Инквизитор в наследство 2

Глава 1

То, что что-то произошло, Кантор понял еще когда шел к своему подъезду. По улице проехала сначала одна, потом другая скорая, завывая сиреной. Они по очереди завернули к его дому. Старая Купавна хоть и город, но все же не Москва, две скорые — это половина автопарка медицинской службы. Уже подойдя к дому, Кантор ощутил знакомые вибрации пространства и поисковые импульсы. Сосуны торопились найти свою добычу. А значит где-то рядом прорыв. Прорыв крупных особей и группой. Одиночки не смогли бы прогрызть ткань мира в период безвременья, когда порталы закрыты. Сосуны не обладают разумом, ими руководит инстинкт. Но все же, изредка, движимым голодом, им удается объединиться в такие стаи для достижения общей цели.

Кантор не ощущал этих вибраций уже полтора года. Работа в инквизиторском Управлении после истории с Катиным Порталом, была ему заказана. И не только работа в Управление, но и жизнь в Москве. Он потер висок, вспоминая последний разговор со своей подчиненной, теперь уже бывшей, Ленкой Васильевой. Тогда стоял непривычно теплый для декабря, безветренный вечер…

В прослушку телефонов он не верил абсолютно, но, заработав к тому времени, стойкую паранойю, решил поберечься. Он знал, где Ленка Васильева чаще всего выгуливает своих отпрысков — самая большая детская площадка в Петровском парке. Шум, гам, визги, куча детей ползает по горкам и лабиринтам, а родители заняты только тем, чтобы отследить свое чадо в мельтешении ярких комбинезонов и курток и не будут праздно разглядывать прохожих.

— Васильева! Лена! — окликнул он ее со спины, не торопясь выходить из тени дерева.

— Александр Романович, — охнула она и побледнела.

По ее помертвевшему лицу Кантор понял, что все плохо.

— Мне уйти? — одними губами уточнил он.

Чуть более долгая пауза. Ленка тряхнула головой, приняв какое-то решение, сама подошла и встала рядом с ним, все также внимательно глядя на площадку. К Кантору она больше не поворачивалась.

— Две недели назад, — почти не двигая губами, тихо сказала она, — шеф объявил, что вы отлучены. Нас отдали под руководство Увалова.

— Так, — Кантор тоже к своей бывшей подчиненной не поворачивался, смотрел на площадку. Он выбрал себе для наблюдения пацаненка в синей куртке и с царапиной под носом и следил за ним, изображая тревожного папашу.

Он чувствовал, что Васильевой о многом хочется спросить, но она молчала.

— Спасибо, — искренне сказал он.

Ленка кивнула. А потом все же повернулась к нему. Глаза у нее были отчаянные.

— Александр Романович, — теперь она тараторила быстро, проглатывая окончания, — сегодня вечером на вас поставили «красный статус»! Нам всем разослали ориентировки на вас! Александр Романович, посты тоже оповещены!

Еще секунду она смотрела ему в глаза, пытаясь прочесть что-то, а потом резко отвернулась, так, что хвостик, выбившийся из-под шапки, хлестнул ее по шее.

Кантор несколько секунд тупо смотрел перед собой, ощущая себя пришпиленным к доске насекомым. Такого он не ожидал. Красный статус — это фактически беглый преступник. Отлученный беглый преступник. Такого в их Управлении еще не было. То есть шеф настолько боялся разоблачения, что сфабриковал против Кантора полноценное обвинение. Обвинение, которое Кантор, как отлученный, не сможет опровергнуть.

— Спасибо, Лен, — тихо сказал он. — Я не совершал ничего. А ты настоящий друг.

После этого бывший инквизитор развернулся и двинулся к выходу из парка. Сегодня нужно было успеть сделать очень много дел. Собрать вещи, передать ключи от квартиры хозяйке, заказать у нужного человека документы и… исчезнуть из Москвы.

Регионалы обычно равнодушны к поисковым ориентировкам из столицы. Их, в большинстве случаев, на город один-два человека всего, им бы со своими бы проблемами справиться.

И вот спустя полтора года он снова ощутил вибрацию прорыва и импульсы сосунов. Только сейчас он в полной мере осознал, как он скучал по работе. Нет, не скучал, нужно было выбрать другое слово — ему не хватало его работы, как он ни старался убрать все это из своей жизни. Как инвалиду не хватает своей руки, или ноги, несмотря на протез, или костыль. Охотничий азарт захлестнул Кантора так, что закружилась голова. Он отошел в глубину двора, туда, куда не добивал свет фонаря и остановился, прислонившись к дереву. Несмотря на позднее время, почти во всех окнах пятиэтажки горел свет. Даже обыватели тревожились, в присутствии такого количества сосунов, ощущая кто смутное беспокойство, кто депрессивные, а кто и суицидальные мысли. Где-то на втором этаже надрывно рыдал ребенок, справа в окне кто-то ругался, все больше повышая тона. Прорыв на особей пять-шесть, навскидку определил Кантор. Скорее всего уже прошедших инициацию. Иначе не прогрызли бы ткать мира в безвременье, пока порталы закрыты. А Порталы будут закрыты еще лет пять. И у Кати есть еще пять лет спокойной жизни. За это время девчонка хоть спокойно институт закончит, а может и замуж успеет выскочить. Кантор почувствовал, как сбилось дыхание, когда он об этом подумал и зло мотнул головой. В последнее время он старался приучать себя к этой мысли. Кате сильно досталось полтора года назад. Она заслужила спокойную жизнь, обеспеченную признанием, а признание может забрать только он — Кантор. Поэтому лучше, чтобы его не было больше рядом.

Резко засосало под ложечкой. Кантор согнулся, ощущая почти боль — прорыв разрастался и уже, наверное, дошел до желтого уровня. Почему же инквизиции до сих пор нет? Во двор заехала третья скорая. Почти сразу же к ней вывели, то ли поддерживая, то ли удерживая орущего благим матом мужика. В скорой он замолчал, причем так резко, будто врач вырубил его внезапным ударом. Скорая тут же принялась маневрировать и выруливать со двора. Дверь подъезда осталась приоткрытой. Оттуда фонило так, что Кантор чувствовал даже из глубины двора. Черного фургона инквизиции, или машины с опознавательным знаком на панели не было. И тогда Кантор решился. Воровато оглянувшись, он вытащил из внутреннего кармана корочку и, проверив, что никто не видит, проскочил в подъезд.

Прорыв он увидел сразу на площадке четвертого этажа. Даже в квартиру к кому-то ломиться и объяснять про пожарного инспектора не пришлось. Прорыв полыхал оранжевым пламенем, все больше расширяясь. Через него как раз протискивался, усердно пыхтя, очередной сосун. Тело среагировало автоматически — выбросить вперед руку, сгенерировав сгусток энергии, ощущение не из приятных, но что поделать. Сосун задергался, завизжал на ультразвуке так, что у Кантора заложило ухо. Справа за хлипкой дверью, вторя сосуну, которого он слышать не мог, заорал младенец.

— Потерпи, мелкий, еще немного. — прошипел Кантор.

С непривычки и от долгого отсутствия практики его прошиб пот и закружилась голова. Но он не мог ждать. Если его здесь обнаружат инквизиторы, не факт, что он переживет эту ночь.

Второго сосуна Кантор сшиб с почтовых ящиков. То ли не рассчитал удар, то ли ящики уже держались на соплях, но вдруг целый ряд ящиков с диким скрежетом поехал и перекосился, повиснув на одном креплении. Сосун при этом неудачно свалился Кантору под ноги и тут же попытался укусить. То ли ошалев от голода, пытался подкрепиться хоть кем-то, то ли понимая, что сейчас развоплотится, хотел отомстить. Вступать в физический контакт с сосунами не рекомендовалось, но здесь выбора не было. Кантор придавил того ногой, ощущая, как она леденеет и одновременно добавил импульс. Сосун завизжал и лопнул, истаяв оранжевым дымком. Лестничная клетка вдруг поехала вбок, и Кантор чувствительно приложился плечом к стене. Ждать дальше было нельзя. Во-первых, силы были на исходе, а во-вторых, в любой момент мог появиться кто-то из инквизиторов и хорошо, если регионалы. Они вряд ли знают Кантора в лицо. Остальных прорвавшихся сосунов Кантор добивать не стал — развоплотятся сами. Он вернулся к прорыву и принялся его заращивать. Со стороны, вероятно, это выглядело дико. На абсолютно пустой лестничной клетке, в полуметре от стены, стоял чуть согнувшись мужик, выставив перед собой руки. Хорошо, жильцы дома, ощущая внутренний раздрай, предпочитали отсиживаться дома. Когда оранжевое свечение угасло, Кантор выпрямился, чувствуя, как помаргивает ускользающее сознание и ноет каждая косточка. Хотелось сесть, а лучше лечь и закрыть глаза. Увы, еще предстояло добраться до своей квартиры, а кроме того, побыстрее убраться с места происшествия, до появления официальной бригады. И где только они умудрились застрять?!

Стены двоились и плыли, пока он шел, а точнее полз по стеночке, на первый этаж. Дважды он едва не сковырнулся с лестницы, но все же добрался до выхода. Дрожащей от усталости рукой, натянул на голову капюшон толстовки, выглянул из подъезда и, не заметив ничего подозрительного, пошатываясь, двинулся к своему подъезду. Просто работяга, возвращающийся с работы и хорошо отметивший пятницу.

Он не заметил темный фургон, без опознавательных знаков, притаившийся за огороженной железными листами, помойкой, который только что подъехал и погасил фары.

Кантор уже почти дошел до подъезда. Холодный ветерок, поднявшийся к ночи, привел его в чувство. Кантор снимал угловую квартиру на пятом этаже из окна которой открывался прекрасный вид на лесопарк. Но сегодня он впервые пожалел об этом. До его подъезда было еще шагов двадцать, но даже они казались непосильной задачей после деактивации прорыва. О том, чтобы подняться на пятый этаж сейчас речи вообще не шло. Но и оставаться на улице, на виду у инквизиторов (доедут же они сюда когда-нибудь) было нельзя. Придется, видимо, до конца играть роль пьяного работяги. Кантор зашел в свой подъезд, поднялся на пол-пролета и то ли сел, то ли упал на ступеньки. Кажется, он даже отключился на несколько секунд. Потом все же натянул поглубже слетевший капюшон, спрятал под куртку сумку с документами и телефоном, и закрыл глаза, облокотившись на теплую стену, исписанную маркером. В их подъезде было тихо. То ли сработало закрытие прорыва и у обывателей начался откат, то ли реакция на сосунов на таком расстоянии была гораздо мягче. Пахло помойным ведром и кошками. Но Кантора это не волновало. Сейчас главное было — дождаться, пока силы восстановятся, добраться до квартиры и упасть на диван. Лучше сначала выпить чашку сладкого чая, но можно и без него. Можно даже попросить завтра отгул на заводе и отлеживаться целый день.

Хлопнула подъездная дверь. Кто-то начал неторопливо подниматься по лестнице. Кантор поморщился и отвернулся к стене. Шаги остановились возле него.

— Эй, мужик, у тебя все в порядке, — раздался у него над головой участливый голос. — Может помощь какая нужна?

Кантор обернулся, чтобы ответить доброхоту. Увидел ноги в черных джинсах и высоких ботинках. А потом удар в висок отправил его в темноту.

В подвале было влажно и холодно. Свет едва просачивался из зарешеченного окошка под потолком. С потолка свисали клочья пыльной паутины. В окошко поддувало и паутина раскачивалась, создавая ощущение, что в ней кто-то копошится. На трубах, протянувшихся вдоль стен, поблескивали капельки влаги. Цементные стены, строившиеся, казалось, безо всякой логики, отгораживали то узкие коридоры, то небольшие закутки, заканчивавшиеся тупиком. Скорее всего, логика в возведении стен именно в этих местах была четкая и строго расчетная. Возможно, именно здесь проходили какие-то точки напряжения, или выше находились несущие стены, которые требовали поддержки. Обо всем об этом Кантор думал, лежа на холодном земляном полу подвала. Двинуться он почти не мог, хоть и пытался сначала. Руки были стянуты за спиной и уже почти не ощущались. Единственное, что ему удалось — это, скребя ногами, немного упереться в стену и принять полусидячее положение, опираясь на нее спиной. С такой позиции разговаривать с противником будет менее унизительно. А в том, что разговор будет, Кантор был уверен. Хотели бы прикончить, не стали бы вырубать и тащить в сюда. Но он также был уверен, что разговор этот будет для него, скорее всего, последним.

Стена напротив была почему-то оранжевая кирпичная, а не цементная. Кусочек цвета в этом черно-сером мире. Рассвет за окошком только-только начал разгонять хмарь и света едва хватало, чтобы рассмотреть очертания стен. Часов пять, наверное, отрешенно подумал Кантор. Интересно, они все еще в Старой Купавне, или уже в Москве. Скорее всего в Москве. Голова раскалывалась после удара. Стены иногда принимались покачиваться и тогда к горлу подкатывал ком. Где-то недалеко раздались шаги. Хруст мелких камешков под ногами. Три человека, подумал Кантор. Шаги были неторопливые, значимые. Словно идущий хотел насладиться этим моментом в полной мере. Высокая, плотная фигура в стилизованном под средневековый плаще заслонила и без того неяркий свет из окошка. Плащ и треугольный капюшон на голове скрадывал фигуру пришедшего, а лица было не разглядеть из-за полумрака.

— Ну, здравствуй, Кантор, — сказал его противник и откинул капюшон, — мы наконец-то встретились.

— Доброе утро, Аркадий Иванович, — прохрипел Кантор, проталкивая слова сквозь пересохшее горло. Он старался, чтобы голос прозвучал равнодушно. Получилось у него это на удивление легко. Кантор сам удивился, а потом, понял, что всегда подспудно ждал, что этим закончится. Шеф не простил ему поражения. И имел огромные возможности. Этот разговор должен был состояться раньше или позже. Вопрос был только в сроке. Возможно, если бы он не сунулся заделывать пробой, разговор просто состоялся бы чуть позже.

— Неплохо выглядишь, — шеф махнул рукой, и кто-то из инквизиторов, маячивших за его спиной, подал ему пластиковый стул.

Аркадий Иванович всегда любил комфорт.

— Неплохо для отлученного, — Аркадий Иванович откинулся на спинку и сцепил руки перед собой на животе. — Многие спиваются.

Кантор стиснул зубы. Аркадий Иванович знал, о чем говорил. Первые полгода дались ему особенно тяжело. Клятва инквизиторов не была пустой формальностью. И обряд, проводимый при поступлении на работу, который выглядел донельзя странно, вероятно, что-то менял в самой сущности человека. Сосущее чувство пустоты не оставляло его ни на минуту. Вероятно, чувство было схоже с ощущениями запойного алкоголика, бросившего пить. Неудивительно, что отлученные часто спиваются, или уходят в религию.

Аркадий Иванович устало потер лоб и кивнул кому-то, невидимому из-за цементной стены. Два молоденьких инквизитора, незнакомых Кантору, но с огромным служебным рвением в глазах, подхватили Кантора под руки и подняли, заставив того сдавленно застонать. Подвал на мгновение закружился перед глазами, накатила дурнота, такая, что потемнело в глазах, а в затылок будто ударило тяжелое чугунное ядро.

— Времени у тебя не так много, — донеслось до него сквозь звон в ушах, — думать придется быстро. Мне нужно, чтобы ты забрал признание.

Сначала Кантор не понял. А когда понял, изумленно уставился на Аркадия Ивановича.

— Да-да, — кисло поморщился тот, — я прекрасно знаю, что ты упертый, как баран и убедить тебя сделать что-то против твоей воли невозможно. Увы, обстоятельства складываются так, что я не могу ждать. Зацепить мне тебя нечем, у тебя нет никакой видимой привязанности. Единственная особа, которая, вероятно, была тебе симпатична, или близка, я не знаю, как назвать, она прочно защищена признанием. Попытка заставить тебя выльется только в то, что ты упрешься еще больше. — Аркадий Иванович вздохнул. — Поверь, я прекрасно помню это. Я немало часов провел за изучением твоего личного дела. — Аркадий Иванович вытащил из-за пазухи небольшую картонную папочку, перевязанную тесемками.

— Вы удивительно откровенны, — усмехнулся Кантор. — Мне нечего скрывать. — Аркадий Иванович, поежился, вероятно ему в спину дуло из окошка, и накинул капюшон обратно. — Если я не получу в свое распоряжение Хранительницу в ближайшее время, у меня будут большие… затруднения.

Кантор покачал головой, показывая, насколько он равнодушен к проблемам бывшего начальства и тут же пожалел об этом. В затылок снова ударило чугунное ядро.

— Беда только в том, что в затруднительное положение попаду не только я, но и Катя. Причем для нее дело может закончиться фатально.

Глава 2

Повисла пауза. Кантор поднял глаза на шефа, полагая, что ослышался. Аркадий Иванович смотрел предельно серьезно. Сердце Кантора на мгновение сбилось с ритма. Не только Аркадий Иванович знал своего бывшего подчиненного. Кантор тоже успел изучить шефа до кончика ногтя и он был уверен, что сейчас шеф не врет.

— Мне все равно, — Кантор откашлялся, ощущая как царапают горло слова. — Хранительницу я не видел больше и не планировал больше увидеть никогда.

Наступила тишина.

— Что ж, — Аркадий Иванович вздохнул, поднимаясь. — Мне жаль, Кантор. Боюсь, ближайшие дни тебе вряд ли придется назвать приятными. Но если надумаешь сотрудничать, можешь обратиться в любую секунду.

Аркадий Иванович встал, развернулся уходить, и, не оборачиваясь, будто через силу, произнес.

— И все же жаль, что мы оказались по разные стороны баррикады. Жаль, Кантор.

Он ушел и его шаги вскоре затихли под сводами коридора. Инквизиторы, державшие Кантора, с равнодушием автоматов, потащили его в сторону, противоположную той, в которую ушел Аркадий Иванович. Сопротивляться Кантор пытался, но быстро осознал бесполезность своих попыток и перестал зря тратить силы. То ли он еще не восстановился после ликвидации прорыва, то ли его чем-то накачали, пока он был без сознания. Но руки и ноги едва шевелились. Кантора достаточно бережно загрузили в инквизиторский фургон, с московскими номерами. Даже бросили на пол какую-то тряпку, прежде, чем положить его. На улице он успел побыть всего полминуты, пока его вели из подвала, но увидев свой дом, озадачился. Из Старой Купавны его не увезли, вырубили и тут же в подвале и придержали до приезда начальства. Зато шеф не поленился сорваться среди ночи из Москвы и все для того, чтобы полюбоваться на небритую морду отлученного инквизитора? И пафосно рассказать, что Кантору хана? Да Кантор и сам это прекрасно знал.

