…

— Они не поверят, — вздохнула Катя, но заинтересованно повернулась к инквизитору так, чтобы видеть его лицо.

Кантор был очень бледен. Краше в гроб кладут. Сумеречный мир продолжал высасывать из него силы. Только черные глаза горели на лице.

— Поверят. Если ты предъявишь им меня — мертвого.

— Чего?!

— Ну, представим — ты выскакиваешь из перехода в слезах и кричишь: «Там Кантор умирает! Помогите, спасите его! И я передам вам переход!» А на заднем плане лежу бездыханный я.

— Ты в театре никогда не играл? — подавилась своим честным мнением на счет этого плана Катя.

— В театре абсурда! Каждый день последние две недели! — легко отбрил инквизитор. Он уже еле ворочал языком, но все же улыбался. — Надо заметить, ты умеешь устроить веселую жизнь.

— Обхохочешься, — мрачно сказала Катя. Она была настроена скорее критически. — И чем же ты так дорог инквизиции, что уверен — они не скрутят меня в первую же секунду во избежание, а тебя не добьют во вторую — исключительно из самых благих намерений, конечно?

— Уверен, — вдруг помрачнел Кантор. — Я просто уверен, что там найдется человек, который подойдет ко мне. Не спасти — так, полюбоваться моими последними минутами.

Кантор замолчал. Катя тоже, не зная, что сказать. Потому что выяснять сейчас подробности прошлого Кантора просто не было времени. Как и пенять ему на то, что не очень-то красиво пользоваться чувствами влюбленной в него когда-то женщины, чтобы спастись. И уже совершенно глупо было предъявлять инквизитору претензии за то, что Катя считала его неспособным на подлость. Это была уже совершенно ее проблема, что она умудрилась что-то себе надумать. Да и времени действительно не оставалось. Солнце было так низко над горизонтом, что скоро должно было выглянуть нижним краем из-за одеяла облаков, которые всегда висели над сумеречным миром, в узкий просвет над горизонтом и минут на пять осветить его ярко-оранжевым светом. То ли действительно более ярким и более оранжевым, чем на Земле, то ли кажущимся таковым после целого дня сумрака.

— Катя, еще полчаса твоих раздумий, — вырвал ее из размышлений голос Кантора, — и мы уже можем никуда не спешить, я просто не встану.

— Слушай, — по мере приближения часа Х Кате становилось все страшнее, — а может, попробуем что-то еще?

План с огромным количеством дыр просто-таки вопиял о том, что ничем хорошим это не закончится.

— Может, у тебя сумеречный мир забирает силы, а мне он их, наоборот, дает. — Катя заторопилась, видя, что Кантор хочет возразить. — Вдруг я смогу сделать что-то грандиозное и этим всех победить?

— Ну попробуй, — без энтузиазма согласился Кантор.

Катя побыстрее отошла на пару метров, потопталась и направила ладонь в противоположную от инквизитора сторону. Кантор недоверчиво наблюдал за ее приготовлениями. Катя, ощущая жуткую неловкость, зажмурилась и представила себе огненный столб, бьющий из ее ладони. Когда она открыла глаза, на ее ладони трепетал маленький уютный огонек.

— Это все? — фыркнул Кантор.

— В прошлый раз тебе и этого оказалось много, — буркнула Катя, вспомнив ужас и отвращение, которые были написаны на лице инквизитора, когда он первый раз увидел у нее на ладони огонек.

— В прошлый раз я еще не знал, что ты ведьма, — ответил Кантор устало. — Ну что, наигралась?

Больше, чем хриплый голос Кантора, ее подстегнул оранжевый луч солнца, выглянувший из-под подушки облаков. Солнце показалось в чистой полосе неба между тучами и горизонтом, а значит, собиралось в ближайшее время закатиться.

— Хорошо. — Катя сцепила задрожавшие руки, понимая, что обратного пути больше нет. — Что я должна сделать?

— Слушай, — сказал Кантор, и ей пришлось сесть рядом с ним — таким тихим был его голос.

Кантор показал на факелы, сложенные шалашиком у столба с дровами, потом на ее ладонь.

Сколько Катя ни готовилась, она все равно застыла в оцепенении, после того как выскочила в бабушкину квартиру из темноты перехода.

Шторы в комнате были все так же закрыты, за окнами было темно, и свет давали только свечи, расставленные по всей комнате.

Свет был не уютный, а неровный, красноватый. Огоньки свечей дрожали, потрескивали, выплевывая снопы искр. Аркадий Иванович сидел за столом, черкая что-то на плотном листе бумаги, норовившем свернуться в рулон. Карина полулежала на диване, чуть отставив в сторону руку с бокалом. В свете свечей жидкость в бокале казалась черной. Она, прищурившись, смотрела на свечу и покачивала ногой, закинутой на Катину подушку. Белобрысый склонился над Марком, распластанным на полу. Марка распеленали из простыни, но руки были завернуты за спину — похоже, были связаны. Дергаться он не пытался. Ираклия нигде видно не было, но в углах комнаты скопилось достаточно теней, чтобы он мог спокойно в них раствориться.

Все это Катя увидела как в застывшей картинке. Секунда — и картинка ожила. Первым вскочил Аркадий Иванович, с грохотом опрокинув стул. Похоже, их с Кантором предположения оказались ошибочными. Их здесь не ждали. Уже или так скоро — она не разобралась. Но впечатление ей произвести несомненно удалось.

— Ты?! — прошипел Аркадий Иванович.

Белобрысый распрямился так резко, что звучно стукнулся головой о стенку шкафа. По комнате прошел гул.

— Держите ее! — взвизгнула Карина, спрыгивая с дивана. Бокал полетел на пол, заливая ковер.

Карина тут же принялась выполнять свое же предложение: в два прыжка подскочив к Кате, она попыталась ухватить ее за волосы. Но именно ее крик помог Кате отмереть. Отпрянув назад, Катя споткнулась о ковер, едва не упала и закричала то, что сказал ей Кантор и что она твердила про себя все время, пока шла через переход:

— Кантор умирает! Спасите его, и я отдам вам все!

На этом ее нервы не выдержали, и она метнулась обратно под защиту такой близкой и понятной тучи.

— Стойте! — закричала Карина.

Вряд ли приказ относился к Кате, но она сама остановилась, сделав всего пару шагов в тучу. Тьма неожиданно сгустилась, и туча стала почти осязаемой, ненавязчиво, но упорно не пуская Катю обратно. То ли до перехода она не дошла, то ли привратник решил помочь ей и еще не открыл переход, но уже скрыл Катю от глаз инквизиторов, Катя не знала. Она стояла в глубине тучи, оранжевые молнии, как тонкие проволочки, посверкивали у ее рук и лица. Катя видела все происходящее в комнате нечетко, как за мутным стеклом. Она заметила Кантора, проникшего в квартиру под прикрытием тучи и лежащего почти на пороге бабушкиной комнаты. Одна рука его завернулась за спину, вторая была протянута в комнату, как будто он до последнего пытался ползти. Катя не видела, как и когда он успел лечь. А судя по позе, может, и упасть. Но выглядел он очень плохо. Катю, судя по всему, инквизиторы не видели совсем. По крайней мере, они не бросали в ее сторону никаких, даже мимолетных, взглядов. Аркадий Иванович стоял над своим сотрудником, сжимая в руках трость Марка. Белобрысый и Ираклий оглядывались по сторонам. И окрик Карины относился именно к ним. Она оттолкнула Ираклия и встала плечом к плечу с Аркадием Ивановичем.

— Не успела! — В ее голосе было столько отчаяния, что у Кати по спине побежали мурашки.

Глава 29

В это время Кантор вдруг дернул головой и слабо застонал.

Дальше все произошло одновременно.

Карина молча бросилась к нему. Аркадий Иванович попытался схватить ее за плечо, но его рука зависла в воздухе. Карина была уже возле Кантора. Туча почему-то не трогала ее, даже молнии поутихли рядом с женщиной, склонившейся над инквизитором.

— Кантор, — прошептала она. — Ты слышишь меня?

Кантор снова вздрогнул, словно глубокий низкий голос женщины привел его в чувство. И открыл глаза. Катя почему-то закусила губу и сжала кулаки. Она стояла всего в двух шагах от женщины и видела, как просветлело ее лицо.

— Слышишь! — Карина глубоко вздохнула, словно услышала благую весть. — Я уже боялась, что не успею тебе сказать.

Она распрямилась и засмеялась, запрокинув голову и блестя белыми зубами. А потом вдруг поставила на грудь Кантора ногу в сапоге и вдавила каблук так, что Кантор захрипел.

— Тогда ты успеешь услышать, прежде чем сдохнешь, тварь! Я ненавижу тебя всей душой. Все это время я ненавидела тебя и презирала, когда ты пускал влюбленные слюни, ухлестывая за мной. О, как мне противны были твои ухаживания. И это не ты, слышишь, это я бросила тебя! А теперь сдо… — Карина подняла ногу, собираясь всадить каблук в живот инквизитора изо всей силы. Ее красивое лицо исказила гримаса ненависти. Катя, больше не владея собой, пискнула и бросилась вперед, сама не понимая, что она собирается сделать. Но в этот момент Кантор вдруг резко перевернулся на бок, схватил Карину за опорную ногу и резко дернул. Женщина потеряла равновесие и с воплем повалилась на спину. Кантор вскочил, секунда — и он уже нависал над Кариной, сжимая ей шею одной рукой и держа в отставленной руке факел, который он взял возле перехода. Картина была настолько завораживающая, что Катя застыла, не добежав полшага и едва не провалив все дело.

— Ну! — рыкнул Кантор так страшно, что девушка опомнилась.

Она бросилась к факелу, протянула ладонь, и от огонька на ее ладони факел вспыхнул ярким пламенем. Кантор поднес горящий факел к самому лицу женщины, и задергавшаяся было ведьма вдруг застыла, как будто увидела что-то ужасное.

Застыл и Аркадий Иванович с тростью, направленной в голову Кантора. Ираклий и Белобрысый сунулись следом, но именно их привратник вдруг откинул дымной волной аж к коридору, как будто намекал, что и без того действующих лиц вблизи перехода стало слишком много.

— Я знаю, Карина, — сдавленным голосом сказал Кантор.

Если он и чувствовал себя плохо, то никак этого не показывал. Он стоял на коленях, одной рукой схватив ведьму за шею, в другой, отведенной в сторону, как стрела в натянутом луке, держа факел. Факел чадил и стрелял искрами сантиметрах в десяти от ее лица. Но часть тряпки, неплотно закрепленная, соскользнула с оголовья и висела совсем рядом с шеей женщины. С конца тряпки капнул то ли воск, то ли смола. Карина дернулась, как от укола иглой, и взвизгнула. Кантор сдвинул факел так, чтобы конец тряпки оказался над одеждой, но расстояние не увеличилось.

— Оставь ее, я тебе приказываю! — рявкнул Аркадий Иванович, но инквизитор даже не оглянулся на крик.