Машина тронулась и сразу запрыгала по кочкам. Выезд у них был весь в выбоинах, а ремонт был запланирован только на это лето. Жаль, он уже не увидит. Кантор ощупал, насколько получилось карманы. Сумки с ним не было, карманы были пусты. Ни ножа, ни монетки. Руки скрутили на совесть, он уже почти не ощущал пальцы, а о том, чтобы дотянуться до узлов, не могло быть и речи. К тому же, то ли в фургоне был включен блокиратор, то ли Кантор еще не отошел от прошлого раза, но он почувствовал, как плывет и гаснет сознание. Постарался сосредоточиться, и отключился окончательно.

Очнулся он в небольшой комнате, похожей на больничную палату, или лабораторный бокс. Он лежал на каталке, раздетый до пояса и облепленный какими-то датчиками. Было очень холодно, у него даже зубы застучали. Кантор скосил глаза. Чуть дальше стояли две незастеленные больничные кровати, на которых лежали только свернутые одеяла, а между ними стояло деревянное кресло. Вся стена за каталкой была уставлена приборами, которые перемигивались огоньками и, иногда попискивали. Очень хотелось пить, но просить Кантор не хотел. Руки ему развязали, но, вместо веревок, он теперь был притянут к каталке широкими ремнями. Минуты две назад к рукам вернулась чувствительность, и Кантор тут же об этом пожалел. В его запястья впились тысячи иголок, а кожа, где ее стерли веревки, горела огнем. В белом лабораторном халате рядом со столом стоял смутно знакомый аколит. Высокий, худощавый со светлыми мягкими волосами, постриженными так, что создавалось ощущение, будто его обрезала неумелая рука ржавыми ножницами. Ни одной прядки одинаковой длины не наблюдалось. Но все вместе они складывались в удивительно гладкую прическу, как кусочки мозаики, прилегающие друг к другу. Они уставились друг на друга. Кантор с презрением, аколит с вивисекторским интересом. Глаза у аколита были светло-серые, и какие-то холодные. Инквизиторы и аколиты работали в дружественных организациях, но всегда тихо ненавидели друг друга. Аколиты занимались в основном научными изысканиями и расчетами. Например, браслеты были их изобретением. Слухи про них ходили разные, но даже если половина из них была неправдой, ничего хорошего Кантору сейчас не светило.

— Кантария Александр Романович, — голос у аколита был низкий, спокойный. — Сегодня вы станете участником ходовых испытаний сущности «Слепень-5», советую вам не сопротивляться.

— Этот проект был запрещен и закрыт, — Кантор дернулся, пытаясь освободиться, но ремни держали крепко, казалось, они даже стягивались туже от каждого рывка. — И если вы собираетесь продолжить исследования, вы преступники!

И тогда аколит улыбнулся, сверкнув нереально ровными белыми зубами.

Сгусток тьмы надвигался на него. Он приближался, стремительно разрастаясь в размерах. Стало холодно. А потом шею будто захлестнула удавка. Дышать стало сначала трудно, а потом невозможно. Кантор захрипел, свет и без того неяркий стал меркнуть. Говорят, перед смертью проносится перед глазами вся жизнь. У Кантора ничего перед глазами не пронеслось. Просто он ощутил, как из него уходит жизнь. Утекает по капле. И мысль о том, что он сейчас умрет, была четкой и ясной, будто надпись «Конец» на белом экране в кинотеатре.

— Хватит на первый раз, — донеслось до него откуда-то издалека.

Удавка на шее ослабла. Кантор с хрипом втянул воздух, почувствовав, как он разрывает болью легкие. Постепенно он начал осознавать, что лежит все в том же помещении, на него направлены яркие лампы, он хотел закрыться рукой от режущего глаза света, но ощутил, что не может. Руки и ноги были привязаны к столу ремнями. Над ним склонился аколит со светлыми, почти белыми холодными глазами, поправляя на его висках и груди какие-то датчики. Кантор все никак не мог вспомнить его имя. Похоже, приложили его по голове тогда не слабо. А вот имя стоявшего рядом человека он помнил, к сожалению, слишком хорошо. Рядом с аколитом стоял Аркадий Иванович.

— Кантор, — Аркадий Иванович дождался, пока Кантор сфокусирует на нем взгляд, — это только первая стадия, дальше будет хуже. Пока я могу прекратить это, но, если испытания будут продолжены… — он не договорил, предлагая Кантору самому додумать, что же будет дальше.

Аколит склонился к Аркадию Ивановичу и что-то тихо сказал. До Кантора донеслась только пара фраз: «уникальная возможность» и «слепень». А Кантор вдруг вспомнил — Ян Лютин — начальник научников у аколитов, готовый ради открытия на все, страстно не любивший инквизиторов. Интересно, на чем они с шефом спелись.

Лютин снова что-то сказал Аркадию Ивановичу, но бывший шеф только отмахнулся раздраженно и снова склонился к лицу Кантора.

— Кантор, последний шанс! Девчонка останется жива, я обещаю!

Кантор попытался что-то сказать, но голос его не слушался. Тогда он нахмурился, сосредоточился, и прошептал по слогам:

— Я не верю вам.

А потом закрыл глаза потому, что свет очень уж резал.

Аркадий Иванович отшатнулся, как будто его ударили, а потом сделал несколько неуверенных шагов назад. В коридоре его нагнал аколит.

— Он выживет после испытаний? — тихо спросил Аркадий Иванович.

Тот равнодушно пожал плечами, но потом, вероятно осознав, что шефу инквизиторов нужно отвечать более развернуто, сказал:

— Уровень прожорливости «Слепня» будет повышаться на 0,5 кдж каждую ступень. Всего три ступени. Если все пройдет штатно, ваш бывший сотрудник выживет. Но, вы же сами понимаете, что это пилотный проект и случайностей может быть море. Начиная с того, что на каком-то этапе он может отказаться нам подчиняться, как в тот раз и тогда… — Лютин неопределенно помахал рукой у виска.

— Хорошо, — Аркадий Иванович тряхнул головой, на что-то решившись, — продолжайте. Если он будет что-то говорить, сразу сообщайте мне.

Он развернулся и уже уверенно двинулся прочь по коридору.

— Хорошо, — уже ему в спину буркнул аколит, — но пока он ничего не говорил. Только раз сказал…

— Что? — Аркадий Иванович остановился, но оборачиваться не спешил.

— Один раз он сказал — Катя.

*****

Солнце било в окно аудитории. В лучах мельтешила меловая пыль. Дежурный только что стер записи с доски. Справа от зеленой доски уже давно стояли интерактивные, но они были меньше по размеру, поэтому часть преподавателей продолжала пользоваться обычной меловой доской во всю стену. До конца лекции по фармакологии оставалось пять минут. Аудитория ровно гудела. Преподаватель уже собирал свои записи, но отпускать студентов раньше звонка считал непедагогичным. Хлопнула дверь, на пороге стояла староста Галка, отряхивая со свитера крошки.

— Николаева! — в наступившей тишине ее голос прозвучал особенно звонко, Галка нашла Катю взглядом, и отчаянно замахала ей рукой. — Иди, тебя к ректору вызывают.

Тишина из выжидательной перешла в сочувствующую. Катя побыстрее выбралась из-за парты и выскочила за дверь.

— Ты чего натворить-то успела? — шепнула ей Галка, когда Катя проскакивала мимо.

Но Катя предпочла сделать вид, что не услышала. Она и сама понятия не имела, что случилось.

Светлые солнечные квадраты лежали на полу по всему коридору. Катя шла, окунаясь то в теплый поток, то в прохладу. От этого Кате казалось, что ее познабливает.

Кабинет ректора располагался на четвертом этаже в главном корпусе. Фармакология была здесь же, поэтому идти далеко не пришлось. Уже через пару минут она стучалась в кабинет.

— Иди, Николаева, — то ли насмешливо, то ли сочувственно кивнула ей секретарша и указала кивком на массивную дверь, с фигурной медной ручкой. — Ждут.

Катя нерешительно потянула на себя дверь и зашла в кабинет.

Плотные жалюзи в кабинете ректора были опущены, так что после солнечной приемной, она заморгала беспомощно, пытаясь рассмотреть сидящего за столом человека. Михаил Михайлович, несмотря на грозную репутацию и иногда крутой нрав, был невысоким и даже щуплым человеком с ежиком полуседых волос. Но за столом сидел кто-то другой.

Катя, отчаявшись разглядеть его за мельтешением плавающих перед глазами пятен, на пару секунд прижала ладони к лицу, а потом убрала их и медленно открыла глаза. Человек за столом был в черном плаще, стилизованном под средневековый, на голове был капюшон. В таких сейчас часто щеголяли старшекурсники. Но человек за столом был не молод. Он медленно потянул назад капюшон, открывая седую шевелюру. Катя ахнула и отшатнулась.

Аркадий Иванович мало изменился с тех пор. Только взгляд стал тяжелым. Секунд десять они смотрели друг на друга. Потом, Катя, как зачарованная, сделала шаг назад. Один, второй.

— Не надо, Катя, — спокойно сказал шеф инквизиторов.

И Катя замерла. Его голос словно спустил пружину памяти. Все события полуторагодовой давности, которые она искренне пыталась забыть, обрушились на нее. Однако, первый порыв сбежать вдруг пропал, перекрытый острой и ясной мыслью — шеф инквизиторов вряд пришел бы прямо в университет, если не случилось что-то экстраординарное и поговорить все равно придется.

Катя покосилась на дверь, а потом, признавая поражение, подошла к столу и села напротив Аркадия Ивановича.

— Что вам нужно? — неласково спросила она, а потом спохватилась, — и что вы сделали с Михаилом Михайловичем?

Катя оглянулась, опасаясь, что сейчас обнаружит ректора где-нибудь в уголке, без сознания.

Глаза уже достаточно привыкли к полумраку, а потом и зрение быстро подстроилось под данный уровень затемнения. Ей стало светло. Контуры предметов будто очертились светящимися линиями. Сначала ее пугала эта приобретенная после открытия Портала способность, но со временем, Катя так привыкла к ней, что взяла за привычку не включать свет, ночью, если шла попить воды. Ректора нигде не было.

— Вы зря считаете меня таким уж чудовищем. — сказал Аркадий Иванович ровно. — Михаил Михайлович предоставил мне свой кабинет, чтобы я мог побеседовать с его студенткой без свидетелей.

Где-то за стеной зазвенел звонок. Коридор наполнился шорохом шагов. Обычных воплей студентов слышно не было. На четвертом этаже занимались только аспиранты и дипломники. Им уже претили буйные игры молодняка. Кроме того, вся администрация сидела здесь. Поэтому вопить и носиться на четвертом этаже считалось вредным для диплома.

Ситуация складывалась странная. Аркадий Иванович медлил, не пытаясь ни схватить ее, ни объяснить, зачем он ее пригласил. А Катя раздумывала, как побыстрее узнать, что произошло, а самое главное — как уйти после этого самостоятельно, а не под охраной. Наконец, молчание стало тягостным.

— Аркадий Иванович, — мягко и нервно сказала Катя, — мне нужно возвращаться на занятия. Что вы хотите мне сказать? О чем бы ни зашел разговор, у нас не будет общих точек соприкосновения и вы знаете это. Так стоит ли тратить время друг-друга?

И она встала, аккуратно задвинув за собой стул.

— Ну почему же, есть как минимум одна, — Аркадий Иванович тоже встал. — Кантор.

Катя ощутила, как пальцы сжались на спинке стула, так, что стало больно. Имя садануло под ложечку, так, что на мгновение стало нечем дышать. Она и сама не ожидала, что имя инквизитора вызовет у нее такую бурю эмоций. Она отвела глаза и уставилась в полированную поверхность стола, понимая, что все равно выдала себя. А имя инквизитора, названное его бывшим начальником, не сулило тому ничего хорошего.

Катя подняла взгляд и встретилась глазами с Аркадием Ивановичем. Он все понял, сделал выводы и впервые улыбнулся холодно и хищно.

— Я вижу, что поговорить вы все же согласны.

— Что с Кантором? — спросила она внезапно охрипшим голосом.

— Боюсь, что у Кантора серьезные проблемы. — Сочувственно произнес Аркадий Иванович. — Но продлятся они недолго. Потому, что скоро…

Аркадий Иванович встал прошелся вдоль стола, разминаясь. Катя как завороженная следила за ним. Она была так ошарашена новостью, что даже не заметила, как Аркадий Иванович подошел слишком близко.

Внезапно, он схватил ее за запястье и сжал руку так, что она едва не заорала.

— Кантор умрет в ближайшие несколько дней, бедная внучка ведьмы, если ты не вернешь признание. Подохнет, корчась на лабораторном столе, как подопытная крыса. — Он приблизил к ней лицо, и она с ужасом смотрела в его глаза, в которых плескалась плохо сдерживаемая ненависть. — Ты приносишь ему несчастье, внучка ведьмы! Сначала его чуть не убил некромант, а теперь сдохнет из-за тебя!

На несколько секунд Катя застыла, ощущая, как леденеют пальцы, а потом вдруг разозлилась. Она извернулась и выдернула руку из захвата Аркадия Ивановича. И не пытаясь отодвинуться, зашипела Аркадию Ивановичу в лицо, растирая запястье.

— Там еще в промежутке его пытались убить вы и ваша драгоценная Карина, если вы не забыли!

Имя Карины произвело странное действие. Шеф инквизиторов сам отпрянул от Кати, как будто получил пощечину.

— Аркадий Иванович, — раздался деликатный стук и голос секретарши из-за двери. — Михаил Михайлович спрашивает, сколько вам еще нужно беседовать. Если долго, он пока пообедать сходит.

— Спасибо, Настя, — крикнул Аркадий Иванович через плечо Кати. — мы почти закончили и через пару минут уходим.

Аркадий Иванович снова сел за стол ректора и сцепил пальцы. Выглядел он снова спокойным, но Катя заметила, как они побелели от напряжения.

— У Кантора остались сутки, может быть двое. Если до этого времени ты отдашь ему признание и убедишь его взять, я гарантирую ему жизнь. Если же нет…

Он встретился с Катей глазами и видимо что-то прочитал в них. Потому, что криво усмехнулся.

— И нет, даже если со мной что-то случится, Кантору это не поможет. Им занимается сейчас совсем другая структура.

Катя опустила голову.

Глава 3

— Я даю тебе подумать до вечера. — Аркадий Иванович достал из кармана и пустил по гладкой поверхности стола к ней черно-синюю визитку. Как и в тот раз, на ней ничего кроме номера телефона не было. — После девяти ты звонишь мне и говоришь, что ты решила.

Катя прихлопнула визитку ладонью и машинально сунула ее в карман.

В это время дверь открылась и показалась голова ректора.

— Закончили, Аркадий Иванович? — спросил он, а потом показался весь.

— Да, спасибо, Михаил Михайлович, — шеф инквизиторов вежливо улыбнулся, — Катя согласилась поучаствовать в проекте. Это очень ценно для нас.

— Да-да, — согласился ректор, — Николаева … э-э Екатерина одна из лучших студенток, надеюсь, участие в инновационном научном проекте пойдет ей на пользу. И в любом случае пойдет на пользу ее диплому.

Михаил Михайлович уже подошел к стене и зарылся в книжный шкаф, стоявший в углу, отчего последняя фраза прозвучала глухо.

— Пойдемте, Екатерина Николаева, — Аркадий Иванович кивнул ей и открыл дверь, пропуская вперед. — Не будем больше занимать время вашего руководителя. И у Михаила Михайловича и у вас его не так много.

Они вышли из коридора и пошли рядом. Молча и неторопливо, словно действительно хорошие знакомые. Катя, как зачарованная, спустилась с Аркадием Ивановичем на первый этаж, машинально взяла куртку в гардеробе и вышла на крыльцо. О том, чтобы вернуться на пары, не было и речи. Солнце било прямо в глаза. Снег позорно проигрывал ему схватку, оставаясь еще только в затененных уголках, где держали оборону наметенные за зиму дворником сугробы. Все это время Катя напряженно размышляла. Они остановились, Аркадий Иванович приложил руку козырьком ко лбу, закрываясь от солнца.

— Пока у меня ваше признание, вы не можете причинить мне никакого вреда, но, если я верну его, то мне нечем будет защититься. Противостоять вам я не могу, слишком неравны силы. Верно? — медитируя на отважную, пробившуюся у самой кромки газона мать-и-мачеху, спросила она.

Наверное, со стороны они походили на пожилого, умудренного опытом, профессора и студентку, обсуждающих реферат.

— Да, — Аркадий Иванович потер висок, — и не просто отдашь, тебе еще придется убедить Кантора взять его. А он откажется, я это знаю.

— И вы собираетесь убить меня, когда у меня не будет защиты? — теперь Катя развернулась к Аркадию Ивановичу и смотрела на него в упор. Но он продолжал разглядывать что-то на газоне. Против солнца, его профиль был словно вырезанный из черной бумаги контур.

— Нет. Я просто надену тебе ведьминский браслет.

— Просто наденете браслет, — эхом повторила Катя — А у вас план по окольцовыванию ведьм горит, раз вы идете на крайние меры?

Вышло резковато. Аркадий Иванович наконец оторвался от разглядывания газона и обернулся к ней, собираясь что-то сказать. Но потом передумал и покачал головой.

— У тебя время до девяти вечера, — он натянул на голову капюшон. — Давать обещаний я тебе не буду, но ты слишком хорошо меня знаешь, чтобы понимать, что я говорю правду. Жизнь я тебе сохраню. И Кантору, если успею, тоже. Но того, что она будет долгой и счастливой, обещать не буду.

Больше ни слова не говоря, Аркадий Иванович спустился со ступенек и двинулся к воротам.

— А с чего вы взяли, что я вообще побегу спасать вашего бывшего подчиненного, рискуя жизнью? — крикнула она ему в спину. — Неужели вы думаете, что я совершу подобную глупость!

Два первокурсника, проходившие в этот момент рядом, удивленно посмотрели на нее.

Аркадий Иванович остановился и, не оборачиваясь, качнул головой.

— Потому, что я тоже хорошо тебя узнал, — холодно сказал он и двинулся дальше.

Катя беспомощно наблюдала, как он вышел за ворота и сел в темно-синий внедорожник. Машина взвизгнула шинами и, рискованно вильнув, влилась в поток.

Солнце било в глаза, сердце трепыхалось у горла. Катя сделала несколько шагов ко входу в корпус, но внезапно передумав, развернулась и бросилась на улицу, едва не сбив кого-то. Вслед ей донеслось сдавленное ругательство. Судя по окончанию, не сильно лестное.