— Простите, Аркадий Иванович, я увольняюсь! — устало произнес Кантор. Держался он по-прежнему отлично, только подрагивающий тихий голос показывал, что держится инквизитор из последних сил — слишком много энергии высосал из него сумеречный мир. И он продолжал отдавать ее, вытаскивая их с Катей из этой безнадежной передряги. — Карина была приговорена, но сумела избежать наказания. Что ж, видимо, пришло время привести приговор в исполнение. Прощай, Карина!

— Гори в аду, тварь! — Женщина корчилась под рукой Кантора, но почему-то не могла освободиться. Она оскалила зубы в безумной злобной улыбке, и теперь никто не назвал бы ее красивой.

— Несомненно. Инквизиторы в рай не попадают. — Голос Кантора дрогнул, он то ли усмехнулся, то ли не смог договорить от слабости. — Я буду надеяться на твое спасение. Один, два… — С каждым счетом факел близился к лицу женщины. — Три…

— Стой! — завизжал вдруг кто-то так высоко, что Катя не сразу опознала Аркадия Ивановича. — Стой, Кантор! Оставь ее!

Факел замер.

— Я… Я отпущу вас! И девку эту тоже отпущу. Я уйду с должности, только не трогай ее! Я обещаю!

— Браслет! — рыкнул Кантор, не отводя взгляда от Карины.

Катя ощутила, как по спине ползет капля пота, и одновременно ее знобило. Словно поняв это, туча вдруг укутала девушку, согревая. Все, что Катя могла сделать, — это стоять, смотреть на эту сюрреалистическую картину и не двигаться. Об этом Кантор предупреждал ее особо. Не двигаться и не высовываться. Иначе инквизиторы обнаружат ее.

Рядом с коленом Кантора звякнула металлическая изогнутая пластинка, которую бросил Аркадий Иванович.

— Спецфонд? — непонятно съязвил Кантор, на ощупь подбирая пластинку. Для этого он прижал Карину коленом и на секунду освободил ее шею.

Аркадий Иванович почему-то не ответил. Катя перевела взгляд на него и подавилась вдохом. Шеф инквизиторов подбирался к Кантору, отводя руку с занесенной тростью Марка. Череп на оголовье горел красным. И в момент, когда Кантор подобрал браслет, шеф инквизиторов вдруг прыгнул.

Катя завизжала и бросилась вперед. Из оголовья трости — Кате даже показалось, что из красных глаз черепа, — вырвалась белая точка и метнулась к Кантору. Катю и Аркадия Ивановича разделяло всего два шага, но добежать она не успела. Катя вцепилась в трость мгновением позже и рванула ее на себя. Аркадий Иванович как-то очень легко выпустил трость, и Катя, не встречая сопротивления, кубарем покатилась по полу, намертво вцепившись в нее. Когда движение прекратилось, а потолок и пол расцепились и заняли свои места, Катя замерла, распластавшись на полу и уткнувшись носом в ковер. И услышала огромную, оглушительную тишину, накрывшую комнату. Мгновение спустя тишина лопнула от звука защелкнувшегося металлического браслета, удара от падения тела и страшного, нечеловеческого воя.

Катя вскочила. В проеме бабушкиной комнаты, четко очерченная на фоне оранжевых зарниц тучи, стояла Карина. Она прижимала левую руку к груди, царапая ногтями свое левое запястье. И выла. На запястье проступали набухающие кровью борозды. Но даже сквозь них Катя видела, как под кожей женщины, целой и чистой, выделяется тонкий металлический ободок браслета. Браслет исчезал, то ли уходя в глубину, то ли растворяясь. Карина не обращала внимания ни на что вокруг. Когда Аркадий Иванович попытался взять ее за плечо, она зло оттолкнула его руку, не переставая выть. А рядом с ее ногой ничком лежал Кантор. И теперь он не притворялся. Кисть его руки была неестественно вывернута. Так, словно костей в ней не было. На затылке поблескивала в свете свечей казавшаяся черной кровь. У Кати вдруг задрожали ноги. Она никак не могла отвести взгляд от мертвого инквизитора, и только совсем близкий шепот выдернул ее из оцепенения:

— Хочешь сдохнуть так же бесславно, ведьма, или еще подергаешься?! — У стены, совсем рядом с ней, со связанными руками полулежал Марк. Он был бледен, изможден и страшен. Но улыбался он совершенно счастливо.

Наверное, именно это «бесславно» вдруг отрезвило Катю. Кантор погиб не бесславно! Он спас ее. Инквизитор спас ведьму ценой своей собственной жизни. И черной неблагодарностью будет покорно дать убить себя.

В это время Аркадий Иванович вдруг обернулся. В его глазах горело пламя.

— Взять ее! — низким охрипшим голосом просипел он. — Ты заплатишь за все, хранительница! Ты ответишь мне за дочь!

Он скрючил пальцы, как будто уже ощущал под ними податливое Катино горло, и направился к ней. Откуда-то из-за спинки дивана вынырнул белобрысый. Двигался он не очень уверенно, под носом запеклась размазанная кровь, а глаз заплыл. Похоже, туча в этот раз не особо церемонилась. Но не выполнить приказ начальства он не посмел. Ираклий оказался то ли более психологически устойчив, то ли пострадал от тучи сильнее, но он не появился. Катя беспомощно наблюдала, как инквизиторы приближаются к ней.

— Отдай жезл, — прохрипел вдруг откуда-то снизу Марк и глазами указал на трость, которую до сих пор сжимала в руках Катя, — это твой последний шанс спастись! Отдай жезл, ведьма!

Видимо, что-то поменялось в лице Кати, а может, инквизиторы сами сообразили, что Марк находится к Кате слишком близко. Но вдруг шеф и белобрысый, не сговариваясь, бросились вперед.

Двушка в сталинке на Октябрьском поле — это не дворцовая зала в Царицыно. Им понадобилась буквально секунда. Через мгновение белобрысый схватил ее за шею, а шеф — за запястье. Единственное, что успела Катя, — это разжать пальцы. И трость с оголовьем в виде серебряного черепа, казалось, преодолевая загустевший воздух, очень медленно полетела вниз.

Руки Марка были связаны за спиной. Трость упала ему на грудь, но вместо того чтобы скатиться вниз, словно прилипла к черной толстовке. А в следующую секунду некромант выгнулся, закатив глаза, как обморочный, и едва заметным глазу движением оказался на ногах, с тростью в отведенной руке. Все произошло так мгновенно, что Кате пришлось тряхнуть головой, перепроверяя, все ли правильно она видит. Все замерли, в комнате опять наступила тишина, разбавляемая только тяжелым дыханием. Оголовье трости было направлено в грудь Аркадия Ивановича, и он застыл, боясь двинуться. Руку Кати он при этом не выпустил. Белобрысый словно невзначай шагнул, чтобы отгородиться от некроманта Катей, но, как только он это сделал, трость качнулась в его сторону, и он понятливо замер. Карина сидела на полу возле порога бабушкиной комнаты, обхватив колени руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Она даже не обернулась к ним. Казалось, происходящее в комнате перестало интересовать ее.

— Чего ты хочешь? — сухо и надтреснуто спросил Аркадий Иванович через пару секунд.

Но Марк молчал, продолжая улыбаться. Только теперь, когда он поднялся и его лицо попало в круг света от свечей, стало видно, как он осунулся за эти дни. Похоже, инквизиторы не озадачивали себя вопросами кормежки, а может, и питья. Щеки Марка ввалились, глаза запали, лицо почернело. Теперь он совершенно был схож с черепом на своей трости. Даже оскал был похож. А глаза горели адским пламенем, которое словно освещало лицо некроманта изнутри.

— Ничего, — сказал он наконец так сипло, словно не пользовался голосом пару месяцев. — Все, чего я хотел, я получил. Один из тех, кто заслужил это, уже сдох, второй сдохнет через минуту.

Некромант отвел руку, глаза черепа загорелись красным. Катя почувствовала, как Аркадий Иванович сжал ее ладонь так, что хрустнули пальцы.

— Марк, стой! — крикнула она, еще сама не понимая, что собирается сказать.

И некромант снова замер, продолжая сверлить взглядом Аркадия Ивановича. Только головой едва заметно качнул — мол, слушаю. Катя почувствовала себя на редкость глупо. Но все ждали, и она заговорила, ориентируясь на едва понятные ей самой ощущения. Она говорила, и события, которые раньше казались ей невозможным набором случайностей, вдруг стали складываться для нее самой в стройную картинку. Катя вдруг увидела все это как наяву, сама того от себя не ожидая. Катя увидела Аркадия Ивановича на фоне оранжевого рассвета сумеречного мира. И землистое лицо Кантора с факелом в протянутой руке. Карину, зло вдавливающую каблук в грудь Кантора.

— Аркадий Иванович не инквизитор, он такой же некромант, как и вы. Иначе он не смог бы продержаться так долго в сумеречном мире. И, похоже, вы раньше были друзьями или даже родственниками. Такая смертельная ненависть не возникает из пустоты. Слишком плотно сплелись нити ваших судеб. И теперь, чтобы освободить одну, нужно разорвать другую. И слишком уж умело владеет он вашей… вашим посохом! Его дочь Карина — ведьма! И вам, и ему очень нужен был сумеречный мир для каких-то своих целей! Но если обычный инквизитор просто хотел бы закрыть портал, то Аркадий Иванович хотел его заполучить себе целым и…

Катя вскрикнула. Аркадий Иванович так сильно сжал ей запястье, что у нее из глаз едва не брызнули слезы. Катя обернулась и увидела, как перекосилось его лицо.

— Какая умненькая хранительница, да, Аркаша?! — сказал Марк, продолжая все так же жутковато улыбаться. — Не то что твои дуболомы!

— Решил поиздеваться? — голос Аркадия Ивановича по-прежнему был безжизненным. — Что ж, наслаждайся, Марк, твой час пробил! Глумись, ты сейчас на коне.

— Нет, Аркадий. — Улыбка Марка вдруг угасла, и без этого жуткого оскала он вдруг показался Кате более человечным, чем все здесь находящиеся. — У некромантов есть свои понятия о чести, хотя ты давно забыл об этом. Отпусти девчонку и хотя бы умри как некромант, а не как пресмыкающаяся нежить.

Хватка на запястье Кати не ослабла, на что Катя очень надеялась. В этих непонятных ей самой разборках она была всего лишь разменной монетой. Ключом к порталу, не более того.

— Твои понятия о чести давно устарели, Марк. Ты должен был это понять еще там, с Марой. Будь ты менее щепетилен — и Мара осталась бы…

Из оголовья трости с шипением и электрическим треском вылетел белый сгусток. И только то, что Марк в последний момент дернул рукой, спасло голову Аркадия Ивановича. Сгусток пролетел комнату, чиркнул по виску белобрысого, распластался по стеклу книжного шкафа и каплей ртути всосался в него. А потом стекло вдруг осыпалось мелким крошевом на пол. Белобрысый как подкошенный рухнул на пол, едва не утянув за собой девушку. Катя единственная проследила его падение. Марк и Аркадий Иванович продолжали буравить друг друга взглядом, а оголовье трости снова было направлено Аркадию Ивановичу в голову.