Когда она вошла в квартиру, солнце уже клонилось к горизонту, простреливая квартиру насквозь. Пылинки плавали в лучах солнечного света. Ноутбук стоял открытым на столе. На мгновение ей показалось, то на экране мигает трубочка звонка. Катя подскочила к столу, но звонок оказался лишь бликами, пробежавшими по экрану. Да и звонить было особо не кому. Шакар должна была связаться с ней позже. Она продолжала жить в квартире своей бабки, но каждый вечер отзванивалась Кате, рассказывая, как у нее прошел день. Часы за стеной пробили шесть. Катя вздрогнула. Потом подошла к шкафу, отодвинула Справочник по клинической хирургии Каплана А.В. и достала признание. Оно было едва теплым, словно еще хранило тепло пальцев Кантора. Катя подержала его в руках, согревая пальцы, а потом быстро сунула его обратно в шкаф и захлопнула дверцу.

На стене, рядом с бабушкиным портретом теперь висела картина — мужчина и женщина на фоне оранжевого заката и ловящий кого-то в траве белый кот. Катя отрешенно провела пальцем по краю рамы, стирая тонкий слой пыли, а потом легла на диван, свернувшись калачиком и накрывшись с головой вязанным клетчатым пледом.

Тишина стала объемной и осязаемой. Так даже шума машин за окном слышно не было.

… Верить шефу инквизиторов было сущим безумием…

… Ни одна ведьма в здравом уме не придет добровольно в их управление…

… Браслет на руке ведьмы означает недолгую и мучительную жизнь…

И нужно всего лишь лежать, и ничего не делать. Не брать в руки телефон, не набирать номер. Да и вообще выбросить визитку, которую дал ей Аркадий Иванович. Катя вытащила визитку из кармана, разорвала на несколько частей и бросила на пол. А потом опять забралась в свое клетчатое гнездо и закрыла глаза. Катя лежала и слушала, как громко колотится ее сердце, заглушая все звуки вокруг. Когда лежать стало невыносимо, она вскочила и принялась ходить по комнате.

— Только полная дура отдаст себя на заклание инквизиторам. — Сказала она вслух, разгоняя густую тишину.

За стеной согласно забили часы.

Катя не выдержала, выскочила на площадку и заколотила в соседскую дверь.

— Карл Яковлевич, вы дома?! — вопрос был не праздный, потому, что в последнее время Карл Яковлевич увлекся прогулками на свежем воздухе, а один раз, возвращаясь из института, Катя увидела, как он идет под ручку с маленькой аккуратной старушкой. Выглядел он донельзя довольным, как будто только что рассказал удачный и очень смешной, но не очень пристойный анекдот. Старушка хихикала, смущенно закрывая ладошкой рот.

— А, Николаева, — художник отпер дверь, — заходи, как раз хотел тебе показать.

На щеке Карла Яковлевича белели пятна краски, как будто в задумчивости, художник трогал себя за подбородок.

— Ты чего это такая взъерошенная?!

— Карл Яковлевич, а что делать, если человек хочет сделать явную глупость?! — спросила она.

Художник отнесся к вопросу серьезно. Он в задумчивости потер подбородок, оставив там еще несколько пятен.

— Это смотря почему он хочет сделать эту глупость. — Рассудительно сказал он. — Если не по совести, или для своей выгоды хочет сделать, так можно и образумить попробовать. А не послушает, так хоть отойти подальше, чтобы последствиями не зацепило. А ежели не для себя…

Он вдруг вспомнил что-то, схватил кисточку и скрылся за мольбертом.

— То, что? — не выдержала Катя.

Художник выглянул из-за мольберта.

— Тогда пожелать ему удачи! — Он пошаркал к стене и включил свет.

Солнце ушло за горизонт и хоть на улице было еще светло, в квартире существенно потемнело.

— Почему, Карл Яковлевич?

— Потому, что для себя глупости совершаются от жадности, или злости. А для других, потому, что сердце велит. Ты посмотришь новую картину? Думаю, тебе понравится. — Тут же без перехода сказал Карл Яковлевич, но смотрел как-то неуверенно.

Катя обошла мольберт и застыла. Картина была совсем простой, не в духе Карла Яковлевича. Не было на ней ни сторожки с желтыми окошками, ни оранжевого заката, ни даже женщины с черными волосами с медным отблеском.

На пестром, будто смазанном от скорости фоне, застыл в прыжке белый, полупрозрачный кот.

Катя приблизила к картине руку, но трогать краску не стала. Только провела в сантиметре от холста, как будто погладила кота. Карл Яковлевич действительно был гений. В каком сне он увидел этот прыжок, Катя не знала. Но он совершенно точно передал спокойный и отчаянный взгляд Ватсона, в тот день у портала. Взгляд, говоривший о том, что Ватсон знает, что этот прыжок для него — последний.

Катя не помнила, сколько она простояла рядом с картиной. Может минуту, а может час. Ощущение времени пропало. Карл Яковлевич не торопил ее.

А потом где-то далеко и, едва слышно, забили часы. Отбивая девять ударов.

— Вы гений, Карл Яковлевич, — серьезно сказала Катя. — Но мне, кажется, пора идти.

Она бросила на картину еще один взгляд и вышла в коридор. Художник вышел следом.

Он стоял в дверях и смотрел, как Катя пересекает площадку, как роется в кармане, разыскивая ключ. Только когда Катя уже закрывала за собой дверь, махнув ему рукой на прощанье, он тихо, но внятно произнес:

— Тогда я желаю тебе удачи, Николаева!

Катя захлопнула дверь и пару минут послушала тишину. Потом собрала с пола клочки визитки и принялась аккуратно раскладывать их на столе. Собранная вместе, темная визитка была пересечена белыми неровными линиями разрывов, как будто оплетенная паутиной.

Катя вздохнула и взяла в руки мобильный.

— Только полная дура отдаст себя на заклание инквизиторам, — зло сказала она и набрала номер.

Трубку сняли сразу, как будто держали палец над зеленой клавишей ответа на экране все это время. Но никто не ответил.

— Добрый вечер, Аркадий Иванович, — сказала она в густую телефонную тишину. — Я готова передать Кантору признание.

Аркадий Иванович ждал ее в переулке, между ее домом и Курчатовской школой, загнав машину в тень дерева, куда не добивал свет фонарей. Катя остановилась на другой стороне дороги, не решаясь подойти. Признание Аркадия Ивановича она спрятала во внутренний карман куртки и теперь ощущала его тепло сквозь ткань подкладки. Аркадию Ивановичу, видимо, надоела ее нерешительность, он сам вышел из машины и перешел дорогу.

— Ты готова, ведьма? — спросил он устало, — времени у нас очень немного.

— Нет, — честно выдохнула Катя и попятилась.

Она вдруг очень ясно осознала, что вполне вероятно после того, как она сядет в машину к инквизитору, ее больше никто и никогда не увидит.

Аркадий Иванович вздохнул.

— Кантор объяснил тебе, как действует признание? — спросил он.

— Он сказал, что вы не сможете причинить мне вред, пока признание у меня. — Ответила Катя.

— Верно. Признание попадет во все открытые источники и персонально всему руководству инквизиторского департамента, если я попробую причинить тебе любой ущерб моральный, или физический, если тебе попытается причинить ущерб кто-то по моей просьбе явной, или неявной, если я попытаюсь силой отобрать у тебя признание, если ты отдашь мне признание. Именно поэтому, до момента, пока ты не отречешься от него и не вернешь его Кантору, я вынужден буду обходиться с тобой как с тухлым яйцом. Бережно и аккуратно. — Аркадий Иванович скривился, давая понять, насколько ему это неприятно. — Ты можешь не возвращать Кантору признание, а просто развернуться и уйти в любой момент. И тогда я тоже ничего не смогу сделать, кроме как посмотреть тебе вслед. Так мы едем, или нет?

— Едем, — решилась Катя и первой пошла к машине.

Они ехали куда-то в сторону центра. Машин было немного. В основном все уже разъехались по домам после работы. В машине у Аркадия Ивановича резко и странно пахло сандалом. На зеркале, над приборной доской болтался знак инквизиторского управления — то ли клубок змей, то ли звезда, рассеченная мечом. Серебристый знак качался в такт движению машины, притягивая взгляд и гипнотизируя. Осознав это, Катя испуганно отвела глаза, потрясла головой и уставилась в боковое стекло, чтобы даже краем глаза не видеть его. Мало ли.

Аркадий Иванович был молчалив и мрачен.

— Для чего вы затеяли все это? — не удержалась Катя, не поворачиваясь к нему и продолжая смотреть в свое окно. Однако проносившегося пейзажа она и не замечала. От волнения, перед глазами прыгали радужные пятна. Ей представлялась то Шакар, закутавшаяся в свою зеленую шаль и плачущая над Катиным хладным трупом, то Кантор, и его лицо, запрокинутое и мертвенно-бледное, из которого медленно исчезают краски. Здесь даже представлять ничего не нужно было. Она уже видела такое там перед Порталом. — Что вы будете делать, когда я перестану быть защищена.

Аркадий Иванович долго молчал, обдумывая что-то. Ответил он тогда, когда Катя решила, что ответа не будет.

— Ты знаешь, кто я, — сказал он. Вопросом это не было. И Катя сразу поняла, что речь идет не о должности.

— Догадываюсь, — осторожно ответила она, вспоминая разговор с Кантором в сумеречном мире. И свои предположения, что Аркадий Иванович некромант.

— Какая умненькая ведьма, — кисло поморщился тот. — Эта информация тоже содержится в признании. Если она всплывет, я потеряю не только должность, но и жизнь. Ты сейчас для меня мина замедленного действия. И раз уж ты настолько догадлива, ты должна знать, что я сдержу данное тебе слово. Если ты отречешься от признания, я оставлю тебя в живых. Тебя и Кантора, если мы успеем. Но на большее тебе рассчитывать не придется.

Это «если мы успеем» вдруг заставило ее оцепенеть. Она сжала кулаки, чтобы Аркадий Иванович не увидел, как задрожали пальцы.

Машина остановилась. Они находились на парковке, возле массивного жилого дома, вздымавшегося над ними на опорах, напоминавших паучьи лапы. С той точки, где они находились, он напоминал огромное, притаившееся в засаде чудовище, изготовившееся к прыжку. Катя попыталась вспомнить его название, но в памяти всплыло только слово «авиаторы». Страшный дом, при этом не был похож на самолет, да и в принципе ни на что летающее не походил.

— Идем, — Аркадий Иванович обошел машину и открыл перед ней дверь. То ли проявив вежливость, то ли опасаясь, как бы Катя не задала стрекача в последний момент.

Протянутую руку Катя проигнорировала. Она все еще никак не могла определиться, как ей реагировать на все происходящее. Как и полтора года назад, события начали развиваться с бешеной скоростью и Кате ничего не оставалось, как только подстраиваться под них. Но ее никак не оставляло ощущение, что ее заставляют двигаться в том, или ином направлении, просто не давая иного выбора. Она прижала ладонь к груди, ощущая тепло признания и двинулась следом за Аркадием Ивановичем.

— Вам очень подходит это здание, — не выдержала она.

Чем ближе они подходили, тем страшнее ей становилось. И все усиливалось чувство, что она сама, собственными ногами идет в ловушку.

— Управление инквизиторов в другом месте, — озадачил ее Аркадий Иванович, — здесь находится, скажем так, дружественная организация.

Произнес он это таким странным тоном, как будто сильно сомневался, что организация действительно дружественная.

Они подошли к проходной, но за пару шагов Аркадий Иванович вдруг отстал и схватил ее за запястье, заведя руку за спину. Катя даже испугаться не успела, как услышала его шепот у самого уха.

— Не дергайся, ведьма, так надо. И лицо сделай трагичное.

Насчет последнего, Катю даже уговаривать было не нужно. Она и сама ощущала, как пощипывает в носу от страха и неизвестности, еще немного и разревется, на радость всей инквизиции.

Глава 4

Они быстро миновали сначала одну, потом другую проходную. Спустились на этаж, прошли охранника и на огромном техническом лифте, напомнившем Кате больничный, с жутким лязгом, спустились на пару этажей. На каждом пропускном пункте шеф инквизиторов показывал корочку, перебрасывался парой слов с охранником, а потом дергал Катю за руку. Та каждый раз шипела от неожиданности и злобно смотрела на Аркадия Ивановича. Но, видимо, так было и нужно. Потому, что их сразу пропускали.

Наконец, они оказались в белом коридоре, в который выходили несколько боксов со стеклянными окошками. Окошки находились высоко и роста Кате не хватало, чтобы увидеть, что за ними. Из одной двери вышел высокий, светловолосый мужчина со очень светлыми глазами. Увидев их, он оживился.

— Ну, что? — требовательно спросил он, — третий этап в полночь. Он мне нужен эмоционально активный, хотя бы на начало эксперимента!

Потом он перевел взгляд на Катю и брови его полезли вверх.

— Не понял. Ведьма?! Но ведь это же отдельный…

— Значит придется совместить, Ян, — раздраженно сказал Аркадий Иванович. — Ни выбора, ни времени нет!

— Конечно же без документов и приговора? — скорее утвердительно проговорил Ян и как-то нехорошо ухмыльнулся.

Зубы у него были ровные и белые, как из рекламы. Вместе с холодным взглядом вивисектора, выходило очень жутко.

Катя попыталась выкрутиться из захвата Аркадия Ивановича, потому, что разговор наводил на нее ужас, но тот держал крепко.

— Хорошо, — Ян секунд тридцать подумал, а потом так решительно тряхнул головой, что его гладкая зализанная назад прическа растрепалась. — Ладно, но только оформлять буду на вас.

— Да, — коротко ответил Аркадий Иванович.

Он тут же обошел Яна и вошел в бокс, продолжая тащить уже откровенно упирающуюся девушку. Дверь захлопнулась за ними с каким-то зловещим щелчком, а потом Катя подняла глаза и оцепенела.

Бокс действительно напоминал больничную палату. Причем интенсивной терапии. Вдоль одной стены были развешаны, или стояли на стойках приборы, у другой стояли две кровати, не застеленные бельем. На них лежали только свернутые одеяла. Толстые, шерстяные, похоже, еще с советских времен. К кроватям тянулись провода с датчиками. Сейчас датчики ни к чему не были прицеплены и болтались, свисая с бортика щупальцами дохлого осьминога. Между кроватями стояло высокое деревянное кресло с подлокотниками. И в нем, также облепленный датчиками, сидел Кантор. Сидел он ровно, руками вцепившись в подлокотники. Он безучастно посмотрел на них пустыми глазами, в его взгляде не мелькнуло ни тени узнавания, и перевел взгляд в стену.

— Кантор! — ахнула Катя.

Она тысячу раз представляла себе эту встречу. Вздрагивала, если ей казалось, что она видит его в метро. Ловила себя на мысли, что сама ищет в лицах мужчин похожие черты. Одергивала себя, заставляя опустить взгляд. Она представляла себе и радость, и отвращение и ненависть и даже любовь, но не этот пустой безжизненный взгляд.

— Кантор! — крикнула она, все-таки выкрутилась из захвата Аркадия Ивановича, и подскочила к инквизитору. — Господи, что с тобой?!

Она схватила Кантора за руку. Рука была холодной. Тонус был, но на Катино прикосновение он никак не реагировал.

— Что с ним?! — Катя кинулась к Аркадию Ивановичу, готовая вцепиться тому в лицо. — что вы с ним сделали, сволочи!

Но ее остановил его предостерегающий взгляд. Катя оглянулась на окошко и увидела, что тот светлоглазый Ян наблюдает за ними.

— Слушай, — едва шевеля губами, проговорил шеф инквизиторов, — в полночь начнется эксперимент. У Кантора третья степень воздействия, у тебя первая. Первую ты выдержишь. А вот Кантор третью уже вряд ли. Он и сейчас-то почти не жилец. Но возможно, признание, если ты успеешь вернуть его Кантору, сработает как защита. Выдержите, сможете отсюда выйти оба. Не сможете… — Аркадий Иванович едва заметно качнул головой. — Одно могу сказать, один Кантор третью ступень воздействия точно не выдержит.

Слова, едва слышные, падали медленно, придавливая Катю словно каменными глыбами. Сердце колотилось у горла, сбивая дыхание. Мысли панически метались, не давая ей сосредоточиться ни на одной. Она попыталась взять себя в руки и постараться не паниковать, она же будущий врач. Катя снова подошла к Кантору и взяла его за руку. Попыталась вспомнить нужный раздел учебника. Тонус, реакции нет, зрачки чуть расширены, кожные покровы сухие, холодные, кожа бледная, особенно вокруг губ. Пульс частый. Что это? Шок? Клинические признаки налицо. Что они с ним делали?!

— Что будет, если я не соглашусь? — Она глухо спросила она, не выпуская руку Кантора из своей.

— Ничего, — развел руками тот, — ты можешь отказаться и спокойно уйдешь отсюда, предоставив Кантору самому разбираться с этим.

От двери раздался приглушенный стук. Девушка обернулась и увидела, как Ян показывает Аркадию Ивановичу на часы, информируя, что времени остается крайне мало.

— Так что ты решила? — Аркадий Иванович обернулся к ней.

Ей показалось, что рука Кантора немного потеплела.

— Вы понимаете, что вы преступники, и когда-нибудь вы расплатитесь за все ваши делишки? — зашипела она.

— Так ты остаешься?

«Нет!», — хотелось крикнуть Кате. — «Только последняя дура останется здесь, чтобы оказаться под воздействием какого-то непонятного эксперимента, от которого люди теряют себя. Ни один нормальный человек не согласится на это!»

— Вы последние мерзавцы! Я ненавижу вас! Когда-нибудь я научусь наводить порчу и тогда я сживу вас со света! — тихо сказала Катя.

— Я почему-то так и подумал. Не забудь про признание.

Аркадий Иванович попятился, не поворачиваясь к ней спиной. А потом выскочил за дверь. Дверь бокса захлопнулась, потом щелкнула еще раз, словно дополнительные замки входили в пазы. А потом раздался звук пневматики, словно дверь бокса загерметизировалась.

Свет автоматически пригас. И теперь в комнате царил полумрак, подсвечивающийся только окошками приборов.

— Кантор! — Катя бросилась к инквизитору, руки ее дрожали, но паникой делу не поможешь, поэтому она решила действовать, как при первой помощи при шоке. Она притащила с одной из кроватей одеяло и укутала инквизитора. Хорошо было бы уложить его, но добиться от Кантора реакции пока не удавалось. А перетащить на кровать мужчину в полтора раза тяжелее себя, она бы не смогла. Она отцепила ремни, освобождая его руки. Все это время она продолжала говорить с ним. Спокойно и уверенно. С уверенностью вышла промашка, голос позорно дрожал. Теперь по инструкции требовалось устранить причину шока, но для этого нужно было ее знать.

Катя, как раз искала, где бы найти воду, чтобы смочить Кантору сухие и потрескавшиеся губы, как вдруг на комнату опустилась инфернальная тишина. Так бывает, когда закладывает уши. А потом послышалось низкое гудение. Так гудит воздух вокруг проводов ЛЭП. Или трансформаторная будка. Катя обернулась и увидела их.

Между двух ящиков с приборами соткались два сгустка тьмы, ростом с человека. Вытянутые, как два привидения, они медленно двинулись к Кате с Кантором, осторожно и медленно огибая приборы и углы кроватей. Создавалось ощущение, что они принюхиваются, готовясь броситься. Стало душно, словно из комнаты начали откачивать воздух. Зато приборы оживились, замигали лампочками и запищали.

— А ну пошли отсюда, — неуверенно рыкнула она и швырнула в них одеяло с ближайшей кровати. Сущностям это явно не пришлось по вкусу. Они вдруг рывком кинулись в ее сторону. Катя с визгом перескочила через кровать. Но те практически сразу прекратили преследование, найдя себе более лакомую и менее верткую добычу. Всосавшись в проход между кроватями, они рывками подобрались к Кантору. Катя увидела, как от них к инквизитору тянутся тонкие нити, а потом начинают пульсировать. Это было так ужасно, что Катя зависла. Неизвестно, сколько бы простояла Катя, глядя на это в оцепенении, но тут Кантор едва слышно застонал. Звук его голоса так саданул Кате по нервам, что она сорвалась с места и бросилась вперед. В последний момент выставив вперед руку и представив на ней огонек. Видимо от ужаса, огонек вышел не маленький, как обычно — на ее руке полыхнуло пламя. С ним-то она и врезалась в гущу этих тварей, не успев вовремя затормозить. Ощущение было, как будто она окунула руку в фреон. Катя почувствовала, как руки теряют чувствительность, а перед глазами все плывет. И она вот-вот потеряет сознание. Но огонь тварям тоже очень не понравился. Они отпрянули, нити частично порвались, но тут же снова начали тянуться новые. Теперь уже и к Кантору и к ней. Она почувствовала, как перед глазами все начинает темнеть, а потом ее что-то обожгло. Четкость зрения вернулась, Катя непослушными руками расстегнула куртку и выхватила из внутреннего кармана обжигающее признание. Оно горело ровным оранжевым светом, как спираль калорифера. Оно было горячим, таким, что вот-вот и обожжет руку, но держать его все же удавалось. Твари снова сунулись к Кантору, оплетая его шею тонкими нитями, как старательные пауки паутиной. Было видно, как из лица инквизитора исчезают все краски. На мгновение его взгляд вдруг стал осмысленным, в нем мелькнула искра узнавания.

— Катя, — шепнул он беззвучно, одними губами.

И начал заваливаться набок. И тогда Катя рванулась вперед, сквозь леденящий холод тварей. Руки сразу перестали ощущаться, сердце сбилось с ритма, когда ее грудь, не защищенную больше признанием, окатило холодом, но Катя успела сунуть Кантору в руку признание и сжать его холодные пальцы на бумаге. Ей казалось, она едва-едва шепчет, губы онемели и не слушались, но Катя торопилась, проталкивая застревавшие в горле слова.

— Забирай себе признание, я отрекаюсь от него, оно теперь твое!

На мгновение твари замерли и Катя испугалась, что ее не расслышали, или она сказала что-то не так, и сейчас твари набросятся на них с удвоенной силой. Сущности медленно поворачивались, если бы не их аморфная сущность, Катя сказала бы, что они вертят головой, выбирая жертву, но признание, похоже, сделало свое дело. К Кантору они больше не полезли. Дернулись к ней, Катя заплетающимися ногами сделала несколько шагов назад, споткнулась, упала, попыталась отползти на руках, потом она увидела, как на нее надвигается черное пятно, стало адски холодно, а потом ее накрыла темнота.

Она очнулась от негромких голосов где-то далеко наверху.

— У тебя нет выбора, Кантор, признание аннулировано.

Катя попыталась открыть глаза и сесть. Первое получилось, хоть и с купюрами. Второе нет. Комната с приборами закружилась перед ней, вызывая тошноту и Катя повалилась обратно. Упала она достаточно мягко, и только потом сообразила, что ракурс комнаты предполагает, что она лежит на полу. Точнее не на полу, а на груди Кантора, который в свою очередь полулежит, опираясь на спинку одной из кроватей и придерживает ее голову рукой. Один из приборов опрокинут, лежит на полу возмущенно попискивая. Провода из него выдраны, а сбоку вытекает какая-то неприятная даже на вид жидкость. Аркадий Иванович, непонятно возбужденный, стоял над ними, покачиваясь с носка на пятку. Светлоглазого даже в окошке видно не было.

— Возможно, тебе будет приятно узнать, что первый этап испытания «Слепня» завершен, благодаря тебе. — Аркадий Иванович усмехнулся, — ты же должен был застать начало разработки у смежников. До того, как… уволился.

— «Слепень-5» не прошел аккредитацию. Вы нарушите конвенцию, если запустите его в производство.

Катя почувствовала, как напряглась рука Кантора. Она завозилась, пытаясь занять более подобающее положение и почувствовала, как рука Кантора поддерживает ее, стараясь помочь. Хотя тут еще вопрос, кому больше требовалась помощь. Рука дрожала, Катя чувствовала, что для удержания ее на весу, Кантор прикладывает огромные усилия. Возможно, это придало ей сил, Катя рванулась и смогла принять вертикальное положение и развернуться к Кантору. Случилось то, о чем Катя, боясь признаться в этом даже самой себе, мечтала — они встретились. Но сейчас Катя отдала бы очень многое, чтобы этой встречи не состоялось. И Кантор не оказался бы так близко к опасному краю, за которым, возможно, ничего и нет.

— Зачем ты пришла? — он сделал небольшую паузу, а потом с тихим отчаянием добавил, — ведьма.

И Катя поняла и приняла обращение. И попыталась улыбнуться пересохшими губами. Это обращение, овеянное всеми их прошлыми приключениями, теперь прозвучало так тепло.

Дверь бокса открылась. На пороге стоял воодушевленный Ян, баюкая в руках какой-то планшет.

— Прекрасные показатели, Аркадий Иванович, — в его прежде ровном голосе появились эмоции, — думаю, сможем завершить даже раньше.

Он оглядел копошащихся внизу Катю и Кантора, как насекомых где-то у себя под ногами и обернулся к Аркадию Ивановичу:

— Утилизация за ваш счет, вы же помните? — сказал он, чуть понизив голос. — Куда их доставить?

Он нажал какую-то кнопку на стене и в бокс зашли еще двое ребят. Тоже белобрысые и тоже с невыразительными лицами. Катя даже подумала, не набирают ли их в эту организацию именно по такому параметру. А потом ее вдруг окатило холодом: «Утилизация»! Она резко развернулась к Аркадию Ивановичу и ее тут же повело вбок, Катя едва успела схватиться за спинку кровати, чтобы не опрокинуться навзничь.

— Что? Но вы же дали слово! — воскликнула она.

Аркадий Иванович лишь криво ухмыльнулся.

— Инквизитор никогда не будет держать слово, данное ведьме!

Катя увидела, как комната все быстрее кружится перед ее глазами, испугалась, что сейчас опять потеряет сознание.

— Но вы же не…

— Уведите их! — чуть повысил голос Аркадий Иванович, легко перекрыв ее жалкий писк.

Их подхватили и поволокли куда-то по белым коридорам. Катя брыкалась, а точнее пыталась это сделать, но ее сопротивление легко сломили, скрутили, и вытащили в темноту. Катя ощутила, как ее лицо окатил холодный воздух, вероятно, они вышли на улицу.

— Помогите! — попыталась заорать она.

Но легкий тычок куда-то в район солнечного сплетения, заставил ее подавиться криком. А потом ее стало интересовать только как вдохнуть через боль. Когда она смогла решить эту проблему, ее уже поднесли к двери какого-то темного фургона и закинули внутрь.

Попала она головой на что-то мягкое, судя по вскрику, Кантору в живот.Извернулась, пытаясь разглядеть, что происходит. Но дверь фургона захлопнулась и наступила кромешная темнота.

В кузове было холодно, так что у Кати сразу застучали зубы. Пахло железом и соляркой. Она поморгала, ожидая, пока зрение подстроится под этот уровень освещения. Но ничего не произошло.

— Кантор, — испуганно позвала она, — куда нас везут?

— Чертов блокиратор, — сдавленно ругнулся инквизитор, — помоги мне!

— Я ничего не вижу! — Она на ощупь нашла руки инквизитора.

Он сражался с каким-то металлическим прибором, размером с коробку из-под обуви, прикрепленным к стенке фургона. Прибор ощутимо грелся и ритмично пощелкивал.

— Это бомба? — ахнула Катя.

— Это блокиратор. Он блокирует твои и мои способности. Без них замок на двери нам не открыть. Если мы его отключим, шансы выбраться отсюда у нас хотя бы появятся.

Катя нащупала замок, похожий на те, которым запираются чемоданчики. Она попыталась отковырнуть его, но он сидел, как влитой.

— Подожди, я прижму, а ты тяни! — судя по всему, Кантор лежал на дне кузова и прижимать дверцу вбок ему было неудобно. Катя едва не предложила, чтобы он встал и уперся в дверцу весом, но тут же прикусила язык. Мог бы встать, давно бы встал.

— Не получается! — Катя едва не плакала. — Давай наоборот — я упрусь, а ты тяни замок!

Но налечь на дверцу Катя не успела. Прибор затрещал особо громко, потом машина заложила вираж, отчего Катя отлетела в сторону и остановилась. Наступила нехорошая тишина. Потом хлопнула водительская дверца. И щелкнул замок кузова.

Глава 5

Катя вдруг осознала, что, возможно, это последние минуты их жизни. Страшно, почему-то, не было. Скорее всего, Катя просто не успела испугаться. Сначала ей было слишком плохо, а потом поиски путей спасения занимали все ее мысли.

— Кантор я, — жалко пролепетала она и замолчала.

Нужно было сказать что-то важное. Но что? Сказать, что любит его? Она и сама еще точно этого не знала.

— Иди сюда, — вдруг странным голосом сказал инквизитор.

Катя потянулась к нему. Ожидая, она и сама не знала, чего ожидать. Наверное, поцелуя. Последнего и самого главного перед смертью.

Но инквизитор вдруг ухватил ее за куртку и рывком оттолкнул куда-то себе за спину вглубь машины.

— Спрячься в углу, — прохрипел он, — будет возможность — беги.

А потом двери фургона открылись. Кантор швырнул в открытую дверь какой-то ящик.

Возможно, внезапность и сыграла бы свою роль. Но все их планы разрушил яркий сигнально-осветительный фонарь, который кто-то держал в руках. Фонарь не только не оставил мест в кузове, где можно было затаиться в темноте, но и ослепил их так качественно, что Катя не могла не то, что бежать, но даже сориентироваться, где в кузове выход.

— Ничего другого я от тебя и не ждал, Кантор, — раздался усталый голос Аркадия Ивановича, а потом фонарь погас, — выходите.

Катя заморгала, пытаясь прогнать темные пятна, плавающие перед глазами. Потом по стеночке добралась до Кантора и остановилась, боясь двинуться дальше.

— Выходите, — уже раздраженно произнес шеф инквизиторов, — вы в городе, и я не собираюсь вас дальше катать! Катя уже проморгалась настолько, чтобы увидеть, что за спиной Аркадия Ивановича действительно городская улица, жилой дом, тополя и фонарь, освещавший остановку.

Кантор, вероятно это тоже разглядел. Потому, что выполз из фургона и встал на ноги. Не успела Катя мимолетно обрадоваться, что инквизитору стало лучше, как заметила, что он держится за борт фургона и, видимо, прилагает массу усилий, чтобы оставаться на ногах перед своим бывшим шефом, его руки, которыми он опирался на борт фургона, дрожали. Она тоже вылезла и встала рядом с Кантором.

Аркадий Иванович убрал фонарь, но теперь в его руке поблескивал маленький черный пистолет, отбивая желание как двигаться, так и спорить. Катя с ужасом смотрела в дуло пистолета и не могла пошевелиться. Кантор освободил руку и притянул ее к себе. Катя уткнулась лицом ему в куртку, а инквизитор прикрыл ей голову ладонью. Спасти от пули это не спасло бы, но Кате стало легче и спокойнее. От того, что она больше не видит пистолета, или от тепла руки Кантора. Чуть легче, как раз настолько, чтобы не закричать и заплакать от ужаса.

— Иди на остановку, — Аркадий Иванович сказал это буднично, будто дорогу рассказывал.

Катя почувствовала, как Кантор напрягся, но все же двинулся вперед, его тут же качнуло и теперь уже Катя вцепилась ему в куртку, пытаясь удержать. До остановки было три шага, но и их они прошли, чудом не свалившись в грязь.Оказавшись на лавочке, Катя сама спрятала лицо на груди Кантора. Смотреть, как их будут убивать, ей совсем не хотелось.

— Убирайтесь, — услышала она за спиной голос шефа инквизиторов. — Считай, вы выгадали себе отсрочку. Я сдержал слово.

Раздался хлопок двери машины, заурчал, все более отдаляясь, мотор. А потом все стихло.

Катя сидела, боясь пошевелиться, слушая, как шумит где-то над головой ветер, лязгая чем-то легким и железным. Вдалеке гуднула и прошуршала шинами машина. Но здесь было тихо.

Она осторожно обернулась. Улица была пуста. Катя распрямилась, ощущая, как зверски затекла спина. Неосознанно, ожидая выстрела, она напрягала мышцы и теперь они ныли, расслабляясь. Слезы все же полились как-то разом и так же быстро закончились. Катя повернулась к Кантору, который ошарашенно смотрел на пустую улицу.

— Что это было? — Катя повертела головой, ожидая увидеть подкрадывающихся из темноты инквизиторов, но улица была возмутительно пуста.

— Мне тоже хотелось бы это знать, — Кантор попытался подняться, но снова едва не свалился на землю.

— Чертовы слепни, — зло выругался он, — нам лучше убраться отсюда, и подумать о том, что это было в более безопасном месте, но я не могу даже ползти.

— Можно же вызвать такси! — осенило Катю.

Она вытащила телефон и потыкала в экран.

— Странно, не реагирует! — Катя зажала боковые кнопки, запуская перезагрузку, подождала пока он прогрузится и снова ткнула в экран. — Завис почему-то.

— Это реакция на присутствие слепней, вероятно, он был у тебя в кармане, которого коснулся слепень. А мой отобрали еще в подва… — Кантор осекся.

Видимо, эту часть истории Кате он не собирался рассказывать. И тут же перевел тему.

— От слепней, если я правильно помню, должен помочь горячий чай, или кофе с сахаром. — Кантор говорил, едва шевеля языком. Он сидел, откинувшись на стеклянную стенку остановки, запрокинув голову и закрыв глаза. — Но сейчас ночь. Твой телефон «отвиснет» хорошо, если к утру. Мой ушел с концами еще тогда.

— Подожди, может где-то есть круглосуточные кафешки, — Катя с сомнением покосилась на инквизитора, сообразив, что дотащить Кантора до кафешки она вряд ли сможет, а сам он еще не дойдет. И решила поступить по-другому. Нащупав в кармане пару смятых соток, она двинулась к ближайшей россыпи огней. Быстро идти не получалось. Как только Катя ускоряла шаг, ее тут же накрывало волной головокружения. Сообразила она это только со второго раза. В первый ее сразу повело, и она чувствительно приложилась плечом к стволу дерева, поймав на себе презрительный взгляд нетрезвого мужичка, проходившего мимо: «Такая молодая девчонка, а уже…»

Со второго, Катя скорректировала скорость шага и дело пошло на лад. Ей невероятно повезло — первая же светящаяся витрина оказалась халяльным магазинчиком с круглосуточной кафешкой при нем.

На двести рублей ей дали два больших картонных стакана с чаем и десяток пакетиков с сахаром.

— Вот! — Катя поставила на скамейку стаканы и подула на обожженные пальцы. Потом жестом фокусника достала из-за пазухи и принялась высыпать туда пакетики с сахаром.

Они пили чай на пустой трамвайной остановке и молчали, разглядывая улицу, с изредка проезжавшими по ней машинами. Наверху дребезжал чем-то ветер, посвистывая в голых еще ветвях тополей. Чай действительно помог. Головокружение и тошнота прошли сразу, правда во рту поселился мерзкий приторный вкус сахарного веника. Но это была такая малость, по сравнению с эффектом. Судя по тому, что Кантор рядом завозился и сел, наконец, прямо, ему тоже стало легче.

Катя исподтишка посмотрела на инквизитора. Он был мрачен и даже зол. Похоже, пытался просчитать, как им теперь поступить. И, судя по всему, подсчет выходил не в их пользу. Ни радости от внезапного спасения, ни от встречи с ней Катя не заметила. Да и с чего она взяла, что Кантор обрадуется их встрече?! Или что он ждал ее? В конце концов, Аркадий Иванович правильно сказал — она приносит инквизитору сплошные несчастья. Из-за нее он чуть не погиб, сначала от рук Марка, потом своих же инквизиторов. Он потерял должность, его мучили слепнями и едва не погубили. И все это из-за нее! С чего она решила, что Кантор вообще испытывает к ней какие-то чувства?! Из-за поцелуя? Тогда они едва избежали смерти, поцелуй был вполне уместен. Из-за оранжевой цинии, которая была бережно засушена и хранилась в большой медицинской энциклопедии? Так это просто был подарок из вежливости. Катя уткнулась носом в ворот куртки, ощущая, что сейчас разревется. Она так погрузилась в самокопания, что вздрогнула, когда Кантор окликнул ее.

— Катя, как ты себя чувствуешь? Идти уже сможешь? — Кантор попробовал подняться, придерживаясь за остановку, потом прошелся вдоль нее туда и обратно, все более уверенно. — Такси нам вызвать не удастся, но можем попробовать тормознуть машину. Доедем до…я довезу тебя до дома и уеду.

— Хорошо, — бесцветно ответила Катя. — Я нормально себя чувствую, я доеду.

На мгновение Кате показалось, что Кантор ожидал другого ответа. А может просто свет от фонаря так отразился в его глазах. Катя снова уткнулась носом в ворот своей куртки. Хорошо, что она не сказала тогда в фургоне, что любит его. Хоть теперь не стыдно будет вспоминать их последнюю встречу. Может быть когда-нибудь она вспомнит о ней даже с улыбкой. Но не сейчас.

Ловить машину пришлось долго. Катя смогла наскрести по карманам еще двести рублей и сорок рублей десяточками. Редкие проезжавшие машины либо не останавливались, видя двух шатающихся и потрепанных молодых людей, либо уезжали, узрев такое богатство. Договориться о том, что, доехав до дома, Катя поднимется и принесет деньги тоже не получалось. Водители готовы были оставить ожидать Катю, но Кантор не смог бы пройти в квартиру без разрешения Кати. И это, не говоря о том, что оставаться в машине с незнакомым водителем Катю не грело. Повезло им, когда начало светать. Желто-серая полоска на горизонте разгородила небо и землю. Ветер стих, железка перестала брякать о столб, зато проснулись птицы. Скандально переругивались в кустах у обочины воробьи, а в кронах тополей пересвистывались лазоревки.