— Не трепли. Своим. Поганым. Языком. Ее имя! — раздельно прошипел Марк. — Ты подтасовал все обвинения. Ты отправил ее в небытие. Ты сделал это только потому, что она отказала тебе и выбрала меня. Так хотя бы будь честен с собой в последние минуты твоей ничтожной жизни. И не смей произносить ее имя!

И тогда Аркадий Иванович вдруг захохотал, страшно и безумно. А потом и заговорил полушепотом, словно в горячечном бреду, выплескивая все то, что держать в душе был уже не в силах:

— Мара — единственная, кого я любил. За всю жизнь единственная. Я боготворил ее, готов был наизнанку вывернуться. Но она только смеялась, блестя своими белыми зубами. И волосы у нее были иссиня-черные, густые, вьющиеся, как морская волна. А на ярком солнце можно было разглядеть в них каштановые проблески. Я до сих пор помню тот разговор. Я позвал ее в кафе. Принес цветы. Три огромные черные розы. Она очень их любила. Знаешь, они не чисто черные, если присмотреться, разглядишь темно-красные прожилки — совсем как волосы Мары...

…Света от маленьких окошек под потолком почти не было. А электричество хозяин кафе почему-то не зажег, расставив на каждый столик по плоской свече в стеклянном подсвечнике. Глаза Мары отражали огоньки этих свечей. Она прикасалась тонким пальцем к лепесткам роз, проводила по стеблям. Но цветы в руки не взяла. Они так и лежали между нами на столе.

— Не надо, Аркадий. — Женщина была непривычно бледна и задумчива. — Спасибо тебе, но не надо. Я полюбила другого.

Она опустила глаза и снова принялась водить пальцем по лепесткам. Аркадий сидел оглушенный. Звуков вокруг больше не было. В голове было пусто и гулко. И, конечно, в нее не пришло ничего, кроме самой банальной чуши.

— Погоди, Мара, дай мне шанс, и я докажу…

— Не надо, Аркаша. — Мара встала легко и порывисто, как она это всегда делала, но тут же на мгновение замерла, положив руку на поясницу. Электричество вспыхнуло внезапно, когда Мара задвигала за собой стул. Подол длинной юбки зацепился за угол стола, и ткань натянулась, очертив уже заметный животик.

Мара перехватила его взгляд и засмеялась звонко и задорно. Как раньше.

— Да, Аркаша, теперь ты понимаешь, что бессмысленно просить меня остаться.

И она ушла. Легко, позвякивая длинными серьгами и ни разу не оглянувшись. Розы остались на столе. Аркадий бездумно водил по стеблям пальцем, как раньше Мара. И вдруг отдернул руку. На пальце проступила капелька крови. Шипы у роз были не менее впечатляющие, чем бутоны. И тогда он смахнул розы на пол и вышел из кафе. Пройдя так, чтобы каблуком вдавить в пол все три цветка...

Глава 30

— Мару обвинили в том, что творила Карина? — спросила Катя. Еще один кусочек мозаики встал на место. Голова была гулкая и пустая от ужасов последних дней. Но хрустально просветленная.

— Да, — нехотя ответил Марк. — Именно поэтому Аркадий решил сотрудничать с инквизиторами. Спасал дочь, а заодно и отомстил женщине, которая отказала ему. — В голосе некроманта больше не было стали. Теперь он говорил как смертельно уставший человек. — И именно поэтому он должен умереть сам.

— Нет. — Катя вскинула голову, словно нашла решение. — Если вы убьете Аркадия Ивановича, вам придется убить и Карину. И тогда… — Катя замолчала, понимая, что не сможет ни сформулировать, ни озвучить то, что пришло ей сейчас в голову.

Он — убийца и уже не сможет опекать Шакар. Какой опекун из убийцы? Но сказать это вслух Катя не решилась. Она побоялась озвучить имя Шакар перед инквизиторами, да и без этого мотивация выглядела донельзя глупо. Она беспомощно посмотрела в глаза Марка и вдруг поняла, что он думает о том же самом. И, может быть, именно это заставляет его медлить.

— Ты даже сейчас не можешь решиться, слабак, — презрительно выплюнул Аркадий Иванович. — Даже сейчас у тебя не хватает воли завершить начатое. Мара сильно ошиблась, выбрав тебя. Ты даже отомстить за нее не смо…

Марк неуловимым движением перехватил трость за середину и ударил Аркадия Ивановича кулаком в висок. Шеф инквизиторов без звука рухнул на пол, едва не утянув за собой Катю.

— Что вы…

— Быстрее! — резко и даже зло прервал ее Марк. — Тащи веревку, пока они не очухались.

— Так они…

Катя, наткнувшись на бешеный взгляд Марка, замолчала на середине фразы, метнулась в ванную и притащила оттуда моток бельевой веревки. И тонкий собачий поводок. Собаки у бабушки никогда не было. Но поводок, сколько Катя себя помнила, висел в коридоре на вешалке. Марк уже стоял рядом с Кариной, с опаской поглядывая на нее. Женщина выглядела совершенно помешанной. Она так и сидела на полу возле бабушкиной комнаты, закрыв лицо ладонями. Выть она перестала, только раскачивалась из стороны в сторону. Браслет уже полностью ушел у нее под кожу, и теперь его совсем не было видно. Марк замер и вдруг сунул трость Кате в руки.

— На, отойди на пару шагов и… — Он еще что-то хотел добавить, но передумал и только отмахнулся зло.

Катя взяла трость, да так и застыла в обнимку с ней, глядя на Кантора. До этого она не смотрела на него. Сама не понимая себя. Как маленький ребенок закрывает глаза ладонями, чтобы не видеть что-то ужасное. Не видит — значит, этого нет. Значит, можно не бояться. Значит, можно все исправить. Но пора было возвращаться во взрослый мир. Он лежал совсем рядом ничком, вытянув вперед правую руку, будто в последний момент хотел дотянуться до чего-то, но не успел. Волосы закрывали ему лицо, на затылке запеклась темная уже кровь. Марк что-то сказал ей, потом перешел к Аркадию Ивановичу и склонился над ним. А Катя все стояла. Кажется, весь ужас сегодняшней ночи вдруг догнал и обрушился ей на голову. Она попыталась ощутить горечь и поняла, что не чувствует ничего. Только оглушающую пустоту. Ни боли, ни ужаса, ни отчаяния не было. Кантор был инквизитором, а она ведьмой. Кантор был готов надеть на нее браслет. И он же помог ей, когда ей некуда было бежать. Он спас ей жизнь, когда прервал обряд Карины. И поплатился за это жизнью. Так почему же она не может даже заплакать, глядя на его тело? Марк посмотрел на нее, покачал головой, подошел и вынул из Катиных рук трость.

— Грузин куда-то пропал.

— Что? — Катя бессмысленно посмотрела на некроманта.

— Грузин, говорю, пропал, — терпеливо повторил Марк. — Ты какой блок на дверь ставила — на вход или на вход и выход? И какое разрешение ты дала инквам?

— Я? Разрешение, блок?.. — Катя помотала головой и, сама того не ожидая, вдруг расхохоталась. Нервно и истерически. Смеялась и не могла остановиться. Она закрыла лицо руками и съехала по стене, сев на пол. По щекам у Кати текли слезы. Она вытирала их, но они снова текли. Щеки щипало от слез. Но это было кошмарно, невозможно, невообразимо, до смерти смешно.

— Блок… — пыталась выговорить она в промежутках между взрывами хохота. — Я поставила блок… И разрешение дала я… грозная хранительница! Конечно, держитесь, инквизи…

Катя сначала услышала удар, а потом щеку обожгло болью. От неожиданности она замолчала, растирая щеку и изумленно глядя на Марка, который стоял рядом и потирал ушибленную руку.

— Извини, — буркнул он, — но сейчас нет времени на истерики.

Подтверждая его слова, на полу застонал и завозился белобрысый.

— Спасибо. — Катя вздохнула и протянула Марку руку, чтобы он помог ей подняться. Голова кружилась, хотелось сесть от слабости, но слез и смеха больше не было. — Ты сильно переоцениваешь мои силы. Я не ставила здесь никаких блоков. И ничего никому не разрешала. Все это делала бабушка. А я ничего не умею. Я даже не ведьма. Я просто внучка своей бабушки.

— Но ты же разрешила инквизиторам войти в квартиру!

— Ну да, я уже поняла, что без моего разрешения никто не может войти.

— И что ты сказала?

Белобрысый попытался сесть, опираясь на связанные руки, но только брыкнул ногами и завалился набок, с ненавистью глядя на некроманта и Катю.

— «Я разрешаю вам пройти». — Катя сама удивилась, как ясно отпечатались в ее памяти эти события. Она как наяву увидела полуоткрытую дверь и инквизиторов, которые загородили свет.

— Значит, он и выйти мог, — обреченно сказал Марк, — и теперь нужно ждать гостей на свою голову. Но сомневаюсь, что Аркадий официально решился на операцию по штурму портала. Поэтому если и появятся, то, скорее всего, отморозки из банды брата, а не регулярная инквизиция.

Катя уже предполагала нечто подобное, но все равно вздрогнула. Значит, они еще и братья.

— Ты прав, Марк, — невпопад сказала она, — сейчас действительно не время для истерик. Что я сейчас должна… — Катя прервала себя на полуслове и повернулась в сторону бабушкиной комнаты. — Но сначала мне нужно проверить. Иначе я никогда себе не прощу этого.

Катя поднялась и, больше не глядя по сторонам, словно боясь, что растеряет свою решимость, подошла к Кантору. Она опустилась перед ним на колени и отвела прядку черных волос с его лба. Лоб был холодный. Катя зажмурилась и прижала два пальца к яремной вене на шее инквизитора. И вдруг различила едва заметное биение пульса. Сначала она решила, что это ее собственное сердце колотится, перебивая внешние ощущения. Но потом зажмурилась, выровняла дыхание и снова почувствовала слабые удары.

— Марк, он жив! — Она вскочила, потом снова упала на колени рядом с инквизитором и принялась ощупывать его, пытаясь определить повреждения. Но, кроме запекшейся крови на голове, ничего не увидела. Катя аккуратно перевернула Кантора. Рука у него была, похоже, сломана, но и только.

— Марк, помоги мне! — Катя снова вскочила и наткнулась на оголовье трости, уткнувшееся ей в грудь.

— Отойди от него! — тихо и страшно сказал ей Марк.

— Что?! — Катя уже видела, что может сделать трость Марка, но нечеловеческая усталость и перегруз эмоциями сделали ее абсолютно бесстрашной. — И не подумаю!

Она стояла, глядя некроманту в глаза. И некромант на мгновение отвел взгляд.

— Кантор умрет, если ему сейчас не оказать помощь! Я должна вызвать скорую!

— Кантор умрет, даже если скорая уже сейчас была бы здесь, он не жилец!