Эту машину они услышали издалека. Бордовая четверка с пробитым глушителем и примотанной веревкой крышкой багажника охотно остановилась. Молодой парень в спортивном костюме даже не посмотрел на сумму, которую протягивала Катя и махнул рукой назад.

— Падайте, довезу, чего мы не люди что ли?

Ехать оказалось недалеко, но четверка так дребезжала, когда подпрыгивала на лежачих полицейских, что Катя всерьез начала сомневаться, что они доедут до места. Когда машина остановилась, и Катя увидела свой дом в лучах восходящего солнца, она едва не расплакалась. Казалось, уехала она отсюда много дней назад, а прошла всего лишь ночь.

Водитель брать деньги отказался.

— Че я сам так не гулял что ли, — буркнул он и дал по газам.

Машина, лязгая и постреливая глушителем, умчалась в рассвет.

— Ну что? — Катя развернулась к Кантору, пытаясь напустить на себя безразличный вид, — я пойду?

Тот смотрел на нее, словно ждал чего-то.

— Да, — сказал он с заминкой, а потом кивнул головой, решив что-то, и взял ее за запястье, как ребенка, — подожди. Идем, я доведу тебя до квартиры, так будет спокойнее.

Он шел рядом с ней медленно, подстраиваясь под ее мелкие шаги.

— Кантор, — вспомнила Катя, когда они вошли во внутренний двор, — что такое «Слепни»?

Она почувствовала, как Кантор напрягся.

— Программа, — медленно начал он, оценивая каждое слово и Катя поняла, что сейчас он опять тщательно обдумывает, что можно сказать, а что нет. Инквизиторы бывшими не бывают, а значит, что бы ни случилось, они все равно будут по разные стороны. — По отлову особо опасных ведьм и некромантов. Когда я работал в управлении, была признана неконвенционной и запрещена. А все разработки у аколитов были свернуты.

— Похоже, разработки продолжились?

Лифт не работал, Катя этому почему-то обрадовалась. Они медленно поползли пешком, останавливаясь передохнуть и восстановить дыхание на каждой площадке.

— Это невозможно, — Кантору подъем давался тяжело, но он упорно шел вперед. Пришлось Кате делать вид, что она вот-вот упадет. Это помогло, инквизитор стал останавливаться и отдыхать, прислоняясь к стене. Вид он при этом делал такой, будто теряет время исключительно из-за Кати.

— На проект был наложен красный гриф. Если только… — он замолчал.

— Если только это опять не личная инициатива твоего бывшего шефа. — закончила за него она.

Они добрались до шестого этажа. В доме стояла сонная предутренняя тишина. Только их шаги гулко отдавались от стен.

— Ну вот, я и пришла, — Катя достала ключ и открыла дверь, — спасибо, что проводил.

Она чувствовала острую неловкость от того, что так много ждала от встречи с Кантором. А на самом деле, оказывается она просто напридумывала все себе. Она страшно устала и едва держалась на ногах. Сейчас ей хотелось только одного — побыстрее остаться одной, лечь на диван, закрыть глаза и ни о чем не думать. Горечь от своей ошибки была неожиданно сильной. Настолько, что даже страшные события этой ночи поблекли. Сейчас даже прощание стало для Кати непосильным испытанием. Но все же она собралась, постаралась придать лицу безразличное выражение и обернулась к Кантору. Ей хотелось еще раз посмотреть в его глаза, прежде чем их дороги разойдутся уже насовсем.

— Ну, до сви… Кантор, разрешаю! — заорала она, так, что гулко раскатилось эхо, — Катя дернула Кантора за куртку, пытаясь втащить в квартиру.

Если бы мужчина стоял в этот момент прямо, ничего у нее не получилось бы. Но инквизитор, как раз в этот момент наклонился к ней. И из этого положения он не удержался и сделал два шага. Они оказались в квартире.

— Что за… — Кантор обернулся и вопрос отпал сам собой.

Темная безглазая тварь, похожая на мокрую простыню скоблила зубами по невидимой преграде на входе в квартиру. Катя впервые рассмотрела ее при солнечном свете. Слепень был полупрозрачным, пасть его была похожа на пасть слизней из Сумеречного мира. Этой пастью слепень присосался к невидимой плоскости, ограничивающей вход в квартиру и теперь скоблил ее, как сомик, счищающий со стенок аквариума съедобный планктон. Но самое страшное, что преграда потрескивала и шла радужными кругами в месте, где ее пытался прогрызть слепень.

Инквизитор чертыхнулся и задвинул Катю за спину. Потом дотянулся до двери и захлопнул ее. Скрип и потрескивание стихли. Но ощущение, что за дверью что-то жуткое не проходило.

Несколько секунд они стояли в оцепенении, как загипнотизированные, глядя на дверь.

Потом Кантор тряхнул головой, выругался и, схватив Катю за локоть, прямо как был, потащил ее на кухню, подальше от двери. На кухне усадив ее на стул, он принялся охлопывать карманы джинсов и водолазку. Потом замер, выхватил из заднего кармана оранжевую плоскую бусину, размером с рублевую монету. Увидев ее, он скривился, как будто у него заболел зуб.

Бусина переливалась под лучами утреннего солнца, по виду походила на стеклянную и была, даже красива. По крайней мере таращиться на нее с таким ужасом совершенно не было поводов.

Кантор бросил бусину на стол, постоял, судорожно о чем-то размышляя, а потом, решив что-то, развернулся к Кате.

— Я страшно тебя подставил, Катя, — он сел за стол напротив нее и уперся лбом в сцепленные руки, — прости меня.

Катя, которая как раз собралась потребовать объяснений, потеряла дар речи.

— Я зря пошел тебя провожать, надо было уходить сразу, как я и хотел.

— Чтобы эта тварь схарчила тебя где-нибудь под кустом? — у Кати, наконец, прорезался голос и проснулось возмущение. Путь Кантор не испытывает к ней ничего, но сейчас они снова оказались одни против темных, а теперь действительно совсем темных сил, которые планируют извести их. И стоит засунуть свои эмоции куда подальше и что-то сделать. Хоть что-то, чтобы помочь Кантору. Катя поднялась, двинулась к выходу из кухни, остановилась на полпути, повернула обратно. Что делать, она не знала. Но, раз так, начать нужно с чего-то совсем простого. Она поставила чайник, достала из холодильника сыр, хлеб и огурцы и принялась сооружать бутерброды. Когда чайник щелкнул тумблером, отключаясь, Катя уже поставила тарелку с бутербродами на стол. Бусина лежала как раз по центру, мешая ей и Катя кончиком ногтя, аккуратно сдвинула ее поближе к стене. Она заварила две чашки кофе, Кантору без молока и с сахаром, себе с молоком. Поморщилась, но все же положила себе в кофе ложку сахара, в конце малодушно половину ссыпав обратно в сахарницу. Кантор молча наблюдал за ней, опершись затылком о стену.

Катя подвинула Кантору его чашку и села напротив. От чашек поднимался дымок, и запутывался в солнечном луче, пробивавшемся из окна. Катя вспомнила, как они уже сидели также здесь на кухне, и Кантор заставлял ее пить сладкий кофе, чтобы она пришла в себя. Он вытащил ее тогда из страшной передряги, так неужели, она теперь позволит своей глупой обиде разрушить то, что уже было. Катя подняла взгляд и увидела, что Кантор смотрит на нее и, по-видимому, уже давно.

— Как в тот раз, — повторил ее мысль Кантор.

На какое-то мгновение Кате показалось, что он сейчас улыбнется, но Кантор отвел взгляд.

Глава 6

— Куда мы на этот раз вляпались? — Катя отпила кофе, сначала поразившись приторности вкуса, она уже и забыла про сахар, а потом почувствовав прилив сил.

— Я бы сказал, — инквизитор потер лоб, — но ты девушка и таких слов тебе слышать не нужно.

Он еще помолчал, а потом будто через силу принялся рассказывать, все более увлекаясь.

— Я опять разглашаю тебе кучу тайн инквизиторского управления. На этот раз из-под грифа секретно, но раз ты оказалась в это замешана…

От двери послышался скрип, Кантор бросился в коридор, а Катя замерла, не донеся чашки до рта.

— Никого, — он вернулся через пару минут, — защита цела. За разглашение мне грозит куча кар, вплоть до развоплощения. Что собственно аколиты и Аркадий Иванович и собирались превентивно устроить.

Катя вспомнила пустой взгляд Кантора там в лабораторном боксе и поежилась. Такое ощущение, что инквизитор действительно почти развоплотился тогда.

— Но это же страшное преступление, — тихо сказала она.

Кантор нетерпеливо кивнул, показывая, что прекрасно это понимает, но об этом позже.

— Лет десять назад были проведены эксперименты по производству вот таких вот сущностей для поиска преступников, под кодовым названием «Слепень-5». За прототип брали слизней. Слепни могли преследовать указанного некроманта или ведьму где угодно. Спрятаться от них было практически нереально. Изначально настроены слепни были на браслеты ведьм. Но если браслета не было, придумали такую вот метку. — Кантор кивнул на бусину.

Катя, которая сидела рядом с ней, рефлекторно отдернула руку.

— Программа была свернута, когда погибла одна из преследуемых ведьм. Оказалось, что слепни не просто останавливают преследуемого, но и могут заесть того до смерти. На программу «Слепень-5» наложили вето и красный гриф. И это все, что я знал до последнего времени.

— А что сделать, если выкинуть, или уничтожить метку? — Катя взяла ложечку и ее кончиком отодвинула бусину еще подальше от себя.

— Уничтожать ее нельзя, иначе слепень останется навсегда привязан к тому объекту, который преследовал до этого. А выкинуть можно, но пока она бесхозная, слепень все равно останется привязан к объекту. А если кто-то подберет ее, эта тварь перекинется уже на того, кто найдет метку.

Катя вдруг поняла, что очень проголодалась. Протянула руку к тарелке с бутербродами, не отводя взгляда от Кантора и не нащупав ничего пару раз, перевела взгляд вниз. Тарелка была пуста, на столе перед Кантором лежали крошки.

— Подожди, тебя что не кормили?! — спохватилась она и, страшась услышать ответ, спросила шепотом, — сколько?

— Вроде три дня. Да там, знаешь ли, не до того было.

— Ты что! — медик в ней не дал усидеть на месте, — ты же сейчас себе дисфункцию заработаешь сухомяткой!

Катя подскочила к холодильнику, нацедила из кастрюльки бульона и подогрела его. Кастрюльку от мамы, жутко бурча, что его опять эксплуатируют не по делу, завез вчера Ромка.

— На, пей маленькими глоточками, только не все сразу!

Кантор усмехнулся, но чашку взял и принялся рассказывать дальше, прихлебывая бульон.

— Утопить, закопать, и так далее тоже нельзя, будет то же, что и с уничтоженной бусиной. Я могу уйти, но, похоже, слепень зафиксировался на охранном заклинании твоей квартиры и может вернуться сюда.

— От слепней можно как-то защититься? — Катя допила кофе и теперь разглядывала кофейные разводы на ободке чашки.

— Ходили слухи, что после появления слепней, у ваших появился какой-то ритуал, или заклинание, но как ты понимаешь, больше я ничего не знаю.

— А кому было нужно его на нас вообще… — начала Катя, но в дверь позвонили.

Они переглянулись и бросились к двери. Уже у двери Кантор обогнал ее и прильнул к глазку.

— Художник, — бросил он, по-прежнему преграждая Кате дверь.

И тут за дверью раздался вопль. Они выскочили на площадку вместе, хоть Кантор и пытался задвинуть Катю. Карл Иванович бледный и какой-то даже зеленоватый отмахивался палкой от слепня. Тот сильно выцвел в солнечном свете, так, едва заметная темная дымка, но от того почему-то, выглядел еще более ужасно. Карл Иванович пошатнулся, обвел Катю и Кантора бессмысленным взглядом и вдруг закатил глаза и стал заваливаться набок. Инквизитор успел подскочить и подхватить его. Полностью он еще не восстановился, да и Карл Яковлевич был не маленький, поэтому, Кантор привалился сначала к стене, а потом стал медленно опускаться на пол, придерживая старика. Серая взвесь налилась цветом и объемом и тут же попыталась атаковать Кантора. Катя подхватила выпавшую из рук Карла Яковлевича палку и отмахнулась от нее. Палка прошла сквозь него, но с усилием, как будто сквозь желе, не причинив никакого вреда. Слепню это явно не понравилось, и он рванулся к Кате. Ужас вымел все мысли из ее головы кроме слов Кантора о каком-то заклинании против слепней. И Катя сделала единственное, что умела — выставила руку, представив на ладони огонек. Наверное, от ужаса, объявшего ее, вместо огонька на ладони вдруг полыхнуло пламя, почти до потолка. Слепень, сунувшийся слишком близко, зашипел, как вода, на раскаленной сковородке и отпрянул. А потом зашипел уже по-другому, осмысленно, зло, въедливо и бросился вперед. Катя завизжала, шарахнулась и снова выставила ладонь. Пламя полыхнуло пониже, но, наученный горьким опытом, слепень близко не подлетел, закружив вокруг.

— Катя, — придушенно вскрикнул Кантор.

Он уже дотащил художника до двери, и даже смог протолкнуть бессознательного Карла Яковлевича, но сам уперся в преграду. Отпустить старика он уже не мог, так как Карл Яковлевич упал бы с высоты своего роста.

— Кантор, проходи, разрешаю! — отмахиваясь поочередно палкой и огнем, крикнула Катя и, как только инквизитор зашел, сама отступила спиной вперед под защиту заклинания.

Разъяренная тварь теперь скоблила потрескивающую защиту, но прогрызть ее пока не могла.

Катя захлопнула дверь, чтобы не видеть ее тонких, острых зубов и не слышать въедливого шипения, и побежала в комнату. Где Кантор уже бережно укладывал на диван Карла Яковлевича. Катя сунулась ему под руку, даже не дождавшись, пока инквизитор отпустит художника, торопясь нащупать пульс, проверила зрачки и даже приложила голову к груди, послушав сердце.

— Ну, что? — напряженно спросил инквизитор.

— Вроде бы не так страшно, — почему-то шепотом, ответила Катя, — скоро должен прийти в себя.

Она села рядом с художником, растирая его руки.

— Только… — Катя замерла, — а что мы ему скажем?!

— Ну, пусть это будет самая большая наша проблема! — усмехнулся Кантор.

Он теперь куда больше походил на себя прежнего. Катя сама не заметила, как улыбнулась в ответ. Но согласовать планы им не дали. Карл Яковлевич сначала застонал, а потом, еще не открыв глаз заорал и отмахнулся от кого-то, несомненно, страшного. Катя, нагнувшаяся к нему, едва успела увернуться. Кантор перехватил его руку. Карл Яковлевич открыл глаза и перестал орать, дико уставившись на Катю.

— Что это было?! — скорее возмущенно, чем испуганно, спросил он.

— Карл Яковлевич, вам тут просто нехорошо стало, голова закружилась. Вот мы и…

— Не ври мне, Николаева, — рявкнул художник. — Я еще в своем уме и терять его больше ни за что не буду! Что это было?!

— Это э… — Катя беспомощно посмотрела на Кантора.

Художник проследил ее взгляд и нашел себе новый объект для претензий.

— А-а, и ты здесь, нехристь! Думаешь, я не помню, как ты мне руки крутил?! Опять пришел тут все разнюхивать?! А ну, пусти!

Кантор послушно отпустил старика, но было видно, что ситуация его скорее забавляет. Он улыбался.

Освободившись, Карл Яковлевич сел ровно, но сварливости не убавил.

— И нечего тут ухмыляться! — сообщил он Кантору. — Опять какую-то нечисть в дом приволокли, а мне отдувайся!

— Извините, Карл Яковлевич, — смутилась Катя, потому, что как ни крути, а приволокли эту нечисть действительно они и сидели теперь запертые в квартире со сварливым стариком. — А хотите чаю?!

Катя улыбнулась так обворожительно, как только могла, но Карл Яковлевич ответить не успел. Вместо этого от двери донесся громкий треск. С лица Кантора мгновенно слетела улыбка, он выскочил в коридор. Катя подскочила следом, но Карл Яковлевич схватил ее за руки.

— Николаева, не бросай меня! — рука у него дрожала, и Катя не посмела выдернуть свою ладонь из стариковской.

— Карл Яковлевич, — она погладила старика по плечу, приплясывая от нетерпения, — я на секундочку только, тут с вами ничего не случится. Я только посмотрю!

— Ладно, скажи только, это кавалер твой? — Карл Яковлевич вдруг перестал трястись и хитро прищурился.

От двери раздался еще один треск.

— Кавалер, Карл Яковлевич, кавалер! — вскрикнула Катя, выдернула руку и бросилась в коридор. Чтобы все равно услышать в спину:

— Молодец, Николаева! Хороший парень!

В коридоре дела были плохи. Кантор стоял у открытой двери, держа наперевес палку Карла Яковлевича. Слепень буквально впивался зубами в защиту. Она вся стала видимой, как огромный радужный мыльный пузырь и издавала громкий треск. Даже неискушенному человеку было понятно, что долго защита не протянет.

— Что делать?! — Катя бежала так быстро, что не успела затормозить, и врезалась Кантору в спину.

— Смотри! — Кантор был снова хмур и сосредоточен и заговорил быстро, почти скороговоркой, — Опытов таких не было, но похоже, если слепень взломает заклинание твоей бабки, оно не восстановится. Ты потеряешь защиту, а через пять лет откроется портал. Слепень охотится за тем, кого ему прописали. Ты ведь разрешила мне пройти. Поэтому извини!

Он не договорил, развернулся к ней, поцеловал, коротко, едва коснувшись ее губ. И Катя опять, как последняя дурочка застыла и зажмурилась. Раздался грохот, а потом топот. Катя открыла глаза и вскрикнула. Дверь была открыта, Кантора рядом не было. И не маячила за дверью серая тварь, грызущая защиту ее квартиры. На то, чтобы осознать, что произошло, у нее ушло несколько секунд.

— Кантор, — взвизгнула она, выскочила на площадку, а потом обратно в квартиру и кинулась на кухню.

На кухонном столе сиротливо стояли две кофейные чашки, тарелка из-под бутербродов и чашка с недопитым бульоном. Оранжевой бусины на столе не было.