Катя снова бросилась перед Кантором на колени. Она и сама все прекрасно видела. Поверхностное затухающее дыхание, неровный сердечный ритм. Скорая просто не успеет доехать. Не будь она медичкой недоделанной, у нее могла остаться надежда. Но сейчас она видела все абсолютно ясно. Они не успеют. Катя сжала зубы, ощущая, как по щеке скатилась слезинка. Она не сможет перенести еще одну потерю. Она повернулась к некроманту.

— Вы, — с ненавистью прошипела она, — вы не любили вашу Мару! Вы только завоевывали! Иначе вы знали бы, что такое терять!

Череп в оголовье трости, направленный прямо в лицо Кате, дрогнул. Глазницы его принялись отсвечивать красным.

— Не смей трепать своим поганым языком… — зашипел Марк.

— А то что?! — Катя вскочила.

Теперь они стояли напротив, сжав кулаки и с ненавистью глядя друг на друга. Глаза черепа все ярче отливали красным, и Катя уже почти хотела, чтобы наконец из оголовья трости вылетел белый сгусток и ударил ей прямо в грудь. Потому что иначе слишком больно. И слишком трудно дышать.

Вдруг где-то недалеко забили часы, разбавляя сгустившийся воздух. Часы пробили одиннадцать и замолкли, но в воздухе еще некоторое время плыл звон от последнего удара. Потом стих и он. Но именно эти одиннадцать ударов словно разделили Катю и Марка, как друг, пытаясь не допустить драки, встает между сцепившимися приятелями.

— Одиннадцать, — сдавленно сказал Марк.— Через час твой портал закроется. И в ближайшие семь лет ты можешь жить спокойно.

Ноги вдруг перестали держать ее, и Катя села, почти упала рядом с Кантором и взяла его руку в свою ладонь. Больше она ничего не могла сделать. Она с трудом понимала, что ей говорит некромант. Просто сидела, держала за ладонь Кантора и смотрела в его обескровленное уже лицо, из которого постепенно исчезала жизнь. Дышать ей было трудно. Грудь словно одеревенела, каждый вдох давался с трудом, словно воздух загустел. Слез не было, как и отчаяния. Только пустота.

— Мара мне никогда не снилась, — донесся вдруг до нее откуда-то издалека голос Марка, — никогда, хотя и обещала. Обещала, что, если умрет первой, обязательно мне приснится. А Мара всегда исполняет обещания. Ты проведешь меня через портал до закрытия.

Катя осталась неподвижной. Она никого больше вести не собиралась. И не было никого, кто заставил бы ее открыть портал.

Марк правильно оценил ситуацию. Он глубоко вздохнул и вдруг почти грубо тряхнул Катю за плечо.

— Очнись, хранительница, пока не стало поздно! Я предлагаю тебе сделку! Я реанимирую тебе твоего драгоценного инквизитора, а ты проводишь меня через портал! Думай быстрее, пока жизнь не покинула твоего Кантора окончательно!

Катя крупно вздрогнула и уставилась на Марка круглыми глазами.

— Да быстрее же ты! — Марк буквально отшвырнул ее от инквизитора. — Счет идет уже на секунды! Обещаешь?!

— Обещаю! — заорала Катя и уже сама шарахнулась в сторону.

Марк в то же мгновение приложил трость к груди инквизитора и замер. Ничего больше не происходило. Только гудение, как от привратника, раздавалось. Может, немного громче. И трость, казалось, едва заметно вибрировала. Но, может быть, это Кате только казалось.

Марк стоял неподвижно минут пять. Кате даже закралась в голову мысль, что это какой-то хитрый способ пробраться через портал. Но надежда не позволяла ей не то что сказать что-то, а даже шелохнуться. У нее затекли ноги, но она продолжала стоять. А потом она обратила внимание на запястья Марка, не скрытые рукавами. Вены на них вздулись, словно он держал на весу огромный груз.

А потом Кантор вдруг вздохнул.

Катя вскрикнула. Кантор вздохнул глубоко, как дышит только что проснувшийся человек. На щеках его появился пусть едва заметный, пусть не румянец, но цвет. Зато Марк выглядел — краше в гроб кладут. Землисто-бледный, он отнял трость от груди Кантора и едва не упал, словно потерял единственную точку опоры. Его руки крупно дрожали.

— Теперь веди, — заплетающимся языком сказал он. — Инквизитор очнется минут через десять.

Проверять слова Марка было неуместно, но Катя не удержалась. Она схватила запястье Кантора, почти сразу ощутив под пальцами полный, а не нитевидный пульс. Ошибки быть не могло. Марк, глядя на ее манипуляции, криво усмехнулся:

— Не доверяешь, хранительница?

— Трудно доверять тому, кто пытался принести тебя в жертву совсем недавно, — в тон Марку ответила Катя.

Она вдруг ощутила, что силы покинули ее. До последнего момента она еще крепилась, а тут поняла, что ноги ее просто не держат. Катя привалилась спиной к проему двери, пытаясь заставить комнату прекратить медленно кружиться.

— Я имел неосторожность пообещать Шакар найти ее мать. Некромант должен выполнить обещание любой ценой.

— Даже если ради этого придется кого-нибудь прибить? — не удержалась Катя.

— Или умереть самому, — не обращая на ее выпад никакого внимания, закончил Марк. — Мара обещала мне, что, если ее не станет, она придет ко мне во сне. Но она ни разу не приснилась. Значит, у меня есть шанс ее найти. Так ты проведешь меня через портал?

И Катя протянула ему руку, понимая, что у нее самой не хватит сил подняться. Теперь они стояли друг напротив друга. Со стороны зрелище должно было быть аховое. Оба бледные, шатающиеся. Но полюбоваться на это было некому. Инквизиторы еще не пришли в себя.

За окном внезапно стало чуть светлее. Катя подошла, отодвинула штору и увидела, что на улице густо и часто идет снег. Крупные хлопья кружились в воздухе, иногда из-за восходящих потоков теплого воздуха зависая на одном месте, а иногда поднимаясь вверх.

Катя мотнула головой, борясь со слабостью, и направилась к порталу.

— Погоди, а как же Шакар?— вспомнила вдруг она. — Портал закроется на семь лет, да и после этого… — Катя оборвала себя на полуслове.

Но Марк докончил за нее:

— Да и после этого не факт, что ты выживешь в сумеречном мире и сможешь вернуться оттуда. Ничего, за Шакар есть кому присмотреть. — Он взял Катю за руку.

Его пальцы были такими ледяными, что девушка вздрогнула. Марк двинулся следом за ней в тучу. Туча бурчала, но вполне умеренно и благосклонно.

— Ты же так самоотверженно спасала Шакар от жестокого маньяка и убийцы, разве не так? — усмехнулся он.

Туча сгустилась вокруг них, и теперь Катя не видела Марка, а только слышала его голос.

— Хотя я никогда не смог бы причинить Шакар вред.

Нога у Кати подогнулась, ее качнуло вперед, так, что для того чтобы выровняться, ей пришлось пробежать несколько шагов. Вокруг вдруг просветлело, и они с Марком буквально выпали на сумеречное поле рядом со свежевкопанным столбом.

— Так, значит… — Катя потрясенно замолчала, настолько вдруг ясно ей все стало. — Шакар ваша с Марой дочь?!

— Да. — Марк уже почти не слушал ее, внимательно оглядываясь и поводя посохом из стороны в сторону.

— А портрет — там, в машине, — это Мара на фоне здешнего заката?! Поэтому ты решил, что Мара здесь?!

— Иди, хранительница! — тихо сказал Марк, так и не ответив ей на последний вопрос. — У тебя осталось семь минут. И помни, никто не должен знать, что Шакар моя дочь. Иначе инквизиция достанет ее.

Он отступил на шаг. А потом развернулся и, ссутулившись, пошел прочь через поле.

— Ночью здесь ползут сосуны, пережидать нужно в сторожке! — крикнула Катя ему в спину.

Марк не обернулся, только поднял руку, показывая, что услышал.

А потом Катя отступила к порталу, и ее окутала серая плотная дымка. Пора было возвращаться.

Она вернулась как раз вовремя. Еще когда шла сквозь тучу, Катя заметила, что привратник волнуется. Воздух в переходе сгустился. Дымные языки беспрестанно шевелились, вцеплялись ей в спину и пытались вытолкнуть из перехода. Как вода начинает выталкивать пловца, заплывшего слишком глубоко.

А еще вокруг нее усиливалось гудение. Тот странный звук на грани слышимости, который можно услышать рядом с ЛЭП или с подстанцией. Звук, который давит на виски и побуждает зажать уши и пригнуться. Катя выскочила в комнату, прижимая ладони к ушам. Туча в бабушкиной комнате клубилась очень густо и очень опасно. Теперь она подсвечивалась оранжевым снизу по всей площади, словно не молнии там пролетали, а пол был охвачен огнем. Кантор лежал на границе бабушкиной комнаты. По наитию Катя схватила его за руку и потянула прочь от тучи. Инквизитор оказался тяжелым, кроме того, ковер подмялся и застопорил движение. Но Катя тянула и тянула, откуда-то зная, что сейчас это самое важное. Когда носки черных высоких ботинок пересекли медный порожек, раздался хлопок. Катю оттолкнуло ударной волной, она опрокинулась на спину, но тут же вскочила. И успела увидеть, как черный дым в бабушкиной комнате скручивается в огромную воронку, начинает вращаться все быстрее и быстрее, как вода всасывается в сток ванной. Потом раздался еще один хлопок. Кате по глазам полоснуло оранжевой вспышкой, так, что у нее на секунду пропало зрение, а когда она проморгалась и вытерла слезящиеся глаза, привратник исчез. Не было больше черной дымной тучи в бабушкиной комнате. Теперь это была обычная спальня пожилой женщины. Со старой железной кроватью с панцирной сеткой и горкой подушек, сложенных одна на другую. В свете ноябрьского дня по углам спинки поблескивали большие никелированные шары. Внутри они были полые и скручивались со штырьков. Катя очень любила играть ими в детстве. Занавески на окне были раздернуты. Только небольшая, едва заметная дымка напоминала о том, что раньше тут были переход и привратник. Да еще следы. Грязные следы, тянущиеся от выхода ровно до середины ковра и там же обрывающиеся.

Глава 31

Похоже, сумеречный мир отсоединился от их мира на ближайшие семь лет. И нужды в привратнике больше не было. Но Катя все равно почувствовала печаль, словно потеряла друга.

— Надеюсь, мы еще встретимся через семь лет, — смущаясь, шепнула она в бабушкину комнату, обернулась и встретилась глазами с Кантором.

Инквизитор смотрел на нее, приподнявшись на локте. Взгляд был разумный, не расплывающийся, и в нем застыл немой вопрос. Тотчас же возле дивана застонал белобрысый и, кажется, дернулся Аркадий Иванович, доказывая, что все еще не кончилось.

И девушка рассмеялась. Кажется, она уже давно потерялась в этой реальности. Смеясь, она села на пол рядом с Кантором, а потом уткнулась лицом в грудь только что севшего инквизитора, продолжая смеяться. Она хотела что-то сказать, но никак не могла прекратить смеяться, и это очень мешало. Кантор не стал задавать вопросов. Он осторожно прижал ее голову к груди. Молча. Отпустило Катю минуты через три. Хотя глаза еще слезились от смеха, а в горле продолжало что-то вздрагивать. Бабушка о таком говорила ей в детстве: смешинка попала.

— Спасибо, — сказала девушка, отстраняясь от Кантора и разглядывая его лицо теперь с близкого расстояния. Впервые не смущаясь и не пытаясь отодвинуться.

Выглядел инквизитор безусловно лучше. Даже слегка порозовел. Катя прижала два пальца к его шее, выслушивая пульс, и удовлетворенно кивнула. Да, Марк не соврал. Пульс был полный и ровный. С кожи исчез синюшный оттенок. Под глазами Кантора залегли тени, но Катя предполагала, что после стольких испытаний она и сама сейчас выглядела не лучше.

— Теперь уже можно спросить, что же я пропустил? — спросил Кантор, тоже разглядывая Катю, будто впервые увидел. Сначала удивленно, а потом так странно, что Катя смутилась и отвела взгляд.

— Можно, но позже, — одними губами сказала она и глазами указала на Аркадия Ивановича и белобрысого.

А потом рефлекторно взяла Кантора за запястье, еще раз нащупывая пульс. Ей все еще хотелось убедиться, что живой и даже относительно здоровый инквизитор — это не сон и не ее галлюцинация.

— Идем. — Инквизитор встал и подал Кате руку.

Он правильно расшифровал пантомиму девушки и потянул ее в коридор, подальше от остальных.

— Старший инквизитор Кантор, — выстрелом прозвучал им в спину хриплый голос Аркадия Ивановича. — Немедленно освободи меня. Нам нужно арестовать ведьму, которая препятствовала доступу к переходу и помогла скрыться некроманту! Именем Кодекса инквизиторов!

Катя обернулась. Картина разительно переменилась. Шеф инквизиторов уже не лежал на полу, а сидел. Как-то он умудрился принять вертикальное положение и прислониться спиной к дивану. Если бы он был не на полу, можно было бы подумать, что он просто присел отдохнуть. Белобрысый хлопал глазами, приподнявшись на локте — удобнее устроиться ему мешали связанные в запястьях руки. На скуле багровел синяк, там, где его чиркнул белый огонек Марка. Он, вероятно, еще не пришел в себя. И только Карина продолжала сидеть на полу и бессмысленно разглядывать потолок, хотя была в сознании. Она чуть повернула голову, чтобы посмотреть на Кантора, но и только.

А Кантор замер. Он остановился, не оборачиваясь. Только глаза его вдруг стали темными, будто зрачок разлился во всю радужку. Его пальцы неожиданно больно сжали Катину руку, так, что та с писком выдернула ее и попятилась к стене.

— Ты давал клятву инквизитора, — продолжал тем временем Аркадий Иванович.

Кате из коридора его уже не было видно. Но голос шефа инквизиторов был спокойным и уверенным. Слишком уверенным для человека, который сидит на полу со связанными руками в квартире ведьмы.

— Я давал клятву, — медленно и будто бы через силу произнес Кантор, обернувшись и глядя теперь Кате прямо в глаза. — Я должен надеть браслет на ведьму.

— И ты знаешь, что будет, если ты нарушишь клятву!

— Знаю. — В черных глазах Кантора отражались белые искры.

Время растянулось. А Кате вдруг показалось, что она снова стоит на продуваемой ледяным ветром ночной ноябрьской улице. Пошел первый снег, и она одна против огромного враждебного мира. И никого рядом нет. И вообще никого нет. Только она и черное небо, с которого сыплются редкие снежинки. Как белые искры в глазах Кантора.

— Кантор, — раздался из комнаты слабый голос Карины. — Кантор, помоги мне, пожалуйста.

— Конечно, Кари…

Наверное, Катя еще могла бы попытаться сказать что-то Кантору. Возможно, она успела бы выскочить за дверь и броситься вниз по ступенькам, завывая, как неупокоенное привидение, или зовя на помощь. Но силы вдруг закончились. Совершенно закончились. Казалось, столько всего пройдено, нельзя сдаваться. Надо бороться до последнего. Хотя бы ради воли ее бабушки. Но вместо этого она стояла и смотрела, как к ней приближается инквизитор. Катя не шевельнулась, когда Кантор взял ее безвольную руку. Время текло медленно, как густой мед. И Катя застыла в этом времени, не желая больше ни двигаться, ни бороться, ни существовать. Как скалолаз, зависший на отвесной стене. Все выступы, казавшиеся такими крепкими и надежными, крошились, как только она пыталась опереться на них. Бабушка, Ватсон, привратник. И вот остался последний. И она слишком понадеялась на него. Бессмысленно длить это мгновение вечно. Она закрыла глаза. Не желая хотя бы видеть, как на нее наденет браслет человек, которого она считала…

Кантор накрыл ее ладонь второй рукой. Катя почувствовала едва различимое движение воздуха у щеки. А потом его губы коснулись ее губ.

И это было настолько неожиданно, что девушка распахнула глаза, шарахнулась назад, чувствительно приложившись затылком к стене. Наверное, вид у нее был очень ошалевший. Кантор, не удержавшись, тихо рассмеялся, прикрыв глаза ладонью. Отпускать он ее руку при этом не стал, и Катя сама прижалась к его груди, чувствуя, как губы против ее воли расползаются в улыбке. А еще — как тают снежинки, холодные и колкие, в ее груди. А потом она сама подняла голову, и Кантор поцеловал ее снова, уверенно и спокойно. Как будто имел на это полное право. И в этот раз Катя не отстранилась.

— Пункт один, часть вторая Кодекса предписывает инквизитору… — услышала Катя голос Кантора и неохотно открыла глаза. Губы еще хранили ощущение губ Кантора. Инквизитор отстранился и говорил глядя на нее, но достаточно громко, чтобы пленники в комнате хорошо его слышали: — …оберегать покой обывателей, хранить тайну ордена инквизиции, любой ценой, даже ценой собственной жизни остановить и обезвредить ведьму или некроманта, посягающих на жизнь и разум обывателя. Ни одна ведьма или некромант, позволившие себе неконвенционные действия, не должны остаться безнаказанными. Степень вины ведьмы или некроманта должен определить Совет. Инквизитор же должен доставить ведьму или некроманта в Совет или сообщить об их местонахождении максимально быстрым способом.

Кантор на одном дыхании произнес это наизусть, все больше повышая голос. На последних словах он вернулся в комнату, встав перед Аркадием Ивановичем.

— Я помню, Аркадий Иванович, вы же сами меня учили!

Инквизиторы смотрели друг на друга так яростно, что Кате казалось, сейчас между ними начнет искрить.

— Тогда ты обязан схватить ведьму, доставить ее в Совет и освободить нас. Поверь, Кантор, — голос Аркадия Ивановича стал мягче, — сейчас ты околдован, и только время поможет тебе правильно оценить ситуацию. Если ты освободишь меня сейчас и передашь ведьму в Совет, я…

— Я не могу, — Кантор тоже сбавил тон и говорил теперь почти задумчиво, — но я могу сообщить в Совет об этом. И первое, что я сообщу, — это то, что ведьма Карина Аркадьевна Крашенникова, которая признана виновной в противоправных действиях против четверых обывателей, двое из которых погибли, находится здесь. И я сейчас это сделаю!

Аркадий Иванович ошарашенно замер, а потом рванулся к Кантору с явным намерением вцепиться ему в глотку даже связанными руками. Ему удалось невообразимым образом вскочить, но вдруг он безо всякой видимой причины повалился спиной на диван. Вены на его висках вздулись, лицо покраснело. Катя, наблюдавшая за всем этим из коридора, перепугалась, что его сейчас хватит удар. Ощущение было, что Аркадий Иванович борется с самим собой. Он то выгибался, то вытягивался на диване ровно. Самое ужасное, что Кантор наблюдал за этим хоть и внимательно, но спокойно. Белобрысый застыл, с ужасом в глазах наблюдая, как его шеф катается по дивану. А Карина лишь безучастно покосилась на своего отца и снова уставилась в потолок.

Медик в Кате не дал ей больше спокойно отсиживаться в коридоре, пока у человека явный припадок, и она бросилась в комнату. Но не успела она пробежать половины расстояния, как все закончилось. К тому же Кантор, не оборачиваясь, выставил руку, преграждая ей дорогу к дивану. Дождался, пока Аркадий Иванович отдышится, и возмутительно спокойно произнес:

— Узел некроманта, не правда ли, отвратительная штука. Не рекомендую пытаться вырваться повторно. Это для вас может плохо закончиться, Аркадий Иванович. Похоже, Марк вложил в этот узел всю ту ненависть, что он накопил за время, пока вы держали его здесь на привязи, как собаку!

— Ублюдок! — прошипел Аркадий Иванович и харкнул слюной пополам с кровью на ковер.

Непонятно было, имеет в виду он Кантора или Марка, а может быть, их обоих.

— Не спорю, — так же непонятно ответил Кантор. — Но, думаю, и Марк, и я это переживем. А вот вы, если попытаетесь вырваться повторно, — возможно, уже нет.

— Чего ты хочешь? — после долгой паузы и явно через силу прохрипел Аркадий Иванович, стараясь, правда, больше не дергаться.

Белобрысый отполз подальше к стене, держа связанные руки перед собой, как хрустальную вазу.

Но не успел Кантор ответить, как у Кати в кармане, разрывая вязкую тишину, зазвонил мобильник. «Полет валькирий» так яростно грянул по всей комнате, что вздрогнули все.

Катя суматошно полезла в карман. Мобильник ускользал от нее рыбкой, как живой. Наконец, ощущая себя жутко неловко, девушка отловила телефон и не глядя поднесла к уху.

На том конце провода Галка что-то жевала — видимо, уже не ожидала, что Катя возьмет трубку. На Катино: «Алло!» она натужно проглотила прожеванное.

— Николаева, ты не охренела там? — невежливо осведомилась она. — Я же тебе говорила: пять дней и беспалевная справка. Уже неделя прошла! Ты учти, завтра зачет по пропедевтике. Я клятвенно пообещала Санычу, что ты будешь. Только попробуй не явись! Я тебе практику в приемнике травмы на все лето устрою! — Выплеснув праведный гнев, Галка выдохнула, откусила следующий кусок и, уже чавкая, закончила: — Совсем девка с ума сошла, как смазливого мужика встретила! — И бросила трубку.

Катя отняла телефон от уха и потрясенно уставилась на темнеющий экран мобильника.

В квартиру вернулись звуки. За окном шумели машины. Парой этажей выше играла какая-то заунывная мелодия. На самых высоких нотах ей подвывала собака. Где-то жужжал пылесос.

За окном часто и густо сыпал снег. Похоже, он был твердо намерен остаться здесь надолго.