За окном раздался гудок машины и короткий вскрик. Катя бросилась к окну, распахнула его, едва не сорвав занавески. Но как ни высматривала, ни Кантора, ни слепня не увидела. По дороге текла плотная река машин, люди спешили на работу. Сонный парень в не по-весеннему теплой куртке, открывал жалюзи у магазина напротив и торопливо докуривал сигарету. Он докурил, жмурясь на солнечные блики от окон, отправил сигарету щелчком в урну и скрылся за дверью. По дальней стороне улицы шел прогулочным шагом мужчина со светлыми волосами, забранными в хвостик. Он никуда не торопился, разглядывая окна домов. На секунду, Кате показалось, что они встретились с ним глазами. Но мужчина равнодушно скользнул по ее окнам взглядом и отвернулся.

Катя отошла от окна. Карл Яковлевич, которому то ли наскучило, то ли было страшно сидеть одному в комнате, добрался до кухни. Палочку свою он не нашел, и брел, придерживаясь руками за стенку. Вид у него при этом был вполне себе бодрый.

— Ну, что, Николаева? — спросил он, усаживаясь на табурет и жадно поглядывая на чашки из-под кофе.

— Все плохо, Карл Яковлевич, — Катя вдруг поняла, что сейчас заплачет.

Азарт схватки с черной тварью сошел на нет, Кантор исчез, и Катя вдруг ощутила острую беспомощность. Как ребенок, потерявший родителей в толпе. Она опять осталась одна во всем этом непонятном колдовско-инквизиторском мире. Кантору скорее всего грозит опасность. Неизвестно почему, его бывший шеф решил извести его во что бы то не стало. Точнее, почему — известно, неизвестно, почему именно сейчас. И Катя ничем не сможет ему помочь. Начиная с того, что она не знает где Кантор. Не в Управление же инквизиции бежать. К тому же, она и не знает, где оно. Только паучье здание, где производят свои эксперименты некие аколиты. Туда она добраться сможет, но только и останется она там, скорее всего, навсегда. В виде подопытного кролика какого-нибудь, или заспиртованной тушки. Позвонить в полицию? Такие попытки уже были. Но как только полиция узнавала, что речь об инквизиции, они сразу умывали руки. Да и что она им расскажет? Что на них натравливали темную сущность, которая высасывала из них жизнь? А потом гонялась за ними по Москве? Катя почувствовала, что непрошеная слеза все же скатилась по щеке и попыталась собраться. Карл Яковлевич смотрел на нее серьезно и внимательно.

— А знаешь что, Николаева, — сказал он, — давай-ка чаю попьем. А потом ты расскажешь мне сказку какую-нибудь. Я, знаешь ли, страсть как сказки люблю послушать.

Катя вытаращилась на старика, полагая, что у того, от треволнений «поехала крыша», даже отчаяние отступило немного, но потом до нее дошло.

— А, хорошо, Карл Яковлевич, — она поставила чайник и принялась убирать со стола грязную посуду.

И снова застыла, когда подняла чашку Кантора. Потому, что под чашкой лежала свернутая бумажка. Трясущимися руками она развернула бумажку и обнаружила там номер мобильного телефона. Без подписи, или каких-то комментариев. Толкнулась в голове непрошенная мысль о фирменном стиле инквизиторов, которые принципиально пишут номер без имени, но тут же пропала, смытая радостью. Сейчас она услышит Кантора и….

Что «и», она придумать не успела. Телефон оказался вне зоны действия сети. Катя перенабрала его несколько раз, с тем же результатом и поплелась обратно на кухню.

— Сказку, — требовательно напомнил Карл Яковлевич.

— Ага, — Катя принялась расставлять чашки, резать бутерброды и одновременно рассказывать, машинально переключившись на напевно-сказочную интонацию

— В одном сказочном царстве жила-была ведьма и звали ее Катя…

*****

В его кабинете почти ничего не было. Только то, что нужно для работы: стол с ортопедическим стулом, ноутбук, полка для папок с результатами экспериментов, которые не доверишь сети. На белой стене только одна фотография в простой деревянной рамке — отец в черной мантии. Еще до того, как…

Ян выключил верхнее освещение и зажег настольную лампу. Испытания прошли успешно. Как сказал бы отец — неожиданно успешно. А неожиданно всегда настораживает. Ян включил ноутбук и загрузил страницу с результатами. Он прокручивал колесико мышки, гоняя диаграмму от начала до конца. Волнистая линия с пиками не выше единицы, один, второй, третий. И вдруг прорыв, кривая взлетает вверх за все границы и обрывается, потому, что приборы не настроены на такие цифры. Возврат, снова волнистая линия и снова взлет, проламывая все границы. Ян потер переносицу. В глаза после бессонной ночи словно песка насыпали, но спать он не хотел. Сначала надо было решить, что происходит с графиком. Он загрузил график второго слепня. И у того волна, волна, взлет за пределы графика. Волна, волна взлет. Он должен был догадаться, что это такое. До того, как инквизиторы что-то пронюхают. До того, как Аркадий Иванович почует неладное.

Волна, волна, взлет. Волна, волна, взлет. Ян вывел на экран видео с камеры бокса, установил время и начал просматривать видео, параллельно отлистывая графики. Волна, волна, слепни приближаются к Кантору оплетая его шею псевдоподиями, худая ведьмочка с огромными черными глазами бросается к нему, выбрасывая из руки столб пламени, оба графика улетают вверх, проламывая границы. Волна, волна, слепни почему-то самостоятельно меняют приоритет и атакуют ведьму. График улетает за границу графика. Ян остановил кадр и приблизил лицо девушки. Худющая, черноглазая, встрепанная. По базам на браслеты не проходила, иначе Ян запомнил бы ее.

— Кто ты такая? Что ты такое? — склонившись к самому экрану, прошептал он вышел в общую сеть и загрузил поиск.

Через час у него было готово досье на Екатерину Николаеву, двадцати двух лет, студентку медицинского института.

Глава 7

— Ника, — крикнул он, обернувшись к двери, — принеси кофе, глаза слипаются.

Секретарша зашла через пару минут, неся на подносе черную чашку, от которой поднимался белесый дымок.

— Доброе утро, Ян Ростиславович, а я не видела, как вы пришли, — похоже, опоздала и теперь не знает, насколько прокололась.

— Я и не уходил, — буркнул он, забирая чашку и отворачиваясь.

Сейчас вообще не до этого. Он глянул на часы, инквизиторы, хоть и высокомерные выскочки, но даже у них уже должен начаться рабочий день. Ян набрал телефонный номер и дальше он говорил тихо, делая паузы, чтобы выслушать собеседника.

— Услуга за услугу. Конфиденциально… Как всегда, да. Можешь скинуть мне архив на Николаеву Екатерину? У вас вообще на нее что-то было за последнее время?.. Ах, было? Тогда полный архив… Не волнуйся, не обижу. И, кстати, по какому обвинению она сейчас… Как ни по какому? А Кантария?.. Что? Ясно…

Ян сбросил звонок и так сжал телефон, что он заскрипел.

Когда пиликнула почта, он открыл файл и принялся его внимательно изучать.

Наконец, когда третья чашка кофе была выпита, он вдруг широко улыбнулся. Глаза при этом остались холодными.

— Значит, Хранительница, — сказал он ровно. — Так вот ты какой, ключ! Аркаша не будет уничтожать Хранительницу. Теперь осталось решить, чем тебя взять. Он еще раз пролистал файл, хотя делал это чисто номинально. Все детали он запомнил уже с первого раза. Курсор остановился на имени Шакар.

*****

Когда Катя закончила сказку, они успели выпить по две чашки чая и приговорить весь оставшийся с той недели сыр.

— Да уж. — Карл Яковлевич был максимально серьезен. — А почему на принца злобный змей открыл охоту только сейчас?

Сам не зная того, художник повторил вопрос, который вертелся и у Кати в голове.

— Я не знаю. — убито сказала Катя. — Только проход в Тридесятое царство еще долго будет закрыт, а значит дело не в переходе.

— Надо найти причину. — Сказал Карл Яковлевич. — Найдешь причину, найдешь и принца.

— Легко сказать, — даже обиделась Катя. — Я даже с чего начать не знаю. Нет здесь больше ни принцев, ни королей, ни царевичей. Одни змеи злобные, да драконы.

Карл Яковлевич покачал в руках пустую чашку, потом поднялся и побрел к выходу. По дороге он поднял свою палку, брошенную впопыхах в коридоре.

— Думай, Николаева. Злобные драконы ведь тоже свои привязанности имеют. Кто драконят, кто сокровища несметные, кто принцессу заточенную. Найти бы ту слабость драконью, может и поняла бы, почему дракон открыл охоту. — Сказал на прощанье он и уперся в преграду.

— Проходите, Карл Яковлевич, — на мгновение запоздав, сказала Катя и художник, едва не упав, вывалился в коридор.

Сообразил ли он, что это было, Катя не поняла, а Карл Яковлевич виду не подал и скрылся в своей квартире.

Тишина квартиры давила на уши. Очень хотелось бежать, что-то делать, но что и куда? Ни устроить слежку за аколитами, ни пробраться к ним в лабораторию она не сможет. Сюзников у нее нет. Из ведьм она еще знает Шакар, но та сущий ребенок и ее надо держать как можно дальше от этих разборок. И сказать, чтобы на улицу пореже выходила, пока такая дрянь по Москве летает. Катя выровняла дыхание и заставила себя сесть за стол. Взяла лист, ручку и принялась вычерчивать кружки, соединяя их стрелочками.

— Ну, что, брат, Ватсон, — сказала она через полтора часа, убрала волосы, выбившиеся из косы и помахала коту на картине, — наверняка, здесь все элементарно. Жаль, что я ничего не понимаю.

Кружочков на листе получилось десять. Катя даже аколита из лаборатории, где проводили опыты со слепнями вписала, обозначив его именем, которое услышала в боксе — Ян. Больше всего стрелочек сходилось к Аркадию Ивановичу. Он ненавидел Кантора, Кантор представлял для него смертельную опасность, так как мог рассказать о его преступлениях его руководству. Аркадий Иванович с удовольствием бы уничтожил Кантора. Но начал охоту только сейчас, через полтора года. А когда Кантор и Катя были у него в руках, внезапно отпустил их. Правда пустил по следу черную тварь, но своей рукой сделать это было все же надежнее. Отдельным кружочком, чуть в стороне, немного подумав, Катя написала имя Карины. В конце-концов, именно она обещала убить Кантора и положить на это жизнь. Вполне может быть, что Аркадий Иванович действовал по требованию Карины. Но опять-таки, почему так поздно?

Катя обозвала себя тупицей и бездарностью и уткнулась лбом в сцепленные руки и тут запиликал сигнал на ноутбуке. Катя щелкнула мышкой по трубочке и на экране появилось донельзя довольное лицо Шакар.

— Привет, Кать! — за ее спиной что-то шуршало, шипело и слышались смешки.

Шакар старательно не поворачивалась в ту сторону, но пару раз отводила глаза от экрана и корчила страшные рожи кому-то, — а можно мы сегодня попозже позанимаемся, а? Ко мне тут девчонки пришли, мы хотели чаю попить.

— И котлет поесть, — нарочитым басом сказала какая-то девчонка за пределами видимости экрана и рядом сдавленно захрюкали, стараясь сдержать смех. Шакар так старалась удержать серьезное выражение лица, что ее перекосило.

— Пожа-алуйста! — она попыталась сделать умильные глазки, но не удержалась и расхохоталась. — Ну Кать, ну будь человеком!

Заниматься с Катей, чтобы наверстать школьную программу — была идея Шакар. Катя только попросила заниматься по какому-нибудь месенжеру, чтобы инквизиторы не вышли на Шакар через нее. Она хоть и мелькала пару раз у них перед глазами во время прошлых событий, но видимо, не заинтересовала достаточно.

— Ладно, — вздохнула Катя, честно говоря, в безумной цепочке сегодняшних событий, она вообще забыла про то, что они договорились заниматься, — только вы на улицу не ходите, пожалуйста, и сегодня надо позаниматься обязательно, а то большой перерыв будет, а у тебя все из головы сра…

— Ага, спасибочки, золотая моя! — не дослушав ее, скороговоркой выстрелила Шакар и отключилась.

— Ветер в голове, — по-старушечьи посетовала Катя замолчавшему ноутбуту и снова склонилась над своим листом, ощущая, как отчаяние отступает, сворачивается клубочком, где-то в груди. Шакар своим оптимизмом и безалаберностью могла расшевелить кого угодно. А раз ничего пока нельзя сделать… Катя достала бумажку и еще раз набрала номер Кантора. Абонент был недоступен… Значит надо делать хоть что-то.

*****

— И как тут сокращать? — Шакар на экране так усердно терла лоб, что уже успела посадить на него пару чернильных пятен. От ручки, которую держала в той же руке. — Тут нет никакой формулы.

— Ну как же нет! — Катя всплеснула руками и едва не выронила ноутбук, который держала на коленях. Она сидела в полумраке комнаты на диване, закутавшись в цветастый, словно собранный из одних заплаток, плед. В квартире было прохладно. Хотя морозы, наконец, отступили. Но похоже, комунальщики слишком рано поверили в наступление весны и почти отключили батареи. Освещал комнату только ноутбук и теплый оранжевый свет фонарей с улицы. Но Кате этого хватало. Предметы она видела четко, их границы будто подсвечивались. — Вот, посмотри, два, а бэ квардат и тут четыре, а бэ квадрат. Можно же сократить!

— А-а-а, — Шакар, от расстройства, что пропустила такую простую формулу, вцепилась себе в волосы и вытрепала из хвоста несколько прядей. На экране Катиного ноутбука они казались иссиня-черными. Теперь они свисали по обоим сторонам лица Шакар. В квартире у цыганки, похоже, тоже было темно. Она что-то судорожно строчила в тетради. Потом яростно зачеркнула и снова застрочила. Потом небрежно тряхнула ладонью, зажигая на ней огонек и снова принялась писать, подсвечивая им себе. Стала видна часть стола и уголок стоявшей на нем картины в рамочке.

— Эй, ты хоть покажи, может я тебе сразу подскажу, правильно, или нет!

— Нэ-э… золотая, — Шакар включила свой цыганский акцент, — я сама хочу. Уж лучше самой пропасть, чем всю жизнь за ручку водить будут!

Откуда цыганка брала свои сомнительные сентенции, Катя не знала, а спросить все не было случая. Вот и сейчас, как только она открыла рот, задать вопрос, в глубине квартиры Шакар что-то грохнуло.

Девушки по обе стороны от экрана замерли.

— Что это? — шепотом спросила Катя. — У тебя что, кто-то из подружек остался?

— Нет. Сейчас узнаем. — Шакар ответила на оба вопроса, сжала ладонь, заставив огонек погаснуть, и вдруг резко отступила от экрана, словно растворилась в глубине черного омута.

Секунд тридцать, Катя ждала. Слыша только как колотится ее собственное сердце. Она и сама не заметила, как подтянула под себя ноги и сцепила руки, больше всего она желала только, чтобы цыганка вдруг появилась на экране, блестя белыми зубами, и объявила, что это ерунда какая-то, просто книга упала. Или гора посуды в раковине, превысив все пределы устойчивости, завалилась набок.

— Шакар, — наконец не выдержав, позвала она.

Экран, к которому она приблизила лицо, пытаясь высмотреть хоть что-нибудь в чернильной темноте, запотел от ее дыхания.

И вдруг экран перечеркнула и погасла оранжевая молния. А из динамиков рванулся короткий, придушенный и почти сразу оборвавшийся крик. Катя, от неожиданности, уронила ноутбук на пол. А когда подняла его, на экране висел лишь значок окончившегося вызова.

Катя перенабрала вызов еще и еще, но никто не отвечал. А потом и сигнал перестал проходить, словно на той стороне пропал интернет. Катя почувствовала, как у нее задрожали руки. Она подхватила мобильник. Набрала Шакар раз, другой, но система равнодушно ответила ей, что абонент находится вне зоны действия сети.

Еще один абонент.

Катя заметалась по квартире. Пытаясь сообразить, куда бежать и кому звонить. Сначала принялась набирать сто двенадцать. Но на середине оборвала себя.

Что она может сказать в полиции? Девочка пятнадцати лет живет одна на другом краю Москвы? Одна потому, что ведьма, и потому, что ее отец — некромант ушел за край в Сумеречный мир? А теперь у нее что-то случилось. То ли Инквизиторы схватили, то ли опека, а может слепень добрался?!

Катя зажмурилась до искорок под веками, сжала кулаки и заставила себя дышать медленно на счет. На десятом счете у нее закружилась голова, но паника отступила.

Девушка схватила куртку, рюкзак, куда привычно закинула газовый баллончик, ножик, бутылку воды, черкнула пару слов на бумажке Карлу Яковлевичу, если пропадет надолго и выскочила в коридор. Потом вернулась, сунула в карман куртки бумажку с номером Кантора и выскочила из квартиры опять.

Засиделись они с Шакар допоздна, но метро еще работало. Катя ехала в пустом вагоне, продолжая уже механически, не надеясь на результат, набирать номер Шакар. Поэтому, когда тишину вдруг разорвали длинные гудки, Катя чуть не выронила телефон. Гудки тянулись долго, медленно, как сахарные нити, застывающие в воздухе. Потом трубку сняли.

— Шакар! — заорала Катя так громко, что какой-то ханурик, задремавший на соседней лавке почти пустого вагона, вздрогнул и выронил сумку. — Шакар, ты меня слышишь? С тобой все нормально!

Тишина похрустывала в трубке. Катя прижала мобильник к уху, пытаясь расслышать что-нибудь еще. Кажется, различила чье-то дыхание. Как вдруг на том конце раздался едва слышный злорадный смешок. А потом связь оборвалась.

Когда Катя добежала до подъезда Шакар, и согнулась, выравнивая дыхание и унимая колотье в боку, поздний вечер уже сменился ночью. Разошлась даже молодежь, которая обычно допоздна сидела во дворе. Хоть и апрель, а к ночи становилось ощутимо холоднее. Даже пар вырывался изо рта.

Дверь в квартиру Шакар оказалась закрыта, но не на замок. Катя аккуратно толкнула ее и та с противным скрипом, как в фильме ужасов, распахнулась.

Катя с тоской оглянулась на освещенный коридор подъезда, потом нащупала в квартире выключатель, зажгла в коридоре свет и только потом, сначала распахнув дверь до упора и досчитав до десяти, вошла.

Катя шла по квартире, прямо в ботинках, зажигая свет везде, где можно. Ведьмочки нигде не было. Была ли здесь борьба и пропало ли что-нибудь, кроме, собственно Шакар, определить было невозможно. В квартире ведьмочки царил перманентный бардак. Ящики были наполовину выдвинуты, на диване лежала куча одежды Шакар. Ноутбук невинно стоял на столе среди груды книг, помаргивая огоньком потерянного сигнала. Катя еще раз обошла всю квартиру и уже собиралась вернуться в коридор, когда она задела что-то под столом ногой и это что-то проскользило на середину комнаты. Катя наклонилась и почувствовала, как сердце подпрыгнуло и забилось где-то у горла. На полу посреди потертого паласа, лежал мобильник Шакар. Экран его был испещрен трещинами. И вряд ли это были случайные трещины. Такое могло быть, если по экрану нарочно ударить чем-то тяжелым. Катя сунула в карман телефон Шакар, оглянулась напоследок и поняла, что пропало еще кое-что. Картина Карла Яковлевича с профилем Мары. Та самая, которую Марк всегда возил с собой, а, уходя в Сумеречный мир, велел передать дочери. Она всегда стояла у Шакар на столе и когда Шакар зажгла огонек, Катя видела краешек этой картины. Теперь ее нигде не было. У девушки засосало под ложечкой. Кажется, случилось то, чего Катя боялась давно. Шакар забрали Инквизиторы.