Оказывается, когда-то миллион лет назад она была студенткой второго курса. И самая страшная для нее кара была — это практика в приемнике. А она уже совсем про это забыла — что существует другая, самая обычная жизнь. И что она когда-то не была ведьмой, спасающей сумеречный мир от инквизиторов.

Пока она говорила со старостой, Кантор помог Аркадию Ивановичу сесть ровнее, а потом привел из угла и посадил рядом с шефом белобрысого. Руководило ли им сочувствие или желание видеть всех противников сразу, Катя не поняла. На Карину Кантор только глянул, но подходить к ней не стал.

Глаз у белобрысого совсем заплыл, и, похоже, отек продолжал увеличиваться. Катя не выдержала и, в качестве жеста доброй воли принеся мешочек со льдом, оставшийся в морозилке от старых бабушкиных медицинских запасов, приложила белобрысому к глазу.

— Вы же понимаете, что вы теперь мертвы? — холодно и спокойно произнес Аркадий Иванович. Похоже, Галкин звонок дал ему время сосредоточиться и выбрать линию поведения. — Вам не уйти от инквизиции. И разжалованием в аколиты ты теперь не отделаешься, Кантор.

Аркадий Иванович сидел с прямой спиной, и даже сидя на диване умудрялся смотреть свысока на Катю и Кантора. Кантор по сравнению с ним выглядел неважно. Щеку его пересекала тонкая царапина, руку он держал неуверенно на отлете, словно ему было больно от прикосновений. То ли сломал, то ли потянул — с лету определила Катя. Скорее даже первое. А значит, дело плохо. Сама она тоже выглядит не сильно лучше. Ближе к «краше в гроб кладут». Портал закрыт, Марка, который мог их хоть как-то защитить, нет. А значит, против объединенных сил инквизиции они теперь вдвоем. И даже если им удастся уйти, они окажутся вне закона по навету Аркадия Ивановича.

— А вам ведь не привыкать оговаривать честных людей, Аркадий Иванович, — огрызнулась она неожиданно зло. — Да только не переживайте. Вам тоже недолго осталось. Или думаете, ваши штучки так и будут сходить вам с рук? Думаю, информация о том, что Мару оболгали, а на самом деле все преступления были совершены вашей дочерью, очень заинтересует ваше руководство. Думаю, Кантор знает, куда отнести все записи и сообщить о том, где найти и вас, и Карину! — Катя говорила четко, ожесточенно и поражалась сама себе. Такой она себя видела впервые. И судя по удивленному взгляду Кантора, он тоже. Голос у нее стал резким, охрипшим. Кулаки она рефлекторно сжала. Поймав себя на этом, попыталась разжать и едва смогла это сделать, так напряжены были руки. — Думаю, я смогу подождать здесь вместе с вами, пока Кантор донесет эту информацию до кого надо, и дождаться его возвращения.

На лбу Аркадия Ивановича пролегла морщина. Он дернул щекой.

Но, видимо, не зря он занимал должность начальника инквизиторов. Буквально пара секунд ему понадобилась, чтобы перестроиться.

— Хорошо, Кантор, — сказал он, переведя взгляд на инквизитора. — Ты же понимаешь, что за связь с ведьмой ты вылетишь из ордена. Но я готов забыть это. Развяжи меня, и я забуду все то, что сегодня происходило. Инквизиторов бывших не бывает. Ты знаешь это. Знаешь и то, что инквизиторы, как и ведьмы, отошедшие от дел, живут недолго. У меня есть возможность оставить тебя в инквизиции.

— Нет, Аркадий Иванович. Вы меня с кем то путаете.

Кантор подошел к Кате со спины и приобнял за плечи. Катя от неожиданности вздрогнула и едва не дернула плечом, чтобы освободиться, настолько это было ей непривычно. Но, понимая, что нарушит торжественность момента, осталась на месте и даже прислонилась спиной к Кантору, ощущая, как расслабляются затекшие мышцы. Стоять так действительно было легче. И спокойнее.

Взгляды Кантора и Аркадия Ивановича скрестились. Казалось, даже воздух между ними уплотнился. Было ли такое раньше и чем заканчивались подобные поединки, Катя не знала. Но в этот раз шеф инквизиторов дернулся, словно хотел посмотреть в сторону, а потом первым отвел взгляд. Катя посмотрела туда, куда хотел посмотреть Аркадий Иванович, и наткнулась на суровый взгляд бабушки с портрета. Ираида Яновна взирала на своего бывшего знакомого с нескрываемым презрением.

— Чего ты хочешь? — хмуро спросил Аркадий Иванович. — За Карину?

— Клятву и заверенное признание.

По тому, как дернул щекой шеф инквизиторов, Катя поняла, что чего-то такого он и опасался.

Глава 32

Они уходили, когда на город снова опустились ранние осенние сумерки. Белобрысый и Аркадий Иванович буквально тащили под руки Карину. Женщина шла, едва передвигая ногами. Казалось, она помешалась от горя. Взгляд ее бессмысленно блуждал по цветочкам обоев коридора, вешалке и самой Кате, не меняясь и не фокусируясь.

Кантор открыл им дверь и прижался к стене, пропуская инквизиторов.

— Выпусти их, — шепнул он Кате.

— Я разрешаю вам выйти, — Кате понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, о чем идет речь, а потом она тряхнула головой и добавила: — И я запрещаю вам заходить сюда вновь!

Белобрысый лишь криво ухмыльнулся, продолжая прижимать к щеке пакет со льдом. А Каринин взгляд вдруг мазнул по Кантору все также безучастно, но вдруг женщина вздрогнула, напряглась и вперилась взглядом в инквизитора.

— Ты! — прошипела она, с прежней ненавистью глядя на Кантора. И белобрысый вскрикнул, когда Карина впилась ногтями в его плечо. — Ты! Я убью тебя! Убью, где бы я тебя ни встретила! Жизнь положу на это!

Аркадий Иванович и белобрысый побыстрее вытолкали визжащую и брыкающуюся женщину за дверь, а Катя захлопнула дверь. С лестничной клетки еще какое-то время раздавались вопли и ругань, а потом хлопнула подъездная дверь, и все стихло.

Они стояли друг напротив друга, прислонившись к стене коридора, и слушали тишину. Катя не знала, о чем думал Кантор, но лично она думала о том, что впервые за все время, пока она жила в этой квартире, тишина была настолько полной. Не гудел и не потрескивал молниями привратник в бабушкиной комнате, не ступали по полу призрачные лапы Ватсона. И даже въедливое шипение сосунов ей теперь не услышать среди ночи ближайшие семь лет. И, наверное, придется переселить сюда Шакар. Или наоборот, постараться не контактировать с ведьмочкой, чтобы не привлечь к ней лишнего внимания инквизиции. И как теперь им жить дальше, ведь инквизиторы остались здесь, в этом мире. И вряд ли они испытывали к Кате и Кантору теплые чувства. А если уж вспомнить дикие выкрики Карины…

— Давай для начала выпьем кофе и съедим что-нибудь.

Катя так задумалась, что не заметила, как инквизитор оказался совсем рядом. Он приобнял ее за плечи, отвел ее на кухню и усадил за стол. Совсем пришла в себя Катя, когда он сунул ей в руки чашку кофе и сыпанул туда пару ложек сахара с горкой.

— Но я не пью с сахаром! — пискнула она, едва не выронив чашку.

— Придется выпить — как лекарство. — Мужчина безапелляционно поболтал в ее чашке ложечкой и кивнул. — Зажмурься и выпей! А то ты сейчас в обморок упадешь, ведьма. Это тебя поддержит какое-то время. Поверь опытному… бывшему инквизитору.

Катя, уже начавшая пить, поперхнулась и раскашлялась.

— Но почему бывшему? — Она отдышалась, вытирая выступившие от кашля слезы. — Ты же…

— Я всего лишь смог обезопасить тебя, и то не уверен, что надолго. Но признание было написано по всем правилам, я проверил.

Катя в два глотка допила кофе и вздохнула. На языке осталась неприятная нота жженого сахара, а сладость совершенно перебила вкус и аромат кофе, но сил напиток действительно придал. Катя только сейчас сообразила, что у нее от слабости дрожали ноги и кружилась голова, а сейчас все прошло. И даже голова прояснилась.

— Признание?

— Держи, — Кантор протянул ей сложенный в несколько раз лист плотной бумаги.

На этой бумаге что-то долго писал Аркадий Иванович, после того как они договорились. Потом он сложил лист пополам и положил на него сверху ладонь, прижимая его к столу. И только после резкого замечания Кантора, который внимательно следил за ним, положил сверху вторую руку. Потом, не отпуская ладоней со стола, сказал что-то Кантору медленно и раздельно. Судя по ненависти, светящейся во взгляде, — проклял. Но Кантор лишь удовлетворенно кивнул. После чего забрал бумагу, а Аркадий Иванович, белобрысый и Карина спешно покинули квартиру.

Катя взяла протянутый ей лист и едва не выронила от неожиданности. Он был теплый, почти горячий.

— Что это?! — Девушка переложила лист из ладони в ладонь, как горячий пирожок, но, обнаружив, что рук он все же не обжигает, успокоилась.

— Твоя гарантия безопасности, — Кантор сказал это с полуулыбкой. — И полное признание во всех махинациях Аркадия Ивановича и Карины. Теперь, если с тобой что-то случится, это признание окажется на столе у его руководства. Поверь, это весомый довод оберегать тебя и сдувать с тебя пылинки в ближайшие лет сто.

— Это если его руководство не в доле, — с сомнением протянула она.

— Не беспокойся, если бы это была официальная операция, за нами с тобой охотились бы совсем другие силы.

— Ага. — Катя с куда большим уважением посмотрела на лист. — Погоди, а как же ты? — спохватилась она.

— Не выйдет. — Кантор стоя допил свой кофе и вышел в коридор. — Клятва дается на одного. И сейчас мне самое время уйти отсюда. Пока они не очухались и не отловили меня здесь тепленьким.

— Но куда же ты пойдешь? — Катя выскочила следом.

Мужчина стоял в коридоре, сосредоточенно застегивая куртку. Он посмотрел на нее рассеянно, задумавшись уже явно о чем-то другом.

— Пока не знаю, — медленно произнес он и направился к двери.

— Я тебя не отпущу!

Катя обогнала Кантора и встала перед ним. Со стороны это выглядело, вероятно, комично, как котенок пытается преградить дорогу сенбернару. Кантору она была ниже плеча. Но мужчина даже не улыбнулся. Он мотнул головой, точно отгоняя какие-то невеселые мысли, шагнул к ней и поцеловал. И у Кати опять глупо и невозможно закружилась голова.

— Разреши мне выйти, пожалуйста, — тихо сказал Кантор, продолжая держать ее в объятиях.

— Я разрешаю тебе… — Голоса не было, Катя прокашлялась и закончила: — Я разрешаю тебе выйти.