Хрупкий мир, который продержался почти полтора года после закрытия перехода, разбился вдребезги в один момент. Казалось, Инквизиция потеряла к Кате интерес. Никто из этой организации больше не попадался ей на пути. Хотя перестала оглядываться Катя только через полгода. С Шакар она почти не встречалась. Общались по телефону. Шакар снова начала ходить в школу, чтобы порадовать маму, когда (в этом месте Катя бледно улыбалась девчонке, про себя поправляя: «Не когда, а если») она вернется из Сумеречного мира. Восьмой класс Шакар удалось закончить вместе со своим классом. Хотя стоило это им немало бессонных ночей. И вот приближался конец девятого класса и ОГЭ. У Шакар в классе появились подружки, и они регулярно болтали по телефону, мешая занятиям. Катя терпеливо вздыхала и молчала, раздумывая, что социализация для ведьмочки — это тоже очень важно. В такие моменты Кате казалось, что она уже намного старше Шакар и на ней лежит огромная ответственность за девчонку. И вот, теперь не уберегла.

Катя зашипела от злости и изо всех сил стукнула по столу, до брызнувших слез отбив себе кулак. И вдруг от двери, словно в ответ на удар, раздался стук.

— Эй, Шакар, чего дверь нараспашку?

Дверь заскрипела открываясь, похоже кто-то решил на практике проверить наличие хозяев. В прихожей раздались чьи-то шаги. Катя застыла, прижав к груди руки.

— Шакар, это я! Ты где?

В комнату шагнул высокий и худой парень в расстегнутой куртке и носках. Обувь он, похоже, снял в коридоре. На большом пальце носок был порван. И это почему-то так заворожило Катю, что она глаз не могла отвести от его ноги. Парень заметно смутился и попятился.

— Э-э-э, здрасьте, а где Шакар? — пробормотал он, — я ей привез тут, как обещал…

— Уехала, — тоже не зная, как выйти из ситуации, буркнула Катя, — а ты кто?

— Меня Макар зовут, — Парень тряхнул головой. Вообще, имя ему подходило ужасно. Пострижен он был по последней молодежной моде «под горшок». Русые волосы то и дело закрывали ему глаза. Тощий, длинный и нескладный, он был бы некрасивый, если бы не пронзительно синие глаза и густые ресницы. Да, пожалуй, Макар было ему самое то. Лучше бы вписалось разве что Иванушка… дурачок.

— Я тут ей тетрадки привез, как она просила, — Макар суетливо полез за пазуху и вытащил из внутреннего кармана куртки несколько тетрадок, свернутых трубочкой. Весьма потрепанных на вид. — А вы здесь как…?

— Я тетя Шакар, Катя, — брякнула Катя, думая, как побыстрее избавиться от парня.

Помочь он ей вряд ли поможет. Скорее всего какой-то одноклассник Шакар, и видимо, влюбленный в нее, вон как мнется. Да только ей сейчас не до этого, ни до чего.

— Ну, я пойду тогда, — парень, по повисшей паузе, сообразил, что ему тут не рады, и решил ретироваться. Вот только что это у вас там под столом валяется?

Глаза у парня расширились от удивления, он даже рот приоткрыл.

— Где? — Катя нагнулась, заглядывая под длинную скатерть, свисавшую почти до пола.

— Да вон оно! — голос Макара раздался гораздо ближе. Но прежде, чем Катя успела осознать этот факт, что-то ударило ее по голове и свет погас.

Глава 8

— Ну, и зачем? — раздался, как сквозь вату, сердитый мальчишеский голос.

Катя почувствовала, что лежит на чем-то твердом. А еще какой-то угол упирается ей в лопатку, мешая. Но Катя не двигалась, надеясь, что прежде чем похитители обнаружат, что она очнулась, ей удастся узнать что-то еще.

— Она шарилась по квартире Шакар! Если кто и знает, куда ее забрали инквы, то только она! Или ты планируешь за новостями в Управление побежать?! — голос Макара подрагивал от обиды. Несмотря на то, что судя по голосу мальчишка, скорее всего был младше его, Макар говорил смущенно, оправдываясь.

— Дядь, ты дурак? — сказал мальчишка через долгую паузу и шмыгнул носом, — сам ты инкв! Она — ведьма!

Теперь лопатку не только кололо, но и, кажется мышцу свело от неудобной позы так, что Катя чуть не взвыла. Она скривилась и попыталась сесть. На удивление, это у нее легко получилось. Она сидела на низком ящике в какой-то полутемной подсобке. В полумраке вокруг нее тянулись полки с баночками и коробочками. Свет давала тусклая желтоватая лампочка по центру помещения. Над ней склонился Макар, встрепанный и красный, как будто его только что оттаскали за волосы. Катя злорадно понадеялась, что так и было. Рядом с ним стоял пацан лет десяти. Лохматый и сопливый. Он то и дело шмыгал носом. Свитер на нем был старый, вытянутый по краю с вырвиглазным рисунком в виде красных и зеленых ромбов. У Кати от жуткой расцветки аж заслезились глаза.

— Так! — она сразу решила расставить точки над «и». Подросток вроде взбаламошной Шакар и ребенок как-то не внушали ей страха. Да и вообще после предыдущей ночи, страх куда-то подевался. Какие-то игры в пионерском лагере, а не похищение. — Немедленно рассказывайте, что тут у вас происходит.

Пацан тут же отступил за спину Макара и вытер нос рукавом, всем своим видом показывая, что Макар всю эту кашу заварил, он пусть и расхлебывает. Макар покраснел еще больше. И опять, как в квартире Шакар принялся заикаться.

— Да. ну… вы знаете, я просто испугался за… ну Шакар. А тут вы. И ходите, как у себя дома. — Он беспомощно обернулся к парню, но тот лишь непреклонно головой мотнул, мол все сам. — Какая тетя! У Шакар только в таборе родственники есть, но они никогда… ну, то есть в городе не были, а тут вы, ну я и решил, что с Шакар беда. А вы инкв, ну ой… тот есть инквизитор. Ну и случайно, простите!

Если бы не последние события, Катя даже посмеялась бы. Но, похоже, дела были плохи. Самым внятным здесь пока казался десятилетний пацан и Катя перевела взгляд на него, игнорируя продолжавшего что-то мямлить Макара.

— Пойдемте чай пить, — вздохнул тот. — А то Макару скоро магазин открывать. Меня, кстати, Виталик зовут. Он по-хозяйски двинулся вглубь подсобки, пошуршал там чем-то и скоро из темного угла зашумел закипающий чайник, освещая синим огоньком подсветки, небольшой угловой столик и разномастные табуретки.

Катя со вздохом поднялась, голова мгновенно закружилась, так, что ей пришлось схватиться за полку. Баночки на ней опасно зазвенели. Катя ощупала затылок, но ни шишки, ни раны не было. Интересно, а как тогда Макар… — Катя перевела взгляд на Макара.

— Я ж не бандит какой, — Макар, наблюдавший за ней, обиженно фыркнул, — чтобы по голове вас лупить!

— Он это, — Виталик неопределенно помахал пальцем около виска, — ментально глушит. Вообще, на людей слабо действует, а Макар сразу и не разобрался, что ты ведьма, вот и перебрал слегка. Виталик, сел в самый дальний угол, на продавленный стул, и обхватил кружку, с отбитой ручкой руками, согреваясь.

Тут только Катя заметила, что в подсобке достаточно холодно. Маленькое окошко под потолком, забранное решеткой, проступило на фоне стены. Похоже, уже заканчивалась ночь. Но это был еще не рассвет. Еще только обещание рассвета. Еще пока только небо отделилось по цвету от земли. Какую-то одуревшую от восторга птицу и это не смущало, и она заливалась где-то во дворе. Катя поскорее подсела к столу и отхлебнула горячего чая. Пальцы согрелись, по желудку разлилось приятное тепло, но, вместе с ними отогрелись и заскакали мысли. И снова сердце обхватил когтистой птичьей лапкой страх — Шакар и Кантор. Два самых дорогих ей человека пропали.

— Ребята, — воскликнула она, заставив Макара, от неожиданности, плеснуть чай на стол, — я не знаю, кто вы, но, вы хотя бы что-то должны знать о Шакар. Она… — Катя замолчала на мгновение, словно от того, что она произнесет это вслух, она сделает произошедшее реальностью.

— Пропала, — закончил за нее Виталик. — И нам все это очень и очень не нравится. Шакар выкинула «маячок», Макар и помчался. Он из магазина уже ушел, так что обратно пришлось возвращаться. Сколько это у тебя заняло? — спросил он у Макара.

— Минут тридцать, — Макар задумчиво и как-то нехорошо разглядывал ее через край чашки, — Я сразу обратно рванул. Даже из метро еще не вышел. Просто сразу через платформу перешел и обратно. Ну сорок может, ну не больше. Прилетаю, а там уже эта… орудует. Что ты… вы там делали, а?!

Парень набычился. Виталик закатил глаза к потолку.

— Отзынь, от нее, а! — очень по-детски фыркнул он вытер вытянутым рукавом свитера нос. — Здесь вот вообще про другое.

Чайник уже не шумел, Макар и Виталик молча меряли друг друга взглядами. И только где-то за окном заливалась птица. Но вдруг ее пение смолкло, точно обрезало. В наступившей тишине поскребывание, как будто кто-то волочил что-то по полу снаружи, а потом шипение, услышали все. Скребущий звук затих у входа в магазин. На мгновение все стихло. Потом тихонько брякнул замок, словно гость едва заметно толкнул дверь, проверяя, заперто, или нет.

Катя обернулась к ребятам, спросить, кто это может быть. Но на лицах обоих был такой ужас, что слова застыли у нее на губах. Макар выставил вперед руку, собрав пальцы в горсть, словно собираясь перекрестить дверь. Рука у него дрожала. Замок брякнул еще раз, настойчивее. Потом за дверью что-то засопело, словно большая собака принюхивалась сквозь щель, пытаясь определить, есть ли кто за ней. Виталик медленно повернул голову к Макару и спросил одними губами:

— Укрепил?

— Да, — так же беззвучно ответил тот, стараясь не делать лишних движений.

За дверью еще посопели, а потом шипение стало затихать.

Первым зашевелился Виталик, только когда шаги давно стихли, а птица, словно припомнив о своих птичьих обязанностях, и пытаясь наверстать упущенное время,

— Трындец! — емко обрисовал ситуацию он. — Нам только этого не хватало!

— Может они за ней приходили? — Макар мрачно кивнул на Катю.

Чем-то ему девушка явно не нравилась. И он не собирался этого скрывать. Виталик косо пожал плечами.

— Ясно только, что Шакар пропала не случайно. — он на цыпочках подобрался к двери и замер, прислушиваясь у замочной скважины, потом вернулся, двигаясь гораздо свободнее, и снова взял в руки чашку. — Неужели у них хватило наглости опять взяться за старое. В Совет я, конечно, стукану, но толку от этого не будет. Ты же знаешь, какие там сейчас старцы заседают. Без прямых доказательств и рассматривать ничего не будут. А уж о предупреждении инквам и речи не зайдет. Макар, да включи ты обогреватель! Дубак же!

— Ага, а комуналку за магаз ты платить будешь? Знаешь, как сейчас дорого?! — тем не менее, Макар покорно поднялся, пошел в угол и включил в розетку почтенный обогреватель со спиралью, которая тут же налилась теплым оранжевым светом.

Ребята продолжали беседовать, совершенно игнорируя сидевшую рядом Катю.

— Да что тут у вас происходит?! — не выдержав, рявкнула Катя.

Те, как по команде, замолчали и переглянулись в нерешительности.

— Ладно, — вздохнул Виталик, — лучше ей рассказать все. А то наворотит делов, пока будет Шакар искать. Или пропадет, как Шакар, если ей этот встретится. А мне потом кошмарами мучайся. Короче, — он, наконец, прямо посмотрел на Катю и стал говорить медленнее, как с ребенком, — творится какая-то лажа. Вчера магазин Макара пытались поджечь.

Катя приподняла бровь и выразительно посмотрела в угол, на обогреватель, намекая, что Макар и сам, если что, прекрасно с этим справится. Виталик проследил ее взгляд.

— Да не, Макар аккуратный, включает его только когда сам здесь. Сегодня пропала Шакар, а парой часов позже у магазина уже трется инквизиторский этот, короче не парься, мы его призраком называем.

— А точно, призрак? — Макар спросил так небрежно, что сразу стало понятно, он страшно желает, чтобы это была ошибка.

— Точно, — отрезал Виталик, — не сбивай.

И снова повернулся к Кате.

— Короче, завелась тут лет десять назад дрянь одна. По виду, как черные призраки. Мы их так и стали звать. Охотились за ведьмами. Оказалось, инквизиторы изобрели эту пакость. Стала она заедать ведьм. И ничего ее не брало, только огня эти призраки шугались и то ненадолго. Потом только злее становились. Ну и пока разбирались, троих ведьмочек успели до смерти заесть. Ну и инквизиторам выдали по первое число. Тварей этих они убрали. А вчера Макар опять видел эту пакость. А потом возле магазина что-то шуршало к двери примеривалось. Макар испугался, домой не пошел, в магазине остался. Поэтому-то он на уши и встал, когда Шакар пропала.

— Погодите, — у Кати голова пошла кругом от обилия информации. — Слепни ведь по маячкам летают, откуда маячок мог взяться у Шакар?! И потом….

Тут Катя сбилась и уставилась на Виталика, пытаясь поймать за хвост ускользающую мысль. Что-то он до этого сказал такое, от чего у Кати ёкнуло сердце, но что? Катя попыталась отмотать разговор по памяти назад, но столкнулась с таким же напряженным взглядом Виталика и Макара и сбилась. Они смотрели на нее так страшно, что Катя инстинктивно оглянулась на входную дверь, прикидывая пути отхода.

— Я же говорил, это она! — торжествующе заорал Макар. — Сволочь продажная! Ты сдала Шакар инквам! Только они называют их слепнями!

Макар вскочил, пытаясь схватить Катю за руку. Хлипкий столик опрокинулся, зазвенели чашки, сушки заскакали, раскатываясь по полу. Но Катя была уже настороже. Она отскочила. Табуретка улетела куда-то в темноту и обо что-то металлически лязгнула там. Виталик тоже вскочил, махнул рукой, пытаясь то ли остановить Макара, то ли направить его. Но Катя была уже у двери. Рывком откинула широкий антивандальный засов и бросилась вверх по лестнице в рассветную прохладу, совершенно позабыв про слепня.

Позади что-то заорали на два голоса. Раздался топот, потом крик: «Макар, горит!», а потом грохот. Катя мчалась вперед по какой-то аллейке, огороженной с обоих сторон мелким, но колючим кустарником. Она выскочила на дорогу, увидела подходящий к остановке трамвай и бросилась к нему. Взлетев на площадку, она тут же прилипла к стеклу.

*****

Телефонный звонок неожиданно разорвал тишину офиса. Ян поморщился и оторвался от очередного графика, который рассматривал на экране ноутбука. Впрочем, посмотрев на экран мобильника, он ухмыльнулся и дернул головой.

— Заволновался, Аркадий, — злорадно прошептал он и нажал кнопку приема вызова.

В предрассветной тишине голос Аркадия Ивановича был слышен даже без включения громкой связи, но Ян все равно нажал на увеличение громкости. В этом разговоре он хотел услышать каждый вдох. Слишком долго он его ждал. Ян посмотрел на портрет отца и беззвучно прошептал:

— Скоро, папа.

— Ян, — Аркадий Иванович был раздражен, это было слышно сразу, — мне сообщили о двух слепнях на территории Северо-Западного округа и одном в ЮЗАО. Два совершили нападения! Это твои объекты?

— Да, Аркадий Иванович, — кротко согласился Ян, сам не замечая, что улыбается.

— Ты с ума сошел? Выпускать объекты на территорию без тестовых обкаток в принципе запрещено, а слепни вообще под конвенцией! Хочешь завтра получить уведомление наблюдателей?! Ты нарушил наш уговор!

-Да, — Ян откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, — но вы ведь тоже тогда нарушили уговор, Аркадий Иванович!

Аркадий Иванович, уже начавший что-то говорить, вдруг остановился и замолчал на середине фразы.

Теперь он молчал гораздо дольше. Ян уже было решил, что не дождется ответа, или услышит сейчас короткие гудки. Но Аркадий Иванович все же ответил.

— Ты же знаешь, что это произошло не по моей вине, Ян, — сказал он гораздо тише, — я тоже пострадал тогда.

— Пострадал?! — Ян вдруг вскочил из кресла, от его безмятежности не осталось и следа, он схватил телефон и, поднеся аппарат к губам, прошипел в мембрану, — Нет, ты не пострадал, ты дождался, пока погибнет отец, а потом, как лучший друг и ближайший соратник занял его место! Ты даже сына твоего лучшего друга побоялся брать в свое управление! Сплавил сюда, к научникам! — Ян почувствовал, как кровь стучит у него в висках. — Пострадал! — рявкнул он. — Нет, Аркадий, ты еще и не начинал страдать! Все впереди!

Ян сбросил звонок, а потом отключил телефон. Посидел, откинувшись на спинку стула с закрытыми глазами, слушая тишину. Где-то в подвале гудел генератор, создающий силовое поле для слепней. Но его гудение здесь, на третьем этаже слышно не было. Вообще ничего не было слышно. Сотрудников в пять утра в офисе еще не было. Охрана была только на входе и в лабораторных боксах, которые тоже находились в подвале.

Он еще раз просчитал все вводные. Единственное, что могло остановить слепней — это их автономность. Через восемь часов резерв истощался и либо слепень возвращался на базу, либо развоплощался. Был еще третий вариант, но именно из-за него первый пилотный проект упрятали под красный гриф и конвенционный запрет. И если Ян найдет возможность увеличить время автономного существования слепня, Аркадий Иванович получит все, что заслужил. А для этого ему срочно нужна та ведьма. Ян выдвинул ящик стола и вытащил оттуда телефон Кантора с трещиной наискосок, через все стекло. Он нажал кнопку загрузки, подождал, пока прогрузятся все программы и потом безнадежно нажал несколько клавиш, пытаясь подобрать пароль. Телефон возмущенно завибрировал, показывая, что пароль неверен. Ян раздраженно бросил телефон на стол. Вскрыть его надо, вполне возможно, в телефоне Кантора есть какая-то информация, которая поможет делу. Но пока это не так срочно. Вдруг телефон засветился и зазвонил сам. Ян прочитал имя звонившего и белозубо улыбнулся.