Еще пару секунд Кантор смотрел на нее так близко, что ей хотелось зажмуриться, как будто не верил в то, что она сказала, а потом резко отстранился и вышел за дверь. Дверь хлопнула, простучали шаги по лестнице, и уже едва слышно хлопнула подъездная дверь. А Катя все стояла в оцепенении, разглядывая древесный узор на внутренней стороне двери и пытаясь осознать произошедшее. Голова была пустая и гулкая. А после сладкого кофе ясная, словно хрустальная. Но мысли все равно были короткие, разрозненные, не желавшие собираться в единую систему. Катя прошла в комнату, внимательно осматриваясь, словно видя ее в первый раз.

От былого бабушкиного порядка не осталось и следа. Стулья валялись на боку, ножка одного из них была надломлена. Покрывало было сброшено с дивана. А спинку дивана кто-то все же доломал, и теперь она прогибалась посередине, натягивая обивку. Стол был залит чем-то красным и липким, а под книжными полками поблескивала горка битого стекла — расколовшегося, когда заклинание Марка угодило туда. В воздухе витал тяжелый свечной дух и почему-то пахло речной водой. Портрет бабушки взирал на все это с нескрываемым неодобрением.

Лист с признанием, о котором она совсем забыла, ожег ей руку, напоминая о себе. Девушка подошла к книжной полке, с трудом вытащила из ряда книг «Сказки народов мира» и положила признание между страниц. Саму книжку она запихала поглубже и даже прикрыла, поставив перед ней «Справочник по клинической хирургии» Каплана А. В.

Теперь, кажется, все было закончено. Нежить больше не будет беспокоить ее, по крайней мере, ближайшие семь лет. Инквизиторы ее не тронут, даже пылинки будут сдувать. В бабушкиной комнате больше не будет жить ужасная черная туча. Кантор… Кантор, похоже, тоже решил оставить ее в покое. Оно и к лучшему. Он инквизитор, она ведьма. И это никогда не изменится. Оставалось жить и радоваться. Жить и радоваться. Жить и радоваться! Все, как Катя и хотела.

Катя подошла к портрету бабушки. Стерла со стекла пыль.

— Ну вот, бабуля, я выполнила то, что ты мне завещала. — Катя почувствовала, как в носу защипало, и зло мотнула головой, прогоняя непрошеные слезы. — И как теперь мне жить дальше?

Бабуля смотрела с портрета сурово и печально. Катя еще раз шмыгнула носом. И пошла на кухню за веником. Пора было возвращаться в обычную реальную жизнь. И, кстати, успеть подготовиться к зачету по пропедевтике. Сан Саныч любимчиков не имел, а вот нелюбимых учеников — очень даже. И больше всего он ненавидел лентяев.

Москва долго сопротивлялась снегу. Прогретые за лето и теплую осень дома и асфальт, уборочные машины и даже трудолюбивые таджикские дворники в ярких оранжевых жилетках сводили все усилия зимы на нет. Уже прошло три недели декабря, а белые островки снега еще явно проигрывали темным участкам земли, где кое-где возмутительно зеленела трава. Особенно нахально трава вела себя рядом с Катиным подъездом. Участок земли шириной метра полтора не забеливался там даже в сильные снегопады. Вероятно, где-то неглубоко проходила теплая труба. А сейчас и подавно трава вела себя как в начале сентября. Даже какой-то чахлый цветочек то ли самонадеянно расцвел, то ли сохранился с осени.

Леха уже минут пять топтался возле Катиного подъезда, с намеком поглядывая на дверь.

— Ну что, Катен, значит, Галке скидываемся по четыреста. А собираемся завтра в пять. Вроде в «Патио», но Галка еще сама не в курсах.

— Катя покорно кивала, разглядывая редкие снежинки, продолжавшие отчаянно приземляться на траву в районе теплой трубы, чтобы через секунду растаять.

— Так что, идешь? Давай вместе пойдем? — Леха попытался по-свойски приобнять девушку, но та выскользнула из-под его руки и помотала головой.

— Я еще не знаю, Лех, до завтра решу.

— Все дуешься, Николаева. — Леха сдвинул на лоб шапочку с китайским иероглифом и почесал затылок. — Но ты помнишь, ты мне кафе обещала?! Когда я твоему брату книгу относил, не? Это же он тебя сегодня из аудитории выстучал? — Леха сдвинул шапочку уже на затылок и уставился на Катю, ожидая ответа.

Брат к ней действительно приходил, чем сильно ее озадачил. Во-первых, он сумел проскользнуть мимо охранника у входа. Чего без студенческого давно не удавалось никому.

Во-вторых, выдернув Катю с экзамена, он сначала долго топтался и сопел, собираясь с мыслями. Если бы перед Катей был не Ромка, она подумала бы, что он смущен. Наконец, натоптав себе немного уверенности, он вдруг взглянул Кате в глаза.

— Кэт, я, это, извиниться хочу, — брякнул вдруг он. — Ты, если нужно, того, обращайся. Ну вдруг чего. Я помогу.

Похоже, эти слова истощили его благородный порыв, потому что он встряхнулся и тут же дернул ее за косичку.

— Только не зазнавайся, малая! — И Ромка быстро пошел по коридору, оставив Катю приходить в себя от изумления.

Катя помотала головой, отгоняя воспоминания.

— Так, может, вместо кафе сейчас чайку глотнем? А может, и не чайку? — снова напомнил о себе Леха.

Но Катя продолжала молчать, медитируя на снежинки.

— Николаева! — рявкнул Леха ей в ухо.

Катя шарахнулась от неожиданности, но наконец смогла понять, что же ей показалось странным, когда они с Лехой подходили к дому с улицы.

— Отстань, Лех, — невежливо буркнула она. — Обещала — сходим. Я помню, о чем мы договаривались.

И сама поразилась, насколько спокойно и уверенно у нее это получилось. Но вот странно — чем резче и равнодушнее Катя отшивала бывшего парня, тем настойчивее он искал с ней встречи.

— Идем, я провожу тебя, а то в воротах на улицу замок заедает, — не выдержала Катя и первая двинулась к решетке, ясно давая понять, что прогулка закончилась.

Они прошли до ворот во внутренний двор, Катя выпустила однокурсника и сама вышла следом. Потом махнула ему рукой — иди, мол. Подождала, пока он скроется за углом, а сама отошла на несколько шагов от дома и задрала голову. Сердце стукнуло у горла, замерло, а потом заколотилось часто, как будто просило выпустить его оттуда. Катя сама поразилась своей реакции. Ничего же не произошло. Все было как обычно. Только темно-красные окна художника Карла Яковлевича совершенно явственно светились в наступающих сумерках.

Катя, отдыхиваясь, стояла на площадке шестого этажа. Она пробежалась по лестнице пешком, не желая ждать старый дребезжащий лифт, который в последнее время стал к тому же часто застревать между этажами. Дверь Карла Яковлевича была приоткрыта на пол-ладони. Девушка занесла руку, чтобы постучать, но в нерешительности замерла, прислушиваясь. Она и сама не знала, кого больше всего опасалась там увидеть. Инквизиторов, ведьм или некромантов. Шакар вот уже дня три как уехала к тетке в табор и обещала быть только через неделю. Кантор с момента их расставания больше не давал о себе знать. А когда Катя, превозмогая гордость, пришла по известному ей адресу, оказалось, что в квартире Кантора давно живут какие-то другие люди. И где предыдущий жилец, они не знают.

За дверью что-то тихонько шуршало. В конце концов Катя тихонько потянула дверь на себя и заглянула. В центре комнаты в кресле, спиной к ней, сидел Карл Яковлевич. По всему дому были зажжены лампы, светильники, стилизованные под свечки. Обломки рам и картины были аккуратно сложены в кучу, рядом с ней лежал веник. Карл Яковлевич обернулся резко и неожиданно, так, что Катя шарахнулась и замерла. Убегать было поздно и глупо. Художник ее заметил. Катя поразилась, как он постарел. Раньше черные с проседью, а теперь седые отросшие волосы были забраны в хвост. На лице застыло выражение покорного отчаяния. Казалось, ничего не осталось от того сварливого, прямого, как палка, старика, который часами мог спорить с ее бабушкой.

— Николаева, — дребезжащим голосом произнес он, — пришла-таки?

— Здравствуйте, Карл Яковлевич. — Катя почувствовала себя неловко. Странно было разговаривать с человеком, который чуть было не отправил тебя на тот свет. Но отчего-то ей до слез жаль было его сейчас. — А вас выписали?

— Выписали, — он закивал, как китайский болванчик, — но я все равно сумасшедший. Это для них я сказал, что ничего не вижу. А я вижу! Ты не уходи от меня, я не буду больше на тебя кидаться. Только горько осознавать, что на старости лет с глузда съехал. Это все картины эти проклятущие! — Карл Яковлевич зло пнул горку сломанных рам. Это они меня с ума свели! Горько мне.

И Карл Яковлевич вдруг зарыдал, закрыв лицо морщинистыми руками. Страшно, молча, без слез. У Кати скрутило душу, до того жутко было видеть это. С минуту она боролась с собой, а потом все же не выдержала.

— Не плачьте, Карл Яковлевич! — Девушка кинулась к старику и отвела его ладони от лица. — Не надо, вы не сумасшедший! Честное слово! И картины ваши гениальные. Я могу поклясться, что так и есть! Я точно знаю это.

Катя замолчала. Но старик смотрел на нее с такой отчаянной надеждой, что Катя поняла, что промолчать она не сможет.

— Потому что я действительно ведьма, Карл Яковлевич, — вздохнула она и на всякий случай отошла подальше к двери.

Но художник смотрел на нее… с благодарностью. Он выпрямился в кресле, в глазах его зажегся прежний огонек, и теперь он куда больше напомнил себя прежнего.

— Вы ели что-нибудь? — Катя, не дождавшись от художника ответа, повернулась к двери. — Давайте я что-нибудь принесу, мы чаю попьем. А завтра я вам в магазин сбегаю.

Она уже вышла за дверь, когда за ее спиной раздался голос Карла Яковлевича, уже не такой потерянный:

— Спасибо, тебе, Николаева, ты мне, считай, жизнь вернула.

Они пили чай в наступивших сумерках. Шторы были раздернуты, за окнами кружились крупные снежинки. Чайник у Карла Яковлевича был обычный, алюминиевый. От электрических он отказывался категорически. И сейчас чайник стоял на столе на деревянной подставочке, отражая выпуклым боком огоньки светильников. В блюдце с отколотым краешком были насыпаны горкой сушки и конфеты. Сушки принесла Катя, а Карл Яковлевич достал засохшие конфеты из стола. Это были засахаренные помадки разных цветов, которые Катя видела только давно в детстве. Она и представить не могла, что они сохранились.

Кате было удивительно уютно. Карл Яковлевич оказался очень интересным собеседником. Он смешно пересказывал их споры с бабушкой, вспоминал курьезы, которые происходили, когда он рисовал картины. Про то, что Катя — ведьма, и вообще про эти события они больше не упоминали, как будто по договоренности. Спохватилась Катя, только когда часы на стене Карла Яковлевича гулко забили, отмеряя одиннадцать часов.

— Мне пора, Карл Яковлевич, — Катя с неохотой поднялась и пошла к двери, — поздно уже. Я буду заходить иногда, хорошо?