— Ну, что ж, на ловца и зверь бежит!

*****

Только выйдя из трамвая у метро Шаболовская, Катя поняла, как устала. Силы кончились как-то сразу. Катя почувствовала, что ноги у нее подгибаются и почти упала на лавку. Достала мобильный, чтобы посмотреть сколько времени, и открыто ли уже метро и сразу забыла, зачем она его достала. Остановка была пуста. На небо набежали плотные тучи, скрывшие только что показавшееся из-за домов солнце. Сразу стало сумрачно и зябко. Катя запахнулась плотнее, чувствуя, как ветер пробирается под куртку. Легкий весенний ветерок, вероятно осознал себя зимней вьюгой. Перед глазами замельтешили белые мушки, и Катя сморгнула пару раз прежде, чем поняла, что это снежинки. Настроение у девушки было под стать погоде. Оставалось только уткнуться в ладони и завыть на пару с ветром. Катя попыталась это проделать, но помешал мобильник в руке. Прежде чем убрать его в карман, Катя привычно набрала номер Кантора, который знала уже наизусть, чтобы в очередной раз прослушать, что абонент недоступен.

Гудки разорвали тишину так неожиданно и резко, что Катя выронила телефон и он шлепнулся в снежную жижу, в которую превращались снежинки сразу, как касались асфальта. Катя панически схватила телефон и обтерла его полой куртки, боясь, что связь прервется, а когда она перенаберет номер, он снова будет недоступен. Но гудки шли, потом раздался щелчок и наступила тишина.

— Кантор! — закричала она в трубку.

— Здравствуй, ведьма, — раздался в ответ смутно знакомый мужской голос. — Нам нужно поговорить.

Глава 9

— Нет, — зло сказала Катя, — кто бы вы ни были, я не хочу говорить с вами!

— Хорошо, — также ровно сказал собеседник, — тогда, может ты захочешь что-то спросить…

— Я не собираюсь…

— …о Шакар?

*****

Светлоглазого Яна Катя узнала сразу. Кроме всего прочего, аколит был высок, его светлые, небрежно уложенные волосы серебристо сверкнули под лучами проглянувшего из-за тяжелых серых туч солнца. Он стоял возле входа в кофейню, сунув руки в карманы. Когда он увидел, что Катя его заметила, он также спокойно развернулся и зашел внутрь. Катя нервно оглянулась, опасаясь увидеть надвигающегося на нее откуда-нибудь из-за угла слепня. Но все было спокойно. Редкие ранние прохожие целенаправленно куда-то спешили, не обращая внимания на растерянную девушку, стоявшую напротив входа в кафе и не решавшуюся войти. Мимо прошел сонный пацан с длинной челкой, закрывавшей один глаз, буксируемый на поводке собакой. Из этой пары больше внимания Кате уделила собака, сделав крюк, чтобы обнюхать застывшую девушку. Тучи понемногу расходились и в просветах показалось по-весеннему ярко-синее небо. Магазины и кафе вдоль Шаболовской в большинстве своем были закрыты. Только эта кофейня открывалась в семь. Возможно, в расчете на ранних кофеманов.

Медлить дальше было глупо. Катя еще раз посмотрела направо-налево и решительно вошла. Сама кафешка представляла собой вытянутое помещение в серо-зеленых тонах. Вдоль всего помещения тянулся длинный прилавок с витринами, в которых рядами лежали пирожные. Сонная девочка-бариста с короткой темной стрижкой стояла у кассы, уткнувшись в телефон и на Катю не обратила никакого внимания. На оставшемся пространстве умещалось штук семь небольших круглых столиков с двумя стульями. Похоже, кафе предназначалось для офисных работников, покупавших кофе по дороге на работу на вынос и влюбленных парочек. Но в семь утра кроме нее и Яна в кафе никого не было. Ян уже сидел за одним из столиков у окна и пил кофе из массивной угловатой чашки. На Катю он даже не посмотрел, разглядывая что-то за окном. Когда Катя подошла к столику, он не оглянулся:

— Вам взять что-нибудь? Здесь очень вкусный капучино. — Светски осведомился он у оконного стекла, и только после этого развернулся и уставился на нее своими светло-серыми, словно выцветшими глазами.

— Нет, — нервно сказала и осталась стоять рядом, показывая, что она здесь ненадолго и готова сбежать в любую минуту. — Кто вы? И что вам нужно?

— Меня зовут Ян Лютин. — Ян предпочел ответить только на первый вопрос.

— Что вы сделали с Шакар? — обмирая спросила Катя.

— С ней все в порядке. — Ян спокойно помешивал кофе, словно пытаясь взбить осевшую пенку обратно. Ложечка звякала о край чашки и от каждого звука Катя непроизвольно вздрагивала. — Надеюсь, так будет и дальше.

Теперь он не сводил с нее светлых глаз и этот взгляд нервировал ее.

— Что вам нужно? — повторила она, едва сдерживаясь, чтобы не закричать.

Лютин задумался над ее вопросом всерьез, словно раньше не искал ответ на этот вопрос. Он снова перевел взгляд в окно и замер, даже ложечкой перестал болтать в чашке.

— Месть, — медленно произнес он и Кате показалось, что отвечает он не ей, а какому-то другому собеседнику, — а может первична власть? Не важно.

Лютин тряхнул головой и снова перевел на нее взгляд.

— Тебе этого уже не нужно знать, — он внезапно перешел на ты. — Ты всего лишь жертва обстоятельств. Я даже не испытываю к тебе ненависти. Вся твоя вина только в том, что бабка слишком щедро одарила тебя.

Упоминание бабушки встревожило Катю. Похоже, инквизиторам опять понадобился портал, или что-то связанное с Сумеречным миром и значит, просто так они от нее не отвяжутся.

— Щедро? Вы меня с кем-то перепутали! — Катя попыталась снизить свою ценность в глазах аколита, а потом не удержалась и оглянулась. Из-за немигающего взгляда Лютина, у нее создавалось странное ощущение, что со спины к ней кто-то подкрадывается. — Все мое умение — это огонь на ладони!

Лютин расхохотался, блестя белыми ровными зубами. Глаза при этом оставались холодными.

— Так ты даже этого не смогла понять, недоучка! — он едва заметно дернул головой, как будто ему дали пощечину, — Бабка влила в тебя всю свою любовь и удачу, дар Хранительницы и управление сущностями! Она не смогла передать тебе лишь одно — ключ ко всему этому. И только поэтому тебя сейчас не доедают мои ребятки. И у тебя появился шанс выжить. И не только у тебя. А знаешь, когда я узнал это? Когда Аркадий притащил тебя для эксперимента. Приборы сошли с ума, я даже грешил на глобальный сбой. И только когда Аркадий забрал вас, а я проверил все распечатки, только тогда я понял. К сожалению, тогда я уже тогда поставил метку.

— То есть это вы положили оранжевую бусину Кантору? — не удержалась Катя.

— Да, — Лютин не стал отпираться, отодвинулся подальше от стола и откинулся на спинку, заложив ногу за ногу. Руки он сложил на груди. — Мне не нужны были лишние свидетели и тогда я еще не знал, что ты Хранительница. Но достаточно об этом. Сейчас ты пойдешь со мной. Мне нужен ключ.

— Я никуда не пойду с вами, пока не увижу Шакар! — Катя попыталась отскочить, но Лютин, на мгновение опередив Катино намерение, перехватил ее за запястье. Он сидел совершенно расслабленно и, казалось, легонько придерживал ее, но у Кати так прострелило руку, что она мгновенно потеряла чувствительность.

В кофейню потянулись первые покупатели. На Катю и Яна, за дальним столиком они не обращали никакого внимания. Возле витрины собралась уже небольшая очередь.

Катя попыталась выкрутиться из захвата, но это было бесполезно. На любое ее движение, рука простреливала острой болью, отбивая желание дергаться.

— Сядь, — приказал он и чуть сильнее сжал Кате запястье.

Катя безвольно упала на стул напротив.

— А чтобы тебе было легче сделать выбор, — Лютин, жестом фокусника, достал из кармана оранжевую бусину с желтыми прожилками. В этот же момент, к их столику подошел светловолосый парень в рыжей кожаной куртке. В одной руке он держал чашечку с кофе, другой, отвернувшись от остальных посетителей, вытащил из-за пазухи тонкий ножик-заточку, похожий на скальпель хирурга. Чашечку он поставил на стол, перед Катей, с небольшим поклоном, который в свете ситуации, показался ей издевательским. А нож острым концом упер ей в ладонь, между пястными костями. Глаза у него были какие-то снулые, как у рыбы. Сначала Катя решила, что нож — это угроза, но вдруг почувствовала внезапную боль в руке и вскрикнула. Рыбоглазый быстро надавил на заточку и тут же убрал ее. Теперь у Кати на руке расплывалось красное пятнышко крови, постепенно расширяясь и набухая каплями.

— Ты знаешь, что это такое? — Ян сидел не двигаясь, только глазами указал на бусину.

— Знаю, маячок, — зло сказала Катя, обдумывая, что будет, если она вдруг заорет на все кафе. — Вы его подсовываете кому-нибудь, а за ним потом охотится слепень.

Катя незаметно села ровнее и начала набирать в грудь воздуха. По крайней мере безмолвной жертвой она не будет.

— Верно, — обрадовался чему-то Ян, — только кричать не нужно. Плохо будет и тебе и им. - Он кивнул на бледную девушку с пучком на затылке, с воткнутым в него декоративным карандашом, которая как раз расплачивалась за кофе, прикладывая карту к картридеру. А потом перевел взгляд на потолок. Катя, по инерции, посмотрела туда же и подавилась вдохом.

Выше ламп, спускавшихся с потолка на декоративных шнурах, в скоплении теней, и сам похожий на тень, неподвижно висел слепень.

Пятнышко крови на ее руке растеклось в небольшую лужицу, размером с монету. Катя машинально взяла другой рукой салфетку, собираясь приложить ее к ране, но рыбоглазый, проявив невиданную живость, вдруг перехватил ее за другую руку, не дав ей это сделать.

— Эта метка теперь будет с тобой всегда. — Ян осклабился, а потом вдруг схватил бусину, лежавшую на столе между ними, и приложил ей к пятнышку крови, которое оказалось как раз по размеру бусины. Катину руку обожгло холодом. И она взвизгнула от неожиданности. Народу в кафе было уже достаточно и, наконец, на них стали оборачиваться. В этот момент бусина засветилась и, Катя вдруг увидела, что она плавится и оранжевые струйки стекают на ее руку, смешиваясь с кровью. А руку ее в этом месте пронзило такой болью, как будто к ране приложили раскаленный прут. И Катя заорала уже в полный голос и отчаянно задергалась, пытаясь освободиться. Попытки были заранее обречены на провал. Ян был гораздо крупнее ее, и он даже не задействовал вторую руку, чтобы удерживать девушку. А рыбоглазый, хоть и выглядел худым, держал ее железной хваткой, ее руку будто капканом сдавило.

Пришли бы на помощь посетители кафе, когда разобрались бы, что происходит, Катя не успела понять. Потому, что сзади на нее налетел кто-то большой и черный, приложив ее по голове так, что у нее звезды из глаз брызнули. Но самое главное, этот кто-то сбросил с ее руки бусину. А потом все события стали происходить одновременно. Вот вскочил, отцепившись, наконец, от ее руки Ян. И его широкая улыбка вдруг померкла, словно ее стерли тряпкой. Рыбоглазый, не собирался отпускать Катину руку, но вдруг отлетел к стене от удара, едва не утянув девушку за собой. Посетители, наконец, определились с приоритетами, и с воплями бросились на выход, снося по дороге стулья. Девочка-бариста нырнула за стойку, предварительно ответственно закрыв кассу. Через секунду ее рука показалась над стойкой, схватила телефон и втянулась обратно.

— Ты! — зашипел Ян, растеряв свое хладнокровие и выхватил из кармана какой-то прибор и направил его на Катю. Его противник в черном плаще, похожем на средневековый и капюшоне, на голове, в ту же секунду пнул столик. Тот оказался тяжелым, основной вес его составляла массивная металлическая стойка, с основанием в виде трех расходящихся ножек.

Столик кувыркнулся, ударив столешницей по ногам Лютину, отчего тот качнулся, но устоял. Но через секунду, ножки столика, довершая вращение, врезались аколиту в живот и вышибли из рук серый прибор. На пару секунд Лютин перестал интересоваться окружающей действительностью, похоже, удар оказался сильным и основной проблемой Лютина стало вдохнуть. Но справа уже поднимался на ноги рыбоглазый.

— Бежим, нам здесь не рады! — шепнул ей на ухо кто-то очень знакомый, одновременно так дернув за руку, что, Катя едва не пропахала носом кафельный пол.

— Кантор, — пискнула она, — как ты…

А потом мимо ее уха просвистела солонка, впечаталась в стену и сыпанула осколками и солью, а слепень, висевший под потолком, уже оказался внизу, между столами и Катя решила, что с вопросами можно повременить и побежала.

Они выскочили из кафе, и Кантор сразу же дернул ее в сторону, увлекая за угол. Оглядываться Катя боялась, казалось, замри она хоть на долю секунды и на нее налетит слепень. Кантор тащил ее как на буксире, расталкивая народ. Время было самое, предрабочее, народу на узких тротуарах было много. С одним из фанатов больших наушников, они не смогли до конца разминуться и стаканчик с кофе, который он нес в чуть отставленной руке, улетел на дорогу. Вслед им донесся оскорбленный вопль, но всегда вежливая Катя даже оборачиваться не стала, не до того было.

В соседнем переулке их ждала машина. Такая знакомая, что Катя сначала не поверила своим глазам. Задать вопрос она снова не успела. Кантор распахнул ржавую дверцу, пропихнул девушку туда, а потом и сам нырнул следом, едва не придавив ее. Машина тут же стартанула, визжа рессорами.

— Надеюсь, драка была зачетная, бро?! — усмехнулся водитель — тот самый молодой парень в спортивном костюме, который уже как-то подвозил их до Катиного дома. Бордовая четверка с пробитым глушителем и примотанной веревкой крышкой багажника неслась по переулкам распугивая прохожих ревом, даже сигналить не требовалось.

— Даже лучше, чем ты думаешь! — ответил Кантор и они с водителем хлопнули друг другу по ладони. И Катя увидела, что Кантор улыбается.

— Кажется, я очень много пропустила. — вздохнула она, пытаясь сесть ровнее и высвободить край куртки из-под ноги Кантора.

Они приехали к незнакомой пятиэтажке, водитель, который оказался Витьком, провел их в небольшую квартирку на втором этаже с потертой дерматиновой дверью и вываливающимся от резких хлопков глазком, о чем Витек предупредил особо. Правда после того, как глазок-таки выпал и жалобно зазвенел по полу. Похоже, происходило это регулярно, потому что Витек, не отвлекаясь от разговора, поднял глазок, протер его об кофту и вставил обратно.

— Короче, располагайтесь, — сказал он и пожал Кантору руку. — Ключ, правда один, но изнутри и без ключа можно запираться, там щеколда есть. Баклана только кормите и лоток меняйте. Если наполнитель закончится, там на почтовых ящиках вечно газетки рекламные валяются, можно их рвать.

— А вы куда? — не удержалась Катя.

— Да, — Витек, который при ближайшем рассмотрении оказался совсем молодым, лет восемнадцати, парнем с черной косой челкой, спадающей на глаза и темными хитрыми глазами. — Поживу тут у ба… — Витек покоился на Катю и поправился, — у девушки.

И он шумно ссыпался по лестнице.

— Спасибо! — крикнула ему в пролет Катя, но, видимо, опоздала.

Хлопнула дверь подъезда, взревела на весь двор четверка и скоро ее рык и дребезжание затихли где-то вдали.

Кантор, тем временем, открыл дверь и осторожно прошел в прихожую. Тут же с громким мявом из комнаты выскочил черно-белый кот с круглыми желтыми глазами, и короткими ушами, то ли обгрызенными в уличных драках, то ли бывшие такими изначально. Кот боднул лбом ноги Кантора, дал почетный круг вокруг него, потом вокруг Кати, и посчитав миссию выполненной, скрылся в комнате.

- Откуда ты его знаешь? И где слепень? Куда ты пропал, когда… — Катя поняла, что вопросы задавать бесполезно, потому что Кантор ее не слышит. Он прошел в комнату, снял со спины плоский рюкзак, и теперь что-то бережно доставал оттуда, стоя спиной к Кате. Что именно он достал, Катя не видела, но Баклан, сидевший на спинке дивана вдруг взъерошился, выгнул спину дугой, а потом стрелой умчался с дивана куда-то под шкаф. Кантор, как ни в чем не бывало, развернулся и прошел в кухню. На диване ничего не было. Минута и он уже хозяйничал на кухне. Там шумела вода и начинал посвистывать чайник. Катя сняла кроссовки, но в древние стоптанные тапочки, стоявшие у порога, рядом с резиновыми сапогами, сунуть ноги не рискнула, прямо в носках пошла на кухню.

Кухня была совсем крохотная. Почти всю ее площадь занимал стол, так, что между столом и мойкой пришлось протискиваться боком даже худой Кате.Бессонная ночь и волнения дня наградили ее ломотой в висках, ватной пустотой в голове и притупили страх. Кантор, похоже, тоже не спал эту ночь. Глаза у него были покрасневшие, а еще он иногда подвисал, прежде чем сделать что-то. Но при этом он был страшно чем-то доволен. Он расставлял на столе тарелки с сыром и печеньем и разливал в толстые выщербленные по краям чашки чай.

— Садись, поешь, — он подвинул Кате самую отмытую чашку, сел напротив и с удовольствием вгрызся в бутерброд с сыром. Оказалось, что Катины вопросы он услышал, потому, что прожевав первый кусок, ответил, — Витька я встретил случайно. Ехал с вокзала, я кое-что забрал со старой квартиры, а он там таксовал. Его четверку сложно не услышать. Ну, он немного повздорил с местными таксистами, я ему помог выпутаться. Все же парень сильно нас выручил тогда. Так и познакомились.

Катя поежилась, вспоминая это «тогда».

— Хотел ему денег дать, теперь у меня были, но он аж обиделся. Договорились, что лучше он мне квартиру сдаст, пока суть да дело. И он деньги получит и мне будет на первое время, где пожить.

— А как ты справился со сле…

Кантор вдруг закрыл ей рот ладонью, и Катя замерла. Но потом она и сама услышала. Странные ни на что не похожие звуки то ли шипение, то ли сопение, а самое неприятное, источник звука был совсем близко.