— Заходи, Николаева, заходи, пожалуйста. — Карл Яковлевич встал, достал откуда-то из-за кресла трость и двинулся к двери, тяжело припадая на левую ногу.

И только когда Катя уже выходила за дверь, почти шепотом спросил:

— А ты правду сказала, Николаева?

Катя сразу поняла, о чем идет речь.

— Правду, Карл Яковлевич, — вздохнула она.

— А можешь показать какое-нибудь колдовство? — жадно спросил старик, и лицо у него стало как у малыша на ярмарке: и страшно, и интересно жуть!

— А вы обещаете продолжать рисовать? — спросила Катя.

Карл Яковлевич серьезно обдумал ее вопрос. И потом, словно решившись, кивнул:

— Обещаю!

Катя раскрыла ладонь, и на ней, очень яркий в полутьме коридора, зажегся огонек.

Карл Яковлевич долго смотрел на него, беззвучно шевеля губами. А потом вдруг заторопился, бормоча:

— Где-то оставался еще один холст, если сейчас загрунтовать…

Катя сжала огонек в ладони и, стараясь не шуметь, вышла и прикрыла за собой дверь.

Глава 33

В полумраке лекционной аудитории портреты на стенах казались живыми. Ряды за ее спиной уже были пустыми: Катя сдавала зачет последней. Высокие полукруглые окна давали достаточно света, чтобы днем не зажигать электричество, но минут десять назад на небо наползла такая низкая и темная туча, что город окутали незапланированные сумерки. Виктор Иванович с тревогой поглядывал за окно. Галка говорила, что живет он за городом, на теплой даче. И, вероятно, преподаватель прикидывал, успеет ли он до снегопада, который вот-вот собирался обрушиться на город.

— Ну хорошо, Николаева, — Виктор Иванович постукивал ребром ее зачетки по столу, — я вижу, что предмет вы знаете глубоко. Гораздо лучше, чем в прошлом семестре. А ваши познания по внутренним кровотечениям выше всяких похвал. Бабушка гордилась бы вами.

— Спасибо, Виктор Иванович. — Катя вопросительно посмотрела на задумавшегося преподавателя, и он вернулся в реальность, наконец-то на что-то решившись.

— Дополнительные вопросы я задавать вам не буду, — скороговоркой пробормотал он, торопливо расписываясь в зачетке. — Поздравляю с окончанием сессии, так держать!

Виктор Иванович, больше не глядя на Катю, сунул ей в руки зачетку, схватил портфель и почти бегом выскочил из аудитории.

Когда Катя вышла в коридор, его уже и след простыл. У двери аудитории топталась только очень недовольная Галка, да метрах в десяти от нее, старательно делая вид, что больше никого в коридоре нет, зависал в телефоне Леха.

— Ну что ты так долго, Николаева?! — спросила возмущенно Галка, как всегда что-то спешно дожевывая. — Сессию закрыла? Зачетку давай, мне в деканат их все сдать надо!

Катя безропотно протянула старосте зачетку.

— Ну что, Портной сильно гонял? — Галка, получив зачетку, сразу подобрела. — Он «хвостовиков» и в хвост и в гриву… ой… ну ты понимаешь!

— Да нет. — Катя равнодушно пожала плечами и двинулась прочь по коридору. Галка, вместо того чтобы отстать, почему-то пристроилась рядом. — Наоборот, похвалил.

— Да ладно, быть того не может, — прыснула староста. — Скажи спасибо, что зачет поставил, он знаешь как бушевал, когда ты загуляла. Грозился завалить, к лешему!

Катя снова пожала плечами, надеясь, что тема иссякнет сама собой и Галка отстанет.

Но, похоже, старосту давно грызло любопытство, и она не уходила.

— Слушай, Николаева, — они как раз проходили мимо Лехи, поэтому Галка понизила голос до просто-таки громового шепота, — а тот мужик-то твой, красивый который, — он как?

За окном все же повалил снег, так крупно и густо, что видимость упала до нуля. Катя мельком подумала, что Виктор Иванович зря спешил.

— Да ладно, Николаева, скажи — поссорились, да? Я же тебя прикрывала, а ты!.. — В голосе Галки прозвучала искренняя обида.

Леха, подождав, пока они отойдут на достаточное расстояние, нехотя слез с подоконника и пошел следом.

— Да нет, — Катя вздохнула, — не ссорились вроде. Он просто пропал, и все.

— Вот гад! — так искренне и эмоционально возмутилась Галка, что Катя бледно улыбнулась. — Им всем только одно и надо, козлам! Ладно, не парься. Ты себе такого парня найдешь! Ты же после всего этого такая красавица стала! Вон и Леха за тобой как хвост теперь таскается. Вот что правильный мужик с девкой делает!

— Галь, — не выдержала Катя, пытаясь придумать благовидный предлог, чтобы сбежать от неловкого разговора. Но тут у нее зазвонил телефон. Катя, извиняясь, сделала озабоченное лицо, помахала рукой у виска, изображая очень-очень важный разговор, и слиняла вперед по коридору, по дороге прикладывая телефон к уху.

Галка не стала ее догонять. Только помотала головой и почесала висок стопкой зачеток.

— Тихоня-то наша совсем переменилась, — задумчиво пробормотала она.

— Ну ты где? — Шакар была весела и расхлябана даже по телефону. — Тут такой снежище, а ваш крокодил меня дальше вертушки не пускает — когда ты выйдешь, э?!

Катя побыстрее забрала из гардероба куртку и выскочила из корпуса. Шакар стояла под козырьком подъезда, мокрая и встрепанная. Волосы свисали сосульками, мех на воротнике куртки слипся, с подола куртки стекала вода.

— Вот! — Шакар показала в улыбке белые зубы. — В самую гущу снегопада попала! Зато успела тебя встретить!

— Опять без шапки?! — возмутилась Катя, пытаясь натянуть Шакар на голову капюшон, но цыганка ловко увернулась. — Я Марку нажалуюсь, — бессильно пообещала она.

— Да там спасать уже нечего, вся мокрая! — гордо сообщила Шакар. — Зато я решила! Смотри, заканчиваю экстерном девятый, а потом иду в медицинский колледж, а потом в институт. Как ты. Подтянешь, а?

— Шутишь? — охнула Катя. — Тебе бы программу за восьмой и девятый нагнать, какой уж экстерн. А помочь помогу, конечно. Только давай по мессенджеру какому-нибудь, мы же договорились, что нам встречаться не нужно. Вот и сейчас ты зачем тут появилась?!

— Да кто меня тут в такой снегопад рассмотрит? — Шакар опять начала приплясывать и дурачиться. — А рассмотрит — так я его гляделки-то и… — она сделала театральную паузу, хитро глядя на Катю, — отведу!

Потом захохотала, довольная своей шуткой, чмокнула Катю в нос холодными губами и унеслась в снегопад, сразу затерявшись в мельтешении снежинок.

— И чего приходила? — проворчала Катя, ощущая себя старушкой по сравнению с Шакар. Потом натянула капюшон на голову и побежала к автобусной остановке.

Когда она добралась до дома, промокла не меньше, чем цыганка. И капюшон не спас. Дверь подъезда глухо захлопнулась за ее спиной, отрезая от света. Она заморгала, привыкая к полумраку, а потом двинулась вверх по лестнице. Возле почтовых ящиков она внезапно замерла. В ее ящике что-то лежало.

Катя застыла, сердце пропустило удар, а потом заколотилось у горла. До сегодняшнего дня ей ничего не присылали. Катя постояла, ощущая, как холодеют пальцы, а стаивавший с куртки снег стекает ей прямо за шиворот. Наверное, эти ледяные противные капли и позволили ей прийти в себя. Стоять дальше было холодно, зябко и бесперспективно. Надо было набраться смелости и открыть ящик. Какие бы новости ее ни ждали. Катя два раза шумно вдохнула-выдохнула. Вытащила из кармана связку ключей. Самым маленьким на ней был ключ от почтового ящика. Его Катя обнаружила во время очередной уборки и повесила на связку, чтобы не потерялся.

Катя рывком распахнула ящик. Внутри лежал небольшой длинный сверток из вощеной бумаги. Катина рука замерла в сантиметре над ним, но тут еще один большой кусочек снега скатился ей с воротника за шиворот и принялся неторопливо сползать вдоль позвоночника. Девушка сморщилась, а потом, пока не передумала, быстро схватила и развернула сверток.

На листе бумаги, густо-оранжевая с желтыми прожилками, как закатная полоса неба в сумеречном мире, лежала цинния.

Войдя в квартиру, Катя содрала с себя мокрую насквозь куртку, ощущая, как одежда неприятно липнет к телу, и повесила ее на вешалку так, чтобы вода стекала прямо в ванную. Потом бережно, как стеклянную, поставила циннию в высокий стакан с водой. Полюбовалась, как цветок нахально топорщит оранжевые лепестки на фоне крупных хлопьев снега, падающих за окном. Затем побыстрее переоделась в сухие джинсы и футболку.

А потом села за стол перед цветком и обхватила голову руками. Она и сама не замечала, что глупо и счастливо улыбается.

Вывел ее из оцепенения бой часов за стеной. Катя вздрогнула и вскочила. Она же собиралась сегодня зайти к Карлу Яковлевичу. Еще вчера он обещал ей показать свою новую картину. Катя прихватила из кухни коробку конфет, заготовленную заранее, и побежала к соседу.

Дверь в квартиру Карла Яковлевича была приоткрыта, но Катя уже привыкла. Художник ее всегда оставлял приоткрытой, если знал, что Катя придет в гости. Сам он сидел в большой комнате за мольбертом. Стоять ему было еще трудно, но они с Катей подрегулировали мольберт так, чтобы художнику было удобно рисовать прямо в кресле. Катя прошла в комнату, положила конфеты на край стола и тихонько присела на стул, стараясь не мешать, потому что художник творил.

Громко тикали часы, огоньки в светильниках подрагивали, как живые, постукивала по краю палитры кисточка. Катя задумалась так глубоко, что вздрогнула, когда Карл Яковлевич вдруг произнес:

— Ну, в первом подходе все!

— Можно смотреть? — на всякий случай уточнила Катя.

— Да.

Катя обошла мольберт и застыла. Она стояла долго, не замечая, как по ее щекам катятся слезы.

Картина представляла собой квадрат пятьдесят на сорок сантиметров. На ней были очень узнаваемые лес, избушка, оранжевая полоса рассвета. Но окошко в домике, в отличие от всех прошлых картин, освещено было ярко. Перед избушкой стояли мужчина и женщина. Они были еще не до конца прорисованы, но основные черты были узнаваемы. Женщина с черными вьющимися волосами, в которых проблескивала медная искра, была нарисована в профиль. Она мечтательно смотрела на закат. У ее ног сидел мужчина с темно-русыми волосами. Он положил голову на колени женщине, и лицо у него было спокойное и умиротворенное. А в нескольких шагах от них, охотясь за чем-то невидимым наблюдателю, застыл в прыжке полупрозрачный белый кот.